Тиффани Райз

«Девственница»

Серия "Грешники"

Автор: Тиффани Райз

Название на русском: Девственница

Серия: Грешники

Перевод: Skalapendra

Переводчик-сверщик: helenaposad

Редактор: Amelie_Holman

Оформление: Skalapendra

Аннотация

Много лет Кингсли Эдж предупреждал Элеанор, что наступит день, когда ей, любовнице уважаемого католического священника, придется бежать и прятаться. Она всегда думала, что если наступит этот день, она убежит вместе с Сореном. Но на самом деле, она бежит от него.

Зная, что Сорен и Кингсли используют свое влияние, чтобы вернуть ее, Элеанор в одиночку, без денег и в страхе, находит убежище в месте, куда не доберутся мужчины ее жизни: в аббатстве, где ее мать приняла постриг. За закрытыми воротами монастыря Элеанор прячется от мужчины, которого она одинаково любит и ненавидит.

Однако она не сможет прятаться от своей истинной природы. Когда Элеанор сближается с юной девственной монахиней, она сталкивается с поразительным пробуждением сексуальности. Но Элеанор нельзя прятаться вечно, и за пределами запертых ворот ее соблазняет ее реальная жизнь. Но чтобы следовать судьбе, ей придется оставить Кайри позади, жертва, которую Элеанор отказывается приносить.

Искушение запретным. Соблазнение грехом. Цена страсти никогда не была выше, и Элеанор придется ее заплатить, если она хочет вернуться домой.

Глава 1

2015

Шотландия

- Ночь была темной, шёл дождь, - сказала Нора, подходя к окну и становясь рядом с Сореном. Она смотрела на летнюю грозу, разрывающую шотландское небо.

- Пожалуйста, скажи мне, что это не первая строчка в твоей следующей книге.

- О, но это такая хорошая первая строка. Такая классическая. - Она вложила свою ладонь в его и наблюдала за световым представлением за окном. Ветер и дождь хлестал по деревьям и болотам. Вспышка молнии осветила ночь на долю секунды и холмы расцвели всеми цветами радуги, прежде чем снова погрузиться в черноту. - Как насчет такой «В замке была темная ночь, шёл дождь, и женщина по имени Нора, была настроена соблазнить своего священника».

Сорен ухмыльнулся.

- Лучше. Незначительно лучше.

- Все только и критикуют. - Нора сжала его руку, и он поднес ее к губам для поцелуя. Он приехал сегодня утром, но она была так занята работой, что они провели вместе не больше пяти минут. Наконец день закончился, до завтра ее работа завершена, и они могли держаться за руку и просто быть.

- Хочу ли я знать, о чем ты думаешь? - спросила его Нора.

- Просто наблюдаю за бурей, - ответил он, но она знала, что у него было что-то на уме, на сердце. У них обоих.

Завтра великий день... Завтра все, что было между ней и Сореном, изменится. Наконец это происходило и нет обратного пути.

- Волнуешься насчет завтра? - спросила она.

- А должен?

- Да, - призналась она. - Великий день для нас.

- Я спокоен, - ответил он. - Хотя должен признать, это спокойствие далось не без труда.

- Мы долго этого ждали.

- Время пришло, - ответил он. - Мы достаточно долго ждали.

Раскат грома прервал их разговор, и они вместе смотрели на бурю через окно в эркере.

- О чем ты думаешь? - спросила Нора.

- Думаю об Иове, глава тридцать восьмая, - ответил он. - Каждый священник мечтает, чтобы Бог пришел и заговорил с ним с глазу на глаз. Пусть даже для того, чтобы показать ему, как мало он знает о мире. Бури всегда напоминают мне об этих стихах. Бог говорит: «Давал ли ты когда в жизни своей приказания утру и указывал ли заре место ее?»

Нора посмотрела на небо.

- Можешь ли возвысить голос твой к облакам, чтобы вода в обилии покрыла тебя? Можешь ли посылать молнии, и пойдут ли они и скажут ли тебе: вот мы?

- Приятно сознавать, что Бог так могуществен. Приятно знать, что мы не такие, - продолжил Сорен.

Возможно, только священник мог найти утешение в своем бессилии. Возможно, только Сорен.

- Ты идешь в постель? - спросила она Сорена.

- Пока нет. Я не смогу заснуть еще несколько часов.

В Шотландии было девять тридцать. В Новом Орлеане, где они жили последние два года, было половина четвертого вечера.

- А кто говорит о сне? - спросила она.

Сорен изогнул бровь.

- Что же, в таком случае... - Сорен отвернулся от окна и обхватил обеими ладонями ее лицо. Он целовал ее губы, сначала нежно, легкий поцелуй, чтобы возбуждать и мучить. Очень медленно он углубил поцелуй. Как бы ей того ни хотелось, Нора не торопила момент. Она была без него пять недель, четыре недели провела с Нико на его винограднике, и еще неделю здесь, в Шотландии, следя за последними приготовлениями к завтрашнему дню. Оставить Сорена на еще один продолжительный период было сродни этому поцелую, пытка и поддразнивание. Быть вдали от него всегда было пыткой. Но воссоединение в конце разлуки стоило каждой секунды разлуки.

Он взял ее за руки и обвил ими свою шею. Его руки соединились на ее спине, и он притянул ее ближе, углубляя поцелуй. Тепло его тела согрело ее до глубины души. Она целовала его губы, его подбородок, ухо и шею. Он оставил свой воротничок для путешествий, и сегодня он был только в черных брюках, черном жакете и белой рубашке с расстегнутым воротом. Она прижалась губами к впадинке на его шее, впадинке, созданной для ее поцелуев.

И в момент, когда поцелуй был идеальным, все, чего она хотела и нуждалась, она услышала позади себя легкое покашливание.

- Мисс Сатерлин?

- Черт возьми, - прорычала Нора, и опустила голову на грудь Сорена.

- Элеонор, ты пугаешь прислугу, - сказал Сорен.

Она развернулась и посмотрела на прервавшего - молодую женщину с букетом цветов в руках. Должно быть ее звали Бонни, или бонни на шотландском "красивая". Нора не знала и ей было плевать.

- Мисс, вы ведь подписали соглашение о неразглашении, верно? - спросила Нора. Кингсли считал завтрашний день свадьбой селебрити с железными соглашениями о неразглашении для всех, даже отдаленно причастных. Даже ей пришлось подписать один экземпляр.

- Да, мэм? - Девушка превращала все сказанное ею в вопрос.

- Хорошо. Этот мужчина - католический священник. Мы спим вместе с тех пор, как мне исполнилось двадцать. Я уверена, вы понимаете, как нелегко быть любовницей католического священника. Мы не можем проводить вместе столько времени, сколько хотели бы. На самом деле, я не видела его пять недель. Стоит сказать, потому что я спала с кое-кем другим, но это не относится к делу. Как видите, мой священник, вероятно, самый красивый мужчина в мире, хотя я пристрастна, что, само собой разумеется. А еще он извращенец, с большим достоинством, и вы только что прервали наш поцелуй, которого мы ждали весь день. Так что, пожалуйста, скажите мне, что это вмешательство важнее, чем этот поцелуй.

- Ваше платье здесь. Мы повесили его в вашей комнате. Вы просили сообщить вам, когда оно прибудет и прервать вас несмотря ни на что, даже если вы будете, как вы выразились "намаливать папу". Кроме того, сегодня утром вам принесли вот это. Их случайно отложили в сторону вместе со свадебными цветами, - ответила девушка, передавая букет Норе.

- Ой. - Нора постучала ножкой по каменному полу. - Как мило.

- Элеонор... - Сорен с угрозой произнес ее имя.

- И простите за, понимаете, тираду о священнике с большим достоинством, - сказала Нора. - Предсвадебный мандраж.

- Все в порядке, мэм, - сказала девушка, которая была либо Бонни, либо бонни. - Если бы он целовал меня, я бы тоже чертовски разозлилась, если бы ему помешали. Католический священник?

- Без комментариев, - ответил Сорен.

- У нас был священник, похожий на вас, когда я была маленькой, - продолжила девушка. - Мы называли его отцом Как-Жаль. Рада, что вы не собираетесь тратить время впустую.

Девушка сделала слегка саркастический реверанс и неторопливо удалилась.

- Это странно, что я хочу трахнуть ее прямо сейчас? - спросила Нора. - Замки меня так возбуждают.

- Малышка?

- Да, сэр? - Она повернулась к нему.

- От кого цветы?

- Понятия не имею, - ответила она. Она осмотрела небольшой, но изысканный букет белых роз, розовых гортензий и зеленых орхидей Цимбидиум, пока не нашла маленькую открытку цвета слоновой кости. Она открыла ее и прочитала вслух,

«Дорогая Госпожа,

Мне жаль, что я должен пропустить вашу свадьбу завтра, но я никогда не посещаю свадьбы, где мне не позволено поцеловать невесту . Думайте обо мне во время церемонии, и в первую брачную ночь. С любовью, Ваш Нико».

- Очень любезно с его стороны, - с улыбкой ответил Сорен.

- Он такой же умный, как и его отец, - ответила Нора. Она сунула открытку обратно в конверт. - Итак, на чем мы остановились?

- На этом, думаю, - ответил Сорен и обнял ее за талию и притянул к себе. Он нежно, но жадно начал целовать ее шею.

- О да, именно тут мы и остановились.

- Прошло слишком много времени с тех пор, как я имел удовольствие выпороть тебя и поставить на место, - прошептал он ей на ухо, и она задрожала. - Ты помнишь, где твое место?

- Под вами, сэр, - ответила она. – Или там, где вы укажете.

- Очень хороший ответ.

Он поддел ее подбородок, и она улыбнулась. Она так любила угождать ему. Надеть ошейник на Нико и сделать его своей собственностью было лучшим, что она могла сделать для ее отношений с Сореном. В то время, когда они с Нико стали любовниками, она действовала чисто инстинктивно, испытывая горе и нужду. Она отправилась к Нико в поисках чего-то, чего ей не хватало, и нашла это вместе с ним. Как только она обрела сабмиссива, свою собственность в ошейнике и владела им, она полностью осознала любовь Сорена к ней. Обладание Нико заполнило в ней пустоту, которую не могла заполнить даже безграничная любовь Серена. Она не очистила свое имя, не изменилась. Она не начала с чистого листа. Нора Сатерлин не переворачивает страницы – ни новые, ни какие-либо другие. Но за последние два года у нее было только два любовника, Сорен и Нико, и она не хотела и не нуждалась ни в ком другом ни в своей постели, ни в своем сердце. Возможно, это будет самое близкое к моногамии решение.

Кингсли уже делал ставки на то, как долго это продлится.

Сорен взял ее за руку и повел по длинному древнему коридору. Портреты благородных шотландцев, умерших столетия назад, следили за их продвижением, пока они шли по выцветшему алому ковру и поднимались по каменной лестнице на второй этаж. Молния создала безумные тени в замке. Доспехи, казалось, двигались при вспышке света. Портрет юной дворянки с прерафаэлитовой укладкой подмигнул Норе. Давно умершая принцесса, должно быть, догадалась, что задумали Нора и Сорен. Ее улыбка была одобряющей. Даже завистливой. Нора не осуждала дворянку. Кто не захочет провести ночь в постели Сорена?

Это подмигивание напомнило Норе кого-то, кого она знала давным-давно. И замок напомнил ей о том месте, куда она однажды сбежала и спряталась. Аббатство. Аббатство ее матери. Серые каменные стены, извилистые коридоры и портреты, похожие на иконы. Звук ее шагов по каменному полу вернул ее разум в тот год, который она провела в монастыре матери. Не полный год, но почти. Достаточно, чтобы она всегда думала о нем как о "том годе".

Она отогнала мысли о прошлом. Настоящее было куда приятнее. Через арочную деревянную дверь они вошли в свою спальню. Пламя в камине погасло, но это не имело значения. Хлопковые простыни и шелковые подушки манили их в постель. Сейчас они нуждались только друг в друге, чтобы согреться.

Сорен оставил ее стоять у кровати, а сам зажег прикроватную масляную лампу, чтобы было светлее, и свечи на каминной полке, чтобы было уютнее. Нора сбросила туфли и ступни утонули в мягком шерстяном ковре, устилавший каменный пол. Она поставил букет в ведерко для льда, из которого вышла отличная ваза. Поставить их на прикроватную тумбочку было бы слишком даже для Сорена, поэтому она оставила его на каминной полке.

- Мы никогда раньше не занимались любовью в замке, не так ли? - спросила Нора и отвлеклась от букета, чтобы осмотреть комнату. Она отошла от большого камина к висящим на стене сине-красным гобеленам, украшенными единорогами, драконами и рыцарями.

- Бельгия, - сказал Сорен, подходя к кровати с коробкой в одной руке и чем-то длинным, тонким и завернутым в ткань в другой. Он щелкнул пальцами, и она подошла к нему.

Нора улыбнулась при воспоминании о давнем путешествии по Европе, которое они совершили вместе. Подарок на годовщину от Кингсли.

- У нас всегда будет в программе Бельгия. Как ее звали?

- Одетта. - Сорен открыл коробку, в которой лежал ее ошейник.

- Ах да. Верно. С ней было весело, не так ли? - Будучи в Бельгии они с Сореном зашли в небольшую пивоварню, где познакомились с прекрасной швейцарской переводчицей по имени Одетта. Во время дегустации Одетта бесстыдно флиртовала с ними обоими, они с Сореном состязались, кто знал больше языков. Сорен выиграл, но с небольшим перевесом. После экскурсии Одетта вернулась с ними в их гостиничный номер в отреставрированном замке. Тогда Нора была молода, ей было всего двадцать четыре, и она никогда не была так близка с женщиной. Сорен не прикоснулся к Одетте, но ему, безусловно, нравилось наблюдать за двумя женщинами в тот вечер.

- Малышка, ты улыбаешься. - Сорен надел ее ошейник и застегнул его. Пока его пальцы были на ее шее, он играл с ожерельем, которое она всегда носила в эти дни. На ней было три подвески - два кольца с гравировкой "Все и навсегда" и маленький серебряный медальон, который подарил ей Нико в знак своей привязанности. Когда она двигалась, они издавали нежный звон, как маленькие колокольчики на ветру.

- Хорошие воспоминания, - ответила она. - Столько хороших воспоминаний, что я забыла некоторые из них.

- Кстати, о воспоминаниях, у меня есть для тебя подарок. Подарок в память о чем-то.

- Ты не обязан ничего мне дарить, - ответила она, держа глаза опущенными, почтительно, покорно.

- Знаю, - ответил он с толикой высокомерия, которое она всегда обожала и ненавидела в равной степени. - Но пришло время отдать тебе это.

Он протянул ей сверток, все еще завернутый в ткань.

- Что это?

- Сейчас узнаешь. Но сначала ты должна заслужить подарок.

- Это не подарок, если мне нужно его заслужить, - напомнила она ему.

- Тогда мы назовем это "призом".

- Как мне заслужить мой приз?

- Испытанием огнем.

- А ты в настроении сегодня, да? - спросила она. - Сэр?

- Ты принимаешь вызов? - спросил он, изогнув бровь, его улыбка была напряженной, но довольной. Ей было тридцать восемь, и она любила Сорена с пятнадцати лет... и все же... после всех этих лет, он все еще до усрачки пугал ее.

Господи, как же она его любит!

- Да, сэр, - ответила она. - Я хочу получить свой приз.

Сорен обхватил ладонями ее лицо и поцеловал в губы.

- Мой приз уже у меня. - Он поцеловал ее в лоб.

Она стояла неподвижно и не протестовала, пока Сорен раздевал ее догола. Он расстегнул ее блузку и опустил по рукам вниз. Под блузкой был черный корсет, на расшнуровку которого он потратил слишком много времени. Чем больше она хотела ощутить его внутри себя, тем дольше он добирался туда. Она сама виновата в том, что влюбилась в садиста, хотя и не жалеет об этом. Он расстегнул молнию на ее кожаной юбке и спустил ее с бедер вниз по ногам. Его пальцы касались обнаженной кожи, пока он отстегивал чулки, заставляя ее дрожать, и еще сильнее, когда пощекотал ступни.

Если бы она уже не любила Сорена, она бы влюбилась в него снова за то, что он смотрел на ее тридцативосьмилетнее тело с тем же желанием, с каким когда-то смотрел на семнадцатилетнее. Она никогда не страдала недостатком самоуважения, и ее не раз - и вполне справедливо - обвиняли в эгоизме. Женщина, которая брала деньги у мужчин за право поклоняться ей, должна иметь предостаточно уверенности в себе. Но к тому, что она оказалась гораздо ближе к сорока, чем к тридцати, ей пришлось немного привыкнуть. Время же только усиливало красоту Сорена. Седину в его волосах едва можно было отличить от блонда его волос. Годы заострили черты его лица, обточили острые углы, соскребли шероховатости и превратили его в мужчину, достойного уважения и любви, которые она могла ему дать. У нее был мужчина постарше, которого она обожала, и мужчина помоложе, который обожал ее.

Жизнь прекрасна.

- Кто-то притих, - сказал Сорен, поднимая ее на руки и укладывая на кровать на спину. Льняные простыни щекотали ее, заставляя чувствовать каждый нерв в теле. - Ты нервничаешь?

- Я думала о завтрашнем дне.

- Не заботься о завтрашнем дне, ибо завтрашний будет заботиться о себе, - ответил Сорен.

- Да, Отец Стернс. Я тоже читала Евангелие от Матфея.

Сорен поставил миску на прикроватную тумбу и намочил в воде небольшое белое полотенце.

- Хорошо. А теперь перестань волноваться и лежи смирно, пока я буду тебя поджигать.

Нора замерла.

Игра с огнем базируется не столько на боли, сколько на страхе. Страх и его зеркальный близнец - доверие. Она закрыла глаза, пока Сорен покрывал ее живот ледяным гелем с запахом спирта. Он взял ее запястья и пристегнул их к изголовью кожаными манжетами.

Сорен взял свечу с тумбочки и медленно провел ею вверх и вниз по ее телу, примерно в шести дюймах от кожи. Когда он выпускал свой садизм, он делал это внимательно, с уважением к акту и уважением к ее готовности угодить ему. Игры с огнем были опасными и Сорен редко просил ее принять участие в подобной игре на грани. Она знала его. Когда он нервничал, был обеспокоен или находился в стрессе, он концентрировался на садизме. Он мог бы притвориться, что не беспокоится о завтрашнем дне, но она знала лучше. Он думал об этом не меньше, чем она.

Снаружи замка шторм бил в окна и стены. Но центром шторма была их кровать. Все было тихо, если не сказать спокойно. Сорен поднес пламя к краю буквы "С", и оно тут же вспыхнуло.

Элеонор вдохнула и не выдохнула. Она видела огонь, чувствовала горький запах дыма, но, как ни странно, не ощущала его. Жидкость образовала барьер между огнем и ее телом. Как будто огонь был языком, ласкающим ее кожу. Но это и пугало ее, словно страх был реальным. Настоящий огонь означал настоящий страх. Настоящий страх значил, что Сорен горел в собственном огне. Его дыхание было поверхностным от едва сдерживаемого желания. Зрачки занимали почти весь глаз, были черными, как ночь, и в чернильной глубине она видела отражение огня. Он ни разу не отвел взгляда от пламени, как и она.

Сорен снял с себя одежду, наблюдая, как огонь догорает на ней.

Он снова что-то написал на ней гелем, снова поджег его и снова наблюдал, как тот горит.

Когда огонь почти, но не совсем погас, Сорен оседлал ее бедра и навис над ней, используя свое тело, чтобы погасить остатки пламени. Он был возбужден, невероятно тверд, и она ощущала, как его эрекция прижимается к ее бедрам. Она широко раскрылась для него и приподняла бедра навстречу ему. Он полностью вошел в нее, скользя по влажности до самой сердцевины. Нора потянула за свои путы, застонала и выдохнула, когда он снова вошел в нее.

Блаженство. Как же она скучала по нему все эти недели, что провела в Европе. Она любила Нико, любила те дни, и особенно ночи, проведенные с ним на винограднике. Остальное время принадлежало Сорену. Единственной настоящей любовью Нико были его виноградники, и они были требовательной и властной госпожой. А истинной любовью Норы был Сорен, который был требовательным и властным господином. Она и Нико идеально понимали друг друга. Она была доминатрикс, и когда Нико стоял на коленях перед ней, его губы на ее лодыжках, ее рубцы на его спине, это была Нора. Но Нора была только ее половиной.

- Моя малышка, - прошептал Сорен ей на ухо, двигаясь и наполняя ее. - Моя Элеонор.

Элеонор была второй половиной.

Он целовал ее грудь, глубоко всасывал твердые соски, и массировал клитор, пока комната не наполнилась звуками ее стонов удовольствия, ее криками освобождения. Он еще не позволил ей кончить. Он приказал ей не кончать. Невозможный приказ. Он был внутри нее, толстый и тяжелый, вколачивался жестко и глубоко. Она раздвинула ноги шире, уперлась пятками в кровать и дышала животом, пытаясь предотвратить нарастающий оргазм.

- Скажи, что любишь меня, и я, возможно, позволю тебе кончить, - сказал Сорен, подчеркнув приказ грубыми толчками, которые заставили ее вздрогнуть от боли и удовольствия.

- Я люблю тебя, мой господин, всем сердцем.

- Скажи, что хочешь меня.

- Я никого на свете не хочу так сильно, как тебя. Я люблю твое тело, твой член. Я хочу, чтобы ты кончил в меня. Пожалуйста...

- Расскажи секрет, который никогда мне не рассказывала, и я подумаю, разрешать ли тебе кончать.

- Я трахалась с монахиней в монастыре моей матери, - ответила Нора, и Сорен перестал двигаться. Он приподнялся и уставился на нее.

- Что? - спросила она, хлопая ресницами в притворной невинности. - Ты сам просил.

- Урок усвоен. - Он снова опустился на нее и поцеловал. Поцелуй был теперь диким, таким же диким, как и ночь. Он прикусил ее губы, проник языком в ее рот и вонзился в нее безжалостными неумолимыми толчками. Именно в этом она и нуждалась. Ее спина выгнулась дугой, и мышцы напряглись, как пружина. Она ощущала, как экстаз овладевает ею, как наполняет живот. Она поднималась и поднималась все выше и выше, пока не достигла пика и замерла, застыла там на одно долгое идеальное мгновение.

С финальным стоном оргазм потряс ее тело. Она рухнула обратно на землю с тысячей трепещущих внутренних мышц, которые заставили ее дрожать под Сореном. Он проигнорировал ее оргазм, достигая собственного, вколачиваясь в нее быстрее и сильнее, пока наконец не излился, наполняя ее своим жаром.

Все еще прижимаясь друг к другу, Нора обвила ногами его спину и расслабила дыхание. Она любила эти моменты, когда своим сердцем ощущала его грохочущее сердце. Блаженство наполнило ее, покой и удовлетворенность. А затем Сорен заговорил.

- Ты трахнула монахиню в монастыре матери.

- Вот что ты получаешь, заставляя меня заслужить оргазм, открыв тебе секрет. Это было первое, что пришло мне в голову.

Сорен покинул ее тело и снова посмотрел на нее сверху вниз. Затем рассмеялся, звонким и раскатистым как гром смехом. Даже пока отстегивал ее запястья от кровати и разогревал ладони, которые замерзли от бондажа, он смеялся.

- Я никогда не узнаю тебя полностью, - ответил Сорен. - Каждый раз, когда мне кажется, что я все это видел, ты ведешь меня к потайной двери и открываешь ее.

- В свою защиту, - ответила Нора, - она была красивой, и у меня очень давно не было секса.

- Когда это произошло? - спросил он, соскальзывая с кровати и натягивая брюки. Он не стал надевать рубашку, и ее это вполне устраивало.

- В тот год, - ответила она, и больше ей ничего не пришлось говорить. Сорен знал, что означал "тот год". Они не говорили о "том годе", никогда не обсуждали тот год. На самом деле, они усердно делали вид, что того года не было.

- Понимаю.

- Мне жаль, - ответила она. - Не хотела поднимать эту тему. Кровь покидает мой мозг, когда ты во мне.

- Я не злюсь, - Сорен налил воды в фарфоровую чашу и поставил ее на тумбочку. Он опустил белое полотенце в воду. Им он стер остатки свечного воска с ее тела.

- Я бы рассказала, если бы ты спросил, - ответила она, пока Сорен ополаскивал полотенце в чаше. Она развела ноги для него и теперь он смывал сперму с ее лона и внутренней поверхности бедер. - Ты никогда не спрашивал, - напомнила она ему.

- Это был тяжелый год для всех нас, - сказал он.

- Я никогда не спрашивал тебя, чем ты занималась, пока меня не было.

- Страдал, - ответил он, глядя ей в глаза.

- Теперь вспомнила, почему не спрашивала.

- Звучит так, будто ты не страдала все время, пока тебя не было.

- Ты же меня знаешь. Если я не занимаюсь сексом, я немного схожу с ума.

- Тогда какое же у тебя оправдание в остальное время? - спросил он и она игриво ущипнула его за руку. Он схватил ее за запястье и поцеловал ее, совершенно против ее воли. Ну, почти против ее воли. Частично. Она притворилась что не хотела этого.

После того, как он отпустил ее руки, она выбралась из кровати и нашла свой чемодан. Сейчас замок был полон гостей, и она работала весь день, отвечая на вопросы, принимая решения, добавляя последние штрихи. Если кто-то постучится в ее дверь - а это вполне вероятно, - ей, вероятно, следует одеться, прежде чем открывать. Она натянула черно-белые шелковые пижамные брюки и кружевную кофточку в тон. Она оставила ошейник только потому, что скучала по нему. У Нико она научилась тонкому искусству розжигу камина, и принялась за дело, складывая поленья.

- Так я получу свой приз? - спросила она.

Прежде чем он успел ответить, дверь распахнулась, ржавые петли протестующе заскрипели. Кингсли ворвался в комнату и захлопнул за собой дверь.

- Какого черта? - спросила она и поднялась.

- Вы должны спрятать меня, - сказал Кингсли, задыхаясь от бега. - Она преследует меня.

- Кто? Селеста? - спросила Нора. Кингсли весь день играл в прятки с дочкой.

- Джульетта, - ответил Кингсли. Он посмотрел на Сорена и сказал, - Снимай штаны, если хочешь сохранить мне жизнь.

- Ты уже использовал эту фразу раньше, - напомнил ему Сорен. - И в прошлый раз она не сработала.

- Тогда я покойник, - ответил Кингсли, прислоняясь к двери.

- Зачем тебе понадобилось, чтобы Сорен снял штаны? - спросила Нора. - Я имею в виду, помимо обычной причины.

Кингсли указал на себя ниже пояса.

- Вот почему, - ответил он.

Нора посмотрела на него. Он был в черной рубашке, волосы собраны на затылке в хвост. Ступни босые, он походил то ли на пирата, то ли на разбойника, то ли и на того, и на другого, и в этом не было ничего необычного. За исключением одной вещи. Каждому мужчине на свадьбе уже определили официальный костюм.

И вместо его обычной одежды, Кингсли был в килте.

- У Джульетт фетиш на килты? - спросила Нора, понимая панику Кингсли.

- Недавно обнаруженный фетиш на килты, - ответил Кинг. - Вчера она заставила меня три раза, и уже трижды сегодня...

- Ты ее доминант, - напомнил ей Сорен. - Удовлетворять ее потребности - твоя работа.

Кингсли проигнорировал его.

- Она охотится за мной для четвертого раза. Я человек, а не машина. Я чувствую себя оскорбленным, использованным...

- Ты слишком драматизируешь. Ты же знаешь, тебе это нравится, - сказал Сорен.

- Почему она продолжает называть меня Коннором в постели? - спросил Кингсли.

- Это объясняет, почему она всегда заставляет меня смотреть с ней Горца, - сказала Нора, и встала перед камином.

Нора посмотрела на Сорена в ожидании его вердикта.

- Пожалуйста, не выгоняйте меня, - сказал Кингсли умоляющим тоном. – Клянусь, он отвалится, как только ее руки снова окажутся на мне.

Сорен вынес свой вердикт.

- Выгони его.

- Ты слышал его, - сказала Нора и подошла к двери, ее ступни дрожали на холодном каменном полу. - Священник сказал свое слово.

- К утру я буду мертв, - сказал Кингсли, прижимаясь спиной к двери.

- Мы будем очень сильно скучать по тебе. - Нора потянулась к дверной ручке. - На мне ошейник. И я должна следовать приказам.

- Я прошу о своей жизни. Как вам такое? - Кингсли уставился на Сорена.

- Тогда умоляй, - ответил Сорен, доставая из чемодана футболку. Он был жестоким человеком и одевание было самой садистской из множества жестокостей, которые он причинял своим любовникам. - Я с радостью послушаю.

- Он в хорошем настроении, - обратилась Нора к Кингсли. - Мне пришлось умолять о оргазме.

- Я могу просить. Я буду просить.

Нора скрестила руки на груди и ждала. Она надеялась, что Кингсли найдет способ заслужить остаться с ним. Она тоже скучала по нему последние несколько недель, когда ее не было.

- S’il vous plaît, mon ami, mon amour, mon coeur, mon maître, mon monstre, я сделаю все чтобы ты позволил мне остаться здесь. Что угодно.

- Что угодно? - Повторил Сорен. - Определи, что именно.

Кингсли посмотрел на Нору, затем поманил Сорена пальцем.

Сорен вздохнул и подошел к Кингсли, который обхватил ладонями лицо и что-то прошептал. Нора напряглась, чтобы расслышать, что Кингсли сказал Сорену, но его голос был слишком тихим, а французский - слишком быстрым. Но что бы он ни сказал, это было что-то хорошее. Глаза Сорена расширились.

Сорен посмотрел на нее.

- Он может остаться.

- Merci, mon amant. - Кингсли обхватил лицо Сорена и поцеловал его сначала в обе щеки, а затем в губы. Нора закатила глаза. - Ты спас меня. Благослови тебя господь.

Кингсли отпустил Сорена, подошел к камину, чтобы согреть ступни и руки. В Шотландии была весна и по замку гуляли сквозняки. Ей почти было жалко всех мужчин в килтах. Их боль. Ее выгода.

- Все равно хорошо, что ты здесь, - сказала Нора, возвращаясь к своему чемодану. - У меня есть кое-что для тебя от Нико.

Она достала из чемодана бутылку вина и небольшой конверт.

- Розанелла Петит Сира, 2004, - прочитал этикетку Кингсли. - У меня такой хороший сын.

- Он говорит, что это лучший урожай на сегодняшний день. Он прислал со мной шесть бутылок.

- Тогда мы прибережем их для завтрашнего приема. - Кингсли открыл конверт и достал листок бумаги. Нора заглянула за плечо Кингсли. Читать на французском не было ее сильной стороной, но даже она узнала слова "с любовью, твой сын Нико". Кингсли усмехнулся, глядя на записку, прежде чем снова сложить ее и сунуть в свой спорран.

- Он приглашает нас всех на празднование столетней годовщины виноградника этой осенью. Он говорит, что без меня, Джульетты и Селесты празднование не будет настоящим.

- Тогда вам стоит поехать, - ответила Нора. - Ты же не хочешь испортить его вечеринку. - Поначалу Кингсли было нелегко смириться с ее отношениями с Нико. Он никогда не злился на нее, по-настоящему, но боролся, как и все они, включая ее саму. Но спустя некоторое время, разговоров, Кингсли дал им свое благословение. Хотя Кингсли любил своего сына с того самого момента, как узнал о его существовании, Нико была противна сама мысль о том, чтобы принять любого другого мужчину, кроме того, кто вырастил его своим отцом. Но Нора построила мост между сыном и отцом, и шаг за шагом, история за историей, она провела Нико за руку на сторону Кингсли. У Кингсли была Джульетта сабмиссив, Сорен - Доминант. Он больше не нуждался в Норе в своей постели для обеих целей. Больше всего Кингсли нуждался в любви сына, которую ему дала Нора.

- Спасибо, - сказал Кингсли, складывая приглашение и засовывая его обратно в конверт. Она знала, что он благодарит ее не только за доставку почты.

- Пожалуйста, - ответила Нора и поцеловала его в щеку.

- Так что мы будем делать сегодня вечером? - спросил Кингсли, отойдя от камина и подойдя к окну. Снаружи буря продолжала штурмовать замок. - Рассказывать истории о привидениях? Ночь для этого подходящая.

- Возможно, Элеонор захочет рассказать нам о том, как она, цитирую, «трахалась с монахиней» в монастыре своей матери, - сказал Сорен, садясь на кровать и укладывая большую красную подушку за спиной.

- Ты трахнула монашку в монастыре своей матери? - спросил Кингсли, повернувшись и искоса взглянув на нее. - Когда это случилось?

- В тот год, - ответила Нора и Кингсли поморщился. Он тоже знал, что это значило.

- И ты никогда не говорила мне об этом? - спросил Кингсли.

- Какое тебе дело до того, что я сплю с монахиней?

- Потому что это секс с монахиней, - драматически акцентировал Кингсли. - Это касается меня во всех смыслах. Мне нужно знать, как она выглядела, ее имя, была ли у нее маленькая грудь или большая. У тебя есть фотографии, где вы с ней вместе? И можешь рассказать в деталях, что именно ты с ней делала, а я буду делать заметки?

- Могу, - ответила Нора, - но не буду.

- Я бы мог приказать тебе, - сказал Сорен и Нора зарычала.

- Ты такой же неприятный, как и он, - она указала пальцем на Кингсли. - Вы извращенцы, оба. J’accuse.

Кингсли кивнул. - J’accepte.

- Это был действительно тяжелый год для всех нас, - сказала Нора. - И это было двенадцать лет назад. Можете ли вы назвать мне хоть одну вескую причину, почему мы должны все это ворошить сегодня вечером?

- Назову, - ответил Кингсли. - Потому что ты трахала монахиню. C’est la raison.

Нора приложила руку ко лбу.

- Господи, спаси меня сегодня от этих мужчин.

- И я бы хотел знать, - сказал Сорен, и в комнате стало тихо от мрачности тенора его голоса. - Никто из вас никогда не рассказывал мне, что случилось в тот год, когда вы оба уехали.

- Может быть, потому что ты не хочешь этого знать, - сказала Нора, подходя к кровати и забираясь на нее с противоположной от Сорена стороны. Она прижала подушку к животу и села, скрестив ноги. - В конце концов, ты не был нашим любимым человеком в тот год.

- В тот год и я был не самым любимым мною человеком, - ответил Сорен, согнув ногу и положив руку на колено. Кингсли подошел к кровати и вытянулся в ногах, лежа на боку лицом к ним.

- Вы оба исчезли вместе со мной, а когда вернулись, все изменилось.

- Я встретил Джульетту, - продолжил Кингсли. - Именно это я и сделал в тот год.

- Ты никогда не рассказывал, как это произошло, - сказал Сорен. - И ты, - он посмотрел на Нору, - никогда не рассказывала почему вернулась.

- Ты действительно хочешь это знать? - спросила она, глядя ему в глаза. - Теперь мы все счастливы. - Она посмотрела на Кинга и снова на Сорена.

- Невежество - плохое оправдание блаженству, - сказал Сорен, многозначительно глядя на нее. - Расскажи мне, что случилось.

Нора повернула голову и посмотрела в темно-карие глаза Кингсли. Они долго молча смотрели друг на друга. Она никогда не рассказывала Кингсли о том, что произошло, когда она ушла от Сорена. И Кингсли никогда не говорил ей об этом. В более честные моменты она призналась бы, что ей было любопытно, что Кингсли делал в то время и почему он ушел, когда ушла она.

- Это прозвучало как приказ, - сказала Нора Кингсли.

- Верно, - ответил Кинг, так же привыкший выполнять приказы Сорена.

- Кто начнет? - спросила она его.

- Ты ушла первой, - ответил Кинг Норе. Его игривость улетучилась. Она заметила темный блеск тайны в его глазах.

- Но ты ушел после меня. Почему?

- А ты не знаешь? - спросил Кингсли.

- Нет. Я боялась спросить, - призналась Нора. - Я думала... В тот год я думала о самых разных вещах. Я думаю, что на какое-то время сошла с ума. Но, кажется, ты бы тоже так поступил, если бы оказался запертым в монастыре, окруженный монахинями, у которых нет ничего, кроме собственных мыслей, чтобы составить тебе компанию.

- И монахиней в твоей постели, - напомнил ей Кинг.

- И да, в моей постели была монахиня, - вздохнула Нора.

- Это уже моя самая любимая история, - ответил Кингсли. - Продолжай.

Нора вздохнула, устраиваясь поудобнее на простынях и подушке.

- Хорошо... - начала она. - Ночь была темной, шел дождь...

- Элеонор, - вмешался Сорен.

- Так и было, - ответила она. - Я не придумываю. Ночь, когда мы поссорились, была темной и шел дождь, помнишь?

Сорен кивнул.

- Помню. Продолжай.

Нора закрыла глаза, позволив себе вернуться в ту ночь, в ту ужасную ночь и в тот год, в тот темный и бурный год.

Ей было двадцать шесть.

Сорен только вернулся из Рима.

И она испытала самую сильную боль в своей жизни.

- Ночь была темной, шел дождь, - снова начала Нора, открывая глаза и глядя на Сорена. Он спокойно смотрел на нее, с любопытством. - И я ушла от тебя. Навсегда.

Глава 2

2003

Нью Йорк

Это не учения.

Это не учения.

Элли мысленно повторяла эти слова, пробираясь между утомленными утренней зарей пассажирами на Пенсильванском вокзале.

Это не учения.

Она хотели идти быстрее, но не могла. Остановившись у мусорного бака, она ухватилась обеими руками за железный ободок и дышала через нос. Судорога скрутила ее желудок, и тошнота обрушилась на нее, словно плита. Тошнота быстро прошла. Прошло пять часов с тех пор, как ее в последний раз вырвало. Тошнота отступила. Ее паника усилилась.

Это не учения.

Выпрямившись, она снова шагнула вперед, заправляя выбившуюся прядь черных волос под бейсболку "Метс", которую купила в сувенирном магазине. Она не часто смотрела бейсбол, хотя Гриффин брал ее с собой на несколько игр в этом сезоне. Он бы никогда не простил ей, если бы она купила бейсболку "Янки". С другой стороны, она, вероятно, никогда больше его не увидит, так что какая разница?

Но все же это имело значение.

Через каждые несколько шагов искушение нашептывало ей, чтобы она обернулась, огляделась.... Она не была параноиком. Но что сказал Джозеф Хеллер? Если у тебя паранойя — это ещё не значит, что за тобой никто не охотится? Кингсли безусловно уже послал свои войска на ее поиски, и это первое место, где они будут ее искать. Возможно, это было ошибкой - прийти сюда. Но это был ее план, единственный план, который у нее был.

Это не учения.

Дважды в год, каждый год, Кингсли устраивал ей учения.

- Существует пять возможных сценариев, которые заставят тебя бежать, - Кингсли предупреждал ее каждый раз, когда они проходили учения. - Я хочу, чтобы ты была готова.

В первый раз ей было двадцать. Она и Сорен были любовниками всего лишь несколько месяцев. Эта была первая причина для учений, сценарий номер один.

- Он священник, chérie, и теперь он твой любовник. Тебя могут застукать в постели с ним, и твой мир взорвется. Если это случится, лучшее, что ты сможешь для него сделать, - это бежать, - сказал Кингсли, трезвым и спокойным тоном. Он говорил серьезно.

- Я не собираюсь убегать от Сорена, - ответила она. - Не сейчас. Никогда. Особенно, когда он больше всего нуждается во мне.

- Твоя готовность жертвовать собой только ухудшит ситуацию. Журналисты - акулы, и последнее что им нужно это неистовая кормежка. Элли, это не вариант. Это приказ. От него и от меня. Сценарий номер один - если тебя и le prêtre поймают - беги.

Приказ есть приказ. Сорен велел ей делать все, что прикажет Кингсли. Все в ней восставало против мысли о побеге, если ее и Серена поймают, но она принадлежала ему - она поклялась повиноваться ему. Из-за этой клятвы ей не приходилось принимать решения. Сорен распорядился так: если внешний мир узнает о них, она уедет из города. Немедленно.

Но сейчас она бежала не из-за этого, пряча волосы под бейсболкой и шагая так быстро, как только позволяли боль и тошнота.

Сценарий номер два пугал ее больше, чем возможность сценария номер один.

- Элли, я знаю опасных людей, и однажды они могут убить меня. Могут взять в заложники. Такое случалось и раньше, - говорил Кингсли, и она вспомнила шрамы на его теле, его груди и запястьях. - Вы двое - самые важные люди в мире для меня, и это означает, что они придут за вами, если захотят причинить мне боль. Если что-то произойдет со мной, если со мной произойдет что угодно, беги. Ты и Сорен. Вместе. Порознь. Не важно. Беги.

Он говорил серьезно, и теперь она знала, насколько правдивы были эти слова. У него уже было четыре пулевых ранения от четырех других покушений на его жизнь. У него были связи со всеми мафиозными семьями Нью-Йорка. У него была куча материалов о шантаже на каждого политика в округе трех штатов. Он мог одним звонком связаться с премьер-министром Канады, сенаторами США и руководителями компаний-миллиардеров. Он слишком много знал, и это делало его мишенью. Элли была любовницей Кингсли с тех пор, как ей исполнилось двадцать, Кингсли и Сорена. Она знала многое из того, что знал Кингсли, и это тоже делало ее мишенью.

Но и второй сценарий не был причиной ее ухода.

Сценарий номер три казался маловероятным, но Кингсли настоял на подготовке к нему. Если Сорен погибнет по какой-то причине - от несчастного случая на мотоцикле, внезапной болезни или нечестной игры, - ей придется уехать из города. Быстро. Дом священника не был частной собственностью. Он принадлежал церкви и как только он умрет, дом будет наполнен скорбящими и любопытными. И хуже того, новый священник приедет возглавить церковь. Личные вещи Сорена досмотрят, и его личная жизнь будет раскрыта. Это может случиться до того, как Кингсли найдет кого-нибудь, чтобы прибраться в доме. Даже сейчас, у изножья его кровати стоял огромный сундук. Если кто-то отопрет его, откроет и отодвинет стопки постельного белья, они найдут флоггеры, плети, трости и, самое ужасное, фотографии.

Безусловно ее. Знаменитый бурлескный фотограф, который часто посещал клубы Кингсли, умирал от желания сфотографировать ее с тех пор, как впервые увидел. Черные волосы, изгибы тела, эти глаза, говорил он. По его словам, она была перерождением Бетти Пейдж. Она позировала ему в обнаженном виде и подарила фотографии Сорену на его тридцать седьмой день рождения. Фотографии были прекрасны - черно-белые, со вкусом подобранные, не порнографические. Но, несомненно, эротичные. Они были подписаны "Любимому навсегда, Ваша Элеонор", и они лежали в том пароходном сундуке, который мог открыть любой с ломом. Священник, прячущий обнаженные фотографии жены, не вызовет большого скандала. Но священник, прячущий фотографии обнаженного любовницы, которая являлась прихожанкой его церкви с самого рождения, уничтожит его наследие и, вероятно, ее жизнь.

Однако Сорен был самым здоровым человеком из всех, кого она знала. И он был осторожен со своим "Дукати". И кто мог убить священника? Насколько ей было известно, у него не было врагов. Она сочувствовала любому, кто пойдет против Сорена. Она просто кивнула Кингсли, когда тот сказал, что ей придется бежать, если что-то случится с Сореном. Этого никогда не случится. И она была права. С Сореном ничего плохого не случилось.

Значит, она ушла не из-за этого.

Сценарий номер четыре также казался нелепым, когда Кингсли готовил ее к этому моменту.

- Ты можешь забеременеть, - сказал Кингсли. - Постарайся этого не делать. Но если это случится, уезжай из города до того, как станет заметно.

- Я не собираюсь беременеть, - сказала она, закатывая глаза. Ничто не встанет на пути ее жизни с Сореном. Не скандал, не пресса, не церковь и уж точно не ребенок.

Но все же это произошло. Но ребенок был не от Сорена, и она не поэтому уезжала. Не совсем.

Наконец Элли нашла камеру хранения и достала ключи. Ячейка номер 1312 была третьей снизу и четвертой сверху. Она открыла ее и достала черную кожаную дорожную сумку.

Двенадцать раз они с Кингсли проходили через эти учения. Два раза в год в течение шести лет. От нее требовалось поехать на вокзал, достать сумку и добраться до одного из безопасных домов Кингсли менее чем за двенадцать часов. А теперь, в двадцать шесть, Элли впервые за шесть лет поняла, насколько Кингсли был прав. Она пожалела, что не обратила больше внимания на его предупреждения.

- Сценарий номер пять... - Кингсли сделал паузу, прежде чем снова заговорить. Эта пауза напугала ее.

- Сценарий номер пять, - продолжил Кингсли. - Если Сорен перейдет границу, потеряет контроль, зайдет слишком далеко...

- Нет, - ответила она на первых учениях. - Этого не произойдет.

- Это вероятно произойдет. Это может произойти. И ты должна быть готова к этому.

- Кинг, я знаю его. Он любит меня. Со мной он не потеряет контроль.

С большим сочувствием, чем она думала, Кингсли оставил в своем израненном сердце, он обхватил ладонями ее лицо и заставил посмотреть себе в глаза.

- Он причинил мне такую боль после нашего первого раза вместе, что меня вырвало на землю после того, как он закончил со мной. У меня шла кровь три дня. На теле не было синяков. Все мое тело превратилось в синяк.

- Тебе понравилось.

Кингсли улыбнулся ей, и эта улыбка напугала ее.

- Тебе не понравится.

- Тогда ему было семнадцать. А теперь он взрослый...

- Сейчас он еще опаснее, чем тогда. Он лучше обучен, но не путай хорошо обученного и ручного. Он какой угодно, но не ручной.

- Он больше не такой.

- В первый же вечер, когда мы с тобой разговаривали, я сказал тебе, что твой пастух - волк. Он волк на поводке, и этот поводок может однажды порваться. Когда это произойдет, ты заботишься о себе. Я позабочусь о нем.

- Этого не случится, - прошептала она ложь, и это была ложь, потому что это уже произошло. Она не рассказала Кингсли о том утре в душе, когда волк сорвался с поводка. Она хотела, пыталась... но слова так и не слетели с ее губ. До этого утра стыд был для нее чуждым понятием.

Но Сорен, конечно же, никогда не сделает этого снова.

Элли не стала тратить время на то, чтобы расстегнуть сумку и проверить ее содержимое. Она уже знала, что там было.

Паспорт.

Пять тысяч долларов наличными.

Кредитные карточки, по которым Кингсли мог бы найти ее, если бы она не смогла добраться ни до одной из его конспиративных квартир.

Три смены одежды и туалетные принадлежности.

Баллончик слезоточивого газа на брелке.

Швейцарский армейский нож.

Парик, чтобы изменить ее внешность.

Ключи от конспиративных квартир - одна в Канаде, одна в штате Мэн, одна в Сиэтле.

Мобильный телефон и зарядное устройство.

Под сумкой лежал перманентный маркер. Маркер был там по одной единственной причини.

- Когда это произойдет, меня может не быть в стране, - сказал Кингсли, "это" было любым сценарием, из-за которого Элли нужно было бежать.

- Напиши номер внутри ячейки, чтобы я знал, почему ты ушла. И знай... если причина номер пять, не вздумай ехать ни в одну из конспиративных квартир.

- Почему? - спросила она.

- Потому что, хочу я этого или нет, я помогу ему найти тебя, если он попросит. И если я помогу ему найти тебя, я найду тебя.

Тогда она вздрогнула, потому что он говорил правду. У Сорена была преданность и любовь Кингсли. Даже если Кингсли поверит, что она сбежала по веской причине, он не сможет удержаться от того, чтобы помочь Сорену найти ее.

- Что же мне делать? - спросила она. - Если я не могу попасть в безопасное место, то куда мне идти?

- Этого не могу сказать. Ты умна, как и он. Используй свой мозг. Найди место, за которым он не сможет следить. И что бы ты не сделала, не рассказывай мне.

Это были не учения.

Это была реальность.

Элли сняла колпачок с маркера. В дверце шкафчика она нацарапала свое сообщение.

Пять.

Глава 3

Элли смотрела на цифру, написанную на металлической двери, и понимала, что она значит - ей нужно куда-то уехать, где Кингсли не найдет ее.

Сможет ли она жить с этим? Больше не видя Кингсли? Ей придется это сделать, не так ли? Если она хотела уйти от Сорена, ей придется бросить и Кингсли. Из сумочки Элли достала шестидюймовый кусок искусно вырезанной кости. Красивая вещь, по крайней мере, когда-то была. Она держала ее в руке на секунду дольше, чем требовалось. Кингсли сразу же поймет, что это такое. Он узнает, что это было, и он узнает, что случилось.

И он поймет, что это был ее способ попрощаться.

Больно было расставаться, но причины держать больше не было, верно? Остальные два фрагмента лежали у нее в сумке. Третий был для Кингсли. Она положила его в шкафчик, захлопнула его и ушла.

«Используй свой мозг», - сказал Кингсли. – «Найди место, за которым Сорен не сможет следить».

У нее было три варианта. Один она сразу же отмела. Как бы она сейчас ни злилась на Сорена, она не станет вмешивать в это дело его семью, появившись на пороге дома его матери в Копенгагене. Два других варианта были плохими, один хуже другого.

Достав из сумки кредитную карточку, она купила билет на автобус до Филадельфии. Затем подошла к другой стойке и за наличные купила билет на автобус до Нью-Гэмпшира. Билет, что купила по кредитке, она выбросила в мусорное ведро. Тот, что она купила за наличные, сунула в карман. Она сомневалась, что эта уловка собьет Кингсли с ее пути, но она должна была попытаться.

Кингсли научил ее убегать от прессы, от церкви, даже от Сорена. Но она не знала, как именно убежать от Кингсли. Он умел выслеживать, как ищейка. У него повсюду были глаза и уши. Ей нужен кто-то, кто был бы на ее стороне, а не на стороне Кингсли. Ей нужен кто-то, кто заботился больше о ней, чем о нем. Или, что более важно, ей нужен был кто-то, кто был ей обязан.

И только один человек был ей обязан.

Она села в автобус и заняла место в самом конце. Автобус - когда она в последний раз садилась в автобус? Может быть, в средней школе? В выпускном классе. Чаще всего она ходила пешком, но, если опаздывала, то садилась на автобус. Однажды она проспала из-за Кингсли. Накануне ей исполнилось восемнадцать лет, и он впервые отвел ее в С/м клуб. Она не играла, только наблюдала, как пары и тройки участвовали в сценах, о который она только читала и мечтала. Кингсли спросил, нравится ли ей то, что она видит, заинтриговало ли ее что-нибудь, хочет ли она чем-нибудь заняться.

- Всё, - ответила она.

Она настолько засиделась с ним допоздна, что на следующее утро проспала будильник и поехала в школу на автобусе.

Это было неправильно, не так ли? Это было ненормально. Старшеклассники не должны опаздывать, потому что накануне ночью они были в БДСМ-клубе со скандальными андеграундными персонами, верно? Почему тогда это казалось таким нормальным? Почему казалось таким правильным? Где же во всем этом была ее мать? Притворялась, что Элли не существовало. Они стали чужими друг другу, в лучшем случае соседями по комнате. Что, если ее мать узнала о тайной жизни ее дочери, пока та была в школе? Почему мама не остановила ее и не спросила, "Элли, что ты делаешь рядом с этими людьми?" Если бы ее мать, если бы кто-нибудь задал этот вопрос, она бы ответила, "Потому что эти люди - мои люди". Она была одной из них.

Но теперь она больше не была одной из них.

Кем же она была?

Она размышляла над этим вопросом следующие два часа, останавливаясь во время очередного желудочного спазма. Она согнулась и положила голову на спинку переднего сиденья. Всего лишь девятнадцатое июня, но стояла такая жара, как в августе. В автобусе работал кондиционер, если можно так сказать, и душный воздух усиливал ее страдания.

- Укачивает? - спросил ее пожилой мужчина. Он был темнокожим с седыми волосами и сидел напротив нее. У него было лицо, как у дедушки, рядом с которым тебе хотелось бы вырасти. Она кивнула и крепко зажмурилась.

- Держись. Хочешь крекеров?

При упоминании о еде у нее заурчало в животе. Не отвечая ему, она бросилась в туалет в задней части автобуса, и ее вырвало прямо в унитаз. Она молилась, чтобы никто не услышал, как ее тошнит. Люди запомнят молодую белую женщину в бейсболке "Метс", которая блевала в автобусе "Конкорд". Но она пока не могла об этом волноваться. Когда рвота закончилась, она пополоскала рот и плеснула себе в лицо холодной водой. Потом она спустила штаны и проверила, не идет ли кровь. Кровотечение обильное с густой кровью. Она попыталась почувствовать грусть, раскаяние или сожаление. Вместо этого она чувствовала только облегчение. Она держалась за это облегчение, пока возвращалась на свое место.

Она закрыла глаза и откинула голову на спинку кресла. Мужчина, сидевший рядом с ней, похлопал ее по влажной руке, и она открыла глаза. Он вложил ей в ладонь три крекера. Всю оставшуюся дорогу она грызла крекеры. В ее ослабленном состоянии и на пустой желудок, они были похожи на манну небесную.

- Спасибо, - сказала она. Он протянул руку и похлопал ее по плечу. По-доброму, дедушкино прикосновение. Сейчас ей так не хватало человеческого тепла, что хотелось сесть рядом с ним и прижаться к нему. Когда очередная судорога пронзила ее спину, она схватила его руку и сжала ее.

- Все хорошо, - тихо сказал мужчина. - Мы почти на месте. Меня тоже иногда укачивает. Особенно если пытаюсь читать. У тебя все получится.

Она улыбнулась, и он понял, что она услышала его, но не сказала ему правду. Ее не укачивало. Элли Шрайбер никогда не укачивало. В любой машине, любого типа, за рулем которой она могла быть. Она водила машину с двенадцати лет. Она могла завести машину без ключей менее чем за пятнадцать секунд. Она могла ездить, как гонщик. В машине она чувствовала себя удобнее, чем где-либо на земле, кроме кровати Сорена. Ее однозначно не укачивало от дороги.

Когда боль прошла, она подняла голову и откинулась на спинку кресла. Несколько минут она только и делала, что дышала. Глубокие вдохи. Медленные выдохи. Вдохи, которые наполняли ее легкие и опустошали разум. Сначала она не понимала, что делает. И тут она вспомнила.

- Малышка, дыши глубоко, когда находишься на кресте. Полные, глубокие вдохи. Наполняй легкие и опустошай разум. Когда я порю тебя, то ради нас, ради нашего удовольствия, твоего и моего. Не бойся. Никогда не бойся меня.

- Никогда, сэр, - прошептала она в ответ.

Но сейчас она боялась.

- Вы сбегаете из дома, юная леди? - спросил мужчина. Она слышала насмешку в его голосе.

- Я не сбегаю, - ответила Элли. - Это же не побег из дома, если ты не убегаешь, верно?

- Интересная точка зрения. Навестить здесь друзей или семью?

- Друга, - ответила она. – Думаю, он друг. Надеюсь на это.

- Почему ему не быть им?

- Однажды я разбила ему сердце, - ответила она, снова улыбаясь.

- Вы выглядите, как сердцеедка. - Мужчина глубокомысленно кивнул, и Элли рассмеялась.

- Я не хотела. Я никогда не хотела никому причинять боли, - ответила она. - Но причиняю.

Они шутили так же, как шутили незнакомцы, набившиеся в переполненный лифт или толкающиеся в самолете. Но то, что она сказала, было слишком правдиво и слишком мрачно, и он посмотрел на нее с любопытством и состраданием.

- Девушка, как вы, не может и мухи обидеть, - ласково сказал он.

Элли подняла голову и глубоко вздохнула. Если бы он только знал.

- Я могу не только обидеть муху, но и покалечить, - прошептала она.

После шести часов и двух пересадок, она наконец приехала в Нью-Гэмпшир. Она еще не закончила свое путешествие. На вокзале она последовала за девушкой на парковку, и предложила той сотню долларов, чтобы та подвезла ее сорок миль. Женщина сначала отнеслась к этому скептически, но Элли увеличила сумму. Это помогло.

Элли седа на заднее сидение потрепанного Форда Ти-Берд. Переднее сиденье было занято детским автокреслом, и Элли была счастлива сидеть сзади и не смотреть на него. Она думала спросить женщину о ребенке, но ей не хотелось говорить, особенно о детях. Она извинилась за молчание. Все еще восстанавливаюсь от тошноты, ответила Элли. Женщина включила радио, чтобы заглушить тишину, и всю дорогу Элли сидела с закрытыми глазами.

Чуть позже часа после полудня она добралась до места назначения. Элли чуть не заплакала от облегчения при виде длинной извилистой подъездной дорожки, которую она так хорошо помнила, колонн, лестниц, рядов окон в этом старом колониальном особняке.

Женщина, казалось, была ошеломлена тем, что этот дом, этот особняк и было местом ее назначения.

- Старый друг, - объяснила Элли. - Надеюсь.

Элли заплатила женщине сотню долларов наличными. Пяти тысяч хватит ненадолго, но уговор был уговором.

Облегчение, охватившее Элли, исчезло, когда она шла по длинной, извилистой, вымощенной булыжником подъездной дорожке к дому. Ее спина содрогалась при каждом шаге, а тяжелая спортивная сумка впивалась в плечо. Палящее солнце следило за каждым ее шагом. Она сняла кепку "Метс" и провела рукой по мокрым от пота волосам. Пока шла, она думала... впустит ли он ее? Поможет ли ей? Да, она разбила ему сердце, но она также помогла ему, когда он нуждался в ней больше всего.

Элли позвонила в дверь и стала ждать.

Как бы он ни был богат, никто не стал бы удивляться, что у него есть домработница или дворецкий. Но дверь открыл хозяин дома. Его голубые глаза округлились, когда он посмотрел на нее и увидел ее бледность, усталость и страх.

- О мой Бог... Элеонор. Что он с тобой сделал? - спросил он.

Элли чуть не рассмеялась. Если бы у нее были силы, она бы так и сделала.

- Не спрашивай, Дэниел, - ответила она и прошла мимо него в дом. - Просто не спрашивай.

Глава 4

Дэниел напоил ее чаем и отвел в гостевую комнату на первом этаже. Все то время, пока он был с ней, она смотрела на золотое кольцо на его левой руке.

- А где же Аня с ребенком? - спросила Элли. Она не видела их, когда Дэниел впустил ее в дом.

- Наверху, в детской. У Мариуса грипп. Мы дежурим по очереди. Она днем. Я ночью, чтобы она могла поспать. - Он улыбнулся, и она увидела удовлетворение на его красивом лице.

- Боже, да ты женился!

- Да. Снова, - ответил он и улыбнулся.

- Нравится? Быть снова женатым? Быть отцом? - спросила Элли и натянула одеяло на живот.

- Ты появляешься на моем пороге без предупреждения, с одной только сумкой на плече и хочешь поговорить обо мне? - Дэниел придвинул стул поближе к кровати. Было всего два часа пополудни, но Дэниел сразу понял, что сейчас ей нужен только отдых.

- Элеонор, пожалуйста...

- Элли, - поправила она.

- Что?

- В тот день, когда мы познакомились, я сказала ему, что меня зовут Элли. Не Элеонор. Всю мою жизнь мама называла меня Элль или Элли. Вот кто я. Но он все равно называл меня Элеонор. Он называет меня Элеонор. Я предпочитаю Элли.

Дэниел посмотрел на нее, и потер руки.

- Элли, - начал он. - Пожалуйста, объясни мне, что происходит. Ты можешь сделать это ради меня?

- Тебе лучше этого не знать. - Она попыталась улыбнуться. Она надеялась, что он оценил те усилия, которые ей потребовались.

Дэниел посмотрел ей в глаза, и она в его. Когда он был постоянным игроком в мире Кингсли, его голубоглазый взгляд доминанта был легендарным. Его покойная жена, Мэгги, даже придумала ему имя - "Ой", она назвала его из-за страха и любви. Когда он смотрел так на нее, она знала, что будет говорить "Ой" на следующий день, может и всю неделю. Но сейчас взгляд не был скандально известным "Ой". Вместо этого он пристально смотрел на нее с любопытством и состраданием. И жалостью.

Она ненавидела жалость.

- Я в порядке, - ответила она. - Мне нужно было уехать на несколько дней.

- Ты приехала сюда не потому, что тебе нужно уехать. Чтобы уехать на несколько дней, ты отправляешься в Хэмптонс.

- Это ты едешь в Хэмптонс, потому что ты богат. Нормальные люди не ездят в Хэмптонс.

- Элли. – Дэниел посмотрел на нее. - Ты известнейшая саба во всем Нью-Йорке. Ты принадлежишь католическому священнику, и ты спишь с королем Преисподней. Ты уже не нормальный человек.

- Теперь нормальная, - ответила она. - Во всяком случае, пытаюсь ей быть.

- Как ты сюда добралась?

- Водитель Кингсли подвез меня.

- С каких это пор Кингсли водит побитый Форд Ти-Берд?

Если бы у нее было достаточно сил одарить Дэниела "Ой", она бы это сделала.

- У меня есть камеры наблюдения, - ответил он. - Я видел, как кто-то высадил тебя. Это был не Кинг.

- Нет, не он.

- А Кинг знает, где ты?

Она замотала головой.

- Расскажи мне, что случилось.

- Тебе лучше не знать, - повторила она. - Только никому не говори, что я здесь, ладно?

- Думаю, я действительно хочу это знать. Помнишь, я знаю Сорена несколько лет. Я его не только знаю, но и люблю. Мы же друзья. Если я знаю его и все еще люблю, то думаю, что смогу справиться со всем, что ты мне скажешь.

- Может ты и справишься. Но не уверена, что смогу произнести это.

Дэниел пересел со стула на кровать. Она тут же напряглась, и он, казалось, почувствовал это.

- Я не собираюсь прикасаться к тебе, если ты этого не хочешь, - сказал он и поднял руки в знак отступления.

- Ты женат, у тебя есть ребенок и я... - она сделала паузу, чтобы найти подходящую ложь, и вместо этого решила сказать полуправду, - неважно себя чувствую.

Он протянул руку, но не дотронулся до нее, а просто ждал. Медленно Элли наклонилась вперед на три необходимых дюйма и прижалась щекой к его ладони.

- У тебя нет жара, - сказал он.

- Нет.

- Я не вижу никаких синяков на руках и шее.

- Сорен не бил меня и не насиловал, - сказала она, раздосадованная тем, что он вообще мог подумать, что произошло нечто подобное.

Дэниел кивнул.

- Но он действительно причинил тебе боль.

- Ты не поставил вопросительный знак в конце предложения.

- Я же сказал тебе, что знаю его уже много лет. Это был не вопрос.

- Да, - наконец призналась она, закрыв глаза. - Он сделал мне больно.

- Кингсли?

Она замотала головой.

- Это не его вина, - ответила она и перекатилась на бок. - Я сама виновата.

- Я отказываюсь в это верить, - ответил Дэниел. - Но ты должна дать чуточку больше. Если бы Аня бросила меня, убежала, мне было бы так плохо от беспокойства, что я не смог бы дышать. Сорен тоже иногда выводит меня из себя, и я считаю его своим другом, но я никогда не сомневался в его любви к тебе. Если только у тебя нет очень веской причины так его пугать, то тебе нужно вернуться домой.

- Я не могу вернуться домой.

- Скажи мне, почему ты ушла от него, или я сейчас же позвоню Кингсли.

Элли взвесила все возможные варианты. Она могла рассказать ему всю правду, и это было бы больнее, чем та боль, которую она сейчас испытывала. Она могла бы солгать и придумать подходящую историю, объяснение, в которое он поверит. Или же она могла сказать ему полуправду, ровно столько правды, чтобы он перестал задавать вопросы.

Она выбрала третий вариант.

- Ты помнишь, что ты мне говорил? - спросила она.

- Я тебе много чего говорил.

- Я говорила, как была счастлива, довольна. Ты сказал, что я должна наслаждаться своим счастьем, потому что однажды что-нибудь произойдет, и оно исчезнет.

Он кивнул.

- Помню.

- Это случилось.

- И что же именно случилось?

- Сорен приказал мне выйти за него замуж, - ответила она.

Дэниел смотрел на нее, и смотрел, и смотрел, и наконец заговорил.

- Поспи немного. Завтра поговорим. Тебе что-нибудь нужно?

- У тебя есть еще простыни? - спросила она, ее лицо покраснело.

- Тебе холодно?

- Нет, - ответила она, откидывая одеяло. Под ней образовалось красное пятно. - У меня идет кровь.

Потребовалось десять минут мольбы и просьб, чтобы убедить Дэниела не вызывать скорую помощь. Это всего лишь часть процесса, сказала она ему. Не о чем беспокоиться. Она была в полном порядке. Немного крови еще не убило ни одну женщину...

Даже после того, как она успокоила Дэниела, он казался сомневающимся и подозрительным. Он оставался с Элли в ванной пока она принимала душ. Он держался к ней спиной, чтобы дать ей возможность уединиться, хотя и раньше видел ее обнаженной. Когда-то она была его любовницей. Они трахались в этой самой ванной. Дальше по коридору была библиотека, где он нагнул ее над своим столом и взял сзади. В гостиной у камина, они занимались фистингом, тогда он подарил один из самых лучших оргазмов в ее жизни. В постели, которую он теперь делил со своей женой, он трахал ее больше раз, чем она могла вспомнить. Но теперь ей казалось, что это было целую вечность назад. Неужели всего два года назад она была с ним в последний раз? Так много всего произошло за эти два года. Он влюбился в другую, и это была не она, снова женился, у него родился сын. А она? Что она сделала с тех пор?

Элли вышла, когда вода стала розовой, и слила ее прежде, чем Дэниел успел заметить.

Он велел ей поесть супа, и затем ложиться в постель. Ни в одном из этих приказов не было ничего эротического.

- Ты действительно теперь папа, не так ли? - спросила она.

- Не начинай. Я не занимаюсь Папочка-Дом играми, - ответил он, натягивая одеяло ей на грудь.

- Мог бы одурачить меня, - ответила она.

- Не флиртуй. Аня очень ревнивая. - Он подмигнул ей, и она поняла, что он шутил. Не то чтобы ему нужно было говорить ей об этом. Она знала Аню еще до знакомства с ним. Зная Аню, она будет волноваться, что Элли может подхватить грипп от Мариуса, а не то, что она может переспать с ее мужем. Впервые в своей взрослой жизни Элли меньше всего думала о сексе.

Он поцеловал ее в лоб один раз и два раза в губы.

Она улыбнулась ему.

- Отдыхай, Элли, - сказал он.

- Еще даже не наступила ночь.

- Мне все равно. Ты очень устала. Поспи.

- Это что, приказ?

Он улыбнулся ей.

- Если я дам тебе такой приказ, ты подчинишься?

- Нет.

- Тогда нет, это был не приказ.

Он погладил ее по щеке тыльной стороной ладони. Отеческое прикосновение. Она не помнила, чтобы он когда-нибудь так прикасался к ней. То, что он стал отцом, изменило его, изменило к лучшему. Но она знала, что такое случается не с каждым мужчиной. Ее собственный отец был тому доказательством. Ее отец, отец Сорена, ее мать...

Ее мать.

- Спокойной ночи, Элли, - прошептал Дэниел, и она увидела, что он не хочет оставлять ее одну.

- Спокойной ночи, Дэниел. - Он уже собрался уходить. Она остановила его вопросом. - Дэниел, что же мне теперь делать?

Дэниел обернулся в дверях и снова посмотрел на нее.

- Если бы ты выполняла мои приказы, чего ты не станешь делать, но если бы выполнила… Я бы приказал тебе вернуться к Сорену и выйти за него.

Элли перекатилась на бок и смотрела на Дэниела сквозь темноту.

- Теперь я вспоминаю, почему ушла от тебя, - ответила она.

- Потому что я хотел заботиться о тебе?

- Потому что ты совсем меня не знаешь.

Улыбка исчезла с лица Дэниела.

- Отдохни, - сказал он, и закрыл за собой дверь.

Это был не приказ, но Элли все равно его выполнила. Она проспала час или два, а когда проснулась, она испытала то ужасающее мгновение, когда не смогла вспомнить, как сюда попала. Но миг прошел, и она все вспомнила.

Что же ей теперь делать? Нет Сорена. Нет Кингсли. Нет особняка. Иисусе, у нее не было настоящей работы. У нее было чуть меньше пяти тысяч долларов, диплом по английской литературе и почти никакого опыта работы, кроме нескольких лет в книжном магазине. Что она впишет в резюме? Что она хорошо делает минет и принимает порку лучше, чем любой мазохист в Нью-Йорке?

Она села в кровати и закрыла лицо руками. Паника грозила обрушиться на нее. Она медленно дышала, постепенно успокаиваясь. Она не станет плакать. Она не могла плакать. Если она начнет плакать из-за Сорена, она никогда не остановится. А если она заплачет, это будет означать, что все было по-настоящему, что она ушла от него и никогда больше не вернется.

Когда она снова успокоилась, она прошептала в тишину комнаты.

- Что я буду делать?

Никто не ответил, даже она сама.

Морщась от боли в мышцах, Элли выбралась из постели. Она прошла по коридору в ванную, где оставила сумку. На обратном пути к кровати она заметила свет в библиотеке Дэниела. Разве он не должен был дежурить в ночную смену заботясь о Мариусе?

Она подкралась к полуоткрытой двери и услышала, как он с кем-то разговаривает. Она никого больше не увидела в комнате, а потом заметила, что он прижимает к уху мобильный телефон.

- Ей нездоровится, - сказал Дэниел. - Пусть она побудет здесь пару дней, пока ей не станет лучше. Затем приезжай и забирай ее.

Элли застыла.

- Только не сегодня, Кинг. Она не в лучшей форме. Эмоционально и физически. Пусть она отдохнет. Мы позаботимся о ней.

В Элли закипела ярость. Она сделала шаг вперед и остановилась. Кингсли предупреждал, что, если ей придется бежать, она должна делать это с умом. Раньше она была глупой, но больше такое не повторится. Она прокралась обратно в ванную, схватила свою спортивную сумку и оделась. Как можно тише она покинула дом. Она не оставила записки, не обрушилась на него с обвинениями и упреками. Она не называла его ни предателем, ни мудаком, ни высокомерным куском дерьма, который думает, что знает, что для нее лучше, чем она сама. Она сделала нечто гораздо хуже и в то же время гораздо лучше.

Она угнала его машину.

К счастью, Дэниел не был каким-то богатым придурком, который ездил на шикарном «Мазерати» или «Феррари», чтобы похвастаться своими деньгами. У Дэниела был классический черный седан "Мерседес-Бенц". Ничего такого, что могло бы привлечь ненужное внимание. Она взяла ключи прямо с полки на кухне. Она выехала на подъездную дорожку с выключенными фарами и сопротивлялась желанию взвизгнуть шинами прощальное "пошел нахер и прощай".

Он не станет звонить в полицию. Это было не в стиле Дэниела. И ему не придется этого делать. Она бросит машину там, где ее найдут копы, и та будет возвращена ему в целости и сохранности.

Более или менее.

После десяти минут езды адреналиновый всплеск исчез, и она снова осталась одна, и ей некуда было идти. Нет... не некуда. У нее было множество мест. К сожалению, не было места, где Кингсли не смог бы найти ее. Особенно теперь, когда она угнала зарегистрированную машину. Где бы она ни оставила машину, именно там Кингсли начнет искать ее, и он найдет ее в течение нескольких часов.

Из-за чего оставался один вариант. Ей придется отправиться туда, куда Кингсли и Сорен не смогут последовать за ней. Даже если бы он знал, где она находится, это было место, куда он не мог войти. Она думала о том, чтобы ее арестовали и отправили в тюрьму. Казалось, это лучший вариант, чем ее единственный выбор.

С другой стороны, она уже однажды сталкивалась с тюрьмой, и тогда Кингсли и Сорен вытащили ее оттуда. Он сделает это снова, если она окажется настолько глупа, что ее арестуют. Кингсли обо всем позаботился. Вот как это работало. Ей нужно было куда-то поехать? Водитель Кингсли отвозил ее туда, куда она хотела. Если она нуждалась в отдыхе, Кингсли отправлял ее и Сорена в Европу. Если она получала травму во время игр, он отправлял ее к своему врачу, который знает, как держать рот на замке. Если она забеременеет... ну, об этом он тоже позаботился, не так ли? Хотел он того или нет.

Кингсли... она продолжала думать только о нем. Если бы она подумала о Сорене, по-настоящему подумала о нем, то развернула бы машину и поехала прямиком в Коннектикут. Поэтому она сосредоточилась на Кингсли. Как он? Она не видела его уже несколько дней. Он не предложил пойти вместе с ней к врачу. Вместо нее он назначил прием, машина забрала ее. Но его не было там, когда она ушла, и не было дома, когда она вернулась. Если бы она попросила его пойти с ней, он бы пошел. Она была уверена. То, что он не вызвался добровольно, было доказательством того, что он не хотел сталкиваться с этим так же, как и она. Поэтому она и не просила его. Она поехала одна, и не сделала его большей частью всего этого, чем он уже был. Кингсли был скорее темным рыцарем, чем белым, но каким бы ни были его грехи, у него была одна светлая, чистая и прекрасная надежда - что однажды он станет отцом. Она не собиралась заставлять его стоять и смотреть, как она положит конец этой мечте.

- Кинг... прости, - прошептала она, приближаясь к перекрестку. Если она поедет на юг, то через четыре часа будет на Манхэттене.

Или...

Элли остановила машину на обочине.

Она ведь должна была это сделать, верно? Разве у нее был другой выбор, кроме как вернуться назад? И это был вовсе не выбор. Потому что, если она вернется, она признает свое поражение. Если она вернется, то попадет прямиком в другую тюрьму.

Даже сейчас ее сердце бешено колотилось при мысли о том, что Кингсли выследит ее и привезет домой. Это было неправильно. У нее должна быть возможность уйти, если она хочет уйти. У нее должна быть возможность уйти, не опасаясь, что кто-то преследует ее. Так это работало в реальном мире, верно? Женщины устали от той жизни, которую они вели, и они могли делать такие вещи, как уходить, двигаться дальше и начинать все сначала без того, чтобы бывший убийца французского правительства тащил ее домой за волосы.

Так ведь?

Неужели ей уже слишком поздно становиться частью нормального мира? А если нет, то действительно ли она хочет туда попасть? Она не знала ответа ни на один из этих вопросов. Но она знала, что чем дольше просидит в машине, тем скорее Кингсли найдет ее. Было уже девять часов вечера. Летнее солнце наконец-то село. К рассвету Дэниел заметит, что она и его «Бенц» пропали. Он позвонит Кингсли, и тот начнет ее искать. Ей нужно к утру оказаться в безопасном месте, где никто не сможет ее преследовать.

Это оставляло только один вариант.

Ей двадцать шесть.

Она бывшая любовница католического священника.

Она восстанавливалась после аборта.

С таким же успехом можно пойти ва-банк.

Прощайте, мужчины. Прощай, секс.

Она направилась на запад, в монастырь своей матери.

Она даже не оглянулась.

Глава 5

Кингсли стоял перед ячейкой 1312, но не открыл ее. Он не мог открыть. Пока нет. Последнее, что он хотел бы сделать, - это открыть ее и убедиться, что все его страхи подтвердились.

В четыре часа утра Сорен позвонил ему в поисках Элли. Она не отвечала на звонки. Когда Кингсли вошел в ее комнату и обнаружил, что постель застелена и пуста, он точно знал, что произошло. Кингсли предвидел этот день с той самой ночи, когда встретил ее. Наконец-то она это сделала. Она ушла от Сорена.

Но почему? Сорен ничего ему не сказал, только то, что они поругались и Элли уехала на «БМВ» Кингсли, который она брала всякий раз, когда ехала к Сорену. Они поругались. Она уехала. Ничего нового. Они ссорились и раньше. Все пары так делают. Но на этот раз все было по-другому, и пустая кровать тому доказательство. Вчера вечером она не вернулась домой.

Так где же, черт возьми, она была?

Он достал свои ключи и открыл ячейку.

Кингсли уставился на наскоро нацарапанную цифру пять на внутренней стороне ячейки. Он закрыл глаза и глубоко вдохнул. В промежутке между вдохом и выдохом он что-то прошептал себе под нос.

- Блять.

И тут он увидел ее. Гораздо страшнее, чем цифра внутри шкафчика, была резная шестидюймовая кость, которую он достал.

Кингсли держал ее на ладони, смотрел на нее и понял, как она сюда попала, понял, почему она ее оставила.

- Вот почему я ушла от него, - говорила она ему. Если бы Элли была здесь, он бы ответил, - Хорошо.

Кингсли засунул ее в задний карман и захлопнул дверцу ячейки.

- Сукин сын! - Выругался Кигсли. Если бы Сорен был здесь, он бы высказал ему это прямо в лицо. Кингсли было тридцать восемь, и он знал Сорена с шестнадцати лет. Сорен порол его, использовал и жестоко обращался. Он женился на сестре Кингсли, что повлекло ее смерть. И никогда за все эти годы, с тех пор как они встретились, Кингсли не испытывал такого гнева, такой жалкой ярости по отношению к человеку, которого он считал своим самым верным другом и единственным человеком, которого он когда-либо любил. Проклинать его? Если бы Сорен был сейчас здесь, Кингсли мог бы убить его.

И все же он понимал, что часть злости была на самого себя. В этом была его вина, его действия. Кингсли никогда не должен был оставлять ее наедине с Сореном. Он не должен был позволить ей пережить все это в одиночку. Если ему нужны были какие-то дополнительные доказательства, того что он не готов стать отцом, вот они - он записал ее на прием к врачу, а затем бросил ее. Он уехал из города на два дня, залег на дно в Бостоне и выпил больше, чем за все эти годы. А Элли? Она поблагодарила его за запись на прием. Вот и все. "Спасибо, Кинг, дальше я сама". Затем последовала пауза, словно она ждала, что он скажет, "Я поеду с тобой" или "Позволь мне помочь тебе" или даже "Как ты?" Он не сказал этого, не сказал ничего, и она не попросила его поехать с ней, быть рядом. Кингсли понимал, что она делает ему одолжение отправляясь одна, но в конце концов все, что она сделала, заставило его чувствовать себя дерьмово.

Он прислонился спиной к ряду ячеек. В сценариях с первого по четвертый ей было приказано написать название пункта назначения внутри ячейки - Канада, Мэн, Сиэтл, где-то еще, если она хотела. Но в пятом сценарии, она пишет только номер и исчезает. Так она и сделала. Если у него и были какие-то сомнения относительно ее решимости сбежать, то они рассеялись, когда ему позвонил Дэниел.

Она здесь, Кинг. И она не в лучшей форме.

Кингсли уже был на пути к двери, когда Дэниел предупредил его, чтобы он подождал день или два, пока Элли успокоится и отдохнет. Разумная идея, даже несмотря на то, что Кингсли взбунтовался при мысли оставить ее одну еще на минуту. Но она была не одна. Когда-то Дэниел любил ее и все еще заботился о ней. Аня обожала ее за то, что она свела их с Дэниелом вместе. Дом был прекрасен, идиллическим. Там она успокоится, придет в себя, и когда Кингсли появится через день или два, у нее будет меньше шансов устроить истерику по поводу возвращения домой.

Но через час раздался второй звонок.

Она уехала, Кинг. И угнала мою чертову машину.

Кингсли завершил звонок и уставился на телефон. Затем рассмеялся. Грустным усталым смехом, в котором совсем не было радости, но все же он рассмеялся. Потому что, конечно же. Конечно, она украла машину Дэниела и уехала ночью. Он должен был это предвидеть.

Когда-то давным-давно они с Сореном беспечно пожелали обрести девушку, которая была безумнее, чем он и Сорен вместе взятые.

Будьте осторожны в своих желаниях.

В глубине души ему хотелось, чтобы Сэм была здесь. Сейчас ему бы понадобился рациональный и здравый голос утешения. Она всегда умела помочь в трудную минуту. Но Сэм ушла от него шесть лет назад, вскоре после той первой ночи, когда он и Сорен доминировали вместе над Элли. Сэм встретила кого-то, влюбилась, но даже это не могло разрушить их отношения. Вот только Элли быстро стала самой важной женщиной в жизни Кингсли. Она вернула Сорена в постель Кинга, то, что Сэм так и не смогла сделать. В первый раз Сэм увидела, как Элли расхаживает по дому в одной из рубашек Кингсли.

Она не злилась, ей не было больно. Она просто поняла, что пришло время им обоим двигаться дальше. Сэм сказала, что любит его, уведомила его об увольнении за две недели, и начала собирать вещи для переезда в Лос-Анджелес.

Его сестра умерла из-за его любви к Сорену.

Его Сэм уехала в Калифорнию из-за его любви к Элли.

Его Элли исчезла из-за его любви к своей глупой детской мечте иметь детей, мечте, которую он поставил выше нее.

Все они исчезли. Может, они что-то знали.

Кингсли подумывал о том, чтобы вернуться домой, но сейчас он не мог встретиться с Сореном лицом к лицу. Сорен был почти в ступоре от шока, когда они разговаривали в последний раз.

- Ты найдешь ее, - все, что сказал Сорен ему до первого звонка от Дэниела. Они сидели в музыкальной комнате, Сорен за роялем, но не играл.

Кингсли кивнул: - Я найду ее.

Он хотел спросить Сорена "Почему она ушла?", но он также не хотел об этом спрашивать. Сорен мог рассказать ему, и последнее, в чем нуждался Кингсли, это услышать, на что обрек Кингсли Элли. Вышедший из-под контроля Сорен был зрелищем столь же редким, как извержение вулкана, и почти столь же пугающим.

Найти ее будет несложно. Она угнала машину Дэниела. Все, что ему нужно было сделать, это позвонить нескольким знакомым в департамент полиции и дать описание машины. Через несколько часов они узнают в каком направлении она уехала. Оттуда они могут изучить ее наиболее вероятное место назначения. Если она воспользуется одной из кредитных карточек, они смогут точно определить ее местонахождение. Быстрый полет на самолете куда бы она ни отправилась, и к завтрашней ночи она вернется на Манхеттен, хочет она того или нет.

Он мог найти ее. Легко. Сорен попросил его найти ее, и он не мог отказать Сорену. Он не был достаточно силен, чтобы сказать ему "нет", и он снова подведет ее, как подвел самого себя. Снова и снова мысленно он проклинал себя. Он обрюхатил ее, затем бросил разбираться с этим одну. Затем она в одиночку столкнулась с Сореном. И у Кингсли в заднем кармане лежал осколок резной кости, доказывающий, что разговор не удался. Он никогда в жизни не встречал более сильной женщины, такой свободной и бесстрашной, как она. Если она говорила, что Сорен перешел с ней черту, Кингсли ей верил.

Кингсли был у нее в долгу. Она куда-то сбежала, он не знал куда, но предположил, что она выбрала место, где чувствовала себя в безопасности. Какое право он имел забирать ее оттуда, если там она и хотела быть? Но он сделает это, и сделает ради Сорена, и потому, что она стала такой частью его жизни, что он не мог себе представить, как проснется еще одним утром и обнаружит, что ее нет.

Если Кингсли сейчас вернется в особняк, он обзвонит всех своих знакомых и найдет ее. Сорен будет сидеть там и ждать, надеясь, что Кингсли найдет ее.

Но.

Но если он не вернется в свой особняк...

Кингсли вытащил из кармана пиджака мобильный телефон и набрал номер.

- Молчи и слушай, - сказал Кингсли, прежде чем его ассистентка успела что-то ответить.

Тишина была ее ответом. Хорошо.

- Отвечай на следующие вопросы только да или нет. Поняла? - спросил Кингсли.

- Да, - ответила Каллиопа. Ее голос был спокойным и сдержанным. Она ничего не выдала. Он хорошо ее обучил.

- Он там?

- Нет.

- Нет? - Повторил Кингсли. - Хорошо. Теперь можешь говорить. Он сказал тебе, куда пошел?

- Нет, - ответила Каллиопа. - Он просил передать вам, что у него есть идея, где она может быть. Потом он сел на мотоцикл и уехал.

Кингсли нахмурился и прислонился спиной к ячейкам.

- Он не вернет ее, - ответил Кингсли.

- Значит, ты найдешь ее?

Кингсли не ответил. Он должен был принять решение. Каллиопа сделала это за него.

- Она бы не ушла от него не будь на то веской причины, верно? - спросила она. - Она не бросила бы его без крайней необходимости. Я знаю ее. Знаю, как сильно она его любит.

- Как и я, - ответил Кингли.

- Он сделал ей больно? Например, в плохом смысле? - спросила Каллиопа, ее голос был полон страха и замешательства. Кингсли мог ей только посочувствовать.

Кинг не ответил.

- Кинг?

Он должен был принять решение. И сделал это сейчас.

- Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала.

- Что угодно, - ответила она.

- Нужно, чтобы ты переехала в особняк. Кто-то должен позаботиться о собаках. Ты можешь сделать это ради меня?

