Джулия КУИН

ЛЕПЕСТКИ ФИАЛКИ

Julia QUINN

VIOLET IN BLOOM

2013

Серия: Бриджертоны, #9

Перевод – Ксю

© Мечтательница, 2013

От автора

Сентиментальные романы по определению заканчиваются хорошо. Герои признаются друг другу в любви, и очевидно, что этот счастливый конец будет длиться вечно. Однако это означает, что автор не может написать настоящее продолжение – если я напишу про тех же героев из предыдущей книги, мне придется поставить счастливое окончание их истории под угрозу, а потом написать новое.

В силу этого романтические серии состоят из ответвлений сюжета. Второстепенные герои возвращаются в собственных книгах; если нужно, в повествовании периодически всплывают бывшие главные герои. Автору редко выпадает возможность наблюдать за развитием одного персонажа на протяжении множества книг.

Именно это делает Вайолет Бриджертон такой особенной. Когда она впервые появилась в книге «Герцог и я», то была довольно невыразительной и типичной мамочкой периода Регентства. Но на протяжении восьми книг она превратилась в нечто гораздо большее. С каждым романом о семье Бриджертонов, мы узнавали о ней что-то новое, и к тому времени, когда я закончила «На пути в свадьбе», она стала моим любимым персонажем в серии. Читатели умоляли меня написать для Вайолет счастливое окончание истории, но я не смогла. Честное слово, я просто не уверена, что смогла бы описать достойного ее героя. Однако мне тоже хотелось узнать о Вайолет больше, и я с большой любовью написала повесть «Лепестки фиалки». Надеюсь, она вам понравится.

Графство Суррей, Англия

1774

– Вайолет Элизабет! Ради всего святого, что это вы делаете?

При звуках возмущенного голоса гувернантки Вайолет Леджер замерла и оценила ситуацию. Заявить о полной невиновности она вряд ли могла: в конце концов, ее поймали с поличным[1].

Вернее, с награбленным. Она прижимала к себе восхитительно пахнувший черничный пирог, и все еще теплая начинка уже начала стекать с края.

– Вайолет… – вновь послышался суровый голос мисс Фернберст.

Она могла бы сказать, что голодна. Мисс Фернберст отлично знала, что Вайолет обожала сладкое, так что похищение целого пирога было не таким уж немыслимым поступком. И она собиралась его съесть…

«Где же?» – поспешно соображала девочка. Куда можно отправиться с целым черничным пирогом? Только не в свою комнату, там она не сможет скрыть улики. Мисс Фернберст никогда не поверит, что Вайолет настолько глупа.

Нет, если уж она стащила пирог, то пошла бы с ним на улицу. Именно туда она и направлялась. Только не для того, чтобы его съесть.

Она еще могла превратить эту ложь в правду.

– Мисс Фернберст, не хотите пирога? – улыбнувшись и похлопав ресницами, мило спросила Вайолет, отлично зная, что, несмотря на свои восемь с половиной лет, выглядит не старше шести. Чаще всего ее это раздражало – в конце концов, никому не нравится считаться малышом. Однако, когда ситуация того требовала, она с легкостью пользовалась преимуществами, которые давал ей малый рост.

– Я собираюсь на пикник, – уточнила девочка.

– С кем? – с подозрением спросила мисс Фернберст.

– О, с моими куклами. Метте, Соней, Франческой, Фионой-Мари… – выдумывая имена на ходу, Вайолет выпалила целый список. У нее действительно было просто невероятное количество кукол. Будучи единственным ребенком в этом поколении, она имела уйму дядюшек и тетушек, которые регулярно осыпали ее подарками. Кто-нибудь постоянно приезжал к ним в Суррей, поскольку поместье было расположено очень удобно и близко к Лондону, и, похоже, куклы были подарком du jour[2].

Вайолет улыбнулась. Мисс Фернберст гордилась бы ею, знай она, что ее подопечная думает на французском. Очень жаль, что это никак нельзя было показать.

– Мисс Вайолет, – сурово сказала гувернантка, – вы должны немедленно вернуть этот пирог на кухню.

– Весь?

– Конечно, весь, – с отчаянием в голосе ответила мисс Фернберст. – У вас ведь даже нет столовых приборов, с помощью которых его можно было бы разрезать или съесть.

Это правда. Но для того, что Вайолет задумала сделать с пирогом, приборы были не нужны. Однако она уже увязла во лжи по самые уши, так что решила продолжать гнуть свою линию и заявила:

– Я же не могла унести все. Я хотела потом вернуться за ложкой.

– И оставить пирог в саду на съедение воронам?

– Гм, об этом я как-то не подумала.

– О чем не подумала? – послышался низкий, рокочущий голос, который мог принадлежать только ее отцу. Мистер Леджер приблизился к ним. – Вайолет, что ты делаешь посреди гостиной с пирогом в руках?

– Именно это я и пытаюсь выяснить, – чопорно заметила мисс Фернберст.

– Ну-у… – Вайолет замялась, изо всех сил пытаясь не смотреть с тоской на французские двери, ведшие на лужайку перед домом. Теперь она окончательно увязла, поскольку никогда не могла обмануть отца. Он всегда видел ее насквозь. Она не знала, как ему это удавалось, должно быть, ее выдавали глаза.

– Она сказала, что собирается на пикник с куклами в саду, – доложила мисс Фернберст.

– Неужели. – Это был не вопрос, а утверждение. Отец слишком хорошо ее знал, чтобы удивляться.

Вайолет кивнула. Слегка. Или, скорее, чуть двинула подбородком.

– Ведь ты всегда кормишь кукол настоящей едой, – заметил отец.

Она промолчала.

– Вайолет, – надавил отец, – что ты хотела сделать с этим пирогом?

Она промычала что-то невразумительное, словно не в силах отвести взгляд от точки на полу в паре метров левее от себя.

– Вайолет?

– Это должна была быть всего лишь маленькая ловушка, – промямлила она.

– Маленькая что?

– Ловушка. Для сына Бриджертонов.

– Для… – Ее отец хихикнул. Вайолет понимала, что он не хотел этого делать, и после того, как мистер Леджер прикрыл рукой рот и откашлялся, он вновь посерьезнел.

– Он гадкий, – пожаловалась она, прежде чем он начал ее отчитывать.

– Он не так уж плох.

– Папа, он просто отвратительный. Ты сам это знаешь. А ведь он даже не живет в Аппер-Смедли – просто приехал в гости. Можно было бы предположить, что, будучи сыном виконта, он умеет себя вести, но…

– Вайолет…

– Он не джентльмен, – фыркнула та.

– Ему девять лет.

– Десять, – чопорно поправила Вайолет. – И я считаю, что в десять лет уже можно научиться быть хорошим гостем.

– Он гостит не у нас, – заметил ее отец. – Он приехал к Миллертонам.

– Даже если и так, – ответила Вайолет, размышляя, что ей очень хочется сейчас сложить руки на груди. Только они все еще были заняты проклятым пирогом.

Мистер Леджер ждал, когда дочь закончит мысль, но Вайолет замолчала.

– Отдай пирог мисс Фернберст, – приказал он.

– Хороший гость не станет гадко вести себя по отношению к соседям, – протестующее заметила девочка.

– Вайолет, пирог.

Она отдала пирог гувернантке, которая, говоря по правде, судя по всему, была совершенно ему не рада.

– Мне отнести его обратно на кухню? – спросила она.

– Да, пожалуйста, – ответил мистер Леджер.

Вайолет подождала, пока мисс Фернберст не исчезнет за поворотом, и недовольно взглянула на отца:

– Папа, он мне волосы засыпал.

– Пудрой?[3] – переспросил отец. – Разве юным девочкам не нравятся такие вещи?

– Мукой, папа! Мукой! Той, из которой пекут пироги! Мисс Фернберст пришлось минут двадцать только вымывать ее из моих волос. И не смей смеяться!

– Я не смеюсь!

– Смеешься, – обиделась она. – Хочешь посмеяться, я по лицу вижу.

– Я просто удивляюсь, как парню это удалось.

– Я не знаю, – выдавила Вайолет. И это было хуже всего. Ему удалось с ног до головы засыпать ее отличной мукой, а она все еще не знала, как он это сделал. В одно мгновение она шла по саду, потом споткнулась и…

Паф! И мука повсюду.

– Что ж, – между делом заметил ее отец, – по-моему, в конце недели он уедет. Так что тебе уже недолго осталось терпеть его присутствие. Если вообще придется, – добавил он. – Мы на этой неделе вроде не собирались идти к Миллертонам, да?

– Мы и вчера не собирались, – ответила Вайолет, – а он все равно умудрился меня перепачкать.

– Откуда ты знаешь, что это он?

– О, я точно знаю, – мрачно ответила она. Когда она отплевывалась и кашляла, поднимая еще большие мучные облака, она слышала, как он победно загоготал. Если бы ей не попало столько муки в глаза, то, возможно, тогда она смогла бы также увидеть, как он скалится в своей гадкой мальчишеской ухмылке.

