Автор: Джей Ти Джессинжер

Автор: Джей Ти Джессинжер

Книга: Беспощадный рай

Оригинальное название: Cruel Paradise

Серия: Обворожительно жестокий #2

Переводчик: Наташа П.

Редактор: Ms.Lucifer

Вычитка: Ms.Lucifer, Kris Lively

Переведено специально для групп BOOK IN FASHION и LIBROS DE AMOR

Любое копирование без ссылки на группу ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Аннотация

Антигерой (существительное):

1) яркий и харизматичный человек, лишенный моральных качеств

2) великолепный ублюдок

3) Киллиан Блэк

Ты совсем меня не знаешь. Ты думаешь, что знаешь, но это не так. Тебе известно лишь мое имя, но даже это ложь.

Я король Бостона, криминальный лидер, властелин преступной империи.

Или нет?

Только одно можно сказать наверняка: я работаю в одиночку.

Так было до того, как я столкнулся с наглой воришкой, которая спалила мое королевство.

Злом зла не исправишь, и два злодея не должны быть вместе. Особенно учитывая, что она дочь моего смертельного врага.

Захватить ее — значит разжечь войну.

Удерживать ее сродни самоубийству.

А если я сделаю ее своей, то нарушу кодекс чести и брошу вызов здравому смыслу.

С другой стороны, что за удовольствие следовать правилам?

ГЛАВА 1

Джули

— Это в буквальном смысле худшая идея, которая когда-либо возникала в твоей голове.

— По-моему, она гениальна!

Фин смотрит на меня, поджав губы и скрестив руки на груди, всем своим видом демонстрируя неодобрение, пока я неуклюже пытаюсь взломать замок.

— Гениальна, ага, для той, кого в детстве часто роняли вниз головой.

— Помолчишь ты уже? Я почти закончила.

— Ты хотела сказать «почти в тюрьме»? Взаперти. Потому что через десять секунд я...  Я сама вызову копов! Ты совершенно не умеешь вскрывать замки. Когда ты закончишь, я уже помру от старости.

Ростом метр восемьдесят, со светлыми волосами до середины талии и фигурой, при взгляде на которую мужчины теряют рассудок, моя лучшая подруга так же красива, как и нетерпелива. Ещё она забавная, умная и отличная воровка, и именно поэтому я взяла ее сегодня с собой.

Надежный сообщник просто необходим, когда собираешься стащить две тысячи коробок подгузников.

Хотя бы для моральной поддержки.

Не то чтобы она меня особо поддерживала.

— Подружка, — вздохнув, продолжает болтать она, — ты настолько сейчас горячо выглядишь, что того и гляди вспыхнет мусорный контейнер неподалеку.

— Если бы ты заткнулась на минутку, я смогла бы сосредоточиться!

Она смотрит на часы, нажимает на циферблат, чтобы осветить его и... неторопливо начинает отсчет:

— Десять. Девять. Восемь. Семь....

— Это гребанный навесной замок, а я пытаюсь открыть его долбанной заколкой для волос! Дай мне минуту!

— Прекрати отмазываться. Я бы вскрыла его еще год назад. Шесть. Пять. Четыре. Три...

Я сдаюсь, выпрямляюсь и смотрю на нее через темноту.

— Ладно. Ты победила, тиранша.

Она сбрасывает рюкзак с плеч, расстегивает молнию, достает оттуда болторез и с улыбкой протягивает его мне.

— Как думаешь, сама справишься, принцесса, или тут тоже понадобится помощь?

— Напомни мне перелить средство для удаления волос в твой флакон с шампунем, когда мы вернемся домой.

Я снова поворачиваюсь к замку. Удачно перекусив металлические звенья, цепь соскальзывает на землю вместе с замком, который продолжает болтаться на одном конце.

Фин вытягивает руку, и я вкладываю в ее ладонь болторез. Спрятав инструмент обратно в рюкзак, она открывает тяжелую дверь склада. Внутри тихо. Мы дожидаемся, когда наши глаза привыкнут к темноте, а затем отправляемся на поиски того, за чем мы пришли.

Полностью загруженный и готовый к завтрашней поездке в распределительный центр, грузовик припаркован в дальнем углу погрузочной площадки.

Мы направляемся к нему неторопливой рысью, и эхо наших шагов отзывается от балок стропильной системы крыши.

— Ты уверена, что сможешь завести эту штуку? — уточняю я.

— Еще сомневаешься! — негодует она.

— А ты уверена, что Макс удалось отключить камеры и сигнализацию?

Я не смотрю на Фин, но, клянусь, она закатила глаза.

— Да, бабуль. Уверена. Стоило влить в тебя «Ксанакс» перед отъездом.

— Но тогда я не смогла бы сесть за руль.

— Не очень хочется тебя огорчать, но за рулем я.

— Ты водишь так же хорошо, как и готовишь. За рулем я.

— Простите, Марта Стюарт, но не у всех есть кулинарный ген.

— Нет такого понятия, как кулинарный ген.

— Точно есть. Ты же итальянка. Это заложено в твоей ДНК.

— Ха! Возможно, если бы ты попробовала использовать плиту вместо паяльной лампы, чтобы приготовить пищу, то у тебя не возникло бы столько проблем.

На это она отмахивается от меня рукой, давая понять, что разговор окончен. Фин ненавидит напоминание о том времени, когда она подожгла кухню, готовя жаркое с помощью металлообрабатывающего инструмента.

Добравшись до грузовика, мы сталкиваемся с незначительной проблемой в виде запертых дверей. Фин разбивает водительское окно болторезом, тем самым разрешая ситуацию. Мы забираемся внутрь.

За пять секунд эта хвастунья заводит двигатель.

— Подожди! — кричу, как только из выхлопной трубы вырывается рев.

Она удивленно смотрит на меня.

— Что?

— Предполагается, что за рулем буду я.

— Очень жаль, очень печально, но это не по фен-шую.

— Как этот бред применим в данной ситуации?

Она улыбается.

— Моя задница уже заняла место водителя. Кроме того, кто-то должен... — она делает паузу, а затем протягивает: — О-у-у.

Из-за ее явно приунывшего тона мои нервишки начинают шалить.

— Оу? Что такое?

— Вот «оу». — Она показывает через лобовое стекло на огромную металлическую дверь для передвижения грузовиков из отсека.

Проблема не в том, что она закрыта. Проблема — это огромные стальные задвижки, прикрепленные к цементному полу по низу с обеих сторон.

Я ошеломленно на них таращусь.

— Вот черт!

— Мягко сказано, Шекспир, — сухо бормочет она.

— Я думала, Макс позаботилась о безопасности?

— Задвижки, должно быть, совсем новые. По плану, эту дверь можно открыть изнутри вручную при выходе система безопасности из строя.

— И что нам делать? Болторез никак не пробьет металл такой толщины.

Фин на мгновение задерживает взгляд на двери.

— Молиться о чуде?

Я вскидываю руками.

— Молиться? Преступные умы не полагаются на высшее существо, надеясь, что оно поможет выбраться из передряги! Они переходят к плану «Б»! —  Я делаю паузу. — У нас есть план «Б»?

— Нет.

Ну, у нее хотя бы хватило совести выглядеть смущенной.

Я застонала.

— Опять нет запасного плана? Все у нас через одно место!

— Мы не настолько уж и плохи, — оправдывается она. Затем тихо добавляет: — Зато я завела машину.

Я в отчаянии смотрю на дверь в течение нескольких секунд, а затем произношу:

— Придется импровизировать.

— Импровизировать? — она присвистывает. — В последний раз, когда ты употребила это слово, мне пришлось свисать из окна шестого этажа отеля.

— Ты же выжила.

— Не забыла ли ты случайно, что в это время здание было охвачено пламенем? А я была голой?

Я не обращаю на нее внимания.

— Просто жми педаль в пол. Мы, вероятно, сможем прорваться.

Она поворачивается ко мне, приподняв брови.

— Вероятно?

Я стараюсь, чтобы мой кивок выглядел твердо и убедительно.

— Это огромная махина мощностью почти в пятьсот лошадиных сил. Она все сделает сама. — Я на мгновение задумываюсь. — Или мы погибнем при взрыве. Так или иначе, будет эффектно.

Фин смотрит на меня так, словно у меня из головы растут рога. Потом улыбается.

— И именно поэтому мы лучшие друзья, Тельма.

Я улыбаюсь в ответ.

— Я тоже люблю тебя, Луиза.

И она вдавливает педаль до упора.

Грузовик рвется вперед, дизельный двигатель ревет, из покрышек валит дым.

Мы кричим в унисон во все легкие, мчась к металлической двери.

ГЛАВА 2

Киллиан

Я снова и снова зачарованно смотрю видео с камер наблюдения на экране компьютера, прокручивая ролик так много раз, что Деклан от нетерпения начинает ерзать на месте.

Он стоит рядом с моим столом — около двух метров убийственной силы с плечами полузащитника и глазами цвета замерзшего арктического озера, которое никогда не тает.

— Одноразовые подгузники.

— Да, — он пожимает плечами, как будто тоже не может этого понять.

— Какой вор угонит грузовик с детским хламом и оставит нетронутым сейф с тремя сотнями тысяч наличными?

— Очевидно, тот, кто не жаждет смерти.

Я снова перематываю видео и в неверии качаю головой, когда грузовик на максимальной скорости врезается в стальную дверь.

Прямо как сцена из боевика.

Звука нет, но я представляю оглушительный грохот, когда металл встречается с металлом. Массивная дверь прогибается посередине, деформируясь. Затем верхняя часть слетает с петель и падает на землю с клубящимся облаком пыли и искр.

Нижняя часть остается прикрученной к цементу, отчего грузовик взлетает в воздух, громыхая над кучей смятого металла.

Приземлившись, большегруз резко кренится вбок. Кажется, он вот-вот опрокинется, но водитель восстанавливает контроль, выпрямляет авто и ускоряется на пустой парковке, исчезая из поля зрения камеры.

— Наши камеры были отключены, но видео удалось получить на складе через дорогу. Мы взломали их систему безопасности, чтобы проверить, не удалось ли их камерам что-то захватить, и дело в шляпе. К сожалению, похитителя подгузников видно только с этого ракурса.

— На месте преступления есть отпечатки пальцев?

— Нет. Должно быть, они были в перчатках.

Я откидываюсь на спинку большого офисного кресла, гадая, кто из моих многочисленных врагов настолько глуп и склонен к самоубийству, чтобы совершить эту странную кражу.

Подгузники. Что за бред?

Сейчас мы торчим в кабинете пентхауса Лиама. Стоп… моего пентхаус. Прожив здесь уже год, я до сих пор не ощущаю здание своим. Полагаю, связано это с тем, что вкус к убранствам моего брата-близнеца заставил бы графа Дракулу чувствовать себя как дома.

Все вокруг черное. Блестящее, холодное и черное. Это как жить в очень современном гробу.

К сожалению, когда выдаешь себя за другого, приходится смиряться со скучным выбором одежды, предметов искусства и мебели.

Обходя вопрос о том, какого черта моему брату принадлежит фабрика по изготовлению подгузников, я спрашиваю:

— Сколько стоит грузовик подгузников?

— Может быть, девяносто штук. — Деклан пожимает мускулистым плечом.

— Вряд ли это стоит таких усилий.

— Верно.

— Особенно если учесть, что на рынке краденых подгузников не так уж много покупателей. Как они планируют получить деньги? На гаражных распродажах? Через eBay?

— Возможно, они многодетные.

Стоит признать, мне нравится «сухое» чувство юмора Деклана.

Впрочем, без остальной части его личности я бы вполне мог обойтись.

— Подгузники меня беспокоят меньше, чем взлом системы безопасности. У кого-то есть мозги, даже если это не дело рук водителя.

— Если ты думаешь, что это команда, то вряд ли кто-то из местных. Они знают, что компания принадлежит Лиаму. — Он делает паузу. — Прости. Тебе.

Я отмахиваюсь. Я уже привык к тому, что люди называют меня именем моего брата.

— Выясни все, что сможешь. Но держи все в секрете.

— Не хочешь, чтобы я позвонил О'Мэлли в участок и поручил ему разобраться с этим делом?

— Нет. Я не могу допустить, чтобы кто-нибудь узнал, что у главы ирландской мафии стащили две тысячи подгузников прямо из-под носа. Моя репутация будет подорвана.

Деклан торжественно кивает.

— Не успеешь оглянуться, как старушки начнут грабить твои магазинчики, чтобы купить лотерейный билет, а девочки-скауты вызовут тебя на поединок за территорию.

Он разворачивается и уходит, прежде чем я успеваю отправить этого умника в задницу.

* * *

Я вспомнил о похищенных подгузниках только когда Деклан вернулся в мой кабинет в шесть вечера.

Я по-прежнему сижу в кресле. Стопки отчетов, заявлений и контрактов, где требуется моя подпись, громоздятся передо мной на большом столе из красного дерева.

Знай я, что в управлении международной преступной империей так много бумажной волокиты, я, возможно, не пошел бы сюда добровольцем. А уж о кадровых проблемах я и говорить не хочу. Казалось бы, что взрослые мужчины не нуждаются в присмотре, но у меня стойкое ощущение, что я заведующий в детском саду.

Я поднимаю глаза и вижу, как к столу приближается Деклан с ноутбуком руках. Хоть выражение его лица и серьезное, глазах озорно искрятся.

Я показываю на кресло, приглашая его сесть.

Опустив свое внушительное тело в кресло и устроившись поудобнее, он задумчиво барабанит пальцами по закрытой крышке лежащего у него на коленях Макбука.

— Ты веришь в астрологию?

— Да, — безэмоционально отвечаю я. – В астрологию и еще в снежного человека.

— Снежный человек вполне может существовать. Однажды я видел передачу по телевизору…

— Деклан.

— Прости. На чем я остановился?

— На том, что у тебя поехала крыша.

— Ах, да. Астрология. — Он делает паузу и многозначительно на меня смотрит. — Меркурий в ретрограде.

Я, нахмурившись, вглядываюсь в его лицо.

— Полагаю, тебе известно, что я обладаю чрезвычайно вспыльчивым характером и большой коллекцией оружия? Некоторые экземпляры из которой находятся в пределах досягаемости?

— Дело в том, — игнорируя мою угрозу, продолжает Деклан, — что Меркурий тот еще подлец. Особенно ретроградный. Все идет наперекосяк. Компьютеры ломаются, рейсы отменяются, контракты срываются. — Многозначительная пауза. — Все с ног на голову.

— У тебя есть три секунды, прежде чем я всажу тебе пулю между глаз.

Деклан улыбается.

— Что может быть не так в мужчине, который украл целый грузовик подгузников?

Честно говоря, не люби я так сильно Деклана, он бы уже давно истекал кровью на турецком ковре.

Прежде чем я успеваю изрешетить его тело пулевыми отверстиями, он сам отвечает на свой вопрос:

— Если этот мужчина на самом деле женщина.

Я заполняю паузу, чтобы понять, не шутит ли он.

— Женщина?

С необъяснимо довольным видом он кивает.

— И не одна.

— Если тебе понадобится больше одного слова, чтобы сказать наконец, сколько женщин угнали мой гребанный грузовик с гребанными подгузниками, я отделю твою голову от тела!

— Две.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Какое-то время мы таращимся друг на друга.

— Тебе нравится меня раздражать, правда?

Он пожимает плечами.

— Да. Не принимай это на свой счет. Я просто люблю тыкать палкой медведей.

— Повезло же мне, — сухо бормочу я.

— Лиаму потребовалось около десяти лет, чтобы привыкнуть ко мне, так что... — Он снова пожимает плечами.

— Небольшая помарка, Деклан: мой брат — самый терпеливый человек в семье. Я же славлюсь вспыльчивым характером.

Он строит гримасу и качает головой.

— Ты хочешь, чтобы люди так думали. По моим наблюдениям, ты чрезвычайно методичный и дотошный. Если ты и убиваешь кого-то, то строго следуешь плану.

Я подавляю желание вздохнуть. Вместо этого откидываюсь на спинку стула, складываю руки на животе и пристально на него смотрю.

— Окей, полагаю, этот взгляд означает, что ты уже проработал план моего убийства и в следующий раз, когда я тебя разозлю, обнаружу себя висящим на стропилах.

— И петля будет сделана из твоих собственных кишок.

Представив себе это, он морщится.

— Вау. Ты прямо как Ганнибал Лектер.

Я позволяю своим губам изогнуться в слабой, злой улыбке.

— Да. Через несколько минут я, возможно, буду носить твое лицо как маску. Расскажи мне о женщинах.

С недовольным ворчанием он привстает, ставит ноутбук на мой стол и открывает его. Что-то напечатав на клавиатуре, поворачивает экран ко мне.

Фото большегруза. Вид спереди. Снимок зернистый, но сквозь лобовое стекло видно водителя и пассажира грузовика.

Водитель — блондинка. Пассажир — брюнетка. Они не смотрят вперед, в лобовое стекло, они смотрят друг на друга.

Смотрят друг на друга и смеются.

Сильно.

Я перевожу взгляд на Деклана. Он поднимает руки вверх, давая понять, что он тут не при чем.

Обращаю внимание обратно на экран. Трудно различить их черты, но очевидно, что обе совсем девчонки.

И, судя по их явному веселью, вероятно, они под кайфом.

— Это похитители подгузников.

— Да.

— Знаешь кого-нибудь?

— Нет. Их лица не совпадают ни с одной базой данных, хотя это может быть связано из-за угла снимка. Щелкни стрелкой следующий кадр.

Когда я нажимаю на клавишу, появляется еще одна фотография. Я смотрю на тот же грузовик, но сзади. Он припаркован посреди травянистого поля, а его задние двери широко открыты.

Внутри пусто.

— Они оставили груз в сельской местности примерно в тридцати минутах езды от города, а потом отогнали и бросили грузовик. Множественные следы шин в поле говорят о том, что несколько небольших транспортных средств разобрали добро.

Мне без разницы, как он обнаружил грузовик в поле, как взломал камеры возле соседнего склада, но кое-что меня очень интересует.

— Куда разъехались оттуда эти небольшие машины?

— Без понятия. — Я удивлен. — Они отключили все дорожные камеры в радиусе нескольких миль от этого поля.

Похоже, он впечатлен, что меня раздражает.

— Так взломай спутник, чтобы узнать, куда они направились!

Деклан моргает.

Похоже, все самое сложное придется делать самому.

— Забудь. Я все еще не понимаю, почему подгузники. У меня есть более ценное барахло.

— Если они вообще знают, кто именно владелец фабрики. — Его сотовый телефон пиликает. Он достает его из кармана, смотрит на него и хмурится.

— В чем дело?

Вместо ответа он встает и подбирается к кофейному столику у дивана в другом конце комнаты. Берет пульт от телевизора, нажимает на кнопку и включает местный новостной канал.

Перед входом в здание из красного кирпича явно бюджетного учреждения жизнерадостная блондинка-репортер ослепляет экран.

— И другие новости. Сегодня вечером нас радует трогательная история о щедрости человеческого духа. Как мы сообщали в прошлом месяце, пожар уничтожил складское помещение Центра нуждающихся новорожденных в Бостоне. Центр бесплатно предоставляет предметы первой необходимости учреждениям и больницам, которые выхаживают недоношенных, больных или обездоленных новорожденных по всей территории Соединенных Штатов.

Поскольку это место являлось главным распределительным узлом для критически необходимых поставок, пожар стал особенно разрушительным. Но сегодня анонимный благотворитель подарил организации две тысячи коробок подгузников, чтобы восполнить их потери.

Помимо этого, было пожертвовано большое количество смесей, одежды, одеял и игрушек. Мы не знаем, кто этот анонимный филантроп, но Мерил Хопкинс, президент благотворительного фонда, назвала его ангелом. Джон, возвращаемся к тебе в студию.

Деклан выключает телевизор и поворачивает ко мне. Он явно в шоке.

— Вор-филантроп? Ничего не понимаю.

— И я. Кстати, у Лиама есть еще компании, связанные с товарами для новорожденных?

— Нет.

Я обдумываю это с минуту, в равной степени обескураженный и заинтригованный.

Пара женщин-воришек врывается на склад и угоняет грузовик с подгузниками. При поимке им грозит обвинение в крупной краже с возможным максимальным приговором в тридцать лет тюрьмы, несмотря на добрые намерения.

На хрена так рисковать?

А как насчет других вещей, одежды, еды и игрушек? Если их тоже украли, то кража подгузников была частью более масштабной, организованной операции. Операции, на планирование которой ушли недели или месяцы.

И все это за просто так?

В этом нет никакого смысла.

Никто в здравом уме не пойдет на такой риск с нулевым вознаграждением. Если воры охотились не за деньгами, то определенно за чем-то другим.

Потому что если я что-то и знаю наверняка о человеческой природе, так это то, что человек, который не мотивирован жадностью, обычно мотивирован чем-то гораздо более темным.

Например, жаждой власти.

Например, желанием отомстить. С этими вещами я слишком хорошо знаком.

Когда я начинаю быстро и жестко печатать на клавиатуре своего компьютера, Деклан говорит:

— Что ты делаешь?

— Собираюсь на охоту.

Как только сайт Министерства обороны погружается, я приступаю к работе.

Спрятались вы или нет, воры, я иду.

ГЛАВА 3

Джули

Когда я снова оглядываюсь через плечо, Фин раздраженно вздыхает.

— Может, ты прекратишь это делать? Ты действуешь мне на нервы.

Я бормочу извинения и делаю еще один глоток «Маргариты», но не могу избавиться от ощущения, что за мной следят.

Если учесть, что выросла я под постоянным контролем нескольких десятков телохранителей, учителей и нянь, это чувство мне отлично знакомо.

Именно поэтому я такая дерганная, хотя должна праздновать.

Фин и Макс, которые сидят по обе стороны от меня за высоким столиком в шумном, переполненном баре «Ла Фиеста», не разделяют моего волнения. Они улыбаются и смеются, флиртуя с симпатичным барменом, за что тот продолжает присылать бесплатные напитки.

Все как обычно. Я — счастливая обладательница яркого света, который производят мои подруги (отсюда и бесплатные напитки), но если бы я оказалась здесь одна, то платила бы сама.

Не потому, что я уродина или что-то в этом роде. Правда, по сравнению с пышной, сладостной красотой Фин и острой, жесткой девичьей сексуальной привлекательностью Макс, я так же интересна, как подошва ботинка.

Это связано с той же причиной, по которой я ношу мешковатую одежду, не пользуюсь косметикой и отзываюсь на фальшивую фамилию: чтобы слиться с толпой. Чтобы раствориться на заднем плане.

Внимание — это последнее, чего я хочу.

Внимание означает вопросы, а вопросы означают ответы, а ответы — особенно правдивые — это то, что я никогда не даю.

Внимание для девушки вроде меня может быть опасным.

Смертельно опасным.

Поэтому я держу голову опущенной, рот закрытым и остаюсь настолько холодной и отстраненной, насколько это возможно, даже когда хохотушки рядом вызывают спонтанную эрекцию вокруг себя.

— Может, уберешь от меня свои штучки? — сердито говорю я, указывая рукой на ее грудь. Хотела бы я, чтобы Фин не испытывала такой любви к блузке с глубоким вырезом. — Они чуть ли не в моей сальсе.

Я отодвигаю тарелку из-под ее нависших грудей, беру лепешку из корзинки в центре стола и макаю ее в соус. Затем кладу ее в рот, наслаждаясь пряным вкусом и хрустом.

Фин безмятежно улыбается.

— Я знаю, тебе это трудно понять, второй размер, но девочкам нужен свежий воздух.

— Что им нужно, так это подтяжки.

Она выгибает брови.

— Хочешь сказать, что мое великолепное декольте обвисло?

— Нет. Я предлагаю тебе инвестировать в нижнее белье, благодаря которому мужское население Бостона не будет знать анатомию твоей груди. Кажется, что ты нацепила кальку вместо лифчика. У того мужика вот-вот случится сердечный приступ.

Фин переводит свой зеленоглазый взгляд на пожилого джентльмена через несколько столиков от нас, о котором и идет речь. Как только он замечает это, давится своим тако.

— Бедняжки, — ласково вздыхает она. — У них нет ни единого шанса.

— Кстати, о бедняжках, — тихо шепчет Макс. — Парень в конце бара — огонь. Мои трусики плавятся.

Она смотрит поверх моего левого плеча, но когда я уже собираюсь оглянуться, она шипит:

— Не смотри!

— Как я тогда оценю, что он огонь, если не могу смотреть?

— Не смотри прямо сейчас. — Она делает вид, что рассматривает свой маникюр. — Я скажу, когда можно, как только он перестанет прожигать дыры в твоем затылке.

Значит, кто-то смотрит на меня.

Мужчина.

Не хорошо.

— А как он выглядит?

Макс поднимает глаза, затем быстро опускает их к ногтям. Красный румянец расползается по ее щекам.

— Как будто он способен оплодотворить женщину на расстоянии. Господи, вот это глаза. Лицо. Тело…

— Он — помесь Джеймса Бонда и Росомахи, — исподтишка бросив на него взгляд, который она пытается замаскировать, встряхнув волосами, вставляет Фин. — Только больше. И еще горячее.

—  И гораздо опаснее, — соглашается Макс.

Опасный? У меня замирает сердце. Все волоски на моих руках встают дыбом.

— Дай мне свою пудреницу, — жестко требую я у Фин.

Они с Макс обменивается встревоженными взглядами, затем Фин зарывается в сумочку, которая все это время висела на спинке стула, и достает оттуда маленькую зеркальную пудреницу, без которой никогда никуда не выходит.

Молча протягивает ее мне.

Я щелчком открываю ее, делаю глубокий вдох и подношу к лицу.

Делая вид, что проверяю свою несуществующую помаду, бросаю взгляд на мужчину позади меня.

Отражаясь в зеркале, пара сверкающих темных глаз встречается с моими.

Господи Иисусе. Я чувствую разряд, как будто кто-то включил меня в розетку.

Макс ошиблась. Он не огонь.

Он гребаный вулкан.

Мощный, темноволосый и очень мужественный, с заросшей щетиной челюстью и широким чувственным ртом. Черный костюм от Armani сидит как влитой, демонстрируя выпуклые бицепсы и накачанные бедра. Когда он проводит рукой по подбородку, я замечаю множество татуировок на костяшках его пальцев.

И словно он знает, что мое сердце ухнуло в пятки от его вида, полные губы изгибаются в легкой насмешливой улыбке.

— Нужно прибраться в пятом ряду, — в ужасе шепчу я.

Это одна из наших многочисленных кодовых фраз, которая означает: «Мы в полной жопе, создаем отвлекающий маневр и сваливаем как можно быстрее».

Фин замирает.

— Вот дерьмо, — выпаливает Макс.

Что до меня, я захлопываю пудреницу, возвращаю ее Фин и допиваю остатки своей «Маргариты». Затем дотрагиваюсь до ножа в кармане пальто, жалея, что у меня не пистолет. Потом перевожу взгляд с одной подруги на другую.

Мое сердце бьется о грудную клетку. Моя кровь — расплавленная в венах лава.

— Готовы?

— Я не собираюсь терять еще одну пару лабутенов, — возмущается Фин.

— Именно поэтому ты обязана всегда носить байкерские ботинки, как я, идиотка. Эти острые штуки, которые так тебе нравятся, не предназначены для бега, — злится Макс.

— Если бы я хотела выглядеть как бездомный цирковой артист, то определенно оделась бы как ты, Максима.

— Поднимайся, Финли.

Нахмурившись, потому что она ненавидит, когда ее называют полным именем, Макс резко встает и уходит, толкая вращающуюся дверь в задний коридор ресторана, где находятся туалеты.

Через пять секунд мы слышим приглушенный грохот, а затем крик. Еще через несколько мгновений оживает пожарная сигнализация.

Ресторан погружается в хаос.

Из коридора, в котором скрылась Макс, выбегают охваченные паникой мужчины и женщины, толкая друг друга и спотыкаясь в спешке о собственные ноги. Посетители за соседними столиками вскакивают с криками и стекаются к входной двери.

Аварийные огни переливаются красным и синим.

Срабатывает система пожаротушения, поливая с потолка ледяной водой.

Над входом в коридор по стене поднимаются серые клубы дыма.

Фин хватает меня за руку. И мы бежим.

Проталкиваясь сквозь поток тел, мы направляемся в сторону кухни, уворачиваясь от опрокинутых стульев и стараясь не поскользнуться на мокром кафельном полу. Оказавшись внутри, я отпускаю руку Фин, и мы расходимся в разные стороны.

Она поворачивает налево к комнате отдыха для сотрудников. Я же бегу к запасному выходу. Мы встретимся позже на квартире после того, как все отправят «все чисто» код на специальной голосовой почте.

Если одна из нас не оставит сообщение, две другие не вернутся в квартиру.

Никогда.

Холодный вечерний воздух снаружи обжигает мои разгоряченные щеки. Я на парковке за рестораном. Переполненные вонючие мусорные баки окружают меня со всех сторон.

Не оглядываясь, добираюсь до улицы так быстро, как только могу. Оказавшись там, резко поворачиваю направо и бегу к оживленному бульвару с четырьмя полосами движения.

Позади себя я не слышу топота шагов. В ушах только дикий грохот моего сердцебиения и мое тяжелое, паническое дыхание.

Дойдя до угла бульвара, я оглядываюсь через плечо, но там никого нет.

Он не преследует меня.

Я сбежала.

Глотая воздух, я замедляю шаг, но продолжаю идти на яркие огни здания впереди. Это старомодный кинотеатр с крошечной кассой у тротуара и позолоченным шатром в стиле ар-деко. Небольшая компания толпится перед входом, ожидая, когда откроются двери.

Как подарок Вселенной, у тротуара останавливается такси.

Я снова перехожу на бег.

Сбив молодую пару, которая как раз собиралась открыть заднюю дверцу такси, я ныряю внутрь, захлопываю дверцу и опускаюсь на сиденье, выискивая в окне любой признак опасности.

— Бикон Хилл, пожалуйста, — переведя дыхание, говорю водителю.

— Маунт-Вернон-стрит, пятьдесят девять, если не ошибаюсь? — уточняет голос с ирландским акцентом.

Кровь застывает у меня в жилах.

Я поворачиваю голову и вижу, что он сидит на сиденье рядом со мной и улыбается, как накачанная тестостероном версия Чеширского кота.

Вулкан.

Он же Лиам Блэк.

Он же самый крупный, самый крутой, самый безжалостный гангстер по обе стороны Атлантики.

Человек, у которого я украла целый грузовик подгузников.

Вот дерьмо.

ГЛАВА 4

Джули

Когда я просто сижу и таращусь на него в ужасе, он говорит:

— Живешь в шикарном районе. — Его улыбка становится шире. Свет от театрального шатра мерцает на его кипельно-белых зубах. — Полагаю, старая поговорка «грабежи – дело невыгодное» неверна.

Такси отъезжает от тротуара и вливается в поток машин. Мне удается оторвать язык от неба и выпрямиться в кресле. Затем я одариваю его взглядом, демонстрирующим презрение, но, вероятно, выходит это не очень, если учесть, какое количество частей моего тела находятся на грани полного отказа.

— Тебе лучше знать, — язвлю я.

— Ого, дерзим, — хихикает он. — А я все гадал, как же ты себя поведешь. Большинство людей в твоей ситуации выбирают отрицание. Затем начинается торг. — Он делает паузу, и его улыбка исчезает. — Потом слезы.

— Ты не вытянешь из меня слез. И если ты думаешь, что запугиваешь меня, то рекомендую подумать еще раз.

Он выгибает брови.

— У тебя недавно была травма головы? Потому что это единственная логическая причина, по которой тебе не страшно. Судя по всему, тебе известно, кто я, учитывая твой с подружками драматический побег из ресторана.

Он ждет, наблюдая за мной своими, словно лазер, глазами со скупой самодовольной улыбкой, излучая опасность и мужественность в равных дозах.

Ненавижу.

Я прожила жизнь среди подобных людей и ненавижу их всех.

— У меня нет травмы головы, — отвечаю, выдержав его взгляд. — И я точно знаю, кто ты. И хочу предупредить, что независимо от того, что ты со мной сделаешь, как сильно будешь меня мучить или как долго будешь это делать, я тебе ничего не скажу.

На его лице появляется странное выражение. Отвращение или разочарование, не могу сказать точно. Но потом такси подпрыгивает на ухабе, и этот взгляд исчезает, как будто его никогда и не было.

— Так жаждешь встречи с создателем? — мурлычет он, сверкая темными глазами.

— Не терпится расстаться с тобой, — огрызаюсь я в ответ. — Так что поторопись и пристрели меня, или задуши, или что там у тебя на уме, чтобы мы уже могли покончить с этим.

Странный взгляд возвращается.

У водителя теперь тоже странный вид: он испуганно поглядывает на заднее сиденье, где я требую, чтобы другой пассажир меня убил.

— Откуда такая враждебность? — спрашивает Лиам, как будто ему действительно интересно. — В конце концов, я здесь жертва.

Резкий смех вырывается из моей груди.

— Жертва? Ты такая же жертва, как я — орангутанг.

Он осматривает меня с ног до головы, его острый как бритва взгляд скользит по моему телу.

— Интересно, где ты прячешь свой хвост? — с ирландским акцентом протягивает он.

Я изумленно на него таращусь. Он играет со мной. Он смеется надо мной. Он собирается убить меня, но решил сначала немного позабавиться.

Какая наглость!

— У орангутангов нет хвостов, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

— Я думал, у всех обезьян есть хвосты.

— Они не обезьяны. Они приматы. — Поскольку я скоро умру, я решаю добавить в наш диалог немного острот. — Как и ты.

— Примат? С этим я справлюсь. Меня называли и похуже.

Он не выглядит обиженным. Напротив, он, кажется, наслаждается происходящим. А улыбка у него как у психопата.

Какое-то время мы едем молча, глядя друг на друга, пока я не начинаю уставать.

— Скажи мне хотя бы, как ты собираешься это сделать, — требую я.

Его взгляд опускается на мой рот, и он облизывает губы.

— Что «это»? — повторяет он хриплым голосом. Его взгляд снова поднимается, и я встречаюсь с его полыхающим взглядом. — Что сделать?

— Убить меня.

Таксист резко поворачивает, отчего я прижимаюсь к двери. Лиам же продолжает невозмутимо сидеть на своем месте, глядя на меня с обжигающей интенсивностью тысячи солнц.

— Мне любопытно… — начинает он.

— Хочешь вступить в половую связь с другим мужчиной? Ты молодец. Мужчины должны признать, что они би-любопытны. В этом нет ничего постыдного.

Желваки на его челюсти дергаются. Его взгляд снова опускается на мой рот.

— О, я кристально чист в своих сексуальных предпочтениях, маленькая воровка, — убийственно мягким голосом произносит он.

Его темные ресницы приподнимаются, и теперь он испепеляет меня своим взглядом.

— Я бы устроил тебе демонстрацию, если бы уже не знал, как тебе это понравится.

Я отказываюсь разрывать зрительный контакт с этим высокомерным ублюдком, хотя почти уверена, что если я каким-то образом выберусь из этого такси живой, то получу посттравматическое расстройство.

Лиам Блэк — это настолько сильный удар по нервной системе, что следующие несколько лет придется прибегнуть к психотерапии, чтобы расслабиться.

— Не льсти себе, — отмахиваюсь я.

— Ни в коем случае. И перестань играть с ножом в кармане. Замах им меня только разозлит.

Я долго смотрю вперед, раздумывая, стоит ли все же наброситься на него, как я планировала.

Лиам плотно сжимает губы. Подозреваю для того, чтобы не рассмеяться.

— Как я уже говорил до того, как меня так грубо прервали, мне любопытно: зачем отдавать то, что ты у меня украла?

— У тебя я ничего не крала. Я украла со склада.

— Склад принадлежит мне.

— Нет, склад принадлежит подставной корпорации.

— Я владелец подставной корпорации.

— Одной из многих, — сухо замечаю я.

— Да. Слишком многих, чтобы уследить. Честно говоря, я даже не знал о фабрике, пока ты не провернула этот трюк.

— Всем занимаются твои приспешники, да? Ищут способы отмыть свои грязные деньги?

— Что-то вроде этого.

— Ну, если тебе интересно, у тебя их девяносто шесть.

— Фабрик подгузников?

— Подставных корпораций.

Он делает паузу, изучая выражение моего лица. В его собственном читается растущий интерес и, полагаю, могло бы быть проблеском уважения, если бы я не знала лучше.

— Ты изучала меня, маленькая воришка?

— Что-то вроде этого.

Не обращая внимания на то, как я бросила ему в ответ его же собственные слова, он говорит:

— Зачем?

— Как правило, я изучаю информацию перед работой.

Он таращится на меня с той же свирепой сосредоточенностью, какую я чувствовала в ресторане. Его внимание подобно физическому воздействию. Электрические разряды проносятся по моим нервным окончаниям.

— Что еще ты выяснила обо мне в своих исследованиях?

Мой характер — вспыльчивый даже при самых благоприятных обстоятельствах — дает о себе знать.

— Я могу рассказать, чего не обнаружила.

— Что именно?

— Что ты такой раздражающе болтливый. Ты собираешься убивать меня или как? У меня есть дела поважнее, чем болтовня с такими, как ты.

О, боже, как же хорошо наблюдать как выражение изумления пересекает его злые, точеные черты… Это сладко, сладко, сладко.

Бьюсь об заклад, он не помнит, когда в последний раз кто-то проявлял к нему неуважение.

Особенно девушка.

Один балл в пользу женщин.

Мое чувство удовлетворения резко обрывается, когда он хватает меня за обе руки и затаскивает к себе на колени.

Он так крепко стискивает меня, что я охаю.

Он огромен и невероятно силен, поэтому легко удерживает меня, даже когда я вырываюсь и борюсь.

От моих визгов и ударов по двери, таксист в панике кричит:

— Эй! Никаких грубостей! Я съеду на обочину и вышвырну вас обоих!

— Остановишься, приятель, и получишь пулю в лоб, — спокойно говорит Лиам. — Продолжай ехать.

Когда брызжущий слюной водитель поворачивает руль и тормозит, направляясь к обочине, мой похититель добавляет:

— Я Лиам Блэк.

Через тридцать секунд, находясь в ловушке цепких рук Лиама, пока такси на максимальной скорости движется по улице, я киплю от злости.

Лиам смотрит на меня, беспомощную, сверху вниз.

— Отвечай на мой вопрос.

— Нет.

— Нет?

Судя по его тону, он не может решить, расстроен он или удивлен моим категорическим отказом. Какое-то время он пристально изучает мой профиль, а потом вдруг говорит:

— Ты меня не боишься.

Он произнес это так, словно только что открыл затерянную Атлантиду. С удивлением, сомнением и — как ни странно — с оттенком гордости.

— Скажем так, я всецело уважаю твою способность делать людей мертвыми. А теперь отпусти меня.

— Значит, ты можешь просто так вломиться к ничего не подозревающей жертве и украсть товары по уходу за младенцами?

— Значит, я могу просто так ткнуть большими пальцами тебе в глаза.

— Такая жестокая, — цокает он.

— Не я только что угрожала жизни водителя.

— Никто не совершенен.

— Особенно ты, парень, который собирается зацементировать мои ноги и бросить меня в реку Чарльз.

Он наклоняется к моему уху и хрипло шепчет:

— Это будет водохранилище, а не река. Но ты уже поняла, что я не причиню тебе вреда. А теперь ответь на мой долбанный вопрос о том, почему ты отдала то, что взяла у меня, прежде чем я переверну тебя на своих коленях и сделаю что-то действительно жесткое. Что, будем честны, доставило бы удовольствие нам обоим.

Затем он глубоко вдыхает у моей шеи и с явным удовольствием выдыхает.

Мой дар речи потерян.

Мое лицо пылает, сердце колотится, и я не могу заставить себя произнести ни слова.

Я, девушка, которая может поболтать о чем угодно — от удаления зубного нерва до похорон — не могу найти способность говорить просто потому, что хладнокровный убийца обнюхал мое горло.

В его одеколоне наверняка содержится какой-то изменяющий сознание вещество.

— Я... Я...

Он скользит кончиком носа по мочке моего уха, распространяя мурашки по моему телу.

— Хм?

— Прекрати, — сдавленным голосом прошу я.

— Прекратить что?

Весь такой из себя невинный, бессердечный сукин сын.

— Отпусти меня!

— Если ты ответишь на мой вопрос, я тебя отпущу.

— Неужели? — удивляюсь я.

— Нет. — Его гортанный смех полон самодовольства.

В такие моменты я жалею, что не обладаю сверхспособностями. Было бы так чудесно, если бы пара ядовитых колючих щупалец обвилась вокруг его толстой, самодовольной шеи.

— Значит, помимо того, что ты в принципе плохой парень, ты еще и лжец.

— Да. Издержки профессии. Но не тебе судить, моя маленькая болтливая воришка.

Его губы двигаются по чувствительной коже под моей мочкой уха, поднимая волосы на затылке и учащая мой пульс.

Потом я понимаю, что он сказал «моя воришка», и мое сердце совсем останавливается.

Потому что он способен проделать со мной вещи гораздо, гораздо хуже, чем утопить в реке Чарльз. Внимание такого человека, как Лиам Блэк, не обязательно должно закончиться кровью.

Если он решит, что я ему нравлюсь, это может закончиться чем-то похуже смерти.

— Спокойно, — хрипло шепчет он, отстраняясь, чтобы взглянуть на меня. — Что только что произошло?

Я застыла как доска в его руках. Мое лицо пылает. Я не могу рисковать и посмотреть в его темные, горящие глаза, потому что боюсь увидеть в них свое отражение.

— Вдохни. А теперь прекрати впиваться ногтями в мои руки. Объяснишь, почему так разволновалась?

— Потому что ты — самый опасный человек в Бостоне…

— В мире, — мягко вставляет он.

— ... и я вот-вот умру.

— Это мы уже проходили. Я не собираюсь причинять тебе боль.

— ... а еще ты признался, что лжец.

— Хм. Было такое.

— ... и ты держишь меня на коленях, обнюхиваешь мою шею и... и…

— И?..

Я с трудом сглатываю, все еще не в состоянии смотреть на него, а мой пульс начинает стучать с головокружительной скоростью.

Затем его тело напрягается.

Он сажает меня обратно на сиденье с таким выражением на лице, как будто только что учуял что-то гнилое, и рявкает водителю такси:

— Тормози.

Такси с визгом останавливается у тротуара. Лиам поворачивает голову и пронзает меня своим горящим немигающим взглядом.

Прорычав что-то на языке, которого я не понимаю, продолжает на меня смотреть.

— Эм… — мычу я.

— Убирайся.

У меня отвисает челюсть.

— Ты меня отпускаешь?

— Нет. Я тебя выгоняю.

Перегнувшись через меня, он открывает дверь и толкает ее так, что она широко распахивается. Затем возвращается на свою сторону машины и смотрит прямо перед собой; его челюсть напряжена, а исходящая от него энергия — едва контролируемая термоядерная ярость.

Понятия не имею, что происходит.

Но сейчас не время удивляться неожиданным перепадам настроения известного гангстера.

Сейчас самое время бежать к чертовой матери.

Что я и делаю, выскочив из автомобиля.

Я исчезаю в ночи, как будто та поглотила меня.

ГЛАВА 5

Джули

— Ничего не понимаю.

— Я тоже, Фин, но говорю тебе, именно так все и было.

— Он поймал тебя, а потом просто... отпустил?

— Ага.

Она сидит рядом с Макс на голубом бархатном диванчике, спрятанном в углу нашего любимого дайв-бара «Ядовитое перо», кусая губы, хмурясь и потягивая очередную порцию бурбона, пока я расхаживаю перед разделяющим нас деревянным кофейным столиком.

Макс тоже не отрывает от меня глаз. Правда, ее взгляд кричит о том, что я — тупица, а не о беспокойстве, как у Фин.

— Ты должна была дать ублюдку в глаз, когда у тебя был шанс! — возмущается она.

— У меня не было шанса, Макс, вот что я хочу сказать!

Она явно сомневается.

— Не знаю, Джулс, похоже, разговаривали вы довольно долго. Между вашим бормотанием наверняка можно было найти секунду, чтобы зарезать этого козла и сделать мир намного лучше. — Она замолкает и бросает на меня обвиняющий взгляд. — Серьезно… Почему Лиам Блэк?

Я поворачиваюсь и иду в другую сторону, рассеянно заламывая руки.

— Мы договорились, что будет лучше, если я будут хранить в тайне жертву. Я выбираю цели и исследую их, ты занимаешься электроникой и наблюдением, Фин — логистикой и транспортировкой. Детали своих задач мы держим при себе на случай, если кто-то из нас попадется.

Макс фыркает.

— Да знаю я правила! Я просто предполагала, что вся наша девчачья банда «Укради у богатых и отдай бедным» обчищает толстых старых миллиардеров, которые бьют своих детишек и не платят налоги, а не лидеров мафиозных синдикатов.

— Мега-горячих лидеров мафиозных синдикатов, — добавляет Фин, потягивая бурбон.

— Это не имеет значения, — спорит Макс.

— Это имело значение, когда ты пялилась на него в баре, а твои трусики вспыхнули, как горящая бумага, — парирует Фин.

— Тогда я еще не знала, кто он такой. Даже фотографии его не видела.

 — Как будто это что-то изменило.

Макс фыркает.

— Прости, но мне хотелось бы думать, что я немного более проницательна.

— Может, и так, но твоя вагина обладает собственным разумом. Давай не будем забывать о том симпатичном музыканте, который запутался в бумажном пакете.

— Он был безобидным!

— Он был беспомощным.

— Легкомысленный гитарист — это не то же самое, что глава многонациональной преступной империи!

— Я к тому, что, когда речь заходит о горячих мужчинах, твоему влагалищу нельзя доверять. Ты бы трахнулась с Сатаной, будь у него татуировки и высокие скулы.

— И это говорит мне женщина, которая влюбляется в каждую длинноногую рыжую, если та хлопает ресницами. Какой бы сукой она ни была.

— Тесс не была сукой. Она была... умной! —  злиться Фин.

— Достаточно умной, чтобы сбежать, прихватив все деньги с твоего банковского счета.

Я должна остановить эту глупую ссору, пока она не переросла в настоящий скандал.

— Девочки! Пожалуйста! Можем ли мы сосредоточиться на ситуации?

Макс фыркает, Фин хмурится, а я разворачиваюсь и шагаю в другую сторону.

— Окей. Сначала о главном. Как он нас нашел?

— Не смотри на меня, — защищается Макс. — Камеры на складе и в округе были отключены. Я сделала свою работу.

— А как насчет поля, где мы выгрузили грузовик?

— Тоже, — говорит она с преувеличенным терпением, как будто пытается что-то объяснить ребенку. — Их также вывела из строя.

— Я со своей стороны все сделала четко. Предприняла все обычные меры предосторожности.

— Где-то появилась утечка. Дыра, которую мы не заткнули. Может быть, кто-то видел, как мы вломились на склад, и последовал за нами?

— Сомнительно, — не соглашается Фин. — У нас за спиной не было фар, пока мы не выехали на шоссе, а это было в десяти милях от склада. Кроме того, если бы кто-то увидел, как мы вламываемся, он бы вызвал полицию, а не следил за нами.

— Может быть, квартира под наблюдением?

— Если бы копы следили за нами, они бы пришли в ресторан, а не он, — Макс кривит лицо.

— Вполне возможно, они в сговоре.

— Наверное, так оно и есть. В любом случае, нас бы уже арестовали. Вместо этого мы сидим здесь, гадим в штаны и гадаем, как скоро получим пулю в лоб.

Я останавливаюсь, чтобы посмотреть на них.

— В том-то и дело! Он мог свернуть мне шею в такси, если бы захотел. Но он этого не сделал. Он отпустил меня. — Я на мгновение задумываюсь. — Вообще-то, технически, было иначе. Он вышвырнул меня.

Фин выпрямляется.

— Стоп. Что?

Я усаживаюсь в мягкое кожаное кресло напротив дивана и мрачно смотрю под ноги.

— Ну, все было так непонятно. Он был до странности любезен и не убил меня, а потом в него вселился Конан-варвар и он вышвырнул меня из такси.

Макс и Фин изучают меня в напряженном молчании, пока Макс не говорит:

— Что ты перед этим ему сказала?

Мои волосы на загривке электризуются, потому что это звучит как обвинение.

— Почему это связано с тем, что я сказала?

— Ты умеешь выводить мужчин из себя, дикарка, — мягко поясняет Фин.

— И что это значит?

— Это значит, что твой рот сводит мужчин с ума, — бестактно выпаливает Макс. — И не в хорошем смысле.

— Не в стиле «вау-ты-делаешь-отличный-минет», — соглашается Фин.

Я приподнимаю подбородок и смотрю на них сверху вниз.

— Да будет вам известно, я делаю превосходный минет.

— Неужели? — фыркает Макс. — Когда ты в последний раз делала кому-то минет? Во сне не считается!

Я открываю рот, чтобы остроумно ответить, но вынуждена закрыть его снова, когда понимаю, что понятия не имею, когда в последний раз совершала этот конкретный половой акт, во сне или как-то иначе.

Лучше об этом не думать. У меня есть более важные причины для депрессии.

— Возвращаясь к нашей теме: Лиам Блэк знает наш домашний адрес.

Фраза зловеще повисает в воздухе на некоторое время, пока Фин не произносит:

— А как по мне, настоящая тема для обсуждения — это выяснение, что ты конкретно сказала, что тебя выкинули из такси.

— И почему это так важно?

— Это достаточно важно, потому что это предотвратило твое убийство. — Она делает знак официанту, чтобы тот принес еще порцию выпивки, затем снова поворачивается ко мне. — Так как все было?

Я уже знаю, что бесполезно пытаться отвлечь Макс от этой темы разговора. Она будет доставать меня, пока я не отвечу. Упрямая, как ротвейлер. Поэтому я съеживаюсь в кресле, закрываю глаза и начинаю вспоминать.

Через несколько мгновений меня осеняет.

— О! — Я открываю глаза и еще немного думаю, нахмурившись. — Нет. Этого не может быть.

Фин и Макс наклоняются вперед, прислушиваясь к моему бормотанию.

— Что? — в унисон спрашивают они.

Все еще хмурясь, я смотрю на их полные нетерпения лица.

— Я... думаю... что… возможно, я его оскорбила.

Спустя пару секунд Фин поворачивается к Макс.

— Она думает, что оскорбила его.

Макс поворачивается к Фин.

— Главу ирландской мафии.

— Она так жестко оскорбила главу ирландской мафии, что он забыл ее убить.

Затем одновременно поворачиваются ко мне и смотрят на меня в обвиняющем молчании.

— Боже, девочки. Спасибо за поддержку.

Официант, симпатичный молодой парень с пучком на голове и татуировкой Бетти Буп на предплечье, возвращается с нашими напитками. Он ставит их на кофейный столик, забирает пустые стаканы и улыбается Макс.

— Вам нужно еще что-нибудь?

Вскинув бровь, Макс оглядывает его с головы до ног. Но когда она открывает рот, Фин толкает ее локтем в бок.

— Все в порядке, спасибо, — в итоге выдыхает Макс.

Парень уходит с грустной улыбкой на губах.

— Невероятно. — Фин провожает его взглядом. — За нами охотится лидер мафии, а ты флиртуешь с хипстерами.

— За нами не охотится лидер мафии. Он уже нашел нас, а дьявольский язык, — Макс показывает на Меня, — спугнула его.

— Не стоит благодарности, — бросаю я, хватая вторую порцию водки.

— Давай не будем забегать вперед, — говорит Фин, хватая свой бокал. — Реальность такова, что Лиам Блэк, вероятно, в этот самый момент решает, как нас убить. Разрабатывает жестокую, отвратительную, мучительную расправу, от которой получит неземное удовольствие, учитывая, что мы не только у него что-то украли, мы еще и оскорбили его. Прямо в лицо. Для человека, который может заставить взрослых мужчин плакать при одном упоминании его имени, это, вероятно, еще хуже.

Раздраженная, я выпиваю водку, морщась, когда она прожигает мое горло.

— Я сказала, что возможно оскорбила его, а не что точно оскорбила!

Фин заправляет прядь волос за ухо и наклоняется вперед.

— Просто расскажи нам, как все было, и мы двинемся дальше.

Тяжело вздохнув, я пожимаю плечами.

— Я просто... он вроде как... обнюхивал мое горло…

— Обнюхивал горло? — перебивает она, широко раскрыв глаза.

Вслух это звучит гораздо хуже.

— Эм. Да. Я сидела у него на коленях, а он шмыгал носом…

— У него на коленях? — хором переспрашивают они.

Я раздраженно оглядываюсь по сторонам.

— Не могли бы вы говорить потише?

Макс смотрит на меня с нескрываемым изумлением.

— Твои приоритеты сейчас настолько сбиты, что я даже не знаю, с чего начать. Какая разница, кто что в этом баре подумает? Ты сидела на коленях у Лиама Блэка, а он обнюхивал твое горло? Да иди ты!

— Боже, благослови Америку, — добавляет Фин, поднимая свой стакан, чтобы за меня выпить.

Мне действительно необходимо завести друзей получше.

— Все было не так, как кажется, — начинаю я, но меня снова перебивают.

— О, да неужели? — Макс смеется. — Потому что звучит так, будто некий горячий злобный гангстер растекся, когда увидел тебя в баре, друг мой.

— Он не мог «растечься», как ты очаровательно выразилась, потому что видел только мою спину!

— У тебя неплохой вид сзади, — вставляет Фин и жадно глотает свой бурбон.

Я опускаю голову в ладони и стону.

— Ой, перестань ныть. Это же отличная новость!

Я поднимаю взгляд и смотрю на Макс.

— А в чем именно заключается эта отличная новость?

— Мы, наверное, не умрем! — Она делает паузу. — Хотя, полагаю, это не совсем так. — Она снова делает паузу. — Интересно, простит ли он нас всех за групповушку?

— Я не собираюсь заниматься сексом с вами двумя, идиотками, и гребаным бандитом! — пылко возмущаюсь я…

Тем временем Фин изучающе смотрит на Макс, поджав губы, как будто обдумывает ее предложение.

— Фин, нет!

Она невинно моргает и переводит внимание на меня.

— Я не сказала ни слова.

— Слушайте, мы можем сосредоточиться? Он знает наш адрес. Вполне возможно, что десять киллеров прямо сейчас ждут нас дома!

Макс качает головой.

— Он не пришел бы в ресторан сам, если бы собирался поручить это своим головорезам. Кроме того, если кто-то вломится в квартиру, мне на телефон поступит уведомление. — Она откидывается на спинку дивана, скрещивает ноги и пристально смотрит на меня. — Нет, я считаю, что Лиам Блэк каким-то образом выяснил, кто мы такие, положил на тебя глаз, Натали Портман, и решил подойти познакомиться.

— Я не похожа даже на дальнюю родственницу Натали Портман.

Фин склоняет голову, изучая меня.

— Определенное сходство есть. Такая же заучка, зануда, сорвиголова и брюнетка. Эдакая горячая выпускница Гарварда. Но мне больше кажется, что ты похожа на Грету Гарбо. Отстраненная и загадочная. С аурой «я хочу побыть одна».

— Я действительно хочу побыть одна. — Я перевожу взгляд с одной на другую. — И это желание невероятно сильное. Мне совсем не улыбается торчать здесь и вести нелепый разговор с двумя людьми, которые, очевидно, в какой-то момент успели употребить наркотики.

Некоторое время мы сидим молча, пока Макс вдруг не говорит:

— Я знаю, что нужно делать.

— Неужели? И что?

— Ты должна позвонить ему и извиниться.

Я жду кульминации. Когда я понимаю, что она не шутит, я хихикаю.

— О, хороший план, Эйнштейн. Я просто позвоню в справочную, узнаю номер телефона нашего гангстера, а потом принесу глубочайшие извинения за то, что мы украли его вещи и попрошу не убивать нас.

— Нет, о краже его вещей мы не сожалеем. Ты извинишься за то, что оскорбила его.

— Помоги мне, — прошу Фин.

Но Фин не принимает мою сторону, предательница.

— В ее словах есть смысл, Джулс. Судя по твоему рассказу, он ясно дал тебе понять, что не собирался причинять тебе вреда.

— Мы не можем верить ни единому его слову!

— Мы можем верить его действиям. Факт налицо: ты все еще дышишь.

— Пока что!

— Факт номер два: мы тоже преступники, и нам можно доверять.

Она смотрит на меня так, словно в ее словах есть смысл. Застонав, я провожу по лицу руками.

— От твоей логики у меня раскалывается голова.

— Это как кодекс воров, Джулс, — говорит Макс. — Он сказал, что не причинит тебе вреда, и это, по сути, обещание. — Она выдерживает эффектную паузу, понижая голос. — Но он не говорил, что не причинит вреда мне и Фин. Так что тебе придется позвонить ему и извиниться.

— Это безумие, — бормочу я.

— Думаю, попробовать стоит, — говорит Фин. — Мужчины вроде Лиама Блэка повернуты на своем эго. Уважении. Украсть у него — это бизнес, но оскорбить его? — Она цокает. — Это личное.

— К тому же, не стоит забывать, что ты оскорбила его, сидя у него на коленях. — Она охает, ее голубые глаза расширяются от паники. — Боже.

— Что такое? — кричу я.

— Пожалуйста, скажи, что ты не смеялась над размером его члена. Потому что тогда мы все точно умрем.

Я жестом прошу официанта, чтобы он принес еще порцию выпивки. Он наблюдал за Макс, как будто хотел ее съесть, поэтому сразу заметил меня и начал действовать.

— Нет, я не смеялась над размером его члена.

Макс облегченно вздыхает.

— Я думаю, — продолжаю я, — что он понял, что я предпочла бы умереть, чем... кое-что другое.

Фин сразу все понимает.

— Похищение, — тихо говорит она, кивая головой.

Макс смотрит на меня в замешательстве.

— Ты хочешь сказать, что скорее умрешь, чем согласишься быть взятой в плен этим горячим мужчиной?

— Две минуты назад ты утверждала, что я должна была всадить нож меж его глаз.

— Ну да, если бы он собирался тебя убить. Но я это сказала до того, как выяснилось, что вы двое развлекались на заднем сиденье такси. Есть большая разница между самообороной и петтингом.

— А еще ты говорила, что без него мир стал бы лучше.

— Предпочитаю поддерживать выбор моих подруг в мужчинах. — Она бросает на Фин многозначительный взгляд.

— Боже. Я сдаюсь.

Когда официант обновляет наши напитки, я растекаюсь в кресле, пораженно глядя в потолок.

— Дамы, — говорит он, улыбаясь Макс. — Это за счет заведения.

— Как мило! — Подмигнув мне, сияющая Фин поворачивается к Макс и проводит ладонью по ее бедру. — Милая, ты сказала ему, что мы только что сыграли свадьбу?

Стоит отдать должное официанту: он не проливает напитки. Его улыбка остается на месте. Но все же его разочарование можно ощутить в воздухе.

Мне становиться его жаль, но лишь на полсекунды — над его головой загорается лампочка, когда он бегает глазами с одной моей симпатичной подруги на другую и обратно. Тогда его улыбка снова искриться.

Мужчины.

Я думаю, что на самом деле Бог сначала создал женщину, а потом уже — мужчину, решив, что нам нужен некий раздражитель, чтобы мы не умерли от скуки в Эдемском саду.

— Эй, тебе удалось избавиться от той мерзкой сыпи? — спрашиваю у Фин. — Макс сказала, что ты принимаешь довольно тяжелые антибиотики.

Фин кивает, подыгрывая.

— О, подруга, это было так ужасно. Моя гинеколог сказала, что никогда не видела такого количества сочащихся язв. К сожалению, пока я добралась до врача, Макс тоже подцепила эту дрянь.

Наблюдая за удаляющейся спиной нашего официанта, спешащего к бару, Макс уныло говорит:

— Какие же вы противные девчонки.

— Сам виноват, что считает, будто лесбиянкам просто нужен хороший трах, чтобы перейти на сторону гетеро.

 — Я не лесбиянка, — шипит Макс, — и мне бы не помешал хороший трах.

— Ну, извини за облом, — просит прощения Фин, очевидно, совсем не сожалея. — Но всем известно, что парни с пучками — отвратительные любовники. Они слишком заморочены на своих волосах, чтобы сосредоточиться на партнере. Ты заслуживаешь лучшего.

— Спасибо. Наверно.

Мы одновременно тянемся за напитками, когда официант возвращается. Прежде чем я успеваю сказать ему, что мы сами за все заплатим, он спрашивает:

— Кто из вас Джулия Джемесон?

Мой живот сжимается. Мы втроем смотрим друг на друга какое-то время, пока я осторожно не уточняю:

— А что такое?

Он указывает большим пальцем через плечо.

— Вас к телефону.

Никто не знает, что я здесь, кроме Фин и Макс. Напряжение в моем животе превращается в узел.

— Кто?

Официант пожимает плечами.

— Какой-то ирландец говорит, что вы должны ему девяносто тысяч долларов.

ГЛАВА 6

Джули

После нескольких секунд изумленной тишины, Макс говорит:

— Ладно, это дьявольски странно. Он звонит тебе сразу после того, как сказала, что ты должна позвонить ему? Совпадение?

Фин обеспокоенно оглядывается по сторонам.