- Я и так практически тут живу. Папа будет не в восторге, но мне уже есть восемнадцать. Он мало что может сделать с этим. Конечно. Все, что нужно.

- Ты можешь занять любую комнату, кроме моей и ее. В нижнем ящике моего стола лежат десять тысяч наличными. Комбинация...

- Я знаю код.

- Откуда?

- Ты нанял меня, потому что я та девушка, которая знает коды, помнишь?

- Верно. - Он почти усмехнулся. Он действительно знал, как выбрать себе помощника.

- Закрой дом. Запри его. Отмени все вечеринки. Отмени все, даже газету.

- Ты куда-то собираешься? - спросила она.

- Да. Я должен уехать из страны. Не говори ему, что я делаю. Я не скажу тебе, куда я направляюсь, так что тебе не придется лгать, когда он спросит. Правда в том, что я не знаю, куда еду, и даже не знаю, когда вернусь. Но ты со всем справишься в мое отсутствие. Ведь так?

- Да, справлюсь, - ответила она. На этот раз он услышал в ее голосе напряженную нотку страха. Но она была умна и сообразительна. Так же ей едва было восемнадцать, но он бы не нанял ее, если бы не доверял ей.

- Я уезжаю. Позвоню, когда смогу. Меня не будет неделю или две. Но все в порядке. Ты веришь?

Каллиопа ответила.

- Нет.

Он слишком сильно заботился о ней, чтобы заставить ее поверить в эту ложь.

- Я тоже, - ответил он. - Будь хорошей девочкой. Я позвоню, когда смогу. Позаботься о детях.

- Я буду гулять с ними каждый день, - ответила она. - И все время гладить их.

- Merci.

- Возвращайся поскорей.

Кингсли завершил звонок и убрал телефон.

Он снова выудил из кармана ключи. И вернулся к ячейкам. Под одной из них, которая предназначалась для Элли, была еще одна ячейка. Он открыл ее, достал кожаную сумку и проверил наличие паспорта и денег.

- Ради тебя Элли, - сказал он себе, вышел из автовокзала на Сорок вторую Стрит. - Я делаю это ради тебя. Не так ли?

Он поймал такси и приказал водителю отвезти его в аэропорт.

Что ж, самое время ему осуществить свою давнюю мечту. В конце концов, его мечта стать отцом умерла. Но у него были и другие мечты, мечты о том, чтобы увидеть те части мира, которые он еще не видел. Если он не уедет сейчас, то уедет ли вообще?

- Какой терминал? - спросил водитель с карибским акцентом.

- Не знаю.

- Вы не знаете? - повторил водитель.

Кингсли наклонился вперед.

- Если бы у вас были все деньги мира и вы могли использовать их, чтобы поехать куда хочется, куда бы вы поехали?

- Все деньги, сэр? - спросил водитель. - Я бы поездил повсюду.

- Повсюду.

- Повсюду, - повторил водитель. - А потом вернулся домой.

- А где ваш дом? - спросил Кингсли. Акцент был словно музыка в его ушах, французский, но не французский, теплый, словно белый песок под солнцем.

- Гаити, сэр, - ответил водитель.

Гаити. Что ж, Кингсли всегда хотел посетить Гаити. Тропический остров, долгая история с Францией. Может быть, он туда и поедет. Или сделает, как сказал водитель. Может, поездит повсюду. Он уедет сегодня и отправится путешествовать по миру. У Элли будет на одного человека меньше поводов для бегства, на одного человека меньше поводов для страха.

И если Сорен хотел так сильно вернуть свою Малышку...

Ублюдок может сделать это самостоятельно.

Глава 6

Северная часть штата Нью-Йорк

В последние минуты перед полуночью Элли приехала в Аббатство Сестер Святой Моники. Оно стояло перед ней, двухсотлетнее каменное здание, возвышающееся на три этажа из темно-зеленой травы. Прожекторы освещали высокие серые стены и мощенную булыжником дорожку, которая вела от извилистой подъездной дорожки к массивной деревянной парадной двери. Она знала об этом аббатстве больше, чем положено любой мирянке. Если кратко, она жила с матерью после окончания колледжа в надежде восстановить их разрушенные отношения. Ее мать разрешила ей переехать сюда по неизвестным причинам. Возможно, она питала те же самые надежды. Примирение, в конце концов, было для католиков таинством.

В первый же день под крышей матери Элли нашла белую папку с аббревиатурой ССМ. С и М Элли поняла. Но нет, это был ССМ - Сестры Святой Моники. Это место было для нее чужой страной. Вскоре она узнала, что мать всерьез решила воплотить подростковую мечту стать монахиней, мечту, которая сошла на нет после однодневной интрижки с парнем постарше, которая закончилась беременностью, свадьбой по залету и быстрым разводом вскоре после этого.

А теперь Уильям "Билли" Шрайбер был мертв и похоронен, и никто не скорбел по нему. Элли была уже взрослой. И Маргарет Кол была сестрой Мэри Джон из Ордена Сестер Святой Моники, небольшого ордена, состоявшего из пяти аббатств по всему миру, в общей сложности насчитывавшего менее пятисот женщин. Их предназначение, согласно литературе, которую читала Элли, состояла в том, чтобы служить Христу как истинные невесты - с любовью и преданностью, и непрестанно молиться за его церковь, пока она не обретет спасение, как Святая. Моника, мать святого Августина, непрестанно молилась о спасении своего сына.

Ночной воздух был все еще теплым из-за дневной жары, но Элли надела черную куртку, которую нашла в сумке. Она понятия не имела, что надеть, чтобы это было уместно в монастыре, но догадывалась, что чем меньше она будет выставлять напоказ свою кожу, тем лучше. Под курткой была обычная белая футболка и темные джинсы. По крайней мере, в своей черно-белой одежде она не выделялась среди сестер в их черно-белых одеяниях.

Она припарковала машину на заправке в миле от монастыря, и прошла остаток пути. Машина будет стоять, стоять и стоять, пока владелец не позвонит в полицию и не сообщит о ней. Полиция проверит приметы и позвонит Дэниелу, который, скорее всего, скажет, что одолжил машину другу, который забыл, где припарковал ее. Полиция будет сомневаться, но скажет "нет проблем", повестит трубку и Дэниел заберет свою машину.

Для этого момента, когда владелец и машина воссоединятся, Элли оставила небольшую записку в бардачке.

Дорогой Дэниел,

Я солгала. Я ушла от Сорена не потому, что он попросил меня выйти за него. Я ушла из-за того, что он сделал после моего отказа. Если бы ты был там, ты бы никогда не выдал меня Кингу. Надеюсь, у тебя никогда не будет дочки.

С любовью, Элли.

П.С. Пошел нахер.

П.П.С. Хорошая машина. Я специально помяла крыло. И дверь с водительской стороны. И с пассажирской тоже.

П.П.П.С. И капот.

***

В полночь она переступила порог и вошла в монастырь. Внутри тяжелого каменного сооружения царила тишина. Она слышала собственное дыхание, биение собственного сердца. Она дышала как раненый бегун, которому пришлось ползти к финишной прямой. Но она еще не закончила ползти. Пока не окажется за внутренней дверью. Только за этой дверью она будет в безопасности. Только за этой дверью она сможет отдохнуть.

Как и в любом другом монастыре в нем был привратник. Сорен рассказывал ей о первом привратнике в ордене Иезуитов, брате Альфонсе Родригесе, который присоединился к иезуитам после смерти своей жены и троих детей. По словам Сорена, брат Альфонсо обращался с каждым постучавшим в двери Иезуитов, словно тот был Господь Бог собственной персоной. Он работал обычным швейцаром, прославленным швейцаром в течение сорока лет. В 1888 году самый преданный швейцар в мире стал святым.

Элли не ощущала себя Богом, когда подошла к окну привратника. Она также не чувствовала себя дьяволом. Она чувствовала себя уставшей и напуганной, и больше всего на свете ей хотелось проснуться в своей собственной постели у Кингсли и обнаружить, что прошедшая неделя была всего лишь сном, всего лишь кошмаром. Она бы проснулась и обнаружила Сорена рядом в кровати, она бы перекатилась и растянулась на его груди, прижала ухо к сердцу и слушала его стук. Он бы пошевелился, проснулся и гладил ее волосы, ее избитую спину, пока она снова не уснет. Когда она бы снова проснулась, его бы уже давно не было рядом, и только пятна на простынях, рубцы на ее теле и запах зимы на его подушке будут доказывать, что он был там.

Этого Сорена она знала и любила. Она понятия не имела, кто такой этот новый Сорен, которого она встретила две ночи назад. Ее успокаивало то, что между ними теперь было несколько сотен миль. И все же нескольких сотен миль будет недостаточно. Ничего не будет достаточно, пока она не окажется за этой дверью, дверью с простой медной табличкой "Никаких мужчин за этой дверью. Мужчинам вход запрещен. Даже священникам".

Она позвонила в колокольчик и вознесла молитву Святой Монике, молясь, чтобы ее земные дочери приняли ее и приютили.

Деревянная панель в окне, напоминавшая ей старомодную банковскую кассу, отодвинулась в сторону, и оттуда на нее смотрела женщина в больших очках.

- Приветствую, дитя. Чем мы можем помочь? - спросила она, добрым, но любопытным тоном.

- Здесь моя мама. Сестра Мэри Джон, - ответила Элли, и голос ее против воли дрогнул. - Мне нужно поговорить с ней.

- Это срочно или может подождать до утра? Сейчас Великое Молчание и практически все спят.

Этот вопрос совершенно сбил ее с толку. Срочно? Ничего сейчас не сгорало дотла... кроме ее жизни. Это считается за срочно?

Да. Да, считается.

- Кто-то пытается найти меня, и это, вероятно, первое место, где он будет искать.

Глаза сестры за стеклами очков расширились еще больше.

- Этот человек опасен?

- Очень, - ответила Элли.

- Я найду ее.

- Спасибо, - ответила Элли с глубокой благодарностью.

Она закрыла деревянную панель на окне, но через несколько секунд снова появилась в дверях.

- Входите, - сказала сестра, подгоняя ее. - Это против протокола, но, если кто-то преследует вас, вам стоит подождать здесь.

Элли готова была расцеловать эту женщину за ее сочувствие. Пожилая монахиня заковыляла прочь по длинному тускло освещенному коридору, оставив Элли у двери. Даже после того, как сестра исчезла, Элли слышала, как звон ее четок и ортопедических туфель эхом отражается от каменного пола и полированных деревянных стен.

Она прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Когда она была подростком, закрытая дверь между ней и Сореном была испытанием, препятствием и игрой. Если она сидела за дверью его кабинета и делала домашнее задание, то открытие двери было лишь делом времени. Он выходил, садился рядом с ней на скамью и проверял ее работу. Она бы не пережила алгебру и начало анализа без него. Когда работа была проделана, и она убирала свои вещи, Сорен возвращался в кабинет, запирал за собой дверь, а она сидела там, глядя на дверь, любя его всем сердцем и мечтая о той жизни, которую они проведут вместе, когда он впустит ее за все свои запертые двери.

Но никогда в этих девчачьих мечтах она не представляла этот момент. Ей и в голову не приходило, что она будет благодарна за дверь позади себя и табличку на ней, запрещающую мужчинам входить. Она никогда не мечтала, что испытает облегчение от того, что Сорен не сможет добраться до нее. Она провела последние десять лет своей жизни, пытаясь добраться до него. Неужели она всю оставшуюся жизнь будет пытаться сбежать от него?

- Элли?

Элли подняла голову и увидела, что к ней приближается женщина в белом. Белое одеяние, белая вуаль и мертвецки белое лицо.

- Мам?

- Конечно же это ваша мать.

- Прости, я не... - Она не узнала собственную маму. Исчезли длинные черные волосы ее матери, так похожие на ее собственные. Исчезли юбка цвета хаки, в которой она практически жила, темно-синие кардиганы и ее вездесущие белые кеды. Элли не приехала на церемонию пострига. Она бы приехала, если бы мама пригласила, но к тому времени Элли съехала, и они перестали общаться. Элли забыла об этом, о том, что они перестали общаться. К счастью, ее мама тоже забыла.

- Что ты здесь делаешь? - требовательно спросила ее мать.

- Монахиня впустила меня сюда, за дверь.

- Нет, что ты здесь делаешь? В аббатстве?

- О... долгая история.

- Долгая история? - Повторила ее мать. - Долгая история? Я не видела тебя и ничего о тебе не слышала уже два года...

- Ты назвала меня шлюхой, мам. Неужели ты действительно думала, что я хочу продолжать тот разговор с тобой?

Спина матери заметно напряглась.

- Это было неправильно с моей стороны. Я беспокоилась за тебя, и то, что я узнала о тебе, я приняла... плохо.

- Это что, извинение?

- Да.

- И ты меня прости, - сказала Элли. Прямо сейчас она сожалела обо всем.

- Простишь меня?

- Да. Нет. Может быть.

- Может быть? - спросила мама.

- Я прощу тебя за все, что ты мне наговорила. И если ты точно помнишь, то назвав меня "шлюхой" было только началом этой дискуссии.

- Я слишком остро отреагировала. У меня были свои причины для столь бурной реакции.

- Знаю, - сказала она, хотя в то время не испытывала никакого сочувствия к матери. Между ними все было хорошо, пока однажды вечером Сорен не подвез ее домой на своем мотоцикле. Предполагалось, что ее мать задержится допоздна на церковном мероприятии, но она заболела и рано вернулась домой. Один взгляд в окно, и она увидела, как дочь целуется с католическим священником. Элли так разозлилась после того, как мать назвала ее "шлюхой священника", что высказала все. Секс. Извращения. И если ее мать осмелится сказать хоть слово об этом, Элли больше никогда не заговорит с ней, пока та жива.

На следующий день Элли съехала.

- Мам, мне нужна твоя помощь кое в чем.

- Чем я могу тебе помочь? - Спросила она, с одинаковой долей волнения и подозрения.

- Мне нужно остаться здесь на некоторое время.

Она покачала головой.

- Это невозможно. В аббатство допускаются только сестры. Тебя даже не должно быть за этой дверью.

- Может быть, они сделают для меня исключение. Я могу работать.

- Работать? Как? Мы сами выполняем все работы здесь. Мы сами готовим себе еду, убираем, занимаемся хозяйством - всем. Мы не нанимаем посторонних помощников.

- Но я могу помочь. Вам вовсе не обязательно меня нанимать. Я буду работать бесплатно.

- Нет, Элли. Я не знаю во что ты ввязалась, или с кем у тебя опять проблемы...

- Я убегаю не от копов. Мне двадцать шесть. Я не из дома убегаю. Мне нужно где-то остановиться на некоторое время, в безопасном месте.

- Значит, в этот раз ты не угоняла машин?

- Нет, - ответила она. - Ладно, одну. Но это было больше похоже на одолжение. И он получит ее обратно.

- Элли, у меня нет времени на твои игры. У меня еще много работы. У меня здесь своя жизнь, и ты в ней не участвуешь. Ты не можешь быть ею. Ты можешь прийти сюда, в часовню, на службу. Нам разрешены посещения раз в неделю. Но это святое место, прибежище.

- Мне нужно прибежище.

- Почему? Потому что тебя снова арестуют?

- Нет, мам. Потому что я ушла от него.

Тишина.

Полнейшая тишина.

Великое безмолвие. Такое громкое безмолвие, что оно эхом отдавалось от пола, словно шаги. Наконец ее мать выдохнула и перекрестилась. В глазах появились слезы, и она прошептала “Benedicta excels Mater Dei, Maria sanctissima.” Элли не очень хорошо знала латынь, но узнала молитву благодарности Деве Марии, когда услышала.

Не успела она опомниться, как мать заключила ее в объятия, и шея Элли стала мокрой от слез. Не от собственных слух, а матери. Элли закрыла глаза и вдохнула тонкий, чистый аромат талька. Кое-что в ее матери осталось прежним. Одежда, волосы, даже имя... все было другое. Но, по крайней мере, ее мать пахла точно так же.

- Детка, ты можешь остаться, - прошептала она. - Я заставлю их позволить тебе остаться.

- Спасибо. - Она тоже хотела заплакать, но слезы не шли. Она им этого не позволит. Слезы здесь не приветствовались. Элли не могла вспомнить, когда в последний раз мама обнимала ее, и так держала. Годы. Это объятие почти стоило того, чтобы уйти от Сорена.

- Ты действительно ушла от него? - снова спросила мама.

- Да, - ответила Элли.

- Насовсем? - спросила мама.

Элли кивнула, уткнувшись в плечо матери.

- Насовсем.

Глава

7

Мама Элли сопровождала ее из одного коридора в другой. Снаружи аббатство выглядело как квадрат из серого камня - три этажа в высоту и, вероятно, столько же в длину, сколько и в ширину. Внутри, однако, был настоящий лабиринт. Через каждые несколько футов они поворачивали за угол, затем еще раз. Извилистые коридоры, двери без табличек. На стенах висели распятия, иконы, святыни, бесчисленное количество изображений Святой Моники в различных позах, в различных сценах. На одной мозаике Святая Моника держала на руках своего сына святого Августина. Элли лишь на мгновение посмотрела на нее, и быстро отвела взгляд.

- Куда мы идем? - спросила она у матери, которая все это время не отпускала ее руку.

- Я иду в часовню Вечной Адорации. Мать Настоятельница сегодня там. Нам нужно будет получить ее разрешение, чтобы позволить тебе остаться.

- А она его отдаст?

- Она не любит чужаков в аббатстве.

- Это что, "нет"?

- Нет, но все равно начинай молиться, - сказала мать, и Элли сделала то, что ей было сказано.

Элли хорошо ориентировалась, но к тому времени, как они пришли к часовне, она понимала, что без посторонней помощи ей никогда не найти дорогу обратно. Хорошо. Парадная дверь была воротами во внешний мир. Это было последнее место, куда она хотела пойти.

Они прошли под отполированной деревянной аркой и вышла в открытую зону, которая была похожа на обычную гостиную. Она увидела книжные полки, корзины с вязанием и всевозможные стулья.

- Вот. Подожди меня в библиотеке, - сказала мама. - Я скоро вернусь.

Элли уселась в кресло с тростниковой спинкой, которое, вероятно, стояло здесь со времени основания монастыря в 1856 году. Оно скрипнуло под ее весом, но выдержало. Прошло несколько минут. Элли расслабилась в кресле. Два дня она держалась на парах своей ярости. Теперь же в ее теле поселилась глубокая усталость. Ей хотелось закрыть глаза и уснуть. Спать целый год, спать всю оставшуюся жизнь.

Она посмотрела направо и увидела стопку журналов на маленьком столике. «Католический дайджест». «Внутри Ватикана». «Католик Таймс». На первой полосе одного из журналов красовался заголовок: "Почему Бог требует безбрачия от священников".

- Какого черта я тут делаю? - спросила себя вслух Элли. Никто не ответил. Никто и не должен был. Элли знала, какого черта она тут делает.

Потому что ей больше некуда было идти.

- Это и есть твоя Элеонор?

Элли тут же встала. В дверях стояла женщина, которая, казалось, была шесть футов ростом. На ней были круглые очки и черная мантия, а сбоку висели изящные четки.

- Элли, это Мать-настоятельница. Мать-настоятельница, мое единственное дитя.

Мать-настоятельница оглядела Элли с головы до ног.

- Почему ты здесь? - спросила мать-настоятельница. У нее был легкий акцент, неясный ирландский, но время, проведенное в Америке, стерло большую его часть.

- Я как раз спрашивала себя о том же, - сказала она, решив попробовать быть честной.

- Она ушла от любовника, - ответила мама.

- И как же это нас касается? - спросила мать-настоятельница.

- Потому что он бьет ее.

- Мам, он…

Мать подняла руку, призывая ее замолчать. Элли закрыла рот.

- Мне очень жаль слышать это. Но разве это не дело полиции? - спросила мать-настоятельница.

- Он занимает очень влиятельное положение, - ответила мать за Элли. - И у него опасные друзья.

Элли не могла спорить ни с одним из этих утверждений. У Сорена была власть. И у него действительно были опасные друзья. Она знала это, потому что они также были и ее опасными друзьями.

- Вы уверены, что она говорит правду? - спросила мать-настоятельница у матери Элли. Элли была в пяти секундах от потери последних капель самообладания.

- Разве это не та самая дочь, у которой, по вашим словам, проблемы с законом?

- Мать-настоятельница, это было больше десяти лет назад. И я уверена, что она говорит правду.

- Мы не позволяем посторонним оставаться внутри стен аббатства, - сказала мать-настоятельница. - Это против наших правил.

- А как же правило Святого Бенедикта? - спросила ее мать у настоятельницы. - Всех приходящих странников надобно принимать, как Христа, ибо Он скажет некогда: странником был, и вы приняли Меня.

Мать-настоятельница кивнула.

- Да, и когда Христос прибыл навестить своих последователей после воскрешения, Он без колебаний подтвердил Себя. У вас есть какие-нибудь доказательства того, что ваши обвинения против этого человека верны?

Элли посмотрела матери прямо в глаза. Она понимала, что должна была сделать, но не хотела этого делать. Все внутри нее восставало против той лжи, которую она должна была сказать. Сорен не был святым, как и она. Но обвинять его в преступлении, которого он не совершал, было равносильно богохульству. Да, Сорен оступился с ней. Оступился так, что она больше никогда не посмотрит на него. Но оставить его и лгать о нем - это две разные вещи. И все же...

Она повернулась и подняла футболку. Даже не оглядываясь, она знала, что видят ее мать и настоятельница. Пять ночей назад Кингсли выпорол ее перед тем, как трахнуть, а после порол еще час. Порол, затем в ход пошла трость. Флоггер, трость, порка, ладонь. А теперь на ее спине красовались исчезающие рубцы и синяки от той долгой и прекрасной ночи.

- Иисусе, Мария и Иосиф, - произнесла настоятельница, и ирландский акцент прозвучал в полную силу. Элли опустила футболку. Она всегда любила свои рубцы и синяки, лелеяла их. Кингсли целовал их после того, как наносил. Она знала, что он специально оставлял синяки, чтобы подстегнуть Сорена, чье возвращение из Рима было неизбежным на той неделе. Рубцы были способом Кингсли сказать: "Посмотри, как нам было весело без тебя.”

- Только сестры и ретританты могут находиться на территории, - сказала мать-настоятельница. - У нас есть свои правила, которым мы должны следовать.

- Я могу быть ретритантом, - ответила Элли. - У меня есть немного денег. Сколько стоит здесь недельное уединение?

- Сто долларов.

Номер в отеле обойдется ей по меньшей мере в пятьдесят долларов за ночь.

- Я могу заплатить, - ответила Элли.

- Наверное, - ответил мать-настоятельница. - Но это крайне необычно.

- Я буду работать. Я буду вам полезна. Пожалуйста. Я не могу... Я пока не могу туда вернуться.

Что-то в голосе Элли, должно быть, дошло до матери-настоятельницы. Страх, отчаяние. А может быть, все дело в деньгах. Да и кто знает? Элли было все равно, лишь бы они позволили ей остаться.

- Если она будет работать, то пусть остается, - наконец ответила мать-настоятельница. - Будем считать это особенным отступлением. Но, не больше чем на год. Здесь мы работаем, здесь мы молимся. Здесь мы служим друг другу. Мы, никто из нас, не прячется.

Элли повернулась и посмотрела на них. Ей было так стыдно смотреть в глаза. Стыдно не из-за синяков. Стыдно из-за лжи.

- Спасибо, - ответила Элли. - Я буду работать.

- Будешь. – Мать-настоятельница шагнула вперед и посмотрела ей в глаза. - Ты будешь работать и будешь слушаться. Сестры здесь принесли большие жертвы, чтобы стать частью этой общины. Они здесь для того, чтобы любить Бога и служить ему, поклоняться Ему и молиться за его народ. Это хорошая и святая работа, и их нельзя беспокоить, донимать, прерывать или вмешиваться ни коим образом.

- Понимаю, - ответила Элли.

- У тебя был любовник во внешнем мире. Ты сохранишь эту информацию при себе. Мы все дали обет целомудрия. Считай, что ты одна из нас. Ты говоришь, что вне наших стен ты не чувствуешь себя в безопасности. Тогда ты останешься в наших стенах до тех пор, пока живешь здесь. И больше никого не приведешь на нашу территорию.

- Никого.

- Держи голову опущенной. Держись подальше от проблем. Упорно трудись. Если ты причинишь вред кому-нибудь из здешних женщин, ты будешь изгнана. Немедленно.

Элли понимающе кивнула.

- Я не... - начала она, и остановилась. Что-то застряло у нее в горле. Она с трудом проглотила это. - Я не хочу никому причинять вреда. Никогда.

- Верно. - Ответила мать-настоятельница и впервые улыбнулась. - Да, в это я верю. - Она повернулась к маме Элли. - Отведите ее в лазарет. Я пошлю кого-нибудь приготовить для нее комнату.

- Благодарю вас, мать-настоятельница, - ответила мать Элли. Слезы благодарности блестели в ее глазах. - Спасибо.

Элли взяла мать за руку, и они вместе вышли из комнаты.

- Элеонор? - Обратилась настоятельница.

- Элли.

Настоятельница натянуто улыбнулась.

- Элли.

- Да?

- Ты будешь делать то, что тебе здесь говорят. Я очень надеюсь, что ты способна следовать приказам.

Элли улыбнулась.

- Доверьтесь мне. Если я и умею что-то делать, то это следовать приказам.

Мать потянула ее за руку и вывела из комнаты.

- Мам, мне не нужен лазарет, - сказала Элли. – Можно сразу в мою комнату.

- В присутствии других ты должна называть меня сестра Джон или сестра. И да, тебе нужен лазарет.

- Это синяки и рубцы. Она исчезнут через пару дней.

- Ты выглядишь так, будто тебя ограбили.

- Мам, никого не грабят во время порки. А если и грабят, я бы чаще ходила в опасном районе.

- Это не шутка.

- Это даже не он сделал. - Он. Сорен. Хотя ее мать не знала этого имени. Она знала его как Отец Маркус Стернс. Но Элли не могла называть его Маркус Стернс, если кто-то из сестер слышал о нем. Значит будет "он".

- Я хочу знать, кто сделал это с тобой?

- Мой друг Кингсли.

- Интересное у тебя определение понятия "друг".

- Может быть, это более точное определение, - ответила Элли. - Это было по обоюдному согласию. Ты же знаешь, что мне это нравится.

- И ты знаешь, что мне ненавистен этот факт. И я ненавижу его за то, что он сделал тебя такой.

- Это не он сделал меня такой, мам. И он меня не насиловал. И он меня не соблазнял.

- Тебе было пятнадцать, когда вы познакомились. Он ухаживал за тобой.

- А еще мне было пятнадцать, когда я впервые попыталась затащить его в постель. Я пришла заранее подготовленной. - Она не могла поверить, что они опять вели этот разговор. - Если ты действительно думаешь, что он представляет опасность для детей, ты бы позвонила епископу. Но ты не хуже меня знаешь, что это не так.

- В церкви достаточно скандалов. Я не собиралась создавать новый.

- Двое взрослых не станут скандалом.

- Элли, этот человек...

- Мам, ты можешь ненавидеть его, если хочешь. Но, по крайней мере, ненавидь его по верной причине.

- Ненавидеть его по верной причине? - Ее мама встала и подошла к ней. - Я думала, что так и делаю. Тогда ты скажи мне. Каковы же истинные причины ненавидеть священника, который соблазнил и избил мою дочь?

- Ненавидь его, потому что я ненавижу его.

- Я не могу этого сделать.

- Почему нет? - спросила Элли, глядя в глаза матери.

- Потому что ты можешь перестать ненавидеть его. И тогда мне тоже придется остановиться.

Элли отвела взгляд от умоляющих глаз матери.

- Что он сделал с тобой, детка? - прошептала мама. - Что он сделал с тобой такого, что ты пришла ко мне после стольких лет?

- Я не хочу говорить об этом, - сказала Элли, когда они приблизились к ярко-белой комнате, без сомнения, лазарету или тому, что считалось таковым в этом стареющем здании.

- Тебе надо с кем-нибудь поговорить. С профессионалом, который поможет.

- Я не нуждаюсь в консультациях. Я в таком же здравом уме, как и ты. - Если не более здравомыслящая. В конце концов, это не она разгуливала в свадебном платье и говорила, что Иисус был ее мужем.

- Ты можешь поговорить с кем-нибудь здесь. Сестра Маргарет - опытный психолог. И еще раз в неделю, Отец Антонио...

Элли повернула голову и уставилась на маму.

- Ты думаешь, я буду говорить об этом со священником?

- Ну... - начала было ее мать. – Вероятно, с сестрой Маргарет?

Если бы у нее хватило на это сил, Элли рассмеялась бы. Но их не было, и она промолчала, и они молча вошли в лазарет.

Мать оставила ее сидеть в кресле, а сама пошла за другой сестрой. Через двадцать минут в лазарет вошла монахиня, на вид ровесница ее матери - не старше пятидесяти лет, - и окинула Элли внимательным взглядом. Мама представила женщину как сестру Аквинас. Поверх черной одежды на ней был надет белый фартук, а рукава заколоты так, что обнажались предплечья. Сестра Аквинас указала на кровать за белой занавески, и велела Элли ждать там.

- Я пойду проверю твою комнату и удостоверюсь, что у тебя есть все необходимое, - сказала мама и забрала сумку из рук Элли. - Я скоро вернусь. Не переживай. Ты в хороших руках с сестрой Аквинас.

- Хорошо, - ответила Элли, слишком взволнованная тем, что у нее есть место для ночлега, чтобы беспокоиться о чем-то серьезном в данный момент. - Скоро увидимся.

Мама поцеловала ее в лоб.

- Спасибо. - Слово вырвалось из уст Элли совершенно машинально.

- Ты благодаришь меня? - Ее мать казалась совершенно сбитой с толку.

- Ну, ты же уговорила их позволить мне остаться здесь. Знаю, мы не очень ладили последние несколько лет... десять лет.

- Двадцать шесть лет, - поправила мама, но по-доброму.

Она сделала паузу, чтобы рассмеяться.

- Ладно, двадцать шесть лет. Но да, я благодарна, мама. То есть, сестра Джон. Прости.

Мать обхватила ладонями ее лицо и посмотрела ей в глаза.

- Вот уже три года я каждое утро просыпаюсь и читаю одну и ту же молитву. Хочешь знать, что это за молитва?

- Ну и что же? - спросила Элли, хотя была уверена, что не хотела знать.

- Дорогой Боже, пожалуйста, пусть этот день не будет тем днем, когда он убьет ее.

Мать еще раз поцеловала ее в лоб и поспешила уйти, прежде чем Элли успела сказать еще хоть слово.

Что-то перевернулось в сердце Элли, как ручка телескопа. Впервые Элли посмотрела в окуляр материнского сердца, и теперь, в этот момент, свет сфокусировался и Элли увидела то, что видела ее мать - дочь, которую она не понимала, влюбленную в могущественного, опасного мужчину вдвое старше нее, который не мог заняться с ней любовью не причинив боли. И каждый день она боялась, что он зайдет слишком далеко и убьет ее единственного ребенка. Каждый раз, когда ее мать смотрела на Элли, она видела именно это. На какую-то секунду Элли тоже это заметила.

- За штору, - сказала сестра Аквинас. - Я сейчас приду.

Одурманенная своим видением, Элли сделала как ей было сказано, зашла за штору и в оцепенении села на больничную кушетку.

Сестра Аквинас подошла с полотенцем в руке. Она бросила его на столик и положила руки по обе стороны от шеи Элли.

- Как ты себя чувствуешь? - спросила она.

- О... я в порядке, - ответила Элли

- Ты уверена? У тебя глаза красные. Ты что, на наркотиках сидишь?

- Ничего противозаконного. Меня немного тошнило.

- Тебя рвало?

- Несколько раз.

- Ты беременна?

- С вечера понедельника - нет.

Сестра Аквинас уставилась на нее. Но это было лишь одно моргание, одна пауза.

- Выкидыш?

- Нет.

- Понятно. - Сестра Аквинас сделала глубокий вдох. - Хирургический или медикаментозный?

- Медикаментозный.

- Миферпрекс? - спросила сестра Аквинас.

- Да.

- Когда?

- Первая таблетка в понедельник. Вторая - в среду.

- Сегодня пятница, - сказала сестра Аквинас. – Значит, пять дней. - Она говорила сама с собой. - Ты была у врача после среды?

- Нет.

- Насколько сильным было кровотечение?

- Очень. Очень сильное.

- Сейчас меньше?

- Намного.

- Ты принимаешь что-нибудь еще? - Сестра Аквинас достала отоскоп и осмотрела уши Элли.

- Больше ничего.

- Тебе должны были дать Тайленол или Компазин.

- У меня есть на них рецепт, - ответила Элли. - Но мне было слишком плохо, чтобы идти в аптеку.

- Тебе никто не помог? Отец?

- Нет.

Сестра Аквинас тяжело выдохнула.

- Именно в такие моменты я вспоминаю, почему стала монахиней.

Элли усмехнулась.

- Потому что вы ненавидите мужчин?

- Нет. Потому что я больше не хотела проходить через все это в одиночку.

- Спасибо, что вы так добры ко мне, - ответила Элли.

- Я врач. Только потому, что я не согласна с некоторыми медицинским процедурами, не значит, что я не изучала их в медицинской школе.

- Вы врач? Я думала, вы монахиня.

- Я и то и другое. У меня тут есть обезболивающее. Могу дать что-нибудь от тошноты, если нужно.

- Думаю, с меня хватит рвоты.

- Возможно, кровотечение будет продолжаться еще несколько недель. Это нормально. Но я хочу, чтобы ты вернулась сюда через неделю. Мы сможем сделать УЗИ.

Элли уставилась на нее широко раскрытыми глазами.

- Вы можете здесь такое делать? У вас тут много залетевших монахинь?

Сестра Аквинс улыбнулась.

- Камни в почках. Насмотрелась на них.

- Понимаю. - Элли легла на кушетку, а сестра Аквинас принялась ощупывать ее живот. - Со мной все будет в порядке, не так ли?

- В порядке? Физически - да. Все будет в порядке. Эмоционально и духовно? Это только между тобой и Богом. Но если и есть место, где ты можешь поговорить с Богом, то это здесь.

- Я не сожалею о содеянном, - сказала Элли, и верила каждому своему слову.

- Гордыня - грех, юная леди.

- Запишите это на мой счет.

- Бог видит сердце, - все что ответила сестра Аквинас.

Сестра Аквинас продолжила поверхностный осмотр. Она больше ничего не говорила ни о выборе Элли, ни о ее духовном состоянии. Но когда Элли сняла футболку, сестра Аквинас замерла. Лишь на мгновение, и в отличие от матери-настоятельницы, никаких католических ругательств не было отпущено.

- Все не так плохо, как кажется, - сказала Элли. - Только синяки и рубцы.

- Это сделал с тобой мужчина, от которого ты забеременела?

- Да, - ответила Элли. Это не было ложью. Сорен пробыл в Риме десять недель, и за это время Кингсли был ее единственным любовником. Не было сомнений, кто отец.

Сестра Аквинас нежно положила руку на макушку Элли. Это было похоже на благословение, но Элли не понимала, что сделала, чтобы заслужить благословение.

- Бог видит сердце, - снова произнесла сестра Аквинас. На этот раз это не прозвучало как банальность. На этот раз это прозвучало как извинение.

Сестра Акивнас нанесла какую-то мазь на ее синяки и дала недельный запас легких анальгетиков. Элли с благодарностью приняла таблетки. Было бы здорово снова избавиться от боли. Что еще лучше таблеток, сестра Аквинас принесла поднос с едой. Разогретые остатки ужина, но Элли съела все до единой крошки.

- Лучше? - спросила сестра Аквинас, когда пришла за подносом.

- Намного. Почти человек.

- Хорошо. Нам нравятся люди здесь, - ответила она с улыбкой. - Сестра Мэри Джон скоро вернется. Ложись и отдохни немного.

Отдых звучал просто божественно. И отдых был божественным. Подушка под ее головой ощущалась облачком. Простые белые хлопковые простыни можно было назвать шелком. Она была в безопасности, наконец-то в безопасности. И вот теперь, наконец-то она смогла заснуть.

Элли закрыла глаза.

Затем услышала шум.

Она села на кушетке, сердце ее бешено колотилось в груди.

Казалось, по собственной воле ее тело заставило ее подняться на ноги, а ноги - двинуться вперед. Ее шаги привели ее к окну в лазарете. Было уже далеко за два часа ночи, и на многие мили вокруг было темно. Элли видела луну и звезды, и легкое отражение их на холмах, полях и лесах, окружавших аббатство. Больше она ничего не видела. Но ей и не нужно было этого видеть. Она услышала.

- Что там? - спросила сестра Аквинас, подойдя к ней. - Там машина?

- Нет, - ответила Элли глухим и испуганным голосом. - Мотоцикл.

- Откуда ты знаешь?

- Я разбираюсь в машинах, - ответила она. - И я разбираюсь в мотоциклах. Это Дукати 907 I.E. 1992 года. Черный.

Сестра Аквинас усмехнулась.

- Ты знаешь цвет?

- Это был единственный год, когда они выпускались в черном.

Монахиня прищурилась и выглянула в темноту ночи.

- Твой знакомый? - спросила она, глядя на Элли с любопытством в глазах.

Элли отступила на шаг от окна.

Затем еще один шаг

И еще один. Она покачала головой.

- Нет.

Глава 8

2015

Шотландия.

- Я не знал, - сказал Кингсли, и Нора посмотрела на него.

- Чего ты не знал? - спросила она.

- Не знал, что тебе было так тяжело. - Кингсли оперся спиной о столбик кровати у изножья и его взгляд блуждал по ее лицу. - Я не знал о боли.

- Через пару дней все было в порядке. Сильные судороги, вот и все. Женщины привыкли к ним. - Она пожала плечами. Прошлое осталось в прошлом. Она все еще помнила эту боль, но не было причин рассказывать Кингсли, насколько хорошо она ее помнила.

- Нам с тобой следовало быть более осторожными, - сказал Кингсли.

- Мы были связаны жидкостью. Это то, что мы делаем. И этот риск мы берем на себя, - ответила Норм. - Я не виню тебя. Или себя. Уже нет. Неурядицы случаются, верно?

- Мне жаль, что ты прошла через это в одиночку, - сказал Кингсли. - Я давно должен был это сказать.

Она улыбнулась ему, благодарная за эти слова.

- Ты хотел детей, и я знала об этом. Это было бы слишком по-садистски, даже для меня, заставить тебя держать меня за руку в течение всего процесса.

- Я думал... - Начал Кингсли и остановился.

- Продолжай, - вмешался Сорен. - Наконец-то мы об этом заговорили. Продолжай.

- Я думал, что потерял свой единственный шанс стать отцом, - признался Кингсли. - Я убедил себя в этом, вот почему я не был рядом с тобой так, как должен был быть.

- Ты сделал все, что мог. - Нора вытянула ногу и прикоснулась пальчиками к Кингсли. - Мы оба.

- Я нет, - вмешался Сорен.

- Ты был в Риме. - Она повернулась и посмотрела на него. - Ты ничего не мог сделать.

- В какой-то момент я сделал что-то не так. Если бы не сделал, ты бы не побоялась рассказать мне, - ответил Сорен.

- Я не боялась рассказать тебе, - ответила Нора, не совсем честно. - Я не хотела впутывать тебя в это. И не хотела ни с кем говорить. Как только я узнала, я поняла, что нужно было сделать. Не было причин обсуждать это.

- За исключением того, что ты принадлежала мне, и ты переживала трудные времена, - сказал он. - Я бы хотел быть рядом.

- А я бы предпочла уединиться, - ответила она.

Сорен взял ее за руку и поцеловал тыльную сторону ладони. Его способ сказать: "Ты выиграла этот раунд".

- Это был ты, верно? - Спросила Нора. - Мотоцикл, который я слышала?

- Да. - Он пристально посмотрел на нее, словно пытаясь увидеть ту женщину, которой она когда-то была, и примирить ее с женщиной, стоящей перед ним.

- Почему ты приехал ко мне? - спросила она.

- Я должен был, - просто ответил он. - Если был малейший шанс, любой шанс, что я смогу поговорить с тобой или увидеть, я должен был им воспользоваться.

- Откуда ты узнал, где я? - спросила она. - Я уехала одним днем, а следующей ночью ты нашел меня.

- Я знал, куда ты пойдешь, потому что ты сделала то, что я бы сделал на твоем месте, - ответил Сорен. - Если бы я был напуган и испытывал боль и был в бегах.

- Ты бы ушел в монастырь? - спросила она, улыбаясь этой мысли.

Сорен улыбнулся.

- Нет. К маме.

- Мне бы очень хотелось отправиться в дом твоей мамы, - сказала Нора и посмотрела на Кингсли, который весьма пристально наблюдал за ними. Первым ее инстинктом было уехать из страны и спрятаться в доме Гизелы в Дании. Она сразу же его отвергла.

- Она бы приняла тебя, - сказал Сорен. - Ты знаешь, как сильно она тебя любила. И не важно, что я священник. Она считала нас мужем и женой.

- Знаю. И знаю, что она бы хорошо позаботилась обо мне, - ответила Нора, и тысяча воспоминаний о матери Сорена всплыли в голове. Ее пышные оладьи, которые она пекла зимой. Слушать как она и Сорен играли на рояле. Долгие разговоры с ней, пока Сорен на улице играл с племянницами. Нора чувствовала, как Гизела хотела, чтобы Сорен оставил священничество, женился и завел детей, но никогда не говорила об этом ни слова. Его мать уважала их совместную жизнь, их выбор, даже все риски, которые они брали на себя. И Нора любила ее за то, что она не пыталась изменить их обоих.

- Возможно, ты была бы счастливее с моей матерью, чем со своей, - сказал Сорен, зная, насколько напряженными были ее отношения со своей матерью. Напряженными до того дня, когда мама Норы умерла два года назад.

- Возможно. Но я любила твою маму слишком сильно, чтобы заставлять ее выбирать между своим единственным сыном и мной. Это было бы нечестно по отношению к ней, - ответила Нора.

- Учитывая то, как я вел себя той ночью, можно с уверенностью сказать, что она встала бы на твою сторону, - ответил Сорен. Нора гадала, как бы изменилась ее жизнь, если бы она решила бежать к маме Сорена, а не к своей. Тот год в монастыре мамы изменил все, а если бы она поехала к Гизеле, она бы, скорее всего, вернулась к Сорену через неделю в качестве его сабмиссива. – Он встал на твою сторону против меня, - Сорен кивнул в сторону Кингсли.

- Ты не можешь меня осуждать, - сказал Кингсли без малейшего намека на раскаяние. - Ты облажался, а я хотел вырвать тебе сердце голыми руками. Как приятно говорить это вслух.

Нора усмехнулась, и, к удивлению, Сорен сделал то же самое.

- Я и тобой был не очень доволен, - сказал Сорен. - Ты уехал, не сказав ни слова. Никому не сказал, куда отправился, даже Каллиопе.

- В этом и был смысл, - ответил Кингсли, перекатываясь на спину. - Как я мог сказать кому-то, куда уезжаю, если сам не знал куда направляюсь? Я добрался до аэропорта и купил билет на ближайший международный рейс.

- И куда же ты полетел? - спросила Нора.

- Греция, - ответил Кингсли. - Затем Япония. Месяц провел к Гонконге, месяц в Новой Зеландии. Новая Зеландия подарила мне островную лихорадку. Затем Филиппины, и после них французские Карибские острова.

- А я тем временем была в монастыре на севере Нью-Йорка. Следующий раз, когда решу покинуть город, я поеду в твое туристическое агентство, Кинг, - ответила она.

- Больше никаких побегов, - сказал Сорен. Нора переползла кровать и поцеловала его.

- Больше никогда, обещаю, - ответила она, с уверенностью в каждом слове. Они снова поцеловались, и Сорен положил ладонь на ее шею, прижимаясь к ее ошейнику, чтобы она ощутила его на горле. Она не хотела говорить о том годе, но теперь, когда они открыли ящик Пандоры, ей стало легче, словно последняя и окончательная стена между ними тремя наконец рухнула. Им стоило выговориться много лет назад. Они с Кингсли никогда не говорили о той прерванной беременности, но Сорен был прав, как и всегда. Неведение не было блаженным. Неведение было трусостью.

- Прекрати целовать его, - вмешался Кингсли. - Переходи уже к той чертовой монашке.

Нора повернула голову и сердито посмотрела на Кингсли.

- Я расскажу тебе о моей первой ночи с Джульеттой, если ты расскажешь мне о своей монахине. История хороша, - продолжил Кингсли. - Договорились?

- Честная сделка, - ответила Нора, и протянула ему руку. Кингсли пожал ее. - Но моя монахиня не появлялась около восьми месяцев. Дай-ка подумать, приехала я в июне. Была почти весна, когда я первый раз увидела ее.

- Тогда же я познакомился с Джульеттой. В феврале на пляже Гаити. Не помню дня недели, но помню был День Святого Валентина. Кто-то сказал мне об этом. - Он усмехнулся чему-то, но не сказал, чему именно.

- Начинай ты, - сказала Нора, перелезая через Сорена и вставая с кровати. - А я открою бутылку вина.

- Мы храним его для приема гостей, - напомнил ей Кингсли.

- Если эта гроза не прекратится, мы все утонем к утру и все вино испортится.

- Хорошая точка зрения, Элли, - ответил Кингсли. - Я выпью из большого бокала. У меня будут проблемы с Джулс, когда она узнает, что я прячусь от нее. И, скорее всего, будут проблемы из-за алкоголя.

- С чего бы ей злиться на тебя за то, что ты пьешь? - спросила Нора.

Кингсли широко улыбнулся.

- Потому что ей нельзя пить следующие семь месяцев, опять.

Нора чуть не выронила бутылку вина.

- Джульетта беременна? - спросила Нора.

Кингсли прижал палец к губам.

- Теперь об этом знаете только вы двое.

Нора подбежала к Кингсли и обняла его.

- Ах ты шлюшка, - сказала она, целуя его в обе щеки.

- Она хотела двоих, - ответил Кингсли. - И le prêtre не кажется удивленным.

- Я пытаюсь изобразить удивление, - ответил Сорен с хитрой улыбкой.

- Ты знал? - спросила Нора.

- Мы с Джульеттой недавно работали над кое-чем. У нее закружилась голова, и она чуть не упала в обморок. Она рассказала, почему чувствует себя не очень хорошо, в обмен не вызывать скорую.

- И ты мне ничего не сказал? - спросила Нора, схватив его за ворот рубашки и щелкая его по носу. - Ты придурок.

- Я священник. Хранить секреты - моя работа, - напомнил он ей, убирая ее руки со своей рубашки и целуя их. Он перевел взгляд с нее на Кингсли. - Я очень рад за тебя. И рад, что ты, наконец, сказал что-то, чтобы я мог сказать тебе об этом.

- Ты счастлив? - спросила Нора Кингсли, уже зная его ответ.

- Папа католик? - спросил Кингсли.

- Папа Франциск иезуит, - ответил Сорен.

- И католик, - добавил Кингсли.

- В том, чтобы быть иезуитом есть свои преимущества, - сказал Сорен.

Нора вздохнула.

- Типично. Как типично.

Сорен выбрался из постели и встал перед Кингсли. Он обнял Кингсли сзади за шею, наклонился и поцеловал его. Нора отвернулась за вином, оставляя их наедине. Она разлила «Сира» в три шикарных бокала. Один она вручила Кингсли, второй Сорену, а третий оставила себе.

- Когда собираешься сказать Нико, что он снова станет братом? - спросила Нора, снова ложась на кровать и стараясь не пролить вино на простыни. Они уже испытывали свою удачу в игре с огнем и очень влажным сексом. Если ей удастся вернуть депозит за комнату, это будет чудом.

- Скоро, - ответил Кингсли. - А теперь, когда вы знаете, я позвоню ему завтра. Думаешь, он будет счастлив?

- В восторге и умиротворении, - ответила Нора. - Чем больше у тебя детей, тем меньше он хочет иметь своих. Он уже сделал Селесту законной наследницей своей винокурни. Но только не говори ей об этом. Ей всего три года, но я вижу, как она пытается совершить переворот.

- Я рад, что в ближайшее время мне не придется беспокоиться о том, чтобы стать дедушкой, - сказал Кингсли и подмигнул ей. Он положил подушку под спину, вытянул ноги и скрестил их в лодыжках. У него были ноги профессионального футболиста, которые килт обнажал с удивительной эффектностью. Неудивительно, что Джульетта с ее фетишем и гормонами, связанными с беременностью, не слазила с него последние два дня.

- От меня ни единого шанса, - сказала Нора. - За доктора Хелен Фабер. - Она и Кингсли чокнулись бокалами, что, скорее всего, было первый раз в истории, когда двое пили за женскую стерилизацию. Но опять же, других Кингсли и Норы в истории нет. С учетом того, что они пережили вместе, у них было два выбора - ненавидеть друг друга или любить. Они были так похожи, что ненавидеть друг друга было бы все равно что ненавидеть самих себя. И оба они были слишком самонадеянны для подобной ерунды.

Поэтому они выбрали любовь.

- Я должен поблагодарить тебя за моих детей, - сказал Кингсли, указывая на нее бокалом. - За двоих и одну треть из них.

- И почему это?

- Я бы никогда не узнал о Нико, если бы не ты. Я бы никогда не встретил Джульетту, если бы ты не ушла от него. - Он указал на Сорена.

- А мне не достанется похвалы? - спросил Сорен.

- Oui, ты получаешь все заслуги за то, что был таким огромным мудаком, что ни один из нас не хотел видеть тебя целый год.

- Спасибо, - ответил Сорен, поднимая свой бокал. - Похвала там, где она нужна.

- Ты знал, что Джульетта станет матерью твоих детей, когда ты познакомился с ней? - спросила Нора.

- Как раз наоборот, - ответил Кингсли. - Я думал, что она будет ужасной матерью, когда увидел ее. В свою защиту скажу, она оскорбляла детей. В ее защиту - они это заслужили.

- Неудивительно, что Джульетта не рассказала мне о том, как вы познакомились, - сказала Нора, снова натягивая на себя простыни. Она крепко прижалась к Сорену, наслаждаясь его теплом и близостью.

- Джульетта, - начал Кингсли, и его голос слегка изменился. Он казался отрешенным, и Нора гадала, что он вспоминал и почему испытывал столько боли. - Тогда она была в трудном положении. Можно сказать, в ловушке.

- И что же ты сделал? - спросила Нора, желая услышать историю Кингсли о том годе, как и они желали услышать ее.

- Я сделал то, что делаю всегда, когда встречаю красивую женщину, - ответил Кингсли и пожал плечами. - Я трахнул ее.

Глава 9

2004

Гаити

Кингсли проснулся в то утро и решил трахнуть первую попавшуюся девчонку. К счастью, в его постели удобно расположилась девушка. Кто она такая, он точно не помнил, но это не имело особого значения. Она была здесь по его приглашению и по своему выбору. Имена, даты, места - все остальное не имело значения.

Он познакомился с ней вчера вечером. Вчера вечером он зашел в бар, выпил несколько галлонов рома… или чего-то еще. Он познакомился с официанткой, которая говорила на традиционном французском и немного на английском. Он говорил по-английски и достаточно по-креольски, чтобы она сидела у него на коленях после третьей рюмки и он привел ее к себе домой после шестой. Дом был не более чем лачугой на пляже, обставленной кроватью и хорошо укомплектованным баром, но это не помешало ей провести ночь с ним и на нем. Роскошная девушка. Кожа и глаза цвета кофе, короткие вьющиеся волосы, образующие ореол вокруг ее лица, губы, похожие на леденцы, которые он отчетливо помнил, как кусал.

И в любую минуту он вспомнит ее имя. Он перекатился на бок, прижался к ее спине и поцеловал плечо. Ее имя начиналось на С. Он хотел сказать Сабрина, но не совсем оно. Она вытянулась во сне и прижалась к нему. Черт. Сегодня утром он даже своего имени не помнил.

Она перевернулась на живот и Кингсли провел рукой по ее спине. У нее была мягкая гладкая кожа женщины, которая проводит свои дни обнаженной на песке.

- Bon maten, - пробормотала она, когда он прикусил ее шею, слегка пахнущую цитрусом. Не отрывая губ от ее тела, он потянулся через кровать, достал презерватив и раскатал его. Больше никаких несчастных случаев. Больше никаких ошибок. Больше не будет такого утра, как в прошлом году, когда он собственными глазами увидел последствия своей небрежности.

Он выбросил эту мысль из головы, когда лег на девушку сверху.

- Oui? – спросил он. - Non?

- Wi, - ответила она по-гаитянски креольски, что означало "да", и одарила его улыбкой, которая тоже говорила "да".

Он усмехнулся ей на ухо, раздвинул коленями ее бедра и вошел в нее несколькими медленными толчками. Она все еще была влажной и открытой после секса, которым они занимались несколькими часами ранее. Влажная и теплая, он застонал от удовольствия. Он уже давно не позволял себе заниматься ванильным сексом. Это было похоже на отпуск - ленивый, легкий, потакающий своим слабостям.

Но он не жаловался, как и Сабатина.

Сабатина - вот как ее звали.

Кингсли прижимался к ее бедрам, стараясь быть медленным. Ее рот открылся под его натиском, увлекая язык в дюжину поцелуев, дюжину укусов. На вкус она напоминала белое вино и груши. Опустив голову, он взял сосок в рот и глубоко всосал его, и она выгибалась ему навстречу. Он проникал глубже, и она приветственно приподняла бедра. Прошлой ночью... он едва помнил, как трахал ее, хотя знал, что ему это нравилось, и ей тоже. И все же это было похоже на первый раз с ней, поэтому он не торопился, наслаждаясь каждым толчком и приятным давлением, которое возникало в его животе, бедрах и спине.

Ее губы изогнулись в улыбке опьянения. Она тихо пробормотала что-то по-креольски. Он не понял ни слова, но тон был, несомненно, подбадривающим. Он лизал и целовал ее, переходя от одной груди к другой. Продолжал двигаться внутри нее, сильнее и глубже. Она вытянула руки и обвила их вокруг его шеи. Повинуясь чистому инстинкту, он схватил ее за руки, прижал запястья к кровати по обе стороны от ее головы, и проник в нее с жестким толчком. Она ахнула и закричала. Кингсли замер.

- Не останавливайся, - сказала она по-английски с сильным акцентом. Он сильнее навалился на запястья, больше силы в толчки и втрахивал шесть дюймов в матрас. Распластавшись под ним, она принимала все, что он давал, без протеста и с энтузиазмом. Он отпустил одно запястье и закинул ее ногу себе на бедро. Когда он вышел из ее тела, он вышел до самой головки. Когда проникал внутрь, то проникал на всю длину сразу так глубоко, как мог. Глубокая пульсация резонировала в его бедрах и ногах до самого члена. Он не мог долго продержаться, но, к счастью, и она тоже. Он ускорил темп и был вознагражден чувственным стоном ее оргазма, и последующими сокращениями ее лона вокруг него.

Он впился пальцами в ее плоть и наконец позволил себе кончить. Освобождение, когда он рухнул на нее, было глубоким. Ему хотелось закрыть глаза, заснуть оставаясь внутри нее и не просыпаться несколько дней. Вместо этого он покинул ее и лег на бок лицом к ней.

- Тебе понравилось? - спросил он.

- Non, - ответила она с широкой улыбкой. – Мне очень понравилось. Но...

- Никаких, но, - ответил он. - Оставайся. Я найду завтрак.

- Не могу. - Она встала и покрутила шеей вправо и влево Она подняла с пола свое платье и натянула его через голову. - Мне нужно идти.

- Тебе обязательно нужно работать?

- Няня, - ответила она. - Маман сегодня работает. - Она быстро и крепко поцеловала его, прежде чем соскользнуть с кровати. Она обула сандалии и перевязала волосы лентой. - Но я могу вернуться завтра ночью.

- Тебе стоит, - ответил он. - Я буду здесь.

- Как долго? - спросила она.

- Не знаю, - ответил он. - Пока они не вышвырнут меня с острова.

- Это Гаити. Если ты тратишь здесь деньги, то можешь остаться навсегда.

- Может быть, я так и сделаю. - Его деньги еще не скоро закончатся. И мысль о том, чтобы вернуться в Нью-Йорк сейчас, зимой, где дома его никто не ждет, кроме священника с разбитым сердцем?

- Хорошо. Я никогда раньше не трахалась с белым мужчиной.

- Поэтому ты пошла со мной?

- Wi, - ответила она и подмигнула.

Кингсли рассмеялся.

- Я чувствую себя таким использованным.

- Хочешь, чтобы я вернулась и использовала тебя еще раз?

- Почему бы и нет? - спросил он.

- Не знаю. - Она с прищуром смотрела на него. - Ночью во сне ты говорил о другой девушке.

- Да? О ком же? - Насколько ему было известно, Кингсли уже много лет не разговаривал во сне. С того самого года, как он переехал на Манхэттен и все еще не оправился от огнестрельного ранения.

- Ты так и не назвал ее имени. Это была "она". Кто она?

- Должно быть, мне что-то снилось. Я знаю многих девушек. У них у всех есть имена.

Сабатина улыбнулась.

- Может быть, я снова воспользуюсь тобой сегодня вечером. Приходи в клуб, если хочешь. Я буду твоей парой в День Святого Валентина.

- Сегодня День Святого Валентина?

- Ты не знал?

- Я даже не помню, какой сегодня год.

Смеясь, она наклонилась и поцеловала его еще раз.

- 2004. День Святого Валентина. А сейчас мне нужно домой, пока маман не убила меня.

- Ты живешь с родителями? - спросил Кингсли.

Она кивнула и наклонилась завязать ремешки на сандалиях.

- Сколько тебе лет? - спросил он.

- Восемнадцать, - ответила она и выпрямилась.

Живот Кингсли несколько раз перевернулся. Восемнадцать? Ей было всего восемнадцать? Его последней девушке было двадцать семь. Где-то в глубине души его совесть напомнила о своем существовании.

- У меня есть правило. Я не трахаю женщин моложе двадцати пяти.

- Тогда ты нарушил свое правило. - Она снова рассмеялась. - Все хорошо. Мне нравятся мужчины постарше.

Она провела рукой по его волосам и после еще одного поцелуя, на который он не ответил, ушла.

Где-то у него были часы, но он не стал их проверять. Все, что он сделал, это схватил полотенце, обернул его вокруг талии и пошел к океану. Должно быть было рано. Было похоже на то. Но температура уже была около 26 градусов. На его участке пляжа еще никого не было, поэтому он сбросил полотенце и нырнул голым в прозрачную воду. Он проплыл ярдов сто, после чего лег на спину. Когда в последний раз он принимал настоящую ванну или душ? Он не помнил. Кому нужна фарфоровая ванная, когда в пятидесяти футах от двери находится океан?

Пока он плавал под утренним солнцем, то пытался забыть, как прошлой ночью трахнул девушку на двадцать один год младше его. Двадцать один год. Он был достаточно взрослым, чтобы быть отцом и даже больше того. Но опять же, он потерял девственность в двенадцать или тринадцать... двенадцать может быть. Тринадцать? Сколько бы ни было, по этой математике он не мог трахать кого угодно младше себя на тринадцать лет. Это был возраст Элли... двадцать шесть. На минуту он позволил себе подумать о ней, чего уже несколько месяцев старался избегать. Где она осела? Сдалась ли она и вернулась к Сорену? Он сомневался. Раз в неделю он звонил в свой офис и говорил с Каллиопой. Никаких новостей от нее. В доме было тихо. В городе было тихо. Собаки были довольны и его клубы процветали в руках его способных менеджеров. Все скучали по нему, говорила Каллиопа. Но он никому не был нужен.

И никто в доме не видел и не слышал ни Элли, ни Сорена с тех пор, как Кингсли покинул страну в июне. Или они ворковали в постели Сорена, восполняя все то, что произошло между ними, или она все еще отсутствовала, а он все еще искал. Кингсли отказывался признать, что ему не все равно, какой это был из вариантов. Его роль в их семейной драме была исполнена. Они были взрослыми людьми. Они не нуждались в его присутствии, чтобы решать свои проблемы за них.

Все же...

Тем не менее...

Он не мог перестать гадать.

Он нехотя поплыл к берегу и схватил с песка полотенце. Он не вытирался. В такую жару нет нужды. К тому времени, как он доберется до своей пляжной хижины, он почти высохнет. Вернувшись в дом, он выпил бутылку воды и натянул рваные брюки цвета хаки и белую рубашку. Он даже не потрудился застегнуть ее. Он надел темные очки и вышел обратно в жаркий день в поисках еды, алкоголя и всего остального, что могло бы помочь ему пережить этот день.

Хижина на другом участке пляжа в полумиле отсюда продавала посетителям рыбу и фрукты. Может быть, он там и поест. Он мог бы и дальше идти. Впрочем, это не имело значения. Он не собирался голодать. И у него не было расписания. Если бы он был честен с самим собой, то признал бы, что ему скучно. Скучно в раю. Но после пяти недель сна на пляже, купания на пляже, прогулок по пляжу, еды на пляже, секса на пляже... он бы убил за вид небоскреба, особняка или телевизора, транслирующего французский футбольный матч. Он понятия не имел, как дела у "Les Bleus" в этом сезоне. Пока они бьют Данию, он может спокойно спать по ночам. Когда он позвонит домой в следующий раз, он попросит Каллиопу проверить счет. Даже в раю у мужчин были потребности.

Кингсли повернул за угол и почувствовал аромат жареной рыбы. Вместо того чтобы пробудить аппетит, это заставило его желудок сжаться. После количества выпитого прошлой ночью, он еще не был готов к твердой пище. Может через час или два он поест. А пока он будет бродить, не заботясь о том, куда его несут ноги.

Он очень быстро начал беспокоиться о том, куда несут его ноги, когда понял, что они привели его в сильно загруженный туристами район. Он был бы счастлив провести все свое время на Гаити, не встречая ни одного белого американца. До сих пор он довольно хорошо держался подальше от счастливых семей и/или бизнесменов, пытающихся найти новый способ использовать красоту и ресурсы Гаити. Тем не менее, везде, куда бы он ни посмотрел, он видел белые лица, щурящиеся за модными солнцезащитными очками, девочек-подростков в крошечных бикини, мальчиков, строящих и разрушающих песочные замки друг у друга, скучающих матерей и скучающих отцов, пытающихся притвориться, что они не раздражены своими детьми, прерывавших их чтение или сон.

Как люди жили так скучно, настолько скучно, что не хотелось убить себя? Никогда не быть скучным - единственная заповедь, которой следовал он. А остальные заповеди он рассматривал как предложения.

Ему не хотелось признавать, что, возможно, если он останется здесь, на Гаити, ему тоже станет скучно. Переспать по ошибке с восемнадцатилетней девушкой было единственным нескучным занятием за последние недели.

Скучный и скучно. Каждый день он делал одно и то же, ходил по одним и тем же тропинкам, видел одни и те же лица – плюс - минус несколько незначительных вариаций. Он не доставлял никаких неприятностей, не затевал никаких драк, не шантажировал политиков и занимался только самыми незначительными и не слишком впечатляющими сексуальными делами. Если события в скором времени не станут более интересными, ему придется вернуться на Манхэттен, чтобы найти причину не пустить в голову пулю.

Хорошо, что он не взял с собой пистолет.

Несколько женщин и еще больше девочек-подростков бросали на него оценивающие взгляды, пока он пробирался через их шезлонги и пляжные стулья. Он замечал их хищные взгляды, их понимающие улыбки друг другу. Американские женщины в чужих странах были более прожорливы, чем стая акул в безумном кормлении. Неужели они не могут отдохнуть в пригороде, откуда приехали? Он взглянул на их спутников и закатил глаза за солнцезащитными очками. Неудивительно, что они пялились на него. Им действительно стоило оставить дома ненужный багаж.

Он прошел мимо скопления бальзамника и пальм. Вне тропинки земля была более каменистой. Ему было плевать. Этим утром он вспомнил надеть ботинки, прежде чем двинуться в путь. Ботинки были приятным дополнением на пляже утром. И если он не планировал носить обувь, он бы предпочел и вовсе ничего не надевать.

Сапоги. Он скучал по своим сапогам. Он скучал по своим сапогам и своей кровати. Хижина на пляже была не плоха, но кровать была едва ли двуспальной. В ней могли поместиться только двое. После перелета с Новой Зеландии на Филиппины, он приехал на Гаити пять недель назад и арендовал хижину. Но, возможно, пришло время возвращаться домой. Каллиопа спрашивала его каждую неделю, когда он вернется домой. Но он до сих пор не дал ей ответа. Если Элли все еще в бегах, он бы дал ей восьмимесячную фору, чтобы спрятаться. И возможно, Сорен понял намек на то, что на этот раз Кингсли не будет делать за него грязную работу. Кингсли обернулся. Он позвонит. Узнает, какие варианты перелета были на этой неделе. Может, пришло время возвращаться. Или, по крайней мере, ехать куда-то еще. Мартиника? Сент-Круа? Майами? Манхэттен? Он будет скучать по Гаити. В конце концов, здесь было красиво, безмятежно, мирно.

И скучно.

Кингсли услышал крик.

Он резко обернулся, все его чувства были в полной боевой готовности. Крик был громким, пронзительным и болезненным. Он пробежал еще несколько шагов вглубь деревьев и увидел мальчика — бледного и все еще с детским жирком, несмотря на то что ему было двенадцать или тринадцать лет, — визжащего в агонии. Другой мальчик рядом с ним опустил камень размером с кокос на землю.

- Выбери кого-нибудь под стать себе, - услышал Кингсли голос женщины, кричавшей на мальчика с сильным французским акцентом.

Затем в воздухе просвистел камень и снова ударил мальчика по спине его футболки с надписью Ludacris

- Чокнутая сука, - выкрикнул мальчик. Женщина подняла еще один камень и швырнула в него, попав в бедро.

- Tu n’es qu’une merde, tu ne sais à rien, - прокричала она.

- Ты псих, - закричал его друг, и поднял камень размером с кулак. Женщина бросала камни размером с грецкий орех, от которых не оставалось ничего, кроме синяков. Этот мальчик жаждал крови.

- Давай, - сказала она. - Вы жестокие маленькие ублюдки.

Кингсли встал между женщиной и мальчиками.

- На твоем месте я бы этого не делал, - сказал Кингсли на английском мальчику с большим камнем.

Мальчики только взглянули на него и приняли первое разумное решение в своей юной жизни.

- Давай. Пойдем, - другой, более смышленый парень, крикнул другу. Старший мальчик бросил свой огромный камень и побежал так быстро, как только могли нести его бледные безволосые ноги.

- Casse-toi, - донесся женский голос. Она выругалась на французском, но тут же перешла на английский, увидев его рядом. Должно быть, она приняла его за американца. Как оскорбительно!

- Мне стоило их убить.

Она наклонилась и подняла футбольный мяч.

- Вы забыли свой мяч, - прокричала женщина, в этот раз на английском. - Хотите его вернуть?

Она замахнулась, словно бросает его. Кингсли остановил ее.

- Я заберу его, - сказал Кингсли. Он взял мяч из ее рук, бросил его на песок и пнул с идеальной силой и точностью. В сотне футов от него мяч ударил старшего мальчика сзади по ногам, и тот упал на колени. Он вскочил и снова побежал.

Кингсли посмотрел на женщину. Она посмотрел на него.

- Ты хорошо целишься, - сказала она.

- Ты не первая женщина, которая говорит мне это. - Он ждал. Женщина поняла шутку. Он видел это по ее глазам. Однако она не находила это смешным. Она отвернулась от него и опустилась на колени.

- Что они делали? - спросил ее Кингсли.

- Убивали малышей.

Кингсли посмотрел вниз и увидел птичье гнездо, разбитые яйца, жидкость из которых сочилась на песок. Маленькая птичка с желтыми кончиками крыльев хаотично бегала от стресса вокруг ветвей цветущего куста. У женщины, изучавшей разбитое гнездо, была темная кожа и большие черные глаза. Слава Богу, она выглядела гораздо ближе к двадцати восьми, чем к восемнадцати. Ее длинные прямые волосы были собраны в элегантный высокий хвост. На ней была белая юбка до лодыжек и белый топ с открытыми плечами, который оголял ее мускулистый плоский живот. Она была высокой. Почти такой же высокой, как и он. Ее глаза были полны ярости, а ладони сжаты в кулаки. У нее была осанка Клеопатры, красота Венеры и гнев Бога. И кем бы она ни была, она пыталась забить камнями двух мальчиков до смерти за то, что они бросали камни в птичье гнездо.

- Маленькие монстры. Посмотри, что они наделали.

- Хочешь, чтобы я убил их? - спросил Кингсли, его предложение было почти искренним. Он с трудом мог представить себе хорошего человека, выросшего из мальчика, который ради удовольствия раздавил бы птичьи яйца. - Я не взял с собой пистолет, но могу использовать руки. Я могу утопить их и сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай. Oui? Non?

Она стрельнула своими темными глазами в его направлении.

- Ты издеваешься?

- Отнюдь, - ответил он. Pas du tout. Если эта женщина попросит его принести головы этих мальчиков на блюде, он сделает это.

- Нет, - ответила она. - Отпусти их. Они в руках Божьих. Как и мы все.

Возможно, это была банальность - в Божьих руках - но то, как она это произнесла, прозвучало как страшная угроза.

Женщина сидела на коленях перед кустом, который парни атаковали своим камнями. Она изучала сцену кровавой бойни - разбитые яйца, разрушенное гнездо.

- Мужчины все разрушают, - сказала она, разговаривая сама с собой. - Почему они должны все разрушать?

Осторожно, словно гнездо было сделано из стекла, женщина подняла его с земли и спрятала на дереве. Затем снова наклонилась и засыпала разбитые яйца песком. Она делала это так тихо, с благоговением, словно исполняла священный ритуал погребения. Птица-мать опустилась на песок, ища своих потерянных детенышей.

- Попробуй снова, мама, - обратилась женщина к птичке. - Попробуй ради меня.

Он посмотрел на ее лицо, и увидел на нем слезы. Слезы из-за разбитого гнезда и птенцов.

К черту Манхэттен. И к черту весь мир.

Гаити только что стал очень интересным.

Глава 10

Север штата Нью-Йорк

- Берегись мартовских Идов, - гласила записка, которую Кингсли подсунул ей под дверь спальни. - Не пей сегодня никакого алкоголя. Оденься в свое лучшее, и жди меня у "Роллс-Ройса" в десять.

Элеонор предположила, что это была версия поздравительной открытки от Кингсли? Открытка и приглашение. Она не планировала устраивать пышную вечеринку в честь своего двадцати шестилетия. Казалось, Кингсли спланировал за нее.

Когда вечер сменился ночью и город включил свои огни и выключил свои запреты, Кингсли посадил ее на заднее сиденье своего "Роллс-Ройса". На его лице была улыбка, тайная легкая улыбка. Что-то подсказывало ей, что она вот-вот получит свой подарок на день рождения.

- Ты же знаешь, что я занималась сексом на заднем сиденье «Роллс-Ройса», - напомнила она ему. - Так что даже не проси.

Она столько раз трахалась с ним в «Роллс-Ройсе», что сбилась со счета. К счастью, это был "Роллс-Ройс" в стиле лимузина, задние сиденья которого были отделены от водителя перегородкой и плотной черной занавеской.

- Я знаю, что ты занималась сексом на заднем сиденье "Роллс-Ройса". Но только не с ним.

- С кем с ним? - спросила она.

Машина остановилась. Дверь открылась.

В машину сел молодой человек лет двадцати трех с темными взъерошенными волосами, симпатичным лицом и дьявольской ухмылкой.

- С днем рождения, красотка, - сказал он.

- Боже мой. Гриффин, - Элеонор бросилась в объятия Гриффина, и он так крепко обнял ее, почти до боли. - Когда ты вернулся?

- Две ночи назад.

- И ты не позвонил мне? - спросила она, изображая раздражение.

- Сюрприз, - ответил он с улыбкой.

Она села ему на колени и обняла. Гриффин... она любила этого парнишку. Неужели прошло восемь месяцев с тех пор, как Кингсли пригласил Гриффина в особняк и познакомил его с веревками? Она была в веревках в ту ночь, когда Кингсли выпорол и трахал ее, в рамках демонстрации Гриффину того, что из себя представлял БДСМ. Он погрузился в сцену словно рыба в воду, но старые привычки с трудом умерли. Однажды Кингсли застукал его нюхающим кокс в одной из ванных комнат особняка, и мертвецки пьяным на следующий день. У Кингсли было достаточно своих демонов, сказал он, чтобы приглашать на чай еще и демонов Гриффина. Поэтому Кингсли поставил ультиматум - пройти реабилитацию или... уйти. Гриффин отправился на реабилитацию.

И вот теперь он вернулся.

- Боже, как я скучала по тебе, - сказала она и уткнулась носом в его теплую сильную шею и вдохнула аромат кедра и замши. Гриффин всегда пах так, словно только что вышел из душа.

- Хорошо, - сказал он, беря ее за плечи и усаживая к себе на колени. - Потому что я твой подарок на день рождения.

Он улыбнулся от уха до уха широкой дьявольской ухмылкой, которую Гриффин довел до совершенства. И женщины, и мужчины постоянно попадались на эту ухмылку. Она не была исключением. Но до сегодняшнего вечера он был недоступен ни для чего, кроме дружбы.

- Ты серьезно? - Она уставилась на Кингсли. - Сорен не против?

- Нет, - ответил Кингсли. - Но, если ты мне не веришь, спроси у него самого.

Машина снова остановилась. Снова открылась дверь.

И Сорен забрался внутрь.

Она мгновенно соскочила с колен Гриффина и оказалась в объятиях Сорена.

- Ценю твой энтузиазм, - прошептал Сорен ей на ухо. - Но это для меня? Или для него?

- Всегда для тебя, - сказала она, целуя его в губы. - Не могу поверить, что ты...

- Это то, что ты просила на свой день рождения, не так ли? - спросил Сорен, легкая улыбка появилась в уголках его губ.

- Я просто пошутила. Как бы. Не думала, что ты согласишься. - Теперь она понимала, почему Кингсли запретил ей пить. Гриффин только два дня как вышел из реабилитационного центра. Нет причин искушать судьбу, позволяя ему почувствовать вкус алкоголя на ее губах.

Сорен подшучивал над ней, когда она влюбилась в Гриффина, нового доминанта, которого нашел Кингсли. Она поклялась, что ее чувства к Гриффину были чистейшим проявлением дружбы. Хотя она, конечно, не возражала бы против того, чтобы Гриффин ее трахнул. Это был бы прекрасный подарок на день рождения, сказала она Сорену. Она явно шутила. Как бы. Не совсем.

- Я обращаю самое пристальное внимание, когда ты притворяешься, что шутишь, - сказал Сорен, доказав раз и навсегда, что он знал ее лучше всех.

- Я люблю тебя, сэр.

Он поцеловал ее в ответ, страстно, и в тот момент, когда она уже думала, что этот поцелуй будет длиться вечно, Сорен схватил ее за шею, расстегнул верхнюю пуговицу блузки и спросил, - Кто первый?

Тогда-то Элеонор и поняла, что все трое были подарками.

Молчание, которое следует за таким вопросом, чревато возможностью. И за эти несколько секунд, множества возможных сценариев промелькнули в голове Элеонор. Сорен постоянно делил ее с Кингсли. Кингсли даже получил разрешение быть с ней, когда Сорена не было рядом. А однажды Сорен приказал ей провести неделю в особняке в Нью-Гэмпшире с мужчиной по имени Дэниел. Но на заднем сидении «Роллс-Ройса» она была единственной женщиной и трое разных мужчин собирались трахнуть ее.

С днем рождения ее.

- Последний месяц я провел в клинике. Если я не трахнусь в ближайшее время, то умру, буквально, - сказал Гриффин.

- Ну, этого мы допустить не можем, - мягко ответил Сорен. Он расстегнул еще одну пуговицу на ее прозрачной белой блузе. - Элеонор увлечена тобой, Гриффин. Думаю, она будет больше всех расстроена, если с тобой что-то случится.

- Правда Грифф. Ты мой самый любимый новичок.

Он уставился на нее, его красивые брови изогнулись в игривом отвращении.

- Я должен отшлепать тебя за такое прозвище.

- Должен, - ответил Сорен. - Она не узнает о твоем авторитете иначе.

- Иди сюда, плохая девчонка. - Гриффин похлопал по колену. - У меня для тебя подарок.

- Один момент. - Сорен сунул руку в карман своего черного пальто. - Сначала о главном.

Он обернул вокруг ее шеи ошейник и застегнул его. Она прижалась к его груди и закрыла глаза.

Сорен прижался губами к ее уху и прошептал: - Даже с ними, ты со мной. Помни это.

- Я помню, сэр, - прошептала она в ответ.

- Ты хочешь этого? - спросил он, теперь мягче.

- Да, сэр.

- С Днем рождения, малышка.

Он поцеловал ее шею в том месте, где кожа белого ошейника соприкасалась с ее кожей, и она задрожала от удовольствия. Страх разлился по ее телу, когда Сорен переместил ее со своих колен на колени Гриффа. Но он был тут, Сорен. Наблюдал, оберегал, защищал ее. Нечего бояться. Сегодняшний вечер был только для ее удовольствия.

Гриффин никогда раньше ее не целовал. И, прежде чем он начал, она заметила, как тот вопросительно взглянул на Сорена. Сорен кивнул, и Гриффин прижался губами к ее губам. Она открыла рот, ощутив его нервозность от выступления перед толпой, особенно перед этой толпой. Кингсли и Сорен сидели на заднем сидении. Она и Гриффин были на переднем, которое располагалось сразу за шторкой и перегородкой между ними и водителем. Ни одного человека в Преисподней не боялись и не уважали больше, чем Сорена и Кингсли. А теперь Гриффин намеревался трахнуть ее в их присутствии. Если у него встанет при таких обстоятельствах, она будет впечатлена. Он передвинул ее на коленях, и она ощутила его эрекцию, прижимающуюся к ее ягодицам.

Считайте она впечатлена.

Гриффин углубил поцелуй, пока Элеонор расстегивала его рубашку. Она прикоснулась к его широким мускулистым плечам и бицепсам, а он кусал и посасывал ее губы. На мгновение она забыла, что у них были зрители, пока Гриффин не опрокинул ее на спину быстрым проявлением силы и доминирования. Она ахнула от неожиданности. С дальнего конца «Роллс-Ройса» раздались аплодисменты Кингсли и Сорена.

- Приятное шоу, - сказал Кингсли. - Хорошая техника.

- Ее нелегко застать врасплох, - согласился Сорен.

- Вы двое собираетесь все это время комментировать? - спросил Гриффин, оторвавшись от нее.

- Безусловно, - ответил Кингсли, и потянулся к черной сумке рядом с его ногами. - Я французский судья. Я он датский судья.

Кингсли протянул Сорену набор карточек с номерами от одного до десяти.

Карточки с очками.

- Да вы шутите, - простонал Гриффин, уткнувшись лицом ей в грудь.

- Радуйся, что здесь нет Госпожи Ирины, Гриффин, - Кингсли непринужденно перебирал карточки. – Крайне редко кому удается впечатлить русского судью.

Элеонор прикоснулась ладонью к лицу Гриффина. Он посмотрел ей в глаза, а она в его. У него были глаза насыщенного карего цвета, ласковые и проникновенные, почти как у ребенка.

- Сделай так, чтобы мне было хорошо, - сказала она достаточно тихо, чтобы ее услышал только Гриффин. - Пожалуйста, мистер Гриффин. Сегодня у меня день рождения.

- Для тебя – все, что угодно, - ответил он. Он сел и рывком усадил ее к себе на колени. Она думала, что угроза отшлепать так и останется лишь угрозой. Но он задрал ей юбку до бедер, стянул белые трусики до колен и ударил так сильно, что она вздрогнула.

- Вот черт, - сказала она, потрясенная силой удара. Она приготовилась ко второму удару, но вместо него он погрузил один палец в ее лоно. Она впилась пальцами в кожаное сидение, и Гриффин погрузился глубже. Очень быстро она стала влажной от прикосновений и Гриффин добавил второй, затем и третий палец. Обеими руками он раскрывал ее, выставляя ее на всеобщее обозрение присутствующим в машине. Это было унижение, грубость. Она наслаждалась каждой секундой.

Когда он решил, что она достаточно влажная, Гриффин схватил ее за плечо и усадил на колени. Судя по скорости машины, Элеонор могла сказать, что они были на трассе. Никаких резких остановок на шоссе, скорее всего, не будет.

- Кинг? - спросил Гриффин, и Кингсли бросил ему презерватив. Он расстегнул брюки и раскатал его. Он безусловно был большим, но не настолько, чтобы она не смогла его принять, и настолько, чтобы она хотела его принять. Когда он был готов, Гриффин поманил ее пальцем, и Элеонор, желая повиноваться, оседлала его лицом к лицу. Она ожидала, что он немедленно войдет в нее, но вместо этого он снова поцеловал ее почти нежно.

- Я хотел сделать это с того самого дня, как встретил тебя, - прошептал он.

- Никакого шепота, - сказал Кингсли, и Гриффин закатил глаза.

- Я тоже этого хотела, - сказала она, убедившись, что ее слышит только Гриффин. Гул двигателя и шин и поза лицом к лицу придали им немного уединения. Чтобы продемонстрировать, как сильно она обожала Гриффина, как сильно хотела его, она крепко обхватила его эрекцию и прижала ее к входу в ее тело. Гриффин схватил ее за бедра и опустил ее на себя. Она растягивалась, опускаясь на него, и ахнула, когда он полностью проник в нее.

- Сейчас только ты и я. - Гриффин произнес эти слова одними губами, и она кивнула. Она медленно двигалась на нем, смакуя его толщину внутри себя, в это время он расстегнул ее блузу и снял ее. Она, вероятно, приземлилась на пол. У нее было чувство, что, когда Гриффин бросил ее, она приземлилась на колени Кингсли. Или на его лицо. Затем последовал ее лифчик, медленно и чувственно. Гриффин приподнял и помял ее груди в своих руках, а ее голова откинулась назад от удовольствия.

- Мне было суждено встретить тебя, - прошептал ей Гриффин. - Не знаю почему, но это так.

- Может быть, когда-нибудь мы узнаем почему, - ответила она.

Он снова поцеловал ее и прошептал в губы: - Может поэтому.

Руки Гриффина переместились с ее грудей к плечам, от плеч к рукам, от рук к запястьям. Он удерживал ее руки за спиной, заставляя выгнуть спину.

- Объезди меня, - сказал он и она была рада подчиниться. Медленно покачивая бедрами, она объезжала Гриффина, а он в это время целовал и облизывал ее соски. Она победно улыбнулась, когда ее лоно сжалось вокруг него, и он ахнул от внезапного удовольствия. Но продолжал крепко удерживать ее за запястья, а она продолжала подталкивать их обоих к оргазму.

Ее тело горело от жара его тела и своего. Руки ныли от того, что их так крепко держали. И когда она подумала, что больше не выдержит ни минуты, Гриффин толкнул ее на спину и начал вколачиваться в нее резкими и грубыми толчками, от которых она стонала. Кровь прилила к ее бедрам, когда она шире раздвинула их для него. Ее сердце глухо стучало в груди. Она напрягла живот и приподняла бедра, пока он не оказался так глубоко внутри нее, насколько мужчина мог погрузиться. Наконец она задрожала под ним, и безудержный и мощный оргазм сотряс ее до основания. Вдалеке она поняла, что Гриффин кончает по последним и жестким его толчкам.

Все закончилось, финиш, и все же Гриффин оставался внутри нее.

- Пока нет, - сказал он, когда она заерзала под ним от неудобства. Он прижал ее к сидению, пригвоздил, и она не могла пошевелиться, пока он не двинется. Их взгляды встретились и на секунду ей показалось, что она увидела в них нечто большее, чем дружба, больше, чем страсть. Но он моргнул, и все исчезло. Гриффин вышел из нее и осторожно снял презерватив.

Кингсли посмотрел на Сорена. Сорен посмотрел на Кингсли.

Кингсли поднял восьмерку.

Сорен поднял семерку.

- Черт, - сказал Гриффин. - Я надеялся хотя бы на одну девятку.

- Ты не придерживался своей позиции, - ответил Кингсли. - Поработай над приземлением.

- А ты можешь лучше? - Скептически спросил Гриффин, вытер себя салфеткой и застегнул брюки. Трахнуть ее более тщательно и с большим удовольствием, чем это сделал Гриффин будет непросто.

- Конечно, могу, - ответил Кингсли. Он свистнул, подзывая ее к себе. Элеонор сползла с колен Гриффина и перебралась к Кингсли. Она ждала, стоя на коленях на полу между колен Кингсли. Он протянул руку и постучал по подбородку, сигнал, не требующий объяснений.

Она расстегнула молнию на его брюках и взяла в рот его твердый член.

- Видишь? - сказал Кингсли. - Практика доводит до совершенства.

