Ч. И. Риччи Следуй за Рекой Серия: Дождь Рекой #1, одни герои

Переводчик/Редактор: BellA 

Обложка: Александра Мандруева

Пролог

Он резко выдыхает, бросая на кровать спортивную сумку. Распахивает дверцы шкафа, выдергивает ящики из комода и быстро пакует вещи. Он не заходит в ванную за туалетными принадлежностями, зная, что сможет купить все, что нужно, на месте.

Его разум наводняет паника, но он тут же ее подавляет.

Сейчас не время для истерик.

Захлопнув за собой дверь, он бросается вниз по лестнице с автомобильными ключами в руке. И вскоре уже сидит за рулем, готовый исчезнуть в ночи. Возможно, без следа.

Он рассчитывает на то, что никто не заметит его побега, но в глубине души знает, что его молитвы останутся без ответа.

Его Бог, если такой существует, не отвечает на молитвы грешников.

А он грешник.

Проезжая сквозь ночную тишину, он направляется в аэропорт, нажимая на газ с большей силой, чем следует. Машина разгоняется до опасной скорости.

Но ему все равно.

Время имеет решающее значение, и если он не уедет сейчас, то может оказаться слишком поздно.

На кону мир, каким он его знает.

Ему нужно бежать.

Добравшись до аэропорта, он бросает свою машину на стоянке. Это единственный способ его выследить, но на данный момент у него нет других вариантов.

Его пилот уже наготове, когда он мчится вверх по трапу.

— Мы готовы взлетать?

— Да, сэр. Просто жду разрешения от авиадиспетчера. Пожалуйста, присаживайтесь. Если удача на нашей стороне, мы окажемся в воздухе меньше чем через пять минут.

Удача.

Посылая безмолвную мольбу, он умоляет удачу побыть на его стороне. Сегодня. Завтра. Столько, сколько понадобится.

Потому что он знает суровую реальность ситуации. И это вопрос жизни и смерти.

Глава Первая

КИРАН

пять месяцев назад

«И другие новости: сенатора штата Пенсильвания, Теодора Андерса доставили в полицию для допроса, связанного с предполагаемым растлением и изнасилованием несовершеннолетнего», вещает диктор новостей по телевизору в приемной. «Две недели назад всплыли аудио-записи с голосом ребенка, раскрывающего информацию о сенаторе. В них говорится о том, что Тед Андерс против воли принуждал его к действиям сексуального характера. Федеральное бюро расследований изучает эти записи и разыскивает ребенка, о котором идет речь. Личность несовершеннолетнего, о котором говорилось ранее, останется конфиденциальной до тех пор, пока не появится дополнительная информация в поддержку этих утверждений.

Моя нога перестает дрожать, когда я поднимаю взгляд к телевизору, рассматривая фотографию мужчины, о котором говорят.

Сенатор, мать его. Тот, кто отвечает за благо нашей страны.

Гребаный насильник и растлитель малолетних.

Я снова переключаю внимание на телефон, изо всех сил стараясь заглушить звуки новостей и всю ту чушь, которую извергает диктор. Так или иначе, новостные каналы всегда предвзяты, вот почему я не могу их смотреть.

Наша страна постоянно находится в состоянии смуты. Стрельба в школах. Громкие скандалы с секс-торговлей. Терроризм внутри страны либо за ее пределами. Жестокость полиции. Растление детей политиками.

Мне не нужны долбаные новости, для того, чтобы понять, что наш мир превратился в выгребную яму. Мусор присутствует в любой форме социальных сетей, где люди публикуют все, что им заблагорассудится, не пытаясь проверить факты. Да и зачем им утруждать себя попытками самообразования, если они могут просто публиковать все, что захотят, спрятавшись за экраном телефона или компьютера, и не опасаясь никакой обратной реакции, если только она не исходит от оставляющих комментарии?

— Киран, вы готовы? — окликает меня секретарь, отрывая от тягостных мыслей.

Как никогда в жизни, мать твою.

Положив телефон в карман, я следую за ней через дверь и дальше по коридору в офис, где мы и останавливаемся. Секретарь с улыбкой приглашает меня войти, прежде чем отступить назад.

Повернув ручку, я открываю дверь и вижу женщину лет сорока, которая сидит в кресле с блокнотом и папкой в руках, и что-то усиленно строчит. Я улучаю момент, чтобы понаблюдать за ней, прежде чем та заметит. Одетая в юбку-карандаш, синюю блузку и туфли-лодочки, женщина соответствует клише терапевта, просто желающего помочь. На другом конце комнаты находился стол, на котором стоит сумка «Биркин», а на длинных загорелых ногах женщины красуются туфли со знакомой красной подошвой.

Богатая сучка.

Ее светлые волосы, свободно спадающие на плечи, колышутся, когда она поднимает голову на звук закрывающейся двери. Взгляд ее голубых глаз встречается с моим, и женщина улыбается.

Но ее улыбка никак не влияет на мой хмурый взгляд.

— Вы, должно быть, Киран. Я доктор, Эрика Фултон, — говорит она, прежде чем встать, чтобы пожать мне руку.

Не обращая внимания, я подхожу к дивану напротив ее кресла и присаживаюсь.

Да начнется игра.

К своей чести, женщина не выглядит обеспокоенной моим отказом, просто садится обратно в свое кресло. Она наверняка сталкивалась и с худшими проявлениями клиентов, будучи психотерапевтом.

Гребаная терапия.

— Ну что, Киран, вы готовы начать? — спрашивает женщина переворачивая чистый лист в блокноте. Она поднимает взгляд, когда я не отвечаю. Принимая мое молчание за разрешение говорить, женщина продолжает: — Тогда ладно. Обычно я начинаю свой первый сеанс, обсуждая с клиентом некоторые основные сведения. Темы, о которых он говорил со своим предыдущим психотерапевтом. Таким образом мы можем наладить общение, прежде чем начнём обсуждение более щекотливых вопросов.

Я молчу, глядя на нее с маской безразличия на лице.

Вообще-то, зачеркните. Это мое обычное лицо.

— Давайте начнем с главного. Что привело вас сюда?

Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не закатить глаза, и откидываюсь на спинку сиденья, прижимая пальцы к виску.

Моя дорогая мамаша. Она ни с того ни с сего решила, что хочет стать порядочным человеком. Когда я был ребенком, мне пришлось взять на себя смелость и попросить бабушку назначить мне встречу с психотерапевтом, так как маман была слишком занята самолечением, чтобы заметить, что я тону. А теперь она интересуется моим психическим здоровьем? Моим блядским счастьем?

Не смешите.

— Согласно вашему личному делу и записям предыдущего психотерапевта, вы ходите на терапию почти девять лет, начиная с двенадцатилетнего возраста. У вас диагностировали депрессию и посттравматическое расстройство. В течение семи лет вам был назначен широкий спектр антидепрессантов. Все верно?

Да, да, и еще раз, да. Вот только ты пропустила тревогу. Страх оказаться брошенным. А еще тот факт, что я никогда не принимал ни одной из тех таблеток, потому что мне не нужны психотропные вещества, которые превратят меня в овощ.

Ага, вот именно.

— Также в вашем досье говорится о том, что у вас были мысли о самоубийстве, но вы никогда не предпринимали никаких попыток. Это тоже верно?

При слове «самоубийство» ко мне возвращается память.

Пустая бутылка «Джеймсона». Зеркало мутное от остатков кокаина. Дуло пистолета, упирающееся мне в висок. И мой палец на спусковом крючке.

Я хороню эти мысли в своей голове, начиная глубоко дышать через нос.

Нет, Док. Совсем не так.

— Расскажите мне о вашем детстве.

Я невольно фыркаю.

Эта сука серьезно?

Какие еще рассказы о детстве? Перед тобой мое досье. Мое детство отняли люди, которые должны были меня защищать.

Женщина испускает легкий вздох, закрывая блокнот. Надо отдать ей должное, она продержалась дольше, чем я предполагал. Большинство сдались бы еще в начале, когда я отказался пожать им руку.

— Послушайте, Киран, я здесь, чтобы помочь вам. Но не смогу этого сделать, если вы не будете со мной разговаривать. Да, мы можем сидеть в тишине, если это то, что вам нужно, но смысл терапии не в ней. — Женщина наклоняется вперед в своем кресле, и взгляд ее голубых глаз становится мягче. — Я знаю, что вы прошли через многое…

— Ни черта вы не знаете, — огрызаюсь я. — Никто не знает. Печально, что мой последний ни хрена не компетентный психотерапевт каким-то образом дал вам повод поверить, будто у вас есть хоть какой-то ключ к тому, кто я и что со мной.

— Прошу прощения, я не собиралась делать никаких намеков. Все, чего я хочу — это сделать свое дело и помочь вам. Вы позволите мне это? — Слова женщины звучат как приказ.

Я встречаюсь с ней взглядом.

А у нее стальные яйца.

Я коротко киваю, позволяя женщине продолжить.

— Ладно, попробуем другой подход. Почему бы нам не поговорить о ваших отношениях с семьей? Ни братьев, ни сестер, только мать и отец?

— У меня нет отца, — говорю я сквозь зубы. — Он умер, когда я был ребенком. У меня есть мать, если ее можно так назвать, и мужчина, которого она называет мужем.

Я встречаюсь с терапевтом жестким взглядом, провоцируя ее ответить.

И она принимает мой вызов.

— Расскажите о вашем отчиме.

— Если вы желаете о нем поговорить, вам стоит назначить ему встречу. Видит Бог, этому ублюдку мозгоправ нужен куда больше, чем мне, — ухмыляюсь я, наклоняясь вперед. — В конце концов, еще один клиент в вашем списке не помешает, и вы сможете позволить себе соответствующий кошелек для своей сумочки.

— Простите, Киран, но я ни на секунду не поверю в ваши слова. Возможно, вы хотите, чтобы я в них поверила, но мы оба знаем, что ваша история с родителями гораздо обширнее, чем информация в этой крошечной папке, — выгибает она бровь. — Так почему бы вам не перестать отвлекаться и не начать говорить?

У меня дергается глаз.

— Я не говорю об отчиме. Как и моя мать.

— Ладно, — соглашается терапевт, закрывая папку. — Что привело вас в Колорадо?

— Университет, — отвечаю я, мое раздражение постепенно ослабевает.

— И как успехи? В вашем досье написано, что последние два года вы играли в футбол в Клемсоне. В этом сезоне будете играть за «Буйволов»?

Я хмурю брови:

— Вы серьезно хотите поговорить о футболе? Не обижайтесь, но вы не похожи на ту, кто может отличить тачдаун от хоумрана.

Я специально путешествую взглядом по всему телу женщины, начиная с гребаных лабутенов и заканчивая ее глазами, чтобы проверить реакцию.

И судя по тому, как раздуваются ее ноздри, я совершенно прав.

Снова открыв папку, терапевт просматривает информацию:

— Тогда расскажите мне о Ромэне.

Кровь застывает у меня в жилах.

— Даже не обсуждается.

Женщина глубоко вдыхает через нос.

— Просветите меня, о чем мы можем говорить на наших сеансах? О погоде?

Я выгибаю бровь. Как и она.

Готов поспорить на свое левое яичко, что в постели эта баба — фейерверк. Не то чтобы меня это интересовало. Не люблю, когда мне бросают вызов.

Поднимаясь со своего места, я смотрю на нее сверху вниз:

— Не думаю, что нам есть, о чем говорить, доктор Фултон. Я бы сказал, что мне жаль тратить ваше время, но мы оба знаем, что это ложь.

Я прощаюсь и возвращаюсь в приемную. И уже сжимаю дверную ручку, готовый убраться отсюда к чертовой матери, когда слышу, как доктор Фултон зовет меня по имени.

— Киран. — Я на мгновение замираю, стоя к ней спиной. — Вы не можете избегать неудобных вопросов, просто встав и закрыв за собой дверь.

— Еще как могу, — бросаю я, поворачиваясь, чтобы поймать ее взгляд. — Кроме того, через час у меня тренировка. Я пришел на эту встречу только для того, чтобы успокоить свою жалкую мамашу. Будьте любезны, сделайте нам обоим одолжение и забудьте, что я сюда приходил, — кивнув на папку в ее руке, я добавляю: — и сожгите чертову папку сразу после моего ухода.

Как только я поворачиваюсь к выходу, мой взгляд снова ловит изображение на экране. Новости о сенаторе Андерсе все еще не сходят с первых полос.

Я поспешно захлопываю за собой дверь.

Такие ублюдки, как он, должны гореть в аду.

Глава Вторая

РИВЕР

— Леннокс, бегом ко мне! — с противоположного конца поля рявкает в мегафон тренер Скотт, прерывая тем самым мой разговор с запасным квотербеком — новичком из Айдахо по имени Гаррет.

Я даю понять, что скоро вернусь, и бегу прямиком к тренеру.

Сегодня первый день тренировок, и в начале августа здесь, в Боулдере, ужасно жарко. Если честно, в такое время года в Колорадо всегда адски печет, но я привык, учитывая, что прожил здесь всю свою жизнь. Температура почти тридцать восемь, и солнце обжигает мне плечи. После недавних лесных пожаров дым все еще висит в воздухе, но, по крайней мере, я могу находиться снаружи, не ощущая, будто тону в пепле, как несколько недель назад.

По правде говоря, это единственное, что мне не нравится в Колорадо. Лесные пожары каждое лето. Они окрашивают наше ясное голубое небо своим дымом и копотью, почти полностью закрывая вид на горы.

Иногда месяцами, как прошлым летом.

И вместо того, чтобы проводить уик-энды на горных велосипедах в Крестед Бьютт или лазать по скалам в Эстес Парк, я был вынужден оставаться дома, защищая легкие от токсинов.

Тот факт, что в данный момент я играю в футбол на свежем воздухе, приводит меня в дикий восторг. Я сходил с ума, сидя в квартире, потому что из-за пожаров дышать снаружи было небезопасно. Общение с друзьями или семьей происходило по FaceTime, а единственным стоящим развлечением являлись видеоигры. Для такого экстраверта, как я, это был настоящий кошмар.

Вырываюсь из задумчивости, как только добегаю до тренера Скотта.

Он недавно ушел из НФЛ, вернувшись из Денвер Бронкос и став тренером юношеской команды прямо здесь, в университете Колорадо. Тренер Скотт начал тренировать меня за пару лет до моего первого курса, что стало одной из причин, по которой я решил остаться в университете, даже когда меня пытались завербовать лучшие команды SEC¹ и BIG-10².

А еще тренер Скотт был мне почти как отец, учитывая, что знал меня с пеленок.

— Здравствуйте, тренер, — говорю я, останавливаясь перед ним.

Его глаза скрыты за парой авиаторов, а на голове бейсболка с логотипом университета. Тренер Скотт выглядит таким же пугающим, каким его видит остальной мир. Беспощадный как на поле, так и вне его, он никогда не сводит глаз с мяча.

Что и привил с юных лет не только своему сыну и моему лучшему другу, Тейлору, но и мне.

Не теряй концентрацию, и мир будет у твоих ног.

— Ривер, — отвечает тренер, как бы приветствуя. Его взгляд все еще прикован к полю, где игроки отрабатывают позиции. —У тебя новый ресивер.

Мои брови взлетают вверх. Для меня это новость.

Мы пытались найти нового ресивера еще когда я был на первом курсе, после того, как Тейлор последовал своей интуиции и перешел в Мичиганский университет, чтобы играть в бейсбол вместо футбола. У него имелись варианты, поскольку он оказался талантлив и в том, и в другом, но Тейлор решил выйти из тени своего отца и проложить свой собственный путь, играя в игру, которая взывала к его сердцу больше. И хотя я ужасно скучаю по футболу вместе с ним, все равно уважаю его решение.

Тем не менее, новость о новом принимающем очень интригует. Эндрю Бенсон был одним из моих ресиверов не только в университете, но и в средней школе. В данный момент у нас довольно хорошая химия на поле, тем более, что мы дружим с детства. Но я не всегда могу рассчитывать на Дрю — это слишком предсказуемо и нереально, чтобы все время полагаться на одного ресивера. Мне нужен кто-то еще, кому я мог бы доверить мяч.

— И кто же это? — спрашиваю я, обшаривая взглядом поле в поисках незнакомой формы или номера. В общем, чего угодно. Но проблема состоит в том, что сейчас на поле полно новичков, так как в прошлом году мы потеряли много игроков — из-за выпуска или драфта НФЛ.

— Перевод из Клемсона. Юниор. — Тренер наконец бросает на меня взгляд. — В прошлом сезоне он поймал несколько впечатляющих бросков, что может стать нашим билетом на финал кубка в этом году, если вы двое будете играть на том же уровне, что и с Дрю.

Я ломаю голову, пытаясь вспомнить ресиверов из Клемсона, но ничего не выходит. Отслеживание статистики других команд не входит в список моих приоритетов, особенно если это команда, с которой мы никогда не сталкиваемся в течение сезона.

Я закатываю глаза, прежде чем бросить взгляд туда, где ресиверы отрабатывают упражнения на лестнице. Замечаю пару новых номеров в толпе, но ни один из них не выделяется.

— Ведете себя так, будто я должен тут же понять, о ком вы говорите, — бормочу я. — Кто он?

Вместо ответа тренер подносит к губам мегафон. Закрывая уши как раз вовремя, я слышу приглушенное «Грейди, сюда!», когда тренер кричит тому, кто, по всей видимости, является моим новым принимающим.

Грейди? Мне эта фамилия не говорит ни о чем.

Я наблюдаю, как новички вскидывают головы, чтобы посмотреть на нас, за исключением одного игрока, бегущего по лестнице. Никто не движется в нашу сторону, а значит, остается один вариант.

Игрок с номером восемьдесят три.

Его голова опущена, темные волосы мокрые от пота, но он продолжает удерживать все внимание на своих ногах. Парень не отрывает от них взгляда, с огромной ловкостью двигаясь туда-сюда по лестнице. Легкость, с которой он маневрирует, кричит об атлетизме. Мое сердце колотится, пока я продолжаю наблюдать за тем, как Грейди сосредоточен на своей задаче.

Мой мозг сразу же осознает, что у него есть все нужные качества для нового ресивера. Не только потому, что он явно создан для этого вида спорта и посвятил себя оттачиванию своих способностей. Еще имеет место тот факт, что парень явно отдал приоритет тренировке, а не выполнению приказа тренера.

Я даже замечаю, как Дрю одобрительно кивает Грейди, который не послушался тренера, чтобы закончить тренировку.

О том, что это неповиновение в последствии заслужит уважение Скотта, знаем только мы с Дрю и его близнецом, Эллиотом. Этот факт мы держим в тайне от остальной команды, в надежде, что они узнают о нем сами, заслужив тем самым определенный уровень почтения от такого великого игрока НФЛ, как Грэм Скотт.

Но этот маленький трюк мы выучили только потому, что росли рядом с тренером. Если бы Тейлор не был нашим общим другом или игроком нашей команды в Академии Саммит, не думаю, что мы оказались бы достаточно умны, чтобы это понять.

Но Грейди каким-то образом умудрился сделать именно это в свой первый день.

Мой взгляд остается прикован к игроку с номером восемьдесят три. Он отрабатывает остальную часть тренировки, не останавливаясь, пока не спускается вниз. В ту же секунду, как Грейди сходит с лестницы, его взгляд скользит в нашу сторону.

Я не могу определить цвет его глаз, но точно знаю — каким бы он ни был, этот цвет несет в себе много тепла. Я чувствую обжигающий взгляд Грейди даже с расстояния в пятьдесят ярдов, когда тот наклоняется, чтобы поднять свой шлем с земли. И с его приближением к нам, ощущение становится лишь сильнее.

Скрещивая руки на груди и глядя на то, как подбегает Грейди, я подмечаю его высокую, худощавую фигуру. Вероятно, он всего на дюйм выше моих шести футов и двух дюймов, но его присутствие подавляет даже на расстоянии. Парень не сложен, как кирпичный сортир, поскольку создан для бега, но под формой заметны хорошо очерченные мышцы рук и ног. От хватки на шлеме на предплечье Грейди вздуваются вены, выпирая, словно дорожная карта. По крайней мере, они заметны там, где кожа не полностью скрыта тату, которые простираются по нижней части его левого бицепса.

Грейди останавливается передо мной, и я резко выдыхаю, потому что знаю его. Не понимаю, как не сложил в уме два и два, когда тренер упомянул его фамилию.

Потому что последние два года Киран Грейди показывал астрономические результаты в Клемсоне, практически следуя по пятам за Хейсманом³.

И теперь он здесь, в университете, который не слишком известен своим футболом.

Напрашивается вопрос... почему?

Все внимание Грейди сосредоточено на тренере. Он даже не смотрит на меня, когда говорит:

— Тренер?

Одно-единственное слово скользит по мне, словно мягкий, насыщенный виски, отчего мой желудок совершает сальто.

Тренер хмыкает, прежде чем кивнуть мне:

— Грейди, хочу познакомить тебя со своим КьюБи⁴. Надеюсь, вы хорошо поладите, даже несмотря на то, что не играли вместе.

Впервые с тех пор, как остановился перед нами, Грейди отводит взгляд от тренера и устремляет его на меня. Его глаза — два глубоких озера цвета медового виски или самого яркого янтаря, который я встречал в своей жизни. Похоже, оттенок глаз подходит к голосу парня.

— Ривер Леннокс, — представляюсь я ему и протягиваю руку, пойманный в ловушку его пристальным взглядом. — Парни зовут меня по-разному. КьюБи, Рив, Лен. Выбирай любое.

Золотые глаза не отрываются от моих, когда Грейди протягивает собственную руку, чтобы пожать мою. Но в ту же секунду, как наши ладони соприкасаются, а пальцы обхватывают друг друга, мою кожу лижет огонь.

Вообще-то огонь — это мягко сказано. Ощущение больше похоже на удар молнии, бьющее по каждому нервному окончанию, посылая ударные волны электричества и тепла, проходящие через каждый дюйм моего тела. И всё от простого рукопожатия.

Судя по вспышке в глазах Грейди, он тоже это чувствует, потому что быстро переводит взгляд на наши руки. То есть до тех пор, как не отпускает мою ладонь, словно та обжигает. Затем его взгляд снова возвращается ко мне.

— Киран Грейди. — Он произносит свое имя медленно и плавно, как Киир-Ан.

Когда новичок больше ничего не говорит, я вскидываю бровь:

— Значит просто Киран?

Он слегка ухмыляется.

— Ну, может, моя прежняя команда называла меня Джи⁵ или Грейди. Эти варианты тоже подходят. Если хочешь, можешь придумать что-то еще, если оно будет звучать более креативно, чем мудак или придурок.

— Значит, не мудак и не придурок. Принято к сведению, — киваю я со всей серьезностью. — Вон там — это Гаррет, — я указываю на запасного КьюБи на другой стороне поля. — Все зовут его Джи, так что для ясности я буду звать тебя Грейди. — Я криво улыбаюсь ему, прежде чем продолжить: — Добро пожаловать в команду, дружище. Должен отметить, что твой перевод возможно станет подарком богов. Вот уже два года мне нужен еще один звездный ресивер.

— Постараюсь угодить тебе, Лен, — парирует Грейди.

То, как мое прозвище слетает с его губ, вызывает во мне дрожь. Я тут же снова хочу его услышать — посмотреть, как губы Грейди формируют буквы, когда он произносит это слово.

Мой мозг цепляется за один-единственный слог, как будто от него зависит вся моя жизнь, и за секунду прокручивает его в голове по кругу. Каким бы иррациональным ни являлось это действие, и каким бы явным ни было мое непонимание, я жажду услышать этот звук. Звук моего имени на его губах.

— Вам еще что-нибудь нужно, тренер? Если нет, то я вернусь к тренировке, — спрашивает Киран, бросая взгляд на тренера Скотта.

— Нет. Иди заканчивай, — отвечает тот, отпуская Грейди, прежде чем повернуться ко мне. — Ривер, сходи за Гарретом. Как только оба закончат, я хочу, чтобы вы сыграли несколько пасовых игр. Мне нужно, чтобы вы привыкли друг к другу как можно быстрее.

Десять минут спустя уже мы бежим по полю, ощущая скорость и стиль игры друг друга. Грейди быстр и очень легок на подъем, тем самым давая мне свободу бросать мяч быстрее и на большее расстояние, чем если бы мы играли с другим ресивером. Черт, даже с Дрю.

Проще говоря, наша химия просто зашкаливает, и меня это здорово напрягает.

В следующий раз, когда настает очередь Грейди выбирать маршрут, я одариваю его ухмылкой, прежде чем показать рукой универсальный сигнал «длинная передача». Ловлю его ухмылку и едва заметный кивок, прежде чем вернуться на место. А потом отхожу все дальше и дальше, пока Киран не оказывается достаточно далеко, чтобы я был готов сделать пас.

Мяч летит через поле по воздуху, благополучно приземляясь в объятиях Кирана.

Я издаю вопль, ощущая дикий восторг. Грейди отвечает на мое волнение таким же возгласом. И да, мы оба полностью игнорируем взгляды тренера со стороны. Хотя, зная тренера Скотта, уверен, что тот мысленно скачет, как ребенок в кондитерской.

Адреналин бурлит в моей крови. Надежды на сезон просто зашкаливают, учитывая, что такую передачу мы выполнили в первый день тренировки. Когда дело доходит до футбола, шумиха по поводу способностей Грейди определенно не является ложной.

Я мог бы привыкнуть.

Слегка задыхаясь, Киран подбегает ближе, прежде чем бросить мне мяч.

— Здорово придумано, Лен. Как думаешь, в следующий раз сможешь кинуть его еще дальше? Если попаду в книгу рекордов, то ни за что не упущу гребаного Хейсмана в этом году.

Он одаривает меня еще одной ухмылкой, которая, похоже, является его фирменной. Но прежде чем вернуться обратно, Грейди прикусывает губу и… подмигивает мне.

Мое сердце с грохотом падает в пищевод и вылетает прямо из задницы.

Подождите. Он, что... флиртует со мной?

Я моргаю ему вслед пару раз и впервые за сегодняшний день позволяю себе хорошенько рассмотреть нового принимающего.

За такой взгляд, если бы это случилось лет сто назад — черт, да даже пятьдесят — меня бы забили до смерти и повесили на городской площади.

Ладно, может, я и драматизирую, но не так уж далек от истины.

И все же не отвожу взгляда от Грейди. Разглядывая его мускулистые бедра, обтянутые штанами, и ягодицы, благодаря которым его задница выглядит как хренов персик, я готов отдать свое левое яичко, лишь бы укусить одну из них.

Мой взгляд излучает... интерес.

Не буду лгать, я крайне заинтересован.

Несмотря на правила, которые установил для себя в отношении товарищей по команде, а их всего два — не смотреть и определенно не трогать — и то, что я пытаюсь ограничить свои связи с мужским населением университета... Я очень заинтересован.

Очень.

Мой взгляд снова скользит по телу Грейди, пока тот болтает с Дрю, позволяя Гаррету пробежаться со своим ресивером. Шлем Кирана болтается на кончиках его пальцев, а подушечка большого рассеянно играет с ремешком, пока тот говорит.

Даже с расстояния в десять ярдов я вижу, как в его глазах пляшет то же возбуждение, что охватило меня всего пару минут назад.

Тысячи вопросов проносятся у меня в голове.

Что это за проблеск во время игры? Может, просто химия из-за того, что мы играем синхронно? Или это нечто большее? Грейди тоже чувствует наше влечение?

Он тоже... увлекается парнями?

Хватит.

Для меня, как бисексуала, это самая тяжелая часть. Девушек понять гораздо легче, вопреки всему, что могут подумать гетеросексуальные мужчины. Все, что мне нужно сделать, это блеснуть ямочками на щеках и своим горящим взглядом, и пуф! Их трусики слетают сами по себе. Прямо-таки волшебство.

Но с парнями… Всё равно что пытаться научить обезьяну статистике. На испанском.

Дело в том, что я стою и пялюсь на сексуального ресивера, вместо того, чтобы… не знаю… обращать внимание на тренировку или говорить с тренерами, или просматривать учебник, или буквально делать что-то еще, а не как псих, таращиться на Грейди.

И на протяжении всей тренировки я постоянно ловлю себя на этом.

Наблюдаю. Гляжу украдкой. Подбираюсь к парню как хищник, только чтобы узнать, лжет мой гейрадар или нет, и не против ли Грейди поваляться в простынях.

Мне определенно не стоит думать членом на поле.

Но эти мысли лишь укореняются в моей голове в ту минуту, как тренировка заканчивается, и Грейди одним махом избавляется от экипировки, снимая джерси через голову и открывая взгляду великолепную, вспотевшую грудь вместе с кубиками пресса, которым позавидовал бы и Райан Гослинг.

Киран загорелый и подтянутый. Вся его правая рука покрыта тату в виде какого-то кельтского узора. На левом предплечье изображено крыло, возможно, орла, которое окружают две широкие черные полосы, и дата в виде римских цифр над ним. На боку у Грейди выведены несколько слов, идущие по диагонали с идеальными косыми, исчезающими под бриджами.

Короче говоря, Киран создан, чтобы стать искушением любого бисексуального парня, и, Бог ты мой, у меня текут слюни.

Нет, серьезно. Я даже проверяю свой рот, дабы убедиться, что это не так.

В ту секунду, когда Грейди поднимает руки — как, черт возьми, я не замечал этих рук? — чтобы вытереть пот со лба, его бицепсы блестят словно на солнце, и я становлюсь безумно благодарен своим бриджам, в которых стояк просто невозможен.

Да... Я определенно переспал бы с Грейди.

— Хорошая тренировка, да?

Я подпрыгиваю от голоса тренера, даже не осознавая, что тот подошел сзади.

— Да, определенно, — кашляю я, делая все возможное, чтобы отвести взгляд, который в данный момент приклеен к телу Кирана. И не могу. Он прочно застрял на одном месте, запоминая, как движется каждая мышца, когда Грейди начинает потягиваться, стоя рядом с Дрю.

Тренер ловит мой взгляд и издает смешок:

— А он хорош, да? Нам несказанно повезло, что Грейди решил перевестись сюда.

Так оно и есть, тренер. Несказанно.

Но я просто киваю, не сводя глаз с Кирана.

— Он станет одним из крутых активов нашей команды. Вам двоим стоит продолжить в том же духе. Может, познакомиться поближе вне поля.

А как насчет библейского смысла? Такой вариант вас устроит?

— Точно, — отвечаю я, потому что тренер, может, и знает, что я играю за обе команды, но это не значит, что мы станем болтать на такие темы.

Поговорим о неловкости.

Тренер похлопывает меня по спине, как делал это с тех пор, как я играл в футбол с Тейлором, Дрю и Эллиотом.

— Иди в душ, парень. Увидимся утром.

Всего мгновение я смотрю ему вслед, прежде чем снова повернуться к Кирану, который поднимается на ноги и хватает свою экипировку, собираясь пойти в раздевалку.

— А Тренер Скотт даже в первый день дурака не валяет, — произносит он, когда я направляюсь к нему.

Мои ноги сами несут меня к объекту новой одержимости.

— Разве можно ожидать чего-то другого от человека, у которого аж целых пять чемпионских колец?

Грейди качает головой. На лице появляется легкая улыбка, и я впервые вижу его идеальные белые зубы.

— Наверное, не стоит.

— Ты привыкнешь, — говорю я, пытаясь отвести взгляд от его рта. Как ни странно, мне это удается, но только для того, чтобы снова уставиться Кирану в глаза. — Тренер Скотт — крепкий орешек в спорте, но по жизни — плюшевый мишка.

Грейди облизывает губы и кивает:

— Понятно. Но, конечно, мы только поблагодарим его за твердость, когда в день игры устроим на поле дождь и гром.

— Черт, так и будет, дружище, — издаю я смешок, но он кажется вынужденным. Почему я так нервничаю? — Пусть прольется дождь.

Мои мысли цепляются за эту фразу.

Пусть прольется дождь.

По какой-то причине… она напоминает мне имя Кирана. Думаю, я уже видел, как оно пишется, когда парня объявляли номинантом на премию Хейсмана.

Точно, его имя буквально означает дождь⁶. Пусть оно и со странным акцентом на букву «А», но все же.

Мы уже направляемся к туннелю, ведущему с поля, как меня осеняет идея:

— Слушай, а почему бы мне не звать тебя Рейн?

Плечи Грейди напрягаются, как только последнее слово слетает с моих губ, а янтарные глаза вспыхивают. В них снова вернулся огонь, но на этот раз он полыхает чем-то вроде гнева, вынуждая меня застыть на месте.

— Не-а, парень, — произносит Киран сквозь зубы, непреклонно качая головой. — Только не так. Зови меня просто Киран.

Затем он уходит с поля, направляясь по туннелю и не оглядываясь. Оставляя меня гадать, что же я такого сказал.

Глава Третья

КИРАН

Дверь раздевалки закрывается с тихим щелчком, и я иду к своему шкафчику, чтобы успеть одеться к началу игры. Первой игры сезона, если быть точным.

В помещении, похоже, никого, и я очень этому рад. Всякий раз, когда проходила игра от Клемсона, и даже со времен частной школы, я всегда старался прийти в раздевалку первым, чтобы спокойно одеться и настроиться на игру.

К тому же я предпочитаю одеваться без аудитории из восьмидесяти парней, хотя не похоже на то, чтобы они на меня пялились.

Завернув за угол, я обнаруживаю Ривера Леннокса, нашего КьюБи, сидящего на скамейке у своего шкафчика примерно в середине ряда. Классный парень и потрясающий квотербек. Мой перевод почти того стоит.

Должен признать, что на тренировках мы просто огонь. Наша химия зашкаливает, пусть даже мы играем всего три короткие недели. Отчего во мне вспыхивает надежда на успешный сезон.

По крайней мере, надежда хотя бы на что-то, учитывая, что футбол — единственное увлечение, которое заставляет меня вставать по утрам.

Я останавливаюсь и смотрю на Ривера, одетого только в шорты. Он сидит, склонившись и упираясь локтями в колени. Руки Ривера скрещены, и я наблюдаю, как он рассеянно постукивает левой рукой по правому колену, отчего татуировки на ней как бы пульсируют.

На Ривере нет наушников, по крайней мере, мне так кажется. Я не уверен, поэтому окликаю его:

— Если ты пытаешься держать ровный ритм и тренируешься, чтобы стать барабанщиком или кем-то еще, не хочу тебя огорчать, но тебя ждет разочарование.

Ривер тут же вскидывает голову при звуке моего голоса, словно испугавшись, что он больше не один. Но, как и на поле, быстро приходит в себя и смеется:

— Я определенно не собираюсь вступать в группу. Предпочитаю маршировать в такт своему собственному барабану, — ухмыляется Ривер, прежде чем встать и вернуться к шкафчику, вытаскивая из него свои бриджи.

— Тогда что ты делал? У тебя припадок? — Я прижимаю руку к груди и шутливо вздыхаю: — У тебя ведь нет никакого... нервного расстройства? Потому что в этом году я хочу получить перстень победителя, а мы его не получим, если у нашего квотербека дергается рука.

Ривер издает еще один гортанный смешок, прежде чем достать мяч из своего шкафчика и бросить его в меня. Который я, конечно же, с легкостью ловлю.

— Отвали, Грейди. Я мысленно проигрывал песню, ясно?

Я бросаю мяч обратно в его руки и хмурю брови:

— Мысленно проигрывал песню? Вместо того, чтобы просто ее послушать?

Ривер так естественно вертит мяч в ладонях, словно тот был для него создан, и улыбается так, будто я поймал его на горячем.

— Я часто так делаю, когда нервничаю. Думаю о своей любимой песне дня или недели, которую заело в голове, словно пластинку, и постукиваю рукой в такт словам. Почему-то меня это успокаивает. Что-то вроде защитной реакции, — пожимает он плечами, как будто это самая нормальная вещь на свете.

Я согласно киваю. У всех нас есть свои способы борьбы со стрессом. С жизнью. И неважно, что это, лишь бы оно помогало найти правильный настрой.

— А какая сегодня, если мне позволено узнать?

Ривер расплывается в широкой улыбке:

— «Afterall» от Beartooth, хотя обычно это моя песня перед каждой игрой. В припеве у слов такой глубокий смысл. Они помогают мне вспомнить, что у меня всё хорошо. Даже если я облажаюсь на поле, это ерунда по сравнению с теми проблемами, с которым люди сталкиваются ежедневно. — Он качает головой, понимая, что сказал слишком много. — Прости, я могу говорить о Beartooth весь день, потому что это моя любимая группа.

Достав телефон, я открываю приложение Spotify и ищу песню.

— Ты не против? — спрашиваю я, прежде чем нажать кнопку воспроизведения.

Ривер качает головой и возвращается к своему шкафчику, натягивая носки, а затем меняя шорты на бриджи.

Я начинаю одеваться сам, позволяя звукам песни отдаваться в тишине раздевалки.

Классная музыка. Ритм и звук… Как раз то, что нужно перед хорошей игрой или тренировкой.

Но слова и смысл, стоящий за ними, пронизаны пониманием того, каково это — жить с душевной болезнью...

Я начинаю нервничать.

И все из-за одной строчки.

Голова на полу, а мысли на потолке.

По моей спине пробегает холодок. Костяшки пальцев бледнеют от того, что я сжимаю полку своего шкафчика. Разум мгновенно возвращается в ту ночь.

По моему лицу струится пот.

У виска ощущается прохладный ствол пистолета.

Мой палец дергается на спусковом крючке.

— Теперь она засядет в голове до конца игры, — смеется Ривер, надевая футболку и откидываясь спиной на ряд шкафчиков.

Его слова вырывают меня из воспоминаний до того, как внутренние демоны успевают вонзить свои когти слишком глубоко.

Прочистив горло, я быстро выхожу из приложения и бросаю телефон на пол:

— Я бы с радостью включил для тебя что-нибудь другое, — ухмыляюсь я, пытаясь скрыть нервозность. — Может, «Baby Shark» подойдёт лучше?

Ривер стонет, прежде чем снова рассмеяться, и этот звук эхом разносится по всё еще пустой раздевалке.

— Нет уж, эта хрень сидела в моей голове месяцами.

— Тогда, может, «Barbie Girl»?

Улыбка Ривера становится ещё шире, и должен признать, что она ему очень идет. Особенно эти ямочки, которые появляются на его щеках.

Мечта всех девчонок.

— Ты всегда такой мудак?

— Нет, всего лишь семь дней в неделю, — сухо отвечаю я.

Ривер качает головой, но всё еще улыбается:

— Ну, если решишь не быть придурком, дай знать. Существуют послематчевые афтерпати. На самом деле нам нельзя там появляться, но это первая игра сезона, так что никто ничего не скажет. Тебе стоит сходить и познакомиться с ребятами поближе. — Ривер небрежно пожимает плечами. — Ну, или нет. Решай сам.

Я киваю, обдумывая его предложение. Было бы здорово провести время с командой. Наладить какие-то реальные связи, вместо того, чтобы сидеть в своей квартире, постоянно рисуя или повторяя лекции.

Не думаю, что со времен школы сумел найти настоящих друзей… Когда-то у меня были Сиена и Ромэн — близнецы, с которыми я рос с восьми лет. Но в тот день, когда оба уехали, чтобы продолжить свою жизнь после окончания школы и оставив меня еще на один год в Фокскрофт-Холл, я оказался предоставлен самому себе.

И с тех пор так и живу, никого к себе не подпуская.

Наверное, пришло время это изменить. Мне надоело жить без человеческих взаимоотношений, более глубоких, чем секс на одну ночь или общение с товарищами по команде, с которым я встречаюсь только на футбольном поле. А Ривер — приятный парень, насколько могу судить. Всегда улыбается и излучает счастье.

— Я в деле, — отвечаю я ему, как раз в тот момент, когда дверь в раздевалку открывается и внутрь заходят другие парни.

Было бы здорово подружиться с Ривером после стольких лет одиночества.

***

— Я знаю, что ты интроверт, чувак. Но обещаю, что афтерпати в Три Дельта очень крутые, — говорит мне Ривер, когда мы проходим через порог одного из домов женского общества за пределами кампуса. Как только входим внутрь, меня ошеломляют басы «Rescue Me» Marshmello, что удивляет, потому что я в жизни не ожидал, что девчонки могут тащиться от такой музыки.

Ривер хлопает меня ладонью по плечу, и я тут же напрягаюсь, но неприятное ощущение быстро стихает. Он кивает нескольким парням и ведет меня к бочонку, стоящему посреди гостиной. Девушка, сидящая рядом — худенькая блондинка с грудью, за которую большинство парней отдали бы свою жизнь — протягивает Риверу стакан, до краев наполненный пенистой жидкостью.

— Разве обычно на таких вечеринках не принято вносить вклад за выпивку? — кричу я ему в ухо, когда девушка протягивает мне стакан с пивом.

Ривер собирается ответить, но музыка сотрясает весь дом, и я ни черта не слышу.

— Я тебя не слышу, — показываю я на свое ухо.

Ривер улыбается — этот ублюдок всегда улыбается — наклоняясь ко мне, чтобы на этот раз я уловил то, что он говорит.

— Бонус для футболистов, — кричит Леннокс, его губы практически касаются моего уха, вынуждая меня вздрогнуть.

Я быстро отстраняюсь, делаю глоток пива, чтобы скрыть свое беспокойство, и просто киваю, проглатывая жидкость.

Честно говоря, пиво теплое и на вкус отвратительно. А музыка вызывает головную боль.

Зачем я сюда пришел?

Ах, да. В этом году я решил завести друзей.

Вздыхаю, начиная жалеть о своем решении.

Ривер снова наклоняется и кричит «Скоро вернусь», прежде чем пересечь гостиную, пробираясь сквозь толпу танцующих тел прямиком к открытой кухне, где обнимает хорошенькую брюнетку.

Я двигаюсь подальше от суматохи, к лестнице, ведущей на второй этаж, и нахожу место у стены, чтобы понаблюдать за людьми.

Я не из тех, кто любит большие компании и много шума, а значит, для меня эта вечеринка — тот еще кошмар, но, по крайней мере, у меня есть возможность разглядывать кучку пьяных идиотов, которые ведут себя как... ну, пьяные идиоты.

Через несколько минут рядом появляется один из наших корнербеков⁷, Эллиот Бенсон. Он держит в руке свой стакан и с задумчивым выражением лица прислоняется к стене.

Так. Подождите.

Если он задумался, то, возможно, это его брат-близнец, Дрю. Можно было бы подумать, что у меня получается отличать их друг от друга, ведь я тренируюсь с Дрю каждый божий день. Но увы…

— Здорово, — говорю я, благодарный, что музыка хоть немного стихла. Ну, или у меня появился суперслух.

Эллиотт/Дрю одобрительно кивает мне, делая глоток пива и обшаривая взглядом танцпол, как будто кого-то ищет, но не может найти из-за толпы, закрывающей обзор.

Затем он смотрит на меня, пронзая взглядом голубых глаз, и ухмыляется:

— Ты ведь понятия не имеешь, кто я, да?

Я издаю смешок:

— Неужели так очевидно?

Парень качает головой, потирая затылок:

— Это и благословение, и проклятие. Из-за одинаковой внешности у нас Дрю вечно куча проблем. Поэтому сейчас мы не очень-то общаемся.

Значит, все-таки Эллиот.

Хотя сейчас я понимаю, что его выдают кеды Vans, потому что Дрю только и говорит, что о своих чертовых Adidas Ultra Boosts, как будто они — дар божий.

— Вы ведь братья, значит, сумеете разобраться, — говорю я Эллиоту, хотя понятия не имею, правда ли это. Для начала нужно иметь семью, чтобы понимать вещи такого рода.

Единственные знакомые мне близнецы — Сиена и Ромэн, и они постоянно вцеплялись друг другу в глотки, но почему-то всегда мирились. Близнецы были абсолютными противоположностями, но все же неизменно оставались половинкой единого целого. Раз за разом брат и сестра бросались друг на друга, однако защищали своего близнеца от любого, кто осмеливался им угрожать.

Из того, что я видел, связь близнецов является самой сильной привязанностью на свете. Клянусь, они чувствовали физическую и душевную боль друг друга, словно свою собственную. И я являлся тому свидетелем. Что было бы, если бы Си и Ро ссорились так сильно, что не разговаривали друг с другом?

Черт. Все равно что разорвать их души пополам и ожидать, что они поймут, как выжить.

Не представляю, что у Эллиота и Дрю как-то по-другому.

— Дрю никогда не произнес бы такого вслух, тем более мне, но он ужасно к тебе ревнует.

От его слов я в замешательстве хмурю брови. В них нет никакого смысла. Мы с Дрю играем на поле в одно и то же время, так что не похоже, чтобы я занял его позицию или типа того.

Эллиот, должно быть, читает по моему лицу, потому что смеется:

— Просто у тебя хорошая химия с нашим КьюБи, — говорит он, указывая на Ривера. Тот продолжает обнимать за плечи маленькую брюнетку, которая в свою очередь обнимает его за талию. — Хотя, похоже, Эбби у тебя в конкурентах.

В конкурентах?

Я хмурюсь так сильно, что, клянусь, мое лицо может остаться таким навсегда.

— О чем ты?

— Разве вы с Ривом не... — Эллиот замолкает, переводя взгляд с меня на квотербека. — ...Ну, типа, вместе?

Если бы я сейчас пил то мерзкое пиво, оно бы вышло из меня фонтаном.

— Ч-что? — в ужасе заикаюсь я, изумленно глядя на Эллиота.

— Чувак, ничего страшного. Любовь — это любовь и все такое. Или, может быть, в данном случае трах — это трах? Тренер ничего не скажет, пока ваши отношения не влияют негативно на сезон. То, как вы зажигаете на поле… Черт… Этот сезон точно станет нашим. Что бы вы ни делали вместе, продолжайте в том же духе.

Я так сильно сжимаю зубы, что они скрипят:

— Мы ни черта не делаем вместе, кроме как играем в футбол. Я не гей, ясно? — Затем я указываю на Ривера, который только что поцеловал Эбби в макушку. — И он тоже.

Эллиот смеется и одаривает меня еще одной ухмылкой, в его глазах пляшет восторг:

— Так ты не знаешь, что ли?

—Знаю что, Эллиот? Давай-ка поменьше всей этой загадочности, — рявкаю я.

— Леннокс играет за обе команды, Грейди. Все это знают.

Играет за обе команды?

Я, должно быть, произношу это вслух, потому что Эллиот издает еще один раздражающий смешок.

— Я знаю, что ты футболист, но не будь таким тупым. Рив — би, чувак.

Внутри все замирает, когда мой взгляд вновь останавливается на Ривере. Тот все еще обнимается с Эбби и выглядит при этом ужасно мило. Словно почувствовав мой взгляд, Ривер встречается со мной глазами. На его лице появляется улыбка, обнажая ямочки на щеках — такие глубокие, что их можно заметить с другого конца комнаты.

Не может быть.

Не сводя взгляда с его бирюзовых глаз, я выдавливаю:

— Ты уверен?

— Так же, как уверен, что небо голубое. Я знаю этого парня с восьми лет, и мы вместе учились в школе, перед тем, как поступить в университет. С первого курса ориентация Рива ни для кого не являлась секретом.

Пока Эллиот говорит, Ривер бросает на меня любопытный взгляд, слегка наклонив голову и одними губами спрашивая: «в чем дело?», на что я качаю головой и снова обращаю внимание на Эллиота.

— Я не… Мы не… черт, нет, — запинаюсь я, неуверенный в том, что пытаюсь сказать или для кого предназначены мои слова — для Эллиота или больше себя самого.

Бисексуал? Что?

— Твои слова вполне могут быть правдой, приятель. Клянусь, я тебе верю. Но то, как Рив на тебя смотрит… — говорит Эллиот, глядя на Ривера, а потом качает головой: — Это что-то среднее между раздеванием одним только взглядом и хищником, готовым сожрать свою жертву.

Я тут же возвращаюсь к Риверу и с ужасом обнаруживаю, что Эллиот прав. Я ловлю Леннокса на том, что тот осматривает меня сверху донизу, возвращая взгляд к моему лицу только после того, как вдоволь насмотрелся на каждую часть моего тела, которую, скорее всего, хотел бы видеть обнаженной.

А когда парень наконец понимает, что я застукал его за откровенным разглядыванием, он не краснеет и не выказывает признаков смущения. Просто откидывает голову назад и смеется, чтобы затем снова пронзить меня взглядом и подмигнуть… а потом вернуться к брюнетке.

Как будто ничего и не было.

И словно его раздевающего взгляда недостаточно, чтобы взбесить меня окончательно, моя кровь практически закипает, когда я осознаю... что ужасно ревную к девушке, которая, кажется, занимает все внимание Ривера.

Бред какой-то, потому что мне не нравятся парни.

Головная боль, которая только начиналась, с новым откровением лишь усиливается. Потирая шею, я глубоко вздыхаю, пытаясь взять гнев под контроль.

Ривер — би. И он только что это подтвердил. С тех пор, как мы познакомились, Леннокс был со мной исключительно дружелюбен, но никогда не намекал, что я ему нравлюсь. Я никогда раньше не ощущал себя таким желанным членом команды. Неужели все это только из-за того, что я его привлекаю? Или потому, что Ривер плевать хотел на хорошие отношения в команде?

Чтоб меня.

Мысли проносятся в голове со скоростью миллион миль в час, и я никак не могу понять, как очутился в такой ситуации.

Но потом кое-что осознаю.

Стоило подумать, прежде чем пытаться с кем-то сблизиться. Я никогда не был хорошим другом, даже в старшей школе, когда дружил с близнецами.

При мысли о них у меня ноет в груди. Сиена и Ромэн были для меня всем, и никто их не заменит. Я продолжаю общаться с Сиеной, пусть даже всего пару раз в месяц. Мне известно, что она учится в Мичиганском университете. Но это не значит, что я не люблю ее, не скучаю и не думаю о ней почти каждый день.

Как и о Ромэне. И неважно в каком состоянии осталась наша дружба в день перед его отъездом в колледж. Той ночью он сделал то, чего я никогда не ожидал. Этот шаг привел к поворотному моменту в нашей дружбе, и ее уже не исправить. В ту ночь Ромэн согнул нас, но именно я сделал так, чтобы мы сломались.

Ком застревает у меня в горле, но мне все же удается заговорить с Эллиотом:

— Я, пожалуй, пойду. Вечеринки не моё.

Он усмехается:

— И не моё тоже. Увидимся на тренировке. Хочешь, скажу Риву, что ты уходишь?

Я снова перевожу взгляд на Ривера, но тот полностью поглощен разговором с парнями из команды, беззаботно потягивая пиво. Его рука все еще покоится на плече Эбби. Даже после того, как он только что откровенно меня разглядывал.

И снова укол ревности.

— Да, неважно, — уклончиво отвечаю я, шаркая мимо него и толпы, собравшейся у двери, а затем вырываясь в ночь.

Я быстро ловлю Uber, потому что сегодня суббота. Но на пути в свою квартиру могу думать лишь об одном.

Как такое снова могло со мной произойти?

Глава четвертая

Ривер

Кажется, август пролетел за долю секунды, а вместе с ним и первые несколько игр сезона. К счастью, благодаря таланту вашего покорного слуги, все эти игры стали огромными V⁸.

Ладно, признаю: этот сезон становится похож на путь победителей, не только благодаря моему таланту, но и, по большей части, заслугам нового ресивера.

Парень — зверь на поле. Его взгляд сфокусирован на мяче и только на нем. Не думаю, что видел или чувствовал что-то подобное, когда дело доходит до новичков. Согласованность действий кажется не совсем подходящим словом.

Нас почти невозможно остановить.

И тут возникает небольшая проблема.

Киран превращается в объект моей одержимости.

Наша химия сводит меня с ума. И это, мягко говоря, отвлекает, потому что я не могу делать ничего другого, кроме как смотреть и пытаться оценить каждое его движение, слово или взгляд.

Что крайне трудно, потому что Киран отдалился от меня с той самой вечеринки, на которую я пригласил его пару недель назад.

Нет, это еще мягко сказано. Киран избегает меня везде, где только можно, если не брать в расчет футбольное поле. Мы больше не разговариваем в раздевалке, пока одеваемся, как в тот первый день игры. И всякий раз, когда видимся где-нибудь в кампусе, он отворачивается, словно не замечает, как я дружески ему машу.

Почему? Не имею ни малейшего понятия.

Думаю, единственное, за что я могу быть благодарен, так это за то, что происходящее никак не портит атмосферу, которая царит на поле.

Маленькие чудеса.

И я не могу не удивляться.

Может ли наша химия на поле вылиться во что-то больше, чем просто футбол? И что еще важнее... Захочет ли этого Киран?

Надо быть слепым и, возможно, дураком, чтобы не заметить, как хорош собой этот парень. Он — ходячая секс-кукла, с этим его острым подбородком, тату, и наплевательским отношением. Добавим к вышеперечисленному то, что он спортсмен высшего класса с божественным телом.

Киран — грех каждого смертного, завернутый в один душераздирающий пакет.

Но, даже если тот его взгляд в первый день тренировки будет единственным, который мне достанется, я все равно хочу быть его другом, потому что Грейди кажется мне парнем, с которым если дружишь, то навсегда.

Конечно же, это не значит, что я не хочу стать «стеблем» для его «розы»⁹.

Но, похоже, любой из этих вариантов, учитывая, что мы почти не разговаривали после вечеринки — громкое «Нет» всему вышесказанному.

И это, вероятно, к лучшему.

Последнее, что мне нужно — лечь в постель со своим товарищем по команде и испортить нашу динамику на поле. Вот почему я создал свой собственный свод правил; и все счастливы, когда я им следую.

С другой стороны, я никогда раньше не желал товарища по команде.

Ну, может, только Дженсена Холмса, еще в начале первого года в старшей школе, когда мой член решил, что ему нравятся парни. Особенно посреди раздевалки, когда я увидел Дженсена в одних трусах. Но это история для другого дня.

Или вообще ни для какого, учитывая, что я никогда в жизни не был так подавлен.

Прежде чем успеваю полностью избавиться от гнетущих мыслей, я врезаюсь в кого-то на улице.

Поднимая голову, я встречаюсь с янтарными глазами, принадлежащими предмету моих мыслей.

Нет, не Дженсену.

Кирану.

Он выглядит таким же ошарашенным, как и я, бросая на меня быстрый взгляд, после того как ему удается восстановить равновесие. Но в ту же секунду когда Киран понимает, что это я… он хмурится.

Прочистив горло, я расправляю плечи и ухмыляюсь ему:

— Привет, чувак. Извини. Не заметил тебя.

Киран откашливается и потирает затылок. В воздухе витает что-то очень похожее на тревогу, и не только мою.

— Привет Лен. Ничего страшного, уже забыто.

Думаешь? А ведешь себя так, будто у меня бубонная чума, и все, что ты можешь делать, это держаться от меня подальше.

Нет, ну, серьезно, какого хрена с ним происходит? Я никогда не видел Грейди таким встревоженным или нервным, но сейчас все именно так. Более того, Кирану... неловко.

Прежде чем я успеваю сказать что-то еще, он проскальзывает мимо, направляясь к зданию, в котором, по видимости, будет проходить его следующая лекция.

— Киран, — окликаю я его, но он продолжал идти. Я знаю, что парень достаточно близко, чтобы меня услышать, но он просто делает вид, будто не слышит.

Ой, да к черту.

Решив прояснить все до конца, я быстро догоняю Кирана, так как он от меня всего в двадцати ярдах.

— Слушай, у тебя есть минутка? — спрашиваю я, оказавшись рядом.

Киран качает головой, глядя на меня, пока мы идем к корпусу:

— Мне нужно идти на занятия.

Я цепляюсь пальцами за карман его толстовки, удерживая тем самым на месте.

— Обещаю, наш разговор займет всего минуту.

Его взгляд пробегает по моему лицу, прежде чем он вздыхает и кивает в знак согласия:

— У тебя есть две. Мне серьёзно нельзя опаздывать.

— Хорошо, — говорю я, жестом приглашая его идти впереди.

Потирая затылок, Киран начинает двигаться к своему корпусу, а я следую за ним. Наше молчание неловкое и напряженное, и я тут же начинаю нервничать. Пальцами беспорядочно постукивая по ноге, я пытаюсь придумать, как выяснить, что же все-таки происходит.

— Я сделал что-то, что тебя разозлило? — выпаливаю я, резко останавливаясь.

Киран тормозит и поворачивается ко мне, нахмурив брови:

— Нет, Ривер. Ты не сделал ничего такого, что могло бы меня разозлить.

Из-за того, что он намеренно повторяет мои слова, у меня голова идет кругом.

— Но я ведь что-то сделал? Как-то расстроил тебя или типа того?

Киран качает головой:

— Что? Почему это имеет значение?

Разводя руки в стороны, я пожимаю плечами:

— Не знаю, чувак. Может, потому, что ты мой товарищ по команде, и мне нужно убедиться, что проблема, из-за которой ты меня избегаешь, не затронет футбол? — Киран откашливается, потирая шею ещё сильнее, но ничего не говорит. — Серьезно, что происходит? Ну давай же, Рейн. Ты…

— Кажется, я просил тебя не называть меня так, — обрывает он меня резко.

Я хмурю брови, прокручивая в голове то, что сказал:

— Серьезно? И это всё, что вы услышал? Что я назвал тебя прозвищем вместо того, чтобы поговорить о проблеме между нами?

— Единственная проблема в том, что у тебя, похоже, нет границ, — скрипит Грейди зубами, сжимая ладони в кулаки.

Границ?

— О чем ты вообще?

Киран качает головой и выдыхает:

— Давай возьмем это прозвище в качестве примера. Я просил тебя не называть меня Рейн, но ты всё равно это сделал. Кто сказал, что ты не проигнорируешь и другие мои просьбы, лишь бы продолжать полоскать мне мозги?

Я ничего не могу с собой поделать, и смеюсь над этой нелепостью:

— Ладно… Дай-ка уточню. О каких еще просьбах идет речь?

Киран закатывает глаза и смотрит на небо, словно спрашивая у того ответа:

— С моей стороны? Например, если я поймаю тебя на том, что ты меня разглядываешь, и попрошу этого не делать?

Подождите-ка.

Он, что поймал меня на том, что я его разглядывал, и говорит об этом только сейчас?

Я имею в виду, кроме той ночи…

— Прости? — медленно спрашиваю я.

Моя рука так и зудит, желая продолжить тот ритм с целью успокоить участившийся пульс.

— Я в курсе, Ривер. Узнал о твоих предпочтениях на вечеринке «Три Дельта». — Киран издает разочарованный стон, проводя рукой по волосам. — Эллиот ляпнул о том, что я трахаюсь с тобой, чтобы заручиться твоей поддержкой. Проблема в том, что он был абсолютно серьезен. Эллиот думал, что мы спим друг с другом.

Гребаный Эллиот!

— О'кей, уверен, что ты его просветил. Нет проблемы — нет проблем, так ведь?

Киран скрипит зубами и качает головой:

— Дело не в этом.

— Ну, так объясни, Киран. В чем тогда дело?

Потому что меня уже начинает бесить это твое «вокруг да около».

Он усмехается и пронзает меня жестким взглядом:

— Ты серьезно не понимаешь?

Когда я вскидываю бровь, не отвечая, Киран качает головой:

— Хочешь знать? Что ж, ладно. У тебя есть привычка делать всё, как тебе хочется. Пусть мы почти не знаем друг друга, но это я выяснил сразу, — говорит он, дважды постукивая себя указательным пальцем по груди. — Ты родился с золотой ложкой во рту и считаешь, будто имеешь право на всё, только из-за того, что у тебя под боком трастовый фонд. — Киран скрещивает руки на груди и расправляет плечи: — Черт, все знают, что вы с сыном тренера — лучшие друзья. Так вот как ты получил свою позицию? Через связи?

Мои ноздри раздуваются, когда я понимаю, на что он намекает.

Вот ведь осел.

Да, мы с Тейлором — лучшие друзья, но я заслужил свою позицию точно так же, как Эллиот и Дрю. Мои связи с семьей Скотт не имеют к этому никакого отношения. И вся команда, включая Кирана, об этом знает. На данный момент я более чем доказал свои талант и ценность.

Не говоря уже обо всем остальном, что он сейчас выдал.

Его слова — абсолютная ложь.

— Ты же знаешь, что это чушь собачья, — огрызаюсь я, быстро выходя из себя.

— Но могло ведь оказаться правдой. Отстойно, да, когда кто-то думает, что ты не заработал чего-то кровью и потом? Что к тебе относятся по-особому, потому что у тебя есть какая-то связь.

Киран приподнимает бровь, вынуждая меня бросить ему вызов.

Теперь понятно, к чему он клонит.

Но единственная проблема в том, что я ни в чем не виноват. Я ничего не сделал. В самом деле.

Я не просил быть бисексуалом, просто однажды проснулся и решил, что мне нравится член так же сильно, как и киска, а все остальное уже история. Я такой, какой есть, и не могу ничего изменить.

Не моя вина, что Киран не может воспринимать данный факт спокойно. Это его собственная проблема.

Согласен, что много раз оценивал Грейди, но, судя по всему, он и в правду ничего не осознает, кроме, может, того единственного раза.

По крайней мере, я на это надеюсь.

Разочарованно вздохнув, я бросаю на Кирана умоляющий взгляд:

— Слушай, чувак. Мне очень жаль, что Эллиот такое ляпнул. Но в нашей команде каждый видит, чего стоит твоя игра на поле. Ты более чем заслужил мое доверие.

И это правда. Я имею в виду, что мы явно не спим вместе, что бы там ни думал Эллиот. И насчет остального тоже. Не знаю почему, но с самого первого дня доверять Кирану было так же просто, как дышать.

Некому отдать мяч? Грейди разберется.

Сильная линия защиты? Вот-вот припрут к стенке? Положись на Грейди.

Четвертая попытка¹⁰? Грейди тут как тут.

Для меня эти решения были настолько естественными, что я даже не думал подвергать их сомнению. И уж точно не могу злиться на успех, полученный в результате того, что я положился на свою интуицию.

Киран хмурится:

— Я это знаю. Но не желаю, чтобы чьи-то догадки выставляли меня в плохом свете и мешали моей игре.

— Не хочешь общаться? Ладно, чувак, я тебя понял. Ты предпочитаешь девушек.

Неудачный поворот событий, но я как-то выживал и раньше, не трахаясь с товарищами по команде, так что переживу и это.

Киран облизывает губы, прежде чем сложить их в тонкую линию:

— Я хочу сказать, что, по-моему, будет лучше, если мы станем общаться сугубо профессионально. Только по поводу футбола. А в остальном, нет причин, чтобы нас видели вместе.

Я смеюсь:

— Что за ерунда, Киран? Ты пытаешься сказать, что я что-то вроде «грязного маленького секрета»? Бред какой-то. Почему люди не должны видеть нас вместе? Мы ведь товарищи по команде.

— Потому что, если у кого-то уже появились мысли о том, что мы с тобой трахаемся, то через пару недель… — Он оглядывается на проходящих мимо студентов, не обращающих на нас никакого внимания, прежде чем снова пристально посмотреть мне в глаза. — Я не собираюсь выслушивать всю эту хрень от посторонних только потому, что наш квотербек любит члены.

— И что с того? Это значит, что ты должен вести себя так, словно мы всего лишь товарищи по команде и никак иначе?

— Да. Потому что мы просто товарищи по команде. Ничего больше.

Тогда всё в порядке.

Не поймите меня неправильно, я не ожидал признания в любви. Но эта была грубость даже по моим стандартам «живи без фильтра».

— Я думал… — издаю я невеселый смешок. — Что, пригласив тебя на ту вечеринку, пытался быть тебе другом. Я могу быть би, но у меня нет привычки трахаться со своими товарищами по команде, — А уж с тобой теперь и подавно. Тряхнув головой в попытке избавиться от этих мыслей, я вздыхаю: — Слушай, Киран, мне очень жаль. Не знаю, что тут еще сказать. Я не думаю, что Эллиот что-то имел в виду. Он иногда бывает придурком, но всё же хороший парень.

Киран кивает пару раз, его взгляд снова вспыхивает:

— Я ценю твои слова, но они не имеют значения, — пожимает он плечами. — С тобой у нас ничего не будет.

