КУЛТИ Автор: Мариана Запата

Жанр: Остросюжетный любовный роман

Рейтинг: 18+

Серия: Вне серии

Главы: 29 глав+Эпилог

Переводчик: Настасья М.

Редакторы: Анастасия Ю. (до 3 гл.), Ленуся Л.

Вычитка и оформление: Анастасия Я.

Обложка: Таня П.

ВНИМАНИЕ! Копирование без разрешения, а также указания группы и переводчиков запрещено!

Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books)

ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Глава 1

Я моргнула. Потом еще несколько раз.

— Что ты только что сказал?

Мужчина, который сидел за столом напротив, повторил.

И все же я не сводила с него глаз. Я расслышала его правильно и в первый раз. Он говорил громко и четко. Понятно. Но мой мозг никак не мог осознать фразу, слетевшую с его губ. По отдельности я поняла все слова в предложении, но сложить их вместе в тот момент было равносильно тому же, что и потребовать от слепого срочно что-то разглядеть.

В общем-то, это было невозможно.

— Ты мне нужна, Сал, — настаивал тренер Гарднер. Он требовал от меня невероятного.

Я откинулась на спинку стула и взглянула на его седеющие волосы, гладкое лицо без морщин и футболку-поло «Хьюстон Пайперс». Несмотря на то, что ему было далеко за сорок, он все еще был красив. С напрочь поехавшей крышей, но, тем не менее, красивый.

Если подумать, Джеффри Дамер тоже был довольно привлекательным. Но хорошая внешность — не самая лучшая шкала для оценки психического здоровья человека.

Успокойся, сделай глубокий вдох и соберись, Сал. Сосредоточься. Чтобы расслабиться, мне нужно было переключить внимание на что-то другое. Я выбрала стены его кабинета.

Справа от Гарднера аккуратно в ряд висели дипломы. С каждой стороны также располагались фотографии с играющим на поле сыном и с командой «Пайперс». Фото с «Пайперсами» были сделаны в течение прошедших лет. Моя любимая — прошлогодняя, когда мы выиграли чемпионат Женской Профессиональной Лиги. Тренер стоял в середине группы с трофеем Лиги — этим метровым чудовищем, и держал его высоко над головой. Я стояла рядом с ним, держа под мышкой футбольный мяч, а другой рукой обнимая Дженни, вратаря нашей команды. Тот же снимок висел у меня в квартире — постоянное напоминание о том, что двадцать лет упорного труда того стоили. Кроме того, по утрам, когда я сидела на краю кровати, чувствуя себя скорее мертвой, чем живой, эта фотография служила мне мотивацией встать и отправиться на свою ежедневную восьмикилометровую пробежку.

— Сал. — Главный тренер команды снова позвал меня по имени. — Ты никогда не подводила меня раньше. Ну же. — Он отчитывал меня низким, игривым голосом, делая вид, что дает выбор.

Но он не давал.

От одной только мысли о том, чего он от меня хочет, сердце бешено заколотилось. Я впала в ступор минуту назад, как только он произнес слова «ты» и «пресс-конференция» в одном предложении. Затем, когда добавил слово «сегодня», мой мозг пожелал мне удачи и отключился. Я не знала, что делать, кроме как тупо на него уставиться.

Пресс-конференция. Я. Сегодня.

Я бы предпочла удалить у зубного нерв, пожертвовать почку или вечно страдать запором. Серьезно.

Вчера вечером, когда Гарднер позвонил мне, я не придала этому большого значения. Потому долго не раздумывала, когда он попросил меня прийти в его кабинет в штаб-квартире «Пайперс», чтобы обсудить кое-что лично. Как бы я хотела сослаться на пищевое отравление или сильные судороги, чтобы избежать этого, но, очевидно, было уже слишком поздно. Я попала прямо в его ловушку, физически и эмоционально.

Камеры. Так много камер.

О, Боже, от одной мысли об этом меня чуть не вырвало.

Первой мыслью было: «Нет. Пожалуйста, нет». Некоторые люди боятся высоты, темноты, клоунов, пауков, змей... Я никогда не смеялась над ними, когда они боялись. Но из-за моего ужасного страха выступать перед камерой и людьми, меня называли тряпкой, по меньшей мере, сотню раз. В основном, мой брат, но все равно считается.

— Ты хочешь сказать, что не можешь этого сделать? — Тренер дразнил и брал меня «на слабо». Он приподнял бровь, ясно показывая, что у меня нет выбора.

Ведь именно я оказалась в кабинете Гарднера в десять утра, а не кто-то другой, потому что он так хотел.

Сукин сын.

Будь я слабовольной, у меня бы задрожала нижняя губа. Я могла бы даже моргать и хлопать глазами, сдерживая слезы. Но мы оба прекрасно понимали, что я не могу сказать ему «нет». Я бы и не сказала.

Даже если это убьет меня, я сделаю то, что он хочет. На это Гарднер и рассчитывал. Потому что я идиотка, которая всегда принимает вызов. В одиннадцать лет сломала руку, потому что полезла на огромное дерево, лишь бы доказать, что могу. Это должно было научить меня тому, что уступать время от времени вполне нормально, но не научило.

Я мысленно шагнула в свои «Носки Большой Девочки» — их еще в моем детстве придумал отец, вместо «трусиков больших девочек», потому что считал это выражение гадким.

— Я сделаю это. — Я поморщилась, и, скорее всего, со стороны выглядела так, будто съела лимон. — Но... Джи, почему не Грейс? Или Дженни? Ты же знаешь, что это они обычно дают интервью и все такое. — Потому что я, черт возьми, избегаю их. Или, по крайней мере, тех, которые нужно давать перед камерой.

— Я не просил Грейс, потому что считаю, что тебе было бы полезно, — объяснил он свое мнение насчет ветерана и капитана нашей команды. — А Дженни приедет только в воскресенье.

Я еще несколько раз моргнула, глядя на него и старательно сдерживая позывы тошноты и диареи. Моя нога уже начала дрожать, и я положила на нее ладонь, стараясь унять дрожь.

Гарднер сцепил руки в замок, перегнулся через стеклянный стол и нежно мне улыбнулся.

— Ты даже не спросила меня, чему посвящена эта пресс-конференция.

Как будто меня это волновало. Даже если кто-то нашел лекарство от рака, для меня это не имело значения. Мне все равно пришлось бы постараться, чтобы держать себя в руках. Мое сердце забилось быстрее при упоминании этого слова на «К», но я заставила себя сделать вид, что не борюсь с приступом паники.

— Ладно, и чему же? — медленно спросила я.

Предсезонные тренировки нашей футбольной команды должны начаться через полторы недели, поэтому я сразу предположила, что это и есть цель пресс-конференции.

Но едва вопрос слетел с губ главного тренера, как он начал улыбаться, широко распахнув карие глаза. Гарднер наклонился вперед и произнес нечто, что звучало так же ужасно, а возможно, и хуже, чем просьба о моем участии в пресс-конференции. Шестнадцать слов, которые я не готова была услышать. Шестнадцать слов, которые изменили всю мою жизнь, но я еще даже не догадывалась об этом.

— Мы только что получили подтверждение, что в этом сезоне Рейнер Култи займет должность помощника тренера команды, — объяснил Гарднер, и его тон подразумевал: «это лучшее, что когда-либо случалось».

Выражение моего лица говорило: «Нет, черт возьми, это не так».

Прошла минута, прежде чем его улыбка погасла, а на лице появилось смущенное выражение. Это было похоже на то, как медленно, но верно, разваливается башня «Дженга».

Он вопросительно взглянул на меня.

— Почему у тебя такое выражение лица?

* * *

Мне было семь лет, когда я впервые увидела Рейнера Култи по телевизору. Я точно помню момент, когда он появился на экране. Это был полуфинал Кубка Мира — турнира, который проводился каждые три года между всеми национальными футбольными командами мира, постепенно выбывающими в отборочных турах. Это было самое громкое спортивное событие в мире из всех, что показывали по телевизору.

А почему бы и нет? Соккер, также известный как «настоящий» футбол или просто футбол, был самым популярным видом спорта на всех обитаемых континентах. Никакой дискриминации. В футболе не важно, высокий вы или низкий, худой, бедный или богатый. Все, что вам нужно, — это мяч, который хотя бы немного надут, и что-то, из чего можно сделать ворота. Это может быть что угодно. Банки из-под кофе, кока-колы. Мусорные баки. Что угодно. Вы можете быть девочкой или мальчиком. Иметь униформу, или не иметь. И, как сказал мой папа, тебе даже не нужна обувь, если ты действительно хочешь обладать отличной техникой.

В детстве я думала, что мой брат — самый крутой человек на свете, и, поскольку он любил футбол и играл в него, я заставила родителей отдать меня в команду, когда мне было около шести лет. Маму такое желание немного напугало, и она записала меня еще на карате и плавание. Но маленькая часть моей души всегда знала, что футбол нравится больше, чем все остальное.

По отцовской линии я происходила из рода футбольных фанатиков. Касильяс мало играли, но мы были преданными болельщиками. За исключением старшего брата, который проявил интерес и талант к футболу, как только научился ходить, все остальные просто наблюдали за играми.

Но я помню историю, которую папа пересказывал уже сотни раз. Перед игрой, брат и мой отец рассуждали, собирается ли Испания размазать по полу Германию или нет. После первого тайма, большинство игроков немецкой команды пришлось заменить из-за разных травм.

Эрик — мой брат — сказал: «Германия проиграла». Но мой отец утверждал, что у обеих команд еще есть время, чтобы отыграться.

И я ясно как день помню незнакомого девятнадцатилетнего игрока, который вышел на поле. Он впервые играл на международной арене и остался последним запасным в команде. Светло-каштановые волосы, которые казались еще светлее из-за нашего старого телевизора, чистое лицо — он был гладко выбрит — длинное и худое тело... Боже, этот парень был самым симпатичным и молодым игроком, которого я когда-либо видела на Кубке Мира.

По правде говоря, Германия должна была проиграть. Все шансы были против них. Черт, да собственные фанаты, вероятно, к этому моменту уже болели за Испанию.

Тем не менее, никто, казалось, не попытался донести это до команды.

В какой-то момент между началом второго тайма и до конца основного времени, этот худенький парень с симпатичным лицом, который на вид был не особо старше меня, сумел отобрать мяч у испанского форварда, атакующего немецкие ворота, и пойти в атаку. Он бежал, и бежал, и бежал, и каким-то чудом ему удавалось обхитрить каждого преследующего его игрока команды противника.

Он забил самый красивый и беспощадный гол в правый верхний угол ворот. Мяч, казалось, плыл по воздуху прямо в Книгу рекордов.

Отец закричал. Эрик завопил. Долбаный стадион и дикторы потеряли разум, и вопили как сумасшедшие. Этот парень, который никогда не играл на таком уровне, сделал то, чего от него никто не ожидал.

Это был один из тех моментов, которые вызывают душевный подъем. Конечно, не ты сделал что-то особенное, но это заставило тебя почувствовать, что можешь. Что ты можешь сделать все, что угодно, потому что другой человек смог.

Это напомнило о том, что все возможно.

Я помню, как стояла там и кричала вместе с отцом, потому что он кричал от эмоций, и это казалось таким правильным. Но, в основном, я верила, что этот Култи — игрок под восьмым номером из немецкой национальной команды, был самым потрясающим футболистом этого года. Несмотря на то, что не выглядел достаточно взрослым даже для того, чтобы водить машину.

Сделать что-то, когда никто не верил, что сможешь…

Господи. Теперь, став взрослой, я оглядывалась назад и понимала, почему он произвел на меня такое впечатление. Все сразу становилось на свои места. Люди до сих пор вспоминают тот самый гол, когда речь заходит о лучших моментах в истории Кубка Мира.

Тот день стал переломным для меня. Именно тогда я начала грезить о футбольном поле, черно-белом мяче и двух голах. В тот день. Этот гол изменил мою жизнь. Именно тогда я решила, что хочу быть героем, как и этот парень.

Я посвятила свою жизнь, время и тело спорту, и все это благодаря одному игроку, который с каждым днем нравился мне все сильнее. И пока росла, я решила подражать ему, поддерживать и любить его всем своим маленьким сердцем, моего святого покровителя футбола — Рейнера Култи. Для него это был момент, который изменил его карьеру. Он стал спасителем Германии, настоящей звездой. За следующие двадцать лет своей карьеры Култи стал лучшим, самым популярным и, вместе с тем, ненавистным игроком.

А потом была целая история с его плакатами на всех стенах в моей комнате, пока мне не исполнилось семнадцать, и еще одна о том, как я всем говорила, что собираюсь выйти за него замуж.

Еще до истории с плакатами и заявлениями о будущем браке, будучи ребенком, я писала ему письма. «Я твоя поклонница №1», — на плотной цветной бумаге, фломастерами и мелками. На эти письма никогда не отвечали.

Но я держала эту позорную тайну при себе.

К тому же, прошло уже десять лет с тех пор, как в припадке ярости я посрывала все эти плакаты. Все дело в том, что один из самых взрывных и изобретательных игроков — Рейнер «Король» Култи, как его прозвали фанаты, женился.

Не понимаю, разве он не знал о том, что мы с ним должны пожениться и завести детей-суперфутболистов? О том, что однажды он сядет рядом со мной в самолете и сразу же влюбится в меня? Да, очевидно, он не получил письмо, и женился на какой-то актрисе с сиськами, которые, казалось, бросали вызов гравитации.

Не прошло и года, как он совершил еще несколько поступков, которые я не смогла простить.

Гарднер ничего об этом не знал.

* * *

Я выпрямилась, сидя напротив главного тренера, с которым прозанималась последние четыре года, и пожала плечами. Почему у меня такое выражение лица? Полное отсутствие восторга?

— Джи, ты ведь знаешь, что произошло между ним и моим братом?

В тот момент я думала, что он ничего не знает, потому что сам Гарднер был слишком взволнован, рассказывая о найме Рейнера Култи.

Но Гарднер кивнул и пожал плечами, по его лицу было видно, что он находится в замешательстве.

— Конечно же, я знаю. Вот почему ты идеально подходишь для этой пресс-конференции, Сал. Помимо Дженни и Грейс, ты самый известный и любимый игрок в команде. Как они тебя называют — «Любимица родного штата»?

«Любимица родного штата». Жесть. Это заставляло меня чувствовать себя так, будто вернулась в старшую школу. Будто я была королевой школьного бала, а не той девчонкой, которая всегда пропускала каждый бал, потому что у нее была игра.

— Култи сломал…

— Я знаю, что он сделал. Мы обсуждали с пиар отделом произошедшее между ним и Эриком. Никто ведь не хочет, чтобы этот сезон превратился в мыльную оперу. Ты придешь на пресс-конференцию, встанешь перед камерой и широко улыбнешься — это именно то, что нужно команде. Нам всем необходимо сосредоточиться на команде, а не на драме прошлых лет, это не так уж и сложно. Весь процесс займет десять, максимум двадцать минут. Ты, я и он. Вы ответите на несколько вопросов, и все. Клянусь, я больше не заставлю тебя проходить через это.

Первоначальная мысль была проста: во всем виноваты голень и малоберцовая кость Эрика.

Хотелось биться головой о стол, что разделял нас с Гарднером, но я держалась. Ужас разлился кровавым озером в моей груди. Живот свело судорогой, и пришлось приложить к нему ладонь, будто это могло облегчить страдания. Я вновь вздохнула и смирилась со словами Гарднера.

Лига всегда стремилась к семейным ценностям, морали и всему полезному и правильному. Я выучила этот урок на собственном горьком опыте. Я не собиралась игнорировать требования Лиги поддерживать всю эту показуху. На самом деле, существуют девушки, готовые перерезать мне горло за положение в Лиге. И, возможно, встреча с Култи прямо перед пресс-конференцией была именно тем, что мне нужно.

Просто покончить со всем этим и двигаться дальше. Последние десять лет я не особо пристально следила за его карьерой, но знала, что Култи два года назад ушел из Лиги Европы. Даже после того, как сошел с олимпа суперзвезд, куда когда-то был принят с распростертыми объятиями, он все еще оставался официальным лицом многих мировых брендов. Было время, когда нельзя было зайти в торговый центр, не увидев Рейнера на рекламе.

— Поняла, — простонала я и откинула голову, уставившись в потолок. — Я сделаю это.

— Вот это моя девочка.

Я едва сдержалась, чтобы не назвать его садистским ублюдком, раз он заставил меня сделать то, от чего я чуть ли не сыпью покрывалась.

— Но не могу обещать, что не буду заикаться на протяжении всего интервью, или меня не стошнит на первой же строчке, однако сделаю все, что в моих силах.

А потом я собиралась врезать Эрику по почкам при первой же возможности, черт возьми.

* * *

Ты можешь это сделать, Сал. Ты можешь это сделать.

В детстве иногда случалось так, что папа просил меня сделать что-либо, а я не хотела. Обычно такое случалось в том случае, если я чего-либо сильно боялась. Например, папа просил меня убить гигантских летающих тараканов, что пробирались в наш дом. В таких случаях он показывал на меня пальцем и говорил по-испански:

— Si puedes! — Ты можешь.

А потом, даже если я плакала, боялась и не хотела делать то, что папа велел — все равно заходила в комнату, где обитало существо из недр ада, с ботинком в качестве оружия.

— Я могу и сделаю. — Вот девиз, который я всегда хранила в своем сердце. Ненавидела, когда мне говорили, что не могу чего-то сделать, пусть даже и не хотелось. Именно так тренер Гарднер заставил меня согласиться на интервью.

Я в состоянии это сделать. Могу находиться в одной комнате с Рейнером Култи. Впервые за долгое время он появится перед камерами сразу нескольких телевизионных каналов. Надо просто сесть на расстоянии пары метров от него. Ничего особенного.

Внутри я сжалась в комок, словно ежик, желая только одного — раствориться в тумане. И чем быстрее, тем лучше. Этот ужас. В моей фобии не было смысла. Никто никогда не скажет, что у страха есть логическое объяснение, потому что его нет. Бояться нелепо и глупо, так что по шкале отстоя от одного до десяти я была где-то на пятидесяти.

— Ты готова? — спросил тренер Гарднер, пока мы ждали начала пресс-конференции. Журналисты и репортеры так шумели в соседней комнате, что мне стало дурно. Как, черт возьми, это вообще случилось? Обычно я была третьей в очереди игроков, которых приглашали на публичные мероприятия, и неспроста.

Во время игры я выступала перед огромной толпой, но во время интервью, когда объективы камер оказывались в трех метрах от меня, просто отключалась. Становилась похожа на идиотку. В сети даже было видео, где я нервно размахивала руками во время вопроса журналиста. Сейчас я ждала, когда все начнется, чтобы выставить себя заикающейся, потной и дрожащей идиоткой. Все сразу.

Я чувствовала себя так, словно мне только что сделали глубокий массаж всей нижней части спины после интенсивной пробежки. Подмышки были мокрыми… Ноги дрожали. Я поняла, что сейчас случится то, чего я так боялась.

Но вместо того, чтобы признаться, что нервничаю, я засунула руки в карманы и поблагодарила Бога за то, что утром выбрала достаточно широкие спортивные брюки. Казалось, будто мои ноги живут своей жизнью, но никто этого не видел. Я заставила себя улыбнуться.

— Готова, — соврала я сквозь зубы.

К сожалению, Гарднер знал меня достаточно хорошо, чтобы понять, когда я лгу, потому что громко рассмеялся. Он опустил руку на мое плечо и слегка встряхнул меня.

— Ты крепкий орешек. Все будет хорошо.

В этот момент из-за угла коридора выглянула одна из сотрудниц по связям с общественностью, нахмурилась и тут же исчезла.

Я не могу этого сделать.

Я могу это сделать.

Прокашлявшись, я сказала себе, что могу это сделать. Действительно могу.

Мои ноги только сильнее затряслись, когда кто-то подошел к микрофону в другой комнате:

— Нам нужно пару минут, пожалуйста.

Боже.

— Кажется, меня только что немного вырвало, — пробормотала я скорее себе, чем Гарднеру.

— Все будет хорошо, — заверил он меня с сочувственной улыбкой.

Я прокашлялась и кивнула ему, умоляя себя успокоиться. Как и всегда, когда была очень взволнована перед грядущей игрой, я сделала пару быстрых вдохов и выдохов, потом, наконец, глубоко вдохнула и задержала дыхание.

Да уж, это не помогло.

Мой желудок скрутило, и я сглотнула подступившую к горлу тошноту.

— Кстати, где он? — спросила я.

Гарднер огляделся вокруг, будто вопрос удивил его.

— Знаешь, я понятия не имею. Может, его разместили в другой комнате?

Ответ мы узнали секундой позже, когда та же сотрудница вернулась разочарованная и произнесла:

— У нас проблема.

Глава 2

— Сал, нет.

— Да.

— Сал, я не подтруниваю. Ни капли. Пожалуйста. Пожалуйста. Скажи мне, что ты шутишь.

Я откинула голову на спинку кровати и закрыла глаза, выдавив из себя мрачную улыбку поверженного. Я все испортила. Этот день был реальным, и от него никуда не деться. Поэтому я сказала Дженни правду:

— О, это случилось.

Она застонала.

Дженни была настоящим другом. Одним из тех, что воспринимают твою душевную боль как свою. Она простонала так, что я могла услышать ее за тысячу километров. Мое унижение было и ее унижением. Я подружилась с Дженни Милтон пять лет назад, пребывая в лагере национальной сборной США — «лучших» игроков страны.

— Нет, — простонала она, задыхаясь. — Нет.

О да.

Я вздохнула и вновь пережила те двадцать минут, которые сегодня провела перед камерами. Хотелось умереть. Конечно, сказать, что это было самое худшее, что когда-либо случалось со мной, было бы преувеличением. Но. Определенно это был один из тех моментов в жизни, к которому хотелось вернуться и все исправить. Или хотя бы повторить путь героев «Вечного сияния чистого разума» и притвориться, что ничего этого никогда не было.

— Я собираюсь покрасить волосы, сменить имя и уехать жить в Бразилию, — спокойно сказала я ей.

И что она сделала в ответ? Рассмеялась. Она засмеялась, а потом фыркнула и рассмеялась снова.

Она не пыталась убедить меня, что все в порядке, а значит, я не слишком остро реагировала на события, произошедшие несколько часов назад.

— Как думаешь, каковы мои шансы, что никто никогда не увидит всего этого?

Дженни сделала вид, будто бы действительно задумалась над этим вопросом.

— Я думаю, что тебе так не повезет. Прости.

Я опустила голову, и из груди вырвался полный страдания то ли всхлип, то ли смешок.

— По шкале от одного до десяти, насколько все плохо?

После длинной паузы, ответ был резким и жестким. Раздался высокий смех, которым Дженни буквально захлебывалась. Она смеялась так всегда, когда я делала что-то невероятно неловкое. Например, махала в ответ незнакомцу, который, как я думала, махал мне, а выяснялось, что кому-то позади меня. Или когда я поскользнулась на свежевымытом полу и отбила себе задницу. Мне не следовало ожидать другой реакции.

— Сал, ты действительно...

— Да.

— На глазах у всех?

Я хмыкнула. Я едва могла думать об этом, не испытывая тошноты и не желая уползти в какую-нибудь пещеру и навсегда впасть в спячку. Это все закончилось, а жизнь ведь будет продолжаться. Через десять лет об этом уже никто даже и не вспомнит, но...

Я буду. Я буду помнить.

И Дженни, Дженни будет помнить, особенно если когда-нибудь найдет запись. А она найдет, я не сомневалась. И, вероятно, уже просматривала сайты со всеми подборками по тегу #ПровалНедели, пытаясь найти видео с Сал Касильяс.

— Может, ты перестанешь смеяться? — рявкнула я в трубку, когда она уже не могла остановиться.

Дженни засмеялась еще громче.

— Однажды перестану!

— Я вешаю трубку, засранка.

Раздался громкий смешок, за которым последовал еще один, а затем и вовсе раздался взрыв смеха.

— Дай... мне... минутку, — прохрипела она.

— Знаешь, я позвонила тебе, потому что ты самый лучший человек из всех, кого я знаю. Я подумала: «Кто же не станет надо мной глумиться?». Дженни, моя дорогая Дженни не будет. Большое спасибо.

Она ахнула, а потом рассмеялась еще громче. У меня не было сомнений в том, что она вновь прокручивает в голове мой рассказ. Дженни наслаждалась комизмом ситуации, и я ее понимала, это ведь не она опозорилась перед СМИ.

Я убрала телефон от уха и поднесла палец к красной кнопке, представляя, как вешаю трубку.

— Ладно, ладно. Теперь я в порядке. — Она сделала эти странные дыхательные упражнения, чтобы успокоиться и окончательно прийти в себя. — Ладно, ладно. — Странный свистящий звук вырвался из ее носа, продлившись буквально долю секунды. — Ладно. Значит, он так и не появился? Они сказали, почему?

Култи. Он во всем виноват. Ладно, вру. Это была моя вина.

— Нет. Они сказали, что у него какие-то проблемы с транспортом или что-то в этом роде. Поэтому заставили нас с Гарднером провести пресс-конференцию самостоятельно.

Сейчас самое время для воображаемых рыданий.

— Все это довольно подозрительно, — сказала Дженни почти нормальным тоном. Почти. Я уже представляла себе, как она зажимает нос и убирает трубку подальше от лица, чтобы посмеяться. Засранка. — Держу пари, он завтракал и просматривал в интернете рекламные ролики со своим участием.

— Или рассматривал старые кадры, критикуя себя.

— Или пересчитывал в коллекции часы со своим именем... — Сколько себя помню, Култи всегда был официальным лицом разных брендов часов.

— Вероятно, он сидит в барокамере и перечитывает статьи о себе.

— Вот это была отличная шутка, — засмеялась я, остановившись только тогда, когда телефон дважды пропищал. На экране высветился длинный номер, начинающийся с плюс пятьдесят два, и мне потребовалась всего секунда, чтобы понять, кто звонит. — Эй, мне нужно идти, звонит твой лучший друг. Увидимся на тренировке в понедельник.

Дженни рассмеялась.

— Ладно, передавай ему привет от меня.

— Обязательно.

— Пока, Сал.

Я закатила глаза и улыбнулась.

— Увидимся. Береги себя, — сказала я, прежде чем нажать на кнопку и ответить на входящий вызов.

Не успела вымолвить и слова, как мужской голос на другом конце линии произнес:

— Саломея.

Боже. Он серьезно. То, как сдавленно и нечетко он произнес «Сало-мея», вместо обычного «Сал», натолкнуло меня на мысль, будто я разбила что-то бесценное. Никто никогда не называл меня полным именем, не говоря уже о моем отце. Возможно, только в моменты, когда он был серьезен и говорил по делу... Например, когда пытался надрать мне задницу, потому что мама решила, что я сделала невероятную глупость, и хотела, чтобы он с этим разобрался. Однажды, когда мне было пятнадцать, я подралась во время матча, и меня вышвырнули. На самом деле, отец никогда не наказывал меня всерьез. Все его представление о дисциплине сводилось к выполнению множества работы по дому. А когда мамы не было рядом, он даже втайне похвалил мой удар.

Поэтому, когда папа продолжил и сказал:

— Это сон? Может, я сплю? — я не смогла удержаться от смеха.

Я откинула одеяло с лица, чтобы поговорить с ним. И первое, что сказала ему, было:

— Нет. Ты просто сумасшедший.

Он и был сумасшедшим. «Безумно влюбленный», — как шутила мама. Будучи абсолютным футбольным снобом, мой отец, как и большинство иностранцев, не уважал американский футбол, если только дело не касалось меня или брата. Или Рейнера Култи, также известного как «Король» для фанатов и «Фюрер» для тех, кто ненавидел его до глубины души. Папа любил повторять, что не может не симпатизировать ему. Култи был слишком хорош, слишком талантлив, и большую часть своей карьеры играл в любимой команде отца, за исключением двухлетнего пребывания в «Чикаго Тайгерс». Кроме того, у папы было четыре разных типа футболок: каждого клуба, за которые играл Эрик, я, мексиканской национальной команды, и, собственно, Култи. Само собой разумеется, футболку Култи он носил чаще, чем наши с братом, но я не принимала это близко к сердцу.

Вот так мы втроем, за исключением мамы и младшей сестры, часами напролет могли наблюдать за играми Култи. Те из них, что не могли посмотреть лично, записывали на видеокассеты, а после — на DVD. Я была достаточно впечатлительна, поэтому ста восьмидесяти сантиметровый немец смог оказать на меня столь огромное влияние. Конечно, мой брат Эрик играл в футбол с тех пор, как я себя помнила, но влияние Култи было иным. Именно оно, как магнетическая сила, притягивало меня к полю изо дня в день. И именно оно заставляло меня тащиться за Эриком при каждом удобном случае, потому что он был лучшим игроком из всех, кого я знала.

Просто так сложилось, что папа во всем поддерживал меня, тем самым лишь подогревая мое поклонение герою.

— Я ел, когда в дом вбежала твоя кузина. — Родители гостили у моей тети в Мексике. — И велела мне включить новости.

Он знал…

— Почему ты мне ничего не сказала?

— Я не могла! Нам нельзя было ничего разглашать, пока все не станет официально, да и узнала я об этом как раз перед тем, как они заставили меня проводить пресс-конференцию.

Последовала пауза. Отец задыхался от волнения. Он вполголоса пробурчал что-то, похожее на Dios mio (исп. Боже мой).

— Ты давала интервью на пресс-конференции? — спросил он тихим шепотом. Отец не мог в это поверить.

Он этого не видел. Слава Богу.

— Все прошло настолько плохо, насколько ты можешь себе представить, — предупредила я.

Папа снова замолчал, обдумывая и анализируя мои слова. Видимо, он решил на время забыть о моих провалах перед камерой, прежде чем спросить:

— Это правда? Он твой новый тренер? — Отец задал этот вопрос так нерешительно, так медленно, что, если бы могла полюбить своего отца еще больше, что невозможно, я бы полюбила.

Не знаю почему, но я вдруг вспомнила свою тетрадь со второго курса, на которой был изображен Култи. М-да.

— Это правда. Он будет нашим новым помощником тренера, поскольку Марси ушла.

Хрипло выдохнув, отец пробормотал:

— Я сейчас упаду в обморок.

Я расхохоталась еще громче, пока не захотелось зевнуть. Мне не спалось, поэтому смотрела марафон британских комедий на «Нетфликсе», пока не нашла в себе силы позвонить Дженни в Айову и рассказать, наконец, всю историю. Я знала, что уже почти полночь, а это намного позднее обычного старушечьего времени, в которое я готовилась ко сну. Я ложилась спать в десять. Или в одиннадцать, если действительно разгуляюсь не на шутку.

— Ты просто королева драмы.

— Твоя сестра — королева драмы, — проворчал он.

Отец не хотел менять тему.

— Ты ведь не врешь? — Он продолжал говорить по-испански, и под «говорил» я имею в виду, что он больше задыхался, чем разговаривал.

Я застонала, стягивая с себя простыню.

— Нет, папа. Это правда. Черт побери. Мистер Кордеро — наш генеральный менеджер, тот идиот, о котором я вам рассказывала, — сразу же отправил электронное письмо команде, — объяснила я.

Папа на мгновение замолчал, единственным, что доносилось до меня из трубки, было его дыхание. У меня чуть не разболелась голова из-за его реакции. То есть, я нисколько не удивилась тому, что у него был свой собственный вариант панической атаки. Я бы подумала, что с ним что-то случилось, не веди он себя так, будто это один из величайших моментов в его жизни.

— У меня кружится голова.

Этот человек был просто смешон.

Возникла пауза, и отец тихим голосом, ничуть не похожим на человека, который может кричать «ГО-О-О-О-ОЛ» и быть услышанным во всем доме и даже его окрестностях, прохрипел:

— Мои руки, мои руки трясутся, — прерывисто произнес он, переключившись обратно на английский.

Все мое тело тряслось от смеха.

— Прекрати это.

— Сал. — Он произнес это тихо, слишком тихо для человека, чей голос состоял только из двух настроек громкости: громко и еще громче. — Voy a llorar (исп. Я сейчас расплачусь). Ты будешь на том же поле, что и он.

Я не хотела обострять ситуацию. У меня свело живот от того, как сильно папа заставлял меня смеяться. Я не стала упоминать Эрика, вряд ли кто-то из нас забудет, что с ним случилось. Вот она, истинная любовь к кумиру — слепая и безусловная.

— Папа, перестань. — Я не могла не смеяться, потому что хорошо знала отца, и он был абсолютно честен.

Он не любил плакать, на самом деле. Папа плакал, когда меня выбрали в сборную U-17 — национальную сборную для девушек до семнадцати лет, и снова, когда я перешла в U-20. Последний раз, когда видела его со слезами на глазах, был день смерти его отца. Когда меня пригласили в профессиональную лигу, папа просто сиял. Он чувствовал себя даже более комфортно в этой ситуации, чем я. Я практически уверена, что так сильно нервничала, что на заднице стали видны мокрые следы от пота.

— Он будет твоим тренером, — пропищал папа. Действительно пропищал.

— Я знаю. — В этот раз я рассмеялась. — Я получила около десяти писем от знакомых с просьбой подтвердить, что это правда. Вы все спятили.

Папа просто повторял:

— Он будет твоим тренером.

На этот раз я сжала переносицу, чтобы не издать ни звука.

— Я скажу тебе, когда будет открытая тренировка, чтобы ты мог встретиться с ним.

Затем он сделал это — снова пересек грань.

— Сал-Сал, никому не говори, но ты моя любимица.

О Боже мой.

— Папа...

На заднем плане раздался негодующий возглас, а голос был подозрительно похож на мою младшую сестру. После этого отец убрал телефон подальше от лица и крикнул в ответ:

— Я пошутил!.. Вчера ты сказала, что ненавидишь меня, te acuerdas? (исп. помнишь?). Как ты собираешься быть моей любимицей, если не хочешь, чтобы я был твоим отцом? — потом он снова стал кричать. В конце концов, с покорным вздохом вернулся к телефону. — Эта девчонка, mija (исп. дочка). Я не знаю, что с ней делать.

— Мне очень жаль. — По крайней мере, немного. Я не могла себе представить, как тяжело приходилось моей младшей сестре, так непохожей на нас с Эриком. Ей не нравилось то, чем мы занимались — спорт — хотя, по большому счету, казалось, ее вообще ничего не интересовало. Мои родители пытались найти для нее разные интересы и увлечения, но она никогда не останавливалась на каком-то выборе надолго и не прилагала никаких усилий. Как я и говорила родителям — ей нужно было самой в себе разобраться.

— Да. Думаю, не имею права слишком уж жаловаться. Подожди секунду — Ceci, que quieres? (исп. Сеси, чего ты хочешь?) — А потом он попрощался, еще немного поругавшись на сестру.

Я просто сидела в своей кровати в трех сотнях километров от того места, где выросла, и все еще прижимала телефон к уху. Сидела и пыталась осознать тот факт, что Рейнер Култи — Рейнер Култи — собирался стать моим тренером. Я испытывала легкую нервозность и предвкушение чего-то грандиозного.

Ничего страшного.

Точно.

Что мне нужно сделать, так это взять себя в руки и сосредоточиться на том, чтобы успешно завершить предсезонную подготовку и обеспечить себе место на поле. Я должна была здорово облажаться, чтобы не начать сезон, но ведь могло произойти все, что угодно. Я не хотела лишний раз испытывать судьбу.

И с этой мыслью я закончила разговор с отцом, легла в постель и отговорила себя от выхода на восьмикилометровую пробежку. Мое тело нуждалось в отдыхе. Я тупо уставилась на стену, и у меня ушло всего десять минут, чтобы принять решение. Да, я могу приберечь пробежку на утро, и все будет в порядке.

Когда я была младше, один из моих любимых тренеров, мотивируя нас на тренировке, всегда говорил: «Готовность к войне — одно из лучших средств сохранения мира».

Я не успокоюсь, если не буду в наилучшей форме, когда начнутся тренировки. И не важно, с «Королем» или без него.

Глава 3

— Встреча сегодня на пятом этаже, Сал, конференц-зал 3С. — Охранник подмигнул мне, протягивая пропуск посетителя через гранитный стол.

— Спасибо. Увидимся позже. — Я широко улыбнулась и кивнула, разглядывая огромное панно на стене позади него. Это была яркая и разноцветная композиция, с десятками снимков игроков «Пайперс» и «Рикерс» — хьюстонского мужского профессионального клуба. Мы были их дополнительной командой, соответственно создали нас и всем руководили одни и те же собственники. Или, как я с нежностью любила думать, мы были их приемными детьми. Мы появились после многолетнего и успешного послужного списка мужчин. В то время владельцы могли только надеяться и мечтать, чтобы мы повторили их успех. Почему они назвали команду «Пайперс», я понятия не имела. Это, вероятно, самое худшее название, которое я когда-либо слышала. И еще, оно вызывало у меня ассоциации со стояком… По какой-то странной причине.

Прямо в центре панно была моя фотография — я закинула руки за голову после того, как забила гол, это было два сезона назад.

«Надо будет рассказать об этом папе», — сказала я себе, рассматривая новое произведение искусства, которое они добавили в вестибюль. Я не обратила на него особого внимания, когда пришла к тренеру Гарднеру несколько дней назад. Главный офис «Рикерс» и «Пайперс» представлял собой внушительное здание, построенное всего пару лет назад и расположенное в развивающемся районе, недалеко от центра города.

Прошло уже три дня после пресс-конференции. До сих пор я не слышала ни одного упоминания о моем умении быть невообразимой идиоткой. Ничего. Ни телефонного звонка, ни сообщения, ни письма. Никто не сказал мне, что видел это интервью. Я привыкла к тому, что надо мной подшучивают, дразнят за мои увлечения или выбор одежды, поэтому была готова к подколкам. Но все же...

Я боялась дня, когда видео просочится в интернет, но решила побеспокоиться об этом позже. Приоритеты. У меня есть приоритеты — «жить сегодняшним днем», например.

Персонал и команда должны были провести ознакомительную встречу до начала тренировок. В основном, это было нужно для того, чтобы познакомить новичков с расписанием, правилами и целой кучей других деталей, которые обычно влетали в одно ухо и вылетали из другого.

Конференц-зал было легко найти. Там находилось всего несколько человек, которые уже ждали, и я заняла место в центре комнаты. Помахала в приветствии девушкам, стоящим ближе всего ко мне. Увидела тренера Гарднера и вспомнила, как он обнял меня после пресс-конференции, изо всех сил стараясь не рассмеяться. Потом наблюдала, как он разговаривает с двумя его помощниками в углу комнаты.

Кто-то воскликнул.

— Сал! — Это была Дженни, мой самый любимый вратарь в мире. Наполовину японка, наполовину европейка, с самой лучшей кожей, которую я когда-либо видела. Высокая, красивая, позитивная и с лучшим характером, какой я встречала. Раньше я ненавидела ее всей душой, в хорошем смысле, — потому что она блокировала слишком много моих ударов, когда мы были в разных командах на поле. Похоже, что когда создавали ее, забыли об остальных. Справедливо ли, что кто-то великолепен во всем, чтобы ни делал, а для полного комплекта был умным и красивым. Но Дженни была таким милым, добрым человеком, что моя ненависть длилась секунд двадцать.

— Джен-Джен. — Я помахала ей. Она указала на стул рядом, предлагая сесть с ней. Я помахала еще нескольким знакомым игрокам, многие из них подозрительно озирались вокруг. О Господи. Я еще раз быстро взглянула на тренеров, желая убедиться, что Култи не прячется между ними.

Он не прятался.

Прекрати, Сал. Сосредоточься.

Дженни потянулась ко мне и обняла.

— Я так рада тебя видеть, — сказала она. Большинство игроков не жили в Хьюстоне круглый год, и она была одной из них. Дженни возвращалась в свой родной штат Айова, когда заканчивался сезон. Это будет наш третий год в одной команде. Хьюстон, где я обитала последние годы, не так уж далеко от моего родного города, где живут родители — до Сан-Антонио всего три часа езды — но я не покидала Хьюстон после окончания сезона, несмотря на влажный климат и жару.

Все в конференц-зале, казалось, были оживлены. Игроки были настороже, атмосфера ожидания пропитывала все вокруг. Мне пришлось еще пару раз напомнить себе, что надо расслабиться. Я заметила, как Дженни оглядывалась по сторонам, роясь в сумочке в поисках помады. Она покраснела, когда заметила, что я наблюдаю за ней.

— Я действительно не думаю, что это так уж важно, — сказала она, и я ей поверила. — Но... знаешь, я почти ожидаю, что он придет сюда с крыльями Гермеса на ботинках и нимбом над головой, потому что все думают, что он какой-то Бог. — Дженни немного помолчала, а потом быстро добавила: — Я имею в виду, на футбольном поле.

Я подмигнула, кивнув, и добавила, просто чтобы позлить ее:

— Угу, как скажешь. — Я знакома с ее типом парней, и это не шатены, играющие в футбол. Парень, с которым она встречается последние два года, был зверем ростом в сто восемьдесят сантиметров. Спринтер, который выиграл бронзовую и серебряную медали на прошлых Олимпийских играх и имел мышцы на бедрах размером с мою грудную клетку. Показушник.

Дженни нахмурилась.

— Не заставляй напоминать тебе о тех фотографиях…

Черт возьми. Она меня сделала, и, судя по ухмылке, она это знала. Когда я позвала Дженни в гости к моим родителям, мама вытащила и показала мои детские фотографии. На некоторых из них моя одержимость Култи была хорошо видна. Думаю, именно торты с лицом Култи на мой день рождения три года подряд заставили меня замолчать.

— Привет, Дженни, — раздался знакомый голос у меня над головой. Почти сразу же две руки схватили меня сзади за лицо и сдавили щеки. Затем я увидела карие глаза. — Привет, Салли.

Я ткнула ее пальцем в лоб. Ее темно-русые волосы были, как и всегда, коротко подстрижены, в стиле, который можно было бы назвать «пикси» в случае любого другого человека в мире, кроме нее.

— Харлоу, скучала по тебе, — сказала я лучшему защитнику страны. Харлоу Уильямс по понятной причине действительно была лучшей и немного пугающей. Невероятно приятная в общении вне поля, но не на нем. Древние инстинкты выживания, с которыми рождается каждое существо, умоляли вас убежать как можно дальше, когда она неслась на вас.

Мы не зря называли ее «Чудовищем».

В ответ она зажала мне ноздри одной рукой, перекрывая доступ кислорода.

— Я тоже скучала по тебе. У тебя есть что-нибудь перекусить? — спросила она, все еще нависая надо мной и глядя на меня поверх головы. Конечно, у меня с собой была еда. Я вытащила из сумочки три батончика мюсли и протянула с арахисовым маслом… ее любимый.

— Вот почему я всегда прикрываю тебя, — сказала она с удовлетворенным вздохом. — Спасибо, Сал. Я помучаю тебя позже, и ты расскажешь мне, чем занималась.

— Конечно.

Харлоу ощутимо похлопала меня по макушке, прежде чем занять свое место с краю стола. Она перегнулась через него и помахала нам, вгрызаясь в батончик. Мы с Дженни скорчили друг другу рожицы. Мы трое играли вместе в национальной сборной, когда я еще состояла в ней, так что знали друг друга как пять пальцев.

— Она чокнутая.

Дженни кивнула.

— Ага. Помнишь, как она сбила и перебросила тебя во время тренировки?

При мысли об этом у меня заныло плечо. Это вина Харлоу, что у меня теперь хронические боли.

— Конечно, помню. Я потом три недели не могла играть. — Она вывихнула его, когда я попыталась прокрасться с мячом мимо нее. Больше никогда. Хотя обычно я не убегала от агрессивного игрока во время игры, Харлоу у меня была на отдельном счету.

Тренер Гарднер хлопнул в ладоши, когда все собрались, и поприветствовал нас на сезонной подготовке к тренировкам. Почти все в комнате оглянулись, удивленные тем, что он начал, когда кое-кто так явно отсутствовал. То ли тренер Гарднер не понимал, что никто не обращает на него внимания, то ли ему было все равно, потому что он сразу же начал говорить.

Если кому-то и показалось странным, что человек, который выходил играть матчи больной гриппом или с переломами костей, не присутствовал на первой встрече команды, то ничего не сказал. Его послужной список всегда был безупречен. Потребовался бы природный катаклизм, чтобы удержать его подальше от поля боя.

— Тренер Марси этим летом заняла должность в Мобильском Университете, поэтому высшее руководство обратилось к различным профессионалам, чтобы найти нового помощника. Нам посчастливилось получить подтверждение несколько дней назад. Рейнер Култи, который, как мы все знаем, не нуждается в представлении, возьмет на себя обязанности помощника тренера.

Последовало несколько ошеломленных вздохов, прежде чем Гарднер продолжил. Неужели существуют люди, которые не проверяют электронную почту или не смотрят телевизор?

— Хотя я знаю, что вы, дамы, все профессионалы, я все равно вынужден сказать. Это тренер Култи. Ни Рейнер, ни «Король», и если я услышу, что кто-то из вас называет его «Фюрером», вы вылетите из команды. Понятно? Сиена из отдела по связям с общественностью будет здесь немного позже, чтобы поговорить о том, что вы можете и не можете публиковать в социальных сетях, но, пожалуйста, проявите благоразумие.

Я бы никогда не назвала Култи «Фюрером», но с такой угрозой я не хотела даже в мыслях упоминать его прозвища, просто чтобы не рисковать. По неловкому молчанию, воцарившемуся в команде во время оставшейся речи Гарднера, было очевидно, что все чувствовали то же самое. Мы были профессионалами. Я никогда в своей жизни не встречала группу столь сильно соперничающих людей, кроме тех случаев, когда играла за сборную.

Сейчас же мы будто были группой из детского сада. Все сидели, рассеянно глядя и кивая, когда Гарднер предупреждал нас о возможном конце нашей карьеры.

Отсиживаться на скамье запасных? Весь сезон? Или, еще хуже, быть проданной в другой клуб? Нет. Нет, черт возьми, это не должно случиться.

Я уловила конец его речи, когда он представил шесть новых членов команды. Затем заявил о своих ожиданиях относительно выхода команды на вершину второй год подряд. Что-то о «найти выигрышную комбинацию талантливых игроков». И о доступе в спортзал местного колледжа. Список задач и ожидаемых результатов для тренировок вне поля. Это была та же самая речь, которую я слышала каждый раз перед началом нового сезона.

Вот только мне никогда не угрожали, что выгонят из команды за то, что я плохо отзываюсь о тренере, который зарабатывает за год больше, чем большинство из нас за всю свою жизнь.

Я слишком много и долго работала, чтобы позволить такой глупости разрушить мою карьеру.

Нет, спасибо, и к черту все это.

Гарднер еще немного поговорил о том, на чем стоит сосредоточиться в течение первых шести недель тренировок перед началом сезона. Он представил Сиену, специалиста по связям с общественностью, которая стояла рядом на той самой пресс-конференции, пока я выставляла себя абсолютной тупицей. В конце концов, она начала говорить.

Все о Култи, Култи и еще раз Култи.

— ...присутствие привлечет больше внимания к команде. Мы должны использовать волнение общественности и внимание прессы, и обратить его на нашу компанию. Это позитивный и ценный инструмент для поддержания интереса к Лиге…

Я так и знала! Я знала, что они привлекли его в основном для рекламы.

— ...если к вам обратятся, оберните интервью в свою пользу и привлеките внимание к команде или Лиге. Будьте воодушевленными… — Быть воодушевленной? — ...мистер Култи должен быть здесь завтра…

Дженни пнула меня ногой под столом.

* * *

Они не шутили, когда говорили, что команда получит больше внимания из-за немецкого игрока, ушедшего в отставку. То, что обычно было тихим и скромным событием для игроков, теперь было событием, с парковкой переполненной арендованными автомобилями и несколькими фургонами новостных каналов. Долбаные фургоны. Когда я подъехала, на стоянке уже собралась небольшая группа людей. В некоторых девушках я узнала игроков, но остальные были незнакомы: журналисты, репортеры, блогеры и, возможно, даже поклонники Култи. И хоть я и надеялась на то, что поклонников будет больше, чем журналистов, особого оптимизма по этому поводу не испытывала.

Это даже не начало тренировок. Сегодня мы просто должны были сдать наши ежегодные медицинские тесты и спортивные нормативы. Как всегда, прежде чем начнутся настоящие тренировки, необходимо было получить допуск. Ничего особенного, но в этот раз там было так много людей…

Чувство тревоги скрутило желудок, и я сделала глубокий вдох, чтобы избавиться от этого ощущения.

На самом деле, это не сработало.

Сделала еще один глубокий вдох, потом еще один, и к третьему я уже стояла на парковке. К счастью, нервы удалось успокоить настолько, что я смогла выйти из машины и не выглядела так, будто меня сейчас стошнит. Примерно через пять секунд после того, как вытащила свою сумку из багажника, я услышала.

— Касильяс!

Проклятье моей жизни.

— Сал Касильяс! У вас найдется минутка для меня? — раздался мужской голос.

Я перекинула сумку через плечо и огляделась. Увидев мужчину, отошедшего от группы незнакомцев и машущего мне, я почувствовала, как желудок сжался. Я приклеила улыбку на лицо и помахала в ответ. Никто не виноват, что я чувствовала себя неловко и тревожно перед камерой.

— Конечно, — убежденно ответила я. Сдача тестов начнется только через двадцать минут, но мне все еще нужно было подготовиться.

— Как поживаете? Я Стивен Купер из «Спорт Дейли». — Мужчина поприветствовал меня рукопожатием. — У меня только несколько вопросов, если вы не возражаете.

Я кивнула.

— Начинайте

— Я буду вести запись, чтобы задокументировать. — Он показал мне записывающее устройство, которое держал в руке, и нажал кнопку запуска. — Чего вы больше всего ожидаете от этого сезона? — спросил он.

— Я действительно с нетерпением жду, когда он начнется. У нас есть несколько новых игроков и сотрудников, и я рада их видеть в команде. — Тот факт, что я говорила, как хорошо подготовленный человек, а не как человек, который вот-вот наложит в штаны, заставил меня гордиться собой.

— Как вы относитесь к тому, что Рейнер Култи нанят помощником тренера «Пайперс»?

Это был тот же самый вопрос, на который я ответила во время адовой пресс-конференции несколько дней назад.

— Мне все еще сложно в это поверить. Я в восторге. Думаю, здорово, что у нас появился кто-то с таким большим опытом. Уверена, это нам поможет.

— Он не лучший выбор тренера, вам не кажется?

Я засунула руки в карманы, когда почувствовала, что они становятся липкими. В большинстве случаев я прекрасно справлялась с интервью, но время от времени они превращались в бомбы замедленного действия. Я позорилась, говоря в ответ несуразицу больше раз, чем могла сосчитать. Конечно, это не помогало мне преодолеть свой страх перед интервью, и он выползал каждый раз, когда мне приходилось отвечать на вопросы.

— Ситуация изменилась, но в этом нет ничего плохого. Култи не просто так называли «Всемирным Игроком Года» больше раз, чем кого-либо другого. Он знает, что нужно, чтобы быть лучшим, и к этому стремится каждый игрок. Кроме того, я думаю, несправедливо ставить под сомнение его состоятельность, прежде чем мы дадим ему шанс проявить себя, — ответила я.

Журналист недоверчиво посмотрел на меня, как будто думал, что я несу полную чушь, но спорить со мной не стал.

— Разумеется. Каков ваш прогноз на этот сезон? «Пайперс» снова намерены попасть в финал?

— Таков наш план. — Я улыбнулась ему. — Мне нужно идти, если только у вас нет еще одного вопроса.

— Хорошо. И еще один: есть ли у вас планы снова присоединиться к сборной в ближайшее время?

Я открыла рот и стояла так секунду, прежде чем закрыть его. Я качнулась вперед на пятках и потерла ладони о шорты.

— Я не планирую этого в ближайшее время. Сейчас я хочу сосредоточиться на нашем национальном чемпионате. — Я с трудом сглотнула и протянула ему руку. Секунду спустя я уже шагала к полю, наблюдая, как несколько других девушек разговаривают с разными репортерами. Еще двое журналистов окликнули меня, но я отказалась, извинившись. Мне нужно было разогреться, прежде чем начнется наша оценка и сдача нормативов.

* * *

Сегодня мы в течение часа были заняты бегом на короткие дистанции. Затем подтягивания и отжимания на выносливость верхней части тела, и третий круг ада — бесконечные приседания. Это форма пыток, которую злобная старушенция или, говоря официально, тренер по фитнесу разработала недавно. В некоторых это действительно вселяло ужас, но я не имела ничего против нашего комплекса упражнений. Это было весело? Нет. Но я много и упорно тренировалась весь год, чтобы не задыхаться и не хрипеть уже в первой половине игры на поле, и мне нравилось быть самой быстрой в команде. Можете подать на меня в суд за это.

У меня были причины стараться и работать усерднее, чем остальные. Я была быстрой, но не становилась моложе, и моя больная лодыжка с годами тоже не становилась лучше. Вдобавок, мое травмированное колено было проблемой в течение последнего десятилетия. Мне приходилось компенсировать это тем, что в первую очередь я заботилась о своем здоровье, никогда не расслаблялась и не принимала ситуацию как должное.

Я только сбросила с плеча свои вещи на краю поля, когда это, наконец, произошло.

Это.

— Ох. Мой. Бо-о-ог, — произнесла одна из девушек, с которыми я не была знакома, что внезапно заставило меня внимательно осмотреться. Я увидела его. Он был здесь. Здесь.

О, черт. Я погибла.

Все сто восемьдесят семь сантиметров с каштановыми волосами — пятикратный «Всемирный Игрок Года» — был прямо там и разговаривал с тренером команды по фитнесу, злой старой ведьмой, которая не знала жалости.

О, кажется, я потеряла связь с собственным разумом. Я протянула руку, чтобы убедиться, что мои волосы не завились за те пять минут, что вышла из машины, а затем остановилась. Что, черт возьми, я делаю? И тут же опустила руку. Меня никогда не волновало, как я выгляжу, когда играю. Ну, меня в принципе редко заботило, как я выгляжу, и точка. Пока волосы не падали мне на лицо, а подмышки и ноги были выбриты, я была в порядке. Я выщипывала брови пару раз в неделю, и у меня была большая любовь к натуральным маскам для лица, которые я делала сама, но обычно это и были все усилия, которые я прилагала для своей внешности. Люди спрашивали меня, почему я нарядилась, если я надевала джинсы. Настолько все было плохо.

На последнее свидание я нанесла бальзам для губ и надела повязку на голову, а теперь поправляла волосы. Офигеть.

Для протокола и ради собственной гордости, я думаю, что никогда в своей жизни не вела себя как обезумевшая фанатка. Думаю, я немного краснела при встрече с несколькими футболистами. И однажды, когда мне было четырнадцать лет, на концерте Джастина Тимберлейка, он коснулся моей руки, и я слегка лишилась чувств... но это все. Но видеть мастера управления мячом, стоящего на краю футбольного поля в сине-белой тренировочной футболке и спортивных штанах, было просто... слишком.

Просто. Слишком. Много.

Рейнер Култи кивнул в ответ на слова старой садистской ведьмы, и я почувствовала себя... странно.

К моему абсолютному ужасу, моя внутренняя тринадцатилетняя девочка, та самая, которая планировала выйти замуж за этого парня и родить ему детей, играющих в футбол, проснулась и напомнила мне, что она где-то рядом. Я готова был поклясться жизнью, что мое сердце сжалось, и одновременно с этим вспотели подмышки. Лучший термин для описания того, что со мной происходило — шок. Полный шок.

Потому что... Рейнер Култи.

Король.

Лучший игрок, который приехал из Европы в…

Ладно. Так не годится, совсем не годится, даже немного. Разумом я понимала, что мечтать о нем было глупо. Я была слишком взрослой для этого. Я преодолела свою влюбленность в него десять лет назад. Тогда я сказала «пошел ты» человеку, который женился на другой, а затем почти закончил карьеру моего брата, едва она успела начаться. Култи был всего лишь человеком. Я закрыла глаза и подумала о первой вещи, которая могла бы вывести меня из моего «охренеть-это-Култи-стоит-прямо-там» состояния.

Какашки.

Он какает.

Он какает.

Точно. Это было все, что мне нужно, чтобы вырваться из этого состояния. Я представила, как он сидит на фарфоровом троне, напоминая себе, что он обычный человек с такими же потребностями, как и у всех. Я знала это. Я знала это, и меня не переубедить. Он был обычным человеком, и его родители тоже какали, писали и спали, как и все мы. Какашки, какашки, какашки, какашки, какашки.

Правильно.

Я отлично справилась. Я действительно была в порядке.

До тех пор, пока Дженни неожиданно не толкнула меня локтем под ребро. Ее лицо появилось перед моим, и она делала эти огромные глупые глаза, слегка наклонив голову в сторону Култи. Это был универсальный знак, чтобы указать на парня, который тебе нравится. Ты его видишь?

Вот зараза. Я широко раскрыла свои глаза и одними губами сказала ей:

— Прекрати это. — Двигая губами как можно меньше.

Как и любой хороший друг, она не сделала того, о чем ее просили. Она все время толкала меня локтем и бросала на меня этот безумный, глупый взгляд, напряженно наклоняя голову, стараясь быть незаметной и терпя неудачу. Я не смотрела в его сторону очень долго, впервые взглянула только с расстояния более пятнадцати метров, а затем бросила еще один быстрый взгляд сразу после этого.

Какает. Помни. Какашки. Правильно.

Тишина на поле красноречиво говорила о том, что все думали, но не могли сказать вслух.

Но глупая Дженни постучала ногой по моей, пока мы наносили солнцезащитный крем, и ухмыльнулась, поймав мой взгляд, когда я намеренно старалась ее игнорировать, потому что она заставляла меня смеяться. Я нутром чуяла, что это никогда не закончится. Никогда. Я преодолела свою страстную влюбленность — одержимость, когда мне было семнадцать. Тогда я, наконец, приняла тот факт, что у меня не было ни единого шанса когда-либо играть против него. И очевидно не было ни единого долбаного шанса, что он когда-либо заинтересуется мной. Аргентинско-мексиканско-американской девчонкой-сорванцом на тринадцать лет моложе его. В моем будущем не будет ни брака, ни супердетей, играющих в футбол.

Это был худший разрыв среди всех воображаемых отношений с мужчиной, который даже не знал о моем существовании.

Мое бедное, невинное сердце не смогло справиться с единственной любовью, которую я когда-либо испытывала. Женившись на другой, Рейнер Култи не знал, что однажды он должен был по уши влюбиться в меня.

Но, как и все, я справилась с этим — просто первая безответная любовь. Жизнь шла своим чередом. А потом то происшествие, что случилось с Эриком вскоре после этого. Так что плакаты Култи на стене в моей комнате превратились в еще большее предательство по отношению к брату. Парню, который всегда позволял мне сопровождать его на импровизированные футбольные матчи со своими друзьями.

— Продолжай в том же духе, засранка, — прошептала я Дженни, пока она втирала солнцезащитный крем в те части моей спины, до которых я не могла дотянуться.

Она фыркнула и толкнула меня бедром, когда мы шли к назначенному месту для растяжки. Там уже ждала небольшая группа, их голоса все еще были намного ниже, чем обычно. Конечно же, Култи стоял рядом с тренером Гарднером и Грейс, капитаном нашей команды, она играла профессионально с тех пор, как я еще училась в средней школе. В начале сезона будет четыре года, как она стала играть за «Пайперс», я присоединилась к ним в тоже время.

— Он выше, чем я думала, — пробормотала Джен достаточно громко, чтобы я услышала.

Я краем глаза посмотрела туда, где стояли тренеры и Грейс, стараясь сделать это незаметно. Расстояние между нами было около шести метров, и мы оказались ближе, чем я ожидала. Я кивнула, потому что она была права. Он был впечатляюще высок по сравнению со многими игроками-нападающими, которых некоторые также называли бомбардирами. Или как моя сестра описывала эту позицию: люди, которые болтались у ворот другой команды и пытались забить.

Лучшие нападающие, как правило, были намного ниже, а не сто восемьдесят пять или сто восемьдесят восемь сантиметров, в зависимости от того, какого аналитика или всезнайку вы спросите. Учитывая, насколько бесподобной была работа его ног, это было потрясающе.

Стоп. Прекрати, Сал.

Точно.

Какашки.

Я могла смотреть на него без фанатизма, могла быть беспристрастной. Поэтому я изо всех сил старалась сделать именно это. Он выглядел еще более мощным, чем пару лет назад, когда вышел из-под света софитов. Как и большинство игроков, он был мускулистым, но очень худым и длинным от бесконечного бега. Теперь он выглядел немного тяжелее, его лицо было более полным, шея выглядела немного толще, а руки…

Какает. Пукает. Писает в писсуар. Правильно.

Держись.

Култи был более мускулистым. Край татуировки выглядывал из-под рукава футболки, и оттенок его кожи, между кремово-белым и идеальным легким загаром, был по-прежнему безупречен.

Его волосы были такими же идеально каштановыми, как и всегда, и если бы не легкая седина на висках, он выглядел очень знакомым. В общем, было очевидно, что он постарел, и уже не так много занимается спортом, как большую часть своей жизни. Его телосложение стало больше походить на завсегдатая тренажерного зала, чем на пловца, и в этом не было ничего плохого.

Но когда я посмотрела ему в лицо, мне показалось, что что-то... не так. Он всегда был хорош собой, по-настоящему хорош, в своей нетрадиционной манере. У Култи не было симметричных черт лица с высокими скулами, которыми обычно обладали спортсмены, имеющие свои марки спортивной одежды. Его лицо было более грубым, ум и уверенность сияли в глазах яркого цвета. Он был выдающимся спортсменом, и за всю его карьеру никогда не имело значения то, что он не обладал идеальным римским профилем. Его уверенность была ослепительной. На этот раз он был чисто выбрит, острые скулы и челюсть, делавшие его профиль таким мужественным, были выставлены на всеобщее обозрение. В уголках его орехово-зеленых глаз появилось еще больше морщинок, чем раньше.

Я и забыла, что в этом году ему исполняется сорок.

Все кусочки головоломки были на месте, но казалось, что они неправильно сложены. Я знала, что внешне он ничем не отличается. Пытаясь скрытно его разглядеть, я не могла понять, что это было, и это беспокоило меня. Я интуитивно чувствовала изменения в нем, но не могла найти их взглядом. Что не так?

— Кто-нибудь передаст мне ленту? — спросила девушка неподалеку, вытаскивая меня из «человека-головоломки», в которую я играла.

Поняв, что я ближе всех к мини-лентам, которые мы использовали для растяжки, я схватила одну и передала своему товарищу по команде.

— Все повернитесь! — Гарднер позвал нас, как пастух зовет своих овец.

Не думаю, что кому-то из нас это понравилось, но ладно. Словно зомби, группа молча и нерешительно повернулась к нему. Мы совсем как букашки, которых позвал маняще сверкающий дезинсектор, и, вероятно, мог нас убить. Гарднер и Култи стояли вместе с тренером по фитнесу и несколькими другими сотрудниками, пожимая руки и приветствуя друг друга.

Я боролась с желанием нервно сглотнуть, потому что знала, что одна из идиоток рядом со мной может это увидеть. И я не хотела давать Дженни еще больше поводов потешаться над моей бывшей одержимостью Култи.

— Дамы, я рад представить нашего нового помощника тренера на этот сезон, Рейнера Култи. Давайте быстро сломаем лед, прежде чем начнем. Если бы вы могли подойти, представиться и сказать ему, в какой позиции играете... — Гарднер замолчал, приподняв бровь, что заставило нас всех почувствовать себя так же как глупо, как и в начальной школе. Я ненавидела это тогда и не была рада сейчас.

Не теряя ни секунды, одна из девушек, стоявших ближе всех к Гарднеру, начала представляться.

Я наблюдала за Култи, за его лицом и реакцией. Он моргнул, и каждый раз, когда игрок заканчивал говорить, он кивал головой. Одна за другой, половина группы прошла, и я поняла, что нахожусь практически в середине полукруга, когда Дженни пискнула.

— Я Дженни Милтон. — Она улыбнулась той улыбкой, на которую я всегда улыбалась в ответ, в каком бы настроении ни была. — Вратарь. Приятно познакомиться.

Я не пропустила, как его губа приподнялась на миллиметр в ответ на ее приветствие. Надо быть долбаным Гринчем, чтобы не оценить Дженни. Она была из тех людей, которые просыпаются в отличном настроении и засыпают с улыбкой на лице. Но когда она злилась, я не смогла бы удержать ее от убийства.

Потом настала моя очередь, и когда эти светлые глаза выжидающе остановились на моем лице, я подумала: какашки. Много какашек. Так много, что их количеством можно засорить унитаз.

Как профессионал, я поразила себя тем, что не пискнула и не заикнулась. Эти зелено-карие глаза, которые, как говорили, были зеркалом души человека, смотрели прямо на меня.

— Привет, Сал Касильяс. Я нападающий. — Скорее крайний нападающий, но какой смысл говорить конкретно?

— Сал давала последнюю пресс-конференцию, — прокомментировала Сиена, сотрудница отдела по связям с общественностью.

Я съежилась внутри и не пропустила едва заметное фырканье, вырвавшееся у Дженни. Я проигнорировала ее. Засранка.

К тому времени, как я посмотрела на него, мной уже не интересовались. Его внимание без промедления переключилось на девушку рядом со мной.

Что ж. Ладно.

Наверное, я должна была радоваться, что отменила наши свадебные приготовления много лет назад.

Я искоса взглянула на Дженни.

— Молчи.

Она подождала, пока следующий игрок закончит, прежде чем ответить:

— Я не сказала ни слова.

— Ты об этом подумала.

— Этого я забыть не могла, — призналась она шепотом, который был слишком похож на смех.

Мой глаз дернулся, и я вместе с ним.

* * *

Только я легла на кровать после ужина, как зазвонил телефон. Мои ноги болели после утренней пробежки и нашего фитнес-теста, а затем работы по обустройству ландшафта, с которой я помогала Марку большую часть дня. Учитывая, что было восемь вечера, и у меня было небольшое количество друзей, которые действительно звонили мне время от времени, я имела довольно хорошее представление о том, кто это был. И действительно, на экране появились код и иногородний номер.

— Привет, папа, — ответила я, зажимая мобильник плечом.

Он не стал ходить вокруг да около и быстро выпалил:

— Как это было?

Как это было?

Как я могла сказать своему отцу, давнему поклоннику Култи, несмотря на факт того, что он не желал называть себя фанатом, что этот день был одним большим разочарованием?

Разочарование. Я могла винить только себя. Никто никогда не пытался создать у меня впечатление, что Рейнер Култи собирается взорвать наши мозги трюками и советами, о которых мы даже не догадывались… особенно в течение дня, отведенного для фитнес-тестов, также известного как «кардио-весь-день-пока-тебя-не-вырвет». Или, может быть, я надеялась, что наружу выйдет его печально известный характер, из-за которого он зарабатывал красные карточки и выбывал из игр намного больше раз, чем это было нужно? Была причина, по которой его за спиной называли Фюрером, когда он играл, и это была одна из причин, почему люди так сильно любили и ненавидели его.

Но сегодня он не был ни мудаком, ни корыстным, ни снисходительным. Все качества, о которых мне говорили люди, игравшие с ним, были несуществующими. Это тот же самый человек, который был отстранен на десять игр за то, что ударил головой игрока во время товарищеского матча. Матча, который никак и нигде не засчитывался. Еще был случай, когда он поссорился с игроком, который нагло пытался ударить его сзади по колену. Он был как крушение поезда, которое вы хотели видеть и продолжать наблюдать... совсем недавно он был таким.

Вместо этого он просто стоял, пока мы представлялись, а потом наблюдал за нами, если не разговаривал с тренером Гарднером. Я не уверена, что он прикасался к мячу. Не то чтобы я так уж сильно интересовалась.

Я почти уверена, единственное, что каждая из нас услышала от него это:

— Доброе утро. — Доброе утро. Простое приветствие от того же самого человека, который заработал себе неприятности, крикнув «Да пошел ты!» во время трансляции по телевидению Кубка Мира.

Что, черт возьми, со мной не так? Почему я жалуюсь на то, что Култи ведет себя отстраненно? Так вежливо и приятно?

Да, со мной явно что-то не так.

Я откашлялась.

— Все было прекрасно. На самом деле, он с нами почти не разговаривал. — И под «почти» я подразумевала «вообще». Но я не собиралась говорить об этом папе.

— О. — Его разочарование было заметно по тому, как резко он воскликнул.

Я почувствовала себя полной дурой.

— Я уверена, что он просто пытается привыкнуть к нам. Возможно. Так ведь?

— Alomejor. — Может быть. Папа говорил так же, как отвечал мне в детстве на просьбы, которые он был чертовски уверен, выполнять не станет. — Значит, ничего не случилось?

Мне даже не нужно было закрывать глаза и припоминать, что произошло сегодня. Ни единой мелочи. Култи просто стоял в стороне и смотрел, как мы бегаем, выполняя различные упражнения, показывающие, что мы все в форме. Он даже не закатил глаза, не говоря уже о том, чтобы назвать нас группой некомпетентных идиоток. Обычно он говорил это своим товарищам по команде, когда они играли не на том уровне, на который он рассчитывал.

— Ничего. — И это была чистая правда. Может быть, с годами он стал застенчивым?

Вряд ли, конечно, но я могла уговаривать себя. Или, по крайней мере, сказать это папе, чтобы он так не расстраивался. Особенно после того, как он был на седьмом небе, когда впервые узнал, что Култи будет нашим тренером.

— Но, эй, у меня было лучшее время в каждом спринте, — добавила я.

Его смех был мягким и, возможно, немного разочарованным.

— Это моя девочка. Бегаешь каждое утро?

— Да, каждое утро, и я стала больше плавать. — Я замолчала, когда услышала голос на заднем плане.

Все, что я слышала, это бормотание моего отца:

— Это Сал... ты хочешь поговорить с ней?.. Ладно... Сал, мама передает тебе привет.

— Тоже передай привет от меня.

— Моя дочь передает привет... нет, она моя. Другая твоя... Ха! Нет!.. Сал, ты моя или мамина?

— Я соседа.

— Я так и знал! — Он рассмеялся с глубоким довольным вздохом.

Я улыбалась, как последняя дура.

— Я тоже люблю тебя, старина.

— Я знаю, но я люблю тебя больше, — усмехнулся он.

— Да, да. Позвони мне завтра, хорошо? Я очень устала и хочу положить лед на ногу.

Он прерывисто вздохнул, но я знала, что он ничего не скажет. Его вздох сказал все и даже больше; это было мягкое бессловесное напоминание о том, что мне нужно позаботиться о себе. Мы сто раз обсуждали это. У нас с папой были особые отношения и взаимопонимание, которое редко встречалось. Если бы мой брат сказал, что ему нужен лед, я бы, наверное, спросила его, собирается ли он умирать. А папа сказал бы ему забить на это. Наверное, в этом была вся прелесть того, что я дочь своего отца. Ну, прекрасно быть мной, а не моей младшей сестрой, с которой он постоянно воевал.

— Ладно, завтра. Спи спокойно, mija.

— И ты тоже, папа. Доброй ночи.

Он еще раз попрощался со мной, и мы закончили разговор. Сидя на кровати в квартире над гаражом, которую я снимала последние два года, я позволила себе вспомнить о Култи и о том, как он просто застыл на поле, будто памятник самому себе, наблюдая, наблюдая и наблюдая.

И тут я снова напомнила себе, что он какает.

Глава 4

Следующие несколько дней прошли без происшествий, но как обычно были насыщены делами. В один из дней команда должна была пройти медосмотр, а на следующий день нас измерили для пошива нашей спортивной формы. Ежедневно, закончив утреннюю часть дел, я отправлялась на работу, где Марк доставал меня вопросом, взяла ли я для него автограф Култи. Затем, каждый вечер я занималась йогой, плавала или занималась силовыми упражнениями, в зависимости от того, насколько устала. После этого возвращалась домой и болтала с отцом или смотрела телевизор.

Все хотели знать, какой он — Рейнер Култи, а мне нечего было им рассказать. Он появлялся, чем бы мы ни занимались на тренировке, застывал в любом свободном углу и смотрел. Он вообще ни с кем не разговаривал и не общался. Он ни делал ничего.

Так что... это было своего рода разочарованием для всех, кто о нем спрашивал.

Какая-то часть меня была удивлена, что птицы еще не нагадили на него, потому что он просто неподвижно стоял. Если бы ему когда-нибудь понадобились деньги, он мог бы работать в качестве одной из живых статуй. Тех самых, что раскрашивают свои тела в металлические цвета и замирают посреди Таймс-сквер, а люди бросают монетки, чтобы те пошевелились или за возможность с ними сфотографироваться. Настолько ужасно он выглядел, находясь в состоянии полной апатии.

Зато никто ничего не говорил о чудовищной пресс-конференции, не упоминал об Эрике и Култи, и больше не было никаких вопросов о моем возвращении в национальную сборную. В общем, мне действительно не на что было жаловаться. Я могла вести себя как нормальный человек, обладающий некоторым достоинством, а не как заикающаяся идиотка, которая десять лет назад была влюблена в мужчину, о котором все говорили.

И действительно, на что тут жаловаться?

* * *

Утром, в день нашей фотосессии, я должна была сразу понять, как пройдет это интервью. Первое, что сделал журналист, это неправильно произнес: «Саломея!». Су-Ломе. Но даже после того, как я поправила его, он все равно называл меня неправильно. В этом не было ничего особенного, я привыкла, что люди коверкают мое имя. Это происходило постоянно.

Су-лом. Саах-Ломе. СА-ломиии. Салями. Саламандра. Солома. Сэл-мен. Сауломе. Салли. Саманта.

Или, если это был мой брат — Бестолочь.

А если моя младшая сестра — Ведьма.

Как бы то ни было, если кто-то не в состоянии произносить ваше имя правильно, даже после того, как вы исправляете его... это знак. В данном случае это точно был знак, и я должна была догадаться, что этот парень настоящий говнюк.

Я пыталась сбежать от него. Обычно я старалась улизнуть от журналистов, но в последнее время их стало так много, что это было невозможно. В ту минуту, когда я заметила группу телевизионщиков и журналистов у поля, где должны были быть сделаны фотографии, у меня внутри все перевернулось. Меня не смущало ходить в спортивном лифчике перед всеми. Я могла прекрасно играть на поле перед тысячами зрителей, но если камера появлялась, когда я не была занята игрой…

Нет. Нет, нет, нет.

Поэтому, как только замечала их, я старалась обойти по кругу как можно дальше. Пусть сначала поговорят с другими девочками. Самая дальняя группа от входа остановила Грейс — капитана и ветерана команды. Спасибо Тебе, Господи. Потом я увидела, как другая группа набросилась на Харлоу, и почувствовала огромное облегчение.

Осталось пройти еще пять метров. Еще пять, и я буду свободна. Мое сердце забилось намного быстрее, и я постаралась смотреть вперед. Никакого зрительного контакта.

Три метра. Господи, пожалуйста.

— Саломея!

Твою ж мать.

Я оглянулась и вздохнула с облегчением, когда кричащий репортер оказался без камеры и оператора.

Он был блогером. Я могла бы расцеловать его.

Первые несколько вопросов были нормальными. Чем я занималась в межсезонье. Как продвигались тренировки. Кого я считаю нашими самыми сильными соперниками в этом сезоне.

Как раз в тот момент, когда заканчивала отвечать на последний вопрос, намереваясь сказать ему, что мне нужно идти, я услышала? как репортеры вокруг нас начали громко галдеть. Опять же, в этом не было ничего особенного. Пока я говорила, журналист смотрел в сторону, наблюдая и ожидая следующую жертву. Обычно перед началом тренировок не было ни репортеров, ни журналистов, если только не наступало время плей-оффа. По крайней мере, так было до появления бывшей немецкой суперзвезды.

Стало очевидно, у них было профессиональное чутье, будто они знали, когда он появится рядом. И по выражению лица журналиста, когда он увидел свою следующую тему для вопросов, я поняла, кто привлек его внимание.

Журналист смотрел на кого-то позади меня, его взгляд метнулся на мое лицо… и обратно.

Я почти содрогнулась от гнева, переполнившего меня, когда Култи прошел мимо, отмахиваясь от трех журналистов, которые пытались привлечь его внимание, задавая вопросы и толкая свои камеры и записывающие устройства ему в лицо.

Это что же, ему значит можно так по-хамски себя вести, а мне нет?

— А разве ваш брат не профессиональный игрок в футбол? — медленно спросил журналист.

Я сглотнула и понадеялась, что он не клонит к тому, о чем я подумала. И все же я чувствовала, это не так.

— Да. Он центральный защитник. — Или, как я его называла, центральный засранец. — Он обычно играет за «Сакраменто», но сейчас временно в одной из европейских команд. — Я была уверена, что это единственная причина, по которой он еще не позвонил мне, чтобы обругать Култи. Знал ли он об этом? Должен был. Но он прижимистый, и не станет звонить до нашего регулярного телефонного свидания каждое второе воскресенье.

Блогер снова перевел взгляд на меня, низко опустив свои веки, и я поняла, что вляпалась.

— Разве он не сломал ногу много лет назад?

Точнее, это была его левая голень и малоберцовая кость. От одной мысли об этом у меня заболели ноги, и я ограничилась кивком в ответ. Чем меньше я говорила, тем меньше у меня было шансов напортачить, сказав какую-нибудь глупость.

— Десять лет назад.

— Это случилось во время игры? — Он спрашивал, но мы оба прекрасно понимали, что он знает ответ.

Мудак.

Неужели я так глупо выгляжу? Я не собиралась позволять ему выставить меня идиоткой. Когда я училась в колледже, спортсменов любого вида спорта заставляли посещать занятия по ораторскому искусству. Конечно, я едва сдала экзамен, но меня научили одной вещи, которую я не забыла: как важно держать интервью под контролем.

— Да. Десять лет назад, во время игры с «Тайгерс», он преследовал свободный мяч, и игрок соперника ударил его по ноге. — Журналист прищурился. — Он не играл шесть месяцев.

— Игрок получил желтую карточку, не так ли?

И... вот оно. С каких это пор спортивные блогеры, подлые маленькие говнюки, создают драму там, где она не нужна?

Я приклеила улыбку на свое лицо, одарив его взглядом, говорившим «я точно знаю, что ты делаешь, мерзкий ушлепок».

— Да, но сейчас он в полном порядке. В этом не было ничего особенного. — Ну, это была ложь, но все равно. Моя улыбка стала еще шире, и я сделала шаг назад. Быть стервой для меня было неестественно. Мне это не нравилось, но я не собиралась демонстрировать это. Тренер Гарднер до боли ясно дал мне понять, что в интервью я должна делать акцент на команде, а не на Култи, и особенно не на Эрике и Култи. — Мне пора идти. У вас есть еще какое-нибудь вопросы о тренировках?

Взгляд репортера скользнул в ту сторону, куда ушел Култи и его преследователи.

— Мы закончили. Спасибо.

— В любое время. — Ни за что.

Я сделала еще один шаг назад, подхватила сумку с земли и зашагала в сторону поля. Мне все еще нужно было забрать форму, которую они хотели, чтобы мы надели для наших индивидуальных фотографий, и переодеться. Кто-то из членов организации установил две палатки на краю поля, одну с длинными откидными занавесками, чтобы обеспечить некоторую уединенность при переодевании, и другую, более простую, без занавесок, где можно было получить форму.

— Сал! Иди забирай свои вещи! — крикнул кто-то из маленькой палатки.

Я направилась туда, оглядываясь вокруг, чтобы посмотреть, кто выжил в этой схватке с прессой. Помахала игрокам и сотрудникам, которые встречались со мной взглядом. Перед тем как начнется фотоссесия игроков, мне нужно было оказаться в палатке, где выдают форму. Там было всего несколько человек — два менеджера из офиса управления раздавали униформу, два игрока и три тренера.

Одним из тренеров был Култи.

Какашки.

Ладно, я в порядке.

— Доброе утро, — сказала я, подходя к группе и вытирая руки о штаны.

Какашки, какашки, какашки, какашки, какашки.

В ответ прозвучал хор приветствий «Доброе утро», даже от древней демонессы, известной как наш тренер по фитнесу, которая опять стояла рядом с бывшей немецкой суперзвездой.

Это был тот самый немецкий великий атлет, который теперь находился всего в метре от меня.

Однажды, много лет назад, я была в Лувре и помню, как смотрела на «Мону Лизу». Для этого отстояв часы в очереди у входа в знаменитый музей, пытаясь попасть внутрь. Я была разочарована. Картина оказалась меньше, чем я предполагала. Честно говоря, это была всего лишь картина. В ней не было ничего, что делало бы ее намного лучше любой другой картины, по крайней мере, для непросвещенной меня. Она была знаменитой и старой, вот и все.

Просто стоять всего в нескольких сантиметрах от человека, который вел свои команды к чемпионату за чемпионатом... казалось странным. Это было похоже на сон, очень странный сон.

Это был сон с мужчиной, который выглядел лучше, чем должен выглядеть любой тридцатидевятилетний.

— Касильяс? Теперь твоя очередь, дорогая. Я принесла вашу форму прямо сюда, — с улыбкой окликнула меня одна из женщин, работавших за столиками.

Я моргнула, а затем улыбнулась ей в ответ, смущенная тем, что она заметила, как я замечталась.

— Простите. — Обойдя тренеров, я взяла завернутый в пластик сверток, который она мне протянула. — Мне нужно что-нибудь подписать?

Кивнув, она протянула мне планшет.

— Какой у тебя размер обуви? Я не могу разобрать, восьмой это или девятый.

— Восьмой, — сказала я, поставив подпись напротив своего имени.

— Дай мне секунду, чтобы найти твои носки. — Она повернулась ко мне спиной и начала рыться в контейнере перед собой.

— Мистер Култи, думаю, вам подойдет размер М для футболки и L для штанов, вы согласны? — спросила другая сотрудница, ее голос был чуть выше, и она немного задыхалась. Ее руки были сложены и прижаты к груди, а в глазах теплился огонек нервного возбуждения.

— Да. — Простой ответ, голос с глубоким тембром, его произношение было резким с едва заметным акцентом, который был смягчен жизнью во многих странах за эти годы.

Я почувствовала его тембр прямо в своей груди. Я вспомнила, как он много раз давал интервью после матча. Какашки, пердеж, геморрой. Сал. Возьми себя в руки.

Я с трудом сглотнула, не в силах справиться с тем, как сильно он изменился. Когда я была его поклонницей, он носил все возможные прически, от крашеных кончиков до ирокеза. Теперь он стоял с коротко выбритыми волосами, прямой напряженной спиной, в то время как руки его были расслаблены. Часть татуировки в виде креста тамплиеров — прямой равносторонний крест с расширяющимися концами — выглядывал из-под рукава его футболки. Судя по тому, что я помнила, татуировка была не очень большой, десять на десять сантиметров, и он набил ее уже давно. Когда была моложе, я думала, что это довольно лаконично. А теперь... бе-е-е. Мне нравились татуировки на мужчинах, но нравились большие цельные композиции, а не коллекция из случайных маленьких тату.

Но, как бы то ни было, никто не спрашивал моего мнения.

— Держи, Сал, я их нашла. — И я взяла в руки еще один запечатанный пакет. — Остальную экипировку мы раздадим позже.

— Отлично. Спасибо, Шелли. — Держа форму под мышкой, я еще раз взглянула на Култи, который упорно ни с кем не встречался взглядом. Я боролась с искушением, переполнявшим мою грудь. Мои ноги не двигались. В детстве я не ожидала, что действительно окажусь так близко к этому человеку. Никогда. Ни разу.

Но после секунды неловкого молчания, пока стояла там, надеясь на взгляд или, возможно, на слово, я поняла, что он не собирается давать мне ни того, ни другого. Он старался смотреть вперед, погруженный в свои мысли, может быть, он хотел, чтобы его оставили в покое, а может, это было нарочно, и он не хотел тратить время на разговоры со мной.

Эта мысль смертельным ударом проникла мне прямо в сердце. Я почувствовала себя девочкой подростком, которая хочет, чтобы парень постарше обратил на нее внимание, когда он даже не подозревает о ее существовании. Надежда, ожидание и последующее разочарование — отстой. Это просто отстой.

Он не собирался обращать на меня внимание. Это было совершенно ясно.

Тогда ладно. Хоть я и не была Дженни, которая дружила со всеми подряд, мне нравилось быть дружелюбной с людьми. Очевидно, этот парень не собирался в ближайшее время получить премию «Мистер Приятное Общение», так как он даже не потрудился посмотреть на меня, стоящую в полуметре от него.

Так что... это совсем не больно. Но мое сердце не находило в этом ничего забавного.

Потом я вспомнила о произошедшей ситуации с журналистом снаружи, и какое влияние может на меня оказать такое внимание. Я изо всех сил старалась держаться в тени. Я просто хотела играть в футбол, вот и все.

Бросив еще один быстрый взгляд на мужчину, который стоял, не обращая внимания ни на что вокруг, я собралась и пошла переодеваться. Мне не нужно, чтобы Рейнер Култи разговаривал со мной. Я не нуждалась в нем раньше, и не буду нуждаться в будущем.

* * *

Если я и питала скромную надежду, что с течением дней все станет менее суматошным, и присутствие Култи постепенно станет старой новостью, то жестоко ошибалась.

Этого не произошло.

Каждый день за пределами поля или штаба находилось, по меньшей мере, полдюжины репортеров. Где бы мы ни были в тот день, они были там. Я поцарапала кожу на шее почти до крови — так сильно впивалась в нее ногтями, пока шла к месту встречи.

Я старалась держаться от них как можно дальше.

Точно так же, как старалась держаться подальше от нового тренера команды.

Честно говоря, он значительно облегчал эту задачу. Немец оставался в том уголке Вселенной, который сам для себя выбрал, — в одиноком маленьком углу, в котором был он и только он. По-видимому, только Гарднер и подлая летучая мышь, известная как тренер по фитнесу, и Грейс были теми, с кем он говорил. Он стоял и смотрел на нас, потом немного отходил в сторону и продолжал смотреть.

— Я чувствую себя так, словно мы на выставке львов в зоопарке, — прошептала мне Дженни во время перерыва на нашей последней встрече. Мы были одни в туалетной комнате после того, как просидели два часа, обсуждая детали и планы игр. Я практически мечтала покалечить себя, воткнув ручку в глаз. Я ерзала в кресле и ничего не делала.

Мои молитвы были услышаны, когда нам дали десять минут, чтобы сходить в туалет и попить.

Я удивленно округлила глаза и посмотрела на нее в зеркало. Видимо, я была не единственной, кто заметил онемевшего человека, который присутствовал на собрании, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди.

— Это действительно так, да?

Она кивнула, будто это угнетало ее.

— Он ничего не сказал, Сал. Я имею в виду, разве это не странно? Даже Филлис, старая ведьма и тренер по фитнесу, время от времени разговаривает. — Она высоко подняла плечи. — Это странно.

— Очень странно, — согласилась я. — Но ты не можешь сказать…

Дверь открылась, и вошли три новенькие девушки из команды, подшучивая друг над другом.

Дженни бросила на меня предупреждающий взгляд в зеркало. Что еще может быть более очевидным, чем немедленное прекращение разговора, когда мимо проходят другие люди? С таким же успехом я могла бы вытатуировать на лбу слово «попалась». Поэтому я выпалила первое, что пришло в голову:

— ...что ты не просила класть лук в гамбургер, не прозвучав как стерва…

Одна из девушек улыбнулась мне, прежде чем войти в кабинку, две другие нас проигнорировали.

Дженни прикусила губу, когда вновь прибывшие зашли в кабинки.

— Да, ты не можешь жаловаться на это?.. — «Что это было?» — одними губами спросила она, как только они вошли.

— Это первое, что пришло мне в голову! — так же одними губами ответила я, пожав плечами.

Дженни зажала ноздри, ее лицо покраснело.

— Я знаю, ладно? — Я развела руки в стороны в жесте «а что я должна была сказать?», но она была слишком сосредоточена на том, чтобы не рассмеяться, и не увидела меня в зеркале. Боже, она никак не улучшила наш вымышленный разговор. — Я точно просила без лука. Вроде. Не то чтобы у меня на него аллергия.

К этому моменту Дженни уже прижалась лбом к столешнице, а ее спина выгибалась от сдерживаемого смеха.

Я легонько пнула ее в колено, как раз когда в одной из кабинок спустили воду. Она подняла глаза, и я одними губами сказала ей:

— Прекрати. — Она перестала? Нет. Даже близко нет.

Очевидно, это было для нее слишком, чтобы продолжать разыгрывать этот спектакль.

Одного взгляда достаточно, чтобы девочки увидели, как Дженни теряет самообладание из-за лука. Боже, я действительно была ужасной лгуньей.

Я вытолкала ее из уборной как раз в тот момент, когда одна из задвижек повернулась.

* * *

— Ходят слухи, что ты скоро вернешься в национальную команду, что-нибудь слышно об этом?

Это был первый официальный день начала тренировок, и у меня от предвкушения зудели ноги. После почти шести месяцев игры в футбол с друзьями и семьей, на протяжении которых я тренировалась и сохраняла лучшую физическую форму самостоятельно, я была готова.

И, конечно же, меня поймал журналист «Тренинг инк» — популярного интернет журнала.

На первых двух вопросах все шло нормально.

Это все еще не означало, что я собираюсь открыть свой большой рот и рассказать ему все свои самые большие секреты. Туманно, Сал. Никогда ничего не подтверждай и не отрицай.

— Я так не думаю. Моя лодыжка все еще не в той форме, в которой должна быть, и я занята другими важными делами.

Ладно, это было не так уж и плохо.

— А? — Он приподнял бровь. — Например, какими?

— Я работаю с подростковыми спортивными лагерями. — Я опустила другие детали своей жизни, которые не были гламурными и не имели ничего общего с футболом. Никто не хотел слышать о нашей жалкой зарплате и о том, что большинство из нас вынуждены были иметь вторую работу, чтобы сводить концы с концами. Это не соответствовало тому представлению, которое большинство людей имело о профессиональных игроках в любом виде спорта. И никто особенно не хотел знать, что я занимаюсь ландшафтным дизайном, когда не играю за «Пайперс». Меня это нисколько не смущало. Мне это нравилось, и у меня была степень по ландшафтной архитектуре. Это занятие не было ни гламурным, ни красивым, но будь я проклята, если позволю кому-нибудь дурно отзываться о себе. Мой отец обеспечивал нашу семью, будучи «газонокосильщиком» или «садовником» и всеми другими вариантами профессий, которые могли поставить еду на наш стол. В тяжелой работе нет ничего постыдного, этому они с мамой учили меня с самого раннего возраста, когда я переживала о том, что думают другие люди. Люди смеялись и отпускали шуточки, когда папа забирал меня из школы с газонокосилкой и другими инструментами на заднем сиденье потрепанного грузовика, в дурацкой шляпе и старой потной одежде, знавшей лучшие времена.

Но как я могла дать отцу повод расстраиваться из-за их отношения, когда он забирал меня из школы, чтобы отвезти на футбольную тренировку? Или сначала он брал с собой на одну-две работы, а затем вез на тренировку. Он любил нас и жертвовал собой, чтобы мы с Эриком могли играть в этих командах с их большими гонорарами и униформой. Мы попали сюда, потому что он работал, как проклятый.

Когда я стала старше, люди просто находили все больше поводов, чтобы придираться ко мне и насмехаться. Меня называли занудой, выскочкой, сукой, лесбиянкой и сукой-лесбиянской больше раз, чем я могла сосчитать. А все потому, что я любила играть в футбол и относилась к этому серьезно.

Однажды один из моих тренеров в U-20 (Примеч.: Соревнования для молодежных (не старше 20 лет) команд) отозвал меня в сторону после того, как некоторые из моих товарищей по команде стали относиться ко мне негативно. Потому что я отклонила приглашение потусоваться, решив вернуться домой и немного отдохнуть. И сказал:

— Люди будут судить тебя независимо от того, что ты делаешь, Сал. Не слушай, что они говорят, потому что, в конце концов, ты должна жить со своими решениями и тем, куда они тебя ведут. Никто другой не проживет твою жизнь за тебя. — В большинстве случаев, было легче сказать, чем сделать, но вот я здесь. Я получила то, ради чего так упорно трудилась, так что все это было не напрасно.

Когда постарею, и лучший период в моей карьере закончится, я смогу посещать сотни вечеринок. Но у меня есть только первая половина жизни, чтобы заниматься тем, что я люблю. Мне посчастливилось найти то занятие, что мне нравилось, и в чем я стремилась быть лучшей. Я не собиралась упускать шанс, который мне дали.

Иногда, правда, мне не хотелось оправдываться за то, чем я люблю заниматься, или за то, что я так много сплю, или почему я не ем жирную пищу, от которой потом у меня будет несварение желудка, или за то, что я не люблю находиться рядом с курильщиками. Этот парень был одним из тех людей, на которых я предпочитаю не тратить свое время. Поэтому я не стала ничего объяснять.

Журналист приподнял брови почти до линии роста волос.

— Как проходят ваши футбольные сборы?

— Великолепно.

— Как вы относитесь к критикам, утверждающим, что «Пайперс» должны были нанять тренера с лучшей квалификацией, чем Рейнер Култи?

Это действительно начинало сильно раздражать. Култи, Култи, Култи. Черт возьми. Честно говоря, я удивлялась, как еще не сбрендила. Но могу ли я признаться в этом? Ни в коем случае.

— Мне говорили, что я слишком мала ростом, чтобы быть хорошим футболистом. Вы можете делать все, что хотите, пока прилагаете достаточно усилий. — Может быть, это и не правда, ведь Култи, казалось, совсем не интересуется нами, но слова уже вылетели у меня изо рта, и я не могла взять их обратно. Так что…

— Култи печально известен тем, что интересуется только собой, — заявил журналист, как ни в чем не бывало.

Я взглянула на него, но не сказала ни слова. Я не представляла, как правильно ответить на этот вопрос.

— А еще он сломал ногу твоему брату. — По крайней мере, этот парень не притворялся, что у него амнезия, когда упомянул Эрика, в отличие от последнего журналиста, с которым я разговаривала.

— Такое случается. — Я пожала плечами, потому что это была правда. — Харлоу Уильямс однажды вывихнула мне плечо. Еще один мой друг сломал мне руку, когда я была подростком. В этом нет ничего удивительного. — И еще дюжина других травм, которые мой брат нанес мне за эти годы.

Неужели я наврала с целый короб? Только половину, наверное. Хотя Харлоу действительно вывихнула мне плечо, а товарищ по команде так сильно ударил меня во время схватки, что я получила стрессовый перелом, это были несчастные случаи. То, что произошло между Эриком и Култи... не случайность, и в этом была проблема. Култи играл грязно, по-настоящему грязно, и получил за это только желтую карточку. Желтая карточка в такой ситуации, то же самое, как если бы вам выписали предупреждение после того, как вы сбили кого-то, сидя за рулем машины, сдали назад и сбили еще раз, а затем уехали. Это было оскорбительно.

Он чуть не погубил карьеру моего брата, а получил всего лишь жалкую желтую карточку. Это был самый большой кусок дерьма на вентиляторе за последнее столетие. Люди сходили с ума по этому поводу, утверждая, что он был прощен из-за своего статуса и популярности. Это был не первый случай, когда суперзвезде что-то сходило с рук, и не последний.

Но могу ли я сказать это под запись? Нет.

— Мне действительно нужно начать разминаться, — осторожно сказала я, прежде чем он успел спросить что-нибудь еще.

— Спасибо, что уделили мне время. — Журналист «Трейнинг инк» улыбнулся и протянул мне руку для рукопожатия.

— Нет проблем. Хорошего дня.

Этот парень уже порядком поднадоел мне.

* * *

— Что с тобой происходит? — спросила Дженни, когда мы отошли к боковой линии, ожидая, пока остальные игроки закончат свои упражнения с мячом.

Я задрала футболку, чтобы вытереть нижнюю губу и рот. Температура и влажность в Хьюстоне были невероятными, что неудивительно. Давящая головная боль, которая началась с самого утра, тоже не улучшала ситуацию; разговор с репортером продолжал действовать мне на нервы.

— У меня все нормально, — ответила я, прежде чем схватить бутылку воды с земли.

Она приподняла одну бровь, ее щеки надулись, когда недоверчивая ухмылка появилась на лице. Кого я пытаюсь обмануть? Независимо от того, были мы друзьями пять лет или пятнадцать, она знала меня лучше, чем кто-либо другой.

— Ты же знаешь, что можешь говорить со мной о чем угодно.

Дженни вызывала у меня сильное чувство вины, потому что была так мила со мной, но все же. Иногда мне не хотелось ничего объяснять.

— Я в порядке

— Ты не в порядке.

— Я в порядке.

— Сал, ты не в порядке.

Чтобы не продолжать разговор, я выпила еще один глоток воды, пока несколько игроков обходили нас.

— Я действительно в порядке, — настаивала я, понизив голос, чтобы только она могла меня услышать.

Она мне не поверила, и не без оснований.

Я была немного зла и немного раздражена.

Я хотела играть, а не быть для людей поводом копаться в прошлом. Я не хотела покорить этот мир. Самой большой выгодой и вниманием, которые я получила благодаря игре — договор с крупной компанией спортивной одежды. Они, в основном, просто фотографировали меня, пока я играла, и платили за это. Это собственно все. Теоретически, появление Култи могло подвергнуть риску мою карьеру, несмотря на то, что прошлые события не были моей виной.

Он серьезно повредил ногу моего брата, вот и все. Я могла бы попробовать на время забыть об этом, особенно когда он, казалось, не знал или ему не было дела до того, кто был моим братом.

Подумав об этом, я случайно взглянула туда, где стоял «Мистер Безмолвная Суперзвезда», скрестив руки на внушительных размеров груди и глядя на игроков на поле с безразличным выражением лица. Все то же бесстрастное поведение, которое он показывал с тех пор, как приехал. Он бесил меня. И еще я злилась на себя, потому что позволила его отношению задеть меня.

Все, что мне было нужно — сосредоточиться на предсезонной подготовке.

Я не очень удивилась, когда Дженни, медленно моргнув, сказала:

— У тебя стервозное выражение лица. Ты бываешь такой только тогда, когда кто-то бесит тебя во время игры.

Она была права. Я чувствовала, что стою со стервозным выражением на лице. Мои лицевые мышцы привыкли к двум выражениям: улыбка или ухмылка. Хмурый взгляд был чем-то новеньким. Я сделала глубокий вдох и попыталась расслабить лицо. Конечно же, напряжение ослабло в маленьких лицевых мышцах.

— Слушай. — Дженни мягко улыбнулась мне. — Ты выглядела так же во время прошлогодней игры с «Кливлендом», помнишь?

Как я могла забыть? Защитник «Кливленда» вывернула к чертям мой сосок, когда я упала на нее во время игры, и она не попалась. Сучка. Я не вернула ей должок в первом тайме, но во втором, когда забила два гола ее команде, я, мать ее, была уверена, что мы в расчете. Я не могла носить лифчик целую неделю, не испытывая при этом боли, но, по крайней мере, мы победили.

— Сосок все еще болит, — сказала я Дженни, устало улыбаясь.

Она приподняла бровь.

— Тебя беспокоит лодыжка? — спросила она, еще раз оглядевшись, чтобы убедиться, что поблизости нет других игроков. Травмы были как приманка для акул. С одной стороны, мы все были товарищами по команде с одной целью, но я ни на секунду не сомневалась, что кто-то не попытается использовать мою травму в своих интересах. Таковы спортивные соперники. Я снова вытерла лицо и сделала еще один глоток воды.

— Немного, — честно ответила я, потому что это была правда, но не полностью.

Дженни поморщилась.

— Сал, ты должна быть осторожна.

В этом и заключалась разница между тем, чтобы признаться в чем-то Харлоу, и тем, чтобы признаться Дженни. Харлоу хлопнула бы меня по спине и сказала, чтобы я уходила из спорта. Дженни волновалась, она переживала за меня. С этого момента она будет присматривать за мной, и это было одной из причин, почему я так сильно любила ее.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони.

— Со мной все нормально.

Она посмотрела на меня придирчиво, прежде чем спросить:

— Что еще произошло? — Дженни не собиралась оставлять меня в покое.

Я почесала кончик носа и убедилась, что меня никто не слышит.

— Сегодня утром какой-то журналист заговорил о Култи-Эрике. — Разочарование клокотало у меня в горле. — Меня это немного беспокоит.

Моя подруга тихо присвистнула, полностью осознавая ситуацию.

— Ага, — согласилась я, когда она поморщилась.

— Но почему? Это старые новости.

Я пожала плечами. Да, так оно и было.

— Я в курсе, ясно?

Она кивнула в знак согласия.

— Наверное, я просто немного раздражена из-за этого.

— Расслабься, — мягко потребовала она. — На поле за нас может играть только один человек, который выглядит, как серийный убийца.

Мы одновременно повернулись, чтобы посмотреть на Харлоу. И ухмыльнулись, когда снова посмотрели друг на друга. Харлоу была потрясающей, но... она действительно выглядела как убийца. Я легко могла представить ее принцессой викингов, совершающей набеги на деревни и насаживающей головы людей на пики.

— Кто готов к тренировкам три на три? — закричал тренер Гарднер.

Высокоинтенсивные упражнения — мои любимые.

Должно быть, я улыбнулась или что-то в этом роде, потому что отчетливо услышала, как Дженни пробормотала себе под нос:

— Ты просто монстр.

Я выбросила мысли о лодыжке, Короле и Эрике из головы и шлепнула Дженни по попе прямо перед тем, как направиться к тренерам.

— Ты идешь?

Она вздохнула и покачала головой, прежде чем пойти за мной.

Мы организовали три разных мини-поля для наших пятиминутных игр. Я вошла в первую группу. Игра закончилась в мгновение ока, и группы поменялись местами — девушки, которые ждали на поле, заменили тех, кто только что играл.

Я заметила Харлоу, идущую к боковой линии, и начала пробираться к ней, мимо Култи и тренера Гарднера, стоящих вместе. Гарднер протянул мне кулак, чтобы я стукнула его.

— Ты работала над своей левой ногой?

Я ухмыльнулась ему. Я много над ней работала. Много. Это был результат часов и часов, потраченных на бег с мячом в период межсезонья. Я всегда была довольно хороша, но хотела быть лучше.

— Да. Спасибо, Джи. — Я еще раз стукнула его кулаком и, честно говоря, не знаю, почему потом остановилась.

Чего я ожидала? Может быть, комплимент от Короля или, по крайней мере, взгляд, крошечную долю признания? Все вышеперечисленное было бы неплохо. Но это была всего лишь секунда, слишком долгая, чтобы Гарднер заметил ее, и он взглянул на немца краем глаза, словно ожидая, что тот тоже что-то скажет.

Но он этого не сделал.

Эти почти карие глаза, похожие на заболоченный пруд, даже не смотрели на меня.

Смущение растеклось по моим внутренностям, особенно по животу и горлу. То, что могло быть кислотой или просто слишком чувствительными нервными окончаниями на моих щеках, ощущалось странно, когда я вынудила себя беззаботно улыбнуться. Этим я дала понять Гарднеру, будто мне совершенно все равно, что меня просто проигнорировали. Но на самом деле внутри меня все бурлило и умирало.

Я знала, как это работает. Черт побери, знала. Разве он не делал то же самое со мной раньше?

Я не могла припомнить, когда в последний раз кто-то смотрел мимо меня так, будто меня, твою мать, не существует, и я не имела в виду это в каком-то тщеславном или претенциозном смысле. Большинство людей, которых я встречала, были дружелюбны, и если они были застенчивы, то, по крайней мере, смотрели мне в глаза, прежде чем отвернуться. Большинство мудаков были, по крайней мере, пренебрежительны после беглого взгляда. Но этот кусок говна пожалел даже те калории, которые он мог бы сжечь, поворачивая свою голову в мою сторону.

Ничего, он не сделал вообще ничего.

Я улыбнулась Гарднеру немного натянуто и еще раз быстро кивнула, прежде чем пойти к Харлоу. Отвратительное чувство сжимало все внутри.

— Что случилось, Салли? — спросила Харлоу обеспокоенным тоном, как только я дошла до места, где она ждала меня.

Неужели это было так очевидно? Похоже, да.

Глава 5

Не успела я и глазом моргнуть, как пролетели две недели, именно так, как и ожидала. Каждый день превратился в повтор предыдущего. Они были ежедневной, идеально спланированной битвой — неизменны и надежны.

6:15 — Пробежка.

7:00 — Завтрак.

7:20 — Собрать с собой обед.

7:45 — Попытка увернуться от СМИ / если не удалось — разговор в течение десяти минут.

8:00 — Тренировка с «Пайперс» и протеиновый коктейль в перерыве.

11:30 — Обед в машине.

12:00 — Ожидание, когда Марк заберет меня, чтобы мы могли начать работу.

18:00 — Йога / силовые упражнения / садоводство / иногда плаванье / что-нибудь еще.

19:00 — Ужин.

20:00 — Душ.

20:30 — Перекус / телевизор / чтение.

22:00 — Сон.

И если вы действительно хотите подробностей о том, что еще происходило на тренировках, могу добавить: будьте уверены, я выигрывала каждый ежедневный спринт, слонялась с Харлоу, купалась в материнской опеке Дженни, помогала девочкам моложе меня и смотрела на немого, который стоял в углу поля каждый раз. Я имею в виду — каждый раз! Кто еще будет стоять так всю тренировку, каждую тренировку.

Я имею в виду. Серьезно?

Затем я отправлялась сгорать под солнцем, несмотря на то, что надевала рубашки и шляпы, предназначенные для защиты от ультрафиолетовых лучей. Единственный душ на ночь, вероятно и был причиной того, что я все еще была одинока, но какой смысл принимать душ дважды, если я знала, что вспотею от тренировки и работы? Нет ничего сексуальнее, чем длинные джинсы, рубашка с длинными рукавами и рабочие ботинки. Во время работы Марк изводил меня разговорами о Култи и о том, не хочу ли я поделиться с ним какими-нибудь сплетнями. Излишне говорить, что он был разочарован тем, что мне не на что жаловаться.

Человек, из-за которого всех одолевало любопытство, не сказал мне ни одного слова. Н-да, творческая неудача.

Среди всех упоминаний о Короле, которые наполняли мою жизнь, был еще один раздражающий разговор с моим братом Эриком, который наконец-то позвонил. Разговор прошел в таком стиле: «Бла-бла-бла, этот парень гребаный мудак, бла-бла-бла, не слушай ни черта, что бы он тебе ни говорил». У меня даже не было шанса сказать ему, что Култи забыл, как разговаривать. «Бла-бла-бла, никто здесь не может поверить, что он решил тренировать Первую Женскую Лигу. Кто-то сказал мне, что ему предложили восьмизначный контракт тренера одной из испанских команд» — больше «бла» и еще немного больше «бла». Наш обычный разговор раз в две недели превратился в его монолог. Ко всему, что я и так не успела ему сказать во время этого разговора, добавилось и то, что я начала получать пассивно-агрессивные сообщения от поклонников Култи... все из-за него и его проклятой ноги.

* * *

— …идиот. — Я посмотрела на Гарднера и заметила: — Он идиот. Я не собираюсь с этим спорить. — Затем я продолжила читать ему письмо, которое получила накануне вечером. — Касильяс сам напросился на это. Я устал от обвинений Култи, когда он делал то, что должен был делать. Вы кажетесь разумной леди, так что я очень надеюсь, что ради вашего же блага вы не начнете говорить кучу дерьма о Короле или научитесь сожалеть об этом.

Гарднер откинулся на спинку стула и покачал головой.

— Господи, Сал. Мне жаль. — Он несколько раз моргнул. — Давай позовем кого-нибудь сюда, чтобы мы могли придумать стратегию, как разобраться с этим дерьмом, потому что я действительно растерян.

— Мне тоже жаль, Джи, я не знаю, должна ли что-то делать или мне продолжать игнорировать сообщения.

Он отмахнулся от меня одной рукой, уже набирая номер на конференц-телефоне.

— Не думай об этом... Сиена? Не могли бы вы спуститься ко мне в кабинет? У меня здесь Сал Касильяс. Она получила несколько странных писем, касающихся Култи, и я не уверен, как лучше поступить. — Через секунду телефон снова был на рычаге, и он приподнял обе брови до самой линии волос. — Она придет через секунду.

Я кивнула и улыбнулась ему.

— Отлично.

Гарднер одарил меня мягкой улыбкой, которая всегда успокаивала меня.

— Как поживает твоя семья?

— Хорошо. Как поживает твоя се… — я и забыла о слухах, что его развод закончился в январе, — …малышка?

— Великолепно. Двенадцать, но ведет себя, будто восемнадцать, — ответил он с легкой улыбкой. — А ты? Планируешь взять перерыв, чтобы родить своего?

Я уставилась на него. Потом еще недолго смотрела на него с вопросом в глазах. Откуда эта хрень?

— Я тебя разыгрываю, Сал, — сухо рассмеялся Гарднер.

— Я действительно решила, что ты серьезно, — медленно произнесла я. Черт побери.

— Не то чтобы тебе нужен парень, чтобы иметь ребенка, но...

Мои брови поползли вверх.

— Да. Нет. — У меня не было свидания в течение... года? И у меня не было секса уже?.. Очень, очень долго. Не то чтобы я не хотела — потому что хотела — но у меня был вибратор, а вибратор никогда не оставлял тебя в подвешенном состоянии. У него не было жены или девушки, о которой я не знала или что-то еще. В любом случае…

Тренер фыркнул.

— Я просто валяю дурака. Ты еще молода.

Я подумала о других девушках в команде и слегка поморщилась. Не так давно я была одной из новеньких, совсем юных, только что окончивших колледж и выбранных в команду. Теперь я была одной из тех девушек, на которых другие смотрели снизу вверх. Я повертела лодыжкой и почувствовала скованность — напоминание, насколько ненадежно ее здоровье.

Кто-то постучал, и Гарднер пригласил войти. Сиена просунула голову в приоткрытую дверь.

— Привет. — Дверь распахнулась, и через секунду я увидела еще одну голову, появившуюся над головой Сиены.

Мое глупое, глупое, глупое предательское сердце помнило, каково это — быть тринадцатилетней.

Мозг, по-видимому, единственный орган в моем теле, который обладал логическим мышлением, сказал всем своим братьям и сестрам: возьмите себя в руки и успокойтесь.

Я надела свои Носки Большой Девочки, сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и ухитрилась улыбнуться двум людям, которые направились в кабинет прямо к соседним стульям.

— Привет, Сиена, привет, тренер Култи. — Ладно, это прозвучало гораздо глупее, чем мне бы хотелось. Мои щеки тут же решили, что они станут горячими, очень горячими.

К черту. Соберись, Сал!

— Привет, Сал, — поздоровалась Сиена, усаживаясь рядом со мной и на мгновение оглядываясь через плечо. — Я попросила мистера Култи…

Мистер Култи? Серьезно?

— …прийти со мной.

Я моргнула и в то же время застыла.

Коротко стриженный мужчина, похожий на военного, кивнул, продолжая молчать.

Колени одеревенели, когда я с усилием поставила ноги на землю и поднялась, протягивая удивительно твердую руку человеку, который пожал ее мне.

Какашки. Какашки. Какашки. Какашки.

Почему это должно меня волновать, кому еще он пожимал руку? Меня и не волнует.

С медленным тихим вздохом через нос, я подняла подбородок выше, как будто это помогло бы мне сохранить достоинство. И как будто этого было недостаточно, я выпалила:

— Привет, я Сал Касильяс, одна из нападающих?..

Может, пора заткнуться? Да. Определенно.

Большая, теплая мужская рука почти сразу же сжала мою, и я снова набрала полную грудь воздуха, улыбаясь мужчине, стоящему по другую сторону от Сиены. Это было нормальное рукопожатие; оно не было вялым, но он и не пытался сломать мне руку. Он был просто человеком. Это был обычный человек с интересными глазами и серьезным лицом.

— Не могли бы вы рассказать мне немного о письмах, которые получаете?

Отдернув руку, которая только что коснулась Рейнера Култи, я перевела взгляд на женщину рядом со мной и кивнула. Я обобщила сообщения, которые получала. Оскорбления, направленные против моего брата, предупреждения, что я должна сделать все возможное, чтобы узнать как можно больше от Немца, и кучу другого дерьма, которое сильно меня напрягало. Щека Сиены резко дернулась, и по ее чистой смуглой коже было легко понять, что она думает. Затем она резко кивнула.

— Хорошо. Я все поняла.

— Твой брат был тем имбецилом?

«Тот имбецил» был четырнадцатилетним мальчиком, когда мне было семь, который держал меня за руку, когда я переходила улицу. Позволял мне тащиться за ним, когда шел играть в футбол со своими друзьями, даже если ворчал. Он пинал мяч туда-сюда со мной на заднем дворе, прежде чем уехать, и он был тем же самым человеком, который стоял на ногах на трибунах, крича во всю горло, если мне орали дерьмовые комментарии во время игры. Я любила своего брата. Был ли он высокомерным засранцем, который думал, что одарен талантом прямо с небес? Да.

Но именно он поддерживал и обнимал меня, когда в юности я ужасно сыграла, и это стоило моей команде чемпионства, и сказал мне, что это еще не конец света. Пока я смотрела на Култи как на крутого парня, которым однажды хотела бы стать, Эрик был тем, кто уверял меня, что я могу быть даже лучше.

Когда Култи сломал ногу моему брату, я сделала свой выбор.

Я каждый раз буду выбирать своего брата.

В момент, когда мои губы сформировали форму, необходимую, чтобы произнести букву «С» слова «скотина», я вспомнила.

Я вспомнила, о чем Гарднер предупреждал нас две недели назад во время нашей первой встречи «Пайперс». Если я услышу, что кто-то из вас называет его Фюрером, вы вылетите отсюда. Твою же мать.

Назвать его «скотиной» было не лучше, не так ли?

«Мешок с дерьмом» тоже не намного лучше.

Мои губы сомкнулись, а ноздри раздулись.

— Он не имбецил, Эрик — мой брат, — осторожно ответила я. Глаз начал дергаться.

Он прищурил зелено-карие глаза.

— А как еще можно назвать кого-то…

Мой глаз задергался очень быстро, и прежде чем успела подумать дважды, я оборвала его:

— Кто намеренно ударил противника ногой сильнее, чем это было необходимо? — Я пожала плечами. — Это вы мне скажите.

Горло мгновенно сжалось, а подергивание век усилилось, как только я произнесла эти слова. Я сделала это. Иисус Христос. Я намекала, что он слабоумный, но намекать на это было не то же самое, что прямо называть его таковым, верно?

Сиена издала низкий, звонкий смешок, который отчетливо звучал как «неловко».

— Ладно, я уверена, что мы сможем избежать оскорблений, да? — Она не стала дожидаться ответа ни от одного из нас, прежде чем продолжить: — У меня есть идея, и я не вижу, почему бы ей не сработать, чтобы все немного успокоилось. Неделю назад я разговаривала с пресс-секретарем мистера Култи, и он дал мне понять, что его сторона тоже получает подобные сообщения, но мы надеялись, что, в конце концов, все успокоится. Поскольку это не так, давайте сделаем вот что: Сал, мы опубликуем вашу часть пресс-конференции, которую мы провели несколько недель назад.

У меня отвисла челюсть, и я была почти уверена, что мое сердце пропустило удар. Я громко и отчетливо поперхнулась слюной. Пиарщица бросила на меня быстрый взгляд. Она была в курсе. Она видела, какой идиоткой я себя выставила.

— Я прослежу, чтобы ее отредактировали. У нас есть видео операторы, которые будут снимать тренировки для веб-сайта, и я уверена, что они смогут сделать несколько кадров того, как вы двое ладите. Также сделаем несколько промо-снимков и с легкостью их разместим. — Она ухмыльнулась и пошевелила пальцами, будто только что не высказала одну из худших идей, которые я когда-либо слышала. — И проблема решена для вас обоих.

С минуту я размышляла, глядя на Немца, сидящего в метре от меня. Произнося и отвергая проклятия, которые по кругу крутились в моей голове.

Видео с пресс-конференции? Нет. Черт, нет.

Съемки на тренировках? Я снова посмотрела на Култи и чуть не фыркнула, вспомнив, что он еще ни разу не говорил ни с кем, кроме Грейс. Так какова же вероятность того, что это произойдет с мной? Ха.

Фотографии? Это было выполнимо.

Но…

Пресс-конференция. Дрожь началась с моих ног и ползла вверх по позвоночнику. Ком застрял в горле.

— Сиена, — твердо сказала я, надеясь, что не буду выглядеть сукой. Она старалась; я знала и ценила усилия, которые она прилагала. — Это видео... — Я попыталась вспомнить слова, которые были бы уместны, но все, что могла сделать — покачать головой. Затем, просто чтобы убедиться, что она действительно поняла мою точку зрения, я покачала головой очень быстро, возможно, слишком решительно. — Может быть, не самая лучшая идея, как вы думаете?

Гарднер даже не пытался приглушить свой смех.

— Все будет в порядке. Я не позволю им использовать ни одну из частей, о которых ты беспокоишься. Я обещаю.

Приняв мое молчание за чистой воды настороженность и недоверие, Сиена сказала:

— Все будет хорошо. Доверьтесь мне.

Доверять ей? У меня было правило доверять людям, пока они не дадут мне повода им не доверять. Когда вы постоянно играете в футбол с незнакомыми людьми, доверяя свое здоровье и безопасность в руки других по необходимости, быть чересчур циничным не получается. Было ли это немного пугающим? Да. Но, по словам моей сестры — мы живем только один раз.

— Хорошо, — выдавила я, хотя какая-то часть моего сознания называла меня идиоткой за то, что я не сопротивлялась сильнее.

Она подарила мне широкую и яркую улыбку.

Я улыбнулась ей в ответ. Идиотка, идиотка, идиотка.

— Мистер Култи, вы поддержите нас в этом? — спросила эта милая женщина.

Наконец он кивнул. Его слегка загорелое лицо не выглядело так, будто он прыгал от радости, но он не сказал ей, чтобы она пошла на хрен, как, в этом я была уверена, сделал бы много лет назад. Я не знала, стоит ли мне разочаровываться или нет.

— Мы быстро во всем разберемся, Сал. Не нужно волноваться, — добавила Сиена.

Чего она не знала, так это того, что сказать мне не волноваться было все равно, что сказать не дышать.

* * *

Я спала уже как минимум час, когда зазвонил телефон. Пару гудков я раздумывала, не отклонить ли звонок. Потому что, правда? Кто, черт возьми, будет звонить почти за полночь в будни? Всем было известно, что я рано ложусь спать.

На экране мелькнуло имя Марка, и я прищурила сонные глаза. Обычно он не звонил в пьяном виде, возможно, это была чрезвычайная ситуация?

— Саламандра? — спросил парень, который был больше моим другом, чем моим боссом. Мы выросли вместе. Он дружил с Эриком столько, сколько я себя помню, и каким-то образом превратился из его друга в брата и большого друга для меня. Он переехал в Хьюстон, чтобы получить докторскую степень, и когда я тоже сюда переехала, он сказал: «Почему бы нам не начать собственное дело?». Для двух людей с сумасшедшими графиками, и моим дипломом и опытом, которые помогли нам, это был простой способ заработать наши собственные деньги. И не иметь босса, который не понимал, что у нас есть и другие дела, которые стоят для нас на первом месте.

— Эй, все в порядке? — неуверенно ответила я, зевая.

— Салями, — прошипел он немного пьяным голосом, в то время как звуки громких голосов на заднем фоне действительно мешали расслышать, что он говорит.

— Привет, это я. Что случилось?

На заднем плане послышались еще какие-то звуки, смех людей, что-то похожее на звон бокалов.

— Я не знаю, что делать.

Я тут же села в постели и свесила ноги с кровати. Марк не знал, что делать? Чутье подсказывало мне, что он звонит мне не для розыгрыша или из-за ерунды.

— Ладно. Ты в порядке? Как тебе помочь?

— Ох? Мне? У меня все в порядке. Извини. Я вообще-то звоню, потому что... Подожди секунду, я пытаюсь быстро попасть в туалет... — Внезапно фоновый шум полностью исчез, и голос моего друга стал отчетливым. — Эй, он здесь.

Я потерла глаза тыльной стороной ладони и зевнула.

— Кто здесь? — И тут меня осенило. — Разве ты не должен быть в постели? — У него были занятия в восемь утра.

— Мой профессор все отменил.

