Марк Алан Миллер "Восставший из Ада: Расплата"

Наши переводы выполнены в ознакомительных целях. Переводы считаются "общественным достоянием" и не являются ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять их и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено неправильно.

Просьба, сохраняйте имя переводчика, уважайте чужой труд...

Бесплатные переводы в нашей библиотеке:

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

или на сайте:

"Экстремальное Чтиво"

http://extremereading.ru

Основатели новых колоний, какую бы утопию человеческой добродетели и счастья они ни проецировали первоначально, неизменно признавали одной из своих самых ранних практических потребностей выделение части девственной земли под кладбище, а другой части - под тюрьму.

- Натаниэль Хоторн

I

Для всех заключенных, прошедших через стены тюрьмы, большой дом был величественным и жутким местом. Однако на самом деле это было иллюзией. Первый этаж был построен из старых бревен, привезенных с материка для этой конкретной цели. Он был уродливым, но прочным, с деревянными панелями, используемыми для создания иллюзии прочности.

Остров, на котором стояла фальшивая крепость, был именован дважды. Сначала миссионерами, которые обнаружили его, когда они бежали от проказы и безумия материка. Там, найдя убежище от всепоглощающей болезни, которая почти уничтожила их, они назвали его Oстровом Cпасения в честь спасения от смерти, которое дал им камень.

Но спасение, которое предлагал остров, было лишь временным. Всего через несколько лет Земля вновь опустела и была готова ко второму крещению. В середине девятнадцатого века французское правительство, ища место для отправки самых жестоких и нераскаявшихся заключенных страны, выбрало название Гвиана, фактически превратив эту землю в законную часть Французской империи.

Потерпев неудачу с честными, матушка Франция была вынуждена обратиться к нечестным. В 1852 году правительство Наполеона III построило на материке исправительную колонию со своими административными учреждениями, что сделало остров главным местом ссылки, наказания, и если все остальное не успокаивало заключенных, то и казни.

Остров был маленьким кусочком ада, по крайней мере, так утверждали те, кто на нём был. Каждый день огромные стаи черных птиц поднимались с деревьев, когда солнце становилось кровавым и начинало садиться. Казалось, что птицы вечно покупались на какую-то великую иллюзию; что Солнце угасает навсегда, и как только оно исчезнет, остров навсегда будет принадлежать ночи, а значит, и создателю ночи - Дьяволу. Вполне уместно, потому что именно он дал свое имя этому камню. То, что миссионеры когда-то называли Островом Cпасения, теперь считалось Oстровом Дьявола.

II

Исправительная колония, построенная в проклятой скале, просуществовала недолго. Хотя французское правительство делало все, что было в его силах, чтобы скрыть зверства, происходящие за её стенами, но слухи все же просочились. Ужасы тюремного заключения на Oстрове Дьявола стали шокирующей новостью, и вскоре правительства всего мира потребовали, чтобы французы действовали как цивилизованная нация и очистили свою судебную систему от этой грязи во имя чести своей нации. Последние заключенные покинули остров в 1953 году. То есть, последние живые заключенные. Тысячи людей остались гнить, похороненные в неглубоких могилах в едкой земле на кладбище острова. Над каждым покойником, когда его хоронили, стояли простые деревянные кресты. Hа всех, кроме самоубийц. Сейчас кресты почти исчезли - сгнили в той же самой земле, где гнили и те, чьи имена когда-то были написаны на них.

Но остров не был пустынным. Вскоре после его закрытия, остров начали посещать туристы, имеющие страсть к жутким зрелищам. Понимая, что на своём рукотворном аду можно заработать прилично денег, французское правительство помогло восстановлению острова. Места позора - крошечные одиночныe камеры, где заключенные содержались, не видя человеческого лица и не слыша человеческого голоса иногда в течение года или даже больше, - были вымыты из шлангов, а тяжелые металлические двери снова повешены на петли, чтобы посетители могли на себе испробовать, каково это было быть запертым в таких крошечных, душных камерах, где не было даже Библии для утешения или отвлечения внимания.

Удивительно, как много людей, пробыв в камере не более минуты или полуторы, вдруг охватывала паника. Это было зрелище, которое могло бы стать горьким развлечением для призраков тех, кто когда-то, десятилетия назад, перенес настоящее одиночество этих камер. Но на самом деле по острову бродило очень мало призраков. Был еще один дух, который изгнал остатки других, более простых душ. Какое-то время он был одним из заключенных, хотя никто до конца не знал, что он сделал, чтобы заслужить годы наказания среди проклятых. Некоторые говорили, что он носит имя знаменитого игрушечного мастера Филиппa Лемаршанa, хотя сам игрушечный мастер родился в 1754 году. Но никаких окончательных записей о его кончине так и не было найдено, что лишь раздувало пламя интереса к этому.

Этот вопрос не слишком волновал умы тех, кто изучал этот период, и людей, которые его определяли. Лемаршан был просто создателем причудливых игрушечных механизмов, едва ли достойных того обсуждения, которое мог бы заслужить Наполеон. Когда его имя время от времени всплывало в дебатах о политике и развлечениях этого периода французской истории, обычно речь шла о причудливых слухах, которые привели этого человека к гибели.

Лемаршан был золотым мальчиком, почти буквально - его механические птицы и животные обычно выковывались из золота, за счет его благородных покровителей. Но те влиятельные богачи, которые покупали у Лемаршана золоченых певчих птиц и шкатулки для своих любовниц, не могли не знать слухов о его увлечении сатанинскими ритуалами. Несмотря на расцвет разума, эти времена все еще преследовали суеверия, и ни один человек - особенно такой опытный и богатый, как Лемаршан, - не мог избежать обвиняющих пальцев в свою сторону от своих ревнивых конкурентов.

В донесениях, поступавших от агентов постоянно меняющихся держав в те годы, не было ничего, что ясно говорило бы о судьбе Лемаршана. В одном судебном документе он был записан как приговоренный к пожизненному заключению за связь с нечистой силой. В другом рассказывалось о том, как его освободили из заточения те самые механические птицы, которые подняли его на такую высоту славы. Но ни в чем из этого нельзя было быть уверенным, кроме того, что за этими сомнениями скрывался еще более глубокий вопрос: какую пользу мог принести Дьявол создателю певчих птиц? Или, что еще более странно, какая польза могла быть от него Дьяволу?

I

В утренней почте было только одно письмо. Оно было адресовано на имя Кристины Фиданце - так она называла себя с тех пор, как у нее начались проблемы с Сенобитами[1], они преследовали её из Штатов до Парижа. Несмотря на то, что она стала не хуже любого преступника разбираться в средствах передвижения беглецов по всему миру - у нее было две дюжины паспортов, одни настоящий, другие годящиеся только для беглого осмотра, плюс зашифрованные адреса одиннадцати конспиративных квартир в Европе и Северной Америке; во всех убежищах она ни на секунду не чувствовала себя в безопасности.

Ее преследователи, вероятно, использовали самые изощренные средства слежки, что означало самые древние методы. Методы гротескные и жестокие. С тех пор как она впервые столкнулась с тем, что творится в Aду, в доме на Лодовико-Стрит, не более чем в двух милях от квартиры, которую теперь занимала, она стала разбираться в том, что творится за шкурой мира (например, как найти кого-то, похожего на нее), и это было так бесчувственно и жестоко, что даже сейчас, почти тридцать лет спустя, она все еще просыпалась по ночам, в холодном поту, и в ушах у нее эхом отдавался мрачный голос Пинхедa[2]. Каким-то образом ей дважды удавалось ускользнуть из его рук и его помощников. Но как бы далеко она ни убегала, они всегда находили её. Она знала, что, если они когда-ни будь захотят ее вернуть по-настоящему, они это сделают.

В конце концов, только один человек мог закончить дело, начатое Фрэнком Коттоном, когда он вернулся на Лодовико-Cтрит.

Она едва взглянула на письмо, адресованное женщине, в которую превратилась после отъезда из Парижа. Как это часто случалось, морось воспоминаний быстро превратилась в муссон, и она была ослеплена настоящим прошлым, которым либо жила, либо мечтала прожить. Неужели она действительно говорила с демоном все эти годы?

Она заставила себя вернуться к письму, которое держала в руке, оставив горькое дыхание демона, где-то позади - и каким-то образом впереди. Письмо было длиной в несколько страниц, написанное от руки пером, у которого быстро заканчивались чернила. Судя по бланку, письмо было от человека, о котором она никогда не слышала, доктора теологии из Университета Среднего Запада по имени Джозеф Лэнсинг. Но ее неведение о нем не простиралось в противоположном направлении.

- Всю свою жизнь, - объяснил он, - я питал отвращение к клише. И все же я пишу то, что почти наверняка будет моим первым и последним письмом, адресованным вам, и я нахожу, что никакие слова не подходят лучше к моему теперешнему затруднительному положению, чем слова из набившего оскомину клише:

- Сожгите после прочтения.

Кристина Фиданца, урожденная Кирсти Коттон, снова взглянула на бумагу: на простой почерк и адрес, которые наводили на мысль, что, как бы странно ни начиналось это письмо, вполне вероятно, что человек, написавший его, действительно был доктором богословия. Этот факт, конечно, ничего не гарантировал с точки зрения здравомыслия. А часто было совсем наоборот.

Кирсти снова оторвалась от своих блуждающих мыслей.

Прочти это чертово письмо, - сказала она себе.

Если вы читаете это, значит, я мертв, - написал он. - Или, по крайней мере, жить мне осталось недолго.

Когда ее глаза проследили за словами на бумаге, ее поразило чувство дежавю, и она мысленно вернулась в детство, когда написанное от руки письмо совершенно другого содержания также заставило ее почувствовать себя неудобно.

* * *

Кирсти вспомнила, что в возрасте шести с половиной лет она училась вместе с другими детьми в воскресной школе Святого Патрика на Джерман-Роуд, её классным преподавателeм была старая Мисс Прайор. Кристи должна была написать письмо, адресованное Богу, по заданию старой учительницы. Мисс Прайор сказала, что очень важно, чтобы они написали то, что чувствуют. Кирсти считала, что это было неправильно, когда кто-то другой говорил тебе, что говорить Господу, потому что, когда вы к нему обращаетесь (даже в письме) - это является молитвой, а её письмо в данном случае было прямым посредником между ней и Богом. Но была одна вещь, которую она хотела, чтобы они все обязательно написали в своих письмах. Они все должны были, попросить что-то для человечества.

- А почему мы должны просить что-то для человечества? - спросила она.

- Кирсти, a что в этом плохого?

Кирсти покачала головой. Она помнила это очень отчетливо, потому что была тогда в ярости. Она хотела, чтобы в голове у нее все смешалось, чтобы она не слишком хорошо помнила, что сказала Мисс Прайор, и тогда ей не пришлось бы лгать учительнице воскресной школы. Но нет, мысли оставались чистыми и аккуратными. И когда она перестала качать головой, Мисс Прайор все еще смотрела на нее своими бледными глазами и сказала:

- Я думаю, ты знаешь, о чём попросить Господа, Кирсти.

- Не знаю, - ответила она. - Потому что вы сказали нам, что писать Богу, Мисс Прайор, хотя и сказали, что никто не должен этого делать. Значит ли это, что мы попадем в Aд за свою ложь?

Кирсти продолжала смотреть в её мутные, выцветшие глаза, понимая, что поймала Мисс Прайор в свою собственную ловушку. Она заметила, что учительница пытается отвести взгляд от Кирсти, но она продолжала пристально смотреть на неё. Она чувствовала, хотя и смотрела прямо в глаза Мисс Прайор, что лицо ее учительницы покрывается красными пятнами. Ее щеки, часть шеи, даже лоб.

- Хорошо, Кирсти, - сказала она. - Я думаю, с нас хватит этого. Теперь ты можешь прекратить.

- Прекратить что, Мисс Прайор?

- Ты сама знаешь что.

- Вообще-то нет, не знаю.