— Не будет чего? Дружбы? — Мой голос становится выше, когда я пытаюсь сдержать свое возмущение. Потому что, честно говоря, все это... Полная ересь. Другого слова и не подберешь. — Многие натуралы дружат с геями или би. На дворе двадцать первый век.

Киран бросает на меня предупреждающий взгляд, прежде чем понизить голос до смертельного уровня:

— Просто отвали уже, Ривер.

Киран прав, мне стоит оставить его в покое.

Я не из тех людей, которым нужна всеобщая любовь, и никогда таким не был. Моя откровенность и колкие шутки некоторых отталкивают, но, по большей части, мне плевать.

Так почему же меня волнует, что Киран не хочет иметь со мной ничего общего?

Нужно сократить потери и пойти зализывать раны. Сосредоточиться на том, что мы всё ещё способны играть вместе. Когда речь идет о нас двоих, футбол — это самое важное.

Я должен оставить Кирана в покое. Потому что это разумный поступок.

Но, спойлер, я не могу.

Вместо этого я вклиниваюсь в его личное пространство, достаточно близко, чтобы он посмотрел на меня и высказал мне всё в лицо.

— Зачем мне это? Ты так и не дал мне нормального ответа, не говоря уже о весомой причине.

Киран кусает свою нижнюю губу, и я смотрю вниз, наблюдая, как сжимаются и разжимаются его кулаки, словно он пытается сдержаться и не сделать какую-нибудь глупость. Например, ударить меня.

Когда через минуту Киран наконец заговаривает, его голос пропитан ядом, который проникает в мою кожу:

— Ладно, тогда так. Я не ассоциирую себя с гребаными педиками. А теперь убирайся к чертовой матери, пока я не разукрасил твое лицо.

У меня отвисает челюсть, когда до меня доходит, что он только что сказал. Как назвал меня.

Мне не чуждо слово «педик». С тех пор, как перешел в старшую школу, я сталкивался с разными стадиями гомофобии, даже в таком толерантном городе, как Боулдер. Пусть и редко, но это случалось.

И всё же я никогда не думал, что меня так глубоко ранит тот, кого я едва знаю. Тот, к кому по неизвестной причине испытываю безумное влечение, словно мотылек, летящий на пламя.

И что в итоге? Киран проводит линию на песке, чтобы мы находились по разные стороны из-за того, что я не уважаю людей, которые говорят обо мне гадости.

Грейди не ждет моего ответа. Просто разворачивается и идет по дорожке к своему корпусу. Словно не он только что сбросил на меня бомбу, которая разорвала наше общение на куски.

Я смотрю ему вслед, наконец-то понимая одно: каждое наше общение сводится к тому, что он от меня уходит.

Глава пятая

Киран

— Продолжай, парень. У тебя почти получилось, — говорит мне Дрю, сосредоточившись на секундомере, который держит в своей руке.

Мышцы ног горят, пока я продолжаю выполнять упражнения на лестнице с любимым из близнецов Бенсонов. Не то чтобы я имел что-то против Эллиота. Но после того поучительного разговора, который состоялся у нас на вечеринке в женском обществе, я предпочел бы держаться от него подальше. У меня нет желания отвечать на его вопросы или, боже упаси, напоминать, что я не гей, и не трахаюсь с квотербеком — или раздаю минеты, или еще что — ради того, чтобы получить какие-нибудь привилегии.

Нет.

Мяч оказывается в моих руках, потому что я хороший игрок, и все в команде об этом знают. На данный момент я более чем доказал свою ценность.

Вот только сегодня этого не чувствую.

Зато ощущаю, что мои ноги скоро отвалятся или даже сгорят на резиновом полу спортзала от того, насколько быстро я двигаюсь.

Но моей скорости все равно недостаточно.

Даже не глядя на секундомер в руках Дрю, я знаю, что двигаюсь медленнее, чем обычно. Несмотря на то, сколько усилий прикладываю, я знаю, что сегодня даже не достиг своего обычного результата.

Так происходит, когда меня что-то отвлекает.

Дело в том, что я всегда сосредоточен на цели. По крайней мере, когда нахожусь на поле или в тренажерном зале. Это единственные места, где я могу дать волю своей агрессии.

Мой оазис.

За исключением того, что теперь этот райский сад запятнан скользкой змеей по имени Ривер Леннокс.

Он везде, где и я. Постоянно. Как будто ищет меня. Наблюдает только для того, чтобы лишить меня душевного комфорта.

Конечно, я понимаю, что всё не обязательно так. Мы товарищи по команде, и нам приходится видеть друг друга на поле, в тренажерном зале или где-то еще. Но встретиться случайно в кампусе, аудитории или в кафетерии?..

В гребаном продуктовом в воскресенье вечером?

Без этого можно было бы и обойтись.

Глянув на Ривера, который, в данный момент, делает жим ногами вместе с Гарретом, я ощущаю, как в моей груди зарождается рык, пока продолжаю топать ногами по лестнице.

Если быть честным, по большей части, моё раздражение связано с самим собой, а не с Ривером.

Не знаю, почему ушел от него на днях. Быть би — не преступление, и я не какой-то там невежественный мудак. Ромэн тоже был би, но я никогда не ощущал себя рядом с ним неловко.

«Пока он не решил поцеловать тебя в ночь перед отъездом в колледж, оставив тебя не только без друга, но и в аду», услужливо напоминает мне разум.

Не то чтобы я был из тех, кто держит обиду.

Ладно, это наглая ложь, но не совсем, когда дело касается Ромэна. Хотелось бы верить, что каким-то образом у нас получилось бы преодолеть ту неловкость, и всякий раз при встрече мы могли бы над собой посмеяться. К примеру: эй, а помнишь тот раз, когда ты поцеловал меня, а мне не нравятся парни?

Но Ромэн поцеловал меня, а потом просто... уехал. Уехал в тот момент, когда моя жизнь по спирали покатилась вниз — в самую темную глубину ада, без веревки, за которую можно было бы схватиться, чтобы спастись от удара.

Не говоря уже о том, что он оставил меня в растерянности.

Этот шаг был похож на последний гвоздь, забитый в «гроб» нашей дружбы, с тех пор, как мы познакомились.

Вот из-за чего я затаил злобу.

Так почему же для меня настолько важно, что би именно Ривер?

В конце подхода я спускаюсь с лестницы и машу Дрю прежде, чем он озвучит мое время. Я уже знаю, что оно — отстой, но мне необязательно знать, насколько.

Вместо того, чтобы взять себя в руки, мой взгляд снова устремляется к Риверу, наблюдая за тем, как при каждом движении напрягаются мышцы его ног.

Даже я могу признать, что парень хорош собой. Короткие каштановые волосы, глаза, оттенок которых, клянусь, постоянно меняется от голубого к зеленому, и две ямочки на щеках. В добавок ко всему Ривер обаятельный, забавный и приятнее, чем восемьдесят процентов людей в моей жизни.

Он — образец идеального ребенка для каждого родителя, и идеальный парень для каждой девушки.

Правда ему нравятся не только они…

Боже, не знаю, почему мой разум продолжает цепляться за этот факт. Я не могу объяснить, почему у меня возникло инстинктивное желание послать Ривера куда подальше только потому, что он более открыт в сексуальном плане. Так или иначе, это не моё дело. Но в тот момент меня пронзило то же чувство, что и в ночь вечеринки, когда я впервые узнал о предпочтениях Леннокса.

В каком-то смысле ощущение напоминало инстинкт самосохранения. Бей или беги.

И, клянусь жизнью, я не понимаю, откуда оно взялось.

Потому что, по правде говоря, за те несколько раз, что мы общались с Ривером, у меня сложилось о нем хорошее впечатление. Я мало что знаю, кроме того, что он родом из Колорадо и учился в школе вместе с Эллиотом и Эндрю, а также сыном тренера Скотта. И прибавьте к вышесказанному приличный музыкальный вкус.

Когда я наблюдаю, как Ривер спрыгивает с тренажера и игриво толкает Гаррета на свое место, то начинаю понимать... Вот почему интуиция говорит мне бежать от него к чертовой матери.

Ривер... напоминает мне Ромэна.

Да, их волосы одного оттенка, но на этом сходство во внешности заканчивается. Аквамариновые глаза вместо зелено-карих. Атлетическое телосложение вместо худощавого. Предпочтение шортам и майке, вместо костюма-тройки.

Не говоря уже о том факте, что Ромэн в жизни не сделал бы татуировку, а у Ривера их несколько.

Внешне они совсем не похожи.

Но сейчас, когда Ривер смеется, шутит и выглядит таким счастливым, несмотря на то что у нас проходит тяжелая силовая тренировка…

Весь его образ напоминает мне Ромэна.

Веселый, беззаботный, общительный. Такой дружелюбный, что смотреть тошно.

И наверняка, Ривер, как и Ромэн, готов отдать последнюю рубашку. Отчего всё становится еще более запутанным.

Я никогда по-настоящему не размышлял о последствиях разрыва с Ромэном, который большую часть жизни был моим лучшим другом. На самом деле, я старался вообще о них не думать, делая вид, будто ничего и не было.

Так почему же эта схожесть настолько меня раздражает? Может, из-за ошеломляющего чувства… близости, которое я ощущаю, когда нахожусь рядом Ривером?

Честно говоря, не знаю, как описать, но что бы там ни было, это обоюдоострый меч. Лучшее, что случалось со мной, по крайней мере, если мы говорим о футболе, и смертельное оружие, учитывая все вышеперечисленные признаки.

Глупо думать, но иногда мне хочется, чтобы у нас не было той химии на поле. Чтобы вместе мы не составляли такую отличную команду, когда дело касается игры.

Не совсем так.

Мне нравится выигрывать, и кайф, который я получаю от отличного паса или тачдауна, не исчезнет даже по прошествии времени. Но если бы у меня не было квотербека, которого я понимал бы с полуслова, про победу и говорить бы не пришлось.

Мне просто хочется, чтобы мы не могли читать друг друга до такой степени, что кажется, будто наши разум и тело — единое целое. Наши мысли настолько синхронны, что мне даже не нужно смотреть на Ривера, чтобы понять, куда летит мяч и как быстро нужно бежать, чтобы благополучно его поймать. А учитывая безумные пасы Леннокса, он тоже чувствует эту связь. Иначе ни за что бы не доверил мне мяч, который бросал в Зачетную зону¹¹.

Именно это меня и расстраивает. Хотя и не должно.

С другими КьюБи у меня не было ничего подобного. Так что, как бы эта связь ни раздражала меня на личном уровне, она просто невероятна.

— Ну что, моя очередь? — произносит Дрю достаточно громко, чтобы я услышал.

Его голос вырывает меня из размышлений. Я качаю головой и жестом показываю, чтобы он снова включил таймер.

Мне просто необходимо взять себя в руки и сосредоточиться на тренировке. А значит, нужно отвлечься от гребаного Ривера Леннокса.

— Погнали, — говорю я и, не дожидаясь ответа, снова начинаю изнурительный шаг по лестнице.

И точно так же, как и в прошлый раз, я знаю, что не на высоте. Всё мое тело, кажется, движется как черепаха, застрявшая в смоле, пока разум продолжает блуждать в мыслях о Ромэне и Ривере, раздражая все больше и больше.

Я напрягаюсь, когда слышу его смех с другого конца зала — низкий и хриплый, словно дорогой виски, скользящий по моему горлу.

Да чтоб тебя черти драли.

Я снова схожу с лестницы. Дрю тихо присвистывает, глядя на секундомер, и смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Да, да, я знаю, что сегодня не в форме, — говорю я и хватаю бутылку с водой со скамейки, чтобы сделать глоток.

— Не хочется тебя расстраивать, но... — Дрю обрывает себя, когда до нас доносится смех Ривера, привлекая тем самым внимание.

Они с Гарретом ведут себя как два идиота и явно покончили с тренировкой, потому что ни черта не делают. Взглянув на часы, я понимаю, что наше время почти вышло, и моё сердце замирает.

За эту тренировку я никак не улучшил свой результат. Если только непристойный уровень досады не считается достижением.

И всё из-за одного раздражающего квотербека, который отвлекает всех своей вознёй. Вот и сейчас, они с Гарретом толкают друг друга, пока Ривер не зажимает его, рукой обхватывая шею.

Когда я ловлю себя на том, что снова смотрю на Ривера, замечая, как от движения мерцают его тату, то мысленно вздрагиваю.

Какое мне вообще дело, чем он там занимается?

Стянув через голову футболку, я вытираю ею пот со лба, прежде чем бросить на пол возле Дрю.

— Еще раз, — рычу я, указывая на секундомер в его руке.

Дрю вздыхает, явно думая, что мне нужен перерыв, или, может, желая сделать еще один подход до того, как тренировка закончится. Но он хороший товарищ по команде, так что просто кивает и нажимает кнопку на секундомере, давая мне возможность снова начать упражнение.

Дрю может считать, что я должен успокоиться и привести голову в порядок, и будет совершенно прав. Но что мне явно нужно, так это отвлечься от своего и без того отвлекающего «отвлечения». А так как боксировать или делать что-то, что может повредить рукам, не разрешается, да и сесть за краски нет возможности, придется тренироваться.

Но этим вечером? Готов поспорить на что угодно, что буду сидеть с кистью в руке.

Мое сердце бешено колотится о грудную клетку, пока я бегу по ступенькам с такой скоростью, словно от этого зависит моя жизнь.

И хотя нет никакой угрозы для жизни, клянусь, с моим здравомыслием дело обстоит именно так.

Потому что даже сейчас, когда силы почти на исходе, я все еще его чувствую. Взгляд Ривера, который следит за каждым моим движением.

Он почти осязаемо скользит по моему телу, ласкает каждый дюйм обнаженной кожи. Пронизываюший. Мощный.

Стиснув зубы, я пытаюсь закончить подход с теми силами, которые у меня еще остались.

Когда мои ноги касаются пола, я стою весь мокрый и еле дышу. Дрю мгновенно останавливает секундомер, и я смотрю на него, заложив руки за голову и пытаясь восстановить дыхание.

— Ну? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Чувак, — качает он головой. — Это твое лучшее время.

Закашлявшись, я делаю еще один глоток воды:

— И что это значит? Всю тренировку я был полным дном.

Дрю невесело смеется и бросает мне секундомер, который я с легкостью ловлю.

— Ну, если под словом «дно» ты подразумеваешь лучший результат за все время, что ты провел в Колорадо, то да, чувак, сегодня ты пробил дно.

Я бросаю взгляд на таймер на дисплее. Моему разуму требуется минута, чтобы запомнить цифры и осознать, что Дрю был прав. Это лучшее время, которого я достиг с тех пор, как перевелся. Черт, да может, вообще за всю спортивную карьеру.

Как такое возможно??

Внезапно я слышу неторопливые хлопки с другого конца зала и тут же понимаю, кто это.

А когда поворачиваюсь лицом к Риверу и бросаю на него кислый взгляд, то не готов к тому, что обнаружу.

Он опять на меня смотрит.

Именно так, как я просил его не смотреть.

Его взгляд скользит по моей обнаженной груди и торсу к поясу шорт, обжигая каждый дюйм моей кожи и останавливаясь на татуировке с боку — словах, которые, как я знаю, слишком малы, чтобы прочесть с такого расстояния, прежде чем неторопливо вернуться к моему лицу.

А потом ублюдок перестает хлопать и улыбается.

Я прикусываю щеку. Мне нужно успокоиться, прежде чем я пойду к нему и убью за то, что он так на меня смотрит.

Ромэн никогда не делал ничего подобного. Не показывал открыто свой интерес. Он был хорошим другом, и если его что-то и привлекало, то парень держал это при себе, считая, что я буду испытывать неловкость.

До той ночи.

А Ривер? Он открыто дает понять, чего от меня хочет, и это так извращенно.

Мы ведь товарищи по команде. И должны полагаться на другого, чтобы в трудную минуту читать друг друга без слов. Отточить эту чертову химию, которая течет между нами, хочу я этого или нет.

Но как, черт возьми, я могу доверять Риверу, если меня «штормит», когда мы оказываемся рядом?

Как я могу знать, что он прикроет мне спину на поле, если теперь решил сделать все возможное, чтобы не скрывать свое влечение ко мне?

Ответ прост… Никак.

Ривер подходит, покусывая нижнюю губу... чем привлекает мое внимание. Мой взгляд прикован к его рту. Его губам. И на них появляется дерзкая ухмылка.

А когда я, наконец, выхожу из транса, чтобы посмотреть Риверу в глаза, их блеск дает понять, что меня поймали с поличным.

Вот черт.

К горлу начинает подниматься желчь, когда Ривер останавливается передо мной. От него волнами исходит самоуверенность, и мой желудок ноет еще сильнее.

Кивая головой, прежде чем слегка наклонить ее, он криво усмехается:

— Ты отлично смотрелся. Прям ух!

Клянусь, что стараюсь не воспринимать его слова как какую-то форму двусмысленности. Но стоя перед ним полуголым, я ни за что на свете не смогу забыть, как Ривер пожирал меня взглядом за несколько мгновений до того, как заговорить. Это был буквально трах глазами третьей степени.

Больше похожий на изнасилование, потому что я определенно этого не хотел.

— Без разницы, — бормочу я, отворачиваясь от Ривера, чтобы схватить полотенце, которое положил на стойку с гантелями, вытираюсь и быстро натягиваю футболку.

Последнее, что мне нужно — стоять без футболки рядом с этим парнем. Скорее всего, он воспринял бы это как приглашение.

Даже не взглянув в его сторону, я направляюсь за своими вещами, готовый сбежать.

Пожалуйста, просто продолжай меня игнорировать, и все снова станет хорошо.

— Без разницы? — смеется Ривер, следуя за мной. — И это все, что ты можешь сказать?

Я смотрю на него, прежде чем взглянуть на дверь, желая сбежать и вернуться в квартиру. Поджав губы и делая вид, что обдумываю его слова, потому что, это всё, на что у меня есть силы, я киваю:

— Именно так. Поэтому я и ухожу, Ленни. Обычно это означает конец разговора.

Чтобы еще больше доказать свою точку зрения, я начинаю шагать к двери. И, конечно же, поскольку у Вселенной против меня какой-то заговор, раз она постоянно делает меня несчастным, Ривер следует за мной по пятам. Даже когда я выхожу из спортзала и иду по пустынному коридору, то слышу за спиной его шаги.

— Что, черт возьми, между нами происходит? — шипит он, хватая меня за руку и дергая. Мне приходится повернуться к нему лицом. Я вижу ярость в его глазах, которую никогда не замечал раньше. — Потому что, с моей точки зрения, ориентация не имеет ничего общего со способностью играть на поле. Как по мне, так это единственный вариант, из-за которого ты решил не общаться со мной.

Я усмехаюсь и закатываю глаза:

— Ты, что, не слушал меня на днях? Ясно же, что проблема в тебе. Не в твоей ориентации, а в тебе в целом. Так что сделай мне одолжение, убирайся с глаз долой.

Ривер раздраженно смеется:

— Как простой разговор и похвала, насчёт того, как хорошо ты смотрелся на тренировке, могли тебя обидеть?

— Может, из-за того, что ты на что-то намекал? — огрызаюсь я, приближаясь к нему в едва сдерживаемой ярости.

— Тебе серьёзно стоит вернуться в реальность, если ты думаешь, что всё, что я говорю, имеет какой-то подтекст.

Усмешка пробегает по моему лицу, когда я смотрю на Ривера с презрением. Потому что пошел он. Я знаю, в какую игру играет Леннокс, и вижу его насквозь. Он из тех парней, которые готовы принять любой вызов лицом к лицу и бороться изо всех сил, лишь бы его преодолеть. Победить во что бы то ни стало.

Вот, что во мне видит Ривер. Вызов. Игру, в которую можно играть и выигрывать.

Не на того напал.

— Иди на хрен, Леннокс.

Ривер ухмыляется, скрещивая руки на груди:

— Почему бы тебе не пойти туда самому, Грейди?

У меня чуть ли не выскакивает челюсть в попытке держать рот на замке, сохранять хладнокровие и не позволять Риверу до себя добраться, независимо от того, насколько это противоречит моей природе.

— Feisigh do thoin fein, — бормочу я себе под нос по-гэльски.

Потому что да, я зрелый парень двадцати одного года, который только что сказал Риверу пойти и трахнуть свою задницу на языке, который точно ему не знаком.

Я снова разворачиваюсь, чтобы продолжить свой путь, но Ривер хватает меня за руку:

— Ой, вот только не надо, придурок. Хочешь оскорбить меня? Так сделай это на языке, который мне понятен. Тогда я, по крайней мере, буду знать, почему мне приходится бороться со своим инстинктом съездить тебе по лицу.

Мой взгляд прикован к его хватке на моей руке — там, где соприкасается наша кожа.

Это всего лишь наш второй физический контакт, который длится больше, чем короткое мгновение. И так же, как и в прошлый раз, мою плоть обжигает жидкий лёд.

Меня бесит, что Ривер каким-то образом вызывает во мне... что-то. Не думаю, что смогу найти название этому ощущению, даже если попытаюсь.

— Убери от меня… свою… блядскую… руку.

— А то, что? — бросает он вызов, вторгаясь в моё личное пространство. — Опять назовешь меня педиком? Гомиком? Твинком? Давай, детка, выскажись. Выложи всё, как есть. Потому что нет ничего такого, чего бы я не слышал сотни раз.

Его улыбка угрожающая, наполненная ядом. Она совершенно не подходит к той блестящей маске, которую Ривер носит каждый день.

Потому что так и есть. Гребаная маска.

Леннокс и близко не тот идеальный золотой мальчик, за которого себя выдает. Потому что он ублюдок с мелкой душонкой и явно жаждет вражды. Ривер может сдерживать себя до конца жизни, но я вижу его насквозь.

— Держись от меня подальше, и нам не придется ничего выяснять, — огрызаюсь я, выдергивая руку из его хватки и стараясь не замечать прохладного ощущения, омывающего мою кожу там, где раньше были его пальцы. Словно она по ним скучает.

Что? Ничего подобного. Ты совсем уже, что ли?

Я снова иду по коридору, и, слава Богу, не слышу никаких шагов позади. Но голос Ривера, низкий и глубокий, даже на расстоянии прорезает застоявшийся воздух:

— И как мне, по-твоему, это сделать, а, Киран? Мы ведь товарищи по команде и видимся каждый чертов день. У меня нет возможности держаться от тебя подальше, потому что, нравится нам это или нет, мы застряли вместе на следующие несколько месяцев, пока не закончится сезон.

Поверь, я считаю дни.

— Ты думаешь, я этого не знаю? — говорю я сквозь зубы, поворачиваясь к нему лицом. — Уверен, что знаю получше, чем некоторые. Просто держитесь подальше, кроме игры, и у нас не будет проблем.

— Конечно, ведь у нас так хорошо получается, — бормочет Ривер, качая головой, прежде чем провести рукой по волосам. — Я никогда не напрашивался стать твоим врагом. Мне и не нужно было. Ты сам все сделал.

Ривер не ошибается. Это все мои собственные действия, и я это знаю.

Именно я не могу совладать с собой и разобраться с собственным прошлым. Он ни в чем не виноват, и я, черт возьми, это знаю.

Но, хоть убей, ничего не могу поделать.

— Ну, возможно, всё было бы нормально, если бы сегодня ты не раздевал меня глазами перед товарищами по команде. Господи Боже! Я же говорил, что Эллиот намекнул, будто мы трахаемся, и поэтому ты отдаешь мне предпочтение на поле. А ты опять сделал то же самое. Но дело не в этом. Мы оба знаем, что наша химия на поле только из-за той долбаной телепатической хрени, вот и всё!

Я облизываю губы и отвожу взгляд, делая рваный вздох и желая забрать свои последние слова.

Ривер хмурится:

— Так ты тоже это чувствуешь?

Чтоб меня.

Поморщившись, я рявкаю в ответ:

— Без разницы. Просто оставь меня в покое. Ты играешь в свою игру, а я — в свою.

— Это еще не конец, Рейн. Что бы между нами ни происходило, это только начало. И мы оба это знаем.

К сожалению, ты прав.

— Мне казалось, я уже просил тебя не называть меня так, мать свою…

Ривер пожимает плечами с притворной невинностью.

— Ой. Должно быть, забыл, — говорит он так, словно я поверю.

Я смотрю на него, и во мне вспыхивает презрение.

— Ленни, тебе не понравится моя плохая сторона.

Предупреждение, потому что так оно и есть, звучит смертельно, словно пистолет, нацеленный и готовый выстрелить, если Ривер сделает хоть один неверный шаг.

И я, не колеблясь, его убью.

Ривер прикусывает губу и ухмыляется. Его ямочки дразнят меня.

— А что, если я скажу, что меня интересует только вид сзади?

Да, Боже, ты мой.

Я бросаюсь на Ривера в то же мгновение, прижимая к стене своим предплечьем поперек горла. Ощущая под рукой его Адамово яблоко, я давлю сильнее, улыбаясь маленькому вздоху, который срывается с губ Леннокса.

Похоже, единственный способ заставить мудака заткнуться — не давать ему дышать.

Проткнуть булавкой. Войти в раздел настроек и «выключить» Ривера Леннокса.

Но… судя по озорству, пляшущему в его глазах, я снова облажался.

Ривер жаждал знать, на какие кнопки давить, и где они находились. Как же сильно он, должно быть, старался меня разозлить, в попытке вызвать реакцию.

Леннокс искал слабость, щель в моей броне, которая была непробиваемой в течение многих лет.

И теперь он ее нашел.

Да твою ж мать!

Мои ноздри раздуваются, пока я впиваюсь в него взглядом, замечая зеленые крапинки внутри голубой радужки, которые можно заметить только вблизи.

Я изо всех сил стараюсь их не замечать.

— Услышь меня, Ривер, потому что я скажу всего лишь раз. Ничего не будет. Мы не станем играть в ту маленькую игру, которую ты затеял.

Слова звучат с такой яростью и враждебностью, что любой бы принял их за чистую монету. Нормальный человек повернулся бы и сбежал прежде, чем я успел бы причинить ему боль.

Но только не Ривер. Как бы мне ни хотелось, он меня не боится.

Потому что в глубине души... мы оба знаем, что мои слова, все до единого — ложь.

Глава шестая

Ривер

К черту понедельники.

Серьезно, к черту их и тех, кто их придумал, потому что это, бесспорно, худший день недели.

Вдобавок ко всему, к черту тех, кто решил придумать лекции в семь тридцать утра. Может, я и ранняя пташка, но это не значит, что в такой час я работоспособен.

Прикрывая дверь в лекционный зал так тихо, как только могу, потому что опоздал на пятнадцать минут, я поворачиваюсь, чтобы найти свободное место, и нахожу его в конце класса в проходе.

Идеально. Слава Богу, что я левша. Никому не нужны эти места.

Опустившись в кресло, я достаю блокнот и ручку из рюкзака, прежде чем убрать тот в сторону.

Честно говоря, мне грех жаловаться. Я должен быть благодарен тренеру Скотту за то, что тот потянул за ниточки, и мне удалось попасть в эту группу, хотя она была забита до отказа, потому что посещать лекции в прежней не получалось. Ее время просто не вписывалось в график тренировок, учитывая, что те проходят дважды в день.

И хотя связи не обеспечили мне стартовой позиции на поле, в данных обстоятельствах я с удовольствием ими воспользуюсь.

Открыв блокнот, я уже собираюсь начать делать заметки, но замираю, ощущая… его.

Как? Не могу объяснить. Просто знаю, что это Киран. Точно так же, как знаю, что он поймает любой мяч, который я ему брошу.

Это инстинкт. Вторая кожа. Другая половинка целого.

— Да ты издеваешься, — справа от меня раздается низкий голос.

Я поднимаю взгляд на Грейди и вижу, что он одет в черные спортивные штаны и футболку с длинным рукавом, на которой спереди изображен футбольный клуб «Колорадо». Темные волосы скрыты под золотисто-черной кепкой, одетой задом наперед.

А когда смотрю в глаза Кирана, то даже не удивляюсь кипящей в них ярости. Особенно после нашего «разговора» на прошлой неделе в коридоре перед тренажерным залом. Если его вообще можно так назвать.

Прикусив губу, я изо всех сил сдерживаю смех, потому что, серьёзно, Вселенная? Что я такого сделал тебе в это прекрасное утро понедельника, раз вместо лопаты ты решила выдать мне ложку, чтобы я смог похоронить себя в гребаной яме, которую копаю, когда дело доходит до этого парня.

Поворачиваясь к Кирану, я наклоняю голову и отвечаю веселым тоном, слишком громким для мертвой тишины лекционного зала, пока наш профессор просматривает свои конспекты.

— И тебе доброе утро, Грейди. Странно тебя здесь видеть, — говорю я ему с фальшивой улыбкой, за что получаю свирепый взгляд и «потише» от девушки перед собой.

Бросив на нее взгляд, я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Кирана, и вижу, что тот пристально изучает меня из-под густых черных ресниц — таких длинных, что они почти задевают его кожу, когда парень моргает.

— Это было прекрасное утро, пока ты не появился в моем классе, — шипит он, его голос намного ниже моего. — Что ты вообще здесь забыл? Это не твоя группа.

— Теперь моя, — отвечаю я, откидываясь на спинку кресла и откладывая ручку в сторону. — Меня определили в эту группу сегодня.

— Потрясающе, — вздыхает Грейди, потирая висок указательным и средним пальцами. — Что ж, похоже, ты не знал, что я нахожусь в этой группе. В следующий раз просто убедись, что сидишь в противоположной от меня стороне, ладушки?

Я усмехаюсь, скрещивая руки на груди, готовый к тому, что этот разговор наверняка станет захватывающим.

— Ты серьезно думаешь, что имеешь надо мной какую-то власть, раз считаешь, что вправе говорить, где мне сидеть? Чувак, у тебя совсем крыша поехала?

— Я просто хочу, чтобы ты оставил меня в покое, — рычит Киран, повышая голос настолько, чтобы на нас обратили внимание несколько человек. Но его жаркого взгляда достаточно, чтобы их любопытство угасло, прежде чем он снова обращает на меня внимание. — Так что, похоже, это мне нужно спросить, на месте ли твоя крыша, раз до тебя не доходит.

— Я выбрал первое свободное место, которое увидел. И продолжу в том же духе, — отвечаю я Кирану резким тоном. — Тебе пора бы уже понять, что я не из тех, кто подчиняется приказам снисходительных придурков.

Его брови взлетают до линии волос, прежде чем взгляд становится еще жестче:

— Хочешь поговорить о придурках? Иди, сядь на кактус, Леннокс.

Я ухмыляюсь. Никогда раньше не слышал от него ничего столь красочного.

— Как всегда, блещешь умом, Грейди.

Киран пожимает плечами, снова переключая внимание на переднюю часть аудитории. Словно и в самом деле ощущает мое присутствие, потому что мы оба знаем, как трудно соображать, когда другой рядом.

— Так и думал, что они тоже тут есть. Странные на вид колючие груши.

Я приподнимаю бровь, любопытствуя, к чему он клонит. Заглатывать наживку глупо, но никто и не обвинял меня в наличии ума. По крайней мере, когда дело касается Грейди.

— Кому какая разница?

Киран снова на меня смотрит, и я тут же понимаю, что облажался, потому что замечаю в его глазах тошнотворный блеск. Грейди облизывает губы и криво улыбается мне, показывая свои идеальные зубы, и, чтоб его, за то, что он такой привлекательный, даже когда ведет себя, как мудак.

— Может и никакой. Хотя, форма этих растений наверняка бы добавила изюминку к твоему следующему раунду анальных игр.

Сжимая зубы, я могу поклясться в том, что коренной трескается под давлением.

— Да что ты говоришь, детка. Хочешь, попробуем вместе? Раз уж тебе так интересно, что происходит с моей задницей.

Слова вырываются сквозь стиснутые зубы, пока я изо всех сил стараюсь держать себя в руках.

Я и не подозревал об этой черте характера, пока не встретил Кирана Грейди.

Но показывать свой гнев в лекционном зале, заполненном двумя сотнями студентов никак нельзя. Как бы мне ни хотелось вытащить Кирана за шиворот и крикнуть в лицо, какой он мудак. Ну, или нагнуть и трахнуть на глазах у всего класса.

Всё, что угодно, лишь бы Грейди понял, что отступать не в моих правилах.

Киран что-то бормочет себе под нос — судя по звукам, по-ирландски — и мое терпение иссякает.

Я хватаю его за футболку, притягивая к себе. Мой рот практически касается его уха, когда я огрызаюсь:

— Я что тебе говорил? Если хочешь что-то сказать, говори в лицо. Не прячься за другим языком, как трус.

Отталкивая Кирана от себя, я поворачиваюсь лицом к классу, обнаруживая, что на нас смотрят несколько пар глаз. В том числе и те, что принадлежат нашему профессору.

— У нас какие-то проблемы, Леннокс? — отрывисто спрашивает профессор Джонстон. — Грейди?

Прикусив нижнюю губу, я мысленно проклинаю Кирана за то, во что он нас втянул. И всё потому, что не может вынести мое присутствие на лекции.

— Все в порядке, сэр. Просто спорили из-за пьесы с прошлого уик-энда. Больше такого не повторится.

Мой взгляд останавливается на Киране, давая понять, что ему лучше согласиться с моим объяснением, прежде чем мы оба вылетим из класса. Или, что еще хуже, огребем от тренера.

Через минуту я все же замечаю уступку на его лице, поэтому отвожу взгляд, чтобы перевести дыхание.

— Простите, профессор, — выдавливает из себя Киран. Я ощущаю, как его взгляд прожигает дыру в моей щеке, но не смотрю в ответ. Просто не отрываю глаз от стены. — Мы можем продолжить наш спор позже. Простите, что прервали лекцию.

Джонстон кивает:

— Надеюсь, это больше не повторится.

Когда старый добрый профессор отворачивается и снова начинает писать на доске, я перевожу взгляд на Кирана.

— Díul mó bhad, — шипит он себе под нос, прежде чем закатить глаза и снова переключить внимание на доску.

— И что это значит?

Грейди ухмыляется, по-прежнему на меня не глядя.

— Отсоси. Хотя, вероятно, я выбрал не то слово, поскольку, именно этого ты и жаждешь. — Он замолкает, с презрением встречаясь со мной взглядом. — Или даже больше.

Ну все, мать твою.

Засовывая свое барахло в рюкзак, я перекидываю его через плечо и хватаю Кирана за руку. Выдергиваю его из кресла, создавая грохот, который наверняка разозлит Джонстона до чертиков, и тот отправит меня обратно в мой старый класс, который я, вероятно, завалю, но мне плевать.

С меня хватит.

Киран смотрит на меня, как на умалишенного, и будем честны, в данный момент, так оно и есть. Я не даю Грейди ни секунды, чтобы возразить или сесть на место. Просто хватаю его рюкзак другой рукой и вывожу из лекционного зала.

Дверь за нами с грохотом захлопывается.

Продолжая тащить за собой Кирана, я заглядываю в аудиторию в конце коридора, и когда понимаю, что та пуста, заталкиваю Грейди внутрь и закрываю за собой дверь. Подальше от любопытных глаз и ушей.

— Какого хрена, Ривер? — не теряя времени, рычит Киран.

Я бросаю его рюкзак на стол и скрещиваю руки на груди, прислоняясь к двери, которая является его единственным спасением.

Мы разберемся со всем здесь и сейчас. И мне все равно, сколько времени это займет.

— Ты сказал мне отсосать у тебя. Ну так я нашел нам приватное место, — пожимаю я плечами, поддразнивая Грейди. — Давай, детка. Доставай свои причиндалы. Хочу знать, с какой длиной придется иметь дело.

Его ноздри раздуваются, и на лице появляется выражение отвращения:

— Да что с тобой такое?

— Не стесняйся, Рейн.

Я покровительственно улыбаюсь, наблюдая за тем, как на лице Кирана дергается мышца, когда он слышит ненавистное прозвище. Но мне плевать.

Оно — всего лишь очередное оружие.

— Мне без разницы, если ты маленький, — продолжаю я, постукивая пальцами по бицепсу. — Понимаю, что ты можешь стесняться, и все такое. Девушки считают, что крошечный член не круто. Но, не в нашем случае, детка. Мне просто будет легче принять тебя в горло.

Меня омывает чистое удовлетворение, когда я замечаю, как от ярости на его виске пульсирует вена. Киран слышит все извергаемые мною слова, прекрасно осознавая, что это хрень собачья. Но когда я смотрю вниз на его член, чтобы подтвердить свою точку зрения, то с удивлением обнаруживаю, что парень щеголяет полу-стояком. В жизни не был так счастлив, что ошибался в отношении его... размера.

Я вскидываю бровь:

— Признаю свою ошибку. Похоже, упакован ты лучше, чем я думал. Что тоже неплохо.

Киран усмехается:

— Серьезно, Ривер? Так для тебя важен размер или нет? Ты, определенно, педик, раз тебя волнует, какого размера член пялит твою задницу.

Ну, вот опять. Чертово слово.

Педик.

И неважно, сколько раз я его слышал. Легче не становится.

— А кто сказал, что трахают именно меня? — с вызовом выгибаю я бровь.

— Другого и быть не может, учитывая, что ты гребаный педик. А они, как правило, дают в задницу.

Я закатываю глаза и качаю головой — настолько мне надоело его слушать. Мы ни к чему не придем. Лишь бегаем кругами и наносим друг другу удары с оскорблениями, как на боксерском ринге.

Давая себе секунду передохнуть, я вздыхаю:

— Ты ведь понимаешь, что я би?

Киран удивленно поднимает бровь. Высокомерная ухмылка украшает его лицо.

— Ты так считаешь?

Я раздражённо дергаю челюстью:

— Это значит, что называть меня гомиком и педиком не только унизительно, но и неправильно. Бисексуальность даже не определяет меня. Я не ношу ярлыков, потому что трахаюсь с кем хочу и где хочу. Как с парнями, так и с девушками.

Киран несколько раз кивает:

— Ну что ж, возможно это и правда с технической точки зрения. Но, Ленни, дружище, позволь спросить. И я надеюсь на предельно честный ответ. Ты даёшь в задницу?

— Не понимаю, какое тебе дело до того, сверху я или снизу, — огрызаюсь я, уклоняясь от ответа, потому что это не его, блядь, дело.

У Кирана нет никакого права задавать этот вопрос, но ответ на него — да. Это редкость, учитывая, что я предпочитаю быть сверху, независимо от пола партнёра, но время от времени охотно ищу того, кто меня трахнет.

Подайте на меня в суд.

На мгновение я хмурю брови, продолжая обдумывать его вопрос. И тут меня озаряет понимание.

Вопрос не в том, трахаюсь я в задницу или нет... А в том, почему Киран об этом спрашивает.

Медленная улыбка скользит по моим губам.

Я вижу щель в его броне, и спорю на свою задницу — каламбур определённо уместен — что заберусь Грейди под кожу.

— Хотя, раз уж ты спросил, да. Я трахаюсь в задницу так же хорошо, как и трахаю чью-то другую, когда дело доходит до мужчин. И я не шутил, когда предлагал тебе опробовать товар. — Я смотрю Кирану в лицо, но, прежде чем успеваю себя остановить, оглядываю его с головы до ног. Мне хочется поглотить Грейди во всех смыслах этого слова. — Должен сказать, ты не в моем вкусе. Но, по крайней мере, если трахнешь меня сзади, мне не придется смотреть в твое гребаное лицо.

Киран вскидывает руку и сжимает мое горло, вынуждая меня отступить назад и удариться спиной о стену.

— Какого хрена ты мне только что сказал? — рычит он, продолжая сжимать мою шею.

Я делаю глубокий вдох, осознавая, что внезапная потеря кислорода вызвана не только его тисками на моей трахее. Во всем виновато наше прикосновение.

Оно пронизано электрическими импульсами. Что неудивительно, учитывая, в каком мы состоянии.

Озлобленные и возбужденные.

Этот выброс адреналина ощущается как героин.

Я сжимаю его запястье своей рукой, всецело отдаваясь ощущению его кожи под своей ладонью, и оттягиваю от себя настолько, чтобы иметь возможность говорить:

— Ты прекрасно меня слышал…

Киран усмехается, прежде чем выплюнуть свои слова:

— Тебе нужно научиться закрывать свой гребаный рот, прежде чем я сломаю твою челюсть так, что ей потребуются болты.

— Зачем мне это, если я знаю, как тебя бесит, когда я не слушаю?

Грейди давит на мою трахею до тех пор, пока я не начинаю задыхаться. В голове едва ли формируются мысли, кроме одной, что он действительно может меня убить, когда внезапно я ощущаю что-то еще.

Твердость, которая прижимается к моей ноге. Ждет, когда я упаду на колени и возьму ее в рот.

Я машинально двигаю рукой и провожу пальцем по всей длине его эрекции. Киран замирает, ослабляя хватку на моем горле.

Я глотаю кислород, на мгновение задерживая взгляд на его лице. Ярость в глазах Грейди говорит о том, что он не остановится, пока я не заставлю его это сделать. Поэтому, как мудак, коим и являюсь, я показываю свои ямочки и добавляю второй палец к ласке его скрытой под хлопком эрекции.

У него стоит. На меня.

— Мой вызов заводит тебя, детка?

Киран наклоняет голову и смотрит мне в глаза. Его собственный взгляд прищурен и расчетлив, пока я продолжаю дразнить его пальцами.

Через мгновение он отступает, качая головой:

— Нет, меня заводит рука на твоем горле. Осознание того, что стоит мне свернуть твою шею, и ты заткнешься навсегда.

Киран быстро поворачивается ко мне спиной, чтобы схватить со стола рюкзак.

Я же застываю на месте, не зная, каким должен быть мой следующий ход в нашей шахматной партии.

Грейди открывает дверь и, переступая порог, оглядывается на меня через плечо:

— И если бы ты был умным, то давно бы уже это запомнил.

Глава седьмая

Киран

Конечно же, мать вашу, конечно.

Как будто наш проигрыш Орегону в овертайме и так не считался достаточной причиной для печали, раз тренер решил бросить вишенку поверх проклятого мороженого.

Поскольку игра закончилась поздно, мы были вынуждены остаться на ночь в Портленде, а завтра с утра улететь домой. Но, Господи, в тот момент, когда тренер назвал имя моего соседа по комнате, я был готов пойти до Колорадо пешком.

Да, да, вы угадали.

Я проведу всю ночь бок о бок с гребаным Ривером Ленноксом. Кто-нибудь, пристрелите меня или заприте в тюремной камере, потому что мы ни за что не продержимся эту ночь, не убив друг друга.

Не знаю, что не так с Ленноксом, но, похоже, он получает удовольствие от того, что я чувствую себя неловко из-за его колких замечаний. Конечно, я знаю, что сам навлек на себя беду, когда начал вести себя как придурок, узнав, что Ривер — би. Но, в самом деле! Его комментарии… сводят меня с ума.

Выхватывая ключ у тренера, пока мы стоим в вестибюле, я поворачиваюсь к Риверу.

— Ну, здравствуй, соседушка, — ухмыляется он, как последний мудак.

Да, прямо-таки наслаждается ситуацией.

— Не называй меня так, — рычу я, перекидывая сумку через плечо и направляясь к лифту с Ленноксом на буксире, прежде чем нажать кнопку вызова.

— Ладно, Рейн. Как скажешь.

Я напрягаюсь от имени, которым меня называл только один человек. Кто-то, кто значил для меня целый мир. Но, как и во всем остальном, я опять облажался.

— И так меня тоже не зови!

Лифт звенит, прежде чем открыться, позволяя нам проскользнуть внутрь. Я нажимаю кнопку нашего этажа, когда Ривер спрашивает:

— И как же тогда мне тебя называть?

С тяжёлым вздохом я бросаю на него взгляд, умоляя крошечную кабину побыстрее добраться до десятого этажа.

— Да, буквально любым другим прозвищем.

Ривер кивает, обдумывая мои слова. Он все еще ничего не говорит, когда лифт останавливается на нашем этаже. Двери начинают разъезжаться, и только тогда ублюдок решает снова открыть свой рот:

— Ладно, Брюзга.

Вот ведь мудак.

Я останавливаюсь в дверях лифта спиной к Риверу, прекрасно понимая, что двери попытаются сомкнуться, если не двинусь дальше. Черт, я мог бы подождать, пока они начнут закрываться, и отойти в сторону. Пусть катится себе обратно в вестибюль. Мне бы не помешало несколько минут передышки от его несносной болтовни.

— Эй, Брюзга, ты выходишь? Или застрял в дверях, потому что умудрился найти свои манеры?

Я так сильно прикусываю язык, что мой рот наполняет знакомый металлический привкус.

Это всего одна ночь. Восемь часов. Не нужно его убивать.

Просто. Дыши.

Ривер спокойно реагирует на мое молчание, проскальзывает мимо и направляется к комнате 1004, оставляя меня стоять в дверях лифта, пока те не бьют по плечам, предупреждая, чтобы я убирался с дороги.

Шагая вслед за Ривером, я наблюдаю, как тот достает ключ-карту и входит в комнату, на ходу включая свет.

Обычный номер с двумя односпальными кроватями, телевизором и примыкающей ванной.

Я провожаю Леннокса взглядом, пока он вальсирует к кровати возле окна, бросает сумку на кровать, расстегивает ее и роется в содержимом.

— Не возражаешь, если я быстро приму душ, прежде чем мы ляжем спать?

Разве ты не принимал душ сразу после игры?

— А тебе обязательно нужно мое разрешение? — ворчу я, бросая сумку на кровать, стоящую ближе к ванной комнате, и начинаю искать в ней спортивные штаны. Единственная вещь, которую я не выношу в студенческом футболе, — необходимость носить строгие костюмы на выездных матчах.

Я понимаю, что ношение костюма связано напрямую с репутацией университета. Ведь именно этого от меня и ждут, если я когда-нибудь стану играть профессионально. Но я провел большую часть своей жизни в этих проклятых костюмах, и предпочел бы одеться во что угодно, лишь бы не в этот обезьяний прикид.

Снимая галстук и пиджак, я вешаю их на спинку стула, прежде чем раздеться до боксеров. Быстрый взгляд дает понять, что Ривер делает то же самое, прежде чем отступить в ванную с шортами в руке.

Раздается щелчок, и мгновение спустя из-за двери доносится звук льющейся воды. Натянув спортивные штаны, я вешаю костюм на одну из предоставленных вешалок и плюхаюсь на кровать, переключая каналы, в попытке найти какой-нибудь фильм.

При обычных обстоятельствах я бы попытался заснуть. Сегодняшняя игра была тяжелой, и мое тело уже ощущает ее последствия. Но оставаться в комнате с одним из немногих людей, которых я презираю, и на самом деле лечь спать? Ни за какие коврижки.

Леннокс наверняка побреет мне голову или сунет мою руку в теплую воду, в надежде, что я обмочусь во сне. Когда речь заходит о Ривере Ленноксе, по неволе научишься спать с открытыми глазами.

Ну, или в нашем случае, не спать вовсе.

Так безопаснее... По многим причинам. В любом случае, мне не нужно, чтобы у него появился на меня компромат, а он определенно его получит, если узнает, что мучает меня во сне.

По крайней мере, в отеле есть Netflix, так что я решаю остановиться на «Молчании ягнят». Тот еще вынос мозга.

Черт, возможно, я даже устрою марафон фильмов про Ганнибала Лектора. Было бы забавно не давать Риверу спать. Ему ведь наверняка требуется хорошенько отдохнуть.

Мне нравится эта идея, и я начинаю прокручивать ленту до первого фильма франшизы «Красный Дракон»». Но как только собираюсь нажать на кнопку воспроизведения, до меня доносится низкий звук.

Предположив, что это телевизор или какие-то помехи у соседей, я нажимаю на пульт, но через пару минут снова слышу мычание, которое почти наверняка доносится из ванной, где Ривер торчит уже минут десять, если не больше.

Какого хрена он там делает?

Встав на колени, я прижимаюсь ухом к стене, отделяющей ванную от остальной части номера, ожидая услышать звук снова…

Но ничего не происходит.

Странно. Должно быть, все же телевизор.

Откинувшись на спинку кровати, я продолжаю смотреть фильм... только для того, чтобы услышать звук снова. И на этот раз, клянусь Богом, он точно исходит из ванной.

Да быть не может.

Спрыгивая с кровати, я похожу ближе. Щель под дверью пропускает пар, а значит, наверняка удастся что-то услышать.

Я стою так с добрую минуту, и ни черта. Но как только поднимаю руку, чтобы постучать в дверь, готовый сказать Риверу, чтобы тот завязывал с сеансом самолюбования, то звук раздается снова.

На этот раз за мычанием следует низкий, гортанный стон. Ёбушки, он серьезно дрочит в ванной, хотя я нахожусь прямо за стенкой?

Во мне закипает гнев, но я не делаю ни малейшего движения, чтобы отойти от двери, отделяющей меня от мокрого, обнаженного Ривера.

Мокрого обнаженного Ривера, который гладит свой член. Он стоит весь в мыле, прислоняясь рукой к стенке душа. Вода льется по его мускулистой спине и плечам, ручейки текут вниз по телу и — мать твою, да что со мной не так?

Я изо всех сил стараюсь стряхнуть этот мысленный образ, но он прочно укоренился в моем сознании. Словно нескончаемая блядская фантазия, изображающая проклятие всего моего существования. А саундтреком ей служат тяжелое дыхание и стоны, проскальзывающие через разделяющую нас дверь.

Я упираюсь рукой в стену и крепко зажмуриваю глаза. Разум борется сам с собой, пытаясь заглушить кинематограф, который прокручивается в моих мыслях.

Я не гей. Я натуральней, чем творог.

Но то, что сейчас происходит в моем сознании?.. Черт, это все, что угодно, только не размышления натурала.

Битва, разыгравшаяся в моей голове, подходит к концу, когда дверь внезапно распахивается, являя взору мокрого, раскрасневшегося Ривера... в одних только шортах, низко сидящих на бедрах. Без нижнего белья.

Ну и, конечно же, мои глупые, глупые глаза путешествуют дальше на юг, замечая очертания его члена, до сих пор не «остывшего» от дрочки кулаком.

Я сглатываю.

Чтоб меня.

Ривер тормозит, прежде чем практически в меня врезаться, потому что я стою прямо у него на пути.

— Ого, если тебе так срочно нужно было попасть в ванную, мог бы и постучаться, а не стоять снаружи, как псих.

Я отрываюсь от восьми идеально очерченных кубиков, чтобы встретиться с его вопросительным взглядом, и отступаю назад, скрещивая руки на груди.

— А ты бы реально поторопился, если бы я это сделал? Или торчал бы там еще лет сто?

Ривер пожимает плечами, прислоняясь к дверному косяку:

— Тебе действительно нужно было туда попасть или это какая-то гипотетическая игра?

Я выгибаю бровь.

— А какая разница?

— Самая что ни на есть большая, — настаивает он. — Гипотетически, я бы, конечно, поторопился. Но при реальных обстоятельствах… — Леннокс замолкает и проводит большим пальцем по своей нижней губе, окидывая меня взглядом.

Гаденыш.

Я уже почти готов порвать его задницу — выражаясь фигурально, конечно же — когда замечаю, что его взгляд крепко впивается в мой пах.

— Нужна помощь? — На лице Ривера расползается дьявольская ухмылка, когда он кивает на мою промежность, отчего мне хочется вырубить его на хрен.

Но затем я скольжу взглядом вниз, замечая палатку в своих спортивных штанах, и теперь мне уже хочется ударить по лицу себя.

Воздух стремительно покидает мои легкие.

Вот чёёёёрт.

Мысленно ругая свой член за то, что он предатель похуже Иуды, я бросаю на Ривера свирепый взгляд:

— Отвали, я не сплю с чуваками.

Тот лишь смеется и качает головой. Стоит отдать парню должное — он держится молодцом, что само по себе подвиг. Большинство людей обычно съеживаются, услышав мои насмешки и колкости, но Ривер почему-то выше этого.

К моему огромному сожалению.

Мое желание сгибать его до тех пор, пока он не сломается пополам, стало чем-то вроде навязчивой идеи после вечера в Три Дельта, и с тех пор каждая наша встреча заканчивается обоюдными оскорблениями.

Ривер проскальзывает мимо меня и плюхается на кровать, оставляя меня, как идиота, стоять в дверях ванной.

— Я серьезно, — настаивает он, закидывая руки за голову и выгибая бровь.

Отчаянно пытаясь не пялиться на его обнаженную грудь или на то, как шорты подчеркивают косые мышцы, даже лежа, я закатываю глаза и издаю раздраженный вздох:

— Как и я, осел.

— Серьёзно, Рейн. Если хочешь, чтобы кто-то о тебе позаботился, я без проблем помогу. — Ривер пожимает плечами, удерживая меня в заложниках своим аквамариновым взглядом. — Рот есть рот, и не важно, чей он — парня или девушки. Ты не станешь геем только из-за того, что позволил отсосать себе парню.

Я напрягаюсь от его слов. Не потому, что Ривер только что предложил мне отсосать. Нет, всё дело в том, как он заметил мою неуверенность, читая меня, словно детскую книжку.

Позволить чуваку отсосать — определенно, высший балл по гей-шкале. А я ни хрена не гей.

— Я же сказал, — говорю я сквозь зубы, — что не трахаюсь с парнями. Если мне позарез надо будет кончить, заскочу в бар на углу или займусь собой в душе, как, например, ты только что.

Ой-ей.

Неправильный ответ.

Брови Ривера взлетают до линии волос. Он расплывается в улыбке, и на щеках снова появляются ямочки.

— Так вот что тебя так взволновало, Грейди. Тебя возбудили мои стоны, пока я трахал свой кулак?

— Едва ли, — рычу я, мои костяшки практически хрустят.

— А с этого угла кажется, что еще как, — парирует он, возвращая взгляд к моему паху, который все еще похож на Эверест.

Предатель.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь огрызнуться, в моем кармане вибрирует телефон. И как трус, когда дело доходит до конфронтации с Ривером, я благодарю свою счастливую звезду за то, что она меня спасла.

Бросив свирепый взгляд на Леннокса, я достаю из кармана телефон и смотрю на экран.

Помните, что я говорил об удаче? Вычеркните. Сотрите из своей памяти, потому что это абсолютная ложь.

Сегодня судьба решила отыметь меня по-королевски. Бензопилой. И без смазки.

Мои зубы вот-вот треснут под давлением, пока я читаю сообщение на экране не от кого иного, как от своего отчима.

Он: у нас будет разговор, когда ты вернешься домой перед Днем Благодарения.

Да, чтоб тебя черти драли, ублюдок. Быстрее ад замерзнет, чем я решу разделить с тобой трапезу.

Мои пальцы быстро летают по экрану, пытаясь побыстрее разобраться с отчимом, прежде чем Ривер решит проявить любопытство и заглянуть мне через плечо.

Я: нам нечего обсуждать, потому что меня там не будет. Téigh trasna ort féin.

Ладно, говорить ему, чтобы он себя трахнул, было совсем не обязательно… Ой, да ладно, кого я обманываю? Отчим заслужил эти слова, и даже хуже, учитывая каким поганым родителем являлся с тех пор, как моя мать вышла за него замуж. Мне тогда было всего восемь.

Отчитывая его на языке своего родного отца, мне доставляет истинное удовольствие знать, что этот придурок обязательно полезет в гугл транслейт. Что он и делает. И так происходит каждый чертов раз. Будучи социопатом, мой отчим должен знать все. Контролировать ситуацию.

Он: «трахни себя»? Как оригинально, Киран. Повзрослей уже. Приезжай домой, или клянусь Богом, ты пожалеешь.

Вот ведь мудак.

Как будто я успею попасть домой из Колорадо в Филадельфию.

С другой стороны, в моем сценарии имеются две проблемы. Во-первых, отчим понятия не имеет, что я в Колорадо. Мудак все еще думает, будто я в Клемсоне, в Южной Каролине. Он бы знал, если бы ему не было плевать на все, кроме себя и своих собственных планов.

Но разве я не на это рассчитывал, когда решился на перевод?

Честно говоря, даже если бы я все еще находился в Клемсоне, ни за что не приехал домой ни на День Благодарения, ни в любой другой день с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать, и я покинул отчий дом.

Какой смысл возвращаться туда, если рядом будут ошиваться богатеи и политики, хотя День Благодарения является семейным праздником? И пусть у меня не было семьи с тех пор, как я был ребенком… все равно.

Нет уж, лучше побрею свои яйца ржавыми кухонными ножницами. С завязанными глазами.

Я поднимаю глаза на Ривера, который смотрит на меня, удивленно вскинув брови и скрестив руки на груди.

— Ой, да к черту, — бормочу я себе под нос, бросая телефон на кровать и рывком открывая сумку в поисках джинсов и футболки.

Изо всех сил стараясь не обращать внимания на то, что Ривер следит за каждым моим движением, я как можно быстрее снимаю шорты и натягиваю джинсы. Я все еще мучительно тверд, несмотря на ушат ледяной воды, которой окатил меня отчим, посредством своих смс. Факт, который прекрасно осознаем и я, и Ривер, если его напряженное покашливание, пока я поправляю эрекцию в джинсах, можно посчитать каким-то признаком.

Натягивая футболку через голову, я обуваюсь в кроссовки «Найк», прежде чем схватить телефон, бумажник и ключ-карту от гостиничного номера.

— Куда ты собрался? — спрашивает Ривер, спрыгивая с кровати и следуя за мной к двери.

Легкое волнение в его голосе вынуждает меня поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Леннокс хмурит густые брови, а в океанских глубинах его глаз заметна некая уязвимость.

Как будто он не хочет, чтобы я уходил. Но в этом нет никакого смысла. Неприятно осознавать, но если я буду смотреть в его глаза еще чуть дольше, пока в них продолжает жить этот проблеск невинности, то никуда не уйду.

Ривер наверняка просто беспокоится о том, чтобы я что-нибудь не натворил, потому что его тоже зацепит. Чертов золотой мальчик.

Поэтому я закатываю глаза, прежде чем сердито дернуть за ручку и с такой силой распахнуть дверь, что та с грохотом бьется о стену.

— Куда угодно, лишь бы не торчать здесь с тобой.

Глава восьмая

Киран

Через двадцать минут я подъезжаю на такси к клубу, который находится в центре города, и в ту же секунду, как выхожу из машины, меня поражает пульсация музыки.

Я не большой любитель клубов, но сегодня мне нужно окунуться с головой в любой порок, который получится найти. Все, что угодно, лишь бы не возвращаться в отель со стояком, пока там находится Ривер. Или, что еще хуже забивать свою голову требованиями отчима.

Очередь снаружи движется быстро, и через пять минут вышибала уже проверяет мое удостоверение, прежде чем впустить меня в помещение, полное сексуальных, разгоряченных тел. Клуб тускло освещен черными лампами, и мне нужна минута, чтобы привыкнуть, прежде чем заметить, как светится одежда тех, кто открывается на танцполе.

Я осматриваю периметр в поисках бара. Заметив его у задней стены, я пробираюсь сквозь толпу пьяниц, чтобы купить себе выпить. Потому что мне это ой как нужно.

Требуется некоторое время, чтобы привлечь внимание бармена, потому что люди выстраиваются в очередь, чтобы забрать свои напитки, но, в конце концов, мне удается занять место почти в конце стойки. Заказав чистый «Джеймсон» — дань уважения отцу — я наблюдаю за людьми на танцполе. Как они теряются в музыке, в атмосфере клуба.

Чего бы я только не отдал, чтобы жить беззаботно, даже если бы это была всего лишь одна ночь. Одна ночь свободы от демонов — это ведь так мало. Но, похоже, Вселенная никогда не слышит моих просьб.

Когда бармен, татуированный парень лет двадцати с небольшим, наливает мне на «два пальца», я выпиваю виски двумя быстрыми глотками, наслаждаясь теплом, обжигающим горло. Я подаю ему знак повторить, прежде чем швырнуть полтинник на переполненную стойку.

Парень кривит проколотую бровь, но ничего не говорит, просто наполняет мой стакан на этот раз на «три пальца». Сказав ему оставить сдачу, я иду к выходу из бара, но кто-то похлопывает меня по плечу.

Я вздрагиваю, но оборачиваюсь не сразу, готовый встретить раздражающий, как черт, взгляд Ривера, и разочарование, которое наверняка написано на его лице.

Он что, серьезно за мной следил?

Но когда поворачиваюсь посмотреть, кто именно находится за моей спиной, то с удивлением обнаруживаю Джексона Хопкинса, одного из угловых, с которыми я играл этим вечером.

— Так и думал, что это ты, Грейди, — наклоняется он к моему уху, перекрикивая музыку. Парень одаривает меня пьяной улыбкой и слегка отстраняется. — Хочешь пойти к нам на верхний этаж? Там VIP-зона со «сладким». — При этом он потирает нос, показывая, что именно имеет в виду под «сладким».

Порошок.

И, похоже, один из моих любимых.

Решение, которое я принимаю, определенно, должно звучать как «ни за что». Но дело обстоит с точностью до наоборот.

— Показывай дорогу, парень, — говорю я ему с ухмылкой.

Я внимательно следую за ним, пока мы пробираемся сквозь вереницу тел, чтобы добраться до лестницы на верхний этаж, где находится небольшой бар, несколько маленьких приватных ниш и даже отдельных комнат. Как только Джексон пропускает меня в VIP-секцию с вышибалой наверху, я оказываюсь в одной из таких комнат. Музыка та же, как и в основной части клуба, только тише. Как будто тот, кто проектировал это место, знал, что некоторым людям захочется услышать свои мысли.

Присаживаясь на красный плюшевый диван, я замечаю еще троих парней, с которыми играл сегодня вечером: дефенсив энда¹², сэйфти¹³ и одного из оффенсив лайнмэнов¹⁴… А еще множество девушек.

Здесь что, гарем?

Не уверен. Просто отмечаю, что отношение членов к кискам чрезвычайно низкое, и, судя по выражению лиц парней, в этом и состоит весь смысл.

Но больше всего меня привлекает пакетик с белым порошком, лежащий на зеркальном столике.

Кокаин, мой старый друг.

Я рассеянно облизываю губы. Порошок, как спасение, взывает к моей крови. Я уже много лет не прикасался к этой дряни. Сделка с отчимом, когда тот вытащил меня из передряги. Та ночь, которую я не в силах забыть — еще один скелет, оставленный в дальнем углу моего шкафа.

Но о чем я упоминал чуть раньше? О желании освободиться от своих демонов.

Джексон, должно быть, замечает, что я не отрываю глаз от кокса, потому что игриво подталкивает меня к столу.

— После всех этих разговоров о Хейсмане, я думал, ты максимум куришь травку. Но все мы люди. И поскольку твоя команда сегодня проиграла, а ты наш гость, думаю, первая дорожка за тобой. Если желаешь.

Да что ты говоришь. Только в свой семнадцатый день рождения я, наверное, втянул дорожек больше, чем ты за всю жизнь.

Одна эта мысль должна вселить в мою голову достаточно здравого смысла, чтобы не обдолбаться с кучей неизвестных придурков. И все же я не в том настроении, чтобы возражать.

Опустившись на колени, я беру свернутую купюру, которую протягивает мне блондинка с огромной грудью, прежде чем высыпать на стол порошок.

В глубине моего сознания зарождается предупреждение, которое просит меня остановиться. Годы трезвости вот-вот будут выброшены в окно, и ради чего? Ночи веселья и попытки утопить свое прошлое в каждом пороке — алкоголе, наркотиках... сексе?

Качая головой, я наклоняюсь вперед и вдыхаю порошок одним быстрым движением. Жжение, покалывающее ноздри и заднюю часть горла — чистое блаженство.

Черт, как же я по тебе скучал.

Вдыхаю еще одну дорожку, прежде чем передать эстафету другой девушке, на этот раз рыжеволосой.

Я обхватываю стакан с виски, который поставил на стол, и подношу его к губам, чтобы сделать большой глоток. Ожог от алкоголя смешивается с кокаином в горле, и я чувствую себя... Хорошо.

Серьёзно, просто отлично!

Лучшее ощущение с тех пор как…

Мои мысли с визгом тормозят, потому что на столе, где я только что принял дозу, лежит мертвое тело.

Но не просто чье-то тело. Это Дикон.

Его губы посинели и кажутся холодными на ощупь, а серые глаза, которые я всегда считал похожими на жидкое серебро, открыты и смотрят в никуда, потому что... парень охренеть как мертв.