— Ладно…

— Я в том баре у своего дома. Ты знаешь, о чем я говорю? — Он не дал мне возможности ответить, но я поняла, где он. Мы несколько раз ездили туда вместе в межсезонье. — Култи здесь, — продолжил Марк. — Давно здесь. Бармен не наливает ему с некоторых пор, но я думаю, что он спит. Бармен спрашивал, не знает ли его кто-нибудь, но, похоже, я один в курсе кто он.

Он громко вздохнул и продолжил:

— Это какое-то дерьмо, Сал. Я подумывал о том, чтобы сфотографировать его, чтобы продать фото, но это как-то хреново. Представь себе, если кто-нибудь узнает его.

Я могла себе это представить, и слегка съежилась. У меня промелькнула мысль о том, что Первая Женская Лига пропагандирует мораль и семейные ценности. Если выплывет наружу, что наша новоиспеченная суперзвезда помощник тренера пьян и без сознания лежит в баре еще до начала сезона... это было бы катастрофой.

— Я подумал, ты знаешь, что мне делать, — наконец закончил Марк.

Черт побери. Ну и бардак. Маленькая часть меня не хотела вмешиваться. Он не был моим другом, и это не было похоже на то, что он был особенно дружелюбным или добрым с кем-либо. Но дело в том, что он был членом моей команды. Одна часть меня боролась с другой. Та, что хотела быть сукой и сказать, что он не моя проблема, проиграла большей части меня, которая всегда заставляла меня поступать правильно. Моя мама пришла бы в ужас, если бы я оказалась сукой. Я бы не хотела дать ей еще один повод разочароваться во мне.

Я подавила стон и со вздохом встала, уже ища в комоде пару брюк.

— Может ты сможешь вызвать ему такси? — Пожалуйста, Господи. Пожалуйста.

— Я спросил об этом бармена, который проверял его удостоверение, и он сказал, что это не техасские водительские права. Адреса нет. Бармен либо не обратил внимания, либо ему было все равно, кто он такой, — объяснил Марк. — И я не думаю, что у него есть с собой ключи от машины.

Если бы я была пьяна, знаменита и, как мне казалось, в основном одинока в чужой стране, хотела бы я, чтобы кто-то рылся в моих карманах? Или, не знаю, снимал меня на видео, когда я была не в лучшей форме? Определенно нет.

Натянув штаны, я вздохнула.

— Я буду там через пятнадцать минут.

* * *

Я засунула телефон обратно в карман с усталым и немного разочарованным вздохом. Сиена не отвечала на звонки, Гарднер тоже. Впрочем, чего я ожидала? Был почти час ночи, и, очевидно, я была единственной дурындой, которая оставляла на ночь звук на телефоне включенным.

Вид теплого желтого света из бара заставил меня снова вздохнуть. Что, черт возьми, я делаю? Человек, которого я едва знала, сидел внутри, пьяный и, возможно, на грани того, чтобы выставить себя ослом, если люди поймут, кто он такой. Я не была настолько наивна, чтобы поверить, что если его узнают, люди отмахнутся от этого. Это так не работает. Я уже могла представить себе, как видео будут загружены и станут вирусными, и весь ад, который из-за этого последует.

Было ли это совершенно несправедливо? Конечно же, так оно и было. Большинство людей в тот или иной момент выпивали слишком много, и никто никогда не задумывался об этом дважды.

Черт.

Я вздохнула и распахнула дверь, не думая о том, что на мне были серые спортивные штаны за шесть долларов и старая грязная толстовка, которую я накинула поверх мешковатой футболки, в которой обычно спала. Марк, должно быть, следил за моей машиной, потому что ждал меня у двери. В футболке и джинсах он выглядел как вымытая версия человека, с которым я проводила почти каждый день. Он принял душ, уложил волосы и надел красивые очки, так что это было довольно необычно. Он был поразительно похож на Рики Мартина, когда не был одет в рабочую одежду. Темные волосы, темные глаза, загорелая кожа — и он был... ну, красавчик.

— Сюда, — сказал он, указывая мне на кабинку в глубине зала.

Фигура, склонившаяся над столом, была безошибочно узнаваема, по крайней мере, для меня. Этот оттенок коротких каштановых волос был тем же самым, что я видела лично в течение последних двух недель. Это действительно был Култи. Тот факт, что на нем не было никакой одежды, связанной с командой, например, футболки-поло, которую он носил ранее сегодня, думаю, был небольшим благословением. Его кепка была довольно низко надвинута на голову — еще один бонус.

Впервые я подумала — какого черта он напивается в баре в районе Дубового леса? Эта часть города была преимущественно для среднего класса, которая постепенно захватывалась верхним средним классом. Территория с небольшими или разрушенными домами и более крупными, похожими на особняки. Это был семейный район, не тот, в котором можно было бы встретить богатого одинокого человека.

— Извини, — бросил Марк через плечо.

— Нет, все в порядке. Ты правильно сделал, что позвонил мне. — Ну, я все еще не была уверена, что это правда, но... если бы Харлоу позвонила мне, потому что ее нужно было отвезти домой после того, как она выпила слишком много, я бы, не раздумывая, помогла ей. Черт возьми, если бы кто-нибудь из девушек в команде почувствовала себя настолько отчаянно, что попросила бы меня подбросить ее из бара, я бы сделала это. Мы были командой. Вот как мы это делали. Но когда ты играешь в команде с людьми, которые затаивали злобу друг на друга, это становилось намного сложнее, чем должно было бы быть.

Я вздохнула.

— Ладно. — Я посмотрела на Култи и попыталась угадать, сколько он весит. Если бы я могла перекинуть его через плечо, то, вероятно, вынесла бы, но это не было бы совсем незаметно. Я похлопала его по руке, потом еще раз. Ничего. Затем я сжала его руку. Nada (исп. Ничего). — Эй, очнись, — сказала я, тряхнув его еще сильнее.

И опять ничего. Я вздохнула.

— Помоги мне донести его до машины.

Марк даже не моргнул, просто кивнул.

На мгновение я задумалась, закрыт ли его счет в баре или нет, а затем решила, что он сможет выяснить это утром, когда протрезвеет.

— Ты готова?

Мы с Марком подтащили моего тренера и усадили на край скамейки. Присев на корточки, я оторвала его руку, которая была прилеплена к столу, и подняла тяжелый груз, перенося его себе на плечи. Поверх головы Култи я наблюдала, как Марк делал то же самое.

Почему я всегда позволяла втягивать себя в подобное дерьмо?

— Ты готова?

На счет «три» мы встали. Ну, Марк и я встали, и… Иисус Христос. Я привыкла, что люди прыгают на меня сверху, но это никогда не ощущалось таким мертвым грузом. Кроме того, ко мне никогда не прислонялся кто-то почти на тридцать сантиметров выше.

Я фыркнула и услышала, как Марк издал легкий хрюкающий звук. Он привык таскать повсюду мешки с землей, семенами травы и мульчей, так что это кое о чем говорило. Каким-то образом нам удалось сделать круг и медленно направиться к двери. Я не обращала внимания на посетителей, которые смотрели на нас с интересом и неодобрением одновременно. Плевать. Глядя вперед, я сосредоточилась на том, чтобы взять на себя как можно больше веса Култи и избавить Марка от лишних хлопот. Задняя пассажирская дверь моей машины была не заперта, и мы медленно усадили здоровяка на сиденье, позволив ему упасть на бок.

Неплохо.

Я потерла бровь тыльной стороной ладони, одновременно закрывая дверь бедром.

— Я пыталась дозвониться до тренера Гарднера, но он не отвечает, так что не знаю, отвезти его ко мне или в отель.

Марк посмотрел на меня таким взглядом, который говорил: «Хорошая мысль».

— Ты собираешься остаться с ним?

Остаться с ним? Я посмотрела на заднее сиденье и пожала плечами.

— Ну, не знаю. Думаешь, я должна?

Марк пожал плечами, тоже заглядывая в машину.

— Если бы я забирал тебя, то сказал бы «да», потому что это ты. Если бы это был Саймон, я бы притворился, что ни черта не было, потому что он взрослый мужчина, который не должен так лажать.

Я поняла его точку зрения. Он слышал, как я изо дня в день повторяла ему, что мало разговаривала со своим тренером.

— Думаю, я что-нибудь придумаю.

— Тебе нужна помощь?

Марк редко выходил выпить и расслабиться, и я поняла, что он уже достаточно сделал, позвонив мне. Я отрицательно покачала головой.

— Не беспокойся об этом. Я могу его куда-нибудь затащить.

— Позвони мне, если я тебе понадоблюсь, ладно? — спросил он.

Я подалась вперед и потянула его за манжету рубашки.

— Я так и сделаю. Увидимся завтра.

Он ухмыльнулся и сделал шаг назад.

— Увидимся.

— Спокойной ночи, — крикнула я ему вслед, прежде чем сесть в машину и посмотреть, как он возвращается в бар.

Единственный грубый всхрап с заднего сиденья напомнил мне о сокровище, которое я там хранила. Что, черт возьми, мне с ним делать? Отвезти домой?

Мне не потребовалось и пяти секунд, чтобы решить, что это дерьмовая идея.

Я его не знала. Он не был моим другом. Как странно было бы для него проснуться на диване в квартире игрока, с которым он однажды разговаривал?

Быстрый поиск в моем телефоне и позже ввод информации о моей кредитной карте, и вот я ехала по темным, мертвым улицам к ближайшему отелю. Мне потребовалось пять минут, чтобы добраться до отеля, еще пятнадцать, чтобы зарегистрироваться, потому что мое бронирование со скидкой с сайта еще не прошло, и затем я вернулась к машине, глядя на то, что должно было быть близко к ста килограммам, растянувшихся на моем заднем сиденье.

Спасибо приседаниям и силовым нагрузкам.

Потребовалась целая куча пыхтений и кряхтений, пота, хлопанья по щеке в тщетной надежде привести его в чувство, и крепких ругательств каждые пять секунд, прежде чем его рука оказалась у меня на плечах, моя рука обхватила его талию, и едва ли будучи в сознании он тащился рядом со мной.

— Пошли, — взмолилась я, когда мы спустились по лестнице, как мне показалось, минут через тридцать.

Я умирала. Умирала. И это должно вам что-то сказать, потому что на меня прыгали сверху весьма крепкие женщины, и заставляли меня кружить их как вертолет. Но это.

Убейте меня.

Когда я делала что-то подобное, всегда получала помощь свыше. Каким-то чудом номер оказался прямо у лестницы.

Его сонное лицо ничего не выражало, и я медленно позволила его телу соскользнуть вниз по моему боку, оседая на пол. Я открыла дверь, придержала ее ногой приоткрытой и просунула руки ему под мышки, чтобы втащить внутрь.

Я, черт возьми, втащила его внутрь, вытянув перед собой его длинные ноги и ступни. Через три вздоха и тяжелейший подъем я затащила его на кровать и уложила на бок, подняв одно колено и вытянув верхнюю руку по всей длине матраса. Я приоткрыла одно его веко, чтобы убедиться, что он в порядке... Я не была уверена. Сунула палец ему под нос, чтобы убедиться, что он дышит ровно. А потом наблюдала за ним целых тридцать минут, сидя в кресле рядом с кроватью. В моей жизни было достаточно пьяниц, и он не производил впечатления, что его сейчас стошнит кровью или чем-то еще.

И что теперь?

Идея остаться с ним не казалась хорошей. Я не была уверена, как он отреагирует утром, и, честно говоря, часть меня не хотела этого знать. Я вздохнула и поискала один из тех блокнотов, которые предоставляют некоторые отели. Конечно же, напротив кровати. Бинго.

«Дорогой Култи».

Я порвала листок.

«Култи».

И я снова порвала его.

На хрен. Я нацарапала сообщение, которое оказалось длиннее, чем я ожидала, вытащила сорок баксов, которые засунула в машине в лифчик, и положила записку и деньги на тумбочку рядом с ним.

Затем я обреченно оглянулась на кресло. Я не собиралась возвращаться домой сегодня вечером и чертовски хорошо это знала. Если я уйду, то буду волноваться всю ночь. Очевидно, у меня был только один выбор: остаться в номере отеля, по крайней мере, на несколько часов, а затем убраться оттуда к чертовой матери, прежде чем он узнает, что я была тут всю ночь.

Моя совесть говорила, что это правильно, но чутье подсказывало, что надо убираться отсюда к чертовой матери.

Проклятье.

Глава 6

— Ты дерьмово выглядишь.

Я хмыкнула на замечание Харлоу и согласно кивнула. Есть люди, которые зовут себя жаворонками, они могут проснуться утром после пары часов сна и быть счастливыми просто потому, что живы.

И есть люди вроде меня. Я вставала рано, потому что должна была. Но только после того, как пролежала в постели около семи минут, а затем посидела на краю кровати и рассеянно посмотрела вперед еще, по крайней мере, пять. Потом, если это был хороший день, я ни с кем не разговаривала еще два часа, потому что моя утренняя рутина держала меня подальше от человечества. Если же это был плохой день, кто-то заставлял меня разговаривать в течение первого часа после того как я проснулась, потому что все пошло не так, как я планировала.

Итак, сложите тот факт, что я не отдохнула прошлой ночью, не была жаворонком, и моя утренняя пробежка превратилась в легкий бег трусцой, на протяжении которого я все время зевала. Излишне говорить, что я слишком беспокоилась о Култи. Я смотрела на свой телефон по меньшей мере дюжину раз, ожидая, что он позвонит или напишет мне, но он этого не сделал.

Он еще не появился, а тренировка должна была начаться через пять минут. Когда я уходила из номера около шести утра, он крепко спал и сопел. Из-за сна в неудобной позе в кресле отеля, моя шея болела, а тело одеревенело от того, что я таскала Култи на себе. Я знала, что он жив.

Так что…

— Ты что, заболела? — спросила Харлоу, продолжая втирать солнцезащитный крем в плечи.

Я взглянула на нее, лениво моргнула и покачала головой, медленно опускаясь на задницу с приглушенным стоном. У меня чертовски болела спина.

— Я не выспалась прошлой ночью. — Я села слишком прямо, и это вызвало очень сильную и острую боль в пояснице. — Твою мать, — прошипела я, прежде чем сглотнуть и оглянуться на Харлоу, которая приподняла бровь. — Я потянула спину.

— Занимаясь?..

Я посмотрела ей прямо в глаза, потому что не хотела делать вид, будто что-то скрываю.

— Сорвала, таская на себе пьяного человека.

Она издала неопределенный звук.

— Надо было оставить его там, Салли.

Как бы мне этого хотелось.

Через мгновение она сунула мне две таблетки болеутоляющего.

— Прими.

— Спасибо, — сказала я, забирая у нее таблетки и проглатывая их, прежде чем сделать глоток из бутылки с водой.

Кто-то потрогал пучок, в который я закрутила волосы.

— Ты в порядке? — спросила Дженни ясным, бодрым голосом.

Она слишком хорошо меня знала.

— Нормально. У меня болит спина.

Между ее бровями появилась морщинка, она была так же смущена моим затруднительным положением, как и Харлоу, и не без причины. Мы все так тщательно заботились о себе, что казалось странным, что я могу сделать что-то глупое, например, навредить себе вне поля.

— Хочешь, я тебя потом помассирую? — спросила она, бросая свои вещи рядом с Харлоу.

Мы с Харлоу быстро переглянулись. Даже не раздумывая, я ответила:

— Все в порядке, Дженни. Но все равно спасибо.

— Ты уверена?

Уверена ли я, что не хочу быть помятой безумно сильными руками Дженни? Да. Я не была новичком в массажах или болезненных ощущениях, которые сопровождали их потом, но то, на что была способна Дженни, было выше этого. ЦРУ могло бы использовать ее геркулесову силу, чтобы выпытывать ответы у людей.

Так что... Нет.

— Уверена, — ответила я осторожно, чтобы не обидеть ее. — Я буду в порядке, как только мы начнем разминаться.

Она пожала плечами.

— Как скажешь.

— Где же он? — услышала я, как спросила одна из новых девушек, когда они проходили мимо.

Он.

Я не собиралась оглядываться, когда чертовски хорошо знала, кто этот единственный отсутствующий «он». Я точно поставила его будильник на семь утра и оставила его на тумбочке рядом с кроватью… Этого времени было более чем достаточно, чтобы добраться сюда.

Я снова посмотрела на свой телефон и проверила, нет ли пропущенного звонка. По-прежнему ничего.

Ну что ж.

Наша тренировка началась через несколько минут, и мне пришлось отодвинуть мысли о Култи и его отсутствии на задний план. Затем Гарднер помахал мне рукой сразу после того, как мы пробежали спринт.

— Все в порядке? — спросил он, когда мы стояли в стороне от поля, пока передвигали оборудование. — Я спал, когда ты позвонила.

Вот черт.

— О, да. Извини за это. Я позвонила случайно. — Расплывчато, верно? Этого должно быть достаточно?

Гарднер, не раздумывая, просто пожал плечами.

— Я так и подумал.

Прежде чем успела спросить его, что он имеет в виду, я заметила, что кто-то неуклюже идет через поле.

Култи.

Я сглотнула, почесала бровь и указала за спину.

— Мне пора возвращаться.

Мой давний тренер согласно кивнул.

Я решила быстрее свалить оттуда.

По крайней мере, я попыталась, но, подойдя к группе девушек, стоявших рядом, совершила ошибку, оглянувшись через плечо.

Эти глаза цвета зеленого янтаря, которые я видела со стен моей спальни в течение тысяч дней моего детства, смотрели на меня. На. Меня. Не глядя сквозь меня, не глядя поверх меня. А прямо на меня.

Хотя на его лице отсутствовало какое-либо выражение, нельзя было не заметить напряженность в его взгляде. Я и раньше видела это намерение. Много, много раз раньше, когда он играл. Когда он играл и был примерно в трех секундах от того, чтобы потерять самообладание в гневе.

И... какашки.

Расправив плечи и сделав глубокий вдох, я посмотрела прямо на него с нейтральным выражением лица.

Разве я сделала что-то не так? Нет.

Я подобрала почти совершенно незнакомого человека, который был пьян, заплатила за номер в гостинице, отвезла его туда, оставила деньги на такси и записку. Чего еще он хотел? Я никому не рассказывала о том, что случилось, и не скажу, даже Дженни.

Ладно, думаю, он не знал, что я никому не скажу.

Скользнув взглядом вперед, я напомнила себе, что не сделала ничего плохого. Я сделала все, что могла. И не моя вина, что он не проснулся вовремя. В любом случае, я все равно не смогу вернуться в прошлое. Возможно, мне следовало позвонить утром, чтобы проверить его, но, без сомнений, он был в порядке, когда я оставляла его.

Сосредоточься на игре, Сал. Просто сосредоточься на игре. Беспокойся о проблемах, когда они происходят, вместо того, чтобы тратить свое время на ожидание неприятностей.

Правильно.

Я сосредоточилась.

Тренировка прошла отлично, пока два часа спустя это не произошло. Я задыхалась и ухмылялась как идиотка, когда дала пять двум девочкам, с которыми только что закончила играть. Это была мини-игра три на три, которая длилась пять минут. Мы победили, и после того как остыли, наша тренировка закончилась.

Я очень быстро схватила свои вещи, вернулась к машине, спрятала сумку в багажник и подняла руки над головой, чтобы расправить плечи, когда чья-то рука из ниоткуда схватила меня за локоть.

Меньше всего я ожидала, что оглянусь через плечо и увижу высокую фигуру с каштановыми волосами и слегка загорелой кожей. Култи. Снова очень много Култи вблизи. Вчерашняя ночь была такой размытой, что единственное, на чем я сосредоточилась, это размер его тела и вес, больше ничего. В отличие от сегодняшнего дня. В небесно-голубой форме, которая, как я слышала, официально называлась «снежная мята» — на самом деле это была всего лишь мягкая, тренировочная джерси. Знаменитый какающий Немец сжимал пальцами левой руки мой локоть и смотрел на меня сверху вниз.

Я судорожно сглотнула.

Я испугалась. Сильно испугалась, даже если мне удалось не показать этого.

В нем не было ничего особенного. Ничего. Какашки, какашки, какашки.

— Скажешь хоть слово о вчерашнем дне, и я заставлю тебя пожалеть об этом. — Низкий голос с резким акцентом прошептал угрозу так тихо, что если бы я не смотрела на него, то не подумала бы, что его губы шевелятся. Но так оно и было.

Рейнер Култи стоял возле моей отчаянно нуждающейся в мойке «Хонды» и говорил... Что?

— М-м-м... Простите? — спросила я медленно, осторожно. Обычно я не страдала слуховыми галлюцинациями.

— Если ты, — его тон прозвучал слишком уж похоже на «ты — тупица», — расскажешь кому-нибудь о вчерашнем, я позабочусь о том, чтобы ты смотрела сезон со скамейки запасных.

Я могла пересчитать по пальцам, сколько раз попадала в неприятности из-за того, что на поле играла слишком грубо.

Однажды, когда училась во втором классе, меня поймали за списыванием домашнего задания у моего друга.

Дважды я солгала родителям о том, где была

А потом, когда была в национальной команде, я поступила просто глупо, но не пыталась кого-то обмануть.

Дело в том, что я не люблю делать плохие вещи или разочаровывать кого-либо. Честно говоря, это заставляло меня чувствовать невероятный стыд, а это отвратительное чувство. По крайней мере, для меня. На протяжении всей жизни большинство людей называли меня паинькой, потому что я не любила делать то, что могло бы навлечь на меня неприятности. Во всяком случае, у меня были дела и поважнее. Прессовать некоторых игроков во время игры не считалось, потому что они прессовали соперников не меньше.

Поэтому мне казалось абсурдным, что он мог подумать, будто я сделаю что-то подобное.

Сразу же после того, как я перестала удивляться тому, что он это предположил, я разозлилась. Действительно была чертовски зла. Посадить меня на скамью?

Негодование, взрыв гнева, который соперничал с долбаным вулканом Кракатау и недоверием, заставили мое сердце бешено заколотиться.

Я тяжело задышала. Неужели я задыхаюсь? Мое лицо стало горячим, а в горле образовался комок. На какую-то долю секунды я забыла, кто передо мной.

Это было достаточно долго, чтобы я сжала кулаки, от ярости выпятив подбородок, и сказала:

— Ты... — Не знаю, как я собиралась назвать его, потому что я была так зла — так зла — что не могла думать ясно. Но как только моя рука начала двигаться к лицу Немца, я поймала взглядом Гарднера и нескольких игроков, которые еще не ушли, и направлялись к своим машинам.

И здравый смысл, смешанный с тем тихим голосом в моей голове, который поддерживал меня, когда я чувствовала, что теряю разум, напомнил подумать о том, что я собираюсь сделать.

Воздух вылетел из моих легких, будто меня только что ударили. Вена на моем виске пульсировала от ярости. Не делай этого. Не делай этого. Волосы на моих руках встали дыбом.

Медленно, я опустила руки и заставила себя закрыть рот.

Этот кусок дерьма не станет причиной, по которой мне придется отсиживаться целый сезон.

Только не он.

Желание открыть рот и прокричать ему, чтобы он шел и отсосал долбаный член, изводило меня, но я сдерживала его медленно и неуклонно, оно боролось будто Барракуда, спасающая свою жизнь. Но я это сделала. Я сдержала его глубоко в груди и заперла в сердце.

Он не отнимет у меня этого.

Это стало практически самым трудным, что я когда-либо делала. Удержать свои средние пальцы согнутыми, а колено прямым и подальше от места, где на человеке его роста находится пах. Я села в машину, молча закрыла дверь, убедилась, что никого не перееду, и отъехала.

Я ни разу не посмотрела в зеркало заднего вида. Я была слишком зла.

Я сделала это так быстро, как смогла, прежде чем по щеке скатилась одна слеза. Только одна. Как он мог угрожать мне после того, что я сделала? Я ничего не могла понять. Я сделала глубокий, прерывистый вдох и сказала себе, что не собираюсь тратить на него свои слезы. Было ли это унижением, оскорблением или просто гневом, не имело значения. Его дурацкое мнение не имело для меня никакого значения. Я знала, кто я и что я такое.

Он может пойти и отсосать, желательно самый большой член. И я надеялась, что он подавится им.

* * *

— Ты в порядке?

Я завязала узел на большом черном мешке, в который только что вытряхнула травосборник от газонокосилки. Кивнув Марку, я устало улыбнулась.

— Я в порядке. А ты?

Он снял шляпу и провел рукой по коротким черным волосам.

— Небольшое похмелье, но бывало и похуже. — Он забросил мешок на плечи и поправил его, прежде чем последовать за мной. — Вчера вечером все было нормально?

— Да. Он пришел на тренировку сегодня утром. — Я сказала это так небрежно, что, вероятно, заслужила медаль. — Еще раз спасибо, что позвонил.

Он пожал плечами, не обращая внимания на мою благодарность, и толкнул газонокосилку, стоявшую на подъездной дорожке.

— Как думаешь, какого хрена он там делал? — тихо задал он вопрос.

— Понятия не имею. — Он не объяснил ничего, только угрожал мне. Фантастика. — Мне это кажется полной тупостью, но, по крайней мере, мы вытащили его оттуда.

Захлопнув заднюю дверь, как только мы погрузили все наше оборудование обратно в кузов грузовика, Марк повернулся и посмотрел на меня.

— Ты поступила правильно. Не беспокойся об этом.

Появилось внезапное желание сказать ему, что Култи угрожает моему участию в этом сезоне, но я сдержалась. Это была всего лишь угроза. Я сказала себе, что не собираюсь давать этому говнюку власть надо мной.

Кроме того, у меня было мучительное подозрение, что я никогда, никогда не признаюсь себе в том, что все еще могу пустить одну или две слезы, если произнесу его слова вслух. И только потому, что сейчас у меня в руках не было ничего, что могла бы разбить, я не бросила это на пол. Желание разбить что-то было совсем не похоже на меня. Я не была таким человеком. Я не могла поверить, что он способен вызвать во мне эти эмоции. Я не была вспыльчивой или эмоциональной. По крайней мере, до сих пор.

Это была его вина. Во всем виноват Култи.

* * *

— Саломея! Саломея Касильяс!

Я нарочно низко опустила голову, чтобы журналисты, слонявшиеся рядом с полем для тренировок, не увидели меня за группой игроков, с которыми я шла. Черт возьми.

— Сал!

Дженни фыркнула, когда я остановилась, и прошла мимо меня. Предательница. Заставив себя вежливо улыбнуться, я оглянулась на женский голос, зовущий меня по имени. Она поспешила ко мне с диктофоном в руке и такой широкой улыбкой, что я не смогла бы с уверенностью сказать, была она подлинная или нет. Теперь уже ничего нельзя было сказать наверняка.

— Привет, — поздоровалась я.

— Эй, большое спасибо, что остановились, — сказала она, убирая с лица длинные волосы. — У вас найдется для меня пара минут?

Это мое «конечно» прозвучало на удивление убедительно. Честно говоря, я не имела ничего против кого-либо в средствах массовой информации. Но нормально относиться к ситуации мне мешали мое неловкое поведение и нелюбовь к интервью, особенно зная, что мои слова задокументированы и могут быть направлены против меня. Всегда есть такая вероятность.

Она одарила меня улыбкой, держа в руках диктофон.

— Я запишу все, если позволите. — Я так и сделала. — Ладно, еще раз спасибо. Меня зовут Кларисса Оуэнс, и я работаю на «Светскую Джейн».

Сайт, о котором я слышала. Ладно, это было не так уж и плохо.

— Каково это — работать с одним из самых сексуальных мужчин в мире?

И-и-и… Снова… Это было крушение дирижабля «Гинденбург». Грохот и пламя, а потом грохот и пламя еще раз.

Я моргнула, глядя на нее.

— Вы имели в виду тренера Култи? — Не похоже, чтобы большинство женщин находили Гарднера красивым. Он был красив, по крайней мере, на мой взгляд, просто не в общепринятом понимании этого слова. Мне нравились его седеющие волосы, у него были классические черты лица, он был в хорошей форме, и у него была идеально круглая попа.

Но…

Кларисса Оуэнс по-женски рассмеялась.

— О, ты знаешь, о ком я говорю, глупышка. Рейнер Култи. Каково это — тренироваться с одним из самых сексуальных спортсменов в мире?

Мне потребовались все силы, чтобы не посмотреть на небо и не попросить божественного вмешательства. Я несколько раз открыла и закрыла рот, будто волшебным образом пыталась заставить слова появиться вместо полной тишины.

— М-м-м... ну. Он помощник тренера, и он был одним из величайших игроков в нашем виде спорта, так что это довольно интересно.

— Уверена, так и есть, — сказала она. — Скажите, он носит трусы или боксеры?

Откуда, черт возьми, мне было знать?

— Я... понятия не имею, но надеюсь, что под формой у него что-то есть.

— А какие у него интересы?

— Думаю, единственное, что его интересует — победа.

Мисс Оуэнс бросила на меня раздраженный взгляд.

— Он одинок?

Я еще раз моргнула и, наконец, оглянулась через плечо, чтобы убедиться, что никто не издевается надо мной. Когда я снова посмотрела на нее, то опять моргнула.

— Это что, шутка?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да.

Потребовалось мгновение, прежде чем мне удалось взять себя в руки.

— Култи — мой тренер. Он лучший футболист, который когда-либо играл в Хьюстоне, да и в Техасе в целом, и нам невероятно повезло, что он здесь... — Даже если он вообще ничего не делал, но зачем убивать иллюзию? — Я уважаю его, как и вся команда, потому что он великий спортсмен. Его личная жизнь — это его личное дело, и я понятия не имею, чем он занят, когда его здесь нет.

— О. Ладно... ты можешь рассказать мне еще что-нибудь о нем, чего, по-твоему, публика не знает?

Что он именно такой ублюдок, как о нем говорят? Или что он слишком много выпил в баре, и мне пришлось забирать его, и благодарности за это я так и не увидела? Я убедилась, что ни одна из этих мыслей не отразилась на моем лице, когда пожала плечами, стоя напротив женщины, которая просто делала свою работу. Она не виновата в том, что люди действительно хотят знать подобные вещи.

— Мне очень жаль. Я действительно не знаю. Я видела, как он носил фиолетовые носки однажды. Это все, что знаю. — Я поделилась с ней жалким кусочком информации. На нем были ярко-фиолетовые носки, это факт.

Она бросила на меня взгляд, который говорил: это было не то, на что она надеялась. Но еще она поняла: это единственное, чего она от меня добьется. К несчастью для нее, она еще не подозревала, что большинство из нас не в состоянии рассказать ей ни одной пикантной сплетни. Никто ничего не знал о Немце, кроме, может быть, Грейс. Может быть. Она была единственной в команде, с кем он когда-либо разговаривал, но Грейс была слишком серьезным профессионалом, чтобы рассказать журналистам хоть что-то.

Мы быстро попрощались друг с другом, и каждая пошла своей дорогой.

Но я не могла избавиться от раздражения, когда меня спрашивали о таких вещах. Более чем вероятно, я просто не могла отделаться от того факта, что это были вопросы о гребаном мудаке.

Я заставлю тебя пожалеть об этом.

Ладно, Лицо Со Шрамом. Сыр и гребаные крекеры. Черт побери.

Мне пришлось подавить крик, который раздавался внутри меня.

Он хоть представлял, что значил для меня, когда я была юной? Конечно, нет, но это не имело значения. Я там, где я есть, потому что ребенком думала, что он мог достать с неба Луну. Потому что считала его величайшим игроком на свете и хотела быть им… ладно, и быть с ним, но все равно. Я часто вступала в споры с людьми, которые плохо отзывались о нем.

Вот на что это было похоже. Даже сейчас я защищала его как объективный, непредвзятый игрок, потому что со статистикой не поспоришь. Он был потрясающим, и за этим заявлением не скрывалось ничего эмоционального.

Култи был невероятным игроком под слоем дерьма, в которое он себя завернул.

Долбаный придурок.

— И как все прошло? — с улыбкой спросила Дженни, когда я села рядом с ней.

Я даже не пыталась скрыть, как закатила глаза.

— Она спросила меня, одинок ли он.

Она фыркнула.

— Мне следовало бы сказать: «Нет, я познакомилась с его спутником жизни несколько дней назад. Он великолепен». — Я слегка улыбнулась ей, вытаскивая свои вещи из сумки. — Может быть, в следующий раз так и скажу.

— Вчера один из них спросил меня, не думаю ли я, что он готовится к возвращению. Потом, когда я забирала почту, мой сосед сказал: «Привет, Дженнифер, ты не могла бы достать мне билеты на свою следующую игру?» Я даже не знаю его имени! — воскликнула она. — За день до этого тетя спросила меня, нельзя ли ей как-нибудь заглянуть ко мне во время тренировки. А она даже не любит футбол.

Дженни никогда не жаловалась, поэтому упоминание об этом кое о чем говорило.

Я кивнула. Я не доверяла словам, которые, вероятнее всего, могли вырваться из моего рта.

— Женевьева сказала, что ее босс пообещал ей прибавку к жалованью, если она принесет ему то, что принадлежит сама-знаешь-кому.

Не удивлена. С другой стороны, я была уверена, что если отдам нижнее белье Култи Марку, он, скорее всего, даст мне недельный отпуск и все равно выплатит мне мою половину.

— Сегодня утром я слышала, как Харлоу сказала репортеру, что пришла играть, а не говорить о своем тренере.

Мы обе фыркнули.

— Ну, что будем делать? Жаловаться на все это внимание? Я уже рассказала о странных письмах, которые получала об Эрике, и они пытались изменить ситуацию так, чтобы все выглядело позитивно. Эрик сказал, что Култи предложили какую-то крупную сделку с европейской командой, и он отказался. Владельцы не захотят рисковать, если есть возможность его потерять. — Я снова подумала, о той ночи в баре и его угрозе, и почувствовала знакомую вспышку разочарования, пробежавшую по моей спине, прежде чем затолкнула ее подальше. — Ох, ладно.

Дженни согласно кивнула.

— Надеюсь, с началом сезона все успокоятся.

— Я тоже.

Глава 7

Жизнь и тренировки в течение следующих нескольких дней шли своим чередом.

Каждое утро на поле появлялось, по меньшей мере, пара репортеров. Обычно в течение нескольких дней это были одни и те же люди, потом они менялась, и появлялись другие. Гарднер руководил тренировками вместе с тренером по фитнесу и еще одним своим помощником, в то время как печально известная Франкфуртская сосиска, делал то, что и всегда — очень много ничего.

В конце концов, через пару дней мне стало наплевать на Немца, у меня были и другие причины для беспокойства. Игнорирование его стало моей второй натурой, даже если он находился очень близко.

Как в день, когда мы все собрались на поле, чтобы сделать официальную фотографию команды.

Благополучно устроившись в первом ряду вместе с остальными игроками ростом до ста семидесяти сантиметров, я стояла с полузащитником с одной стороны и защитником с другой, любезно расставленными вокруг меня помощником фотографа. Думаете, я забыла, как Сиена сказала, что я должна стоять на фотографии рядом с Култи? Нет. Собиралась ли я сказать что-нибудь, чтобы исправить происходящее? Ни за что, врагу не сдается…

Солнце было беспощадно, влажность заставляла меня потеть в тех местах, где большинство людей никогда бы не вспотели. Все, чего я хотела, — это бутылка воды, которая лежала под навесом, расположенным слишком далеко, чтобы быстро добраться до него. Стоять там, прижавшись друг к другу словно птенцы, ощущалось примерно в сто раз хуже, чем бегать и тренироваться до наступления этой адской жары. Невыносимо хуже.

— Скоро это закончится? — игрок справа от меня вздохнула. Она была одним из новых членов семьи «Пайперс».

— Думаю, да, — ответила Женевьева. Она стояла в ряду прямо за мной. Это был всего лишь второй ее сезон в Первой Женской Лиге.

Я оглянулась через плечо и увидела, что ассистентка переставляет девушек в верхнем ряду. Харлоу стояла в стороне, хмуро слушая то, что говорила женщина, и это заставило меня улыбнуться.

— Они почти закончили с расстановкой высоких игроков, потом должна начаться съемка, и это займет еще минут двадцать, максимум.

Все шестеро вокруг меня дружно застонали.

— Касильяс!

О, черт. Нет. Нет.

— Двадцать третья! Вы находитесь не на том месте! — крикнула фотограф со своего места, рядом с ней стояла сотрудница отдела по связям с общественностью «Пайперс».

— Увидимся позже, девочки, — пробормотала я.

Мне потребовалось все мое мужество, чтобы не опустить голову и не тащить ноги к появившейся из ниоткуда Сиене, чтобы отказаться. Я наблюдала за ней. Ага. Я понимала, что она присматривает за мной, делает мне одолжение, помогая выбраться из затруднительного положения, в которое меня втянуло прошлое моего брата. И когда я подумала о тех письмах, которые остались непрочитанными в моем почтовом ящике, я решила, что, вероятно, стоит просто заткнуться и делать то, что нужно. По-видимому, это было важным только для меня. Я сглотнула, надела свои Носки Большой Девочки, сделала глубокий вдох и пошла, как любой нормальный, здравомыслящий человек в направлении, которое мне указали.

— Сал, втиснись вон туда, на один ряд ниже мистера Култи, рядом с мисс Филлис.

Мисс Филлис, наш тренер по фитнесу, которая год за годом восставала из мертвых, только чтобы убедиться, что команда находится в хорошей физической форме. Мы с ней примерно одного роста, так что в рассуждениях Сиены был смысл. Если не принимать во внимание, что человек Берлинская Стена, по меньшей мере, на двадцать сантиметров выше игрока, стоящего рядом с ним.

Я расправила плечи и притворилась, что не замечаю, как он игнорирует всё и всех вокруг. И не важно, что я стояла меньше чем в тридцати сантиметрах от него.

Я вела себя как настоящий чемпион, не позволяя его поведению задеть меня.

Почти.

К несчастью, то, что я не была настолько глупа, чтобы пытаться привлечь его внимание, не означало, что и все остальные понимали, что делать этого не стоит. Не прошло и двух минут, как я услышала игрока, стоявшую где-то позади меня. Она спросила:

— Не могли бы вы сказать который час?

Любой, кто хоть немного интересовался Култи, прекрасно знал о его именных часах с личным брендом. Он носил их всегда.

По инструкции мы все были должны оставить наши мобильные телефоны в сумках, поэтому я не удивилась, что ни у кого не было часов на поле. Я играла с часами на руке когда-то давным-давно, и больше не хотела рисковать разбить лицо.

— Никто не знает, который час? — снова спросила девушка.

Ничего.

Никакого ответа от человека, которому платили за ношение часов.

Черт побери. Я, наконец, повернулась и сказала:

— У меня нет с собой часов, Вивиен. Извини. — Просто я терпеть не могла, когда я что-то спрашивала, а никто не отвечал. Это выглядело грубо и неловко.

Но еще более грубым и неловким выглядело то, что он мог ей ответить и не сделал этого. Судя по выражению лица Вивиен, она это поняла.

Он предпочел не отвечать. Классика.

После этого я продолжала смотреть вперед и улыбнулась в камеру, когда пришло время.

* * *

Ситуация не улучшилась, когда два дня спустя на съемочную площадку пришли видеооператоры. Сиена махнула мне рукой в том направлении, где стояли тренеры.

— Подойди к ним, — прошептала она мне, когда я оказалась достаточно близко. — Всего несколько кадров.

Это были всего лишь несколько кадров с человеком, который сказал мне три предложения за месяц.

Ага.

Я подняла свою гордость, встряхнула ее и накинула на плечи, прежде чем медленно направиться к тренерам, которые стояли вместе.

Я постаралась завязать разговор с Гарднером, в то время как Култи стоял рядом, скрестив на груди руки с фантастическими бицепсами, и его внимание было сосредоточено на чем-то другом. Каждый раз, когда я смотрела на него, он все больше и больше напоминал мне солдата из какого-нибудь военного подразделения. Эти его коротко стриженые волосы и пустое выражение лица. Тем временем я мысленно дала ему щелбанов по лбу, причем с двух рук сразу. Зрелость определенно не была моей сильной стороной.

Нет.

Но я делала то, что необходимо. Всегда. Поэтому заставила себя улыбнуться и поговорить с людьми, которых действительно любила, в то время как видеооператоры ходили вокруг. Это должно было сработать.

Я отмахнулась от мыслей о Немце, игнорирующем саму жизнь, и обратила внимание на девушек, стоящих вокруг меня, пока Гарднер с кем-то разговаривал.

— Я готова закончить на сегодня. Кто-нибудь знает, что мы будем делать завтра? — Я услышала, как Женевьева спросила остальных девушек.

Другая девушка ответила:

— Я думаю, что завтра мы встречаемся в офисе, чтобы забрать остальную форму, не так ли?

Так оно и было, но я ненавидела всегда быть единственной, кто знал, что происходит, и вмешиваться в чужие разговоры.

Кто-то еще согласился.

— Да. Кто-нибудь хочет пойти завтра на «счастливые часы» в бар?

Пойти в бар за день до игры? Я скорчила гримасу, но продолжала смотреть вперед и держать рот на замке. Я услышала, как две девушки согласились, а одна отказалась.

В любом случае, они не приглашали меня и не спрашивали моего мнения. Большинство людей перестали приглашать меня после множества моих отказов, и в этом виновата была только я сама. Я всегда была занята. Иногда мне казалось, что я должна была внести посещение ванной комнаты в свое расписание на день. Так что, пока они все собирались на «счастливые часы», я наконец-то собиралась начать работу с Марком для нового клиента — проект, который мы нежно называли «Юго-Западным оазисом». Пятнадцать лет назад я ни за что не подумала бы, что приду в восторг от специально заказанных камней и кактусов.

Было ли это гламурно или весело? Нет. Но это была моя жизнь, и мне было все равно, кто и что подумает.

— Не могу дождаться, — призналась другая девушка. — Эта неделя была о-т-с-т-о-й-н-о-й. Я бы не отказалась от пары «Маргарит».

Парочка? Я поморщилась.

— Да, детка, я тоже.

— Вам всем нужна строгая дисциплина, а не выпивка накануне игры.

Честное слово, я перестала дышать при звуке этого голоса. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать его. Надо быть идиоткой, чтобы не узнать.

Из всех вариантов он предпочел заговорить сейчас…

— Но это всего лишь предсезонная.

Я не была уверена, кто был настолько глуп, чтобы потрудиться оправдаться, что это была «всего лишь» предсезонная игра. Часть меня понимала, что технически эта игра не считается, но все же. Кто любит проигрывать? Я, черт возьми, нет. Мне даже не нравилось проигрывать в аэрохоккее.

Но, даже несмотря на это.

Это он говорит? Чертов лицемер!

— Не существует «всего лишь» игр, — последовал резкий, без лишних слов ответ, вырвавшийся изо рта Кислой Капусты.

— Эй, почему бы нам не... — Гарднер быстро подхватил какую-то случайную тему, чтобы отвлечь нового тренера.

Я, мать его, точно не собиралась оборачиваться и смотреть на него. Он использовал такой отвратительный хамский тон и был насквозь фальшивым. Может быть, если бы я не притащила его пьяную задницу в гостиничный номер несколько дней назад, то испытывала бы другие эмоции, услышав его слова.

Но, в любом случае, нахамить он уже успел.

Даже я почувствовала жжение от его слов. Больше никто ничего не сказал. Но как только я встретилась взглядом с Дженни, она одними губами произнесла:

— Что за хрень произошла?

Я выпучила глаза и ответила одними губами:

— Понятия не имею.

* * *

Через некоторое время к нему подошла Грейс. Их разговор длился около трех минут, наверное, но я уверена, что эти три минуты все члены команды «Пайперс» смотрели на них. Мы смотрели, как Грейс подошла к нему и заговорила. Было похоже, что она говорила с ним так же, как и с нами, когда на ней были капитанские шорты. Затем мы увидели, как он ответил одной короткой фразой. Через две минуты одна из самых собранных профессиональных игроков, которых я когда-либо встречала, была пропитана гневом, это чувствовалось в каждой клетке ее тела.

Грейс была вне себя. Грейс. Она принадлежала к тому типу людей, которые всегда выбирают высокий стиль игры. За те пять лет, что мы играли вместе, даже в национальной сборной, она никогда не играла грязно. Хладнокровная, решительная и умная, Грейс была воплощением профессионала.

Ее никогда нельзя было вывести из себя. Она не теряла лицо.

И она только что это сделала. Из-за чего, я понятия не имела, но маленькая часть меня умирала от желания узнать.

Она что-то сказала Култи о том, как он нахамил девочкам? Зная ее и то, насколько серьезно она относится к своей роли капитана, это более чем вероятно. Каждый раз, когда я видела их вместе, они казались мне друзьями... ну, приятелями. Типа приятелями. Да.

Эта сцена заставила меня немного поволноваться.

Что же там произошло?

* * *

— Сал, а сексуальный зад твоего брата будет на открытии сезона?

Я высунула язык и изобразила сильные рвотные позывы, чем вызвала смех пары девчонок. Знают же, как я ненавижу, когда они воображают пошлые вещи с моим братом каждый раз, когда он приходит. Отчаянные, шлюховатые засранки. Наконец, я улыбнулась девушке, которая спросила, и покачала головой.

— Нет, этот нет. Зато сексапильная задница моей младшей сестры приедет, и мои родители тоже. На самом деле, они и сегодня здесь.

— Ой, неужели?

Чувства радости и удовольствия наполнили мою грудь. У многих игроков не было семьи, которая жила достаточно близко, чтобы иногда приходить на игры... или они не хотели приходить. Моя семья, с другой стороны, обычно появлялась на большинстве домашних игр, совершая трехчасовую поездку и проводя в Хьюстоне весь следующий день, чтобы побыть со мной. Я знала, что мне повезло, и была благодарна им за поддержку.

Даже если моя сестра Сесили, просидит всю игру в своем телефоне, отправляя текстовые сообщения и просматривая «Инстаграм». Но, несмотря на это, она была на трибунах даже после того, как обзывала меня жуткими словами, и у нее возникали ужасные идеи о том, что я думаю о ней. Вряд ли моя мама была рада моему выбору, но она все равно приходила и болела за меня, даже если ей приходилось прилагать для этого усилия. Но ведь это любовь, не так ли?

Сегодня была наша открытая тренировка перед началом предсезонных игр против местных команд колледжа. Эта тренировка была широким жестом, который Лига делала для владельцев абонементов, друзей и семей игроков, а также победителей различных конкурсов. После тренировки мы общались и фотографировались, а если были маленькие дети, то некоторое время гоняли с ними мяч.

— Да. Я не уверена, сможет ли Эрик приехать в этом году, так как он все еще за границей. — Спасибо вселенной за это. Я легко могла представить его на трибунах, сердито глядящим на скамейку запасных, и под «скамейкой запасных» я подразумевала Рейнера Култи.

— Дай мне знать заранее, чтобы я успела навести красоту, — засмеялась девушка.

Я хихикнула и отмахнулась от нее, натягивая носки поверх щитков, так как мы уже закончили разминку. Поднявшись на ноги, я посмотрела на сотню или около того людей, которые были на трибунах в маленькой, отгороженной части, где мы тренировались. Всего за пару минут я разглядела папину лысину, мамины новые ярко-рыжие волосы и голову Сеси, прикрытую большой ковбойской шляпой. Подняв обе руки в воздух, я помахала своей семье и тем, кто решил, что машу им, широко улыбнулась. Тут же мама и папа помахали мне в ответ, и еще несколько человек, которых я не знала.

— Пойдемте, дамы. Если все готовы, давайте начнем, — крикнул Гарднер.

Следующие два часа пролетели без следа неловкости, которая окутывала команду с тех пор, как Култи решил вывести свою ублюдочность на новый уровень. По крайней мере, на какое-то время мы все старались не думать об этом. Я украдкой поглядывала на трибуны на протяжении всей тренировки. Я всегда была ребенком, которому нравилось, когда семья была рядом на играх. Были люди, которые не любили этого, но я не была одной из них. Я играла лучше, когда они были на трибунах, или, по крайней мере, воспринимала игру еще более серьезно — если это вообще возможно. Мои родители знали о футболе более чем достаточно, чтобы уловить нюансы и все еще делать мне замечания о моментах, над которыми можно было бы поработать.

Солнце сильно пекло, и моя лодыжка беспокоила меня немного, но в целом все прошло очень хорошо.

Но каждый раз, когда смотрела в сторону отца, я видела, что он был занят рассматриванием Култи — абсолютно одержимый. Я любила его, даже если у него был ужасный вкус на мужчин.

Мы не вспоминали о том, что много лет назад я была такой же, как он.

Как только мы остыли и растянулись, несколько сотрудников из мужской команды Хьюстона повели зрителей с трибун на поле. Прошло больше месяца с тех пор, как я в последний раз видела свою семью, и я скучала по ним. Я наблюдала, как мой отец оглядывает поле в поисках единственного человека, который действительно имел сейчас для него значение. Я знала, что это не я, ха.

— Ма. — Я протянула руку к маме, которая быстро взглянула на мою потную тренировочную майку, поморщилась и все равно обняла меня.

— Mija, — ответила она, сжимая меня в объятьях.

Затем я схватила свою младшую сестру за край шляпы и притянула ее к себе, когда она завизжала:

— Нет, Сал! Ты вся потная! Сал, я не шучу. Сал! Черт!

Знала ли я, что она не любит потных объятий? Черт возьми, да. Было ли мне дело до этого? Не-а. Я не забыла, как она назвала меня ведьмой в последний раз, когда мы были в одной комнате, даже если она делала вид, будто эти слова не слетали с ее губ. Я прижала ее к себе еще крепче, чувствуя, как она шлепает меня по спине со всей силы, когда моя мама сказала:

— Hija de tu madre, следи за своим языком. (исп. цензурная версия оскорбления Hija/ Hijo de tu puta — дочь/ сын шлюхи, также употребляется как сукин сын, черт побери, твою мать и т.д.)

— Я скучала по тебе, Сеси, — сказала я, осыпая поцелуями щеки младшей сестры, когда она попыталась отстраниться, говоря что-то о макияже, который я могу размазать.

Ей семнадцать. Она перерастет это. Мы почти одного роста, у нас обеих светло-карие глаза и каштановые волосы, хотя мои немного светлее, как у нашей аргентинской бабушки. Но это было все, в чем мы были похожи. Я весила на девять килограммов больше. Если же сравнить наши личные качества, мы были настолько разными, насколько это вообще возможно. К пятнадцати годам она уже научилась носить туфли на каблуках, а я в этом возрасте считала, что носить настоящий бюстгальтер — фантастически круто, и это только верхушка айсберга. Но я любила ее до чертиков, даже когда она была немного снобистской и плаксивой... и иногда она была немного жадной.

Когда я, наконец, отпустила ее и посмотрела в сторону отца, то фыркнула, сдерживая смех. Он стоял к нам спиной и внимательно оглядывал поле.

— Эй, пап? Обними меня, прежде чем ты никогда больше не захочешь мыть руки.

Вздрогнув от неожиданности, он обернулся и сверкнул широкой улыбкой. Сколько я себя помню, у него были коротко стриженные редеющие волосы и яркие зеленые глаза, унаследованные от испанской бабушки.

— Я искал тебя!

— Да ладно тебе, врунишка, — рассмеялась я. Мы крепко обнимались, пока он комментировал мои удары «ножницами», которые я делала во время тренировки. Это технически сложный удар через себя в падении, который требовал в прыжке оторвать тело от земли, и пока спортсмен находился в полете параллельно земле, ударить по мячу быстро скрестив ноги, сделав «ножницы». В зависимости от положения тела к земле после удара, мяч летит либо через голову футболиста, либо в сторону.

— Я так горжусь тобой, — сказал он, все еще обнимая меня. — Ты становишься лучше каждый раз, когда я тебя вижу.

— Или, есть вероятность, что твое зрение становится хуже...

Он покачал головой и, наконец, отстранился, держа руки на моих плечах. Он был среднего роста, всего около ста восьмидесяти сантиметров, судя по его водительским правам, хотя мне казалось, что он не выше ста семидесяти пяти.

— Alomejor (исп. может быть).

Кто-то постучал по моей ноге сбоку, и когда я взглянула вниз, то увидела, что там стоят маленькие девочка и мальчик и держат в руках мою официальную клубную фотографию, сделанную в прошлом сезоне.

Я подписала их фотографии, а затем немного поговорила и сфотографировалась с ними, когда их мама попросила об этом. Сразу же за ними подошли еще три семьи — в основном это были маленькие девочки со своими мамами — и я повторила с каждой из них предыдущие действия. Между фотографиями я задавала им вопросы и раздавала объятия, потому что они были самой дешевой и самой эффективной валютой в мире. Я ненавидела общаться с прессой, потому что интервью заставляли меня нервничать и чувствовать себя неловко. Но эти незнакомцы, эти люди делали меня невероятно счастливой, особенно когда дети были так рады и взволнованы. Я потеряла из виду своих родителей, но не слишком беспокоилась об этом, они знали, как это бывает в подобных ситуациях.

Примерно через полчаса, когда я закончила подписывать мяч для девочки-подростка, говоря ей, что она еще не слишком стара, чтобы начать играть серьезно, если хочет однажды попасть в профессиональный футбол, я огляделась, пытаясь найти свою семью. У одних из ворот, которые мы использовали во время тренировки, я заметила, что папа и мама разговаривают с Гарднером и Грейс. Они встречались с обоими неоднократно на протяжении многих лет.

И когда я, наконец, добралась до них, то обняла за плечи, подошла к отцу и улыбнулась ему. Но то, что я увидела, было практически мрачной, слегка грустной улыбкой на его лице. Было видно, как он старался изо всех сил не выглядеть таким опечаленным. Это сразу же насторожило меня.

— Que tienes? (исп. в чем дело?) — прошептала я.

— Estoy bien, (исп. все хорошо) — прошептал он в ответ, целуя меня в щеку. Но он не выглядел так, будто у него все хорошо. — Тренер говорил нам, как прекрасно вы все вместе играли.

Я очень внимательно следила за его лицом, рассматривая следы загара и возрастные морщины от многолетней работы на улице, большую часть времени он работал в шляпе, а иногда и без нее, и я видела, что его что-то беспокоит. Он был упрямым, вот откуда это упрямство во мне — от него. Но если он не хотел ничего говорить сейчас, я не собиралась заставлять. Я откашлялась и попыталась поймать мамин взгляд, но она, казалось, была в отличном настроении.

— Надеюсь, что это так. Я не понимаю, почему бы и нет, правда, Грейс?

Женщина чуть постарше, которой в этом году исполнилось тридцать пять, весело улыбнулась в ответ. Это выражение ее лица было совершенно не похоже на то, с каким она говорила с Култи.

— Несомненно.

Когда Гарднер и Грейс ушли, и мы остались втроем — Сеси Бог знает о чем разговаривала с Харлоу, а я толкнула отца в плечо и спросила:

— Что не так? Серьезно.

Он покачал головой, как я и ожидала.

— Со мной все хорошо, Сал. Да что с тобой такое?

У семьи Касильяс был талант к отклонению от темы разговора.

— Что случилось? — настаивала я, потому что это была еще одна семейная черта Касильяс.

— Nada (исп. ничего).

Этот мужчина. Иногда мне удавалось вытрясти из него признание.

— Ты расскажешь мне потом? Пожалуйста?

Похлопав меня по макушке, он снова покачал головой.

— Все в порядке. Я рад тебя видеть, и рад, что мы увидим открытие сезона через пару недель.

Очевидно, что он врал, но я знала, что спорить с ним бессмысленно, поэтому прекратила его дергать.

Через несколько минут моя семья ушла и пообещала встретиться со мной вечером. Мама и Сеси хотели пройтись по магазинам, пока были в городе, и мы планировали увидеться, как только я закончу работать. Рядом с нами было несколько болельщиков, все игроки все еще были на поле, собирая свои вещи, если не были заняты чем-то другим. Я как раз схватила бутылку с водой, чтобы сделать глоток, когда Харлоу подошла и серьезно посмотрела на меня. Два таких взгляда за один день — это уже чересчур.

— Что происходит? — спросила я, засовывая бутылку под мышку.

Ее нижняя челюсть напряглась.

— Я ничего не сказала, потому что знаю, что ты посчитаешь нужным сделать это лично.

Я моргнула.

— Сделать что?

Харлоу заложила руки за спину, едва заметная тень раздражения пробежала по ее лицу. Эта ее черта была мне хорошо знакома. Она пыталась обуздать свой взрывной темперамент.

— Мистер Касильяс ничего тебе не говорил?

Я подозрительно прищурилась.

— Нет. О чем?

Харлоу откашлялась — еще один признак того, что ее что-то разозлило, но это ни о чем еще не говорило. Она не отличалась терпением.

— Я думаю, он подошел к сама-знаешь-кому и попросил у него автограф. — Она снова прочистила горло. — Я не уверена, Салли. Все, что я знаю, это то, что твой отец отошел от него, и выглядел так, будто его ударили по яйцам.

Терпение, Сал.

Я сделала глубокий вдох.

— Ты думаешь... — Я говорила примерно по одному слову в минуту из-за напряжения, которое чувствовала внутри, стараясь его контролировать, чтобы не лопнули капилляры в глазах. — Он был груб с моим папой? — Моим папой?

— Я думаю, что да, — ответила она почти так же медленно. — Я никогда не видела твоего отца таким. Особенно, если учесть, что к нему он шел будто с сердечками в глазах, а вернулся без.

Т-е-р-п-е-н-и-е. Успокойся. Сосчитай до десяти.

Я открыла и закрыла рот, пытаясь снять напряжение с челюсти, но ничего из этого не вышло. Следующее, что я помню, как мои руки дрожали, когда я вспоминала выражение лица моего отца.

К черту.

Я пыталась. Я смогу жить, зная, что действительно старалась не злиться так сильно. Я приложила для этого все усилия. С другой стороны, было всего несколько случаев, когда я могла так быстро разозлиться до безумия. Обычно я была спокойна, а если нет, то понимала, когда время и место впадать в слепую ярость, а когда — нет.

Почти всегда.

Я сделала шаг вперед.

— Я не могу...

Как хороший друг, Харлоу понимала, что меня не отвести от края, к которому я подошла так близко. Она сама была защитницей и знала, что никто и никогда не посмеет причинять боль близким мне людям, поэтому не стала отговаривать меня. Позже, когда я действительно задумаюсь об этом, то вспомню, как она сказала, что позволит мне разобраться самой, несмотря на то, что у нее тоже было желание постоять за гордость моего отца.

— Только не бей его на глазах у всех! — приказала Харлоу, когда я направилась к... ну, я не знала, куда именно. Я знала только свое место назначения, и оно было там, где, черт возьми, находилась эта Немецкая сволочь.

За то время, которое мне потребовалось, чтобы найти его и быстро подойти, я достаточно успокоилась, чтобы примирится с тем, что не могу врезать ему. Я также не могла и не должна была называть его Фюрером или как-то еще, что потенциально могло бы навлечь на меня неприятности. К счастью для меня, я успокаивалась и лучше соображала во время ходьбы.

Моя цель — надрать ему задницу, не попадая в неприятности.

Я сняла свои воображаемые Носки Большой Девочки и бросила их на пол. Я урою этот гребаный кусок дерьма. Если бы на мне были серьги, я бы их тоже сняла и отдала Харлоу.

Мои трясущиеся руки и колотящееся сердце помогали мне оставаться уверенной в своем решении.

Я нашла его.

Он просто стоял там, занимался своими делами, просматривая какие-то заметки в папке. Высокий, серьезный и плюющий на то, что он обидел самого важного человека в моей жизни.

Я даже не подумала и не потрудилась оглянуться, чтобы проверить, кто будет потенциальной аудиторией, потому что мне было наплевать.

Не обвиняй его ни в чем напрямую.

Не обращайся к нему ругательствами и не называй его Фюрером.

В тот момент мне было все равно, кто этот человек, и кем он был. Он был просто каким-то мудаком с проблемами во взаимоотношениях с людьми. И он совершил немыслимое. Одно дело быть сволочью по отношению ко мне или моим товарищам по команде. Но он ранил чувства моего папы, и этого я ему не спущу.

— Эй, — рявкнула я, как только подошла достаточно близко.

Он даже не поднял головы.

— Эй ты, Баварская Сарделька. — Я действительно только что сказала это?

Когда Баварская Сарделька, о которой шла речь, поднял голову, я поняла, что на самом деле сказала это вслух. Ну, думаю, я могла бы сказать что-то намного хуже, и не собиралась отступать в тот момент.

— Ты со мной разговариваешь? — спросил он.

Я сосредоточилась на том, как напряглись мои предплечья, на чувстве гнева, которое вспыхнуло в моей груди, и начала говорить:

— Да, с тобой. Может быть, тебе наплевать на команду, ладно. Я принимаю это, большой парень. Хочешь нести всякую чушь, когда знаешь, что у тебя нет права говорить нам, что мы должны или не должны делать? — Я бросила на него взгляд, говорящий о моем желании, чтобы он помнил, что именно я для него сделала.

Лицемерная задница.

— Мы все забудем, что ты был груб с нами, поверь мне. Я не собираюсь терять сон из-за тебя, но здесь мы не относимся к нашим фанатам, как к дерьму. Я не знаю, как было там, где ты играл, но здесь мы благодарны им и относимся ко всем по-доброму. Не имеет значения, попросит ли кто-то у тебя автограф на фото или подписать его задницу, ты делаешь это с улыбкой. И особенно тебе не позволено быть мудаком по отношению к моему отцу. Он думал, что ты самый лучший игрок в мире. Он один из твоих самых больших поклонников, и ты был груб с ним? Господи. Все знают, что как противник на поле ты был ужасен, но я не думала, что ты такая сволочь по отношению к людям, которые поддерживали тебя и твою карьеру.

Кто-то тяжело дышал, и я была почти уверена, что это я.

— Все, что он хотел — это встретиться с тобой, и, я не знаю, может быть, сфотографироваться, чтобы похвастаться своим друзьям. Он лучший человек из всех, кого я знаю, и он уже несколько недель говорил о встрече с тобой. Теперь мой отец ушел отсюда, расстроенный и разочарованный, так что спасибо тебе за это, ты Немецкий Шоколадный Торт. Я надеюсь, что в следующий раз, когда кто-нибудь подойдет к тебе, ты подумаешь о том, как две минуты твоего времени могут целый год нести радость другому человеку.

Ты гребаная Кислая Капуста.

Ладно, этого я не сказала, но подумала.

Я также подумала о том, чтобы показать ему средние пальцы на обеих руках, но и этого не сделала.

Мои пальцы будто сами по себе сжались в кулаки, а зубы начали скрежетать друг о друга, пока мы молча смотрели друг на друга. Я думала, что с меня достаточно, но, когда он моргнул, его глаза напомнили мне позднюю осень в Нью-Гэмпшире. Глядя в эти глаза, я почувствовала, как моя внутренняя тринадцатилетняя девочка ожила, девочка, которая поместила этого человека на пьедестал и думала, что он весь ее мир. Я почувствовала, как она ожила и умерла за долю секунды. Вот так быстро. Эта версия меня, которая понимала, что люди меняются с годами, возродилась из пепла подростка Сал. Взрослой версии меня было наплевать на Рейнера Култи. Он не был тем, кто сидел на моих тренировках и моих играх. Он не был тем, кто переживал из-за моих травм и дразнил меня во время периодов восстановления. У меня были близкие люди, которых я любила и уважала, люди, которые заслужили мое сердце и мою преданность.

Рейнер Култи не был для меня кем-то особенным в том, что действительно имеет значение в жизни. Он был моим вдохновителем очень давно, но он не был тем, кто помог мне сделать это реальным.

— Я понимаю, что вы величайшее существо, когда-либо появлявшееся на этом поле, мистер Култи. — Да, я сказала «мистер» так саркастически, как только могла. — Но для меня мой отец — один из величайших людей в мире. И следующий человек, чьи чувства вы заденете, отказываясь от встречи с ним, — это чей-то папа, или брат, или мама, или сестра, или дочь, или сын. Так что подумайте об этом.

Чертова Франкфуртская Сосиска.

К счастью, я не ждала, что он мне ответит, и, вероятно, хорошо, что он промолчал. Я серьезно сомневалась в том, что извинения или что-то искреннее могло быть сказано этим равнодушным и апатичным человеком.

* * *

Даже несколько часов спустя, когда я таскала камни в тачке, и мои плечи так сильно болели, что, казалось, зарыдаю от боли, я не могла остановиться и продолжала чувствовать себя раздраженной и злой. Если бы я не сделала это десять лет назад, то сорвала бы плакаты Култи со своей стены сейчас, с криком, который заставил бы «Зену — королеву воинов» гордиться. Никто не остановил меня, когда я схватила свои шмотки и ушла. Гарднер стоял, когда я проходила мимо него, и, судя по выражению на его лице, он был мной приятно впечатлен.

Во всяком случае, так мне показалось. Меня не вышвырнут из команды, если Гарднер был доволен моими словами.

По крайней мере, я на это надеялась. В любом случае, я не собиралась сожалеть о содеянном. Если не могу постоять за то, во что верю, значит, я не тот человек, которым стремлюсь быть.

* * *

В тот вечер я получила три голосовых сообщения, пока собиралась и бегала по дому перед встречей с родителями. Первое было от Дженни, которая сказала:

— Сал, не могу поверить, что ты высказала ему все это, но, думаю, что это были самые правильные и добрые слова, которые я когда-либо слышала. Я горжусь тобой и люблю тебя.

Второе было от одной из защитниц команды, с которой я не была особенно близка. Она смеялась так сильно, что казалось, будто она умирает.

— Немецкий Шоколадный Торт! О Боже, мне показалось, что я описалась.

Третье было от Харлоу.

— Сал, я всегда знала, что у тебя стальные яйца в этом тщедушном маленьком теле, но, черт возьми, я чуть не заплакала. Дай мне знать, когда захочешь пойти куда-нибудь и отпраздновать. Ты отвесила Култи самый большой пинок в его жизни.

В общем, я была очень довольна собой.

Я ничего не рассказала отцу в тот вечер, когда мы были вместе на ужине, но обняла его в два раза крепче, чем обычно, так, что у него перехватило дыхание.

* * *

Если я и беспокоилась, что команда разозлится из-за того, что я сказала накануне, то это была пустая трата моих умственных и эмоциональных усилий. Когда я появилась, несколько новеньких девушек незаметно дали мне пять, но сильное похлопывание Гарднера по спине окончательно заставило меня расслабиться. Мне ничего за это не будет.

Я высоко держала голову и перестала притворяться, что не смотрю на Култи. Если я смотрела в сторону, где он находился, то не отворачивалась. В тот единственный раз, когда наши взгляды встретились, я позволила себе задержаться на нем на секунду, прежде чем отвести глаза. Нам советуют не встречаться взглядом с опасными животными, чтобы они не восприняли тебя как угрозу, но я сказала себе: «Да пошло оно, я никому не буду лизать зад, особенно Култи».

Я не сделала ничего плохого, и абсолютно уверена, что не собираюсь стоять в стороне и позволять этому Немецкому бункеру вести себя так, что после встречи с ним лучший отец в мире чувствует себя подавленным. Он вел себя нормально, когда мы ужинали в ресторане рядом с их отелем, но... все же. Я видела, что его чувства задеты, и это не могло оставить меня равнодушной.

* * *

Когда я упала на землю во время особенно жесткой игры три на три прямо у ног Култи, я вскочила, отряхнула бедра, посмотрела ему прямо в глаза, а затем вернулась к тому, что делала.

Был ли тот порыв моим самым умным поступком?

Может быть, и нет, но все, что мне нужно было сделать, это подумать о своем отце, и я понимала, что поступила правильно, абсолютно правильно. Хотя мы с Грейс никогда не говорили о том, что произошло между ней и Култи, взгляд, которым она посмотрела на меня после того рокового дня, убедил меня, что она сделала ему замечание за то, как он разговаривал с другими девочками. Хотя у меня не хватило смелости сказать что-нибудь в защиту девочек, которых он отчитал, я вступилась за своего отца, а также, в некотором смысле, за каждого человека, от которого он отмахивался.

То есть за всех нас, вроде как. Только это заняло у меня гораздо больше времени, чем у Грейс. Может быть, если бы это была Дженни или Харлоу, я бы встала на их защиту сразу. Дело в том, что никто не заслуживает такого обращения.

Ничего в его действиях не изменилось вообще. Мы все ходили на цыпочках, следя за своими спинами и за своими словами. Было ли это отстоем? Полным. Впрочем, у нас было о чем волноваться и кроме него.

С приближением нашего первого предсезонного матча, и пяти других в течение следующих двух недель, мне пришлось сосредоточить все свое внимание на игре, а не на тупом мужике, которого называли «Королем». Точно. Он «Король» всех мудаков на этой планете.

Глава 8

— …у кого-нибудь есть вопросы?

В комнате царило такое напряжение, что казалось, от него можно было откусить кусочек. За последние два часа никто, кроме Грейс, не проронил ни слова. Мы все просто сидели и слушали, как тренерский штаб обсуждает последние детали предстоящего сезона. Все игроки, сидевшие в конференц-зале, чувствовали себя неловко и неуверенно. Единственное, что мы делали — смотрели и кивали. Проводить так много времени, слушая чужие разговоры вместо того, чтобы играть, было довольно мучительно.

Виноватым в странном поведении команды был помощник тренера, стоявший в углу комнаты у проекционного экрана с вытянутыми вдоль тела руками. Никому не нужно было говорить это вслух, но мы знали. Мы все определенно знали.

Это была его вина.

Когда никто больше не отреагировал на вопрос Гарднера, я покачала головой и ответила:

— Нет.

Нахмурившись, главный тренер оглядел зал, ожидая, что кто-нибудь заговорит.

Но никто так ничего и не сказал, и по тому, каким напряженным стало выражение его лица, я поняла, что он не понимает почему. Во-первых, никто из нас не страдал от неуверенности в себе. Во-вторых, если у кого-то и возникали претензии, они обычно не имели проблем с их высказыванием.

Но на этот раз у главной проблемы имелось две руки и ноги.

Та-да-да-дам.

Но никто не собирался ничего никому объяснять.

— Ни у кого? — Гарднер переспросил, очевидно, не поверив в происходящее.

Все присутствующие продолжали молчать.

— Ладно. Если вам нечего сказать, думаю, вы все свободны. Встретимся здесь завтра в восемь, и все вместе поедем на игру, — объявил он, и все кивнули в ответ, после чего начали вставать.

Я задержалась еще на несколько минут, чтобы поговорить с Женевьевой о беговых дорожках поблизости, и только собрала свои вещи, как услышала:

— Сал, у тебя есть время зайти в мой кабинет?

Я знала, о чем пойдет речь, мои инстинкты говорили об этом с абсолютной уверенностью. Я посмотрела на Гарднера и нутром чувствовала, что он что-то замышляет.

К сожалению, я также знала, что буду первой и, скорее всего, единственной, к кому он обратится со своими вопросами.

Глупо, но все знали, что я отвратительно умею врать, и это стало моим проклятьем.

— Конечно, — ответила я, хотя меньше всего на свете мне хотелось ему что-то объяснять.

Он ухмыльнулся и поманил меня к себе.

— Тогда пошли.

Проклятье. Закинув сумку на плечо, я последовала за ним. Через пару минут мы свернули в коридор, который был мне слишком хорошо знаком, и зашли в его кабинет.

Гарднер задернул занавески на маленьком окошке, в котором из коридора был виден его стол — это было вполне обычно. Дружелюбно улыбаясь, он занял свое место, приподняв брови до самой линии волос.

— Ты же знаешь, что я не собираюсь ходить с тобой вокруг да около. Расскажи мне, что происходит.

И-и-и… Бинго-о-о.

С чего именно мне начать?

Не то чтобы мне очень уж хотелось обсуждать чьи-то проблемы, тем более мои собственные, даже с человеком, которому доверяла и которого уважала, но все же я прекрасно понимала, что он использует меня в качестве информатора. Ладно, скорее стукача. Это одно и то же, черт возьми. Опустившись в кресло с сумкой у ног, я приподняла брови и посмотрела на Гарднера. Я тут же решила разыгрывать из себя дурочку как можно дольше.

— С нами?

— Со всеми. С командой. Что происходит?

— Джи, я понятия не имею, о чем ты говоришь.

— Сал. — Он моргнул, будто понимал, что я прикидываюсь тупицей. Так оно и было, но он не знал этого наверняка. — Все ведут себя странно. Никто не разговаривает между собой. Я не вижу, чтобы хоть кто-нибудь вел себя, как обычно. Кажется, будто вы впервые встретились. Я хочу понять, что происходит, вот и все.

Как только я действительно задумалась об этом, то поняла, что не должна удивляться тому, что он заметил разницу в нашем поведении. Конечно же, заметил. И все из-за того, что ему не все равно. Мне не нравилось, что Гарднер был слишком внимателен и заботился о нас, и мне не нравилось, что Култи вообще не обращал на нас внимания. Здесь не будет победителя, не так ли? Мне нужно было принять тот факт, что Гарднер был с нами и переживал за нас.

Хотя тренировки обычно были довольно серьезными, в наших разминках до игры и в процессе остывания после всегда присутствовало игривое настроение. По большей части мы неплохо ладили друг с другом, и, думаю, именно поэтому мы так хорошо играли. Ни одна из нас не считала себя суперзвездой и не имела эго размером с воздушный шар. Мы играли как единое целое.

Конечно, это не означало, что некоторые члены команды не мечтали о том, чтобы время от времени другие игроки подворачивали лодыжку, но это обычное спортивное поведение.

И да, тренировки проходили в довольно подавленной атмосфере и становились все более и более тихими с каждым днем. Не нужно быть гением, чтобы понять, что это не вина новых игроков. Они были великолепны.

Это была вина Немца. Если даже Харлоу боялась открыть рот, чтобы пожаловаться на его бездеятельность, очевидно, он был проблемой. Не думаю, что Хар когда-либо задумывалась дважды о последствиях своих высказываний. Она была именно таким хорошим и честным человеком. И все же я видела, как она тряхнула головой и прошла мимо, пока Франкфуртская Сосиска, о которой идет речь, расхаживал по окраине поля во время тренировок и молчал.

К тому же, существовала моя ссора с ним.

Я наклонилась вперед, уперлась локтями в колени и лениво пожала плечами.

— Скажи мне, что делать, — тренер говорил очень серьезно. — Я доверяю твоему мнению, и мне необходимо знать, с чего начать.

Слово на «Д». Черт возьми. Доверие было моим криптонитом.

Я вдруг почувствовала, как моя решимость рухнула, и опустила голову, сдаваясь.

— Хорошо. — Я почесала щеку и пристально посмотрела на него. — Что именно я могу сказать, чтобы не попасть в неприятности?

— Что?

— Это принесет мне проблемы? Я не хочу говорить что-то, из-за чего меня посадят на скамью запасных, — осторожно сказала я, будто не называла Немца сарделькой несколько дней назад.

Он недоверчиво посмотрел на меня. Гарднер посмотрел на меня так, словно я плюнула ему в лицо.

— Это связано с Култи?

Учитывая тот факт, что у меня еще не было информации о том, попаду ли я в беду, сказав хоть что-то, я ограничилась кивком. Я всегда могла сказать, что ничего не произносила вслух, там ведь прозвучало его имя, верно?

— Ты издеваешься надо мной.

Я пожала плечами.

— Объясни мне. Ты же знаешь, как сильно я уважаю тебя. Я не собираюсь стучать на тебя или создавать тебе проблемы за то, что ты была честна со мной, не утрируй.

Он действительно выглядел обиженным из-за того, что я не хотела ничего ему объяснять.

И все же…

— Сал, я знаю, что ты понимаешь, что я не слепой и не тупой. Скажи мне правду, я услышал только половину того, что ты ему сказала несколько дней назад. Знаю, что он не был дружелюбен с твоим папой, но думал, что это все. Я хочу помочь и могу сказать, что команда не ведет себя так, как должна. Каждый раз, когда мы выходим на поле, все напряжены, и никто не хочет ничего говорить во время наших встреч. Вы никогда так себя не вели, — сказал Гарднер. — Иногда вы даже можете спорить о том, как надут мяч, ради Бога.

Мне хотелось откинуться на спинку стула и откинуть голову назад, чтобы уставиться в потолок, но я не сделала этого. Вместо этого я мысленно натянула свои Носки Большой Девочки повыше и решила помочь ему.

— Я не спорю с тобой, ситуация напряженная, и это отстой, Джи. Но ты знаешь, что у нас есть правило «не ныть», так что никто не будет жаловаться.

— Тогда скажи мне почему. Из-за меня?

— Почему ты всегда так поступаешь со мной? — застонала я.

Он засмеялся.

— Потому что ты не будешь нести чушь. — Мастер-манипулятор, он был мастером-манипулятором. — Я хочу, чтобы все вернулось на круги своя, поэтому скажи мне, что нужно исправить.

Разве он не понял? Никто не поставит под угрозу карьеру, которой были принесены такие жертвы. Каждая из нас отказалась от дней рождений, юбилеев, общественной жизни, отношений, времени с семьей и многого другого ради того, что мы имели сейчас. Я заплатила большую цену, и было бы глупо ставить карьеру под угрозу. Все остальные девушки в команде в какой-то степени должны были чувствовать то же самое.

— Я знаю, Джи, но ты же понимаешь, что мы все будем осторожны. Чего ты ожидал? Ты нас с самого начала предупреждал, чтобы мы были осторожны с тем, что говорим о Култи, а затем мы приходим на тренировку или идем в продуктовый магазин, и нас буквально бомбардируют вопросами о нем.

Его выдох напомнил мне звук проколотого воздушного шарика. Он все еще не мог в это поверить. В этой жизни есть люди, которые пытаются решать проблемы, и есть люди, которые ждут, что кто-то другой решит проблемы за них. Обычно мне нравилось думать, что я поступаю, так как сама считаю нужным, но это не означает, что я считаю нужным говорить что-то сейчас, особенно в этом случае.

Внезапно мне стало немного совестно, что я сдерживалась и не говорила правду, совсем немного совестно. Пока не вспомнила об очень реальных угрозах, которыми Немец запугивал меня после того, как я помогла ему. И как только я вспомнила об этом, чувства возмущения и гнева захлестнули меня.

— Хорошо, — я сделала глубокий вдох, — я думаю, что все немного не уверены в том, как вести себя с ним, Джи. Думаю, я могу говорить только за себя. Никто ничего не говорит, потому что мы все, наверное, слишком напуганы, боясь ляпнуть какую-нибудь глупость и попасть в беду. И то, что он не самый дружелюбный человек, совсем не помогает.

На лице тренера расплылась улыбка.

— Я серьезно. Понимаешь, все в жизни имели дело с кошмарным тренером, который называет тебя никчемным куском дерьма и орет, что тебе стоило бросить играть в футбол много лет назад. Но оказалось, что еще хуже, когда твоему тренеру наплевать. Он ничего не говорит, он ничего не делает. Он просто присутствует. — На фотосессии произошел инцидент. И он угрожал мне, когда я все лишь пыталась помочь ему, но я держала это при себе. Не из-за того, что он угрожал мне, а просто потому, что я не была таким человеком.

Это факт. Култи ничего не делал. Он ничего не говорил. Он не делился своими знаниями и не проявлял свое недовольство, кроме одного раза… мы даже не знали, как он разговаривает.

— Боже. — Гарднер кивнул и провел рукой по голове. — Я начинаю понимать.

Я сказала слишком много? Может быть.

Надув щеки, как рыбка, я начала говорить ноющим тоном.

— Послушай, он отличный игрок. Я не говорю, что это не так. Но разве он не должен нас тренировать? Ругать? Говорить нам, когда мы делаем что-то хорошее или, хотя бы, делать замечания, когда мы вытворяем что-то невероятно плохое? Что-нибудь? Я полагала, что, может быть, он привыкает к девушкам, но времени прошло более чем достаточно. Не думаешь?

— Я понимаю, о чем ты говоришь. Это имеет смысл. — Он провел рукой по голове и посмотрел в потолок. — Не знаю, почему я не подумал об этом раньше. Ха. — Он кивнул сам себе, а затем взглянул на меня. — По крайней мере, теперь я знаю, с чего мне нужно начать.

Я мгновение поерзала в кресле, затем замерла и кивнула ему.

— Вроде это все. — У Гарднера несколько раз изменилось выражение лица, пока он обдумывал то, что я сказала, после чего кивнул мне в ответ. — Я ценю твою откровенность со мной. Я приложу все усилия, чтобы разобраться с этим, — сказал он, что стало для меня сигналом убираться отсюда к чертовой матери.

— Тогда все в порядке. Я должна идти. Увидимся завтра, — сказала я, хватая свои вещи и вставая.

Он как-то странно на меня посмотрел.

— Дай знать, если я тоже могу чем-нибудь помочь тебе. Не думай, что я не заметил, что в последнее время ты выглядишь так, будто готова откусить кому-нибудь голову.

Видимо, мне нужно было поработать над улучшением моего «пустого» выражения лица. Я могу сделать это. Я улыбнулась и кивнула человеку, сидящему за столом.

— Я в порядке, Джи. Но спасибо.

Его черты немного смягчились, и я не была уверена, что узнала эмоции, появившиеся на его лице. Я сделала шаг назад.

— Я горжусь тобой, Сал, потому что ты противостояла ему. Особенно теперь, когда знаю, что вы все чувствуете по поводу его присутствия здесь... Я хочу, чтобы ты знала это. Ты хороший человек.

Мне было приятно услышать слова Гарднера, и в то же время они заставили меня почувствовать себя виноватой. Я слегка улыбнулась ему и пожала плечами.

— Я должна была рассказать тебе раньше о девушках, Джи.

— Все хорошо. Ты рассказала сейчас, и это все, что имеет значение.

Разве?

Мы еще раз попрощались друг с другом, и я ушла.

Перекинув сумку через плечо, я медленно вышла, раздумывая, правильно ли поступила? Я не была уверена, но что еще мне оставалось делать? Несмотря на болезненные ощущения от его присутствия, я могла бы прожить еще пять месяцев, ходя на цыпочках вокруг этого немецкого засранца, но не была единственной, на кого он так влиял.

Обратный путь был настолько знакомым, что я знала его наизусть. Прошла по двум коридорам и подошла к лифту. Я раскачивалась на пятках, пока ждала лифт. Тихий скрип пары кроссовок по линолеуму заставил меня оглянуться. В этом звуке не было ничего особенного, все в основном носили кроссовки, если только это не был игровой день, или кто-то не надевал каблуки. Но когда увидела пару кроссовок «РК» — специальной серии, черных с лимонно-зеленой прострочкой — мои плечи напряглись.

И я подняла взгляд.

Конечно, это была та самая индюшачья задница, о которой я только что говорила.

Неосознанно я потянулась рукой за голову, чтобы убедиться, что мои волосы аккуратно собраны в пучок под повязкой, но остановилась, прежде чем дотянулась до волос. Какашки. К тому же, а не плевать ли мне на то, что мои волосы растрепаны? Плевать.

Я откашлялась, когда он остановился примерно в метре от меня, и наши взгляды встретились. Цвет его глаз был красивее, чем мне казалось возможным. Это было идеальное сочетание медово-коричневого со смесью темно-зеленого. Ясный, острый, невозможно, невероятно внимательный и тяжелый взгляд.

Святые угодники, он высокий. Большие предплечья под небесно-голубой футболкой поло. Затем я снова посмотрела ему в глаза и увидела, что он все еще пристально смотрит на меня. Он наблюдал, как я разглядываю его.

Твою мать.

Какашки, Сал. Какашки.

Какашки. Прекрати это. Прекрати прямо сейчас.

Ты вытащила его из бара и принесла в гостиничный номер, взамен не услышав ни одного слова благодарности. Не было даже улыбки. Все, что ты получила от него, — угрозы.

И внезапно вспомнив об этом, я почувствовала себя уверенно. Я сглотнула и улыбнулась своей приторно-сладкой улыбкой, которую использовала при общении с мудаками — я улыбалась только губами.

— Привет, — сказала я и быстро добавила, — тренер.

Этот тяжелый взгляд на мгновение скользнул вниз к номеру, напечатанному на моей груди, и вернулся обратно, чтобы посмотреть мне в лицо. Он медленно, лениво моргнул. Я вздернула подбородок и тоже моргнула, заставляя себя скрыть самодовольную улыбку. Двери лифта со звоном открылись, и мужчина тихо произнес, будто ответить такому скромному, не заслуживающему этого существу, как я, стоило ему десяти лет жизни:

— Привет.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза долю секунды, прежде чем, приподняв брови, я направилась внутрь небольшого помещения. Повернувшись лицом к дверям, я увидела, как Култи последовал за мной, заняв место в дальнем углу.

Сказал ли он что-нибудь еще? Нет.

Сказала ли я? Нет.

Я смотрела вперед и ждала, когда закончатся самые странные тридцать секунд в моей жизни.

* * *

Проблема разговоров с мужчиной — или с мужчинами в целом — которую я выяснила в течение своей жизни, заключалась в том, что все они слишком широко открывают свой большой рот. Я имею в виду, даже пасть акулы не сравнится с мужчиной в компании пары его друзей. Честно.

Но знаете, это моя вина. Действительно моя. Я должна была помнить об этом.

Мой отец, брат и его друзья познакомили меня с реалиями мужской дружбы, и все же я забыла все, чему у них научилась.

Так что я не могу винить никого, кроме себя, за то, что доверяла Гарднеру.

Утренняя тренировка перевалила за середину, и я только что закончила игру один на один с защитником. Я направилась подальше от места, где проходили тренировки, не обращая ни на что внимания. Поскольку задумалась о том, как еще можно было сыграть, чтобы быстрее попасть мячом в ворота, когда кто-то встал прямо у меня на пути.

Это был простой шаг в сторону, в результате которого огромное тело появилось напротив всего в тридцати сантиметрах от меня.

Я знала, что это не Гарднер. Он был на другой стороне поля, когда я играла, а в штате команды было всего трое мужчин. Двое из них были слишком приятными людьми, чтобы так резко преграждать путь и идти на столкновение.

Немец. Это был проклятый король придурков. Конечно он.

В мгновение, когда наши взгляды встретились, я поняла.

Я поняла, что Гарднер, чрезмерно тупой ублюдок, назвал мое имя Немцу.

Я почувствовала, как сердце забилось у меня в горле.

Ему не нужно было говорить «Я знаю, что ты сказала», потому что холодное выражение лица говорило обо всем. Когда он стоял и смотрел сквозь меня, пока я разглагольствовала о своем отце, он даже не скривился, но я знала, что все услышанное задело его. Такой человек, как он, не ценил критику в свой адрес, потому что считал себя идеальным, очнитесь.

Не то чтобы я называла его «никчемным европейским куском дерьма на пенсии», а это было бы ужасно грубо. Или сказала, что он ужасный игрок, и не заслужил работу тренера.

Ничего даже отдаленно похожего на это не было мной сказано. Но я поставила себя на его место, представила, что мое эго увеличилось в десять раз, и спросила себя, как я буду себя чувствовать.

Я была бы чертовски зла, если бы какой-нибудь ребенок начал говорить, что я делала неправильно.

Но это была правда, и я не собиралась менять свое мнение. Я не называла его Фюрером, членоголовым или как-то еще. Что я должна сделать? Извиниться перед тем, кто этого не заслуживает? Не-а.

Я сделала то, что считала нужным. Я осталась стоять прямо там, где остановилась, когда он встал у меня на пути, и уговаривала свое сердце не биться так быстро.

Успокойся, успокойся, успокойся. Какашки. Моча. Какашки, какашки.

Носки Большой Девочки? Надеты.

Голос? Проверен.

Собравшись с силами, я опустила плечи и пристально посмотрела на него.

— Да?

— Время спринта! — крикнул кто-то.

Моя отчаянная храбрость привела к тому, что я развернулась и побежала к линии, от которой начинались забеги. Целый цикл тренировок, бег на короткие дистанции, с увеличивающийся дистанцией от спринта к спринту, — являлся моим видом отношений «любовь-ненависть». Я была быстрой, но это не значило, что действительно любила бегать спринты.

Я встала в ряд между двумя новыми игроками, которые всегда пытались бежать быстрее меня. Девушка, стоявшая справа, ткнула меня кулаком прямо перед тем, как мы побежали.

— Я чувствую, что сегодня тот самый день, Сал, — улыбнулась она. Я пошевелила лодыжкой и медленно перенесла вес на носок.

— Не знаю, сегодня я чувствую себя хорошо, но попробуй.

Еще один тычок кулаком и раздался свисток.

Десять метров туда и обратно. Двадцать метров туда и обратно. Сорок метров туда и обратно. Половина поля туда и обратно. Потом все поле и обратно.

Мои легкие немного горели к концу, но я послала их и ускорилась на последних метрах. Я оторвалась на достаточное расстояние от остальных, чтобы нормально спать ночью. И подумала о том, как хорошо, что я всегда стараюсь подтолкнуть себя на утренних пробежках, с каждым днем делая их немного сложнее.

Растирая руками бедра и пытаясь перевести дыхание, я улыбнулась бросившей мне вызов девушке, когда она закончила и остановилась рядом. Она выглядела немного раздраженной, но ей удалось сохранить улыбку.

— Не знаю, как, черт возьми, ты делаешь это, — задыхалась Сэнди.

Я ответила, так же задыхаясь:

— Я бегаю. Много. — Когда она одарила меня взглядом «Ты издеваешься?», я фыркнула. — Я бегаю на велосипедных дорожках в «Мемориале» каждое утро в шесть тридцать, прежде чем приехать сюда. Можешь пойти со мной, если встанешь так рано. Я не самая лучшая компания, с которой можно поговорить так рано утром, но это лучше, чем бегать в одиночестве, верно?

— В самом деле? — слишком недоверчиво спросила она.

— Да.

Она вытерла лоб и посмотрела на меня.

— Ладно. Конечно. Звучит здорово.

Я объяснила, где паркую машину, на случай, если она действительно захочет поехать, а не просто согласилась. К тому времени, как мы закончили говорить, все остальные тоже закончили свои забеги, даже более медленные игроки. Не то чтобы кто-то был медленным, просто немного медленнее.

Вскоре после этого тренировка закончилась, так что я собирала свои вещи и следила за тем, где был Гарднер, желая поделиться с ним парой умных мыслей.

В обычной обуви и в чистой паре носков я направилась к главному тренеру, считая мячи, чтобы убедиться, что все они на месте.

— Ты готова к игре? — спросил он меня первым делом.

— Готова, — ответила я, наблюдая за его подлым лицом в поисках любого признака того, что он сожалеет, что предал мое доверие.

— Все хорошо? — спросил он, выпрямляясь, когда я не стала двигаться с того места, на котором стояла.

Оглянувшись, чтобы убедиться, что никого нет рядом, я снова обратила внимание на сплетника и нахмурилась.

— Ты рассказал Култи о моих словах?

У старого ублюдка хватило приличия выглядеть немного застенчивым.

— Я разговаривал с ним сегодня утром по дороге сюда. Я решил, что пришло время поговорить — он не согласился и не отрицал.

— Ты сказал ему, что это я жаловалась?

Он внимательно и твердо смотрел на меня своими карими глазами.

— Должно быть, он догадался, потому что ты единственная, кто надирала ему зад.

Сложно отрицать. Именно меня он видел выходящей из кабинета. Очевидно, я оставила после себя след из крошек. Вдобавок, это я обвинила его в том, что он повел себя с моим отцом как кусок дерьма. И снова, я сама себе устроила неприятности.

Это уже произошло, и зацикливаться на этом не имело смысла.

— Ты можешь сказать мне, если возникнут проблемы, — предложил он осторожным и искренним тоном, которому я не могла не поверить.

Что мне оставалось делать? Сказать ему «он посмотрел на меня сверху вниз»? Нет. Или, что еще хуже, рассказать ему, что я забирала его из бара? Ага, тоже нет. Вместо этого я подарила ему улыбку с одобрением, которого не чувствовала.

— Все в порядке, мне просто… любопытно, говорил ты что-нибудь или нет. Неважно.

— Нет. Я ничего не сказал.

— Отлично, спасибо, Джи. Увидимся позже. — Я вздохнула и повернулась, чтобы пойти в душевую комнату, чувствуя на своих плечах тяжесть всего мира. Затем еще раз тихо вздохнула. Меньше всего мне хотелось привлечь к себе негативное внимание, особенно когда дело касалось Култи. Команда очень рассчитывала на него, несмотря на то, что я являлась одним из фаворитов команды, поскольку родом из Техаса и была лучшим нападающим... Я все же понимала, как расставлены приоритеты. Один из нас был намного популярнее другого, даже если играла только я, а другому просто очень много платили.

В этой ситуации я всегда буду на проигрышной позиции…

Нащупав телефон через ткань сумки, я подумала о том, чтобы позвонить отцу и повозмущаться, но потом отказалась от этой идеи. Баварская сарделька уже и так сделал достаточно. Я не хотела обсуждать его с отцом до тех пор, пока это не станет действительно необходимым. Мама? Дженни? Нет и нет. Тогда мне пришлось бы рассказать все, чтобы они поняли всю затруднительность моего положения, а я не такой человек.

Так что я обдумала свои варианты и снова решила, что держать все секреты при себе — лучший способ справиться с ситуацией.

Глава 9

Помните весьма распространенное выражение: «Будьте осторожны в своих желаниях».

Когда я начала играть в клубе для тех избранных игроков, которые хотели гораздо большего, чем могла предложить им местная школа или центр обучения, мой первый тренер почти ежедневно говорил нам: «Мечта — это просто желание без плана». После того, как вы услышите это достаточно много раз, слова будто прорастают в вас, и чем старше вы становитесь, тем больше понимаете, насколько они правдивы. Так что дело не в том, что я не воспринимала желания всерьез, просто не придавала им большого значения. Я мало чего хотела, но знала, что если мне нужно купить что-то дорогое, я должна откладывать на это деньги, сокращая другие расходы.

Но правда в том, что большую часть жизни я хотела профессионально играть в футбол, поэтому узнала, что мне нужно делать, чтобы это осуществить. Я должна была практиковаться, совершенствоваться, практиковаться еще немного и жертвовать всем остальным, и все это в произвольном порядке. Обычно я пыталась применить это правило ко всем аспектам своей жизни.

Но давным-давно юная Саломея Касильяс на трех своих днях рождениях подряд загадывала, чтобы однажды Рейнер «Король» Култи узнал о ее существовании… и женился на ней. Следующим в списке желаний было, чтобы он научил меня, как стать лучшей в футболе.

Я бы отдала все, чтобы это произошло. Хоть что-нибудь из этого. Когда мне было двенадцать, я бы умерла от радости, если бы он хоть раз прикоснулся к моей чертовой руке.

В двадцать семь лет, зная то, что знала о нем на данный момент, я была бы счастлива, прожив остаток своей жизни, будучи им незамеченной.

Но иногда судьба любит посмеяться над нами, потому что буквально через пару дней после моего рассказа Гарднеру, как на команду влияет равнодушие экс-суперзвезды, на мои подростковые молитвы был дан ответ, буквально из ниоткуда.

Ему, должно быть, промыли мозги, или его тело похитил инопланетянин, потому что после этого на поле появился новый человек. Мужчина с жесткой линией плеч, будто с железным прутом в позвоночнике и тоном голоса, который нельзя было неправильно истолковать.

Сколько раз я думала о том, как сильно хочу, чтобы Култи стал тренером, которым мог бы быть игрок его уровня? Не секрет, что из великих игроков не всегда получались великие тренеры. Но моя интуиция, а может быть, это была моя внутренняя тринадцатилетняя девочка, считала, что он будет исключением. Что он может делать или быть тем, кем захочет.

Вот только я не ожидала того факта, что то, что я подразумевала под «Тренером», он, очевидно, интерпретировал как «Гестапо».

Следующие два дня были самыми напряженными в моей жизни, как психологически, так и физически.

Отчасти это было из-за того, что мое стремление к совершенству не давало мне покоя, я давила на себя, чтобы делать все лучше, лучше, лучше, по крайней мере, я старалась.

Но главной причиной был Култи. Он пришел на тренировку, и его челюсть подрагивала от злости, а суровый взгляд, казалось, вдруг оценивал все вокруг.

В первый раз, когда он крикнул, тренировка, которой была занята большая часть команды, внезапно остановилась. Я имею в виду, мы остановились. На две секунды все игроки, которые маневрировали вокруг полосы препятствий, остановились на месте и посмотрели вверх. Я была одной из них. Это было похоже на то, будто с небес внезапно раздался глас Божий и произнес пророчество или что-то в этом роде.

— Быстрее!

Одно слово. Одно слово заставило всех нас замереть.

А потом крикнул Гарднер:

— Что вы делаете? Двигайтесь! — И вернул нас в сознание.

На противоположном конце поля Дженни тренировалась с другим вратарем, она встретилась со мной взглядом. И мы телепатически передали друг другу одни и те же два слова: «Какого черта?».

Мы продолжили тренировку.

Он тоже. Его голос был на грани злости, решимости и силы, полный жизни и странно завораживающий со множеством акцентов, сдерживающих выражение его гнева, когда он продолжал говорить что-то нашей группе. Живот сжимался каждый раз, когда я его слышала.

Это было именно то, о чем я просила… чего я хотела.

Я улыбалась, когда, тяжело дыша, опустила руки на колени, поскольку он не переставал кричать о том, что мы можем двигаться быстрее, потому что выжал из меня почти все силы. И потому что происходило именно то, за что младшая версия меня продала бы десять лет своей жизни.

Конечно, он был мудаком. Конечно, он был зол на то, что я пожаловалась главному тренеру. Но когда огляделась, стало понятно, что и все остальные надрывали свою задницу сегодня на совершенно новом уровне, я подумала: «Да, оно того стоило, пусть Баварская сарделька меня ненавидит».

* * *

В конце концов, я начала сожалеть о том, что думала, будто участие Култи в тренировках — это хорошо. Кроме того, в игру вступила еще одна моя тайная мечта, и это было не так великолепно, как я ожидала.

Я привлекла внимание, которого хотела. Только это оказалось не так волшебно, как мне виделось в моих мечтах.

— Двадцать третья!

Мне потребовалась секунда, чтобы отреагировать на выкрик моего номера — папин день рождения. Моим номером в национальной сборной был день рождения Эрика, а день рождения сестры — номером, когда я играла в клубный футбол. Я использовала номер двадцать три годами, но никто никогда не называл меня номером, словно это имя.

— Двадцать третья, это что за медленный пас? Вы вообще пытаетесь играть? — Он почти рычал.

Волосы на затылке встали дыбом, и мой рот мог чуть-чуть приоткрыться. Но я поднажала.

Он продолжал.

— Двадцать третья, это.

— Двадцать третья, то.

Двадцать третья, двадцать третья, двадцать третья…

Пристрелите меня, двадцать третья.

В его тоне не было ни участия, ни тем более гордости.

Каждый раз, когда он выкрикивал мой номер, я смотрела на него, и выражение на его лице было суровым. Сердитым. Он смотрел на меня сердито. Это красивое лицо смотрело на меня с определенно не очень добрым выражением.

Господи Боже.

Я выпрямилась, вытерла пот и посмотрела на него. Я смогу справиться с этим болваном, который обидел моего отца. По крайней мере, так считало мое тело.

* * *

— У него худшие навыки отбивания мяча битой, которые я когда-либо видел. Не шучу. Он выглядит, как сто восьмидесяти сантиметровый лесоруб с битой, а его задница переехала жить в другой штат от его тела, — сказал Марк, покачивая головой, когда вывел машину на автостраду. Мы были на пути к следующей работе — двум большим домам в районе под названием «Вершины».

— Хуже Эрика? — спросила я, потому что, несмотря на то, что он прекрасно умел пинать мяч и гоняться за ним, он был довольно дерьмовым игроком в большинстве других видов спорта.

Серьезный кивок Марка в ответ сказал мне все. Если тот софтболист, о котором он говорил, был хуже моего брата, да поможет Бог всем в их команде.

— Боже.

— Да, Сал. Он настолько плох. Он не боится летящих на него шаров…

Мы оба посмотрели друг на друга, когда эти два слова были использованы вместе, и рассмеялись.

— Не этих шаров, — громко засмеялся мой друг. — Нет оправдания тому, чтобы играть настолько плохо.

— Бывает, — заметила я.

Он неохотно пожал плечами и продолжил рассказ о новом парне, который недавно присоединился к их еженедельным играм в любительский софтбол.

— Я не знаю, как сказать ему, что он ужасен. Саймон сказал, что он с ним поговорит, но у него ничего не вышло, и очень часто игроков едва хватает, чтобы разделиться на две команды, — сказал Марк, глядя на меня.

Как тонко.

Я играла с ним время от времени последние два года, когда было свободное время. Хотя я не могла официально или профессионально в течение сезона играть в футбол в какой-либо команде, кроме «Пайперс», никто не говорил, что я не могу от случая к случаю играть в софтбол, если игры не будут профессиональными. Это было ключевое слово в моем контракте.

Как только я начала говорить, что могу поучаствовать в нескольких играх, у меня зазвонил телефон.

На экране вспыхнуло «Папа».

Взяв телефон, я сказала Марку, кто звонит, и ответила.

— Привет, па.

— Hola. Ты занята? — ответил он.

— По пути на работу с Марком Антонио, — сказала я, используя семейное прозвище Марка. — А ты как?

— Хорошо, я решил быстро позвонить тебе, пока забираю Сеси, ее временно отстранили от школы. Я хотел узнать, сможешь ли ты достать нам еще два билета на открытие сезона? Ваш tio будет в городе, и он хочет прийти, — медленно сказал он.

Мой дядя хотел пойти на игру, но не хотел платить. Что тут нового?

— Уверена, что смогу достать еще два, но точно сказать смогу чуть позже сегодня, хорошо?

— Да-да. Меня все устраивает. Если не сможешь, не беспокойся об этом. Он может позволить себе два билета. Скряга. Позвони мне позже, когда закончишь, и передай Марко, что я сказал — он покупает мне на игре пиво.

Я фыркнула и улыбнулась, а через мгновение вспомнила, что не обсудила с ним инцидент с Немцем. Я покраснела, шея стала горячей.

— Слушай, пап. Прошу прощения за то, что случилось на дне открытых дверей. Если бы знала, что он такой засранец, то предупредила бы тебя. Мне очень жаль.

Он свистнул, и я не пропустила озадаченный взгляд, который Марк бросил в мою сторону через кабину грузовика.

— Mija, ты даже не представляешь, сколько раз кто-то вел себя подобным образом со мной. Я в порядке. Я уже пережил это. Люди так ведут себя, потому что не знали ничего лучшего в жизни, а я знаю.

— Он не имел права так вести себя. Я была так зла, что подошла к нему и назвала его Баварской сарделькой. — Я призналась в этом впервые после случившегося. Раздалось два возгласа. Один был моего отца, а другой — Марка.

— Нет! — в телефоне разразился громкий смех.

— Да. Я вышла из себя. Думаю, теперь он всей душой меня ненавидит. Я расскажу тебе позже, какую чушь он говорил мне на поле, — сказала я, широко улыбаясь Марку, у которого от смеха тряслись плечи.

Папа все смеялся.

— Да, я хочу услышать об этом, — сказал он перед тем, как перестал хохотать. — Pero Salomé, acuérdate de lo que te he dicho. Убить их добротой, si? (исп. Но, Саломея, помни, что я тебе говорил).

Я застонала.

— Si. Простить его потому, что он не встречал лучшего в жизни, да? Я могу попробовать, но как насчет Эрика? Ты хочешь, чтобы я хорошо относилась к человеку, который ранил его? — Недавнее воспоминание о том, как Култи называл его имбецилом, было все еще ярким, но я не рассказывала об этом отцу.

— Pues si. Это было давно. А помнишь, как Эрик сломал руку игроку из Лос-Анджелеса? Такое случается. Ты знаешь своего брата. Он начинает истерику, потому что ему нравится слышать, как звучит его голос.

— Я не знаю. Это кажется неправильным. Я чувствую, будто предаю Эрика.

— Все нормально. И ты не предаешь. Я бы сказал тебе, если бы это было так.

Я хотела закатить глаза, когда он сказал это, но не стала. Вместо этого вздохнула и согласилась с ним.

— Хорошо. Я подумаю об этом. — Бе-е-е. — Я позвоню тебе позже. Люблю тебя.

— И я люблю тебя.

В ту секунду, когда я повесила трубку, Марк наклонился к моему сиденью, так как мы остановились на красный свет, и посмотрел на меня.

— Засранка, ты скрывала это от меня. Расскажи мне все.

* * *

— Что ж, это чертовски неловко, — прошептала Харлоу.

Это так и было. Действительно было.

Последние пять минут команда стояла у обочины возле офисного здания «Пайперс», ожидая микроавтобусы, которые должны доставить нас к месту нашей первой предсезонной игры, примерно в часе езды от города.

Пока мы ждали опаздывающие микроавтобусы, все наблюдали, как Култи ругался по телефону, говоря на своем родном языке, и это звучало… некрасиво.

Ого.

— Как вы думаете, что он говорит?

— Его кофе, вероятно, был слишком горячим сегодня утром, и он жалуется на это.

— Он угрожает сделать из их кожи пальто.

— Или использует их стволовые клетки, чтобы продлить свою жизнь.

Это заставило меня рассмеяться.

— Он, наверное, просто говорит «доброе утро, отличный день сегодня», и это звучит так ужасно, — предположила Дженни.

Я улыбнулась ей.

— Уверена, скоро вы это выясните, а я пока быстро сбегаю в туалет.

Я быстро пошла в сторону уборной на первом этаже. Там никого не было, поэтому я смогла быстро закончить свои дела. К тому времени, как я вышла, вдоль улицы появились три белых микроавтобуса.

Два из них были уже заполнены, судя по тому, что несколько пар рук ударили по окнам, когда я проходила мимо них, чертовы подражатели зомби.

— Давай, девочка, мы тебя ждали! — фыркнула Филлис, стоя возле первого микроавтобуса с еще двумя сотрудниками.

Я кивнула и запрыгнула в микроавтобус, инстинктивно направившись к самому дальнему от двери сиденью.

Помимо трех мест в начале, было только одно свободное место, и оно находилось в самом последнем ряду рядом с Култи. Култи и сеткой для футбольных мячей. Фантастика.

Абсолютная фантастика.

Я сдержала стон и не закатила глаза, это было бы уже через чур, пока, не отводя взгляда, шла в конец салона, чтобы занять единственное свободное место рядом с ним. Бедро к бедру.

Я могла это сделать. Я могла вести себя как взрослый человек. Точно.

Вчера я поговорила с самой собой, пока ехала домой после работы. Я могла бы стать взрослой и забыть о гордости, сделав то, что предлагал мой отец. Будет ли это легко? Не думаю. Но я была чертовски уверена, что попробую. Я могла бы забыть о том, что этот засранец считает меня стукачом без стыда и совести. И я могла бы отодвинуть в сторону свои личные обиды и хотя бы попытаться отнестись к нему теплее.

Никто не мог отнять у меня возможность называть его сволочью, хотя бы мысленно.

Я успокаивающе вздохнула и сказала себе: «Терпение. Терпение, Сал». Убей их добротой. Я могла быть лучшей версией себя. Легко.

Правильно?

Я положила сумку себе на колени и смотрела, как последний сотрудник садится в микроавтобус. В ту секунду, когда все начали шуметь, я собралась с духом, надела Носки Большой Девочки и прошептала, будто он не угрожал моей карьере или не оскорблял отца:

— Мы можем объявить перемирие?

Неожиданно он ответил.

— Что ты сказала? — спросил сидящий рядом мужчина таким же низким голосом, как и мой.

Он говорил со мной. Мной.

И… какашки.

Я в порядке.

— Мы можем объявить перемирие? — Я смотрела вперед и старалась почти незаметно шевелить губами, на случай, если кто-то обернется. Они не смогли бы сказать, что я разговариваю с «Королем». — Я хочу, чтобы все наладилось. Я не люблю драму, и не могу продолжать обмениваться этими полными ненависти взглядами. Не так много нужно времени, чтобы кто-нибудь это заметил. Я никогда никому ничего не расскажу о сами-знаете-чем. Обещаю. — У меня было сильное желание сказать «клянусь», но я сдержалась. — Я не проговорюсь. Неважно, насколько сильно вы меня рассердите, это только ваше личное дело. Если бы я была сукой, то сфотографировала бы вас на телефон и продала бы их сразу после того, как это произошло, не так ли?

Он молчал. Я продолжила говорить:

— Я переживу тот факт, что вы назвали моего брата имбецилом и то, что вы вели себя с моим отцом словно придурок. Но если вы думаете, что я собираюсь извиняться за то, что сказала Гарднеру, этого не произойдет. Вы должны узнать это сейчас. Вы не помогали, не были дружелюбным, и это не сделало команду лучше. Если это имеет какое-то значение, я не сказала ничего грубого о вас, как о человеке… — Хотя хотела. — Я также не хочу чувствовать себя неловко каждый раз, когда буду рядом с вами в течение следующих нескольких месяцев. Итак, можем ли мы вернуться к тому времени, когда притворялись, что друг друга не существует? — наконец спросила я.

Достаточно честно, не так ли?

По крайней мере, я так думала.

Он не ответил. Прошла минута, а ответа все еще не было.

Я моргнула, глядя вперед, а затем медленно, медленно, очень медленно, как те жуткие спятившие куклы из фильмов ужасов, повернулась, чтобы посмотреть на него.

Он напряженно смотрел прямо на меня, полностью сосредоточившись на моем лице. Эти глаза теплого оттенка были сосредоточены на мне, будто я была первым человеком, которого он увидел за долгое время… я не знала, что и думать. Поэтому смотрела ему прямо в глаза, а не на небольшую впадинку на подбородке или шрам, прорезавший правую бровь, появившийся после того, как соперник ударил его локтем в лицо во время восьмого сезона Лиги Европы.

Я не отводила глаз.

— Я очень стараюсь сейчас, — осторожно сказала я.

Он продолжал смотреть.

Я не была трусливой и не собиралась становиться такой в ближайшее время.

— Я не прошу вас быть моим другом или даже говорить со мной. Меня не волнует, нравлюсь ли я вам, — в основном это было правдой, — потому что вы мне тоже не нравитесь, но, может быть, мы можем просто забыть об этом всём, ладно? Что бы ни случилось между вами и моим братом, это было очень давно. Забыли. То, что случилось в баре, меня не касается. Если вы хотите вернуть мне деньги за номер в отеле, не отказывайте себе. И да, я сказала Гарднеру о том, что как тренер вы отстой, но это правда. Если бы на моем месте это говорили вы, уверена, вы сказали бы что-то гораздо худшее, чем то, что сказала я. Разве нет?

Так и было, совершенно точно. На одну долю секунды я позволила себе представить Култи, в которого была влюблена, пока росла. Того, который считал, что ему принадлежит каждое поле, на которое он ступал, и я могла представить, как он взорвался бы, если бы кто-то поставил это под сомнение.

Тогда я напомнила себе, что это был другой человек. По какой-то причине его просто не стало. Люди с годами менялись. Я понимала это и не собиралась слишком много переживать об этом. Это была та версия Рейнера Култи, с которой я познакомилась, и именно с ней мне придется иметь дело в течение следующих нескольких месяцев. Я почувствовала тот же зуд, как когда мне безумно хотелось чего-нибудь сладкого. Я попыталась избавиться от него или проигнорировать.

Прошла еще минута, а он так и не ответил. Я могла играть в эту игру не хуже других. Даже если это вызвало у меня першение в горле, и мне пришлось приказать себе, не краснеть и не беспокоится о том, что я не нанесла этим утром консилер.

Я моргнула.

Он моргнул.

Хорошо, я дважды объяснила свою позицию. Неужели, ради спокойствия, придется еще раз? Я осторожным, контролируемым тоном произнесла:

— Я была вашей поклонницей очень долгое время. Тот матч около двадцати лет назад на Кубке Мира, когда вы забили победный гол, изменил мою жизнь. Сколько себя помню, я уважала вас как спортсмена. Знаю, что я для вас никто, но я здесь, и я останусь здесь, пока не закончится сезон. Если есть какая-то часть вас, которая все еще остается тем человеком, которым я восхищалась, я была бы признательна, если бы мы могли просто... пережить сезон, не убив друг друга.

Отлично. Я сказала больше, чем планировала. Беспокоили его мои слова или взбесили, я понятия не имела, но, черт возьми, это была правда. На лжи невозможно построить ни прочную дружбу, ни... вообще ничего. Я не упомянула свою детскую влюбленность в него потому, что… ну, это лишняя информация, которая не имела отношения к этому разговору... или любому другому.

Прошла еще минута и еще. Ничего.

Ладно, я не собиралась никого умолять быть со мной охренительно милым. Все, чего я хотела, — чтобы, оставаясь засранцем, он не преграждал мне путь на поле, если зол на то, что я сделала. Решил достать меня во время тренировок? Давай, посмотрим, кто кого.

Он все еще молчал.

Что ж, я пробовала.

Вселенная, я попробовала, и ты это знаешь. К черту это.

* * *

— Ты их размазала! — крикнула Харлоу примерно в полуметре от меня, когда подбежала и схватила меня за лицо, сжав щеки вместе, имея в виду гол, который я забила в последнюю минуту. — Да, черт возьми, Салли!

Мое лицо немного болело. Но мне удалось изобразить кривую улыбку, пока я была в руках самого злобного защитника Юго-Запада.

— Ты сделала всю работу.

— Ты чертовски права, сделала. Мы не могли проиграть этим трехлеткам, — усмехнулась эта тридцати трех летняя бестия. Харлоу играла в футбол в колледже всего два года и рано была завербована в Европейскую женскую лигу. Она уехала играть за границу, где превратилась в сумасшедшую задницу, какой мы знали ее в Первой Женской Лиге сейчас.

Следующее, что произошло — она ущипнула меня за щеки и, повернувшись, закричала:

— Дженни! — а затем шлепнула ее по заднице, поздравив с отличной блокировкой.

Мы выиграли со счетом 7:1, и я забила два гола в первом тайме и третий на последней минуте второго. Могли бы мы сыграть немного лучше? Да. Могла бы я сыграть немного лучше? Да. Но дело было сделано, и я могла подумать об этом позже, когда буду в постели. Все, чего я хотела — прийти домой и положить лед на лодыжку.

По пути к микроавтобусам, направлявшимся обратно в штаб-квартиру, я была совершенно рассеяна, когда мой телефон начал звонить.

— Привет, папа.

На другом конце провода раздалось странное пыхтение.

— Папа?

— Сал, — выдохнул он.

— Да? Ты в порядке? — нерешительно спросила я.

— Сал, — снова выдохнул он. — Ты никогда не поверишь, что пришло по почте.

Он хрипит? Я не была уверена.

— Что? — медленно спросила я, ожидая худшего.

Он определенно хрипел.

— Я не знаю, что ты сказала или сделала, но… — Погодите, он плакал? — Я пришел сегодня с работы домой, и на крыльце стояло две коробки…

— Так…

— В одной из коробок была записка, в которой написано: «Мои глубочайшие извинения за то, что вел себя как настоящий придурок». Еще там джерси, выпущенная ограниченным тиражом, слишком большого размера, но ME VALE! (исп. мне плевать) — воскликнул он. — И оно подписано, Сал. Сал! Он подписал ее!

Я перестала идти.

— Еще в другой коробке плакат времен, когда Култи играл с «ФК Берлин»! — продолжил он.

Небольшой комок образовался у меня в горле от чистой радости, которая слышалась в голосе отца. Неожиданный поступок. С момента инцидента прошло несколько дней, и я не ожидала, что Култи вспомнит или захочет извиниться за то, что был засранцем. Тот факт, что он не стал делать из этого большого события...

Я сглотнула и почувствовала, как немного покалывает в носу.

— Это здорово, — сказала я, все еще стоя на месте.

— Si, verdad? Это великолепно. Я собираюсь показать это Мануэлю, он будет так завидовать… — Затем он сказал что-то, что я едва уловила. — Скажи ему спасибо, и что я не сержусь. Здесь нет обратного адреса. Сал?

— Я сделаю.

— О-о-о! Это великолепно! Я хочу рассмотреть все еще раз, но мне мешает телефон в руке. Позвони мне позже.

— Ладно.

Мы быстро попрощались друг с другом, и я просто продолжала стоять. В носу щипало, а горло покалывало от облегчения. Я секунду облизывала губы, а затем решила повзрослеть. Следующее, что я делала, повернулась и пошла туда, откуда пришла, чтобы найти его.

Конечно, я могла подождать и увидеть, поедет ли он рядом со мной в микроавтобусе, но я не поставила бы на это.

Когда заметила его, я вытерла нос плечом и подошла ближе.

На этот раз он, должно быть, заметил меня боковым зрением, потому что, когда увидел меня, стал наблюдать, как я приближаюсь. Он рылся в своей сумке, поставив ее на колено.

Я остановилась перед ним, облизнула губы и глубоко вздохнула. Он был настолько выше меня, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы взглянуть в его лицо. Моя сумка свисала с моей руки. Его янтарного цвета глаза были ясными и сосредоточенными, и я внезапно понадеялась, что он не ожидал от меня худшего.

— Спасибо за то, что вы сделали для моего отца, — сказала я голосом, который был намного мягче и теплее, чем обычно. Был ли мой голос таким смущенным из-за того, что я сказала раньше? Возможно. Но он сделал кое-что неожиданно приятное, что порадовало моего отца, прежде чем я обратилась к нему с просьбой о перемирии. — Хотела сказать вам, насколько сильно я ценю это. Так что спасибо. Вы сделали его месяц, и я очень благодарна. — Я сглотнула. — И он просил передать вам, что ни один из нас не помнит обид.

Был ли он идеален? Точно нет. Думала ли я, что он хороший человек? Спорно, но он сделал нечто хорошее, и это может заставить меня забыть, что он вел себя как придурок. Но что я знала? Может, у него была причина так себя вести, а может, он действительно был придурком. Не важно.

Прежде чем даже поняла, что делаю, я протянула ему руку.

Тишина, возникшая между нами и этими пятьюдесятью сантиметрами физического пространства, казалась нескончаемой, практически вечной. Прошло две секунды с того момента, как я протянула руку, и его рука, теплая, с длинными пальцами и широкой ладонью, соединилась с моей.

Я смотрела на его челюсть, пока мы пожимали руки… что бы это ни было, мы их пожимали.

Казалось, что все в порядке, или, по крайней мере, будет.

Но я знала, что всё всегда кажется прекрасным, пока внезапно не происходит обратное.

* * *

Мой телефон зазвонил в тот момент, когда я вышла из микроавтобуса, как только мы вернулись в офис команды. На экране промелькнул номер, который я не узнала, но все равно ответила на звонок:

— Алло?

— Мисс Касильяс?

— Да?

— Я звоню из офиса мистера Кордеро. — Женщина представилась. Ее звали миссис Брокавски. — Сможете ли вы подойти в офис в течение часа?

Не нужно быть гением, чтобы понимать, что встреча с генеральным директором — это нехорошо. Особенно, когда у вас с этим генеральным директором не самые лучшие отношения в мире. Но что я могла ответить? Нет, спасибо?

— Я могу прийти примерно через десять минут, — согласилась я, скривившись.

— Отлично, скоро увидимся.

— Отлично, — сказала я, чуть не ударив себя телефоном по лицу, когда закончила вызов. Если и был один человек, с которым я ненавидела разговаривать, так это мистер Карлос Кордеро, генеральный директор «Пайперс» и огромный засранец.

Фантастика.

* * *

— Он ждет вас, — сказала миссис Брокавски, провожая меня в кабинет, в котором за эти годы я бывала всего три раза. Я улыбнулась ей больше из вежливости, чем по желанию — она не была самым дружелюбным человеком в мире — и вошла в кабинет площадью, как минимум, сто двадцать квадратных метров, с мебелью, которая стоит больше, чем я заработала за год. За массивным столом из красного дерева сидел аргентинец пятидесяти с лишним лет, который своей стрижкой в стиле молодого Элвиса и сшитым на заказ костюмом напоминал мне босса мафии 50-х годов.

Мне он казался похожим на хорька. Он был хорьком, который мог сделать с моей карьерой все, что угодно.

— Добрый день, мистер Кордеро, — сказала я, после того как его помощник закрыла дверь, и я встала рядом со стулом.

Пожилой мужчина перегнулся через стол и пожал мне руку, глядя на командные спортивные штаны, которые я натянула поверх формы.

— Мисс Касильяс, — сказал он, наконец, снова заняв свое место и жестом показывая мне, чтобы я тоже села.

Не было смысла ходить вокруг да около, не так ли? Я спросила, положив руки на бедра:

— Что я могу сделать для вас?

Он приподнял ухоженную бровь — клянусь, он регулярно натирал их воском — и постучал ногтями по поверхности стола.

— Как я узнал, вы поссорились с помощником тренера. Можете объяснить мне почему?

Сейчас, серьезно?