— Что действительно странно, так это то, как он узнал, что мы здесь. Как думаешь, он следил за тобой после того, как вышвырнул из такси?

— Должно быть, так оно и было. Похоже, он любит играть в игры.

Как кошка с мышью прямо перед тем, как укусить, разрывая жертве спинной мозг.

Я стискиваю зубы, расправляю плечи и осматриваясь, пытаясь заметить группу здоровенных парней со злыми лицами в темных костюмах с подозрительными выпуклостями под ними. Но я не вижу наемных убийц: вокруг обычные люди разговаривают и выпивают возле бара.

Я встаю. Мое сердце бешено колотится в груди.

— Если я не вернусь через пять минут, вы, девчонки, знаете, что делать.

— Взорвем это место, — кивает Макс.

— Что? Нет! Вы направляетесь в свои тайники и отправляете сигнал, если у вас все чисто!

— Я думала, — хмурится Фин, — что «если я не вернусь через пять минут» означает «я ухожу с тем горячим самцом, которого только что встретила, не ждите меня».

— Господи, — вздыхаю я, разочарованно глядя на них. — Мы самые жалкие преступники на свете.

— Зато мы с Макс знаем, что лучше не оскорблять хозяина преступного мира, детка. А теперь иди спасай наши задницы. Мы пока будем напиваться на случай, если ты потерпишь неудачу.

Качая головой, я покидаю их и направляюсь к парню в конце бара. Он указывает на телефонную будку у заднего выхода. Это одна из тех старомодных красных лондонских будок, с которыми так любят фотографироваться туристы.

Адреналин, как электричество, пронизывает мое тело. Я захожу в кабинку, закрываю дверь и делаю глубокий вдох. Затем снимаю трубку и подношу ее к уху.

На другом конце провода потрескивающая тишина. Даже сквозь телефонный провод присутствие Лиама так же ощутимо, как прикосновение его руки к моей коже.

Затем:

— Я не планировал этого. — Голос низкий, хриплый и характерный. Теперь, когда я его слышала, я узнаю этот гортанный ирландский акцент где угодно.

— Не убивать меня, когда у тебя была такая возможность?

— Потерять самообладание. Я должен перед тобой извиниться.

Мы дышим в трубку, пока я не прихожу в себя.

— Ты что, шутишь?

— Нет.

— Это что... какая-то игра?

— Нет.

Я так пристально всматриваюсь взглядом в кнопки на телефоне, что в глазах начинает расплываться.

— Ладно, не буду тратить время и сразу признаюсь, что понятия не имею, что сейчас происходит.

— Происходит то, что я прошу прощения за то, что вышвырнул тебя на улицу.

— После того, как я украла у тебя подгузники на девяносто тысяч долларов?

— Да, — с торжеством в голосе, в котором слышится намек на теплоту, отвечает он. — Хотя мне сказали, что технически они были украдены со склада, а не у меня.

Мне хочется рухнуть в кресло, но могу позволить себе только прислониться к стеклянной двери узкой кабинки.

— Ты собираешься убить нас или как? — крепко сжав трубку, громко требую ответа.

Он вздыхает.

— Только не снова.

— Это значит «нет»?

— Да, милая, это «нет», — уверенно отвечает он.

Я не обращаю внимания на то, как мне понравилось слышать из его уст «милая», и продолжаю напирать:

— Но почему? Потому что мы девочки? Если бы мы были мужчинами, мы бы уже были мертвы, верно? — Когда он задумывается, я выпаливаю: — О боже, ты передумал?

— Нет. Просто слегка разочарован, что моя репутация включает в себя причинение вреда женщинам. Я никогда не поднимал руку на женщину в своей жизни…

Затем он резко замолкает и тихо матерится.

— Так что ты говорил? — напоминаю я, потому что он не продолжает свою речь.

Он тяжело вздыхает.

— Я чуть не соврал. Как-то я действительно ударил женщину. Вообще-то я ее избил.

Если моя челюсть отвиснет еще ниже, она упрется в мысы моих ботинок.

— Это одно из моих самых больших сожалений. У меня сложилось впечатление, что она занимается торговлей девочками, детьми… неважно. Долгая история. Мне не хочется начинать с неправды, поэтому я буду честен.

Когда я молчу слишком долго от шока и замешательства, он добавляет:

— Я убил человека, который дал мне эту неверную информацию, что Ева торговала людьми.

Я сглатываю, пытаясь вернуть к жизни свой онемевший язык.

— Тогда ладно.

— Знаю, что это не оправдывает моего поступка, но я и не пытался это так подать. Я просто объясняю причину.

— Э-э-э…

— Теперь она замужем. Родила близнецов. Я приглядываю за ними, когда ее муж уезжает из города на работу. Мы вроде как сдружились.

— Значит, в конце концов проблема разрешилась.

Мне удалось говорить как разумному человеку, а не как зомби с картофельным пюре вместо мозгов, каковой я на самом деле являюсь.

— Скажи-ка мне, — резко требует он, — почему ты отдала то, что у меня украла, на благотворительность. Зачем рисковать без финансовой выгоды? Что ты получила?

У меня уже голова болит от этого парня.

— Какое это имеет значение?

— Мотивация говорит о характере. Скажи мне.

Боже, какой же он властный. Это меня раздражает, но тут я вспоминаю о Фин и Макс, и о том, по какому тонкому льду мы с ними сейчас ходим, поэтому решаю уступить.

— Ладно. Мы сделали это, если тебе этот так важно знать, чтобы загладить вину.

Наступая долгая мучительная молчание.

— Загладить свою вину перед кем? — допытывается он.

— Ну... перед миром, полагаю.

Есть еще одна пауза, на этот раз длиннее.

— И какие же ужасные грехи совершили Робин Гуд и ее веселая шайка разбойников, чтобы возмещать ущерб перед всем миром?

— Не наши грехи, — тихо отвечаю я.

— Тогда чьи же?

Не знаю, зачем я ему это говорю.

Может быть потому, что я никогда раньше не произносила этих слов вслух, или потому, что я чувствую, как много зависит от моего ответа, или потому, что я много выпила. Но слова вылетают прежде, чем я успеваю их остановить. Вместе с ними приходит странное чувство облегчения.

— Наши отцы — плохие люди. Очень плохие люди. Из тех, кому наплевать, кому они причиняют боль, чтобы получить желаемое. Мы забираем у таких же людей. То, что мы делаем, это своего рода… это наш маленький способ сделать добро. Мы пытаемся загладить свою вину за то, что связаны с такими засранцами.

Из-за его долгого молчания, я начинаю волноваться.

— Я не лгу.

— Я верю тебе, — говорит он удивительно мягким голосом.

Так как он больше ничего не добавляет, меня охватывает паника.

— Эм... Все как-то так. Вот и вся причина, — лепечу я. — На самом деле то, что мы делаем, недопустимо. Одна из нас неизбежно напортачит. Чудо, что мы до сих пор не загремели в тюрьму. Вообще мы работаем, мы не абсолютные преступники, скажем, подрабатываем. Ну, я не хочу, чтобы ты решил, будто мы не воспринимаем это всерьез, потому что очевидно, что мы согласны, что играем с огнем…

— Я хочу тебя видеть.

Его тон утратил всю свою мягкость. Он по-прежнему низкий, но теперь в нем слышится напряжение с темной потребностью, от которая моя паника взлетает до небес.

Воздух покидает мои легкие. Сглотнув комок в горле, я шепчу:

— Зачем?

— Ты знаешь зачем, — хрипло отвечает он.

Господи, помоги мне. И это не потому, что он хочет меня убить.

Я даже не подозревала, что мое сердце способно делать то, что оно делает — пульсирует и трепещет, превращая мои конечности в лапшу и заставляя все мое тело дрожать.

— Я... у меня есть парень.

Он издает тихий звук недовольства.

— У нас так хорошо обстояло дело с правдой, маленькая воришка. Я знаю, что у тебя нет парня. Я знаю, что у тебя уже много лет ни с кем не было серьезных отношений. Я знаю твою кредитную историю, сколько денег у тебе на счете и что, вероятно, твоя фамилия фальшивая, потому что я покопался в твоей прошлом и обнаружил несколько интересных дыр в твоей истории. — Его голос падает. — А еще я знаю, что нравлюсь тебе, хотя ты никогда в этом не признаешься.

Я не могу говорить. В любом случае, вряд ли существуют слова, которые могли бы должным образом передать глубину моего шока.

Наконец, я вытаскиваю голову из задницы и говорю единственное, что приходит на ум, хотя это даже не входит в десятку самых актуальных тем разговора после бомб, которые он только что на меня сбросил.

— Как ты нашел меня?

— Я повесил на твою куртку маячок. Под воротником, с левой стороны.

Моя рука взлетает вверх, чтобы пошарить под воротником куртки, и мои пальцы натыкаются на крошечный круглый кусочек металла, гладкий и прохладный.

Я снимаю его и с неверием изучаю. Меньше десятицентовика. Маленькая электронная штука с мигающей лампочкой.

— Я бы сказал, что сожалею, но мне не жаль. И, как я уже сказал, мне хочется начать все правильно. Так что никакой лжи. Для каждого из нас, — добавляет он сурово, как будто это вполне разумно.

Как будто он не полностью закоротил мой мозг.

— Что происходит? — едва слышно спрашиваю я.

— Будь в переулке за баром через шестьдесят секунд, и я тебе все объясню.

Телефон в моей руке умирает.

Я смотрю на него, застыв, пока кто-то не стучит в стекло телефонной будки. Подпрыгнув на месте, вижу Макс. Она поднимает вверх большой палец, спрашивая, все ли нормально.

Я медленно вешаю трубку и открываю дверь.

— Ну? Как все прошло? — налетает она.

— Я почти уверена, что он не собирается нас убивать.

Какое-то время она изучает выражение моего лица.

— Тогда почему у тебя такой вид, будто тебя сейчас стошнит?

— Потому что он ждет меня снаружи.

Она резко оборачивается и в шоке смотрит на выход, на который я указала.

— Там? Сейчас? Зачем?

— Я... Я думаю, мы идем на свидание.

Она поворачивается ко мне и комично медленно моргает.

— Свидание.

— Похоже на то. Либо это свидание, либо он недавно уволил своего психотерапевта и ему нужно излить кому-нибудь душу.

— Понятия не имею, что это значит.

— Это значит, что для бездушного, безжалостного, хладнокровного гангстера он на удивление охотно признается в своих ошибках.

Макс молчит.

— И честного. Похоже, еще он большой любитель честности. Он не прекращая убеждал меня, что мы не должны лгать друг другу. — Мой смешок тихий и полуистеричный. — Чтобы мы «начали правильно».

— Вот дерьмо.

— Ага.

Какое-то время мы смотрим друг на друга, понимая, что мой выбор ограничен.

Я могу попытаться сбежать, подвергая опасности не только свою жизнь, но и жизни моих друзей, если он найдет меня. Что, как я начинаю подозревать, он легко бы сделал. У него, кажется, есть парочка трюков для этого.

И, несмотря на его обещания, нет никакой гарантии, что он не перебьет нас всех, если я не выполню его желания.

Или.

Я могу выйти через заднюю дверь.

— А где Фин?

— Она пошла в туалет.

Я делаю глубокий вдох, выдыхаю и быстро читаю беззвучную молитву.

— Не возвращайтесь сегодня в квартиру. Идите в свои «норы» и оставайтесь там. Если до рассвета ты не получишь от меня вестей, свяжись с моим отцом.

Макс бледнеет.

— Твоим отцом? Зачем?

— Он единственный, кто сможет защитить тебя и Фин от Лиама Блэка.

Затем я быстро крепко обнимаю ее и выхожу.

ГЛАВА 7

Джули

Тяжелая задняя дверь закрывается за мной со зловещим стуком, когда я выхожу в переулок из бара.

Меня встречает пугающий вид пяти выстроившихся в ряд черных внедорожников с затемненными стеклами и работающими двигателями, чьи выхлопные газы из труб вздымаются в ночном воздухе.

Водительская дверь центрального внедорожника открывается, и оттуда выходит здоровяк в темном костюме, застегивая на ходу пиджак. Его волосы черные как смоль, глаза льдисто-голубые, а лицо сурово.

Как и его босс, он потрясающе красив для гангстера.

У большинства из них разбитые носы или мелкие черты лица, множество шрамов и уродств, полученных в боях. Сходки моего отца с его соратниками напоминали сборище троллей.

Водитель открывает заднюю дверцу внедорожника и отходит в сторону.

Я пытаюсь собраться с духом.

— Заходи, девочка, мистер Блэк не любит, когда его заставляют ждать.

Забавно, как мелодичный ирландский акцент может заставить любые слова звучать прекрасно. Даже угрозы.

Я иду вперед с высоко поднятой головой, пока не оказываюсь в нескольких футах от машины. Затем останавливаюсь и пронзаю водителя злобным взглядом.

— На будущее, я не люблю, когда меня торопят.

Он смотрит на меня так, словно пытается не закатить глаза.

— Обязательно это запомню, Ваше Высочество, — сухо говорит он. — А теперь тащи свою задницу в машину.

— Деклан.

Резкий выговор доносится из салона внедорожника. Лиам выглядывает со своего места и с неодобрением смотрит на водителя.

— Извините, босс. — Деклан поворачивается ко мне. — Прошу прощения, девочка.

Искренние извинения не от одного, а от двух убийц за один вечер. Вот так да.

— Не беспокойся. Мне недавно сказали, что у меня язык как у змеи, так что я едва ли могу винить тебя. — Я бросаю взгляд на машину и бормочу: — Кроме того, работа на Принца Чармлесса должна сказаться на твоем характере.

Тень улыбки мелькает на его губах, но он быстро ее подавляет.

Я забираюсь в машину, и водитель захлопывает за мной дверцу. Через мгновение мы отъезжаем.

Напряженный и горячий Лиам на сиденье рядом со мной начинает разговор только когда мы проезжаем три квартала.

— Ты еще долго собираешь заставлять меня ждать, прежде чем посмотришь на меня?

— Я пытаюсь выровнять дыхание, чтобы не потерять сознание. Так что, пожалуй, десять минут.

Его низкий и чувственный смех повышает мое кровяное давление по крайней мере на двести пунктов.

— Ты справишься быстрее. Даю тебе десять секунд.

Когда проходит несколько секунд, я поворачиваю голову и краем глаза смотрю на него.

Он прожигает меня насквозь, отчего мгновение я не могу дышать.

— Привет еще раз, — хрипло повторяет он.

Срань господня, какой же он красавчик. Как может кто-то настолько злой быть таким горячим?

Я громко, с дрожью выдыхаю. Затем прочищаю горло и притворяюсь адекватным взрослым человеком.

— Здравствуй.

Он позволяет своему взгляду скользнуть по мне, изучая каждый аспект моей одежды, позы и выражения лица.

— Ты все еще не доверяешь мне.

Я издаю бульканье, которое должно было стать смехом, но вышел визг маленького животного, которого душат.

— Не доверяю? Прости, ты только что упомянул доверие?

— Именно, — серьезно отвечает он.

Я изумленно смотрю на него.

— Конечно, я тебе не доверяю! Ты... ты!

— Так нечестно, девочка, — перебивает водитель со своего места. — Вы только что познакомились.

— Деклан, — сквозь стиснутые зубы произносит Лиам.

— Окей. Извиняюсь. — Замолчав, Деклан снова переводит взгляд на дорогу.

Лиам ободряюще улыбается мне.

— В наши дни так трудно найти хорошего помощника.

Я перевожу взгляд с одного на другого, ошеломленная всей этой ситуацией. У меня галлюцинации? Может быть, тот хипстер-бармен что-то подсыпал мне в стакан?

Пока я размышляю над этим, Лиам наклоняется и обнимает своей огромной горячей ладонью мое горло.

Я сжимаю его запястье обеими руками, еле дыша и съежившись на сиденье.

— Я не собираюсь тебя обижать, — глядя мне в глаза, шепчет он.

— Дерьмовый способ доказать это, — с паникой в голосе визжу я.

— Я не пытаюсь задушить тебя, милая.

Вероятно, так и есть — давление его руки на мое горло слабое, но все же.

— Тогда какого черта ты творишь?

Он водит большим пальцем по пульсирующей вене на моей шее.

— Щупаю твой пульс.

С колотящимся сердцем я смотрю на него.

— И зачем?

— Потому что хочу выяснить, насколько быстрым он станет, когда я поцелую тебя.

Я замираю.

— Не смей!

— Почему бы и нет? — Он выгибает одну темную бровь.

— Я не хочу.

Он наклоняется ближе, его взгляд впивается в мое лицо, тепло его тела и терпкий запах его кожи окружают меня.

— Если бы ты говорила правду, маленькая воришка, я бы выполнил твою просьбу.

— Я не готова к этому, — выпаливаю я.

Он мгновенно замирает. Его темные глаза изучают мое лицо. Затем его полные губы медленно растягиваются в улыбке.

— Тогда, полагаю, мне придется подождать.

Он жадно изучает мой рот, прежде чем отпустить меня.

Я остаюсь в том же положении с широко распахнутыми глазами, вжимаясь в дверь и пытаясь убедить себя в нескольких важных фактах.

Во-первых, я должна бояться. Потому что, во-вторых, он с вероятностью в пятьдесят процентов свернет мне шею. И, в-третьих, я действительно не хотела, чтобы он меня целовал.

Особенно я не хотела, чтобы он меня целовал. Потому что если бы хотела, то могла ли я считать себя здравомыслящим человеком?

— Спасибо за откровенность, — поправляя галстук, говорит Лиам. — Чтобы у нас получилось, мы должны быть честны друг с другом.

Я с неверием хихикаю.

— У нас? Нет никакого «у нас»!

Он поворачивает голову и прожигает меня взглядом.

— Есть, милая, — говорит он хриплым голосом.

Если бы мое тело только что не расплавилось, я бы сказала высокомерному придурку спрыгнуть с моста.

Гнев придает мне сил, и я выпрямляюсь.

— Не могу поверить, что должна это говорить, но я не встречаюсь с гангстерами. Гангстер.

Глядя на мой рот, он облизывает губы.

— А кто говорит о свиданиях?

Святой гуакамоле. Он не собирается упрощать мне задачу.

— И не сплю с ними, понятно? — с пылающими щеками бормочу я.

Его глаза, Боже милостивый, становятся темнее.

— Я не говорил и о сне, девочка. После проведенного со мной времени ты надолго забудешь о том, что такое сон.

Мне кажется, что мое сердце застряло где-то в горле, потому как мне невероятно трудно произнести нужные слова.

— Я не хочу проводить с тобой время.

Желваки на его челюсти напрягаются. Он качает головой, как будто разочарован во мне.

— Не хочу!

— Хочешь. Ты очарована мной. Ты просто не можете понять, почему.

От раздражения мне хочется кричать.

— Только больная на голову может «очароваться» тобой!

— Тогда ты больная на голову. — Он пожимает плечами, как будто ему все равно. — Но так даже интереснее.

Вот же одержимый. Он думает, что я интересная?

— Я у тебя украла.

— Я знаю. Именно это делает тебя интересной. — Его тон переходит от беззаботного к жаждущему. — Это и твой красивый, умный гребаный рот.

Мы пристально смотрим друг на друга. Адреналин потрескивает в моих венах, горячий, темный и опасный.

Подобный ему.

Мне приходит в голову, что, возможно, это было неизбежно. Я росла в окружении опасных людей. Один из них меня воспитывал. Вероятно, какая-то часть моего мозга настроена на то, чтобы быть привлекать зло, подобное Лиаму Блэку.

Очень плохо, что он так невероятно красив. Легко испытывать отвращение к человеку, чье лицо так же уродливо, как и его душа, но когда зло прячется за великолепной упаковкой, сопротивляться ему не так-то легко.

До того, как дьявола вышибли из рая, он был самым прекрасным ангелом.

— О чем ты думаешь? — требует Лиам.

— Что ты — дьявол.

— Я превратился из обезьяны в дьявола? Довольно неплохой рост.

Из своего ограниченного опыта общения с ним я знаю, что мы могли бы вечно ходить вокруг да около, поэтому я перехожу к делу.

— Куда ты меня везешь?

— Домой.

Тошнота в животе подсказывает, что Лиам говорит не о моей квартире. Я в ужасе.

— Что бы ни слетело с твоих губ сейчас, пожалуйста, не позволяй этому быть ложью, — низким шепотом просит он.

Это «пожалуйста» резко останавливает меня. Он не похож на человека, который даже знает это слово, не говоря уже о том, чтобы его использовать.

— Окей. Никакой лжи. С этим я соглашусь. Итак, вот тебе несколько истин: я запуталась. Я очень устала. Я беспокоюсь о своих друзьях. Я выпила несколько рюмок, и мне кажется, что мой мозг работает не так, как надо. Ты мне не нравишься, но я не могу честно сказать, что ты мне противен, хотя мне бы очень этого хотелось. Из-за этого я немного разочарована в себе.

Он так пристально наблюдает за мной, что мне приходится глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, прежде чем продолжить:

— Что еще? Хм. Я рада, что ты еще не убил меня…

— Клянусь могилой моей матери, я никогда не причиню тебе вреда. — Его голос жесткий и уверенный. Темные глаза сверкают, как драгоценные камни. В выражении его лица есть что-то такое, что как мне кажется, умоляет меня признать, что он говорит мне правду.

— Хорошо, — к своему удивлению шепчу я.

Похоже, он тоже удивлен.

— Ты мне веришь?

— Да.

Изучив мгновение мое лицо, он выдыхает.

— Спасибо.

Не знаю почему, но мои слова, судя по всему, для него очень много значат.

— А как насчет моих друзей?

— Они в безопасности. Даю тебе слово.

Он смотрит на меня так, словно за моей спиной солнце, которое слепит глаза. Когда тобой с непоколебимой настойчивостью любуется такой великолепный, такой сильный и такой абсолютно мужественный мужчина, это дезориентирует.

Это также, несомненно, захватывает.

Вот только я должна его ненавидеть. Я действительно ненавижу его.

Наверно.

— Насчет того, что ты везешь меня домой.

— Что насчет этого?

— Если я скажу, что не хочу ехать с тобой, аннулирует ли это все, что ты обещал мне ранее?

— Нет.

— Отлично. Я не хочу ехать с тобой домой.

С минуту он молча смотрит на меня. Потом улыбается.

— Может, ты прекратишь это делать? — раздраженно требую я.

— Ничего не могу поделать, милая. Твое лицо может прочитать даже слепой.

— Пожалуйста, послушай меня! Я. Не. Хочу. Идти. Домой. С. Тобой.

— Похоже на правду. Мы поедем туда.

Этот человек может заставить святого пойти на убийство.

— Я не хочу ввязываться в семантическую войну, ясно? Я хочу сказать, что это не очень хорошая идея.

— А я думаю, это лучшая идея, которая приходила мне в голову за последние десять лет.

— Нет! Мне следует оказаться подальше от тебя! Мне нужно переварить это безумие! Я не поеду к тебе домой!

— Это не дом. Это пентхаус. В небоскребе. Вид оттуда просто невероятный. И тебе не нужно ничего переваривать, кроме того факта, что это происходит. Ты поедешь ко мне, осмотришься, мы выпьем вина, немного поговорим, привыкнешь ко мне, а потом мы сделаем то, что оба хотели сделать с момента нашей встречи.

Я вглядываюсь в его лицо. Он пристально смотрит на меня, вызывая на ссору.

По крайней мере, я не единственная на грани сердечного приступа. Несмотря на все его внешнее спокойствие, пульс на его шее бьется так же сильно, как и мое сердце.

— Все это очень ненормально. Ты ведь это знаешь, правда?

— Я никогда не жил нормальной жизнью. И не собираюсь начинать. Вот в чем суть: я хочу тебя. Ты хочешь меня. Конец истории.

— Надеюсь, ты больше не выкинешь меня из машины, но я обязана тебе сказать, что у тебя совершенно отсутствует представление о романтике.

— Тебе не романтика нужна, — шепчет он.

По выражению его лица становиться очевидно, что он жаждет развить свою мысль. Чего я не потерплю.

— Оставим все как есть, спасибо.

— Ты этого не хочешь. Ты хочешь, чтобы я сказал тебе, что, по-моему, тебе нужно. А потом ты захочешь, чтобы я тебе это показал.

— Что ж, это просто... вау! Твое эго достойно своего почтового индекса.

Он тихо хихикает.

— Это не единственная моя часть, которая нуждается в собственном почтовом индексе, милая.

— Как пошло, — кривлюсь я.

— Не веришь? Могу продемонстрировать.

— Если ты сейчас попытаешься расстегнуть штаны, мистер, я ударю тебя по горлу.

— Боже, — хрипло вздыхает он, — ты чертовски сексуальна, когда угрожаешь. Мне это нравится даже больше, чем когда ты крадешь мои вещи.

Мы в двух футах друг от друга и не соприкасаемся, но с таким же успехом мы могли бы лежать голыми в постели. Все слишком интимно — весь этот жар, потрескивание и тяжелое дыхание. Меня бросает в пот.

Это сотня различных видов неправильности.

Выпрыгивай из машины, Джулс. Просто открой дверь и прыгай.

Как будто Лиама тянет ко мне, его взгляд падает на мой рот. Когда я прикусываю нижнюю губу, его глаза темнеют. Он наклоняется, его губы приоткрываются.

Именно в этот момент первый град пуль разрывается о бок автомобиля.

ГЛАВА 8

Джули

Я падаю на пол за водительским сиденьем — рефлекс. Никаких визгов, никакой паники. Спокойное действие, рожденное мышечной памятью в ответ на то, что я неоднократно практиковала в детстве.

Я сворачиваюсь в клубок, закрываю голову руками и смыкаю веки.

Пули тем временем продолжают лететь.

Автомобиль резко сворачивает влево, от огня. Лиам что-то кричит Деклану на иностранном языке — думается мне, на гэльском — и машина ускоряется, визжа шинами по асфальту.

Окна не разбиваются, пули не проникают в стальную обшивку автомобиля.

Спасибо тебе, Господи, за бронированные машины.

Лиам накрывает мое тело собой, заслоняя меня, словно щитом.

— Просто лежи, милая, — кричит он. — Постарайся сохранять спокойствие. Через минуту мы будем в безопасности.

— Если только они так не разогреваются, пытаясь испугать нас.

Я чувствую, как его внимание переключается со стрельбы на меня.

— А у тебя большой опыт в диверсионной тактике?

Да. И в обращении с холодным оружием, умением покидать высокие здания и убегать из запертых комнат. Будучи единственной дочерью босса мафии, пришлось приобрести навыки всех видов выживания, чтобы не растеряться при похищении врагами папы.

Мужчин вроде тебя.

Но решаю придержать данную информацию при себе.

— Я смотрю много криминальных шоу по телевизору.

— Ой, только посмотрите. Она снова лжет. Похоже на привычку.

— Ты и вполовину не так умен, как думаешь, гангстер.

— Мне тут пришло в голову, что ты неестественно спокойна, учитывая обстоятельства. Зато кричала без остановки, что я убью тебя, несмотря на мои постоянные заверения в обратном. Не хочешь поделиться?

— Нет. Ты всегда говоришь так, будто завтракаешь словарем?

— Нет. — Он прижимается губами к моему уху и понижает голос. — Иногда я говорю так, будто трахаюсь: грязно.

Не сбавляя скорости, машина делает еще один крутой поворот, пока я пытаюсь себя убедить, что именно из-за этого мое лицо покраснело и мне трудно дышать.

Затем, из ниоткуда, с пассажирской стороны в нас врезается другой автомобиль.

Шум оглушительный. Наш внедорожник заносит, а затем он резко тормозит, столкнувшись с чем-то со стороны водителя.

После этого все происходит с невероятной скоростью.

Лиам все еще лежит на мне, крича на Деклана по-гэльски. Кто-то снаружи распахивает мою дверь, я поднимаю голову и вижу мужчину в черном обмундировании и в черной маске. Он смотрит на меня сверху вниз бесстрастным взглядом, сжимая в затянутых в перчатки руках полуавтоматическую винтовку.

Затем поднимает оружие и направляет его на меня. Мое сердце замирает.

Вот и он. Конец.

Я ждала этого момента всю свою жизнь. Я всегда знала, что это произойдет. Где-то в глубине души я знала, что мне придется заплатить за рождение в семье, в которой я родилась. За испорченную кровь, которая течет по моим венам.

Сколько бы добрых дел я ни совершила, ничто не способно истребить гниль внутри меня. Грехи моего отца запятнали меня до мозга костей.

Выстрел болезненно громкий.

Я инстинктивно вздрагиваю, вот только пуля не пронзает мой мозг. Вместо этого голова стрелка взрывается влажной красной вспышкой. Мужчина заваливается на тротуар и больше не шевелится.

Держа дымящийся «Глок» в одной руке, Лиам перепрыгивает через меня и выбирается из машины, поворачивается, хватает меня за руку и вытаскивает наружу. Он толкает меня, чтобы я села, прислонившись спиной к одному из больших колес внедорожника.

Наклонившись так, чтобы его нос оказывается в нескольких дюймах от моего, он смотрит мне прямо в глаза.

— Сиди так. Не двигайся, пока я не приду за тобой. Поняла?

Раздается еще больше выстрелов, и кажется, что вокруг кричат несколько десятков человек, но его тон и выражение лица спокойны.

Он спас мне жизнь. Король мафии только что спас меня.

Когда я не отвечаю, он повышает голос.

— Мне нужно отойти и кое-кого убить. Я обещаю, что никто не причинит тебе вреда. Оставайся здесь, пока я не вернусь. Кивни, если поняла.

Я киваю.

— Отлично. — Его тон смягчается. — Кстати, ты очень красивая. Уверен, что ты считаешь меня дерзким и властным, но это только потому, что я неуемный, когда дело доходит до получения желаемого.

Его темные глаза недвусмысленно сообщают, что прямо сейчас он хочет (кроме, разве что, пострелять в некоторых надоедливых парней, которые пытаются его убить) меня.

Он нежно целует меня в лоб, затем выпрямляется и исчезает за багажником.

Лиам Блэк спас мне жизнь... и он хочет меня.

Я вломилась на склад, который принадлежал главе ирландской мафии, украла оттуда кучу всякой всячины, пожертвовала все это на благотворительность, а когда этот глава мафии меня поймал, то безостановочно его оскорбляла.

И по какой-то странной причине все это его заводило.

Даже не знаю, смеяться мне или плакать.

— Возьми себя в руки, Джулс, — еле слышно шепчу себе. — Если ты еще будешь дышать после сегодняшнего вечера, то потом будет время для нервного срыва.

Мертвый боевик лежит на тротуаре слева от меня, и темная лужа вокруг его головы становиться все больше. Я тянусь вперед, хватаю его винтовку и быстро прижимаюсь обратно к колесу. Винтовка крупногабаритная, довольна тяжелая, но удерживая ее в руках я чувствую себя в большей безопасности.

Нож в кармане пальто по-прежнему со мной, но ножи бесполезны в перестрелке.

Я сижу, как мне кажется, целую вечность со стиснутыми зубами и напряженным позвоночником, сжимая оружие, как спасательный жилет, в то время как выстрелы и мужские крики эхом отдаются в моих ушах.

Затем все стихает.

Лиам снова появляется, как видение из сна или кошмара. Словно в замедленной съемке, он огибает автомобиль и плавно шагает ко мне — огромная фигура в сшитом на заказ черном костюме с оружием в каждой руке.

Его внимание сконцентрировано на мне. Ореол лунного света окружает его темные волосы. Дым клубится серыми вихрями вокруг его ног. Сам Дьявол наверняка мечтает быть таким же великолепным.

Убрав пистолеты в кобуру на ремне, он опускается на колени, вынимает винтовку из моих рук и отбрасывает ее в сторону. Затем молча берет меня на руки.

Я смотрю на его красивый профиль, пока он несет меня к другому внедорожнику, одному из тех, что нас окружил. Он не поврежден, работает на холостых, а водительская дверь открыта.

— Все кончено?

— Да, — низким голосом говорит он. — Пока что.

Где-то вдалеке завывают сирены. Я бросаю взгляд через его плечо на улицу позади нас. Она завалена телами.

Я закрываю глаза и сглатываю, прогоняя этот образ из головы.

Подобных картинок и без того достаточно в моей карте памяти.

* * *

Мы едем.

Прочь от ночной кровавой бойни. Городские улицы пролетают мимо с невероятной скоростью. Лиам молчит, но я чувствую его внимание, когда он краем глаза время от времени поглядывает на меня.

Ему интересна причина моего спокойствия. Почему я не кричу. Не плачу. Не реагирую истерикой на направленное мне в лицо дуло пистолета, когда вокруг меня вспыхивает насилие. Как и положено нормальному человеку.

Если он спросит, я скажу, что это от шока. Правда слишком темна и слишком опасна.

Он никогда не узнает, кто я на самом деле.

Мы въезжаем в центр города. Оказавшись в гараже современного здания из черного стекла, такого высокого небоскреба, что он исчезает в облаках, я понимаю, где оказалась. Мое спокойствие начинает растворяться.

Поскольку он, кажется, замечает все, он замечает и это тоже.

— Я тебе не угрожаю, — бормочет он.

— Но ты везешь меня к себе.

— Эти два понятия не исключают друг друга.

Я облизываю пересохшие губы, чувствуя, как колотится мое сердце.

— Я не могу… Я не хочу…

— Я знаю, милая. Я буду вести себя наилучшим образом.

Интересно, как это? Для человека, чья ежедневная программа включает в себя убийства, вымогательство, рэкет и бог знает что еще, как выглядит его хорошее поведение?

Он пинает кошку вместо того, чтобы содрать с нее шкуру?

— Почему ты фыркнула? – спрашивает он.

— У тебя случайно нет кошки?

— Нет. Почему ты спрашиваешь?

— Просто интересно.

Лиам останавливает машину перед лифтами, окруженными группой здоровенных мужчин в темных костюмах. Затем выскакивает из автомобиля, не заглушая двигатель. Я отстегиваю ремень безопасности, но не успеваю открыть дверь — он сам это делает. Затем вытаскивает меня, собственнически обвивает мое предплечье своей рукой.

На пути к лифтам он держит меня рядом с собой.

Один из его людей уже нажал кнопку вызова, так что двери открываются, как только мы приближаемся.

Лиам резко отдает команду по-гэльски. Мужчины вытягиваются по стойке «смирно», как будто собираются на войну.

И подозреваю, так оно и есть.

Двери за нами закрываются. Лифт гудит, поднимаясь.

Затем до меня доходит, что я прижимаюсь к стене и смотрю в пару сверкающих темных глаз. Лиам приближается ко мне, пока наши тела не оказываются всего в нескольких дюймах друг от друга. А затем скользит ладонью по моему горлу.

— Спокойно, — шепчет он, когда я издаю легкий звук паники.

— Ты все время это повторяешь. Я не думаю, что ты понимаешь значение этого слова.

— Просто дыши.

— Дышу.

— У тебя гипервентиляция.

— Это нормальная реакция на ненормальные ситуации.

— Ты не задыхалась на улице. Пули свистели над головой, но ты как Сара Коннор сжимала AR-15 и затаилась в засаде, чтобы снести голову Терминатору. Сама собранность. Не хватало только сигареты, лениво свисающей с твоих губ.

Он ждет ответа, не мигая глазами; его большой палец мягко скользит по пульсирующей венке на моей шее.

Я почти — почти — говорю, что мое неестественное спокойствие во время стрельбы было шоком, как я и планировала, но что-то останавливает меня.

Надеюсь, дело не моем обещании не лгать, потому что это было бы совершенно жалко.

— Могу я попросить об одолжении? — спокойно говорю я.

— Что угодно, — Лиам отвечает без колебаний.

— Я бы хотела иметь возможность не отвечать на некоторые вопросы, если ты не возражаешь. — Когда он молчит слишком долго, изучая выражение моего лица, я добавляю: — Мы ведь договорились говорить только правду. А, эм, мне не очень хочется говорить о себе.

Уголки его рта приподнимаются в кривой усмешке.

— Я не задавал вопросов.

— Не будь ослом. Это подразумевалось.

Его нежный большой палец продолжает гладить мою кожу, пока Лиам задумчиво меня изучает, скорее всего, не упуская, что мои соски твердеют от его прикосновения к моей шее, и что из-за этого я злюсь настолько, что мне хочется ударить себя по лицу.

— Может, придумаем кодовое слово для случаев, когда ты предпочитаешь уклониться от ответа, а не лгать? — Выражение его лица нейтральное, но слабый смех подчеркивает его слова.

— Разумеется! Как насчет: «Хрен тебе»?

Его губы дергаются.

— Это два слова.

— Тогда назовем это кодовой фразой.

Судя про всему, он пытается подавить улыбку.

— Может быть, возьмем что-то более почтительное? Ведь, возможно, тебе придется говорить это перед моими людьми.

— Точно. Нельзя омрачать твое сияние альфа-самца. Трубкозуб? — Он неодобрительно морщит нос. — Четырехугольник? Мандраж? Мальтипу?

— И ты обвиняешь меня в том, что я ем словарь на завтрак!

— Это была всего лишь шутка. Уверена, что на самом деле завтракаешь ты душами неугодных.

Он смотрит на меня взглядом, значение которого я не могу понять, пока он не произносит:

— Ты хоть представляешь, как сильно я хочу поцеловать тебя прямо сейчас?

— Пожалуйста, не надо, — шепчу я через мгновение, как только могу снова дышать.

Лиам вздыхает.

— Не буду, — хриплым голосом успокаивает он. — По крайней мере, пока ты меня не попросишь.

— Этого никогда не случится.

Лиам сверлит меня взглядом, а его большой палец лениво поглаживает пульс на моей шее.

— Случится, милая. Ты будешь ненавидеть себя, но это случится, потому что ты хочешь этого так же сильно, как и я. Верно?

На самом деле, последняя часть мало похожа на вопрос. Скорее на вызов.

Лиам поймал меня в ловушку своего пылающего взгляда, держа руку на моем горле, отчего все мои нервные окончания запели. Вряд ли мне бы удалось солгать, даже если бы от этого зависела моя жизнь.

Я поворачиваю голову и закрываю глаза.

— Трубкозуб.

Лифт замедляет ход и останавливается. Раздается сигнал. Двери раздвигаются.

Лиам наклоняется и шепчет мне на ухо:

— Для протокола, я бы сжег весь этот чертов город, только чтобы услышать, как ты это признаешь.

Он преступник, безжалостный, бессердечный, самонадеянный сукин сын, но, боже милостивый, еще он самый сексуальный мужчина, которого я когда-либо встречала.

Со мной что-то очень не так.

Он берет меня за руку и ведет в свой дом. Ой, не так… в свой пентхаус. Мы проходим через гостиную, огромную и тихую, и мимо такой же огромной столовой, пока не достигаем кухни. Тоже огромной. И, как и все остальное, оформлена она полностью в серых и черных тонах.

Лиам подводит меня к барной стойке с мраморным покрытием и помогает сесть, убедившись, что мне удобно, прежде чем обогнуть стойку и открыть шкафчик над раковиной.

Оттуда он достает бутылку бурбона и два бокала и наливает в них по одной порции.

Затем сбрасывает пиджак, снимает запонки, закатывает рукава рубашки до локтей, ослабляет узел галстука, снимает его через голову и бросает на стойку. И в качестве заключительного акта расстегивает три верхние пуговицы рубашки, обнажая загорелое горло, которое с одной стороны украшает татуировка.

Какая именно сказать не могу. Я слишком занята разглядыванием других рисунков на его мускулистых предплечьях.

Святые небеса... сколько их всего? И где еще? И все ли они неровные, как те, что у него на руках?

— Пенни за твои мысли.

Я поднимаю взгляд от своего благоговейного осмотра его предплечий и вижу его ухмылку.

Я отказываюсь произносить «трубкозуб», теша его самомнение, поэтому решаю отклониться ближе к истине, но гораздо более безопасной, чем мои мысли.

— Я решала, много ли твой дизайнер по интерьеру получил за весь этот черный мрамор? Кстати, она думала, что ты наполовину летучая мышь?

Его ухмылка превращается в искреннюю улыбку.

— Все немного монотонно, не так ли?

— О нет, это просто фантастика, — язвлю я, оглядываясь по сторонам. — Если ты слепой. Или у тебя депрессия. Или ты нежить.

Посмеиваясь, он пододвигает мне рокс с алкоголем, а затем одним глотком осушает свой.

— Тут я должен с тобой согласиться.

— Тогда почему тут живешь?

— Так было, когда я сюда переехал.

Ответ кажется логичным, но Лиам опустил взгляд на пустой стакан в своей руке, когда давал его. Я не думаю, что он лжет, не совсем так, но под поверхностью его слов скрывается нечто большее.

Подражая его «сухому» тону из машины, когда он комментировал мое спокойствие, несмотря на обстоятельства, я говорю:

— Не хочешь поделиться?

Лиам ловит мой взгляд и держит его, как муху в янтаре.

— Трубкозуб, — бормочет он.

Мы смотрим друг на друга через барную стойку, понимая, что это слово слишком быстро придет в негодность.

Я делаю глубокий вдох и задаю вопрос, который должен быть задан.

— Я не буду спать с вами, мистер Блэк. Так почему же я здесь?

— Полагаю, мы можем обойтись без формальностей с фамилиями, учитывая, что ты видела, как я стрелял человеку в лицо.

Его логика проходит тест на вшивость, поэтому я начинаю снова.

— Окей, Лиам, почему я здесь?

— Киллиан. — Сила, с которой он прерывает меня, поражает.

— Прошу прощения?

— Зови меня Киллианом.

Я жду от него объяснений, но он молчит.

— С чего бы мне называть тебя так, если это не твое имя?

Он щелкает челюстью, изучая меня так долго в полной тишине, что я чуть не начинаю нервно смеяться.

— Это мое имя, — в итоге говорит он.

Я открываю рот, закрываю его и снова открываю.

— Значит, Лиам — это что-то вроде прозвища?

— Нет.

— Это... твое второе имя?

— Нет.

Мы пристально смотрим друг на друга. Наконец я вздыхаю.

— Ты не хочешь мне говорить.

— Дело не в моем нежелании. Я не могу.

— Угу. — Я прищуриваюсь и с подозрением окидываю его взглядом, но мне кажется, что он говорит правду. Поскольку ситуация в любом случае смехотворна, я решаю с ней смириться. — Ладно, ладно. Если мы будем называть друг друга чужими именами, я хочу, чтобы ты называл меня… Софией. Нет, подожди. Серафиной. Звучит довольно круто.

— Но ты и так уже пользуешься чужим именем, маленькая воришка.

Я собиралась выпить бурбон, но замираю с бокалом на полпути ко рту.

— Трубкозуб? — уточняет он.

Я осторожно ставлю стакан на мраморную столешницу. Мое сердцебиение учащается, руки становятся липкими, а в животе образуется узел.

Какого черта я делаю? Это опасно. Это безумие.

Глядя на стакан, а не на него, я тихо шепчу:

— Я хочу домой.

— Посмотри на меня, — после напряженной паузы требует он.

Когда я это делаю, он качает головой.

— Меня не волнуют твои секреты. Мне все равно, называешь ты себя Золушкой, Мэри Поппинс или как-нибудь еще. Главное для меня, чтобы ты понимала, что для меня нет ничего важнее чести.

— В смысле?

Его глаза прожигают меня насквозь.

— Что, если бы я дал тебе слово, что никогда не причиню тебе вреда, и это останется в силе, несмотря ни на что.

Я его совсем не понимаю, и это меня расстраивает. Мой отец мог бы дать слово, что с ним ты в безопасности, а через пять секунд развернуться и выстрелить в спину.

Я не преувеличиваю. Сама видела, как такое происходило.

Именно так поступают мафиози. Они — лжецы.

— Я поверила тебе, когда ты сказал, что не причинишь мне вреда, Ли… Киллиан, но ты не можешь обещать, что так будет несмотря ни на что.

— Могу, милая, могу.

Грозовые тучи сгущаются над его головой, но я чувствую себя безрассудной.

— Даже, если я попытаюсь убить тебя?

— Даже если и так, — он отвечает быстро и недвусмысленно. Мы смотрим друг на друга, пока он не добавляет: — Ты здесь только потому, что для тебя нет более безопасного места.

Я не могу удержаться от смеха.

— Группа людей в спецодежде и с оружием военного образца только что пыталась убить тебя. Не похоже, что находится с тобой в принципе безопасно.

Он выдерживает паузу, его взгляд темен и непроницаем. Потом тихо говорит:

— Я не уверен, что им был нужен я, Джулия.

ГЛАВА 9

Киллиан

Краска сошла с ее лица, губы приоткрылись, а костяшки пальцев на бокале побелели.

Я наблюдаю за всем этим и понимаю, что у этой дерзкой молодой воровки со светящимися карими глазами, которые передают эмоции, как у звезды немого кино, есть скелеты в шкафу, которые не уступают моим.

Возможно, их даже больше.

Сглотнув, она облизывает губы и прочищает горло.

— Почему ты так думаешь? — спрашивает она. Ее голос дрожит. Впервые с тех пор, как мы встретились, она выглядит уязвимой.

От этого меня накрывает такой волной желания защитить ее, что мне нужно время, чтобы успокоиться, прежде чем ответить.

— Один из них меня не узнал.

— Почему ты так решил?

— Он думал, что я твой телохранитель.

Прежде чем истечь кровью из пулевого отверстия, которое я проделал в его шее, он проклял меня за то, что я защищал «девчонку».

Самое интересное, что матерился он по-сербски. Врагов в Сербии у меня не имелось. Я добросовестно веду списки.

Еще интереснее то, как притихла и побледнела Джулия, глядя на меня широко распахнутыми немигающими глазами.

— Если ты признаешься, кто ты, я смогу помочь.

— Я никакая не важная персона, — последовал ее немедленный ответ.

В прошлом я говорил подобные слова, и тоже лгал.

— Если ты такая не важная, зачем тебе фальшивое имя?

— Увы, Киллиан, но Джулия — мое настоящее имя.

Ее глаза вспыхивают, а тон вызывающий. Каждый раз, стоит ей взглянуть на меня с этим огнем в глазах и пренебрежением, я хочу завалить ее на пол, прижать и зацеловать до такой степени, что она начнет умолять меня целовать ее везде.

— А Джеймсон? Твоя настоящая фамилия? — Она сжимает губы и испепеляет меня взглядом. — Так я и думал.

Она резко встает, ставит стакан с виски на столешницу и вытирает ладони о джинсы.

— Я ухожу, — объявляет она, поворачивается и быстро направляется к дверям лифта с напряженной спиной и плечами.

Я позволяю ей походить, решив налить себе еще выпить.

Через несколько минут она возвращается. Кипя от злости.

— Лифт заперт.

— Да.

— Разблокируй его.

— Нет.

— Я хочу, чтобы ты меня отпустил. — Она повышает голос. — Сейчас же.

Я изучаю ее. В ее голосе слышится резкость, а в глазах — паника. Как будто она думает, что я...

Когда до меня доходит, я чувствую себя полным идиотом, потому что не понял этого раньше.

Она боится похищения.

Не изнасилования, как мне показалось после ее сумасшествия в такси. Хотя, скорее всего, это тоже есть. Но в основном ее беспокойство вращается вокруг того, что ее берут в плен и удерживают против воли.

Страх стать заложником — довольно специфический вид страха, чьи корни растут из определенного воспитания. И, возможно, определенного обучения.

Я вспоминаю ее слова.

«Все наши отцы — плохие люди. Очень плохие люди. Из тех, кому все равно, кому придется причинить боль, чтобы получить желаемое».

Тогда я представил наркоторговцев или еще каких-нибудь заурядных уголовников. Может быть, даже бездушных генеральных директоров-миллиардеров. Но в сочетании с едким презрением в ее голосе каждый раз, когда она называет меня гангстером, неестественным спокойствием, которое она проявляла во время автомобильной погони и перестрелки, и паранойей по поводу того, что она стала жертвой похищения (и, честно говоря, всего остального), я думаю, что моя маленькая воришка — отпрыск кого-то хуже.

Наблюдая за выражением моего лица, она спрашивает:

— Что?

— Джулия, — раздумываю я вслух. — Это же итальянское имя?

— Нет. Английское.

— Нет, если его дарят девушке, родившейся в итальянской семье.

Ее лицо бледнеет, как будто ей дали пощечину.

Бинго.

Что-то на моем лице заставляет ее сделать шаг назад.

— Я не причиню тебе вреда. Нет никакой необходимости пытаться убежать.

— Пожалуйста, отпусти меня, — сдавленным голосом просит она.

— Джулия, мне все равно, кто твой отец.

Она застывает на месте, словно окаменев. Венка на ее шее начинает биться сильнее.

— Я не буду удерживать тебя против твоей воли, — говорю я тихим и безобидным тоном. — Клянусь тебе. Но мне нужно выяснить, кто именно стоял за этим нападением, и разобраться с ним… или с ними. Тогда ты сможешь уйти. Ради твоей безопасности, как и ради моей. Договорились?

Она сглатывает. Ее руки дрожат. Я борюсь с желанием подойти к ней и заключить в объятия, указав вместо этого на коридор за кухней.

— Там есть комната для гостей. Ты можешь пойти туда. Я не буду тебе мешать. — Когда она не двигается, я добавляю: — Дверь запирается изнутри. Рама усилена сталью. Никто не может войти, если ты не впустишь.

— Там есть камеры?

 — Нет. — Она облизывает губы, переминаясь с ноги на ногу, пытаясь решить, верить мне или нет. — А еще в тумбочке лежит пистолет. Он заряжен. Судя по тому, как ты держала винтовку, полагаю, ты знакома с огнестрельным оружием.

Она прищуривается и смотрит на меня, наверняка жалея, что сейчас у нее нет пистолета.

Затем расправляет плечи и делает глубокий вдох.

— Как ты думаешь, сколько времени тебе понадобится, чтобы узнать все, нужно?

— Максимум несколько часов.

Она моргает. Надеюсь, я ее впечатлил.

— Как мне… как вот так просто... расслабиться на некоторое время, пока не закончишь?

Я склоняю голову набок, наблюдая, как она пытается сохранить самообладание и побороть желание броситься к входной двери. Вот только здесь нет входной двери, о чем она уже хорошо знает.

Я делаю к ней несколько шагов. Когда она испуганно пятится, я останавливаюсь и поднимаю руку, чувствуя укол боли.

— Пожалуйста. Доверься мне.

Ее смех тихий и сухой.

— Ты хоть понимаешь, как безумно звучит от тебя эта просьба?

— Я спас тебе жизнь.

— Ох, точно. — Она выглядит смущенной на мгновение, затем смотрит вниз на свои ноги. — Прости. И... спасибо тебе.

Блядь, она очаровательна.

— Всегда пожалуйста. В любое время.

Она поднимает взгляд и кривит губы. Какое-то время она изучает меня из-под опущенных ресниц, потом вздыхает и вскидывает руки.

— О, черт возьми. Хорошо. Я останусь здесь на несколько часов. Я не хочу верить, что ты сдержишь свое слово, но я верю. В основном. Вопреки здравому смыслу.

Затем Джулия упирает руки в бока и посылает мне свой фирменный взгляд.

— Так что не облажайся, ладно?

— Я скорее умру, чем разочарую тебя, — торжественно обещаю я.

Это была попытка пошутить, но, удивительно, я именно это и имел в виду.

Она закатывает глаза.

— Будем надеяться, что в этом не будет необходимости.

Затем разворачивается на месте и идет через кухню к гостевой комнате дальше по коридору.

Я слышу, как хлопает дверь, и улыбаюсь.

Потом достаю из ящика пластиковый пакет на молнии, засовываю в него руку, беру ею стакан с виски, выливаю содержимое в раковину и, насвистывая, направляюсь в свой кабинет, чтобы выяснить, кто же на самом деле моя прекрасная воровка.

* * *

— Ты меня разыгрываешь.

— Нет.

— Иди ты, Киллиан. Хватит шутить!

— Вовсе нет, Деклан. Я говорю тебе правду.

— Да ладно?

— Ага. Отпечатки пальцев не лгут.

На другом конце провода на мгновение воцаряется тишина, затем я слышу низкий смешок.

— Вау, просто вау. Каковы шансы?

— Примерно семь миллиардов к одному.

— Господи Иисусе. Дочь Антонио Моретти? — Снова смешок. — Настоящий пиздец.

— Ты признал это вслух? — сухо замечаю я.

— И каков же твой следующий шаг?

— Хороший вопрос.

Я смотрю отчет ФБР на экране компьютера. Шок только недавно притупился до более управляемого изумления.

Не каждый день я обнаруживаю, что самая интересная и привлекательная женщина, которую я когда-либо встречал — это не кто иная, как единственный ребенок главы печально известной нью-йоркской итальянской преступной семьи.

Дочь настолько злобного мужчины, что его дыхание, вероятно, ядовито.

Мужчины, который, к сожалению, уже довольно давно пытается меня убить.

— Ты думаешь, он это все спланировал?

Деклан имеет в виду кражу подгузников.

— Нет. Я не могу найти никаких свидетельств контакта между ней и ее отцом.

Я не добавляю, что ее мать погибла при взрыве заминированного автомобиля, когда Джулия была ребенком. Кажется мне, что она не особо хотела бы, чтобы я об этом распространялся. Я также не рассказываю о ее годах на домашнем обучении или чрезвычайно закрытом образе жизни, прежде чем в тринадцать лет ее отправили в Вермонтскую школу-интернат для ультра-богатых детей. Похоже, тогда в ней проснулась бунтарка, потому что, покинув отцовский дом, она начала попадать в неприятности.

Сразу после окончания школы в восемнадцать лет ее арестовали за кражу в магазине. Обвинения были сняты — папино влияние, без всякого сомнения, — вот только кто-то в папочкиной службе безопасности забыл стереть ее отпечатки пальцев из полицейской базы данных.

Ошибка, которую я бы никогда не совершил, зато их промах помог мне.

После ареста нет ничего в досье ФБР. Ни ее фальшивой фамилии, ни какого-либо известного адреса. В Интерполе и в АНБ тоже, а они знают всех. Следовательно, она отлично заметала следы.

Следовательно, она впечатляет меня все больше и больше.

— Аха. Почему тогда именно у тебя они украли подгузники?

Мои губы растягиваются в улыбке.

— Судя по всему, она с приятельницами воруют только у плохих парней. Так или иначе, я оказался в их списке.

— Это все объясняет, — выдает Деклан после минутного молчания.

— Что?

— Почему она тебе нравится.

— Я не понимаю.

— Она — благодетельница. Твой криптонит.

— С чего, мать твою, ты это взял? Ты не видел меня с женщиной с тех пор, как я заменил Лиама.

— Он и сказал мне.

Я стискиваю зубы. Сейчас должно быть интересно. Досадно, но интересно.

— Что именно он сказал?

— Что единственный раз в жизни ты ослабил бдительность из-за женщины, которая была так влюблена в мужчину, что отдала жизнь во имя его спасения.

— Не отдавала она жизнь, — ворчу я сквозь стиснутые зубы. — И спас его я.

Я не вижу Деклана, но знаю, что сейчас он выпускает кольца дыма и пренебрежительно размахивает рукой в воздухе.

— Детали, детали. Суть в том, что она была благодетельницей. Самоотверженной. Щедрой. Как и эта девчонка.

— Она воровка.

— Воровка-филантроп, — самодовольно поправляет он. — Забирает у плохих парней и жертвует краденное на благотворительность. Если это не определение благодетеля, то я не знаю, что это такое.

Когда я слишком долго молчу, Деклан говорит:

— Я знаю, что ты сидишь там и пытаешься придумать, как бы со мной поспорить, вот только проблема в том, что ты сам понимаешь, что я прав.

— На самом деле я представлял себе твою медленную и мучительную смерть от отравления.

— Пфф. Яд — оружие женщины. Ты просто пустишь мне пулю в лоб.

— Заманчивая мысль. Я сейчас вешаю трубку.

— Не забыл ли ты случайно сказать, как рад, что я пережил нашу маленькую стычку с сербами?

— Я в восторге, — невозмутимо отвечаю я и нажимаю пальцем на кнопку отбоя.

Он перезванивает мне через пять секунд.

— Мне тут набрал приятель из департамента. Федералы сейчас на месте преступления.

— Отлично. Пусть сообщат все, что у них есть.

— Есть, есть, капитан, — имитируя пиратский акцент, выпаливает Деклан.

— Деклан?

 — Хм?

— Никогда больше так не говори.

— Тебе не нравится? Это морской термин Британского Королевского флота, означающий «Да, я сделаю, как вы прикажете». В отличие от общепринятого «так точно» в ответ на приказ, который не подразумевает безоговорочного подчинения. Потому что, знаете ли, военные очень любят повиновение.

— Мне ли не знать. Я служил в армии.

Его тон становится задумчивым.

— Точно. Всегда забываю. Наверное, потому что не могу представить, как ты получаешь приказы от кого бы то ни было. Держу пари, тебя постоянно наказывали, верно?

— Надо было пристрелить тебя сразу, — бормочу я и снова вешаю трубку.

Несколько долгих мгновений я просто сижу и думаю. Когда у меня начинает урчать в животе, я понимаю, что уже несколько часов ничего не ел. Я направляюсь на кухню, чтобы перекусить, но останавливаюсь в гостиной, прислушиваясь.

И снова этот звук. Низкий стук, как удар о стену.

Он доносится из коридора, который ведет в комнату для гостей, где находится Джулия.

Через несколько секунд я барабаню костяшками пальцев по двери ее комнаты.

Наступает пауза, прежде чем дверь открывается. Пауза, во время которой мне на удивление трудно не начать колотить кулаком по дереву и кричать. Затем ручка поворачивается, дверь широко распахивается, и вот Джули передо мной.

Раскрасневшаяся, взъерошенная, тяжело дышащая.

Комната за ее спиной превратилась в развалины.

Я позволяю своему взгляду поблуждать по перевернутой мебели, скошенным картинам и кровати, лишенной простыней. Прикроватная тумбочка оказалась придвинутой к вентиляционному отверстию на потолке. Шторы валяются кучей на полу.

Я скрещиваю руки на груди, прислоняюсь плечом к стене и мягко говорю:

— А я смотрю, ты занималась перестановкой.

— Я искала камеры.

— И выход.

— Да.

— Тут нет ни того, ни другого.

— Я это уже поняла, спасибо.

Мы пристально смотрим друг на друга. Она такая красивая, с румянцем на щеках и горящими от гнева глазами. Мне хочется протянуть руку, чтобы провести ладонью по ее щеке, но уверен, что за подобные вольности получу пощечину.

— Ты говорила, что веришь моему слову.

— Я сказала, что в основном верю, что ты сдержишь свое слово. Меня нельзя обвинить в том, что я сомневаюсь в твоей честности. — Помолчав, она добавляет: — Извини, если оскорбила. Я не хотела тебя обидеть. — Она закрывает глаза, вздыхает и бормочет: — Не могу поверить, что извиняюсь.

— Однако я это ценю.

Она открывает глаза и смотрит на меня, нахмурив брови, как будто я головоломка, которую она наполовину хочет разгадать, а наполовину — поджечь и выбросить на улицу.

— Ты голодна? Я собирался перекусить.

Она игнорирует меня

— Ты уже что-нибудь выяснил? Можно мне уйти?

Ой.

— Я хочу, чтобы ты доверяла мне, — прошу я.

— А я хочу пони-единорога. Но что есть, то есть.

Мне приходится прикусить нижнюю губу, чтобы не рассмеяться, потому что я знаю, что это только разозлит ее еще сильнее.

— Поработаем над этим позже. А пока накормим тебя. Я поворачиваюсь и ухожу, чувствуя ее взгляд на своей спине и пытаясь подавить темную, мощную волну желания, когда слышу ее шаги по мрамору и понимаю, что она идет за мной.

ГЛАВА 10

Джули

Прекрати таращится на его задницу, идиотка. Он дьявол, забыла?

Я следую за Киллианом на кухню, невольно восхищаясь его крепкой, идеальной пятой точкой. Он идет как настоящий король: голова высоко поднята, широкие плечи расправлены, а непринужденная развязность выражает абсолютную уверенность.

Он — крутой, и он это знает.

Я бы с удовольствием скинула ботинок и запустила им в его самодовольную голову, дабы сбить спесь.

Но не запускаю. Я и без того разгромила гостевую комнату этого мужчины. Бардака вполне достаточно для одного вечера.

Еле волоча ноги от усталости, я запрыгиваю обратно на табурет у барной стойки, где сидела раньше, подпираю подбородок руками и наблюдаю, как глава ирландской мафии делает мне сэндвич с тунцом.

Стопудово, этот хипстер-бармен что-то подсыпал мне в стакан.

Когда бутерброд готов, Киллиан кладет его на тарелку и достает из ящика нож.

— С корочками или без? — спрашивает он через плечо.

Ага, так и есть. У меня определенно галлюцинации.

— Можно с корочкой, спасибо.

Он разрезает бутерброд пополам, поворачивается и протягивает мне тарелку. Затем складывает свои большие руки на своей большой, глупой груди и смотрит на меня из-под опущенных ресниц с самодовольной полуулыбкой.

— Не ухмыляйся, — ворчу я, беря сэндвич с тарелки. — Это неприлично.

— Это не ухмылка, а мое обычное выражение лица.

Удерживая его взгляд, я откусываю бутерброд, представляя, что вгрызаюсь в нежное пространство между его указательным и большим пальцами.