Пока она массировала и лизала его языком, он гладил ее по волосам. Он приподнял черную копну, и она почувствовала легкое прикосновение трости к своей спине и вздрогнула, старательно сдерживая дрожь. Она знала правила этой игры. Она делала минет Кингсли, а Сорен причинял боль ей тем или иным способом, и ни в коем случае ей нельзя было причинять боль Кингсли. Другими словами... никаких укусов.

Сорен снова ударил тростью, тонкой пластиковой тростью, которая облизывала ее кожу, словно языки пламени.

Элеонор заставила себя сосредоточиться на удовольствии Кингсли и не обращать внимания на собственную боль. Эта пытка была идеальной. Несколько стонов дискомфорта – все, что она позволила себе. И тем не менее трость била и била, раз десять или больше. Наконец удары тростью прекратились. Кингсли схватил ее за волосы и заставил посмотреть на него.

- Хорошая девочка, - сказал он на французском. Bien fille. Она улыбнулась, и он обхватил ее подбородок, поднимая ее с пола. Он обнял ее за талию и расстегнул молнию на юбке. Через несколько секунд она была полностью обнажена, если не считать белых туфель на высоких каблуках. Кингсли кивнул головой на сидение. - На четвереньки, - мягко приказал он. Сорен пересел на другое место, и теперь только они вдвоем были на сидении. Хорошо, потому что им нужно пространство, особенно когда она заняла позу и Кингсли вошел в нее сзади.

Несколькими неглубокими движениями он подготовил ее к полному проникновению. Ей действительно нравилось, как Кингсли трахал ее. Ему нравилось не торопиться, заставлять ее извиваться и умолять об оргазме. Даже сейчас он медленно двигался. Длинные медленные толчки, которые наполняли ее, и наполняли, и наполняли. Он опустил руку между ее бедер и прижал два пальца к клитору. Он нежно потер набухший узел, пока она не зависла на краю очередной кульминации.

- Пожалуйста, - простонала она.

- Кончай, - сказал он, даря свое разрешение. Она кончила с хриплым стоном, но а Кингсли - нет. Он продолжал вколачиваться в нее еще долго после ее оргазма.

- Хвастун, - услышала она Гриффина, и улыбнулась в сложенные руки. Кингсли покинул ее тело и снова поставил ее на колени. Она снова взяла его в рот, лаская его языком и губами, пока он не кончил ей в рот, а его пальцы не сжали ее плечо от интенсивности оргазма.

Измученная и истощенная, она опустилась на пол, положив голову на внутреннюю сторону бедра Кингсли. Его пальцы запутались в ее волосах и ласкали затылок.

Гриффин поднял девятку.

Сорен поднял восьмерку.

- Ты еще хуже, чем русский судья, - сказал Кингсли, свирепо глядя на Сорена.

- Это была не самая лучшая твоя работа, - без сожаления сказал Сорен.

Кингсли покачал головой.

- Диванные критики.

Элеонор подняла голову и встретилась взглядом с Сореном. Его глаза были яркими и сияли, полные тайного веселья. Он свистнул ей, подзывая к себе, как хозяин зовет собаку. Гриффин освободил место рядом с Сореном, и она поползла к своему хозяину, к своему господину, своему любовнику, своему сердцу.

- Ваша очередь, сэр? - спросила она.

- Всегда моя очередь. - Он просунул палец между ошейником и горлом и притянул ее к себе.

Он целовал ее, кусал нижнюю губу, пока она не почувствовала вкус крови. Поцелуй углубился, и, прежде чем она поняла, Сорен уложил ее на спину. Он целовал ее груди, соски, живот и бедра, и наконец перенес внимание на клитор. Внутри у нее все ныло от двух предыдущих соитий, но Сорену понадобилось всего лишь несколько минут умелых ласк, прежде чем она стонала и жаждала, чтобы в нее снова проникли. Сорен игнорировал ее мольбы и продолжал подталкивать ее к грани, затем отступал, снова доводил и снова отступал.

- Мастер, - обратился Кингсли к Гриффину. - Садизм удовольствием такой же жестокий, как и садизм болью.

- Я научусь этому, - ответил Гриффин.

- Не учись у него, - сказала Элеонор между тяжелыми вздохами. - У меня уже есть все садисты, которые мне нужны.

Сорен в ответ сильно ударил ее по внешней стороне бедра, достаточно сильно, чтобы она знала, что у нее там будет ярко-красный отпечаток руки, по крайней мере, в течение следующего часа.

Она вздрогнула и Сорен воспользовался моментом и навис над ней, вдавил ее запястья в сиденье и проник один жестким толчком. Она нетерпеливо обвила ногами его поясницу и сцепила лодыжки. Она была такой влажной, что ощущала как из нее вытекают соки на кожу обивки.

Ее запястья болели под немыслимо сильными руками. Она надеялась, что позже у нее будут синяки. Только другие сабмиссивы поймут, почему она хотела синяки, хотела рубцы, хотела что-нибудь на теле в напоминание о том, что произошло с ней. Но она и Сорен не могли жить вместе, не могли проводить дни вместе. У них было всего несколько ночей в неделю, все украдкой, и синяки были дорожной картой по памяти всего, что он делал с ней. Она будет переживать эту ночь еще несколько недель...

Гриффин и Кингсли все еще были в машине, конечно же. Но с таким же успехом они могли быть в тысяче миль от нее, настолько они сейчас ее волновали. Сорен был внутри нее, и она была под ним, и они были единственными людьми в мире.

- С днем рождения, малышка, - сказал Сорен ей на ухо между поцелуями. Но она ничего не ответила. Она не могла говорить, она была потеряна в его толчках, его поцелуях, в моменте, когда ее использовали снова, и снова, и снова. - Это только начало. Ты наша на всю ночь...

Всю ночь. Всегда. Ее не волновало как долго, пока он трахал ее, как будто это было единственное, что поддерживало их жизнь. Она не могла остановить свои бедра, двигающиеся навстречу его, она не могла перестать принимать его глубже и глубже. Когда ее оргазм обрушился на нее он был таким сильным, что она замерла, все тело сковало и она открыла глаза.

Черт.

***

Оргазм от сна был таким сильным, что она проснулась. Ее вагинальные мышцы так интенсивно сокращались вокруг пустоты, что на глаза навернулись слезы. Она опустила руку в белье и потерла пульсирующий клитор, пытаясь продлить оргазм.

Она рухнула на мокрые от пота простыни и сбросила одеяло с кровати. Тело все еще гудело и дрожало от силы оргазма. Безумие... она не испытывала оргазма во сне с подросткового возраста. Но с тех пор, как она пришла в монастырь своей матери, это происходило как минимум раз в неделю. Это был всего лишь сон, но сон настолько яркий, что ей казалось, будто она снова переживает каждый момент своего последнего дня рождения, когда Сорен удивил ее той невероятной ночью в «Роллс-Ройсе» Кингсли. Она все еще ощущала Сорена внутри себя. Она все еще чувствовала запах мыла Гриффина. Она все еще чувствовала вкус Кингсли во рту.

Элли села, нашла свою сумку и расстегнула ее. Со дна она достала ошейник. Она держала его в руках и рассматривала. Она надела его в ту ночь, когда потеряла девственность с Сореном. Она носила его каждую ночь, проведенную с ним, и ни разу с тех пор, как ушла от него. Это был символ его владения ею, и, несмотря на это, она хранила его. Если бы она могла избавиться от него, выбросить его, тогда она была бы свободной, совершенно свободной.

Но она не была свободной. Сны доказывали это. И она не могла избавиться от ошейника. Пока нет. Она положила его обратно в сумку и решила забыть о нем. По крайней мере, в этот раз она не поцеловала его, прежде чем убрать.

В пять часов утра зазвенел колокол. Она схватила с пола одеяла, застелила постель и натянула толстый белый махровый халат, который ей дали на второй день пребывания здесь. Даже среди одних женщин скромность должна была поддерживаться всегда. Никакой беготни в туалет ночью в одном нижнем белье и футболке. Она должна была быть прикрыта с головы до ног, каждый день, в любое время.

В ванной комнате в конце коридора Элли приняла быстрый душ, собрала волосы в тугой узел и надела черные колготки, длинную черную юбку и белую блузку, которые стали ее униформой здесь, в аббатстве. Никто бы не ошибся приняв ее за монахиню, но никто из ее старой жизни не узнал бы ее сейчас в такой консервативной одежде.

В одиночестве на кухне Элли съела свой обычный завтрак - кофе, яйца, фрукты и тост. Только по воскресеньям меню завтраков менялось на нечто более экзотическое, чем обычный завтрак. Пока сестры проводили часы перед обедней, Элли направилась в прачечную, где она провела следующие пять часов до обеда.

Поначалу ее жизнь в аббатстве была сложной. Она спорила с более вспыльчивыми монахинями, ее бесцеремонно выставили из кухни за то, что она испортила слишком много блюд из-за своих плохих кулинарных навыков, и ее выгнали из библиотеки за то, что она переставила все книги. Кто же, черт возьми, решил переставить книги по названию? Никто из тех, кто когда-либо работал в настоящей библиотеке или книжном магазине, не стал бы расставлять книги таким идиотским способом. Она уже много лет работала в книжном магазине и даже трахалась с библиотекарем. Она знала, как работают книги. Но у сестер было свое представление о порядке, и они не одобряли никаких попыток его улучшить.

Это оставило ее одну в прачечной на весь день. Она стирала простыни. Она сушила простыни. Она складывала простыни. На следующий день она делала это снова. Она стирала облачения. Она утюжила облачения. Она складывала облачения. На следующий день она делала это снова. Вряд ли рабский труд, но это, конечно, не волновало ее. Опять же, никто не приходил в монастырь ради душевных переживаний. Она пришла в монастырь ради противоположного и противоположное душевным переживаниями было именно тем, что она нашла здесь. Она была в безопасности. Она жила в тишине и покое. И она не видела Сорена и Кингсли уже несколько месяцев.

Элли снова наполнила кружку кофе, поставила посуду в раковину и вышла из кухни. Оказавшись в прачечной, она попыталась набраться сил, чтобы что-то сделать. Но все, чего она хотела, это вернуться в кровать и спать до второго пришествия. Безусловно, в ее теологии второе пришествие не имеет ничего общего с возвращением Иисуса и имеет все отношения к очередному оргазму.

Она села на выложенную плиткой тумбу и смотрела в окно, пока пила кофе. Из окна она видела дорогу, лужайку перед аббатством и кованую железную ограду, окружавшую монастырский участок - всего сто двадцать, плюс-минус несколько квадратных футов. Все это от стен аббатства до самого дальнего края поля было так или иначе огорожено забором. Боковые и задние сады были обнесены железной оградой. Поля сельскохозяйственных угодий и хорошо ухоженный лес были огорожены белым лесом. И все аббатство было огорожено по правилам. Правило номер один - никогда не покидай территорию без разрешения. У Элли не было разрешения уходить, поэтому она оставалась здесь.

Так как она не могла уйти и не хотела, она смотрела на дорогу и наблюдала, как время от времени мимо проезжали машины, направлявшиеся в город или из него. Теперь она увидела одну из них, синюю "Ауди", но вместо того, чтобы проехать мимо, как все остальные машины, которые она видела с тех пор, как приехала сюда, та свернула на длинную подъездную аллею аббатства. Она медленно ползла к монастырю, прежде чем осторожно остановиться.

Словно по сигналу, дюжина сестер в своих черно-белых одеяниях устремилась от парадных дверей к машине. Элли никогда не видела, чтобы сестры покидали аббатство. Безусловно, они покидали. Иногда у них были приемы у врачей или стоматологов, или мать-настоятельница посещала кого-то важного в городе, кто хотел купить их землю или продать им еще больше. Но Элли только слышала о том, что сестры уезжают, и никогда не видела, как это происходит.

Двери машины открылись, и со стороны водителя вышел мужчина, а со стороны пассажира - женщина. Они выглядели около сорока лет, женаты, не очень интересны. Но тут женщина открыла заднюю дверь "Ауди", и из нее вышла молодая женщина. У нее были рыжевато-каштановые волосы с бледно-золотыми бликами, которые напоминали Элли перья, словно кончики крыльев голубя. Ее волосы струились волнами вниз по спине. В ее волосах были цветы - белые цветы. И длинное платье, в котором она была, было простым и белым. Мужчина вытащил маленький чемодан из багажника. Женщина взяла девушку за руку, но только на мгновение.

Теперь сестры окружили троицу и быстро оторвали девушку от ее родителей. Да, конечно, они должны были быть ее родителями, и эта девушка присоединялась к ордену. И все же это казалось неправильным. Девушка едва выглядела на двадцать один год. И какая красотка... миниатюрная, она не могла весить больше ста фунтов.

- Не делай этого, дорогая, - прошептала Элли. - Садись обратно в машину и уезжай...

И будто услышав ее девушка посмотрела вверх на окно и прищурилась. Элли застыла. Неужели девушка ее видела? Вероятно. Да и какое это имеет значение? Девушка подняла руку и помахала ей. Элли не знала, что делать, поэтому помахала в ответ. Мать-настоятельница повернулась и посмотрела на окно, но Элли уже скрылась из виду. Она задыхалась от волнения, сама не зная почему. Только девушка, красивая молодая девушка, которая помахала ей. Нечего паниковать.

Тем не менее, Элли подошла к другому окну в комнате и выглянула наружу.

Сестры выстроились в две ровные линии, словно почетный караул, и девушка шла между ними к парадной двери монастыря. Элли знала, что будет дальше. В главной часовне будет церемония, и девушка будет переодета в свое облачение и покрыта. Она выберет себе новое имя - сестра Мэри или что-то в этом роде - и произнесет свои клятвы. А к обеду она станет сестрой святой Моники.

Ее прежняя жизнь закончится. Даже ее имя исчезнет.

На полпути к двери девушка остановилась, развернулась и побежала обратно к машине. Она обняла мать и отца. Бедняжка. Должно быть, она до смерти напугана, убита горем и рыдает...

Не так ли?

Девушка, используя мать в качестве своего рода щита, снова подняла глаза к окну и посмотрела прямо на Элли. А затем - и Элли была полностью уверена, что ей это не привиделось - девушка подмигнула ей.

Элли усмехнулась и покачала головой. Затем собралась. Если мать-настоятельница сказала ей один раз, себе она говорила тысячу раз - веди себя прилично.

Она оторвалась от окна и тут же решила забыть, что видела эту прекрасную девушку и ее таинственное подмигивание. В конце концов, она собиралась стать монахиней, а монахини должны были соблюдать обеты. Обеты послушания и обеты целомудрия.

Но опять же, когда такая мелочь, как обет целомудрия останавливал Элли?

Глава 11

Гаити

Женщина поднялась с земли, отряхнула песок с колен и смахнула слезы с лица.

- Спасибо вам за помощь, - сказала она. - Приятного дня.

С холодной отрешенностью она наклонилась и подняла холщовую сумку за ручки, развернулась и пошла прочь от него. Кингсли это не понравилось. Совсем.

- Как тебя зовут? - спросил он, нагнав ее трусцой.

- Почему ты спрашиваешь?

- Без причины.

- Если у тебя нет причин желать знать мое имя, то и у меня нет причин называть его тебе.

Кингсли поморщился. Она подловила его.

- Прости. У меня нет причин для большей части того, что я делаю. Если ты спросишь, почему я вообще нахожусь на Гаити, я не смогу ответить.

- Тогда я не буду спрашивать, - ответила она. Она снова начала идти.

- Могу я понести твою сумку? - спросил он, подстраиваясь под ее темп, чтобы не отставать от нее. У нее были великолепно длинные ноги и энергичная походка. - Она выглядит тяжелой.

- Она очень тяжелая. И нет, ты не можешь нести ее за меня.

- Ты бы хотела, чтобы я отстал от тебя? - спросил он, не желая признавать свое поражение, но готовый признать его в случае необходимости.

Она остановилась и посмотрела на него. Долгим изучающим взглядом. Он был рад, что был в темных очках, ее взгляд был таким пронзительным, таким проницательным, что он почти отшатнулся от нее.

- Нет, - наконец ответила она. - Тебе не нужно оставлять меня в одиночестве.

- Тогда я пойду с тобой, если позволишь.

- Позволю, - ответила она и снова начала идти. Кингсли шел рядом и перестроил свою стратегию.

- Я Кингсли, - сказал он.

- Правда?

- Да. Так меня зовут.

- Просто Кингсли?

- У меня есть фамилия. На самом деле две. У тебя есть имя? Фамилия? Второе имя?

- Да.

- Хорошо. Если бы у тебя не было имени, я бы дал тебе одно. У меня есть лишние.

Это вызвало у нее улыбку. Небольшую, но он примет все, что сможет получить.

- Джульетта, - сказала она. - Меня зовут Джульетта.

- Прекрасное имя. У тебя есть фамилия?

- Да.

Когда она не ответила, он оставил эту тему разговора. Ему нужна была новая стратегия.

- Кстати, ты прекрасно говоришь по-французски. - Кингсли считал, что в таких ситуациях комплименты обычно срабатывают.

- А твой - нет, - ответила она. - Должно быть, ты живешь в Америке.

- Да. Я уже много лет не был во Франции. Так заметно?

- Заметно.

- Продолжай говорить со мной на своем идеальном французском и, возможно, мой французский улучшится.

- Мне нечего сказать. - Она снова замолчала.

Ей нечего сказать? Вот, черт. Кингсли мог бы с уважением отнестись к этому заявлению, и они бы пошли в тишине. Но ему не нравилась тишина, особенно с этой женщиной, ее голосом и идеальным французским. Поэтому вместо соблюдения тишины, он нарушил ее. Драматично.

- Сегодня утром я трахался с восемнадцатилетней девушкой, - заявил Кингсли. - И прошлой ночью, хотя был слишком пьян, чтобы запомнить большую часть.

- Ты все еще пьян? - В ее голосе звучало крайнее отвращение к нему, но, по крайней мере, она говорила, так что отвращение было лучше, чем ничего.

- Послушай, я вовсе не горжусь собой. Я не собирался ее трахать. Это была случайность.

- Случайность? - повторила она. У нее был низкий голос, и все что, она говорила, звучало как тайна. - Разве не такое оправдание мужчины используют, когда делают что-то глупое и не хотят брать на себя ответственность? Такого рода случайность?

- Она не сказала сколько ей лет.

- А ты спрашивал?

- Нет… - признался он.

- А сколько тебе лет? - спросила она.

- Тридцать девять.

- Достаточно взрослый, чтобы понимать.

- Да. Понимаю. Я больше никогда этого не сделаю, - ответил он, в надежде выманить у нее улыбку.

- Мне все равно, - ответила она. - То, что ты делаешь, не имеет для меня никакого значения.

- Я бы хотел, - ответил он.

- Почему?

- Я хочу тебе понравиться, - признался он. - Нравлюсь?

- Пока нет. Почему ты хочешь мне понравиться?

- Потому что ты самая красивая девушка, которую я когда-либо видел.

Она остановилась и повернулась к нему.

- Это глупая причина желать кому-то понравиться. - Она покачала головой и продолжила путь.

Кингсли смотрел ей вслед несколько секунд, прежде чем догнать ее.

- Знаю, - признался он. - Но я же мужчина и почему-то чувствую себя сегодня восемнадцатилетним.

- Эта восемнадцатилетняя девушка заразила тебя своей незрелостью?

- За это я могу винить только себя.

- Ты честный. По крайней мере, это я ценю, - сказала она, делая большие целеустремленные шаги. Женщина, которая не церемонится в выражениях и не тратит время впустую. Ему это в ней нравилось.

- Тебе нравится честность? Если хочешь, я могу рассказать о себе еще более ужасные вещи. У меня целый список.

- Думаю, что у меня уже достаточно работы здесь. - Джульетта дошла до того места, где тропинка раздваивалась, и свернула направо.

- Я произвел плохое первое впечатление.

- Видела и похуже.

- Можешь сказать, что мне нужно сделать, чтобы произвести лучшее впечатление? - спросил он. - Подарки? Задания? Приказы? Я могу выполнять приказы.

- Монашеский орден?

Он уставился на нее.

- Только не такого рода приказы. Прикажи мне сделать что-нибудь для тебя, и я сделаю это, чтобы доказать свою ценность.

Джульетта снова посмотрела на него. Она тяжело вздохнула, словно он нащупал ее последний нерв и растоптал его.

- Сними одежду, - сказала она.

- Здесь? - Они стояли на развилке дороге возле деревни, а на пляже было две сотни туристов.

- Здесь.

- Если меня арестуют за непристойное поведение, ты вытащишь меня из тюрьмы?

- Нет.

- Ты ведь серьезно, правда?

- Если бы ты был серьезно настроен на мой счет, то уже был бы голым.

Был ли он серьезен на ее счет? Да, она была невыносимо красива. А еще она побила камнями несносного избалованного белого американского ребенка. И, казалось, она ненавидела его, что делало ее еще более интригующей. И если она сейчас уйдет от него, он будет думать о ней всю оставшуюся жизнь.

Кингсли стянул рубашку через голову, сбросил ботинки и опустил потрепанные пляжем хаки на землю.

Чтобы быть максимально обнаженным, он также сдвинул солнцезащитные очки на лоб, чтобы она могла видеть его открытые глаза.

Джульетта даже не осмотрела его с головы до ног. Она смотрела ему прямо в глаза, не обращая внимания ни на какие другие части его тела, включая полу-эрегированный пенис.

- Ты потерялся? - спросила она.

- Абсолютно.

- Я не могу помочь тебе найти себя. Я ничем не могу тебе помочь.

- Мне не нужна твоя помощь, - ответил он. - Мне нужно только твое тело.

Очевидно, Джульетте понравился его ответ. Она поставила свою холщовую сумку на землю. Кингсли посмотрел вниз и увидел, что та полна камнями. Зачем женщине таскать с собой сумку с камнями?

Он бы спросил, но прежде, чем он успел открыть рот, она шагнула вперед, положила руку ему на затылок и поцеловала его.

Он поцеловал ее в ответ, жадный до всего, что мог получить от этой изысканной таинственной женщины. Он не задавал вопросов, не спрашивал, почему она целовала его. Он позволил ей целовать себя, и сам отвечал на поцелуй, потому что в мире не было ничего другого, чем бы он хотел заняться в этот момент.

Ее губы оторвались от его губ, и она сделала шаг назад. Кингсли медленно открыл глаза.

- Покрой меня всю поцелуями, потому что любовь твоя слаще вина... - Тихо сказала Джульетта, почти шепотом, но Кингсли услышал.

- Песнь Соломона, - сказал Кингсли. Джульетта посмотрела на него.

- Одевайся, - сказала она, и он быстро подчинился, пока никто не заметил обнаженного мужчину на пляже. - Ты знаешь Библию?

- Немного, - ответил он. - Я ходил в католическую школу. Узнаю Песнь Соломона, когда слышу ее. Она была моей любимой.

- И моей, - ответила она, ее голос был далеко отсюда, словно его подхватил ветер. - Дочери Иерусалима, Я черна, но прекрасна

- Словно шатры Темана и Салма, - продолжил стих Кингсли. - Мне нравится этот стих, но он нуждается в улучшении.

- Думаешь, сможешь улучшить Библию?

- Могу. В ней говорится "я черна, но прекрасна". Женщина передо мной "черна и прекрасна".

- Ты пытаешься соблазнить меня.

- Работает?

- Да.

- Хорошо. Я рад, что смог улучшить свое мрачное первое впечатление.

- Возвращайся сюда завтра в девять. Я дам тебе шанс произвести лучшее впечатление.

- Почему? Увидела что-то, что понравилось, когда я снял одежду?

- Да.

- Что же?

- Отчаяние, - ответила она.

- Тебе нравится отчаяние?

Джульетта ответила без улыбки. Она просто подняла сумку с камнями и развернулась на пятках.

- Мне нравится, что у нас есть что-то общее.

Глава 12

Север штата Нью Йорк

Как только программа оповестила, что стирка закончена, Элли вытащила из сушилки стопку простыней. И как можно быстрее сложила их, пока не появилось ни одной складки. Десять простыней за три минуты. Если бы складывание белья было включено в спортивную программу, Элли бы уже красовалась на коробке Уитис.

Как она докатилась до такого? - Гадала Элли, складывая простыни в аккуратную стопку на столе. Когда-то она была самой известной сабой в большом и печально известном дворе Кингсли на Манхэттене. Если она не была привязана к кровати Сорена, она была в руках Кингсли, в клубе, на вечеринке, в его доме, где он принимал богатых и скандальных. Она регулярно получала удовольствие от эротической порки, секса втроем с Сореном и Кингсли, и достаточно дурной славы, которая открывала ей двери в любой клуб в городе.

И вот теперь она целыми днями стирает белье для монахинь. И самым волнительным событием было - составление расписания на день, и ожидание, сможет ли она побить свой предыдущий рекорд. Она напомнила себе, что именно из-за отсутствия волнения и приехала сюда. Мужчинам вход воспрещен. Нет мужчин - значит, нет Кингсли, нет Сорена и нет соблазна плохо себя вести. Конечно, она не могла полностью избежать плохого поведения. С таким количеством правил невозможно было не нарушить одно или два. Но ее грехи были простительными: она не ложилась спать после того, как все должны были лечь спать, ходила в библиотеку после отбоя, иногда крала лишний десерт из холодильника, когда никто не видел. Также она мастурбировала, что здесь считалось грехом. Элли не считала это грехом. Она считала это актом самосохранения.

Прозвучал звуковой сигнал стиральной машины, и Элли достала мокрые простыни и бросила их в сушилку. Она стирала простыни, сушила их, складывала. И через неделю все по новой. Она стирала одеяния, сушила одеяния, развешивала одеяния на причудливые деревянные вешалки. И через неделю все по новой. Пятьдесят женщин под одной крышей превращали стирку в бесконечную вечную рутину.

- Сизиф, Сизиф, - выдохнула Элли и запустила сушилку. - Я чувствую твою боль.

- Кто такой Сизиф?

Элли посмотрела в сторону двери и увидела там монахиню, которую раньше не видела. Хотя нет, она видела ее раньше.

- Это ты, - сказала Элли.

- Да? - Монахиня оглядела себя. - Ты права. Это я.

- Прости. Ты та девушка, которую я видела входящей в орден на прошлой неделе. Верно?

- Да, а ты призрак.

- Я - кто?

- Я видела тебя в окне. Они сказали, что единственные люди в аббатстве - монахини, а ты, очевидно, не была монахиней, поэтому я предположила, что ты призрак. И ты работаешь в прачечной со всеми этими белыми простынями, которые очень в стиле призраков. Значит... ты призрак?

- Нет, я не призрак, - медленно ответила Элли, словно разговаривала с кем-то очень юным или слегка не в своем уме, а эта девушка, похоже, была и тем, и другим.

- Именно так и ответил бы призрак, не так ли?

Молодая монахиня выжидающе смотрела на Элли. Она хлопала ресницами, и Элли заметила детские голубые глаза девушки.

- Не знаю, - ответила Элли и вздохнула. - Может, я и есть призрак.

- Так и думала, - ответила она.

- Могу я тебе чем-нибудь помочь? - спросила Элли, готовая закончить этот разговор как можно скорее, чтобы вернуться к работе, снова стать призраком.

- Расскажи больше о Сизифе. Он тоже призрак?

- Сизиф - мифический персонаж. Парень, который должен был целую вечность катить камень в гору. Стирка - это конечная Сизифова задача - чистить, пачкать, стирать, полоскать, сушить, повторять до бесконечности.

- Знаешь, что могло бы помочь? - сказала юная монахиня своим легким и воздушным голосом. - Нудизм.

Элли уставилась на нее.

- Ты странная монахиня, - сказала Элли.

- Знаю. Прости.

- Не извиняйся. Ты отлично впишешься в компанию других странных монахинь.

- Думаешь, мы все странные?

- Если бы ты встретила на улице бездомную, которая называет себя невестой Иисуса Христа, как бы ты ее назвала?

- Я бы спросила, хорошо ли целуется ее муж.

Элли сделала то, чего не делала так давно, что не могла вспомнить, когда это было.

Она рассмеялась.

- Вау, - сказала монахиня. - Хороший смех. Давай еще раз.

- Я не могу смеяться по команде.

- Тогда мне придется продолжать говорить глупости и надеяться на лучшее. Кстати, я Кайри. А тебя как зовут?

- Элли. И ты не Кайри. Ты - сестра Мэри как-то там.

- Сестра Мэри Джордж.

- Джордж?

- Он убил дракона. Разве не круто?

- Могу я называть тебя Сестра Джордж? - спросила Элли.

- Зови меня Кайри.

- Я не должна, - ответила Элли.

- Я никому не скажу.

- Хорошо, Кайри. Что я могу для тебя сделать?

- Сестра Агнес сказала подойти к тебе. У меня бо-бо.

- Бо-бо? - Повторила Элли. - Мы говорим о небольшой ранке или о медвежонке?

- Ни то, ни другое. - Кайри подняла руку. - Я пролила воск на одеяние. Ты можешь вывести его?

Элли изучала пятно. Оно было размером с пятьдесят центов, прямо в центре ее рукава.

- Стой смирно, - приказала она Кайри, и достала нож из ящика с инструментами.

- Это всего лишь пятно. Не думаю, что стоит меня убивать за это, - сказала Кайри.

- У меня нет выбора. Пятно на одеянии карается смертью. А сейчас, не двигайся.

Кайри закрыла глаза и театрально напряглась. Элли покачала головой, вздохнула и соскребла воск с рукава.

- Все закончилось? - спросила Кайри, приоткрыв один глаз. - Я что, умерла? Это рай?

- Это чистилище.

- Я в чистилище? Вот дерьмо, - вздохнула Кайри. - Мама сказала, что это произойдет, если я не перестану трогать себя.

Элли уставилась на нее.

- Давай, - сказала Кайри. - Ты же знаешь, что хочешь смеяться. И я знаю, что хочу услышать твой смех.

- Я не собираюсь смеяться. Я поглажу твой рукав. Иди сюда.

- Погладить мой рукав? Но он же на мне надет.

- Без паники. Я уже делала это раньше. - Элли разогрела утюг и достала несколько листов белой бюварной бумаги. Она указала на гладильную доску, и Кайри положила на нее руку.

- Это не кажется безопасным, - сказала Кайри. – Может, мне снять облачение.

- На твоем рукаве столько ткани, что можно пошить мини-платье. Я не подберусь к коже, обещаю.

Элли положила бюварную бумагу на красное пятно, оставленное свечным воском. Она прижала носик утюга к пятну, заменила бюварную бумагу и повторила. Пока гладила, она краем глаза изучала Кайри. Белое одеяние послушницы закрывало каждый дюйм ее тела, кроме лица и рук. Но она все еще была бесспорно красива с ее большими глазами и длинными ресницами, нежными губами и загорелой кожей. Элли заставила себя сосредоточиться на своей задаче.

- Voilà, - сказала Элли и убрала утюг. - Если будут руки ваши, как багряное, - как снег убелю.

Кайри подняла рукав, на котором теперь не было и следа пятна.

- Потрясно. Как ты это сделала?

- Бюварная бумага впитывает краску, - ответила Элли.

- А таким трюкам учат в школе прачек?

- Я не ходила в школу прачек.

- Где ты научилась удалять пятна от свечного воска с ткани? - спросила Кайри, прикасаясь к идеально чистому рукаву.

- Научилась этому несколько лет назад, - ответила она. - У меня было предостаточно инцидентов со свечным воском.

- Ты работала в церкви? Смею предположить, инциденты со свечным воском там профессиональная опасность.

- Нет. - Элли покачала головой. - Полагаю, мои пятна от свечного воска были опасностью во время отдыха.

- Во время какого отдыха нужны свечи?

- Никакого, - ответила Элли. - Я пошутила. Ты готова. Бо-бо вылечена.

- Ты пытаешься избавиться от меня, - сказала Кайри.

- Не принимай это на свой счет. Мне не позволено отвлекать сестер от молитв и работы.

- Ты не отвлекаешь меня своим разговором, - с улыбкой ответила Кайри. - Честно. Мне некуда торопиться. Мы можем поговорить. Я бы хотела поговорить.

Элли посмотрела на потолок и вздохнула.

- Кто-то рассказал обо мне, не так ли? - спросила она.

Кайри покраснела, виновна по всем пунктам.

- Ну... вроде того.

- Вроде того, - повторила Элли. - Могу я спросить, что тебе обо мне рассказали?

- Ой… - Кайри пожала плечами. В своем просторном белоснежном одеянии Кайри пожала плечами, как птица, поправляющая крылья. - То сё.

- Могу я узнать, что конкретно?

- Если хочешь знать, никто не сплетничал. Я спросила кое-кого о тебе. Потому что я считала тебя призраком, понимаешь. Я думала, что в аббатство не пускают никого, кроме сестер. Они сказали, что сделали исключение для тебя из-за экстраординарных обстоятельств, не связанных с невмешательством.

- Экстраординарные обстоятельства. Можно сказать и так, - ответила Элли.

- Ты когда-нибудь задумывалась о том, как странно звучит слово "экстраординарный"? Это означает не ординарное, но если что-то экстраординарное, можно ли предположить что это очень ординарное? Суперординарное?

- Экстра - это латинский префикс, означающий «снаружи». Если что-то является вне - это значит, что оно снаружи. Экстраординарное означает вне обычного.

- Вау. - Голубые глаза Кайри округлились. - Ты очень умная.

- IQ гения, а работаю в прачечной при монастыре.

- Какая ты экстраобычная.

- Ты уже закончила со мной разговаривать? - спросила Элли, надеясь на положительный ответ.

- О нет. Мы только начали. Я хочу знать, какие у тебя экстраординарные обстоятельства.

- Нет, не хочешь, - ответила Элли, включая стиральную машину. Она вытащила из корзины мятую скатерть и положила ее на гладильную доску.

- Почему нет?

Элли оторвалась от глажки.

- Ты монахиня.

- Правда? - спросила Кайри. Она посмотрела на себя, словно впервые заметила одеяние. - О, ты права. Монахиня. Так, о чем мы говорили?

- Ты опять пытаешься меня рассмешить.

- Элли, у тебя действительно потрясающий смех.

- Это не сработает. Я проверила свое чувство юмора у двери, когда пришла сюда, - ответила Элли, снова берясь за утюг.

- Я хотя бы заработала очки за попытку рассмешить тебя? - спросила Кайри, глядя широко раскрытыми глазами и с надеждой.

- Два.

- Два что?

- Я даю тебе два очка за попытку рассмешить меня.

- А сколько очков нужно, чтобы я выиграла?

- В какую игру мы играем? - спросила Элли, включая пар на утюге. У нее была складка, которая не поддавалась.

- В игру "Давай дружить".

- Мне не нужны друзья.

- Нам всем нужны друзья, - ответила Кайри. - Мы бы сошли с ума без друзей.

- Ты уже сошла с ума, - напомнила ей Элли. - Как и я.

- Это правда, что ты прячешься от своего жестокого парня? - спросила Кайри. Элли выпрямилась, как струна, и уставилась на Кайри. У Дэниела был его «Ауч», но давным-давно Элли усовершенствовала свой устрашающий взгляд, который использовала с другими сабмиссивами в круге Кингсли. Как только один из них переступал черту, выходил за пределы, или, что еще хуже, по мнению Элли, жаловался - она так пристально смотрела на сабмиссива, что тот начинал плакать. Теперь она так же пристально смотрела на Кайри.

- Ты девственница? - спросила Элли.

- Что? – Кайри моргая, смотрела на нее в замешательстве

- Если мы ведем откровенную беседу, она должна быть двусторонней. Ты девственница?

- Да, - ответила Кайри.

- Так и думала.

- Что это значит? - спросила Кайри.

- Значит, что ты невинная. Ты никогда не позволяла себе быть сексуально уязвимой перед кем-то. Поскольку ты девственница, ты даже представить себе не можешь, какой была моя жизнь до того, как я приехала сюда. Мы будем говорить на совершенно разных языках. Я могу рассказать тебе правду о том, кто я и что привело меня сюда, и ничего из сказанного не будет иметь для тебя никакого смысла.

- Откуда ты знаешь?

- А как, по-твоему, я узнала, как снять воск с твоего одеяния? - спросила Элли.

- Не знаю. Ты сказала это было, как? Опасность во время отдыха. Отдых - значит игра. Ты играла со свечным воском.

- Да. Есть какие-нибудь догадки, как и почему?

- Не совсем. Свечной воск не кажется таким уж забавным.

- Значит, ты не из той же тусовки, что и я. Была во всяком случае, - поправила она.

- Похоже, интересная тусовка. Банда свечного воска.

- Да. Наверное. - Элли вздохнула и сложила свою теперь уже идеально ровную скатерть.

- Ты скучаешь по ней? По прежней жизни? - Кайри обошла гладильную доску и села на тумбу. Ее ноги, обутые в черные старушечьи туфли, стучали по дверце. Без одеяния Кайри была бы похожа на скучающего подростка, сидя на кухонной тумбе.

- И да, и нет, - ответила Элли. - Скучаю по ее части.

- По чему ты скучаешь? - спросила Кайри.

Элли посмотрела ей прямо в глаза.

- По сексу.

Она надеялась, что это наконец заткнет Кайри.

- Это так же весело, как звучит? - спросила Кайри.

- О мой Бог, мне не избавиться от тебя, не так ли? - спросила Элли, готовая разбить окно и убежать, при необходимости.

- Неа, - Кайри ухмыльнулась от уха до уха. - Я так не веселилась с тех пор, как приехала сюда. Ты действительно сердишься, и мне это нравится. Скажи мне еще что-нибудь сердитое.

- Ты, должно быть, мазохистка.

- Что?

- Мазохист. Тот, кто получает удовольствие от боли и унижения.

- Ну... я ушла в монастырь.

- Точно подмечено, - признала Элли. - Послушай, ты кажешься очень милой.

- Я очень милая. Я самый милый человек, которого ты когда-либо знала.

- Да ты настоящая Поли-матьее-Анна, не так ли?

- Да. А еще, «Полли и мать ее Анна» было бы отличным названием для лесбийского порно.

Элли уставилась на нее.

- Ой, пугающее лицо, - сказала Кайри.

- Стоп, - сказала Элли. - Пожалуйста, просто прекрати то, что ты делаешь.

- А что я делаю? - спросила Кайри, все еще улыбаясь.

- Очевидно, что ты девочка, пришла сюда с миссией, подружиться с несчастной, подвергшейся насилию, прачкой, которая сбежала от своего большого плохого парня. Не знаю, велел ли тебе это сделать твой наставник, или мать-настоятельница, или даже моя собственная мать, но мне все равно. Мне не нужна подружка. Мне не нужен друг. Мне не нужна твоя жалость. Мне не нужно ничего из того, что ты можешь мне дать. Я в порядке.

Улыбка Кайри погасла, как будто солнце село на пять часов раньше.

- Муж моей старшей сестры забил ее до смерти, - сказала Кайри. - Два года назад. У них осталась трехлетняя дочка, которая видела, как все произошло.

Элли почувствовала, как у нее внутри все оборвалось, словно под ней открылся люк, и все, кроме ее тела, провалилось внутрь.

- Кайри... прости.

- Кто-то сказал мне, что ты сбежала от парня, который бил тебя, - сказала Кайри. - Если это правда, то я хочу сказать, что счастлива, что ты сбежала от него до того, как он убил тебя. Я очень скучаю по сестре.

Элли наклонилась и вытащила из корзины горсть белых льняных салфеток.

- Мне очень жаль твою сестру. Если тебе от этого станет легче, то моя ситуация совсем не похожа на ее. Я здесь не потому, что у меня был жестокий парень. Я ушла от него по другим причинам. Это... это сложно.

- Значит, он никогда не бил тебя?

- Говорю... все сложно.

- Значит, бил.

- Сложно.

- Он был женат? Когда женщины находятся в отношениях с женатыми парнями, не желая признавать, что он женат, они говорят, что это сложно. Я видела такое по телевизору.

- Моя жизнь - не ТВ-шоу, - ответила Элли. - Моя жизнь...

- Сложная. Поняла.

- Я не пытаюсь быть грубой, ворчливой или стервозной, - ответила Элли. - Я не хочу говорить о том, почему я здесь, и не должна.

- Хорошо, ты права. Понимаю.

- Не понимаешь, но это нормально. Поверь. Я делаю тебе одолжение. Похоже, тебе действительно нравится быть монахиней. Я не хочу говорить или делать того, что заставило бы тебя передумать насчет католической церкви.

- О, у меня много мыслей насчет католической церкви. Даже не одна и не две. Священник моей сестры посоветовал ей остаться с мужем, потому что развод - это грех. Он предложил обратиться к психологу. Если бы она ушла от него, то, вероятно, осталась бы жива. Почему мы спрашиваем совета о браке у тех, кому не разрешено вступать в брак? Это моя вторая мысль о католической церкви.

- Хорошая вторая мысль.

- Третья мысль, - продолжила Кайри, подняв три пальца. - Почему женщины не могут быть священниками? Разве не сказано, что в Иисусе Христе нет ни мужчины, ни женщины?

- Верно. Послание к Галатам 3:28, - ответила Элли.

- Если это правда, то нет никаких причин, по которым женщины не могут быть священниками.

- Есть причина. Католическая церковь ненавидит женщин.

- Ненависть – слишком сильное слово, Элли.

- Ты знала, что, если католического священника поймают за совращением ребенка, его отправят на лечение и переведут в другой приход. Между тем, если женщина сделает аборт, ее...

- Отлучат от церкви.

- Не просто отлучат. Latea sententiae - автоматическое отлучение, - сказала Элли. - Сам акт способствует отлучению. Твоего шурина, который забил твою сестру до смерти, даже не отлучат от церкви за то, что он с ней сделал. Вот хорошая третья и четвертая мысль для тебя о католической церкви.

- Я знаю, ты сказала что-то мудрое и о чем стоит подумать, но я слышала, как ты пару секунд говорила на латыни и это было действительно потрясающе.

- Боже мой, ты ненормальная.

- Мне жаль. Вроде как. Но ты права, много мыслей, - согласилась Кайри. Она сложила руки на животе.

- Но ты здесь, одна из них. Монахиня. Несмотря на вторую, третью и четвертые мысли, ты все-таки вступила в их ряды.

- Ты знала, что американские монахини сводят Папу римского с ума? Мы все либеральные и революционерки, у нас общая собственность, и поэтому нас принимают за коммунистов. Многие из нас ими и являются. По крайней мере, социалистами. Боже упаси, чтобы всем хватало еды и воды, и никто не станет миллиардером, пока все не будут обедать каждый Божий день, верно?

- Разозлить Папу - веская причина, чтобы стать монахиней. Может быть, единственная веская причина.

- Есть и другие причины.

- Правда? - спросила Элли - Какие?

- Бесплатные модные наряды, - ответила Кайри. - Трехразовое питание. Девушка, знающая латынь, стирает твое белье.

- Я немного знаю латынь. И не привыкай к услугам прачки, - ответила Элли. - Как только я уйду отсюда, одна из вас, милые дамы, снова возьмет на себя обязанности прачки. Может, даже ты.

- Уйдешь? Зачем тебе уходить? - В голосе Кайри звучал ужас от самой этой мысли.

- Я не могу оставаться здесь вечно.

- Можешь, если вступишь в орден.

- Я не вступаю в религиозные ордены. Особенно в этот.

- Почему?

- Мужчинам вход воспрещен.

- Тебе нравятся мужчины?

- Люблю мужчин. Они мои самые любимые люди, когда хорошо себя ведут.

- Мне нравятся женщины, - ответила Кайри.

- Значит, ты пришла по адресу. Женщин в изобилии. Тебе повезло. - Элли разгладила складку на салфетке, сложила ее и снова погладила.

- Когда ты планируешь уехать отсюда? - спросила Кайри.

- Не знаю. Как только пойму, что делать дальше со своей жизнью.

- Какие-нибудь идеи?

- Пока нет. У меня нет опыта работы. Работа в прачечной до конца жизни не слишком привлекательна.

- Я не осуждаю тебя. Ты училась в колледже?

- В Нью-Йоркском университете.

- Закончила?

- Да. Степень по английскому. Теперь понимаешь, что я имею в виду, говоря об отсутствии профессиональных навыков?

Кайри рассмеялась.

- И больше ничего ты не можешь?

- Я хорошо делаю минет. Я уйду из монастыря и стану проституткой.

- Держу пари, я бы не справилась с минетом. Это кажется трудным.

Элли подняла глаза и сердито посмотрела на Кайри.

- Ты только что пошутила о члене? - спросила Элли.

- Да! - Кайри захлопала в ладоши. - Даже не уверена, что делала это раньше. Сколько очков я получила?

- Одно.

- Только одно? Хмм… значит всего у меня три очка. Сколько мне нужно заработать очков, чтобы ты сказала, почему ты здесь?

Элли тяжело вздохнула.

- Не знаю. Много.

- Как насчет двадцати пяти? С таким счетом выигрываешь в волейболе. Я играла в волейбол. Я безумно хороша в волейболе.

- Почему я не удивлена тому, что ты играла в волейбол?

Кайри посмотрела ей в глаза.

- Это лесбийская шутка, не так ли?

- Может быть.

- Мне нравится. Я даю тебе два очка.

- Сколько нужно очков, чтобы ты ушла? - спросила Элли.

- Ты, - сказала Кайри, указывая на нее. - Ты скряга.

- Одно очко за использование слова «скряга».

- Потрясающе. Теперь у меня четыре очка. Двадцать пять, и ты расскажешь свою историю. Хорошо?

- Ладно. Если наберешь двадцать пять, я расскажу тебе, почему я здесь. И, вероятно, ты пожалеешь о том, что вообще спросила об этом.

- Уверена, именно так и будет. С нетерпением жду, чтобы сожалеть об этом.

- А теперь можешь уйти и оставить меня одну, - сказала Элли. - Мне действительно нужно работать, а ты серьезно отвлекаешь меня.

- Ухожу. Но буду доставать тебя, пока не наберу все двадцать пять очков.

- Тебе придется придумать что-нибудь поинтереснее, чем жалкую шутку о члене. Я суровый судья, в средней школе я рассказывала шутки о члене получше, чем твои. Совершенствуй свои навыки, ладно?

- Да, мэм, - ответила Кайри, отсалютовала ей и спрыгнула с тумбы. - Увидимся вечером. Ты заканчивай свою работу. А я узнаю, что тебе можно сделать со своей жизнью.

- О, ты собираешься выяснить это за меня?

- Да.

- Хорошо. На одну проблему меньше, - ответила Элли, взяла следующую салфетку, которую будут использовать сегодня за ужином, вытирать рот какой-нибудь пожилой монахини, и вернут на повторную стирку, повторную сушку, повторную глажку и использование. И так до бесконечности.

- Увидимся позже, - сказала Кайри, направляясь к двери. - Счастливой глажки, Элли.

- Эй, Кайри? - Позвала Элли. Кайри остановилась и обернулась.

- Что?

- Я серьезно. Мать-настоятельница действительно не хочет, чтобы я отвлекала тебя. Если она узнает, что мы слишком много болтаем, она может не позволить мне остаться, а мне больше некуда идти.

- Я никому не расскажу о нашем разговоре, - ответила Кайри. - Твои секреты, которые ты мне не рассказала, в безопасности со мной. Главным образом потому, что ты не рассказала их мне.

- Спасибо. Мать-настоятельница на самом деле не хочет, чтобы я была здесь. Она делает моей маме одолжение.

- Если тебе от этого станет легче, - сказала Кайри у порога, - я хочу, чтобы ты была здесь.

Слова, такие простые и добрые, обрушились на Элли цунами и утащили ее вниз. Они затягивали ее глубоко вниз, и прошло несколько секунд, прежде чем она смогла вдохнуть снова.

- Элли? Что случилось?

- Ничего, - ответила она. - Просто... твои слова - то же самое я сказала своему священнику десять лет назад.

- Ты сказала: "Я хочу, чтобы ты был здесь" своему священнику? Почему?

- Почему? - Элли улыбнулась. - Потому что мне было пятнадцать, и он был добр ко мне, и я бы сделала или сказала все, что угодно, чтобы сделать его счастливым.

- О, Господи, помилуй, - кивая, ответила Кайри. - Это забавно.

- Почему это забавно? - спросила Элли, встретившись взглядом с Кайри. Они были самого странного голубого цвета - словно весеннее утро - такое яркое, что было больно смотреть.

- По этой же причине и я их сказала.

Глава 13

Гаити

Кингсли был не в своей тарелке. На Манхэттене, если он знакомился с девушкой, за которой ему хотелось приударить, он бы узнал о ней все возможное и использовал эту информацию в своих интересах. Если бы они были на Манхэттене, он бы знал, кем была Джульетта, ее фамилию, откуда она родом, с кем она ела, работала и спала. Но он был не на Манхэттене. Он был на Гаити и понятия не имел, кто эта женщина и что ей от него нужно.

И он, конечно же, понятия не имел, чего ожидать сегодня вечером. Он даже не был уверен, что Джульетта появится. Может быть, это был тест, типа того, когда она заставила его раздеться догола на пляже. Попросить его раздеться было не таким уж большим испытанием. Он раздевался где угодно, когда угодно и почти по любой причине. Особенно, когда его вежливо просили. Заставить его снова одеться после – вот где настоящая проблема.

Кстати, об одежде... Кингсли оглядел себя с ног до головы. Он долго раздумывал, что надеть на вторую встречу с Джульеттой, и выбрал чуть более чистую версию его обычного Гаитянского аутфита - выгоревшие на солнце брюки цвета хаки и белую рубашку на пуговицах. В конце концов, это был пляж. Он не взял с собой ни костюмов, ни галстуков, ни ботинок. Свобода путешествовать инкогнито опьяняла. Сейчас, насколько Джульетта знала, он был простым франко-американским беженцем, который приехал на Гаити для недорогого отпуска. Что-то в Джульетте, в том, как она говорила, как смотрела на него, заставляло его думать, что его деньги и власть не произведут на нее впечатления. Что впечатлит ее - он не знал. Но он узнает, что, и сделает это, даже если для этого придется снова раздеться на публике.

Особенно если снова придется снова раздеться на публике.

Солнце едва успело сесть, когда он добрался до развилки тропинки, где Джульетта сказала встретить ее. Он подождал несколько минут, потом еще несколько. Он сказал себе, что не будет ждать ни минуты. А затем прошла еще минута, и он все еще был там. Наконец в половине десятого он сдался и ушел. Минуту спустя он не сдался и вернулся.

И она была там, в алом платье со связкой ключей в руке. Он знал, что должен что-то сказать, что угодно. Возможно, «ты опоздала» было бы хорошим началом разговора. Но у него не было слов. У платья, в котором она была, был глубокий V-образный вырез, который заканчивался в центре ее груди. У нее были полные и упругие груди, которые платье не скрывало, а только выставляло напоказ. Ветер обдувал их прохладным вечерним бризом и цеплялся за подол ее платья. Он мельком увидел ее сильные бедра, стройные и мускулистые. И он увидел еще кое-что, что заставило его улыбнуться.

Он был в обществе опасной женщины.

- Рейс отменили, - только и сказала она, извиняясь за опоздание.

- Рейс? Ты куда-то летала? Сегодня? - спросил он

- Нет.

Он ждал ответа и не получил его.

- Ты идешь? - спросила она нетерпеливо и безразлично, и это сложное сочетание ей прекрасно удалось.

- Куда мы идем?

- В дом.

- Твой дом?

- Нет.

- Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком много болтаешь? - спросил Кингсли.

- Никогда.

- Я так и думал.

Джульетта промолчала на его шутку. Ему удалось добиться улыбки от нее в день их знакомства. Если сегодня ему удастся рассмешить ее, он назовет это победой.

- Так... да или нет? - Наконец спросила Джульетта. - Ты идешь со мной?

- После вас, миледи, - с улыбкой ответил Кингсли. Она пошла по тропинке, которая огибала пальмы и заканчивалась на небольшой парковке. Там, на парковке, стоял красный «Порше».

Он остановился и мгновение таращился на машину.

- Признаюсь, я не считал тебя поклонницей спортивных автомобилей.

- Я не поклонница, - ответила она. - Она не моя.

- Пожалуйста, скажи, что ты не угонщица.

- Я не угонщица, - обиженно сказала она. - У меня есть разрешение водить ее. Но если она тебе нравится, не стесняйся, можешь угнать ее. Мне наплевать.

- Ты интересная, - сказал он, когда она села за руль. Не дожидаясь приглашения, которое, казалось, так и не последовало, он сел на пассажирское сиденье. И тут он заметил, что на ней нет обуви. Она ехала босиком. Ему это нравилось, и он не знал почему.

- Я не интересная, - ответила она. - Это тебе скучно.

Она завела двигатель и выехала с парковки.

- Итак, дом, в который мы едем... - начал он.

- Oui?

- Можешь сказать, где он?

- В нескольких милях отсюда.

- Ты же не собираешься убить меня в том неизвестном месте, не так ли?

Она искоса взглянула на него, и ее бровь снова поползла вверх.

- Ты боишься меня?

- У тебя на бедре копьевидный клинок.

- Как ты узнал? - спросила она с любопытством. Любопытство лучше раздражения. Он возьмет все, что сможет получить.

- Во-первых, я пялился на твои ноги. Во-вторых, я обучен высматривать спрятанное оружие на людях. Старые привычки умирают с трудом.

Она откинула платье в сторону, обнажив правое бедро, где в кожаных ножнах на портупее покоился нож. Она потянула за ремешок, сняла нож и протянула его ему.

- Нож у меня с собой на случай, если ночью сломается машина, и мне придется идти одной. Я бы никогда никому не причинила вреда, если бы они не попытались сначала причинить боль мне.

- Благородная философия жизни, - сказал он, закатав рукав и пристегивая нож к предплечью. В последнее время он не привык носить с собой оружие, но, если Джульетта считала, что ей нужен нож, он предпочел бы сам им воспользоваться при необходимости.

Джульетта пожала плечами.

- Это не философия. Это религия. Я католичка.

- Останови машину.

Джульетта только посмотрела на него. Затем рассмеялась. Наконец. И какой смех. Музыкальный, легкий, углубляющийся в конце и исходящий прямо из ее живота. Он пронзил его нутро, словно копьевидный клинок.

- Тебе не нравятся католички? - спросила она.

- У меня долгая и запутанная история с одним знакомым католическим священником.

- Он плохой священник?

- Очень плохой. Он никогда не читает проповеди о грехах, только о любви Бога и прощении. Он не осуждает грешников, и неустанно трудится в своем приходе на благо бедных и угнетенных.

- Кажется, он хороший священник, по моим меркам. Он плохой человек?

- Он готов умереть за тех, кого любит. Думаю, даже за меня он бы умер.

- И ты ненавидишь его?

- Целиком и полностью.

- Почему?

- Потому что он причинил боль своей возлюбленной и заставил ее уйти от него.

- И?

- Она тоже была моей любовницей. Как и он однажды. И не один раз.

Если бы бровь Джульетты могла подняться еще выше, она бы уползла с ее лица и нависла бы над головой.

- Думаю, я ошиблась насчет тебя, Кингсли, - сказала Джульетта и повернула машину на извилистую дорогу. - Мне кажется, ты мне нравишься.

- А раньше не нравился?

- Нет.

- Тогда почему ты впустила меня в свою машину?

- Я хотела, чтобы ты трахнул меня, - ответила она.

- Польщен. Наверное.

- Можешь считать это комплиментом, - сказала она, ясно давая понять, что не имела в виду ничего подобного.

- Тебе не обязательно должен кто-то нравится, чтобы трахнуть его?

- Нет. А тебе?

- Нет, но я считал себя особенным.

- Не хочется тебе говорить, - начала она с извиняющейся улыбкой, - но я не думаю, что ты такой уж особенный, как думаешь.

- Это ранит только потому, что это правда. Я действительно нравлюсь тебе? Чуть-чуть?

- Un peu. Достаточно того, что я хочу говорить с тобой вместо того, чтобы позволить тебе меня трахнуть, - ответила она.

- Ох, - сказал он, взвешивая свои слова. - Но мы все же будем трахаться, верно?

Джульетта снова улыбнулась. И на своем безупречном элегантном французском она промурлыкала два прекрасных слова.

- Bien sûr.

Конечно.

Она замолчала после очередного поворота. Дорога была длинной и коварной и вилась по склону высокого, густо поросшего лесом холма. Он мог только представить, как Элли справится с подобным препятствием. Они либо добрались бы до места назначения в два раза быстрее, либо сгорели заживо сорвавшись со скалы. Он убедил Элли позволить его водителю возить ее куда ей было угодно. Она думала, что он был добр и великодушен. Она и не подозревала, что он просто пытался сохранить ей жизнь. Она ведь была жива, не так ли? Двадцать шесть лет, умнее любой другой женщины, которую он когда-либо встречал. Хорошо знает уличную жизнь. С ней все будет хорошо без него, без Сорена. Не так ли?

- Что не так? - спросила Джульетта.

- Ничего.

- Ты молчишь.

- Ты за рулем.

- Я провела тридцать минут в твоем обществе, и уже знаю, что молчание - не твой стандартный режим работы, - ответила она.

- Хочешь сказать, что я слишком много болтаю? - спросил Кингсли.

- Да.

- Тогда ты не должна жаловаться, когда я молчу.

- Это заставляет меня нервничать. - Она улыбнулась ему, и он был рад понять, что он шутит. Во всяком случае, надеялся.

- Я думал кое о ком.

- Твоем священнике?

- И его любовнице.

- У тебя необычные друзья, - сказала Джульетта.

Он улыбнулся ей.

- Их недостаточно. Хотела бы стать моим другом?

- Ты спишь со своими друзьями?

Кингсли повернул голову и улыбнулся ей.

- Я очень дружелюбный. И ужасен в моногамии.

Она, казалось, не возражала против такого ответа. Хороший знак. До сих пор он заставлял ее смеяться и еще не отпугнул, признавшись, что, а) обучен убивать людей, б) бисексуал и в) трахает всех и каждого, кто ему позволит.

Красивая и смелая. Его тип женщин.

Конечно, эта мысль приходила ему в голову и раньше. Смелая женщина была бы его идеальной женщиной. В прошлом году он безумно влюбился в девушку, которую встретил в одном из своих клубов. Она выступала в файер-шоу и пошла с ним домой после пяти минут разговора. В отличие от Джульетты, он знал о Чарли все еще до того, как лег с ней в постель - ее полное имя, возраст, происхождение, доход, семья, все. Все, кроме одной вещи, которую профайл не мог ему рассказать. Он не знал ее мечты о будущем. Оказалось, дети не были частью ее мечты, но являлись частью его мечты. Она растила своего младшего брата-гея после того, как ее мать умерла, и отец выгнал их. Кингсли подумал, что это признак того, что у нее сильный материнский инстинкт. Но нет. Она уже бросила колледж, чтобы вырастить одного ребенка. Она не была заинтересована в воспитании другого. Кингсли спросил ее, захочет ли она когда-нибудь родить от него. Ее «нет» разбило его сердце.

Джульетта совершенно отличалась от Чарли. Джульетта была загадочной, опасной. Он преследовал ее только потому, что она заинтриговала его. Речь шла не о любви, не о том, чтобы остепениться и завести детей. Женщина, которая бросала камни в маленьких мальчиков, не была будущей матерью его детей. Но она была той женщиной, которую он собирался трахнуть сегодня вечером, и это делало ее гораздо более важной для него, чем какая-то девушка мечты, которую он, вероятно, никогда не найдет.

Когда они наконец добрались до места назначения, Кингсли не увидел дома, только деревья и ворота. Она набрала число на клавиатуре, подождала, пока распахнутся кованые железные ворота, и медленно проехала вперед. По обе стороны от машины высились огромные деревья, отбрасывая длинные тени. Далеко впереди он увидел белый свет, и когда они достигли конца дороги, перед ними возвышался дом, похожий на гору. Кипельно белый. Четыре этажа. Бесконечные ряды балконов. Джульетта припарковала машину перед лестницей, ведущей к входной двери.

- Ты здесь живешь? - спросил Кингсли, выходя их машины

- Да, - ответила она.

- Но дом не твой.

- Да.

- Ты работаешь здесь?

- Я бы не назвала это работой, - ответила она, приподнимая подол платья и поднимаясь по ступенькам. Она шла легко, грациозно, без страха и колебаний. Она сказала, что дом ей не принадлежит, но вошла в него как хозяйка. Он следовал за ней с меньшей уверенностью. Он не мог припомнить, когда в последний раз так нервничал рядом с женщиной. Но почему? Безусловно, он был не в своей тарелке. Он понятия не имел, где находится, кроме как в горах за пределами Петьонвиля. И он был с женщиной, которая носила клинок на бедре так же небрежно, как большинство женщин носило сумочку. Она контролировала ситуацию, не он.

Войдя в дом, Джульетта включила единственную лампу в прихожей.

- Это дом, - только и сказала она. Очевидно, экскурсии не будет.

Кингсли осмотрелся. Даже при слабом освещении он мог видеть, что интерьер был похож на Карибский дворец. Белая мебель и отполированные паркетные полы.

- Потрясающе.

- Это дом. Вот и все.

- Ты не впечатлена?

- Я прожила здесь всю свою жизнь.

- Это место принадлежит твоим родителям? - спросил он, когда она поднималась по изогнутой деревянной лестнице на третий этаж.

- Нет.

- Но ты здесь выросла.

- Да.

- И говоришь на французском, а не на креольском?

- Я знаю креольский. И говорю на французском.

- И ничего не расскажешь мне о своей жизни? - спросил он, следуя за ней по коридору, украшенному белыми и бледно-зелеными обоями в цветочек.

- Это не важно. - Она изящно пожала плечами, и он поборол желание укусить это высокомерное плечо. Красные бретельки, перекрещивающиеся на ее обнаженной спине, умоляли снять их с ее тела. Безупречная кожа. Он желал усыпать ее рубцами и укусами. Впрочем, ей это может не понравиться. Тем не менее... оказаться внутри нее будет стоить всего, от чего ему пришлось бы отказаться, чтобы попасть в нее. Даже извращений.

- Не важно? - Он чуть не рассмеялся. - На данный момент, думаю, я бы предпочел узнать тебя, а не трахать. И для меня сказать такое... ну... считай это моим высшим комплиментом.

- Ты бы предпочел узнать меня, а не трахать?

- Да.

Она повернулась спиной к двери и прислонилась к ней. Скрестила руки на груди и смотрела на него.

- Меня зовут Джульетта Туссен. Мне двадцать шесть. Я родилась в этом доме, потому что мама была здесь домработницей. Моя семья всегда работала на семью, живущую в этом доме. Поколениями. Мы жили в помещении для прислуги. У детей хозяина были учителя-французы. Мне было разрешено учиться с ними, вместо того чтобы ходить в школу. Если я была в доме, я помогала маме с работой. Когда мне было четырнадцать, мама тяжело заболела. Владелец дома оплатил ее лечение. Теперь я работаю на него. Работа не сложная, поэтому я не называю ее работой. Теперь ты знаешь обо мне все.

- Очень сомневаюсь.

- Ты хочешь мою автобиографию или хочешь меня?

- Я хочу и то, и другое.

- И то, и другое - нет такого варианта, - ответила она. - Послушай, мы теряем время.

- В ближайшее время я никуда не тороплюсь.

- Я тороплюсь, - ответила Джульетта. Она шумно выдохнула и посмотрела вдаль. - Кингсли...

Он вздрогнул. Это был первый раз, когда она назвала его по имени.

- Я могу дать тебе только эту ночь, - продолжила она. - Одну ночь. Поэтому, пожалуйста, перестань тратить время.

- Что значит, ты можешь дать мне только одну ночь?

- У меня есть жизнь, - ответила она. - С другим. Завтра он возвращается.

- Ты замужем? - спросил он, понимая, что должен был задать этот вопрос еще до того, как сел с ней в машину. Но теперь было уже слишком поздно. Что бы она ни ответила, он останется, пока она не вышвырнет его из своей жизни.

- Нет. Другое.

- Как это?

- Ты не поймешь.

- Испытай меня, - ответил он. - Я очень понимающий.

- Я... - Она снова встретилась с ним взглядом. - Мной владеют.

Владеют. Конечно же ею владеют. Такая женщина, как Джульетта, была призом, короной, произведением искусства, бесценной драгоценностью, которая вызывала желание обладать ею у любого мужчины, который смотрел на нее. Ею должны были владеть, лелеять и охранять. Если бы она принадлежала ему, он бы охранял ее ценой собственной жизни.

Кингсли кивнул.

- Это я понимаю.

- Правда? - Скептически спросила она.

- Да. Я понимаю, что значит быть чьей-то собственностью.

- Хорошо. Сегодня он уехал. Завтра он вернется.

- У тебя есть привычка встречаться с другими мужчинами за его спиной?

Она покачала головой. - Нет.

- Я первый?

- Второй.

- Второй, с кем ты ему изменяешь?

- Нет, - сказала она так тихо, что он едва расслышал. - Второй мужчина, с которым я когда-либо была.

- Когда-либо?

- Когда-либо, - повторила она.

Кингсли глубоко вздохнул. Ему бы и в голову не пришло, что у такой красивой женщины был только один любовник за всю ее жизнь.

- Но почему я? - спросил он.

Она посмотрела ему в глаза и подняла руку. Нежно, медленно, она провела пальцами по его волосам и поднесла прядь к своим губам. Она поцеловала кончики его волос, затем отпустила их. Это было так интимно, так неожиданно и так собственнически, что ему стало больно, как от острого ножа в животе.

- Мне нравятся твои волосы, - сказала она, глядя ему в лицо так, словно запоминала каждую деталь. - Вот и все.

Кингсли был таким твердым, что испытывал боль. Он физически жаждал оказаться внутри этой женщины.

- А теперь ты трахнешь меня? - спросила она.

- Еще парочку вопросов. Они будут короткие.

- Что еще тебе нужно знать? - спросила Джульетта с ноткой раздражения в голосе.

- Ну... для начала, как тебе нравится, когда тебя трахают?

Он скрестил руки на груди, подражая ее позе, и ждал.

Она встретилась с его глазами, и они были такими темными и такими широкими, что ему показалось, будто он видит в них самого себя.

- Мне нравится жестко.

- Жестко? - Повторил Кингсли. - По шкале от одного до десяти...

- Что один?

- Ты не уснешь, пока я буду нависать над тобой.

- Десять?

- Госпитализация.

Джульетта, казалось, на мгновение задумалась.

- Девять, - ответила она.

- Девять. Девять – это очень жестко.

- Если девять - слишком для тебя, бери машину и езжай домой. Не люблю, когда мое время тратится впустую.

Она бросила ему ключи, и он словил их налету. Но после того, как поймал, он бросил их на пол.

- Поверь, - сказал он, делая шаг вперед и хватая ее за горло. Он наклонился к ее уху и прошептал, - Я не буду тратить твое время.

Сейчас. Наконец.

Кингсли снова оказался в своей стихии.

Глава 14

Рука Кингсли лежала на горле Джульетты, а губы возле ее уха.

- Ты будешь делать все, что я скажу, - сказала он, приказ, а не просьба. - Да? Oui?

- Да, - сказала Джульетта, задыхаясь.

- Я не буду резать, ставить ожоги или душить тебя. Но как только мы окажемся в этой комнате, все остальное возможно. Каждый акт, каждая дырочка, - сказал он. - Понимаешь?

Джульетта шумно сглотнула. Он почувствовал, как ее горло шевельнулось под его рукой.

- Я буду использовать презервативы, - продолжил он.

- Спасибо.

- Есть ко мне какие-нибудь просьбы? - спросил он.

- Да. Открывай уже эту дверь, - ответила она. Кингсли улыбнулся. Если он не будет осторожен, то влюбится в эту женщину.

Как его и просили, он открыл дверь.

Он ожидал увидеть спальню, и это была спальня. Но не мужская или женская. Не гостевая или гостиничный номер.

Это была детская.

Он посмотрел на Джульетту.

- Это единственная комната, в которой он никогда не трахал меня, - прошептала она.

Выражение ее лица - почти смущенное - тронуло его сердце. Она не хотела говорить вслух, что хочет его в комнате, которая не напоминала ей о другом мужчине.

На маленьком круглом белом столе горела только одна лампа, но даже в тусклом свете можно было безошибочно определить, что спальня принадлежала молодой девушке. Спальня дочери любовника Джульетты, без сомнения, все еще была обставлена по-детски, хотя та уже давно выросла и переехала. Кровать была маленькой, не больше, чем в полный рост. Простыни были невинного белого оттенка, а ковер на полу - бледно-розового и голубого. Над кроватью висела москитная сетка, а окно в сад впускало прохладный океанский воздух. Ночь была вокруг них, и даже в этой странной обстановке Кингсли сгорал от желания оказаться внутри нее. Он не трахался в спальне подростка с тех пор, как сам был подростком. Но это не имело значения. Учитывая, каким твердым он был сейчас, его устроит любая горизонтальная поверхность.

Кингсли пинком захлопнул за собой дверь и запер ее. Одной рукой он притянул Джульетту к себе, встретившись с ней лицом к лицу, глаза в глаза. Она положила руки ему на грудь, но не для того, чтобы оттолкнуть его, скорее, чтобы успокоиться. Излишняя предосторожность. Он не планировал отпускать ее до утра.

Джульетта посмотрела ему в глаза. Он не видел в них страха, только желание. Она подняла руку к его лицу и провела пальцами по волосам. Дойдя до конца пряди, она поднесла ту к губам. Ни одна женщина прежде не целовала его волосы так, словно это был акт поклонения, а не симпатии.

- Ты поцелуешь меня? - спросила она. Не робкая просьба, просто вопрос.

- Когда заслужишь.

Она кивнула.

- Тогда позволь заслужить.

Гораздо грубее, чем это было необходимо Кингсли схватил ткань ее платья и стянул его с ее тела. Ее спина напряглась, пока он раздевал ее, но она не протестовала. Когда она оказалась обнаженной, в одних плетеных сандалиях, он сделал шаг назад.

- Моя очередь, - сказал он. Он уставился на ее тело, обводя его взглядом от лодыжки до шеи. Она держала подбородок высоко поднятым, глаза устремленными вперед, и не пыталась хоть как-то прикрыться. Она была прекрасна, с телом, которое можно было описать только в превосходной степени - изящное, поразительное. Стройные, длинные мускулистые ноги, полные бедра, тонкая талия, большая высокая грудь и стройные плечи. Женщина его мечты. Несмотря на свою наготу или, возможно, из-за нее, она выглядела царственно, почти властно и определенно вызывающе. Она осмелилась взглянуть на него, пытаясь высмотреть недостатки в том, что видел он.

Недостатков не было.

Он потянулся к ней и крепко сжал за шею. Она попросила его быть грубым, и это было хорошо. Обжигающе горячее желание выжгло из него всю нежность этой ночью. Он откинул белую прозрачную москитную сетку и толкнул Джульетту на спину в центр кровати. Склонившись над ней, он широко раздвинул ее ноги и грубо раздвинул ее лепестки. Он уставился на ее киску, уже красная и влажная. Его грудь вздымалась, сердце сжималось. Джульетта лежала с широко раздвинутыми ногами и полузакрытыми глазами. Они наблюдали за ним, ее глаза, из-под вуали пышных ресниц. Без предупреждения он погрузил в нее два пальца так глубоко, как только мог. Спина Джульетты резко выгнулась над кроватью, ее влагалище сжало его пальцы.

Он безжалостно вышел и снова вошел, еще глубже. Ее тело открылось ему еще больше, и он добавил третий палец. Ее влага покрыла его руку, и она гортанно застонала.

Еще одна минута ожидания будет слишком для него. Кингсли убрал руку, стянул с себя рубашку и расстегнул штаны. Он схватил ее за бедра и притянул к себе. Как только презерватив был надет, он, не теряя времени, вошел в ее тело. Глубоко, и она приняла каждый дюйм. Должно быть, ей было больно. По напряжению в ее теле он понял, что его длина причиняла боль. Но еще он понял - по стону, который сорвался с ее губ, и по тому, как она приподняла бедра, чтобы принять еще больше, - что ей понравилась эта боль.

- Тебе нравится боль? - Прошептал он и снова погрузился в нее.

- Да... пожалуйста... - выдохнула она. Oui...s’il vous plaît.

- Как и мне.

- Знаю, - ответила она. - Знаю, что тебе нравится.

Откуда она это знала, было загадкой. И теперь, когда он был внутри нее, ему было на это плевать. Он положил руки ей на плечи и стал вколачиваться в нее медленными, продолжительными и грубыми толчками.

- Я хочу трахнуть каждую частичку тебя, - сказал он, когда ее жар окружил его член, обволакивая его.

- Можешь.

- Он трахает тебя так? Он причиняет боль?

- Да, - прошептала она.

- Тебе нравится?

- Да...

- Тебе приятно?

- Нет ничего приятнее, чем это, - сказала она, и он услышал нотку сожаления в ее голосе. Сожаления? Но почему? Он слишком далеко погрузился в похоть, чтобы спрашивать.

Он обхватил ее груди ладонями и сжал их. Ее пальцы вцепились в белую ткань под ней, в то время как каждый мускул внутри нее сжал его. Это было уже слишком. Он едва не кончил от одного этого. Со стоном разочарования, он вышел из тела Джульетты и припал ртом к ней, облизывая и целуя влажное лоно. Лепестки раскрылись для него, и он проник языком внутрь. Она извивалась под его ртом, выгибалась и стонала. Он знал, что причиняет ей боль. Он также знал, что она хотела, чтобы он причинил ей боль. Ее клитор налился под его языком, он грубо схватил ее за бедра и прижал к кровати.

Он рывком притянул ее к себе и снова погрузил член в нее, глубоко и грубо вонзаясь в нее. Она наградила его криком удовольствия, смешанным с болью. Когда она хлопнула ладонями по его груди, он схватил их, завел над ее головой и вколачивался в нее наказывающими толчками.

- Ты хочешь этого, - сказал он, самозабвенно трахая ее. Каждая мышца в его бедрах сжалась в тугой узел желания и давления.

- Нет, - ответила она, даже когда снова прижалась к нему, чтобы принять его глубже.

- Врушка. - Он снова толкнул ее на спину и еще шире развел бедра. Этого было недостаточно. Не важно, что он делал, он не мог трахать ее жестче, войти в нее достаточно глубоко. Он заставил ее обхватить себя ногами, навис над ней и снова погрузился. Так редко он позволял себе полностью отдаться женщине, позволить себе трахать ее так грубо, как ему хотелось. Но что бы он ни давал ей, она принимала. Она кончила с криком, когда он наполнил ее, и вскоре кончила снова. Он запустил руку в ее волосы на затылке и потянул, сгибая ее тело, заставляя его еще больше подчиниться ему.

Они были сплетением конечностей на кровати, конечностей, плоти и тел, сплетенных так плотно, соединенных так глубоко, что они были словно склеены вместе. Жар плавил и объединял их. Сейчас они были даже не людьми, а сексом в его самой грубой, самой чистой форме. Джульетта притихла под ним, хотя извивалась жадными движениями бедер. Когда она снова кончила, содрогнувшись и внутренне сжавшись так сильно, что ему стало больно, он погрузил в нее собственный оргазм.

Наконец они замерли. Его тело. Ее тело. Ни один из них не двигался, было слышно лишь дыхание. Он все еще был внутри нее, не хотел покидать ее, хотя и должен был. Ему нужно было покинуть ее тело, отстраниться, вспомнить, кто он и зачем здесь. Ему нужно пространство, время, рациональность, что угодно.

Или он мог бы просто трахнуть ее снова.

Он оторвался от нее, встал и выбросил презерватив. Джульетта оставалась на кровати, лежа на спине и глядя на него. Ноги все еще широко разведены. Откровенное приглашение.

- Я причинил тебе боль? - спросил он, вернувшись к ней на кровать. Москитная сетка окружала их, словно облако. Слишком легко было поверить, что они одни в этом мире.

- Да.

- Как сильно?

Она просунула руку между ног, и когда показала ему, он увидел кровь на ее пальцах. Он трахал ее так жестко, что у нее пошла кровь. Было два способа отреагировать на такую ситуацию. Первый - извиниться. Это был ванильный вариант. Он не отвечал в ванильном стиле. Он ответил, как Кингсли.

- Хорошо, что у тебя есть еще две дырочки, - сказал он.

- Я твоя, - ответила она с усталой улыбкой. - Сделай своей всеми способами.

- Но только сегодня?

Она кивнула и прошептала: - Только сегодня.

- А что, если этой ночи будет недостаточно?

- Должно быть достаточно, - ответила она.

- Тогда начинай молиться, - сказал Кингсли.

- Молиться о чем?

- Чтобы эта ночь никогда не кончалась.

Джульетта опустилась перед ним на колени. Она коснулась его обнаженной груди руками, поцеловала шрам над сердцем, посмотрела на него.

- Это моя единственная молитва, - прошептала она.

Кингсли прижал ладони к ее щекам и обрушился на ее рот. Он целовал ее с жадностью, которую он забыл, что может испытывать к кому-то кроме Элли и Сорена. Он думал, что с ними достиг границ своей страсти, что он достиг дна с ними и отдал все, что имел. Но с Джульеттой он обнаружил новый запас желания, более глубокий голод, страстное желание иметь с ней что-то, чего не было ни с кем другим. Он протолкнул язык через ее губы и в теплый рот. У нее был вкус соли и океанской воды, и чем больше он пил ее, тем больше ему хотелось пить. Он никогда не сможет утолить свою жажду к ней.

- Джульетта... - прошептал он ей в губы. - Моя Джульетта, мое сокровище. - Она задрожала в его руках.

- Тебя зовут Кингсли? - спросила она. - Это твое настоящее имя?

- Да.

- Ты настоящий король?

- Да, - ответил он. У него было королевство. У него были владения. У него был двор, который служил ему. Да. Он был настоящим королем.

- Тогда позволь мне служить тебе, mon roi.

Она опустилась вниз по его телу, оставляя дорожку поцелуев, не торопясь и целуя каждый дюйм, кроме тех дюймов, которые больше всего жаждали их. Когда приблизилась к члену, она тихонько подула на него. Прохладный воздух из ее рта обдал его. Затем она выдохнула горячий воздух и его кровь снова закипела. Языком и губами она дразнила его низ живота, бедра, внутреннюю поверхность бедер. Когда он достиг точки отчаяния, она обхватила ладонью его длину. Он кончил всего несколько минут назад, но уже снова был тверд. Она проникла в его кровь, заставила ее гореть, закипать. Он был потерян в своей страсти к ней.

- Скажи, если тебе не понравится, - сказала Джульетта.

- Что именно?

Она ответила не словами. Ее рот был слишком занят, чтобы говорить. Она обхватила головку его члена и стянула крайнюю плоть к кончику, создавая нечто вроде нимба. Затем она облизала его горячим влажным языком. Кингсли умер. Зрительное восприятие вкупе с ощущением - это восхитительное плотское, непристойное, сладострастное ощущение - едва не погубило его. Он видел звезды и видел небеса, и он мог бы видеть Бога, но только если бы Бог был похож на Джульетту. Каждая его частичка пульсировала.

- Я никогда не видела более красивого мужчину, - сказала она, глядя на него снизу вверх, пока нежно сжимала ладонью его яички. - Ты настолько прекрасен, что лучше бы я никогда тебя не видела.

Он бы ответил ей, но она снова обхватила его ртом, и его слова исчезли. Она вобрала глубоко, принимая его до горла. Ее полные губы на его члене довели его прямо к краю и оставили его там напряженным, возбужденным, его тело было одним пульсирующим нервом потребности. Джульетта боготворила его ртом, осыпая горячими влажными поцелуями, облизываниями, жесткими поглаживаниями руки, от которых он задыхался, широко раскрыв глаза от потрясения наслаждения. Она бесконечно наслаждалась каждым дюймом его тела своим языком. Она вытянулась над ним и положила руки ему на грудь, уткнувшись лицом в его бедра, вбирая всю его длину в рот. Его давно никто так полно не принимал, так глубоко, так сильно. Слишком. Он схватил ее за запястья и так сильно кончил, что его плечи скатились с кровати, а живот сжался. Где-то он услышал стон, почти крик, и понял, что тот исходит от него.

Она проглотила его сперму, даже слизнула последнюю каплю с головки. Когда он поморщился, она остановилась.

- Не останавливайся, - сказал он. - Возьми все.

- Больно? - спросила она, облизывая его снова.

- Да.

Она больше не задавала вопросов. Она повиновалась ему так, словно была рождена для этого. Ему хотелось в это верить. Именно это чувствовал Сорен в тот день, когда встретил Элли? Что он нашел единственную женщину, созданную для него? Специально для него? Если его страсть к ней горела так же, как у Кингсли к Джульетте, то неудивительно, что священник ждал четыре года, чтобы трахнуть ее. Это было настоящее чудо.

- Arrête, - сказал он. Хватит. Джульетта остановилась.

Кингсли закрыл глаза и просто отдыхал. Джульетта скользнула вверх по его телу и легла рядом с ним на кровать.

- Я хочу выпороть тебя, - сказал он.

- Нельзя. Он увидит следы.

- Но ты этого хочешь?

- Да, - ответила Джульетта. - От тебя я хочу всего.

- Одной ночи недостаточно.

- Сколько ночей будет достаточно?

Кингсли открыл глаза и посмотрел на ее лицо, в ее глаза.

- Все твои ночи.

- Ты пьян от секса. - Она начала подниматься. - От удовольствия. Ты нашел новую девушку для секса и убедил себя, что она отличается от всех других девушек, которых ты трахал. Ты не имеешь в виду то, что говоришь.

- Я не подросток, влюбленный в первый раз. Я был с сотнями женщин.

- Поздравляю. Уверена, твои родители очень гордятся тобой.

- Мои родители мертвы.

- Потому что они узнали, какая ты шлюха? - спросила она.

Он схватил ее за шею и потащил обратно на кровать.

- Веди себя прилично, - сказал он, скользнув на нее сверху. - И не дерзи мне.

Она сердито уставилась на него.

- Хочешь притвориться, что не чувствуешь того же, - сказал Кингсли. - Хочешь притвориться, что это был просто секс, чтобы не было так больно, когда ты больше никогда меня не увидишь.

- Расскажи мне больше о том, что я чувствую. Скажи мне больше, что я думаю. Скажи мне, чего я хочу, раз ты думаешь, что я не знаю.

- Это, - сказал он и, схватив ее за волосы, дернул так сильно, что она откинулась назад. Он припал губами к ее груди и глубоко вобрал сосок.

- Это он дает мне. Он все дает мне.

- Если бы это было правдой, меня бы здесь не было, - прошептал он ей на ухо. - Или здесь.

Он погрузил четыре пальца глубоко в ее влагу.

- Я никогда не была ни с кем другим, кроме него, - выдохнула она, пока он раскрывал ее тело пальцами. Он ощутил, как ее внутренние стеночки сопротивляются ему, трепещут от удовольствия, пульсируя от желания.

- Ты любишь его?

- Да.

- Ты лжешь?

- Может быть.

- Хочешь, чтобы я влюбился в тебя? - спросил Кингсли.

- Он любит меня, - ответила она. – Любовь – последнее, что мне нужно от тебя.

- Скажи мне, что я могу дать тебе, что он не может. - Кингсли толкался все глубже, пока она не обхватила его руку.

- Это не имеет значения. Ты не дашь мне этого.

- Откуда ты знаешь, пока не скажешь мне, что это?

- Знаю. Обещаю, я уже знаю, - ответила она, и Кингсли услышал отчаяние в ее голосе. - Трахни меня. Это все, что имеет значение.

Он сделал, как ему было сказано. Он перевернул ее на живот и подложил под бедра подушку. Сначала она напряглась, когда он протолкнул язык в ее самую тугую дырочку, но через минуту расслабилась и открылась для него. Он натянул презерватив и снова вошел в нее. Теснота вокруг него была экстазом. Он продержался всего несколько толчков, прежде чем кончил.

Но он не покинул ее тело. Он не был готов к этому. Он никогда не будет готов покинуть ее тело. Кингсли лежал на ней, его обнаженная грудь прижималась к ее обнаженной спине, его член все еще был погружен в нее, и их дыхание смешивалось.

- Все, что угодно, - прошептал он. - Я сделаю все, о чем ты попросишь.

- Нет, не сделаешь.

- Проси.

Он выскользнул из нее и перевернул на спину.

- Скажи мне, что это, и я дам тебе то, чего не может дать он.

- Ты не дашь.

- Говори, - снова приказал он. - Что бы это ни было, я сделаю. Любая цена, любая награда, все, что ты хочешь - я найду способ дать тебе это.

Он обхватил ладонями ее лицо, погладил по волосам.

Она подняла на него усталые, прикрытые веками глаза.

- Смерть, - сказала она.

Кингсли сел и посмотрел на нее в полном ужасе.

- Ты права, - ответил Кингсли. - Это единственное, чего я не могу тебе дать.

Она лишь улыбнулась.

- Я же говорила.

Глава 15

Северная часть штата Нью-Йорк .