Без шуток? С тех пор, как это произошло, прошло более чем достаточно времени, а он только сейчас поднимал этот вопрос? Черт побери.

— Это не было серьезной ссорой. Я была расстроена из-за его поведения и дала ему понять, что он поступил ненадлежащим образом, вот и все.

— Интересно. — Он заерзал и положил руки на подлокотники кресла. — Мне сказали, что вы, кажется, назвали его Баварской сарделькой.

Не думаю, что когда-нибудь хотела улыбнуться сильнее, чем сейчас, но мне удалось сдержаться. Мне незачем ему лгать. Я сказала то, что сказала, и не собиралась отнекиваться.

— Да.

— Как думаете, это подходящие выражения для персонала? — спросил он.

— Я думаю, это уместно, когда кто-то решает быть неблагодарным со своими фанатами.

— Вы понимаете, насколько важна его работа в команде? — Придурок одарил меня взглядом, который точно говорил о том, насколько тупой он меня считал, и я ощутила, как во мне поднимается чувство гнева, оставляя во рту кислый привкус.

— Я полностью понимаю, мистер Кордеро, но я также знаю, насколько важна поддержка наших фанатов. Первая Женская Лига многого ожидает от своих игроков, не так ли? Некоторые из нас живут в принимающих семьях, мы зависим от мнения людей, которые приходят на наши игры. Тренер Култи был не очень любезен, и я всего лишь дала ему знать об этом, не используя нецензурные слова или язык тела. Я не проявляла неуважение к нему. — Ну, я не проявляла его достаточно сильно.

Насколько я знала, генеральный директор команды относился к тому типу людей, которые хотели, чтобы все делалось только так, как хотели они. Он не любил сплетни и всегда настаивал на своей правоте.

Он был неправ.

Так что я знала, что этот разговор бесполезен, и не собиралась отказываться от своего мнения, что бы ни говорил мне здравый смысл. Я не сделала ничего плохого, и если бы могла вернуться в прошлое, опять бы поступила так же.

— Мисс Касильяс, я рекомендовал бы вам быть осторожней с тем, что вы считаете правильным или неправильным, мы понимаем друг друга?

Вот ублюдок.

— «Пайперс» — команда, и это не впервые, когда вы отказываетесь сделать то, что было бы лучшим для всех.

Собирался ли он когда-нибудь прекратить это? Одно и то же каждый раз, когда я приходила в его кабинет, за исключением сегодняшнего. «Давай расскажем всем». И каждый раз я одно и то же отвечала ему. «Нет, я не буду вмешивать свою семью». Он еще не простил мне этого, и, судя по всему, никогда не простит.

— Я хочу, чтобы ты извинилась, — продолжил он, игнорируя смертоносный взгляд, которым я смотрела на него.

— Мне не за что извиняться, — сказала я спокойным ровным тоном.

Он наклонился вперед и нажал кнопку на телефоне.

— Я позволю себе не согласиться… Миссис Брокавски? Мы готовы.

Мы готовы? К чему?

На мой безмолвный вопрос я получила ответ через минуту, когда дверь кабинета распахнулась, и вошла сияющая миссис Брокавски, держа ее открытой ни для кого иного, как для Баварской сардельки, о которой мы говорили. Вошел Култи с холодным отстраненным выражением лица, он переводил взгляд с меня, сидящей на стуле, на стоящего мистера Кордеро.

— Входите, тренер. — Генеральный директор казался другим человеком, улыбался и выглядел радостным. Чертова крыса. — Присаживайтесь. Вы знаете мисс Касильяс.

Я даже не потрудилась заставить себя выдавить улыбку. Я просто смотрела на него. Я поняла, что он, скорее всего, не имеет никакого отношения к этому разговору, но была слишком расстроена, чтобы простить его за то, что он пришел в кабинет не в то время. Немец сел на стул рядом со мной, прямо и неподвижно. Он все еще был одет так же, как на игре.

— Спасибо, что зашли, — сказал ему Кордеро, улыбаясь. — Мне очень жаль, что так сложились обстоятельства.

Надо отдать ему должное, Култи взглянул на меня еще раз, прежде чем, проигнорировав фальшивые жесты и слова, исходящие от сидящего напротив нас человека, спросил:

— О чем речь? — Это был низкий, шипящий звук, и я почувствовала, как у меня напряглась челюсть.

— Мне стало известно, что между вами и мисс Касильяс произошел небольшой инцидент, связанный с фанатом, и я хотел бы извиниться за ее поведение. — Он посмотрел на меня, и его взгляд и умолял, и требовал, чтобы я сказала то, что он хотел.

Я поджала губы и попыталась бороться с дыханием, которое застряло в горле. Со мной обращались как с тупым маленьким ребенком, которого поймали на воровстве, и заставляли вернуть украденное. Было неловко и стыдно.

— Мисс Касильяс, вы хотите что-то сказать?

Нет.

— Не за что извиняться, — заявил громкий низкий голос рядом со мной, буквально шокируя меня до чертиков.

— Вам не стоит говорить…

Немец оборвал человека, который ненавидел, когда последнее слово оставалось не за ним, и я почувствовала, как от вспышки раздражения в глазах Кордеро мою грудь наполнила волна удовольствия.

— Ее замечание имело смысл. Не было сказано ничего такого, чего не следовало бы говорить. Я не нуждаюсь в извинениях ни от кого из вас.

— Но…

— Я вел себя неподобающе, и мы разобрались с этим, не так ли, мисс Касильяс? — спросила Кислая капуста, переключив внимание на меня.

Что, да, да, разобрались, не так ли? Я кивнула.

— Да, мы разобрались.

Кордеро перевел взгляд с меня на Култи. Я заметила, как покраснела его шея. Это, черт возьми, говорило об одном — мне нужно как можно скорее выбраться из комнаты, прежде чем я скажу то, о чем буду сожалеть.

— Тренер Култи, извините, но действия мисс Касильяс неприемлемы. Я не могу допустить…

Мужчина, сидящий рядом со мной, поднял руку, чтобы прервать генерального директора команды.

— Это приемлемо, и мы это урегулировали. Я буду расстроен, если ее накажут за то, что она честна и откровенна со мной — две черты, которые следует приветствовать, а не преследовать. Больше говорить не о чем. Для этого была вся встреча? — спросил Немец, уже вставая на ноги. Что, черт возьми, он только что сказал? Он спас меня. Не так ли?

— Да, это все. Я просто подумал, что вы нуждаетесь в извинениях за...

— Я не нуждаюсь. Если бы я хотел их получить, я бы получил. — Взгляд каре-зеленых глаз скользнул по мне. — А теперь я вынужден идти.

Кордеро был слишком занят, глядя на Култи, чтобы заметить, как я встала и схватила свою сумку. Я чувствовала себя трусихой, но, по крайней мере, я была трусихой, которая еще будет играть. Надеюсь.

— Мне тоже нужно приступить к работе. Думаю, у нас будет отличный сезон!

Отлично, я вытащила оттуда свою задницу. Я даже не потрудилась попрощаться с грубым миньоном мистера Кордеро, когда уходила. Я услышала звук шагов, пока шла к лифтам. Через мгновение после нажатия кнопки «вниз», Култи остановился рядом со мной, наблюдая, как числа на маленьком экране над дверями увеличиваются.

Что ж, менее чем за два часа он сделал день моего отца, пожал мне руку и спас меня от слов, о которых я либо пожалела бы, либо возненавидела себя за них. Я чертовски хорошо знала, когда нужно быть благодарной. Разглядывая его мускулистый силуэт, рыжевато-коричневую щетину, выросшую за день, и его гордое лицо, я почесала щеку и заставила себя полностью повернуться к нему лицом. Сейчас ничего нельзя было делать наполовину.

— Спасибо за это, — сказала я, — за то, что было там. — Будто он не знал, кем я была, и за что поблагодарила его. Идиотка.

Он скользнул взглядом по моему лицу и кивнул.

Вот так. Никаких ненужных слов, никаких улыбок, ничего лишнего. Отлично.

По крайней мере, мы не угрожали друг другу и не оскорбляли, верно?

Глава 10

Это довольно-таки глупо прозвучит, но я почувствовала, будто с груди свалился небольшой камень, правда.

Хоть эта новая и немного улучшенная версия Култи — по крайней мере, тренерская — не была ни милой, ни даже вежливой, но он всегда был внимателен и работал с нами во время каждой тренировки. Я была почти уверена, что на самом деле он не знал ни одного нашего имени, потому что всегда обращался к нам по номерам. Но дело было в том, что он на самом деле выкрикивал наши номера словно ругательства, и конечно, он ни с кем не разговаривал.

Он участвовал в тренировках. Каждый игрок на поле был сыт по горло его предложениями и требованиями.

Мы выиграли первые три предсезонные игры с преимуществом более чем в четыре очка и смогли отразить атаки соперников, так что нам забивали не более одного гола за игру.

Было ли это потому, что он внезапно начал беспокоиться об игре и давал нам советы? Я бы не сказала, что это его заслуга. Обычно мы выигрывали, но как бы то ни было, победа была победой.

Я могла бы жить с этим.

Мы тренировались, мы играли, и так по кругу.

Култи оставался на своей стороне поля, а я — на своей, и если случайно наши взгляды встречались, мы смотрели друг на друга и, насколько это было возможно, дружелюбно и безразлично, отворачивались.

Это полностью меня устраивало.

* * *

— Хочешь позже пойти посмотреть фильм? — спросила Дженни прямо перед тем, как броситься вправо, чтобы заблокировать один из ударов пенальти, который я только что ей послала. Она вовремя заблокировала его. Гр-р-р.

— Может быть. — С другой стороны поля Гарднер пнул мне еще один мяч, чтобы я снова сделала удар. — Я подумывала о том, чтобы провести вечер с бокалом с вина.

Она усмехнулась.

— Что произошло?

Конечно, она понимала, что у меня не просто так возникло желание выпить.

— Вчера вечером я разговаривала по телефону с сестрой, и она назвала меня всезнайкой и сукой, сующей нос не в свои дела, после того, как я сказала, что ей нужно расслабиться и перестать трепать нервы нашему отцу. Каждый раз, когда я говорю с ним по телефону, она всегда на него кричит по бредовым поводам. Я не знаю, что с ней, черт возьми, не так.

Она усмехнулась мне. «Шато ле пакет» — оно же, вино в коробке — было нашим читмилом тире успокоительной едой. Ничто лучше не говорило о том, насколько хреново вы себя чувствовали, как «шато ле пакет». Но до этого дело не дойдет… Надеюсь на это. Даже если не учитывать того, что проснулась раздраженная после разговора с Сеси накануне вечером, я все утро чувствовала себя немного нервной. Может быть, злилась, хотя и не знала, на что, черт возьми, мне нужно злиться. Думаю, это был один из этих дней.

— Уверена, что со временем она перерастет это. — Дженни предложила то, на что я начала надеяться уже много лет назад, сразу после того как гормоны Сеси стали ее менять, и она начала проходить через эти фазы взросления. Иногда мы были лучшими подругами, а затем, внезапно, я становилась ее злейшим врагом во вселенной.

— Надеюсь, что так и будет. Я сотни раз говорила ей, что мы не соревнуемся. Она знает, что мама предпочла бы, чтобы я выбрала другое занятие в жизни, но все равно ведет себя так, будто она белая ворона в семье. Она думает, что всех разочаровала, потому что, по ее словам, «она ни в чем не хороша». — Я закатила глаза. — Такая королева драмы. Я не была такой, когда была моложе. А ты?

Дженни покачала головой.

— Нет, но моя старшая сестра была дьяволом. Она прятала мои бутсы, рисовала на них пенисы несмываемым маркером и прокалывала мои тренировочные мячи, потому что считала это забавным.

Мы посмотрели друг другу в глаза и рассмеялись.

— Ты выиграла, Джен. Черт возьми.

В знак согласия она сделала небольшой реверанс.

Я отступила на четыре шага назад и посмотрела в правый верхний угол ворот, делая вид, будто целилась в том направлении, но в последнюю минуту ударила по мячу, направляя его влево. И забила.

— Хороший удар, Сал! — Гарднер аплодировал со своего места. Я показала ему большой палец вверх.

Дженни нахмурилась, но помахала мне рукой.

— Давай следующий.

Я сделала пять шагов назад и прицелилась в правый угол ворот, на уровне груди. Вытянув руки, Дженни сумела отбить удар, и мяч улетел. Краем глаза я заметила, что кто-то блокирует траекторию летящего мяча своей грудью. Это был Култи.

Черт возьми, это было похоже на давнее воспоминание о нем в высоком разрешении. Он позволил мячу скатиться по его груди на колено, где несколько раз отбил его. Каким-то образом я понимала, что нужно сделать шаг в сторону, точно так же, как Дженни знала, что нужно немного присесть, чтобы занять позицию и заблокировать предстоящий удар. В мгновение ока Култи позволил мячу упасть на ногу, один отскок, затем другой, а затем мяч со свистом пролетел по воздуху, в его фирменной молниеносной манере, с билетом в один конец в ворота. А затем Дженни отбила его руками.

— Охренеть! — крикнул Гарднер.

Я в шоке зажала рот рукой.

Я гордилась собой, что произошедшее не привело меня в смятение, и я умудрилась ничего не выкрикнуть. Большую часть времени я вела себя как взрослая.

— Эй, передай мне мяч, — крикнула я ей, бросив на нее такой «черт возьми, девочка» взгляд, который показал, насколько я впечатлена. Конечно, Дженни была лучшим вратарем в команде. Возможно, она была одним из лучших вратарей за последнее десятилетие, но...

Вау-у-у. Култи был одним из лучших игроков в мире.

Она начала слегка кланяться, но затем взглянула на Култи, стоявшего на краю поля, и остановилась, передумав. Она заблокировала его удар. Может быть, это не лучшая идея, бросать ему это в лицо. Может быть. Но то, что она сделала, мотивировало меня.

Я позволила мячу остановиться на том месте, где он закончил катиться, отступила на два шага и ударила. Мяч едва прошел под верхней планкой ворот и ударился о сетку. Гол.

— Еще раз, — крикнул Култи со своего места на краю поля. Гарднер отдал ему мяч. Король отступил на два длинных шага, посмотрел на круглый белый предмет, затем взглянул на ворота и послал его к ним. Мяч пролетел по воздуху по быстрой резкой дуге и попал в боковую планку ворот. Что, черт возьми, происходило?

— Еще раз.

Дженни передала ему мяч в третий раз. Он снова отступил и ударил по мячу. На этот раз мячу все же удалось ускользнуть от Дженни, но он не попал в сеть. Не думаю, что когда-либо видела, чтобы этот мужчина лажал, когда бил пенальти… никогда. Никогда. Ни разу ни на одном турнире или сезоне. Никогда. В интернете есть видеоролики с невероятными кадрами, на которых он делал удары, бросающие вызов гравитации, природе и чистой удаче. Я старалась удержаться и скрыть на моем лице выражение, которое выдавало бы, насколько я удивлена. Если бы я была им… ох, парень. Я бы захотела залезть под камень и умереть. И если он все еще обладал хоть частью того эго, которое было раньше… Дженни на мгновение встретилась со мной взглядом, прежде чем откинуть голову назад, чтобы казалось, будто она вытирала глаза. Я прекрасно понимала, что мне следовало осмотреться или сделать вид, будто не видела, как Култи промахнулся.

Три удара. Это было знаком апокалипсиса. К сожалению, вместо того, чтобы смотреть куда-нибудь еще, я смотрела прямо на него, пытаясь понять, что, черт возьми, только что произошло. Прошло два года с тех пор, как он ушел на пенсию, вероятно, он не играл так много, как раньше. Но даже если…

Какашки. Какашки.

Хорошо, хорошо. Он человек. Люди совершают ошибки.

Я прикусила нижнюю губу и посмотрела по сторонам.

Почесав кончик носа, я махнула Дженни.

— Еще мяч, пожалуйста.

Она слишком резко кивнула и бросила мяч над головой. Я остановила его полет грудью и позволила ему упасть на землю. Я отступила еще дальше и собиралась послать мяч высоко, чтобы попасть в ворота.

Дженни действительно прыгнула за ним, но мяч отлетел от ее пальцев, ему удалось пролететь мимо нее и попасть в цель. Я почти закричала от радости, почти, но потом вспомнила, что Култи рядом, и сдержалась.

— Давайте сегодня поработаем над верхней частью тела, — крикнула фитнес-тренер с края поля. Мы собирали вещи, которые лежали вокруг, и складывали их. Я не могла не думать о том, что только что произошло. Закончив, мы с Дженни вместе пошли к месту, где установили какое-то подвесное оборудование для упражнений с собственным весом. В тот момент, когда мы столкнулись плечами, я протянула ей руку ладонью вверх. Дженни шлепнула своей большой, как у Халка, рукой мою, и каждая из нас одарила другую осторожной хитрой улыбкой. Конечно, казалось, что мою ладонь ударили кувалдой, но мне удалось не вздрогнуть. Я сжала ее пальцы. — Ты чертова ниндзя.

Она усмехнулась и, к счастью, воздержалась от пожимания моих пальцев.

— Я знаю.

Мы обе засмеялись.

Не знаю, почему я обернулась. То ли проверить и убедиться, что никто не подслушивает нас, или это было потому, что подсознательно почувствовала что-то, но я это сделала.

Я оглянулась через плечо и встретила этот хорошо знакомый взгляд.

Может быть, десять секунд я чувствовала себя виноватой, празднуя, не только то, что Дженни блокировала удары Рейнера Култи, но и то, что мне удалось забить там, где он не смог. Возможно, я пережила десять секунд, полных вины.

Я серьезно задумалась и решила, что у меня нет причин чувствовать себя виноватой или стыдиться. Что бы с ним ни происходило, это его дело. Не так ли? Я практиковалась и еще немного практиковалась, чтобы совершенствовать свои навыки. Но все же... как, черт возьми, он не забил ни одного гола? Что за отстой. Этот делающий ошибки мужчина — отстой.

* * *

На следующий день, ближе к концу тренировки, я снова работала над своими УП — ударами пенальти — на этот раз с одним из других вратарей в команде. Девушка была примерно моего возраста, и это был ее первый год в «Пайперс» после игры в Нью-Йорке в течение последних двух сезонов. Она была хороша, но пока не на уровне Дженни.

Но ведь в этом и есть смысл тренировки, не так ли?

Тренер вратарей стояла в стороне и наблюдала за нами, пока мы тренировались вдвоем во второй раз с начала этого сезона. Я отступила на пару шагов и зашла на удар с правой ноги, только в самую последнюю минуту, переключив ее на удар левой. Мяч попал точно в ворота, тогда тренер вышла вперед, чтобы поговорить с Пи Джей — вратарем — о том, что она могла бы сделать иначе.

— Ты заранее ждала определенный удар, — сказала она, — потому что знаешь Сал, и думаешь, что она продолжит наступать на правую ногу, но если бы ты ее не знала, то заметила бы...

Когда они продолжали говорить еще пару минут, я отошла на несколько метров и начала коленом чеканить мяч. Раньше я делала это часами, чтобы посмотреть, как долго смогу не уронить мяч при помощи любой части тела — моими коленями, грудью, головой или ногой — любой из комбинаций. И для практики, и для развлечения — это было так переплетено, что стало одним и тем же. Дождь или солнце, я могла бы делать это в гараже или на улице.

— Сал, ты можешь повторить? — спросила Пи Джей.

Я уронила мяч и кивнула ей.

— Тот же самый удар? — спросила я тренера, которая кивнула мне в ответ. Отлично. Шесть шагов назад, чтобы оживить ситуацию. Я решила снова попробовать тот же обманный маневр, думая, что она решит, что я попытаюсь ударить другой ногой, чтобы застать ее врасплох. В этот раз она смотрела как ястреб и едва не поймала мяч. Тренер послала мне еще один мяч, и я сделала еще один удар.

Он снова вошел в ворота.

Когда тренер снова подошла к Пи Джей, я обернулась посмотреть на других девушек в команде, чтобы узнать, чем они заняты. Тогда я увидела, что Култи стоит всего в четырех метрах и смотрит на меня.

Не зная, что еще мне делать, я улыбнулась ему, вероятно, это выглядело гораздо мрачнее, чем нужно. Ладно, неловко, это было совершенно неловко. Дженни закричала на заднем плане, когда одна из защитников попала в нее. Он не отвел взгляд в сторону, и я тоже. Так что...

Пи Джей стояла сбоку от ворот со своим тренером. Когда я оглянулась, Култи все еще был там. Не знаю, о чем, черт возьми, я думала и зачем сделала, когда вспомнила его недавние неудачные удары, но следующее, что помню, я пнула ему мяч. Если он и был удивлен, что я ему пасовала, на его лице это не отразилось. Когда взгляд этих мутного цвета глаз снова встретился с моим, я слегка склонила голову в направлении ворот. Немое «дерзай».

Я была не очень хорошим вратарем. Во мне не было того бесстрашия, которое требовалось, когда сверхбыстрые мячи летели мне в лицо. Я собиралась сделать попытку блокировать мяч? Черт, нет. Я не хотела, чтобы мое лицо находилось между мужчиной, который был лучшим нападающим, и воротами.

Когда я повернулась и пошла обратно к воротам, мимо меня пролетел белый объект. Он попал без особых усилий. Я не пропустила взгляд Пи Джей или тренера вратарей, когда они поняли, кто только что ударил по мячу, но не удивилась, когда ни одна из них не сказала ни слова и не попыталась подобрать мяч. Я схватила мяч, кинула его в сторону Култи, и сразу отошла, чтобы посмотреть, как он делает это снова.

Впервые за долгое время, по крайней мере, достаточно долгое в новейшей истории, он не подвел меня. Еще один мяч пронесся в жарком весенне-летнем воздухе и попал в сетку. Я не улыбнулась и не делала из этого событие — мы повторили это еще дважды. Я брала мяч и кидала ему, а Култи бил по нему.

Всего четыре раза, вот и все.

Это было… Я не знала, как это описать. «Красиво» было бы банальным. «Вызывающе теплые воспоминания» было бы странным. Нечто, что стоило увидеть лично. Этот человек, которого я сотни раз видела по телевизору, играл в нескольких шагах от меня — это определенно было нечто. Но я проделывала это тысячи раз с другими людьми и напомнила себе, что в этом нет ничего особенного, даже если это Рейнер Култи. Это напомнило мне, как я работала с детьми во время молодежных лагерей, и как они радовались, когда становились лучше. Конечно, он не улыбнулся и не поблагодарил меня за то, что я передавала ему мяч. Но я осознавала этот момент. Всего на секунду я позволила себе признаться, что это был Рейнер «Король» Култи, которому я передавала чертов мяч. А потом я посмотрела на Пи Джей и спросила, не хочет ли она продолжить тренироваться.

* * *

— Знаешь, я думала, что теперь у нас будет больше публики, — заметила Дженни со своего места рядом со мной.

Грустно оглядывая трибуны, окружающие поле, как обычно я была склонна согласиться с ней. Хотя трибуны команды колледжа были прилично заполнены, учитывая, что это был будний день, на нашей стороне было ровно тридцать человек. Всего тридцать человек.

Излишне говорить, что это не было чем-то необычным для предсезонной игры. Но учитывая, что присутствие Немца в команде должно было помочь, мы все ожидали большего.

— Да, я понимаю, о чем ты, — сказала я ей. На каждой игре до сих пор было мало публики, и это было еще более печально, учитывая, что, по крайней мере, треть людей на трибунах была в джерси Култи. Я могу поставить на то, что они не обращали внимания на игру, а вместо этого сосредоточились на шатене. Он сидел на солнышке всю игру и на самом деле внимательно наблюдал, но умудрялся не дать ни одного из своих обнадеживающих комментариев, типа «это то, что вы все называете пасом?». Он делал нам замечания во время тренировок, но еще не вносил никаких предложений во время предсезонной игры. Плевать.

— На самом деле, я слышала, что они публикуют на веб-сайте только матчи регулярного сезона и не указывают игровое время ни для одной из наших предсезонных игр. Единственные люди, которые знают время — обладатели абонементов или друзья и семьи, — объяснила Женевьева, игрок, сидящая с другой стороны от меня, хотя мы с ней и не заговаривали.

Это было интересно.

— Правда? — спросили мы с Дженни одновременно.

Женевьева кивнула.

— Да. Думаю, из соображений безопасности или чего-то подобного. Это было соглашение между его менеджером и владельцами, прежде чем он приступил к работе. По крайней мере, так сказал мой друг в офисе. — Ей не нужно было уточнять, о ком речь. — Слишком много психов слетят с катушек и попытаются прийти посмотреть на него бесплатно.

В этом был очевидный смысл. Я смотрела на Немца, сидящего на краю дальнего конца скамейки. На что это похоже? Иметь фанатов-психопатов, которые будут преследовать вас или даже будут настолько опасны, что вся ассоциация должна согласиться не публиковать сообщения о времени вашего присутствия, чтобы не подвергать вас риску? Я не могла себе этого представить. Да и не хотела. Даже идея этого заставила меня почувствовать клаустрофобию. Он просто занимался своим делом, жил своей жизнью и...

Какашка.

Я перевела взгляд вперед, чтобы посмотреть, чем закончилась игра.

Мы выиграли. Опять.

Обе команды в лучшей спортивной традиции поблагодарили соперников за игру, а затем мы с девочками поздравили друг друга с тем, что надрали им задницы. Мы все были готовы к отъезду. На поле еще оставался кое-какой спортивный инвентарь, которой использовался во время матча, и я не была из тех людей, которые притворялись, что не видят его, просто проходя мимо. Я бы почувствовала себя некомфортно, поэтому подошла и начала собирать вещи, помогая остальному персоналу вместе с парой других игроков, которые не ушли сразу.

— Спасибо за помощь, — крикнул Гарднер, когда мы проходили мимо друг друга. Я направилась к сумке, а он отходил от нее.

Я кивнула ему.

— Не за что, Джи. — Родители не растили меня ленивой задницей. Внезапно раздался громкий возглас… на самом деле, крик. Высокий и едва ли похожий на мужской, от него заболели уши, и в то же время он смутил меня, потому что звучал почти как крик сумасшедшего. Нет сомнений, кричавший был слишком близко. Мужчина находился на полпути к полю, его взгляд застыл на ста восьмидесяти семи сантиметровом пенсионере, который стоял примерно в трех метрах от меня и запихивал грязные полотенца в сумку. Я наблюдала, как мужчина издал еще один вопль, наверное, радостный, и сделал два неуверенных шага вперед, прежде чем снова остановиться.

— Култи? — немного поколебавшись, спросил он, а затем быстро пошел в атаку.

Я уверена, что стояла с открытым ртом, восхищаясь тем, как Култи воспринял все происходящее — спокойно, мягко улыбаясь — это, должно быть, был первый раз, когда я видела его улыбку… возможно ли, что впервые? Он вел себя так, будто это не было чем-то грандиозным, когда парень совершенно потерял свой разум от его вида. Я не позволила себе уставиться, но подглядывала за ними, наблюдая, как Култи тихо разговаривал со своим поклонником, подписывал что-то, что ему вручил мужчина, и пожимал ему руку, пока остальные игроки заканчивали собирать оборудование. Краем глаза я заметила, как он оглядел поле. Нас было всего четверо. Кроме него, один тренер, два игрока и я.

Он все еще продолжал оглядываться вокруг, как будто кто-то волшебным образом должен был появиться из ниоткуда. В течение следующих пяти минут он поднял голову еще пять раз. Наконец, оглядевшись в последний раз, я вздохнула и поняла, что он делает.

Он искал помощи.

Судя по всему, никто из находившихся поблизости не догадывался об этом, или они просто не хотели помогать. Этот тихий голосок в моей голове, который, кажется, был моей совестью, напомнил мне, что если я не помогу ему, то позже буду чувствовать себя виноватой.

Не то чтобы это делало ситуацию легче.

Еще раз вздохнув, и я направилась к Немцу, закинув сумку на плечо и сцепив руки за спиной. Я думала о том, что скажу, чтобы помочь ему закончить разговор с парнем. Култи поднял голову, как только я прошла к нему примерно полпути, его черты лица были спокойными, даже когда он слушал болтовню фаната. Я приподняла брови и широко раскрыла глаза в попытке выразить этим «просто соглашайся со мной».

Он моргнул в ответ.

Хоть я и отвратительно лгала, я могла исказить правду, чтобы не соврать во всем… чаще всего. Я натянуто улыбнулась, как только фанат увидел меня.

— Привет, — поздоровалась я, прежде чем переключить внимание на Култи. — Простите, что прерываю, но не могли бы вы помочь мне поменять колесо?

Да, я практически поморщилась из-за того, что придумала такую девчачью ситуацию. Я могла сама, черт возьми, поменять колесо. Когда я впервые уехала от родителей, то в обязательном порядке посмотрела обучающее видео и сделала это достаточно раз, чтобы порядок действий укоренился в моей памяти. Но вряд ли кто-то еще знал об этом. К тому же, это было первое, что пришло мне в голову, пока я пыталась придумать предлог, чтобы вытащить Култи.

Он, не колеблясь, кивнул и слишком искренне сказал:

— Конечно. — Немецкий Шоколадный Торт — кстати, для протокола, я не его поклонница — снова обратил свое внимание на мужчину и быстро поблагодарил его за поддержку и что-то о том, что было приятно встретиться с ним. Прежде чем я поняла это, Король уже шел рядом со мной через поле в направлении стоянки.

Повторяю, рядом со мной шел Култи.

Какашки. Какашки. Какашки.

Я мысленно вздохнула и сглотнула, взглянув на мужчину рядом со мной.

— Не оборачивайся, — тихо приказал он.

Отлично. Фраза «как насчет того, чтобы не говорить мне, что делать?» родилась и умерла в одно мгновение прямо у меня на губах.

Вместо этого я бросила на него раздраженный взгляд.

И конечно, он смотрел прямо на меня, когда я это сделала. Фантастика.

Как будто мог читать мои мысли, он объяснил:

— Он наблюдает. Я уверен в этом.

— Ясно. — Я почесала место за ухом, пока мы продолжали идти, переступая через бордюр, ведущий к парковке. — Неужели нам придется делать вид, будто вы действительно мне помогаете?

— Посмотрим, когда подойдем к твоей машине. — Это была самая длинная фраза, которую я когда-либо слышала от него.

Я кивнула и повела его к маленькому коричневому «Цивику», припаркованному во втором ряду.

— Это моя.

Когда мы подошли к моей машине, Култи хмыкнул, узнав ее. Открыв багажник, я бросила свои вещи внутрь и наблюдала, как он наклонился, чтобы небрежно осмотреться вокруг. Я не была известна тем, что умела быть незаметной — Эрик любил называть меня слоном — поэтому я даже не пыталась незаметно смотреть по сторонам.

Вместо этого я посмотрела на татуировку, которая едва выглядывала из-под его рукава, и на небольшие шрамы, которые были удалены со всех фотографий, сделанных на протяжении этих лет, потому что я никогда их раньше не видела. Я заметила, как много рыжины смешалось с каштановым в его щетине, которая начала появляться. Высокий и все еще в фантастической форме — мое бедное, глупое, глупое сердце замерло от привлекательности этого мужчины.

Тогда я велела ему заткнуться и напомнила себе, что Култи — всего лишь парень. Я выросла среди парней. В них не было ничего особенного. Они были веселыми, забавными и настоящей болью в заднице, совсем как женщины, которые тоже были веселыми и забавными.

Со мной все было нормально. Совершенно нормально.

Может, у него и есть легкий акцент, ладно. И он выиграл несколько чемпионатов.

Точно.

Но он не был богом. Он не нашел лекарства от рака. И он расстроил моего папу, даже если позже и загладил свою вину.

Я была на сто восемьдесят процентов в норме.

Судя по его лицу, он слегка покраснел. Мне не нужно было смотреть на поле, чтобы понять, что за нами все еще наблюдают.

— Он смотрит? — тихо спросила я, будто его поклонник мог услышать меня.

Култи кивнул, солнечный свет упал ему на лицо, так что он выглядел таким же молодым, как и пятнадцать лет назад.

— Ладно, тогда давай притворимся, будто меняем колесо. Мне пора на работу. — Не то чтобы у меня могли возникнуть неприятности с Марком или что-то в этом роде, если я опоздаю, но мне не нравилось использовать его в своих интересах или подводить. Чем скорее мы начнем, тем скорее закончим.

Немец поморщился, когда я сказала ему, что мне пора на работу, но больше ничего не сказал. Я достала из бардачка ключ от замка колеса, из багажника — домкрат, и на всякий случай вытащила запаску. Неужели я действительно собираюсь его поменять? Нет. Но я собиралась создать правдоподобную иллюзию того, что мы это сделали.

Мы переглянулись, когда я присела на корточки на бетон, и он сделал то же самое. Я протянула ему монтировку и позволила ослабить болт.

— Я знаю, как заменить колесо. — Я почувствовала необходимость сказать ему это по той причине, что незнание будто делало меня менее адекватным человеком. Эти зелено-карие глаза посмотрели на меня, когда он ослабил остальные болты. Я подвинула ему домкрат и смотрела, как он подкладывает его под полуось.

— Не оборачивайся, — сказал он, когда закончил долгий акт подъема машины и сделал вид, что полностью снимает болты. Что за долбаный актер. С моих губ не слетело ни возражения, ни вопроса. Я просто сидела рядом с ним на корточках, пока мы притворялись, что меняем колесо еще несколько минут. Наконец, он закончил, и мы встали. Только тогда Култи обернулся, чтобы посмотреть на поле.

— Берег чист? — спросила я.

— Да, — ответил он тем низким голосом, который волновал меня чуть больше, чем следовало бы.

Я кивнула и расправила плечи.

— Отлично. — Что я должна была сказать? Я не была уверена, и, судя по всему, он тоже. Ладненько. — Наверное, увидимся завтра, — неуверенно предположила я.

Култи резко кивнул мне. Ни тебе «спасибо». Nada (исп. ничего).

Неловко улыбнувшись и сделав два шага назад, я положила домкрат и запаску в багажник. Села в машину и позволила себе на секунду сжать руками руль. Выезжая со стоянки, я посмотрела в зеркало заднего вида и увидела, как Култи направился к черной машине, припаркованной у обочины.

И сел на заднее сиденье, не на водительское.

Глава 11

— Касильяс! — крикнул Гарднер.

Я остановилась во время борьбы за мяч, который оказался прямо у моих ног после того, как я отобрала его у одной из защитниц, с которой играла. Упомянутая защитница уже лежала на земле.

Все стало немного напряженным.

Я протянула руку девушке и помогла ей подняться на ноги. Она знала, что тут нет места обидам. Она пыталась завладеть мячом в то же время, что и я, и, очевидно, только одна из нас могла заполучить его. Стоит ли говорить, что мы обе очень этого хотели. До начала сезона оставалось всего несколько дней, и все мы вели себя будто стали «горцами». В какой-то момент меня сбили с ног, и я одними губами сказала Дженни:

— Останется только один! — Она даже не пыталась сдержаться, когда разразилась хохотом. (Примеч. There can be only one (дословно переводится как «Здесь может быть только один», в наиболее распространенном художественном переводе на русский — «Останется только один») — крылатая фраза из фильма «Горец», одноименного телесериала и песни A Kind of Magic группы Queen. В фильме бессмертные воины должны сражаться с друг другом до тех пор, пока в живых не останется только один из них).

Но, по сути, это была правда.

Когда Гарднер не объяснил, что произошло, я крикнула:

— Что случилось?

Он поднял руку и отвернулся, что-то обсуждая с Немцем, который стоял в нескольких метрах позади главного тренера, лицом к полю, на котором я находилась. Поза Гарднера изменилась, он слегка наклонился вперед, когда они говорили, для большей выразительности время от времени показывай рукой назад.

Перекатив на носок мяч, я подкинула его в воздух и начала набивать.

Краем глаза я заметила, что прямо ко мне направляется специальный выпуск кроссовок «РК» для бега. Я так быстро подняла голову, что потеряла контроль над мячом и уронила его. Взгляд этих светлых глаз был сосредоточен на моем лице, вызывая во мне невероятное смущение.

Как, черт возьми, из человека, который на самом деле не обращал особого внимания на свою внешность, я превратилась в ту, которая вдруг подумала о том, стоит ли начать наносить макияж?

Погодите-ка. Какашки. Какашки. Какашки.

Мы сидели на корточках рядом друг с другом, когда он «менял» мне колесо, достаточно близко, чтобы разглядеть поры.

Если я могла обходиться без макияжа девяносто процентов времени перед практически любым человеком, то и перед ним тоже. Легко. Может, я и не в ладу с макияжем, но я и не уродина. А если и так, ну и что с того?

Ладно, может быть, я и не была равнодушна к мелочам, но красота была далеко внизу списка того, что действительно имело для меня значение в жизни. Я была хорошим футболистом и довольно хорошим человеком. Я несколько раз повторила это про себя, прежде чем поднять голову чуть выше. Для меня это было куда важнее, чем наличие толпы мужчин, которые хотели бы со мной встречаться.

Так, во всяком случае, я себе говорила.

Глубоко вдохнув через нос, я посмотрела прямо в эти орехово-зеленые глаза.

— Да?

Он наклонил голову к мячу, все еще глядя на меня в упор. Я не впервые разговаривала с кем-то, кто так пристально смотрел на меня. Я бывала среди взвинченных, самоуверенных людей, которые не умеют общаться иначе.

— Будет лучше, если ты сделаешь это…

Култи подбросил мяч к себе и начал двигаться вокруг меня, пробираясь к воротам, говоря тихим голосом, который показывал, насколько утомительным он находил этот разговор. Но объяснения были полезны, даже если казалось, что он выдавливает из себя слова. То, что он говорил, имело смысл. Закончив, он пнул мяч обратно в мою сторону и как ни в чем не бывало ушел.

Рейнер Култи только что без особых усилий обводил мяч вокруг меня, несмотря на то, что совсем недавно не смог забить ни одного пенальти.

Я была бы лгуньей, если бы сказала, что волоски на моих руках не встали дыбом от того, чему я только что стала свидетелем. Заставить его кричать о наших недостатках — это одно, но на самом деле выйти на поле и что-то показать…

Господи.

Я провела языком по зубам и за секунду все это осознала.

— Спасибо! — крикнула я его удаляющейся спине.

Мне ответили? Конечно, нет.

— Почему у тебя такое выражение лица, Салли? — спросила Харлоу, проходя мимо.

— Он помог мне.

Она бросила на меня восхищенный взгляд.

— Твоя Баварская сарделька? — Я молча кивнула. — Ничего себе! Может быть, он наконец-то вытащил голову из своей большой задницы и по-настоящему начал тренировать нас.

Тот факт, что Харлоу заметила и прокомментировала большую скульптурную задницу Култи, поразил и позабавил меня. Я фыркнула, а затем снова фыркнула, когда мы обе быстро взглянули на его удаляющиеся булочки. Они были просто идеальны. Время и гравитация никак на них не повлияли.

Когда через добрых пятнадцать секунд мы снова посмотрели друг на друга, то покачали головами и одновременно сказали:

— Нет.

Некоторые вещи были слишком хороши, чтобы быть правдой.

* * *

Спустя неделю и две предсезонные игры, человек, ранее известный как «Молчание ягнят», показал еще три приема. Второй раз снова был со мной во время еще одной мини-игры три на три, а два других раза с двумя более молодыми нападающими «Пайперс». Девочки растерянно стояли и просто кивали, пока он объяснял им детали. Не похоже, что я выглядела намного лучше, и, говоря после ему «спасибо!», мне было неловко оба раза. Но главное, что все заметили — он помогал. Это было совсем немного, но что-то.

Оставалась ли ситуация странной? Да. Никто на самом деле с ним не разговаривал, кроме персонала — Грейс ничего ему не говорила с тех пор, как они затеяли спор после того, как Култи отвратительно повел себя с двумя игроками. Все дистанцировались от него и пошли своей дорогой. Но это сработало. Мы выиграли все предсезонные игры, и жизнь каждого из нас шла своим путем.

* * *

— Увидимся позже!

Дженни подмигнула мне как раз в тот момент, когда зазвонил ее телефон, и направилась к своей машине. Я со вздохом провела рукой по затылку. Марк уже ждал меня на следующей работе, а я невероятно устала. Бессонница давала о себе знать, я слишком засиделась накануне вечером, пока смотрела полсезона сериала «Сверхъестественное».

Подхватив сумку с земли, я перекинула ее через плечо, не обращая внимания на боль, пронзившую меня при этом движении. Большинство девочек уже ушли после окончания тренировки, но я осталась и договорилась с Дженни о том, чтобы поужинать и сходить в кино в субботу. Мы не проводили много времени вместе вне поля с начала тренировок, и я не могла вспомнить, когда в последний раз тусовалась с подругами не на тренировке. Может быть, когда ходила в торговый центр с Сеси почти два месяца назад?

Я была занята, пытаясь вспомнить, когда в последний раз проводила время с кем-то, кто не был Марком или Саймоном — еще одним другом детства моего брата — когда прошла мимо высокого мужчины, стоящего на краю парковки. Не понадобилось больше одной клетки головного мозга, чтобы понять, кто это был, но я никак не могла понять, какого черта он делает.

Он проигнорировал меня, когда я проходила мимо него. Ради справедливости замечу, я тоже не приложила усилий, чтобы заговорить с ним, пока шла к своей машине. Но я бросила свои вещи в багажник и села в машину, все еще наблюдая за Немцем, который стоял на обочине. Он смотрел в свой телефон, а затем подносил его к лицу, снова и снова. Между делом он оглядел стоянку и снова вернулся к телефону.

Я тронулась с места и подумала, будет ли мне совестно или нет, если я уеду, а ему, возможно, нужна помощь. Сколько раз кто-то помогал мне, когда мне это было нужно, черт возьми? Нервный спазм свел мышцы живота, когда я подъехала к обочине, опустила пассажирское окно и наклонилась.

— Вам нужна помощь? — нерешительно спросила я.

Култи оторвался от телефона, между его бровями уже пролегла морщина то ли от досады, то ли от смущения из-за того, что кто-то остановился, чтобы сделать что-то настолько нелепое, а именно спросить, не нужна ли ему помощь. Как только он увидел, что это я, то просто моргнул. Морщина не разгладилась, но, бросив последний взгляд на телефон, он снова посмотрел на меня. Я шире распахнула глаза, но не сводила с него взгляда.

— Да? Или нет?

Он посмотрел на меня взглядом, который я не смогла расшифровать.

— Не могли бы вы меня подвезти?

Могла ли я?..

Вежливый человек не стал бы спрашивать, куда именно, но мне нужно было на работу.

— Куда? — медленно спросила я.

— Я думаю, это называется «Дубовый лес», — ответил он. — Вы знаете, где это?

Конечно, я знала. Обычно мы с Марком работали там раз в две недели. «Дубовый лес» был хорошим районом, не слишком далеко и не слишком близко, это было по соседству. Тихий и дорогой район — по крайней мере, на мой вкус, и именно в этом районе я забрала его из бара. Там не жили сверхбогатые. Но, учитывая мой доход, я не смогла бы позволить себе жить там, если у меня не было бы еще пятерых соседей по комнате.

Я улыбнулась в ответ и кивнула, отгоняя свое любопытство и не спрашивая, что именно ему понадобилось в этом районе.

— Хорошо. Поехали.

Он с любопытством посмотрел на меня, но ничего не спросил. Вместо этого молча сел на пассажирское сиденье и замер. Как только он сел, я выехала с парковки. Я везла его домой?

Очевидно, единственным ответом на мой мысленный вопрос было молчание. Я никогда не пользовалась радио в машине и не подключала свой телефон к автомобильной стереосистеме, поэтому у меня не было возможности отвлечься от мысли о Рейнере Култи в моей машине. Мой отец, наверное, наложит в штаны, когда я ему расскажу.

Черт возьми. Какашки. Какашки. Какашки.

Я прочистила горло и постаралась не отводить взгляд от дороги.

— Вам нужно вызвать эвакуатор или позвонить еще куда-нибудь? У меня есть услуга в телефоне на случай проблем с машиной, которую вы могли бы использовать.

Его внимание было приковано к виду за окном.

— Нет.

Ладно.

— Вы уверены? Я не против.

— Я сказал «нет», — ответил он так резко, что у меня защемило в груди.

Иисус чертов Христос. Все, что я пыталась сделать, это помочь. Ну и придурок.

Внезапно разозлившись на себя за попытку быть милой с тем, кто явно этого не хотел, я сжала губы и посмотрела вперед. Вот какое отношение я получила за помощь. Почему я вообще беспокоюсь? Конечно, он был добр к моему отцу, компенсируя то, что был с ним до этого долбаным мешком дрянных фаллоимитаторов, и он вытащил меня из передряги с Кордеро и дал мне пару советов о том, как улучшить некоторые игровые навыки, но этого было недостаточно. Не все ведут себя так. Я была добра к тысячам людей в своей жизни, и большинство из них не вели себя как придурки.

Особенно те, кого я боготворила.

Смущение от того, что на меня накинулись, вызвало комок в горле, когда я выехала на автостраду. На секунду я подумала о том, чтобы включить радио в попытке избежать неловкости, которая поселилась в машине, но передумала. Я не сделала ничего плохого, и это не я заслуживала чувствовать себя неловко. Это он.

— Куда мне съезжать? — спросила я сдержанным тоном, когда мы подъехали достаточно близко.

Он ответил.

Я съехала и спросила, повернуть направо или налево.

Поворот за поворотом я просила его говорить мне, когда снова поворачивать, и он отвечал. Он сказал мне, в какой переулок свернуть. Еще два поворота, и я ехала на машине по улице, на которой у меня был клиент. Как тесен мир. Култи махнул рукой прямо перед безукоризненно благоустроенным двухэтажным современным чудовищем, которое, казалось, занимало два участка.

— Здесь.

Я заехала на обочину и остановилась, не поворачивая головы и глядя прямо перед собой. Нет, я не вела себя как взрослая. Мне не нужно было так поступать. Я не должна была показывать ему, что его слова задели меня, но ничего не могла с собой поделать. Позже, оглядываясь назад, я проклинала себя за то, что позволила ему увидеть, что он расстроил меня, но сейчас я не могла остановиться. Я просто продолжала смотреть в лобовое стекло.

Я терпеливо ждала, осторожно сжимая руками руль.

Он не пошевелился. Не вышел. Он даже ничего не сказал.

Я не смотрела на него и не просила выйти из машины. Я просто ждала. Могла бы ждать долго. Я не была нетерпелива. Подняв подбородок и расслабив лицо, я ждала его, казалось, пять минут, но, вероятно, прошло секунд тридцать, не больше.

Наконец, он взялся за ручку и вышел. С его губ не слетело ни вздоха, ни извинений, ни даже долбаной благодарности за поездку.

Как только дверь закрылась, я поехала. Я не трогалась со свистом шин и не вела себя как дура, пытаясь быстро уехать. Спокойно отъехала от обочины и поехала на работу, будто он только что не обидел меня.

Но он сделал это, немного.

Этого было достаточно, чтобы мне стало наплевать на то, принадлежит ли большой дом в семейном районе ему или нет. Я даже не потрудилась рассказать об этом отцу.

* * *

— ...вот так, — сказал он низким голосом с небольшим акцентом.

Я моргнула, глядя на лежащий на земле мяч, и кивнула.

— Хорошо.

— Да?

Почесав шею, я снова кивнула.

— Поняла.

Может быть, он ожидал, что я буду прыгать от радости или целовать его ноги за то, что он работал со мной в третий раз. Но я не могла заставить себя беспокоиться о том, что он снова выбрал меня. После того, как я потратила выходные, чтобы остыть, и вчера вернулась на тренировки с ясной головой. Надо ли говорить, что это включало в себя мое решение избегать Култи как можно дольше. У меня были дела и поважнее, чем тратить свое время и энергию на придурка со вспыльчивым характером и дурными манерами. Да, это точно не было в верхней части моего списка дел.

Мне удалось провести одну тренировку, не тратя на него никаких калорий.

А сегодня он решил вмешаться в середину игры пять на пять, в которую я играла.

Будучи взрослой, я действительно наблюдала за тем, что он делал, и слушала. Я чертовски уверена, что он не получит от меня больше, чем это. Я подняла голову и кивнула с нейтральным выражением лица. Обойдя его, я вернулась туда, где была, и жестом показала защитнице, против которой играла, что мы должны возобновить игру. Что мы и сделали.

Через пятнадцать секунд Култи снова прервал нас. Его длинные ноги, казалось, пожирали дерн, когда он остановился прямо между нами.

— Ты делаешь это неправильно, — сказал он, показывая мне, что конкретно он хочет, чтобы я сделала по-другому.

Я кивнула и вернулась к своему занятию.

Прошло еще пятнадцать секунд игрового времени, прежде чем он снова остановил нас.

— Смотри. Ты не смотришь, — настаивал Немец.

Я смотрела. Я очень внимательно смотрела на него.

— Хорошо, я поняла, — сказала я, как только он закончил показывать прием.

Другой игрок бросила на меня взгляд, который я ей вернула.

Не прошло и десяти секунд, как он воскликнул:

— Двадцать третья! Что, черт возьми, это было?

Я сжала кулаки и спросила себя «почему?». Почему судьба решила, что эта подтирка для задницы должна появиться в моей жизни на десять лет позже?

Сделав глубокий вдох, чтобы унять чувство разочарования, я положила руки на бедра и медленно повернулась к нему.

— Пожалуйста, скажи мне, что я сделала не так, потому что я понятия не имею, о чем ты говоришь, — произнесла я, прежде чем успела осознать тот факт, что сказала это.

Застав его врасплох, я стала свидетелем того, насколько он не привык к тому, что люди могут ответить ему, или не воспринимают его слова как нечто святое, что нужно записывать на скрижалях, по меньшей мере.

Култи прищурил светлые глаза, его веки опустились ровно настолько, чтобы скрыть необычный оттенок.

— У тебя будет более точный удар, если ты...

Он прервался, быстро сменив ногу, которой вел, и повернулся с мячом.

Я посмотрела на него и попросила кого-нибудь где-нибудь дать мне терпения.

— Не лучше ли мне сделать пас? — Конечно лучше, это был риторический вопрос.

Чего он явно не понял, судя по тому, как в ответ покачал головой.

— Нет.

Нет?

— Если у тебя есть возможность для удара, сделай его.

Я взглянула на Женевьеву, моего товарища по команде, которая стояла в стороне и смотрела на нас, а затем снова посмотрела на Култи.

— Не уверена, что у меня будет возможность.

— Ее не будет, только если ты будешь невнимательна, или у тебя неожиданно отнимутся ноги, — раздраженно сказал он.

Борясь с желанием поспорить с ним, я сильнее сжала кулак.

— Отлично. Как скажете.

«Как скажете» обычно означало «да, конечно», а потом я все равно делала все, черт возьми, что хотела. Он был не прав. То, что он велел мне делать, было слишком рискованным и эгоистичным. Но как бы там ни было, я знала, когда наступало время промолчать.

Почему-то то, что я ответила, его совсем не удовлетворило. Будто он знал, что я просто отговариваюсь, чтобы сбить его с толку, я это и делала, но он не мог знать наверняка. По крайней мере, не должен был.

Он не сказал ничего больше, и через минуту закончилось время нашей игры. Другие десять игроков вышли на поле, чтобы начать свою. Я смотрела и выкрикивала слова ободрения, некоторые из них были для Харлоу. Как бы я ни старалась не обращать внимания на Култи, не могла не заметить, что эту игру он не останавливал, чтобы внести какие-либо предложения.

«Конечно, нет», — с горечью подумала я.

Спустя некоторое время тренировка закончилась, и на пути к своей машине я погрузилась в раздумья о том, стоит ли мне сходить на йогу этим вечером, или просто серьезно заняться растяжкой дома. Когда я подняла взгляд, то обнаружила, что кто-то стоит у водительской двери моей машины. Только это был не просто кто-то. Это был Немец.

Я тут же напряглась от того, как небрежно он прислонился к моей любимой машине.

Спокойно вдохнув, я попыталась подавить свои эмоции, продолжая идти. Култи перекинул свою спортивную сумку через плечо и засунул руки в карманы белых спортивных шорт. Он выглядел точно так же, как на обложках журналов, которые я видела не одну дюжину раз. Выпендрежник.

Как ни странно, меня это нисколько не тронуло.

Я чувствовала себя надменной и незаинтересованной. В принципе, мне было наплевать, что Рейнер Култи стоит у моей машины. Не чьей-то еще, а моей. Он был не первым парнем, которого я видела за этим занятием… и не последним.

Выражение моего лица не изменилось, когда я сократила расстояние между нами. Я не задумалась о том, хорошо ли выглядят мои волосы после того как сорвала повязку с головы, как только остыла, или о том, что целую неделю не выщипывала брови и не удалила волоски над верхней губой.

Мои мышцы были напряжены от упражнений, но дух было не сломить, и этого было более чем достаточно.

Култи неотрывно смотрел на мое лицо этими глазами озерного цвета, пока я приближалась к нему, чтобы открыть багажник и бросить свои вещи внутрь. Я не закончила захлопывать дверцу, когда спросила:

— Я должна ехать на работу. Вам что-то нужно?

— Мой водитель не приехал.

Так вот почему он тогда сел на заднее сиденье, и почему поехал со мной накануне. Я положила руку на сумку и посмотрела на него через плечо, на его короткие волосы, строгое лицо, полные губы. Да, мне по-прежнему было все равно.

— Окей. Вам одолжить мой мобильник?

— Меня нужно подвезти, — тихо сказал он.

И кто я теперь? Шофер мисс Дэйзи? (Примеч.: «Шофер мисс Дэйзи» (англ. Driving Miss Daisy) — американский кинофильм режиссера Брюса Бересфорда, поставленный по пьесе и сценарию лауреата Пулитцеровской премии Альфреда Ури (англ.). В 1990 году лента завоевала четыре премии «Оскар» (в том числе в номинациях «Лучшая актриса», «Лучший сценарий» и «Лучший фильм»), а также иные престижные кинопремии).

— Не могли бы вы подвезти меня? — спросил он.

Это реально? Неужели это происходит на самом деле?

— Хотите, чтобы я вас еще раз подвезла?

Надо отдать ему должное, он ни разу не прервал зрительный контакт.

— Я был бы вам очень признателен.

Я был бы вам очень признателен. Я почти закатила глаза в ответ.

— Мне пора на работу, — сказала я ему спокойным тоном, потому что это была правда. Конечно, я встречалась с Марком примерно в двух километрах от дома Култи, но он этого не знал. Кроме того, не было похоже, что провести время один на один с неблагодарным придурком было в верхней части моего списка дел.

Взгляд, который он бросил на меня в ответ, сказал, что он не поверил мне. Вообще. На секунду я почувствовала себя виноватой за ложь. Потом вспомнила, как пыталась быть с ним дружелюбной снова и снова, и ради чего? Чтобы на меня рычали? Я ему ничего не должна.

Уголки его рта напряглись, и заметный глубокий вдох вырвался из легких, которые раньше без особых усилий несли его с одного конца футбольного поля на другой. Это «пожалуйста» застало меня врасплох.

Я заколебалась. На какую-то долю секунды я заколебалась, но потом снова очнулась и потянулась к дверной ручке. Я смотрела вперед и чуть было не сказала, что сожалею, но это было бы ложью.

— Я уверена, что любой подвез бы вас, если бы вы вежливо попросили.

Он прижал руку к окну, широко растопырив длинные пальцы с короткими ногтями. Его ладонь была такой же большой, как я помнила по нашему рукопожатию.

— Я прошу вас.

— И я не единственный человек, который может отвезти вас. Мне нужно добраться до работы. — Я дернула ручку, но дверь не поддалась. Вообще.

— Касильяс.

Черт возьми. Мое имя вылетело из его...

Какашки.

Я оглянулась на него через плечо. Это было не так уж и важно. Он назвал мое имя. Просто я не слышала, чтобы имя другого игрока слетало с его губ… Когда-нибудь?

— Я был бы вам очень признателен, — настаивал он низким голосом.

Я не сказала ни слова, просто снова дернула за ручку двери.

Култи придержал мою дверь.

— Я могу заплатить, — небрежно предложил он.

Что, черт возьми?

Никто в моей жизни никогда не предлагал мне денег за то, чтобы я оказала им услугу, потому что в этом не было необходимости. Этот мужчина заработал на пенсии больше денег, чем я за десять лет. У него был долбаный водитель, и он хотел заплатить мне, чтобы я его подвезла.

Аргх.

Что же я делаю? Может быть, сейчас я и чувствую себя задирой, говоря ему, что не отвезу его домой или куда бы он там ни направлялся, но позже, без сомнения, буду чувствовать себя настоящей сукой за то, что не помогла ему, тем более это было рядом от места моей работы сегодня. Я не хотела быть засранкой, которая ведет себя как сука по любому поводу, потому что тогда я буду ничем не лучше этого придурка.

Я боролась с желанием запрокинуть голову и застонать, вместо этого покорно выдохнула и махнула ему рукой.

— Я отвезу вас.

Култи моргнул и быстро кивнул, садясь в машину. Не говоря ни слова, я выехала со стоянки и направилась в том же направлении, что и в пятницу.

— Туда же? — спросила я с едва заметным намеком на эмоции в моем тоне, когда выехала на автостраду.

— Да, — был его единственный ответ.

Ладненько. На этот раз я включила радио и тихо поехала к тому же дому в том же семейном районе, где была недавно.

Как только доехала, Немец начал ерзать на своем сиденье, и я повернула голову, чтобы увидеть, как он вытаскивает тонкий темный бумажник.

Иисус. Я остановилась у тротуара перед квадратным белым каменным домом.

— Не надо.

Его молчание было оглушительным, он сидел с сумкой на коленях, одной рукой схватившись за дверцу машины, а в другой держа тонкий кожаный бумажник кофейного цвета.

— Я подвезла вас в качестве услуги. Мне не нужны ваши деньги, — осторожно объяснила я.

Несмотря на это, он начал вытаскивать банкноту из бумажника.

— Эй, я не шучу. Мне не нужны деньги.

Култи начал совать мне полтинник.

— Возьми.

Я потянулась и прижала ладонь к его кулаку, зажав купюру между нами.

— Я не хочу брать их.

— Возьми, — он толкнул мою руку.

Я оттолкнула его.

— Нет.

— Перестань упрямиться и возьми деньги, — возразил Култи с раздраженным выражением лица.

Ну что ж, если он думал, что только он один становится раздражительным, то глубоко ошибался.

— Я сказала «нет». Я не хочу их брать. Просто выйди.

Настала его очередь начать с односложных ответов.

— Нет.

К черту все это. Я приложила больше усилий и медленно начала подталкивать наши руки обратно к нему. Ну, мне удалось продвинуться на пять сантиметров, прежде чем он понял, что я делаю, а затем начал сопротивляться, только он был сильнее и продвинулся гораздо дальше, чем на пять сантиметров.

— Прекрати. Я не шучу. Забери свои деньги. — Я слегка хмыкнула, вкладывая больше усилий в свой толчок, что было почти бесполезно.

Эти зелено-карие глаза вспыхнули с раздражением.

— Я же сказал, что заплачу тебе.

— Мне не нужны твои деньги, упрямая ты задница.

Боже милостивый!

Я перестала давить, как только поняла, что сказала. Должно быть, это было так неожиданно, что он не обратил внимания, потому что по инерции ударил меня в плечо.

Это было совсем не больно.

Но по какой-то причине инстинкт все равно заставил меня воскликнуть:

— Ой.

Мы оба выглядели так, будто смертельно оскорбили друг друга. Словно я ударила его в спину тем, что сказала «ой», и я уверена, что смотрела на него так, словно не могла поверить, что у него хватило наглости ударить меня. Конечно, это была случайность. Случайность, которая никак мне не навредила, но…

— Извини, — быстро сказал он, глядя на свою руку, словно не мог поверить в то, что сделал.

Я открыла было рот, но тут же закрыла его. Рейнер Култи только что ударил меня в плечо. Я отвезла его домой, поспорила с ним о том, что мне не нужны его деньги, а потом он ударил меня кулаком в плечо.

Я закрыла глаза и расхохоталась.

— Убирайся отсюда, — сказала я, засмеявшись еще громче.

— Я не хотел...

Я откинула голову на подголовник и почувствовала, что дрожу от того, насколько все это было глупо.

— Я знаю. Я знаю, что ты этого не хотел. Просто убирайся из машины, все в порядке. Мне нужно на работу, пока ты не ударил меня в другое плечо.

— Это не смешно, — отрезал он. — Это был несчастный случай.

Внезапно я перестала смеяться и резко ответила ему:

— Черт побери. Я просто прикалываюсь над тобой. — Я посмотрела на него широко раскрытыми глазами. — Шутка. Ты знаешь, что это такое?

Я вроде как уже называла его упрямой задницей, и он не обратил на это внимания, но это могло быть потому, что он ударил меня сразу после этого.

— Да, я знаю, что такое шутка, — проворчал он в ответ.

Было ли это потому, что я устала от всего этого дерьма, конкретно его дерьма или чего-то еще, но поняла, что меня все меньше и меньше волнует, кто он такой и что я, вероятно, должна вести себя с ним иначе. Может быть, не абсолютно во всем, но, по крайней мере, немного по-другому.

— Я счастлива это слышать.

Я сгребла пятьдесят баксов, которые упали мне на колени после встречи его кулака с моим плечом, и бросила ему.

— Мне действительно нужно на работу, так что... — Я кивнула в сторону двери рядом с ним, безразличная к тому, как грубо себя вела.

Култи выглядел смущенным из-за того, что я выгоняю его? Думаю, да, но он не стал спорить, взял скомканные деньги и держал их, когда выходил из машины. Выпрямившись, он придержал дверь одной рукой и заглянул внутрь.

— Спасибо.

Наконец-то.

Я моргнула и кивнула ему.

— Всегда пожалуйста.

И вот так просто он закрыл дверь.

* * *

— Вы можете подтвердить, что действие его водительских прав приостановлено? — спросил нетерпеливый мужчина.

Я потерла бровь тыльной стороной ладони и неловко уставилась на репортера.

Что я могла подтвердить, так это то, что у него был ненадежный водитель, и я еще не видела его за рулем. С другой стороны, разве у богатых людей не бывает водителей? Я не единожды встречала таких. В этом не было ничего особенного. Черт возьми, если бы могла себе это позволить, я бы тоже попросила кого-нибудь возить меня. Стоять в пробках — и в пробках Хьюстона — это полный отстой.

Но его вопрос не давал мне покоя, как и инцидент в баре. У Марка создалось впечатление, что он не носил с собой никаких ключей от машины, и я просто никогда не удосуживалась выяснить, оставил ли Култи машину у бара или нет. В любом случае, мне было все равно.

— Я ничего не могу подтвердить, так как не знаю. Извините, но мне действительно нужно встретиться с командой, я опаздываю. — Я действительно опаздывала. Я проспала сегодня.

— Вы видели, как он водит машину? — этот человек был неумолим.

Я этого не видела, но все равно не была настолько злобной сукой, чтобы подтвердить этот факт. Может, Немец и был полным придурком, но ему явно нравилось уединение, и я не собиралась бросать его под автобус за это. Кроме того, вся проблема заключалась в том, что руководство «Пайперс» было очень обеспокоено всем, что связано с Рейнером Култи, так что я, черт возьми, не собиралась попадать в этот капкан. Что это значило? Мне нужно немедленно закончить это интервью. Именно это я и сделала.

— Я не обратила внимания. Очень жаль, но мне действительно нужно идти. Простите!

Я терпеть не могла быть грубой с людьми, но, в конце концов, предпочла сойти за засранку, чем оказаться безработной болтушкой.

Действие его водительских прав было приостановлено? Вау. Действительно. Вау.

Правда это или нет, неважно, но, несмотря на то, что это не мое дело, я не могла не думать об этом. И главное, насколько неприятными для команды будут последствия, если этот слух распространится. Разве его агент, или менеджер, или кто-то еще, не должен заниматься подобными проблемами?

Чем дольше я думала об этом во время тренировки, тем больше убеждалась, что, возможно, мне не следует молчать об этом. Большинство вопросов, которые мне задавали, были безобидными, но не этот.

Черт возьми.

В итоге, примерно через час после начала тренировки, я поймала Култи, стоящего в стороне и просматривающего наши сценарии игр.

— Репортер из «Хьюстон Таймс» сегодня утром просил подтвердить, что у вас приостановили действие водительских прав, — сказала я как можно небрежнее и достаточно тихо, чтобы услышал только он. — Я ничего ему не подтвердила, но подумала, что вы должны знать об этом, и, возможно, захотите рассказать своему пиар-менеджеру, чтобы он позаботился об этом, или что они там делают.

От меня не ускользнуло, что в тот момент, когда слова вырвались из моего рта, он остановился. Все его тело натянулось, словно тугая тетива.

«Знание языка его тела не было моей сильной стороной, чтобы анализировать и делать выводы», — напомнила я себе, уходя, позволяя в одиночестве обдумать то, что он узнал.

Но серьезно, он что, получил штраф за вождение в нетрезвом виде или под наркотой, чтобы его права приостановили?

Меня не смутила возможность того, что эта догадка может быть правдой. Когда была моложе, я узнала от подруги, что такие вещи больше зависят от удачи, чем от чего-либо еще. Сколько людей садилось за руль и ехали домой после того, как немного выпили? Иногда тебя ловили, но чаще — нет. Как повезет.

С другой стороны, я выросла, читая о строгом спортивном режиме Рейнера Култи. Каким он был невероятно педантичным и осторожным по отношению к еде, тренировкам и вообще к своей жизни. Так что…

Это не твое дело. На самом деле, не мое; мое дело было на поле. Мне пришлось напомнить себе об этом.

Глава 12

Я не удивилась, обнаружив Немца, поджидающего меня на обочине. Почти. Я почти не удивилась.

— Опять подвезти? — спросила я, останавливаясь рядом с ним, так что мы стояли бок о бок.

Он сразу перешел к делу.

— Пожалуйста.

Пожалуйста. Ничего себе? Меня так и подмывало посмотреть на небо и убедиться, что свиньи не начали летать.

— Тогда поехали.

Култи бросил свою сумку в багажник рядом с моей. Никто из нас не проронил и слова, когда мы оказались в машине, и я не могла не чувствовать себя немного неловко, потому что рассказала ему о слухах по поводу прав. Примерно на полпути к его, вероятно, все-таки дому, я, наконец, нарушила молчание. Радио не работало, и тишина была удушающей.

— Можно тебя кое о чем спросить? — медленно произнесла я.

— Да. — После этого последовала пауза. — Я могу и не отвечать.

Я ненавидела, когда люди так говорили.

— Хорошо. — Я настроилась задать вопрос, о котором не могла перестать думать. Возможность получить выговор была реальной, но к черту это, мы живем только один раз. — Почему твои пенальти такие отстойные? — Я сказала это вслух. Просто выпалила. Боже мой, я должна гордиться собой. — Я не могу этого понять.

В идеальном мире он бы накричал на меня и сказал, что я всего лишь неблагодарная невежда в его вселенной, которая не имеет права разговаривать с ним, а тем более задавать подобные вопросы.

В реальном мире он издал такой звук, будто подавился.

Я искоса взглянула на него, чтобы убедиться, что он все еще был жив. И он был.

Он что, покраснел?

— Никто не может сказать, что ты не откровенна, не так ли? — Еще один сдавленный звук — или, может быть, это был смешок? — вырвался из него, прежде чем он продолжил. — Можно сказать, что я не тренируюсь.

Ладно, это уже кое-что. Хотя и очевидно, что недостаточно.

— Как давно ты не тренировался? — спросила я нерешительно. У меня было ощущение, что я пытаюсь погладить злую собаку по другую сторону забора.

Он поднял руку и провел ею по коротким волосам на голове. Эта твердая челюсть чуть сжалась и, возможно, сдвинулась в сторону, я не была уверена. Но в чем была уверена, так это в том, что он посмотрел на меня так, будто не мог поверить, что у меня хватило смелости спросить.

Честно говоря, я удивлялась, что на самом деле сделала это. Но во что я действительно не могла поверить, так это в то, что он ответил.

— Разве ты не знаешь, когда я вышел на пенсию? — спросил он строгим голосом с едва заметным акцентом. Помнится, я где-то слышала, что он бегло говорит на четырех языках, а может, на трех?

Какашки. Какая разница, на скольких языках он говорит?

Конечно, я знала, когда он ушел на пенсию, но не ляпнула этого вслух. Я могу быть спокойна по этому поводу.

— Знаю.

— Вот и ответ.

Подождите.

Подождите.

— Чем ты занимался с тех пор, как вышел на пенсию? — Вопрос вышел осторожным.

Этого не может быть. Просто не может.

Култи скривил губы, его ноздри раздулись.

— Я не играл с тех пор, как вышел на пенсию. Если ты кому-нибудь расскажешь…

Я чуть не ударила по тормозам.

Ладно, я этого не сделала, но очень хотела. Я не могла поверить. Я остановила машину на красный свет, когда он закончил свою глупую угрозу, которую я предпочла проигнорировать. Медленно и недоверчиво я сказала:

— Ты шутишь. — Кого я обманывала? В его ДНК не было предусмотрено чувство юмора.

И конечно, он тут же подтвердил это.

— Я не шучу.

— Не может быть.

Он приподнял темную бровь.

— Я не вру.

Я откинула голову на подголовник, когда поняла, в чем он признался. Два года. Два года! Он не играл уже два года!

— Вообще? — Мой голос был тихим и похожим на шепот.

— Именно.

Твою мать. У меня было такое чувство, будто землю выбили из-под ног. Два долбаных года для такого игрока, как он? Что, черт возьми, произошло?

Мне хотелось сказать ему что-то, выразить сожаления или еще что-нибудь, но я могла только открыть рот и закрыть его, сдерживая свои добрые намерения.

Но я знала, что моя жалость — это не то, что ему нужно. Если бы я с кем-нибудь поспорила, то сказала бы, что самый долгий период, который Култи не играл, был, когда он порвал несколько связок на ступне, но я не собиралась выкладывать ему свои психо-сталкер-абсолютно-все-о-Култи-знания.

Продолжая смотреть вперед, я прочистила горло, и затем еще раз.

Потому что… два года! Два года!

Твою мать. Как такое вообще возможно?

Я задумалась об этом еще раз, а затем заперла эту мысль, чтобы осознать позже, когда окажусь в уединении моего собственного дома. Два года — это целая жизнь, и все же... более чем достаточно, чтобы объяснить, почему он ведет себя так, будто у него громадная палка глубоко в заднице. Бедняга был чем-то вроде евнуха. Никакого футбола вообще было практически равносильно потере яичек, по крайней мере, для меня.

Понимание и сочувствие нахлынули на меня и накрыли волной.

Отпустив тормоз, я рассказала ему свою собственную историю. Хотя позже я удивлялась себе: почему беспокоилась о нем? Не похоже, чтобы его это волновало.

— Когда мне было семнадцать, я порвала ПКС (Примеч.: передняя крестообразная связка коленного сустава) во время игры, и не могла играть почти полгода, пока выздоравливала. Мои родители и тренеры не разрешали мне даже смотреть на футбольный мяч или на игру, потому что это сводило меня с ума — понимание того, что я ничего не могу сделать, чтобы ускорить процесс исцеления.

Это был один из худших периодов в моей жизни. Я никогда не была по-настоящему стервозной, но к концу моего выздоровления стала настолько вспыльчивой, что не знала, как мои родители не всыпали мне за то, что я вела себя, как невыносимая засранка.

— Это были самые долгие шесть месяцев в моей жизни и, вероятно, самые несчастные, — добавила я, искоса взглянув на него.

Его внимание было сосредоточено на том, что происходило впереди, но я видела, как он кивнул.

— Я знаю, о чем ты.

Я была осведомлена об этом, но опять же, это были психо-сталкер-абсолютно-все-о-Култи-знания, которые я унесу с собой в могилу.

Оставшуюся часть пути до дома — его дома — мы молчали. Только на этот раз, как только он открыл дверь, я сказала ему:

— Я никому ничего не скажу об этом.

Култи кивнул, и я могла бы поклясться, что в уголках его рта появилось нечто, что можно было бы назвать самой маленькой улыбкой в истории улыбок. Затем он подошел к моему багажнику, взял свою сумку и даже приподнял руку в полу-прощании, когда шел по каменной дорожке к парадной двери большого дома.

Я бы солгала, если бы сказала, что весь остаток дня не думала о Култи и о том, что он не играл уже два года.

* * *

На следующий день во время тренировки я не могла удержаться от того, чтобы не смотреть на Култи и не задаваться вопросом, как, черт возьми, он никого не убил с тех пор, как перестал играть.

Я имею в виду… он вообще не играл? Или просто… Я не знаю, не играл с друзьями? Судя по его движениям и языку тела, он не забыл, как играть, но что я знала? Два года не могли полностью стереть всю жизнь, проведенную с черно-белым мячом.

Харлоу остановилась рядом и ткнула меня локтем по ребрам.

— Он только что назвал тебя сонной мухой?

Шла тренировка, и я играла в первой группе футболистов.

Я пожала плечами, ничего не отвечая. Что тут можно было сказать? Култи назвал меня медленной во время тренировки, а затем спросил другого игрока, не две ли мои ноги левые. Это была та же девушка, с которой я уже несколько раз бегала по утрам, та, которая всегда хотела победить меня в спринте.

Была ли она медленной? Нет, черт возьми, нет. Сэнди была хороша, без преувеличений.

— Я хотел бы закончить тренировки еще в этой жизни, может, пошевелитесь? — проревел голос с другой стороны поля.

Я рассеянно потянулась к плечу, в которое недавно получила удар кулаком. В этот момент Култи оглянулся. Он нахмурился, и на долю секунды я подумала, может, мне сгорбиться и притвориться, что у меня стреляющая боль в плече, чтобы отомстить ему. Он не спрашивал меня о плече накануне, и я тоже ничего не говорила.

Но я этого не сделала. Харлоу была слишком внимательна. Она заметит. К тому же, я понятия не имела, как он себя поведет.

На самом деле, я понятия не имела, как мне себя вести. Разве я должна молчать о том, что подвозила Култи домой? Потому что я молчала. Даже мой отец не знал, а обычно я все ему рассказывала. Немец не относился ко мне иначе, чем до того, как я его подвезла, так что это ничего не значило.

Рассказывать было не о чем. Или было?

— Тебя беспокоит плечо? — вопрос Харлоу оторвал меня от разглядывания Немца.

— Нет. — Я покраснела, снова поворачиваясь к ней. — Готова?

Она толкнула меня в сторону и побежала.

— Догоняй, копуша.

Я и не подозревала, что прозвища «копуша» и «сонная муха» — это только начало. Еще до того, как тренировка закончилась, Култи назвал мои передачи небрежными, а затем сказал, что мне нужно научиться играть обеими ногами.

И это говорил человек, который в девяносто процентах случаев играл правой ногой? Ха.

Я не позволила его комментариям расстраивать или беспокоить меня. Я также не особо раздражалась, когда он был супер властным, то ли потому, что недавно узнала его секрет, то ли из-за того, что просто смирилась с его дерьмовым поведением. Как бы то ни было, я слушала, что он говорил, и воспринимала все спокойно. Я не собиралась принимать это на свой счет.

Когда час спустя тренировка подошла к концу, я уже ждала его на нашем обычном месте, и он меня не разочаровал.

Пропустив очевидное, я спросила, пока он приближался:

— Готов?

— Да, — ответил он.

Знакомая тишина последовала за нами, когда мы сели в машину, и продолжилась, пока я выезжала на автостраду.

Две минуты — вот сколько я смогла сдерживать любопытство, прежде чем сломалась.

— Ты скучаешь по этому?

Не будучи полным идиотом, он спросил:

— По игре?

— Да.

Как бы я ни пыталась найти объяснение тому, почему он так долго не играл, не могла понять этого. Просто не могла.

Он скользнул взглядом по мне и кивнул, так честно и прямо, что это застало меня врасплох.

— Я скучаю по футболу каждый день. — На секунду мы встретились взглядами, и он быстро отвел его, когда сглотнул.

И что...

— Почему же тогда не играешь? — спросила я прежде, чем смогла остановить себя. Что самого ужасного он может сделать? Не ответить? Сказать, чтобы я занялась своими проблемами?

Любопытство убило Сал. (Примеч.: Иносказание английской пословицы «Любопытство убило кошку»). Скажем так, поймав волну, я спросила Рейнера Култи о секрете, которым, была уверена, он охотно не поделится.

Я все еще не совсем понимала, почему он отвечает на мои вопросы, но хотела услышать все, что он мне скажет.

Немец ровно и медленно выдохнул.

— Ты знаешь, почему я на пенсии?

Он в третий раз получил разрыв ПКС. После начальной терапии пошли слухи, что он не восстановится на сто процентов, или даже на девяносто, или на восемьдесят, или семьдесят процентов. Люди говорили, что он слишком стар. Ситуация усложнилась из-за артрита на пальце ноги и других мелких травм, которые накапливались с годами. И когда это случилось, все понимали, что его уход неизбежен.

Вскоре после появления слухов Рейнер «Король» Култи объявил об отставке, положив конец своей карьере.

Собиралась ли я все это ему рассказать? Точно нет.

Я согласно кивнула и сказала:

— Да.

— Мне потребовалось много времени, чтобы вылечиться, — сказал он. И больше ни слова.

Я поняла, что не имею на это никакого права, когда поймала себя на том, что медленно поворачиваю голову и с недоверием смотрю на него.

— Окей. А потом?

Он пожал плечами.

Рейнер Култи пожал плечами, будто фраза «О, мой ПКС долго не заживал» была достаточной, чтобы объяснить, почему он не играл в свой любимый вид спорта в течение последних двух лет. Он мне не соврал. Он все еще любил футбол. Он не мог так легко отказаться от великой любви. Я могла сказать это по высокомерному взгляду, которым он наблюдал за командой. Он смотрел на некоторых игроков так, словно они были дерьмом, которое он хотел бы стряхнуть с подошвы ботинка, если они не сделают все правильно. Ты так не реагируешь, если тебе все равно.

Он меня не обманывал, когда говорил, что скучает по футболу.

— Это заняло сколько? Шесть месяцев? Восемь? — спросила я, медленно моргая.

На что он сказал:

— Все еще не до конца зажило. — И я со всей очевидностью поняла, что он мне нагло врет. Он не производил на меня впечатления человека, который раздувает из мухи слона по поводу своих травм.

Поэтому я сказала то, что сказала бы любому другому игроку, с которым у меня были хорошие отношения, вот только он точно им не был.

— Чушь собачья.

— Извини?

Я рассмеялась.

— Это чушь собачья. У тебя все еще болит колено? Да ладно. Неужели похоже, что я родилась вчера? У меня с шестнадцати лет что-то ежедневно болит, и я уверена, что и у тебя тоже. — Я покачала головой и опять рассмеялась, прежде чем снова сосредоточиться на дороге. — Боже. В следующий раз просто скажи мне не лезть не в свое дело, вместо того чтобы пороть несусветную чушь.

А чего еще, черт возьми, я ожидала? Он и так сказал больше, чем я вообще надеялась узнать.

— Ты ничего не знаешь, — огрызнулся он.

Еще одна вещь, которой я не должна удивляться.

— Я знаю достаточно. — Поскольку я действительно знала, его объяснения выглядели как полный бред.

— Что, черт возьми, это должно значить? — в голосе Култи послышались нотки гнева. — Твою мать, — добавил он.

Ну, ни хрена себе?

Я почти благоговела перед ним… почти, и я точно не могла найти в себе силы разозлиться на его отвратительный тон и слова.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Слушай, я не хотела тебя злить. Я только поинтересовалась, почему ты так долго не играл. Это не мое дело, хорошо. Прости, что спросила.

Последовала пауза.

— Объясни, что ты имела в виду.

Он хотел понять, но в глубине души я знала: он не хочет, чтобы я ему говорила. Я продолжала смотреть вперед и покачала головой, смех и веселье исчезли с моего лица.

— Это не важно.

— Это важно, — настаивал он.

Я держала рот на замке.

— Скажи мне.

Ага, я лучше помолчу. Никто не стоял рядом и не протягивал мне лопату, чтобы я сама начала рыть себе могилу.

— Ты думаешь, я вру? — холодно спросил Култи.

Я судорожно сглотнула. Ведь он спросил, верно? Я тщательно подобрала слова и ответила:

— Я не говорю, что ты врешь. Я уверена, что у тебя болит колено, но не может быть, чтобы именно поэтому ты перестал играть. Даже если ты восстановился только на шестьдесят процентов, пятьдесят процентов, это не имеет значения. Ты все равно мог бы играть с друзьями, или что-то в этом роде. Пинать мяч в одиночестве, не знаю. У тебя есть деньги, чтобы построить свое собственное поле, если не хочешь, чтобы тебе мешали. Похоже, ты сам отправил себя в отставку. Ты уже говорил мне, что скучаешь по игре. Я просто не верю, что что-то вроде небольшой боли остановит тебя хотя бы от этого… Знаешь что? Это не важно. Я рада, что ты наконец-то начал пинать мяч.

* * *

Через несколько часов я поняла, что должна была все сделать иначе.

И как ужасно поступила на самом деле. Я поняла, как облажалась. Поняла, как сильно облажалась. Я прекрасно знала и понимала людей, которые несли свою гордость и высокомерие как щит, и как они держались с теми, кто нападал на них. Или с теми, кто жалеет их, что еще хуже.

Я ясно это видела, потому что мне хорошо известно, как сильно я ненавижу тех, кто жалеет меня.

Проявлять жалость к мужчине, способному превратить мою жизнь в сущий ад на поле, мужчине, который когда-то испытывал такую страсть к футболу, что, казалось, она зажигала его изнутри, — это равносильно попаданию во все природные катаклизмы разом.

Забудьте о том, что я пыталась быть с ним дружелюбной. Или отвезла его домой и никогда не спрашивала, почему подвезти его он попросил именно меня, а не водителя или не вызвал такси, или не обратился к Гарднеру, или к Грейс, или к кому-то еще, кто был лучше знаком с ним, чем я.

Как говорит мой брат: «ты сотворила это собственными руками». Я привлекла к себе внимание демона-перфекциониста, и мне больше некого было винить за это.

* * *

Следующие две недели моей жизни можно было бы свести к трем ключевым словам: физический и эмоциональный ад.

Любая связь, которую я установила с Култи, была разрушена в тот день, когда я надавила на него ради ответов в своей машине. И высмеять его, сказав, что он использовал свою травму в качестве отговорки, стало просто глазурью на торте.

С тех пор я ни разу не подвозила его домой. На первой же тренировке после того, что назвала «Днем Допроса», я не удивилась, когда он начал мучить меня на совершенно другом уровне.

Без шуток.

— Какого черта ты делаешь?

— Слушай меня!

Бла, бла, бла, это полная херня, бла, бла, бла, что-то, какая-то хрень, что-то, дерьмо, бла, бла, бла.

Но больше всего мне понравилось, когда он сказал:

— Так вот как девочки играют в футбол?

Ох, парень.

Я слышала это и раньше. И все равно каждый раз меня это задевало.

Но если он хотел, чтобы я и команда показали ему, как играют девушки, то его желание исполнилось. Мы все жаждали его крови. Большинство из нас выросли, играя в футбол во дворе с мальчишками, и мы по опыту знали, что надрать им задницы так же просто, как и девушкам.

Я не могла припомнить, когда в последний раз тренер был такой мстительной задницей по отношению ко мне. Култи не говорил мне ничего мало-мальски приятного или дружелюбного. Все только по делу. Все в стиле суровой «я-собираюсь-сломать-тебя-чтобы-получить-то-что-я-хочу» любви.

Каждый день был хуже предыдущего. Гарднер ничего не говорил. Он похлопал меня по спине и сказал, чтобы я держалась.

Стало трудно высоко держать голову и не обращать внимания на гадкие оскорбления. Я изо всех сил старалась сосредоточиться на словах, которые исходили из его рта, и получить новые знания, но это было очень непросто. К концу первой недели Дженни, спортсменка мирового класса, задыхаясь, спросила:

— Что ты ему сделала? — сразу после того, как Култи накричал на меня, считая, что я должна была сделать сложный удар, вместо того чтобы делать пас.

Что я могла ей сказать? Ничего. Я ничего не могла ей сказать, не упомянув, что несколько раз подвозила его домой.

— Понятия не имею, — ответила я ей.

— Опять из-за Эрика?

— Нет. — В последние несколько недель я получала все меньше и меньше сообщений об Эрике и Култи. Я серьезно сомневалась, что командные фотографии с нами, на которых мы стояли рядом друг с другом, имели к этому какое-то отношение, а Сиена больше не упоминала о выпуске видео с пресс-конференции.

Дженни поморщилась, вытирая шею воротником футболки.

— Тогда принеси ему кекс или что-нибудь в таком роде, Сал, потому что это переходит все границы. Не знаю, как ты еще не расплакалась.

Вот как все было плохо. Все мышцы в моем теле были напряжены еще до начала тренировки, и я так и не могла расслабиться после. Марк изо всех сил старался чаще поддразнивать меня, чтобы вывести из состояния изможденного зомби.

Но это едва ли помогало.

А потом мне наконец-то надоело.

* * *

— Если бы ты сделала как надо...

Если бы сделала как надо. Если бы я сыграла иначе, мы могли бы выиграть пять очков вместо одного.

Он был несправедлив, и все это знали. Хоть кто-нибудь что-нибудь сказал?

Конечно, нет. Никто не желал подставлять свою задницу, и я не могла их за это винить.

И самое главное, сказала ли я что-нибудь? Нет. Я стояла, пока Гарднер и Култи обсуждали, что и как мы могли бы сделать лучше в нашем последнем матче перед началом сезона. Я молчала, пока Култи взваливал на мои плечи всю тяжесть за «почти проигрыш», и кивала, когда мне полагалось.

Он был прав. Я действительно упустила несколько возможностей. Я и не стала бы этого отрицать.

Правда, то же самое сделала половина членов нашей команды. Но разве кто-нибудь упомянул об этом? Гарднер сделал несколько обобщений, не называя никого по имени, даже когда было очевидно, кто именно сильно напортачил. Он не получал удовольствия от унижения игроков прилюдно, вместо этого отводил человека в сторону и разговаривал с ним лично.

А эта гребаная Франкфуртская сосиска…

Я проглотила — гребаная Баварская сарделька-мудак, дерьмо-Кислая капуста, Немецкий говно-кусок Шоколадного Торта — оскорбления, готовые сорваться с моего языка. Каждое из них умоляло меня позволить им выйти и поиграть.

Внутри, о боже, внутри я бушевала и пыталась отговорить себя от того, что посадит меня в тюрьму. Я не стану убивать его. Мне слишком нравилось бывать на улице.

— Извините, девочки, — сказала я обманчиво спокойным тоном, как только Култи закончил свою тираду.

Из полукруга, в котором мы стояли, Харлоу и Дженни смотрели на меня. Харлоу выглядела так, будто вот-вот рассмеется, а Дженни, похоже, прикидывала, как быстро сможет перехватить меня, если я решу, что от двух до пятнадцати лет за решеткой — это не так уж долго.

Ни одна из девушек не произнесла ни слова.

Наша послематчевая встреча закончилась вскоре после этого. В воздухе витала неловкость, и я была уверена, что несу за нее ответственность.

Как здравомыслящий и рациональный человек, я небрежно схватила свои вещи и пошла готовиться к отъезду. Харлоу сжала мою руку, проходя мимо и ничего не говоря, но я чувствовала, что она дает мне свое благословение… свое внутреннее бесстрашие. Дженни подкралась ко мне, обняла за плечи и тихим голосом сказала:

— Саламандра, пожалуйста, не заставляй меня навещать тебя в тюрьме. Оранжевый — не твой цвет, и я не думаю, что ты создана, чтобы быть чьей-нибудь леди... ну, знаешь... сучкой.

Дженни выдала это, чтобы я немного расслабилась. Я засмеялась и обняла ее за талию. Откуда она так хорошо меня знала?

— Клянусь, я не собираюсь делать ничего криминального.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она выглядела так, будто не очень верила мне, но, в конце концов, опустила руку.

— Пожалуйста. — Дженни смотрела мне прямо в глаза, умоляя.

Я не могла не улыбнуться ей и кивнуть.

— Обещаю.

Она опустила взгляд, но, в конце концов, кивнула.

— До завтра?

Я заверила ее, что буду, и мы попрощались. К тому времени народ, в основном, разошелся, но человек, которого я искала, все еще был тут. Глубоко вздохнув, я успокоила свои нервы и сказала себе, что поступаю правильно. Я не могла позволить продолжаться этой херне.

Я бы и не стала. Я точно знала, что мне нужно сделать, чтобы решить эту проблему.

Он стоял там. Я как раз закончила отправлять Марку сообщение о том, что задержусь. Он стоял у тротуара, где я снова и снова подбирала его. Он не ожидал, что я подойду к нему сзади. Или, может быть, ожидал меня, но только с ножом в руке.

— Я не буду больше этого терпеть, — предупредила я. Мне было насрать, увидит нас кто-нибудь или нет. Я стояла и смотрела ему в лицо. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что я раскраснелась и была вся в поту. Был небольшой шанс, что я могла попахивать, но должна была закончить это. Сейчас. Я указала на поле позади нас. — Давай.

Култи попятился, скривившись.

— О чем ты говоришь?

Я еще настойчивее махнула ему рукой.

— Давай. Я не собираюсь быть твоей боксерской грушей до конца сезона. Ты и я, кто первым забьет семь голов, тот и победит.

Он моргнул, его нижняя губа дрогнула. Затем он снова растерянно моргнул.

— Пошли.

— Исключено.

— Пошли, — повторила я.

— Двадцать третья, нет.

— Култи. — Я махнула ему рукой, давая еще один шанс решить это самым простым способом.

— Ты ведешь себя нелепо.

Прекрасно. Я шмыгнула носом и глубоко вздохнула.

— А ты ведешь себя, как трус.

Возможно, это было не самое умное высказывание, потому что в следующее мгновение его плечи напряглись, а губы сжались. Зато я не могла сказать, что не добилась своего.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что ты ведешь себя, как тряпка. — Я сделала это. Черт возьми, я назвала Рейнера Култи тряпкой и трусом, и теперь не было пути назад. Надо это закончить, чего бы это ни стоило. — Давай. Чего ты боишься? Ты же знаешь, что ты лучше меня. Я знаю, что ты лучше меня, так что давай покончим с этим. Сыграй со мной, и разберемся с этим дерьмом.

— Я не собираюсь играть с тобой, девчонка, — спокойно заявил он, стиснув зубы.

Девчонка.

Могла ли я уступить ему? Конечно. Конечно, могла бы. Но я не лгала, когда сказала, что больше не могу терпеть такого отношения. Весь этот подавленный гнев, который у него был, и разочарование, которое он вымещал на мне, потому что я, к сожалению, так много знала о нем, это напряжение стало просто невыносимым. Я не вынуждала его говорить мне правду, но даже несмотря на это, мы не могли продолжать этот танец ненависти.

— Ага, мы сыграем.

— Нет, не будем.

Я сложила руки вместе, потому что была примерно в двух секундах от того, чтобы перевоплотиться в гигантское супер-существо и надавать ему по заднице.

— Я знаю, что проиграю, Култи. Я, твою мать, ненавижу проигрывать, но мы все равно сыграем, так что давай разберемся с этим.

Он поднял обе руки вверх и потер ладонями затылок. Господи Иисусе, какой же он высокий!

— Нет.

— Почему?

— Ты заноза в моей заднице, — огрызнулся он.

Настала моя очередь моргнуть.

— Ты думаешь, я тебя побью, да?

Он закатил глаза и фыркнул.

— Ад еще не замерз.

Этот тон, я не была уверена, действительно он так думал или нет. Или, может быть, я самоуверенна. Может быть. Но я знала, что мне нужно забыть о своей гордости и заставить его сыграть со мной. Моя интуиция говорила, что это необходимо. И мне нужно было сделать все возможное, чтобы это произошло.

Даже если это означало разозлить его.

Я приподняла подбородок и посмотрела прямо в его светлые глаза.

— Тогда перестань быть слабаком и сыграй со мной.

Да, это сработало.

— Я не слабак. — Он сделал шаг вперед. — Я могу и надерну тебе задницу.

Ого. Я подняла руки и захохотала.

— Я сказала, что ты выиграешь, Кислая капуста, я не говорила, что ты надерешь мне задницу.

Это выражение лица, которое я слишком хорошо знала, изменило его черты, и я, честно говоря, разрывалась между дрожью от страха и... ну, я не собиралась этого говорить или даже признавать эту эмоцию. У него был вид старого Култи — соперника-психопата, который будет биться до последнего.

О, черт, он собирался вытереть мной пол.

А потом я чуть не рассмеялась, потому что, серьезно? Я не собиралась прогибаться и позволять ему победить. Это просто смешно.

Что-то вспыхнуло у меня в груди, и я позволила огню соперничества разгореться в моем сердце.

— Давай сделаем это.

И мы сделали.

Иоанн Креститель, Мария Магдалина и Питер Паркер (Примеч.: Питер Паркер — имя главного героя комикса «Человек-паук») в какой-то момент я упомянула каждого.

Одно дело наблюдать за его игрой с безопасного места у телевизора или с трибун. В некотором роде у меня было преимущество, потому что я знала, как он играет, его движения, которых он имел обыкновение придерживаться, почти так же хорошо, как свои собственные. Хотя я серьезно об этом не задумывалась, мое тело инстинктивно знало, когда он симулировал ведение игры правой ногой, прежде чем переключиться на левую. Я знала его уловки.

И все же…

Два года, проведенные без игры, почти не замедлили его движения. Почти. Я была быстрой, и он тоже, если не быстрее. Его ноги были намного длиннее моих, и он так быстро покрывал расстояния, как никто другой. Не зря этот человек был иконой и очень долго оставался лучшим.

Но на хрен все это. Я не позволю ему победить без боя. Я держала в голове все, что знала о нем, и двигала ногами так быстро, как только могла. Я пыталась перехитрить его, играть умнее и более эффективно, удерживая мяч как можно ближе к себе. Позже я задавалась вопросом, действительно ли это выглядело так, будто мы играли в «держись подальше» друг от друга или нет.

В какой-то момент он загнал меня в угол и сумел перехватить мяч. При этом толкнул меня плечом чуть сильнее, чем было необходимо. Я имею в виду, что он был на тридцать сантиметров выше и, по меньшей мере, на двадцать пять килограммов тяжелее, но играл так же грубо, как мой брат и его друзья. Я играла с мальчиками с самого детства, и они не прочли записку, в которой говорилось, что я девочка и на семь лет младше их. Видимо, Култи тоже.

— Играешь грубо, да? — спросила я, подбегая к нему сзади, пытаясь помешать ему попасть точно в ворота.

Он посмотрел на меня из-под ресниц.

— Ты что, ноешь?

Я фыркнула. Мудак.

— Нет, но если ты хочешь играть так, то мы будем играть так. — Если сравнивать с людьми, с которыми я играла для удовольствия, и Харлоу, ха, я могла справиться с этим.

Мы бегали друг за другом, казалось, целую вечность. Я уводила у него мяч, он уводил у меня мяч, снова и снова. Пот струился по моему лицу, рукам и пояснице. Култи тяжело дышал… дышал ли он когда-нибудь тяжело раньше?

Это было чудо, что он играл довольно небрежно, думаю, именно поэтому ему не удалось пока мне забить. Я не была самовлюбленной, я знала, что хороша, но не была так хороша, как он. Но я наблюдала и училась. Это было все, чего я когда-либо хотела.

— У тебя было около... восьми возможностей... забить... мне.… — фыркнула я.

Он стоял спиной ко мне, прижавшись задом к моему бедру.

— И... у тебя... было три… если бы... ты знала, что делаешь! — Немец высоко подбросил мяч и попытался пробить головой, чтобы попасть в ворота. Мое чудо, очевидно, все еще было в силе, потому что он не забил.

Мы оба бросились за мячом, и я, возможно, довольно грубо ударила его корпусом, но плевать, он мог с этим справиться.

— Я знаю, что… делаю… — Я толкнула его плечом в грудь и отобрала у него мяч.

Мы гонялись и отбирали, гонялись и отбирали, пока я не начала тяжело дышать от всплеска адреналина. Мы играли агрессивно, боролись до конца. В реальной игре вы знаете, как сохранить свою энергию идеально сбалансированной. У вас есть девяносто минут на игру, и вы не можете измотать себя в течение первых пятнадцати.

Плюс есть еще десять других игроков на поле, чтобы гонять мяч вперед и назад.

Моя сегодняшняя утренняя пробежка и тренировка уже отняли силы. Игра с Култи заставляла каждую мою мышцу чувствовать себя напряженной, даже задние части коленей были влажными от пота.

Но когда он дышал мне в ухо, а его тело было прямо за моей спиной, я могла слышать и чувствовать усталость, исходящую от его тела. Я улыбнулась.

— Запыхался?

Он хмыкнул, но не ответил, и секунду спустя я поняла почему. В движении, которое было Рейнером Култи на пике своей карьеры, он украл мяч у меня и направился к воротам, используя преимущество своих длинных ног. Я видела, что он быстрее, но все равно не сбавляла скорости и бежала, стараясь догнать.

От стремительного удара, который у меня не было шансов заблокировать, футбольный мяч пролетел по воздуху, рисуя резкую мощную линию. Идеальный. Это был идеальный удар.

Я улыбнулась и покачала головой, несмотря на то, что при нормальных обстоятельствах разозлилась бы, если бы проиграла очко.

Но это было прекрасно.

И когда Култи обернулся с самой самодовольной торжествующей улыбкой, которую я когда-либо видела, это говорило о чем-то, учитывая, что я играла с довольно самовлюбленными людьми, но сейчас мне было приятно. Это проникло прямо в мое сердце, потому что это был такой... он. Это был уже не тот равнодушный человек, которого я столько раз видела за последний месяц.

— Один-ноль, Тако, — сказал он, как будто я была идиоткой и понятия не имела, каков счет.

И вот так просто, то приятное чувство в груди, которое родилось от его радости из-за краткого триумфа, исчезло.

Он что?..

— Тако? Серьезно? — Я хотела рассмеяться, как бы унизительно это ни звучало, но я вроде как сама нарывалась на это, не так ли?

Соглашаясь, он пожала плечами.

Я помахала ему рукой.

— Хорошо, Претцель. Давай, осталось еще шесть.

* * *

Да, мы добрались только до четыре-три, и это было чудо, что мы еще не упали.

— Похоже, ты хочешь взять перерыв. — Я понятия не имела, как, черт возьми, мне удалось выразить это одним предложением. Я хрипела. Он хрипел. Когда, черт возьми, я в последний раз так тяжело дышала? Никогда?

Култи был весь в поту, и вдобавок немного бледным.

— Все хорошо.

Хорошо? Он выглядел так, словно его сейчас стошнит. Я также заметила, что мышца на его правом бедре пульсирует. Я понятия не имела, почему заметила это, почему даже посмотрела туда. Но и об этом я тоже не собиралась думать.

— Уверен? — Я высунула язык изо рта как можно дальше и глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Выглядело уродливо, но это сработало, и мои легкие благодарили меня за это.

Он закатил глаза, все еще пытаясь отдышаться. Боже. Неужели мы так грубо играли?

— Только если… ты хочешь.

Я хотела. Я действительно хотела. Я понятия не имела, как буду толкать газонокосилку, даже если она будет самоходной. Я перестаралась и поступила глупо, заставив себя пройти через это. Но черт меня подери, если я признаюсь.

— Я закончу, если ты закончишь.

Его щеки надувались и сдувались, напоминая мне лягушку.

— Ты... проигрываешь. Мне плевать.

Я проигрывала, и это было отстойно, но позже я могла похлопать себя по спине за то, что продержалась так долго. Я пожала плечами.

В ответ он приподнял брови, ни на что не соглашаясь.

— Как хочешь. — Пожалуйста, скажи «да». Пожалуйста, скажи «да».

Култи глубоко вдохнул через нос.

— Ты выглядишь так, будто вот-вот потеряешь сознание, — заметил он.

Мудак.

Я проигрывала и, по-видимому, выглядела так, будто вот-вот потеряю сознание. Пожалуйста, скажите мне еще что-нибудь приятное.

Я очень надеялась, что позже его колено будет болеть.

— Не думаю, что тебе тоже стоит переусердствовать. — Я улыбнулась, отвечая тем же. — С тех пор, как ты не играл целую вечность и все такое.

Сложилось впечатление, что он начал жевать внутреннюю сторону щеки, судя по тому, как двигались его лицевые мышцы.

Это та маленькая победа в жизни, которая действительно имела значение. Высунув язык наружу и еще раз глубоко вздохнув, я немного успокоилась.

Моя голова слегка пульсировала от напряжения, и я потянулась, чтобы потереть виски.

Немец медленно наклонился, пока его ладони не оказались чуть выше колен, и глубоко вздохнул. Его глаза смотрели на траву, пока он медленно не поднял взгляд. Футболка прилипла к плечам и бицепсам, волосы слиплись и вымокли до самой макушки.

Некоторое время никто из нас не произносил ни слова.

Зажмурившись, я наклонилась, чтобы немного потянуться. Сначала подколенные сухожилия, затем квадрицепсы и, наконец, икры. Поднявшись, я встряхнула плечами и стала наблюдать, как мой тренер выпрямился и начал потягиваться. Все эти длинные, стройные мышцы…

Я откашлялась и посмотрела на небо. Не нужно ставить его в неловкое положение или давать ему повод тыкать мне в лицо своей дурацкой победой. Сделает ли он это? Да, так и будет. Мне пора было убираться отсюда к чертовой матери и покормить гоблина у себя в животе.

— Ну, я ухожу. Увидимся завтра.

Я как раз повернулась и начала уходить с поля, когда он сказал:

— Ты достойно проигрываешь, Касильяс!

Я начала качать головой, пока уходила…

И продолжила качать ею, даже когда поняла, что он снова назвал меня по имени.

* * *

— Кто-то наконец-то с кем-то переспал.

Я поморщилась и огляделась.

— Кто? Филлис?

— Сал, это отвратительно. — Харлоу вздрогнула. — Нет. Ты знаешь, о ком я говорю, — сказала она с таким выражением лица, которое говорило «ты знаешь, о ком я говорю».

— Хэх. — Я скосила на нее взгляд и сосредоточилась на чрезмерно агрессивной Баварской сардельке, которая ходила по полю, помогая устанавливать оборудование вместе с остальной частью персонала. Это было нормально, за исключением того, что он, вашу мать, улыбался. Думаю, он больше был похож на робота, который имел функцию улыбки.

И все же, эта улыбка коснулась меня.

— Посмотри на него. Он выглядит счастливым. Это странно и неправильно, не так ли? — пробормотала она себе под нос.

Это было странно и немного неправильно.

Склонив голову набок, я продолжала раскатывать носки до голеней и смотрела на него еще секунду. Улыбка длилась недолго, и было что-то еще необычное в его лице, во всем его поведении. Он выглядел как самодовольный сукин сын. Тот самый самодовольный сукин сын, который раньше доминировал на поле.

Боже. Он вернулся. Интуиция подсказывала мне, что он, возможно, и переспал с кем-то, хотя и не производил на меня впечатления человека, которому секс мог так сильно помочь.

Эти зеленовато-карие глаза оглядели поле, когда он поставил на место большое желтое препятствие и поймал мой взгляд. Его веки опустились, и один уголок рта приподнялся в улыбке, которая была вчетверо меньше нормальной. Через секунду она превратилась в ухмылку.

Я знала, о чем он думает — неудачница.

Но эта ухмылка говорила сама за себя. Я была права. Может быть, он и переспал с кем то, и мне не очень понравилось, как эта мысль заставила меня странно чувствовать себя, но я знала, почему он улыбался.

Потому что вчера он надрал мне задницу.

Но правда заключалась в том — по крайней мере, в той версии правды, в которую я верила — что он наконец-то впервые за много лет сыграл в футбол.

И знаете что? Как бы я ни ненавидела тот факт, что он выиграл с преимуществом в одно очко, я усмехнулась про себя. Всегда пожалуйста, Претцель.

Блин, это раздражало. Он раздражал.

— Понятия не имею. Вероятно, вчера ночью он не спал, проводя инвентаризацию своих трофеев. — Я рассмеялась.

Харлоу хмыкнула и засмеялась.

Поиграв бровями, я толкнула ее локтем и указала на то место, где располагались мини-ленты для растяжки. Боже, мне было больно. Я, наверное, выглядела как неуклюжий медведь, вставший на ноги. Занятая тем, что поправляла свой пучок и повязку на голове, чтобы челка не лезла в лицо, я едва успела поднять глаза, когда проходила мимо Гарднера, Култи и Филлис, тренера по фитнесу.

— Доброе утро, — поприветствовала я их.

— Доброе утро, — ответил Гарднер.

Филлис сказала что-то вроде «доброго утра».

Немец проворчал:

— Утро. — Это глупое выражение мелькнуло на его лице, и я притворилась, что игнорирую его, продолжая идти. Ну, это была скорее хромота, чем ходьба.

Моя хромота стала более выраженной после первого получаса тренировки. Стало так плохо, что я начала мечтать о том, чтобы принять ледяную ванну. Я имею в виду, кто мечтает о ледяной ванне?

Вишневый топпинг на моем пломбире боли добавил счастья, когда я пробежала мимо Култи.

Он крикнул мне вслед:

— Ты собираешься сегодня бежать быстрее, Касильяс?

Мне понадобилась вся выдержка, чтобы не ответить ему поднятыми вверх средними пальцами.

Тренировка вышла не из лучших. У меня все болело; мои подколенные сухожилия были слишком тугими, плечи болели, и я устала. Вчера случилось слишком много всего. Так что да, я еле тащила свою задницу. Не помогло и то, что все заметили это. Два часа показались мне десятью, и к тому времени, когда оборудование было убрано, я уже не могла пошевелиться.

Но я добилась того, чего хотела, не так ли? Я заставила Скруджа улыбнуться, и он не наговорил мне целую кучу дерьма.

Я могла проиграть наш бой один на один, но настоящую битву я выиграла.

Я не должна была удивляться, когда услышала хмыканье.

— Кажется, тебе сегодня тяжело все дается?

Медленно поднявшись на ноги из положения, в котором сидела, я мгновенно закатила глаза на вопрос Култи. Он стоял в нескольких метрах от меня, оттеснив одно из тяжелых металлических препятствий в сторону.

— О, я идеально. Как ты себя чувствуешь?

Его губы сжались в тонкую прямую линию, которая точно говорила, насколько он был уверен в том, что я нагло вру.

— Замечательно.

Наглая ложь.

— Ах, да? Мне казалось, я видела, как ты старался опираться на левую ногу, но полагаю, что ошиблась.

Как будто от того, что я упомянула об этом, ему стало больнее, его нога дернулась. Прищурившись, он сказал ровным и сухим тоном:

— С моей ногой все в порядке. — Но в его глазах все еще оставалось то забавное выражение. Будто его почти не расстраивает то, что у него болит колено… или, как он считает, «не болит».

Я нарочно взглянула на его колено и сказала «ага», прежде чем снова посмотрела на него.

Приподняв подбородок, я глядела ему прямо в глаза. Серьезно, у него было самое напряженное лицо, которое я когда-либо видела и, вероятно, когда-либо увижу. Его взгляд был непоколебимым и твердым. Если бы у кого-то и могли быть световые мечи вместо глаз, то это был бы он. У него был жесткий взгляд, который боксеры и бойцы, казалось, совершенствовали, когда стояли лицом к лицу со своим противником во время взвешивания.

Подождите секунду. Почему он смотрел на меня, как на своего врага?

На одну короткую секунду я забеспокоилась. Сомневаюсь, что от скуки я решила, будто Култи смотрел на меня, как на настоящего соперника. Эта мысль взволновала меня. Но тогда... я бы согласилась на это.

Я ему улыбнулась, нет, ухмыльнулась. Я была довольна собой.

Его ноздри раздулись, и он продолжал смотреть, высоко приподняв голову и вытянув шею. Он был таким гордым засранцем.

И как бы мне ни нравилось стоять там, глядя на него, я знала, насколько важно и нужно мне что-то сделать с болью в теле. Я позволила своей улыбке стать шире, а затем сделала несколько шагов назад.

— Увидимся, тренер. — Сделав еще два шага назад, я посмотрела на его колено. — Берегите ногу.

Не то чтобы он нуждался в моих указаниях, что ему делать. Держу пари, я раздражала его.

Конечно же, он мастер в умении быть раздражающим.

— Убедись, что приложила лед. Я не хочу, чтобы ты опять была бесполезна на тренировке.

Я провела языком по зубам и кивнула.

— Так и сделаю.

* * *

На следующий день его хромота усилилась. И у меня тоже по-прежнему все болело, несмотря на ледяную ванну, которую я принимала, и следует сказать, даже если вы принимали ее уже сто раз, она никогда не перестает быть отстойнешим отстоем всех времен.

И когда Култи заметил мою кривоногую походку, точно так же, как я заметила, что он продолжает опираться на левую ногу, мы просто злобно посмотрели друг на друга.

Глава 13

Грейс, капитан «Пайперс», выкрикнула что есть силы:

— Мы собираемся выиграть или мы собираемся выиграть?

Казалось, энергия в нашем круге была осязаемой… более чем осязаемой. Она вошла прямо в мои кости, в самый центр меня. Каждая из нас испытывала предвкушение, радость, нетерпение и даже немного агрессии — энергия, исходящая от нашей команды, делала нас сильнее.

В вечер нашей первой игры регулярного чемпионата в воздухе витала жажда крови.

Месяцы тренировок и годы игр привели каждого члена «Пайперс» к этой точке. Мы хотели победить и нуждались в победе. Первая игра была всегда очень важна, это давало понять, как каждая команда настроена на сезон.

Мне это нравилось. Это были бесконечные возможности, вероятности и шанс начать все сначала, независимо от того, как прошел наш прошлый сезон. Я обожала это. Знание, что пришли мои родители, Марк, Саймон и несколько друзей, которые прошли со мной длинный путь, только заряжало меня еще больше. Это касалось не только меня, но и всех остальных. Мои родители, которые так усердно трудились, чтобы провести меня через молодежные лиги, команды, клубы, лагерь за лагерем, молодежные национальные команды, колледж, Женскую лигу. Марк и Саймон были со мной с тех пор, как я была маленьким ребенком, приходившая с Эриком, которого они любили дразнить и прививали ему ужасные привычки. Например, толкаться локтями и ставить подножки. Они играли со мной почти так же часто, как Эрик.

Я жаждала победы, все мы.

Этот старт был важен для всех моих товарищей по команде. Это настоящая любовь. Идеальный момент.

Из-за того, как все выкрикивали «Мы победим!!!», я понимала, что не только я чувствовала эту энергию глубоко внутри себя.

Наши руки были сцеплены, и мы обнимали друг друга, каждая девушка, дожившая до этого момента, кричала «Пайперс» во все горло.

Мы выиграли.

* * *

— Это была упорная игра…

Это было преуменьшение. Мы почти упустили победу.

— …но мы сделали это, дамы. Не принимайте это как должное…

Мы стояли вместе, вспотевшие и измученные. Я стукнулась руками с Женевьевой, стоящей рядом со мной, которая забила победный гол в последние пять минут игры. Она улыбнулась мне огромной взволнованной улыбкой, на которую я искренне ответила.

Тяжелая влажная рука обняла меня за шею, что можно было бы считать удушающим захватом, если бы это был кто-нибудь другой, а не Харлоу. Она просто так меня обняла. Она прижалась губами к моему виску, говоря тихо и возбужденно:

— Мы, черт возьми, сделали это, Салли.

Я обняла ее за спину и крепко сжала, кивнув ей с улыбкой на лице.

— Конечно, сделали, — прошептала я в ответ, волнение и адреналин все еще пульсировали в моих венах.

Гарднер продолжил свой монолог об установлении стандарта на оставшуюся часть сезона и упомянул несколько вещей, над которыми нам нужно было поработать. Наконец, через несколько минут, он поднял руку, чтобы мы все попытались ее достать, и сказал:

— Я пойду отпраздновать сегодня вечером. Кто идет?

Я не собиралась. Моя семья была в городе, и по традиции я праздновала с ними и остальной частью банды. Я только что закончила сжигать сотни и сотни калорий во время игры, так что могла представить себя с разумным количеством мексиканской еды и пятью литрами воды. Дженни ехала с нами, как она обычно и делала после открытия сезона.

Несколько сотрудников радостно закричали и заявили, что пойдут с ним.

Я закончила переодеваться в раздевалке и встретилась с Дженни на улице, чтобы мы могли присоединиться к моей семье. Гарднер и его небольшая группа опередили нас, тоже направляясь к стоянке. Я не могла не заметить, что Култи с ними не было.

Когда мы пересекли двойные двери, я заметила черную «Ауди», стоящую у тротуара с заведенным мотором. Затем я заметила толпу людей рядом с машиной, одетых в различные варианты униформы Рейнера Култи. Я наблюдала так долго, как только могла, любопытствуя, выйдет ли Немец или нет. К тому времени, как я села в машину и выехала с парковки, ничего не изменилось. Я заметила джип Гарднера, выезжающий со стоянки впереди меня.

Но черная «Ауди» по-прежнему не двигалась, как и люди, толпившиеся возле нее.

* * *

Через несколько дней я услышала:

— Двадцать третья! — и мне захотелось стукнуться головой о воображаемую дверь. Сколько раз за последние полтора часа он выкрикивал мой номер? Лучшим предположением будет где-то между дюжиной и двадцатью. Любое число больше двух, я считала «слишком часто».

Мне захотелось врезать ему по яйцам. Чувство сожаления, которое я испытывала к нему из-за того, что он не играл два года, или из-за того, что бедняга не мог дойти до своей машины после игры, не будучи окруженным фанатами, в тот момент не имело никакого значения. Даже совсем чуть-чуть.

Терпение, Сал. Терпение.

Я быстро подошла к нему и откинула голову назад, игнорируя тот факт, что три недели назад я не была в состоянии выговорить рядом с ним простого предложения.

— Да?

— Разве тебе не нужно сделать несколько упражнений?

— Нет. — Прошло, наверное, секунд двадцать с тех пор, как я закончила упражнения, и он выкрикнул мой номер. — Я жду остальных, чтобы начать разминку. — Я показала большим пальцем на остальных позади меня.

Он медленно моргнул, очень похоже на ленивую ящерицу. Не сводя с меня глаз, казалось, целую минуту, он, наконец, понизил голос и спросил:

— Не хочешь поиграть сегодня?

О-о-ох.

Я почувствовала себя так, словно на меня были направлены все прожекторы стадиона и дюжина камер. Мне пришлось бороться с желанием оглянуться и убедиться, что меня не разыгрывают. От нервного напряжения мышцы ног пульсировали и покалывали.

— Я не могу? — Я сказала это так, словно это был вопрос, и увидела его растерянный взгляд. — На днях ты чуть не убил меня. Может быть, в эти выходные?

Он сразу ответил.

— Хорошо. — Это было разочарование в его глазах?

О, черт. Думаю, именно оно.

Я наблюдала за выражением его лица, когда предложила:

— У меня есть несколько друзей, которые играют в любительский софтбол. Они все довольно хороши, и иногда я играю с ними. Сегодня у них игра. Мы могли бы пойти.

Немец моргнул, глядя на меня.

— В моем контракте говорится, что я не могу играть в футбол в команде, но в нем ничего не говорится о других видах спорта, — объяснила я.

Култи, казалось, обдумывал эту мысль в течение минуты, и я была почти уверена, что он собирается сказать мне, что это дурацкая идея, но внезапно он кивнул.

— Хорошо. Напиши мне адрес и время.

Это происходит на самом деле?

— У меня нет номера твоего телефона, — почти прохрипела я.

— Дай мне свой. — Через долю секунды он вытащил из кармана телефон и протянул мне. Я набрала свой номер. Он нажал кнопку вызова и еще одно долгое мгновение спустя кивнул. — Теперь у тебя есть номер.

Только много позже до меня дошло, что именно он сказал и что это подразумевало.

Во-первых, у меня был номер телефона Рейнера Култи.

И я собиралась написать ему, это два.

Но три, это то, что, похоже, действительно тронуло мое сердце — он спросил, не хочу ли я поиграть с ним. Он попросил меня сыграть. С ним.

Вместо этого он пойдет играть в софтбол со мной и несколькими моими друзьями. Ха.

* * *

Семь вечера в «Херши-парке». Я подожду тебя у здания туалета возле парковки.

Я еще раз проверила телефон, чтобы убедиться, что сообщение действительно ему пришло. Затем снова проверила телефон, чтобы убедиться, что не пропустила ответное сообщение.

И нет, не пропустила.

С битой, перчаткой в одной руке и бутылкой воды подмышкой, я другой рукой теребила повязку на голове. Я случайно выхватила из бардачка слишком тугую, которая плотно прилегала к ушам, и это вызывало у меня легкую клаустрофобию. Я еще немного повозилась с ней, оглядывая почти полную парковку. Было уже пять минут восьмого, а Култи все еще не появлялся.

Затем осознание происходящего снова ударило меня с той же силой, что и в первый раз — Култи придет играть в софтбол, только после того, как он спросил, не хочу ли я поиграть с ним в футбол. Почему он никого не попросил поиграть с ним?

Ну, я была, наверное, самым агрессивным нападающим в команде, так что у нас было что-то общее. Харлоу не в счет, потому что… она ведь защитница, верно? Я самая быстрая. Я не пыталась тешить свою гордость, это факт. Так что действительно, с кем еще ему играть? Мой стиль был ближе всего к его, и он был рад победить меня в первый раз.

Вот так.

Ничего страшного.

Я была очевидным выбором.

К тому же, может быть, он просил еще кого-то? Я сомневалась в этом, но никогда нельзя знать наверняка.

Возможно, прошла еще минута, и я снова с тревогой оглядела стоянку. Я нервничала. Почему я нервничала?

Ради комфорта Култи я уже решила никому не говорить, кто он. Я не была уверена, как они все отреагируют, особенно Марк и Саймон, или даже если они позволят ему играть, я не хотела, чтобы он с самого начала чувствовал себя будто под микроскопом. Я собиралась сказать им, что он мой друг, который недавно переехал в Хьюстон.

Я подумала, что это не было такой уж большой ложью.

Фары автомобиля осветили меня на долю секунды, прежде чем машина, въехав на стоянку, повернула и, наконец, заняла место на один ряд дальше от меня. Это был тот же невзрачный простой черный седан, который не привлек бы моего внимания, даже с эмблемой «Ауди» на нем.

Конечно, он был в «Ауди».

Я усмехнулась про себя, когда из задней двери высунулось длинное тело. Он захлопнул ее, прежде чем обойти машину и схватить сумку из открытого багажника. Его высокое стройное тело казалось еще более внушительным без командной футболки или поло. Изящные линии мышц на его плечах и руках появились с тех пор, как он бросил заниматься футболом на постоянной основе, они были идеально видны в тени заходящего солнца. На что я действительно обратила внимание, так это на широкую повязку, похожую на мою, приминавшую его короткие волосы, и из-за которой он был похож на другого человека. Не похож на себя вообще. Если вы точно не знали, на кого смотрите. Длина его волос, крупная фигура и щетина на лице создавали отличную маскировку.

Какашки. Какашки, какашки. Это твой тренер, глупышка. Какашки.

Он заметил, что я стою напротив, почти сразу, как вышел из машины. На его губах появилось нечто, что, если прикрыть глаза и посмотреть искоса, можно было бы счесть улыбкой.

— Привет, — поприветствовала я его.

Улыбка стала шире, может быть, на миллиметр. Он хмыкнул в приветствии, осматривая вокруг три поля, которые, казалось, образовывали U-образную форму. Два из них были уже заполнены, но то, на котором обычно играли мои друзья, было почти пустым — пока собралось всего несколько человек.

— Пошли, пока мы не застряли с дерьмовой… — Я вздрогнула. Могла ли я ругаться рядом с ним, если мы не были на тренировке «Пайперс»? — …с неудачной командой, — поправила я себя.

Он лениво кивнул и последовал за мной, пока я вела его вокруг окраины поля.

— Они все действительно хорошие ребята, — сказала я, но не то чтобы для него это имело значение, — но, думаю, мы должны держать твою личность в секрете.

Култи пожал плечами, но не сказал ни слова, когда мы приблизились к сборищу, и я быстро насчитала семнадцать человек. Черт возьми. Узнав больше половины из тех, кто околачивался вокруг, я помахала знакомым, и направилась к Марку и его друзьям.

Саймон и Марк стояли ко мне спиной. Как только подошла достаточно близко, я пнула каждого из них по заднице.

— Привет, ребята.

Марк обернулся первым, хмурясь от того, что его пнули, пока не понял, что это сделала я.