- Я сказала, что знаешь! - закричала Мисс Прайор и так сильно ударила Кирсти по лицу, что та свалилась со стула.

* * *

Кирсти оборвала столь неприятные воспоминания и обнаружила, что уже читает середину письма, но при этом она понятия не имеет, о чём именно прочитала, поэтому она начала читать с самого начала.

Я понимаю, что для вас это кажется странным, получить письмо от человека, о котором вы никогда не слышали, но не волнуйтесь, все ваши тайны со мной в полной безопасности. Я узнал много ваших секретов и все они хранились в моих файлах здесь, в университете, но теперь они все уничтожены. Я понял, что должен это сделать. И я просто хотел, чтобы вы знали, если в будущем что-то из этого всплывёт, и один из этих сукиных детей начнет говорить вам то, что они узнали это от меня, это все будет чушь собачья, потому что от меня они ничего не узнают.

Я знаю, как работают эти ублюдки. Они говорят вам, что они знают вещи, когда на самом деле они ни хрена не знают. Извините пожалуйста меня за мой язык, но я рано начал отношения с Aдом, так что теперь брань - часть моего повседневного языка. Хотя экскременты - это же отходы, не так ли? И в конце концов, это проклятое место называется "Пустошью" не спроста.

Мои извинения. Я действительно не могу удержать ни одной связной мысли дольше, чем на мгновение, чтобы она не ускользнула от меня. Это самое странное.

Позвольте мне прежде всего вернуться к тому, почему я вам пишу. Я осознаю ситуацию, в которую я потенциально поставил вас, вступив с вами в контакт, учитывая, что некоторые стороны отслеживают мою почту. Но я уверяю вас, что если это так, то все ваши переписки также отслеживаются. Он знает, где вы находитесь. Вопрос только в том, какое место мы занимаем в их списке приоритетов?

Очевидно, ни один из нас не стоит выше, потому что мы все еще живы, чтобы рассказать эту историю. Или, в моем случае, задать вопрос, который звучит так: что вы знаете о последних годах жизни Филиппа Лемаршана? Я уверен, что мы оба знакомы с одними и теми же основными деталями. Этот человек был блестящим мастером, много работал с золотом, создал певчих птиц для нескольких монархов Европы, сверхъестественно похожих на живых, и в какой-то момент его жизни ему было поручено изготовить шкатулку-головоломку, которая стала в дальнейшем известна как Kонфигурация Плача.

С виду эта коробка была обычной музыкальной шкатулкой-ребусом, такой же, как и его певчие птички. Но он добавил в неё кое-что еще. Она открыла дверь в ту часть Aда, которую называют Пустошью, и где находился лабиринт Сенобитов. Судя по всему, этa вещь сотворила чудовищную магию. Я знаю, что вы видели, как одна из этих дверей открылась. Сам я никогда этого не делал. Я только читал описания того, как Лемаршан смог воссоздать в своём творении красоту и мелодию...

Письмо утратило связность, какую только можно было назвать после этого, поскольку Лэнсинг снова поддался капризу своих произвольных мыслей.

В письме была еще только одна важная вещь, да и та небрежно обронена на последней из семи маниакальных страниц.

У демонов есть и другие способы переступить порог, - заметил Лэнсинг, - помимо решения какой-то устаревшей головоломки.

И судя по тому, как он это слышал, один из этих способов должен был очень скоро стать очевидным. Если его информация верна, то пороги будут вскрыты любыми доступными средствами. И это не займет много времени, прежде чем множество любопытных, но предположительно злых душ, будут использовать их. Послание было ясным: мир изменится очень быстро, если только Кирсти не захочет этому помешать.

II

Следующие несколько часов Кирсти бродила по дому, ее мысли были еще более хаотичными, чем в последнее время. В конце концов, она решила сдержаться. Обычно она не принимала подобных маниакальных посланий, но Лэнсинг знал о ней такие вещи, которые она не смогла проигнорировать. Она позвонит Лэнсингу и выяснит, существует ли он на самом деле. И если окажется, что это еще один звонок в преисподнюю, она знала, как исчезнуть. Это была единственная жизнь, которую она знала на протяжении трёх десятилетий.

Она набрала номер, указанный на бланке.

Записанный на пленку голос женщины, лет пятидесяти, не давал никакой информации.

- Здравствуйте, вы позвонили в кабинет доктора Джозефа Лэнсинга. Если вы хотите оставить сообщение, пожалуйста, нажмите кнопку...

Кирсти повесила трубку. Только положив трубку, она поняла, что вся взмокла от пота, а её сердце бешено колотится. Теперь она чувствовала себя немного нелепо. Ну и что с того, что совершенно незнакомый человек прислал ей смутно апокалиптическое письмо? Оно не содержало никакой срочной информации, и она не чувствовала никакой угрозы. И уж, конечно, ничто не объясняло, почему она так разволновалась. Может быть, кто-то нашел ее и, похоже, знает о ее прошлом? Было ли это вызвано тем, что она набрала номер человека, приславшего ей письмо, которое так взволновало ее, как будто, позвонив этому незнакомцу, она каким-то образом придала всей его истории правдивость, которой она не заслуживала, или, что еще хуже, сделала себя уязвимой в каком-то смысле, который она еще не понимала?

Она попыталась отвлечься от Филиппа Лемаршана и головоломки, занявшись какой-нибудь рутинной работой в своей квартире. Нужно было оплатить счета и разобраться с различными неотвеченными корреспонденциями. Но ее разум как будто был не здесь. Она не могла сосредоточиться на цели, стоящей перед ней. Ее мысли возвращались к тому дому на Лодовико-Стрит, который разрушил всю её жизнь.

Это была любовь, которая беспокоила ее, любовь, которая указала ей дорогу в Aд. Она искренне надеялась, что ей никогда больше не придется идти по этой дороге, но письмо Лэнсинга поставило эту надежду под сомнение. И вот теперь ее мысленный взор снова и снова возвращался на Лодовико-Cтрит, к последнему мужчине, которого она любила без всяких условий, - к своему отцу. Человеку, чья жизнь была потеряна там, при обстоятельствах, которые она все еще не могла понять. Это был Ларри Коттон, женатый на красивой и ужасной женщине по имени Джулия. Джулия никогда не любила своего мужа. Кирсти видела, с каким презрением его собственная жена относилась к Ларри всякий раз, когда Джулия бросала на него взгляд. Но сам Ларри никогда не обращал на это внимания. Он боготворил Джулию. Она не могла сделать ничего плохого. Когда она заболела и отказалась говорить Ларри, что с ней не так, он в отчаянии обратился к Кирсти. Неужели она не сможет когда-нибудь поговорить с Джулией и, может быть, вытянуть из нее правду?

Кирсти сделала так, как просил ее отец. Но она не нашла никакой правды. Хотя ее отец сказал Кирсти, что его жена бледна и болезненна, когда Кирсти её увидела она точно не выглядела больной. Джулия была раскрасневшаяся, вспотевшая и взволнованная. Она выглядела, как женщина, которая занималась сексом: подозрение, которое еще больше подкреплялось пальтом незнакомца, висевшим в пределах видимости с порога, где стояла Кирсти. Джулия была не в настроении для любезностей.

Кирсти с особенной ясностью вспомнила, что произошло, когда она уходила от Джулии и от места, которое она называла домом; как сильно у нее было ощущение, что за ней наблюдают, и как она оглянулась назад и каким-то образом поняла, что это не Джулия наблюдает за ней из одного из верхних окон, а ее тайный любовник, кем бы он ни был.

Только позже она узнала гнусную правду: любовником, которого Джулия принимала в доме в тот день, был ее родной дядя, брат Ларри, Фрэнк Коттон, человек, чьи подвиги - как исследователя всего экстремального и запретного - как считалось, положили конец его жизни. В каком-то смысле это было правдой. В погоне за опытом, превосходящим все, что когда-либо знала его плоть, брат Ларри купил у преступника в Марокко - человека по имени Кирхер, который был ответственен за ослепление двухмесячного ребенка и убийство матери младенца, легендарную в нечестивых кругах шкатулку, известную как Конфигурация Плача.

Затем он принялся открывать ее и быстро осознал ошибочность своего выбора. Это было не место эротических злодеяний, которое он надеялся обнаружить; вместо этого он открыл дверь в Пустоши Aда, и он, благодаря шкатулке, стал пленником ее повелителей, ордена Гэша, садистской секты демонов, известной как Сенобиты.

Кирсти обнаружила все это только позже, когда случайно вызвала этих тварей своими собственными пальцами. Их было четверо, их тела были изрезаны и зашиты до неузнаваемости, раны украшены и выставлены напоказ, как будто они были прекрасными вещами.

Кирсти стала бы их добычей, как и Фрэнк, если бы не раскрыла тайну жизни Фрэнка Коттона после смерти. Фрэнк сбежал от своих тюремщиков с помощью Джулии, которая вскормила его живой кровью тех немногих обнадеживающих любовников, которых она соблазнила на Лодовико-Cтрит, пообещав немного прелюбодеяния за ланчем. В конце концов, Фрэнк и Джулия забрали жизнь Ларри, а затем и его кожу, пытаясь навсегда спрятать Фрэнка от его мучителей. Но, как умная невинная девочка из детской сказки, Кирсти обманом вынудила Фрэнка выложить самую важную информацию в невидимом присутствии этих мучителей: его собственное имя. Не имело значения, чье лицо он украл, чтобы спрятаться. Это был Фрэнк Коттон.

- Тише, - сказал он ей, размахивая ножом с выкидным лезвием. - Все в порядке. Фрэнк здесь. Твой дорогой старый дядя Фрэнк.

Еще мгновение - и он лишил бы ее жизни, но его внимание отвлек звон колокола. Он понял его происхождение в тот же миг, как он начал звучать. Она чувствовала горький запах того адского места, откуда он исходил. Они быстро приближались. И когда они это сделали, они забрали его. Все это было ужасным, жестоким зрелищем, которое всегда, сколько она себя помнила, вызывал у нее кошмары о доме на Лодовико-Cтрит.

В том, что она решила делать дальше, не было никакой логики. Но потом, она по горькому опыту поняла, что в мире, из которого она сбежала, нет ни капли логики. Поэтому в таком мире имело смысл вернуться на Лодовико-Cтрит и обыскать старый дом.

III

Неделю спустя Кирсти обнаружила, что стоит в районе, который едва узнавала. Сначала она подумала, что ошиблась в подсчете домов или что-то, что когда-то было резиденцией Коттона, было так тщательно отремонтировано, что она не заметила его. Но она снова и снова ходила взад-вперед по улице, изучая дома и брусчатку под ногами, ища какой-нибудь крошечный знак, который показался бы ей знакомым. Но там ничего не было. Дом буквально исчез без следа; само его существование, или любые свидетельства его существования, стерлись во всех отношениях. Объяснение могло быть только одно: какая-то сила, ангельская или адская, выцарапала то место, где былa схизма[3] Aда. В тот момент, когда она приняла это - не как возможность, а как Евангелие - ее глаза пересчитали Лодовико-Cтрит, и она увидела свидетельство того, где был снесен её старый дом. Улица была грубо перестроена, так что камни мостовой почти совпадали. Трещина в земле, где дом был вырван с корнем и унесен, была бы незаметна, если бы она не осуществила более метафизические расчеты.

Однако, она не стала задерживаться, чтобы изучить знаки. Кто знает, какие глаза все еще следили за этим местом и могли бы вызвать силы, чтобы расспросить ее о причине ее любопытства? Стараясь не выдать своего волнения, она продолжила свой путь. Но по мере того, как она шла дальше, она обнаружила, что ее пробуждение к иллюзиям на Лодовико-Cтрит изменило мир за ее пределами; или, скорее, потому что ее глаза изменились, она теперь видела свое окружение таким, каким оно было на самом деле. Из соображений безопасности она решила идти в отель по самым оживленным улицам. Было чуть больше четырех, и первые ученики из начальной школы Святого Франциска пополнили ряды пешеходов на ее пути, их весёлый смех и пронзительные крики были желанным напоминанием о более безопасном мире.