Я отказываюсь им очаровываться. Он гангстер, убийца, плохой парень до мозга костей. То, что он спас мне жизнь и сделал сэндвич с тунцом, ничего не меняет. Кроме того, присяжные еще не верят, что он меня отпустит, как обещал.

— Я действительно не так уж плох, когда узнаешь меня получше.

Я жую с минуту, злясь от того, что он так с легкостью читает мои мысли по лицу.

 — Блядь, ты прекрасна, — рычит он, совершенно сбив меня с толку.

— Лестью ты ничего не добьешься.

— Никакой лести. Чистая правда.

Я сглатываю и прочищаю горло, чувствуя, как мои щеки краснеют.

— Окей. Спасибо.

—  Пожалуйста.

Он изучает каждый нюанс моего лица немигающим взглядом, излучая чистую мужскую сексуальность, до тех пор, пока это становится невыносимым.

— Ты всегда такой?

— Какой, например?

Я жестикулирую рукой.

— Такой. Сам знаешь. Доминирующий.

Он пожимает плечами, изображая безразличие.

— Разумеется.

Надо же, а чего я ожидала? Смущения?

Несколько мгновений он наблюдает, как я раздраженно чавкаю, а потом улыбается.

— Мне жаль этот сэндвич.

У меня нет остроумного ответа, поэтому я просто жую и глотаю, пока еда не исчезает.

Звонит его сотовый. Он вытаскивает его из кармана и коротко отвечает:

— Да?

Затем внимательно слушает. Я тоже прислушиваюсь, но мне не удается разобрать, что говорит человек на другом конце провода. Затем Киллиан со скоростью света задает серию вопросов, и его челюсть напрягается все сильнее и сильнее.

— Только один? В сознании? Где? Кто с ним? Сколько у нас времени?

Он слушает, и выражение его лица становится все мрачнее, пока, наконец, он не поднимает на меня взгляд.

Его темные глаза стали черными.

— До связи, — бросает он и завершает вызов.

Я отодвигаю тарелку, чувствуя странное ощущение в животе.

— Дай угадаю. Тебе нужно ненадолго отъехать?

— Да. Я не задержусь надолго. Чувствуй себя как дома, устраивайся поудобнее.

Я мило улыбаюсь.

— О, само собой.  Просто немного пороюсь в твоих ящиках, пытаясь найти улики, которые смогу предоставить властям.

Если я думала, что это заставит его дважды подумать перед тем, как оставить меня одну (вдруг он все же решит прихватить меня с собой, тем самым подарив мне шанс на побег), я ошибалась.

— Займись этим, милая. Дверь моего кабинета открыта. Ты ничего не сможешь сделать без биометрического отпечатка пальца, так что потратишь время впустую, но ты, конечно, можешь попробовать.

Он идет к лифтам, но затем останавливается и оборачивается, чтобы посмотреть на меня. Его голос — низкий и грубый, а темные глаза сверкают тайнами.

— Кстати, власти уже знают, что я из себя представляю.

Любит он говорить загадками. Всегда кажется, что под его словами что-то скрыто, его тон полон лукавства, как будто он единственный, кто понимает шутку. Это интригует и раздражает.

— Я тоже знаю, кто ты, гангстер. Это не секрет ни для кого в городе.

— Я не сказал кто, девочка. Я сказал, что из себя представляю.

Я начинаю раздражаться от его словесных игр.

— А какая разница?

— Только та, что имеет значение, маленькая воришка.

Он задерживает на мне на мгновение свой горящий взгляд, прежде чем развернуться и уйти.

Когда двери лифта закрываются, и он исчезает, я кричу ему вслед:

— Ты такой надоедливый, дьявол!

Но лучше мне от этого не становится.

Поскольку меня прививали хорошие манеры, я споласкиваю свою тарелку и ставлю ее в посудомоечную машину, а затем вытираю крошки со стойки. Затем отправляюсь на охоту в офис человека-дьявола.

Я нахожу его в противоположном конце коридора от разгромленной гостевой комнаты. Кабинет большой и явно принадлежит мужчине: большой черный дубовый стол, громоздкие кожаные диваны и подобные вещи настоящих мачо. Я усаживаюсь в до нелепого огромное офисное кресло и, поджав губы, смотрю на пустой экран компьютера. Мой взгляд падает на клавиатуру, затем — на поверхность стола.

Как бы мне хотелось, чтобы он был здесь и увидел мою улыбку.

Оттолкнувшись от стола, я выбегаю из кабинета и бегу обратно по коридору. Добравшись до хозяйской спальни, оформленной в серых и черных тонах — какой сюрприз, — я начинаю рыться в ящиках ванной комнаты, пока не нахожу то, что искала.

Затем возвращаюсь в кабинет, прихватив с собой баночку талька.

Снова усевшись в кресло, я слегка посыпаю тальком край стола рядом с клавиатурой. Затем осторожно его сдуваю, наклонившись, и присматриваюсь.

— Ну, привет, — радуюсь очертаниям отпечатка пальца.

Достаточно легко нахожу скотч, потому что он лежит бумажном блоке.

Прижимаю кусок ленты к тальковому следу, затем осторожно поднимаю его и наклеиваю скотч на неоново-желтую бумажку.

Закончив, я оглядываюсь и понимаю, что нигде не вижу биометрического сканера для отпечатков пальцев. Дверь в кабинет Киллиана уже была широко распахнута, а на столе не было ничего, что указывало бы на секретный сканер к ящикам или компьютеру.

Где бы ни была эта проклятая биометрическая штука, она спрятана.

— Ну и черт с ним, — бормочу я.

Щелкаю компьютерную мышь, но ничего не происходит. Я пытаюсь открыть ящик, но он не открывается. Заглядываю под стол и кресло, но ничего там не нахожу.

Затем переключаюсь на клавиатуру.

Не представляю, с какого пальца снят этот отпечаток, поэтому начинаю слева направо. Сначала бумагой для заметок нажимаю на клавишу A. Ничего не происходит. Я перехожу к клавише S, но и тут провал. Действую дальше по горизонтали, пробуя каждую клавишу, где мы ставим пальцы, чтобы начать печатать, но не получаю никаких результатов.

Пока не добираюсь до пробела.

Клавиатура загорается. Как и экран компьютера.

Как и мое лицо.

— Дамы и господа, мы взлетаем! — ухмыляясь, восклицаю я.

Затем в середине экрана компьютера появляется окно с сообщением, что доступ запрещен и все системы отключаются из-за попытки неавторизованного проникновения. Экран и клавиатура гаснут.

Через пять секунд звонит мой сотовый.

Я достаю его из кармана пальто. Неизвестный номер.

Любопытно, учитывая, что единственные два человека в мире, которые знают номер этого одноразового телефона, — это Фин и Макс. А они есть у меня в контактах.

У меня плохое предчувствие, что я знаю, кто это.

— Алло?

— Привет, милая. Развлекаешься?

Я смотрю на потолок, гадая, где же камера.

— Можно сказать и так. Планирую развести небольшой костер на кухне.

— Остерегайся разбрызгивателей. Система пожаротушения расходует около четырехсот литров в минуту, так что, надеюсь, ты умеешь плавать.

Его богатый акцент насыщен весельем. Киллиан ни капельки не волнуется, придурок.

— Откуда у тебя этот номер?

— Такой вот я.

Он говорит это с такой непринужденностью и высочайшей степенью самоуверенности, что мне хочется швырнуть телефон через всю комнату.

Вместо этого я требую:

— Я серьезно, как ты его узнал? Я купила этот телефон в киоске аэропорта неделю назад. И заплатила за него наличными. Звонила по нему лишь дважды.

— Я знаю, — снисходительным тоном говорит он. — И ты купишь новый телефон для следующего дела, и новый — для следующего после этого. Я бы позвонил тебе домой, но сейчас тебя там нет.

Отлично. Он знает и домашний номер, которого нет ни в одном справочнике. Дурацкий стационарный телефон. Говорила же Фин, что нам не стоило подписываться на это.

— Раз уж мы заговорили об этом, как ты нас вычислил на складе? Была установлена камера наблюдения, о которой мы не знали?

— Вы забыли отключить камеры на складе напротив.

Я закрываю глаза, тихо ругаясь. Какая глупая, очевидная ошибка.

— А оттуда? Как нас выследил? Камеры в поле, где мы разгружали грузовик и где его бросили, были отключены.

— Хакнул военный спутник.

Я открываю рот, но не могу произнести ни слова. Он умеет взламывать правительственные спутники? С каким гангстером я связалась?

Он знает, что я в шоке. В его смешке можно разобрать все виды удовольствия.

— Ты еще здесь, милая?

— Боже, меня действительно бесит твое самодовольство.

— О, не сердись. Признайся, что ты впечатлена.

Да, но я никогда, никогда, даже через миллиард лет не признаюсь в этом.

— Взлому техники, вращающейся вокруг Земли, тебя учили в школе мафиози?

— Ах, нет. Я постиг это задолго до того, как попал в мафию.

— Да неужели, — скучающе протягиваю я.

— Не так уж было и трудно. Спутники не защищены системами кибербезопасности, поэтому любой, кто имеет базовое представление о компьютерных системах и языках программирования, может обойти жалкие брандмауэры, установленные правительственными оборонными ведомствами. Я могу показать тебе, если хочешь.

— Великолепная идея. — Мой тон сочится сарказмом.

— Может пригодиться для одной из твоих будущих «подработок».

Нутром чую, что сейчас он старается не заржать, сукин сын.

— Я бы с удовольствием поболтала еще, но лучше заболею диабетом второго типа.

— Признай это, девочка. Ты считаешь меня очаровательным?

— Ты очарователен, как горящий сиротский приют.

— Никак не можешь перестать думать, что почувствуешь, когда я наконец поцелую тебя?

— Неужели рядом нет пули, под которую тебя нужно прыгнуть?

— Если бы я тебе действительно не нравился, ты зарезала бы меня в такси, когда у тебя была такая возможность. Или застрелила бы меня из пистолета, который стащила из тумбочки в моей гостевой комнате и спрятала в кармане.

Меня очень нервирует то, как он примечает каждую деталь.

— Мне следовало сделать и то, и другое. Смысл твоей жизни — стать донором органов.

Когда он разражается взрывом смеха, я не могу не улыбнуться. Но сохраняю спокойсвие в голосе, когда говорю:

— Смотри не подавись от смеха. Пока.

И, чертовски расстроенная, вешаю трубку. Затем, поскольку я предполагаю, что он наблюдает через скрытую камеру, кручусь в его мачо-кресле, как будто мне все равно.

Затем пишу Макс, что я все еще жива и что им с Фин нельзя возвращаться домой, пока не получат от меня сигнал. Если дьявол прав, и эти парни охотились за мной, а не за ним, то квартира небезопасна.

Через несколько минут я получаю смайлик с большим пальцем от Макс, но это не очень успокаивает мои нервы. Судя по тому, как мне везет, она, вероятно, думает, что «не ходи домой» — это код, означающий «у нас закончилась туалетная бумага».

Затем, с нарастающим чувством ужаса, я понимаю, что, если Киллиан знает этот номер телефона, возможно, он отслеживает мои сообщения. И что еще хуже, он мог следить за телефонами Макс и Фин... и использовать их, чтобы отслеживать геолокацию!

Если он может взломать спутник, чтобы найти нас, то манипулировать мобильным телефоном для него вообще проще простого.

Я посылаю Макс еще одно сообщение:

Новости: телефоны скомпрометированы. Уничтожьте как можно скорее. Переберитесь в свое тайное место. Уходите в затишье до тех пор, пока я не отправлю «все-чисто» код.

Макс требуется всего несколько секунд на ответ.

Пожалуйста, скажи мне, что ты больше не оскорбляла его!

Я повторяю:

ЗАТИШЬЕ ОЗНАЧАЕТ НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ!

Затем вынимаю сим-карту из телефона и растаптываю ее каблуком. Убираю обломки в карман, не желая рисковать, оставляя в мусоре что-то, что он мог бы как-то использовать. Зная его, он, вероятно, создаст устройство наблюдения из крошек моего сэндвича с тунцом.

Около часа я брожу по пентхаусу и капаюсь в его ящиках, но не нахожу ничего личного, ничего интересного. Если у него и есть семья, то нет ни одной их фотографии. В библиотеке огромная коллекция книг, но ни одной безделушки на полках. Здесь нет ни комнатного растения, ни журнала, ни смятого чека из магазина. Пыли и той нет. Как будто он живет в музее.

В конце концов меня одолевает усталость. Я заваливаюсь на диван в гостиной, надеясь, что он один из супер-педантичных чистюль увидит меня в одной из своих камер и разозлится, что я не сняла обувь.

Я не хочу, но почти сразу засыпаю.

А просыпаюсь в объятиях Киллиана. Он несет меня к лифту.

— Расслабься, милая, — бормочет он, когда я начинаю панически блеять. — Я отвезу тебя домой.

Я замираю, мои глаза расширяются.

— Домой? Правда?

— Правда.

Мы входим в лифт, и двери закрываются. Кабина начинает спускать нас вниз.

— Эм, — смотря на его профиль, бормочу я, — ты можешь опустить меня прямо сейчас.

— Могу. Но не хочу.

Я задумываюсь на мгновение, но решаю, что у меня есть другие, более важные вопросы.

— Мне безопасно возвращаться домой?

Он поворачивает голову и смотрит на меня томным взглядом.

— Не можешь смириться с мыслью, что будешь от меня вдали?

Я подавляю в себе желанием треснуть его по плечу.

— Пожалуйста, скажи мне, что происходит. Те люди, которые напали на нас…

— Все мертвы, — перебивает он, и его взгляд темнеет. — И теперь я знаю, кто их послал и почему. Этот человек тоже скоро умрет.

Она всматривается в мое лицо, заставляя меня дрожать. Миллион вопросов проносится у меня в голове, но больше всего меня интересует один.

— Кто их послал? — спрашиваю я.

— Враг твоего отца, — с леденящей мягкостью отвечает он.

Он знает, кто я. Мое сердце замирает в груди.

Я не могу перевести дыхание или отвести глаза от глубокого, темного взгляда Киллиана. Мы молча смотрим друг на друга, пока лифт плавно опускается, унося нас неизвестно куда.

— Отпусти меня, — прошу, стараясь сделать все, чтобы мой голос звучат ровно.

— Еще нет.

Он продолжает мною любоваться с той странной интенсивностью, отчего паника начинает подниматься вверх по моему горлу.

— Ты обещал, что никогда не причинишь мне вреда.

Он наклоняет голову. Мое дыхание немного выравнивается, потому что по какой-то безумной причине, я верю ему. В значительной степени. Но это все равно не имеет никакого смысла.

— Но... Даже теперь, когда ты знаешь, кто мой отец?

— Да. — Его тон спокоен. — Хотя нас с ним вряд ли можно назвать друзьями.

Здравствуй, преуменьшение века. Единственное, что мой отец ненавидит больше, чем переваренные макароны — это ирландскую мафию. Они враждовали, сколько я себя помню, и еще задолго до моего рождения.

— И ты же не собираешься использовать меня в своих интересах? Получить деньги, уступки, выставить свои условия?

— Ты говоришь так, будто это невозможно.

Я усмехаюсь.

— Если бы в руках моего отца оказалась твоя дочь, поверь, он выжал бы из этого все, что можно. И что нельзя.

Как только слова слетают с моих губ, я жалею об этом. Это прозвучало как вызов. Но Киллиан лишь продолжает на меня смотреть, не прерывая зрительного контакта.

— Я кое-что получу от этого, милая, — мурлычет он.

У меня пересыхает во рту. Вот дерьмо. Прощай большой палец на ноге.

— Что? — шепчу я

— Это.

Он не вдается в подробности, вводя меня в замешательство.

— Это... что «это»?

Его большие руки нежно сжимают меня.

— Этот момент. Это воспоминание. Время с тобой.

Я недоверчиво смотрю на него с открытым ртом.

Он говорит серьезно. Он действительно серьезен.

— Что ты за гангстер такой? — выпаливаю я.

Он поворачивает голову, отрывая от меня взгляд. Я чувствую себя так, словно только что вышла из тюрьмы.

— Только никому не говори, — вздыхает он. — Не могу допустить, чтобы кто-нибудь узнал, что я романтик. Стоит акулам почувствовать запах крови, все полетит к ебеням.

Двери лифта раздвигаются, открывая вид на гараж. Шестеро мужчин в темных костюмах ожидают у заведенного внедорожника. Киллиан выходит из лифта и направляется к машине. Один из его головорезов в костюме открывает нам заднюю дверь.

Но Киллиан не садится.

Он осторожно ставит меня на ноги рядом с открытой дверью, выпрямляется и смотрит на меня.

— Было приятно познакомиться, мисс Моретти. — Его тон и выражение лица мрачные.

Я смотрю на него, чувствуя себя так, словно нахожусь в альтернативной вселенной, где все происходит наоборот.

— Я не понимаю, что сейчас происходит.

— Деклан собирается отвезти тебя домой.

— Но… — Я растерянно оглядываюсь по сторонам.

— Вот мой номер телефона. Если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне. Независимо от времени.

Он протягивает мне маленькую белую карточку. Я беру ее, моргая, как сова. Напечатан только номер. Ни имени, ни адреса, ни объяснения, почему я чувствую себя такой опустошенной.

Увидев выражение моего лица, взгляд Киллиана становится тлеющим. Он подходит ближе и наклоняется, чтобы прошептать мне на ухо:

— Я буду ждать. когда ты будешь готова к поцелую, маленькая воришка.

Затем разворачивается и уходит, не оглядываясь.

ГЛАВА 11

Джули

Деклан высаживает меня перед моей квартирой. Я жду, когда внедорожник скроется из виду, чтобы вернуться на главную улицу и поймать такси.

Я добираюсь до отеля на рассвете. Зарегистрировавшись, отправляюсь в номер и оставляю голосовое сообщение для Фин и Макс на телефон, предназначенный только для экстренных случаев.

Затем, до смерти устав, падаю вниз лицом на огромную кровать и засыпаю. Я не вижу снов. Я не двигаюсь. Я проваливаюсь в приятное забвение.

Просыпаюсь, когда солнце садится в захватывающем золотом световом шоу над рекой Чарльз. Принимаю душ, заказываю бифштекс и бутылку красного вина в номер и снова одеваюсь в ту же одежду, в которой ворвалась на склад подгузников ирландского короля мафии, после чего мой мир перевернулся вверх тормашками.

Звенит отельный телефон. Я беру трубку и отвечаю именем, под которым зарегистрировалась.

— Китнисс Эвердин слушает.

— Это я.

Вздохнув с облегчением, я опускаюсь в кресло и делаю большой глоток вина.

— Макс… Слава Богу. Девочки, вы в порядке?

— У нас все хорошо. Как прошло свидание?

— Ха-ха.

— Я спрашиваю только потому, что твое сообщение показалось таким горячим и страстным. Мы решили, что ты с безумно красивым беспощадным гангстером добрались до следующей после петтинга стадии.

— Почему у меня ощущение, что ты ни капельники не беспокоилась, что прямо сейчас я могу быть мертва?

— Ты взяла трубку, глупышка. Ясно, что ты не мертва.

— Ты знаешь, о чем я. Он мог убить меня!

— Слушай, когда мужчина смотрит на женщину так, как Лиам Блэк смотрел на тебя, единственное, что ей грозит — это прокол легкого от его неистового стояка.

Боже правый, какое бездушие!

— Спасибо за твои молитвы, мать Тереза, — сухо бормочу я.

— Только чистая правда. Ты ему нравишься.

Я сердито глотаю вино.

Тем временем Макс смеется.

— Ага, так я и думала. Он не хочет причинять тебе боль, он хочет пошерудить с тобой своими гигантскими ногами под столом. Кстати, обратила внимание на размер его ступней? Я заметила в баре — они огромны. Если все его части тела такие же большие, то он, вероятно, может убить тебя своим стояком.

— Это не смешно, Макс. Он мог сделать со мной что-то плохое.

— Но не сделал. Ты в безопасности. Он не только сдержал свое слово, что не причинит тебе вреда, но и отпустил тебя... снова. — Она делает паузу. — Как ты думаешь, что это значит?

— Что он любит играть в игры.

— Возможно. Или, возможно, что под всей этой горячей дурью есть душа.

— Душа? — фыркаю я. — Давай не будем увлекаться. Он такой, какой есть, всем известно.

Вот только он велел называть его не тем именем, которым его называют все остальные, и делал прямо противоположное моим ожиданиям, так что, я в действительности не представляю, какой он. Или кто скрывается под маской известного мафиози.

«Я не сказал кто, девочка. Я сказал, что из себя представляю.»

Что бы, черт возьми, он ни имел в виду, это всего лишь еще один вопрос, который следует добавить к растущей куче.

— Так когда ты снова с ним увидишься? — спрашивает Макс.

Я лезу в карман и провожу пальцем по краю маленькой белой карточки.

— Надеюсь, никогда. Смена темы: вы же выбросили одноразовые телефоны?

— Да, мы избавились от одноразовых телефонов.

— Отлично. Вы находитесь в своих безопасных точках? Слежки не было? Никто не знает, где тебя искать?

Макс отвечает с преувеличенным терпением:

— Все верно, Сестра Невроза Всенепорочного Ордена Высокой Тревоги.

— Мне кажется, что ты считаешь мои действия неразумными.

— Тебе никогда не приходило в голову, что все наши поступки, чтобы загладить свою вину — это пустая трата времени? — после взвешенной паузы отвечает Макс. — Что если бы мы действительно хотели изменить мир к лучшему, то каждой было бы достаточно всадить пулю в лоб своему отцу?

Я удивленно моргаю.

— Ого. Разговор принял мрачный оборот.

— Мы могли бы спасти бесчисленное множество жизней, сделав это, Джули. — Ее тон становится твердым. — Мы могли бы положить конец стольким страданиям! Но вместо этого мы играем в героев-неудачников, которые творят неправильные вещи по правильным причинам. Или правильные вещи по неправильным причинам, я, блядь, не знаю.

— Макс…

— Мой отец — один из крупнейших наркоторговцев в северном полушарии. Отец Фин продает оружие любому анархисту или жаждущему власти авторитарному правителю, если ему неплохо за это заплатят. Ну а по сравнению с твоим отцом Майкл Корлеоне выглядит слюнтяем.

Я слушаю ее тяжелое дыхание, прежде чем спросить:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Благодаря судьбе мы встретились в школе, когда нам было по тринадцать. Благодаря судьбе мы заключили договор, мечтая помогать людям вместо того, чтобы превратиться в тех, в кого нам уготовано превратится нашими генами и детством. Благодаря судьбе из всех людей во всем мире, ты выбрала Лиама Блэка в качестве мишени для дела.

— Или благодаря явной глупости.

Она игнорирует меня.

— И судьба распорядилась так, что он отпустил тебя не один раз, а дважды.

Я в замешательстве морщу лоб.

— Не уверена, что понимаю ход твоих мыслей.

— Это твое влияние! — Она на мгновение задумывается, прежде чем продолжить: — Он не причинил тебе вреда и даже не рассердился из-за того, что ты сделала. Гонялся за тобой с горящим взглядом и дал слово, что с ним ты будешь в безопасности. И сдержал свое слово, не используя тебя ни одним из миллионов способов, которыми мужчина вроде него мог бы использовать женщину. — Еще одна пауза, на этот раз длиннее. — Представь себе, если бы наши матери имели хоть какое-то влияние на наших отцов. Представь, как сильно изменилась бы жизнь многих людей.

— Вопрос: что ты покурила?

— Ничего.

— Уверена? Потому что все это звучит так, как будто ты предлагаешь мне попытаться как-то контролировать империю зла Киллиана Блэка.

— Так и есть. Подожди, а кто такой Киллиан?

Я сжимаю пальцами переносицу и закрываю глаза.

— И курила ты явно не сигареты.

— О, да вы только посмотрите на это! — В голосе Макс слышен сарказм. — Снова смена темы. Ты что, не хочешь рассказать более умной из своих двух лучших подруг, что скрываешь о горячем преступнике, который тебе якобы не нравится?

— Он мне не нравится, — говорю сквозь стиснутые зубы.

— Разумеется. А я — Брэд Питт.

— Приятно познакомиться, Брэд. Ты становишься все прелестнее.

— Я хочу кое-что сказать сейчас. Тебе это не понравится.

— Как и весь наш разговор.

— Если ты можешь сделать так, чтобы он перестал творить плохие вещи, пусть и что-то одно, то ты обязана это сделать.

Я открываю глаза и смотрю на стену.

— Ты права. Мне это не понравилось.

Некоторое время мы сидим в напряженной тишине, нарушаемой лишь отдаленными звуками уличного движения.

— Я не предлагаю тебе спать с ним.

— Странно, ведь в моей вагине полно волшебной пыльцы эльфов, которая заставляет плохих мужчин совершать добрые дела.

— Ты слишком не уверенна в себе.

— О, ради бога. Давай уже сменим тему. Видела что-нибудь в новостях о перестрелке? Я отключилась до самого вечера.

— Перестрелка? Какая перестрелка?

— В которую я попала после «Ядовитого пера». — Тишина. — Перестрелка, после которой около десяти трупов валялись на Берчленд-Авеню?

— Сегодня я прочла две газеты от начала до конца, посмотрела новости и проштудировала интернет. Там ничего не было о перестрелке.

Неужели он настолько могущественен, что может оказывать влияние на новости? Не думаю, что мой отец смог бы такое провернуть.

— Алло? Есть кто дома?

— Я здесь. Просто задумалась.

— Я знаю. Чувствую запах борьбы. Итак, ты участвовала в перестрелке. Выкладывай.

— Эм. Какие-то парни пытались убить нас... меня... Ну, я точно не знаю, за кем из нас охотились, но Ки… Лиам сказал, что за мной. Он сказал, что это были враги моего отца, а я не подумала уточнить, кто именно, потому что в то время он нес меня на руках. Что, знаешь ли, дезориентирует.

Я чувствую удивление Макс в секундной заминке.

— Ты хочешь сказать, что он знает, кто ты?

— Да

— И он отпустил тебя? — Ее голос срывается на крик.

Ее точка зрения мне понятна. Я была брошенным ему на колени золотым яйцом, призом, который можно всунуть его сопернику-королю мафии, а он им не воспользовался.

Почему?

Я прикусываю губу, не зная, что ответить.

— Как он узнал, кто ты? — Она сжалилась надо мной и пошла в другую сторону.

— Понятия не имею. Он ничего не сказал. Но у него есть сверхъестественная способность проворачивать такие штуки. Полагаю, что у него могут быть друзья в высших кругах. Например, высокопоставленные члены в правительстве. Он сказал, что проверил мою биографию. Он узнал всякие факты, например, что в течение многих лет у меня не было серьезных отношений.

— Это не обнаружится при обычной проверке биографии.

— Сама знаю. И угадай, как он нашел нас после того, как мы покинули склад?

— Как же так?

— Он взломал спутник.

— Если бы он знал кого-то в правительстве, ему не пришлось бы утруждать себя взломом спутника. Он мог бы просто позвонить и сказать: «Эй, приятель, мне нужны время и координаты, не мог бы ты прислать снимок цыпочек, которые у меня кое-что увели, чтобы я мог проследить за ними и выяснить их личности?»

— Хм. Верно.

— Следовательно, если он действительно взломал спутник и не соврал об этом, у него есть кое-какие безумные навыки для обычного рядового гангстера.

— Может быть, он был программистом в Google, пока не пошел по скользкой дорожке.

— Это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышала.

— Знаю, — стону я. — Я хватаюсь за соломинку. Я так запуталась во всей этой ситуации, что не могу мыслить ясно.

— Ты сама себя запутываешь. На самом деле все очень просто.

— Не могу дождаться, чтобы услышать вердикт, — бормочу я.

— Он хочет тебя. Ты хочешь помогать другим людям. Предложи ему бартер в обмен на свое тело.

— Ты сама только что сказала, что не предлагаешь мне переспать с ним!

— Я солгала. Ты определенно должна переспать с ним. Боже мой, Джули, посмотри на этого человека. Он — олицетворение мужской красоты. Я могла бы кончить, просто увидев его голым.

— Ты ужасная подруга, — решительно заявляю я.

— Вовсе нет.

— Да.

— Ладно, ладно. Тогда сделай это хоть один раз. Скажи ему, что ты займешься с ним сексом, если… — Она замолкает, задумавшись. — Если он пожертвует миллион долларов Красному Кресту.

— Он миллиардер, а ты кладешь меня под него всего за миллион баксов? Я для тебя так мало значу?

Чувствую, что сейчас она пожимает плечами.

— Ну а что, я бы сделала это бесплатно.

— Тогда займись этим! Я дам тебе его номер телефона!

— Он не хочет меня, Джулс. Он хочет тебя. — Она замолкает. — У тебя есть его номер телефона?

— Он дал его мне. — Ее молчание звучит обвиняюще, поэтому я добавляю, защищаясь: — На случай, если мне что-нибудь понадобится.

Как только она начинает смеяться, я понимаю, что совершила ошибку, сказав ей.

— О-хо! Теперь у тебя есть номерок Большого серого волка на быстром наборе на случай, если тебе что-то понадобится! Вот так поворот!

Я устало вздыхаю.

— Мне хочется ударить себя в глаз из-за тебя.

— Ты же понимаешь, он надеется, что тебе понадобится его большой, толстый…

— Мне пора, — громко бросаю я. — Меня зовет карниз за окном.

— Не будь такой ханжой. Покувыркавшись в постели с этим мужчиной, твоя жизнь наполнится смыслом.

— Я действительно надеюсь, что это сон, и я просунусь через несколько минут в реальности, где моя лучшая подруга не пытается продать мою киску печально известному гангстеру за некую безумную гуманитарную миссию.

— Знаешь что? — Ее тон становится задумчивым. — Это хорошая идея. Дай мне его номер, сама позвоню ему, чтобы назначить тебе следующее свидание.

Я наливаю себе еще один большой бокал вина и начинаю пить. Тем временем Макс продолжает:

— Составлю список основных правил. Буду твоим менеджером.

— Ты хотела сказать сутенером? И мы не заключаем никаких сделок, чтобы спасти мир с человеком, который однажды сбросил официанта с крыши ресторана за то, что он пролил каплю вина.

— Это городская легенда. Наверно.

— Слушай, просто не высовывайся, пока я не придумаю, что нам делать дальше, ладно?

Макс улюлюкает.

— О, собираешься сама что-то выяснять? Девушка, якобы воровка, но которая не может даже взломать замок или завести машину?

— Прошу прощения, но не я забыла вырубить камеры на складе через дорогу от фабрики подгузников. — Она испугалась, ха. — Да. Наш друг, мистер Блэк, упомянул об этом. Так что ты тоже не Ханс Грубер, детка.

— Эй, Ханс Грубер был плохим парнем!

— Извини. Он был первым пришедшим на ум вором, которого я смогла вспомнить.

— Потому что ты, без сомнения, тысячу раз пересматривала «Крепкий орешек».

— О, теперь обсудим это? Может, поговорим о том, сколько раз ты смотрела «Форсаж»?

С этого момента разговор переходит в спор о нашем плохом кино-вкусе. Мы препираемся, как старикашки, пока меня не отвлекает стук в дверь.

— Тише. Кто-то стучит.

— Ждешь кого-нибудь?

Уже встав, я резко останавливаюсь. Внезапно закрытая дверь начинает очень зловеще выглядеть.

— Нет.

— Посмотри в глазок.

— Мне нужно положить трубку. Шнур не достает.

— Я буду здесь. Действуй.

Я кладу трубку на стол и на цыпочках подкрадываюсь к двери. Прижимаюсь к ней и смотрю в глазок.

Пожилой мужчина в униформе консьержа стоит в дверях, держа в руках коричневый бумажный пакет. Седые волосы, веселая улыбка и золотая бирка с именем на лацкане с именем «Эрнесто».

Не похоже, что Эрнесто пришел, чтобы убить меня, но никогда не знаешь наверняка. Белки очень милые, но они могут переносить чуму.

— Да? — отзываюсь я.

— Посылка для мисс Эвердин. — Он поднимает пакет, улыбаясь еще шире.

— Пожалуйста, разверните ее и покажите мне, что внутри.

Его улыбка подрагивает, но он подчиняется, доставая из пакета что-то завернутое в фиолетовую папиросную бумагу.

Что-то странной формы, с заостренным концом.

— Эм... не могли бы вы развернуть это, пожалуйста?

Судя по всему, Эрнесто начинает жалеть, что не оставил пакет у двери и не убежал, когда у него была такая возможность. Он срывает папиросную бумагу с заостренного конца предмета, обнажая что-то похожее на рог.

Золотой рог, покрытый сверкающими блестками.

Я рывком открываю дверь, выхватываю предмет из рук испуганного консьержа и срываю оставшуюся упаковку.

Уставившись в изумлении на мягкую игрушку, я выдыхаю:

— Сукин сын.

— Джентльмен, оставивший пакет, приложил записку. — Он трясет коричневым пакетом.

Я забираю у него посылку и возвращаюсь в комнату, слишком ошеломленная, чтобы чувствовать себя виноватой, что не дала ему чаевых.

Когда я снова беру трубку, Макс спрашивает:

— Кто это был?

— Не кто. А что из себя представляет.

— Не понимаю.

Шутка для тех, кто в теме.

— Это был консьерж. Принес мне посылку.

— Типа приветственную корзинку?

— Нет. Типа подарка, который кто-то для меня оставил.

— Подарок? Этот отель — твоя безопасная точка! Кому рассказала о ней?

— Никому. И за мной не следили. Я в этом уверена.

— И что это за подарок?

Я в неверии смотрю на мягкую игрушку в своих руках. На ее золотой блестящий рог и переливающиеся всеми цветами радуги гриву и хвост. На четыре копыта, инкрустированных крошечными кристаллами горного хрусталя.

«Я хочу, чтобы ты доверяла мне.

А я хочу пони-единорога. Но что есть, то есть.»

Вспоминая свой разговор с Киллианом, я начинаю тихо смеяться.

— Это пони-единорог.

После паузы Макс уточняет:

— Это код для вибратора или что?

Я зажимаю трубку между ухом и плечом и восхищаюсь единорогом, вертя ее в руках.

— Нет, грязный мозг. Игрушка.

— Кто, черт возьми, посылает тебе плюшевых зверушек? И что еще важнее, почему?

— Подожди, там записка.

Я вытаскиваю из коричневого пакета квадратный белый конверт, открываю его и вынимаю карточку.

— Два дома, одинаково достойных, в Вероне милой, где мы действие ведем, — читаю вслух.

Подписи нет, нет ничего, кроме цитаты, но и этого достаточно. Тихий, впечатленный голос глубоко внутри меня шепчет: «Вау, а этот парень не промах», но я быстро подавляю его.

— Шекспир, — после минутного молчания выдает Макс.

— Да. Это первая строчка из «Ромео и Джульетты».

— Это гребаный пони-единорог от Большого злого волка? — визжит она.

— Угу.

Макс взволнованно дышит в трубку.

— И он посылает тебе цитаты из самой романтичной любовной истории, когда-либо написанной? Боже. Мое сердце.

— Не говори ерунды, идиотка! «Ромео и Джульетта» — это не роман, это трагедия! Шесть человек умирают за четыре дня из-за двух глупых подростков!

Макс не трогает моя логика.

— Но ведь ты понимаете символику этой конкретной цитаты, верно?

Я закатываю глаза к потолку.

— Ты в любом случае собираешься просветить меня.

— Ты —Джульетта, ну, очевидно, он — Ромео. Два несчастных влюбленных из враждующих семей, которых свела вместе судьба…

— Мне суждено умереть из-за серии нелепых недоразумений и неудачного выбора времени?

— ... связанные истинной любовью…

— Ой, да брось! Вожделение — это не истинная любовь. В ночь, когда Ромео впервые увидел Джульетту и решил, что она его родственная душа, он тосковал по какой-то другой цыпочке. Поговорим о непостоянстве?

— …и в конечном итоге положили конец вековой вендетте между их семьями…

— Потому что они умерли. Их не стало! Как ты этого не понимаешь?

— Это знак, Джулс, — решительно возражает она. — Забудь про смерть. Он посылает тебе оливковую ветвь.

— Скорее предупреждение.

— Он дает понять, что знает, кто ты. И он знает, кто он. Он знает, что поставлено на кон. Но все еще хочет тебя!

— Ты действительно сошла с ума, подруга.

— Кстати, с каких это пор ты стала таким противником любви?

— С тех пор, как мою мать взорвали бомбой, предназначенной для мафиози, за которого она вышла замуж. — Макс тяжело вздыхает. — О, черт. Прости. Я и мой длинный язык.

— Ничего страшного. Древняя история.

Я швыряю единорога через всю комнату. Он отскакивает от ковра и кувыркается, пока не останавливается, чтобы посмотреть на меня обиженными голубыми глазами.

— Итак... что мы будем с этим делать? Он знает, что ты в том отеле. Он может знать наши с Фин номера, и, возможно, где мы прячемся, потому как у него, похоже, есть жуткие хорошие навыки поиска людей. Он знает адрес нашей квартиры. Он, наверное, знает, где мы все работаем. И мы не можем прятаться вечно.

Я знаю, что она предлагает. И я понимаю, что она права. Но, боже, я не хочу этого делать.

Я хочу, чтобы все это — что бы это ни было — между мной и большим злым волком закончилось прежде, чем начнется.

Я с неохотой достаю из кармана маленькую белую карточку и смотрю на номер.

Глупый Ромео. Мне бы хотелось врезать тебе по физиономии.

— Ладно. Я ему позвоню. Устраивает?

— Не забудь поблагодарить за подарок.

Я вешаю трубку, прежде чем бросить что-нибудь еще через всю комнату, и набираю номер Киллиана.

ГЛАВА 12

Джули

Он отвечает на первом же гудке.

— Привет, милая. — Его богатый акцент окрашен теплотой.

— Привет. — На мгновение у меня заплетается язык. Он не облегчает мне задачу, продолжая молчать. — Эм. Спасибо за подарок.

— Всегда пожалуйста.

— Это не значит, что я доверяю тебе.

— Я знаю.

— Звоню я тебе по настоянию подруги. Я не хотела этого делать.

— Я понимаю.

Мне нечего сказать, поэтому я сижу молча, покусывая губу, пока он не начинает хихикать.

— Перестань кусать губы.

Я испуганно втягиваю воздух и в панике оглядываюсь.

— Ты что, наблюдаешь за мной?

— Нет. Просто ты так делаешь, когда не можешь решить, хочешь разбить что-нибудь о мою голову или поцеловать.

Тяжесть его эго могла бы привести к коллапсу целые солнечные системы.

— Мы уже сто раз это обсуждали. Я не хочу целовать тебя.

— Я знаю, что ты не видишь мое лицо, но сейчас на нем выражение крайнего неудовольствия. Мы же договорились не лгать, забыла?

Мне хочется разорвать этого гребаного пони-единорога в клочья. Зубами. И отправить одному самодовольному ублюдку видео этого.

— Если я когда-нибудь и поцелую тебя, то только дабы удовлетворить болезненное любопытство о том, каково разочарование на вкус.

Он покатывается со смеху.

Это так неожиданно, что я просто сижу и слушаю его какое-то время, не только наслаждаясь этими звуками, но и не понимая происходящего.

— Почему тебе нравится, когда я говорю такие вещи?

Он все еще хихикает, когда отвечает:

— Потому что никто другой не смеет.

Как и многое другое, наличие у него чувства юмора становится сюрпризом. Безусловно, у него раздутое самомнение, но он может и посмеяться над собой. И, стоит признать, его манеры весьма хороши.

Он умудренный опытом, умный и — для безжалостного убийцы с репутацией крайнего насильника — обладает неслыханным самоконтролем.

Мой отец никогда не отказывал себе в женщине, если хотел ее.

Если она будет сопротивляться, он бы посмеялся, а потом взял ее. О его аппетитах ходят легенды. Так же как и о его вспыльчивом нраве и его исключительной чувствительности ко всему, что можно истолковать как оскорбление: он перерезал глотку своему собственному портному за предположение, что, возможно, придется перешить пальто, немного увеличив размер.

А этот мужчина реагирует на мои оскорбления смехом.

Он спокойно принимает мой отказ целоваться с ним. Он и пальцем меня не тронул, хотя его желание уложить меня на лопатки было более чем очевидным.

Он сдержал свое слово не причинять мне вреда и отпустить меня, хотя держать меня в плену ему было чрезвычайно выгодно. Без всяких сомнений, мой отец дорого заплатил бы за мое благополучное возвращение (хотя бы потому, что того требовала честь семьи).

Будь я менее осведомленной, я охарактеризовала Киллиана Блэка как джентльмена.

Красивый, опасный, необычный джентльмен, способный прожечь дыры в женском теле жаром своих глаз.

— Ой-ой, она задумалась. Хорошо это не заканчивается, — хмыкает он. Его тон мягкий и дразнящий. Нежный и теплый.

Меня поражает невероятная мысль, что у Киллиана Блэка есть мягкая сторона.

— Я тебя не понимаю, — выпаливаю я.

— Но хочешь. — Его голос становится еще мягче.

— Да, — от ужаса, согласие срывается с моих губ, но я «переобуваюсь» так быстро, как только могу. — Нет!

Мы мгновение молчим, пока я не бормочу:

— Не знаю.  — От раздражения я закрываю глаза и делаю вдох. — По правде говоря, да, но я не хочу это признавать, потому что тогда мне придется любить себя еще меньше. Так я стану чувствовать, что иду против того, за что выступаю.

— Потому что?..

— Из-за того, кто ты есть. Кем ты являешься. Что ты делаешь. Все это.

В очередной паузе я ощущаю, что он не знает, как поступить. Киллиан борется с собой из-за чего-то, но я не знаю, из-за чего. Затем в трубке раздается его хриплый голос:

— А что, если я не тот, за кого ты меня принимаешь, милая?

— Но ты именно тот. — Мой ответ последовал незамедлительно.

— Представим, что нет, — дожимает меня он. Его тон мягкий, но напряженный.

— Окей. Если мы отправляемся в страну фантазий, я подыграю. Если бы ты не был тем, кто ты есть, я бы... ну, я бы...

Для начала, я бы хотела заняться с тобой сексом. Много-много горячего секса, потому что ты чертовски красивый жеребец, и я хотела бы скакать на тебе до истощения.

— Милая? Ты еще здесь?

Мои щеки горят. Мне приходится прочистить горло, прежде чем заговорить, чтобы не походить на оператора секса по телефону.

— Я позвонила, чтобы узнать, каковы твои намерения относительно информации, которой ты располагаешь обо мне и моих подругах. — Я снова прочищаю горло. — А также выяснить, как ты узнал, что я нахожусь в этом отеле.

Немного помолчав, он хрипло произносит:

— Для протокола, я бы с радостью занялся бы с тобой тем, о чем ты подумала, но не сказала.

Я прерывисто выдыхаю, роняю голову на руки и закрываю глаза.

Он мне уступает, потому что больше не упоминает об этом. Его тон становится деловым.

— Единственное, что я собираюсь сделать с полученной информацией, это следить, чтобы ты была в безопасности.

— Безопасности? О чем ты?

— Не то, чтобы тебе сейчас особо угрожали, но сербы пришлют за тобой больше людей…

— За мной охотятся сербы?

В то время как мой голос поднялся на октаву, голос Киллиана на одну упал.

— Они тебя не тронут. Даже не приблизятся к тебе. Я обещаю тебе, Джулия, что буду оберегать тебя.

Его слова звучат убедительными, но моим нервам это не помогает.

У меня вспотели ладошки. Я сжимаю телефон, пытаясь контролировать свое дыхание.

— Почему они преследуют меня?

— Судя по всему, твой отец превратил стычку из-за маршрутов торговли наркотиками в войну. Сербы ищут залог.

Мой разум изо всех сил пытается осмыслить эту печальную новую информацию.

— Но меня невозможно найти. Я не пользуюсь своей фамилией и не живу с отцом больше десяти лет. Я заметала за собой следы.

— Любого можно найти, милая, — ласково мурлычет он. — Цифровой след, независимо от того, как сильно его пытаться стереть, все равно остается. Кредитные карты, использование интернета, мобильные телефоны, камеры наблюдения, банковские счета, счета за коммунальные услуги, списки пассажиров авиакомпаний, снимки со спутников и беспилотников… Можно продолжать и дальше. Существует миллион способов для поиска. Это проще, чем ты думаешь. — Он делает паузу. — Тем не менее, ты проделала хорошую работу, заметая свои следы. Я стер то, что нашел в твоем досье ФБР, но это не так уж много.

Какое-то время я хлопаю глазами, пытаясь прояснить зрение.

— Прошу прощения, ты сказал, что на меня есть досье в ФБР?

— Было, — поправляет он. — Теперь его нет. — Когда я ничего не говорю, он продолжает: — Еще я стер любые другие цифровые следы твоего существования, но нам следует обсудить, как ты планируешь поступить со своими банковскими счетами и водительскими правами. Возможно, имя тоже следует сменить. Ты упомянула Серафину, но лично я думаю, что если ты не цирковой артист, то это немного чересчур.

— Я... Я...

— Я знаю. Слишком много информации. Подумай обо всем и дай мне знать.

Он мог все это выдумать. Это может быть какой-то тщательно продуманный ход, способ, чтобы завоевать мое доверие. Он мог затеять какую-то странную игру.

Или, может быть, он просто очень хорошо разбирается в компьютерах?

— Киллиан?

— Да, милая?

— Вы следил за мной до отеля?

— Нет.

— На моей одежде «жучок»?

— Нет.

— Тогда как ты узнал, что я здесь?

— На визитке с моим номером телефона, которую я тебе дал, встроен микроскопический геолокационный чип.

Ну, разумеется. Потому что это совершенно нормально. А еще, наверное, в моих венах плавают крошечные камеры-роботы.

— Понятно. Очень круто.

— Ага, я тоже так думаю. — Он на мгновение замолкает. — Ты опять в бешенстве.

— Похоже на то.

— Открой дверь.

Я в шоке смотрю на закрытую дверь отеля.

— Зачем? Меня ждет еще одна мягкая игрушка?

— Что-то вроде этого. — Его голос звучит разгоряченно и весело, как будто он наслаждается какой-то своей шуткой. Что заставляет меня нервничать.

— Ты принес мне кролика или что-то в этом роде? Пузатую свинью? Одна из этих падающих в обморок коз? О боже, не говори мне, что там трубкозуб!

— Открой дверь и посмотри.

Он отключается, и я начинаю тяжело дышать.

Я кладу трубку обратно на подставку и направляюсь к двери, чувствуя, что мои артерии вот-вот взорвутся от чрезмерного давления. Смотрю в глазок... но никого не вижу.

Окидываю взглядом коридор. Нет никаких признаков человека, пузатой свиньи или чего-то еще. Все тихо и спокойно.

Приоткрываю дверь и выглядываю.

Внезапно из-за двери появляется огромная ладонь и открывает ее шире. Затем меня вталкивает в комнату большое и внушительное присутствие никого иного, как самого бостонского короля мафии.

Прежде чем я успеваю удивленно пискнуть, он захлопывает дверь ногой, хватает меня за плечи, разворачивает и прижимает к ней.

— Попроси меня поцеловать тебя, милая, — бормочет он, поглаживая большими пальцами мои напряженные бицепсы. Мои руки прижаты его твердой груди. Я пытаюсь оттолкнуть Киллиана, но безрезультатно. Этот человек сложен как гора.

Мне удается выдавить из себя «нет». Но не похоже, что это прозвучало убедительно, потому что его улыбка становится самодовольной, а глаза начинают пылать.

Пытаясь собраться с мыслями, я делаю глубокий вдох через нос. К несчастью, вместе с ним я вбираю пьянящий запах его кожи — головокружительную смесь мускуса, специй и запах мужчины в расцвете сил.

Вполне может быть, что я только что забеременела воздушно-капельным путем.

Возьми себя в руки! Вышвырните его вон!

— Нет! — твердо говорю я. — Почему ты здесь?

— Потому что хочу поцелуя.

Я притворяюсь, что его страстный взгляд, направленный на мой рот, ни капельки меня не трогает.

— Разве у тебя нет империи зла, которой нужно управлять?

— Есть, — тихо соглашается он, — но это гораздо важнее.

О нет. Он решил быть очаровательным. Где пояс верности, когда он так нужен?

— Я хочу, чтобы ты ушел.

Он качает головой и цыкает.

— Еще одна ложь, милая маленькая воришка, и я перекину тебя через колено.

Жар заливает мое лицо, мое сердце начинает бешено колотиться в груди. Я возмущенно смотрю на него.

— Ты не посмеешь!

— Поспорим?

Судя по всему, ничего на свете он не хочет сильнее.

Затем он наклоняется и глубоко вдыхает у моего горла. Когда я напрягаюсь, он горячо говорит:

— Ты пахнешь раем.

Затем утыкается носом в мои волосы и снова вдыхает. Его руки крепче сжимают мои, а голос схож с рычанием.

— Держу пари, ты тоже на вкус как рай.

Мой разум легко отвлекается при самых благоприятных обстоятельствах, потому сейчас превращается в пустоту. Я совершенно забываю о ненависти к Киллиану, о том, чтобы надо попросить его уйти, или о чем-то еще, если уж на то пошло, и просто цепляюсь за его пиджак и пытаюсь остаться в вертикальном положении.

Он прижимается ко мне всем своим твердым телом, одной рукой вцепляется в мои волосы на затылке, другой обхватывает шею и отстраняется, чтобы заглянуть мне в глаза.

В его собственных бушует ад.

— Давай, соври мне. Скажи, что не хочешь, чтобы я зарылся лицом между твоих ног. Потому что это все, о чем я могу думать.

Он медленно поглаживает большим пальцем пульс на моей шее, без сомнения чувствуя его ускоренное биение.

— Трубкозуб, — шепчу я.

Его глаза вспыхивают. Он облизывает губы, и, черт возьми, ничего сексуальнее  я в жизни не видела.

У моего бедра пульсирует его эрекция.

Хотя я стараюсь излучать силу и холодную уверенность в себе, мой голос дрожит, когда я говорю:

— Я хочу тебя кое о чем попросить.

Он замирает и напрягается, словно пружина. Его немигающий взгляд фокусируется на мне. Его дыхание становится неровным.

— Я хочу, чтобы ты сделал шаг назад. Ты слишком подавляешь и слишком ошеломляешь. У меня голова не соображает.

Он молча изучает выражение моего лица. Между нами искрится. Его взгляд такой горячий и напряженный, что кажется, будто он обжигает. Затем Киллиан снова переводит свое внимание на мой рот.

— Киллиан. Пожалуйста.

Его глаза медленно закрываются, желваки на его челюсти напрягаются. Он медленно выдыхает через нос, затем отпускает меня.

Стоит ему отступить на шаг, мои ноги становятся ватными настолько, что я практически соскальзываю на пол.

Поправляя галстук, он откашливается.

— Приношу свои извинения. Из-за тебя я… Мне кажется, я слишком… — Он останавливается и переводит дыхание. Его смех низкий и слегка растерянный. —  Боюсь, что из-за тебя у меня едет крыша.

— Мне знакомо это чувство.

Наши взгляды встречаются и удерживают друг друга. Киллиан стоит всего в футе от меня, и воздух между нашими телами кажется слишком насыщенным. Намагниченным. Как будто какая-то невидимая сила притягивает нас друг к другу, как бы мы ни старались держаться порознь.

Наше дыхание становится синхронным. Мои уши горят.

Его ладони сжимаются и разжимаются, как будто заставляет себя не тянуться ко мне.

— Все это очень странно, — шепчу я.

— Ага.

— Сверх странно. Вроде НЛО и домов с привидениями. Что-то сверхъестественное.

— Если ты этого не понимаешь, это не означает, что этого не должно случиться.

— Но этого не должно случиться. Так не должно быть. Я — это я, а ты — это ты.

— Да, у нас есть кое-какой багаж, но не обязательно распаковывать его сегодня вечером.

Его глаза горят желанием, но голос бархатно мягкий, хриплый от эмоций. Сочетание животной похоти и необузданной уязвимости опьяняет. Особенно от такого мужчины, как он.

Почему-то. Хоть убейте, не могу этого понять.

— Не хочу показаться грубой, но, может быть, я тебе нравлюсь только потому, что отказываю? Может быть, ты из тех парней, которые любят вызов? Может быть, я привлекаю тебя только потому, что…

— Твоя привлекательность в том, что ты — это ты, — перебивает он так мягко, словно ласкает голосом мою кожу. — Ты храбрая, умная, жесткая, но добрая. И забавная. И красивая. Боже, тобой достаточно просто любоваться. И при этом ты не прикладываешь усилий. Мне нравится, как ты выглядишь. Словно у тебя есть задачи поважнее, чем одеваться определенным образом, вести себя определенным образом или притворяться кем-то другим, дабы произвести впечатление на мужчину. Ты не стыдишься себя. Живешь по своим правилам. Доверяешь своим инстинктам. Ищешь свое место. Ты отказываешься меняться, чтобы куда-то вписаться. Так делает большинство женщин. Ты же... свободная. Это освежает. Ты заставляешь меня чувствовать…

Некое время он подыскивает слово, потом медленно моргает, словно приходит к неожиданному — и не совсем желанному — пониманию.

Затем качает головой и отводит взгляд, сглатывая.

Он стоит вот так, напряженный и молчаливый, а я смотрю, как он борется со всем, что не позволяет себе сказать.

Это невероятно привлекательно, черт бы его побрал.

— Эй? Гангстер.

Не поворачивая головы, он снова смотрит на меня. Настороженно.

Неожиданно я ловлю себя на том, что улыбаюсь ему.

— Ты мне тоже нравишься. Это вселяет в меня надежду, что где-то глубоко под всей этой жесткой черной броней у тебя действительно есть сердце.

— Я бы поблагодарил, но не уверен, что это комплимент.

Мгновение мы смотрим друг на друга, не двигаясь, пока я не выдыхаю:

— Безопасно ли мне с подругами возвращаться в нашу квартиру?

— Да, — он отвечает без колебаний.

Я изучаю его лицо, интуитивно понимая, что конкретно он оставил невысказанным.

— Потому что ты будешь присматривать за нами?

— Да.

— И ты не допустишь, чтобы случилось что-то плохое.

— Да.

— Потому что ты... необъяснимым образом... очарован мной?

Он протягивает руку и нежно проводит костяшками пальцев по моей щеке. Его взгляд следует по пути его прикосновения.

— Это не так уж необъяснимо, — мягко замечает он. — Я очарован тобой так же, как Ньютон — гравитацией.

— Не понимаю, о чем ты.

— Как только он открыл ее, все остальное во Вселенной обрело смысл.

Я сижу с этим фактом мгновение, позволяя себе прочувствовать его слова. Позволяя себе принять это и осознать.

Киллиан дает мне время все обдумать, мирно выжидая.

Он не требует от меня ответа. Он не настаивает на какой-либо реакции. Он просто тихо стоит и смотрит на меня без всякого ожидания.

Можно было ба посмеяться над этим. Я могла бы разозлиться на него. Я могла бы осыпать его презрением. Но суть в том, что он готов принять любую мою реакцию, радуясь, если она будет правдивой.

Это озаряет меня, как восход солнца над горами: он не хочет лгать мне. Он не хочет играть со мной в игры. Он хочет выложить мне свою правду.

Если бы моя жизнь была фильмом, то его режиссерами были Альфред Хичкок и Вуди Аллен.

— Как думаешь, может, у тебя кризис среднего возраста? — Он откидывает голову назад и смеется. — Ведь мы даже не целовались.

Все еще посмеиваясь, он сухо чеканит:

— Не из-за отсутствия попыток с моей стороны.

— Но ты должен признать, что твое стремление зашкаливает. Практически мания. Ромео впечатлился бы твоей целеустремленностью.

— Если ты думаешь, что я перегибаю палку, тебе следует познакомиться с моим братом. Он целый год сидел за одним и тем же столиком в дерьмовой закусочной, любуясь своей будущей женой, прежде чем сказать ей хоть слово.

Как только он это произносит, становится понятно по его поведению, что упоминание его брата было ошибкой.

Я улыбаюсь, удивительно радуясь этому поступку.

— Не волнуйся, гангстер. Я никому не скажу, что ты человек.

Он задумчиво проводит большим пальцем по моей скуле, потом берет меня за подбородок.

— Даю тебе неделю на размышление, — внезапно заявляет он.

— На что?

— Обдумать поцелуй. Если через неделю ты решишь, что действительно не хочешь меня целовать, я отпущу тебя. Ты больше никогда обо мне не услышишь. — Он выдерживает паузу. — Уточню: я все равно буду следить, чтобы ты была в безопасности. Это не шантаж.

Невероятно, но я ему верю. Но не могу в этом признаться, поэтому прибегаю к сарказму.

— Какая галантность!

— То, что я лидер международной преступной организации, еще не означает, что я не могу быть честным.

— Забавно, но у меня сложилось впечатление, что так и должно быть.

В его глазах снова появляется лукавый у-меня-есть-секрет огонек.

— Ты должна привыкнуть ошибаться том, что касается меня, милая.

Он наклоняет голову, касается губами моей щеки, затем берет меня за плечи и отодвигает на несколько футов в сторону. И уходит, позволяя двери захлопнуться за ним.

Я стою неподвижно там, где он оставил меня, долгое время. Ладонь прижата к лицу в месте, где прикосновение его губ обожгло кожу.

Я пытаюсь убедить себя, что когда Макс сказала, что мое столкновение со стихией, которую представляет собой Киллиан Блэк, это судьба, она была смертельно неправа.

Пытаюсь, но не совсем верю.

ГЛАВА 13

Джули

Я перезваниваю Макс и все ей докладываю. Затем спрашиваю, что, по ее мнению, следует сделать.

— Помимо поездки в ближайший секс-шоп за запасом смазки и чулками в сеточку? Запишись на глубокую депиляцию бикини. Не забудь установить видеокамеры. Буду пересматривать ваш фильм для взрослых снова и снова.

— Я не собираюсь заниматься с ним сексом. Ты совсем помешалась. Я спросила, что нам делать? Оставаться в наших укрытиях, или как?

— Он знает, где твое укрытия, гений.

— Разумеется, я перееду в другое место.

— Угу. И почему он не сможет узнать, куда именно?

Хороший вопрос. Я дотрагиваюсь до своих волос, гадая, не имплантировал ли он еще одно устройство слежения, когда погрузил в них свою руку.

Похоже, шансы велики. Мне нужно принять еще один душ.

— Мы не можем вернуться в квартиру, как будто ничего не случилось. Это безрассудно.

— Точно, — хихикает Макс. — Потому что наша троица никогда не совершает ничего безрассудного.

Я сажусь на край кровати и смотрю на реку Чарльз. Ту самую, куда я сказала, он бросит меня, забетонировав ноги в цементные блоки.

Я вспоминаю лицо Киллина, когда он сказал, что очарован мной так же, как Ньютон — гравитацией.

Я думаю о его глазах.

— Помоги мне, Макс, — тихо прошу я. — Я запуталась.

Она долго молчит.

— Ты запуталась, потому что он тебе нравится. И ты ненавидишь себя за то, что он тебе нравится. Потому что он представляет собой все, чего ты боишься. Потому что твой худший кошмар заканчивается так же, как жизнь твоей мамы: опьяненная любовью и мертвая.

Дар и проклятие, что другой человек знает меня так хорошо.

Сердце в груди сжимается до боли.

— Я помню, как она боготворила моего отца. Как она ловила каждое его слово. Даже когда я была маленькой, я не могла понять ее преданности. Я понимала, что он плохой… почему она ничего не сделала?

— Ты не твоя мать, — уверенно говорит Макс. — И не твой отец. Ты — отдельная личность, а не единица из их половин. Отпусти это дерьмо.

Именно отпустить я пыталась всю свою жизнь. Но история жизни человека — это не кокон бабочки или отросшая кожа змеи. Нам от нее не уйти. Мы носим нашу историю в сердцах, воспоминаниях и самом существе. Она циркулирует в наших кровеносных сосудах.

Наше прошлое точно знает, кто мы такие, даже когда мы сами этого не понимаем.

Или просто не хотим признавать.

Возможно, это моя ошибка: убегать от прошлого вместо того, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Убегать от дракона вместо того, чтобы убить его.

Я путаю свои игры в «прятки» с движением вперед.

Я смотрю на пистолет на ночном столике, который украла из гостевой комнаты Киллиана. Нож по-прежнему спрятан в кармане моего пальто. Я вспоминаю все те способы, которым я научилась спасать себя от опасности, все те способы, которыми я навредила себе, чтобы искупить грехи одного человека, и задаюсь вопросом, не было ли целью всех этих тренировок не умение защищаться, а подготовить к чему-то?

Каждый воин должен идти в бой. Каждый, кто тренируется с мечом, должен в конце концов использовать его в сражении.

— Алло? — зовет Макс.

— Я вернусь в квартиру. А пока вы с Фин не попадайтесь мне на глаза.

— Джулс…

— Я не стану рисковать вашей безопасностью.

Она хихикает.

— Милая мысль, детка, вот только решать не тебе. Куда бы ты ни пошла, мы пойдем за тобой. Без товарищей-мушкетеров Д'Артаньян был просто дебилом в дурацком плаще.

На меня накатываем волна разнообразных эмоций. Я не заслуживаю такой преданности, но, черт возьми, это действительно здорово.