– Когда они с Джорджи Миллертоном приходили в понедельник на чай, он показался мне вполне приятным.

– Только не тогда, когда тебя не было в комнате.

– Да? Ну что ж… – Ее отец задумчиво помолчал, поджав губы. – Прости, что говорю это, но это урок жизни, который ты довольно скоро выучишь. Мальчики ужасны.

Вайолет заморгала:

– Но… Но…

– Уверен, твоя мама согласится с этим, – пожал плечами мистер Леджер.

– Но ты же мальчик.

– И, уверяю тебя, я был ужасным. Можешь спросить у мамы.

Вайолет недоверчиво уставилась на отца. Ее родители действительно знали друг друга с малолетства, но она не могла поверить, что ее отец мог когда-либо плохо себя вести по отношению к матери. Сейчас он был к ней так добр и внимателен. Всегда целовал ей руку и улыбался глазами.

– Возможно, ты ему нравишься, – продолжил мистер Леджер. – Этому Бриджертону, – уточнил он, словно это было необходимо.

Вайолет испуганно ахнула:

– Вовсе нет.

– Может, и нет, – охотно согласился отец. – Может, он просто сам по себе гадкий. Но возможно, он думает, что ты симпатичная. Мальчики поступают так, когда считают девочку хорошенькой. А ты сама знаешь, что невероятно хорошенькая.

– Ты же мой отец, – ответила она, искоса взглянув на него. Все знали, что отцам положено считать своих дочерей хорошенькими.

– Вот, что я тебе скажу, – продолжил он, наклонившись и нежно коснувшись ее подбородка. – Если этот парень… как, ты говорила, его зовут?

– Эдмунд.

– Да, конечно, Эдмунд. Если Эдмунд Бриджертон снова тебя обидит, я лично вызову его на дуэль и стану защищать твою честь.

– На дуэль? – выдохнула Вайолет, охваченная одновременно ужасом и радостью.

– До самой смерти, – подтвердил мистер Леджер. – Или, например, серьезно с ним поговорю. Как-то не хочется идти на виселицу из-за убийства девятилетнего мальчика.

– Десяти-, – поправила Вайолет.

– Хорошо, десятилетнего. Ты, похоже, много знаешь о юном Бриджертоне.

Вайолет открыла было рот, чтобы защититься. В конце концов, она никак не могла избежать узнавания кое-каких вещей об Эдмунде Бриджертоне, если в понедельник была вынуждена просидеть с ним в одной гостиной в течение двух часов. Но она видела, что отец ее дразнит, поэтому передумала. Если бы она еще что-то сказала, отец бы продолжил это делать.

– Можно мне теперь пойти в свою комнату, – вежливо спросила она.

Мистер Леджер кивнул.

– Но сегодня вечером пирога к пудингу не будет.

Вайолет от возмущения открыла рот.

– Но…

– Не спорь, пожалуйста. Сегодня днем ты была практически готова пожертвовать пирогом. Будет неправильно, если ты его получишь, когда это противоречит твоим планам.

Вайолет мятежно поджала губы, натянуто кивнула и направилась к лестнице.

– Ненавижу Эдмунда Бриджертона, – пробормотала она себе под нос.

– Что ты сказала? – отозвался мистер Леджер.

– Я ненавижу Эдмунда Бриджертона! – крикнула она. – И мне все равно, кто об этом узнает!

Ее отец рассмеялся, что только сильнее разозлило Вайолет.

Мальчишки действительно были гадкими, а Эдмунд Бриджертон в особенности.

Лондон

Девять лет спустя

– Говорю тебе, Вайолет, – с уверенностью, которая была не слишком убедительной, сказала мисс Мэри Филлоуби, – даже хорошо, что мы не восхитительные красавицы. Это бы все сильно усложнило.

«Это каким же образом?» – хотелось спросить Вайолет. Потому что с ее точки зрения (а в данный момент она сидела у стены с девушками, не нашедшими кавалеров, и наблюдала за танцующими), быть восхитительной красавицей было не так уж плохо.

Но спрашивать она не стала. Это было и не нужно. Мэри только набрала бы воздуха в легкие, а потом зашипела:

– Посмотри. Посмотри на нее!

Вайолет уже смотрела.

– Рядом с нею восемь мужчин, – прошептала Мэри со странной смесью благоговения и отвращения в голосе.

– Я насчитала девять, – пробормотала Вайолет.

Мэри скрестила руки на груди:

– Я отказываюсь включать в их число собственного брата.

Они одновременно вздохнули, продолжая следить взглядами за леди Бегонией Диксон, которая своим ротиком, похожим на бутон розы, небесно-голубыми глазами и идеально изогнутыми плечами всего за несколько дней с момента своего приезда очаровала мужскую половину лондонского светского общества. Ее волосы, наверное, тоже были великолепными, раздраженно подумала Вайолет. Хвала небесам за парики. Честно говоря, они были великими уравнителями, позволяя девушкам с блеклыми светлыми волосами соревноваться с теми, кого природа одарила блестящими золотыми локонами.

Вайолет вовсе не стеснялась своих светлых волос, они были вполне приемлемыми. И даже блестящими, просто не золотыми и не локонами.

– Сколько мы уже тут сидим? – спросила Мэри.

– Три четверти часа, – подсчитала Вайолет.

– Так долго?

Вайолет мрачно кивнула:

– Боюсь, что так.

– Здесь недостаточно мужчин, – заявила Мэри. Ее голос перестал быть язвительным и прозвучал немного разочарованно. Однако это было правдой. Мужчин было недостаточно. Очень многие уехали сражаться в колонии, и слишком многие не вернулись. Добавьте к этому проблему в лице леди Бегонии Диксон («Целых девять мужчин оказались потеряны для остальных присутствующих дам», – сердито подумала Вайолет.), и недостача мужчин оказалась просто чудовищной.

– Я за всю ночь танцевала всего один раз, – пожаловалась Мэри и после паузы спросила: – А ты?

– Дважды, – призналась Вайолет. – Но один из них с твоим братом.

– А, ну тогда это не считается.

– Еще как считается, – возразила Вайолет. Томас Филлоуби был джентльменом с двумя ногами, всеми зубами, и по меркам Вайолет, вполне считался.

– Тебе мой брат даже не нравится.

Возразить на это без грубости или лжи было нечего, поэтому Вайолет просто слегка качнула головой, что можно было понять по-разному.

– Жаль, что у тебя нет брата, – сказала Мэри.

– Чтобы он мог пригласить тебя на танец?

Мэри кивнула.

– Прости. – Вайолет подождала мгновение, рассчитывая, что Мэри ответит, что это не ее вина, но внимание той наконец-то оторвалось от леди Бегонии Диксон, и теперь она прищурившись изучала еще кого-то у столика с лимонадом.

– Кто это? – спросила Мэри.

Вайолет склонила голову на бок.

– По-моему, герцог Эшборн.

– Да не он, – нетерпеливо сказала Мэри. – Тот, что рядом стоит.

Вайолет покачала головой.

– Я не знаю.

Она не слишком хорошо могла видеть этого джентльмена, но была почти уверена, что не знакома с ним. Он был высоким, но не слишком, и держался с атлетической грацией человека, в совершенстве владеющего своим телом. Ей даже не нужно было видеть вблизи его лицо, чтобы понять, что он красив. Потому что даже если он не был элегантен, а его лицо не было мечтой Микеланджело, он все равно должен был быть красивым.

Он был уверенным в себе, а уверенные мужчины всегда красивы.

– Это кто-то новый, – оценивающе заметила Мэри.

– Дай ему несколько минут, – сухо заметила Вайолет. – Рано или поздно он найдет леди Бегонию.

Но, как это ни удивительно, джентльмен, похоже, не заметил леди Бегонию. Он замешкался у стола с лимонадом, выпил шесть чашек, потом перешел к закускам, где заглотил невероятное количество еды. Вайолет не знала, почему следит за его перемещениями по залу, кроме того, что он был новым лицом, а ей было скучно.

Еще он был молод. И красив.

Но в основном из-за скуки. Мэри пригласил на танец дальний родственник, так что Вайолет осталась сидеть в одиночестве на стуле для никем не приглашенных девушек, где ей нечем было заняться, кроме как считать количество канапе, съеденных вновь прибывшим.

Где же ее мать? Определенно, им пора уходить. В комнате душно, ей жарко, третьего танца ей, похоже, не дождаться, и…

– Привет, – послышался голос. – Я вас знаю.

Вайолет заморгала и подняла взгляд. Это был он! Тот самый голодный, как волк, джентльмен, съевший двенадцать канапе.

Она понятия не имела, кто он такой.

– Вы мисс Вайолет Леджер, – сказал он.