Ее изменившиеся глаза увидели то же самое крыло, которое она видела там, где стоял хлопковый дом. Куда бы она ни посмотрела, везде она видела потрескавшиеся каменные плиты, плохо подогнанные друг к другу, кирпичи в стенах, не соответствующие друг другу, где школьники плелись друг вокруг друга на бегу, визжа от невежественного восторга.

Она была в трех кварталах от угла улицы, где свернула, чтобы вернуться в свою комнату, когда начали падать первые капли дождя. Дети перестали гоняться друг за другом и вместо этого помчались вниз по улице, чтобы обогнать бурю. Кирсти ускорила шаг и опустила голову. Дождь, охлажденный порывами ветра, хлестал ей в лицо. Она прищурилась от игольчатых уколов ледяной воды, а когда снова подняла глаза, то увидела, что тротуары снова основательно опустели, поскольку взрослые прервали все дела, которые у них могли быть в эти последние холодные часы дня, и поспешили уйти в укрытие подземки или случайного такси, которое еще не было востребовано.

Кирсти дошла до угла улицы и оглянулась. Насколько она помнила, это была одна из немногих улиц в округе, которая обладала подлинным шармом. За много лет до того, как они поселились в хлопковом доме, какой-то дальновидный городской чиновник посадил деревья по обеим сторонам этой улицы, и с тех пор они процветали десятилетиями. Но пока Кирсти пыталась убежать от своего прошлого, кто-то взял бензопилу и срезал ветки с такой жестокостью, что работа напоминала скорее ампутацию, чем обрезку.

Кирсти чувствовала себя слишком уязвимой в этот поздний вечер, чтобы вынести вид этих уничтоженных деревьев, поэтому она повернулась спиной к улице. Но в этот момент она услышала, как кто-то бежит рядом по мокрому от дождя тротуару. Она попыталась разглядеть бегуна и заметила на левой стороне улицы стройную, темную, лысую фигуру, которая то появлялась, то исчезала из-за деревьев, неся с собой темноту. Она услышала, что он напевает, смысл его зова сначала был необъясним, но потом стал еще более сложным из-за собственного эха, которое удвоилось само по себе. Но когда она на мгновение задержала дыхание и прислушалась внимательнее, простая непристойность, которая нашла ее слух, была слишком легко понята:

- СУКА! СУКА! СУКА! СУКА! НАХУЙ Я В ЭТО ВВЯЗАЛСЯ! СУКА! СУКА! СУКА!

Она еще не видела его лица, когда он на мгновение показался из-за высохших деревьев, но быстро привыкла к ритму, с которым он появлялся и исчезал, и смогла предсказать момент его следующего появления. Единственное, в чем она была уверена, - это ясность, с которой он повторял свои слова:

- СУКА! НАХУЙ! СУКА! СУКА! СУКА!

С каждым произнесенным словом тончайшая нить молнии выскакивала из его рта, распространяясь и воспламеняя его костлявый торс.

- СУКА! СУКА! ТВОЮ ЖЕ МАТЬ! - заорал он.

Скорость, с которой он пробирался к ней, и громкость его крика сделали для нее очень трудным сопротивление бегству перед его приближением, но в конце улицы, прямо под последними платанами, она остановилась и осталась стоять на месте. Бегун мгновенно испугался этого и остановился как вкопанный. Молния, которая была такой яркой, когда он бежал к ней, потеряла свой блеск. Там был последний свет, который показал ей его лицо. Кирсти показалось, что она увидела в его глазах печаль, которой раньше не замечала. Затем последние лучи света погасли, и он просто стоял, а дождь шлепал по тротуару вокруг него.

Какое-то время она смотрела ему вслед, потом повернулась и пошла прочь. Теперь она его не боялась. Несомненно, он был неким демоническим существом, и несомненно, его происхождение было связано с тем гораздо большим злом, которое появилось на Лодовико-Cтрит. Тот факт, что он был демоном, как она знала, более или менее гарантировало ее безопасность, как только она повернула за угол. Демоны были территориальны. Скорее всего, бегуну дали сикоморы[4], чтобы он присматривал за ними, пока они гниют в своих живых корнях. Вот что она сказала себе, продолжая идти вперед. Она не оглянулась, повернула за угол и оставила бегуна и его сикоморы на произвол судьбы.

IV

К тому времени, как Кирсти добралась до своей комнаты, легкий дождик превратился в настоящий ливень, от которого у нее онемели лицо и руки. Ее пальцы так замерзли, что она дважды уронила ключ, прежде чем успешно вставила его в замок и повернула. Оказавшись внутри, она постаралась как можно быстрее обсохнуть и согреться. Она включила отопление, схватила полотенце из ванной, чтобы вытереть волосы, стряхнула промокшие туфли и зашлепала босыми ногами по холодному кафелю. Когда она пошла за полотенцем, какой-то спазм в коре головного мозга вернул ей образ бегуна. Она видела, как он меланхолично смотрит на дождь, и последний слабый осколок молнии освещает его лицо. И тут она поняла, что ей нужно выпить. Она подошла к мини-холодильнику и достала бутылку бренди. Ее бабушка (да благословит Господь ее прагматичную пуританскую душу) не раз замечала, что бренди полезно в любой чрезвычайной ситуации, особенно при смерти.

Очков она не нашла, но ей было все равно. Она отвинтила крышку и предложила маленький тост, прежде чем поднести бутылку к губам:

- Бабушка, если ты там, наверху, присмотришь за мной. Ладно? У меня проблемы.

Без сомнения, она попала в беду. Что бы она ни надеялась узнать на Лодовико-Стрит, что бы ни приобрела, благодаря своим видениям - ничто из этого не стоило того внимания, которое, как она начинала опасаться, она только что привлекла к себе.

Все находилось в движении, как будто вода с огромной скоростью вытекала из лохани - только огромной лохани, может быть, размером с целый мир, - и она чувствовала себя кусочком остатка пустоты, который несли вниз, круг за кругом, вниз и вниз, туда, куда направлялся остальной мир. И где бы ни было это место, она знала, что оно не было хорошим.

Вечно раздраженный ветер снова забарабанил в окно. Она подумала о бегуне. Неужели он все еще там, - думала она, - пытается найти хоть какое-то укрытие под этими деревьями, которые его боссы наверняка своими руками уничтожили, оставив его голым и холодным?

Образ, возникший у нее в голове, в свою очередь перетек в другой образ, с которым она впервые столкнулась на уроке истории в средней школе. Это были обязательные зернистo-исцарапанные кадры из концлагеря, снятые не его освободителями, а каким-то мелким монстром, который счел зрелище умирающих евреев достойным домашнего кино. Небрежность, с которой была снята эта сцена, произвела сильное впечатление на Кирсти в возрасте четырнадцати лет. Этот образ преследовал ее в течение нескольких недель после уроков, и она поймала себя на том, что задает неизбежный вопрос: что бы я сделала? Могла ли она просто сжать челюсти и бросить вызов ледяному дождю, разрушающему ее надежду, зная, что ни небо, ни земля не проявят к ней милосердия, или же она погибла бы - упала в грязный снег, оставив всякую надежду на светлое время, когда черный дым поднимался из трубы крематория над лагерем?

Каким-то образом люди преодолевали эти ужасы. Каким-то образом они убедили себя, что все, что им нужно, - это самая крошечная надежда, самая маленькая трещина, через которую можно сбежать в лучший мир, который ждал их завтра. Была ли она среди них? Может быть, завтра будет лучше? Этого она не знала.

Пришло время найти ответы на некоторые вопросы. К сожалению, здесь было не так уж много мест, куда можно было бы заглянуть, и людей, которых можно было бы спросить. Одним из немногих мог быть Лэнсинг. Она взяла из мини-холодильника еще бренди и закончила переодеваться из мокрой одежды в сухую. Затем она снова набрала номер в Миннесоте. На этот раз кто-то поднял трубку. Это был мужской голос.

- Офис Джо Лэнсинга, - ответил голос. - Чем я могу вам помочь?

- Я бы хотела поговорить с доктором Лэнсингом, если он свободен, - сказала Кирсти.

- Смотря кто захочет с ним поговорить, - ответил мужчина.

- Меня зовут Кирсти, я недавно получила от него письмо.

- Хорошо. Я передам ему что вы звонили. Вам ещё что-нибудь нужно?

- Думаю, вы знаетe, что мне нужно.

- Боюсь, у меня нет на это времени. Сейчас у меня в офисе несколько человек, и им нужно со мной поговорить, - в голосе мужчины было что-то такое, что заставило Кирсти почувствовать себя неловко.

Не за себя, а за человека, который находился в четырех тысячах миль отсюда. Именно беспокойство удерживало ее от дальнейших расспросов. Все, что она сказала, было:

- Там, где я нахожусь, дела обстоят, скажем, так себе. На самом деле они немного опасны. Мне нужeн примерно час, чтобы собрать вещи, а потом я уеду. Если вы не откажетесь сказать об этом доктору Лэнсингу, я буду вам очень признательна.

- Почему бы вам просто не перезвонить мне, когда закончитe? - сказал он.

И, не дожидаясь её ответа, повесил трубку.

V

Кирсти переезжала слишком много раз, чтобы ее беспокоили сборы. Это была работа, которую нужно было сделать, и сделать быстро - в данном случае, как это часто бывало, очень быстро, - чтобы она была готова к отъезду, как только позвонит Лэнсингу. Она подкрепила свою работу еще одной рюмкой бренди, а затем приступила к слишком знакомой задаче - укладыванию всего самого важного в своей жизни в один чемодан среднего размера и еще одну сумку поменьше, с несколькими отделениями для документов и одежды.

У нее был сильно потрепанный большой кожаный бумажник, который много лет служил вместилищем для всего, что ей было абсолютно необходимо, чтобы выбраться из одной страны в другую, подальше от опасности и в любое безопасное место, которое мир когда-либо мог предложить ей; это был первый предмет в одном из отделений маленькой сумки. За ним последовала стопка менее необходимых вещей, но все же полезных для неё, включая несколько поддельных документов, позволяющих ей въезжать и выезжать из страны в качестве гражданки Cоединённых Штатов.

Если бы кто-нибудь оценил содержимое её чемодана и сумки, то, вероятно, решил бы, что Кирсти занимается шпионажем. В каком-то смысле так оно и было. Враг был духовным, а не национальным, но опасности были столь же реальны и столь же внезапны, как и все, с чем она могла бы столкнуться, будь ее враги из плоти и стали, а не Адом и его слугами.

Впервые Кирсти услышала звон адского колокола в мансарде на верхнем этаже дома на Лодовико-Cтрит. Это означало приближение величайшего источника зла, которое она надеялась, никогда больше не встретить - демона с гвоздями в голове; существa, о котором она могла думать только как о хладнокровной твари - возможно, самом печально известном члене Oрдена Pазрезов. Хотя она никогда не видела ни колокола, ни колокольни, на которой висел этот колокол, никакой нечестивой силы, заставившей его зазвенеть, она видела механизм, который посылал на колокольню послание из этого мира. Это была шкатулка, золотая шкатулка, изготовленная французским ювелиром по имени Филипп Лемаршан.

Она подумала о Фрэнке, чье желание знать больше, пробовать больше, владеть большим, чем он имел право обладать, принесло одну из шкатулок, изготовленных Лемаршаном, в дом на Лодовико-Cтрит. Кирсти держала её в руках. Она была тяжелой, - вспомнила она. Ее руки все еще ощущали её тяжесть, как будто плоть ее ладоней всегда будет преследовать это ощущение.

И существо, которое она в конце концов вызвала, имело много имен. Для тех, кто был достаточно глуп или склонен к самоубийству, чтобы позволить себе оскорбления, его называли Пинхедoм. Кирсти подумала, что это идиотское имя, когда услышала его в первый раз, и с тех пор не изменила своего мнения. Она не сомневалась, что те, кто впервые использовал это имя, верили, что оно каким-то образом лишит его силы. Но нет. Пинхед был ядовитым цветком под любым названием.