— Ты засранка, могла бы и сказать мне, что придешь.

Я закатила глаза и пожала плечами.

— Решение было принято в последнюю минуту. Живи с этим.

Мужчина, с которым я работала каждый день, грубо толкнул меня к Саймону, который одарил меня широкой улыбкой, прежде чем обнять так, что казалось, будто мы не виделись несколько недель, а не дней.

— Рад, что ты пришла, Сальмонелла. Ты нам нужна.

— Я сказал ей несколько недель назад, что она должна прийти, но кто-то считает, что он слишком хорош для нас, обычных людей, — добавил Марк, просто чтобы побыть занозой в заднице.

— Заткнись. Я здесь и привела подкрепление. — Наконец, я помахала Култи, который остановился в нескольких метрах позади меня. — Нам с другом захотелось поиграть, вот я и решила заглянуть и посмотреть, не найдется ли у тебя мест для нас.

Марк и Саймон посмотрели за мою спину, чтобы увидеть замаскированную версию Култи. Ни один из них не произносил ни слова так долго, что я начала думать, что они узнали его.

Марк приподнял бровь и одними губами произнес:

— Друг?

А Саймон, который не фильтровал свою речь вообще, спросил:

— У тебя наконец-то появился парень?

— Друг, — настояла я. Потом посмотрела на Култи, пытаясь понять, как мне следует его представить, но он не уловил вопроса в моем голосе. — …Рей? Это Марк и Саймон. Марк и Саймон, это... Рей. — Произнести его имя вслух, будто мы действительно были друзьями, было странно. Все равно, что рисовать левой рукой. Я почти чувствовала, что у меня будут неприятности из-за того, как назвала его, но не позволила себе думать об этом слишком много.

Двое мужчин, с которыми я росла, играя, не колебались. Они могли быть несносны, но не невежливы. Каждый из них спокойно пожал Култи руку, прежде чем вернуться на свое место. Саймон не присматривался к нему, но я заметила, что Марк смотрел на него слишком пристально.

Черт.

Я расскажу ему правду позже, когда буду уверена, что он не потеряет самообладание и не начнет плакать. Будет ли он зол? Конечно, но это будет либо потому, что он разозлится на меня, либо потому, что может упасть на землю и начать целовать ноги Култи.

— Ну что, у тебя есть место? Кажется, я насчитала семнадцать человек? — спросила я, покачиваясь на пятках и размахивая вещами другой рукой, не сводя взгляда с Марка.

Саймон издал какой-то звук, оглядываясь на собравшихся.

— Я посмотрю, не захочет ли кто-нибудь пересидеть эту игру и сыграть вместо нее в следующую.

— Хорошо, если нет, тогда я посижу и посмотрю, поменяется ли кто-нибудь со мной в следующей игре, — предложила я, все еще наблюдая за темноволосым мужчиной, с которым я выросла.

Саймон, высокий блондин, закатил глаза и нахмурился.

— Серьезно. Ты же знаешь, что можешь попросить половину этих придурков освободить тебе место, и они будут драться за то, кто это сделает.

Я фыркнула и посмотрела, как он направился к остальной группе, оставив меня с Култи и Марком. Марк смотрел на Култи так, словно хотел его раздеть. Морщины прорезали его лоб, и секунду спустя он скосил взгляд в мою сторону, его замешательство явно усилилось.

— Эй, Сал? — медленно спросил он, склонив голову набок.

Култи был занят тем, что оглядывался по сторонам. К моему счастью.

Я бросила на Марка взгляд, ясно говоривший «заткнись».

— Потом.

— Иди сюда, — настаивал он тихим голосом, чуть прищурив глаза.

К счастью, Саймон выбрал именно этот момент, чтобы созвать всех и начать выбор в команды, поэтому я отвернулась. С моим боссом-слеш-другом по одну сторону и профессиональным футболистом по другую, я направились к Саймону.

Но Марк не оставлял меня в покое. Он стукнул меня по руке, пока мы шли рядом, и наклонился ко мне.

— Сал, это же…

— Нет.

— Святой…

— Хотя бы не ори об этом во весь свой большой рот, — прошипела я себе под нос, чтобы Култи не услышал.

Марк остановился. Его обычно загорелое лицо побледнело.

— Ты что, издеваешься надо мной?

— Нет.

Я продолжала идти. Если я не обращала на него внимания, то и не могла ничего подтвердить.

С помощью игры в угадывание чисел мы выяснили, кто из нас будут капитанами команд. Победителями стали парень, с которым я играла несколько раз до этого, вроде бы его звали Карлос, и другой, которого я не знала. После напряженной игры в «камень-ножницы-бумагу» Карлос должен был начать выбирать игроков в команду первым. Он тут же оглянулся и махнул мне рукой.

— Сначала я возьму Сал.

— Какая подлиза, — сказал Саймон, когда я проходила мимо него с ласковой улыбкой на лице. — Меня зовут Сал, и я играю в профессиональный футбол. Посмотрите на меня, — добавил он высоким девчачьим голосом, прежде чем пнуть меня под зад.

Другой капитан вызвал Саймона, и я со смехом шлепнула его по ноге.

Выбрали уже почти всех, пока не остались только Култи, девушка, с которой я играла раньше, и еще один парень. Марка тоже выбрали в команду Карлоса, и я видела, как он корчит рожи, наклоняя голову в сторону Култи. Очень незаметно, ага. Наконец, поняв, что происходит, Карлос указал на экс-звезду и сказал:

— Я возьму его.

Я навсегда запомнила тот факт, что его выбрали чуть ли не последним, наверное, первый раз в его жизни. Когда я поймала взгляд Марка, он ответил мне хитрой и злой усмешкой, его лицо потеряло свою удивленную бледность. Насколько мне было известно, Култи в софтболе мог быть ничуть не лучше моего брата, то есть полным отстоем, так что я не совсем понимала, что так взволновало Марка. Все могло пойти просто ужасно.

Как только была выбрана последняя девушка, мы вместе встали в круг, схватили снаряжение и приготовились играть. Я посмотрела на Култи и тихо сказала:

— Я должна была спросить тебя раньше, но ты умеешь играть?

Судя по выражению его лица, он считал, что я спросила его, знает ли он, что такое желтая карточка. Блин.

Я подняла руки в знак примирения.

— Просто спросила. — Была еще одна вещь, которую стоило сказать, на случай, если он действительно хорошо владеет битой и перчаткой.

— Послушай, тут играют просто для развлечения, согласен? Не думаю, что они смогут справиться с твоими сверхчеловеческими способностями, так что немного сбавь обороты. Хорошо?

Его довольная детская улыбка сказала все, и он, наконец, кивнул в знак согласия.

— Ладно. Мы все равно победим.

— Ясное дело. — Как будто другие варианты были возможны. Я подняла руку и толкнула его в плечо, прежде чем поняла, что делаю, и замерла. Потом быстро убрала ее и нахмурилась. — Ой, прости.

И-и-и, это было неловко.

Не знаю, чего я от него ожидала, но он так широко ухмыльнулся мне, что, клянусь, мое сердце, кажется, остановилось. Я и раньше по телевизору видела, как он выигрывал чемпионаты, конечно, тогда он улыбался, но… то, как ярко сияло его лицо сейчас, было совершенно неожиданным.

Все, что я сделала, это тупо уставилась на него на мгновение, достаточно долго, чтобы выглядеть полной идиоткой в его глазах, прежде чем заставила себя вспомнить про «какашки», и улыбнулась ему в ответ.

— Сал! У нас нет всего дня, тащи сюда свою задницу! — крикнул Саймон откуда-то сзади.

Я снова встретилась взглядом с Култи, одарила его улыбкой, похожей на ту, что была на его лице недавно, но уже растаяла, и направилась к остальным. Марк переводил взгляд с повязки на голове моего тренера на мою и обратно, выражение его лица было спокойным и любопытным. Только когда он сделал глоток, будто проглотил что-то размером с грейпфрут, я поняла, что он умирает изнутри, и когда его взгляд метнулся ко мне, это только подтвердило мою догадку.

— Мне нравится играть на позиции «шорт-стоп», — объявил Карлос, капитан команды.

Пара других мужчин заговорили и объявили позиции, в которых, по их мнению, они были хороши. Это заставило меня закатить глаза, потому что все думали, что они были хороши на популярных позициях. Это случалось каждый раз. Все, что вам нужно было сделать, это кивнуть и улыбнуться, и, в конце концов, все выйдет отлично. Я не была нетерпелива, и не возражала играть на позициях, которые больше никому не нравились.

Карлос посмотрел на нас четверых: Марка, Култи, еще одного человека, которого я не знала, и меня.

— Вы, ребята, не возражаете против игры на внешнем поле и на втором?

Я лишь немного удивилась, когда Култи не стал высказывать свое мнение, но когда все молча и единодушно согласились, что мы сыграем на какой угодно позиции, эти зелено-карие глаза встретились с моими, и огромная ухмылка появилась на его лице.

Через две секунды мы уже были на другом конце поля. Я играла на внешнем поле, и он тоже.

Примерно через десять минут Саймон закричал с боковой линии:

— Это лошадиное дерьмо! — и это после того, как я поймала третий мяч, а Култи поймал первый и второй, который он отправил в полет так, чтобы успеть добежать до третьей базы. Кто бы мог подумать, что он так отлично играет руками?

Настала наша очередь подавать мячи, и почти ничего не изменилось. Култи подбросил мяч поближе к забору, чтобы за один заход попасть на третью базу. Я ударила по мячу достаточно далеко, позволяя игроку на первой базе пересечь дом. Я бежала достаточно быстро и добралась до второй базы.

Через тридцать пять минут капитан другой команды практически с пеной у рта орал на капитана нашей команды о том, что им нужно выбрать других игроков для следующей игры.

— Они, — и он указал на меня и Култи, а мы, как ни удивительно, а может, и не так уж удивительно, играли так, будто были товарищами по команде в течение многих лет, — не могут быть в одной команде!

Возможно, это было немного несправедливо.

Немного.

Я имею в виду, что это был софтбол, а мы все-таки были футболистами. Я была девчонкой-сорванцом всю свою жизнь, и была хороша в большинстве видов спорта. Я никогда не была хорошей ученицей, всегда предпочитая учебе тренировку, но ты не можешь иметь и то, и другое, разве только ты не Дженни.

Так уж получилось, что Култи хорошо ловил и бросал мяч. Ну и ладно.

Я никогда не играла в полную силу во время игр для развлечения, какой бы она ни была. Во-первых, я не могла позволить себе получить травму, а во-вторых, мне не нравилось доминировать в играх, когда я полностью осознавала, что люди, которые играли, делали это, чтобы расслабиться. Они не нуждались в том, чтобы моя конкурирующая задница все испортила. Даже Култи не бежал так быстро, как мы оба знали, он способен бежать — он использовал только пятьдесят процентов своих возможностей, и все равно был на порядок лучше среднестатистического человека.

Он бежал медленнее, сдерживался, и я заметила, что он действительно старался дать шанс другим. Но дело было в том, что он не любил проигрывать. И я не любила проигрывать. Так что, если люди не воспользовались открывшимися перед ними возможностями, что ж, один из нас собирался что-то с этим сделать. И по какой-то причине я постоянно полностью осознавала, где он находится на поле. Он ловил мячи и бросал их всю игру.

В итоге мы выиграли девять к нулю.

Наконец, когда было принято решение перевести Рея в другую команду, я встретилась с его безумным взглядом с наших позиций на противоположных концах поля. Ему не нужно было этого говорить, и мне тоже. Это будет наш матч-реванш. Второй раунд. Возможно, это была совершенно другая игра, но на самом деле это была я против него.

То пламя, которое я почувствовала в груди, когда мы играли в прошлый раз, вспыхнуло внутри меня, когда мы встретились взглядами, и я выстрелила в него своей собственной версией «сделай это» ухмылки.

Неужели он собирается заставить меня есть грязь? Надеюсь, что нет.

* * *

— Сукин сын, — пробормотала я себе под нос, когда наручные часы Саймона запищали.

Марк подбежал ко мне с раскрасневшимся и потрясенным лицом.

— Мы проиграли?

Я медленно кивнула, наполовину впав в ступор.

— Да.

— Как? — спросил он. Мы никогда не проигрывали, особенно, когда он и я были в одной команде.

— Это все он, — ответила я. Не было нужды показывать пальцем. Мы оба знали, кого я имею в виду.

Мы просто посмотрели друг на друга и молча ушли, съежившись от разочарования. Я схватила биту, сунула перчатку под мышку и потянулась. На полпути ко мне присоединилось чье-то тело, и я поняла, что это был Култи.

Мудак.

Когда он ничего не сказал, я почувствовала, как мое разочарование нарастает. Когда я тоже не нашла в себе сил что-либо сказать, моя злость стала еще сильнее. В конце концов, он оглянулся и, сохраняя непроницаемое выражение лица, сказал:

— Один мой тренер говорил, что никто не любит обиженных неудачников.

Мои брови сошлись в прямую линию.

— Мне трудно поверить, что ты его слушал.

Он приподнял темные брови, и на его лице появилось ангельское, безмятежное выражение.

— Я и не слушал. Я просто говорю тебе то, что говорили мне, Такито.

Какой же наглый умничающий засранец.

* * *

Несколько дней спустя, мы были в аэропорту Сиэтла на обратном пути в Хьюстон, после нашей второй игры, когда я заметила толпу, окружавшую нашего тренера.

Только не снова.

Я ничего не сказала о толпе вокруг «Ауди» после первой игры, и не слышала, чтобы кто-нибудь еще говорил об этом. Честно говоря, я об этом особо не задумывалась. С тех пор я играла с Немцем в софтбол и даже немного шутила с ним, по крайней мере, настолько, насколько позволяло его сухое чувство юмора.

С другой стороны, ничего не изменилось, пока мы были в «Пайперс». Он по-прежнему рвал меня на кусочки при каждом удобном случае. Больше я его домой не подвозила.

Черная «Ауди» всегда была на парковке после тренировки, тонировка стекла была такой темной, что я готова была поспорить на доллар, что это было незаконно.

Казалось, все шло нормально, не привлекая нежелательного внимания к этим моим новым приятельским отношениям. Никто не имел об этом ни малейшего понятия, за исключением Марка, который не разговаривал со мной без крайней необходимости, потому что я привела Култи на софтбол и не предупредила его. В конце концов, думаю, он с этим справится.

Кроме этого, все было прекрасно. «Пайперс» сыграли еще одну игру и выиграли, а теперь мы возвращались домой. Меня забрал последний микроавтобус от выхода из отеля вместе с Дженни, моей соседкой по гостиничному номеру.

Часть команды, прибывшая раньше или вместе с Немцем, разбрелась по разным местам. Несколько охранников аэропорта стояли рядом со стеклянными дверьми, ведущими в комнату ожидания у выхода на посадку, в то время как люди, узнавшие Култи, стояли перед ним и смотрели на него, будто он сидел в аквариуме.

Не обращая внимания на свою аудиторию или просто делая вид, что их там нет, Култи смотрел в свой айпад, будто люди не обращались с ним, как с аквариумной рыбкой. Почему он не в ВИП-комнате, или как там это называется?

Култи поднял голову и огляделся. Его лицо ничего не выражало, но он поймал мой взгляд, и что-то произошло между нами, что-то, что я понимала только своей интуицией.

Он делал то же самое, что и во время предсезонной игры, когда фанат остановил его. Значит, он знал, что окружен. Он искал помощи.

Я могла бы не обращать на него внимания. Я прекрасно понимала, как легко было бы притвориться, что я его не видела. Черт возьми.

— Джен, у тебя с собой карты «Уно»? — Я очень надеялась, что моя идея не обернется против меня. Я не была уверена, что моя гордость с этим справится.

Стоя рядом со мной и потягивая американо, купленное по дороге, она кивнула.

— Всегда.

— Ты готова совершить свое сегодняшнее доброе дело? — спросила я, прекрасно зная, каким будет ее ответ.

— Конечно. Что мы делаем?

— Посмотрим, захочет ли Култи сыграть.

Она даже не моргнула.

— Мы?

— Да.

Ей потребовалась секунда, чтобы догнать меня, когда я направилась к одинокому Немцу, но она последовала за мной без возражений. Он поднял взгляд, когда я открыла дверь. Я заняла место слева от него, его рюкзак был на другом сиденье, и Дженни заняла место с другой стороны от меня. Его брови странно изогнулись, будто он не был уверен, что именно происходит, и не был уверен, хорошо это или нет.

Дженни передала мне колоду карт… подлая, подлая, подлая.

Я приподняла брови и положила карты на колени, чтобы он увидел. От меня не ускользнуло, что толпа зевак с любопытством наблюдала за нами, но я знала, что лучше ничего не говорить. Все это время я не сводила глаз с Култи, наблюдая, как он переводит взгляд с карт на мое лицо, а затем снова на колоду. Часть меня ожидала, что он скажет «нет».

Но он этого не сделал. Он взял свой айпад и сунул его в рюкзак, приподняв свои густые брови.

— Я очень давно не играл.

Дженни высунула голову из-за моего плеча, широко улыбаясь.

— Мы тебя научим.

Я фыркнула и оттолкнула ее голову назад, положив руку ей на лоб.

Не прошло и пятнадцати секунд, как мы втроем сидели на полу в аэропорту «Сиэтл-Такома» и играли в «Уно», а небольшая группа поклонников Култи стояли вокруг. Мне было неловко. Я не могла удержаться от того, чтобы время от времени не поднимать взгляд и не улыбаться людям, наблюдающим за нами, потому что не знала, что еще делать. Но это не остановило нас троих от попыток побить друг друга.

И ровно через шесть часов, когда наш самолет приземлился в Хьюстоне, я получила письмо от отца, в котором говорилось: «Ты знаменитость».

Там были фотографии, на которых мы с Дженни сидели с Култи и хохотали до упаду во время одной из наших игр. Кто-то разместил фотографию на фанатском сайте.

Под фоткой была выделенная курсивом подпись: «Если одна из этих лесби — его девушка, то я собираюсь покончить с собой».

Глава 14

Ровно через неделю после игры в софтбол, и через несколько дней после того, как в интернете появились фотографии Дженни, Баварской сардельки и меня, играющих в «Уно» в аэропорту, Култи отвел меня в сторону после нашей тренировки.

Мы редко разговаривали во время тренировок, если только он не называл меня разнообразными синонимами слова «медлительная» или спрашивал меня, собираюсь ли я закончить свои упражнения в следующем десятилетии. Я не принимала это на свой счет и старалась не думать об этом слишком много.

Мы просто сыграли в софтбол. Мы не поженились.

Неловкая мысль.

Так что… пофиг. Я училась и совершенствовалась, и была достаточно занята, чтобы эта странная дружба не стала главной мыслью в моей голове.

— Ты снова играешь сегодня вечером? — шепотом спросил Култи, когда я подошла ближе.

Я смотрела вперед, как бы сильно ни хотела на него взглянуть.

— Я думала об этом. — Я сделала паузу. — Ты хочешь пойти?

— Да, — быстро ответил он. — В то же время, в том же месте?

— Ага. — Я помахала Харлоу, когда она проходила мимо, и не упустила из виду приподнятую вопросительно бровь, которой она одарила меня. — Я буду ждать тебя там же.

Култи проворчал свое согласие.

Мы оба молча разошлись, каждый своей дорогой.

Я не могла не думать о том, что он снова хотел играть. Больше всего на свете ему хотелось играть в софтбол. И тут меня осенило, как и в первый раз: Рейнер Култи захотел играть со мной. Он попросил меня. Снова.

Я была настолько поглощена своими мыслями, что не обращала внимания на все остальное, пока собиралась. Я думала о том, что у меня есть его номер телефона — какашки — и, я действительно надеялась, что на этой неделе Марк опять ничего никому не скажет, когда репортер поймал меня по дороге к моей машине.

— Касильяс! Сал!

Я притормозила и обернулась. Мужчина не намного старше меня сидел сбоку в тени, в одной руке он держал магнитофон, через плечо у него была перекинута сумка-почтальон. Какие бы представители средств массовой информации ни приходили, они всегда появлялись до тренировки, и никто никогда не оставался после.

— Привет, — сказала я ему.

— У меня есть к вам несколько вопросов, — быстро произнес он, отчеканивая свое имя, прежде чем продолжить. — Если у вас есть время. — У меня не было времени, но я не хотела быть грубой.

Поэтому я согласилась:

— Конечно. Задавайте.

Первые два вопроса были простыми, нормальными. Что я думала о том, что аналитики предсказывают нам трудный путь к победе на чемпионате, в связи с появлением двух новых команд в Первой Женской Лиге? Почему это будет трудная дорога? Я наслаждалась борьбой, так что...

Чем и как мы занимаемся, чтобы гарантировать, что продолжим двигаться в верхние строки рейтинга в период регулярного сезона? Он, должно быть, думал, что я достаточно глупа, чтобы выдать трюки, которые мы планировали. Никто никогда не хотел слышать, что это тяжелая работа, именно тренировки и дисциплина, являются ключом к победе в чем бы то ни было.

— А что вы думаете о слухах по поводу проблем Рейнера Култи с алкоголем, которые держатся в секрете?

Опять?

Я попыталась вспомнить все, что слышала в прошлом на пиар-тренингах. Никогда не позволять себе допустить никаких колебаний, когда журналисты задают подобные вопросы. Совершенно точно нельзя позволить им увидеть, что они напугали тебя. Тем более, что в последнее время я почти что полюбила Баварскую сардельку. Ну, по крайней мере, я думала, что за его невероятной внешностью есть что-то еще.

— Я думаю, что он фантастический тренер, и что слухи — не мое дело.

Фантастический тренер? Ладненько. Это немного преувеличивало правду, но это ложь «во благо». На самом деле, я бы сказала, что он пытается.

— У вас не создалось впечатления, что он слишком много пьет? — репортер быстро выпалил вопрос.

Я позволила себе недоверчиво моргнуть.

— Простите, но вы заставляете меня чувствовать себя очень неловко. Единственное, что он делает чрезмерно, — это подталкивает нас к самосовершенствованию любым доступным ему способом. — Чего я не сказала, так это того, что он делал это, крича на нас, будто мы были отбросами, но работал ли этот метод? Для большинства из нас наверняка работал. — Послушайте, он мне нравится. Он мне очень нравится и как игрок, и как тренер. Он один из самых титулованных спортсменов в истории, и он хороший человек.

Не такой уж и хороший. Но он прислал моему отцу подарки. Как он это сделал? Я не была уверена, как именно, но это не имело значения. Полный придурок не стал бы дважды думать о моем папе, который не был таким уж значительным человеком. Есть ли что-то в его прошлом или нет, мне все равно. Я знаю его и уважаю сейчас больше, чем когда-либо. Для меня это все, что имеет значение.

— Значит, вы не подтверждаете и не отрицаете, что такой шанс существует?

— Послушайте, невозможно быть игроком такого уровня без самой строгой самодисциплины в той или иной форме. Однажды я попробовала выпить «Кока-Колу» перед игрой, и это чуть не убило меня. Я с удовольствием отвечу на любые ваши вопросы о наших предстоящих играх или тренировках, или обо всем, что связано с «Пайперс», но я не собираюсь говорить гадости или распространять сплетни о ком-то, кого я ценю и уважаю, когда у меня нет для этого причин.

Ценность и уважение? Ну-у… Еще одна часть правды.

Он явно не был уверен, верить мне или нет, но, к счастью, наверное, я расстроила его настолько, что он оглянулся и увидел, что к нам приближается еще один игрок. Аллилуйя.

— Спасибо, что ответили на мои вопросы, — сказал он, звуча при этом не очень-то и благодарно. Но чего он ожидал? Что я буду поливать Култи помоями? Люди, с которыми я играла в прошлом, делали это со мной, и я давным-давно поклялась себе, что никогда не буду таким человеком. Если ты не можешь сказать ничего хорошего, не говори вообще ничего, правильно?

* * *

Немец ждал меня на стоянке, когда я подъехала этим вечером.

Впечатляюще.

Я до сих пор пока не поняла и не решила, стоит ли рассказывать ему о том, что Шерлок-младший задавал глупые вопросы после тренировки. Его реакция могла быть любой, я действительно не знала его достаточно хорошо, чтобы предсказать, какой именно она будет.

К тому времени, как я забрала из машины все свое барахло, то еще не приняла окончательного решения.

Через минуту после того, как мы поприветствовали друг друга, я все еще пребывала в нерешительности.

Но, видимо, мой мозг сделал выбор за меня. Мы едва успели сделать три шага, когда я выпалила:

— Сегодня еще один журналист спрашивал о твоей предполагаемой проблеме с алкоголем. — Ну, это было не так уж предполагаемо. Но я не собиралась обвинять его в алкоголизме, основываясь на одном эпизоде, которому была свидетелем, но и забыть об этом тоже не могла.

Внешне Култи никак не отреагировал.

— Кто?

Я выпалила имя этого человека.

— Что именно он спрашивал?

Слово в слово я повторила то, о чем спрашивал этот человек. Внимательно, следя за выражением лица Култи, я дословно пересказала ему свои ответы и реакцию на вопросы. Ну, практически.

— Я ни в коем случае не нарушу твое доверие и не испорчу твой имидж.

Эти зелено-карие глаза смотрели в мои, заставляя думать о порыжевшем лайме.

— Я знаю, что ты этого не сделаешь.

Что? Так просто? Он знал, что я этого не сделаю?

— Ладно. — Я сделала паузу. — Хорошо.

Он сделал принятый в Европе короткий кивок подбородком, который означал согласие.

— Спасибо, Сал.

Две части этого заявления заставили меня запнуться, по крайней мере, мысленно. Слово на «С» снова. Спасибо.

Но самым шокирующим для меня было... Сал. Сал.

Честное слово, мне кажется, я сказала что-то удивительно похожее на «божечки-кошечки». Что, черт возьми, это вообще значит? Я понятия не имела, но это казалось самым подходящим описанием.

За долю секунды я взяла себя в руки и одарила его дрожащей улыбкой.

— Спасибо... тебе. — Подождите-ка. За что я его благодарила? Глупо, глупо, глупо. — За это. — Я объяснила быстро, хотя это больше походило на вопрос, чем на комментарий. Мое лицо внезапно покраснело от комплимента, который он мне только что сделал.

Он оказал мне доверие или, по крайней мере, что-то близкое к этому.

Что можно сказать после этого? Я не могла придумать ничего умного, что не вызвало бы у меня улыбку до ушей и я не выглядела бы как полная дурочка, поэтому я смотрела в другую сторону, когда мы шли к полю.

— Ты вернулась! — Марк поприветствовал нас, сверкнув взглядом, как только увидел Култи. Он выглядел словно олень, пойманный в свете фар. А может, у него запор, оба выражения лица были до странности похожими. Он, наконец, начал разговаривать со мной сегодня, когда спросил, не собираюсь ли я сегодня вечером поиграть в софтбол.

— Ты знаешь, я не люблю проигрывать. — С улыбкой я посмотрела на Култи и наклонила голову к Марку. — Марк, Рей. Рей, и снова Марк. На случай, если ты не запомнил.

Протянув свободную руку, друг моего брата пожал руку моему тренеру, и я клянусь — клянусь — я видела, как Марк смотрел на свою ладонь, будто не собирался ее больше никогда мыть. Нам придется серьезно поговорить. Он был так же плох, как и мой отец.

— Есть ли для нас место? — спросила я.

— Да, но я уверен, что никто не позволит вам быть в одной команде. — Он положил руку мне на плечи. — Я хочу быть с ним команде на этот раз.

Я застонала и попыталась толкнуть его локтем под ребра.

— Предатель.

— Дамы, вы готовы к игре? — крикнул Саймон, и его быстро окружило множество людей.

Никто не удивился, что нас с Култи выбрали в две разные команды, и я поняла, что капитаны команд, выбранные на этой неделе, все спланировали еще до нашего приезда. Мы обменялись взглядами, это была смесь ухмылки и усмешки. Моя команда играла в обороне, и мне назначили вторую базу — я внезапно почувствовала, что мы как два боксера, кружащих вокруг друг друга, или два барана, готовых сойтись лоб в лоб.

Это будет весело.

* * *

— Пометь его! Пометь его! — крикнул кто-то. Это был последний иннинг, и оставался только один шанс. Я играла на второй базе, и мяч попал прямо на первую. Игрок на первой полосе несся ко мне, когда первый бейсмен из другой команды догонял его.

Одна моя нога была уперта назад, другая вперед, чтобы я могла пометить бегуна, если первый бейсмен не доберется до него быстрее. Я должна была узнать выражение лица парня — чистая решимость. Я была просто девушкой на пути у кого-то, кто решил не сдаваться. Мышцы сжались, рука была выставлена, чтобы поймать мяч на случай, если первый игрок решит бросить его в последнюю минуту. Но он этого не сделал.

Секундой позже первый бейсмен был уже на мне, одной ногой наступая на мою, в попытке добраться до второй. Что же я сделала? Я убралась с его дороги, хотя было уже слишком поздно, его тяжелый ботинок был на подъеме моей стопы.

Святое долбаное дерьмо-о-о.

Гигантский порыв воздуха вырвался из моего рта, и боль пронзила мою ногу и голень. Одно дело, когда на ногу наступают, и совсем другое, когда меня пытаются растоптать слоноподобной ногой.

— Аут! Он вышел за линию!

— Ты что, ослеп? Он сделал это!

Обхватив ступню руками, я посмотрела на небо и вздохнула сквозь боль, пытаясь убедить себя, что со мной все в порядке. Несколько игроков спорили об ауте, но я стояла в стороне, баюкая свою чертову ногу.

— Жить будешь?

Выдохнув через нос, я чуть опустила взгляд и увидела Култи, стоящего передо мной, его тонкая нижняя губа вытянулась в прямую линию.

— Со мной все будет в порядке. — Да, это прозвучало совсем не убедительно.

Судя по форме его бровей, он тоже не поверил.

— Опусти ногу.

— Через минуту.

— Опусти ее.

Я должна была, и я знала это, но не хотела.

— Сейчас, Сал. — Я бросила на него взгляд, который говорил о том, как сильно мне не нравится, когда он начинает командовать, и все равно опустила ногу… осторожно, осторожно, осторожно…

Я стонала, рычала и немного скулила, пока делала это.

— Ты закончила на сегодня, — приказал он.

Да, так и есть. Мне нужно было покрыть себя льдом, потому что, черт возьми, не было ни шанса, что не появится впечатляющий синяк. Марк и Саймон были теми двумя, что спорили об исходе игры, этим придуркам было наплевать, что я была практически раздавлена.

— Неудачники, — крикнула я. Конечно же, они оба посмотрели вверх. — А теперь я ухожу. Позвоню вам позже.

Они кивнули, и только Марк спросил:

— Ты в порядке? — Я показала ему большой палец.

Быстро махнув рукой людям, которых знала, тем, кто не пытался причинить мне боль, я, прихрамывая, пошла по окраине поля, следуя в двух шагах позади медленно шагающего Култи. Он не остановился и не обернулся, чтобы убедиться, что я иду за ним, он просто продолжал двигаться в направлении стоянки. Когда мы подошли ближе, он побежал к своей машине. За то время, что мне потребовалось, чтобы пройти остаток пути, он уже открыл багажник «Ауди» и поставил на бампер маленький синий холодильник. Он вытащил две маленькие белые штуковины и закрыл его.

Большой рукой он указал на скамейку прямо у тротуара.

— Сядь там.

Я прищурилась, чтобы посмотреть, что он держит, и послушно села.

— Кроссовки.

Он продолжал приказывать мне, и я не сопротивлялась, понимая, что в одной руке у него два пакета со льдом. Сняв теннисную туфлю, я подтянула ногу, чтобы поставить пятку на край скамьи. Култи протянул мне один из пакетов, прежде чем сесть рядом. Ему не нужно было говорить мне, что делать, я скатала носок вниз и положила все еще очень холодную ткань на воспаленную розовую кожу.

Култи сел так, что его нога частично уперлась в угол сиденья, и положил на колено второй мешок со льдом.

Мы почти бок о бок сидели на скамейке с пакетами льда.

Я расхохоталась.

Я смеялась так сильно, что у меня свело живот, а глаза начали слезиться, и я не могла остановиться.

Немец приподнял бровь.

— В чем дело?

— Посмотри на нас, — засмеялась я еще громче, не в силах отдышаться. — Мы сидим здесь, обложившись льдом. Иисус Христос.

Легкая улыбка тронула его обычно суровое лицо, когда он посмотрел на мою ногу, а затем на себя.

— И вообще, почему у тебя в машине есть пакеты со льдом?

Его маленькая улыбка сменилась еще более широкой, которая, в конце концов, превратилась в низкий смешок, осветивший его лицо так сильно, что я восхитилась им. Невероятно, насколько красивым может сделать его нечто столь незначительное.

— Если я хочу завтра ходить, мне нужно немедленно положить лед. — После короткой паузы он добавил: — Если ты кому-нибудь расскажешь…

— Ты погубишь меня, я знаю. Я поняла, — ухмыльнулась я. — Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, я убью тебя, так что, думаю, мы квиты, верно?

Выражение его лица стало серьезным.

— Я не скажу ни слова.

Я приподняла плечо.

Он, должно быть, подумал, что я ему не верю, потому что продолжил:

— Если тебя вышвырнут из команды, мне больше не с кем будет играть.

Мое маленькое сердечко завернуло этот комментарий в пленку, чтобы сохранить навсегда.

— А как же Гарднер? — предложила я.

Култи бросил на меня взгляд.

— Одного раза было достаточно.

Что?

— Ты играл с ним?

— Через два дня после тебя.

— Это не могло быть так плохо. — Гарднер играл в футбол в колледже.

Култи откинулся на спинку старой деревянной скамьи.

— Ты когда-нибудь играла с людьми, которые играют значительно хуже тебя?

Это было невероятно грубо сказано, но я кивнула.

— Представь себе это, а затем представь, что сам он считал себя гораздо лучшим игроком, — объяснил он.

Ух. Я поморщилась, и он кивнул.

Я боролась с вопросом, который мучил меня с того первого раза, когда он попросил меня сыграть, а потом решилась. Почему бы и нет? Что, если у меня больше никогда не будет такого шанса?

— Я удивилась, что ты попросил меня, а не кого-то другого.

Он откинулся на спинку скамьи и поправил на колене пакет со льдом. Он был внимателен и тщательно подбирал слова.

— Ты играешь так, как мне нравится. Ты не сдерживаешься.

— Разве не ты говорил мне вчера, что я слишком много думаю, когда веду мяч?

Его бицепсы напряглись, упираясь в спинку сиденья.

— Да. Ты играешь лучше, когда следуешь своим инстинктам, а не разуму.

Это был комплимент? Я подумала, что, возможно, и так.

— А как же Грейс? Я думала, вы друзья.

Рейнер Култи посмотрел на меня. Да, я любопытствовала, и нет, я бы не стала извиняться за это.

— Мы с ее мужем давно знаем друг друга. Он был тренером в Чикаго, когда я там играл. Мы с ней больше не разговариваем. Даже если бы это было не так, я бы не попросил ее.

Из-за того, что он сказал девочкам в тот день? Этот вопрос был бы слишком навязчивым, так что я не стала спрашивать и просто понимающе кивнула.

Модель по совместительству, который когда-то появлялся полуобнаженным в рекламе нижнего белья, моргнул мне своими длинными ресницами.

— Я должен поблагодарить тебя. Я так и не поблагодарил тебя за то, что ты сделала той ночью в отеле. Большинство людей отнеслись бы к ситуации иначе. Я... — он перевел взгляд с одного моего глаза на другой, оценивая меня, — ценю это. Очень сильно.

— Не за что, — сказала я, хотя теперь, когда мы коснулись этой темы, мне хотелось спросить, почему он напился в таком людном месте. Наверное, задавать такие вопросы было слишком рано, так что я держала рот на замке. Пошевелив пальцами ног, я откинулась на спинку скамьи, его рука коснулась моего плеча, и я вздохнула. — И спасибо за пакет со льдом. Надеюсь, завтра я смогу ходить.

Он толкнул меня указательным пальцем.

— Так и будет.

Чего он не сказал, так это того, как мне объяснить это. Как, черт возьми, можно объяснить, что я получила удар копытом в подъем стопы? Случайно? Это определенно не казалось правдоподобным.

И не означало, что я горела желанием слышать, как он все время говорил мне, что делать.

— Ты собираешься командовать мной, даже когда мы не на поле?

Култи даже не моргнул, прежде чем ответить.

— Да.

Глава 15

На следующий день, почти сразу после разминки, Немец, который накануне поделился со мной своим пакетом со льдом, осторожно подошел ко мне. Скрестив руки на груди, с видом, будто готов порвать на части любого придурка, который осмелится подойти, он спросил таким низким голосом, что только я могла расслышать:

— Как твоя нога?

Я присела и затянула шнурки на ботинке.

— Вся в синяках.

Култи выглядел не впечатленным, когда я взглянула вверх и посмотрела на него, будто была маленьким капризным ребенком, потому что жаловалась на синяки.

— У меня есть масло, которое поможет им пройти быстрее, — пробормотал он в ответ. — Найди меня после тренировки.

Я чуть не подавилась. Без шуток. Каким-то образом, не без помощи Господа, мне удалось ответить:

— Хорошо.

Но, конечно, с ним ничего не было легко и просто. Если игра в софтбол в свободное время стала нашим маленьким грязным секретом, то мы, похоже, собирались сохранить его.

— А до тех пор тебе придется с этим справиться.

Динь, динь, динь. Это человек, которого я знала и... уважала?

Ну-у-у. Что-то в этом роде.

— Я справлюсь.

Он кивнул.

— Я знаю.

Я долгое время жила, строила отношения и добивалась всего сама, и мне это нравилось, так что прошло мгновение, прежде чем я узнала вспышку удовольствия, которую почувствовала из-за того, что в меня верил кто-то еще. Воспоминание о его вчерашних словах наполнило меня, словно внезапное наводнение, и заставило забыть о боли в ноге. Он, может, никогда не скажет мне этого в лицо, но дело в том, что Рейнер Култи вроде как беспокоился обо мне.

Ну, ничего себе.

* * *

Как и с большинством травм, самое страшное наступило только через два дня.

В течение восемнадцати часов то, что начиналось как розоватая отметина, покраснело и перецвело практически до ржавого цвета. Через сорок восемь часов боль достигла своего пика. По крайней мере, я надеялась, что она достигла своего пика. Я могла наступать на пятку и на внешнюю сторону ступни, но если бы попыталась ходить как обычно… убейте меня. Я не была полной идиоткой. Я умела справляться с болью и большую часть времени находила возможности ее контролировать. Хотя определенно не была мазохисткой, я сумела направить свое мышление по пути «разум важнее материи» еще много лет назад. Так что, если ты считаешь, что не болит, значит, не болит.

Я старалась прикладывать лед к ноге при каждой возможности после тренировки и даже во время работы. Кроме того, после тренировок я применяла масло арники, которое в таком секретном режиме передал мне Култи, будто это были запрещенные стероиды, и старалась сделать это как можно более незаметно, после чего прятала его как можно дальше.

И каждый раз, когда вспышка боли пронизывала мою голень, я проклинала тот день, когда родился этот маленький ублюдок, который сделал это. Я надеялась, что он упал лицом в огромную кучу огненных муравьев. Вот, я сказала это, и ни о чем не жалею.

Когда наступил день нашего следующего матча, перед тем, как отправиться на стадион, я выпила немного чая с куркумой и проглотила в машине две таблетки обезболивающих. Я надеялась пережить следующие несколько часов так, чтобы меня не поймали. Меня это так беспокоило, что было все равно, что мы играем с командой Нью-Йорка, когда обычно я заранее сильно тревожилась, почти боялась этого.

К сожалению, мой план по сокрытию улик прожил только до тех пор, пока я не оказалась в раздевалке. Я обматывала травму спортивной лентой, прежде чем надеть носки, которые шли к нашей командной форме. Харлоу наклонилась и охнула.

— Что, черт возьми, случилось с твоей ногой? — Она издала еще один звук. — Ты что-то сломала?

Я нанесла еще немного масла, прежде чем начать обматывать арку и подъем как можно плотнее.

— Ощущается именно так, Харлоу.

— Если хочешь, у меня в сумке есть «Тайленол» с максимальным эффектом, — предложила она.

— Я выпила пару прямо перед тем, как выйти из дома, но, возможно, попрошу в перерыве между таймами.

— Ты знаешь, Салли. Бери их, если они тебе нужны. — Она ударила меня по плечу. — Если эти девушки устроят тебе проблемы сегодня, дай мне знать, и я позабочусь о них, — подмигнула она, прежде чем уйти.

Игроки Нью-Йорка. Тьфу. Я даже не собиралась о них беспокоиться.

Я закончила обматывать ногу, бормоча проклятия себе под нос, и закатала носок прежде, чем кто-либо еще заметил, что я сделала и почему. Обычно мы все жаловались, что у нас был доступ к малому количеству медицинских специалистов — если только вы не входили в национальную сборную — но в этом случае все было к лучшему. Врач, скорее всего, заставил бы тренеров посадить меня на скамейку запасных, если бы они увидели все цвета радуги под моей обувью.

К сожалению, в нашей команде не было никаких секретов, по крайней мере, между мной, Хар и Джен. Через десять минут у меня за спиной нависла Дженни.

— Что случилось с твоей ногой?

— Ничего. — Я запрокинула голову и моргнула. — Просто небольшой синяк.

— Харлоу сказала, что не просто небольшой синяк, — ответила она.

Я заметила, что у Харлоу чертовски болтливый рот. Но опять же, что тут нового?

— Все в порядке.

Дженни издала звук «хм-м-м».

— Выпей что-нибудь от боли.

— Я уже сделала это, мама Дженни, — заверила я ее.

— Ну, будь осторожна. Не оставляй себя открытой с этой стороны и игнорируй этих идиоток, если они тебе что-нибудь скажут.

— Да, дорогая. — Конечно, я знала все это. Но ее намерения были самыми лучшими, и я не собиралась вести себя как неблагодарная сука без всякой причины.

Заметив, что я немного веду себя как засранка, Дженни дернула меня за ухо, а затем убежала, прежде чем я успела нанести ответный удар. Через несколько минут Култи, Гарднер и остальные тренеры вошли в раздевалку и просмотрели план, который мы обсуждали во время тренировок накануне. Они еще раз обратили внимание на слабости нашего противника, наши собственные слабости, и моменты, на которых нужно сосредоточиться. Победа, победа, победа.

Мы стояли в полукруге, плечом к плечу, нас всех заставили кричать и хлопать в ладоши. Вскоре после этого на стадионе, заполненном всего на треть, началась игра.

В течение первых пяти минут кто-то сильно ударил меня в плечо, при этом мило добавив «шлюха». Я позаботилась о том, чтобы так же сильно толкнуть в ответ, как только появился первый шанс не быть пойманной за это. Несколько минут спустя здоровая баба, которая наблюдала за мной с того момента, как я вышла на поле, выставила ногу, чтобы подставить мне подножку, когда я пробегала мимо нее. Она получила желтую карточку, только предупреждение, и я забила на нее.

Я продержалась примерно половину игры, прежде чем бутсы начали ощущаться слишком тугими на ушибленном участке стопы. Наш перерыв стал для меня благословением, потому что у меня была возможность ненадолго снять обувь. Прошло еще пятнадцать минут второго тайма, прежде чем я заставила себя немного ослабить игру. Через восемнадцать минут после этого я благодарила Господа за то, что игра окончена и что мы выиграли со счетом 2:1 — одно очко, из которых получено не без моего участия — мне удалось отвести нескольких противников от ворот и послать мяч ближайшему открытому игроку.

Тихое хихиканье и насмешки, которые я услышала от нескольких игроков из Нью-Йорка в процессе игры, просто влетели в одно ухо и вылетели из другого.

Смогу ли я ходить на следующий день? Это было спорно, но я должна была побеспокоиться об этом раньше, когда проснулась с ногой в таком состоянии, что подумала, «она уже никогда не будет прежней».

Этот гребаный ублюдок в парке. Я очень, очень надеялась, что он упал в кучу муравьев. Подонок.

Пока тренер разговаривал в раздевалке, я взяла пакет со льдом из ближайшего холодильника и приложила его. Я приняла душ, переоделась и помахала всем на прощание, считая шаги до своей машины. Между раздевалками и началом парковки была небольшая площадка, где обычно нас ждали фанаты, поэтому я знала, что встречу нескольких из них, они хотели взять автографы. Мои родители не пришли на эту игру, так как был четверг, и им нужно было работать на следующий день, но перед началом игры папа написал мне смс с пожеланием удачи. Конечно, группа из двадцати фанатов ждала, и я начала подписывать несколько плакатов, которые были розданы у входа, а также фотографироваться с несколькими маленькими девочками, которые заставляли меня много улыбаться.

— Спокойной ночи, спасибо, что пришли! — Я обняла последнюю девочку, прежде чем она еще раз помахала мне и последовала за своей мамой.

Именно такие дети и такие светлые моменты стоили игры с болью в ноге.

И тут я услышала хор из нескольких громких голосов, говорящих одновременно, приближавшихся все ближе и ближе. Я вздохнула, зная, что нет никакого способа убежать, и чувствуя себя немного трусливой из-за желания избежать неминуемое дерьмо, которое польется из некоторых девушек, которые не должны иметь для меня никакого значения. Ничто из того, что они говорили, не должно было беспокоить меня, и в основном, не беспокоило.

К тому времени, как мне удалось развернуться и медленно направиться к своей машине, несколько игроков «Нью-Йорк Эрроуз» прошли мимо меня. Я обменялась приветствиями и рукопожатиями с некоторыми из них, теми, кто не назвал меня шлюхой на поле ранее.

— Привет, Сал. — Я узнала голос позади меня.

Я остановилась и медленно обернулась, нацепив на лицо улыбку.

— Привет, Эмбер.

Но мысленно я на самом деле подумала: «Привет, ты, спятившая злобная сука». Было ли это оправдано? Да.

Она стоила мне национальной команды. Она и ее тупоголовый бывший муж.

У высокой брюнетки была милая улыбка на лице, но ее глаза говорили всё. Они говорили, как сильно она меня не любит, и обвиняли меня в том, что произошло совершенно случайно. Ненависть в ее взгляде будто кричала, называя меня шлюхой. Она прошептала это оскорбление, когда я украла у нее мяч в первом тайме.

— Рада снова тебя видеть, — сказала она своим обманчиво сладким голосом. Она подождала немного, пока двое других игроков ее команды не ушли, оставив нас вдвоем. Я была удивлена, что двое ее приятельниц ушли, они тоже называли меня сукой и шлюхой во время игры. Я просто притворилась, что не слышала их.

— В последнее время охмуряла чужого мужа? — спросила Эмбер, как только мы остались на парковке относительно одни.

Горечь подступила к горлу. Может быть, даже немного смущения. Я ненавидела то, что произошло, но как бы я ни объясняла ей ситуацию, это не имело значения. Эмбер на несколько лет старше меня, будучи фантастическим нападающим и звездным игроком национальной команды, она лишила меня шанса, и моей позиции в национальной сборной.

И я никогда не прощу ее за это, несмотря на то, как ужасно чувствовала себя из-за истории с ее мужем — бывшем мужем, жившим отдельно мужем, кем бы он там ни был теперь, черт возьми, хоть подтиркой для задницы.

Я успокоила сердцебиение и покачала головой.

— Повзрослей.

Ее голубые глаза вспыхнули негодованием.

— Пошла ты...

Ох, блин.

— Неужели? Пошла я? Это лучшее, что ты можешь придумать? Я шлюха, потаскуха и подстилка, и я также должна пойти на… Очень мило. Мне бы хотелось, чтобы все слышали, как ты приятна в личном общении.

— Ты шлюха и разрушительница семей.

Чувство вины вспыхнуло в моем животе, но я подавила его, как делала это каждый раз. Я не была разрушительницей семей. Не была. Я чувствовала себя ужасно, чертовски ужасно, но это не походило на то, будто что-то было сделано мной намеренно. Я бы никогда в жизни не заинтересовалась женатым мужчиной, но когда ты не знаешь, что он женат…

— Прости меня, ладно? Я сто раз говорила тебе, что сожалею, и ты это знаешь. Если бы я могла вернуться в прошлое и изменить все, я бы так и сделала. Так что хватит. Ты получила то, что хотела, и ты должна быть счастлива и отпустить это. Прошло уже три года, и тебе пора завязывать с этим.

Прекрасная Эмбер с ее великолепными ногами и духом соперничества ощетинилась.

— Не надо указывать мне, что делать. Я терпеть тебя не могу, Сал.

Появилось ощущение, будто в груди разлилась кислота.

— Я знаю, и поверь мне, я тоже не президент твоего фан-клуба. Я просто не чувствую необходимости напоминать об этом каждый раз, когда вижу тебя.

Она хотела скандала. Я видела это. У нее было такое же выражение лица, как и три года назад, когда она подошла ко мне во время тренировки, через три дня после того, как я пошла на второе свидание с ее мужем.

— Вот за это я тебя и ненавижу. Ты всегда думаешь, что намного лучше других, но это не так. Ты даже еще большая сука, потому что дурачишь всех своим ангельским поведением. Я знаю правду. Я знаю, что ты чертова шлюха.

Тебя называют шлюхой? Особенно, когда ты ею не являешься? Да, это не то, что я назову забавным или приятным. Но я определенно никогда не признала бы этого вслух и не показала это кому-то вроде нее, но это было действительно очень неприятно. Закидывание палками, камнями и все такое прочее.

— Ты, — произнес голос у меня за спиной. — Вали отсюда, пока я не позвонил Майку Уолтону и не повторил ему то, что ты тут наговорила.

Я не знала кто такой Майк Уолтон.

Но человек за моей спиной? Его я определенно знала.

Баварская сарделька.

Судя по выражению лица Эмбер, шаги подходящего Култи за моей спиной становились все ближе.

И да, она точно знала, кто такие Култи и Майк Уолтон. Ее лицо, возможно, побледнело, но было слишком темно, чтобы я могла сказать наверняка. Что я точно знала, так это то, что она была в бешенстве. По-настоящему взбешена.

— Сейчас, — отрезал Култи.

Скорость, с которой она двигалась, говорила именно то, чего не было сказано вслух. Эмбер была одной из звезд национальной команды и была ею уже много лет. Несколько месяцев назад я видела с ней рекламу лосьона. Она не привыкла, чтобы кто-то говорил ей, что делать.

Он даже не стал ждать, пока она отойдет подальше, и спросил:

— Как ее зовут?

— Эмбер Крамер, — ответила я, оглядываясь через плечо.

На его лице не отразилось узнавание.

— Никогда о ней не слышал. — Он повернул голову и посмотрел на меня. — Ты не хочешь рассказать мне, что это было?

Я ответила именно то, что имела в виду.

— Нет, если честно. — Я так долго скрывала то, что произошло, когда была членом национальной команды. Об этом знала лишь избранная группа игроков. Так обо всем узнали Дженни и Харлоу. Просвещать еще больше людей в одну из самых глупых историй, в которую я когда-либо попадала, точно не было в моем списке вещей, которые я должна была сделать. И хотя меня уверяли, что я ни в чем не виновата, я считала, что должна была быть умнее и не попадаться на чью-то ложь. Он не носил обручального кольца, и даже не было белого следа от загара на пальце, черт побери.

— Она назвала тебя шлюхой.

Чувство стыда будто наполнило мой живот, и я ощутила, как мое лицо стало красным, негодование вспыхнуло в моем горле.

— А я не шлюха.

— Тебе не нужно говорить мне, что это не так. — Выражение моего лица, вероятно, было достаточно неуверенным, чтобы он посмотрел мне прямо в глаза и сказал: — В своей жизни я встречал много женщин. Я разбираюсь и могу сказать.

Мысль о нем и множестве женщин, скорее всего, была преуменьшением. Почему-то эта мысль показалась мне отвратительной.

— Я в этом не сомневаюсь.

Я знала, как сильно некоторые девушки носились за футболистами колледжа, и я видела из первых рядов, как женщины реагировали на моего брата. Некоторые из парней даже не были привлекательными, не являлись действительно приятными личностями, но, несмотря на это, после игры они отмахивались от фанаток направо и налево. А Култи, ну Култи был на своем уровне. Я и представить себе не могла.

И на одну короткую секунду что-то вспыхнуло у меня в животе. Это была ревность или что-то столь же глупое, за что я могла винить тринадцатилетнюю Сал, которая все еще жила где-то внутри меня.

Я запихнула ее обратно в маленькую комнатку под лестницей.

— В таком случае, я ценю, что твой шлюхо-радар не срабатывает рядом со мной, — слабо улыбнулась я. Все еще чувствуя себя немного странно из-за того, что столкнулась с Эмбер и что он подслушал, как она назвала меня шлюхой, я действительно хотела вернуться домой. Указав в сторону стоянки, я спросила: — Тебя подвезти?

— Мой водитель здесь. — Он указал на дальний угол стоянки, в том же направлении, где стояла и моя машина.

Я кивнула, и мы пошли, оглядываясь назад, чтобы убедиться, что вокруг не было других фанатов Култи, как это было на нашей последней домашней игре. Я указала на свою машину, припаркованную гораздо ближе, чем его.

— Если завтра ты свободен, я могу найти время на небольшую игру, если обещаешь не играть слишком грубо или долго. — Мне нужен был отдых.

— Где?

Мне потребовалась секунда, чтобы подумать о поле — то, что пришло на ум, было небольшим, но оно подходило. Я назвала место.

— Нужен адрес?

Он покачал головой.

— Во сколько?

Мы договорились, что чем раньше, тем лучше.

— С твоей ногой все будет в порядке? — спросил он.

— Если только ты не наступишь на нее, — сказала я, бросая сумку в багажник. — Спокойной ночи, тренер.

— Gute nacht (нем. спокойной ночи), — ответил он, наклонив голову и показывая, чтобы я села в машину. Я так и сделала, и помахала ему в зеркало заднего вида.

* * *

9:30?

Было 9:29 следующего утра, когда я подъезжала к дому Култи.

Я как раз собиралась его забрать.

Какашки.

Я посмотрела на дом через пассажирское окно и увидела большое новое двухэтажное здание. Он прислал мне сообщение в восемь утра, спрашивая, могу ли я все-таки заехать за ним. Мне было очень любопытно, но я не спрашивала, почему он не мог позволить своему шикарному водителю отвезти его на поле. Конечно, я заехала.

Я забирала «Короля» из его дома, чтобы пойти поиграть в футбол.

Никогда в жизни у меня не было никаких надежд и предпосылок, что это когда-нибудь произойдет. Эта была дружба или что-то в этом роде. Даже если казалось, что поездка к нему домой была похожа скорее на свидание, чем на тусовку.

Я вышла и направилась к двери, к которой он подходил каждый раз, когда я его высаживала. Дом был большой, но не вызывающе огромный, несмотря на то, что он был, по крайней мере, вдвое больше того, в котором я выросла. Но кого это волнует? Мне и раньше приходилось бывать в больших домах.

Позвонив в дверь, я сделала два шага назад и обнаружила, что сцепила руки за спиной, пока ждала. Не прошло и минуты, как дверь распахнулась.

Култи стоял, одетый в черные спортивные шорты и синюю футболку, держа в руке большой стакан с чем-то зеленым.

— Входи, — приказал он, отступая в сторону и пропуская меня.

Я так и сделала, стараясь быть осторожной, оглядывая голые стены кремового цвета.

— Доброе утро.

— Доброе утро. — Он закрыл дверь. — Мне нужно десять минут.

— Ладно. — Я посмотрела на него и его напиток, когда он обошел меня и направился по коридору вглубь дома.

Невозможно было не заметить, как пусты были стены, или, когда мы проходили мимо двери, ведущей в его гостиную, что там был только трехместный диван с массивным телевизором перед ним. Никаких футболок в рамах или трофеев, никаких признаков того, кто был владельцем дома.

Следующий дверной проем вел в кухню, сделанную из нержавеющей стали и гранита, большую, открытую и просторную — она выглядела, как более дорогая версия чего-то из каталога «ИКЕА».

— Там есть вода, молоко и сок, — сказал он, проходя и залпом проглатывая то, что пил, не моргнув и глазом.

— Я в порядке, спасибо, — рассеянно ответила я, любуясь видом на задний двор из большого окна над раковиной. Кроме свежескошенной травы, которой не помешал бы хороший полив, в нем почти ничего не было. На большинстве участков по соседству раньше были старые дома, которые снесли, чтобы построить эти новые, и дом занимал так много места, что остался только небольшой прямоугольный двор, в котором не было места ни для чего, кроме патио, если бы он захотел.

Култи задел меня, когда наклонился к раковине, чтобы ополоснуть стакан.

Я отодвинулась от окна и от него.

— У тебя очень хороший дом.

Он рассеянно оглядел кухню и кивнул.

— Ты только что переехал?

— Думаю, уже месяца два, — ответил Култи.

Что за чертовски невероятный болтун. Я наблюдала, как он поставил свой стакан в посудомойку.

— Это действительно хороший район. — Я прочистила горло.

Он пожал плечами.

— Здесь тихо.

Что-то в его словах меня задело.

— Никто не знает, что ты здесь живешь, да?

Прежде чем ответить, Немец бросил на меня недоверчивый взгляд, который я не могла понять.

— Никто. — Он продолжал смотреть на меня этим странным взглядом. — Теперь я готов идти.

Ясно, что он не хотел, чтобы кто-нибудь знал, где он живет. В этом не было ничего удивительного, но я решила не развивать эту тему.

— Пойдем.

Култи с сумкой ждал меня в своей почти пустой гостиной и вышел следом, включив сигнализацию и заперев дверь. «Ауди», на которой он ездил, была припаркована на подъездной дорожке — я увидела ее, когда заглянула через кованый забор, отделявший заднюю часть его дома.

— Значит, никто из твоих соседей не знает, что ты здесь живешь? — спросила я снова, как только мы сели в машину.

— Нет. Я выхожу из дома и возвращаюсь раньше них.

— А как ты покупаешь продукты? — Мне было очень любопытно. — Заказываешь онлайн?

— Я хожу пешком. Это в трех кварталах отсюда.

Все эти прогулки и поездки на машинах, которые он не водил, и все эти упоминания о приостановленных правах от людей, которым платили за расследования… Я с любопытством посмотрела на Култи, но не стала копать слишком глубоко. Ну и что? Может быть, все признаки были на лицо, но это не мое дело спрашивать, так же, как и я не хотела говорить об Эмбер и ее тупом муже.

— Наверное, я не могу понять, как тебя никто не узнал. Я имею в виду, что твое лицо на рекламном щите возле моего дома, — сказала я ему, качая головой.

С другой стороны, я сотни раз видела его лицо на постерах и в рекламе. Возможно, я смогу сдать тест, состоящий из чернильных клякс и найти там его лицо.

— Никто не обращает внимания. Я ношу бейсболку, и единственные, кто заговаривает со мной, это пожилые люди в колясках, которым нужна помощь, чтобы добраться до чего-то.

Оглянувшись через плечо, я одарила его улыбкой.

— Я не знаю, как ты это делаешь, честно. У нас есть поклонники, но это совсем другое. Единственные люди, которые носят джерси с моим номером, мои родители и брат. Мне не нравится быть в центре внимания, так что это меня устраивает.

Он повернул голову, чтобы посмотреть в окно. Его голос был таким серьезным, таким отстраненным, это заставило меня смотреть на него дольше, чем было необходимо.

— В моей жизни было достаточно внимания, я не скучаю по нему. — Вот почему он жил в этом районе и ходил в продуктовый в бейсболке.

Наверное, вы считаете, что у некоторых людей есть всё. А почему бы и нет? Внешность, деньги, слава. Что еще им нужно? Друг? Дружеские отношения? Что-нибудь, чтобы развеять скуку?

Лично я знала сотни людей, но только семеро были мне по-настоящему близки.

Все они были теми, кого я знала долгое время, и из этих семерых я была уверена, что пятеро все еще будут в моей жизни даже после футбола.

Я снова посмотрела на Култи и подавила вздох. Жалость к нему не входила в мои планы.

* * *

— Достаточно близко? — хмыкнула я.

Култи прижался ко мне еще сильнее.

— Нет.

Он загнал меня в угол, защитника и нападающего одновременно, чтобы я не украла у него мяч. Он играл несколько грубо и так, будто я была мужчиной, просто сильно ниже ростом, не избегая полного телесного контакта, который так естественно возникал в футболе. Он теснил меня, он удерживал меня. И я боролась за каждый сантиметр. Я двинулась вперед, вынужденная использовать свои короткие супербыстрые пробежки, чтобы попытаться перехитрить его.

На самом деле, это не сработало.

Пока он преследовал меня, мне удавалось попасть по мячу только четыре раза во время нашей игры, и каждый раз он заставлял меня терять мяч за пределами поля или крал его. Это было раздражающе и возбуждающе одновременно, особенно когда я побежала за ним и попыталась защититься от его большого тела.

Играть с кем-то большим, более быстрым и более талантливым, чем ты, не самая идеальная ситуация, но я старалась и, в конце концов, Култи выиграл со счетом 1:0. Это был замечательный удар прямо между двух планок ворот, которые мы сделали из палок и пустых бутылок из-под воды, которые нашли на заднем сиденье.

Долбаный Претцель.

— Продолжим?

Уперев руки в бока, я сделала несколько глубоких вдохов через нос и кивнула мужчине, стоящему передо мной, так же тяжело дышавшему. В парке, куда от дома Култи мы добрались за двадцать минут, было не так уж много народу, но стало больше, чем когда мы только приехали.

Идя против моего здравого смысла, я сказала:

— Еще раз.

И мы продолжили.

Возможно, мы оба устали и играли хуже, чем в начале, но это не имело значения. Култи не отставал от меня с той секунды, как я получила мяч, постоянно преследуя менее чем в тридцати сантиметрах. Он определенно сбавил скорость, и я использовала это в своих интересах. Я так же устала, как и он, наша вчерашняя игра истощила меня, но он был на тринадцать лет старше меня и не тренировался так усердно, как я. И я была почти такой же быстрой, как он.

— Замедляешься? — Я задыхалась, пытаясь обмануть его и убежать влево.

Он хмыкнул, грубо и резко сказал:

— Кончай болтать и играй.

Да, он определенно был измотан. Краем глаза я заметила несколько человек, сидевших на краю стола у маленького поля, на котором мы играли. Они сидели и смотрели. Но именно тогда Култи встал у меня на пути, чтобы попытаться подставить подножку.

— Ты осел, — прошипела я, едва не задев его.

Он использовал мою рассеянность и злость, чтобы украсть мяч.

В конце концов, я забрала его обратно. И когда собрала последнюю каплю энергии, которую была готова потратить, и действительно приложила все усилия, чтобы достичь ворот, я забила гол. Я вскинула руки вверх и показала «Королю» язык.

— Я выиграла.

Да, я вела себя совершенно не профессионально и по-детски.

Просто чтобы еще больше подыграть мне, наша аудитория на краю поля начала аплодировать.

Кого-то это не позабавило. Я бы даже сказала, что он выглядел немного взбешенным.

Мне это понравилось.

— Oye! Muchacha! Es el Aleman? — крикнул кто-то с края поля. (исп. Эй, красотка, это Немец?).

— Callate tonto! — ответил кто-то еще, приказывая парню заткнуться. (исп. Заткнись, дурак!).

Я посмотрела на страдающего от боли неудачника передо мной, не зная, что делать. Теперь, когда я получше разглядела людей в стороне, заметила, что все они были латиноамериканцами лет под тридцать и старше. Немец никак не отреагировал ни взглядом, ни жестом.

— Amiga! Es Kulti? (исп. Подруга! Это Култи?).

Там было всего шестеро человек…

Я снова посмотрела на Култи, но он только пожал плечами.

— Si es, — призналась я. — Pero no le digan a nadie. (исп. Да. Но никому не говори).

Группа взорвалась.

— No chinges! — без обмана, все верно. (исп. Не врешь!).

Не успела я опомниться, как они уже стояли на ногах, положив руки на голову, и теряли рассудок. Ребята подошли к Немцу, быстро заговорили по-испански и смотрели на него так, словно никогда раньше не видели ничего подобного.

Только когда я услышала, как первый, кто заговорил, сказал: «No me digas!» (исп. Не верится!), я услышала, как Култи ответил на безупречном испанском, объясняя, что он настоящий, а не призрак:

— No soy fantasma. (исп. Я не призрак).

Ребята снова потеряли голову.

— Вы говорите по-испански! — воскликнул один из них на том же языке. Немец пожал плечами и одарил их легкой улыбкой.

В течение следующих нескольких минут я наблюдала, как странные люди выпалили несколько вопросов, и на них ответили по-испански с акцентом, который соперничал с моим.

Я не собиралась привирать, даже капельку. Помимо обладателей большой упругой накачанной задницы, еще я питала слабость к парням, которые говорили на разных языках. В то время как Рейнер Култи был настолько впечатляющим представителем мужского пола, насколько это вообще возможно физически, то, как он говорил на испанском, умножило его привлекательность примерно на тридцать процентов.

Ладно, минимум на тридцать процентов.

Но я не могла и не хотела думать об этом слишком много. Он был моим тренером.

И я была его другом. Или что-то в этом роде.

Глава 16

Первый признак того, что что-то не так, появился два дня спустя, когда в середине тренировки «Пайперс» я заметила трех человек на краю поля. Двоих из них я узнала — они из офиса команды, а третий человек, который нес аптечку, был незнакомцем. Только в редких случаях руководство появлялось на тренировках — если на поле были фотографы или шла показательная игра, и никогда без причины.

Второй признак того, что что-то случилось, был, когда они подошли к Гарднеру. Меня немного беспокоило, как он реагировал на то, что ему говорили. Он выглядел раздраженным и, возможно, возмущенным. Добродушный и спокойный Гарднер в девяносто девяти процентах случаев, рассержен?

Ох. Нет.

Затем раздались хлопки. Встреча ладони с ладонью, которая приостановила нашу разминку.

— Леди, сегодня у нас будет легкий день.

Легкий?

Дурные предчувствия пробежали по моей спине.

— Судя по всему, сегодня мы проводим тест на наркотики. Не о чем беспокоиться.

— Как большинству из вас известно, в период игрового сезона игроки во всем мире подвергаются случайному тестированию на наркотики. Если мы сможем заручиться вашим сотрудничеством, то быстро справимся с этим, и после того, как ваш образец будет получен, вы свободны до конца утра, — объяснил Гарднер, разочарование прослеживалось в его словах.

Случайное тестирование на наркотики? В последний раз меня случайно проверяли на наркотики еще в колледже. Условие, включенное в контракт каждого, было скорее событием типа затмения. Если бы захотели, они могли бы проверить это в любой момент, но, кроме медицинских осмотров и анализов крови, которые мы делали в начале каждого сезона, я никогда не слышала об этом.

Так что да, это было чертовски странно.

Мне нечего было скрывать. Самым тяжелым лекарством, которое я принимала, было безрецептурное болеутоляющее, и это бывало только при ужасной ситуации, как с моей ногой.

У меня не было причин думать, что тестирование имеет какое-то отношение ко мне.

* * *

Потом Гарднер вызвал меня к себе в кабинет.

— Сал, присаживайся, — сказал Гарднер со своего места за столом.

Я неловко улыбнулась ему и села.

Тренеры просто так не звонили тебе после тренировки, в тот день, когда проходил случайный тест на наркотики, и не просили зайти поболтать. Они этого не делали. Мы с Марком сидели в оранжерее и выбирали однолетние растения для проекта, когда раздался звонок. С тех пор я умирала от ужаса.

Было всего несколько причин, по которым Гарднер не мог просто сказать мне по телефону, чего он хочет — они продали меня, выкинули меня или как-то сверхбыстро пришли результаты теста, и они обнаружили что-то в моей моче, что говорило о том, что я принимаю допинг.

Я и допинг. Иисус Христос.

Я не была настолько крутой или несокрушимой, чтобы не переживать о потере контракта.

Во-первых, я не хотела, чтобы меня продали. Во-вторых, я чертовски не хотела, чтобы меня исключили из команды, хотя мой контракт был действителен еще один год, но все равно никогда не могла быть уверена. В-третьих, я чертовски уверена, что не глотала ничего, что было бы хоть отдаленно незаконным.

Но все же.

Мне удалось объяснить Марку, что происходит, и его взгляда «О, черт» было достаточно. Сделав глубокий вдох, я сжала бедра и собралась с духом. С таким успехом я могла бы проглотить пилюлю.

— Итак, что происходит, Джи?

Он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и улыбнулся.

— Сразу к делу, вот почему ты мне нравишься, Сал.

Гарднер конечно мог любить меня, но он не говорил мне, что происходит.

— Ты избавляешься от меня? — К моей чести, мой голос звучал спокойно, совсем не так, будто я была на грани того, чтобы ударить битой по его офисной мебели.

Разнести битой его кабинет? Боже милостивый! Мне нужно было сбавить тон.

— Нет. — Он отшатнулся. — Откуда, черт возьми, ты это взяла?

— Ты попросил меня прийти к тебе в кабинет, чтобы поговорить со мной наедине, и сегодня днем у нас был тест на наркотики. — У меня едва не вырвалось «Алл-о-о-о!».

Он закатил глаза, потянувшись рукой к затылку.

— Черт. Я не думал об этом. Извини. Я не поэтому хочу с тобой поговорить.

Да, это было не совсем убедительно.

— Меня не волнуют результаты. Я уверен, что с ними все в порядке, но я действительно попросил тебя прийти из-за теста на наркотики. У меня был интересный разговор с Сиеной чуть раньше.

— Ладно.

— Она сказала, что в эти выходные пришло письмо, где говорилось о тебе, и были довольно дикие обвинения.

Вот сука. Эта чертова сука. Не нужно быть гением, чтобы понять, от кого пришло электронное письмо. Я сжала бедра чуть сильнее, сдерживая ярость, клокочущую внутри меня.

Сначала кто-то из команды сдал меня Кордеро, а теперь Эмбер поливала меня дерьмом? Я не считала себя плохим человеком. Время от времени я выполняла общественную работу, бесплатно стригла газон у пожилых соседей и улыбалась незнакомцам. Конечно, иногда у меня были плохие мысли о людях, но это никогда не приводило к действиям, хотя мысли не становились от этого лучше. На свете есть люди лучше меня, и, черт возьми, есть люди и хуже.

Так что я не могла не принимать близко к сердцу то, как эти чертовы ведьмы вымещают на мне зло.

— Есть идеи, откуда могло взяться что-то подобное?

— Эмбер. — Я стиснула зубы. — Это была Эмбер. Никто другой не сделал бы ничего подобного.

Гарднер не удивился. Я рассказала ему о том, что случилось много лет назад, когда я вернулась с последнего турнира национальной команды и разрыдалась перед ним.

— Господи. Она все еще не оправилась от этой дурацкой истории?

Не могу сказать, что на ее месте я бы легко пережила это, но мне нравилось думать, что я не зашла бы так далеко, как она. На самом деле, я знала, что не стала бы делать ничего подобного. Только абсолютная подтирка для задницы могла настучать и сфабриковать фальшивые обвинения, которые могли поставить под угрозу чью-то тяжелую жизнь.

Я проглотила горечь, напоминая себе обо всех хороших вещах в моей жизни.

— Нет.

Вздохнув, он покачал головой и почесал шею.

— В таком случае прошу прощения, что пригласил тебя. Я не спускал с нее глаз во время игры, но мне не показалось, что она делает что-то необычное.

Конечно, он не слышал всех оскорблений, которыми она называла меня во время игры, но все равно.

— Я позвоню ее тренеру и скажу, чтобы он взял ее под контроль.

— Не беспокойся об этом. Все в порядке. Если она снова сделает что-то подобное, мы разберемся, но на самом деле, не волнуйся об этом.

Она была отвратительной и злой личностью, и ей жить с последствиями ее ужасного поведения всю оставшуюся жизнь. Этого уже было достаточно.

Гарднер недоверчиво приподнял брови, но спорить не стал.

— Ты скажешь мне, если передумаешь.

Я кивнула и встала, готовая убраться отсюда, чтобы в одиночестве придумать как можно больше оскорблений для Эмбер.

— Я так и сделаю. Спасибо, что рассказал мне, Джи. Я ценю это.

— В любое время. — Он посмотрел на меня секунду, прежде чем сказать: — Сал, ты ведь знаешь, что можешь прийти ко мне с чем угодно, верно?

— Я знаю. — Это была правда. — Ты хороший парень, тренер.

Гарднер улыбнулся, когда я, помахав рукой, вышла из его кабинета.

— Отдохни сегодня. Мне нужна твоя голова в завтрашней игре.

— Поняла, — сказала я, закрывая за собой дверь.

Я прошла около трех метров по коридору, прежде чем злость, на которую я не думала, что способна, заполнила всю мою душу. Эмбер отняла у меня возможность играть за национальную команду, прекрасно. Но теперь она опустилась достаточно низко, чтобы попытаться поставить под угрозу мою карьеру в Первой Женской Лиге?

Вот сука.

Я пошла домой и выместила свой гнев на ванне с помощью губки и чистящего средства.

* * *

На следующий день, когда прошло чуть больше половины игры, я смирилась с тем, что играла сегодня как полное и абсолютное дерьмо.

Ладно, это небольшое преувеличение, но суть была в том, что я играла ужасно. Я была рассеяна и зла. На этот раз я не смогла отпустить все, что происходило в моей жизни, и сосредоточиться. Я все время думала о злобных поступках Эмбер. Мне казалось, она достаточно сделала в прошлом, чтобы начать гадить опять. Разговор с ней после последней игры и ее письмо на самом деле сильно задели и обидели меня. Настолько, что даже моя грязная ванная не помогла прогнать эту злость. Мои голова и сердце не были в игре, я была слишком зла, и мне было на все насрать.

Поэтому, когда мой номер загорелся на табло красным, а номер другой девушки — зеленым, я не была удивлена, что они заменили меня. Я даже не могла сердиться на это. Смутиться и смирится, да. Меня заменяли всего несколько раз, и всегда по уважительной причине: травмы, неизбежные судороги и рваные мышцы. Был также один раз, когда я стала слишком агрессивной после того, как игрок ударил меня локтем по почкам и не был наказан за это, но Гарднер удалил меня, прежде чем я сделала что-то, о чем могла бы пожалеть. Но на этот раз не было никакого оправдания тому, как небрежно я играла или как рассеянна была сегодня.

Это было жалко. Я должна была быть лучше. Я была лучше. Я могла справиться с чем-то большим, не моргнув глазом, и в этот раз потерпела впечатляющую неудачу.

Я медленно побежала с поля, старательно избегая всех взглядов, глядя прямо перед собой. Я направилась к скамейке, единственным доступным маршрутом была щель между Култи и Гарднером, и чья-то рука схватила меня за запястье. Гарднер был не из тех, кто может схватить кого-то, поэтому, даже не оглядываясь через плечо, я знала, кто это.

Эти безумные глаза смотрели на меня сверху вниз с высоты ста восьмидесяти семи сантиметров. Морщинка прорезала пространство между его темно-рыжими бровями.

— Что, черт возьми, с тобой происходит? — отрезал он.

Я резко вдохнула, встретилась с ним взглядом и, пожав плечами, сказала:

— Мне очень жаль. — Я не собиралась находить этому оправданий. Их попросту не было. Это, должно быть, разозлило его, потому что его ноздри раздулись.

— И это все? И это все, что ты собираешься сказать?

— Мне больше нечего сказать. Я играю, как дерьмо, и ты меня заменил. Я понимаю это.

Клянусь Богом, если Култи и не имел привычки бить себя по лбу ладонью в жесте «Боже, это бесполезно», у него было такое выражение лица, которое говорило, что он сделает это прямо сейчас.

— Убирайся с глаз моих, я разберусь с тобой позже.

Хоть я и ожидала, что его ответ будет подобным, я все равно отпрянула. Но тут же прикусила язык, проглотила гордость, признала свою вину и направилась к скамейке. Упершись локтями в колени, я наклонилась вперед и наблюдала за оставшейся частью игры, мысленно пиная себя по заднице за то, что была такой идиоткой.

Час спустя наша команда едва протащилась мимо меня с победой 1:0 благодаря мячу, который просто идеально попал на носок Грейс. Мы направились в раздевалки и слушали, как тренерский штаб бубнил о том, что именно мы сделали не так и где мы действительно поступили неправильно. Култи даже не потрудился взглянуть на меня, когда решил заговорить, но мне было очевидно, что он имел в виду все мои неудачи. В обычной ситуации это заставило бы меня нервничать, но я уже смирилась с реальностью. В заключение Гарднер дал свой мотивационный совет на следующую неделю, и нас отпустили из раздевалки.

Приняв душ, одевшись и направившись к автобусу, который должен был ехать в Хьюстон десять часов, я старалась ни с кем не разговаривать. Я была слишком зла на себя за то, что бездельничала, чтобы быть хорошей компанией, и все давали мне пространство. Я сгорала от стыда из-за того, что играла сегодня настолько дерьмово, и мне удалось пройти полпути к автобусу, прежде чем заметила Култи, стоящего в стороне, когда он говорил с… женщиной. Это была женщина? Я прищурилась.

— Касильяс!

Я заколебалась. Хотела ли я слушать, как он разрывает меня на части перед незнакомкой, которая могла быть женщиной или, возможно, стройным мужчиной в узких джинсах? Нет, определенно нет. Но станет ли это очевидным, если я проигнорирую его и продолжу идти к автобусу.

— Касильяс!

Блядь. Блядь, блядь, блядь.

Полагаю, он предупредил меня. «Я разберусь с тобой позже» — совершенно точно было угрозой. Будь я действительно религиозным человеком, то перекрестилась бы, когда подошла к тому месту, где стоял Немец. Да, рядом с ним определенно была женщина, поэтому я надела свои Носки Большой Девочки, пока подходила к ним.

На расстоянии около трех метров я узнала человека, с которым он разговаривал. Бывшая. О, нет. Она была его бывшей девушкой, которая, уверена, являлась актрисой или была ею когда-то. Я в мгновение ока разозлилась, и с каждым шагом становилась все злее и злее. Он хотел сделать это сейчас, перед бывшей подругой?

— Ты уверен, что не хочешь встретиться сегодня вечером? — спросила привлекательная рыжеволосая, игнорируя мое приближение. Култи даже не взглянул на нее, вместо этого он смотрел на мое лицо. Мое-раздраженное-как-у-фурии-лицо. Его односложный ответ прозвучал так же грубо, как и обычно.

— Нет. — По крайней мере, он был мудаком со всеми. Так оно и есть. Женщина согнула длинную ногу и наклонила голову, чтобы попасть в его поле зрения.

— Уверен?

Было слишком темно, чтобы понять, посмотрел он в ее сторону или нет.

— Да, — подтвердил он.

— Култи... — Она положила руку ему на плечо, и я не упустила из виду, как он оттолкнул ее.

— Это заняло у тебя достаточно много времени, — проворчал он, когда я остановилась рядом с ними, но не слишком близко.

Я смотрела на него, а не на женщину, которая, очевидно, все еще пыталась привлечь его внимание.

Могла ли она быть еще более отчаянной? Черт побери.

Я просто смотрела на него, не скрывая своего раздражения. Он что, собирается меня отругать? Неужели он действительно думает, что сейчас самое подходящее время?

Собрав в кулак всю храбрость, которой у меня на самом деле не было, я заставила себя выглядеть спокойной, расслабила плечи, чтобы не выдать своего напряжения, и моргнула, глядя на своего тренера — Рейнера Култи.

— Да, тренер?

Его глаза смотрели на меня будто были прожектором, самым большим прожектором в истории. Судя по форме его рта и подергиванию челюсти, он был готов взорваться.

Он даже не потрудился взглянуть на женщину рядом с ним, надеющуюся и все еще ждущую внимания от мужчины, который не уделял ей и минуты своего времени, прежде чем он понизил голос. К сожалению, я поняла, что он не понизил его достаточно, чтобы остальные не слышали его, он был слишком зол и не говорил так тихо, чтобы слышала только я.

— Что, черт возьми, с тобой сегодня творилось?

Он сделал именно то, что я и ожидала. Все в порядке. Я облизнула губы и решительно пожала плечами.

— Я не смогла сконцентрироваться на игре, и мне очень жаль. — Подразумевалось, что я не позволю этому случиться снова.

— И это все? — выплюнул он.

— Этому нет никакого оправдания, — сказала я, наблюдая, как женщина переводит взгляд с него на меня. — Я хорошо это понимаю, и мне очень жаль.

Его веки опустились. Если бы я не знала его лучше, то решила бы, что он спит. Но это не так.

— Ты играла, как идиотка.

Серьезно? Неужели он должен был называть меня так в присутствии другого человека?

— Култи? — женщина помахала рукой у него перед носом.

Немец повернул голову и смотрел на нее так долго, что она поморщилась и отступила.

— Боже, я и забыла, какой ты можешь быть сволочью. Я даже не знаю, зачем мне все это, — прошипела она.

Человек, который хранил свои слова, как золото, не подвел меня. Он не произнес ни слова. Култи смотрел на нее еще секунд пять, а потом снова повернулся ко мне, будто она ничего и не говорила.

Ну и мудак.

— Твоя команда заслуживает твоего внимания, и я заслуживаю лучшего от тебя. Сделаешь такое дерьмо еще раз, и я заменю тебя на тридцать восьмую до конца сезона, — пригрозил он, не обращая внимания на женщину, которая покачала головой, когда он говорил, прежде чем, наконец, развернулась, чтобы уйти.

На этот раз я вздрогнула и поморщилась. Наверное, я втянула воздух через нос. Тридцать восьмая был одной из самых молодых нападающих, Сэнди, новичок в команде, с которой в ближайшем будущем придется считаться.

— Учись разделять свою жизнь на части, ты меня понимаешь? — спросил Немец тем мрачным резким тоном, которым, как мне показалось, он научился владеть в совершенстве за последние несколько недель.

Как бы мне ни было неприятно это признавать, мое лицо вспыхнуло, и я поняла, что краснею от унижения. Он попытается отнять у меня возможность играть? За то, что дерьмово сыграла во время одного-единственного матча? Еще больше смущения затопило мой разум, тщательно перемешанное с гневом.

Мысль о том, что я думала, будто мы друзья, всплыла прямо между этими чувствами. Но отношения в «Пайперс» не были отношениями между друзьями. Они никогда ими не были. Человек, который называл меня Тако и играл со мной в футбол и софтбол, был совершенно другим человеком, не тем, кто стоял передо мной в этот момент.

«Учись разделять свою жизнь на части», — сказал он. Сделай то, что сделал он.

Единственное, что я могла сделать, это отрывисто кивнуть и принять ультиматум, который он мне выдвинул. Я не собиралась напоминать ему, что это была одна-единственная плохая игра из многих. Я не собиралась ничего обещать или извиняться. Это задело мою гордость, но я скомкала ее и аккуратно засунула за пазуху. Голосом, которым я чрезвычайно гордилась, потому что он прозвучал твердо, я сказала:

— Хорошо. Но, может быть, в следующий раз назовете меня идиоткой, когда я не буду стоять перед вашей девушкой. Справитесь с этим?

Когда он закрыл глаза и заскрежетал зубами, я подумала, что сказала что-то не то. Только когда он начал почесывать щеку, а затем взорвался секундой позже, я поняла, что ответ был «да». Я сделала что-то не то.

— Ты что, блядь, издеваешься? — вырвалось у него.

Я сделала шаг назад и одарила его безумным взглядом, потому что серьезно, чего еще он хотел от меня?

— Нет.

— Я угрожаю посадить тебя на скамью запасных, а ты жалуешься, что кто-то подслушал?

Я бы поспорила на доллар, что мои волосы встали на затылке от ужаса, когда я услышала его вопрос, но не собиралась жаловаться. Ничего не бояться.

— Да, я так и сделала. Если я, по-вашему мнению, постоянно играю плохо, то не заслуживаю того, чтобы участвовать в матчах. Это отстой, но я это понимаю. Я не собираюсь спорить с вами по поводу очевидного факта. С чем у меня действительно есть проблема, так это с тем, что вы были грубы со мной в присутствии постороннего, и вы вели себя как мудак с ней. Иисус. Твою мать. Христос. Манеры, Германия, когда-нибудь слышали о них?

Култи, не колеблясь, закинул руки за голову. Короткие каштановые пряди скользнули сквозь пальцы.

— Я хочу встряхнуть тебя прямо сейчас.

— Почему? Я говорю правду.

— Потому что... — он рявкнул что-то по-немецки, что, как мне показалось, было равносильно «блядь», — ты собираешься стоять здесь и позволишь мне забрать это у тебя? Вот так просто? — прорычал он.

— Да. Что ты хочешь, чтобы я тебе сказала? Ты хочешь, чтобы я умоляла тебя? Разозлилась? Закатила истерику и топала ножкой? Я понимаю. Я приняла это. Я провела одну плохую игру, и не собираюсь повторять это. Все в порядке. У меня есть проблема с твоим тоном и выбором места, где мы ведем этот разговор.

Кажется, он начал дергать себя за самые короткие волоски со смесью раздражения и разочарования.

— Да, черт возьми, злись! Если бы мой тренер хотя бы намекнул на то, чтобы вывести меня из игры, я бы взорвался в гневе. Ты лучший игрок в команде…

Клянусь жизнью, мое сердце перестало биться. Неужели он только что сказал то, что я думаю?

— Ты один из лучших игроков, кого я когда-либо видел, не важно мужчина или женщина. Что меня убивает, так это то, что ты абсолютная слабачка, которая зацикливается на никчемных словах из-за человека, который не имеет значения. — Его щеки пылали. — Отрасти яйца, Касильяс. Сразись со мной за это. Сражайся с любым, кто попытается отнять это у тебя, — убеждал он.

Его слова текли в моем мозгу, как патока, медленно сползая и прилипая к стенкам. Но я все еще не понимала, что он говорит.

С другой стороны, может и понимала. Это был тот же самый человек, который присваивал себе поле каждый раз, когда выходил на него. Практически всегда любая из его игр начиналась с него и заканчивалась им. Если дело касалось мяча, он был жадным мудаком.

И мы спорили о двух совершенно разных вещах. Боже милостивый! Я глубоко вздохнула и пристально посмотрела на него.

— Конечно, я чертовски беспокоюсь о том, что меня посадили на скамью, но мне также небезразлично, перед кем ты называешь меня идиоткой. Неужели ты думаешь, что я хочу, чтобы совершенно незнакомый человек думал, что я какая-то тряпка, которая позволяет тебе так со мной разговаривать? Может быть, на поле я и позволяю тебе это, но я чертовски уверена, что не позволю тебе обращаться со мной и вполовину так плохо, как ты только что обращался с ней, приятель.

Култи выглядел так, будто я говорю на совершенно другом языке, поэтому я воспользовался этим.

— Это командный вид спорта. Если я играю не лучшим образом, разве не будет правильнее, если тот, кто играет лучше, займет мое место? — Не то чтобы я не боролась за это зубами и ногтями. Я собиралась взять себя в руки и вернуться в игру, чтобы никто меня не смог заменить. С другой стороны, я не чувствовала необходимости обещать ему это. Я ему это продемонстрирую. Но все, что он мне говорил, шло вразрез с моими естественными инстинктами. Это был командный вид спорта, в футболе определенно не было место для «я».

Очевидно, мой ответ полностью противоречил его природному инстинкту, потому что его глаза чуть не вылезли из орбит.

Я развела руками и пожала плечами.

Только когда Култи начал качать головой, он, наконец, заговорил снова.

— Ты должна бороться за себя. Никто другой, понимаешь?

Я моргнула. Очевидно, он собирался проигнорировать мои жалобы на бывшую подружку. Хорошо.

— Никто, кроме тебя, не будет заботиться о твоих интересах. Просто за то, что ты согласилась с моими словами о том, что играла так, будто никогда раньше не видела футбольного мяча, я должен убедиться, что ты просидишь в запасных всю следующую игру.

Что? Я никогда не соглашалась с ним, что играла так плохо.

— Но…

— Никаких «но». Ты дерьмово играешь, и я устраиваю тебе ад за это, но ты никогда не должна позволять никому отнимать это у тебя.

Воспоминания о действиях Эмбер будто жгли мой живот — болезненное напоминание о том, что она отняла у меня.

С другой стороны, я думаю, что позволила ей забрать это у меня. Я не сопротивлялась, когда она потребовала: «или она, или я». Я чувствовала себя настолько поглощенной чувством вины за то, что пошла на два свидания с мужчиной, который жил раздельно с моим товарищем по команде, что охотно отступила в сторону и отказалась от своей позиции. Я была непримиримо моногамна и абсолютной собственницей. Если бы на ее месте была я, кто знает, что чувствовала бы.

Может быть, я могла бы бороться за это. Я могла бы сказать Эмбер, что она ведет себя как идиотка, потому что я не знала, что этот придурок женат, а тем более женат на ней. И, кроме того, я не спала с ним. Я целовалась с кем-то, кто, как я думала, был одинок и казался хорошим парнем. Ничего больше не было, абсолютно ничего. Второй мужчина, которого я поцеловала с тех пор, как рассталась со своим парнем из колледжа, был обманщиком, лживым куском ослиного дерьма и был женат на игроке в моей команде. Я не просто засорила унитаз, я позволила канализации затопить весь дом.

Два дурацких свидания отняли у меня возможность осуществить мечту моей жизни.

Я почувствовала, что мои глаза слезятся от разочарования в команде и тренерах, которые не боролись, чтобы удержать меня. Больше всего я была разочарована собой. Я шмыгнула носом, потом снова шмыгнула, пытаясь справиться с подступающей к глазам влагой. Прошло много лет с тех пор, как я плакала из-за ухода из национальной команды.

Один месяц — это все, что я дала себе, чтобы переживать из-за этого. С тех пор я заперла эти мысли, приняла реальность и продолжила жить дальше. Когда что-то разбивается на слишком много кусочков, вы не можете смотреть на них и пытаться склеить обратно, иногда вам просто нужно подмести кусочки и купить что-то другое.

— Ты плачешь?

Прочистив горло, я дважды моргнула и опустила взгляд на маленькую ямочку на подбородке Немца.

— Нет.

Его пальцы легонько коснулись моего плеча.

— Прекрати это.

Я подняла подбородок и оттолкнула его, убрав плечо назад, шмыгая носом.

— Это ты прекрати. Я не плачу.

— У меня есть глаза, — ответил он, глядя на меня сверху вниз с озабоченным выражением лица.

Только я собралась снова шмыгнуть носом, как остановилась. Эти зелено-карие глаза были слишком близко и слишком наблюдательны. Меньше всего на свете мне хотелось бы проявлять при нем хоть какие-то признаки слабости. Вместо этого я не стала вытирать нос и посмотрела прямо на Немца.

— Очевидно, у меня тоже, Берлин.

И это прозвище отвлекло его.

Надо отдать должное, он удовлетворился тем, что бросил на меня хмурый взгляд вместо уродливых слов о том, какой засранкой я была, когда назвала его так.

— Я не из Берлина.

Факт, о котором я прекрасно знала. Он не был осведомлен о том, как много я знала о нем, и я не собиралась рассказывать ему. То, что он поделился со мной этим маленьким секретом, заставило меня расслабиться.

Когда я снова посмотрела на него с ясным выражением лица и расслабленными плечами, настолько невинно, насколько могла притвориться, Култи откинул голову назад, чтобы посмотреть на темное небо.

— Садись в автобус, Сал.

И мы вернулись к «Сал».

Прекрасно зная, что пришло время либо отступить, либо ответить на какой-то вопрос, на который я не хотела бы отвечать, я сделала два шага назад.

— Как скажете, сэр.

* * *

Игра?

Я согнула ногу и напечатала в ответ:

Конечно.

В то же время?

Ja. (нем. да).

Я улыбнулась экрану, прежде чем положить телефон на колени.

— Какого черта ты улыбаешься? — спросил Марк со своего места водителя.

Улыбка сползла с моего лица.

— Ничего.

— Лгунья.

Я закатила глаза. Когда телефон завибрировал у меня между ног, я вытащила его и убедилась, что внимание Марка снова приковано к дороге.

Иди приготовь кесадилью.

Я истерически расхохоталась.

— Черт побери, Сал! — закричал Марк. — Ты хочешь, чтобы я попал в аварию?

Несмотря на то, что Марк кричал на меня за то, что я так внезапно и громко расхохоталась, я не могла остановиться.

* * *

Он ждал на скамейке, когда я остановила машину на стоянке парка, с повязкой на голове, битой, прислоненной к бедру, и перчаткой на коленях.

Я сохраняла невозмутимое выражение лица, будто он не прислал мне днем самое нелепое сообщение.

— Привет.

— Сал. — Вставая со своими вещами в руках, Култи произнес мое имя так, словно произносил его целую вечность. На нем была та же вариация одежды, что и обычно: белые спортивные шорты, простая черная футболка и черно-зеленые фирменные кроссовки «РК».

— Готов? — спросила я, посмотрев на его мускулистые икры в течение доли секунды.

— Ja, — ответил он.

Я взглянула на него и хихикнула, но он не улыбался мне, он просто смотрел на меня, как всегда. Мы молча пошли к полю. Неловкий разговор, который у нас состоялся после игры «Пайперс» несколько дней назад, казалось, был забыт. Я поняла, что он имел в виду и почему он это говорил, поэтому не стала принимать все близко к сердцу.

Неудивительно, что нас опять разделили, и мы попали в две разные команды. Большинство игроков в парке были теми же людьми, с которыми мы играли последние пару раз. Одним из них был тот придурок, который растоптал мою ногу, он стоял в стороне с парой других парней, и все они смотрели на меня.

Странно.

Култи шлепнул меня по плечу ладонью.

— Смотри. — Он наклонился, чтобы встретиться со мной взглядом, его палец указывал в направлении моего ботинка.

Он может не сомневаться. Я посмотрела в его мутно-зеленые глаза и кивнула.

— Я так и сделаю. Удачи тебе.

Вместо того чтобы что-то сказать, он прошел мимо меня, легонько стукнувшись локтем о мое плечо… игриво.

— Пошевеливайся, соплячка. Я хочу начать игру до того, как мне исполнится сорок, — крикнул Марк, махнув мне и указывая на край поля. Наша команда начинала игру.

— Это же как раз на следующей неделе.

Он показал мне средний палец.

Мы выстроились в линию, чтобы отбивать мячи, и отбили только четыре, прежде чем получили три аута и должны были сменить позиции. Через шесть аутов мне удалось выбить трех из шести игроков соперника, и моя команда снова играла в обороне. Это была быстрая игра с большим количеством быстрых изменений во времени подач. Казалось, что на следующий день я смогу прийти на тренировку не хромая.

По крайней мере, так я думала до тех пор, пока не поняла, какими мелочными и конкурирующими могут быть некоторые парни.

Мы не закончили отбивать и двух мячей, как один из игроков соперника ударил меня рукой в грудь, и побежал на базу, а я все равно поймала мяч и выбила его.

Я приземлилась на задницу и спину, довольно сильно ударившись, потому что совсем не ожидала этого… потому что серьезно, кто, черт возьми, так играет?! Прошлая неделя должна была быть аномалией. Я сделала глубокий вдох, чтобы взять под контроль свою мгновенно возникшую злость и сбившееся дыхание от того, что меня практически схватили. Успокоившись, я оттолкнула его и бросила на придурка злобный взгляд. Это был один из парней, с которыми стоял тот идиот с прошлой недели, а также один из тех троих, кого я пометила ранее.

Я сделала еще один глубокий вдох, борясь со стоном, наблюдая, как он встает на четвереньки. Терпение, Сал. Терпение.

Но это не сработало.

Свернувшись калачиком, чтобы сесть, я проглотила проклятия, которые застряли между моими губами

Терпение. Терпение.

Я сглотнула и вцепилась в крохотный кусочек терпения, который нашла внутри себя.

— Я так не играю, — сказала я ему тщательно контролируемым голосом, медленно поднимаясь на ноги. Я выпрямилась во весь рост, все еще будучи на добрых двенадцать сантиметров ниже человека, который толкнул меня на землю. Я подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Он был примерно моего возраста и достаточно хорошо выглядел, чтобы стать эгоистичным придурком с гелем на волосах и подстриженной бородой. Я рано узнала, играя с моим братом, Саймоном, Марком и их друзьями, что ни как девушка, ни как человек, не могла отступить и показать слабость. Ни на йоту не уступать. К тому же, я не боялась этих идиотов. Ни капельки. — Больше так не делай.

— Спокойно, спокойно, спокойно, — раздался голос Марка откуда-то со стороны, и я заметила его боковым зрением, прежде чем он появился. Подойдя достаточно близко, он просунул руку между нашими телами и отодвинул незнакомца.

— Чувак, мы этим не занимаемся. Особенно с ней мы такого не потерпим, так что будь осторожен, или твоя задница уберется отсюда.

Напряжение, как густой туман, повисло над полем, когда парень, наконец, сделал еще два шага назад и кивнул. Гнев гудел в моих ушах, когда я наблюдала, как он уходит.

Кто-то сильно ударил меня в живот, и мне не нужно было смотреть вниз, чтобы увидеть, что это Марк наклонился, чтобы заглянуть мне в лицо.

— Я думал, мы говорили о том, что ты не рискуешь, — прошипел он.

Я моргнула и почувствовала, как мои ноздри раздулись.

— Его друг растоптал мою ногу на прошлой неделе, и теперь эта подтирка для задницы решил, что я его развлечение в мировой борьбе. Что ты хотел, чтобы я сделала? Сидела здесь и согласилась быть его грушей для битья?

Мы оба знали, что он был одним из троицы, которая в детстве учила меня, что вполне допустимо толкать локтем в солнечное сплетение, а иногда и в почки, если это было необходимо. И только когда я стала немного старше, играя в Лиге, мой тренер наконец объяснил, что это неправильно… даже если это срабатывало.

Марк вздохнул.

— Конечно, нет, но ты же знаешь, что меньше всего я хочу, чтобы тебе было больно, потому что эти трусливые ублюдки разозлились и набросились на тебя.

— Я знаю, но то, что случилось, это никуда не годится.

Он натянуто улыбнулся.

— Да, это так, но иногда мне хочется прижать тебя к земле, Сал, а я люблю тебя. Расслабься. Мы спустим его шины через пару недель, когда он этого не ожидает.

Ух.

Я фыркнула, а потом снова фыркнула. Он был таким важным человеком в моей жизни, больше похожим на незаконнорожденного брата-засранца, чем на друга. Я поцеловала кончики пальцев и затем легонько шлепнула его по щеке.

— Я тоже тебя люблю, но не знаю, смогу ли подождать пару недель.

Закатив глаза, он выпрямился и нахмурился.

— Попытайся. Держи свой гнев в узде, мини-Халк.

Я закатила глаза в ответ на его слова, сделала еще один вдох, чтобы успокоиться и взять гнев под контроль, собрала остатки своего терпения и прижала их к сердцу. Краем глаза я заметила Култи, стоявшего у боковой линии, — одной ногой он выступил вперед, руки опущены по бокам, мускулистые предплечья согнуты. Я заметила, что даже его икры были напряжены. Он стоял, стиснув зубы, готовый неизвестно к чему. Но не двигался. Немец не сказал ни слова, а я все еще была слишком зла, чтобы понять язык его тела. Был ли это несчастный случай? Я сильно в этом сомневалась, но в прошлом мне приходилось играть с грубыми людьми, и иногда я оставляла некоторые вещи безнаказанными, возможно, удар локтем или плечом, раз это позволяло им спать лучше.

Но все равно, он был гребаным мудаком.

Потом это повторилось.

Через несколько минут, когда команды поменялись местами, я уже бежала, не на полной скорости, к третьей базе, успев украсть вторую. Как только подошла к базе, кто-то сзади меня ускорился, что было совершенно не обязательно, и толкнул меня вперед, пытаясь выбить с базы.

Я полетела, и у меня появилась важная миссия — съесть целую кучу грязи.

При обычных обстоятельствах я смогла бы остановиться и не упасть, но с дополнительным толчком это оказалось невозможным. Образ неуклюжего падения на колено или лодыжку и возможность порвать что-нибудь вспыхнул в моем мозгу. Не было никакого изящного способа остановиться, не причинив себе настоящей боли. Поэтому я полетела вперед, подняв руки и расслабив, чтобы не сломать запястья, и шлепнулась на живот. Я имею в виду, шлепнулась на живот и все еще немного скользила. Падение было тяжелым и болезненным. Это напомнило мне о том времени, когда я нырнула с платформы, будучи ребенком, и выбила из себя весь дух об воду, почти чувствуя, что сломала ребро.

Но дело в том, что я не просто упала и поскользнулась. Меня толкнули. И меня это не устраивало, особенно когда этот тупой мужчина решил встать надо мной, ста восьмидесяти семи сантиметровый придурок высшего ранга.

Мой живот горел, а нижние ребра болели, когда я попыталась встать на четвереньки. Черт возьми.

Я втянула воздух и с шипением выдохнула его обратно, рукой скользнула под футболку, чтобы погладить кожу, которая, как я знала, была адски исцарапана.

Не успела я даже сесть на колени, как преступника повалили на землю. Я имею в виду, что его сильно толкнули. Это был не Марк и не Саймон. Это был Култи, стоявший ко мне спиной. Култи толкнул взрослого мужчину на землю.

Рейнер «Король» Култи сидел на корточках над гребаным хорьком, оседлав его тело.

— Ты трус, — выплюнул он.

Я буквально видела, как Немец плевался слюной, когда произносил слова на своем родном языке, которых я не понимала, но суть уловила. Они вовсе не были дружелюбны. Абсолютно нет.

— Ты жалок. — Честно говоря, я думала, что он собирается дать ему пощечину, и была лишь слегка разочарована, когда он этого не сделал. Он опускал голову все ниже и ниже.

Я была уверена, что кровь прилила ему в голову.

За этим последовал взрыв немецкого, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом. Злобный и резкий, я понимала только несколько слов. Что-то о смерти и его инвестициях?

Что, черт возьми, это значило, я понятия не имела. Но знала, что это звучало невероятно уродливо. Это звучало так отвратительно, что я почувствовала, как по спине пробежала легкая дрожь, даже когда замерла на коленях, всего в метре от места действия.

— Это действительно он, — благоговейно прошептал Марк, напугав меня до чертиков, потому что я понятия не имела, что он так близко.

— Ш-ш-ш, — прошипела я, чтобы услышать, что еще будет сказано идиоту, лежащему на земле.

Конечно же, я не осталась в подвешенном состоянии. Култи выпрямился, пока не встал на ноги по обе стороны от тела парня.

— В следующий раз я сломаю тебе руку. — С этими словами он обернулся. Клянусь жизнью, он отвел ногу назад, словно собираясь ударить мужчину, но в последнюю минуту передумал и продолжил идти… ко мне.

Что же я сделала? Я просто осталась на месте. Я просто осталась.

Неужели он, тот человек, который даже глазом не моргнул, когда его товарищ по команде получил два сломанных позвонка после неудачного удара, защищал меня? Меня?

Эта внушительная фигура остановилась четырьмя шагами позже, опустив взгляд на руку, которую я держала под футболкой, почему, я не была уверена. Я была настолько поглощена действиями Култи, что не могла быть уверена ни в чем.

Его ноздри раздувались, и я клянусь, что вся верхняя часть его тела, казалось, расширилась, когда он потянулся вперед, его палец едва коснулся моего подбородка. Култи пробормотал что-то подозрительно похожее на «такая везучая» себе под нос. Адамово яблоко дергалось, он, казалось, боролся за еще один вдох, прежде чем взять себя в руки.

Он не обращал внимания на разинутые рты окружавших нас людей. Его взгляд был очень напряжен.

— Мы закончили. Я принесу твои ключи, — сказал он хриплым голосом и обхватил рукой мое колено.

Все, что я могла сделать, это кивнуть. Возможно, я даже забыла, как дышать от шока и волнения, когда он продолжал держать меня, помогая подняться на ноги. Мои ребра пели печальную песню, когда я со стоном поднялась. Кожа на животе болела, но мне удалось встретиться взглядом с Саймоном и Марком.

— Я в порядке, — сказала я, впервые в жизни не заботясь о том, что все эти люди, которых я плохо знала, пялились на шоу, известное как «Култи надирает задницу».

— Ты уверена? — спросил Марк, поморщившись от беспокойства. Я кивнула. — Позвони мне позже, ладно?

Я сглотнула и помахала своим давним друзьям, дыша сквозь боль, когда повернулась, чтобы уйти с поля. Култи опередил меня. Он уже наклонился и схватил мою перчатку, его собственная была засунута под мышку, одна рука была вытянута в мою сторону в жесте, который требовал, чтобы я подошла к нему.

Я так и сделала.

Мой пресс и бока болели с каждым шагом все больше, но мне удалось держать себя в руках, когда мы шли почти бок о бок — Немец оказался чуть позади меня. Он на секунду отвернулся, чтобы схватить обе наши сумки и поднять их с земли.

Гнев, исходящий от него, был удушающим, но меня это не беспокоило. Он собирался выбить дерьмо из этого парня, защищая мою честь. Я видела, как Култи терял самообладание из-за гораздо меньшего, но из-за кого-то другого? Никогда. Марк будет кричать и сходить с ума по этому поводу позже, когда позвонит, я просто знала это.

Я смотрела на Култи, пока мы шли к стоянке, обдумывая миллион разных идей, как отблагодарить его за то, что он сделал. Судя по тому, каким напряженным выглядело его тело — в плечах и в груди — я решила, что лучше дать ему минуту. Поэтому держала рот на замке и продолжала идти.

Моя машина была так близко, что я почти могла дотронуться до нее. Все, чего я хотела, — вернуться домой, может быть, бросить чуточку английской соли в ванну и немного отмокнуть, утопив свою боль в безрецептурных обезболивающих.

— Господи Иисусе, — простонала я, когда под грудью сильно запульсировало, как только мы остановились прямо у капота моей машины.

Здоровяк бросил обе наши сумки на землю, и я не могла не заметить, как на его шее запульсировала вена. Его пальцы были сжаты.

— Дай посмотреть.

— Со мной все в порядке, — настаивала я, раздумывая, стоит ли наклоняться и брать сумку.

— Ты самая худшая лгунья, которую я когда-либо встречал, — сказал он. — Задери футболку, или я сделаю это сам.

— Ох…

Он не шутил.

Когда я не сразу подняла футболку, он сделал это за меня. Одной рукой сжал потертый хлопковый материал на краю, и следующее, что я помню, поднял его вверх и выше. Футболка задралась высоко на груди, обнажая черный спортивный бюстгальтер.

Я попыталась оттолкнуть его руку.

— Какого черта ты делаешь?

Это было бесполезно. Он мертвой хваткой вцепился в материал, его взгляд был сфокусирован на средней части моего тела.

Может быть, мне следовало бы смутиться, но я этого не сделала. По крайней мере, не совсем. Я хорошо питалась, много занималась спортом, и, честно говоря, мне было наплевать, если он находил, что мне чего-то не хватало, или думал, что чего-то слишком много. Потому что мне было больно. Кожа была воспаленной и красной, прямо посередине крошечные капли крови усеивали мой бедный живот. К счастью, ребра не распухли и не посинели.

Но завтра… Я съежилась.

Когда я вздрогнула при мысли о том, как сильно мне будет больно завтра, Култи дернул на пять сантиметров вниз эластичный край моих синих беговых шорт. Это было достаточно низко, чтобы появилась резинка моих пастельно-голубых хлопковых трусиков.

— Ладно, — пробормотала я и вытащила их из его хватки.

Култи поднял взгляд, подбородок все еще был опущен, моя футболка все еще была зажата в другой руке.

— Я не думал, что ты можешь быть застенчивой.

— Я и не застенчива. — Если только это не было перед камерой, тогда это было больше похоже на полный и тотальный крах.

— Ты ведешь себя именно так.

Маленькая часть меня прекрасно понимала, что он просто подстрекает меня, бросает мне вызов, чтобы я сделала то, что он хотел. Я не была застенчивой. Я привыкла к тому, что люди… ну ладно, физиотерапевты, мануальные терапевты и массажисты трогали меня, когда я была полуодета. Тренировка в спортивном бюстгальтере, когда становилось слишком жарко, или когда я хотела поработать над своим загаром, тоже не была чем-то необычным. У меня не было никаких реальных проблем с моим телом, за исключением нескольких растяжек в ключевых местах вдоль ягодиц и на бедрах. В какой-то момент я свыклась с мыслью, что красивые лица и традиционные женские тела, будь то стройные или пышные, были единственным эталоном красоты в мире. Тот факт, что я не была стройной или чувственной и никогда не была близка к какому-либо виду секс-бомбы, теперь меня устраивал. Мое тело и сложение были устоявшимся фактом.

Мои руки, живот и ноги отражали то дело, над которым я работала всю свою жизнь. Это было мое телосложение — короткий торс, широкие плечи и мускулистые бедра. Они были моими, и я не стеснялась этого. Я была довольна собой. Конечно, мне говорили, что мои мышцы на бедрах слишком велики, или что мне нужно перестать поднимать тяжести, прежде чем я буду выглядеть слишком мужественно, что бы это ни значило. Мои руки не могли быть тощими, мне нужны были ноги, чтобы добежать до конца вселенной и обратно, и они делали это. С другой стороны, у меня также были товарищи по команде и тренеры, которые говорили мне, что я должна нарастить больше мышц. Я могла бы быть и больше, или меньше, но я была только собой. В какой-то момент вы просто должны решиться стать лучшей версией себя, той, с которой вы сможете жить и смотреть на нее в зеркало день за днем.

В конце концов, я нашла в себе этого человека. Не модель и не конкурент на соревнованиях по бодибилдингу. Просто я.

Кроме того, я видела бывшую жену Култи и его бывших подружек. Ему нравились высокие, длинноволосые, с маленькой грудью, как раз между линией стройности и подтянутости.

И у них не было моего небольшого третьего размера, который не уменьшался, сколько бы я ни делала жим лежа, или моих подколенных сухожилий и ягодиц, которые помещались в самые эластичные джинсы только после десяти минут шевеления, прыжков и подтягивания. Я даже не думала о своем лице, потому что это было совсем другое дело. На нем были шрамы и веснушки, с которыми я ничего не могла и не хотела делать.

— Прекрасно. — Я опустила руки и затем подняла их вверх, чтобы стянуть футболку через голову. К черту все. Что такого в сиськах и веснушках, когда он видел меня без макияжа почти каждый день в течение последних двух месяцев?

Его веки низко опустились, но он не сказал ни слова.

Вместо этого он смотрел на меня тяжелым взглядом, держа руки на моих боках чуть ниже под ребрами. Его руки были холодными и твердыми. Я не могла не заметить, что у него большие руки. Мне едва удалось не издать ни звука от его прикосновения. Я имею в виду, что Марк все время прикасался ко мне. В этом не было ничего особенного.

Его руки скользнули вверх, ладони были такими широкими, а пальцы такими длинными, что он почти мог сомкнуть их вокруг меня.

Затем он нажал на синяк, и я издала действительно неженственное ворчание.

Немец ни разу не прервал зрительного контакта со мной, даже когда вдавил большие пальцы в ложбинку между моими ребрами, а подушечками уперся в поцарапанную кожу над плоской мышцей моего пресса. Мои ноздри раздулись, когда он сжал ребра во второй раз, а сердце забилось, забилось, забилось под ними. Волосы на моих руках встали дыбом в ответ на его касания.

Нужно ли ему было смотреть на меня, когда он делал это?

— Я в порядке. Во всяком случае, они просто немного ушиблены, — сказала я сдержанным тоном, который даже не намекал на тот факт, что большой орган прямо в центре моей груди думал, что участвует в гонках Наскар. Большим пальцем Култи рассеянно провел линию вверх к резинке моего лифчика, которая, как я не могла не вспомнить, была буквально в сантиметре от моей груди.

— С тобой все будет в порядке, — уверенно заявил он, будто обладал рентгеновскими способностями, которые говорили ему, что с ребрами все хорошо.

Он убрал руки с моего живота.

Я сглотнула, пытаясь взять себя в руки.

— Мои... ключи в боковом кармане сумки, он на молнии. Не мог бы ты достать их для меня или передать мне сумку, чтобы я могла их достать?

Култи бросил на меня взгляд, потянулся за моей сумкой, расстегнул молнию кармана и вытащил ключи, зажав их в ладони.

— Я бы отвез тебя домой, но... — Он скривил и плотно сжал губы.

Но.

— Не волнуйся об этом. — Я не спрашивала его, может ли он подвезти меня. Он не мог. Все было так просто. Я не знала, почему именно, но подсказки были.

Он даже не моргнул и не выглядел слегка смущенным.

Лишь один раз кивнул, его губы по-прежнему были плотно сжаты.

— Я поеду за тобой.

Поедет за мной домой?

— Все в порядке. Обещаю. Я могу добраться до дома целой и невредимой.

— Я поеду за тобой.

Дорогой Бог.

— Уверена, у тебя есть дела поважнее. Поверь мне, все в порядке.

— И не подумаю. Я провожу тебя домой, — настаивал он. Я открыла рот, чтобы возразить, но он опередил меня. — Садись.

Именно так я обнаружила, что икона мирового футбола сопровождал меня по дороге в мою квартиру над гаражом.

Глава 17

Это был стук.

Это был долбаный стук в дверь, который, в конце концов, заставил меня скатиться с кровати.

Я собиралась убить того, кто был по ту сторону двери. Ладно, может, не убить, но серьезно покалечить.

Тот факт, что в десять часов утра я еле волочила ноги, был явным признаком того, насколько ужасно я себя чувствовала. Хотя я должна была лучше подумать о последствиях вчера, когда не стала слишком активно растягивать мышцы, что объясняло, почему я чувствовала себя сегодня еще хуже, чем накануне.

— Иду! — рявкнула я, когда стук стал еще более неприятным.

Убью на хрен. К черту все. Может быть, мне сойдет с рук преступление в состоянии аффекта.

Когда посмотрела в глазок — мой отец установил его через минуту после того, как помог мне переехать — я подумала о том, чтобы ударить себя по лицу, дабы убедиться, что не сплю.

— Тренер? — спросила я, отпирая верхний замок, а затем и нижний, чуть приоткрыв дверь. Его большое немецкое лицо смотрело на меня сквозь щель.

— Рей — меня устроит. Впусти меня.

Он хотел, чтобы его звали Рей — король по-испански.

Я впустила его.

Только после того, как открыла дверь, подумала о том, что только что, буквально секундой раньше скатилась с кровати. Мои волосы, должно быть, напоминали что-то из худшего ночного кошмара стилистов «Джон Фрида», а лицо… припухшее. Оно несомненно было опухшим и, несомненно, со следами слюны. (Примеч. JOHN FRIEDA — американская компания по производству косметики и средств для волос).

— Я только встала, — слабым голосом объяснила я, наблюдая, как он запирает дверь.

— Я заметил. — Эти карие с зеленым глаза секунду пристально смотрели на мое лицо, ненадолго опустившись чуть ниже, прежде чем, наконец, окинуть взглядом мою маленькую гостиную.

— Я звонил тебе, — сказал он рассеянно.

— Я отключила телефон после того, как позвонила Гарднеру и сказала, что не приду, — объяснила я. Во-первых, я спала как убитая. Потому что всю ночь страдала от того, что никак не могла улечься и постоянно ворочалась. Когда в шесть зазвонил будильник, и я перевернулась, чтобы выключить его, мои ребра очень спокойно сказали мне, что я ни за что не пойду на пробежку, не говоря уже о тренировке.

К счастью, за последние четыре сезона, которые провела в команде, я пропустила тренировку только один раз, по причине, не связанной с травмой. Мой дед умер, и я полетела в Аргентину на грандиозные похороны, на которых присутствовали тысячи людей. Страна в трауре — так назвала это событие телекомпания в тот вечер, когда я сидела в номере отеля и смотрела новости, подводящие итоги дня. Гарднер даже не постеснялся сказать мне, чтобы я лечилась и, как только мой таинственный «вирус» пройдет, вернулась.

Я терпеть не могла лгать, но, по крайней мере, обещала навестить доктора и остаться в постели.

— Ясно.

Култи сделал еще пару шагов, осматривая маленькую кухню и островок барной стойки, который был у меня вместо стола, рядом с ним стояли два барных стула.

Я подавила зевок.

— Ты в порядке?

Култи, нахмурившись, оглядел меня с головы до ног.

— Я в порядке. Пришел убедиться, что ты жива.

У меня мелькнуло воспоминание о прошлой ночи, как он опустил стекло, пока его машина стояла на подъездной дорожке, и приказал мне принять что-нибудь от боли.

— Я в порядке. Чувствую себя так, будто меня переехали катком, но со мной все в порядке.

— Ты пропустила тренировку. Ты не в порядке.

У него была превосходная точка зрения.

— В полдень у меня назначена встреча с врачом, просто чтобы убедиться, что ничего не сломано.

Его лицо потемнело, когда он обошел меня, направляясь на кухню. Сделав два шага, он остановился и оглянулся через плечо, его взгляд остановился на моих ногах.

— Ты вообще носишь штаны?

— Нет. — На мне были шорты, черт побери. К тому же, это был Хьюстон. Ни одна женщина не носила штаны летом без крайней необходимости.

Он еще секунду смотрел на меня, потом перевел взгляд на мое лицо и продолжил свой путь на кухню.

— У тебя есть чай или кофе?

Я показала где.

— И то, и другое.

Немец издал неразборчивый звук, обыскивая мои кухонные шкафы.

Ладненько.

— Что ж, чувствуй себя как дома. Пожалуй, пойду приму душ и надену штаны. — Я хотела бросить на него неприязненный взгляд при упоминании о штанах, но он не обратил бы на это внимания. Он стоял ко мне спиной.

Тридцать минут спустя я вышла из душа, почистила зубы, волосы… ну, я собрала их во что-то, что можно было считать пучком, нанесла дезодорант, надела джинсы, которые могли бы сойти за леггинсы, и настоящий лифчик, и появилась в гостиной моей квартирки над гаражом. Култи сидел на диване, пил черный кофе из кружки с изображением совы и смотрел телевизор.

Тот факт, что человек, плакаты которого висели у меня на стене почти десять лет, сидел на диване и пил кофе, потому что пришел проведать меня, на самом деле не сильно меня поразил. Я бы не сказала, что это было нормально, но я не задыхалась, пытаясь поговорить с ним, и не запаниковала из-за того, что не вытирала пыль в течение нескольких недель. Это было просто… естественно. Ничего страшного.

Не было ничего страшного в том, что Рейнер Култи сидел здесь и проводил со мной время.

— Ты голоден? — Я умирала с голоду. В это время дня я обычно уже обедала.

— Нет, — ответил он, все еще не отрываясь от телевизора.

Я посмотрела на него и начала искать в морозилке что-нибудь легкое для приготовления. На завтрак были замороженные пирожки с индейкой, фрукты и багет из цельного зерна. Замороженные фрукты я отложила в сторону, чтобы добавить в смузи, пока готовила остальное. Култи ничего не говорил, пока я готовила еду, но знала, что он внимательно наблюдал за тем, что я делала.

Когда закончила, мой блендер был наполнен странным коктейлем из миндального молока и остатков замороженных фруктов. Я налила два стакана и положила на тарелку свой импровизированный бутерброд.

— Возьми, — сказала я, держа стакан над его головой.

Он молча взял у меня стакан и поставил его на кофейный столик. Я чопорно села на противоположный конец дивана, поставив тарелку на колени, а смузи на кофейный столик, и стала смотреть шоу о выживании. Култи сидел за приставным столиком, пока я ела, устраивая беспорядок вокруг себя, потому что было слишком больно пытаться вести себя прилично.

— Почему у тебя так много записей этого шоу? — спросил он, просматривая список на моем медиа-плеере.

— Потому что оно мне нравится, — ответила я. Хотя, ладно, это была лишь частичная правда. Мне правда нравилось это шоу. Но еще я считала двух парней, которые пытались выжить в различных условиях и окружающей среде, действительно привлекательными.

Култи хмыкнул, но нажал на самый старый эпизод, расположенный наверху списка. Я определенно не собиралась жаловаться.

Не прошло и пятнадцати минут после начала шоу, как Немец полностью повернулся всем телом в мою сторону, выражение его лица стало подозрительным.

Я поставила тарелку на колени и моргнула.

— Что?

— Тебе нравятся они или шоу?

Ох, парень. Марк истерически рассмеялся, когда я призналась ему, что нахожу этих двух мужчин сексуальными… им было чуть за сорок, у обоих проявлялась седина, у одного из них начали выпадать волосы, но мне было все равно. Они были по-настоящему привлекательны, и вся эта затея с выживанием только помогала. Чего мне было стыдиться?

— В основном, они.