— Я люблю тебя. Ты ведь это знаешь, правда?

Она на мгновение замолкает.

— Боже. Что за гадости?

— О чем ты?

— Ты сказала: «Я люблю тебя» так, как будто сообщила, что мой щенок умер.

Когда я смеюсь, вытирая слезящиеся глаза, Макс добавляет:

— Увидимся дома.

Она вешает трубку, прежде чем я успеваю сделать еще одно удручающее заявление.

* * *

Часа через два я, Фин и Макс стоим у большого эркерного окна в передней части нашей квартиры и таращимся вниз на улицу.

— Что он делает? — бормочет Фин.

Киллиан расхаживает между двумя припаркованными внедорожниками. Судя по всему, эти громадины с затемненными стеклами, блестящими навесами и в целом угрожающим видом принадлежат ему. Он не останавливается, чтобы переброситься парой слов с мужчинами внутри, он просто идет до конца квартала, затем поворачивается и возвращается обратно.

— Он ходит, — отвечает Макс.

— Но нафига?

— Может быть, это входит в его спортивную программу.

Но я его понимаю.

Там, внизу, он сражается с самим собой. Эти знаки мне знакомы. Ладони сжимаются и разжимаются, грозовые тучи собираются над его головой, желваки на челюсти напряжены.

Он сдерживает себя, чтобы не взбежать по ступенькам, не выбить ногой входную дверь, не вытащить меня из дома, не перекинуть через плечо и не утащить обратно в свою пещеру с летучими мышами. Даже на расстоянии он выглядит как одержимый.

Я не могу решить, льстит мне это или вызывает желание вызвать полицию.

Не сбавляя шага, он смотрит в окно. Наши взгляды встречаются. Меня обдает жаром. Я тихо выдыхаю, удивляясь, почему лишь от одного взгляда этой особи моя температура тела увеличивается на несколько десятков градусов.

Фин толкает меня локтем в бок.

— Не будь грубой. Помаши!

— Судя по выражению его лица, ждет он вовсе не приветствия. Парень охренительно напряжен.

— Может, тебе стоит позвонить ему, хах? — предлагает Фин.

— И что она ему скажет, Фин? «Привет, я даже отсюда вижу твой стояк. Очень неплохо. Подниметесь с ним ко мне наверх»?

— Я просто предполагаю, что он, возможно, немного успокоится, если услышит ее голос.

— Или он может взорваться на миллион раскаленных кусков короля мафии.

— Нельзя, что бы он всю ночь разгуливал у нас перед домом. Сами знаете, что миссис Либерман уже наверняка общается по телефону с 9-1-1.

— Я не буду ему звонить, — тихо говорю я, наблюдая, как он разворачивается на пятках и идет в противоположном направлении. — Я ничего не буду делать. Он сказал, что защитит нас от сербов. Если для этого ему нужно протереть дыру в асфальте, то так тому и быть. Он не дождется от меня какой-либо реакции.

Явно впечатленная Фин низко присвистывает.

— Отличный ход, игрок.

— Никаких игр. Я хочу выйти из боя, а не сгореть на войне.

— Тут если и сгоришь, то только от оргазмов, — «сухо» вставляет Макс.

— Зачем ему звонить? Грядет катастрофа. Глупая, опасная и полностью предотвратимая катастрофа, — не понимаю я.

Из одного из внедорожников выходит мужчина. Я узнаю его. Это Деклан, красавчик, который обращался ко мне «Ваше Высочество», за что получил резкий выговор от Киллиана.

Заметив его, Макс громко визжит:

— Что здесь твориться, мать вашу? Съезд злобных супермоделей? Ежегодное награждение «Преступники, которые могут резать сталь своими скулами»?

Деклан подходит к Киллиану. Они обмениваются парой фраз, затем Киллиан снова начинает расхаживать по тротуару. Деклан возвращается в машину, качая головой.

Что касается меня, я отворачиваюсь от окна и ложусь посреди гостиной на пол. Уставившись в потолок, заявляю:

— Кто-нибудь, пожалуйста, принесите мне «Ксанакс». Через несколько часов мне надо вставать на работу. Еще пару дней в таком темпе, и у меня случиться сердечный приступ.

— О, черт, это точно! — вскрикивает Фин. — Завтра понедельник. Кажется, прошла целая жизнь с тех пор, как мы вломились на склад подгузников. — Она поворачивается, смотрит на меня (на пол) и улыбается. — С тех пор, как я вломилась на склад подгузников.

— Какая же ты отстойная, — безэмоционально ворчу я. — И ты ошибаешься. Именно я использовала болторез, чтобы перекусить цепь, помнишь?

— Что я помню, так только как ты металась, как новорожденный жираф, пока я не вручила тебе болторезы. Который взяла с собой я.

— Почему все у нас походит на соревнование? — говорю я в потолок.

— Потому что ты была любимицей мисс Крэбтри. Я тебе это так и не простила.

Я вспоминаю нашу очаровательную учительницу в школе-интернате и говорю:

— О, боже! Кэролин Крэбтри. Интересно, чем она сейчас занимается?

— Вне всяких сомнений, убивает парней своими кристально-голубыми глазами и копной волнистых рыжих волос. — Ее улыбка подрагивает, и Фин более мягко добавляет: — Парней и девушек.

Глядя на Фин с нежностью, Макс говорит:

— Тебя всегда завораживали рыжие.

— А тебе всегда завораживали члены!

— В них есть свое очарование.

— Назови хоть одну причину. Я подожду.

Фин и Макс улыбаются друг другу, а я валяюсь на полу, издавая жалобные стоны:

— «Ксанакс»!

— Ты же знаешь, что мы не держим «Ксанакс» в доме, глупая. — Макс подходит и садится на пол рядом со мной, скрестив ноги. Она берет мою руку и поглаживает ее. — Но я одолжу тебе свой вибратор.

— Меня сейчас стошнит, — я тяжело вздыхаю, закрыв глаза.

Фин усаживается с другой стороны от меня и берет меня за другую руку. Я осторожно спрашиваю:

— Мы собираемся призывать духов?

— Скорее, начать групповую терапию, — произносит Макс, заставляя меня снова застонать.

— Нет. Никакой терапии. Я не хочу говорить об этом. Ни о чем не хочу!

Некоторое время никто не произносит ни слова. Фин начинает расчесывать пальцами мои волосы.

Тишина, наполненная ожиданием.

— Я нем мы не говорим. Я даже не хочу произносить его имя, — внезапно заявляю я.

— Хм, — мычит Фин в точности как психотерапевт.

Я открываю глаза и пристально всматриваюсь в ее лицо.

— Он преступник! Тут не о чем говорить!

— Не о чем, кроме твоих глубоко противоречивых чувств к нему и того, что он творит с твоим либидо.

Я снова закрываю глаза и глубоко сожалею, что не являюсь отшельником, который живет один на тропическом острове, а моими единственными друзьями были попугай и древесная улитка.

Немой попугай и древесная улитка.

Когда тишина становится кричащей, я сдаюсь.

— Окей. Кто начнет первой?

— Я, — быстро откликается Фин, уже переходя в режим допроса. — Макс посвятила меня в ситуацию с единорогом-пони, но бы хотела отмотать назад и вернуться к моменту, как все это началось. С самого начала. Почему мы вообще решили ограбить его?

— Я видел его в новостях год назад. Его арестовали. Кучка федеральных агентов вела его в наручниках вверх по ступеням здания суда. Вот только создалось впечатление, что вел их он. Фу! Мир еще не видел такой самоуверенности. Такого тщеславия! Даже его волосы выглядели самодовольными. Это очень, очень меня разозлило.

Вспомнив это, я снова начинаю злиться.

— Что-то такое припоминаю, — задумывается Фин. — Его довольно быстро отпустили, верно?

— Буквально в тот же день. Никаких обвинений предъявлено так и не было. Правительство арестовало мудака после нескольких месяцев напряженного расследования, и ни одно из предъявленных обвинений не продержалось даже двадцать четыре часа.

— Тебя это возмутило, — догадывается Макс.

— И правильно, — добавляет Фин успокаивающим тоном.

— Черт возьми, да, меня это привело в бешенство! Этот… Этот мужчина…

— Этот невероятно великолепный мужчина. Это крайний пример сверх мужественности. Этот обжигающе горячий, огнеопасный мужчина, который способен доводить до спонтанных оргазмов у целых слоев женского населения одной только улыбкой.

— Могу я продолжить? — Я перевожу взгляд на Макс.

У нее хватает порядочности смутиться.

— Прости. Просто он чертовски красив, Джулс.

— Никто не отрицает, что этот мужчина привлекателен. Пантеры великолепны, но только глупец протянет руку, чтобы проверить, действительно ли такая гладкая и шелковистая у них шерсть.

— Замечание принято. Продолжай.

— Спасибо. Как я уже говорила... что я говорила?

— Ты была возмущена, — подсказывает Фин.

— Точно! Спасибо, — поблагодарила я. — Этот мужчина, этот гнусный преступник источал самоуверенность и превосходство, как сок с дерева. Я возненавидела его с первого взгляда. Он явно знал, что выйдет сухим из воды. Я видела это по его лицу. Это... это…

— Смелость. — Судя по интонации, на Фин он произвел впечатление.

— Пылкость, — мечтательно произносит Макс.

— Дайте мне передохнуть, девочки. У меня заканчиваются едкие взгляды.

Они извиняются, и я продолжаю.

— Высокомерие — вот слово, которое я искала. Он источал высокомерие, как дым. И не только это… превосходство. Он знал, что выйдет, потому что он тот, кто он есть. Потому что он считал, что заслужил это. Потому что для такого человека, как он, нет ничего невозможного или недосягаемого. Бессердечный ублюдок.

Мгновение я злюсь, пока Фин не замечает:

— Я чувствую некоторые проблемы воспитания отцом.

— Да неужели? — Мой тон сочится сарказмом.

— Честно говоря, — протягивает Макс, — если бы проблемы воспитания нашими отцами были связаны с плутонием, у нас троих было бы достаточно ядерной энергии, чтобы управлять всей галактикой.

— Верно, — кивает Фин. — Всех нас в детстве эмоционально бросили.

— Мы эмоционально разбиты.

Мы сидим в мрачном молчании, пока я не говорю:

— Разговор получился просто отличным. Очень воодушевляющим. Теперь я чувствую себя намного лучше.

Пока я маринуюсь в своем недовольстве, Макс как-то странно на меня посматривает.

— Стоп! — выпаливает она. — Если мои расчеты верны, то за последний год мы провернули четыре дела.

— Да? Ну и что?

— Итак, ты сказала, что видели Лиама Блэка в новостях год назад.

— И?

Она пристально меня изучает.

— И с тех пор ты только о нем и думаешь.

Я выдаю автоматический отказ, на что Макс отвечает:

— Нет? Тогда почему мы не его ограбление стало нашим первым делом после того, как ты увидела эту новость?

— Я проводила исследование.

— Исследование. Угу. Целый год исследований.

Ее тон заставляет меня защищаться.

— Именно!

Она на это не ведется.

— У тебя уходило несколько месяцев на изучение и составление плана по остальным нашим вылазкам… почему тут понадобился целый год?

— Может быть, я осторожничала!

— Или, может быть, в глубине души ты понимала, что это будет не просто очередная работа.

Я сажусь и тереблю волосы руками, устало вздыхая.

— Пожалуйста, не начинай снова про судьбу.

— Судьба реальна, Джули.

— Разумеется. Как и зубная фея.

— Нет, это хрень, которую родители впаривают своим детям. Судьба так же реальна, как... ну, как любовь. То, что ты ее не видишь, не означает, что ее не существует. Все самое важное в жизни невидимо.

Фин и я смотрим друг на друга, потом снова на Макс. Та пожимает плечами.

— А какие еще невидимые вещи важны? — уточняет Фин. — Ментальный разрыв с реальностью, который ты испытываешь?

Отлично. Она тоже не верит в судьбу. Я знала, что Макс ошибалась, когда утверждала, что она умнее всех.

Но Макс это не смущает. Она задирает нос достаточно высоко, чтобы смотреть на нас сверху вниз.

— Верность. Вера. Или дружба, тупицы.

— Настоящее счастье, что дружба невидима, — сладко мурлычет Фин.

Макс сердито смотрит на нее.

— Через минуту я сделаю твою снисходительную улыбку невидимой. Когда сотру ее с твоего лица!

Я встаю и иду в свою спальню, крикнув через плечо:

— Разбудите меня, если понадобится помочь одной из вас похоронить тело другой. Не хочу, чтобы вы приходили ко мне в  кошмарах.

Я захожу в свою комнату и запираю дверь, зная, что это не единственные лица, которые я буду видеть во сне.

Я уверена, что Киллиан Блэк будет в волнении расхаживать под окном завтра утром.

Темный, несущий смерть Ромео будет ждать свою Джульетту.

Слава богу, у меня нет балкона.

ГЛАВА 14

Киллиан

Когда Лиам наконец берет трубку, я уже готов что-нибудь разбить.

— Брат, — говорит он хриплым ото сна голосом. — Скажи, что это срочно. Скажи, что ты не звонишь мне в три часа ночи, чтобы поболтать с семьей.

— У тебя сейчас два! — рычу я. — И да, это чертовски срочно.

Я поворачиваюсь на пятках и иду в другую сторону, не обращая внимания на Деклана внутри внедорожника. Он смотрит на меня, качая головой, как будто считает меня безнадежным.

Услышав мой тон, Лиам напрягается.

— Что произошло? С тобой все в порядке?

— Нет, со мной все не в порядке. Я — полная противоположность порядку, что бы ты не подразумевал.

— Что случилось?

Я поднимаю взгляд на окно Джули. Темнота. Вся улица погружена во мрак, если не считать уличных фонарей и ядерного сияния моего возбуждения.

— Что ты сделал, чтобы Тру в тебя влюбилась?

После недолгого молчания Лиам осторожно спрашивает:

— Повтори?

— Ты слышал, что я сказал. Ответь на вопрос.

— Я не понимаю.

— Что тут понимать? Вопрос простой.

— Неожиданный от тебя.

Я резко останавливаюсь, запрокидываю голову и смотрю на звездное ночное небо.

Закрыв глаза, я тяжело выдыхаю.

Всю ужасность ситуации я выражаю тремя словами:

— Дело в женщине.

Тишина. А потом в неверии:

— Ты шутишь?

— Нет.

Снова тишина. Где-то вдалеке собака завывает на Луну. Понимаю бедолагу как никто другой.

— Спасибо, что подождал, пока я поднимал челюсть с пола. Насколько все плохо?

Мой смех низкий и недоверчивый.

— Отвратительно. Хуже некуда.

После очередной тяжелой паузы Лиам спрашивает:

— Она знает?

— Ага.

— Чувствует то же самое?

Я представляю себе лицо Джули. Как она смотрит на меня своими большими карими глазами, полными гнева, отвращения, любопытства и желания. Разумеется, я могу лишь это предполагать, что все же считаю, что желание имеет хорошие шансы на победу.

— Она не так ясно говорит о своих чувствах, как я о своих.

— Тогда она полоумная. — Тон Лиама становится снисходительным.

— Она не полоумная. Она идеальна. Правда, с трудом меня выносит, ни хрена не доверяет и издевается надо мной при каждом удобном случае... — Мой вздох тяжел и полон отчаяния. — Но она идеальна.

— Боже мой, — встревоженно охает Лиам. — С кем, мать твою, я разговариваю? Ты говоришь как адекватный человек!

— Я знаю. Это ужасно. Помоги!

После молчания ошеломленный Лиам говорит:

— Просьба о помощи только что сорвалась с твоих губ? Если это так, то сейчас я точно сплю, и мне снится сон-мечта после выпитого за ужином красного вина. Для настоящего Киллиана Блэка «помощь» почти такое же грязное слово, как и «любовь».

Недовольное рычание грохочет в моей груди.

Лиам же смеется от восторга, ублюдок.

— Я думаю, тебе следует закончить разговор со мной и вызвать «скорую», брат. Похоже, дела у тебя идут не очень хорошо. Так и до инфаркта недалеко.

— Я рад, что тебе весело, — огрызаюсь я. — А теперь, блядь, расскажи мне, как ты, сука, заставил Тру влюбиться в тебя?

— Если тебе это так важно, то я ее похитил.

Теперь настала моя очередь молчать от шока.

— Способ неидеальный, я знаю, — словно оправдываясь, объясняется он.

— Так ты серьезно?

— Да.

— И это сработало?

— Она спит рядом со мной. Надела мое кольцо. Вынашивает моего ребенка. Полагаю, да, это сработало.

Его голос потеплел, и я понял, что он смотрит на спящую жену, прижавшуюся к нему в постели. Я чувствую тревожный укол того, что можно описать только как зависть.

Нет, наверняка просто хочу есть. Я никогда в жизни никому не завидовал.

Потом я понимаю, что все же завидовал одному человеку. Человеку, чья красота снаружи выглядела так же, какими были отношения Тру и Лиама внутри их пары.

Подобного у меня никогда не будет. У меня не будет прекрасных моментов. Моя жизнь построена на мести и мертвых телах. Прекрасное не для людей вроде меня.

Я ощущаю настолько сокрушительную боль, что мне приходится заставлять себя дышать и расслабиться, чтобы не раздавить телефон в моей ладони.

— Киллиан?

— Я здесь.

— Не надо ненавидеть меня за эти слова, но что бы ни случилось, это случится. От судьбы не уйдешь.

Я усмехаюсь.

— Вера в судьбу — удел детей и дураков. Я ни первое, ни второе.

— Не обязательно во что-то верить, чтобы это было правдой. Твое мнение не обязательно правильное.

— Разумеется, правильное. Я всегда прав.

— О, это действительно ты, — со смехом замечает Лиам. — Я уже начал думать, что ты одержим бесами. — Он подавляет смешок. — Или призраком Ромео Монтекки.

— Кстати, тебе понравится это точно понравится: ее зовут Джули.

— Вот теперь смешно, — усмехается он.

— Это не шутка. Угадай, что еще?

— Она думает, что Ирландия находится в Великобритании?

— Хуже. Она дочь Антонио Моретти.

Мой брат не ахает. Это не в его стиле. Но через телефонную трубку доносится характерный звук тяжелого дыхания, затянувшегося от шока.

Потом он начинает откашливаться. Хрипит, словно в его горле застрял большой кусок мяса.

— Ага, — хмыкаю я. — Теперь ты знаешь, что я чувствую.

— Дочь... Антонио... Моретти? — Его слова сложно разобрать из-за сдавленного покашливания. На заднем плане Тру что-то тревожно шепчет.

Дерьмо. Я ее разбудил.

— Прости, что звоню так поздно. Можешь возвращаться к своей жене.

— Нет! Стой! — громкий возглас едва не оглушает меня. Лиам откашливается, а потом шумно шипит в трубку: — Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что она дочь Антонио Моретти?

— Я это и имею в виду. Ее зовут Джульетта Моретти. Дорогой папочка — наш добрый друг Антонио. Добро пожаловать в мою жизнь.

Он фыркает.

Представляю, как он с глазами по пять копеек сидит на постели, стиснув мобильный в руке так сильно, что костяшки пальцев побелели, и пытается не упасть в обморок от шока, а его хорошенькая молодая жена склонилась над ним в беспокойстве.

Это видение странным образом удовлетворяет меня.

— Больше никаких банальностей о судьбе, брат? Никаких мудрых советов о том, как не влюбиться в единственного ребенка нашего смертельного врага?

— Она знает, кто ты? — рявкает он.

— Да.

— Неудивительно, что она тебя терпеть не может! Они — Капулетти, а мы — Монтекки! Их семейная традиция — ненавидеть нас!

— Они с отцом отдалились друг от друга. Уже много лет не поддерживают контакт.

— Оу.

— А еще она ворует у плохих парней, таких как ее отец, и жертвует все на благотворительность. Так мы и познакомились.

— На благотворительном вечере?

— Нет! Она вломилась в один из моих складов и похитила у меня две тысячи подгузников.

Через мгновение Лиам бормочет:

— Это не может быть правдой.

— Богом клянусь, брат.

— Хах. Тогда твое состояние неудивительно.

Я стону от разочарования.

— Это я и пытался тебе сказать!

— Когда ты в последний раз ты был серьезно очарован женщиной? — спустя мгновение, задает вопрос Лиам.

— Тридцать лет назад.

— Я, блядь, не шучу.

— Я тоже. В последний раз что-то подобное я чувствовал лет в десять. Ее звали Кэти Данэм, и она жила через улицу от нас. Черные волосы. Зеленые глаза. Большая щель между передними зубами.

Он на мгновение задумывается.

— Та, что лопала горстями грязь?

— Это была ее сестра, Лиззи.

— Значит, повзрослев, ты ни разу не...

— Нет, — резко выпаливаю я, прежде чем он успевает продолжить. Я не вынесу, если он произнесет это вслух. — Однажды я был близок к этому. Но она любила другого. Да и…

Я провожу рукой по волосам, пытаясь подобрать слова, чтобы описать это.

— Сейчас все иначе. Меня словно ударило током. Словно подожгли. Словно у меня рак, и мне осталось жить всего несколько недель. Я смертельно болен. Я в полном отчаянии. Все ужасно.

— Похоже на то, — усмехнулся Лиам.

— А я еще даже не целовал ее!

В разговоре, состоящем из множества различных типов пауз и безмолвий, эта самая длинная. Долгая и полная неверия.

— Ты недавно падал? — наконец выдает Лиам. — Ударялся головой об острый предмет?

— Нет, — шиплю сквозь стиснутые зубы. Затем разворачиваюсь и иду в другую сторону, злобно пнув камень с моего пути.

— Что-то я забеспокоился состоянием твоего мозга. Похоже, он работает неправильно.

— Все в порядке! Ты не слышал ни слова из того, что я сказал?

— Это совсем на тебя не похоже.

— Я знаю, мать твою налево!

— Ты расклеился из-за женщины, которая тебя обокрала, которая тебя не любит и которую ты даже не целовал?

— Упрек от человека, который преследовал свою жену целый год, прежде чем набраться смелости заговорить с ней? И который похитил ее, потому что у каждой женщины это занимает первое место в списке «Самые романтичные жесты»?

— Зато ее отец не пытался убить меня шесть раз.

— Меня он пытался убить только дважды.

— Я говорил о себе. Я управлял делами до того, как ты стал меня подменять, помнишь?

— Ох, точно. Приношу свои извинения.

— Итак, Антонио Моретти совершил восемь покушений на нас вместе взятых. — Лиам делает паузу. — Похоже, его не будет в списке приглашенных на свадьбу.

Он смеется надо мной! Я слышу это в его тоне.

— Напомни мне дать тебе по носу, когда мы увидимся в следующий раз.

— О, да хватит тебе киснуть. Все же хорошо!

— Почему это хорошо?

— Страдания закаляют характер.

— Пошел ты, придурок, — рычу я.

— Не бросай трубку, я сейчас дам тебе полезный совет.

Наконец-то.

— Слушаю.

— Если и есть что-то, что я узнал о женщинах после встречи с Тру, так это то, что они ненавидят, реально ненавидят, когда их контролируют.

Я в замешательстве хмурю брови.

— И чем это может помочь?

— Как бы поделикатнее сказать? — Он задумывается, а потом: — Ты подавляешь как никто другой в мире.

— Я командую, а не контролирую.

— Не хочу тебя огорчать, но женщины — не моряки. Им не нравится, когда им отдают приказы, пока они драят палубу.

Я думаю о том, сколько раз после знакомства с Джули я требовал от нее того или иного, и чувствую слабый прилив смятения.

— Еще женщины ненавидят, когда над ними слишком доминируют. Сильный и уверенный в себе мужчина — это одно, но вести себя подобно пещерному человеку — совсем другое. Постель — исключение. Там доминирование допускается. За пределами спальни — нет, нет и еще раз нет. О, и не види себя так, как будто считаешь ее глупее себя. После такого женщина захочет поджечь твое лицо и потушить его молотком. Минуту, подумаю, что забыл...

— Не важно. Я уже обречен.

Он игнорирует меня и продолжает:

— Не объясняй ей ничего, пока она сама не попросит объяснений.

— В каких вопросах, например?

— Во всех. Экономика. Параллельная парковка. Как правильно загрузить посудомоечную машину.

— Почему объяснение — это плохо?

— Кто ж знает? Так у них устроено. Для этого даже слово придумали: менспейнинг 1. Дамочек это сводит с ума.

¹  (прим.пер. манера общения мужчины с женщиной, при которой допускаются всяческие упрощения смысла высказывания, подразумевая неспособность противоположного гендера к восприятию оригинального смысла).

— Именно поэтому и изобрели надувных кукол.

— А ведь я только начал. Мы могли бы проболтать по телефону всю ночь. — Он делает паузу. — Может, проще отправить список по электронной почте?

— Суть мне ясна: не быть мной.

— Именно. Будь кем угодно, только не собой. Будь... Райаном Рейнольдсом. Похоже, он нравится женщинам. Он забавный, обаятельный и способен к самоиронии. — Ржание. — Я знаю, что эти слова тебе незнакомы, но ты можешь погуглить их значение.

Я останавливаюсь, чтобы провести рукой по лицу и вздохнуть.

— Как же я рад, что позвонил тебе.

— Я тоже. Думал, что никогда не доживу до того дня, когда мой крутой братец покажет свою уязвимость.

— Ничего я, блядь, не уязвимый! Спокойной ночи.

Перед тем, как я отключаюсь, он кричит:

— Запомни... Райан Рейнольдс!

Вероятно, быть единственным ребенком будет приятно.

ГЛАВА 15

Джули

Я просыпаюсь, когда на улице еще темно. Мой первый порыв — подойти к окну, но вместо этого я принимаю душ и завтракаю.

Потом сажусь за кухонный стол и делаю то, что редко себе позволяю.

Думаю о своем отце.

Мама вышла за него замуж в двадцать пять лет. Как мне сейчас. Об отце уже ходила дурная молва. Он был младшим из четырех сыновей, но самым амбициозным. И самым жестоким. Согласно легенде, если моему деду нужно было доставить крайне важное послание конкурентам, он поручал эту работу именно Антонио.

Мой дед тоже был мафиози. Капо ди капи, босс боссов.

Прям как мой отец.

И это дерьмо течет по моим венам.

Бомба, предназначенная для моего отца, забрала мою мать, когда мне было двенадцать. У меня только начались первые месячные. У меня не было подруг, кроме женщин внутри семьи, никого, с кем я могла бы поговорить и кто при этом не являлся моей кузиной или тетей. Моя бабушка (мама папы) была еще жива, но она была до чертиков религиозной пугающей старухой, вечно во всем черном... даже в летний зной. Единственными удовольствиями в ее жизни были стряпня и Бог.

Будучи интровертом, я прожила свою жизнь в безопасности книг. Триединство домашнего обучения, знакомства с навыками выживания и замкнутого круга общения сделало меня чрезвычайно подозрительной к незнакомцам и до крайности неловкой. Я понятия не имела, как существовать в «реальном» мире.

Но со смертью мамы реальный мир постучался в мою дверь. Меня отправили в интернат в другом штате.

По логике моего отца, сделано это было ради моей безопасности. На деле же, когда мамы не стало, он просто не знал, что со мной делать.

С его единственным ребенком. Во время пубертатного периода.

Поэтому я поехала в частную школу для богатеньких деток в Вермонте.

И ничего лучше со мной не случалось. Я познакомился с Фин и Макс — у меня впервые в жизни появились друзья.

У мамы не было подруг. Ей было не позволено.

Она родилась в Калифорнии, но познакомилась с моим отцом во время каникул на Манхэттене. Зная его всего неделю, она отдала всю свою жизнь и перебралась в Нью-Йорк. Настолько была влюблена.

Или насколько была одинока.

Если она и не знала, кем он был до переезда, то, конечно, быстро узнала.

Он был королем. Состоятельным. Гордым. Харизматичным. Его боялись и уважали. Все знали о его приверженности своей чести, но особенно о его жажде насилия.

Что очень напоминает о Лиаме Блэке.

— Киллиане, — вслух поправляю себя.

Киллиан. Ни прозвище, ни второе имя, ни альтер эго. Какой смысл требовать, чтобы именно я называла его так? Это меня раздражает.

Но еще больше меня раздражает то, что я не рассказала об этом Фин и Макс. Я всегда умела хранить секреты, но не от них. Хотя эта фигня с его именем… Я все еще пытаюсь разгадать этот секрет. Это что-то важное. Ключ. Правда, я не знаю к чему.

В последний раз я разговаривала с отцом семь лет назад. Меня арестовали за кражу в магазине. Тогда я первый и последний раз видела полицейский участок изнутри. Нужен был залог всего пятьсот долларов, но у меня не было своих денег. У меня не было работы. Папа оплачивал все. Это случилось на следующий день после окончания школы, и мне предстояло вернуться в Нью-Йорк в течение недели.

Но тогда разговор по телефону с отцом изменил все.

В мафии, вор — это низшая форма мусора, хуже только «стукач». Мафиози с радостью извлекут выгоду от украденных товаров, но сами никогда не опустятся до кражи. Им не позволяет их «честь». Для подобного рода вещей есть соратники, люди, которые по тем или иным причинам не могут вступить в группировку. Не итальянцы, люди с плохой репутацией и так далее. Поэтому, когда мне пришлось позвонить отцу и попросить внести за меня залог, он узнал, что я опозорила семью кражей, и пришел в ярость. Кричал на меня. Обзывал меня.

Он сказал, что я глупая, дочь своей матери до мозга костей.

И что-то внутри меня оборвалось.

Мне надоело. Я решила покончить со всем этим. Особенно с отцом.

Я повесила трубку на середине его тирады.

А затем сообщила офицеру, что останусь в тюрьме до предъявления обвинения. Он странно посмотрел на меня и сказал, что поговорит с судьей, потому я показалась ему славной девочкой. И это был мой первый прокол. У него была дочь примерно моего возраста, и не было никакого смысла держать меня в тюрьме за кражу десятидолларовой помады из универмага вместе с проститутками и торговцами наркотиками.

Судья решил проявить снисходительность. Меня выпустили через двенадцати часов одинокого сидения в камере, где я вдоволь поразмышляла. Тогда я впервые в жизни была действительно одна.

И мне понравилось. На двери и окне стояли решетки, но я никогда не чувствовала себя такой свободной.

Я знала, что отец придет за мной, хоть и был в ярости. Я принадлежала этой семье. Я была движимым имуществом. Я была ценна как невеста для любимого союзника или плата за долг: было немыслимо просто отпустить меня.

Поэтому я исчезла.

Я переехала в Бостон с Фин и Макс. Фин знал кое-кого, кто знал кое-кого, кто продал мне фальшивое удостоверение личности. Я получила работу в почтовом отделе местной газеты.

Первое время я работала отвратительно, но со временем всему научилась.

Из почтового отдела меня быстро повысили в отдел рекламы, а оттуда до должности помощника одного из штатных сценаристов в отделе художественных материалов. Хэнк стремился к величию: он хотел получить Пулитцеровскую премию за репортаж. Он был упрям в своей погоне за «реальными новостями» и научил меня анализировать данные в интернете для исследований, как собирать воедино, казалось бы, несвязанные лакомые кусочки информации и, самое главное, как проверять факты.

Я стала знатоком всего этого. В свободное время мои новые навыки использовались для поисках целей.

Преступники — по крайней мере, «хорошие» — искусны в сокрытии своей преступной деятельности. Когда я увидела в новостях сообщение об аресте и чуть ли не немедленном освобождении Лиама Блэка, я решила узнать о нем побольше.

Но для человека с такой репутацией нашлось удивительно мало интересного. Ни поддающегося проверке адреса, до недавнего времени ни единого ареста, ни присутствия в социальных сетях, ни фотографий. Как будто он существовал только в разговорах. Как будто он был призраком, Бугименом, которым родители пугали своих непослушных детей.

Мой интерес рос.

Я продолжала копать, пока кое-что не нарыла: в базе данных корпоративного лицензирования госсекретаря штата Массачусетс была зарегистрирована компания Black Irish Enterprises. Название бросилось мне в глаза и не выходило из головы. Адресом штаб-квартиры корпорации был обычный абонементный ящик на почте. А высшую должность занимал некто Миал Кэлб.

Имя, которое не имело абсолютно никакого смысла, пока не прочитаешь его задом наперед. Покопавшись еще немного, я выяснила, что мистер Кэлб являлся владельцем девяноста пяти других компаний, большинство из которых находились в зарубежных странах. Большинство оказалось подставными корпорациями. То есть у них не было ни сотрудников, ни активных деловых операций, ни значительных активов.

Предполагаю, что создали их только в целях отмывания денег и уклонения от уплаты налогов.

Я снова и снова прокручивала ролик, на котором агенты ФБР вели Лиама Блэка в федеральное здание. Я запоминала его лицо, отмечала татуировки на костяшках его левой руки. Он произвел на меня неизгладимое впечатление. Я никогда не видела такого красивого преступника… или хотя бы наполовину столь самодовольного.

Это сочетание привело меня в бешенство.

На тот момент я прожила в Бостоне больше десяти лет. Этого было достаточно, чтобы наслушаться историями об ирландской мафии и ее безжалостном лидере. Вспомнив, как мой отец кричал, что я глупа, я решила, что есть еще один высокомерный гангстер, которому нужно показать, что он на самом деле не король вселенной. Что есть кто-то, кто не боится его.

То, что я была девушкой — моложе, меньше, беспомощнее — не означало, что я не могла обыграть его.

Но Макс была права. Я действительно мучилась из-за него месяцами. Месяцы, месяцы и еще больше месяцев, пока не прошел почти год, прежде чем я, наконец, разработала план.

За все это время я ни разу не спросила себя, почему тяну время.

Теперь, сидя здесь за кухонным столом и борясь с прошлым, я должна признать, что Макс оказалась права и в другом. С первого взгляда я поняла, что грозный мистер Блэк — это молния, а я — громоотвод.

Я создана, чтобы привлечь удар.

— Ладно, гангстер, — мрачно сообщаю пустой кухне. — Хочешь поиграть в игру? Давай поиграем.

Но я участвую в ней, чтобы победить.

* * *

Пар от кофе поднимается в прохладном утреннем воздухе идеальными белыми завитками, как в рекламе. Приближаясь к внедорожнику с кружками в каждой руке, я стараюсь не пролить ни капли на свое красивое белое платье.

Когда я нахожусь в двадцати шагах от него, Киллиан вырывается с пассажирского сиденья, как будто машина выплюнула его.

Он стоит неподвижно. Смотрит на меня. Пожирает меня глазами.

Я останавливаюсь перед ним и встречаюсь с его пылающим взглядом. Протягивая одну из кружек, я вежливо говорю:

— Доброе утро.

Он берет кружку, не отводя взгляда от моего лица.

— Доброе утро.

— Дерьмово выглядишь.

— Я не спал.

— Переднее сиденье твоего крутого внедорожника не подходит для таких вещей?

Он облизывает губы. Делает глоток кофе. Снова облизывает губы.

— Кстати, — продолжаю я, — ты не задумывался, что твое с головорезами пребывание на этой улице привлечет определенное внимание? Учитывая, что ты пытаешься защитить меня, стратегия выбрана явно не лучшая. — Я оглядываю его с ног до головы. — Ты не совсем инкогнито.

— Я не пытаюсь быть инкогнито. Вот в чем фишка.

Мы смотрит друг на друга. Пьем кофе. От легкого ветерка шелестят листья на деревьях.

— По-ирландски, «головорезы» будет comhlach.

— Звучит, как будто ты откашливаешься.

Его губы растягиваются в кривой улыбке.

— Ага. Многое в ирландском языке так звучит.

Я склоняю голову и рассматриваю его.

— Разве язык не называется «гэльским»?

— Да, но дома мы называем его «ирландским». Он отличается от шотландского гэльского.

Я прекрасно понимаю, что от прохладного утреннего ветерка мои соски затвердели. И понимаю, что это не осталось незамеченным Киллианом. Но мы оба делаем вид, что это не так.

— Скажи одно и то же слова на ирландском и на шотландском гэльском.

Он задумывается на мгновение.

— Áilleacht. Brèagha.

— Это одно и то же?

— Ага.

— Итальянская мафия не допускает в семью нечистокровного итальянца.

— Полагаю, ничего страшного, учитывая, что я не стремлюсь примкнуть к итальянской мафии.

— Я полукровка. Моя мама из Британии.

—  Из Лидса, с севера, — соглашается он. Когда я в шоке на него таращусь, он добавляет: — Прекрасная часть страны.

Я использую момент, чтобы собраться с мыслями, а затем спрашиваю:

— А ты провел обширную поверку данных, хах?

Его взгляд смягчается, как и его голос.

— Всю информацию я не получил.

— Нет? Ладно, спрашивай. Что ты хочешь знать? Размер моей обуви? Любимый цвет? В каком виде я предпочитаю яйца?

— Восемь с половиной. Фиолетово-синий. Омлет с беконом.

Оу, и я считала себя умной? Думала, что у меня все под контролем?

Да он через минуту после начала разговора заводит меня в тупик.

Киллиан улыбается из-за выражения на моем лице, затем мягко говорит:

— Кое-что я о тебе не знаю.

— Серьезно? — ерничаю я. — Неужели какой посудой мне хочется запустить в твою голову?

— Как ты выглядишь, когда кончаешь.

Жар растекается по моей шее и подступает к щекам.

— Или как ты смеешься, когда по-настоящему счастлива, а не огорчена. Без сарказма. Или злобы.

Я открываю рот, но тут же закрываю его, не зная, что ответить.

Его голос падает на октаву.

— Или как долго ты будешь наказывать меня за то, что я напоминаю тебе о твоем отце.

Мои щеки начинают пылать еще сильнее. Сердце подскакивает к горлу. Я ненавижу, что он отлично мной манипулирует. Что знает обо мне всякие болезненные, личные факты, которые знать не должен.

Я ненавижу это, и я ненавижу его.

— Всегда, — страстно отвечаю я. — И ты не только напоминаешь мне его. Ты — это он. Просто в другом теле.

— Вовсе нет, милая. Совсем нет.

Легкий след меланхолии окрашивает его тон. Меланхолии, тоски и сожаления. Мы смотрим друг на друга в кричащей тишине так долго, что становится невыносимо. Я отвожу взгляд, пытаясь отдышаться.

— Это платье ты надела, чтобы тоже наказать меня, не так ли? Специально без бра, чтобы я видел то, что никогда не получу? То, что ты знаешь, насколько я жажду, но ты не хочешь мне дать?

Я закрываю глаза. У меня начинают дрожать руки.

— Прекрати.

Он продолжает, и в его голосе все та же нежная ласка.

— Я знаю, что так и есть. И приму это. Какое бы наказание ты ни назначила, я приму все, милая. Потому что уверен, что как только мы преодолеем твой гнев и ты отдашь мне всю себя, это будет стоить каждой пинты крови, которую тебе нужно было из меня выпить.

Я открываю глаза и смотрю на него с яростью, которая нагревает каждое мое нервное окончание и разливается по моим венам.

— Ты тщеславный, невыносимый, заносчивый осел!

— Виновен. Признаю.

Я зла настолько, что мне хочется плюнуть. Ударить. Я чувствую, как ярость исходит от меня раскаленными волнами. Я подхожу ближе к нему. Моя рука так сильно сжимает кофейную кружку, что удивительно, как она не трескается.

— Ты никогда не получишь меня, — дрожащим голосом шиплю я. — Никогда. Я скорее умру, чем отдамся тебе. Я лучше брошусь голой со скалы к голодным пираньям. Предпочту, чтобы с меня содрали кожу и обваляли в соли, а потом покрыли смолой и обсыпали перьями. Да лучше…

Он роняет свою кружку, выбивает мою из моих рук, хватает мое лицо и целует.

ГЛАВА 16

Киллиан

На хуй Райана Рейнольдса.

Я не забавный. Я не очаровательный. Я не способен к самоиронии.

Я гребаный Киллиан Блэк.

ГЛАВА 17

Джули

Давным-давно я была одинокой маленькой девочкой, которая играла в куклы с выдуманной подружкой и мечтала, что однажды появиться мой Прекрасный принц, который перевернет мой мир верх тормашками и заберет меня от этой замкнутой, клаустрофобной жизни в свой великолепный замок.

Мой принц был добр. Благороден. Был сильным и храбрым, но самое главное — хорошим.

Он был так чертовски хорош, что дракон бросился бы к его ногам и охотно вытянул бы шею за честь быть убитым человеком такой доброты.

Мой принц не убивал других людей.

Мой принц также не лгал, не обманывал, не воровал, не вымогал деньги, не управлял проституцией, наркокартелями или незаконными игорными операциями.

Он не был высокомерным. Не был ни раздражающим, ни властным, ни тщеславным.

Он не был объектом правительственных уголовных расследований.

И у него была одежда, отличная от черных костюмов от Armani.

Короче говоря, он был самым совершенным образцом мужественности, какой только мог вообразить невинный ребенок.

Но я никогда, даже в самых смелых мечтах, не представляла себе, что мой добрый принц умел так целоваться.

Горячий и требовательный рот Киллиана сливается с моими губами с неистовой потребностью. Он целует меня так, словно хочет съесть. Как будто умирает. Как будто он ждал этого момента всю свою жизнь, и наконец оказавшись здесь, собирается выжать из происходящего каждую каплю удовольствия или покончить с собой в попытке.

Киллиан разворачивает меня и впечатывает в автомобиль, прижимаясь ко мне всем телом и все глубже просовывая язык в мой рот. Когда я выгибаюсь навстречу, впиваясь пальцами в мышцы его спины, он гортанно стонет от удовольствия — совершенно мужской и сексуальный звук.

Рычание. Вибрация. Утробный звук льва, который совокупляется со своей львицей.

Когда он понимает, что я не сопротивляюсь и не пытаюсь оттолкнуть его, он одной рукой обхватывает мое горло, а другой зарывается в волосы.

Киллиан запрокидывает мою голову и углубляет поцелуй.

Поцелуй продолжается, пока я не начинаю бредить. Грудь тяжелеет и ноет. Между ног пульсирует. Мое сердце — пойманная птица, бешено бьющаяся в клетке моей груди. Мой разум пуст, если не считать опьяненного, повторяющегося мурлыкания «да, да, пресвятая богородица, ДА!»

Мужчина прижимает свои бедра к моим так, что я чувствую всю твердую длину его пульсирующего члена, такого же требовательного, как и его рот.

Даже когда я, слабая и стонущая, прижимаюсь к нему, он отказывается меня отпускать.

Когда я практически теряю сознание, Киллиан резко разрывает поцелуй и прижимается губами к моему уху. Тяжело дыша, он хрипло шепчет:

— Блядь, детка. Только почувствуй это. Почувствуй это вместе со мной.

И вновь прижимается своим ртом к мои губам, заглушая мой стон.

На этот раз поцелуй мягче. Медленнее. Искушеннее. Я словно плавлюсь в горячей ванне — все мои мышцы излучают тепло. Я забываю о ненависти к этому гангстеру и обнимаю его за широкие плечи. Я прижимаюсь грудью к его твердому телу.

Стоит Киллиану застонать, во мне начинает петь сладкий восторг.

Мужчина скользит рукой от моей шеи к груди, обхватывая ее через платье и потирая большим пальцем взад-вперед твердый камешек моего соска.

Окажись там его требовательный горячий рот, я бы кончила.

Киллиан снова разрывает поцелуй, и на этот раз утыкается носом в мою шею и горячо шепчет мне на ухо. Его губы скользят по моей коже. Его щетина щекочет меня. Я не понимаю слов, которые он говорит — они не на английском. Он шепчет по-ирландски, и это почему-то еще сильнее возбуждает. Мое тело словно в огне.

Я откидываю голову назад, задыхаясь.

Тут моя голова ударяется о стекло машины ровным, несексуальным стуком, который действует как сигнал тревоги для моего одурманенного мозга.

Подождите-ка. Какого черта я творю?

Я замираю.

Почувствовав перемену в моем настроении, застывает и Килли. Он выпрямляется, берет мое лицо в свои большие ладони и смотрит на меня сверху вниз. Целая вселенная полыхает в его глазах.

— Не убегай пока, — хрипло велит он. — Давай немного передохнем и обдумаем.

Мы смотрим друг на друга и прерывисто дышим – нос к носу. Мои губы опухли. Мое сердце разбито. Колени дрожат, трусики промокли, и вообще мне кажется, что я просто сошла с ума.

— Ты поцеловал меня, — в ужасе шепчу я.

— Да. Но что действительно заставит тебя позже рвать на себе волосы, так это воспоминание о том, как страстно ты целовала меня в ответ.

Я прижимаю руки к его груди и отталкиваю достаточно далеко, чтобы вырваться из его объятий. Я оказываюсь в нескольких футах от Киллиана, прикрывая рот ладонью, не в силах смотреть на него.

— Для протокола, мне тоже чертовски понравилось, — выдает он.

Я разворачиваюсь и ударяю его по лицу.

Его голова резко отклоняется в сторону. Киллиан стоит неподвижно в течение нескольких секунд, которые кажутся вечностью, затем медленно поворачивается ко мне и фиксирует на моем лице свой пылающий взгляд.

Затем облизывает губы. Я знаю, что только невероятная сила воли останавливает его, чтобы не броситься на меня.

Я разворачиваюсь и семеню обратно в квартиру.

Словно в оцепенении, я стягиваю платье, оставляя его лужицей посреди моей спальни. Переодеваюсь в джинсы, футболку, легкую куртку и ботинки, затем спускаюсь по запасной лестнице в гараж.

Там сажусь в машину и еду на работу.

Еще рано. Пробок нет. Через пятнадцать минут я сижу за своим столом, тупо уставившись на темный экран компьютера. Мои руки по-прежнему дрожат, а губы все еще пульсируют.

Час спустя входит мой босс, а я нахожусь в том же положении.

— Привет, козявка. Как выходные? – вскользь бросает Хэнк, постукивая костяшками пальцев по перегородкам. Я что-то бормочу ответ. Даже не представляю, что именно.

Он останавливается, пятится и смотрит на меня с беспокойством своими темно-синими глазами. В свои пятьдесят он невероятно красив: загорелый и подтянутый, с копной светлых волос песочного цвета. Мне всегда казалось, что он смело мог рекламировать преимущества здорового образа жизни.

— Кто-то умер?

— Нет. А что?

— Ты бледная как смерть. — Он смотрит на мои руки. — И руки у тебя трясутся

Я опускаю руки под стол и виновато сжимаю их.

— Я в порядке. Не очень хорошо спала ночью.

Он пристально меня рассматривает. Судя по выражению его лица, мне не удалось его убедить. Следовало уже давно уяснить, что этот мужчина обладает настолько острыми наблюдательными способностями, что способен найти мышь в темноте.

— Хочешь поговорить об этом

Мой смех – это смех слабости и полу-истерики.

— Я не знаю, с чего начать.

— Пойдем ко мне в кабинет. – Он указывает подбородком на свой офис. — Я принесу нам кофе

Кофе, ха-ха. Не думаю, это такая уж хорошая идея. В последний раз, когда я пила кофе с мужчиной, у меня снесло крышу, и я превратилась в гигантский пульсирующий клитор.

Я поднимаюсь и нетвердой походкой иду в его кабинет, где опускаюсь в ближайшее кресло. Хэнк возвращается через несколько минут с двумя пластиковыми стаканчиками и протягивает один мне. Потом садится за свой большой письменный стол из красного дерева и впивается в меня взглядом.

— Итак, выкладывай. Кто, что, когда, где и почему?

Я невольно смеюсь. Он такой репортер. Чтобы выиграть время, я делаю большой глоток крепкого кофе и изучаю награды в рамках, которые висят на стене за его столом. Кабинет небольшой, но уютный — в бежевых и кремовых тонах. Бросается в глаза отсутствие каких-либо семейных фотографий.

— Ты когда-нибудь жалеешь, что у тебя нет детей? – спрашиваю я.

Его брови взлетают вверх.

— Вопрос предполагает ответ, встречал ли я когда-нибудь женщину, с которой хотел бы иметь детей.

Смутившись, я смотрю на уродливый белый стаканчик в моих руках.

— Прости. Это было грубо. И это не мое дело.

После минутного молчания Хэнк произносит:

— Я отвечу через секунду, но сперва хочу отметить важность этого события.

Я смотрю на него исподлобья.

Он улыбается, и на обеих щеках вспыхивают ямочки.

— За пять лет, как ты стала моим помощником, сегодня ты впервые задала мне личный вопрос.

— Я не лезла не потому, что меня это не волнует.

— Я знаю. — Его голос мягкий. — Это потому, что ты не хочешь получить личный вопросы в ответ.

О боже. Я настолько очевидна?

Его тон становится оживленным.

— Во всяком случае, отвечая на твой вопрос — нет. Я не жалею, что у меня нет детей. Они меня пугают.

Это заставляет меня смеяться.

— Дети тебя пугают?

— Их единственная цель — вырасти и заменить нас. Мы выращиваем себе замену. Задумывалась ли ты когда-нибудь об этом?

— Ты пересмотрел фильмов про инопланетян.

— У моей сестры шестеро маленьких монстров... Шестеро! — Он вздрагивает. — Посетить ее дом — все равно что спуститься в седьмой круг ада Данте. Полдюжины жестоких, миниатюрных тиранов разгуливают вокруг, ломая вещи и вопя, как кучка викингов на крэке. Это полный дурдом. Ей сорок два, но выглядит она на сто два. Если бы мне не сделали вазэктомию в двадцать, то, глядя, как она воспитывает этих будущих преступников, я бы точно побежал к врачу.

Я чувствую холодный укол паники.

— Ты думаешь, люди могут родиться плохими? Заложено ли это в них так, что как бы они ни старались быть хорошими, они всегда будут гнилыми?

Он наклоняет голову и с хмурым видом разглядывает меня.

— Нет. Я преувеличиваю. Моя сестра — очень хорошая мать. И ее дети вырастут хорошими людьми. О чем ты на самом деле спрашиваешь?

Я смотрю на чашку в своих руках, с ужасом обнаруживая, что она расплылась. Мои глаза застлали слезы. Я прочищаю горло и глубоко вдыхаю. Давай же, мать твою. Просто скажи. Тебе нечего терять.

— Я прошу совета. — Когда Хэнк ничего не говорит, я поднимаю на него взгляд. — Мне нужно мужское мнение. Взрослого мужчины. Кого-то умного. Опытного. Как ты.

— Окей. Весьма лестно, спасибо. Но почему бы тебе не посоветоваться со своим отцом?

— Мы не близки. Вообще-то мы не разговаривали уже много лет.

Некоторое время он переваривает эту информацию.

— Мне жаль это слышать.

— Не стоит. Он плохой парень. Злокачественный как рак.

Судя по выражению лица Хэнка, он умирает от желания податься вперед и допросить меня – это в его крови. Его репортерский инстинкт срабатывает, как срабатывает инстинкт собаки, когда она замечает белку. Но мужчина сдерживается и просто кивает, показывая, что готов меня слушать.

— Я встретила мужчину. — Я останавливаюсь и делаю еще один вдох.

— Продолжай.

Я снова смотрю вниз. Все это слишком сложно.

— Эм. Он… — Красивый. Сложный. Раздражительный. Интересный. Король среди преступников. Несравненного сексуальный. — Я не могу решить, нравится он мне или я его ненавижу. Я как бы обязана его ненавидеть. Он – воплощение всего, что я желать не должна. Но еще он… Невероятный. Умный. Очаровательный.

Я закрываю глаза и представляю лицо Киллиана.

— Он самый интересный человек из всех, кого я когда-либо встречала. И, если не считать моего отца, самый опасный.

— Опасный?

Я открываю глаза и вижу, что Хэнк смотрит на меня с неверием, вскинув брови.

— Насколько опасный? По шкале от вождения в состоянии алкогольного опьянения до Дарта Вейдера.

Я отвечаю без колебаний.

— Дарт Вейдер — маменькин сынок по сравнению с ним. Он больше похож на дитя любви Лекса Лютера и Малефисенты. Умноженное на десять тысяч.

Мы молча смотрим друг на друга, пока Хэнк осторожно не говорит:

— Если этот человек обижает тебя, Джули, мы должны пойти в полицию и заявить об этом.

Мое задержанное дыхание вырывается из меня громким, диким смехом.

— Боже, нет. Единственная опасность, которую он представляет для меня, — это уничтожение моей коллекции трусиков.

Хэнк моргает.

Я поджимаю губы и в ужасе смотрю на него.

— Прости.

Мужчина кривится, проводит рукой по волосам и нервно хихикает.

— Ничего страшного, просто я этого не ожидал. Хорошо. — Теперь его очередь откашляться. — Этот... э-э... этот твой опасный человек. Как вы с ним познакомились?

— Я кое-что у него украла. Вообще-то, много чего. Нет, это одна и та же вещь, просто в большом количестве.

Хэнк выглядит так, будто сожалеет о том, что вообще затеял этот разговор. Какое-то время он подбирает слова.

— Ты совершила кражу.

— О да. Серьезную. Этот опасный человек обнаружил, что это сделала я… не стану утомлять тебя всякими подробностями того, как меня вычислил, но уверяю, они довольно интересны. Так вот, он меня выследил. И продолжает наблюдать за мной, потому что я ему понравилась, даже когда он обнаружил, что мой отец — его злейший враг.

Хэнк внимательно меня изучает, выглядя смущенным.

— Ах-хах.

Распаляясь на этой теме, я выпрямляюсь в кресле.

— И это действительно проблема. Не то чтобы они были врагами, но у них с моим отцом один род деятельности. И в основном тот же тип жизни

— Злокачественного типа.

— Ага.

— Могу я задать личный вопрос?

— Конечно.

— Ты подумывала о профессиональной терапии?

Я смотрю на него с необычной болью.

— Господи, Хэнк.

— Это не упрек, — мягко успокаивает он. — Я говорю от чистого сердца. Потому что из того, что я услышал, у тебя сильное сексуальное влечение к мужчине, от которого ты должна держаться подальше, но не можешь. — Он делает паузу. — Кроме того, у тебя проблемы с воровством.

— Это скорее хобби.

— Ты воровала не один раз? – Его голос повышается.

Я чувствую себя безрассудно, поэтому признаюсь. С таким же успехом можно было заставить нестись поезд со скандалами на всех парах.

— О боже, да. Много раз.

Хэнк изумленно смотрит на меня.

— Ты можешь оказаться в тюрьме!

— Да. — Я пожимаю плечами. — Уже сидела. Неплохо расслабляет. В голову приходит много мудрых мыслей.

Хэнк медленно откидывается на спинку кресла. Его брови нахмурены, а на лице застыла тревога.

— Знаю, — тихо бормочу я, наблюдая за его реакцией. — Я кажусь милой девушкой.

— Ты славная девушка. Честно говоря, я в шоке.

— А что, если я скажу тебе, что ворую только у плохих парней. а все, что я беру, идет на помощь менее удачливым?

— Я бы сказал, что эта история стара как мир.

— Как и история Моисея. Это не значит, что это неправда.

Он упирается локтями в стол, опускает голову на руки и стонет.

— Пожалуйста, перестань болтать.

Вот почему не стоит доверяться людям. Правда заставляет их нервничать.

— О, расслабься, Хэнк. Я просто шучу. Не о парне, который мне не должен нравиться, а обо всем остальном.

Когда мужчина смотрит на меня, я посылаю ему свою самую обаятельную улыбку. Он прищуривается, явно сомневаясь в моих словах.

— Значит, ты ничего у него не украла?

Я пренебрежительно отмахиваюсь.

— Разумеется, нет. Не неси чепухи.

— И он не опасен?

— Он бухгалтер.

— Тогда почему он тебе не должен нравиться?

— Потому что мой отец тоже бухгалтер. Я поклялась, что никогда не выйду замуж за бухгалтера. Все эти подсчеты способны свести девушку с ума.

Мы пялимся друг на друга. Я с невозмутимым лицом, Хэнк — словно у него мучительный запор.

Наконец он вздыхает.

— Ладно. Вот тебе мой совет. Прими все как должное. Понимаешь?

— Да.

— Жизнь коротка. Второй не будет. Целуй того, кого хочешь целовать, люби того, кого хочешь любить, а того, кто не уважает тебя, шли на хер. Твое сердце само приведет тебя туда, где твое место. Никогда не принимай решения, основанные на страхе. На самом деле, тебе стоит стремиться к тому, что тебя пугает, потому что именно там находится настоящая жизнь. В самых страшных местах. В грязных местах. В тех местах, где не так уж красиво. Погрузись и окунись во всю боль и красоту, которые только может предложить тебе жизнь, чтобы в конце у тебя не было никаких сожалений. Мы приходим в этот мир единожды. Получив чудесный дар жизни, следует по-настоящему, полностью прожить его.

Он замолкает и промаргивается.

— Вау. Жаль, что я этого не записал. Речь была великолепной.

— Я перепишу это для вас, — шепчу я. – Мне кажется, что слова отпечатались в моей душе.

— О боже. Ты плачешь.

— Нет, — сквозь рыдания всхлипываю я. Утерев слезящиеся глаза, добавляю: — Просто у меня месячные.

Покачав головой, Хэнк усмехается.

— Я рад, что мы поговорили в восемь утра в понедельник. Возьми сегодня отгул.

Я встаю, обходу стол и обнимаю мужчину за шею. Все еще сидя в кресле, он по-отечески похлопывает меня по спине.

Через мгновение он прочищает горло.

— Ладно. Это предел моих отцовских инстинктов, козявка. Если тебе понадобится дополнительная помощь, я отправлю тебя к Рут в отдел кадров, потому что в буквальном смысле не представляю, как обращаться с эмоциональными молодыми леди.

Я выпрямлюсь и с улыбкой смотрю на него сверху.

— Ты молодец, Хэнк Хаузер.

Он отмахивается.

— Перестань пытаться умаслить меня. Тебе еще пять месяцев не полагается повышение зарплаты.

Стук в дверь кабинета Хэнка заставляет нас обернуться.

В дверях стоит молодой человек — симпатичный латиноамериканец лет под тридцать в дорогом черном костюме и белой рубашке с расстегнутым воротом. Он принес внушительный букет темно-красных роз и плоскую черную бархатную коробочку, перевязанную черной лентой.

— Джули, — сурово говорит он, словно меня обвиняют в ужасном проступке.

Божечки. Что происходит?

— Она сегодня на больничном.

Он кривит губы и качает головой.

— Хорошая попытка. Собираетесь остаться здесь? — Он увказывает подбородком в сторону стола Хэнка.

Ошеломленный новым поворотом событий, Хэнк делает широкий жест рукой.

— Непременно, мистер…

— Диего. Просто Диего.

Диего явно не обычный посыльный. Помимо костюма, он обладает той же самоуверенностью и развязностью, которую я слишком хорошо знаю.

Что именно заставляет мужчин ходить так, будто у них в заднице миллион долларов наличными?

Диего кладет букет роз на стол, следом — черную коробку, затем поворачивается и направляется обратно к двери. Прежде чем выйти, он резко останавливается и смотрит на меня.

— Он не тот, за кого ты его принимаешь.

Мы пристально смотрим друг на друга. Я чувствую, как Хэнк озабоченно бросает на нас взгляды, не зная, стоит ли ему вмешаться или позволить этой странной маленькой драме разыграться.

Я хочу, чтобы все закончилось. С меня хватит этой чепухи типа «не кто, а что из себя представляет».

— Тогда скажи мне, кто он.

Диего впивается взглядом в Хэнка и вновь смотрит на меня.

— Он купил моей матери дом, — тихо говорит он. – Все выплатил. Отдал закладную. Никто в моей семье никогда не владел недвижимостью.

— Какая трогательная история, Диего. Мой отец тоже однажды купил кому-то недвижимость. Отдал закладную, перевез его и всю его семью. Через неделю дом сгорел со всеми обитателями. Угадайте, кто бросил спичку?

У Хэнка отвисает челюсть.

Глаза Диего вспыхивают.

— Полный пиздец, — выпаливает он.

— Так и есть. Плохие люди иногда ведут себя так, будто делают хорошие вещи, но это всего лишь игра. Понарошку. На твоем месте я бы посоветовал твоей матери найти другое жилье, прежде чем твой хозяин покажет свое истинное лицо и зажжет спичку.

Хэнк встает и широко разводит руки, словно проводит интервенцию.

— Ладно, ситуация становится странной. Диего, я думаю, вам пора уходить…

— Что они сделали? — настойчиво допытывается Диего. — Семья, которая сгорела в огне… Что они сделали, чтобы заслужить это?

— Оуф, — шиплю я. — Ты все еще думаешь, что дело в чести, да? Что вы вступили в клуб, братство, основанное на принципах, хотя на деле это предлог для жестоких козлов ломать жизни людей.

Мы смотрим друг на друга. Хэнк в смятении наблюдает за происходящим.

— Я тоже из плохих парней, — произносит Диего. — Мой работодатель не из их числа. Хотя вначале думал иначе. Но мое невежество не его вина.

Когда мое терпение иссякает, я спрашиваю:

— Что ты хочешь сказать?

Он смотрит на меня, его темные глаза блестят.

— Надеюсь, ты скоро все сама поймешь. Потому что он того стоит. Все, что он делает, важная работа.

У меня отвисает челюсть. Быть гангстером — это важная работа?

Диего поворачивается и выходит.