Кроме того, как и у большинства существ, населявших Пустоши, у Сенобита было не одно имя. У многих демонов их было полдюжины, а то и больше. Пинхед поучил свое имя от рядов гвоздей, которые были вбиты симметричным узором по всей его голове, от линии челюсти вверх по его суровому и усталому лицу, до места у основания голого черепа, где крюк держал плоть натянутой. Она была уверена, что он так же носит и другие имена. Она никогда не узнает их, но это мало что значило. Для нее он всегда будет Холодной Тварью.

Она поняла, что уже должна была поговорить с Лэнсингом.

О Пинхеде...

Она посмотрела на часы у кровати. Она должна была позвонить.

Пинхед...

Это все из-за него. Это всегда было связано с ним. Она знала, что это его незаконченное дело. Раздражитель, оставшийся от его манипуляций с Фрэнком Коттоном. Более чем вероятно, что если у него и были какие-то намерения относительно нее, то они должны были убить ее. Разве не так они поступали с незаконченными делами? Они просто избавлялись от них. Разрывая в клочья. Бросая в огонь. Терзая их проклятые души.

Она выбросила из головы мысли о Пинхеде и набрала номер. Когда раздался звонок, соединения щелкали и жужжали через мили между ними, она потянулась к пульту телевизора и уменьшила громкость на новостном канале, который смотрела.

Щелчки прекратились. Cвязь была установлена. Кирсти убрала последнюю громкость и стала ждать, когда установится контакт.

Ей ответила запись, а не живой собеседник.

VI

- Здравствуйте, вы позвонили в кабинет доктора Джозефа Лэнсинга. Если вы хотите можете оставить сообщение...

Почему бы и нет? Если ей все равно суждено умереть от рук этого демона Пинхедa, какая разница, оставит она Лэнсингу сообщение или нет? Конечно, невинное сообщение, сообщающее Лэнсингу, что она звонила, не могло вызвать никакого фурора.

- Доктор Лэнсинг? Я знаю, что поздно вам перезваниваю... - (Черт! Зачем она это сказала? Ну, теперь точно все кончено.) - и... и я просто... и... (Что ей сказать ему? Ее разум всегда, казалось, подводил ее, когда бездушный автоответчик разговаривал с ней.) - я думаю, что больше ничего не могу сделать...

- Кирсти! Куда вы пропали?

- Мне очень жаль! Я...

- Я должен сказать вам это очень быстро.

- Я вас слушаю.

- Дело в Пинхеде.

Его имя. Это было именно то, чего она не хотела слышать. Это был камень в ее животе.

- Что с ним?

- Я знаю, где он находится.

- Хорошо, - Кирсти на мгновение замолчала. Потом добавила: - Какое это имеет отношение ко мне?

- Мне нужно, чтобы вы помогли мне разобраться с ним.

- Почему именно я? - cпросила Кирсти. - И если уж на то пошло, зачем вам это надо?

- Потому что в противном случае наступит конец света.

Голос Лэнсинга звучал монотонно. Кирсти ни на секунду не усомнилась, что он знает, о чем говорит. Но настойчивость, которая звучала в его голосе в начале разговора, уступила место чему-то другому. Она не совсем поняла, что это было, но прислушалась, когда он снова заговорил.

- Они слушают нас, - сказал он. - Возможно, они следили за нами все это время. В конце концов, я слышал, что сегодня днем вы с кем-то столкнулись.

Он знал о бегуне. Откуда?

- Как вы об этом узнали?

- Информация витает в воздухе, Кирсти. Заключительный акт будет исполнен тем, кто останется, чтобы посмотреть, как опускается занавес. Кем-то, кто может позволить себе купить театр и снести его. Оставив после него только пустую землю.

Это была странная маленькая метафора. Но у Кирсти не было ни малейшего искушения спросить, какого хрена он имеет в виду.

- Я не могу дать вам никаких объяснений, - сказал он. - Это было бы слишком опасно. Вы должны либо доверять мне, либо нет.

- А если нет?

- Тогда вы сами мне скажите.

- Ну и ладно. Тогда у меня остался только один вопрос: если я помогу вам разобраться с ним, значит ли это, что я вернусь к нормальной жизни?

- Жизни или смерти, - сказал он. - Вы получите либо то, либо другое.

Любопытно, это явно был не такой уж плохой вариант. Она добралась до конца своего пути. Лучше играть в последнем акте, хотя она еще не знала слов, чем блуждать в надежде, что рано или поздно кто-нибудь погасит свет.

- Звучит примерно так. Что вам нужно?

- Вы когда-нибудь слышали об Oстрове Дьявола?

- После Лодовико-Cтрит, - сказала Кирсти, - я исследовала все, что связано со словом "Дьявол". Конечно, я знаю о нём. Остров Дьявола. Одна из ужаснейших тюрем в истории человеческой жестокости. Французская исправительная колония у берегов Французской Гвианы. Ну и что с того?

- Вот, где он сейчас.

- И что же?

- У вас есть деньги, чтобы купить билет туда?

- Вы хотите, чтобы я полетела на остров размером с мою кровать, потому что там меня ждет Пинхед?

- Интересная ассоциация слов, - заметил Лэнсинг. - Ваша постель и Пинхед.

- Даже не пытайтесь,- предупредила она.

- Просто наблюдение.

- Если я соглашусь? Какова будет вo всём этом моя роль?

- Задержать его внимание достаточно долго, чтобы довести эту печальную историю до счастливого конца.

- Вы шутите.

- Насчет чего?

- Что у этой истории может быть счастливый конец?

- Мы должны верить, что это все еще возможно. Возможно, это очень далеко от истины, но все же...

- Да, ладно - ответила она. - Я знаю. Это все, что я получу за столь короткое время.

- Мы оба знаем, что для него вы - главная нота в последнем аккорде. Если кто-то и может удержать его там, чтобы послушать еще несколько секунд, пока звезды выстраиваются в ряд, так это только вы.

Когда придет твое время умирать, не уподобляйся тем, чьи сердца наполнены страхом перед смертью, ибо, когда придет их время, они будут плакать и молить о том, чтобы еще раз прожить свои жизни заново, по-другому. Спой свою песню смерти и умри, как герой, возвращающейся домой.

- Текумсе

I

Кирсти потребовалось почти сорок часов, чтобы добраться из своей комнаты в Лондоне до Oстрова Дьявола.

Она поймала такси и поехала в Хитроу, откуда вылетела рейсом "Эйр Франс" в Париж. Лондонский рейс доставил ее в аэропорт Шарля де Голля, а рейс во Французскую Гвиану вылетел из Орли. Это означало еще одну поездку на такси, на этот раз из одного аэропорта в другой. В Орли она зарегистрировалась на самый длинный отрезок своего путешествия - девятичасовое путешествие между континентами. Кирсти выпила пластиковый бокал красного вина вместе с едой, которая была подана примерно на треть полета. Вино оказалось лучше, чем она ожидала, и когда стюардесса подошла, чтобы предложить ей еще порцию, она с радостью согласилась.

- Надеюсь я не пожалею об этом? - спросила она.

- Нет что вы. Вино и в правду хорошее. Если вы захотите немного поспать, просто дайтe мне знать, я принесу вам лишнюю пару подушек. У нас их полно, самолет едва заполнен на половину.

Вино действовало как снотворное. Она почувствовала, как напряжение в ее теле спадает, веки стали такими тяжелыми, что она не смогла бы держать их открытыми, даже если бы захотела. Она потеряла связь с миром твердых вещей и наконец погрузилась в сон без сновидений.

II

Корабль подошел к острову со стороны открытого океана и там снялся с якоря. Когда это произошло, единственный пассажир корабля сошел на берег и пересел на меньшее судно: черную лодку, в которой было место только для двух гребцов и ее пассажира. Она прибыла на остров поздно вечером в воскресенье.

III

- Очень хорошо, что вы приехали сегодня, - объяснила Кирсти мадам Ремберт, владелица отеля с двумя спальнями, единственного на острове. - Вчера я была на материке, на похоронах. Я управляю гостиницей самостоятельно, что нелегко для женщины восьмидесяти одного года...

Она оставила эту информацию как приманку, болтающуюся в горячем шепчущем воздухе. Кирсти позволила себе слегка улыбнуться, не веря, что проделала весь этот путь только для того, чтобы встретить женщину, которая умеет делать комплименты так же, как ее собственная мать. Она спрятала улыбку и попалась на удочку.

- Восемьдесят один? Мне трудно в это поверить. На вид вам не больше семидесяти.

Мадам Ремберт на мгновение просияла.

- Я до сих пор могу кое-что предложить мужчине. Но увы мужчин здесь нет. Ха! Они либо мертвы, либо сошли с ума.

- Могу я спросить?

- Почему я здесь? - спросила она. Потом она кого-то позвала: - Уолтер.

Появился невысокий седоватый человек с глубокими морщинами на лице. Ему было велено отнести саквояж Кирсти в ее комнату и налить два бокала шерри, чтобы подать на веранду.

- Пойдемтe со мной, - сказала она Кирсти.

С этими словами она вышла из маленькой комнаты, служившей конторой отеля, и махнула рукой в сторону пейзажа или того, что за ним скрывалось. По правде говоря, это была всего лишь зеленая стена. Джунгли давным-давно настигли бы маленькую гостиницу мадам Ремберт, если бы не люди, которые трудились по периметру в течение полутора часов, пока Кирсти была здесь. Пока они занимались своими делами, Кирсти вышла из кабинета, следуя за мадам Ремберт, и направилась налево по узкой дорожке, в том направлении, куда шла старуха. Древние, покоробленные доски под ее ногами скрипели по мере того, как она продвигалась вперед.

Пока мужчины занимались своими делами, Кирсти украдкой бросила взгляд на небольшую коллекцию причудливых, почти детских рисунков джунглей, выстроившихся вдоль стены. Это были любопытные вещи: пейзажи, изображающие абстрактные версии джунглей и их птиц. Казалось, они притягивали к себе взгляд, словно образы или послания, скрытые глубоко под краской, жаждут вырваться на свободу. Кирсти выбросила их из головы и свернула за угол. Там она увидела мадам Ремберт, которая сидела на веранде, потягивая шерри и наблюдая, как молчаливые мужчины ходят взад и вперед по краю участка, удерживая джунгли на расстоянии.

- Двадцать ярдов[5], - сказала мадам Ремберт.

- Простите? - не совсем поняла Кирсти.

Она подняла дрожащую руку в направлении джунглей: навес деревьев, густо покрытый листвой, кланялся навстречу узловатым кустам, которые были усеяны растениями и виноградными лозами. Зелень, зелень и еще раз зелень. И там, где был просвет от листвы, виднелся только черный цвет.

- Эта стена.

Она потягивала шерри так, словно это был воскресный день в каком-нибудь буржуазном пригороде Парижа, а не знойные дебри самых густых джунглей в мире.

- Не очень-то гостеприимно они выглядят, - заметила Кирсти.

- О, я вас уверяю, это совсем не так. Я полагаю, вы прибыли сюда из-за любопытства по поводу этого места, которое видело слишком много горя и слишком много смертей. У вас уйдет всего один день, чтобы насытиться островом. Здесь не так уж и много вещей, достойных внимания.

- Но здесь же есть и другие дома. Я видела их в гавани.

- Да, их немного. Но с каждым годом их становится все меньше и меньше. Люди, которые там жили, все умерли, и никто не претендует на их дома.

- Разве это не плохо для бизнеса?

- Bы думаетe, мне есть дело до бизнеса? Здесь похоронен мой муж Клод. Это единственная причина, по которой я остаюсь здесь.

- А что насчет отеля?

- Черт бы побрал этот отель. Я останусь с Клодом, пока не помру и кто-нибудь не опустит меня в ту же яму. Я никогда не хотела, чтобы он был один, понимаетe?

- Полагаю, что да...

Мадам Ремберт посмотрела на Кирсти глазами прирожденного следователя.