Выражение лица Култи не изменилось, но его тон сказал все.

— Ты шутишь.

Он не мог в это поверить. В чем была проблема? Они оба были хороши собой.

— Нет.

Немец моргнул своими зеленовато-карими глазами.

— Почему? — спросил он так, будто я только что сказала ему, что пью свою мочу.

Я взяла тарелку и поднесла ее прямо ко рту, прежде чем откусить от бутерброда.

— А почему бы и нет?

— Ты достаточно молода, чтобы быть их дочерью, — выдавил он. — У одного из них половина головы лысая.

Я откусила еще кусочек и внимательно посмотрела на него, даже не подумав о том, как же это странно, что он так возмущен тем, кого я нахожу привлекательным.

— Во-первых, я сомневаюсь, что они достаточно взрослые, чтобы быть моими отцами, а во-вторых, мне плевать на лысину.

Култи медленно покачал головой.

Ладненько.

— Они оба в хорошей форме, у них приятные улыбки и красивые лица. — Я взглянула на экран. — И мне нравятся их бороды. Что в этом плохого?

Его рот приоткрылся на миллиметр.

— Что?

— У тебя есть проблемы с отцом?

— Что? Нет. У меня замечательный папа, черт возьми.

Его рот все еще был приоткрыт.

— Тебе нравятся старикашки.

Я прикусила губу, широко распахнув глаза. Я была уверена, что мои ноздри немного раздулись. Как он был близок к истине, и это почти заставило меня рассмеяться. Вместо этого я пожала плечами.

— Я бы не сказала старые, просто... зрелые?

Култи так долго смотрел на меня, что я расхохоталась.

— Перестань так на меня смотреть. Не думаю, что меня когда-либо привлекали парни моего возраста. Когда я была моложе… — «Я была влюблена в тебя», — подумала я, но вслух ничего не сказала. — …я думала, что они тупые, а потом это просто не изменилось, — объяснила я.

Он по-прежнему не произнес ни слова.

— Прекрати. У каждого есть свой типаж. Я в этом не сомневаюсь.

Култи моргнул.

— Меня не привлекают пожилые люди.

Я закатила глаза.

— Ладно, ладно. Тебе не нравятся пожилые мужчины и женщины.

Он проигнорировал мой намек на то, что его привлекают мужчины.

— У меня нет типажа, — медленно произнес он.

Да, у него был типаж, и я точно это знала.

— У всех есть определенный типаж, даже у тебя.

Эти орехово-зеленые глаза моргали со скоростью движущегося ледника.

— Хочешь знать, что меня привлекает?

На тридцать секунд позже, чем надо, я поняла, что не хочу ничего знать. Хотела ли я услышать, как он называет характеристики, которым я не соответствую? Нет, черт возьми, нет. Хотя я полностью понимала, каково его место в моей жизни, это не означало, что я хотела быть противоположностью мечтам Рейнера Култи. Моя гордость не смогла бы справиться с этим.

Но к этому моменту я уже не могла отступить. Стиснув зубы, я кивнула.

— Давай, раз уж ты считаешь меня очень странной.

— Мне нравятся ноги.

Ноги?

— И?

Он едва заметно прищурил глаза.

— Уверенность.

— Ладно.

— Хорошие зубы.

Хм-м-м.

— Красивое лицо.

Мое веко, возможно, начало дергаться.

— Кто-то, кто заставляет меня смеяться.

Подергивание перешло в настоящий тик.

— Ты что, все это сейчас выдумываешь?

Потому что, ну серьезно? Култи смеется? Ха-ха.

— Что-то не так с моим списком? — спросил он с каменным выражением лица.

— В этом не было бы ничего плохого, если бы ты не придумывал его на ходу. Кто-то, кто заставляет тебя смеяться? Я чувствую, что следующим ты начнешь описывать единорога.

Он ткнул языком в щеку.

— То, что меня не привлекают женщины, достаточно взрослые, чтобы помнить последнюю мировую войну, не означает, что мой список выдуманный, — сказал Култи.

О, боже мой. Это заставило меня расхохотаться.

— Ты говоришь так, будто я хожу на свидания в дома престарелых. Эти парни, вероятно, всего на пару лет старше тебя, так что подумай об этом, скрипучее колено.

И это заставило его закрыть рот.

— Ты самый нахальный человек, которого я когда-либо встречал в своей жизни.

Улыбнувшись, я откусила от бутерброда.

Минут через пять Култи, наконец, снова обратил внимание на телевизор, одна его щека выглядела так, как будто он ее кусал.

Когда эпизод закончился, я медленно встала и отнесла свою посуду на кухню, захватив по пути стакан Култи.

— Я должна уехать через тридцать минут. Если ты обещаешь не красть ничего, что мог бы легко купить себе сам, то можешь остаться здесь и еще посмотреть телевизор.

Последовала пауза, пока он прокручивал список записей на медиа-плеере.

— Мой водитель внизу. Он может забрать нас.

Нас? Моя тарелка с грохотом упала в раковину.

— Ты хочешь пойти?

— Мне больше нечего делать.

Он уже не в первый раз говорил что-то подобное. Я обошла диван и осторожно села, глядя на него. Я знала, то, что я собиралась спросить, было совершенно не моим делом, но все равно.

— Чем именно ты занимаешься весь день?

Это был прямой вопрос. Ему не обязательно было иметь нормальную работу, но я полагала, что у него были другие дела, чтобы занять себя. У него было несколько проектов, несколько предприятий, о которых я слышала на протяжении многих лет, но, по-видимому, у него также было много свободного времени. Так что же он делал, когда не был на тренировке?

Култи продолжал смотреть вперед, но я видела, как напряглось ближайшее ко мне плечо. Его ответ был прост.

— Ничего.

— Тебе нечего делать?

— Нет. Несколько электронных писем и телефонных звонков, ничего существенного.

— Разве у тебя нет бизнеса или типа того?

— Да, и у меня есть менеджеры, которые управляют всем, чтобы мне не приходилось. В последнее время я свел свои обязательства к минимуму.

Это звучало... ужасно.

— Ты мог бы делать что-нибудь, если бы захотел, — неуверенно предложила я. — Общественные работы, или найди себе хобби…

Култи пожал плечами.

Это не помогло мне чувствовать себя менее странно при мысли о том, как ему, должно быть, было скучно. Отсутствие дел сводило меня с ума. Как это могло не свести его с ума? Оставаться одному в доме весь день…

Я вдруг вспомнила тот вечер, когда забрала его из бара. Ладно, может быть, он и не сидел весь день дома. Как бы то ни было, многое вдруг обрело смысл. Почему он играл в софтбол и просил меня играть с ним в футбол, и почему он сейчас в моей квартире.

Чувство долга шевельнулось в моей груди. Но я ничего не сказала и не сделала. Главным образом потому, что я не собиралась забывать то, в чем он признался.

Не стоит делать слишком много и слишком быстро, не так ли?

Откинувшись на спинку дивана, я еще несколько минут держала эту мысль в голове.

— В таком случае, тебе придется захватить одну из моих кепок, прежде чем мы уйдем.

— Почему?

— Потому что мой доктор — твой фанат. — У него в кабинете висит джерси в рамке.

Култи приподнял бровь.

— Твоя фотография будет по всему интернету, прежде чем ты уйдешь оттуда, — объяснила я. — Тогда все начнут спрашивать, что ты делал со мной на приеме у врача, и следующее, что все скажут, что я беременна твоим ребенком.

Немец фыркнул.

— Это будет не в первый раз.

Он был прав. Я могла припомнить, по крайней мере, несколько случаев за эти годы, когда какой-нибудь таблоид или журнал сообщал, что он оплодотворил кого-то, с кем его видели вместе. Они придумывали новые отношения каждый раз, когда он стоял рядом с новой женщиной.

Потом был его развод.

Это было плохо. Плохо. Люди выстроили хронологию его брака с того момента, как были выпущены фотографии. Они в тот момент заставили меня считать этот день одним из худших в моей жизни. Моя первая любовь, этот засранец, который теперь называл меня Тако, женился на какой-то высокой, тощей, красивой сучке.

Ладно, может, она и не была сучкой, но тогда никто не смог бы заплатить мне достаточно, чтобы я думала иначе.

Ровно через год после грандиозной свадьбы он подал документы на развод со шведской актрисой, звездой фильмов ужасов. Слухи о том, что они изменяют друг другу, о том, что он начинал и заканчивал отношения еще до того, как развод был окончательно оформлен, разговоры о безумном брачном соглашении наводнили таблоиды и развлекательные каналы.

Самым неприятным было то, что команда, за которую он играл в тот год, даже не прошла в финал. Люди разорвали Култи на части. Я имею в виду, порвали его задницу на британский флаг.

Хотя поначалу я заставляла себя не следить за его карьерой, не искать его на сайтах и даже не обращать внимания, когда упоминалось его имя, было невозможно игнорировать всю ту драму, несмотря на то, как сильно я этого хотела.

Затем он вернулся в следующем сезоне и выиграл чемпионат.

Я не смотрела и не обращала внимания на Лигу Европы ни в том году, ни в двух последующих. К тому моменту я была слишком сосредоточена на себе и своей карьере. Рейнер Култи стал человеком, который не имел ко мне никакого отношения.

— Такова цена славы, да? — спросила я, чувствуя резкую боль в груди. На самом деле, это не должно было быть так больно. Было странно, что даже сейчас, когда я полностью осознавала, что между нами никогда ничего не будет, в моем теле все еще жила сильная собственническая жилка. Он, вероятно, на ком-то женится, и посвятит свою оставшуюся жизнь другому человеку.

Не, не, не. У меня не было времени на это дерьмо.

Щека Култи задрожала, будто он тоже вспоминал все, через что прошел. С самого начала он не был болтливым парнем, но, когда ответил одним словом, я поняла, что для него это все еще щекотливая тема.

— Да, — только и сказал он.

Ладно. Я прочистила горло и пропела себе под нос:

— Это реальное дерьмо, Сарделька.

Последовала пауза, прежде чем он издал смешок.

— Сал, я не понимаю, как ты до сих пор не получила локтем в лицо.

Я открыла рот и на секунду прижала кончик языка к верхним зубам.

— Во-первых, я, по крайней мере, говорю тебе все в лицо, а не за спиной. А во-вторых, меня ударяли локтем в лицо. Несколько раз. — Я указала на шрам прямо на скуле, потом на нижней стороне подбородка и, наконец, прямо над бровью. — Так что отсоси, Претцель.

Честно говоря, он был быстр, и я этого не ожидала. Диванная подушка полетела в меня, ударив прямо по лицу.

* * *

— Сал, я не видела тебя здесь целую вечность, — сказала секретарь по другую сторону окна регистрации, когда я протянула ей планшет с моими документами, водительскими правами и медицинской карточкой.

— Ты говоришь так, будто это не очень хорошо, — сказала я ей с улыбкой.

Она подмигнула.

— Мы вызовем тебя на рентген через несколько минут.

Я кивнула пожилой женщине и улыбнулась паре, терпеливо ожидавшей, когда я закончу. Я вернулась на свое место в углу комнаты, где Немец сидел с пультом от телевизора в руке, переключая каналы на установленном плоском экране. Я приглушенно застонала и села, вцепившись руками в подлокотники.

Он посмотрел на меня, слегка покачивая головой.

— Что?

Он посмотрел вниз, то ли на мои руки, то ли на футболку с v-образным вырезом, которую я натянула, я не была уверена, а затем снова перевел взгляд на мое лицо.

— Ты.

— Помолчи. В последний раз я отдыхала от тренировок, когда умер мой дед. Я не прогуливаю без веской причины. — Я глубоко вздохнула, выпрямила спину и вытянула руки, чтобы помочь себе подняться, когда они окликнут меня по имени.

Немец потянулся и шлепнул меня по колену тыльной стороной ладони.

— Я вернусь. (Примеч.: «I’ll be back» — знаменитая фраза терминатора в исполнении Арнольда Шварценеггера).

Я открыла рот и позволила широкой улыбке появиться на моем лице, что остановило его на полпути. Я не засмеялась только потому, что это было бы больно, но все равно фыркнула.

— Ладно, Арнольд.

Култи не выглядел особенно впечатленным.

— Он австриец, а не немец, маленькая засранка, — невозмутимо произнес он, выражение его лица говорило, что я его раздражаю, но глаза говорили, что я его немного забавляю.

Я не имела в виду, что Арнольд немец, но если это его раздражало, то мне было все равно.

Вытянувшись во весь рост, он толкнул меня коленом и направился из маленькой приемной в сторону туалета. Я вытащила телефон из черной кожаной сумочки, которую родители подарили мне на Рождество, и начала набирать сообщение Марку. Я дала ему знать, что пришла на прием и скоро пойду на рентген. Сегодня я не так уж сильно облажалась, взяв выходной, в расписании не было ничего ужасного, но все же. Я чувствовала себя плохо, даже если это он был тем, кто сказал, что мне лучше не ходить на работу, пока я не буду уверена, что не причиню себе еще больше вреда.

— Не могли бы вы прибавить громкость?

Я оторвала взгляд от телефона и увидела мужчину, который стоял в очереди позади меня со своей женой. Он выжидающе глядел со своего места в другом конце комнаты. Он имел в виду телевизор.

— Конечно, — сказала я, схватив пульт с пустого кресла Култи и рассеянно повышая громкость телевизора.

Мне потребовалась секунда, чтобы понять, о чем сегодня говорили по телевизору.

— ...это не первый раз, когда деньги выручают одного из таких парней из беды. Сколько раз их кураторы скрывали факты, если они не хотели, чтобы публика о них узнала? В каждом большом виде спорта, который вы можете себе представить, есть сотрудники, которые следуют за звездными спортсменами повсюду, тащат их обратно в свои отели после целой ночи, проведенной в стрип-клубе или на вечеринке. Некоторые болельщики не хотят слышать о том, что их любимые спортсмены делают нормальные, человеческие вещи. Честно говоря, я не удивлюсь, если в послужном списке Култи есть и лишение прав, но никто не сможет найти убедительных доказательств этому. Этот парень — немецкий национальный герой, даже если полстраны ненавидит его до глубины души. После двух сезонов, проведенных в Мужской Американской Лиге, он практически стал американским героем… — Я выключила телевизор, сердце колотилось где-то в горле.

Иисус Христос. Они обсуждали лишение его прав за вождение в нетрезвом виде в долбаных спортивных новостях?

Неужели им больше не о чем поговорить?

— Прошу прощения. Не могли бы вы включить обратно? — спросил мужчина в другом конце комнаты.

Я от всего сердца поблагодарила себя за то, что велела Култи надеть одну из моих кепок, прежде чем мы покинули мою квартиру. Чувствуя себя немного сукой, я покачала головой.

— Через минуту. Извините.

Незнакомец не мог поверить, что я сказала «нет», и, честно говоря, я тоже была удивлена, что сказала это. Но когда дело дошло до выбора, я предпочла, чтобы незнакомец счел меня грубой, чем возможность того, что Култи вернется и увидит это. Он не вел себя странно, поэтому я не думала, что он уже знал, что о нем говорят по кабельному телевидению, но могла ли я быть уверена?

— Вы что, телевизионная полиция? — спросил незнакомец, нахмурившись.

Я попыталась убедить себя, что он ведет себя как придурок в ответ на мою грубость.

— Нет, — спокойно ответила я, глядя ему прямо в глаза, потому что застенчивость, когда ты грубишь, только ухудшает ситуацию. — Я включу его через секунду.

Надеюсь, если я подожду минуту, ведущие заговорят о чем-нибудь другом.

Парень просто уставился на меня. Иногда людям не надо было произносить слово «сука», чтобы донести смысл. Этот парень явно овладел этим талантом.

Я почувствовала Култи еще до того, как он вернулся. Он намеренно встал прямо передо мной, упираясь ногой в мои колени, прежде чем занять свое место на стуле рядом. Ему потребовалась целая секунда, чтобы уловить злобные флюиды, которые посылал другой мужчина.

Немец наклонился вперед, упершись локтем в колено и наполовину повернувшись ко мне, но голова его была повернута к незнакомцу. К счастью, моя кепка была низко надвинута ему на лоб.

— Я уверен, что есть еще что-нибудь, на что ты можешь посмотреть, друг.

— Я бы смотрел телевизор, дружище, если бы твоя дама его не выключила, — объяснил мужчина.

Култи не спрашивал меня, почему я выключила его или почему не включила снова. Он остался в той же позе, в которой сидел, положив свободную руку на другое колено.

— Вместо того чтобы беспокоиться о телевизоре, может быть, тебе стоит беспокоиться о своем холестерине?

О Боже.

От двери послышался голос:

— Мисс Касильяс, идите за мной.

Я встала и легонько ткнула Култи в плечо, когда он уставился на другого мужчину. Он встал вслед за мной, больше не думая о мужчине.

Понизив голос так, чтобы только он мог слышать, я прошептала:

— Они обсуждали Култи на спортивном канале, и говорили не о том, что он играл в футбол. — Я опустила подбородок. — Ты понимаешь, что я имею в виду?

Он посмотрел мне в глаза, а затем кивнул в знак понимания.

Не знаю, зачем это сделала, но я протянула руку и сжала его запястье.

— Ты ничего не украл и никого не убил. Что бы ни говорили те, кто тебя не знает, это не имеет большого значения.

— Мисс Касильяс? — медсестра снова окликнула меня.

— Я иду. — Широко раскрыв глаза и посмотрев на Немца, я сделала шаг назад. — Позволь мне покончить с этим.

Последнее, что я сделала перед тем, как отправиться на рентген, — бросила пульт на сиденье рядом с женой этого мужика.

Рентген прошел быстро, в основном, потому, что я думала о ситуации с Култи. Он ничего не подтвердил и не опроверг. Так что же это значит?

Через полчаса я сидела в комнате со своим доктором, который показывал мне большой набор рентгеновских снимков.

— Ничего не сломано. Видишь? Даже ни малейшего перелома, — подтвердил он.

— Именно это я и хотела услышать. — Я улыбнулась врачу, к которому ходила с тех пор, как переехала в Хьюстон. Его ассистент стоял в углу комнаты.

— Тебе стоит заняться рекламой молока. У тебя крепкие кости, Сал, — пошутил он, записывая что-то в мою папку. — На всякий случай я рекомендую тебе взять недельный отпуск…

Я поперхнулась.

— ...ну, по крайней мере четыре дня, если ты решишь проявить упрямство и вернуться к тренировкам быстрее. — Он поднял голову и улыбнулся.

Да, это было не намного лучше.

— Я дам тебе больничный, если он тебе понадобится, или они могут позвонить мне, если захотят подтвердить освобождение, — сказал врач. — Ты же не хочешь, чтобы все стало еще хуже. Твое тело нуждается в отдыхе.

Четыре выходных дня на самом деле будут пятью, потому что я пропущу игру, и по умолчанию у меня прибавится воскресенье. Передав мою папку своему помощнику, старик улыбнулся.

— Мы с женой ходили на открытие сезона, — заметил он. — У тебя настоящий талант, малыш. Я не видел, чтобы кто-нибудь двигался так, как ты, со времен Ла Кулебры. Ты ведь слышала о нем, не так ли? (Примеч. La Culebra с исп. «Змея»)

Я едва улыбнулась, прежде чем улыбка сошла с моего лица.

— Да, слышала. Это очень мило с вашей стороны. — Я прочистила горло и проигнорировала странные ощущения, которые почувствовала при упоминании латиноамериканской звезды. — Кстати, спасибо, что пришли на игру. Я, вероятно, смогу достать комплект билетов на другую, если захотите пойти еще раз.

— Это было бы здорово, я с удовольствием приду на любую из игр. — Я сделала себе мысленную заметку, посмотреть, у кого я могла бы выманить билеты.

— Ну и каково это — работать с Култи? — щеки доктора покраснели как яблоки. Я вдруг порадовалась, что Немец не последовал за мной в смотровую. Я могла только представить, как охренеет доктор, если узнает, что Рейнер «Король» Култи сидел в его приемной.

— Это... здорово. Он жесткий, но знает, о чем говорит.

В глазах доктора появилось мечтательное выражение.

— Не сомневаюсь. Я всегда хотел встретиться с ним.

Ну. Не. Так. Же. Очевидно.

— Я изрядно понервничала в нашу первую встречу. — Это была чистая правда. — Но он такой же, как и все остальные, — сказала я, как можно аккуратнее соскальзывая со смотрового стола, не совсем веря словам, слетающим с моих губ. Култи был не такой, как все. Не совсем. — Я пришлю билеты по электронной почте, как только получу их.

Если он и был разочарован тем, что я не предложила познакомить его с Немцем, то не подал виду. Ассистент передал мне мое личное дело и проинструктировал, как оплатить счета. Еще раз поблагодарив доктора и его помощника, я открыла дверь и увидела Култи, прислонившегося к стене рядом с ней.

— Ты меня напугал, — сказала я, оглядываясь, чтобы убедиться, что врач все еще в смотровой. Я указала на выход, где сидела секретарь. — Пошли.

Как можно быстрее я расплатилась, стараясь убраться оттуда до того, как доктор увидит моего друга. Моего друга, который не произнес ни слова, пока мы спускались на лифте в вестибюль, и того же самого друга, который молчал, когда мы садились в машину, на которой его водитель привез нас сюда. Его челюсть была сжата, а плечи еще более напряжены, и я не смогла пропустить того, что его руки были сжаты в кулаки, когда он смотрел в окно всю дорогу до моего дома.

Я сглотнула и посмотрела в противоположное окно, не зная, что сказать, чтобы исправить ситуацию. Честно говоря, я даже не хотела спрашивать, что он узнал. Хотя была почти уверена, что он считал меня другом, я не обманывала себя, думая, что он собирается поделиться своими проблемами со мной. Учитывая тот факт, что у меня тоже есть моменты, о которых я не хотела, чтобы он знал, я решила, что не имею права лицемерить и спрашивать.

Когда машина въехала на подъездную дорожку, ведущую к моему гаражу, я заколебалась. Немец все еще смотрел в окно, видимо, он не собирался выходить.

— Эй.

Он не повернулся, чтобы посмотреть на меня, но его челюсть сжалась еще сильнее. Он был похож на очень, очень, очень злого ребенка. Который обиженно избегал зрительного контакта и не разговаривал.

Ладно.

— Ты знаешь, твоя репутация — это то, что о тебе думают окружающие, а твой характер — это то, кто ты есть на самом деле.

С того момента, как он облизнул нижнюю губу, я поняла, что он не хочет моей поддержки. Но понимание того, что я вот-вот получу от него, не было для меня достаточным предупреждением.

— Если бы мне нужна была твоя псевдо вдохновляющая чушь, я бы сказал об этом.

Хорошо, проехали.

Сдерживая раздражение, я попыталась поставить себя на его место. Мне бы не понравилось, если бы моя личная жизнь стала достоянием общественности, и все начали бы говорить об этом. Он был прав, это расстраивало, но я действительно просто пыталась помочь. Так что ладно. Терпение. Конечно, у него был опыт жизни под всемирным микроскопом, но это не означало, что со временем это будет меньше давить, верно?

Я втянула воздух через нос, сжав рукой дверную ручку.

— Я только пытаюсь сказать тебе, что это не конец света. Ты пройдешь через это, как всегда. В конце концов, это не так уж и важно, понимаешь?

Култи продолжал смотреть вперед, подняв указательный палец, чтобы почесать нос. Я чувствовала, как от него волнами исходит высокомерие. Боже милостивый.

— Сколько у тебя подписчиков? — спросил он холодным тоном.

— Какая разница, сколько у меня подписчиков? — спокойно ответила я. Я не собиралась позволять ему это. Он не заставит меня чувствовать себя ничтожной только потому, что у меня не было поддержки или фанатов, которые были у него.

— Ты ребенок с одним подписчиком, который зарабатывает за год столько же, сколько я зарабатывал, играя десять минут на поле. Не думаю, что ты находишься в том положении, чтобы говорить мне, что важно, а что нет.

Чувство негодования обожгло мне горло. Я выпрямилась и бросила на него действительно очень злой взгляд, который был бы намного эффективнее, если бы он смотрел на меня. Потому что. Ну, какой же гребаный придурок. У меня было ужасное желание пнуть его прямо по яйцам.

— Я понимаю, что ты расстраиваешься из-за того, что над твоей личной жизнью шутят по национальному телевидению, но я не думала, что ты будешь вести себя как невыносимый сноб, когда я лишь пытаюсь заставить тебя посмотреть на ситуацию в перспективе.

— Ты ни черта не знаешь, — пробормотал он.

Иисус Христос.

— Я знаю достаточно. Ты не единственный человек в мире, который сделал что-то, о чем сожалеет. Ну и что с того, что у тебя приостановлено действие водительских прав? Дерьмо случается, мать твою, Рей. Но оно уже случилось, и все, что имеет значение, — это то, что ты будешь делать теперь. Быть придурком — это не лучший вариант. Но что я знаю? Я бедная и молодая, верно?

Зная, что мне здесь больше нечего делать или сказать, я открыла дверь и повернулась всем телом, чтобы выйти самым легким для моих ребер способом.

— Спасибо, что подвез и съездил со мной, — сказала я, прежде чем выйти из машины.

Ничего. Он не сказал ни слова, когда я закрыла за собой дверь.

Что ж…

Глава 18

Если быть честной, то… меня предупредили.

Дженни прислала мне смс, сообщив, что на пятничной тренировке все вокруг было усеяно репортерами, жаждущими сенсации и подтверждения предполагаемого лишения прав Рейнера Култи.

Я только начала задаваться вопросом, почему людей это волнует, когда напомнила себе, что это не имеет ко мне никакого отношения. Особенно после того, как кое-кто повел себя со мной как полный придурок. Четыре дня я просидела дома, три из которых позволила себе переживать из-за того, как он со мной разговаривал.

За день я заработал больше денег, чем ты за год, делая то же самое.

Конечно, меня это разозлило. Размер зарплаты был суровой реальностью, хотя и отстойной, но ему не стоило вести себя как претенциозный мудак.

И ко всему прочему, хотя и не ожидала именно извинений, я не получила вообще ничего. Ни смс, ни звонка, ничего. Так что, возможно, меня бы не так беспокоило обилие представителей средств массовой информации вокруг футбольного поля, если бы Култи не был груб со мной, когда все, что я пыталась сделать, — быть ему хорошим другом.

— Сал! Что вы можете сказать о том, что у вашего стренера отобрали права?

— А как вы к этому относитесь?

Я отмахнулась от них и пошла к полю.

— Простите! Мне нужно на тренировку! — Это была правда, я не лгала. Мне действительно нужно было тренироваться. После четырех дней отдыха, несмотря на то, что ребра все еще немного болели, а живот был покрыт заживающими царапинами, я должна была вернуться в привычную колею.

Мой приступ воображаемого вируса должен был закончиться.

— Ты вернулась! — Женевьева, одна из моих товарищей по команде, приветствовала меня, когда я проходила мимо нее. — Чувствуешь себя лучше?

До тех пор, пока никто не ударит меня по ребрам, я буду чувствовать себя отлично. К сожалению, я не могла ей так ответить.

— Гораздо лучше. Кстати, ты отлично играла в пятницу.

Она улыбнулась мне и снова принялась надевать бутсы.

Большинство других девушек приветствовали меня, когда я проходила мимо них, говоря, что они рады снова видеть меня или что скучали по мне. Скорее всего, они преувеличивали, но я все равно была благодарна им. Я чертовски скучала по ним, по крайней мере, по полю и по Дженни с Харлоу точно. Четыре дня, проведенные в квартире, стали для меня настоящей пыткой.

Меня обняли за шею.

— Я так рада, что ты вернулась, — прошептала Дженни мне на ухо, сжимая меня так, что я застыла на месте.

— Я тоже скучала по тебе. — Я схватила ее за предплечья, прежде чем потянуться назад, чтобы толкнуть ее в бедро.

Она только крепче обняла меня, прежде чем отстраниться. Отступив назад, Дженни наклонила голову в сторону журналистов, одновременно поигрывая бровями.

— Безумие, да?

Тот факт, что именно я рассказала Култи о новостях на спортивном канале, был полным безумием. Следующий факт, который я считала безумием, это Марк — он был единственным, кто знал, что я провожу время с Немцем. Я не тот человек, который любит хранить секреты, и этот конкретный заставлял меня чувствовать себя плохо. Я лгала своим друзьям и семье, и не похоже, что могла остановиться… так глубоко я застряла в этом.

Все, что я могла сделать, это кивнуть, повернувшись к ней лицом.

— Ага. Не понимаю, почему это так важно.

— Я тоже. — Дженни пожала плечами, но быстро дотронулась до моего локтя. Она понизила голос до шепота. — С тех пор он в ужасном настроении. — Она сделала паузу, будто действительно раздумывала о том, сказать или нет. — В худшем настроении из всех. Я подслушала, как он говорил Грейс, что она должна подумать об уходе на пенсию.

Мои глаза вылезли из орбит.

Дженни только кивнула.

Черт побери. Я размышляла об этом, возможно, еще секунд пять, а затем стряхнула с себя мысли, связанные с Култи. У меня были дела поважнее.

— Иди, помоги мне растянуться. Все затекло, — сказала я ей.

Она протянула руку и сжала мое плечо. Потребовались все мои внутренние силы, чтобы не согнуть колени и не побежать от нее подальше. Насколько это было возможным, я притворилась, что все как всегда и осторожно отошла от нее. Я серьезно задавалась вопросом о ее парне. Позволял ли он ей дотрагиваться до своих интимных мест?

Я как раз раздумывала о том, дрочила ли она когда-нибудь своему парню рукой, когда заметила Гарднера и Култи, идущих вместе к полю. Я не видела, разговаривали ли они или нет, но мои зубы сжались при виде Немца.

Если бы он извинился на следующий день или через день после того, как нахамил, я бы простила его, высказав ему немного в ответ, но буквально необходимое — минимальное количество в профилактических целях. Не похоже, что в моей жизни он был первым человеком, который высказал мне свое мудацкое мнение, и совершенно точно, он не будет последним. Моя собственная мама говорила мне довольно жестокие вещи в тот или иной момент, но я всегда прощала ее. Я даже не собиралась вспоминать, что Сеси, моя младшая сестра, говорила мне на протяжении многих лет. Это напомнило мне о предстоящей поездке в Сан-Антонио на день рождения отца, мне все еще нужно было что-то ему подарить.

— Я принесу тебе мини-ленту для растяжки, — сказала Дженни, вырывая меня из раздумий, спасибо ей за это.

Мне нужно было сосредоточиться.

* * *

Зажмурившись, я улеглась на траву, пытаясь отдышаться после того, как отбегала спринты. У меня болела спина, легкие, казалось, были обмотаны железной проволокой, которая сжималась на них с каждым вздохом. И как бы мне ни хотелось задрать футболку, чтобы обмахнуться ею, как веером, я не могла показать всем свой живот.

Боже мой.

Сначала на мою грудь легла тень, и вскоре я услышала:

— Ты можешь гораздо больше, schnecke. Вставай.

Я не открыла глаза. Искушение проигнорировать его было практически непреодолимым, но я не могла себе этого позволить. Если притворюсь, что его там нет, он просто получит еще больше власти надо мной. И, кроме того, шнэке? Что, черт возьми, это значит? Не важно. Мне плевать.

— Я поднимусь через секунду, — сказала я ему, выдохнув.

Мое личное затмение не сдвинулось с места, несмотря на то, что я все-таки ответила ему.

Я даже не потрудилась открыть глаза, когда закончила переводить дыхание.

Тень сдвинулась вправо, когда что-то ударило меня по ноге.

— Ты достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы играть сегодня? — тихо спросил Култи.

Его толчок заставил меня открыть глаза и посмотреть прямо на серо-голубое небо.

— Нет.

Култи стоял у моих ног, заложив руки за спину и глядя на меня сверху вниз. Я взглянула на него на секунду, затем перекатилась, чтобы аккуратно сесть и после встать на ноги. Бросив на него еще один взгляд, я одарила Немца натянутой улыбкой, хотя совсем не чувствовала желания улыбаться.

— Мне нужно вернуться.

Именно это я и сделала.

* * *

В восемь часов вечера на моем мобильном раздался сигнал входящего сообщения.

Со своего места на диване, положив ноги на кофейный столик, я взглянула на экран телефона и увидела, как на нем высветилось имя — «Немецкий шоколадный торт».

Я вернулась к просмотру своего шоу. Он бы позвонил, если бы речь шла о жизни или смерти, но он не позвонил.

* * *

В пять часов вечера следующего дня мой телефон снова запищал, просигналив о входящем текстовом сообщении. На экране появилось «Немецкий шоколадный торт». На секунду я задумалась о том, чтобы взять телефон в руки и, возможно, прочитать сообщение. Вчера я проигнорировала его смс, и на сегодняшней тренировке он устроил мне кромешный ад во время моей игры один на один. По сути, он вел себя так, будто ничего не случилось, будто это не он вел себя как засранец несколько дней назад.

Теперь он снова писал мне.

— Они заполучили твой номер телефона? — спросил Марк, пока вел машину.

Я положила телефон обратно между ног и покачала головой. Марк уже знал о творящемся на тренировках безумии с репортерами и о тайне, стоящей за водительскими правами Култи. Он предупреждал меня, что это только вопрос времени, когда кто-то из репортеров придет в отчаяние и позвонит мне, тем более, что мы с Дженни были единственными игроками команды, у которых были совместные фотографии с Култи, опубликованные в интернете.

— Нет. — Я улыбнулась своему другу и, прежде чем поняла, что, черт возьми, говорю, сказала: — Ошиблись номером.

* * *

— Ты закончила?

Я закинула сумку на плечо и выпрямилась, вытирая лоб тыльной стороной ладони.

— Мне нужно ехать на работу.

У Немца на плече висела его собственная сумка. Его красивое, красивое лицо было напряжено, когда он провел рукой по волосам.

Я приподняла брови, заставила себя улыбнуться и повернулась, чтобы идти. Култи резко схватил меня за запястье, останавливая на месте.

— Сал, — прошипел он, поворачивая меня лицом к себе.

Я вздохнула через нос и откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Култи, мне пора на работу.

Его голова дернулась назад, уголок щеки округлился, будто он засунул туда язык.

— Култи, серьезно?

— Это ведь твое имя, не так ли? — Я попыталась высвободить руку из его хватки, не отрывая взгляда от этих зелено-карих глаз, которые сегодня казались светлее, чем обычно.

— Послушай, мне действительно нужно на работу. Мне нужна работа, чтобы оплачивать счета. — Возможно, моя улыбка стала немного снисходительной, немного самодовольной и чуть-чуть стервозной.

— Ты не должна давать мне такую власть. Не позволяй мне злить тебя. — Он наклонился ко мне, и мне пришлось бороться с желанием закатить глаза.

— Чего я не должна делать, так это тратить свое время на кого-то с проблемами поведения и отношения к людям.

Адамово яблоко Култи дернулось, он пристально посмотрел на меня, не торопясь с ответом. Следующие его слова были спокойными и твердыми.

— Раньше я зарабатывал больше денег за день, чем большинство людей, и ты не единственная…

Это совсем не помогало. Мой глаз дернулся.

— Да, ты заработал за день больше денег, чем большинство людей в странах третьего мира зарабатывают за всю жизнь. Поверь мне, я понимаю, и мне было бы все равно, сколько денег ты зарабатываешь или не зарабатываешь. Не будь ты идиотом.

Он явно не привык, чтобы его называли идиотом, это я могла сказать по выражению его лица, но сейчас мне было уже все равно.

— Я работала так же усердно, как и ты, чтобы добраться туда, где я сейчас. То, что я не зарабатываю столько денег, сколько ты, не значит, что я меньше стою.

Култи покачал головой.

— Я никогда этого не говорил.

— Ну, будь уверен, все выглядело именно так. Ты с пол пинка заставил меня чувствовать себя вот такой маленькой из-за того, что у меня есть другая работа, — сказала я ему, держа большой и указательный пальцы примерно в сантиметре друг от друга.

— Сал, — пробурчал он мое имя.

Я удивленно приподняла бровь.

— Я занимаюсь ландшафтным дизайном. Ты это знал? Потому что ты никогда не спрашивал, но, думаю, тебе стоит знать об этом, даже если ты и не спрашивал. Извини, но я не жалею, что не могу соответствовать твоим стандартам.

— Каким стандартам?

— Твоим стандартам. Я не могу давать тебе советы, потому что слишком молода? Или дело в том, что я бедная? Подожди, это потому, что я девушка. Так ведь?

— Почему ты так зациклилась на этом? Я не это имел в виду.

Это заставило меня резко рассмеяться.

— Ты действительно думаешь, что если бы мы поменялись ролями, ты не ответил бы на мое дерьмовое поведение чем-то подобным, если не хуже? Серьезно? — Он наверняка велел бы мне есть дерьмо и поцеловать его в задницу, и это версия развития событий, скажем так, имеет подростковый рейтинг. Судя по тому, как его язык ткнулся в щеку, он знал, что я права.

Я мягко отдернула руку, и на этот раз он позволил мне освободиться.

— Послушай, я сейчас не в настроении с тобой разговаривать. Ты не можешь вымещать свой гнев на мне и ожидать, что я сделаю вид, будто так и надо. Дело в том, что я никогда ни с кем не буду разговаривать так, как ты говорил со мной. Я думала, что мы друзья, и это моя ошибка. Я не хочу дружить с тем, кто смотрит на меня свысока. Мне действительно нужно на работу. — Я сделала пару шагов назад и улыбнулась ему, хоть и не чувствовала желания улыбаться. — Я поговорю с тобой позже.

Я понятия не имела, ответил ли он мне или что он ответил, потому что ушла. Я не врала. У нас с Марком действительно было много работы.

* * *

Я уставилась на изображения в планшете.

— Это?

Это я была на фотографиях? Да, это я. Сжав руки и зажав их между бедер, я отвернулась от фотографий, сделанных прямо перед зданием, в котором находился кабинет моего врача.

На первой фотографии, которую мне показали, я шла рядом с Култи, опустив голову. На второй — я стояла у его машины прямо перед тем, как сесть в нее, а на третьей было видно, как я сажусь, в то время как Немец стоит слишком близко позади меня.

Это определенно была я. Этого нельзя было отрицать. Любой, обладавший хорошим зрением, мог узнать меня.

Поэтому тот факт, что Гарднер, Сиена и Кордеро, генеральный менеджер «Пайперс», пригласили меня на встречу, чтобы поговорить об этом, заставил меня нервничать.

— Это ты? — спросил Кордеро незадолго до того, как Сиена передвинула ему планшет.

Это был подлый говно-вопрос, и мне он не понравился. Может, и хорошо, что я не лгунья, и мне нечего скрывать. Несмотря на это, я все еще не контролировала ситуацию.

Я посмотрела человеку, устроившему это дерьмо-разбирательство прямо в глаза и кивнула.

— Это я.

Никто из них не выглядел даже немного удивленным. Мистер Кордеро, черт возьми, знал, кто был на фотографиях, он просто хотел, чтобы я солгала и дала ему повод вышвырнуть меня.

Засунув руки поглубже между бедрами, я пожала плечами.

— Он ходил со мной на прием к врачу, когда я плохо себя чувствовала.

Хорошо. Это было достаточно расплывчато, чтобы не стать настоящей ложью. Сохраняя нейтральное выражение лица, я не сводила глаз с генерального менеджера команды.

— Я не сделала ничего неправильного.

Аргентинец устроился поудобнее, его кресло было ближе всего ко мне.

— Неправильно — это немного субъективное понятие, тебе не кажется?

— Конечно, — я пожала плечами, — но в данном случае я не нарушила никаких условий контракта и не сделала ничего такого, о чем не сказала бы своему отцу.

Что ж… Я не рассказывала отцу о своей дружбе с Немцем. Или кому-то еще, но это было только потому, что все будут считать это чем-то особенным, а это не было особенным, ни в большой, ни в малой степени.

Стук в дверь помешал кому-либо произнести еще хоть слово. Гарднер предложил этому человеку войти, и я не могу сказать, что была удивлена, увидев Култи.

Он встретился со мной взглядом, когда занял место у двери. Его лицо ничего не выражало, широкие плечи были расслаблены. На нем была все та же одежда, что и на тренировке — спортивные штаны и футболка «Пайперс». Он откинулся на спинку стула и уставился прямо на мистера Кордеро.

— Что происходит?

Генеральный директор потянулся к планшету на столе Гарднера и передал его Немцу.

— Эти снимки были опубликованы пару дней назад.

Култи быстро взглянул на экран, всего на секунду, прежде чем вернуть устройство, выражая своим взглядом нетерпение.

— Что с ними не так?

— Это фотографии вас и одного из звездных игроков команды, размещенные на одном из самых популярных таблоидных сайтов в мире, — объяснил мистер Кордеро холодным тоном, который звучал так, словно он едва сдерживался, пытаясь не перейти за грань хамства.

Это был второй самый нереальный момент в моей жизни, когда Култи скрестил свои мускулистые руки, такие сильные, я могла видеть вены, пересекающие его предплечья и одну или две, идущие вверх по бицепсу, и пожал плечами.

— То, что я вижу, это фотография, на которой я веду своего друга к врачу.

— Вашего друга? — недоверчиво переспросил Кордеро.

— Именно это я и сказал, — огрызнулся Култи. Он говорил негромко, но нельзя было не заметить, что этот разговор его раздражал.

Мистер Кордеро повернулся ко мне, будто для меня это совершенно нормально, когда Рейнер Култи называет меня своим другом перед тремя сотрудниками «Пайперс».

— Вы друзья? — Мне не показалось, что, разговаривая со мной, он вел себя еще более отвратительно, чем когда говорил с Немцем. С другой стороны, я не была национальной иконой какой-то страны.

Я кивнула генеральному менеджеру «Пайперс», мои эмоции скрутились в узел от признания Култи.

— Да. — Мы были друзьями, по крайней мере, до тех пор, пока он не взбесил меня.

— Друзья, — сказал он рассеянно. — Какого рода эта дружба?

Да, тут мне захотелось его ударить. Я имею в виду, я знала, как это выглядит, но серьезно? Я так много отдала «Пайперс», и он думал, что я сделаю что-то, что поставит под угрозу единственную возможность играть в футбол, которая у меня действительно осталась? Мое лицо вспыхнуло и покраснело, я попыталась успокоиться и не сказать чего-то такого, что могло еще больше повредить моей карьере.

Я знала, что он пытается сделать, и была абсолютно уверена, что не позволю этому человеку выставить меня в таком свете, будто я не воспринимаю работу всерьез, черта с два.

— Мы друзья, у которых много общего.

Иисус Христос.

Прежде чем я успела сказать что-нибудь еще, стараясь быть логичной, Немец прервал меня своим ответом.

— Самый лучший вид дружбы. Я не понимаю, почему это проблема.

Скорее всего, я упала бы в обморок от нахлынувших эмоций. Я бы так и сделала, если бы позволила своему сердцу, а не голове, отреагировать на его комментарий. Неужели я ожидала, что он подставит меня? Да, наверное, ожидала.

Ладненько. Все в порядке.

Несколько дней назад он все еще вел себя как придурок. Поэтому то, что он сейчас сказал, ничего не изменило.

— У нас нет никаких проблем или причин находиться здесь, — заявил Немец таким тоном, что не оставалось места для споров. — Вы прекрасно знали, какое освещение в прессе вызовет мой приезд сюда, и, несмотря на это, хотели, чтобы я был здесь. Вы не можете выбирать, что будут публиковать, а что — нет.

Сиена издала натянутый смешок.

— Мистер Култи, это выглядит не очень хорошо…

— Вы не можете указывать мне, с кем я могу или не могу дружить, — отрезал он. — На самом деле не имеет значения, как что-то выглядит, если это не то, что есть на самом деле, не так ли?

Подождите-ка секундочку, это звучало как-то очень знакомо…

Сиена обратила свое внимание на меня, ее лицо слегка покраснело.

— Сал, с твоей историей…

Эта сука решила пойти по плохому пути. Мне нужно было заткнуть ее.

— В данном случае я не сделала ничего плохого. Если бы я это сделала, у меня не было бы проблем с принятием ответственности за свои действия. Он мой друг, и в нашей дружбе нет ничего неподобающего. Мне нечего стыдиться.

Я почувствовала укол вины за то, что никому ничего о нем не рассказала, но могу поклясться, что держала это при себе только потому, что не хотела именно такого внимания.

Были некоторые вещи, которые люди не могли понять, и, очевидно, это была одна из них.

Култи расцепил руки и наклонился вперед, упершись локтями в колени.

— Этот вопрос не возник бы, если бы не проблемы, происходящие со мной в данный момент. В этом нет ничего, что стоило бы нашего разговора. Она моя лучшая подруга…

Я краем глаза бросила на него взгляд, напомнив ему о тех словах, которое вылетели у него изо рта возле моей квартиры. Этот взгляд говорил: «Это вот так лучшие друзья относятся друг к другу? Действительно?».

Очевидно, он увидел выражение моего лица и не обратил внимания на то, что прямо сейчас я не чувствовала себя особенно дружелюбно настроенной.

— Ничто из того, что вы скажете, не изменит ситуацию. На этом и закончим эту историю. Если вам нужно что-то еще, позвоните моему менеджеру.

— Сал…

Я разрывалась между чувством паники, потому что они делали из этого слишком большое дело, и спором с собой о том, стоит ли за себя постоять.

— Это просто фотографии того, как мы садимся в его машину, — без энтузиазма возразила я, не зная, что же все-таки выбрать.

Я была хорошим игроком, одной из самых последовательных в команде, но правда заключалась в том, что все были заменяемы. Я не могла себе позволить вести себя как примадонна, но в то же время тихий голосок внутри моей головы хотел, чтобы я сказала этим людям — и под людьми я подразумеваю Кордеро — чтобы они отвалили на хрен.

— Мисс Касильяс, я думаю, вы ясно дали понять, что ваши навыки принятия решений ничего не значат... — начал разглагольствовать Кордеро.

Култи наклонился вперед, и я почувствовала, как мои глаза округлились от того, какую защищающую позу он принял.

— Я с уверенностью скажу вам прямо сейчас, что вы не хотите заканчивать эту фразу.

Гарднер кашлянул.

— Нет никаких причин для того, чтобы терять свое время и дальше. Я верю тебе, Сал. Если ты говоришь, что вы — друзья, значит, вы — друзья. Ты никогда не давала мне повода не доверять тебе. Я думаю, что мы все можем согласиться с тем, что хотим, чтобы этот сезон прошел гладко или, по крайней мере, более гладко, чем он идет.

— Это моя вина. Я возьму на себя ответственность за негативное внимание, но не позволю вам обвинять ее в том, что она подружилась со мной, — сказал Култи. — Сал не сделала ничего плохого.

— Не думаю, что вы понимаете. Это выглядит не очень хорошо, — быстро сказала Сиена, прежде чем кто-то прервал ее. — Как думаете, вы сможете… Я не знаю, мистер Култи, я просто подбрасываю вам идеи, о которых вы могли бы поговорить со своим менеджером, но… возможно, вы сделаете что-нибудь публично, чтобы отвлечь слухи от... этой... дружбы? Сходите на свидание?

Култи даже не колебался.

— Нет.

— Но…

— Нет, — повторил он.

Взгляд Сиены был отчаянным, когда она посмотрела мне в глаза.

— Сал, а ты? Не могла бы ты пойти на свидание? Выложить несколько фотографий...

— Нет.

Определенно, это ответила не я. Это почти сердито ответил Култи. Я позволила ему.

— Сал...

— Нет. — Это снова был Култи. — Абсолютно точно нет.

— Но…

— Перестаньте спрашивать, — отрезал Немец. — Я этого не сделаю, и она тоже.

— Я делала почти все, о чем вы меня когда-либо просили. Я не хочу этого делать, — осторожно объяснила я, пытаясь смягчить враждебность, исходящую от мужчины, сидящего рядом со мной.

Кордеро саркастично хохотнул.

Десять минут спустя я обнаружила Култи, ожидающего меня у двери кабинета Гарднера. Мистер Кордеро ушел первым, а Немец сразу же последовал за ним. Сиена осталась в кабинете, чтобы кое-что обсудить. Что еще это может быть, кроме меня или Немца?

— Тебе не о чем беспокоиться, — заверил меня Култи глубоким, сильным голосом.

Я почесала лоб, пытаясь отогнать разочарование, которое испытывала от только что закончившегося разговора. Неприятное ноющее чувство поселилось в моем животе. Это не устраивало меня, и, честно говоря, я действительно беспокоилась, что они попытаются найти что-нибудь, что можно использовать против меня. Я не была уверена, почему была такой пессимистичной, но чувствовала себя именно так.

Он толкнул меня локтем и приказал:

— Перестань волноваться.

Я моргнула и даже не подумала о том, чтобы убрать его локоть. Он назвал меня своим лучшим другом, я была благодарна ему за это... хотя он все еще был придурком.

— Я не могу, — прошептала я ему, когда мы подошли к лифту в офисном здании. — Кордеро не шутит. Он явно не мой поклонник.

Выражение лица Култи говорило, что мне нужно остыть и расслабиться.

— Он точно такой же, как любой генеральный менеджер в любой команде. Он думает, что он бог, но это не так. — Немец снова толкнул меня локтем. — Тебе не о чем беспокоиться.

Мой желудок и голова говорили об обратном. Нервы, казалось, начали разъедать мои внутренние органы.

— Я не хочу, чтобы меня продали, и не хочу, чтобы меня посадили на скамью запасных.

У меня не будет приступа паники. У меня не будет приступа паники.

Это не будет похоже на ситуацию в национальной команде. Я не сделала ничего плохого.

Я прижала руки к бедрам и сжала их, заставляя себя успокоиться.

— Сал. — Култи встал прямо передо мной. — Ничего с тобой не случится. Я не позволю им ничего сделать, понимаешь?

Мои колени начали дрожать так же, как они дрожали, когда я стояла перед камерой. О, Боже, меня сейчас стошнит. Где-то в промежутке последних двух минут я начала потеть.

— Сал. — Голос Немца стал еще громче и решительнее. Он опустил свои большие руки мне на плечи. — Никто не заставит тебя делать то, чего ты не хочешь. — Он разминал мою мышцу, его голос звучал мягко и успокаивающе. — Я обещаю.

Именно это «я обещаю» заставило меня поднять на него взгляд, я почувствовала, будто огромный уродливый узел из страха и паники завязывался в центре моей груди.

— Мне нравится играть здесь.

Его зелено-карие глаза казались такими близкими и большими.

— Помнишь, сколько денег я заработал?

Тут у меня появилось желание ударить его в живот, но вместо этого я кивнула.

— Ну и что?

— Я могу позволить себе лучших адвокатов.

— Ты хочешь, чтобы я подала на них в суд? — Я закашлялась.

— Если это будет необходимо.

Черт возьми.

— Я не хочу. Я просто хочу играть здесь.

— Я знаю. — Он сжал мои плечи. — Если до этого дойдет, — продолжил Немец, — мы начнем беспокоиться. Ты — лучший игрок в команде. Они от тебя так легко не избавятся.

Еще один выстрел в сердце. Иисус Христос. Лучший игрок в команде? Я чувствовала себя ненасытной, мне нужно было сохранить все эти приятные слова и сберечь их на черный день, когда он назовет меня медлительной задницей, или даже на то время, когда однажды я стану старше и больше не смогу играть. Я вспомню этот день, когда пятикратный чемпион мира — Король — сказал мне, что я лучший игрок в своей команде.

Он сжал мою руку.

— Да?

Я кивнула, все еще немного неуверенная.

— Да.

Култи кивнул и выдохнул. Под его ясными глазами залегли темные круги, и вид у него был неуверенный.

— Когда я злюсь, мне трудно контролировать свои слова, — сказал он, опустив голову.

— О, я знаю. Поверь мне. — Я моргнула. — Или нет.

Немец преувеличенно тяжело вздохнул.

— Ты мой лучший друг.

Я начала корчить гримасу типа «ага, конечно». Его лучший друг? Я бы согласилась на «друга». Я не спорила в кабинете, потому что казалось, что эти серьезные слова могут вытащить меня из неприятностей.

Но... как только начала корчить гримасу, я остановилась. Култи не такой человек, он не говорит что-то просто так, так что…

— Твои способы показать это просто ужасны.

— Я знаю. — Но он не извинился. — Я сделал много вещей, о которых теперь жалею, и мне порой трудно с этим справиться.

Я прищурилась, любопытство изнутри будто покалывало. Возможно, у меня никогда больше не будет возможности встретиться с извиняющимся Рейнером Култи. Оглянувшись вокруг, я убедилась, что никого не было рядом, и прошептала:

— Ты действительно попался на вождении в нетрезвом виде?

Ответить на этот вопрос ему оказалось не так просто, как я надеялась, но, с трудом сглотнув, Култи опустил голову.

Что же. Это не было чем-то шокирующим. Он был в бешенстве после того, как я забрала его из бара несколько месяцев назад. Люди все время совершают ошибки. Он имел право делать их так же, как и любой другой человек.

— Ладно, — просто ответила я. — Спасибо, что рассказал.

Его взгляд метался от одного моего глаза к другому, прежде чем он сделал неглубокий вдох и сглотнул, его адамово яблоко дернулось.

— Я был в плохом состоянии после того, как ушел на пенсию, — неожиданно объяснил он тем низким голосом, который мне нравился. — Я был очень зол, приобрел дурную привычку и не горжусь этим.

Я медленно кивнула, все еще оглядываясь, чтобы убедиться, что вокруг никого нет.

— Тебе нужна помощь? — прошептала я.

Глаз Култи начал дергаться, но он покачал головой.

— Я уже больше года не пью.

Я закрыла один глаз и скорчила гримасу. Его временные рамки были спорными.

— За исключением того единственного дня, у меня нет проблем с тем, чтобы не пить совсем, но как только я начну... — Култи постучал костяшками пальцев по лбу. Ему было трудно признавать это.

Кто любил признавать свои промахи? Только не я. И определенно не он.

— Я подвел самого себя и знаю, что есть люди, которых эта новость может разочаровать еще больше. В любом случае, в моем будущем больше не будет никаких баров. Я лучше останусь дома. — Он толкнул меня локтем. — Или у тебя дома.

Да, я была полной дурой и слишком легко прощала людей.

Выражение моего лица, должно быть, сказало это, потому что он снова толкнул меня локтем.

— Мы с тобой поссорились, да? Это совершенно естественно для нас. Думаю, тебе следует привыкнуть к этой мысли. — Уголки его губ чуть приподнялись. — Теперь у нас все в порядке? — спросил он серьезно… и с надеждой.

В порядке ли мы? Я знала, как было бы вежливо ответить на это, но я не была лгуньей. По крайней мере, обычно старалась не врать. Поэтому сказала Култи правду.

— В принципе, да. Ты все еще засранец, потому что наговорил мне гадостей. Но я прощу тебя, потому что знаю, что ты был расстроен, а некоторые люди в пылу момента говорят то, что они не имеют в виду. Так что, пока ты снова не наговоришь глупостей, я могу жить с этим, Рей-дуралей.

Он так долго смотрел на меня нечитаемым взглядом, я не ожидала, что он так отреагирует. Я была уверена, что сейчас он начнет убеждать меня в том, что мне нужно перестать на него злиться, даже если я злюсь совсем немного.

Но он этого не сделал.

Вместо этого почти через минуту после того, как я закончила говорить, Култи расхохотался. Клянусь, он сказал «Рей-дуралей», пока смеялся этим пугающим смехом монстра.

Глава 19

В день нашей следующей игры, ровно через два дня после встречи в кабинете Гарднера, я поздоровалась с Женевьевой, когда она проходила мимо меня.

— Доброе утро, Жен.

Девушка из молодого состава, которая всегда была дружелюбна со мной, прошла мимо. И ее брови поползли вверх, когда она проходила мимо меня.

Я не стала слишком серьезно задумываться об этом. Я привыкла быть рядом с девушками. Девушками, которые по-разному переживали свои месячные. Одни неестественно сильно злились, другие плакали, были девушки, которые уходили в себя, или те, кто хотел кукситься весь день — все это и многое другое. В этом не было ничего особенного. Перепады настроения — бывало и не такое.

Я подумала, что, может быть, у нее паршивый день или что-то в этом роде. Есть вероятность, что у нее месячные. Кто знает.

Не прошло и пятнадцати минут, как в самом начале разминки команды я услышала, как кто-то у меня за спиной спросил:

— Ты видела фотографии?

Я не могла точно определить, кто говорил, и не хотела оборачиваться, пока не услышу еще немного. Не то чтобы речь могла идти о других фотографиях, кроме моих и Култи, но все равно.

— Какие фотографии? — спросил другой голос.

Секундой позже первая сказала:

— Заткнись.

А затем последовало:

— Ой.

Теперь, понизив голос, вторая девушка спросила шепотом.

— Этой... — последовала пауза, — и Култи.

— Что? Нет. Какие? — спросил второй голос.

Последовала еще одна пауза, а затем:

— ...выходила с ним из какого-то здания, и на фото видно, как они садятся в его машину.

— Неужели?

— Ага. Это, — пауза, — совершенно точно. Я слышала, что у них была встреча с Кордеро и Гарднером по этому поводу, и они не стали ничего отрицать…

Я чувствовала себя неловко, очень, очень неловко. Даже после того, как заставила себя перестать подслушивать то, что они говорили, я все еще чувствовала раздражение. Это уже началось — слухи и искаженная правда. Желание повернуться и сказать им, что все было совсем не так, мучило меня, но я должна была практиковать то, что проповедовала.

Я ничего не сделала, мне не в чем оправдываться.

Единственная проблема заключалась в том, что чем дольше продолжалась тренировка, тем сильнее я ощущала на себе тяжесть множества взглядов. Я подслушала еще несколько перешептываний. Не все девушки сплетничали, но достаточное количество, чтобы заставить меня чувствовать себя испачканной.

Я знала, что не сделала ничего такого, чего можно было бы стыдиться, и Култи знал, что мы этого не сделали, так что для меня не должно иметь значения то, что думают все остальные.

Если буду достаточно часто напоминать себе об этом, мне будет проще игнорировать девушек, которые бросали на меня странные и смешные взгляды.

За исключением взглядов и шепота, тренировка прошла нормально. С другой стороны, последняя игра перед нашей неделей отдыха прошла не так хорошо. Мы проиграли в дополнительное время. После этого в раздевалке все будто наполнились разочарованием. Когда тренерский штаб ушел, и я начала переодеваться, намереваясь принять душ и поехать домой, Дженни выловила меня на пути к выходу.

Выражение ее лица подготовило меня к тому, что должно было сорваться с ее губ.

— Сал, я не хотела ничего говорить, но некоторые девушки болтают о тебе.

Я улыбнулась ей через плечо, хотя совсем и не хотела.

— Я знаю.

Это ее не успокоило.

— Все в порядке, Джен. Правда. Я не сделала ничего такого, чего не должна была делать, и не собираюсь бегать вокруг них и защищать себя от сплетен.

— Я знаю. — Она прищурила свои темные миндалевидные глаза. — Но мне не нравится, когда о тебе распускают слухи.

— Мне тоже. Впрочем, это не имеет значения. — Я посмотрела подруге в лицо, понимая, что она действительно поверила мне, когда я сказала, что ничего не делала с Немцем. По крайней мере, кто-то верил мне. — Ты знаешь, что я этого не делала, и я знаю, и меня это устраивает.

Дженни сжала губы и натянуто кивнула.

— Если я могу что-нибудь сделать…

— Не беспокойся об этом, правда. Не стоит в это вмешиваться. Они это переживут. — Или не переживут. Черт. Но я не собиралась позволять людям, которые с такой легкостью говорили гадости за моей спиной, унизить меня.

И разве это не полная херня? Я бы сделала для девушек из команды все, что угодно, даже если бы это была девушка, с которой я не была близко знакома. И все же. Они сплетничали, будто я не занималась с большинством из них, пытаясь помочь им стать лучше или пытаясь мотивировать всех, когда нам это было нужно. Кроме того, кто-то из этой группы был той самой засранкой, которая настучала на меня и бросила под автобус «Кордеро» несколько недель назад.

Плевать. Плевать. Я уже проходила через это раньше, но на этот раз не собиралась позволять чувству вины взять надо мной верх. Мне не за что было чувствовать себя виноватой.

Моя подруга скорчила гримасу, а затем положила руку мне на плечо, пока мы шли.

— Я знаю, кто из них сделала операцию на носу, — сказала она. — Я также знаю, у кого молочница. Что ты сделаешь с этими знаниями, зависит только от тебя.

Я рассмеялась и обняла ее в ответ.

— Все в порядке, но все равно спасибо.

Когда мы вышли на стоянку, Дженни наконец опустила руку. На ее лице все еще были морщинки и озабоченное выражение, но она сменила тему.

— Ты все еще собираешься домой на каникулы?

— Да, скоро день рождения моего отца, и я давно не была дома. А ты?

Она распустила высокий конский хвост, и ее длинные черные волосы легли на плечи.

— Я уезжаю завтра утром. Через несколько дней у нас будет пара товарищеских матчей. Я вернусь только через две недели. — Говоря «у нас», она подразумевала национальную команду.

Я всегда поддерживала Дженни и Харлоу и всегда болела за них. Но впервые за долгое время почувствовала укол чего-то похожего на горечь утраты.

— Повеселись, — сказала я ей, только наполовину имея это в виду. Я нашла в себе некоторый энтузиазм по отношению к подруге, которая всегда поддерживала меня. —Попрошу Харлоу передать Эмбер привет, — сказала я со злой улыбкой, которая заставила Дженни фыркнуть.

— Ты плохая.

Я шлепнула ее по заднице.

— Только когда мне это нужно.

* * *

Знакомый стук, который ассоциировался у меня с Култи, раздался на следующее утро в семь пятнадцать. Я не спала уже почти полтора часа, закончив утреннюю пробежку и вернувшись домой, и собирала вещи, чтобы принять душ, перед тем как отправиться в Сан-Антонио. Меньше всего я ожидала, что Немец появится у меня на пороге, тем более в семь утра.

Из кучи одежды на кровати я выхватила толстовку, собираясь ее надеть, но стук стал еще более настойчивым. Нетерпеливый засранец. Я со вздохом подошла к двери, даже не потрудившись заглянуть в глазок.

— Баварская сарделька, — спросила я, открывая замок.

— Ja.

Я широко распахнула дверь и помахала ему, предлагая войти, но замедлила движения, когда заметила, во что он был одет: в рубашку, джинсы и потертые коричневые кожаные ботинки. Это был первый раз, когда я увидела его одетым во что-то, что не было спортивными штанами или шортами. Ха. Секунду спустя я заметила кое-что еще.

Через плечо у него был перекинут рюкзак.

И он пристально смотрел на меня.

Я не смогла не заметить тик на его челюсти, когда он перевел взгляд с майки, надетой поверх спортивного лифчика, которой без малого было уже семь лет, на эластичные шорты, которые больше походили на нижнее белье, чем на что-либо еще.

Я также не пропустила, как его веко начало дергаться прямо перед тем, как взгляд, наконец, скользнул вверх, и подергивание стало еще сильнее.

— Что? — спросила я, когда поняла, что он не двигался ни телом, ни взглядом.

Эти мутные зеленые глаза снова посмотрели на то, во что я была одета. Его слова звучали слишком спокойно и медленно.

— Ты всегда открываешь дверь будучи полуголой?

О, Боже.

— Да, папуля. — Я подмигнула и отошла в сторону, чтобы дать ему возможность войти. — Ты входишь, — я снова посмотрела на его сумку, — или уходишь?

— Я уезжаю, — сказал он, входя ко мне, все еще неодобрительно глядя на мою спортивную одежду.

— Куда это ты собрался? — Я закрыла за ним дверь.

Култи бросил свою сумку прямо рядом с моими рабочими ботинками.

— В Остин.

— Неужели? Почему? — Я имею в виду, Остин мне нравился, как и всем. Я бывала там сотни раз в своей жизни, но он не был моим самым любимым городом в мире. Я не ожидала, что этот парень захочет проводить свои выходные в Остине, когда он мог позволить себе поехать куда угодно.

Немец направился на мою кухню, прямо к шкафам, доставая кружку.

— Сегодня днем у меня там назначен прием.

Не знаю почему я первым делом подумала, что он собирается к пластическому хирургу. Я положила руки на стойку между нами и наклонилась вперед, недоверчиво глядя на него.

— Нет.

Он оглянулся через плечо, нашел маленький чайник и начал наполнять его водой из холодильника.

— Да?

— Рей, дружище, не делай этого. Ты все еще очень красив, и, честно говоря, всегда можно сказать, когда кому-то сделали операцию. Мне все равно, что тебе наплел пластический хирург, но это заметно, — совершенно серьезно сказала я.

Он поставил чайник на плиту, но не включил конфорку. Его широкие плечи опустились, он поднял руку и ущипнул себя за кончик носа. Когда он повернулся ко мне, его глаза были закрыты, а кончик языка торчал в уголке рта.

— Буррито. — Он открыл один глаз. — Я собираюсь исправить мою татуировку.

— Ох. — Ну, я почувствовала себя идиоткой.

Немец кивнул, это движение было очень… Да, он знал и говорил мне, что я ступила…

— Ту, что у тебя на руке? — Она была единственной, о которой я знала.

Он снова кивнул.

Почему он для этого ехал в Остин, когда в Хьюстоне было около миллиона тату-салонов, было выше моего понимания, но пофиг.

— Это здорово. А я возвращаюсь домой. — Потом я поняла, что он не знает, что я имею ввиду под «домом». — В Сан-Антонио. Это недалеко от Остина.

Култи потряс меня до чертиков, когда сказал:

— Знаю. Я заплачу тебе тысячу долларов, чтобы ты отвезла меня в Остин.

— Чего?

— Я заплачу тебе тысячу долларов, чтобы ты отвезла меня в Остин. — Он указал головой на сумку, оставленную у двери. — И за бензин тоже.

Я почесала нос, пытаясь убедиться, что он не шутит. Чутье подсказывало, что нет. Он определенно не шутил.

— Хочешь, чтобы я отвезла тебя в Остин на прием? — не удержалась я и спросила.

Немец кивнул.

— Хорошо. — Я прищурилась, глядя на него, обдумывая, как поступить, и, решив, что наилучшего варианта просто нет, сказала: — Я не знаю, как сказать это, чтобы не показаться плохим другом, который не ценит твое великодушное предложение, но… почему бы не попросить своего водителя отвезти тебя?

— У его дочери сегодня день рождения, — объяснил он.

— И ты хочешь, чтобы я отвезла тебя, хотя ты мог бы заплатить кому-то еще гораздо меньшую сумму, чтобы он сделал это? — медленно спросила я.

— Да.

Ох, парень. Ленивая часть меня, которая была решительно настроена провести четыре дня с родителями, не хотела никуда возить Култи. Потом другая половина меня почувствовала себя плохо, когда я ему отказала:

— Я планировала провести выходные у родителей, и не смогу отвезти тебя обратно сразу после твоей встречи.

Он приподнял одно массивное плечо.

— Мне все равно больше нечего делать.

И Сал получает одно очко за то, что была эгоистичной засранкой.

Ему больше нечего было делать.

Почему это заставило меня чувствовать себя так дерьмово?

Но я не могла позволить себе чувствовать вину. Не могла не поехать к своим родителям.

— Рей, я проведу там все выходные. Я не смогу отвезти тебя обратно. Я уже пообещала им, что приеду.

— Я услышал тебя и в первый раз, — ответил он тоном, который мне не понравился. — Я сказал, что мне больше нечем заняться. Я останусь там с тобой.

Он останется…

Он останется со мной?

В моей голове промелькнул образ падающего в обморок отца.

— Останешься у моих родителей?

Култи лениво приподнял еще одно плечо.

— Да.

— На выходные?

Умничающий засранец закатил глаза.

— Ja.

Язвительный ублюдок.

— Разве это проблема? — спросил он, после того как я ничего не ответила.

Я откашлялась и снова подумала о своем отце.

— Помнишь ли ты, что мой отец твой фанат? — Он кивнул. — Он твой нереально большой поклонник, ты должен понять, если хочешь поехать и… — я сглотнула, — остановиться у них. Он может упасть в обморок при твоем появлении и все выходные вести себя так, будто не говорит по-английски. — Потом я подумала и добавила: — И смотреть… он может начать пялиться на тебя и не говорить ни слова.

Немец, казалось, думал об этом пять секунд, прежде чем пожал плечами, будто ничто из того, что я сказала, не беспокоило его вообще. Ни капельки.

— Да. Не проблема.

Я глубоко вздохнула, потому что внезапно не смогла понять, на что я только что подписалась.

— Ты уверен? — медленно спросила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд, прежде чем снова взять в руку чайник.

— Да. А теперь иди в душ и надень на себя что-то, что скроет хоть что-нибудь.

Я понятия не имела, во что ввязываюсь. Ни единой чертовой мысли.

* * *

— Так почему же ты решил пойти сюда, а не в любой салон в Хьюстоне? — спросила я почти девять часов спустя, паркуя машину на стоянке перед красивым зданием, к которому нас привел навигатор на телефоне Култи.

Мы покинули мой дом в начале одиннадцатого, так как не было никакого смысла торопиться, потому что его встреча была назначена около четырех. Поездка заняла чуть меньше трех часов. Чтобы убить время, по пути мы остановились пообедать в одном из моих любимых мест с барбекю, потом прогулялись вокруг Капитолия и посетили магазин «все за один доллар».

Култи спросил в отделе канцелярских товаров:

— Все стоит один доллар? — затем принялся осматривать каждый предмет, который попадался нам на глаза.

Расстегнув ремень безопасности, Немец бросил на меня взгляд, все еще явно оскорбленный моим предположением о том, что он собирается сделать пластическую операцию.

— Я видел их работы в журнале.

Вот и вся информация, которую он мне дал. Ладно.

Мы вышли из машины и направились к двери, на которой простым стильным шрифтом было написано Pins and Needles. (Примеч. Дословный перевод с англ. «Булавки и Иголки», также является идиомой для понятия «покалывание в конечностях». Данный тату-салон и его работники являются героями книги Марианы Запаты «Под Локком»). Култи протянул руку и открыл дверь. В глубине души я надеялась, что Немец не выбрал бы какое-нибудь захудалое местечко, где можно подцепить заразу просто зайдя в туалет, поэтому меня не удивило, насколько чистым и современным выглядел этот тату-салон. На заднем плане тихо играл тяжелый металл.

Рыжеволосый мужчина сидел за черным письменным столом и что-то рисовал карандашом в тетради. Когда мы вошли, он поднял голову и дружелюбно улыбнулся.

— Привет, как дела?

Когда поняла, что мистер Не-самое-лучшее-поведение ничего не ответил, я улыбнулась в ответ мужчине и толкнула Култи локтем за грубость.

— Хорошо, а у вас?

— Отлично. — Он взглянул на Немца, и что-то похожее на узнавание мелькнуло в его взгляде, прежде чем он положил карандаш на стол. Он щелкнул компьютерной мышью и посмотрел на экран, прежде чем медленно перевести взгляд обратно на Култи. — Декс будет через минуту, если вы хотите можете присесть.

— Спасибо. — Я снова улыбнулась ему и повернулась, чтобы сесть на один из черных кожаных диванов. Култи остался стоять и направился к стене, где в рамках висели многочисленные вырезанные из журналов статьи.

Не прошло и тридцати секунд, как раздался стук сапог по кафельному полу, и это не подготовило меня к эффекту, который произвело появление темноволосого мужчины, вышедшего из задней части салона. Высокий, широкоплечий, с татуировками до самых запястий, я не могла не рассматривать его.

Я никогда не была поклонницей парней, которые выглядели так, будто отсидели в тюрьме, но нужно быть слепой, чтобы не оценить, насколько хорош собой этот мужчина, даже если он и не в моем вкусе.

Потому что. Боже мой.

— Он носит обручальное кольцо, — прошептал низким голосом Култи рядом со мной.

— Это не значит, что я не могу смотреть, — пробормотала я в ответ, заметив, что да, он носил блестящее золотое обручальное кольцо прямо над татуировкой, похожей на букву.

Что-то упало мне на глаза, и я поняла, что Немец натянул мне на голову свою шапку.

— Держи, — сказал он, продолжая натягивать ее мне на нос.

— Эй, парень. — Голос, который, как я подумала, должен принадлежать татуированному черноволосому парню, прозвучал ближе. Звук двух соединенных ладоней, хлопнувших друг о друга, раздался прямо над моей головой, когда я переместила темно-зеленую шапочку на лоб.

Конечно же, Култи и другой парень стояли прямо передо мной, пожимая друг другу руки. Немец оказался лишь немного ниже мужчины, который, вероятно, был немного моложе его, но когда я заметила их различия, Култи посмотрел на меня сверху вниз и одарил взглядом, который заставил меня ухмыльнуться. Его лицо было мне почти так же хорошо знакомо, как и мое собственное, такое красивое, упрямое и гордое.

Я по-прежнему пялилась бы на Култи вместо татуированного парня в любой день, каждый день.

— Хочешь еще раз взглянуть на рисунок, прежде чем мы сделаем тату? — спросил мастер, отступая на шаг и ни разу не взглянув на меня.

— Да. Сколько времени все это займет?

Темноволосый пожал плечами.

— Пару часов.

Немец кивнул, а затем заговорил со мной, положив руку мне на плечо.

— Schnecke, я заплачу тебе за это.

— Заткнись и иди исправь свою татуировку. Я все равно не возьму твои деньги, неудачник.

Он секунду смотрел на меня, а потом снова натянул мне на глаза свою шапочку.

К тому времени, как мне удалось убрать ее с глаз, мужчины, достойные влажных снов, шли к одной из рабочих зон за стойкой регистрации. Я откинулась на спинку дивана, готовясь посмотреть что-нибудь на «Нетфликс» в моем телефоне, когда тату-мастер вернулся к столу.

— Если Ритц не вернется через десять минут, позвони ей, — сказал он рыжеволосому парню.

— Уже, Декс. Двадцать минут назад она прислала мне сообщение, что едет, так что я уверен, она скоро вернется.

Темноволосый парень хмыкнул, и, прежде чем он успел ответить, дверь в салон открылась, и вошла девушка примерно моего возраста, неся в одной руке детское автокресло, а в другой — сумку с подгузниками. Парень по имени Декс тут же вышел из-за стола, нахмурившись.

— Какого хрена ты делаешь, детка? Я же сказал, чтобы ты, черт возьми, позвонила мне, когда будешь парковаться, чтобы я мог тебе помочь, — резко спросил он, забирая у нее сиденье сильной и татуированной рукой. Он поднял сиденье на уровень лица и заглянул внутрь, прищурив темно-синие глаза, прежде чем улыбка появилась на его суровом лице. — Как поживает мой маленький мужчина? — прошептал он, еще глубже погружая голову в кокон автокресла и издавая отчетливый звук поцелуя.

Боже милостивый! Такой мужчина издавал звуки поцелуев тому, кто, как я могла только догадываться, был его ребенком. Моя вагина, моя вагина не знала, как это пережить.

Девушка улыбнулась, ничуть не задетая и не смущенная тем, как парень разговаривал с ней, или тем, что я сидела недалеко и благоговейно разглядывала их.

— Я не собиралась тебе звонить, я знаю, что у тебя назначена встреча с клиентом, и я нашла место на улице, так что это не имеет большого значения. — Она все еще смотрела на мужчину с ребенком, а затем сказала, бросив взгляд на рыжеволосого за стойкой: — Привет, Слим.

Рыжий послал ей воздушный поцелуй.

— Я скучал по тебе.

— Я тоже скучала по тебе, — ответила она.

Декс опустил переноску и хмуро посмотрел на девушку.

— Ты уже мать твою поцелуешь меня, ну?

Она закатила глаза и сократила расстояние между ними, поднявшись на носочки, чтобы прижаться губами к губам этого темноволосого мужчины. Он обнял ее свободной рукой за талию и притянул прямо к своему твердому мускулистому телу, углубляя поцелуй, продолжая в свободной руке держать детское кресло.

Мне пришлось отвести взгляд.

Может быть, настало время начать искать кого-то, кого я смогу впустить в свою жизнь. Прошло пять лет с тех пор, как у меня был настоящий парень, и я уже не так много путешествовала.

Я могла бы сделать это. Разве нет?

На долю секунды я посмотрела в сторону Култи, прежде чем заставила себя опустить взгляд на колени. Я надела наушники, снова подняла взгляд и увидела Декса с переноской в руке — он и девушка шли к задней двери — а затем включила фильм на телефоне, чтобы занять себя, пока Немец не закончит. Некоторое время спустя мое внимание привлекла рука, махавшая мне от стойки регистрации. Это был рыжеволосый парень.

— Привет, — сказала я, снимая наушники и останавливая фильм.

Девушка сидела рядом с ним за столом, никакого детского кресла не было видно, но на столе лежала радионяня.

— Обычно я не веду себя как фанат, — сказал мужчина шепотом. — Но... это Култи? — Его лицо выражало искреннюю надежду.

Я положила телефон на колени и наблюдала, как он наклонился вперед, ожидая моего ответа.

— Да.

Парень потряс кулаком в воздухе и снова повернулся к девушке.

— Я же тебе говорил! — прошептал он ей, что заставило меня только улыбнуться.

— У него другая прическа, — тихо ответила она, оглядываясь, чтобы убедиться, что ее не подслушивают.

— Он действительно выглядит по-другому с короткими волосами, — согласилась я, вытягивая шею, но смогла только мельком увидеть сгорбившегося парня, которого они называли Дексом.

— Как ты думаешь, он даст мне автограф? — спросил рыжий, и я кивнула.

Парень оскалил зубы и посмотрел на девушку, которая улыбнулась мне.

— Он самый известный человек из всех, кто у нас был, по крайней мере, с тех пор, как я начала тут работать. У нас был парень-боксер, который оказался чертовым придурком, никто не был впечатлен, — застенчиво объяснила она. Затем обернулась и добавила, глядя на рыжего: — Раньше я была в него по уши влюблена. Он был таким милым.

— Не дай боссу тебя услышать, — рассмеялся рыжий.

Или он начнет ревновать? Насколько это было восхитительно?

Так сладко, что я почувствовала себя немного странно. Из-за своей занятости я не проводила много времени с парами. Даже когда у моих друзей начинались серьезные отношения, я все еще не проводила время вместе с их партнерами.

О, черт. Я получила практически все, чего всегда хотела. Мне не на что было жаловаться.

— Вы встречаетесь? — выпалил парень секундой позже. Девушка ударила его по руке.

Я почувствовала, как горит моя шея, и, хотя понимала, что не обязана отвечать, все равно ответила.

— Нет.

— Ох.

— Мы просто лучшие друзья.

* * *

— Послушай, я должна тебя предупредить. Думаю, мой отец потеряет рассудок, — сказала я, когда мы подъехали к дому моих родителей. — Я уже предупредила его, что у меня для него большой сюрприз, пока ждала тебя в тату-салоне, но я действительно думаю, что он потеряет весь свой разум.

Я чувствовала всю тяжесть его взгляда с противоположной стороны машины, хотя стемнело и было уже почти восемь часов вечера.

— Меня это не волнует.

Конечно, он не волновался.

Но я волновалась.

Мой отец наложит в штаны. У меня не хватило духу даже предупредить маму, потому что я не была уверена, как она справится с этим. Был шанс, что она взбесится и скажет, что ее нужно было предупредить заранее.

— Рей, ты не понимаешь, какой он твой большой поклонник.

— Schnecke, я не обеспокоен. Я все это уже видел.

Не то чтобы я сомневалась в этом, но это все равно слишком нервировало. Мы подъезжали все ближе и ближе к дому, в котором жили мои родители столько, сколько я себя помню.

Страх, что кто-то из них проболтается о моей детской влюбленности, мучил меня уже несколько часов.

Что, собственно, я собиралась ему сказать? Что ему будут не рады? Это было бы не очень красиво, родители воспитывали меня иначе. К тому же, во время сезонных перерывов я несколько раз приводила домой Дженни. Это не считая других игроков в команде и друзей, которые приходили и уходили из моей жизни на протяжении многих лет, они тоже приезжали сюда на каникулы…

Маленький домик с тремя спальнями стоял в самом конце тупика. Мамина новенькая машина и папин рабочий грузовик стояли на подъездной дорожке, когда я припарковалась на улице. Дом не был новым, но мой отец заботился о нем.

Я улыбнулась Култи, когда он вытащил наши сумки из багажника, и протянула руку.

— Я могу это взять.

Он бросил на меня короткий взгляд, а затем продолжил идти прямо по камням, которые мой отец выложил в качестве дорожки ко входу в дом. Немец даже не потрудился подождать, пока я догоню его, прежде чем постучать в дверь, немного более приглушенно, чем он стучал в мою каждый раз, когда приходил.

Я оттолкнула его в сторону, когда замки начали поворачиваться.

— Quién es? — Конечно, это был мой отец. (исп. Кто там?).

— Сал! — крикнула я в ответ, приложив указательный палец к губам, когда Култи посмотрел на меня.

— Сал? Ты потеряла ключи? — Нижний замок повернулся, и через мгновение в щели двери показалось лицо моего отца.

— Нет, — улыбнулась я. Я была счастлива видеть его. — С наступающим днем рождения. Не сходи с ума…

Он наморщил лоб, когда широко распахнул дверь.

— Не сходи?.. — Отец замолчал. Потом перевел взгляд с меня на Култи, потом снова на меня и, наконец, снова на Култи. Самый неловкий вздох сорвался с его губ.

Затем он захлопнул дверь у нас перед носом.

Мы с Култи посмотрели друг на друга, и через секунду, когда широкая улыбка, которая застала меня врасплох, появилась на его слегка бородатом лице, я начала смеяться.

— Папа, — выкрикнула я.

Ответа не последовало, и я рассмеялась еще громче.

— Papi, прекрати. — Я прижалась лбом к двери, мои плечи тряслись — я вспомнила выражение его лица, когда он заметил Немца рядом со мной. — О, Боже.

Я повернула голову, чтобы снова посмотреть на Култи. Он все еще улыбался.

— Salomé? Que paso? (исп. Саломея? Что случилось?) — голос моей мамы донесся из дома и через секунду она открыла дверь и в замешательстве нахмурилась.

— Porque… ay carajo! (исп. Почему… черт!) — сказала она, сразу же заметив стоящего рядом со мной гораздо более высокого мужчину. Ее лицо слегка побледнело, рот приоткрылся от удивления на целых три секунды, прежде чем она откашлялась, посмотрела на меня и снова откашлялась.

— Ладно. Ладно. — Она снова посмотрела на Немца и настороженно улыбнулась. — Входите, входите, — сказала она по-испански, пропуская нас внутрь.

— Привет, мам, — поприветствовала я, обнимая ее, прежде чем отойти в сторону, когда она закрыла за нами дверь. — Я привела с собой друга. — Я посмотрела на нее широко раскрытыми глазами, которые говорили: «Пожалуйста, не говори ничего». — Мама, Рей... Рейнер?.. Култи?.. — Я посмотрела на него, пытаясь понять, как мне следует представить его семье. Он просто небрежно пожал плечами в ответ, протягивая моей маме руку. — Рей, это моя мама.

Моя мама была слишком занята, оглядывая его с ног до головы, словно не могла поверить, что он настоящий, и, честно говоря, маленькая часть меня тоже не могла в это поверить. Рейнер Култи стоял в моем доме. Я пересмотрела сотни его игр в этой гостиной.

Я клялась своему отцу, что буду так же хороша, как Король, в этом самом месте больше раз, чем могла сосчитать. Он был здесь. Здесь. Как мой друг, он проведет со мной следующие несколько дней, потому что ему больше нечего было делать.

Иисус Христос.

— Hola, Señora Casillas, — сказал Култи на своем безупречном испанском и продолжил говорить на нем. — Рад познакомиться. Спасибо, что пригласили.

Кто этот человек с хорошими манерами? Я наблюдала за ним, не очень удивляясь его вежливости, но… немного застигнутая врасплох.

Маленькая улыбка появилась на лице мамы, она была довольна его приветствием.

— Я тоже рада с вами познакомиться, — сказала она, к счастью, избегая чего-то вроде «я так много о вас слышала» или чего-то действительно неловкого. Мама наконец посмотрела на меня, и сказала, не переходя на английский. — Мне было интересно, почему твой отец закрыл дверь и ушел в спальню. Он все еще там. Найди его, а я пока принесу Рейнеру выпить.

Что ж, она решила называть его Рейнер. Как вам это?

Я слегка улыбнулась ему, он стоял с нашими сумками в руках.

— Я сейчас вернусь. Можешь оставить сумки тут, я их потом перенесу.

Он бросил на меня «заткнись, Сал» взгляд, который я уже начала узнавать.

Я улыбнулась маме и снова обняла ее, несмотря на то, что она была больше сосредоточена на мужчине рядом со мной.

— Я вытащу его оттуда.

Конечно же, дверь спальни была закрыта, когда я поднялась в комнату родителей.

Я дважды постучала в нее, прежде чем сказать:

— Пап? Я сейчас войду. Не оставляй мне моральную травму на всю жизнь.

На краю кровати, опустив голову между колен, сидел человек, который меня вырастил. Его грубые темные руки сжимали затылок, и мне потребовались все мои внутренние силы, чтобы не начать смеяться над его мини панической атакой.

Подавив смех, я села рядом с ним и положила руку ему на спину.

— Сюрприз, — прошептала я с едва заметным намеком на смех в голосе. Он медленно повернул голову, и я поймала на себе взгляд одного светло-зеленого глаза.

— Не знаю, хочу ли я тебя обнять или ударить, — сказал он по-испански.

— Ты никогда даже не шлепал меня, — напомнила я ему с широкой улыбкой.

Папа ухитрился наклониться так, что видна была только небольшая часть его лица.

— No la chingues, hija de tu madre (исп. Не трахай мне мозги, сукина дочь). Ты пытаешься довести меня до сердечного приступа?

Надо сказать, что по умению все драматизировать и излишне переживать мой отец занимал второе место в семье, он уступал только моей младшей сестре. Эрик, наша мама и я были нормальными и уравновешенными.

Так что да, я покачала головой, зная, что он говорит ерунду.

— Судя по тому, как ты водишь, это будет другая машина, которая... — я провела большим пальцем по шее, — не доведет тебя до сердечного приступа, ясно?

Папа наклонил голову так, чтобы были видны оба его зеленых глаза. Я всегда жалела, что не унаследовала гены его матери. Никто из его детей не унаследовал. С его супер-загорелой кожей этот цвет всегда казался необыкновенным. Счастливый пес. Мама как-то сказала мне, что это было первое, что она заметила в нем.

— Судя по тому, как ты со мной обращаешься, скоро я начну принимать лекарства от давления. — Он сел и продолжил смотреть на меня с вызовом. — Ты привела его в наш дом и не предупредила меня? Ты даже не сказала мне, когда разговаривала со мной в последний раз. — Он покачал головой. — Я думал, ты мой лучший друг.

Самое неприятное было то, что мой отец действительно казался обиженным. Немного, но достаточно, чтобы я почувствовала себя виноватой, что ничего не сказала ему о своей дружбе с Баварско-Сарделечным Королем Мира.

Папа действительно был моим лучшим другом. Обычно я ему все рассказывала. Хотя я никогда бы не сказала, что люблю одного родителя больше, чем другого, у нас с отцом всегда были особые отношения. Он был моим другом, защитником, моим соучастником и моим прикрытием, сколько я себя помню. Когда мама пыталась заставить меня играть во все другие виды спорта, кроме футбола, папа был тем, кто утверждал, что я должна делать все, что захочу.

Поэтому его слов было достаточно, чтобы стереть улыбку с моего лица, когда я наклонилась к нему.

— Мне очень жаль. Я не знала, как тебе сказать. Я даже не была уверена, что мы действительно друзья. Сначала он был всеми вариациями мудака, а потом мы стали друзьями.

— Хм-м-м.

— Я серьезно, папа. Это просто странно. Я должна была представлять, как он какает в течение первых двух месяцев, чтобы не начать заикаться каждый раз, когда находилась рядом с ним. Мы несколько раз играли вместе в футбол, я брала его с собой играть в софтбол с Марком и Саймоном, и он отвез меня к врачу неделю назад, — объяснила я, удивляясь, что он не видел наших фотографий, которые были размещены на фан-сайтах Култи.

И даже когда любимый спортсмен моего отца был в соседней комнате, самый важный мужчина в моей жизни все равно ставил меня на первое место.

— Какого черта ты пошла к доктору? — рявкнул он.

Десять минут спустя я рассказала ему все, ну, почти. От неудачной игры в софтбол до того, как Култи отвез меня к доктору, разговора с мистером Кордеро, и, наконец, о том, как сегодня утром ко мне заявился Немец.

Под конец папа покачал головой, в его глазах читался гнев.

— Cabrones (исп. тупицы, сволочи). Мы подадим на них в суд, если они что-нибудь предпримут, — сказал он, все еще злясь на мистера Кордеро. Что было с этими мужчинами и судебными исками? — Мы побеспокоимся об этом позже. Я не нарушала никаких условий своего контракта, поэтому не думаю, что они могут что-то сделать. — Я действительно надеялась на это. — Сам-знаешь-кто сказал мне не беспокоиться об этом. — Папа прищурился, но неохотно кивнул.

— Готов увидеть свою настоящую любовь? — спросила я с улыбкой.

Папа легонько шлепнул меня по затылку.

— Не знаю, почему мы не отдали тебя кому-нибудь на удочерение, — сказал он, поднимаясь.

Я пожала плечами и последовала за ним из комнаты, заметив, как медленно он идет и как посмотрел из-за угла, словно ожидая, что кто-то выскочит из ниоткуда и напугает его до смерти. На кухне мы нашли Култи, сидящего за маленьким круглым столиком, втиснутым в угол комнаты, со стаканом воды перед ним и с тарелкой арбуза, хиикамы, сельдерея и брокколи. (Примеч.: Хиикама — исп. Jicama — популярный в Мексике корнеплод, который едят как сырым, так и приготовленным. По вкусу напоминает что-то среднее между яблоком, орехом кешью, китайской грушей и кокосом).

Мама искала что-то в холодильнике.

Немец встал, и, не говоря ни слова, протянул папе руку.

И мой бедный, пораженный присутствием звезды папа взглянул на него и, совсем не похожий на себя самого, робко протянул только слегка дрожащую руку и сжал руку Култи.

— Рад снова видеть вас, мистер Касильяс, — сказал Култи на плавном испанском, не сводя глаз с моего отца.

Мне пришлось зажать нос, когда папа быстро кивнул в ответ, громко втянув воздух. Подойдя сзади, я сжала папины плечи и прошептала ему на ухо, что ему нужно представить, как звезда какает, прежде чем села рядом с Немцем и стащила кусок арбуза с его тарелки.

Папа сел рядом со мной, напротив Култи, глядя куда угодно, только не на Короля. Это был тот самый человек, который не знал, как вести себя в кинотеатре, не говоря уже о церкви. Громкий, общительный, самоуверенный, с упрямым характером, который был всем хорошо известен… сейчас он спокойно сидел на стуле.

Именно об этом я и беспокоилась, когда привезла Култи в Сан-Антонио. Я хотела провести время с родителями, чтобы отец не был настолько напуган, что даже отказывался говорить. Я не собиралась смущать его, указывая на то, как странно он ведет себя перед Немцем, и решила попытаться проявить немного терпения. Мы — или, по крайней мере, я — собирались пробыть здесь следующие три дня. Мы с Култи не обсуждали, есть ли у него другой способ вернуться в Хьюстон, но тот факт, что он не упомянул об отъезде, тоже не ускользнул от меня.

Так что посмотрим, как все пойдет.

Култи подтолкнул тарелку в мою сторону, я улыбнулась, взяв кусочек хиикамы. И тут меня осенило.

— А где Сеси? — спросила я родителей.

Папа приподнял брови, но ответила мне мама:

— В своей комнате.

Конечно, в своей комнате. Не было ни одного чертового шанса, что она не знала о том, что я вернулась домой. Младшая боль в моей заднице.

— Кто такая Сеси? — спросил Култи, держа в руке кусок брокколи.

— Моя младшая сестра.

Он моргнул.

Я пожала плечами. Что еще я могла сказать? Что моя сестра ненавидела меня до глубины души и это иногда усиливалось, в зависимости от разных фаз луны?

К счастью, он больше ни о чем не спрашивал. Я знала, что когда Сеси вела себя ужасно, папа принимал это близко к сердцу, и тогда мама злилась, что мы не были по отношению к Сеси более понимающими и терпеливыми. Я была с ней терпелива. Я еще ни разу не ударила ее, несмотря на то, что она заслужила это десятки раз.

Мама села за стол и начала расспрашивать, есть ли у нас планы на завтра, а потом сказала, что меня хотят видеть тетушки и кузины. Довольно скоро стало поздно, было около десяти вечера, и я широко зевала, удивляясь, как, черт возьми, мой отец держался и не издал ни единого вздоха, ведь я знала, что он тоже привык рано ложиться спать.

Тишина была неловкой и странной. Я обменивалась взглядами с Култи и мамой, в то время как папа избегал смотреть нам в глаза.

Ладно, с меня хватит.

— Хочешь, я покажу тебе, где ты будешь спать? — спросила я Немца.

Он кивнул.

В доме была только одна гостевая спальня. Возможность спать сегодня в комнате Сеси отпала сама собой, так как моя младшая сестра даже не собиралась выходить из своей комнаты, чтобы поздороваться. Култи последовал за мной из кухни, и мы прошли мимо маленькой гостиной с жестким диваном, скорее прочным, чем комфортным. Я почувствовала, что мой глаз немного дернулся. Этот диван был для «непрощенных», и я ни за что не собиралась изгонять своего друга на эту покрытую тканью скалу.

То, что когда-то было комнатой моего брата, давным-давно перекрасили и превратили в гостевую спальню для всех, кто у нас останавливался, пока был в городе. Мои родители не были поклонниками покупки новых вещей, особенно если старые все еще могли хорошо послужить, поэтому я точно знала, что найду, войдя в нее. От нас с Сеси осталась старая мебель, с тех пор как я жила здесь еще до поступления в колледж.

Двухъярусная кровать.

Просто две полноразмерные кровати одна внизу и ее близнец наверху. Я чуть не улыбнулась, когда Култи даже глазом не моргнул, увидев комнату.

— Добро пожаловать в отель «Касильяс». — Я протянула руку, изображая презентацию, позволяя ему осмотреть черную металлическую двухъярусную кровать, тридцатидюймовый телевизор с плоским экраном на комоде (Примеч.: диагональ 76 сантиметров) и различные плакаты и статьи об Эрике и обо мне на стенах, которые мои родители перенесли сюда после того, как Сеси выразила свое недовольство тем, что они развешены по всему дому. Она не могла жить с тем, что ее постоянно тыкали в лицо нашими достижениями, или что-то в этом роде. Она вела себя так, будто нам подарили то, что мы имели. Просто «природный талант» и генетика сделали свое дело. Ха.

— Где будешь спать ты? — спросил он, бросая наши сумки на пол.

— М-м-м…

— Тут же, — пропищал папа, проходя мимо гостевой спальни в свою, которая находилась в конце коридора.

— Buenas noches! (исп. Доброй ночи!), — бросил он через плечо, будто проговорил с нами весь вечер.

Остаться и спать с Немцем в одной комнате? Дважды, когда я приводила с собой бывшего теперь парня, папа заставлял его спать в гостиной, но Култи? Я серьезно сомневалась, что мой возраст имеет какое-то отношение к тому, что отец заточил нас вместе в этой маленькой спальне. Если бы знал заранее, что я привезу Короля, уверена, он бы вытащил двуспальный матрас.

Типично.

Я могла бы поспорить с ним об этом, но действительно ли я хотела спать на полу в родительской спальне или втискиваться на жесткий диван? Нет, спасибо.

— Не возражаешь, если я лягу наверху? — спросила я.

Эти орехово-зеленые глаза смотрели на кровать, и, мне кажется, я видела веселье или что-то похожее на это, судя по тому, как он смотрел на нее. Он покачал головой, не сводя с нее взгляд.

— Нет. Ты можешь взять и нижнюю.

— Ты слишком высокий для верхней, — объяснила я ему. — Бери нижнюю. Матрас на ней тоже новее.

Он искоса взглянул на меня и кивнул, прежде чем занести наши сумки глубже в комнату, а затем присел, чтобы покопаться в своей.

— Соседняя дверь — это ванная. Бери на кухне все, что хочешь, мой дом — твой дом. Обычно все спят крепко, так что ты никого не побеспокоишь. — Я побарабанила пальцами по ноге, пытаясь сообразить, не забыла ли сказать что-нибудь важное. Вроде это все. — Я хочу посмотреть, не спит ли моя сестра, прежде чем лечь спать.

Немец только кивнул и пробормотал что-то, что я не совсем поняла.

Спальня моей младшей сестры находилась по другую сторону двери в ванную. Из-под щели под дверью был виден свет, и телевизор работал достаточно громко, чтобы я могла его услышать, поэтому я постучала довольно громко.

— Сеси? — Я постучала костяшками пальцев. — Ты не спишь?

Ответа не последовало.

— Сесилия? — Я постучала еще раз.

По-прежнему ничего.

— Сеси, ты серьезно?

Ответа не последовало. Я не настолько спятила, чтобы поверить, что она заснула с включенным телевизором. Я знала свою сестру. Она не засыпала при включенном свете.

Она просто вела себя как маленькое дерьмо. Снова.

Я никогда ничего ей не делала. Никогда не обижала ее, не издевалась и не говорила ничего злого. Может быть, я и была поглощена своей карьерой всю ее жизнь, но уделяла ей столько времени, сколько могла. С того момента, как она подросла, может быть, около шести или семи лет, она превратилась в гребаного дьявола по имени «о горе мне».

Пришлось сделать глубокий вдох и выдохнуть, затем вдохнуть еще глубже, чтобы не позволить ей испортить мое настроение. Она не собиралась открывать дверь, и я не собиралась ее умолять.

Больше разочарованная, чем раздраженная, я вернулась в спальню, которую, по-видимому, делила с Култи, как раз когда он выходил с пакетом туалетных принадлежностей в руке. Достаточно легко забыть, насколько он был выше меня, и насколько вообще был больше в общем, но я этого не замечала, особенно когда моя младшая сестра вела себя как засранка и отвлекла мое внимание.

Он пошел в ванную, а я достала из рюкзака чистое белье, обычный бюстгальтер, из которого смогу выскользнуть, как только окажусь под простыней, ночную футболку и свою собственную сумку с туалетными принадлежностями.

Я смогу принять душ, как только Немец закончит. Пока копалась в рюкзаке, я достала кое-какую одежду для утренней пробежки. На клочке бумаги у телевизора я написала пароль для Wi-Fi. Всего через несколько минут он вернулся в комнату, и его лицо было немного влажным, но в остальном он оставался прежним.

— Я собираюсь принять душ. Пульт от телевизора лежит на комоде, а пароль от Wi-Fi-рядом с телевизором, — сказала я, уже обходя его и направляясь в ванную, чтобы принять душ. Это будет чудом, если не засну в процессе, но я так привыкла принимать душ по вечерам, что мне было бы некомфортно лечь спать, не приняв его.

— Я в порядке, — сказал он, укладывая свои вещи обратно в сумку.

— Ладно, я скоро вернусь.

Менее чем за пятнадцать минут я приняла душ, один из самых быстрых в истории, почистила зубы и надела пижаму. Вернувшись в комнату, я обнаружила Култи, сидевшим на краю большой кровати в тонкой белой майке, нижняя часть его бицепса была обернута каким-то пластиком, и он все еще был в джинсах.

Он поднял взгляд, когда я вошла в комнату, и изобразил на лице что-то, что больше всего походило на улыбку, пока снимал с себя носок.

— Ты в порядке? — спросил он после того, как я бросила стопку грязной одежды у двери и присела на корточки, чтобы достать из сумки пару гольф.

— Да, а что? — Я выпрямилась, убедившись, что моя очень большая и длинная футболка, практически платье до колен, не была заправлена за пояс трусиков.

Он снял второй носок.

— Ты злишься из-за сестры, — небрежно сказал он, бросая два удивительно длинных куска ткани в мою кучу грязной одежды. Я почти начала спорить с ним, уверяя, что со мной все в порядке, но потом поняла, что совру, и он это поймет. Я бросила пару чистых полосатых гольф на верхний матрас и пошевелила пальцами ног. У меня были не самые красивые ступни в этой долбаной вселенной. Я хочу сказать, что они не были уродливыми, но они прошли со мной через ад и вернулись обратно. Я не часто ходила босиком.

— Ах, да. Я немного злюсь, что она решила спрятаться в своей комнате, — вздохнула я, почесывая щеку с грустной улыбкой. Он наклонился вперед, упершись локтями в колени и наморщив лоб. Рейнер Култи на моей двухъярусной кровати. Что за вид! — Это невежливо с ее стороны, и я очень сожалею об этом. Я уверена, что вы познакомитесь с ней завтра.

Немец пожал плечами, будто ему было совершенно безразлично, встретится он с Сеси или нет, и я не могла его за это винить. Почему его это вообще должно волновать?

— Если она расстраивает тебя, я бы предпочел не знакомиться. Все это выглядит так похоже на трудного и вредного ребенка.

— Она не вредный ребенок. — Я начала защищать ее. — Она просто… боль. Ей было сложно расти вместе со мной и Эриком. Мы близки, мой брат и я, но между ними почти семнадцать лет разницы. Между нами с ней десять лет, и она чуть не убила мою маму во время родов, но мы никогда не говорим об этом, — добавила я, представляя, как Култи поднимает эту тему, чтобы вывести ее из себя.

— Она единственная, кто никогда не проявлял интереса к футболу, поэтому думает, что все разочарованы в ней за то, что она «нормальная». — Я усмехнулась. — Она говорит о футболе так, будто это раз плюнуть. Ты же знаешь, как это бывает, и от чего приходится отказываться. Это не похоже на то, что все, что мы делаем, дается легко и просто.

Его глаза, казалось, просверливали меня, прямо в центре груди. Он понимал? Чувствовал то же самое? Я не была уверена, пока он не кивнул, медленно, торжественно, будто вспоминая все, чем пожертвовал в своей жизни ради мечты, которой у него больше не было.

— Да, это нелегкая жизнь, Сал. Большинство этого не понимает.

— Я слышу достаточно всего от других людей, не хочу этого слышать и от своей сестры. Я просто хочу, чтобы она была счастлива. Мне все равно, хороша она в футболе или нет. Во всяком случае, моя мама любит говорить, что мы всегда ссоримся с теми, кого любим больше всего, так что ладно. Мы с папой вечно о чем-то спорим. Наверное, она права. — Я подошла к лестнице, расположенной сбоку от двухъярусной кровати, и ухватилась руками за ее края. — У тебя ведь есть брат, правильно? — спросила я, прекрасно зная, что у него точно есть старший брат.

— Да, — ответил он, откидываясь на кровать. Что-то странное шевельнулось в моей груди, я смотрела, как он сидит на моей кровати в штанах, тонкой майке и с большими босыми ступнями. Это было так по-домашнему, так естественно. Мне очень долго приходилось напоминать себе, что он просто обычный человек, но только теперь, увидев его таким, я действительно это поняла.

Это было так мило. Он был таким милым.

— Я не видел его три года, — неожиданно добавил Немец.

Я взглянула на него сквозь ступеньки лестницы.

— Ого. Почему?

— Мы никогда не были близки. У него своя жизнь, а у меня — своя.

Насколько одиноко это звучит? Конечно, иногда мне хотелось придушить сестру, но иногда она бывала и в хорошем настроении, по крайней мере, несколько раз в год.

— Даже когда ты был ребенком?

Култи небрежно расправил плечи и откинулся на две подушки, прислоненные к стене.

— Я покинул родительский дом, когда мне было одиннадцать, Сал. С тех пор я не видел их дольше одного месяца в году.

«Боже правый» явно читалось на моем лице, я не сомневалась в этом. Я знала, что он учился в какой-то футбольной академии до того, как его карьера пошла в гору, но ему было всего одиннадцать, когда он уехал из дома? Это один из самых трудных моментов в жизни ребенка. И он был таким маленьким.

Господи.

— Ты жил отдельно все время?

Он кивнул.

— А разве ты никогда… тебе не бывало одиноко?

Култи изучал мое лицо.

— Поначалу, но я это пережил.

Пережил это? В одиннадцать? Боже милостивый. Кто же заботился о нем?

— Ты... ты все еще видишься со своими родителями? — спросила я, не уверенная, пустит ли он меня на территорию, на которую я собиралась зайти.

Резкий смешок сорвался с его губ.

— Мама позвонила мне несколько дней назад и сказала, что готова к новому дому.

Мне пришлось подавить дрожь. То, что он купит его для нее, очевидно, подразумевалось, не так ли?

— Хорошо, что ты заботишься о ней. — Я замолчала, не совсем уверенная, было ли это хорошо или нет, и действительно ли он хотел обеспечивать их. Потому что, я пытаюсь сказать, ну кто требует себе новый дом? Как, черт возьми, можно вообще иметь наглость требовать такое?

Немец моргнул и подтвердил мои подозрения, что, похоже, его просто вынудили купить дом своей матери. Чувствуя себя неловко из-за того, что спросила о чем-то слишком личном и неприятном для него, я протянула руку и провела указательным пальцем по подошве его ноги, и удивилась, когда он резко отдернул ее.

Я стояла и смотрела на него с широкой глупой улыбкой на лице.

— Ты боишься щекотки?

Он притянул оба колена к своей груди и снова нахмурился.

— Нет.

— Ха. — Я рассмеялась. — Это забавно.

Култи не выглядел смущенным.

Ухватившись за перекладины, я улыбнулась ему, прежде чем взобраться на второй ярус, не забывая при этом держать свою длинную футболку зажатой между бедер.

— Ты выключишь свет сам или мне его погасить? Я ложусь спать, но ты можешь оставить его включенным, он меня не побеспокоит. Пульт лежит на комоде.

— Я погашу, — сказал он, и я услышала скрип матраса, когда он начал устраиваться.

Я улеглась поудобнее, натянула простыни до подбородка и перекатилась на здоровое плечо, лицом к стене.

— Хорошо. Спокойной ночи, Рей. Разбуди меня, если что-нибудь понадобится, — сказала я зевая.

Снизу донесся голос Немца:

— Спокойной ночи, schnecke.

— Ты же не называешь меня засранкой или типа того? — Я снова зевнула, натягивая простыню повыше, чтобы прикрыть глаза.

— Нет, — просто ответил он.

— Ладно. Если захочешь завтра поехать домой или предпочтешь остановиться в отеле, потому что тебе тут неудобно, дай мне знать, хорошо?

— Да.

Последний львиный зевок заставил меня вдохнуть полной грудью.

— Ладно. Спокойной ночи.

Он, возможно, снова сказал «спокойной ночи», но я почти отключилась, как только закончила говорить.

* * *

Я кралась вниз по лестнице двухъярусной кровати, в комнате все еще было темно. Не имело значения, ставила я будильник или нет, чаще всего мое тело просто знало, что пора вставать. Так тихо, как только могла, я нащупала свою одежду, почти ничего не видя. И стянула футболку через голову…

Тут загорелся свет люстры.

Я замерла. Застыла в одних трусиках, и больше ничего.

— Что ты делаешь? — спросил Култи сонным голосом.

Ну что ж. Я могла бы потерять голову, разрыдаться и сделать из этого большую проблему, потому что стояла практически голой, или могла сохранить спокойствие, как настоящий чемпион и сделать вид, что это не так уж и важно. Я была топлесс и в одних из моих самых старых хлопковых трусиках.

— Я собираюсь на пробежку, — медленно прошептала я, все еще не двигаясь ни на миллиметр. — Продолжай спать.

Наступила пауза, а потом заскрипел матрас. Я заранее знала, что он скажет.

— Я с тобой.

О, Боже мой.

Я как можно быстрее опустилась на колени, теперь, когда могла видеть, что и где, я быстро натянула свой спортивный бюстгальтер. Как раз в этот момент я услышала пронзительный скрип, который предупредил меня, что мое время истекло, потому что Култи встал с кровати. Я даже не позволила себе и на секунду задуматься о том, что он, возможно, мельком видел мою грудь. Не то чтобы он не видел грудь раньше, даже, наверное, сотни, но это была моя. Носить спортивный бюстгальтер — это одно, а свободно болтающаяся грудь — совсем другое.

Прежде чем встать, я натянула майку, уже держа в одной руке шорты для бега, готовая натянуть их как можно скорее. Но я точно не собиралась наклоняться и надевать их, стоя задницей к нему.

Но как только я обернулась, сразу замерла. Потому что Немец в боксерах стоял лицом ко мне и смотрел на меня. Только в трусах-боксерах. Было ли его лицо сонным? Возможно, но я, черт возьми, уверена, что не смотрела ему в лицо, когда обернулась. Все, что я видела, это его плоский пресс с шестью кубиками и квадратные мышцы на груди, низкая посадка его вересково-серых боксеров и дубину.

Утренняя дубина прижалась к его бедру.

Я кашлянула и еще раз посмотрела на его бедро, а затем быстро влезла в свои шорты и натянула их на ноги, пока он натягивал свои собственные шорты для бега.

Я задыхалась, и совершенно точно не смогла посмотреть ему в лицо, когда, схватив свои носки с пола, сказала:

— Хм-м, я подожду тебя на кухне.

Он хмыкнул в знак согласия, и я охренительно быстро вытащила свою задницу из комнаты прежде, чем вспомнила, что оставила там свои кроссовки. Я вернулась, схватила их, не глядя на стояк, то есть на Култи, и опять вышла. Папа уже ушел, а для мамы, которая собиралась на работу, была включена кофеварка.

Я выпила стакан воды и наполнила две бутылки, которые у меня были здесь, пока ждала Немца. До того, как он появился на кухне, мне и в голову не пришло, что надо бы почистить зубы.

— Готов? — спросила я.

Сонный, с опухшими глазами и щеками, он кивнул.

Не смотри на его пах, не смотри на его пах.

Но я взглянула. Действительно очень быстро.

— Мои глаза выше, Тако.

Я хотела умереть.

— Что? — Я медленно подняла взгляд и увидела самодовольную ухмылку на его припухших губах.

Благодаря чуду он решил не смущать меня и не говорить, что знает, что я нагло вру, притворяясь тупицей. Собиралась ли я воспользоваться возможностью, которую он мне дал? Черт возьми, да.

Я заметила, что он снял повязку со своей свежей татуировки. Из-под рукава его футболки выглядывали намеки на темные линии. Я указала Култи рукой вперед.

— Побежали. Я не собираюсь снижать темп из-за твоих старых коленей, так что тебе лучше не отставать.

* * *

— Если хочешь куда-нибудь съездить, можешь взять мою машину, — сказала я Немцу за завтраком пару часов спустя.

Он откинулся на спинку сиденья, доедая сваренное вкрутую яйцо.

— Я не хочу.

— Подумай об этом. Сначала я покошу газон во дворе, а потом поеду в торговый центр, чтобы купить папе подарок на день рождения. Это займет у меня пару часов.

— Ты косишь газон? — спросил он.

Я кивнула.

Эти зелено-карие глаза сфокусировались прямо на моем лице, и мгновение спустя он сказал:

— Я помогу тебе.

— Тебе не нужно…

— Я хочу.

— Рей, ты не …

— Я не лентяй, — отрезал он. — Я могу помочь.

Я посмотрела на него секунду, и в голове у меня мелькнуло то, что, я была уверена, было добрыми двадцатью толстыми сантиметрами под его боксерами, а затем отогнала образ, вспомнив, о чем, черт возьми, мы говорили.

— Хорошо, если ты действительно хочешь.

Потому что, серьезно? Я сомневалась, что он косил свой собственный газон, но он хотел помочь мне покосить газон отца? Хорошо. Я была упрямой, но не настолько глупой, чтобы не принять предложенную помощь.

Через несколько минут мы уже были на улице, и он помогал мне вынести из гаража обрезчик кромок газона, удалитель сорняков и старую отцовскую газонокосилку — папа забрал с собой на работу новую.

— И что ты из этого предпочитаешь? — спросила я его, как только все наше оборудование оказалось на подъездной дорожке.

Он пожал плечами, с интересом разглядывая косилку.

Я готова была поспорить на свою жизнь, что он не косил газон уже пару десятилетий, если вообще когда-нибудь косил. Разве он не сказал мне вчера, как мало времени проводил со своей семьей, когда начал учиться в футбольной академии? И даже тогда, проводил ли он когда-нибудь свое время, занимаясь домашним хозяйством? Будучи вундеркиндом, он всегда был занят, не так ли?

Меня так и подмывало сказать ему, что сделаю все сама, но я не могла. Не могла.

Он приехал со мной в Сан-Антонио, потому что «ему больше нечем было заняться». Бедняга скучал в одиночестве. У меня сложилось ощущение, что у него не так много друзей, и он признался, что не был близок со своей семьей, и все это вместе заставляло меня немного грустить. Это родило во мне желание помочь ему, включить его в свои дела и жизнь. Я хотела, чтобы он попробовал пожить обычной жизнью.

Как же поступить лучше всего?

— Ты коси, а я займусь кромками и сорняками, — сказала я ему, стараясь не смотреть на него с жалостью. — Хорошо?

Он обхватил своими длинными пальцами верхнюю перекладину косилки и кивнул.

Я протянула ему пару одноразовых затычек для ушей, защитные очки и одарила улыбкой, которая была ободряющей, но не слишком. Я молилась, чтобы мы прошли через это невредимыми.

Рейнеру Култи потребовался почти час, чтобы подстричь папину лужайку перед домом и за домом. Ему пришлось сделать два прохода, чтобы выровнять линии, и он чуть было не убил двигатель, потому что вовремя не опустошил сумку с травой. Это была моя вина, я не сказала ему об этом. Он сделал все сам, не задав ни единого вопроса, и я тоже не давала никаких советов.

Он выглядел таким чертовски гордым собой, что я чуть не заплакала. Честно. Я чувствовала себя как мама, впервые оставляющая своего малыша в детском саду.

Я похлопала его по спине и оставила «отличная работа, приятель» при себе, прежде чем вернула оборудование в гараж.

* * *

В его глазах снова появилось это выражение. То самое, что было у него, когда он смотрел на газонокосилку.

— Ты когда-нибудь был в торговом центре раньше? — спросила я, как только мы прошли через стеклянные двери.

Култи внимательно следил за всем, что нас окружало. Его волосы были скрыты мешковатой шапочкой, которую он низко натянул на лоб. Он был достаточно предусмотрителен, и надел джинсовую рубашку с длинными рукавами, которая, как мне кажется, стоила больше, чем весь мой наряд. Он спрятал свои волосы и татуировку, и мы были уверены, что его не узнают.

Я надеялась на это. Я очень, очень надеялась. Мысль о жаждущей его толпе была одним из моих худших кошмаров.

— Да, я уже бывал в торговом центре, — пробормотал он.

— «Галерея» не в счет, — сказала я ему, имея в виду огромный торговый центр в Хьюстоне со всеми этими дизайнерскими магазинами и бутиками. Он моргнул своими прекрасными светлыми глазами, глядя на меня.

— Я был в нескольких торговых центрах, — настаивал он. — Очень давно.

Я застонала и толкнула его в локоть, который он не успел спрятать. И заработала от Немца небольшую улыбку.

— Только не кради ничего, потому что я не буду тебя выручать, ладно?

— Да, schnecke.

— Хорошо. — Я схватила его за запястье и потянула в сторону одного из магазинов, который мне нужно было посетить.

Немец осматривал каждый магазин и киоск, мимо которых мы проходили, пока я не нашла то, что искала. Прямо в центре прохода стояли массажные кресла и массажисты, к которым мой папа любил приходить каждый раз, когда ходил в торговый центр.

— Позволь мне быстро купить подарочный сертификат, — сказала я, остановившись прямо у киоска. Он кивнул и посмотрел, как один из мужчин-массажистов разминает женщине плечо.

— Хочешь? — спросила я, заплатив за подарочный сертификат.

Он покачал головой.

— Точно?

Култи кивнул.

— Что дальше?

— Новая пара кроссовок. — Я указала на магазин рядом. — Он никогда сам не покупает новые, поэтому мы все должны покупать ему новые кроссовки, иначе он будет носить одну и ту же пару, пока она не будет стоптана до дыр.

Я могла бы поклясться, что Култи улыбнулся, когда шел рядом со мной в обувной магазин. Я точно знала, что мне нужно, хотя и хотела, чтобы Култи сейчас не было рядом и он не видел этого. Он был занят разглядыванием рядов на стенах, когда ко мне подошел консультант магазина.

— Чем могу помочь? — спросил молодой парень, глядя на меня с излишним интересом, учитывая, что я, вероятно, была почти на десять лет старше.

Я указала на нужную пару, стараясь держаться спиной к Немцу, который стоял в нескольких метрах позади меня, и сказала:

— Сорок первый с половиной, пожалуйста.

Консультант одобрительно кивнул.

— Десятая специальная серия «РК» в черном?

Я ощетинилась от того, что он произнес название вслух.

— Да, пожалуйста.

— У нас в продаже есть «Култи десятой серии» для женщин, — предложил он, указывая на обувь в противоположной стороне магазина.

— Только мужская, — улыбнулась я ему.

— Девятая серия уценена на половину, — продолжал он.

— Мне это не нужно. Но все равно спасибо.

Он пожал плечами.

— Я скоро вернусь.

Слава Богу. Я обернулась и увидела, как Немец с интересом подносит к лицу и разглядывает кроссовок.

— Эти очень классные, — вставила я.

Култи посмотрел на меня своими зелено-карими глазами и кивнул в знак согласия.

— Ты нашла то, что хотела? — спросил он, возвращая кроссовок обратно на полку.

— Да. — Я почесала щеку, и он тут же прищурился. — Работник принесет их мне прямо сейчас. — Зная, что мне нужно сменить тему, я спросила: — Тебя что-нибудь заинтересовало?

— Возьмите, — произнес незнакомый голос из-за моей спины и через секунду консультант обошел меня и протянул коробку.

Большой логотип на крышке коробки еще ничего не говорил, но парень открыл крышку и развернул оберточную бумагу, и они лежали там — специальная серия «Рейнер Култи» десятое издание в черном цвете.

— Отлично, — выдавила я, избегая пристального взгляда, который был прикован к моему лицу.

— Я возьму их.

— Ни в коем случае, — рявкнул Немец рядом со мной.

— Я беру их, — настаивала я, игнорируя его.

— Сал, ты их не купишь, — настаивал он.

Сотрудник смущенно посмотрел на нас.

— Я покупаю папе кроссовки на каждый день рождения и беру эти для него. Это то, чего он хочет, — процедила я сквозь зубы, все еще избегая его взгляда.

— Сал.

— Рей.

Его рука коснулась моего локтя.

— Я могу достать их для тебя бесплатно, — сказал он тем тоном, который использовал, когда был раздражен, и его акцент становился заметнее. — Во всех цветах. Выпуск следующего года. — Он сжал пальцы на мягком углублении на внутренней стороне моего локтя. — Не покупай их.

— Вы работаете на «Най... — начал говорить консультант, широко распахнув глаза и слишком заинтересовавшись. К счастью, он не обращал достаточно внимания на человека, стоящего перед ним, иначе узнал бы его.

— Вы не дадите нам минутку? — Я оборвала его с извиняющейся улыбкой.

Что он мог мне сказать? Нет? Он неохотно кивнул и отвернулся.

Я, наконец, собрала волю в кулак и посмотрела на Култи, который упер руки в бока, выглядя так, будто скрывает свое раздражение. Терпение, Сал.

— Объясни мне, почему ты не хочешь, чтобы я их купила.

— Я не хочу, чтобы ты тратила на это деньги.

О, Боже.

— Рей, я собиралась купить папе кроссовки независимо от того, с твоим они именем или нет. — Позже я могла бы остановиться и задуматься о том, что провожу время с мужчиной, у которого есть своя фирменная линия обуви, но сейчас не время для этого. — Я бы предпочла, чтобы ты заработал… Сколько ты зарабатываешь, пять долларов с одной пары? В любом случае, я предпочту купить пару с твоим именем, и это ты заработаешь мои пять долларов, а не кто-то другой, хорошо?

Мои слова, казалось, совсем не помогали делу.

Во всяком случае, челюсть Култи сжалась, а уголки губ опустились. И его плечи и бицепсы напряглись, возможно, я не была уверена.

— Я могу получить любую пару спортивной обуви, что есть в этом магазине, бесплатно. Я уже больше двадцати лет не покупал кроссовки. Ты тоже не должна платить за кроссовки. Ты лучший игрок в стране…

Каждая клеточка моего тела замерла.