Вообще-то просто мисс Леджер, поскольку старшей сестры у нее не было, но поправлять его Вайолет не стала. То, что он назвал ее полным именем, говорило о том, что он, похоже, был уже знаком с ней какое-то время или, возможно, знал ее много лет назад.

– Простите, – пробормотала она, поскольку ей всегда плохо удавалось имитировать знакомство, – но я…

– Эдмунд Бриджертон, – представился он с широкой улыбкой. – Мы с вами встречались много лет назад. Я приезжал к Джорджу Миллертону. – Он оглядел комнату. – Кстати, вы его не видели? Он должен быть здесь.

– Э-э, да, – ответила Вайолет, немного смущенная общительностью и дружелюбием мистера Бриджертона. Люди в Лондоне обычно не были столь открытыми. Она вовсе не возражала, просто практически от этого отвыкла.

– Мы должны были встретиться, – рассеянно пробормотал мистер Бриджертон, все еще глядя по сторонам.

Вайолет откашлялась.

– Он здесь. Я танцевала с ним.

Мистер Бриджертон мгновение обдумывал ее слова, а потом уселся на соседний стул.

– Кажется, я не видел вас с десяти лет.

Вайолет все еще пыталась его вспомнить.

Он криво усмехнулся:

– Я достал вас своей мучной бомбой.

Она ахнула:

– Это были вы?

Он снова широко улыбнулся:

– Вижу, теперь вспомнили.

– Я забыла ваше имя.

– Я сокрушен!

Вайолет развернулась на сиденье и, несмотря на возмущение, улыбнулась:

– Я тогда так разозлилась…

Он рассмеялся.

– Видели бы вы свое лицо.

– Я ничего не могла видеть, у меня в глазах была мука.

– Я удивился, когда не последовало ответного удара.

– Я пыталась, – заверила она. – Меня отец поймал.

Он кивнул, словно был хорошо знаком с подобным видом разочарования. – Надеюсь, это было что-то великолепное.

– Насколько помню, в этом был замешан пирог.

Он одобрительно кивнул.

– Это было бы гениально, – сказала она.

Он приподнял бровь:

– Клубничный?

– Черничный, – ответила она, и даже от воспоминания об этом в ее голосе появились дьявольские нотки.

– Это даже лучше. – Он уселся поудобнее. В нем была какая-то свобода и раскованность, словно он мог отлично вписаться в любую ситуацию. Его поза была такой же надлежащей, как у любого джентльмена, и все же…

Он был другим.

Вайолет не знала, как это объяснить, но было в нем что-то такое, что заставляло ее расслабиться. Он заставлял ее чувствовать себя счастливой. Свободной.

Видимо, потому что он сам был таким. Уже спустя минуту, проведенную рядом с ним, она поняла, что он самый счастливый и свободный человек из ее знакомых.

– Вам все-таки удалось применить оружие по назначению? – спросил он.

Она недоуменно посмотрела него.

– Пирог, – напомнил он.

– А-а. Нет. Отец мне бы голову оторвал. Кроме того, нападать было уже не на кого.

– Вы же могли найти причину отыграться на Джорджи.

– Я не нападаю, если меня не провоцируют, – ответила Вайолет с – как она надеялась – игривой улыбкой, – а Джорджи Миллертон не осыпал меня мукой.

– Справедливая леди, – заметил мистер Бриджертон. – Такие самые лучшие.

Вайолет почувствовала, как ее щеки начинают абсурдно гореть. Слава богу, солнце почти уже село, и из окон поступало не так уж много света. В бликах одних лишь свечей, освещавших комнату, он мог и не заметить, как порозовело ее лицо.

– Ни братьев, ни сестер, которые заслуживают вашего гнева? – спросил мистер Бриджертон. – Мне кажется просто позором, что такой хороший пирог пропал зазря.

– Если правильно помню, – ответила Вайолет, – он вовсе не пропал. Все, кроме меня, получили тем вечером по кусочку к пудингу. Кроме того, у меня все равно нет ни братьев, ни сестер.

– Правда? – он нахмурился. – Странно, но этого я про вас не помню.

– А много вы помните? – с сомнением спросила она. – Потому что я…

– Нет? – закончил он за нее и хихикнул: – Не беспокойтесь, я не обижаюсь. Просто я никогда не забываю лица. Это одновременно и дар, и проклятие.

Вайолет подумала обо всех тех случаях, включая этот, когда она не знала имени стоящего перед ней человека:

– Как это может быть проклятием?

Он игриво наклонился к ней.

– Знаете, так ведь и сердце может разбиться, если красивая девушка не может вспомнить твоего имени.

– О! – Она почувствовала, что краснеет. – Простите, но вы должны понимать, что это было так давно, и…

– Стойте, – рассмеялся он. – Я шучу.

– Ах, да, конечно. – Она сжала зубы. Конечно, он дразнил ее. Как она могла быть такой дурой и не понять этого? Хотя…

Неужели он только что назвал ее красивой?

– Вы говорили о том, что у вас нет ни братьев, ни сестер, – напомнил он, виртуозно возвращая разговор к предыдущей теме. И впервые она почувствовала, что завладела его безраздельным вниманием. Он больше не косился на толпу, лениво разыскивая Джорджа Миллертона, а смотрел на нее, прямо ей в глаза, и это было просто великолепно.

Она сглотнула, вспомнив про его вопрос на пару мгновений позже, чем следовало.

– Никого, – поспешно ответила она, стараясь исправить оплошность. – Я была трудным ребенком.

Его глаза волнующе и заинтересованно расширились.

– Правда?

– Нет, я имела в виду, что меня трудно было родить. – Господи, куда делись все ее навыки светской беседы? – Врач запретил маме иметь еще детей. – Она жалко сглотнула, пытаясь придти в себя. – А у вас?

– Что у меня?  – поддразнил он.

– У вас есть братья или сестры?

– Трое. Две сестры и брат.

Мысль об еще трех детях в ее зачастую одиноком детстве была просто замечательной.

– Вы близки? – спросила она.

Он на мгновение задумался.

– Думаю, да. Никогда особо не думал об этом. Хьюго – моя полная противоположность, но я все равно считаю его своим лучшим другом.

– А сестры? Они старше вас или младше?

– И так, и так. Билли старше меня на семь лет. Она наконец вышла замуж, так что сейчас я редко ее вижу, но Джорджиана лишь немного меня младше. Вероятно, она ваша ровесница.

– Значит, она сейчас не в Лондоне?

– Она выйдет в свет в следующем году. Родители утверждают, что они все еще никак не могут оправиться от дебюта Билли.

Вайолет удивленно подняла брови, но поняла, что ей не следует…

– Вы можете спросить, – заверил он.

– Что же она сделала? – выпалила Вайолет.

Он наклонился к ней с заговорщическим блеском в глазах:

– Я до сих пор не знаю всех подробностей, но я слышал, что это как-то было связано с пожаром.

Вайолет с шумом втянула воздух от потрясения и восхищения.

– И со сломанной костью, – добавил он.

– Ах, бедняжка!

– Не ее сломанной костью.

Вайолет попыталась сдержать смех:

– О, нет! Мне не следует…

– Можете смеяться, – сказал он.

Так она и сделала. Она рассмеялась громко и весело, и, когда она поняла, что люди смотрят на нее, ей было все равно.

Они несколько мгновений просто сидели молча, и тишина объединяла их подобно рассвету. Вайолет продолжала наблюдать за танцующими перед ней парами, каким-то внутренним чувством понимая, что если осмелится повернуться и посмотреть на мистера Бриджертона, то уже не сможет отвести взгляд.

Музыка уже подходила к концу, но когда она посмотрела вниз, то оказалось, что они оба притопывают в такт, а потом она услышала:

– Мисс Леджер, не хотите ли потанцевать?

Она повернулась и, глядя на Эдмунда, поняла, что это правда: она не может отвести взгляда. Ни от его лица, ни от той жизни, что лежала перед ней сейчас, совершенная и прекрасная, как тот черничный пирог много лет назад.

Она приняла его руку, и это было как обещание:

– Не знаю, чем бы еще мне хотелось заняться.

Где-то в Сассексе

Шесть месяцев спустя

– Куда мы едем?

Вайолет носила фамилию Бриджертон уже ровно восемь часов, и пока она ей очень нравилась.

– О, это сюрприз, – ответил Эдмунд, хищно улыбаясь ей из другого угла кареты.

Вернее, не совсем из другого: она практически сидела у него на коленях.

Вернее… теперь уже просто сидела у него на коленях.

– Я люблю тебя, – сказал он, смеясь над ее удивленным вскриком.

– Не так сильно, как я тебя.

Он одарил ее полным снисходительности взглядом:

– Это ты только думаешь, что знаешь, о чем говоришь.

Она улыбнулась. Они уже не в первый раз вели этот разговор.

– Ну ладно, – согласился он. – Ты можешь любить меня больше, но я буду любить тебя лучше. – Он немного помолчал, а потом добавил: – Не хочешь меня спросить, что это означает?