Нет, нет, нет, Дикон мертв уже много лет.

С той самой ночи в школе.

Мой мозг пытается ухватиться за эти крупицы здравомыслия, но ничего не помогает, потому что тело все еще здесь, в нескольких дюймах от меня, мертвое, насколько такое вообще возможно.

Я моргаю тысячу раз — нет, в миллион раз больше, а оно все еще там.

Нет, моя логика пытается урезонить нетрезвый мозг. Его здесь нет. Это нереально. Просто галлюцинация.

Но Дикон такой живой, даже для мертвеца. Такой реальный и прямо здесь.

Глядя на свое отражение в маленьком уголке стола, который не занимает тело Дикона, я замечаю, что мои глаза налиты кровью, а зрачки разнесло к чертовой матери.

Да, я определенно упорот в хлам.

И все же кайф совсем не похож на то, что я чувствовал раньше. Моя кожа зудит, но всякий раз, как я собираюсь ее почесать, то думаю, что уже это делаю, и только потом... до меня доходит, что это была всего лишь мысль…

Я перевожу взгляд на Джексона, который сидит с блондинкой, что дала мне свернутую купюру.

Почему здесь так жарко?

Я проглатываю остатки виски, пытаясь остыть, но легче не становится. Огонь кипит у меня внутри — ощущение, будто я оставил свой желудок на плите и забыл ее выключить. Так вот почему так бурлит?

Нет, идиот, говорит мне маленькая рациональная часть разума, ты просто не в своем уме, вот и все.

— Это что за хрень я сейчас попробовал? — успеваю спросить я.

Или мне так кажется. Этот вопрос стоило бы задать до того, как нюхнуть кокса, но лучше уж поздно, чем никогда, правда?

По-видимому, мне все же удается задать вопрос, потому что Джексон смеется:

— Это особая смесь. С капелькой экстази. Получается просто феноменальный вынос мозга, как только преодолеешь первоначальную паранойю.

Экстази?

Мой разум несётся со скоростью миллион «факов» в секунду.

Я уже пробовал экстази и кокс. Но никогда не мешал их вместе.

И, мать моя женщина, никогда больше не буду так делать.

Никогда, никогда, никогда.

Даже в таком напряженном состоянии я знаю, что меня ждет знатное пробуждение.

Я завороженно смотрю, как Джекс хлопает девушку по заднице, жестом предлагая ей слезть с его колен, чтобы он мог подняться на ноги. Протянув руку, парень помогает мне встать, и он действительно силен, потому что я практически лечу по воздуху, но каким-то образом мне удается оказаться на ногах.

— Почему бы нам не пойти и не взять тебе еще выпить в баре, чтобы ты смог пережить этот первый глюк, — говорит Джексон, обнимая меня за плечи и провожая обратно к двери.

Оглянувшись, я вижу блондинку, идущую за нами. Но, что важнее, на столе, кажется, больше не лежит безжизненное тело Дикона.

Ну, хотя бы так.

— Кейли даст тебе то, чего ты ищешь, но сначала выпей, — продолжает Джекс, не обращая внимания на мои бредни, которые точно приведут меня на станцию «психушка». С билетом в один конец.

Даст мне то, чего я ищу? Чувак, все, чего я ищу — это способ попасть домой. Мне надо вынуть желудок из духовки. Или он стоял на плите?..

А потом девушка… Кайла? Кайли? Ну, или как-ее-там-блядь-зовут, бросает на меня взгляд. В нем написано: «мы перепихнемся в туалете клуба и больше никогда не увидимся».

Ну, что ж, Кэнди, я готов стать тем, кто трахнет тебя в вышеупомянутом толчке.

Я ухмыляюсь блондинке, наконец-то начиная чувствовать легкость. Паранойя, тревога — все это давно ушло, и я именно такой, каким хочу быть.

Свободным.

По крайней мере, целых десять секунд, пока иду к бару на втором этаже.

Потому что потом я вижу его.

Кусочек своего прошлого, но этот не умер. Нет, он очень даже жив. По крайней мере, если верить его сестре-близнецу. Никто из нас давно ничего о нем не слышал.

Ну, может, все было бы наоборот, если бы ты не разрушил дружбу с этим парнем в ночь перед его отъездом в колледж…

Быстро моргая, я пытаюсь сосредоточиться. Чтобы убедиться, что это действительно тот самый человек. Я знаю, что он переехал в этот город, так что вероятность встретиться достаточно высока. Совпадение было бы безумием, но такая возможность существует…

А когда темно-карие глаза встречаются с моими, я точно знаю, что это он.

— Давай возьмем тебе выпить, — мурлычет Блонди, продолжая тереть пальцами мою рубашку над грудными мышцами. Движение вынуждает меня снова обратить на нее внимание. Что я и делаю, но только на секунду, а когда вновь перевожу взгляд... его уже нет.

Растворился в воздухе.

Твою мать, сейчас я ощущаю себя выше, чем чертов Эмпайр-Стейт-Билдинг.

Крошечная блондинка снова хлопает меня по груди, возвращая внимание к себе. Глядя на нее так близко, я понимаю, что она хорошенькая. Пухлые розовые губы и огромные голубые глаза так и кричат «пойди и трахни меня». Уверен, что этот взгляд отлично на нее работает, когда дело доходит до такой просьбы.

Но даже в своем накачанном под завязку разуме я знаю, что спать с ней — плохая идея. Нет, даже ужасная.

Но, это не значит, что я уйду отсюда, не потрахавшись. Я не могу вернуться в чертов гостиничный номер с нуждой, а потом всю ночь спать рядом с гребаным Ривером Ленноксом.

Нет, я собираюсь продолжить тот разрушительный путь, который прокладываю себе в эту минуту, потому что к черту Ривера Леннокса, моего отчима, и всех остальных.

К черту... Всё...

— Почему бы нам не найти более... уединенное место, — говорит девушка голосом, который должен быть знойным, но здесь настолько громко, что я с трудом разбираю ее слова.

Тем не менее, киваю в ответ, и она берет меня за руку, чтобы отвести обратно по коридору, из которого мы вышли, останавливаясь перед мужским туалетом.

Я толкаю дверь, и Блонди впивается в меня, как присоска.

Да, я знаю, звучит бредово, но она буквально всасывает губами кожу на моей шее, как одна из тех жутких рыб-присосок, которые прилипают к стенкам аквариумов.

Черт, теперь я думаю о воде, и мне снова хочется пить. Не помню... успел ли я что-нибудь перехватить в баре или нет?

Это уже не имеет значения, потому что леди Дракула оставляет на моей шее самый огромный в мире засос, и меня это серьезно бесит, даже учитывая туман в голове.

Но все меняется в ту же секунду, когда блондинка начинает об меня тереться, и мой член на это реагирует.

Если быть честным, дружок многого не замечает, но это маленькое оживление — хороший знак.

Что тут скажешь, в отличие от меня, он гораздо разборчивее.

Не теряя времени, девушка хватает меня за джинсы, потирая мою длину ладонью. И это так приятно.

Молодчина, хвалю я свой член, будучи благодарен ему за то, что он согласился с планом игры. А именно, трахнуть случайную цыпочку, чтобы я получил хоть какое-то облегчение и побег от реальности, пусть и на короткое время.

Я стою с закрытыми глазами, пока Блонди расстегивает мне джинсы, просовывая свою изящную ручку в боксеры, чтобы вытащить мой член. В настоящее время он находится в полуживой форме, но только потому, что к нему прикасается другой человек. Честно говоря, в нынешнем состоянии на мой стояк могла бы повлиять и обезьяна, но зоофилия не по мне.

О чем ты вообще сейчас думаешь?.. Зоофилия, Рейн? Серьезно?

Теплые пальцы Блонди обхватывают мою длину, делая несколько быстрых рывков, но мне это ни хрена не помогает. Я начинаю стонать от разочарования, желая хоть раз побыть нормальным, потому манипуляции девушки никак меня не заводят. Совсем.

Это так раздражает, учитывая, что на данный момент случайный секс является моим любимым пороком. Меня никогда не влекло к девушкам так, как должно бы.

Она могла быть самой сексуальной женщиной на планете, но у нее не получилось бы меня привлечь.

Независимо от того, кто эта девушка и как выглядит, ее рука всегда слишком маленькая, слишком гладкая. Отчего мне хочется закончить самому. И когда ее губы обхватывают мою длину, текстура губной помады, блеска для губ или чего-то еще всегда слишком липкая.

Не говоря уж о киске. Она всегда слишком мягкая, слишком теплая, и такая... розовая. Я бы предпочел трахнуть девушку в задницу, но большинство любовниц на одну ночь не готовы играть в анальные игры, поэтому я научился брать то, что дают.

Возьмем все вышеперечисленное, добавим тот факт, что обычно я не испытываю сексуального влечения к женщинам и... да, я больше чем уверен, что являюсь асексуалом.

Для меня это самое разумное объяснение. Наверняка я именно такой.

Потому что нет другого объяснения, почему я предпочел бы собственный кулак, обхватывающий эрекцию, и твердую, мозолистую кожу, ласкающую меня до полного изнеможения. Мне всегда приходилось об этом думать, когда я находился с девушкой.

Но я бы солгал, если бы сказал, что всегда представлял себе свою руку при мастурбации.

Стыдно признаться, но она принадлежит другому.

Как и сейчас, когда блондинка гладит мой член, я думаю не о ней или своей собственной руке.

Нет, она принадлежит ему. Тому, которого я только что видел — или думаю, что видел — в баре. Его каштановые волосы теперь растрепаны из-за того, что я провел по ним пальцами. В моем сознании он сверлит меня взглядом темно-карих глаз, продолжая все ближе и ближе подводить меня к освобождению.

И каждый раз, как мои мысли занимает его образ, я тверд, как скала.

Вот только на этот раз глаза, в которые я смотрю, меняют цвет и становятся аквамариновыми. Темно-бирюзовыми, а не зеленовато-карими.

У меня больше нет сил волноваться о том, что эти глаза не те, что они принадлежат моему заклятому врагу, потому что я возбужден и готов закончить шоу.

Честно говоря, кайф помогает всегда, когда мне нужно потрахаться. Как будто мой мозг нуждается в дополнительных стимуляторах, чтобы заставить тело понять, чего именно я хочу, когда дело доходит до секса.

Не знаю. Что бы то ни было, оно действует как заклинание. Так было всегда.

Я убираю руку девушки со своего члена, прежде чем поднять ее на руки. Обхватываю ладонями каждую из ее ягодиц, и она оплетает ногами мою талию. Прижимая Блонди спиной к стене, я благодарю Бога за сотворение юбок, отодвигая в сторону нижнее белье и погружаясь в девушку одним глубоким толчком. Ее глаза закатываются, и она откидывает голову назад, к стене, издавая хриплый стон.

На мой взгляд, этот стон слишком легкий и воздушный.

Двигая бедрами, я начинаю трахать Блонди, с каждым толчком потираясь об ее ягодицы.

Что очень... приятно.

В конце концов, это же секс.

И все же чего-то как будто не хватает. Как бы ни старался, я никак не смогу понять, в чем дело.

Впиваюсь ртом в ее шею, посасывая упругую кожу, я достаточно груб, чтобы оставить на ней серьезный засос, а судя по бессвязному бормотанию и остекленевшим глазам девушки, она точно ничего не вспомнит.

Этот жест кажется мне уместным, потому что я буду щеголять с таким же засосом.

Начинаю вколачиваться в Блонди, не думая о деликатности или своей выносливости. Дело не в том, чтобы впечатлить какую-то цыпочку своими навыками в постели. Честно говоря, мне плевать, что она думает, ведь после этого вечера я больше никогда ее не увижу.

Девушка начинает извиваться в моих руках, пока я вхожу в нее с безрассудной самозабвенностью. Стоны экстаза исходят из ее рта.

Они такие громкие и пронзительные, что от них у меня начинает болеть голова.

Поэтому я прикрываю ее рот ладонью и трахаю сильнее, давая понять, чтобы она заткнулась.

Но, спойлер, все без толку.

Впрочем, это уже не имеет значения, потому что мои яичкиподтягиваются, и сперма заполняет презерватив, который я даже не помню, как надел, прежде чем ворваться в Блонди.

Она мне его дала или он у меня был?

Ай, без разницы.

Я просто благодарю Бога за маленькие чудеса. Мне не нужна охотница за богатством, готовая своей беременностью связать меня по рукам и ногам.

Покачиваюсь на ногах, когда выхожу из Блонди, опуская ее обратно на пол.

Ее пьяная улыбка ни коим образом не говорит мне, кончила девушка или нет, но в данный момент мне все равно. Трах в туалете клуба — это просто трах. И, судя по всему, Блонди на это плевать, потому что она плавно выходит за дверь, даже не потрудившись поправить юбку или пригладить спутанные волосы.

Я качаю головой и снимаю презерватив, прежде чем выбросить тот в мусорное ведро. Заправляя себя обратно в джинсы, я вздыхаю.

Какого хрена я творю? Что я сейчас сделал?

Или скорее с кем? Потому что я до сих пор не помню, как ее зовут. Кажется, имя начинается на букву «К».

Карли?

Чтоб меня.

Это худший рецидив на моей памяти. Все пороки слились в одно грязное месиво. Мне стоило бы переживать о возможности тестирования на наркотики, из-за которой меня выпрут из команды, или об охотнице за богатством, которая наделала дырок в презервативе… Но меня это не колышет.

Ни капельки, черт возьми.

Я в полной заднице.

Вытирая пот со лба запястьем, я открываю кран и быстро умываю лицо и руки. Затем прижимаю ладони к прохладной стойке, удерживая ими свой вес, пока вода стекает с моего носа и губ, и закрываю глаза. Глубоко вдыхая через нос, прежде чем выдохнуть через рот, я пытаюсь бороться со своими эмоциями, которые обострились от выпивки и кокса.

Это все, что получается сделать, пока я блюю.

Когда комната перестает вращаться, я открываю глаза и смотрю в зеркало, продолжая терять содержимое своего желудка. Прямо туда, в раковину.

У меня чертовы галлюцинации.

Его здесь не было. Ни раньше, ни сейчас.

Он не смотрел, как я трахаю случайную девушку в туалете клуба.

Снова поднимаю глаза, уверенный в том, что это последствия наркоты. Я знаю, что кокаин был чем-то разбавлен. Экстази, так? Или во всем виновато сочетание алкоголя и наркотиков. Черт, может, даже тот факт, что я был чист уже несколько лет, за исключением одной ночи, и кайф ощущался не так, как раньше.

Не знаю.

Как бы там ни было, именно они являются причиной того, что я снова встречаюсь с темно-карими глазами, принадлежащими одному из призраков моего прошлого.

Глава девятая

Киран

На следующий день я присаживаюсь на кушетку в кабинете доктора Фултон и закрываю лицо руками. В голове продолжает стучать, и я пытаюсь побороть неизменное желание отрезать себе голову, чтобы остановить эту боль.

Да, я снова вернулся к терапии. После прошедшей ночи, думаю, мне это ой как нужно.

Если обдолбаться и увидеть своего мертвого друга на столе в VIP-комнате клуба было недостаточно хреново, то галлюцинации бывшего лучшего друга — причем дважды — с которым я не виделся и не говорил уже много лет, определенно подтолкнули меня в нужном направлении.

В ту же секунду, как мне удалось привести мысли в порядок, чтобы быть в состоянии двигаться, я выскочил из туалета и заказал Uber, который отвез меня в Taco Bell¹⁵. Еда была моей единственной надеждой протрезветь, чтобы я смог вернуться в гостиницу.

Потому что, да, я определенно все еще был на рогах из-за виски, которое вылакал быстрее, чем животные, пришедшие на водопой. Меньше всего на свете мне хотелось будить Ривера, потому что весь смысл моего похода в клуб состоял в том, чтобы его избегать.

Но, увы, несмотря на то что кайф выветрился, и мне удалось идти ровно, не натыкаясь ни на что на своем пути, когда в половине четвертого я открыл дверь в номер, то обнаружил, что Ривер сидит на своей кровати с включенным светом, обхватив голову руками и напоминая развалину.

Мой разум затопило что-то вроде вины, при виде парня — такого растерянного.

Но все изменилось в ту же секунду, как он меня увидел. Потому что Ривер вскочил на ноги и закричал еще до того, как дверь в номер успела закрыться.

— Четвертый час утра, Рейн! Мы должны быть в самолете в восемь. Или эта информация вылетела у тебя из головы, когда ты решил свалить и нажраться в хлам? — Его взгляд мечется к моей шее, где, блондинка, похоже, оставила свою метку, и Ривер усмехается: — Ах, ну да. И еще потрахаться.

М-да…

Излишне говорить, что остаток ночи мы с Ривером почти не разговаривали. Как и во время полета, который, к счастью, оказался коротким, потому что большую часть времени я боролся с желанием блевать.

Я даже позволил Ленноксу называть себя этим чертовым прозвищем, потому что у меня не было сил с ним спорить. Все, чего я хотел, это упасть в кровать и вырубиться, в надежде, что кошмары не возьмут надо мной верх.

Я вновь пережил часть из них во плоти, пока находился под кайфом, но это не означало, что воспоминания не будут мучить меня во сне. Чуть раньше я уже пытался не спать, учитывая присутствие Ривера под боком. Но оно того не стоило. Сон был необходим, потому что, когда на меня обрушилось похмелье, казалось, будто по мне проехались танком, а затем столкнули с обрыва. На острые камни.

Стоило бы держаться от крэка подальше, но, очевидно, я тот идиот, который никогда ничему не учится. Потому что прервал годы трезвости ради острых ощущений, бессмысленного траха в туалете и возможности прогнать своих демонов на короткое время.

Опять.

Вот только ни черта не получилось. Потому что эти твари — настойчивые, как и всегда — все время были рядом.

Но я отвлекся.

— Итак, Киран, расскажите, что снова привело вас ко мне, — спрашивает доктор Фултон.

Я смотрю на нее сквозь пальцы и замечаю дерзкую улыбку, которую мне так и хочется стереть с ее самодовольного лица. Не говоря уже о радостном голосе, который напоминает скрип по классной доске, отчего хочется вырвать на себе все волосы.

Боже, вернуться сюда еще хуже, чем видеть глюки прошлой ночью.

Я убираю от лица руку и смотрю на нее, не обращая внимания на то, как выгляжу — словно хочу придушить эту женщину. Честно говоря, пожизненное заключение по обвинению в убийстве стоит того, чтобы больше никогда не слышать ее голос.

Ты здесь не просто так, говорю я себе.

И единственный способ справиться с резонирующими эмоциями от своих действий прошлой ночью — это выговориться. Не особо хочется, но ничего не поделаешь. Как будто я нуждаюсь в том, чтобы кто-то отпустил мне грехи, и я смог хотя бы попытаться жить дальше.

Может, действительно стоит начать ходить на исповеди? Было бы проще, да и хлопот меньше.

Просто скажи ей, Рейн. Расскажи, как ты напортачил.

— Я... — начинаю я со вздохом. — Прошлой ночью кое-что произошло. На самом деле, случилось много всего, но, честно говоря, я даже не знаю, с чего начать.

Доктор Фултон кладет ручку на блокнот, лежащий на ее на коленях, и наклоняется вперед, положив руки на бедра:

— Обычно, когда не знаешь, с чего начать, стоит начать с самого начала.

Начала чего? Прошлой ночи? Ссоры с Ривером? Дерьма, которое называется моей жизнью?

Доктор Фултон, должно быть, чувствует мое беспокойство, потому что улыбается. Не снисходительно или раздражённо, а настоящей, искренней улыбкой.

— Киран, это нормально, что вы не решаетесь поделиться после того, что произошло с предыдущим психотерапевтом. Я понимаю. Но знайте: выяснить, что вас гложет, безопаснее всего именно здесь.

Не знаю почему, но по какой-то причине я верю Фултон, хотя и не особо хочу. Именно в ее кабинете я могу поделиться тем, что меня мучает, чтобы избавиться от гнета ошибок и проступков, и найти выход из своего прошлого.

Что я и делаю. Открываю рот и рассказываю своему психотерапевту обо всем, что произошло прошлой ночью, начиная с того момента, как тренер объявил, что Ривер — мой сосед по комнате, и заканчивая тем, как я оказался лицом в подушку в три тридцать утра. О стычке с Ривером, сообщениях отчима, наркотиках, блондинке в туалете. Галлюцинациях. Обо всем.

А когда заканчиваю обнажать свою душу, мы оба сидим в тишине, пока Фултон переваривает произошедшие со мной события. В ее глазах нет осуждения или отвращения на лице.

Единственное, что я вижу — сострадание и сочувствие, и в груди начинает ныть оттого, что я такой дурак.

— Позвольте спросить вот о чем, — говорит доктор Фултон через минуту, начиная вертеть ручку между пальцами. — О каком моменте из прошлой ночи вы сожалеете больше всего?

Ее вопрос заставляет меня задуматься, чего быть не должно. Ведь ответ, казалось бы, очевиден. Мне следовало бы пожалеть о том, что я употреблял кокаин. Если бы я этого не сделал, у меня не было бы галлюцинаций ни о Диконе, ни о Ромэне. Я бы, наверное, даже не трахнул ту девчонку. Хоть убей, до сих пор не могу вспомнить ее имени.

Именно это я и говорю доктору Фултон:

— Я знаю, о чем мне следует сожалеть больше всего, — вздыхаю я. — Это должно быть употребление наркотиков. Потому что если бы я сдержался, то смог бы избежать стольких глупостей…

Она кивает, а затем предлагает мне продолжить:

— Но?..

Но больше всего я жалею не о том, что пошел в клуб, напился и принял дозу, или трахнул ту блонди. Нет, больше всего я сожалею о том, что когда вернулся в отель, то увидел лицо Ривера, перед тем как он на мне сорвался.

Я никогда не видел его таким... расстроенным.

Как будто тот факт, что я сбежал, оставив Ривера в гостинице, был худшим, что случалось в его жизни.

И в этом нет совершенно никакого смысла. Что, однако, не мешает мне ощущать вину.

— Я сожалею о том, что полночи не давал Риверу спать, и он гадал, где же я был, — бормочу я, обхватив голову руками. — Ненавижу себя за то, что не знаю, почему так себя чувствую.

— Похоже он и впрямь забрался вам под кожу.

Очень наблюдательно, Док.

— Да, это так, — вздыхаю я, потирая виски. — Ривер нашел все мои «кнопки» и поставил целью своей жизни нажимать на них, пока я не сломаюсь. Это сводит меня с ума. Но хуже всего то, что все мои слова или действия, кажется, не волнуют его ни в малейшей степени.

— Слова или действия? — повторяет психотерапевт, и я поднимаю на нее взгляд, обнаружив, что она скептически на меня смотрит.

Я вздрагиваю. Чтоб меня.

Как бы так лучше выразиться, чтобы не показаться абсолютным гомофобом?

— Слушайте, я не говорю, что прав, потому что это не так. Я это знаю. Но… — Я судорожно сглатываю и качаю головой. — Я обозвал его ужасными словами. Оскорбил, говорил с презрением. А еще пару раз прижимал к стене, когда Ривер испытывал мое терпение. Но такое происходило только в моменты, когда он выводил меня из себя.

Не совсем ложь...

Доктор Фултон что-то строчит в своем блокноте, прежде чем посмотреть на меня, все еще не понимая:

— И вы жалеете о своих словах и поступках, как и о тех, что произошли прошлой ночью?

Я качаю головой, от ее расспросов во мне нарастает разочарование. Вернее, от темы допроса.

— Не знаю. Нет. В те моменты мне казалось… что эти слова… обоснованы? Как будто за ними стояла какая-то причина, и Ривер их заслужил. Даже вчера вечером, когда он снова надо мной насмехался, предлагая сделать минет, я не чувствовал вину за то, что сказал, или из-за того, что ушел в клуб. Но когда прошлой ночью вернулся в отель и увидел его таким... уязвимым что ли… в голове как будто прозвучал какой-то тревожный сигнал, и все мои ощущения свелись к угрызениям совести.

В этом-то и вся загвоздка. Я ушел, чтобы не наговорить ему очередных ужасных слов или сделать что похуже, но, в конце концов, так и получилось. Потому что я только сейчас заметил, какую боль причиняют ему мои действия, и это лишь смутило меня еще больше.

И теперь я не знаю, что чувствую. Кроме того, что ощущаю вину.

— Киран, помнится, вы говорили, что Ромэн — это запретная тема, но мне кажется, что нездоровая форма общения с Ривером проистекает именно оттуда.

Я закрываю глаза и издаю стон, потому что Фултон права. Я не хочу говорить о Ромэне.

— Не знаю. Да, они похожи. Но Ромэн никогда бы не стал проверять границы моего терпения. Он подводил меня к краю, но никогда не отправлял в свободное падение.

— За исключением того, что, возможно, это именно то, что вам нужно.

Я хмурю брови.

— Как так?

— Киран, легко заметить, что у вас есть потребность в контроле. И в этом нет ничего плохого, большинство людей именно так и поступают. Но травма, полученная в прошлом, усилила в вас желание иметь власть над всеми и всем. — Доктор Фултон делает паузу и улыбается: — Опять же, это неплохо. Но я думаю, что вы достигли той самой точки, когда вам стоит отказаться от некоторых моделей поведения.

— Окей. Я имею в виду, что вы не ошибаетесь. Но какое отношение моя потребность в контроле имеет к Ромэну или Риверу?

Она кладет блокнот и ручку на столик рядом, и наклоняется вперед:

— Похоже, Ромэн позволил вам взять себя в руки в тот жизненный период, когда вы в этом нуждались. Включая вашу дружбу и ее окончание. Он подтолкнул вас к границам, но так и не пересек их, поэтому вам пришлось сделать решительный шаг, чтобы удержать свой мир от разрушения. Что, в свое время, являлось хорошим знаком. — Доктор делает паузу и слегка ухмыляется: — Но Ривер? Судя по вашим словам, он отказывается позволять вам указывать ему, что делать, или контролировать себя, как вы того хотите. Но ведь дело не только в этом, правда? Ривер может влиять на ваш контроль, за который вы так отчаянно цепляетесь. И я думаю, отпустить себя пойдет вам на пользу. Уверена, вам это нужно.

Опустить свои стены пойдет мне на пользу? Не думаю, Док.

— Склонен не согласиться, — говорю я сквозь зубы.

Женщина усмехается:

— Конечно, вы бы не стали. Потому что это противоречит вашей природе.

— Тогда почему вы хотите, чтобы я намеренно пошел против нее?

— Это называется самопознанием, Киран. У Ривера есть возможность на него влиять, так же как это сделал Ромэн в предыдущий момент вашей жизни.

Я качаю головой, твердо уверенный, что этого не случится:

— Мы враги. Я не хочу, чтобы он отвечал за любую форму моего личностного роста.

Особенно одного в частности…

— Но вы были готовы поддаться Ромэну, — возражает она.

— Ромэн был другим. Мы были знакомы много лет, являлись лучшими друзьями. И не то чтобы я знал, что он ведет меня в какое-то чертово путешествие по самопознанию.

— Но ведь у вас были к нему чувства…

Ее слова вынуждают меня задуматься:

— Что?

— У вас были чувства к Ромэну. Я прочитала все ваши файлы, каждое слово. И вижу, как вы напрягаетесь, когда я говорю о нем, или как смотрите на меня, когда мы начинаем его обсуждать. Я могу распознать влюбленность. — Чтоб меня. От ее слов ноет в груди, и я ненавижу обоснованность каждого из них. — В тот день, когда Ромэн поцеловал вас, он не разрушил вашу дружбу, потому что был бисексуалом и открылся вам. Разрыв произошел, потому что вы доверяли ему, даже любили, и когда Ромэн, наконец, сделал шаг, чтобы показать вам, что чувствует то же самое, было уже слишком поздно. Он уезжал в колледж. Оставлял вас. — Мне кажется, я могу потерять сознание, ощущая, как ее слова скользят по моему телу, все сжимая его и сжимая, словно змея, покрытая колючей проволокой. Пора завязывать с этой беседой. — А еще я думаю, — медленно произносит она, изучая взглядом мои метания, — что у вас определенно имеются чувства к Риверу. Влечение, с которым вы не знаете, как совладать, потому что он очень напоминает вам Ромэна. И хотя вы больше не разговариваете с Ромэном, у вас все еще имеется чувство преданности. А чувства к Риверу, а свою очередь, ощущаются вами как предательство.

— Ни хрена вы не знаете, — рычу я.

— Разве? — с вызовом спрашивает доктор Фултон, выгибая бровь. — Тогда как вы объясните свои чувства к Риверу?

— Я не испытываю к нему ничего, кроме презрения и отвращения. Особенно, когда он начинает вести себя как ублюдок, делая всё возможное, чтобы вынести мне мозг.

— Вывести из себя, — поправляет она. — Но разве вы вините его за то, что он срывается на вас? Вы ведь понимаете, почему Ривер так себя ведёт?

Конечно, понимаю. Она считает, что я тупой?

Я знаю, что Ривер срывается на мне из-за моих же поступков. Всего этого можно было бы избежать, если бы я с самого начала был предельно откровенен. В тот же момент, как узнал об ориентации Ривера.

Но ведь я первым его обидел. И Ривера реакция являлась возмездием.

— Да без разницы, — огрызаюсь я, не желая больше об этом думать. Бросаю взгляд на часы, отмечая, что до конца сеанса осталось больше получаса. Но я не могу здесь оставаться, не испытывая гнев. — Всё это не имеет значения. И мы больше не будем об этом говорить.

Поднявшись с дивана, я подхожу к двери и открываю ее рывком, останавливаясь на пороге, когда слышу голос Фултон:

— Вы не можете все время убегать, Киран. Рано или поздно вам придется столкнуться с реальностью.

Глава десятая

Ривер

Клянусь Богом, мне стоит сходить к психоаналитику, потому что, несмотря на любые нападки Рейна, я все ещё не могу избавиться от своего влечения к нему.

Сейчас раннее утро. Мы с Гарретом одеты в спортивные шорты, футболки и красные пинни¹⁶, а наша тренировка проходит вместе с ресиверами. В том числе и Кираном, конечно же. Я отхожу в сторону, чтобы передохнуть, а в этот момент Гаррет делает Грейди длинную передачу. Я замираю от восторга, наблюдая, как мяч плывет по полю, а затем идеальной спиралью благополучно приземляется в руки Рейна.

Меня охватывает эйфория от того, как выглядит Киран, когда ловит мяч.

Впечатленный до чертиков, я подбегаю к Гаррету и шлепаю его по заднице, прежде чем схватить за шею и грубо притянуть к себе.

— Вот об этом я и говорил, — гордо восклицаю я, прежде чем игриво его оттолкнуть.

Парнишка, будучи всего на два года младше меня, изо всех сил пытался приспособиться к уровню мастерства, необходимому для игры в первом дивизионе. В основном, он совершает мелкие ошибки: немного неуклюж на тренировках из-за волнения или слабо держит мяч. Я не могу винить его, в конце концов, Гаррет всего лишь первокурсник и совсем зеленый, однако сегодня его звездный час. И судя по широкой ухмылке на его лице, он тоже об этом знает.

— Ты отлично смотришься, Джи, гораздо увереннее, чем неделю назад, — говорю я ему, и его улыбка становится еще шире. — Есть только один момент, над которым тебе стоит поработать. В конце концов, он спасет твое плечо.

Бросая мяч ему в руки, я жестом приглашаю парнишку встать в позицию для броска. Как только Гаррет принимает правильную позицию, я сжимаю его локоть и слегка поправляю, перемещая в нужное положение.

— Когда делаешь много бросков, убедись, что твоя рука находится в правильном положении, — продолжая говорить, я скольжу ладонью под его бицепс, чтобы поправить позу. — Для броска не нужно вскидывать руку. Такое положение чревато проблемами для сустава и связок, а значит, возможен сопутствующий урон. Зачем рисковать и получить травму плечевого сустава, если ее можно предотвратить, располагая руку правильно?

Скользнув ладонью к плечу Гаррета, я начинаю вносить коррективы и там. Как только понимаю, что парень стоит в нужной позе, то делаю шаг назад и жестом приглашаю Дрю присоединиться. Тот выбегает на поле, и я киваю Джи, чтобы он сделал пас. А затем наблюдаю, как Гаррет движется — на этот раз безупречно — позволяя мячу проплыть по воздуху и попасть в руки Дрю, который находится примерно в пятидесяти ярдах.

— Черт, чувак. Еще пара таких бросков, и я перестану быть ведущим КьюБи, — подхожу я со смехом к Гаррету и хлопаю его по плечу, прежде чем еще раз быстро шлепнуть по заднице. — Продолжай следить за рукой и…

Мои слова обрываются резкой болью, пронзающей левое запястье и переходящей вверх по предплечью. Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что причина этому не кто иной, как Рейн. Он сжимает мое запястье почти в сокрушительной хватке и выкручивает его, вызывая боль в плече.

Я поворачиваю голову, встречаясь с ним взглядом и обнаруживая, что в его глазах горит неконтролируемая ярость. Рейн растягивает губы в усмешке, продолжая выкручивать мое запястье, и заводит его мне за спину. Я чувствую, как хрустят кости под давлением, и вздрагиваю. Меня переполняет паника, а разум пытается отыскать всевозможные варианты освобождения до того, как Киран сломает мне руку или вывихнет плечо.

Хватка Рейна становится все сильнее, и у меня вырывается тихий всхлип.

— Ты можешь быть капитаном команды, но пока находишься на поле, следи за тем, куда кладешь свои руки, иначе я тебе их сломаю. — Горячее дыхание Кирана обжигает мою шею и плечи, и я осознаю, что парень, должно быть, находится очень близко.

Замешательство обрушивается на меня, словно стена.

О чем это он?

Я извиваюсь в хватке Рейна, поворачиваясь к нему лицом так, что боль в плече ослабевает.

— Эй, Грейди, у вас тут все нормально? — неспешно спрашивает Гаррет, появляясь в поле моего зрения.

Рейн резко поворачивает голову в сторону, пораженный тем, что кто-то подошел к нему так близко, пока он причиняет мне боль.

Используя отвлечение в своих интересах, я вырываю свою руку из его хватки и прижимаю ее к груди.

— Какого хрена? — восклицаю я, морщась, пока кручу запястьем и молюсь Богу, чтобы Киран не нанес мне травму. Двигая плечом, я нахожу, что боль не сильная.

Спасибо, Господи, за эти маленькие радости.

Я смотрю на Рейна, пытаясь дышать спокойно и взять себя в руки, прежде чем оторву ему голову или, что еще хуже, затею драку. Но в ту секунду, когда снова открываю рот, в нашу сторону уже несется тренер, так что у меня нет возможности потребовать объяснений.

— Грейди! Пошел вон с поля. На сегодня с тебя достаточно. — Мой взгляд падает на тренера Скотта. Пар практически валит у него из ушей. Черт, он злится. И имеет на это полное право, потому что два его золотых гуся во время тренировки вцепились друг другу в глотки. — Завтра утром жду тебя в своем кабинете. До того, как переоденешься. — Его тон настолько резок, что лучше даже не спорить.

Рейн лишь усмехается, грубо проталкиваясь мимо меня, а затем бегом пересекает поле, направляясь к туннелю, ведущему в раздевалку. Мой взгляд следует за Кираном всю дорогу, прежде чем тот скрывается из виду.

— Что, черт возьми, происходит между тобой и Грейди? — рявкает мне в лицо тренер Скотт, и я вздрагиваю, возвращая к нему свой взгляд. — Я не могу допустить, чтобы мой звездный ресивер сломал руку ведущему квотербеку, потому что ваше взаимодействие — прямой билет к победе в Кубке.

Он говорит так, словно совсем меня не знает, и раздражение не заставляет себя ждать. Мои щеки пылают, пока я изо всех сил стараюсь не спорить, прекрасно осознавая, что никакой пользы это не принесет.

— Если б я знал, тренер. Может, вам стоит спросить у Грейди?

Что ж... похоже, этот план не сработал, так как выражение его лица говорит само за себя.

Неправильный ответ, Ривер.

Срывая с головы шлем, я готовлюсь к словесной порке, но тренер только вздыхает:

— Ривер, пожертвуй собой ради команды. В буквальном смысле этого слова. Пойди и извинись за то, что снова язвил и обидел Грейди.

Я открываю рот, чтобы возразить, что не мой сарказм стал причиной ссоры, но из-за того, как тренер вскидывает бровь, становится ясно, что этот номер не пройдет.

Еще бы ему меня не знать, ведь я практически жил в его доме, когда мы с Тейлором ходили в школу. Тренеру Скотту прекрасно известна моя печальная черта откусывать больше, чем могу проглотить.

— Хорошо, тренер, — ворчу я, потирая лицо рукой. — Но в этот раз я ни хрена не сделал, чтобы заслужить попытку сломать мне руку.

Сжимая переносицу большим и указательным пальцами, тренер раздраженно качает головой:

— Просто иди уже. На сегодня твоя тренировка закончена. — Кивнув, я хватаю свою бутылку воды и ухожу с поля. — И приложи лед к руке! — кричит тренер прямо перед тем, как я достигаю туннеля в раздевалку.

Хотя я очень ценю тренера Скотта за наставничество и все, что он для меня сделал, став практически вторым отцом, всё равно не могу не чувствовать раздражения. Тренер считает, что я являюсь провокатором только из-за того, что иногда, вернее довольно часто мне нравится поострить.

Ну, или в неподходящие моменты.

Черт, думаю, он прав. Но это не значит, что мне нравится его решение.

Дверь с грохотом распахивается, и я вхожу в раздевалку, все еще раздраженный выходкой Грейди. В помещении стоит пар, и до меня доносится слабый шум воды, сигнализирующий о том, что в одной из душевых находится Рейн. По крайней мере, думаю, что это он, ведь у остальных до конца тренировки еще два часа.

Разум цепляется за образ Кирана — обнаженного и мокрого — и мой член оживает.

Чтоб меня.

Мое влечение к этому придурку невыносимо.

Срывая с себя футболку и пинни, я бросаю их в свой шкафчик, прежде чем выскользнуть из шорт и нижнего белья. Затем хватаю чистое полотенце и направляюсь к одной из душевых кабинок, стараясь выбрать ту, что находится подальше от Рейна.

Последнее, что мне нужно, чтобы он попытался меня утопить.

Я быстро ополаскиваюсь, замечая, что не сильно-то и вспотел, и выскакиваю из душа. Из кабинки Рейна все еще доносится шум воды. Я оборачиваю полотенце вокруг талии и возвращаюсь к своему шкафчику. Из-за боли в руке, становится труднее переодеться в футболку и джинсы. Пальцы слегка покалывает, когда я завязываю ботинки, но не думаю, что Грейди удалось нанести серьезный урон.

Я провожу полотенцем по волосам, когда из душевой появляется Киран, обернутый в полотенце, сидящее низко на бедрах. Мой взгляд блуждает по его прессу, косым мышцам и идеальной дорожке волос, что спускается вниз от пупка.

Вот именно, блуждает.

Я всегда с вниманием относился к товарищам по команде. Поскольку моя ориентация ни для кого не являлась секретом, им могло быть неловко переодеваться со мной. Никогда еще, стоя в раздевалке, я так открыто не пялился ни на одного из них.

Как капитан команды, я нуждаюсь в их уважении, и последнее, что мне стоит делать, это портить наши отношения.

Не то чтобы с этим были проблемы. Потому что меня не привлекал ни один из команды.

Ну, то есть до появления Рейна.

Мой взгляд опускается к его промежности, где за грубой белой тканью видна небольшая выпуклость. Киран не тверд, по крайней мере, я так думаю, но по размеру упомянутой выпуклости видно, что парень хорошо одарен.

Даже лучше, чем мне показалось в той аудитории, несколько недель назад.

Я ловлю себя на том, что прикусываю нижнюю губу, а мои мысли возвращаются к той ночи в Портленде, когда я предложил Грейди отсосать. Прежде чем понял, что он был тверд из-за меня.

С тех пор мне хотелось гораздо большего, чем просто его член во рту.

Иииии отлично, теперь у меня встал из-за того, что я думаю о его стояке, в то время как Киран находится передо мной в одном полотенце.

Потрясающе.

Словно читая мои мысли, Рейн переводит на меня свой взгляд и ловит на том, как я его разглядываю в... какой, наверное, тридцатый раз с тех пор, как мы познакомились? Честно говоря, даже не помню.

Но... по крайней мере, в те несколько раз он не стоял передо мной практически голым.

Угрюмое выражение тут же омрачает его суровые черты, темные брови хмурятся над парой глаз цвета виски. В сочетании с легкой щетиной, покрывающей его подбородок, Киран выглядит как раздраженная версия Джека Гилински.

— Ты сейчас серьезно? Хочешь, чтобы я и в самом деле оторвал тебе руку?

— Э-э, нет? — Мой ответ больше напоминает вопрос, словно мне и в правду нравится эта идея с расчлененкой.

— Тогда перестань пялиться так, будто видишь меня голым.

Рычание, явно звучащее в его тоне, должно бы являться достаточным предупреждением. Я иду по опасному пути и если хочу покинуть эту раздевалку на ногах, а не в мешке для трупов, то лучше бы мне заткнуться. С другой стороны, я всегда любил балансировать на грани.

— Но сейчас… ты… вроде как...

Я обнаруживаю, что меня схватили за шею, только для того, чтобы швырнуть вниз, спиной на деревянную скамью, стоящую перед рядом шкафчиков.

— Ты прямо-таки напрашиваешься на хороший пинок под зад, Ленни, — тихо и злобно бормочет Киран. — При других обстоятельствах я был бы более чем счастлив отвесить его тебе. Но, почему-то думаю, что ты только получишь от этого удовольствие.

— И ты совершенно прав, — усмехаюсь я, отказываясь отступать, несмотря на головокружение от жестокого обращения с моим телом.

Ну и что с того, что Киран знает о моем к нему влечении, и что этот наш «танец» лишь служит прелюдией?

Я могу быть кем угодно, но только не лжецом. И ни за что не стану лгать, просто чтобы успокоить Грейди.

Ухмылка Кирана полна яда, и я мгновенно понимаю, что мне не понравится то, что он скажет дальше.

— Жаль, что единственный способ прикоснуться к твоей заднице — это похоронить тебя на глубине шести футов после того, как я сломаю твою гребаную шею.

С этой колкостью он отпускает меня и встает, направляясь обратно к своему шкафчику, чтобы одеться. Оставляя меня в растерянности и с сильной головной болью.

Подтягиваясь в сидячее положение, я наблюдаю, как Рейн начинает вытаскивать одежду из рюкзака, удивляясь, откуда у него ко мне столько ненависти.

— Прекрати, блядь, на меня пялиться. — Но я не отвожу глаз. Несколько раз Киран бросает на меня взгляд, затем оставляет свой рюкзак и снова направляется ко мне. — Ты должен прогнать эту мысль сквозь чертов мозг. Ненависть — недостаточно сильное слово, чтобы описать то, что я к тебе чувствую. Единственная причина, по которой я утруждаю себя общением с таким гомосеком, как ты, это футбол, который значит для меня весь мир. — Лицо Кирана находится так близко, что я чувствую холодок влаги на его коже. — Перестань пялиться на меня так, будто хочешь трахнуть. Прекрати свою остроумную болтовню, которую не перестает извергать твой высокомерный рот. Боже… Было бы лучше, если бы ты вообще перестал дышать, когда находишься рядом.

Моя кровь закипает от его слов. Они приводят меня в бешенство, вынуждая поступить совсем не так, как планировалось. Обычно я не вспыльчив, но этот парень вызывает во мне эмоциональный взрыв.

— В чем твоя проблема, Грейди? — реву я ему в лицо и отталкиваю от себя.

Мои пальцы скользят по гладким мышцам его груди, собирая маленькие капельки воды, и у меня возникает желание облизать каждый из них.

Боже.

Ну почему меня влечет к единственному парню в команде — черт, да во всем университете — который меня ненавидит?

Губы Рейна кривятся в усмешке, чуть ли не сбивая меня с ног — настолько сильное презрение от него исходит:

— Сколько можно повторять? Ты — моя проблема! Как еще понятнее донести?

Быстро моргая, я качаю головой, в попытке осознать, что, черт возьми, происходит, но все безрезультатно:

— Ой, вот не надо. Просто скажи, что именно я делаю, раз ты злишься до такой степени, что готов рискнуть нанести травму своему квотербеку в середине сезона?

Киран вскидывает руки в воздух:

— Да все! Неужели не понимаешь? Ведешь себя на поле как какой-то король, шлепаешь по задницам своих товарищей по команде. Ах, ну да, ты ведь у нас би. — Рейн выплевывает последнее слово, как будто это что-то отвратительное, нечто, что ему претит произносить. — Смотреть противно. Могу только представить, как чувствуют себя парни.

Мои брови взлетают до линии волос:

— Никто в команде ни разу не упоминал, что шлепки по заднице доставляют им неудобство. За все годы, что я играю, и со времен моего каминг-аута, ни один парень не упомянул об этом при мне.

По крайней мере, как я так думаю.

Учитывая, сколько уже времени я не скрываю свои интересы, не припоминаю, чтобы кто-то из друзей или товарищей по команде высказывал мне претензии по этому поводу. И, честно говоря, никого из них не касается тот факт, с кем я сплю.

А, в нашем случае, Рейна.

На лице Кирана играет очередная усмешка, и он скрещивает руки на своей скульптурной груди:

— Так они тебе и сказали, ага.

Ок, вполне возможно.

— Да ладно тебе, Грейди. Ты ведь не один из них. Многие шлепают по задницам своих товарищей. Перестань быть гомофобом из-за того, что тебя совершенно не касается.

— Не касается?! — взрывается от возмущения Рейн. — Это практически сексуальное домогательство, Ривер! За такую хрень тебя могут выгнать из команды, если кто-то решится подать жалобу! — со всей свирепостью огрызается он. — А значит, это еще как меня касается. Я перевелся сюда не для того, чтобы играть в команде с хреновым КьюБи. В этом году мне любым способом нужно заполучить этот чертов перстень победителя, так что сделай всем нам одолжение — держи гребаные руки при себе.

— Похоже, тебе было на него плевать, когда ты выворачивал мне запястье на поле. — Будучи тем еще засранцем, я ухмыляюсь и отпускаю еще одну насмешку: — На самом деле, я не думаю, что твое поведение имеет какое-то отношение к перстню. Все дело в том, что мои руки касаются не твоей задницы. Я прав? Ты ревнуешь?

Забавно, как от моего комментария глаза у Кирана практически вылезают из орбит. Пусть и глупо, но мне доставляет удовольствие видеть его дискомфорт.

— Что? Нет, нет, — бормочет Рейн, обводя взглядом раздевалку.

Он смотрит куда угодно — на пол, шкафчики, скамейку — только не на мое лицо.

Какого черта?

Да быть того не может...

Но румянец на лице Кирана, и его бегающий взгляд лишь подтверждают мои слова. И честно говоря, меня шокирует это открытие.

— Подожди, ты, что, серьёзно ревнуешь? — Я не могу скрыть неверия в своем голосе.

Янтарные глаза Кирана в мгновение ока встречаются с моими. Он достаточно быстро берет себя в руки, но я-то знаю, что видел. Знаю, что прав.

— Нет, с чего бы мне ревновать? Кому я тут распинался о неловкости?..

Неловкости… Ну да, конечно.

Я ухмыляюсь, поймав Грейди на лжи, которая, словно водопад, извергается из его рта.

— Мы здесь только вдвоем, Рейн. Ты можешь снять свою маску, — шагнув в личное пространство Кирана, я прижимаю ладони к шкафчику по обе стороны от его головы, тем самым заключая парня в клетку. — Так вот откуда такая реакция? Поэтому ты не ударил меня и не сделал ничего, кроме как сжимал мою шею? Ты хочешь меня только для себя, да, детка? — Рейн изучает меня взглядом. От паники в его глазах мне хочется улыбнуться. Я делаю глубокий вдох, практически наслаждаясь ароматом его страха. Какие перемены. Вы только гляньте. — Знаешь, это нормально — признавать правду. Тем более, что я не возражаю против некоторого действия. — Прикусив нижнюю губу, я убираю руку со шкафчика и хватаю Рейна за подбородок.

Дыхание вырывается из Грейди короткими рваными вздохами, когда мой взгляд скользит по его лицу, останавливаясь на скулах, нижней части лица, губах.

Верхняя немного тоньше, чем нижняя, но все равно идеальна, и мне ужасно хочется к ней прикоснуться.

Должно быть, Киран замечает, что его рот привлек мое внимание, потому что хватает меня за подбородок и дергает вверх, заставляя встретиться с ним взглядом.

— Если ты меня поцелуешь, клянусь жизнью, я убью не только тебя, но и всех, с кем ты когда-то встречался. — Его рык не имеет ничего общего с обычными нападками, и когда я скольжу пальцами вниз по косым мышцам, клянусь, что ощущаю, как Киран дрожит.

— Ты сегодня полон угроз смерти, да, детка?

— Ривер, черт тебя дери, клянусь…

— Расслабься, — успокаиваю я, обрывая его протест. — Кто говорил о поцелуях?

Затем стряхиваю руку Рейна со своего лица и наклоняюсь вперед, потираясь носом об его скулу. Крепче сжимая подбородок Грейди, я отвожу его голову в сторону, чтобы предоставить себе доступ к шее парня. Мои губы касаются пульсирующей вены — прикосновение легче перышка — и на этот раз Рейн действительно вздрагивает.

Я ухмыляюсь, прежде чем прикусить ключицу, свободной рукой касаясь края полотенца, обернутого вокруг его талии, и медленно продвигаясь к узлу, удерживающему ткань вместе.

— Больше всего мне хочется оставить на тебе следы, на которые не способен поцелуй.

А потом я опускаюсь на колени, разрушая единственный барьер приличия, который был между мной и Рейном.

Глава одиннадцатая

Киран

По моим венам проносится паника, когда полотенце скользит вниз, приземляясь на пол, между нами.

Нет, не между нами. Под ним.

Потому что гаденыш стоит передо мной на коленях и смотрит на мой член, как на леденец. Словно только и ждет, чтобы провести по нему языком.

И это еще не самое худшее.

К своему ужасу, я тверд. Тверже камня. Гранита. Алмаза, мать его.

Нет, нет, чтоб меня! Нет!

Ривер ухмыляется, прежде чем обхватить мои бедра прямо под ягодицами, и мне приходится ухватиться за стенку шкафчика, чтобы не потерять равновесие. Потому что взгляд, которым он на меня смотрит — на мой член — как у ребенка рождественским утром. И весь мой мир фактически кренится на бок.

— Похоже, ты все же готов принять мое предложение, да, детка? — усмехается он, прежде чем скользнуть языком по головке в мучительно мучительном темпе.

С моих губ срывается неконтролируемый стон, и я проклинаю себя — и его — за то, что оказался в таком положении. У меня бледнеют костяшки пальцев, когда Ривер проводит языком от основания к головке одним долгим томным движением, задевая чувствительную нижнюю часть.

Это и мучение, и блаженство, завернутые в один шестифутовый пакет.

— Черт, — выдыхаю я.

Мои глаза умоляют закрыть их и позволить разуму насладиться блаженством, которое я испытываю. Но я не могу отвести взгляд.

Прежде чем успеваю сделать хоть движение, чтобы оттолкнуть Ривера, потому что это то, что я должен сделать, его язык путешествует вдоль одной из моих косых мышц. Сначала скользит вниз, останавливаясь чуть выше паха, а затем снова вверх по другой стороне. Ривер обращает особое внимание на строчку текста на моем бедре, покусывая татуировку своими идеально ровными зубами, прежде чем провести языком по следам, которые оставил.

— Добро сгубить нас может, грех — спасти, — обдавая кожу горячим дыханием, читает он в слух цитату Шекспира, выведенную готическим шрифтом.

Ту, которую я набил в день своего восемнадцатилетия, для того чтобы помнить поганую правду: мерзкие и продажные ублюдки всегда будут пробиваться наверх, а хорошие люди никогда не получат заслуженных почестей.

Уж мне ли не знать. Я лично видел эту неприглядную правду. И, к своему стыду, воплотил ее в жизнь.

Ривер покусывает слово «грех», и, Боже… реакцию моей плоти можно назвать именно так.

Грешной.

От его прикосновений покалывает каждый дюйм моей кожи. Даже там, где Ривер не касался. С каждым взмахом его языка и покусыванием зубов, по венам струятся огонь и лед, и разум замирает от эйфории.

Удовольствие, которое вызывает агонию и отвращение к самому себе.

Господи, я умер и попал прямо в ад.

Двигаясь вниз от моего пупка, Ривер скользит губами по тонкой дорожке, ведущей обратно к моей умоляющей о внимании эрекции.

— А я-то думал, что не нравлюсь тебе, — смеется Леннокс мне в лицо. Его голос хриплый и пронизан желанием.

— А ты и не нравишься, — бормочу я сквозь стиснутые зубы, взывая к здравомыслию своей плоти. Но у моего члена свой собственный разум, и он твердо стоит на том, чтобы очутиться во рту у Ривера. Тело продолжает меня предавать, пульсируя и отчаянно желая получить освобождение, когда Леннокс касается моей промежности, а затем смыкает пальцы на члене.

— Хм, твоя реакция говорит об обратном.

А потом самым восхитительным образом его рот обволакивает мою плоть. Не припомню, чтобы чье-то прикосновение так действовало на мои нервные окончания, что казалось, будто те горят.

Его рот… сведет меня с ума.

Я неосознанно закрываю глаза, когда Ривер вбирает меня глубоко в свое горло. Он не нежен и не стесняется того, как прикасается, сосет и трахает меня своим ртом, двигаясь быстрее и увереннее, чем любой другой, кто был со мной.

Кроме одного.

И когда я снова открываю глаза, на меня смотрят не бирюзовые глубины Ривера, а два шоколадных озера, которые я презираю.

Мои губы кривятся в оскале, когда я смотрю, как с каждым движением бедер моя длина исчезает в его горле, но он ни на мгновение не отрывает от меня своего взгляда. Как будто не хочет пропустить ни секунды.

Мои пальцы взлетают к темно-русой макушке, путаясь в прядях, пока я изо всех сил пытаюсь ухватиться за них получше. Вцепившись в волосы парня, я начинаю двигать бедрами, попадая в стенку горла с каждым размеренным толчком. В уголках его глаз собираются слезы, но он, по-прежнему, пристально на меня смотрит.

Опусти взгляд, мать твою. Отведи его.

Но он не сдается, и неважно с какой силой и скоростью я трахаю его рот, притягивая руками все ближе и в то же время толкаясь в горло. Он обхватывает рукой мои яички и нежно разминает их в ладони, оттягивая в нужные моменты, когда мой член находится в самой глубине, чтобы я увидел звезды.

Но тут происходит нечто странное.

Его глаза на долю секунды меняют цвет с коричневого на голубой, а потом... закрываются. Парень смыкает веки, отпуская мой член и двигаясь ниже, прежде чем вобрать в рот одно из яичек.

Раньше он никогда так не делал.

Пальцы нежно касаются внутренней стороны моего бедра. В легкой дразнящей ласке его язык кружит вокруг моей мошонки, облизывая и посасывая так, будто это последнее, что парень делает в жизни. При мысли о том, что это больше не повторится, с моих губ срывается стон.

Потому что так и будет. Это последний раз.

Когда его рот отрывается от моих яиц, я снова издаю стон.

Черт бы его побрал за то, что мне сейчас так хорошо.

Я ощущаю, как язык парня прокладывает ленивую дорожку по моей промежности, прежде чем скользнуть вниз по внутренней стороне бедра.

К моему бесконечному кошмару добавляется новая деталь:

— У меня такое чувство, что тебе нравится, когда ласкают твои яички, детка, — бормочет он, но голос звучит так же странно, как и слова. Недостаточно низкий и не наполнен воспоминаниями о словесных перепалках. К тому же он никогда со мной не заговаривал. По крайней мере, до этого момента. — Уверен, что с пальцем внутри тебе бы понравилось больше. Или, может, ты предпочел бы язык?

Мои глаза распахиваются, ошеломленные и растерянные. Я замечаю каштановую макушку. Аквамариновые глаза Ривера на мгновение встречаются с моим взглядом, прежде чем закрыться, когда тот снова обхватывает губами длину.

Ривер.

Я вздрагиваю не только от удовольствия, которое дарит мне его рот, но и от облегчения.

Слава богу. Это всего лишь Ривер.

Черт. Погодите. Нет.

Чертов Ривер.

Все это время… был только он.

Меня накрывает головокружительное унижение, потому что, черт возьми, я просто... он... и я...

Нужно остановить Ривера, пока все не зашло слишком далеко — дальше, чем уже случилось, но мой разум не позволяет сформулировать мысль после экстаза, который дарит его рот.

Мои пальцы скользят по каштановым волосам в попытке оторвать парня от себя. Но ничего не получается. Он мне не позволяет. Просто продолжает обрабатывать меня своим языком, который хлещет в ответ на мои самые жестокие оскорбления. Своими губами, которые ухмыляются каждый раз, когда Ривер понимает, что загнал меня в угол.

Именно туда, где хочет видеть.

Вот и сейчас, словно почувствовав мои мысли, парень снова открывает глаза.

Синие, как океан. Не карие.

Не. Карие.

Завороженный, я наблюдаю, как, не сводя с меня глаз, он скользит вверх и вниз по моей длине. От этого вида — эрекции, между его розовыми губами, и пристального взгляда, который касается моей души — я еле сдерживаюсь, чтобы не пролиться в его рот.

— А тебе идет… когда ты стоишь передо мной на коленях… — двигая бедрами, я толкаюсь в его горло, вынуждая принять меня еще глубже.

Своими пальцами, все еще запутанных в его волосах, я хватаюсь за пряди и крепко удерживаю его голову, в очередной раз толкаясь в горло.

И на этот раз я вижу Ривера.

Только его.

Он позволяет мне взять на себя контроль, которого я жаждал с самого начала, и со мной что-то происходит.

Во мне разгорается огонь, которого я никогда раньше не чувствовал, пылающий ярче солнца и пожирающий меня изнутри. Это опасное напряжение грозит обуглить каждый дюйм моего идеально выстроенного фасада безразличия.

Потому что, как бы мне ни претила эта мысль, я неравнодушен к Риверу. Между нами гудит мощная связь, напоминающая кипящую лаву. И нужно быть глухим и слепым, чтобы ее не чувствовать.

Но, это не значит, что я должен быть в восторге.

Ривер издает низкий стон — мой член погружается глубоко в его горло, так глубоко, что, клянусь, вижу движение за его кадыком. Он ловит мой взгляд, когда практически заглатывает длину целиком, и я проливаюсь в его горло, прежде чем могу себя остановить.

Ривер продолжает сосать мой член и кружить по нему языком, пока я всхлипываю, распыляя самый долгий оргазм в своей жизни. А он все лижет меня так, будто я чертов леденец, не прекращая свои нападки, пока мне не удается отпустить его волосы.

Осознавая, что высосал меня досуха, Ривер откидывается на пятки и смотрит на меня пристальным взглядом. Его грудь вздымается, пока он пытается выровнять дыхание. Между нами витают невысказанные слова, из которых наиболее походящей является фраза «это больше не повторится». Говорю я себе мысленно, но мои губы не могут произнести ни слова. Все, на что я способен, это стоять с отрытым ртом, уставившись на крошечное пятнышко спермы в уголке губ Ривера.

Он высовывает язык, чтобы облизнуть их, и, должно быть, ощущает ее вкус, потому что касается уголка большим пальцем и стирает пятнышко, прежде чем поднести подушечку к лицу, чтобы взглянуть на влагу молочного оттенка.

И тут происходит самое странное.

Ривер ухмыляется. Расплывается в широкой ухмылке, как будто вид моей спермы на пальце — самая забавная на свете вещь.

Внесу ясность, это не смешно. Вообще.

На самом деле это охренеть как плохо.

Ривер держал мой член во рту. Пробовал на вкус мою кожу. Мою сперму. Мое желание к нему.

И это так извращенно.

Мерцание влаги на подушечке его пальца означает… что Леннокс сумел до меня добраться.

Ривер смеется, поднимаясь с колен и облизывая губы — звук неповторимый, жидкий как теплый мед. И я ненавижу себя за то, что мне нравится его звучание.

А когда Леннокс снова оказывается передо мной, и наши взгляды находятся на одном уровне, клянусь Богом, мне кажется, что он собирается слизать эту каплю спермы со своего пальца, как поступают вульгарные мужчины после того, как удовлетворят женщину ртом.

Похоже, именно так Ривер и поступит.

Я уже собираюсь отчитать его — сказать, чтобы он отвалил от меня, произнести хоть что-то, но в ту же секунду его палец оказывается у меня во рту, задевая мой язык и оставляя на рецепторах соленый привкус моего освобождения.

Ублюдок.

Удерживая язык своим пальцем так, чтобы я не смог заговорить, Ривер наклоняется, касаясь губами моего уха:

— Мне нравится, как ты сражаешься со мной, детка. От этого вкус твоей спермы кажется еще слаще.

А потом он отталкивается от стенки шкафчика и направляется к двери, по пути хватая свою сумку и даже не потрудившись оглянуться назад.

Глава двенадцатая

Киран

Кто-то зовет меня по имени, когда я открываю дверь в тренажерный зал, решив потренироваться перед выходными. Обернувшись, я замечаю Ривера, который спешит в мою сторону.

Стыдно признаться, но я избегаю его с момента... происшествия… в раздевалке.

И под «происшествием» имеется в виду лучший минет в своей жизни. Который сделал мне не кто иной, как Ривер Леннокс.

Не то чтобы он тоже искал моего общества.

С тех пор прошло уже несколько недель, но между нами до сих пор сквозит неловкость. Мы не ссоримся и не делаем ехидных замечаний. Даже не смотрим друг на друга, словно пришли к какому-то негласному соглашению. Случая в раздевалке никогда не было, если притвориться, будто одного из нас не существует.

И до сих пор это отлично получалось.

Так почему же Ривер решил все изменить?

Я стискиваю зубы, когда он подбегает ко мне, останавливаясь у подножия лестницы. Леннокс выгибает бровь и кивает на спортивную сумку, висящую у меня на плече.

— Куда собрался? У нас ведь сегодня нет ни силовой, ни тренировки на поле. Следующие два дня мы свободны.

— Я в курсе, — огрызаюсь я, — но матч в Пенсильвании только на следующей неделе, а мне больше нечем заняться, кроме как болтаться без дела.

— Разве ты не собираешься домой? — спрашивает он, не обращая внимания на мой резкий тон.

Я усмехаюсь:

— На два дня? Нет, спасибо.

— Тогда что ты делаешь на День Благодарения?

Я вздыхаю, закатывая глаза, потому что Риверу везде нужно сунуть свой нос.

— Кому какая разница? А теперь, если не возражаешь, я хотел бы попасть внутрь и успеть потягать железо до того, как родятся мои внуки.

Ривер взлетает по ступенькам шустрее, чем гребаный Рокки Бальбоа.

— Придурок, тебя убьет, что ли, если проявишь немного вежливости? Я как раз собирался пригласить тебя в свой дом на День благодарения, раз ты не можешь провести его с семьей.

Я в замешательстве делаю шаг назад:

— Что? С чего бы тебе меня приглашать? — прищурившись, смотрю я на него. — К тому же, я не принимаю приглашений из жалости.

Ривер вздыхает, сцепляет пальцы на затылке поверх кепки, одетой задом наперед, и начинает пятиться вниз по лестнице с дурацкой легкостью, будто нисколько не беспокоится о том, что может оступиться и упасть.

— Ну, прости, если пытаюсь быть вежливым, Рейн. Просто забей.

Он снова зовет меня этим раздражающим прозвищем.

— Кажется, я просил тебя не называть меня так, — бормочу я сквозь зубы, крепче сжимая ручку двери.

Словно задумавшись, Ривер склоняет голову набок:

— Хм, правда? Должно быть, вылетело из головы после того, как ты охотно трахнул меня в рот.

И вот оно.

Ублюдок.

В мгновение ока я спускаюсь по лестнице, обхватив рукой его горло и прижимая к каменной стене. Глаза Ривера сегодня больше синие, чем зеленые, и сияют восхитительным осознанием ярости, которую он только что во мне вызвал.

По какой-то непонятной причине Леннокс любит меня раздражать. И по той же странной причине… Я позволяю ему это делать. Каждый чертов раз.