Через мгновение Хэнк произносит мое имя, подняв глаза от черной бархатной коробочки, которую держит в руках. Затем развязывает ленту и поднимает крышку, поворачивает коробку так, чтобы я видела, что внутри.

Это ожерелье. Бриллианты сверкают на черном бархате — три плотные цепочки собираются вокруг большого камня в центре, здорового, как яйцо малиновки, и черного, как чернила.

Чутье подсказывает мне, что это тоже бриллиант.

— Итак, у этого твоего бухгалтера не только верные подчиненные и необыкновенный вкус в ювелирных украшениях, но еще и романтическая натура, — сухо произносит Хэнк.

Он не потрудился дождаться моего ответа. Просто взял маленькую белую карточку, которая пришла с подарком, и прочитал вслух:

— «Так с поцелуем на устах я умираю».

Опять Шекспир. Это последняя строчка Ромео из пьесы, после того как он выпивает яд, чтобы присоединиться к своей любви в загробной жизни. Холодок дурного предчувствия пробегает по моей спине.

— Должно быть, поцелуй выдался славным, Джули, — не отрывая от меня взгляда, добавляет Хэнк.

Мой смех совершенно лишен веселья.

— Ага. По-настоящему убийственный.

ГЛАВА 18

Джули

Решив, что в моем нынешнем состоянии от меня не будет никакой пользы, Хэнк дает мне отгул, предложив съездить проветрить голову за городом.

Еще он рекомендует мне связаться с психотерапевтом как можно быстрее, вот только мне не нужны никакие разговоры. Мне нужно что-то сделать.

Только я понятия не имею, что.

Моей первой остановкой после ухода с работы становится банк. Я арендую банковскую ячейку и оставляю там ожерелье. Чуть позже, когда снова смогу мыслить здраво, закажу оценку стоимости. Сама я ничего не знаю о бриллиантах, разве что чем они больше и ярче, тем дороже. Следовательно, подарок Киллиана, вероятно, принесет при продаже неплохой куш.

Я еще не решила, как поступлю с деньгами: отдам на благотворительность или подожгу купюры и буду смотреть, как они горят.

Еще я останавливаюсь в круглосуточном магазине, чтобы купить воду в бутылках, и на заправке. Затем выезжаю на шоссе и еду без определенного пункт назначения. Я прибавляю скорость, радуясь, что в зеркале заднего вида не видно больших черных внедорожников.

В расслабленном состоянии я нахожусь ровно минуту, пока не замечаю пролетающий над головой самолет. Тут до меня доходит, что Киллиан мог следовать за мной не только по земле.

У этого человека, кажется, глаза повсюду, включая небо.

— Дурацкие спутники, — бормочу я, въезжая в паркинг торгового центра.

Я останавливаюсь посреди ряда машин, захожу внутрь и ищу таксофон. Отыскав один возле туалетов, вызываю такси. Когда подъезжает автомобиль, падаю на заднее сиденье и прошу водителя отвезти меня в какое-нибудь симпатичное местечко.

— «Манчестер у моря», — мгновенно отвечает он. — Прелестный пляж. Отличный вид. Все красивое. И всего сорок минут езды.

— Поехали.

По дороге я заставляю себя делать все, что угодно, лишь бы не думать о Киллиане.

Я считаю количество красных машин по пути. Считаю, сколько церквей мы проезжаем. Пытаюсь вспомнить слова песни Let It Be группы The Beatles, любимой песни моей матери. Играю с водителем в «Двадцать вопросов», выясняв, откуда он родом, нравится ли ему Бостон и что он думает о президенте.

Затем я откидываюсь на спинку сиденья и слушаю его настолько яркие разглагольствования, что мне удается вставлять лишь вежливые «ммм» и «угу» время от времени.

Когда мы добираемся до места назначения, мне уже просто необходимо выпить. Не думать о ком-то удивительно тяжкий труд.

Так как сидеть в баре рановато, я несколько часов брожу по пристани и очаровательным магазинчикам, пока не наступает время обеда. Будучи чертовски голодной, я запихиваю еду в рот, словно животное. И запиваю все это двумя пинтами холодного пива. После этого я чувствую себя намного лучше. Ясная голова и все такое. Наверное, дело в морском воздухе.

Я решаю, что мне нравится это место и я хочу остаться здесь подольше.

Я звоню Хэнку из таксофона, которые стоят рядом с уборными ресторана.

— Сколько у меня накопилось дней отпуска?

— Ты работаешь на меня уже пять лет. В год набирается две недели оплачиваемого отпуска. Ты никогда его не брала. Так что посчитай сама. Почему ты спрашиваешь?

— Психотерапевт, к которому я ходила сегодня утром, сказал, что мне будет полезно немного отдохнуть от работы.

Хэнк замолкает, а потом вздыхает.

— Это ложь, так ведь?

— Да.

— Джули, я беспокоюсь за тебя.

— Мне просто нужно несколько дней отдохнуть.

— Сколько дней?

— Скажем... сто восемьдесят семь?

— Отдохни до конца недели, — твердо говорит он. — Соберись с мыслями и приходи в следующий понедельник свежим. Договорились?

— Договорились, — с облегчением соглашаюсь я.

— Девочка?

— Да?

— Ты умница, — хмыкает он. — Поэтому уже знаешь, как поступить с твоим бухгалтером. Доверься своей интуиции.

В слове «бухгалтер» я слышу сарказм.

— Хотелось бы мне, но моя интуиция в данный момент ведет кровавую войну между мозгами и чреслами. Все ужасно. Количество жертв растет.

Он хихикает.

— Ах эта молодость с переизбытком гормонов. Рад, что уже старый. Все гораздо менее запутанно.

— Ты не старый!

— Я живу в два раза дольше тебя. Полвека.

— Полвека — это еще не старость. Последний раз я видела бабушку, когда ей было девяносто два, и она была полна сил.

— Держу пари, она выглядела свежей, как маргаритка, не так ли?

Когда я не произношу ни слова, он смеется.

— Ага, я так и думал. В пятьдесят лет еще не стар ни умом, ни духом, но поверь мне, малышка, когда доживешь до моего возраста, начнешь избегать зеркал. Твоя кожа покрывается непонятными пятнами. Пределом мечтаний становиться спать всю ночь напролет, не вставая при этом, чтобы пописать. Все, что может провиснуть, сморщиться или болтаться, делает это.

— Прошу меня простить, мне надо отойти поблевать.

— Эй, это все вина гравитации.

«Ты мне нравишься так же, как Ньютон любил гравитацию. Как только он открыл ее, все остальное обрело смысл».

Я закрываю глаза и прижимаюсь лбом к холодному металлическому корпусу таксофона, молясь о чуде, которое заблокирует слова Киллиана и его прекрасное лицо из моего сознания.

— Ты на проводе?

— Да. Просто интересно, существует ли способ очистить разум от наложенных тобой отвратительных образов. У меня травма. Я больше никогда не смогу смотреть тебе в глаза.

— Уверен, ты выживешь. Увидимся в понедельник. — Он вешает трубку, не дожидаясь ответа.

Следующим звонком становится запись на голосовую почту, которую мы с Фин и Макс используем для экстренных случаев. Я оставляю сообщение, что меня не будет в городе несколько дней, но даю понять, что со мной все в порядке. Из-за чрезмерной осторожности я больше ничего не добавляю. Особенно информацию о том, где я остановилась. Я знаю, они поймут.

Я снимаю комнату в мотеле у самой воды до конца недели. Оттуда открывается вид пристань, где мирно раскачиваются лодки. В номере есть полностью укомплектованный мини-бар и джакузи, достаточно большая, чтобы уместить трех человек. Если именно так выглядит рай, пора бы начать принимать меры, чтобы точно туда попасть.

Потом перезваниваю на автоответчик и сообщаю Фин, в каком торговом центре оставила автомобиль, чтобы она ее отогнала. В кухонном ящике хранится запасной ключ, но, зная ее, уверена, она просто вскроет тачку.

В вестибюле мотеля располагается небольшой сувенирный магазинчик, где я покупаю зубную пасту и кое-какие туалетные принадлежности. В отделе чуть ниже по улице, явно для туристов, нашлись для меня футболки и шорты, шлепанцы и легкие цветочные платья. Пока я разорялась на всякие тряпки, гадала, когда в последний раз покупала себе одежду.

В отличие от модницы Фин или Макс, которая всегда выглядит так, будто идет на кастинг на роль в следующей части «Расхитительницы гробниц», я, как правило, хожу в джинсах.

Вторую половину дня я брожу пешком, без цели. Когда солнце опускается за горизонт и мой пустой желудок начинает протестовать, я ищу местечко, чтобы поужинать. Мне на глаза попадается устричный бар с переполненным патио и музыкальной группой, которая в углу зала исполняет кавер-рок-песни.

Я сажусь за барную стойку и заказываю шардоне у прилизанного бармена с растрепанными волосами, которому на вид около двухсот лет. Он представился Харли (прозвище в честь мотоцикла), что он живет в этом городе со дня своего рождения, а также что он влюбился в меня.

— Я тоже люблю тебя, Харли, — говорю я ему, улыбаясь. — Давай вдвоем сбежим в Мексику?

Хихикнув, он смотрит направо.

— Я бы поддержал тебя, милая, — он понижает голос, — но, думаю, сегодня вечером ты поймаешь рыбку покрупнее.

Я поворачиваюсь, чтобы узнать, что привлекло внимание бармена.

Там, в пол-оборота, на стуле сидит мужчина и сканирует толпу, упершись локтями в барную стойку и небрежно закинув на соседний табурет длинную ногу в джинсах. Глаза скрывают затемненные очки, а обтягивающая белая футболка, ботинки и ковбойская шляпа подчеркивают его красоту, вызывая коллективное вожделение каждой женщины в этом месте.

Татуировки покрывают его мускулистые руки от выпуклых бицепсов до запястий.

Он проводит рукой по короткой черной бороде на квадратной челюсти, открывая отличный вид на другие свои татуировки.

Те, что на костяшках его пальцев.

Я не могу описать это чувство. Шок, ярость, недоверие, удовольствие, ужас, благоговение и почти непреодолимое желание совершить кровавое убийство с помощью коктейльной зубочистки в полном зале.

Киллиан поворачивает голову и смотрит на меня. Я не вижу его глаз за зеркальными стеклами очков, но чувствую их, словно огненно-красные лазерные лучи разрезают меня надвое.

Я снова переключаю свое внимание на Харли.

— Знаешь что? Вино тут не поможет. Мне нужна текила.

— Умница! — Он достает из-под стойки рюмку, небрежно наливает в нее текилу, протягивает мне и говорит: — Только помни, милая: нет защиты – нет любви.

Во что же превратилась моя жизнь…

Харли уходит, чтобы заняться другими клиентами. Я с колотящимся сердцем наблюдаю, как Киллиан садится на табурет рядом со мной.

Он делает вид, что внимательно изучает меню, написанное мелом на стене за стойкой. Затем, словно вырос на ранчо в Техасе, протяжно произносит:

— Хей, дорогуша! Как твои дела сегодня?

Я борюсь с желанием стукнуться лбом о стойку бара, выпив вместо этого текилу.

Затем, без всякого акцента, он добавляет:

— Не прониклась ковбойской атмосферой, да? Так и знал, что стоило говорить с британским акцентом. Женщины тащутся от англичан.

— Вообще-то мы обожаем вонзать вилы в грудь раздражающих мужчин, привязывать их к стулу, а потом поджигать.

— Хм. Не уверен, что для такого существует акцент. — Он подавляет смешок.

Я машу Харли, чтобы он повторил мне текилу.

— Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты, дорогая. Осматриваю достопримечательности. Выпиваю. Любуюсь этими прекрасными людьми.

И вновь этот техасский акцент. Хотелось бы мне сказать, что это звучит глупо, но нет. Это звучит невероятно горячо, но и невероятно раздражает.

— Итак, ты следил за мной. Снова.

— Ты забыла о той части разговора, когда я пообещал, что буду охранять тебя?

— Я и подумать не могла, что это означает твое постоянное присутствие на расстоянии крика. И я вполне в состоянии сама о себе позаботиться, спасибо.

— Одно не отменяет другого.

— Боже, ненавижу, когда ты так говоришь.

— Как именно?

— Как будто я веду себя иррационально.

— Я не думаю, что ты иррациональна. Как и люди, которые тебя ищут, только они чуть лучше вооружены.

От косвенного упоминания о сербах по моей спине пробегает холодок. Я облизываю губы, чувствуя, что он — осиное гнездо, в которое я только что засунула палец. Интересно, как сильно меня ужалят?

— Как ты меня нашел?

Техасский говор возвращается, но на этот раз Киллиан просто дразнит.

— Но-но, дорогая. Ты же знаешь, что я не могу раскрыть все свои секреты. — Он усмехается. — Иначе не останется ни одной тайны, на которой ты могла бы зациклиться.

А сейчас официальная информация: я собираюсь убить его.

Не улыбаясь, я поворачиваюсь к этому мужчине. Я смотрю на свое отражение в его авиаторах, с трудом узнавая смотрящую на меня женщину. Она злится, да, но еще она выглядит так, словно страстно жаждет поцелуя.

Она смотрит… как дикое животное, которое годами держали в клетке и вот-вот выпустят.

Киллиан медленно снимает очки. Он кладет их на барную стойку, не отрывая от меня взгляда.

Больше он не смеется. На самом деле он напоминает на голодного волка, готового сожрать меня целиком. Воздух вокруг нас потрескивает от напряжения. Между нами настолько мощное притяжение, что я не удивлюсь, если его видно.

— Ты сама знаешь, как поступить. Доверься своей интуиции.

Вспоминая слова Хэнка, во мне что-то поднимается. Давление нарастает. Какая-то темная, безымянная эмоция разрастается в моей груди, сдавливая легкие и сминая сердце, что оно почти перестает биться.

А мое нутро кричит, чтобы я позволила ему взять инициативу.

О нет. Я собираюсь сделать что-то действительно глупое. Я глубоко вдыхаю-выдыхаю и прыгаю.

— Крис Хемсворт.

Киллиан вскидывает темную бровь.

— Прошу прощения?

— Ты можешь говорить, как актер Крис Хемсворт?

Он понимает, о чем я спрашиваю. Его глаза вспыхивают. Темные и опасные, а их глубине плескается желание.

— Конечно, могу, — тихо говорит он. — Я могу все, Джули. Тебе следовало бы уже это уяснить.

Его австралийский акцент безупречен.

Я прикусываю губу так сильно, что чувствую вкус крови.

Киллиан снова произносит мое имя. На этот раз едва слышно. Наши взгляды прикованы друг к другу. Мы не соприкасаемся, но я ощущаю его своей кожей. Каждая клеточка моего тела горит от исходящего от него жара.

Пульс грохочет в ушах, я тихо говорю:

— Один раз. Одна ночь. На этом все навсегда закончится.

Киллиан, не дожидаясь, пока я сделаю следующий вдох, вскакивает на ноги, бросает деньги на стойку бара, поднимает меня и выходит из ресторана, неся меня на руках.

ГЛАВА 19

Джули

Мой отель находится всего в нескольких минутах езды от паба, но ощущение, что мы едем вечность.

Я чувствую каждый крошечный ухаб на дороге. Каждый неистовый удар моего сердца. Каждый оборот двигателя, когда Киллиан вдавливает ногой в педаль газа со сменой светофора с красного на зеленый.

Прежде чем мы выехали, он пристегнул меня к пассажирскому сиденью и крепко поцеловал, одной рукой обхватив шею, а другой сжав в кулаке мои волосы. Чтобы оторваться от меня, ему явно потребовался весь свой самоконтроль. Казалось, что его так и подмывало сорвать с меня ремень безопасности, толкнуть лицом вниз на сиденье, стянуть мои трусики и взять прямо там, на парковке.

Его чувства мне понятны как никогда.

Каждое нервное окончание в моем теле жаждет его. Желает того, что он способен мне дать.

Разрядку.

Единственное, что я помню из пути от парковки перед мотелем до своего номера, — это ненасытные поцелуи в лифте. Какой же у него горячий рот! А его тело невероятно твердое твердое. Его руки, дрожа, блуждают по моей коже. Оказавшись перед дверью в мой номер, я так сильно нервничаю, что дважды роняю ключ. Киллиан вырывает его из моих рук и сам отпирает дверь.

Он заталкивает меня внутрь, ногой захлопывает за собой дверь, хватает меня и бросает на кровать.

Мое тело подпрыгивает на матрасе, прежде чем Киллиан оказывается на мне.

Под ним я чувствую себя карликом. Он такой большой и восхитительно тяжелый. Под тяжестью его веса я вдавливаюсь в матрас. Но с ним я ощущаю странную безопасность, как будто просто его тело способно защитить меня от чего угодно.

Его рот. О боже, его рот. Я могла бы утонуть в этих поцелуях.

Услышав мой стон, Киллиан отрывается, пытаясь отдышаться.

— Я сделал тебе больно?

Я в шоке моргаю, вглядываясь в его лицо. Его глаза дикие. Ноздри раздуваются. Губы блестят от моих поцелуев. Он такой красивый, что это физически больно. Смотреть на него — все равно что получить стрелу в сердце.

— Нет, — шепчу я. — Но если я в любом случае не хочу, чтобы это тебя останавливало. Как-нибудь справлюсь с синяками на следующий день.

Я вонзаюсь пальцами в его волосы и притягиваю к себе его голову. Как только наши губы встречаются, он издает стон.

Мы целуемся, пока я не начинаю извиваться под ним, ерзая и мурлыча, толкаясь бедрами к его длинной и твердой эрекции.

Свое платье я прикупила в магазинчике для туристов. Это прозрачная, струящаяся вещь с принтом тропических цветов. Киллиан встает на колени и разрывает его горловину, словно паутинку, а затем лихорадочно задирает мой лифчик.

И тут я получаю на своих грудях его прекрасный горячий рот, который пожирает мое тело.

Я со стоном выгибаюсь. Моя голова откидывается назад, а веки слипаются. Ощущение того, как он ласкает мои твердые соски — поочередно, взад-вперед — настолько приятно, что уверена, продолжай он в том же духе, я бы кончила только от этого.

Я зарываюсь пальцами глубже в его волосы и дергаю их. Покачиваю бедрами. Хватаю ртом воздух.

Сосок, который в данный момент находится не в его рту, получает щипок от его пальцев. Я дергаюсь и всхлипываю.

Что я делаю? Что, черт возьми, Я ТВОРЮ?

Не думай. Просто почувствуй. Ненавидеть себя будешь завтра.

Внезапно его рот исчезает. Киллиан отстраняется, садится на пятки и смотрит на меня сверху вниз. Его грудь вздымается, а язык облизывает губы. Затем он задирает юбку моего платья до бедер и опускает лицо между моих ног… затем глубоко вдыхает.

Это так чувственно и грязно. Так по-животному.

В любое другое время и с любым другим партнером я бы умерла от смущения. Но с Киллианом я шире раздвинула ноги. С колотящимся сердцем я наблюдаю, как он стягивает мои трусики.

— Черт, детка, — шепчет он, обнажив меня. — Только посмотри на себя. — Он наклоняется и нежно скользит языком по моему клитору. Когда я резко выдыхаю, он поднимает на меня глаза. Затем опускает рот к моей плоти и принимается целовать меня там.

Это невероятно. Издаваемые мной звуки даже не похожи на человеческие.

Он продолжает сосать, удерживая зрительный контакт. Моя внутренняя скромница шокирована этой близостью, но она не может сравниться с другой частью меня — большей, сильнейшей частью — которая превратилась в порнозвезду. Я стону, откидываю голову на матрас и прижимаюсь бедрами к его лицу.

Киллиан рычит и тянется к моей груди, не отрывая от меня своего рта.

Он дергает мои соски, затем делает это снова, сильнее, и я реагирую низким, прерывистым стоном удовольствия. Я извиваюсь у его рта, невероятно мокрая. Я умираю от желания почувствовать его внутри себя.

— Пожалуйста, Киллиан. Ты мне нужен. Я хочу…

— Прежде ты должна кончить от моего рта, детка, — рычит он. – А потом мы обсудим, чем зайдемся дальше.

Австралийский акцент. Крис Хемсворт у меня между ног. Я сейчас умру.

Киллиан снова принимается ласкать мой клитор, вонзаясь в меня своим пальцем. Его движения неумолимы. Он удерживает меня большой рукой на животе, когда я начинаю беспомощно брыкаться у его лица.

От наступающего оргазма я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Я напрягаюсь и кричу. Сильнейшие сокращения волнами прокатываются по моему телу. Я словно раскалываюсь на части. Разрываюсь по швам.

Киллиан одобрительно, по-животному урчит возле моей промежности.

Когда дикие судороги стихают до случайных подергиваний, я пытаюсь отдышаться, обмякшая и удовлетворенная, и смотрю, как Киллиан поднимается на колени и стягивает футболку через голову, которую отбрасывает на пол.

Я впервые вижу его грудную клетку и пресс, и мои глаза расширяются. Воздух, который я выдыхаю, похож на огонь.

— Гангстер, мать твою, — еле слышно бормочу я.

Глядя на меня горящими темными глазами, он улыбается.

— Жаль, что у меня нет с собой фотоаппарата, милая. Этот взгляд бесценен.

Должно быть, его вырезал из камня скульптор. Киллиан великолепно сложен: широкие могучие плечи и тонкая талия. Живот плоский, за исключением тех мест, где проступают мускулы. У него великолепные грудные мышцы. Его бицепсы... Нет слов.

И повсюду ослепляющие меня татуировки.

И маленькими круглые шрамы, в которых я сразу узнаю следы пуль.

Когда я поднимаю взгляд на его лицо, он больше не улыбается.

— Сколько раз в тебя стреляли? — спрашиваю я, а мое сердце учащенно бьется.

— Стреляли или попали?

— Попали.

— Двенадцать.

Двенадцать. Меня это поражает, но тут он не добавляет:

— Стреляли, вероятно, тысячу раз.

— Это не может быть правдой.

— Я не лгу тебе. — Он расстегивает ширинку джинсов. Его голос падает на октаву. — Тебе и еще одной живой персоне.

Прежде чем я успеваю что-то осознать, Киллиан стягивает с меня трусики и перебрасывает их через плечо. Потом разрывает мое тонкое платье до самого подола и, перекатывая меня туда-сюда, избавляет меня от лишних тряпок. Профессиональными движениями пальцев он снимает с меня бюстгальтер, затем укладывает меня на живот и удерживает меня сзади за шею.

Я лежу неподвижно, уставившись в стену перед собой и вцепившись в покрывало, а он молча смотрит на меня.

Через мгновение он выдыхает.

— Ты так чертовски красива. — Его голос едва слышен.

Он наклоняется и нежно целует меня в поясницу. Другой рукой сжимает мое бедро, потом скользит выше. Своим коленом раздвигает шире мои бедра.

— Киллиан…

— Ш-ш-ш. Я не сделаю ничего, что тебе не понравится. Скажи мне остановиться, и я остановлюсь.

Я облизываю губы, но это не помогает. Слишком пересохло во рту. Мои руки дрожат. Это не страх, а чистый адреналин.

Киллиан скользит губами к моему копчику, его прикосновение легкое, как перышко. Его рука ползет выше и обхватывает мою попку, и затем Киллиан покусывает ее, его зубы погружаются в мою нежную кожу.

— Так чертовски красива, — снова шепчет он, кажется, самому себе.

Его пальцы находят мой центр, все еще влажный от его рта. Он гладит мой клитор. Дергает его. Щиплет его, мурлыча, когда я начинаю стонать. Как только его пальцем скользит внутрь меня, я выгибаюсь, чтобы встретить его давление со стоном и содроганием.

— Долбанное все, — шепчет он.

Не понимаю, почему он так медлит, потому что я уже готова.

Мне нужно, чтобы он оказался внутри меня, как можно быстрее.

— Тебе нужна минутка, чтобы принять сердечное лекарство, старина? Потому что я собираюсь устроить на этой кровати настоящий пожар.

А затем хихикаю.

— Ах, милая. Твой умный ротик сводит меня с ума…

Киллиан переворачивает меня, оттаскивает к краю матраса и закидывает мои пятки на свои плечи. Из заднего кармана джинсов достает презерватив и зубами разрывает обертку из фольги. Достав свою впечатляющую эрекцию из трусов, натягивает резинку и входит своим твердым членом глубоко внутрь меня.

Я хватаюсь за его стальные бицепсы. Мои глаза закатываются. Мой вздох такой громкий, что его, наверное, слышат в вестибюле.

— Мы закончили с дерзостью? — рычит он.

Я вздрагиваю, не в силах вымолвить ни слова. Каждое проникновение его члена растягивает меня. И мне это настолько нравится, что, вполне возможно, я могу разрыдаться от чистого удовольствия.

— Так я и думал, — сквозь стиснутые зубы хмыкает он и начинает толкаться сильнее.

Он вновь меня целует, и на этот раз дико. Он склоняется надо мной, пока мои колени не оказываются на его плечах, а бедра не впечатываются в матрас, и сминает мои губы жестким, грубым поцелуем, сталкивая наши зубы.

Приподнявшись на локтях и запустив ладони в мои волосы, он продолжает меня трахать.

Я впиваюсь пальцами в твердые мускулы его спины.

Откуда-то из глубины его груди поднимается стон.

Движения наших бедер синхронизируются. И вскоре я вновь поднимаюсь на гребень той восхитительной волны, высоко в небо, пока не начинаю думать, что ослепну от всего тепла и света, которые мы производим.

Опустив свои руки к его твердым ягодицам, я кончаю.

— Ты кончаешь. Господи, да, давай, детка. Покажи мне это, — хриплым голосом шепчет он.

Киллиан замедляет свои толчки, а затем полностью останавливается, будучи погруженным глубоко внутрь меня. Я продолжаю стонать от удовольствия и биться в конвульсиях вокруг его члена. Всхлипнув, я прижимаясь к нему тазом и впиваясь ногтями в его задницу.

Он целует меня в шею и начинает что-то шептать по-ирландски, и я выгибаюсь навстречу ему, в бреду что-то выкрикивая. Я слышу, как он произносит слово «красивая», и понимаю, что он мной любуется. По страстному, но наполненному нежностью тону его голоса мне очевидно, что наша связь на одну ночь для него так же насыщенна, как и для меня.

И еще я осознаю, что одной ночи будет недостаточно. С мужчиной вроде него всегда будет мало.

— Открой глаза, — командует он.

Мои веки медленно разлепляются, и встречаюсь с Киллианом взглядом. Еще одно мощное сокращение глубоко внутри меня заставляет меня содрогнуться.

Киллиан опять начинает толкаться, медленно, проникая в меня и выжимая ровным движением бедер удовольствие. Он наблюдает за сменой эмоций в моих глазах с детским восторгом, как будто смотрит в хрустальный шар, чтобы узнать свое будущее.

Когда это становится слишком интенсивным, я пытаюсь повернуть голову, но Киллиан не дает мне разорвать контакт, удерживая ладонью мою челюсть.

— Не прячься, — говорит он хриплым шепотом. — Если одна ночь — это все, что я получу, я чертовски уверен, что возьму все, что ты способна отдать.

— Я... я не могу... это слишком…

— Можешь. Будь храброй, милая. Давай. Отдайся мне полностью.

Мое сердце падает. Мне кажется, что я плыву или лечу, как будто гравитация перестала существовать. Как будто мир перестал существовать. Во всей вселенной есть только эта кровать, эта комната и мы вдвоем, занимавшиеся тем, чем любовники занимались с начала времен, но почему-то кажется, что придумали это мы.

Ощущение, что во мне что-то приоткрывается.

Но за этим ощущением немедленно следует леденящая дрожь ужаса. Только не с ним. О боже, нет. Я не могу чувствовать этого с ним.

Глаза наполняются влагой, стекая по виску. Киллиан шепчет мое имя.

Я прерывисто вздыхаю и провожу руками по его обнаженной спине. С тихим стоном он глубоко целует меня и смыкает веки, выпуская из клетки своих глаз.

Он зарывается лицом в местечке у моей шеи и толкается сильнее, его дыхание учащается. Я знаю, что он близко — конвульсии сотрясают его тело. Он замедляет движение бедер и стонет.

— Поцелуй меня, — шепчу ему на ухо. — Я хочу, чтобы ты целовал меня, когда будешь кончать.

Он поднимает голову и смотрит на меня затуманенным взглядом.

— Ты здесь не командуешь, милая, — хрипло парирует он.

Я сжимаю бедра, вытягивая из него еще один стон. Его руки, лежащие по обе стороны от моей головы, начинают дрожать.

Улыбаясь ему в лицо, я сообщаю:

— Извини, гангстер, но командую.

Я притягиваю его голову к себе и целую, толкаясь бедрами к его телу. Киллиан позволяет мне делать это несколько мгновений, затем резко вырывается из моих объятий и переворачивает на живот. Затем приподнимает мою задницу, раздвигает ноги своими большими руками и входит в меня сзади.

Когда я стону от бессмысленного удовольствия, Киллиан хмыкает. Склонившись надо мной, он упирается одной рукой на матрас рядом с моим лицом, в второй обнимает за талию и ласкает мой пульсирующий клитор. Я снова стону, громче.

— Повтори мне еще раз, кто тут командует?

— Наглый ублюдок.

— Да, девочка. И у тебя не было бы другого выхода.

Мои груди раскачаются, когда он трахает меня, и я зарываюсь лицом в одеяло. Он хрипит, а я стону… Все это так грязно, сексуально и горячо, особенно учитывая, что от нетерпения он даже не удосужился снять ботинки и джинсы.

Киллиан снова начинает бормотать по-ирландски, слова срываются между тяжелыми вдохами.

Когда я захныкала, почти переступив через край в третий раз, он замедлил движения, скользя руками по моей талии, вверх по позвонкам к плечам. Одну руку он запускает в мои волосы и оттягивает мою голову назад, чтобы провести пальцами по моим губам, которые только что были между мои ног.

— Соси, — грубо приказывает он.

Я открываю рот и всасываю его пальцы, жадно облизывая с них свой вкус и влагу, словно снимаюсь в порно и наслаждаюсь каждой секундой.

Похоже, происходящее нравится ему не меньше: хрипы, грохочущее в его груди, звучат пугающе опасно. Его толчки снова набирают обороты, пока он не входит в меня со стоном, явно начиная терять контроль.

— Джулия... Моя прекрасная воришка. Ты сводишь меня с ума.

Его стон низкий и прерывистый.

Киллиан прижимается лбом между моих лопаток и убирает пальцы от моего рта. Он скользит рукой между моих ног, туда, к месту нашего соединения.

Затем крепко сжимает мой клитор, и я полностью теряю себя.

Оргазм обрушивается на меня, яростный и интенсивный. Вскрикнув, я вжимаюсь в матрас.

Киллиан говорит что-то на хриплом, искаженном ирландском, содрогаясь всем телом. На долю секунды он напрягается, а потом кончает, простонав в мою спину.

Он вибрирует и пульсирует внутри меня, стремясь проникнуть как можно глубже, как можно дальше. Выдохнув мое имя, хватает меня за подбородок, поворачивает голову и целует.

Он наклонился, а я откинулась назад — мы оба извиваемся, желая получить тот дополнительный контакт, который нам так необходим. Эту экстра-горячую, восхитительную связь наших тел.

Эту ужасающе интимнуя связь чего-то гораздо большего.

Как бы мне бы хотелось, чтобы этот контакт был просто ради физического удовлетворения. Я убеждала себя, что жажду обычного освобождения.

Но я ошиблась.

Как бы мне ни хотелось думать, что между мной и моим беспощадным преступником классическая похоть, этот ненасытный, эмоциональный поцелуй во время кульминации недвусмысленно дает мне понять, что мой отец был прав насчет меня.

Я дочь своей матери. Мы обе питаем одинаковую слабость к плохим парням.

Но в отличие от нее я не идиотка.

Я не отдам свое сердце, даже если это убьет меня.

ГЛАВА 20

Джули

Проснувшись, где-то вдалеке я слышу меланхоличный звук сирены. В комнате еще темно, но начинает светлеть. Близится утро, но пока мир за окнами тих и спокоен.

Я одна.

Сей факт причиняет мне острую, холодную боль, но я отодвигаю свое эго в сторону и сажусь в постели.

Первое, что я замечаю — это бело-зеленый бумажный стаканчик из «Старбакс» на комоде. Под ним лежит сложенный листок бумаги. Мое сердцебиение учащается, я перекидываю ноги через край матраса и пересекаю комнату.

Взяв кофе в руки, я снимаю крышку — он горячий. Должно быть, Киллиан исчез всего несколько минут назад.

Я разворачиваю записку и читаю.

«Из-за тебя мне хочется жить другой жизнью. Из-за тебя мне хочется стать другим человеком. Джулия. Джульетта. Все песни о любви посвящены тебе».

Бумага дрожит в моей руке, пока я стою и перечитываю слова снова и снова, пока кофе не остывает.

Весь день я расхаживаю по комнате мотеля, пытаясь распутать в голове клубок мыслей. Я ничего не ем и никуда не выбираюсь. Я не доверяю себе, поэтому не выхожу на улицу. Сомневаюсь, что у меня хватит силы духа не кинуться под машину.

Когда солнце садится, я решаю вернуться в тот же паб, в котором была вчера вечером.

Это бессознательное решение. Ноги сами несут меня в том направлении. Я просто поднимаю глаза, выходя из дневного оцепенения, и обнаруживаю, что стою перед дверью того паба, не помня, как я туда попала.

Я прохожу внутрь. Присаживаюсь у стойки. Заказываю белое вино у Харли.

Он бросает взгляд на мое лицо и присвистывает, качая головой.

— Милая, как по мне, тебе нужно что-нибудь покрепче. — Он ставит передо мной рюмку текилы и оставляет меня в одиночестве.

Я закрываю глаза и выпиваю рюмку, наслаждаясь жжением в моей гортани, потому что это отвлекает от ожога на несколько дюймов ниже, в моей груди.

— Я ушел только потому, что ты сказала «один раз», — раздается справа от меня. — Если бы я дождался, когда ты проснешься в моих объятиях, я бы не смог почтить твою волю.

Мое сердце. О, мое бедное сердце! Ему никогда не приходилось иметь дело с чем-то подобным. Оно не знает, разорваться ему или вообще перестать биться.

Я поворачиваюсь и смотрю на Киллиана, который сидит на барном стуле рядом со мной.

На нем вновь джинсы и белая футболка, но на этот раз его образ не завершают западные ботинки и ковбойская шляпа. Тем не менее, его мужская красота и жгучая сексуальность все еще там, в избытке. Женщина на стуле по другую сторону от него глазеет на Киллиана, высунув язык и вздымая грудь.

— Я прочитала твою записку, — бросаю я. Это все, что я могу сказать, прежде чем моя гортань закрывается.

С горящими глазами Киллиан наблюдает, как я сглатываю. Смотрит, как я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки, отвернувшись, чтобы глубоко вздохнуть.

Мое сердце колотится так сильно, что это может быть смертельно. То, что он так близко ко мне после всего, что случилось прошлой ночью, заставляет мое нервишки шалить.

Киллиан проводит своей огромной рукой по моим волосам и нежно сжимает мою шею. Затем наклоняется и нежно целует меня в висок.

— Я знаю, милая, — шепчет он мне на ухо. — Я тоже это чувствую.

Как он может читать меня так ясно? Почему он всегда знает, что я чувствую, хотя при этом молчу?

— Этого не может быть, — шепчу я.

— Так и есть.

Гнев образует горячий, кислый комок в моем животе, потому что я знаю, что он прав.

— Посмотри на меня.

Мне требуется мгновение, чтобы собраться с духом и сделать как он велел. Подняв глаза, я встречаюсь с его обжигающим взглядом.

— Но что произойдет дальше — зависит только от тебя, — низким голос говорит он. — Я не буду давить на тебя. Я исчезну, если ты действительно этого хочешь. Я лишь прошу, чтобы ты была честна со мной. Давай не будем играть в игры.

Выражение его лица крайне серьезно. Его взгляд не отрывается от меня. Большой палец Киллиана нежно поглаживает мой затылок, отправляя мурашек бродить по моей спине.

Борясь с эмоциями, рвущимися к горлу, я говорю:

— Я забыла поблагодарить тебя за ожерелье.

— Всегда пожалуйста. Скажи, когда я смогу поцеловать тебя. Мне нужен твой рот.

Я разрываю зрительный контакт и пытаюсь бороться с гипервентиляцией легких, но безуспешно. Глазея на меню, написанное мелом на стене за стойкой бара, я выпаливаю:

— И... и розы. За них тоже спасибо.

— Я не могу перестать думать о том, какая ты на вкус. Как ты стонешь. Как ты царапаешь мою спину во время оргазма. Я снова хочу всего этого. Я хочу тебя…

— Киллиан. Пожалуйста, — шепчу я, закрыв глаза.

Он стаскивает меня с барного стула, сажает к себе на колени и заключает в объятия.

Крепко сжимая меня, он глубоко вдыхает возле моей шеи.

— Впусти меня в свою жизнь. — Его голос звучит хрипло. — Позволь мне позаботиться о тебе. Доверься мне, и я подарю тебе весь мир. Я дам тебе все, о чем ты попросишь.

— Это безумие.

— Да. Но кого это волнует? Это по-настоящему, вот что важно.

Сладость его слов, мягкость его голоса, нежность, с которой он обнимает меня... Этот мужчина разбивает мне сердце.

Уткнувшись лицом в его шею, я шепчу:

— Ты понимаешь, как мне тяжело? Насколько глупо все, что я сейчас творю?

— Я не твой отец, Джулия.

Застонав, я пытаюсь вырваться, но Киллиан берет меня за подбородок и заставляет посмотреть на него.

— Я не твой долбанный отец! — Его тон грубоват. Глаза сверкают гневом. Он расстроен и оскорблен, и какая-то маленькая, жалкая часть меня прижимает ладошки к груди и трогательно воздыхает.

Я придушу эту тупую сучку.

— Я знаю, что ты не он, — парирую я, смотря в его глаза, и мое сердце бешено бьется. — Но я так и не знаю, кто ты или «кем являешься». Знаешь, с моего места довольно запутанный вид.

— О чем ты?

— Ты взламываешь спутники. Запрашиваешь досье. Твои визитные карточки имеют передовые технологии геолокации. Ты цитируешь Шекспира, даришь щедрые подарки и живешь в полном одиночестве небоскреба, где единственной компанией являются мили черного мрамора. Все в мире знают тебя под одним именем, а ты просишь меня называть тебя другим. У тебя репутация жестокого убийцы, но со мной ты себя ведешь как истинный джентльмен. — Мои щеки краснеют. — Кроме, разве что, постели.

— Тебе не нужен джентльмен в постели, женщина, — грохочет он.

— Откуда мне знать! И вообще я не об этом! Что мне делать со всей этой противоречивой информацией? Ты держишь свое слово, делаешь продуманные подарки, пишешь красивые любовные записки и буквально сражаешь меня наповал, но еще ты убиваешь людей в перестрелке посреди улицы! Почему кажется, что ты идеальный парень, если не считать того, что ты гангстер? Что, черт возьми, все это значит?

— Ну, никто не совершенен, — через секунду отвечает он.

Я раздраженно стону, пытаясь снова вырваться из его объятий. И снова Киллиан не позволяет, наоборот, притягивает меня ближе.

— Это значит, что вещи не всегда таковы, какими кажутся на первый взгляд, — напирает он, и теперь его голос звучит настойчиво. Так же настойчиво, как и выражение его глаз. — Это значит, что ты должна доверять себе и мне. Если ты сможешь это сделать, клянусь, я расскажу тебе все. Но ты ты должна довериться первой, милая. Выкинь всю эту чушь в своей голове и своем прошлом и доверься своему сердцу.

— Моя мама доверилась своему сердцу. И в итоге ее разорвало на куски.

Киллиан так пристально всматривается в мое лицо, что у меня перехватывает дыхание. Понизив голос на октаву, он медленно произносит:

— Ты действительно веришь, что я позволю чему-то подобному случиться с тобой?

Я открываю рот, но потом захлопываю его, потому что автоматическое «да», которое я собиралась выпалить, не является правдой.

Правда (какой бы нелепой, невозможной или безумной она ни была) заключается в том, что я верю, — он без колебаний пожертвует своей жизнью, если это спасет мою.

Мой голос срывается на слабый, шокированный шепот.

— Нет. Я думаю, ты будешь оберегать меня.

— Так и есть, — настаивает он, его глаза сияют от волнения. — Я так и сделаю. Клянусь…

Мы смотрим друг на друга, пока женщина за барным стулом по другую сторону от него не вставляет свое:

— Если она не заинтересована, красавчик, то я готова занять ее место.

Мы игнорируем ее.

— Но я не могу... твой образ жизни... ты... это... это неправильно.

Он выглядит расстроенным, словно хочет со мной чем-то поделиться, но не имеет права.

Или не хочет.

Привет, большие секреты. На тайнах прочные отношения определенно не строятся.

И вот тут-то моя дорога в страну фантазий заканчивается обрывом, и с резким визгом шины тормозят по асфальту.

Выдохнув, я лопаю блестящий пузырь, который висел над моей головой с видениями меня и Киллиана, которые разделяли счастливое будущее вместе.

Господи, какая же я дура! Красивое личико и сладкие обещания, и мои ноги раздвинулись, как булочка для хот-дога.

— О нет, — мягко вздыхает он, изучая выражение моего лица. — Ну вот, опять.

Со всем достоинством, на какое только способна, я вырываюсь из его объятий. Встаю, приглаживаю рукой волосы, расправляю плечи. Потом смотрю на него и произношу:

— Я здесь до конца недели. Полагаю, тебе это уже известно.

Желваки на его челюсти подпрыгивают, и Киллиан коротко кивает. Над его головой сгущаются грозовые тучи. Ему не нравится такой поворот разговора.

Увы, но он тут не командует.

— Окей. Итак, вот что я предлагаю. То, что между нами происходит — неразумно. Это не по-настоящему. Но в течение следующих пяти дней это может быть… — Я ищу подходящее слово, но не могу его найти. — Это может быть что угодно, черт возьми. Только здесь. В этом городе. Когда я вернусь домой в воскресенье, все будет кончено. Окончательно.

Я стою в ожидании ответа Киллиана, делая вид, что не я самолично вчера вечером утверждала, что наша связь больше раза не повторится. Моя мать всегда говорила, что женщина оставляет за собой право передумать.

— Итак, вот что ты предлагаешь? — уточняет он сквозь стиснутые зубы. — Пять дней. И тогда наши пути разойдутся навсегда?

— Верно.

Возвышаясь надо мной, Киллиан того и гляди сотрет свои коренные зубы от злости. Женщина рядом с ним за стойкой тихо ахает, впервые увидев его телосложение и рост. Не удивлюсь, если она без сознания свалится со стула.

Киллиан наклоняется, пока мы не оказываемся лицом к лицу.

— Никаких сделок, — рычит он.

Затем проходит мимо меня и покидает паб, оставляя за собой след из падающих в обморок женщин.

Я вскидываю руки и кричу:

— Ради бога, возьмите себя в руки!

Затем бросаюсь в противоположном от Киллиана направлении.

***

Вернувшись в номер мотеля, я заказываю еду в номер и пытаюсь смотреть телевизор. Через десять минут я с раздражением выключаю его. Я снова пытаюсь ходить, но это не помогает. Я бы рвала на себе волосы, но это кажется излишне драматичным и болезненным. Поэтому я жду, сидя на краю кровати, заказанные блюда.

Я ем, не чувствуя вкуса. Я принимаю ванну в обжигающей воде, но не чувствую жара.  Затем выхожу и смотрю на себя в зеркало. От моей кожи поднимается пар. Все мое тело красное. Я выгляжу как вареный рак.

Я оставляю сообщение для Фиа и Мака и снова принимаюсь расхаживать по номеру. Взглянув на настенные часы, я громко стону, когда понимаю, что прошел всего лишь час с тех пор, как я покинула бар.

Такими темпами к утру я окажусь в смирительной рубашке.

Я снова начинаю ходить взад-вперед, выворачивая руки, но интуиция заставляет меня остановиться посреди комнаты и посмотреть в окно. Тонкие белые занавески задернуты. Вечер за стеклом опустился на пристань.

У меня нет причин обращать внимание на окна, но я чувствую притяжение, которое не могу описать. Я плыву к ним почти неохотно, пока сердце громыхает где-то в горле.

Встав в стороне, я отодвигаю уголок занавески и выглядываю на улицу.

Там, как одержимый, Киллиан ходит туда-сюда по тротуару.

Я опускаю занавеску и прижимаюсь к стене.

— Не смотри больше, Джули. Не смей открывать занавески и смотреть на него снова. Напейся. Иди спать. Свяжи гребаный шарф, если придется. Займись чем-нибудь, только не смотри вниз!

Закрыв глаза, я прислоняюсь к стене и затаиваю дыхание, прислушиваясь к грохоту пульса в ушах. Затем выдыхаю гигантским порывом и снова открываю занавески, на этот раз полностью раздвинув их.

Киллиан все так же ходит от одного фонаря к другому, сжимая и разжимая ладони, пока не замечает меня в окне. В этот момент останавливается как вкопанный и смотрит на меня.

Выражение его лица наполнено тоской, разочарованием, гневом и желанием. Одновременно.

Да я еще большая дура, чем думала, потому что не соображаю, что творю, когда мои пальцы нащупывают пуговицы на платье.

Даже с другой стороны улицы я вижу, как вспыхивают глаза Киллиана. Я чувствую, как его внимание сосредотачивается на мне, как его фокус смещается — словно у хищника, который уловил запах своей жертвы на ветру.

Киллиан стоит совершенно неподвижно и наблюдает, как лиф платья разъезжается под моими быстро двигающимися пальцами, обнажая меня до талии. Я медленно провожу кончиками пальцев по бюстгальтеру.

Он что-то бормочет. Материться, без сомнения. Его глаза — два горящих угля, пугающе напряженные и пронзительные.

Я знаю, что играю в опасную игру, но в моей крови гуляет адреналин, а в ушах шум бьющихся волн. Вряд ли мне удалось остановиться, даже если бы я захотела.

Я стягиваю платье с плеч, и оно повисает на моей талии. Завожу руку за спину и расстегиваю лифчик, чтобы припустить его вниз по рукам, а затем полностью уронить. Я стою, сложив руки на обнаженной груди, и смотрю на Киллиана сверху вниз.

После, дрожа, я отодвигаюсь от окна и сажусь на край кровати.

Он не заставляет меня долго ждать.

Не прошло и шестидесяти секунд, как он влетел в номер через дверь.

ГЛАВА 21

Джули

Киллиан толкает меня, отчего я падаю спиной на матрас, усаживается верхом и заводит мои руки за голову.

— Ладно, воришка, — рычит он, его глаза пылают гневом. — Будь по-твоему. Пять дней, договорились. Но когда все закончится, помни, что я дал бы тебе все, что бы ты ни попросила, если бы ты только подарила мне свое сердце.

И прижимается своим ртом к моим губам.

И, о боже, сладостный трепет пробегает по моему телу. Киллиан злится на меня, поэтому я уверена, что секс будет грубым, но меня это невероятно возбуждает.

Он разрывает поцелуй, перекатывает меня на живот, задирает мое платье до талии и стягивает трусики. До меня доносится звук, как он расстегивает ширинку джинсов. Затем Киллиан снова зажимает мои запястья, используя лишь одну руку.

Его член врывается в меня без всяких предупреждений, без проверок, готова ли я, и без лишних слов.

Я вскрикиваю, выгибаясь на матрасе.

— Да, — хрипит он. — Ты ведь этого хочешь, правда? Хочешь от меня только этого? Ты это получишь, воришка. — Его голос становится опасно низким. — Ты получишь сполна.

Удерживая меня на месте за бедро, он прижимает к себе и начинает трахать. При этом он бормочет по-ирландски сквозь стиснутые зубы.

Вряд ли слова любви. Это поток резких фрикативных звуков, фырканий и рычания, словно говорит на языке животного. Словно одно длинное, сложное проклятие. Киллиан толкается в меня, снова и снова, его рука крепко сжимает мои запястья, его дыхание проникает в грубые штаны.

Я кончаю так сильно, что начинаю всхлипывать.

Он мгновенно замирает. Отпустив мои запястья, Киллиан наклоняется и упирается локтями возле моей головы.

— О черт, — с болью в голосе шепчет он. — Прости меня. Я сделал тебе больно.

— Н-нет. Не сделал. Пожалуйста, не останавливайся.

Он убирает волосы с моего лица и нежно целует в щеку. Его дыхание тяжелое и неровное.

— Обещай, что тебе не будет больно. Я бы не выдержал, если бы это случилось.

— Обещаю. Клянусь.

— Ты мне скажешь в случае чего?

— Да.

— Ты не... ты не боишься прямо сейчас? Ты не просто пытаешься меня успокоить?

Я двигаю бедрами, тихо постанывая.

— Киллиан. Я обожаю это. Мне потрясающе.

— Тогда почему ты плачешь, любимая?

Любимая. О, как же больно. Так больно, как будто меч пронзил мое сердце.

Я закрываю глаза и утыкаюсь лицом в простыни.

— Ты знаешь почему, — сдавленным голосом говорю я.

Он по-прежнему пытается отдышаться. Глубоко внутри меня пульсирует его член, но Киллиан не обращает на это внимания. Он вновь целует меня в щеку и зарывается в мои волосы.

Затем выскальзывает из моего тела, переворачивает на спину и снова проникает в меня, обхватив мое лицо руками. Его глаза пылают, когда он шепчет:

— Скажи мне.

Его взгляд ошеломляет. Там нужда. Отчаянная тоска.

Я отворачиваю голову и судорожно втягиваю воздух.

Киллиан целует мою шею, подбородок, висок. Запускает пальцы в мои волосы и еще глубже прижимается ко мне, наблюдая за моим лицом, как будто от этого зависит его жизнь.

Я сцепляю ноги на его талии, обнимаю руками спину и закрываю глаза.

— Скажи мне, — повторяет он мне на ухо.

Я покачиваю бедрами и молчу. Уверена, что если открою рот, то из него вырвутся только рыдания.

— Скажи мне, ты плачешь потому, что понимаешь, что не сможешь вернуться к тому, кем была до нашей встречи? — шепчет он. — Как будто я смогу…

— Киллиан…

— Скажи мне, что это потому, что ты хочешь меня так же, как я хочу тебя, пускай это и не имеет смысла. Пускай это и невозможно.

Я не могу вдохнуть. Он внутри меня, на мне: его вес, его тепло, его интенсивность, и я обнажена во всех отношениях. Я не что иное, как бьющееся сердце и оголенный клубок из нервов.

— Скажи мне, что это потому, что ты знаешь, что ничто не сравнится с тем, что происходит.

— Пожалуйста, не будь милым, — умоляю я. – Мне не устоять против твоих сладких слов.

Киллиан склоняется к моим грудям и утыкается в них носом, облизывая мои твердые соски и нежно царапая их зубами.

Обезумев от удовольствия, я стону и выгибаюсь под натиском его рта.

Он начинает медленно, размеренно кружить бедрами, глубоко, но мягко толкаясь. Не в силах им насытится, я скольжу руками под его футболку и вверх по спине, наслаждаясь прикосновениями к его напряженным мускулам. Как же мне нравится их гладкость и тепло его кожи!

Он посасывает и облизывает то одну мою грудь, то другую, обхватывая их своими огромными руками. Я задыхаюсь. Потею. Отчаянно пытаюсь не рассыпаться на крупицы.

Когда я извиваюсь и дрожу на грани очередного оргазма, Киллиан чуть надавливает на мое горло и прижимает большой палец к яремной вене.

И начинает трахать меня сильнее.

Я выдыхаю его имя.

Он отрывает голову от моей груди и прижимается губами к моему уху. Его голос — мрачная команда, команда, которую нельзя игнорировать.

— Кончай.

Что я мгновенно и делаю.

Когда я начинаю биться в конвульсиях вокруг его члена, откинув голову назад и крича, Киллиан стонет. Мои ногти впиваются в мышцы его спины. Мои ноги сжимаются вокруг его бедер. Все еще теплые и влажные от его рта, мои соски пульсируют на прохладном воздухе.

Сделав плавное, медленное движение бедер, Киллиан вонзается в меня все быстрее и неистовее. Изголовье кровати снова и снова бьется об стену. Он стонет и трясется, сжимая хватку на моих волосах.

Затем замирает, издав звук, словно от сильнейшей боли.

Мои глаза распахиваются, и я вижу обреченное выражение на его лице.

— Что такое? — ахнув, спрашиваю я. — Что случилось?

— Я не надел презерватив, — отвечает он, стиснув зубы.

— Боже, ты напугал меня! — Я расслабляюсь на матрасе, позволяя напряжению покинуть мое тело. — Перевернись.

Его взгляд затуманен, он растерянно моргает.

— Зачем?

— Хочешь кончить мне в рот или нет?

Он перестает дышать. Затем, в мгновение ока, оказывается на спине. Я усаживаюсь сверху и улыбаюсь над его свирепым, диким лицом.

— Так я и думала, гангстер, — шепчу я.

Я опускаю бедра, и Киллиан начинает стонать. Затем вытягивает руку, чтобы прикоснуться мою обнаженную грудь. Его глаза медленно закрываются. Я прикасаюсь руками к его широкой груди и продолжаю насаживаться на него бедрами, прижимаясь клитором к его тазу.

— Ты такая мокрая, — тихо говорит он. — Твоя киска такая мокрая. Такая горячая. Так чертовски…

Он замолкает с очередным стоном, когда я ускоряюсь в поиске идеального ритма, который посылает ударные волны удовольствия сквозь меня, и моя грудь начинает подпрыгивать в его руках.

Киллиан хватает меня за бедра и толкается сам, его тело дергается, а вены на шее выступают.

— А ты такой твердый, — выдыхаю я. — О боже. Я сейчас снова кончу. Киллиан. Киллиан…

Он щипает меня за соски, и я, содрогаясь и постанывая с запрокинутой головой, вновь достигаю оргазма.

— Детка... ах, черт, я не могу... не могу…

Глубокий, прерывистый стон вырывается из его груди. Киллиан замирает, а каждый мускул его тела напрягается. У меня едва хватает времени, чтобы слезть с него и взять его пульсирующий член в рот, прежде чем он изольется на мой язык. Я обхватываю рукой его плоть и принимаюсь сосать.

Его пальцы путаются в моих волосах, и он с хрипом толкается в мой рот.

Я испытываю странный восторг, наблюдая, как Киллиан подходит к освобождению. Наблюдая, как он всецело отдается наслаждению моим ртом и руками, каждому движению и скольжению моего языка. Он такой огромный, такой сильный и властный, но сейчас так беспомощен и бесконтрольно дергается, повторяя мое имя, подобно молитве.

Я закрываю глаза и проглатываю каждую каплю.

Вместе с этим уходят и мои последние обрывки отрицания того, что мы на пути ни к чему иному, как к полной катастрофе.

Я это понимала, но только сейчас приняла.

Мы сожжем друг друга дотла.

***

Через некоторое время я просыпаюсь на боку, прижимаясь к Киллиану. Моя голова покоится на его груди, а лодыжка зажата между его ног. В комнате темно, лишь в другом конце комнаты горит маленький голубой огонек на приставке кабельного. Возле моего уха медленно и ровно стучит мужское сердце.

— Ты произносила мое имя во сне.

Надеюсь, он это выдумывает, потому что иначе я умру от унижения.

— Ты когда-нибудь спишь?

— Только не рядом с тобой.

Играя с моими волосами, он целует меня в макушку. Какой же он большой, теплый и удобный. Опасно удобный. Я могла бы остаться здесь, в этой постели, на всю оставшуюся жизнь.

— У меня к тебе вопрос.

— М?

— Откуда ты всегда знаешь, где меня найти?

— Точно так же, как компас знает, как найти истинный север.

Вот дерьмо. Он снова милый. Я закрываю глаза и делаю медленный, успокаивающий вдох.

Он сжимает меня в объятиях, посмеиваясь.

— У тебя глаза на мокром месте, — шепчет он.

— Да ну тебя. Компасы не указывают на истинный север. Они указывают на магнитный север, что не одно и то же.

— Я знаю. Но тогда бы это не звучало так романтично. Истинный север — это эвфемизм для обозначения…

— Не продолжай, — умоляю я. — Боже. Пожалуйста. Ты что, хочешь моей смерти?

— Нет, девочка. Просто пытаюсь взобраться на крепостные стены.

— Ох, перестань.

Я рвано выдыхаю. Клянусь, после всего мне понадобится какая-нибудь операция на сердце. Как минимум шунтирование.

Некоторое время мы лежим в тишине, достаточно долго, чтобы мой пульс вернулся к почти нормальному уровню. Мои пальцы решают совершить медленную прогулку по выступам и впадинам его живота. Его кожа атласная. Пресс стальной. Когда я легким движением очерчиваю указательным пальцем по контуру его пупка, по его груди расползаются мурашки.

— Киллиан? — шепчу я.

— Да, девочка?

— Если бы я попросила пожертвовать миллион долларов Красному Кресту, ты бы это сделал?

— Разумеется. — Задумчивая пауза. — Ты просишь?

— Думаю, да. Да.

— Считай сделано.

— Окей. Спасибо. — Теперь мой черед сделать паузу. — Как я узнаю?

— Я что-нибудь придумаю. — Его голос становится теплее. — Есть еще какие-нибудь благотворительные дела, которые я обязан сделать, раз уж мы подняли эту тему?

Раздумывая, я провожу пальцем вокруг очаровательной маленькой впадинки в середине его твердого живота, борясь с желанием наклониться и лизнуть местечко языком.

— Гм. Наверное? Но…

Я чувствую, как его внимание обостряется.

— Но что?

— Не бери в голову. Это будет звучать странно.

— Если ты считаешь, что мне может так показаться, то ты меня совсем не знаешь.

Вздохнув, я говорю:

— Вместо очередного благотворительного пожертвования я бы хотела попросить... эм… кое-что нехорошее.

— Что же?

— Нет, не так. Я хочу, чтобы ты не сделал кое-чего плохого.

Некоторое время он молча обдумывает мою просьбу, проводя пальцами по моим волосам.

— И что входит в «кое-чего»?

— Сам выбери. Ты у нас босс мафии. Я уверена, что в твое ежедневное расписание входит дюжина плохих вещей, которые ты можешь не задумываясь назвать.

Он делает вид, что думает.

— Что-то вроде... не задавить бабушку  машиной? Потому что это я планировал совершить во вторник.

— Ха-ха.

— По средам я обычно стреляю по коробкам с щенками. По четвергам я помогаю слепым переходить через дорогу. Я дожидаюсь, когда поменяется свет на светофоре и оставляю их на середине пешеходного перехода... А по пятницам мне нравится баловаться легким мошенничеством. Кражей личных данных, звонки типа от службы безопасности банков и тому подобное.

— Ты придурок.

— О, это тебе понравится: по выходным я обычно покупаю несколько дюжин пончиков с сахарной пудрой и отношу их в местный приют для бездомных.

Он ждет от  меня вопроса, пока я стою, закатив глаза.

— Ладно, я сыграю в твою дурацкую игру. Почему это плохо?

Он подавляет смех.

— Потому что на самом деле я обваливаю эти пончики в клее и обсыпаю детской присыпкой.

Я вздыхаю.

Он толкает меня на спину, закидывает на меня свою тяжеленную ногу и приподнимается на локте с улыбкой на лице.

— Подожди, сейчас я  расскажу, что у меня запланировано на понедельник, милая.

— Дай угадаю, — звительно шиплю я. — Взрываешь больницы? Отравляешь городской водопровод? Убиваешь всю аудиторию комеди-клуба своим ужасным занудным стендапом?

Его улыбка превращается в ухмылку, ошеломляющую своей красотой. Даже в полумраке, освещенном лишь тусклым голубым сиянием, от этого человека захватывает дух.

— Уже лучше. Я лишаю девственности.

Я фыркаю.

— Что заставляет бедняжек влюбляться в тебя, без сомнения.

Его улыбка исчезает. Он нежно целует меня в губы.

— Надеюсь.

Я поворачиваю голову и прячу лицо в ямке на его шее. Киллиан проводит ладонью по моей руке, потом по плечу, потом баюкает мою голову.

— Когда же два больших огня сойдутся, Они сжигают все, что их питает. От ветра слабого крепчает пламя. От сильного порыва угасает, — шепчет он.

— Если ты еще раз процитируешь мне «Ромео и Джульетту», я за себя не ручаюсь. — Мой голос звучит сдавленно.

— Это не из «Ромео и Джульетты», милая. Из «Укрощение строптивой».

— Значит, я теперь строптивая?

— Учитывая, что мои обнаженные яички находятся в пределах досягаемости твоих сердитых кулаков, я отказываюсь отвечать.

Я морщу нос.

— Не говори «яички».

— А почему бы и нет?

— Слово не фонтан. Почти такое дурацкое, как и «мокрый».

Он хихикает.

— Я сделал пометку. Какие еще запрещенные слова я должен знать?

Я хмуро смотрю ему в шею.

— Если это есть в словаре, то запрещено.

— А. Это я понимаю, намек, что надо заткнуться.

— Сейчас же. Или в ход пойдут мои кулаки.

Киллиан прижимает меня ближе к себе, и я чувствую, как грудная клетка сотрясается от беззвучного смеха. Когда я раздраженно прижимаюсь к его животу, он нежно целует меня в шею.