Вайолет подумала обо всех тех способах, которыми он уже ее любил. Они все-таки не предвосхитили брачные клятвы, но их отношения не были целомудренными в полном смысле этого слова.

Она решила, что лучше не спрашивать.

– Просто скажи мне, куда мы едем? – спросила она вместо этого.

Он рассмеялся и обнял ее рукой за талию.

– На медовый месяц, – прошептал он, и его слова отозвались сладостным теплом на ее коже.

– Но куда?

– В свое время все узнаете, моя дорогая миссис Бриджертон. Все в свое время.

Вайолет хотела было переместиться обратно на свою половину кареты. Это считалось, напомнила она себе, достойным поведением, но муж не позволил и твердой рукой пресек ее попытку.

– Куда это ты собралась? – прорычал он.

– В том-то и дело, что не знаю!

В ответ Эдмунд лишь громко, искренне и невероятно тепло рассмеялся. Он сам был так счастлив и делал счастливой ее. Ее мать заявила, что он слишком молод и Вайолет стоит поискать более зрелого джентльмена, предпочтительно такого, который уже вступил во владение титулом. Но с того самого замечательного момента на балу, когда их руки соединились и она впервые по-настоящему взглянула в его глаза, Вайолет не могла представить свою жизнь ни с кем, кроме Эдмунда Бриджертона.

Он был ее второй половинкой, чашей, в которой ей суждено было удобно устроиться. В ее мечтах они должны были провести вместе молодость, а потом вместе состариться. Держаться за руки, уехать в деревню и нарожать много-много детишек.

И ее дети не были бы одинокими. Она хотела много детей. Целую кучу. Хотела шума, смеха и всего того, что Эдмунд заставлял ее чувствовать: упоение свежим воздухом, вкус клубничных тарталеток и…

Ну и периодически наведываться в Лондон. Она была не настолько провинциальна, чтобы не желать носить платья, сотворенные мадам Ламонтань. И конечно, она не могла провести целый год без похода в оперу. Но помимо этого – нескольких званых вечеров, поскольку она любила общество – она хотела быть матерью.

Вайолет страстно мечтала об этом.

Однако она не осознавала, насколько отчаянно этого желает, пока не встретила Эдмунда. Словно что-то внутри нее сдерживалось, не давая ей хотеть детей, пока она не найдет того единственного мужчину, которого сможет представить в роли их отца.

– Мы почти приехали, – сказал он, выглянув в окно.

– И это…?

Карета уже замедлила ход, и, когда она остановилась, Эдмунд с понимающей ухмылкой посмотрел на молодую жену:

– Это… здесь, – закончил он за нее.

Когда дверца распахнулась, он спустился вниз и протянул ей руку. Вайолет спускалась осторожно, поскольку не хотела в буквальном смысле упасть лицом в грязь в свою первую брачную ночь. Оказавшись на земле, она огляделась.

– «Заяц и гончие»? – непонимающе переспросила она.

– Они самые, – горделиво произнес он, словно по всей Англии не была разбросана сотня гостиниц, которые выглядели точно так же.

Она несколько раз моргнула.

– Гостиница?

– Именно. – Он наклонился к ней и заговорщически шепнул ей в ухо: – Ты, наверное, недоумеваешь, почему я выбрал это место.

– Ну… да. – Не то чтобы с гостиницей было что-то не так. Она определенно выглядела опрятной снаружи, и если Эдмунд привез ее сюда, то наверняка она должна быть чистой и уютной.

– В этом-то и дело, – сказал он, поднося ее руку к губам. – Если мы поедем домой, мне придется представлять тебя всем слугам. Их, конечно, всего шестеро, но все равно… Их чувства будут сильно задеты, если мы не окажем им должного внимания.

– Конечно, – согласилась Вайолет, все еще немного робея перед тем фактом, что скоро станет хозяйкой собственного дома. Не далее как месяц назад отец Эдмунда подарил ему уютное маленькое поместье. И хоть оно и было небольшим, но принадлежало только им.

– Не говоря уже о том, – добавил Эдмунд, – что когда мы утром не спустимся к завтраку и на следующий день тоже… – Он умолк, словно, прежде чем закончить фразу, задумался над чем-то важным.

– Мы не будем спускаться к завтраку?

Он посмотрел ей в глаза:

– О, нет.

Вайолет покраснела до самых кончиков пальцев в туфельках.

– В течение недели, как минимум.

Она сглотнула, стараясь не обращать внимания на зарождающиеся в ней пьянящие ростки предвкушения.

– Так что сама видишь, – продолжил он с ленивой улыбкой, – если мы проведем неделю или, например, даже две…

– Две недели? – выдавила она.

Он мило пожал плечами.

– Такое вполне возможно.

– О боже!

– Тебе будет так ужасно неудобно перед слугами.

– Но не тебе, – уточнила она.

– Мужчин такого рода вещи не смущают, – скромно заметил он.

– Но здесь, в гостинице… – начала она.

– Мы можем оставаться в своей комнате хоть месяц, а потом больше никогда сюда не приезжать!

– Месяц? – эхом повторила она, уже не уверенная в том, краснеет она или бледнеет.

– Я смогу, если ты сможешь, – поддразнил он.

– Эдмунд!

– Ну ладно, думаю, ради одного или двух случаев нам все-таки придется показаться до Пасхи.

– Эдмунд…

– Для тебя мистер Бриджертон.

– Так официально?

– Только потому, что мне придется звать тебя миссис Бриджертон.

Удивительно, как он мог заставить ее чувствовать себя невероятно счастливой одним лишь предложением.

– Ну что, пойдем внутрь? – спросил он, поднимая ее руку. – Ты голодна?

– Э-э, нет, – ответила она, немного покривив душой.

– Слава богу!

– Эдмунд! – со смехом воскликнула она, потому что теперь он шел так быстро, что ей приходилось подпрыгивать, чтобы угнаться за ним.

– Твой муж, – сказал он, резко остановившись, только для того (она была в этом уверена), чтобы она в него врезалась, – очень нетерпеливый человек.

– Неужели? – пробормотала она, начиная ощущать свою женскую силу.

Эдмунд не ответил, поскольку они уже достигли стойки регистрации, и он подтверждал сделанный заказ.

– Ты не против, если я не понесу тебя по лестнице? – в итоге спросил он. – Ты, конечно, легкая, как перышко, да и я достаточно мужественен для этого…

– Эдмунд!

– Просто я очень спешу.

И его глаза… Его глаза были наполнены тысячей обещаний, и она хотела услышать каждое их них.

– И я тоже, – тихо сказала она, положив свою руку на его. – Очень спешу.

– Проклятие! – хрипло воскликнул он, подхватывая ее на руки. – Не могу устоять.

– Порога было бы достаточно, – сказала она со смехом, пока он нес ее наверх.

– Не для меня. – Он пинком открыл дверь в комнату Вайолет и бросил жену на кровать, чтобы иметь возможность захлопнуть и запереть дверь.

Он набросился на нее, двигаясь с кошачьей грацией, которой она раньше в нем не замечала.

– Я люблю тебя, – сказал он, касаясь ее губ своими, а руками залезая под юбку.

– Я больше тебя люблю, – с трудом выдохнула она, потому что те вещи, которые он с ней проделывал, наверняка должны бы запретить как незаконные.

– Но я… – прошептал он, осыпая поцелуями сверху вниз ее ногу, а затем – о, господи! – возвращаясь обратно вверх. – Я буду любить тебя лучше.

Ее одежда, казалось, сама улетучилась, но Вайолет не испытывала смущения. Было удивительно, что она может вот так лежать под мужчиной, наблюдать, как он смотрит на нее и видит ее всю – и не испытывать при этом ни стыда, ни неловкости.

– Боже, Вайолет, – простонал он, неуклюже устраиваясь между ее бедер, – должен сказать, что у меня не так уж много в этом опыта.

– У меня тоже, – выдохнула она.

– Я никогда…

Это привлекло ее внимание.

– Никогда?

Он помотал головой:

– Думаю, я ждал тебя.

У нее перехватило дыхание, и потом с медленной нежной улыбкой она сказала:

– Для того, кто это никогда не делал, ты в этом довольно хорош.

На мгновение ей показалось, что она видит слезы в его глазах, но как бы то ни было затем они исчезли, сменившись озорным блеском.

– С годами я планирую совершенствоваться, – сказал он.

– Я тоже, – ответила она так же лукаво.

Он рассмеялся, затем рассмеялась и она, и наконец они соединились.

И хотя они действительно с годами усовершенствовались, тот первый раз на лучшей пуховой перине в гостинице «Заяц и гончие»…

Был невероятно хорош.

Обри-Холл, графство Кент

Двадцать лет спустя

Едва услышав крик Элоизы, Вайолет поняла, что случилось нечто ужасное.