— Мы не будем это обсуждать. Вообще, — рычу я, стоя с парнем нос к носу. — Никогда.

Ривер наклоняется ко мне, вжимаясь шеей в мою ладонь:

— А то что? — шепчет он, вероятно, потому что не может говорить громче. Его мягкий и дразнящий рот находится так близко, что я чувствую, как мой член оживает. Да что ж это за херня такая? — Что бы ты сделал, Рейн? Трахнул меня в попытке подчинить своей воле? — Я ощущаю, как Ривер ухмыляется, и, да, блядь, это именно то, чего я хочу. — Прости, что разочаровываю тебя, детка, но ты уже должен был понять, что я совсем не послушный.

Каким-то образом Ривер скользит рукой вверх и вцепляется мне в горло, заставая врасплох. Воспользовавшись моим потрясением, Леннокс разворачивается и всем телом прижимает меня к стене.

Я все еще удерживаю руку на его шее, но хватка Ривера на моем горле гораздо более крепкая. Затем я чувствую, как его эрекция трется о мою ногу, и мой предательский член решает, что ему это нравится, потому что болезненно напрягается, несмотря на мое мысленное отвращение.

Да чтоб тебя.

— На самом деле, некоторые сказали бы, что мне нравится иметь преимущество, — глаза Ривера сверкают, а улыбка сияет лукавством. — Быть доминантом. — Он наклоняется к моему уху и мягко прикусывает мочку, прямо там, в гребаном пятачке, чтобы весь кампус видел. Меня пронзает ужас от того, что кто-то может нас поймать. А ещё... Возбуждение. Такое сильное, что я даже не замечаю, как слабеет моя хватка. — Учитывая всё вышесказанное, неудивительно, что обычно я получаю всё, чего хочу, — язвит Ривер, отстраняясь, чтобы посмотреть мне в лицо. — А в данный момент всё, чего я хочу — не чувствовать себя конченным придурком, пока ужинаю с семьей в День Благодарения, прекрасно зная, что ты проводишь его в одиночестве. — Ривер отталкивает меня и отступает, начиная спускаться по лестнице: — Заеду за тобой завтра в четыре. Не заставляй меня ждать.

***

— Разве я не говорил тебе, что не принимаю приглашений из жалости? — Рычание в моем горле очевидно, но Ривер отталкивает меня в сторону, чтобы войти в мою квартиру. — И как, черт возьми, ты узнал, где я живу?

Всего три минуты пятого, но, верный своему слову, Леннокс притащился, чтобы забрать меня и отвезти на семейный День Благодарения. Как будто у нас свидание или еще какая хрень.

Ривер захлопывает за собой дверь и входит в прихожую:

— От тренера, и я, кажется, говорил тебе, что не принимаю отказов, — огрызается он, с мгновение осматривая квартиру, прежде чем снова взглянуть на меня. — И что терпеть не могу ждать.

— Я никуда не поеду, — рычу я, но, похоже, это неверный ответ.

Потому что Ривер тут же хватает меня за шиворот и тащит к двери, точно так же, как в прошлый раз вывел из аудитории.

— Надевай свои чертовы ботинки и садись в машину, Грейди.

Я даже не пытаюсь стереть с лица хмурое выражение, когда он швыряет в меня обувь.

Ну, по крайней мере, я снова Грейди, а не Рейн.

Как только мы садимся в «Рендж Ровер», Ривер выезжает на улицы Боулдера, направляясь к выезду из кампуса. Мы молча проезжаем мимо знакомых достопримечательностей, а мой взгляд прикован к небезызвестным горам Флатирон.

Должно быть, проходит минут десять, прежде чем мы въезжаем на подъездную дорожку двухэтажного дома, который находился в дорогом районе. Он красивый, серо-белого цвета, с большой крытой верандой, дополненной фирменными белыми колоннами. Честно говоря, в доме нет ничего показного, но, учитывая район, должно быть, он обошелся в немаленькую сумму.

Я знаю, что у Ривера определённо водятся деньги, поскольку он учился в Академии «Саммит» вместе с Бенсонами и сыном тренера. Но, судя по всему, Леннокс — один из наименее обеспеченных детей, потому что его «Рэндж Ровер» говорит сам за себя.

Стиснув зубы, я дергаю ручку и с излишней силой толкаю дверь авто. Затем обхожу машину и направляюсь к парадному входу, а Ривер следует за мной по пятам.

Когда мы поднимаемся по ступенькам, он не стучит в дверь, а просто заходит. Меня окутывает аромат из прошлого, который запомнился мне как запах Дня Благодарения, отчего в груди начинает ныть. Прежде чем я успеваю себя остановить, ко мне возвращаются мысли о проведённых праздниках с отцом, до того, как он умер.

Моя мать никогда не была хорошей кухаркой. Честно говоря, в готовке она оказалась не ахти, точно так же как была не ахти и в нынешней жизни. Но когда они с папой поженились, это уже не имело значения. Он прекрасно умел готовить, поэтому каждый год в День Благодарения нас ждал великолепный ужин.

Помню, однажды отец проснулся в три часа ночи, чтобы поставить индейку в духовку. В тот год он решил купить самую огромную из всех. Это был последний год его жизни, мне тогда было почти восемь.

Ежегодно после ужина мы играли в футбол на заднем дворе, а мама смотрела, потягивая вино на веранде. Я полюбил футбол, именно благодаря отцу, пусть даже его любовь к мячу не имела смысла, потому что родом он был из Ирландии. И все же я играл ради него, хотя с самого раннего возраста меня больше тянуло к искусству. Отец даже тренировал мою команду «Чибисов». И с того момента, как поймал свой самый первый пас, я влюбится в футбол. В то, что нас связывало.

Когда отец погиб в Афганистане, я продолжал играть, потому что только так мог ощущать его рядом.

Меня окутывает горе, и я изо всех сил стараюсь избавиться от тягостных мыслей, когда мы проходим через фойе и гостиную, чтобы попасть на кухню.

Там же я нахожу высокую блондинку лет пятидесяти, похожую на типичную Степфордскую жену, в пышном платье, с причёской и... на каблуках. В своем собственном доме.

— Мама, — говорит Ривер, проскальзывая мимо, чтобы обнять ее, пока та суетится на кухне. Женщина останавливается, удерживая в руках противень булочек, прежде чем развернуться с огромной улыбкой на лице.

— Привет, милый, — восклицает она и ставит противень на островок, прежде чем обнять Ривера за шею. Женщина целует его в щеку, и меня снедает что-то вроде... зависти.

Я знаю, что у меня не должно быть такого чувства. Конечно же, мать его обожает. Любой здравомыслящий родитель любит своих детей. Даже когда те шалят.

Но моя мать никогда не была такой ласковой, а после смерти отца и подавно. В тот день, когда двое мужчин в военной форме подошли к нашей двери, чтобы сообщить о том, что мой отец погиб в бою, казалось, будто я потерял обоих.

Я и не подозревал, что смерть отца станет поворотным моментом в нашей жизни.

— Кто это с тобой? — спрашивает мать Ривера, отрывая меня от мыслей.

Она тепло улыбается мне, отстраняясь от своего сына.

— Да, э-э, — явно встревоженный Ривер потирает затылок. — Мама, это Рейн. Рейн, это моя мама, Кэтлин.

— Здравствуйте, Рейн. Приятно познакомиться. Ривер не сказал, что приведет кого-то на ужин. — Она оглядывается через плечо на Ривера, и я стараюсь не морщиться от фразы «домой на ужин», как будто в ней есть какая-то романтическая подоплека. Женщина одаривает меня еще одной улыбкой, прежде чем подойти и обнять меня так же, как прежде обнимала сына.

Мое сердце болит, ведь это совсем не нормально — дарить объятия незнакомцу, отчего тот сразу же чувствует себя как дома.

Одновременно во мне закипает ярость. Потому что Ривер даже не сказал, что я приеду.

— На самом деле Киран, мэм. До вчерашнего дня я не планировал приезжать, поэтому прошу прощения, что застал вас врасплох.

— О, чепуха, Киран. Мы вам более чем рады. У нас полно еды. — Женщина отпускает меня и поворачивается, чтобы поставить булочки в духовку. — Ужин будет готов через десять минут, так что вы можете пройти в столовую, — взглянув на Ривера, она продолжает: — Милый, ты не мог бы проводить своего друга? А еще поднимись к Уиллоу и скажи ей, что пора спускаться. Скоро появится ваш отец, и лучше, если мы все будем готовы к его приезду.

— Конечно, мама, — с некоторой натянутостью улыбается Ривер и целует ее в щеку, прежде чем достать посуду из шкафов и направиться через холл в столовую. Я следую за ним вплотную, занимаю свое место на стуле, который он только что поставил, и смотрю на него в упор:

— Какого хрена, Ривер? Ты не сказал ей, что я приеду на ужин? Совсем ненормальный? — скриплю я зубами, а моя кровь закипает.

Он смотрит на меня с огнем в глазах, и, честно говоря, я немного удивлен.

— Не морочь мне голову. У меня не было возможности сказать ей, и, честно говоря, так будет лучше. — Звук открывающейся двери в передней части дома сигнализирует о том, что, должно быть, приехал его отец. Я наблюдаю, как на лбу у Ривера пульсирует вена, прежде чем он хватается за спинку стула, наклоняясь в мое личное пространство. — Сделай нам обоим одолжение, просто сиди и улыбайся, ладно? Уверен, это несложно.

— Я не собираюсь притворяться твоим парнем на вашем гребаном семейном ужине, — практически выплевываю я, настолько меня злит эта ситуация.

Кем, черт возьми, он себя возомнил?

— Поверь мне, Рейн. Последнее, чего я, блядь, хочу, чтобы моя семья думала, будто ты мой парень, — его ворчание жалит куда сильнее, чем мне бы хотелось.

Ривер встает и выходит из столовой, вероятно, чтобы поприветствовать отца или позвать сестру по просьбе матери.

Да пошел он.

Я не желал сюда приходить, но Леннокс меня заставил. А теперь хочет, чтобы я, что… стал развлечением на его семейном ужине, а он бы выглядел святым за то, что притащил домой бродячего пса? Чтобы я сидел, позволяя их идеальной маленькой семейной жизни пожирать меня изнутри, потому что уже много лет таковой не видел?

Да иди ты в задницу, Ривер.

Я уже наполовину встаю со своего места, когда в столовую входят Ривер, темноволосая девушка, возможно, на пару лет моложе нас, а за ней мужчина, который явно является их отцом. По моему мнению, что Ривер, что его сестра, Уиллоу, выглядят точными копиями своих родителей.

Как только мужчина входит в комнату, взгляд его темно-зеленых глаз тут же устремляется ко мне, отчего я замираю в неловкой позе. Он смотрит на меня так, будто теперь ему придется терпеть какого-то незнакомца за обеденным столом.

Боже, это была ужасная идея.

Прочистив горло, я продолжаю подниматься и протягиваю мужчине руку, надеясь, что как только представлюсь, пыл в его глазах утихнет.

— Здравствуйте, сэр. Меня зовут…

— Киран Грейди, я знаю.

Какого хрена? Неужели Ривер говорил обо мне со своей семьей?

Ну все, теперь я точно его убью.

Отец Ривера, наконец, криво усмехается и пожимает мне руку:

— Роланд Леннокс. И не смотри так потрясенно, сынок. О тебе много говорили, когда ты перевелся. К тому же ты подкрепил эти сплетни шикарным сезоном. И, если я правильно помню, в этом сезоне ты поймал пасов примерно на полторы тысячи ярдов?

Он отпускает мою руку и жестом указывает на стол, поэтому я опускаюсь обратно на стул, Ривер садится слева, а его отец — во главе стола справа.

— Э-э, вообще-то, да, — я сглатываю, ощущая себя чуть менее расстроенным, благодаря разговору о футболе. — Ривер сделал несколько ключевых передач. Я действительно впечатлен тем, как хорошо мы сработались за такое короткое время, — признаюсь я, и это не ложь. Восемнадцать сотен ярдов ставят меня в первую десятку всех времен, за один сезон в колледже, а ведь у нас еще пара игр в запасе. У меня никогда в жизни не было такого удачного сезона, даже с квотербеком из Клемсона, с которым я выезжал на Кубок последние пару лет.

Ривер и я просто... сошлись. В смысле на поле. По-другому и не описать. Временами мне кажется, будто наши руки связывает какая-то невидимая линия. И у мяча нет другого выбора, кроме как следовать по ней.

Это магнетизм.

Но вместо того, чтобы улыбнуться и расслабиться от моей похвалы его сыну, мужчина напрягается и бросает на нас странный взгляд. Натянуто улыбнувшись, он кивает:

— Да, но это всё, на что мы можем надеяться, чтобы выиграть национальный чемпионат в этом году.

В ту же минуту в столовую входит Кэтлин с огромной индейкой в руках, а Уиллоу садится напротив меня.

Обе — и мать, и дочь, очень симпатичные. Если, конечно, вам нравятся типичные идеальные женщины, которые ходят в церковь по воскресеньям и рожают вам по два идеальных ребёнка, чтобы переселиться всей семьей в идеальный дом в пригороде.

Но ничто из перечисленного меня не интересует.

К несчастью, обычно я склонен привлекать девушек такого рода. Виной всему татуировки и исходящие от меня флюиды «чихать я на вас всех хотел».

— Привет, — пищит сестра с другой стороны стола, слегка махая рукой. — Папа сказал, что тебя зовут Киран? Я Уиллоу, младшая сестра Ривера. Рада, что ты присоединился к нам за ужином. — Девушка произносит приветствие чересчур сладким голосом, но ее взгляд, которым она меня одаривает, ясно говорит о том, что у этой «хорошей девочки» определенно имеются плохие наклонности.

Прости, дорогуша, неинтересно.

Мать Ривера заканчивает выставлять блюда на стол, и как только Роланд разрезает индейку, каждый сидит, уткнувшись в тарелку. Еда вполне съедобна, а разговор за столом не так уж и плох. Кэтлин и Уиллоу болтают о своей чирлидерской ерунде, в то время как мы с Роландом продолжаем говорить о футболе. Ривер перебрасывается несколькими словами, но, как ни странно, в остальном молчит.

Парень, кажется, никогда не затыкается, когда находится рядом со мной, но на этот раз он как будто другой человек.

На мгновение я ловлю себя на мысли, знают ли родители о его ориентации. Сомневаюсь, так как не уверен, что она вписывается в их идеальную картину. Но опять же, люди часто приятно удивляют. Так же, как и расстраивают.

А язвительные замечания, которые Роланд бросает сыну, или то, как он продолжает поглядывать на нас и делать большие глотки из своего стакана, словно ожидая, что мы накинемся друг на друга прямо за обеденным столом, наводит на мысль о втором варианте.

Я улавливаю скрытую враждебность к Риверу, и это определенно второе.

Когда ужин переходит в десерт, Роланд пьет уже третью порцию и, судя по всему, уже определенно хорошенько надрался. Я как раз откусываю кусочек лучшего в жизни тыквенного пирога, но без взбитых сливок, потому что это отвратительно, когда Роланд издает грубый смешок и шагает в другой конец комнаты к бару, щедро наливая в стакан янтарную жидкость.

— Мы, что, так и будем ходить вокруг да около? — спрашивает он, снова усаживаясь за стол.

Я бросаю взгляд на Ривера, замечая, как тот напрягает плечи, а костяшки его пальцев белеют — настолько сильно он сжимает вилку.

Мое внимание возвращается к его отцу, которому явно не нравится мое присутствие на чертовом ужине в честь Дня Благодарения. Ужин, разговоры о футболе, добрые слова — все это лишь прикрытие. В отличие от моего отчима, который при гостях всегда скрывал свои истинные чувства ко мне.

Блядь. Так и знал, что не нужно было сюда приезжать.

— Простите, сэр… — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы.

Роланд перебивает меня, бросая свирепый взгляд на Ривера:

— Ты не можешь прожить и дня в своей жалкой жизни, не выставив напоказ своего парня? — В его устах слово «парень» звучит, как оскорбление, и моя кровь начинает закипать. — Ужин, предназначенный только для семьи, благодаря тебе, превратился вот в... это.

Внутри у меня все закручивается в спираль, а кулаки сжимаются так, что ногти впиваются в ладони.

Вот ведь мудак.

— Ты, мать твою, позоришь нашу семью, наши ценности. Твой образ жизни отвратителен. Ты сам отвратителен, — ядовито выплевывает отец.

Затем крутит свой стакан, наполненный чем-то похожим на виски, прежде чем проглотить жидкость в два глотка.

Я вскакиваю на ноги еще до того, как понимаю, что делаю. Грохот отодвигаемого стула эхом раздаётся по комнате. Мой взгляд падает на Ривера, который таращится на меня в ужасе. Голубые глаза смотрят на меня так, словно желают утопить, используя как спасательный круг, но, по какой-то причине, единственное, чего я хочу — это вытащить его из ядовитого шторма, который вот-вот на него обрушится.

Мое внимание отрывается от Леннокса, сосредоточившись на мудаке, извергающем мерзости в адрес того, кто является его гребаной семьей.

— Так на чем мы там остановились? — говорю я, глядя Роланду в лицо, когда тот снова поднимается на ноги, хотя и немного неуверенно. — Вы говорите сейчас о своем сыне. О сыне, который, должен добавить, очень добр. Он пригласил меня на ужин — нет, даже заставил прийти — когда узнал, что я проведу праздники в одиночестве. — Я оглядываюсь через плечо на Ривера, но он смотрит в стол. И мое сердце разрывается от боли.

Резко повернув голову к его отцу, я продолжаю:

— Не то чтобы это вас касалось, но вы несете полную чушь. Меня не интересуют мужчины, и, честно говоря, мы с Ривером даже не друзья, не говоря уже о чем-то большем. И все же он позвал меня на ужин, потому что ваш сын — хороший человек.

Во взгляде Роланда вспыхивает ярость, его глаза темнеют, сужаясь в щелочки и анализируя мою защиту в адрес Ривера. Мужчина открывает рот, и я чувствую запах спиртного в его дыхании.

Но не даю ему вымолвить ни слова, потому что бью кулаком в челюсть, и ошеломленный Роланд падает на пол.

— Ривер заслуживает гораздо лучшего, чем такой папаша, как вы, — рычу я на него, прежде чем повернуться и направиться к двери.

Меня обдает прохладным воздухом Колорадо, и я тут же жалею, что не одел ничего, кроме толстовки. Уже смеркается, конец ноября, и я оглядываю освещенную фонарями улицу, прежде чем направиться в сторону кампуса.

Оказавшись в квартале от дома Ленноксов, я достаю телефон, собираясь вызвать «Uber». До моей квартиры недалеко, но я не хочу брести по темноте и холоду.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь нажать на кнопку поиска, ко мне подъезжает Ривер и опускает стекло:

— Садись, — только и говорит он.

Я разочарованно вздыхаю, прежде чем положить телефон в карман и, уступая его просьбе, забираюсь в машину.

Ривер смотрит на меня в тусклом свете приборной панели, прежде чем выехать на дорогу, время от времени бросая взгляды на мою руку.

Она в порядке, не сломана, просто с утра будет болеть. Во всяком случае, меня больше беспокоит то, что придется объясняться с тренером по поводу опухших костяшек.

Мы останавливаемся на перекрестке, ожидая, когда загорится зеленый.

— Все в порядке, Ривер, — вздыхаю я, в сотый раз поймав его взгляд.

Он медленно кивает.

Мне хочется изменить прошлое, оказаться в своей квартире и забыть весь этот день.

После самой долгой и тихой поездки в моей жизни, еще более неловкой, чем поездка на ужин, мы тормозим у моего дома. Несмотря на желание оказаться внутри, я чувствую себя плохо из-за Ривера и хаоса, который произошел из-за его приглашения.

— Извини, что ударил твоего отца, — бормочу я, все еще глядя в лобовое стекло. — Я не жалею о том, что сделал. Он — настоящий мудак. Но мне очень жаль, что из-за меня у тебя будут проблемы. Я не собирался так поступать.

Мне ненавистны слова, слетающие с моих губ. Терпеть не могу извиняться и признавать, что не прав. И хотя, в данном случае, я, возможно, не ошибся, все равно был не прав.

А еще мне ненавистно родство, которое я чувствую к Риверу.

Похоже, мы не так уж и сильно отличаемся друг от друга, когда дело доходит до вырастивших нас мужчин. Оба — те еще скоты.

Ривер протягивает руку, убавляя громкость радио и позволяя «Like A Nightmare» Deadset Society мягко раствориться на заднем плане.

— Мой отец… — начинает он, глубоко вздыхая и поворачиваясь в мою сторону. — Ему было трудно принять мой каминг-аут. А поскольку чаще всего меня привлекали парни, все стало еще хуже. — Его взгляд отрывается от колен, и он смотрит на меня с мольбой в глазах.

Что ему от меня нужно? Понятия не имею.

Чтобы я выслушал? Понял его? Принял таким, какой он есть?

— Леннокс, я не хочу выслушивать истории о том, как все узнали, что ты теперь разноцветный, — рычу я себе под нос. Но, глядя на то, как Ривер морщится, тут же жалею о своих словах.

И всё же… какого хрена?

Почему из всех людей, он решил, что должен поделиться этим именно со мной?

Один хреновый День Благодарения с его семьей и общая ненависть к отвратительному папаше не делают из нас друзей.

Тяжело сглотнув, я прерываю зрительный контакт и тереблю дверную ручку. Я закипаю от того, насколько неловко мне сидеть в этой машине.

Ривер издает тревожный смешок, и я бросаю на него взгляд. Он снимает свою кепку и проводит пальцами по волосам, прежде чем надеть ту обратно. Больше похоже на нервное, если честно. Конечно, я видел Ривера взволнованным, но никогда до такой степени. Даже на футбольном поле или в раздевалке перед игрой он не такой нервный.

Я вспоминаю первую игру в сезоне — то, как Ривер сидел, постукивая ладонью по колену в такт своей любимой песне недели, и ловлю себя на том, что наблюдаю, как он дергает рукой, на мгновение задумываясь о том, какая песня звучит в его голове на этот раз.

Наверное, опять Beartooth.

— Что за песня? — шепчу я, прежде чем успеваю себя остановить, и перевожу взгляд с улицы на лицо Ривера.

Он смотрит на свою руку на колене, подсознательно постукивая легкими движениями.

— «Hated¹⁷» Beartooth, — тихо произносит Леннокс через мгновение.

Кто бы сомневался.

И я ненавижу то, что столько о нем знаю. Что думаю о том, как бы его утешить.

Черт бы меня побрал, но это все, что сейчас нужно Риверу. Я ясно вижу это по его лицу.

— Прости, — шепчу я, чувствуя, как во мне поднимается чувство вины. — Если тебе нужно выговориться, ты можешь это сделать. Не могу сказать, что я хороший слушатель, но… — я обрываю себя, взглянув на Ривера.

Он кивает мне и благодарно улыбается, прежде чем продолжить:

— В тот вечер они с мамой поссорились, пока я сидел в своей комнате. Оба кричали друг на друга, и моя мать сказала ему, что тоже не была довольна моим заявлением, но они все еще мои родители. Она сказала ему, что если он не может смириться, то пусть убирается ко всем чертям. Очевидно, отец был настолько взбешен, что последовал её совету. — В глазах Ривера стоят слезы, когда он качает головой, снова разглядывая свои руки. — Потом отец поднялся ко мне в комнату и когда посмотрел на меня, я понял, что будет только хуже. Он отчитывал меня, кричал. Даже имел наглость попросить, чтобы я вел себя, как натурал, пока не уеду в колледж. Когда я сказал ему, что не могу притворяться тем, кем не являюсь, кем-то, с кем он мог бы жить, отец собрал вещи и ушел... Просто взял и ушел. — Ривер откашливается, фокусируя взгляд на ветровом стекле. — Не прошло и недели, как он съехал и подал на развод. Мне было так плохо. Не думаю, что это чувство когда-нибудь исчезнет.

Мой пульс учащается, когда его откровение проникает внутрь, заживо сжигая меня изнутри. Я знаком с этими чувствами больше, чем готов признать.

Собственные родственники могут быть худшими мерзавцами на свете.

Особенно когда просят о том, чтобы ты никому ни о чем не рассказывал.

Конечно же, обстоятельства бывают разными.

Но я слишком хорошо знаю, что сейчас чувствует Ривер.

— Он приезжает на еженедельные обеды, и мы проводим все наши каникулы вместе, что, наверное, еще хуже. Отцу нравится чувствовать, что он все еще контролирует нас троих. И меня больше всех. — Ривер вздыхает и облизывает губы, прежде чем покачать головой: — Я никогда никому об этом не говорил, кроме Тейлора, — шепчет он, заканчивая свои мысли, прежде чем встретиться со мной взглядом.

В словах Ривера я слышу правду. Она покрыта глянцевым блеском, и мое холодное мертвое сердце и в самом деле за него болит.

С его стороны глупо рассказывать мне такое — своему заклятому врагу. Количество информации астрономических размеров, если я когда-нибудь решусь её использовать.

Вот только знаю, что не стану.

Из меня вырывается вздох — тяжесть в груди доказывает, что я тону в боли Ривера.

Я скриплю зубами, пока обдумываю, что сказать в ответ.

Потому что мне нужно что-то ответить.

Я киваю раз, другой, потом вздыхаю и потираю подбородок. Открывая дверь, я готовлюсь сбежать. Но затем решаю сказать правду:

— Ты вовсе не отвратителен, Ривер. А вот он — еще как.

Глава тринадцатая

Ривер

— Ну же, ребята, сосредоточьтесь. Мы спустились всего на десять очков. Эта игра еще не закончена, — говорю я товарищам по команде.

Мы начинаем четвертую четверть в последней игре сезона, чтобы закрепиться в плей-офф.

И проигрываем.

Не сильно, и вполне возможно, нам удастся взбодриться и выиграть эту игру.

Если некий ресивер, наконец-то, придет в себя и начнет играть, как положено, потому что номер восемьдесят три на поле — совершенно не тот Киран Грейди, которого два года подряд номинировали на Хейсмана.

Нет, этому парню не доверили бы играть и в бадминтон на уроке физкультуры — настолько все плохо.

По правде говоря, с того самого дня в раздевалке, Киран не играл в полную силу. Мы едва перекинулись парой слов до того, когда я вынудил его прийти ко мне на День Благодарения.

Гребаный День Благодарения.

Черт, после той катастрофы — кстати, самого неловкого Дня Благодарения за всю мою жизнь — Грейди словно превратился в неуклюжего идиота.

Буквально.

В первой половине игры он дважды упустил мяч. Если бы Киран смог сосредоточиться и не заканчивал тем, что передавал мяч другой команде, у нас был бы хоть какой-то счет.

И я не могу понять, почему.

Да, ужин прошел ужасно по любым родительским стандартам, но это было не знакомство с избранником. Киран присутствовал там в качестве гостя, потому что, вопреки всему, что он мог обо мне подумать, я всегда старался быть искренним и добрым человеком. Так меня воспитали. И даже, если мой отец не может принять мою ориентацию, я все равно буду придерживаться тех ценностей, которые они с мамой привили мне в детстве.

К тому же это Киран разукрасил моего отца, а не наоборот.

Он, не моргнув глазом, угрожал ударить, покалечить, даже убить меня, но именно мой отец получил то, чего заслуживал, и теперь Кирану, что, стыдно?

Неа, не прокатит.

— Грейди, — рычу я, пытаясь привлечь его внимание, но он на меня не смотрит.

Киран ни разу не взглянул на меня с той ночи, как вышел из машины и практически влетел в свою квартиру.

После того, как сказал мне, что я не отвратителен.

У меня больше нет сил пытаться разгадать скрытый смысл происходящего, потому что я устал от надежды, что мы станем друг для друга кем-то кроме проклятия существования. Даже если все, чего я хочу на самом деле — просто быть Кирану другом.

— Грейди, — снова рявкаю я, хватая его за маску¹⁸ шлема и дергая так, что парень волей-неволей оказывается передо мной. И почти впервые за неделю я встречаюсь с преследующими меня золотистыми глазами.

Они кажутся... измученными. Он кажется измученным.

— Ты в порядке? Можешь взять себя в руки, чтобы у нас получилось выиграть эту игру и попасть в плей-офф?

Киран не отвечает, только щурится.

Ой, да без разницы.

Я отпускаю его и бросаю взгляд на Дрю, который с интересом наблюдает за происходящим. Как и остальные восемь парней, стоящие рядом.

— Могу я на тебя рассчитывать, если придется сделать длинную передачу? — спрашиваю я, склонив голову набок.

— Всегда, — кивает он, но не раньше, чем его взгляд скользит от меня к Грейди и обратно.

Я не говорил с Бенсонами о том, что происходит между мной и Кираном. Черт, да вообще никому не рассказывал. Даже Тейлору.

Ну, а как прикажете спросить совета у друга? Как вообще можно вставить такое в разговор?

Эй, Ти, я знаю, что ты занят и готовишься к бейсбольному сезону, но я тут случайно отсосал своему заклятому врагу в раздевалке во время тренировки, после того как твой отец выгнал нас за ссору на поле. А потом еще пригласил его на День Благодарения, где он ударил моего отца за то, что тот намекнул, будто мы с ним трахаемся. Ну, а у тебя как дела?

Да уж…

Отпуская товарищей по команде, я качаю головой, наблюдая, как Рейн подбегает и встает на позицию. Он даже двигается по-другому. Медленно и вяло.

Грейди, что, совсем не спал?

Да какое мне вообще до этого дело?

Я могу стоять и уверять себя хоть до посинения, что переживаю лишь из-за игры, но в глубине души знаю, что это не так, потому что мне, черт возьми, не всё равно.

Я открыто выражаю свои чувства, забочусь о людях, которым на меня плевать, что, к сожалению, огромный мой недостаток. И мне никак не удается от него избавиться.

Расположившись позади своего центра¹⁹, Эйдена, я объявляю игру, и через мгновение мяч оказывается в моих руках. Глядя на поле, я тут же замечаю Дрю, которого пождали с двух сторон.

Еще бы.

Защита противника знает, что Рейн вне игры, иначе торчали бы возле его.

Мой взгляд находит номер восемьдесят три, пока я танцую с мячом, выискивая возможность сделать пас. У Кирана есть немного свободного места между ним и противником, поэтому, доверяя своей интуиции, я запускаю мяч в его сторону, а затем наблюдаю, как тот проплывает по воздуху, и идеальной спиралью благополучно приземляется в руках Грейди. Но в тот момент, когда Киран поворачивается и начинает продвигаться вперед, на него сзади налетает защитник другой команды.

И чертов мяч снова валяется на поле.

Уже в третий раз за сегодняшний день.

Перед моими глазами полыхает красным в ту секунду, когда команда противника подхватывает мяч и начинает гнать его обратно ко мне. Я продолжаю с ужасом наблюдать, как три наши игрока пытаются сделать перехват, прежде чем команда противника снова побеждает.

Подбегая к боковой линии, я замечаю Кирана без шлема, потирающего затылок, пока он пытается добраться до нашей скамейки. Словно почувствовав меня, Грейди поднимает глаза, и его черты мгновенно искажает ярость.

— Какого хрена, Ривер! — кричит он мне, когда до меня остается всего десять ярдов.

Я подбегаю, чтобы схватить Кирана и утащить подальше от любопытных глаз, но он вырывается, и мои пальцы соскальзывают с его джерси.

— Не трогай меня! — кричит Грейди, когда мимо нас пробегают наши защитники, начиная выстраиваться на поле. — Что это за хрень? Ты же сказал, что бросаешь Бенсону!

Я сдергиваю с головы шлем и хмурюсь:

— Возможно, план был таким, но нужно быть готовым ко всему. Когда находишься на поле, настройся на то, что тебе могут сделать пас. Дрю подпирали с двух сторон, а ты был открыт, поэтому я сделал пас тебе.

— Ты мог бы пробежаться с мячом! — выкрикивает Киран мне в лицо.

Я закатываю глаза, ощущая, как во мне закипает гнев:

— Нам нужны были ярды, которые я пробежать не в состоянии, Грейди. Включи мозги и подумай о том, что говоришь.

— Ну, твое решение только что стоило нам мяча!

Я усмехаюсь, бросаясь к ему навстречу. Наши носы соприкасаются, когда я хватаю рукой его ворот:

— Да, я принял решение бросить мяч тебе. Но не пытайся повесить на меня свои долбаные косяки, потому что это ты в очередной раз упустил мяч, и это только твоя вина.

— Да? Ну, может, если бы у нас не было педика-КьюБи, чей единственный центр внимания — задницы игроков, вместо правильной передачи мяча, мы бы выиграли эту чертову игру.

Серьёзно?

Из меня вырывается смешок, когда я слышу его дерзость. Крепче сжимая ворот в кулаке, я шепчу губами в ухо Грейди:

— Или, если бы наш гомофоб-ресивер перестал думать о том, как приятно трахать в рот своего КьюБи, возможно, он и в правду сумел бы удержать в руках тот гребаный мяч.

После этих слов я со всей силы толкаю Кирана и отворачиваюсь, направляясь к скамейкам, пока снова не понадоблюсь на поле.

Вот только не успеваю сделать и двух шагов, как Грейди хватает меня за руку и дергает так, что меня по инерции разворачивает. Мне даже не нужно смотреть, чтобы понять, что это именно он. То, как моя кожа горит от прикосновения Кирана — ясное тому подтверждение. На самом деле оно обжигает. Наш пот смешивается, лишь добавляя ощущений к ожогу.

Все это настолько отвлекает, что сначала я даже не чувствую, когда его кулак встречается с моей скулой.

Моя голова резко дергается в сторону, и по коже разливается пульсирующая боль. Поморщившись, я отступаю на пару шагов, и с моих губ срывается шипение.

Я смотрю на Грейди, обхватывая щеку ладонью.

Моя первая мысль — этот ублюдок только что меня ударил.

К счастью или нет, второй является: я ведущий квотербек, поэтому не могу ударить его в ответ. И неважно, насколько сильно этого хочу.

Но что мне тогда делать?..

Я со всей силы толкаю Кирана в грудь:

— Да что с тобой не так? — кричу я во всю глотку, мои слова вырываются рыком.

Грейди отступает, чтобы нанести еще один удар, но на этот раз я готов его блокировать или увернуться.

Только мне это не нужно, потому что Эйден уже стоит позади Кирана, удерживая того в захвате, пока парень борется, пытаясь до меня добраться. Дрю встает между нами, положив ладони каждому из нас на грудь, а затем я чувствую чью-то руку на своем запястье.

Поднимая взгляд, я обнаруживаю рядом с собой Эллиота, который смотрит на своего близнеца, Эйдена и Рейна.

— Подумай, кого ты бьешь, Грейди, — прищурившись, тихо произносит Эллиот. — Потому что это нечестный бой, когда знаешь, что тебя не ударят в ответ.

Однако у Кирана нет возможности что-то произнести, потому что вокруг нас разрастается толпа, включая тренера Скотта и судью.

— Восемьдесят третий, восемнадцатый — это вопиющие нарушения, — говорит судья. Он поворачивается к тренеру, указывая на нас: — Я должен отстранить их обоих, тренер. Пусть идут в душ.

— Я понимаю, Эл, — отвечает тренер Скотт, испепеляя нас взглядом: — Вы двое. Раздевалка. Сейчас же. И остаетесь ждать меня там до окончания игры.

Во мне бурлит гнев.

Удаление.

Меня только что удалили с поля.

Выдернув руку из хватки Эллиота, я направляюсь к туннелю, не оглядываясь на команду. Их разочарованные взгляды впиваются мне в спину, и каждый из них прожигает дыру. С трибун волнами несутся крики и свист.

Боже.

Меня никогда в жизни не удаляли с поля.

Никогда в жизни я не вступал в ссору с другим игроком.

И никогда бы не подумал, что это произойдет на самой важной игре сезона, или может, даже в жизни.

Протиснувшись в дверь раздевалки, я срываю свою защиту через голову и швыряю ее в шкафчик. Пластик с треском бьется о дерево. Я быстро снимаю остальное и тоже бросаю в шкаф. Затем, схватив полотенце с полки, направляюсь в душ.

Стоя под струей, я пытаюсь позволить ей смыть с себя весь этот день. Но вода никак не помогает обуздать гнев. Вместо этого она подпитывает его. Ярость растекается, словно яд, пока я практически не взрываюсь.

До меня доносится хлопанье двери, а затем звук включенного душа, сигнализируя о том, что Киран, должно быть, пришел в раздевалку. Без понятия, почему Грейди так долго сюда добирался.

И в данный момент мне всё равно.

Пошёл он.

Бушующая внутри ярость — совершенно новое для меня чувство, и я не привык с ним справляться. Я спокойный парень, и предпочитаю плыть по течению. Некоторые сказали бы, что я беспечен. Так что ярость совершенно не вписывается в мою жизнь.

Но, к сожалению, чаще всего Киран Грейди вызывает во мне именно её.

Выключив душ, я выхожу с полотенцем, обернутым вокруг талии, и возвращаюсь к своему шкафчику, чтобы натянуть спортивные штаны и футболку с длинными рукавами. Я вздрагиваю, когда ткань касается моего лица, уже и забыв, что следующие пару недель буду ходить с синяком.

Я подхожу к зеркалу в ванной и смотрю на свою щеку. Она не сильно распухла, но покраснела, а к утру наверняка посинеет.

— Проверяешь, насколько сильно я подпортил твое личико? — звучит позади голос Кирана, вынуждая меня встретиться с ним глазами в зеркале.

Я бросаю на него свирепый взгляд, отмечая, что мудак снова завернут лишь в полотенце. И тут же вспоминаю тот день, всего несколько недель назад, когда я сказал себе «ай, ладно» и сделал Грейди лучший минет в его жизни, пусть даже он никогда в этом не признается.

Склонив голову набок, я поворачиваюсь к Кирану лицом, прислонившись к раковине и скрестив руки на груди:

— Ты остался в дураках, потому что это тебе придется смотреть на него каждый день, а не мне...

Киран постукивает себя пальцем по подбородку, глядя на мое лицо, и преувеличенно вздыхает:

— Ну, в таком случае, жаль, что я не подобрал тебе подходящий комплект.

Я прикусываю язык так сильно, что тот начинает кровоточить, потому что если ничего не сделаю, то определенно сорвусь и ударю этого идиота.

Что было бы очень, очень плохо. Потому что мои руки — билет к бесплатной учебе. Огромная польза, если я собираюсь пробыть в универе достаточно долго, чтобы получить докторскую степень по физиотерапии.

Нооооо, это не значит, что я буду держать рот на замке.

— Как интересно, — отвечаю я с издевкой, затем поднимаю руки и развожу их в стороны, предлагая себя на блюдечке. — Не стесняйся, рискни.

Сузив глаза, Киран делает шаг ко мне — словно змея, готовая напасть. И я очень, очень стараюсь не замечать, как узел на полотенце вокруг его талии слегка расходится, открывая часть татуировки, начертанной на бедре.

Тату, которую я облизывал так, словно это был леденец.

Ты облизывал не только его тату, дурак. Вот почему ты вляпался в эту историю.

— Думаешь, не смогу? — спрашивает Рейн, подходя все ближе и ближе, пока не оказывается прямо передо мной. Его лицо всего в паре сантиметров от моего. Я чувствую тепло, исходящее от его обнаженной груди и проникающее в меня через футболку. Мне ненавистно это ощущение.

Ненавистно то, как его близость влияет на мое тело, и, похоже, у меня нет сил бороться.

Наши взгляды встречаются — его жесткий и решительный — и я ухмыляюсь:

— Нет, уверен, что сможешь. Я даже этого хочу. Давай же. Не стесняйся. У тренера не будет другого выбора, кроме как отстранить тебя от игры. Или еще лучше, вышвырнуть из команды, потому что могу сказать наверняка: я больше никогда не буду с тобой играть. Особенно после того шоу, которое ты устроил на поле. — Я оглядываю Кирана с ног до головы, намеренно задерживаясь на его паховой зоне, прежде чем снова встретиться с его взглядом. — Хрен тебе, а не Хейсман.

И секунду спустя Грейди уже сжимает мое горло. Его лицо всего в нескольких дюймах от моего, и он злобно ухмыляется:

— А может, мне просто убить тебя? Свернуть золотому мальчику его хорошенькую шейку, как и обещал тогда, в аудитории. Потому что без тебя мой мир станет только лучше…

Клин клином вышибают, так что я наклоняюсь вперед, и мои губы теперь в миллиметре от его рта. Хватка, которой Грейди сжимает мою шею, становится еще сильнее, когда я формулирую свой ответ:

— Ну, так давай.

Эти слова — еле слышный шепот, однако Киран вздрагивает от прикосновения воздуха.

Из его горла вырывается рычание, и это самый животный звук, который мне доводилось слышать от человека. Но он быстро обрывается, когда нас прерывает хлопнувшая дверь и звук наших имен.

Тренер.

— В мой кабинет, живо! —кричит он.

Рейн отступает и направляется обратно к шкафчику, чтобы одеться, а я смотрю ему вслед. Ярость, все еще бурлящая внутри, умоляет меня пойти за Грейди и опробовать на нем его собственное лекарство, но мне приходится подавить свой порыв.

С огромным трудом.

Вместо этого я направляюсь по коридору к кабинету тренера Скотта, успевая войти туда всего за минуту до того, как это делает Киран, одетый точно так же, как и я.

— Закройте дверь и садитесь, — выпаливает тренер, едва удостоив нас взглядом.

И я тут же понимаю, что все очень плохо. На моей памяти Грэм Скотт злился так всего лишь раз. То есть с тех пор, как я родился.

И, похоже, сейчас наступит второй.

Не глядя друг на друга, мы с Кираном присаживаемся, ожидая, когда тренер оформит каждому из нас по новой дыре в заднице.

Но он этого не делает. Просто садится за свой стол, опираясь локтями о дерево и кладя подбородок на пальцы.

Какое-то время тренер Скотт просто на нас смотрит. Так долго, что я уже готов начать ерзать на стуле под его пронизывающим взглядом.

— В футболе, — начинает он со вздохом, потирая указательным пальцем висок, — мы выигрываем как команда и проигрываем как команда. Это то, что я вбил в сознание каждого игрока, которого тренировал, потому что то же самое привили и мне, с тех пор как я научился играть в футбол. Ответственность несет каждый, и неважно, выходил он на поле или нет. Мы все в одной связке. — Я знаю. Потому что испытал это на себе. Даже в детстве тренер всегда говорил эти слова близнецам, Тейлору и мне. И это был девиз, с которым я играл в футбол с тех пор как впервые сделал приличный пас. — Но сегодня? Те потери, которые мы только что понесли? — продолжает тренер. Его взгляд скользит между нами, прежде чем он качает головой: — Я не могу позволить, чтобы эти парни несли за это ответственность. Как, если те, кто вел нас к победе, решили, что их личные разногласия являются гораздо более важными, чем команда?

Тренер прикусывает зубами губу, явно пытаясь говорить более спокойным тоном. Может, он и накричал бы на нас, но как еще показать, что значит «держать себя в руках», если не на своем примере?

Его взгляд на мгновение останавливается на Киране, пригвождая его к месту:

— Я хорошо знаю тренера Дональдсона. Он прекрасно о тебе отзывался, поэтому, как только твой перевод появился на моем столе, я ухватился за возможность взять тебя в команду, — вздыхает тренер Скотт, постукивая пальцем по подбородку. — Твой талант не знает границ, и ты можешь попасть в любую команду, если захочешь. Но твое отношение? Обвинения других в своих бедах? В сочетании с взрывным темпераментом всё это приведет тебя к проблемам.

Взгляд тренера покидает Кирана, устремляясь ко мне, и мое сердце замирает. Потому что по его взгляду уже все ясно. Единственное, чего я боюсь услышать от человека, которого боготворил почти всю свою жизнь, — это слова разочарования.

— А ты, — вздыхает тренер, пронзая меня разочарованным взглядом. — Я знаю тебя с детства. Растил вместе с собственным сыном. Ты для меня как сын во всех отношениях. И я точно знаю, что никогда тебя такому не учил. То, как ты вел себя на поле — это не тот квотербек и человек, которого я знаю. — Тренер Скотт снова замолкает, потирая лицо рукой. — Разочарование даже не то слово, которым можно описать мои чувства.

И вот оно. Боже!

Мое сердце болит, и, если честно, я бы предпочел, чтобы он накричал на меня, даже вышвырнул из команды. Все, что угодно, лишь бы не говорил, что разочарован во мне.

— Сначала тот случай на тренировке, а теперь это? — ворчит тренер Скотт, стаскивая с себя кепку и швыряя ее на стол. — Не знаю, что с вами делать. Совершенно. Но, это не значит, что я оставлю все на самотек. Не то чтобы я жажду оставить вас на каком-нибудь острове или заставить ходить на терапию, чтобы вы смогли разобраться со своей драмой.

Ой, тренер, не вынуждайте меня смеяться над иронией, стоящей за последним утверждением.

Тренер Скотт снова замолкает. Его взгляд скользит от одного к другому, пока он обдумывает наказание. Из того, что я понял, мы проиграли игру, а это значит, что наш сезон официально закончился. Возможно, тренер решит перенести дисквалификацию на следующий сезон.

Честно говоря, не знаю.

Кажется, проходит целая вечность, однако тренер Скотт все же находит решение, которое его устраивает:

— Знаете, возможно, вам все же стоит куда-нибудь… уехать. Разобраться между собой в более... непринужденной обстановке. — Он продолжает наблюдать за нами, а затем произносит слова, которые практически останавливают мое сердце. — К счастью для вас, у меня есть такое место.

Глава четырнадцатая

Киран

День первый

— Да вы издеваетесь!

Никогда в жизни я не был так зол. Даже когда узнал, что следующие пять недель проведу на пару с Ривером. По какой-то безумной причине я надеялся, что тренер отправит нас на пляж или куда-то, где тепло.

А теперь обнаруживаю, что сижу в его грузовике и пялюсь в окно на гребаное шале.

В лесу.

В горах.

В Богом забытом месте.

Словно нахожусь на съемках фильма ужасов. Что, в данный момент, подошло бы как нельзя лучше.

— Ни в коем случае, сынок. А теперь пойдем, покажу, как тут все устроено.

Выбравшись из грузовика следом, я поднимаюсь по ступенькам на веранду. Ну, ладно, здесь неплохо. Крыша у шале напоминает треугольник. На веранде с одной стороны гамак, а с другой — сфера для костра и садовая мебель.

Всё это, конечно, хорошо, но пол устилает добрых восемнадцать дюймов снега.

Потрясающе.

Пройдя через боковую дверь, я оглядываю просторную планировку шале, и удивляюсь, насколько та велика: тут и кухня для гурманов с большим островом и барными стульями, и маленький обеденный стол прямо за ним. Справа от меня, в глубине, находится гостиная с огромным камином с боку, а всю переднюю стену, от пола до потолка, занимает панорамное окно, из которого открывается вид на реку.

Надо отдать тренеру должное: место восхитительное.

Взглянув налево, я замечаю коридор — вероятно, там находятся спальни. Так что решаю выбрать себе комнату до того, как здесь появится Ривер, потому что, да, сейчас я ужасно мелочный и злой из-за того, что эти двое все еще болтают.

— Ривер, ты в курсе, где все аходится. Ничего не изменилось с тех пор, как ты был здесь в последний раз. В сарае полно дров, а ключ от него вместе с ключом от квадроцикла висит у двери. Просто помни…

Голос тренера затихает, когда я удаляюсь от них, шагая по коридору.

Шале намного больше, чем кажется снаружи, учитывая, что в коридоре несколько дверей. Всего их пять, по две на каждой стороне, и еще одна в самом конце.

Предполагая, что именно там находится главная спальня, я направляюсь прямо к ней, открывая дверь, чтобы найти двухспальную кровать с комодом и письменным столом. Ничего особенного, но здесь довольно просторно, а значит, идеально подойдет для запланированного мной занятия. Именно таким образом я собираюсь избегать своего врага, до которого все никак не дойдет, что я не заинтересован в том, чтобы залезть к нему в штаны.

Потому что я не гребаный гей.

И единственная возможность, пришедшая мне в голову?

Правильно. Изобразительное искусство.

Вот, что поможет мне не сойти с ума. У меня с собой пять коробок, которые, в данный момент, стоят в кузове грузовика. Моя единственная форма бегства от кошмара, ставшего реальностью.

Потому что да: если я считал, что провести ночь в гостиничном номере с Ривером — это плохо, то пять недель под одной крышей вдвоем наверняка повредят моему психическому здоровью.

И, что более вероятно, физическому здоровью Ривера, если тот продолжит вести себя как идиот.

— Грейди, иди сюда! — кричит тренер из коридора.

Скидывая с плеча сумку, я бросаю ее на кровать и возвращаюсь обратно.

— Да, сэр? — спрашиваю я, когда встречаюсь с его властным взглядом.

Отчасти мне хочется проявлять к тренеру гораздо меньше уважения, чем я испытываю на данный момент. Гораздо проще было бы просто уйти из команды, или даже из университета, тем самым предотвратив фактическое исполнение «тюремного» приговора.

— Ривер бывал здесь много раз, так что, если у тебя возникнут вопросы, просто спроси у его.

Я закатываю глаза и усмехаюсь.

Конечно же этот придурок бывал здесь и раньше.

Ничего удивительного. Я слышал, как Дрю и Эллиот рассказывали истории из детства — обо всем, во что они ввязывались с Тейлором и парнем по имени Ашер. Ну и куда же без Ривера.

Гребаный поцелуй в задницу.

Я бы солгал, если бы сказал, что не завидую им, как черт.

Моё детство не было таким. Без Сиены и Ромэна я бы, наверное, сошел с ума и, как Ван Гог, отрезал бы себе ухо еще до того, как мне исполнилось двенадцать.

У нас не было возможности исследовать горы или проводить время в лесу — то, чем обычно занимаются дети. Мы не попадали в затруднительные ситуации, не вызвали проблем. От близнецов, как и от меня, всегда ожидали благопристойного поведения, учитывая то, кем мы являлись.

Высшим классом. Детьми могущественных людей.

Идеальными маленькими куклами, предназначенными только для того, чтобы на них смотрели, но не слышали.

Бредни старого козла.

Тренер бросает на меня строгий взгляд, прежде чем продолжить:

— Здесь есть всё, что вам нужно, за исключением, может, пары продуктовых магазинов, если, к примеру, захочется молока или чего-то ещё. Но я полностью забил холодильник и кладовую, так что на пару недель вам хватит. Вы всегда сможете взять квадроцикл и съездить в город, если вам понадобится что-то еще.

Я лишь киваю, пытаясь смириться со своей ссылкой. На Пять. Проклятых. Недель.

Тренер сочувственно улыбается, прежде чем похлопать меня по плечу:

— Все не так уж и плохо. Поверь мне, есть вещи и похуже, чем просто уехать, чтобы прийти в себя. Вы вдвоем — отличная команда, когда не вцепляетесь друг другу в глотки. Тебе, Грейди, это нужно, если не для пользы в следующем сезоне, то хотя бы для личностного роста, — вздыхает он, потирая затылок. — Я про то, что нормальные люди не бьют друг друга, если у них какие-то разногласия. Как на поле, так и вне его.

Я знаю это, клянусь, что знаю. Тренер абсолютно прав. Но, Боже, Ривер провоцирует меня всякий раз, как открывает свой гребаный рот.

Временами я готов на всё — буквально — лишь бы заткнуть ему рот. И ударить Ленни посреди игры на тот момент казалось мне верным решением. Не могу сказать, что жалею об этом.

— Давай-ка выгрузим твои коробки, — говорит Тренер, указывая на боковую дверь.

После того, как разгружаем грузовик от всего, что привезли с собой, тренер возвращается к машине, а мы плетёмся за ним.

Я ужасно близок к тому, чтобы начать умолять: просить его забрать меня с собой, сказать, что готов уйти из команды, лишь бы не оставаться здесь. Но потом я вспоминаю о своем отце и о его любви к спорту.

Мне нужно быть стойким хотя бы ради него.

Я благодарен Риверу за то, что с момента приезда он не перекинулся со мной ни словом, за исключением их беседы с тренером Скоттом.

— Думаю, вы уже смирились, так что я поеду. Стационарный телефон работает, если мобильная связь будет плохой, но я бы посоветовал вам использовать эти недели, чтобы поразмыслить о том, почему вы здесь. Не тратьте время на чаты в телефоне или телевизор. Пообщайтесь друг с другом. Найдите что-то общее.

— И как, черт возьми, нам это сделать? — бормочу я себе под нос.

Похоже, у тренера суперслух, потому что он кивает в сторону шале, прежде чем заговорить:

— Вы могли бы начать с прогулок на свежем воздухе. Здесь есть много интересных маршрутов, и тот, что ведет к озеру Оверлук, безусловно, самый лучший. За домом находится указатель.

— Я знаю, тренер. Не забывайте, что я уже тут бывал, — ухмыляется Ривер.

Да, да, мы уже поняли. Ты тесно общаешься с тренером и его сыном. Не обязательно подчеркивать это каждый чертов раз.

— Значит, помнишь дорогу назад? Прошло уже много лет с тех пор, как вы, ребята, здесь отдыхали. — Тренер Скотт поднимает бровь, вопросительно глядя на Ленни.

Ривер ухмыляется и качает головой, отчего тренер смеется в ответ. У обоих явно есть какая-то общая шутка, но я в нее не посвящен.

— Ну, тогда, может, кто-нибудь просветит, как не потеряться среди гор и не свалиться с обрыва, если я решусь прогуляться?..

Звучит потрясающе. Просто начертите на бумажке, как пройти к ближайшей отвесной скале. Спасибочки.

Тренер качает головой и смотрит на Ривера:

— Когда парням было лет по десять, они впервые приехали сюда вместе с нами и сразу же решили исследовать лес. Теперь-то они знают его, как свои пять пальцев. Но в первый раз, когда ушли слишком далеко, они потерялись почти на два часа.

Ривер смеется:

— Я по-прежнему убежден, что всё это время знал, где мы находимся, но ваш сын считал, что мы идем в нужную сторону, пока мне не удалось убедить его в обратном.

Я морщу лоб:

— И какое отношение эта информация имеет к тому, как найти дорогу обратно... а?

Ривер закатывает глаза:

— Просто используй здравый смысл, тупица.

Тренер переводит взгляд с одного на другого:

— У вас точно всё будет в порядке? Мне не хотелось бы приехать сюда в январе и увидеть кровавую баню.

— Вы бы не задавались таким вопросом, если бы сами не заставили нас приехать, — рычу я в ответ. — Просто объясните, как выбраться из этого леса, если у меня возникнут проблемы.

Тренер вздыхает, сжимая переносицу большим и указательным пальцами:

— Это очень просто, Грейди. Если решил, что заблудился, просто следуй за рекой.

Идти за Ривером? Он это серьезно?

Мой раздраженный взгляд мечется между ними:

— Это, что, какая-то шутка, которую вы оба считаете смешной? Потому что я скорее позволю слепой женщине перевести меня через автостраду, чем пойду куда-то с Ривером²⁰.

Леннокс закатывает глаза, прежде чем оттолкнуться от перил веранды:

— Тренер Скотт говорит про настоявшую реку. А не про меня. — Его взгляд скользит мимо, чтобы задержаться на тренере. — Хотя я настаиваю на том, что, если бы в тот раз Тейлор послушал меня, мы бы вернулись намного раньше.

Тренер качает головой и издает глубокий смешок:

— Я определенно с тобой соглашусь, но не говори об этом моему сыну. Его самолюбие будет задето, поскольку он так и не научился ориентироваться в горах, хотя, считай, здесь вырос. — Рывком распахивая дверь грузовика, он прыгает внутрь и заводит двигатель: — Не поубивайте друг друга. Я не хочу объясняться потом с вашими родителями.

Ой, не переживайте тренер. Им в любом случае будет насрать.

Мы стоим на веранде, наблюдая, как грузовик проезжает по мосту через реку и исчезает в лесу, возвращаясь к цивилизации.

Поскольку я не особо жажду торчать на улице и морозить свою задницу, но определенно не собираюсь сидеть у камина и вязать гребаные свитера на пару с Ривером, то возвращаюсь в дом, желая найти убежище в своей комнате.

К счастью, Ривер выбрал одну из комнат по диагонали — ту, что находится от меня достаточно далеко.

Я начинаю открывать коробки, которые привез с собой. Ставлю первую на стол и начинаю вытаскивать материалы, которые мне нужны, чтобы начать рисовать. Я хочу как можно скорее обустроить свою импровизированную студию, нуждаясь в небольшой частичке свободы от своих мыслей и этого приставалы.

— Зачем тебе все эти коробки? Решил переехать насовсем?

И минуты не прошло, а Ривер уже торчит у порога, задавая вопросы.

Почему я не запер эту чертову дверь?

Закатывая глаза, я захлопываю крышку на коробке, в которой копался, и поворачиваюсь, одаривая Леннокса насмешливой улыбкой:

— Нет, в них по частям будет лежать твое тело, потому что и пяти недель не пройдет, как я тебя убью.

Ривер хмурит брови, глядя на пять коробок, стоящих в углу, не зная, что все они заполнены красками, холстами и листами бумаги, а затем переводит взгляд на ту, что стоит передо мной.

— Понятно, но мы находимся посреди гор, и вокруг буквально никого. Почему бы тебе просто не вышвырнуть меня на задний двор на потеху горному льву?

Ну, конечно, кто, как не Ривер, придумает лучший способ избавиться от своего же тела.

Я отрицательно качаю головой:

— Я не хочу с тобой разговаривать.

— Рейн, ты никогда не хочешь, так что…

Я мгновенно оборачиваюсь к Ленноксу, прижимая того к дверному косяку и сдавливая предплечьем горло.

— Сколько раз просил не называть меня так, — огрызаюсь я. — А знаешь, что? Не зови меня никак.

— Это сложно, учитывая, что нам торчать здесь больше месяца, — выдыхает он.

Я еще сильнее давлю предплечьем на его трахею:

— Послушай меня, Ленни. Вот как всё будет. Я останусь в этой комнате, а ты будешь там, где меня нет. — Я наклоняюсь ближе и выплевываю остальные свои требования: — Мы не будем разговаривать или что-то делать вместе. Даже не будем дышать одним воздухом. Это последний раз, когда ты стоишь на моем пороге, последний раз, когда видишь меня, и последний раз, когда раздражаешь меня своим присутствием. Всё ясно?

Ривер облизывает губы, его жест привлекает мой взгляд. Конечно же, он это замечает, и его рот расплывается в ухмылке:

— Все, что захочешь. Просто знай, что твои правила долго не продержатся, иначе ты сойдешь с ума. — Ривер с силой отбрасывает мою руку. — И, если честно, детка, это так мило, что ты считаешь, будто твой член не окажется у меня во рту еще до того, как наш отпуск закончится.

У меня на лице дергается мышца. Боже, прошло всего десять минут с тех пор, как уехал тренер, а у меня уже чешутся руки выполнить свою угрозу об убийстве и расчленении.

Но я не позволяю насмешкам Ривера захватить власть, которой тот жаждет.

Нет. Вместо этого я вышвыриваю Ленни за порог, захлопывая дверь перед его носом и запирая ее на следующие пять недель.

Глава пятнадцатая

Ривер

День второй

Внезапно я просыпаюсь от криков.

Сбитый с толку и дезориентированный, я медленно сажусь и тру руками лицо. Через мгновение, до меня доходит, что я нахожусь не в своей квартире, а в шале, куда нас с Грейди привез тренер.

Грейди.

Наверняка он сидит в гостиной и на всю громкость смотрит какой-нибудь ужастик или боевик. Лишь бы позлить меня.

Взглянув на будильник, стоящий на тумбочке, я понимаю, что уже два часа ночи. Господи, мы не пробыли здесь и суток, а Грейди уже пытается сделать всё возможное, чтобы я почувствовал себя несчастным.

Со стоном я скатываюсь с кровати и пробираюсь через комнату, ступая по холодному деревянному полу.

Черт, Киран не спит, но даже не может подбросить поленьев в камин.

Мудак.

Натянув серые спортивные штаны, толстовку с капюшоном и пару носков, я выскальзываю за дверь и направляюсь по коридору в гостиную, готовый вцепиться Грейди в глотку. Но с удивлением обнаруживаю, что там темно и пусто.

Хм. Странно.

Я знаю, что в спальнях нет телевизоров, потому что в старших классах мы с Тейлором приезжали сюда на каникулы, когда хотели покататься на сноубордах.

Так что же тогда это был за звук?

Я отмахиваюсь, направляясь к камину, чтобы взять несколько поленьев и бросить в дровяную печь в углу комнаты. Может, мое подсознание специально меня разбудило — настолько здесь адский холод, даже по меркам уроженца Колорадо.

Как только печка разгорается, я хватаю одеяло со спинки дивана и устраиваюсь, чтобы посмотреть фильм. В шале больше не холодно, но возвращаться в постель я не хочу.

Поэтому листаю Netflix, пока не останавливаюсь на новом фильме о Теде Банди. Ну, а почему бы и нет? Я люблю ужасы, саспенс и триллеры, хотя истинное удовольствие мне приносят фильмы, основанные на реальных событиях. Но, это не значит, что я решусь посмотреть «Поворот не туда» или «Хижина в лесу», учитывая, что застрял в горах без возможности выбраться.

Я не мазохист.

И если уж собираюсь застрять здесь, то, по крайней мере, сделаю это на пару с привлекательным мудаком — который ненавидит меня до глубины души — в попытке «разобраться, что же между нами происходит».

Да, да, это был сарказм.

За исключением того, что Рейн и в самом деле секс на палочке. Темные волосы, янтарные глаза и поистине феноменальные тату, покрывающие загорелую кожу рук. Я до сих пор помню ощущение, когда провел языком по строке, бегущей по правой стороне его косых мышц.

Ладно, может, я и мазохист.

Из меня вырывается разочарованный вздох.

Понятия не имею, о чем думал тренер. Конечно, мне известно, что он уже практиковал такой поход до моего появления в команде, и его тактика имела успех. Черт, тренер даже пригрозил отправить сюда близнецов, потому что они беспричинно нападают друг на друга. А поскольку у них одна и та же ДНК, хоть оба и с разными характерами, мне кажется, что это проблема сама по себе. Но, в конце концов, они ведь братья. Близнецы. У них есть особая связь, и я склонен согласиться с тем, что Бенсонам было бы полезно провести здесь какое-то время, чтобы разобраться между собой.

Но, Киран и я — совершенно другая история.

У нас нет такой сильной связи, чтобы та могла противостоять нашим ссорам. Мы едва знаем друг друга, а то, что нам известно, неимоверно раздражает.

Я ненавижу высокомерие Грейди, как будто он лучше меня только потому, что я би. Ненавижу, что он отталкивает меня и мучает по любому поводу. Я ненавижу, что Рейн отказывается принять тот факт, что не все в этом мире натуралы.

А еще я ненавижу, что он заводит меня, когда мы сталкиваемся лицом к лицу. Как напрягаются его мышцы, когда Киран занимается в спортзале, и эту невыразимую связь на поле, как будто его руки являются маяком для моих бросков.

Но больше всего я ненавижу то, что, если бы все было по-другому, я бы вообще не испытывал к нему ненависти. И даже сейчас не могу сказать точно, ненавижу ли Грейди на самом деле.

Я стряхиваю с себя тягостные мысли и пытаюсь вникнуть в сюжет фильма, или, может, немного поспать, теперь, когда не напоминаю эскимо.

Примерно через час после начала фильма, когда над Заком Эфроном, играющим Банди, идет суд, из коридора доносится такой оглушительный крик, что я подпрыгиваю.

Вскочив на ноги, я бегу по коридору к комнате Рейна, слушая его крики по ту сторону двери.

— Нет, перестань! — кричит он с явным отчаянием в голосе.

Черт, с ним там кто-то еще?

Я хватаюсь за дверную ручку и поворачиваю ее, но та заперта.

— Рейн! — кричу я и со всей силы колочу по двери, словно Киран сможет подойти и отпереть ее, если кто-то его удерживает.

Паника все нарастает, пока я продолжаю беспомощно слушать переходящие в мольбу крики:

— Пожалуйста. Пожалуйста, не надо, — всхлипывает Рейн, и этот звук разрывает мне сердце. — Я буду хорошим.