— Ты убиваешь меня, дьявол, — бормочу я.

— Сейчас это устроим, маленькая воришка. — Он обхватывает ладонями мою задницу, сжимая ее, и толкается к моей попке, так что я чувствую его эрекцию. Его голос становится хриплым. — Мне нужно быть внутри тебя сейчас.

— Если это заставит тебя замолчать, я в деле.

— Ты уверена, что хочешь, чтобы я молчал? Потому что, насколько я помню, тебе ужасно нравились мои разговорчики.

Снова появился австралийский акцент. Он снова Крис Хемсворт, злобный ублюдок.

Но я не дура. Я раздвигаю ноги и насаживаюсь на него, закрывая глаза, чтобы представить перед собой актера, с которым я предпочла бы заниматься любовью. Это лучше, чем мой опасный гангстер с сердцем поэта и тысячью невысказанных тайн, плавающих в темноте его глаз.

ГЛАВА 22

Джули

К моему пробуждению он снова уходит. Мне еще больнее, чем в прошлый раз.

Весь день я бесцельно брожу по городу. Полагаю, это становится моей рутиной. Когда солнце садится над океаном, я возвращаюсь в тот же ресторан, который посещала последние два вечера, зная, что найду его там.

Или он найдет меня. Магниты забавным способом притягивают друг друга.

На этот раз Киллиан появляется в великолепном темно-синем костюме в тонкую полоску с белым шелковым платком в кармане и в черных кожаных ботинках, отполированных до зеркального блеска.

Его прическа идеальна. Борода подстрижена. Галстука нет, что позволяет полюбоваться столбиком его горла, татуировкой и всем таким. Сочетание изящной утонченности с грубой мужественностью потрясает.

Как и его британский акцент.

Криса Хемсворта сегодня заменяет Джеймс Бонд.

Опираясь локтем о стойку бара, он говорит Харли:

— Мартини с водкой. Встряхнуть, но не смешивать.

Харли в замешательстве смотрит на него.

— Да быть не может!

Я поднимаю бокал с вином в шутливом приветствии.

— Аминь.

Киллиан вежливо улыбается бармену.

— И не тряси слишком сильно. Лед испортит водку. — Затем поворачивается и бросает на меня горячий взгляд. — Снова здравствуй.

— И вам приветики, мистер Крейг.

Он вскидывает брови.

— Кто такой мистер Крейг?

Я оглядываю его с ног до головы.

— Дэниел Крейг. Такой актер. Ну, Джеймс Бонд?

Киллиан хрипло, чертовски сексуально смеется, вызывая мгновенную овуляцию.

— Нет. Шон Коннери — лучший и единственный Бонд. Все остальные парни — сплошная показуха.

— Все так, мачо, вот только у Шона Коннери был очень сильный шотландский акцент.

Киллиан с ухмылкой наклоняется ближе ко мне.

— Такой шотландский акцент?

Да, именно такой. Как же мне хотелось задушить его голыми руками!

— Ты был актером до того, как решил стать преступником?

Он снова переключается на шикарный британский акцент Бонда.

— Нет. Я был деревенским мальчишкой. Актерский талант пришел ко мне только после того, как я стал преступником.

Он выдерживает мой взгляд. Его собственный — решительный. Как это ни странно, Киллиан только что сказал правду.

— Деревенский мальчишка, — размышляю я, согреваясь этим фактом. — В Ирландии?

Он кивает.

— Твои родители заставляли тебя работать по хозяйству?

Он снова кивает.

Я очарованно пытаюсь представить это. Киллиан, маленький мальчик, выполняет на ферме свои ежедневные обязанности. Чистит стойла для лошадей. Кормит цыплят. Доит коров.

Быть такого не может.

— У тебя есть братья и сестры?

Пауза не поддается измерению.

— Один.

Я вглядываюсь в его лицо, чувствуя, что он оставил что-то недосказанным.

— Один?..

— Типа того, — говорит он, понизив голос. — Теперь у меня остался один брат.

— Точно. Брат. Ты говорил. — Через секунду я добавляю: — Подожди. Остался?

Он облизывает губы, колеблясь.

— Нас было восемь. В живых остались только двое.

Я в шоке смотрю на него. Несчастные случаи? Болезни? Что-нибудь похуже? Что могло случиться с шестью братьями и сестрами в одной семье? Мне до чертиков хочется выяснить все подробности, но я не решаюсь совать нос в чужие дела.

И это глупо, учитывая, что я глотала его сперму.

Прочитав выражение моего лица, Киллиан тихо говорит:

— Случился пожар.

Мое сердце останавливается. Моя рука взлетает, чтобы прикрыть рот.

— О, господи. Соболезную.

Киллиан медленно проводит двумя пальцами по пряди моих волос, пристально ее изучая.

— Спасибо.

— Эм... А твои родители? Они живы?

— Умерли. Каждый. Все. Все, кто имел значение. Осталась лишь месть, — отстраненно пробормотал он.

Какое-то время кажется, что он мыслями где-то далеко, не здесь, но потом приходит в себя. Туман в его взгляде рассеивается, и глаза опасно блестят, словно лезвие клинка. Он опускает руку и поворачивается лицом к стойке.

Харли театральным жестом ставит перед ним бокал.

— Если после водки на утро будет плохо, король Артур, не стесняйтесь подать жалобу руководству.

И, хихикнув, отворачивается.

Стиснув зубы, Киллиан хватает бокал и осушает его одним глотком.

Тем временем я пялюсь на его профиль, и произнесенное им слово вновь и вноаь отдается эхом в моей голове.

Месть.

Пожар, что унес его семью, не был случайностью.

Ощущение, словно запретная, запертая дверь приоткрылась, открыв луч света.

Киллиан был мальчишкой, когда его семья погибла в огне, и все, что ему оставалось, — это мстить за их смерть.

— Ты знал, кто это сделал, — тихо замечаю я.

Он осторожно ставит пустой бокал на стойку. Сглатывает. На меня не смотрит.

— Ты убил его. Или их.

Тело Киллиан напрягается, но сам он никак не реагирует. Его молчание служит ответом.

— Вот как все и началось, — шепчу я, понимая, что раскрыла правду. — У деревенского мальчишки появился вкус к мести, и он никогда не оглядывался назад.

Киллиан резко поворачивается ко мне. Он недоволен, его глаза горят.

— Я оглядываюсь назад каждый гребаный день. Воспоминание о том, откуда я пришел и почему делаю то, что делаю — единственное, что поддерживает меня.

Его нормальный голос вернулся. Бархатистый, певучий ирландский акцент переполнен эмоциями. Киллаин вновь стал самим собой, с жесткими границами и острыми углами, вихрем хаотических чувств, которые сдерживаются железной волей, что скрывается под красивой лощеной оболочкой.

Вот только теперь я заглянула за дверь. Заглянула за кулисы его бродвейского шоу.

Киллиан Блэк — преступник не потому, что родился плохим, не потому, что у него это хорошо получается, или не потому, что ему больше нечем заняться.

Он преступник, потому что мир разбил его сердце, а единственный известный ему способ справиться с величиной своей боли — это насилие.

Месть.

Пролитая кровь.

Удерживая его взгляд, я говорю:

— Я была неправа кое в чем.

— И в чем же? – огрызается он.

— Ты не такой, как мой отец. Ему нравится причинять людям боль.

Киллиан смотрит на меня, его грудь быстро поднимается и опускается, челюсть и кулаки сжаты. Его глаза настолько темные, что напоминают бездну.

— Мне кажется, тебе совсем не нравится то, что ты делаешь.

Он замер, что кажется, будто он не дышит. Его губы приоткрываются, но он молчит с ошеломленным выражением лица.

Мы так и смотрим друг на друга в пузыре напряжения, пока Киллиан не выдыхает — пузырь тут же лопается.

Он хватает меня за руку и тащит меня через толпу к задней части паба.

— Куда мы идем?

Он не отвечает. Продолжает идти, не выпуская мою ладонь.

Мы проходим стол за столом, пока я не понимаю, что пункт нашего назначения — кухня. Киллиан распахивает двери и ведет меня по проходам, где готовящие еду повара бросают на нас лишь беглый взгляд, прежде чем вернуться к своей работе.

Он поворачивает меня налево, где стоит огромный холодильник, потом направо, ведет меня мимо ряда металлических стеллажей, уставленных сервировочными подносами и графинами с водой, затем рывком открывает дверь без надписи.

Он втягивает меня внутрь, закрывает дверь и целует с такой страстью, что у меня перехватывает дыхание.

Поцелуй продолжается и продолжается. Жадный поцелуй собственника, заявляющий на меня права. Когда Киллиан наконец отрывается, мои колени дрожат, а сердце бьется как сумасшедшее.

Находимся мы в маленькой кладовке. От пола до потолка со всех сторон тянутся полки, заваленные кухонными полотенцами, чистящими средствами и другими предметами. Я замечаю это лишь потому, что Киллиан прижимает меня к полке с полотенцами, прежде чем вновь припасть к моим губам.

Застонав, он опускает ладонь между моих ног и сжимает.

Я знаю, что ему нужно. Я жажду того же. Освобождения, которое может дать другой, тот ожог, который приходит со скоростью молнии и поражает с силой бомбы.

Я расстегиваю его ремень. Киллиан дергает молнию. Его твердый член выпрыгивает в мои руки. Мы продолжаем неистово целоваться. Тем временем он задирает юбку на мои бедра. Поскольку избавление меня от трусиков заняло бы время, а Киллиан явно не хочет ждать, он просто оттягивает их в сторону.

Дрожа, я повожу его к своему входу. Приподняв колено, я упираюсь ногой в полку. Когда он входит в меня, я задыхаюсь от удовольствия.

Схватив меня за задницу обеими руками, Киллиан глубоко толкается, трахая меня, и я цепляюсь за его плечи. Он делает это быстро и жестко, пока его пальцы впиваются в мою попку, а губы скользят по моей шее.

С верхней полки падает стопка полотенец. На пол со стуком скатываются баллончики с промышленным моющим средством. Большой мешок с мукой опрокидывается и, сталкиваясь с плиткой, разрывается. Белая пыль взлетает в воздух, оседая на наших ботинках, как снежная пыль.

Киллиан наклоняется и кусает мой твердый сосок прямо через платье.

Я кончаю бесшумно. Мой рот открыт, но я не издаю ни звука. Слишком сильное удовольствие.

Пока я дрожу и бьюсь в конвульсиях вокруг его твердой плоти, Киллиан замедляет движение бедер, чтобы чувствовать мои пульсацию и подергивание. Тяжело дыша, он стискивает мое горло ладонью и прижимается губами к уху. Его голос полон эмоций.

— Я хочу, чтобы ты солгала мне. Всего одна ложь. Только один раз.

Я стону, не понимая.

Он поднимает подбородок и смотрит на меня горящими глазами.

— Скажи мне, что ты моя.

Мое сердце сжимается в кулак. Мы стоим нос к носу и смотрим друг на друга. Киллиан продолжает медленно входить и выходить из меня.

Просто ложь. Маленькая, ничего не значащая ложь. Никакого вреда ведь не будет, мы оба это знаем.

Я прерывисто вздыхаю.

— Я… Я твоя.

У него сносит крышу. Толкаясь сильнее, он облизывает губы. Киллиан хочет большего. И да поможет мне бог, я хочу дать это ему.

— Я принадлежу тебе. Только тебе.

Он мягко стонет, но его взгляд еще мягче. Мое сердце переполняется нежностью.

— Я всегда буду твоей, — шепчу я срывающимся голосом. — Несмотря ни на что. Тело и душа. Сердце и разум. Я буду принадлежать тебе вечно.

Киллиан резко целует меня, пожирая губами. Его толчки становятся быстрыми, отчаянными. Из его груди вырывается стон, чисто мужской звук, который может свидетельствовать либо о боли, либо об удовольствии.

Он трахает меня, кусая мои губы, пока не отрывается с выдохом.

Я опускаюсь на колени на посыпанный мукой пол, обхватываю руками его набухший член и открываю рот.

Киллиан зажимает мои волосы в кулаки и кончает, глядя на меня сверху вниз.

Я сглатываю, закрыв глаза, чтобы не встречаться с его взглядом.

Взглядом, в котором я прочту, что ложь, которую он попросил меня сказать, окажется чем угодно, только не маленькой и не ничего не значащей.

ГЛАВА 23

Джули

После той ночи мы стали неразлучны.

Киллиан ест со мной, бродит по городу и пристани со мной, спит рядом со мной в моей маленькой кровати мотеля. По крайней мере, я предполагаю, что он спит. Он должен. Однако каждый раз, когда я просыпаюсь, Киллиан уже ждет меня с кофе и выпечкой.

Я никогда не слышу, как он приходит и уходит. Часть меня думает, что Киллиан обладает способностью превращаться в дым, дабы подобно Дракуле бесшумно проникать в комнаты через щели в оконных стеклах или под дверями.

Говоря откровенно, меня бы это не удивило.

По вечерам за ужином Киллиан задает мне десятки вопросов. С каждым днем они становятся все более личными. Он спрашивает меня о Фин и Макс. О любимых фильмах и телешоу. О любимых блюдах и книгах. Интересуется, кем я хотела стать, когда вырасту, что я помню о своей матери и каково это — быть единственным ребенком.

И была ли я когда-нибудь влюблена.

На все вопросы я отвечаю честно. Но не спрашиваю в ответ.

Если ему и любопытно, почему так, то он не упоминает об этом. Возможно, догадывается, что это мой способ защитить себя. Мне страшно, ведь чем больше я узнаю о сердце этого поэта, что бьется под мощной, опасной внешностью Киллиана, тем сложнее мне будет уйти, когда придет время.

Он водит меня танцевать. Он водит меня в кино. Он арендует парусную лодку и сам встает за штурвал. Мы посещаем художественные галереи и музеи, слушаем джазовое трио в баре с видом на океан, лопая омары и крабы. Мы делаем все глупые туристические вещи, которые любая нормальная пара сделала бы на отдыхе.

И мы везде занимаемся любовью.

Ночами на пристани. На качелях в парке. В джакузи мотеля. В тускло освещенном, уединенном заднем коридоре ресторана. В школьной аудитории, куда мы пробрались после наступления темноты.

Наш секс всегда безрассуден и почти всегда без слов.

В один момент мы идем за руку по улице или стоим у перил на берегу, наблюдая за кружащими над головой морскими птицами, а в другой мы смотрим друг на друга и лишаемся самообладания.

Это можно описать только так и никак иначе: лишаемся самообладания. Изнемогаем от возбуждения и голода.

Охвачены нуждой.

Когда я спрашиваю себя, так ли чувствовала себя моя мать, встретив моего отца, меня парализует глубокий страх. И я еще больше уверяюсь, что мой мораторий мудр.

Но недостаточно мудр.

Тогда я этого еще не понимала, но мое сердце было уже потеряно.

***

Ко мне подходит парень лет тридцати: хорошо сложен, красиво одет и улыбка до ушей. Волосы забраны в пучок, на предплечье татуировка катаны. Он европеец, поэтому нанесение традиционного японского культурного символа на видимую часть тела означает, что он либо двинутый ученик боевых искусств, либо тупой придурок.

— Приветики, — говорит он и усаживается на соседний стул у барной стойки.

Киллиан в туалете. Харли смотрит из-за стойки на новоприбывшего с таким выражением, словно заменяет Киллиана.

Затем поворачивается ко мне, вскинув брови, на что я пожимаю плечами. Если этому парню неймется «разукрасить» свое лицо, так тому и быть.

Харли наливает мистеру Пучок шот текилы и ставит перед ним.

— Нет, спасибо, брат, — удивленно благодарит мистер Пучок. — Я буду клубничный дайкири.

— Разумеется, — невозмутимо отвечает Харли. – Тампон для твоего членогалища принести?

Оскорбленный мистер Пучок выпячивает грудь.

— Прошу прощения?

Харли оглядывает его с ног до головы и фыркает.

— О, только не надо нервничать, сладкий. Через пять минут ты умрешь. Наслаждайся жизнью, пока можешь. И попробуй умереть с достоинством. — Он смотрит на волосы мистера Пучка и кривится. — Ты уже достаточно опозорился.

Харли уходит, чтобы обслужить другого клиента. Мистер Пучок удивленно смотрит ему вслед, потом переводит внимание на меня.

Я улыбаюсь.

— Колоритненько, согласен?

— Думаю, это можно назвать и так, — недовольно ворчит он.

Я потягиваю вино и жду, когда мужчина представится. Когда он это делает, я чуть не выплевываю вино изо рта.

— Я Трипп. С двумя «п».

Я тяжело сглатываю, затем возвращаю свою улыбку с пола, куда она упала от шока.

— Привет, Трипп с двумя «п». Я Джульетта.

Его брови взлетают вверх.

— В самом деле? Джульетта? Как у Шекспира?

О, ну что за ирония! Парень, чье имя говорит о неуклюжести, удивляется моему.

— Да, как у Шекспира.

— Ха, — ухмыляется он. — Тогда, наверное, тебе нужен Ромео.

Или электрошокер.

Я вижу из-за спины Триппа, как приближается Киллиан. Его длинные ноги с пугающей скоростью преодолевают расстояние между мужским туалетом и баром. На мгновение меня посещает мысль, что, вероятно, я должна предупредить Триппа, прежде чем он пострадает.

Пока он не наклоняется ближе ко мне и не произносит:

— Я готов стать им, если хочешь. – И поигрывает бровями.

Твоя судьба решена, мистер Пучок.

Но Киллиан удивляет меня своим хладнокровием. Он подходит ко мне, целует в макушку и с дружелюбной улыбкой поворачивается к мистеру Пучку.

— Привет, приятель. Вижу, ты успел познакомились с моей женщиной. Сногсшибательная, правда?

Тот изучает Киллиана с ног до головы взглядом и сглатывает. Краска сходит с его лица.

— Э-э…

— Хорошая тату, — говорит Киллиан, рассматривая рисунок меча мистера Пучка. — Синоги-дзукури начали изготавливать после периода Хэйан. Лично я предпочитаю кисаки-мороха-дзукури. Все из-за обоюдоострого лезвия. Предпочитаю острые. Так гораздо проще резать.

Он ухмыляется, глядя на оленя в свете фар.

— А ты, случайно, не увлекаешься еще и огнестрельным оружием? Я с удовольствием познакомлю тебя со своей коллекцией.

Харли с ухмылкой ставит клубничный дайкири перед Пучком, бросает в бокал бумажный зонтик и, хихикая, вновь отходит.

Мистер Пучок встает, берет свой дайкири и натянуто улыбается нам.

— Было приятно познакомиться.

Наблюдая за этим бегством, Киллиан хихикает.

— Судя по всему, я плачу за его выпивку.

— Каково это, жить твоей жизнью?

— Как именно?

— Быть королем джунглей. Хозяином поместья. Магистром всего, за чтобы ни брался.

Киллиан скользит на барный стул, который секунду назад освободил Пучок, и улыбается мне.

— Очень приятно. Удобно. — Его улыбка угасает, а голос надламывается. — Одиноко.

Его уязвимость убивает меня, поэтому я смотрю на свой бокал с вином.

Вернувшись к нормальному тону, он говорит:

— Каково это, быть настолько привлекательной, что случайные незнакомцы пытаются подцепить тебя в барах?

Я фыркаю и перевожу взгляд на трех женщин за столиком рядом, которые таращат глаза в нашу сторону.

— Тебе ли не знать, жеребец.

Он посмотрел на них.

— Может быть, нам стоит устроить небольшое шоу, чтобы вдохновить их отправиться к мужьям?

— Например?

Вместо ответа он показывает — наклоняется, берет мое лицо в ладони, заглядывает мне в глаза и целует.

Поцелуй хоть и страстный, но в то же время обжигающе нежный. Откинув голову, я погружаюсь в происходящее, сжимая руками рубашку Киллиана и вдыхая его запах.

Когда он прерывает поцелуй, то начинает шептать мне на ухо очередную строчку из «Ромео и Джульетты».

— Но тише! Что за свет блеснул в окне? О, там восток! Джульетта — это солнце.

— Я воткну тебе в сердце коктейльную шпажку, — сдавленным голосом шепчу в ответ.

Он отстраняется, все еще держа мое лицо в своих ладонях. Его улыбка до боли прекрасна и печальна.

— Ты уже ударила меня ножом в сердце, воришка. Теперь только и остается, что смотреть, через сколько времени я истеку кровью.

Мы не отрываем взгляд друг на друга, все мысли о трех пристально наблюдающих женщинах испарились. Киллиан нежно проводит большим пальцем по моей скуле, потом по губам.

— Ты написал в своей записке, что я заставляю тебя мечтать о другой жизни. Неужели это правда?

— Да.

— И… — Мое сердце колотится так сильно, что мне приходится взять паузу и сделать глубокий вдох. — А если я попрошу тебя об этом? Попрошу отказаться от жизни, которую ты сейчас ведешь? Ты сделаешь это ради меня?

Он отвечает без колебаний, его голос хриплый.

— Я бы так и поступил, если бы ты сказала, что доверяешь мне. Я бы так и поступил, если бы ты подарила мне свое сердце. Если бы ты перестала сдерживать себя.

Его адамово яблоко дрожит. Киллиан облизывает губы. Его голос падает до шепота.

— Если бы это означало, что я могу заполучить тебя навсегда, я бы зажег свою жизнь в огне и покинул пепелище.

Между нами опасно потрескивает напряжение.

Киллиан ждет, накаленно и молчаливо, глядя на меня. Его ладони на моем лице подрагивают. А когда он хрипло шепчет мое имя, все внутри меня переворачивается.

Я почти говорю это.

Я почти выпаливаю: «Да, я доверяю тебе, да, я без ума от тебя, да, давай будем вместе, и пошел бы весь мир на хуй».

Но в этот момент меняется музыка.

Звучит песня Let It Be группы The Beatles.

Ледяной холодок пробегает по моему телу, отчего волосы на затылке встают дыбом, а кожа на руках покрывается мурашками. Моя мать словно обращается ко мне из могилы с предупреждением. Я практически слышу ее слабый, шипящий мне в ухо голос.

«Не повторяй моих ошибок. Не влюбляйся в негодяя, иначе умрешь, как я».

И магия рушится.

Я отстраняюсь от Киллиана, смахиваю его руки со своего лица и перевожу взгляд на табурет, тупо на него уставившись. Затем дрожащими руками тянусь за бокалом вина. Я пью его, продолжая трястись, потому что все так же ошеломлена тем, как близко я подошла к краю обрыва.

Ошеломлена тем, как сильно мне хотелось броситься вниз.

Киллиан тяжело вздыхает рядом. Его смех низкий и хриплый.

— Харли.

Бармен вытягивается по стойке «смирно», когда Киллиан окликает его по имени.

— Что вам принести, босс?

— «Гленливет». Три пальца. Без льда.

— Понял.

Мы сидим в напряженной тишине, бок о бок, наблюдая за Харли, который берет бокал и наливает виски. Как только Харли ставит его на стойку, Киллиан хватает бокал и выпивает одним глотком. Выдохнув, с резким стуком он ставит бокал обратно на стойку и поворачивается ко мне.

— Давай не будем затягивать. Я уеду сегодня вечером, а не завтра утром. — Его голос грубый, как будто по его гортани прошлись наждачной бумагой.

Я задушила внутренний голосок, кричащий: «Нет! Нет! Нет!»  и постаралась сделать так, чтобы мой собственный голос звучал спокойно.

— Дело не в том, что я не хочу тебе доверять. Дело в том, что я не могу.

Киллиан горько смеется.

— Можешь. Просто решила не делать этого.

— И ты действительно меня в этом обвиняешь?

Он обхватывает мои плечи и поворачивает лицом к себе. Его челюсть тверда, глаза пылают яростью... еще никогда он не выглядел настолько красивым.

— Да, черт возьми, обвиняю, потому что ты сама видишь, как нам хорошо, но такая трусиха, чтобы боишься хотя бы попробовать.

— Трусиха? — повторяю я, повышая голос. — Скорее, слишком умна. Или мудра!

Он наклоняется и пронзает меня своим горящим взглядом.

— Чушь собачья, — рычит он.

Я моргаю, потому что его тон сочится яростью.

— Прошу прощения?

— Это полная чушь, и ты это знаешь. Это оправдание.

Мой голос поднимается еще выше.

— Ты преступник!

— Как и ты.

— Ты гангстер!

— А ты — воровка.

— Я делаю то, что делаю, чтобы помочь людям! — кричу я.

Когда он смотрит на меня, жилы на его шее напряжены, а ноздри раздуваются.

— Я тоже, воришка, — после минутного молчания выдает он. — Я, блядь, тоже.

Затем Киллиан вскакивает на ноги и идет прочь сквозь толпу, сжав ладони в кулаки и расправив плечи.

— За выпивку не переживай, дорогая, — мягко говорит Харли. — Этот раунд за счет заведения.

Он уходит, оставляя меня наедине с непонятным ощущением, что я только что совершила ужасную ошибку. Но почему?

Когда я возвращаюсь в мотель, Киллиан уже там, ждет меня.

ГЛАВА 24

Киллиан

Я собирался вернуться в Бостон сразу из ресторана, но как только сел в автомобиль, понял, что не могу.

У меня осталась еще одна ночь.

И я ею воспользуюсь.

Джули открывает свой номер в мотеле и замирает, увидев меня у ее кровати. Затем тихо выдыхает и закрывает за собой дверь. Она даже не тратит силы на вопросы и выяснения, как я сюда попал.

Когда она вновь поворачивается ко мне, ее глаза сияют от волнения.

— Ты не должен ожидать, что я пожертвую ради тебя всей своей жизнью.

— Тем не менее, от меня ты ожидаешь именно этого, — грубо замечаю я.

Закусив губу, она рассматирвиает мысы своей обуви. На Джули одно из тех легких летних платьев без рукавов, которые так ей идут. Правда, лучше всего они смотрятся, когда я их срываю.

— Я... — Она замолкает, переводит дыхание и начинает по новой, все ещё глядя под ноги. — Я не пытаюсь спорить. Или бросаться словами. Или судить. — Она смотрит на меня, насупив брови. — Но в тебе много непонятного.

Я делаю шаг к Джули, потому что не могу протянуть больше ни секунды без прикосновений к ее телу. Мои пальцы покалывает от желания дотронуться до ее кожи.

— Я же сказал, что все расскажу.

Мои слова заставляют ее глаза вспыхнуть.

— Но сначала я должна довериться тебе?

— Да.

Это ее еще сильнее раздражает. Я вижу, как она старается успокоиться, но ничего не может с собой поделать. Кровь уже прилила к ее щекам.

— Почему я должна прыгнуть с обрыва первой? Почему ты не можешь довериться мне и рассказать все?

— Потому что на карту поставлено слишком много жизней, мне нельзя так рисковать.

Это ее останавливает. Но ненадолго. Она делает шаг ко мне, настаивая:

— И что это значит?

Я качаю головой. Что приводит ее в бешенство.

Она подходит ближе.

— Твой мальчик на побегушках, Диего, сказал мне кое-то, что меня беспокоит.

Черт бы побрал Диего и его болтливый рот.

— Он сказал, что твоя работа очень важна, — продолжает она, несмотря на мое молчание. — Тогда мне показалось это смешным, я посчитала, что Диего просто находился в заблуждении, смотря на тебя, как на своего наставника в образе крутого плохого парня. Смотря на нечто, к чему стоит стремиться. Быть худшим из худших. Королем преступников. Но потом, по дороге сюда, я вспомнила твои слова о том, что ты стер мое досье в базе ФБР. Стер именно ты, а не кто-то другой. Следовательно, у тебя есть доступ к той самой базе данных ФБР. И учитывая твою способность манипулировать правительственными спутниками, находить людей как иголки в стоге сена и наводить справки, в которых будет даже информация о том, люблю ли я долбанную яичницу, все становится более и более интересным, если не сказать больше.

Джули подходит все ближе и ближе, пока не останавливается передо мной, смотря мне в глаза. Ее голос становится тише, а глаза горят огнем.

— А потом ты сказал, что тоже помогаешь людям. «Я, блядь, тоже» — сказал ты, такой весь из себя злой и гордый, как будто я оскорбила тебя. Что, конечно, не имеет никакого смысла. Как глава ирландской мафии может помогать людям, если в его обязанности входит лгать, обманывать и убивать?

Она хочет ответа. Мне приходится сжать ладони в кулаки, чтобы не дотянуться до нее. Не прижаться губами к ее рту, не сорвать с нее платье и не погрузиться в ее тепло.

Не пытаться сделать ее своей.

Она должна сдаться добровольно.

— И еще вопрос с твоим именем, — шепчет она, заглядывая в мою душу. — Киллиан. Имя, о котором, насколько я могу судить, никто, кроме меня, не знает. Для всего мира ты — безжалостный гангстер Лиам Блэк, но меня ты просил называть тебя Киллианом. Ты сказал, что это твое настоящее имя. Как ни странно, я тебе верю…

Она так близко, что я чувствую запах ее кожи. Ощущаю тепло ее тела. Вижу, как бьется пульс на ее горле.

Мы смотрим друг на друга в напряженном молчании, всего в нескольких дюймах друг от друга, пока она не требует:

— Расскажи мне свою большую тайну, гангстер.

— Скажи, что ты влюблена в меня. — Ее щеки становятся пунцовыми, а задние зубы скрежещут.

— Расскажи мне, как ты выяснил, кто мой отец.

— Скажи мне, что ты моя, и что у нас все серьезно.

Она смотрит на меня так, словно жаждет размозжить мне череп тупым предметом.

— Объясни, что ты имел в виду, говоря, что на карту поставлено слишком много жизней.

— Скажи мне, что ложь, которую я заставил тебя сказать в кладовке, вовсе не была ложью, и я расскажу тебе все, что ты захочешь знать.

Она изучает мое лицо в напряженном молчании. Затем выдыхает и вскидывая руки в воздух.

— Знаешь что? Просто уходи. Мне надоело играть с тобой в игры.

Джули отворачивается, но я хватаю ее за руку, разворачиваю и прижимаю к своей груди. Стиснув ее челюсть в своей ладони, я заставляю ее посмотреть на меня.

— Я не мальчик, — хрипло огрызаюсь я. — Я мужчина. Я не играю в игры. Я знаю, кто я, чего я хочу и что я готов сделать, чтобы получить желаемое. И я готов на все, чтобы заполучить тебя.

Она тяжело дышит и смотрит на меня с поджатыми губами и недоверчивым взглядом.

Я понижаю голос.

— Но ты должна взять на себя такие же обязательства, милая. Ты должна быть моей. Во всех отношениях. Во всех смыслах. Ты должна сделать прыжок веры…

— Веры! Ха!

— ...и пусть наши отношения станут такими, какими должны быть. Перестань бороться. Будь как будет.

Джули моргает. Ее губы приоткрываются. Сомнение в ее взгляде исчезает и сменяется глубоким замешательством. Может быть, даже страхом.

Джули, сглотнув, отворачивается. Когда она снова на меня смотрит, то кажется потерянной.

— Я боюсь, — тихо сообщает она.

— Я знаю.

— Я действительно хочу тебя. Я… — Она вновь отворачивается, а ее голос падает до шепота. — Я что-то к тебе чувствую.

Господи. Мое гребаное сердце.

Я чуть не стону вслух. И почти прижимаюсь губами к ее губам. Но вместо этого стою неподвижно и молча, ожидая. Давая ей время.

Пожалуй, это самое трудное, что я когда-либо делал.

Джули снова поднимает на меня взгляд и прикусывает губу.

— Но у меня даже нет никаких данных, чтобы справиться с этим. Я хочу доверять тебе, но не доверяю даже себе. Все слишком запуталось. Это так неправильно, что ты — это ты, а я — это я… да неправильно даже то, что мы стоим здесь и ведем этот разговор.

Лаская большим пальцем ее шелковистую кожу, я шепчу:

— Я знаю.

— А ты знаешь, что будет, если мой отец узнает о нас? Понимаешь, что это приведет к войне? Понимаешь, что многие умрут. Много людей с обеих сторон. Будет настоящая кровавая бойня.

— Да.

Ее голос повышается. Она начинает паниковать.

— И, вполне вероятно, пострадают и невинные люди. Я не могу отвечать за это. Я не хочу, чтобы на моих руках была кровь. Я не…

— Послушай меня, — перебиваю я. Она замолкает, глядя широко раскрытыми глазами мне в лицо. — Я разберусь с твоим отцом.

Ее брови приподнимаются.

— «Разберешься» — это код для убийства?

— Нет.

— Тогда что? Пойдешь и просто мило побеседуешь с ним? Все уладите мирно? — Ее смех звучит немного истерично.

— Да, — тихо говорю я, глядя ей в глаза. — Пойду и поговорю с ним. Я попрошу у него твоей руки, и мы все уладим мирно.

Она долго смотрит на меня в полном изумлении. Затем обеими руками отталкивает меня и кричит:

— Ты совсем сошел с ума?

Учитывая все обстоятельства, реакция неплохая. Я ожидал, что к этому моменту я уже буду истекать кровью.

— Нет, — спокойно отвечаю я.

— Ты... ты шутишь? Или что, издеваешься надо мной?

— Нет.

Она начинает расхаживать по комнате с дикими глазами, обнимая себя дрожащими руками.

— Ты психически больной. Так? Вот и разгадка. Ты сбежал из больницы для душевнобольных и теперь выдаешь себя за печально известного преступника. Или нет… погоди! — Она со смехом откидывает голову. — Я попала в новое реалити-шоу, где главная героиня не знает, что ее снимают. Как в том фильме, где всю жизнь парня показывали по телевизору, но он не подозревал об этом!

— «Шоу Трумана».

— Точно! Я как Труман!

— Ты не Труман.

Она разворачивается и шагает в другую сторону.

— Или, может быть, все это галлюцинация. Может быть, я попала в серьезную автомобильную аварию и сейчас лежу где-нибудь в больнице, а мне все это снится. Может быть…

Все выходит из-под контроля. Я хватаю ее за обе руки и снова прижимаю к груди.

— Тебе это кажется сном?

И прижимаюсь к ее губам, чтобы подарить поцелуй, в котором, по ее мнению, она не нуждается, но я знаю лучше.

Джули мгновенно тает в моих объятиях, как и всегда. С легким стоном, она обвивает руками мою талию и обмякает в моих объятиях. Я зарываюсь пальцами в ее волосы и продолжаю целовать, пока нам обоим не начинает грозить нехватка кислорода.

Я вырываюсь и подстегиваю:

— Скажи, что ты любишь меня.

Ее веки поднимаются, и она смотрит на меня такими большими зрачками, что кажется, будто она под кайфом.

— Я вросла в тебя, между нами что-то странное, противоречивое и неоднозначное.  С этим не поспоришь, черт возьми.

— Недостаточно хорошо. — Я снова целую ее, крепче.

На этот раз она вырывается первой.

— Нет! Я не влюблена в тебя! Это было бы самой глупой вещью на свете!

Упрямая девчонка. Я снова целую ее и подвожу к кровати.

Толкнув ее на матрас, опускаюсь на колени и задираю ее платье на бедра. Склонившись, припадаю ртом к ее нежной, теплой коже в нескольких дюймах слева от трусиков. Сначала посасываю, потом осторожно прикусываю.

Она стонет. Проводит дрожащими руками по моим волосам. Проклинает меня.

Я скольжу большим пальцем вверх и вниз по теплому центру на ее трусиках.

— Где еще ты хочешь, чтобы я поцеловал, детка?

— Я ненавижу тебя. Ты знаешь, где.

— Ты не ненавидишь меня. Если только ты не заменяешь это слово другим, из шести букв.

Я глубоко вдыхаю. Черт, обожаю ее запах. Теплый, естественный и совершенно женский. Совершенно ее.

Мой твердый член дергается. Джули извивается, когда я оттягиваю ее трусики в сторону, обнажая ее красивую розовую киску, влажную и возбужденную.

Как только я начинаю дуть на ее маленький бугорок, Джули всхлипывает.

— Это означает «пожалуйста», детка?

Ее голова беспокойно двигается взад-вперед, и она раскачивает бедрами.

Это определенно гребаное «пожалуйста».

Очень нежно я ласкаю языком ее клитор. Она стонет, а ее тело выгибается над матрасом.

— Любишь это?

— Да.

— А что еще ты любишь?

Я кружу языком, чередуя с нежными посасываниями, а затем погружаю в нее палец. Моя награда — протяжный, низкий стон удовольствия.

— Трубкозуб, — сквозь стиснутые зубы шепчет она.

Вызов принят.

Я усиляю атаку на ее клитор, щелкая языком туда-сюда, и Джули вздрагивает. Мой член пульсирует, жаждет оказаться в этом сладком, влажном тепле, но я сдерживаю желание погрузиться в нее и начать таранить. Я продолжаю лизать и сосать, скользя в ней пальцем до момента, пока она не начинает прижиматься к моему лицу и дергать меня за волосы.

Мне нравится, как она на меня реагирует. Что она не скрывает в постели свои эмоции.

Если бы только я мог заставить ее сделать то же самое со своими чувствами, я был бы очень счастливым сукиным сыном.

Продолжая лизать ее киску, я расстегиваю ширинку на джинсах и достаю член из трусов. Он выскакивает, словно пружина, твердый и налитый.

Встав на колени, я держу член в одной руке, а ее клитор зажимаю двумя пальцами другой. Мое сердце бешенно стучит, когда я смотрю на эту картину.

— Покажи мне свои красивые сиськи, — командую я.

Ее глаза заволокло пеленой, щеки пылают, пока Джули возится с пуговицами на лифе платья. Распахнув его, она обнажает свою грудь передо мной и выгибает спину, предлагая себя.

На ней нет бра. Ее соски твердые, розовые, и им невозможно сопротивляться.

Я наклоняюсь и обхватываю один губами.

Она всхлипывает. Стонет. Вонзается пальцами в мускулы моих плеч. Я скольжу головкой члена по ее влажным складкам, пока Джули не начинает стонать и умолять о большем.

Тогда я поднимаюсь, сбрасываю туфли, срываю с себя одежду и стягиваю с нее платье. Сев на край постели, я притягиваю Джули на свои колени так, чтобы ее ноги сцепились за моей спиной. Целуя ее, направляю свой член внутрь ее скользкого тепла.

Она крепче обнимает мои плечи и стонет мне в рот.

И начинает жестко и быстро скакать.

Я дергаю Джули за волосы, и она откидывает голову. Пока Джули скачет на моем члене, я целую ее горло. Ее сиськи ударяются о мою грудь, и она издает эти короткие, женские звуки удовольствия, отчего я начинаю чувствовать себя каким-то диким животным.

Выдыхая мое имя, она крепче обхватывает меня руками и ногами, и я теряю контроль.

Я перекатываю Джули на спину и, кусаю в шею, кончая в нее так сильно, что вижу звезды.

Ее лоно ритмично сжимается вокруг моего члена. Джули вздрагивает и кричит подо мной. И я продолжаю наслаждаться. Волна за волной я иизливаюсь в нее, потеряв голову. Моя кожа влажная от пота. Каждый мускул в моем теле напряжен.

Потом мы снова целуемся. Глубокие, восхитительные поцелуи смешиваются с мягкими стонами, пока наши оргазмы угасают и переплетенные конечности расслабляются.

Когда я, наконец, открываю глаза и смотрю на нее, вижу, как она лежит подо мной с блаженным выражением лица, закрытыми глазами, порозвевшими щеками и небольшой, но довольной улыбкой.

Улыбка держится около двух секунд.

Затем ее глаза распахиваются, сама она сжимается и в ужасе, судорожно втягивая воздух, смотрит на меня.

Блядь.

— Прежде чем ты начнешь бросаться в меня оскорблениями, позволь мне заверить тебя, что я не планировал этого, — оправдываюсь я. — Я просто увлекся.

Так и есть, но она мне не верит. По выражению ее лица могу сказать, что она думает, будто я заманил ее в ловушку и там оттрахал.

— Наверное, сейчас не самое подходящее время напомнить тебе, что ты тоже увлеклась?

— Сейчас неподходящее время тебе вообще что-то говорить, гангстер. Тем более что-то подобное.

Она толкает меня в грудь и пытается выбраться из-под меня. Я игнорирую эти попытки, продолжая находиться внутри нее.

— Посмотри на меня.

Джули смотрит на меня взглядом острее лезвия бритвы. Я смотрю в ответ.

— Когда у тебя были последние месячные?

— О, решил записаться в мои гинекологи? — хмыкает она.

— Если будешь умничать и дальше, я буду шлепать тебя по заднице, пока она не покраснеет, а мою ладонь не начнет жечь. Ответь на вопрос.

Она добивается моей смерти. Господи, того и гляди просверлит дыру в моем мозгу. Если бы ее глаза были заряженными пистолетами, я был бы изрешечен пулями.

— Чуть больше трех недель назад.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— У тебя регулярные месячные?

Она закрывает глаза и бормочет:

— Божечки.

— Просто ответь на чертов вопрос.

— У меня регулярные месячные, — вздохнув, докладывает она.

Я нежно целую ее в губы.

— Значит, у тебя лютеиновая фаза.

— Я никогда в жизни даже не слышала этого термина. О чем, черт возьми, ты говоришь?

— Я говорю, что ты, вероятно, не забеременеешь.

— «Вероятно» не означает «точно».

— Это точно. — Мы пялимся друг на друга, пока я не нарушаю тишину: — Что ты думаешь о близнецах?

Ее лицо бледнеет.

— Понимаешь, в моей семье есть близнецы.

Она продолжает в ужасе на меня таращиться.

— Я просто спросил. Не смотри на меня так, словно вот-вот потяряешь сознание.

— Т-ты не можешь... ты не можешь так говорить про…

— Что? Что ты можешь забеременеть от меня?

— Да!

Я снова целую ее.

— Единственной проблемой, с которой мы можем столкнуться – это  проблемы с твоим темпераметном из-за бушующих гормонов беременности. Полагаю, это будет ужасно. Мне придется оформить дополнительную страховку. И нанаять еще несколько телохранителей.

Она в ужасе.

— Это не смешно!

— Да, милая, это не смешно. Такова жизнь. Беспорядочна, сложна и, иногда, чертовски прекрасна. Если ты беременна, мы со всем справимся.

— Мы?

Я замираю. Мое сердце перестает биться. Я не рассматривал другие альтернативы.

Увидев выражение моего лица, Джули мягко добавляет:

— Не могу поверить, что собираюсь сказать это вслух, но спасибо, что оскорбился этим.

— Скорее ужаснулся, — хрипло сказал я. — Я словно получил нож в сердце.

— Прости меня. Я и не думала, что ты захочешь принимать участие... — Она замолкает, затем задумывается, потом вздыхает. — Ладно, может быть, предполагала. Хотя, мне до сих пор не вериться, что ты хочешь участвовать в воспитании. Ты, да с младенцем?

Потом она стонет и закрывает глаза рукой.

— О боже. Похоже на катастрофу.

— Или на чудо, — шепчу я.

Она убирает руку от глаз и с возмущением на меня смотрит.

— Ты права. Это катастрофа, — торжественно объявляю я. — Мне сейчас впасть в ярость и разбрасывать вещи по комнате, или ты предпочитаешь слезы? Я не плакал с тех пор, как мне исполнилось тринадцать лет, поэтому просто обязан тебя предупредить, что мне может потребоваться некоторое время, чтобы справиться с этой задачей.

На этот раз, когда она бьет меня в грудь, я позволяю ей оттолкнуть меня. Как только я скатываюсь с Джули, она вскакивает с постели и начинает возиться с одежой дрожащими руками, пытаясь одеться.

Я сажусь на край матраса, упираюсь локтями в колени и наблюдаю за этой сценой.

Опять убегает. Вечно убегает.

Может, она и права. Может быть, это катастрофа. Она — айсберг, а я – «Титаник», капитан которого слишком самонадеян и не желает утруждать себя коррекцией курса, что ведет к гибели сотен невинных людей.

Число, которое вполне могло бы соответствовать тому, сколько человек погибло бы в войне короля мафии со своим врагом, в чью дочь он влюбился.

Слова Лиама снова преследуют меня: «На свете нет еще одного придурка, который так же любил все контролировать, как ты».

И куда меня завел весь этот контроль?

Сижу на краю кровати в арендованном номере мотеля и наблюдаю, как единственная женщина, который я мечтал дать свою фамилию, была вне себея от мысли выносить моего ребенка.

С тошнотворным ощущением в глубине живота я понимаю, что только это у меня и есть. И это все, что когда-либо было и будет. Все, на что может рассчитывать человек вроде меня...

Ничего.

Я провожу рукой по волосам, медленно выдыхаю и тянусь за своей одеждой.

ГЛАВА 25

Джули

Одеваемся мы молча. Закончив, Киллиан отрешенно смотрит на меня, явно погрузившись в свои мысли.

— Если я тебе понадоблюсь, ты знаешь, как меня найти, — холодно говорит он и выходит за дверь.

Я падаю на ближайший стул, прижав руку к колотящемуся сердцу. От шока я ничего не соображаю.

В этом состоянии я пребываю довольно долго, пока, наконец, этот пузырь не лопается.

И я начинаю рыдать.

Я плачу, собирая свои вещи, плачу, вызывая такси, плачу всю дорогу до дома на заднем сиденье такси. Сама не понимаю, почему так расстроена, кроме того, что все происходящее неправильно, неправильно, неправильно. После его ухода мое сердце нетерпимо болит.

Я же сама хотела, что все это закончилось.

И вот это случилось.

Хотя, может и не случилось. Есть еще вероятность появления ребенка.

Потому что, вполне вероятно, я самый глупый человек во всем мире.

Дверь в квартиру я открываю почти в десять вечера. Фин и Макс сидят за кухонным столом в нижнем белье, пьют вино и играют в покер.

— Мать твою, хватит жульничать! — вскрикивает Макс.

Фин смеется.

— Если ты не умеешь играть, это не означает, что я жульничаю.

Я бросаю сумочку на пол в прихожей, и девочки поворачиваются ко мне. Их глаза расширяются.

— Ох, черт, — шепчет Макс.

— Эй, что случилось? Ты в порядке? — спрашивает Фин.

И я вновь зарыдала, хотя и без того делала это весь день.

***

— Так, стоп. Чуть перемотаем. Лютеиновая фаза? Да какой мужчина вообще знает, что такое, черт возьми, лютеиновая фаза? Я вот даже не подозревала о таком, а у меня имеется пара яичников!

Макс хватает телефон и просит Сири подсказать нам определение «лютеиновой фазы».

— Возможно, изучение женских репродуктивных циклов — одно из его хобби, — бормочет Фин.

Макс бросает на меня напряженный взгляд.

— Или ему не впервой попадать в такую ситуацию.

— Матерь божья, — стону я. — Насколько я понимаю, у него уже могут быть дети. Черт, вероятно, что и жена! Я реально ничего о нем не знаю!

Фин качает головой.

— У него нет жены.

— Откуда такая уверенность?

— Женатиков кастрируют. Это видно по их походке «я-сдался-по-собственному желанию»… ходят так неуклюже, да еще и шаркают. У них словно пропало желание жить. А твой мистер Блэк красуется как павлин. Или лев. Явно с яйцами. Явно неженатый. Между ног у него все как надо.

Макс морщит нос.

— Как давно ты стала таким экспертом по части женатых мужчин и их яйцам? Или вообще мужчин, если уж на то пошло?

— Не из пещеры вылезла. К тому же, это вы неясно видите особей противоположного пола, а вот я беспристрастный наблюдатель. Мужские походки классифицируются на походку женатика, походку свободного парня и походку женатика, который ходит налево. Последняя весьма характерная. Дерзкая, но в то же время скрытная, словно лисица, которая крадется из курятника с мертвой птицей в зубах.

На часах почти два часа ночи. Мы уже несколько часов сидим за кухонным столом и обсуждаем все события после того, как я покинула их. Девочки пьют вино, я же — воду, делая вид, что ничего не обычного этим субботним вечером не происходит.

Устроив допрос Сири, мы выяснили, как скоро тест на беременность может подтвердить ту самую беременность. К моему великому разочарованию, судя по всему, даже самым чувствительным тестам требуется около восьми дней с момента зачатия для получения точной информации, появится ли горячий гангстер-младший на свет через девять месяцев.

Макс поглядывает на меня. Когда она опускает свои ладони на мои руки через стол и нежно сжимает их, я понимаю, что настало время  плохих новостей.

— Ладно, — ласково говорит она. — Мы никогда не говорили об этом раньше, так что я не знаю, как ты к этому относишься, но я просто хочу  рассмотреть другие возможности, помимо сохранения ребенка. Ты могла бы...

— Нет.

Фин и Макс удивлены горячностью моего ответа. Я смотрю на свои распростертые на столе руки и выдыхаю.

— Моя мама как-то упоминула, что хотела бы стать бабушкой. В детстве ее кто-то спросил, кем она хочет стать, когда вырастет, и она сказала, что хочет стать бабушкой, что это казалось самой замечательной вещью на свете.

Мне пришлось сделать еще один вдох, прежде чем продолжить.

— Она часто представляла день, когда у меня появится ребенок. Как бы она была счастлива. Как надеялась, что это будет девочка. Если у меня будет девочка, я назову ее в честь своей матери.

Через мгновение Фин мягко говорит:

— Но ты должна сама этого хотеть. Выбрать лучший вариант для себя.

Я сухо смеюсь.

— Если выяснится, что я беременна, выбирать не придется.

Макс сжимает мою руку и откидывается на спинку стула с улыбкой.

— Черт. Я не думала, что стану крестной матерью в таком юном возрасте.

Фин усмехается.

— Прошу прощения, но это я собираюсь стать крестной матерью. Ты едва можешь завязать шнурки на собственных ботинках.

— Вы будете со-крестными еще-не-факт-что-зачатого ребенка, — громко заявляю я. — А теперь, пожалуйста, не могли бы вы дать мне пять минут тишины?

Макс на мгновение замолкает, а затем всхлипывает:

— Бог ты мой!

— Что?

Она смотрит на меня огромными глазищами.

— Кто будет крестным отцом?

Я стону и впечатываюсь лицом в стол.

Фин успокаивающе похлопывает меня по спине.

— Мы забегаем вперед. Наверняка все обойдется. Скорее всего, это просто ложная тревога

— Зато, — весело тараторит Макс, — мы знаем, где взять подгузники, если они нам все-таки понадобятся.

Я снова стону  — более жалобно.

Подруги уложили меня в постель и укутали, воркуя и кудахча надо мной, как пара наседок. Как будто я больной ребенок. Как будто я безнадежна или просто полная неудачница.

***

И полагаю, что так и есть.

Я просыпаюсь в прекрасном моменте, когда не помню, где нахожусь, где я была или что происходит.

Но затем я замечаю плюшевого пони-единорога, который обвиняюще смотрит на меня с комода в другом конце комнаты, и все вспоминаю.

Натягиваю одеяло на голову и остаюсь в постели до конца дня.

***

Наступает «траурный» понедельник.

Я иду на работу. Хэнк бросает взгляд на мое лицо и смеется.

— Ты выглядишь точь-в-точь как моя сестирица каждый день в пять вечера.

— Сестрица с полудюжиной злобных детей-банши, которой сорок два, но выглядит она на все сто?

— Та самая.

— Спасибо за комплимент.

Хэнк опирается локтями на верхнюю часть моей кабинки сочувственно смотрит на меня.

— Судя по всему, отпуск не удался?

Я мрачно усмехаюсь.

— О, все прошло нормально. Просто прижился и пустил корни.

Теперь Хэнк выглядит встревоженным.

— Не знаю, как на подобное реагировать, детка.

Я отмахиваюсь.

— Забудь. Я уже достаточно травмировала тебя своей личной жизнью. Что-нибудь произошло интересное, пока меня не было?

Он пожимает плечами.

— Джордж снова сломал ксерокс. Сэнди и Донна поссорились из-за «Настоящих домохозяек из Беверли-Хиллз». На еженедельном собрании персонала Руди разразился эпической тирадой о том, что Том Брэди покинул «Патриотов» и присоединился к малоизвестной команде во Флориде. Как их там?..

— «Пираты».

— В точку. Из-за оранжевой формы они смахивают на апельсиновый фруктовый лед. Руди вне себя. По его мнению, все это было подстроено какой-то анархистской группировкой, чтобы посеять недовольство среди масс и свергнуть правительство. О, еще в службе доставке FedEx появился новый сотрудник, от которого у всех девчонок текут слюнки. Если я еще раз услышу термин «ходячий секс», я напишу по собственному в знак протеста.

— Значит, все было как всегда.

— Ага. — Он изучает меня мгновение. — Тебе нужно поговорить?

— Мне нужна машина времени, чтобы я могла вернуться в прошлое, где я не была тупицей.

Хэнк всматривает в мое лицо, и его глаза блестят от смеха.

— Что-то ты расшутилась сегодня.

— Ага. Спасибо тебе за удивительную сдержанность. А теперь, пожалуйста, уходи, чтобы я могла попытаться работать.

Он постукивает костяшками пальцев по перегородке.

— Я здесь, если понадоблюсь.

Я сглатываю образовавшийся в горле комок.

— Спасибо, Хэнк.

— В любое время, детка.

Он поворачивается и уходит в свой кабинет, оставляя меня с обжигающим мысленным образом лица Киллиана, когда я поблагодарила его за спасение моей жизни. Он сказал то же самое, что только что сказал Хэнк: «В любое время».

Я знаю, что сейчас только утро понедельника, но мне действительно не помешало бы выпить.

И тут в мою голову приходит мысль, что если я беременна, то не смогу пить в течение девяти месяцев. Мне вновь захотелось предаться горю, но я сумела взять себя в руки.

С трудом.

***

Проходит неделя. От Киллиана ничего не слышно. Сама ему тоже не звоню. Большие черные внедорожники все еще стоят возле нашего дома, меняясь каждые несколько часов, но Киллиана нет среди мужчин, которые приглядывают за нами.

Я покупаю шесть тестов на беременность и использую три, хотя знаю, что еще слишком рано, но я не в силах остановиться.

Все отрицательные. И это никак не влияет на мое душевное спокойствие.

Я иду в банковскую сейфовую ячейку и смотрю на бриллиантовое ожерелье. Провожу пальцами по холодным камням, задаваясь вопросом, принадлежали ли они кому-то, кого убил наш возможно-папочка.

Я старадаю бессонницей.

Затем, в следующий вторник, на мой стол попадет кое-что, что вводит меня в ступор.

Статья в цифровом издании газеты. Небольшая статья, объемом в три страницы, о пожилом мужчине, живущем в безвестности в маленьком городке в Аризоне, который однажды утром отправился в продуктовый магазин и через несколько дней оказался в тюрьме по обвинению в многочисленных преступлениях, совершенных много лет назад.

По словам прокурора, этот человек ранее являлся членом мафиозной группировки и бесследно исчез тридцать лет назад. Его семья и коллеги считали его мертвым, жертвой заказного убийства. Но все эти годы он жил на Западе под вымышленным именем, спокойно занимаясь своими делами.

Мое внимание привлек не столько сам мужчина, сколько то, как он был пойман.

Его опознал информатор.

Другой бывший член мафиозной группировки, ныне работающий на правительство под прикрытием, оказался в том самом продуктовом магазине в то самое утро, покупая сигареты. Он ехал своим ходом из Нью-Йорка в Калифорнию, чтобы навестить своего единственного внука, потому что от путешествия на самолете его удерживал страх высоты.

Бывший мафиози номер два увидел бывшего мафиози номер один на кассе, а остальное, как говорится, уже история.

Я смотрю на статью, и мое сердце бешено колотится в груди, перечитывая ее снова и снова. Одно слово поястонно на меня «бросается».

Информатор.

Я достаю желтый блокнот из верхнего ящика стола и поспешно набрасываю список:

·    Секреты

·    Мафия

·    Другое имя

·    Доступ к базе ФБР

·    Удивительные способности к проверке данных

·    Доступ к военным спутникам

·    Отстутсвие личных вещей в своей резиденции

·    Устройство для отслеживания геолокации в визитках

·    Арест и скорое освобождениие

·    «Он выполняет важную работу»

·    «Слишком много жизней посталено на карту»

Я добавляю шекспировкого фанатика и раздражающее высокомерие, но вычеркиваю их, потому что это не имеет значения.

Затем ошеломленно откидываюсь на спинку стула.

Все это оббрушивается на меня, как ядерные осадки. Атомное грибовидное облако, осыпающееся ядовитым пеплом.

Киллиан Блэк работает с федералами.

Он заключил сделку с ФБР, чтобы не попасть в тюрьму. Он осведомитель!

Папочка-стукач моего возможного ребенка.

— Срань господня, — бормочу вслух, отчего проходящая мимо моей кабинки девушка бросает на меня странный взгляд.

Но мне плевать. Я нахожусь в эпицентре чего-то грандиозного, чтобы забивать голову чужим мнением о себе.

А я считаю, что моя идея имеет смысл.

Киллиан был арестован по нескольким обвинениям в тяжких преступлениях, но был отпущен в тот же день. Он кидается загадочными фразами о том, что помогает людям и что не может довериться мне первым, так как на карту поставлено слишком много жизней. У него есть доступ к технологиям, недоступным для обычных обывателей... эм, ну кто ставит биометрический сканер отпечатков пальцев на свой чертов компьютер?

Тот, кто работает на правительство, вот кто.

Все кусочки пазла, наконец, собираются вместе, и я  целиком вижу картину.

Я так ошеломлена, что оцепенела. Ничего не чувствую. Не понимаю, счастлива ли я, печальна или ужасно разочарована. Внутри меня заброшенный западный городок, заросший бурьяном и изрытыми колеями грязными дорогами, с пустыми зданиями и без признаков жизни... разве что стервятники обгладывают выбеленные кости.

На столе звонит мой телефон. Я отвечаю что-то вроде: «Э?», но не уверена, потому что мой мозг не работает.

— Привет, милая.

Его голос тихий, но этого достаточно, чтобы каждая клеточка моего тела очнулась от комы.

Я сгорбилась над столом, прижимая телефон к уху. Мое сердце бешено колотилось.

— Ты...

Наступает пауза, затем Киллиан говорит:

— Да... я... А ты кого ждала?

Хоть он меня и не видит, но я отчаянно размахиваю рукой в воздухе, чтобы прекратить светскую беседу. Говоря одновременно шепотом и шипением, я заявляю:

— Я все поняла!

Его голос становится резче.

— Что поняла?

Я открываю рот, чтобы ответить, но с резким страхом понимаю, что, возможно, не в моих интересах сообщать ему то, что я выяснила. Вполне вероятно, этот звонок даже записывается. ФБР может прослушивать его телефон.

А затем мне приходит в голову кое-что еще... кое-что гораздо хуже.

Что, если его горячее преследование было вовсе не из-за меня?

Что, если романтические жесты, цитаты из Шекспира и болезненная уязвимость — все это было частью плана, частью гораздо большей паутины с целью поймать паука покрупнее?

Паука вроде моего отца.

«Я разберусь с твоим отцом».

Вот что он говорил. Точные, безумные, нелепые слова.

Он настойчиво требовал, чтобы я доверяла ему, чтобы мы говорили друг другу только правду, чтобы я поддалась нашей химии и приняла, что принадлежу ему... все это могло быть планом сблизиться со мной, чтобы он мог стать ближе к Антонио Моретти.

Потому что разве существует лучший способ свергнуть главу нью-йоркской мафии, чем использовать его же собственную дочь?

Я вижу все это так ужасающе четко и ярко, словно просматриваю фильм, только в своей голове.

Он очаровал меня. Сделал так, чтобы я забеременела. И сейчас настаивает на встрече с моим отцом, настаивает на том, чтобы все с ним уладит… Чтобы подобно змее обвить сердце моей семьи и вручить нас всех правительству на блюдечке.

«Жучки». Наблюдение. Отслеживание моего местоположения. Он использовал всевозможные технологии, чтобы поймать моего отца и его сообщников в ловушку.

А я всего лишь вспомогательный материал. Средство для достижения цели.

Инструмент, который можно использовать и выбросить после, как грязную салфетку.

Из моего горла вырывается сдавленный звук. Мне кажется, меня сейчас стошнит прямо на стол.

— Джули? — волнуется Киллиан.

Я бросаю трубку, сбрасываю вызов и сижу, уставившись на мобильный.

Ребенок. О боже мой. Что, если я беременна?

Что я наделала?

Я вспоминаю, как впервые увидела его в баре «Ла Фиеста» в ту ночь, когда мы украли у него грузовик подгузников. Я помню выражение его лица.

Самодовольный, самоуверенный взгляд.

Как он и его приятели из ФБР, должно быть, смеялись над моей глупостью. Как-никак, именно я начала первая. Я вломилась на его склад. Преподнесла им подарок! Фантастический поворот событий! Они, вероятно, пытались найти способ уничтожить моего отца в течение многих лет, а тут пританцевала я – забывчивая идиотка. Идеальное решение их проблемы.

Я вспоминаю каждый раз, когда Киллиан смотрел мне в глаза и когда занимался со мной любовью, и дикий звук от боли вырывается из моей груди.

Я едва успеваю добежать по коридору в туалет, прежде чем меня тошнит.

ГЛАВА 26

Джули

Остаток дня я провела на работе. Рабочий телефон периодически звонит, но я неумолимо переключаю его на голосовую почту. Никто не оставляет сообщения, но я и так знаю, кто это.