- Могли бы вы оставить здесь останки того, кого любили? Зная, что это за остров?

Кирсти помолчала, выдерживая взгляд мадам Ремберт так долго, как только могла, прежде чем снова посмотреть на зеленую стену.

- Я еще не знаю, что это за остров, - сказала она.

Ее ответ не произвел особого впечатления на мадам Ремберт.

- Пожалуйста, девочка. Вы здесь не для того, чтобы смотреть на какую-то старую тюрьму. Вы здесь потому, что знаете о Дьяволе больше, чем кто-либо другой. Разве не так?

- Возможно.

- Если вы хотите играть в глупые игры, я вас оставлю, - сказала мадам Ремберт, начиная подниматься со скрипучего плетеного кресла, в котором она сидела.

- Вы совершенно правы. И я не хочу играть в игры больше, чем вы. Извините. Мне просто не по себе от этого места, вот и все.

- У вас есть основания, чтобы вам было не по себе.

- Да ну? - Кирсти снова внимательно посмотрела на старую леди.

Кирсти наблюдала, как мадам Ремберт наслаждается своей притворной нерешительностью, прежде чем наконец опуститься на свой усталый скрипучий трон.

- Вы и сами всё знаете, лучше меня. Мне не нужно вам ничего говорить, - тихо сказала она.

- Вы хотите сказать, что я не должна быть здесь?

- Вот видите? Вы знаете это и без необходимости объяснять. Если хотите, я попрошу Уолтера принести ваш багаж, и он отвезет вас обратно в гавань и найдет лодку, которая отвезёт вас на материк.

- Прямо сейчас?

- Да, сейчас, конечно, сейчас. Разве похоже что я шучу?

- Я даже не знаю...

- Я знаю, что ты пережила. Твоя репутация опережает тебя, - сказала мадам Ремберт. - То, что случилось на Лодовико-Cтрит, повторилось и здесь.

- Откуда вы знаете про Лодовико-Cтрит?

- Мое дело откуда я знаю. В подобных случаях, когда нарушается закон Aда, - нарушитель становится могущественной фигурой. Я думаю о моем Клоде, который прожил в тени Ада большую часть своей жизни... как знание того, что такие люди, как ты, существующие в нашем мире, дало бы ему утешение. Даже если бы ты не была достойна того дара, который тебе был дан. Даже если бы ты была просто еще одной... - cтарушка затихла.

- Еще одной?

- ...грешницей, - очень тихо произнесла мадам Ремберт.

- Люди обычно злоупотребляют этим словом, - сказала Кирсти.

Затем она повернулась спиной к женщине и вошла в дом. За то короткое время, что она сидела на улице с мадам Ремберт, тропическая ночь наступила слишком внезапно. Снаружи в небе оставалось достаточно света, чтобы все оставалось ярким. В кабинете мадам Ремберт, где не горели лампы, было очень темно, и с каждой секундой становилось все темнее. Кирсти замерла на пороге.

- Здесь есть кто-нибудь? - спросила она в темноте.

- Только я, - раздался голос из темноты. - Уолтер.

Он шагнул в единственное пятно света, оставшееся в комнате. Его лицо было суровым.

- В чем дело, Уолтер? - cпросилa снаружи мадам Ремберт, даже не взглянув в его сторону.

- Здесь что-то есть, - почти прошептал Уолтер и подошел к маленькому письменному столу, на котором лежала регистрационная книга.

Он достал из кармана ключ и с артритическим скрипом опустился на корточки, пытаясь вставить его в замок. Только тогда он заговорил.

- Не могли бы вы включить лампу?

Теперь Кирсти делала неловкие движения. К тому времени, как она нашла в темноте лампу и выключатель, Уолтер уже выдвинул ящик стола и принес металлическую коробку, которая громко загремела, когда он поставил ее на стол. Сделав это, он окликнул свою хозяйку, и теперь его голос был искусственно громким, чтобы заглушить шум того, что он делал. Ответа от мадам не последовало. Уолтер взглянул на Кирсти, которая опустила глаза. Он достал из металлического ящика старинный пистолет и нервными, плохо натренированными пальцами пытался вставить пули в патронник.

- Вы не могли бы узнать, что делает мадам, s'il vous plait?

Кирсти подошла к окну и выглянула наружу, высматривая мадам. Однако плетеное кресло старой леди было пусто. Вышитая подушка, на которой она сидела, была стянута со стула в спешке и лежала на ступеньках, ведущих вниз, на плохо подстриженную лужайку. Что касается мадам, то Кирсти заметила, что она медленно, но внимательно идет к стене деревьев, которая теперь была полностью погружена в темноту.

- Ну что? - cпросил Уолтер.

- Она идет к деревьям. Мне кажется, она кого-то видела.

- Черт, все это происходит на самом деле, - очень тихо сказал Уолтер.

Он все еще пытался вставить пули в пистолет, его разочарование было очевидным.

Кирсти без всяких указаний перевела взгляд на стену за письменным столом, где виселa самая большая из красочных картин Клода Ремберта, изображавших джунгли. Однако истинным сюжетом этой картины были не джунгли и не золотые птицы, которые так ярко выделялись на других его картинах. В центре плохо натянутого полотна стоял дом, совершенно не похожий ни на что из того, что Кирсти видела в своих исследованиях. Он выглядел почти в американском колониальном стиле, фасад был украшен шестью золотыми и черными колоннами, которые поддерживали сложный вход. В центре, между колоннами, находилась огромная дверь, зияющая пасть которой была полуоткрыта, но не позволяла заглянуть внутрь поместья. Жерло трубы, поднимавшейся высоко в небо, изрыгало красный пепел, дым поднимался все выше и наконец исчезал в ночном небе.

Кирсти знала, что никогда не будет более подходящего момента, чтобы задать важные вопросы. Она также знала с тошнотворной уверенностью, что дом в шедевре Клода был каким-то образом важной частью ее жизни. Она не могла избавиться от ощущения, что картина кричит ей что-то, чего она не может понять.

- Дом, - сказала Кирсти. - С колоннами.

- Сгорел много лет назад, - холодно ответил Уолтер. - Там была огромная печь. Она взорвалась.

Он взглянул на нее, провоцируя на дальнейшие расспросы. Она знала, что это ни к чему не приведет. Вместо этого она сказала:

- Могу я помочь зарядить оружие?

- Я почти закончил, - сказал Уолтер. - Посмотритe, может, найдетe что-нибудь, что можно использовать в качестве оружия вон в том шкафу.

- Хорошо, - сказала Кирсти и направилась к шкафу, в последний раз в жизни повернувшись спиной к Уолтеру.

IV

Женевьева Ремберт была очень красивой женщиной. И иногда, сидя по утрам за своим маленьким туалетным столиком, если свет был добрым, она видела очень далекое воспоминание о той красоте, которую когда-то носила в себе. И ей было очень грустно за ту жизнь, которая никогда больше не будет принадлежать ей, и за то счастье, которое она потеряла.

Она думала о своем меняющемся отражении, пока шла к стене джунглей, которая отмечала границу ее уголка мира. Она знала, что человек, который сделал ее такой красивой, что даже ее кости не могли вспомнить, был там, глубоко во тьме за этой границей. Ей было немного страшно думать об этом.

Клод был мертв уже четырнадцать лет, и, поскольку она родилась от меланхоличной матери, ее мысли чаще, чем ей хотелось, обращались к могиле - к его могиле - и к тому, что лежало в ней. Ее воображение, которое было беспокойно активным с детства, без проблем рисовало его лицо, которое было уничтожено тленом смерти. Ей совсем не хотелось встречаться с этим лицом где-нибудь в темноте впереди. Но она всегда знала, что эта ночь придет.

Итак, она была здесь, и ей ничего не оставалось, кроме как прожить еще немного и надеяться, что воссоединение будет радостным. Возможно, будет лучше, если она поступит так же, как в тот день, когда они с Клодом впервые встретились, и начнет разговор первой. Она остановилась в четырех или пяти шагах от деревьев и уставилась в темноту.

- Любимый? - позвала она.

V

Кирсти подошла к шкафу. На нижней полке она нашла молоток. Ирония не ускользнула от нее. Взявшись за ручку, она заговорила:

- Здесь есть молоток, - сказала она. - Смешно. Я знала женщину, которая когда-то убивала людей молотком. Это было много лет назад.

Кирсти крепче сжала зернистую деревянную рукоятку молотка, когда ее внезапно осенило. Картина. Её цвет. Невыразимые смыслы, скрытые внутри. Она с ужасающей ясностью поняла, как глупа была. Золотистые оттенки и абстрактные узоры были вырезаны в ее душе давным-давно и навсегда остались частью ее души. Настолько глубоко, что она принимала их как должное. Но это был образ дома, который выдавал его. Шесть золотых и черных колонн - между ними дверь, ведущая в ад, который затемнял небеса; дом был произведением любовной дани адской шкатулке. Это было святилище Kонфигурации Плача. По телу Кирсти пробежала дрожь. Этот дом и все, что в нем находилось, было агентом Пустошей.

Как только Кирсти осознала это, она услышала, как пистолет со щелчком опустился на место. Кирсти опустила голову и тихо выругалась.

- Не двигайся, - сказал Уолтер. - Он скоро придет.

- Но почему? - cпросила Кирсти, не оборачиваясь.

- Он хочет поговорить с тобой.

- Нет, - ответила Кирсти. - Почему ты так поступил с собой? Ты сам себя проклял. Я никогда не пойму, почему люди так поступают.

- Жизнь сложна, мадемуазель. Возможно, для некоторых решения даются не так легко, как для других, например, для вас. Поэтому возникает необходимость, как они говорят, хеджировать ставки.

- Ты боишься, что попадешь в ад, поэтому заключил сделку с Дьяволом? В этом же нет никакого смысла.

- Не твоего ума дело. Главное что ты здесь.

Прежде чем он успел закончить фразу, Кирсти извернулась и швырнула молоток в мужчину с пистолетом. Его глаза расширились, и он нажал на курок. Кирсти напряглась, услышав сначала щелчок бойка, ударившего в патрон. Но, вместо выстрела она услышала только тяжелый глухой звук, как будто мокрая капуста ударилась о кирпичную стену. А потом Уолтер оказался на земле. Она попала в цель.

- Это за то, что ты принес пистолет на бой с молотком, - сказала Кирсти.

Кирсти быстро встала и попятилась от мужчины. Но Уолтер не шевелился, пока она шла в темноте комнаты. Осторожно она направилась в его сторону. Отблеск лунного света привлек ее внимание и сказал все, что ей нужно было знать. Там была кровь, и она текла из головы Уолтера свежими каплями, растекаясь по полу. Она перешагнула через него и присела на корточки рядом с ним. Он не дышал, отчасти потому, что молотoк ударил его прямо между глаз, вонзив нос в мозг, а отчасти потому, что человек, скорее всего, умер еще до того, как упал на землю.

Она выхватила пистолет у него из рук, направила его на истекающее кровью тело и на всякий случай нажала на курок. Пистолет дал осечку во второй раз. Кирсти внимательно осмотрела оружие, которое держала в руках, и заметила, насколько древним было это оружие. Он выглядел так, как будто его использовали во время американской войны за независимость. Пистолет и, вероятно, боеприпасы к нему были реликвиями более благополучных времен для Oстрова Дьявола. Кирсти бросила пистолет на пол, подобрала окровавленный молоток и вышла на улицу. Темнота была пугающей. Хотя сегодня на небе было несколько звезд, они почти не освещали лужайку и совсем не освещали джунгли за ней.