Подождите. Что?

Какой смысл говорить такое своему похитителю или убийце?

Киран… спит, что ли?

Я хмурюсь и снова стучу кулаком в дверь, желая, чтобы ту открыли. Но мои действия, конечно же, напрасны.

— Рейн, это Ривер. Ты в порядке? Поговори со мной!

Продолжаю стучать кулаками и выкрикивать его имя, отчаянно нуждаясь в его ответе.

Внезапно крики прекращаются, и я слышу предательский звук шагов по полу перед тем, как дверь распахивается.

Рейн стоит весь мокрый от пота, покрывающего его обнаженную грудь, пресс, и даже темные волосы на лбу. Мой взгляд скользит вниз к его боксерам, и мои брови взлетают до линии волос, когда я замечаю впечатляющую эрекцию.

Что за...?

— Что тебе, Ривер? — раздраженно огрызается Киран, вынуждая меня посмотреть ему в глаза. Его взгляд темный и злой, но еще я вижу в нем что-то новое. Может, страх? — Ты серьезно разбудил меня только для того, чтобы поглазеть? Потому что, клянусь Богом, если ты и дальше будешь смотреть на мой член, я воспользуюсь им и засуну тебе его в глотку. Опять.

Я стискиваю зубы, изо всех сил стараясь держать себя в руках. Но, Боже, всего несколько минут назад Рейн кричал и рыдал во сне. Подайте на меня в суд за то, что мне не все равно.

— Я услышал крики, — спокойно констатирую я. — И решил проверить, всё ли с тобой в порядке. Когда ты не ответил… — Я замолкаю, замечая, что Киран удивлённо вскидывает темные брови.

Ну и хрен с ним. Он не заслуживает моего беспокойства.

— Ты беспокоился обо мне? — усмехается Рейн. — Лучше скажи что-нибудь правдоподобное. Быстрее свиньи полетят на Марс, чем я поверю в то, что кому-то из нас не насрать на другого.

Я изо всех сил стараюсь не вздрогнуть от его слов. Мы можем быть врагами, но я не настолько жестокосердный, чтобы не волноваться о том, что с ним что-то случилось.

Киран, должно быть, все же замечает мою дрожь, потому что издает низкий невеселый смешок и качает головой:

— Я в порядке, Ривер. Иди спать, — говорит он, прежде чем захлопнуть дверь перед моим носом. Уже во второй раз.

Глава шестнадцатая

Ривер

День четвертый

Валяясь на диване в гостиной с книгой в руке, я замечаю Рейна, который мчится по коридору, напоминая размытое пятно.

С первого дня он отсиживался в своей комнате и выходил разве что отлить или перекусить. Кто знает, чем занимался Киран в своей комнате стольких часов, кроме того, что избегал меня?

Не могу сказать, что виню его. Я жажду застрять здесь на месяц так же сильно, как и он.

Ага, вот именно.

— Где горит? — смеюсь я в попытке разрядить обстановку, когда Киран чуть ли не спотыкается об собственные ноги.

Мы не говорили друг с другом с той ночи, когда он разбудил меня своими криками, по-видимому, из-за кошмара.

С тех пор, как мы здесь оказались, они снятся Грейди каждую ночь.

Я знаю, потому что последние пару дней просыпаюсь посреди ночи от его криков. И каждую ночь я хватаю одеяло и подушку, иду к комнате Рейна, сползаю по стене, сажусь и жду. Прислушиваюсь, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Жду, пока ему удастся ускользнуть от своих демонов и снова погрузиться в мирный сон. Надеюсь, что мирный.

Мой недосып дает о себе знать, но, по крайней мере, я хотя бы уверен, что Рейну ничего не угрожает.

Во всяком случае в физическом плане.

— Нигде, в этом-то и проблема, — раздраженно ворчит Киран, направляясь к камину и начиная разводить огонь.

Меня завораживают движения мышц его спины и рук под облегающей футболкой с длинными рукавами.

Почему этот ублюдок не может быть менее привлекательным?

Говорят, что все хорошие парни либо геи, либо женаты, но люди забывают упомянуть, что самые привлекательные из них всегда гомофобные засранцы.

А в нашем случае это Киран мать его Грейди.

— Нужна помощь? — киваю я на потрепанный экземпляр «1984» Оруэлла, что держу в своей руке.

— У меня есть, — ворчит Рейн, зажигая пару спичек и бросая их в кучу поленьев и газет. Вскоре огонь оживает, и по гостиной разливается тепло.

К несчастью, в первую же ночь Грейди обнаружил, что шале хоть и потрясающее, но не имеет центрального отопления, в отличие от других домов в Вейл.

Рейн хватает одеяло из корзины рядом с диваном, на котором лежу я, и кутается в него, прежде чем усесться на пол прямо перед камином.

— Боже, люди, как вы переживаете эти зимы? Я не чувствую рук.

— Не стесняйся, засунь их ко мне в трусы.

Слова вылетают прежде, чем я успеваю подумать. Со своими друзьями я пошутил бы именно так, и шутка почти всегда была бы встречена смехом.

Вот, только это ведь Рейн.

И судя по тому, как напрягается его спина, я уже готов пожалеть о том, что у меня нет фильтра.

— Что ты сейчас сказал, Леннокс?

Честно говоря, я могу отреагировать по-разному. В первом случае — извиниться и сказать, что я ничего такого не имел в виду.

А в другом…

— А что? Ты согреешь свои руки, а я буду при деле. По-моему, беспроигрышный вариант.

Черт побери, Ривер. Почему ты злишь Грейди при каждом удобном случае?

Но мне известно почему. Как ни странно, перепалки с Рейном — моя любимая прелюдия. Я бы солгал, если бы сказал, что меня они не возбуждают.

Рейн вскакивает с пола и мгновенно надо мной нависает, обеими руками заключая меня в клетку. Лицо Грейди находится так близко, что я ощущаю запах мятной пасты в его дыхании. И у меня тут же возникает желание сократить наше расстояние и прикоснуться к губам парня.

Влечение — странная штука, и то, что я испытываю к нему, опасно.

Безрассудно и глупо.

Разрушительно.

— Зачем, Ривер? Зачем ты меня все время подначиваешь, если знаешь, что всякий раз реакция будет одной и той же?

Я ухмыляюсь:

— Ты легко воспламеняешься. Как, например, сейчас. Твое пламя можно было бы направить в более полезное русло. Но я буду держать эти мысли при себе, если пообещаешь, что наградишь меня за то, что я был хорошим мальчиком.

Ощущая, что Рейн сжимает диванную подушку, я зачарованно наблюдаю, как он слегка морщится, прежде чем на его покрытом щетиной лице дергается мышца. У меня перехватывает дыхание, когда я думаю о том, каково было бы провести по ней языком, спуститься вниз по шее, и прикусить пульсирующую вену, прежде чем оставить влажные поцелуи на его груди...

Черт, теперь у меня… встал.

— Перестань меня доставать. Особенно как сейчас. Иначе пожалеешь.

— Не моя вина, что ты не можешь справиться с тем, что я сделал лучший минет в твоей жизни.

— Да ты и близко не был, — выплевывает Рейн, а его голос пронизан ядом.

Я вскидываю бровь.

— Неужели? То есть ты хочешь сказать, что не хватал меня за волосы, не трахал в мой рот, и не кончил мне в горло так сильно, что на следующий день у меня охрип голос? — Я киваю головой в притворном согласии, прежде чем продолжить. Мои слова истекают сарказмом: — Окей. Как скажешь.

— Этого никогда…

— Не было? Да, да, я помню. — Из меня вырывается ехидный смешок. — Почему ты просто не можешь принять этот факт? Ну отсосал тебе чувак, и что? Тебе же понравилось…

Рейн раздраженно встает с дивана:

— Ты мне не нравишься, не говоря уже о том, что ты сделал со мной в раздевалке.

Ну. Какой. Же. Ты. Лжец.

Закатывая глаза, я встаю и смотрю ему в лицо:

— Уверен, что нравлюсь тебе гораздо больше, чем ты готов признать.

— А я уверен, что у тебя бред сумасшедшего, и ужасаюсь, что тренер оставил меня с кем-то, у кого явно беда с головой.

— Уж лучше быть сумасшедшим, чем чувствовать себя настолько неуютно в своем теле, что приходится постоянно лгать о том, что тебя влечет к кому-то своего же пола. — Я практически вижу, как из ушей Грейди валит пар. Да, похоже, мне удалось его довести. — На самом деле, — продолжаю я, — уверен, что настоящая проблема в том, что ты тоже би. Просто не желаешь это признавать. Как там говорилось: «дама слишком щедра на уверения»²¹.

Черт, я сегодня точно доиграюсь.

Опять.

— Так, все, — бормочет Рейн, протискиваясь мимо меня в коридор. Видимо, опять сбегает в свою комнату.

Отпустить его и радоваться своей победе?

Да ни за что.

Я бросаюсь вслед за этим мудаком, но, когда добираюсь до его двери, она уже захлопывается. Дергая ручку, я обнаруживаю, что та заперта.

— Впусти меня, Рейн, — рычу я, начиная колотить кулаком по дереву.

— Кажется, я просил тебя не называть меня так.

Ага. Точно. Но все, чего добился — выдал мне оружие против самого себя же.

Я игнорирую его вопрос:

— Просто посмотри правде в глаза. Ты не можешь сбегать и прятаться от меня целый месяц. И особенно не от правды о своем гендере.

Рев Кирана приглушает закрытая дверь:

— Ну все, Ленни, теперь ходи и оглядывайся!

Я усмехаюсь, прежде чем крикнуть в ответ:

— Можешь попробовать. В отличие от тебя я никогда не был трусом!

С другой стороны раздается хлопок и удар кулаком по стене.

Похоже, я задел Кирана за живое.

Удовлетворенный его маленьким срывом, я разворачиваюсь и направляюсь в общую ванную. Мне отчаянно нужно подрочить, чтобы освободиться от желания, вызванного нашим маленьким танго. Раздеваясь, я включаю воду в душевой кабине.

Тренер, возможно, упустил некоторые базовые потребности, такие, как центральное отопление, но он определенно компенсировал свой промах с помощью чумового дизайна ванной. В ней установлена душевая кабина со стеклянной перегородкой и дверью, отделяющей остальную часть комнаты, полом, выложенным речным камнем в виде мозаики, как и одна из стен. Она контрастирует с гладкой плиткой соседних стен с прикрепленными к ним душевыми насадками. Их две, и вода льется с обеих сторон.

Достав телефон, я включаю динамик, и ванную заполняют звуки «Hard Feelings» Palisades.

Какая ирония.

Проверив температуру воды, я переступаю через порожек и оказываюсь под струей, закрывая за собой стеклянную дверь.

Затем позволяю воде каскадом стекать по своему телу, обдавая волосы и кожу, прежде чем взять гель для душа из маленькой ниши в стене. Как раз в тот момент, когда я намыливаю руки, до меня доносится звук хлопнувшей стеклянной двери.

Но, прежде чем понимаю, что происходит, Рейн сильно прижимает меня к стене, используя вес своего тела, чтобы удержать меня на месте. Зрение расплывается, и я понимаю, что от его толчка ударился головой о стену. Грубый материал оцарапал мою кожу, и я уже чувствую, как кровь стекает с моего разбитого лба.

Но не успеваю сформулировать даже мысль, не говоря уже о плане, как вырваться, когда Рейн сжимает мои ягодицы и широко их раздвигает, прижимая к стене еще сильнее.

И хотя я понимаю, что происходит, совершенно не готовлюсь к тому, что Грейди возьмет меня жестко и быстро.

Я делаю резкий вдох сквозь стиснутые зубы и выдыхаю с шипением.

Первое, что я чувствую, это дискомфорт, за которым следует тысяча острых ножей. Когда дело доходит до секса, это не те ощущения, к которым я привык. И нормальный человек подготовил бы своего партнера, а не засунул бы свой член ему в задницу на сухую. Это элементарная вежливость.

Вопреки распространенному мнению вода не заменяет смазку.

И интуиция подсказывает мне, что Рейн прекрасно об этом знает.

Он обхватывает меня рукой, прижимая ее к моему горлу — его предплечье находится вплотную к коже, между долиной моих грудных мышц. Хватка Кирана достаточно сильна, чтобы стиснуть мои дыхательные пути, но не до такой степени, чтобы я задыхался.

Не то чтобы это имело значение, потому что я все еще не могу дышать от шока и боли из-за его члена внутри.

Мои легкие отчаянно нуждаются в воздухе, когда Рейн начинает двигаться и скользит до тех пор, пока полностью не оказывается во мне, прижимаясь бедрами к моим ягодицам. От этого трения боль внутри лишь растет. С таким же успехом Киран мог бы разорвать меня пополам.

— Возьми смазку, — задыхаюсь я, мой голос напряжен от его хватки на моем горле и атакующей меня боли.

— Иди на хер, — рычит Рейн мне в ухо, толкаясь ещё раз, а затем и другой.

Если бы не пронзающая меня агония, моей первой репликой стало бы: уже там. Но вместо этого с моих губ срывается болезненный стон, и я выдыхаю мучительное «пожалуйста».

Киран выходит из меня и тянется к гелю для душа, все еще обхватывая пальцами мое горло. В этот момент его рука на моей шее — единственное, что удерживает меня в вертикальном положении. Мои колени дрожат, а мука и ярость с удвоенной силой терзают тело и разум.

Несколько мгновений спустя я ощущаю, как Рейн снова прижимается к моим ягодицам. Он входит в меня, и я вздрагиваю от мучительного вторжения из-за того, что в первый раз Грейди не использовал смазку. От мыла начинает жечь еще больше, и я сильно прикусываю губу. Жжение прекращается только после того, как Рейн полностью в меня входит.

Боже, он просто огромен.

Понятно, что я уже знал об этом, после того как несколько недель назад его член побывал у меня во рту.

Но такого размера у меня еще не было, и кажется, будто меня разрывает пополам.

— Руки на стену. Приготовься. — Слова Рейна звучат как приказ, и я немедленно повинуюсь, благодарный за то, что на этот раз он дает мне время привыкнуть, прежде чем снова начать двигаться.

Мой сфинктер горит, когда от движения мыло попадает в ранки. Даже в первый раз мне не было так больно.

Я стискиваю зубы и меняю позу, раздвигая ноги немного шире в надежде немного облегчить дискомфорт. Рейн пользуется моментом, чтобы обхватить меня рукой за бедро, используя его и хватку на моей шее, как рычаг, чтобы войти в меня еще глубже. Его толчки жесткие и восхитительно медленные.

Я никогда не испытывал такого раньше.

Через минуту или две боль уступает место удовольствию, и я начинаю двигаться вместе с Кираном, прижимаясь к нему с каждым толчком. Вскоре наши тела становятся скользкими от смеси воды и пота. По моим венам течет вожделение, а член невероятно тверд.

Мне настолько хорошо, что я ненавижу это ощущение.

Нужно было вырваться из хватки Рейна, оттолкнуть в попытке получить хоть какой-то контроль над ситуацией. Но подчиняясь ему в эту минуту и позволяя делать со мной всё, что заблагорассудится, я завожусь еще сильнее.

Рейн издает стон и начинает трахать меня быстрее, сжимая мое горло так сильно, что перед глазами появляются черные точки, но затем ослабляет хватку, когда мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

Его горячий рот скользит по моей шее и плечам, прежде чем прикусить трапециевидную мышцу. Сильно. Его зубы пронзают кожу, и я задыхаюсь, когда чувствую, как Рейн слизывает смесь воды и крови, скопившуюся на моем плече.

Из меня вырывается еще один стон, вызванным удовольствием и болью.

— Я знал, что тебе понравится грубо, — ворчит Рейн, двигаясь быстрыми, но плавными движениями и врываясь в меня без остатка.

Боже, как же хорошо.

Жгучая боль от его первого толчка давно прошла, сменившись блаженством от каждого трения длины о мою простату.

Мой собственный член такой твердый, что может взорваться. Я всхлипываю, нуждаясь в большем контакте. Мое тело просит внимания.

Зная, что Рейн не поможет мне с моей нуждой, я опускаю одну руку, чтобы погладить себя, но Киран замечает это и начинает толкаться в меня сильнее. Мне приходится опять опереться на стену, чтобы хоть как-то сохранить равновесие. Либо так, либо я снова уткнусь лицом в грубые камни.

Рейн наклоняется вперед, его горячее дыхание обдувает мою шею и ухо, когда он крепче сжимает мое горло:

— Всё так, как ты себе представлял, а, Рив? Что я быстро и жестко трахаю тебя сзади? — Его насмешки заводят меня еще больше.

Черт, мне нужно, чтобы Рейн прикоснулся ко мне, трахнул сильнее, хоть что-нибудь, что поможет мне кончить.

— Да, — выдыхаю я, двигая бедрами назад, встречая толчок за толчком и отчаянно желая освобождения.

— Приятно слышать. Но не ошибись на мой счет. Тот факт, что мне не нужно смотреть в твое лицо, когда я вжимаю тебя в стену — лучшая часть этой твоей маленькой фантазии.

Его слова похожи на ушат ледяной воды, окатывающий меня с головы до ног. Желание и нарастающий оргазм быстро рассеиваются, оставляя лишь тупую боль.

Вот ведь мудак. Использует мои же слова против меня.

Рейн, должно быть, понимает, что я собираюсь резко ему ответить, потому что давит на мою трахею своей ладонью, фактически вынуждая меня замолчать до того, как я успеваю издать хотя бы звук.

Толчки Кирана становятся разрозненными, и могу с уверенностью сказать, что он близок к кульминации. Я готов позволить ему использовать себя как надувную куклу, которую он явно во мне видит, но внезапно Рейн отстраняется, разворачивает меня и, не убирая руку с моей шеи, заставляет опуститься на пол.

Мои колени хрустят, падая на неровный каменный пол, отчего я вздрагиваю. Но, прежде чем успеваю подумать, вздохнуть или возразить, одной рукой Рейн хватает меня за мокрые волосы, а другой открывает мне рот и с силой толкается внутрь. У меня срабатывает рвотный рефлекс, когда головка попадает мне в горло. Я знаю, что Кирану нравится это, но пошел он. Я не собираюсь доставлять ему такое удовольствие.

Грейди обхватывает мою голову руками и начинает трахать меня в рот. Его член входит и выходит из моего горла. Я чувствую, как он пульсирует на моем языке прямо перед тем, как горячие струи спермы начинают стекать вниз по горлу.

Я глотаю каждую каплю, потому что у меня нет иного выбора, и испытываю к себе ненависть за то, что позволил такому случиться. За то, что все зашло так далеко.

Почему наши отношения такие?

Никогда в жизни я бы не подумал, что парень, с которым мы познакомились в первый день тренировки на поле, окажется таким садистом. Я никогда не желал найти врага в его лице, так же как никогда не хотел начинать с ним эту битву характеров.

И все потому, что я би?

Рейн вырывается из моего рта и тут же отворачивается. Не обращая на меня никакого внимания, он начинает споласкивать свой размягчающийся член.

Я отвожу от него взгляд и с отвращением смотрю на пол, замечая розовый оттенок воды на полу.

Черт, я все еще истекаю кровью.

Откуда она — понятия не имею.

Я провожу рукой по лбу и плечу, и мои пальцы окрашиваются в ярко-красный.

Закипая от злости, я перекатываюсь с колен и сажусь, тут же морщась от боли.

Черт. Не думаю, что хоть какая-то частичка меня осталась нетронутой.

Я до сих пор чувствую Рейна повсюду, понимая, что этот натиск и был его целью.

— Ненавижу тебя, — уныло бормочу я, и не зная, то ли это суровая правда, то ли величайшая ложь в моей жизни.

— Возможно. Но это не значит, что ты не позволишь мне трахать тебя каждый день недели и дважды по воскресеньям, если я того захочу. — Он так и не смотрит на меня. Просто ополаскивает свой член и пресс, прежде чем выключить воду.

Черт.

Мне кажется, будто Рейн пробрался в мое сознание в поисках самых плохих мыслей и изо всех сил пытается вытащить их на свет, в надежде, что я буду греться в лучах собственного позора.

Вот только у меня нет причин стыдиться.

Я не лгу себе. Мне нравится спать как с мужчинами, так и с женщинами. И да, иногда я люблю побыть снизу. Простата ведь создана не просто так, и тот, кто не пользуется ей, впустую тратит дар божий.

Но этот опыт?

Он вышел за рамки взаимного удовольствия.

Рейн вел себя подло, жестоко и унизил меня... самым ужасным образом.

Никогда в жизни так со мной не обращались.

До этого дня.

Но, даже зная это, я все равно позволил бы себя трахнуть, если бы он попросил. Какой ужас.

Я ничего не могу поделать с тем, что мое тело жаждет Кирана, даже пусть мои разум и душа разрываются всякий раз, когда он обижает или использует меня.

И все же произошедшее в душе стало лучшим сексуальным опытом в моей жизни. Я никогда в жизни не испытывал такой эйфории.

Рейн открывает дверь кабины, чтобы выйти, и с грохотом закрывает ее за собой. Он всё еще на меня не смотрит, и из всего, что произошло между нами, именно это больше всего меня бесит.

Тот факт, что мне не нужно смотреть в твое лицо, когда я вжимаю тебя в стену — лучшая часть этой маленькой фантазии.

Мое тело дрожит от ярости и негодования. Во мне закипает жажда мести, и у меня нет никакого желания ее останавливать.

Я пристально наблюдаю за Кираном, пока тот оборачивает полотенце вокруг талии с выражением безразличия на лице, прежде чем открыть дверь ванной, и позволяю словам угрозы сорваться с моих губ — каждое из них звучит достаточно громко, чтобы Грейди не пропустил ни единого:

— Не заблуждайся на мой счет, Рейн. Я заставлю тебя сожалеть об этом до самой смерти. Не знаю, когда и как, но это обязательно произойдет. Просто запомни мои слова. Эта боль стоит того, чтобы рано или поздно ты встал передо мной на свои блядские колени.

Киран не оборачивается. Не отвечает.

Я знаю, что он никак не отреагирует. Не тогда, когда выиграл эту битву.

Но я его предупредил.

Наша война только началась.

Я жду щелчка двери, прежде чем прислониться к стене и разреветься.

Глава семнадцатая

Киран

День четвертый

Прижимаясь спиной к двери своей спальни, я опускаюсь на пол и обхватываю голову руками.

Что я натворил?

Глава восемнадцатая

Ривер

День седьмой

Три дня.

Прошло три дня, а я все еще чувствую последствия натиска Рейна на мои тело и душу.

Не знаю, какая боль мучает меня сильнее: физическая или эмоциональная.

Но, что самое худшее?

Я не могу перестать о нем думать.

Даже лежа на диване в гостиной и читая «451 градус по Фаренгейту», я обнаруживаю, что мой разум дрейфует к мыслям о Рейне.

О чем он думает? Сожалеет ли о том, что сделал?

Оставив меня в душе, Киран ушел в свою спальню и не выходил оттуда больше суток. По крайней мере, в этом я был уверен. Как будто Рейн ждал, когда я уйду гулять, спать, или еще куда-то, прежде чем поесть или сходить в туалет.

За все эти три дня я видел его лишь мельком — темную фигуру, исчезающую в коридоре.

Но, в данный момент, я даже испытываю благодарность. Игнорировать друг друга, хоть это и не продлится долго, предпочтительнее, чем постоянно находиться лицом к лицу, готовые сорваться в любую секунду.

Меня уже тошнит от постоянной настороженности всякий раз, когда мы оказываемся в одной комнате. Такое чувство, что после всего, что случилось в душе, станет только хуже.

Чертов. Душ.

Жестокость Кирана не знала границ с тех пор, как он узнал о моих предпочтениях. Я уже привык к этому, почти онемел. Он был не первым человеком, который ненавидел или избегал меня из-за того, что я би. В какой-то момент пришлось стать толстокожим, так что все грубые высказывания просто соскальзывали с меня, лишь придавая сил.

Именно так и было с Рейном. С его стороны сыпались оскорбления и тычки в попытке причинить мне боль. Однако, за все это время парень так и не добился успеха.

Но, после того, что случилось в душе? Рейн вышел за рамки.

В моей голове крутится слово «изнасилование», но в глубине души я знаю, что мог бы остановить его, если бы желал.

Но я не желал. Я этого хотел. Его.

Киран Грейди совсем не прост. Я осознал это за месяцы нашего знакомства.

Жестокий. Конфликтный. Отравляющий. Да, безусловно.

Но насильник? Нет, в это я отказываюсь верить.

Но, тем не менее, продолжаю ненавидеть себя за противоречивые эмоции, переполняющие меня всякий раз, когда я вижу, слышу, думаю, прикасаюсь или ощущаю его запах.

Потому что для Кирана Грейди есть только одно определение.

Мой враг.

***

Рейн — первый, кто решает пойти на контакт. Когда речь заходит о Грейди, если мне и есть чем гордиться, так это тем, что даже из-за его злобы я не поддаюсь окружающему нас молчанию.

Мне осталось страниц тридцать до конца книги, когда он спускается в холл и выглядит, осмелюсь сказать...бодрым?

Ладно, это неправда. Просто менее задумчивый, чем обычно.

Его волосы слегка влажные после душа. Киран одет в черную толстовку и джинсы, а в руках держит рюкзак. Я смотрю, как он надевает ботинки и куртку, избегая смотреть мне в глаза.

Вернувшись к книге, я слышу знакомый звук открывающейся дверцы холодильника и воды, наливаемой в стакан.

Еще пара минут, и Киран решает нарушить молчание:

— Я собираюсь поехать в город и купить кое-что в магазине. Тебе что-нибудь нужно?

Взглянув на него через спинку дивана, я впервые за три дня встречаюсь с ним глазами. Золотистый взгляд ничего не выдает, как и обычно, когда Киран носит маску, но сегодня кажется, что он немного мягче.

Могу только надеяться, что это признак ощущения вины.

— Не думаю, но спасибо, — отвечаю я.

По крайней мере, Грейди вежлив...

Но тут вспоминаю кое о чем.

Я слышу скрип открываемой двери, поэтому опираюсь на спинку дивана и кричу, прежде чем Рейн успевает выйти наружу:

— Слушай, а можно мне поехать с тобой?

Он останавливается на пороге и смотрит на меня:

— Наверное, но сидеть будешь сзади.

Закатив глаза, я хватаю свои ботинки, надеваю их и набрасываю куртку, прежде чем последовать за Кираном в сарай, где находится наше единственное средство передвижения.

Он легко заводит мотор, выезжая из сарая, который я следом закрываю. Перевожу взгляд на маленькое сиденье позади Рейна — туда, куда я должен сесть.

— Ну, ты идешь или нет? — огрызается Киран.

Закусив губу, я ступаю на подножку и перекидываю ногу через сиденье. Изо всех сил стараясь держать дистанцию, я вцепляюсь в опору сзади, но, когда мы начинаем съезжать с горы, всё время соскальзываю вперёд. И, тем не менее, всё равно пытаюсь сидеть от Грейди подальше, изо всех сил стараясь держаться за решетку. От усилий мышцы рук начинают ныть.

После того, как я соскальзываю и подтягиваюсь назад еще примерно пятьдесят раз, Рейн тянется и сжимает рукой мое колено, оглядываясь на меня через плечо.

— Ради бога! Просто схватись уже за меня! Я устал от того, что ты постоянно толкаешь меня в зад, — кричит он, перекрывая рев двигателя.

Ой, сколько всего можно на это ответить.

Но я всё же молчу.

Сделав глубокий вдох, я разгибаю пальцы, отстраняясь от решетки, и обнимаю Рейна за талию. Я отчаянно пытаюсь не думать о том, как приятно ощущать его спину, даже с пустым рюкзаком между нами, или, как мои пальцы зудят, чтобы скользнуть под куртку и толстовку Рейна в поисках гладкой и теплой кожи.

Клянусь, что сдерживаю себя изо всех сил.

Последнее, что мне нужно — чтобы мы попали в аварию.

После получасовой поездки из-за ветра мое лицо и руки просто онемели, потому что глупый я и не подумал надеть перчатки, прежде чем последовать за Рейном на улицу.

Киран заглушает мотор. Соскальзывая с заднего сиденья, я замечаю, что мы стоим прямо у «Уолгринса».

— Можешь купить всё, что есть в этом списке, пока я схожу в магазин через дорогу?

— Конечно, — говорю я, забирая у него список и просматривая его.

В нем ничего необычного: молоко и другие продукты. Когда я оглядываюсь, то вижу, что Киран направляется через улицу к паре маленьких магазинчиков.

Ну, ладно.

Я поворачиваюсь и вхожу в магазин, направляясь мимо кассы к продуктовому отделу и быстро собирая продукты по списку. Как только выполняю задание, то беру предмет, который хотел купить для себя, прежде чем направиться к кассе.

Расплатившись, я выхожу с пакетом и галлоном молока, наблюдая, как Рейн с пустыми руками идет ко мне на встречу.

Странно.

Он протягивает руку, хватает молоко и засовывает его в рюкзак, который ставит на сиденье квадроцикла.

— Тебе придется надеть его на обратном пути, если только не хочешь всю дорогу прижиматься к бутылке молока и остальному, что ты там купил, — говорит Рейн, забирая у меня из рук пластиковый пакет и быстро заглядывая внутрь.

Внезапно он замирает, а его плечи напрягаются.

Черт.

Когда его глаза встречаются с моими, они полны ярости, и я замечаю, что Киран покраснел. У него практически идет пена изо рта, настолько он зол.

Ой-ой.

— Презервативы и смазка? Ты издеваешься надо мной, что ли? — Его голос наполнен презрением и ядом, когда Грейди делает хищный шаг в мою сторону. — Что за херня, Ривер?

— Мы оба взрослые люди, — говорю я сквозь зубы, гнев начинает брать надо мной верх, но я отступаю назад, прислоняясь спиной к стене. — В следующий раз, когда захочешь перепихнуться, я предпочел бы иметь под рукой чертову смазку и презервативы, а не ходить с ссадинами, вот почему принял некоторые меры предосторожности.

Киран врезается в меня всем телом, прижимая к стене:

— И во что же, по-твоему, все это выльется? В какую-нибудь хрень типа Горбатой Горы? У меня для тебя новость, Ленни. Мне не нравятся члены. Так что сделай нам обоим одолжение и выкинь эти мысли из своей башки, пока я не ударил по ней кочергой.

Его слова вырываются рычанием, но я не отступаю. Ни в коем случае. Не в этот раз.

Рейн — лжец. И мы оба об этом знаем.

Честно говоря, я понятия не имею, в чем его проблема, но такое чувство, что на самом деле это не из-за меня. Я просто принимаю на себя весь удар.

Тем не менее, на данный момент, Киран заходит слишком далеко. Быть бисексуалом — еще не конец света. Не в наше время.

Но по какой-то причине этот факт пугает его до чертиков.

— Давай называть вещи своими именами, Грейди. Я бисексуал, и ты тоже. Может, наконец, возьмёшь себя в руки и просто признаешь это? Потому что гетеросексуал не сует свой член в задницу другого мужчины и не трахает его рот так, словно завтра наступит конец света. — Мой взгляд пробегает по лицу Кирана, впитывая его ярость. — И вдобавок ко всему, открою тебе один маленький секрет. Хотя сейчас я, возможно, и приперт к чертовой стене, но вся власть в моих руках.

Из-за нашего противостояния я снова тверд как камень, а по жару и шоку, вспыхивающих в глазах Рейна, становится ясно, что он тоже это чувствует. Воспользовавшись его мгновенным ошеломлением, я хватаю парня за куртку, разворачиваю его и прижимаю к стене.

Киран прерывисто дышит, когда я встречаюсь с ним взглядом. В его глазах бушует битва эмоций. Я вжимаюсь пахом о бедро Рейна и испытываю восторг, когда чувствую, что он отвечает мне тем же.

— На самом деле все очень просто. Я привлекаю тебя, и неважно, что ты этого не желаешь. Можешь ненавидеть себя, быть не в состоянии справиться с этим знанием, но не заблуждайся на наш счет, детка. Ты не сможешь долго бороться со своим желанием, потому что я не позволю.

Рейн извивается под моим пристальным взглядом, и я ухмыляюсь, полностью осознавая, что на моих щеках красуются ямочки. Когда Киран смотрит на них, а затем переводит взгляд на мои губы, я знаю, что теперь будет по-моему. Положив одну руку на стену рядом с его головой, я просовываю другую между нами и обхватываю его эрекцию, скрытую под джинсами.

Она большая, длинная, идеальная.

Словно была создана только для меня.

Я глажу Кирана сквозь грубый материал, наслаждаясь формой даже под слоями одежды. Я бы солгал, если бы сказал, что не умираю от желания расстегнуть молнию и взять его в рот. Если бы сейчас был вечер, я бы поступил именно так.

Похоже, эксгибиционизм это моё.

Я так возбужден, что мне больно, поэтому потираюсь пахом о бедро Рейна, чтобы облегчить нарастающее желание. Мой рот встречается с его подбородком, и я начинаю прокладывать дорожку из поцелуев к уху, а затем вниз по горлу.

А затем кое-что происходит.

Меня изумляет не шипение, которое доносится сквозь стиснутые зубы Кирана, и не стон, вырывающийся у него из груди. Он двигает бедрами в такт скольжению моей ладони, а значит, моя теория была верна с самого начала.

Рейн нуждается во мне так же отчаянно, как и я в нем.

Усмехаясь Кирану в шею, я издаю тихий смешок, прежде чем приблизить свой рот к его уху, продолжая поглаживания рукой.

— Я полон решимости снова прикоснуться к тебе губами. К твоей груди. Твоим бедрам. Твоему члену. Я так сильно тебя хочу, что схожу с ума, — заявляю я, покусывая мочку Рейна. — Не могу дождаться, когда ты окажешься в моей власти. — Мой язык скользит по раковине его уха. — Я не шутил, когда сказал, что поставлю тебя на колени. И когда это случится, мой член будет у тебя в горле. А ты знаешь, что так и будет. Рано или поздно.

Киран издает стон, когда мои пальцы впиваются в ткань — настолько сильно я сжимаю его длину.

Черт.

Этот звук забирается мне под кожу, направляясь прямо на юг. Я ужасно близок к тому, чтобы кончить штаны, как подросток.

— А когда трахну и прольюсь в тебя, наступит твой конец. Ты никогда не захочешь никого другого. Клянусь…

Отстраняясь, я обнаруживаю, что Рейн стоит с закрытыми глазами, прислонив голову к стене. Выражение на его лице — чистое блаженство, которое говорит о том, что парень близок к оргазму.

Как я и хотел.

— Просто знай, что я не стану ничего делать, пока ты не будешь меня умолять. — Наклоняясь, я убираю руки с его паха и обхватываю его лицо своими ладонями. Киран протестующе стонет, его глаза распахиваются, чтобы встретиться со мной взглядом. Я прижимаюсь к нему еще сильнее — наши члены скользят друг о друга, вызывая восхитительное трение. — Потому что, детка, в отличие от тебя, я не беру людей силой.

Наши губы так близко, что я испытываю искушение поцеловать Кирана. Но знаю, что, если поцелую его, есть огромный шанс, что мудак уедет без меня. А это совсем не тот риск, на который я готов пойти.

Отстраняться от Рейна, всё равно что оторвать себе руку, но это всё, что ему достанется.

Пока он не поймет, что наше поле для битвы не такое ровное, как ему бы хотелось. Рейн не превосходит меня силой и не может унизить, а потом сбежать.

Больше нет.

Пришло время напомнить ему об этом.

Отстраняясь, я впиваюсь в Кирана взглядом. Его глаза фокусируются на мне, превращаясь в озера застывшего янтаря.

Он даже не оглядывается, когда проносится мимо, запрыгивая на квадроцикл и поворачивая ключ в зажигании. Я почти ожидаю, что он уедет, поэтому меня удивляет фраза, которая слетает с его губ:

— Садись, поехали домой.

Глава девятнадцатая

Киран

День девятый

Я снова отсиживаюсь в своей комнате.

Да, да. Очень по-взрослому.

Но я не могу сейчас находиться рядом с Ривером, не желая сорвать с него одежду и трахнуть сзади.

Ну, или в рот.

Опять.

Подойдет любой вариант, и это хреново.

Меня не привлекают парни, не говоря уже о том, чтобы засунуть свой член в любого из них.

Но Ривер, похоже, является исключением.

Вот почему я заперся в своей комнате, рисуя или читая, чтобы скоротать время. Только так у меня получается снять напряжение. Я начинаю понимать, почему Рапунцель презирала быть запертой в башне.

По крайней мере, компанию ей составляла ящерица, а не сексуальный квотербек, от которого приходилось прятаться. Хотя у меня такое чувство, что девчонка без слов бы согласилась на обмен.

А что, это идея...

Теперь всё, что нужно сделать, это найти возможность закинуть Ривера в башню и стащить маленькую ящерицу, не попавшись...

Боже...

Я точно схожу с ума, раз придумываю способы похитить мультяшного хамелеона.

Нужно выбираться отсюда. Прямо сейчас.

Приложение на телефоне показывает, что на улице четыре градуса тепла, а воздух благоухает.

Дабезразницыблядь.

Я с радостью позволю своим яйцам превратиться в кубики льда, чем останусь запертым в этой комнате еще хоть на минуту.

Запихивая акварель, кисти и блокнот в рюкзак, я готовлюсь к побегу. Хотя бы ненадолго.

Выходя из спальни, я тихо закрываю за собой дверь и молюсь, чтобы Ривер находился в своей комнате, а не в гостиной. Когда прохожу мимо его двери, то улавливаю отчетливые звуки песни «Crazy», From Ashes To New.

Я ухмыляюсь, потому что для Ривера это точно песня недели, учитывая, сколько раз я слышал ее за последние дни.

По крайней мере, не я один чувствую себя безумцем.

Одевая зимнюю куртку и обуваясь, я бросаю в рюкзак противоскользящие шипы, в добавление к одеялу и бутылке воды. В моих планах отправиться к озеру, которое, по словам тренера, находится недалеко.

Вставляя наушники в уши, я быстро нахожу ту же песню, которую слушал Ривер. Признаться, у парня хороший вкус.

Я двигаюсь ровным шагом под музыку, следуя хорошо заметной тропинке, которая начинается прямо за шале, у реки. От свежего воздуха и песни меня переполняют эндорфины. Я иду пешком чуть меньше получаса, прежде чем добраться до смотровой площадки озера, которое, как и обещалось, стоило крутого подъема.

Тренер не ошибался.

Голубое озеро заледенело в чаше окружающих гор. Их зазубренные скалистые вершины кажутся величавыми в сочетании с заснеженными соснами и тишиной полудня.

Я совершенно один.

И чувствую это.

Неприятно признавать, но мне бы хотелось, чтобы Ривер стоял рядом, и я мог бы поделиться с ним своим восторгом.

Стряхнув с себя эту мысль, я расстилаю одеяло на бревне и достаю все необходимое для рисования.

Я знаю, что не смогу отдать должное развернувшейся передо мной картине.

Не потому, что сомневаюсь в себе или в своем мастерстве, когда дело доходит до искусства. Просто вид непередаваемо прекрасен.

На какое-то время мне удается раствориться в музыке и стоящей передо мной задаче, позволяя своей руке хоть ненадолго освободить разум от беспокойства.

Рисуя озеро, я подбираю самый насыщенный оттенок воды, и мне вспоминается пара глаз, цвет которых подходит почти идеально.

Те глаза, не только голубые, как альпийское озеро, но и такие же глубокие. И они пленяют вдвойне.

Глаза Ривера.

Черт.

Сделав резкий глоток холодного воздуха, я вздыхаю.

Даже когда Ривера нет рядом, ему удается проникнуть в мои мысли. Как будто я никогда не смогу от него ускользнуть. И неважно, сколько миль нас разделяет.

Прежде чем успеваю это осознать, мои мысли возвращаются к тому дню, когда Ривер прижимал меня к стене магазина.

Меня поражает его стойкость. Даже после всех гадостей, которые я изверг, Ривер не сдается.

Даже когда я ставлю его в уязвимое положение, он изворачивается, демонстрируя свою силу.

Ривер постоянно так делает. Я не ожидаю от него ничего, кроме противостояния. Если бы на месте Леннокса был кто-то другой, я бы уничтожил их по щелчку пальца за то, что они посмели бросить мне вызов.

Но не Ривера.

По какой-то причине меня заводит… его неповиновение.

Что, к сожалению, хорошо ему известно. Леннокс и раньше бросал мне вызов.

И то, как он сверлил меня своим аквамариновым взглядом, пока гладил мой член, сказало мне обо всем.

Ривер почти до меня добрался. Мы оба это знаем.

Я горжусь тем, что держу себя в руках. Тем, что знаю, когда нужно выйти из игры. Имея все карты на руках, я просто жду подходящего момента, чтобы позволить им разыграться.

Но, в тот момент, когда я открыл глаза и увидел его пристальный взгляд, устремленный на мои губы, чуть не потерял над собой контроль.

Он практически слетел, и я стоял, ожидая, когда же Ривер бросит мне вызов, попытается взять надо мной верх.

Но что самое худшее?

В тот момент я жаждал, чтобы он это сделал. Показал мне свое неповиновение.

Поцеловал меня.

***

Солнце уже опустилось за горизонт, но я не могу заставить себя вернуться в тот богом забытый дом.

Обратно к нему.

Тем не менее, ловлю себя на том, что собираю вещи, бросаю их в рюкзак и иду обратно тем же путем, что пришел. Единственный признак тропы — это одинокие следы, которые служат доказательством моего путешествия на вершину.

Когда в поле зрения появляется шале, я вижу, что в гостиной горит свет, сигнализируя о том, что Ривер, должно быть, находится там. Наверное, устроил засаду, ожидая, когда же я переступлю порог. Какой сюрприз.

Я поднимаю взгляд, замечая черный дым, который поднимается из трубы и исчезает в сумеречном небе. Он наводит меня на мысль о дровах.

Мы здесь уже девять дней, и ни один из нас не прикасался к ним, не говоря уже о том, чтобы отнести их в гостиную и уложить возле камина или дровяной печи. А так как я отчаянно не желаю возвращаться, то решаю использовать этот шанс как передышку от Ривера и ядовитой атмосферы шале.

Распахнув дверь сарая, я начинаю хватать куски дерева, сложенные у стены. Приятно видеть, что у тренера хватило предусмотрительности положить дрова в сарай, а не оставить снаружи, как сделало бы большинство людей. На земле лежит фут снега, если не больше, и искать под ним дрова превратилось бы в тот еще кошмар.

Как будто застрять здесь на месяц с Ривером — сам по себе не кошмар.

— Нужна помощь? — доносится голос Леннокса, и я мгновенно напрягаюсь.

Черт!

Мне нужно всего пять минут, чтобы он не пытался... Что? Что-нибудь сделать? Поговорить со мной? Запугать меня? Вынудить меня трахнуть его? Трахнуть меня?

— Сам справлюсь, — отвечаю я, разворачиваясь и направляясь обратно к двери.

И, конечно же, в истинной манере Ривера, он ни хрена не слушает, потому что тут же подходит к штабелям дров и собирает их в охапку.

Ладно. Пусть поможет. Леннокс ни за что не потащит всё остальное. Я могу просто оставить вещи внутри и сделать еще несколько ходок, чтобы взять передышку.

От него.

Когда я возвращаюсь в ночь после того, как сложил кучу поленьев рядом с камином, то чувствую, что Ривер снова следует за мной.

Мои коренные зубы, наверное, треснут к тому времени, как мы покинем это проклятое шале, учитывая, насколько часто я стискиваю зубы.

Что мне не нравится больше всего, так это то, что Ривер и в самом деле хороший парень. Приятный до ужаса. Даже несмотря на то, что постоянно донимает меня и угрожает местью после сцены в душе. У него есть все основания заставить меня таскать дрова в одиночестве, но Ривер этого не делает. Потому что он хороший парень.

И я не могу этого вынести.

— Я справлюсь, Леннокс, — кричу я ему через плечо, быстро топая обратно к сараю и складывая в охапку еще дров.

И уже стою в дверях сарая, когда он подходит, эффективно преграждая мне путь.

— Становится холодно, а на улице кромешная тьма. Давай, помогу. Я не против.

— Зато я против, — выплевываю я ему, мой гнев возрастает до опасного уровня.

Размажу-по-стенке. Да, примерно так.

Однако Ривер не отходит. Я вынужден посмотреть на него — по-настоящему — впервые с тех пор, как три дня назад мы вернулись из города. Ривер одет в темную толстовку, джинсы, шапку и зимние ботинки. Его подбородок покрыт щетиной, как будто он не брился несколько дней.

Я ненавижу, что из-за щетины Леннокс становится еще более привлекательным, чем уже есть, со своими яркими, как бирюза, глазами и вечно взъерошенными каштановыми волосами.

По крайней мере, на нем шапочка, так что у меня нет соблазна провести пальцами по его волосам. Может, даже ухватиться за них, пока я объезжаю парня сзади.

Мой член оживает, ему слишком нравится эта идея.

Чтоб меня.

Ривер удивленно выгибает бровь, когда слышит мое недовольство:

— В чем дело, чувак? Ты серьезно не способен принять помощь? Или это только потому, что предложение исходит от меня?

— Неважно. Уйди с дороги. Прежде чем я отморожу свои чертовы яйца.

Ривер не отходит. Вместо этого он приближается еще ближе, так близко, что, если бы у меня в руках не было груды бревен, мы соприкоснулись бы грудными клетками.

— Пожалуй, останусь подольше. А если замерзнешь, с удовольствием согрею тебя своим ртом. — Его лицо находится в нескольких сантиметрах от меня, а губы слегка касаются моих. — В конце концов, я знаю, как ты любишь.

А потом ублюдок в порочной ласке проводит языком по моим губам.

Ой, да к черту.

Я роняю дрова, не обращая внимания на то, что они приземляются на наши ноги. Потому что вот-вот сойду с ума и начисто забуду о предстоящей задаче.

И, нет, дело не в дровах.

А в попытке избежать очередной конфронтации.

Я толкаю Ривера в грудь и, должно быть, застаю его врасплох, потому что он отшатывается, спотыкаясь об о дрова, упавшие позади. Я толкаю его еще раз, и Леннокс приземляется задницей в кучу снега.

В моих венах бушуют вожделение и ярость, пока я смотрю на него сверху вниз. Тот факт, что наши перепалки вызывают у меня стояк, только злит еще больше.

Просто какой-то порочный круг, и, судя по улыбке на лице Ривера, он наслаждается этим фактом.

— Я устал от тебя, Ривер. Хватит! — с яростным криком я рассекаю рукой воздух. К черту тишину и вежливость! Плевать, если кто-то услышит наш спор. Мое сердце колотится в груди, как будто может взорваться вместе с моей ментальной стойкостью. Я понижаю голос, позволяя ему истекать ядом: — Перестань меня дразнить. Перестань морочить мне голову, как будто это твоя любимая игра. Мы здесь уже девять дней, и нам осталось еще по меньшей мере двадцать пять. Ты нарочно сводишь меня с ума. Сделай нам обоим одолжение, не испытывай мое терпение. Или, клянусь Богом, я нагну тебя прямо здесь и трахну до полного подчинения.

Я не утруждаю себя ожиданием ответа, просто разворачиваюсь и направляюсь к дому. Но не успеваю сделать и трех шагов, как в спину врезается какая-то сила. Я налетаю на стену сарая и хватаюсь за нее, чтобы сохранить равновесие, но Ривер уже дергает меня за плечо, пока моя спина не упирается в грубую деревянную обшивку. Прежде чем успеваю пошевелиться, Леннокс сжимает рукой мое горло, а другой упирается в навес, стоя ко мне в плотную.

Я чувствую, как его твердый член прижимается к моему бедру.

По грешной ухмылке на губах Ривера я с горестью осознаю, что он тоже чувствует мою эрекцию.

— Сегодня я не подчиняюсь, — яростно рычит он.

— Рив… — начинаю я, но мой протест обрывается, когда Ривер прижимается своими губами к моим.

Его рот горячий и настойчивый.

Ривер изливает в поцелуе еле сдерживаемую ярость. Его прикосновения грубые и изменчивые.

И такие восхитительные.

От Ривера пахнет мятой, соперничеством, запретным желанием и чем-то притягательно мужским. Щелчок его языка по моим губам вынуждает меня ахнуть, и Ривер использует мой шок, чтобы проскользнуть языком внутрь и переплестись с моим в жестокой битве за доминирование.

Мои руки взлетают к его груди. Я сжимаю ткань толстовки Ривера, когда паника захлестывает меня изнутри.

Черт, это мой первый поцелуй за четыре года, и он с самым раздражающим ублюдком на свете.

Не уверен, что для меня является большей проблемой — то, что я не выношу Ривера, или то, что он — это он.

Все, что я могу сделать, это попытаться оттолкнуть Леннокса от себя.

Потому что не хочу нашего поцелуя.

Но по какой-то непростительной причине мои руки делают прямо противоположное и цепляются за Ривера изо всех сил. Даже если из-за него мне кажется, будто я тону.

От ощущения его губ и рельефа тела, я становлюсь невероятно твердым, и когда Ривер стонет в мой рот, чуть ли не теряю себя.

Леннокс обхватывает руками мое лицо и наклоняет мою голову для лучшего доступа. Для большего контроля.

Меня не удивляет, что его поцелуй такой же вызывающий, как и его обычное поведение, когда он дразнит или насмехается надо мной. Загоняет меня в угол, ради собственного удовлетворения или чего-то еще. А эта его уверенность… Настойчивая потребность получить то, чего хочет, как будто Ривер знает, что я запросто это ему отдам.

И я отдаю.

В ту секунду, когда Ривер начинает двигать бедрами, отчего его эрекция, а затем и моя собственная, трутся о нашу одежду, мне удается на короткое мгновение оторвать свои губы от его рта.

Что лишь подстегивает парня к большему. Ривер прижимается губами к моему горлу, а рукой скользит между нами. До меня доносится звук расстегиваемой молнии его джинсов, пока мою кожу — от подбородка до ключицы — покрывают влажные поцелуи.

— Ривер. Нет, — задыхаюсь я. От похоти в моем голосе слова звучат не громче хриплого шепота.

Но, либо Леннокс меня не слышит, либо ему плевать, потому что он не останавливается.

— Почему ты сопротивляешься, детка? — шепчет Ривер, и его горячее дыхание обжигает мою шею. — Почему отказываешь себе, ведь знаешь, что я могу доставить тебе удовольствие? — Это не насмешка, а вполне оправданный вопрос. Но, хоть убей, у меня нет ответа.

Ривер быстро расстегивает пуговицу моих собственных джинсов, прежде чем рукой скользнуть в боксеры, чтобы коснуться моей ноющей эрекции. У меня вырывается шипение, когда его пальцы обвивают мою длину, но оно быстро затихает под очередным страстным поцелуем. Ривер начинает медленно трахать меня рукой, пока другой стаскивает мои джинсы.

— Ривер, перестань.

Слова, как и мое возражение, слабы.

Я бессилен.

И мы оба об этом знаем.

Тем не менее, Ривер меня отпускает, и в знак протеста я издаю стон. Или, может, благодарности? В конце концов, он ведь сделал то, о чем я просил.

Или не сделал, потому что Леннокс тут же опускается на колени прямо в чертов снег и вбирает меня в свой теплый, бархатистый рот, как и тогда, в раздевалке. Моя головка несколько раз бьётся о его горло.

Я должен отдать должное парню. Даже если никогда не признаюсь в этом вслух, его рот — лучшее, что случалось со мной в жизни.

Ривер сосет как чемпион.

— Пожалуйста, — умоляю я.

Он должен остановиться. Мы не можем пойти по пути саморазрушения.

Нам. Нужно. Остановиться.

Потому что я не гей.

Ко мне тут же возвращается воспоминание о его словах в отеле после выездного матча в Портленде: «Рот есть рот, и неважно чей он — парня или девушки».

Чтоб. Меня.

Ривер с хлопком выпускает мой член, и я вздрагиваю, ощущая, как меня обволакивает ледяной воздух. Однако это длится недолго, потому что огонь между нами продолжает разгораться.

Ривер вытаскивает член из джинсов, приковывая к себе мой восхищенный взгляд. Я старался не обращать внимания на Ривера в душе, так что это мое первое знакомство.

Его длина… более чем идеальна и готова соперничать с моими собственными девятью дюймами, имея едва заметный изгиб сверху и шелковистую головку. В центре уже блестит капелька естественной влаги, и я нахожусь в ужасе от инстинктивного желания ее слизать.

Потому что я не гей.

Ривер поднимается с колен, ловит мой пристальный взгляд и улыбается. Я чувствую, как кончики моих ушей становятся малиновыми, когда он облизывает губы и наклоняется, чтобы произнести шепотом:

— Всё в порядке, Рейн. Можешь смотреть сколько влезет. Я уже знаю, что ты тоже меня хочешь.

Я собираюсь все отрицать, но у меня нет и шанса, потому что Ривер плюет в ладонь, прежде чем снова прижаться ко мне, а своей большой рукой обхватывает наши члены. Затем он снова целует меня, покусывая мою нижнюю губу, пока дрочит нам обоим.

Черт. Этого только не хватало.

Я в состоянии логически обосновать его минет и даже наш трах в душе. Все это уже происходило у меня с девушками.

Но два члена, которые трутся друг о друга?

Все, у кого есть глаза, придут к выводу, что так делают только геи.

А я. Не. Гей.

И. Не. Хочу. Им. Быть.

Но… Все же это происходит.

— Ривер, — восклицаю я ему в губы.

Моя решимость начинает трескаться, когда меня разрывает противоречие между разумом и желанием. Ни разу за двадцать один год я не испытывал такого наслаждения и муки одновременно.

Это катастрофа.

Потому что, Господи, я никогда не делал ничего подобного. И если это не страшно само по себе, давайте добавим тот факт, что мне никогда еще не было так хорошо.

— Рейн, — стонет Ривер, повторяя прозвище, которое... больше меня не раздражает. Не сейчас, не в этот момент.

Покрытые слюной Ривера, наши члены скользят в его ладони. Леннокс крутит рукой, собирая естественную смазку с обеих наших головок и распределяя ее по всей длине. Мои бедра не могут не дергаться от его толчков, а наша смазка только помогает членам скользить.

Я чувствую, как мои яйца начинают подтягиваться в предательском знаке, что я вот-вот кончу.

Черт.

— Ривер, пожалуйста, —всхлипываю я, но больше не знаю, о чем прошу.

Мое унижение возрастет в геометрической прогрессии, если Ривер снова доведет меня до оргазма. Потому что в третий раз списать это неукротимое желание не получится. И Леннокс, без сомнения, поймет, что мое тело жаждет его, даже если разум препятствует желанию. Одержит надо мной верх.

Но, все же…

Я не хочу, чтобы он останавливался.

Ривер всасывает мою нижнюю губу в рот и оттягивает ее, кусая достаточно сильно, чтобы потекла кровь.

— Черт, Рейн, мне нужно, чтобы ты был со мной, — выдыхает он, слизывая кровь с моих губ и продолжая скользить рукой.

Когда мой рот наполняет собственный медный привкус, а наши члены прижимаются друг к другу настолько сильно, что могут стать единым целым, я кончаю, как никогда в жизни.

Удовольствие расползается вверх по спине, попадая прямо в гребаный мозг, когда моя горячая, липкая сперма выплескивается на руку Ривера. Несмотря на мой оргазм, он продолжает двигать рукой, чтобы довести себя до собственного, все еще лаская мои израненные губу и гордость — так, словно это лучшее, что парень пробовал в своей жизни.

Для него, возможно.

Но для меня это мука.

Каждый бой, который я выдерживал, и каждая победа, которую заявлял над Ленноксом, теперь оказались бессмысленными.

Потому что, даже если я и выиграл бесчисленное количество сражений, Ривер победил в чертовой войне.

Я смотрю вниз на месиво спермы, слюны и гребаного достоинства между нами, и по моим щекам начинают течь тихие слезы поражения. Они смешиваются с кровью на моей губе, прежде чем Ривер успевает их слизнуть.

Черт, уже много лет я не плакал и не чувствовал себя уязвимым из-за другого человека.

Но Ривер все изменил.

Отпустив меня, Леннокс наклоняется, чтобы вытереть руку о снег, и, как животное, коим он и является, набирает горсть, чтобы протереть свой член, прежде чем снова заправить его в джинсы и встать передо мной.

Я ожидаю, что выражение его лица будет самодовольным или даже торжествующим.

Но вместо этого вижу противоречивые эмоции.

Как никогда ласково Ривер обхватывает ладонями мое заплаканное лицо и мягко целует в распухшие губы. Его нежность бьет по мне хлыстом. Как будто Ривер совсем другой человек.

Его губы скользят по моим, и, чтоб меня, я целую Леннокса в ответ.

Один раз. Второй. Третий.

Он отстраняется и прижимается своим лбом к моему, а наши рты находятся на расстоянии шепота. Я закрываю глаза, ощущая, как дыхание Ривера омывает мои губы:

— Смирись с тем, кто ты есть, и начни получать удовольствие от того, что застрял со мной еще на четыре недели.

Глава двадцатая

Киран

День десятый

Сидя в своей спальне с кистью в руке, я изо всех сил стараюсь забыть.

О своих родителях — о том, какие они паршивые. О бардаке, в который я вляпался. О демонах, которые меня преследуют.

И о нем.

Но у меня не получается.

В моей жизни наступил переломный момент, и я могу лишь беспомощно ждать, когда же наконец упаду. Соскользну со скалы, за которую, по словам доктора Фултон, так отчаянно цепляюсь, чтобы прервать свое унылое существование и перестать вечно ожидать подвоха.

Запретные мгновения с Ривером, сначала в раздевалке, потом в душевой кабине и сарае, стали единственными моментами в жизни, когда мне не казалось, будто я задыхаюсь. Словно наконец сделал глоток свежего воздуха. Сбежал от своей жизни. Проблем. Себя.

Но как только остался один, на меня снова набросились демоны. Они пожирали меня. Как, например, сейчас. Им всегда было известно, какие эмоции выбрать, чтобы съесть меня живьем. С того самого утра в душе это было единственное чувство.

Чувство вины.

Ты изнасиловал его, кричала моя совесть.

Как меня можно охарактеризовать после такого поступка? Как садиста, который получает удовольствие от мучений?

Я всегда знал, что облажался по жизни, но, Боже, в тот момент это был настоящий разврат с каплей садизма.

Ощущение внутренних мышц Ривера, плотно обхватывающих мой член, являлось чистой магией. И я хочу почувствовать ее снова. Переспать с Ленноксом еще раз.

Я в жизни никого так не жаждал.

Потому... что... Не. Гей.

Это была моя мантра с первой стычки в раздевалке. Более того, даже когда я был четырнадцатилетним подростком. И она все еще жива. Вот только Ривер сломал стену вокруг моего разума, и я изо всех сил пытаюсь ее восстановить.

Но как бы ни старался, не могу перестать вспоминать его слова:

Смирись с тем, кто ты есть, и начни получать удовольствие от того, что застрял со мной еще на четыре недели.

Чтоб меня.

Я не хочу, чтобы Ривер оказался прав. Но так оно и есть.

Я не хочу желать Ривера. И все равно желаю.

Четыре недели — ужасно долгий срок, чтобы просиживать его в своей комнате, избегая Леннокса и его соблазнительной пятой точки. Не прошло и двух недель, а я уже чувствую, что мое здравомыслие ускользает.

Хватаясь за соломинку, я пытаюсь придумать, как удержать себя в реальности. Но ничего не помогает.

Кроме Ривера.

Всякий раз, когда мы ссоримся, я перестаю думать и волноваться, потому что всё, чего хочу, это сорвать с него одежду и отыметь до полного изнеможения.

Наши отношения взрывоопасны.

Чертова химия.

Так что, возможно…

Боже, я схожу с ума, даже думая об этом.

— К черту, — ворчу я, швыряя кисть и вскакивая со стула.

Распахнув дверь, я иду по коридору к комнате Ривера и тихо стучу в дверь, прежде чем позвать его по имени, презирая бабочек в своем животе:

— Рив?

Мгновение я жду, прислонив голову к двери, чтобы прислушаться к его шагам.

Ничего.

Я открываю дверь, вхожу в комнату, и, оглядываясь, понимаю, что в ней никого нет.

Нахмурив брови, я захлопываю дверь и иду по коридору в гостиную.

— Ривер? — кричу я, когда замечаю, что и она тоже пуста.

Как и кухня.

Меня переполняет страх, и, прежде чем успеваю себя остановить, я выкрикиваю его имя во всю глотку, а мой голос эхом отдаётся в стенах шале.

Расслабься. Ривер не мог оставить тебя. Ты бы услышал звук мотора. Хруст снега под шинами. Просто расслабься.

Но у меня не получается. Где же он?

Распахивая входную дверь с такой силой, что она чуть ли не срывается с петель, я оглядываю крыльцо в поисках Ривера.

— Ривер? — кричу я в тишину леса.

Черт. Ничего.

Я проверяю сарай в поисках квадроцикла и обнаруживаю, что он стоит на том же месте, где мы оставили его в прошлый раз.

Взглянув на землю, я осматриваю местность в поисках свежих следов, но снега не было уже несколько дней, а поскольку я не гребаный бойскаут, то не могу отличить свежие следы от старых.

— Ривер!

Мой крик исходит из глубины души, и мне плевать, даже если в голосе слышна паника. Имя Ривера эхом отражается от деревьев, гор и снега. Но когда эхо стихает, я остаюсь ни с чем.

Вокруг только тишина.

***

Панические атаки не отпускают меня уже пять часов, а Ривера до сих пор нет. Я звонил ему на телефон, но он не отвечает. Хотя связь здесь не самая лучшая.

Я бросаю взгляд на часы над плитой.

Черт, скоро стемнеет.

Ладно.

Если Ривер не вернется через полчаса, я поеду на квадроцикле в город и…

И что?

Боже. Я богатей из Пенсильвании. И не готов иметь дело со всей этой хренью.

Я уже собираюсь пойти одеться, когда входная дверь распахивается.

Мое сердце останавливается, когда я замечаю, что это Ривер.

Он жив и здоров, и по моему телу мгновенно разливается облегчение. Его щеки покраснели, вероятно, от ветра, и Ривер кажется немного запыхавшимся.

Он не замечает, что я стою в коридоре, поэтому поочередно поднимает ноги и ставит их на скамью рядом с дверью, чтобы снять ботинки. От вида его задницы в джинсах, мой член оживает.

Черт, я хочу его.

Это самое запутанное и раздражающее чувство на свете.

Снимая куртку и шапку, Ривер вешает их на крючок за дверью, а затем поворачивается ко мне лицом. Он замирает, наконец поймав мой пристальный взгляд. Я слежу за тем, как парень пробегается пальцами по своим каштановым прядям, пытаясь пригладить непослушные волосы.

Мне тоже хочется к ним прикоснуться.

Что. За. Херня?

Откуда берутся эти мысли?

Вытащив из ушей наушники, Ривер убирает их в футляр и бросает на кухонный островок, прежде чем снова встретиться со мной взглядом.

— Привет, — тихо произносит он.

И я просто... срываюсь.

Толкая Ривера спиной к островку, я прижимаюсь к нему бедрами, а рукой хватаю за горло. Во мне бурлит ярость.

Привет?

Его не было столько времени, что я не знал, бросил ли он меня здесь одного или его сожрал горный лев, о котором мы говорили в наш первый день в шале.

А Леннокс просто говорит «привет».

Я еле сдерживаюсь:

— Где тебя черти носили? Тебя не было несколько часов. Ты не отвечал на мои звонки, не оставил записки. Я с ума сходил, думая, что ты бросил меня здесь одного. Думал… — Я обрываю себя, резко сглотнув. Черт. — Я думал, с тобой что-то случилось.

На Ривера лице появляется шок:

— Я пошел прогуляться. Ну, как обычно делаешь ты. Не думал, что тебя это так взволнует.

Я вздыхаю и опускаю руки, прижимаясь лбом к его лбу. Мое сердце колотится с бешеной скоростью.

— Конечно, мне ведь не всё равно, Ривер, — шепчу я.

— Почему?

Его вопрос вынуждает меня задуматься. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть Риверу в глаза, которые сегодня больше зеленые, чем голубые, и хмурю брови:

— Почему?