— ...ты не должна этого делать, и я не позволю тебе купить мои гребаные кроссовки. Тебе пришлось работать целый день, чтобы заплатить за них. Пока мы вместе, я не позволю тебе покупать спортивную обувь в этом магазине. Ни для тебя, ни для твоего отца, — отрезал он. — Я могу достать тебе все, что захочешь, только скажи.

Я хотела открыть рот, чтобы возразить ему, но не смогла. Я просто стояла и смотрела на него в полной растерянности.

Култи кончиками пальцев коснулся внешней стороны моего запястья, выражение его лица было жестким и серьезным.

— Если бы ты была на моем месте, разве не сделала бы то же самое?

Черт возьми.

— Да, конечно. — Почему я раньше не заметила, какие у него золотистые ресницы. — Я не хочу использовать тебя в своих интересах. Клянусь, я взяла тебя с собой не для того, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Честно. Я бы купила их в Хьюстоне, но…

Я замолчала, заметив, как что-то изменилось в языке его тела, когда почувствовала, как его глубокое дыхание коснулось моей щеки. Он выглядел обескураженным, но не обязательно в плохом смысле.

Немец положил ладонь мне на макушку и сделал еще один глубокий вдох.

— Ты… — Он покачал головой и вздохнул. — Никто никогда не заставит меня делать то, чего я не хочу.

Я могла в это поверить.

— Поняла? — Он опустил голову. Его лицо, такое загорелое от долгих лет пребывания на солнце, в этот момент почему-то выглядело моложе.

— Да.

Култи кивнул.

— На моем месте ты бы сделала для меня то же самое, schnecke.

— Вы решили, берете эту пару или нет? — неожиданно раздался голос у меня за спиной.

Мне потребовалась секунда, чтобы оторвать взгляд от почти карих глаз, которые были так близко от моих.

— Простите, что отняла у вас время, но мне придется отказаться.

Хмурое выражение лица консультанта не стало неожиданностью. Он перевел взгляд на Немца с еще большим интересом.

— Слушай, ты выглядишь знакомо…

Я терпеть не могла грубить, но схватила Немца за запястье и вывела из магазина, прежде чем парень успел что-то сообразить. Как только мы вышли, я отпустила его запястье и улыбнулась ему, мы шли по просторному проходу между магазинами, и он уже вытаскивал свой мобильный из кармана и тыкал большим пальцем в экран.

— Мне нужно, чтобы вы прислали мне «РK» десятую серию, размер сорок первый с половиной, — от меня не ускользнул тот факт, что он обратил внимание на размер обуви, указанный на коробке, — мужские… Какой у тебя адрес? — Он переключил свое внимание на меня, и я отбарабанила домашний адрес родителей. Култи повторил его человеку на другом конце линии. — Я хочу, чтобы они были там завтра... и образец пары, которую вы прислали мне на прошлой неделе… да, эти. — Затем он просто повесил трубку. Он просто позвонил, сказал, что ему нужно, и повесил трубку. Ни тебе спасибо, ни до свиданья, nada.

Положив телефон обратно в карман, он посмотрел на меня и нахмурился.

— Что?

— Люди не сердятся на тебя, когда ты бываешь с ними груб?

Култи моргнул.

— Нет.

— Никогда?

Он пожал плечами в самом совершенном жесте того, что выражало, насколько ему было насрать.

Боже милостивый!

— Если бы я просто повесила трубку, а я бы этого не сделала, потому что это нехорошо, они бы сказали мне, чтобы я шла на хрен. — Я моргнула и задумалась над тем, что он только что сказал кому-то. — Если бы ты так просто повесил трубку, разговаривая со мной, я бы точно послала тебя на хрен. Не то чтобы я не ценю то, что ты достаешь кроссовки для моего отца, но вежливость тебя не убьет, знаешь ли.

Немец пожал плечами. Он, черт возьми, просто пожал плечами, и я знала, что моя лекция о том, как, по моему мнению, стоит себя вести, ничего не изменит.

* * *

— Это худшая игра в «Уно», в которую я когда-либо играла за всю свою жизнь.

Култи посмотрел на меня через стол и улыбнулся своей маленькой самодовольной детской улыбкой. Чертова сарделька.

— Ты ноешь, как настоящая неудачница.

Мама и папа кивнули со своих мест, они сидели по обе стороны от меня. Я посмотрела на них и покачала головой. Предатели.

— Я вовсе не обиженная неудачница. — Почти. — Они подкидывали мне все свои дрянные карты, потому что не хотели, чтобы ты проиграл!

— Звучит так, будто ты не умеешь проигрывать, — спокойно сказал он, беря карты с середины стола, чтобы перетасовать.

Я издала сдавленный звук и обратила свое внимание на немого, сидящего рядом со мной. За последние три часа папа сказал, наверное, шесть слов. Он вернулся домой и застал нас с Немцем на подъездной дорожке, мывших мою машину. Папа произнес ровно два слова:

— Ох, привет. — Поцеловал меня в щеку и быстро спрятался в доме. Мы съели ужин, который приготовила мама, и он произнес еще два слова «соль» и «si». И последние два слова, которые он сказал, были «желтый» и «синий», когда заставил нас менять цвета во время партии.

Моя мама, с другой стороны, решила не волноваться, и я не могла винить ее. Знаменитые футболисты не производили на нее особого впечатления дольше одной секунды. Ее этим не удивишь.

— Ты никогда не любила проигрывать, — заметила мама, когда Култи протянул ей карту, которую она с улыбкой взяла. — Когда была маленькой, ты заставляла нас играть в игры снова и снова, пока не выигрывала.

Она была права. Я вспомнила, какой была маленькой упорной соперницей. Упс.

— Вы, ребята, объединились против меня. Я просто говорю, что игра будет честнее, если вы двое перестанете заваливать меня на каждом ходу.

Мама снова улыбнулась, когда Немец протянул ей еще одну карту.

— Это всего лишь игра.

Это была просто игра.

Я убедилась, что Култи встретился со мной взглядом, когда раздал всем карты, и я взяла свои в руки. Это была совершенно не простая игра.

* * *

— Папа? — Час или два спустя я постучала в его дверь. — Papa?

Он сказал что-то вроде «войди», и я так и сделала. Стоя в дверном проеме между своей спальней и ванной комнатой, папа держал во рту зубную щетку, уже одетый для сна.

— Я просто хотела пожелать тебе спокойной ночи. — Я улыбнулась ему.

Отец поднял палец и ушел в ванную. Я услышала, как он включил воду и прополоскал рот, прежде чем вернуться.

— Buenas noches. Сегодня мне было весело.

— Тебе было весело?

Папа серьезно кивнул, садясь на кровать рядом со мной.

— Ты знаешь, как тяжело мне было не говорить никому, что он остановился в моем доме? В моем доме, Сальса! — папа взорвался по-настоящему. Это уже гораздо больше было похоже на него самого. — Король спит в моем доме, он косит мой газон и дружит с моей дочерью. — Он приложил руку к груди и глубоко вздохнул. — Это лучший подарок, который мне когда-либо делали. — Потом он помолчал и добавил: — Не говори маме.

И он был абсолютно, на сто девяносто девять процентов серьезен.

Я не стала напоминать, что он почти не разговаривает при нем, но улыбнулась ему. Я была счастлива, что, по крайней мере, он вел себя нормально со мной и радовался тому, что Култи был в его доме.

— Ты уверен? Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя странно.

— Уверен ли я? Pues si. — Он обнял меня за плечи и притянул к себе. — Я запомню это на всю оставшуюся жизнь.

Я рассмеялась и наклонилась к нему. Только бы отец был счастлив просто от того, что Култи находится в его доме, даже если он и не разговаривал с ним.

— Спасибо, что никому не рассказал. — Мои родители решили не приглашать всю нашу большую семью на празднование из-за того, что Немец остановился у нас, и, честно говоря, я испытала некоторое облегчение.

— Как думаешь, он сфотографируется со мной перед отъездом, чтобы я мог отправить снимок твоим tios (исп. дядям)?

— Да.

Папа удовлетворенно кивнул.

— Я смогу утереть этим их нос позже, когда они начнут показывать мне фотографии своих внуков. Зачем мне внуки, когда ты привозишь с собой Короля?

Я закатила глаза и похлопала его по ноге.

— Я хочу, чтобы ты сказал маме именно эти слова, если она в следующий раз начнет меня спрашивать, когда я, наконец, выйду замуж и подарю ей пару внуков.

Он обнял меня.

— Ты же знаешь, что я буду любить тебя в любом случае, не зависимо от того, играешь ты или нет.

Я знала.

— Я знаю.

— Я просто хочу, чтобы ты была счастлива.

— Я знаю.

— Я серьезно, — настаивал он.

И я улыбнулась ему.

— Я знаю, папа. Клянусь, я знаю.

Еще раз обняв, он отпустил меня.

— Передай своему другу, что я сказал спасибо за приведение двора в порядок.

— Ты мог бы и сам ему сказать, — ответила я, вставая.

Он покачал головой.

— Нет. Скажи ему за меня.

Упрямый мул.

— Ладно. Спокойной ночи.

— Buenas noches, amor (исп. Доброй ночи, любимая).

Я вышла из его спальни с улыбкой и закрыла за собой дверь.

Дверь комнаты моей младшей сестры была закрыта, и на этот раз я не сдержала вздоха досады на нее. Она пришла домой с моим отцом после школы, сказала «привет», а затем вошла в свою комнату и оставалась там большую часть дня, выходя только для того, чтобы взять тарелку с едой и вернуть ее. Секунду я раздумывала, не постучать ли к ней и пожелать спокойной ночи, просто чтобы потроллить, но решила не делать этого. Следующим вечером мы собирались пойти на ужин в честь дня рождения отца, и мне нужно было, чтобы она как можно больше расслабилась, дабы этот вечер не превратился в кошмар. Но она все равно дерьмово вела себя.

К тому времени, как я вернулась в гостевую спальню, Култи уже лежал в постели, натянув простыни до середины живота, подтянув ноги и положив на них планшет. Я достала из сумки футболку, в которой спала, и вещи. Вернулась в ванную, чтобы принять душ, и после надела длинную футболку и носки, которые доходили мне почти до колен.

— Мы завтра отправимся на утреннюю пробежку? — спросил Култи со своего места на кровати, как только я вернулась в комнату, доставая новый комплект беговой одежды на следующий день.

— До тех пор, пока ты сможешь продолжать в том же духе, — поддразнила я, положив одежду поверх сумки и оборачиваясь, чтобы увидеть, как он хмуро смотрит на меня. Не говоря ни слова, я подмигнула и забралась на верхнюю койку, устраиваясь поудобнее, но затем вспомнила, что сказал отец. Я встала на колени и перегнулась через край, чтобы видеть Култи, сидящего на слишком маленькой для него кровати. — Спасибо, что помог мне сегодня со двором. Папа тоже просил передать благодарность.

Безупречно чистый и выглядящий таким расслабленным, лежа на кровати, в которой я выросла, Култи выглядел обновленным. Он опустил голову.

— Это было мне в удовольствие.

Я одарила его улыбкой и снова села, забравшись под одеяло. Я едва успела подтянуть его к груди, когда Култи снова заговорил:

— Сегодня я впервые воспользовался газонокосилкой.

Я, блядь, так и знала! Я, конечно, не сказала об этом ничего, вместо этого брякнула что-то очень взрослое:

— Ох, правда?

Последовала пауза, прежде чем он продолжил:

— Мне понравилось. Теперь я понимаю, почему ты закончила колледж по этой специальности. Это тебе подходит.

Секундочку, секундочку. Я точно знала, что никогда не говорила Култи, что получила степень по ландшафтному дизайну. Он никогда и не спрашивал, ни разу. Конечно, я сказала ему в гневе, что занимаюсь ландшафтным дизайном, думая, что, возможно, он не знал этого, но на этом все. У меня не было ни малейшего сомнения в том, что я никогда не упоминала, в каком университете училась, не говоря уже о специальности.

— Откуда ты знаешь, чему я училась? — небрежно спросила я. Уверена, что сделала при этом очень глупое лицо.

— Я нашел тебя. У тебя указано это в профиле, — ответил он не задумываясь.

Что? Я снова села и посмотрела через край двухъярусной кровати.

— Ты это сделал?

Я заметила, что он кивнул.

— Да.

— Ты… у тебя есть аккаунт?

Кажется, он нахмурился, но я не была в этом уверена из-за прилива крови к голове.

— Ложись, пока не свалилась с кровати и не повредила себе мозг сильнее, чем уже есть.

Закатив глаза, я сделала, как он сказал, но только потому, что это был бы не первый раз, когда я упала с двухъярусной кровати. Я очень быстро спустилась и села на край его матраса, слишком заинтересованная.

— Ты пользуешься социальными сетями?

Култи уставился на меня.

— Да. — Потом добавил: — У меня фейковый аккаунт.

— Нет! — Я рассмеялась.

— Да, — подтвердил он.

— Можно мне посмотреть?

Немец, казалось, хотел отказать мне, но, в конце концов, кивнул и через минуту протянул мне свой планшет. На бело-голубой странице вверху было написано «Майкл Рейнер», а в профиле стояла какая-то фотография заката. Сколько у него друзей? Двадцать пять.

Двадцать долбаных пять.

Я посмотрела на него поверх планшета и почувствовала, как мое маленькое сердечко чуть-чуть треснуло.

— Ты знаешь, сколько человек подписаны на твою официальную станицу?

Он пожал плечами.

Я посмотрела на него.

Официальная фан-страница Рейнера Култи набрала сто двадцать пять миллионов подписчиков.

А у «Майкла Рейнера» — двадцать пять.

Я попыталась проглотить комок в горле, когда протянула ему планшет.

— Я не часто там бываю, но ты мог бы добавить меня в друзья, если захочешь, — предложила я дрожащим голосом.

— Какая честь, — сказал Сарделька, но он сказал это с легкой улыбкой, так что я поняла, что он не вел себя как мудак.

Я все-таки полезла под его одеяло и дернула его за волосы на ноге. По крайней мере, я надеялась, что это были волосы на его ногах.

Что бы это ни было, он издал удивленный звук, похожий на хрюканье, когда отпрянул. Широкая улыбка, казалось, осветила его лицо, которое не привыкло к такому выражению.

— Сделай так еще раз, Сал, и я сделаю то же самое.

Я убедилась, что он наблюдает, когда скосила глаза на его угрозу.

— У меня нет волос на ногах, так что удачи. — Я снова посмотрела на маленький экран.

— С кем еще ты там дружишь?

— Несколько старых товарищей по команде, моя мать, агент и пиар-менеджер. — Он ввел мое имя в поиск и нажал кнопку «Добавить», как только появилась моя страница. — Теперь ты.

Мой телефон запищал секундой позже, и я увидела извещение о запросе на дружбу. Я приняла его и положила телефон обратно на комод, прежде чем занять место, которое оставила рядом с Немцем.

Немцем, который был слишком занят просмотром моего профиля.

— Не слишком ли ты любопытствуешь? — спросила я.

Он хмыкнул, щелкнул по моему фотоальбому и прокрутил вниз. В основном, это были фотографии, которые выкладывали мои друзья или члены семьи и ставили на них тэг, связывая фото с моим альбомом тоже.

Дни рождения, игры, посиделки, еще игры… это была хронология последних восьми лет моей жизни глазами других людей. Култи молча просматривал их, пока внезапно не остановился.

— Кто это? — спросил он.

Ему не нужно было показывать фотографию, чтобы я поняла, кого он имеет в виду, и, честно говоря, я была немного удивлена, что у Адама все еще были наши фотографии. Мы не были вместе уже пять лет, и с тех пор он встречался с несколькими девушками.

Но вот мы вместе на экране.

Мне только исполнилось двадцать, ему через пару лет должно было исполниться тридцать, я сидела у него на коленях, обняв за талию. Мой бывший в течение четырех лет парень был блондином, сложенным как модель «Аберкромби», он был очень симпатичным и таким же приятным человеком, как и привлекательным.

— Это действительно очень старое фото. Это мой бывший парень, — объяснила я Немцу.

Человек, который редко использовал слова, не изменил своей тактике, но медленно начал просматривать еще больше фотографий Адама и меня. Мне стало немного грустно от того, что я не старалась изо всех сил остаться с ним. Мы всегда очень хорошо ладили, и он был именно тем человеком, в котором я тогда нуждалась и которого хотела.

— Как долго вы были вместе? — спросил Култи, когда мы прокрутили назад три года.

— Четыре года. Мы познакомились, когда я была на втором курсе колледжа.

— Он выглядит как идиот.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что он произнес, но это заставило меня рассмеяться. Я толкнула его локтем.

— Ты груб. Он не был идиотом. Он был очень хорошим.

Взгляд этих зелено-карих глаз скользнул по мне. Он не выглядел удивленным. На самом деле, его челюсть была плотно сжата, и он выглядел немного раздраженным.

— Ты его защищаешь? — Он говорил так, словно не мог в это поверить.

— Ага. Он был очень хорошим. Он единственный мужчина, с которым я когда-либо встречалась, Рей. Мы, наверное, все еще были бы вместе, если бы я хотела иметь детей сразу после колледжа.

Култи резко вскинул голову, чтобы посмотреть прямо на меня.

— Что? — спросила я, удивленная выражением его лица.

— Ты поддерживаешь с ним связь?

Я пожала плечами.

— Он иногда звонит мне, когда у него перерыв в отношениях, но не более того.

— Чтобы снова быть вместе? — Я не могла понять, почему его голос был таким тихим, и бросила на него серьезный взгляд.

— Да, но этого не случится. Он слишком со многими переспал с тех пор, как мы расстались. Я не из тех девушек, которые считают мужчин, переспавших с сотнями женщин, сексуальными. Это отвратительно. Я не делюсь своим телом с кем попало. И мне не нравится мысль о том, что целая куча девушек знает, как выглядит пенис того, кого я люблю, понимаешь?

Мускул на щеке Култи дрогнул, и, клянусь, его глаз дернулся. Потом я поняла, что только что наговорила.

— Я не хотела тебя обидеть. Это только твое дело, как тебе жить. Я не собираюсь никого судить. Я просто старомодна и придирчива. Наверное, поэтому у меня не было никаких отношений с тех пор.

На этот раз его глаз определенно дернулся, и мне стало стыдно за то, что я практически назвала его непривлекательным мужчиной-шлюхой.

— Послушай, мне очень жаль. Просто потому, что я не могу представить себе близость с кем-то, кого я не люблю, не означает, что в этом есть что-то плохое. Это просто не для меня. На вкус и цвет...

Глаз Култи снова дернулся. Я не пропустила то, как сильно он укусил и втянул свою щеку.

— Что? — спросила я, когда он ничего не ответил.

Немец молчал.

Он откинул голову назад и закрыл глаза, сжимая пальцами переносицу. Один вдох, один выдох. Еще один вдох, еще один выдох.

Что, черт возьми, с ним не так?

— Рей, ты в порядке?

Он открыл один глаз, его грудь вздымалась.

— Перестань говорить о сексе.

Господи.

— Ладно. Извини. Я не считала тебя ханжой.

Он поперхнулся, открыв второй глаз. Но сказал ли он хоть слово в ответ? Нет. Я сидела и ждала, возможно, он все-таки скажет что-нибудь, но нет. Я действительно не воспринимала его как человека, который так легко может обидеться. Слово на «с» даже не слетело с моих губ, не говоря уже о чем-то похабном. Так что я не совсем понимала, почему он так остро отреагировал.

Когда он продолжил молчать и смотреть на опору верхней койки, я заерзала.

— Теперь я могу увидеть твою татуировку? — Он слишком старался скрыть ее, и я весь день гадала, что, черт возьми, он скрывает.

Мистер Секрет чуть сдвинул в сторону подбородок, а потом почти воинственно кивнул. Положив планшет на кровать, он отстранился и осторожно задрал рукав футболки. Там, где менее сорока восьми часов назад была татуировка креста, почти такая же старая как я, теперь словно по волшебству была закрыта очертаниями птицы. Это была красивая, царственная птица.

— Феникс, — объяснил Култи, словно прочитав мои мысли.

— Я совершенно не вижу твою старую татуировку, — сказала я ему, все еще разглядывая огромные красивые крылья и эксцентричный гребень на голове. — Это потрясающе, Рей. — Я хотела дотронуться до нее, но кожа все еще была немного раздражена, и я боялась случайно поцарапать ее и испортить до того, как она заживет. — Серьезно, гораздо лучше, чем тот крест, который был у тебя раньше. Что заставило тебя решиться на это?

Немец пристально посмотрел на меня, когда вернулся на свое место и одернул рукав.

— Кое-кто сказал мне, что я не могу изменить то, что уже сделал, но то, что делаю с этого момента, имеет значение. Это казалось подходящим.

Черт возьми. Я ненавидела, когда он действительно слушал меня, но все равно улыбнулась и сменила тему, когда он не посмотрел мне в глаза. Ладно.

— Ты готов лечь спать?

— Я собираюсь посмотреть фильм, — объяснил он, указывая на свой планшет. Тень от кровати наверху скрывала половину всего, что было внизу, и я не могла хорошо разглядеть его лицо. — Хочешь посмотреть?

Была ли я сонной? Да. Но…

— Конечно, во всяком случае, пока не начну засыпать, — согласилась я.

Он соскользнул на сантиметр и наклонился ко мне. Хорошо. Я подвинулась к нему так близко, что наши локти соприкоснулись. Култи положил планшет обратно на согнутые колени, а я заправила подол футболки между бедер. Она задралась, но он не мог видеть мое нижнее белье, и это не было похоже на то, что он не видел мои ноги практически каждый день. Я поправила подушку за спиной и легла на кровать так, чтобы мое плечо касалось его бицепса.

— Что мы смотрим? — спросила я.

Очевидно, этот человек не был скрягой, потому что мы не пошли смотреть фильм на «Нетфликс». Вместо этого он купил цифровую копию какого-то недавно выпущенного напряженного триллера.

Думаю, я смотрела фильм минут двадцать, прежде чем заснула. С ощущением тепла его тела по одну сторону, даже через барьер простыни, которую он натянул на себя, и удобной кровати подо мной, я отключилась.

Проснувшись, я обнаружила, что мои согнутые колени упали на бедро Култи, а футболка каким-то образом задралась выше бедер, оставив нижнее белье на виду. Мои руки были скрещены на груди и спрятаны под подмышками, а вся правая сторона моего тела была прижата к левому боку Немца.

Я села и сонно зевнула.

— Я иду спать. — Я сжала его согнутое колено, прежде чем вылезти из кровати. — Спокойной ночи, Рей.

— Сладких снов.

Сладких снов? Неужели он действительно сказал это? Наверное, я заснула с улыбкой на лице, думая о том, как он произнес эти слова.

* * *

— Ты надела платье.

Я обернулась и нахмурилась, разглаживая перед синего сарафана, который надела пять минут назад.

— Да. — Будет ли это еще хуже, чем реакция моих родителей. Когда они увидели мой наряд, то вели себя так, будто никогда не видели меня ни в чем, кроме спортивных штанов или шорт.

Теперь мне предстояло услышать это и от Немца.

Он стоял в дверях в тех же джинсах, что были на нем, когда мы покидали Остин. Еще он надел черную рубашку в синюю клетку и кроссовки.

Я улыбнулась.

Он ничего не сказал. Он только продолжал смотреть на меня, будто не видел в более открытой одежде множество раз. Я даже подумала, что это делает меня похожей на нудистку. Я дернулась.

— Что? Я иногда наряжаюсь. Дни рождения, День благодарения, Рождество, Новый год. — Я натянула подол легкого платья, которое почти доходило мне до колен… ну если я пригнусь и дерну его еще ниже.

Взгляд Култи скользнул обратно к моему лицу после того, как я перестала возиться с юбкой, и он моргнул, медленно, медленно, медленно.

— Ты накрасилась.

— Я пользуюсь косметикой. — Немного, но достаточно.

— Без каблуков? — Он посмотрел на мои ноги, обутые в черные замшевые ботильоны до щиколоток, которые родители купили мне на день рождения пару лет назад.

— Поверь мне, ты бы провел весь вечер, поднимая меня с пола или смеясь над моей походкой новорожденного жирафа.

Он встретился со мной взглядом, и легкая улыбка тронула уголки его губ.

— Ты хороша во всем, что делаешь.

Я фыркнула.

— Хотелось бы. Позже я составлю тебе список всего того, в чем я ужасна. — Я схватила свою сумочку с угла кровати и повесила ее через плечо. — Ты готов идти?

— Да, — ответил он, на долю секунды опустив взгляд на вырез моего платья.

У меня были веснушки на груди, но он не мог не замечать их раньше.

Я выбросила из головы мысли о том, как он смотрел на меня, и сделала глубокий вдох, чтобы расслабиться. Сегодня утром он проснулся, когда я снова была полуобнаженной — только в спортивном лифчике и нижнем белье — и он не сказал ни слова, пока я натягивала остальную одежду. Конечно, я могла бы пойти в ванную, чтобы переодеться, но решила придерживаться той же мысли, что и раньше. Мне нечего было стыдиться. Я приняла свое тело таким, каким оно было, и, если бы начала сейчас вести себя нелепо, это выглядело бы просто глупо.

Я не собиралась никого впечатлять.

К тому же, не похоже, что раньше он не видел тел получше и, надеюсь, похуже тоже.

Плевать.

Я чувствовала себя хорошо, и мне было все равно, сколько сегодня я получу комментариев от всех, кому нравилось дразнить меня только потому, что они могли.

Конечно же, мы нашли моих родителей, Сеси и ее подругу в гостиной, ожидающих нас. Мой отец начал первым, когда увидел меня.

В рубашке, брюках и туфлях он, должно быть, забыл, что вел себя как робкий медвежонок рядом с Немцем, потому что тут же толкнул мою маму локтем.

— Посмотри, это рождественское чудо. Сал надела настоящую одежду.

Я преувеличенно громко рассмеялась, одновременно скорчив ему гримасу.

— Забавно.

Мама подошла и сжала мое плечо.

— Посмотри, какая ты красивая, когда носишь платья. Если будешь чаще так одеваться, то, возможно, снова найдешь себе парня. Нет?

Когда-то ее комментарий действительно ранил бы мои чувства.

На самом деле, она говорила мне то же самое в прошлом, по крайней мере, дюжину раз. Если бы я одевалась по-другому, если бы приложила некоторые усилия к своей внешности, если бы не играла в футбол, может быть, я нашла бы кого-то…

Кого-то, кто совсем меня не знал, и мог полюбить меня, если бы я была собой только наполовину.

Я заставила себя улыбнуться и похлопала маму по руке, игнорируя напряженный взгляд Култи.

— Может быть, когда-нибудь, ма.

— Я говорю это только потому, что люблю тебя, — сказала она по-испански, заметив, что ее замечание раздражает меня. — Ты такая же красивая, как и любая другая девушка, Сал.

— Вы все уродливы. Я голоден, поехали, — сказал папа, хлопнув в ладоши, но выражение его лица было слишком веселым.

Он знал. Он знал, как сильно меня беспокоят мамины комментарии. Может быть, они и не выводили меня из себя и не заставляли плакать, но они меня беспокоили. Тот факт, что она говорила это в присутствии моего друга, не помогал. Оставаясь на месте, я улыбнулась сестре и ее подруге, когда они вышли вслед за моими родителями. Сеси не сказала мне ни слова, и я не хотела затевать с ней ссору сегодня вечером. Я стиснула зубы и подавила свои эмоции. Сегодня речь шла о моем отце, а не о маме или Сеси.

Поскольку все мы не поместились бы в мамин седан, мы с Култи ехали отдельно.

Это был тот же самый ресторан, в который мы ходили последние три года, так что я точно знала, куда мы направляемся.

Едва я повернула ключ зажигания и доехала до угла квартала, как Немец заговорил.

— Мне не нравится, как твоя мать разговаривает с тобой. — Я резко повернула голову, чтобы посмотреть ему в лицо.

Он, с другой стороны, был занят тем, что смотрел вперед.

— Почему ты позволяешь ей так унижать себя?

— Я... — Я снова вернула внимание на дорогу и попыталась убедить себя, что этот момент реален. — Она моя мама. Я не знаю. Я не хочу ранить ее чувства и говорить ей, что ее мнение не имеет значения…

— Не должно, — отрезал он.

Что ж…

— У нее просто другой взгляд на то, как я должна жить, Рей. Так было всегда. Я никогда не буду делать то, что она хочет, чтобы я делала, или быть тем человеком, которым она хочет, чтобы я была. Я не знаю. Я просто позволяю ей говорить все, что она хочет, и смиряюсь с этим. В конце концов, я собираюсь продолжать жить так, как хочу, независимо от того, что она говорит или думает.

Боковым зрением я заметила, как он повернул голову.

— Она не поддерживает твое занятие футболом?

— Она поддерживает меня, но предпочла бы, чтобы я занялась чем-то другим.

— Она понимает, насколько хорошо ты играешь? — спросил он совершенно, охренительно серьезно.

Мне пришлось улыбнуться, его вера в меня почти компенсировала попытки моей мамы обвинить меня в том, что у меня нет парня или что я должна иначе одеваться, чтобы чувствовать себя женщиной. Чепуха.

— Ты действительно думаешь, что я хороша?

— Ты могла бы быть быстрее.

Я знала, что он просто пытается вывести меня из себя, называя медлительной. Я повернулась к нему, возмущенная.

— Ты серьезно?

Култи не обратил на меня внимания.

— Но да, это так. Не забивай себе этим голову. У тебя еще есть немало возможностей для улучшения. — Он помолчал. — Она должна гордиться тобой.

Я разрывалась между желанием защитить свою маму и желанием обнять его за эти хорошие слова, которые он сказал. Вместо этого я произнесла:

— Она гордится мной. Просто... наверное, ей тяжело со мной. Я знаю, что она любит меня, Рей. Она ходит на мои игры, носит мои джерси. Она гордится мной и моим братом, но...

Я почесала лицо, раздумывая, сказать ему или нет. Прошли годы с тех пор, как я в последний раз кому-то рассказывала. Даже Дженни и Харлоу не знали. Марк и Саймон знали, но только потому, что они были в нашей жизни всегда. Не помогло и то, что Кордеро был последним, кто говорил со мной об этом, и это воспоминание оставило неприятный привкус во рту. «Все должны знать», — сказал он. Ему не понравилось, когда я сказала «нет». Ни за что.

Мой брат Эрик начал свою карьеру с того, что в его контракте было точно оговорено, какие личные данные о нем могут быть обнародованы. Я пошла по его стопам и заключила контракт с «Пайперс» на тех же условиях, и, к счастью, моя скрытность окупилось. Но если и был кто-то, кому я могла бы рассказать, так это Култи.

Сглотнув, я спросила:

— Ты когда-нибудь слышал о Хосе Баррагане?

— Конечно, — сказал он с оскорбленным смешком.

Хосе Барраган был легендарным аргентинским футболистом, который был хорошо известен как на поле, так и в реальной жизни.

Я-то знала.

— Он отец моей мамы.

Наступившая тишина в машине не удивила меня.

— Ла Кулебра был твоим дедушкой? — мягко спросил Немец. Змея. Миллионы людей называли моего деда Змеей из-за дюжины разных причин.

— Ага. — Я ничего больше не сказала, потому что знала, что ему понадобится время, чтобы все обдумать. Ла Кулебра был суперзвездой. Он был королем своего поколения задолго до моего появления на свет. Он привел свою страну к двум Кубкам Мира, он был суперзвездой в те времена, когда еще не было технологий и социальных сетей. Отец моей мамы был яркой звездой спорта, трофеем из плоти и крови.

— Кто-нибудь знает? — наконец спросил он, и эта жуткая спокойная тишина все еще звенела у меня в ушах.

— Да, несколько человек знает.

Последовала еще одна пауза.

— Никто никогда ничего мне об этом не говорил. — Краем глаза я заметила, как он заерзал на сиденье. — Сал, почему это секрет? Ты понимаешь, сколько денег ты могла бы заработать на именных сериях?

Кордеро задал точно такой же вопрос. Единственная разница была в том, что Кордеро был жадным мудаком, только пытающимся выглядеть лучше. Внучка Ла Кулебры в его команде? Особенно учитывая, что он сам из Аргентины? В его глазах тут же загорелись знаки доллара, но я не собиралась позволять ему эксплуатировать меня или мою семью. Я так и не узнала, как он это выяснил, но это не имело значения. Нет — означало нет.

— Я бы не хотела, чтобы моя мама проходила через это, — объяснила я, еще крепче сжав руль. — Ты когда-нибудь с ним встречался?

— Да.

— Значит, ты знаешь, что он был не самым приятным человеком на свете.

Отсутствие ответа было более чем достаточным.

— Рей, я его встречала раз десять в жизни. Я видела его чаще по телевизору, чем лично. Однажды, когда мне было одиннадцать, он сказал мне, что я зря трачу свое время на футбол. Он сказал, что люди не любят смотреть на спортсменов-женщин. Он сказал, что я должна стать пловчихой или балериной. Гребаной балериной. Ты можешь представить меня в пуантах? Когда мне было семнадцать, он пришел на матч U-17, в котором я играла за национальную команду, и после матча разругал мою игру в пух и прах. Когда мне исполнился двадцать один год, он пришел на матч Кубка Мира и спросил, почему я не играю за сборную Аргентины. Для него никогда ничего не было правильным или достаточным.

— Это был просто он. Из того, что я слышала от мамы, он действительно был дерьмовым отцом и еще худшим мужем. Подозреваю, что он бил мою бабушку, когда не изменял ей. Моя мама не была его поклонницей, и я знаю, она винила футбол в том, что он так себя ведет. Я ее не виню. Она познакомилась с моим отцом на каникулах в Мексике, они поженились и переехали сюда. В последний раз, когда я его видела, он назвал моего отца глупым мексиканцем и сказал маме, что она зря потратила свою жизнь, выйдя замуж за кого-то, кто настолько ниже ее по положению.

— Я люблю своего отца и всем обязана родителям. Это самые трудолюбивые люди, которых я когда-либо встречала, и мне не нравится, когда о них плохо говорят. Когда мама говорит что-то не поддерживающее, я пытаюсь помнить, что она ненавидит то, что мы с братом играем в футбол. Она не может смириться с тем, что мы сделали футбол своей карьерой.

— Однажды мой агент попыталась продать меня одной компании, сказав, что Ла Кулебра — мой дед. Знаешь, что они ей сказали? Если бы я была дочерью его незаконнорожденной дочери, они бы захотели иметь со мной дело. Или если бы я не была латиноамериканкой, это была бы история. Они заставили меня думать, что я обманом попала туда, где я есть, потому что его гены и мое латиноамериканское происхождение сразу же дали мне преимущество. Будто я не надрывала свою задницу изо дня в день, работая усерднее, чем мои товарищи по команде, чтобы совершенствовать свои навыки.

Я сделала спокойный вдох и сморгнула слезы разочарования. Я так давно не чувствовала себя такой маленькой и никчемной.

— Мне пришлось работать вдвое больше, чем всем остальным, чтобы доказать себе, что я попала сюда не потому, что он отец моей мамы.

— Прости, что не сказала тебе раньше, но, — я пожала плечами, — я просто… Я хочу быть собой. Я хочу, чтобы люди любили меня за то, какая я есть, а не за то, кем является мой брат или мой дед. Или из-за того, что я, черт возьми, ношу… В конце концов, я бы тебе все рассказала. Однажды.

За пять минут, прошедших с того момента, как я закончила говорить, мы подъехали на стоянку семейного ресторана, а Немец не произнес ни слова. Я не была с ним настолько хорошо знакома, чтобы с легкостью распознать, был он зол или раздражен, и я не чувствовала, чтобы от него исходила хоть одна из этих эмоций. Он просто молчал. Мне тоже не хотелось больше об этом говорить, поэтому я не стала настаивать на разговоре. Разговоры об этом старике всегда вызывали у меня несварение желудка и тяжесть на сердце. Это действительно доказывало, как мне повезло с теми людьми, которые окружали меня в этой жизни.

Мы не разговаривали друг с другом, когда встретились с моей семьей, они ждали нас у входа. Мы ничего не сказали, когда вошли в заведение и заняли два места рядом друг с другом. Папа сидел во главе стола, мама с одной стороны от него, Сеси с другой, а ее подруга рядом с ней.

— Что бы вы хотели из напитков? — Официант начал с моей мамы и обошел вокруг, добравшись до Култи раньше, чем до меня.

Не знаю, чего ожидала услышать от него в ответ, но точно не «Воды».

— А вы, señorita? — спросил меня официант.

Я планировала взять «Маргариту», потому что обычно предпочитала ее, но рядом со мной сидел человек, у которого была возможная проблема с алкоголем, и я была за рулем.

— И мне тоже воды, пожалуйста.

Мама начала рассказывать о том, что один из ее братьев звонил раньше, чтобы поздравить папу с днем рождения, и как он планировал приехать в гости в течение следующего месяца, когда официант вернулся с нашими напитками и принял наши заказы.

— Что будете заказывать? — спросил он Култи.

И этот засранец сказал это.

— Тако. — Он сделал драматическую паузу, и я, должно быть, была единственной, действительно уловившей этот момент, особенно когда он ударил меня коленом под столом и бросил на меня косой взгляд. «Al Carbon».

Я фыркнула и стукнула коленом по его колену, сжав губы, чтобы не улыбнуться. Я едва помнила, что выбрала себе, потому что спросила совершенно другое, прекрасно зная, что они этого не подают:

— У вас есть Немецкий Шоколадный Торт?

Зачем им Немецкий Шоколадный Торт в мексиканском ресторане?

Конечно, у них его не было, но я хотела повредничать и выглядеть идиоткой одновременно.

— Ум-м, no. У нас есть sopapillas и flan? — предложил мужчина. (Примеч. Сопаипилла, сопапилла, сопайпа или качанга — это разновидность жареной во фритюре выпечки из дрожевого пшеничного теста, часто подают с медом; Flan — Крем-карамель).

Прежде чем я успела ответить, кто-то сделал вид, будто уронил салфетку на пол, и, наклонившись, чтобы поднять воображаемый предмет, решил вонзить свой острый локоть прямо в мое бедро.

Это продолжалось всего секунду, но громкий жалобный стон, который вырвался из моего рта, был настолько противным, что даже мой отец, король противных звуков, скорчил мне гримасу.

— Мы ее не знаем, — сказал папа официанту по-испански.

Я рассмеялась и повернулась к Култи, который выглядел более веселым, чем я смущенной.

— Ты получишь за это позже, Сарделька, — пробормотала я себе под нос.

Он снова толкнул меня коленом, и его действия говорили гораздо больше, чем любые слова, которые он мог бы сказать после выхода из машины. Откуда, черт возьми, взялся этот игривый парень, я понятия не имела, но мне это нравилось.

Я протянула руку под стол и сжала его обтянутое джинсами колено.

— Кто хочет отдать мне подарок первым? — спросил папа, как только ушел официант. Мы с мамой переглянулись через стол и едва заметно покачали головами. Кто так спрашивает? Мой папа. Папа просит подарки. Мама снова обратила свое внимание на только сегодня ставшего пятидесяти семилетним мужчиной отца и подмигнула ему.

— Я подарю тебе свой подарок дома.

Я съежилась.

Из-за стола донесся голос Сеси:

— Мама!

Потом я добавила:

— Гадость.

Наш папа засмеялся, но мама нахмурилась на нас обеих.

— Противные девчонки, — сказала она по-испански. — Я не это имела в виду!

Я прижала ладонь ко рту, притворяясь, что сдерживаю рвотный позыв.

— Cochinas (исп. свиньи), — повторила мама, все еще качая головой.

— Ладно. Сеси? Сал? Кто из вас первая?

Моя младшая сестра вздохнула. Иногда смотреть на нее было странно. Она была так похожа на нашу маму — каштановые волосы, светлая кожа, карие глаза, тонкая и стройная. Она была красивым ребенком. Очень красивая. У нее были парни, когда она была в четвертом классе, в то время как у меня... не было парней в четвертом классе. Тогда моим единственным парнем была моя воображаемая любовь — Култи — мужчина, который случайно оказался рядом со мной в этот самый момент.

— Я первая. — Она вытащила из-под стола маленькую коробочку и попросила маму отдать ее папе. — С днем рождения. Надеюсь, тебе понравится, папочка.

Папа разорвал бумагу, а затем и коробку с волнением маленького ребенка. Он вытащил красивую рамку с очень старой фотографией его и Сеси на качелях. Он улыбнулся и послал ей воздушный поцелуй, поблагодарив свою младшую дочь за подарок. Затем выжидательно повернулся ко мне и сделал жест «дай его мне».

Култи протянул руку.

— Сейчас принесу.

Я достала из сумочки ключи и протянула ему.

— Спасибо.

Едва он встал из-за стола, как отец наклонился ко мне с остекленевшими глазами.

— Я ведь не сплю, правда?

Мама застонала.

— Думаешь, я смогу сфотографировать его здесь? — спросил именинник.

Я думала о том, что будет, если фотографии моего отца и Немца попадут в интернет. Внутри я поморщилась. Сильно. Но что я скажу отцу? Нет? Потому что я не хотела, чтобы мир узнал, что Култи проводил время с моей семьей? Потому что я не хотела, чтобы вокруг ходили слухи? Точно. Я определенно не хотела ничего этого.

С другой стороны, он был так взволнован и рад всему, несмотря на то, что до сих пор не сказал моему другу ни одного слова.

Как я могла сказать ему, что это плохая идея? Не могла. Папа отправит фотографию каждому человеку, с которым когда-либо был знаком.

В жизни бывают вещи и похуже, не так ли?

— Конечно, папа.

Он ухмыльнулся.

Да, я никак не могла сказать ему «нет». Я протянула ему подарочную карту на массаж в торговом центре и получила подмигивание в ответ.

Култи вернулся в мгновение ока и сел на свое место, держа в руках две идеально обернутые коробки. Посылка пришла рано утром, коробки были уже завернутые и готовые, лежащие в другой большой картонной коробке. Мы спрятали их в багажнике моей машины, чтобы никто не заметил. Немец передал их мне, чтобы я могла отдать их моему отцу, у которого было такое выражение лица, будто он только что наложил в штаны и понял это.

— С днем рождения от нас обоих, — сказала я, даже не задумываясь о том, как это прозвучало.

Папе было все равно, потому что он не обращал на меня внимания. Он смотрел то на Култи, то на коробки, то на Култи, то снова на коробки. Очень осторожно он разорвал бумагу на первой и вытащил те самые «РК» десятой серии, которые я пыталась купить в обувном магазине накануне.

Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же закрыл его и потянулся за следующей коробкой. Внутри, под оберткой, была простая белая коробка из-под обуви без названия марки или логотипа на крышке. Папа откинул крышку и уставился на меня, прежде чем вытащить кроссовок, который я раньше не видела. Знакомые вышитые буквы «РК» были на заднике так же, как и знакомый логотип сбоку.

— Выпуск следующего года, — пояснил Култи.

Папа осторожно положил кроссовок обратно в коробку, глубоко вздохнул, прежде чем встретиться со мной взглядом, и очень тихо сказал:

— Передай ему, что я сказал «спасибо».

Я прижала кулак ко рту, но не была уверена, то ли чтобы не засмеяться, то ли чтобы сдержать вздох раздражения.

— Папа, скажи ему сам.

Он покачал головой, и я поняла, что это все, на что он способен.

Прикусив губу, я повернулась к Култи, который, я была уверена, слышал, что сказал мой отец, и повторила то, что меня попросили.

Немец очень серьезно кивнул.

— Скажи ему «всегда пожалуйста».

Иисус Христос.

— И скажи ему, что в коробке есть еще кое-что.

Что-то еще?

— Па, в коробке есть еще кое-что, — сказала я так, словно они не слышали друг друга с расстояния двух метров.

Папа моргнул, потом порылся в безымянной белой коробке и вытащил конверт размером с поздравительную открытку. Из конверта вытащил что-то похожее на карточку. Он прочел это, потом еще раз, потом третий. Затем положил карточку обратно в конверт, а конверт в коробку. Его смуглое лицо помрачнело, когда он сделал несколько глубоких вдохов. Наконец, он поднял свои зеленые глаза и встретился взглядом с карими глазами Култи.

— Сал, — сказал он, глядя на Немца, — спроси его, хочет ли он, чтобы я обнял его сейчас или позже.

* * *

— Что не так?

Я посмотрела на Култи, сидя на краю большой двухъярусной кровати, готовая снять обувь.

— Ничего. Почему ты спросил?

Немец моргнул, глядя на меня.

— Ты не сказала ни единого слова.

Не сказала. Он был прав.

Как я могла говорить, когда что-то огромное поселилось у меня в груди?

Что-то чудовищное и неуютное появилось и вторглось, украло то пространство, где обычно жили мое дыхание и слова.

Култи украл эту часть меня, когда обнимал моего отца в ответ…

Он подарил ему два места в первом ряду на матче футбольного клуба «Берлин», а также ваучер на перелет и гостиницу.

Что, черт возьми, можно сказать после этого?

— Ты расстроена? — спросил он.

Я скорчила гримасу.

— По поводу?

— Берлин.

О, Боже, он выглядел таким серьезным…

— Рей. — Я покачала головой. — Как я могу расстраиваться из-за этого? Это было самое прекрасное, что кто-либо когда-либо делал для моего отца. Я даже не могу… — Я уставилась на него, когда он встал прямо передо мной, глядя вниз. — Я никогда не смогу вернуть тебе долг. Ладно, может быть, я смогу, если буду платить тебе частями в течение следующих пяти лет, но я не знаю, что сказать.

Он пожал своими мускулистыми плечами.

— Ничего.

Я закатила глаза.

— Это важно.

— Это не так.

Я встала и раскрыла объятия.

— Это важно, так что перестань спорить и обними меня.

Он перестал спорить, но не обнял меня. Я должна была воспринять это как комплимент — то, что он не отшатнулся от меня или просто не сказал «нет». Култи просто смотрел на мои руки, которые я держала немного в стороне от своего тела, будто это была какая-то неизвестная ему вещь, которую он никогда раньше не видел.

Когда он постоял так еще секунд десять, я решила, что с меня хватит. Этот парень тысячи раз за свою жизнь обнимал людей в ответ. Потом я посмотрела на его лицо и вспомнила, каким серьезным он всегда был, и решила, что, может быть, и нет. Но он обнял моего отца в ресторане, это точно был один раз, так что к черту все. У него должно быть еще одно объятие в запасе.

Я сделала шаг вперед и обняла его за талию, поверх его рук, будто они были заложниками. Он опустил голову, придавшись подбородком к моей макушке.

— Спасибо, — сказала я ему.

Я держала его еще десять секунд, чувствуя, что он все это время оставался неподвижным, как доска, а затем решила, что могу избавить его от страданий. Опустила руки и сделала шаг назад, упершись коленями в кровать.

Может быть, я бы почувствовала себя неловко, если бы действительно волновалась о том, что он обнимал меня в ответ, или, в нашем случае, не обнимал, но я этого не сделала. Он подарил моему отцу что-то замечательное, так что я смогу жить с этим.

Что действительно было неловким, так это то, как он смотрел на веснушки на моей груди и голых плечах под тонкими бретельками моего сарафана.

— Наверное, мне пора переодеться, — пробормотала я, делая шаг в сторону. — Но я хочу, чтобы ты знал, как я благодарна тебе за то, что ты сделал для моего отца, хорошо?

Он рассеянно кивнул, все еще глядя на кожу прямо над моей грудью. Не прямо на мои сиськи, а точно над ними. Странно.

Ну, я думаю, настало время расплаты за то, что я рассматривала его стояк накануне. Я собиралась воспользоваться этим.

— Эй, мои глаза выше, Претцель.

Глава 20

— Как прошли выходные?

Я сидела на земле, высоко натягивая гольфы, и, подняв взгляд, увидела нависающего надо мной Гарднера.

— Хорошо. Я должна была провести некоторое время со своей семьей, а у тебя?

Он пожал плечами и присел на корточки.

— Я много спал.

— Мило.

Выражение лица Гарднера стало довольным, но он ничего не ответил. Он оставался рядом со мной, пока я натягивала бутсы и завязывала их.

— Сал. — Его голос был очень тихим, и я сразу почувствовала, что что-то не так. — В эти выходные появилось еще больше фотографий. Тебе нужно быть умнее, понимаешь?

Я даже не стала наклонять голову, чтобы взглянуть на него, только покосилась в его сторону, когда почувствовала, будто все, что есть внутри меня, поползло вверх к горлу.

— Мы друзья, Джи, вот и все.

Мрачное выражение его лица не очень-то успокаивало.

— Послушай, я тебе верю. Я бы поверил тебе, если бы ты сказала, что свиньи летают, но я знаю, что Кордеро будет в бешенстве, а мы с Сиеной не так уж много можем сделать.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу, чтобы ты подумала о том, что делаешь и чего хочешь от будущего. — Гарднер положил руку мне на плечо. — Я хочу для тебя самого лучшего, Сал. И единственная причина, по которой я что-то тебе вообще говорю, это потому, что не хочу, чтобы тебя застали врасплох.

Врасплох из-за чего?

Прежде чем я успела собраться с мыслями и попросить рассказать подробнее, что он имеет в виду, чтобы понять, не преувеличиваю ли я значение того, на что он намекает, Гарднер выпрямился и ушел.

Мы с Сиеной не так уж много можем сделать.

Подумай о том, что ты делаешь и чего хочешь от будущего.

Я не хочу, чтобы тебя застали врасплох.

Все, что я сделала, — это пригласила своего друга к себе домой. Так оно и было.

Я не употребляла наркотики, не светилась на публике, ничего не украла и никого не убила.

Если мои догадки верны, Гарднер только что предупредил меня, что моя карьера в опасности.

Возможно, мне следовало запаниковать. Заплакать. И поклясться, что я перестану дружить с тем, кто так явно нуждался в друге.

Но я ничего из этого не сделала. Даже близко.

Несмотря на то, что Гарднер пытался быть хорошим другом и просто предупредить меня, я вдруг разозлилась. Реально разозлилась.

В глубине души я знала, что не сделала ничего плохого. Конечно, в моем контракте было условие о недопустимых отношениях, но у меня ни с кем, черт возьми, их и не было. Даже близко нет, а меня наказывали? Или, по крайней мере, собирались?

Это дерьмо собачье. Полная чушь.

И мне очень захотелось ударить Кордеро по лицу. И затем еще раз.

Напряжение в мышцах сковало мои руки и плечи. Мне пришлось сжать кулаки, чтобы сдержать свое разочарование из-за всей этой ситуации. Честно говоря, Рей мне нравился. С ним было непросто, и он иногда действовал мне на нервы, но я чувствовала между нами близость, которую не ощущала раньше ни с кем другим.

Не улучшал общую ситуацию и факт того, что только несколько девушек из команды заговорили со мной во время тренировки. Остальные бросали косые взгляды, которые мне не понравились. Но они не дразнили меня, так что мне удалось держать свой рот на замке. Я была умнее и не собиралась быть той, кто начнет разборки. Можно быть молодой и глупой только раз в жизни.

Когда не бросали на меня ехидных взглядов, они смотрели на Култи так, словно ожидали увидеть мой лифчик, висящий на его шее. Но дело в том, что пока я должна была держать рот на замке, Немцу это было делать не нужно.

И он этого не делал.

Он встретился со мной взглядом в самом начале тренировки и нахмурился. Чем дольше продолжалась тренировка, тем больше он хмурился. Култи не пытался спросить меня, что происходит, но каким-то образом я понимала: он знает, что меня что-то беспокоит, и это было связано с девушками, которые пристально смотрели на него.

— Я не знаю, на что, черт возьми, вы смотрите, но вы должны смотреть на поле, а не заплетать друг другу косички!

Это было настолько сексистское замечание и такое несправедливое, что я не смогла удержаться и хихикнула, а затем попыталась скрыть это.

Однако, это не помогло мне быть менее раздраженной в течение всей тренировки.

Они все еще шептались обо мне и бросали на меня косые взгляды. Перешептывание за спиной, твою мать. Я ничего не могла поделать с этим.

* * *

К тому времени, как я вернулась с работы, кто-то уже сидел у подножия лестницы, ведущей в мою квартиру. Как только я вышла из машины, мне потребовалась доля секунды, чтобы узнать каштановые волосы и длинное тело, которое встало, отряхивая сзади свободные спортивные шорты.

Он ничего не сказал мне, когда я припарковала свою машину в метре от него, и не сказал ни слова, когда взял мою спортивную сумку, и даже когда увидел на мне мешковатые брюки и рубашку с длинными рукавами, которые я надела сегодня. Он никогда раньше не видел меня в рабочей одежде, но мне было все равно, что у меня на коленях пятна грязи и травы, а волосы стали вдвое больше по объему.

— Привет тебе, — сказала я с улыбкой, когда мы поднимались по ступенькам, ведущим к входной двери в квартиру.

Я открыла дверь, он последовал за мной, запер ее, как только оказался внутри, и бросил мою сумку на то же место, где я всегда ее оставляла. Я села на пол и стянула рабочие ботинки, слишком измученная, чтобы даже попытаться сделать это стоя. И швырнула их в сторону двери сильнее, чем нужно.

Немец протянул мне руку.

Я взяла ее и, поднявшись на ноги, не сдвинулась ни на сантиметр, когда мы застыли напротив друг друга.

Вторую половину дня я твердила себе, что технически это все его вина. Что если бы я не была к нему добра, мы бы не стали проводить время вместе и не стали бы друзьями. Если бы он был кем-то другим в этом мире, за исключением горстки людей, никому бы не было дела до того, что мы делали вместе. Я потратила всю свою жизнь на то, чтобы изо дня в день совершенствоваться. Я не хотела славы, и, хотя не считала, что быть знаменитой это плохо, но не желание прославиться заставляло меня вставать каждое утро. Я была осторожна, всегда осторожна, всегда жертвовала всем, что требовалось, чтобы добиться успеха.

Появление Култи обрекало все это на провал.

Я потратила время и усилия на то, чтобы наладить рабочие отношения с девочками, с которыми играла. Я помогала им, желая, чтобы они преуспели, и вся эта тяжелая работа по большому счету теперь была коту под хвост. Никто, кроме Дженни и Харлоу, даже не потрудился...

Немец сжал мою руку, я даже не заметила, что он не отпустил ее.

Ладонь к ладони, он большим пальцем погладил тыльную сторону моей ладони, один раз. Только один раз.

— Если ты хочешь, чтобы я извинился, я не буду.

Я закрыла глаза и просто стояла, позволяя ему держать меня за руку и не позволяя себе придавать этому слишком большое значение. Сама по себе я была теплым и любящим человеком. Но правда в том, что даже если Култи не был таким все то время, что мы ладили, нельзя быть футболистом и нетерпимо относиться к физическому контакту. Я просто возьму все, что он захочет мне дать.

— По какому поводу ты не хочешь приносить извинений? — спросила я его с все еще закрытыми глазами.

Его длинные пальцы снова сжались.

— Я заставил тебя быть моим другом.

Я почувствовала, что улыбаюсь.

— Ты не заставлял меня быть твоим другом.

— Заставил, — возразил он.

— Ты этого не делал. Я была добра к тебе, даже когда ты был супербольшой занозой в заднице.

Последовала пауза.

— Это было до или после того, как ты назвала меня Баварской сарделькой?

Я открыла один глаз.

— И до и после.

Уголки его губ чуть приподнялись, но он оставался серьезным.

— Я не позволю им посадить тебя на скамью запасных.

Я кивнула, глядя прямо на мужчину, который овладел в совершенстве умением изображать расслабленного скучающего засранца, и сказала:

— Хорошо.

Слова повисли между нами. Я чувствовала себя сжатой, сдавленной. Я разрывалась между пониманием того, что не собираюсь говорить ему убираться из моей жизни, и осознанием, что, вероятно, должна сделать это. Стоило ли оно того? Стоило ли подвергаться травле со стороны моих товарищей по команде? Быть под микроскопом у генерального менеджера? Или знать, что моя фотография выложена на фанатских страницах с подписью «умри, сука»?

Я действительно не имела понятия.

Но очень надеялась, что да, стоило.

* * *

— Сал! У вас есть минутка?

Я вцепилась в нейлоновый ремешок сумки и почувствовала, как внутри все напряглось. Накануне мне удалось избежать двух слоняющихся по краю поля репортеров. Пока они были заняты разговором с другими людьми, я смогла убраться оттуда, но теперь… Мне не так повезло.

Я пришла на тренировку рано, но, видимо, недостаточно рано. Черт возьми.

— Ну же, одну минуту. Пожалуйста!

Не имея никого, за кем можно было бы спрятаться или сделать вид, что не услышала, как парень зовет меня, я сделала глубокий вдох и смирилась с тем, что все это закончится.

Парень лет двадцати выглядел довольно дружелюбно в брюках цвета хаки и аккуратно заправленной голубой рубашке на пуговицах. Он улыбнулся мне, держа наготове свой маленький портативный диктофон.

— Спасибо, что остановились. У меня к вам несколько вопросов.

Я кивнула.

— Конечно. Хорошо.

Он представился и назвал сайт, для которого брал интервью, и дал мне знать, что будет записывать наш разговор.

— Вы сейчас в середине сезона, как дела у «Пайперс»?

Ладно.

— Хорошо. Пока мы проиграли только одну игру, но стараемся оставаться сосредоточенными и выиграть все игры, которые пройдут в течение нескольких следующих недель, чтобы снова выйти в финал в этом году.

— В какой момент давление становится слишком сильным?

— Я всегда чувствую давление. Еще до начала сезона я уже беспокоюсь о том, как идут дела. Каждая игра важна, и это наш тренерский штаб действительно постарался вбить в нас. Легче оставаться сосредоточенной, когда вы беспокоитесь о следующем шаге, а не пытаетесь взять огромное препятствие сразу.

Он улыбнулся и кивнул.

— Чью игру вы с нетерпением ждете увидеть на Кубке Мира?

Я улыбнулась ему, чувствуя себя немного легче. Кубок начинался в сентябре, сразу после окончания нашего сезона.

— Аргентина, Испания, Германия, — и почти рассеянно я добавила, — США. — Ну, это прозвучало совсем не искренне. — Я очень взволнована.

— Есть ли планы вернуться в женскую национальную сборную США? — спросил он.

Теперь уже знакомая веревка гнева будто скрутила мои запястья, и мне пришлось стряхнуть ее. Было достаточно легко жить, не будучи в национальной команде раньше, когда все было хорошо в «Пайперс», но теперь все не так уж и хорошо. У меня кончался запас терпения.

— Никаких планов, — сказала я ровным тоном, даже улыбаясь. — Я пока сосредоточена на «Пайперс».

— Вы говорили о своей работе с молодежью, продолжите ли вы бывать на сборах в этом году?

— Эти лагеря откроются через несколько недель. Я работаю в основном с малообеспеченными школьниками из средней школы и старшеклассниками первых лет старшей школы. Считается, что это один из самых важных возрастных периодов у детей, чтобы действительно серьезно заниматься и продвигаться в спорте, и я люблю работать с ними.

— Ладно, последний вопрос, чтобы вы могли идти дальше. Что вы можете сказать о слухах об отношениях между вами и Рейнером Култи?

Та-да-да-да-а. Я улыбнулась ему и заставила свое маленькое сердечко успокоиться.

— Он прекрасный человек. Он мой тренер и друг. — Я пожала плечами. — Вот и все.

Взгляд, которым парень посмотрел на меня, был непостижимым, но он кивнул, улыбнулся и поблагодарил.

Я не могла не чувствовать себя испачканной. Совсем чуть-чуть. Словно сделала что-то не так или, по крайней мере, что-то такое, в чем не хотела бы признаваться. Я умела признавать свои недостатки и ошибки. У меня не было парня, я не была замужем. Я могу дружить, с кем захочу. И не то чтобы он все еще был женат или что-то в этом роде.

Но…

Я спрятала подальше то странное чувство в груди, ту странную нерешительность, которая не была уверена в том, хочу ли я справиться со всем этим ненужным вниманием или нет.

Я не была суперзвездой. Я была просто собой, малоизвестной футболисткой. Эквивалент бобслеиста в Хьюстоне, как однажды назвала меня сестра. Все, чего я когда-либо хотела, — это играть и быть лучшей. Вот и все.

Я пыталась отрешиться от всех этих мыслей, которые не имели значения, пока была на тренировке, но по какой-то причине это было намного сложнее, чем обычно. Я не могла перестать думать о предупреждении Гарднера, о тупой Эмбер и ее столь же тупом муже, национальной команде, Култи и всем дерьме, окружающем знаменитостей. Мне казалось, что на шее у меня затягивается петля… медленно, медленно, медленно. Я не могла дышать.

Сразу после того, как закончила свои упражнения на передачи, я почувствовала, как кто-то обхватил мое запястье, когда я этого не ожидала.

Я даже не заметила, что он рядом. Честно говоря, я не обращала особого внимания ни на что, кроме футбола — передача мяча, блокирование, бег. То, что я делала тысячу раз и, надеюсь, сделаю еще тысячу в будущем.

Глубокая морщина пролегла между его бровями, когда он наклонил голову, чтобы спросить:

— Что не так?

— Ничего, — начала отвечать я, но в последнюю минуту передумала. Он все равно поймет. Я не была уверена, как он узнает, но он поймет, что я лгу. — Я просто нервничаю, вот и все. — Ладно, это было расплывчато и приуменьшено, но это была правда. Я нервничала.

Очевидно, ему этого было недостаточно. Конечно, нет. На его лице появилось то сверхсерьезное выражение, которое разгладило угловатые линии его скул. Култи встретился со мной взглядом, не заботясь о том, что мы были так близко друг к другу или что все, кто не был сейчас занят тренировками, скорее всего, смотрели на нас.

Ему было все равно. Он просто сосредоточился на объекте своего внимания — на мне.

Что-то сжалось у меня в груди, что я никак не могла понять.

— Позже, — сказал он, а не спросил.

Я пожала плечами.

— Позже, — повторил Култи. — Не теряй голову.

Я кивнула и слабо улыбнулась ему.

Он не улыбнулся в ответ. Вместо этого отпустил мое запястье и положил руку мне на лоб, прежде чем мягко оттолкнуть. Это было не совсем объятие или похлопывание по спине, но я приняла это.

И действительно, когда я обернулась, на нас смотрели по меньшей мере восемь пар глаз.

Великолепно.

* * *

В восемь часов вечера раздался стук в дверь, и я поставила на кухонный стол свою смесь для маски, стараясь, чтобы ложка не выпала из миски. Не знаю, кого еще я могла бы ожидать, кроме Немца, поэтому не удивилась, обнаружив его по ту сторону дверного глазка.

— Входи, — сказала я, уже широко распахивая перед ним дверь.

Прямо перед тем, как закрыть дверь, я заметила, что его «Ауди» с чьим-то силуэтом на водительском сиденье припаркована позади моей «Хонды». Хорошо.

— Не обращай на меня внимания, — объяснила я, возвращаясь на кухню, где оставила смесь для маски.

— У тебя что-то на лице, — заявил Култи, стоя по другую сторону островка с выражением явного любопытства на лице.

Я успела намазать только одну щеку, прежде чем он постучал, так что она наверняка выглядела как апельсиновое мороженое. Взяв ложку, я приложила еще немного прохладной смеси к щекам и лбу, наблюдая за Немцем.

— Это маска для лица, приготовленная из греческого йогурта, куркумы, толченой овсянки и лимона. — Я приподняла брови и приложила немного к верхней губе. — Хочешь немного?

Он с сомнением посмотрел на меня. Затем кивнул.

Ладно.

— Ополосни лицо горячей водой, а потом можешь наложить ее.

Я вслепую закончила наносить смесь на кончик носа, когда он подошел к кухонной раковине и плеснул водой на лицо, вытирая его насухо бумажным полотенцем.

Только когда Култи присел на край кухонного стола и опустил голову, я поняла, что он хочет, чтобы я нанесла ему маску на лицо.

— Ты серьезно?

Немец кивнул.

— Ты действительно нечто особенное, знаешь? — спросила я, шагнув вперед и начав осторожно и медленно разглаживать смесь по его носу и по каждой скуле. Щетина на лице, которая выросла за день, покалывала мои пальцы при каждом движении по его щекам.

— Ты часто это делаешь? — спросил он, когда я намазала его подбородок.

— Пару раз в неделю. — Я улыбнулась, заметив, что он смотрит на меня. — А ты?

— Перед фотосессиями я несколько раз использовал скраб, — признался он.

Я кивнула, впечатленная. Что за метросексуал! Я провела пальцами под его носом.

— Мы проводим так много времени на солнце, что приходиться заботиться о своей коже. Я не хочу выглядеть как старушка, пока не придет мое время.

Култи кивнул в знак согласия и позволил мне закончить распределять на нем маску, глядя на меня настороженным взглядом. Как только мы закончили, я сказала ему, что нам нужно подождать по крайней мере двадцать минут, прежде чем смывать ее.

— И ничего не трогай. Куркума все пачкает, — предупредила я, правда, мне было все равно, останется пятно на моей мебели или нет.

Схватив из морозилки пакет со льдом, я села на один конец дивана и смотрела, как он садится на другой. Положив ногу на кофейный столик, я шлепала по ней пакетиком со льдом добрых пятнадцать минут. Мой блокнот лежал на подушке между нами, а на столе находилась доска с моими заметками на стикерах, все было прямо там, где я оставила, прежде чем решила сделать свою первую косметическую процедуру на этой неделе. Вопрос репортера о летних лагерях напомнил, что мне нужно начать планировать уроки для них. Я еще не закончила ни одного.

Немец, даже не колеблясь, взял блокнот, перечитывая мои заметки о разных вещах, которые, по моему мнению, были бы полезны детям в их возрасте.

— Что это? — спросил он.

Я боролась с желанием вырвать у него блокнот.

— Планы. У меня скоро занятия в летних лагерях…

Его взгляд метнулся вверх из-за края блокнота.

— Тренировочные лагеря?

— Для детей, — объяснила я. — Уроки длятся всего несколько часов.

Он снова взглянул на листок.

— Бесплатно?

— Да. Я занимаюсь в бедных районах с детьми, чьи родители не имеют средств, чтобы записать их в клубы и лиги.

Култи хмыкнул.

Я почесала щеку, чувствуя себя странно уязвимой, когда он читал о навыках, которым я планировала обучить детей. Он продолжал читать, и мне становилось все хуже. Не то чтобы он был фантастическим тренером, нет. Я не сомневалась, что он мог бы стать великим тренером, если бы захотел, но он этого не хотел.

Я сжала пальцы ног в носках и посмотрела ему в лицо.

— У твоих родителей были деньги? — неожиданно для самой себя спросила я.

Он что-то буркнул, давая отрицательный ответ.

Я подтянула колено к груди и уперлась в него подбородком, стараясь не испачкать йогуртом.

— В академии тебе не дали стипендию?

Немец поднял взгляд.

— «ФК Берлин» покрыл все расходы.

Ни хрена себе. Они завербовали его в одиннадцать? Да, так и было, но это все еще поражало меня.

— А ты, Тако?

Я улыбнулась ему, удивленная, что он спрашивал.

— Ты был у меня дома, Немец. Мы не были бедными-бедными, но у меня не было пары фирменных кроссовок, пока мне не исполнилось пятнадцать, и мой брат купил их для меня на свой первый аванс. Я понятия не имею, как мои родители умудрялись так долго платить за все, но они это делали. — На самом деле, я знала. Они сократили свои расходы и бюджет. Сильно. — Мне просто повезло, что им было не все равно, иначе все пошло бы совсем по-другому.

— Я уверен, что ты не заставила их пожалеть о том, что они сделали.

Эх. Я уверена, что заставила их задуматься, какого черта они делали, раз или два. Или четыре.

— У меня был ужасный и вспыльчивый характер.

Немец фыркнул. Прямо-таки фыркнул, даже губы затрепетали.

Засранец.

Я толкнула его в бедро носком.

— Что? Я больше не выхожу из себя.

Эти удивительные почти карие глаза смотрели на меня.

— Нет, не выходишь, и я тоже.

— Ха! — Я снова толкнула его, и он схватил меня за ногу свободной рукой. Я попыталась выдернуть ее, но он не отпустил. — О, пожалуйста, мой темперамент и близко не такой вспыльчивый, как твой.

— Да. — Он притянул мою ногу к себе, крепче сжимая подъем.

— Поверь мне. Он не так плох.

— Ты опасна, когда злишься, schnecke. Может быть, судьи и не поймали тебя на том, как ты пихаешь девушек, но я-то видел, — небрежно сказал он.

Я выпрямилась.

— Если у тебя нет никаких физических доказательств, то этого никогда не было.

Култи некоторое время смотрел на меня, потом покачал головой, проведя большим пальцем жесткую линию вниз по своду моей стопы.

— Ты бестия.

Мои плечи затряслись, но я сумела удержаться от смеха.

— Кто бы говорил.

Уголки рта Немца приподнялись.

— В отличие от некоторых, я никогда не притворялся милым.

— О, я знаю. — Я улыбнулась ему. — Помню времена, когда ты буквально укусил парня.

— Он укусил меня три раза, прежде чем я ответил, — возразил Немец.

Я приподняла бровь, но продолжила:

— Не заставляй меня вспоминать о том, что ты, наверное, тысячу раз ударял соперников локтем в лицо. — Как только слова слетели с моих губ, я отшатнулась. — Как, черт возьми, тебя не отстранили?

Тот факт, что он пожал плечами в ответ на это заявление, говорил о том, насколько ему было насрать на то ошеломляющее количество сломанных им носов и разбитых бровей.

— Все драки, в которых ты участвовал…

— Обычно не я их начинал.

— Спорно. — Он моргнул, глядя на меня. — И не забудь о сломанной малоберцовой кости.

На этом комментарии он просто продолжал смотреть на меня спокойным взглядом, который заставил меня весьма самодовольно улыбнуться, даже если это было за счет моего брата.

— Ты победил, — заявила я. — Весь ущерб, что я нанесла, это синяки, — а потом добавила, — и случайно разбитая губа или две, и один раз сотрясение мозга.

Немец наклонился, положил блокнот и придвинулся ближе ко мне. Еще раз дернув мою ногу, прежде чем положить ее обратно на диван рядом с собой, он обхватил рукой мою лодыжку.

— Я уверен, что ты хотела сделать гораздо хуже, и это, в конце концов, единственное, что имеет значение.

Он был прав, но я, черт возьми, не собиралась этого признавать.

Вместо этого я просто сидела на своем конце дивана и бросала на него раздраженный взгляд, пока он не улыбнулся чуть шире и, наконец, не опустил взгляд на блокнот. Я вернулась к заметкам на доске и просмотрела то, что уже записала.

Когда я сделала несколько новых пометок, Култи постучал по моей ноге, которая все еще лежала рядом с ним.

— Скажи мне, как я могу тебе помочь с этим?

Если кто-нибудь хоть одну секунду подумает, что я когда-либо откажусь от его помощи, он спятил. Дело было не только в бесконечных линейках обуви, к которым он имел доступ. Если бы он захотел заниматься с детьми какой-нибудь реальной работой, это было бы все равно, что Моцарт дал ребенку урок музыкальной композиции.

Я сглотнула и почувствовала, как все мое тело осветилось изнутри.

— Как только захочешь.

— Все, что тебе нужно сделать, это попросить. — Затем, словно обдумывая сказанное, он опустил веки. — Ты не попросишь, я даже не знаю, зачем говорю это. Посмотрим, что я могу сделать.

— Замечательно. — Я улыбнулась ему. — Спасибо, Рей.

Он очень серьезно кивнул, и я поймала себя на том, что изучаю его.

— Можно тебя кое о чем спросить?

— Нет, — сказал он тоном засранца.

Я проигнорировала его.

— Почему ты решил работать с «Пайперс», если ненавидишь тренерскую работу?

Немец медленно опустил на колени блокнот, который все еще держал в руках. Мускулы на его челюсти напряглись, и выражение лица стало бесстрастным.

— Думаешь, мне не нравится тренировать?

— Я на девяносто девять процентов уверена, что тебе это чертовски не нравится. — Култи чуть-чуть расслабился. Он просто долго смотрел на меня, я была уверена, что он пытается запугать меня, надеясь, что я сменю тему или что забуду об этом. Возможно.

Черт меня побери.

Я моргнула, глядя на него.

— И?

Губы Немца растянулись в нечто среднее между недоверчивой и изумленной улыбкой.

— Неужели это так очевидно?

— Для меня, да. — Я пожала плечами. — Ты, по меньшей мере, раз пять за каждую тренировку выглядишь так, будто готов придушить одну из нас, и это когда ты молчишь. А когда начинаешь говорить, складывается впечатление, что, если бы ты был уверен, что тебе сойдет это с рук, ты сжег бы нас всех в адском огне.

Когда он ни с чем не согласился и не стал ничего отрицать, я моргнула.

— Я права или я права?

Он пробормотал что-то вроде «ты права», но это было сказано так тихо, что я не была уверена, действительно ли он сказал это. Тот факт, что он избегал моего взгляда, говорил о многом. Это заставило меня ухмыльнуться.

— Тогда зачем ты это делаешь? Я уверена, что они не платят тебе и четверти той суммы, которую заплатила бы любая из европейских мужских команд. Я уверена, что мужская лига заплатила бы намного больше. Но вместо этого ты здесь. Почему?

Немец молчал.

Мне показалось, что прошло несколько часов, а он так ничего и не сказал.

Честно говоря, это было действительно обидно. Чем дольше он молчал, тем больше это ранило мои чувства. Я не спрашивала у него номер банковского счета, не просила его чертову почку. Я взяла его с собой к семье, привела в свой дом, рассказала ему о своем дедушке, а он не смог ответить ни на один личный вопрос? Я с самого начала понимала, что у него серьезные проблемы с доверием, и не могла сказать, что виню его. Мой брат всегда избегал людей, которых не знал. Никогда не знаешь, кто действительно тебе друг, а кто нет.

Но… Наверное, я думала, что мы это уже прошли.

Я проглотила разочарование и отвернулась, подвинувшись вперед на диване, чтобы встать.

— Я собираюсь сделать попкорн, хочешь немного?

— Нет.

Отведя взгляд, я встала и направилась на кухню. Вытащила кастрюлю, поставила ее на плиту и зажгла конфорку. Взяв свою огромную бутылку с кокосовым маслом и пакетик с зернами, я попыталась подавить то чувство, которое возникло в моей груди, поскольку оно мне не понравилось.

Он не доверял мне. С другой стороны, какого черта я ожидала? В конце концов, все, что я узнала о нем, выдавалось мне по каплям. Крошечные, крошечные капельки.

Едва я положила немного масла в нагретую кастрюлю, как почувствовала, что Култи стоит у меня за спиной. Я не обернулась, даже когда он подошел так близко, что я не могла бы сделать шаг назад, не коснувшись его. Молчание Немца было невероятно типичным, и мне тоже не хотелось ничего говорить. Я зачерпнула несколько столовых ложек зерен попкорна и кинула в кастрюлю, закрыла крышку, хлопнув ею сильнее, чем нужно.

— Сал, — произнес он мое имя тем ровным тоном, в котором чувствовался легкий акцент.

Не сводя взгляда с кастрюли, я открыла крышку, чтобы выпустить пар, и спросила:

— Ты в итоге захотел немного?

Он прикоснулся к моему обнаженному плечу кончиками пальцев. Но я по-прежнему не оборачивалась. Я еще раз сильно встряхнула кастрюльку, но его пальцы не покинули меня, они просто сдвинулись дальше по моему плечу, пока не оказались ближе к моей шее.

— Если хочешь, можешь взять первую партию.

— Повернись, — попросил он.

Я попыталась стряхнуть его пальцы.

— Мне нужно следить, чтобы не сгорело, Култи.

Немец тут же опустил руку.

— Повернись, Сал, — сказал он решительно.

— Подожди минутку, пожалуйста. — Еще раз сильно встряхнув кастрюлю, я открыла крышку.

Немец протянул руку и повернул ручку на плите.

— Нет. Поговори со мной. — Я осторожно обхватила пальцами длинную ручку духовки и сделала глубокий вдох, чтобы скрыть свое разочарование.

— Несколько минут назад ты сказала, что не выходишь из себя, — напомнил он мне, что только усугубило ситуацию.

— Я не злюсь, — огрызнулась я слишком быстро.

— Нет?

— Нет.

Он издал звук, который мог бы быть насмешкой, если бы я думала, что Немец способен издавать такие звуки.

— Ты назвала меня Култи.

Я сильнее сжала пальцами ручку духовки.

— Это твое имя.

— Повернись, — приказал он.

Я подняла глаза к потолку и попросила о терпении. Большом, большом терпении.

К черту все это. К сожалению, никто, казалось, не ответил на мою молитву.

— Я не сержусь на тебя, хорошо? Я просто подумала… — Я вздохнула. — Послушай, это не имеет значения. Клянусь, что не злюсь. Ты не обязан говорить мне то, чего не хочешь. Прости, что спросила.

Он не ответил.

Конечно, нет, черт возьми.

Хорошо. Хорошо.

Терпение. Терпение.

— Я занял эту должность, потому что должен был, — сказал он тем низким голосом, который я сотни раз слышала по телевизору. — Я почти год ничего не делал, кроме того, что чуть не разрушил свою жизнь, и мой менеджер сказала, что мне нужно выйти на работу. Я должен был заняться чем-то, лучше чем-то позитивным, после истории с моим пьянством. — Две теплые руки, которые могли принадлежать только ему, накрыли мои плечи. — Существует не так много вещей, из которых я мог выбрать…

— Это потому, что ты больше не хочешь быть в центре внимания? — спросила я, вспомнив наш недавний разговор.

Он утвердительно хмыкнул.

— Тренерская работа — это единственное, на чем мы смогли сойтись. Недолго и временно, она показалась мне самой подходящей. — Култи сделал паузу, когда подушечки его больших пальцев коснулись моих трапециевидных мышц. Это заставило меня хихикнуть, а Немца сильнее вжаться большими пальцами в мои мышцы. — Один мой друг предложил женский футбол. Я провел небольшое исследование…

Я должна была приберечь это на потом. Я не удивилась, что он признался, что ему пришлось провести исследование о женском футболе. Конечно, он не был с ним знаком.

— ...и американские женщины неизменно оказывались лучшими, — закончил он, но что-то не давало мне покоя.

Что-то не сходилось.

— Почему ты просто не присоединился к сборной? — спросила я, даже когда его большие пальцы действительно сильно разминали мои плечи, и, святоедолбаноедерьмо, это было здорово. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз делала массаж.

Немец вздохнул, и воздух, казалось, достиг даже моих пальцев.

— Ты не угомонишься пока не докопаешься до сути, верно? — В его голосе звучала обреченная покорность. Он знал ответ.

— Ага. — Потом я подумала об этом, и о его нежелании говорить, и у меня перехватило дыхание. — Они не захотели тебя?

— Нет, маленькая идиотка. — Он назвал меня идиоткой, пока делал мне массаж, от которого у меня подкашивались колени, так что я не могла принимать это близко к сердцу. На самом деле, я знала, что это была его манера ласково говорить со мной. — Конечно, они захотели бы меня, если бы я попросил.

Я понятия не имела, как, черт возьми, умещалась в одной комнате с его эго.

— Я ни во что не ввязываюсь, если не уверен, что выиграю, — заявил он. Я закатила глаза, хотя он меня не видел.

— Кто любит проигрывать? Я понимаю это.

Эти волшебные пальцы скользнули ниже, массируя вокруг моей лопатки.

— Я знаю, что понимаешь.

— Хорошо... так...

Он остановил все движения своими длинными пальцами, жар от его грубых ладоней разлился по моей коже и каким-то образом проник в кости.

— Ты — лучшая нападающая в Америке, schnecke. Загугли «лучшие голы в женском футболе», и четыре из десяти лучших — твои. Я не собирался тратить свое время ни на что и ни на кого, кроме самого лучшего. С большим количеством тренировок и лучшим тренерским составом ты могла бы стать лучшей нападающей в мире.

Он же не собирался…

Мой мозг будто перестал работать.

Я открыла рот и закрыла его, совершенно не находя слов.

— Я пришел в «Пайперс» из-за тебя.

Что, черт возьми, вообще можно на это сказать?

Сказать что-нибудь?

Казалось, весь мир ушел у меня из-под ног. Мои легкие ощущались так, будто их прокололи и выпустили весь воздух. Потрясенная, я даже не смогла бы начать объяснять, что чувствую.

Возьми себя в руки, Сал.

Задыхаясь и шатаясь, я отпустила ручку духовки и медленно повернулась лицом к Култи. Сосредоточься. Не придавай этому огромного значения. Черт возьми, это было гораздо легче сказать, чем сделать. Когда я была ребенком, это было мечтой всей моей жизни. Быть выделенной Королем... Во мне все еще жили крошки юной Сал, радующейся и бросающей в воздух разноцветное конфетти из-за того, что он сказал. Я не могла даже мечтать об этом тогда, и, возможно, никогда.

Я пришел в «Пайперс» из-за тебя.

Иисус Христос. Мне нужно было держать себя в руках. Сосредоточься.

— Я не самая лучшая, но это к делу не относится. Ты не узнал мою фамилию, когда смотрел видео?

Немец улыбнулся, и улыбка его могла бы показаться застенчивой, если бы он был способен на застенчивость. А он — нет. Это была скорее ухмылка.

— Я не могу помнить всех игроков, которых когда-либо травмировал, Сал, да и не хотел бы.

Ничего удивительного, но я все равно покачала головой.

— Ты просто нечто, Претцель. — Мои плечи расслабились, когда я увидела очень серьезное лицо в нескольких сантиметрах над своим. — Итак, ты пришел в «Пайперс», хотя и знал, что тебе не нравится тренировать. — Я намеренно пропустила часть о том, почему он выбрал нашу команду.

— Ja.

— И ты все еще ненавидишь нас.

Немец пожал плечами и развел руками в жесте «я в этом не виноват».

— Некоторым из вас давно следовало бы перестать играть в футбол. — Он прищурился. — А одной из вас я бы с превеликим удовольствием раздавал пинки на регулярной основе.

Я ухмыльнулась ему, прежде чем потянуться вперед, чтобы похлопать его по плечу.

— Поверь мне, я не один раз умирала от желания врезать тебе по лицу.

— Вот он, этот взрывной темперамент. Милая девушка никогда даже не подумала бы о том, чтобы ударить кого-нибудь, — сказал он с глупой ухмылкой. — Скольких людей ты била раньше?

— Никого, — Господи Боже, — по крайней мере, за последние лет десять. Я хотела сделать это сотни раз, но на самом деле ни разу не ударила. Ну, серьезно.

Он одарил меня взглядом, потом приподнял бровь, давая понять, что думает обо мне, желающей кого-то ударить.

Мудак.

— Это слишком очевидно, и ты это знаешь. Это не сошло бы мне с рук.

Немец кивнул в знак согласия.

— Верно. Скольких игроков ты толкала локтями?

— Достаточно, — честно ответила я, зная, что мое число все равно всегда будет лишь малой частью от его числа.

— У тебя больше всего фолов в команде, — заметил Култи, что меня до чертиков удивило. — Больше, чем у Харлоу.

Теперь была моя очередь пожать плечами.

— Да, но это не потому, что я толкаю людей локтями направо и налево. Я не делала этого с тех пор, как была ребенком, и меня выгнали из лиги за это, — объяснила я ему с усмешкой.

— Столько ярости в таком маленьком теле. — Легкая улыбка тронула его губы. — Твои родители? Что они сказали тебе на это?

— Моя мама за это отругала меня. Отец тоже, но только пока она была рядом. Когда она ушла, он дал мне пять и сказал, что другая девушка сама виновата. — Мы оба рассмеялись. — Я люблю этого мужчину.

Култи мягко улыбнулся и сделал шаг назад, чтобы взять из шкафа две миски. Я бросила на него взгляд, высыпала по половине попкорна в каждую и последовала за ним к дивану, где мы заняли те же места, что и раньше.

Зная, что испытываю свою удачу, я все равно спросила.

— А как же твои родители? Они ходили на твои игры? — Я вспомнила, что, когда была моложе, а он был на пике карьеры, камеры во время игр увеличивали изображение пожилой пары, сидящей на трибунах, с подписью, что это родители Рейнера Култи.

— Мой отец довольно много работал, а когда я уехал в академию, это было слишком далеко от дома. Они ходили на столько игр, сколько могли, но чаще смотрели по телевизору, — сказал он с набитым попкорном ртом.

Что ж, на сегодня информации было более чем достаточно. Чего он не сказал, так это того, что его родители не часто ходили на его игры, когда он был ребенком, но, когда стал старше, они ходили, если он платил за билеты. По крайней мере, я так предположила, судя по тому, как он это сформулировал.

— Это работало для всех нас.

Я уверена, что не заметила ни капли язвительности в его словах. Очевидно, мне нужно было перевести разговор на более безопасную тему.

— Еще один вопрос, и я перестану любопытствовать. — Он, наверное, кивнул, но я была слишком занята поеданием попкорна, чтобы быть уверенной. У меня не было ни единого шанса задать этот вопрос с непроницаемым выражением лица.

— Ты облажался на той игре с Португалией перед уходом на пенсию, или действительно болел?

Его ответ был именно таким, как я и ожидала. Он швырнул мне в лицо подушку.

Глава 21

Следующие две недели прошли нормально. Тренировки проходили хорошо, Харлоу и Дженни наконец-то вернулись со своих игр с национальной командой, и «Пайперс» выиграли еще две игры в сезоне. Я работала, занималась спортом, и Култи приходил почти каждый вечер. Мы смотрели телевизор или злились друг на друга, играя в «Уно» или покер, в который он научил меня играть. Пару раз он появлялся, когда я собиралась заняться йогой. Он помогал мне передвинуть диван и занимался вместе со мной.

Все было прекрасно, весело и легко.

Я любила рутину и знала, чего мне ожидать большую часть времени.

Во всем этом существовало только два недостатка, и оба они относились к девушкам.

Девушки в «Пайперс» странно смотрели на меня и перешептывались, когда думали, что я не слышу. Иногда мне требовались все мои силы, чтобы не обращать на них внимания, а иногда я просто улыбалась им и напоминала себе, что могу спокойно спать по ночам, зная, что не сделала ничего такого, чего стоило бы стыдиться. Некоторые дни проходили легче, чем другие, но пока мы продолжали хорошо играть вместе, как команда, я смирилась и держала свой большой рот закрытым. С другой стороны, у Харлоу не было никаких проблем с тем, чтобы сказать младшим девочкам заняться своими делами и сосредоточиться на футболе, а не распространять сплетни. Она сделала это, ни разу не спросив меня о том, что происходит между мной и Култи.

Электронные письма снова начали приходить. Все началось с одного-двух посланий от поклонниц Немца, но вскоре дошло до трех-четырех. К тому времени, как начали распространяться фотографии, сделанные моим отцом за ужином, сообщения стали настолько частыми, что я перестала читать электронные письма от людей, которых не знала.

Я никому ничего не сказала. Я не хотела рассказывать. Чем меньше внимания они будут уделять мне и Култи, тем лучше.

* * *

— Черт возьми.

Я обернулась, чтобы посмотреть, из-за чего это учительница шестого класса сказала «черт возьми», и застыла.

Серьезно, я застыла.

— Черт возьми, — повторила я те же самые слова, что только что сорвались с губ другой женщины.

Это был Немец, идущий через поле средней школы, что было бы чем-то невероятным, если бы я уже не привыкла видеть его все время. Но рядом с ним шли двое мужчин. Один тоже был немцем, которого я видела много раз в детстве, а другой — испанец, которого я встречала раньше, и который снялся в рекламе одеколона, что часто шла по телевизору.

Они какали. Они все какали. Все до единого.

Я глубоко вздохнула и посмотрела на четырех учителей, которые вызвались помочь с организацией футбольного лагеря в это субботнее утро. Примерно полчаса назад были поставлены две пары маленьких ворот для двадцати детей, которые предварительно зарегистрировались на занятия.

Боже милостивый, он привел этих людей и когда мы виделись в последний раз ни словом не обмолвился о том, что собирается сделать это. С другой стороны, никто из нас не упоминал о его предложении о помощи с тех пор, как мы впервые заговорили об этом две недели назад. Я не хотела, чтобы он чувствовал себя обязанным что-то делать.

И все же, он был здесь с друзьями. Не просто друзьями, а с этими друзьями.

Не было ни единого шанса, что я смогу воспринять это абсолютно спокойно. Култи не мог не заметить, что я в восторге. Судя по тому, как сжались его губы, когда он остановился всего в нескольких метрах от меня, не обращая внимания на двух учителей, стоящих рядом со мной, он знал все.

Я схватила его за предплечье, как только он оказался достаточно близко, и крепко сжала, надеясь, что он поймет все, что я чувствовала, все, что хотела сказать, но не могла. По крайней мере, в тот момент я ничего не смогла сказать.

— Привет, — выдавила я голосом, который звучал так же, как мой собственный, а не так, будто я была на грани того, чтобы выкакать маленького пони. — Спасибо, что пришли.

Немец склонил голову в знак приветствия.

Обратив свое внимание на других мужчин, я снова подумала про себя: какашки, какашки, какашки. К счастью, я справилась со своими эмоциями.

— Привет, Алехандро, — сказала я почти застенчиво.

Испанцу потребовалось несколько секунд, пока он смотрел на меня, прежде чем до него дошло, что мы знакомы.

— Саломея? — спросил он нерешительно. Честно говоря, я была удивлена, что он помнил мое имя. Я не сомневалась, что он встречал тысячу людей с тех пор, как мы виделись в последний раз, и не похоже, что мы были лучшими друзьями. Нашим спонсором была одна и та же компания спортивной одежды. Около двух лет назад у нас были запланированы фотосессии в одно и то же время.

— Рада снова тебя видеть, — сказала я, протягивая руку в знак приветствия.

Чего я не заметила, так это взгляда карих глаз, бегающего туда-сюда между мной и испанцем.

Алехандро быстро принял мою руку, позволив себе широко улыбнуться.

— Como estas? (исп. Как дела?).

Он перешел на испанский с мягким акцентом, который был мне немного чужд.

— Muy bien y usted? (исп. У меня хорошо, а у тебя?) — спросила я.

Прежде чем он успел ответить, вмешался другой голос.

— Hablo español tambien (исп. Я тоже говорю по-испански), — сказал он с более грубым акцентом, больше похожим на центрально-американский испанский, к которому я привыкла. Я улыбнулась ему.

— Привет. Приятно познакомиться, — поприветствовала я Франца Коха — десять лет назад он был одним из звездных игроков Лиги Европы. В свои сорок с небольшим он был капитаном сборной Германии. Если я правильно помню, он был чертовым зверем.

— Франц, — сказал мужчина, беря меня за руку. — Приятно познакомиться.

Я откашлялась, чтобы не хрипеть, и сумела улыбнуться.

— О, я знаю, кто вы. Я ваша большая поклонница. Большое спасибо, что пришли. — Я почесала щеку и сделала шаг в сторону. — Спасибо всем, что пришли. Я не знаю, что сказать.

К счастью, мой Немец был сосредоточен на том, зачем мы собрались, потому что сразу же сказал:

— Давай сделаем то, что ты планировала, но мы разделимся на две группы.

— Ладно. — Я кивнула. — Это сработает. Дети скоро будут здесь.

Улыбка засияла на моем лице, когда два неожиданных гостя кивнули в знак согласия. Они были здесь из-за моего лагеря.

— Вас это устраивает, ребята?

Они тут же согласились. Алехандро и Култи были в одной команде — я не упустила, как быстро мой Немец застолбил Испанца, а мы с Францем — в другой.

Это оказалось самым веселым, что я когда-либо видела в молодежном лагере.

Франц, у которого не было ни грамма эго и который понимал, что мы тут для развлечения, был ожившей мечтой, с которой хотелось бы работать любому. Отличный командный игрок и лидер, он свободно передавал мяч, дразнил детей своим сильным акцентом и даже некоторое время говорил, подражая Арнольду. На самом деле, он просто получал удовольствие, наставляя детей. Мы смеялись, ухмылялись, и на протяжении всей игры давали пять друг другу и детям.

На другой стороне поля я слышала, как Култи и Алехандро время от времени спорили друг с другом на испанском. Дети — в основном латиноамериканцы — смеялись над тем, что они говорили друг другу.

Самое главное, дети были в восторге.

Все знали Култи и Алехандро. Франц получил самые слабые аплодисменты, когда я его представляла, но он влюбил в себя мальчиков и девочек, которые хмурились, когда узнали, что застряли с нами, а не с двумя суперзвездами.

Это было потрясающе. Была ли я на седьмом небе? Абсолютно. К концу трехчасового занятия я чувствовала себя так, словно выиграла миллион долларов. Дети ушли еще более возбужденные, чем когда-либо, родители, которым пришлось стоять на краю поля, были в восторге от того, что происходило, и даже все учителя ухмылялись.

Я вскинула руку, и Франц дал мне пять, как только все дети и учителя-волонтеры сфотографировались с нами четырьмя.

— Большое спасибо, что пришли. Это действительно много значит для меня.

— Всегда пожалуйста. Мне было очень весело, — сказал он с искренней улыбкой.

Я протянула руку Алехандро.

— И тебе спасибо. Эти дети, — я не могла не улыбаться, — вы, ребята, сделали их день. Спасибо.

Испанец пожал мне руку.

— Не за что, Саломея. Мне было весело, хотя в следующий раз я предпочел бы быть в паре с тобой, — сказал он, склонив голову в сторону стоящего рядом Немца. — С ним было трудно.

— От него каждый день одни неприятности. — Я подошла к Култи, толкнув его руку плечом.

Я не пропустила ни шага, ни выражения его лица. Он наморщил лоб и искоса посмотрел на меня почти с отвращением.

Какого черта? Неужели он только что отошел от меня на шаг? Ладне-е-енько.

Мое бедное сердце заболело от того, как дерьмово я себя почувствовала из-за его действий. Ладно, все в порядке. Очевидно, поддразнивать его я могла только в те моменты, когда мы были наедине.

Я почувствовала, как улыбка на моем лице увяла на секунду, прежде чем я нацепила еще большую.

Что ж.

Это было неловко.

Я оглянулась на Франца и Алехандро, не зная, что делать, поскольку Култи вел себя странно.

— Спасибо, ребята, что пришли. Я ценю это больше, чем вы можете себе представить. Если я могу что-нибудь сделать для вас обоих, пожалуйста, дайте мне знать.

Яркая улыбка, которую я им подарила, была искренней. Я протянула руки, зная, что испанец, по крайней мере, обнимет меня. Он уже делал это.

Он не оставил меня в подвешенном состоянии. Немного влажный и потный Алехандро шагнул вперед и нежно обнял меня за плечи.

— Fue un placer ver te otra vez, linda (исп. Было приятно снова увидеть тебя, милая).

Я посмотрела на него, когда он начал отстраняться, и улыбнулась.

— И мне, — ответила я по-испански. — Еще раз спасибо.

Едва мы оторвались друг от друга, как Франц шагнул вперед и крепко обнял меня, приподняв над землей.

— Спасибо, что пригласили.

Он опустил меня, его руки широко раскинулись на моих плечах, когда он сделал шаг назад.

— Сегодня вечером я буду на вашей игре. С нетерпением жду возможности увидеть, как ты играешь.

Мои глаза стали огромными, но я кивнула.

— Это невероятно, и заставляет слегка нервничать. Спасибо. — Взглянув на часы, я скорчила гримасу. — Кстати, мне действительно пора идти, я должна подготовиться. — Я сделала еще один шаг назад и ухмыльнулась двум мужчинам, прежде чем снова обратить свое внимание на Култи.

Немец стоял, засунув язык за щеку, скрестив руки на груди. Он был в бешенстве. Я поняла это по тому, как он прищурил глаза.

На что, черт возьми, ему злиться? Злился ли он из-за того, что я пыталась дразнить его на глазах у его друзей? Это было нормально перед моей семьей, но не перед людьми, которых он знал? Я отмахнулась от этих мыслей, и, не обращая внимания на выражение его лица, сказала:

— Спасибо тебе за все, Рей. — Потому что я была благодарна, это было правдой. Я просто хотела, чтобы он не вел себя так странно перед своими друзьями.

* * *

Чья-то рука коснулась моей, когда я шла к раздевалке после игры «Пайперс» в тот же вечер.

Я моргнула, а затем ухмыльнулась, все еще находясь в приподнятом настроении от нашей победы.

— Привет, Франц.

Он стоял по другую сторону перил, отделявших трибуны от игроков, спускавшихся по трапу к раздевалке.

— Саломея. — Он покачал головой, улыбаясь нежной улыбкой, от которой мне стало так легко. — Видео не отдают тебе должного. Твоя работа ногами и скорость, это просто фантастика.

Что это происходит с комплиментами в последнее время?

Прежде чем я успела это обдумать, Франц продолжил:

— Ты слишком часто предпочитаешь играть правой ногой. И я тоже. Я знаю несколько трюков, которые могу показать тебе. Ты свободна завтра?

Франц Кох хотел дать мне несколько советов. Я никогда не откажусь от того, кто предлагает мне советы.

— Да, определенно. Завтра я весь день свободна.

— Отлично. Я не очень хорошо знаком с этим городом. Ты знаешь, где мы можем встретиться?

— Да, да. — И даже если мой голос звучал слишком восторженно, меня это не волновало. Ни одной крошечной крошки. Я отчеканила название парка и, повторив дважды, набрала его название на смартфоне, который он протянул мне.

Второй немец, вошедший в мою жизнь, улыбнулся и, кивнув, забрал телефон.

— Завтра в девять, если ты не против.

Внутри я визжала от возбуждения, а снаружи надеялась, что только немного похожа на восторженную идиотку.

— Это мне точно подходит. Спасибо.

Когда заметила пристальное внимание Култи в раздевалке, я почти открыла рот, чтобы сказать ему, что встречаюсь с Францем на следующий день, но, увидев выражение его лица, решила держать рот на замке. С тех пор как мы попрощались в детском футбольном лагере, он постоянно выглядел сердитым, и я понятия не имела, что, черт возьми, забралось ему в задницу и умерло там.

Излишне говорить, что, вернувшись домой, я решила, что не буду утруждать себя попытками выяснить это.

Я лишь пыталась дружелюбно подразнить его, а он был со мной просто Баварской сарделькой, так что плевать.

Плевать.

* * *

Я умирала.

О, Боже, я умирала. Почти три часа различных упражнений вместе с Францем и против него чуть не убили меня. Смерть пришла на порог, я чувствовала это.

— Напомни, сколько тебе лет? — спросила я, когда мы оба, скрестив ноги, сидели напротив друг друга в ближайшем к моему дому парке.

— Сорок четыре.

— Господи. — Я засмеялась и заложила руки за спину, чтобы откинуться.

— Ты потрясающая, правда.

— Нет.

Он скопировал мои движения.

— Так и есть. С большим тренировочным временем и лучшим тренером… — Он покачал головой. — Рейнер сказал, что ты не играешь за американскую национальную команду. Почему?

Я скрестила ноги, прижав их к груди, и посмотрела на симпатичного мужчину, который был старше меня. И по какой-то причине, которую не совсем понимала, я сказала ему:

— У меня были проблемы с одной из девушек в команде, и я ушла.

— Они позволили тебе уйти из-за проблем с другим игроком? — Он отшатнулся, его акцент стал сильнее.

— Да. Она была одной из звездных игроков команды, а я тогда только начинала. Она сказала, что либо она, либо я, и это была я. — Да, мне было немного больно быть такой откровенной.

— Это, пожалуй, самое глупое, что я когда-либо слышал. — Франц уставился на меня, словно ожидая, что я скажу: «Шучу!» Но я не сказала, и через минуту он, наконец, понял это. Он искренне удивился и сел прямо, уделяя мне все свое внимание. — Тогда почему ты все еще здесь?

— Что ты имеешь в виду?

— Почему ты играешь в этой Лиге, если не можешь играть за сборную США?

Я моргнула, глядя на него.

— У меня контракт с «Пайперс».

— Когда он кончится? — спросил он совершенно серьезно.

— В следующем сезоне.

На долю секунды он сморщил нос.

— А ты не думала о том, чтобы играть в другом месте?

— За пределами США? — Я начала возиться с носками, его вопросы заставляли меня любопытствовать, и я хотела понять, к чему он клонит.

— Да. В Европе тоже есть женские команды.

Я откинулась назад и покачала головой.

— Я знаю нескольких девочек, которые там играли, но никогда не задумывалась об этом. Мой брат сейчас в Европе на правах аренды, но... нет. Я не думала об этом. Моя семья здесь, и я здесь счастлива. — Была, до недавнего времени.

Франц одарил меня спокойным взглядом и произнес восемнадцать слов, которые будут преследовать меня еще несколько недель.

— Тебе следует подумать о том, чтобы играть в другом месте. Ты похоронишь здесь свой талант и свою карьеру.

Позже я задавалась вопросом, почему из всех людей в моей жизни я выбрала Франца, чтобы поговорить о своей карьере, но, в конце концов, что-то во мне решило, что он был лучшим вариантом. Его взгляд на ситуацию был абсолютно беспристрастным. И если учесть, что, возможно, его немного заботило мое будущее, если это и так, он все равно смотрел на ситуацию чистым и точным, как нож хирурга, взглядом. Он сказал мне, что сделал бы он сам, что является лучшим решением для меня, не принимая во внимание все остальное в моей жизни. Ни моих родителей, ни мою работу, ни «Пайперс».

Играть в другом месте?

Я глубоко вздохнула и очень честно сказала ему:

— Я не знаю.

— Не отдавай лучшие годы своей карьеры Лиге, которая не ценит твой талант. Ты должна играть в национальной команде — любой национальной команде — и ты могла бы это сделать. Это не сложно. Игроки поступают так постоянно.

Он был прав. Игроки делали это все время. Я не была бы первой и определенно не была бы последней, кто играл бы за другую страну. Фанаты не раздумывали дважды. Им было все равно, лишь бы кто-то играл хорошо.

— Подумай хорошенько, Саломея, — сказал он мягким ободряющим голосом.

Я поймала себя на том, что киваю, чувствуя себя смущенной и немного ошеломленной этой новой возможностью. Играть в другом месте, в другой стране. Это звучало немного пугающе.

— Я подумаю об этом. Спасибо.

— Хорошо. — Франц улыбнулся. — Я здесь еще на три дня. Ты свободна завтра для второго раунда?

* * *

Я ехала домой, когда позвонил отец. Я переключила его на голосовую почту и подождала, пока не остановилась на красный свет, чтобы перезвонить ему.

— Привет, папочка, — сказала я по громкой связи, как только он ответил.

— Саломея…

О, Боже. Он назвал меня полным именем. Я взяла себя в руки.

— Ты встречалась с Алехандро? — Он медленно выговаривал каждое слово. Тот факт, что он упомянул только имя этого человека, говорил более чем достаточно о том, насколько Алехандро был популярен. Его, как и Култи, все знали достаточно хорошо, чтобы узнавать просто по имени.

— Я сделала фотографии, специально, чтобы отправить тебе! — тут же выпалила я, прежде чем он успел вывалить на меня свое недовольство.

Папа не обратил внимания на мои слова.

— И с Францем Кохом?

Я вздохнула.

— Да.

После этого он ничего не сказал, и я снова вздохнула.

— Я понятия не имела, что они придут. — Это прозвучало неубедительно даже для меня. — Папа, мне очень жаль. Я должна была позвонить тебе сразу после этого и прислать фотографии. Култи привел их, и я была так удивлена, что не могла ясно мыслить. Потом у нас была игра, и... Не сердись на меня.

— Я не сержусь.

Он был разочарован. Я знала, что ему нравилось быть в курсе. Ему нравилось узнавать сплетни раньше всех, и я подвела его. Из-за меня он узнал от кого-то другого, что два суперзвездных игрока добровольно пришли в мой футбольный лагерь.

— Твой tio прислал мне фотографию, — сказал он, и это все объяснило. Папа не был большим поклонником маминого брата.

Ну.

— Франц пришел вчера на нашу игру и предложил поработать со мной один на один, — сказала я. — Мы играли три часа. Я думала, что умру.

— Только вы вдвоем? — спросил он тихим голосом, который, вероятно, был достаточно громким для обычного человека. — Он предложил тебе поиграть с ним?

— Да. Он сказал, что у меня фантастическая работа ног. Ты можешь в это поверить?

Папа фыркнул.

— Да.

Я ухмыльнулась в трубку.

— Ну, я не могла в это поверить. Он спросил, свободна ли я завтра, чтобы снова поиграть.

— Лучше бы ты согласилась, — проворчал он, все еще пытаясь сдержать раздражение.

— Конечно, я сказала «да». Я не настолько глупа...

Папа издал какой-то звук.

— Ага.

— Да, да. Папа?

— Que?

— Он спросил меня, почему я не рассматриваю возможность играть за другую Лигу. — Слова Франца, сказанные ранее, сеяли хаос в моем мозгу. — Он сказал, что я зря трачу здесь время, так как не играю за национальную команду.

Дело в том, что родители, особенно те, которые любят своих детей так сильно, что некоторые люди могут это назвать «перебором» — если это вообще возможно — иногда бывали эгоистичны. Иногда они слишком болезненно относились к тому, чтобы поставить благополучие своего ребенка выше собственных желаний. Поэтому я не была уверена, как отец отреагирует на то, что я сказала. Но в глубине души знала, что он всегда делал то, что было лучше для меня, даже если это стоило ему времени, денег и даже душевной боли. Конечно, он согласился с тем, что мой брат отправился в Европу, но Эрик — это не я.

Пусть я уже и не была его малышкой, но я была его Сал. Мы были лучшими друзьями и доверенными лицами друг друга. Мы с папой были бандой из двух человек.

Я продолжила и рассказала ему о Кордеро, Гарднере и «Пайперс», которые сплетничали обо мне из-за моей дружбы с Немцем. К тому времени, как я въехала на подъездную дорожку у своей квартиры над гаражом, папа уже знал почти все. Я не была удивлена, когда почувствовала облегчение, сняв тяжесть с сердца.

— Я не знаю, что делать, — призналась я.

С его стороны не было никаких колебаний.

— Hijos de su madre (исп. сукин сын), — прорычал он. — Ты бы никогда… — Папа раздраженно зарычал от досады. — Ты никогда этого не сделаешь.

Я вздохнула.

— Что же мне делать? Я не сделала ничего плохого, и какая-то часть меня не хочет уходить…

— Mija, моя доченька, делай то, что лучше для тебя. Всегда.

* * *

— Пять! Четыре! Три! Два! Один!

Моя рука дрожала, когда я, наконец, позволила себе упасть. Отжимания, чертовы отжимания.

Отжимания на одной руке были придуманы гребаным дьяволом. Я застонала и перекатилась на спину, раскинув руки по бокам, чтобы расслабить их, но это не сильно помогло. Последние три дня я провела, играя с Францем Кохом, и этот парень измотал меня. Добавьте к этому два дня работы и тренировок. Это утомило бы любого.

— Тридцать секунд, дамы! — крикнула Филлис, психопатка-тренер по фитнесу.

О, Боже.

— Пятнадцать секунд!

Я перевернулась на живот и положила обе руки на землю, чувствуя легкий хруст дерна под ладонями.

— Пять секунд! Встаньте в позицию, если вы еще не в ней!

Она была сумасшедшей.

— Вверх! В широкую стойку! Вниз! Я должна видеть, как ваша грудь касается земли! — крикнула она, проходя мимо множества тел, опускающихся вниз, включая меня. Мои руки горели, когда я опускалась, бицепсы и плечи полыхали огнем.

— Касильяс! Неужели я вижу, как у тебя трясутся руки? Потому что я знаю, что точно не могу видеть, как трясутся твои руки!

Я стиснула зубы и опустилась еще ниже на землю, руки дрожали и все такое, но будь я проклята, если остановлюсь.

Особенно, когда Филлис начала кричать:

— Робертс! Гловер! Вам лучше выпрямить под собой эти тощие руки и подняться. Это вам не школьный урок физкультуры! Поднимайтесь!

Школьный урок физкультуры?

Две минуты отжиманий подряд заставили меня задыхаться. Когда мы закончили, я подтянула под себя колени и, наконец, с усталым вздохом поднялась на ноги.

— Ты могла бы и лучше, — заметил кто-то, когда проходил мимо.

Я подняла взгляд и увидела, что это Немец сделал мне такое восхитительно ценное замечание.

Он был слишком далеко, чтобы я могла ответить, поэтому оставила слова при себе и встала. Тот факт, что он не сказал мне больше пяти слов с того дня, как прошел детский лагерь, сильно действовал мне на нервы. Я не сделала ничего, чтобы разозлить его, кроме как попыталась игриво поддразнивать, и он закрылся. Если он был зол из-за этого, то ему нужно было с этим покончить. Мы проводили вместе почти все дни, и вдруг — ничего?

Я закатила глаза и покачала головой.

Что я делала? Действительно?

Я любила играть. Мне не нравилась драма, которая теперь сопровождала меня. Я занималась футболом достаточно долго, чтобы знать: ни одна Лига не была идеальной, и ни одна команда не обходилась без своих паршивых овец, но…

— Ты в порядке, Салли? — спросила Харлоу, хлопнув меня по спине.

Я кивнула своей подруге.

— Я в порядке, просто немного устала. Ты как?

— Я всегда отлично, — заявила она. — Ты уверена, что с тобой все в порядке? Ты выглядишь немного раздраженной.

— Да, я в порядке. Хотя некоторые из этих девушек… они испытывают мое терпение, Хар. Вот и все.

Защитница кивнула и поджала губы, прежде чем сказать:

— Не обращай на них внимания, Салли. Они того не стоят. Ты делаешь то, что должна, а остальное оставляешь другим. — Она еще раз хлопнула меня по спине. — А теперь расскажи мне об этом Алехандро, который приходил в твой лагерь. Неужели его зад такой же прекрасный, как выглядит по телевизору?

Это заставило меня рассмеяться.

— О да.

Она тихо присвистнула.

— Этот зад, Сал. Вау. Я даже не буду врать, я немного завидовала, потому что ты не сказала мне, что он собирается на твою вечеринку. Я бы пришла со своим садовым стулом и попкорном.

— Спасибо, — сказала я с сарказмом. — В следующий раз, когда ты мне где-нибудь понадобишься, я позабочусь о том, чтобы там находилась большая старая задница, лишь бы у тебя был стимул появиться.

Харлоу рассмеялась.

— А у Франца? — спросила она, когда мы подошли к нашим сумкам. — А у него классная задница?

— Да, она довольно впечатляющая. — Я случайно подняла взгляд на середине фразы и увидела Култи, стоящего рядом с Гарднером. Он наблюдал за мной.

Чего я не сказала, так это того, что у Култи была самая лучшая из всех.

Глава 22

— Вы сегодня проснулись и решили, что будете играть как полные идиотки?

Это говорил не Култи, это был Гарднер.

Настолько плохо прошла игра в этот вечер. Гарднер твердо верил в положительную мотивацию. Он хвалил игроков, когда они делали что-то хорошо, и тренировал их, когда они играли плохо.

Нас разгромили. Это было ужасно.

Он был прав. Было похоже, словно каждый игрок «Пайперс» проснулся этим утром и решил играть так, будто мы терпеть друг друга не могли. Между нами не было никакой связи, никакого чувства командной работы, никаких реальных усилий.

Честно говоря, я была более чем рада, что это была выездная игра. По крайней мере, нашим фанатам не пришлось лично наблюдать за разворачивающейся катастрофой.

— Понятия не имею, что вам всем сказать, — продолжал свою речь Гарднер. — Я не хочу ничего говорить. Я не хочу даже смотреть на вас, — сказал он смертельно спокойным голосом, прежде чем посмотреть на других тренеров, стоящих рядом с ним. — Если кто-нибудь из вас что-нибудь хочет добавить, пожалуйста, не стесняйтесь. Я в полной растерянности.

Уф-ф-ф.

— Вы опозорились, — добавил Култи, как только Гарднер замолчал. Он стоял в двух шагах от Гарднера. Его руки были уперты в бока, лицо было серьезным, как всегда. — Это была худшая игра, которую я когда-либо видел. Единственный человек, который знал, что она должна делать сегодня вечером, была Тринадцатая, но все остальные, — он встретился со мной взглядом через комнату, — опозорились.

Да. Это ударило меня прямо в грудь. Я прекрасно понимала, что он смотрел прямо на меня, когда произносил эти резкие слова. Конечно, это была не лучшая моя игра, но это и не выглядело так, будто мы проиграли исключительно из-за меня.

Единственное, что я сделала не так — толкнула Женевьеву в середине игры. После того, как я промазала второй раз за вечер, она сказала достаточно громко, чтобы я могла услышать:

— Конечно, тебя не заменят, если ты крутишь с тренером.

Могла ли я отпустить это? Конечно, но во время тренировки перед игрой она без всякой гребаной причины толкнула меня во время упражнений на передачи, а потом не извинилась за это. Сразу же после этого она толкнула меня снова. Серьезно, сколько можно было это терпеть?

Я полагала, что сказать ей «не лезь не в свое дело и сосредоточься на игре» было бы намного хуже, чем толкнуть ее, но, видимо, ошибалась. Гарднер, наконец, вывел меня из игры за пятнадцать минут до конца второго тайма.

Я не собиралась оправдываться. Я сидела в раздевалке и молчала, пока другой помощник тренера повторял все, о чем говорили Гарднер и Култи, но в гораздо более конструктивном ключе. Его подход был больше похож на «я разочарован в вас всех», а не на подход «вы все, блядь, отстой», который использовали первые двое.

Дженни Милтон — номер тринадцать — сидела рядом со мной, она толкнула меня локтем, когда закончила снимать ленту с рук. Мы проиграли, потому что не забили голы и потому что наши защитники не помогли Дженни, когда кливлендцы бросились к воротам. Она не могла блокировать все попытки, и в этом не было ее вины. Она действительно была единственной, кто не запорол игру.

— Это было жестоко, — пробормотала она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Моя задница буквально болит от их слов, — согласилась я, наклоняясь, чтобы снять гольфы.

Дженни осторожно наклонила голову в сторону Женевьевы.

— Что она сказала тебе во время игры? — Полагаю, она была единственной, кто ничего не слышала.

— Она сказала какую-то глупую чушь насчет того, что меня не заменили на поле из-за Култи. — Я опустила взгляд, пока снимала бутсы. — Она просто вела себя глупо. — Не будучи в настроении говорить об этом, я встала и быстро сняла остальную часть своей униформы, обернув полотенце вокруг себя, прежде чем снять нижнее белье и спортивный бюстгальтер. — Я пойду в душ, — сказала я ей с улыбкой, чтобы она не подумала, что я не хочу с ней разговаривать. Я просто не хотела говорить о том, что сказала Женевьева.

Я устала от этого. Устала от всего этого.

Накануне вечером, когда мы приехали в отель, я лежала в постели и думала обо всем, что сказали Кордеро, Гарднер, Култи, Франц и мой отец.

Я долго раздумывала, не позвонить ли мне Эрику, но, в конце концов, решила этого не делать. Он сказал бы какую-нибудь глупость о том, что я навлекла на себя все это из-за того, что дружила с человеком, которого он ненавидел. И разве не из-за этого началось все это дерьмо? Я стала по-настоящему хорошей подругой угрюмой заднице, которая чуть не положила конец карьере моего брата. Конечно, мой отец дал мне благословение двигаться дальше, не чувствуя себя виноватой, но все же.

Франкфуртская сосиска все еще не разговаривал со мной по какой-то непонятной мне причине.

Я закончила принимать душ и одеваться, прежде чем вытащить свою задницу из раздевалки и подойти к автобусам, которые ждали, чтобы отвезти нас обратно в отель. Я как раз миновала последние двери, которые вели за пределы здания, когда заметила его, ожидающего чуть дальше в стороне и спрятавшегося в тени.

Я мысленно приготовилась к любой чуши, которую он собирался мне пороть. Чутье подсказывало, что ничего хорошего из этого не выйдет, но кто знает, чудеса случаются.

В тот момент, когда услышал звук закрывающейся двери, Немец повернул голову и увидел меня. Я не знала, что сказать, поэтому просто закинула сумку повыше на плечо и продолжила идти вперед.

Он не проронил ни слова, и я тоже. Остановившись в нескольких метрах от него, я спросила немного резче, чем намеревалась:

— Ты что-то хочешь сказать?

Култи одарил меня медленным, неторопливым взглядом.

— О чем, черт возьми, ты думала сегодня?

— Я думала, что Женевьева ведет себя как сука, а не как командный игрок. — Я пожала плечами. — В чем проблема, тренер?

— Почему ты называешь меня «тренер» таким тоном? — рявкнул он, уловив мой сарказм.

Секунду я смотрела на него, а потом закрыла глаза, приказывая себе успокоиться. Мы проиграли, все было кончено. Мне не стоило злиться.

— Послушай, это не имеет значения. Я знаю, что играла дерьмово, и я слишком устала, чтобы ругаться с тобой.

— Мы не ругаемся.

Я зажмурилась.

— Как скажешь. Мы не ругаемся. Сейчас я пойду и сяду в автобус, увидимся позже.

— С каких это пор ты убегаешь от своих проблем? — Он схватил меня за запястье, когда я начала поворачиваться.

Я остановилась и посмотрела ему прямо в глаза, раздражение кипело в моих венах.

— Я не убегаю от своих проблем, просто знаю, когда не могу выиграть в споре. Прямо сейчас я не собираюсь спорить с твоей долбаной биполярной задницей.

Култи опустил голову.

— У меня нет биполярного расстройства.

— Ладно, у тебя нет биполярного расстройства, — солгала я.

— Ты мне врешь.

Я чуть не закатила глаза.

— Да, вру. Я не знаю, говорю ли я с тобой, моим другом, который поймет, почему я огрызалась на Женевьеву во время игры, или с моим тренером, или с парнем, которому, когда я его впервые встретила, было на все наплевать. — Я выдохнула и покачала головой. Терпение. — Я устала, и все что ты говоришь сейчас, я принимаю слишком близко к сердцу. Извини.

Он пробормотал что-то по-немецки, но я уловила только обрывки. Этого было достаточно, чтобы связать их вместе. Это только еще больше разозлило меня. За три года обучения немецкому языку в средней школе я кое-чему научилась. Я обернулась и посмотрела на него.

— Единственное, что я знаю наверняка, так это то, что я не знаю, в чем, черт возьми, была твоя проблема в последнее время, но она стала моей!

Ноздри Култи раздулись, и на его шее запульсировала вена.

— Моя проблема? Моя проблема?

Его акцент становился намного сильнее, когда он злился, мне приходилось быть очень внимательной, чтобы понять то, что он говорит.

— Да! Твоя проблема. Что бы там ни было у тебя в заднице, ты должен немедленно это вынуть.

— У меня в заднице ничего нет!

Я чуть было не пошутила над тем, что у него определенно что-то должно быть в заднице, но в последнюю секунду решила, что слишком злюсь, чтобы пытаться легкомысленно относиться к ситуации.

— Позволю себе не согласиться, — настаивала я вместо этого. — Только что ты был моим лучшим другом, а в следующую минуту ты с отвращением смотришь на меня, когда я пытаюсь поддразнить тебя перед твоими друзьями. Я не позволю тебе выбирать, когда мы друзья, а когда — нет.

Мне потребовалась секунда, чтобы осознать, что я действительно сказала это. Я не собиралась поднимать эту тему, правда, не собиралась, но… теперь уже поздно. Черт возьми. Я была идиоткой.

— Я понимаю. Хорошо. Мы можем быть друзьями наедине, но мы не можем быть друзьями на публике. — Я сглотнула. — Послушай, тебя определенно что-то беспокоит, но ты не хочешь говорить мне об этом, как не хочешь говорить мне вообще ничего. Все в порядке.

— А кто сказал, что я не хочу показывать нашу дружбу на людях? — Его голос звучал на удивление возмущенно.

— Ты. Я пыталась прикоснуться к тебе после того, как мы закончили с детьми, когда мы были рядом с Францем и Алехандро, и ты сделал шаг назад. Помнишь? Мы постоянно толкаем друг друга и шутим, и поддразниваем, и вдруг, очевидно, это стало не нормальным, потому что мы были перед твоими друзьями. Знаю, что я не какая-то суперзнаменитость или что-то в этом роде, но я не думала, что ты так отстранишься. Ты смутил меня, а я не так легко смущаюсь, понимаешь?

Култи сжал кулаки, а затем поднял их, чтобы прикрыть глаза.

— Сал. — Он сердито выругался по-немецки. — Ты говоришь, что мы друзья, но не подумала рассказать мне, что проводишь время с Францем?

Это шутка? Я заставила себя успокоиться.

— Я видела его три раза после того, как ты начал вести себя так, будто у меня чума, и все время хмурился. Мы почти не разговаривали, а ты, по какой-то непонятной мне причине, ходил с таким видом, будто нагадил в штаны, приятель, — объяснила я.