После того как все сестры отправились спать в безбожные восемь часов, Элли прокралась по ступенькам вниз в библиотеку. Каждую ночь она совершала это маленькое паломничество. Она сошла бы с ума, если бы лежала в своей узкой кровати, в своей крошечной клетке, и смотрела в потолок в ожидании сна. Только в библиотеке она немного чувствовала себя прежней. Она подбрасывала дров в камин, зажигала пару ламп, садилась и читала все, что попадалось под руку, кроме Библии.

Окруженная книгами, Элли могла притвориться, что находится на своей старой работе в Вордсворте, где работала на полставки во время учебы в колледже и на полную ставку, пока ей не исполнилось двадцать пять. Она не хотела увольняться, но у Кингсли было так много дел, что работать днем и помогать ему управлять табуном сабмиссивом, Доминатрикс и различными фетишистами, которые то приходили, то уходили, стало слишком для нее. В любом случае она не нуждалась в своей мизерной зарплате. Кингсли позволил ей жить в роскоши в своем городском доме бесплатно. Он даже дал ей кредитную карту, и приказал использовать ее для всего, что она хотела или в чем нуждалась. Но она не была ни содержанкой, ни избалованной принцессой. Она обучала сабмиссивов для Кингсли, следила за порядком в его доме и делала все, что он просил, в спальне и за ее пределами. И не проходило недели, чтобы она не оказалась в постели с Кингсли и Сореном, отдавая свое тело им обоим, всю ночь напролет. О да, она заслужила, чтобы ее содержали.

Физические воспоминания о тех ночах угрожали затопить ее чувства. Элли вытолкнула их из своего разума и достала книгу с полки - ветхий экземпляр «Мифологии Булфинча». Элли осторожно перелистывала сухие и пожелтевшие страницы в поисках начала. Несколько дней назад они с Кайри разговаривали о мифологии - Сизифа в частности. Она знала, что в легенде Сизифу дали бессмысленное задание в качестве наказания, но она никак не могла вспомнить, что он сделал не так. Не мог же он рассказать о тайне огня человечеству. Это был Прометей, не Сизиф. И Боги наказали Прометея, приковав его цепью к скале, где вечность орел клевал его печень.

Что было хуже? Толкать камень вверх по склону или быть атакованным птицей? Если бы Элли пришлось выбирать, она, вероятно, выбрала бы орла. По крайней мере, тогда она не будет одна. Даже если птица причиняла ей боль, там хотя бы было еще одно живое существо. А все, что было у Сизифа, - это его камень.

- Могу я присоединиться к тебе?

Элли оторвалась от книги. В дверях стояла Кайри в длинном белом халате. Белый платок покрывал ее волосы, но Элли заметила блондинистые и каштановые пряди на ее висках.

- Тебе нельзя разговаривать, - прошептала Элли. - Великое молчание, помнишь?

- Мать-настоятельница сказала, что сестры не должны разговаривать друг с другом во время Великого Молчания. - Кайри без приглашения вошла в библиотеку. Элли заметила, что на ногах у нее ничего нет. Босые ступни. Голые лодыжки. Когда она в последний раз видели чьи-то босые ноги, кроме собственных? - А ты не сестра.

- Кто-то еще ищет лазейки в правилах, - сказала Элли, прижимая к груди большую пыльную книгу в твердом переплете. - Эта девушка мне по душе.

- Я эксперт в Теологии Лазеек, - ответила Кайри, подтаскивая кресло к Элли и садясь рядом. Она подтянула ноги к груди и обхватила руками колени. Сейчас она казалась невероятно юной и крошечной. Элли была пять футов и три дюйма, и у нее были изгибы. В обуви, Кайри тоже была пять футов и три дюйма, и у нее были тонкие, как палки, лодыжки. Если у нее и были изгибы, то халат хорошо их скрывал.

- Проверь меня. Назови правило или заповедь, или что-нибудь в этом роде, и я найду лазейку.

- Эм... как насчет большого? "Не убий". Где здесь лазейка?

- Пауки.

- Пауки?

- Пауки - творение дьявола. Если бы Бог не хотел, чтобы мы убивали пауков, он не позволил бы Сатане изобретать их и выпускать в мир. Пауки. Давай еще одну.

- Как насчет обета целибата у священников? - спросила Элли, одарив Кайри своим лучшим и, следовательно, самым фальшивым невинным взглядом.

- Целибат означает не жениться. Так пусть священники занимаются сексом, но не женятся.

- Да, но Библия также говорит, никакого секса до брака. Значит если они женятся, они нарушат целибат. А если займутся сексом вне брака, они нарушат запрет на блуд.

- Эта сложная, - ответила Кайри, кивая головой. - Погоди. Нашла.

- Что?

- Мастурбация.

- Таков твой ответ на проблему целибата? Мастурбация?

Кайри подняла руки и пошевелила пальцами.

- Мастурбация - не секс. Верно?

- Нет, не совсем.

- Я имею в виду, что ты могла бы сделать священнику массаж ног, верно? Это ведь не секс, так?

- Правильно, - ответила Элли, вспоминая все сеансы интимного массажа, которые она устраивала Сорену по его приказу.

- А дрочка как массаж ног, но не ступней. Это массаж.

- Очень интимный массаж, - напомнила ей Элли.

- Но все же не сексуальное соитие.

- Определенно не соитие. - С этим Элли не могла спорить.

- Вот. Лазейка. Теология спасает день. Я решила кризис в священстве. Священники не могут жениться. Они не могут заниматься сексом. Зато могут дрочить сколько душе угодно.

- Отлично. Пойду-ка помогу священнику, - ответила Элли, снова открывая книгу. - Опять.

- Я получаю очки? Мне нужны очки, - сказала Кайри. - Я застряла на четырех.

- За пауков можешь получить два. И два за дрочку.

- Да. Восемь очков. Все ближе.

- А если на самом деле подрочишь священнику, будут дополнительные очки.

- Фу. Нет, спасибо, - ответила Кайри и драматично поежилась. - Я представила Отца Антонио.

- Как? Ты не находишь старческие пятна сексуальными?

Кайри улыбнулась.

- Мужчины.

- Верно. Ты девочка по девочкам.

- Тебя это беспокоит? - Спросила Кайри.

- Что именно? Что ты лесбиянка?

- Ну.

Элли уставилась на Кайри. Затем рассмеялась. Она смеялась, смеялась, и смеялась.

Затем еще чуть посмеялась.

- Элли?

- Прости...

И снова рассмеялась.

- Элли, ты смеешься, как ненормальная.

Элли игриво смахнула слезу.

- Я закончила смеяться, - ответила она. Затем снова рассмеялась.

- Элли, серьезно. У тебя что, припадок? Это одержимость дьяволом? Святой смех?

- Нет, ничего такого. - Элли наконец сделала глубокий вдох и перестала смеяться. - Ирония в том, что кто-то, кто угодно, считает, что меня тревожит девушка, которой нравятся девушки.

- Значит, как я и догадывалась, ты...

- Я би, - ответила Элли. А еще она была самым известным сабмиссивом в Преисподней Манхэттена, но решила не говорить об этом Кайри. Пока. - Это или самые лучшие два слова в обоих мирах, или самые худшие.

- Я оптимистка, - сказала Кайри. - Будем считать их самыми лучшими.

- Мне бы не помешало немного оптимизма.

- Мне бы не помешало немного очков. Я все еще работаю над своими двадцатью пятью. Думаю, ты должна дать мне больше, чем четыре за пауков и дрочку.

- Получаешь одно дополнительное очко за использование их в одном предложении.

- Значит, мне нужно еще шестнадцать очков, чтобы ты сказала мне, что здесь делаешь? - спросила Кайри, радостно улыбаясь.

- Еще шестнадцать очков до того, как ты пожалеешь, что спросила.

- Не могу дождаться. - Кайри вытянула ноги и позволила своим босым ступням парить перед камином.

- Я могу.

- Так плохо? - Кайри опустила ноги и посмотрела на Элли. - Очень плохо?

- Это... понимаешь.

- Сложно. - Кивнула Кайри. - Верно, ты говорила это в начале недели.

- Все еще сложно. За последние три дня ситуация не стала менее сложной.

- Может, ты просто думаешь, что это сложно, потому что ты находишься внутри ситуации? И если бы была вне ситуации, как я, она бы не казалась такой сложной. Понимаешь, словно человек в лабиринте. Ты видишь только то, что перед тобой. Но если бы ты была над лабиринтом и смотрела на него сверху, ты бы точно понимала где находишься, что происходит и куда идти.

- Хорошая мысль, - ответила Элли, положив руки на разворот книги. - Но обещаю, из этого лабиринта нет выхода. Не важно, как ты на это смотришь.

- Я просто... - Кайри улыбнулась Элли. - Я хочу помочь.

- Ты не можешь. Но не расстраивайся. Никто не может.

- Даже Бог?

Элли снова рассмеялась.

- Бог втянул нас в эту историю, - ответила Элли с уставшей улыбкой. – И, похоже, он не торопится вытаскивать нас обратно.

- Кого это нас? - спросила Кайри.

- Стоп. - Элли подняла руку в предупреждении. - Сегодня ты больше ничего от меня не услышишь. Я пришла сюда не для того, чтобы излить душу. И определенно не в том настроении, чтобы исповедоваться кому-либо.

- Зачем ты пришла сюда? Сегодня вечером, я имею в виду. Это твой обычный девятичасовой досуг? - спросила Кайри.

- Я работала в книжном магазине. Мне нравится быть среди книг.

- Мне тоже. Знаешь, моя сестра была писателем.

- Та, которую…

- Которую убили? - спросила Кайри. - Да, она.

- Как ее звали? Я бы предпочла называть ее по имени, а не "твоя сестра, которую убили", - сказала Элли.

Кайри странно посмотрела на нее. Затем улыбнулась.

- Ты первый человек, кто спросил меня, как ее зовут, после того как я упомянула о ней.

- Она провела всего один день своей жизни, умирая. Кем она была все остальное время?

- Бетани. Хотя ее псевдоним был Мэриан Шервуд.

- Фанатка Робин Гуда?

- Это была ее любимая история, любимый фильм, любимое все.

- И что же она писала?

- Любовные романы. Те, что происходили в прошлом, когда все лучше одевались? Какие они? Мужчины в высоких сапогах?

- Эпоха регентства?

- Они. Они тоже были хороши. Мне нравилось читать ее книги. Одну она даже посвятила мне.

- У тебя есть с собой что-нибудь? - спросила Элли, отчаянно желая почитать что-нибудь еще, кроме книг о католической теологии или истории церкви.

- Мне не разрешили взять их с собой, - ответила Кайри. - Но они здесь. - Она указала на свою голову.

- Я действительно сожалею о том, что с ней случилось.

- Знаешь, это было в новостях. Национальных. Молодая мать и автор бестселлеров убита своим мужем. Ну, в новостях об этом говорили всего один день, а затем произошло что-то более важное. Какая-то знаменитость развелась или что-то в этом роде.

- Нет ничего важнее, чем потерять любимого человека.

- Я так думала. - Кайри вздохнула. – Это безумие, что писательницу любовных романов может убить собственный муж. Вряд ли кто-то мог предположить, что женщина, которая пишет о настоящей любви и зарабатывает на этом, будет состоять в таком плохом браке.

- Лицо, которое ты показываешь миру, не всегда твое настоящее лицо, - сказала Элли. - Ты можешь смотреть на кого-то и думать, что знаешь о нем все... но это не так. Мы все носим маски. Или вуали. - Она многозначительно посмотрела на Кайри. - Я знаю кое-кого, кто живет двойной жизнью. На самом деле... почти все, кого я знала дома, так жили. - Кингсли, Сорен... все они.

- А что ты читаешь? - спросила Кайри, явно готовая прекратить разговор о своей сестре. - Что-нибудь хорошее?

- Мифологию Булфинча. Я пытаюсь понять, что сделал Сизиф, чтобы заслужить свой камень и катание его вечность в наказание.

- Ничего, - ответила Кайри, беря книгу с колен Элли. - Ни один поступок не заслуживает вечных страданий.

- Ты в этом уверена? А как насчет изнасилования?

- Нет.

- Убийство?

- Нет.

- Растление малолетних?

- Даже это. Я имею в виду, подумай. Вечность, Элли. Во веки веков, без конца. Бесконечное время. Ни одно преступление не заслуживает бесконечных страданий. В какой-то момент жертва умирает, попадает на Небеса и живет в блаженстве. Если страдания жертвы не вечны, то как может быть вечным наказание за преступление?

- В Библии есть Ад.

- Как и говорящие ослы. Видишь где-нибудь говорящего осла? - спросила Кайри.

- Я знаю нескольких говорящих ослов.

Кайри сердито уставилась на нее.

- Ад - это место, куда мы отправляем людей, о которых не хотим думать. Как мой бывший шурин, который убил Бетани. Я имею в виду, он... - Кайри остановилась и сжала пальцы в кулак. - Он бил ее головой о стену, пока она не умерла, Элли. Но знаешь, что? Бетани в раю. Она с Богом, и она счастлива и вечность будет радоваться. А он, Джейк... в детстве отец так жестоко издевался над Джейком, что в тридцать пять лет он до сих пор мочится в постель, когда слышит по ночам громкие звуки, потому что думает, что это отец снова приходит к нему в спальню.

- Это ужасно. - Элли вздрогнула. - Я знаю человека, который подвергся сексуальному насилию со стороны собственной сестры, когда ему было одиннадцать. Но он никогда не использовал это как оправдание для причинения вреда другим людям. У всех нас есть свобода воли.

- Я не говорю, что Джейк не должен быть наказан. Но это похоже на лабиринт, о котором мы говорили, - сказала Кайри. - Сердце человека - это лабиринт. Когда ты находишься в лабиринте, ты не видишь свой путь к его центру. Только если ты над лабиринтом и смотришь вниз, и действительно понимаешь, что происходит. Я думаю, именно так Бог смотрит на нас. Таким образом, он может видеть весь лабиринт сразу, может видеть изгибы и повороты, и где центр. Джейк тоже был жертвой. Люблю ли я его? Нет. Ненавижу его? Да. Но я хочу простить его. Бог велит простить его. И если Бог ожидает, что я, несовершенный человек, прощу его, то почему бы мне не ожидать, что совершенный, непогрешимый Бог простит его?

- Хочешь повесить на врата Ада табличку с надписью: "Вышел из бизнеса".

- Хорошо, - ответила Кайри. - Ад - забавная концепция. Ад - место, куда ты отправляешь парня, который подрезает тебя в пробке, или девушку, которая разбивает тебе сердце, или даму за стойкой обслуживания клиентов в Сирсе, которая отказывается возвращать тебе деньги за нижнее белье, развалившееся после одной стирки, и конечно же, на нем нет бирок, потому что кто носит белье с бирками?

- Не то, чтобы ты говорила о собственном опыте или вроде того, - сказала Элли.

- Один раз. Однажды я надела эти трусики, и они рассыпались в стиральной машине.

- Ручная стирка в раковине, холодная вода, замочить на ночь, повесить сушиться.

- Где ты была прошлым летом, когда я так нуждалась в тебе?

- Здесь, - ответила Элли. - Толкала камень вверх по склону, давала ему скатиться вниз, а потом снова толкала наверх. Я все еще здесь.

- Я рада, что ты все еще здесь. Даже если это означает, что ты каждый день толкаешь камень в гору. Даже если значит...

- Значит, что?

- Даже если это означает, что у меня будут неприятности из-за разговора с тобой во время Великого Молчания.

Элли показалось, что Кайри хотела сказать что-то еще, определенно хотела. Но почему-то утратила свою храбрость.

- Ты ведь никому не скажешь, правда?

- Скажу, что?

- Что я не верю в существование Ада. Это вроде бы как ересь.

- Я ходячая ересь, - ответила Элли. - И нет, я никому не скажу.

Кайри посмотрела на Элли, но не улыбнулась. Но и не нахмурилась. Она просто смотрела на нее, словно пыталась запомнить лицо Элли. Элли позволила ей.

- Ну, мне пора в постель, - сказала Кайри, вставая. - Ты читаешь, а я должна спать. Вместо того, чтобы знаешь ли, трогать себя или что-то в этом роде, из-за чего окажусь в Чистилище.

- Ты не веришь в Ад, но веришь в Чистилище?

- Да. Это странно, правда? Мне нравится мысль о том, что есть процесс, через который нужно пройти, чтобы попасть в Рай. Я имею в виду, что мне пришлось заполнить документы, чтобы вернуть пару развалившихся трусов. У Рая должна быть некая система возврата, верно?

- Волокита. Этого не избежать.

- Я должна взять книгу с собой в постель. Что-то, что поможет мне держать руки подальше от себя. Есть предложения?

- Что ты любишь читать? - спросила Элли, стандартный вопрос книготорговца, когда покупатель просит рекомендации.

- Полагаю, здесь нет ни одного любовного романа? - Кайри взглянула на полки.

- Нет. Поверь мне, я искала, - ответила Элли. - Если хочешь почитать что-нибудь интересное, придется написать самой.

- В семье Бетани была писателем. Я чтец. Ни одного романа? - Кайри кивнула на ее книгу мифологии.

- Вроде того. Леда и лебедь. Хотя больше скотоложства, чем романтики. Психея и Купидон - неплохи. Дафна и Аполлон. Мои любимые. Оригинальные отношения любовь-ненависть.

- Кем они были?

- Дафна была лесной нимфой и невероятно красивой. Аполлон был Богом музыки, разума и исцеления. Однажды он наткнулся на Купидона, играющего со своими луком и стрелами...

- Мастурбировал?

- Нет, думаю, лук и стрелы были настоящими.

- Пожалуйста, продолжай. Я настрою свои мысленные образы, - сказала Кайри.

- Аполлон дразнил Купидона за его мастерство владения луком.

- Ты уверена, что они говорили не о своих пенисах?

- Может быть, в подтексте, - ответила Элли. - Аполлон дразнил Купидона из-за его маленького лука и стрел, или, возможно, из-за его члена. Не знаю. Поэтому Купидон, разолившись на Аполлона за его высокомерие, выбрал две стрелы. Одна со свинцовым наконечником. Вторая - с золотым. Он пускает стрелу со свинцовым наконечником в сердце прекрасной лесной нимфы Дафны. Стрелу с золотым наконечником он пускает в сердце Аполлона. И Аполлон сразу же воспылал отчаянной любовью к Дафне. А ее охватила ненависть к Аполлону. Он гонится за ней по лесу, а она бежит от него так быстро, как только может. Но Аполлон догнал ее, и она обратилась к отцу, Богу реки, чтобы тот обратил ее во что-то, что Аполлон не сможет заполучить. Отец превращает ее в лавровое дерево. С тех пор и навсегда лавр стал символом Аполлона.

- Подожди. Девушка предпочла стать деревом, чем отдаться Аполлону? - спросила Кайри. - Это безумие.

- Знаю. Но что можно ждать от патриархального общества, которое так высоко ценит девственность? Лучше женщина будет деревом, камнем, или чем-нибудь безмозглым, но чистым, чем будет запятнана сексом.

- Ужасный конец, - сказала Кайри. - Очень разочаровывающий.

- Не я это написала. А если бы я, в этой истории было бы гораздо больше секса.

- Тогда напиши.

- Что?

- Напиши ее, - ответила Кайри. - Исправь конец.

- Ты хочешь, чтобы я переписала историю Дафны и Аполлона? - Элли посмотрела на Кайри, как на чокнутую. После всех разговоров о пауках, дрочке, лабиринтах, Аде и пенисах, Элли начала думать, что Кайри таковой и была.

- Ты сказала, что если я хочу почитать что-нибудь интересное, то должна написать это сама. Я не могу писать, поэтому ты напишешь за меня.

- Я не собираюсь писать для тебя книгу.

- Моя сестра написала для меня книгу.

- Ты используешь свою мертвую сестру, чтобы вызвать чувство вины и написать тебе книгу.

- Она бы хотела этого. Ну же, Элли. Разве тебе не хочется почитать что-нибудь интересное?

- Сейчас я бы отдала свою левую руку на отсечение за экземпляр "Истории О". На французском или английском. Желательно с полной иллюстрацией.

- Напиши для меня историю, и я сделаю для тебя что-нибудь приятное, - сказал Кайри.

- Что?

- Все, что угодно. Назови.

Элли прищурилась, глядя на Кайри.

- Там, откуда я родом, сочетание «Все, что угодно» - слишком опасное, - ответила Элли.

Кайри не выглядела напуганной.

- Я доверяю тебе. Договорились?

- Не договорились. Определенно не договорились. Я ничего не писала со времен колледжа. И ты действительно не должна мне доверять. По многим причинам.

- Слишком поздно. Я уже доверяю.

Элли закатила глаза.

- Ладно, - наконец ответила она. - Но только если я услышу идеальный сюжет для истории. В противном случае, я не собираюсь тратить свое время на попытки исправить миф трехтысячелетней давности, который прекрасно обходится без меня.

- У него ужасная концовка. Он нуждается в тебе.

- Если, и только если, у меня будет идеальный сюжет. Тогда я напишу. А если напишу, тогда ты сделаешь для меня что-нибудь приятное. Может, украдешь лишний десерт или еще что-нибудь.

- Это я могу.

Кайри стояла в темном дверном проеме библиотеки. Эта девушка... эта сумасшедшая девчонка... с какой стати она впустила в свою жизнь эту сумасшедшую девчонку? Не просто девушку. Монахиню. Образованную, странную, чудесную, потрясающе красивую монахиню...

- Спокойной ночи, - сказала Кайри. - Я помолюсь, чтобы Бог подкинул тебе хорошую идею.

- Должна быть идеальной. Не хорошей. Идеальной. В противном случае я не буду писать это.

- Бог справится с идеальной. Это его конек.

Кайри одарила ее последней улыбкой, развернулась и босиком исчезла в темноте.

Элли выдохнула. И с этим выдохом она поняла, что была напряжена последние полчаса. Напряжена? Почему? Конечно, Кайри. Она ей нравилась. Слишком нравилась. И последнее, что Элли было нужно в этом месте - это друг. Особенно очень хорошенькая подруга, с очень серьезным обетом целомудрия. Она приехала сюда, чтобы держаться подальше от людей, подальше от мира, подальше от любви, секса, мужчин и сложностей.

У Кайри был потенциал стать серьезной сложностью.

Впервые за многие годы Элли начала чувствовать себя в полной безопасности. Она была в безопасности в аббатстве, вдали от своей прежней жизни, где каждый день таил в себе риск того, что Сорена вычислят, что ей причинят вред или Кингсли убьют. Здесь, в монастыре, ей нечего было бояться. У нее была крыша над головой, трехразовое питание, маленькая теплая кровать и библиотека, полная книг - скучных книг. И что еще хуже, она уже прочитала их все.

Но все же... это было то, в чем она сейчас нуждалась. Безопасность. Умиротворение. Тишина. Сложности были последним, что ей было нужно. В жизни у нее их было предостаточно. Она отдалится от Кайри. Как можно дальше. Она убежит от Кайри, даже если для этого ей придется превратиться в дерево. А сегодняшний вечер станет первым и последним из их поздних разговоров у камина. Больше таких не будет. Никогда... Нет, ни за что.

Элли вернула экземпляр «Мифологии Булфинча» на полку. Она отправилась в постель и заснула, а когда проснулась, то все еще думала о Кайри. О Кайри и ее сестре-писательнице, которая умерла, и о просьбе Кайри написать для нее любовный роман.

Милая девочка. Очень красивая. Абсолютно неадекватная.

За окном, в свете рассвета, она увидела расплывшуюся фигуру вдалеке. Элли натянула свитер и прищурилась, вглядываясь в новое утро. Это была женщина, вышедшая на пробежку в зимней спортивной одежде. Бег трусцой. Вот и все. У аббатства были соседи, обычные люди, которые жили за городом. Иногда Элли видела, как они катались или гуляли. Ничего необычного в том, что женщина бегает трусцой по утрам.

Или было?

На задворках сознания Элли что-то промелькнуло.

Не что-то... кто-то. Девушка.

Девушка бежала, спасая свою жизнь. Элли закрыла глаза, позволяя картинке сфокусироваться. Девушка была подростком. Длинные, тонкие, как палки, ноги, качающиеся руки, ступни, утопающие в свежей зеленой траве, и деревья, проносящиеся мимо нее с каждым шагом. Она бежала, потому что кто-то гнался за ней. Мужчина. Красивый мужчина, олицетворявший собой красоту, музыку и разум.

- Не убегай... - прошептала Элли девушке. - Он единственный, от кого тебе не следует убегать.

Глаза Элли открылись, но видение осталось.

- Черт… - Элли со стоном села на кровать.

На молитву Кайри ответили.

У Элли был самый идеальный сюжет.

Глава 16

Гаити

На рассвете следующего дня Кингсли вернулся в свое пляжное бунгало. Прошлой ночью он спал всего час или около того. С Джульеттой он не хотел терять на сон ни минуты. Когда она не ответила ему, он снова трахнул ее. И снова. Он провел большую часть ночи внутри той или иной части ее тела. Сегодня утром у них было столько секса, что он едва мог пошевелиться. И он не хотел двигаться, не хотел думать. Но когда он закрыл глаза, все, что он слышал, это идеальный французский Джульетты.

- Mort, - ответила она, когда он спросил, что он может ей дать.

Смерть.

Она хотела умереть. И она хотела, чтобы он убил ее. Но он быстрее покончит с собой, нежели убьет ее.

Безумие. Прошлой ночью она отказалась говорить ему что-либо еще. Просто целовала его, пока он не забыл обо всем. Но сегодня утром он вспомнил.

Выбираться из кровати было болезненно, но он смог. Он нашел свой сотовый и позвонил на домашний. Каллиопа ответила после третьего гудка.

- Да, Мистер Кинг?

- Отчет?

- Здесь слишком тихо, - ответила она. - Собаки спят. Дом закрыт, как вы и просили. Вы скоро возвращаетесь?

- Пока нет. Послушай, мне нужно, чтобы ты выяснила для меня кое-какую информацию.

- Конечно, - ответила она, и он услышал улыбку в ее голосе. Его помощников всегда выбирали за их интерес и способность узнавать вещи, которые они не должны знать, и попадать в неприятности. Каллиопа, хотя и болезненно юная, не была исключением.

- У меня есть адрес, - сказал он. - Дом неподалеку от Петионвилля. Мне нужно, чтобы ты посмотрела, кому он принадлежит. - Он назвал ей адрес. – Кроме того, проверь имя. Джульетта Туссен.

- Она хорошенькая?

- Потрясающая. Никогда не видел женщин красивее нее.

- Хорошо. Вы привезете ее с собой?

- Да или умру пытаясь.

Каллиопа рассмеялась.

- Вот теперь вы действительно похожи на себя, - сказала она, и он услышал, как она печатает на заднем фоне. - Я скучаю по вам. Все очень скучают по вам.

- Это неправда.

- Ладно, ваши бывшие подружки не скучают, но все остальные скучают. Люди думают, что вы что-то задумали, поэтому вас так долго нет. Они говорят, что вы и Элли уехали.

- Что все говорят? - спросил он, не в силах сдержать любопытство.

- Эм... ну, я слышала, что вы с Элли влюбились друг в друга. Вы выкрали ее у священника и сбежали с ней. Вы двое, предположительно, находитесь в кругосветном путешествии, отмечая медовый месяц.

- Она лучше бы совершила ритуальное самоубийство на Таймс-сквер, чем вышла за меня замуж. Что-нибудь еще?

- Некоторые думают, что вы путешествуете в поисках талантов, и ищете новых сабмиссивов и Доминантов для клуба.

- Неправда, но гораздо более вероятно, чем первый слух.

- Слышала, некоторые говорят, что у вас закончились деньги, и поэтому вы продали «Манжеты» и «Le Cirque».

- У меня так много денег, что мне не потратить их все за десять жизней. Особенно теперь, когда я продал клубы.

- Возможно, вам неприятно будет слышать это... но, есть один Дом, который говорит про вас всякое дерьмо.

- Кто? - спросил Кинсли.

- Он работает в новом БДСМ-клубе. Его зовут Брэд Вульф.

- Отказываюсь верить, что это его настоящее имя.

- Он был на вечеринке, на которой были мы с Тессой. Вульф сказал, что у вас, вероятно, проблемы с законом, и вы скрываетесь от полиции.

- Если увидишь его снова, скажи, что я в отпуске. С его мамашей.

- Сегодня же передам ему это сообщение. С удовольствием. Вы собираетесь возвращаться?

- Вернусь, как только смогу. У меня здесь есть незаконченное дело.

- Ну, вам ведь нужно разобраться с самой красивой женщиной в мире, верно?

- Absolument.

- Теперь, когда Элли ушла, нам нужна новая белая королева.

- Джульетта темнокожая.

- Хорошо, тогда новая черная королева, - ответила Каллиопа. - Мне все равно, какого она цвета. Но здесь очень скучно без вас и Элли. Будто...

- Что?

- Словно с ее уходом погас свет. - Каллиопа замолчала. - В Буквальном смысле. Никогда не видела особняк таким темным. Никто больше не заходит. Такое ощущение, что вся Преисподняя погрузилась во тьму.

- Знаю, - ответил Кингсли. Именно так оно и было. И теперь, когда она ушла, все вокруг погрузилось во тьму.

- Элли должна была обучить меня быть сабой. Она говорила, что я прирожденный сабмиссив.

- Я найду тебе учителя, когда вернусь.

- Мне не нужен другой учитель. Она мне нравилась.

- Кто-нибудь что-нибудь слышал о ней? Она вообще с кем-нибудь связывалась? Гриффин? Тесса? Ирина? - спросил Кингсли, уже зная ответ. Он знал, что Каллиопа сразу же позвонила бы, как только узнала новости.

- Нет. Прости, Кинг. Ни от нее, ни от вашего священника никаких вестей. Хотите, чтобы я отправила кого-нибудь проверить его?

- Отставь его. С ним все будет в порядке.

- Вы в этом уверены?

Кингсли подумал, не соврать ли. И передумал.

- Нет. Если она не вернется к нему, сомневаюсь, что он когда-нибудь снова будет в порядке.

- Кинг, прошло уже восемь месяцев. Не думаю, что она вернется.

- Значит, это ее выбор. - Он старался говорить ровным голосом, но внутри у него все переворачивалось от мысли, что он, возможно, никогда больше не увидит Элли. Что, возможно, никто никогда больше ее не увидит. - Ты нашла что-нибудь для меня?

- Да, вот. Тот адрес? Он принадлежит Жерару Гийруа.

- Откуда мне известно это имя?

- Возможно, вам нужно было встретиться с ним по поводу вашего паспорта?

- А зачем мне с ним встречаться по поводу паспорта?

- Потому что он посол Франции на Гаити.

У Кингсли застыла кровь в жилах.

- Человек, которому принадлежит этот дом... адрес, который я тебе да, он посол Франции на Гаити?

- Да. Уже больше пятнадцати лет. Сорок восемь лет. Двое детей, обоим под тридцать. Один внук. Богатая жена живет в Париже. Они все еще женаты, но, по-видимому, разошлись. Она остается во Франции. Он проводит большую часть времени на Гаити. А в чем дело?

- Говоришь, ему сорок восемь?

- Но невероятно привлекательный. Серебристая лиса.

- Что?

- Я имею в виду, что у него седые волосы. Но он действительно красив. Французский Джордж Клуни.

- И богатый?

- Очень богатый. У него состояние Опры. Отправить вам все, что у меня есть на него?

- Нет. И притворись, что у нас никогда не было этого разговора.

- Я так делаю со всеми нашими беседами.

- Что насчет Джульетты? Нашла что-нибудь на нее?

- Ничего, кроме основного. Возраст и дата рождения. Родилась в больнице Петионвилля. Родители не женаты. Указаны имена отца и матери. Это все.

- Должно быть больше.

- Это Гаити, а не Манхэттен, - напомнила ему Каллиопа. - Не в каждой стране ведут цифровые записи обо всем.

- Должны быть. Это облегчило бы мне жизнь.

- И вам, и мне, босс. Но если вы хотите узнать больше об этой девушке, почему бы не спросить лично у нее?

- Я уже спрашивал, и ничего не смог из нее вытянуть.

- Почему нет? Вы ее разозлили?

- Прошлой ночью я трахал ее восемь часов подряд.

- Восемь часов? Скажите мне еще раз, почему мы не спим вместе - вздохнула Каллиопа.

- Потому что тебе восемнадцать, и я не сплю со своими помощницами.

- С вами скучно.

- Я больше подхожу тебе на роль отца, и тебе стоит помнить об этом.

- Джульетта на тринадцать лет младше вас.

- Делай, как я говорю, а не как я делаю.

- Не понимаю, почему я терплю вас, - сказала Каллиопа. - За исключением того, что вы великолепны и очень хорошо платите мне, чтобы я терпела вас.

- Я дам тебе прибавку, если ты узнаешь что-нибудь о Джульетте. Все, что угодно. Родители. Братья и сестры. Больничные записи. А я посмотрю, что можно сделать здесь.

- Поняла. Я позвоню, когда найду что-нибудь, - ответила Каллиопа. Кингсли услышал, как на заднем плане лает одна из его собак.

- Это кто? Брут? - спросил он.

- Макс. Они скучают по вам.

- Я тоже скучаю по ним, - ответил Кингсли, - До связи.

- Эй, Кинг? - спросила Каллиопа, прежде чем он успел повесить трубку.

- Oui?

- Она ведь никогда не вернется?

- Я не знаю. Но на твоем месте я бы не слишком на это надеялся.

- Черт.

Кингсли рассмеялся.

- Простите, босс, - ответила Каллиопа.

- Не извиняйся, chérie. Я чувствую то же самое. Если... - Он остановился и сделал вдох. - Кэл, если она позвонит по какой-нибудь причине, передай ей сообщение от меня.

- Какое сообщение?

- Передай ей, что я сожалею.

- Сожалеете? За что?

- Она поймет.

- Хорошо, - ответила Каллиопа мягким голосом. - Я передам ей сообщение. У вас есть предположения, когда вернетесь?

- Я вернусь, когда смогу убедить Джульетту поехать со мной. Я не покину этот остров без нее.

- Тогда перестаньте тратить время на разговоры со мной. Идите и заберите ее, босс.

Кингсли улыбнулся.

- Да, мэм.

Он повесил трубку и натянул чистую одежду. Вот уже несколько месяцев он вел жизнь пляжного бездельника. Ничего не делал, никуда не ходил, кроме как с одного пляжа на другой. Прошли недели, и он ни разу даже не потрудился надеть туфли.

Но он никогда не желал ни одну женщину так, как желал Джульетту. И он не преувеличивал. Он не уедет с Гаити без нее. Хватит убивать время. Хватит прятаться. Хватит скорбеть.

Пришло время вернуться к работе.

Он позвонил своему бухгалтеру и перевел деньги на гаитянский банковский счет.

Затем Кингсли оделся и отправился на шоппинг.

Сначала он взял напрокат машину, воспользовавшись поддельным удостоверением личности, которое возил с собой в чемодане. В любом случае, в пункте проката было все равно, кто он, лишь бы деньги были настоящими. Он выбрал черный «Ягуар». Нечто гладкое и блестящее, но не показное.

Второе, что он купил, это пять костюмов в цветах пригодных для пляжа. Он уже чувствовал себя самим собой.

Третья покупка - пистолет и амуниция. Переспав с Джульеттой, он ненароком заплыл вглубь океана. Он должен быть готов.

За два дня он превратил свое бунгало в дом, достойный такой женщины, как Джульетта. И дополнил его гораздо большей кроватью.

Не дожидаясь приглашения, которое, как знал Кингсли, не последует, он поехал по длинной извилистой дороге к дому Гиллроя, куда отвезла его Джульетта. В свете полуденного солнца дорога казалась куда менее опасной, чем тогда, когда Джульетта везла его двумя ночами ранее.

Он внимательно следил за всем, что она делала, за каждым ее поворотом. Он даже знал код безопасности, который она набрала на воротах. Однако он не стал его вводить. Он припарковал машину подальше от ворот дома и пошел между деревьями по обочине дороги, пока не достиг границ собственности. Перелезть через стену и спрыгнуть на лужайку оказалось довольно легко. Он держался подальше от подъездной дорожки, от единственной камеры наблюдения, которую заметил, и выбрал самый окольный, самый скрытый маршрут, чтобы добраться до дома.

Он не мог попасться. Он знал это. Если его поймают за проникновением в дом Гиллроя, его могут арестовать и депортировать.

Но он должен был снова увидеть ее. Она сказала, что у них может быть только одна ночь вместе, но он отказывался в это верить. Ему нужны были все ее ночи, а не только эта. И он хотел отдать ей все свои.

Кингсли наконец добрался до дома и осторожно обошел его по периметру, всюду высматривая Джульетту. Дом был открыт на всех уровнях - открытые двери, открытые окна. Все, что угодно, лишь бы дать проникнуть воздуху в каждый уголок, и почувствовать облегчение от жары. Наконец он увидел ее. Она вышла из открытых двойных дверей в задней части дома и остановилась на балконе, выходящем в сад. От одного ее вида у него перехватило дыхание. На ней было белое платье без бретелек, длиной до лодыжек, подол которого развевался на ветру. Каждый поцелуй ветра обнажал ее длинные красивые ноги до колен. Он стал твердым от одного взгляда на нее. Кингсли пошутил с Каллиопой, когда сказал, что заполучит эту женщину или он умрет, пытаясь. Теперь он поклялся себе. Чего бы это ни стоило, она будет принадлежать ему.

Он начал было выходить из тени деревьев, но тут позади нее появился мужчина. Высокий, седовласый, красивый, как и говорила Каллиопа. Он наклонил голову и поцеловал Джульетту в шею.

Это был всего лишь поцелуй, нежный поцелуй между влюбленными. Но вид пассивного, безропотного принятия поцелуя Джульетты вызвал у Кингсли приступ собственнической ярости. Ему потребовалось все его душевное равновесие, вся сила воли, чтобы не выхватить пистолет и не выстрелить Жерару между глаз.

Жерар взял ее под руку, они вместе прошли по балкону и скрылись за другой дверью.

Не зная, зачем он это сделал, Кингсли поднялся по ступенькам. Он снял ботинки и как можно тише последовал за ними.

Дверь, через которую они прошли, вела в некую гостиную. Он пересек комнату и вышел в холл. Как можно осторожнее, он заглядывал в каждую комнату, мимо которой проходил. Одна комната была хорошо обставлена с женским вкусом - французские романы на полках, Библия у кровати и аромат жасминовых духов в воздухе.

Комната Джульетты.

Кингсли вошел и закрыл за собой дверь. Он открыл дверцу шкафа и обнаружил ее одежду. На некоторых платьях с тропическим принтом все еще были бирки. Они были из лучших модных домов, от самых роскошных дизайнеров. Одно платье стоило больше, чем один из сшитых вручную костюмов Кингсли. Он увидел холщовую сумку, которую она носила, на полу шкафа. В ней все еще были камни. Зачем ей сумка с тяжелыми камнями? В этом не было никакого смысла. Он закрыл дверцу шкафа и осмотрел ее спальню. Кровать была королевского размера, простыни белые, мягкие, и кровать выглядела привлекательной и роскошной. Это была комната, предназначенная для обольщения, для секса. У нее даже было решетчатое изголовье, и он заметил вмятины на дереве и поблекшие участки. Кто-то был пристегнут наручниками и/или привязан к этому изголовью довольно часто. На столбиках его кровати виднелись те же отметины. Свечи на прикроватном столике, несомненно, служили двоякой цели - созданию атмосферы и садизму. Он выдвинул ящик и нашел еще одно тому доказательство - смазку, наручники, маленький флоггер. Но он увидел и кое-что еще. Книга. Кингсли ожидал, что это будет книга о сексе, но нет. Это была биография Вирджинии Вульф, переведенная на французский. Он пролистал ее и нашел место, где кто-то оставил закладку. Это было на странице, где подробно описывалось самоубийство Вульф.

Вульф набила камнями карманы пальто, зашла в реку и утопилась.

Кингсли закрыл глаза и почувствовал, как жизнь покидает его. Джульетта собиралась покончить с собой. Вот для чего были камни в сумке, вот почему у нее были камни наготове, когда мальчики напали на птиц.

Потрясенный своим открытием, он захлопнул книгу и сунул ее обратно в ящик.

Он быстро вышел из комнаты и снова пошел по коридору. Он должен был увидеть ее хотя бы для того, чтобы убедиться, что она жива и здорова. Или, по крайней мере, жива. Если у нее и был план покончить с собой, то она определенно не здорова.

Кингсли нашел комнату с дверью, которая вела во внутренний сад. В дальнем конце комнаты была еще одна дверь, стеклянная, открытая.

Тихо... так тихо, что он даже не дышал, Кингсли подошел к стеклянной двери. Он наклонился так, чтобы видеть снаружи, но никто не смог заметить его внутри.

Они стояли в центре сада, Жерар и Джульетта. И теперь их поцелуй был страстным, по крайней мере со стороны Жерара. Джульетта стояла перед ним, принимая поцелуй и отвечая на него, но без той страсти, которую Кингсли знал в ней.

Губы Жерара переместились с ее губ на шею. Он стянул с нее платье и обнажил ее грудь. Он обхватил ее сзади за шею, заставил выгнуть спину, а затем поцеловал ее грудь, как одержимый. Джульетта положила руки ему на плечи, чтобы найти равновесие, и приняла его знаки внимания без возражений. Она не только не возражала, но, казалось, наслаждалась этим, им, всем.

С демонстрацией силы, которую Кингсли счел дурным вкусом, Жерар поднял Джульетту на руки и пять шагов пронес ее к шезлонгу, стоявшему под зонтиком у прозрачного голубого бассейна. Он разделся догола в считанные секунды и задрал подол платья Джульетты до ее живота. Под ним ничего не было, и когда он навис вошел в нее, она не оказала ему никакого сопротивления. Она просто раздвинула ноги, приняла его в себя и позволила ему делать все, что он захочет.

Жерар усердно сосал ее соски, а она лежала под ним, проводя руками по его коротким серебристым волосам, шепча слова, которые, должно быть, были ободряющими, хотя Кингсли их не слышал. Он резко вонзился в ее тело, и она приподняла бедра, принимая его. Он схватил ее за плечи, вколачиваясь самыми мощными толчками. Ей следовало бы возненавидеть его. Она должна была вынести это в стоическом молчании, сделать из себя мученицу или труп. Вместо этого, когда его бедра врезались в ее, а руки обхватили ее груди, сжали соски и потерли клитор, она покачивалась в такт, двигаясь вместе с ним, как партнер, испытывающий такое же удовольствие.

Через несколько минут Жерар вышел из нее, махнул рукой, и Джульетта перевернулась на четвереньки. Теперь он вошел в нее сзади, сжимая ее бедра, с силой притягивая ее к себе, когда он толкнулся вперед и вошел в нее.

Кингсли сделал крошечный шаг вперед, и глаза Джульетты вспыхнули. Она слышала его? Он знал, что Жерар не слышал. Он был слишком поглощен собственным удовольствием, чтобы заметить ее полное безразличие к нему. Но Джульетта, она смотрела в тень, где стоял Кингсли.

- Уходи. - Она произнесла это слово одними губами. - Уходи.

Это последнее, чего он хотел. Но Жерар издал хриплый стон, кончая в нее, и наваливаясь на нее всем телом.

Жерар покинул ее тело, и она перевернулась на спину. Она улыбнулась своему любовнику и одними губами произнесла: - Мерси.

У него было два варианта. Он мог убить Жерара прямо сейчас только потому, что тот прикоснулся к женщине, которую Кингсли уже считал своей собственностью.

Или он мог сделать то, что она ему приказала.

Она сказала ему уходить.

Кингсли ушел.

Глава 17

Север штата Нью-Йорк

Джон Аполлон преследовал Дафну всю дорогу до самого леса за школой . Дафна повернула влево, но он не повелся. Она повернула резко вправо, и он последовал за ней . Он был быстр, но она быстрее. Но он был мужчиной и более вынослив. После двух миль по пересеченной местности, она не могла сделать больше ни шагу. Она прислонилась к дереву и глотала воздух, пока не закашлялась .

- Не трогай меня, - сказала она, когда он остановился перед ней.

- Не стану. - Он дышал так же тяжело, как и она. Она никогда не видела идеального Джона Аполлона таким разбитым. Его темные волосы ниспадали на лоб влажными прядями, джинсы заляпаны грязью и навозом, его рубашка пропиталась потом. - Мне просто нужно поговорить с тобой. Пожалуйста, поговори со мной.

- Ты убил моего брата. - Ее ненависть к этому человеку была словно ядовитая стрела в сердце. Она чувствовала, как с каждым вдохом острие вонзается все глубже .

- Знаю, - ответил он между тяжелыми вздохами. - Знаю, что убил.

Это были последние слова, которых она ожидала от него .

- Да, я убил твоего брата, - сказал он, и это прозвучало так, словно он изгонял демона своим признанием . - И не жалею об этом .

- Как ты можешь так говорить? Он был...

- Дафна, он впечатал лицо другого студента в стену. Тебе уже шестнадцать. Повзрослей и посмотри правде в глаза, что твой брат был бомбой замедленного действия . И он сорвался.

- Ты не должен был убивать его.

- Думаешь, я хотел этого? Я пытался успокоить его, а не убивать.

- Не имеет значения, что ты делал . Он мертв.

- Он мертв, а другой парень - жив. Моя совесть чиста.

- Что ж, молодец, - ответила Дафна, ярость бурлила, как и ее кровь. - Мой брат все еще мертв, но ты спишь по ночам, как младенец .

- Нет. Я совсем не сплю по ночам. Я не могу уснуть .

- Потому что ты убил моего брата?

- Потому что я влюблен в тебя .

Дафна просто уставилась на него. Он наклонился и закашлялся .

- Ты влюблен в меня?

- Конечно, я влюблен в тебя. Неужели ты думаешь, что я побежал бы за тобой три чертовы мили по лесу в мокасинах , если бы не любил?

Дафна провела рукой по волосам.

Она рассмеялась.

Она смеялась, а затем рассмеялся и Джон. Смех прокатился по ней волной, смывая весь гнев из ее сердца . И превратился во всхлип, который то усиливался, то затихал. Не успела она опомниться, как Джон заключил ее в объятия .

- Однажды он пытался задушить меня, - прошептала Дафна ему на ухо. - Я думала, что мой собственный брат убьет меня. Но он любил меня. Он действительно любил меня .

- Он любил тебя, - прошептал Джон, гладя ее по волосам . – Уверен, он не хотел быть таким, каким был . Ему повезло, что ты ответила ему взаимностью .

- Я не люблю тебя. - Дафна встретилась с ним взглядом . - Не могу.

- Знаю, - кивнул Джон . - Все в порядке. Я и не жду от тебя этого. Просто позволь мне любить тебя, позволь мне помочь тебе, и этого будет достаточно .

- Этого недостаточно.

- А что же тогда остается ? - спросил он, вытирая ей лицо рукавом.

Она подняла голову и поцеловала его. Он отстранился и посмотрел на нее. Она видела по его глазам, что этого он меньше всего ожидал от нее.

Его взгляд сменился с шокированного на какой-то другой . Эта перемена напугала ее, но она не отвела взгляда . И когда он поцеловал ее, она совсем не была шокирована .

Она открыла рот, и его язык скользнул внутрь . Он схватил бретельку ее майки и стянул вниз по руке. Грубая рука потянулась к ее лифчику и обхватила грудь, сжимая сосок. До нее никогда раньше так не дотрагивались, и от удовольствия у нее перехватило дыхание. Он перекатил ее соски между пальцами, и она застонала ему в рот . Его бедра прижались к ее, и она ощутила что-то большое и невероятно твердое, и ее желание усилилось с новой силой. Джон опустил голову к ее груди, стянул лифчик, обнажая грудь, и пососал сосок .

Никто не учил ее так целоваться. Она изучала половое воспитание, но не была готова к тому, что будет прижатой к дереву в лесу двадцатичетырехлетним копом, ласкающим ее грудь . Она подумала о том, чтобы попросить его остановиться, но в этот момент он решил просунуть руку в ее шорты для бега и коснуться ее клитора . Все слова, даже вся рациональность, покинули ее, и все, что она смогла выдавить из себя, было одно отчаянное: «Пожалуйста...»

Пожалуйста, остановись? Пожалуйста, не останавливайся? Она не знала, о чем умоляла, только знала, что должна умолять .

Джон схватил ее за шорты и стянул их вниз . Он сорвал с нее футболку, ее лифчик присоединился к остальной одежде на земле. Она нуждалась в его коже, нуждалась в контакте. Дрожащими пальцами она расстегнула рубашку Джона и наполовину спустила ее с его рук, прежде чем он поднял ее и опустил на себя .

Она вскрикнула, и этот звук эхом разнесся по тихому лесу вокруг них .

Дафна инстинктивно обхватила его ногами за талию, а руками за плечи . Кора дерева царапала ее обнаженную спину, но она не чувствовала этого, не могла чувствовать ничего, кроме него внутри себя .

- Ш-ш-ш... - прошептал Джон ей на ухо. - Все хорошо. Я сделаю все правильно.

- Я никогда...

- Знаю, - ответил он. Его пальцы впились в ее бедра . Почему эта боль была так приятна? Так необходима? Как будто только эта боль могла изгнать боль от смерти брата ? Это была та самая боль, которую она ждала . - Позволь обнимать тебя. Я остановлюсь, когда ты мне скажешь остановиться.

Она уткнулась головой в изгиб его шеи и кивнула. Она не хотела, чтобы он останавливался, но не знала, что делать, как действовать дальше . Джон знал. Он притянул ее бедра к себе и прижался к ней . Когда он сделал это снова, ей показалось, что внутри у нее что-то оборвалось, и она открылась ему. Ее тело хотело его . Она откинула голову назад, а бедра двигались навстречу ему, терлись о него и в унисон с ним, пока он снова не поднял ее и не опустил еще раз, на этот раз сильнее , насаживая ее на свой член до упора. Его губы снова были на ее губах, его язык внутри ее рта. Поцелуй был диким, голодным, неистовым, как и толчки, которыми он в нее врезался . Она не могла насытиться этой его частью внутри себя. Она никогда не насытится этим .

Жар их соединенных тел поднялся до предела . Она оторвалась от его губ, чтобы дышать. Он так сильно прижимал ее к дереву позади нее, что ей показалось, будто она станет с ним единым целым, как стала единым целым с Джоном . Ее руки обхватили его широкие мускулистые плечи, а соски болезненно сжались на его обжигающей груди. Он сказал, что остановится, если она скажет ему, но она знала, что они оба зашли слишком далеко, чтобы остановиться сейчас . Экстаз извивался и дрожал вдоль каждого нерва внутри ее бедер . Ее киска омывала его влагой, смесью крови и желания. Ее мышцы сжались в узел, и с криком, который она не могла сдержать, она взорвалась вокруг его все еще толкающейся длины . Пока она сжималась и содрогалась, он вколачивался в нее грубыми толчками бедер, и наконец кончил в нее обжигающим потоком.

Наконец все остановилось. Ее сердце колотилось о грудную клетку, как заключенный, бьющийся о решетку . Но Джон опустил ее ноги на землю. Он медленно вышел, и она поморщилась от новой боли.

- Дафна... - выдохнул он, целуя ее живот, лаская языком соски, целуя шею и губы . Даже когда его сперма стекала вниз по ее бедрам, он не мог перестать прикасаться к ней .

- Пожалуйста, остановись... - Наконец произнесла она. Как и обещал, он остановился. Он отошел от нее и нервно поправил одежду. Прежде чем он успел застегнуть рубашку, она увидела, что оставила глубокие красные царапины на его плечах .

Испытывая такую боль , которую она никогда раньше не испытывала, она опустилась на колени и собрала свою одежду.

- Дафна, я...

Она подняла руку.

- Не говори со мной, - сказала она. - Ты убил Ривера, и то, что ты трахнул меня, ничего не меняет .

Она натянула шорты и поморщилась, когда ткань соприкоснулась с чувствительной плотью. Ее руки дрожали, когда она застегивала лифчик и натягивала топ для бега.

- Скажи мне, чем я могу помочь тебе, - обратился он. Он умолял, просил, предлагал ей все, что угодно . Она видела это в его глазах - он сделает все, что она попросит .

- Отвези меня к себе домой , - сказала она. - И что ты только что сделал со мной ...

- Что? Скажи.

Она посмотрела на него.

- Сделай это еще раз .

***

- Что скажешь? - спросила Элли, готовясь к приговору Кайри. Она перебрала стопку полотенец, которые ей нужно было сложить. Если она будет казаться занятой, возможно, Кайри не заметит ее волнение, которое она испытывала, позволяя кому-то еще прочитать историю, которую она писала.

- Ты сделала из Аполлона копа? - спросила Кайри, перелистывая шестьдесят рукописных страниц, которые Элли создала за последнюю неделю.

- Да, и Дафна с братом жили в интернате, без родителей. В то время это казалось хорошей идеей, - ответила Элли. - Пытаюсь сделать историю более современной. Дафна - бегунья. Это единственное, что пришло в голову, думая о лесной нимфе - девушка, которая бегает по пересеченной местности.

- Он еще и учитель музыки?

- Ну, Аполлон был Богом музыки, - ответила Элли, - мне нужна была причина, почему он оказался в интернате. Он работает там волонтером с детьми, преподает им музыку. Он был не при исполнении, поэтому, когда ее брат слетает с катушек и начинает избивать другого ребенка до смерти, он вмешивается, и брат Дафны умирает в процессе.

- Куда делись стрелы?

- Я подумала, что было бы гораздо интереснее, если бы у Дафны была действительно веская причина ненавидеть Аполлона, а не просто попавшая в него стрела от маленького писающего херувима с комплексом неполноценности. Поэтому я дала ей брата-близнеца, который был эмоционально нестабильным, и тогда мистер Аполлон случайно убил его во время задержания. Дафна обвиняет его, и вуаля! Ненависть.

- Как-то мрачновато, - ответила Кайри, снова перелистывая страницы.

Элли улыбнулась.

- Я люблю мрак.

- Роман копа и девочки-подростка. Интересно, - сказала Кайри, и отложила страницы.

- Просто интересно? - Элли надеялась на большую реакцию.

- Очень интересно. И горячо.

- Кайри.

- Что?

- Ты же монахиня. Тебе запрещено считать что-либо горячим.

- Если я положу руку на плиту, мне разрешено назвать ее горячей. Эта история - вымышленный эквивалент того, как ты кладешь руку на горячую плиту.

- Приму это за комплимент. Только не говори, что это не он, хорошо?

Глаза Кайри округлились, и она присвистнула. Кайри умела свистеть? Мило.

- Это вау, - ответила Кайри.

- Вау? С вау я могу жить, - Элли попыталась сдержать улыбку.

- Действительно вау. Мне понравилось. Ни одна история мне не понравилась так, как эта. Я хочу прочитать ее еще раз. И хочу прочитать продолжение. Я хочу, чтобы она была на тысячу девяносто пять страниц, чтобы я могла читать по одной странице в день в течение трех лет подряд. Подожди. Високосный год. Пусть будет тысяча девяносто шесть страниц.

- Мне кажется, ты преувеличиваешь.

- Я не преувеличиваю, - ответила Кайри. - Мне понравилась история. Ты должна продолжать работать над ней. Пожалуйста?

- Конечно, почему бы и нет? - спросила Элли. - Здесь больше нечем заняться. Кроме стирки.

- Ты могла бы прийти на службу.

- Могла. - Но не стану. Но могла.

- Твоя мама - монахиня. Ты, очевидно, католичка. Почему я никогда не видела тебя на службе?

- Я ходила на службу столько, что хватит на всю жизнь.

- Мы вступаем в область, о которой ты не хочешь говорить?

- Очень сильно, - ответила Элли. - Я бы предпочла поговорить о том, почему ты все еще девственница в двадцать один год.

- Это так удивляет?

- Даже с девушками не было?

- Элли, - начала Кайри и спрыгнула с тумбы, - Я даже никогда не целовалась.

- Ты, должно быть, шутишь, - Элли тупо уставилась на нее, забыв о полотенце в руке.

- Я не считаю поцелуи в начальных классах от мальчиков, которые хватают тебя сзади.

- Нет, эти точно не считаются. Ничто не считается до пубертатного периода.

- Ну, что я могу сказать? Я из очень католической семьи. У меня три брата, две сестры и самые консервативные родители на свете. И в тот день, когда я поняла, что люблю девушек и только девушек, я поняла, что хочу стать монахиней.

- Сколько тебе было лет? - спросила Элли.

- Тринадцать.

- Ты с тринадцати лет знала, что хочешь стать монахиней?

- Сестра Мэри Патрик пришла в школу, в которой я училась, и прочитала небольшую лекцию о вступлении в религиозные ордена. Я сразу же влюбилась в нее, и в идею стать монахиней. Думаю…

Кайри прислонилась к стойке и скрестила руки. Если сестра Мэри Патрик выглядела так же, как сейчас Кайри, словно ангел во всем белом, неудивительно что Кайри влюбилась в нее.

- Думаю, они стали для меня неделимыми. Идея любви и идея уйти в монастырь. Они были одним целым, две струны одного аккорда. Если я хотела одного, я должна была получить другое.

- Ну и как у тебя пока получается?

- Пока... - Кайри улыбнулась. - До сих пор последний месяц был самым счастливым месяцем в моей жизни.

- Стадия медового месяца, - ответила Элли. - Это пройдет.

- Думаешь?

- Я пробыла здесь достаточно долго, чтобы увидеть, как три послушницы прошли от стадии «Это рай на земле» до «Вытащите меня отсюда к чертовой матери».

- Но они не ушли?

- Одна ушла. Две все еще здесь. Сейчас ей лучше. По крайней мере, у нее прекратились приступы паники во время вечерни. Сестра Аквинас называет это прогрессом.

- Похоже, твоей маме здесь нравится.

- Да. Но мама хотела стать монахиней с тех пор, как... даже не знаю. Она говорит, всегда.

- Почему она так долго думала?

- Из-за меня, - ответила Элли, пожимая плечами. Она положила сложенные полотенца в корзину и принялась за новую стопку.

- Она забеременела тобой?

- Когда ей было семнадцать. Потом она развелась и, конечно же, ты не можешь вступить в религиозный орден, будучи разведенной и с ребенком. Но потом убили моего отца, и это означало, что формально она вдова. Она вернулась в колледж, получила диплом, и несколько лет назад приехала сюда.

- Молодец.

- Да, наверное, так оно и есть. В то время я этого не понимала. Теперь я начинаю это понимать.

- Ты видишь в ней перемену?

- В маме? Определенно. Она была очень злой, - ответила Элли. - Злилась на себя, но часто срывала злость на мне. Не физически. Она не была жестокой или что-то в этом роде. Просто... печальной. Очень печальной, и я делала ее еще печальней. - Воспоминания о сотне ссор матери и дочери вспыхнули в ее голове в одно мгновение. - Она была не такой, какой должна была быть. И вот теперь она наконец-то здесь.

- Ужасно быть не тем, кем Бог создал тебя. Думаю, что это причина большинства страданий во всем мире, - сказала Кайри. - Люди пытаются быть теми, кем не являются, или не становятся теми, кем должны стать.

- Может быть. Но что делать, когда не знаешь, кем ты должен быть?

- Спроси меня. Я отвечу.

- Отлично. Кем я должна быть?

Кайри снова подняла станицы.

- Этим.

- Этим? Девушкой, занимающейся сексом с копом? - спросила Элли, изогнув бровь. - Не думаю, что когда-либо трахалась с копом. Или с учителем музыки.

- Писателем, - ответила Кайри. - Ты должна писать книги. Профессионально. За деньги. Как моя сестра.

- Писать книги, - повторила Элли.

- Профессионально, - повторила Кайри. - За деньги. Вот. Я же говорила, что придумаю, что тебе делать со своей жизнью. Даже можешь делать это здесь. Тебе не нужно уезжать.

- Мне, скорее всего, придется ездить куда-то с компьютером, - ответила Элли. - Печатать, понимаешь. Сомневаюсь, что издатели принимали рукописи с 1890 года.

- У матери-настоятельницы в кабинете есть компьютер.

- Это хорошо. Я попрошу ее одолжить его, чтобы напечатать мой роман о полицейском-новичке, у дерева лишившем девственности старшеклассницу, после того как убил ее брата.

- Ну... ты можешь перефразировать, - усмехнулась Кайри. - Можно назвать это диссертацией.

Элли поморщилась при слове «диссертация».

- Что? - спросила Кайри.

- Сила привычки. Прости. Во всяком случае, писать книги - это забавная идея. Я писала короткие рассказы с тех пор, как приехала сюда. Очень депрессивные.

- Выброси их, - ответила Кайри. - На коротких рассказах не заработаешь. Пиши романы.

- Я подумаю об этом.

- Ты говоришь это таким тоном, что я думаю, вряд ли ты будешь думать об этом.

- Я подумаю об этом, обещаю.

- Ты ведь закончишь книгу, правда? - спросила Кайри. - Я хочу знать, что будет дальше.

- Я не знаю, что будет дальше.

- Ты умная. Узнаешь. Хотя тебе стоит более детально расписать сцену секса у дерева. Это было весело.

- В реальной жизни это не так весело. Кора на спине очень дерет.

- У тебя был секс у дерева? - спросила Кайри с широко распахнутым глазами.

- Только не с деревом. У дерева.

- О, Боже, - усмехнулась Кайри и склонилась над гладильной доской Элли. - Расскажи мне все.

- Однажды у меня был секс, и это было у дерева. Конец.

- Ладно, может тебе не стоит быть писателем. - Кайри снова выпрямилась и вздохнула.

- Я не собираюсь рассказывать грязные подробности своей сексуальной жизни девственной монахине, которую никогда не целовали.

- Элли, я скажу тебе правду, и ты должна поверить мне, потому что это правда.

- Какую?

Кайри потянулась и взяла Элли за руку. Прошло так много времени с тех пор, как кто-то держал ее за руку, что Элли забыла, как это приятно - простое прикосновение пальцев к пальцам, прижимание ладоней к ладоням.

- Правда в том, что... на земле нет никого, кто хотел бы услышать подробности твоей сексуальной жизни больше, чем девственная монахиня, которую никогда не целовали.

Элли уставилась на Кайри. Она думала, что они шутили, просто шутили. И хотя слова Кайри были шутливыми, они были сказаны серьезным тоном.

Это ведь не причинит вреда, не так ли? Поцелуй? Поцелуй - это такая мелочь, маленькая, как икота, или, как светлячок. И может быть, если она поцелует Кайри, это напугает девушку настолько, что та убежит. Тогда бы Элли вновь обрела мир и покой. В любом случае стоит рискнуть.

Это был всего лишь поцелуй.

- Элли? Элли, ты здесь?

Кайри отпустила руку Элли, словно обожглась.

Они обе повернулись к двери. Мать Элли вбежала в прачечную. Ее бледная кожа была белее обычного, почти такой же белой, как ее одеяние.

- Я здесь. Что случилось? - Элли посмотрела на Кайри, которая осторожно засовывала страницы Элли под стопку полотенец.

- Кто-нибудь из вас видел сестру Марию Анжелику?

- Это которая? - спросила Элли.

- Пожилая, - ответила Кайри. - Очень пожилая, верно?

- Да, ей девяносто два. У нее деменция. Она опять куда-то ушла, и никто не может ее найти.

- Я здесь уже три часа, - ответила Элли.

- Когда ты видела ее в последний раз? - спросила ее мать у Кайри.

- За завтраком, - ответила Кайри. – С тех пор больше не видела.

- Ее все ищут, - сказала мама. - Вы можете помочь?

- Да, конечно. - Элли бросила полотенце обратно в корзину. Кайри последовала за ней к двери. В коридоре их встретила сестра Аквинас.

- Она заперлась в кладовке в лазарете, - сказала сестра Аквинас. Она говорила быстро, лицо раскраснелось.

- Так вы не можете просто открыть дверь? - спросила Элли.

- Нет. Раньше это был кабинет, поэтому внутри старый замок. Ключ потеряли много лет назад.

- Вы вызвали слесаря? - спросила мама.

- Да, но он на вызове и сможет приехать только через час. Там иголки, скальпели. Нам придется снять дверь с петель, - сказала сестра Аквинас. - Или вызвать пожарных.

- Там обычный замок? - спросила Элли. - Замок с ключом? Ничего особенного?

- Ничего особенного, - ответила сестра Аквинас.

- Подождите, - сказала Элли. - Встретимся в лазарете.

Она помчалась по коридору к своей келье.

- Элли? - Кайри стояла в дверях ее комнаты.

- У меня есть вот что, - сказала Элли. Она открыла свою сумку и порылась на ее дне. И достала кожаный чехол.

- Есть что? - спросила Кайри. Но Элли не ответила. Она снова побежала по коридору и вниз по лестнице. Она слышала, как Кайри бежит за ней, чтобы догнать.

- Какая комната? - спросила Элли, оказавшись в лазарете. Но сразу же поняла. Три сестры стояли на коленях у двери, прижавшись к ней ушами.

- Она плачет, - сказала одна их них. - Она может быть ранена.

- Поднимайтесь, - сказала Элли. Монахини замешкались на мгновение, но потом расступились. Она опустилась на колени перед замком и изучала его. Сестра Аквинас не шутила. Замочная скважина была старой и ржавой. Это будет нелегко. Она открыла чехол, достала отмычку и вставила ее в замочную скважину. Потребовалось немало усилий, чтобы заставить древние механизмы сдвинуться с места. К тому времени, как она толкнула первый, на лбу Элли выступили капельки пота.

- Элли, мы можем помочь?

Кайри казалась такой же испуганной, как и сестра Мэри Анжелика, но Элли только покачала головой и толкнула второй механизм. Она вытерла вспотевшую ладонь о джинсы и через минуту вскрыла замок. Элли встала и рывком распахнула дверь. Ее мать и сестра Аквинас бросились в кабинет и вывели оттуда плачущую пожилую монахиню.

Мать Элли осторожно взяла ее за руку и усадила в кресло. Она попросила воды и полотенце, и все монахини в комнате бросились помогать сестре Мэри Джон успокаивать сестру Мэри Анжелику.

Все монахини в комнате, кроме Кайри.

- Откуда ты знаешь, как вскрывать замки? - спросила она у Элли.

- Долгая история, - сказала Элли и убрала отмычку обратно в футляр. Она встала с колен и вышла из лазарета, направившись в ближайшую ванную. Кайри последовала за ней.

- Я серьезно. Я хочу знать, как ты это сделала.

- Просто хобби, - ответила Элли. - Мне было любопытно, как вскрывать замки. Я придумала, как это сделать.

- Ты что, вор-домушник?

Элли рассмеялась.

- Я ничего не крала с тех пор, как мне исполнилось пятнадцать. Ну, одну машину, но я вернула ее.

- Ты угнала машину?

- Нет, я пошутила. Одолжила ее. Она принадлежала другу.

- Кому? Сложному парню?

- Нет. Другому парню. Не важно. Я с ним больше не дружу. - Она включила воду и смыла с рук грязь и масло.

- Кто научил тебя вскрывать замки?

- Кайри, я не собираюсь говорить с тобой об этом, хорошо?

- А почему нет?

- Я же сказала. Я не хочу говорить о своей жизни. Не хочу высовываться, делать свою работу и во всем разбираться. Я не хочу проблем, потому что маленькая монашка-девственница влюбилась в меня и никак не оставит меня в покое.

Улыбка и восторг исчезли из глаз Кайри, как цвет исчезает от слишком многих стирок.

- Я не...

- Да. Ты следуешь за мной повсюду, ты задаешь мне миллион личных вопросов, ты одержима желанием узнать, почему я здесь, хотя я уже говорила тебе дюжину раз, что не хочу об этом говорить. Ты не первая девушка, которая влюбилась в меня. Я знаю, как это выглядит. И меня это не интересует, ясно? Иди и будь монахиней. Возвращайся в лазарет и помоги им с сестрой Марией Анжеликой. Перестань думать обо мне.

Кайри сложила руки перед собой. Они исчезли под ее расклешенными рукавами.

- Элли, я не могу, - ответила Кайри. - Я пытаюсь перестать думать о тебе, но вот ты снова, в моей голове. Я спрашиваю тебя о твоей жизни, потому что сказала себе, что думаю о тебе потому, что ты для меня загадка. И если я разгадаю тайну, то ты перестанешь быть мне так интересна, и я больше не буду думать о тебе. Но это не работает. Ты ничего не рассказываешь мне о себе, а я все думаю о тебе утром, днем и ночью. - Кайри замолчала, а когда заговорила снова, ее голос превратился в шепот. - Особенно ночью.

- Это не моя проблема, - сказала Элли, хватая бумажное полотенце, чтобы вытереть руки.

- Знаю. Но, может быть, если бы ты попыталась помочь мне... может быть, если бы ты рассказала мне что-нибудь о себе... откуда ты знаешь, как вскрывать замки, или почему ты здесь, или почему твои сложности такие сложные. Я имею в виду, я знаю, что это сложно. Я монахиня, влюбленная в другую женщину, которая стоит в двух футах от меня. Это сложно.

- Он священник.

- Что?

- Ты действительно хочешь знать, почему у меня такое сложное положение? Вот. Я сказала. Мой любовник, от которого я сбежала, - католический священник. Он увлекался жестким БДСМ, садизмом и бондажом, и я научилась вскрывать замки, чтобы при желании выбраться из всего, во что он меня втягивал. Вот и все. Я ответила на твои вопросы.

Кайри уставилась на нее. Ее глаза были широко распахнуты от шока. Она не произнесла ни слова, не издала ни звука. Это было самое долгое молчание Кайри в ее присутствии. Шок в ее голубых глазах сменился ужасом, а затем чем-то еще более страшным.

Отвращение.

Кайри развернулась и вышла из уборной, не сказав больше ни слова.

И, как она и хотела, Элли, наконец, осталась одна.

Глава 18

Элеонор перелистнула страницу в своей книге, подложила под голову вторую подушку и принялась читать. Она была так поглощена рассказом, что едва услышала, как открылась дверь в ее спальню. Но не была настолько поглощена рассказом, чтобы не почувствовать, как кровать шевельнулась, когда кто-то сел на нее.

И все же она продолжала читать, не отрывая взгляда от лежащих перед ней слов.

- Граф Монте-Кристо, - сказал Кингсли, протягивая руку и выхватывая книгу из ее рук. - Отличный выбор. История о горькой мести с идеальным концом.

- Я получаю удовольствие, - ответила она. - Получала удовольствие, пока кто-то грубо не прервал. - Она забрала у него книгу и устроилась на подушках. Была почти полночь, поэтому на ней была только одна из рубашек Кингсли - белая с жемчужными пуговицами спереди. Она закинула ногу на ногу и попыталась продолжить чтение. Затем она почувствовала руки Кингсли на своих ногах. Он раздвинул их.

- Кингсли...

- Тебе уже лучше, chérie?

Она посмотрела на него поверх книги.

- Намного.

- Bon. Très bon, - сказал Кингсли, наклоняясь и целуя ее бедро.

Она продолжила чтение.

Кингсли расстегнул третью пуговицу на его рубашке, которую она решила украсть для сна. Он отодвинул ткань в сторону и поцеловал ее левый сосок. Она ощутила восхитительное напряжение в животе.

- Кингсли, ты здесь чтобы соблазнить меня? - спросила она. - Пока я пытаюсь читать?

Он обвел языком вокруг ее соска и ответил, - Oui.

- Оу, - ответила она, закрывая книгу с громким хлопком.

- Тогда какого хрена я это читаю?

Она швырнула книгу через всю комнату. Кингсли рассмеялся и сел.

- Тебе следовало быть повежливее с Дюма, - сказал он. - Величайший французский писатель.

- Я предпочту быть вежливой с тобой, monsieur. Величайший французский любовник.

Кингсли оседлал ее колени и поцеловал в губы. Это был медленный, мягкий, чувственный поцелуй, всего лишь прелюдия к каким-то декадентским планам, которые он строил для нее этой ночью. Как бы она ни скучала по Сорену, когда тот уезжал, по крайней мере, он всегда оставлял ее с лучшей в мире нянькой.

Кингсли просунул руку ей под рубашку и положил на живот. Как хорошо обученный сабмиссив, она раздвинула для него ноги и предоставила доступ к каждой частичке себя, которые он только мог пожелать.

Он раздвинул складочки ее киски кончиками пальцев и нежно помассировал вход во влагалище. Когда она стала влажной от его прикосновения, он вошел в нее одним пальцем.

- Ты единственная женщина, в которую я кончал, - сказал он, нажимая на ее любимую точку, прямо под лобковой костью. - Ты знала об этом?

Она слегка покраснела от его слов. Кингсли был непреклонен в использовании презервативов. В доме не было ни одной комнаты, в которой не стояло бы хрустальной чаши с ними. Но с ней он никогда ими не пользовался. С ней и только с ней.

- Знаю, monsieur.

- А знаешь почему? - спросил он, проталкивая второй палец.

- Нет.

- Он кончает в тебя, - сказал Кингсли. - И это делает эту дырочку очень особенной для меня.

Она рассмеялась и приподняла бедра.

- Кончай в меня, сколько хочешь. Он отдал меня тебе. До его возвращения, я вся твоя.

Они снова поцеловались, целовались долго, пока он трахал ее пальцами. Он раздвинул их внутри нее, раскрывая ее для себя. Она текла и тяжело дышала.

- Я думал попробовать что-то особенное с тобой, - сказал Кингсли. - Потому что ты так много значишь для него и для меня.

- Все, что захочешь, - ответила она. - Ты же знаешь, я сделаю все, что ты скажешь.

Кингсли поцеловал ее в мочку уха, шею под ухом.

- Пойдем ко мне в спальню. Там я тебе все расскажу. Но...

Она изогнула бровь.

- Но что?

- То, чем мы займемся, должно остаться в тайне, - прошептал он.

- В тайне? От кого?

- От него.

На мгновение она замерла.

- Почему мы должны держать это в секрете от Сорена? - спросила она. - Ему все равно, чем мы занимаемся.

- Это ему будет не все равно, - ответил Кингсли с улыбкой, которая на долю секунды была нервной.

- Что это?

Кингсли вытащил из нее пальцы.

- Пойдем узнаем. Если осмелишься, - сказал он, и прежняя плутоватая улыбка вернулась.

Он оставил ее одну в спальне, а сам пошел к себе.

Элеонор хотела последовать за ним, но сомневалась. Что такого странного Кингсли планировал для них сегодня вечером, что не хотел, чтобы она рассказала об этом Сорену? Они с Кингсли занимались всеми практиками, которые только можно придумать, даже более жесткими вещами, такие как игра с изнасилованием, игра с дыханием, игра с кровью. Обычно Сорен был с ними, но не всегда. Все, что имело значение для Сорена, чтобы она была хорошей девочкой, подчинялась Кинсли, когда было велено, и рассказывала Сорену все эротические подробности того, что происходило после.

Что-то, о чем они не могли рассказать Сорену? Смесь желания и любопытства привела ее по коридору в спальню Кингсли. Открыв дверь, она обнаружила, что он зажег полдюжины свечей. Они горели по обе стороны от его большой красной кровати. И собак, которые всегда спали в его комнате у подножья кровати, нигде не было видно.

- Запри дверь, - произнес он редкую команду. Никто не посмеет прервать хозяина дома в его спальне, предварительно не постучав.

Она заперла за собой дверь.

- Кинг, я немного напугана, - призналась она, подходя к нему. Он стоял возле кровати и уже начал раздеваться. Он был босиком и снял жакет. Он мог бы сойти за графа Монте-Кристо в облегающих черных брюках, белой рубашке и черно-красном жилете с вышивкой. Его волосы сегодня выглядели по-Байроновски. Его бывшая подружка, Чарли, коротко их подстригла, но он начал отращивать их снова, и теперь они вились до самых ушей.

- Если тебе от этого легче, то я тоже.

- Мне совсем не легче. Ни сколько.

Она кивнула на свечи, мерцающие в тишине, тишине, исходившей от Кингсли. Сегодня он был другим. Ничего похожего на Кингсли, к которому она привыкла, на Кингсли, который мог заставить ее замолчать взглядом, поставить на колени кивком. Бывали дни, когда она не могла приблизиться к нему и на пять футов, чтобы он не схватил ее, не бросил на колени и не шлепал, пока она не начинала кричать и хохотать. Ничего из этого сейчас. Кингсли нервничал? Смущен? Сейчас ей не следовало встречаться с ним взглядом. Она уже должна быть на коленях, у его ног, повинуясь, служа, подчиняясь.

Он быстро вдохнул и обхватил рукой ее шею. Его большой палец массировал нежную точку под ее ухом.

- Я знаю, что ты знаешь, кто я, - сказал он.

Элеонор сглотнула ком.

- Знаю, - ответила она.

- Можешь сказать. Я хочу услышать, как ты это произносишь.

- Ты свитч, - сказала она.

- И?

- И мазохист.

- Он говорил тебе, насколько мазохист?

- Он рассказал обо всем, что делал с тобой. И сказал, что тебе нравилось.

- Мне не нравилось, - ответил он. – Я очень это любил. И более того, Элеонор, мне это необходимо.

- Понимаю. Мне тоже иногда это нужно.

- Иногда? - спросил он. Она услышала нотку любопытства в его тоне. - Не всегда. Только иногда?

- Мне всегда нравится, - ответила она. - Всегда люблю. Но я говорю, что знаю, что значит нуждаться в этом иногда по ночам.

- Бывают ночи, когда тебе нужно что-то еще?

- О чем ты?

- Бывают ли ночи, когда ты предпочла бы дарить боль, а не принимать ее?

И тут она поняла, чего хочет от нее Кингсли. Ее сердце остановилось. Кровь застыла в жилах. Это была самая плохая идея, которая когда-либо приходила Кингсли на ум.

- Кинг… нет, - ответила она. Если бы на ней не было рук Кингсли, она бы в ту же секунду развернулась и убежала. - Этого совершенно точно не произойдет.

- Пожалуйста, - сказал Кингсли. - Он не узнает.

- Кингсли... - Неожиданно на ее глаза навернулись слезы. Она была напугана. Не напугана. В ужасе.

- Элеонор, я хочу, чтобы ты причинила мне боль. Мне нужно, чтобы ты причинила мне боль. Пожалуйста?

Обхватив обеими руками ее лицо, он заставил ее посмотреть на него, и смахнул слезы большими пальцами. Казалось, он не был удивлен их появлению на ее лице. На самом деле, он одобрил их.

- Я не могу... - Она прижалась лицом к его груди, и он обнял ее.

- Можешь. - Он прошептал эти слова ей в волосы. - Мы оба знаем, что внутри тебя есть это желание. Oui?

Она помедлила лишь мгновение, затем кивнула возле его груди.

- Oui, - ответила она. Элеонор отстранилась и посмотрела на него. - Ты уверен, что хочешь, чтобы я это сделала?

- Да.

- Хочешь, чтобы я сделала тебе больно?

- Причинила боль и использовала меня. Все, что хочешь, только попроси.

- Все? Без ограничений?

- Единственное ограничение - ошейники. Ненавижу их.

- Знаю, знаю. Ошейники для собак. Кстати, где собаки?

- Отвел их вниз.

- Почему?

- Собаки, они любят тебя, но обучены защищать меня, - ответил он. - Если бы они увидели, как кто-то причиняет мне боль, они бы не очень хорошо отреагировали.

- Ты был так уверен, что я соглашусь, что запер собак внизу?

Кингсли улыбнулся. Кингсли кивнул. Кингсли был высокомерным сукиным сыном, и она любила его за это.

- Да, - ответила она. - То есть, да, я попробую. Не знаю, получится ли у меня что-нибудь. Но я постараюсь. И делаю это только потому, что ты мне велел. Ты все еще верх. Ты приказал мне причинить тебе боль. Верно?

- Если это то, во что тебе нужно верить...

- Да.

- Ты, наверное, удивишься, насколько тебе понравится.

- Я никогда не делала этого раньше. - Она нервничала, как девственница. Нет, гораздо больше. Она совсем не нервничала в ту ночь, когда отдала девственность Сорену. Это же казалось гораздо пугающей чертой. И все же...

- Ты делала это. Я наблюдал за тобой с другими сабмиссивами, и они делали все, что ты им говорила. Ты каждый день пугаешь их до чертиков.

- Мне бы не пришлось, не будь они такими плаксивыми.

- Видишь? - Он обхватил ее лицо обеими ладонями. - Вот оно. Чистое доминирование. Оно в тебе. Я увидел его в тебе в вечер нашего знакомства. Ты не боишься принимать решения. Ты не боишься отдавать приказы. Ты не боишься, что тебя возненавидят.

- Как и Сорен.

- Oui. И нет никого более сильного доминанта, чем он. Но, может быть, ты...

- Может быть, я, что?

- Может, ты могла бы стать достойным соперником?

Элеонор сделала долгий дрожащий вдох.

- Ну, в любом случае стоит попробовать, - ответила она

Кингсли рассмеялся низким чувственным смехом, от которого у нее подогнулись пальчики на ногах и задрожала кожа. Она действительно хотела его. Она испытывала к нему желание, острое, как боль. Прошло уже больше двух недель с тех пор, как она занималась сексом. Еще одну ночь без него она не протянет. Без него.

- Другие ограничения? - спросила она.

Он покачал головой.

- Сделай мне больно, - сказал он. - Ты знаешь, где все находится в комнате. Все что он делает с тобой, можешь делать со мной.

- Если Сорен узнает, что я доминировала над тобой... - сказала Элеонор. - Без него? Без его разрешения?

- Его незнание не вредит нам. - Он прижал палец к губам.

Она была бы менее напугана, если бы согласилась убить кого-нибудь ради Кингсли. И все же, она тоже прижала палец к губам.

И вот теперь они были одни в спальне Кингсли. И она собирается причинить ему боль. И она никогда в жизни не делала ничего подобного. С чего начать?

Она сделала шаг назад и оглядела Кингсли с головы до ног. Он определенно в чем-то нуждался. Не ошейник, а что-то такое, что станет границей между ними.

- Как ты относишься к повязкам? - спросила она.

- Не возражаю, но я предпочел бы видеть тебя.

- Ты все время меня видишь, - напомнила она ему.

Он бросил на нее долгий взгляд, горячий и многозначительный.

- Но не так, как сейчас.

Она вдохнула.

- Нет. - Тут она не могла с ним спорить. - Не так.

Встав перед ним, она начала расстегивать его жилет. Она и раньше раздевала его по его приказу, но никогда по собственной воле. Он стоял, неподвижно и покорно, позволяя ей стянуть жилет по рукам. Она подумала, не сложить ли его, или повесить. В конце концов, это был один из самых сексуальных костюмов Кингсли в стиле эпохи Регентства. И, вероятно, один из самых дорогих. Вместо этого она остановилась, посмотрела на него и бросила на пол.

- Ты на него похожа больше, чем можешь себе представить, - сказал Кингсли.

На что Элеонор ответила: - Не разговаривай, пока не разрешу.

Кингсли склонил голову в извиняющемся жесте. Она почувствовала, как что-то новое разливается по ее венам, что-то сладкое, острое и совершенно пьянящее.

Власть.

Кингсли не шевелился, пока она расстегивала его рубашку и вытаскивала ее из брюк. У него было восхитительное тело, сплошные мускулы и старые шрамы, она не удержалась и поцеловала обнаженное плечо, пока стягивала рубашку с его рук. Первый поцелуй в обнаженное плечо, затем обнаженный бицепс, далее обнаженное предплечье и обнаженное запястье.

Обнаженное запястье.

Она оставила его стоять, а сама опустилась на четвереньки у кровати. Она вытащила чемодан и открыла его. Внутри было оборудование для бондажа - веревки, регулируемые распорки, манжеты и ошейники.

И наручи.

Она достала два черных кожаных наруча и положила их на кровать. Она видела мужчин сабмиссивов в «Восьмом круге» в различных кожаных изделиях. Манжеты на бицепсах, нагрудные портупеи, но ее любимыми были наручи. Они выглядели такими средневековыми, словно какой-то рыцарь мог носить их под доспехами. А после битвы он раздевался до грязи, пота, и кожаных наручей на предплечьях.

Элеонора подняла руку Кингсли и прижала ее к своей груди. Она обернула наруч вокруг его предплечья и зашнуровала. Ее руки дрожали, когда она делала это, и она знала, что Кингсли видел это. Но на этот раз он не стал ее дразнить.

- Тебе нравится кожа? - спросил он. Его голос был мягким, и нежность его тона заставила ее еще больше нервничать.

- Да, нравится. Особенно на мужчинах.

- Почему ты никогда не говорила мне?

Она взглянула на него.

- Ты никогда не спрашивал.

Кингсли прищурился на нее.

- Мне следовало спросить. Какие еще секреты ты здесь хранишь?

Он коснулся ее виска и провел пальцами вниз, пока они не остановились на ее груди под рубашкой и над сердцем.

- Множество секретов, - прошептала она.

- Расскажи мне все свои секреты. Расскажи мне все, что хочешь.

- Тебя, - ответила она. - Вот так.

- Как?

- Подчиняясь мне.

- Ты фантазировала об этом? - спросил он. - О том, что я подчиняюсь тебе?

Наконец она зашнуровала наруч на его левой руке. Шнуровка на правой руке прошла гораздо ровнее. Она сможет. Она справится.