— Да. Почему тебе не всё равно, ведь ты явно меня ненавидишь?

Я стискиваю зубы:

— Я могу ненавидеть кого-то и все же желать, чтобы он был жив и здоров. Мучить кого-то, кто мертв, совсем не весело.

Ривер прижимает руки к моей груди, отталкивая меня от себя:

— Ага, конечно. Ты угрожаешь убить меня по сто раз на дню, но хочешь, чтобы я был жив и здоров. Нравится, когда твои жертвы чувствуют боль, которую ты им причиняешь? Ну, тогда всё ясно. Серьезно, уж мне ли не знать.

— Пошел ты.

— Не стесняйся, — ухмыляется Ривер. — Но на этот раз я был бы признателен за оргазм. Разве тебе не говорили, что невежливо оставлять своего партнера неудовлетворенным?

Я смотрю на него, прищурившись. Не нужно долго думать, чтобы понять, в какую игру он играет, но, клянусь жизнью, я не могу удержаться, чтобы не сыграть в нее еще раз:

— Во-первых, ты не мой партнер. А во-вторых, я знаю все о том, как избавиться от своего настоящего партнера. — Я останавливаюсь, снова подхожу ближе и говорю ему в губы: — Ты спрашивал, получишь ли награду за то, что будешь хорошим мальчиком. А ты был кем угодно, только не хорошим, Рив. Так почему вообще решил, что я позволю тебе кончить, если ты даже не знаешь, как вовремя захлопнуть свой рот?

Черт, я возбуждаюсь, даже просто упоминая его рот. Наверное, эта хрень передается по воздуху.

Потому что я не гребаный гей.

Но мне так хочется прикоснуться к губам Ривера — раз уж не могу перестать на них пялиться — и использовать наши языки для других целей, вместо язвительных перепалок.

Черт!

Ривер проводит кончиком языка по моим губам, и по его лицу расползается усмешка:

— Ну, детка, ты знаешь, как заставить меня замолчать. Просто засунь свой член в мой рот.

Мой мозг улавливает слово «детка».

Я знаю, что обычно Ривер использует его, когда пытается меня разозлить.

Но в этот раз? Клянусь, я слышу в его тоне что-то еще.

Нежность?

— Тебе бы понравилось, — говорю я, начиная сходить с ума от мысли, что Ривер снова обхватит мою длину своими идеальными розовыми губами.

Глубоко вздохнув, я пытаюсь успокоить беспорядочные мысли. Но от Леннокса так хорошо пахнет. Клянусь Богом, этот парфюм, мыло или естественный запах посылает сигнал неистового желания прямо в мой пах, как только я его чую.

Не могу поверить, что даже думаю об этом…

— Ну, если покажешь, как хорошо можешь себя вести, уверен, что смогу быть… — Я смотрю Риверу в глаза, прежде чем продолжить: — …достаточно щедрым, чтобы следующие недели стали намного менее… конфликтными и гораздо более… приятными.

— О чем ты говоришь, Рейн? — бормочет он, и звук моего имени, этого имени, на его губах заставляет меня напрячься.

— Я снова хочу тебя трахнуть, — шепчу я Риверу в рот, поддаваясь искушению и хватая его нижнюю губу зубами, а затем оттягивая. — И ненавижу это. Я не могу смириться с тем, что хочу трахнуть тебя больше, чем сбежать из этого проклятого шале, — говорю я с разочарованным выдохом. — Ненавижу, что мной движет неконтролируемое… желание к тебе, даже когда я так тебя ненавижу.

— Это потому, что ты не испытываешь ко мне ненависти.

Я вздыхаю, позволяя лжи соскользнуть со своего языка:

— Я не смогу ненавидеть никого сильнее, даже если попытаюсь.

— Будь осторожен, Рейн. Любовь и ненависть — стороны одной медали. Ты полюбишь меня, прежде чем это поймешь.

— Маловероятно.

Ривер снова отталкивает меня и закатывает глаза:

— Неужели тебе так трудно признать, что я тебе нравлюсь?

— Да, потому что ты мне не нравишься. И я не могу признать ничего такого, потому что не лжец.

Лжец.

— Я тебе нравлюсь настолько, что ты хочешь меня трахнуть. Это то, о чем ты пытаешься попросить, да? Хороший трах? Что-нибудь, чтобы скоротать время, пока мы торчим в этой адской дыре? — Ривер вскидывает бровь, ухмыляясь.

Черт бы его побрал за такую восприимчивость.

— Это совсем не то, о чем я говорю, — отрицаю я. Но мы оба знаем, что мои доводы слабы и совершенно далеки от истины. Потому что происходит немыслимое. Мой проклятый член твердеет еще сильнее. Поэтому, естественно, я продолжаю копать яму глубже, зная, что у Ривера имеется остроумный ответ на любое мое высказывание. — Ничего не изменится. Ты мне не нравишься. И никогда не будешь. И трахать тебя мне тоже не нравится. Это просто средство для достижения цели, вот и все. И если мы решимся на это, то когда маленький эксперимент нашего тренера подойдет к концу, договоренность… между нами тоже закончится.

— Этот вариант меня устраивает.

Я изгибаю бровь. Мне казалось, что Ривер будет сопротивляться.

— И никто не должен узнать о нас, когда мы вернемся обратно.

— На это я не согласен.

И, вот оно.

— Но…

— Заткнись и дай мне закончить. Я не соглашусь на это… — Ривер делает паузу, проверяя, буду ли я держать свой рот на замке. — Потому что отказываюсь снова возвращаться в шкаф. Но, как уже говорил ранее, тебе не стоит беспокоиться о том, узнают ли о нас в университете. — Он выгибает бровь. — Конечно, если только ты не планируешь нарушить это правило и найти меня, когда решишь, что тебе нужен хороший трах сзади.

— Ты и близко не подойдешь к моей заднице, — огрызаюсь я. — И, прежде чем успеешь сказать хоть слово, сосать я тебе тоже не собираюсь.

Ривер смеется:

— На что спорим?

— Я серьезно. В этом соглашении сверху только я.

Ривер качает головой:

— Так не пойдет. Я тебе не надувная кукла. И заслуживаю получать равное удовольствие. Каждый чертов раз. Не только, когда ты считаешь, что я этого «заслуживаю»…

Я неохотно скриплю зубами, признавая, что он прав.

— Прекрасно. Я прослежу, чтобы ты его получил. Но никакого анала с моей стороны.

Улыбаясь, Ривер входит в мое личное пространство. Ладонями, которые намного больше, чем любые другие, которые касались меня вот так, он скользит под мою рубашку, дотрагиваясь до живота. Мой член радуется тому, что его руки на мне, и без разницы, где они находятся.

Черт возьми.

Я не гей.

Рив проводит руками по моей талии и движется к нижней части спины, пальцы мягко скользят по моей плоти. Мурашки пробегают по коже, когда он просовывает два пальца под пояс моих джинсов и дразнит ложбинку между ягодицами.

— Когда-нибудь я трахну тебя сзади. Но не волнуйся, детка. Тебе понравится каждая секунда. — Я напрягаюсь. На языке вертится желание расторгнуть наш договор и до конца месяца не обращать внимания на Леннокса, даже если я сойду с ума. Но Ривер прикладывает палец к моему рту, вынуждая меня замолчать. — Этим губам не нужно ничего делать, кроме как скрепить сделку поцелуем. Так что сделай нам обоим одолжение, заткнись на хрен.

Я даже не успеваю возразить, как его рот врезается в мой, а язык мгновенно проникает внутрь, в поисках спарринг-партнера. Требуется всего минута, чтобы наши языки переплелись, прежде чем я полностью забываю обо всех протестах, которые высказывал.

О чем мы говорили?

Черт его знает, потому что от поцелуев с Ленноксом я становлюсь практически безмозглым.

Прижимая Ривера к столешнице всем телом, я удерживаю его на месте. Моя эрекция умоляет освободить ее из оков джинсов.

— Раздевайся, — шепчу я Ленноксу в губы, прежде чем одним махом стянуть через голову футболку. Мои руки взлетают к ремню, и я торопливо его расстегиваю, прежде чем расстегнуть джинсы.

— Кому-то не терпится, — хрипло смеется мне в ухо Ривер, а затем скользит своим ртом ниже, по моим шее и ключице, прокладывая след из неторопливых поцелуев. Он покусывает и посасывает кожу, наверняка оставляя засосы. — Давай не будем торопиться. Сначала я хотел бы пометить каждый дюйм твоего тела.

— Позже, — рычу я, начиная раздевать парня ниже пояса.

Как только я расстегиваю джинсы Ривера, то тут же ныряю в них рукой, чтобы схватить его член.

Боже.

Это первый раз, когда я к нему прикасаюсь.

По моему телу пробегает дрожь удовольствия, когда я освобождаю эрекцию Рива, приближаясь достаточно, чтобы обхватить оба наших члена, как это делал Ривер в сарае. Я наслаждаюсь тем, как его длина прижимается к моей, когда делаю пару неторопливых движений.

Почему что-то настолько неестественное должно быть таким приятным?

— Мне нужно тебя трахнуть, — говорю я Риверу, пока тот сводит меня с ума, продолжая покусывать мою шею.

— Так сделай это, — бормочет Леннокс, прежде чем отодвинуться, чтобы самодовольно ухмыльнуться. — Но на этот раз желательно со смазкой.

Ничего не могу с собой поделать и тоже ухмыляюсь:

— Ну, тогда сходи за ней, раз уж ты был настолько уверен в себе, что купил ее в первую очередь.

Ривер лишь посмеивается, и я не могу оторвать от него глаз. Его точеный подбородок, эти ямочки, которые могли бы выиграть войну, и губы. Боже, я не могу оторвать от них взгляд.

Леннокс быстро хватает свой бумажник со столешницы, выуживает презерватив и пакетик смазки, и бросает оба мне. Будучи ресивером, я с легкостью их ловлю, а затем снова смотрю на Ривера:

— Ты, что, был бойскаутом?

— Нужно быть готовым ко всему, — ухмыляется он, притягивая мой рот к своему и слегка сжимая мое горло.

Леннокс определенно умеет целоваться.

Ривер отстраняется и быстро, сбрасывает с себя одежду, в то время как я выскальзываю из своих джинсов, а затем улучаю минутку, чтобы по-настоящему полюбоваться его телом.

Конечно, я много раз видел Ривера в одном полотенце в раздевалке, и один раз в душе, чуть больше недели назад.

Но на этот раз смотреть разрешается.

Грудные мышцы и руки Ривера выглядят идеально — они твердые и гладкие везде, где нужно. Пара татуировок пересекает левую руку, и, хотя я видел их сотни раз, всё равно не могу оторвать взгляда. На внутренней стороне запястья маленький крестик. Горный хребет и линия деревьев обвивают предплечье чуть ниже локтя. А на ребрах я вижу цитату:

И в лес иду, чтобы потерять разум и обрести душу.

Я перевожу свой взгляд вниз, на торс и пресс, а потом скольжу ниже, к паху. Член Ривера стоит по стойке «смирно» — такой же совершенный, как и в последний раз, когда я его видел. Затем он внезапно дёргается, словно почувствовав мои мысли, и мой взгляд взлетает вверх, чтобы встретиться с глазами Ривера.

Его лицо искажает высокомерная ухмылка.

Я хмурюсь:

— Если ляпнешь какую-нибудь глупость, обещаю, что пожалеешь об этом…

Ривер издает гортанный смешок, прежде чем вырвать презерватив из моих рук, разорвать фольгу и раскатать латекс по моей длине.

— Хотел предложить тебе сделать снимок.

Я закатываю глаза и открываю пакетик смазки, щедро распределяя ее по своей эрекции.

На этот раз, несмотря на мою угрозу, у меня нет никакого желания причинять Риверу боль.

Я хочу быть единственным, кто доставит ему удовольствие.

— Куда мне сесть?

Я прикусываю губу и оглядываю открытую планировку шале, но мое внимание продолжает возвращаться к кухонному островку.

— Сюда, — приказываю я, похлопывая по каменной столешнице.

Ривер не теряет ни секунды, подпрыгивая, только чтобы издать шипение, когда его голая задница касается прохладной поверхности. Но он тут же смеется и притягивает меня к себе. В одно мгновение его рот снова оказывается на мне, прижимаясь к моим губам, а его язык танцует внутри.

Я мог бы утонуть в Ривере — в эйфории от того, что был с ним в сексуальном плане.

Но это не значит, что мои эмоции не сбивают меня с толку.

Запустив пальцы в волосы Рива, я оттягиваю его голову назад и прохожусь по горлу мягкими, влажными поцелуями, а мой язык скользит по Адамову яблоку.

— Откинься назад, — бормочу я, прижимая ладонь к теплой коже его груди, вынуждая Ривера прислониться спиной к столешнице. Мои пальцы ласкают его пресс, наслаждаясь тем, как мышцы Леннокса напрягаются под моими прикосновениями.

С губ Ривера срывается низкий стон, когда я провожу подушечкой пальца вниз по его длине от головки до основания:

— Перестань меня дразнить.

Тихо посмеиваясь, я хватаю Рива за бедра и придвигаю к себе — его ягодицы находятся на краю столешницы, а внутренняя сторона коленей обхватывает мои предплечья.

— Думаешь, я сейчас дразню? Похоже, тебя постигнет глубокое разочарование.

Смазав два пальца, я просовываю руку под Ривера, начиная кружить по сфинктеру, прежде чем скользнуть указательным пальцем внутрь.

Внутри Рив настолько горячий и тугой, что я жажду снова в него войти и на этот раз действительно наслаждаться процессом.

Не то чтобы произошедшее в душе не опьяняло само по себе. Секс с ненавистью доставляет удовольствие. Неоспоримый заряд, который исходит только от чистой, нефильтрованной похоти.

Но неторопливо изучать тела друг друга? Это нечто... большее. Видеть кого-то в его самом уязвимом состоянии и знать, что именно ты обладаешь силой заставить человека трепетать в экстазе. Именно тогда между двумя людьми образуется реальная химия. Вот где настоящее удовольствие.

Ривер извивается, когда я начинаю медленно двигать пальцем туда-сюда, слегка сгибая, чтобы провести по простате.

Я опускаюсь перед Ривером на колени, позволяя его ногам свисать с моих плеч, и провожу губами по внутренней стороне бедра. Добавляя второй палец, я слегка покусываю его кожу в том месте, где встречаются бедро и торс, отчего Ривер дёргается:

— Боже, у меня пальцы ног покалывает, — выдыхает он, пока я продолжаю потирать пальцами его скрытый источник удовольствия, покусывая кожу и облизывая каждый маленький след укуса, который оставляю после себя.

Внезапно Ривер садится. Его руки вцепляются мне в волосы, и он использует свою хватку, чтобы удержать мою голову на месте.

— Ты убиваешь меня…

Ухмыляясь, я провожу языком по его бедру:

— Не умирай пока. Я еще даже не добрался до главного блюда. — Мое дыхание ласкает чувствительную кожу паха.

Ривер дрожит, его затуманенный взгляд встречается с моим. Пройдясь языком по косым мышцам, а затем по бедрам парня, я все быстрее работаю пальцами. Не сводя взгляда с Рива, наблюдая за каждым его вдохом и выдохом, я снова прижимаю парня к столешнице, вынуждая отпустить мои волосы.

— Еще, — выдыхает Ривер, насаживаясь на мою руку и трахая себя все сильнее с каждым толчком бедер. — Мне нужно еще.

Я кусаю его кожу, на этот раз сильнее, пытаясь сдержать улыбку.

Терпение, Рив. Не зря же его называют добродетелью.

Поднимаясь, я снова просовываю руку ему под колено, раздвигая ноги еще шире. Какое-то мгновение я смотрю, как Ривер лежит с закрытыми глазами. Его тело двигается в ритме с моей рукой, как и обычно, словно мы настроены друг на друга.

Я никогда в жизни не был так возбужден.

Тело Ривера — шедевр, вылепленный и отлитый в честь самого Адониса. Что-то, чего я отчаянно не замечал до этого момента, но все равно знал.

Хотя дело не только в его теле. Ривер возбуждает сам по себе.

Его ум и сообразительность. Сарказм, который тот использует, позволяя мне попробовать на вкус свою собственную желчь. То, как Ривер улыбается и как уверен и открыт в своей идентичности. И хотя я безумно завидую этой его свободе, она же является самым большим притяжением из всех.

Я начинаю понимать, что сопротивляться было бесполезно с самого начала, и благодарю свою счастливую звезду, что мне это больше не нужно. Потому что прямо сейчас…

Ривер весь мой.

Со стоном удовлетворения от осознания того, что скоро окажусь внутри него, я убираю свои пальцы. Дрожь сотрясает тело Рива, и он вскидывает голову. Его грудь вздымается, а глаза сужаются в щелочки, прежде чем парень выкрикивает:

— Это абсолютно не то, о чем я просил!

Я ничего не могу с собой поделать и смеюсь над его маленьким срывом, отчего Ривер еще больше хмурится. Но его взгляд смягчается, так что, по крайней мере, Рив не злится на меня за то, что я остановился, хотя парень, должно быть, был близок к оргазму.

Вместо этого на губах Ривера играет легкая улыбка:

— Тебе следует делать это почаще.

Я изгибаю бровь, хватаясь за свой член и насмешливо проводя им вверх и вниз по его входу.

— Тормозить процесс, когда ты просишь о большем?

— Очень смешно, — хрипит Рив, извиваясь всем телом и прижимаясь ко мне изо всех сил.

Я сдерживаюсь, чтобы не скользнуть в его тугой канал, несмотря на переполняющее меня желание. Оно меня просто убивает.

— Может, тогда заставишь меня?

Я продолжаю дразнить своей длиной его сфинктер, прежде чем выровнять ее, готовый окунуться в чистое блаженство.

— Единственное, чего я хочу, чтобы ты наконец меня трахнул. — с этими словами Ривер обхватывает ногами мои бедра и насаживается на мой член.

Мы стонем в унисон, от того, насколько нам хорошо. Я мог бы провести остаток своей жизни внутри Ривера, и этого все равно было бы недостаточно.

— Двигайся, — приказывает Рив, пытаясь принять сидячее положение, но я поднимаю руку и прижимаю к его груди, удерживая парня на спине.

— Ты здесь не главный, — говорю я ему, скользя предплечьями назад под каждое колено.

Мои ладони находят опору на его бедрах, когда я делаю мощный толчок. Ривер поднимает руки и цепляется ими за край столешницы над головой, и держится изо всех сил, когда я начинаю в него толкаться.

Мои яйца на мгновение сжимаются, и я мысленно ругаюсь. Мне приходится сосредоточиться на том, чтобы не кончить, как чертов подросток, от того, насколько сильно мышцы Рива сжимают мой член.

Голова Ривера бьется о столешницу, а спина выгибается с каждым ударом, которым я поражаю его простату. С губ парня срываются страстные стоны, и они лишь подстегивают меня двигаться быстрее, трахая его частыми, уверенными движениями. Моя хватка на бедрах Рива наверняка оставит следы, учитывая, что мы оба близки к экстазу.

— Черт, как же в тебе хорошо, — тяжело вздыхая, я вытираю плечом пот со лба, продолжая врываться в тугой канал.

Глаза Ривера закатываются, и он отрывает одну руку от столешницы, чтобы схватиться за свою эрекцию. Мой взгляд прикован к его руке. Рив трахает себя кулаком, пока я толкаюсь в его задницу. Через минуту на его головке собирается маленькая бусинка предсемени. Переливаясь на свету, она дразнит меня до чертиков.

Во рту выделяется влага, и впервые... эта мысль не приводит меня в ярость.

Не знаю, то ли это кайф от того, что я в Ривере по самые яйца, то ли от того, что окончательно сошел с ума, но, прежде чем успеваю подумать дважды, я наклоняюсь вперед и обхватываю губами кончик его члена. Соленый привкус мгновенно взрывается на моих рецепторах, посылая импульс желания вниз по спине.

Первая мысль, которая проходит через мой мозг, это то… что я хочу большего.

И мне все равно, насколько это неправильно.

Я поднимаю глаза к лицу Ривера, замечая, что тот наблюдает за мной. Его горячий взгляд обжигает меня. Туман, застилающий голубые глаза, наполняет меня неимоверным чувством собственной силы. Удерживая взгляд Рива, я продолжаю толкаться в него, все также склонившись над его длиной. Каждый мой вздох ласкает нежную кожу, отчего Рив вздрагивает.

При этом легком движении меня охватывает вожделение, и я снова провожу языком по его головке. Не сводя с него глаз, я наблюдаю, как он, наконец, подчиняется моему контролю.

Я никогда еще не чувствовал такого доминирования.

— Пососи его, детка, — стонет Ривер, в его хриплом голосе сквозит похоть.

Мой язык кружит вокруг головки, прежде чем взять ее глубже. Не достаточно, ведь я не настолько гибкий, но, похоже, Риверу нравится, судя по рыку, который исходит из его груди, когда он снова бьется головой о столешницу.

С губ Леннокса срывается хриплое бляяяядь, и я улыбаюсь, продолжая обхватывать его член своим ртом.

Без шуток.

Я двигаю бедрами, теперь уже более хаотично, в то время как мои губы и язык работают над первой парой дюймов длины Рива. Я сильно посасываю головку, позволяя языку играть с ее ободком. Мои манипуляции, должно быть, сводят Ривера с ума, судя по тому, как он царапает столешницу. Его реакция подстегивает меня к большему, так что я закрываю глаза и отдаюсь решению отправить Ривера на небеса, используя член и рот, в тот момент, пока он продолжает себе мастурбировать.

И, чтоб меня. То, как Рив берет под контроль свое собственное удовольствие, владея собой с уверенностью и легкостью… приводит меня в дикий восторг.

Ощущая, как кончик его эрекции дергается у меня во рту, я понимаю, что Ривер близок к финишу. Свободной рукой он хватает меня за шею и сжимает мне горло.

Понимая, о чем Рив пытается мне сказать, я последний раз касаюсь его головки, прежде чем отстраниться и позволить парню гладить себя, как заблагорассудится.

— Трахни меня, — требует он, его глаза становятся дикими от страсти.

Ривер начинает дрочить себе быстрее, и мышцы его пресса напрягаются от усилий. Рука, которая была на моей шее, находит путь к моей талии, и он притягивает меня к себе, подчеркивая свою просьбу.

Прижимаясь бедрами, я продолжаю безжалостно его трахать, пока сам мучительно возношусь на вершину, преследуя кульминационный момент, когда тугой канал Рива начинает спазмировать. Я теряю всякое чувство времени, окружения, и своего-блядь-я, когда Ривер кончает, усевая каплями свои живот и грудь.

— Черт, — стонет он, облизывая губы.

Взгляд Ривера вспыхивает, удерживая мой, пока он продолжает над собой работать. Это зрелище вызывает у меня экстаз, и я проливаюсь в презерватив, все еще находясь внутри Рива.

— Черт, — выдыхаю я, резко замедляясь. С каждым толчком из моего тела вырывается унция спермы.

Задыхаясь, я убираю руки с бедер Ривера, хватаясь ими за край столешницы. Затем медленно выхожу из его тела, склонив голову и пытаясь успокоить сердцебиение.

Что, черт возьми, только что произошло?

Ривер обхватывает ладонями мое лицо, вынуждая меня вздрогнуть. Затем садится, и мне приходится поднять голову. Мое сердце сжимается при виде самой глупой и пресыщенной улыбки на его лице, прежде чем он наклоняется и оставляет на моих губах целомудренный поцелуй.

Ни языка, ни зубов.

Только его губы на моих, и по какой-то причине… этот поцелуй кажется более интимным, чем секс, который случился всего несколько минут назад.

Ривер прижимается своим лбом к моему. Наши дыхание и пот смешиваются вместе, пока мы продолжаем спускаться с вершины наших оргазмов. Наклонившись, он снимает презерватив с моего размягчающегося члена, завязывает его и кладет на столешницу рядом.

— Я не шучу, ты же знаешь, — произносит Рив через пару минут и отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Выражение его лица… невозможно понять. Но я уверен — оно связано с тем, что мост между врагами и любовниками только что окончательно был разрушен.

Я чувствую, как морщусь:

— Насчёт чего?

Ривер прикусывает нижнюю губу, прежде чем ухмыльнуться:

— Твоего смеха. Он так заводит. И я эгоист, раз хочу слышать его постоянно.

Я закатываю глаза, и мое лицо искажается в гримасе:

— Как скажешь, Ривер.

Его улыбка заразительна, когда он толкает меня в плечо:

— Я серьезно. Так что моя новая миссия будет заключаться в том, чтобы заставлять тебя смеяться каждый божий день, пока мы здесь. — Он делает паузу, постукивая себя по подбородку. — И дважды по воскресеньям, потому что это святой день, а ты любишь бывать в моих святынях. — Я моргаю, на моих губах появляется легкая ухмылка, и Ривер пожимает плечами, прежде чем продолжить: — Что? Я ведь тоже должен извлечь какую-то пользу.

Я смотрю на него еще некоторое время, пытаясь переварить его самоуверенное отношение и неуместные фразы... только для того, чтобы осознать, что мы ведем этот разговор голыми на кухне, в шале нашего тренера... покрытые спермой и потом после самого потрясающего секса за всю мою чертову жизнь.

И во второй раз за сегодня ничего не могу с собой поделать.

Я просто смеюсь.

Глава двадцать первая

Ривер

День шестнадцатый

Канун Рождества

— Ну, что, ты готов? — спрашиваю я Рейна через плечо.

Продолжая рыться в коробке с рождественскими украшениями, которую нашел в шкафу в прихожей, я улыбаюсь, как идиот. Внутри нет ничего необычного, лишь белые гирлянды и какие-то привычные украшения с орнаментом в красную клетку. Я нашел коробку на днях, когда искал вторую пару снегоступов, прежде чем вспомнил, что они висят в сарае вместе с остальным снаряжением.

И как только нашел новогодние игрушки вместе с подставкой для дерева, я отправил тренеру сообщение, спросив, а можно ли нам поставить елку. Он согласился, при условии, что мы уберем ее до его приезда.

Но вернемся в настоящее, где твердолобый я прошу Рейна помочь мне украсить дом к празднику.

— А это обязательно? — бормочет тот, перегнувшись через спинку дивана и уставившись на меня.

Я недоверчиво выгибаю бровь:

— Шутишь? — усмехаюсь я. — Сегодня сочельник. Мы срубили чертову елку и притащили сюда. Естественно, мы ее украсим, балда.

Да, да, вы правильно расслышали.

Два дня назад я потащил Рейна в лес в поисках идеальной елки. Потребовался всего час, чтобы найти ту, которая, по моему мнению, была походящего размера, чтобы срубить ее и притащить обратно в шале, но Рейн скулил и стонал почти всю дорогу.

Прямо как настоящий Гринч.

И это после нашего пламенного свидания, которое, клянусь, могло бы растопить весь снег в лесу.

— Хочу добавить, что все это часть твоего плана, Ривер.

— Мне не нравится твой тон, — огрызаюсь я, подтаскивая коробку к дереву, стоящему на подставке рядом с камином. Вытащив гирлянду, я жестом приглашаю Кирана присоединиться: — Вставай, Скрудж.

Рейн возмущенно фыркает, прежде чем подняться на ноги и пересечь комнату, направляясь ко мне:

— Ты — боль в моей заднице, — ворчит он, обнимая меня за талию и сжимая мои ягодицы.

Я просто ухмыляюсь, не говоря ни слова, пока он не осознает, что оставил мне лазейку. Потому что у меня всегда есть ответ на его высказывания. Ну, серьезно. Я би, а Рейн говорит о боли в заднице. Не нужно быть инженером ракетостроения, чтобы расшифровать мои мысли на этот счет.

Через мгновение до Кирана доходит, и он хмурится:

— Ты как дите малое.

— Да неужели? — смеюсь я, хватая Рейна за шею свободной рукой и прижимаясь губами к его рту.

Планировался легкий чмок, но он быстро превращается в полноценный сеанс поцелуев.

Честно говоря, даже не верится, что Киран может быть таким. Открытым. Свободным. Любящим.

И все же между нами не всегда ощущается идиллия. Бывают моменты, когда Рейн начинает чувствовать себя неловко от того, что мы прикасаемся друг к другу. Моменты его неуверенности. Будь то наши губы, когда они впервые соприкасаются, или же первые секунды, когда мои руки или рот оказываются на его члене.

Киран все еще сражается с притяжением между нами, что, в свою очередь, приводит к так называемым мини-срывам. Я каждый раз вижу, как крутятся колесики в его голове, и как дергается мышца на лице, словно Киран готовится дать отпор.

За последние четыре дня он пару раз на меня огрызался, но, честно говоря, я этого ожидал. У меня нет планов менять его как личность. Киран не был бы самим собой, если бы иногда не вел себя как мудак, а мне он нравится именно таким, какой есть.

Особенно когда находится внутри меня, что само по себе ошеломляет.

Когда мы трахаемся: без лишних слов и дико, то словно направляем всю нашу ярость и презрение на то, чтобы другому стало хорошо. Теперь мы еще больше настроены друг на друга, если такое вообще возможно. И я клянусь, Рейн практически читает мои мысли.

В общем, это полная противоположность той энергетике, что была между нами раньше — до момента, пока несколько дней назад Киран не сорвался, думая, что я бросил его в шале.

Потому что, по-видимому, я из тех людей, которые постоянно так поступают.

Никогда не признаюсь в этом Рейну, но мне было очень неприятно это услышать. Я не утверждал, что совершенен или всегда честен, но есть определенные поступки, которых я никогда бы не совершил. И бросить кого-то стоит первым в списке.

Особенно когда знаю на собственном примере, каково это — быть брошенным.

Рейн прикусывает мою нижнюю губу, вырывая меня из размышлений. Я отстраняюсь, но на моем лице сияет широкая улыбка. Когда Киран замечает ее, уголки его рта приподнимаются.

Ох уж эта его улыбка.

Возможно, она является лучшей частью нашего соглашения. На днях я чуть снова не заставил его смеяться. Рейн отмахнулся, пытаясь скрыть смех кашлем, но я услышал. Декадентский звук навсегда укоренится в моем сознании, и мне хочется слышать его как можно чаще.

Как и говорил: ради того, чтобы услышать смех Рейна, я пойду на все.

— Эй, мы ведь только недавно вылезли из постели, — упрекаю я, высвобождаясь из его соблазнительных объятий.

Последние несколько дней мы почти не сдерживались, даже учитывая то, что Рейн с трудом признавал наш новый статус-кво. Но, Боже, нам стоит научиться справляться с пребыванием в одной комнате, не раздеваясь и не трахаясь на любой поверхности, прежде чем нас настигнет зависимость.

— Нужно успеть нарядить елку, пока еще светло.

Начиная с самого низа, я оборачиваю гирлянду вокруг дерева — только для того, чтобы обнаружить, что Рейн на меня смотрит…

Боже, он серьезно стоит и дуется. Ну, почти. Его стиль более мужской. Что-то вроде, я-мог-бы-разорвать-тебя-на-части.

— Кто ты, мужская версия Синди Лу²²?

Я ухмыляюсь его отсылке к фильму, зная, что у Кирана полно таких. На днях он даже процитировал «Дрянных девчонок». От его фразы «ну ты и шлюха», произнесенной с калифорнийским акцентом, я чуть не упал на гребаные колени — настолько сильно смеялся. Рейн говорит, что научился им в средней школе, используя бесчисленное количество гифок в чатах со своими друзьями, но я не верю ему ни на йоту.

Кроме того, когда речь заходит об отсылках к «Дрянным девчонкам», ограничений не существует.

— Думаю, Крошка Тим²³ подойдет больше, — смеюсь я, когда Киран наконец присоединяется ко мне, помогая вешать гирлянду на елку. Мы работаем в тандеме — я протягиваю ему длинный отрезок, а он продевает его сквозь ветви дерева.

— В тебе нет ничего крошечного, детка.

Мое сердце замирает от нежности, и я застываю на месте. Рейн не сразу это замечает — просто протягивает руку, чтобы взять у меня еще, в то время как другой поправляет отрезок гирлянды, которую несколько мгновений назад продевал сквозь ветви ели.

Затем Киран переводит на меня взгляд, вероятно, желая узнать, в чем дело. Ошеломленное выражение на моем лице вынуждает его остановиться:

— Что такое? Почему ты так на меня смотришь?

Я не отвечаю, просто продолжаю пялиться. И замечаю момент, когда он осознает свои слова, потому что щеки и кончики его ушей краснеют.

— Извини, само как-то вырвалось.

Я прикусываю губу, пытаясь сдержать улыбку, но это бесполезно. И вскоре ухмыляюсь, как полный идиот. Я всегда улыбаюсь Кирану. Потому что, как бы странно это ни звучало, особенно учитывая, через что мы прошли… Я счастлив.

По-настоящему счастлив.

Больше, чем следовало бы, зная, что сплю с врагом.

Если Кирана можно так назвать, принимая во внимание последние дни.

Откашлявшись, я протягиваю ему следующий отрезок:

— Не извиняйся, я не против, — говорю я ему, и это чистая правда. Не то чтобы я не называл Рейна деткой, но обычно использую слово как насмешку. — Просто не ожидал.

Киран продолжает развешивать гирлянду, не встречаясь со мной взглядом, однако издает странный звук — нечто среднее между смехом, кашлем и стоном, когда наступает неловкая тишина.

Черт.

После того, как вся гирлянда оказывается на дереве, Рейн, наконец, заговаривает со мной, одновременно вытаскивая из коробки игрушки и развешивая их в случайном порядке:

— Слава Богу, ты хотя бы не заставляешь нас слушать рождественскую музыку.

Я смеюсь, но в душе удивляюсь. Как, черт возьми, я мог об этом забыть?

— Спасибо за напоминание, детка, — ухмыляюсь я, обнимая Рейна за шею и снова целуя. Акцент на слове «детка» вынуждает его покачать головой, но, по крайней мере, лед снова оттаял.

Все еще удерживая Рейна за шею, я открываю на телефоне Google-ассистент и прошу включить Рождественский плейлист. Через несколько секунд раздается старая добрая «Frosty the Snowman».

Прикусив губу, я смотрю на Рейна, который бросает на меня свирепые взгляды.

Да уж, дух Рождества определенно ему чужд.

Киран берет в ладони мое лицо, и я слегка побаиваюсь, что он решит сыграть в «Игру престолов» и превратить мой мозг в кашу, выжав его через глазные яблоки.

— В такие моменты я скучаю по своей ненависти к тебе.

А затем он прижимается своим ртом к моим губам. От его властного поцелуя у меня подворачиваются пальцы ног, но я не позволяю своему разуму задерживаться на непреднамеренном признании, что Рейн больше не испытывает ко мне ненависти.

Его поцелуй яростный, полный желания и невысказанных обещаний. Наши языки соприкасаются, и из меня вырывается стон. Мы отчаянно трахаем друг друга ртами в попытке нырнуть еще глубже.

Не думаю, что когда-нибудь привыкну к поцелуям Кирана — к тому, какой он на вкус. Именно он.

Но, черт возьми, мне так этого хочется. Отчасти, я надеюсь, что происходящее с нами будет длиться вечно. И в то же время боюсь каждого прожитого дня.

Я понимаю, что такое мышление опасно, и даже безумно. Мы стали спать друг с другом всего несколько дней назад, а я уже слишком привязался к Рейну.

Ну как тут не волноваться?

Киран Грейди был рожден, чтобы разбивать сердца.

И, судя по всему, я тот самый идиот, который вызвался отдать дань уважения и поставить на кон свое сердце и тело, позволив Рейну провести тест-драйв на авто под названием «гей-спектр».

Как будто такой вообще существует.

Конечно же, есть разница между геем, би и натуралом. Но на этом все. Нельзя быть почти геем или слегка би. Нельзя иногда любить трахать парня в задницу или рот так же, как иногда просить добавить в хот-дог горчицу.

Да, сексуальные предпочтения в целом могут быть гибкими, но без всяких серых зон.

Тебе либо нравится член, либо нет. Либо нравятся парни, либо, черт возьми, нет.

То, как Киран отвечает на мои ласки, говорит обо всем, что мне нужно знать.

Ему нравится.

Я чувствую, как его эрекция прижимается к моей ноге, пока мы продолжаем пожирать друг друга. Рейн скользит рукой вниз, чтобы обхватить меня через штаны, что напоминает мне о деле, которое нам нужно закончить. А именно, нарядить елку.

В конце концов, секс может подождать.

Отстраняясь, мы оба задыхаемся, как будто пробежали марафон. Если бы такое было возможно, я бы сказал, что слышу, как его сердце бьется в том же ритме, что и мое.

— Нам нужно закончить, — указываю я на елку, пытаясь вырваться из хватки Кирана, прежде чем тот успеет притянуть меня обратно.

Однако я недостаточно быстр, потому что парень касается моих губ в последнем целомудренном поцелуе, прежде чем позволить мне отойти:

— Ладно, но только, если ты выключишь эти песнопения до тех пор, пока я тебя не трахну.

***

Рад сообщить, что после украшения елки, а затем огненной сессии в позе шестьдесят девять, после которой я официально узнал, что означает «кусать подушку», мне удалось разгринчевать Рейна.

Ладно, не совсем, но я благодарен хотя бы за то, что он больше не жалуется на рождественскую музыку, украшения и все остальное, что относится к моему любимому празднику.

Оторвав взгляд от блюда с мясным пирогом, который Рейн хотел попробовать, я замечаю, как он идет по коридору с большим конвертом в руке — чуть больше фотографии, размером четыре на шесть.

Поставив стеклянную форму на прихватку, я киваю на конверт:

— Что это?

Прикусив губу, Рейн переминается с ноги на ногу, прежде чем положить его на столешницу островка. Он смотрит на конверт с добрую минуту, словно на бомбу, готовую в любой момент взорваться, и полностью игнорирует мой вопрос.

— Я ... — начинает Рейн, прочищая горло. Дважды. Его взгляд цвета виски встречается с моим, и Киран вздыхает: — Слушай, Рив. Я… Черт…

Проклятие вырывается резким звуком, прежде чем он садится на один из барных стульев и проходится руками по волосам. Затем Киран закрывает лицо ладонями и качает головой.

Какого черта?..

Я уже собираюсь к нему подойти, но едва делаю шаг, как Рейн поднимает руку:

— Пожалуйста, не трогай меня сейчас. Я в порядке. Просто дай мне минутку.

Он выглядит как угодно, но только не в порядке. Его кожа бледнее, чем у тех, кто никогда не видел солнечного света, и, кажется, будто Кирана сейчас стошнит.

Но я не двигаюсь и почти не дышу. Потому что если и узнал что-то о Киране Грейди, так это то, что, если станешь на него давить, тебя ждет эпическая битва. И его гнев не такой, с которым бы хотелось столкнуться.

Но, это не значит, что я не умираю от желания спросить Рейна, в чем дело. Мне нужно отвести руки от его лица и посмотреть в янтарные глаза, которые ловят каждую мою мысль, чтобы понять, что же не так, и как я могу помочь.

Вместо этого я жду, прикусывая внутреннюю сторону щеки так сильно, что проступает кровь. Я наблюдаю, как Рейн тянется к конверту, начиная теребить уголок пальцами, а затем вращать медленными кругами.

Тогда до меня доходит, что это не письмо. На нем нет адреса, и, похоже, оно не вскрыто.

Тогда... что же это?

— Это для тебя, — тихо бормочет Киран, словно читая мои мысли.

Черт, я бы и не удивился. Недаром, даже когда мы вцеплялись друг другу в глотки, нам все равно удавалось ощущать нашу связь.

Я открываю рот, чтобы спросить...

О чем? Не уверен. Но это не имеет значения, потому что Рейн обрывает меня прежде, чем я успеваю издать хоть звук:

— Просто дай мне кое-что сказать, прежде чем отдам его, ладно? Потому что… черт, я должен высказаться до того, как чувство вины сожрет меня заживо. — Рейн делает паузу, чтобы провести рукой по лицу, позволяя ладони задержаться на глазах, прежде чем опустить ее на столешницу. Затем взгляд его янтарных глаз впивается в мое лицо, и от безмерного сожаления в них у меня перехватывает дыхание. — То, как я с тобой поступил.… нельзя исправить. Неважно, насколько сильно мне хотелось бы вернуться в тот день, прошлого не изменить. И меня это убивает. — Киран делает глубокий вдох, и его черты искажает волнение. Пару секунд он стучит пальцами по столешнице, прежде чем снова пробежаться по волосам. — Подобный опыт формирует человека как личность. Мы слышим столько ужасных историй об изнасилованиях, о сексе без согласия, и, в большинстве случаев, у жертв на всю жизнь остается психологическая травма. Это просто кошмар, и, клянусь жизнью, я не хочу, чтобы с тобой такое случилось.

Подождите-ка.

Изнасилование?

Так вот, что, по его мнению, произошло в душе?

И снова, когда я открываю рот, чтобы заговорить, меня прерывают. На этот раз взглядом.

— Ривер, дай мне... черт, пожалуйста, просто дай мне договорить. — Хриплый голос Рейна звучит так, будто полон стекла. — Я перешел черту. Ты провоцировал меня многие месяцы. В основном, я старался сдерживаться. Но в тот раз меня перемкнуло, и единственным способом отвадить тебя стал этот отвратительный поступок. Я думал, что у тебя не будет выбора, кроме как игнорировать меня все оставшееся время. И ты не станешь рисковать из-за страха, что все повторится.

На лице Кирана написан стыд, и мне это ужасно не нравится. Абсолютно все. То, что мы без всякой на то причины стали врагами, хотя с самого начала могли бы подружиться. То, что он чувствует стыд и вину за то, что произошло в душе, хотя… я ни разу не сказал «нет».

Но, больше всего мне не нравится то, что Рейн ощущал необходимость пойти на крайние меры, лишь бы я от него отстал. Насколько же сильно я сводил его с ума, раз он решился на такое…

— Ты хотел, чтобы я тебя боялся, — шепчу я откровенно, удерживая его взгляд.

Киран кивает, пытаясь сглотнуть:

— Именно. Я понимаю, что насколько мой поступок ужасен. Я ведь мог сделать по-другому. Например, дойти до города пешком и снять гостиницу на ночь. Вызвать Uber, который отвез бы меня обратно в Боулдер или что-то еще.

По выражению лица Кирана можно с уверенностью сказать, что он верит в свои слова, словно те сказаны самим Иисусом.

И скажу вам, что это чушь собачья, потому что дело вот в чем: Рейн был ужасно расстроен, когда подумал, что я бросил его в шале. Он накричал на меня, потому что я не сказал, что уйду на прогулку, хотя именно этим и занимался, с тех пор, как мы сюда приехали.

Разве похоже на то, что Киран готов был меня бросить и просто сбежать? Нет, определённо, нет.

Увидеть снежного человека верхом на единороге и то более вероятно.

— Все совсем не так, — бормочу я, потому что не хочу, чтобы Рейна съедала вина. — Ты никогда бы так не поступил.

Киран не отвечает, лишь крепче сжимает зубы. Мой взгляд прикован к пульсирующей мышце. Ни один из нас не произносит ни слова, отчего тревога разрастается до невероятных масштабов. Я не собираюсь ничего говорить, учитывая, что сейчас очередь Рейна. Поэтому продолжаю смотреть, как он прикусывает губу, касаясь конверта пальцами.

Что же там такое, раз он так взволнован?

— Прости меня, Ривер. Я не могу даже... — Рейн замолкает и качает головой, прежде чем поднять взгляд к потолку. — Просто знай, что я отдал бы все на свете, чтобы того случая в душе не было.

Мое сердце разрывается от боли, звучащей в его голосе.

Сожаление и раскаяние — это обычные эмоции, испытываемые человеком. Их чувствует каждый из нас, за исключением, может, социопатов.

Но жаждать изменить прошлое? Это означает, что Рейн слишком увяз. До сих пор я не понимал, что то утро повлияло и на него тоже. Похоже, произошедшее прочно укоренилось в наших воспоминаниях и никогда уже не забудется.

Ну, разве не отстой, что, когда мы впервые занялись сексом, мое согласие в лучшем случае было сомнительным?

Еще какой.

Но ни один из нас не может ничего изменить. Что сделано, то сделано.

— Это уже случилось, — тихо отвечаю я. — И нет никакой пользы в том, чтобы жить прошлым, утопая в своих сожалениях.

Закусив губу, я нервно постукиваю по краю столешницы в такт песне, звучащей в моей голове. Которые теперь стали меняться намного чаще, и это кажется странным.

В любом случае, я держусь стойко. То, в чем Рейн явно проигрывает.

— Как я могу не сожалеть о том, что сделал, каждый раз, как смотрю на тебя?

Я стараюсь не морщиться от его слов, но они меня убивают. Однако не по той причине, о которой кто-то может подумать. Я не какое-то там испуганное животное, которое пытается зализать раны, нанесенные большим злым волком.

Я сильный. Неунывающий. Я более чем доказал, что могу выстоять против Кирана и даже победить в нашей битве.

Я поступал так множество раз.

Нет, больше всего меня ранит то, какой тон использует Рейн. Словно не замечает, где ошибся, и смотрит на последние дни отличным от меня взглядом.

Эти несколько дней без ссор с ним оказались довольно... милыми. С Кираном очень приятно находиться рядом, когда он не ведет себя как придурок, который только и ждет, как сделать мою жизнь несчастной.

— Можно тебя кое о чем спросить? — задаю я вопрос, глядя на Рейна через островок, все еще недовольный разделяющим нас пространством. — Ты хоть раз слышал, чтобы я сказал тебе «нет»?

Мои слова привлекают внимание Кирана. Его рука застывает на конверте, а голова медленно поднимается. Я наблюдаю за сражением в его глазах, пока он вспоминает то утро. Скорее всего, в ярких красках, судя по тому, что Рейн снова закрывает глаза.

Я тоже хорошо все помню.

Ощущение ожога, и те злые слова, которые он шептал мне на ухо.

Да, я все помню, но честно? У меня нет сил держать на Рейна обиду. Я простил его еще до официальных извинений.

Очевидно, после того как переспал с ним несколько раз.

— Нет, — отвечает Рейн надтреснутым голосом. — Ты никогда не говорил «нет».

Я киваю:

— Разве я просил тебя остановиться?

Киран увлажняет губы и качает головой, не открывая глаз:

— Нет.

Я снова киваю, однако замечаю, что все еще не могу до него достучаться. Он не открывает глаз, не смотрит на меня. И я, черт возьми, не могу этого вынести:

— Посмотри на меня, Рейн. — Это просьба, мольба.

Чтобы он увидел, что мы равны. То утро стало для нас просто очередным поворотом на и без того опасной дороге, ведущей к настоящему моменту. И, если честно, я до сих пор не понимаю, кто мы друг для друга.

Друзья с привилегиями, наверное. По крайней мере, звучит лучше, чем те, кто спит с врагом.

Но даже после минуты ожидания, Киран отказывается встретиться со мной взглядом. Не то чтобы меня это удивляет. Рейн никогда не делает того, чего не хочет, и никогда ни перед кем не преклоняет колени.

— Я сказал, посмотри на меня, — резко требую я, даже не стараясь скрыть гравий в голосе. И это срабатывает, потому что теперь мне достается безграничное внимание Рейна. — Я хочу, чтобы ты прекратил себя мучить. — Выражение его лица ясно говорит о том, что он собирается на мне сорваться, чего точно не произойдет. — Заткнись и дай мне договорить, — рычу я, обходя столешницу и останавливаясь перед ним. — Ты сидишь, продолжая вариться в собственной вине, и она ничего не меняет, ни хрена не лечит те раны, которые мы нанесли друг другу. Мы оба знаем, что я могу стоять здесь и прощать тебя миллион раз, но ты все равно будешь чувствовать себя виноватым. — Я изгибаю бровь, давая Рейну шанс не согласиться, но он не дурак и держит свой рот на замке. — Разве я хочу, чтобы наши отношения развивались по-иному? Абсолютно нет. Но Рейн... это был самый потрясающий опыт в моей жизни, пусть даже все происходило и не совсем… — Я замолкаю. Как объяснить, что мне понравилось то, что он делал? Рейн, должно быть, сходил с ума, от того, как обращался со мной, но это я тот самый ненормальный, который испытывал эйфорию. — Послушай, я не сержусь и не держу на тебя зла. Я прощаю тебя. Все, что тебе нужно сделать — просто осознать это. — Я жажду прикоснуться к Кирану, но сдерживаюсь. — Я не лег бы с тобой добровольно, если бы хоть на секунду считал, что ты насильник. А именно таким ты себя и рисуешь.

— Но...

— Нет. Никаких гребаных «но». Нет, если только они не приведут нас к сексу, — огрызаюсь я. — Мы поняли друг друга? Ты не насильник. Я не жертва. Мы — два человека, которые извлекают максимум пользы из сложившейся ситуации, наслаждаясь друг другом. По обоюдному согласию.

Я жду знака от Рейна, что он со мной солидарен. Кивок, слово, хоть что-то. И пусть мое ожидание занимает целую минуту, его смиренного вздоха более чем достаточно, чтобы я смягчил свою позицию. И я этому рад.

Мне не нравится быть с Кираном суровым, ставить его на место, так сказать. Потому что я чувствую себя... не в своей тарелке. Что само по себе странно, потому что мне нравится брать верх над большинством людей. Доминировать.

Но в случае с Рейном я люблю подчиняться.

Тем не менее, бывают моменты, когда я просто знаю, что Кирану нужен кто-то, кто заставит его отступить. Поставит на колени ради его же блага.

И, честно говоря, разве не этим я занимаюсь с самого начала? Являюсь тем, кто достаточно силен, чтобы дать отпор. Разве это не то, что нужно Кирану?

Равенство.

Увлажнив губы, я качаю головой. Потому что, хоть и знаю об этом, не уверен, что Рейн когда-нибудь увидит меня в таком свете.

— А теперь мне можно тебя обнять?

Киран ухмыляется и кивает в согласии.

Я проскальзываю между ним и островком, так, что оказываюсь прямо перед Рейном, прежде чем усесться на столешницу.

Киран обнимает меня за талию, прижимается лбом к моей груди и вздыхает:

— Как ты можешь меняться так часто? Сначала быть милым, потом властным и через секунду снова милым?

Я пожимаю плечами, обхватывая руками его шею и касаясь пальцами коротких волос.

— Богом данный талант? Соленая карамель в человеческом обличии? Кто знает.

Киран издает тихий смешок:

— Самая вкусная соленая карамель в моей жизни.

Мои брови взлетают вверх:

— А, так ты теперь шутишь?

— Нет. — Он качает головой с усмешкой на лице: — Просто хочу быть уверен, что ты помнишь, как я высасывал тебя досуха.

Я притягиваю Рейна к себе, наклоняюсь и слегка покусываю его губы:

— Об этом невозможно забыть, — говорю я ему, прежде чем поцеловать. Предполагается легкий чмок, но, как и обычно, наши языки сплетаются до тех пор, пока мы не начинаем задыхаться. — Как бы мне ни нравился твой рот, я умираю от желания узнать, что же находится в этом конверте.

Я скольжу языком по губам Кирана, прежде чем отстраниться и бросить взгляд на столешницу.

Рейн хватает конверт и с беспокойством на лице протягивает его мне. Я беру конверт, а затем снова целую Кирана. Письмо тяжелее, чем я думал, а бумага толстая, как картон.

Рейн упирается лбом прямо в мои грудные мышцы и еще крепче обнимает меня за талию. Обвив руками его шею, я осторожно вскрываю конверт и вытаскиваю... кусок чего-то похожего на... лист бумаги.

Но он девственно чист.

Я чувствую, как хмурюсь, пока переворачиваю его, а затем мое сердце... замирает.

Рейн, должно быть, чувствует это, потому что сильнее прижимается ко мне лбом, как будто хочет проникнуть внутрь моей грудной клетки, чтобы убедиться, что мое сердце все еще бьется.

Это рисунок. Написанный акварелью.

И он ошеломительный.

Я хорошо знаю это место, так как много раз бывал там с Тейлором, Дрю и Эллиотом, когда мы в юности приезжали сюда на лето. Или даже зимой, когда на курорте в Вейле начинался горнолыжный сезон.

Покрытые снегом остроконечные вершины, линия горизонта и скопления сосен, окружающих яркое озеро. Картина идеально передает красоту этого места. Даже лучше, чем фотографии.

— Я был там один раз, — бормочет Рейн, его голос слегка приглушен моей футболкой, — когда мне надоело с тобой ругаться. Но еще больше мне надоело от тебя прятаться, поэтому я выбрался из шале и поднялся на склон, чтобы посмотреть, из-за чего весь сыр-бор. — Я помню день, о котором говорит Рейн. Потому что слышал, как он незаметно выскользнул из дома, готовый отправиться в свой поход. Кирана не было довольно долго, и я уже начал волноваться, пока не заметил его в окне. Он направлялся в сарай, стоящий рядом. Это был тот день, когда я впервые его поцеловал. — А когда добрался туда, я кое-что понял. Пусть осознал и не сразу, так как был занят рисованием, пытаясь отвлечься от мыслей. Когда я дошел до озера, меня осенило. Как можно смотреть в такую синеву и не утонуть в ее глубине? — Киран замолкает и отстраняется от меня. Мои руки с рисунком соскальзывают с его шеи, мягко опускаясь на колени. Рейн с минуту изучает меня пристальным взглядом, прежде чем продолжить самым тихим шепотом, полностью опаляя мое сердце. — Цвет... который напоминает твои глаза.

Рейн говорит так, будто это простой факт, и это не он только что расплющил мой мир, словно блин. Эти слова оказались для меня намного более важными, чем любые извинения Рейна.

Мой взгляд снова опускается на колени, и я провожу пальцами по границам рисунка — мягким идеальным линиям и смешению цветов, испытывая восторг от таланта Кирана.

Он думал обо мне, когда рисовал?

Рейн нервно кашляет, привлекая мое внимание как раз вовремя, чтобы я заметил, как он потирает затылок ладонью:

— Похоже, даже когда я пытался от тебя сбежать, мои мысли все равно возвращались обратно. Я больше не позволяю им сводить себя с ума, превращаясь в человека, который…

Киран не заканчивает свою мысль, но ему и не нужно, потому что я знаю, о чем он.

Враждует с людьми. Причиняет им боль…

— В любом случае, гм, — начинает Рейн, облизывая губы, прежде чем вздохнуть. — Счастливого Рождества, Ривер.

Рождество.

Не могу поверить, что этот факт вылетел у меня из головы, с тех пор как Киран вошел с конвертом на кухню.

Наверное, именно так и происходит, когда тебе дарят необычный подарок.

И нет, я говорю не о рисунке в своей руке.

Положив его на столешницу, я поднимаю голову, чтобы поймать взгляд Рейна. И как только наши глаза встречаются, я вижу в них больше уязвимости, чем предполагалось.

Я ощущаю, как тянусь к нему руками. На лице Кирана проскальзывает что-то вроде замешательства. Но когда я просто сжимаю его в объятиях, он расслабляется и отвечает тем же.

— Спасибо, — я почти задыхаюсь от своих же слов, впиваясь пальцами в футболку Рейна и глубоко вдыхая его запах. — Спасибо.

Глава двадцать вторая

Ривер

День семнадцатый

Рождество

Прошлой ночью случилось нечто странное. В нашей динамике произошел сдвиг.

Не знаю, почувствовал ли это Рейн, но я определенно ощутил... Нелепо даже думать об этом. Не то, что чувствовать.

Отчасти, я понимаю, что если упомяну об этом Кирану, чтобы проверить, заметил он или нет, то наши отношения регрессируют на миллион шагов назад. А это последнее, чего мне хочется.

Но мой вопрос гноится под тонким слоем избегания.

Я больше не чувствую, что мы враги. Нисколько. У меня нет желания играть с Кираном в войну. Я хочу быть его другом. Настоящим другом. Не просто тем, кого он трахает только потому, что мы застряли посреди гор, и нам больше нечем заняться, кроме как спать друг с другом. Я говорю о том, что хочу ходить с Рейном в кино, общаться после тренировки, учиться вместе и наслаждаться обществом друг друга... В общем, быть друзьями.

Будем ли мы заниматься сексом после того, как вернемся обратно? Продолжим ли наше общение в том же духе? Черт… Я не знаю.

Просто. Не. Знаю.

Наш секс крышеносный. Меняющий сознание. И, похоже, лучший из того, что был у меня с парнем или девушкой.

И это говорит тот, кто привык почти всегда быть сверху?

Как я уже сказал, меняющий сознание.

Мне нравится, что Киран доминирует, однако, даже когда я снизу, он позволяет мне почти все. Я бы солгал, если бы сказал, что не думаю о том, чтобы оказаться сверху, настолько часто, что это, вероятно, психически ненормально, однако я был бы счастлив прожить остаток своей жизни, никогда не погружая свой член ни во что, кроме рта, если бы это означало спать с Рейном Грейди.

Что само по себе звучит... сомнительно.

Мне двадцать один, и последнее, о чем я должен думать — это остепениться из-за потрясного секса.

В груди начинает ныть, словно отвергая мою линию мышления. Я знаю, что наши отношения не просто хороший трах. Я понимаю, что по уши увяз в Рейне, особенно после прошлой ночи.

И все же… не собираюсь ничего менять.

Без остановок прямо в Ад.

Застонав, я перекатываюсь на бок и соскальзываю с кровати, ощущая боль от того, что снова провел полночи на полу. Но мне плевать, пока я рядом с Рейном. Вдруг ему когда-нибудь потребуется моя поддержка.

Мне просто хочется, чтобы он впустил меня в свою комнату. Или провел ночь в моей постели. Но я не собираюсь раскачивать лодку своим предложением и рисковать испортить... соглашение, которое мы заключили.

Черт, какой же я дурак.

Надеваю чистую одежду и решаю не зацикливаться на том, что, черт возьми, я чувствую или не чувствую к Кирану. Разберусь со всем этим позже.

Пройдя по коридору, я с ужасом обнаруживаю, что Рейн сидит за кухонным столом с чашкой кофе в руке. Сейчас только начало восьмого, а обычно он встает не раньше десяти, потому что его часто будят кошмары.

Прошлая ночь не была такой уж ужасной, но все же. По какой-то причине Киран только стонал и всхлипывал примерно двадцать минут, прежде чем снова погрузиться в относительно мирный сон.

Это не значит, что я не провел добрых два часа на полу возле его комнаты, чтобы знать наверняка.

Я вообще не пытался говорить с ним о его снах с той первой ночи. Мы ведь не спим в одной постели. Черт возьми, мы едва даже трахаемся в ней. Ну, может, пару раз за все время мы и... спали вместе? Занимались любовью? Трахались?

Черт. Все сложно.

— Доброе утро, — говорит Киран, поднимаясь со стула и направляясь к кофейнику. Он наливает себе еще одну чашку, потом берет вторую, чтобы налить и мне. Затем протягивает ее, и в его глазах мелькает нервный огонек. — Ты хорошо спишь?

— Да, — отвечаю я, и это не совсем ложь. Когда я сплю в кровати, все прекрасно. Но пол не очень способствует крепкому сну. Я делаю глоток кофе, наслаждаясь горьким вкусом на языке, и улыбаюсь:

— Я запланировал для нас кое-что интересное.

Киран вскидывает бровь:

— Неужели?

— Так и есть. Вообще-то хорошо, что ты уже проснулся. А значит, мы можем выехать пораньше, пока не слишком людно.

— Не слишком людно? — переспрашивает Рейн, и на его лице появляется замешательство.

Я прикусываю губу, пытаясь сдержать улыбку, чтобы та не стала шире.

С тех пор, как Рейн сказал мне, что никогда не бывал в горах, не говоря уже о лыжах или сноуборде, я жаждал взять его с собой. Но, зная Рейна, он не хотел бы, чтобы его видели со мной на людях чаще, чем требуется.

Хотя я уже не так уверен, что это правда. А после вчерашнего? Сделать мне такой милый подарок и ничего не ожидать взамен?

Да нет. Ни хрена не происходит.

— Мы поедем в Вейл, — небрежно говорю я, прежде чем сделать еще один глоток кофе. — Я купил абонемент на подъемник на весь день.

Глаза Рейна практически вылезают из орбит, но затем он смотрит на меня скептически:

— Это, что, рождественский подарок?

— А не все ли равно? Он уже оплачен и возврату не подлежит, и нет, ты не можешь вернуть мне деньги, — пожимаю я плечами. — С тех пор, как мы сюда приехали, я мечтал вернуться на склоны. Это больше для меня, чем для тебя, потому что ты даже не знаешь, как кататься.

Опять же, не совсем ложь.

Взгляд, который бросает на меня Киран, дает понять, что парень все еще сомневается в моих мотивах, однако он не возражает.

— Ты научишь меня? — Вопрос звучит так беззащитно, что я почти теряю дар речи.

Рейн мать его Грейди нервничает.

Это зрелище стоит того.

Я улыбаюсь:

— Конечно, детка. Я буду держать тебя за руку все время, пока мы будем спускаться вниз.

***

Не проходит и часа, как мы одеваемся в зимнюю одежду, которую привезли с собой в шале — к счастью, я захватил две пары зимних штанов — и на квадроцикле едем в город. По крайней мере, на этот раз я спокойно сижу сзади и могу с уверенностью дразнить Рейна — скользить ладонями по коже его пресса, груди и спины под всеми этими слоями одежды.

Киран мог бы съехать на обочину и пригрозить, чтобы я убрал от него свои руки, пока мы не свалились в какой-нибудь овраг, но он, казалось, не возражал.

Взяв напрокат пару досок и шлемов, и показав Рейну основы передвижения с ногой, закрепленной в сноуборде, мы садимся в один из кресельных подъемников на вершину горы.

Пока мы медленно поднимаемся над склоном, я смотрю на окружающий нас пейзаж и благодарю небо за то, что мне посчастливилось вырасти в таком чудесном месте. Столько людей никогда не узнают, в каком прекрасном мире мы живем — насколько малы в грандиозном плане жизни — и пребывание в горах является прекрасной возможностью взглянуть на него в перспективе.

И речь не только обо мне. Штат быстро разрастается, и горы здесь играют не последнюю роль.

Я ощущаю укол вины из-за того, что эти склоны являются для меня родными местами, в то время как нога Кирана ни разу не ступала на горнолыжный курорт. И я благодарен за то, что у него появится этот опыт. Хотя Рейн и не открылся мне, не показал своих шрамов и демонов, я знаю, что он сражается с ними изо дня в день. Поэтому надеюсь, что свежий воздух придаст ему сил, и Киран немного отдохнет. Хотя бы сегодня.

— Какая песня? — спрашивает Рейн ни с того ни с сего, отвлекая меня от мыслей.

— А?

— Какая песня сейчас звучит в твоей голове?

— Я не ... — начинаю отрицать я, пока не осознаю, что рассеянно постукиваю рукой в перчатке по своим штанам, погруженный в мысли. Киран берет мою руку в свою, переплетая наши пальцы в перчатках.

Это что-то новенькое.

Я хмурю брови, глядя на наши сплетенные руки и замечая, что он ухмыляется.

— Так, что за песня?

Я чувствую, как горят мои щеки, несмотря на холодный ветер, и отвожу взгляд, внезапно встревоженный тем, что нахожусь так близко к Кирану.

— Не думаю, что… Я не думал о песне, — лгу я, все еще оглядывая склоны, которые относительно пусты, так как сегодня Рождество, и большинство людей проводят время со своими семьями.

— Почему ты мне лжешь?

Я бросаю на взгляд на Рейна, не привыкший к тому, что он может меня раскусить. По крайней мере, не во лжи. Потому что я никогда не стану ему лгать. Искажать правду? Возможно. Но даже когда мы вцеплялись друг другу в глотки, я никогда не лгал.

У меня на лице дёргается мышца.

Черт!

— Ривер, — рычит Киран, хватая меня за подбородок. — Я спрашиваю тебя об этом каждый божий день, с тех пор как мы решили пойти на… сделку. В чем проблема? О чем ты сейчас думал?

— Обо всем, — бормочу я, глядя в глубину его янтарных глаз. — Мои мысли несутся со скоростью сто миль в час, и я просто… — Боже. Как объяснить, что я размышляю о своих чувствах к нему?

Мне не стоит целовать Рейна или держаться за руки на публике, словно я пытаюсь заявить всему миру, что он мой. О таком мы не договаривались, и, конечно, друзья с привилегиями не должны желать большего. А мы определённо приятели по траху.