Эти глаза, идеальный оттенок между оливково-зеленым и орехово-коричневым, смотрели прямо перед собой, прежде чем он посмотрел на меня.

— Он женат! — резко крикнул Култи.

Мои глаза округлились, и мне пришлось сделать глубокий вдох, чтобы обуздать свой гнев.

— Какого черта? Чем, по-твоему, мы занимались? — медленно спросила я.

Култи оскалил на меня зубы.

— Понятия не имею, потому что ты мне ни хрена не рассказала!

Терпение. Черт возьми, мне нужна была целая куча терпения.

И его у меня не нашлось.

Я сорвалась.

— Мы тренировались, осел! Что, на хрен, в этом плохого? — крикнула я ему. — Черт возьми.

— Тогда почему вы оба скрывали это? — зарычал он, ярость осветила его светлые глаза.

Мой глаз начал дергаться.

— Мы играли на поле возле моего дома. Он показал мне несколько упражнений, которые я могла бы делать, чтобы поработать над управлением мячом левой ногой, ты гребаный, гребаный засранец. Он сказал, что я должна подумать об игре в Европе, ясно? Да, это наш большой заговор, большой секрет, идиот. Он сказал, что я должна поехать в Европу и присоединиться к европейскому клубу, чтобы играть за их национальную команду…

Я не могла сделать вид, что не замечаю вулканического гнева, будто извергающегося из него. Это стало толчком для моего гнева и моего проклятого любопытства.

— Чем, черт возьми, по-твоему, мы занимались? Спали вместе?

Култи так долго и пристально смотрел на меня, что я уже знала ответ.

О, Боже мой.

Он думал, я переспала с Францем. Я никак не могла поверить в это дикое предположение. Как он мог?

— Я не могу в это поверить. За кого, черт возьми, ты меня принимаешь? За легкодоступную идиотку? Ты думаешь, я буду спать с любым парнем, который обратит на меня внимание? Я уже говорила тебе, что не делаю этого, — крикнула я. Меня не волновало, что кто-то из «Пайперс» может выйти из стадиона и услышать нас или, что еще хуже, кто-то из прессы. — Блядь!

— Европа? — Он выглядел готовым взорваться. — Ты могла бы попросить меня потренироваться с тобой в любое время!

— Попросить тебя? Как? По мнению восьмидесяти процентов «Пайперс», я уже твоя фаворитка, потому что мы так много времени проводим вместе. Если бы ты тренировал меня дополнительно, это вышло бы тебе боком, не так ли, Култи?

— Я же просил тебя не называть меня так, — процедил он сквозь зубы.

— Разве это не твое имя? Тренер Култи? — Моя челюсть была сжатой и напряженной. Я никак не могла прийти в себя из-за того, что он сказал. — Не могу поверить, что ты думаешь, будто я переспала с Францем, Боже мой. Я действительно, — я поднесла кулак ко рту и глубоко вдохнула, — очень, очень хочу ударить тебя по лицу прямо сейчас.

— Не могу поверить, что ты думаешь о поездке в Европу, не поговорив со мной.

Я сделала шаг назад, позволяя его словам проникнуть вглубь меня. Европа была бы лучшей возможностью, и мы оба это знали. Сомнений не было. До того, как появилась Первая Женская Лига, американки уезжали играть за границу, потому что это было единственное место, куда можно было поехать играть. Но если уж на то пошло, большинство спортсменок предпочитали остаться поближе к дому. Я была одной из них.

Что еще более важно, Култи всегда говорил мне, что в мире есть только один человек, которого я должна слушать, и это я. Но сейчас он говорил мне совсем другое. Он заставлял меня чувствовать себя плохо из-за того, что я подумала о поездке в Европу, не сказав ему об этом.

— Я не говорила, что поеду, он просто поднял этот вопрос. Это была бы отличная возможность, если бы я захотела оставить свою семью, а я не думаю, что хочу этого, но… — Я чувствовала себя неуверенно. — Почему ты так себя ведешь? Я не пристаю к тебе из-за того, о чем ты не хочешь говорить, а это почти обо всем. Кроме того, ты мой друг. Я думала, что ты будешь счастлив, если кто-то попытается поработать со мной над улучшением моих навыков. Ты лучше всех должен это понимать.

Немец, казалось, пытался просверлить взглядом дыру прямо в центре моей головы.

— Я бы работал с тобой в любое время, в любой день, Сал. Мне было бы все равно, что думает руководство или тренерский штаб. Ты единственная, кто меньше всего должна переживать о том, что говорят о тебе товарищи по команде. Они — никто.

Боже, этот мужчина.

— Прости, Рей, я не умею читать мысли. Как я должна была узнать, что ты захочешь тренировать меня?

— Ты упрямая заноза в моей заднице.

— Я заноза в твоей заднице? Это ты заноза в моей заднице. Я стараюсь и стараюсь для тебя, и ради чего? Чтобы ты вел себя со мной как мудак, когда ты рассержен или расстроен? Может быть, другие люди терпят, когда ты ведешь себя так, но не я. Ты мне нравишься. Мне нравится, как мы ладим, но на самом деле я ничего о тебе не знаю. Все, что ты рассказываешь мне, это маленькие крохи, когда ты в настроении. Когда не в настроении, ты вообще ничего не говоришь, или проходишь через эту гребаную фазу, когда бросаешь на меня злобные взгляды и игнорируешь меня без всякой видимой причины. Как, по-твоему, я должна себя чувствовать из-за этого? Я и так уже достаточно поставила на кон, став твоим другом. Я пригласила тебя в свою семью, в свой дом. Я рассказала тебе то, чего не рассказывала другим. Я рисковала своей карьерой ради этого… ради нас. Тебе нечего терять, а у меня под угрозой всё, что мне дорого. Я давала и давала каждой из этой команды, и ради чего? Чтобы у меня отняли то, что я ценю больше всего в жизни? Я шла тебе навстречу, и меня это устраивало, но и ты должен встретиться со мной хотя бы на четверти пути. Я не могу так много вытерпеть от тебя и твоих гребаных перепадов настроения.

Я положила ладонь на затылок, в ожидании наблюдая за ним. Ожидая чего-то. Какого-то понимания, обещания, что он постарается держать свой вспыльчивый характер под контролем или, по крайней мере, постарается делать это лучше.

Вместо этого его лицо приняло жесткое выражение, сухожилия на шее напряглись.

— Я слишком стар, чтобы меняться, Сал. Я такой, какой есть, — наконец сказал он мне резким тоном.

— Я не хочу, чтобы ты менялся. Все, чего я хочу, это чтобы ты хоть немного доверял мне. Я не собираюсь обманывать тебя, и я не отказываюсь от людей, — сказала я ему раздраженным тоном.

И что же он сказал? Ничего. Ни единого слова.

Я никогда не была поклонницей людей, которые много болтали. Я считала, что имеют значение именно поступки человека, они действительно говорят о нем. Так было до тех пор, пока я не встретила Рейнера Култи, и мне вдруг захотелось самой себе дать в глаз.

В голове глухо пульсировало, предупреждая о начинающийся головной боли. Я вдруг поняла, что этот разговор ни к чему не приведет. Усталость будто наполнила мои мышцы, и впервые за долгое время я почувствовала себя побежденной. Я ненавидела это.

Но иногда приходит время, когда нужно прислушиваться к своему чутью, а не к сердцу, и я так и сделала.

— Может быть, у нас обоих сейчас слишком много дел. Я перенапряжена, и я понятия не имею, что делаю, и у тебя есть собственные проблемы, о которых нужно подумать. Может быть, тебе нужно решить, что ты хочешь делать со своей жизнью до того, как мы продолжим дружить. Если, конечно, после этого ты все еще захочешь быть друзьями, — сказала я ему.

Как только произнесла это, он стал выглядеть возмущенным. Абсолютно возмущенным.

— Ты что, шутишь?

Я покачала головой, горе обрушилось на меня с такой силой, что мне захотелось плакать. В конце концов, все было так, как он сказал — никто не будет заботиться обо мне, кроме меня самой.

— Нет.

Он открыл рот, потом закрыл его, а через секунду покачал головой и ушел.

* * *

Култи не пришел ко мне ни в тот день, ни на следующий.

Когда в воскресенье днем я почувствовала себя немного виноватой, отправила ему сообщение.

Прости за то, что я сказала. У меня сильный стресс, и я не должна была винить тебя за свой выбор. Ты отличный друг, и я не откажусь от тебя.

Он не ответил.

Потом наступил понедельник, а его не было на тренировке.

Во вторник его тоже не было на тренировке.

Никто не спросил, где он. Я, черт возьми, была уверена, что не буду той, кто это сделает.

Я отправила ему еще одно сообщение.

Ты жив?

Но он не ответил.

* * *

Две детали привлекли мое внимание, когда я въехала на парковку средней школы. Там уже стояла черная «Ауди» со знакомыми номерами. И рядом с ней был припаркован большой белый фургон. Не зная, чувствовать ли облегчение от того, что Култи все еще жив, или раздражение, что Кислая капуста мне ни разу не ответил, я глубоко вздохнула. Я припарковалась на стоянке, надела свои Носки Большой Девочки, хотя инстинкты подсказывали мне, что он, скорее всего, не стал бы появляться в лагере, если бы захотел поссориться.

По крайней мере, я на это надеялась.

Едва я вышла из машины и открыла багажник, чтобы взять сумку и две упаковки с водой, как услышала за спиной шаги. Даже не оборачиваясь, я знала, что это он. Краем глаза я заметила, что он остановился рядом со мной и оттолкнул мои руки от упаковок, поднимая их.

— Скажи мне, куда их отнести, — сказал Немец так, будто это приветствие.

Ладно.

— На поле. Пошли, — сказала я, закрывая багажник с сумкой в руке.

Мы молча пересекли стоянку и пошли по мощеной дорожке, ведущей к полю. Три учителя вызвались добровольцами, я заметила двоих из них и направилась к столу, который они поставили для регистрации.

Когда мы остановились перед ними, мужчина и женщина физически вздрогнули, когда поняли, кто стоит рядом со мной.

— Мистер Уэббер, миссис Притчетт, большое вам спасибо за помощь. Это мой друг, мистер Култи, он сегодня будет тренером-волонтером в лагере, — представила я их. Два учителя не пошевелились, и именно Култи кивнул им в знак приветствия.

— Если вы дадите мне знать, где находятся ворота, я смогу начать подготовку, — сказала я мистеру Уэбберу, учителю физкультуры.

Он рассеянно кивнул, глядя на Култи.

— Они тяжелые, — предупредил он, не сводя взгляда с Немца.

— Я уверена, что все будет хорошо, — заверила я, едва сдерживаясь, чтобы не начать раскачиваться взад-вперед на пятках.

— Я помогу, — добавил Пумперникель, и это окончательно заставило учителя пошевелиться.

Вчетвером мы вытащили футбольные ворота и установили их.

Их было всего двое, но и этого было достаточно. В листе предварительной регистрации было зарегистрировано меньше детей, чем на прошлой неделе.

Я была занята рисованием линий на траве из баллончика с краской, когда заметила Култи, разговаривающего с двумя учительницами, которые должны были работать за регистрационным столом. Он показывал на что-то на листе бумаги, и они с энтузиазмом кивали в ответ. Это мало о чем говорило мне, потому что была вероятность, что он мог рассказывать им, как по утрам испражняется золотыми самородками, а они были бы в полном восторге. Ну, судя по тому, как они смотрели на него сейчас.

Шлюшки.

Ладно, это было не очень хорошо с моей стороны.

Я закончила рисовать линии как раз вовремя — первые дети начали появляться со своими родителями.

— Ты не будешь против сделать все так же, как мы делали на прошлой неделе? Только работать вместе на этот раз? — спросила я Култи, когда подошла к регистрационному столу, за которым он стоял.

Он наклонил ко мне свою короткостриженую каштановую голову, встречаясь со мной взглядом.

— Из нас получится хорошая команда, schnecke, все будет хорошо.

Итак, он снова называл меня schnecke, что бы это ни значило.

Я посмотрела на него немного неуверенно.

В ответ он ткнул меня кулаком в плечо, что раньше вызвало бы у меня улыбку. Но то, как он уклонился от меня в последний раз, было еще слишком свежо в памяти. Улыбка, которую я изобразила — слабую, вынужденную улыбку, которую ты даришь кому-то, кого не находишь особенно смешным, но не хочешь задеть его чувства — должно быть, сказала ему об этом, потому что Култи нахмурился. Через мгновение он нахмурился еще сильнее.

Немец, который, по слухам, несколько лет назад ввязался в драку, когда кто-то назвал его мать шлюхой, схватил меня за руку, поднял ее и ударил себя по плечу.

Что, черт возьми, только что произошло?

Прежде чем я успела понять, что он сделал, моя огромная Баварская сарделька сделала шаг вперед. И. Он сделал это.

Немец обнял меня за плечи, притягивая так близко, что мой нос прижался к его грудным мышцам.

Он обнимал меня.

Боже милостивый, Рейнер Култи обнимал меня невероятно, чертовски крепко.

Я просто стояла, застыв и опустив руки по бокам. Я, мать его, застыла на месте. Я была ошеломлена, более чем ошеломлена. Офигела.

— Обними меня в ответ, — потребовал сверху голос с акцентом.

Его слова стряхнули с меня оцепенение. Я осознала, что обнимаю его за талию, сначала осторожно, наши тела соприкоснулись в настоящем честном объятии. Мои ладони легли на его нижнюю часть спины, руки параллельно друг другу.

— Я умираю и не знаю этого? — спросила я в его грудь.

Он вздохнул.

— Лучше бы тебе этого не делать.

Я отстранилась и посмотрела ему в лицо, совершенно не понимая, что, черт возьми, только что произошло.

— Ты умираешь? — выпалила я.

— Нет. — Култи сохранял то же самое серьезное выражение лица, которое было так присуще ему. Я не была уверена в том, какие эмоции он испытывал. — Мне жаль, что я задел твои чувства. Я отступил только потому, что Алехандро… любит соревноваться. Он всегда хочет того, чего не может иметь. Это была моя ошибка, что я пригласил его. — Он быстро поднял взгляд, прежде чем снова посмотреть вниз, и добавил, понизив голос: — Я сожалею обо всех проблемах, которые вызвало мое присутствие в твоей жизни. Футбол дал мне все, но и отнял столько же.

Он бросил на меня печальный решительный взгляд.

— Я не хочу, чтобы он забрал еще и тебя. Ты — наименее постыдное, что есть в моей жизни, Сал. Понимаешь?

Немец был совершенно серьезен.

Если бы вокруг нас не было незнакомцев, следящих за каждым нашим движением, я бы, наверное, разрыдалась. Достаточно плохо было то, что мне пришлось сжать губы, чтобы не сделать то, о чем я потом пожалею.

Мне удалось сделать небольшой вдох и ухмыльнуться ему.

— Могу я еще раз обнять тебя, или твоя дневная норма объятий уже исчерпана?

Немец покачал головой.

— Я говорил тебе, что ты напоминаешь мне занозу, которую я никак не могу вытащить? Ты невероятно раздражаешь.

— Это значит «да»? — Я моргнула, глядя на него.

— Это глупый вопрос, Сал, — заявил он.

Но было ли это «да»?

У меня не было возможности попросить разъяснений, потому что я заметила четверых детей, идущих от парковки к нам через поле, и я знала, что мне придется отложить этот разговор на потом. Я все еще не совсем понимала, почему Култи повел себя как придурок в день нашего первого занятия с детьми, но он извинился. Для него это было равносильно тому же, что и отдать мне свою почку, так что я возьму ее и потребую объяснений позже.

Еще больше я хотела узнать, что побудило его обнять меня именно сейчас?

Я сжала его руку и кивнула.

— Давай начнем, хорошо?

—Да. — Он ни разу не прервал зрительного контакта со мной. — Я принес обувь для всех детей. Думаю, что было бы лучше отдать ее детям в конце занятия.

— Ты принес… — Я закрыла рот и взяла себя в руки. — В этом фургоне? Там обувь для детей?

— Да. Я попросил волонтеров собрать информацию о размерах во время регистрации. Ее должно быть более чем достаточно для всех. Я привез почти все размеры.

Забавно, как иногда все складывается. Правда.

Я узнала и приняла свое место в жизни незнакомца десять лет назад. Я выросла и смирилась с тем, чего никогда не случится, и я знала, что у меня нет будущего с человеком, который даже не знает о моем существовании.

И вот однажды тот же самый человек по какой-то причине решил сблизиться именно со мной, из всех людей в мире, которых мог бы выбрать, он выбрал меня. Медленно, медленно, постепенно мы стали друзьями. Я знала и понимала, что происходит. Меня вполне устраивало мое место. Друзья. Это не случилось легко и просто, но лучшие вещи в жизни, это сложные вещи, которые не подходят друг другу идеально, или подходят?

В одно мгновение из-за одного доброго поступка и неожиданного жеста что-то во мне проснулось. Была причина, по которой я так быстро смирилась с его поведением и простила за то, что он был мудаком.

Я все еще была влюблена в этого мужчину.

Я не имела на это права. Не было никаких веских причин. Мне нравилось думать, что я принимаю мудрые решения. Но вот возрождение моего детского чувства обожания по отношению к нему — было одной из самых глупых вещей, которые я когда-либо могла себе позволить. Но, очевидно, я не могла перестать испытывать это.

Мое сердце еще не совсем забыло, каково это — испытывать к нему такие чувства, и как бы я ни старалась притвориться, что это не так, с годами оно набрало сил и выросло.

Теперь я все поняла. В детстве я любила Рейнера Култи. В молодости я любила своего бывшего парня, училась и росла. И Сал Касильяс, какой я стала, знала, что я не могла бы полюбить того, кто этого не заслуживает.

Именно обувь для детей, чьи родители не могли себе ее позволить, завязала петлю на моей шее.

Он привозил своих друзей на мои занятия в футбольном лагере.

Култи купил моему отцу поездку-мечты его жизни.

Называл меня своим другом в присутствии людей, на которых ему действительно было наплевать. А не на меня.

Я была влюблена в этого Пумперникеля.

Боже, помоги мне, кажется, я сейчас расплачусь.

Я пыталась найти слова, хоть какие-нибудь, и надеялась, что выражение моего лица не скажет ему: «Ты чертова идиотка, Сал». Потому что я становилась ею. Я действительно ею становилась. От правды никуда не деться, особенно, когда она смотрит на тебя с расстояния в метр, шатен, ясноглазый и ростом в сто восемьдесят семь сантиметров. Я почесала щеку, борясь с желанием отвернуться, чтобы перевести дыхание и найти здравомыслие, куда бы оно ни делось.

— Я не думала, что твой спонсор сделает что-то подобное.

Вот что характерно для Немца — он был не из тех, кто ходит вокруг да около, или будет притворяться застенчивым, или скромничать. Он посмотрел мне прямо в глаза и сказал:

— Они этого не сделали. Я купил их.

Он…

— Мисс Сал! — крикнул один из учителей, сидевших у регистрационного стола.

— Ты. — Я указала пальцем Култи в живот, зная, что у меня есть только секунда, прежде чем мне нужно будет подойти к столу. — Я не знаю, как тебя благодарить.

— Не надо.

— Мисс Сал!

Пристально глядя на Баварскую сардельку, я торопливо сказала ему:

— Спасибо.

Он бросил на меня взгляд из-под тяжелых век, но ничего не сказал, прежде чем последовать за мной к столу регистрации.

Нечего и говорить, что дети сошли с ума, увидев Немца. На меня им было наплевать. Култи — и они потеряли свой разум. Они слушали его и были вне себя от возбуждения, когда мы начинали различные упражнения.

Баварская сарделька был прав. Мы были хорошей командой. Мне было с ним так же весело, как и с Францем, если не больше, из-за того, насколько игриво мы вели себя друг с другом.

Толпа, втрое больше той, что была у нас на поле, образовалась на дальнем конце школьного поля и стояла на протяжении всего занятия лагеря. Вспышки камер не прекращались, но, к счастью, никто не подошел к нам, и под «нами» я подразумевала Култи, пока мы были заняты. Я просто притворилась, что их там нет, и велела себе вести себя нормально.

Когда пришло время заканчивать, я позволила Култи сказать своим юным поклонникам, что они все получат пару его последних кроссовок «РК». Любой прохожий подумал бы, что детям, судя по их реакции, сказали, что они выиграли в лотерею. Немец не шутил. Обуви было более чем достаточно для всех детей.

— Можно мне сфотографировать только вас двоих? — спросила мама одного из детей после того, как мы сфотографировались с ее сыном.

— Конечно, — сказала я, как раз перед тем, как Немец обнял меня за плечи и притянул к себе, грубо и намеренно.

Хорошо.

Я с улыбкой ударила его по твердой плите, которую он называл своим животом.

— Я знаю, что это не мое дело что-то говорить, — выпалила леди, как только снимок был сделан. — Мне казалось, что разница в возрасте — это немного странно, но, увидев вас вместе, все приобрело смысл. Вдвоем вы до безобразия милые.

Я покраснела.

— О, это не... — начала было я, но Немец прижал меня к себе.

— Спасибо, что привели своего сына, — оборвал он меня.

Спасибо, что привели своего сына?

Я чуть не поперхнулась.

Как только мы остались одни, я развела руки в стороны. Он дал этим людям неверное представление о наших отношениях.

— Что это было, черт возьми?

Немец бросил на меня скучающий взгляд и принялся собирать разбросанные по полю конусы.

— Люди будут верить в то, во что хотят верить. Нет смысла говорить им обратное.

Может быть, он и был прав, но все же.

— Рей. — Я прижала ладонь к своему лбу. — Не думаю, что это хорошая идея. То, что я слышу на поле, уже достаточно плохо.

— Не обращай на них внимания.

Ему было легко это говорить, это не он постоянно выслушивал эту фигню.

— Я просто не хочу, чтобы стало еще хуже. Вот и все.

Конус, который он только что схватил, упал обратно на землю. Култи повернулся ко мне всем телом.

— Неужели сама мысль об отношениях со мной настолько неприятна?

Чего, блядь?

— Что?

Он положил руки на свои стройные бедра.

— Ты не находишь меня привлекательным? Ты же сама мне говорила, что тебе нравятся мужчины постарше. Я всего на двенадцать-тринадцать лет старше тебя.

В это утро я проснулась с мыслью, что этот день будет таким же, как и все остальные. Очевидно, это было не так. Что, черт возьми, я должна была сказать?

Правду. Не-е-е.

Я поймала себя на том, что чешу щеку.

— Ты привлекателен. Ты очень привлекателен, и сам это знаешь, тщеславный ублюдок. И ты еще совсем не стар. Просто… — Я закашлялась. — Ты мой тренер и мой друг, — рассеянно добавила я, будто это было главной причиной, почему я не могла смотреть на него иначе.

К сожалению, теперь я знала правду — было уже слишком поздно для этого.

И что же он ответил?

— Я не забыл.

Чего он не забыл?

— Перестань беспокоиться о том, что все думают. Ты сама сказала мне: единственное, что имеет значение, это то, что ты сама о себе знаешь. — Он продолжал смотреть на меня, пока я не кивнула. — Давай закончим, хорошо?

Меньше чем через двадцать минут мы закончили укладывать все оборудование и помогать учителям убирать столы, которые они позаимствовали в школе. Я горячо поблагодарила их за помощь и смотрела, как Култи схватил мою сумку и оставшиеся бутылки с водой и потащил все это к машине.

— Я поеду с тобой, — сказал он, как только захлопнул багажник.

Я бросила на него быстрый взгляд, направляясь к водительскому месту.

— Ко мне или к тебе?

Култи посмотрел на меня с другой стороны машины.

— К тебе. У меня слишком тихо.

Учитывая, что мы оба жили одни, я не понимала, как в одном месте может быть более низкий уровень шума, чем в другом. Единственное отличие состояло в том, что его дом был, по меньшей мере, в шесть раз больше моей квартиры над гаражом.

— Почему бы тебе не завести домашнее животное? — спросила я.

— У меня есть рыбки.

Это заставило меня рассмеяться. У него есть рыбки?

— Нет, у тебя их нет.

Он наклонил свою каштановую голову в мою сторону.

— У меня их три: бойцовская и две тетры. Мой агент дал их мне, когда я переехал сюда. В лондонской квартире у меня есть аквариум.

Я старалась, чтобы это не выглядело так, будто его признание имело большое значение.

— Это прикольно. Кто о них заботится?

— Экономка.

Экономка. Ничего удивительного.

— Сколько у тебя домов?

— Только три, — небрежно ответил он.

Только три. Я росла у родителей, которые получали деньги и жили от зарплаты до зарплаты. Хоть я и знала, что тот, у кого есть столько денег, сколько у него, мог реально позволить себе гораздо больше, чем три дома, это все еще поражало. В то же время, это заставило меня полюбить Култи немного больше. Я уважала тех, кто не тратит свои деньги на всякую глупую фигню.

Вместо этого он потратил их на покупку обуви для детей.

Черт побери, мне нужно было прекратить зацикливаться на нем, но сегодня мои мозги будто уносило ураганом.

— А где твой второй дом? — Я поймала себя на том, что спрашиваю его, чтобы отвлечься от собственных мыслей.

— Майсен. Это маленький городок в Германии.

Я сделала удивленное лицо.

— Домик крошечный, Сал, но, думаю, тебе понравится, — заметил он.

— Я всегда хотела поехать в Германию, — сказала я ему. — Это есть в моем «пока не сыграла в ящик» списке того, что я хочу сделать.

Немец искоса взглянул на меня.

— Что это за список?

Он не знал, что это такое? Я не должна была считать это настолько милым.

— Это список того, что ты хочешь сделать, прежде чем умрешь. Ты слышал выражение «сыграть в ящик»? — Краем глаза я заметила, как Немец покачал головой. — Ну, это как раз то, о чем идет речь. То, что ты хочешь сделать, пока жив.

Култи задумчиво хмыкнул.

— У тебя есть еще что-нибудь в списке?

— Ага. Я хотела бы увидеть Семь чудес Древнего Мира, проехать на велосипеде по Континентальному водоразделу (Примеч.: Американский континентальный водораздел — условная линия, к западу от которой в Америке находится бассейн Тихого океана, а к востоку — бассейны Атлантического и Северного Ледовитого океанов), пройти испытание «Айронмэн» (Примеч.: Ironman — серия соревнований по триатлону на длинную дистанцию, проводимая Всемирной корпорацией триатлона (WTC). Каждая отдельная гонка серии состоит из трех этапов, проводимых в следующем порядке без перерывов: заплыва на 2,4 мили (3,86 км), заезда на велосипеде по шоссе 112 миль (180,25 км) и марафонского забегана 26,2 мили (42,195 км). Триатлон Ironman считается одним из наиболее сложных однодневных соревнований в мире), увидеть Северное сияние, подняться на ледник, подержать детеныша панды и выиграть Кубок Мира… — Я почувствовала, что бормочу, и закончила. — Типа того. У меня почти достаточно денег, чтобы поехать на Аляску после окончания сезона. Надеюсь, я смогу подняться на несколько ледников и увидеть Северное сияние за одну поездку.

Последовала пауза.

— Одна?

— Я собиралась узнать, не поедет ли со мной брат. Кроме тебя, он единственный человек, которого я знаю, у кого есть на это время и деньги, но посмотрим. В прошлом году мы ездили в Перу посмотреть Мачу-Пикчу. — Я улыбнулась ему через плечо. В октябре ему должно исполниться сорок лет, но я не хотела говорить, что думаю, что это именно он должен подумать о том, чтобы составить список. — А ты? Что ты будешь делать после окончания сезона?

— Я еще не решил, — тихо ответил он. — Все зависит от нескольких обстоятельств.

Одна-единственная мысль пришла мне в голову.

— Твой контракт заключен только на этот сезон?

Я не могла припомнить, чтобы слышала что-нибудь о продолжительности его контракта, и мысль о том, что он уйдет чуть больше, чем через месяц, заставила мой желудок сжаться.

— Я согласился только на этот сезон с «Пайперс».

Одно я знала точно — Култи не любил тренерскую работу. Он сам так сказал.

Почему он должен хотеть остаться и снова тренировать?

Господи Иисусе, мысль о том, что он вернется в свою лондонскую квартиру, так опечалила меня, что возбуждение от всей этой истории с покупкой обуви исчезло под ее тяжестью.

В то же время я почувствовала себя эгоистичной сукой. Кто я такая, чтобы печалиться из-за того, что кто-то, особенно друг, займется тем, что сделает его счастливым, когда я охренеть как хорошо знаю, что тренерская работа его счастливым не делает? Я знала, что нахожусь не в том положении, чтобы заставить кого-то мучиться чувством вины, но мысль о том, что он уйдет, была отвратительной.

Я проглотила печаль и заставила себя улыбнуться, хотя и не смотрела на него.

— Понятно.

Он собирался покинуть Хьюстон. Тоска.

Может, он и посмотрел на меня, но я не была в этом уверена и не хотела развивать эту тему.

— Хорошо... ты голоден?

* * *

Через четыре дня — в день следующего занятия в футбольном лагере — Култи появился с еще двумя людьми.

Первым парнем, которого я узнала, был американский вратарь, который играл за национальную команду вместе с моим братом и участвовал во всех крупных турнирах за последние шесть лет. Второй оказался приятным сюрпризом.

— Франц! — Обойдя Култи, я подошла к мужчине, чтобы обнять его. — Я не знала, что ты придешь!

Он обнял меня в ответ, быстро похлопав два раза по спине.

— Мои дела в Лос-Анджелесе заняли не так много времени, как я ожидал.

— Что ж, большое спасибо, что вернулся, — сказала я ему.

Кто-то издал недовольный звук.

— Сал.

Франц издал короткий смешок, отпуская меня и отступая. Его голова была опущено вниз, выражение лица открытое и непринужденное, когда он прошептал:

— Кто-то немного ревнует, м-м-м?

Я повернулась, чтобы посмотреть на мужчину, чей взгляд прожигал дыру в моей голове. Претцель ревнует? Я сильно сомневалась в этом, но мне было слишком приятно видеть его хмурый взгляд.

— Ты собираешься представить меня? — спросила я, указывая на популярного вратаря.

— Нет. — Он сохранил это проклятое надменное выражение на своем лице, раскинув руки в универсальном жесте, который я уже знала.

Ухмыльнувшись, я приподняла брови и смотрела на него. Боже, кто-то был в отвратительно плохом настроении, и это сделало мое просто отличным. Улыбка на моем лице стала еще шире.

Он приподнял свои брови. Эти темно-коричневые, густые косые линии поднимались и опускались, молча говоря мне, что он не собирается представлять меня, пока не получит то, что хочет.

На секунду я подумала о том, чтобы проигнорировать его и просто представиться, но…

Култи любил играть в игры, а мне нравилось выигрывать в них.

Каким-то образом мне удалось не улыбнуться, когда я шагнула вперед и обняла его, беспокоясь, что он выставит меня идиоткой, если на самом деле не обнимет в ответ. Я имею в виду, что он не в первый раз вел себя так, будто у меня вши. Я просто обняла его и крепко сжала.

Совершенно застигнув меня врасплох, Култи, мой долбаный Немец, якобы лишенный совести, прижался щекой к моей макушке и обнял меня. Он обнял меня в ответ. Его тело было твердым и напряженным, когда он делал это, но все ощущалось иначе. Это не было сердитым объятием, а чем-то другим. Оно было как в детстве, когда я обнимала свою собаку, потому что очень ее любила.

Очень похоже… но не то.

Когда он, наконец, отстранился, я подняла взгляд. Я не стала переживать из-за того, что он не улыбался мне. Немец просто смотрел на меня, ну, на самом деле, это было больше похоже на просверливание взглядом, ну и ладно. Я еще раз обняла его и почувствовала, как его рука легла мне на плечо. И осталась там.

Вторым парнем, которого он привел, был вратарь по имени Майкл Киммонс. Он был выше Култи и чуть старше меня.

— Привет, приятно познакомиться. Спасибо, что пришли. — Я протянула ему руку, когда почувствовала, что рука Немца сжалась на моем плече, как только я представилась.

— Майк Киммонс, — сказал он, крепко пожав мне руку.

— Сал Касильяс.

— Я знаю твоего брата Эрика, — вставил он. — Мы играем вместе.

Я кивнула ему и улыбнулась.

— Ты упомянула, что он тоже играет. Где? — с любопытством спросил Франц.

— Он сейчас на правах аренды в Мадриде, — объяснила я.

— Я понятия не имел. — Второй немец кивнул, слегка нахмурившись. Прежде чем уйти в отставку, он играл за главного соперника Мадрида — Барселону. — А твои родители играют?

— О нет. У моего отца астма, а мама, — гигантский бицепс, окружавший мою шею, словно боа, напрягся, — не любит это.

На одно страшное мгновение я испугалась, что Култи скажет что-нибудь о том, кто был моим дедушкой. На один короткий, болезненный момент я представила, как он проболтается, потому что это было что-то впечатляющее — если рассказать об этом людям, они подумают, что это интересно. Я действительно подумала, что он расскажет.

Но он этого не сделал. Он увел разговор в сторону.

— Мы разделимся на две группы, — приказал он, и я позволила ему, потому что мне стало ясно, что он начинает получать удовольствие от этих занятий, играя с детьми. Мне стало немного не по себе от того, что после сегодняшнего дня останется только одно занятие.

День прошел прекрасно. Майк Киммонс был слишком серьезен с детьми, но некоторые из них узнали его, и это компенсировало то, что он немного играл с ними. Култи по какой-то причине встал в пару с ним, и я занялась другой группой с Францем.

Когда прошло три часа, и большинство детей ушли, Франц отвел меня в сторону, а Култи продолжал фотографироваться с несколькими отставшими участниками и их родителями.

Франц серьезно посмотрел на меня.

— Я кое-что подслушал, когда был в Лос-Анджелесе, и мне нужно это тебе рассказать.

Блядь. Когда тебя подготавливают к новостям, это всегда плохо. Я натянула свои Носки Большой Девочки.

— Ладно.

Он бросил взгляд в сторону Култи, прежде чем быстро рассказать мне то, что считал нужным.

— Ходят слухи, что в конце этого сезона тебя продадут в Нью-Йорк.

У меня зазвенело в ушах. Мой желудок скрутило.

В Нью-Йорк? С Эмбер? Если это было недостаточно ужасно, то ко всему прочему у этой команды уже был солидный звездный основной состав. Я никогда не смогу там играть — я буду в запасных.

Самое главное, я не хотела ехать в этот чертов Нью-Йорк. Франц тронул меня за плечо.

— Я набираю команду в НЛ. — Он имел в виду «Ньюкасл Лайонз» — одну из лучших мужских команд в Соединенном Королевстве. — Подумай о том, что я тебе говорил в прошлый раз. Если ты решишь, что хочешь попробовать что-то другое, — он бросил на меня взгляд, — кое-что получше, я могу помочь. Я не понимаю, как тебя занесло в это дерьмо, но, между нами, для Рейнера и меня нет ничего, что мы не могли бы сделать с нашими связями.

Полностью осознавая, что сейчас не время терять разум и рыдать, я натянула свои Носки Большой Девочки выше, чем когда-либо, и заставила себя кивнуть мужчине, который сообщил мне новости, которыми не должен был со мной делиться. Мог ли он мне соврать? Я не понимала, зачем бы ему это понадобилось, поэтому не собиралась быть параноиком.

«Почему?», — снова и снова крутилось у меня в голове.

Все знали, что я люблю играть в Хьюстоне. Первая Женская Лига не была достаточно большой, чтобы мы были вынуждены играть там, где абсолютно не хотели. Правда в большинстве случаев игроки были готовы играть там, куда их посылали. Когда я впервые прошла отбор, мне предложили выбрать из трех лучших команд, за которые я хотела бы играть. Очевидно, Хьюстон был первым в моем списке, за ним следовала Калифорния, так как она была близко к брату, а затем «Феникс Нова», который с тех пор переехал в Сент-Луис.

Я была лучшим нападающим «Пайперс». Я усердно работала и не создавала им много неприятностей, кроме тех, что происходили в последние несколько месяцев. Я всегда помогала своим товарищам по команде, насколько это было возможно. Это так они собирались отплатить мне?

Образы с предупреждением Гарднера, неприязнью Кордеро и тем, как в последнее время вели себя мои товарищи по команде, крутились у меня в голове. Я чувствовала себя преданной. Обманутой. И я никак не могла решить, расстраиваться мне или добыть ключ от машины Кордеро.

Ладно. Это уже немного чересчур. Вроде бы. Терпение. Терпение.

Был только один человек, который мог стоять за этим возможным шагом. Этот злобный засранец-коротышка.

— Спасибо, что сказал мне, — каким-то образом я сумела сказать Францу, хотя внутри у меня все, казалось, кипело и требовало разрушений.

— Не трать впустую свой потенциал, ja?

Я кивнула ему, чувствуя, как огромная волна эмоций поднимается вверх по моей груди, и это было нехорошо. Из-за этого улыбка на моем лице казалась не такой храброй, как я хотела изобразить.

— Я что-нибудь придумаю.

— Звони, пиши, что бы тебе ни было нужно, — искренне сказал он.

— Спасибо, Франц. Я действительно ценю это. — Я ценила, даже если от новостей, которые он принес, мне хотелось плакать.

Играть с чертовой Эмбер и ее миньонами?

Очевидно, мои мысли были написаны на моем лице. Он одарил меня грустной улыбкой, от которой мне стало еще хуже.

Мягкое прикосновение к пояснице заставило меня расправить плечи.

— Франц останется на ночь. Поужинай с нами, — сказал Култи, останавливаясь рядом со мной.

Желчь обожгла мое горло, и мне пришлось отвести от него взгляд.

— Мне нужно идти домой. Но все равно спасибо.

Он не обратил внимания на мои слова.

— Я поеду с тобой. Франц, возьми мою машину.

— Рей, я хочу домой, — твердо сказала я.

— Я хочу, чтобы ты пошла со мной, — ответил он, уже оборачиваясь. — Где твои вещи? — Култи даже не стал дожидаться, пока я скажу что-нибудь еще, и направился к моей сумке. Черт возьми.

— Рей, — позвала я, следуя за ним.

Немец оглянулся через плечо, но не остановился.

— Тебе больше нечего делать. Перестань усложнять.

— М-м-м, у меня действительно есть дела. Позже мне нужно будет на пробежку, или я могу заняться йогой. — Или плакать, или кричать… как обычно.

Он отмахнулся. Я собиралась убить его.

— Ре-е-ей!

Он молчал.

Сукин сын.

— С ним трудно, правда?

— Это преуменьшение всей жизни, — сказала я Францу. — Он боль в заднице. Я действительно не знаю, как до сих пор кто-то хладнокровно не убил его.

Франц громко рассмеялся.

С другого конца поля я заметила Култи, который перекидывал мою сумку через плечо.

— Нет смысла даже пытаться спорить с ним, не так ли? — спросила я Франца.

— Nein.

— Он такая заноза в заднице.

Франц хихикнул.

— Так и есть.

Я вздохнула. Через некоторое время я ведь смогу уйти. Надеюсь.

Я встретила Култи у своей машины, где он, очевидно, уже рылся в моей сумке, чтобы достать ключи. Он перебросил их через крышу, и мы забрались внутрь, помахав Францу, когда он сел в «Ауди», припаркованную рядом с моей машиной. Как только мы оказались внутри, я бросила на Немца взгляд.

— Ты мог бы позволить Францу ехать с нами, а не заставлять его ехать одного.

Он раздражающе бесстрастно посмотрел на меня.

— Он выживет.

Я пристально уставилась на него, а затем покачала головой.

— Ты ведешь себя грубо.

— Мне все равно.

Ничего удивительного. Я включила зажигание и выехала со стоянки.

— Почему ты не пригласил Майка на ужин?

— Он мне не нравится.

Серьезно, мне никогда не понять мужчин.

— Тогда зачем ты пригласили его на занятия? — Мы остановились на светофоре.

— Он был у меня в долгу, — просто ответил Култи. Потом добавил: — И цена за его билеты на самолет была вполне разумной.

Подождите секунду.

— Ты... — Я не могла вымолвить ни слова. Мне пришлось сглотнуть и переварить то, что он сказал. — Ты заплатил за их билеты сюда?

Култи даже не потрудился взглянуть на меня, его внимание было приковано к окну.

— Да.

Я уронила голову на руль и глубоко вздохнула. Это уже было слишком много для одного дня. Слишком много. Казалось, все навалилось на меня.

— И как, по-твоему, я смогу тебе отплатить?

— Не надо, — ответил он, поворачиваясь ко мне. — Зеленый.

Выпрямившись, я продолжила смотреть вперед. Я не могла смотреть на него. Если бы посмотрела, я не была уверена, что, черт возьми, сделала бы.

— Я даже не подумала о том, как они сюда попали. Я такая идиотка. Прости, что не поблагодарила тебя за это.

Он не ответил.

Я вцепилась в руль и всю дорогу молчала.

Меня собирались продать.

Половина моих товарищей по команде считала меня дешевкой.

Идиот, сидевший рядом со мной, платил за билеты на самолет, чтобы люди приехали на мои занятия в детском лагере… на мои бесплатные занятия.

Я была немного в-л-ю-б-л-е-н-а в этого идиота, но, по правде, это было больше похоже на сильно. Мои детские чувства вернулись в полную силу, более реальные, чем когда-либо. К тому же, я знала себя, и я не имела склонности что-то недооценивать.

И он сказал, что уезжает в конце сезона.

Что, черт возьми, я делаю со своей жизнью? Все, над чем я работала, ради чего работала, внезапно, будто сама и отталкивала.

Что же мне теперь делать?

В ответ на это у меня защекотало в носу.

Мы подъехали к его дому и припарковались, но я все еще не могла заставить себя что-либо сказать. Мне хотелось плакать. Мне действительно хотелось плакать, и я чертовски не хотела делать это на его глазах.

Я опустила взгляд и последовала за Немцем к его двери, где нас уже ждал Франц. Едва мы вошли внутрь, как я почувствовала, что мое горло захватил удушливый кашель. Я знала, что мне нужно скрыться от них.

— А где у тебя ванная? — спросила я голосом, который даже мне показался странным.

— Вверх по лестнице, первая дверь, — ответил он, его голос звучал достаточно далеко, и я поняла, что он не стоит рядом со мной.

— Я сейчас вернусь, — солгала я, уже таща свою задницу вверх по лестнице, отчаянно пытаясь сбежать.

Мне дважды пришлось сжать свой текущий нос, пока я добралась до цели. Я даже не потрудилась включить свет, прежде чем плюхнулась на край фарфоровой ванны, которую могла бы оценить, если бы моя жизнь не разваливалась прямо сейчас.

Меня продали, потому что я кое с кем дружила. У меня перехватило горло, и я икнула. Не плачь, не плачь, не плачь. Не смей, Сал. Не смей, блядь.

Мне удалось продержаться тридцать секунд, прежде чем очередная икота всколыхнула верхнюю часть моего тела. За ней последовала еще одна, а затем другая. К пятой я сгорбилась и прижала ладони к глазам. Я почти никогда не плакала. Когда была расстроена, я занималась разными делами, чтобы отвлечься от того, что меня беспокоило. Мама как-то сказала мне, что в жизни есть очень мало вещей, из-за которых стоит плакать.

Сидя на краю ванны, я действительно пыталась убедить себя, что продажа — это еще не конец света. Я пыталась убедить себя, что не должна принимать это близко к сердцу. Это просто бизнес, и иногда с игроками такое случалось.

От этого я заплакала еще сильнее.

Я была идиоткой. Тупой гребаной идиоткой.

Когда я думала о том, как Култи взыскивает долги, чтобы заставить игроков прийти в мой лагерь или покупает детскую обувь, или как он обнял меня, это только ухудшало ситуацию. Я плакала, как ребенок, большой молчаливый ребенок, который не хотел, чтобы кто-нибудь услышал его.

— Schnecke, ты... — голос Култи резко оборвался.

Вспоминая, я поняла, что не слышала, как он вошел, потому что он не постучал. Он просто ворвался, сунув свою большую голову в ванную, будто не было никакого шанса, что я могла сидеть на унитазе и делать что-то, что он не хотел бы увидеть. Я была застигнута врасплох и не смогла приглушить следующий всхлип или попытаться скрыть его.

Я не заметила ужаса на лице Култи, когда он вошел и закрыл за собой дверь. Я не видела, как он опустился на колени или положил свои руки на мои, опустив голову так, что его лоб прижался к моему.

— Schnecke, — сказал он самым нежным, самым ласковым тоном, который я когда-либо слышала. — В чем дело?

— Ни в чем, — с трудом выдавила я. Меня трясло, а верхнюю часть тела сотрясали беззвучные всхлипывания.

— Прекрати врать и скажи мне, почему ты плачешь, — приказал он, подавшись вперед и погладив меня по спине своей большой рукой.

— Я не плачу.

— Ты самая худшая врушка, которую я когда-либо встречал. — Он потянулся, чтобы погладить меня по плечу. — Почему ты расстроена?

Каждый раз, когда он спрашивал у меня что-то, я каким-то образом умудрялась плакать еще сильнее. Мое тело сотрясалось еще сильнее, я издала настоящий возглас:

— Это глупо.

— Это более чем вероятно, но все равно скажи мне, — мягко произнес он.

Я не могла отдышаться.

— Они... собираются... продать... меня, — прорычала я, будучи охренительно униженной.

Немец не прекратил гладить меня по плечу успокаивающими кругами.

— Кто тебе сказал?

— Франц, — сказала я, но на самом деле это звучало скорее как «Франц-а-а-ах».

Что-то быстрое и злобно звучащее по-немецки вырвалось из его рта, будто он выплюнул самое страшное проклятие.

— Он ведь не обманывает меня, правда? — спросила я у воротника его футболки. Култи вздохнул мне в макушку.

— Нет. Он бы ничего не сказал, если бы не был уверен, — подтвердил он.

Мое сердце и моя голова прекрасно понимали, что знаки уже были.

— Гарднер предупреждал меня, но я не послушала, — сказала я. — Это так глупо. Извини. Я знаю, что это не конец света, и это так стыдно, но я не могу перестать плакать.

Здоровенный немец, в которого я была влюблена с детства, обнял меня. И он шикнул на меня. Буквально сказал:

—Тс-с-с. — Потом прижал меня чуть ближе и сказал мне на ухо: — Перестань плакать.

— Я не могу, — заскулила я, наверное, впервые за последние десять лет.

— Можешь и перестанешь, — нежно сказал он. — Не могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь.

Конечно, он не мог. Его никогда не продавали против его воли, а если и продавали, то только ради лучшей позиции и больших денег. Для меня это было все равно, что быть брошенной. Использованной. Выброшенной.

— ...но ты лучше этого. Через два года ты будешь благодарить их за то, что они были такими тупицами…

Его ободряющая речь не помогала.

— Я отдала им лучшие годы своей жизни, — возможно, я причитала, но надеялась, что нет.

— Нет. Ты еще даже не достигла пика своей карьеры.

Я была безутешна. Рейнер Култи говорил мне, что мои лучшие годы только впереди, но от этого я не чувствовала себя лучше.

— Тако. Остановись. Прекрати немедленно, — потребовал он серьезным тоном.

Я не могла. Я могла лишь думать о том, что Хьюстон — это то место, где я хотела быть. Это место, которое я сделала своим домом. Если бы они сначала спросили меня, не хочу ли я играть где-нибудь еще, это было бы одно, но эти тайные сделки проводились с теми игроками, от которых пытались избавиться так, чтобы они не впали в ярость.

Из моего носа текли сопли, и это заставило Немца раздраженно фыркнуть и крепче обхватить меня руками, словно он стал моим щитом от всего мира.

— Я знаю, что это моя вина, и, клянусь, я все исправлю, — пробормотал он с тем сильным акцентом, в который мне хотелось завернуться.

— Это не твоя вина, — сказала я приглушенно, прежде чем передумать. — Я нисколько об этом не жалею. Это их вина, что они такие тупые. Я всегда делала все, что они от меня хотели. Я командный игрок. Я неплохо играю. Рано прихожу на тренировку и задерживаюсь допоздна, и вот как они мне отплатили? Пытаясь отправить меня в гребаный Нью-Йорк? Где я, вероятно, никогда больше не смогу играть?

Я села, нисколько не заботясь о том, что наверняка выглядела как один гигантский беспорядок, шмыгнула носом и посмотрела на своего друга. Я чувствовала на своих плечах тяжесть сотен галактик, чувствовала, что мои мечты вот-вот ускользнут. Я понимала, что слишком драматизирую, но вот это все было уже чересчур.

— Что же мне теперь делать? — спросила я, будто у него были на всё ответы.

Култи снова погладил мои колени. Это красивое лицо, которое изящно постарело, было серьезным, но он смотрел мне прямо в глаза, когда говорил.

— Ты будешь продолжать играть. Обещаю тебе, Сал. Я никогда не поставлю под угрозу твою карьеру.

Я шмыгнула носом и издала горловой захлебывающийся звук, мои плечи затряслись, предупреждая о новом витке слез.

Немец покачал головой.

— Нет. Больше не надо. Я тебя не подведу, а теперь перестань плакать. Мне от этого тошно.

Это было почти смешно. Я вытерла лицо тыльной стороной ладони, и он нахмурился, потянувшись назад, чтобы вытащить несколько кусочков туалетной бумаги из рулона, прежде чем передать их мне.

— Держи себя в руках, — приказал он.

Я чуть не рассмеялась. Шмыгнула носом и вытерла лицо салфеткой, которую он мне дал.

— Ты не можешь приказать мне «держать себя в руках», это так не работает.

— Ты должна делать то, что я говорю, — сказал он, выхватывая у меня салфетку и хмуро вытирая мои щеки чуть сильнее, чем это было необходимо.

Я выдавила слабую, жалкую улыбку.

— Кто это сказал?

Он встретился со мной взглядом.

— Я сказал.

Я плотно сжала губы.

— Это удобно.

Култи потянулся назад и схватил еще туалетной бумаги.

— Ты в полном беспорядке, — сказал он, продолжая вытирать меня. — Я не считал тебя плаксой.

— А я и не плакса. — Я попыталась вырвать у него салфетку, но он держал руку вне моей досягаемости. Я потянулась, и он легко выдернул свою руку из моей хватки. — Я могу вытереть свое собственное лицо.

Он шлепнул меня по руке.

— Я не делаю то, чего не хочу, — проворчал он, возвращаясь к моему лицу.

— Знаешь, мир не вращается вокруг того, что ты хочешь или не хочешь делать, — сказала я, когда он слишком сильно потер мой нос, заставив меня поморщиться.

— Прости, — извинился он. — Я к этому не привык.

— Тебе никогда раньше не приходилось вытирать девичье лицо?

Немец отодвинулся, чтобы посмотреть на свою работу.

— Никогда.

Я глубоко вздохнула, успокоенная его признанием.

— В таком случае, спасибо за оказанную честь.

Култи ничего не сказал, вместо этого прижал ладони к моим щекам и откинул мою голову назад. Никогда еще я так остро не осознавала, что не накрашена и ужасно выгляжу, как сейчас. Мужчина, который встречался с супермоделями, актрисами и, вероятно, с целой кучей шлюх, не стал комментировать ни мои веснушки, ни мешки под глазами, ни шрамы.

Наконец, он опустил руки и похлопал меня по бедрам с долгим, глубоким выдохом.

— Пойдем вниз.

— Я приду через минуту, — сказала я.

Раздраженно вздохнув, он взял меня за руки и поднял на ноги.

— Нет. Ты в порядке.

— Рей, серьезно, дай мне минутку. — Я подогнула колени, чтобы он не смог тащить меня за собой.

Одним рывком он потянул меня вперед.

— Чтобы ты могла еще больше поплакать? Нет. Пойдем. У меня есть кофе, который ты любишь.

Я шмыгнула носом, а он в ответ бросил на меня злобный взгляд. Чего я вообще пыталась с ним спорить?

— Ты властный засранец, ты знаешь это? — спросила я, позволяя ему вывести себя из темной ванной.

— Ты заноза в заднице, ты знаешь это? — отбил он в ответ.

Я фыркнула, когда мы спускались по лестнице один за другим.

— Я использовала те же самые слова, чтобы описать тебя Францу, приятель.

Немец обернулся и посмотрел на меня через плечо.

— Значит, у нас есть еще кое-что общее.

— Ха. Мечтай.

У него вырвался смешок, но он больше не спорил. Франца мы нашли на кухне, он сидел на табурете и смотрел в телефон. Он поднял взгляд и тут же нахмурился.

— Я в порядке, — сказала я, прежде чем он успел что-то спросить. — Честно, я просто отреагировала как ребенок. — Даже эти слова в оправдание ничуть не уменьшали боль от стрелы разочарования, что попала прямо в мое сердце. Они собираются продать меня.

Но где-то в глубине моей души голос Култи напомнил мне, что это только если я позволю им.

Охренеть.

— Я не хотел тебя расстраивать, — быстро вмешался Франц. — Пожалуйста, прости меня.

— Нет, нет. Мне нечего прощать. Спасибо, что рассказал. Я просто чувствую себя немного подавленной и потрясенной. Наверное, я плохо справляюсь с такими вещами. — Они оба посмотрели на меня непонимающе из-за моего выбора слов. — Я не люблю проигрывать, а сейчас чувствую, что проигрываю, — объяснила я.

Наконец, они оба понимающе кивнули.

Култи толкнул меня в плечо, разговаривая обо мне с Францем.

— Составь список женских команд, которые ты знаешь.

— Подожди. Я даже не знаю, что буду делать, — сказала я, внезапно снова запаниковав при мысли о том, чтобы уехать куда-нибудь еще дальше, чем Нью-Йорк.

Господи.

Европа? Неужели я действительно думала об этом? Я закатила истерику по поводу Нью-Йорка, но подумывала о переезде в долбаную Европу?

— Ты хочешь остаться здесь, с этими людьми? — спросил Култи, едва сдерживаясь, чтобы не показать, что он не может в это поверить. — Не все заслуживают твоей преданности.

Он был прав, конечно, несмотря на эгоистичный подход к вопросу.

— У меня еще есть год по контракту.

— Слишком многое может случиться за год, Сал. Ты можешь снова порвать свои связки, сломать ногу, спускаясь по лестнице... что угодно.

Култи — 2, Сал — 0. Он снова оказался прав. Все может случиться. Через восемь месяцев мне исполнится двадцать восемь, и, если мне действительно повезет, и мое тело выдержит, моей карьере, возможно, осталось три или четыре года. А может, и больше. Может быть. Я не хотела возлагать слишком много надежд на большее — это мое колено и лодыжка будут принимать решение, и я мало что могла сделать, чтобы изменить их мнение, когда они решат, что с них хватит.

Так что.

Европа? Нью-Йорк был ближе. С другой стороны, Нью-Йорк был решением, которое приняли без меня, и я не была его фанаткой, ни разу не фанаткой. Я не хотела там играть, и главным образом это произошло, потому что Кордеро был зол на меня. Но в любом случае, кого я, черт возьми, знаю в Европе?

Неужели я действительно использую отсутствие знакомств как предлог, чтобы остаться в США, когда этот выбор заставит меня играть рядом с женщиной, которая сделает все возможное, чтобы разрушить мою карьеру? Был ли у меня вообще выбор?

Чувство нерешительности, казалось, наполнило мою грудь, и мне стало стыдно. Неужели я позволю страху взять надо мной верх и оставить меня там, где я не буду счастлива? Оставить меня в организации, которая, очевидно, больше меня не хотела, потому что я дружила со своим тренером?

Насколько это было бы чертовски глупо? Если бы двадцатидвухлетняя помешанная на карьере Сал Касильяс услышала меня сейчас, она бы надрала мою двадцатисемилетнюю задницу за то, что я веду себя как тряпка.

Крошечная часть меня понимала, что мне пока не нужно торопиться с решением. До конца сезона оставалось еще четыре игры, и, если мы выйдем в четвертьфинал — когда мы выйдем в четвертьфинал — останется еще несколько игр. У меня было время, немного, но все же.

«Носки Большой Девочки надеты», — подумала я.

Пошли они. Не было никакого другого решения. Я была бы идиоткой, если бы осталась в Первой Женской Лиге и отдала бы кому-то, кто не имел лучших намерений, ключ к моему будущему. Разве не так? Что бы мне сказали папа или Эрик?

Мне потребовалась всего секунда, чтобы понять, что они скажут «убирайся оттуда к черту».

— Ты прав, — сказала я и выпрямила спину. — Мне нечего терять, даже если ничего не получится.

Я не видела, как Култи закатил глаза.

— Составь список команд, с которыми ты знаком, — сказал он Францу.

Это требование мгновенно заставило меня задуматься.

— Подожди. Я не хочу попасть в команду, потому что ты просишь кого-то об одолжении. Скажите мне названия команд, в которые, по вашему мнению, я могла бы подойти, и я поговорю со своим агентом о том, что она может сделать.

Я не упустила из виду, как они переглянулись.

— Я серьезно. Мне не нужно, чтобы меня взяли по неправильным причинам. Я хочу пойти туда, где я нужна или, по крайней мере, желанна. — Потому что это была правда. Я не достигла того, где была, воспользовавшись именем моего деда или брата. Я слишком усердно работала, чтобы не попасть впросак, как сейчас, и не собиралась позволить этому случиться снова.

Они снова обменялись взглядами.

— Я не шучу. Особенно ты, Пумперникель, обещай мне, что не заплатишь кому-нибудь, чтобы меня взяли. — Я съежилась, осознав, что сказала, и виновато улыбнулась Францу. — Это шутка, клянусь. Я ничего не имею против немцев.

— Я не обижен.

Култи ничего не пообещал.

Я ткнула его локтем в ребро.

— Рей, обещай мне.

На этот раз я заметила, как он закатил глаза.

— Прекрасно.

— Это не похоже на обещание.

— Я обещаю, schnecke, — проворчал он.

Я точно уловила легкую улыбку, появившуюся на лице Франца, когда он услышал прозвище, которым меня назвал Култи. Впервые он назвал меня так в присутствии кого-то, и улыбка Франца говорила о том, что это не могло означать ничего плохого. По крайней мере, я была почти уверена в этом.

— Ты уверена, что это то, чего ты хочешь? — серьезно спросил Немец, слегка напоминая о том, как он впал в яростный гнев, когда я впервые упомянула идею Франца о том, чтобы я играла за границей. Теперь он был полностью сосредоточен и спокоен. Он выглядел готовым кого-нибудь убить.

Я бы солгала, если бы сказала, что не испытывала ни малейшего страха. Дело в том, что, либо я позволю своему страху перед неизвестным сделать меня жертвой, либо возьму под контроль свою карьеру.

На самом деле, выбора не было.

Вы не можете жить своими мечтаниями, ожидая, пока кто-то придет и оценит вас по достоинству.

Или просто уперто держаться за них, стараясь изо всех сил, когда другие пытаются отнять их у вас.

Я решительно кивнула своему другу.

— Я уверена.

* * *

Я зевала каждые две минуты, когда Култи, наконец, взглянул на меня через стол, за которым мы играли в покер. Я не рассмеялась, когда он вытащил карты и спросил, не хотим ли мы поиграть, но я хотела.

— Перестань так на меня смотреть. Я поеду домой, пока не заснула, — сказала я, отодвигая стул от стола.

— Вызови такси.

— Нет. Я могу доехать до дома. Я живу достаточно близко, все будет хорошо. — Прежде чем он успел возразить, я наклонилась и обняла Франца — человека, который выиграл обе партии. — Спасибо, что пришел сегодня в лагерь, и спасибо за помощь со всем остальным.

— Дай мне знать, как только получишь новости от команды. Я могу помочь тебе сузить круг поисков, — сказал он, ласково похлопывая меня по спине. — У тебя все еще есть мои контакты?

— Да. — Я отстранилась от него. — Я обязательно дам тебе знать, если что-нибудь услышу.

— Ты идиотка. Ты так и сделаешь, — вставил Сарделька, вставая.

— Не знаю, как я прожила всю свою жизнь без тебя и твоих добрых, ободряющих слов. Действительно. Просто чудо, что я продержалась так долго.

Култи, как обычно, хмурился, но уголки его рта приподнялись, когда он схватил меня сзади за шею своей широкой ладонью и развернул лицом к дверному проему.

— Я никогда не встречал никого, кто нуждался бы во мне меньше, чем ты.

По тому, как он это сказал, я не была уверена, комплимент это или нет, поэтому не стала комментировать. Я просто толкнула его плечом.

— Спасибо, что пригласил меня сегодня.

Он кивнул, и мы пошли по дорожке, ведущей к моей машине. Когда мы остановились у водительской двери, он положил одну руку на нее, а другую на мое плечо.

— Я постараюсь загладить свою вину.

— Тебе не нужно ничего делать. Это не твоя вина. Я знала, что делаю. Пока ты не забудешь, что я существую после того, как закончится сезон, тебе не о чем будет сожалеть, хорошо? — сказала я, хотя маленькая часть внутри меня все еще была расстроена и немного подавлена всем этим.

Култи склонил голову набок.

— Ты думаешь, я могу забыть о тебе?

— Нет... Ну, я не знаю. Ты не так давно меня знаешь. Я уверена, что у тебя есть... — Я чуть не сказала «куча друзей», но когда этот парень давал мне понять, что у него много друзей? Никогда. Ни разу. — Я уверена, что у тебя дома полно развлечений. Я не имела в виду ничего плохого. Я просто знаю, что жизнь иногда мешает дружбе.

— Я не трачу время на пустяки, Сал. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Волосы у меня на затылке встали дыбом, и я хрипло ответила:

— Вроде того. — Он не стал бы тратить свое время на меня и не стал бы моим другом, если бы я ему не нравилась.

Он открыл рот и тут же закрыл его. Немец хотел что-то сказать, это было видно по его лицу. Он с трудом сглотнул, и на его лице появилось непроницаемое выражение, заставившее меня невероятно остро осознать всё: теплую летнюю ночь, потемневшее небо без звезд, то, как его кожа пахла едва уловимо сладким. Его пальцы сжались вокруг меня, большие пальцы впились в то место, где мое плечо соединялось с ключицей.

Я видела его лицо сотни раз, и мне казалось, что этого никогда не будет достаточно. После того, как преодолела свое увлечение им, я представляла себя с кем-то, кто работал на себя, мужчиной, на которого можно положиться, с золотыми руками, тихий, честный и милый. Возможно, механик. Мне нужен был кто-то, кто придет домой, немного грязный, немного потный и способный все исправить. Я представила себе ответственного, надежного парня. Я не была уверена, откуда у меня взялась эта фантазия, но она застряла во мне. Адам, мой бывший, в основном был таким. Он был строительным генеральным подрядчиком, прямо из любовного романа — невероятно красивый и милый. Сначала я даже сомневалась, что он настоящий.

Теперь передо мной стоял Култи — намного выше меня, старше меня, серьезный, хитрый, темпераментный и косивший газон всего один раз в своей жизни… Я не могла найти в себе силы разочароваться в том, что именно к нему привело меня мое глупое сердце. Конечно, я была идиоткой. Какого черта я опять испытывала чувства к этому придурку? Безответная любовь и я были знакомы когда-то, и я не хотела быть ее близким другом снова. Так что же мне делать? Я понятия не имела, но до смерти боялась, что мое сердце растопчут.

Надеяться на лучшее? Глупости.

Я не заметила взгляд, которым он посмотрел на мои губы. Не заметила, как он сжал руку в кулак, когда снимал ее с моего плеча. Я не видела выражения его лица, когда он на мгновение уставился на меня.

— Хорошо, — наконец сказал он, убирая руку с дверцы машины и отрывая меня от мыслей о том, как я собираюсь пережить весь этот ужас, если окажется, что я влюблена не в того человека. — Позвони, когда доберешься домой.

Я не смогла сдержать улыбку, которая появилась на моем лице. Может быть, он не был влюблен в меня, и, может быть, я не была лучшим другом, который у него когда-либо был, но он заботился обо мне. Большая часть его действий говорила об этом громко и ясно, даже когда он вел себя немного грубо, как бесчувственный засранец. Он мог быть гораздо хуже.

Ладно, это неправда. Я не могла любить никого другого, определенно никого хуже его. Я бы не сделала такой глупости. Не то чтобы испытывать к нему чувства не было чертовски глупо, потому что так оно и было, но… пофиг. Это все так сложно.

— Я пришлю тебе сообщение, когда вернусь домой, — согласилась я, открывая дверь и садясь. Как только машина завелась, я опустила стекло и увидела, что Немец стоит всего в нескольких метрах от меня. — Знаешь, даже если бы ты не уговорил Майка, Алехандро и Франца приехать в лагерь и не купил обувь для детей, я все равно думаю, что ты был бы великолепен... большую часть времени, да?

Огни снаружи дома осветили то, как он взглянул на небо.

— Езжай домой.

К моей великой гордости, на обратном пути к дому я чувствовала только тихую решимость.

Как там говорилось? Когда одна дверь закрывается, открывается другая. Возможно, мне просто придется совершить небольшой взлом и проникновение, чтобы открыть правильную для меня дверь.

Глава 23

В течение месяца после предупреждения Франца, жизнь, казалось, привязала к себе реактивный ранец и решила полетать во всех направлениях, как хороших, так и плохих.

Тренировки «Пайперс» проходили как обычно или, по крайней мере, как можно более близко к тому, что называется «нормально». Вернуться после того, как я узнала, что задумал Кордеро, было трудно, очень трудно. Я была ужасной вруньей с немного взрывным характером, который отчаянно хотел показаться. Как я могла смотреть на этих людей и вести себя так, словно ничего не случилось? Я была сама не своя, планируя побег, и как я могла делать вид, что все по-прежнему?

Это было тяжело. Мы вышли в первый раунд четвертьфинала. Я была обижена и зла, и мои эмоции не остыли даже немного. Худшее в моей обиде и ожесточенности было то, что появилась некая часть меня, которая ставила мое эго выше победы команды. Гордость считала, что мне должно быть наплевать на то, как пройдет остаток сезона. Разумная половина меня, которую не штормило из-за наступающих месячных, сказала, что я не имею права так думать. Мне нужно постараться, чтобы у «Пайперс» все сложилось хорошо.

Теперь все было крепко связано воедино. Я поговорила со своим агентом и попросила ее осторожно узнать, не можем ли мы найти для меня место где-нибудь в Европе. В частности, в командах, которые Култи и Франц предложили в тот вечер у Сардельки дома. Она была взволнована больше, чем я могла себе представить, и через две недели прислала мне электронное письмо, сообщив, что есть три команды, заинтересованные в разговоре со мной.

Я поговорила с родителями по телефону и рассказала им все. Первое, что воскликнул мой отец:

— Este cabron! (исп. Эта сволочь!), — имея в виду Кордеро. Затем, он сказал мне, что у него накоплено много авиа миль, чтобы посещать Европу. После этого я позвонила брату, и он принялся пилить меня за то, что я дружу с Немцем, а затем предложил помощь в поиске места для жизни, и после мимоходом сказал:

— Пошли их на… — имея в виду Первую Женскую Лигу. Мы закончили разговор на том, что я критиковала его последнюю игру.

Кроме этого, были электронные письма, телефонные звонки и репортеры.

Почему людей вообще волновали фотографии, которые были сделаны со мной и Култи во время занятий лагеря? Этот вопрос взорвал мой разум. За четыре для занятий в лагере на мобильные телефоны было сделано много фотографий родителями, учителями и учениками, они наводнили как сайты сплетен, так и фан-сайты Култи. Снимки нас улыбающихся, смеющихся, несколько, на которых он обнимал меня, или с размытыми лицами детей между нами, были отправлены мне моим отцом, который думал, что это самая крутое на свете. Я же, с другой стороны, была лишь слегка напугана вниманием.

«ЛЮБОВНАЯ ИНТРИЖКА НА ПОЛЕ», — это последний заголовок, который он прислал мне со ссылкой на звездные сплетни.

До этого были: «БЫВШАЯ КУЛТИ ХОЧЕТ ЕГО ВЕРНУТЬ» и «КУЛТИ ЗАСТУКАЛИ С ИГРОКОМ»

— Как долго вы встречаетесь? — этот вопрос я боялась услышать больше всего на свете.

Честно говоря, только мысли о моем отце и знание того, что он, вероятно, подстрекает слухи в своем кругу друзей, удерживали меня от комментариев. Если я умру завтра, то буду знать, что не сделала ничего плохого.

Не было ничего, что давило бы на мою совесть.

Я перестала разговаривать с представителями СМИ, которые спрашивали подобное. Я перестала проверять свою электронную почту практически сразу, как только получила сообщение на итальянском языке в духе хоррора: «Ты уродливая сука, и я надеюсь, что ты умрешь». Я также отвечала только на звонки с номеров, сохраненных в моем телефоне.

Я ничего не сказала Немцу, потому что какой в этом был смысл? Никто не угрожал убить меня. Я также была отчасти обеспокоена тем, что он слишком остро отреагирует и раздует это до невероятных размеров.

В целом все шло хорошо.

Пока не перестало.

* * *

Мы были во Флориде на первом матче четвертьфинала, когда это случилось.

Я находилась рядом с воротами «Джексонвилл Шилдс» вместе с несколькими другими игроками из обеих команд, занявшими позиции недалеко друг от друга. Мы ждали окончания битвы за мяч, когда Грейс удалось украсть его. Мы все еще не открыли счет — 0:0. Наступил второй тайм. Кто-то должен был забить.

Я все ждала и ждала. Я наблюдала, как ветеран «Пайперс» перемещает мяч, и не теряла бдительности, чтобы видеть, кто из моей команды стоит достаточно близко, чтобы принять пас в любой момент. Я играла с Грейс достаточно долго, чтобы понимать язык ее тела и то, что она хотела сделать. Между нами появился проход, но расстояние было проблемой. Очевидно, оставалось только одно, и я была готова.

Она высоко подбросила мяч. Я приготовилась к нему и смотрела, как он летит прямо на меня.

Это определенно будет удар головой. Я ударяю головой по мячу, мяч летит к другому игроку, у которого лучшая возможность ударить по воротам. Это был один из моих любимых приемов.

Я прыгнула прямо в воздух, мяч летел ко мне. Кто-то толкнул меня локтем прямо в грудь, но я проигнорировала боль. Я чувствовала, что поблизости кто-то есть.

Я сделаю это. Я сделаю это.

Позже я поняла, что не сделала этого.

Последнее, что я почувствовала — острая боль, которая раскалывала мой затылок.

...

...

— Сал!

— Касильяс!

— Schnecke!

— Черт побери!

— Schnecke!

— SCHNECKE!

…

…

Я даже не поняла, что потеряла сознание, пока не открыла глаза и не обнаружила, что лежу на спине, глядя в лицо Култи, его глаза были примерно в пяти сантиметрах от моих.

Дыхание Немца коснулось моего рта, рваное и неровное. На его лице появилось выражение, которое я даже отдаленно не понимала. А его глаза...

— Отойдите назад! Шевелитесь! — крикнул кто-то рядом, и я поймала себя на том, что моргаю, пытаясь вспомнить, что, черт возьми, произошло.

За секунду до того, как Култи оттолкнули двое санитаров, он сжал мою руку. Я даже не заметила, что он держал ее.

* * *

— На ночь?

Доктор улыбнулся мне.

— Да, на ночь. Мы просто хотим убедиться, что все нормально, при вашей истории сотрясений.

Это было не первое и не второе мое сотрясение мозга. Не помогало и то, что игрок, выбившая из меня весь дух ударом локтя, была в два раза больше меня и имела размер руки, который дал бы фору профессиональному культуристу. Если меня и нокаутировали, то, по крайней мере, это была девушка вроде Мелани Мэтьюз — второй по агрессивности защитник в Лиге после Харлоу. Мое сотрясение было практически знаком чести.

— Хорошо. — Я не вздохнула, потому что это заставило бы меня сдвинуться на сантиметр, а это уже было больше, чем я хотела бы. Она действительно выбила из меня все дерьмо.

— Отлично. Если вам что-нибудь понадобится, кнопка вызова находится слева от вас. Медсестра будет здесь, чтобы проверить вас.

К сожалению или к счастью, как ни крути, это было не первое мое пребывание в больнице. Операции на коленях, операции на лодыжках и тот единственный раз, когда я заболела пневмонией — все эти разы меня оставляли на ночь. Это не конец света.

— Представитель вашей команды снаружи, я впущу ее, — сказал доктор.

— Спасибо, — ответила я его удаляющейся фигуре достаточно громко, чтобы моя голова загудела от боли.

Каким-то чудом меня разместили в отдельной палате. Решив, что это произошло из-за крутых условий страховки «Пайперс», я не собиралась жаловаться.

В дверь постучали, но она не открылась, пока я не пригласила войти. Сиена заглянула в дверь, прежде чем распахнула ее и вошла.

— Сал, как ты себя чувствуешь? — спросила она, держа в руках маленькое растение. Это она приехала со мной в машине скорой помощи после того, как меня вынесли с поля так, словно я сломала позвоночник.

— Со мной все в порядке, — сказала я. — Я чувствую себя так, словно меня избили кувалдой, но все в порядке.

Она улыбнулась и поставила растение на столик на колесиках рядом с кроватью.

— Рада это слышать. Что сказал доктор?

— Это сотрясение мозга, но так как это не первое мое сотрясение, они на всякий случай хотят оставить меня на ночь.

Сиена медленно присвистнула.

— Ты нас напугала. Это уж точно. Могу я тебе что-нибудь предложить?

— Я в порядке, но не могла бы ты попросить кого-нибудь принести мою сумку или хотя бы попросить Дженни оставить ее для меня? Она в раздевалке.

— Конечно, Сал. Нет проблем, — согласилась она.

Затем я задала ей вопрос, который мучил меня последние два часа.

— А ты не знаешь, выиграли мы или нет?

— Мы выиграли. Женевьева забила в последние три минуты.

Что ж, по крайней мере, все это не напрасно.

— Это здорово, — сказала я.

— Это точно. Она ведь из следующего поколения, не так ли?

Следующее поколение. Она была всего на пять лет моложе меня, мать его. Я вроде бы не хромала от старости ил не нуждалась в покупке инвалидного кресла в ближайшее время, черт возьми.

— Да, она из нового, — раздраженно процедила я. Интересно, знает ли она, что задумал Кордеро?

Мы неловко переглянулись, не зная, что еще сказать.

Она улыбнулась и посмотрела на дверь.

— Ну, если больше ничего не нужно, мне пора возвращаться. Я хотела убедиться, что с тобой все в порядке.

— Со мной все в порядке, спасибо.

— Я оставлю свой номер в блокноте на случай, если понадоблюсь, и прослежу, чтобы сумку забрали, — заверила она.

Я как-то улыбнулась.

— Спасибо, Сиена.

Она ушла, а я сидела одна в тихой палате, наконец, позволив себе подумать о том, насколько сильно это сотрясение превращало ситуацию в дерьмовую. Я знала, что произойдет. Они оставят меня без тренировок и заставят пропустить, по крайней мере, одну игру, в зависимости от того, что скажет доктор, и что решат тренеры «Пайперс».

Я бы опустила голову, но знала, что будет больно. Конечно, я не хотела умирать, я понимала, как важно ставить свое здоровье на первое место. Но то, что произошло, это, блядь, последнее, что мне было нужно. Черт возьми. Черт, черт, черт, черт, черт. Тьфу.

Обычно я позволяла себе упиваться горем ровно одну минуту. Я выжала из этого максимум.

Как только шестьдесят секунд истекли, я глубоко вздохнула и напомнила себе о том, что мне повезло, моя травма могла быть гораздо хуже. Я ведь могла умереть, верно? В конце концов, это сотрясение не было концом света.

Затем я потянулась и схватила стационарный телефон, который стоял на тумбочке рядом с кроватью, у меня немного закружилась голова. Сначала я набрала мамин номер. Когда она не ответила, я оставила ей голосовое сообщение, а потом позвонила отцу, который, как я знала, смотрел игру дома. Папа мог быть в церкви и все равно найти способ посмотреть мою игру. Он всегда так делал.

— Алло? — Он практически кричал в трубку.

— Папа, это я, Сал.

На этот раз он действительно закричал, по крайней мере, подальше от телефона, сказав что-то похожее на «Это она!» по-испански.

— Ты в порядке? — спросил он обеспокоенным тоном, на который способны только отцы.

— Да, я в порядке. Это только сотрясение мозга, — заверила я его.

Он выплюнул еще несколько ругательств на испанском, и я едва расслышала, как мама на заднем плане велит ему держать себя в руках.

— Я чуть не упал в обморок, можешь спросить у мамы, — преувеличил он. — Ты действительно в порядке? Никаких повреждений мозга?

— Никаких повреждений мозга, обещаю, со мной все в порядке. Я хотела позвонить и сказать тебе это, прежде чем ты закажешь билет на самолет. Я буду жить.

Папа шумно выдохнул.

— Gracias a Dios. Ты унаследовала эту твердолобость от своей матери…

Мама что-то прокричала на заднем плане, и мне пришлось бороться с желанием рассмеяться.

— Прибереги свои шутки на завтра. У меня нет с собой моего мобильного, но я обязательно позвоню тебе, как только получу свои вещи. Если вам что-нибудь понадобится, я в… — Я огляделась и прочла ему название больницы, напечатанное на доске перед кроватью. — Я действительно в порядке, так что не волнуйся и скажи маме, что я пыталась ей позвонить, но она не ответила.

— Si, esta bien. Позвони мне, как только тебя отпустят. Я люблю тебя. Если я тебе нужен, я буду там так быстро, как только смогу.

Я улыбнулась мужчине на другом конце линии.

— Спасибо, папа. Люблю тебя. Пока.

Папа тоже попрощался, и мы повесили трубки.

От нечего делать я включила телевизор и посмотрела окончание фильма о тарантулах размером с дом. Примерно через час раздалось несколько ударов в дверь, прежде чем ответить я услышала их, и это могли быть только они — Харлоу и Дженни — спорящие за дверью. Они, а под «они» я подразумевала Харлоу, не стали дожидаться, пока я впущу их внутрь. Защитница толкнула дверь и вошла в палату в сопровождении Дженни и трех других моих товарищей по команде.

Хар оглядела палату.

— Тут роскошно.

— Привет, Хар, Дженни. — Я поздоровалась и с другими девушками, которые пришли вместе с ними.

Дженни подошла и села на кровать, глядя на меня большими блестящими глазами.

— Ты напугала меня до чертиков. — Она нежно взяла меня за руку. — Я думала, ты умерла.

Харлоу, пыхтя, села у моих ног и позволила другим девочкам занять стулья.

— Я знала, что с тобой все в порядке.

— Нам сказали, что у тебя сотрясение мозга, — сказала одна из девушек.

— Средней тяжести, — ответила я им.

Они поморщились. Все знали, что это значит, и никто из них не пытался утешить меня добрыми словами. Ситуация была отвратительной.

— Да, это жопа. — Я вздохнула. — Я даже не стану интересоваться, возьмут ли меня играть на следующую игру, меня просто взбесит, когда мне скажут «нет» в лицо.

Дженни сжала мою руку.

— Главное, что с тобой все в порядке. Они убедились, что у тебя нет кровоизлияния в мозг?

Как можно было не улыбнуться?

Девочки оставались почти час, заставляя меня улыбаться и сдерживать смех, когда мы шутили о глупостях, которые не имели никакого отношения к «Пайперс».

В конце концов они пообещали встретиться со мной на следующий день, если я успею на самолет, и Дженни заверила меня, что отнесла мои вещи в нашу комнату. Когда они встали и направились к выходу, Харлоу наклонилась и прошептала:

— Ты хочешь, чтобы я позаботилась о Мэл?

О, Боже.

Я погладила ее по щеке и очень растрогалась.

— Нет, Хар. Все в порядке. Спасибо.

Она посмотрела на меня.

— Если ты уверена...

— Уверена. Хотя большое спасибо, я действительно ценю это.

Харлоу подозрительно посмотрела на меня, будто ожидая, что я передумаю и попрошу отомстить за меня. Я вдруг поняла, что мне будет не просто уйти из «Пайперс»… Впервые с тех пор, как я решила, что у меня нет другого выбора, кроме как уехать куда-нибудь еще, реальность расставания с двумя моими самыми близкими друзьями за последние несколько лет по-настоящему поразила меня.

Необходимость заводить новых друзей и хорошо ладить с новыми товарищами по команде не была таким уж сложным делом. Я делала это снова и снова на протяжении всей своей жизни, но если бы осталась в Лиге, то все равно больше не играла бы с ними, не так ли?

Я проглотила чувство меланхолии и напомнила себе, что должна делать то, что лучше для меня. Правильно.

— Тук-тук, — крикнул Гарднер, открывая дверь.

— Войдите, — позвала я.

Его седеющая голова была первой, что я заметила. Он был все в том же костюме и галстуке, что и во время игры.

Я следила за дверью, ожидая, что Култи войдет следом, но там никого не было. Что ж, это разочаровывало.

— Я рад видеть, что твоя голова все еще на месте, — мягко сказал он, садясь.

Я улыбнулась ему, чувствуя радость лишь наполовину. После истории с Францем я не знала, как вести себя с Гарднером. Я сомневалась, что он знал об этом, и еще больше сомневалась, что он имел какое-то отношение к их решению продать меня, но не была абсолютно уверена.

— Эй, спасибо, что пришел.

— Я должен был проверить тебя, ребенок. Филлис и все остальные передают свои наилучшие пожелания. — Но они не захотели прийти. Ладно. В любом случае, я не хотела, чтобы они приходили.

— Как ты себя чувствуешь?

Я слегка пожала плечами.

— Прекрасно. Немного расстроена, но все в порядке.

— Я и не ожидал от тебя ничего другого, — усмехнулся он.

— Расскажи мне, как прошла игра, — попросила я.

Гарднер задержался у меня совсем ненадолго. Он продолжал посматривать на часы, пока, наконец, не сел прямо.

— Мне нужно идти, нужно кое-что сделать до завтрашнего отъезда. Персонал больницы предупрежден, что нужно позвонить мне, как только они точно узнают, когда тебя выпишут, но и ты тоже позвони мне, чтобы кто-нибудь приехал за тобой.

— Напиши свой номер на бумажке, пожалуйста. Мой мобильный у Дженни.

Он записал его на той же бумаге, что и Сиена.

— Выздоравливай. Увидимся завтра.

Тренер ушел, и я снова осталась одна.

Я не позволяла себе думать о Култи и о том, почему он до сих пор не пришел проведать меня.

Я снова посмотрела телевизор, меня посетила медсестра и, в конце концов, около восьми я оставила надежду на то, что Немец придет проведать меня. Я имею в виду, мы были просто друзьями. Он не был моим парнем или кем-то еще. Кроме того, я уверена, что он узнал от кого-то еще, что со мной все в порядке.

Я встала с кровати и направилась в ванную, где приняла душ. Затем надела то же нижнее белье и больничную форму, которые мне разрешили носить после того, как я отказалась от рубашки с завязками на спине, и вышла из ванной. Как только дверь ванной открылась, я поняла, что в комнате кто-то есть. Я заметила на матрасе черно-зеленые кроссовки.

И действительно, в ближайшем к кровати кресле сидел угрюмый, хмурый Немец, закинув ногу на ногу, с букетом фруктов на коленях и пультом от телевизора на подлокотнике.

Телевизор был настроен на «Спортивную сеть». Култи медленно повернул в мою сторону голову, волосы на которой были все так же коротко подстрижены.

— Тако, — поприветствовал он меня.

— Берлин. — Я обогнула стул и села на край кровати, лицом к нему. Веки Култи были низко опущены, когда он рассматривал мое лицо, выщипывая кусочек ананаса в форме звезды из большого букета на коленях. Он не выглядел ни радостным, ни особенно счастливым, увидев меня.

— В чем твоя проблема? — спросила я, когда он продолжил пристально смотреть на меня.

Он закинул ногу на ногу, положил в рот клубничку и продолжал внимательно меня разглядывать.

Хорошо. Я посмотрела на то, что осталось от букета с фруктами.

— Ты принес это для меня?

Эти зелено-карие глаза оставались неподвижными, когда он взял кусок капусты кале, положил его между губами и прожевал.

Когда я протянула руку, чтобы сорвать клубнику в шоколаде, он отодвинул букет подальше от меня.

— Серьезно?

Немец моргнул.

— Что застряло у тебя в заднице? — спросила я.

Он проглотил капусту и постарался сохранить невозмутимое выражение лица.

— Я звонил тебе.

Настала моя очередь моргнуть.

— Я была слишком занята, пока меня выносили на носилках с поля, и не успела заскочить в раздевалку и взять телефон, — невозмутимо ответила я.

— Понимаю. — Он положил в рот кусочек ананаса.

— Так вот почему ты злишься?

— Я не злюсь.

— Ты злишься.

— Я не злюсь.

— Рей, я не слепая. Ты злишься. Просто скажи мне, из-за чего ты в бешенстве. Команда победила.

Култи повернулся, положил фрукты на стол позади себя и откинулся на спинку стула, сухо шмыгнув носом. Его глаза метнулись к экрану телевизора, ноздри раздулись, он вздернул подбородок.

— Смотри.

Мне пришлось повернуться всем телом к телевизору, висевшему на стене. Два знакомых ведущих из «Спортивной комнаты» обсуждали самые яркие моменты дня. Я поймала конец номера четыре, удивительная двойная игра во время бейсбольного матча.

— Номер три сегодня пришел к нам с игры Первой Женской Лиги. Во время второго тайма четвертьфинала, Сал Касильяс из «Хьюстон Пайперс» перенесла термин «удар головой» на другой уровень.

Видео началось с того, как я прыгнула, окруженная тремя противоборствующими игроками. Потом видно, как Мелани, девушка, которая толкнула меня локтем, кружит вокруг меня и в последнюю минуту она тоже высоко подпрыгивает. А потом это случилось.

Черт возьми, моя голова заболела от того, что я видела. Она еще раз ударила меня. Вот ее рука, толкающая назад, и моя голова, устремившаяся вперед, удар, и я падаю на землю так, будто умерла.

— О-о-о, — раздался бестелесный голос ведущего. — Мне было больно даже смотреть на это.

Кадры продолжали идти, показывая, как Харлоу отталкивает Мелани, когда судья подбежал посмотреть, что происходит. В углу экрана было видно, как двое мужчин выбежали на поле, и один меньше чем за секунду оставил второго далеко позади, длинные ноги двигались все быстрее и быстрее в спринте, который мог бы установить мировой рекорд. Мужчина скользнул на коленях по дерну, сгорбившись над телом — надо мной — лежащей на земле.

— Теперь ты знаешь, что это устрашает, когда Рейнер Култи на поле проверяет своего игрока, — насмешливо сказал другой ведущий.

Ракурс видео сменился, и в тот момент камера приблизила Култи, который схватил меня за руку, положив свободную ладонь прямо рядом с моей головой. Его рот открылся, и на лице появилось страдальческое выражение...

То теплое смутное чувство, которое у меня ассоциировалось с Немцем, запульсировало в моих венах.

— Никогда больше не падай в обморок на этом чертовом поле.

Я повернулась лицом к Култи, который сидел в невероятно неудобной позе.

— Ты беспокоился обо мне. — Я сжала губы. Сейчас было не самое подходящее время для улыбки, поэтому я удержала ее при себе.

Часть меня ожидала, что он взорвется, но жуткий контролируемый тон, который он использовал, был еще хуже, чем злобный характер, скрытый в этом фантастическом теле.

— Не надо так удивляться.

— Ты последний пришел навестить меня, — тихо сказала я ему.

Его голова дернулась назад, на лице появилось хмурое выражение.

— Я заставил себя пойти на пробежку, чтобы успокоиться. Я решил не появляться здесь и не кричать на тебя. Я хотел свернуть тебе шею, Сал.

— Я же ничего не сделала. — Я не была уверена, считать ли это забавным, милым или раздражающим, потому что казалось, что он в значительной степени обвинял меня в том, что я стояла на пути Мелани.

— Я думала, ты будешь гордиться мной за то, что я выжила, получив удар от игрока такого размера.

Потом его понесло, а я просто сидела и слушала.

— Ты, твою мать, до смерти меня напугала!

Образ льва с шипом в лапе мелькнул у меня в голове, и каким-то чудом я не улыбнулась.

— Ты кричишь, — сказала я очень спокойно, терпеливо ожидая его реакцию.

— Конечно, я кричу! Я кричал на тебя, когда ты притворялась мертвой на поле, отнимая у меня десять лет жизни, — огрызнулся он, его щеки покраснели. — Я думал... — Немец бросил на меня острый взгляд, который почти встревожил меня. — Никогда больше так со мной не поступай. Я слишком молод, чтобы умирать от сердечного приступа.

Черт, он действительно волновался. Мне это понравилось. Мне это так понравилось, что я фыркнула, несмотря на острую боль, пронзившую мою голову.

— Я бы сказала, что утверждение, что ты слишком молод, немного спорно, тебе не кажется?

Немец вскинул голову и выругался грубо и длинно по-немецки.

— Тебя послали на эту планету только для того, чтобы ты была со мной язвительной, не так ли?

О, Боже мой. Это заставило меня расхохотаться, что было чертовски больно, потому что моя бедная голова чувствовала себя ужасно, но я не могла остановиться, да и не хотела.

— Почему ты смеешься? Я не шучу.

Все мое тело дрожало, когда я смеялась, но каким-то образом мне удалось прохрипеть:

— Ты говоришь так, будто я была послана с чужой планеты, чтобы разрушить твою жизнь. Господи, Рей. Не говори сейчас ничего подобного, у меня слишком болит голова.

— Прекрати, — потребовал он. — Ты сделаешь себе только хуже.

Я ущипнула себя за переносицу и заставила успокоиться. Мне потребовалось больше времени, чем обычно, чтобы собраться, но я справилась. В конце концов. Наконец отсмеявшись, я улыбнулась ему, закашлявшись от смеха, оставшегося во мне.

— Для меня это важнее всего на свете, знать, что ты так взбесился, беспокоясь обо мне. — Я не могла перестать улыбаться.

И он сказал.

— Это не должно быть смешным. Почему ты улыбаешься?

— Потому что.

— Что?

Я скривила губы и посмотрела на него спокойным взглядом.

— Я видела игру, в которой твоего товарища по команде — Келлера — схватили так, что вывихнули четыре позвонка. Камера приблизилась к тебе, а ты завязывал бутсы или что-то в этом роде. Не знаю, почему я только сейчас вспомнила об этом. Два моих любимых качества в тебе — это то, что ты никогда не заботился о том, что происходит с кем-то еще на поле. И что ты никогда не пропускал игры, если только не мог ходить. Это впечатляет. То, что ты так волнуешься обо мне, заставляет меня чувствовать себя действительно особенной.

— Я волнуюсь о разном, — возразил он.

— О? Например, о чем?

— Победа.

Я прикусила губу, чтобы не рассмеяться.

— Ладно.

— Мои рыбки.

Его рыбки. Иисус Христос.

Култи медленно моргнул и долго ничего не говорил, хотя я старалась не спускать с него выжидающего взгляда. Когда он наконец ответил, это застало меня врасплох.

— Ты.

Я.

Подождите. Я?

Я почти уверена, что просияла. Слова просто вырвались из меня, безудержные и честные.

— Знаешь, твоя дружба для меня важнее всего остального в этом мире.

Он не прерывал зрительного контакта, когда потянулся назад и схватил фруктовую композицию, наконец решив поделиться. Я взяла ее и осмотрела, вынимая в процессе осмотра клубничку в шоколаде.

— Ты получил на это скидку?

— Нет. — Он помолчал. — Почему спрашиваешь?

Я искоса взглянула на него, прежде чем откусить от ягоды.

— Половина фруктов пропала.

Немец протянул руку и взял виноградину, которая изображала сердцевину у цветка из ананаса.

— Ничего не пропало. Я съел их.

Я зажмурилась, чтобы не рассмеяться. Он либо не заметил это, либо ему было все равно.

Прошел час или около того, а он все еще не уходил. Потом пришла медсестра из вечерней смены, чтобы проверить меня.

— Мисс Касильяс, как дела… — Бедная женщина закрыла рот, ее глаза округлились при виде Немца, сидящего в кресле, его ноги находились совсем рядом с моими. Было заметно, как она сглотнула, пока метала взгляд туда-сюда между нами двумя.

— О, я и понятия не имела, что у вас гость. — Она прочистила горло. — Время посещений уже прошло, но... — Медсестра снова откашлялась, ее щеки стали ярко-красными. — Я могу хранить тайну, пока вы молчите об этом. — Ей было чуть за тридцать, молодая и хороша собой. Ее взгляд то и дело возвращался к нему, слегка поблескивая.

Она ушла через несколько минут, быстро проверив, нет ли у меня признаков неминуемой смерти.

— Если вы планируете остаться подольше, вы можете вздремнуть, у кресла в углу есть подставка для ног, которая выдвигается и откидывается.

Я подождала, пока мы не остались одни, прежде чем спросила:

— Ты собираешься остаться?

В ответ он снял кроссовки, оставаясь при этом в ярко-белых носках. Полагаю, это можно считать положительным ответом.

— Ты что-нибудь слышала от своего агента?

— Ничего нового. Мне должны позвонить на следующей неделе из команды в Швеции, которая, кажется, заинтересована.

Дрожь пробежала по моему животу. Швеция. Я все еще не верила в это.

— Какая команда? — небрежно спросил он. Я сказала ему название, и он кивнул. — Это хорошая.

Я не упустила из виду, что он занимался исследованиями команд или, как их называли за границей, клубов. Но я, черт возьми, была уверена, что не стану поднимать эту тему.

— А как насчет Франции? Германии?

— Я знаю, что она получила ответ от двух команд из Германии, но больше ничего об этом не говорила, а о Франции — понятия не имею.

Я пошевелила пальцами ног под тонким одеялом, которым укрылась в холодной палате. И вдруг вспомнила, что рассказала Францу об Эмбер. Мне еще предстояло рассказать эту историю Култи, и я почувствовала себя виноватой. Он был здесь, со мной, после того, как переволновался из-за меня и, по-видимому, проведет тут ночь, и он не знал всей правды.

— Рей?

— Тако.

— Помнишь, как Эмбер назвала меня шлюхой, а я не хотела объяснять тебе почему?

Култи все еще смотрел в телевизор, когда ответил.

— Я знаю почему.

Что тут скажешь? Моя голова запульсировала, я была в ужасе от его заявления.

— Ты знаешь?

— Да, женщина с лошадиными зубами закатила истерику из-за того, что ее муж — лжец. Ты ушла из команды. — Он взглянул на меня. — Теперь, когда мы затронули эту тему, я должен сказать тебе, какой идиоткой ты была. В той ситуации не было твоей вины, и тренер должен был попрощаться с ней, а не с тобой. Ты быстрее, ты принимаешь лучшие решения, и ты работаешь с мячом намного лучше.

Его речь звучала так без эмоционально, но я не могла осознать все, что он говорил. Я все еще была зациклена на том факте, что он, черт возьми, знал.

— Как ты узнал? — Это должен был быть секрет, черт возьми.

Немец пожал плечом.

— Мой менеджер знает все.

Да, мой рот открылся в недоумении.

— Она слышала об этом?

— Она собирает информацию, чтобы знать все, прежде чем начать убеждать меня что-то сделать. Она провела свое исследование о команде, предполагаю, что тогда она и узнала. Не хмурься. Секретов для нее не существует, я бы не удивился, если она знает обо всех плохих вещах, которые когда-либо делал каждый игрок в команде.

Мои щеки вспыхнули, и я попыталась понять, на что он намекает.

— Ты мог бы спросить меня. Я бы тебе сказала, — проворчала я.

Отказываясь смотреть на меня, он ответил:

— Ты думаешь слишком долго.

Боже милостивый! Я собиралась убить его.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Да. Я уже сказал, что ты идиотка, раз не сражалась с ними, но сейчас я ничего не могу с этим поделать. Если бы кто-то поступил так с тобой сейчас, я бы отнесся к этому иначе. Это больше никогда не повторится, понимаешь?

По какой-то странной причине его защита заставила меня сиять. Это уже не имело значения. Это было в прошлом, и... ну, он не думал, что то, в чем меня ошибочно обвинили, было большим делом. Может быть, пришло время оставить в прошлом и Эмбер, и ее идиота-мужа. Надеюсь, я смогу начать все сначала и забыть об этом.

Я глубоко вздохнула и посмотрела на его профиль: симпатичный нос, идеально пропорциональный подбородок и щетину на нем.

— А ты? Еще не принимал никаких решений о том, что собираешься делать?

Он перевел взгляд своих светлых глаз на меня.

— Нет. Я еще ничего не решил.

Я наблюдала за ним краем глаза.

— «Пайперс» попросили тебя подписать контракт еще на год?

— Да. — Он оглянулся на меня, улыбаясь своей детской улыбкой. — Как ты считаешь, «отвалите» было бы подходящим ответом?

Я выдавила улыбку и потянулась, чтобы сжать его голень.

— Думаю, мне это нравится.

* * *

Его телефон снова зазвонил.

— Если ты не ответишь, это сделаю я, — пригрозила я ему, не отрывая взгляда от пейзажа за окном.

— Никто из нас не будет отвечать, — сказал он то, что я уже и так поняла. С тех пор, как меня выписали из больницы, его телефон зазвонил в четвертый раз. Казалось, каждые пять минут звонки начинались заново. Бип, бип, бип. Самая скучная мелодия, из когда-либо созданных, словно стояла на повторе.

— Кто звонит? — наконец спросила я.

— Мой пиар-менеджер. Кордеро. Сеила.

Ох.

— Ты имеешь в виду Сиену?

— Да, ее.

— Чего они хотят?

Мне никто не звонил. Единственный человек, с которым я поговорила, был Гарднер — я сообщила ему, что утром заходил доктор и сказал, что я свободна. Но на то, чтобы меня выписали, ушло несколько часов. Черт. Команда улетела домой без меня, они закинули сюда мои вещи, прежде чем отправиться в аэропорт на автобусе. Гарднер сказал, что сообщит Култи о том, что происходит, так как он, очевидно, решил пропустить рейс и полететь на следующем со мной.

Немец вздохнул.

— Они не хотят, чтобы мы летели одним рейсом.

Это заставило меня повернуться на старом кожаном сиденье такси.

— Но почему?

Он скорчил гримасу, которая говорила, какой глупостью он все это считает.

— Фотографии.

Фотографии появятся, если кто-то его узнает. Во мне не было ничего особенного, никто бы меня не узнал, но он был совсем другой историей.

Настала моя очередь вздохнуть.

— Я могу сесть подальше от тебя в самолете.

— Не начинай, Сал, — проворчал Култи, по-прежнему не глядя в мою сторону.

— Что? Очевидно же, это они будут считать это гораздо меньшим куском дерьма, попавшим на вентилятор.

Это заставило его оглянуться и сжать губы в твердую линию.

— Это не «кусок дерьма», и я не собираюсь притворяться, будто мы не знаем друг друга. Я не ребенок, и ты тоже. — Из-за того, что я поспешила подстроиться под их условия, даже не обдумав их, я почувствовала себя виноватой дурой.

Мне было неприятно говорить, что он прав, но это действительно так. Что мне было скрывать? Я посмотрела в орехово-зеленые глаза, уставившиеся на меня, и вспомнила, что это был тот самый человек, который провел ночь в кресле, слишком маленьком для него, и просыпался каждый раз, когда медсестра проверяла меня. От этого я почувствовала себя еще большей дурой.

На одно короткое мгновение я спросила себя, во что, черт возьми, я вляпалась. Это было равносильно тому, чтобы бояться высоты и получить работу мойщика окон небоскребов. Но когда увидела его тридцатидевятилетнее лицо, которое было такой огромной частью моей жизни, когда я была моложе, и каким-то образом стало еще большей теперь, когда я была намного старше, я приняла тот факт, что не было ничего, чего я не сделала бы для него. Я не была уверена, стоит ли мне чувствовать себя тряпкой или принять это как подарок, которым бы он был, если бы я позволила себе надеяться.

У меня был человек, которого я уважала, который уважал меня, и ему было все равно, узнает ли мир о том, что мы что-то значим друг для друга. Наша дружба не была дана ни одному из нас, мы работали над ней. Кроме того, я чувствовала к нему что-то, даже если он был эгоистичной, высокомерной, упрямой занозой в заднице. Он был моей эгоистичной, высокомерной, упрямой занозой в заднице.

Так что да, я не собиралась позволять кому-то — да кому угодно — обесценивать нашу дружбу.

И этим человеком, черт возьми, точно не будет Кордеро.

— Мне очень жаль. Ты прав. — Единственное чего я не хотела переживать и не захотела бы никогда, это то, что на нас начнут пялиться. Вот и все. Еще одна мысль пришла мне в голову. — Твой пиар-менеджер ненавидит то, что мы общаемся?

— Мой пиар-менеджер ненавидит практически все, schnecke, не беспокойся о нем. — Это было не очень обнадеживающе, но ладно. Я улыбнулась ему. Думаю, его пиар-менеджер мог бы записаться в длинный список «Людей, Которые Не Являются Поклонниками Сал».

Кто-то однажды сказал мне, что вы не можете сделать всех счастливыми, и я хранила эти слова так долго и так близко к сердцу, как могла. Как только вы неохотно признаете, что люди всегда будут судить вас, несмотря ни на что, вам станет немного проще иметь дело с тем, что некоторые люди вас не любят.

Немного.

— Почему ты хмуришься? Тебя беспокоит голова? — встревоженно спросил Култи.

Да, не существовало ничего такого, чего я бы не сделала для него. Не то чтобы я когда-нибудь признаюсь в этом вслух.

Я повторила это про себя в тот момент, когда первый человек узнал Култи в аэропорту. Я постоянно повторяла это про себя, когда офицер службы безопасности был вынужден увести нас в специальную комнату, чтобы мы там дождались начала посадки. Я была ошеломлена поведением людей, которые вытягивали шеи, чтобы хорошенько рассмотреть Немца. Я говорила себе, что все это неотъемлемая часть дружбы с ним. Мое лицо покраснело, потому что он не позволил мне пройти вперед и притвориться, что я его не знаю. Все это было частью дружбы с Немцем.

Но определенно, это был полный отстой, и я не стала фанатом всего этого безобразия.

Глава 24

— Где тебя высадить? — спросил Марк.

С момента сотрясения мозга прошло две недели, и мне не терпелось снова начать играть. Мне не разрешили тренироваться с командой, но я не расслаблялась. Я продолжала бегать по утрам и в облегченном режиме пинала мяч с Немцем на его заднем дворе. Он всегда старался держаться от меня на расстоянии не менее полутора метров, чтобы случайно не ударить меня по лицу.

— Напротив входа, пожалуйста.

Он кивнул и свернул на улицу, где располагалось здание «Пайперс». Марк не был особенно разговорчив в последнюю неделю, и я знала, что это моя вина. После моих родителей и Эрика он был следующим человеком, которому я сказала, что, возможно, собираюсь уехать играть где-то еще. Хотя и сказал, что понимает меня, он не воспринял это так же хорошо, как все остальные, несмотря на мои объяснения и факт, что меня, вероятно, все равно продают в другую команду. Марк даже не стал притворяться, что не расстроен.

С другой стороны, никто не проводил со мной столько времени, как он.

— Позвони, если передумаешь, и тебя нужно будет подвезти, — сказал он, останавливая свой большой грузовик.

Я приготовилась открыть дверь, но задержалась, и, повернувшись к нему лицом, сказала:

— Я так и сделаю, но нет ничего страшного в том, чтобы вызвать такси. Я знаю, что тебе нужно быть у следующего клиента.

Мужчина, который в детстве засовывал мне слюнявый палец в ухо, просто кивнул, и у меня все внутри разорвалось. Я не знала, что ему сказать. Из моего рта не могло вырваться ничего, от чего ему стало бы легче. Поэтому я приберегла свои слова и вместо этого потянулась, чтобы похлопать его по колену.

— Я люблю тебя, чувак. Спасибо, что подвез.

Он тяжело вздохнул и похлопал меня по руке.

— В любое время, Саламандра. Удачи.

Эти его короткие фразы вызывали у меня чувство вины. Глупости. Я кивнула и в двадцатый раз напомнила себе, что поступаю правильно, пытаясь найти другую команду. Кроме того, где гарантии, что кто-то действительно согласится и подпишет со мной контракт? Я разговаривала по телефону с тремя командами, и все разговоры казались довольно позитивными.

За исключением вопроса: «Почему вы хотите покинуть Лигу?».

Любой пиар-менеджер захотел бы убить меня, когда я сказала генеральному директору правду. Возможно, ложь была бы более разумной идеей, но я не могла этого сделать. Я отвечала правдиво.

— Я отдала Лиге последние четыре года. Я не хочу играть там, где меня критикуют за то, что не имеет значения на поле. Все, чего я хочу, — играть. Я хочу выиграть кубок.

Они либо возьмут меня, либо нет, но, по крайней мере, я пойду куда-нибудь из-за своих собственных заслуг.

Удивительно, но никто из них не спрашивал о моей дружбе с Култи.

Я надеялась, что все получится. Я очень надеялась, что все получится, но поскольку через три дня «Пайперс» выйдут в полуфинал, я знала, что должна играть лучше, чем когда-либо.

Единственное, что меня удерживало, — это разрешение врача и тренера команды.

Доктор дал разрешение сегодня днем. Я была здорова, в полном порядке. Не было ни одной причины, почему они не позволили бы мне тренироваться или играть. Вот почему три дня спустя я так и не поняла, что, черт возьми, произошло.

* * *

Я поняла, что что-то не так, когда заметила, что Гарднер избегает зрительного контакта со мной во время тренировки перед игрой в полуфинале, но я не была точно уверена в этом, пока он не начал обсуждать стратегию, которую хотел использовать против «Эрроуз».

— Мы собираемся внести несколько изменений в основном составе на эту игру…

В моей голове будто раздался визг шин.

Я, блядь, знала это. Я всем своим существом знала, что он сейчас скажет. Мой взгляд метнулся к Немцу, который был занят тем, что смотрел через плечо Гарднера, морщинка пролегла между его бровями.

Он начал перечислять имена игроков, которые войдут в состав: Дженни, Харлоу, Грейс, еще одно, и еще, и еще. Все это были имена, которые мне не принадлежали.

Недоверие заставило мое лицо покраснеть, когда единственным «изменением» в списке оказалось мое отсутствующее имя, замененное той же самой девушкой, которая всегда соревновалась со мной, когда мы бегали спринты.

— Нет никаких причин, по которым мы не можем выиграть эту игру, — сказал Гарднер уверенным голосом, пока я стояла там, униженная и почти готовая совершить убийство.

Пока он стоял, бормоча ободряющие слова, я пыталась убедить себя, что не должна принимать это на свой счет. Не то чтобы он ненавидел меня и не хотел, чтобы я играла. Мне было не все равно, что думает обо мне Гарднер. Он всегда был не просто тренером, он был моим другом.

Господи Иисусе, мне хотелось закричать.

Кто-нибудь мог бы сказать, что он не взял меня в основной состав, потому что я не тренировалась в течение двух недель, не играла последние две игры и «Пайперс» выиграли их без меня. Но я не могла. Я не могла, потому что знала, что это решение было принято кем-то другим.

«Я в норме. Я в полном порядке», — напомнила я себе. То, что я не в основном, еще не означало, что я не смогу играть.

Да, я не могла в это поверить, как ни старалась. Это был долбаный полуфинал, и я не играла.

Носки Большой Девочки надеты.

Это не конец света. Это не конец света.

Я судорожно вздохнула, когда Гарднер закончил свою речь. Из-за его плеча на меня смотрел Култи. Его лицо ничего не выражало, за исключением того, как внезапно выпятилась челюсть. Я знала, что он пытался передать одним этим взглядом.

Он говорил мне не поступать как он.

Он говорил мне держать себя в руках.

Мне нужно остыть.

Дышать. Глубокий вдох. Носки Большой Девочки надеты.

Жди, жди, жди.

Харлоу подошла ко мне первой, когда команда начала расходиться. Она положила руку мне на плечо и наклонила голову.

— Салли, это дерьмо собачье, — сказала она тем же тоном, каким говорила бы о погоде.

— Все в порядке, Хар, — сказала я ей, хотя это было не так. Это действительно было чертовски плохо. В висках пульсировало, черт возьми. Я даже не знала, что способна на такую злость.

— Нет, твою мать, все не в порядке, — возразила она. — Пойду скажу им кое-что.

Терпение, терпение, терпение.

— Нет, не делай этого. Не беспокойся, правда. — Я потянулась за сумкой и встала, пытаясь успокоиться. Оглянувшись и посмотрев на ее лицо, я сглотнула и не смогла удержаться от улыбки. Она так долго была рядом со мной. Я обняла ее, заключив в медвежьи объятия.

— Я хочу сказать тебе, прежде чем все узнают. Я узнала, что они пытаются продать меня.

Она отпрянула, ее карие глаза округлились от шока.

— Ни хрена себе.

— Да, ни хрена себе. Ты же видишь, как они со мной обращаются. Я постараюсь выбраться отсюда, пока не поздно, — объяснила я, изо всех сил стараясь, чтобы это не прозвучало грустно. — Это наш секрет. Я должна сказать Дженни...

— Что сказать?

Вокруг никого не было, когда она подошла и встала в наш треугольник. Харлоу ответила:

— Команда собирается продать ее.

У Дженни отвисла челюсть.

— Что? Кто тебе это сказал?

Я пожала плечами, потому что это не имело значения.

Слезы тут же навернулись ей на глаза.

— Какая команда?

— Нью-Йорк.

Никто из них ничего не сказал.

— Что ты собираешься делать? — спросила Харлоу.

— Надеюсь, поеду в Европу, — объяснила я. — Может быть. Если я кому-то понадоблюсь.

Глаза моей бедной Дженни наполнились слезами.

— Ты действительно покидаешь нас?

О, Боже.

— Я ухожу от этого, а не от вас, девочки. Ты же знаешь, что я никогда не нравилась Кордеро. Я не сильно удивлена, что он в конце концов решил избавиться от меня, но не могу поверить, что он пытался отправить меня в Нью-Йорк.

— Они никогда не позволят тебе играть, — покачала головой Дженни.

Рука обхватила мой локоть, прежде чем проложить дорожку до самой поясницы. Жар мужского тела обжег мне бок.

— Ты будешь в порядке, — сказал мужской голос.

Моему мозгу потребовалась секунда, чтобы осознать происходящее. Култи прикасался ко мне на публике, на тренировке, перед моими друзьями и теми, кто остался в раздевалке.

Когда он скользнул рукой вверх по моей спине и остановился на самом плече, напряжение покинуло мои легкие и плечи. Это был конец. Он был моим другом, и ничем больше. Мне нечего было скрывать, нечего было стыдиться. К черту. Я положила свою руку поверх его.

— Надеюсь, кто-нибудь возьмет меня.

— Возьмет, — заявил он с полной уверенностью.

Я рада, что хоть один из нас был уверен.

Он остановил на мне взгляд, будто даже не осознавал, что рядом были другие люди.

— Мне нужно с тобой поговорить.

Я хотела спросить, о чем, но решила подождать.

— Увидимся позже? — спросила я Дженни и Харлоу, которые внимательно наблюдали за нами.

— Да, — согласились обе девочки.

Немец не стала дожидаться, пока мы доберемся до моей машины. Култи остановил меня посреди парковки с исключительно серьезным выражением лица.

— Они не собираются позволять тебе играть.

— Я знаю.

— Если мы ничего не предпримем, и команда перейдет на следующий этап, то и в финал тебя не пустят.

Горе и гнев были так похожи, что трудно было различить, кто из них будто сдавливает и прожигает мои легкие.

— Я знаю.

Култи сделал шаг вперед. За последние пару дней он отрастил бороду, и она идеально обрамляла его лицо, отчего глаза выглядели больше.

— Ты мне доверяешь?

Доверяю ли я ему? Моя голова слегка дернулась назад, а брови поползли вверх. Я лучше буду доверять.

— Да.

Его ноздри раздулись, он опустил голову. Он был похож на человека, которым я так долго восхищалась на поле.

— Давай поговорим с Кордеро.

Я только что сказала, что доверяю ему, но все еще хотела спросить, о чем, черт возьми, мы будем говорить с этой подтиркой. Доверие, верно? Он не собирался меня подставлять. Култи знал, что поставлено на карту.

Меня чуть не стошнило, но вместо этого я кивнула.

* * *

— Встретимся там, — сказал Култи, прежде чем скрыться в первом попавшемся туалете.

В порядке. Я понятия не имела, что, черт возьми, мы будем делать, но продолжала идти к кабинету Кордеро. Его секретарь сидела за столом. Она выглядела как образцовая пожилая секретарь, аккуратная, седые волосы коротко подстрижены, свитер на пуговицах поверх рубашки с воротником. Она создавала достоверное впечатление, что она хороший и добрый человек.

Она не была хорошим человеком, по крайней мере, никогда не была добра ко мне.

— Здравствуйте, миссис Брокавски. Я хотела бы поговорить с мистером Кордеро, пожалуйста. — Убейте их добротой, верно?

Грубая старая летучая мышь отвела взгляд от своего компьютера, оценивая меня с головы до ног и не найдя меня важной персоной, ответила:

— Для этого тебе надо записаться на прием.

Кто-то пропускал все любезности. Ладно.

— Не могла бы я поговорить с ним минут пять? Вот и все. Это очень важно, — подчеркнула я, пока врала будто оглохшей секретарше, которая отвернулась, чтобы снова сосредоточиться на экране компьютера.

— Я уже объяснила, что тебе нужно записаться на прием. У него есть место в понедельник в одиннадцать, — заявила она.

— Я не могу поговорить с ним сегодня?

Дама закатила глаза и не стала сдерживаться.

— Нет.

Очевидно, она не собиралась помогать мне.

— Все равно спасибо, — сказала я, прежде чем повернуться. И направилась в ту сторону, откуда пришла, намереваясь найти Немца и дать ему понять, что именно он должен заставить бешеного барсука впустить нас. Еще до того, как я покинула поле ее зрения, Култи, нахмурившись, уже шел ко мне.

— Она не пускает меня к нему, — объяснила я.

Он моргнул, затем схватил меня за руку, ладонь к ладони, и пошел со мной обратно к столу секретаря. Култи не ходил вокруг да около.

— Мне нужно поговорить с Кордеро. Сейчас.

Ее тонкие седые брови приподнялись, и она посмотрела, кто говорит. Все ее лицо изменилось, когда она увидела Немца.

— Мистер Култи, вам действительно нужно записаться на прием...

— Мне нужно увидеть его сейчас, — оборвал он ее.

Взгляд старой летучей мыши метнулся ко мне, и я увидела морщинки на ее носу. Точнее, многочисленные морщинки на носу.

— Позвольте мне узнать у него.

Ровно через пятнадцать секунд древний опекун мистера Кордеро стояла в дверном проеме, держа дверь широко открытой и жестом приглашая нас войти.

— Он примет вас сейчас.

Когда мы вошли, генеральный директор «Пайперс» сидел за своим столом, Култи шел впереди меня, все еще держа меня за руку. Я знала, как это будет выглядеть, и не находила в себе сил беспокоиться еще и об этом. Даже немного. Немец занял место подальше от двери. Я встала по другую сторону, наблюдая за Кордеро, который выглядел совершенно невозмутимым.

— Чем я могу вам помочь? — с отвращением спросил мужчина.

— Я подпишу контракт еще на год, если вы позволите ей сыграть следующие две игры, — сказал Култи прямо.

Я повернула голову и уставилась на него. Что?

Видимо, не только меня удивили его слова. Глаза Кордеро округлились.

— Вы сделаете это?

— При двух условиях. Во-первых, вы позволите ей играть в основном составе, — спокойно заявил Немец.

Самый старый человек в комнате, казалось, думал об этом почти ошеломленно.

— И это ваши условия?

— Первое.

Култи не хотел браться за эту работу. Он мне так и сказал. Что, черт возьми, он делает?

— Рей, — прошептала я.

Немец повернулся, чтобы бросить на меня еще один взгляд, который напомнил мне, что я обещала ему доверять.

Черт возьми.

— Да или нет? — спросил он у Кордеро.

— Я... — Он запнулся. — Я не могу держать вас обоих на поле одновременно. Были жалобы и от других игроков…

Король поднял руку, бросив на меня многозначительный долгий взгляд, значение которого я не понимала, пока он не закончил говорить.

— Я не буду присутствовать на обеих играх, — предложил он, наблюдая за мной.

На этот краткий миг время остановилось.

Кордеро понятия не имел, что только что вырвалось у Култи. Он слышал слова, но не понимал их смысла. Я слышала слова и понимала, но… но…

— Нет, — ответила я.

Он ни разу не прервал зрительный контакт со мной, желая, чтобы я действительно поняла, что он имел в виду, что он хотел, чтобы я поняла.

— Да.

— Рей. Ты не понимаешь, что делаешь.

Немец пристально посмотрел на меня, его лицо было одновременно напряженным и безмятежным.

— Я никогда ни в чем не был так уверен.

О кровавый кромешный ад.

— Ты не будешь присутствовать на матчах, чтобы позволить ей играть? — удивленно переспросил Кордеро, очевидно, он не настолько рассеянный, как я думала.

Для Култи не появляться на играх…

Не колеблясь и по-прежнему глядя прямо на меня, Пумперникель сказал генеральному директору «Пайперс»:

— Да. Мы договорились?

Кордеро, казалось, только на минуту задумался над своим ответом.

— Ладно. Мы заключили сделку, если ваше следующее требование не будет абсурдным.

Я не могла не смотреть на Култи. Все мое тело было сосредоточено на нем, на его словах, на его лице и на этом чувстве внутри меня, которое, казалось, будет сжимать мои голосовые связки до тех пор, пока они не лопнут.

— Хорошо. Еще я хочу, чтобы вы взглянули на контракт Сал. Я выкупаю ее, и мне нужно знать, на какую сумму выписать чек, — объяснил Сарделька. Прежде чем я успела возразить, он убедился, что говорит со мной, а не с генеральным директором. — Не спорь. Ты бы сделала это для меня.

— Только потому, что я сделала бы…

— Я сделаю для тебя все, что угодно.

Ох. Твою мать.

Мой здравый смысл испарился, и мои воображаемые яичники принесли себя в жертву. Мое сердце бам-бам-отбивало бит, которого никогда не знало раньше. В двадцать семь у меня будет сердечный приступ. Господи.

Култи собирался отсутствовать последние две игры, и он хотел выкупить мой контракт для меня.

«Он не знает, что говорит. Он не знает, что делает», — повторила я про себя, изо всех сил стараясь не потерять самообладание.

— Кордеро, мы договорились?

Никто из нас не смотрел на хорька, поэтому мы оба пропустили его насмешливое и недоверчивое выражение на лице. Как бы ни был важен в тот момент этот старый идиот, я не чувствовала этого. Были только я и Култи, а Кордеро был просто фоновым шумом на пути туда, куда мы направлялись.

— Ты хочешь выкупить ее контракт? — В смехе Кордеро послышались резкие нотки. — Более чем пожалуйста.

Если бы я не была в таком оцепенении от того, что делал Култи, я могла бы обидеться на то, как легко эта подтирка для задниц продал меня.

— Не вместе, — тихо усмехнулся Кордеро.

Позже я поняла, что могла бы поспорить с ним и защитить себя. Я могла бы сказать ему, что между мной и Култи ничего не было. По крайней мере, до того, как мы вошли в его кабинет, он относился ко мне исключительно платонически. По-отечески, братски, дружески — Култи относился ко мне только так на протяжении нашей дружбы. Но какой смысл пытаться убедить кого-то в обратном, если он верит в то, во что хочет верить?

Самое главное, что к этому моменту меня уже не волновало, что обо мне думает один подлый маленький засранец.

Потому что Култи, в тот момент, который произошел прямо перед тем, как он предложил выкупить меня у «Пайперс», сделал одну вещь очевидной.

Это была самая удивительная, самая неожиданная, самая сюрреалистическая вещь на свете.

Он лю…

Я не могла этого сказать. Я даже подумать не могла, что у него могут быть ко мне настоящие чувства.

Черт возьми.

Очевидно, он был не в своем уме, совершенно спятил. Да, он был сумасшедшим. Вот и все.

Все последующие минуты я смотрела только на него, лишь вяло прислушиваясь к тому, что происходило между двумя старыми пердунами в комнате. Какого черта он делает? О чем он только думал?

— Я свяжусь с вами позже, мисс Касильяс, — голос Кордеро вывел меня из транса.

Я попыталась вспомнить, что он говорил до того, как я отключилась, и была почти уверена, что он говорил о звонке из юридического отдела, который пригласит меня подписать контракт, освобождающий от «Пайперс».