Ей было страшно отвечать на эти вопросы. Проблема была не в вопросе, а в коробке, и, если они откроют крышку этой коробки, одному Богу известно, что из нее выйдет.

- Элли, пожалуйста, расскажи, - сказал он так тихо, что она едва расслышала его даже в напряженной тишине комнаты.

- Да.

И с этим да, она затянула шнурки на наручах и завязала аккуратный бантик.

Когда она покончила с наручами, она оглядела его с головы до ног.

- Почти идеально, - сказала она, оценивая свою работу. Она расстегнула его брюки, стянула их вниз и сказала вышагнуть из них.

- Идеально, - сказала она с улыбкой. - Абсолютно идеально.

Элеонора была только получающей стороной во время порки. Она понятия не имела, как замахиваться флоггером, владеть кнутом. И сегодня она определенно не собиралась учиться этому. Но были и другие способы причинить кому-то боль, способы, которые она знала.

- Ложись на спину, - приказала она, и Кингсли сделал, как ему было сказано.

Дико. В течение многих лет она делала все, что ей говорили Кингсли и Сорен.

Иди сюда. Сделай это. Раздвинь ноги. Отсоси мне.

Стой здесь и принимай, принимай, принимай...

Пришло время отдать все, что у нее есть.

Кингсли лежал голый на кровати, голый, если не считать замысловатых кожаных наручей, зашнурованных от запястья до середины предплечья.

Элеонор смотрела на Кингсли. Он не поднимал глаз. Она щелкнула пальцами перед его лицом, один из наименее милых способов Сорена привлечь ее внимание. Сработало. Кингсли посмотрел на нее.

- Ты уверен? - спросил она. - Абсолютно на сто процентов уверен в этом?

- Элли, послушай меня. - Он встретился с ней взглядом и посмотрел глубоко и жестко. - Да.

Она кивнула и сделала еще один глубокий вдох. Что сделать... что сделать. Она причиняла себе боль еще будучи подростком. Она ведь знала, как дарить боль, верно? Она была первой, кто причинил боль собственному телу.

И тут ей в голову пришла идея.

Она открыла ящик прикроватной тумбочки и достала из кожаного чехла скальпель. Затем взяла зажженную свечу.

- Игры с кровью или с воском? - спросил он. Обе казались ему под силу.

- Ни то, ни другое, - ответила она.

Она забралась на кровать и оседлала бедра Кингсли. Она прижалась к его эрекции, но не позволила ему войти в себя. Его член пульсировал возле ее влажных складочек. Да, она хотела, чтобы он вошел в нее, но еще больше она хотела заставить его ждать.

- Я делала это с собой, когда была ребенком. Только использовала плойку. А моя плойка в другой комнате, так что придется немного импровизировать.

Она поднесла лезвие скальпеля к пламени свечи и наблюдала, как огонь нагревал метал.

Когда он стал ярко-красным, она опустила скальпель и прижала лезвие к животу Кингсли.

Со вздохом чистой боли он крепко зажмурился и выгнулся под ней, выгнулся так сильно, что его член вошел в нее. Она вздрогнула, когда их тела соединились. Она сидела на нем, двигала бедрами, чтобы впустить его как можно глубже.

- Жестокая сука, - прошипел он сквозь стиснутые зубы. Она оставила на нем ожег первой степени.

- Я сделала тебе больно? - спросила она, беспокоясь, что уже перешла черту.

- Боже, да. Сделай это снова, - сказал он между резкими вдохами. - Пожалуйста.

Элеонор рассмеялась.

- Ну, раз уж ты так любезно попросил.

Затем она снова поднесла лезвие к пламени, еще раз нагрела его и прижала к животу.

Раскаленный докрасна металл оставил на его животе ожоги в форме полумесяца. Каждый раз, когда она касалась его плоской стороной лезвия скальпеля, он вздрагивал, словно в агонии, гортанно рычал и толкался в нее бедрами.

После пятого ожога и шестого секс и боль стали едиными. Их тела соединялись только когда она прижимала лезвие к животу, бедрам, груди, к нежной плоти на внутренней стороне бицепса, он проникал в нее.

Ее влага сочилась и обволакивала его, скрепляя их вместе.

- Как ты себя чувствуешь? - спросила она, больше из любопытства, чем из-за заботы.

- Невыносимо, - ответил Кингсли. - Спасибо.

- Хочешь больше?

- Столько, сколько можешь дать.

- Ты успеешь восстановиться до возвращения Сорена?

- Когда он возвращается? Через шесть недель? - Кингсли посмотрел на ожоги на его груди, бедрах и руках. - Может быть.

- Ну, сказал А, говори Б, - ответила она, снова нагревая лезвие.

Она обожгла его в седьмой раз. Затем восьмой. Она дошла до шестнадцати, а затем остановилась.

- Шестнадцать - хорошее число, - сказала она, убирая свечу.

- Что оно значит для тебя? - спросил он.

- Мне было шестнадцать, когда я впервые увидела тебя. На лестнице во время той оргии, которую вы устраивали. Помнишь, что ты мне сказал?

Кингсли улыбнулся.

- Я сказал: «Детям вход воспрещен».

- И все же... вот она я. - Она подалась бедрами вперед и сжала мышцы вокруг его члена.

- Да, но ты уже не маленькая девочка. Больше не девственница.

- Я не девственница с двадцати лет.

Он поднял руку и провел ею по ее волосам, коснулся ее щеки, подбородка, губ и легонько похлопал под подбородком.

- Не такая уж она девственница, - мягко сказал он. - Только не после сегодняшнего вечера.

Она повернула голову и поцеловала его ладонь.

- Лежи смирно, - сказала она.

Кингсли опустил руки. После этого он даже не шевелился, чтобы дышать.

Кончиком скальпеля она нацарапала небольшие «ЭШ» на нежной коже его живота, достаточно близко к члену, чтобы заставить его нервничать. Она вошла достаточно глубоко, чтобы пошла кровь, но не настолько, чтобы порезы не зажили в течение одного двух дней. Кингсли мог бы обвинить в своих ожогах кого-нибудь другого, если бы дело дошло до этого. Ее инициалы на этой самой интимной части тела Кингсли проклянут их обоих, если Сорен заметит их.

- Красиво, - вздохнул Кингсли. Его зрачки были так расширены, что глаза казались абсолютно черными.

- Еще не закончила, - ответила она. Она снова взяла свечу и позволила капле воска упасть на израненную кожу.

Пальцы Кингсли зарылись в простыни, его плечи приподнялись, резким рывком он вошел в нее и кончил. Его оргазм застал их обоих врасплох. Он рычал и стонал, а его бедра приподнимались и опускались под ней. Удовольствие от этого было настолько сильным, что она почти кончила от силы его оргазма. Она никогда еще не была так возбуждена, никогда не чувствовала такой смеси удовольствия и силы. Ее пугало, как сильно ей понравилось, когда Кингсли был под ней, причиняя ему боль, подталкивая его к грани, пока он не потерял контроль и не кончил без всякого предупреждения.

Он опустился на кровать, тяжело дыша.

- Кажется, тебе понравилось, - сказала она. Элеонор наклонилась и поцеловала его страстно и глубоко.

- Понравилось не то слово, chérie, - прошептал он ей в губы.

- Мы даже не можем рассказать ему об этом, - сказала она.

Кингсли улыбнулся.

- Наш маленький секрет.

Тихо смеясь, она снова начала двигаться на нем, жестко объезжая его, достигая собственного оргазма. Она впилась ногтями в его грудь, сильно... сильно... они поцарапали кожу и продолжали царапать. Кингсли снова был тверд внутри нее, и когда она кончила, он тоже кончил.

И когда он снова вошел в нее, Элли проснулась.

***

Она лежала на животе в своей постели в аббатстве. Ее бедра прижимались к кровати, а лоно сжимало пустоту. Когда ее оргазм утих, она застонала в подушку, перевернулась на спину и уставилась в потолок.

Еще один сон. Черт возьми, она здесь сходит с ума.

Элли вылезла из постели и натянула черные шелковые пижамные штаны, майку и черный свитер. Она сунула ноги в туфли и покинула свою комнату и обжигающую постель.

Даже сейчас, спустя почти восемь месяцев после ухода от Сорена, она все еще боялась парадной двери, ведущей во внешний мир. Вместо этого она вышла через заднюю дверь в сад и нашла тропинку. В эту весеннюю ночь на улице было прохладно, и воздух холодил ее кожу.

В центре сада стояла статуя Девы Марии, из цельного белого камня, в натуральную величину, с округлым животом и нерожденным Христом внутри. Полная луна достаточно освещала лицо Марии. Она выглядела такой умиротворенной, такой спокойной и безмятежной. Элли с трудом верилось, что четырнадцатилетняя девочка, забеременевшая от Бога, будет так спокойно относиться к ситуации.

- Могу я открыть тебе секрет? - обратилась Кайри из-за спины Элли.

- Ты что, следишь за мной?

- Да. Но только потому, что не могу уснуть. Это мое окно. - Кайри указала на ближайшее окно, выходящее в сад.

- Хорошо. Я не против компании. В чем твой секрет?

- Когда мне было двенадцать, я была по уши влюблена в Деву Марию. Это странно?

Элли обернулась и увидела Кайри, стоящую позади нее в белом халате и белой вуали.

- Не совсем. Она прекрасна. По крайней мере, на всех картинах и статуях.

- Мне нравится, что она покорилась Богу. Мне всегда казалось сексуальным то, что она сказала Богу, когда Он сказал ей, что она будет вынашивать его ребенка: «Я в руках Господа. Пусть будет как ты говоришь».

Пусть будет как ты говоришь... Элли столько раз говорила Сорену подобные слова. Я твоя, делай со мной, что хочешь. Ты можешь делать с моим телом все, что захочешь...

- Когда мне было четырнадцать, я хотела жить как она, - продолжила Кайри. - Мне нравится думать, что Мария была лесбиянкой. Я имею в виду, что это идеальная ситуация для скрытой лесбиянки.

Элли рассмеялась.

- Правда?

- Ну, конечно. Она не может признаться своей семье, поэтому лучший способ притвориться натуралом - это выйти замуж. Но она беременеет Божьим ребенком через Святого Духа. И опять же, она вечная девственница. Не нужно заниматься сексом с мужем, но он защищает ее и обеспечивает.

- Похоже на тебя, - ответила Элли.

- Меня?

- Не можешь открыться своей католической семье. Вышла замуж за мужчину, с которым у тебя никогда не будет секса. Так вас всех называют, верно? Невесты Христа?

Кайри подняла левую руку. На безымянном пальце у нее было обручальное кольцо.

- Это мы.

- Предупреждаю, не рассказывай никому, кроме меня, свою теорию о том, что Мария лесбиянка, - сказала Элли. - Многие люди не очень хорошо воспринимают эротические домыслы о Марии и Иисусе.

- Я и не говорю, что она была такой. Просто моя теория, - сказала Кайри.

- У Сорена тоже была похожая теория, - ответила Элли.

- Сорен? Так его зовут?

Элли кивнула. Она не произносила его имени вслух уже несколько месяцев.

- Одно из его имен, - ответила она. - Он наполовину датчанин.

- Какова была его теория?

- Когда Сорен учился в семинарии, он написал статью, в которой утверждал, что Иисус был женат и овдовел. Единственное объяснение, почему этот тридцатилетний еврей мог быть неженатым, и никто не указал бы на это. Женился в юности. Жена, вероятно, умерла при родах или по тысяче других причин, по которым люди умирали тогда. Профессор Сорена назвал его еретиком. Он был горд этим прозвищем. Но опять же, он иезуит.

- Ты впервые улыбаешься, когда говоришь о нем.

- Кажется, я впервые за несколько месяцев по-настоящему заговорила о нем, - ответила Элли. - Сказать монахине, что ты спала со священником, не очень-то хорошо.

- Да, мне жаль, что я так отреагировала, - сказала Кайри. - Это было... не круто с моей стороны.

- Ты монахиня и девственница. Я была бы удивлена, если бы ты не испытывала ко мне некоторого отвращения.

- Рефлекс, - ответила Кайри. - Священник соблазняет девушку в своей церкви. Сложно не вздрогнуть.

- Звучит отвратительно, когда ты так формулируешь. Все было совсем не так.

- Да, но откуда мне знать, как это было, если ты мне ничего не рассказываешь?

Элли пожала плечами.

- Верно подмечено.

- Думаю, ты тоже не могла уснуть. - Кайри подошла и встала рядом.

- Я спала. Мне приснился сон. Он разбудил меня.

- Кошмар.

- Противоположность кошмара.

- А что противоположно кошмару?

- Сон, который мне приснился, - Элли усмехнулась про себя. Она все еще чувствовала Кингсли внутри. - Примерно раз в неделю мне снится сон о том, что случилось со мной на самом деле. Эти яркие эротические сны. Мне никогда такое не снилось. Словно я заново переживаю этот момент, секунду за секундой. И просыпаюсь от оргазма.

- С тех пор как я приехала сюда, у меня тоже были довольно сумасшедшие сны. Они предупреждали, что такая изоляция, отрезанность от внешнего мира, заставит ваш разум и душу ворошить прошлое, и вынудит вас заниматься всеми своими незавершенными делами из вашей старой жизни.

- Что тебе снилось? - спросила Элли. - Что у тебя за незавершенные дела?

Кайри пожала плечами.

- Мне часто снится Бетани, моя семья. Все как бы развалились после ее убийства. Суд, огласка... это как кораблекрушение. Ты начинаешь сильной, все держатся друг за друга изо всех сил. А потом ты уплываешь на волнах своего горя и надеешься, что тебя когда-нибудь прибьет к берегу.

- Тебя вынесло сюда? - спросила Элли. Кайри всегда казалась гораздо более заинтересованной в том, чтобы узнать о жизни Элли до монастыря, чем говорить о том, какой была ее жизнь. Элли не осуждала девушку. Каждый заслуживал нового старта без багажа. К сожалению, никто не получает то, чего он заслужил.

- Это моя суша, - ответила Кайри. - Быть здесь... Наконец-то я снова чувствую себя на твердой земле. А ты?

- Я все еще в море, - призналась Элли. - Особенно в такие ночи, как эта, когда я просыпаюсь и несколько секунд не знаю, где нахожусь. Потерянная в море и не могу приспособиться к качке. Может, они были правы насчет нахождения здесь. Может, у меня действительно есть незавершенные дела.

- Что тебе снилось?

- Ты действительно хочешь знать? - спросила Элли. - Или спрашиваешь, чтобы продолжить разговор?

- Хочу знать. Хочу знать о тебе все. Может, по неправильным причинам, но есть, по крайней мере, одна правильная причина. Я действительно хочу тебе помочь. Ты позволишь мне?

Тишина нависла над ними, над садом, над мгновением. И в этой тишине Элли приняла решение. Она была одинока и напугана, и она не знала, что делать со своей жизнью, не знала, что делать теперь, когда ушла от Сорена. И никакие попытки бежать и прятаться не делали путь более ясным. Ей нужна помощь.

И поэтому она ответила:

- Мне снилась ночь, когда я забеременела.

Глава 19

Гаити

PARFAIT... не было более подходящего слова для описания той ночи с Элли, ночи, когда она обожгла его шестнадцать раз. Каждый момент бодрствования на следующий день мозг Кингсли гудел от воспоминаний о боли, интенсивности агонии и невероятном освобождении, которое она вытягивала из него снова и снова. Он был пьян от счастья, почти бредил от сексуального удовлетворения. Все сходилось воедино. Облака рассеялись, появился узор. Долгие годы он гадал, что это значит, что Элли стала частью его жизни. Ему нравилось делить ее с Сореном. Кингсли нравилось смотреть, как Сорен трахает ее, нравилось, когда Сорен смотрел, как он трахает Элли. Это были его самые сильные эротические встречи, когда грех, секс и садизм сливались воедино и проводили ночь в его постели.

Но при всем при том, этого было недостаточно. Как бы сильно Кингсли ни любил причинять боль и доминировать над другими, он сам тоже нуждался в боли и доминировании. И если Сорен не давал то, в чем нуждался Кингсли, возможно, это могла сделать Элли.

И наконец она сделала это.

И она не только сделала это, ей понравилось. Он видел этот блеск в ее глазах, когда она нагревала скальпель. Он точно знал, что именно горело в этих темно-зеленых глубинах.

Садизм.

Чистый, восхитительный, неподдельный садизм.

Прошло слишком много времени с тех пор, как он позволял кому-то причинять ему боль так, как ему было нужно, и заниматься сексом, в котором он нуждался. Доминатрикс в его подчинении - с ними он не мог заниматься сексом. Они работали на него и никогда не занимались сексом ни с кем из своих клиентов. Госпожа Фелиция вернулась в Англию пять лет назад. И Сорен явно раскаивался после той ночи шесть лет назад, когда он потерял контроль над собой, избил и трахнул Кингсли в его собственном доме. Еще одна такая ночь с Сореном? Это стало ничем иным, как фантазией.

Но еще одна такая ночь с Элли? На его теле было шестнадцать ожогов и восемь глубоких царапин на груди, в доказательство, что все было на самом деле. И скоро снова станет реальным, если он найдет то, что искал.

Через два дня после ночи с Элли, Кингсли отправился на поиски. Три дня он провел в пути по Новой Англии, останавливаясь в каждом антикварном магазине, о котором когда-либо слышал, и в нескольких, о которых не слышал, прежде чем нашел то, что искал. Наконец в крошечном антикварном магазинчике, специализирующемся на конном снаряжении, был он. Он стоил небольшое состояние, так как был двухсотлетней давности и принадлежал довольно известной герцогине, которая, по слухам, занималась не только верховой ездой. Торжествуя, он вернулся в свой городской дом и дождался темноты, чтобы снова найти Элли.

Он нашел ее в своей музыкальной комнате, сидящей за роялем. Она делала это всякий раз, когда ее тоска по Сорену становилась болезненной. Рояль принадлежал ему, и сидеть рядом с ним означало быть ближе к нему. Он уже видел подобное поведение среди священников его старой школы, Святого Игнатия. Иногда они просто сидели на причастии с закрытыми глазами. Они верили, что Иисус воплотился в благословенных облатках для причастия. Сидеть на причастии означало сидеть рядом с Ним, мужчиной, которому они посвятили свою жизнь в служении, в любви и в браке. Верила ли Элли, что Сорен воплотился в рояль? Музыка, в конце концов, была конфессией Сорена.

- Я не разговариваю с тобой, Кинг, - заявила Элли, вставляя тонкую металлическую отмычку в нечто похожее на велосипедный замок.

- Pourquoi pas? - спросил он, подавляя улыбку. Ему нравилось ее плохое настроение. Они всегда предвещали хороший вечер.

- Ты знаешь, почему. - Она не смотрела на него, сосредоточила все свое внимание на нежном повороте отмычки в замке. В последнее время она часто этим занималась: играла с замками, вскрывала их, узнавала их секреты. Почему? Кто знает? Хотя у Кингсли была теория, которую он не хотел подтверждать.

- Все было очень весело, - сказал он, усаживаясь позади нее на полосатой софе. Она, должно быть, не слишком сердилась на него, потому что снова надела одну из его рубашек - черную, застегнув на все пуговицы, и закатав рукава до плеч. Ее ноги были соблазнительно обнаженными и гладкими, и он провел кончиками пальцев линию от колен до бедер.

- Очень весело? - Замок открылся. Она снова закрыла ее и принялась отпирать. - Ты связал меня лицом вниз, распял на кровати, и трахал в задницу полночи, не давая кончить. Затем исчез на три дня. У тебя есть что сказать на это?

- Спасибо? - сказал Кингсли

Элли сердито уставилась на него.

- Не дуйся, mon chaton. Я привязал и трахал тебя всю ночь в задницу только чтобы подтвердить свое господство. Ты же знаешь, как это работает. И тогда ты не жаловалась.

- Тогда я не жаловалась, потому что предполагала, что в какой-то момент ты позволишь мне кончить. Но этого не случилось. А потом ты исчезаешь, оставляя меня изнывающей и возбужденной. Так что даже не пытайся умаслить меня французским акцентом и своими пальчиками. Это не сработает. Кыш. Я больше с тобой не разговариваю.

- Mais…

- Никаких «но». И анала в том числе. Ты в игноре.

- А ведь... я принес тебе подарок.

Она изогнула бровь.

- Подарок? Что это?

- Иди и посмотри.

- Я больше не попадусь на эту удочку, Кинг.

- Мне удовлетворить тебя?

- Лучше.

Она отложила свою отмычку и замок. Он взял ее за руку и повел из музыкальной комнаты в свою спальню.

- Ты улыбаешься, - сказала Элли, ее голос сочился любопытством. - Я нервничаю, когда ты улыбаешься.

- Тебе не стоит нервничать. А вот мне следовало бы.

- Почему тебе стоит нервничать? - спросила она, и он открыл дверь в свою спальню, закрыл и запер за собой.

- Потому что я дарю тебе это.

Он кивнул в сторону кровати, и Элли посмотрела на нее.

- Что это? - спросила она.

- Это стек, - ответил Кингсли. - Старинный стек для верховой езды из кости и черного дерева. Ручная резьба, резная костяная ручка, двести лет. Редкий, ценный, порочный. И...

- И что?

Кингсли поднял его с кровати и протянул ей.

- И твой.

Элли уставилась на стек, но не брала его.

- Для меня?

- Pour vous, mademoiselle.

- Почему ты даришь мне стек?

- А ты как думаешь?

- Потому что ты ненавидишь меня и в тайне замышляешь заставить Сорена убить меня?

- Non.

- Потому что у тебя суицидальные наклонности, и в тайне замышляешь, чтобы Сорен убил тебя?

- Non.

- Потому что ты мазохист и хочешь, чтобы я снова выбила из тебя дерьмо?

- У нас есть победитель. Прими его. Почувствуй его.

Он заметил едва заметную дрожь в руке Элли, когда она протянула руку и схватила стек за отполированную костяную рукоятку. Дерево стека было черным, рукоять - белой.

- Это самый невероятный стек, который я когда-либо видела, - сказала она. - Хочу ли я знать, сколько это стоит?

- Если продашь его, то сможешь купить машину, - ответил он, используя термины, которые она понимала. - Небольшую.

- Это лучше машины.

- Рад, что тебе понравилось. - Кингсли поклонился. Он надеялся, что к концу вечера он будет больше, чем кланяться. Он хотел стоять перед ней на коленях, зарыться лицом в ее киску, ублажать, пока она не закричит, и затем отблагодарит его за службу поркой до тех пор, пока кровь не потечет по его спине.

Элли посмотрела на него прищуренными глазами, поднеся к лицу, чтобы рассмотреть резьбу на ручке. Она оценила его вес и баланс. Размашисто взмахнула им. Он услышал свист, когда тот рассек воздух.

- Хочешь причинить мне боль снова? - спросил Кингсли.

- Ох, Кингсли, - сказала она, улыбаясь ему. - Я всем хочу сделать больно.

- Начни с меня.

Элли посмотрела на него и моментально изменилась. Исчезла добрая маленькая девочка, которая сидела у ног Сорена и дремала у него на коленях, пока ее священник писал проповедь на будущее воскресенье, используя ее спину в качестве стола. Исчезла добрая маленькая девочка, которая говорила: «Да, сэр» и «Если вам угодно, сэр» и «Я ваша, сэр. Делайте со мной все, что захотите, сэр».

Это была плохая маленькая девочка, которая посмотрела на Кингсли и без улыбки задала ему один очень важный вопрос.

- Почему ты все еще в одежде?

Кингсли не мог не улыбнуться при этом воспоминании.

- Я должен был снять ее? - спросил он ее.

Она сделала шаг назад и поднесла кожаный кончик стека к его подбородку.

- С самого начала ты не должен был ее надевать.

Он бы рассмеялся над воспоминанием, которое она вызвала этими словами, но он был уже слишком возбужден, чтобы что-то делать, кроме как повиноваться.

- Мои извинения, - сказал Кингсли и быстро, но не слишком быстро, разделся.

Когда он оказался обнаженным, она указала стеком на кровать.

- Нагнись. Руки на кровать. Ноги врозь.

- Пожалуйста, трахни меня, - сказал Кингсли, делая то, что она приказала. - Я определенно заслуживаю расплаты за то, что всю ночь насиловал тебя.

- Возможно, - сказала она, оборачивая черные кожаные манжеты вокруг его лодыжек и пристегивая к ним распорку шириной в фут, чтобы держать его ноги открытыми. - Но я думаю, что сначала хочу выпороть тебя. Нет...

- Нет?

- Нет. Я уверена, что хочу сначала выпороть тебя.

- Тогда пори. И не бойся сильных ударов. Большинство новых Домов слишком нежны, слишком осторожны. Можешь ударить так сильно, как...

Кингсли закричал.

Нет, не совсем закричал. Он был слишком хорошо натренирован, чтобы кричать. Но это было ближе всего к тому, чтобы назваться криком.

Она так сильно ударила его стеком по бедрам, что руки Кингсли согнулись под ним.

Задыхаясь, кашляя и заставляя себя снова выпрямить руки, он услышал за спиной голос Элли.

- Ты что-то говорил?

- Ничего, - ответил Кингсли. - Я ничего не говорил.

- Хорошо. Заткнись. Стой смирно. И не разговаривай. Если только ты не хочешь сказать «ой». Это можно.

«Ой» было наименьшим из восклицаний, которые она вырвала у него в тот вечер. Она выжала из него все известные ему французские и английские проклятия. Стек был таким же безжалостным, как и бамбуковая трость, и в мгновение ока она располосовала его от плеча до плеча, от шеи до колен. Задняя часть его тела горела, как будто его ужалила тысяча разъяренных ос, а не одна очень спокойная молодая женщина, которая получала слишком много удовольствия, разрывая его тело на куски.

Она три раза подряд попала в одно и то же место - в нижнюю часть грудной клетки. Один, два, три яростных удара тонким деревянным стеком, и он испустил крик чистейшей агонии.

- Господи Иисусе, - выдохнул он, впиваясь пальцами в кровать. Он видел красное, все красное. Красный цвет боли вспыхнул перед ним, и он никогда больше не увидит другого цвета, кроме красного. - Они всех католиков учат, как причинять такую боль? Или это только вы, два монстра?

- Сорен самоучка в садизме, - ответила она. - А я научилась у Сорена.

- Никто никогда не причинял мне столько боли, как он, - сказал Кингсли.

- Хорошо.

- Почему хорошо? - спросил Кингсли.

- Я люблю сложные задачи.

Она снова ударила его. К тому времени, как она устала бить его, его спина превратилась в сплошной красный узел горящих рубцов. Его член был мучительно твердым и пульсировал от потребности в освобождении. Если она хотя бы прикоснется к нему, он кончит. Он дышал, чтобы успокоиться. Он все еще злился, что кончил так быстро в первую ночь, когда она причинила ему боль. Он хотел насладиться своим возбуждением, позволить ему дойти до предела, прежде чем кончить, как угодно, и куда бы она ему ни приказала. На нее, в нее, ему было все равно, лишь бы это доставляло ей удовольствие.

Сейчас ей хотелось положить стек на кровать и ласкать руками его истерзанное тело.

- Твоя кожа горячая, - сказала она. - Рубцы словно в огне.

- Я весь в огне, - сказал он, выдавливая слова между хриплыми вздохами.

- Ты прекрасен в таком состоянии. - Элли прижала ладонь к его пояснице, где сосредоточила свое самое злобное внимание. - Ты знал об этом? Когда ты сабмиссив и страдаешь, и настолько возбужден, что твой член течет? Он прекрасен.

- Merci, - сказал он, слегка покраснев. Такая похвала была бальзамом для его души.

- Помнишь ту ночь, когда я рассказала тебе о Уайатте, моем парне из колледжа, который был со мной около недели? Ну, мы с тобой были в музыкальной комнате. Ты расстегнул свой жилет и рубашку, и положил мою руку на шрам у себя на груди. У меня сразу же возникла фантазия, как я толкаю тебя на спину и объезжаю твой член прямо там на полу.

- Я бы позволил тебе.

- Я была девственницей.

- Только потому, что он увидел тебя первым.

Элли поцеловала его в спину между лопаток. Она потянулась к его бедрам и обхватила член двумя руками.

- Как думаешь, что было бы, если бы ты увидел меня первым? - спросила она, поглаживая его так, что он застонал.

- Я и сам думал об этом, - признался он. - Я знаю одно: если бы я увидел тебя первым, ты не была бы девственницей в двадцать лет. Счастливица – если бы смогла сохранить ее до шестнадцати.

- Счастливица - не то слово, которое бы я выбрала, - ответила Элли, жестче лаская его. - Ты бы поделился мной с Сореном так же, как он делит меня с тобой?

- Я бы поделился тобой, но не так.

- Как же тогда?

- Я бы позволил ему пороть и трахать тебя. А потом пусть смотрит, как ты порешь и трахаешь меня.

- Хочешь, чтобы он увидел, как я причиняю тебе боль?

- О, oui.

- Чтобы он увидел, что упускает?

- Нет. - Кингсли покачал головой. - Чтобы увидел, кто ты на самом деле.

- И кто же я? - спросила она, массируя его член так, что его глаза закатились от головокружительного экстаза.

И Кингсли улыбнулся. Она могла пороть его, он мог подчиняться ей сейчас, но это не означало, что он отдал ей всю свою власть.

- Это мне предстоит узнать, а тебе - выбить это из меня.

Что она и сделала.

***

Кингсли открыл глаза и уставился на океан перед собой. Прошла неделя с тех пор, как он видел Джульетту, совокупляющуюся со своим любовником в их саду. Неделя с тех пор, как она велела ему уйти. Неделя с тех пор, как он решил остаться без всякой причины, кроме того, что он еще не был готов вернуться. Он пытался избавиться от мыслей о Джульетте, но на их место приходили мысли об Элли. Каждый вечер на закате он в одиночестве медленно прогуливался по пляжу, от своей хижины к берегу залива и обратно.

Кингсли сделал глубокий вдох. Бескрайность океана говорила с сабмиссивом внутри него. Он был ничем по сравнению с бесконечными водами. Их сила и могущество смирили его, как ничто другое. Нехотя он задумался, чувствовал ли себя Сорен так же, когда размышлял о Боге. Маленький. Скромный. Неважный и все же любимый, несмотря ни на что. Нет. Безусловно Сорен никогда не чувствовал себя маленьким или скромным. Даже Бог не мог усмирить этого человека.

Сорен... Вот уже несколько месяцев Кингсли старался не думать о Сорене. И мысли, конечно, вторглись. Полностью от них не убежать. Но теперь Кингсли пригласил мысли войти, позволил им доплыть до берега и прогуляться по пляжу рядом с ним.

- Я скучаю по тебе, mon ami, - сказал Кингсли молчаливой тени, которая шла рядом с ним. - Но я все еще зол на тебя.

Тень молчала. Кингсли продолжал идти.

- С Элли... это не было похоже на нас с тобой. Или тебя и нее. Мне пришлось потрудиться, чтобы полюбить ее. Было нелегко. Ты предпочел ее мне, и это было больно, и всегда будет больно. Но я научился любить ее, несмотря на все это, и это должно сказать тебе о том, насколько мы близки, что я смог преодолеть всю ту ненависть к ней. Ты был прав насчет нее, насчет того, кем она может быть для нас. Но я тоже был прав. Я был прав насчет того, кто она и что ей нужно. Я был прав, а ты меня не послушал.

Кингсли остановился и посмотрел на воду. Ветер обдувал его, и он вдохнул чистый соленый воздух. Шум прибоя заглушал каждое его слово, каждый вдох. Он не слышал ничего, кроме шума океана.

- А теперь она ушла. И это твоя вина. И моя вина.

Тень рядом с ним склонила голову. Кингсли вытащил из кармана кусок резной кости. Осколок того, что когда-то было старинным стеком.

- То, что произошло между мной и Элли... было между мной и Элли. Не тобой, - сказал Кингсли, готовясь бросить осколок кости в океан. - Ты в этом не участвовал. И именно поэтому ты разозлился, не так ли? Вот почему ты сделал то, что сделал, и заставил ее убежать от тебя, от нас? - Он замахнулся, чтобы бросить ее как можно дальше в воду. - Потому что какая-то ее часть не имеет к тебе никакого отношения, а ты был...

И тут Кингсли понял. Он опустил руку.

- Ты испугался.

За спиной он услышал голос Джульетты.

- Кто испугался?

Глава 20

Север Нью-Йорка

- Беременна? - Повторила Кайри. - Ты была беременна?

- Была, - ответила она.

- И ты...

- Сделала аборт.

- Понимаю. - Голос Кайри был спокоен. Элли отдала ей должное.

- Я ведь не облегчаю тебе задачу, правда? - спросила Элли. - Только ты начинаешь думать, что хуже уже быть не может...

- Все в порядке, - ответила Кайри. - Я все еще здесь. Поэтому ты не ходишь на службу?

- Я отлучена от церкви.

- Но ты можешь приходить. Тебе просто нельзя причащаться.

- Считай, что я молча протестую против этого аспекта католицизма.

Кайри ничего не ответила, и Элли стало ее жалко. Бедная девушка, девственница, монахиня, и вот она борется с сексуальными, возможно, даже романтическими чувствами к женщине, которая спала со священником и сделала аборт.

- Вот почему я не хотела рассказывать тебе о себе, о том, почему я здесь, - ответила Элли. - Слишком много для одного человека.

- Слишком много для одного человека, - повторила Кайри. - Именно поэтому я и хочу, чтобы ты мне все рассказала.

- Уже жалеешь, что спросила?

- Пока нет.

- Но, возможно, пожалеешь, если я продолжу говорить.

- Продолжай, - ответила Кайри. - Я хочу знать все.

- Только не здесь. Не сегодня. Уже холодно.

- Сегодня, - сказала Кайри. - Пока ты не передумала. Мы можем пойти в мою комнату, если тебе нужно место потеплее.

- Нет. Лучше в моей. Меня поселили на третьем этаже подальше от всех.

- Что? Неужели они думают, что беременность заразна?

- По-моему, мать-настоятельница считает, что грех заразен, а я - его переносчик.

- Мы все переносчики. Первородный грех, помнишь?

Элли рассмеялась.

- Если бы ты видела тех, с кем я водилась... скажем так, мы вернули первородный грех к истокам.

- Какие они были? Твоя банда? - спросила Кайри по пути к аббатству.

- Не знаю, как бы ты назвала нас. Был мужчина - Кингсли Эдж. У него особняк на Риверсайд-драйв в Манхэттене. Там живут все богатеи, если ты не знала.

- Я не знала. Значит, он богат?

- До неприличия. - Элли улыбнулась. Столько воспоминаний нахлынуло на нее - и хороших, и плохих. - Он владеет и управляет большим С/м клубом. Есть группа людей, которые практически живут в этом месте.

- С/м? Что-то типа бить людей и все такое?

- Боль, бондаж и секс-вечеринки. БДСМ. Конечно же, Кингсли, наш король. Иначе быть не могло. Но его окружают придворные. Я была частью двора. Жизнь довольно роскошна в ближайшем окружении Кингсли.

Подойдя к задней двери, они замолчали. Они молча вошли в аббатство и на цыпочках поднялись на третий этаж. Келья Элли находилась в самом конце коридора. Когда-то аббатство могло похвастать почти сотней сестер. Теперь их число сократилось вдвое, и десятки келий на третьем этаже пустовали.

Элли открыла дверь для Кайри, но не включила свет.

- Сестра Лука обходит коридоры по ночам, - тихим шепотом объяснила Элли. - Если она увидит свет, то может подслушать у двери.

Кайри села на кровать. Элли пододвинула стул и села рядом, но не слишком близко.

- Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, - ответила Элли.

- Я тоже. Меня они не выгонят. А тебя могут.

- Это мне нужно меньше всего, - ответила Элли. - Не представляю куда пойду, если они выгонят меня.

- Почему ты не можешь вернуться к своим друзьям?

- Могу, - ответила Элли, снимая туфли и засовывая холодные ступни под одеяло на кровати. - Я могу вернуться сегодня вечером, если захочу. Я жила в особняке Кингсли.

- Ты с кем-то жила? Это звучит серьезно.

- Не совсем. Там у меня была комната. Собственная. Собственная ванная. Я жила не с Кингсли. Я жила у Кингсли. Тонкая грань.

- Значит, вы друзья?

- Больше, чем друзья.

- А что насчет священника?

- Сорен - иезуит, но он еще и приходской священник. Он живет один в своем приходском доме, но мне небезопасно находиться там все время. Я приходила туда с наступлением темноты, пряча машину. И почти всегда уходила до рассвета. Мне нужно было где-то жить, а я не могла позволить себе собственное жилье. Я переехала к Кингу. Кинг и Сорен - лучшие друзья. И шурины. Но это долгая история. И поверь мне, ты не хочешь знать эту долгую историю.

- Как скажешь. Так что же случилось? Ты забеременела, и твой священник Сорен заставил тебя сделать аборт?

- Нет. Ничего подобного. Сорена не было в стране десять недель, он находился в Риме, где заканчивал диссертацию по каноническому праву. Я не была беременна, когда он уехал. Я уверена в этом, потому что у меня были месячные. А затем мне стало плохо. Лихорадка, боли в животе и спине.

- Что случилось?

- Почечная инфекция. Две недели на антибиотиках. Мой постоянный врач не смог принять меня, поэтому я пошла к врачу Сорена. Когда она спросила меня, активная ли у меня половая жизнь, я солгала и ответила «нет». Я не хотела, чтобы она дальше расспрашивала меня о моей сексуальной жизни. И она не сказала мне, что антибиотики могут снижать эффективность противозачаточных. И как только мне стало лучше, я переспала с Кингсли.

- Погоди. Ты изменила своему священнику с Кингсли?

- Это была не измена. Сорен и Кингсли... - Элли остановилась и сделала глубокий вдох. Если бы Кайри не выглядела такой смущенной и красивой, она бы рассмеялась. - Это действительно трудно объяснить. Нет. Погоди. Очень просто. Я спала с ними обоими. Вот. Объяснила.

- Но как это не измена, если ты занимаешься сексом с двумя разными мужчинами?

- У нас открытые отношения. Вроде. Я... я была сабмиссивом Сорена, а он...

- Что такое сабмиссив?

- Это как быть чьей-то собственностью. Но не совсем.

- Но как ты можешь быть чьей-то собственностью? Разве это законно?

Элли подняла руку.

- Так не пойдет.

- О чем ты?

- Я не могу сидеть здесь и пытаться объяснить тебе свою жизнь, когда ты говоришь «но» каждые пять секунд после того, как я говорю что-то странное, вроде: «Мой священник садист, но это одно из его самых милых качеств». А ты спросишь?

- Что такое садист?

Элли рассмеялась.

- Мы проведем здесь весь года, если будем продолжать в том же духе. Мы с тобой говорим на разных языках.

- Элли, пожалуйста, попытайся. Я хочу знать.

- Почему?

- Потому что... - Кайри судорожно вздохнула. - Я так давно хотела стать монахиней, что не помню, каково это - хотеть чего-то другого. А потом ты... я встретила тебя и теперь знаю, каково это - хотеть чего-то другого. Но я тебя не знаю. Ты мне ничего не говоришь, так что я даже не знаю, чего хочу, и это сводит меня с ума. Пожалуйста, Элли... кто ты?

- Кто я? - повторила Элли. - Хотела бы я знать, кто я. Хотела бы я знать, как рассказать тебе.

- Ты можешь мне показать? - спросила Кайри.

Кайри молча посмотрела на нее, а затем стянула платок с головы. Она провела пальцами по своим длинным светлым волосам и позволила им упасть на спину.

Элли протянула руку и коснулась пряди волос Кайри. Та была мягкой, такой мягкой, как волосы младенца. Но Кайри не была ребенком. В лунном свете, льющемся через окно, с распущенными волосами Кайри выглядела нимфой, прекрасной и неземной. Она казалась нереальной. Больше похоже на тень или тень из сна. Элли уже несколько месяцев снились ее воспоминания. Неужели она теперь живет в своих собственных снах?

- Если ты не можешь рассказать мне, - начала Кайри, - ты можешь мне показать?

Элли усмехнулась. Могла ли она показать? Есть один простой способ.

- Дай мне руку, - сказала Элли. Кайри беспрекословно повиновалась. - Я сейчас укушу тебя за запястье. Не против?

- Будет больно?

- Да. Но кожу не прокушу. Ты разрешишь мне укусить тебя?

- Конечно, наверное. Да.

- Хорошо. - Элли поднесла запястье Кайри к губам и глубоко вонзила зубы в мягкую плоть на запястье. Кайри вздрогнула, но не вскрикнула.

Затем Элли поцеловала ее в то же самое место. Мягкий, теплый, чувственный поцелуй на месте укуса и с внутренней стороны запястья.

- Элли... - прошептала Кайри. Элли отпустила ее руку, и Кайри прижала ее к груди, баюкая в другой руке.

- Тебе понравилось? - спросила Элли.

- Мне понравился поцелуй после укуса. И укус тоже.

- Что ты скажешь, если я скажу, что сделаю это снова, но только если ты позволишь мне укусить тебя снова?

- Я бы сказала... укуси меня.

- А что, если я скажу, что ты будешь чувствовать себя восхитительно, но только после того, как я причиню тебе боль? Ты позволишь мне причинить тебе боль?

- Да.

- Как ты думаешь, что будет, если каждый раз, когда я причиню тебе боль, ты будешь чувствовать себя хорошо и потом?

- Не знаю. Наверное, я бы хотела, чтобы ты причинила мне боль, чтобы мне было хорошо.

- Ты бы связала боль с удовольствием?

- Да.

- Ты хочешь боли, потому что это означает, что ты также получишь удовольствие?

- Возможно.

- Значит ли это удовольствие для тебя больше, потому что ты его заслужила?

- Думаю, да.

- Если бы я сказала, что меня заводит причинять тебе боль, а потом доставлять удовольствие, и именно в таком порядке, что бы ты подумала?

- Думаю, что тогда ты должна сделать это со мной. Причини мне боль, а потом доставь удовольствие.

Элли улыбнулась.

- Это БДСМ. БДСМ также, когда твои самые тайные сексуальные фантазии состоят в том, чтобы с тобой обращались как с секс-рабыней или о наказании учителем, или, когда связывают, как заключенного, или шлепают, как ребенка.

- Люди таким занимаются?

- Я занимаюсь, - ответила Элли.

Кайри снова протянула руку Элли.

- Ты сделаешь это со мной?

- Кайри...

- Пожалуйста?

Почти девять месяцев... Элли так давно ни с кем не была близка. Неудивительно, что она мечтала о сексе почти каждую ночь и просыпалась от оргазма. И Кайри... она хотела ее. Эта юная девственница...

- Ты же монахиня. - Элли взяла Кайри за руку, но только для того, чтобы удержать. - Если мы сделаем это...

- Я всего лишь начинающая монахиня.

- Это называется послушница, а не начинающая монахиня.

- Ты знаешь, что я имею в виду. Финальные обеты я произнесу через два года, - ответила Кайри. - Я хочу знать, от чего отказываюсь.

Элли закрыла глаза и покачала головой.

Где-то там, далеко-далеко, она услышала звук, который, как ей казалось, уже никогда не услышит.

- Ты это слышишь? - спросила Элли.

- Нет, а что там?

- Бог смеется надо мной.

Элли открыла глаза.

Затем встала.

Она подтолкнула стул под дверную ручку.

Кайри уже лежала на кровати с распущенными волосами. Она была воплощением красоты и невинности. И Элли хотела ее. Хотела ее так, как никогда в жизни не хотела женщину. Но она не была женщиной. Пока нет. Она была девушкой, целомудренной и чистой, и она никогда даже не целовалась. Жажда быть первой на губах Кайри была физически осязаема. Элли хотелось, чтобы ее руки первыми коснулись тела Кайри. Но еще больше ей хотелось снова почувствовать то, что она чувствовала в те ночи с Кингсли, в те ночи, когда он позволял ей причинять ему боль, доминировать над ним, использовать его. Ей нужно было снова почувствовать эту силу.

Она должна владеть этой девушкой, телом и душой. Через два года Кайри примет свои последние обеты. Через два года ее прекрасные длинные волосы будут острижены под корень. Через два года дверь в жизнь Кайри закроется, и ее больше никогда не откроют. Кайри больше не будет открыта.

У невинности были свои достоинства, а у невежества ни одного. Позволить этой прекрасной девушке уйти из мира, даже не попробовав удовольствия, которое он предлагал, было больше, чем преступлением. Это был грех. Позор. И Элли не допустит этого.

- Ты молишься? - спросила Элли, увидев, что Кайри склонила голову. Лунный свет создавал нимб над ее волосами.

- Да. Молитва святого Августина. - Кайри подняла глаза на Элли и встретилась с ней взглядом в темноте. - Господь, дай мне целомудрие и воздержание...

Элли закончила молитву за нее.

- Только не сейчас.

Глава 21

Гаити

- Кто испугался?

Кингсли закрыл глаза. Голос Джульетты разносился по воздуху, по волнам и по песку. Он разносился над берегом, как сигнал маяка кораблю, затерявшемуся в море.

- Никто. - Сунув кусок резной кости в карман, он обернулся и увидел, что она стоит в десяти футах позади него. На ней было желтое платье, яркое, как солнце. - Я разговаривал сам с собой.

- Что-то не похоже. Ты молился? - Она подошла к нему босиком по песку.

- Что-то в этом роде.

- Богу?

- Мужчине, - ответил он. - Мужчине, который иногда считает себя Богом. Но он не может быть Богом, не так ли? Не может, если он напуган.

- Не знаю, - ответила она, грациозно наклонив голову и пожав плечами. - Я думаю, что Бог боится.

- Правда? Это на Него не похоже. Всезнающий. Всемогущий. Чего Ему бояться?

- Нас, - ответила она. - Своих людей. Он любит нас, а мы... - Она перевела взгляд на воду. - Мелкие. Слабые.

- Хрупкие, - добавил Кингсли.

- Да, мы очень хрупкие. И Он нов для нас, как и мы новы для Него. Он не знает Своей силы. Он еще не понимает, насколько мы слабы. - Она замолчала и посмотрела на свои ноги в песке. - Я видела, как птица случайно разбила свои яйца. Матери не зло. Они не пытаются причинить вред своим детям. Но все же яичная скорлупа слишком хрупкая.

Кингсли почувствовал что-то в груди, что-то похожее на яичную скорлупу. Он чувствовал это в том месте, где должно было быть его сердце.

- Представь, - прошептала Джульетта. - Представь, как страшно сознавать, что ты можешь сокрушить свое собственное творение, просто полюбив его.

- Могу представить.

- Полагаю, это цена, которую мы платим, - сказала она, глядя на горизонт.

- Расплата за что?

- За то, что любим и любимы кем-то столь могущественным.

Кингсли кивнул. Бог был так велик, а они так малы - стоит ли удивляться, что так много Его детей было раздавлено? И все же жить в мире без Божьей силы - все равно что жить в мире без океанов.

- Как ты нашла меня здесь? - спросил Кингсли.

- Я хороша в поисках людей. Я нашла твою хижину, а когда тебя там не оказалось, пошла по твоим следам. Ты часто здесь гуляешь?

- Каждый вечер.

- Можно тебя кое о чем спросить? - Джульетта сделала небольшой шаг к нему.

- Спрашивай.

- Почему ты здесь? На Гаити, я имею в виду?

- Случилось кое-что ужасное, - ответил Кингсли, стараясь говорить, как можно более неопределенно. То, что произошло между ним и Элли, касалось только его и Элли. Не Сорена. Особенно Сорена. - Я справился не так хорошо, как должен был, и кто-то важный для меня пострадал в процессе. Если бы я остался, то сделал бы ей только хуже. А хуже уже некуда.

- Elle est partie, - сказала Джульетта. Кингсли ошеломленно посмотрел на нее.

- Откуда ты знаешь ее имя?

- Ее имя? Ты разговариваешь во сне. Я слышала, как ты сказал: «Она ушла».

На французском «она ушла» было «Elle est partie». Он говорил об Элли во сне. Она ушла. Элли ушла. Одно и то же.

- Ее зовут Элли, - сказал Кингсли. - Элеонор.

- Понятно. Ты был влюблен в нее, в Элли?

- Нет. У нас все было иначе. Любовь, но не влюбленность. Друзья, но не друзья. Я не могу объяснить.

- Любовь, но не влюбленность. Семья?

Кингсли улыбнулся.

- Мы были любовниками.

- Я знаю супружеские пары, которые не любят друг друга. Но они семья.

- Семья, - повторил Кингсли, думая о ней, о себе, о Сорене и о том, кем они были друг для друга. Будут ли они когда-нибудь снова так близки? - Возможно, она была членом семьи. В мире есть два человека, которые знают все мои секреты. И она была одной из них, - горло Кингсли болезненно сжалось. - Я подвел ее, когда она нуждалась во мне больше всего. Но она ушла, и я даже не могу сказать ей, как мне жаль.

- Могу я сказать тебе, как мне жаль? - спросила Джульетта.

- За что?

- Я не спала бы с тобой, если бы одна ночь была всем, что я могла тебе дать. Я не должна была втягивать тебя в ту неразбериху, в которую превратилась моя жизнь.

- Мы едва знаем друг друга. Ты не должна извиняться или объясняться.

- Должна. Провести ночь с тобой... было эгоистично с моей стороны.

- Ты ведь не слишком часто бываешь эгоисткой, не так ли?

Она подняла руки на этот вопрос. Или же сдавалась.

- Я не могу позволить себе роскошь быть эгоисткой.

- Почему нет? - спросил Кингсли.

- Потому что я принадлежу другому.

- Я знаю многих мужчин и женщин, которые кому-то принадлежат. Они вполне способны быть эгоистичными. Некоторые из них превратили эгоизм в настоящее искусство.

- Я принадлежу не так, как они.

- Как же тогда ты принадлежишь? Есть еще какой-то способ? - спросил он.

- Люди, которых ты знаешь, принадлежат по собственному выбору? Потому что они сами этого хотят?

- Да, именно так.

- А я, нет.

Кингсли наконец повернулся к ней.

- Что ты имеешь в виду? Рабство на Гаити было отменено двести лет назад.

- Не будь наивным, - ответила Джульетта с улыбкой. Кингсли был уверен, что это был первый раз, когда кто-то обвинил его в наивности. - Пока есть мужчины с деньгами и властью, а женщины без них, в этом мире будет рабство.

- Но сейчас ты здесь, со мной. На этом пляже. Ты можешь уйти от него. Я могу увезти тебя на Манхэттен сегодня же.

Она покачала головой.

- Нет, не можешь.

- Никто не вправе владеть другим человеком. Есть законы, запрещающие это.

- Дело не в законах.

- Как он может так владеть тобой?

- Он владеет мной, потому что я у него в долгу. Долг. Огромный долг, который я никогда не смогу вернуть.

- И ты расплачиваешься с ним своим телом?

Джульетта кивнула.

- Это единственная валюта, которую он принимает.

- Сколько ты ему должна? - спросил Кингсли.

Джульетта сделала шаг вперед и коснулась пальцами ног воды. Волна окутала ее лодыжки и скользнула обратно в океан.

- Моя семья всегда работала на его семью, и так было еще со времен революции. Мои прадеды, мои бабушки и дедушки, моя мать... наши семьи тесно переплетены. Мама была экономкой у отца Жерара. И более того.

- Они были любовниками.

- Безусловно. Я говорю, безусловно, но ты не видел мою маму. В молодости она была прекрасна.

- Могу себе представить, - сказал Кингсли, восхищаясь Джульеттой.

- Жерара назначили послом на Гаити, когда ему было всего тридцать три или тридцать четыре. Но Гиллрои, древний род. Древнее имя, много власти. И так далее.

Кингсли хорошо знал эту историю.

- Жерар и его жена пришли к взаимопониманию. Они вместе владеют компаниями, недвижимостью. Лучше остаться в браке и жить порознь, чем делить имущество.

- Очень практично, - отметил Кингсли. - Очень по-французски.

- Верно, - ответила Джульетта с едва заметной улыбкой.

- Что произошло?

- Взрослея в его доме? Ничего. - Она скрестила руки на груди и пожала плечами. - Он был добр ко мне, но держался на расстоянии. Его собственные дети отвлекали его. Девочки-близняшки на четыре года старше меня.

- Должно быть, что-то изменилось за это время.

- Мамá изменилась, - ответила Джульетта. - Всю свою жизнь она была немного неуравновешенной. Эмоциональной. Она слишком остро реагировала на происходящее. Но она была умна и сильна. Она хорошо заботилась обо мне, даже если иногда пугала своими словами. Но когда мне исполнилось тринадцать...

Она помолчала. Пауза настолько напугала Кингсли, что он сказал:

- Ты не обязана рассказывать.

- Я хочу рассказать. Хочу, чтобы ты знал. Когда мне было тринадцать, Мамá изменилась. Она... - Джульетта судорожно вздохнула. - Она стала тихой. Стала замкнутой, а потом были вспышки, ярость. Она стала параноиком, часто напуганной. Она что-то слышала, голоса. И начала причинять себе боль. Однажды я зашла на кухню и увидела, что у нее кровоточат обе руки.

- Попытка самоубийства?

- Нет, она сказала, что видела змей под кожей и должна была вырезать их.

Джульетта поежилась и скрестила руки на груди. Кингсли хотелось обнять ее и утешить. Он не заслуживал слышать эту историю, такую личную и болезненную.

- Доктор сказал - шизофрения. И Мамá никогда нельзя оставлять одну. Безусловно, она больше не могла работать. Я пыталась сама ухаживать за ней, правда. Но для меня это было слишком.

- Ты была ребенком.

- Была, но не совсем, - ответила она. - Я была слишком умной. У меня было такое же образование, как у девочек Жерара, которые были на четыре года старше меня, и я училась лучше, чем они. Я была умна и понимала... понимала, как устроен мир.

- Что ты сделала?

- Когда наступило лето и его дочери вернулись в Канны к матери, я пошла к Жерару и попросила его положить мою мать в больницу. В хорошую, где она могла бы получить необходимый уход. Доктор упомянул место в Швейцарии, где о таких людях, как мама, очень хорошо заботятся.

- Что он ответил?

- Сказал, что такое место очень дорогое. И что, хотя он очень сожалел, моя мать больше не работала на него. Я сказала, что займу ее место. Сказала, что буду выполнять ту же работу, что и она, если он будет оплачивать ее лечение. Сказала, что сделаю все, что он захочет. В постели и вне ее.

- Полагаю, он принял твое предложение.

- Мне тогда было четырнадцать, я была высокой, во многих отношениях уже женщиной. Мы были одни в доме. Он привел меня в свою спальню, и лишил девственности. Это было больше двенадцати лет назад.

Желудок Кингсли скрутило.

- Тебе было четырнадцать.

- Мне было страшно, но, по правде говоря, мне это понравилось. В конечном итоге, - ответила она. - Он хороший любовник. Красивый. Страстный.

- Француз.

- Именно, - ответила она с улыбкой. Затем улыбка померкла. - Я думала, что влюблена в него. По крайней мере, долгое время считала, что так оно и есть. В постели мы делали все, что могут делать два человека. Но я никогда не забывала, ни на мгновение, что моя мать была в его власти.

- Что с ней произойдет, если ты уйдешь от него?

- На что похожи психиатрические больницы в Нью-Йорке? - спросила она.

- На ад, - ответил Кингсли. - Говорят, даже хорошие люди - сущий ад.

- Представь себе, какие на Гаити.

- Не хочу. Воистину, я видел столько ужасов, что хватит на всю жизнь.

- Верю, - ответила Джульетта. - Теперь ты знаешь. Жерар заботится о Мамá. Я забочусь о нем. Если я перестану заботиться о нем, он перестанет заботиться о ней. И когда я говорю, что он владеет мной, я имею в виду именно это.

- Так вот почему ты хочешь умереть? Поэтому ты планируешь покончить с собой?

Она искоса взглянула на него.

- Я видел камни в твоей сумке, - объяснил он. - Видел книгу на тумбочке. Планировала пойти по стопам Вирджинии Вульф?

Губы Джульетты сжались в тонкую линию. Прошло несколько мгновений, прежде чем она, казалось, была готова заговорить снова.

- Когда мне было восемнадцать, Жерар подарил мне кольцо. Бриллиантовое с сапфирами. Стоило целое состояние. У меня есть кузен, сейчас он в Майями, но когда жил здесь, он работал вне закона. Я заставила его продать кольцо, а Жерару сказала, что его украли, угрожая ножом. Он поцеловал меня, сказал, как ему жаль и позвонил в страховую компанию. Он получил чек с полной стоимостью кольца и еще немного, а я... - Она протянула правую руку, демонстрируя блеск бриллианта и сапфира на безымянном пальце.

- Страхование жизни?

Джульетта кивнула.

- Я взяла деньги от продажи и купила страховку. Мама получатель выплаты. Если я умру и смерть признают несчастным случаем, то денег хватит, чтобы оплатить содержание мамы в клинике на ближайшие десять лет. Здесь люди все время тонут в океане, а их тела выносит на берег.

- Должен быть другой способ, - сказал Кингсли.

- Нет. Если бы был другой способ, я бы уже нашла его. - Она взяла его за руку, и он пожалел об этом. Казалось, ее длинные тонкие пальцы были созданы для его ладони. И придет время, когда ему снова придется ее отпустить.

- Не уверена, что смогу пройти через это. В конце концов, я католичка.

- Сейчас я испытываю новое ощущение. Я никогда раньше не был благодарен за чей-то католицизм.

Джульетта мягко рассмеялась и сжала его руку.

- В машине по дороге к дому, ты достала свой нож и отдала его мне. Ты надеялась, что я воспользуюсь им, чтобы убить тебя? - спросил он.

- Все, что я хотела от тебя, - это ночь с мужчиной, которого я выбрала сама. Ночь с мужчиной, которого я хотела и которому ничего не должна. Ночь с мужчиной, который не владел мной. - После продолжительной паузы она продолжила. - Перед смертью.

Джульетта вышла из воды. Бок о бок они направились к хижине Кингсли.

- Ты должен знать, - сказала она, сжимая его руку, - он не насилует меня. Боль, которую он причиняет мне, такая, какой мы оба наслаждаемся. И он верен мне. Они с женой не были близки уже много лет. У него нет другой любовницы, только я.

- Он владеет тобой, - сказал Кингсли. - Он богат. Очень богат. Оплата лечения твоей матери для него все равно, что карманная мелочь.

- Я предложила сделку. Он принял ее.

- Он должен был помочь твоей матери, не заставляя тебя расплачиваться за это своим телом. Иисусе, ты же выросла с его собственными дочерьми. Ты должна была быть ему как дочь.

- Я не говорила, что он святой. Только лишь, что он не насилует меня. Я живу в роскоши. Он дает мне все, что я хочу.

- Кроме свободы.

- Кроме свободы.

Она сжала его ладонь.

- Я не должна жаловаться, - продолжила она. - Это как брак по расчету. Сколько еще женщин заключили такую же сделку с богатым мужчиной, как я?

- Но это не брак. Если бы вы были женаты, закон был бы на твоей стороне. Ты могла бы развестись с ним, взять половину его состояния, и сама оплатить лечение матери, а не положить камни в карманы и войти в океан.

- Тогда я должна попросить его жениться на мне. О, подожди, он уже женат. Вот и сказочке конец.

Ее легкомысленный тон только разозлил Кингсли.

- Даже наемный слуга знает, когда закончится его служба. Как долго твоя мать будет лежать в больнице?

- Говорят, она не поддается лечению. И причинение себе вреда. Нет лекарства от ее состояния. Только постоянный контроль и хороший уход.

- Значит, ты будешь принадлежать ему...

- Пока она не умрет, - продолжила Джульетта. - Или пока не умру я.

- Ты видишься с ней?

- Да, два раза в год мне разрешено проводить с ней неделю. Она счастлива в том месте, и в безопасности.

- Она знает, что ты делаешь ради нее?

Джульетта покачала головой.

- Она думает, что отец Жерара все еще любит ее, что семья платит за ее уход из-за того, что между ними было. Я не стала разуверять ее в этом. Так ей комфортнее.

- Ты хорошая дочь. Но ты слишком много для нее делаешь. Я не знаю ни одной матери в мире, которая попросила бы своего единственного ребенка пойти на такую жертву.

- Жертву? Ты видел дом, в котором я живу, мою одежду, машину, которую он позволяет мне водить.

- Его дом. Его одежда. Его машина. Твоя жизнь.

- Да, - ответила она. - Так и есть. Но я стараюсь об этом не думать. Мама живет в мире грез. Я пытаюсь жить в своем мире.

- Мечтать и лгать самому себе - это совершенно разные вещи.

- Знаю. Всегда знала, - сказала она на своем безупречном, элегантном французском. Je sais. Je l’ai toujours su.

- Будь у тебя свобода, что бы ты сделала? - спросил Кингсли. - Если бы твоя мать выздоровела завтра, что бы ты сделала?

- Уехала отсюда, - ответила она. – Путешествовала бы какое-то время. Затем пошла бы учиться.

- Учиться? Чему?

- Бизнес, - ответила она. - Я умею обращаться с деньгами. Я занимаюсь всеми его делами.

Кингсли рассмеялся, и звук разнесся над океаном и обратно.

- Что? - спросила она.

- Не ожидал этого от тебя.

- А почему бы и нет?

- Не знаю. Мне не следовало так удивляться. Моей ассистентке восемнадцать лет и она - компьютерный хакер.

Джульетта рассмеялась.

- На тебя работает восемнадцатилетняя девушка? Хочу ли я знать, чем вы занимаетесь?

- На твоем месте я бы не спрашивал. Только потому, что на объяснение уйдет очень много времени.

- Она всего лишь ассистентка? Или нечто большее?

- Только ассистентка. Она флиртует со мной, но я напоминаю себе, что она годится мне в дочери. Надеюсь, пока я здесь, она делает уроки. Обычно приходится заставлять ее отрываться от компьютера, чтобы поесть. Она всегда что-то придумывает. Но не могу сердиться на нее. Я сам такой же.

- Ты говоришь, как гордый отец.

Кингсли поморщился. Отец восемнадцатилетней девушки? Возможно, да, но, Боже, он не мог представить себе ребенка, который уже был подростком.

- Она милая девушка. Вот и все, - ответил Кингсли. И тут он задал страшный вопрос. - Ты хочешь детей?

- Я думала об этом. При других обстоятельствах, да.

- Не думала родить от него?

Она покачала головой.

- Он этого не допустит.

- Почему?

- Его дочери ничего обо мне не знают. И учитывая, что я выросла в его доме... будет скандал. Даже для француза это будет скандал. Я всего лишь экономка для всех, кроме него. Он хочет, чтобы все так и оставалось.

- Ты ведь спрашивала, не так ли? Спрашивала, можешь ли ты родить?

Джульетта заметно сглотнула.

- Да, спрашивала.

- И что ты сделала, когда он сказал, что тебе запрещено иметь детей? - спросил Кингсли.

Она снова подняла руки. Они по-прежнему были пустыми.

- Я собрала сумку камней.

Кингсли закрыл глаза и выдохнул. Он почувствовал, как его сердце треснуло, как яичная скорлупа.

- Ублюдок, - выдохнул он.

- C’est la vie, - ответила она.

Кингсли остановился. Они уже были возле его хижины.

- Я могу помочь тебе, - сказал Кингсли. - У меня тоже есть деньги.

- И что я буду делать? Буду твоей любовницей?

- Конечно.

- Буду твоей собственностью?

- Не в том смысле, как сейчас. У тебя будет свобода.

- Променять его кровать на твою, его деньги на твои... это не свобода. Это просто передача права собственности.

- Все будет не так.

- Что, если я уйду от тебя? - спросила она. – Что, если я изменю тебе? Что, если я предам тебя? Будешь ли ты заботиться о моей матери даже после того, как я уйду от тебя?

У Кингсли не нашлось подходящего ответа.

- Как говорят англичане? - спросила Джульетта. - Из двух зол выбирай меньшее.

- Я не уеду с Гаити без тебя, - ответил он, вкладывая в слова больше смысла, чем, когда он впервые произнес их.

- Тогда, надеюсь, тебе здесь понравится. Потому что ты пробудешь здесь очень долго.

- Тогда, наверное, я так и сделаю.

Она встала перед ним, поднесла руку к его лицу.

- Не злись. Не обижайся, - сказала она. - И не бойся оставить меня здесь. Я в порядке. Обещаю, я не убью себя.

- Клянешься?

- Клянусь. Это была глупая идея. Откровенно говоря, я во многом благословлена. У меня есть еда, кров. Он балует меня. Моя жизнь не идеальна, но назови хоть одного человека, у кого она идеальна? Можешь?

Он пытался придумать имя, но в голову ничего не приходило. Он молчал.

- Я так и думала, - сказала Джульетта с натянутой улыбкой. - Ни одного.

- Ты любишь его? - Он уже спрашивал раньше, и она солгала.

- Я не могу выйти из дома без его разрешения. Он всегда разрешает, но я всегда должна спрашивать.

Кингсли не мог себе представить, как сильно это должно быть раздражало ее, эту красивую умную способную женщину, чтобы просить разрешения, как ребенок, покинуть собственность своего любовника.

- Но... - продолжила она. - Он вовсе не обязан помогать моей матери, но он помогает. И он не угрожает ни мне, ни ей. Он и я, мы хорошо сработались, хорошо играем. Несмотря ни на что.

- Тогда почему сегодня ты нашла меня?

- Потому что работа заставила его вернуться в Париж на неделю, - ответила Джульетта, делая шаг ближе к нему, достаточно близко, что он почувствовал запах жасмина на ее коже. - И я хочу провести с тобой каждую минуту, пока он не вернется.

- Ты вернешься к нему, когда он вернется?

- Да. Мне придется.

- Если ты будешь проводить со мной больше времени, тебе будет только труднее, нам обоим. И ты это знаешь.

- Знаю, - ответила она.

- Ответь мне вот на что... зачем нам проводить еще одну ночь вместе, если ты все равно вернешься к нему?

Она назвала причину, по которой он не мог и не хотел отказываться от того, что ему предлагают.

- Потому что я позволю тебе выпороть меня.

Глава 22

Север штата Нью-Йорк

- У тебя есть девственная плева? - спросила Элли, и даже в темноте она заметила, как Кайри покраснела. - У одних девственниц есть, у других нет.

- Думаю, да. А что?

- Хочу знать, с чем работаю. - Элли села на кровать перед Кайри.

- Что ты собираешься со мной сделать? - спросила Кайри.

- Пока не знаю, - ответила Элли, и она действительно не знала. Она никогда раньше не делала ничего подобного. Никогда не доминировала над женщиной. Никогда никого не лишала девственности.

Она снова провела рукой по волосам Кайри. Локоны выгоревших на солнце волос в темноте выглядели словно перья.

- Ты напоминаешь мне голубку, - сказала Элли. - Белую, легкую и взволнованную.

Кайри улыбнулась и подтянула колени к груди.

- Ты бы тоже нервничала, будь на моем месте.

- Да, - согласилась Элли. - Тебе стоит нервничать.

- Будет больно?

Элли кивнула.

- Мне понравится?

- Понравится, если я сделаю все правильно.

- А ты сделаешь все правильно?

- Да, - ответила Элли, произнося эти слова как торжественную клятву. - Но не думай о том, что произойдет. Подумай лучше об этом.

- О чем?

Элли поцеловала ее.

Вначале поцелуй был всего лишь легким. Легкое прикосновение губ к губам. Элли позволила своим губам задержаться на губах Кайри, ожидая, терпеливо ожидая. Элли сделает всю работу, но Кайри должна задать темп. У них впереди вся ночь и завтрашний вечер. У них была вся неделя, весь месяц, весь год. Каким бы сладким ни был поцелуй, как ни прекрасна была девушка, которую она целовала, Элли не торопилась, чтобы он закончился. Только торопилась, чтобы это началось.

Кайри наклонила подбородок и приоткрыла губы. Элли углубила поцелуй. Кончиком языка она коснулась зубов Кайри, легко и без нажима. Но Кайри поняла намек и еще шире раскрыла рот.

Она была сладкой на вкус, словно теплый мед, и Элли обхватила ее затылок, чтобы удерживать ее голову там, где она хотела - напротив себя. Кайри всхлипнула от напора, но не отстранилась. Поцелуй становился все глубже, становился жарче, и Кайри ощутила ритм губ на губах и языка на языке.

Элли провела рукой от головы Кайри к плечу, от плеча к шее. Она чувствовала, как пульсирует ее вена под ухом. Она была напугана, возбуждена - все чего хотела от нее Элли.

С шеи Элли опустила руку на талию Кайри. Она нашла узел пояса белого халата Кайри и развязала его.

- Элли? - С вопросом в голосе сказала Кайри, панический вопрос.

- Все хорошо, - сказала Элли, положив ладонь на пылающее лицо Кайри. - Ты к этому привыкнешь.

- Привыкну к чему?

- Привыкнешь к тому, что я тебя раздеваю. Сегодня буду медленно. Но когда мы одни в моей комнате, твое тело принадлежит мне. Я буду трогать его, когда захочу, раздевать, когда захочу, и использовать так, как захочу. Понимаешь?

Кайри кивнула.

- Как ты себя чувствуешь? - спросила Элли.

- Уже лучше, - ответила она. - Напугана, но лучше. Я не знаю, что делаю. Я хочу... хочу всего.

- Все будет. Обещаю. И я позабочусь о тебе.

- Ты позаботишься обо мне?

- Да, - прошептала Элли. - Именно это я и хочу сделать. Ты делаешь то, что я тебе говорю. А я позабочусь о тебе.

- Спасибо, - ответила Кайри. И Элли пришлось сдержаться, чтобы не рассмеяться. Благодарит ее? Кайри позволяла Элли целовать ее, прикасаться к ней, доминировать над ней, и Кайри благодарила ее? Сабмиссивы иногда такие милые.

Элли снова поцеловала Кайри, медленным чувственным поцелуем. Поцелуй, чтобы отвлечь девушку, пока Элли заканчивала развязывать узел ее халата. Как только она развязала его, Элли распахнула полы и положила ладонь на живот Кайри. Она чувствовала, как дрожат мышцы, словно крылья птицы, при каждом нервном вдохе.

Под халатом Кайри была старомодная сорочка из белого хлопка, с завязанным на шее шнурком. На других сестрах сорочка выглядела как реликвия из другой эпохи. На Кайри это выглядело невыносимо эротично. Один маленький бантик, который нужно развязать, и сорочка распустится, как цветок.

- Ты в порядке? - спросила Элли между поцелуями.

- Думаю, да.

- Напугана?

- Ужасно.

- Хорошо. Мне нравится, что ты напугана, - ответила Элли.

- Почему?

Вопрос застал ее врасплох. У нее не было на него ответа.

- Не знаю. Просто нравится, Может... - Она поцеловала Кайри в шею под ухом и над пульсирующей веной. – Может, я хочу, чтобы ты боялась меня. В таком случае, твое доверие значит больше, чем когда ты не боишься меня.

- Я доверяю тебе, - ответила Кайри.

- Знаю. Ты будешь храброй ради меня и сделаешь все, что я тебе скажу, даже если это тебя напугает?

Кайри вдохнула и отвела взгляд.

- Все что захочешь, Элли. Делай все, что хочешь. Я твоя.

Да прибудет со мной...

- Хорошо. Я собираюсь снять с тебя халат. Только халат. На сегодня.

Кайри сделала глубокий вдох, словно собираясь с духом. Элли подавила улыбку. Прижавшись губами к шее Кайри, Элли спустила халат по рукам и спине.

- Скажи, если станет холодно, - сказала Элли.

- Все хорошо, - ответила она. - Мне сейчас совсем не холодно.

Элли отстранилась и обвила ногами талию Кайри. Сейчас они сидели лицом к лицу, Кайри сидела в кольце ее рук и ног.

- Тебе нравится целоваться? - спросила Элли, снова целуя ее в губы, щеки, ухо.

- Обожаю. - Кайри откинула голову назад, предоставляя Элли доступ к своей шее и горлу. Без всякого предупреждения Элли быстро прикусила зубами шею Кайри. Та вздрогнула, но не возразила. Хороший знак. - Я просто подумала, что целоваться так приятно, и пожалела, что не сделала этого давным-давно. Но тогда, вероятно, меня бы не было здесь, и я бы не встретила тебя. Элли, ты мой первый поцелуй. Я так рада, что это ты.

Их губы снова встретились в новой страсти. Вся нежность улетучилась из поцелуя. Элли обхватила лицо и целовала девушку до тех пор, пока та не начала стонать. Пока их губы были заняты, Элли подняла руки к шее Кайри и нащупала бантик ее сорочки. Она развязала его и потянула за шелковую ленту.

Кайри резко вдохнула и замерла.

- Доверяй мне, - сказала Элли предупреждающим тоном. - Не забывай доверять мне.

- Я доверяю тебе, - повторила она. - Просто...

- Знаю. Я тоже когда-то была девственницей. Клянусь, я знаю.

- Я не хочу останавливаться.

- Мы не остановимся, пока я не закончу с тобой. Помнишь?

Кайри улыбнулась и тихо рассмеялась.

- Помню.

- Тебе нужен перерыв на минуту или две?

- Может... может быть, только на минутку. Что ты... Я имею в виду...

- Я спущу твою ночную сорочку до бедер, а потом коснусь и поцелую твою грудь. Вот что я собираюсь сделать. Только это. Для начала.

- Для начала.

- Кайри, когда ты завтра проснешься, ты уже не будешь девственницей. Ты уверена, что готова к такому утру?

Сначала она не ответила, не сказала ни слова. Но потом она выпрямилась и потянулась руками к завязке ночной сорочки. Она развязала ткань и, слегка встряхнув плечами, позволила сорочке упасть на руки, обнажив тело до талии.

На две-три напряженные секунды Элли перестала дышать. У Кайри были красивые груди, маленькие и высокие, с самыми розовыми, самыми дерзкими сосками. В девушке не было ничего порочного. У нее была тонкая миниатюрная фигура, почти мальчишеская, но груди были безупречными. Элли взяла одну из них в ладонь. Кайри вздохнула от прикосновения, но не сказала ни слова, не протестовала. Даже когда Элли массировала ее ареолу большим пальцем, делая медленный круг, пока сосок не напрягся и не стал твердым.

Она подняла другую руку и ущипнула Кайри за соски. Не настолько сильно, чтобы причинить ей боль, но достаточно сильно, чтобы с приоткрытых губ Кайри сорвался легкий вздох.

- Как ты себя чувствуешь? - спросила Элли, перекатывая соски Кайри между пальцами, массируя и дразня их.

- Потрясающе, - ответила Кайри. - Я не подозревала, что ласки другого человека могут быть так приятны.

- Я хочу заставить тебя чувствовать то, что ты никогда не испытывала. Боль и удовольствие.

- Ты сделаешь мне больно?

Элли провела подушечками пальцев по соскам Кайри. Это то, что всегда возбуждало Элли. Сорен делал бы это до тех пор, пока она не начала проклинать тот день, когда он родился, за то, что так возбудил ее, а потом заставил ждать проникновения.

Но теперь Сорен был ее прошлым. Кайри была ее подарком. И как настоящий подарок, Элли захотелось открыть ее.

- Я хочу раскрыть твою киску. Вероятно, будет больно, если внутри никогда не было ничего толще тампона или пальца.

- Нет.

- Я очень рада. Хочу быть той, кто откроет тебя.

- Я тоже этого хочу. Хочу ощутить тебя внутри, Элли. Пожалуйста?

- Скоро. А теперь ложись на спину.

Осторожно Кайри опустилась на спину и положила голову на подушку Элли. Ее волосы покрывали плечи, как вуаль. Какая пустая трата Божьей красоты - скрывать волосы этой девушки под чем-либо. Но Элли была рада, что Кайри скрывала волосы. Теперь она, и только она одна, могла видеть Кайри такой - обнаженной во всех отношениях.

Элли склонилась над грудью Кайри и поцеловала ее в правый сосок.

- О, Боже.

Элли улыбнулась.

- Я тоже так думаю. А теперь помолчи, - приказала Элли. - Наслаждайся.

Как послушная девочка, Кайри ничего не сказала. Элли сосредоточила все свое внимание на груди и сосках Кайри. Она облизала их, обе груди. Очень просто, когда груди такие миниатюрные и идеальные. А потом она взяла в рот правый сосок и пососала его, а пальцами тянула и дразнила левый сосок. Под ее губами груди Кайри вздымались в такт тяжелому дыханию.

- Я чувствую... - сказала Кайри низким напряженным голосом. - В животе.

- Где еще? - спросила Элли, теперь посасывая левый сосок.

- В бедрах и спине.

- Где еще?

- Внутри, - ответила Кайри.

- Ты становишься влажной? Можешь сказать? - Она приказала Кайри молчать, но теперь ей нужно было знать все, что она чувствовала.

- Да. Уверена. Боже, как хорошо.

Элли не торопилась с грудями Кайри. Никакой спешки. Медленно. Она не была мужчиной, который торопится, считая каждую секунду, пока не подготовит свою девушку настолько, чтобы с чистой совестью вонзить в нее член. Нет, Элли тоже была женщиной и знала все, что Кайри чувствовала и хотела чувствовать, все, что ей нужно было чувствовать. Если Кайри хотела, чтобы ее соски целовали полчаса, час, Элли так и сделает. Она сделает это с удовольствием и терпением.

- Элли... - выдохнула Кайри, когда Элли глубже втянула сосок в рот. - Я хочу...

- Скажи мне.

- Я не знаю. Я просто... Я хочу.

Элли нависла над Кайри и снова поцеловала ее в губы. Лоб Кайри покрылся капельками пота, и Элли откинула с лица прядь влажных волос.

- Я тоже, - прошептала Элли. - Я тоже этого хочу.

- Тебе действительно нравится это делать? Я знаю, что ты не...

- Я не лесбиянка, нет. Я люблю заниматься сексом с мужчинами. А также мне нравится заниматься сексом с тобой. И это то, чем мы сейчас занимаемся.

- Так и есть, не так ли?

- Так и есть. Надеюсь, тебе так же приятно, как и мне.

- Лучше, - ответила Кайри. - Ты делаешь всю работу.

Элли покачала головой.

- Это не работа. Ты не работа.

- Теперь ты прикоснешься ко мне внутри?

- Скоро. Я же говорила, что наслаждаюсь. Не торопи меня, моя голубка.

- Голубка?

- Когда я впервые увидела тебя, твои волосы и кожа напомнили мне голубку. Не знаю почему.

- Мне нравится. Это звучит как «любовь моя».

- Так оно и есть, не так ли? - Еще раз улыбнувшись, Элли припала губами к грудям Кайри. Она снова поцеловала их, массировала и сжимала в ладонях и ртом, пока Кайри не застонала.

Наконец Элли выпрямилась и расположилась между коленей Кайри. Она подняла подол сорочки до талии и раздвинула бедра. Кайри молчала. Ее тело обмякло. Она была слаба от желания. Именно такой Элли и хотела ее.

- Я постараюсь не причинять тебе слишком много боли, - сказала Элли, заставляя себя смотреть в лицо Кайри.

- Ты не причинишь мне боли, даже если попытаешься.

- Никогда не говори мне такого. Зная меня, я попытаюсь.

Элли обеими руками ласкала складки киски Кайри. У нее были самые мягкие лобковые волосы, словно у юной девушки. Элли раскрыла лепестки и посмотрела вниз на маленькую розовую дырочку. Она осторожно проникла пальцем внутрь и надавила на мягкую впадинку прямо внутри ее тела.

- Ты насквозь промокла, - сказала Элли.

- Это хорошо?

- Невероятно хорошо. Но давай сделаем еще лучше.

- Как?

Элли наклонилась и лизнула клитор Кайри кончиком языка. Один раз, второй. На третий она провела языком между складок. Кайри оцепенела и застыла от поражающего удовольствия.

- Расслабься, - приказала она девушке. - Доверься мне. Даже если поначалу это заставляет тебя нервничать, через пару раз это станет твоим любимым занятием.

- Хорошо. Попытаюсь расслабиться. Но...

- Но что?

- Разве там не странный вкус?

- Если ты хочешь, чтобы я сказала тебе, что это на вкус как конфеты и клубника, ты будешь разочарована. Если бы мне захотелось конфет и клубники, я бы пошла в магазин. Поскольку моя голова находится между твоих бедер, думаю, можно с уверенностью сказать, что я в настроении съесть что-нибудь еще. А теперь заткнись. У моего рта есть дела поважнее, чем отвечать на глупые вопросы. Такие, например.

Элли лизнула Кайри от клитора до основания влагалища и обратно. Кайри застонала, и Элли повторила движение. Целуя и облизывая Кайри, она погрузила палец в это мягкое место так глубоко, как только могла.

Кайри дернулась.

- Хорошо или плохо? - спросила Элли.

- Хорошо.

- Жаль, что я не взяла с собой вибратор. Я не планировала лишать девственности монахиню, находясь здесь.

- Лучше, чем работать в прачечной, верно? - спросила Кайри. Она раскраснелась и дрожала. Она никогда не выглядела более уязвимой и красивой.

С каждой минутой Кайри становилась все более влажной, ее дыхание участилось, стало более отчаянным. Она была на грани оргазма. Под ее языком бедра Кайри покачивались вверх и вниз. Ее пальцы вцепились в простыни, в подушку вокруг головы.

- Ты близко? - прошептала Элли.

- Да. Пожалуйста, не останавливайся.

- Я не остановлюсь. Ни сейчас, ни когда-либо. Но когда ты кончишь, я засуну в тебя свою ладонь.

- Всю?

- Большую часть.

- Будет больно, верно?

- У меня маленькие ладони. Будет не больнее, чем с пенисом, а значит, скорее всего, будет больно. Постарайся не кричать.

- А если я закричу?

- Ты не закричишь. Это приказ.

Кайри испуганно засмеялась, и Элли вернулась к работе над ней, посасывая, облизывая, трахая... сначала одним пальцем, потом двумя. Два пальца... затем три. Кайри была такой влажной, что текла на простыни под ней, где образовалась небольшая лужица. Хорошо, что Элли занималась стиркой. Это могло быть компрометирующим.

Элли сосредоточила свое внимание исключительно на клиторе Кайри. Тот пульсировал под языком, пока тугой вход в тело Кайри медленно открывался ее пальцам.

Потом Кайри замолчала, совсем замолчала. Она была там, на краю, на грани. Оргазм обрушился на нее и обрушился жестко.

- Элли... - ахнула она, предупреждая и Элли зажала ей рот левой рукой, а правой проникла глубже в ее тело.

Все тело Кайри вокруг ее руки пульсировало и трепетало, пока мышцы дико сокращались, сжимались от вторжения Элли. Ноги Кайри раскрылись еще шире, а бедра приподнялись на полфута над кроватью. Прижавшись к ладони Элли, она вскрикнула то ли от удовольствия, то ли от боли. Кто мог сказать это в такой момент?

Кайри уперлась пятками в кровать и выгнула спину. Так быстро, как только могла, не причинив ей еще большей боли, Элли вытащила из нее руку. Всхлипнув, Кайри рухнула обратно на простыни потная и истощенная, с всклокоченными светлыми волосами и слезами.

- Все хорошо, - сказала Элли, поднимаясь и ложась рядом. - С тобой все хорошо. Все закончилось.

Кайри закрыла глаза и кивнула.

- Ты так хорошо справилась. - Элли взяла уголок простыни и вытерла кровь и влагу с руки. Затем она нежно погладила пылающий лоб Кайри. Сейчас она выглядела такой прелестной, измученной и усталой, с распухшими губами, напряженными сосками и дрожащим животом. Элли не удержалась и еще раз поцеловала ее в губы.

- Насколько хорошо? - спросила Кайри.

- На золотую медаль. Ты даже не кричала.

- Уверена, это стоит нескольких очков, не так ли? - спросила Кайри. - Одного или двух... или десяти?

- Хочешь, чтобы я дала тебе очки за то, что ты лишилась девственности?

- Нет, я хочу, чтобы ты дала мне очки за мой первый поцелуй и потерю девственности за одну ночь. И дополнительные очки за то, что не кричала.

Элли усмехнулась.

- У тебя все мысли об одном.

- За это я тоже должна получить очки.

- Хорошо. Три очка за первый поцелуй. Пять очков за то, что больше не девственница. И бонус два очка за то, что не закричала, когда я порвала твою девственную плеву рукой.

- Девять плюс три плюс пять плюс два - это... девятнадцать. Я всего в шести очках от того, чтобы вытянуть из тебя правду. Так близко. Давай еще раз займемся сексом, чтобы я получила больше очков.

- Большую часть ты уже знаешь.

- Но не всю, верно?

- Да, - призналась Элли. Не всю.

- Так это «да» для большего секса?

- Тебе нужно восстановиться. У тебя небольшое кровотечение.

- Знаю, - со вздохом ответила Кайри. Она закрыла глаза, и улыбка исчезла с ее лица.

- Ты в порядке? - спросила Элли, натягивая сорочку Кайри, чтобы прикрыть ее груди. Она замерзнет в любую секунду, когда температура резко упадет. - Ты не обязана отвечать, пока не будешь готова. А когда будешь готова, правильного ответа не будет. Если ты не в порядке, можешь сказать мне и это. У меня тоже был «не в порядке» секс. Мы можем поговорить об этом.