Ведь так?

Испуская разочарованный вздох, я уступаю своему желанию, хватаю Рейна сзади за шею и прижимаюсь ртом к его губам, не обращая внимания на окружающих нас людей.

Сначала Киран замирает, и мне кажется, что он собирается меня оттолкнуть. Черт, возможно, даже столкнуть с проклятого подъемника, отправив вниз к неминуемой смерти.

Меня удивляет, когда Рейн прикусывает зубами мою нижнюю губу, прежде чем прижаться ко мне своим ртом.

— Ты пытаешься отвлечь меня, да? — Он тяжело дышит между поцелуями. — Потому что, как бы мне ни нравилось целоваться с тобой, ничего не выйдет. Я только еще больше хочу знать, что это за песня.

— Я просто хотел тебя поцеловать, — выдыхаю я, и на этот раз это не ложь. — Так целуй же меня.

И Рейн целует. Так требовательно и долго, что, как только мы достигаем вершины подъемника и готовимся спешиться для первого спуска за день, мое возбуждение достигает опасного уровня. Мы слезаем с подъемника и направляемся к одной из самых легких трасс на курорте. Рейн, упрямый осел, оказался непреклонен насчет того, чтобы учиться на детском склоне. Так что это будет... интересно.

Вставляя левую ногу в крепление, я перевожу взгляд на Кирана, как раз вовремя, чтобы увидеть, как тот падает после попытки, стоя, закрепить правую ногу. Я кашляю, чтобы скрыть смех, но Рейн определенно улавливает мое веселье, если взгляд, который он бросает в мою сторону, прежде чем на этот раз сесть, является каким-то признаком.

Его менее чем изящные попытки встать на ноги смотрятся ужасно забавно. Наблюдая, как Киран теряет равновесие, в буквальном и переносном смысле, по моему телу растекается тепло.

Сжалившись над ним, я подпрыгиваю и протягиваю руку, чтобы помочь ему подняться.

— Что, уже смеешься надо мной? — рычит он, хватая меня за предплечье.

— Так точно, детка. Это моя прерогатива как твоего учителя. Сегодня я могу смеяться над тобой сколько угодно.

Рейн ухмыляется и сжимает мою руку покрепче, но только для того, чтобы рвануть меня к себе, а не подняться на ноги. Я приземляюсь на него сверху, и наши ноги, а, следовательно, и доски, путаются вместе.

— Ну, и посмотри, что ты натворил. Ты этого хотел?

— Нет, — стонет Киран, ерзая под моим весом, пока я пытаюсь высвободить свои ноги. — Я просто хотел, чтобы ты замолчал.

Думаю, у тебя есть... больше чем один способ заставить меня это сделать.

— Что ж, осел, миссия выполнена, — смеюсь я, выпрямляясь, прежде чем протянуть ему руку, которую он с благодарностью принимает и, на этот раз, использует по назначению.

Как только мы оба встаем, я смотрю на Рейна и замечаю самую яркую улыбку на его лице. Ярче, чем солнце.

Отчего мое сердце замирает.

— Что такое? — спрашиваю я, уверенный, что мой голос не больше, чем шепот, который теряется на холодном ветру.

— Ничего. Я просто счастлив.

И он не лжет. Истина читается по блеску в его глазах и улыбке на лице. Я никогда не видел Кирана таким.

Свободным.

Мне отчаянно хочется запечатлеть этот момент — разлить его по бутылкам, загрузить в «облако». В общем, найти любой способ сохранить воспоминание на всю оставшуюся жизнь. Помнить, каково это, когда Рейн смотрит на меня вот так. Знать, хотя бы на мгновение, что я являлся источником его радости. И это самое сильное чувство на свете.

Я сжимаю руку Кирана в своей, наклоняясь вперед, чтобы коснуться губами его рта:

— Я тоже.

Рейн обвивает рукой мою талию и притягивает меня к себе, насколько это возможно со сноубордом на ногах. Его губы мягкие, но все же настойчивые и требовательные.

Когда дело касается Рейна, мне подходит любой вариант.

Честно говоря, я до сих пор не могу поверить, что все происходит на самом деле. Что я целуюсь с ним вот так, не обращая внимания на окружающий мир, что Киран принадлежит мне, пусть даже и на короткое время.

Я скольжу пальцами сзади, под его шлемом, и наклоняю голову, чтобы проникнуть языком еще глубже. Наш поцелуй становится слишком страстным для публичного места. Не то чтобы меня это волновало. Но, зная Рейна, он чувствовал бы себя неуютно, если бы осознавал, что за нами наблюдают.

Именно это и происходит, потому что поблизости раздаётся громкое «гребаные пидоры».

Рейн мгновенно застывает, и его тело становится жестким, как доска. Он отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза, а затем пытается вырваться, но я не позволяю.

Черт.

Вглядываясь в янтарные глаза, я замечаю, как в них растет ярость.

— Эй. Эй. Все нормально, — успокаиваю я, как только могу. Потому что это, должно быть, первый раз, когда Киран ощутил гомофобию на себе. Независимо от того, насколько ты непробиваемый, каждый первый раз ужасен. — Не слушай их, детка, — бормочу я, потирая большим пальцем точку на его шее. Она заметно пульсирует, являясь проявлением гнева Кирана. — Тебе нечего стыдиться. Совершенно. Так к черту их. К черту всех этих невеж. — Я вижу, как Рейн впивается зубами в нижнюю губу, пытаясь успокоиться. — Просто дыши. У них нет никакого права голоса в том, кто мы есть. На дворе двадцать первый век, так что они могут успокоиться по поводу двух парней, которые целуют друг друга на публике. Любовь — это просто любовь. — От моих последних слов Киран замирает. Черт, я не хотел привносить это слово в нашу ситуацию. — Ты понимаешь, о чем я, — быстро добавляю я, моля Бога, чтобы мой маленький промах не испугал Рейна еще больше.

Потому что… я не люблю его.

Нет, это просто секс. Конечно, мы постепенно становимся больше похожими на друзей, чем на приятелей по траху.

Но я его не люблю…

Так ведь?

— Не позволяй их высказываниям испортить наш день, ладно? — умоляю я, нуждаясь в том взгляде, которым Киран смотрел на меня всего несколько минут назад. — Я знаю, что, когда в первый раз слышишь такое... это как удар под дых. Но не позволяй словам до себя добраться.

Рейн качает головой, выходя из озлобленного транса. Когда его взгляд встречается с моим, в нем проявляется печаль, отчего мне хочется найти того ублюдка и оторвать ему яйца. За то, что он все усложняет; за то, что настолько узколобый, что вынуждает людей сомневаться в себе — в своей идентичности. За то, что отклонение от социальных норм, по его мнению, является неполноценностью.

К черту их страх и ненависть ко всему, чего им не дано понять.

К черту мышление прошлого века, из-за которого мы до сих пор движемся как улитки. Люди должны сиять в своей подлинной форме.

Шлем Рейна сталкивается с моим, когда тот наклоняется ближе:

— Вот ведь мудак, — бормочет он, крепко сжимая меня в объятиях, его хватка чувствуется даже через слои одежды.

— Точно, — вздыхаю я. — Прости. Я не имел в виду…

— Не надо, — обрывает меня Киран и отстраняется, чтобы снова на меня посмотреть: — Не извиняйся передо мной за ту чушь, которую сказал кто-то другой. Это не твоя вина.

— Да, но…

— Заткнись, — рычит Рейн и грубо целует меня, не давая продолжить. Его следующие слова вырываются с резким вздохом: — Если кто и должен извиниться, так это я. Мне плевать, что они говорят. Меня волнует лишь то, что я называл тебя точно так же.

От его слов в груди начинает ныть.

Значит, Киран замер не из-за слов того придурка. Получается, он до сих пор испытывает вину за то, что мы наговорили друг другу в прошлом.

— Рейн, слова не могут причинить боль, если ты не позволишь им это сделать.

— Дай-ка угадаю, — говорит он, облизывая губы и отстраняясь от меня. Его глаза горят жидким огнем. — Ты собираешься солгать мне во второй раз за сегодняшний день и сказать, что мои слова никогда тебя не обижали... — Киран не дает мне ни секунды на ответ, потому что отталкивает меня, направляя свою доску вниз по склону. И могу с уверенностью сказать, что он снова от меня закрывается. — Поехали, детка. Нет смысла зацикливаться на том, что нам не изменить.

С этими словами Рейн начинает спускаться с горы, оставляя меня гадать, сумел ли я испортить наш день одним-единственным предложением.

Глава двадцать третья

Ривер

День семнадцатый

Рождество

Слава Богу, я ничего не испортил.

После первого спуска стало ясно, что у Рейна на удивление хорошо получается, поэтому мы встали в очередь на подъемник. Казалось, произошедшего на склоне никогда и не было.

Киран улыбался все чаще, то и дело поглядывая на меня, когда думал, что я не вижу. Флиртовал со мной, держал за руку. Целовал в губы, когда был особенно счастлив, без стыда и колебаний.

День проходил идеально.

И он все больше походил на... свидание…

Напрашивался вопрос: а можно ли встречаться со своим приятелем по траху?

Я отвлекаюсь от мыслей, когда после быстрого похода в туалет возвращаюсь в зону отдыха. Местный бар все тот же: сводчатый потолок, открытые деревянные балки, излучающие то самое ощущение домика в горах, за которое люди платят безумные деньги. Особенно учитывая панорамные окна слева, открывающие вид на горы, и деревянное патио. Здесь как нигде ощущается дух Колорадо.

Оглядывая просторную комнату, я ищу Рейна. Он не греется у сложенного из камней камина и не сидит на одном из коричневых кожаных стульев. Осматривая верхний балкон, я не вижу его ни за одним из столиков.

Но когда оглядываюсь в направлении туалета, из которого только что вернулся, то, наконец, нахожу Кирана. Он стоит ко мне спиной, а все его внимание приковано к новостям по телевизору.

Я решаю понаблюдать за Рейном тайком, желая увидеть его в естественной среде.

Но, похоже… что-то не так.

Киран крепко сжимает куртку, которую снял, когда мы вошли внутрь — так сильно, что костяшки пальцев белее снега. Вены на тыльной стороне ладони выпирают. А его плечи... напряжены, что заметно даже через футболку с длинными рукавами.

Я перевожу взгляд с Кирана на экран телевизора, читая субтитры и понимая, что там говорят о сенаторе, который, по-видимому, насиловал ребенка.

Больные извращенцы пользуются своей властью, чтобы насиловать людей. Ради Бога, детей!

Неудивительно, что Рейн так нервничает. И я тоже, глядя на новости и осознавая, что дело, скорее всего, замнут, словно ничего и не было. Потому что в этом мире за деньги можно купить все.

Какая мерзость.

А с учетом того, как Киран корил себя за произошедшее в душе… Черт.

Двигаясь так тихо, как только могу, я наклоняюсь и кусаю Рейна за шею, прямо над воротом футболки. Он слегка вздрагивает, но, должно быть, понимает, что это я, потому что тянется ко мне, хватая за футболку.

— Похоже, тебе не помешал бы массаж, — шепчу я ему на ухо, начиная скользить ладонями по его плечам. Рейн тут же расслабляется, и я улыбаюсь, уткнувшись ему в шею. — Так лучше, да, детка?

Он издает тихий стон, пока я продолжаю массировать ему плечи, задаваясь вопросом, когда в последний раз кто-то делал для него что-то подобное. Прикасался, дарил ласку, только ради того, чтобы Киран почувствовал, что его ценят и любят.

Боже, опять это чертово слово.

Уткнувшись носом Рейну за ухо, я изо всех сил стараюсь помочь ему расслабиться.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — шепчу я, продолжая массировать его плечи и пытаясь отвлечь тягостных мыслей. — Но мы уже говорили об этом вчера. Ты не насиловал меня, я никогда не говорил «нет». Не нужно сравнивать себя с этим человеком.

Рейн вздыхает, откидывая голову мне на плечо и прижимаясь спиной к моей груди:

— Я знаю, Рив, знаю, — отвечает он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на меня и слегка коснуться губами моего рта. — Но, как бы приятно мне ни было, нужно, чтобы ты остановился, прежде чем я буду вынужден пойти искать уединенное место, чтобы сделать твой любимый вид массажа.

Мой член дергается от его слов, потому что я прекрасно понимаю, что Киран имеет в виду.

— Знаешь, мы всегда можем найти кладовку уборщика и устроить там небольшую вечеринку.

— Что ж, детка, похоже на план, — улыбается Киран, и его мягкий смех как-то на меня влияет.

Восхитительным образом. И опасным одновременно.

Рейн разворачивается ко мне, и мои ладони соскальзывают с его плеч.

— Пойду возьму что-нибудь выпить, — тихо говорит он. — Что будешь?

Я прикусываю губу, пытаясь выбрать, чего бы такого выпить, хотя все, чего хочу на самом деле, это вернуться к обсуждению плана с кладовкой.

— Может, горячий шоколад или сидр? Что-нибудь согревающее?

— Как насчет того, чтобы заказать эгг-ног²⁴, он тебя быстро согреет? — хитро ухмыляется Рейн.

Качая головой, я издаю смешок:

— Даже не думай, кому-то нужно быть трезвым, чтобы отвезти нас обратно в шале.

Но, как настоящий засранец, Рейн просто разворачивается в направлении бара и кричит через плечо, чтобы я нашел нам свободный столик.

Ладно, но я бы предпочел отправиться на поиски кладовки.

Черт бы побрал Кирана за то, что он вызывает у меня такие мысли.

— Леннокс! Ты ли это? — слышится низкий голос сзади, от которого я вздрагиваю.

Он хорошо мне знаком и не принадлежит Рейну.

Быстро обернувшись, я замечаю своего лучшего друга, сидящего на диване вместе с миниатюрной девушкой примерно нашего возраста с каштановыми волосами.

Обычно наши встречи не носят такого ярко выраженного сюрприза, но я не видел Тейлора с августа, когда тот уехал обратно в Мичиган.

— Тейлор Скотт? Неужто мои глаза меня обманывают?

Ти убирает руку с плеч девушки и жестом приглашает меня присоединиться:

— Ну, давай уже, иди сюда, — смеется он, вставая с дивана, прежде чем протянуть руку своей... подруге? Хотя по тому, как взгляд Тейлора прикован к девушке, когда он помогает ей подняться, или по тому, как его пальцы задерживаются на ее коже… Уверен, они гораздо больше, чем просто друзья.

Ти ни словом не обмолвился мне о девушке, кроме тех двоих, с которыми общался в Мичигане — мелкими тиранками, как он их называл. И я задаюсь вопросом, не одна ли это из них.

Глаза Тейлора, того же оттенка, что и мои, блестят с намеком на озорство, когда он притягивает меня в объятия:

— Дружище, ну, как у тебя дела? Папа сказал, что ты здесь, в шале.

Я вскидываю бровь:

— Он сказал тебе, что я здесь?

Ти кивает, покачивая головой со светло-каштановыми волосами:

— Ага, я сказал ему, что хочу приехать в шале на отдых, а он упомянул, что приговорил тебя и твоего товарища по команде к изгнанию за драку. — Тейлор со смехом качает головой. — Какого черта, Рив? Ты никогда не дрался.

Ти совершенно прав. Но... еще он никогда не встречался с Кираном Грейди.

— Это потому, что тебя нет рядом, Ти, — ухмыляюсь я, называя его детским прозвищем. — Что привело тебя сюда? Решил покататься на лыжах? Где ты остановился?

— Ну, мы арендовали домик на окраине города. — Он слегка улыбается, обнажая белоснежные зубы. — Не такой хороший вид, как из шале, но тоже неплохо.

— И кто это — мы? — спрашиваю я, глядя на девушку, стоящую рядом. Ее волосы красивого темно-каштанового цвета, но они — ничто по сравнению с возмутительно яркими зелеными глазами. Такими зелеными, что, клянусь, я мог бы сосчитать в них отдельные травинки.

Тейлор улыбается той самой улыбкой, которая всегда расцветает на его лице при упоминании о бейсболе или чем-то еще, что является источником его страсти. Ти смотрит на девушку сверху вниз, прежде чем обхватить рукой ее плечо и сжать, а в его взгляде горит огонь.

Именно в этот момент я понимаю, что мой лучший друг влюблен.

— Ривер, это…

— Сиена? — раздается голос Рейна у меня за спиной.

Я оглядываюсь через плечо, замечая, что Киран держит в руках две кружки, от которых идет пар, а на его лице читается замешательство.

— Рейн?! — кричит девушка, по-видимому, Сиена, вырываясь из рук Тейлора и направляясь к моему парню.

Секундочку. Черт. Он ведь не мой.

Хотя я не против пометить его со всех сторон. Заявить права. Дать понять этой девчонке — кем бы она ни была — что Рейн мой.

Киран быстро ставит две кружки на столик, чтобы успеть подхватить Сиену, которая буквально прыгает в его объятия, обвиваясь всем телом, словно змея.

Что ж, для волнения нет причин. Хоть я и собственник по отношению к тому, что считаю своим — зависти не испытываю.

И поверьте, тут есть большая разница.

Зависть — это желание иметь то, что принадлежит другому. А девчонке Рейн точно не принадлежит. Ладно, может, в данный момент, он и в ее объятиях, но не в том смысле, который имеет значение. Инстинкт собственника проявляется именно тогда, когда вы уверены в том, что ничья зависть не сможет забрать то, что принадлежит вам.

Своеобразная метка. Словно мир должен знать, что с вами лучше не связываться.

Но Рейн не твой, напоминает мне чертов разум.

Я наблюдаю за тем, как Киран кружит Сиену по кругу, а ее ноги обхватывают его талию. На лице Рейна сияет широкая улыбка, когда он фамильярно прижимает девушку к себе.

И мои глаза вспыхивают красным.

— Это Киран Грейди, тот самый ресивер, который дважды чуть не выиграл «Хейсмана»? — спрашивает Тейлор, нахмурив брови и наблюдая, как Рейн опускает Сиену на пол, и та начинает тараторить, при этом активно жестикулируя. Рейн все еще улыбается ей, и, черт ее дери, это моя улыбка.

А потом... Сиена говорит что-то, что вызывает у него смех, и я почти выхожу из себя.

— Ага, это он, — бормочу я сквозь зубы, еле сдерживая свой гнев. — Рейн — мой новый принимающий. Прекрасно играет, так что абсолютно заслуживает всей той шумихи насчет Хейсмана.

Тейлор отводит взгляд от Сиены, впервые с тех пор, как назвал ей мое имя, и поворачивается ко мне:

— Это с ним тебя папа сюда сослал?

Встретив его вопросительный взгляд, я киваю в ответ, прежде чем снова обратить свое внимание на этих двоих. Я чувствую на себе взгляд Тейлора. Мои зубы начинают болеть от того, как сильно я их сжимаю.

— Очень надеюсь, что ты пялишься не на мою девушку, — смеется Ти, но в его смехе нет юмора.

Его девушку.

Ладно, это уже лучше.

Тейлор прекрасно разбирается в людях, поэтому я даже не представляю, чтобы он связался с кем-то, кто был бы готов бросить его ради более известного спортсмена.

— Нет, я слишком занят, пытаясь не ревновать, потому что твоя девушка каким-то образом умудрилась вызвать улыбку и смех у моего парня, которые мне приходится зарабатывать потом и кровью.

Тейлор хватает меня за подбородок и снова поворачивает к себе:

— Грейди нравятся парни? Погоди, я думал, папа отправил вас сюда, потому что вы с ним поругались? Драка на поле во время игры и все такое?

Я вздыхаю:

— Да, мы поругались. Был ужасный скандал. Поэтому мы здесь.

Тейлор вскидывает бровь, и его взгляд ищет мой в попытке лучше понять ситуацию. Мне давно известно, что он обладает сверхъестественной способностью читать между строк. И в данный момент анализирует каждое мое слово, отсеивая лишнее, чтобы прийти к выводу:

— И теперь вы, что, встречаетесь?

Прикусывая губу, я издаю резкий выдох:

— Нет, мы не встречаемся.

— Тогда, что, просто трахаетесь? Потому что он смотрит на меня так... — Тейлор смеется, качая головой, прежде чем отпустить мой подбородок. — Черт, Грейди почти готов пойти на убийство.

Я позволяю взгляду переместиться на Рейна и Сиену, и нахожу их поглощенными беседой, но, даже когда Рейн говорит и улыбается ей, его глаза прикованы ко мне и Тейлору.

И действительно, в их глубине горит огонь, который большинство людей, не столь восприимчивых, как Тейлор, и не заметили бы. Не уверен, что и Сиена замечает, а ведь она стоит прямо перед Кираном.

Его взгляд мечется между нами, и я замечаю, как Рейн слегка вскидывает бровь, прежде чем уставиться на Тейлора, а затем снова посмотреть на меня.

Вопрос в его глазах ясен.

Ты спал с ним?

Черт, наверное, это ненормально — ощущать себя счастливым от этого взгляда. Потому что… я прекрасно с ним знаком. Именно таким взглядом я смотрел на Рейна с Сиеной. И точно так же, когда заметил засос у него на шее той ночью в Портленде.

Похоже, ревность и инстинкт собственника не чужды нам обоим, независимо от того, насколько это нездоровые эмоции.

Мой взгляд остается прикованными к Рейну, когда я отвечаю Тейлору:

— У меня с ним лучший секс в жизни, Ти. Что, похоже, влияет на мое внутреннее состояние. — Я бросаю взгляд на своего друга. — Все как-то быстро изменилось, и теперь стало... сложным.

Преуменьшение моей гребаной жизни.

Тейлор кивает:

— Секс всегда все усложняет. Мне ли не знать.

Я вздыхаю, благодарный за то, что мой лучший друг никогда не перестает поддерживать меня, даже если констатирует правду.

— Тейлор! — кричит Сиена с широкой улыбкой на лице, подзывая нас жестом к ним с Рейном.

Тейлор тут же делает шаг в их сторону, и я кашляю в кулак «подкаблучник». Мой лучший друг ухмыляется и показывает мне два средних пальца. Следуя за ним, я улыбаюсь Сиене:

— Сиена, значит? Наше знакомство прервали. Я Ривер, — говорю я ей, протягивая руку.

Мой взгляд прикован к Кирану, пока девушка скользит своей ладонью в мою для краткого рукопожатия.

— Приятно познакомиться, Ривер. Тейлор часто о тебе упоминал. — Она мило улыбается мне, и я сразу понимаю, почему Ти так ей увлечен. Затем Сиена смотрит на Рейна, изогнув бровь: — Откуда вы, ребята, знаете друг друга?

Киран пожимает плечами:

— По футболу. Рив — мой новый квотербек.

По какой-то причине от его объяснения внутри все замерзает.

Точно, Рейн. Не то чтобы мы не трахаемся по нескольку раз в день или типа того. Футбол — главная причина.

Сиена согласно кивает, в то время как Тейлор недоверчиво изгибает бровь. Рейн замечает выражение лица Тейлора и свирепо на него смотрит.

— Мы с Ривером вроде как… — Киран затихает, кусая щеку изнутри в поисках правильного слова. — Вместе?

— Убери вопросительный знак в предложении, и да, все именно так, — говорю я, улыбаясь Рейну, отчего тот закатывает глаза.

Что такое, детка? Думаешь, ты единственный, кто хочет заявить права? Пробуй еще раз.

Глаза Сиены округляются, но улыбка становится еще шире:

— Боже, как приятно это слышать! В таком случае я еще больше рада с тобой познакомиться, Ривер. — Она бросает взгляд на Тейлора: — Мы с Рейном как раз говорили о том, что можно было бы поужинать сегодня всем вместе. Что думаешь?

Ти смотрит на меня, и я пожимаю плечами.

— Хорошо, — отвечает он, окидывая Рейна взглядом, прежде чем продолжить: — Неплохо было бы познакомиться с парнем, который заинтересовал моего мальчика. Встретимся здесь, скажем, в шесть?

Затем Тейлор и Сиена быстро прощаются и уходят обратно в прохладный зимний день.

Прежде чем я успеваю взглянуть на Кирана, тот хватает меня за плечо и разворачивает к себе:

— Кто он тебе?

Я хмурю брови:

— Это Тейлор. Типа сын тренера. Мой лучший друг.

Рейн морщит лоб:

— Ты его трахал, или он тебя?

Я фыркаю:

— Что? Никто никого не трахал. Я никогда не смотрел на Ти в этом смысле. Как и на Дрю с Эллиотом. — Затем я ухмыляюсь: — А что? Ты с ней спал? — И по тому, как заметно бледнеет лицо Рейна, ответ становится очевиден. Желудок ухает вниз, стирая улыбку с моего лица. — Ну, конечно же, — усмехаюсь я. — Можно было и не спрашивать…

Киран качает головой, обхватывая мое лицо одной рукой:

— Это не то, о чем ты думаешь, Рив. На самом деле, Сиена была моей первой, но между нами никогда не было ничего вроде…

— Вроде чего?

— Этого! — отвечает он, указывая на меня рукой.

Я закатываю глаза, как будто от его объяснения мне должно стать лучше:

— Ну, учитывая, что у нее нет члена, который ты мог бы сосать, я бы предположил, что у вас определённо все было по-другому.

Да, я в курсе, что в данный момент веду себя мелочно. Но, черт возьми, такого сегодня точно не ожидал. Не тогда, когда мы находились в этом... пузыре счастья.

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, — рычит Киран. — И не притворяйся, что до меня у тебя никого не было.

— Были, но по крайней мере я не планировал усадить тебя с ними на ужине, учитывая, что она в данный момент встречаются с моим лучшим другом.

— Сиена не просто какая-то девка, Ривер. Они с братом были моими лучшими друзьями в школе. Я пытался понять, что мне нравится, и Сиена предложила. — Киран вздыхает, потирая висок большим пальцем. — У нас был секс всего лишь раз. Она просто друг.

Я резко выдыхаю и коротко ему киваю. Черт, ненавижу ощущать неуверенность. Обычно это чувство проявляется редко, но по какой-то причине оно все растет и растет. Как будто тот факт, что наше знакомство началось неоднозначно, смог приумножить эмоции, которые я подавляю.

— Я тебе верю. Извини, просто…

— Ты ревнуешь, — улыбается Киран, проводя большим пальцем по моей щеке. — Все в порядке, детка. Я не возражаю. Не буду лгать, мне очень приятно. Но у тебя нет никаких причин для ревности.

— Правда? — Я хмурю брови, глядя на него.

Киран смеется и тащит меня на диван, вручая мне кружку теперь уже теплого какао.

— Ага. Тебя мне вполне достаточно. Остальные не нужны.

***

Несмотря на мои страхи и протесты, ужин оказался не таким уж неловким и ужасным, как я предполагал. Помогло и то, что Тейлор уже знал все о Рейне и Сиене. Их детстве, дружбе, сексе — обо всем.

Но, также, к моему большому удовольствию, Сиена оказалась классной девчонкой.

Простой, острой на язык и очень смешной. Честно говоря, теперь я понимаю, что Тейлор в ней нашел.

После ужина мы решили выпить пару стаканчиков. Ну, я решил. Рейн остался трезвым, по крайней мере, достаточно, чтобы мы могли безопасно вернуться в шале на квадроцикле.

Я стою у бара, ожидая свой заказ и искоса наблюдая, как Рейн и Сиена разговаривают на балкончике, куда мы пересели после ужина. Ко мне подходит Тейлор, ловит мой взгляд и издает низкий стон — манера, которой он всегда отличался, когда хотел что-то сказать, но пытался прикусить язык.

Я слышал этот звук сотни раз, но Ти никогда не издавал его в отношении меня.

— Говори уже, у нас нет секретов, — вздыхаю я, рассеянно постукивая пальцами по стойке.

— У тебя есть к нему чувства?

Я хмыкаю.

Ага, вот оно.

Тейлор никогда не ходит вокруг да около, и, честно говоря, я благодарен ему за это, даже при таких обстоятельствах.

Полностью развернувшись от Рейна к Тейлору, я прикусываю губу:

— Не думаю, что это имеет значение. Все закончится, как только мы вернемся в Боулдер.

Тейлор качает головой и ухмыляется:

— Мы с тобой два сапога — пара. Всегда желаем большего, чем нам готовы предложить.

Я рассеянно пожимаю плечами, раздражаясь от того, что он прав. Мы всегда были сделаны из одного теста. Гораздо более восприимчивые, чем остальные наши друзья. Наверное, поэтому мы чувствовали между собой эту нерушимую связь и могли разговаривать друг с другом обо всем.

— Мы слишком молоды для подобной хрени.

Ти хмуро на меня смотрит:

— Рив, не будь идиотом. Мы оба знаем, что если чувствуешь, то чувствуешь. Неважно, шестнадцать тебе, двадцать один или тридцать с хвостиком. Когда человек, с которым тебе суждено быть, оказывается рядом, ты должен его удержать. Неважно каким образом.

Засранец проницательный, как и всегда.

Потому что, да, в данный момент я предпочту любым способом быть рядом с Рейном.

— У нас все по-другому, Ти. Не так просто.

Тейлор пожимает плечами:

— Совсем просто никогда не бывает. У нас с Сиеной тоже есть свои сложности. Она даже не хотела начинать спать вместе. Составила дурацкий список правил, которым мы должны были следовать, если сделаем это. И я нарушил их все до единого. Наши отношения могут закончиться тем, что я облажаюсь, и, в конце концов, останусь с разбитым сердцем. Но быть с ней даже недолго гораздо лучше, чем не быть вовсе.

— Хочешь сказать, что считаешь ее своей единственной?

Облизнув губы, Ти издает тихий смешок:

— Я полюбил Сиену с того момента, как встретил на первом курсе, Рив. Я бы сделал ей предложение хоть сейчас, если бы был шанс, что она согласится. Мне хочется провести с ней всю жизнь. Жениться, родить детей. Стареть вместе.

— Но мы всегда хотим больше, чем нам готовы предложить, — бормочу я его же слова.

Тейлор снова кивает, и именно в этот момент бармен ставит передо мной мой джин с тоником. Я хватаю стакан, делаю быстрый глоток, прежде чем поставить тот обратно на стойку.

— Послушай, Рив. Ты мой лучший друг. Я хочу для тебя только лучшего. Чтобы ты нашел человека, с которым у тебя и мыслей не будет о том, чтобы расстаться.

— Я знаю, чувак, — смеюсь я, не понимая, к чему он клонит. — И, конечно, желаю тебе того же.

Тейлор ухмыляется:

— Я знаю, придурок. Но дело не во мне. А в тебе и о том парне, от которого ты не можешь оторвать глаз больше, чем на несколько секунд. Боже, чуть раньше я даже заметил вспышку ревности и буду честен — в жизни бы не подумал, что ты можешь так реагировать. Обычно ты вообще не паришься.

— Правда? Ну, как видишь, я полон сюрпризов.

Мой друг потирает затылок и ухмыляется:

— Такое происходит, когда ты влюблен, дружище.

Опять это слово. Любовь.

Но, услышать его из уст Тейлора, который знает меня лучше, чем кто-то еще? Черт, у меня начинается зуд.

— Я не влюблен в Рейна. Конечно, он мне нравится. Но, серьезно. Всего несколько недель назад мы были готовы убить друг друга.

Тейлор ухмыляется, и впервые в жизни мне хочется влепить своему лучшему другу по физиономии за то, что он считает, будто знает что-то, чего не знаю я. Словно знает обо мне и Рейне больше, чем я, понаблюдав за нами, сколько? Пару часов?

— Дело не именно в вас. Я уже видел подобное, с парой друзей в Мичигане, — говорит он мне. — Страсть есть страсть. Всепоглощающая, первобытная и даже токсичная время от времени. Все дело в том, что станет гранью между любовью и ненавистью. — Тейлор делает паузу, дважды постукивая пальцами по барной стойке, прежде чем схватить мою руку, чтобы заставить меня замолчать.

Ти изо всех сил старается позволить мне осознать все самому, но могу представить, как это его раздражает.

— Извини, — говорю я ему, засовывая руки в карманы штанов.

— Не позволяй себе чувствовать неуверенность. Перестань с собой бороться. Нет никакого смысла бояться.

Я усмехаюсь:

— Я не боюсь ни любви, ни страсти.

Ти прикусывает губу и кивает. Но он делает так всегда, когда думает: кому ты врешь?

— Нет, не боюсь.

— Да уж, конечно, Рив. Я не виню тебя за это. Ты забыл, что я видел, как ты переживал развод родителей? То, что ты считал крепким браком, готовым выдержать самые жестокие бури, разлетелось вдребезги в ту же секунду, как ударил крошечный порыв ветра. И, что хуже всего, твой отец решил, что ты больше не стоишь того, чтобы быть его сыном, как будто бисексуальность — это выбор образа жизни, а не чертова ДНК. Тот день, когда отец тебя бросил, доказал, что его любовь была лишь условностью.

Я прочищаю горло, пытаясь сглотнуть ком:

— И какое это имеет отношение к нам с Рейном?

Тейлор закатывает глаза и качает головой:

— Ты боишься любви, зная, каково это — когда у тебя отнимают то, что ты считал настоящей любовью. И твоя жизнь переворачивается с ног на голову. Ривер, ты стараешься никого не любить только из опасений, что тебя не полюбят достаточно, чтобы хотеть остаться.

Твою мать.

Ублюдок читает меня, как открытую книгу.

— Когда это ты успел стать экспертом?

Тейлор смеется:

— Ты забываешь о том, мы с тобой — одна сторона медали, только выгравированная немного по-разному. — Я киваю, прекрасно понимая, о чем он. Хоть мы взрослели не совсем одинаково, Тейлору всегда было немного тяжелее, чем мне. Даже с суперзвездой НФЛ в качестве отца. Или, может, из-за этого. — Послушай, Рив. Все, что я пытаюсь сказать — не бойся. Если будешь бояться, то никогда не окажешься на той же стороне, что и Рейн. На этот раз — правильной.

— Не знаю, возможно ли такое, — качаю я головой. — Прошла неделя с тех пор, как мы перестали пытаться выцарапать друг другу глаза. Не может быть, чтобы у нас было что-то большее, чем просто секс.

— Любовь, страсть, желание. У этих эмоций нет никакой временной шкалы. Но, опять же, ты и сам об этом знаешь.

Я раздраженно вздыхаю, соглашаясь с логикой в его аргументах.

— У нас все сложно. Киран такой закрытый. Я… даже сказать не могу, осознает ли он, в какие воды ступает, понимаешь? Рейн определенно не открыт, как я.

— Это уже не имеет значения, Рив.

Я хмурю брови:

— Почему ты так говоришь?

Тейлор усмехается и смотрит вверх, туда, где сидят Сиена с Рейном. Я прослеживаю взгляд Ти и обнаруживаю, что те пристально за нами наблюдают.

И улыбка на лице Рейна...Черт.

— Потому что он смотрит на тебя точно так же, как и ты на него, — говорит Тейлор, не сводя с них глаз. — С той же страстью.

Глава двадцать четвертая

Киран

День девятнадцатый

— Встань на колени, — шипит он, грубо толкая меня в плечо.

И, как хороший мальчик, я падаю на пол.

Мои колени болят от удара, и я вздрагиваю, потому что знаю.

Знаю, что будет дальше.

То же, что и всегда.

Я смотрю, как он расстегивает брюки. Те же самые, в которых ходил на ужин со мной и мамой. И когда вытаскивает свой член, я замечаю, что тот уже наполовину тверд. Он всегда возбуждается, когда я стою перед ним на коленях. Находясь в его власти.

Я заметил, что больше всего его заводит именно это.

То, как я послушен и делаю все, что он говорит.

Потому что я хороший мальчик.

Он делает шаг ко мне. Брюки соскальзывают еще ниже, открывая всю его длину, и он подносит ее к моим губам.

— Ты знаешь, что делать, — рычит он.

Бороться бесполезно. Я намного меньше его. Так что смысла в этом нет.

Если в прошлом никогда не получалось, так с чего получится сейчас?

Если я смирюсь, все закончится раньше. А это единственное, чего я хочу.

Чтобы все закончилось как можно скорее.

Поэтому открываю рот и позволяю члену легко скользнуть внутрь. Вкус знакомый, я хорошо его знаю.

Он тут же начинает толкаться, погружаясь глубже в мое горло.

Я стараюсь не давиться, но ничего не могу с собой поделать. У меня плохо получается, хотя это происходило столько раз, что и не сосчитать.

Потому что я не должен быть хорош в минете.

Потому что… я мальчик, а мальчики не делают такого с другими мальчиками. Или со взрослыми мужчинами.

Мне всего двенадцать. Исполнилось сегодня. Я должен был играть в видеоигры с Ромэном после ужина или делать домашнее задание по математике, которое учитель задал в классе.

Я должен был праздновать свой день рождения.

А не сосать чей-то член.

Особенно тот, который принадлежит мужу моей матери.

Это неправильно. Так… так… неправильно. Но я ничего не могу сделать, чтобы его остановить.

Внезапно отчим вытаскивает член у меня изо рта. Я делаю глубокий вдох и кашляю, когда он рывком поднимает меня на ноги, а затем быстро сбрасывает оставшуюся одежду, прежде чем расстегнуть мои собственные брюки. Он стоит передо мной на коленях, стягивая с меня штаны и нижнее белье. Прежде чем я успеваю моргнуть, его губы обхватывают мой член.

Он уже тверд, хотя отчим едва меня коснулся. А значит, мне должно нравиться то, что он со мной делает.

То, что делаю с ним я.

По крайней мере, именно так говорит мой отчим. А еще мой учитель, когда читает лекции по половому воспитанию.

У меня стоит, а значит, мне должно нравиться.

Но дело в том, что мне не нравится…

Убедившись, что я тверже камня, отчим облизывает головку моего члена, прежде чем подняться на ноги и подойти к прикроватному столику. Я слышу, как он роется в ящике. Ищет что-то.

Когда отчим оборачивается, я замечаю два предмета в его руке.

Тюбик, маленький и белый. Что в нем, понятия не имею.

И наручники.

Мой желудок скручивается при виде оков. Отчим никогда раньше ими не пользовался и… мне страшно. На самом деле я просто в ужасе.

Но не сопротивляюсь. Никогда. Я хороший, всегда послушный, так почему же отчим хочет надеть на меня наручники?

Или он хочет, чтобы я использовал их на нем?

Я быстро получаю ответ на свой вопрос, когда отчим защелкивает один из них на моем запястье, прежде чем бросить тюбик в изножье кровати.

— Что ты делаешь? — спрашиваю я, но он не отвечает. Вместо этого мужчина стягивает с меня рубашку через голову и поворачивает лицом к кровати.

— Положи руки на спинку, — говорит он мне, и я, словно его пес, немедленно сжимаю пальцами кованое железо. Выполняю его приказ.

Я всегда послушный, потому что именно так и поступают хорошие мальчики.

А по его словам: пока я веду себя хорошо, он не сделает мне больно.

Вот почему я никогда не сопротивляюсь. Никогда не вырываюсь, не кричу и вообще не издаю никаких звуков.

Если начну, отчим может причинить мне боль, а я этого не хочу.

Он продевает второй наручник через металл, прежде чем защелкнуть его на другом моем запястье.

Оставляя меня без возможности двигаться.

Пот выступает у меня на лбу. Внутри поднимается паника. Она слишком сильна, поэтому я не могу не нарушить правила и не заговорить. Начать спрашивать:

— Пожалуйста, скажи, что происходит. Зачем они тебе? Я всегда веду себя хорошо, и делаю то, что ты говоришь.

Отчим берет в руку маленькую белую бутылочку с надписью «Лубрикант». Мое сердце подпрыгивает.

Эмоции на пределе, а тело дрожит от страха, от паники. Инстинкт подсказывает мне вырваться и сбежать. Но как это сделать, когда мои руки скованы?

И все же я стараюсь. Стараюсь вытащить запястья из оков. Металл наручников впивается в кожу, вынуждая меня вздрогнуть. Но я все равно изо всех сил стараюсь освободиться.

Ничего не получается. Я застрял.

Бессильный.

Я слышу, как открывается крышка тюбика. Звук выдавливаемого и размазываемого по пальцам геля.

Отчим обхватывает меня рукой за талию и тянет назад, отчего мои руки вытягиваются. Я чувствую, как влажная и холодная смазка скользит по моим ягодицам, а его палец дразнит мой сфинктер.

Он уже делал так раньше, когда сосал мой член.

Все в порядке, Киран. Ничего страшного, продолжаю я повторять про себя. Как будто, если повторю достаточно, то действительно начну верить в свои же слова.

В меня входит первый палец, а за ним следует второй. Я издаю тихий стон, закусив губу, чтобы не закричать.

Мне больно. Поначалу всегда больно. Но в то же время приятно, особенно когда отчим касается точки внутри меня, отчего мои пальцы покалывает.

Не знаю, что хуже.

С моих губ срывается еще один стон, когда его пальцы касаются точки снова и снова. Он гладит и разминает меня, пока я не прижимаюсь к нему, отчаянно нуждаясь в большем давлении.

Мой член болезненно тверд. Каждый раз я поражаюсь тому, как приятно ощущать его пальцы. Хотя это так неправильно.

Почему мне нравится?

Я даже не должен знать, каково это, не говоря уже о какой-то болезненной зависимости.

Отчим вытаскивает пальцы, и я всхлипываю от ощущения пустоты. Мое тело горит огнем от возбуждения.

Звук выдавливаемой смазки снова вынуждает меня вздрогнуть. Во мне напрягается каждая мышца.

А потом я чувствую, как головка его члена, намного больше пальцев, прижимается к моему входу.

Я напрягаюсь еще сильнее, мои мышцы рефлекторно сжимаются, потому что… я не желаю, чтобы отчим продолжал. Он разорвет меня пополам.

— Ты хороший мальчик, Киран. Всегда такой послушный. Ты ведь знаешь, что я никогда не причиню тебе боль. — Его слова омывают меня успокаивающим тоном, и на минуту я снова расслабляюсь.

Отчим не сделает мне больно, по крайней мере не очень. Он всегда оставлял приятные ощущения. Очень приятные.

Но затем отчим слегка толкается бедрами. Этого достаточно, чтобы начать входить в меня, и я издаю тихий крик, как бы ни старался его сдержать.

— Нет. Нет, Киран. Ты должен молчать. Вот, как поступают хорошие мальчики, — говорит он мне. — Мне нужно, чтобы ты прикусил одеяло, если будет невмоготу. Это очень важно.

— Почему? — спрашиваю я, снова нарушая правила, но все же делаю, как он говорит.

Перегибаюсь через спинку, к которой прикованы мои руки, и прикусываю шелковую ткань зубами, как и просил отчим.

Потому что я хороший мальчик, и поэтому он не станет делать мне больно.

Я чувствую его руку на своей спине — мягкое прикосновение — когда он раздвигает мои ноги.

— Вот так, Киран. Ты такой хороший. Такой послушный, что я собираюсь сделать тебе особый подарок на день рождения.

И с этими словами он толкается вперед. Входит в меня одним жестоким толчком.

Я кричу от боли, но мой крик заглушает ткань во рту. Такое чувство, будто меня разрывают на части. И боль. Мне становится все хуже и хуже, когда отчим начинает двигаться.

— Не надо, — завываю я, уткнувшись лицом в матрас, но знаю, что говорю достаточно громко, чтобы он меня услышал. — Не надо!

По моему лицу текут слезы, впитываясь в ткань у меня во рту. Я все плачу и плачу, и плачу. Мое тело сотрясается в агонии, пока я изо всех сил стараюсь держаться на ногах, как хороший мальчик, которого он так желает видеть.

Впрочем, это уже не имеет значения, мне плевать, что я больше не послушный, что больше не веду себя хорошо, потому что кричу во всю глотку, чтобы отчим прекратил.

Пожалуйста, пожалуйста, прекрати.

Я говорю ему, что он делает мне больно, но отчим не слушает.

Он просто продолжает причинять мне боль, и все ради своего больного, извращенного удовольствия.

— Пожалуйста, хватит! Мне не нравится. Очень больно! — кричу я в шелк. Гладкая ткань — единственное, что дает мне хоть какое-то утешение. — Ты сказал мне, что я хороший, что ты не будешь делать мне больно!

Но его нападки только продолжаются. Стоны отчима смешиваются с моими криками и звуками влажных шлепков.

— Перестань сопротивляться, и тебе не будет больно, мой мальчик, — вот и все, что он мне говорит.

А через несколько минут что-то происходит. Боль исчезает. Физическая боль. Она сменяется чем-то... приятным.

Как это обычно бывает, когда его пальцы двигаются внутри меня.

Хорошо так... как будто мне нравится это ощущение.

Но оно такое неправильное. Ужасно неправильное, и я хочу, чтобы он остановился.

— Я сделаю все, что угодно, — всхлипываю я, сопли и слезы покрывают каждый дюйм моего лица. — Пожалуйста, просто перестань.

Но ничего не выходит. Он не останавливается.

И как только я понимаю, что мои усилия тщетны, я плачу тихими слезами, задыхаясь от желчи, которая продолжает подниматься в моем горле. Она грозит выплеснуться на кровать, если я снова открою рот.

Я борюсь с болью, пронзающей мою голову, в то время, как его тело дарит мне ощущения, от которых становится хорошо, как и обещал отчим. Непонятно, как я могу любить то, чего не хочу. Меня от этого тошнит. Так тошнит, что хочется заблевать всю шикарную кровать отчима.

Я хочу быть где угодно, только не здесь.

И не могу не задаться вопросом, что же такого сделал, чтобы это заслужить.

Ведь я только и делал, что подчинялся каждому его требованию, как и подобает хорошему мальчику.

Внезапно что-то меняется, моя реальность превращается в совершенно новую сцену.

Я не чувствую его толчков, боль прошла, и я больше не двенадцатилетний подросток, прикованный к кровати.

Нет, я уже взрослый.

Я — это я, двадцатиоднолетний студент университета. Смотрю вниз, рассматривая свои руки, покрытые татуировками, и меня охватывает чувство облегчения.

То есть, пока не замечаю…

Что теперь я... делаю то, что отчим делал со мной.

— Пожалуйста, пожалуйста, остановись, — умоляет голос, когда я двигаю бедрами, трахая парня жестко и быстро. Мольба мягко слетает с его губ, словно музыка для моих ушей, но я игнорирую ее. Он повторяет слова снова и снова, и тон его голоса почему-то кажется мне знакомым.

Но я не пытаюсь докопаться до сути.

— Киран, пожалуйста, перестань, — снова говорит он, когда я смещаюсь и толкаюсь глубже, чем раньше. Его мышцы настолько тугие, что ощущения просто невероятные.

Я мог бы кончить в любую секунду, если бы он только прекратил свое нытье.

Мои пальцы скользят по волосам, крепко сжимая каштановые пряди в кулаке, прежде чем прижать парня лицом к матрасу, чтобы он заткнулся.

Он кричит в матрас, пока я трахаю его, пытаясь получить от его тела то, что мне нужно. Свободной рукой я скольжу по гладким мышцам его плеч и спины, мягко их лаская. Мне нравится его кожа на ощупь. Электризующее ощущение.

Мои пальцы скользят вниз по его ребрам, и я замечаю татуировку.

Две строчки, выгравированные чернилами.

Цитата, которая, как я знаю, принадлежит Джону Мьюру.

И в лес иду, чтобы сойти с ума и обрести душу.

Я уже видел ее раньше.

В этом же самом месте…

Парень снова плачет в матрас, но приглушенно, так что я не могу разобрать слов. Дергая за его за волосы, я наклоняюсь и насмешливо шепчу ему в ухо:

— Что ты там говорил? Я тебя не расслышал.

— Рейн! — кричит он, и мольба вырывается из его горла гортанным рыданием. — Рейн, хватит. Пожалуйста, остановись. Ты делаешь мне больно! Я не хочу!

Меня пугает прозвище, которые слетает с его губ, вызывая заминку в моем движении — всего на секунду, прежде чем я снова продолжаю свою атаку на его тело.

Но одно слово, одно-единственное слово застревает у меня в мозгу.

Рейн.

Он назвал меня Рейном.

В мире есть только два человека, которые звали меня так.

У обоих каштановые волосы и низкий, бархатный голос, который скользит по моей коже, словно идеально выдержанный виски.

Но только у одного из них есть эта тату.

— Рейн. — Его голос срывается, хриплый от эмоций. В этот раз больше похожий на шепот. — Пожалуйста.

От узнавания голоса меня захлестывает ужас.

Я ослабляю хватку на его волосах и обхватываю ладонью его лицо, медленно поворачивая к себе, чтобы подтвердить свои худшие подозрения.

И в ту секунду, когда эти глаза цвета альпийского озера встречаются с моими, мой мир рушится.

Ривер.

Я резко распахиваю глаза, ощущая неудобную позу, в которой нахожусь. Холодный пот пробирает меня до костей, горло болит, и мне нужно выпить воды, чтобы успокоить голосовые связки.

Черт.

Я годами… годами вижу эти кошмары, а легче не становится. Кажется, я никогда не смогу от них избавиться. Но обычно они не пробуждают меня от такого мертвого сна.

По какой-то причине сегодня сон казался более реальным. Как будто все происходило на самом деле.

Опять.

Но... то, что там появился Ривер, стало для меня неожиданностью. И к ужасному прошлому добавились новые мучительные детали.

Глядя в потолок и делая глубокие вдохи, я пытаюсь унять свое лихорадочное сердцебиение. Обычно мне требуется всего двадцать минут или около того, чтобы снова уснуть до утра, но в этот раз не получается.

Со стоном я скатываюсь с кровати и тихо подхожу к двери. Можно было бы принять душ, расслабиться и, возможно, посмотреть фильм, прежде чем Ривер, как обычно, встанет на рассвете.

Не понимаю, как можно бодрствовать в такую рань. Я просыпаюсь после десяти и все равно ворчу по любому поводу.

Я бы сказал, что у него внутри есть какая-то лампочка, ну, или радуга, которую ему засунули в задницу, но точно уверен…

Мои мысли резко тормозят, когда я поворачиваю замок, открываю дверь и спотыкаюсь обо что-то, лежащее прямо у порога.

Какого черта?

— Твою мать, — ругаюсь я, прижимаясь всем своим весом к стене как раз в тот момент, когда Ривер принимает сидячее положение, ошарашенный и явно сонный, если судить по тому, как его голова раскачивается в миллионе направлений.

Секундочку... Ривер?

— Рейн? Что случилось? Ты в порядке? — быстро спрашивает Рив. В его голосе слышны тревога и гравий, когда он проводит рукой по лицу.

— Почему ты лежишь на полу? — спрашиваю я, вместо того чтобы ответить на его вопрос.

Ривер определенно все еще наполовину сонный, так как, покачиваясь, встает на ноги, берет одеяло и подушку и начинает тащить их в свою комнату, как маленький ребенок.

— Чтобы быть рядом. Если вдруг буду тебе нужен. Ну, из-за кошмаров.

И. Мое. Сердце. Останавливается.

Неужели он...

Нет.

Ривер уже почти доходит до своей комнаты, когда я хватаю его за запястье, чтобы остановить. Ком, стоящий в моем горле, становится просто огромным, когда я пытаюсь сглотнуть, вдохнуть, сделать хоть что-то, кроме как смотреть в сонные глаза Рива.

— Это ведь не первая ночь на полу, да? — Мои слова едва слышны.

Черт, я бы даже не понял, произнес ли их вслух или просто подумал, если бы не вспышка вины, искажающая черты Ривера.

По выражению его глаз становится ясно, что он собирается мне солгать.

Снова.

Я притягиваю Ривера к своей груди, вместе с одеялом и подушкой, и обхватываю его лицо:

— Не смей мне лгать, Abhainn. Мы миновали этот период. Сколько времени ты уже спишь возле моей комнаты?

То, как Ривер изучает мои глаза в тусклом свете луны — с ясностью и сосредоточенностью, — дает понять, что теперь он полностью проснулся. И, судя по всему, находится в панике. Я даже чувствую, как его пальцы дергаются в такт какой-то песне, звучащей в его прекрасном разуме.

— Каждую ночь, — шепчет Рив, прикусывая нижнюю губу. Я касаюсь ее большим пальцем, вытаскивая из зубов. И уже собираюсь заговорить снова, когда он быстро добавляет: — Только на пару часов. Во время плохих моментов.

Клянусь Богом, если бы Рив не удерживал мой взгляд, я бы, блядь, улетел. Или распался на мелкую пыль, прямо на этом самом месте.

Еще ни разу в жизни я не был так подавлен, и так бесконечно... тронут.

Каждую. Ночь.

Каждую ночь он спал на полу, возле моей комнаты.

— Извини, — бормочет Ривер срывающимся голосом. — Просто после первой ночи… Я не хотел… Черт. Я больше не буду…

Уязвимость в его чертах, разрывает меня изнутри, и я не могу вынести того, как Ривер на меня смотрит — как будто в любой момент я собираюсь снова превратиться в того мудака, которым был еще две недели назад. Но потом до меня доходит, что я неправильно прочитал его взгляд…

Рив думает, что я злюсь на него, хотя все, чего хочу, это… быть рядом. Оставаться с ним целую вечность.

Столько, сколько будет отведено.

— Все верно, больше такого не повторится, — мягко говорю я ему, разглаживая морщины беспокойства, искажающие его лицо. Вырывая у Ривера из рук одеяло и подушку, я несу их к его кровати, на которой он явно проспал несколько часов, прежде чем оказаться в коридоре. — Ты больше не будешь спать на полу, пытаясь таким образом меня утешить. Потому что я знаю, что именно это ты и пытался сделать.

Скользнув в постель, я не свожу с него глаз.

— Я знаю. Мне очень…

— Перестань извиняться и ложись в постель, — рычу я, выходя из себя. Затем приподнимая одеяло, хлопаю ладонью по кровати.

— Но…

— Клянусь Богом, Ривер, мне нужно, чтобы ты выслушал меня. — Мой тон резок, но я слышу мольбу в своем голосе. Надеюсь, он тоже ее слышит. — Если мне придется проводить каждую ночь в твоей постели, лишь бы только ты не спал на полу, я так и сделаю. Мысль о том, что... черт, меня это убивает, — говорю я срывающимся голосом. — Если кошмары придут, а в этом можно не сомневаться, я буду рядом с тобой, а не держать на расстоянии или позволять мерзнуть на полу.

Ривер пересекает комнату, подходит к кровати и ложится на бок лицом ко мне:

— Тебе не нужно…

— Я знаю. Так же, как и тебе не нужно было. Но ты все равно это сделал, даже после всего, что было. — У меня вырывается вздох, и я обнимаю его за талию, притягивая к себе так, что наши тела сливаются. — Всех этих ссор, драк и выноса мозга. Такого больше не будет. Поверь мне... — Я трусь носом о нос Рива раз, другой, прежде чем прижаться лбом к его лбу и закрыть глаза.

Мой желудок сжимается в узел, а сердце все еще болит от того, сколько раз Рив показывал мне, что по какой-то странной причине заботится обо мне. Независимо от того, что я говорил или делал. Даже когда отталкивал его, закрывался, Ривер всегда пытался хотя бы мельком заглянуть за мою маску.

Самое время позволить ему это.

— Пока мы здесь, я каждую ночь буду спать с тобой. Может, потому что такой вариант подходит лучше всего, или потому, что я чувствую вину… Не знаю. Что бы там ни было, главная причина в том, что я эгоистичный ублюдок, и когда чего-то хочу, обязательно это получаю. — Я пытаюсь проглотить ком в горле, прежде чем испускаю судорожный вздох: — А чего я хочу больше всего на свете? Наконец-то найти свой якорь, чтобы пережить очередную ночь.

Ривер молчит, перекатываясь на спину, и я пользуюсь возможностью переплести наши ноги и зарыться в тепло его тела. Его присутствия рядом.

В него.

Так легко лежать вместе в темноте. Как будто мы в другом измерении, в другом времени. Где то, что происходит между нами, реально. Ощутимо. Даже если мы оба знаем, что, когда рассветет, все закончится. Мы оба предпочли бы наслаждаться сном, даже если он может произойти только глубокой ночью.

После затянувшейся паузы Ривер, наконец, задает вопрос, который, я уверен, давно крутился у него в голове:

— Ты расскажешь мне, о чем твои сны?

Нет.

— Не сегодня, Рив. Лучше помоги мне отвлечься. Расскажи о своих песнях в голове. С тех пор как мы здесь, они меняются все чаще. — Я утыкаюсь носом в шею Ривера, прежде чем обхватить рукой его живот.

— Так ты заметил?

Я заметил намного больше, Abhainn.

— Ага. Думаю, что, застряв здесь и ничего не делая, тебе захотелось менять их немного чаще.

— И ты не ошибаешься, — тихо смеется Ривер, его мятное дыхание обдувает мою голову. — С тех пор... с того утра в душе, они стали меняться все чаще.

Клянусь, мое сердце замирает при упоминании о том моменте.

— И что тогда звучало в твоей голове?

На этот раз из его горла вырывается настоящий, искренний смех:

— Ты действительно хочешь знать?

Мышца на лице дергается, но я киваю, потираясь щекой о гладкую кожу его груди.

— «The Enemy», I Prevail.

Я не могу не рассмеяться, даже несмотря на чувство вины, снедающее меня за то, что я сделал с ним в душе. Потому что я знаю эту песню, и, конечно, для Рива имело смысл выбрать именно ее.

— А тогда, в сарае?

— «Tapping Out», Issues.

— А в ту ночь, когда мы договорились... между собой?

Я чувствую ухмылку на его губах, прежде чем он прижимается поцелуем к моему виску:

— «Loverboy», You Me At Six’s — смеется Ривер. — Мне показалось это забавным.

Моя кожа нагревается от звука его смеха, такого чистого. Я не слышал ничего более удивительного. Даже лучше тех моментов, когда Ривер произносит мое имя, принимая меня глубоко в себя.

— А как насчет того дня на подъемнике?

На этот раз Ривер колеблется:

— Почему… Почему тебя это так волнует?

Осознавая, что для того, чтобы он открылся, мне нужно дать что-то взамен, я решаю сказать ему беззастенчивую правду:

— Потому что эти песни — окно в твой разум. То, о чем ты не говоришь, но думаешь. И как бы ни хотелось, мне нужно знать. Твои мысли. Твои чувства. Не только об окружающем нас мире, но и обо мне.

Ривер вздыхает и крепче меня обнимает:

— Если хочешь что-то знать, просто спроси об этом, — возражает он, все еще избегая ответа.

Туше.

Не желая давить еще больше и рисковать вывести кого-то из нас из себя, я опускаю этот вопрос, решив сосредоточиться на пальцах Рива, играющих с моими волосами, и на устойчивом подъеме и падении его груди. Тепло тела и биение сердца почти полностью усыпляют меня, когда он, наконец, отвечает:

— Тогда была та же песня, что и сейчас, — шепчет Рив. — Она называется «Right Here», Ashes Remain.

Я ее не знаю, но даже если бы и знал, туман бессознательности слишком тяжел, чтобы пытаться анализировать. И все же уголок моего рта приподнимается в улыбке.

Было не так уж сложно, правда?

Целуя Ривера в грудь, я шепчу:

— Спасибо, Abhainn.

— Это на гаэльском?

Я киваю.

— И что означает это слово? Ты уже так меня называл. — Он издает тихий смешок. — Наверное, «мудак» или типа того, да?

Качая головой, я делаю глубокий вдох, позволяя морфею утащить меня в свои сети:

— Это твое имя, Рив. Просто твое имя.

А затем меня охватывает блаженный сон без сновидений.

Глава двадцать пятая

Ривер

День двадцать четвертый

Канун Нового Года

Рейн снова вернулся к своему унылому, замкнутому «я», и, хоть убей, мне не понять, почему. Как будто с той ночи, когда он споткнулся обо меня в коридоре и решил спать в моей постели до конца нашей ссылки, в нем снова щелкнул выключатель. И каждый раз, когда я пытаюсь поменять положение тумблера, Киран удерживает его на месте, отказываясь сдвинуть даже на дюйм.

Я признаю, что задумчивый характер Рейна по большей части очаровывает, поскольку сильный молчаливый типаж всегда несет в себе привлекательность. Но, Господи, у меня уже мозг закипает. Если Киран будет продолжать отдаляться, я сойду с ума.

Сегодня утром за завтраком я спросил его, не хочет ли он заняться что-нибудь особенным, например, приготовить стир-фрай²⁵ и посмотреть трансляцию падения мяча на Таймс-сквер с одного из наших телефонов, так как Киран впервые проводит праздник не на Восточном побережье, но он лишь пожал плечами, сказав, что подойдет любой вариант.

Я вздыхаю.

Понятно, что Рейн по натуре сдержанный и не может все время улыбаться. Но теперь, когда я знаю, какой он, когда открыт и расслаблен, я бы солгал, если бы сказал, что не жажду большего. Потому что это невероятное зрелище.

Проблема в том, что мне становится сложнее отделить эмоции от понятия «просто секс».

Хотя кого я обманываю? Слово «сложнее» — преуменьшение тысячелетия. «Невозможно» — вот подходящее слово.

Я уже знаю, что влюблен.

И теперь завис над пропастью, без страховочной сетки.

Сидя на диване с очередной книгой в мягкой обложке, на этот раз «Над пропастью во ржи», я мысленно перебираю варианты, пытаясь придумать что-нибудь, хоть что-то, чтобы вытащить Рейна из той депрессии, в которую он погрузился. Потому что хочу, чтобы мы вместе наслаждались этим вечером.

В конце концов, сегодня канун Нового года.

Я знаю, что, благодаря живописи, у Кирана появляется хорошее настроение, ну по крайней мере, он не ворчит. Но в ней я не силен.

Как и говорил, я всегда могу приготовить стир-фрай, поскольку у нас есть все необходимые ингредиенты, и найти для нас какой-нибудь фильм. Сдержанный и простой. Такой, который бы ему понравился. Единственная проблема заключается в том, что этот вариант подходит на вечер, а значит, Киран будет торчать в своей комнате весь день.

Мы могли бы пойти на прогулку к озеру, хотя и так часто гуляем. Или, может, взять квадроцикл, поехать в город и выпить пару бутылок пива в одной из местных пивоварен.

Постукивая корешком книги по колену, я продолжаю перебирать идеи, которые приходят мне в голову, но все они — не то.

Думай, Ривер. Думай.

Мой взгляд обшаривает помещение, хватаясь за соломинку в поисках какой-нибудь идеи.

И когда мой взгляд падает на огромную корзину с одеялами в углу, у меня, наконец, появляется блестящая мысль. Не могу поверить, что я не подумал об этом раньше.

Вскочив с дивана, я подхожу и хватаю корзину, а затем тащу ее в центр комнаты перед камином, чтобы приступить к работе.

Я по два раза в год, если не больше, приезжал в шале вместе с Тейлором и его семьей. На самом деле, припоминаю лишь один год — отец Ти выиграл свой последний Суперкубок — когда мы были тут всего лишь раз.

Большую часть времени Тейлор брал с собой только меня, но иногда с нами ездили Дрю, Эллиот и наш друг, Ашер. И когда мы собирались вместе, даже в детстве, то постоянно попадали в переделки.

Как, например, в тот раз, когда нам было по одиннадцать, а тренер и мачеха Тейлора отправились в Вейл на «свидание», оставив пятерых мальчишек в шале на четыре часа.

За эти четыре часа нам удалось построить самый бомбический «форт» из одеял. Он был многоуровневым — не знаю, как нам это удалось, но думаю, за счет очень неустойчивой мебели — и занимал всю гостиную. А шале далеко не маленькое, если это вам о чем-то говорит.

Когда родители Ти вернулись, то оказались не очень довольны состоянием дома. Ну, ладно, отец Тейлора считал, что это было забавно, но мачеха устроила самую бурную истерику на моей памяти, увидев своего драгоценного Тейлора, как она его называла, болтающегося на верхнем уровне форта.

Согласен, наша постройка выглядела не совсем безопасной, но вряд ли стоила такого крика, учитывая, как быстро мы все разобрали и вернули в наши спальни.

Но наш форт… был невероятным. Я все еще хорошо помню, как он выглядел, и меня искушает дикий соблазн построить его копию.

Рейн почти не рассказывает о своем детстве, но его молчаливость и задумчивость должны из чего-то проистекать. И хотя он может держать эти истории близко к сердцу, похоже, самая главная причина заключается в том, что его детство было не таким уж замечательным. Наполненным любовью и смехом, как, например, у меня.