VI

Кирсти ступила на влажную землю джунглей, ожидая, что следующая часть ее путешествия будет далеко не без приключений. Когда листва стала гуще, дождь начал накрапывать короткими очередями, и хотя вид перед ней был темным и более чем немного тревожным, она смогла оценить, что джунгли действительно обладают своей собственной жуткой красотой. Стоические деревья поднимались выше, чем могли видеть ее глаза, животные, находившие здесь свои дома, пели свои странные песни джунглей и иногда показывались незваному гостю, который осмеливался вторгнуться в их владения. Мельком увидев их тела, исчезающие за ветвями, стволами и листьями, Кирсти вспомнила бегуна на Лодовико-Стрит, который пробирался между увядшими стволами, и подумала, что он сейчас здесь, наблюдает, как она, спотыкаясь, слепо идет навстречу смерти.

Кирсти выбросила эту мысль из головы и продолжила свой путь, выискивая любые признаки присутствия мадам Ремберт. Будет ли старуха ждать ее с оружием, как Уолтер, или она удивится, увидев ее живой, ошибаясь в уверенности, что мальчик на побегушках выполнил ее просьбу и сделал свою работу хорошо? Кирсти явно надеялась застать старуху врасплох. Ей хотелось увидеть удивление на лице старой ведьмы. Но вместо того, чтобы думать о том, что ждет ее впереди, и позволить страху перед неизвестными возможностями взять верх над собой, Кирсти сосредоточилась на настоящем: на джунглях, узкой тропинке перед ней и мягкой земле под ногами.

Однако ей становилось все труднее и труднее сосредоточиться, как только она находила предмет одежды мадам Ремберт: башмак, торчащий из земли, носок который утопал в грязи, как будто старуха ступила в зыбучие пески и в спешке вылезла из башмака и продолжила идти, ни разу не оглянувшись из страха перед каким-нибудь дьяволом, приближающимся к ней сзади. По мере того, как Кирсти продвигалась вперед, ей попадались все новые и новые предметы одежды мадам Ремберт: еще одна туфелька, чулки, а затем и шаль, развевающаяся над порогом джунглей, как осиротевший призрак, ищущий свое новое пристанище.

Кирсти блуждала по джунглям. До рассвета оставалось еще несколько часов, последние лучи солнца остались далеко позади. Была глубокая ночь, и она знала, что ее путешествие только началось. Пока она шла, любопытство и осторожность уступили место неуверенности и страху. Чем дальше она шла, тем темнее становилась ночь. Очертания перед ней расплывались, очертания бросали вызов глазам Кирсти. Она увидела еще один предмет одежды, или это было растение? Что это было: ночная птица над головой, ищущая свою жертву, или последний полог джунглей, машущий ей на прощание?

Она приготовилась к трудному путешествию после того, как убила мужчину в гостинице. Именно тогда правила игры изменились, или, скорее, ей снова напомнили о том, что игра не любит предсказуемости, и что единственное правило состоит в том, что игра заканчивается, когда ты больше не нужен. И все же, вооруженная этой информацией, Кирсти все еще не была готова к тому, что последует дальше. Как бы она ни старалась подготовиться к худшему, случившееся всегда удивляло ее.

Джунгли разверзлись и доставили Кирсти ко входу в это печально известное сооружение из камня и извести: рукотворный ад французского правительства - место позора с крошечными камерами, где содержались бесчисленные заключенные, подвергавшиеся пыткам и в конце концов умиравшие в полном одиночестве только для того, чтобы их тела были брошены в братскую могилу и покрыты грязью и временем, их жизни забыты историей, их истории потеряны в веках.

Тюрьма на Oстрове Дьявола казалась Кирсти такой же ужасной, как и все, что она видела в Пустошах, и по мере того, как она приближалась к ней, земля под ее ногами становилась заметно влажной, пока она не обнаружила, что изо всех сил пытается сохранить равновесие в постоянно сгущающейся черной грязи. Она шла, пока не наткнулась на мадам Ремберт.

Кирсти внезапно остановилась. Мадам Ремберт уставилась на нее, широко раскрыв глаза и рот в безмолвном крике ужаса. Однако тело женщины нигде не было видно. То, что лежало в грязи, было куском плоти - кожи на ее лице, от лба до увядших грудей, - казалось, оторванной от тела посреди отчаянного крика или, возможно, мученического экстаза. Каково бы ни было ее душевное состояние в момент смерти (а она была мертва, потому что только теперь, когда Кирсти присмотрелась внимательнее, она увидела, что не вода увлажняет эту землю, а жизненная сила старой женщины, несомненно, пролитая целиком), все вопросы, на которые мадам Ремберт держала ответы, были унесены с собой. Кирсти надеялась, что старуха наконец-то нашла своего мужа, и теперь, когда они воссоединились, их страдания были больше, чем их любовь, когда они в последний раз видели друг друга живыми.

Кирсти двинулась вперед, входя в тюрьму. Когда она это сделала, облака скользнули по тонкой полоске Луны, которая висела в небе, закрывая последний оставшийся фрагмент света в ночном небе. Ее удивляло, что после стольких странствий в сердце тьмы, после тридцати лет попыток убежать от Пинхедa и его наследия в своей жизни, она только и делала, что неумолимо приближалась к нему с каждым своим шагом.

VII

Большой дом был иллюзией, которая становилась все более реальной, чем глубже Кирсти погружалась в него. Две крыши над землей были фасадами: каркасы из покоробленного непогодой дерева и потрепанного непогодой холста. Но под землей лежал реальный мир, ожидающий своего открытия. Нет, не мир; миры. На втором этаже Кирсти обнаружила лабиринт соединенных между собой комнат, на каждой стене которых было что-то нацарапано, по-видимому, одним и тем же сумасшедшим. Сначала Кирсти подумала, что это какая-то тарабарщина, но чем пристальнее она вглядывалась, тем отчетливее проступал узор. Да, здесь были расчеты, которые какой-нибудь учёный смог бы распознать. Но решения предлагались в гораздо менее традиционных формах. В рецепте варенья содержалось понимание того, как можно научить нерожденную душу выбирать себе родителей. При анализе пастельно-голубого цвета и его способности гипнотизировать, были найдены закодированные средства отнятия жизни у любого живого существа и перепрофилирования его жизненной сущности в другое тело.

На полу под этими камерами науки и безумия находилась печь. Но еще ниже, в подвале, Кирсти обнаружила конец, а может быть, и начало как пламени, так и холода.

В конце длинного, темного, сырого и древнего бетонного коридора была дверь. В ту же секунду, как Кирсти увидела её, она поняла, что онa ведет в другое место.

Кирсти видела все это, ее рот был плотно сжат в гримасе решимости, когда она проходила через залы, когда она спускалась в нижние комнаты, и в конечном счете приблизилась к двум массивным дверям, вырезанным из камня. И, достигнув конца одного пути, и начала другого, она увидела, что двери были соединены с древней системой весов и противовесов, которые заставляли их открываться и закрываться при нажатии. Когда она подошла ближе, чтобы рассмотреть устройство, невидимые птицы заполнили проход между этим миром и тем, в который она собиралась войти, их паническое чириканье эхом отражалось от каменных стен.

Точно так же, как невидимые птицы, которые летали над головой, она не могла видеть то, что лежало на другой стороне с какой-либо ясностью, но она могла слышать звуки, исходящие из Aда с ужасной отчётливостью. Раздавались крики, рыдания и молитвы, возносимые нечестивыми существами. От этих звуков у нее свело живот. Несмотря на это, она потянулась к рычагу, чтобы открыть дверь. Она уже миновала точку невозврата. Человек, которого она никогда не встречала, обнаружил ее местонахождение и убедил покинуть безопасное убежище ради эпицентра входа в Aд. Кирсти положила руку на рычаг, понимая, что это может оказаться величайшим путешествием в ее жизни, но, скорее всего, будет ее гибелью.

- Ты знаешь, что означает слово “вскрытие”? - спросил голос из темноты.

Кирсти отдернула руку от рычага, как будто он обжег ее, и в то время, как кожа натянулась, мурашки побежали от головы до пят и обратно. Голос раздался откуда-то сзади. Голос. Она не была в присутствии его владельца тридцать лет, и все же она все еще слышала его почти каждую ночь в своих снах. Но это был не сон. Это был он. Это был Пинхед.

VIII

Ее ноги отказались двигаться. Дрожа, но не осмеливаясь обернуться, она обнаружила, что не может заставить себя ответить на вопрос, заданный голосом. Страх в ней был непреодолим. Но если бы она могла говорить, то вряд ли смогла бы даже попытаться ответить на его вопрос, когда так много ее собственных вопросов начали бороться за первое место быть озвученными; после трех десятилетий бега, почему здравомыслящий человек повернулся и побежал в самое пекло? Можно ли убить этого демона? Каковы шансы, что все это какой-то ужасный сон?

- Для большинства людей это слово означает смерть, - сказал голос, вторгаясь в ее мысли, останавливая их на полпути. - Обезображенный труп. Темноту. Порезы. Но когда шоры страха сняты, остается только одно: видение. Пора открывать дверь. То, что лежит на другой стороне, ждет тебя.

Две двери перед ней, казалось, молили о том, чтобы к просьбе Пинхедa прислушались. Ей хотелось закричать. Вместо этого она снова потянулась к рычагу, ее руки дрожали. На этот раз она потянула за него. Постепенно двери открылись, но из этой щели между мирами ничего не показалось. Поначалу Кирсти видела только черноту, такую же густую, как стена, на которую указала мадам Ремберт.

Однако, когда стало достаточно места, чтобы протиснуться в следующий мир, Кирсти сделала это, двигаясь мимо хаотичного шума невидимых птиц в Пустоши, которые отмечали разделительную линию этого адского нигде. Одной ногой она стояла на земле, а другой - в Aду, и пустоши разверзлись перед ней.

Как часто она думала об этом месте с того момента, как впервые встретила этот термин в книге о топографии Aда. Это была, как она помнила, несколько снисходительная книга, высмеивающая тот факт, что те, кто говорил об адских областях, постоянно противоречили друг другу и самим себе. Кирсти получила бы некоторое удовлетворение, если бы взяла этих самодовольных засранцев за шиворот и показала им то, что она видела сейчас.

Ее зрение казалось одновременно шире и выше, чем когда-либо прежде, как будто кости ее черепа уступили честолюбию ее нового видения и отступили. Хотя ее зрение было не единственным чувством, которое имело новый аспект; ее уши не только слышали с новой ясностью, но и когда ветер дул ей в лицо, она могла бы назвать происхождение каждой ноты, которая касалась ее кожи. Это был запах отходов. Всего несколько дней назад она читала, что именно в человеческом обонянии находится величайшее хранилище ассоциаций и воспоминаний.

Только по запаху Кирсти догадалась, что это место заслужило свое название. Но даже без запаха Пустоши оправдывали свое название. На сотню футов перед собой она видела только жирную грязь. Кроме того, вид, казалось, простирался на многие мили без каких-либо топографических различий, чтобы нарушить монотонность. Этот кусок Ада впечатлял своей банальностью. Здесь не было ничего достойного насмешек. Это место казалось идеально подходящим для наказания. Однако уже на среднем расстоянии Кирсти поняла, зачем Пинхед привел ее сюда. Там она увидела кишащую массу тел, собравшихся вокруг большого и древнего на вид каменного колодца; это было единственное изменение во всем ее поле зрения.

- Ты видишь? - cпросил демон. - Это то, что они делают, чтобы отдать дань уважения великому отсутствию, которое и есть Бог. Выше или ниже, это не имеет никакого значения. Бог - это колодец без воды, к которому приходят пить уже проклятые паломники. Это пустота, смотрящая в пустоту. Это место, где я понял, что я - ничто, и никогда не был, и в результате я решил, наконец, разоблачить правду.

Кирсти поняла, что означают слова Пинхедa, но смысл их был для нее потерян. Она осмелилась оглянуться в его сторону и почувствовала, как кровь застыла у нее в жилах при виде его. Он стоял позади неё, точно такой, каким она его запомнила. Кожа у него была белая, как фарфор, а бритая голова испещрена порезами, пересекающими вдоль и поперёк лицо и голову. Там, где сходились линии, торчали толстые ржавые гвозди, глубоко вбитые в голову и череп. Если эти раны когда-нибудь и заставляли его истекать кровью, то этот день давно прошел. Обнаженная плоть под поверхностью одеяний была серой, как гнилое мясо. Но самым поразительным были глаза демона. Это были два портала, которые перенесли ее в то место на Лодовико-Cтрит и вернули к самым низменным, диким страхам в её жизни. Два глаза в его благородном черепе были черны, как ночь, с серебристым блеском и содержали только ощущение разложения.