Свой мобильный я отправляю в офисный мусоропровод, ранее уничтожив SIM-карту. По дороге домой покупаю в торговом центре замену.

По возвращении в квартиру я обнаруживаю там Макс, но Фин все еще нет. Я подношу палец к губам и указываю на потолок, кружа пальцем в воздухе. Макс кивает, уходит в свою комнату и возвращается с электронным устройством, которое прочесывает помещение на предмет наличия «жучков».

После проверки она смотрит на меня.

— Ты же знаешь, что я делаю это уже два раза в неделю, верно?

— С этого момента делай это дважды в день. Я не собираюсь рисковать.

Она изучает мое лицо.

— Ты в порядке?

— Нет, но не хочу об этом говорить. Предполагается, что мы находимся под усиленным наблюдением. Смени телефон, электронную почту... все поменяй. Отформатируй жесткий диск. Сожги все компрометирующее документы.

— Мы все это сделали, как только ты начала встречаться с GQ-гангстером, — мягко говорит она.

— Ох, правда?

Она кивает.

— Если к кому-то полиция и может прицепиться, то только к нему. Так что да, правда. Если они решат заглянуть в эту квартиру, мы будем безупречно чисты.

Я с облегчением вздыхаю. По крайней мере, у одной из нас голова на плечах.

— Хорошо, отлично. Спасибо.

Я обнимаю Макс, а затем спускаюсь вниз, чтобы поговорить с водителем одного из черных внедорожников.

После того, как я постучала по стеклу, красавчик по имени Деклан опускает его.

— Ну что за приятный сюрприз! — ухмыляется он. — Рад вас видеть, ваше королевское высочество.

Я решаю пропустить любезности, потому что ненавижу его босса.

— Мне нужно, чтобы вы, ребята, убрались отсюда. Прямо сейчас.

Деклан вскидывает свои темные брови и оглядывает меня с ног до головы, его голубые глаза по-детски искрятся весельем.

— Прошу прощения, но ты действительно ошибочно решила, что главная здесь?

Я предвидела это. Гангстеры, как правило, не отличаются сговорчивостью.

— Если вы не уедете через две минуты, я позвоню на федеральный новостной канал и расскажу, что пять внедорожников Киллиана Блэка, до краев заполненные бандитами, припарковались на Маунт-Вернон-стрит. И поделюсь номерными знаками. Вероятно, репортеры хотели бы задать несколько вопросов о необычном и внезапном освобождении вашего босса из-под стражи в прошлом году.

Улыбка Деклана исчезает. Мне кажется, моя угроза приводит его в бешенство, но он говорит с тихим удивлением:

— Он сказал тебе свое настоящее имя.

— Он назвал мне имя. Я понятия не имею, настоящее оно или нет.

— О, оно настоящее, девочка, — уверяет Деклан, глядя на меня из-под насупленных бровей. Похоже, такое развитие событий его не радует.

— Если ты боишься, что я кому-нибудь проболтаюсь, не стоит. Мне все равно, даже если он будет называть себя Джаббой Хаттом. Я вообще не хочу иметь с ним ничего общего. Я просто хочу, чтобы вы, парни, свалили. И держались подальше.

Деклан поднимает голову и с прищуром смотрит на меня. Из кармана пиджака он достает пачку сигарет. Вытряхивает одну и сует ее в рот, пачку убирает обратно и выуживает «Зиппо» из другого кармана.

Затем он закуривает, не отрывая от меня пристального взгляда, рассматривая как интересную, но сомнительного качества головоломку.

— Вы поссорились.

— Да ты гений. А теперь уезжай.

— Что он сделал?

Когда я тяжело вздыхаю, закатывая глаза, Деклан говорит:

— Потому что если кто его и знает, так это я.

— Спасибо за увлекательный лакомый кусочек информации, — сухо парируя я. — Пока.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Деклан кричит:

— Я никогда не видел его таким раньше, девочка. Он без ума от тебя.

Я останавливаюсь как вкопанная, мое лицо мгновенно вспыхивает. Разворачиваюсь и посылаю Деклану убийственный взгляд.

— Скажи своему боссу, что я не настолько глупа, как он думает. И что пускай он катится в ад. — Я мрачно смеюсь. — И что у меня начались месячные. Так что его коварные планы рухнули.

Я поднимаюсь по ступенькам квартиры с высоко поднятой головой и разбитым сердцем.

Вернувшись в дом, направляюсь в свою комнату и закрываю дверь. Оказавшись у окна, я смотрю на улицу, пока оба внедорожника не отъезжают. Я немного удивлена. Возможно, если Деклан передал Киллиану мои слова, то меня оставят в покое. Возможно, теперь он найдет какую-нибудь другую девушку, чтобы соблазнить и солгать.

Надеюсь, она умнее меня, поэтому отрежет его яйца тупыми ножницами.

Я достаю очередной тест на беременность из коробочки в верхнем ящике комода, затем бреду в ванную, где писаю на маленькую белую палочку.

Пару минут на унитазе кажутся двумя часами, пока я сижу, уставившись на эту чертову штуку.

Увидев отрицательные результаты, громко выдыхаю.

Но у меня все еще не пришли месячные, хотя они должны были начаться вчера.

Через девять дней после незащищенного секса.

Через день после того, как самый чувствительный тест способен обнаружить гормон беременности.

Я рано ложусь спать с плохим предчувствием, что остаток недели будет кошмаром.

***

Просыпаюсь посреди ночи с четким ощущением, что в комнате находится кто-то еще.

Я не двигаюсь и не демонстрирую своего пробуждения. Я просто лежу на боку, лицом к стене, напряженно прислушиваясь к биению своего пульса. В комнате темно и тихо. Где я оставила свой нож?

— Если ты ищешь свой нож, он на раковине в ванной. Рядом с оберткой от теста на беременность.

Голос низкий, спокойный и узнаваемый. Кровь в жилах превращается в лаву.

Я резко сажусь, включаю свет на тумбочке и смотрю на Киллиана, который спокойно восседает в кресле напротив, небрежно скрестив одну ногу на другой.

Он в своем костюме от Armani. Том, который он носит, подобно доспехам. Том, который делает его элегантным и опасным — голодный тигр, наряженный в одежду джентльмена.

Его глаза темные, блестят. Даже намек на тепло не смягчает жестких черт его лица.

— Убирайся, — бросаю я.

— Нет.

Мы смотрим друг на друга. У меня начинают дрожать руки. Во рту пересыхает.

— Что тебе нужно?

— Ты. Но ты уже знаешь это.

Он смертельно серьезен. Чувствуя себя уязвимой, я натягиваю простыни до груди. На мне короткая хлопковая сорочка и больше ничего.

Наблюдая за изменением выражения моего лица, он говорит:

— Значит, мы не беременны.

Мы! Мне захотелось прибить его.

— Нет, я не беременна.

Не отрывая от меня пристального взгляда, Киллиан медленно барабанит пальцами по подлокотнику кресла. Желваки на его челюсти напрягаются. Я чувствую его разочарование и досаду, но не знаю, направлено ли это на меня или на мои слова.

— Если не веришь, пойди и сам посмотри тест. Он в мусорном ведре в ванной.

— Я знаю, где он.

Игра в гляделки продолжается. В комнате становится слишком жарко. Мы слишком близко. Я начинаю потеть. У меня определенно развивается клаустрофобия.

— Я хочу, чтобы ты ушел. Мне нечего тебе сказать.

Уголки его рта изгибаются в слабой, но опасной улыбке.

— Уверена? —  нежно спрашивает он.

Я сжимаю простынь в кулаках, пытаясь унять дрожь.

— Уверена. Меня не интересуют твои игры. Так что, что бы это ни было...

— Мне не нравится, когда ты мне лжешь. Я хочу знать, почему ты делаешь это сейчас.

Кажется, что моя кожа в огне. В любой момент моя ночнушка, простыни и сама кровать вспыхнут синим пламенем.

— Мне все равно, что тебе нравится или не нравится. И я не обязана тебе ничего объяснять. Что-либо.

Его глаза горят. Медленное, ровное постукивание его пальцев по подлокотнику кресла продолжается.

— Ты должна сказать мне правду, воришка. Как-никак, ты обещала мне это.

— Это ты покинул номер мотеля, а не я.

Глаза Киллиана вспыхивают. На короткое мгновение его пальцы замирают. Затем он выдыхает и возобновляет медленную, размеренную дробь.

Я знаю, что будь я мужчиной, я бы обделалась от страха. Очевидно, Киллиан контролирует свой вспыльчивый характер одной лишь силой воли.

Но я его не боюсь. Это мой дом. Он может вернуться в пещеру, из которой выполз.

— Убирайся.

— Мы уже говорили об этом. Я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне, почему ты мне лжешь. — Он прищуривается. — И что ты имела в виду, когда сказала: «Я все поняла». А также, что ты имела в виду, бросив Деклану, что ты умнее, чем я думаю.

— Именно так.

Когда я больше ничего не добавляю, он встает. Смотрит на меня из-под полуопущенных век и медленно расстегивает пиджак.

Я помню слова Киллиана, что он надерет мою задницу, если я снова солгу ему, поэтому мое сердце разрывается в панике.

— Не смей, — шепчу я, вжимаясь в стену.

— Что такое, маленькая воришка? Ты выглядишь испуганной. Что, по-твоему, я собираюсь делать?

Он издевается надо мной, сукин сын. Неторопливо шагает к кровати с хитрой ухмылкой, как будто все время в мире принадлежит ему.

Гнев разжигает во мне огонь.

Я вскакиваю на матрасе, сбрасываю простыни и кричу:

— Убирайся к черту из моего дома, высокомерный ублюдок!

Легкая улыбка на его лице превращается в опасный оскал.

— А вот и моя дьяволица, — хриплым голосом бормочет он, продолжая приближаться. — Я задавался вопросом, сколько времени потребуется, чтобы кошечка выпустила коготки.

Он срывает с себя пиджак и бросает его на пол.

И кидается на меня.

Я вскрикиваю и отскакиваю в сторону, но он слишком быстр, поэтому с легкостью ловит меня, хватая в стальные тиски своих рук, и опускает нас на матрас.

Приземлившись на меня сверху, Киллиан закидывает мои руки за голову и наваливается на меня всем своим весом, поймав в ловушку.

Я не пытаюсь сопротивляться. Я, наверняка, просто вывихну что-нибудь, но это все равно не сработает. Киллиан слишком силен, чтобы я могла убежать. Поэтому я просто лежу под ним, тяжело дыша и глядя в его самодовольное, красивое лицо.

Смотря на меня сверху вниз, он говорит:

— Ты, безусловно, самая великолепная чертова женщина, которую я когда-либо видел в своей жизни.

— А ты, безусловно, худший лжец, которого я когда-либо встречала. Ты заслужил награду «Самый большой говнюк на свете».

— Какая злючка, — выдыхает он, облизывая губы.

Дерьмо. Я его возбуждаю. Но что еще хуже, его запах у меня в носу, а его твердое тело вжимается в меня, напоминая, как хорошо было ощущать его определенную часть внутри себя.

— Что я такого сделал, что навлек на себя твой гнев? Разумеется, не будем брать во внимание то, что я выполнил твою просьбу оставить тебя в покое.

— Ох, да только посмотрите, он снова заговорил, как словарь!

Киллиан прижимается губами к моему уху.

— Ты бы предпочла, чтобы я сказал, как сильно хочу засунуть свой член глубоко в твою сладкую киску и трахать тебя до тех пор, пока ты не забудешь, как сильно ненавидишь меня?

Я рычу на него сквозь стиснутые зубы, но это только заставляет его улыбаться.

— Не похоже. Наверное, не стоит рассказывать тебе, каким адом была для меня прошедшая неделя? — Он снова хихикает, дыша в мою шею. — Или, может, хочешь. А может, и так знаешь. Может, тебе будет интересно узнать, что я не могу есть. Или спать. Или делать что угодно... могу только думать о тебе. — Его голос падает до шепота. — Скажи, что ты тоже скучала.

— Мне очень жаль, что это все тебя не убило.

— Скажи мне, что думала обо мне.

— Думала. И это напомнило мне вынести мусор.

Он смеется. Это глубокий, удовлетворенный, мужской смех, от которого мне хочется выколоть ему глаза.

— Уговорила, воришка. А теперь поясни, что ты имела в виду, когда сказала по телефону, что все поняла?

Я поворачиваю голову, отказываясь на него смотреть.

Когда он нежно целует чувствительное местечко под мочкой моего уха, я закрываю глаза.

— Это не сработает.

— Тогда мне придется постараться получше, — бормочет он.

Затем медленно скользит губами вниз по моей шее, проводя кончиком языка по коже так легко, как это только возможно.

Я пытаюсь подавить дрожь в своем теле.

— Нет? Хм. Как насчет этого?

И он начинает нежно ласкать мое горло, отчего меня пронзает вспышка удовольствия, но я лежу неподвижно и молчу, ненавидя чувства, которые он во мне вызывает, хотя желаю, чтобы он катился к черту.

Напротив моего таза пульсирует его эрекция. Киллиан прижимается своими бедрами, нежно посасывая мочку моего уха. Мне приходится прикусить губу, чтобы не произнести ни звука.

Когда он спускается от моего горла к груди и прижимается носом к моему соску, я не могу сдержать вздоха — он срывается с моих губ.

— У тебя такие твердые соски, воришка.

— Здесь холодно.

— Скажи мне правду, и я расскажу свою.

Киллиан с нежностью целует мой сосок, затем через ткань втягивает его во влажный жар своего рта. Я не велю ему остановиться, потому что мне слишком хорошо, но еще и потому, что эмоции в моем горле заставляют меня молчать.

Он меня использует. Я это знаю, но поступаю как последняя дура, потому происходящее кажется искренним.

Когда я прерывисто вздыхаю, Киллиан поднимает голову. Его руки достаточно большие, поэтому он без труда хватает меня за запястья одной рукой и вжимает в матрас, а другой берет за подбородок и поворачивает мое лицо к себе.

— Открой глаза.

— Нет.

Тогда он очень нежно меня целует.

— Детка, открой глаза.

— Если ты еще раз назовешь меня деткой, — шиплю я, — я сделаю своей целью жизни уничтожить тебя.

Могу сказать, что он изучает мое лицо, но отказываюсь смотреть на него. Затем одним быстрым, удивительным движением он перекатывается на спину и тянет меня с собой.

Киллиан обнимает мой затылок и прижимает к себе. Мы лежим грудь к груди, живот к животу, бедра на бедрах, наши тела выровнены. Я знаю, что он не отпустит меня, поэтому просто утыкаюсь лицом в его шею, изо всех сил пытаясь выровнять дыхание.

Он тяжело вздыхает.

— Что бы ты ни думала, что бы ни «поняла», ты ошибаешься.

— Разумеется. Как скажешь.

— Проверишь свою теорию?

— Я не собираюсь ничего проверять.

Он стискивает меня в объятиях, прижимается поцелуем к моим волосам, затем снова выдыхает.

— Хорошо.

Не представляю, что на это ответить. Я лежу молча, гадая над его новой тактикой и ненавидя себя за то, что мне нравится столько удобный «матрас».

— Для протокола, — мягко говорит Киллиан, — я думаю, что когда-нибудь ты станешь потрясающей матерью.

Я подавляю рыдание и ударяю кулаком в его большую, глупую грудь.

— Строгой, но удивительной.

— Прекрати болтать. Пожалуйста, прекрати болтать. Мое сердце больше не выдержит этого.

Киллиан еще раз стискивает меня и милосердно затыкается.

Его пальцы медленно кружат по моей спине, пока мне вновь не удается свободно дышать. Под моим ухом его сердце бьется медленным, ровным стуком.

— То, что ты делаешь, неправильно, — шепчу я. — Я человек, а не бумажная салфетка.

Его рука на моей спине замирает.

— Я знаю, что ты не бумажная салфетка. Что, черт возьми, это вообще значит?

— Это значит, что у меня есть чувства. Я не… — Я подавляю рыдание. – Мною нельзя попользоваться и выбросить.

Его тело застывает на несколько секунд. Кроме его сердца, которое начинает бешено колотиться, когда остальная часть его тела неподвижна.

Затем Киллиан перекатывает меня на спину, приподнимается на локте и берет мое лицо в колыбель своих ладоней. Его глаза пылают от эмоций. Его голос настойчив и суров.

— Клянусь, я не использую тебя. Что могло заставить тебя так подумать?

Боже мой. Этот мужчина — искусный лжец. О, вспомнила: он как-то упоминал, что актерское мастерство пришло к нему после прихода в преступный мир.

За такой спектакль он должен быть удостоен «Оскара».

Когда я не отвечаю, Киллиан говорит:

— Все мои поступки и каждое сказанное мною слово были искренними.

Я стону, закрывая глаза.

Он крепче сжимает мое лицо и наклоняется ближе к моему уху.

— Каждое гребаное слово, Джули. Блядь, что ты навыдумывала?

— Просто уходи, — несчастно шепчу я. — Пожалуйста, попытайся найти в себе хоть каплю порядочности и оставь меня в покое. Навсегда.

Он тяжело дышит, держа мое лицо так, словно никогда не отпустит его.

— Я никуда не уйду, пока ты не скажешь мне, что, черт возьми, все это значит.

— Нет! Убирайся!

— Посмотри на меня.

— Нет.

— Прекрати прятаться! — кричит он.

Вот и все. Вся моя скорбная жалость к себе испаряется, как по щелчку пальцев, мгновенно сменяясь термоядерной яростью.

Я открываю глаза и позволяю ему увидеть каждую унцию моей ярости.

Но почему-то мой голос остается ледянящим, пугающе-спокойным.

— Это ты прячешься, Киллиан Блэк. Лиам Блэк. Кем бы ты ни был. Это у тебя есть секреты. Тайные намерения здесь только у тебя.

— Какие намерения? — сердито спрашивает он. — О чем ты говоришь?

Меня настолько расстраивает этот фарс, что я выплескиваю накопившееся наружу, крича ему прямо в лицо:

— Я знаю, что ты сотрудничаешь с ФБР, так что можешь прекратить это дерьмо, ясно?

Киллиан моргает. Его брови сходятся. Склонив голову набок, Киллиан смотрит на меня в искреннем замешательстве.

— Ты думаешь, я агент по борьбе с наркотиками?

— Нет! Полицейский осведомитель! Ты заключил сделку, чтобы не попасть в тюрьму, и теперь ты на жалованье у копов!

После секундного изумленного молчания он начинает ржать.

Киллиан скатывается с меня и заваливается на спину, от души смеясь в потолок, держась за живот, как будто я только что рассказала ему самую смешную шутку в мире.

Я спрыгиваю с кровати и таращусь на него, скрестив руки на груди.

— Признай это. Ты используешь меня, чтобы добраться до моего отца.

Киллиан смеется еще громче. Его лицо краснеет.

Я подхожу к гардеробу, хватаю ближайшую туфлю, затем возвращаюсь в спальню и бросаю ее в него. Туфля попадает в его бедро. Киллиан игнорирует это. Он слишком занят смехом.

Мне приходится кричать, чтобы убедиться, что он слышит меня сквозь весь этот шум.

— Продолжай в том же духе, и я использую твою огромную голову для стрельбы по мишеням, придурок!

Наконец Киллиан берет себя в руки, вздыхает от удовольствия и вытирает глаза. Затем встает с кровати, поднимает с пола пиджак и набрасывает его на широкие плечи.

Тепло улыбнувшись мне, он говорит:

— Спасибо тебе. Я уже давно так не смеялся... — Он замолкает, размышляя. — Вообще-то, никогда.

Затем подходит ко мне и целует в лоб. Согнув палец под моим подбородком, Киллиан приподнимает мою голову и смотрит в мои сердитые глаза. Его же взгляд нежный и теплый.

— Мое предложение все еще в силе, милая: скажи мне, что ты моя, и честное слово, я расскажу тебе все. А до тех пор продолжай гадать. Я не против повеселиться.

Киллиан разворачивается и выходит из моей спальни.

ГЛАВА 27

Джули

Проснувшись утром, я иду в туалет пописать. Красный.

У меня начались месячные.

Моя первая реакция оказалась не такой, как я ожидала. Я думала, что почувствую огромную волну облегчения, как будто с моих плеч упал тяжкий груз. Что действительно происходит, но только после странного приступа меланхолии, ощущения, что я потеряла что-то важное, что-то значимое.

Когда я делюсь этим с Фин, она удивленно смотрит на меня.

— Это называется амбивалентностью, хах.

— Амбивалентность. — Идеальное слово для описания моих отношений с Киллианом Блэком.

Оно или «безумие».

На работу я отправляюсь в полном смятении. Мне больше нравилось, когда я была уверена, что Киллиан меня использует. Так все хотя бы казалось ясным. Было больно, но зато понятно. А теперь я вернулась к тому, с чего начала — блуждаю в темноте по лабиринту.

Полагаю, он мог меня и обманывать, но, боже, его смех был таким искренним. Настоящим. Киллиан счел мою идею о том, что он является осведомителем полиции, очень забавной.

Когда я возвращаюсь домой с работы, вижу перед домом припаркованные большие черные внедорожники. Заметив меня, Деклан весело отдает мне честь. Я отвечаю взмахом руки, подобно королеве Англии, царственно и превосходительно. Деклан смеется, качая головой.

Кто эти веселящиеся гангстеры? В какой перевернутой вселенной я живу?

И что еще более важно, что мне теперь делать?

***

Проходит две недели. Ничего необычного не происходит. От Киллиана нет никаких вестей, но и я не пытаюсь с ним связаться. Как-то к одному из внедорожников на улице подъезжает полицейская машина. Она задерживается менее чем на тридцать секунд, затем уезжает. На этом все.

Полагаю, это миссис Либерман, которая проживает снизу, наконец-то вызвала полицию. Они прибыли, выяснили, с кем имеют дело, и сразу же свалили.

Ни с кем они имели дело...

Кто они? КЕМ ЯВЛЯЮТСЯ?

Я становлюсь одержимой идеей выяснить, что скрывает Киллиан. Каждый день на работе я часами роюсь в Интернете в поисках подсказок. Любой истории, в которой упоминается Киллиан или Лиам Блэк. Но никаких фотографий. Ничего найти не удается.

Даже сообщения о его аресте в прошлом году исчезли. Как и все его корпорации, перечисленные в базе данных госсекретаря штата Массачусетс.

Как будто его не существует.

Как будто он призрак, который появляется только чтобы преследовать меня, а затем исчезнуть без следа.

Излишне добавлять, что я глубоко встревожена всем этим. В какой-то момент я так отчаянно нуждаюсь в объяснении, даже думаю, что он может быть путешественником во времени или инопланетянином, посланным с таинственной миссией из дальнего космического пространства.

Хорошо, что я не беременна. Потому что, учитывая количество вина, которое я потребляю, мой бедный плод плавал бы в алкоголе.

***

— Итак, когда мы начнем планировать следующее дело? Я в предвкушении.

— Ага, ведь последняя наша вылазка так хорошо прошла! — я  фыркаю на вопрос Макс.

— Все действительно прошло хорошо, — вставляет Фин. —  Если ты совершила промах и упала на волшебный член гангстера сразу после вылазки, это не означает, что все прошло плохо.

В этот будний день мы сидим за столом и едим лазанью, которую я приготовила в надежде отвлечься от мыслей броситься на капот черного внедорожника Деклана и выпытать местонахождение Киллиана.

Я могла бы и позвонить ему, чтобы это узнать, но тогда мне пришлось бы признаться, что я о нем думаю.

— Как насчет политика? — предлагает Макс. — Мы могли бы проучить одного из этих подлецов.

— У них нет нужных активов, — не соглашается Фин.

— У них полно активов! Акции, облигации, яхты и так далее...

— Мы угоним яхту и припаркуем ее перед детским домом? Так себе идея.

— Я еще не в том состоянии, чтобы планировать дело, — говорю я.

Они переглядываются, потом смотрят на меня.

— Пора привести мысли в порядок, — замечает Фин.

— О, ради бога, давай без намеков.

— Намеки? — невинно спрашивает она, оглядываясь вокруг, словно ища поддержки у невидимой толпы зевак. — Ничего подобного.

— Ты говорила намеками.

— Макс, о чем она?

Макс хмыкает.

— Твои намеки такие легкие, как удар кувалды. Сама знаешь.

— Спасибо, — благодарю я.

Фин пожимает плечами и проглатывает кусочек еды.

— Итак, я говорила намеками. Подайте на меня в суд.

— Если кому-то интересно, то у меня сейчас нет концентрации, необходимой для планирования дела. Я не могу думать ни о чем, кроме...

Макс скалится.

— Волшебного член гангстера! Кстати, мы ни разу это не обсуждали за чашечкой чая. Насколько у него большой?

— Десять сантиметров, — с невозмутимым видом отвечаю я.

— Хватит вредничать! У него толстый, да? Хватит тебе, не скупись на подробности. Расскажи нам все. У него обрезанный? Волос на яйцах нет? Головка с пирсингом? Его сумасшедшее тщеславие связано с его гигантским баклажаном, верно?

— Макс, я сама в шоке от того, что говорю это, но тебе действительно нужно потрахаться.

Она с пренебрежением от меня отмахивается.

— Перестань пытаться сменить тему.

Фин вздыхает.

— Люди, я вообще-то ем! И я не хочу ничего слышать ни о чьем члене. Меня сейчас стошнит лазаньей.

— Ты сама подняла эту тему.

— А теперь я закрываю эту тему. Конец.

Некоторое время мы жуем в тишине, пока я тихо не заявляю:

— У него огромный.

Все замирают. Я перевожу взгляд на Фин и извиняюсь.

— Я так и знала! — визжит Макс. — Ты вернулась домой из своего маленького отпуска и ходила так, словно две недели приучала жеребцов к верховой езде. Ха! — Она хлопает ладонью по столу. — Молодец, девочка!

Фин с отвращением кривит губы.

— Фу. Одна мысль о жилистом, фиолетовом, набухшем члене перед лицом вызывает у меня желание блевать.

Я начинаю смеяться так сильно, что чуть не задыхаюсь.

Макс кисло говорит:

— Спасибо тебе. Когда я в следующий раз увижу член вблизи, обязательно вспомню о тебе.

— Боже, Макс, как мило, — сладко мурлычет Фин. — В следующий раз при просмотре малобюджетного фильма, где все одеваются как клоуны с родео, я обязательно вспомню о тебе.

— Ох, считаешь себя такой потрясающей? На деле ты похожа на то, что я нарисовала левой рукой.

— Девочки! — взываю я.

Но меня игнорируют.

— Не заставляй меня выбивать из тебя лишнюю хромосому, — угрожает Фин.

— Выкуси, — парирует Макс.

— Я бы так и сделала, но не хочу лишний раз делать прививку от столбняка.

— Молодцы, — радостно говорю я. — Это было весело. Теперь готовы разойтись по разным углам ринга?

Макс показывает язык Фин, которая смотрит в потолок и качает головой.

— Полагаю, что у всех нас троих есть функционирующая половина мозга. Поэтому мне нужна ваша помощь, чтобы кое-что выяснить.

Они смотрят на меня. Я опираюсь локтями на стол и опускаю подбородок в ладони.

— Я сейчас перечислю факты, а вы скажите, кто это может быть. Секреты. Харизма. Навыки наблюдения. Хакерские замашки. Умение незаметно пробраться в здания и запертые комнаты.

— Я, — говорит Макс.

— Я, — говорит Фин.

Я закатываю глаза.

— Дайте мне закончить. Передовые технологии. Верная армия солдат. Мифическая репутация, но отсутствие доказательств в Сети.

— Бэтмен, — говорит Макс.

— Лисбет Саландер, — говорит Фин.

— Оба они одиночки. У них нет армии верных солдат. Повнимательнее.

Макс поднимает руку.

— У меня есть вопрос.

— Само собой. Что?

— В конце будет тестированиие? Потому что я прослушала первую часть.

Вздохнув, я продолжаю:

— Безжалостность. Интеллект. Утонченность. Огромные суммы денег. Раздутое эго. Отличные навыки обращения с огнестрельным оружием. Полное отсутствие страха. Невероятный стиль. Великолепные волосы.

Фин щелкает пальцами.

— Суперзлодей.

— Или психопат, — хихикает Макс.

— Может быть, и то и другое. А если серьезно, собрав все эти характеристики в одном человеке… что мы получим?

Они на мгновение задумываются, пока Фин не говорит:

— Реальный человек? Типа, не супергерой из комиксов?

— Да.

Она пожимает плечом.

— Глава ЦРУ.

— Нет, — мгновенно отвечает Макс. — Глава ЦРУ похож на дантиста. У него ортопедическая обувь и неправильный прикус. Ни стиля, ни харизмы, ни великолепных волос.

— Поделись тогда своей идеей!

— У меня ее нет. Я просто указываю, что твоя — отстой.

Они снова препираются, и я перестаю слушать. Я встаю и подхожу к окну, смотрю вниз на улицу.

Глядя вниз на большие внедорожники с блестящими ободами и затемненными окнами, заполненные вооруженными бойцами в костюмах.

«Глава ЦРУ», — слова Фин вновь и вновь отдаются эхом в моем разуме.

Может быть, когда я думала, что Киллиан работает на полицию, я ошиблась с точностью до наоборот.

Может быть, они работают на него.

Может быть, все работают на него.

Может быть, он гораздо сильнее, чем я думала.

Или, может быть, мне стоит напиться и провести сеанс с призраком Пеппи Длинный Чулок, моей любимой кошкой детства, потому что у меня все равно поехала крыша.

***

Следующим рабочим днем я мучаю гугл запросом «глава ЦРУ».

Перейдя по ссылке, я попадаю на страницу «Википедии», где узнаю, что директором Центрального разведывательного управления является миниатюрная брюнетка по имени Джина, напоминающая учительницу средней школы.

Она не выглядит безжалостной, изощренной или как будто обладает какими-либо навыками обращения с огнестрельным оружием. Скорее, как будто она способна связать крючком отличную декоративную подушку или усовершенствовать рецепт нежного и ароматного мясного рулета.

Меня переполняет разочарование.

Я решаю отказаться от своей блестящей теории заговора о том, где Киллиан — Тайный Босс Всего. Если бы он каким-то чудесным образом был связан с государственной службой, то не имел бы в гардеробе такое количество костюмов от Armani. Не говоря уже о том, что он не был бы миллиардером и не жил бы в небоскребе. Работай он на правительство, получал бы повышенную пенсию и льготную медицинскую страховку, но на этом все.

Так я возвращаюсь к тому, с чего начала. Мне известно лишь, что он сексуальный, богатый, высокомерный незнакомец и чемпион по оральному сексу.

Я серьезно задумываюсь, что, возможно, все это тайное общество «Плаща и кинжала», «не кто, а кем является», «я помогаю людям» — полнейшая чепуха. Он просто получает удовольствие, мучая мой разум. Но он не более чем гангстер с раздумым ЧСВ.

Это самое простое объяснение. Особенно учитывая его гигантское эго.

Но кое-что не вяжется.

Почему у него акцент?

Что за любовь к Шекспиру?

Зачем взламывать спутник? Да и вообще, кто, черт возьми, знает, как взломать спутник?

Все это так утомительно!

По дороге домой с работы я решаю побаловать себя ужином. Я не в настроении снова быть рефери между Фин и Макс, поэтому останавливаюсь в маленьком итальянском заведении, где лазанья почти не уступает моей.

Выбрав столик, я заказываю бокал красного вина и тарелку пасты Болоньезе у пожилого итальянского официанта. Затем устраиваюсь в кресле и любуюсь очаровательным декором.

И в момент, когда я поднимаю бокал, чтобы сделать глоток вина, я бросаю случайный взгляд в окно.

Там, на улице, стоит Киллиан.

С женщиной.

Очень беременной женщиной.

Он держит ее в своих объятиях. Нежно целует.

Затем одно рукой ласкает ее лицо, а второй водит по большому животу.

Я цепенею. Каждый мускул в моем теле сжимается. Я не могу ни дышать, ни двигаться, ни даже моргать, когда смотрю на эту парочку на тротуаре.

Девушка молода и хороша собой, примерно моего возраста. Брюнетка, как и я. Она смотрит на него, и ее глаза светятся. Он смотрит на нее сверху вниз, и его губы расплываются в улыбке.

Боже, как это больно. Как горько.

Не припомню, чтобы меня когда-либо так раздирало от боли. Словно кислота разъедает мою плоть и кости. Я не могу дышать. Я умираю с каждым одним агонизуюрующим ударом сердца за другим.

Через мгновение они уходят, держась за руку, пока не исчезают из поля моего зрения. Я же так и остаюсь примороженной к месту, сжимая в руке бокал с вином. Горячие слезы скапливаются в уголках моих глаз.

Он клялся, что не использует меня. Он смотрел мне в глаза и уверял, что каждое сказанном им слово было правдой.

Он посчитал, что из меня получится потрясающая мать.

Когда официант подходит к столику с моим блюдом, чары, под которыми я находилась, рассеиваются. Я осторожно ставлю бокал трясущейся рукой. Достаю наличные из кошелька и оставляю их на столике, затем встаю и на автомате иду к своей машине.

Мое сердце колотится. Моя кожа становится липкой. Мой желудок скручивается в узел. Я чувствую, что мне не хватает кислорода, но ничего не могу с собой поделать. Мир расплывается, как будто я вот-вот потеряю сознание.

Беременная. Она беременна от него. На ее месте могла быть я.

Я чувствую себя такой дурой. Глупым, наивным ребенком. Меня так сильно тошнит, что кажется, будто мое тело жаждет очистить все мои органы.

Особенно мое глупое сердце.

Потому что я обманывала его до сих пор, пока не увидела Киллиана с... с женой? Пассией? Еще одной тупой идиоткой, вроде меня? Сейчас же с душераздирающей ясностью стало очевидно, насколько этот мужчина мне дорог.

Хоть я старалась этого не делать, хоть и сопротивлялась изо всех сил, я влюбилась в него.

Я полюбила его.

Рыдание вырывается из моей груди. Я прижимаю ладонь ко рту, чтобы задушить его. Я несусь по городским улицам на сумасшедшей скорости, не видя и дрожа, не имея ни малейшего представления, где я нахожусь и куда направляюсь, пока с визгом покрышек не останавливаюсь перед винным магазином.

Вбегаю внутрь с дикими глазами, зная, что выгляжу как сумасшедшая, но мне все равно.

«Я попрошу у твоего отца разрешения жениться на тебе».

— Идиотка, — шепчу я, спотыкаясь в проходе. — Ты знала, что он мерзавец. Лжец. Ты знала это. А теперь посмотри на себя...

Я беру с полки большую бутылку текилы и разворачиваюсь, направляясь к выходу.

— Ты позволила ему соблазнить себя. Ты позволила ему трахнуть себя. Ты впустила его в свое сердце.

Я распахиваю стеклянную дверь и выхожу наружу, спотыкаясь, но прижимая бутылку текилы к груди, как спасательный жилет. Я не могу думать ни о чем другом, кроме желания выплеснуть из себя все это дерьмо. Мне нужно заблокировать эти чувства: боль, стыд и ужасную ярость.

Ревность.

Я никогда так не ревновала. Ощущения, что меня снова и снова пронзают ножом в сердце.

Его рука нежно ласкала ее живот… Этот образ я не забуду до конца своей жизни.

Я рывком распахиваю дверцу машины. Уже собираюсь прыгнуть внутрь, но кто-то с криком оттаскивает меня.

— Какого?.. — Я поворачиваюсь, дезориентированная.

На меня кричит мужчина. По-корейски, так что я понятия не имею, что ему надо. Но он продолжает орать на меня, дергает за руку, тянет, и, как после пощечины, я понимаю, что происходит.

Я вышла из магазина, не заплатив за текилу.

— Ой, извините! Мне так жаль, я не хотела... Подождите, мой кошелек... Я достану деньги...

Потом я понимаю, что, должно быть, оставила его в ресторане, потому что не  нахожу его в автомобиле.

Владелец корейского магазина все еще кричит на меня. На тротуаре собралась небольшая толпа. Люди смотрят на меня с различными выражениями — от любопытства до презрения. Я пытаюсь отступить, объяснить, что все это ошибка, и я заплачу за бутылку, разумеется, я заплачу, но кореец начинает называть меня воровкой, и картина происходящего превращается в уродство.

Несколько зрителей достают свои мобильные телефоны и принимаются снимать все на видео.

— Вызовите полицию, — командует какой-то здоровяк.

— Она пытается сбежать! — орет другой.

— Нет! Не пытаюсь! Это все недоразумение! — Я отступаю, пытаясь вырвать руку из крепкой хватки корейца, но точно знаю, как это выглядит.

Кто-то хватает меня сзади, толпа начинает визжать, и все летит в тартарары.

ГЛАВА 28

Джули

От копа, который меня арестовал, несет супом.

Не чем-то вкусным, а кислятиной, вроде вонючих носков. У меня снимают отпечатки пальцев, фотографируют мою физиономию, обыскивают и спрашивают о принадлежности к банде и инфекционных заболеваниях, затем провожают в камеру предварительного заключения и велят оставаться на месте.

— Когда я смогу позвонить? — спрашиваю я полицейского.

— Как только я захочу, — бросает он и неторопливо уходит.

Я остаюсь одна в камере. Сажусь на жесткую металлическую скамью у цементной стены и стараюсь не обращать внимания на темно-желтое пятно на полу в углу.

Проходит час. Потом два. К концу третьего часа я начинаю задаваться вопросом, не происходит ли забастовка полиции, потому что никто не пришел навестить меня. За такое преступление, как мелкая кража, достаточно внесения залога для выхода. Нет причин задерживать меня на неопределенный срок.

Но никто так и не приходит.

Наконец, часа в четыре утра, другой полицейский открывает мою камеру. Он большой, с бритой головой и ужасающими глазами. Я решаю не отчитывать его за задержку и тихо следую за ним из камеры по коридору.

Он поворачивается к двери без таблички и заводит меня в маленькую комнатку. Внутри лишь два металлических стула и искореженный металлический стол, на котором ничего нет. Полицейский указывает на один из стульев.

— Садись.

Я озадаченно оглядываюсь по сторонам. Помещение выглядит в точности как одна из тех комнат для допросов из фильмов. Абсолютно голые цементные стены, за исключением одной с темным отражающим стеклом, где определенно прячутся люди.

— Что происходит?

— Садись, — повторяет он, и звучит это как: «Задай мне еще один вопрос, и я вышибу твои мозги».

Я сажусь.

Он уходит, хлопнув за собой дверью. Камера под потолком наблюдает за мной красным немигающим глазом.

Через несколько минут я поворачиваюсь к темной стеклянной стене.

— Вы серьезно? Это была бутылка текилы. Не брендовая. У вас, парни, ночка не выдалась или как?

Ничего не происходит. Проходит еще больше времени. Никто не приходит.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь начать колотить по стеклу и кричать о своих правах американского гражданина, дверь в комнату открывается. Входит женщина.

Беременная женщина.

Та самая женщина.

Она одета в шикарный черный костюм, который умудряется сделать ее живот менее похожим на беременный и больше похожим на то, что она просто плотно поела. В одной руке у нее портфель, в другой — стаканчик кофе. Она тепло улыбается мне.

— Привет, Джули. Я Труви. Можешь звать меня Тру. Так приятно с тобой познакомиться!

Ее техасский акцент мягок и прекрасен, и я собираюсь вырвать ее глаза прямо из черепа.

Кровь пульсирует у меня в щеках, я натянуто говорю:

— Что. За. Пиздец.

— Я вижу, мы прекрасно поладим, — смеется она. У нее очаровательный смех. Мягкий, женственный и звонкий. Ведьма.

Тру усаживается за стол, ставит портфель на пол, пододвигает ко мне стаканчик кофе, складывает руки на коленях и изучает меня.

Эм, она реально на меня глазеет.

Я опускаю взгляд на ее огромное кольцо с рубином и бриллиантом.

— Ты замужем, — сипло замечаю я.

— Да.

Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и проклинаю день, когда решила совершить налет на этот чертов склад подгузников.

— Я твой адвокат, если тебе интересно.

Мои веки распахиваются. Я смотрю на нее. Я никогда по-настоящему не понимала слова «ошеломленный»… до сих пор.

Девушка хмурит брови. У нее потрясающие глаза бледно-зеленого оттенка, как морское стекло.

— Не смотри так удивленно, — заявляет она. — Если я выросла в крошечном городке Техаса, то это вовсе не означает, что я не могу спорить с законом. Да будет тебе известно, я сдала экзамены с первого раза.

Мне хочется расхохотаться. Но сильнее мне хочется огнемет в руки.

— Как давно ты замужем?

Она сияет, крутя обручальное кольцо большим пальцем.

— Уже семь месяцев. Мы расписались сразу, как только узнали, что мы беременны.

«Значит, мы не беременны».

Я вспоминаю разочарованный тон Киллиана в ночь, когда он ворвался в мою спальню.

Меня начинает мутить.

Тру смотрит на меня. Ее глаза такие же мягкие, как и ее голос.

— У нас будет девочка. Мы назовем ее Марибель, в честь моей мамы.

Тогда я чуть не срываюсь и не начинаю рыдать. Еще бы чуть-чуть. Я чувствую давление и жжение в глазах. Но я отказываюсь выставлять себя еще большей идиоткой, чем уже выставила, поэтому вскакиваю на ноги и начинаю расхаживать по комнате.

Намотав несколько кругов, я останавливаюсь и осуждающе смотрю на нее.

— Что еще? Он двоеженец в дополнение к тому, что он огромный мудак и гигантский лжец?

Она растерянно моргает.

Я использую свое преимущество.

— Ты поклоняешься какому-то культу? Некой чокнутой религиозной организации, которая промывает женщинам мозги, чтобы они стали женами-подружками?

Она смотрит налево, потом направо, как будто понятия не имеет, что происходит, и надеется, что кто-нибудь ворвется и спасет ее от сумасшедшей меня.

— Эм...

Я усмехаюсь.

— Не играй со мной в скромницу. Он послал тебя сюда! Ты точно знаешь, кто я.

— Да, — осторожно отвечает она. — Я слышала о тебе много всего хорошего.

Я вскидываю руки в воздух и кричу:

— И ты не против? Господи!

— Прости... Не против чего?

Мой смех мрачнее и страшнее, чем глаза полицейского, который привел меня сюда.

— О, леди, ты ненормальная. Тебе нужна помощь.

Она хмуро смотрит на меня, выпрямляет спину и огрызается:

— На самом деле, это тебе нужна помощь. И я здесь, чтобы ее предоставить. В четыре часа утра, если не раньше! И мне не нравится ни сарказм, ни подобное отношение, ни то, на что ты, черт возьми, пытаешься намекнуть.

Я не иду на поводу своих желаний, поэтому не впиваюсь пальцами в ее волосы, а скрещиваю руки на груди и смотрю на нее, тяжело дыша.

— Держу пари, он говорит тебе, что ты самая красивая женщина, которую он когда-либо видел, верно?

Она говорит сквозь сжатые челюсти:

— На самом деле, он так и делает.

Ублюдок. Если я когда-нибудь увижу его снова, я выдерну пинцетом его лобковые волосы один за другим, затем засуну их ему в нос и подожгу.

— И держу пари, он дарит щедрые подарки. Смехотворно дорогие подарки. Украшения, которые ты даже не можешь носить на публике, потому что тебя ограбят ровно через десять секунд.

Она пристально смотрит на меня. Ее глаза из морского стекла тверды, как кремень.

— О да, — с сарказмом хмыкаю я. — В этом он великолепен. О-о-очень щедр. О-о-очень романтичен. А как насчет Шекспира? Спорим, он вдувает этот шекспировский дым прямо в твою задницу, не так ли?

Она приподнимает подбородок.

— Нет? О, неужели я особенная? — Я смеюсь. Мой голос такой хриплый, как будто заядлая курильщица.

— Подожди секунду... — просит она.

— А как насчет акцента, а? — Я хихикаю. — О боже! Крис Хемсворт — мой самый любимый! Джеймс Бонд стоит вторым в списке, потому что, милый младенец Иисус, австралийский акцент просто бомба, верно? Держу пари, в ночь, когда ты забеременела, он говорил именно этим акцентом.

Мой истерический смех застревает в горле. Я делаю глубокий вдох. Что звучит как прерывистое рыдание.

Тру поднимается на ноги, прижимая руку к груди.

— О, милая. О господи. Ты думаешь, что я замужем за Киллианом? — шепчет она

— Ты только что сама сказала мне, что вышла за него замуж!

Она качает головой и прищелкивает языком. Смотрит на меня с сочувствием. Затем обходит стол и кладет руки мне на плечи. Пристально вглядывается в мои глаза.

— Я замужем не за Киллианом, милая. Я замужем за его братом.

Ощущение, будто она только что ударила меня в живот.

— Но... но я видела тебя. Я видела вас двоих вчера вечером на улице возле ресторана!

Она на мгновение задумывается, затем ее зрачки расширяются.

— Он не сказал тебе, да? — Тру вздыхает. — Божечки, ну что за невозможный человек.

— Что сказал? — взрываюсь я.

Она немного подождала, откинув волосы с лица.

— Киллиан и Лиам — близнецы.

Лиам.

Киллиан.

Близнецы.

Воздух покидает помещение. Мое сердцебиение замедляется.

Тру улыбается, глядя на мое лицо, и похлопывает меня по плечу.

— Понимаю. У меня было точно такое же выражение лица, когда я узнала. — Она морщит нос. — Боюсь, это только верхушка айсберга.

Я издаю тот же звук, что и кошка, когда пытается выблевать комок шерсти из желудка.

— Может, тебе лучше присесть?

Она подводит меня к стулу и садится напротив. Мы смотрим друг на друга. Думается мне, она ждет, что я возьму слово первой.

— Э-эм, — мычу я.

— Лиам сказал, что Киллиан позвонил ему сразу после знакомства с тобой. В разговоре он постоянно повторял, что ему кажется, словно он умирает от рака. Или что-то в этом роде. Полагаю, из его уст это звучало получше. Так или иначе, Лиам никогда не слышал, чтобы брат так говорил о женщине. Понимаешь, он не особо серьезный парень, поэтому его отношения никогда далеко не заходили. Можешь себе представить? В его-то возрасте! Как по мне, это невероятно романтично. Говорю тебе, если плохие парни остепеняются, то делают это основательно.

Она смеется своим женственным, восхитительным смехом.

— Альфа-волки превращаются в зефир, когда дело доходит до встречи с той самой женщиной. О, я не могу дождаться, когда узнаю тебя получше! У меня три сестры, но я не против иметь четвертую. Это будет весело! Ты просто обязана перебраться к нам в Аргентину как можно скорее.

— Аргентина. Ага. Хах.

— Бедняжка. Я тебя совсем утомила, верно? — Ее голос переходит от сочувственного к оживленному. — Что ж, обещаю, Киллиан получит от меня нагоняй. На, пей свой кофе.

Она пододвигает ко мне стаканчик. Я беру его, но не могу найти в себе силы вспомнить, как пить. Я просто сижу и таращусь на него, как на бутафорию.

— Близнецы.

Тру кивает.

— Идентичные. Никто не может отличить их друг от друга, кроме меня.

Я вспоминаю, как однажды вечером, когда мы стояли на кухне, Киллиан кое-что сказал. Я съязвила на тему мрачного декора в его доме, и его ответ прозвучал так, как будто под поверхностью что-то скрывалось.

«Так было, когда я переехал».

А потом, во время этого же разговора, он попросил меня называть его Киллиан. Не Лиамом, как к нему обращались остальные. На мое требование объяснений он отмахнулся, сказав, что не может этого сделать.

Хотел, но не мог.

И вот теперь я узнаю, что он и его брат — близнецы.

— Тру? — осторожно зову я.

— Да?

— Чем занимается Лиам?

— О, он на пенсии. — Она загадочно улыбается.

Если я думала, что в глазах Киллиана горят секреты, то эта стальная магнолия его побеждает.

Я выпиваю кофе одним большим глотком, а когда заканчиваю, ставлю стаканчик на стол. Неудивительно, что моя рука дрожит.

Тру кладет свою ладонь поверх моей.

— Это история Киллиана, а не моя, — тихо объясняет она. — Так что я позволю ему все тебе рассказать. Но могу сказать вот что: когда-то я была в той же ситуации, что и ты. Ну, не совсем так. Меня никогда не арестовывали за кражу дешевой текилы…

— Это понятно.

— Я к тому, что понимаю твое смущение, но ты можешь доверять ему. Что угодно. Свою жизнь.

— Но он же мафиози, — шепчу я.

Она откидывается на спинку стула и снова бросает на меня загадочный взгляд.

— Он такой же мафиози, как ты — воровка.

— Это к чему?

— Я же сказала тебе: это история Киллиана. Но, милая, если ты доставляла ему неприятности из-за его работы... что ж, будь готова извиняться.

— Серьезно? В вашей семье умеют общаться не загадками?

Она смеется.

— Если тебе повезет, очень скоро ты тоже будешь говорить загадками.

— Повезет? — мой голос срывается.

Она берет свой портфель и встает, улыбаясь.

— Ладно, хватит. Давай отвезем тебя домой. Уверена, что немного сна тебе не помешает. Когда Киллиан завтра вернется из Праги, он все тебе расскажет.

— Прага?

Она смотрит на меня, приподняв брови.

— Ты же не думала, что он отправит к тебе кого-то другого, если будет в стране, м?

— Я ничего не думала. Потому что больше не способна здраво мыслить. Потому что… Киллиан.

— Поверь мне, я понимаю, — сухо говорит она.

Я встаю со своего места и хлопаю глазами, совершенно сбитая с толку.

— Разве ты только что не сказала, что живешь в Аргентине? Или у меня проблемы со слухом?

— Мы решили приехать в гости до рождения ребенка, на прошлой неделе. Ты не представляешь сколько раз твое имя всплывало в разговоре! Киллиан все время донимал меня вопросами о том, отчего все женщины без ума.

На мгновение я прихожу в ужас.

— В смысле? В постели?

— Хах, нет. Если он хоть в чем-то похож на своего брата, то уверена, там все в порядке. Он спрашивал о том, что притягивает женщин к мужчине.

Облегченно вздохнув, я бормочу:

— Везде поспел…

— Я думаю, он пытается меньше раздражать тебя.

— Я не думаю, что это возможно в его случае.

Мы выходим из камеры допроса и идем по коридору. Мне кажется, что я во сне. Странном, бессмысленном сне с автомобильной погоней, страхом беременности, перестрелкой и пони-единорогом.

Тру уже внесла за меня залог, так что остается заполнить кое-какие документы. После этого я словно в тумане следую за ней вниз по ступенькам полицейского участка к ожидающему внедорожнику.

Вот почему мне требуется больше времени, чем обычно, чтобы отреагировать, когда из тени сбоку здания появляется группа мужчин.

Они хватают меня.

Я открываю рот, чтобы закричать, но воняющая химикатами тряпка уже прижата к моему носу и рту.

Когда мои ноги превращаются в желе, а мир становится черным, один из мужчин говорит что-то другому на языке, который я не узнаю.

Но мне и не требуется его знать, потому что я уверена, что это сербский.

ГЛАВА 29

Джули

Я прихожу в сознание и понимаю, что лежу в багажнике движущегося автомобиля. Мои руки и ноги чем-то связаны, вероятно, веревкой. Мою голову покрывает грубая черная тканьи. Я босиком. Если не считать, что у меня раскалывается голова и присутствует легкая болезненность в бицепсах в месте, где меня схватили мужчины, я цела и невредима.

Мой первый инстинкт — закричать.

Я борюсь с этим и кидаю все свои силы на то, чтобы сохранять спокойствие. Ровными вдохами контролирую свою панику, как меня учили в детстве.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

В данный момент только и остается, что следить за счетом. Если мне удасться правильно оценить, как много мы проедем перед конечной остановкой, полиции будет легче найти меня позже. Разумеется, если я смогу каким-то образом передать эту информацию в полицию.

Если меня не убьют меня раньше.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

Я внушаю себе, что, скорее всего, меня не убьют. Если меня похитили люди из той сербской банды, то, по словам Киллиана, они искали рычаги управления в войне с моим отцом, следовательно, я представляю собой ценность. Пока я жива, они могут диктовать условия. И чтобы отец их принял, они должны будут предоставить доказательства, что я жива.

Просто на слово папа им не поверит. Как и фотографиям, потому что их могли сделать в любое время. Даже много лет назад.

Им придется снимать меня на видео.

Или, что еще хуже, устроить нам телефонный разговор.

Как только отец согласится на условия, моим похитителям придется предъявить меня — все еще дышащую и в основном целую, — чтобы получить то, что они хотят.

Если только дорогой папочка не захочет моего возвращения. Если только он не скажет им, что я для него уже мертва и они могут делать со мной все, что заблагороссудится.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

Он захочет, чтобы я вернулась. Если он позволит своим врагам причинить вред единственному ребенку, это опозорит его. Подорвет его репутацию. Он отдаст что угодно, хотя бы для того, чтобы сохранить лицо.

А потом... о, божечки.

Тогда отец меня заберет.

И ни за что на свете больше никогда не отпустит.

Меня посадят под замок. В клетку. Я буду вынуждена жить как пленница. Или меня отошлют в Италию. Отправят жить с семьей в Сицилии, подальше от врагов в Нью-Йорке.

Выдадут замуж за одного из моих жестоких, волосатых кузенов. Я буду вынуждена заниматься с ним сексом. Рожать ему детей. Готовить ему еду. Мыть за ним туалет.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

Я не могу позволить себе отчаиваться. Я должна думать о позитивном. Сохранять спокойствие. Быть бдительной и не проявлять агрессии. Остаться в живых.

И я не могу позволить себе думать о Киллиане.

Я не могу думать о его прекрасных темных глазах и его душераздирающей улыбке. Я не могу думать о том, как его голос становится хриплым, когда он хочет меня. Я не могу думать о том, как он прикасается ко мне, или как он целует меня, или о его невероятно пьянящем сочетании мужественности и нежности.

Как он нежно занимается со мной любовью.

Как страстно он трахает меня.

И что у него есть брат-близнец.

Мне определенно нельзя об этом думать, потому что мой мозг взорвется, ведь это может означать многое. Невозможное.

То, что их двое — полное безумие.

Что они могли сделать.

Кем они могли бы быть на самом деле.

Или кем являться.

Машина останавливается. Хлопают двери. Гравий скрипит под тяжелыми ботинками. Крышка багажника открывается, и внутрь врывается порыв прохладного ночного воздуха. Мужской голос обращается ко мне с сильным восточноевропейским акцентом.

— Правило номер один: веди себя хорошо, или я что-нибудь тебе отрежу.

Его тон деловой. Скучающий. Эту угрозу он использует не раз. Говорит, не бросая слов на ветер.

Мое сердце учащенно бьется, когда я обещаю:

— Я буду вести себя хорошо.

Я ненавижу себя за то, что шепчу.

Мужчина одобрительно хмыкает. Схватив меня за предплечье, он подтягивает меня в сидячее положение, затем грубо поднимает и перекидывает через край. Мои лодыжки связаны, поэтому я заваливаюсь лицом вперед, но похититель поднимает меня и поддерживает. Острый, ледяной гравий врезается в подошвы моих босых ног.

Мужчина поднимает меня и закидывает через свое плечо.

Хотя и не могу видеть его через мешок на голове, я могу сказать, что он большой. И сильный. Не организатор. Не главный. Это парень, которого начальство посылает, когда им требуется сила. Его рука, обнимающая мои бедра, тверда, как сталь. У него легкая, скачущая походка, как будто мой вес на его плече совершенно несущественен.

Он, наверное, частенько носит подобный груз.

Мертвый груз.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

Мы поднимаемся по ступенькам. Теперь его ноги идут по дереву, об этом говорит тяжелый, глухой звук. На мгновение становится тихо. Я слышу металлический лязг, затем жалобный скрип несмазанных петель. Открывается большая дверь... нет, скорее откатывается с одной стороны.

Резкий, отчетливый запах лошадей и влажного сена, сопровождаемый более слабым запахом свежей воды, ударяет мне в нос.

Должно быть, мы в деревне. Кроме нежного стрекота сверчков и шелеста листьев деревьев на прохладном ветерка, я ничего не слышу. Я, наверное, долгое время была без сознания. Я далеко от города.

Если кто-то и ищет меня, то никогда не найдет.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

Мой похититель снова шагает. Несколько раз он меняет направление, сбивая меня с толку. Мы находимся, должно быть, в большом здании, потому что мы идем довольно долго. Остановка.

Затем лифт с громким скрипом резко опускается вниз, я испуганно втягиваю воздух.

— Правило номер два: молчи, пока тебе не разрешат говорить.

Я прикусываю нижнюю губу и проглатываю рвущийся к горлу крик.

Когда лифт останавливается, меня овевает теплый и спертый воздух. Я чувствую запах сигаретного дыма и слышу негромкое гудение радио, настроенного на новостной канал. Канал не английский, поэтому я не могу понять, о чем там вещают.

Я оказываюсь в вертикальном положении, и меня усаживают на жесткий металлический стул. Мешок с головы снимают. Я моргаю от ослепительного белого света. Под моими ногами грязный пол.

— Назови свое имя для камеры, — говорит мужской голос за светом.

Мы уже делаем это? А они не теряют времени даром.

Я облизываю пересохшие губы. Дыши медленно. Выпрямись.

— Джули Моретти.

— Громче.

— Джульетта Моретти.

— Дата и место рождения?

Мужчина абсолютно бесстрастен. Никаких эмоций. Для него это всего лишь работа. Я не более чем средство для достижения цели. Он, вероятно, даже не видит во мне человека.

Мои руки за спиной так сильно трясутся, что я не могу сжать их в кулаки.

— Двадцать восьмое января тысяча девятьсот девяносто пятого. Пресвитерианская больница в Нью-Йорке.

— Назови девичью фамилию матери и имя любимого питомца детства.

Мне нужно в туалет. Мой мочевой пузырь так переполнен, что кажется вот-вот лопнет.

— Элизабет Бушнелл. Пеппи Длинный Чулок.

Ослепляющий белый свет смещается, открывая человека за видеокамерой на штативе. Еще трое мужчин стоят в стороне, молча наблюдая. Я не вижу их лиц, но чувствую на себе их взгляды. Я чувствую их сосредоточенность.

У одного в руке короткий кожаный хлыст.

Я начинаю задыхаться. Дыхательные упражнения больше не помогают.

Киллиан, прости. Я была идиоткой. Круглой дурой.

Если бы я могла увидеть его прямо сейчас, то сказала, что мне все равно. На его секреты, его прошлое, всю его жизнь — мне все равно. Меня волнует только то, что я чувствую, когда он смотрит мне в глаза.

Меня волнует лишь он.

Неважно, кто. Неважно, кем является.

Просто он.

— Поздоровайся со своим отцом, Джульетта.

Мои глаза полны слез. Я быстро моргаю, чтобы убрать их. Пульс, подобно океану, ревет в моих ушах.

— Addio, папа, — хрипло шепчу я.

Addio — это неофициальный итальянский способ попрощаться с человеком, которого, как вы думаете, больше никогда не увидите. Именно это меня учили говорить в ситуации, если я почувствую, что шансы на мое выживание невелики. Код, чтобы мои спасатели знали, что им нужно поторопиться.

Именно это я сказала закрытому гробу мамы в день, когда его опустили в землю.

Всем ее маленьким кусочкам, которые смогли собрать.

Человек за камерой делает шаг вперед. Он лысый. Во всем черном. На его кадыке татуировка черепа.

Он опускает руку мне на плечо и толкает.

Я падаю назад. Моя голова ударяется об пол с ужасным глухим стуком. Я задыхаюсь от боли, инстинктивно перекатываюсь на бок, но мужчина хватает мои связанные лодыжки и обматывает их пластиковой кабельной стяжкой, привязывая мои ноги к ножке стула.

Я лежу на спине, уставившись в темноту, и тяжело дышу, убежденная, что вот-вот умру.

Вот только похитители запланировали для меня явно не смерть. По крайней мере, пока.

На данный момент лишь небольшую легкую пытку.

Я слышу свист хлыста, рассекающего воздух за долю секунды до того, как он соприкасается с моей плотью. По нежной, незащищенной коже правой ноги между пальчиками и пяткой.

Боль хуже огня. Хуже, чем раскаленное металлическое клеймо. Она обжигает. Пронизывает насквозь, как копье. Я резко дергаюсь, но не кричу. Не сейчас. Сейчас у меня все еще есть надежда, что это может быстро закончиться.

Мужчина с хлыстом безжалостно гасит эту надежду.

Пока камера снимает, он снова и снова хлещет меня по подошвам обеих ног, пока моя плоть не становится разорванной и окровавленной, а мои крики не превращаются в дикие вопли, заглушая звук его смеха.

Через некоторое время меня в полусознательном состоянии, сквозь пульсирующее красное море страданий, отправляют в яму. Тесную комнатку без окон и дверей, с одним-единственным предметом — пустым металлическим горшком в качестве, полагаю, туалета. Потолок — железная решетка, примерно в двенадцати футах надо мной.

Ладно, это не комната. Технически, это дыра в земле.

Темница.

Я осматриваюсь, борясь с паникой.

Из положительного — у меня не будет ни единого шанса развить досадный случай Стокгольмского синдрома, потому что, если один из моих похитителей не спрыгнет сюда со мной, чтобы поболтать и немного промыть мозги, похоже, в обозримом будущем в одиночной камере буду только я одна.