У меня даже не было команды, которая ждала бы меня с распростертыми объятиями.

О, Боже. Я разберусь с этим. Все уладится.

— Я буду ждать их звонка, — рассеянно сказала я, поднимаясь на ноги вместе с Немцем.

— Я в восторге, что вы решили снова присоединиться к нам в следующем году, — крикнул Кордеро, когда мы вышли из его кабинета.

Култи ничего не ответил. Это послало мне предупреждающие сигналы, и я ускорилась, желая быстрее оказаться в месте, где могла спросить его, о чем, черт возьми, он думал, соглашаясь подписать еще один контракт. Тишина была нашим спутником на пути к выходу из здания. Он не прикасался ко мне. Не сказал мне, насколько я важна для него. Он даже в открытую не сказал, что я ему нравлюсь.

Но, полагаю, он уже сделал достаточно. Верно?

Мы добрались до моей машины и сели внутрь, прежде чем я сломалась.

Осторожно повернувшись на сиденье лицом к нему, я в голове собирала свои слова и рассортировала их, пока он все это время наблюдал за мной. Когда была готова, я произнесла ободряющую речь и встретилась с ним взглядом.

— Послушай, ты мой лучший друг, и я так благодарна тебе за то, что ты есть в моей жизни, но ты не… — Я не могла этого сказать. Я не могла.

— Что, я не? — спросил он холодным тоном, не сводя с меня ясных глаз.

— Ты знаешь что.

Он моргнул.

— Нет. Скажи мне.

Не-а, этого не будет. Я даже не могла поставить это слово в одно предложение с его именем.

— Я знаю, что важна для тебя, но ты не обязан делать все это. Я смогу придумать что-нибудь еще. Это уже слишком.

Немец скрестил руки на груди, выражение его лица было неумолимым.

— Это не слишком, если речь о тебе.

И снова мы касаемся этой темы. Господи Иисусе.

— Рей, пожалуйста. Не смей говорить такое.

— Почему?

— Потому что это создает у людей неправильное впечатление.

Эти похожие на драгоценные камни глаза сузились в щелочки.

— Что за впечатление?

— Ты же знаешь, какое это производит впечатление.

— Нет.

— Ты знаешь.

Боже милостивый, если эта дружба продолжится, у меня, вероятно, начнется преждевременное выпадение волос.

— Это не впечатление. Мне все равно, что думают другие, когда это правда.

О, черт.

— Рей, прекрати это. Просто... остановись.

— Нет. — Выражение его лица было решительным. — Ты самое честное, самое хорошее, что у меня когда-либо было. Я не стану больше этого скрывать.

Боже милостивый! Чувство паники будто затопило мой живот.

— Я твой друг. — Мой голос был робким, на грани паники.

Его лоб был гладким, как всегда. Култи выглядел более спокойным и собранным, чем когда-либо. На лице не было и следа гнева или разочарования. Он был мрачным, серьезным и устрашающим.

— Нет. Ты значишь для меня гораздо больше, и ты это знаешь.

Я открыла рот и закрыла его, и вдруг я больше не могла находиться с ним вместе в этой крошечной машине. Мне нужно было выбраться. Отсюда. Прямо сейчас. В тот же миг. Мне нужно было выбраться. Свежий воздух, мне нужен был свежий воздух.

Так я и сделала. Я вылезла из машины и захлопнула за собой дверцу. Присела на корточки, обхватив голову руками. Я была на грани панической атаки или дерьмо-атаки, я не могла решить, чего именно.

Мое сердце колотилось со скоростью километра в секунду, и я просто сидела на корточках, пытаясь убедить себя не умирать от внезапного сердечного приступа в возрасте двадцати семи лет.

Это было похоже на лучший сон и худший кошмар, завернутые в одну красивую упаковку. Я еще больше сгорбилась и прижала ладони к глазам.

Звук открывающейся и закрывающейся двери предупредил меня, что моему временному покою скоро придет конец. Через несколько секунд я почувствовала, как передо мной опускается единственный мужчина-причина, из-за которого я потеряла рассудок. Его колени коснулись моих, а руки легли мне на плечи, слегка сжимая их.

— Почему ты вдруг рассказываешь мне все это сейчас? — прохрипела я.

Он погладил меня по плечам и остановился на локтях.

— Я не стану причиной того, из-за чего твоя карьера будет запятнана, — объяснил он.

Причина, по которой моя карьера будет запятнана?

О... О... Я была единственной, кто сказал это с самого начала: не имеет значения, что думают другие, пока мы оба знаем, что ничего не сделали. Я могла бы сойти в могилу, зная, что не сплю со своим тренером. О, Боже мой.

— Я хотел дождаться окончания сезона. Я не хотел торопить тебя. Несколько месяцев — ничто по сравнению с остальной моей жизнью, schnecke. — Култи кивнул, его брови приподнялись на пол сантиметра, когда на моем лице отразилось осенившее меня понимание. — Ты даже не представляешь, что сделала со мной в день, когда получила сотрясение.

Он склонил голову вниз, выражение его лица стало серьезным.

— Я думал, у тебя сломана шея. Это было самое страшное, что я когда-либо испытывал. Франц позвонил и спросил, как дела у моей schnecke.

— Моя schnecke. Моя маленькая улитка, ты знаешь, что это значит? В моей стране это выражение привязанности. Моя любовь. Моя улиточка. Я не хочу больше терять время. Мне нечего скрывать, и тебе тоже.

Я откинула голову назад, моя шея была полностью обнажена, когда я вздохнула в отчаянии.

— Пожалуйста, не смей говорить такое.

— Это правда.

— Нет, это не так. Мы же друзья. Ты сказал, что я твой лучший друг, помнишь? Ты можешь любить меня, но не быть влю... — Я закрыла рот и бросила на него раздраженный взгляд.

— Я могу, и так оно и есть. Когда любишь кого-то, делаешь все, что нужно, чтобы защитить, не так ли? — Он наклонил голову, чтобы убедиться, что мы встретимся взглядами.

Все, что я могла делать, это смотреть на него и задыхаться.

Немец кивнул, его большие руки разминали мои.

— Предполагается, что ты скажешь: «О да».

Я чувствовала, как дрожит моя нижняя губа, когда большими пальцами он поглаживал нежную часть моего локтя.

— Ты бредишь.

— Нет. — Култи наклонил голову, глядя глаза в глаза, как и тогда, когда я очнулась от сотрясения. — Пойми, я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, но надеюсь, ты не попросишь меня ждать дольше конца этого сезона.

Чувство паники заставило мое горло сжаться. Все это было слишком много.

— У меня есть выбор. Я не знаю…

— Ты знаешь, Сал. Вот почему мы ссоримся и миримся. Почему мы всегда будем ссориться и мириться. Ты же сама сказала мне, что ругаешься с теми, кого любишь больше всего, помнишь? Мы с тобой все время ссоримся, понимаешь?

Он убрал свои большие руки от моих бедер, и, прежде чем я успела подумать, что будет дальше, обхватил мои щеки. Затем слегка наклонил мою голову, и за долю секунды мы оказались лицом к лицу, его дыхание коснулось моего лица. Эти удивительные карие глаза были ближе, чем когда-либо.

Потом он поцеловал меня. Неожиданно, ни с того ни с сего, внезапно, как сердечный приступ.

Мечта подростка Сал и мечта двадцати семилетней Сал слились воедино.

Рейнер Култи, мой Немец, мой Пумперникель, прижался губами к моим. Те же самые губы, которые я целовала минимум пятьдесят раз на плакатах, которые когда-то висели у меня на стене. Его рот был теплым и целомудренным, он прижимался губами, целуя, один, два, три, четыре раза. Он поцеловал меня в один уголок рта, потом в другой.

Пресвятая Богородица, я была просто помешана на этих поцелуях в уголки губ.

Я чуть приоткрыла рот и поцеловала его в ответ. Наши поцелуи были скорее с открытыми губами, чем с сжатыми. Пять, шесть, семь, восемь раз он позволил мне прижаться губами к его губам. Он позволил мне ответить на его поцелуй. Девять, десять, одиннадцать раз, прямо под его губами, на подбородке, который зарос щетиной.

Его дыхание вырывалось из груди, когда он отстранился, закрыв глаза и плотно сжав губы.

Мое сердце стучало, стучало и стучало. Не думая об этом, я положила руку ему на грудь и пощупала. Я чувствовала яростную пульсацию под всеми этими мышцами и костями, точно такую же, как и у меня. Возбужденный, мчащийся, бегущий, пытающийся выиграть, как всегда.

Я любила этого мужчину.

Конечно, это делало меня идиоткой, и любовь к нему не обязательно что-то значила, особенно потому, что теперь я не была уверена, что Култи не принимает наркотики, но…

К черту все. Жизнь — это риск. Ты пытаешься брать от нее то, что хочешь, чтобы не иметь сожалений в старости. Иногда ты выигрываешь, а иногда проигрываешь, как бы я это ни ненавидела.

Он впился большими пальцами в мягкое место между моей челюстью и ушами, оставляя еще один сладкий простой поцелуй на моей щеке, который я чувствовала под кожей.

— Еще две игры.

Еще две игры.

Эти слова заставили меня отпрянуть. Что я делаю? Какого черта я делаю на гребаной парковке «Пайперс»?

К счастью, в этот момент он решил отстраниться. Его губы порозовели, глаза остекленели. Его ноздри раздулись, когда он пристально посмотрел на меня.

— Поехали, хорошо? С каждым днем это становится все труднее.

Я кивнула, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение. Возьми себя в руки.

Мы сели в машину, и я потерла лицо руками, прежде чем завести мотор.

Сосредоточиться. Мне нужно сосредоточиться.

Глава 25

В тот вечер, когда мы собирались отправиться на поле перед началом полуфинальной игры, я услышала, как в раздевалке одна из девушек спросила:

— А где тренер Култи?

— Понятия не имею, — ответил ей кто-то.

Я опустила голову и продолжила потягиваться. Кроме Гарднера, я была единственной, кто, вероятно, догадывался, что Култи сидит на трибунах инкогнито. Он принял мудрое решение отказаться от шапочки-бини, которую носил все время, и вместо этого пришел в белой кепке, которую я много лет назад взяла из грузовика моего отца.

В простой футболке, джинсах и кроссовках он выглядел так, что я была уверена — никто его не узнает. Когда мы добрались до стадиона, он, казалось, не переживал о том, что будет сидеть в одиночестве в окружении людей, которые, скорее всего, устроили бы бунт, если бы узнали его.

Немец настоял, и мы взяли его машину с водителем, чтобы приехать на стадион. Он должен был забрать у главных ворот билет, который кто-то купил для него. Как раз перед тем, как я направилась к выходу, он спросил:

—Твои родители будут здесь?

Как будто мой отец когда-нибудь пропустит полуфинальную игру. Ха.

Как только я добралась до раздевалки, Гарднер оглядел девушек.

— Слушайте, быстрая смена основного состава. Сал, ты в деле. Сэнди, ты в запасных, — крикнул он.

Я не пропустила отвратительный стон, который вырвался у другого игрока. Я охренеть как была уверена, что сохранила выражение лица нейтральным — талант, который я переняла у мастера Култи. По правде говоря, моя ярость не остыла, даже немного.

Эти придурки собирались посадить меня на скамью запасных из-за долбаных «политических причин». Конечно, это отстойно для Сэнди, которая теперь не будет играть, но, черт возьми, это не было моей проблемой. За исключением тех двух раз, когда меня сажали на скамейку запасных, и тех несчастных случаев с ребрами и сотрясением мозга, я отыграла все матчи от начала и до конца. Я заслужила свое место. К тому же, я была не единственным форвардом, место которого могла бы занять Сэнди. Я надрывала задницу, чтобы получить то, что имела, как на поле, так и вне его.

К тому же, ей было всего двадцать два. Существовало много вещей, из-за которых я позволяла себе чувствовать вину, но игра в полуфинале не была одной из них.

Я заметила, что Дженни смотрит в мою сторону с другого конца раздевалки, но выражение моего лица по-прежнему не изменилось. Гарднер рассказал нам о некоторых деталях и сценариях, которые он хотел, чтобы мы помнили, когда будем играть против «Нью-Йорк Эрроуз».

Одна мысль затмевала все остальные. Уж лучше я проведу еще дюжину пресс-конференций и перееду в Бразилию, чем буду продана в Нью-Йорк.

Это могут быть даже пресс-конференции вроде той, что я провела в начале сезона.

Что, наконец, заставило меня задуматься после всех этих месяцев… Сиена никогда больше ничего не говорила об этом или о видео, которое планировала смонтировать после той адовой пресс-конференции. Что же с ним случилось? Я побеспокоюсь об этом позже, потому что сейчас моим единственным объектом внимания были «Нью-Йорк Эрроуз» и их тупейший капитан Эмбер.

Я даже не подумала испугаться встречи с ней — со всем остальным, что творилось вокруг меня, это казалось смешным. Даже теперь, когда я наконец вспомнила о ней, мне было все равно. Во всяком случае, это дало мне гораздо больше мотивации вытереть ее плаксивое черное сердце о дерн.

Я могу это сделать.

Я закрыла глаза и расслабилась. У каждого был свой способ психологической подготовки к играм. Что касалось меня, то у меня был дар отвлекаться от ненужного и прояснять голову. Мне не нужна была музыка, чтобы настроиться. Я просто представляла себе нашу игру и успокаивалась.

— Пора, Салли. — Харлоу похлопала меня по локтю.

Я открыла глаза и улыбнулась ей, шлепнув по одной из самых тугих ягодиц в мире, после чего пошла рядом с ней до самого поля.

— Потом расскажешь мне, как ты вернулась, — прошептала она мне на ухо.

Я еще раз шлепнула ее по заднице, но больше потому, что была поражена ее мускулистостью, чем по какой-либо другой причине.

— Магия.

Магия была бы лучшим вариантом для описания того, как прошла игра.

«Полное и тотальное уничтожение» — тоже сработало бы.

С того момента, как мы вышли на поле, я почувствовала его в своих венах и на своей коже. Я бы поклялась, что это было в воздухе. На трибунах было больше народу, чем когда-либо. Дальше по полю шла нью-йоркская команда. Мы еще немного занимались растяжкой, и в последнюю минуту Гарднер вызвал нас для еще одной быстрой ободряющей речи, затем мы вышли на поле.

В течение первых пяти минут Грейс забила гол.

Три минуты спустя диким ударом головы одна из девушек, которая не говорила мне ни слова уже больше месяца, пасовала мне, я подпрыгнула в воздух и, подняв ноги ножницами высоко над головой, выбила дерьмо из мяча. Именно Харлоу неслась ко мне, и сказала, что мяч попал в ворота и заработал очко. Как только я встала, она обхватила руками мои колени и высоко подняла меня, подпрыгивая.

Я все еще была в ее объятиях, когда заметила их в первом ряду. Они стояли на ногах. Кричали. В центре ряда находилась белая кепка на знакомой голове и мужчина в джерси с моим номером рядом. А рядом с этой джерси стояла другая, поменьше и другого цвета. Култи, мои папа и мама.

Вторая волна радости наполнила мою грудь. Я не была уверена, как он это сделал — я определенно понятия не имела, как ему удалось получить эти места, и часть меня не хотела знать. Но они были там вместе. Трое из тех людей, которых я любила больше всего на свете, вели себя так, словно выиграли миллиард долларов.

Без сомнения, я знала, что Марк и Саймон тоже были где-то там, подбадривали меня криками.

Во втором тайме «Нью-Йорк» забил нам один гол прямо в самом начале.

После этого «Пайперс» забили еще один гол, доведя счет до 3:1. С помощью какого-то безумного чуда я добежала до края поля и приняла пас от Женевьевы. Я даже не понимала, как мяч попал ко мне, но я изо всех сил ударила ногой. Мой гнев был подпитан толчком в бок и насмешливой «шлюхой», что Эмбер прошипела мне минуту назад. Мы надирали им задницы, так что она могла обзывать меня сколько угодно.

Мы закончили игру еще с одним голом на последней минуте, который заставил наших болельщиков вскочить со своих мест и кричать как сумасшедших. Конечно, стадион не был забит битком, как на мужских играх, но это не имело значения. Фанаты, которые у нас были, находились за пределами понятия преданности, и это более чем компенсировало все остальное.

Следующий час прошел в сплошных объятиях и поздравлениях, а Гарднер говорил о хорошем и плохом, что произошло за эти девяносто пять минут. Я приняла душ и вышла из раздевалки так быстро, как только могла. Я не была в настроении общаться ни с кем, кроме этих трех человек на трибунах.

Я вышла на улицу раздавая «пять» и получая похлопывания по заднице от некоторых игроков на выходе, и еще там стояли съемочные группы и журналисты — яркий свет и микрофоны наготове.

— Сал!

— Сал!

Носки Большой Девочки надеты.

— Привет, — поприветствовала я их всех с тревожной улыбкой, делая шаг назад, когда четыре микрофона были сунуты мне в лицо.

— Поздравляю с победой, не могли бы вы рассказать нам, как «Пайперс» это удалось?

Я рассказала о командной работе, отличной защите и быстром мышлении.

Вопросов становилось все больше. Что я думала о том и о сем.

И затем…

— Где сегодня был ваш помощник тренера?

— Мне не сказали, — ответила я.

— Слухи о неподобающих отношениях между вами отвлекают вас от игры? — спросил кто-то еще.

Я внутренне ощетинилась, но сумела улыбнуться.

— Я бы отвлекалась, если бы мне было на что отвлекаться, но в этом сезоне, как и в любом другом, я сосредоточена только на победе. Это все.

— Значит, ты отрицаешь, что между тобой и Култи что-то есть?

«Я влюблена в него, и он думает, что чувствует что-то ко мне», — подумала я про себя, но вместо этого сказала:

— Он мой лучший друг и мой тренер. Это единственное, что я могу подтвердить.

Все, что я получила в ответ, это пустое выражение на лицах людей, надеющихся на что-то более драматичное. Если бы только они были рядом раньше, когда я получала от этого мужчины и дарила ему самые сладкие маленькие поцелуи в мире.

— Спасибо, что пришли, — сказала я и вышла, протискиваясь мимо членов семьи и фанатов других игроков, которые стояли рядом с прессой. Я пожала несколько рук, несколько раз обнялась и помахала знакомым.

Именно эту проклятую кепку я заметила первой, он стоял как можно дальше от прессы, рядом с ним были мои родители, Марк и Саймон. Папа первым увидел, что я приближаюсь. Он бросился ко мне, его лицо сияло. Папа крепко обнял меня и произнес слова, которые использовал каждый раз, когда я вызывала у него исключительную гордость.

— Ты могла бы забить еще как минимум два гола.

— В следующий раз, — согласилась я, обнимая его в ответ.

Следующей была моя мама.

— Ты не так часто оставляешь себя открытой. Хорошая работа.

Наконец, после того как мама отпустила меня, Култи сделал шаг вперед, прежде чем Марк или Саймон смогли это сделать. Он положил руку мне на плечо, не отрывая взгляд от моих глаз, и только слабый намек на улыбку появился на его губах.

— Да, о мудрейший? Какие у вас есть для меня советы?

Эта маленькая улыбка расцвела.

— Твои родители все сказали.

* * *

— Buenas noches, amores, — мама пожелала спокойной ночи нам обоим, прежде чем скрыться в моей спальне. Мои родители остались ночевать у меня.

Папа откинулся на спинку дивана и потягивал пиво, которое купил по дороге домой. Наша группа из шести человек зашла поесть в ресторан сразу же после игры. Он подождал, пока дверь спальни не захлопнулась, прежде чем сказать:

— Теперь ты можешь сказать мне, почему Култи не тренировал сегодня вечером?

Тот факт, что он продержался почти пять часов, пока, наконец, не сломался и не спросил, почему Немец сидел на трибунах, был удивительным. Я должна была отдать ему должное за то, что отец так долго держался и не задал этот вопрос, когда он, должно быть, пожирал его изнутри.

— Да.

Папа выдохнул, и мне пришлось бороться с желанием взять у него бутылку и сделать глоток.

— Он сегодня был на трибунах, чтобы я могла играть. Он будет сидеть и в финале, так что я тоже смогу играть, — медленно объяснила я. — Другие девушки жаловались на то, что он выбирает фаворитов, так что… — События последнего месяца моей жизни внезапно снова будто обрушились на мои плечи, и все, что я могла сделать, это беспомощно пожать ими.

Папа пристально посмотрел на меня, а потом еще немного пристальнее. Одно из его век слегка задрожало.

— Расскажи мне, что случилось.

Я так и сделала. Рассказала ему о том, каким образом мне снова разрешили играть, но как изначально отстранили.

В ответ папа выпил полбутылки. Он выглядел так, будто вот-вот лопнет. Если кто-то и понимал значение действий Култи, так это он.

— Сал…

— Да?

— Что ты собираешься делать?

— Я не знаю.

Он посмотрел на меня.

— Ты знаешь, что нужно делать.

— Я не знаю.

— Ты знаешь.

Боже, так вот на что был похож разговор со мной?

— Папа… Я... я не знаю. Я даже не знаю, что и думать обо всем этом. Мы в совершенно разных лигах. Я — это я, он — это он. Это никогда не сработает.

Он серьезно кивнул.

— Я знаю. Ты слишком хороша для него, но я не учил тебя быть такой тщеславной.

О, Боже. Почему я вообще пыталась с ним говорить об этом? Я начала хохотать.

— Я не это имела в виду, и ты это знаешь. Черт побери.

Папа улыбнулся и прижал прохладное стекло пивной бутылки к моему колену.

— Он знает о твоей маленькой одержимости?

Я одарила его взглядом «ты что, издеваешься?», который заставил его усмехнуться в ответ.

— Я хочу их увидеть.

— Увидеть что?

— Твои крылышки трусливой курицы, — невозмутимо произнес он.

Я простонала.

В ответ он начал кудахтать.

— Я всегда знала, что ты сумасшедший.

Папа фыркнул.

— Я думал, ты тигрица, hija mia (исп. дочь моя).

Вот так он заговорил об этом. Мой отец заговорил именно о том, о чем я беспокоилась. Неужели я действительно потеряла мужество?

— Я не знаю, как ему сказать. Я даже не знаю, почему он думает, что у него есть чувства ко мне, папа. И что мне теперь делать? Он делает все эти вещи и говорит всякую ерунду, хотя никогда раньше даже не давал мне понять, что думает обо мне как не просто о друге. И что мне теперь делать?

Отец бросил на меня взгляд, говоривший, что он явно не впечатлен тем, что я спрашиваю его мнение.

— Ты действительно хочешь, чтобы я тебе сказал?

Я кивнула.

— Когда встретил твою маму, я точно знал, кто она. Все знали, кто она. Я уже говорил тебе, что не я заговорил с ней первым, она сама подошла ко мне. Мне нечего было ей предложить. Я даже не закончил среднюю школу, а твоя мама была дочерью Ла Кулебры. Не имело значения, сколько раз я говорил ей, что она может найти кого-то получше, она никогда не уходила. Если для нее не имеет значения, что мы никогда не разбогатеем, то почему я должен ее отталкивать? Я любил ее, и она любила меня, а когда у тебя есть любовь, ты находишь способ заставить все работать. — Он снова прижал бутылку к моему колену. — Ты можешь получить все, что захочешь. Все, что ты когда-либо хотела. Ты много работала для этого, и я знаю, что ты это знаешь. «Я могу и сделаю», помнишь?

— Вот что я тебе скажу. Я знал, что что-то происходит, когда ты появилась с ним в моем доме. Ни один мужчина не поедет навещать твою семью, потому что ему скучно. Никто не стал бы проводить с тобой столько времени, если бы не хотел большего, а мой день рождения был несколько месяцев назад, Саломея. — Он указал на свою грудь, где билось сердце. — Думай сердцем, а не головой. Я никогда не видел, чтобы ты отказывалась от любой возможности, которая тебе представлялась. Не начинай и сейчас.

Глава 26

— А где тренер Култи?

— Он в отпуске до конца сезона, — ответил Гарднер, прежде чем уйти.

Я вытянула руки над головой, чтобы хорошенько размять мышцы плеч, которые у меня всегда ныли. Все это время я делала вид, что не слышу, о чем разговаривает группа девушек в нескольких метрах от меня.

— Он провел здесь весь сезон, а теперь решил взять отпуск?

— Я не удивлена.

— Я не могу в это поверить.

— Держу пари, Сал знает, что происходит.

— Да, она точно знает. Уверена, они провели прошлую ночь вместе.

Пара девушек из команды захихикали. Шлюхи.

— Знаешь, я слышала, что она заходила к Кордеро, и он поставил ей ультиматум: прекрати встречаться с ним, или он ее продаст.

— Не может быть! Что она сказала?

— О, я понятия не имею, но, думаю, именно поэтому они планировали оставить ее в запасных на игре в полуфинале. Если бы это мне сказали, что я не вхожу в основной состав, я даже не знаю, что сделала бы. Но не Сал, она просто стояла. Я не видела, чтобы она и глазом моргнула.

— Точно, она никогда не расстраивается. Я думаю, она ничего не чувствует. И я никогда не видела ее плачущей.

Да, я все еще не смотрела на них.

— Я тоже. Вся ее жизнь вращается только вокруг игры. Она типа робота или что-то в этом роде.

И это стало той самой точкой, когда я поняла, что мне нужно абстрагироваться от них. Не обращать внимания ни на одну из девушек, которым я в тот или иной момент помогала, включая Женевьеву.

Робот. Они думали, что я робот.

Я перевела дыхание.

Все прекрасно.

Мне оставалось сыграть только один матч. Вот и все. До конца сезона осталось только пять тренировок.

Как там говорится? «Когда жизнь дает тебе лимоны, иди в палатку с тако».

* * *

Когда я въехала на подъездную дорожку, там стоял горный велосипед, а рядом с ним — Немец. «Ауди» нигде не было видно.

— Я не знала, что ты здесь, — сказала я, выходя из машины. — Я уже сходила на занятия йогой в спортзал, иначе пришла бы домой и заставила тебя заниматься со мной. — И я не шутила. Его задница в позе нисходящей собаки… Да поможет мне Бог. Казалось, это была одна из немногих вещей, которые могли поднять мне настроение в последнее время.

Култи отряхнул свою упругую задницу и поднялся на ноги.

— Я здесь всего час.

От кого-то другого этот комментарий прозвучал бы так, будто он устал ждать, но он вовсе не выглядел расстроенным.

— Ты всю дорогу ехал на велосипеде? — спросила я, разглядывая черный горный велосипед, которого никогда раньше не видела.

— Да, — сказал он, забирая у меня сумку. — Я купил его сегодня утром.

Я последовала за ним вверх по лестнице и протянула ему ключи, чтобы открыть дверь. Он оставил мою сумку на том же самом месте, где она обычно лежала, и повесил папину кепку на соответствующий крючок. Папа сказал, что мне нельзя стирать эту чертову кепку «Корона».

— Я собираюсь прыгнуть в душ. И скоро вернусь.

В мгновение ока я приняла душ. И когда вернулась, он уже сидел на диване и смотрел телевизор. Я схватила протеиновый батончик и села на другом конце дивана.

Култи наклонил голову и перевел взгляд с моего лица вниз, вниз, вниз, на белую майку, которую я надела поверх чистого спортивного лифчика, а затем продолжил ниже, будто прожигая визуальный путь к моим бедрам. Он сделал быстрый вдох, который я едва не пропустила.

Взгляд янтарных глаз снова скользнул по моему лицу.

— В чем дело? — Я поморщилась, ожидая худшего.

— Эти веснушки повсюду?

Он говорил о веснушках на моей груди, а мои глупые, глупые соски реагировали так, будто он обратил внимание именно на них.

— М-м-м…

Сухожилие на его шее напряглось, и Култи состроил на лице то, что можно было бы назвать гримасой.

— Я буду вести себя хорошо, — дрожащий вздох вырвался из его груди и направился прямо ко мне. — Я должен рассказать тебе, что сказал мой адвокат.

— Это плохие новости? — С моей удачей в последнее время я не должна ожидать ничего другого.

— Нет. Она просмотрела твой контракт, составила наш и завтра отправит его Кордеро вместе с чеком, чтобы выкупить тебя.

В одном предложении было так много ключевых слов. Уход из «Пайперс» — это действительно происходило. Иисус Христос.

— И это все?

— Да.

Скоро все закончится. Напоминание о том, что Култи выкупает меня из «Пайперс», заставило меня почувствовать себя немного странно. Это происходило.

Господи.

— Я…

— Ничего не говори о своем контракте. — Он бросил на меня спокойный взгляд. — Я понятия не имел, сколько он стоит, и, честно говоря, был оскорблен, когда она назвала мне сумму.

Для него эта сумма показалась бы смехотворной. Ну, большинству профессиональных спортсменов она определенно показалась бы смехотворной. Что я могла с этим сделать? Мне нравилось играть, и я сводила концы с концами благодаря работе с Марком. В этом не было ничего особенного. Мне не нужна была роскошная машина, огромный дом или брендовые вещи, чтобы быть счастливой. Но именно его слова о том, что я сделала бы то же самое для него, если бы мы поменялись местами, удержали меня от высказывания огромного недовольства. Он был прав. Я бы выкупила его, будь он на моем месте, так что я не собиралась лицемерить по этому поводу. Может быть, я смогу как-нибудь отплатить ему позже.

— Твой агент что-нибудь слышала от команд? — Он хотел знать.

Я отрицательно покачала головой.

— Нет. Она велела мне быть терпеливой. Скорее всего, я не получу никаких предложений до конца сезона, так что посмотрим. — Я одарила его храброй улыбкой, которую чувствовала лишь частично. — Я постараюсь не беспокоиться об этом. Если этому суждено случиться, так тому и быть. Если нет, то… я что-нибудь придумаю. Это не конец света.

— Ты права, — согласился он.

Я вздохнула и решила сменить тему.

— Все спрашивали, где ты был сегодня.

Култи хихикнул.

— Я был очень разочарован и опустошен из-за того, что меня там не было, — невозмутимо произнес он, что заставило меня рассмеяться.

— Да, конечно. Так чем ты занимался?

— Я купил велосипед и отправился на дальнюю прогулку, — объяснил Култи.

Я вдруг вспомнила, о чем давно хотела спросить.

— Эй, я все время забываю об этом спросить, но где ты был те два дня, когда пропустил тренировку после летнего лагеря? Когда я писала тебе, а ты не ответил. Кстати, спасибо тебе за это.

— Я был дома. — Култи поднял глаза к потолку.

— Значит, ты просто игнорировал мои сообщения? — Тот факт, что он даже не пытался врать, заставил меня уважать его немного больше.

Он опустил взгляд и искоса посмотрел на меня.

— Я был ужасно зол на тебя.

Если я правильно помню, я делала то же самое, когда злилась на него за то, что он вел себя странно в присутствии Франца и Алехандро. Ба. Я протянула руку и похлопала его по колену.

— Ну, как уже написала тебе в сообщении, я сожалею о том, что сказала в тот день. Я была расстроена и не хотела этого говорить.

— Теперь я это знаю. — Он моргнул. — Ты не трусиха, и я все равно не позволю тебе сдаться.

То, что мы вели эти почти закулисные беседы заставило мой глаз дернуться.

— Тогда не будь мудаком и не обвиняй меня в том, что я сплю с твоим другом.

Култи скорчил гримасу почти раскаяния. Почти.

— Я был... взбешен. Мне не нравилось, что ты тайком проводишь с ним время. Это меня беспокоило.

Я не знаю, почему мне потребовалось так много времени, чтобы понять, что его расстроило, и почему «мы с Францем» так его беспокоили. Так ли это на самом деле? Если он не врал о том, что говорил, многое, наконец, приобрело смысл. Почему он был так непреклонен в том, чтобы мы не ходили на свидания с другими людьми, когда Сиена предложила это. Гримаса, которую он состроил, когда я рассказала ему о своем бывшем.

— Мне не нравится мысль о тебе с другим мужчиной.

Я не буду улыбаться. Я не буду улыбаться.

— Мне бы не хотелось, чтобы ты проводил время с другой женщиной и не рассказал мне об этом. — Ну вот, я сказала это. Я просто взяла и сказала это. Хорошо. Я откашлялась, прикусила обе губы одновременно и пожала плечами. — В этом нет ничего плохого. Я думала, ты просто ведешь себя как придурок по отношению к Францу. Мне чертовски неприятно думать о том, что ты встречаешься с другими женщинами, или даже когда мне напоминают о твоей бывшей жене, если ты понимаешь. Я знаю, что не выгляжу как женщины, которыми ты обычно интересуешься, или одеваюсь как женщины, с которыми ты встречался раньше, но ты знаешь это, и ты все еще здесь. Это должно что-то значить, — честно призналась я.

— Я никуда не уйду, — заявил он.

— Можешь говорить это сколько угодно, но однажды ты сказал мне, что ты такой, какой есть, и никогда не изменишься, поэтому я скажу тебе то же самое. Я такая, какая есть, и никогда не изменюсь. Я не была создана для драмы, Рей. Все, что происходит прямо сейчас, это как раз она. Я на пределе. Я хочу спокойной, стабильной жизни. Когда берусь за что-то, я полностью отдаюсь этому. Я не разделяю и даже не играю с идеей неверности. Сейчас мы только друзья, но я не хочу, чтобы случилось что-то, что заставит меня жить своей прошлой обычной жизнью. Я не хочу, чтобы меня заставляли притворяться, будто этих последних месяцев не было. Ты слишком много значишь для меня.

Может быть, я ожидала, что Немец будет очень доволен тем, что я сказала, но он так не выглядел.

Вместо этого напряженное выражение, которое обычно присутствовало на его лице, достигло другого уровня. Он бросил на меня один из тех взглядов, от которых у меня волосы на руках встали дыбом.

— Ты говоришь так, словно в этом мире есть кто-то еще, кого я хочу. Ты понятия не имеешь, что я чувствую к тебе. — Он моргнул и выплюнул то, чего я никогда не ожидала услышать. — В том, что касается тебя, для меня все абсолютно ясно и прозрачно. Я ни с кем не делюсь и от тебя не жду ничего другого.

Я... что, черт возьми, на это скажешь? Что? Что тут можно сказать? Конечно, это было слишком, но меня это не беспокоило. Я была тем самым подростком, которая рисовала усы на лицах его бывших подружек в течение нескольких месяцев, когда их фотографии появлялись в журналах, которые я просматривала.

Я сглотнула и уставилась на его лицо с маленькими морщинками. Он был самым красивым мужчиной, которого я когда-либо видела. Все было просто и ясно.

— Ты никогда не говорил и не делал ничего, чтобы дать мне понять, что видишь во мне не просто друга, — объяснила я, убедившись, что мы смотрим друг другу в глаза.

Немца мое замечание явно не успокоило. Он облизнул губы и откинулся на спинку дивана, глядя на меня с выражением, которое было на половину раздражением, а на половину чем-то еще.

— А что бы ты сделала, если бы я что-нибудь сказал?

Какого черта?

— Не поверила бы тебе. — С чего бы мне? Он вел себя то жарко, то холодно, я никогда не понимала, что, черт возьми, происходит у него в голове.

Он приподнял брови и кивнул.

— Вот и причина. Что бы я выиграл, если бы сказал тебе, что ты мне нравишься в первый же миг, как только понял, что ты должна быть моей? Ничего. Ты должен защищать то, что любишь, Сал. Ты сама меня этому научила. Это не то, чтобы однажды я проснулся и понял, что не хочу жить без твоего ужасного характера. Сначала я видел в тебе так много от себя самого, но ты совсем на меня не похожа. Ты — это ты, и я скорее сойду в могилу, чем позволю кому-либо изменить хоть какую-то часть тебя. Я знаю это без всяких сомнений. Это, — он указал между нами, — вот что важно. Ты — мой дар, мой второй шанс, и я буду лелеять тебя и твою мечту. Я буду защищать вас обоих.

— Я ждал и буду ждать, пока не придет время. Мы равны, ты мой партнер, мой товарищ по команде, мой лучший друг. Я сделал так много глупостей, о которых ты заставила меня пожалеть, надеюсь, ты простишь меня и забудешь о них… но это — подождать любовь всей моей жизни еще чуть дольше — я могу это сделать. Ты самый честный, теплый и любящий человек из всех, кого я знаю. Твоя преданность и дружба удивляют меня каждый день. Я никогда в жизни не хотел ничего больше, чем твоей любви, и не хочу делиться ею ни с кем. Я ничего не сделал в своей жизни, чтобы заслужить тебя, schnecke, но я никогда не откажусь от тебя, и не позволю тебе отказаться от меня.

И разве не в этом был весь чертов смысл?

Кто-то может говорить вам, что любит вас каждый день, но все равно лгать вам и обманывать.

Или никогда не сможет сказать эти три слова, но будет рядом с вами каждый день и будет для вас чем-то большим и важным, чем вы когда-либо хотели или смели мечтать. Он не был теплым или ласковым, тихим или особенно милым с другими, но он был милым со мной, и в глубине души я знала, что он будет рядом со мной каждый раз, когда я буду в нем нуждаться.

Когда чуть позже Немец ушел, я лежала в постели и уронила две слезинки.

Потому что все это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой, и было то, что я не рассказала ему, что могло изменить его чувства ко мне.

Что я буду делать, если он передумает?

* * *

Наконец-то настал финальный матч «Пайперс» против «Огайо Блейзерс», и меня охватила дрожь.

— Вы победите, перестань волноваться.

Я громко выдохнула. Култи предложил отвезти нас на стадион в машине с его водителем. Ему не нужно было выезжать из дома так рано, двери на стадион не откроются, по крайней мере, еще час. Но Култи делал то, что хотел, и по какой-то причине это — поехать одновременно со мной.

Мы должны выиграть.

Мне так повезло, что кто-то так заботился о моей карьере. Большинство девушек могли только мечтать о такой удаче.

Но в этом-то и была проблема.

По мере того, как дни до большой финальной игры убывали, я все больше и больше нервничала. Култи вел себя по-прежнему. Он не пытался поцеловать меня с того дня, как вышел из машины на парковке «Пайперс». Когда приходил ко мне, мы делали то, что делали всегда, и в середине его визита он спрашивал меня, как прошла тренировка. Дважды мы выходили на улицу и гоняли мяч, ну и все. Если не считать того единственного вечера, когда Немец сказал мне то, о чем я и мечтать не смела, он был просто молчаливым парнем, с которым я привыкла проводить время.

Перед выездом из дома он пообещал дать мне время и пространство, чтобы я могла подумать и сосредоточиться на самом важном — на финальной игре.

Я не могла не спросить себя, что будет после игры.

Что, если я не попаду в другую команду? А что, если сегодня я получу травму? Что, если в межсезонье мое колено больше не даст мне возможности играть? Или в следующем сезоне?

Что я буду делать тогда?

Логическая часть меня знала, что я волнуюсь из-за пустяков. В этом не было ничего необычного. В подобных ситуациях, когда я начинала нервничать и беспокоиться, мой ум придумывал кучу разного, и не мог угомониться. Конечно, то, что может произойти между Култи и мной, было первым в моем списке переживаний.

Все это мучило и давило на меня, словно бомба замедленного действия.

А что, если...

А что, если...

А что, если...

Он игриво коснулся моего бедра тыльной стороной своей ладони.

— Перестань волноваться.

— Я не волнуюсь, просто думаю о разных вещах.

— Вранье.

Я бросила на него взгляд и откинулась на спинку сиденья, размышляя и напрягаясь еще больше.

Немец глубоко вздохнул.

— Скажи мне, что случилось.

Я прикусила губу и посмотрела на эту мягкую складку между его бровями, на цвет его глаз, на то, как морщинки вокруг его рта углубились от беспокойства. Как я смогу вернуться к своей жизни, если у нас ничего не получится? Я была юной и яростной, когда по уши влюбилась в мужчину, которого знала только из газет и телевидения. То было не по-настоящему. Но сейчас все было реально. Этот Рей был настоящим и добрым, когда не вел себя как большая заноза в заднице.

Я никак не могла избавиться от комка тревоги в животе. Это не были те «что, если», с которыми я хотела иметь дело. Так что, к черту все. Может быть, лучше всего было бы покончить с этим беспокойством до начала игры.

— А что будет, когда я больше не смогу играть? — спросила я, засовывая руки между бедер, чтобы он не видел, как они дрожат.

Я услышала, как он заерзал на сиденье. Кожа заскрипела и продолжала скрипеть, пока он устраивался.

— О чем ты там мямлишь?

— Что ты будешь делать, когда я больше не смогу играть? Возможно, моему колену осталось всего несколько лет. Что будет тогда? — спросила я, глядя на потолок машины, потому что в тот момент никак не могла заставить себя посмотреть на его лицо.

— Именно это так тебя напрягает? — Его голос был низким и слишком спокойным.

— Да. В основном. Ко всему прочему.

— Сал, посмотри на меня. — Я склонила голову набок, чтобы посмотреть на него. В простой белой футболке с v-образным вырезом, облегающих выцветших джинсах и любимых черно-зеленых кроссовках он выглядел почти сюрреалистично. Это делало то, о чем я спрашивала, еще более страшным.

Я сидела на заднем сиденье машины с Рейнером «Королем» Култи по дороге на финальную игру Женской Лиги и спрашивала его, будет ли он все еще любить меня, когда я больше не смогу играть. Боже милостивый! Неужели я действительно сейчас спрашивала эту чушь? Я передумала. Я пока не хотела этого знать.

Я никогда не хотела бы узнать, где пролегают наши границы.

— Сал.

Машина замедлила ход и остановилась. За головой Култи в окне виднелись очертания входа, через который я должна была пройти.

— У меня стресс, прости меня. Мы поговорим позже, хорошо?

Он, казалось, смотрел на меня очень долго, но, скорее всего, лишь несколько секунд, прежде чем, наконец, серьезно кивнул, избавляя меня от падения в яму, которую я сама себе вырыла.

Я не могла дышать, и мне нужно было сосредоточиться. Мои руки все еще дрожали, и я нервничала больше, чем когда-либо с тех пор, как была подростком и играла свой первый матч в U-17. «Жизнь все равно будет продолжаться, что бы ни случилось», — напомнила я себе.

С трудом сглотнув, я улыбнулся Немцу.

— Пожелай мне удачи.

— Она тебе не нужна, — ответил он, выражение его лица все еще было очень серьезным.

Возьми себя в руки, Сал. Сосредоточься, сосредоточься, сосредоточься.

— Найдешь меня после игры? — спросила я.

— Да. — Затем, он произнес слово по-немецки, которое, как мне кажется, означало «всегда», но я не хотела сейчас об этом думать.

Я одарила его улыбкой и вышла из машины. Как только собралась захлопнуть дверь, Култи резко сказал:

— Сосредоточься!

* * *

Есть некоторые игры, которые я буду вспоминать так, будто просидела весь матч, сложа руки, как фанат на трибунах, и лишь наблюдала за происходящим.

Первый тайм прошел медленно, и никто не забил. В нем не было ничего запоминающегося. Во втором тайме под задницами игроков обеих команд будто загорелся огонь. Оборона и нападение — обе команды были на взводе. К тому времени, когда была выброшена четвертая желтая карточка, игра приняла жесткий оборот: одну выдали Харлоу, а вторую — мне. Мы суетились, потели. Мы бегали и сражались с «Блейзерс».

В последние пятнадцать минут второго тайма команда забила.

И это были не мы.

После этого нам никак не удавалось удержать мяч.

И мы проиграли. Вот так просто.

Мы, мать вашу, проиграли.

Это было все равно, что ваша собака съела вашу курсовую работу. Проигрыш ощущался словно вы печатаете что-то в документе, а затем ваш компьютер перезагружается сам по себе. Или вы печете пирог, а он не поднимается.

Возможно, использование слова «раздавлены» было немного экстремальным, но оно было правдой. По крайней мере, для меня. Я была раздавлена.

Наблюдать, как другая команда кричит и аплодирует, обнимая друг друга…

Честно говоря, мне хотелось ударить каждую из них по лицу и потом хорошенько выплакаться. Ты не всегда побеждаешь, и это правда, но…

Мы проиграли.

* * *

Я прижала сжатые кулаки к бровям после того, как время закончилось. Я посмотрела на трибуны — разочарование было очевидным на лицах многих людей. Мне пришлось отвернуться, чтобы не видеть, как наши фанаты расстроены. «Пайперс» были разбросаны по полю, выглядя такими же ошеломленными, как и я. Никто не мог поверить в то, что только что произошло. Я определенно не могла.

Сглотнув, я поняла, что играла на этом поле в последний раз.

Я поперхнулась.

Я проиграла. Мы проиграли.

Моя семья была на трибунах. Марк и Саймон были где-то в толпе. Мой Немец тоже был там.

Тяжесть сжала мои легкие, когда я заставила свои ноги двигаться. Они уводили меня от празднующих соперников, не обращавших внимания на тот внутренний ад, через который я проходила. Потеря чувствовалась горечью во рту и определенно в душе. Я пожала несколько рук, обняла двух девушек из команды «Огайо» и поздравила их с победой.

Но, Господи, это далось тяжело.

Каждый справлялся с проигрышем по-разному. Кто-то нуждался в утешении, кто-то злился, а кто-то хотел, чтобы его оставили в покое. Я была из тех, кому нужно немного пространства.

Если бы только я была быстрее и добралась туда, где была нужна, вместо того чтобы вымещать свое разочарование на игроке, которая подставила мне подножку…

Я заметила Харлоу, которая, заложив руки за голову, тихо ругалась. Она все еще стояла на том же самом месте, где находилась, когда закончилось время игры.

Дженни была еще дальше, обнимая другую девушку из «Пайперс», которая выглядела так, будто плакала.

Мы проиграли.

И чувство потери будто клокотало у меня в горле.

— Сал!

Я почесала щеку и обернулась, чтобы увидеть одну из игроков противника, идущую ко мне. Она была юной девочкой, которая все время преследовала меня во время игры, быстро и творчески двигала ногами. Я выдавила из себя улыбку для нее, замедляя свое погружение во всеобщий траур.

— Эй, ты не могла бы поменяться со мной футболками? — спросила она с милой улыбкой.

Да, я была разозленной неудачницей, но я не была дерьмом.

— Конечно, конечно, — сказала я, стягивая свою через голову.

— Надеюсь, это не выставит меня сумасшедшей фанаткой, — сказала она, снимая майку. — Но я люблю тебя.

Я только закончила снимать потную джерси, когда она сказала это, и я не смогла не улыбнуться.

Она держала руки над головой, материал скрутился вокруг ее запястий, когда она перестала двигаться.

— Я не так выразилась. Ты меня очень вдохновляешь. Я просто хотела, чтобы ты знала. Я следила за твоей карьерой с тех пор, как ты была в команде U-17.

Эта девушка была моложе меня, но и не выглядела подростком.

Услышав, что я вдохновила ее... ну, мне стало приятно. Я не была менее расстроена или разочарована тем, что мы проиграли, но, думаю, это сделало все немного более терпимым.

Немного.

— Большое тебе спасибо. — Я протянула ей свою джерси «Пайперс». — Эй, ты потрясающе работаешь ногами, не думай, что я не заметила.

Она покраснела и протянула мне свою, красно-черную джерси.

— Спасибо. — Кто-то что-то крикнул, и она оглянулась, подняв руку в знаке «дай мне минуту». — Мне нужно идти, но на самом деле, это была отличная игра. Увидимся в следующем сезоне.

В следующем сезоне. Глупости.

— Да, хорошая игра. Береги себя.

Меланхолия ударила по мне сильно, очень сильно. Не плачь. Не плачь. Не плачь.

Я не буду плакать, черт побери. Я никогда не плакала, когда мы проигрывали, по крайней мере, с тех пор, как была маленькой.

— Сал! — голос моего отца был слышен несмотря на сотни других.

Два быстрых взгляда вокруг, еще несколько криков «направо!» от него, и я заметила свою семью. Верхняя часть тела отца висела над барьером, руки были прижаты, чтобы он не упал на поле, когда кричал, в то время как моя мама и сестра стояли позади него. Сеси выглядела смущенной.

Я шмыгнула носом и направилась к ним, выдавив улыбку, которая могла предназначаться только им. Там были другие люди, выкрикивающие мое имя, и я помахала им, но шла к своей семье так быстро, как только могла, мне нужно было уйти с поля до того, как начнется вручение чемпионского трофея.

Ухватившись за первые перекладины барьера, я подтянулась, чтобы поставить ноги на бетонный фундамент, и встала, оказавшись в объятиях в тот же миг.

— Ты не могла сыграть еще лучше, — сказал папа по-испански прямо мне в ухо.

Не плачь.

— Спасибо, Па.

— Ты всегда была моим лучшим игроком, — добавил он, отстранившись и положив руки мне на плечи. Его улыбка на мгновение стала грустной, прежде чем он сжал мои плечи и скорчил гримасу. — Ты стала больше качаться? Твои плечи больше моих.

Это только заставило меня хотеть плакать еще больше, и звук, который вырвался из моего рта, дал ему понять, насколько тяжелым был этот момент для меня.

Наконец мама с раздражением оттолкнула отца в сторону.

— Ты так хорошо играла, — сказала она по-испански, целуя меня в щеку. Ее глаза были влажными, и я не могла даже представить, что происходит у нее в голове. Она никогда ничего не говорила, но я знала, что большие игры, подобные этой, всегда давались ей тяжело. Отношения с дедушкой были открытой раной, и я не была уверена, что она когда-нибудь заживет.

— Gracias, mami. — В ответ я поцеловал ее в щеку.

Она погладила меня по лицу и отступила на шаг.

Моя младшая сестра, с другой стороны, просто стояла там со своей обычной ухмылкой всезнайки на лице, пожимая худыми плечами.

— Жаль, что ты проиграла.

От нее я возьму все, что смогу.

— Спасибо, что пришла, Сеси. — Я одарила ее самой лучшей улыбкой, на которую была способна, пока пыталась справиться с мыслями о том, как я всех подвела.

Шум на стадионе становился все громче, и я поняла, что мне нужно как можно скорее убраться с поля.

— Я должна уйти до того, как они начнут. Увидимся завтра, ладно?

Они знали меня достаточно хорошо, чтобы понять, что мне нужна ночь, чтобы пережить это и прийти в себя. Одна ночь. Я дам себе ночь, чтобы перестать злиться.

Папа согласился и еще раз обнял меня, прежде чем я спрыгнула обратно на поле и поспешила к выходу, ведущему в раздевалку. Несколько игроков «Пайперс» стояли в дверях. Некоторые из них плакали, некоторые утешали друг друга, но это были те девушки, которые сплетничали обо мне последние несколько недель. Будучи не в настроении иметь дело с моими товарищами по команде, я продолжала идти мимо них, игнорируя их взгляды так же, как они игнорировали меня в последнее время.

— Что я тебе говорила? Чертов робот, блин, — донесся голос Женевьевы, отражаясь от бетонных стен.

Мы, блядь, проиграли, а у меня не было никаких чувств. Фантастика.

Не плачь.

Охранники и другой персонал заполнили коридор. Я пожала им руки и позволила похлопать себя по спине. Я шмыгнула носом, позволяя разочарованию снова вспыхнуть во мне. Я знала, что со мной все будет в порядке. Это была не первая большая игра, которую я проиграла. К несчастью, это заняло месяцы, чтобы подготовиться к ней. И было столько препятствий на пути, и Култи стал столь важным, пока я шла к этому моменту, что все казалось намного более болезненным, чем обычно.

Если бы только я сыграла лучше. Я бы оправдала их ожидания.

— Schnecke.

Я резко остановилась и посмотрела вверх. Из противоположного конца коридора ко мне приближалась высокая худощавая фигура, которую я пока не хотела видеть. Впереди меня шли другие игроки, и он не обращал на них внимания, когда они пытались заговорить с ним. Он даже не взглянул на них во второй раз, что было невероятно грубо, но это заставило меня покачать головой, когда я попыталась найти в себе чувство собственного достоинства. Я даже не смогла натянуть свои Носки Большой Девочки.

Култи остановился в ту же секунду, как оказался примерно в тридцати сантиметрах от меня. Его большое тело было твердым и неподвижным, а лицо — идеальной маской тщательного контроля, которая не давала мне ни малейшего намека на то, что происходило в его большой немецкой голове. Это только заставило меня чувствовать себя более неловко, более неуверенно и еще более разочарованной тем, что мы не выиграли.

Положив руки на бедра, отчего футболка на его груди натянулась, он моргнул.

— У тебя есть два варианта, — объяснил он, оценивая меня взглядом. — Ты можешь что-нибудь сломать, или я обниму тебя? — спросил он совершенно серьезно.

Я моргнула и облизнула губы, прежде чем сжать их вместе. Мы проиграли, и вот он спрашивает меня, нужно ли мне что-то сломать или мне нужно чертово объятие. Слезы наполнили мои глаза, и я моргала все быстрее и быстрее, когда мое горло запершило.

— И то, и другое?

Выражение его лица по-прежнему не изменилось.

— У меня нет ничего, что ты можешь сломать прямо сейчас, но когда мы уйдем…

Именно это «мы» и добило меня.

«Мы», которое заставило меня обнять его за талию и прижать к себе так крепко, что потом я удивлялась, как ему удавалось дышать. Он, не колеблясь, обнял меня за плечи и наклонил голову так, что губы оказались прямо у моего уха.

— Не плачь.

Слезы просто полились. Мое крушение надежд, мое разочарование, мой стыд — все это просто полилось как из ведра. И вся моя неуверенность тоже дала о себе знать.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала я ему слабым голосом.

— За что?

Боже, из моего носа текло быстрее, чем я была способна удержать. Мое разбитое сердце было на виду у всех.

— За то, что разочаровала тебя, — заставила я себя сказать. Мои плечи тряслись от сдерживаемой икоты.

Его голова дернулась, а губы приблизились к моему уху. Он крепче обхватил меня своими большими мускулистыми руками.

— Ты никогда не сможешь разочаровать меня. — Его голос действительно звучал странно или мне показалось? — Не в этой жизни, Сал.

Да, это совсем не помогло. Иисус Христос. Мой нос превратился в открытый кран.

— Это реально? Ты настоящий? Боюсь проснуться завтра и увидеть, что сезон еще даже не начался, а последние четыре месяца были просто сном? — спросила я его.

— Это совершенно точно реально, — сказал он все тем же странным голосом.

Как же это прекрасно и в то же время очень печально.

Я слышала, как шаги вокруг нас становились все громче, эхом отдаваясь в коридоре, но мне было абсолютно наплевать, кто к нам приближался и что они подумают.

— Я действительно хотела выиграть.

Его ответом было поглаживание моей спины, он скользнул пальцами под толстые лямки моего спортивного бюстгальтера.

— Я ненавижу проигрывать, — сказала я ему, будто он еще не понял этого, прижимая мое лицо сильнее к своей груди. — И они думают, что мне наплевать на то, что мы проиграли. Почему они решили, что я бесчувственный робот?

Култи продолжал поглаживать меня, его пальцы были холодными и шершавыми на моей влажной коже.

Я шмыгнула носом.

— А теперь ты застрял здесь, а я даже не выиграла. Мне так жаль, Рей.

Он просунул пальцы еще глубже под мой спортивный бюстгальтер, швы затрещали в знак протеста, когда его ладонь легла на мою кожу.

— Ты никуда не поедешь без меня.

Что? Я откинула голову назад, чтобы посмотреть ему в лицо, совершенно не думая о том, как ужасно сейчас выгляжу.

— Но ты же сказал…

Выражение лица Култи было мягким. Его глаза сияли ярче, чем когда-либо.

— Мне так многому нужно научить тебя, Тако, — сказал он, приподняв бровь. — Если вы не подписали никаких соглашений, то не будет и доказательств соглашений.

Этот безжалостный засранец. Я должна была быть шокирована тем, что он солгал Кордеро, но не была. Нисколько. Я рассмеялась, но это был тот самый смех, которым ты смеешься, чтобы не заплакать.

— Какой же ты засранец. — Но я все равно любила его.

Уголок его губ слегка приподнялся.

— Готова уйти?

Кивнув, я откашлялась и сделала шаг назад.

— Сначала я соберу свои вещи. Больше не хочу находиться здесь.

Я заколебалась на секунду, когда мы обернулись и заметили, что некоторые девушки смотрят на нас.

Должно быть, это была группа, которая только что прошла мимо нас. Твердый комок решимости образовался у меня в животе, и я просунула свои пальцы сквозь пальцы Култи.

Пошли они. Сезон закончился. Я закончила, тьфу, тьфу, тьфу.

Я взяла его за руку, и он улыбнулся.

Мы сделали шагов восемь, когда он спросил:

— Кто назвал тебя роботом? — таким милым, искренним тоном, что можно было легко поверить, будто это был случайный вопрос.

Но я знала его слишком хорошо, и к тому моменту мне уже было все равно.

— Это не имеет значения.

— Это важно, — ответил он тем же тоном. — Это та же самая, что настучала Кордеро, когда ты назвала меня Сарделькой?

Я остановилась так резко, что он сделал еще шаг, прежде чем понял, что я стою.

— Ты знаешь, кто ему сказал?

— Такая пронырливая. Дженивер, — ответил он.

— Женевьева? — Я закашлялась.

— Она.

Мой глаз. Мой глаз дернулся. Чертова Женевьева?

— Это твой менеджер сказал тебе?

Он кивнул.

Я сглотнула. Невероятно. Что за вероломная сука. Черт возьми.

— Твое лицо сказало достаточно, — произнес он, потянув меня, чтобы я продолжила идти. — Я подожду тебя здесь.

Я улыбнулась небольшой группе игроков и быстро сжала его ладонь, прежде чем исчезнуть в почти пустой раздевалке. Мне надо было остаться, послушать, как Гарднер говорит о предстоящем сезоне, но я не могла. Я схватила все свои вещи, засунула их в спортивную сумку и ушла. Завтра приду и верну то, что мне не принадлежит. Я также увижу Дженни и Харлоу перед их отъездом домой.

Култи стоял у стены и смотрел на Женевьеву и других девушек, стоявших у двери, взглядом, который мог бы не просто обжечь, а сварить их. Я не собиралась ничего спрашивать. Я приподняла брови и перед самым отъездом улыбнулась девушкам, выбрав на прощание одно-единственное слово:

— Пока.

«Пусть у вас все сложится в жизни», — добавила я в своей голове. Надеюсь, у меня сложится.

— Пошли, — пробормотал Култи и повел меня сквозь кучу репортеров, толпившихся у выхода.

Он плечом отодвинул их с дороги, а я продолжала идти, не обращая внимания на то, что должна была им что-то сказать. Казалось, ему понадобился целый год, чтобы добраться до своей машины.

Я первая села внутрь, наблюдая, как он последовал за мной, прижимаясь ко мне своим длинным, мускулистым телом. Скользнув рукой по моему плечу, Немец наклонился и прижал мое лицо к своей широкой груди. Вот и все, что он сделал. Он не говорил, чтобы я не разочаровывалась и не злилась. Култи не сказал мне, что все будет хорошо. Он продолжал держать меня, пока мы не добрались до моей квартиры над гаражом.

Не говоря ни слова, мы поднялись по лестнице, и он открыл дверь. Бросил мою сумку на обычное место. Я сказала ему, что иду в душ. Следующие несколько минут показались мне расплывчатым сном, и мне потребовалось гораздо больше времени, чем обычно. К тому времени, как закончила, я была горда собой за то, что больше не плакала. Я имею в виду, что взрослые мужчины плакали, когда проигрывали в футболе, так что это совершенно нормально, что я тоже рыдала…

Если бы была ребенком.

Я уже достаточно наплакалась на стадионе.

Это не конец света. Это на самом деле не конец света. Я буду твердить это себе до тех пор, пока не поверю.

Култи ждал меня на кухне, когда я наконец вышла из ванной. Он бросил на меня взгляд через плечо, соскребая что-то со сковородки на две тарелки.

— Садись.

Усевшись на один их барных стульев у стойки, он пододвинул мне тарелку с овощами, нарезанными колбасками и рисом. Никто из нас не произнес ни слова, пока мы сидели и ели. Я чувствовала себя мрачной и немного подавленной, и решила, что он просто дает мне возможность немного покукситься. Спрошу его в другой раз, как он справлялся в таких ситуациях.

Когда мы закончили, Култи взял наши тарелки и поставил их в раковину с легкой натянутой улыбкой. Он ушел и сел на диван, оставив меня одну на кухне. Не знаю, как долго я там просидела, но после того, как почувствовала себя слишком несчастной, наконец встала и направилась в гостиную, чтобы увидеть, как он сидит посередине дивана, просматривая одну из моих книг-судоку из магазина «все за доллар». Увидев меня, он тут же отложил ее в сторону.

Култи притянул меня к себе на колени.

Все произошло так быстро, что я не успела ничего понять. Он прижался своими губами к моему уже приоткрытому в предвкушении рту.

Эта доля секунды предвкушения не шла ни в какое сравнение с тем, что последовало за ней. Его губы были теплыми и мягкими, желанными и требовательными, когда он провел языком по моей нижней губе. Я сделала то, что сделала бы любая другая в этой ситуации. Я открыла рот. И почувствовала слабый привкус мяты на его языке, который касался моего раз, два, снова и снова, жаждущий и нуждающийся. Немец прижимал меня к своему телу, а наши поцелуи становились все глубже, грубее, почти до синяков. Они были поглощающими.

Черт возьми, мне это нравилось.

Матч и проигрыш стали воспоминанием, и тревожиться об этом я буду в другой раз.

Я потянулась к его бокам, поглаживая их, прежде чем переместиться к талии. Одну руку он опустил мне на затылок, глубоко зарываясь в густые, мокрые волосы, которые я собрала в узел. Другой рукой бережно коснулся моего подбородка. Не спеша, я втянула его язык в свой рот, жадная и эгоистичная. Этого было слишком много и недостаточно одновременно.

Я не единственная, кто так думал. Култи обнял меня и прижал к себе. Его хватка была отчаянной, будто он хотел оказаться со мной единым целым. Что-то большое и твердое коснулось моего бедра, когда он прижал меня к себе. Боже мой. О, Боже мой.

Прошли годы с тех пор, как у меня в последний раз был секс. Прошло много-много лет с тех пор, как я все откладывала возможность завести отношения, чтобы сосредоточиться на карьере. Это было… Я не раздумывала дважды, когда скользнула пальцами под его футболку, касаясь мягкой кожи.

Что же он сделал? Он отстранился от меня всего на сантиметр — только на сантиметр — стянув через голову футболку и опустив мои руки обратно. Я провела ладонями по его бокам, по спине и плечам, чувствуя, чувствуя, чувствуя. Боже, он был таким мускулистым, его мышцы дрожали от моих прикосновений.

— Ты пахнешь овсянкой, чисто и сладко... — пророкотал он, втягивая мочку моего уха в рот.

Имело ли значение то, что формально он все еще был моим тренером? Уже ведь полночь? Или то, что он был своего рода знаменитостью, и что я получала злые письма от его поклонников. Имело значение лишь то, что он, прежде всего, был моим другом, и заставлял мою кровь закипать так, как ни один другой мужчина в мире. Я не могла им насытиться.

Култи с диким рычанием прижался к моей груди, отчаянно сжимая пальцами тонкую ткань моей футболки. Одним движением, о котором я действительно не хотела думать, потому что оно было таким естественным, Култи стащил через голову мою футболку и спортивный бюстгальтер, отбросив их в сторону.

О боже. О боже. Мне удалось поцеловать его шею и то мягкое место, где плечо соединялось с шеей, прежде чем он отодвинулся достаточно, чтобы посмотреть на мою грудь. Его дыхание стало еще более прерывистым, чем раньше, что много говорило о мужчине, который зарабатывал на жизнь, бегая по футбольному полю. Он сглотнул, приоткрыл губы, и я могла поклясться, что выпуклость под моим бедром дернулась.

Немец передвинул меня своими большими руками, притянул к себе и заставил оседлать, а затем прижался губами к моей груди. Поймав мой сосок в рот, Култи пососал его. Боже милостивый, он сосал сильно. Я застонала. Я застонала и выгнулась ему навстречу, потираясь о твердый, толстый ствол, устроившийся между моих ног.

Немец выругался со своим грохочущим немецким акцентом, прежде чем отодвинуться достаточно далеко, чтобы поцеловать веснушки, которые заканчивались прямо вокруг моих сосков. Я не могла перестать смотреть на него. Не могла. Это было так возбуждающе. Я задыхалась, он задыхался. Он пытался обхватить мою талию руками, притянуть меня еще ближе к своему рту.

Что-то безумное, коварное и соблазнительное пронеслось по моему телу, и я решилась на это. К черту. Я нащупала пуговицу его джинсов, я хотела его сейчас. Я провела большую часть своей жизни, пытаясь быть хорошей девочкой, считая, что не создана для легких и не имеющих значения отношений. Когда уперлась коленями в подушки дивана по обе стороны от его бедер, пытаясь заставить его помочь мне расстегнуть молнию на джинсах, он застонал и приподнял бедра. Спустив джинсы, я высвободила твердый ствол, выглядывающий из-под резинки нижнего белья.

Стон, вырвавшийся изо рта Култи, смешался с моей собственной дикой мольбой.

Мое «пожалуйста», прозвучавшее как крик, заставило его обхватить меня руками и притянуть к себе. Короткие волоски на его груди терлись о мои соски.

— Пожалуйста, — снова взмолилась я.

В ответ он снова отстранился и опустил голову достаточно низко, чтобы взять в рот как можно больше моей груди. Немец скользнул рукой в мои шорты и нижнее белье, кожа к коже, ладонь к попе. Провел длинными пальцами вниз между ягодицами, слегка коснувшись местечка, которое заставило меня подпрыгнуть, прежде чем он достиг того места, где я хотела его больше всего.

Кончиками пальцев он скользнул по влажным губам, и я издала ужасный, чудесный звук.

— Что тебе нужно, schnecke? — спросил он, потирая пальцем складку между моей расщелиной и бедром. — Ты такая мокрая. Ты хочешь, чтобы мои пальцы были в тебе?

Я, черт возьми, сейчас умру.

— Скажи мне. Ты хочешь, чтобы мои пальцы были в твоей теплой киске? — спросил он, глядя на меня широко раскрытыми блестящими глазами, взгляд которых задержался на моем лице, когда он прикоснулся к чувствительному месту.

Я умоляла его дважды, прежде чем он, наконец, вошел в меня пальцем.

Култи двигался так медленно, что я подумала, что потеряю сознание, прежде чем он вышел и вошел опять. Я начала стонать, вращая бедрами, пока его темп неуклонно увеличивался. Другой рукой он обхватил меня за спину, прижимая к себе, и наши губы нашли друг друга. Мы целовались и целовались, а он снова и снова двигал пальцем.

Это было самое чувственное, что я когда-либо испытывала. Все, что я могла чувствовать, это тепло его груди на моей, его руки вокруг меня, его губы, прижатые к моим, его палец внутри. Я вращала бедрами, а потом стала раскачивать ими все быстрее, мое дыхание прерывалось, разрывалось на куски, поднимая меня все выше и выше.

Оторвавшись от моих губ, он оставил влажные поцелуи вдоль моего подбородка. Култи прижался губами к моему уху, продолжая кружить большим пальцем вокруг клитора.

— Ты принадлежишь мне.

Дрожь, пробежавшая по моей спине, была единственным предупреждением, которое я получила от приближающегося оргазма.

Я кончила. Я кончала, и кончала, и кончала.

Мои ноги дрожали, мышцы живота подрагивали. Все это время Немец целовал мои плечи и шею. Он обнял меня, поцеловал и провел рукой по моей пояснице.

Мне показалось, что прошло полчаса, но, скорее всего, только пара минут, и я медленно опустилась на колени Култи, сделав пару глубоких, успокаивающих вдохов. Он убрал руку из моих трусиков и обхватил задницу. Я наклонилась вперед и прижалась головой к его груди и шее, чувствуя, как бешено колотится его пульс. Я обхватила Немца руками и провела большими пальцами вверх и вниз по его бокам, его гордая эрекция покоилась прямо между нами, фиолетовая головка была направлена прямо на меня, на кончике красовалась капля предсемени.

Я скользнула одной рукой вниз по мышцам его живота, а тыльной стороной пальцев другой руки провела по нижней стороне его члена, по хлопковой ткани его боксеров. Он резко вдохнул, а бедра дернулись под моими. Я снова посмотрела на его лицо, на этот раз проводя пальцами вверх и вниз, его мышцы подрагивали под моими прикосновениями. Рот Култи был приоткрыт, на щеках и шее появился густой румянец.

Я дернула пояс его боксеров к себе и просунула руку внутрь, обхватив пальцами горячую плоть. В ответ я получила стон, и Култи откинул голову назад, его лицо приобрело самое сексуальное выражение, которое когда-либо регистрировалось на сексуальной шкале. Я наклонилась вперед и прикусила его за шею между кадыком и подбородком. Немец издал хриплый эротический звук.

Он оказался толще, чем я ожидала, и длиннее, чем я могла себе представить. Гладкий, твердый и горячий. Култи в моей руке был идеален. За гранью совершенства. И я провела рукой вверх и вниз по всей длине, глядя прямо на него, он был всего в полуметре от моего лица. Я сжимала его, двигая рукой.

Это была скорее визуальная память, которая напоминала мне, что делать, благодаря сотням эротических фильмов, которые я иногда смотрела ночью по кабельному.

— А это приятно? — спросила я, скользя попкой по его ногам и отодвигаясь чуть дальше.

— Ты даже не представляешь, — проворчал он, напрягая шею, когда я крепче сжала основание члена.

Я вроде как понимала, но пофиг. Сейчас было не время спорить.

С сердцем, колотящимся в горле, я продолжала двигать рукой, пока скользила назад по его ногам. Он смотрел на меня своими янтарными глазами с тяжелыми опущенными веками, его дыхание становилось все тяжелее и тяжелее, пока он не ахнул, когда я обхватила губами розовато-фиолетовую головку.

— Сал! — крикнул он.

Одно скольжение языком по его уздечке и еще одно посасывание, и Култи, изливаясь мне в горло, издал глубокий, опустошающий стон, который я запомню навсегда.

Черт возьми.

Я села, затаив дыхание и обхватив себя руками за грудь, пока глядела на его красивое лицо почти двадцать лет спустя после того, как впервые влюбилась в него. Солнце, время и жизнь сделали его еще более крутым.

Эта мысль угнетала мою совесть.

Култи погладил меня по руке.

— Это было очень давно, — извинился он, прослеживая своими пальцами на моей коже узор, который видел только он. — А ты слишком прекрасна, и пользуешься этим.

Я поморщилась и слегка фыркнула, не позволяя себе думать обо всех великолепных женщинах, с которыми он был за эти годы. Он провел указательным пальцем прямо между моих ключиц, задумчивое выражение на его лице не заставило меня чувствовать себя лучше. Вспоминал ли он все удивительные сиськи, которые видел за свою жизнь? Жуть.

— О чем ты думаешь? — спросил он, проводя кончиком пальца по моей коже и шрамам.

— О всех сиськах, которые ты видел раньше, — честно сказала я, горло сжалось от гнева, который я не имела права чувствовать.

Немец поднял взгляд быстрее, чем я думала, это возможно, уголки его рта были плотно сжаты в хмурой гримасе.

— Я знаю, что не имею права ничего говорить о том, что происходило до нашей встречи, но мне немного тяжело думать об этом. Если что-то не так, подумай о моем ударе ножницами. Я слышала, как некоторые парни говорили, что у них от этого стояк, — предложила я с улыбкой.

Хмурое выражение на его лице тут же растаяло.

— Сал.

— Я просто шучу. В основном. — Я вздохнула и пожала плечами. Что я делала? Мне нужно было сказать ему правду.

Вздохнув, я встала и натянула лифчик.

Пальцы Немца коснулись моей поясницы.

— Что случилось?

Что случилось? Ба. Почему я до сих пор не сказала ему? Он должен знать. После всего, что произошло, это заставляло меня чувствовать себя обманщицей.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать.

— Что?

Я потянулась за футболкой, когда он спустил ноги с дивана и остановил меня, положив руку мне на плечо.

Сев прямо, я засунула руки между бедер, плотно прижав локти к бокам, и сосредоточила взгляд на коленях. Я попыталась вспомнить слова, которые придумывала с тех пор, как отец обвинил меня в том, что я трусливая курица. Не выглядеть как сталкер было намного сложнее, чем казалось, особенно когда я все еще чувствовала его вкус во рту.

Что, если…

Никаких «что, если». Мне просто нужно было это сделать. Я действительно должна.

— В детстве я запала на тебя, — начала я, подготавливая его. — До тех пор, пока мне не исполнилось семнадцать, вся моя комната была увешана твоими постерами. — Раз уж начала, надо договорить... Ладно. Я могу это сделать. Честность важна. — Я была влюблена в тебя. Я всем говорила, что когда-нибудь выйду за тебя замуж. Ты был моим кумиром, Рей. Я продолжала играть в футбол из-за тебя.

Я провела рукой по брови, все еще не отрывая взгляда от кофейного столика. Не то чтобы я говорила ему что-то безумное. Каждая девушка, которую я когда-либо знала, в какой-то момент влюблялась в знаменитость, но… Я только что держала его член во рту. Надо было сказать ему раньше. Я должна был сказать ему об этом давным-давно.

Надавив на бровь, я продолжила:

— Я должна была сказать тебе раньше, но не хотела. Мне потребовалось достаточно много времени, чтобы просто спокойно говорить с тобой, и к тому времени, когда я могла делать это как нормальный человек, а не как фанатка, то уже не хотела. Я не хотела, чтобы ты смотрел на меня иначе. Я этого не хочу. Мне жаль. Это было очень давно, и тогда я была еще совсем ребенком.

Воцарилась тишина. Полная тишина.

И я подумала про себя: «Все кончено» Наша дружба закончилась. Если у меня была хоть какая-то надежда… что ж, с ней тоже было покончено. Но что я могла поделать? Ничего. Я не могла взять свои слова обратно. Когда я была ребенком, то понятия не имела, что когда-нибудь встречусь с Рейнером Култи, не говоря уже о том, чтобы подружиться с ним. Я определенно понятия не имела, что когда-нибудь влюблюсь в его человеческую версию, в настоящего мужчину. К сожалению, нельзя повернуть время вспять и изменить прошлое.

С другой стороны, хотела бы я этого? Я добралась туда, где была, потому что боготворила его, потому что хотела быть им. Что бы я еще делала, если бы не он и не этот чертов Кубок Мира, когда мне было семь?

Мурашки пробежали по рукам, когда я выпрямилась и снова потянулась за футболкой, натягивая ее. Немец заерзал рядом со мной.

Я как раз натянула футболку на живот, когда он сунул мне в руку свой мобильный телефон с единственным приказом.

— Смотри.

Я бросила единственный взгляд на его лицо, но у него было то же самое пустое выражение, холодное. Я посмотрела на то, что он показывал мне на экране. Это была фотография чего-то.

— Присмотрись.

Я взяла у него телефон и поднесла к лицу, увеличив изображение, чтобы увидеть то, что он хочет мне показать. Это была фотография картинки. Ну, точнее, письма. Это был оранжевый лист плотной бумаги с большими черными словами, написанными детским почерком.

Подождите-ка секунду.

Я присмотрелась еще внимательнее, еще больше увеличивая изображение.

Это была детская версия моего почерка.

Уважаемый господин Култи.

Вы мой любимый игрок. Я тоже играю в футбол, но я не так хороша, как вы. Есчё нет. Я тренируюсь все время, так что однажды я могу быть такой же, как вы или лудше. Я смотрю все ваши игры, так что не облажайтесь.

Ваш фанат #1, Сал

<3 <3 <3

P.S. У вас есть подружка?

P.S.S. Почему бы вам не подстричься?

— Мне было девятнадцать, когда оно пришло в офис клуба. Это было мое третье письмо от фанатов, а два первых были с фотографиями топлесс, — сказал он своим низким, ровным голосом. — Это письмо оставалось в каждом шкафчике, которым я пользовался в течение следующих десяти лет. Это было первое, на что я смотрел перед игрой, и первое, что видел после. Я вставил его в рамку и повесил в своем доме в Майсене, как только оно начало изнашиваться. Оно все еще висит на стене моей спальни. Ты ведь не написала обратного адреса на конверте. На нем были только название вашей улицы и штат Техас. Я так и не смог ответить тебе, потому что письмо не пришло бы, но я бы ответил, Сал, — сказал он.

Глядя на фотографию, я так ясно вспомнила, как много лет назад писала письмо.

Он сохранил его.

— У меня есть еще три других, которые ты мне прислала.

Если бы я была той, кто падает в обморок или что там еще происходит с людьми, когда они в шоке, я бы это сделала. Это было... Нет никакого слова для того, что это было.

— Ты знал, что это я, когда занял должность? — спросила я, все еще глядя на фотографию.

— Нет. Я не понимал этого, пока ты не представилась в кабинете Гарднера. Я не мог в это поверить. Я знал твою фамилию по видеозаписям, но не знал твоего имени, — объяснил он. — Я запомнил только твое имя из твоих писем.

Боже мой.

— Значит, ты всегда знал? — Мой голос слегка дрогнул на последнем слове.

— Знал ли я, что когда-то ты была моим поклонником номер один? — спросил он, ткнув меня локтем в ребро, чтобы я подняла на него глаза. Мягкий взгляд сменил его суровое, обычно задумчивое выражение глаз. — Да, я знал. Если бы я обратил внимание на имя в первый день тренировки, то понял бы это раньше. А потом ты обругала меня…

— Я не ругала тебя.

— ...и я понял, что ты выросла. — Култи погладил меня по пояснице. — Я так горжусь тем, что ты стала футболистом, потому что смотрела на меня снизу вверх, Сал. Это самый большой комплимент, который мне когда-либо делали.

Он продолжил говорить, не обращая внимания на мое сердце, стреляющее фейерверками.

— Я встречал достаточно людей в своей жизни, чтобы понять, кто хочет общаться со мной по правильной причине, и кто — нет. У меня проблемы с доверием, ты же знаешь. Мне потребовалось время, чтобы понять, что тебе я могу доверять, но это не заняло так уж много времени. Я знаю тебя. Я знаю, что ты девушка, которая будет защищать своего отца, рискуя испортить этим свою карьеру. Девушка, кому я могу доверять, кого могу уважать. Верность — одна из самых больших ценностей, с которыми я когда-либо сталкивался. Ты не знаешь, на что пойдут люди, чтобы преуспеть, и я готов поспорить на свою жизнь, что ты никогда не отвернешься от тех, кто в тебе нуждается. Все, что когда-либо происходило в моей жизни, привело меня сюда, Сал. Судьба — это лестница, ряд ступеней, которые ведут вас туда, куда вы должны прийти. Я такой, какой есть, и я сделал все, что сделал, чтобы добраться до тебя.

Мужчина, который полжизни хранил мое детское письмо, упоминал меня и судьбу в одном предложении? Я прикусила внутреннюю сторону щеки и посмотрела на него.

— Ты уверен, что тебе все равно? Я целовала твои плакаты. Теперь, когда думаю об этом, я действительно удивлена, что никто из моей семьи не проболтался и ничего не сказал.

Рей погладил меня по лицу.

— Мне все равно.

Глава 27

— Я был действительно расстроен вчера вечером, узнав, что вы, леди, проиграли, — сказал служащий за стойкой регистрации, протягивая мне пропуск посетителя.

Позже я похлопаю себя по спине за то, что даже не поморщилась при напоминании о поражении. Каким-то образом мне удалось пожать плечами. Этот проклятый коллаж «Пайперс» и «Рикерс» над столом будто издевался надо мной.

— Я тоже.

— Уверен, в следующем году вы победите, не переживайте, — продолжил приятный мужчина, когда я повесила сумку на плечо, чтобы пройти через охрану и подняться на лифте.

— Надеюсь. Спасибо, — ответила я ему, снова улыбнулась и продолжила подниматься по лестнице.

На самом деле я очень надеялась, что «Пайперс» выиграют в следующем сезоне. Это было бы здорово для них.

Ладно, я не буду переживать, если они этого не сделают, но и не буду злиться, если у них все получится.

После разговора с Реем прошлой ночью я много размышляла, и хотя меня тошнило от того, что не была уверена в своем будущем, я поняла, что действительно делаю себе только лучше, уходя из Лиги. Если это будет зависеть только от Кордеро и остальных тренеров, которые не подумают обо мне дважды, то я никогда не сыграю на следующем Кубке Мира.

Да пошло оно, даже выиграю золотую медаль Кубка. Почему нет?

Если бы я переехала, играла где-нибудь в другом месте и сменила гражданство…

Почему нет?

Если я перееду. Но я не собиралась слишком сильно волноваться или психовать. Все, чему суждено произойти, — произойдет, а если нет, я придумаю что-нибудь еще.

То, что я делала сейчас — оставляла позади этот этап моей жизни, и на удивление меня это более чем устраивало.

В середине коридора на этаже «Пайперс» я нашла кабинет менеджера по снабжению. Она была внутри и выглядела немного удивленной, увидев меня, но взяла мои вещи и сказала, что увидится со мной позже. Так что, судя по всему, новость о том, что меня продали, еще не распространилась.

Все это было совершенно нормально. Был только один человек, которого я хотела увидеть перед отъездом, и его кабинет был через две двери. И уж точно это не Кордеро. Мне не хотелось больше видеть этого несчастного ублюдка. Кроме того, я не была уверена, знал ли он о том, что Рей солгал ему о возвращении в команду, и не хотела это обсуждать. Его роль в моей карьере была закончена. Немец уже в который раз заверил меня, что о нем можно не беспокоиться. И добавил, что его деньги позволяли нанять отличную команду юристов.

Команда юристов. Господи. Вот во что я ввязалась. У него был не просто адвокат, а целая команда. Боже.

Мы ведь живем только один раз, верно?

Когда я подошла, Гарднер сидел в своем кабинете, дверь была открыта. Я постучала дважды. Он выглядел слегка измотанным, печатая на клавиатуре, и нахмурился, увидев, что это я.

— Сал. Входи. — Он махнул мне рукой. — Закрой дверь.

Сделав, как он сказал, я села напротив него, положив руки на колени.

— Где ты была прошлым вечером? — спросил он первым делом.

— Я ушла сразу после игры. Извини. Я просто была не в настроении, — честно объяснила я, глядя на усталое выражение его лица. — С тобой все в порядке?

Он закатил глаза.

— Все тот же старый ад от Кордеро, что и обычно, ничего другого я и не ожидал. Ты? Подожди, что ты здесь делаешь?

Я улыбнулась ему одними губами.

— Я пришла, чтобы оставить свои вещи у менеджера и попрощаться с тобой.

Гарднер наклонился вперед.

— Куда ты собралась?

Это была единственная причина, по которой я была здесь. Мне действительно нравился Гарднер, но я не хотела разрыдаться перед ним.

— Я ухожу из команды. Несколько дней назад мой контракт был выкуплен. С полуночи я свободный игрок.

Человек, который тренировал меня последние четыре года и девяносто восемь процентов времени был справедливым и понимающим, выглядел так, будто я ударила его в живот. Конечно, он пытался посадить меня на скамейку запасных в полуфинале, но я знала, что это дело рук Кордеро. Я ни на минуту не забуду четырех лет дружбы с Гарднером.

— Я не понимаю. У тебя остался год с нами. Ты так злишься из-за полуфинала, что выкупила свой контракт?

Он прекрасно знал, что я не могу позволить себе выкупить свой контракт.

— Я уезжаю не из-за тебя, Джи, клянусь. — Я уже решила не говорить ему о том, что Кордеро пытался меня продать, потому что, в самом деле, какой в этом смысл? Это не имело значения. — Просто пришло время сменить обстановку. Кордеро ненавидит меня больше, чем когда либо, да и половина девушек в команде… — Слово «робот» промелькнуло у меня в голове за секунду до того, как я подумала об этой новой возможности в моей жизни с зеленовато-карими глазами. — Какое-то время это было нелегко. Я не могу остаться там, где меня не уважают.

— Черт, Сал. — Он опустил руки на стол. — Ты не шутишь?

— Нет.

Ему потребовалось много времени, чтобы, наконец, сказать что-то еще.

— Ты уже знаешь, что будешь делать?

Я бы с удовольствием сказала ему, что уже подписала контракт с другой командой. Я бы действительно сказала. Но дело в том, что я не подписала. Я понятия не имела, что делаю.

— Я не уверена, но это еще не конец. Я просто хотела заскочить и сказать тебе спасибо за все. Будем на связи. Удачи. Мне нравилось работать с тобой, и я думаю, что ты великолепен. — Я подняла плечи и позволила им опуститься. — Обещай писать мне, даже просто чтобы пожаловаться на девочек?

Позже я поняла, что Гарднер воспринял это примерно так же, как и Марк — очень хреново. Вот как хорошо он воспринял эту новость. Он воспринял это очень хреново.

Он обещал поддерживать со мной связь и, как всегда, пожелал мне всего наилучшего. Это было последнее, что мы сказали друг другу перед тем, как я покинула его кабинет.

Я сделала десять шагов, прежде чем женский голос позвал меня:

— Сал! — Сиена выскочила из кабинета помощника тренера, в котором была секунду назад.

— Привет, Сиена, — поздоровалась я.

— Привет, привет. Извини, что выбежала, но я хотела поговорить с тобой, прежде чем ты уйдешь. Ты ведь уезжаешь, правда? — Я кивнула, не зная, говорит ли она о том, что я ухожу из команды или покидаю офис. — Тогда я не буду отнимать у тебя время, но вчера вечером появились фотографии вас с мистером Култи после игры. Они не очень хороши…

— Мне очень жаль, Сиена. Я не хочу прерывать тебя, но, — я натянуто улыбнулась, — это не имеет значения. Фотографии не имеют значения.

— Они плохо выглядят, Сал. Я знаю Лигу, и они очень скоро позвонят Кордеро, чтобы пожаловаться, если уже не сделали этого, — объяснила она. — Они, скорее всего, потребуют от вас заявления с извинениями…

Извиняться? Я покачала головой.

— Нет. Я этого не сделаю, и они не могут меня заставить.

— Но…

— Нет.

Боже, я говорила, как Рей.

— Я не буду извиняться. — Довольно скоро она поймет почему. Тем временем… — У меня есть к тебе очень быстрый вопрос. А что случилось с той видеозаписью пресс-конференции, которую ты собиралась выпустить? Ты никогда больше не говорила мне об этом.

Судя по выражению ее лица, она хотела продолжить разговор о наших с Реем фотографиях, но вместо этого решила ответить на мой вопрос.

— Мистер Култи должен был дать окончательное одобрение и потребовал, чтобы мы отложили видео в долгий ящик. Он сказал, что мы унизим тебя этим, а он не хотел этого делать. Я думала, ты знаешь? Он выкупил записи у новостных станций, чтобы никто ничего не мог с ними сделать.

Глава 28

Фрагмент стенограммы пресс-конференции

[Возвращаясь в апрель]

РЕПОРТЕР KCNB: Мисс Касильяс, как вы относитесь к тому, что игрок такого уровня, как Рейнер Култи, будет тренировать вашу команду в этом сезоне?

КАСИЛЬЯС: Я думаю, это здорово. Он — лучший футболист в мире. Его навыки управления мячом просто фантастические, его игра на месте невероятна, сила его ударов несравнима, и он отличный впихивальщик. У нас в команде много девушек, которые могли бы… … я только что употребила слово «впихивальщик»?

РЕПОРТЕР KSN: Да, вы так сказали.

КАСИЛЬЯС:[молчание] Это вообще разрешено на телевидении? Это слово? Могу я так сказать?

РЕПОРТЕР KCNB: Не думаю, что мы можем использовать его.

КАСИЛЬЯС: Мне очень жаль. Действительно. Кажется, я никогда раньше не употребляла этого слова. Наверное, я получила слишком много ударов мячом по голове… охренеть, неужели я только что… О, Боже. Я выругалась матом и сказала, что получила слишком много ударов мячом по голове в одном предложении. Я не…

ГАРДНЕР:[смеется] Сал…

КАСИЛЬЯС: Я просто заткнусь.

Глава 29

— Мы позавтракаем завтра вместе? — спросил папа. Мы только что закончили поздний ужин в ресторане после целого дня, который провели вместе в моей квартире.

Я кивнула.

— Да. Обещаю.

Папа окинул меня скептическим взглядом.

— Ты позвонишь мне, если что-нибудь услышишь от своего агента?

Было десять часов вечера. Я сильно сомневалась, что она позвонит мне до следующего утра, но держала рот на замке. Теперь, когда сезон закончился, мой отец, казалось, нервничал больше, чем я, и мне не хотелось заставлять его еще больше волноваться. Одного из нас с несварением желудка было уже достаточно.

— Обещаю.

— Ладно. — Он улыбнулся мне. — Тогда увидимся утром. — Он еще раз обнял меня и присвистнул, посмотрев туда, где Рей стоял рядом с их машиной, разговаривая с моей мамой, в то время как Сеси сидела внутри, свет от экрана телефона освещал ее лицо. — Amor, estas lista? (исп. Ты готова, любимая?).

Мама, должно быть, закатила глаза, учитывая, что именно она стояла у машины и ждала его последние пять минут.

— Ya vamonos. Salomé, dame un abrazo (исп. Поехали. Саломе, обними меня).

Фыркая себе под нос, я вернулась и обняла ее, как она только что потребовала, и постучала в окно, чтобы помахать Сеси на прощание. Я видела, как мама с папой спорят внутри машины, и через секунду окно со стороны водителя опустилось, возможно, на пару сантиметров. Я почти уверена, что слова «Пока, Култи» были произнесены за секунду до того, как окно снова поднялось, и мой отец выехал со стоянки.

— Я почти уверена, что мой отец попрощался с тобой, — рассмеялась я.

На лице Немца появилась легкая улыбка.

— Похоже, что так.

Папа не сказал ему ни слова за ужином, используя меня как передатчик, чтобы задавать ему вопросы. Он вел себя, как чертов сумасшедший.

— В таком случае пройдет полгода, прежде чем он пожмет тебе руку, и год, прежде чем спросит, как у тебя дела.

— Я никуда не спешу, — ответил Култи, слегка подтолкнув меня локтем.

Я толкнула его в ответ.

— Listo? — спросила я по-испански, готов ли он. Его «Ауди» была припаркована двумя рядами дальше.

— Si, — кивнул он, беря меня за руку.

Как он говорил по-испански… Боже милостивый! Это никогда не надоест.

Мы подошли к машине и сели на заднее сиденье. Водитель, должно быть, завел ее, когда мы вышли из ресторана, потому что внутри было хорошо и прохладно. Рей сел вслед за мной, положив руку мне на плечо. Я наклонила голову, чтобы прошептать:

— Мне любопытно, когда ты сможешь подать заявление, чтобы получить назад свои права?

— Через два месяца, — ответил он, глядя на меня сверху вниз.

— Ты собираешься получить новые?

Рей приподнял одно плечо.

— Если мы будем здесь.

Если мы будем здесь. От чувства единения в его высказывании у меня по спине пробежал холодок.

Две недели назад я бы рассмеялась, если бы кто-нибудь сказал мне, что я буду сидеть на заднем сиденье «Ауди» Рея, обнимая его за плечи и говорить о том, что он последует за мной в другую страну. И все же мы делали это, и я чувствовала себя настолько вышедшей из строя, что не могла найти в себе силы продолжать борьбу.

— Ты действительно поедешь со мной? — спросила я. — Даже если я окажусь в Польше?

— Ты не попадешь в Польшу, но если и так, то да, я все равно поеду с тобой.

— Чем ты собираешься заниматься? Я не хочу, чтобы ты скучал или ненавидел меня…

— Я могу делать все, что захочу. Я наслаждался своей карьерой, и ничто не сделает меня счастливее, чем видеть, как ты наслаждаешься своей. Понимаешь? — Рей приподнял свои густые, коричневые брови, глядя на меня. Он заскользил рукой вниз, пока не достиг моего голого бедра. — Не знаю, как мне может быть скучно, если мне все время придется удерживать тебя подальше от драк.

— О, пожалуйста, — рассмеялась я.

— Ты сорвиголова, schnecke. — Он ухмыльнулся, грубые мозоли на кончиках его пальцев коснулись моих коленей, когда он переместился на своем сиденье, чтобы ему было удобнее дотягиваться до меня.

Закатив глаза, я покачала головой.

— Как скажешь. Я просто хочу, чтобы ты был счастлив. Думаю, я смогу справится с твоим балаганом…

— Сможешь и справишься, — отрезал он, проводя кончиками пальцев по моей голени. Все его тело было повернуто ко мне.

Я едва сдержалась, чтобы не закатить глаза.

— Но я хочу убедиться, что ты справишься с моим.

Эти болотного цвета глаза, казалось, поглотили меня целиком. Он провел пальцами по моей икре, слегка сжимая. Его большая рука снова помяла мою икру.

— Нет ничего, что я не захотел бы сделать для тебя.

Я вдруг так обрадовалась, что вместо джинсов надела одни из моих лучших нарядных шорт. Я вздрогнула, выгнув спину, даже не осознавая этого. Он был единственным, кто заставлял мою грудь сжиматься. Мужчина, чье лицо, могло как заставить меня кричать от гнева, так и уже в течение нескольких дней заставляло чувствовать себя, будто я живу во сне.

— Сал, — протянул он низким рокочущим голосом, вытаскивая меня из мыслей и тихого восхищения им.

Он провел рукой вверх по моей ноге и по бедру, медленно скользя по материалу моих шорт, лаская кожу. Култи сжал мясистую, мускулистую часть над моим коленом, прежде чем переместить меня вперед на сиденье, чтобы его пальцы могли скользнуть еще глубже по моим ягодицам.

Я зашипела, когда кончики его пальцев коснулись моей голой задницы, погружаясь под влажный хлопок нижнего белья.

— Рей, подожди.

— Нет, — сказал он, играя с поясом. — Я и так ждал достаточно долго.

— Твой водитель нас слышит, — прошептала я, слишком смущаясь человека, сидящего в метре от меня.

Немец издал стон, который я приняла за согласие, пока его рот не накрыл мой, глубокий стон зарокотал в его груди. Горячие влажные губы скользнули по моим приоткрытым губам, когда он крепко сжал мою ногу. Это казалось бесконечным. Его полные губы были как Тихий океан, огромный, темный и бескрайний, и в нем так, так легко было затеряться.

Тихие довольные звуки, которые он издавал, затягивали меня в его океан все глубже. Он отстранился на минуту, проводя своим горячим языком по моей губе. Култи переместил руку, чтобы сжать мое бедро, раздвигая ноги.

— Он в наушниках, — сказал Рей, прижимаясь к моей коже своими идеальными, прямыми белыми зубами. Култи провел зубами по изгибу моего подбородка и шее, где остановился и слегка прикусил.

Я втянула воздух и чуть отстранилась, чувствуя, что водитель, похоже, занят своими делами, но…

— Рей, я приняла душ сегодня рано утром. Наверное, я пахну.

Он сделал быстрый вдох, от которого меня бросило в дрожь, кончик его носа коснулся моей шеи.

— Нет. — Я могла бы поклясться, что кончик его языка коснулся моей кожи.

О, мой...

Мои бедра двигались на сиденье, будто сами по себе, ища его руку, его пах, что-нибудь и все вместе, в то время как он двигался вниз, чтобы укусить там, где моя шея встречалась с плечом.

— Ты нужна мне, Сал.

Иисус Христос. Иисус чертов Христос. Я не могла не посмотреть на водителя.

Немец прикусил мочку моего уха.

— Он не слышит. — Рука, лежавшая на моем бедре, скользнула вверх и под шорты так быстро, что я даже не успела мысленно подготовиться к тому, как большой палец прошелся по влаге через нижнее белье. Он снова накрыл мои губы своими, посасывая мою нижнюю губу, пока скользил пальцем по материалу, покрывающему клитор. Култи застонал, проникнув одним пальцем под мои трусики и коснувшись моих губ тыльной стороной пальца. Он сделал это раз, другой, третий. Я знала, что была возбуждена, действительно возбуждена, несмотря на то, что стеснялась нашего местоположения.

Он в последний раз коснулся моих нижних губ, а затем убрал пальцы из трусиков. Глядя на меня, поднес пальцы ко рту. Эти каре-зеленые глаза были прикованы ко мне, пока он медленно облизывал указательный и средний пальцы. На его лице появилась улыбка.

— Мне нужно попробовать еще раз. — И он опять облизнул пальцы.

У меня прямо сейчас будет остановка сердца.

Машина въехала на мою подъездную дорожку, и в ту же секунду, как водитель припарковался, Рей вернул мою одежду на место, затем переплел наши пальцы и вытащил меня из машины. Я вручила ему ключи, чтобы он открыл дверь. Мы едва вошли внутрь, когда он наклонился, прижимаясь своими мягкими губами к моим и нежно целуя. Он возвышался надо мной, сжимая руками бедра.

— Я хочу тебя, — прошептал он мне в губы. — Сильнее, чем когда-либо чего-то хотел… — Он поцеловал меня в уголок губ. — Уверена, что хочешь этого? — спросил он, снова прижимаясь губами к моей шее.

Была ли я уверена, что я женщина? Или что люблю солнечные дни и клубнику в шоколаде? Я выгнулась ему навстречу.

— Я уверена.

— Да? Ты понимаешь, во что ввязываешься? — Он легонько укусил меня за шею, и я задрожала в его объятиях.

Понимала ли я, что ничто уже никогда не будет прежним? Что, вероятно, моя личная жизнь будет выставлена на всеобщее обозрение, и я отказываюсь от жизни, какой ее знаю в общем смысле, если понятие «мы» однажды не сгорит в пламени и не превратиться в пепел?

Да, я знала это. Но еще я знала, что люблю его, и не отдавала свое сердце кому угодно. Как он и сказал — жизнь, которой мы жили, привела нас к этой точке. Почему я должна начинать ждать чего-то плохого именно сейчас?

Самое главное, я знала, что он поступал так, как я считала, должен поступать мужчина, которого я любила. Он защищал меня, поддерживал, отдавал и много работал. Он был предан. Вы не бросаетесь чем-то подобным, даже если это не идеально и требует усилий. Как бы банально это ни звучало, лучшее в жизни не дается легко и просто. Я не ела фаст-фуд, потому что знала, что могу пойти домой и приготовить вкусную и полезную еду. Я могла бы использовать кардионагрузки в качестве единственных упражнений, но хотела, чтобы мое тело было в наилучшей форме, поэтому делала множество различных упражнений. Почему любовь не может быть такой же?

— Я знаю, Рей, — сказала я, обнимая его за плечи.

Он выпрямился и посмотрел на меня самым пристальным взглядом, который я когда-либо видела.

— Это не временно.

О, черт.

Некоторые люди не находят собственнические чувства привлекательными. Мой последний парень был самым доверчивым и уравновешенным человеком, которого я когда-либо встречала. Но слова, слетевшие с губ Рея… Я словно отдавала часть себя этому мужчине, который заявлял: всё или ничего.

Через мгновение мы были в моей спальне, и он стягивал мою футболку через голову.

— Давай я сначала приму душ, — предложила я.

Он покачал головой, уже проводя языком и зубами по выпуклостям моей груди. Сегодня я надела обычный бюстгальтер, и он посасывал мои соски поверх мягкого материала, пока с рывком спускал до колен мои шорты и трусики. Рей обхватил меня ладонью между ног, низко застонав, когда расстегнул застежку лифчика и позволил ему раскрыться, обнажая грудь.

— Ты такая мокрая. — Он скользнул по моим нижним губам и потом нежно раздвинул их. Рей простонал, подводя нас к большому креслу, стоявшему в углу комнаты. Он сел первым, а потом усадил меня к себе на колени спиной к своей груди. Притянул мои ягодицы до упора, перекинув каждую из моих ног через свои раздвинутые колени. Поцелуями покрывал мою шею, чередуясь с прикосновениями языка. — Моя Сал, — пробормотал он, поглаживая своими грубыми руками внутреннюю сторону моих бедер. Каждое касание было длиннее, медленнее, напоминая мне, что я широко раскрыта навстречу прохладному кондиционированному воздуху. Простые, легкие движения его рук так сильно возбуждали меня и заставляли задыхаться от предвкушения. То, что он не торопил события, действовало на меня как электрический разряд.

Мой голос звучал будто за миллион километров отсюда, затерянный в галактике, которую еще не открыли.

Рей издавал мягкие тихие звуки, проводя ладонями по моим бедрам, раз, два, каждый раз попеременно приближаясь и удаляясь от того места, где я хотела его больше всего. И тогда он сделал это. Проведя ладонью по чувствительному сосредоточению нервов между моих ног, он скользнул в меня пальцем.

— Рей!

Его ответом был стон у моего уха, горячее дыхание касалось моего лица. Он медленно входил и выходил из меня пальцем, позволяя ладони плотно прижиматься ко мне при каждом движении вниз. Его губы ласкали тонкую кожу на моей шее, заставляя бедра напрягаться. Его палец скользнул внутрь, и я заскулила. Рей добавил еще один палец, присоединяя к первому, входя так глубоко, как только мог. Он снова сжал пальцы и коснулся чего-то, отчего у меня задрожали ноги.

— Нравится?

— Да, да. — Мои бедра извивались в такт его движениям. Это было слишком, но я все еще хотела большего, и Рей тоже, судя по звукам, которые он издавал.

— Ты течешь от моих пальцев, Сал. Промочила мои штаны, — простонал он. Я попыталась отодвинуть бедра, но он быстро обхватил меня за талию и прижал к себе, его гордая, впечатляющая эрекция словно бревно упиралась мне в зад и спину.

— Нет, останься. Мне нравится. — Он толкнулся бедрами, показывая мне, как сильно ему это нравится. После еще нескольких медленных толчков, он начал быстрее двигать во мне пальцами, прижимая их к волшебному месту так сильно, что я задыхалась.

— Именно так. Я хочу тебя именно такой.

— О, Боже!

— Хорошо? — спросил он, и получил легкий кивок в ответ. Влажный звук, с которым он входил и выходил из меня, быстро заполнил комнату. Рей хмыкнул, двигая пальцами еще быстрее, заставляя меня кричать еще громче от странного, эйфорического чувства, начинающегося в центре моего тела.

— Я хочу, чтобы ты кончила от моей руки. Я знаю, что ты справишься, — сказал он, посасывая мочку моего уха. Я не могла отдышаться. Я бегала километры и километры каждый день с тех пор, как была ребенком. Я могла похвастаться своей выносливостью, но с его пальцами и тем, как он быстро давил и отпускал мою точку G, я не могла решить, было ли это раем или адом. Когда покалывание усилилось, я выгнулась и ахнула. Из ниоткуда самый взрывной и горячий оргазм в моей жизни взял надо мной верх, ослепляя, заставляя хрипло кричать что-то, что считалось богохульством в дюжине религий.

Рей стонал позади, вжимаясь в меня своими твердыми бедрами. Он ворковал что-то по-немецки, сладко, сладко, сладко, уткнувшись носом мне в шею. Я задыхалась, яростно пульсируя вокруг его пальцев. Мой долбаный пресс сжимался, и его сводило судорогой.

— О-ох!

Он издал гудящий звук в своем горле, а затем одним движением сомкнул свои и мои ноги. Култи выскользнул из меня пальцами, прежде чем переместить меня так, чтобы я лежала боком на его коленях. Я слышала, как он громко дышит, когда опустил голову и прижался губами к моим, сладко целуя. Его язык мягко исследовал мои губы и проник в рот. Обхватив за плечо, он просунул пальцы под свободную бретельку моего лифчика, и наши поцелуи остановились лишь на секунду, чтобы он смог снять его.

Наши медленные, глубокие поцелуи были долгими. Неторопливые и нежные, мы целовались и целовались, он гладил меня руками и рисовал ленивые круги на моей голой спине. Примерно в то же время, когда его дыхание успокоилось, он оторвался от моих губ. Эти красивые внимательные глаза смотрели на меня, изучая мое лицо, шею, а затем Немец посмотрел вниз на грудь, живот и голые бедра. Он покачал головой, облизывая губы. Его рука ласкала мое плечо, прежде чем добраться до груди и соска. Он что-то промурлыкал, снова проводя тыльной стороной пальцев по моему соску.

— Я ждал этого целую вечность.

— Я очень сильно тебя люблю. — Слова, что слетели с моих губ, были твердыми и уверенными. И искренними. Они были так, так искренни. Я почувствовала, как мое лицо вспыхнуло под его пристальным взглядом. Его слова были точно золото, и я не переживала о том, что он ничего не сказал в ответ. Вместо этого его глаза, будто лазеры, сканировали каждый сантиметр моей обнаженной кожи… всю меня. Его руки были нежными и медленными, когда он ласкал меня, касаясь множества крошечных и почти невидимых шрамов, которые у меня были на бедрах и коленях от многих лет занятий футболом или просто оставшиеся с детства.

Должно быть, он знал это, потому что гладил меня более благоговейно, сжимая мои бедра своими большими руками. Бездумные слова на родном языке выскользнули из его рта, когда он провел рукой вверх по моему бедру. Скользнул пальцами по моему животу, по пупку. Выше, чтобы обхватить мою грудь ладонью и поднести ее к своему лицу. Через мгновение он снова губами обхватил мой сосок, пока другой рукой массировал мое бедро.

И тогда все будто загорелось в огне. Я начала тереться о его твердое бедро, и в какой-то момент он легко поднял меня и бросил на середину огромной кровати.

Он лег на меня сверху, а я грубо стянула с него рубашку и отбросила в сторону. Рейнер Култи без рубашки был, вероятно, самым великолепным зрелищем, которое я когда-либо видела, но Рейнер Култи без рубашки и лежащий на мне заставлял мои яичники начать спонтанную овуляцию. Его кожа была тугой и горячей, я провела ладонями по его груди, пока он покусывал мою шею. Мои руки двигались так, словно в прошлом они только и делали, что расстегивали и расстегивали сотни ремней.

В мгновение ока мы стянули его штаны с бедер, и я обхватила его огромный стояк через тонкий материал нефритово-зеленых боксеров. Влажными поцелуями Рей провел линию вниз по моей груди и сбросил нижнее белье с ног.

Он наклонился ко мне, и его длинный член глубокого завораживающего оттенка розового, красного и фиолетового подпрыгнул в воздухе. Во всей своей красе Рей был мускулистым, твердым, с толстым членом и сильными, мускулистыми бедрами, которые рассказали мне историю того, в чем был его секрет и как он стал одним из лучших игроков в мире.

Рей был само совершенство.

— Ты принимаешь противозачаточные? — прошептал он, опустившись на локти, чтобы зажать меня между своими бицепсами.

Я прижалась губами к его губам, посасывая полную нижнюю губу, на которую смотрела бесчисленное количество раз в прошлом.

— Да.

Он застонал, целуя меня с силой, убирая губы на мгновение, чтобы пососать мочку моего уха. Его эрекция тяжело давила на внутреннюю сторону моего бедра, тупая влажная головка упиралась в мои нижние губы.

— Я воздерживаюсь с тех пор, как бросил пить, — тихо сказал он.

Год? Я была страшной собственницей. Я не хотела даже знать о том, что он когда-либо был с кем-то, и, полагаю, что не могла жаловаться на его воздержание. Я полагаю. Но год? В это было почти трудно поверить… почти. Если бы это был кто-то другой, кто говорил мне что-то подобное, мне было бы трудно поверить в это, но я знала, что Рей не будет лгать мне.

Я также знала, о чем он говорит. Когда начался сезон, мы все, включая тренеров, сдали анализы на все, что только можно. К тому же, видит Бог, ему не о чем было беспокоиться.

Он приподнял бедра, потираясь длиной о мою расщелину, и я выгнулась, наслаждаясь ощущением его горячей, мягкой кожи. Обхватить его вокруг бедер ногами было достаточным сигналом, потому что он улыбнулся, опуская эти узкие бедра между моими.

Рей глубоко поцеловал меня, прижавшись к моему входу. Сантиметр за сантиметром он входил в меня, его толстый член прокладывал путь вперед. Он застонал громче, чем я, и ему пришлось потрудиться, погружаясь в меня еще глубже.

— Сал, Господи, — проворчал он, глядя вниз, туда, где мы были соединены.

Я не могла удержаться и тоже посмотрела на нас. Темно-соломенные волосы, на тон темнее, чем на голове, соприкасались со мной, темное, гладкое и толстое основание его члена было едва заметно, когда он пробивался внутрь меня. Рей качнулся вперед, нежно целуя меня, и скользнул до конца. Я застонала ему в рот, когда он полностью вышел, прежде чем снова глубоко войти.

Рей обхватил ладонью мою щеку, стараясь не быть слишком грубым. Эти каре-зеленые глаза были полны чего-то, что я не могла узнать. Он двигал резко бедрами, его вес сильно прижимал его ко мне, он двигался, наполняя меня, и звук кожи, шлепающей друг о друга, был самым эротичным звуком в мире. Глаза Рея постоянно были прикованы к моим, его челюсть сжималась с каждым толчком.

Эти его грубые, отчаянные удары продолжались и продолжались, все быстрее и быстрее. Твердая длина вбивалась в мокрую плоть. Он вспотел, его спина стала влажной под моими пальцами. Я провела руками по его спине и заднице, которой была одержима целую вечность, сжимая ее, хватая и притягивая, даже когда он не мог двигаться еще глубже. Его лобковые волосы были влажными, когда он крутил своими бедрами, заставляя меня кричать.

Я хотела его всего. Каждый сантиметр в длину, каждый сантиметр в ширину, его объятья и его жар. Я хотела каждый мощный удар, который будто пытался вбить его в меня.

А потом я кончила. Я застонала так громко, что если бы кто-нибудь стоял снаружи, он бы меня услышал. Рей прикусил губу и застонал, когда оргазм пронесся через мой позвоночник и нижнюю часть тела, сжимая его длину.

— Мне нужно кончить, — выдохнул он.

Кто я такая, чтобы спорить? Я выгнулась и поцеловала его, и продолжала целовать, пока толчки становились неистовыми и мелкими, пока он, наконец, не вошел до упора и остался там, пульсируя и громко постанывая у моего рта.

Мы лежали так вечность, он был сверху, внутри меня, его тело горячее, потное и совершенное. Мне потребовалась целая вечность, чтобы отдышаться, но все это время я растирала эти гладкие, отточенные мышцы. Я прижалась губами к тем частям его плеч, до которых могла дотянуться, и мяла его спину. Когда его дыхание выровнялось, я бы солгала, если бы сказала, что не получала огромного удовольствия от того, насколько он измотан. Я обернула свои руки вокруг него и обняла. Он поднял голову и несколько раз поцеловал меня в губы и щеку, но только когда отодвинулся еще немного, мое сердце воспарило. Он улыбался самой широкой улыбкой, которую я когда-либо видела, и она проникла глубоко в самую суть меня.

Мое бедное сердце не знало, что может любить так сильно. Я не собиралась позволять своим страхам взять верх надо мной. У меня была только одна жизнь, и если я не смогу извлечь из нее максимум, то какой в этом смысл? Мне было дано много хороших вещей, чтобы быть благодарной, и я не собиралась позволить этому новому подарку пропасть впустую. Я никогда не считала себя неблагодарной.

Поэтому сказала ему три слова, которые казались более реальными, чем что-либо, пока гладила его по пояснице, повторяя слова, которые сказала несколько минут назад.

— Я люблю тебя, Рей-дуралей.

Эта улыбка размером с солнечную систему оставалась яркой, но эмоции в его глазах увеличились в четыре раза.

— Я знаю.

Высокомерная задница.

— Ты знаешь?

Он поцеловал меня в уголок рта.

— Ja. — Рей поцеловал другую сторону моих губ. — Ты всегда любила.

Я фыркнула.

— Ничего не знаю, насчет всегда...

— Нет. Всегда, — настаивал он.

— Ты не всегда заботился обо мне, и я могу жить с этим.

— Ты гораздо лучше, чем я, и я никого не любил так, как люблю тебя, schnecke. Я бы сказал, что мы связаны, — возразил он. Его улыбка была нежной, кожа светилась, и он раскраснелся. — Я ждал тебя каждый день своей жизни. Твоя честность, твоя преданность, — он подчеркивал каждую из моих черт поцелуем в разные части моего лица, что заставляло меня улыбаться, как чертову дуру. —Твое соперничество, твоя ярость, твоя доброта и это тело… Я сделаю для тебя все, что угодно. Совру, обману и украду. Нет ничего такого, чего бы я ни сделал. Понимаешь?

Я не понимала, по крайней мере, не до конца. У меня не было больших проблем с самооценкой, я была довольна собой, и это не обязательно значит что-то плохое, я полагаю. Я никогда не хотела становиться самоуверенной засранкой.

Я могла полюбить одного засранца, но не хотела такой быть.

— Вроде того, — честно ответила я. — Ты действительно не останешься с «Пайперс» в следующем сезоне?

— Абсолютно точно нет.

— Но я даже не знаю, где буду играть, — снова напомнила я ему, испытывая наилегчайшее чувство паники, на которое была способна.

— Это не имеет значения. Ты поедешь куда-нибудь, и не одна, — заверил он. Я глубоко вздохнула и потянула за его волосы на ногах, заставляя дернуться.

— А как насчет твоего дома здесь?

Рей снова поцеловал меня, не обращая внимания на то, что я делала.

— Я продам его.

Я испустила дрожащий выдох, который не смогла спрятать в его шее.

— Мне немного страшно.

— Не стоит бояться.

— Ничего не могу поделать.

— Помнишь тот идиотский вопрос, который ты задала мне в машине? О том, что будет, когда ты больше не сможешь играть в футбол? — Он не стал дожидаться ответа. — Ничего не изменится. У нас просто будет другое приключение. Ты мой лучший друг, моя любовь, мой товарищ по играм и мой товарищ по команде. У тебя будет команда со мной, где бы мы ни были, во что бы ни играли.

Для человека, который мало говорил, он действительно посылал меня в нокаут, когда хотел. Иисус Христос. На глаза навернулись слезы, и я не смогла их сморгнуть.

— Думаю, мы со всем разберемся, верно?

Он кивнул.

— Я не позволю тебе сдаться.

Я улыбнулась ему прямо перед тем, как снова потянуть за волосы на ноге, заработав на этот раз ворчание.

— Я никогда не сдавалась. И не собираюсь начинать сейчас.

Эпилог

КУЛТИ ОБЪЯВЛЯЕТ ОБ УХОДЕ

Футбольная нападающая Саломе Касильяс-Култи в эту среду объявила о своей отставке.

После шести лет в Европейской Женской Футбольной Лиге, трех побед на чемпионатах ЕЖФЛ и одной победы на Кубке Мира с национальной командой Германии капитан и нападающая «ФК Франкфурт» официально повесит свои бутсы на гвоздь.

— Пора, — объяснила тридцатичетырехлетняя эмигрантка. — Я сделала то, что хотела, и готова к следующему шагу в своей жизни.

Спекуляции по поводу ее возможной отставки были очень высоки после последней победы «ФК Франкфурт» в чемпионате, когда она была замечена хромающей на поле. Ее травмы были хорошо известны на протяжении всей ее карьеры, но каждый раз ей удавалось вернуться. До прихода в ЕЖФЛ она играла за женскую сборную США и провела четыре года с американской командой «Хьюстон Пайперс», приведя команду к победе в одном из чемпионатов.

Касильяс-Култи так же хорошо известна своими футбольным мастерством, как и своими отношениями с отставной международной футбольной иконой Рейнером Култи. Женатые пять лет, супруги не делали секрета из того, что поддерживают друг друга. «Король» известен своим постоянным присутствием на ее играх, всегда в футболке с ее номером. Это второй брак для Рейнера Култи и первый для Касильяс-Култи.

Мы желаем им обоим только самого лучшего в их планах по увеличению семьи.

Эпилог 2

— Я скажу это…

— Не делай этого.

— Я должен…

— Рей, прекрати. — Мне пришлось прикрыть рот рукой, чтобы не расхохотаться вслух. Море родителей, окружавших нас, всегда наблюдали за нами. Всегда. Тот факт, что моя грудь дрожала в ожидании того, что он должен был сказать, не помог мне стать менее незаметной. Я видела маму Мэнди, сидящую на трибуне двумя рядами ниже — она смотрела в нашу сторону, но пыталась быть чертовски незаметной. Она не понимала, что я профессионал в ловле людей, говорящих о нас.

Рей скользнул рукой по моему голому колену, сжимая его и не обращая внимания на нашу аудиторию.

— Я больше не могу сдерживаться.

— Не говори этого… — прошипела я, точно зная, что вот-вот сорвется с его губ. Мы были вместе слишком долго, чтобы я не понимала этого.

Боковым зрением я видела, как он качает головой. На самом деле, не думаю, что он переставал качать головой с того момента, как Мария завладела мячом. Если честно, меня так и подмывало начать принимать таблетки для успокоения желудка.

— Я должен. — Было похоже на то, что он задыхается, смертельно серьезный, на грани того, чтобы взорваться, выдавая свой комментарий. На фоне заката профиль Рея казался подтянутым и совершенным. Вот уже шестнадцать лет как мы вместе, а он по-прежнему самый красивый мужчина на свете. Сильный и высокий, неподвластный времени, с бо́льшим количеством седины в волосах, чем когда мы впервые встретились, мой Рей-дуралей обманывал процесс старения. Он просто не становился старше. Не совсем. — Она…

В этот самый момент восьмилетняя девочка на поле, которая выглядела как точная копия ее отца, взяла под контроль футбольный мяч... и побежала в противоположном направлении от того, куда должна была бежать.

О, Боже.

Как бы я ни хотела этого делать, все же подумала о том, чтобы хлопнуть себя ладонью по лбу. Рей, с другой стороны, потянулся, чтобы коснуться своего лица, его пальцы коснулись лба, и он немного опустил голову. Мне кажется, его глаз начал слегка подергиваться. Никто из нас не заговорил, когда тренер ее «Веселой позитивной футбольной команды» начал кричать:

— Мария! В другую сторону! Ты бежишь не в ту сторону! ТЫ БЕЖИШЬ НЕ В ТУ СТОРОНУ! МАРИЯ!!!

Мы оба одновременно вздохнули, обреченно прижавшись друг к другу. Полная обреченность.

— О, Боже, — наконец выдохнула я достаточно громко, чтобы он услышал.

— Она должна заниматься гимнастикой, — прошептал он.

Был ли это неподходящий момент, чтобы начать смеяться? Определенно, но я попыталась заглушить смех, повернувшись и уткнувшись ртом в его плечо. Слезы защипали глаза, и мне пришлось вытереть их его рубашкой. Мышцы моих щек дрожали, когда я изо всех сил старалась не расколоться, но потерпела сокрушительную неудачу.

Если бы двадцать лет назад кто-то сказал мне, что у моих детей не будет ни грамма футбольного таланта, я бы сказала, что они сошли с ума. Если бы тридцать лет назад кто-нибудь сказал мне, что у нас с Рейнером Култи будут дети, которым наплевать на наш любимый вид спорта, я бы сказала, что они спятили. Но в том-то и дело, что судьба — забавная, слегка психованная стерва. Благодаря какому-то космическому чуду я вышла замуж за человека, которого любила с детства. А через несколько лет у нас появились дети. Двое детей, которые совершенно не задумывались о том, что их отец был величайшим футболистом на свете или что их мама тоже была не так уж плоха. Две девочки, которые хотели обнимашек и нежности от некогда самого сексуального мужчины в мире, они не понимали, почему все беспокоятся о трофеях, которые он заслужил, и почему он должен постоянно носить на публике кепку. Особенно когда они делали такие вещи, как бег к неправильным воротам во время игры. Им было наплевать на все то, через что мы прошли до них. Они никогда не узнают, как я бросила играть, чтобы заполучить их. Мы переехали обратно в Сан-Антонио, чтобы они могли расти рядом с моими родителями, их abuelito и abuelita. Я знала, что Рею нравилось жить в Германии, пока я играла там, но вернуться было его идеей. «Ради наших детей», — сказал он однажды ночью, когда мы лежали в постели еще до того, как я забеременела.

— Мы не можем так поступить с твоим отцом, — сказал он.

Мы не могли. Мы действительно не могли.

— Мами, мы уже можем идти? — спросил маленький тролль, сидевший прямо перед нами, одновременно с этим она ткнула меня в ногу.

Шестилетняя девочка смотрела на меня зелеными глазами, такими же, как и у ее папы, но в остальном она была похожа на меня. Темноволосая и веснушчатая, внешне она была мини-мной. Но во всем остальном была моей сестрой. Я выпрямилась и коснулась макушки Гизелы.

— Еще пять минут.

Она фыркнула и раздраженно откинула голову назад.

— Это так скучно.

В этот раз хохотать начал Рей.

Да, судьба — это нечто.

* КОНЕЦ *

Другие книги Марианы Запаты читайте у нас в группе https://vk.com/kn_books