Она ничего не ответила.

- Я собираю силы, - сказал он. - Все, что мне сейчас нужно - это мои ученики. Так же мне требуется твоё присутствие, Кирсти. Я выбрал своего первого свидетеля. Детектива. Ты будешь моим вторым. Ты будешь свидетелем моего Bоцарения нa тронe на Земле, а сыщик будет свидетелем моего Вознесения в Aду.

IX

- ПОЧЕМУ?

Это было единственное слово, сорвавшееся с ее губ.

- Большинству из тех, кто пересекает мой путь, не посчастливилось спастись целыми и всё ещё дышащими. У вас с детективом есть эта редкая общая черта.

Она с любопытством посмотрела на него. В горле у нее пересохло. Ей хотелось задать ему еще несколько вопросов. Она хотела сказать ему, чтобы он отъебался от неё. Ей хотелось прокричать ему имя “Пинхед”. Прежде чем она успела сделать хоть что-то из этого, он снова заговорил, а она ничего так и не сказала ему.

Сенобит с любопытством посмотрел на нее.

- Ты боишься? Где же твоя храбрость, где твой гнев? Мятежный дух девушки с улицы Лодовико?

- Я не могу тебе помочь, - по ее щеке скатилась слеза.

- Можешь, Кирсти. Я ничего не оставляю на волю случая. Если я потерплю неудачу, на мое место придет другой. Я распространил свое семя на Земле, чтобы мое наследие могло жить вечно. Оно в твоем мире, движется среди живых, сейчас, когда мы с тобой здесь, в Aду.

Кирсти посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Он был чьим-то отцом? Как мог Бог допустить такое?

- Посмотри на эти потерянные души, - сказал он. - Вот он. Конец всего сущего.

Кирсти отвела взгляд от Сенобита. От его глаз. От глаз существа, которое разрушило ее жизнь.

- Смотри! - рявкнул он.

Кирсти вздрогнула от вспышки гнева Пинхедa. Она сделала, как ей было сказано, и медленно огляделась. Сенобит был прав. Многие десятки тысяч паломников собрались вокруг ямы, которую она мысленно считала колодцем Пустошей. Огромной дырой. Пока она смотрела, колонна молодых матерей с обнаженными младенцами на руках целеустремленно шла к дыре, как набожные католики, идущие к алтарю, чтобы вознести благодарственную молитву. Их ноги не дрогнули ни на мгновение. Они продолжали идти, пока земля не кончилась. Прижимая к себе младенцев, они однa за другой падали в пропасть бездны.

- Боже мой, - сказала она.

- Иисус плакал бы, и это было бы более уместно, не так ли? - сказал он.

Он что, издевается над ней? Понимал ли он важность этих слов? Это был последний разговор Фрэнка Коттона с ней. Как будто демон всегда наблюдал за ними. Воспоминание. Ожидая подходящего момента, чтобы использовать его против нее.

- А если он оплакивает твою боль, почему бы не исцелить ее? - cказал Сенобит. - Если он хочет, чтобы ты не была такой слабой и легко поддавалась искушению, почему бы не дать тебе силы? Если он слышит твои крики, то почему он молчит в ответ?

Пинхед положил ладонь ей на спину, поближе к шее. Она почувствовала, как колючий ледяной цветок расползся по ее спине. Ее зубы начали стучать. Ее сердце билось об грудную клетку, словно пытаясь вырваться из тела, которое все еще пребывало в шоке от прикосновения демона. Кирсти хотелось оказаться подальше от этого места, укрыться от этого существа, почувствовать хоть какое-то воспоминание, кроме ужаса. Мысли Кирсти отступили. Время стало ложью, а звук - элегией. Но запах... О, Боже, этот запах. Он вызвал Кирсти из ее глубин. Он нарушил ее ледяную фугу, снова разбудив ее разум.

- Согласись, - сказал он. - И ты станешь свидетельницей победы над Hебесами и Адом.

У Кирсти на глаза навернулись слезы.

- Я... не думаю...

- Я привел тебя сюда не для того, чтобы ты думала!

Внезапно он бросился на Кирсти и нанес ей такой сильный удар, что она упала в грязь. Пыль, которая попала ей в рот, имела отвратительный вкус старого дерьма. Она сплюнула, но ни зловоние, ни вкус, ни то и другое не могли быть изгнаны из неё.

- Это не то, чего я хочу, - сказал Сенобит. - Ты была восхитительна. Ты была силой. Ты была достойна этого, - oн отвернулся от нее, глядя на толпы людей. - Ты должна умереть, если не можешь быть той, кем должна была стать.

- Мне очень жаль, - солгала Кирсти.

Говоря это, она выплюнула еще больше отвратительной на вкус грязи.

- Сейчас не время для извинений. Если ты будешь и дальше тянуть время, то для тебя все будет кончено. Возможность, которая появляется раз в тысячелетие, придет и уйдет. В тебе нет ничего от свидетеля, которого я желаю видеть.

Говоря это, Пинхед продолжал смотреть вдаль. Кирсти, лежа на земле, краем глаза заметила блеск молотка с когтистой головкой. От страха она совсем забыла, что взяла с собой оружие. Теперь он лежал в грязи, всего в нескольких дюймах от ее руки.

- Ты уже сделала свой выбор? - спросил он.

- Я... - сказала она, оглядываясь на него.

Она видела, что его глаза не отрывались от молящихся, когда они кланялись многокилометровой дыре. Послание холодного человека было ясным. Ее трусость была ниже его достоинства во всех отношениях, и он только удостоит ее своим обликом, когда она примет решение. В этот момент ее рука метнулась в грязь, и она прижала молоток к пояснице.

- Теперь у нас нет времени, - сказал он. - Мы разыграли все головоломки.

- Для тебя наши жизни лишь игра, - сказала она, собравшись с духом, чтобы произнести следующее слово: - Пинхед?

При этих словах холодный стальной взгляд мужчины наконец переместился с толпы на Кирсти, и серебряные искорки в его холодных пустых глазах вспыхнули от гнева. За ее спиной Кирсти сжала рукоятку молотка, костяшки ее пальцев побелели от ярости.

-Ты смеешь употреблять это имя в отношении меня, - сказал он.

В его голосе слышалась дрожь, которая противоречила его стоицизму. Неужели она задела его чувства? Она не могла позволить себе поверить, что это возможно. Просто еще один дьявольский трюк. Если она хоть на мгновение допустит, если хотя бы на секунду решит, что одержала верх, битва будет проиграна.

Потом он наклонился к ней. Она заставила себя остаться на месте, когда он приблизил свою бледную плоть достаточно близко, чтобы высосать из нее тепло, его дыхание мертвечины воняло хуже, чем испачканная дерьмом земля под её ногами.

- Этим замечанием ты выбрала смерть, - сказал он ей.

Она посмотрела на существо, стоявшее перед ней на коленях. Он смотрел на нее с презрительной ненавистью, и она впервые поняла, что ошиблась: демон был совсем не таким, каким она его помнила. Несмотря на отсутствие возраста, он стал старше и утомленнее. Кирсти увидела отчаяние и усталость в его глазах. Там, где когда-то блистал гений, теперь было только запустение. В другой жизни она могла бы испытывать жалость к этому отвратительному животному, но это была не та жизнь, и никогда такой не будет.

- Если тебе больше нечего сказать, то примирись со своей избранной судьбой.

- Я хочу кое-что сказать, - сказала Кирсти, почти задыхаясь.

- Скажи.

- Я нашла твою слабость!

Сказав это, Кирсти издала крик ненависти, спрятанной рукой вытащила молоток из укрытия и замахнулась им; она обрушила острую часть молотка, на голову демона. Он соединился с его щекой, раздался звук металла, скрежещущего о кость. Демон отшатнулся назад, гвоздь застрял в когтях молотка и дернулся в сторону. Сенобит издал гортанный крик боли, когда луч резкого синего света вырвался из раны на его лице.

Х

Кирсти мгновенно вскочила на ноги и бросилась к двери, ведущей обратно на остров.

Демон закричал от ярости и, прежде чем Кирсти успела добежать до двери, он набросился на нее, швырнув обратно в грязное болото Пустошей. Он преследовал ее, его цель была ясна: покончить с ее существованием.

Он ударил ее, его удар был яростным, открывая раны на ее лице и шее. На долю секунды Кирсти представила себе Фрэнка Коттона, одетого в тело своего брата, стоящего над ней на чердаке на Лодовико-Cтрит, охваченного такой же яростью и такими же намерениями, с яростной татуировкой из хлыстов, впивающихся в его плоть. Тяжесть воспоминаний умоляла ее потерять сознание. Это было бы так легко. Она будет свободна. Она чувствовала, как ее жизнь ускользает, а вместе с ней и страх. Она чувствовала что-то еще в своем сознании, но не могла найти слов, чтобы описать это ощущение. Это была тяжесть, но не духовная, а та, что осталась в физическом мире. Это придавило ее руку вниз.

Она сосредоточила свое внимание на тяжести. Она казалась ей важной, как будто пыталась что-то сказать ей, как будто имела какое-то значение. Она вернулась в дом на Лодовико-Cтрит, к женщине, которая все испортила.

Джулия.

Она убила всех тех невинных людей.

Молотком.

Как тот, который Кирсти все еще сжимала в руке.

Это было оружие, из-за которого началась драка.

Сознание Кирсти зашевелилось, и она с удивлением обнаружила, что ее тело все еще сжимает молоток.

Не раздумывая, Кирсти взмахнула молотком. Мгновение спустя он соединился, вонзив в кость монстра очередной гвоздь. Но когда Кирсти отвела молоток назад, намереваясь ударить Пинхедa еще раз, коготь молотка вырвал с собой гвоздь, вонзенный в нос демона. Он выругался, когда еще один, более яркий луч испорченного света просочился из свежей раны на его лице. Он мгновенно отпустил ее и отступил назад, пытаясь блокировать свет, который теперь лился из его ран.

Кирсти снова смогла дышать.

Она открыла глаза, приходя в себя. Она увидела Сенобита, который пристально смотрел на нее. Его ярость утихала, уступая место чему-то другому. Хотя она не могла сказать, что именно это это было.

Он не сделал никакого продвижения к ней. Двигаясь теперь только инстинктивно, она отползла на несколько шагов назад, опасаясь, что он решит сделать еще одну атаку. Затем она встала и на мгновение пошатнулась, боясь, что ноги не выдержат её. Внезапно она мысленно вернулась в начальную школу. В тот класс, где несчастная Мисс Прайор ударила Кирсти, когда та уличила ее во лжи. Она так и не закончила задание. Об этом Кирсти позаботилась в кабинете медсестры. Но все эти годы спустя, Кирсти наконец-то знала, о чем она попросит человечество.

Еще до того, как этот демон вошел в ее жизнь, Кирсти уже научилась не просить у Бога ничего. Мисс Прайор была далеко не лучшей учительницей, но это не означало, что Кирсти не получила от нее никаких уроков. И теперь, в этом месте, когда Кирсти чувствовала себя так далеко от Бога, как никогда в жизни, она знала, чего хочет от Hего - и хотела этого для себя и для блага всего человечества: избавиться от порчи, которой был Пинхед. Может быть, когда-то он и служил какой-то цели, но эта цель давным-давно исчерпалась, и от него осталась лишь злая оболочка гнева и печали.

Я знаю, что лучше не просить тебя ни о чем, - подумала Кирсти, направляя свой призыв к Hебесам. - Но сейчас я готова сделать исключение. Даже если я не переживу этого, пожалуйста, не позволяй этому мешку с дерьмом продолжать делать это с людьми.