Кайри по-прежнему молчала. Ни слова.

- Кайри? - настояла Элли. - Ты в порядке?

Кайри перекатилась на бок, положила руку на грудь Элли и закинула ногу на ногу Элли. Элли притянула к себе маленькую дрожащую Кайри и поцеловала ее в лоб. Она почувствовала, как ее захлестнула волна счастья и прилив собственничества. Ее. Вся ее.

- Элли, - начала она, - что ты только что со мной сделала?

- Что? - спросила Элли, собираясь с силами.

- Сделай это еще раз.

- Вот это моя девочка.

Глава 23

Гаити

Солнце уже село, когда они добрались до его пляжной хижины. Над водой висела луна. Звезды проснулись и вышли посмотреть на них. И как только они оказались в его хижине, Кингсли схватил Джульетту за руку и крепко прижал к себе.

Она обмякла в его объятиях, навалившись на него всем своим весом в знак полной капитуляции.

Он крепко поцеловал ее, и она обвила руками его шею. Благодаря ее росту она идеально подходила ему. Ее тело было крепким, теплая плоть и подтянутые мышцы, округлые бедра и полные груди. Он чувствовал ее силу даже в том, что она сдалась, и обожал ее за то, что она отдалась ему, хотя бы на одну ночь.

- Хочешь, чтобы я выпорол тебя? - спросил он, проводя рукой по ее волосам и прижимая ладонь к шее.

- Пожалуйста, - сказала она. S’il vous plaît. - Я фантазировала, как ты делаешь это со мной.

- Он порол тебя? - спросил Кингсли, отстранившись от одурманивающего поцелуя.

- Да.

- По его инициативе? Или твоей?

- Моей, - ответила она. - Я просила его сделать мне больно.

- Почему? У тебя были такие фантазии?

- Иногда. - Джульетта тяжело вздохнула. - Но если честно? К двадцати годам я была его любовницей уже шесть лет. Я устала от него, он мне наскучил. Моя любовь к нему угасала. Притворяться было трудно, тем более что его интерес ко мне за это время только вырос. Теперь я - центр его жизни, и он тоже... - Ее голос дрогнул. - Я привыкла одинаково любить и ненавидеть его. Теперь... теперь чаша весов склонилась.

- Значит, ты попросила его причинить тебе боль.

- Да. Несколько лет назад. Мне нужно было что-то, что заставило бы меня с нетерпением ждать возвращения в его постель каждую ночь.

- Сработало?

Она кивнула.

- Сработало. Работает. Я больше не хотела его, но хотела этого, хотела того, что он давал мне ночами - боль, страх и силу. Я хотела этого, несмотря на то что не хотела его.

- Ему понравилось так же, как и тебе?

- Сначала он не хотел причинять мне боль. Мне пришлось умолять его сделать это.

- А почему он не захотел этого, если ты хотела?

Джульетта пожала плечами.

- Он белый. Я черная. Он француз. Я гаитянка.

- И это давило на его совесть? Цвет кожи и французский колониализм? А не то, что тебе было четырнадцать и ты продавала себя в обмен на жизнь матери, когда он взял тебя в первый раз?

- Не осуждай его, - сказала Джульетта, тыча пальцем ему в грудь. - Ты не видел меня, когда мне было четырнадцать. Я бы тоже трахнула себя. И ты тоже.

- У меня есть совесть, - ответил Кингсли.

- Так ты свою называешь? - сказала она со злой усмешкой.

- Ты ведь хочешь, чтобы я выбил из тебя всю спесь, не так ли?

- Bien sûr, - ответила она с широкой улыбкой.

- Есть что-нибудь, что тебе не нравится, чего ты не хочешь? - спросил он. - Ограничения?

- Он вернется через неделю. К этому моменту у меня не должно остаться синяков. Это все. Он и я, мы занимались всем.

- Он насиловал тебя?

- Когда я того хотела. Ему не нравится, но это я люблю больше всего. Если я злю его, он соглашается, и после ненавидит нас обоих. Мне нравится заставлять его ненавидеть себя. - Она улыбнулась, и Кингсли заметил вспышку тьмы в ней, зеркальное отражение его тьмы.

- Ты носишь с ним ошейник?

- Нет. Он дарит мне драгоценности и дорогую одежду. Так он показывает мою принадлежность ему. Я бы предпочла ошейник. По крайней мере, это было бы чем-то личным.

- Я никогда ни на кого не надевал ошейник. Ошейники для собак.

- Но надеваешь ошейник на собаку, чтобы, если она потеряется, ее можно было вернуть домой к законному владельцу. Ошейники не для собак. Они для хозяев.

Кингсли посмотрел на нее и на мгновение потерял дар речи. Наконец ему удалось выдавить из себя несколько слов.

- Я хочу владеть тобой, - сказал Кингсли.

Джульетта только рассмеялась и покачала головой.

- Встань в очередь.

Кингсли притянул ее к себе и поцеловал.

Джульетта сказала, что мечтала о боли. А Кингсли фантазировал, как причинит Джульетте боль с их первой ночи вместе. Дарить и получать боль было самым интимным актом, который два человека могли разделить друг с другом. Даже более интимный, чем секс, который требовал так мало мужества. Секс был биологическим зудом, не более. А боль была жизнью, доверием и все, в чем он нуждался от Джульетты, все, что он хотел дать ей.

Но он не планировал это на сегодня, просто фантазировал. И с собой у него ничего не было - ни флоггера, ни трости, ни плети, ни цепей. Это не остановило Сорена, когда они были мальчишками в школе. Но это был Сорен, и Сорен мог избить до полуобморочного состояния одним лишь...

Конечно.

Кингсли расстегнул ремень и вытащил его из петель брюк цвета хаки. Он похудел, живя на острове, вес, который ему не нужно было терять. Месяц назад он нашел ремень в сумке, тот самый, что лежал в кожаной сумке, хранившейся в том шкафчике, в сумке, в которой было все, что ему понадобится, чтобы бежать, если придет время. И сумка, в которой лежали последние и единственные вещи, имевшие для него значение. Ремень был в той сумке.

Джульетта нервно шагнула к кровати.

- Ты знаешь, что это? - спросил Кингсли.

- Твой ремень, - ответила она.

- Он мой, и не мой. - Он протянул его. Черная кожа была потертой и выцветшей, но в остальном она была в первозданном состоянии. Он был высокого качества и, без сомнения, стоил дорого, когда был куплен более двадцати пяти лет назад.

- Этот ремень, - продолжал он, - принадлежал первому человеку, который порол меня. Он был парнем из моей школы, и я любил его. Я так сильно любил его, что отдавал ему свое тело всеми возможными способами. И этот ремень он использовал во время порки. Его ремень. Я хранил его все это время.

- Для тебя он особенный, - сказала Джульетта, разглядывая черную кожу.

- Для меня он особенный. Был особенным…

- И есть, - ответила она. - Если бы он не был все еще важен для тебя, ты бы не рассказывал мне о нем.

Кингсли кивнул.

- Он особенный для меня. Тогда, и сейчас, и всегда. Настолько особенный, что я никогда никого не порол этим ремнем. Я прятал его, как сокровище. Прятал вместе со всеми моими воспоминаниями о нем и о том, что он делал со мной.

- Ты любил его?

- Да. И сейчас люблю. Хотя иногда я жалею об этом. Вот уже двадцать три года, как он вонзается в меня ножом.

Джульетта кивнула.

– Мне знакома такая любовь. Любовь, как нож, - сказала Джульетта. - Но нож - это то, что делает нас теми, кто мы есть. Не сожалей о ноже.

- Нож привел меня сюда, - ответил он. - Я ни о чем не сожалею. Даже о том, что снова займусь с тобой любовью, зная, что ты уйдешь потом.

- Не по своей воле, - ответила она. - Клянусь, не по своей воле.

- Если бы ты могла выбирать...

- Не проси меня выбирать, когда я не могу. Просто...

- Что?

- Просто причини столько боли, чтобы я забыла, кому принадлежу. Столько боли, чтобы я забыла, кто я.

Кингсли обхватил ее за затылок, поцеловал в горло, и прошептал на ухо:

- Я заставлю тебя забыть.

Он развязал сзади ее платье и стянул его с ее тела. Сможет ли он когда-нибудь насытиться ее телом? Это казалось невозможным. Колодец его желания был бездонен, и он нырнул в него головой вперед.

Он снова поцеловал ее, сжимал груди в ладонях, схватил за бедра и крепко прижал к своей эрекции. Затем, без предупреждения, он повернул ее спиной к себе и прижал к грубой деревянной стене.

Она стояла неподвижно, молчала. Она ждала, закрыв глаза и склонив голову.

Он резко ударил ее между лопаток, и еще сильнее на несколько дюймов ниже. Она не вскрикнула, даже когда на ее коже появились рубцы, и он прицелился в них. Единственным звуком, который она издала, было несколько тихих вздохов, которые доставили ему больше удовольствия, чем крики, которые он вырывал из уст слабой женщины. Плеть или флоггер облегчали ему задачу. С ремнем ему пришлось замахиваться сильно, сильно бить, концентрировать свою энергию и силу. Ему было так же трудно наносить удары, как ей принимать их. После двух или, может быть, трех дюжин жестоких ударов вверх и вниз по всей задней части ее тела, он остановился с небольшим предупреждением, как и в начале.

Джульетта осталась стоять с закрытыми глазами, тяжело дыша. Он уже был твердым, жаждал ее. Слишком сильно. Угрожающе сильно. Если он возьмет ее прямо сейчас, без сомнения, он ранит ее своим рвением.

С другой стороны, она призналась, что любит грубый секс. Если она хотела грубого секса, то он был более чем способен дать ей его сегодня.

Кингсли бросил ремень на пол и встал позади Джульетты. Он прижался обнаженной грудью к десяткам свежих рубцов на ее пылающей спине. Затем, наконец, она закричала от настоящей боли. Пот и жар на измученной плоти... чувственная соль, втираемая в величественные раны.

- Сейчас я тебя трахну, - прошептал Кингсли ей на ухо, расстегнул брюки и потерся членом о ее обнаженную попку. Он позволил ей прочувствовать его, ощутить длину, ширину и твердость того, что ей грозит. Позади нее, все еще прижимаясь к ней, он натянул презерватив. - И у тебя будет одно задание, пока я буду трахать тебя.

- Какой приказ?

- Попытайся остановить меня.

Кингсли схватил ее за шею левой рукой. Правой рукой он обхватил ее за талию и потащил к кровати. Джульетта тормозила пятками и отталкивала его. Она была сильной, но он сильнее. Его пальцы впивались в ее нежную кожу. Как бы она ни извивалась в его объятиях, ей не удавалось вырваться. Он швырнул ее на кровать, и она приземлилась на спину. Прежде чем он успел забраться на нее, она подняла руки и сильно толкнула его в грудь.

Кровь кипела в его венах, когда он поймал ее запястья в железную хватку и прижал их по обеим сторонам от ее головы. Она вскрикнула от ярости, и он никогда не слышал такого возбуждающего звука. Она попыталась пнуть его, но он уже зажал коленом ее бедра и раздвигал их. Он навалился всем своим весом на нее, на ее запястья и бедра. С внезапной силой она дернулась под ним, едва не сбросив его с себя. Но он усилил хватку почти до боли, и даже сильнее.

Наконец ее воля к сопротивлению была сломлена. Она обмякла под ним, сдаваясь. Он свел ее запястья вместе и зажал их одной рукой над ее головой. Свободной рукой он клеймил ее тело, сжимал груди, щипал соски, погружался пальцами в ее влажное тело, пока она не начала стонать от нежеланного удовольствия. Он поймал губами сосок и глубоко втянул его в рот. Борьба сделала его диким от желания. Он погрузил в нее член и Джульетта выгнулась под ним так сильно, что спина походила на дугу лука. Вокруг его длины ее влагалище яростно пульсировало от оргазма. Он продолжал вколачиваться в нее, сильнее и сильнее, погружался в нее со всей силой. Секс превратился в трах, превратился в течку, стал чем-то еще, чего он не знал, потому что был слишком потерян в невыносимом пульсирующем удовольствии от этого.

Эта женщина... эта невероятная женщина... Кингсли не мог насытиться ею, используя ее, входя в нее, пока каждый толчок не причинял ему такую же боль, как и ей. И все же боль была сладкой, как белое вино, и опьяняла его, как ни один наркотик. И он забыл... все. Внутри ее тела он забыл свой гнев на Сорена, на себя, на женщин, которых потерял - Мари-Лауру, Сэм, Чарли, Элли... Он забыл обо всем и обо всех, кроме Джульетты, кем бы она ни была. Ему было все равно. Она принадлежала ему. Прямо сейчас, в этот момент, она принадлежала ему. Его собственность, его тело, его любовница, его сокровище.

Он приехал на Гаити пить, спать, забыть обо всем случившемся. Случайно он наткнулся на сокровищницу дракона и нашел драгоценный камень, редкий и бесценный. Он держал в руках целое состояние. Бесконечное богатство. Если бы только он мог претендовать на него и сохранить его, он был бы самым богатым человеком в мире. Как он мог уйти от такого сокровища? Ни один не смог бы. Это все равно что уйти от груды бриллиантов, от сундука с золотом. Он не оставит Джульетту на Гаити, как не оставит изумруд на земле или жемчужину на берегу.

- Моя Джулс... - прошептал он ей на ушко, кончая в нее, его семя выплескиваясь из него дугообразными волнами. - Моя драгоценность.

Второй оргазм настиг ее, и она выгибалась и дрожала под ним.

- Послушай, - сказал он между поцелуями. Она все еще была в ловушке его рук и коленей. Но борьба закончилась, а тела все еще соединены. - Тебе место в моем королевстве. И всегда там было. Но ты была утеряна, и теперь я снова тебя нашел. Твой король нашел тебя, и я верну тебя домой, где тебе самое место.

- Mon roi, - сказала она в изнеможении, обмякнув на потных простынях. Мой король. - Я хочу тебе кое-что сказать.

- Не говори.

Он скорее почувствовал, чем услышал ее смех.

- Ты не знаешь, что это, - ответила она.

- Знаю.

- Ты знаешь, что я влюблена в тебя? - спросила она.

- Oui. Но не говори этого.

- Почему?

- Потому что я не могу заполучить тебя. Не могу удержать. Ты не моя.

- Тогда я не люблю тебя, - сказала она, проводя кончиками пальцев по старому и выцветшему шраму на его груди. - Я не люблю тебя всем сердцем и каждым дюймом своего тела. Я не люблю тебя сейчас и всегда.

- Я тоже никогда не полюблю тебя, - ответил Кингсли, закрывая глаза.

- Не знаю, как твой священник, но мой священник говорит, что лгать грешно, - сказала Джульетта, глядя на него сверху вниз. Он положил руку ей на щеку. – Дьявол-убийца и Отец Лжи. Когда мы лжем, мы подобны дьяволу, убивающему правду.

- Господь отпустит нам грехи, - ответил Кингсли. - Он знает, что наша ложь - не убийство.

- Тогда что?

- Самозащита.

Глава 24

Север штата Нью-Йорк

Они долго целовались, Элли и Кайри. Просто поцелуи, нежные и сонные. Элли забыла, каким приятным, чувственным может быть простой поцелуй. Она не была создана для целомудрия. Она нуждалась в еще одном теле в ее постели. Она нуждалась в прикосновениях и в том, чтобы прикасались к ней. И она нуждалась в этой девочке, в этой прекрасной хрупкой маленькой девочке в своих руках, как нуждалась в воздухе, воде и пище.

- Хочешь, чтобы я прикоснулась к тебе? - спросила Кайри между поцелуями. - Я имею в виду, как ты прикасалась ко мне?

Элли покачала головой. Она не могла смириться с мыслью о том, что кто-то, кроме нее самой, будет касаться ее так интимно. - Нет, ты не обязана. Сегодня я уже испытала оргазм.

- Ты мастурбировала? - задала Кайри откровенный вопрос.

- Во сне, - ответила Элли. - Я проснулась от оргазма.

- Ты сказала, что видела сон о той ночи, когда забеременела. Ты точно знаешь, когда это произошло?

- Да, - ответила она без колебаний. - Я помню тот день, когда Сорен уехал в Рим. Я помню тот день, когда пошла к врачу из-за почечной инфекции. Две недели я сидела на антибиотиках. Когда мне стало лучше, мы с Кингсли занялись сексом. На следующую ночь у нас был только анальный секс. От анального не забеременеешь. На следующее утро он уехал на несколько дней. Я помню... - Она остановилась, закрыла глаза... Она снова чувствовала Кингсли внутри себя, видела его под собой. И она скучала по этому. По нему. Она скучала по нему.

- Мне очень жаль. Мы не обязаны говорить об этом, если не хочешь.

- Мы можем говорить об этом. Но ты - монахиня, а я - нераскаявшаяся шлюха. Вероятно, тебе будет гораздо труднее услышать об этом, чем мне - говорить.

- Нет... - Кайри замолчала. - Скажем так, я не сформировала свое мнение насчет абортов, как это сделала Католическая церковь. Не могу представить, что этот выбор когда-либо будет легким. Но могу представить, что иногда это единственный выбор, который у тебя есть.

- Это был правильный выбор, - ответила Элли. - Но нет, я бы не назвала это легким.

- Почему ты сделала его?

- Когда мне было семнадцать, у меня с Богом был долгий разговор. Я сказала ему, что никогда не попрошу Сорена оставить священство, если Бог позволит нам с Ним быть вместе. Что-то случилось той ночью, и какие бы детские мечты я ни видела о том, чтобы выйти за него замуж и нарожать ему детей, они сгорели дотла. Теперь у меня новые мечты. Детей в них нет. Это эгоистично?

- Детей нет и в моих мечтах. Как я могу судить тебя, не осуждая себя?

- Даже если бы я хотела иметь детей, не думаю, что моя жизнь... была такой, в которую следует приводить ребенка. - Она потерла лоб и усмехнулась. - Ты знаешь, что такое вечер пятницы в доме Кингсли?

- Не знаю? Ночь игр?

- Ночь оргий, - ответила она. - Он устраивает безумные вечеринки по пятницам, и все богатые красивые люди Манхэттена съезжаются и кончают. Там повсюду обнаженные женщины трахаются с мужчинами, на каждом предмете мебели. Кроме рояля. Рояль под запретом.

- Почему не рояль? Кингсли большой любитель музыки?

- Рояль подарок Сорену от Кингсли. - Кингсли купил рояль еще до того, как они с Сореном воссоединились. Подарок? Больше похоже на алтарь.

- Что насчет Кингсли?

Элли тяжело вздохнула и закрыла глаза.

- Кингсли... единственный узел, который я не могу развязать. Кингсли хочет детей. Всегда хотел. Я отобрала у него этот шанс.

- У него будут другие шансы.

- Именно это я себе и говорю. Надеюсь, я права.

- Это не твоя работа - рожать ребенка каждому мужчине, который его хочет, - сказала Кайри. - Если бы Бог хотел, чтобы женщины только и делали, что рожали детей, Он бы не призывал так много людей в религиозные ордена.

- Кингсли особенный, - ответила Элли. - И он никогда бы не захотел, чтобы у меня был ребенок против моей воли. Но я также знаю, что он жалел, что я этого не хотела. Это то, что все еще причиняет боль, зная, что он страдает.

- Когда ты поняла, что беременна?

- За несколько дней до возвращения Сорена из Рима. Он защищал диссертацию в Иезуитском университете. Докторская номер два.

- Две докторские? Безумие. Должно быть, он очень умный.

- Он самый умный человек из всех, кого я знаю. И такой зануда, - ответила с улыбкой Элли. - Но он же иезуит. Докторские для иезуитов - все равно что кошачья мята. У них стояк на академические степени, как у мальчика-подростка с первым Плейбоем.

- Боже, мой двоюродный дедушка - иезуит.

- Прости, - сказала Элли и поморщилась. - Сколько у него докторских?

- Три. Это, вероятно, то же самое количество стояков, которое у него было с тех пор, как он стал иезуитом.

Элли рассмеялась.

- Значит, не сексуальный, соблюдающий клятву иезуит?

- Сухой, как пыль, и почти такой же сексуальный, - ответила Кайри.

- Сорен сексуален, - сказала Элли. - Ты никогда в жизни не видела более красивого мужчины. Светлые волосы. Темнее, чем у тебя, но все равно очень светлые. Красивый. Сильный нос и волевой подбородок. Серые глаза цвета пасмурного утра. И он высокий - шесть футов и четыре дюйма. Высокий и сильный. Я обычно сидела у него на спине, пока он отжимался по утрам. Пятьсот раз без меня. Или сто со мной.

- Ух ты, очень сильный.

- Однажды мы провели ночь у Кингсли, и тот взял на себя роль дополнительного груза. Он стоял босиком на спине Сорена. Сорен смог отжаться пятьдесят раз, но это очень впечатляюще. Кингсли ростом шесть футов, и весом почти сто девяносто фунтов.

- Боже мой. Я вешу девяносто пять фунтов. Он ровно в два раза больше меня.

Элли печально вздохнула.

- Я жила в этом эротическом раю. Если Сорен был занят, всегда оставался Кингсли. Если и Сорен и Кингсли были одновременно свободны, я была с ними обоими в одной кровати. Всю ночь напролет.

- Звучит идеально. Кроме мужчин. Смени их на красивых женщин, и это будет моим тайным Раем.

- Думаю, это было настолько близко к совершенству, насколько вообще возможно в этой жизни.

Кайри перекатилась на бок и привстала. Она оперлась на правую руку и посмотрела на Элли. Ее сорочка спала с плеча и Элли пришлось подавить желание прикоснуться к ее коже.

- Тогда почему... почему если все было так сексуально и идеально, почему ты сказала, что у тебя был "не в порядке" секс?

- Что?

- Ты знаешь. - Кайри пожала плечами. - После того, как мы закончили заниматься нашим сексом... - Она покраснела, пока говорила. - После того, как мы закончили, ты сказала, что все в порядке, даже если было "не в порядке". Сказала, что у тебя уже был "не в порядке" секс. Для меня это не кажется Раем.

- Почему тебя это так волнует?

Кайри сверкнула на нее обиженными глазами.

- Потому что это ты, и я переживаю за тебя. Неужели ты думаешь, я оказалась бы в твоей постели, если бы не переживала за тебя?

- Прости. Я не это имела в виду.

- Элли, ты ведь любила его, верно? Своего священника?

- Да. - Она не могла этого отрицать, поэтому и не стала этого делать.

- Ты любила его, но все равно бросила. Это меня пугает.

- Почему тебя пугает, что я его бросила?

- Потому что, если ты можешь уйти от того, кого так сильно любишь, насколько легко будет бросить меня?

- Кайри... - Элли притянула Кайри к себе и крепко обняла ее за худые плечи. - Послушай. Нет ни единого шанса в этой вселенной, что ты разозлишь меня так же, как Сорен. И я не собираюсь бросать тебя, как бросила его. Я не могу оставаться здесь вечно, но помни, ты единственная в монастыре, кто дал обет целомудрия.

- Временный обет, - поправила Кайри.

- Но у тебя скоро будет финальный обет.

- Через два года.

- Хорошо, через два года ты примешь последний обет и вернешься в аббатство в Калифорнии, верно?

- Знаю. Прости. Все это для меня в новинку.

- Как и для меня, - ответила Элли. - У меня никогда раньше не было отношений с другой женщиной. Нам придется разобраться с этим вместе. Но я не собираюсь убегать от тебя, так что выкинь эту мысль из своей хорошенькой маленькой головки.

Элли постучала по ее лбу между глаз. Кайри скосила глаза и Элли рассмеялась.

Кайри снова вытянулась вдоль тела Элли и положила руку ей на живот.

Элли сделала глубокий вдох.

- Я действительно любила Сорена, - снова начала она. - И я действительно люблю его. До сих пор. Знаешь ли ты, как тяжело расставаться с тем, кого любишь? Уйти от них? Или, что еще хуже, - сказала она, вспомнив почти парализующую боль, которую испытала в ту ночь, - уползти?

- Не могу представить. Не хочу представлять...

- Я постоянно думаю об этом. Почему я ушла от Сорена. Почему до сих пор не вернулась. Мне нужно думать об этом, иначе, может быть, я забуду, почему ушла от него, и тогда...

- Тогда вернешься?

Элли кивнула.

- А я не хочу возвращаться. Даже если и хочу, мне не стоит. Поэтому я думаю о плохих временах, о плохих вещах, связанных с ним. Список короткий, но...

- А что в списке?

- Не могу проводить с ним столько времени, сколько хочу. Не выходить на публику вдвоем. Мы никогда не проводили День Благодарения вместе, понимаешь? Он проводит его со своей сестрой Клэр в ее доме с ее семьей. Она знает обо мне, но брать меня с собой - значит напрашиваться на неприятности. Всего-то требуется один телефонный звонок, и мы на первых полосах газет, я и Сорен. Но и не только такое.

Элли почувствовала на себе взгляд Кайри, но не встретилась с ней глазами. Она поднесла руку ко лбу и потерла между глаз.

- Я никогда никому об этом не рассказывала, - наконец произнесла Элли.

- Рассказывала, что?

- Список вещей, которые я повторяю про себя, чтобы не возвращаться к нему... Кое-что произошло однажды... только раз, но одного раза было достаточно. Если бы это случилось дважды, думаю, я бы давно его бросила.

- Что он с тобой сделал? - спросила Кайри, тот же самый вопрос, который когда-то задал ей Дэниел. В этот раз Элли ответит.

- Нелегко быть сексуальной собственностью садиста, - сказала она с усталой улыбкой. - Это сексуально. Весело. Это настолько напряженно, что ты и представить себе не можешь. Страх подпитывает его силу. Заниматься чем-то опасным усиливает напряжение. Но всегда есть риск, что ты можешь зайти слишком далеко и кто-то может пострадать.

- Ты пострадала?

Элли кивнула.

- В БДСМ есть такая штука, как «стоп-слово». Ничего особенного, просто слово, которое означает «Стоп, полная остановка». Если ты участвуешь в жесткой ролевой игре и хочешь иметь возможность сказать: «О нет, только не это. Не вставляйте в меня свой большой член, сэр, и не заставляйте меня против моей воли кончать. Все, что угодно, только не это», - ответила Элли, приложив тыльную сторону ладони ко лбу и изображая девственницу, сжимающую жемчуг. - Ну, знаешь, всякое такое. Тебе нужно слово, которое означает «стоп», но не подразумевает под собой полную остановку. Мое - Бармаглот.

- Хорошее слово. Звучит совсем не так, как «стоп».

- И легко запомнить, - сказала Элли, отводя глаза от испытующего взгляда Кайри. - Если только ты не испугаешься настолько, что забудешь его на мгновение.

- Так вот что случилось? Ты забыла свое стоп-слово?

- Мы были любовниками всего пару недель, - продолжила Элли. - До Сорена я была девственницей, девственницей до двадцати одного года. Но после нашей первой ночи вместе я чувствовала, что мы сделали все, что могли. Но на самом деле, нет. Мы даже не коснулись поверхности всего…

- Он засунул всю руку тебе во влагалище?

- Не в ту ночь.

- Тогда я выиграла.

- Ты победила, - сказала Элли, касаясь лица Кайри и заправляя прядь волос за ухо. Она поцеловала ее снова, но Кайри не хотела задерживать или отвлекать ее от вопроса, такой очевидной уловкой, как поцелуй.

- Что произошло? - спросила Кайри, и Элли поняла, что должна ответить.

- Это было после нашей третьей ночи вместе, в четверг вечером. Я помню это, потому что по пятницам у Сорена не было никаких дел до полудня, так что мы могли подольше оставаться в постели, провести вместе всю ночь и утро. И это была тяжелая ночь. Жесткая в хорошем смысле. Много БДСМ. Много секса. А после мы валялись в постели. Я лежала у него на груди. Лежала? Лгала? Никогда не вспомню, что именно. И мы разговаривали.

Элли закрыла глаза. И когда она открыла их, то лежала на груди Сорена, прижавшись головой к его сердцу.

- Как ты себя чувствуешь, Малышка ? - спросил он, поглаживая ее спину кончиками пальцев . Он оставил ее покрытой рубцами от его трости, и даже его нежные прикосновения обжигали . Но она не препятствовала ему, позволяя прикасаться к ней. Она никогда бы не остановила его.

- Больно. Счастливой. А ты?

- Счастлив, - ответил он.

Счастливый Сорен был ее любимым видом счастья. Она знала все, что можно было знать о его прошлом, о его боли, обо всем, что он пережил в детстве . Знать, что прямо сейчас, в этот момент, он был счастлив, что темнота была за пределами комнаты сегодня вечером, а не в ней, это делало ее счастливее, чем ее собственное счастье когда-либо могло быть .

- Я хочу сделать тебя счастливым, - сказала она, целуя его в грудь .

- Ты очень радуешь меня.

- Могу ли я сделать что-нибудь, чтобы доставить тебе еще большее удовольствие ? - спросила она, надеясь на положительный ответ. Что бы это ни было, она сделает это, позволит, насладится. Что угодно для него .

Он тяжело вздохнул, и Элли усмехнулась, поднимаясь и опускаясь на волне этого мощного дыхания .

- Я хочу, чтобы мы кое-что сделали вместе . Когда будешь готова.

- Что это? И клянусь, я готова.

- Ты еще не знаешь, что это, - сказал он, перекатываясь на бок. Она тоже легла на бок и посмотрела на него. - Так откуда ты знаешь, что готова?

- Это похоже на игру в числа, в которую мы играем, когда ты заставляешь меня выбрать число от одного до десяти и не говоришь мне, что я выбираю . Один поцелуй? Десять поцелуев? Один удар тростью? Десять ударов тростью? Я выбираю число, а ты делаешь все, что хочешь.

- Это совсем другое . - Он протянул руку и провел пальцами по ее распущенным волосам. Он погладил ее лицо, провел большим пальцем по нижней губе .

- Ты хочешь этим заняться ? - спросила она.

- Очень. Я фантазировал об этом с тех пор, как увидел тебя.

Она улыбнулась ему. Ее глаза сияли от нерассказанного секрета. Она даже прикусила нижнюю губу, за что он наказал ее поцелуем, прикусывая нижнюю губу .

- Я твоя, - ответила она в его губы. - Делай со мной все, что хочешь, мой Господин . Мое тело - твое...

- Да, мое, - ответил он, нависая над ней и углубляя поцелуй. - Ты вся моя. Отныне и всегда...

Что бы это ни было, она хотела, чтобы он сделал это с ней прямо сейчас, прямо здесь . Элли годами ждала, чтобы быть с ним, и теперь, когда они стали любовниками , она постоянно хотела его. Она не могла насытиться его телом внутри себя, не могла насытиться болью, которую он ей дарил . Ничто не заставляло ее чувствовать себя более красивой, чем стоять голой на коленях у его ног и позволять ему отмечать ее рубцами и синяками . И знание того, что он мечтал сделать что-то с ней с того самого дня, как они встретились, возбуждало ее сверх всякой меры .

- Пожалуйста... - прошептала она, когда он прижал ее к своей груди, снова ложась на спину.

- Не сегодня. Но скоро.

- Скоро никогда не наступает быстро, - сказала она, когда он провел пальцем по краю ее белого кожаного ошейника . Она заснет в нем сегодня ночью, а к утру он снимет его с нее и уберет . И она заснула в безопасности его объятий .

***

- Что это было? - спросила Кайри. - Какая у него была фантазия?

Элли глубоко вздохнула и улыбнулась, когда Кайри поднималась и опускалась на волнах этого дыхания. Теперь она была Доминой и у нее была собственная маленькая саба. И она понятия не имела, что с ней делать.

- Я узнала об этом на следующее утро, - ответила Элли. - Я проснулась в его постели, и мой ошейник был снят. Я услышала шум воды, поэтому пошла принять душ вместе с ним.

***

Она хотела проводить утро с Сореном почти так же сильно, как ночи. Ночи были тайными временем, темным и эротичным. Время греха и шепота, страсти и боли . Но утро... утро было обычным временем . Легким и ярким. Вместе пили кофе. Читали газеты. Обсуждали предстоящий день и строили планы, как прожить эти часы до следующей ночи, когда они снова смогут быть вместе . Как бы она ни любила грехи и тайны , Элли также тосковала по свету, по простым радостям борьбы за раковину , по застиланию постели, он занимал правую сторону, она - левую, и, конечно же, по быстрому душу, который они принимали вместе.

Она шагнула в кабинку и сразу же оказалась в его объятиях. Его губы были на ее губах, на ее шее, на ее груди . Горячая вода омывала их обоих. Она протянула руку и откинула его волосы назад, удивляясь тому, насколько темнее становятся светлые волосы, когда они мокрые .

- Разве я сказал, что ты можешь встать с постели ? - спросил он, сильно кусая ее за шею . Она вздрогнула от укуса его зубов на своей нежной коже . Сорен дернул ее за волосы так сильно, что у нее перехватило дыхание . Он снова прикусил ее губы между поцелуями, впиваясь пальцами в мягкую плоть на затылке.

- Нет, сэр, - ответила она, вызывающе улыбаясь . Элли почувствовала, как головка его эрекции прижимается к ее животу.

- Разве я сказал, что ты можешь брать мою воду? - спросил он, до боли сжимая ее соски .

- Нет, сэр. - Она прижалась к нему бедрами, страстно желая, чтобы он вошел в нее . Они никогда раньше не занимались любовью в душе , и она ценила каждый их первый раз. Первый поцелуй, первое прикосновение, первая порка в его спальне, первая порка в гостиной, а затем он взял ее на полу у камина... она хотела все их первые разы и вторые, и третьи и как можно скорее. - Но что ты собираешься с этим делать ? - Поддела она. - В душе нет ни флоггеров, ни плетей, ни игрушек. Как ты накажешь меня здесь?

И затем он улыбнулся. Эта улыбка испугала ее .

- Вот так, - ответил он и прижал ее лицом к кафельной стене . - Вот как.

В ее памяти на долю секунды возникла пауза . И в эту долю секунды у нее возникли три отчетливые мысли .

Я знаю, что он сделает со мной.

Я не хочу этого.

Как мне это остановить ?

Прежде чем она смогла вспомнить ответ на третий вопрос, он вошел в нее одним яростным толчком . Она закричала в свою руку, когда он проник в нее анально. Ей показалось, что горящее лезвие рассекло ее тело пополам от шеи до колен . Его губы были у ее уха, и она услышала, как у него перехватило дыхание в экстазе . Ее боль была его удовольствием, говорил он. Так что, несомненно, сейчас он испытывал величайшее удовольствие в своей жизни, поскольку она никогда не испытывала такой боли . Этому не было начала и конца, и все, что она знала - это чистая паника, что будет чувствовать себя так вечно . Он кончил в нее.

И тогда все закончилось.

Он покинул ее тело и поцеловал в шею. Элли стояла неподвижно, когда он вышел из душа . Она медленно опустилась на пол душевой кабинки . Из небольшого пореза на руке текла кровь. Широко раскрыв глаза и не узнавая собственного тела, она гадала, откуда тут взялся порез, чья это рука и почему она кровоточит . О, это ее рука. Конечно, ее. И порез от зубов. Она прислонилась к стене и укусила себя за руку . Глупышка.

- Элеонор? Так и будешь стоять там весь день ? - Сорен открыл душевую кабину и посмотрел на нее, сидящую, прижав колени к груди, с окровавленной рукой, вода хлестала по ней, как шторм, которого она не замечала .

Она подняла на него глаза .

- Я забыла свое стоп-слово.

***

Элли повернулась и посмотрела на Кайри, которая смотрела на нее широко раскрытыми от ужаса глазами.

- Вот так, - ответила Элли.

- Что? - прошептала Кайри.

- Ты сейчас смотришь на меня точно так же, как он смотрел на меня, когда я сказала ему, что забыла свое стоп-слово. Я никогда раньше не видела такого выражения на его лице. Не думала, что можно шокировать Сорена. Нет, это был не шок. Это был ужас.

- Я могу в это поверить, - выдохнула Кайри. - Что он сделал, когда понял, что произошло?

- Он выключил воду, и раскрыл полотенце. Он держал его распахнутым и ждал. Я встала и подошла к нему. Какая, должно быть, из нас тогда была пара! Он уже одетый - колоратка и все такое. И обнаженная девушка, мокрая, в одном белом полотенце. Он взял меня на руки и понес в свою спальню. Он ничего не сказал, ни слова. Он вытер меня, проверил на разрывы или кровотечение. Ничего не было, если не считать руки. Он продезинфицировал порез на руке и налепил пластырь. Кажется... кажется, я тогда рассмеялась - когда он накладывал пластырь. Я спросила его, почему у него нет пластыря Снупи. В детстве они были моими любимыми. Я так радовалась, когда царапала колени или локти, потому что тогда у меня был повод прикрыться пластырем Снупи. Так или иначе... - Она остановилась и перевела дыхание. - Он помог надеть мое белье, и одну из его белых футболок. А затем обнимал, сидя в кресле. Он обнимал меня, а я обнимала его. И мы не говорили о произошедшем. И нам не нужно было об этом говорить. Этого больше не произошло.

- Никогда?

- Не пойми меня неправильно, он причинял мне боль. Много боли. Но никогда таким способом. И всегда получал мое четкое согласие, прежде чем попробовать что-то новое. Но даже когда ты соглашалась, ты по-прежнему не знала, на что именно.

- Похоже на вступление в религиозный орден. Еще до того, как я сюда попала... Я понятия не имела, во что ввязываюсь.

- Сорен рассказывал, что все молодые семинаристы, которых он знал, тоже были с сияющими глазами и счастливы, даже возбуждены, чтобы принять обет безбрачия, отказаться от семейной жизни ради Бога и церкви. И с каждым годом можно наблюдать, как этот свет заметно угасает. Десять лет в их священстве, двадцать, работали на последнем издыхании, сильно пили, изменяли при каждой возможности, или еще хуже. Они не знали, на что подписались. То же самое и с подчинением. Начинаешь с широко раскрытыми глазами, затем наступает реальность и пинает тебя под зад - иногда буквально.

- Ты злишься на него? - спросила Кайри. Хороший вопрос, призналась она. Жаль, что у нее не было на него хорошего ответа. Она хотела злиться на него. Это было бы полезнее, чем винить себя. Но она дала себе обещание, и сдержит его. Кого винить? Наверное, никого.

- Тогда я злилась только на себя за то, что забыла стоп-слово. И мне стало стыдно. Что было для меня в тот день чуждым чувством. Я чувствовала себя такой дурой. У меня была одна задача, будучи его сабмиссивом - сказать свое стоп-слово, если и когда я хочу, чтобы сцена прекратилась. Это бы его остановило. Одно слово, а я даже этого не смогла сделать правильно. Мне потребовалось несколько недель, чтобы преодолеть это чувство. Сорен, после этого он стал осторожнее со мной. И когда мы занялись анальным сексом во второй раз примерно через месяц, это было потрясающе. Как лучший секс, который у нас когда-либо был. Думаю, он пытался загладить то, что произошло в душе. В то утро, в душе, я думаю, может быть...

- Что? - спросила Кайри.

Элли улыбнулась и вспомнила историю, которую рассказал Кингсли о своем первом разе с Сореном на земле в лесу. Он вытрахал из меня всю жизнь, Элли. Каждый последующий раз мы пользовались смазкой, кроме той ночи, тогда была только кровь. Моя кровь. И надеюсь, Бог понимающий, как вы двое убеждаете меня, потому что, если я попаду в рай и Бог захочет стереть воспоминания о той ночи и забрать боль и кровь, я развернусь на каблуках и пойду прямиком в Ад, только чтобы сохранить воспоминания.

- У Сорена до меня был один любовник, заядлый мазохист. Думаю, Сорен на секунду забыл, с кем он. Если так, то больше он не забывал. И я не забыла тоже. Но это не помешало мне шептать себе стоп-слово снова и снова в течение следующих двух недель, пока оно не стало единственным словом, которое я знала. Ночью перед сном, с пробуждением утром, перед обедом, после обеда и за чашкой кофе. Удивительно, что я не представлялась людям таким образом по ошибке. "Привет, я Бармаглот, приятно познакомиться."

- Почему ты выбрала именно это слово?

- В детстве мне нравились книги Льюиса Кэрролла. Как и Сорену. Это то, что нас объединяло, и если сравнить его детство с моим, ты поймешь, насколько было невероятно то, что у нас было что-то общее. Я любила эти книги, потому что считала их забавными. А он... Когда Сорену исполнилось пять лет, отец отправил его в Англию, чтобы он жил у родственников и учился в школе-интернате. Он рассказывал, что любил «Приключения Алисы в стране чудес» и «В Зазеркалье», потому что хотел верить, что существует другой мир, в который можно попасть, пройдя через зеркало или провалившись в кроличью нору. Но ему не нужна была Страна чудес с Безумными Шляпниками и Мартовскими зайцами. Он хотел снова увидеть свою мать, но не знал, как ее найти. Он проходил мимо зеркала, мельком видел свои светлые волосы и... на мгновение ему казалось, что это она ждет его за углом мира внутри зеркала.

Элли закрыла глаза и позволила себе полюбить одинокого маленького мальчика, которым когда-то был Сорен.

- Поэтому, Бармаглот было моим стоп-словом, потому что оно значило что-то для нас обоих, - ответила Элли, кашлем избавляясь от кома в горле.

- Ты когда-нибудь им пользовалась?

- Только один раз, - ответила Элли. - В ту ночь, когда я ушла от Сорена раз и навсегда. Но это более длинная история, чем эта, а тебе нужно возвращаться в свою комнату. Уже почти три часа ночи. Тебе скоро вставать.

- Я не хочу уходить. Хочу остаться с тобой на всю ночь.

- Знаю, - ответила Элли, целую Кайри в макушку. - Мне знакомо это чувство. Но если ты хочешь провести со мной еще одну ночь, мы не должны попасться.

С явной неохотой Кайри поднялась. Элли заметила, как она поморщилась.

- Как ты? - спросила она Кайри? - Болит?

- Болит, - ответила она с кивком. - И я счастлива. А ты счастлива?

- Впервые за долгое время чувствую себя лучше.

- Я буду думать о тебе... о том, что мы сделали, весь завтрашний день.

- Я тоже, - ответила Элли, завязывая узел на поясе белого халата Кайри. - Завтра, и послезавтра и послепослезавтра...

- Мы можем сделать это снова, верно?

- Да, определенно. Но подождем пару дней, пока ты восстановишься. Принимай теплые ванны. Это приказ.

Кайри улыбнулась.

- Да, мэм.

- Поцелуй меня на ночь. Еще один приказ.

Кайри наклонилась и поцеловала Элли в губы. Это должен был быть быстрый поцелуй, но он длился слишком долго и все же закончился слишком быстро.

- Спокойной ночи, моя голубка, - сказала Элли, перебрасывая волосы Кайри через плечо. - Сладких снов.

Она направилась к двери, но остановилась и обернулась.

- Ты использовала стоп-слово в ту ночь, когда ушла от него? - спросила Кайри.

- Да.

- То, что он сделал с тобой той ночью... было ли это хуже, чем то, что он сделал с тобой в душе?

Было ли хуже? В ту ночь, когда она ушла от него, Сорен и пальцем ее не тронул. Не бил ее, не прикасался и не трахал ни коим образом.

Элли отвела взгляд, позволила себе вспомнить, что произошло, о чем заставляла себя забыть.

- Гораздо хуже.

Глава 25

Гаити

- Ты выжила из своего гаитянского ума? - спросил Кингсли, на что Джульетта резко ответила.

- А у тебя закончилась французская храбрость?

- Я наполовину американец.

- Думала, американцы храбрые, всегда бегут играть в войнушку.

- Ты путаешь храбрость с глупостью. - Он наклонился вперед и посмотрел вниз. - Мне не следовало этого делать.

- Там не так уж далеко. Все будет хорошо.

- Ты сошла с ума от жары, - продолжил Кингсли. - Солнечный удар? Тепловой? Это бы все объяснило.

- Ведешь себя как девчонка, - сказала Джульетта.

- Почему «как»?

- Ты же знаешь, что хочешь... - Джульетта одарила его кошачьей улыбкой.

- Ничего подобного. У меня нет никакого желания делать это. Ты живешь в волшебном мире, в мире, где не существует гравитации. А я живу в реальном мире. В меня стреляли четыре раза. Я смотрел смерти в лицо, пожимал ей руку и говорил, что мы должны перестать встречаться. Так что если ты думаешь, что я собираюсь это сделать, то ты настолько же глупа, насколько и красива.

Джульетта наклонилась над обрывом. Кингсли проследил за ее взглядом в пятидесяти футах вниз, к бело-голубой воде.

- Наверное, - ответила она. - Потому что я собираюсь прыгнуть. И ты последуешь за мной.

- Это крик о помощи? - спросил Кингсли, заставляя себя снова поднять глаза к небу. От вида на воду у него закружилась голова.

- Нырять весело, - сказала она. - И это не так сложно, как кажется. Ты должен закрыть глаза... прислушаться к волнам. Слышишь? Этот шум, с которым они приходят? В этот момент ты прыгаешь. К тому времени, как ты достигнешь воды, волна уже будет удаляться от скал.

- Ты уже делала это раньше?

- Да.

- Много раз? - спросил он.

- Очень много.

- И ни разу не убилась?

- Я бы не стояла здесь и не разговаривала с тобой, - ответила она, все еще улыбаясь. Последние несколько дней они провели в его постели в пляжной хижине. Они с трудом выбирались подышать, за водой или едой. Они выживали за счет секса, преуспели в нем, пировали друг другом и насыщались. Но этим утром Джульетта разбудила его в полдень, вытащила из постели и сказала, что у нее для него сюрприз.

Это был ужасный сюрприз.

- Mon roi, - обратилась она, обнимая его за шею. На Джульетте были только красное бикини и юбка на бедрах, украшенная бело-красными цветами. На Кингсли - брюки, закатанные до икр. - Я хочу тебе кое-что показать, но не могу, пока мы не спустимся к воде. А это единственный путь вниз.

- Тогда, как мы вернемся?

- Может, и не вернемся, - ответила она. – Может, мы останемся там навсегда.

- Потому что разобьемся о скалы и погибнем?

- Потому что это Рай. А кто покидает Рай?

- Адам и Ева покинули Рай.

- Адам и Ева были изгнаны из Рая. Им не разрешили остаться. И с тех пор, как Бог изгнал Адама и Еву из Рая, мы пытаемся вернуться туда.

- И ты знаешь дорогу?

- Я знаю короткий путь.

- Смерть – это твой короткий путь?

- Доверься мне, - прошептала она, глядя на него своими яркими сияющими глазами. - Я ныряла тут тысячу раз. Ждешь, когда волна наступает, прыгаешь, и через секунду... ты там, в воде, в безопасности.

- А что, если я прыгну не вовремя?

- Тогда вода швыряет тебя на камни, позвоночник ломается, череп взрывается, как упавшее яйцо, и ты умираешь.

Он увидел, как в ее глазах блеснуло веселье. Она пыталась напугать его. Ох, позже она получит за это. Если он переживет этот безумный прыжок.

- Я возвращаюсь в хижину. Рай не стоит риска.

- Рай - это единственное, из-за чего стоит рисковать.

Она отошла от него и развязала юбку.

- Что ты делаешь?

Она оглянулась на него через плечо.

- Все думают, что Рай... высоко в небе и далеко. Но это не так. Он там, внизу. И я ухожу. С тобой или без тебя.

- Ты не можешь пойти без меня.

- Мы все идем туда одни. Но ты можешь встретиться со мной там.

Она подмигнула и отвернулась. Он молчал и смотрел, как она закрывает глаза. Она прислушивалась… прислушивалась к шуму воды. Не открывая глаз, она сделала шаг, другой. А потом она побежала и, зажав в пальцах концы красной накидки, прыгнула со скалы. Кингсли подбежал к краю и увидел ее прыжок ласточкой в воду, ткань в руках трепетала и летела за ней словно красно-белые крылья. Джульетта погрузилась в воду с небольшим всплеском, и он затаил дыхание. Между вдохом и выдохом он жил и умер тысячью смертей.

Когда она вынырнула и помахала ему, он наконец выдохнул.

- Почему я не могу влюбиться в нормальную женщину? - спросил он себя. - Хоть раз...

Он посмотрел на небо, надеясь услышать ответ.

- Слишком много прошу? Одну нормальную женщину? - Он поднял один палец. - Или мужчину. Я не привередлив. Ты же меня знаешь. Кого-то без ужасного детства и без извращений, из-за которых меня убьют.

Он наклонился над обрывом и крикнул Джульетте:

- Прыжки с обрыва - один из моих жестких пределов!

Она, должно быть, не слышала его, потому что в ответ только махала рукой.

Он закрыл глаза и глубоко вздохнул. Ему показалось, что он где-то услышал что-то похожее на смех. Но наверняка это были волны внизу.

Бог не ответил, поэтому он принял молчание за «нет». Поэтому, когда вода ударилась о камни, Кингсли прыгнул ногами вперед. Казалось, он на мгновение завис воздухе. Путь вниз пролетел за секунду и длился целую вечность. В последнюю секунду перед тем, как упасть в воду, он подумал обо всем, что сделал и чего хотел сделать в своей жизни. Все, что он хотел сделать, он сделал, но остались две последние цели в его списке. Он хотел спасти Джульетту и хотел иметь детей. И если он переживет этот глупый прыжок навстречу неминуемой смерти, то сделает и то, и другое.

Он ударился о воду с такой силой, что оглох и ослеп. Он не видел путь на поверхность, не слышал шум прибоя. Верх и низ стали бессмысленными. Жизнь ждала в одном направлении. Смерть в другом. Но в котором?

Он почувствовал, как кто-то потянул его за волосы. Он последовал туда, куда его тянуло, и вынырнул, тяжело дыша. Скалы были в пятидесяти ярдах от них. Джульетта была рядом. Улыбающаяся. Смеющаяся. Живая. Они оба. Живые и красивые.

- Сюда, - крикнула она, перекрывая шум волн. Она поплыла, и он последовал за ней. Возможно, она вела его в Ад — ему было все равно. Куда бы она ни пошла, он последует за ней. Если она была там, то это был Рай, независимо от места назначения.

После нескольких минут борьбы с волнами прибоя они вошли в более спокойные темные воды. Кингсли заметил цель Джульетты - огромную базальтовую скалу в сотне ярдов от нее. Она плыла к ней совершая мощные грациозные взмахи руками и толчками длинных ног. Кингсли нырнул и подплыл к ней. Они одновременно добрались до скал и осторожно взобрались на самый высокий из валунов.

- Что это за место? - спросил Кингсли, садясь справа от нее и поднимая руку ко лбу, чтобы защитить глаза от солнца.

- Детская площадка, - ответила она.

- Детская площадка?

- Смотри.

Она молча вглядывалась в пляшущие волны. Кингсли проследил за ее взглядом. Здесь было очень красиво: шум прибоя наполнял воздух, крики морских птиц и солнце, прыгающее по волнам.

- Там, - сказала она, указывая. - Видишь?

Кингсли посмотрел и рассмеялся. Два дельфина выныривали над водой и пускали струю воздуха. В десяти ярдах от них поднялись еще три дельфина. Они трещали над поверхностью с невероятной силой - их гладкие тела были полны мускулов и энергии.

- В Манхэттене такого не увидишь, не так ли? - спросила Джульетта.

- Нет, - выдохнул Кингсли. - Если в Гудзоне и водятся дельфины, то я их никогда не видел.

Долгое время они не разговаривали, только смотрели, как играют дельфины. Но была ли это игра? Они всплывали, чтобы дышать, быстро плавали, чтобы охотиться, резвились, чтобы научиться драться. Для них это была жизнь — жизнь и смерть. Совсем не игра. И Кингсли гадал, было ли там что-то еще, что-то большее, чем он сам, большее, чем Джульетта, что-то взгромоздившееся вдалеке и наблюдающее за ним и за ней, за тем, как они сидят вместе на этом камне, как занимаются любовью в его постели, наблюдая за болью, которую он дарил ей, за поклонением, которое она дарила ему, и улыбаясь тому, что казалось спектаклем, казалось игрой. Но для него и Джульетты это не было игрой. Это была их жизнь.

- Ты можешь остаться, - наконец произнесла Джульетта. - Здесь, на Гаити.

- Я мог бы остаться, - повторил он. - Но зачем мне это делать?

- Ради них. - Она указала на стайку дельфинов, которые подошли ближе к скалам. Один из самых крупных плавал прямо перед ними, его спинной плавник был испещрен старыми боевыми шрамами. Кингсли сочувствовал ему.

- Ради дельфинов? Веская причина. Что-нибудь еще?

- Может, из-за еды?

- На Манхэттене есть очень хороший гаитянский ресторан.

Джульетта рассмеялась.

- Тогда, может быть, останешься ради меня?

- Ты принадлежишь другому, - ответил он. - И похоже, он не заинтересован в том, чтобы делиться.

- Ему не обязательно знать. Я могу приходить к тебе ночью, когда он уснет. Я могу попробовать.

Теперь она смотрела не на него, а только на воду, волны и постоянно меняющийся солнечный свет.

- Как долго ты сможешь это делать, прежде чем он узнает? - спросил Кингсли, повернувшись к ней. Вода стекала по ее лицу. Морская воды из волос? Слезы? И то и другое? - А что будет, когда он узнает о нас?

- Не знаю, - ответила она, - но точно ничего хорошего.

- Позволь мне помочь тебе, - сказал Кингсли. - Пожалуйста.

- Ты не можешь купить меня, - ответила она, с грустью опустив глаза. - Меня уже купили. Я не продаюсь.

Ее слова ранили сильнее, чем любое оружие, когда-либо использованное против него. Они причиняли боль не потому, что были лживыми, а потому что были правдой. Он действительно хотел купить ее. Хотел владеть ею. А она хотела лишь свободы, той единственной вещи, которую он не мог ей дать.

- Должен же быть какой-то способ. Позволь мне помочь.

- Просто поцелуй меня, - сказала она. - Вот как ты можешь мне помочь.

Кингсли поцеловал ее. На вкус она была как океан, а океан - как слезы. Он обхватил ее за затылок и крепко прижал к своим губам, целуя сильнее и глубже.

- Я никогда... - начала она и замолчала.

- Никогда что? - спросил Кингсли.

- Я никогда не приводила его сюда. Я никого никогда сюда не приводила. Это мое тайное место.

- Тогда почему ты привела меня сюда?

- Потому что теперь ты - мое второе тайное место. - Она положила руку на его обнаженную грудь, на сердце.

Кингсли взял ее за запястье и поднес к губам. Он поцеловал ее ладонь, повернул ее и поцеловал внутреннюю сторону.

- Я не могу отпустить тебя, - сказал он. - Даже когда он вернется.

- Можешь, - сказала она, целуя его губы, щеку, подбородок до самого уха. - Можешь и отпустишь. И ты вернешься домой, в свой мир, а я останусь в своем. И у нас все будет хорошо, у тебя и у меня. В конце концов. Когда-нибудь.

- Не будет. И не притворяйся, что у тебя будет, - ответил Кингсли. Джульетта не стала спорить. Он знал, что она чувствует то же, что и он, что то, чем они были друг для друга, кем только они могли быть друг для друга.

Он снова поцеловал ее, теперь уже более страстно. Не было другого способа заняться с ней любовью здесь, не разодрав ее спину в клочья на грубых камнях. И у них с собой ничего не было, ни одного презерватива. Но он должен был прикоснуться к ней. Они были далеко от берега, никто не видел их. Он развязал ее топ и стянул его. Ее обнаженные груди были великолепны в солнечном свете, со стекающими каплями воды на ее коже. Кингсли наклонил голову и слизал капельку воды с ее груди, затем обхватил сосок губами и глубоко всосал. Он обхватил ладонью другую ее грудь, помассировал. Она выгнула спину, пока он целовал и облизывал ее соски.

Когда ее дыхание стало прерывистым и резким, он развязал бант на ее правом бедре и просунул руку между ее ног. Она раздвинула бедра, откинулась назад, опираясь на руки, и приподняла бедра в приглашении.

Кингсли нежно прижал кончик пальца к ее клитору. Он ласкал его снова и снова, и Джульетта тяжело дышала между приоткрытыми губами. Глаза ее были закрыты, длинные густые ресницы лежали на щеках. Он массировал набухший узелок сильнее, выписывая круги пальцем. Под ним он пульсировал, а бедра двигались в такт его прикосновениям. Он проник в нее одним пальцев и понял, что она влажная, влажная и горячая. Кингсли добавил второй палец. Он не торопился, не заставлял ее кончать. Все, что ему было нужно, - это коснуться ее как можно глубже и интимнее.

Внутри нее он прижал кончики пальцев к мягкому углублению под лобковой костью. Внутренние мышцы Джульетты сжались, и она снова застонала. Ее пальцы крепко сжались на камнях. Учитывая, какой влажной она была, добавить третий палец не составило труда. Он прижимался к стеночкам ее лона, скользил пальцами по лепесткам, раскрывал ее, изучал, исследовал каждый дюйм. Он нащупал пульсирующую точку внутри нее и надавил на нее кончиком пальца. Под своей рукой он ощущал, как бешено колотится ее сердце.

Он снова повернул руку и проник в нее большим и указательным пальцами. Джульетта схватила его за бедро и сжала до боли.

- Здесь, - сказала она, и слова вырвались резкими хриплыми звуками. - Вот так.

Он трахал ее пальцами, а ее бедра были широко разведены. Его руки были покрыты ее влагой. Он никогда раньше не испытывал такой необузданной сексуальной химии с женщиной, настолько невероятно изнывающей от голода. Он умрет прежде, чем его желание к ней иссякнет. Несколько дней она была его сексуальной собственностью, подчиняясь каждому его приказу, каждой его потребности. И это была жестокая шутка, которую Боги сыграли с ним, потому что всякий раз, когда он входил в нее, проникал в нее, именно Джульетта прокладывала все глубже путь в него.

Она была близка к оргазму. Он чувствовал, как ее мускулы напряглись на его руке, крепко сжимая его, пульсируя и сокращаясь. Она закричала от освобождения, но Кингсли не остановился. Он проник глубже, все еще касаясь ее за пределами точки удовольствия, пока она не поморщилась и не дернулась от боли.

- Больно, - сказала она, но не велела ему остановиться. И он не остановился. Он массировал ее все еще пульсирующий клитор, пока она снова не вскрикнула от второго оргазма. Кингсли не давал ей отдышаться, не давал отдохнуть. Он уже знал ее тело, знал, на что то способно. Она несла в себе неисчерпаемый запас экстаза, и он знал, как найти его и высвободить. Он дарил ей удовольствие, пока оно не превратилось в боль, дарил ей боль, пока она снова не превратилась в удовольствие.

- Ты наказываешь меня, - сказала она уставшим и слабым голосом. Он все еще двигал рукой внутри нее, и она все еще оставалась открытой для него, позволяя пользоваться собой, как он того желал.

- Да, - ответил он. - Каждый раз, когда он будет прикасаться к тебе всю оставшуюся жизнь, ты будешь думать обо мне. Я выжгу себя в твоем сознании, как чертово клеймо, и шрам никогда не затянется.

Она вскрикнула от четвертого оргазма. Ее тело дрожало, влагалище судорожно сжалось от оргазма. Наконец он дал ей отдохнуть и неохотно убрал руку. Она смотрела, как он слизывает ее влагу со своих пальцев. Она расстегнула его брюки и взяла его член в руку. Он не приказывал ей ничего делать, но не остановил, когда она взяла его в рот и начала жестко сосать. Камни под ним причиняли боль рукам и спине. Боль пронзала его удовольствие. Последний раз он испытывал такое зверское сочетание желания, агонии, экстаза и страха с Сореном. Когда они были любовниками, Кингсли боялся Сорена и того, что могло произойти между ними. Жизнь Кингсли была в руках Сорена, потому что тот сам вручил ее ему.

С Джульеттой Кингсли боялся чего-то гораздо более страшного - он боялся того, что может не произойти. Он мог потерять Джульетту, мог проиграть эту игру. Но сейчас он погрузился в невозможное блаженство этого мгновения, когда солнце согревало его тело, волны холодили ноги, а рот Джульетты был влажным и горячим. И когда он кончил, он кончил с ослепляющей силой, не обращая внимания на камни, царапающие его спину. Он чувствовал только движение языка Джульетты, когда она погружала его член глубже, и ее горло, когда она глотала каждую его каплю.

Когда все закончилось и им больше нечего было дать или взять друг у друга, Джульетта положила голову на грудь Кингсли, а он обнял ее обнаженную спину.

Он должен заполучить ее. Должен. Он не мог представить себе мир, в котором она принадлежит другому мужчине, не ему. Значит, он получит ее. Чего бы это ни стоило. Она будет его. Не важно, что ему придется сделать. Она будет его. Даже если это убьет его.

Она будет его.

Даже если ему придется убить ради нее.

Глава 26

Север штата Нью-Йорк.

Элли не могла перестать улыбаться. Сначала она пыталась остановиться, когда поняла, что кто-то может заметить ее странное поведение. В конце концов, за последние полгода она улыбнулась раз пять. Но будучи наедине с собой она проиграла эту битву с собственным счастьем. Почему бы не улыбнуться? Она провела одну из самый потрясающих ночей своей жизни без Сорена, без Кингсли, без мужчин поблизости. Весь день и всю ночь, и всю следующие ночь и день она думала о Кайри. Об эльфийской красоте лица Кайри, ее миниатюрном теле, которое так идеально подходило телу Элли, об ее аромате океана, пляжа и теплоты калифорнийского солнца...

Вспышки воспоминаний об их совместной ночи вторглись в мысли Элли. Простыни, которые она стирала и складывала, напоминали ей простыни, на которых она лишила Кайри девственности. И солнечный свет, пробивающийся сквозь весенний облачный покров, напомнил ей улыбку Кайри. И две ночи подряд Элли лежала одна в своей постели, молясь, чтобы Кайри снова пришла к ней. Но девушка и так слишком хорошо выполняла приказы. Элли велела ей подождать несколько дней, и Кайри ждала. Как ждала и Элли. Нетерпеливо, с тоской и почти в постоянном возбуждении. Образы их ночи вместе ударили в мозг Элли, как электрический ток. У нее подкашивались колени - в буквальном смысле - и ей приходилось останавливаться каждые несколько минут, чтобы опереться на стойку, отдышаться, собраться с мыслями.

Она не блуждала в подобном, наполненной похотью, тумане с тех пор, как была подростком, ожидая, когда Сорен овладеет ею. Она нуждалась в Кайри, нуждалась в ней сейчас, в ее постели. И Элли должна была доминировать над ней, владеть ею, использовать ее. Многие годы Элли игнорировала свои фантазии о доминировании, но теперь она дала им полную свободу. Теперь никто не мог помешать ей сделать с Кайри то, что она хотела. Ни священника, ни короля. И даже Бог не помешает Элли делать с Кайри все, о чем она мечтала.

И это были ее мечты.

В следующий раз, когда они с Кайри окажутся вместе в постели, она привяжет эту девочку-распростертого орла к койке и подарит ей столько оргазмов, что им понадобится калькулятор, чтобы подсчитать их все.

Кляп был бы хорошей идеей. В конце концов, такое количество оргазмов может стать громким.

Ох... может, повязку на глаза? Кайри могла бы сосредоточиться на ощущениях, если Элли лишит ее способности видеть.

Понравится ли Кайри боль? Она начнет со шлепков, и вместе они могли бы перейти к более серьезным вещам.

Погодите. Разве Элли хоть раз в жизни кого-нибудь шлепала? Шлепнуть Кингсли по заднице, когда на нем были особенно узкие и хорошо сшитые брюки, не считалось.

Это монастырь. Повсюду свечи. Может, Кайри понравится игра с воском. Кому не нравятся игры с воском?

Так много идей, фантазий, мечтаний... все, что нужно Элли, - это еще одна ночь с Кайри. И еще одна. И еще. Целая неделя с Кайри. Целый год. Им нужна собственная спальня, собственный дом, где они могли бы делать все, что захотят.

Дом?

- О Боже, одна ночь с девушкой, и я уже пакую вещи, - сказала она вслух.

Нет идее с домом. Они начнут с гостиничного номера, а уже потом посмотрят, что будет дальше.

Элли бросила работу и уставилась в окно прачечной. Деревья раскачивались на весеннем ветру. Солнце окрашивало листья, блестевшие от утренней росы. Небо было ярко-голубым. Это был ее мир, и он был хорош. И она, она была счастлива. Впервые за долгое время Элли была счастлива. Она была счастлива без Сорена. Это было возможно. Могло быть. Это произошло. Она могла уйти от него и жить своей жизнью. Надежда была Раем, и в ее сердце был Рай.

Когда-то она думала, что наступит конец света, если ей когда-нибудь придется жить без него.

И вот она здесь, без него. И вот мир, как обычно, вращается вокруг своей оси.

Она пережила конец света и нашла в конце новое начало. И если она пережила конец света, то теперь, безусловно, она сможет пережить что угодно.

- Элеонор Луиза Шрайбер, какого черта ты творишь?

Элли вздрогнула, уронила простыню, которую вяло сворачивала, и развернулась.

В дверях прачечной стояла ее мать и смотрела на нее с яростью в глазах.

- Мам? Ты меня до смерти напугала.

Мама захлопнула за собой дверь. Это было нехорошо. Мать-настоятельница не одобряла частных разговоров в монастыре. Что бы ни сказала мать, Элли знала, что ей это не понравится.

- Я спрошу еще раз, - сказала ее мать, стоя перед Элли. - Что ты по-твоему делаешь?

- Стираю.

- Не ерничай.

- Я не понимаю, о чем ты говоришь. Я занимаюсь стиркой. Как и в любой другой день.

- Ты прекрасно знаешь, о чем я.

- Нет, клянусь...

- Тогда ответь мне. Ты хочешь, чтобы тебя вышвырнули отсюда? Хочешь?

- Конечно, нет, - запинаясь ответила Элли, напуганная и сбитая с толку.

- Это аббатство. Здесь свои правила. Обеты. И пока ты здесь, ты должна уважать это.

Вот дерьмо. Кайри.

- Мам, я не хотела...

- О нет, ты никогда не хотела делать то, что сделала. Готова поклясться, что ты не хотела спать со своим собственным священником. И не хотела заниматься сексом с ним шесть лет.

- Мы опять начинаем эту ссору? Мне было двадцать, когда я потеряла с ним девственность. Сколько было тебе, когда ты занималась сексом в первый раз?

- Я раскаялась. А ты, очевидно, нет.

- Мама, я сексуально активна. Знаю, ты не хочешь признавать, что у твоей дочери есть сексуальные мысли и чувства, но они есть.

- Конечно, есть. У нас у всех есть. Но мы же не пишем о них направо и налево, не так ли?

- Что?

- Ты думала, я тебя не поймаю?

- За чем именно ты меня застукала? - спросила Элли, сбитая с толку больше, чем когда-либо.

Мать сунула руку в карман одеяния и достала пачку согнутых и сложенных листов.

- Ты оставила это здесь, в прачечной, на днях. И чертовски хорошо, что именно я нашла это. Мать-настоятельница вышвырнула бы тебя отсюда за пять секунд, если бы кто-то принес ей эту грязь.

Теперь Элли поняла. Ее рассказ. Ее история о Дафне и Аполлоне.

Она рассмеялась.

- Думаешь, это смешно? - требовательно спросила мать.

- Ты нашла мою книгу, - ответила Элли. - Вот почему ты злишься.

- О чем, по-твоему, я говорю?

- Ни о чем, - поспешно ответила она. - Я не знала, что ты нашла ее.

- Я нашла ее и прочитала. В монастыре порнография запрещена. Ты совсем с ума сошла?

- Мама, это не порнография. Это любовный роман. Их продают в продуктовых магазинах. Последний раз, когда была в магазине, я не нашла порно. А я искала.

- Это и есть, по-твоему, романтика? Неудивительно, что ты влюбилась в этого человека.

- Да, неудивительно. - Элли постаралась придать своему лицу выражение искреннего раскаяния. Или, по крайней мере, изобразить достойную подделку. - Мне очень жаль. Честно. Здесь нет ничего интересного для чтения. Одна теология и политика, и мне стало скучно. А это роман, основанный на мифологии.

- В нем есть откровенный секс.

- Люди иногда занимаются сексом. Как я слышала. Время от времени. Когда они не в монастыре.

- Тебе не обязательно об этом писать.

- Не обязательно. Но я хочу.

- Ты хочешь, чтобы тебя вышвырнули отсюда?

- Ну, нет.

- Тогда на твоем месте, я бы сожгла эту ересь. Сегодня же. Избавься от него, пока никто другой не нашел и не прочитал. И перестань тратить свой талант на этот мусор. Используй его, чтобы написать что-то хорошее. Когда Бог дает тебе дар, ты используешь его для того, чтобы прославить Его, а не для того, чтобы прославить грех. Или, что еще хуже, прославить себя.

- Некоторые люди не считают секс грехом, мама.

- А некоторые люди думают, что земля плоская, и что нет ничего плохого в том, чтобы позволять своему священнику бить и насиловать тебя. Эти люди ошибаются. - Мать бросила страницы на стойку. Она указала на них пальцем. - А теперь избавься от них, пока это не нашел кто-нибудь другой. Если снова найду их, я сама вышвырну тебя отсюда.

Элли сглотнула.

- Хорошо, - ответила она. - Прости.

- Хорошо. Спасибо.

Мать в последний раз с отвращением покачала головой, и подошла к двери прачечной. Элли чуть не расплакалась от облегчения. Она была так уверена, что ее мать знала о ней и Кайри... но это. Грязная история? Это был пустяк.

Но...

- Мам?

Мать остановилась у двери и обернулась.

- Что, Элеонор? - спросила она резким тоном.

- Ты правда считаешь меня талантливой? - Голос Элли прозвучал тихо даже для нее.

Сначала мама не ответила. Она смотрела на Элли, которая поежилась под ее пристальным взглядом.

- Я прочла каждую страницу, - наконец ответила мама.

- Правда?

- Мне не нужно было читать каждую страницу, чтобы понять, что именно я читаю. Признаюсь, я продолжала читать даже после того, как сказала себе остановиться.

- Кажется, это хороший знак, - улыбнулась Элли. Ей было ненавистно то, как сильно она хотела и нуждалась в похвале матери. - Мне было весело писать ее. Думаю... может быть... думаю, она довольно хороша.

Мать снова замолчала. Ее губы были плотно сжаты, а глаза ничего не выражали. Элли пыталась смотреть на маму как на маму, а не как на монахиню, которой та стала. Если она снимет облачение, наденет старый белый халат и снова отрастит длинные черные волосы, немного накрасится... она снова станет мамой.

- Ты помнишь день в школе? Кажется, тебе было около шести. Первый класс. Они выводили детей по одному из класса и тестировали их в коридоре? - спросила ее мать.

- Думаю, да. Да, - ответила Элли, кивая. - Там были карточки и разноцветные блоки, а мы должны были сложить их.

- Ты ведь знаешь, для чего это было?

- Нет.

- Они проводили тесты на IQ для всех первоклассников.

- Так вот что это было. Все, что угодно, лишь бы выйти из класса на несколько минут. Они давали нам печенье и апельсиновый сок.

- Я никогда не говорила тебе об этом, но через неделю мне позвонили из школы и сказали, что ты набрала больше баллов, чем остальные в классе. Твой IQ был...

- Сто шестьдесят семь, - ответила Элли.

- Гений.

- Сейчас я бы не сдала с таким же результатом, - ответила Элли, пожимая плечами. - Дети обычно лучше сдают.

- Они сказали тебе твой балл?

- Он сказал, - ответила Элли. Она имела в виду Сорена.

Тело матери напряглось.

- Он сказал? Почему?

- Он был куратором моего испытательного срока, помнишь? И мне нужно было поддерживать свои оценки на должном уровне. Однажды я мучилась с алгеброй. Я плакала, потому что не могла понять. Он застукал меня плачущей над учебником. Он приготовил мне горячего шоколада, сел рядом со мной на скамейку напротив двери своего кабинета. И он сказал мне, что видел мои школьные записи, и что мой IQ был чем-то необычным. Я ответила, что не чувствовала себя очень умной. Он сказал, что IQ - это не показатель того, что ты знаешь, а того, как быстро работает твой мозг. Если бы мозг был атлетом, значит математика не мой вид спорта. Но когда-нибудь я найду свое место, и тогда ничто не помешает мне делать со своей жизнью все, что я захочу. Затем он помог мне с домашним заданием, пока я не разобралась с ним наполовину.

Долгое время мать только смотрела на нее. Элли подобрала страницы со стойки.

- Может, это мой вид спорта, мое место, - ответила Элли, прижимая страницы к груди.

- Я должна была сказать тебе, какая ты умная, - сказала мама. - Мне не следовало позволять ему говорить тебе об этом.

- Так почему же ты этого не сделала?

- Не знаю. Ты была такой самоуверенной, такой высокомерной, когда росла... Предположила, ты уже знаешь, что ты самая умная девушка в округе. Ты вела себя так, будто знаешь все.

Элли слегка рассмеялась.

- Я была высокомерной маленькой засранкой.

- Была?

- Ладно, есть. Все еще есть.

- Знаешь, мне иногда приходилось посылать тебя в твою комнату, вместо ссоры с тобой, потому что боялась, что ты сможешь найти выход из любой ситуации. Несомненно, ты иногда обводила меня вокруг пальца своей логикой.

- До сих пор не понимаю, какой смысл застилать постель, если я планирую спать ночью и снова взъерошу ее.

- По той же причине почему мы встаем каждое утро и пытаемся сделать наш мир лучше, хотя знаем, что кто-то все равно испортит его. Вот почему.

Элли усмехнулась и кивнула.

- Очень метко подмечено. Ты тоже очень умная, мама.

- Спасибо. Рада, что ты наконец это заметила.

- У меня на это ушло всего двадцать семь лет. - Элли скоро исполнится двадцать семь. Слишком скоро. Время быстро летело, а она все еще не знала, что делать, когда и если она покинет аббатство.

- Ты будешь хорошо себя вести, не так ли? Ты избавишься от этой истории?

- Конечно. Безусловно. Ее никогда не существовало.

- Я сплю спокойнее, зная, что ты здесь, а не где-то там. Не хочу, чтобы они заставили тебя уйти.

- Ты уверена? - спросила Элли. - Я имею в виду, правда? Это твой мир. Стать монахиней было твоей мечтой. Понимаю, что ты, скорее всего, отвлекаешься на меня.

- Там, - сказала она, кивнув в сторону окон, на большой широкий мир за стенами монастыря. - Там, снаружи, я тебя не вижу и не знаю, что с тобой происходит. Я не знаю, в безопасности ты или напугана, кто-то причиняет тебе боль или помогает. Здесь я могу присматривать за тобой. Знаю, что ты в безопасности. Понимаю, что ты не можешь оставаться здесь вечно. Но пока ты здесь... да, я рада, Элли.

- Спасибо, мама. Спасибо, что приняли меня, несмотря ни на что... сама знаешь.

- Ты ушла от него и той жизни. Все прощено. И да, я думаю, что ты очень талантлива. Но напиши, пожалуйста, настоящую книгу.

Элли сделала шаг вперед, но ее мать уже ушла. Она села на стул и положила на колени исписанные от руки страницы книги.

Она провела все утро, складывая белье, а сейчас занималась тем, что расправляла каждый лист бумаги, который ее мать смяла и скомкала. Разглаживая ладонями, она разравнивала листы и складывала по порядку.

Она не собиралась уничтожать свою историю. Она отрежет себе руку, прежде чем сожжет любую книгу, особенно написанную ею. Нет, она сделает что-то иное. Она закончит книгу. И добьется, чтобы ее опубликовали. И заработает на ней деньги. И тогда мать увидит, что ее книга - настоящая. В конце концов, люди занимаются сексом. Почему бы ей не писать об этом?

Ее книга нуждалась в названии. Это сделало бы ее реальной. У книги должно быть название. Она не могла продолжать называть ее "рассказом" или "книгой". Как только у нее появится название, она сможет решить, что делать дальше. Хотя она читала книги всю свою жизнь, она понятия не имела, как их опубликовать. Но это она выяснит позже. Окончание книги было первым шагом.

Элли перебрала несколько страниц и остановилась, чтобы прочитать случайный фрагмент.

- Почему ты не сказала мне, что ты девственница ? - спросил Джон, намыливая руки и проводя ими по внутренней стороне ее бедер , смывая остатки ее плевы. Он отвез ее домой, как она и просила, но вместо того, чтобы уложить в постель и снова заняться с ней любовью, как в лесу, он налил ванну, усадил ее в нее и смывал с нее грязь и кровь.

- Разве это имеет значение ? - спросила она, поморщившись, когда горячая вода коснулась самых чувствительных мест внутри нее . - Тебя бы это остановило ?

Дафна посмотрела на него и увидела, как будто впервые . До того, как она потеряла девственность, он был для нее чудовищем, мистером Аполлоном - шесть футов четыре дюйма ростом, сильным, способным убить ее брата, не вспотев . Но теперь она видела, что он был человеком, человеком, а не чудовищем, не Богом . Испуганный мужчина, который совершил ужасную ошибку и заставивший полюбить его за его раскаяние.

- Да, - ответил Джон. - Это бы меня остановило .

- Вот почему я не сказала тебе, что я девственница .

Элли встала и открыла ящик с барахлом, где она хранила разные вещи, которые доставала из карманов одеяний монахинь. Ящик был полон наперстками и ключами, наполовину использованными упаковками салфеток, небольшими тюбиками крема для рук, маленькими молитвенниками и потертыми четками. Элли вытащила из кучи ручку и сняла колпачок. В верхней части первой страницы своего рассказа она написала название. По крайней мере, это будет расцениваться как название, пока она не придумает что-нибудь получше.

ДЕВСТВЕННИЦА

Элеонор Шрайбер.

Мгновение спустя она перечеркнула собственное имя и изменила его.

Автор: Элли Шрайбер.

Глава 27

Гаити

Жерар вернулся, и Джульетта вернулась к нему. После того, как она ушла, Кинсли целую неделю лежал на пляже и ничего не делал.

Он не скорбел.

Не горевал.

Он планировал.

Все будет просто. Он знал дорогу к дому. Он мог инсценировать нападение ночью, застрелить Жерара и увезти Джульетту с острова еще до того, как они найдут тело.

Или мог трахнуть Джульетту. Он все неделю трахал Джульетту, и был очень хорош в этом. И он мог заняться этим под крышей Жерара так, чтобы он застукал их вместе. Это могло привести Жерара в ярость. Кингсли был обучен убивать человека одним метким ударом в кадык - наступит удушье, - или внезапным ударом в челюсть можно сломать шею, если приложить достаточную силу. Если Жерар нападет на него, то все, что Кингсли сделает после этого, будет считаться самообороной. И Джульетта не узнала бы, что все было спланированно.

Тогда она будет свободна.

Жестокие фантазии поглотили Кингсли. Когда-то заговор с целью убийства был делом одного дня. Его способность планировать убийство оставалась такой же пронзительной, как и в те дни, когда он выполнял свою тихую работу по зачистке французского правительства в России и Восточной Европе. Его навыки были такими же отточенными. Если бы только он мог избавиться от своей совести, чтобы завершить дело.

Люди, которых он убил в прошлом, все оправдывали его вмешательство в их дальнейшее существование. Он убивал убийц. Однако Жерар не был убийцей. Его преступление состояло в том, что он воспользовался испуганной четырнадцатилетней девочкой, пытающейся спасти свою мать, используя ее любовь к матери, чтобы держать ее в заложниках и лишить ее детей, единственного утешения, о котором она просила. Это было преступлением. Преступление, требующее наказания.

И он накажет. Он может. Ради Джульетты сможет.

В ночь на седьмой день своего планирования Кингсли совершал длинный заплыв в океан, чтобы очистить разум и сосредоточиться. Он мог пойти к Жерару и смотреть, только смотреть. Во сколько Жерар просыпается? Во сколько ложится спать? Какой у него распорядок дня? В каких комнатах он часто бывал? Сильно ли он пил? Когда ему нравилось трахаться? Утром? В обед? Ночью? Всегда? Он не расскажет Джульетте о своих приходах. Никто не узнает. И как только Кингсли узнает все необходимое, он сделает то, что должен, что угодно, чтобы Джульетта оказалась его к тому моменту, как он закончит.

Кингсли был одет в темную одежду и сандалии. В доме Жерара ему придется ходить босиком. Тишина разделяла жизнь и смерть. Жизнь для Джульетты. Смерть для Жерара. Он подъехал к дому и припарковался поодаль, спрятав машину подальше от глаз прохожих. С собой он не взял никакого оружия. Оно ему не было нужно. Жерар был политиком. Он даже никогда не служил в армии. Он мог быть высоким, сильным и красивым, но высокий, сильный и красивый не сравнится с обученным убийцей на задании.

Оказавшись рядом с домом Жерара, Кингсли обошел его по периметру. Он прятался за деревьями и декоративными садами, окружавшими поместье зеленой стеной. Без сомнения, Жерар считал себя неприкосновенным на этом острове. Вот он - богатый, могущественный, из белой французской семьи, которая жила здесь уже триста лет. Они появились еще до революции и оставались там долго после того, как многие французские колонисты умерли или вернулись на родину. У него был дипломатический иммунитет, дом, похожий на замок, и достаточно денег, чтобы откупиться от любой проблемы.

От этой он не откупится.

Кингсли вошел в дом через раздвижную стеклянную дверь, локтем открывая и закрывая ее. Он стоял в темной комнате, небольшой кабинет или библиотека, и позволил глазам привыкнуть к внутреннему освещению. У двери он прислушался и услышал голоса в доме. Больше двух. У Жерара была компания.

Когда голоса стихли, Кингсли осторожно открыл дверь и вышел в коридор. Он держался поближе к стене, отмечая каждую дверь, каждое окно. Если его поймает кто-то другой, кроме Жерара, он быстро убежит.

Он завернул за угол и быстро поднялся по ступенькам. Дверь в конце коридора была приоткрыта и из-за нее струился свет. Кингсли подкрался к двери и заглянул внутрь. Он увидел Джульетту. Она была одна и, казалось, собирала или распаковывала чей-то чемодан. В свете лампы она светилась тихий красотой. На ней было белое платье и длинный белый шарф в волосах, перекинутый через плечо. Она выглядела безмятежной, склонившись над открытым чемоданом и перебирая его содержимое. Закончив, она подошла к большой деревянной птичьей клетке, висевшей в открытом окне, и свистнула маленькой желтой птичке, которая танцевала для нее на своих маленьких ножках и порхала по клетке.

Ему не стоит попадаться ей на глаза. Она не должна знать, что он был здесь. Ему нужно было наблюдать, ждать, оценивать ситуацию, прежде чем действовать. Но он не мог отвести от нее взгляда.

Когда она повернула голову, свет упал на ее лицо, и он увидел слезы на ее щеках. Джульетта повернулась к нему спиной, а Кингсли вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Его план был отвергнут в одно мгновение. Все, что имело значение, - это она.

Кингсли зажал ей рот рукой и крепко прижал к себе. Ее тело напряглось, готовое сражаться или бежать.

- Это я, - прошептал он ей на ухо. Она тут же расслабилась в его объятиях. - Хорошая девочка.

Он отпустил ее, и она повернулась к нему лицом. Прежде чем она успела сказать хоть слово, его губы оказались на ее губах, и он прижал ее к стене.

- Он дома, - прошептала она ему в губы, и это был ее единственный протест.

- Хорошо. Думаешь он услышит, если я трахну тебя достаточно грубо?

Он не дал ей ответить. Он протолкнул язык ей в рот и поцеловал так грубо, что она застонала. Она хотела его так же сильно, как и он ее. Ее бедра прижались к его, и она потянулась между их телами, чтобы расстегнуть его брюки. Он как можно быстрее надел презерватив, а через несколько секунд снял с нее трусики, бросив те на пол. Он поднял ее с пола и насадил на себя, пронзая ее одним движением.

Как только Кингсли оказался внутри нее, время остановилось. Спешка и срочность исчезли. Он был в ней, и это было все, что имело и будет иметь значение.

Теперь он целовал ее нежно. Их языки переплетались, их дыхание... Он держал ее за бедра, поглаживая, сжимая. Она стояла одной ногой на полу, а другой обвивала его талию. Джульетта пахла тропическим садом, словно Эдем, словно Рай перед падением. Его язык прошелся по линии ее шеи, скользнул по ключице, плечу. Он спустил бретельки ее платья и обнажил грудь.

Жар внутри нее был восхитителен. Она обжигала его изнутри. Они прижимались друг к другу. Джульетта уперлась руками в стену, чтобы не упасть, и приподняла бедра. Кингсли прижал большой палец к ее клитору, и она молча вздрогнула. Дневная жара еще не спала, и они оба вспотели. Он почувствовал вкус соли на ее коже, когда опустил голову и взял сосок в рот, глубоко всасывая его.

Джульетта подняла руки, обвела ими вокруг его плеч, прижимая его к своим грудям.