Не то чтобы ее дети никогда не орали. Они все время вопили, в основном друг на друга. Но это был не вопль, а крик. И причиной его был не гнев, досада или преувеличенное чувство несправедливости.

Это был крик ужаса.

Вайолет пробежала по дому со скоростью, которую можно было бы посчитать невозможной, учитывая, что она была на восьмом месяце своей восьмой беременности. Она сбежала по лестнице, пересекла холл, выбежала из дома и спустилась по ступенькам…

И все это время Элоиза продолжала кричать.

– Что случилось? – выдохнула Вайолет, наконец увидев семилетнюю дочку. Та стояла на краю западной лужайки у входа в зеленый лабиринт и все еще кричала.

– Элоиза, – взмолилась Вайолет, взяв в ладони ее личико. – Элоиза, прошу, скажи, что случилось.

Крик Элоизы перешел в рыдания, и она, зажав ладошками уши, замотала головой.

– Элоиза, ты должна… – Вайолет резко умолкла. Ребенок, которого она носила, был тяжелым и низко расположенным, и от пробежки ее пронзила резкая боль. Пытаясь замедлить пульс, она сделала глубокий вдох и обхватила руками низ живота, стараясь поддержать его снаружи.

– Папа! – провыла Элоиза. Казалось, это единственное слово, которое она могла выдавить сквозь рыдания.

У Вайолет похолодело в груди от страха.

– Что ты имеешь в виду?

– Папа, – выдохнула Элоиза. – Па-а-а-а-па-па-па…

Вайолет дала ей пощечину. Первый и единственный раз в жизни ей пришлось ударить ребенка.

Глаза Элоизы расширились, и она резко втянула воздух. Ничего не сказав, она повернула голову в направлении входа в лабиринт. И тут Вайолет увидела ее.

Ногу.

– Эдмунд? – сначала прошептала, а потом выкрикнула Вайолет.

Она побежала к лабиринту, к торчащей из входа ноге в ботинке, которая должна была принадлежать телу, которое лежало на земле.

И не двигалось.

– Эдмунд, о, Эдмунд, о, Эдмунд… – повторяла она, то ли воя, то ли плача.

Когда она подбежала к Эдмунду, то поняла: его больше нет. Он лежал на спине, его глаза были все еще открыты, но в них ничего не осталось. Он ушел. Ему было тридцать девять лет, и он ушел.

– Что случилось? – прошептала она, лихорадочно ощупывая мужа, сжимая его руку, запястье, трогая лицо. Умом и даже сердцем она понимала, что его не вернуть, но ее руки словно отказывались это принять. Она не могла прекратить трогать его… сжимать, толкать, тянуть, все это время всхлипывая.

– Мама? – Сзади к ней подошла Элоиза.

Она не могла обернуться, просто не могла. Она не могла посмотреть дочери в лицо, зная, что теперь осталась ее единственным родителем.

– Это была пчела, мама. Его укусила пчела.

Вайолет замерла. Пчела? Что значит «пчела»? Всех когда-нибудь в жизни кусали пчелы. Место укуса распухало, краснело и болело.

Но от этого не умирают.

– Он сказал, что все в порядке, – дрожащим голоском продолжила Элоиза. – Сказал, что ему даже не больно.

Вайолет уставилась на мужа, качая головой, не в силах принять происходящее. Как ему могло быть не больно? Это же его убило. Она сложила губы, пытаясь сформулировать вопрос, издать хоть какой-то звук, но получалось лишь нечто нечленораздельное. А она даже не знала, что именно пытается спросить. Когда это произошло? Что еще он сказал? Где они находились?

Какая разница? Разве теперь это имеет какое-то значение?

– Он не мог дышать, – сказала Элоиза. Вайолет почувствовала приближение дочери, а затем та молча вложила ладошку ей в руку.

Вайолет сжала ее.

– Он начал делать вот так, – Элоиза попыталась сымитировать звуки, и это было ужасно, – словно задыхается. А потом… Мама! О, мама! – Она прижалась к боку Вайолет, спрятав лицо в том месте, где когда-то был изгиб бедра. Теперь же там был живот, огромный живот с ребенком, который никогда не узнает своего отца.

– Мне нужно присесть, – прошептала Вайолет. – Нужно…

Она потеряла сознание. Ее падение смягчила Элоиза.

*   *   *

Когда Вайолет пришла в себя, ее окружали слуги. У всех были горестные и потрясенные лица. Некоторые не могли смотреть ей в глаза.

– Нам нужно уложить вас в постель, – деловито сказала экономка и взглянула на присутствующих: – У нас есть соломенный тюфяк?

Вайолет покачала головой, позволив лакею помочь ей сесть.

– Не надо, я могу идти сама.

– Я все же думаю…

– Я сказала, что могу идти сама, – сорвалась Вайолет, но тут у нее в животе что-то оборвалось. Она непроизвольно резко втянула воздух.

– Позвольте вам помочь, – тихо сказал дворецкий. Он обхватил рукой ее за талию и осторожно помог подняться на ноги.

– Я не могу… А Эдмунд… – Она обернулась, но не смогла заставить себя снова посмотреть на мужа. Это не он, повторяла она себе. Он не такой.

Он таким никогда не был.

Она сглотнула.

– А Элоиза? – спросила она.

– Няня уже отвела ее наверх, – ответила экономка, подхватывая Вайолет с другой стороны.

Она кивнула.

– Мэм, мы должны уложить вас в постель. Все это плохо для ребенка.

Вайолет положила руку на живот. Ребенок толкался, как безумный. Что было в порядке вещей. Этот ребенок, в отличие от всех предыдущих, пинался, толкался, крутился, икал и никогда не отдыхал. И это, наверное, хорошо, подумала она. Ему придется быть сильным.

Она подавила рыдание. Им обоим придется быть сильными.

– Вы что-то сказали? – спросила экономка, направляя ее к дому.

Вайолет покачала головой.

– Мне нужно прилечь, – прошептала она.

Экономка кивнула, а затем решительно посмотрела на лакея:

– Посылай за повитухой.

*   *   *

Ей не нужна была повитуха. Никто не мог поверить в это, учитывая пережитое ею потрясение и ее поздние сроки беременности, но ребенок отказывался выходить. Вайолет провела еще три недели в постели, принимая пищу, потому что так было надо, и пытаясь напомнить себе, что ей следует быть сильной. Эдмунд ушел, но у нее было семеро нуждавшихся в ней детей. Восемь, если считать упрямца в ее животе.

А затем наконец, после легких и непродолжительных родов, повитуха объявила: «Это девочка!» – и вложила маленький, тихий сверток в руки Вайолет.

Девочка. Вайолет с трудом в это верила. Она убедила себя, что это будет мальчик. Она бы назвала его Эдмундом, наплевав на то, что первых своих семерых детей называла по алфавиту. Его бы звали Эдмунд, и он был бы похож на Эдмунда, потому что определенно только в этом случае она смогла бы найти в происходящем хоть какой-то смысл.

Но это оказалась девочка, розовенькая малышка, не издавшая ни звука с момента своего первого крика.

– Доброе утро, – сказала ей Вайолет, потому что не знала, что еще сказать. Она посмотрела на дочку и увидела свое собственное лицо – меньше, немного круглее, но определенно ничуть не похожее на Эдмунда.

Малышка посмотрела нее, прямо ей в глаза, хотя Вайолет знала, что это невозможно. Младенцы не могли этого делать так скоро после рождения. Кому как не Вайолет знать – это был ее восьмой ребенок.

Но эта девочка, казалось, не понимала, что ей не положено так пристально смотреть на мать. Затем она моргнула. Дважды. Она сделала это с удивительной рассудительностью, словно говоря: «Эй, я здесь. И я точно знаю, что делаю».

Вайолет затаила дыхание, внезапно почувствовав такую безоговорочную любовь, что она была почти невыносима. А затем девочка издала вопль такой силы, которой Вайолет доселе не слышала. Он был таким громким, что повитуха аж подпрыгнула от неожиданности. Малышка кричала и кричала, и хотя над ней хлопотала повитуха и в комнату сбежались горничные, Вайолет могла лишь смеяться.

– Она совершенство, – провозгласила она, пытаясь приложить маленькую баньши[4] к груди. – Абсолютное совершенство.

– Как вы ее назовете? – спросила повитуха, когда малышка наконец умолкла, пытаясь разобраться, как сосать материнское молоко.

– Гиацинта, – решила Вайолет. Это был любимый цветок Эдмунда, особенно маленькие мышиные гиацинты, распускавшиеся каждый год, чтобы поприветствовать весну. Они знаменовали новое рождение природы, и этот гиацинт – ее Гиацинта – станет ее, Вайолет, обновлением. Тот факт, что по английскому алфавиту ее имя отлично вписывалось после Энтони, Бенедикта, Колина, Дафны, Элоизы, Франчески и Грегори, делал ее имя еще более подходящим.

Послышался стук в дверь, и в комнату заглянула няня Пикенс:

– Девочки хотели бы увидеть ее светлость, – сказала та повитухе. – Если она готова их принять.