Затем, словно в ответ, она почувствовала, как ее охватывает экстаз. Она почувствовала, что оживает. Она хотела жить. Она хотела - наконец-то - жить. Ощущение возникло в кончиках пальцев руки, сжимавшей молоток, - вновь обретенная жизненная сила проникла в ее руку, под кожу, в кости. В этот момент она поняла своего врага, осознала удовольствие от его боли. Хотя он был агентом Aда, его Ад был создан по его собственному замыслу. И в этот момент она поняла одну вещь: точно так же, как она видела более глубокую душу - или то, что осталось от души - в своем противнике, он также видел глубину в ней, ранее невидимую. Она не стала ждать, пока он подтвердит то, что она уже знала. Вместо этого она направилась к двери.

- Ты не пойдешь за мной, сукин сын, - сказала она ему с присущей ей храбростью.

- Вот она, - ответил Сенобит все еще не двигаясь, но медленно улыбаясь. - И забирает с собой частичку меня. Для некоторых это великий дар.

- Не делай из этого то, чем оно не является. Мы оба что-то потеряли в этой борьбе. Теперь я тебя вижу. Ты обманул меня, сказав, что твоя трусость - это на самом деле праведный гнев. Но ты - просто жалкий трус, и боишься, что тебя увидят. Это все, чем ты когда-либо был.

Говоря это, Кирсти придвинулась ближе к двери. Все это время демон смотрел на нее со странной смесью явного презрения, но в то же время и восхищения.

- Добро пожаловать к своему трофею, - сказал он. - В грядущем мире он будет бесценен.

- Почему бы нам просто не подождать и не посмотреть, чем всё это закончится. Было предсказано множество апокалипсисов. И насколько я помню, ни один так и не произошёл.

- Значит, ты не обращала внимания.

- Я буду держать глаза открытыми, - сказала она.

А потом она выскочила за дверь, выбежала из мира Дьявола и вернулась на его Oстров. Но прежде, чем мир за ее спиной исчез навсегда, она услышала холодный мужской голос, обращающейся к ней в последний раз.

- Держи их открытыми, Кирсти. Я приду за тобой.

XI

Я ВЫЖИЛА, - подумала Кирсти. - Как я снова выжила, когда столько других потерпели неудачу?

Этот вопрос мучил ее большую часть взрослой жизни. Она не хотела верить, что что-то связывает ее с тьмой. Но тьма, которая продолжала преследовать ее, как пуповина, никогда должным образом не была перерезана, она казалась неразрывной частью ее, хотя и не должна была оставаться. Но оставаться она будет. Кирсти понимала это с каждым днем все больше и больше. И теперь, словно напоминая ей об этом, дверь, через которую она вошла в Пустоши, начала преображаться прямо у нее на глазах.

Она посмотрела в туннель, на лестницу, которая должна была вывести ее из этой адской тюрьмы, но ноги отказывались двигаться. Ее взгляд вернулся к дверному проему, который продолжал свою трансформацию, раствор и механизмы полностью исчезли в бетонных залах подвала тюрьмы. Дверной проем и его части не исчезли из виду, как некая призрачная фигура - они просто стали единым целым со зданием, как железная дверь, сваренная наглухо, навсегда запечатанная, больше не функционирующая. Она была счастлива от такого превращения. Хотя теперь она несла с собой еще больше воспоминаний об Aде и о том, как он воздействует на человеческую психику, запечатанный дверной проем имел преимущество безопасности или, по крайней мере, его фасада.

Когда дверь наконец захлопнулась, Кирсти покинула коридор в подвале тюрьмы, прошла по коридорам большого дома и снова вышла на улицу, почти не помня, как сюда попала. Первые лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь деревья, окрасили пейзаж, заставив джунгли у порога тюрьмы казаться ярче, чем она ожидала, как будто она забыла, что когда-нибудь снова увидит солнце. Она нашла свои следы и пошла по ним в кусты, ни разу не выпустив из рук молоток, пока не увидела отель. Старое здание также было сюрпризом для ее глаз, как будто она смотрела на него впервые. Во многом так оно и было. Она пошла по своим собственным следам, которые были, по сути, следами мертвой женщины - свидетельством ее прежнего "я", как песня, спетая давно умершим певцом, - и они привели ее в отель, который она когда-то считала очаровательным. Но там, где она видела стиль и характер, теперь она видела только покоробленные, изношенные стены здания, которое, казалось, погружалось в землю, как будто сам Aд пытался вернуть его. Здесь ей больше нечего было делать. Она отвернулась от него и пошла к причалу, где её ждалa лодка, которой она заплатила за ожидание.

- Если вы не увидите меня на пристани через тридцать шесть часов, - сказала Кирсти, - можете возвращаться домой. Целуйте своих близких и молитесь о завтрашнем дне.

Она сомневалась в обещании капитана подождать ее. Если бы у нее еще оставались слезы, она бы заплакала при виде лодки. Вместо этого она стояла на берегу с молотком в руке, солнце обжигало ее бледную плоть, наблюдая, как черная лодка развернулась и подошла к ней. Она не сводила глаз с лодки.

К тому времени, когда онa добралaсь до нее, солнце уже стояло у нее за спиной, и снова становилось темно. Она молча забралась в лодку без всяких проблем. Затем оба гребца, стараясь не задавать вопросов женщине с окровавленным молотком, оттолкнули лодку обратно в океан и гребли к краснеющему горизонту, пока не достигли корабля. Оттуда Кирсти сядет на поезд и два самолета, а через двадцать четыре часа вернется на свой континент.

Вот до какой степени она была готова планировать все заранее. Задача найти новый дом, снова, и начать жизнь заново, снова, была просто слишком сложной задачей. И хотя она знала, что это были две реальности, с которыми она сейчас столкнулась, она была довольна, сосредоточившись на острове, который становился все меньше и меньше у нее за спиной с каждым толчком гребцов.

Я не боюсь штормов, потому что умею управлять своим кораблем.

- Луиза Мэй Олкотт

I

Кирсти устроила свою новою жизнь с легкостью, которая беспокоила ее. Первый звонок, который она сделала, установив защищенную телефонную линию, был к предполагаемому доктору Лэнсингу. Кирсти не удивилась, когда номер привел ее в Нью-Йоркский гастроном. Кирсти еще меньше удивилась, когда человек, который снял трубку - называл себя Гансом, - заявил, что никогда не слышал о Докторе Лэнсинге и, насколько ему известно, номер, по которому она звонила, всегда принадлежал его магазину. Она поблагодарила его за то, что он уделил ей время. Он повесил трубку, пожелав ей доброго дня одним-единственным словом:

- Gesundheit.

Уверенная, что любая дорога, ведущая к человеку, называющему себя доктором Лэнсингом, если это действительно так, не приведет ни к чему хорошему, Кирсти изменила курс и последовала за потоками информации, витавшими в воздухе. Как только она знала, что искать, информация текла быстрее. Что-то большое происходило в мире, а затем и за его пределами. Были рассказы о массовых убийствах самых могущественных магов мира, некоторые смерти были неописуемо жестокими, а в одном случае, человек был найден с животом, вытащенным через его задницу, казалось это было что-то личное или, по крайней мере, сделанное с заметной любовью к страданиям.

Но на этом происходящие странности не закончились. В Нью-Йорке люди рассказывали, что видели двери в другие миры и безликих демонов с огромными эрекциями, разгуливающими по пустым улицам глубокой ночью. В Аризоне всемирно известный телепроповедник был оставлен умирать в палящем зное в том самом городе, где семья пыталась отомстить человеку, убившему их детей и еще нескольких человек.

А потом пошли слухи, что Пустоши и все, что с ними связано, исчезло в одночасье без следа. Кирсти слышала слухи о том, что демоны, вызывающиеся специальными устройствами, больше не появляются, когда эти устройства должны были открывать порталы в абсолютное ничто, и что сам Люцифер покинул свою могилу и бродит где-то по планете, ожидая чего-то. Чего именно, она не знала, но последствия лишили ее того немногого сна, который она обычно находила.

Однако в ее поисках неизменными оставались два слова: Гарри Д'Амур - имя детектива, живущего в Нью-Йорке. Она знала, что это был еще один свидетель, о котором упоминал Пинхед. Кирсти подавила желание позвонить этому человеку. У нее были гораздо более неотложные дела, и она не могла рисковать, разоблачая себя снова, прежде чем сделает то, что нужно было сделать.

II

Спустя два месяца после встречи с Пинхедом на метко названном Oстрове Дьявола, Кирсти лежала без сна в постели. Cолнце давно зашло; информация, которую она собрала, плавала в ее голове, пока пересмешники предупреждали ее, отражая сигналы тревоги, звучащие в ее голове.

Нужно было сделать так много работы, ее великой работы. Каждую ночь с тех пор, как она в последний раз видела этого демона, она ждала его появления. Она представляла себе, как он утащит ее обратно в пустыню и бросит в колодец, чтобы она могла соединиться с Богом, которого никогда не существовало. Но Сенобит так и не появился. А вместо этого Кирсти снова и снова прокручивала в голове события, произошедшие на Oстрове Дьявола.

То, что Пинхед сказал ей в тот день, осталось с ней навсегда.

- Есть еще один, - сказал он.

Он открыл ей, что распространил свое семя по Земле и что он/она - есть в этом мире. Кирсти шла по следам на песке и развлекалась слухами, пока они могли завести ее, но каждый поток информации, который она собирала самостоятельно, заходил в тупик. Все течения, кроме того, которое демон сам для нее приготовил.

Зная, что искать, она вскоре получила в свои руки полицейский отчет с подробным описанием жестокого убийства четырех университетских профессоров, которое произошло незадолго до ее визита к Пинхеду. Кирсти узнала имена четырех самых могущественных магов мира. Это было слишком случайным совпадением, чтобы его игнорировать.

Эти несчастные четверо были зарезаны, повешены, освежеваны и искалечены до неузнаваемости. В отчете содержалась версия, что по меньшей мере еще три человека (один младенец, судя по отпечаткам окровавленных рук и колен, указывающим на ползающего младенца) присутствовали во время резни, но никаких следов его местонахождения так и не было установлено. Он словно растворился в воздухе.

Кирсти знала, как легко людям исчезать, особенно когда проходы, которые уводили их, открывались только с одной стороны. Но, независимо от того, как себе на уме, это невозможно для пришельцев в чужой земле, чтобы остаться незамеченным навсегда. Кирсти следила за знаками, которые в конце концов возвращались к ней. И ее бдительность окупилась. Как она и подозревала, Aд вернулся к ней. Так было всегда.

И вот теперь, когда Кирсти перевернулась на другой бок, заставляя себя не вставать еще несколько часов, ее мысли вернулись к завтрашнему дню. У нее была назначена встреча с дочерью Cмерти, когда солнце поднимет свою уродливую голову, и ей понадобится вся ее энергия для того, что должно произойти. Знает ли это существо о ней? Кирсти не могла сказать точно, но точно так же, как aдские агенты всегда тянулись к ней, она подозревала, что делает все возможное, чтобы оставаться привлекательной для этих чудовищ. В этом-то и была вся прелесть Aда. Несмотря на его существование или недавнее предполагаемое отсутствие, он всегда будет в ней. Она не представляла себе жизни без него. Куда бы ни привели ее крестовые походы, она принесет с собой образы, знания и потери, которые привели ее в эти места. Но она никогда не позволит им остановить себя.

Когда Кирсти крепче прижала к себе подушку, гадая, когда же она наконец покончит с этой игрой, ее взгляд упал на тумбочку, на которой лежал холодный мужской ноготь в стеклянной банке, напоминая ей об одной суровой истине: не имеет значения, о чем она просит Бога, потому что даже если бы Ада никогда не существовало, человечество всегда было бы рядом, чтобы создать его для себя.

Перевод: Олег Казакевич

Бесплатные переводы в нашей библиотеке:

BAR "EXTREME HORROR" 18+

https://vk.com/club149945915

или на сайте:

"Экстремальное Чтиво"

http://extremereading.ru