- Mon roi, - прошептала она, всхлипывая, и Кингсли ослабел. Он снова поднялся к ее губам, оставляя за собой дорожку поцелуев, собирая слезы с ее лица. Она уткнулась лицом ему в шею, и он обнял ее, прижал к себе и дал ей выплакаться.

Он не мог остановиться, она не хотела его останавливать. Он вколачивался в нее, она принимала. Она принимала его, пока он не кончил так сильно, что мир потемнел, и ему пришлось моргнуть, чтобы прояснить зрение.

Джульетта посмотрела на него, и он поднял руки к ее лицу и вытер слезы. Новые заняли место предыдущих.

- Я могу помочь, - сказал Кингсли.

- Как?

- У меня есть план.

- Сделать что? - спросила она. Джульетта отстранилась от него и поправила платье.

- Я могу убить его.

Джульетта рассмеялась, смеялась ему прямо в лицо.

- Ты сошел с ума, - ответила она.

- Я не шучу.

- Я притворяюсь, что это так.

- Ты будешь свободна.

- Свободна? Убийство человека - это не свобода. Смерть - не свобода. Бегство - не свобода. Я могла бы выйти из этого дома сегодня ночью по собственной воле, если бы захотела.

- Тогда почему не ушла?

- Я выбрала остаться. Я же сказала, почему. Он заботится о моей матери.

- А кто позаботится о тебе?

- Я не нуждаюсь в заботе.

- Нет, нуждаешься.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то еще, но из соседней комнаты донесся крик. Кингсли сразу узнал этот крик. Это был крик ребенка, резкий и пронзительный.

- Кто это? - спросил Кингсли.

- Его внук, - ответила Джульетта с явным раздражением. Но не из-за ребенка. Из-за него. Она решительно вышла из комнаты, и Кингсли последовал за ней в соседнюю комнату для гостей, где кто-то устроил детскую. Она перегнулась через край кроватки и подняла плачущего мальчика на руки. Она положила на плечо впитывающую пеленку и укачивала его, пока он не успокоился.

Она пронесла его мимо Кингсли, старательно того игнорируя, и пошла по коридору. Кингсли выключил за ней свет и остался в тени дверного проема. В конце коридора ее встретил Жерар. Он погладил малыша по голове и поцеловал. Он слышал, как Жерар хвалил внука за впечатляющий объем легких. Мужчина забрал мальчика из рук Джульетты и прижал его к груди, похлопывая его по спинке и успокаивая последние слезы.

- Пойдем поищем твою мамочку, - сказал Жерар внуку. - Она тебя успокоит.

- Я пойду спать, - сказала Джульетта Жерару.

- Иди, но не засыпай, - ответил Жерар. - Я скоро приду.

- Здесь твоя дочь, - напомнила Джульетта. - Тебе не следует приходить ко мне сегодня. Она может услышать.

- Она собирается встретиться с друзьями. Он будет спать. А ты - нет. - Он поцеловал ее в щеку и ушел, качая внука на руках и смеясь.

И в этот момент Кингсли почувствовал, как что-то ударило его, как океанская волна, лишило дыхания, выбило почву из-под ног, и отправило сердце в пятки.

Зависть. Зависть, подобной которой он никогда в жизни не испытывал. Зависть к этому человеку и к той жизни, которая у него была. Дети, внуки, Джульетта в его доме, в его постели, в его сердце. И если бы Кингсли предложили занять место Жерара, и все, что ему нужно было сделать, это вернуться в прошлое и трахнуть четырнадцатилетнюю Джульетту, он бы это сделал. Он сделал бы это, не раздумывая ни минуты. Сделал бы в мгновение, сию же секунду, и ни мгновение не сожалел. А это означало, что он не может судить Жерара и уж точно не может приговорить его к смерти.

Они были одинаковыми.

Джульетта вернулась к Кингсли.

- Ты должен уйти, - сказала она.

- Я уйду.

- Уходи навсегда. Оставь меня. Мы делаем только хуже.

Кингсли прислонился спиной к дверному косяку.

- Я хочу иметь детей, - сказал он ей.

Джульетта отвела от него глаза, словно не могла вынести его взгляда.

- Я тоже.

- От меня забеременела одна, и она не захотела его.

- Так вот почему ты здесь, на Гаити? Ты скорбишь?

- Да, - ответил он.

Джульетта прижалась к нему, обхватив его шею рукой и положив голову ему на плечо.

- Я хочу спасти тебя, - сказал он. - Пожалуйста, позволь мне.

- Ты не настоящий король, - сказала Джульетта, глядя на него снизу вверх. - А я не принцесса в башне. Он не дракон. Мы - реальные люди, и мечом эту проблему не решить.

- Я знаю. - Это были два самых трудных слова, которые он когда-либо говорил ей.

- Я не могу спасти тебя. Ты должен спасти себя, - сказала Джульетта. - Иди.

Она отпустила его, сделала шаг назад и встретилась с ним взглядом.

- Прости, - прошептала она. Je suis desolée. Она прикоснулась к его лицу и отошла, ушла, следуя по тому же пути, что и Жерар.

И Кингсли тоже было жаль.

Он вышел из дома, вернулся к машине, доехал до своей хижины и стоял один на берегу, наблюдая, как луна скользит по океану.

Спасай себя, приказала Джульетта. Он любил ее достаточно сильно, чтобы последовать ее приказу.

Гаити и Манхэттен были в одном часовом поясе. Он вернулся в свою хижину и набрал номер.

- Привет, босс, - ответила Каллиопа, когда подняла трубку. Она казалась сонной. Вероятно, он разбудил ее. - В чем дело?

- Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделала, - сказал он.

- Конечно. Что?

- Закажи для меня билет.

- Конечно. Куда летишь?

- Домой.

- Франция?

- Нет. Домой. Я возвращаюсь домой, Кал.

- Серьезно? - Радость в ее голосе была слабым утешением, но он примет любое утешение, которое мог получить. - Когда?

- Как только ты купишь мне билет.

На заднем плане он слышал щелканье, ее пальцы летали по клавиатуре.

- Тогда знаешь что? - спросила она.

- Что?

- Увидимся завтра вечером, босс.

Она заказала ему билет и дала подтвержденную бронь. Затем, прежде чем она успела положить трубку, он дал ей еще три приказа.

Он собрал свои вещи и не оставил ничего, что могло бы дать Джульетте наводку, кто он и куда ушел.

И тогда он сделал то, чего поклялся никогда не делать.

Он покинул Гаити без Джульетты.

Глава 28

Север штата Нью-Йорк

Элли бежала по лесу за Кайри. В старших классах девушка играла в волейбол и бегала как спортсменка — бесстрашно и без устали. Она бежала, как газель, грациозно подпрыгивая. Элли последовала за ней вглубь деревьев, следуя за звуком ее смеха, шелестом листьев.

В дальнем конце территории аббатства стояла небольшая мраморная часовня, скрытая среди деревьев. Элли еще не ступала туда, но Кайри сказала, что это ее любимое место для молитвы. Сегодня вечером они не планировали много молиться.

Дойдя до часовни, Элли остановилась и огляделась. Стояла ночь, и огромная луна ярко вырисовывалась над деревьями. Весенняя ночь была прохладной, но Элли не замерзла, хотя каждый выдох зависал в воздухе, как облако, когда она выдыхала. После бега ей пришлось вытереть пот со лба. Она была в джинсах и футболке, но босиком. Они обе бежали, как сорванцы по лесу, не обращая внимания на ветки, камни и холодную землю. Ангелы, должно быть, смотрели на них сегодня. Ни одна из них не споткнулась во время бегства из аббатства в часовню.

Но куда делась Кайри?

- Кайри? - прошептала Элли. Ее голос обвился вокруг деревьев и вернулся к ее собственным ушам.

- Бу! - сказала Кайри позади нее. Элли развернулась и схватила Кайри за плечо, пока та снова не убежала.

- Ты ужасно прячешься, - сказала Элли, притягивая ее к себе.

- Я не так уж плохо умею прятаться. Я прекрасно умею быть найденной. - Кайри поцеловала Элли в губы и рассмеялась.

- Почему ты убегаешь от меня? - спросила Элли.

- Потому что я хочу, чтобы ты поймала меня.

- Я поймала тебя. Что я получу?

- У меня есть подарок, - ответила Кайри.

- Для меня?

- Для тебя.

- Он перевязан белым бантиком? - Элли потянула за бантик на белой сорочке Кайри. Он завязывался у нее под грудью, и развязав его, сорочка падала с плеч вниз. На ней не было ни носков, ни туфель. Ее светлые волосы свободно спадали на плечи. В лунном свете она сияла, как свеча, и Элли последовала за светом к его источнику, целуя ее в губы, удерживая на месте. Кайри больше не убежит от нее.

- Пойдем внутрь, - ответила Кайри в губы Элли.

- Я так и планирую.

Элли прижала Кайри к дереву и поцеловала ее еще крепче. Она дернула за бантик на ее сорочке и стянула ее с плеч. На прохладном воздухе соски Кайри затвердели, и Элли наклонила голову и провела по ним языком, пока Кайри не начала стонать. Ей нравилось доводить Кайри до стонов, заставлять ее задыхаться, заставлять кончать. Ублажать эту девушку стало смыслом всего существования Элли.

Кайри рассмеялась, казалось бы, без всякой причины. Она увернулась от Элли, прижимая к шее сорочку.

- Иди и возьми меня, - насмехалась Кайри, подбегая к маленькой часовне. Она поманила Элли пальцем, прежде чем исчезнуть за деревянной дверью.

Элли не сразу последовала за ней. Сначала она осмотрелась, разглядывая деревья, ветки на земле. И наконец нашла то, что искала - длинную тонкую ветку с гладкой корой и огромным потенциалом. Элли согнула ее и отпустила кончик. Та с легкостью согнулась и мгновенно выпрямилась. Идеально.

Сорвав листья с трости и убрав лишние ветки, Элли вошла в часовню и обнаружила Кайри в передней части у молитвенного алтаря, расстилающей одеяла на полу.

Элли схватила ее за запястье и притянула к себе для еще одного поцелуя.

- Я принесла их сюда сегодня утром и спрятала, - сказала Кайри с сияющей улыбкой, когда увидела Элли.

- Преднамеренные сексуальные свидания, - сказала Элли. - На следующей исповеди у Отца Антонио тебе будет много о чем рассказать.

- Он будет так взволнован, - ответила Кайри. - Надеюсь, я не доведу его до сердечного приступа.

- Священники многое слышат. Клянусь, шокировать их довольно трудно.

- И все же... будет забавно попробовать, - Кайри села в центр одеяла.

- Так где же мой подарок? - спросила Элли. Единственным источником света в часовне был лунный свет, пробивающийся сквозь окна. Элли достала две свечи из сумки и зажгла их. Этого было достаточно. Она не хотела, чтобы кто-нибудь из аббатства проснулся ночью и увидел свет в окнах часовни.

- Отдам твой подарок позже, - ответила Кайри. - Не хочу отвлекать тебя от… от себя.

- Сейчас даже взрыв атомной бомбы не отвлечет меня от тебя.

Как только свечи были зажжены, Элли села на одеяло перед Кайри и расстегнула свою спортивную сумку.

- Ты тоже принесла мне подарок? - спросила Кайри.

- Для тебя ничего, - ответила Элли. - Это для меня.

- Что это?

Элли вытащила расческу и ленту для волос.

- Что ты будешь делать со мной? - спросила Кайри, когда Элли села ближе и собрала прядь волос в пальцы.

- Все, что я захочу с тобой сделать, - ответила Элли. - Как обычно.

- Хорошо. Мне нравится все, что ты делаешь со мной. Даже если для этого придется выдирать волосы.

- Не выдирать, а заплетать. Сегодня ты моя сказочная принцесса, и тебе нужна прическа принцессы.

Ловкими пальцами, за плечами которых был двадцатисемилетний опыт укрощения ее собственных диких локонов, Элли заплела волосы Кайри в тонкую французскую косу сбоку. Она перешла на противоположную сторону и заплела Кайри такую же косу. Пока Элли работала, Кайри закрыла глаза.

- Так приятно, - сказала Кайри о руках Элли в ее волосах. - Скучаю по прикосновениям к своим волосам.

- И будешь скучать еще больше, когда их совсем не станет.

На это Кайри ничего не ответила. Элли задалась вопросом, насколько их единственная ночь вместе изменила мысли Кайри о принятии ее последних обетов. Неужели она все еще планирует стать монахиней? Останется ли она? Уйдет? Думала ли она об этом? Элли не спрашивала. Она не хотела этого знать.

Когда она закончила с двумя косами, Элли собрала их на затылке и лентой связала их вместе. Теперь две ее косы образовывали корону, похожую на венок Дафны.

- Идеально, - сказала она, довольная своей работой.

- Правда? - спросила Кайри, застенчиво улыбаясь.

- Ты такая красивая. Не могу поверить, что ты моя.

- Я твоя, - ответила Кайри и наклонилась для поцелуя, поцелуя, который Элли была только рада подарить ей. Пока они целовались, Элли опустила сорочку Кайри вниз до живота. Толкнув Кайри на спину, не разрывая поцелуя, Элли начала опускаться ниже, оставляя влажный след от ее губ к дрожащему плоскому животу и еще ниже. Наконец, Элли стащила с Кайри сорочку и отбросила ту в сторону.

- Не холодно? - спросила Элли, разглядывая обнаженное тело Кайри, ее маленькие дерзкие груди и длинные ноги.

- Нет, - ответила Кайри, с нервозностью в голосе.

- Сегодня я хочу причинить тебе боль. Можно?

- Ты можешь делать со мной все, что захочешь.

- Хочешь испытать боль?

- Я хочу делать все, что ты хочешь, - ответила Кайри, и Элли рассмеялась бы над ее рвением. Семь лет назад эти слова могли принадлежать Элли в их первую ночь с Сореном. Все... все, что угодно... Его удовольствие и счастье значили для нее гораздо больше, чем ее собственное.

Элли поцеловала Кайри в лоб.

- Я хочу, чтобы ты прикоснулась к себе, - сказала Элли. - Как ты делаешь, когда остаешься одна.

- Ты будешь смотреть?

- Да. И пока будешь заниматься этим, я сделаю тебе больно. И я буду продолжать причинять тебе боль, пока ты не кончишь. И как только ты кончишь, я остановлюсь.

Кайри сглотнула и прерывисто вдохнула. Она раздвинула ноги и провела правой рукой по животу.

- Нервничаешь?

- Никто никогда не видел, как я это делаю, - ответила Кайри. - А ты?

- Я потеряла счет тому, сколько раз я делала это на публику, - ответила Элли, проводя рукой вверх и вниз по мягкой внутренней стороне бедра Кайри.

- Это немного смущает, - призналась Кайри.

- Поэтому Сорен заставлял меня делать это для него.

- Так вот почему ты заставляешь меня это делать? Чтобы смутить меня?

- Нет, - ответила Элли. - Я думаю, что это сексуально. Нет ничего постыдного в том, что девушка прикасается к собственному телу.

Она еще раз поцеловала Кайри в губы, затем каждый сосок. Мгновение она смотрела, как средний и указательный пальцы Кайри нашли ее клитор и погладили его.

Элли взяла свою самодельную трость и щелкнула ею Кайри по гладкой коже над коленом. Девушка дернулась.

- Больно? - спросила Элли, улыбаясь.

- Не могу поверить, что такая крошка может причинить столько боли.

- Трости те еще сучки, - ответила Элли.

- Я говорила о тебе.

Элли рассмеялась.

- Я тоже злобная маленькая сучка.

Кайри закрыла глаза и Элли молча сосчитала до десяти. Каждые десять секунд она ударяла Кайри по бедрам. Она поднялась по ноге и снова опустилась. Девушка продолжала гладить себя, массируя клитор, пока не начала стонать.

Пока Элли причиняла ей боль, она почувствовала, что падает в место глубокого спокойствия и умиротворения. Все, что находилось за пределами часовни, перестало существовать. И все, что имело значение в этом мире, - это мир перед ней, эта красивая обнаженная девушка, которая отдала Элли свое тело.

Наряду со спокойствием, Элли почувствовала что-то еще. Власть. Другой человек отдал контроль над своим телом Элли, вложил свою жизнь в руки Элли. И она дорожила этим доверием. Это было честью для нее и жутко возбуждало. Это ли испытывал Сорен с ней? Скучал ли он по этому ощущению теперь, когда она ушла?

Восемь... девять... десять.

Элли снова ударила Кайри. Она видела яркие красные рубцы на бледной плоти Кайри. Элли улыбнулась, наслаждалась их видом, зная, что это она оставила их, и те еще несколько дней останутся на ее теле.

Дыхание Кайри стало затрудненным. Ее груди быстро вздымались и опускались. Она вскрикнула - музыка для ушей Элли. Ее боль и ее удовольствие для Элли звучали одинаково - словно музыка.

Ее узкие бедра приподнялись на дюйм над одеялом и подались вперед. Элли ждала и смотрела. В тот момент, когда Кайри захлестнули волны оргазма и она шумно выдохнула, Элли несколько раз ударила ее. Девушка со вздохом и смехом рухнула на одеяло.

- Вот это моя девочка, - сказала Элли, ложась рядом с ней и поглаживая ее по лицу.

- Это было действительно сильно, - ответила Кайри.

- Все из-за боли, - сказала Элли. - Не знаю, как или почему, но это все равно, как впрыснуть закись азота в двигатель машины. Средство для повышения производительности. От нуля до шестидесяти за пять секунд.

Кайри рассмеялась и обняла Элли за шею.

- Ты объясняешь оргазмы, используя автомобильные метафоры. Ты самая странная женщина в мире, - сказала Кайри. - Неудивительно, что я так без ума от тебя.

- Возможно, я тоже схожу по тебе с ума. - Элли провела рукой по груди и животу Кайри. - Особенно от этой части тебя. - Элли протолкнула два пальца в Кайри и обнаружила, какой скользкой она была от собственной влаги.

- Эта часть меня тоже безмерно увлечена тобой.

Кайри шире развела ноги, и Элли помассировала ее внутренние мышцы двумя, а затем тремя пальцами. Она не пыталась снова довести ее до оргазма. Она просто хотела касаться, изучать, чувствовать. Но прошло совсем немного времени, прежде чем Кайри снова начала тяжело дышать, и впилась пальцами в бедро Элли. Элли опустила голову и резко всосала сосок Кайри. Вскоре она ощутила, как сжимается влагалище Кайри и содрогается вокруг ее руки во втором оргазме.

Элли вытащила пальцы и вытерла влагу о одеяло.

- Ну как? - спросила она Кайри, которая медленно приходила в себя.

- Люблю оргазмы. Я каждый день возношу благодарственную молитву Богу за них.

- Ты произносишь благодарственную молитву за оргазмы? - спросила Элли.

- Конечно. Это же подарки от Бога, верно? Женщина не обязательно должна забеременеть, испытав оргазм, верно?

- Верно.

- Так если они не имеют никакого отношения к размножению, то почему они есть у женщин? - спросила Кайри. Она подняла руку и указала пальцем в потолок, в небо, где жил Бог. – Оргазмы - это Божий способ сказать, что Он сожалеет о месячных и спазмах.

- Извинения приняты, - ответила Элли.

- Аминь, - сказала Кайри.

Все еще смеясь, Элли села и оглядела часовню. - Должно быть, это самый странный молебен, когда-либо проводившийся здесь. Боже, мы благодарим тебя за оргазмы...

- Не знаю. Этому место больше ста лет, - ответила Кайри. – Уверена, мы не первые, кто использует его по не совсем ангельским причинам.

- Думаешь, другие монахини приходили сюда для любовных похождений?

- Может быть, - ответила Кайри. - И местные, наверное.

- Сюда могут приходить посторонние? - спросила Элли.

- Определенно. Здесь есть дверь. Потайная.

- Куда она ведет?

Кайри села и натянула сорочку.

- Я покажу.

Она встала и Элли последовала за ней в помещение, которое, как она думала, было кладовкой за молитвенным алтарем. Но дверь вела не в комнату. Она вела наружу, к тропинке в лесу. Длинный высокий деревянный забор тянулся, насколько хватало глаз, от часовни до аббатства в одном направлении и от часовни до края территории монастыря в другом.

Элли не переступала порога внешнего мира. Но смотрела на него почти с жадностью.

- Дверь запирается изнутри, - сказала Кайри. - Никто оттуда не может войти, если кто-то здесь не откроет для них дверь. Но, может быть, это и случилось. Может, кто-то из аббатства пригласил кого-то стороннего, кого хотел видеть.

- Зачем здесь потайная дверь? Нам не разрешается покидать аббатство без разрешения.

- Это было для рабочих, которые строили часовню. Они оцепили этот район, пока шла стройка. Не хотели, чтобы здоровенные строители ходили через аббатство, поэтому заставляли их ходить через заднюю дверь часовни. Хотя дверь потом так и не заложили.

- Запри ее, - сказала Элли.

- Но...

- Делай.

Кайри немедленно захлопнула дверь и заперла ее.

- Что случилось? - Она в замешательстве посмотрела на Элли.

- Не хочу, чтобы кто-то сюда входил, - ответила Элли, ее сердце бешено колотилось без причины, которую она могла или хотела назвать.

- Но кто может сюда войти?

- Никто.

- Тогда почему...

- Нам пора возвращаться в аббатство, - сказала Элли, отходя от двери.

- Элли, что случилось?

- Ничего.

- Из тебя плохая лгунья, - сказала Кайри, беря Элли за руку. - Ты же не думаешь, что он ворвется сюда, правда?

- Нет, - ответила Элли. - Но я могу вырваться.

Кайри резко посмотрела на нее, в ее глазах была боль.

- Ты хочешь уйти? - спросила Кайри.

- Нет. Да.

- Что это значит?

Элли покачала головой.

- Я не знаю.

- Знаешь.

Когда Элли посмотрела Кайри в глаза, она увидела в них страх. Ее внутренний инстинкт подсказывал ей избавиться от него. Эта девушка принадлежала ей, чтобы защищать и лелеять. Доминанты должны заботиться о своих сабмиссивах. Быть Доминантом оказалось труднее, чем она думала.

- Элли, пожалуйста. Ты пугаешь меня.

- Я хочу уйти, - ответила Элли, выбирая честность. - Но я не хочу уходить от тебя.

- Понимаю. - Кайри отпустила руку Элли и вернулась к одеялу на полу. Она подтянула ноги к груди.

Едва Элли увидела открытую дверь, как поняла, насколько сильно ей хочется выйти в нее. Не выйти - выбежать. Ей хотелось бежать и бежать, пока между ней и этим монастырем не останется тысяча миль.

- Ты уходишь? - спросила Кайри, глядя на Элли.

- Нет. Не могу. Я не знаю, куда мне идти, и что делать.

- Я знаю, - ответила Кайри.

- Что?

- Я говорила, что знаю, чем бы ты могла заниматься. Говорила, что придумаю, чем бы ты могла заниматься в жизни. И я узнала.

Элли холодно усмехнулась.

- Ты узнала, что я могу делать со своей жизнью?

Кайри встала и прошла в заднюю комнату, где она спрятала одеяла.

- Я же сказала, что у меня для тебя подарок, - Кайри вернулась с конвертом в руках. Она протянула его Элли.

- Вот.

Конверт уже был вскрыт. Он был адресован Кайри, а не ей. Внутри лежал один-единственный лист бумаги. Элли развернула его и поднесла к ближайшей свече.

Дорогая Кайри, - начиналось письмо. - Было чудесно получить от тебя весточку. Я думаю о Бетани каждый божий день. Ее книги стоят на моих полках, и память о ней живет в моем сердце.

- Кто это? - спросила Элли, отрываясь от письма.

- Литературный агент моей сестры, - ответила Кайри. - Продолжай читать.

Признаюсь, я была удивлена, получив пятьдесят рукописных страниц эротического романа из монастыря в Нью-Йорке, но Бетани говорила, что ее младшая сестра была белой вороной в семье. У нас есть правила подачи заявок, но уверена, что не могу отказать ни одной сестре Бетани. И рада, что не отказала. Твоя подруга Элли - чрезвычайно талантливая писательница . Я не могла оторваться от присланных страниц и была очень расстроена, когда дочитала до конца, и поняла, что читать больше нечего.

- Ты отправила мою книгу агенту своей сестры?

Кайри улыбнулась в темноте.

- Я сделала копии первых пятидесяти страниц и отправила ей. Но продолжай читать.

Теперь письмо дрожало в ее руках.

Пожалуйста, сообщи, когда твоя подруга закончит роман. И попроси ее прислать его мне как можно скорее . Если остальная часть книги такая же сильная, как те страницы, которые ты отправила мне, мы, несомненно, можем ее продать. У меня уже есть список редакторов, которых она могла бы заинтересовать. Моя контактная информация приведена ниже . Когда твоя подруга закончит книгу, попроси ее отправить по электронной почте полную рукопись и позвонить мне как можно скорее.

Элли еще раз перечитала письмо. Потом еще раз. Она с трудом верила, что это было по-настоящему.

- Ты меня разыгрываешь, - сказала Элли. - Когда ты это сделала?

- Ты дала мне почитать книгу, и я прочитала ее всю, - ответила Кайри. - Я прокралась в офис и воспользовалась принтером, чтобы скопировать страницы. И отправила их агенту сестры. Они с Бетани были близки. Я знала, что она сделает мне одолжение и прочтет книгу ради Бетани. Но она жесткая и честная. Если она говорит, что может продать, значит, так оно и есть.

- Вот черт. Я должна закончить книгу.

- Сколько времени тебе нужно?

- Не знаю. Месяц. Шесть недель. Требуется много времени, чтобы писать от руки.

- Ты справишься. Уверена, ты закончишь ее.

- Закончу.

- Ты сходишь с ума?

- Вроде как, - у Элли закружилась голова. У нее крутилась тысяча мыслей одновременно. Она знала, как закончить книгу. Она уже несколько недель думала о концовке. Но все, что она написала, было в беспорядке, все исписанные от руки страницы блокнота. Ей нужно напечатать всю книгу прямо сейчас. Не на печатной машинке. Ей нужен компьютер. И телефон. Здесь у нее не было доступа ни к одному из них. Возможно, в реальном мире сейчас 2004 год, но весь монастырь застрял в 1904 году. У матери-настоятельницы был компьютер, но ни за что на свете Элли не сможет воспользоваться им, чтобы напечатать свой роман.

- Полцарства за ноутбук, - сказала Элли.

- Что ты собираешься делать, Элли? - спросила Кайри.

- Если я займусь этим...

- Знаю, - ответила Кайри. Если Элли займется этим, она не сможет делать это в аббатстве. Ей придется уйти.

- У тебя могло быть много проблем из-за этого, - сказала Элли. - Вломиться в кабинет матери-настоятельницы...

- Она не закрывает его. Я прокралась внутрь.

- Ты прокралась, чтобы сделать копии эротического рассказа, написанного женщиной, с которой ты спишь.

- В то время мы не спали вместе, - напомнила ей Кайри.

- Почему ты сделала это для меня?

- Я сделаю для тебя все, что угодно. И ты это знаешь.

- Ты уйдешь со мной? - спросила Элли.

- Уйти из аббатства с тобой?

- Я не уйду, если ты не пойдешь со мной, - со всей серьезностью ответила Элли.

- Куда мы пойдем?

- Не знаю.

- Где мы возьмем деньги?

- Не знаю. - У Элли быстро заканчивалась наличка, которая была у нее с собой.

- Где мы остановимся?

- Не знаю. Но я не могу выйти через эту дверь без тебя.

- Хорошо, - ответила Кайри.

- Хорошо, что?

- Хорошо. Если ты не можешь уйти без меня, тогда я пойду с тобой.

- Ты серьезно, - ответила Элли, не совсем веря ей.

- Да. Итак, сколько очков я получила за то, что заинтересовала агента моей сестры твоей книгой?

Элли покачала головой.

- Не знаю. Бесконечность. - Она прижала письмо к груди.

- Тогда я выиграла, - ответила Кайри. - Ты должна рассказать мне, почему ушла от него.

Радость покинула комнату.

- Почему ты хочешь знать? - спросила Элли, складывая письмо и засовывая его обратно в конверт. Она всю жизнь будет хранить это письмо.

- Потому что это единственное, чего ты мне не рассказала. И если я уйду с тобой, то хочу знать правду о том, почему ты здесь. Я хочу знать правду о тебе. Всю. Если я могу уйти отсюда, из этого места, которое теперь мой дом, то самое меньшее, что ты можешь сделать, это рассказать мне правду о тебе и о нем.

- Это не важно.

- Если бы это не было так важно, ты бы уже рассказала мне все.

- Прекрасно. Это важно, но для нас это не имеет значения.

- Имеет значение для меня. Важно, что ты скрываешь от меня что-то, что изменило твою жизнь. Если я оставлю свою жизнь из-за тебя, ты должна рассказать мне, почему оставила свою жизнь из-за него. Если мы собираемся быть вместе, у нас не должно быть секретов друг от друга.

Элли сделала глубокий тяжелый вдох и отвела взгляд от Кайри. У входа в часовню, почти под потолком было прозрачное окно в форме восьмиугольника. В окно светила луна. Луна, похожая на улыбку Чеширского кота. Снаружи была Страна Чудес, за дверью.

Но там, в Стране Чудес, был Бармаглот. Кайри была права. Если она собиралась оставить позади безопасность аббатства, она должна была знать, что было снаружи.

- Прекрасно. Ты хочешь знать, почему я ушла от него. Вот почему.

Она подняла свою небольшую самодельную трость и разломила ее на три части. И бросила три кусочка перед Кайри на одеяло.

- Он что-то сломал? - спросила Кайри.

- Да, - ответила Элли, уставившись на сломанные ветки на одеяле.

- Он сломал трость?

- Нет, - ответила Элли. - Он сломал меня.

Глава 29

Сорен возвращался домой, и Элли хотела быть там, когда он приедет. Человек из окружения Кингсли, как обычно, встретит его в аэропорту на "Роллс-Ройсе" и отвезет в дом священника в Уэйкфилде. Кингсли и сам мог бы поехать и встретить его. Но она просила его не делать этого. Она хотела быть той, кто расскажет Сорену о произошедшем в его отсутствие. Но она никогда не знала, чью сторону займет Кингсли. Иногда ее. Иногда Сорена.

Чаще всего Кингсли становился на сторону Кингсли.

Она одолжила БМВ Кингсли и поехала на нем к Сорену. Несколько раз ей приходилось останавливаться, съезжать на обочину, где ее сильно рвало. К счастью для дороги, начинался дождь.

Когда она наконец приехала, у нее кружилась голова от обезвоживания и истощения. Сумка, висевшая у нее на плече, казалась свинцовым грузом, который она едва могла нести. Она поднялась по единственной лестнице в доме Сорена, улыбаясь от усталости, граничащей с лихорадкой. В их первую ночь он нес ее на руках по этим ступенькам. Сейчас она бы убила за то, чтобы кто-то просто трогал ее.

Сначала Элли отправилась в спальню и открыла шкатулку, в которой лежал ее ошейник. Она не надела его. Ей просто хотелось подержать его в руках. В течение пяти минут она лежала на кровати Сорена, прежде чем броситься в ванную, где ее снова вырвало. После она растянулась на полу. Это было странно успокаивающе, лежать там, на холодной плитке, прижатой к ее пылающей коже. Она дышала через нос, что помогло немного облегчить тошноту. Судороги наступали и уходили, и она игнорировала их, пока могла, принимала их, когда не могла. И когда наконец ей стало достаточно прохладно и удобно, что едва не уснула, она услышала шаги на лестнице.

Она с трудом села, когда Сорен окликнул ее по имени.

- Я здесь, - отозвалась она. - В ванной. Входи.

Ее сердце бешено колотилось. Она не видела его десять недель, и столько всего произошло. Элеонор начала вставать, но голова снова закружилась, поэтому она осталась на полу. Сорен открыл дверь, и то удовольствие, которое было в его глазах за долю секунды до этого, испарилось при одном взгляде на нее.

- Меня тошнит, - сказала она. - Не заразная.

Она не знала, почему добавила в конце эту часть о том, что она не заразна. Если бы у нее была проказа, Сорен все равно бы сделал то, что сделал. Он снял пальто и бросил его на пол позади себя, опустился на колени и притянул ее в свои объятия.

Больно. Двигаться - больно. Дышать - больно. Быть любимой и обнимаемой им - больно.

- Что случилось, Малышка? - спросил он на ушко. Он пригладил ее волосы, заправил их за ухо и поцеловал в лоб. Все жесты любящего отца.

- Тебе лучше не знать.

- Все равно расскажи. Это приказ.

- Да, сэр, - ответила она, пытаясь улыбнуться ему, но у нее не осталось ни одной улыбки. Даже для него. - Он был не твой. Это то, что ты должен знать в первую очередь.

- Что не было моим?

И, казалось, как только он задал этот вопрос, он уже знал ответ. Прежде чем она успела снова заговорить, объясниться, он закрыл глаза и выдохнул.

- Кингсли. - Это был не вопрос.

- Кингсли, - повторила она. - Вчера я была у врача. Они дали мне таблетку.

- Ты ходила к врачу. - Его голос был лишен эмоций. - С кем ты ходила?

- Меня отвез водитель Кингсли, - ответила она.

- Кингсли поехал с тобой?

- Ты же знаешь, как он ненавидит врачей.

Сорен ничего не ответил.

- Нужно несколько дней, чтобы все прошло, - продолжила она. - Тошнота - это нормально, сказал врач. И судороги. У меня довольно сильное кровотечение, но это тоже нормально. И...

И она замолчала. Она потеряла ход своих мыслей, да это и не имело значения. Сорен прислонился спиной к двери ванной, а она лежала у него на коленях, в его объятиях, уставшая и беспомощная, как ребенок.

- Мне очень жаль, - сказала она наконец, и на глаза навернулись слезы. - Мне так жаль.

Ее тело сотрясалось от рыданий, которые вызывали спазмы боли в спине и животе. Но она не могла перестать плакать, не сейчас, когда была в объятиях Сорена. Он пытался успокоить ее, утешить, но все было бесполезно. Все болело, внутри и снаружи. Сквозь звук собственных мучительных рыданий она услышала его голос, обращающийся к ней тихим шепотом.

- Я люблю тебя, Малышка. Сейчас и всегда. И ничто из того, что ты сделала, не отнимет у тебя мою любовь. Я никогда не уйду от тебя. Ты моя сейчас и всегда...

Она продолжала плакать. И плакала, пока полное изнеможение не заглушило ее рыдания.

Должно быть, она уснула прямо в его руках, на полу в ванной. Она должна была уснуть. Ей нужно было поспать. Она не спала больше суток.

- Мы поженимся, - сказал Сорен.

Элли мгновенно проснулась.

- Что?

- Я сказал, мы поженимся. Ты и я.

- Свадьба? Ты серьезно?

- Конечно.

Женаты? Она и Сорен? Муж и жена? Это было заманчиво, она должна была признать, хотя бы для себя. Они никогда раньше не говорили о женитьбе, но как только он произнес это слово, у нее возникла картинка. Сорен в смокинге. Она была бы в платье - кремовом, но не кипельно-белом. И Кингсли будет стоять рядом с Сореном, шафер. Духовник Сорена, отец Баллард, будет проводить церемонию. Мать Сорена, конечно, приедет. И его сестры, возможно, даже Элизабет. Медовый месяц они проведут в Дании. А когда вернутся в Нью-Йорк, могут поселиться у Кингсли. Зная его сестру Клэр и то, как сильно она хотела, чтобы Серен оставил священничество, она купит им собственный дом в качестве свадебного подарка. Они смогут выходить на публику вместе, когда захотят. Это было бы здорово. И смогут завести детей. Хотел ли Сорен вообще иметь детей? Он никогда не говорил с ней об этом. Она, очевидно, не хотела детей. Если бы хотела, то не сидела бы здесь, на полу ванной, испытывая самую мучительную боль в своей жизни. Конечно же, им придется как-то зарабатывать. Сорен мог бы работать в ООН переводчиком. Она... что? Чем она хотела заниматься?

Не выходить замуж. Вот чего она хотела. Она еще даже не выяснила, кто такая Элеонор Шрайбер. Как, черт возьми, она могла быть Элеонор Стернс?

- Нет, - ответила Элеонор. - Я не выйду за тебя.

- Это не обсуждается.

- Конечно обсуждается. Почему, черт возьми, ты думаешь, что женитьба что-то решит?

- Я больше не могу оставлять тебя одну. Я слишком часто уезжал. Если бы я был здесь, этого бы не произошло.

- Если бы ты был здесь, он мог быть твоим.

- И ты бы не прошла через это в одиночку. Я сейчас же позвоню епископу.

Он поднялся с пола. Элли протянула руку и ухватилась за его лодыжку.

- Сорен, нет.

Он посмотрел на нее сверху вниз, как будто не мог понять, что вцепилось в его ногу.

- Элеонор, отпусти. Мне нужно позвонить.

- Не звони ему. Успокойся. Брак не поможет избавиться от этого.

- Я совершенно спокоен. Это даст мне душевное спокойствие, а это больше, чем у меня есть сейчас. Я думал, что могу доверить тебя Кингсли. Моя ошибка. Этого больше не повторится.

Он двинулся по коридору, и Элли, борясь с усталостью и болью, поднялась на ноги, и выпрямилась. Она последовала за Сореном по коридору в его спальню. Он уже снял трубку. Она хлопнула по кнопке, обрывающей звонок.

- Я не выйду за тебя, - сказала Элли. - Так что даже не утруждай себя звонком кому-либо.

- Я принял решение.

- Это не тебе решать. В брак вступают двое. Я сказала «нет».

- Ты устала, тебе нездоровится, и ты переживаешь нечто травмирующее. Ты сейчас плохо соображаешь.

- Не я сейчас сошла с ума, черт возьми. Я не выйду за тебя. Нет. Не сейчас. Никогда. Ты католический священник. Ты не можешь связывать себя узами брака.

- Я оставлю священство.

- Ты этого не сделаешь, - сказала она, стоя максимально ровно, несмотря на боль в животе и спине. – Мы с Богом давно заключили сделку. Если Он позволил нам быть вместе, я не заберу тебя у церкви. Я планирую сдержать это обещание.

- А я сдержать свое. Я обещал, что сделаю все, чтобы защитить тебя. И сделаю.

- Мне не нужна защита. Мне не нужно выходить замуж.

- То, чего ты хочешь, в данном случае не имеет значения. Отправляйся в постель. Я разберусь с этим.

- Не имеет значения? Ты забыл, что я взрослая женщина двадцати шести лет, а не ребенок? Ты не можешь решать, что мне делать.

- Конечно, могу. Ты принадлежишь мне.

- Я принадлежу тебе. Это нормально, когда мы в постели. Нормально, когда на мне ошейник. Это не нормально, когда ты говоришь мне, что я должна выйти замуж за того, за кого не хочу выходить замуж.

- Ты обещала, что будешь повиноваться мне вечно. Разве нет?

- Когда мне было пятнадцать. Думаешь, мне все еще пятнадцать?

- Ты определенно ведешь себя так.

- Я обещала Богу, что никогда не заберу тебя из церкви. Мы с Ним заключили эту сделку, когда мне было семнадцать.

- Я думаю, что знаю, чего Бог хочет от моей жизни больше, чем ты, - ответил он.

- И я лучше тебя знаю, чего хочет Бог от моей жизни.

- Очень в этом сомневаюсь.

- Ах ты, самонадеянный придурок, - ответила она. - Может, ты и священник, но это не значит, что ты знаешь обо мне и Боге больше, чем я. У меня своя вера. Это мое, а не твое. - И тут полились слезы ярости, которые она так же яростно смахнула с лица. - И ты не можешь ее забрать у меня. Я не позволю.

Сорен проигнорировал ее и снова поднял трубку. Элеонор снова хлопнула рукой по ресиверу, чтобы прервать звонок.

- Элеонор, если понадобится, я прикую тебя наручниками к кровати, - сказал он.

- Не смей прикасаться ко мне, когда ты такой, - сказала она, тыча пальцем в центр его груди. - Ты утратил контроль.

- Никогда еще я не был более собранным, чем сейчас. Это ты ведешь себя иррационально и слишком эмоциональна.

- Я сделала аборт, а это значит, что я не только разбила сердце Кингсли, но и отлучена от церкви. Сейчас мне позволено быть эмоциональной. Но нет ничего иррационального в том, что я не хочу выходить за тебя замуж. Возможно, это самое рациональное решение, которое я когда-либо принимала. Ты католический священник, которому нравится быть им. Ты призван быть священником. Однажды ты сказал мне, и еще тысячу раз рассказывал, как счастлив быть священником. Ты будешь несчастен, если уйдешь из церкви. Я знаю тебя. Брак со мной не сделает тебя счастливее, чем делает священничество. Это твое призвание. Брак со мной - не твое призвание.

- Мое счастье также не имеет значения для этой дискуссии.

- Не для меня. Я не позволю тебе обижаться на меня до конца наших дней, потому что позволила тебе сделать что-то в припадке безумия, и что нельзя исправить. Я уйду от тебя прежде, чем позволю тебе растратить свое счастье на какую-то ошибочную попытку сделать из меня честную женщину. Сорен, этот поезд ушел.

Он встретился с ней взглядом и посмотрел ей в лицо. Он был стеной, гранитной стеной, бетонной и укрепленной сталью.

- Я принял решение, - ответил он так холодно, как никогда.

Элеонор наклонилась и расстегнула молнию на своей спортивной сумке. Из нее она достала стек, который подарил ей Кингсли. Она взяла его за рукоятку, и когда Сорен потянулся к трубке снова, она резко ударила по столу.

- Я доминировала над Кингсли, пока тебя не было, - сказала она в ответ на его непонимающий взгляд.

- Ты что?

- Я доминировала над Кингсли, пока тебя не было, - повторила она. - Несколько раз. Я причиняла ему боль. Порола его, резала его, жгла его и трахала в зад страпоном. И мне понравилось.

- Тебе понравилось.

- Мне понравилось. Я обожала каждую секунду. Сначала это меня пугало. Но как только я начала, я уже не могла остановиться. Чем больше я причиняла ему боли, тем больше мне хотелось причинить ему боли. Он купил мне этот стек в подарок, и я использовала его на нем.

- Ясно.

- Я свитч, - сказала она. – Может, даже не свитч. Может, я Доминант, и мне потребовалось так много времени, чтобы понять это. Но я не саба. Если я и уверена в чем-то, то в этом.

- Тогда чем, скажи на милость, мы занимались последние шесть лет?

- Мне нравится подчиняться тебе. Большую часть времени. Сегодня - ненавижу. Мне понравилось доминировать над Кингсли. И я хочу сделать это снова. Хочу делать это с другими людьми. Я хочу иметь собственного сабмиссива – может, Кингсли, если он позволит - и хочу причинять ему боль сколько могу, и так часто как могу, и так сильно, как могу.

Она произнесла эти слова, чтобы сделать больно Сорену, и когда сказала их, то поняла, что они были правдой.

Они молча смотрели друг на друга. Наконец Сорен заговорил.

- Нет, - сказал он.

- Нет, что?

- Я не разрешаю тебе доминировать над Кингсли снова.

- Разрешаешь? Не помню, чтобы спрашивала твоего разрешения доминировать над ним.

- Ты не спрашивала. И если бы спросила, я бы запретил. И говорю сейчас. Нет.

- Почему нет? Он тебе больше не нужен. Почему я не могу его заполучить?

- Не вздумай говорить мне, что я чувствую к Кингсли, Элеонор.

- Хорошо, тогда я скажу тебе, что я чувствую к Кингсли. Я хочу доминировать над ним как можно чаще. Я не сабмиссив. Я свитч.

Затем он взял у нее из рук антикварный деревянный стек с резной костяной рукояткой и разломал его на три части.

- Так же, - сказал он и швырнул один фрагмент через всю комнату, запуская его словно мальчишка-газетчик швыряет утреннюю газету. - Абсолютно. - Швырнул второй фрагмент. - Несущественно.

Деревянные обломки стека с отвратительным треском ударились о стену и с грохотом упали на пол.

С губ Элли сорвался звук. Что-то вроде животного скулежа, похожего на звук, который она когда-то слышала от собаки после того, как ее сбила машина.

На налитых свинцом ногах она подошла к куче теперь уже бесполезных щепок и опустилась на колени. Один за одним она собирала осколки.

- Ублюдок, - сказала она, глядя на его со слезами на глазах. - Это был подарок мне от Кингсли.

- Тебе запрещено иметь какие-либо контакты с Кингсли. Пока я не разрешу.

- Он подарил его мне. Он был мой. Не твой.

- Все что твое - мое, - ответил Сорен. - Ты принадлежишь мне. Твое тело принадлежит мне. Твое сердце принадлежит мне. Твое будущее принадлежит мне. Твои решения - мои. Твоя жизнь принадлежит мне. Ты моя.

Элли не думала, что сможет это сделать. Она не думала, что у нее хватит сил встать еще раз. Но каким-то образом она нашла в себе силы и наконец поднялась на ноги.

- Я своя собственная.

- Что ты сказала? - спросил Сорен, прищурившись на нее.

- Я своя собственная, - повторила она, прижимая к груди обломки стека. Она повернулась к нему спиной и пошла прочь.

- Куда ты идешь? - крикнул Сорен.

Элеонор не ответила. Она продолжала идти. Она прошла по коридору и спустилась по лестнице. Нашла свое пальто и сумочку, и направилась к задней двери.

- Элеонор, куда ты собралась? - спросил Сорен укоризненным тоном. Ты никуда не пойдешь, говорил его тон. Мы с тобой оба знаем, что на самом деле ты не уйдешь. - Элеонор, вернись сейчас же.

У двери она остановилась и обернулась. Она посмотрела на Сорена и произнесла последнее слово.

- Бармаглот.

Глава 30

Север штата Нью-Йорк

Элли посмотрела на Кайри, лицо которой было в слезах.

- А потом я ушла, - продолжила Элли. Три коротких слова, подытоживающие самое тяжелое, что она когда-либо делала в своей жизни. - После стоп-слова, я села в машину, и уехала. Мне не следовало садиться за руль, не тогда. И не со всей той болью, которую я испытывала. Но я села. Я ушла от него.

Кайри молчала. Элли протянула руку и смахнула слезы с лица девушки. Горло Элли сжалось, болезненно сжалось. Но слез не было, ни одной. Она выплакала их все тогда, на полу ванной, когда рассказала Сорену о случившемся. У нее не осталось слез ни для себя, ни для него.

- Почему ты плачешь? - спросила Элли, улыбаясь Кайри. - Это я ушла от него.

- Он сломал твой стек, - ответила Кайри, глядя на три куска сломанной ветки на одеяле.

Элли опустила руку и провела по ним кончиками пальцев.

- Если бы он разорвал мое тело на три куска, мне было бы не так больно, - ответила Элли. С каждым треском ломающегося дерева Элли ощущала, как что-то внутри нее ломается. Когда он разбросал щепки по своей спальне, ей показалось, что он швыряет ее об стену, выбрасывает ее.

- Ты правильно сделала, что ушла от него, - сказала Кайри.

- Знаю. Но от этого легче не становится. Хотя думаешь, что поможет. - Элли сделала глубокий вдох. - Раньше я думала, что хочу выйти замуж за Сорена. Я имею в виду, я действительно хотела выйти за него замуж. Когда мне было шестнадцать, и для меня это единственное, что ты должен был делать с тем, в кого влюблен - жениться и завести детей. Я стала старше, и мои мечты изменились. Но он всегда был в них. И в моих мечтах он всегда был священником. Потому что он священник. Это не его работа. Это то, кем он является. И к тому же он хороший священник. Я не могла позволить ему отказаться от того, кем он был ради себя.

- Он хотел, чтобы ты отказалась от того, кто ты есть, ради него.

- Да, - ответила Элли. - Да, хотел. - Она собрала веточки с пола. - Поэтому я здесь. Здесь он не может добраться до меня. Если бы я осталась, он позвонил бы епископу, сказал бы ему, что оставляет священство, и заставил бы меня выйти за него замуж. Если он не сможет добраться до меня, он не сможет заставить меня выйти за него замуж, и у него нет никаких причин оставлять церковь.

- Ты ушла от него, чтобы он мог вести ту жизнь, которой должен был жить.

- Несмотря на всю ненависть, я все еще люблю его, - ответила Элли.

- Я бы не смогла, - сказала Кайри. - Я бы не смогла уйти от кого-то, в кого была бы так влюблена. Не думаю, что у меня хватило бы на эти силы.

- Я ушла от него не потому, что я сильная, - ответила Элли. - Ушла потому, что у меня не было другого выбора. Я не могла позволить ему выбросить самую важную часть себя ради меня.

- Он все равно мог сделать это, - возразила Кайри. - Я имею в виду, оставить церковь. Ты ведь не разговаривала с ним с тех пор, как уехала, верно?

- Верно, - призналась она. Она не слишком задумывалась над этой возможностью, о том, что Сорен оставил иезуитов, оставил священство, пока она пряталась здесь, в монастыре. - Надеюсь, что нет. Если да, то мой уход был напрасным.

- Не напрасным, - ответила Кайри, и Элли бросила на нее взгляд, полный глубочайшего извинения.

- Да, не напрасным. Здесь я встретила тебя. И здесь написала книгу.

- Мы знаем, что Бог все обращает во благо для тех, кто любит Его и кого Он призвал по Своему замыслу, - ответила Кайри. - Мой любимый Библейский стих.

- Думаешь, мне было суждено прийти сюда?

- Если ты здесь, значит велики шансы, что да. Может, тебе было суждено встретить меня, чтобы ты написала книгу, и получила агента, который хочет прочесть ее.

- Может, я здесь потому, что ты не должна становиться монахиней, и это твой единственный способ узнать об этом.

Кайри улыбнулась.

– Может, и так.

- Так, когда мы уходим? - спросила Элли. - Ты и я?

- Когда закончишь книгу. И как только она будет завершена, мы уйдем.

- Это даст мне время подумать, куда мы можем пойти, - ответила Элли. - Безусловно, я знаю того, кто сможет приютить нас на несколько недель, пока будем решать, что делать. Может, я смогу даже вернуться на свою старую работу в книжном магазине. Мой босс обожает меня.

- Я тоже могу работать, - ответила Кайри. - У меня есть степень.

- В чем?

- Библиологии.

- Бакалавр библиологии. Нам будет чем оплачивать счета.

- Ой, замолчи со своей степенью английского.

- Ты сказала мне заткнуться?

- Да, - ответила Кайри, скрестив руки в игривом вызове. - И что ты мне сделаешь?

- Я найду способ заткнуть нас обеих, - ответила Элли и схватила Кайри за запястье. Она притянула девушку к себе и толкнула ее на спину на одеяло. Элли легла на нее сверху и поцеловала со всей страстью. Кайри ерзала под ней, прижимаясь бедрами к бедрам Элли, ласкала ее спину, задыхаясь от желания большего. Элли стянула ее сорочку и отбросила ту в сторону.

Элли села на колени и достала веревку из своей сумки. Не настоящую веревку. Она не смогла найти ее в аббатстве. Но в ее распоряжении были старые простыни, и она разорвала их на полосы и сплела в свою самодельную веревку. Она обвила белую веревку вокруг запястий Кайри и привязала их к резной ножке ближайшей церковной скамьи.

- Б - бондаж, - сказала Элли, завязывая узел. - Д - Доминирование. Если хочешь еще один оргазм, не говори ни единого слова, пока я не разрешу говорить. Кивни, если поняла.

Кайри кивнула. Энергично.

- С - садизм и М - мазохизм, - сказала Элли, щипая Кайри за соски, пока та не отпрянула от боли. - Так закончился твой урок алфавита на сегодня.

Она раздвинула коленями бедра девушки и проникла двумя пальцами в ее влажное лоно.

Кайри выгнула спину и Элли улыбнулась, опьяненная властью, которую она имела над прекрасным маленьким телом этой девушки. Она опустила голову между ее ног и облизнула ее набухший клитор. Кайри тихо хмыкнула от удовольствия, но ничего не сказала. Элли провела языком по всем самым чувствительным местам Кайри, и вскоре хныкание превратилось в стоны, и когда Элли просунула пальцы внутрь Кайри и погладила ее самые мягкие места, стон превратился в один долгий рык экстаза.

Когда ее оргазм утих и ослаб, Кайри лежала на одеяле, делая короткие неглубокие вдохи. Элли провела следующий час, лаская и прикасаясь к каждому дюйму Кайри. Массируя ее тело, помечая его.

- Мои ладони, - сказала Элли, лелея ладони и пальцы Кайри, один за одним. - Не так ли? Можешь говорить.

- Твои руки, - ответила Кайри, шевеля пальчиками для Элли.

- Мои руки, - сказала Элли, скользя вверх и вниз по длине рук Кайри.

- Твои руки.

- Моя спина, - сказала Элли, массируя спину Кайри. Особое удовольствие ей доставляли поясница, тонкая талия и бедра.

- Твоя спина.

Она клеймила каждый дюйм, каждое отверстие, каждый пальчик на руках и ногах, глаз и нос. И губы. Конечно же, губы.

- Моя Кайри, - сказала Элли с последним поцелуем. - Моя голубка.

- Твоя Кайри, - прошептала Кайри в рот Элли. - Твоя голубка.

Когда Элли закончила заявлять права на каждую частичку тела Кайри, она помогла ей одеться и подняться на ноги. Она заставила ее кончить три раза, и теперь у Кайри кружилась голова, она была слаба от удовольствия, как Элли была слаба от счастья. В ее сердце было то, чего не было, когда она приехала сюда несколько месяцев назад, - надежда. Настоящий агент хотел получить ее книгу. Кайри хотела ее. Они планировали уйти, вернуться в мир. Элли могла бы работать и заниматься писательской карьерой. Это она могла. Этого она хотела. Она видела, как все это сбывается: домино падает перед ней, тумблеры поворачивались. Они могли бы жить вместе, она и Кайри. Она как-нибудь справится с этим, и сделает это сама, без Сорена.

Взявшись за руки, они пошли между деревьями обратно в аббатство. Молча они проскользнули внутрь, и Элли проводила Кайри до самой двери ее кельи. Где-то в другом коридоре раздались шаги. Кайри затащила ее в крошечную комнату и тихо закрыла за ними дверь.

Элли схватила ее и целовала снова и снова, страх быть пойманными заставлял ее сердце колотиться, а кровь кипеть. Она вспомнила эти ощущения, восторг от наслаждения запретным. Иногда она задавалась вопросом, хотела ли она Сорена несмотря на тот факт, что он был священником, или из-за него.

- Спасибо, что рассказала правду, - сказала Кайри самым тихим голосом. Если их застукают... ну, какое это имело значение? Они все равно уходили. - Мне нужно было знать.

- Ты это заслужила.

- С тобой все будет хорошо? - спросила Кайри. - Когда ты вернешься туда, во внешний мир?

- О чем ты?

- Я имею в виду, ты ведь не вернешься к нему, правда?

- Нет, - ответила Элли.

Вдалеке она услышала какой-то звук. Просто мотоцикл вдали, его двигатель урчал и гудел, задержавшись у знака «Стоп». Сорена? Может быть. Она подошла к окну, чтобы лучше слышать, подошла к нему, как будто ее тянула к этому звуку невидимая нить, обернутая вокруг ее сердца.

Кайри потянулась и взяла руку Элли в свою, остановив ее на полпути.

- Пошли в постель, - сказала Кайри. - Пожалуйста? Будь со мной. Еще один раз сегодня.

Элли подтолкнула ее к кровати и уложила на спину. Завтра они будут уставшими, но кого это волнует?

Она слышала, как мотоцикл за воротами уезжал.

Она была в безопасности. Кто бы это ни был, он уехал.

Она сказала Кайри правду. Она не вернется к нему.

Не сейчас.

Не потом.

Пока нет.

Глава 31

Нью-Йорк

Каллиопа отправила «Роллс-Ройс» за Кингсли в аэропорт. Но когда его водитель повернул на Риверсайд-Драйв, Кингсли окликнул спереди.

- Сначала Уэйкфилд, - сказал он.

Его водитель, юный полубезработный актер по имени Роланд, сделал, как велел Кингсли.

Глубокое, до костей, изнеможение охватило все тело Кингсли. Он снова чувствовал себя солдатом, вернувшимся с боя, раненым, уставшим и онемевшим. Водитель заметил, что он сбросил лишний вес и процитировал ему Шекспира. По словам Роланда, Кингсли был тощ, в глазах холодный блеск, и Кингсли посчитал отсылку к Юлию Цезарю уместной. Сегодня в его дерьмовом списке были люди, обладающие слишком большой властью. Пришло время немного поговорить с одним из них.

- Мне оставить вас и вернуться позже? - спросил Роланд, когда открыл дверь «Роллса» для Кингсли.

- Жди меня, - ответил он парню. - Это не займет много времени.

Сегодня была суббота, и Сорен всегда служил мессу по субботним вечерам. К этому времени служба уже закончилась, но, зная привычки Сорена, он все еще был либо в церкви, либо в доме священника. Он не мог уйти далеко.

Кингсли был рад увидеть, что в церкви нет верующих, когда он вошел в нее. В данный момент он едва ли годился для человеческого общества. Последний раз он принимал ванну вчера в океане, и он не спал и не брился два дня. На нем была вчерашняя одежда - темные брюки, черная футболка. Он оставил черный жакет в «Роллсе», а Джульетту оставил на Гаити.

Он знал, что больше никогда ее не увидит. Единственная женщина, с которой он мог бы провести свою жизнь, а она приказала ему уйти от нее и из ее жизни.

Он потерял все. Снова. Он уже должен был привыкнуть к этому, подумал он, потерять все и всех, кого любил. У него определенно было достаточно практики, чтобы быть экспертом в этом. Если бы только можно было получить деньги за потерю людей, которых ты любил, Кингсли мог бы стать профессионалом.

Внутри святилища Кингсли увидел знакомую белокурую голову, обращенную к фасаду церкви. Голова была слегка наклонена. Он молился. Хорошо. Кингсли надеялся, что Бог сейчас слушает его, поскольку он тоже хотел Ему кое-что сказать.

Кингсли сделал один шаг вперед по деревянному полу, и этого было достаточно чтобы известить Сорена о своем присутствии. Белокурая голова повернулся, и священник поднялся со скамьи. Возможно, ему потребовалось на секунду больше обычного, чтобы узнать Кингсли. Карибское солнце превратило его оливковую кожу в бронзовую. Его волосы стали длиннее и нуждались в стрижке, и он не переоделся в свою обычную униформу из дорогих костюмов на заказ, ботинок и всего прочего. Сорен направился к Кингсли длинными целеустремленными, почти нетерпеливыми шагами.

Сорен тоже выглядел изможденным, словно все это время тайно скорбел.

Его шаги ускорялись по мере приближения к Кингсли, и ему потребовались все силы, чтобы не ускорить неизбежное и не пойти ему навстречу.

- Кингсли, - выдохнул Сорен его имя, скорее прошептал. Вздох облегчения, удивления. И Кингсли почувствовал облегчение, увидев его живым, облегчение, увидев, что он стоит, облегчение, просто увидев его, этого человека, которого он любил всю свою жизнь.

Сорен начал было говорить что-то еще, но Кингсли остановил его быстрым резким ударом в лицо.

Голова Сорена дернулась влево. Кингсли должен был отдать этому человеку должное. Он хорошо принял удар. Он уложил бы других мужчин на спину, ударив их так же сильно, как ударил Сорена. Для пущей убедительности и потому, что он этого заслуживал, Кингсли ударил его кулаком в грудь. Он целился под грудную клетку и был совершенно уверен, что почувствовал, как что-то треснуло.

- К слову, это не БДСМ, - сказал Кингсли. Сорен вцепился в плечо Кингсли, чтобы удержаться. Он не согнулся пополам, но был близок к этому. - Считай это уроком сочувствия.

- Я тоже скучал по тебе, Кингсли, - ответил Сорен, ровным голосом, но с ноткой дискомфорта. Он смотрел вниз и увидел, как Сорен сжимает руку. И медленно, очень медленно, Сорен разжал кулак.

- Подставишь другую щеку? - спросил Кингсли. - Может в семинарии, ты все-таки чему-то научился.

Наконец Сорен выпрямился и поднес руку к носу. Из него сочилась кровь. Он дотронулся до нее и посмотрел на кровь, словно был удивлен увидеть ее.

- Чем я обязан такому приветствию? - спросил Сорен спокойным, но твердым, как гранит, голосом.

Кингсли сунул руку в карман брюк и протянул рукоятку стека, который он подарил Элли, рукоятку стека, которую она оставила ему в качестве сообщения, рукоятку стека, которую сломал Сорен.

Он бросил его на пол церкви перед ногами Сорена. Кингсли смотрел в глаза Сорена.

- Никогда больше не ломай мои игрушки.

Кингсли развернулся, чтобы уйти, но Сорен остановил его вопросом.

- Почему тебя не было с ней?

Кингсли застыл. И медленно развернулся.

- Достаточно чтобы подставить вторую щеку, - ответил Кингсли. Он улыбался. - Действительно впечатляет. Тебе даже не нужно бить меня, чтобы ударить. И в самом деле, ты величайший садист в мире. Поздравляю. Надеюсь, ты горд собой.

- Ты не должен был позволять ей проходить через это в одиночку.

- Да, не должен был. Я должен был быть там. Но где, черт возьми, был ты?

- Я был в Риме, и оставил ее с тобой. Я оставил ее тебе на попечение, а вместо этого пришел домой и обнаружил, что она истекает кровью в моей ванной и в таком состоянии, в котором я никогда не видел ее.

- Да, и что же ты сделал, когда она истекала кровью и ее рвало, как никогда прежде? Ты сделал это. - Он указал на сломанный стек, валявшийся на полу у ног Сорена. - А теперь она ушла. Может, тебе следовало остаться в Риме с Папой. Тогда, она все еще была бы здесь.

- Если бы я был здесь, я бы не позволил ей пройти через это одной. Если бы ты позвонил мне...

- Я сказал ей позвонить тебе. Она отказалась. Сказала, что не хочет обременять тебя решением. Она должна была принять его самостоятельно, чтобы это никогда не было на твоей совести. Я никогда не видел ее более напуганной, и даже тогда она думала о тебе.

Сорен молчал, но взгляд не отводил. Он удерживал взгляд Кингсли, без капли извинения.

- Забавно, - сказал Кингсли, внезапно осознав. - Десять лет я считал ее другой. Да, она прекрасна, сверхъестественно прекрасна. Извращенная. Умная. Мечта каждого мужчины. Но я всегда думал, что, возможно... она была недостаточно хороша для тебя. Эта маленькая девочка из Ниоткуда, штат Коннектикут, с никчемной матерью и дерьмовым отцом. Как она вообще могла быть достойна тебя? Теперь начинаю думать немного иначе. Ты прячешься за своей колораткой и играешь в Бога, пока остальные исполняют твои приказы и страдают от последствий. Ты получаешь славу. У нее появляются синяки. Может, это ты ее недостоин. Может, ты и меня недостоин.

- Интересно, ты репетировал эту речь весь прошедший год?

- Нет, - ответил Кингсли. - Последние двадцать лет.

- Двадцать лет? Тогда я ожидал бы более длинной речи.

За это Кингсли чуть не ударил его снова.

- Я привык думать, что ты ходишь по воде, - сказал Кингсли, глядя Сорену в глаза. - Теперь я знаю, что ты тонешь, как и все мы.

- Я тону, - ответил Сорен, и Кингсли остановился в дверях. Вот опять - звук трескающейся яичной скорлупы в его сердце. Он проигнорировал это.

Кингсли вышел из святилища и из церкви, прежде чем Сорен успел сказать еще хоть слово или прежде, чем Кингсли успел сказать что-нибудь, о чем он мог бы когда-нибудь пожалеть.

Роланд в мгновение ока выскочил из машины, открывая дверь для Кингсли.

- Куда теперь, сэр?

- Домой, - устало ответил Кингсли.

Часом позже Роланд остановил машину перед особняком, и Кингсли вышел сам, с сумкой в руке. Он забыл, что у него есть люди, которые открывают для него двери, несут его сумки. Его слишком долго не было. Так долго, что думал, что почувствует что-то, когда приедет в свой дом. Облегчение? Счастье? Удовлетворенность? Но он ощущал только смирение. Он убежал из дома, как ребенок, поругавшийся с отцом. Он убежал в большой мир, и большой мир снова отправил его домой. Вот вам и возвращение блудного сына. Ни откормленного теленка ради него. Ни пира. Ни фанфар.

Он открыл входную дверь, и шестнадцать футов понеслись на него в вихре любви и меха. Он бросил сумки и опустился на колени, пока его черные ротвейлеры скулили и выли, почти обезумев от счастья снова увидеть его. Он позволял им запрыгивать на себя, облизывать, и опрокинуть на спину от радости.

- Я собиралась устроить тебе вечеринку по случаю возвращения домой, - раздался голос с верхней площадки лестницы. Кингсли поднял глаза и увидел девушку с коротко стриженными каштановыми волосами, вприпрыжку спускающуюся по ступенькам. - Но дети сказали, что не хотят тебя делить.

Каллиопа была в своей обычно униформе - клетчатая юбка, гольфы и кардиган большого размера. Она была его замаскированным дьяволом - злобным компьютерным гением, который выглядел как школьница, потому что она была таковой.

- Они собственники, - сказал Кингсли, поднимаясь с пола. Каллиопа остановилась на нижней ступеньке и Кингсли подошел к ней. - Ты выглядишь иначе.

- Все дело в прическе, - ответила она, вращая головой по сторонам. - Нравится?

- Это très French. Ты выглядишь как Коко Шанель.

- Я приму это за комплимент.

- Я сказал, что ты выглядишь как француженка. Нет более высокого комплимента.

Она рассмеялась и скрестила руки на груди.

- Мне можно обнять своего босса? - спросила она. - Или это будет странно?

- Ты же не собираешься приставать ко мне, не так ли? - спросил он.

- Нет. Я буду хорошо себя вести.

- Тогда да, ты можешь обнять меня.

Каллиопа подалась вперед и обняла его.

- Ты слишком худой, - сказала она ему на ухо. - Тебе нужно поесть. Я закажу доставку из La Grenouille. И тогда мы сможем снова посмотреть «Матрицу».

- Для этого мне понадобится вино, - ответил Кингсли. - Много вина.

- Можно мне тоже немного? - спросила она, отстраняясь, чтобы заискивающе улыбнуться ему. - S’il vous plaît, monsieur?

- Ты несовершеннолетняя.

- Да, но ты франуз.

- Я такой и есть, не так ли? - Он остановился и сделал вид, что размышляет. Кингсли поднял один палец. - Тогда пей, сколько хочешь. Но не садись за руль.

- Для этого у нас есть Роланд, помнишь? - Она снова обняла его, и на мгновение Кингсли действительно почувствовал то, что хотел ощутить по возвращению домой после путешествия, - удовлетворение, покой, счастье. Но это снова исчезло в мгновение ока.

- А как насчет твоей Джульетты? - спросила Каллиопа. - Когда она приедет?

- Не приедет, - ответил Кингсли.

- Но как насчет всего, что я...

- Она не приедет, - повторил он. Он заставил себя улыбнуться, но Каллиопа не купилась на это.

- Мне очень жаль, Кинг. - Она снова обняла его, крепко и долго, и он позволил ей.

- Все в порядке, - ответил он, похлопав ее по спине, успокаивая ее, пока она пыталась успокоить его. - Некоторым вещам не суждено сбыться.

- Ты любишь ее? - задала она детский вопрос. Ни один взрослый не задал бы такого откровенного вопроса.

- Да, - ответил он. - Но я переживу. Этим я занимаюсь. Это то, что мы все должны делать, хотим мы того или нет.

- Лучше бы тебе пережить. Я не хочу искать настоящую работу.

- Эта работа настоящая, - ответил он, отстраняясь от нее. - Ты личный помощник бизнес-магната.

- Я провела последние десять месяцев, убираясь в подземелье и взламывая персональные данные членов французского правительства.

- И?

- И мне понравилось. - Она широко улыбнулась. - Так что хорошо, что ты переживешь. И если она не видит, какой ты потрясающий после всего, что ты сделал, она тебя не заслуживает.

- Ты слишком добра. Но я не хочу это обсуждать. Я хочу поиграть со своими псами и съесть всю говядину по-бургундски в городе.

- Я в деле, - ответила она, хлопнув в ладоши. - Твое желание для меня закон. Пойдемте, дети. Пора обедать. - Она щелкнула пальцами, и четверо его псов - Брут, Доминик, Сэди и Макс, поднялись на ноги и последовали за ней, как четыре огромных черных утенка за мамой. Он рассмеялся такой картине. Как хорошо оказаться дома. Кингсли поднял с пола свою сумку и затопал вверх по лестнице. Он примет долгий душ, побреется, наденет любимую одежду, любимые сапоги... и снова ощутит себя самим собой. Или, что еще лучше, почувствует себя кем-то другим.

Открыв дверь в свою спальню, он глубоко вдохнул. Каллиопа проделала отличную работу. Она содержала дом в идеальном порядке, пока его не было. Он чувствовал запах полироли для дерева на столбиках кровати, лак для кожи на его ботинках в шкафу. Однако в воздухе витал запах заброшенности. Ему пора было возвращаться домой. У него было такое чувство, что его кровать скучала по нему так же сильно, как и он по ней.

Он разделся и долго стоял под душем, желая, чтобы горячая вода выжгла его страдания, желая, чтобы горячая вода смыла его горе. Конечно, это не помогло, но он почувствовал себя лучше, когда снова стал чистым. Он был только наполовину одет, когда услышал, как зазвонил его телефон - частная линия, которая вела только в его спальню. Он проверил номер звонившего. Не она. Он так и будет при каждом звонке надеяться, что это она?

- Эдж, - ответил он в трубку.

- Ты сломал ребро, - ответили ему.

Кингсли усмехнулся, его первый настоящий смех за неделю.

- Думал, ты будешь рад этому факту.

- Как лицо?

- У меня синяк. Должно быть интересно объяснить это моей церкви.

- Добро пожаловать в компанию тех, кто должен лгать о своих синяках. Твоя Малышка одна из основателей.

- Я никогда не оставлял синяков на ее лице.

- Тогда, я полагаю, ты заслуживаешь медали, - сказал Кингсли с большей злобой, чем намеревался.

- Я звоню не для того, чтобы начинать второй раунд.

- Нет, - ответил Кингсли. - Знаю. Я закончил. C’est fini

- Хорошо. Потому что, если ты попробуешь это еще раз, я нанесу ответный удар.

- Меня не били уже несколько месяцев. Твои угрозы не оказывают желаемого эффекта.

- Впрочем, как и всегда.

Кингсли сделал паузу и приготовился к признанию.

- Я встретил кое-кого на Гаити.

- Вот где ты был?

- Недолго.

- Кто она? Он?

- Ее зовут Джульетта. Но это не имеет значения, - ответил Кингсли. – У нас с ней ничего не получилось. Из-за этого я мог сорваться на тебя.

Это были самые откровенные слова, которыми Кингсли мог выразить свое сожаление. По большей части, потому что он не сожалел.

- Должно быть, она зацепила тебя, раз ты напал на священника в церкви.

- Она... была очень особенной для меня, - сказал Кингсли, ненавидя прошедшее время. - Я бы не рассказал тебе о ней, если бы не одна причина...

- Какая? - спросил Сорен, с легкой ноткой сострадания в голосе.

- Если то, что ты чувствуешь к Элли, похоже на то, что я чувствую к Джульетте...

- Если ты испытываешь что-то похожее на мои чувства к Элли, и испытывал с тех пор, как она ушла... тогда выражаю свои глубочайшие соболезнования. Я бы не пожелал этого своему злейшему врагу.

- Я хочу спросить тебя, как ты, но я не хочу знать ответ, - сказал Кингсли.

- Ты знаешь мою жизнь. Знаешь мое прошлое.

- Знаю, - ответил Кингсли.

- Тогда ты знаешь, что это значит, когда я говорю, что это худшее, через что я когда-либо проходил.

Кингсли поморщился.

- Прости за это.

- Это не твоя вина. Клянусь, если бы я мог обвинить тебя, я бы это сделал.

- Как ты думаешь, она вернется? - спросил Кингсли.

- Да, - ответил Сорен.

- Ты уверен?

- Я знаю свою Элеонор. Я знаю свою Малышку. Она вернется ко мне.

- А если нет?

Сорен не ответил на это, и Кингсли был рад. Он тоже не хотел знать ответа на этот вопрос.

- Она рассказала тебе, что я просил ее причинить мне боль? - спросил Кингсли. - Она рассказала, что причинила мне боль?

- Да.

- Тебе это не понравилось.

- Да. И до сих пор не нравится.

- Я давно сказал тебе, кто она. Эта девушка не сабмиссив. Она...

- Она моя, - ответил Сорен. - Остальное не имеет значения. Она моя. Точка.

- Она твоя? - Кингсли откинул с лица мокрую прядь волос. - Жаль, что кто-то забыл сказать ей об этом.

- Ты закончил?

- Закончил с чем?

- Закончил пытаться причинить мне боль?

- Думаю, да, - ответил Кингсли. - Но я еще не готов простить тебя.

- Это потому, что ты не простил себя за то, что позволил ей пройти через все это в одиночку?

- Ты самодовольный ублюдок, нужно было отправить тебя в больницу.

- Как думаешь, где я провел последний час? Хорошо, что в моем приходе есть врач.

- Как удобно. - Они с Сореном долго молчали, достаточно долго, чтобы Кингсли снова разозлился. - Десять лет назад мы втроем стояли в зале твоей церкви и первый раз разговаривали. Там была свадьба, а она убирала после нее. Ты ушел, и я следовал за тобой, и там увидел ее. И я спросил тебя, могу ли я заполучить ее. Ты помнишь, что ты сказал?

- Напомни, - сказал Сорен, хотя Кингсли был абсолютно уверен, что Сорен помнил каждое слово того вечера.

- Ты сказал: «Жди своей очереди».

- Так и сказал. И?

- И ты должен знать, - ответил Кингсли, - если Элли когда-нибудь вернется, настанет моя очередь.

Глава 32

Тот самый день настал.

Пора уходить.

Такой была первая мысль Дафны, когда она в последний раз проснулась в постели Джона . Часы на прикроватной тумбочке показывали 5:17 утра. Она оделась в темноте, пока солнце не взошло, а если бы и взошло, шторы были плотно задернуты, чтобы не пропускать свет. Она жила за закрытыми шторами с первой ночи с Джоном. Она приходила в его дом в темноте, и уходила до рассвета. В книге или фильме, возможно, она была бы вампиром, который проснулся на закате своей жизни и погрузился в сон, подобный смерти на рассвете . Такой была ее жизнь последние шесть месяцев. От рассвета до заката она жила как в тумане, часы, лишенные цели и смысла . На закате она оживала, как только переступала порог его дома.

Этим утром она переступит его снова, в последний раз.

Она натянула вчерашнюю одежду, которая оказалась разбросанной по всем полу. Прошлой ночью Джон был игрив и швырнул ее трусики в одну сторону, носки в другую . Догадывался ли он о том, что она задумала ? Была ли это тактика затягивания ? Нет, конечно, нет. Она знала Джона. Если бы он вообще догадывался, что она уходит от него сегодня, она бы проснулась привязанной к кровати за запястья и лодыжки, ключи от машины спрятаны, а деньги пропали . И она была разочарована, когда проснулась и обнаружила, что ее руки и лодыжки свободны, ключи там, где она их оставила, все ее деньги в сумочке .

Одевшись, она встала у кровати и посмотрела на Джона, спящего на животе, положив руки по обе стороны головы . У него было красивое тело, и она провела под ним каждую ночь последних шести месяцев . Ей до боли хотелось прикоснуться к нему, но он всегда спал чутко, в чем винил свою военную подготовку . И говорить она тоже не могла, чтобы не разбудить его . Поэтому в храме своего разума она произнесла ему одну безмолвную молитву .

- Джон, я больше так не могу. Я получила письмо, и меня приняли в Калифорнийский университет. Сегодня я отправляюсь туда. Ты не знал. Никто не знал. Я хотела сказать тебе, но знаю, что ты найдешь способ уговорить меня остаться . Ты бы нашел способ удержать меня здесь . Это было бы нетрудно . Тебе нужно всего лишь сказать: «Останься», и я останусь. Поэтому я не могла рассказать тебе. Я не могла дать тебе шанс отговорить меня, потому что ты бы это сделал . Я не знаю, помогает это или делает хуже, но ты единственный мужчина, который когда-либо защищал меня. Тебе нужно оставаться полицейским, чтобы ты мог защищать других людей . И в конце концов кто-нибудь узнал бы о нас, и ты бы никогда больше не стал полицейским . Я не смогу жить, зная, что я забрала у тебя жизнь, которую ты любишь. Так что это единственный выход . Я однажды пообещала тебе, что никогда больше не убегу от тебя. Есть две вещи, которые тебе следует знать. Я люблю тебя. Но я солгала .

Дафна развернулась, взяла ключи от машины, вышла через заднюю дверь и села в свою машину.

Она завела ее, выехала задним ходом с подъездной дорожки и уехала.

Она ехала до конца улицы и остановилась на светофоре.

На дороге больше никого не было. Она была одна, совсем одна.

Загорелся зеленый свет.

Но Дафна не тронулась.

Она должна ехать.

Свет снова стал красным.

Дафна ждала. Если она вернется, то сможет проскользнуть в его постель, и он никогда не узнает, что она уходила .

Или она могла бы уехать и начать новую жизнь без него .

Остаться? Уехать? Остаться? Уехать?

Загорелся зеленый свет.

***

- Так что же произошло? - спросила Кайри, переворачиваясь на бок, чтобы оказаться лицом к Элли. - Дафна вернулась? Или она уехала?

- Это тебе решать, - ответила Элли. - Я оставила концовку открытой. Как думаешь, что она сделала, когда загорелся зеленый?

- Не знаю, - с улыбкой ответила Кайри. - Я вроде как хочу, чтобы она вернулась к нему. Но опять же, ей всего семнадцать. Можно ли найти свою настоящую любовь в школе?

- Я думала, что нашла.

Кайри посмотрела в глаза Элли и набралась смелости для вопроса. Но Кайри не задала его, и Элли поблагодарила Господа за то, что ей не пришлось отвечать.

- Будь на ее месте, что бы ты сделала? - спросила Элли. - Когда загорелся зеленый, вернулась бы ты или поехала вперед?

- Думаю... – Кайри сделала паузу. - Я не знаю. Дай мне подумать.

- Подумай и вернись ко мне. - Ей нравилось, что Кайри хотела подумать об этом, поразмышлять. Именно такой финал Элли и задумала. Для каждого читателя он будет разным. Романтики до мозга костей скажут, что Дафна вернулась к нему. Реалисты - что она уехала.

- Значит, она закончена? - спросила Кайри, раскладывая страницы книги по порядку. - Все здесь? Начало, середина и конец?

Элли кивнула.

- Конец, - ответила она. - Теперь мне просто нужно найти компьютер, напечатать ее, подчистить и отправить агенту твоей сестры.

- Значит, пришло время? - спросила Кайри. Элли заметила огонек страха в ее глазах. Элли не винила ее.

- Да, пора уходить. Ты готова?

- Я... - Это все, что ответила Кайри. Рыдание вырвалось из ее горла. Элли крепко прижала ее к себе, раскачивая, словно Кайри была ребенком у нее на руках.

- Знаю, - сказала Элли. - Я тоже боюсь. Но чем дольше мы здесь останемся, тем сложнее будет уйти. Ты ведь хочешь уйти, не так ли?

- Хочу... - начала Кайри и замолчала. Она, казалось, обдумывала ответ, взвешивала свои слова, подыскивая, что сказать, что сказать правильно. Затем она кивнула, и когда продолжила говорить, ее голос бы чистым и ровным. - Да, я хочу уйти.

Элли притянула ее к себе, и Кайри тихо заплакала у нее на руках. Они все делали тихо - смеялись, разговаривали, трахались. Их пока не поймали, но это был только вопрос времени. И Элли надоело все время быть тихой. Она хотела говорить громче, хотела смеяться так громко, как могла. Она хотела привязать Кайри к кровати и доводить ее до оргазма, пока та не начнет кричать.

- Когда мы отправляемся? - спросила Кайри, глядя на Элли.

- Завтра ночью, - ответила она. - Мы подождем до ночи, когда все уснут, и уйдем. Мы можем уйти через заднюю дверь в часовне и выйти на дорогу. Нам придется идти пешком до Гилфорда, но как только окажемся там, мы сможем снять номер в отеле на ночь и решить, куда двигаться дальше.

- Знаю, что это очень далеко, но мы могли бы поехать в Калифорнию, - сказала Кайри. - Мой брат разрешил бы нам остановиться у него.

- Ты уверена? - спросила Элли.

- Он ушел из церкви после смерти Бетани. Он не хотел, чтобы я стала монахиней.

- Он знает...

Кайри замотала головой.

- Никто не знает. Придется сказать, что ты моя подруга. Прости.

Элли пожала плечами.

- Я лгала о своей любви с тех пор, как она появилась. Думаю, смогу продолжить.

- Ты можешь рассказать моему брату и его жене, что ушла от парня. Они поймут, почему.

Элли невесело рассмеялась. Она уже устала лгать о себе.

- Ушла от парня. Звучит так ванильно, - ответила Элли. - Я была сексуальной собственность доминанта-садиста католического священника, а сейчас просто «ушла от парня».

- Ты не можешь говорить людям правду, - ответила Кайри. - Они взбесятся и не станут нам помогать.

- Ты уверена, что твой брат согласится?

- Да, - ответила Кайри. - Он хороший парень. Консервативный. Но он любит меня. У них с женой довольно большой дом. Уверена, мы сможем там остановиться, по крайней мере, пока не поймем, что к чему.

- Ладно. Поедем в Калифорнию. Всегда мечтала поплавать в Тихом океане.

Кайри рассмеялась.

- Тебе понадобится гидрокостюм. Вода ледяная.

Элли вздохнула.

- Конец мечте.

- Прости.

- Ты не виновата, что океан холодный. - Она обхватила ладонями лицо Кайри и поцеловала ее. - У меня есть другие мечты. Лучше.

- А я в них есть?

- Ты во всех из них. Мы поедем в дом твоего брата, и я найду работу. Все получится. Может, агент твоей сестры сможет продать книгу.

- Уверена, сможет. Книга очень хорошая. Мне понравилась.

- Я напишу еще одну. И еще.

- Хорошо. Я хочу прочитать их все.

- Может, в следующий раз я напишу историю о двух девушках. Афина и Афродита влюбляются друг в друга.

- Разве они не были сестрами?

- Они не могут размножаться. Какая разница?

Кайри усмехнулась, и Элли снова поцеловала ее, радуясь этой улыбке.

- Так-то лучше, - сказала Элли. - Нам предстоит долгое путешествие. Ты должна быть сильной ради меня, хорошо? Как только я уйду, меня больше не примут сюда. Когда мы уйдем, мы должны идти, и пути назад нет.

- Я понимаю.

- Я не смогу уйти отсюда без тебя.

- Нет, сможешь. Ты просто не хочешь этого, - улыбнулась Кайри.

- Конечно, я не хочу уходить без тебя. Ни сейчас, ни когда-либо. Но у меня есть причина уйти сейчас, и это не имеет к нему никакого отношения.

Кайри подняла рукопись книги Элли.

- Мы сделаем это ради нее.

- Я не поверила тебе, когда ты сказала, что узнаешь, чем я должна заниматься в жизни.

- Я же сказала, что найду.

- Теперь верю. Ты была права.

- Хорошо. Это все, что мне нужно было услышать. - Кайри снова потянулась к Элли, и они поцеловались. Элли толкнула Кайри на спину и погладила ее по лицу, волосам, шее и рукам.

Элли взяла зажженную свечу с прикроватной тумбочки. Кайри подняла руку.

- Мы можем просто поспать сегодня? - спросила Кайри. - Немного, ты и я. Мы никогда не спали вместе.

- Ты проснешься вовремя?

- Разве это имеет значение? - Кайри посмотрела на Элли и нервно улыбнулась. - Мы уходим.

- Хорошее замечание. Думаю, если нас сейчас поймают... что они могут нам сделать? Вышвырнуть нас вон?

- Именно.

- Хорошо. Мы можем поспать. - Элли задула свечу и скользнула под одеяло. Она сама была миниатюрной, но Кайри была еще меньше. Она притянула Кайри к себе, спиной к своей груди. Они лежали вместе, плотно прижавшись друг к другу, пока не заснули. Когда Элли проснулась на рассвете, Кайри уже вернулась в свою келью.

Элли сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. У них был план. Встретиться ночью, выйти через часовню. Дойти до города. Купить билеты на автобус.

А потом... кто знал? И какая разница? С ней была Кайри, о ком можно было бы заботиться, с кем быть рядом, чтобы ей не пришлось делать все это в одиночку.

Оставалось только собрать вещи.

Тот самый день настал.

Пора уходить.