Не камере... темнице.

Я сажусь и с удивлением обнаруживаю, что мои руки и лодыжки развязаны. Я все еще одета — еще один плюс. Но, судя по состоянию моих ног, какое-то время я не смогу ходить, не говоря уже о том, чтобы убежать.

С другой стороны, это не особо важно, потому что отсюда нет выхода, если только кто-нибудь не опустит лестницу.

Я смотрю на прутья решетки, гадая, отправили ли уже видео моему отцу.

А потом решаю, что пора пописать.

Тут я быстро выясняю, что неспособность ходить — большая помеха для похода в уборную. Или, точнее, похода на горшок.

Закончив кататься по грязи и ругаться, я провожу несколько ужасных минут, гадая, что, черт возьми, я буду делать, если захочу «по-большому». Я не могу присесть, и тут нет туалетной бумаги. Плохо дело.

Меня отвлекает звук шарканья сверху.

— Берегись.

Это тот, кто бил меня.

Я молча сижу у стены, скрестив ноги набок, и смотрю на него снизу вверх. Я стараюсь сохранять нейтральное выражение лица и не сердиться. Мне не хочется вновь испытать на себе его навыки порки.

Он поднимает небольшой квадрат в решетке и опускает красное пластиковое ведро, прикрепленное к веревке.

Когда оно соприкасается с земляным полом темницы, мужчина дергает веревку и втягивает ее обратно. Закрывает решетку и уходит, не проронив больше ни слова.

Я подползаю к ведру. В нем нахожу две бутылки воды, аспирин, протеиновый батончик, банан и тонкое шерстяное одеяло. Упаковку детских салфеток, тюбик мази с антибиотиками и пару белых спортивных носков.

Я не настолько глупа или упряма, чтобы отказаться от этих подарков. Я понимаю, что мне нужно поддерживать энергию, поэтому съедаю батончик и банан, затем принимаю четыре таблетки аспирина и выпиваю бутылку воды. Морщась и стискивая зубы, я протираю свои израненные ноги детскими салфетками, затем наношу мазь.

Натянув носки, прислоняюсь к стене спиной.

Если я думала, что тюрьма хороша для серьезных размышлений, то дыра в земле в тысячу раз лучше. И все мои мысли продолжают возвращаться к Киллиану.

Вероятность того, что я, возможно, никогда больше его не увижу, гораздо более мучительна, чем боль в ногах.

Должно быть, я засыпаю, потому что резко просыпаюсь в полной темноте. Мгновение я пребываю в чистой, ослепляющей панике, потому что мне кажется, что я мертва. Но потом я чувствую запах сигаретного дыма и поднимаю глаза.

Кто-то сидит и курит в темноте надо мной.

Я молчу. Мне велено помалкивать, пока ко мне не обратятся — это может быть испытанием.

После, кажется, вечности, некто говорит:

— Ты молодец. Не плакала. Не просила. Обычно всегда плачут и умоляют. Даже мужчины.

Здесь кромешная тьма, так что я чувствую себя в безопасности, щелкая пальцами и скаля зубы. Но отвечаю мягких голосом:

— Спасибо.

Его голос падает на октаву.

— Мне понравилось, как ты кричишь.

Вдох. Задержи дыхание и считай до четырех. Выдох. Задержи дыхание и снова считай до четырех. Начни все сначала.

После еще одной долгой паузы он добавляет:

— С твоим отцом трудно связаться.

Вот дерьмо. Мой разум мчится со скоростью миллион миль в час, пытаясь найти что-то, что можно было бы ему предложить. Мне ясно дали понять, что с моим отцом еще не связались. Он еще не видел видео.

Похитители еще не получили денег или чего они там хотят.

И чем дольше они не смогут связаться с ним, тем дольше я буду гнить в этой дыре.

— Сейчас август. Он, наверное, на своей яхте.

Тишина. Мужчина курит и ждет.

— Каждый август он проводит три недели в плавании вокруг островов Хорватии. Яхта называется «Бомбардировщик».

Он насмешливо фыркает.

С этим с соглашусь. Мой отец далеко не романтик.

Я слышу скрип над собой, как будто мой похититель наклоняется вперед в своем кресле. Если он вообще в кресле. Может быть, болты в шее этого Франкенштейна издают такой шум.

— Хорошо. Если мы найдем эту папину яхту, ты сможешь вылезти из ямы. Если мы узнаем, что ты солгала, мы засыплем яму землей.

 И он оставляет меня наедине с темнотой и моим собственным растущим страхом.

Долгое время я ничего не слышу. Никто не приходит поговорить со мной. Я так голодна, что мой желудок начинает переваривать сам себя. Я допила вторую бутылку воды, но есть больше нечего.

Никого нет. В течение долгих часов. Может быть, нескольких дней. Я понятия не имею, сколько пробыла в этой темной дыре, знаю только, что ни одна детская подготовка мне не помогла.

Мне кажется, что меня так и оставят в этом полном одиночестве.

Я умру здесь, внизу. Умру с голоду. Нет, я умру от обезвоживания.

И никто никогда не найдет мое тело. Никто не знает, где я.

Киллиан. Я бы все отдала, чтобы увидеть его лицо в последний раз.

Именно эта мысль в конце концов заставляет меня сломаться и заплакать.

Я прислоняюсь к грязной стене, накинув на плечи тонкое одеяло, дрожу, как собака, и слезы текут по моему лицу. Я позволяю себя пострадать. Я выпустила все свои эмоции наружу. Всю боль и смятение, сожаление и отчаяние, разбитые надежды и потерянные мечты.

Я плачу по Макс и Фин, которые никогда не узнают, что же со мной случилось. Я плачу по жизни, которую могла бы прожить, по теплым летним ночам, великолепным зимним восходам и ужинам с друзьями, по которым я буду скучать. По всем годам, что ждали меня впереди.

Годам, которые я могла бы провести с мужчиной. Создать семью. Быть влюбленной.

Быть любимой.

Я плачу, пока слезы не заканчиваются. Пока не становлюсь опустошенной.

Затем вытираю лицо одеялом, тяжело выдыхаю и встаю. На пятки, потому что это единственный способ не упасть от боли. Я беру одну из пустых пластиковых бутылок из-под воды и принимаюсь насыпать горки для ног.

Потому что я не тряпка.

Я копаю минут пять, когда взрыв неподалеку не опрокидывает меня на задницу.

После резкого изменения давления воздуха, ливень комьев грязи падает на мою голову. За взрывом следует несколько более мелких. До меня доносятся автоматные очереди и крики мужчин. Снова стрельба, уже ближе, затем яростный, неземной рев, подобного которому я никогда не слышала. От этих криков волоски на моих руках встают дыбом.

Это крик ярости. Жажде мести. Крик демона, жаждущего крови, и его бешеный рев эхом разносился по местности.

Но это не демон. Это мужчина.

Это мой мужчина, и каким-то образом он нашел меня. Он пришел за мной!

И, судя по всему, он серьезно надирает чью-то задницу.

Мое сердце несется вскачь. Я встаю на колени, вытягиваю шею к решетке, навстречу мерцающему оранжевому свету и клубящемуся дыму.

— Киллиан! Я здесь! — кричу во всю силу своих легких.

Шлепки по грязи. Все ближе и ближе, пока с одной стороны решетки не появляется фигура и не останавливается, глядя на меня сверху вниз.

Он похож на парня из фильма о конце света. Солдат после апокалипсиса, прочесывающий пепел мира в поисках своей потерянной любви.

В камуфляжной боевой форме, очках ночного видения, тяжелых ботинках, наколенниках и черном шлеме, который одобрил бы сам Дарт Вейдер. На спине Киллиана рюкзак. На поясе вокруг его талии висит огромный нож в ножнах и несколько пистолетов в держателях. Его грудь прикрыта жилетом с карманами, набитыми патронами и гранатами. Его ладони в перчатках зажимают огромную черную винтовку с инфракрасным прицелом на конце.

Я не вижу его лица из-за шлема, но я знаю, что это он.

Я бы узнала этого мужчину где угодно.

Я смотрю на него, и мое сердце расширяется в груди.

— Привет, милый. Почему ты так долго?

ГЛАВА 30

Джули

Киллиан опускает металлическую лестницу, соскальзывает по ней, как пожарный по шесту, хватает меня, перекидывает через плечо и вылезает из моей темницы быстро и бесшумно. По дороге наверх я даже ничего не задеваю.

Чувствуется мне, подобное он вытворял не раз.

Добравшись до верха, Киллиан берет меня в свои объятия и несет через разрушенные здания, легко обходя дымящиеся груды обломков и переступая через тела, словно через деревянные балки.

Лысый парень с татуировкой на кадыке лежит на спине с широко открытыми глазами, и через зияющую рану на голове вытекает мозг.

Я зарываюсь лицом в жилет Киллиана и жмурюсь.

Он осторожно укладывает меня на заднее сиденье внедорожника и набрасывает на меня тяжелое одеяло. Мы едем в тишине, нарушаемой лишь звуком шин, плюющихся гравием, когда автомобиль слишком быстро мчит на проселочной дороге.

В пустынном поле Киллиан останавливается, чтобы дальше продолжить путь на вертолете.

Управляет вертолетом сам Киллиан, потому что, почему бы ему не быть еще и пилотом?

Я сижу на носилках за его креслом и раздумываю, когда можно будет попросить стопку текилы.

Мы приземляемся на крыше больницы. Команда врачей и медсестер выбегает на вертолетную площадку. Меня загружают на другие носилки и заносят внутрь.

Все игнорируют мои уверения в том, что со мной все в порядке, за исключением моих ног, которым, возможно, понадобится пара пластырей и несколько капель перекиси.

Киллиан бежит рядом с моими носилками. Он снял шлем Дарта Вейдера, но остается по-прежнему в полном боевом обмундировании, что пугает всех вокруг. Я смотрю на него снизу вверх под глубоким впечатлением.

И еще без ума от него.

Ворвавшись через вращающиеся двери в операционную, у меня начинают слезится глаза от яркого освещения. Врач выкрикивает инструкции людям в халатах. Они снуют вокруг, включая приборы. Мои носилки паркуют у стены, усеянной медицинскими инструментами.

Киллиан стоит сбоку от дверей в режиме абсолютно крутого парня, скрестив руки на широкой груди и расставив ноги, наблюдая за всем происходящим с невероятной сосредоточенностью.

Его зубы стиснуты. Ноздри раздуваются. Взгляд угрожает убийством любому, кто посмотрит на него вместо того, чтобы сконцентрировать свое внимание на мне.

— Эй, гангстер.

Он поворачивает свои глаза-лазеры на меня.

— Сейчас неподходящее время, чтобы признаться, что я люблю тебя?

Кто-то вонзает иглу мне в руку, но я едва это осознаю.

Киллиан прожигает меня своим взглядом так, как делал каждую нашу встречу.

— Потому что я люблю. То есть и любила, но поняла это совсем недавно.

Медсестры снуют вокруг моих носилок, подключая меня к различным аппаратам и разговаривая друг с другом на «медицинском языке». Я знаю, что так из-за него. Столь пристальное внимание и активность. Я не обычная пациентка.

Я пациентка, которую привез таинственный и могущественный мистер Блэк.

Очевидно, он впечатляет не только меня.

Вообще-то, медсестры кажутся впечатленными, а вот доктор выглядит совершенно испуганным.

— Прости, что не доверяла тебе, — шепчу я. — Ты был прав: я боялась. Но больше не боюсь. И обещаю, что заглажу свою вину перед тобой. Как только все эти люди перестанут тыкать в меня иголками.

Киллиан опускает руки, делает два шага вперед и громко командует:

— Всем выйти.

Его голос прокатывается по комнате, подобно грому. Вся деятельность резко прекращается.

Когда он бросает на доктора угрожающий «не-заставляй-меня-повторять-это-дважды» взгляд, тот взмахивает ладонью в воздухе и быстро говорит:

— Вы слышали? Всем на выход.

Доктор выводит своих сотрудников и позволяет дверям захлопнуться за ними.

Так я и мой супергерой-гангстер остались наедине, уставившись друг на друга через холодную операционную неотложной помощи. Датчик моего сердцебиения пищит как неисправная пожарная сигнализация.

— Я не умираю, — бормочу я. — Только пить хочу. И еще не отказалась бы от бургера. И, может, маленькой порции картошки фри.

Он делает шаг ко мне, его взгляд скользит по моему телу и лицу. Явно изучает на предмет травм.

— Спасибо, что все это устроил, но, если ты не против, лучше я отправлюсь в твою пещеру с летучими мышами и восстановлю силы там.

— Ты ранена. — Его голос низкий, хриплый.

— Ничего такого, что не зажило бы.

— Тебе нужна медицинская помощь.

— Мне нужен ты.

Он делает еще один нерешительный шаг вперед, как будто хочет держаться подальше, но ничего не может с собой поделать. Но судя по его глазам, он ничего так не хочет, как броситься и прижаться своими губами к моим, навалиться на меня сверху и целовать, пока мы не начнем задыхаться. Вот только он думает, что сделает мне больно. Он думает, что я сейчас слишком слаба.

Он не знает, что больно мне лишь от расстояния между нами.

— Я обезвожена и голодна, — сердито шиплю я. — Мои ноги знавали лучшие дни. Но в остальном я в порядке, я в полном сознании, и мне очень, очень нужно, чтобы ты прикоснулся ко мне прямо сейчас, пока я не обезумела. Что может произойти прямо сейчас. Так что поторопись.

Это звучало дерзко. А этот мужчина не может устоять перед моей дерзостью.

Он приближается ко мне несколькими быстрыми, длинными шагами, наклоняется и заключает меня в объятия.

Так крепко прижимает меня к своей груди, что мне трудно дышать.

Я поворачиваюсь лицом к его шее и глубоко вдыхаю его запах.

— Я никогда себе этого не прощу, — резким шепотом произносит Киллиан.

Он имеет в виду похищение. Что был в Праге, когда должен был быть со мной. Или, может быть, что не нашел меня раньше. Или все вышеперечисленное.

— Не говори глупостей, милый. Ты спас мне жизнь. Снова. И вообще, мне показалось, что ты как бы упустил из виду более важное событие, которое произошло с нашей последней встречи.

Он слегка отстраняется и всматривается в мое лицо темными, горящими глазами. Я встречаю его взгляд, чувствуя себя лучше, чем когда-либо за последние годы.

— Ты влюблена в меня.

— Абсолютно.

Он закрывает глаза, делает вдох и облизывает губы. Когда он поднимает веки, в его взгляде столько эмоций, что у меня перехватывает дыхание.

— И ты доверяешь мне?

—  Безоговорочно.

— Значит... — Он делает еще один прерывистый вдох. — Ты моя.

Я улыбаюсь.

— Да поможет тебе Господь, но да. Я твоя. Мне все равно, чем ты зарабатываешь на жизнь, какие секреты ты хранишь или тому подобное. То, чего я больше всего боялась всю свою жизнь, наконец произошло, и это было и вполовину не так плохо, как мысль о том, что я никогда больше тебя не увижу. Только о тебе я думала. — Я выдерживаю паузу, улыбаясь ему в лицо. — Жена твоего брата весьма милая.

Киллиан снова прижимает меня к своей груди. Баюкающая мою голову рука дрожит.

Как же мне нравится, что этот большой, мужественный, высокомерный задира, со мной такой нежный.

Затем в мой разум прокрадывается мысль, которая приводит меня в ужас.

— О боже!

— Что? В чем дело? — лихорадочно реагирует Киллиан.

— Труви! С ней все в порядке? Она была со мной в полицейском участке! Похитители забрали ее?..

—  Нет, — мягко перебивает он, облегченно выдыхая. — С ней все в порядке.

— Вот я иду прямо за ней, а в следующую секунду...

— Я знаю, милая. Я знаю как все было от и до.

Я изучаю его лицо.

— Откуда?

— Я — это я.

Он говорит это без тени сарказма. А после целует меня, нежно обнимая мое лицо своими огромными, шероховатыми ладонями. Прерывисто дыша, он целует мои щеки, шею и губы, собственнически и с любовью.

Я тихо смеюсь с закрытыми глазами, все сильнее влюбляясь в этого мужчину с каждым ударом моего сердца.

***

Киллиан настаивает на осмотре врача, прежде чем отвезти меня к себе.

Любые действия доктор совершает с осторожностью, словно думает, что его расстреляют при малейшей ошибке.

Жаль его немного. Во время продецур я не могу думать ни о чем другом, кроме горячей ванны и постели.

Постели Киллиана. Откуда, если я добьюсь своего, я никогда не выберусь.

Доктор промыл и перевязал мои ноги, поэтому смотреть на них теперь не так страшно, однако Киллиан настаивает на том, чтобы вынести меня из больницы на руках. Судя по всему, об инвалидном кресле не может быть и речи.

На переднее сиденье внедорожника мне категорически запрещают садится. Киллиан укладывает меня назад, с яростной сосредоточенностью укутывая пледом.

Я не спорю о том, что спереди с ремнями безопасности и всем прочим, было бы лучше, потому что чувствую, что спокойствие Киллиана держится на волоске.

Мы едем в середине каравана из, кажется, сотни черных внедорожников, пока не добираемся до небоскреба, который Киллиан называет своим домом. В гараже у лифтов собралось, должно быть, пятьдесят вооруженных людей. Киллиан оставляет не заглушает двигатель, выходит из автомобиля и осторожно поднимает меня на руки.

Он молчит по пути в пентхаус. Не представляю, что творится в его голове, но решаю не нарываться. Я чувствую в нем затаенную, кипящую ярость.

У меня такое чувство, что его гнев не угас даже после того количества тел, что он оставил в месте моего заточения.

Думаю, он перестанет мстить только когда горы из трупов достигнут солнца.

Первым делом, оказавшись в пентхаусе, Киллиан несет меня прямо в спальню. Он осторожно укладывает меня на кровать, опуская мою голову на подушки и сообщает, что сейчас вернется. Возвращается быстро с большой бутылкой воды и тарелкой еды.

Фруктами, картошкой фри и сэндвичем с тунцом.

От вида сэндвича с тунцом на глаза наворачиваются слезы.

Пока я ем за обе щеки, Киллиан исчезает в ванной. До меня доносится звук бегущей воды. Я решаю, что он принимает душ, но Киллиан возвращается полностью одетым.

— Ванна?

Я стону в предвкушении.

— Да, было бы здорово.

Киллиан кивает и проводит рукой по волосам. Я зачарованно наблюдаю, как он снимает модульный жилет, наколенники, ботинки, носки и «пояс смерти». Затем стягивает через голову камуфляжную рубашку с длинными рукавами и отбрасывает ее. Под ней оказывается бронежилет, надетый поверх оливково-серой майки, которую он тоже снимает.

Киллиан оказывается передо мной с обнаженной грудью в одних только камуфляжных штанах. Тоже со всякими карманами для хранения ножей, радиоприемников, скальпов и прочего.

— Я пока не могу говорить обо всем, — тихим голосом говорит он. — Не сейчас. Я слишком... — Он качает головой, отводит взгляд и сглатывает. — Но я даю тебе слово, что расскажу тебе все. Больше никаких секретов.

Он имеет в виду, что расскажет кто он такой.

Кем является.

— Хорошо. Как только ты будешь готов. Я верю тебе.

Он снова переводит взгляд на меня, и его глаза полыхают.

— Я готов слушать, как ты говоришь мне это каждый день до конца моей жизни, — хрипло шепчет он.

С моим сердце происходит нечто невероятное. Оно танцует странное танго под моей грудной клеткой. Но я стараюсь сохранить светлый настрой. Нам уже хватило драм.

— Если ты правильно разыграешь свои карты, гангстер, то все может быть.

Впервые с тех пор, как он вытащил меня из этой дыры, в его глазах вспыхивает огонек. Уголок его рта приподнимается, но не может убедить остальную часть рта улыбнуться.

Киллиан относит меня в ванную, усаживает на закрытую крышку унитаза и помогает раздеться. Затем осторожно опускает меня в горячую воду, нежно командуя, чтобы я держала свои забинтованные ноги на краю ванны. Им нужно оставаться сухими.

Я улыбаюсь ему.

Я улыбаюсь, когда Киллиан моет мое тело и волосы, улыбаюсь, когда он смывает с меня пену, улыбаюсь, когда он поднимает меня на край ванны и вытирает большим пушистым полотенцем.

Когда я зеваю, он несет меня обратно в постель.

Накрыв меня одеялом, Киллиан целует меня в лоб.

— Тебе что-нибудь нужно?

— Не сейчас. Но когда я проснусь, берегись. Тебе, наверное, стоит начать разминаться. — Я снова зеваю, меня одолевает усталость. Я устала до мозга костей.

— Обещания, одни обещания, — шепчет он, касаясь губами моего виска.

Пока я не погружаюсь в объятия сна, Киллиан садится на край кровати и играет с моими волосами. Когда я уже собираюсь провалиться в темноту, он ложится рядом со мной, прижимает меня к своей груди, целует в затылок и вздыхает.

— Ты в порядке? – бормочу я.

— Просто думаю о твоем отце.

— Обнимая меня? Это слегка тревожит.

— Мне скоро придется навестить его.

— Зачем?

— Чтобы попросить у него твоей руки.

— Ха, удачи.

Я улыбаюсь и зарываюсь в подушку, зная, что уже крепко сплю и вижу сон.

ГЛАВА 31

Киллиан

— Все что случилось с нами, лишь пролог.

Это знаменитая цитата из «Бури» Шекспира. Зачастую люди ошибочно растолковывают эту фразу неверно: что прошлое предсказывает будущее, что все события предрешены. Но полная цитата говорит об обратном:

«Все, что случилось с нами, лишь пролог

К тому, что мы с тобой должны свершить.»

Иными словами, мы сами пишем свои судьбы. Прошлое — это просто то, что предшествует первому акту.

Наблюдая за спящей Джули, я понимаю, что вся моя жизнь до этого момента была прологом.

Я выжидал, когда же начнется первый акт.

Мне было необходимо найти ее, прежде чем по-настоящему начать жить.

Осторожно, чтобы не потревожить девушку, я поднимаюсь с кровати и иду на кухню. Там наливаю себе на тройной виски. И звоню Лиаму.

Он отвечает практически сразу, после первого гудка. Его голос напряжен от беспокойства.

— Брат. Рассказывай.

— Все сделано. Она в безопасности.

Лиам долго, с облечением выдыхает.

— Травмы?

Мимолетная улыбка скользит по моим губам.

— Ничего такого, что мешало бы ей раздавать мне команды.

— Можно подумать, ты сам не такой, — он усмехается.

Одна из многих причин, по которым мы с Джули идеально подходим друг другу.

Я повторяю виски. Некоторое время мы сидим в тишине, пока он снова не заговаривает тихим голосом:

— Я должен перед тобой извиниться.

— Я знаю, что ты собираешься сказать. Не стоит.

— Нет, я обязан это сказать. Именно я позволил им уйти.

— Ты выпустил в ту машину около тридцать пуль.

— Я должен был пойти внутрь с Тру.

— У тебя не было причин. Это был полицейский участок, черт возьми. Безопаснее просто нет места. Они были в отчаянии, раз решили похитить ее оттуда.

После короткой паузы Лиам печально говорит:

— Я чувствую себя ответственным.

— В первую очередь ты обязан был обеспечить безопасность своей жены. Безопасность своей беременной жены. Что ты и сделал. Ты посадил ее во внедорожник и запер. А уже потом разрядили три обоймы в мчащийся прочь автомобиль так, чтобы ни одна пуля не попала в багажник. — Я делаю паузу для создания эффекта. — Где была Джули.

Когда он ничего не говорит, я добавляю:

— Моя женщина — моя ответственность. Если бы я не торчал в Праге...

— Сотни людей были бы мертвы. Кто еще мог помешать Альфасси взорвать бомбу в мечети?

Я залпом допиваю виски и наслаждаюсь жжением, когда жидкость протекает по моему горлу. Затем наливаю себе еще тройную порцию, потому что мне это необходимо.

— Давно хотел тебя спросить, как живется на пенсии?

Он хихикает.

— Тебе надоело возглавлять международную преступную империю и быть международным супершпионом, верно? Чувствуешь себя немного перегруженным?

— У всего есть свои недостатки, — сухо бормочу я.

— Вот и уходи.

— Ты говоришь так, как будто это возможно.

— Нельзя спасти весь мир, брат. Особенно сейчас.

Он имеет в виду из-за Джули. Потому что мои приоритеты изменились.

Когда я молчу, он предлагает:

— Или выбери что-то одно. Откажись от внедрения в мафию.

— Точно. Ведь на эту должность давно открыт кадровый резерв.

— Знаешь, говорят: «Природа не терпит пустоты». Замены найдется. Как насчет Деклана? Ему можно доверять. Мы могли бы убить тебя каким-нибудь фантастическим огненным взрывом, а он бы взял бразды правления в свои руки.

— Деклан — исключительно бэк-офис. Он ненавидит находится в центре внимания.

— А Диего? Ты говорил, что у него все отлично выходит. И смею полагать, он достаточно амбициозен.

— Ты предлагаешь, чтобы ирландской мафией управляло латиноамериканское дитя? Интересный вариант.

— Он не ребенок, брат. Это ты старый.

— Я старше тебя всего на две минуты. Так что, если я стар, значит, и ты тоже.

Данную часть логической цепочки Лиам игнорирует.

— И ирландцы всегда были более открытыми, в отличие от итальянцев. Ирландцы не за чистоту крови, скорее за результат. Кстати, я все еще не могу поверить, что ты купил его матери дом.

— Это было необходимостью. Так я подкупил его, чтобы он держал рот на замке и молчал, что нас с тобой двое.

Лиам это обдумывает.

— Или тебе показалось забавным, что он продолжал пытаться убить тебя, потому что думал, что ты — это я.

— Признаю, что это было смешно. Кстати, он все еще спрашивает временами о твоей жене.

Лиам издает звук, похожий на рычание медведя.

— Не мог бы ты найти ему подружку, чтобы погасить все его надежды?

— Я уверен, что с поиском дам он справляется самостоятельно. Латиноамериканская страстность у него в крови. О, давно хотел спросить, кто тот гений, что придумал зашифровать твое имя, записав его задом наперед в учредителях твоих корпораций?

— Я. А что?

— Потому что шифр не очень надежный, вот что. Тебе действительно следует развить навыки запутывания личности. Твое имя никогда и нигде не должно появляться.

— Ой да брось. Кто до такого может догадаться?

— Джули.

В его удивленную паузу я добавляю:

— Она провела небольшое расследование, прежде чем вломиться на мой склад подгузников. Прошу прощения… наш склад подгузников.

Судя по всему, Лиама это впечатлило.

— Умная девочка.

Я улыбаюсь.

— Ты даже не представляешь. Но не волнуйся, уже позаботился о твоем шифре.

— Спасибо. — Он делает паузу. — Ты ей уже сказал?

Я медленно выдыхаю, делаю еще один глоток виски.

— Еще нет.

— Почему?

— В данный момент она спит.

Он знает меня лучше, чем я думаю, потому что, почувствовав, в каком раздрае я нахожусь, он смеется.

— Как бы ты сказал любимой женщине, что был шпионом в МИ-6 с тех пор, как ушел из армии в двадцать лет?

— Именно так и сказал бы, идиот.

— Точно. Но ведь мы с тобой понимаем, что это только начало? Только верхушка айсберга. Как найти правильные слова, которые помогут объяснить, насколько мне не нравилось работать на правительство и что поэтому я стал «фрилансером»? Что последние два десятилетия я убивал плохих парней по всему миру в попытке отомстить за убийство всей нашей семьи и предотвратить то же самое с другими?

Я начинаю нервничать. Когда моя история прозвучала вслух, стало еще тяжелее представить, как ею поделиться.

— Как я смогу рассказать, что сформировал независимую группу из дюжины единомышленников, которые специализируются на шпионаже, разведке, геополитике, партизанской войне и противодействию терроризму? И что мы называем себя Thirteen, потому что не смогли договориться о лучшем названии, так что теперь мы звучим как бойз-бэнд?

Как мне сказать ей, что мы работаем под прикрытием, маскируясь под боссов мафии, коррумпированных политиков и магнатов теневого бизнеса, потому что лучший способ убить крысу – уничтожить ее внутри собственного гнезда? Или как рассказать, что я в одиночку убил сотни людей?

Мой голос повышается. Мое сердце колотится. Жар расползается по моей шее.

— И как мне сказать ей, что вся весь этот сыр-бор начался из-за того, что целую жизнь назад я всадил пулю в мозг своему собственному отцу?

Тон Лиама становится резко укоризненным.

— Ты поступил милосердно. Он висел на дереве, с ранеными сухожилиями и горел. Бился в агонии. Умирал. Его было уже не спасти, но ты спас его от еще больших страданий в его последние минуты. А потом ты спас меня. Хоть тебя и использовали как мишень для пуль, ты все равно невероятным образом добрался до горящего дома и спас своего брата. Я обязан тебе жизнью.

Не делай из мухи слона, Киллиан. Эоин Макграт и его банда уничтожили нашу семью. Единственное, что нам оставалось, — это развеять прах.

Когда я глотаю остатки виски, моя рука дрожит. Мой смех холодный и безжизненный.

— Ага. И вот через двадцать семь лет спустя я сталкиваюсь с необходимостью признаться в своей кровавой истории женщине, которая считает, что быть мафиози — плохо. Господи. Да она убежит от меня, сверкая пятками. И никто не станет ее винить.

Мы долго сидим в тишине, оба погруженные в мрачные воспоминания. Наконец Лиам вздыхает.

— Если она действительно та самая, брат, она не убежит. Она будет любить тебя еще сильнее за то, через что ты прошел.

Я обещал ей, что все расскажу, так что, полагаю, мне придется через это пройти.

Немного погодя Лиам весело говорит:

— У меня есть идея.

— О, нет.

— Напиши ей письмо.

— Я знаю, что ты этого не видишь, но я морщусь.

— Женщины любят получать письма. Для них это много значит. Это даже лучше, чем цветы или украшения.

Брат говорит очень уверенно, но я сомневаюсь.

— Серьезно?

— Да, так и есть.

— Стал бы Райан Рейнольдс писать женщине письмо?

— Безусловно.

— Тогда я определенно, блядь, не буду этого делать.

Лиам вздыхают.

— Господи, какой же ты идиот.

— На этой ноте я вешаю трубку. Мне нужно сделать важный телефонный звонок.

— Кто важнее твоего брата? — оскорбленно бормочет он.

— Мой будущий тесть.

Жаль, что мы разговариваем не по видеосвязи, чтобы я в полной мере мог насладится его удивлением и воочию увидеть, как его глаза вылезают из орбит.

***

— Мистер Блэк. И чем я обязан такому сюрпризу?

Голос на другом конце линии звучит в точности как у ДеНиро в «Славных парнях». У главы нью-йоркской мафии бруклинский акцент гуще тушеного мяса. А его сарказм еще насыщеннее.

Решаю отбросить все это дерьмо и сразу приступаю к делу.

— Твоя дочь, Джульетта.

Тишина.

Затем апоплексический рев:

— Послушай сюда, ты, долбанный членосос, сын десятидолларовой шлюхи! Ты стоял за ее похищением? Я отрежу на твоем гребаном теле все, что только можно отрезать, а потом задушу голыми руками, ты, никчемный ублюдок!

Судя по всему, похитители связались с ним до того, как я связался с ними.

— Я не похищал ее. Это сделал Миро Петрович. Но он уже мертв. Я убил его.

Снова тишина. Затем мужчина говорит низким, убийственным голосом:

— Что за игру ты ведешь, мать твою?

— Никаких игр. От тебя потребовали пересмотреть маршруты незаконного оборота наркотиков, верно? — Я не утруждаю себя ожиданием ответа. Да и в любом случае, видимо, от ярости он проглотил свой язык. — Можешь больше не беспокоиться об этом конфликте. Их организация уничтожена. Вновь встать на ноги они смогут не скоро. Верхушка мертва вместе с лучшими исполнителями.

— О, да? Откуда мне это знать? Откуда мне знать, что ты не пытаешься сыграть со мной?

— Я отправил тебе их охлажденные головы. Ты получишь их утром.

После удивленной паузы он смеется коротким, резким смехом.

— Отправил по почте? Мне ждать их на своем пороге?

— Нет. Я отправил их частной курьерской службой, которая специализируется на подобного рода перевозках. И посылка появится на кормовой палубе «Бомбардировщика» в шесть часов по местному времени. В данный момент, если я не ошибаюсь, палуба находится в десяти милях от побережья Крапань. А я не ошибаюсь. Такого еще не было. Сказал просто так, красивый оборот речи.

Когда он ничего не говорит, я добавляю:

— Дам контакты курьера. Рекомендую. Уверен, они пригодятся.

За этим следует очередной поток проклятий. Длинный и красочный, вращается в основном вокруг отделения моих гениталий от моего тела и подвергания их различного рода неприятностям.

Когда мужчина выдыхается, я говорю:

— Причина, по которой я звоню, в том, что я влюблен в твою дочь.

В трубке раздается странный звук. Звук рвоты или звук нехватки воздуха. Плохо дело. У него может быть сердечный приступ.

— Прошу прощения… немножечко отмотаем. Я забыл упомянуть, что именно я спас ее от сербов. Ее держали в яме в земле под заброшенным сараем посреди сельской местности Массачусетса. Разумеется, я не стал спускать им это с рук, учитывая, что я собираюсь сделать ее своей женой.

— Т-ты... ты, б-блядь... — заикается он.

— Знаю-знаю. Но если Россия и Соединенные Штаты смогли пережить холодную войну, мы с тобой тоже что-то придумаем.

Обращаясь к кому-то на заднем плане, он кричит:

— Этот гребаный придурок! Ты можешь поверить, что несет это гребанный придурок?

Он возвращается на линию, кипя от злости.

— Слушай, кретин. Мне не нравятся странные звонки, я не терплю придурков, и я чертовски уверен, что не позволю главе ирландской мафии нести всякую чушь про мою семью. Считай себя мертвым!

— Это так удручает, ведь я надеялся, что мы сможем встретиться лицом к лицу где-нибудь в ближайшие несколько дней. Я хочу оказать тебе уважение и лично попросить руки твоей дочери.

Снова тишина. Еще более странные звуки. И странное шипение.

Вряд ли я благотворно влияю на его здоровье.

— Не то, чтобы Джули нуждалась в разрешении, просто я старомоден. И, возможно, мы также сможем договориться, как будет происходит твое общение с внуками. Честно говоря, не похоже, чтобы Джули хотела иметь с тобой что-то общее, но, может быть, я мог бы убедить ее позволить мне время от времени присылать фотографии наших детей. Но я ничего не могу обещать, так что не заставляй меня это делать.

На линии раздается громкий стук, за которым следует хрип.

— Вторник в десять утра? Я буду один. — Я хихикаю. — Мне придется, учитывая, что я буду прыгать с парашютом на палубу твоей мегаяхты.

Я слышу слабое бульканье и воспринимаю это как подтверждение.

— Отлично. Тогда до встречи!

Просто чтобы вонзить нож немного глубже, я торжественно добавляю:

— Папа.

И довольный собой, я вешаю трубку. Думаю, что все прошло хорошо.

Затем, поборовшись некоторое время с совестью, я сажусь писать письмо.

ГЛАВА 32

Джули

Я пробуждаюсь ото сна, в котором несусь на единороге сквозь волнистые радужные облака, и вижу сложенное письмо на подушке рядом со мной.

В комнате я одна. Уже утро. За окнами пентхауса Бостон сверкает, словно драгоценный камень.

Сев, я свешиваю ноги с края матраса и осторожно опускаю ступни на пол. Я пробую перенести на них свой вес, опираясь рукой о кровать, и обнаруживаю, что могу справиться с болью.

Врач в больнице, вероятно, применил какую-то магию вуду, посчитав, что в ином случае Киллиан оторвет ему голову на месте.

Доковыляв до ванной, я пользуюсь туалетом и чищу зубы. Своей собственной фиолетовой зубной щеткой, которая неким волшебным образом появилась в стаканчике у раковины. Когда я случайно заглядываю в гигантский шкаф, то обнаруживаю, что вся моя одежда висит рядом с милями одинаковых черных костюмов от Armani и накрахмаленных белых рубашек.

Очевидно, пока я спала, Киллиан трудился не покладая рук. Судя по всему, я официально переехала. Можно было бы устроить ему взбучку из-за того, что моего мнения по этому поводу не спросили, но он бы понял, что я просто выпендриваюсь.

Но если у меня есть хоть какое-то право голоса, мы сделаем ремонт. У Бэтмена не было жены, а если бы была, пещера летучих мышей точно перестала бы быть такой удручающей. Этому месту как минимум нужны яркие подушки и ароматические свечи.

Я снимаю с вешалки одну из белых рубашек и набрасываю ее. Подол свисает до колен. Мне приходится несколько раз закатывать рукава, чтобы они доходили до моих запястий. Эта штука могла бы послужить мне платьем.

Затем я возвращаюсь к кровати, сажусь на край матраса и беру письмо. Я разворачиваю его и начинаю читать.

За двадцать минут я перечитала письмо с полдюжины раз. Я по-прежнему сижу на кровати, а по моим щекам текут слезы.

Именно в таком состоянии меня находит Киллиан.

Он останавливается в дверях спальни. Босиком, в выцветших джинсах и белой футболке. Темные волосы растрепаны. Глаза налиты кровью. Кажется, будто он не спал неделями.

Но несмотря ни на что этот мужчина все еще так великолепен, и у меня перехватывает дыхание.

Он сует руки в передние карманы джинсов и смотрит себе под ноги. Его голос низкий и нехарактерно неуверенный.

— Итак. Ты прочитала.

Шмыгая носом, я киваю. Это все, что я могу сделать.

Киллиан поднимает на меня взгляд, молча изучает выражение моего лица, затем снова опускает глаза и делает глубокий вдох.

— Прости. Я знаю, что это... слишком. Я не был уверен… Лиам предложил... — Он замолкает, бормоча проклятия себе под нос. — Если ты захочешь уйти, я пойму.

— Уйти? Ты что, шутишь?

Он вскидывает голову и смотрит на меня не мигая. В его глазах я замечаю либо надежду, либо ужас, учитывая слезливый всхлип, который только что сорвался с моих губ. Что звучало пугающе даже для меня.

Я пытаюсь немного успокоиться, но безуспешно. Грядет поток новых рыданий.

— Киллиан. Господи. Это письмо. — Я истерически размахиваю им в воздухе. — Это письмо вырвало мое сердце. Сожгло мою душу дотла. Разорвало меня на куски!

Его темные брови медленно сходятся на переносице. Выглядя смущенным, он ждет продолжения.

Я едва могу говорить, поэтому просто распахиваю объятия и продолжаю рыдать.

Киллиан в мгновение ока бросает ко мне, заключает меня в объятия и прижимает к матрасу, придавливая своим восхитительным телом. Затем зацеловывает мое мокрое лицо.

Я обнимаю Киллиана за широкие плечи и плачу в его шею.

Его смешок низкий и хриплый.

— Значит ли это, что ты не против быть девушкой шпиона?

— Да. А тебя устраивает, что ты влюблен в воровку?

Он поднимает голову и смотрит на меня теплым взглядом, обхватив мое лицо своими большими руками.

— Да, милая. Более чем устраивает. О таком я мог только мечтать.

Я вновь начинаю рыдать.

Он перекатывается на спину, увлекая меня за собой, и крепко прижимает к своему телу. Медленно скользя ладонью по моему позвоночнику, Киллиан успокаивает меня, пока я не затихаю, начав тяжело дышать, а не изображать банши.

— Я не могу в это поверить, — уткнувшись ему в плечо, шепчу я. —  Все эти годы... ходил по краю... Как ты выжил?

— Таков я.

Я чувствую, как он пожимает плечами, и мне хочется стукнуть кулаком по его надменной груди. Вместо этого я начинаю слабо смеяться.

— Так-то лучше. — Он целует меня в макушку. — На минуту я подумал, что мне придется позвонить своему знакомому в психиатрическое отделение Бостонской больницы, чтобы тот привез смирительную рубашку.

— Хочешь пристыдить меня?

Его грудная клетка поднимается от медленного глубокого вдоха.

— Нет. Кстати, еще...

Я поднимаю голову и в ужасе смотрю на него сверху вниз.

— Что еще? О боже. Чем еще ты хочешь меня огорошить?

— Я говорил с твоим отцом. — Он кривится от моего выражения лица. — Это еще не самое худшее.

— Что самое худшее? — растягивая слова, уточняю я.

— Я пообещал ему, что буду отправлять ему фотографии наших детей. Ну, знаешь… когда они у нас появятся…

Я моргаю, как сова, но не могу остановиться. Возможно, нам все-таки понадобится смирительная рубашка.

— Или я мог бы просто отправлять ему фотографии из журналов, — тараторит он. — Он не заметит разницы. — Киллиан замолкает. — Слушай, ты собираешься как-то реагировать?

— Я все еще обрабатываю часть про детей.

Он нежно убирает волосы с моего лица.

— Я бы хотел большую семью, — бормочет он. — Но если ты не хочешь детей, то ничего страшного. Тебя я хочу больше, чем детей. Я хочу тебя больше всего на свете.

Я чувствую, как новые всхлипы поднимаются к моему горлу. Мне приходится несколько раз сглотнуть, чтобы не выпустить рыдания наружу. Я опускаю голову ему на грудь и слушаю медленное, размеренное биение его прекрасного сердца.

— Я встречаюсь с ним во вторник в десять часов, — добавляет он.

Я крепко зажмуриваюсь, не зная, смеяться мне или снова начать плакать.

— Становится все интереснее и интереснее.

— Я говорю тебе это, потому что не хочу, чтобы между нами была какая-либо ложь, умалчивание и все в этом духе.

— Я считаю, один-два раза невинно обмануть позволительно. Например, если я спрошу, толстая ли у меня задница в новых джинсах, ты должен ответить: «Нет. Твоя задница всегда выглядит потрясающе». Даже если мои булочки напоминают зад слонихи.

— Твои булочки выглядели бы потрясающе, даже если бы были размером с зад слонихи.

— Ты говоришь это только потому, что боишься, что я выколю тебе глаза за встречу с моим отцом.

Когда Киллиан хихикает, я поднимаю голову и смотрю на него.

— В этом нет необходимости. К тому же, это опасно. Он попытается всадить тебе пулю в грудь в ту же секунду, как увидит тебя.

— Да. В этом нет никаких сомнений. Но на повестке дня у меня будет обсуждение еще нескольких вопросов, помимо просьбы твоей руки.

Когда я вскидываю брови, Киллиан поясняет

— Например, что ему не стоит пытаться расширяться в Бостоне, когда я уйду в отставку, иначе я предоставлю в ФБР достаточно доказательств его деятельности по контрабанде, рэкету и незаконному обороту наркотиков, что позволит отправить его в тюрьму пожизненно.

Я приподнимаюсь на ладонях, в шоке глядя на Киллиана сверху вниз.

Выражение моего лица он неправильно истолковывает.

— Знаю, знаю. Я сам в замешательстве. Твой отец действительно заслужил место за решеткой, но он член нашей семьи. Мне кажется, будет странным, если отправлю его туда я. Как нам потом объяснить детям, почему папочка сдал дедушку?

От всего этого разговора у меня голова идет кругом.

— Это меня не сильно волнует.

— А что тебя волнует?

— Уйдешь в отставку? — неспешно спрашиваю я.

— Из гангстерского бизнеса, — кивает он. — У меня больше не будет на это время, учитывая, что я беру на себя новые обязанности. Присматривать за тобой — это работа на полный день. — Киллиан сжимает меня в объятиях и улыбается. — У тебя есть склонность попадать в неприятности.

Я сдаюсь.

Когда я падаю на грудь Киллиана, он перекатывает меня на спину и глубоко целует. Его рука обхватывает мое горло, чтобы он мог почувствовать, как у меня сбивается пульс.

Когда мы выходим подышать воздухом, я шепчу:

— Ты невозможен.

— Если «невозможен» — это код для «удивителен», я согласен.

— Нет, это не код. Пожалуйста, поцелуй меня еще раз, прежде чем скажешь что-нибудь, что меня разозлит.

Он смеется.

— Чувствую, в будущем мы будем часто целоваться.

Я тихо посмеиваюсь в его губы.

— Остается только надеяться.

И мы вновь целуемся, на это раз поцелуй более глубокий. Когда я начинаю нетерпеливо извиваться под Киллианом, он понимает, чего я хочу.

— Ты ранена, любовь моя.

Любовь моя. Мне никогда, никогда не надоест слышать, как он меня так называет.

Но я не могу ему этого сказать — достаточно информации ему на сегодня.

Дергая его за подол футболки, я ворчу:

— Я не единственная, кто может оказаться с ранами. Если ты не разденешься через пять секунд, я сделаю что-нибудь радикальное.

Он делает вид, что шокирован.

— Ты? Радикальное? Да быть такого не может.

— Бросаешь мне вызов? Поторапливайся!

Он борется около двух секунд, затем сдается с ухмылкой. Встав на колени, Киллиан стягивает через голову футболку, отбрасывает ее и расстегивает ширинку на джинсах.

Разглядывая его великолепный торс в татуировках и пресс, я счастливо вздыхаю. Я уверена, что в моих глазах горят сердечки.

— Ох, милая. Ты такая чертовски красивая, — шепчет он.

— Ты говоришь это только потому, что я пялюсь на твое тело.

— Да. — Он снова хмыкает. — Честно говоря, я обожаю, когда ты так делаешь.

Глядя мне в глаза, Киллиан скользит ладонями вверх по моим бедрам, задирая белую рубашку, пока она не собирается вокруг моей талии. Когда я оказываюсь обнаженной под ним, он облизывает губы.

— Итак, маленькая воришка. Что будет первым? Мой язык или мой член?

Господи. Боже милостивый. Крис Хемсворт с явным голодом смотрит на мое тело.

— И то и другое. Но без акцента. Я хочу тебя, милый. Только тебя. Навсегда.

Темный и страстный взгляд Киллиана снова возвращается к моим глазам. Какими-то невероятными ниндзя-движениями он с молниеносной скоростью вылезает из джинсов и трусов.

— Что? — спрашивает он на мой смех.

— Тебе придется купить мне швейную машинку, чтобы я могла пришить обратно все оторванные пуговицы.

— Все, что ты захочешь, — нежно отзывается он, протискиваясь между моих ног. Я выгибаюсь и вдыхаю, стоит ему войти в меня. — Я исполню любое твое желание.

Киллиан глубоко целует меня, не прекращая толкаться. Я обхватываю ногами его талию и покачиваю бедрами, подстраиваясь под его темп, который медленно нарастает, точно так же, как нарастает давление в моей груди.

Никто никогда не говорил мне, что так может быть. Никто никогда не говорит, что падение — это неправильное слово для состояния влюблённости.

Я не падаю. Я лечу. Я парю. Я плыву по радужным облакам на спине своего пони-единорога, устремляясь далеко в сверкающее голубое небо.

Когда Киллиан стонет, содрогаясь, я шепчу:

— Как думаешь, сейчас подходящее время, чтобы сказать, что я не хочу твоего ухода в отставку? В нашем списке осталось полно плохих парней. Фин и Макс очень разочаруются, если я позволю распустить твою группу.

Он смотрит на меня с недоверием.

— Да, сейчас неподходящее время!

Я делаю движение рукой «закрываю рот на замок».

— Понятно. Прости. Продолжай.

Киллиан смотрит на меня еще мгновение, затем заливается смехом и прижимается лбом к моей груди. Все его тело сотрясает дрожь.

Через мгновение я ворчу:

— Это не так уж и смешно.

Киллиан переворачивается, удерживая руки на моих бедрах, и его твердый член глубоко погружается в меня. Улыбаясь своей фирменной, самодовольной улыбкой, он прижимает большой палец к моему клитору.

— Замолчи, женщина, — приказывает он. — И оседлай меня.

Я улыбаюсь ему сверху вниз, в кои-то веки благодарная за его властность.

Мой красивый, властный, доминирующий гангстер, который оказался чем-то гораздо большим.

ЭПИЛОГ

Спустя два месяца

— Отойди от окна. Ты стоишь там почти час.

— Я жду их приезда.

Посмеиваясь, Киллиан обнимает меня за талию и целует в шею.

— Ты просто не можешь дождаться встречи с ребенком, верно?

Выглядывая из большого окна в гостиной на ранчо Лиама и Тру в сельской местности недалеко от Буэнос-Айреса, я трясусь от нервного возбуждения. Не знаю почему, ведь я не из девушек, которые сходят с ума по детям. Может быть, я старею, поэтому становлюсь такой размазней?

Или, может быть, это потому, что Тру и Лиам решили дать маленькой Марибель второе имя Элизабет. Первое имя в честь матери Тру, второе — в честь моей мамы.

Когда Тру спросила моего мнения, я разрыдалась. Она самая милая и заботливая девушка на свете.

Ну, когда не злится. Поначалу она кажется сдержанной и благовоспитанной, но, если придется, всем покажет свою дерзость.

Черный лимузин поднимается на холм по длинной гравийной подъездной дорожке и подъезжает к дому.

— Ох! Они близко! — Я слегка подпрыгиваю, хлопая в ладоши.

Киллиан сжимает меня в объятиях.

— Пошли. Давай встретимся с ними на крыльце.

Он берет меня за руку и ведет к входной двери. Когда я выбегаю на крыльцо перед ним, он смеется. Я стою на верхней ступеньке и бешено машу приближающемуся лимузину. Киллиан встает рядом со мной, обнимает меня за плечи и целует в макушку.

Ему нравится, что мы с Тру сблизились. За три недели, что мы пробыли у них в гостях, мы стали практически неразлучны. К тому же, Тру моя единственная беременная знакомая. Я засыпала ее вопросами по мере того, как приближался срок ее родов.

Не то чтобы я собиралась сама становится матерью — у меня по-прежнему чешутся руки что-то сделать. Как только мы с Киллианом вернемся в Бостон, мы с девочками начнем планировать наше следующее дело.

С помощью мистера Супершпиона, возможно, у нас даже будет запасной план на случай, если что-то пойдет не так.

Когда что-то пойдет не так. Пора смотреть правде в глаза.

Лимузин останавливается. Лиам выскакивает из автомобиля, ухмыляясь, как сумасшедший. Обходит багажник и открывает другую заднюю дверь. Наклонившись, он берет Тру на руки и идет к нам.

Он несет ее, а она — ребенка. Крошечный сверток розовых одеял с розовой вязаной шапочкой и нахмуренным розовым личиком.

Киллиан фыркает.

— Похоже, маленькая Марибель пошла в своего папочку.

— Господи, прекрати!  — шепчу я. — Ее недавно выдавили из отверстия, размером с десятицентовик. У бедняжки, наверное, болит голова.

Когда новоиспечённые родители оказываются с нами на крыльце, мы все улыбается. Но только не ребенок. Мне кажется, он считает, что попал в кучу дерьма.

— Ребята, она такая милашка!

Тру улыбается мне. Она выглядит уставшей, но счастливой. Очень, очень счастливой.

— Ну разве она не красавица? Я знаю, что я пристрастна, но думаю, что она самое красивое существо, которое я когда-либо видела.

Внимательно наблюдая за своей женой, Лиам тихо говорит:

— Как и ее мать.

Киллиан хлопает Лиама по спине.

— Поздравляю, брат.

— Спасибо.

Они улыбаются друг другу. Я слегка подпрыгиваю на месте и снова хлопаю в ладоши, потому что сейчас самое время вести себя глупо.

Звук моих хлопков заставляет Марибель открыть глаза. Она смотрит на меня, ее сосредоточенность поразительна для такой крошечной мелочи. Цвет ее глаз тоже поражает. Это бледный, прозрачный оттенок зеленого морского стекла, совсем как у Тру.

А губы так же, как и губы Тру, напоминают бутон розы. И это бутон сжался в маленькую, неодобрительную розовую складочку, пока его владелица разглядывала меня. Я почти слышу, как она говорит мне, что если я снова издам этот звук, то получу затрещину.

Я закрываю рот рукой и начинаю смеяться.

— Что? — спрашивает Лиам.

— Ужасно такое говорить, но я думаю, что Марибель хочет меня ударить.

— О, возможно, — кивает Тру. — Ты бы видела ее в больнице. Она терроризировала доктора. Кажется, она поставила ему синяк под глазом.

— Ей два дня, и она еще ни разу не плакала, но она определенно дает понять, когда ей что-то не нравится, — поясняет Лиам. Гордо глядя на свою дочь, он улыбается. — Она могла бы испепелить этот дом одним лишь взглядом.

— Боже, интересно, от кого она это унаследовала? — невинно спрашивает Тру.

Я бросаю взгляд на Киллиана.

— Я думаю, это семейная черта.

Он обхватывает меня за талию, ухмыляясь, и мы все заходим внутрь.

***

— Так вы с Киллианом остаетесь в Бостоне?

Мы с Тру сидим в гостиной и пьем чай. Мальчики исчезли несколько минут назад на кухне, вероятно, чтобы выпить виски и поговорить свои мужские разговоры. За окнами все окрашивается в бронзовой и золотой — солнце садится за далекие холмы.

— Я не знаю. Он сказал, что собирается уйти из гангстерского бизнеса, но назвал точную дату. — Я пожимаю плечами, надеясь, что Киллиан даст мне знать, когда это произойдет. — Возможно, он закрывает разные дела. Я уверена, что это сложно.

— Я спрашиваю, потому что нам бы понравилось, если бы вы переехала сюда.

Когда я удивленно смотрю на нее, она улыбается.

— Есть причина, по которой это ранчо называется «Ранчо двух братьев». Все здесь принадлежит Киллиану так же, как и Лиаму. Они купили его вместе.

— Но это твой дом. Ты жила здесь все это время. Разве ты не почувствовала бы… как бы сказать. Излишнюю многолюдность?

Тру тихо посмеивается, раскачиваясь в кресле. Марибель спит у нее на руках.

— Я выросла с сестрами и братьями в доме с одной ванной комнатой. Четверо взрослых и младенец в особняке площадью десять тысяч квадратных футов точно не покажется «многолюдным».

Я обдумываю этот вариант. Ранчо впечатляет. Просторное, как и сказала Тру.

Но думаю, что в душе я городская девчонка.

— Посмотрим. Спасибо за предложение.

Тру улыбается.

— Это «нет». Но ты должна пообещать, что будешь часто навещать меня.

Издав тихий недовольный звук, Марибель ерзает на ее руках. Тру наклоняется к ней ближе и шепчет:

— Тише, пчелка. Мама и тетя Джули разговаривают.

Марибель морщится, словно только что сделала свои грязные делишки в подгузник.

Я закрываю лицо руками и смеюсь, стараясь делать это тихо, чтобы ребенок не проснулся и не надрал мне задницу.

Лиам входит в комнату, наклоняется и целует Тру в лоб. Он смотрит на меня с улыбкой.

— Твой мужчина зовет тебя на кухню.

— Да? Ему нужна помощь в загрузке посудомоечной машины? Недавно он попытался указать, что я делаю это неправильно, за что чуть не получил тарелкой по голове.

Покачав головой, Лиам сжимает губы, чтобы сдержать смех.

Я встаю и направляюсь на кухню.  Киллиана, стоит у раковины с газетой в руках. Заметив меня, он смотрит настороженным взглядом. Выражение его лица мрачное.

— Что случилось? — спрашиваю я, мгновенно встревожившись.

Положив газету на кухонную стойку, он протягивает руку. Я прижимаюсь к его большому телу, обнимаю его за талию и смотрю ему в лицо.

— Ничего, — бормочет он, обхватив мою челюсть ладонью, скользя большим пальцем по моей скуле. — Все настолько правильно, насколько это возможно.

— Тогда почему у тебя такое лицо, как будто кто-то умер?

— Кто-то действительно умер.

Мое сердце замирает.

— Кто?

— Я.

Я моргаю n-количество раз.

— Это код для чего-то?

Он поворачивается к газете и одним пальцем подталкивает ее ко мне, пока она не оказывается перед моим носом. Это воскресный выпуск The New York Times.

Заголовок гласит: «Это новое лицо мафии?»

Ниже — фотография сбоку красивого молодого темноволосого мужчины, который садится в большой черный внедорожник. Он смотрит вдаль с загадочной улыбкой, застегивая свой черный пиджак от Armani.

— Подожди, — говорю я, присматриваясь. — Это же…

— Диего, — подтверждает Киллиан.

— Он приносил мне на работу розы и ожерелье. Твой посыльный.

Киллиан усмехается.

— Больше нет. Прочти статью.

Мое сердце бьется быстрее, когда я хватаю газету и начинаю читать.

«Прославившись благодаря фильмам, которые восхваляли их жестокий образ жизни, гангстеры прошлого практически вымерли. От репрессий на федеральном уровне до инакомыслия в собственном окружении, череда громких убийств уничтожила главных боссов, мафия в Америке потеряла большую часть своей власти.

Но не всю.

Сицилийская мафия и Коза Ностра все еще действуют в тени, как и ирландская мафия — их главный соперник в Соединенных Штатах. Согласно достоверным источникам, две расколотые группировки недавно достигли соглашения объединить усилия, чтобы вернуть то, что они потеряли.

Двадцатисемилетний латиноамериканец — их новый лидер».

Я читаю до конца статьи, затем поднимаю взгляд на Киллиана. Он следит за каждым изменением в выражении моего лица.

— Там говорится, что предполагаемый глава ирландской мафии Лиам Блэк, по слухам, мертв.

— Да.

— Убит предполагаемым главой итальянской мафии Антонио Моретти.

— Да.

— Который также, по слухам, умер от ран во время той же перестрелки, в которой погиб Лиам Блэк.

— Да.

— Итак... вы с моим отцом убили друг друга в перестрелке. Якобы.

— Да. Все должно остаться слухами и предположениями, иначе пришлось бы опознавать тела.

Через мгновение я спрашиваю:

— Мой отец знает, что должен быть мертв?

— Это была его идея.

— Мне кажется, что я упускаю какую-то важную информацию? — добавляю через некоторое время.

— Ну, ты помнишь, что я рассказывал, что встречался с ним?

— Да. Ты сказал, что встреча вышла душевной. Что он всего три раза пытался в тебя выстрелить.

— И что я попросил у него твоей руки.

— И что на это он сказал тебе пойти и прыгнуть с ближайшего высокого здания.

— И что я показал ему все имеющиеся у меня доказательства его преступной деятельности и сказал, что предоставлю ему выбор: отправиться в тюрьму или уйти с поста капо и забыть о жизни гангстера.

Я морщу лоб.

— Уйти с поста? Нет. Ты пропустил эту часть.

— Неужели? Хм.

Я толкаю его в грудь.

— Ты сделал это нарочно!

Киллиан ухмыляется.

— Я хотел сделать тебе сюрприз. Твой отец сказал, что он согласится покинуть свой пост только в том случае, если убьет меня. Я сказал, что был бы счастлив позволить ему застрелить меня. На бумаге, знаешь ли, не в буквальном смысле. Затем мы еще немного поговорили и решили, что будет правдоподобнее, если погибнем мы оба.

— Правдоподобнее?

— Легенду берет на себя Диего. И мое убийство, и твоего отца.

Я смотрю на него с недоверием.

— И отец согласился на это?

Когда Киллиан колеблется, я подталкиваю к ответу:

— Что? — Когда он ежится, я стону. — О боже. О нет. Что ты ему пообещал?

— Что он может позвонить тебе в твой день рождения.

— Что?

— Он скучает по тебе. И хочет извиниться. Он сказал, что о многом сожалеет.

Я пристально смотрю на Киллиана. Мои глаза не могли моргнуть, даже если бы захотели.

— Я пораскинул мозгами и решил, что если стоимость замены главы нью-йоркской мафии кем-то, кто собирается разнести в клочья всю группировку изнутри – всего лишь один короткий ежегодный телефонный звонок...

— Ежегодный?

Он изучает мое лицо.

— Вроде все идет неплохо, да?

Я собираюсь поискать что-нибудь, чтобы разбить ему череп, но он отвлекает меня, говоря:

— Потому что, если нет, может быть, это поможет.

Киллиан берет у меня газету, переворачивает ее на несколько страниц вперед, складывает пополам и протягивает.

Я выхватываю ее у него из рук и смотрю на заголовок статьи, на которую он указывает жестом.

«Анонимный спонсор пожертвовал «Красному Кресту» сто миллионов долларов».

Мое сердце останавливается. Затем строчка в статье бросается мне в глаза, и мое сердце начинает бешено колотиться.

В неподписанной записке, прилагаемой к пожертвованию, содержались строки из «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира:

«Моя как море безгранична нежность

И глубока любовь. Чем больше я

Тебе даю, тем больше остается…»

— Миллион миллионом, но я хотел, чтобы твой подарок на помолвку был особенным.

Он протягивает руку. В его ладони кольцо.

Бриллиантовое.

Газета падает на пол. Я закрываю рот ладонями. Слезы мгновенно наворачиваются на мои глаза и начинают скатываться по щекам.

— Так как я мертв, мы больше не сможем жить в Бостоне, — хрипло говорит Киллиан. — Я подумываю о Париже. Ты и твоя веселая шайка воришек сможете проводить международные операции.

Я всхлипываю, глядя на него снизу вверх. Его глаза горят темным, прекрасным огнем.

Самый красивый огонь, который я когда-либо видела.

 КОНЕЦ