Повитуха взглянула на Вайолет, и та кивнула. Няня запустила троих своих подопечных в комнату, сурово напомнив:

– Помните, о чем мы говорили. Не утомляйте маму.

Дафна подошла к постели, за ней следовали Элоиза и Франческа. У них – как и у всех ее детей – были густые каштановые волосы, доставшиеся им от Эдмунда, и Вайолет задумалась, будут ли у Гиацинты такие же. Сейчас ее головку покрывал нежный светлый пушок.

– Это девочка? – нарушила молчание Элоиза.

Вайолет улыбнулась и поменяла позу, чтобы показать новорожденную.

– Да, девочка.

– Слава богу! – драматически вздохнула Элоиза. – Нам нужна была еще одна.

Франческа за ее спиной кивнула. Эдмунд называл ее «случайной двойняшкой» Элоизы. Девочки родились в один и тот же день с разницей в год. В шесть лет Франческа в основном все повторяла за сестрой, которая была громче и решительнее. Однако время от времени девочка всех удивляла и делала что-нибудь по-своему.

Но не в этот раз. Она стояла позади Элоизы, сжимая в руках мягкую куклу, и соглашалась с каждым словом старшей сестры.

Вайолет посмотрела на старшую дочь Дафну. Ей было почти одиннадцать, и уже вполне можно было доверить подержать ребенка на руках.

– Хочешь посмотреть на нее поближе? – спросила Вайолет.

Дафна покачала головой и часто заморгала, что случалось с ней в моменты, когда она была сбита с толку. Затем девочка вдруг встала прямее:

– Ты улыбаешься, – сказала она.

– Да, – ответила Вайолет, посмотрев на Гиацинту, отпустившую ее грудь и теперь крепко уснувшую. Она и сама это слышала, просто уже позабыла, как звучит ее голос, когда она улыбается.

– Ты не улыбалась с того самого момента, как умер папа, – заметила Дафна.

– Правда? – Вайолет посмотрела но дочь. Неужели это возможно? Она не улыбалась три недели? Она не чувствовала, что отвыкла это делать. Ее губы изогнулись по старой памяти, возможно, с легкой ноткой облегчения, словно наслаждаясь счастливым воспоминанием.

– Правда, – подтвердила Дафна

Должно быть, она права, осознала Вайолет. Если ей не удавалось выдавить улыбку даже в присутствии детей, она, уж конечно, не улыбалась наедине с собой. Горе, которое она испытывала, развезлось перед ней, как пропасть, и целиком ее поглотило. Физически это была тяжелая ноша, которая изматывала и подавляла ее.

В то время ей было не до улыбок.

– Как ее зовут? – спросила Франческа.

– Гиацинта. – Вайолет еще раз сменила позу, чтобы девочки смогли увидеть личико сестры. – Что скажете?

Франческа склонила головку набок и наконец заявила:

– Она не похожа на Гиацинту.

– А вот и похожа, – вмешалась Элоиза. – Она очень розовая.

Франческа пожала плечами, признавая правоту сестры.

– Она никогда не узнает, каким был папа, – тихо сказала Дафна.

– Да, – ответила Вайолет, – не узнает.

Все замолчали, и затем Франческа – малышка Франческа – сказала:

– Мы можем ей рассказать о нем.

Вайолет подавила рыдание. Она не плакала при детях с того самого дня, оставляя слезы для моментов одиночества, но теперь была не в силах их сдержать.

– Это… Думаю, это отличная идея, Фрэнни.

Франческа просветлела и забралась на постель, ерзая до тех пор, пока не нашла себе удобное местечко у правого бока матери. За ней последовали Элоиза и Дафна, и наконец все они – вся женская половина семейства Бриджертонов – посмотрели на нового члена семьи.

– Он был очень высоким, – начала Франческа.

– Не таким уж высоким, – вставила Элоиза. – Бенедикт выше.

Франческа пропустила слова сестры мимо ушей.

– Он был высоким. И много улыбался.

– Он катал нас на плечах, – продолжила дрогнувшим голосом Дафна, – пока мы не становились слишком большими.

– И он много смеялся, – сказала Элоиза. – Он любил смеяться. У нашего папы был самый лучший смех…

Лондон

Тринадцать лет спустя

Вайолет сделала делом всей своей жизни стремление к тому, чтобы ее дети были счастливо устроены в жизни, и обычно она не возражала против множества сопряженных с этим задач. Балы, приглашения, портнихи, шляпники – и это только для девочек. Ее сыновья требовали не меньше, если не больше, руководства. Вся разница состояла в том, что общество позволяло мужчинам иметь гораздо больше свободы, что означало, что Вайолет не нужно было следить за каждым их шагом.

Она, конечно, пыталась. В конце концов, она была их матерью.

Тем не менее, Вайолет чувствовала, что ее материнская работа никогда не была столь трудной, как этой весной 1815 года.

Она отлично знала, что в великой схеме жизни ей не на что жаловаться. За прошедшие полгода Наполеон сбежал с Эльбы, в Восточной Индии произошло сильное извержение вулкана, в битве под Новым Орлеаном потеряли жизни несколько сотен британских солдат, по ошибке продолжая воевать после того, как с американцами уже был подписан мирный договор. У Вайолет же было восемь здоровых детей, все из которых в настоящее время находились на английской земле.

Однако…

Ведь всегда есть какое-то «но», правда?

Эта весна ознаменовала первый (и, как Вайолет надеялась, последний) сезон, когда на «брачном рынке» у нее одновременно были две дочери.

Элоиза впервые вышла в свет в 1814 году, и по всем статьям ее дебют можно было назвать успешным. Три предложения руки и сердца за три месяца. Вайолет была на седьмом небе от счастья. Хотя два из них она бы не позволила Элоизе принять – претенденты были слишком стары. Вайолет не интересовало, насколько высокими были их титулы, но она не позволила бы ни одной из своих дочерей связать себя с мужчиной, который умер бы до того, как ей исполнится тридцать лет.

Хотя такое могло случиться и с молодым мужем. Болезни, несчастные случаи, пчелы-убийцы… Множество вещей могли оборвать жизнь человека во цвете лет. Однако все равно шансов умереть у старика больше, чем у молодого.

Но даже если бы это было не так… Какая девушка в здравом уме захочет выйти за мужчину старше шестидесяти лет?

Однако только двоих из поклонников Элоизы можно было отсеять по возрастному показателю. Третьему было всего двадцать девять, он обладал невысоким титулом и вполне достойным состоянием. В лорде Таррагоне не было ничего плохого. Вайолет была уверена, что он станет кому-то отличным мужем.

Вот только не Элоизе.

Вот так оно и случилось. Элоиза выходила в свет второй год, Франческа – первый, а Вайолет была утомлена. Она даже не могла заставить время от времени сопровождать сестер Дафну. Ее старшая дочь два года назад вышла замуж за лорда Гастингса и умудрилась проходить беременной весь сезон 1814 года. И сезон 1815 года тоже.

Вайолет нравилось быть бабушкой, и она была на седьмом небе от перспективы, что скоро у нее появятся еще два внука (жена Энтони тоже носила под сердцем ребенка), но все-таки иногда женщине требуется помощь. Этот вечер, например, обернулся сущим кошмаром.

Ладно, возможно, слово «кошмар» было небольшим преувеличением, но, честное слово, кто решил, что бал-маскарад – это хорошая идея? Потому что Вайолет была уверена, что это не она. И она уж точно не соглашалась придти на него в костюме королевы Елизаветы. А если и так, то не соглашалась на корону. Она весила по меньшей мере фунтов пять[5], и всякий раз, когда Вайолет вертела головой, пытаясь одновременно приглядывать и за Элоизой, и за Франческой, она опасалась, что корона слетит.

Неудивительно, что у нее болела шея.

Но мать не может быть слишком бдительной, особенно на балу-маскараде, где молодые джентльмены (и некоторые молодые леди) воспринимали свои костюмы как позволение плохо себя вести. Так, вот Элоиза, одетая в костюм богини Афины, болтает с бедняжкой Пенелопой Фезерингтон, одетой лепреконом.

А где же Франческа? Святые небеса, эта девочка могла невидимой прошмыгнуть по лишенному деревьев полю. И кстати, где Бенедикт? Он обещал потанцевать с Пенелопой, но теперь куда-то исчез.

Куда же он…

– Уф!

– О, прошу прощения, – сказала Вайолет, отстраняясь от джентльмена, который оказался одет… Собой, как оказалось. Только в маске.

Тем не менее, она не узнала ни голос, ни лицо под маской. Он был среднего роста, с темными волосами и элегантной манерой держать себя.

– Добрый вечер, Ваше величество, – сказал он.

Вайолет непонимающе заморгала, а потом вспомнила про корону. Хотя она понятия не имела, как можно было забыть про пятифунтовую громадину на своей голове.