Глава 33

Нью-Йорк

Спустя два месяца после возращения с Гаити Кингсли все еще был жив, все еще функционировал. Он не был уверен, как ему это удалось, но он это сделал. Он пережил потерю Джульетты. Он не пил, совсем немного. Не больше обычного. Он не вернулся к своим старым привычкам употреблять наркотики. Он не участвовал ни в каких диких актах саморазрушения. Конечно, он трахался так часто, как только мог. В минуты сомнения Кингсли трахался. Всю жизнь это был его способ выживания, и он всегда работал для него.

Кингсли играл умно и трахал только тех, кому доверял. Женщины, которых он знал много лет, которые знали его много лет и не были заинтересованы в продолжении отношений. Он трахнул Симону, одну из его лучших профессиональных сабмиссивов из его окружения и "дежурную" мазохистку для Сорена, когда его Малышка была недоступна. Он задавался вопросом, сколько времени Симона провела на Андреевском кресте Сорена в последнее время. Он не спрашивал. Кингсли был уверен, что не хотел этого знать. Была еще Тесса, которая работала на него время от времени в течение многих лет. Он провел несколько ночей с Гриффином и соблазнил красивого двадцатисемилетнего дайвера, завоевавшего золотую медаль, по имени Хантер, с которым Гриффин тренировался в тренажерном зале. Кингсли охотился на Хантера, и теперь Хант, как он предпочитал, чтобы его называли, был самым постоянным отвлечением Кингсли перед сном в течение последнего месяца.

Несмотря на все его старания, у него был момент слабости, и он почти целую минуту раздумывал, не затащить ли Каллиопу в постель. Он быстро отбросил эту идею. Ей было восемнадцать, и ее обожание и привязанность к нему помогли легче пережить день, вернуться к работе. Он обожал ее и хотел для нее только самого лучшего. А секс с ней мог поставить под угрозу то высокое уважение, которое она испытывала к нему, а ему сейчас нужна была чья-то любовь, даже если это была восемнадцатилетняя девушка, которая забирала вещи из химчистки.

То, что Джульетта заставила его уйти, было к лучшему, правда. Моногамия не в крови Кингсли. Он слишком сильно любил трахать мужчин. И других женщин. И боль, ее он тоже любил, а Джульетта хотела только получать ее, а не отдавать. Слабое утешение, но утешение. Он нуждался во всем утешении, какое только мог получить.

- Мистер Кинг?

Тихий голос Каллиопы прервал его одинокие размышления. Хорошо. Ему нужно было как можно дольше держаться подальше от своих мыслей. Он оторвал взгляд от книги, которую не читал, и улыбнулся ей.

- Да?

- Я вам больше не нужна сегодня? - спросила она, стоя в дверях его гостиной.

Кингсли посмотрел на часы. Было чуть больше семи вечера.

- Полагаю, нет. У тебя есть планы?

Она улыбнулась.

- У меня свидание.

Кингсли захлопнул книгу и положил ее на соседний стол.

- Свидание? С кем?

- Ты его не знаешь.

- Почему я его не знаю? - Кингсли снял очки и бросил их поверх книги.

- Потому что я сама его едва знаю. Это первое свидание.

- Ты не можешь пойти на свидание с кем-то, кого едва знаешь. Что, если он преступник?

Каллиопа указала на него.

- Ты преступник. - Указала на себя. - Я преступник. Мы... - Она энергично указывала на них обоих. - Преступники. Половина того, что я делаю для тебя, незаконно. Ты поймал меня с фальшивым удостоверением, которое я сделала, чтобы попасть в твои клубы, и ты нанял меня потому, что подделка была хороша.

- Мы говорим не обо мне или тебе. Мы говорим о нем.

- Он кажется милым. Он друг Тессы.

- Милый? Он ведь не ванильный, не так ли?

Каллиопа поморщилась от отвращения.

- Фу. Даже не шути по этому поводу.

- Как его зовут? Дата рождения? И место рождения?

- Я запрещаю тебе собирать на него досье, - сказала она, грозя ему пальцем. - Я запрещаю тебе проверять его прошлое.

- Я твой босс. Я могу делать все, что захочу.

- Нет, - повторила она твердо.

- Он знает обо мне? - спросил Кингсли. - Ты сказала ему, что я зарабатывал на жизнь тем, что убивал людей?

- Надеюсь, у тебя никогда не будет дочери, если ты так себя ведешь, когда у твоей помощницы свидание.

- Не забеременей.

- Я не верю в залет на первом свидании.

- Хорошо. Презервативы нужны?

- Я не буду это с тобой обсуждать. Я ухожу. Прямо сейчас. Сию минуту.

- Когда свидание закончится, зайди ко мне в комнату, чтобы я знал, что ты в безопасности. Это приказ.

- Что-нибудь еще, сир?

- Возьми пистолет.

- О мой Бог! - Каллиопа покачала головой и вздохнула. Кингсли подумывал о том, чтобы установить за ней слежку.

- Я не хочу, чтобы ты пострадала, - ответил он.

Она вздохнула и улыбнулась.

- Знаю. Со мной все будет в порядке. Очень мило что ты так переживаешь.

Она подошла к нему и поцеловала в обе щеки на французский манер, как он ее учил. Он услышал звонок в дверь и умышленно проигнорировал его. Кавалер Каллиопы, должно быть, заедет за ней сюда. Может, ему стоит пойти поздороваться с ее поклонником... задать ему пару вопросов.

Нет. Каллиопа убьет его. Восемнадцать лет, напомнил он себе. Почти девятнадцать. Совершеннолетняя по закону. И умная. И ответственная, не считая ее связи с ним. И трудолюбивая. Она заслуживала свидания без того, чтобы ее босс ставил ее в затруднительное положение по этому поводу. Безусловно, если этот парень обидит ее, Кингсли придется убить его. Это, само собой, разумеется. Он снова взял очки и книгу – «Широкое Саргассово море», которую Элли давным-давно рекомендовала ему. Прекрасная книга, но неудачный выбор для мужчины, пытающегося забыть любимую женщину, которая жила на карибском острове с мужчиной, который никогда ее не поймет.

- Кинг? - снова раздался голос Каллиопы.

- Если он продинамит тебя, я его застрелю, - ответил Кингсли.

Каллиопа не засмеялась.

- В чем дело? - спросил он.

- К тебе пришла женщина.

- Кто?

- Она не назвала свое имя.

- Как она выглядит?

- Потрясающе, - ответила Каллиопа, по-настоящему ошеломленная. - Я никогда не видела никого красивей.

Глаза Кингсли округлились. Он встал и направился к двери. Каллиопа посмотрела на него.

- Я тоже не хочу, чтобы ты пострадал, - сказала Каллиопа с беспокойством, написанным на ее лице.

Кингсли поцеловал ее в лоб.

- Повеселись на свидании.

Он прошел мимо нее и вышел в холл. Вниз по коридору к главной двери.

Там была она - Джульетта. Сначала он мог только удивленно смотреть на нее. Джульетта во плоти, в его прихожей. На ней было прелестнейшее бирюзовое платье и туфли, и она сияла, как драгоценный камень.

- Очень милая девушка открыла дверь, - сказала Джульетта.

- Калли. Каллиопа, - поправил он. - Моя ассистентка.

Джульетта кивнула. - Каллиопа? Это ее настоящее имя?

- Она компьютерный хакер. Говорит, у нее должно быть мифологическое кодовое имя. Глупая девчонка. У нее красивое настоящее имя, но она никому не позволяет так себя называть.

- Какое? - спросила Джульетта.

- Селеста.

- Да, - согласилась Джульетта. - Прекрасное имя.

- Ты пришла сюда, чтобы поговорить о моей ассистентке? Если хочешь, то можем. Сегодня вечером у нее свидание, и я не очень хорошо принял эту новость.

Джульетта натянуто улыбнулась ему и усмехнулась себе под нос.

- Я пришла сюда, потому что могу. - Она выглядела смущенной, нервной, не в своей тарелке. Ему потребовалась вся его выдержка, чтобы не схватить ее и не затащить в свою спальню. - Благодаря тебе.

- Ты сказала, что хочешь свободы. Свобода единственное, чего ты хотела. Ты хотела ее больше, чем меня. И я дал ее тебе.

- Я не ожидала, что ты будешь оплачивать медицинские счета моей матери.

- Я не ожидал, что ты найдешь меня. Ты хотела свободы. Теперь она у тебя есть.

Он велел Каллиопе открыть счет в стороннем медицинском трастовом фонде, и через него были оплачены все медицинские расходы матери Джульетты. Все было на имя Джульетты, и ничего на его.

- Ты ушел, не сказав мне, где ты живешь, как тебя зовут, - ответила Джульетта.

- Ты сказала, что не хочешь быть кому-то обязанной. Это был подарок. Безвозмездный. - Кингсли позаботился об этом. Каллиопа все организовала так, чтобы Джульетта никогда не смогла выследить его по счетам. Он принадлежал ей, свободный и ясный. Уйти, не попрощавшись с ней, не сказав, как его найти, было самым трудным, что он когда-либо делал.

- Ты не должен был этого делать, - сказала она.

- Нет, не должен.

Кингсли больше ничего не ответил. Он не доверял себе, чтобы что-то говорить прямо сейчас.

- Я ушла от него, - наконец сказала она.

- Правда?

Она кивнула.

- Я уже давно по-настоящему не любила его. Он не злой человек. На самом деле... Я желаю ему самого лучшего, - сказала она. - Сказала, что он должен быть с тем, кто действительно любит его, но это никогда не буду я.

- Он был зол?

- В шоке. Он хотел знать, откуда взялись деньги.

- Что ты ему сказала?

- Сказала, что нашла зарытое сокровище на пляже.

Кингсли тяжело сглотнул. Он бы рассмеялся, если бы мог. Прямо сейчас он едва мог дышать, не говоря уже о том, чтобы смеяться.

- Как ты нашла меня? - спросил Кингсли.

- Я помогала Жерару с его работой. Я знаю, как искать людей. Я знала твое имя, возраст, и что ты жил на Манхэттене. Это заняло некоторое время, но вот ты здесь. Кингсли Эдж - ты не шутил. У тебя есть свое собственное королевство. Очень мило.

- Я боюсь спросить тебя, что ты здесь делаешь. Но рискну. Зачем ты приехала сюда?

Джульетта пожала плечами и скрестила руки на груди.

- Я поехала навестить маму, так как уже могу. Первая поездка в моей жизни, за которую он не заплатил.

- Как она?

- Она окружена заботой, - ответила Джульетта. - Но врачи говорят, что улучшений нет.

- Мне очень жаль. Честно.

- Она счастлива, и они обращаются с ней как с королевой. Это все, что меня волнует.

- Чем занималась после визита к ней? - спросил Кингсли. Джульетта осмотрела холл. Он надеялся, что его дом не разочарует.

- Путешествовала по Европе. Очень понравилось в Германии. И в Италии. Они мои любимые. После Парижа, конечно же.

- Конечно же.

- Я думала о тебе, пока путешествовала, - сказала Джульетта. - О том, что у нас было вместе, и о том, что ты сделал для меня. Думала о том, как хотела свободы уже много лет, и как ты подарил ее мне, ничего не прося взамен. И я пришла к выводу...

Кингсли с трудом мог говорить. У него перехватило горло, а руки дрожали. Он засунул их в карманы жакета.

- И к какому же выводу ты пришла? - наконец спросил он, пытаясь сохранять голос нейтральным.

Джульетта посмотрела на него. Затем улыбнулась.

- Свободу переоценивают.

Глава 34

Север Штата Нью-Йорк.

Ее сумка был упакована, и в ней у Элли была вся ее одежда, рукописный экземпляр «Девственницы», копия «Мифологии Булфинча», которую она украла из монастырской библиотеки, и два обломка стека, которые она так и не смогла выбросить.

Весь день она была наэлектризованным сгустком энергии. Она делала все, чтобы оставаться спокойной и собранной, но не могла перестать улыбаться, перестать паниковать. Она уходила. Наконец-то. Выбиралась отсюда. Многие месяцы она была заперта в монастыре, и настолько была готова уйти, что едва могла дышать воздухом внутри.

У Элли осталось только одно незавершенное дело. Ее мать. Два месяца она избегала мыслей о маме, с тех пор как они с Кайри решили вместе сбежать. Ее мать была уверена, что, если Элли уйдет отсюда, она тут же бросится обратно в объятия Сорена. Зная свою мать, та, вероятно, предпочла бы это, чем признание Элли в том, что она спала с женщиной в течение последних двух месяцев.

Но все же... Элли должна была как-то попрощаться, хоть как-нибудь. Если бы она подошла и обняла мать, это было бы слишком подозрительно. А если скажет маме, что уходит, та сделает все, что в ее силах, чтобы заставить ее остаться. Она устроит сцену, начнет ссору. Кайри была слишком хрупкой, чтобы уходить при таких обстоятельствах.

И Элли тоже... это решение уйти тоже казалось хрупким. Она боялась уходить, но еще больше боялась остаться. Когда она снова увидит мать? Они нашли немного покоя вместе под этой крышей, за этими стенами. Но Элли не могла остаться только ради нее. Элли знала, что ее судьба, в отличие от судьбы матери, не жизнь за этими стенами. Как бы это ни было больно, она должна уйти. И поскольку ей нужно уходить, она должна попрощаться. Она остановилась на письме. Единственный способ.

Дорогая мама,

К тому времени, как ты получишь это письмо, меня уже здесь не будет. Я больше не могу оставаться здесь, в аббатстве . Мне здесь не место, и мы все это знаем. Но спасибо тебе за то, что приютили меня и дали кров. Я обещаю, что не вернусь к нему. Я ухожу не из-за него . Тебе не понравится это слышать, но есть литературный агент, которая заинтересована в моей книге. Я мечтала стать писателем еще будучи подростком. Надеюсь, ты никогда не находила мои дневники. Они бы довели тебя до сердечного приступа . Я говорю тебе это только для того, чтобы ты знала, что писательство - первая стоящая мечта в моей жизни. Самое приятное, что он когда-либо говорил мне , что я пишу лучше его.

Ты можешь не поверить, когда я говорю это, но я люблю тебя, мама. Мне жаль, что мои решения в прошлом, пугали и разочаровывали тебя. Я солгу, если скажу, что ни о чем не сожалею, но ты должна знать, мне не нравится причинять тебе боль . В моем мире боль должна быть по обоюдному согласию .

Пожалуйста, не сердись на меня и не бойся. Со мной все будет в порядке. Пока ты растила меня, ты всегда говорила, что у Бога на меня свои планы, планы дать мне будущее и надежду. Если тебе от этого хоть немного полегчает, то впервые в жизни я, кажется, в это верю .

С любовью,

Элли.

Она не добавила постскриптум в конце. Что еще можно было сказать?

В десять вечера, после того как все легли спать, Элли надела куртку, туфли и собрала волосы в хвост. Она подошла к часовне и обнаружила, что там ее ждет Кайри. Она была в своем облачении, в полном. Она даже не переоделась ко сну. Элли никогда не прикасалась к ней интимно, пока Кайри была в облачении. Она также никогда не прикасалась к Сорену, когда тот был в сутане. Это были священные одежды, и Элли было неловко видеть в них Кайри.

- У меня и для тебя есть сменная одежда, - сказала Элли.

- Хорошо. Я переоденусь, как только мы выйдем за ворота.

Кайри широко и ярко улыбнулась, но что-то в ее улыбке выглядело фальшивым и хрупким. Элли не осуждала ее. У них не было ни особого плана, ни больших денег. Они обе были напуганы. Рука Элли задрожала, и ее дыхание участилось. Ее голос звучал выше, чем обычно, даже для нее самой. Во рту пересохло, а мышцы были напряжены.

Она не могла дождаться, когда уберется отсюда к чертовой матери.

- Ну, у меня все с собой, - сказала Элли. - Что насчет тебя?

У Кайри был чемодан. Элли потянулась к нему, но Кайри прижала его к груди.

- Я могу сама, - ответила Кайри.

- Конечно. Здорово. Готова?

- Ты первая, - сказала Кайри.

Она протянула ладонь и взяла Элли за руку. Элли сжала пальцы Кайри и сделала резкий, полный страха вдох.

- Хорошо. Я поведу.

- Элли?

- Что?

- Поцелуй меня, - сказала Кайри. - Пожалуйста?

Элли усмехнулась.

- Безусловно.

Было странно целовать Кайри в облачении и платке. Но как она могла отказать в такой скромной просьбе? Она поставила сумку и обхватила лицо Кайри. Поцелуй был именно тем, в чем нуждалась Элли. Это напомнило ей, что Кайри отдала себя в руки Элли. Теперь ей нужно о них позаботиться. Она должна позаботиться о них обеих. Кайри была молода и нуждалась, чтобы Элли была сильной для нее. Сильной и ответственной. Элли справится.

Когда Элли отстранилась, на лице Кайри были слезы.

- Не бойся, - прошептала Элли. - Все под контролем. Ты веришь мне, верно?

- Я верю в тебя. В том мире ты будешь творить невероятные вещи.

- Мы обе.

- Я хотела сказать тебе... - начала Кайри. - Я поняла, чем заканчивается твоя книга. Знаю, что сделала Дафна, когда загорелся зеленый свет.

- Правда? - спросила Элли. - И что, по-твоему, сделала Дафна?

- Думаю, она пошла своим путем и у нее была удивительная жизнь. И думаю, у Джона Аполлона тоже была хорошая жизнь, пусть и без нее.

Элли улыбнулась.

- Думаю, ты права. Больше, чем один счастливый конец.

Она снова быстро поцеловала Кайри в губы и взяла свою сумку. Элли сделала глубокий успокаивающий вдох и подошла к тайной двери часовни. Кайри отперла и открыла ее.

Элли оглянулась через плечо и улыбнулась Кайри. Элли вышла из часовни и снова оказалась в реальном мире.

Ночь была прохладной, но не холодной, и луна стояла высоко, полная и яркая. Она все видела - группки белых дубов и серебристых кленов, которые вытянулись вдоль края изношенной грунтовой дорожки, аббатство светилось серым в лунном свете, и дорогу вдалеке, освещенную единственным уличным фонарем.

Элли глубоко вдохнула. Конечно, здесь пахло так же, как и за забором, за воротами, но ей было все равно. Она снова вдохнула его. Было почти лето. Вот что она почуяла - приближение нового сезона. Все пахло жизнью. И мир был живым. Она слышала крики сов и сверчков, машину, едущую по гравию вдали, ветер над сельхозугодиями позади нее.

Она повернулась и протянула Кайри руку.

- Зеленый, - сказала Кайри и захлопнула дверь часовни.

- Кайри? - Элли постучала в дверь. Ответа не последовало. Снова постучала, сильнее и громче, снова позвала Кайри. По-прежнему никакого ответа.

В панике с колотящимся сердцем и обливаясь потом, Элли еще сильнее заколотила в дверь. Она подбежала к стене часовни и заглянула через кованую ограду.

Вот она, голубка в белых перьях, скользит по росистой ночной траве, возвращаясь в аббатство.

- Кайри! - Элли снова выкрикнула ее имя. В своем голосе она слышала отчаяние, боль, печаль, звук собственного разбитого сердца. Кайри остановилась, но не оглянулась на нее. Элли просунула руку через забор и ждала, затаив дыхание, надеясь вопреки всему. - Вернись, - сказала она, желая, чтобы Кайри передумала и вернулась.

Кайри снова начала идти, и у Элли подкосились ноги. Она рухнула на колени и прислонилась головой к железным прутьям. Впервые с тех пор, как приехала сюда... впервые за несколько месяцев... впервые с тех пор, как ушла из дома, Элли заплакала.

Она рыдала глубоко, сильно, обильными слезами, от которых дрожала спина, а тело содрогалось. Все это время Кайри планировала оставить ее. Все это было уловкой, чтобы заставить Элли вернуться в мир, которому та принадлежала. Вот почему Кайри умоляла о поцелуе - ее последнем поцелуе.

Элли схватила сумку и обняла ее. Ей нужно было что-то обнять от отчаяния. Она плакала по трем причинам.

Плакала потому, что была напугана.

Плакала потому, что была одна.

И плакала потому, что...

- Сорен, - прошептала она в холодную темную ночь.

Она скучала по нему, так чертовски сильно скучала по нему. Она скучала по нему с той секунды, как ушла от него, до этого момента, когда все еще продолжала скучать. Она скучала и любила его, и отдала бы все прямо сейчас, чтобы он приехал на своем «Дукати», взял ее на руки, отвез обратно в город, уложил в свою постель, избил, трахнул и простил за то, что она ушла от него.

Но она была одна. Сорена здесь не было. И даже если он простил ее за то, что она бросила его, она все еще не могла простить его за то, что он сказал и что сделал. Если она вернется к нему, все будет как прежде. Она будет его собственностью и его владением. Он оставит паству и заставит выйти за него. Все так и будет. Ее свобода исчезнет, растворится. Он никогда больше не позволит ей доминировать над Кингсли, или над кем-либо еще, если уж на то пошло. Он совершенно ясно дал это понять.

Одна и с пятьюстами долларами в кармане, она должна была решить. Она не могла сидеть на заднице и плакать всю ночь. Хотя это, конечно, было заманчиво.

Когда-то давным-давно она была счастлива. По-настоящему счастлива. Каким-то образом она потеряла это где-то по пути. Всякий раз, когда она что-нибудь теряла - ключи от машины, водительские права, - Сорен брал ее за плечи и говорил, чтобы она возвращалась по своим следам. Идти назад от этого момента, до того, как она последний раз держала их.

Когда она в последний раз была счастлива – по-настоящему счастлива - в этом мире?

Элли мысленно вернулась назад, к той ссоре, которая произошла у нее с Сореном, к тому дню в кабинете врача, к утру, когда она проснулась с тошнотой и ее рвало так сильно, что и она, и Кингсли сразу поняли, что произошло...

Элли рукавом вытерла лицо и посмотрела на луну и звезды. Она так долго жила среди городских огней, что забыла, что луна - это не все, что есть в ночном небе. И хотя мириады звезд танцевали на небе, именно луна притягивала ее внимание. У Кингсли была оранжерея на крыше его манхэттенского таунхауса, заполненная тропическими растениями и редкими цветами в стеклянном коробе размером с большую спальню. Ей нравился аромат цветущих оранжерей и много времени Элли проводила там, читая и наблюдая за проплывающим мимо городом. Она часто ждала Сорена там, глядя сквозь стеклянные стены на Риверсайд-драйв. Она высматривала Сорена и улыбалась, когда слышала двигатель «Дукати», и видела, как он подъезжает к дому.

В последний раз, когда они с Кингсли занимались сексом, это было на кушетке в его оранжерее. Ранее тем же вечером он жестко выпорол ее в своей спальне и грубо трахнул. Но несколько часов спустя они поднялись с вином в оранжерею, и она приказала ему раздеться догола. Вокруг было так много растений, что никто не мог заглянуть в оранжерею, если только они не заглядывали с крыши, а это означало, что, возможно, Бог наблюдал за ними. Ей понравилась эта мысль. В ту ночь она облила Кинга обжигающим свечным воском, пока он не стал таким твердым и возбужденным, что умолял ее трахнуть его. Она оседлала его бедра, приняла его в себя. Пока он был в ней, а она на нем, она смотрела на луну высоко над головой и испытывала чистейшее счастье. Сорен скоро будет дома, подумала она. А до тех пор у нее был Кингсли, чтобы составить ей компанию. Сорен никогда не оставлял ее одну в отъездах. Он всегда был с ней так или иначе.

Элли снова захотелось этого, того счастья, которое она потеряла на этом пути. И последнее место, где у нее оно было, было на Манхэттене с Кингсли, в его особняке.

Может, оно все еще был там.

Она медленно поднялась на ноги и закинула сумку на плечо. Стряхнула грязь со штанов и направилась к дороге. Потребовалось два часа, чтобы добраться до города Гилфорд. Элли не стала снимать номер в отеле. Она нашла единственную в городе автобусную станцию и села в вестибюле, ожидая прибытия первого автобуса. Пока она ждала, Элли вытащила свою книгу и уставилась на нее. Страницы были мятыми и загнутыми, запачканные чернилами. Девственница. Она больше не была уверена насчет названия. Дафна была девственницей только на первых пятидесяти страницах. И девственность была в негативном свете. Хвастаться нечем. Те годы, когда Элли была девственницей, самое не интересное в ней было это недостаток секса. Кем же в действительности была Дафна? Дафна была бегуньей. Вот кем она была. Она бежала по бездорожью и по пересеченной местности, она бежала, когда Джон гнался за ней, и в конце она снова побежала, она убежала. "Бегущая" звучало не очень романтично. Может, еще что-то... может...

Элли зачеркнула слова «Девственница» на главной странице и написала новый заголовок.

Беглянка.

Вот. Так было лучше.

В 6:00 утра мальчик, который даже не выглядел достаточно взрослым, чтобы водить машину, не говоря уже о работе на автобусной станции, прибыл на свою смену. Элли была не в настроении разговаривать, поэтому, конечно, он спросил ее, как она, откуда, почему она здесь так рано.

Когда он спросил ее, куда она направляется, она ответила одним словом.

- Домой.

Глава 35

Нью-Йорк

Свободу переоценивают.

Это все, что сказала Джульетта, и все, что она должна была сказать. Кингсли мгновенно заключил ее в объятия и поцеловал так, словно если он этого не сделает, наступит конец света. И конечно же, он должен был спасти мир.

- Ты уверена что хочешь быть моей? - спросил он между затаившими дыхание поцелуями.

- Да, - ответила она. - Полностью.

- Есть вещи, которые тебе нужно знать.

- Сначала трахни меня. А уже потом расскажешь.

Кингсли рассмеялся от чистого удовольствия. Он подхватил Джульетту на руки и начал подниматься по лестнице.

- Опусти меня, - приказала она. - Я могу идти.

- Всю жизнь мечтал отнести женщину наверх по лестнице и развратить ее.

- Тогда не буду стоять на пути у твоей мечты, - ответила она и обняла руками его за шею, пока он нес ее по лестнице. Он направился прямиком в спальню, захлопнул ногой дверь за собой и бросил Джульетту на кровать. Потребовалось всего несколько секунд, чтобы раздеть ее догола и покрыть ее тело поцелуями. Он целовал ее от изящного изгиба лодыжки, вверх по мускулистым икрам, по мягкой плоти на внутренней стороне коленей, по длинной линии гладкой кожи на бедрах, пока не погрузил свой язык в нее и не заставил ее стонать для него. Его кровь пульсировала, стучала в венах. Он ощущал, как каждая мышца в пояснице и животе напряглась от потребности в ней. Он лизал клитор до тех пор, пока она не задрожала, мощно кончая с хриплым криком. Он скучал по этому звуку, по звуку ее оргазма, по ее вкусу во рту, по ее виду на его простынях. В течение двух месяцев он убеждал себя, что никогда больше не увидит ее, никогда больше не будет с ней. Кингсли обхватил ее грудь и ущипнул за соски - сильно.

- Больно, - сказала она, смеясь и отстраняясь одновременно.

- Должен был убедиться, что ты настоящая.

- Ты должен был ущипнуть себя, - ответила она.

- И что в этом интересного?

- Тебе не нужно щипать меня. Все настоящее, - ответила она. - Я жила без тебя столько, сколько могла выдержать. И не могла больше вытерпеть и дня, чтобы увидеть тебя.

Теперь он нежно целовал ее грудь, посасывая соски, пока они не затвердели у него во рту.

- Кончи в меня, - сказала она. - Пожалуйста.

Он оседлал ее бедра и вдавил ее запястья в кровать, удерживая на месте.

- О чем ты просишь меня? - спросил он.

- Без презерватива, - ответила она. Кингсли застыл. Он так сильно хотел быть внутри нее без преграды, что это причиняло боль. И он мог. Он был чист. И он знал, что она тоже чиста. Но все же...

- Ты знаешь, что случилось в последний раз, когда я обменялся с кем-то жидкостями...

- Я не забеременею. А если да... я оставлю его.

Кингсли почувствовал, как внутри него что-то открылось, как будто сейф был взломан, и все, что спрятано, все уязвимое стало явным. Его пугала такая уязвимость.

- Ты получишь мою сперму, когда заслужишь ее, - ответил он.

- Скажи мне, как ее заслужить, и я сделаю это.

- Лежи, - сказал он самым повелительным тоном. Она осталась лежать на месте.

Он подошел к шкафу, нашел черный чемодан и принес его на кровать.

- Что это? - спросила Джульетта.

- То, что я очень давно хотел использовать. - Кингсли набрал комбинацию - 2663 - и открыл чемодан. Из него он вытащил длинную тонкую металлическую цепочку с манжетой на конце. Он наклонился и пристегнул один конец цепи к столбику кровати в изножье своей кровати. Он взял манжету с другого конца цепочки и показал его на раскрытой ладони Джульетте.

- Выбери число от одного до десяти, - сказал он.

- Что я выбираю?

- Я не скажу тебе, пока ты не выберешь.

Джульетта быстро ответила.

- Семь.

- Идеально, - ответил он. Кингсли схватил ее за ногу, поставил ее ступню себе на грудь и защелкнул манжету на ее лодыжке.

- Семь дней.

- Что?

- Ты выбрала семь дней оставаться обнаженной в моей спальне, прикованной к моей кровати.

- Что? - возмутилась Джульетта.

- Не волнуйся, - ответил он покровительственным тоном. - Эта цепочка достаточно длинная, чтобы ты могла дотянуться до любого места в моей спальне и ванной. Ты останешься здесь на семь дней, прикована. Я буду приносить тебе еду, воду и все, что тебе понадобится. Ты не одеваешься. Я буду прикасаться к тебе, когда захочу, пороть тебя, когда захочу, и трахать тебя, когда захочу. И если через семь дней ты все еще будешь здесь и не попросишь меня отпустить тебя, тогда ты получишь от меня то, что хочешь. Эти условия приемлемы?

- Ты приковал меня к кровати.

- Ты жалуешься?

- Вовсе нет.

- Ты сказала, что свободу переоценивают. Давай посмотрим, как тебе понравится быть моей собственностью и моей пленницей.

- Мне это уже нравится. Но мне бы больше понравилось, если бы ты был внутри меня, - сказала Джульетта, приподнимаясь на локтях. Она раздвинула для него ноги в качестве приглашения, приглашение, которое он с готовностью принял. Он натянул презерватив и вошел в нее жестко и быстро, и она выгнулась под ним, принимая его глубже. Тонкая металлическая цепочка тихо звенела, пока он трахал Джульетту так сильно, как только мог. Приковать ее кровати было недостаточно. Ему пришлось прижать ее запястья, еще шире раскрыть ее ноги своими коленями и вбивать ее в кровать своим членом так глубоко, что он, возможно, никогда больше не вытащит его обратно. Если он умрет внутри нее, так тому и быть. Он умрет счастливым.

- Я люблю тебя, - сказал он, целуя ее в лицо.

- Я тоже люблю тебя. Я не хотела этого делать.

- Привыкай.

- Любить тебя?

- Да. И делать то, чего не хочешь. - Он одарил ее дьявольской ухмылкой, и она засмеялась радостным смехом.

- Нет ничего, что ты мог бы заставить меня сделать, чего бы я не хотела, - прошептала она, прижимаясь грудью к его груди.

- Принимаю этот вызов.

Джульетта любила грубый и жесткий секс, поэтому он был максимально груб. А потом, после того как Кинг обнял ее и поцеловал, и когда желание к ней снова переросло в лихорадку, он снял с себя всю одежду, стянул одеяло и занимался с ней любовью, пока она не смогла больше терпеть.

Он заключил ее в объятия и перекатил на себя. Джульетта положила голову ему на грудь, и они долго лежали вместе в его постели, нежась в руках друг друга.

Быть неподвижными. Быть любимыми. Быть вместе.

- Скажи мне то, что мне нужно знать, - наконец сказала Джульетта, подняв свою элегантную голову и посмотрев ему в глаза.

- Я не могу хранить тебе верность, - сказал Кингсли. - И это не по той причине, о которой ты думаешь.

- Не потому ли, что твое либидо сильнее твоего здравого смысла?

- Может быть, отчасти, - признался он. - Кроме того, я люблю заниматься сексом с мужчинами так же сильно, как и с женщинами.

- Я никогда не буду сдерживать эту часть тебя. Иногда я даже буду просить посмотреть.

Кингсли улыбнулся, но только на мгновение. Затем улыбка исчезла.

- Ты знаешь, что означает слово «Свитч»? - спросил он.

Она покачала головой.

- Тебе нравится, когда тебе причиняют боль в постели, когда тобой командуют. - Кингсли прикоснулся к синяку на ее нижней губе, который оставили ей его слишком нетерпеливые зубы.

- Очень. Мне это нужно, - ответила она.

- И мне нравится причинять тебе боль и доминировать над тобой. Но бывают моменты, когда я сам хочу, чтобы мной управляли, когда мне нужно, чтобы мне причинили боль. Я не хочу, чтобы это было частью нас. Я хочу, чтобы эта часть меня была отделена от тебя. От нас.

Она кивнула.

- Это я принимаю.

- Пожалуйста, никому не говори. Это не то, что я хочу рекламировать.

- Твои секреты - мои секреты, - ответила она. - Я сохраню их ценой своей жизни. Есть кое-что, что тебе также следует знать обо мне.

- Расскажи, - сказал он.

- Я действительно хочу детей, и я рожу для тебя. Но врач моей матери сказал, что ее болезнь может передаваться по наследству. Ты можешь подождать несколько лет, пока я не буду уверена, что это не перейдет ко мне?

- Могу, - сказал Кингсли почти с облегчением. После всего, через что он прошел с Элли, и после того, как подвел ее, он не был готов даже думать об отцовстве. - Нам стоит подождать.

- Симптомы у моей матери начались, когда она была подростком, у меня пока все спокойно. Доктор говорит, что мне не стоит бояться заводить детей. Он дал мне свое благословение. Но все же, ты должен знать, что такая вероятность существует.

- Я не боюсь, - ответил Кингсли. - Мои родители были идеальными. Мое детство было идеальным. А моя сестра все равно покончила с собой. В жизни нет никаких гарантий. Но ради тебя стоит рискнуть.

- Если у нас будет ребенок, он может быть похож на меня.

- То есть, девочка?

- Ты знаешь, что я имею в виду. - Джульетта положила руку ему на грудь, демонстрируя контраст в цвете их кожи. Он поцеловал ее руку.

- Надеюсь, наши дети будут похожи на тебя. Тогда они будут прекрасны. Не хочу уродливых детей. Я очень поверхностный.

Она рассмеялась, чтобы скрыть слезы, но Кингсли все равно заметил их.

- Кое-что еще, - ответила она. - Не думаю, что хочу выходить замуж. Я была в ловушке, слишком похожей на неудачный брак.

- Тебе никогда не придется беспокоиться, что я заставлю тебя выйти за меня, - ответил с улыбкой Кингсли. - Не в моем стиле.

- И я хочу работать, - продолжила Джульетта. - Настоящая работа, где мне платят. Мне нужны собственные деньги.

- Ты можешь работать на меня. Осенью Каллиопа уезжает в Колумбию на учебу. Мне понадобится новый ассистент.

- Работать на тебя?

- Я очень хорошо плачу. И это будут твои деньги. Если это не убедит тебя... может, «дополнительные льготы» помогут.

- Мне нравится, как это звучит, - сказала она с соблазнительной улыбкой. - Я управляла делами Жерара в его домашнем офисе. Я выполняла за него половину его работы. Если бы с ним что-то случилось, я бы с легкостью могла занять пост посла.

- Ты должна была позволить мне убить его.

- Нет, - сказала она, постучав его по кончику носа. - Никаких убийств. Это... как ты это назвал? Жесткий предел?

- В таком случае, полагаю, я должен уважать это.

Она поцеловала его в губы, в шею, в грудь, в старый шрам, который исчез вместе с болью, которую он когда-то причинил ему.

– Еще кое-что, mon roi.

- Говори, - сказал он.

- Я хочу ошейник, - сказала она.

- Почему? - спросил он, удивленный ее просьбой.

- Ты сказал мне, что никогда не надевал ошейник на женщину. Или мужчину. Я дам тебе свободу быть с тем, с кем пожелаешь. Но я хочу кое-что взамен, то, что ты никому другому не давал. Это нужно для нас.

Кингсли наклонил голову и поцеловал ее. Затем он выскользнул из-под нее, схватил с пола свои брюки и натянул их. Где-то в его спальне…

Он вернулся к шкафу и нашел сумку, которую брал с собой на Гаити. Он не распаковал ее. И он все еще был там.

Из запертой шкатулки на самый верхней полке он достал нож, который брал на множество своих миссий, пока служил в Легионе.

Когда он вернулся к кровати, Джульетта села. Даже обнаженная она выглядела элегантной и величественной, властной, грациозной. Она была воплощением всего, чего он хотел в женщине. И он никогда не отпустит ее.

Кингсли поставил сумку на кровать и расстегнул ее. Он достал черный ремень, который был его сувениром после ночей с Сореном в школе. Сорен порол Кингсли ремнем, а Кингсли порол им Джульетту. Он оставил раны на них обоих, поэтому тот будет ошейником. Он обернул его вокруг ее шеи и кончиком ножа проделал дырку для пряжки. Измерив ее шею, он провел по коже ножом, отрезав лишнее. Кингсли снова обернул его вокруг ее шеи и на этот раз застегнул.

- Вот, - сказал он, восхищаясь ее изящной шеей, теперь украшенной черным кожаным ошейником. - Идеально.

Он просунул пальцы между ошейником и ее кожей. Потянув за него, она подалась вперед, ближе... ближе... Поняв намек, Джульетта соскользнула с кровати на колени и взяла его член в рот.

Неделя обещала быть хорошей.

В полночь, когда он и Джульетта наконец сдались сну, Кингсли проснулся от ступора, вызванного сексом и доминированием и испытал поразительно приятное ощущение счастья быть в сознании. Джульетта крепко спала рядом в его постели, цепочка на ее лодыжке свисала из-под простыни на пол. Она принадлежала ему. Привязана к нему, прикована к нему, в его ошейнике... вся его. И она обещала родить ему детей когда-нибудь, когда будет готова.

Он коснулся лица Джульетты, она пошевелилась во сне и улыбнулась. Там... Если бы он мог смотреть на нее и на то, что у них могло быть вместе, может, со временем пустота, которую он чувствовал в отсутствие Элли, пройдет и заживет, и она станет еще одним шрамом в длинной череде шрамов, которые он носил на своем теле и в своем сердце.

Но Кингсли не хотел, чтобы она была шрамом. Шрам был напоминанием о боли. Он хотел боли.

Спящей Джульетте он прошептал обещание.

- Моя драгоценность, я не могу отдать тебе все свое сердце. Но ту часть, которую могу отдать, - она не разбита и не изранена. Я отдам тебе все лучшее, что у меня есть, и буду защищать тебя от худшего всю оставшуюся жизнь.

Кингсли двинулся, чтобы поцеловать ее. Он хотел разбудить ее поцелуями и снова трахнуть. Он предупреждал, что будет брать ее, когда захочет, и был полон решимости сдержать это обещание.

Прежде чем его губы коснулись ее, он что-то услышал.

Звонок в дверь.

Кингсли перекатился на спину и зарычал.

Кого, черт возьми, принесло среди ночи к его двери?

И когда он успел превратиться в человека, который спрашивает себя, кого, черт возьми, принесло среди ночи к его двери?

Каллиопа права. В особняке было слишком тихо. Ему стоит изменить это.

Кингсли неохотно оторвался от Джульетты. Он натянул брюки и рубашку и вышел из спальни. Направляясь к лестнице, он бросил взгляд налево, на закрытую дверь спальни. За дверью находилась пустая комната, которая когда-то принадлежала Элли. Это была идея Сорена, чтобы она переехала к нему, не то, чтобы Сорен сказал ей. Он хотел, чтобы она была под защитой, под присмотром, чтобы она была в безопасном месте. Мартышкин труд, и Сорен должен был знать это лучше, чем кто-либо другой. Безопасность была иллюзией. В одно мгновение у тебя лучший секс в жизни на крыше роскошного особняка на Риверсайд-Драйв. А в следующий момент тебя выворачивает в унитаз, и ты сталкиваешься с самым сложным решением в жизни. С Джульеттой он будет лучше. Будет лучше заботиться о ней. Никто не знал, как много она для него значила, и поэтому ни у кого не возникнет искушения отобрать ее у него.

Спускаясь по лестнице, он увидел Каллиопу в халате, идущую к двери.

- Я открою, - сказала она, обращаясь к нему. - Возвращайся в постель.

- Лучшая идея, которую я слышал за весь вечер, - ответил он, радуясь тому, что Каллиопа была дома в безопасности после свидания. Он повернулся и снова начал подниматься по лестнице.

Затем он услышал смех, и какой это был смех. Смех, от которого снова зажегся свет.

- Я тоже рада тебя снова видеть, детка, - сказала Элли. Кингсли медленно обернулся и увидел Элли в объятия Каллиопы, которую обнимали до полусмерти.

У него свело внутренности, и ему пришлось ухватиться за перила лестницы, чтобы не упасть. Позади себя он услышал, как Каллиопа говорит быстрым, задыхающимся голосом. Ее голос повысился на целую октаву. Она разбудит собак, если не успокоится.

Он стоял на площадке первого этажа и смотрел вниз на Элли. Прямо здесь. Перед его глазами. Она посмотрела на него и улыбнулась.

- Привет, - сказала она ему.

- В мой кабинет, - ответил он. - Сейчас же.

Улыбка исчезла и маска повиновения, которую она носила, когда подчинялась, появилась на ее лице. Она молча начала подниматься по лестнице, следуя за ним.

Как только они оказались в кабинете, Кингсли включил небольшую лампу от Тиффани. Он указал на кресло перед его столом.

- Сядь, - приказал он. Он не знал, почему вел себя так властно и по-диктаторски, за исключением того, что ему была невыносима мысль о том, что она снова сбежит.

Элли села в кресло. Он сел на край стола перед ней. Он хотел возвышаться над ней, и он это сделал.

- Почему ты вернулась? - спросил он.

- Мне нужна работа.

- Ты здесь просить о работе?

- Кинг, я...

- Ты не можешь уйти, а потом явиться почти год спустя и называть меня Кингом. Обращайся «сэр» или вообще никак не обращайся ко мне.

Он видел, как она крепко сжала челюсти.

- Да, сэр, - ответила она, и он услышал сопротивление, с которым она произнесла слова.

- Ты даже не представляешь, как я на тебя зол, - сказал Кингсли, понимая свой гнев и признавая его. Она исчезла и не писала, не звонила, не сообщила, жива ли она. - После всего, через что мы прошли...

- Мы? - Она подняла на него глаза и встретилась с ним взглядом, явное нарушение всех правил, которым должен был следовать сабмиссив. - Через что мы прошли? Сэр.

Вот. Она задала этот вопрос. Они могли бы поговорить об этом, о беременности, о принятом ею решении и о той ошибке, которую он совершил, позволив ей пройти через это в одиночку.

Или он мог бы отпустить это, оставить. Это было в прошлом, и они должны оставить это там.

- Как ты? - спросил он вместо этого.

- Выживаю. Ты?

- Тоже.

Он ждал, что она спросит о Сорене. Она молчала. Либо она уже знала, либо не хотела знать. Он поставил бы свои деньги на последнее. Сам хотел бы этого не знать.

- Где ты была?

- У мамы.

- Все это время ты была в монастыре? - спросил он.

- Да. Я ушла.

- Неужели ты...

- Не хочу говорить о монастыре.

Он поднял руки в знак капитуляции.

- О чем ты хочешь поговорить?

- Я уже сказала. Мне нужна работа. Я кое-что делаю со своей жизнью. Кажется. Наверное. - Она беззвучно рассмеялась. - Но я на мели и без дома, мне нужна помощь.

- Должно быть, больно признавать это.

- Посмотри на меня. Ты думаешь, у меня на данный момент осталась хоть капля гордости? - спросила она. Он посмотрел на нее, как и было приказано. Она выглядела худой, усталой и очень бледной. Но красота осталась, ее глаза горели новым пламенем, которого он никогда раньше не видел. За эти месяцы она прошла через Ад и пережила пламя, но сохранила огонь в себе.

- Думаю, гордость, единственное, что у тебя осталось.

Она посмотрела ему в глаза холодным и проницательным взглядом, который пронзал его насквозь. Если бы у него были слова, написанные на его душе, ее глаза могли бы прочитать их.

- Я написала книгу, - наконец сказала она. - Кое-кто заинтересован в ней. Но мне нужна работа. Есть какие-нибудь вакансии в «Запонках»? - спросила она. «Запонки» - частный клуб-салон для бондажа, который Кинг открыл три года назад.

- Я продал «Запонки» за десять миллионов, пока тебя не было. Очень ценная недвижимость.

- Ладно. Что насчет «Le Cirque»?

- Продан. Двадцать миллионов.

- Твоя империя сокращается.

- Au contraire. Просто изобретаю себя заново.

- Могу я помочь?

- Вероятно, можешь. Но сначала... скажи мне точно, что тебе нужно.

- Деньги.

- Я могу дать тебе деньги.

- Я не хочу, чтобы ты давал их мне просто так. Я хочу заработать их. На самом деле они не мои, если я не заработаю их сама.

- И она говорит, что у нее нет гордости. - Кингсли усмехнулся, но не Элли. Она посмотрела на него холодным и жестоким взглядом, таким же безжалостным, каким Сорен когда-либо смотрел на него.

- Я пойду, - сказала Элли, вставая. Но Кингсли положил ногу ей на бедро.

- Сидеть, - приказал он. Он знал, что если позволит ей уйти из его дома сегодня вечером, то никогда больше ее не увидит.

- Сижу, сэр, - ответила она. Каждый раз, когда она говорила «сэр», ему казалось, что она насмехается над ним. Она всегда издевалась над ним и ему это нравилось.

- Скажи мне вот что... чем ты хочешь заниматься?

- Всем, что позволит оплатить счета, - ответила она.

- Что угодно, chérie? Хоть что-нибудь?

Она поморщилась от chérie. Очевидно, она была не в том настроении, чтобы поддаваться очарованию.

- Просто работа, Кинг. Я буду официанткой в клубе, буду мыть полы - мне плевать.

Он наклонился и взял ее за подбородок. На секунду она испугалась. Но затем страх рассеялся.

- Non. Не официантка, ни прислуга.

- Тогда кто?

- Тебе нужны деньги. Ты уже стоишь целое состояние, - сказал он. С ее лицом, телом, репутацией и правильной подготовкой она сидела на золотой жиле и даже не подозревала об этом. Мужчины отдали бы правую руку на отсечение, чтобы поцеловать ноги этой женщины. И что еще лучше, они отдали бы все свои кошельки. Все в их мире знали о ней как о сабмиссиве Сорена. А это означало, что все в их мире знали о ней. Один только фактор любопытства заставил бы их выстроиться в очередь на весь квартал.

- О чем ты?

- Извращения – это своего рода валюта. Ты бы удивилась, если бы узнала, что это может тебе дать.

- Ты хочешь, чтобы я подчинялась за деньги? Ладно. Как ты говоришь, если готова быть выпоротой бесплатно, почему бы не получать за это деньги.

Он покачал головой, цокнул пальцем прямо ей в лицо.

- Никакого подчинения. Нет, если мы оба хотим жить, - сказал он, и Элли понимающе улыбнулась. Сорен убьет их обоих голыми руками, прежде чем позволит своей Малышке подчиниться другим мужчинам за деньги. Он может убить их обоих голыми руками в любом случае, поэтому, если им суждено было умереть, то почему бы не с плетью в руках.

Кингсли представил сцену, сцену, где эта женщина стоит в полный рост, в черных кожаных ботфортах, зашнурованных до бедер, со стеком в руке и садистским блеском в глазах. Он не знал более жестокого садиста, чем Сорен, и никогда не видел более красивого Доминанта, чем Элли.

Элли тоже была жестока в ее собственном смеющемся стиле. Сорен серьезно относился к боли. Элли - нет. Он причинял боль, потому что был вынужден. Она причиняла боль, потому что сама этого хотела. И когда она хотела причинить боль, ты хотел получить эту боль.

- Элли... chérie... Maîtresse, - сказал он, приподнимая ее подбородок, чтобы встретиться с ней взглядом. - Ты больше не будешь служить.

- Тогда какого черта я буду делать?

Кингсли низко наклонился, словно собирался поцеловать ее. Вместо этого он приблизил губы к ее уху и прошептал:

- У меня есть идея получше.

Глава 36

2015

Шотландия

- А остальное - история, - сказал Кингсли.

Нора протянула руку, и они с Кингсли чокнулись бокалами.

- Еще один тост, - сказала Нора. Кинг снова протянул свой бокал.

- За что? - спросил Кингсли.

- Ты выбил из него все дерьмо, - рассмеялась она и посмотрела на Сорена через плечо. Он пристально смотрел на нее.

- Это больно, - ответил Сорен. - Я не мог сделать полный вдох в течение двух недель.

- От меня сочувствия не получишь, блонди, - ответила Нора. - Однажды в твоем подземелье ты вывихнул мне запястье, и я не могла две недели мастурбировать.

- Ты сама вывихнула свое запястье.

- Потому что ты щекотал меня.

- Если бы ты отнеслась к этому как хорошая девочка, и не дергалась так...

- Как я терплю его двадцать два года? - спросила она у Кингсли.

- Божественная тайна, - ответил Кингсли. Все еще смеясь, он посмотрел на Сорена. - Ты знаешь как. Это был год, когда я встретил Джульетту, чуть не убил из-за нее мужчину, вернулся домой и вернул все, что потерял, а потом еще кое-что.

- Хороший год для тебя, - ответил Сорен.

- Тяжелый год. - Кингсли встретился взглядом с Норой.

- Очень тяжелый год, - согласилась она.

- Ты когда-нибудь снова разговаривала с Кайри? - спросил Сорен.

- Нет. - Нора допила последние капли вина и уставилась на дно опустевшего бокала. - Я долго злилась на нее за то, что позволила мне уйти без нее. Затем злилась на себя за то, что была настолько глупа, ожидая, что она уйдет со мной. Я позволила церкви забрать тебя. Может, я думала, что Бог в долгу передо мной.

- Она осталась в ордене?

- Да, насколько я знаю. Когда закончит свое послушничество, она вернется в аббатство Моникан в Северной Калифорнии. Возможно, она все еще там. Или ушла. Однажды я спросила о ней у своего агента, но они больше не общаются.

- Ты думаешь о ней? - спросил Кингсли.

- Иногда. Не часто. Что было, то было. Теперь прошло. Как только я вернулась в твой особняк... все это было похоже на еще один сон. Честно говоря, я даже не думаю, что Кайри была склонна к БДСМ. Она просто хотела быть с кем-то до того, как произнесет свои финальные клятвы, и когда я решила уйти, она знала, что ей придется лгать, чтобы отпустить меня без нее. Сегодня вечером я впервые за много лет подумала о ней. Замок напомнил мне аббатство. Хотя... - она улыбнулась своему окружению, - кровати намного больше.

- Хвала Богу за это, - сказал Кингсли. - Не могу трахаться на односпальной кровати. Я уже давно не ребенок. - Кингсли посмотрел на Сорена, который лишь покачал головой в притворном отвращении.

- Вам двоим нужно немного побыть наедине? - Спросила Нора. - Могу пойти проверить торт. И попробовать его на вкус. Весь.

- Останься, - ответил Сорен. - Если он слишком устал для Джульетты, он слишком устал и для меня.

- Неправда, - ответил Кингсли. - Мне не нужен стояк, чтобы доминировать.

Нора застонала, рухнула на бок и накрыла голову подушкой.

- Мне не нужно это слышать, - сказала она из-под подушки.

Сорен убрал подушку и посмотрел на нее сверху вниз.

- Повзрослей, - сказал он.

- А нужно?

Она снова села и начала говорить что-то вроде «Пожалуйста, не делай мою жизнь еще более странной, чем она есть», когда в дверь постучали.

- Я знаю, что он там. - Из-за двери донесся голос Джульетты. - Ты не можешь прятаться вечно, французский трус.

- Входи! - крикнула Нора, прежде чем Кингсли успел ее остановить. Джульетта вошла с Селестой на руках.

- Я не прятался, - ответил Кингсли. - Мы предавались воспоминаниям. Этим занимаются перед свадьбой. И почему она не спит? - спросил он, забирая Селесту из рук Джульетты. - Почему вы до сих пор не спите, юная леди? - спросил он на французском.

- Твоя дочь ждет поцелуя на ночь, - ответила Джульетта. – И я тоже.

- Я не устала, - сказала Селеста, обнимая его за шею. Она была прекрасной маленькой девочкой, которая действительно пошла в мать, особенно в своем характере. И она определенно держала своего отца в своих крошечных коготках, как и ее мать. - Я не могу уснуть, пока ты не поцелуешь меня.

Кингсли поцеловал ее в кончик носа.

- Лучше? - спросил он.

- Еще.

Он поцеловал ее снова.

- А теперь спать.

- Еще нет, - сказала Нора. - Она и меня должна поцеловать перед сном.

- Поцелуй своих тетю и дядю, - сказал Кингсли, хлопая ее по попке в крошечной розовой пижамке. Нора протянула руку и помогла Селесте пройти по смятым простыням и грудам подушек на кровати.

- Ты готова к завтрашнему важному дню? - спросила Нора, заглядывая глубоко в ее темно-карие глаза. - Ты приготовила лепестки?

- Я готова, - ответила она, торжественно кивая. Она протянула свою маленькую ручку и положила ее на шею Норы. - Qu’est-ce que c’est?

- Ты знаешь правило, - напомнила ей Нора фальшиво строгим голосом. Селесту воспитывали на двух языках, и научить ее тому, что не все говорят по-французски, было самой трудной частью процесса. - Французский с Maman и Papa, английский - со всеми остальными.

Селеста зарычала.

- Задай свой вопрос еще раз, - сказала Нора.

- Что это? - Селеста похлопала по ошейнику Норы. - Эта штука у тебя на шее.

Кингсли усмехнулся, а Джульетта вздохнула. Любой ребенок, выросший в доме Кингсли Эджа, обязательно получит интересное и основательное образование в области альтернативного образа жизни.

- Как ты думаешь, что это такое? - спросила Нора.

- Похоже на собачий ошейник.

- Это он и есть. Разве ты не знала, что я собака? - Нора зарычала и гавкнула, а Селеста разразилась смехом. Нора игриво укусила ее за шею.

- Не заводи ее перед сном, - сказал Кинг Норе.

- Она делает то же самое со мной, - сказал Сорен. Нора не могла решить на кого смотреть - на Кингсли или на Сорена - поэтому посмотрела на них обоих.

- Иди поцелуй своего дядю перед сном, - сказала она Селесте. - А затем спать, чтобы у меня не было проблем с твоим папой.

Селеста чмокнула Сорена в щеку, и он поцеловал ее в ответ. Джульетта подхватила дочь с кровати и снова заключила в объятия.

- Кстати, я слышала хорошие новости, - сказала Нора. Джульетта улыбнулась. - Я очень рада за вас обоих.

- Спасибо, - ответила она и кивнула на Селесту. - Кое-кто еще не знает.

- Знает что? - спросила Селеста.

- Что тебе пора спать, - ответила Джульетта.

- Я знала. - Селеста закатила глаза, всезнайка в три года.

- Ты идешь спать? - спросила Джульетта Кингсли.

- Это безопасно? - спросил он.

- Я ничего не обещаю. Но тебе следует оставить их наедине. - Джульетта посмотрела на Сорена и Нору. - Они несколько недель не видели друг друга.

- Ладно. Я готов, - сказал Кингсли.

- Вот именно. - Джульетта ткнула пальцем ему в грудь. – Это хорошо, что я уже «в ожидании» или этот килт создал бы мне проблему.

- Это ты проблема, - ответил ей Кингсли. - Я скоро буду. Не засыпай.

Джульетта наклонилась и поцеловала его, прежде чем пожелать всем спокойной ночи и уйти с Селестой. Она одарила Кингсли последним «тебе лучше вести себя прилично» взглядом, и ушла.

- Боже, я везунчик, - сказал Кинг. - Что я такого сделал, чтобы заслужить ее?

- Приковал ее к кровати на неделю? - спросила Нора. - Один из способов заполучить девушку.

- Это была хорошая неделя. - Кингсли встал. - Надо проверить, упаковала ли она цепи для лодыжек.

- Спокойной ночи, Кинг, - сказала Нора. - Постарайся пережить эту ночь. Нам нужны все наши шаферы в целости и сохранности.

Кингсли посмотрел на нее, на Сорена и рассмеялся.

- Это чудо, не так ли? - спросил Кингсли. - После всего, через что мы прошли друг с другом, мы все еще вместе. Все. Гребаное чудо.

Нора рассмеялась.

- Чудо - подходящее слово.

- В Новом Завете, - сказал Сорен самым торжественным тоном проповедника, - слово «чудо» не используется в большинстве переводов. Вместо этого появляется фраза «знамения и чудеса». Предпочитаю эту терминологию. Чудо - это дискретное действие, особенное само по себе, но не имеющее для него большего значения. Однако, знамение пытается нам кое-что сказать.

- Как думаешь, что это за знамение? - спросил Кингсли. - Что мы все еще вместе после всего?

- Я знаю, - ответила Нора.

- Что же это? - Кингсли скрестил руки на груди и прислонился к столбику кровати.

Нора расстегнула цепочку, которую всегда носила, с двумя выгравированными кольцами, которые Сорен подарил ей два года назад, и небольшой серебряный медальон, который Нико попросил ее носить, пока они были в разлуке.

- Твой сын дал это мне, - сказала она, открывая медальон. - Нико сказал, что мои распутные истории напоминают ему Кентерберийские рассказы. Поэтому он подарил мне его.

Она протянула его Кингсли.

- Amor vincit omnia, - прочитал Кингсли. Он посмотрел на Сорена, ожидая перевода.

- Любовь побеждает всё, - сказал Сорен.

- Вот что за знамение, - сказала Нора. - Мы трое. Эта свадьба. Все. Amor vincit omnia.

- Аминь, - добавил Сорен.

- На это, - сказал Кингсли, - даже я скажу «аминь». - Он вернул Норе медальон. Она повесила его на цепочку и вернула ее на шею, где ему и место.

- Я провожу тебя, - сказал Сорен Кингсли, и Нора сдержала улыбку. Они вместе вышли из комнаты, она забралась в постель и свернулась возле подушки Сорена. Он спал на правой стороне кровати и, без сомнения, будет возражать, если она украдет его сторону. Хорошо.

Она притворилась спящей и продолжала притворяться, даже когда услышала, как открылась, закрылась и заперлась дверь. Было нелегко продолжать эту игру, когда она почувствовала губы Серена на своем плече.

- Ты поцеловал Кинга перед сном? - спросила она, стараясь не улыбнуться.

- Целый замок, полный людей, которые подписали соглашения о неразглашении? Конечно, поцеловал.

Она хихикнула и глубже забралась под одеяло. Сорен продолжал целовать.

- Он счастлив, - сказала она. - Никогда не видела Кингсли таким счастливым, как за последние два года.

- У него есть Джульетта, Нико, Селеста...

- Ты, - добавила Нора. - У него есть ты. И что еще лучше, ты будешь в его полном распоряжении, когда я буду во Франции с Нико.

- Я обещаю, к тому времени, как ты вернешься домой от Нико, он будет более чем счастлив вернуть меня.

- А я буду более чем счастлива принять тебя обратно. - Нора перевернулась и улыбнулась ему. - А как насчет тебя? Ты счастлив?

Он медленно кивнул.

- Счастливее, чем когда-либо за всю свою жизнь. В старении есть свои преимущества. Прошлое теперь кажется древней историей, пылящейся на книжной полке. Призраки наконец-то перешли на другую сторону.

- И ты превращаешься в серебристого лиса, - сказала она, проводя пальцами по его волосам, светлым и седым. - Еще одно преимущество взросления.

Он улыбнулся, взял ее за руку и поцеловал.

- Перспектива. Это самое большое преимущество. Могу оглянуться назад и увидеть свою жизнь издалека и с большой высоты. И, оглядываясь назад, в частности, на тот год, я вижу, что я тебе кое-что должен. Давно назревшее извинение. И, конечно же, твой приз.

- Приз? - Она села в постели и захлопала ресницами, глядя на него. - Я почти забыла о призе.

- Закрой глаза и протяни руки.

Она нехотя подчинилась.

- В последний раз, когда я играла в эту игру с Гриффином, - сказала она, - я не получила желаемого приза.

- Ты захочешь получить этот приз, - ответил Сорен. Он вложил что-то в ее ладони, что-то тонкое и гладкое. - Открой глаза.

Она открыла их, как было приказано, и увидела, что в руках у нее стек. Тонкий, из черного отполированного дерева, с белой резной костяной рукояткой.

- Это...?

- Это та же самая рукоятка, - ответил Сорен. - Но нам пришлось заменить сам стек.

Нора с трепетом смотрела на него. Это был не совсем тот стек, который подарил ей Кингсли много лет назад, и который Сорен разломал на три куска. Но он был очень похож, и при виде его, ее тело покрылось мурашками.

- Где ты это взял? - спросила она, глядя на него снизу вверх.

- Джульетта помогла с реставрацией. Она знает, где Кингсли берет все свои игрушки.

- Ты же знаешь, что у меня больше десятка разных стеков.

- Будет несколько десятков плюс один, - ответил он. - С моей стороны было неправильно ломать его, и я должен был заменить его много лет назад.

- Так вот почему ты хотел узнать о том годе? - спросила она, скользя рукой по деревянному стрежню к кожаному наконечнику. Деревянный стек мог причинить такую же боль, как и ротанговая трость. Даже мог рассечь кожу. Жестокое дьявольское орудие - ей не терпелось применить его на ком-нибудь.

- Недавние события напомнили тот год.

- Какие недавние события? Я и Нико?

- Да, - ответил он, заправляя прядь волос ей за ухо. - Кинг предупредил меня, когда тебе было шестнадцать лет, что ты не такая покорная, какой я думал, что хотел тебя видеть. Я проигнорировал его предупреждения, самодовольный в своей уверенности, что ты всегда будешь повиноваться мне, независимо от того, кем ты была в своем сердце.

- Я действительно обещала, что буду повиноваться тебе вечно. Я долго пыталась, столько, сколько могла.

- А я пообещал тебе все. Частью этого всего должно было быть позволить тебе быть такой, какая ты есть, а не пытаться заставить тебя быть такой, какой я хотел. И теперь, когда вы с Нико вместе, и мы с тобой никогда не были так счастливы, как сейчас, я понимаю, как глупо было бояться.

Это было правдой. Они никогда не были так счастливы вместе. У Сорена были она и Кингсли, у нее был Сорен и Нико. Они оба жили той жизнью, для которой их создал Бог, и это, как она обнаружила, было ключом к счастью.

- Я бы тоже испугалась. Если бы ты вернулся из Рима и сказал, что решил, что теперь ты сабмиссив и больше не будешь доминировать, не думаю, что восприняла эту новости лучше, чем ты воспринял мои новости. - Она рассмеялась при одной этой мысли. - Для меня ты воплощение двух мужчин - Отец Маркус Стернс и Сорен, - и я люблю вас обоих. Я Элеонор и Нора. Я так долго злилась на тебя, потому что я любила вас обоих, а ты не хотел любить двух меня.

- Я пытался защитить тебя, а сделал только хуже.

- Хуже? Нет. Сложнее? Да, но не хуже. Я бы никогда не начала писать романы, если бы не бросила тебя. А если бы не начала писать, я бы никогда не встретила Зака. И... ты знаешь. - Она улыбнулась. Он поддел ее подбородок в той отеческой манере, в какой обращался с ней.

- Мы знаем, что Бог все обращает во благо для тех, кто любит Его и кого Он призвал по Своему замыслу, - ответил Сорен.

- Мне кажется, я где-то это слышала, - сказала она.

- Ты должна знать, что как бы сильно я ни любил свою Элеонор, мою Малышку, я также люблю госпожу Нору. Мне потребовалось больше времени, чтобы влюбиться в нее, но теперь я люблю ее так же сильно, как люблю свою Элеонор.

- И так же сильно, как твоя Элеонор любит тебя.

Она провела пальцем по резьбе на рукоятке и вспомнила прилив силы, который почувствовала, когда Кинг впервые вложил его ей в руку. Она все еще чувствовала этот порыв каждый раз, когда держала в руке стек. Где же Нико и его прекрасная спина, когда он так нужен?

Она поднесла стек к губам и поцеловала его.

- Спасибо тебе. Он прекрасен. Даже не могу передать, сколько для меня значит - вернуть свой первый стек. По крайней мере, часть его.

- Используй его мудро и правильно.

- Я использую его, чтобы выбить дерьмо из первого человека, пока он не завизжит как маленькая сучка.

- Как и задумал Бог.

Нора рассмеялась и поцеловала Сорена.

- Я люблю тебя, Сорен, - сказала она. - И я люблю вас, отец Стернс.

- И? - подсказал он.

- И я люблю вас, мой господин. Отныне и навеки.

Элли отстранилась от поцелуя и взяла его за запястье. Она вложила стек в его ладонь.

- Не окажите ли мне честь окрестить мой стек за меня? - спросила она.

- Разве ты не собиралась ложиться спать? - спросил он.

- С тобой, я всегда предпочту игру сну. Сэр, - добавила она в конце.

- Завтра у тебя насыщенный день. Уверена, что хочешь синяки?

- Черное и синее сочетается со всем. Особенно с белым, - ответила она. - Пожалуйста, сэр?

- Что ж... - сказал Сорен затяжным, а следовательно, абсолютно фальшивым вдохом. - Раз уж ты так любезно попросила...

Он вцепился в ее ошейник и стащил ее с кровати на ноги. Она стояла неподвижно, пока он раздевал ее, двигаясь только для того, чтобы помочь ему снять с нее кофточку и пижамные штаны. Он оставил ее стоять обнаженной у кровати, а сам подошел к ее сумке с игрушками. Он достал веревочные манжеты, положил их на кровать. Он развернул Элли лицом к столбику кровати и поднял ее руки. Она позволила ему двигать ею, манипулировать ее телом так, как он хотел. Счастье заключалось в том, чтобы отдаться ему, отдать свое тело и свою жизнь в его руки, зная, что, когда он закончит, он вернет ее, и она снова будет принадлежать самой себе.

Сорен завязал манжеты вокруг верхней части столбика кровати и просунул ее руки в петли, туго стянув их вокруг запястий.

Нора ждала первого удара стека. Но он остался лежать на кровати. Вместо этого Сорен встал прямо позади нее, обхватил руками ее голову и положил их ей на лицо. Медленно и нежно он провел руками по ее волосам, ушам, шее и плечам. Он скользил ими вверх и вниз по ее спине, вверх и вниз по ее рукам. Много лет прошло с тех пор, как он делал подобное, как он клеймил ее тело, касаясь каждого дюйма. Он провел руками по внутренней стороне ее бедер и по икрам. Она вздрогнула, когда его пальцы ласкали ступни ее босых ног. Он двинулся вверх по ее телу, касаясь живота, бедер, груди и вплоть до шеи. Не было такой части ее тела, к которой бы он не прикасался.

Положив руку ей на горло, он откинул ее голову назад так, чтобы она упиралась ему в грудь.

- Почему ты плачешь, Малышка? - спросил он.

- Потом что я люблю тебя, сэр.

- Ты боишься?

- Больше нет.

Сорен снова поднес руки к ее лицу и коснулся ее слез.

Он поцеловал ее в шею там, где ошейник касался ее плоти. Стоило Сорену отстраниться, как Элли тут же почувствовала, как скучает по теплу его тела. Он поднял стек с кровати, и Нора собралась с духом. Первый удар пришелся ей на несколько дюймов выше задней части колена. Красная полоса огня прошла по ее коже. Второй удар пришелся ей в середину бедра. Она вскрикнула от боли. Этот оставит синяк.

Звук был не худшей частью, хотя этот резкий звук, рассекающий воздух, определенно, усиливал агонию ожидания. Как только она услышала этот звук, было уже слишком поздно. Его не остановить. Он ударил ее по меньшей мере еще дюжину раз, хотя боль пронзила ее мозг, и она потеряла способность считать. Десять раз. Сто раз. Какая разница? Сорен причинял ей боль до тех пор, пока она не могла больше терпеть, а затем брал ее, пока она не переставала ощущать боль.

Когда порка закончилась, Сорен поднес стек к ее губам.

- Целуй, - приказал он, и она поцеловала кожаный наконечник. - Что мы говорим?

- Спасибо за порку, сэр.

Он не сразу развязал ее. Вместо этого он оставил ее там, пока протирал стек мягкой тканью, чтобы очистить его, завернул в черный войлок, который шел в комплекте, и убрал в ее сумку для игрушек. Двенадцать лет назад мысль о том, что она исследует свою Доминантную сторону, привела его в такую ярость, что он разломал ее стек на три части. Теперь он относился к нему с тем же уважением, с каким относился к своим собственным орудиям садизма. Она снова чуть не заплакала, наблюдая, как он заворачивает ее стек и убирает его для нее. Они так далеко зашли вместе. Ей не терпелось увидеть, куда они пойдут дальше.

Сорен вернулся к ней и прижал руку к рубцам на ее спине. Она вздрогнула и поморщилась, когда каждое его прикосновение возобновляло ее боль.

- Ты моя? - спросил он.

- Я твоя. Навсегда.

И она была своя. Но она также принадлежала ему и всегда будет принадлежать.

Наконец Сорен высвободил ее запястья из манжет. Он повернул ее и наклонил над кроватью, широко раздвинув ноги. Она услышала, как он снимает одежду, и стала влажной от предвкушения того, что он войдет в нее. Стоя у нее за спиной, он раскрыл ее пальцами, и она выдохнула от удовольствия, зарывшись руками в простыни.

Он открывал ее, и она не могла вынести ожидания, и ясно дала понять это своими мольбами о пощаде. И наконец он сжалился над ней. Одним сильным толчком он вошел в нее на всю длину, туда, где она хотела его, где ему было место. Положив руки ей на бедра, он двигался взад и вперед, пока каждый ее вздох не превратился в стон. Интенсивность толчков заставила ее пошатнуться. Она чувствовала его животом. Его пальцы шире раздвинули губы ее киски, затем нашли ее клитор и погладили его, вызывая маленькие взрывы экстаза по всему телу. Она выгнула спину, раздвинула ноги и приподняла бедра, чтобы предложить ему еще больше себя. Его свободная рука схватила ее сзади за шею до боли, пока он врезался в нее. И когда она больше не могла этого выносить - ни боли, ни удовольствия, - Сорен вышел из нее, толкнул на кровать и перевернул на спину.

Их губы слились в голодном поцелуе. Она неистово хотела его и притянула его ближе, чтобы он навис над нею и снова погрузился внутрь.

Он пожирал ее рот, пока трахал ее, и она нетерпеливо прижалась к нему своими бедрами. Они стали ничем иным, как телами, ничем иным, как горящей плотью и потребностью друг в друге. Сорен прижал ее руки к кровати, прижал так сильно, что она вскрикнула. Ее возродившаяся боль возобновила его удовольствие, и он опустил голову, чтобы пососать ее соски. Это было то, что ей нужно, чтобы подтолкнуть ее прямо к краю, и там, на краю, она зависла, когда давление нарастало, каждый нерв в ее бедрах покалывал и дрожал, вибрируя от блаженства. Нора уперлась пятками в кровать и приподняла бедра. Основание его члена задело ее клитор, и она кончила с тихим вздохом, ее руки сжимали пустой воздух, а его пальцы сжимали ее запястья.

Когда она кончила, Сорен входил в нее быстрыми мощными толчками, которые закончились финальной фрикцией. Его тело напряглось и замерло напротив нее, когда он кончил, изливая в нее свою сперму, наполняя и наполняя ее. Когда все было закончено, он перевернулся на спину и увлек ее за собой. Она нежилась на его теле, наслаждаясь его кожей, прижатой к ее коже, его сердцем, прижатым к ее сердцу.

- Я не жалею, что я ушла от тебя тогда, - сказала Нора, поднимая голову, чтобы поцеловать его. - Но мне жаль, что мне потребовалось так много времени, чтобы вернуться.

- Не сожалей. Засыпай. Завтра у нас важный день.

- Все будет хорошо, - сказала она, снова кладя голову ему на грудь и погружаясь в сон. - В конце концов, это всего лишь свадьба.

- Ты знаешь, что я не об этом говорю, - сказал он, запуская руку в ее волосы и сжимая ее затылок.

Нора закрыла глаза и вдохнула. Сорен пах, как зимняя ночь, и хотя зимние ночи были холодными и жестокими, они были свежими. И Нора с радостью пожертвовала бы теплом ближайшей звезды, чтобы увидеть свет самой далекой.

- Знаю.

Глава 37

Утро было солнечным и ярким, и Нора проснулась в одиночестве. Она огляделась, позвала Сорена по имени и не получила ответа. Зная Сорена, он, вероятно, отправился на пробежку, чтобы сжечь лишнюю энергию, лишний стресс. Бегать ради удовольствия... доказательство того, что Сорен был таким же мазохистом, как и садистом.

Нора выбралась из постели и дотронулась до своей шеи. Ее ошейник исчез, заперт в коробке, где он будет лежать до тех пор, пока Сорен снова не захочет поиграть с ней в свою жестокую игру. Она натянула пижаму, которую бросила прошлой ночью, черный шелковый халат и завязала волосы в свободный пучок. Когда она была готова к человеческому обществу, она вышла из комнаты и отправилась на поиски завтрака.

Свадьба начнется в пять вечера, но замок уже кишел гостями, рабочими и, конечно же, юристами. Кингсли отправил троих просто для того, чтобы оформить все договора о неразглашении, которые должны были подписать каждый гость и работник. Почему они не могли сбежать? Зачем идти на все эти хлопоты ради того, что ты мог бы сделать наедине перед мировым судьей? Затем Нора увидела, как мимо прошла группа мужчин, все в килтах.

Ах да, вот почему они пошли на все эти неприятности.

Килты.

На кухне замка она нашла кофе и залпом выпила его. Она встретилась с координатором свадьбы в замке и обсудила последние детали. Она связалась с поставщиками провизии, ди-джеем, флористом и фотографом. К тому времени, когда она закончила, Нора решила, что скорее трахнет памперс и съест его потом, чем когда-либо снова станет частью другой свадьбы. Это был последний раз, когда она согласилась поиграть в организатора свадеб.

Нора съела пирожное. Затем еще одно. Она выпила вторую чашку кофе и между глотками обсуждала расписание с официантами, которые слушали ее с впечатляющим вниманием. Кто-то, очевидно, сказал всем, кто работал на свадьбе, что Нора была профессиональной Доминатрикс. Закончив пугать служащих своей персоной, Нора направилась обратно вверх по лестнице с чашкой кофе в руке.

Когда она вернулась в спальню, то обнаружила, что дверь ванной закрыта, и услышала звук льющейся воды. Сорен вернулся с пробежки и запрыгнул в душ. Она уже хотела было присоединиться к нему, но услышала, как тот выключил воду. Черт. Она упустила свой шанс. Без проблем. Не сегодня, так завтра. Она сняла пижаму и натянула удобные джинсы и белую футболку. Допивая кофе, она порылась в своем чемодане, вытаскивая туфли и чулки. Может быть, у нее и белье здесь есть. Или она ничего не упаковала? Это может быть проблемой. Нет, скорее всего, нет. Только не с этой публикой.

Когда Сорен вышел из ванной, в одной руке у нее была туфля, а в другой - щипцы для завивки волос.

И туфля, и щипцы упали на пол одновременно. Галилео был бы доволен.

- Срань господня.

- Элеонор, следи за языком.

- Ты в килте.

- Я в курсе.

- Ты знаешь, что я не способна вести себя и при лучших обстоятельствах. Ты просишь невозможного.

- Это будет проблемой?

- Это противоположно проблеме. Это лучшее, что когда-либо случалось со мной. - Элеонор подошла к нему и оглядела его с головы до ног. Он был в полном шотландском облачении - черно-синем клетчатом килте, черных носках, черных ботинках, синем спорране, черной церковной рубашке и черном пиджаке. Он еще не надел колоратку, поэтому его рубашка была расстегнута на шее. Его светлые волосы были влажными и зачесанными назад, а из-под килта выглядывали поджарые и мускулистые ноги бегуна, он выглядел так, словно вышел из горяченной галлюцинации, которую она видела однажды и, по-видимому, видела снова.

- У священнослужителей в Шотландии есть свой собственный тартан. Я должен надеть его во время церемонии.

- Мне нужен твой член, а не лекция о шотландской моде, - ответила Нора. - Прямо сейчас. - Она схватила его за руку и попыталась потащить к кровати. Он не сдвинулся с места.

- Этого не будет, Малышка.

- Я собираюсь изнасиловать тебя столькими способами, что у тебя будет посттравматическое расстройство, когда я закончу.

- У меня уже посттравматическое расстройство после этого разговора.

- Заткнись, блонди, и залезай в постель.

- Элеонор, нет. Красный. Стоп. Стоп-слово. Нам нужно работать.

- Сначала трах. Работа потом. Можешь рассечь меня, как индейку на День благодарения, если хочешь. Возбуждайся и лежи здесь. Я залезу под этот килт, хочешь ты того или нет.

- Игра в изнасилование - одно из моих жестких ограничений.

- А кто играет?

- Элеонор.

Она посмотрела на него и надулась. Действительно надулась. Надулась так, что стала королевой надутых губ.

Сорен тяжело вздохнул.

- Ладно. Лучше избавить тебя от этого сейчас, чтобы я не волновался о приставаниях во время церемонии. Но сделай это быстро. Через полчаса я должен встретиться с гостями.

- Ты не успеешь ничего понять. - Двадцать два года отношений с этим мужчиной, а она все еще хотела его так же сильно, как и в подростковом возрасте. Более того, во всем был виноват килт. Она толкнула его на спину на кровати и оседлала его бедра. Элеонор стянула с себя футболку и швырнула ту на пол. Притянув ее к себе, Сорен поцеловал ее в губы, затем в шею.

- Ты настоящий шотландец? - спросила она, скользя рукой под килт. Она не обнаружила ничего, кроме Сорена.

В одно мгновение он уложил ее на спину, его рука легонько сжала ее горло. Он грубо сдернул лифчик вниз, обнажая ее грудь. Он опустил голову и сильно укусил за плечо. Сорену нужно было причинить боль, чтобы возбудиться, и она совсем не возражала. Если бы ему пришлось поджечь кровать и пожертвовать девственницей, чтобы возбудиться, Нора отдала бы зажигалку, кинжал и каждого незапятнанного подростка в радиусе десяти миль - вот как сильно она хотела его прямо сейчас.

И, конечно же, именно в этот момент, кто-то постучал в чертову дверь.

- Уходите, если только замок не горит и не вторгаются англичане, - прокричала она нежеланному посетителю.

- У нас чрезвычайная ситуация, миссис Сатерлин.

Она посмотрела на Сорена.

- Если ты миссис Сатерлин, кто же мистер Сатерлин? - спросил он, подозрительно приподняв бровь.

- Ванильные. - Вздохнула она. Девушке за дверью она прокричала, - Что случилось? Кому-то лучше быть мертвым.

- Пропал жених.

- О, Боже мой. - Она снова уронила голову на кровать. - В следующий раз, когда я соглашусь спланировать свадьбу, пожалуйста, привяжи меня к кровати, пока приступ безумия не пройдет.

- Именно так я и сделаю. Иди. Спасай свадьбу. Рассчитаемся позже. - Он слез с нее и поправил свой костюм.

- Ты в килте, и не внутри меня. Это худший день в моей жизни. - Она вздохнула. - А ведь меня похищали.

Она подняла футболку с пола и натянула ее чуть яростнее, чем когда-либо в своей жизни. Футболке повезло пережить этот момент.

- Ты, - она указала на Сорена. - Охраняй этот килт ценой своей жизни. Я планирую осквернить его святость и тебя, как можно скорее.

- Килт никуда не денется, как и я, - ответил он. – А теперь иди, пока ты не набросилась на меня снова.

- Я с тобой еще не закончила, - сказала она. - Сегодня вечером ты, твое тело и твой килт - мои.

- Ты забыла, кто в этих отношениях доминант, юная леди?

Она шумно выдохнула.

- У меня есть ваше разрешение надругаться над вами десятью способами до воскресенья? Пожалуйста, и спасибо, сэр?

- Разрешаю.

- Слава Богу.

Она распахнула дверь и посмотрела нарушителю в лицо.

- А теперь скажи мне, пожалуйста, что, черт возьми, происходит? - потребовала Нора у девушки - Я тут пытаюсь прелюбодействовать со священником.

Прежде чем испуганная шотландская девушка успела что-либо ответить, Джульетта уже бежала к ней по коридору, выглядя одновременно испуганной и элегантной, и это был взгляд, который могла изобразить только она.

- Нора, ты нам нужна, - сказала Джульетта. - Он отказывается выходить из своей комнаты.

- Который? - спросила она. - Жених А или Жених Б?

- Жених А, - ответила Джульетта.

- Так и думала. Подожди, а кто у нас Жених А? - спросила Нора.

- А, - ответила Джульетта, размахивая руками, как крыльями. - Ангел.

Нора вздохнула и потерла лоб. - У меня было предчувствие, что это произойдет. Сейчас приду.

Театрально застонав, она вернулась в комнату и захлопнула за собой дверь. Сорена больше не было на кровати, а это означало, что сегодня будет худший день в ее жизни.

- Микаэль не выходит из своей комнаты.

- Да, я слышал, - ответил Сорен. - Чья была идея устроить свадьбу за миллион долларов для жениха с социальным тревожным расстройством?

- Другого жениха.

- Гриффина следует выпороть.

- Так и будет. Моей рукой. Жестко. Но после того, как вытащу Микаэля из его комнаты, - сказала она, пытаясь выстроить план атаки. - Увидимся на свадьбе. И после свадьбы. И всю ночь.

- Дай мне знать, если я тебе понадоблюсь.

- Ты здесь, - ответила она. - Это все, что мне от тебя нужно.

Она поцеловала его, что было ошибкой, потому что теперь она действительно злилась из-за того, что не смогла трахнуть Сорена. Позже, напомнила она себе. Уйма времени, чтобы трахнуть его и быть трахнутой им сегодня вечером.

Нора снова направилась к двери, но остановилась, развернулась и вернулась в комнату. Она схватила свою сумку с игрушками и перекинула ее через плечо.

- Помолись за меня, - сказала она.

- Всегда, госпожа, - ответил Сорен. - С Божьей помощью.

Она подошла к комнате Микаэля и небольшой толпе, в которую входили его мать, его сестра Эрин, две невестки Гриффина, его двоюродная сестра Клаудия и Джульетта. Они умоляли его открыть дверь.

- С дороги, - сказала Нора, щелкнув пальцами. Толпа расступилась, словно Красное море перед ней.

- Мы пытаемся уже целый час. Он не хочет выходить, - сказала Джульетта.

- Тогда я войду. - Нора глубоко вздохнула и ударила кулаком в дверь с такой силой, что та задрожала на петлях. - Микаэль Димир, открой эту дверь для своей госпожи сейчас же, или, да поможет мне Бог, я вскрою замок и использую на тебе свой абсолютно новый блестящий набор скальпелей, и в мире не будет ни одного стоп-слова, которое тебя спасет.

Она замолчала. Все замолчали. Затем послышались тихие шаги. Дверь со щелчком приоткрылась на дюйм.

Нора посмотрела на толпу, собравшуюся у двери, и закатила глаза.

Любители.

Она проскользнула в дверь, захлопнула и заперла ее за собой. Она посмотрела на Микаэля, стоявшего спиной к стене, скрестив руки на груди. На нем были фланелевые пижамные штаны и сине-белая футболка колледжа Йорка. Его волосы были взъерошены и достигали ушей, а серебристые глаза были затенены темными кругами после бессонной ночи. Шесть недель назад ему исполнилось двадцать один, а десять дней назад он с отличием окончил колледж. Но сейчас он выглядел таким же юным и напуганным, как в тот день, когда она встретила его, когда пару дней назад ему стукнуло шестнадцать, а на запястьях были заживающие шрамы.

- Я не могу этого сделать, Нора. Я не могу выносить всех этих людей, которые пялятся на меня. Пожалуйста, не заставляй меня идти туда.

- Мой Ангел. - Вздохнула Нора. Она взяла его красивое лицо в свои ладони и поцеловала его. Микаэль мог и сделает это. Он был одним из самых храбрых юношей, которых она когда-либо знала и любила. Ей просто нужно было напомнить ему об этом. Своим новым стеком, если потребуется. Что-то подсказывало ей, что он будет необходим.

Она посмотрела на часы. Свадьба Гриффина и Микаэля начнется через шесть часов и пятнадцать минут. Ей нужно успокоить жениха А, искупать его и одеть, помыться самой и одеться, и собрать всю свадебную вечеринку.

Но Микаэль был ее главным приоритетом в данный момент. Даже выше, чем забраться под килт Сорена, что было на втором месте.

Впереди напряженный день. Делать дела. Бить людей.

Доминатрикс никогда не останется без работы.

Конец