– Добрый вечер, – ответила она.

– Вы кого-то ищете?

Она вновь попыталась вспомнить голос, но снова безрезультатно.

– Даже нескольких человек вообще-то, – пробормотала она. – Безуспешно.

– Соболезную, – произнес незнакомец, склоняясь к ее руке с поцелуем. – Лично я стараюсь ограничивать поиски одним человеком за раз.

«У вас же не восемь детей», – чуть не выпалила Вайолет, но в последнюю секунду сдержалась. Если ей неизвестна личность этого джентльмена, то есть шанс, что и он не знает, кто она такая.

И конечно, у него могло быть восемь детей. Она была не единственной в Лондоне, кто был так благословлен в браке. Кроме того, на его висках виднелась седина, так что по возрасту он вполне мог произвести на свет столько детей.

– Может ли простой джентльмен просить о танце с королевой? – спросил незнакомец.

Вайолет почти отказалась. Она очень редко танцевала на людях. Нет, она вовсе не возражала против танцев и не считала их неподобающими. Эдмунда не было в живых уже больше десяти лет, и она все еще оплакивала его, но не носила траур. Он бы этого не хотел. Вайолет носила яркие цвета и вела активную общественную жизнь, но тем не менее редко танцевала. Просто не хотелось.

Но тут незнакомец улыбнулся, и что-то в его улыбке напомнило ей о том, как улыбался Эдмунд, о его вечно мальчишеской, всезнающей ухмылке. От нее у Вайолет всегда заходилось сердце, и хотя улыбка этого джентльмена не произвела подобного эффекта, она что-то в ней пробудила. Какую-то частичку озорства, беззаботности.

Частичку молодости.

– С удовольствием, – ответила она, принимая его руку.

*   *   *

– Мама танцует? – шепотом спросила Элоиза у Франчески.

– Меня больше интересует, с кем это она танцует? – ответила Франческа.

Элоиза вытянула шею, ничуть не стараясь скрыть свой интерес.

– Понятия не имею.

– Спроси у Пенелопы, – предложила Франческа. – Она, похоже, все про всех знает.

Элоиза снова повернулась, на этот раз рассматривая другой угол комнаты.

– А где Пенелопа?

– Где Бенедикт? – спросил Колин, пробираясь к сестрам.

– Не знаю, – ответила Элоиза. – А где Пенелопа?

Он пожал плечами:

– В последний раз я видел ее, когда она пряталась за растением в кадке. В этом костюме лепрекона она могла и получше спрятаться.

– Колин! – Элоиза ударила его по руке. – Иди и пригласи ее на танец.

– Я уже приглашал! – Он потрясенно заморгал: – Это мама танцует?

– Вот поэтому-то мы и ищем Пенелопу, – сказала Франческа.

Колин непонимающе уставился на нее.

– В наших устах это имеет смысл, – отмахнулась Франческа. – Ты знаешь, с кем она танцует?

Колин покачал головой.

– Ненавижу маскарады. Чья вообще это была идея?

– Гиацинты, – мрачно ответила Элоиза.

– Гиацинты? – переспросил Колин.

Франческа прищурилась:

– Она мастерский кукловод, – проворчала она.

– Боже, помоги нам, когда она вырастет, – сказал Колин.

Никто не произнес ни слова, но на лицах присутствующих отразилось коллективное «Аминь!».

– Кто это танцует с мамой? – спросил Колин.

– Мы не знаем, – ответила Элоиза. – Поэтому-то мы и ищем Пенелопу. Она, похоже, всегда в курсе таких вещей.

– Правда?

Элоиза нахмурилась:

– Ты вообще что-нибудь замечаешь вокруг себя?

– Вообще-то довольно многое, – примирительно ответил он, – просто не то, что ты хочешь.

– Мы постоим здесь, – объявила Элоиза, – пока не закончится танец. А потом мы у нее спросим.

– У кого спросите?

Они обернулись. Приехал их старший брат Энтони.

– Мама танцует, – пояснила Франческа, хотя это, конечно, не совсем отвечало на поставленный вопрос.

– С кем? – спросил Энтони.

– Мы не знаем, – ответил Колин.

– И вы хотите учинить ей допрос после танца?

– Это была идея Элоизы, – заметил Колин.

– Не помню, чтобы ты возражал, – огрызнулась Элоиза.

Брови Энтони сошлись на переносице.

– Я считаю, что допрашивать следует джентльмена.

– Вам не приходило в голову, – спросил Колин, ни к кому в особенности не обращаясь, – что женщина пятидесяти двух лет вполне может сама выбирать себе партнеров для танцев?

– Нет, – отрезал Энтони, перебив Франческу, которая одновременно с ним сказала:

– Она наша мать.

– Вообще-то ей только пятьдесят один, – заметила Элоиза. На кислый взгляд Франчески она ответила: – Так и есть.

Колин недоумевающе взглянул на сестер и обратился к Энтони:

– Ты Бенедикта не видел?

Энтони пожал плечами:

– Видел, как он танцевал какое-то время назад.

– С кем-то, кого мы не знаем, – решительно и довольно громко вставила Элоиза.

Все посмотрели на нее.

– Никто из вас не находит любопытным тот факт, что и мама, и Бенедикт танцуют с таинственными незнакомцами? – поинтересовалась она

– Вообще-то не особенно, – протянул Колин. Повисла пауза, пока они продолжали наблюдать за элегантными движениями матери на паркете. Потом он добавил: – Мне пришло в голову, что, возможно, она именно поэтому никогда не танцует.

Энтони властно приподнял бровь.

– Мы уже несколько минут тут стоим и обсуждаем ее поведение, – отметил Колин.

Опять повисла тишина, которую нарушила Элоиза:

– И что?

– Она же наша мать, – сказала Элоиза.

– Вы не думаете, что она заслужила немного времени для себя? Нет, не отвечайте, – отмахнулся он. – Пойду поищу Бенедикта.

– А ты не думаешь, что он заслуживает немного времени для себя? – поддела его Элоиза.

– Нет, – ответил Колин. – В любом случае, он в безопасности. Если Бенедикт не хочет, чтобы его нашли, я его не найду. – Насмешливо отсалютовав, он направился к столам с закусками, хотя было абсолютно очевидно, что рядом с пирожными Бенедикта нет.

– Вот она идет, – прошипела Элоиза. Действительно танец завершился, и Вайолет возвращалась обратно к краю зала.

– Мама, – сурово начал Энтони, едва она приблизилась к детям.

– Энтони, – улыбнулась Вайолет, – я не видела тебя весь вечер. Как дела у Кейт? Жалко, что она не смогла придти.

– С кем ты сейчас танцевала? – потребовал ответа Энтони.

Вайолет заморгала.

– Что, прости?

– С кем ты сейчас танцевала? – повторила Элоиза.

– Честно? – со слабой улыбкой ответила Вайолет. – Я не знаю.

Энтони скрестил руки на груди.

– Как это возможно?

– Это бал-маскарад, – с легким весельем ответила Вайолет. – Тайна личности и все такое.

– А ты еще будешь с ним танцевать? – спросила Элоиза.

– Может, и нет, – ответила Вайолет, оглядывая толпу. – Вы не видели Бенедикта? Он должен был потанцевать с Пенелопой Фезерингтон.

– Не пытайся сменить тему разговора, – заметила Элоиза.

Вайолет обернулась к дочери, и на этот раз в ее глазах отразился легкий укор:

– А что, была тема?

– Мы лишь заботимся о твоих интересах, – несколько раз откашлявшись, ответил Энтони.

– Ну конечно, – пробормотала Вайолет, и никто не посмел сделать замечание по поводу легкой снисходительности в ее голосе.

– Просто ты так редко танцуешь, – пояснила Франческа.

– Редко, – с готовностью подтвердила Вайолет, – но не никогда.

И тут Франческа озвучила тот вопрос, который всем им не давал покоя:

– Он тебе нравится?

– Мужчина, с которым я танцевала? Я даже имени его не знаю.

– Но…

– У него очень красивая улыбка, – оборвала ее Вайолет, – и он пригласил меня на танец.

– И что?

Вайолет пожала плечами.

– И все. Он много рассказывал о своей коллекции деревянных уток. Сомневаюсь, что наши пути когда-либо снова пересекутся. – Она кивнула детям. – Если позволите…

Энтони, Элоиза и Франческа посмотрели вслед матери. После долгой паузы, Энтони произнес:

– Ладно…

– Ладно, – повторила Франческа.

Они выжидательно посмотрели на Элоизу, которая ответила им хмурым взглядом и в итоге воскликнула:

– Нет, все прошло совсем не ладно.

Снова повисла долгая пауза, наконец Элоиза спросила:

– Как вы думаете, она выйдет снова замуж?

– Не знаю, – ответил Энтони.

Элоиза откашлялась:

– И что мы думаем по этому поводу?

Франческа досадливо взглянула на сестру:

– Ты уже говоришь о себе во множественном числе?

– Нет, я правда хочу знать, что мы думаем по этому поводу, потому что лично я не знаю, как к этому относиться.

– Я думаю… – начал Энтони, но прошло еще несколько секунд, прежде чем он медленно произнес: – Я думаю, что мы считаем, что она может сама за себя принимать решения.

Никто из них не заметил, что позади них, спрятавшись за большим декоративным папоротником, стоит Вайолет и улыбается.

Обри-Холл, графство Кент

Много лет спустя

«В старении не слишком много преимуществ, – подумала Вайолет с довольным вздохом, наблюдая, как несколько ее младших внуков резвятся на лужайке, – но это, должно быть, одно из них».

Семьдесят пять лет. Кто бы мог подумать, что она доживет до такого возраста? Дети спрашивали ее, чего она хочет. Сказали, что это знаковая дата и нужно организовать пышный прием по этому поводу.

– Только в кругу семьи, – ответила Вайолет. Прием все равно был бы пышным. У нее было восемь детей, тридцать три внука и пять правнуков. Любая семейная встреча в таком составе была пышной!

– О чем задумалась, мама? – спросила Дафна, подходя ближе и опускаясь в одно из уютных кресел, которые Кейт с Энтони недавно приобрели для Обри-Холла.

– В основном о том, как я счастлива.

Дафна криво усмехнулась:

– Ты всегда так говоришь.

Вайолет пожала плечом:

– Потому что так и есть.

– Правда? – Дафна явно с трудом в это верила.

– Когда все вы рядом.

Дафна проследила за ее взглядом, и они вместе стали наблюдать за детьми. Вайолет толком не знала, сколько их там. Она потеряла счет, когда они начали играть в игру, в которой были задействованы теннисный мяч, четыре волана и полено. Должно быть, им было весело, потому что она могла поклясться, что видела, как, чтобы принять участие, с деревьев упали несколько мальчишек.

– Думаю, это все, – сказала Вайолет.

Дафна заморгала и переспросила:

– На лужайке? Я так не думаю. Я уверена, что Мэри в доме, я видела ее с Джейн и…

– Нет, я имела в виду, что внуков у меня больше не будет. – Она с улыбкой повернулась к Дафне. – Не думаю, что мои дети подарят мне еще.

– Я уж точно нет, – ответила Дафна с выражением лица, которое явно говорило: «Забудь об этом!». – Люси нельзя. Доктор заставил ее пообещать. А… – Она умолкла, и Вайолет просто наслаждалась видом ее лица. Было так забавно наблюдать, как ее дети думают. Никто никогда не говорил, что, когда становишься родителем, самое большое удовольствие доставляет наблюдение за самыми тихими занятиями своих детей – сном и раздумьями. Она бесконечно могла наблюдать за этими занятиями своего потомства. Даже сейчас, когда семерым из восьми перевалило за сорок.

– Ты права, – заключила Дафна. – Думаю, мы с этим закончили.

– Не считая сюрпризов, – добавила Вайолет, потому что она, честно говоря, не возражала бы, если бы кто-нибудь из ее детей произвел на свет еще одного внука.

– Да уж, – отозвалась Дафна с грустным вздохом, – кому как не мне знать.

Вайолет рассмеялась.

– Ты бы по-другому и не смогла.

Дафна улыбнулась.

– Это правда.

– Он только что упал с дерева, – заметила Вайолет, указывая в сторону лужайки.

– С дерева?

– Нарочно, – заверила дочь Вайолет.

– В этом я нисколько не сомневаюсь. Клянусь, этот мальчишка – наполовину мартышка. – Дафна посмотрела в сторону лужайки, ища глазами своего младшего сына Эдварда. – Я так рада, что мы здесь. Бедняжке нужны сверстники. Старшие вряд ли считаются, они намного старше.

Вайолет вытянула шею.

– Похоже, он ссорится с Энтони и Беном.

– Побеждает?

Вайолет чуть прищурилась.

– Кажется, Они с Энтони работают в паре… О, подожди, к ним подходит Дафна. Маленькая Дафна, – добавила она, хотя это было совершенно ни к чему.

– Это должно сравнять шансы, – улыбнувшись, сказала Дафна, увидев, как тезка надавала оплеух ее сыну.

Вайолет улыбнулась и зевнула.

– Устала, мама?

– Немного. – Вайолет не любила признаваться в подобном – ее дети сразу начинали тревожиться. Они, казалось, не понимали, что семидесятипятилетняя женщина может любить поспать по той же причине, по которой любила это всю жизнь.

Однако Дафна не стала развивать эту тему, и они удобно расположились в креслах в дружеской тишине, пока внезапно Дафна не спросила:

– Ты правда счастлива, мама?

– Конечно, – с удивлением взглянула на дочь Вайолет. – А почему ты спрашиваешь?

– Ну просто… ты же одна.

Вайолет рассмеялась:

– Едва ли.

– Ты знаешь о чем я. Папы нет уже почти сорок лет, а ты никогда…

Развеселившись, Вайолет ждала, пока дочь закончит фразу. Когда стало понятно, что Дафна не может заставить себя это сделать, Вайолет пожалела ее и сказала:

– Ты пытаешься спросить, были ли у меня любовники?

– Нет! – возмутилась Дафна, хотя Вайолет была уверена, что это ее интересовало.

– Вообще-то нет, – буднично сказала Вайолет. – Если хочешь знать.

– Видимо, да, – промямлила Дафна.

– Как-то не хотелось, – продолжила Вайолет.

– Никогда?

Вайолет пожала плечами:

– Я не давала никаких обетов или чего-то такого же официального. Думаю, если бы подвернулась возможность и появился особенный мужчина, я могла бы…

– Выйти за него замуж, – закончила за нее Дафна.

Вайолет искоса взглянула на дочь:

– Ты такая ханжа, Дафна.

У Дафны от удивления открылся рот. О, это было так весело!

– Ну ладно, – сказала Вайолет, снова ее пожалев: – Если бы я нашла особенного человека, я, возможно, вышла бы за него хотя бы для того, чтобы избавить тебя от потрясения внебрачной связи.

– Могу я напомнить, что это ты едва могла заставить себя поговорить со мной о вопросах брачной постели перед моей свадьбой?

Вайолет лишь отмахнулась:

– Уверяю тебя, я давно уже избавилась от подобной неловкости. Вот когда Гиацинта…

– И знать не желаю, – решительно отрезала Дафна.

– Да уж, может, и не стоит рассказывать, – согласилась Вайолет. – У Гиацинты не бывает ничего обычного.

Дафна промолчала, поэтому Вайолет взяла дочь за руку.

– Да, Дафна, – искренне сказала она, – я счастлива.

– Не могу представить, чтобы Саймон…

– Я тоже не могла себе такого представить, – отрезала Вайолет, – но это все равно произошло. Я думала, что умру от душевной боли.

Дафна сглотнула.

– Но не умерла. И ты не умрешь. Правда в том, что рано или поздно действительно становится легче. И ты начинаешь думать, что, возможно, сможешь найти счастье с кем-то другим.

– Франческа нашла, – пробормотала Дафна.

– Верно. – Вайолет на мгновение закрыла глаза, вспоминая, как сильно волновалась за третью дочь во время нескольких лет ее вдовства. Она была ужасно одинока, в общем-то не отвергая семью, но и не обращаясь к ним за поддержкой. И в отличие от Вайолет, у нее не было детей, чтобы помочь ей вновь найти силы жить.

– Она живое доказательство того, что можно быть счастливой дважды, – сказала Вайолет, – с двумя разными возлюбленными. Но, знаешь, она ведь счастлива с Майклом не так, как это было с Джоном. Я бы не смогла поставить одно счастье выше другого, такие вещи невозможно сравнить. Просто она счастлива по-другому.

Она посмотрела вдаль. Ее всегда тянуло пофилософствовать, когда она следила за горизонтом.

– Я не ждала абсолютно такого же счастья, которое познала с твоим отцом, но меньшее меня бы не устроило. И я его не встретила.

Она повернулась к Дафне и взяла дочь за руку.

– И, как оказалось, мне это было и не нужно.

– Ах, мама, – сказала Дафна со слезами на глазах.

– Жить без твоего отца не всегда было просто, – сказала Вайолет, – но это во все времена того стоило.

Всегда.

~ К О Н Е Ц ~

[1] To be caught red-handed – дословно «быть пойманным с красными руками», но у Вайолет они были фиолетовыми (purple-handed) из-за черники. (Здесь и далее прим. пер.)

[2] По аналогии с «блюдом дня» – «подарок дня» (фр.).

[3] На самом деле тут игра слов: flour – мука; flower – цветок. Но красивое предложение с ними не строилось, пришлось подключать фантазию.

[4] В ирландском фольклоре духи, которые безумно и зловеще вопя, предвещают смерть.

[5] Приблизительно 2,3 кг.