По крайней мере, до тех пор, пока отец не решил практически от меня отречься и развестись с моей матерью из-за моей сексуальной ориентации.

Решившись, я начинаю передвигать мебель в гостиной, создавая как можно больше пространства прямо перед камином, прежде чем приступаю к самой сложной части — драпировке примерно десятью простынями и одеялами.

К тому времени, как выполняю свое задание, должен сказать, я ужасно доволен результатом. «Форт» не совсем похож на тот, который мы построили в детстве, но скажу честно — этот намного лучше.

К тому же безопаснее и удобнее.

Так и должно быть, если два футболиста колледжа, которые значительно выше шести футов ростом, планируют провести там ночь. И наверняка будут заниматься сексом.

Добавив несколько завершающих штрихов, включая все подушки, которые смог найти, и развесив рождественские гирлянды вокруг интерьера, я проскальзываю в свою комнату, чтобы взять свои собственные одеяло и подушку. Именно их я кладу внутри форта, приготовившись остаться в нем до утра.

Я не совсем так представлял себе новогоднюю ночь, но, честно говоря? Уж лучше так, чем шляться по барам.

А учитывая ночь развлечений и секса с Рейном? Тут бары всегда будут в проигрыше.

Когда я решаю, что форт достроен и соответствует моему вкусу, то не могу не усмехнуться, как дурак, испытывая гордость. Существует огромная вероятность, что Рейн сочтет мою идею глупостью, но мне все равно. А поскольку я человек не творческий и не могу поднять Кирану настроение, написав картину, форт — это лучшее, что у меня есть.

Откинувшись в кресле, которое отодвинул в сторону, чтобы освободить место для форта, я достаю телефон и просматриваю контакты в поисках номера Кирана.

Я: Иди сюда, у меня для тебя сюрприз.

Я включаю телевизор и просматриваю Netflix, выбирая Ведьмака, а затем, понятное дело, жду ответа Рейна. Который приходит минут через двадцать.

Дождь: Не могу. Занят.

Закатив глаза, я ставлю сериал на паузу. Можно было ожидать такой реакции с самого начала. Закусив губу, я пытаюсь придумать, как заставить Рейна выйти из комнаты.

Я: Но я голый и у меня стояк...

Теперь он точно сюда прибежит.

Через минуту на телефон приходит сообщение, и я готов увидеть остроумный или даже пошлый ответ. Но там совершенно другое.

Рейн: Говорю же, занят. Давай попозже.

Какого хрена?

Я уже думаю послать ему фото своего члена, просто чтобы выкурить из комнаты. Оно наверняка есть где-то в телефоне...

Секундочку.

Ухмылка расползается по моему лицу, когда в голову приходит блестящая идея. Киран ни за что не сможет устоять.

Расстегнув джинсы и стянув их вниз вместе с нижним бельем, я высвобождаю свой член. Тот уже наполовину тверд от одной только этой мысли, и требуется всего пара томных поглаживаний, прежде чем он встанет по стойке смирно, готовый к своему первому дебюту по FaceTime.

Устроившись поудобнее в кресле, я продолжаю поглаживать себя левой рукой, а правой хватаю телефон. Положив его на колено, я постукиваю большим пальцем по значку видеочата и жду, решая убедиться, что Киран получит полный обзор.

Он отвечает на четвертом гудке. Должно быть, Рейн положил телефон на тумбочку после того, как принял вызов, так как его видно сбоку — сидящим на кровати с блокнотом в руке. Отвечая мне, Киран все еще сосредоточен на своем рисунке:

— Ривер, я уже дважды сказал тебе, что занят.

Я издаю низкий смешок, двигая рукой по всей длине:

— Детка, почему бы тебе не принести свой блокнот сюда и не нарисовать меня, вместо пейзажа, над которым ты работаешь?

Рейн заметно напрягается, и его рука замирает:

— Я не... — вздыхает он и подносит руку с карандашом к голове, почесывая ее. — Abhainn, давай чуть... — Киран обрывает фразу до того, как слово «позже» слетает с его губ, потому что в этот момент его взгляд, наконец, останавливается на экране телефона.

Облизнув губы, прежде чем провести зубами по нижней, я ухмыляюсь:

— Что такое, детка? Хочешь подождать до завтра? — Я слегка качаю головой, пока скольжу рукой по головке своего члена, собирая предэякулят. Киран пристальным взглядом следит за моими движениями, и я продолжаю: — Не хочется тебя прерывать, но если придется ждать, то я лучше позабочусь о себе сам.

Рейн бросает блокнот и карандаш на кровать, прежде чем потянуться и схватить телефон. Затем он устраивается у изголовья кровати, закинув одну руку за голову. Янтарные глаза темнеют от вожделения, когда встречаются с моим взглядом:

— Ты настолько нетерпелив, да, детка? — медленно протягивает он, его взгляд возвращаются к моему члену. — Не мог подождать еще немного? А теперь угрожаешь удовлетворить себя сам? — Моя грудь быстро поднимается и опускается, когда я замечаю, как Киран на меня смотрит. Боже, это так возбуждает. Я чувствую, как мой член пульсирует в руке. — Нечего сказать? — дьявольская усмешка окрашивает его лицо. — Ну, тогда продолжай. Трахни себя, а я посмотрю.

Я замираю.

Твою ж мать.

Когда эта идея пришла мне в голову, все, чего я хотел — это поднять Кирану настроение, и, как в детстве, провести время в форте из одеял. Но даже не думал, что все закончится сексом по FaceTime, учитывая, что Рейн находится буквально в нескольких шагах.

— Смочи руку слюной, Ривер. И получше, — приказывает он, слегка наклонив голову и ожидая моего подчинения.

Что я и делаю, словно находясь в каком-то трансе. Моя эрекция бьется о живот, когда я ее отпускаю. Дважды хорошенько лизнув ладонь, я все это время смотрю на Кирана. До меня доносится легкий стон. Я ловлю Рейна на том, как он ерзает на кровати, и улыбаюсь.

Так ты тоже готов, да, детка?

— Обхвати рукой свой член. Представь, что это мой кулак. Или лучше, мой рот, — требует Рейн. Его взгляд прикован к моей руке, когда я возвращаю ее к своему члену, начиная скользить по всей длине. — Я дразню тебя. И это так сильно тебя заводит, что все тело ноет.

Чтоб меня.

Возможно, я привык доминировать в постели, даже когда нахожусь снизу, но отказ от контроля над Рейном — самый чувственный опыт в моей жизни.

Каждый. Чертов. Раз.

— Мне не нужен твой рот или кулак, — задыхаюсь я, чувствуя легкое покалывание в яичках. — Я хочу представить, как трахаю тебя в задницу.

На лице Рейна появляется коварная ухмылка, демонстрирующая белоснежные зубы. Вытащив руку из-под головы, он тянется вниз, одновременно отодвигая телефон в сторону и показывая мне себя, поглаживающего возмутительную выпуклость под спортивными штанами.

— Будет нелегко. Потому что это я тебя трахну, — соблазнительно поддразнивает он, потирая свой стояк. — И ты не будешь кончать, пока я тебе не разрешу.

Из моего горла вырывается стон, а член пульсирует в руке, отчаянно нуждаясь в освобождении. Я не знаю, сколько еще смогу продержаться в таком темпе, учитывая наполненный похотью голос Кирана и его горящий взгляд, прожигающий во мне дыры.

— Я уже близко, — говорю я ему. — Сейчас кончу, детка.

— Не смей, мать твою, — рычит он, приподнимаясь на кровати. — Подожди меня…

Мое дыхание учащается, пока я продолжаю трахать себя в неровном темпе.

— Я не могу.

— Ривер, — шипит Рейн, наклоняясь вперед и наблюдая, как я трахаю свой кулак. Закрыв глаза и откинув голову на гладкую кожу кресла, я слегка двигаю бедрами с каждым движением руки. — Ривер. Открой глаза. Посмотри на меня, Abhainn.

Черт, мне нравится, когда он говорит со мной на гэльском.

Но я не слушаюсь. Мои глаза остаются закрытыми, пока я преследую освобождение, которое кажется таким близким и одновременно далеким.

Рука Рейна обхватывает ту, что на моем члене, и я тут же открываю глаза — как раз вовремя, чтобы увидеть, как его рот опускается на мою длину. Меня обволакивает шелковистое тепло, и я издаю стон, роняя телефон и обеими руками вцепляясь в волосы Кирана. Прикрыв глаза, он делает все, чтобы доставить мне удовольствие.

Его язык кружит вокруг моей головки, уделяя особое внимание чувствительному месту под ней, а затем скользит обратно.

Я с восторгом наблюдаю, как Рейн сосет мой член, все глубже вбирая его в себя, пока я не чувствую заднюю стенку его горла. Он никогда раньше не делал мне глубокий минет, и, Боже, это лучшее, что я ощущал в своей жизни.

Мои яйца напрягаются, и стрела удовольствия выстреливает вверх по позвоночнику, попадая прямо в мозг. Я вот-вот кончу, и как раз в тот момент, когда собираюсь сказать об этом Кирану, он открывает глаза, встречаясь со мной взглядом. Я мгновенно теряю самообладание от жара, который плещется в них.

Мое освобождение вырывается из меня волнами, и Рейн принимает все, до последней капли.

Затем он отстраняется и дарит мне последнее касание языком, прежде чем подняться и грубо меня поцеловать. Мой собственный вкус опьяняет, и я чувствую, что могу кончить снова, несмотря на то что минуту назад испытал самый эпический оргазм в жизни.

— Мне казалось, я сказал тебе подождать, — бормочет Рейн мне в губы и крадет еще один поцелуй, прежде чем встать.

Я натягиваю белье и джинсы, а затем тоже встаю:

— А я, кажется, говорил, что не могу, — с ухмылкой парирую я. — Похоже, твой слух лучше, чем мой.

— Похоже, — смеется он, и восхитительный звук омывает мое сознание.

Я бы отдал свою левую руку за то, чтобы слышать его смех почаще. А это кое о чем да говорит, ведь я берегу свои руки как зеницу ока.

— Abhainn, я заключу с тобой сделку, — начинает Киран, и меня обжигает жар его глаз. Именно тогда я смотрю вниз и понимаю, что его впечатляющая эрекция готова вырваться из спортивных штанов. — Если дашь мне еще пять минут, чтобы закончить то, над чем я работал, я трахну тебя так, словно это наш последний раз в жизни. Сначала пальцами, а потом членом. — Он склоняет голову набок, наблюдая за мной сквозь полуприкрытые веки. — Ты можешь дать мне еще пять минут?

Затем Рейн делает шаг в сторону, принимая мое молчание за подтверждение, и тут его внимание привлекает моя постройка.

— Какого хрена? — спрашивает он, хмуря брови. — Ты вот это хотел мне показать?

Я скольжу языком по своей нижней губе и киваю, делая шаг к Кирану и сжимая его футболку в кулаке.

— Да, именно. А теперь, детка, раз уж, похоже, твой слух лучше… — Я замолкаю с дразнящей улыбкой. Потом провожу языком по подбородку Рейна, одновременно обхватывая ладонью его стояк под штанами, и шепчу ему в губы: — Залезай в гребаный форт.

Глава двадцать шестая

Киран

День двадцать пятый

Новый Год

Фрагменты кошмара вырывают меня из сна, и когда я отрываю глаза, то ощущаю себя дезориентированным. Мое зрение затуманено, но даже сейчас я могу сказать, что нахожусь не в постели Ривера.

Ах, ну да.

Форт из одеял.

Я напрягаюсь. У меня не было кошмаров с той самой ночи, как я лег спать в комнате Рива. Видимо, мой разум умолял о капле покоя. После этого мы каждую ночь проводили вместе. И по какой-то неведомой причине кошмары не приходили.

Как будто демоны не могли меня найти, когда Рив находился рядом.

К горлу поступает чувство вины. Я думаю о тех ночах, когда своими воплями не давал Риверу спать.

Он был так ко мне добр, хотя я не заслуживаю его доброты.

Перекатываясь на бок, я молюсь всем Богам, чтобы те не дали Риверу проснуться, пока я сражаюсь с воспоминаниями, которые преследуют меня даже во сне. На улице еще темно, а значит, наверняка, прошло всего пару часов, с тех пор, как мы уснули. Возможно, сейчас часа три или начало четвёртого. Но даже в темноте ночи, я, как правило, вижу или слышу Рива. Он как яркое пятно в моей мрачной реальности. Успокаивающая мелодия в моем безмолвном мире.

Рив просто существует на другой частоте.

Протянув руку, я нахожу одеяла рядом с собой пустыми, но теплыми.

— Рив? — зову я его.

Мой голос хриплый, и я надеюсь, что он такой не из-за криков во сне.

— Я здесь, — шепчет Ривер у входа в наш временный форт.

Я поднимаю голову и вижу его темную фигуру, сидящую на корточках в одном нижнем белье. Подползая ближе, я быстро прижимаюсь к нему, наслаждаясь теплом и покоем, которые мне дарит его тело, когда Ривер обнимает меня в ответ. Твердые мышцы прижимаются к моим, и я провожу пальцами по его прессу, прослеживая каждую ямку.

Благодаря ощущению комфорта и неги, курсирующих между нами, мое бешенное сердцебиение начинает постепенно снижаться. Все потому, что Ривер здесь, обнимает меня, оберегает даже от самого себя. Ощущение, без которого я больше не представляю свою жизнь.

И этот факт пугает меня до смерти.

В какой-то момент Ривер стал для меня необходимостью, хотя никогда не должен был быть кем-то, кроме врага.

— Куда ты ходил?

— Почистить зубы, потому что я был немного занят перед тем, как мы легли спать, и забыл, — бормочет он, касаясь губами моего лба.

— Так поздно?

На мгновение Ривер замолкает:

— Ага. Ты вроде как разбудил меня, — медленно произносит он. — Но все в порядке. Я не против.

Как я и боялся.

— Прости, — бормочу я, прижимаясь щекой к его груди.

Между нами воцаряется тишина. Ничего, кроме звуков нашего дыхания и мягких битов музыки, доносящихся с кухни. Как раз в тот момент, когда я думаю, что Рив на мне вырубился, доносится его успокаивающий голос:

— Ты когда-нибудь расскажешь мне, о чем эти кошмары?

Я замираю.

Черт.

Они стали моим несчастьем с тех пор, как мне исполнилось двенадцать. И преследуют меня из ночи в ночь. Кажется, я могу сосчитать по пальцам, сколько раз спал без них.

Семь ночей без кошмаров были на прошлой неделе, когда я спал в комнате Ривера.

В восемнадцать к моей жизни и снам прибавился новый кошмар. Он начал сниться с той ночи, когда мой друг, Дикон, умер от передозировки кокса, который много лет управлял моей жизнью.

Так что теперь кошмары приходят по очереди, и я никогда не знаю, который из них увижу.

Я делаю глубокий вдох, вдыхая запах Ривера, чтобы успокоиться.

Свою историю мне довелось рассказать лишь дважды.

Один раз человеку, которому я доверил свою жизнь, но больше не имею отношений.

И еще один — человеку, который предал меня самым ужасным образом.

По какой-то причине я обнаруживаю, что открываю свой рот и душу, чтобы поделиться с Ривером одной из своих самых темных тайн:

— Мне было девять с половиной, когда отчим впервые начал ко мне приставать, — тихо говорю я. Так тихо, что если бы Рив не находился рядом, то ничего бы не услышал. Мои слова утонули бы в звуках «You Found Me», The Fray, слабо играющих из динамика. — Ривер напрягается, обдумывая мои слова, но затем быстро расслабляется, начиная поглаживать пальцами мои волосы. Меня пронзает желание уткнуться носом в его грудь, но если не расскажу сейчас, то никогда этого не сделаю. Поэтому я делаю глубокий вдох и продолжаю: — Сначала это были только руки. Он дрочил мне, а потом заставлял делать то же самое с ним. Было не так уж плохо. Не то чтобы я понимал, что происходит. Впрочем, довольно скоро все изменилось. Отчим хотел большего, какими бы извращенными не считались его желания. Он хотел, чтобы я сосал ему, и наоборот. — Я прикусываю губу, пытаясь сдержать жгучие слезы. — Мне было десять, когда я впервые узнал, какая сперма на вкус.

— Рейн... — начинает Ривер, но я качаю головой, отстраняясь.

Мое движение отвлекает его достаточно, чтобы он позволил мне продолжить:

— Он был вполне удовлетворен этим еще год или около того. Но время шло, и пока отчим сосал мне, то постепенно начал добавлять свои пальцы. Вместе мы узнали, что мне нравится массаж простаты задолго до наступления половой зрелости. То, о чем я не должен был узнать еще ближайшие четыре или пять лет. — Я делаю паузу, чтобы вдохнуть мужской запах цитрусовых и соли, исходящий от Ривера, а он начинает выводить узоры подушечками указательного и среднего пальцев на моем лбу, разглаживая морщинки. Даже в такой момент я не могу не наслаждаться покоем, который дарят мне эти прикосновения. Пусть даже на мгновение. Мое горло сжимается от слов, которые должны последовать дальше. Слова, которые я никогда не смогу забрать назад, после того как они прозвучат. — На двенадцатый день рождения, моим подарком стал анальный секс. Я пытался его остановить. Но мои усилия оказались тщетны, так как в том возрасте я был еще очень мал и ничего не мог сделать. Только просить и умолять. У меня не было ни единого шанса. Отчим нагнул меня, приковал наручниками к изножью их с матерью кровати и грубо трахнул. — Мышца на лице дергается, пока я продолжаю выдавливать слова, пытаясь сосредоточиться на звуке глубокого дыхания Ривера. — Боже, как же мне было больно. Конечно, перед этим он растянул меня пальцами. Но мне было всего двенадцать. А вскоре, может, через неделю или две, отчим заставил меня трахнуть его самого. — Я издаю невеселый смешок. — Это мне нравилось гораздо больше, чем ощущать ублюдка в себе. По крайней мере, я мог трахнуть его также жестко и быстро, чтобы он почувствовал хотя бы каплю боли, которую причинял мне. И знаешь, что? Мне понравилось, как будто ненависти к себе и так было недостаточно. — Мой голос срывается на последних двух словах.

Вот они, мои стыд и горечь. Лежат как на ладони. По крайней мере, те, которыми я готов поделиться.

Риверу не нужно знать о череде девушек, с которыми я спал, когда мне исполнилось четырнадцать, лишь бы только заглушить боль. Ему не нужно знать, что я топил демонов, вызванных этим ублюдком, в таблетках, дури и выпивке, чуть не потеряв стипендию Клемсона. Как и не нужно знать о том, что истинная причина, по которой я сменил университет в середине своей карьеры, заключалась в очередном побеге от реальности. Ему не нужно знать, что за несколько недель до того, как мне предложили этот перевод, я был готов совершить самоубийство и, наконец, сбежать навсегда.

Риву не нужно знать, что я смотрел в дуло пистолета...и, черт возьми, не смог нажать на курок.

Ему не нужно знать, что он был прав. Я чертов трус.

Риву не нужно это слышать.

Не сегодня.

Никогда.

— Когда все прекратилось? — тихо спрашивает Ривер после молчания, которое кажется вечностью.

— Когда мне исполнилось четырнадцать. Я достаточно вырос за лето перед старшей школой благодаря футбольному тренировочному лагерю. Однажды ночью отчим снова ко мне пришел, и когда я начал сопротивляться, то сумел от него отбиться. Отправил в больницу с парой сломанных ребер.

— И он больше никогда не пытался?

Я киваю:

— Но было уже слишком поздно. Он забрал мои первые ощущения. Каждое из них.

Я прижимаюсь лбом к лбу Ривера. Закрывая глаза, я улучаю момент, чтобы просто дрейфовать.

Быть здесь.

С ним.

Только вдвоем.

— Но он ведь забрал не все. Ему не достался твой первый поцелуй. Он не был тем, от кого твое сердце выпрыгивало из груди. Он не стал твоей первой любовью. И определенно не получит ни одного из твоих поцелуев, — шепчет Рив, его теплое мятное дыхание обдувает мои губы.

— Возможно, это и правда. Но он отнял у меня все. Не только мои первые ощущения. Он забрал мой рассудок. Заставил меня сомневаться во всем, что касалось моей идентичности. Кем я являюсь как мужчина. Что мне нравится, когда дело доходит до секса. Кого я... — Я обрываю себя, прежде чем произнести слово «люблю».

Ривер снова и снова проводит пальцами по моим волосам и нежно целует меня в шею:

— Ужасно слышать, что все это случилось с тобой, Рейн. Я мог бы сказать, что ты стал сильнее, но думаю, тебе не хотелось бы это слышать.

— И ты бы оказался прав, — бормочу я, играя с пальцами его руки. — Мне не нужно было становиться сильнее. Я был всего лишь ребенком. Мне просто…

— Хотелось заботы.

Я отстраняюсь, и мои глаза встречаются с его бирюзовыми. В них я вижу то родство и понимание, которого никогда не испытывал в своей проклятой жизни. Откуда Ривер знает, о чем я думал и что хотел сказать? Наверное, никогда не пойму.

Наш частый секс тут не при чем. Как и то, что мы оба относимся к секс-меньшинству, которого так стараются избегать, хотя лишь один из нас честен с самим собой.

Все это могло бы нас сблизить. Но наша связь гораздо глубже.

Ривер попал в мою кровь.

Он отодвинул слои, до которых никто не осмеливался дотронуться.

Рив терпит мою капризный характер почти четыре недели в лесу посреди гребаных гор.

Он видел хорошее, плохое и отвратительное. И остался.

Не то чтобы у него имелся выбор. Но ему не нужно было прилагать столько усилий.

И все это, несмотря на то, как я себя вел с ним, с тех пор, как узнал, что Рив би.

Мое сердце болит от этих мыслей.

Черт.

— Точно, — шепчу я, не сводя с Ривера глаз.

Я все еще голый после нашего недавнего секса. Рив быстро сбрасывает свое нижнее белье, выскользнув из-под моей хватки. Он толкает меня на подушки и нависает сверху, обхватывая руками мою голову. Его мягкие губы прижимаются к моим в нежном поцелуе, прежде чем скользнуть языком по контуру, умоляя о входе.

Не желая отказывать Риву ни в чем, я открываю рот и жадно принимаю все, что он дарит. Мой член снова твердеет от ощущения его языка, переплетающегося с моим, и тела, нависающего надо мной.

Черт, я в полной заднице.

Ривер покусывает мою нижнюю губу, оттягивая ее, прежде чем перейти от рта к линии подбородка, а затем к шее. Он скользит рукой между нами, заключая оба наших члена в свою хватку и двигаясь длинными, медленными рывками.

Не то чтобы мне нужна была прелюдия, я и так тверже камня.

— Черт, Рив, — выдыхаю я, стиснув зубы. Ощущение наших членов, трущихся друг о друга, восхитительно.

Слишком приятное.

Жаль, что хорошее не может длиться вечно.

— Меня убивает то, через что ты прошел, детка. Никто не стал за тебя бороться, не постоял за тебя, — говорит Рив, целуя меня в грудь. — И, хотя я опоздал, чтобы спасти девятилетнего Рейна, сейчас я рядом. — Даже в тени его бирюзовые глаза говорят больше, чем слова, которые он повторяет еще раз. — Я нашел тебя. Я здесь и обещаю всегда быть твоей тихой гаванью, пока тебе это нужно.

Его заявление посылает волны желания, бушующие в моих венах, побуждая меня к действию.

Я обхватываю обеими руками его заросший щетиной подбородок, острый, словно высеченный самим Богом, и притягиваю к себе в обжигающем поцелуе. Отчаянном. Требовательном. Совершенном.

Меняющим сознание.

Моя душа умоляет об этом. О большем. О нем.

Господи, я просто его хочу. И мне все равно, становлюсь ли я от этого геем, би или кем-то еще.

Сейчас это не имеет никакого значения.

Пока я все еще теряюсь в нашем поцелуе, Ривер меняет позу, скользнув ладонью, что гладила наши члены, вниз — обхватывая мои яички и лаская их со знанием дела. Я начинаю блуждать руками по его телу и инстинктивно чувствую, как его палец скользит к моему сфинктеру.

Нет.

Ривер откидывается назад и одной рукой хватает меня за подбородок, в то время, как пальцем другой все еще кружит у моего входа. Он заставляет меня встретиться с ним взглядом, осознавая мою панику. Взгляд Рива, полный похоти и желания, смягчается, когда он замечает страх, написанный на моем лице. Уверен, Ривер чувствует, как нервы гудят в моем теле, и ощущает гул в своем собственном — там, где соприкасается наша кожа.

— Не бойся, детка. Это я, — умоляет он взглядом о доверии. — Обещаю, со мной ты в безопасности.

Стиснув зубы, я коротко киваю. Я доверяю ему всем своим черным сердцем и неспокойной душой, учитывая, насколько мне тяжело это сделать.

Ривер тянется к краю одеяла за тюбиком смазки, который мы принесли сюда прошлой ночью. Открыв его, он брызгает изрядное количество на указательный и средний пальцы, потирая их друг о друга, чтобы покрыть гелем полностью.

— Мы не будем спешить, — шепчет Рив, придвигаясь обратно, чтобы проложить теплые, влажные поцелуи вниз по моей груди и прессу. — Если захочешь, чтобы я остановился, просто скажи.

Когда его губы касаются головки моего члена, я издаю стон. Боже, как же я хочу Ривера Леннокса. Так сильно, что готов позволить ему делать со мной все, что захочется. Мне плевать. Я просто хочу, чтобы он стер мои воспоминания — прикосновения ублюдка, который творил со мной Бог знает что.

— Ну же, Abhainn, — умоляю я. — Ты сводишь меня с ума.

Я чувствую, как Ривер ухмыляется мне в лобок, прежде чем слегка прикусить кожу.

— Всему свое время.

— Сейчас, — требую я.

— Детка, — бормочет Ривер, облизывая мою длину долгим томным движением и глядя мне в глаза. — Я сказал тебе, что остановлюсь, если ты захочешь. Но не обольщайся. Сейчас то самое время, чтобы я официально стал главным.

Мой член дергается от его командного тона.

Боже, я и не думал, что Рив может быть еще сексуальнее.

Возвращая влажные пальцы назад к сфинктеру, Ривер берет в рот головку моего члена и сильно посасывает, все еще удерживая мой взгляд. Подушечкой большого пальца он гладит кольцо мышц, когда вбирает меня все глубже в рот. Закрыв глаза, Ривер полностью отдается своей задаче. Я слышу, как он издает стон, пока кружит пальцами у моего входа.

Мои бедра рефлекторно вздрагивают, когда я ощущаю заднюю стенку его горла. Рив пользуется этим движением, начиная скользить пальцем сквозь напряженные мышцы.

Они горят при первом же вторжении, но мне не больно. Я позволяю себе полностью опуститься на его палец, и мы оба стонем.

Черт, я уже забыл, какие это приятные ощущения. Даже несмотря на жжение.

Ривер скользит внутрь вторым пальцем, вынуждая меня раздвинуть ноги чуть шире, пока глубоко вбирает в свой рот мой член. Он скользит губами вверх и вниз еще несколько раз, позволяя моей длине почти полностью войти в его горло, прежде чем коснуться пальцами моей простаты и слегка царапнуть зубами член при движении вверх.

Пальцы ног начинают покалывать, и я вижу гребаные звезды.

— Abhainn, детка. Я сейчас кончу, — протяжно отвечаю я, пока Рив продолжает работать рукой и ртом.

Он скользит в меня третьим пальцем, и в этот момент я практически седлаю его руку, теряясь в ощущении пальцев и рта. Теряясь в нем.

Ривер массирует мою простату, вбирая меня так глубоко, что у меня больше нет сил сдерживаться. Кольцо мышц спазмирует, когда из меня вырывается поток спермы, который скользит по горлу Рива. Он продолжает сосать и трахать меня своей рукой, извлекая каждую унцию спермы из моего оргазма, и, клянусь Богом, я не чувствую ног.

— О, черт, — выдыхаю я, когда Рив отстраняется и целует меня в бедро.

Мой разум пуст, и все тело купается в неге. Ривер надевает презерватив, смазывая латекс обильным количеством смазки. Склонившись, он прижимается поцелуем к моим губам, прежде чем снова устроиться у меня между ног, прижимаясь головкой члена к моему входу.

И вот я снова в полной боевой готовности. Только на этот раз мною владеет не паника и не страх.

Это предвкушение.

Желание.

Нужда.

Мой член снова начинает твердеть, потому что я ненасытен, когда дело доходит до Ривера Леннокса.

Быть с ним — все равно что получить свой первый кайф от травки или выпивки. Ты не знаешь, чего ожидать, но ощущения возносят тебя на вершину.

— Ты уверен? — тихо спрашивает Рив.

— Пожалуйста, прошу.

Даже в темноте я вижу, как Рив улыбается. Его взгляд загорается, когда он медленно толкает свои бедра вперед, коронуя меня.

Я снова ощущаю жжение, потому что его член намного больше, чем пальцы, и вздрагиваю, глубоко вдыхая сквозь стиснутые зубы.

Медленно, мучительно медленно, Ривер продолжает в меня погружаться, пока не входит полностью, прижимаясь бедрами к моим ягодицам.

— Черт, — вырывается у меня, когда я чувствую наполненность.

Членом Ривера, да. Но также просто... им. Я начинаю понимать, что во мне нет ни одной частички, которую бы он не забрал.

Включая то, что осталось от моего сердца.

— Пожалуйста, продолжай, — умоляю я, отчаянно нуждаясь в большем трении.

Ривер наклоняется ко мне. Наше горячее дыхание смешивается, когда мы соприкасаемся губами:

— Что я говорил о том, кто здесь главный? — спрашивает он, все еще не двигаясь.

— Ривер, — начинаю я, но парень обрывает меня:

— Кто сегодня главный, Рейн? Кто тебя трахнет?

— Ты, ты, — отвечаю я ему, не обращая ни малейшего внимания на то, что передаю ему контроль.

Сегодня я подчинюсь. И уже знаю, что буду наслаждаться каждой секундой. Ривер может взять все, что пожелает, я с радостью ему это отдам.

Мое послушание вознаграждается поцелуем. Ривер покусывает мою губу, когда начинает медленно двигаться. Я тяжело дышу в его рот, наслаждаясь ощущениями его члена внутри, в то время, как наши языки переплетаются.

Ничто в мире не сможет испортить этот момент.

Небо может рухнуть на землю, но не оставит и следа на сфере блаженства, в которой мы находимся.

Ривер набирает скорость, и я ловлю себя на том, что поднимаю бедра, отчаянно желая встретить каждый его толчок. Трение члена о мою простату вызывает импульс, который выстреливает молнией вверх по позвоночнику и попадает прямо в мозг.

Такого еще никогда не было.

Наш секс пронизан страстью, эмоциями и... черт.

Любовью.

Темп Рива становится более резким и неровным, и я догадываюсь, что он, должно быть, близок к оргазму. Я хватаю рукой свой член и начинаю двигать ею в тандеме с каждым ударом его длины, но как только Ривер это замечает, то убирает мою руку, заключая меня в свою хватку.

— Твои оргазмы — мои, — говорит он мне, откидываясь назад и трахая меня с безрассудным самозабвением. — Я тот, кто тебе их доставит.

— Да, — шумно выдыхаю я, удовольствие накатывает на меня волнами. — Ты. Только ты.

Ривер хватает меня за бедро, другой рукой все еще поглаживая мой член, и начинает трахать сильнее, быстрее и глубже.

Большим пальцем он распространяет предсемя, вытекающее из головки моего члена, прежде чем потереть о чувствительное место прямо под ней, пока делает пас за пасом по моей простате. Я не могу себя сдержать и снова кончаю. Всем существом я погружаюсь в состояние чистого экстаза, и из меня вырываются ленты спермы, покрывая мой торс.

Ривер издает гортанный стон, когда обретает свою собственную кульминацию, и его толчки резко замедляются. Вскоре он полностью перестает двигаться, просто наклоняется, чтобы нежно меня поцеловать, прежде чем прижаться своим лбом к моему.

Наш пот и дыхание смешиваются, а бешеное сердцебиение отчаянно пытается вернуться в нормальный ритм.

Поцеловав меня снова, нежно и сладко, Ривер выходит из меня и отстраняется:

— Я сейчас вернусь. Не двигайся.

Я слышу звук спускаемой воды в туалете, а затем включенного крана в ванной, прежде чем Ривер возвращается с влажной мочалкой в руке. Он нежно вытирает следы моего оргазма, при этом не встречаясь со мной взглядом, что совсем не похоже на Ривера.

— Эй, — говорю я, хватая его за подбородок. — Что случилось?

Он закусывает губу и отводит взгляд:

— Я ведь не сделал тебе больно, правда?

Я издаю смешок:

— Нет, детка. Мне понравилась каждая секунда.

Ривер заметно расслабляется и заканчивает вытирать меня, прежде чем бросить тряпку на пол. Снова забравшись под одеяло, он ложится на бок лицом ко мне, и я повторяю его позу. Затем беру Рива за руку, не сводя с нее взгляда, пока играю с его пальцами.

— Спасибо, что доверяешь мне, — слышу я шепот Ривера через какое-то время. — Могу представить, как тяжело тебе было после того, что он с тобой сделал.

Мысли об отчиме заставляют меня напрячься.

Ривер совсем на него не похож.

Он добрый, заботливый, любящий и совершенно не такой, как мой отчим. Или я.

— Я не хочу быть таким, как он, — шепчу я, позволяя своим худшим мыслям выплыть наружу, когда поднимаю глаза, чтобы встретиться с аквамариновым взглядом Рива.

— Ты и не похож на него.

— Я был. В тот первый раз в душе. — Мои следующие слова застревают в горле: — Я изнасиловал тебя.

— Нет, — немедленно отвечает Ривер. — Мы уже это обсуждали, Рейн. На Рождество. Я никогда не говорил «нет» и никогда не просил тебя остановиться.

Конечно же, он прав. Но это не значит, что я не ношу груз вины каждый божий день.

— Может, и так, но я все равно был на грани.

Ривер, похоже, сначала хочет возразить, но потом медленно кивает. Я вижу по его лицу, сколько мучений причинил ему в то утро.

— Мне так жаль, Abhainn.

Как раз в тот момент, когда я думаю, что молчание Ривера меня убьет, он вздыхает, вглядываясь в мои глаза:

— Ты собираешься снова это сделать?

Я отрицательно качаю головой.

— Нет, я никогда не возьму то, чего ты не предложишь добровольно.

Легкая улыбка трогает уголки губ Рива:

— Тогда ты не он.

Наклонившись, я нежно его целую.

Как жаль, что я не верю тебе, детка.

Глава двадцать седьмая

Ривер

День двадцать пятый

Новый Год

Я просыпаюсь через несколько часов и когда открываю глаза, они болят от недосыпа. Рейн спит рядом. Его растрепанные волосы беспорядочно падают на лоб, а грудь поднимается и опускается в такт глубокому ровному дыханию. Вместо подушки Киран использует свою руку, покрытую кельтским узором, потому что обе каким-то образом оказались на моей стороне.

Некоторое время я наблюдаю за тем, как он спит, восхищаясь его смелостью открыть мне свое прошлое — такое, о котором я даже не подозревал.

Рейн впустил меня в свой разум, сердце и тело.

И хотя последнее может показаться не таким уж подвигом, я знаю, какое доверие он оказал мне в тот момент.

Мое же собственное сердце погрязло в глубоком омуте. Дата нашего отъезда из этого маленького райского уголка все ближе и ближе, и, похоже, меня ждет неприятное пробуждение.

Потому что происходящее между нами переросло в нечто большее, чем просто секс. Мы перестали быть приятелями по траху или друзьями с привилегиями. Называйте, как хотите.

Ничто из вышеперечисленного больше не имеет к нам отношения. Честно говоря, не думаю, что вообще когда-то имело, ну, кроме того первого раза.

А может, даже тогда.

Я смотрю на спящего Кирана, замечая каким спокойным он выглядит, и ненавижу то, что это единственный раз, когда Рейн, кажется, нашел хоть какое-то подобие свободы от преследующих его призраков.

Я ненавижу ублюдка, который сотворил с ним такое. С ребенком, которого должен был защищать.

Я знаю, что именно из-за него Рейну снятся кошмары, хотя он и не говорил об этом напрямую. Но как же им не сниться? Такая травма... Не может быть, чтобы она не осталась с ним на всю жизнь.

Нежно целуя Рейна в лоб, я выскальзываю из форта и направляюсь в свою спальню. Затем роюсь в своей сумке в поисках маленького пакетика с травой, которую привез из дома.

На самом деле, я не любитель марихуаны. Пахнет она отвратительно, да и вдыхать в легкие что-то, кроме кислорода, не по мне. Но иногда, когда сильно волнуюсь и никак не могу расслабиться, я делаю пару затяжек, чтобы успокоить нервы.

И мне помогает.

Так что есть большая вероятность, что травка поможет и Кирану.

Найдя пакетик в одном из карманов сумки, я хватаю его и поворачиваюсь, чтобы вернуться в гостиную, только чтобы заметить Рейна, стоящего в дверном проеме. Я вздрагиваю от неожиданности и роняю пакетик, который держал в руках.

— Что ты делаешь? — спрашивает Киран, потирая глаза, прежде чем моргнуть. — Сейчас часов семь утра, а ты не спишь.

Я пожимаю плечами, поднимая с пола пакетик:

— Я рано встаю.

— Ага, но прошлой ночью мы почти не спали.

Его голос все еще хриплый, отчего у меня по спине бегут мурашки. Сонный Киран, на мой взгляд, привлекателен как никогда.

Я ухмыляюсь ему:

— И кто же в этом виноват?

Рейн улыбается в ответ и делает шаг ко мне:

— В основном ты.

Когда он пытается взять меня за руку, его взгляд останавливается на пакетике, что я держу, и Киран быстро моргает, прежде чем снова на меня посмотреть.

— Это, что, травка?

— Да, у меня есть немного для нас, — говорю я ему с усмешкой.

Рейн отступает назад, качая головой с выражением замешательства на лице:

— Не думал, что ты куришь травку, золотой мальчик.

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза на комментарий про золотого мальчика.

— Только когда у меня стресс. Обычно они случаются не так часто, чтобы мне потребовалось больше одного пакетика в год. — Я сокращаю расстояние между нами и чмокаю Кирана в щеку. — Подумал, что травка поможет тебе отвлечься от мыслей. А если нет, то хотя бы уснуть.

Рейн вздыхает и проводит ладонью по лицу, прежде чем подойти к кровати и сесть. Его пальцы путаются в волосах, когда он кусает внутреннюю сторону щеки, наблюдая за мной.

Я вижу, как крутятся шестеренки в его голове, в попытке придумать, что бы сказать, чтобы... не расстроить меня?

Это ведь просто травка. Совершенно легальная в штате Колорадо.

— Я не могу, — отвечает мне Киран через минуту, кивая на паркетик.

Я хмурю брови, когда подхожу к кровати, вставая на нее одним коленом:

— Ладно, ничего страшного. Я не пытался на тебя давить…

— Нет, Рив, дело не в этом, — вздыхает Киран, забирая у меня из рук марихуану. Он вертит пакетик в ладони, глядя на него так, словно это граната. Его взгляд встречаются с моим, и Рейн грустно улыбается, протягивая мне травку обратно: — Я ценю все, что ты для меня делаешь. Но я уже ступал на эту дорожку раньше, пытаясь заглушить боль.

Забирая пакетик, я бросаю на него растерянный взгляд:

— Ничего не понимаю. Детка, это всего лишь травка. В этом штате она легализована.

Киран закусывает губу и снова качает головой:

— Слушай, когда... стало совсем плохо, я обратился к травке и выпивке, в попытке справиться с депрессией.

— Это не то, что…

— Я знаю, что это не то, что ты предлагаешь, Abhainn. Просто дай мне договорить, ладно? — Взглядом Рейн умоляет меня заткнуться хотя бы раз в жизни, поэтому я молча киваю. — В выпускном классе я с головой окунулся в травку и алкоголь. На некоторое время они помогли отогнать моих демонов. По крайней мере, пока я бодрствовал. Но, конечно же, ночью они не помогали. Довольно скоро их стало недостаточно. — Он облизывает губы и неловко смеется: — Именно тогда я перешел на кокаин, вернее на все, что попадалось под руку, лишь бы оно помогло забыться.

Взгляд Кирана цепляет меня, как и всегда заключая в ловушку, и я теряюсь в печали, которую нахожу в глубинах его глаз.

Детка, позволь мне забрать твою боль.

Но я молчу, мысленно призывая Рейна продолжать. Мне нужна вся его правда. Вся, которой он готов поделиться. Я приму ее и буду умолять о большем. И неважно, насколько мрачной она будет.

Самые темные уголки его души, прошлое — это то, кем является Рейн.

— Мне было плохо до такой степени, что я приходил в школу под кайфом, и меня выгоняли с середины тренировки. Закинуться экстази перед игрой? Легко. По сути я был наркоманом. И не мог остановиться, даже если бы захотел.

Щеки Кирана пылают, румянец заливает кожу от шеи до кончиков ушей.

— Не надо стыдиться, — говорю я ему, убирая травку в сторону, чтобы схватить Рейна за руку. — Я не осуждаю тебя за то, как ты справлялся со своей болью. После того, как нас бросил отец, я долгое время принимал Ксанакс. Да, может быть, это не совсем то же самое, но мне помогало. — Покачав головой, я выдыхаю: — Ни у кого нет права указывать тебе, каким способом справляться со своими демонами.

Рейн кивает, и я сжимаю его руку, желая сделать что-нибудь — что угодно, лишь бы ему помочь.

— Могу я спросить, что помогло тебе остановиться?

Киран закусывает губу:

— Мой друг... он умер. От передозировки. Меня отрезвила его смерть.

Боже.

— Черт, Рейн, прости.

Киран пожимает плечами:

— Не извиняйся, это не твоя вина. Я прошёл реабилитацию, начал ходить к психоаналитику и тому подобное. Но с учетом вышесказанного, я даже не прикоснусь к траве. Изредка я употребляю алкоголь, но не думаю, что он когда-нибудь станет для меня проблемой.

Я улыбаюсь, потирая большим пальцем тыльную сторону его ладони:

— Что ж, я рад. Когда ты последний раз принимал наркотики?

Рейн морщится, и мое сердце замирает.

— Той ночью в Портленде, — говорит он хриплым голосом. — В том клубе я втянул две дорожки кокса. Потом мне сказали, что это была смесь с экстази, чтобы от кайфа сносило крышу, и… Даже не знаю… У меня были дикие галлюцинации, а потом вырвало в туалете... — Киран качает головой. Чувство вины, которое он испытывает, написано на его красивом лице. — Черт, лучше бы я этого не делал. В тот вечер я перечеркнул годы трезвости.

Я чувствую, как морщу лоб:

— Тогда зачем сделал?

Его взгляд танцует в глубинах моих глаз, читая меня, прежде чем скользнуть языком по губам и отвести взгляд.

И все становится на свои места.

— Это случилось из-за меня, да? — шепчу я, и у меня перехватывает дыхание. — Это был я. Я дразнил тебя в гостинице, подстрекал. А потом ты ушел и…

Боже.

У меня голова идет кругом. Кажется, будто меня сейчас стошнит. Я выскальзываю из его рук и отворачиваюсь, обхватив голову руками.

Все из-за меня.

Рейн сорвался... потому что в тот вечер я вел себя как придурок.

— Нет, — твердо говорит Киран, хватая меня за подбородок и заставляя посмотреть ему в глаза. — Помнишь, что ты сказал мне в ту ночь на поле, когда я тебя разукрасил? Что я не могу свалить на тебя свои проблемы. — Я едва киваю, но он замечает это и продолжает: — Хорошо. Потому что я не позволю тебе мучить себя из-за моих ошибок. Они на моей совести, как ты и сказал. — Его глаза ищут мои, и я вижу в них непролитые слезы. — Это я принял решение обнюхаться коксом, а не ты. Это моя вина.

Я вздрагиваю от его слов, резко сглатывая:

— Я чувствую себя виноватым. Если бы я тогда…

Киран яростно качает головой, прерывая меня:

— Человеку не следует зацикливаться на прошлом, Abhainn, и забывать про настоящую жизнь.

Я издаю сдавленный смешок:

— Ты только что неточно процитировал мне Гарри Поттера?

Рейн ухмыляется и проводит большим пальцем по моей щеке:

— Не знаю, наверное. — Его улыбка смягчается, но палец продолжает скользить по моему лицу. — Я совершил столько ошибок в своей жизни. Столько хотел бы исправить. Но не могу, поэтому все, что остается, это учиться на них и стараться не повторять.

Киран прав. Все мы так или иначе делали ошибки, главное не повторять их.

Именно это он и пытается сделать. Теперь я понимаю.

— Все равно прости меня, – говорю я Рейну, поднимая руку, чтобы схватить его за запястье. — Прости за то, как я вел себя раньше.… — Я замолкаю, стиснув зубы. — Мне очень жаль.

Его мягкая улыбка согревает мое сердце, и оно практически останавливается, когда Рейн нежно целует меня в губы:

— Ты тоже меня прости. Я бы сказал, за все, но... — Он замолкает, заливаясь смехом. — Не уверен, жалею ли я о том, что ударил тебя. Было приятно лишить блеска золотого мальчика.

Я смеюсь, мое настроение сразу же поднимается, когда я толкаю его на спину, прежде чем сесть сверху:

— Такое позволено только тебе, детка. Только тебе.

Глава двадцать восьмая

Киран

День двадцать восьмой

Все мы знаем этот классический прием «с нового года, новая жизнь». Люди придерживаются своих решений в течение месяца, ну, может, двух. А к середине марта вдруг понимают, что совсем не похудели, так что перестают тренироваться, начинают снова пить газировку, кофе или еще что-то.

И все они говорят, ну и ладно, попробую в следующем году.

Сейчас не тот случай.

У меня не было ни малейшего намерения открываться Риверу, как это произошло несколько дней назад в том форте. А потом и на следующее утро в его комнате. Но, черт возьми, я это сделал и дал себе клятву продолжать впускать Рива в свою жизнь.

И пусть это всего лишь четвертый день месяца — года — но свое обещание я намерен сдержать любым способом.

Дарить ему маленькие частички себя, какими бы незначительными они ни казались.

В конце концов, со временем я смогу познакомить Ривера с самыми темными уголками своей души — осколками, которые никогда не увидят дневного света. Частичками, которые никто не полюбит и не поймет, но я знаю, что Рив обязательно увидит в них что-то хорошее.

Потому что он такой.

Вот почему я ловлю себя на мысли, что держу Ривера за руку, когда тащу его к двери своей спальни, где находится моя импровизированная художественная студия. Я не спал здесь с той ночи, когда впервые забрался к Риву в постель, после того, как нашел его в коридоре. Но я все еще просиживал в своей комнате по несколько часов в день, когда мы не были заняты друг другом.

Ривер тепло улыбается мне, но в его глазах отражается тень смущения. Он ни разу не заходил в мою комнату с того самого дня, когда мы оказались в шале, поэтому морщина на его лбу и то, как пальцы свободной руки рассеянно постукивают по ноге, говорят не только о дискомфорте, но и о том, что, черт возьми, происходит?

Я сглатываю комок в горле и поворачиваю ручку, все еще крепко сжимая его руку:

— Я хочу кое-что тебе показать.

И мне действительно хочется поделиться с Ривом этой своей частичкой. Даже больше, чем поделился, когда подарил тот рисунок на Рождество. Это меньшее, что я могу для него сделать.

Возможно, я все еще не уверен в том, что готов признаться миру или даже самому себе, какой я на самом деле. У меня не хватает смелости показать публике «настоящего» Кирана Грейди, а не того, кем они меня считают.

Но знаю, что, когда я с Ривером, то являюсь тем, кем и должен быть.

Я широко открываю дверь и приглашая Рива войти в комнату, которая стала моим маленьким убежищем от прошлого. Он проскальзывает мимо, оглядывая светлую спальню и картины, занимающие почти все пространство.

Ривер на мгновение замирает, осматривая беспорядок на столе, в комплекте с холстом, разложенным на полу, который все еще нужно разрезать, прежде чем я смогу с ним работать. В одном углу сложены несколько готовых акриловых работ, на столе, прикроватной тумбочке и даже на полу — стопки готовых акварельных. Коробки, которые я принес, чтобы сложить их туда, уже давно переполнены.

Не говоря уже о рисунках карандашом. Они буквально повсюду. Кисти, наряду с акварельными красками, разбросаны по столу, а на полу стоят коробки с акриловыми красками. Везде, где осталось свободное место.

Риву, у которого комната всегда в идеальном порядке, моя, наверняка напоминает дом после торнадо, по которому следом пронеслось стадо быков. Но для меня это творческий хаос.

Ривер смотрит на меня с широкой улыбкой на лице, и мне нравится быть тому причиной. Я никогда не устану смотреть на то, как от улыбки на его щеках появляются ямочки.

— Можно мне взглянуть?

— Конечно, — шепчу я, подходя к кровати и расчищая ее, чтобы нам было где сесть. — Эти все должны уже высохнуть. Но будь осторожен с холстом на полу. Он у меня последний.

Я складываю в стопку акварельные рисунки, которые были разложены для просушки, стараясь не смотреть на Рива, чтобы тот мог спокойно осмотреться.

Боже, это труднее, чем я думал.

Искусство субъективно, и некоторые его грани не всегда нравятся людям. Одни из них темные и мучительные, тогда как другие яркие и свежие. Но каждый стиль имеет свою собственную красоту и место в мире.

Хотя данное знание не избавляет от страха оказаться отвергнутым. Не вписаться в окружение.

Как я со временем выяснил, с Ривером люди ведут себя так же.

Рив поднимает коробку, переполненную акварельными рисунками, и ставит ее на постель, прежде чем перелезть через меня, словно я какой-то спортивный инвентарь. Когда Ривер устраивается на кровати, его улыбка становится еще шире. Он ловит мой взгляд и буквально сияет:

— Что такое?

— Ты всегда так волнуешься, когда разглядываешь рисунки? — нервно смеюсь я. — Я про то, что искусство — это не совсем твое.

Наклонившись, Рив дарит мне легкий поцелуй, скользнув по губам кончиком языка:

— Я знаю, что говорить это глупо, но ты мое. И твои картины — часть тебя. Конечно же, я хочу их увидеть.

Он проникает языком в мой рот, и я издаю стон, когда тот переплетается с моим. Я снова твердею, и последнее, чего мне хочется, это рассматривать рисунки. Но Ривер вовремя отстраняется, прижимаясь лбом к моему и слегка задыхаясь:

— Спасибо, что поделился ими со мной.

— Спасибо за твою отзывчивость, — шепчу я тихо.

Рив отодвигается после еще одного легкого поцелуя и хватает телефон, чтобы включить свой любимый «мягкий» плейлист — который теперь нравится и мне — прежде чем начинает копаться в коробке, вытаскивая каждый рисунок. В течение получаса он просматривает почти сотню картин с окружающими шале пейзажами и городком Вейл. Некоторые из них мрачные, с обилием нейтральных тонов — стиль, который я предпочитаю — а другие более яркие и живые, как, например, та, что я подарил Риву на Рождество. От моего внимания не ускользает, что более яркие работы — это также и более поздние.

Просмотрев всю стопку, Ривер передает мне рисунки, чтобы я убрал их обратно в коробку, всякий раз встречая мой взгляд с улыбкой, и, Боже, у меня не получается сдержать гул в груди. Потому что я поверить не могу, что нечто настолько простое вызывает у него такую яркую улыбку.

Как только последняя картина оказывается в коробке, я спрыгиваю с кровати, чтобы отнести ее на место. Я начинаю разбирать рисунки на столе, хватая оставшуюся стопку, чтобы положить поверх остальных, когда до меня доносится громкий шлепок по дереву.

Поднимая взгляд, я замечаю, как Ривер хватает с пола черный блокнот. Судя по всему, мой альбом для набросков. Развернувшись, я возвращаюсь к своей задаче освободить стол.

Секундочку.

Черт.

Мой. Альбом. Для. Набросков.

Я оборачиваюсь, когда Рив открывает первую страницу, и тут же напрягаюсь. Потому что знаю, что там нарисовано.

Наброски его рук и маленькая татуировка в виде креста на внутренней стороне запястья, там, где находится пульс.

Я также знаю, что изображено дальше, потому что сам рисовал эти наброски.

Его. Ривера.

Все части его тела, которые запомнил за последние недели. Каждую линию, изгиб и мышцу. Каждую тату, украшающую его кожу.

Там есть все.

Оооо черт, это плохо.

Даже хуже.

Как Танос, захвативший все шесть Камней Бесконечности — настолько плохо.

Тревога проникает в самую глубину моей души, когда Рив поднимает свой сине-зеленый взгляд, чтобы встретиться с моим.

Выражение его лица нечитаемое.

— Рив, — говорю я как можно мягче, как будто разговариваю с пугливым животным, а не с парнем, который стал для меня самым важным человеком на свете. Даже за такое короткое время.

Ривер ничего не отвечает, лишь делает медленный шаг к двери, не сводя с меня глаз.

И поскольку я уже знаю его, как свои пять пальцев, то понимаю, что тот собирается сбежать.

Как я и предсказывал, Ривер перепрыгивает через холст на полу, делая рывок к двери и пролетая мимо нее на всех парах.

— Рив, подожди! — кричу я и бегу следом, в мгновение ока выскакивая за дверь, но этот ублюдок оказывается быстрее.

Он направляется прямиком в ванную и захлопывает дверь прямо перед моим носом. Я пытаюсь покрутить ручку, но безуспешно, Рив уже заперся внутри с альбомом, который я ценю больше всего.

Тем самым, где изображен он.

Глава двадцать девятая

Ривер

День двадцать восьмой

Я с облегчением вздыхаю, потому что успел добежать до ванной раньше, чем меня настиг Рейн. Не поймите меня неправильно, я чувствую вину за то, что заперся здесь с альбомом, хотя Киран явно не желает, чтобы я в его заглядывал.

Но черт.

Он меня нарисовал?

— Abhainn, это не то, о чем ты подумал, — отрицает Рейн с другой стороны двери, продолжая колотить по ней кулаками.

Обычно я бы с удовольствием слушал его мольбы, но в данный момент от его голоса мое сердце разрывается на части. При других обстоятельствах я бы уступил просьбам Рейна или даже требованиям. Я бы подчинился, как ему нравится.

Но покорность не в моем характере.

Только иногда и только с ним.

Я не отвечаю, а вместо этого двигаюсь к туалетному столику и, опираясь на него спиной, соскальзываю на пол. Сделав глубокий вдох, я изо всех сил стараюсь не обращать внимания мольбы Рейна и его стук в дверь.

Но это сложно.

Надеюсь, он не сорвет ее с петель, пытаясь добраться до меня, прежде чем я успею заглянуть внутрь.

— Ривер, сейчас же открой эту чертову дверь! — кричит Киран.

В его голосе нарастает гнев, а дверная ручка продолжает дребезжать.

Я не отвечаю, позволяя Рейну кипеть от ярости.

Он нарисовал меня.

Он нарисовал меня.

Боже. Он. Нарисовал. Меня.

Неважно сколько раз эта мысль проходит через мой разум, она не имеет никакого смысла.

— Детка, пожалуйста. Давай поступим так. Ты откроешь дверь, и я обещаю, что мы посмотрим альбом вместе.

Ага, он уже пытается заключить со мной сделку.

Многие люди не знают, что стадии горя относятся не только к потере и смерти. Рейн — осознает он это или нет — уже на третьем шаге: торг.

Я открываю альбом и листаю его. Страница за страницей.

Все наброски — мои.

Татуировки.

Грудь.

Руки.

Пресс.

Губы.

Глаза.

Лицо.

Весь этот графит на бумаге отражает меня, словно зеркало.

Не знаю, сколько времени я уже сижу, листая альбом Кирана. Просмотрев, его, наверное, с полдюжины раз, я все еще не верю, что Рейн заполнил весь альбом только мной.

Когда он успел?

Я никогда раньше не видел его с альбомом в руках. Киран никогда не рисовал передо мной, за исключением того единственного раза, когда я звонил ему по FaceTime. Насколько мне известно, он не фотографировал меня, чтобы потом сделать наброски по фото.

А значит, все они из его головы.

И всякий раз, когда Киран касался, целовал и ласкал мое тело.… Он не просто ему поклонялся.

Рейн заучивал его наизусть.

В груди бешено колотится сердце, а ладони начинают потеть, когда я поднимаюсь на дрожащих ногах, ощущая себя Бэмби, сделавшим первый шаг в своей жизни. Затем пересекаю ванную и открываю дверь.

Я ожидаю увидеть Рейна прямо перед собой, но в своих размышлениях, должно быть, не заметил, что тот больше не стучит в дверь. Вместо этого я замечаю, что он сидит на полу напротив, обхватывая голову руками.

Четвертая стадия — депрессия.

Киран напрягаются, когда слышит скрип двери, но не делает ни малейшей попытки посмотреть на меня или что-то сказать.

Присев перед ним на корточки, я кладу закрытый альбом на пол, но Рейн, по-прежнему, не поднимает глаз.

— Ты нарисовал меня? — шепчу я дрожащим от волнения голосом. Мои слова не должны звучать как вопрос. Но, вероятно, дело обстоит именно так.

Я понятия не имею, что это означает для нас, и Киран, наверняка, тоже.

Наверное, поэтому он и не хотел, чтобы я видел наброски.

Посмотри на меня, детка, беззвучно умоляю я. Внутри все скручивает от предвкушения.

Словно прочитав мои мысли, Киран поднимает голову, и его янтарные глаза встречаются с моими. Они покрасневшие, как будто он сдерживает слезы, и я ненавижу саму мысль о том, что мои действия причинили ему боль. Я бы никогда так не поступил, но иногда не могу не вести себя как эгоист, думающий лишь о собственной выгоде.

Я смотрю, как на лицо Кирана надвигается стоическая маска, которую тот не носил уже несколько недель, и у меня возникает желание схватить его за плечи и встряхнуть.

Наши отношения не такие. Больше нет.

И тут до меня, наконец, доходит. Пятый этап — смирение.

Но смирение с чем? С моим гневом или возмущением, которых и в помине нет?

Хватая Кирана за запястья, я поднимаю нас обоих на ноги, прежде чем обхватить его лицо руками. Мое сердце готово выскочить из груди в попытке объяснить, что я чувствую. Хотя бы для того, чтобы Рейн знал, что я никогда еще не ощущал себя таким живым.

Я люблю тебя.

Слова готовы вырваться на свободу, извещая о своем присутствии, но я себя сдерживаю. Потому что так лишь отпугну Кирана.

Я с мольбой смотрю ему в глаза, пытаясь заметить хоть малейший признак того, что Рейн замечает мои чувства к нему. Что его наброски — это самый чудесный подарок, случайный он или нет. Что Киран подарил моему сердцу крылья и позволил ему парить.

Что я люблю его.

Безумно. По-настоящему.

Я бы отдал все на свете, чтобы озвучить свои чувства прямо сейчас.

Но у меня есть еще один способ.

Показать.

Я прижимаю Кирана к стене, впиваясь в его рот в обжигающем поцелуе. Прикусывая нижнюю губу, быстрыми движениями я расстегиваю свой ремень, пуговицу джинсов и молнию, в затем проделываю то же самое с Рейном.

— Твой талант так заводит, — бормочу я ему в губы, продолжая скользить языком по контуру, прежде чем схватиться за футболку и стянуть ту через голову. Я бросаю ее на пол и иду обратно в комнату Кирана, по дороге стягивая свои джинсы. Как только переступаю порог, то слышу звуки «Pavement», SayWeCanFly, исходящие из Spotify на моем телефоне, и в голову приходит одна идея.

— Ты не злишься? — слышу я за спиной голос Рейна, неуверенность сквозит в его грубом шепоте.

В одних трусах я обхожу лежащий на полу холст и начинаю копаться в коробке с акриловыми красками.

— Нет, абсолютно, — отвечаю я, хватая пару больших тюбиков краски.

Отвинчивая крышку, я срываю ее полностью, прежде чем перевернуть тюбик и вылить на холст королевский синий.

— Что ты делаешь? — спрашивает Рейн с дрожью в голосе.

Я смотрю на него, открывая второй тюбик — на этот раз зеленого оттенка. Киран стоит с другой стороны холста, раздетый до трусов и твердый, как скала. При виде его стояка мой рот наполняется влагой.

Позволь мне показать, как сильно я тебя люблю.

Я выжимаю каждую каплю краски, размазывая ее по всему холсту. Меня не заботит, останется ли она на моих руках или любой другой части тела.

Как только тюбик пустеет, я бросаю его на пол вместе с другим и поворачиваюсь к Рейну лицом, стягивая нижнее белье с ног и швыряя его через всю комнату. Затем хватаю Кирана за руку и быстро дергаю к себе, вынуждая ступить на покрытый краской холст.

Скользнув пальцами под резинку его трусов, я размазываю краску по бедрам Рейна, опускаясь на колени, пока стягиваю боксеры вниз.

— Творю искусство.

Прохладная краска хлюпает под моими коленями. Я провожу языком по длине Рейна, от основания до кончика, втягивая головку в рот, в то время как мои пальцы слегка скользят по задней части его икр и коленей, вынуждая Кирана вздрогнуть. Я медленно посасываю его в течение нескольких секунд, прежде чем отстраниться и погрузить ладони в краску под собой.

Во мне бушует жажда заклеймить Кирана любым известным способом, и я позволяю ей захлестнуть себя полностью.

Своими покрытыми краской ладонями я обхватываю бедра Рейна прямо под ягодицами, а затем чуть приподнимаюсь на коленях, касаясь языком косых мышц его живота, сначала с одной стороны, а потом и с другой, уделяя особое внимание тату на левом бедре. Как ему нравится. Покусывая кожу, я оттягиваю ее зубами, и член Рейна оказывается рядом с моим лицом. Когда я отстраняюсь, то замечаю крошечные полумесяцы от своих зубов, оставшиеся на золотистой коже Кирана.

Я хочу отметить каждую его частичку как свою. Запечатлеть каждый чертов дюйм.

Зубами.

Языком.

Руками.

Мой.

Потому что он, блядь, мой. И мне плевать, готов ли Киран совершить каминг-аут, будем ли мы встречаться официально, или мне придется ждать, пока он не будет готов дать нам реальный шанс.

Рейн. Мой.

Снова облизывая член одним томным движением языка, я не отрываю глаз от лица Кирана. Его внимание сосредоточено на мне, стоящим перед ним на коленях, уязвимым и покорным.

— Трахни меня в рот, детка, — хрипло требую я, отчего Рейн выгибает бровь.

Я ухмыляюсь ему, прекрасно зная, что он исполнит мой приказ, даже когда, казалось бы, владеет ситуацией.

Ты даже не представляешь, как ошибаешься, детка. Может, я и стою перед тобой на коленях, но ты скоро узнаешь, каково это — полностью потерять контроль.

Киран борется с собой целых три секунды.

А потом головка его члена медленно скользит мне в рот.

Я ласкаю руками тыльную сторону его бедер, прежде чем усилить хватку, чтобы принять его член глубже. Рейн стонет и проводит пальцами по моим волосам, его член дергается, когда я всхлипываю.

Черт, мне нравится ему сосать.

Я продолжаю скользить по его длине быстрыми, неглубокими толчками, прежде чем принять до задней стенки горла, попутно облизывая и посасывая каждый дюйм. Я мягко пробегаюсь зубами по всей его эрекции, и это сводит Рейна с ума.

Его хватка на моих волосах становится сильнее, и он начинает толкаться в мой рот, пока я обхватываю его яйца, разминая их своими покрытыми краской пальцами и аккуратно избегая сфинктера.

— Я уже близко, Рив, — хрипло бормочет Рейн, продолжая трахать мой рот. — Куда мне закончить?

Я слегка отстраняюсь, чтобы провести кончиками пальцев по своей груди, и Киран быстро следует за мной, вырываясь из моего рта и поглаживая себя через кульминацию. Мои грудные мышцы сплошь покрыты его освобождением.

— Боже, что ты со мной делаешь? — рычит Рейн, падая на колени передо мной.

Он обнимает ладонями мое лицо и целует меня, грубо и страстно. Затем опускает одну руку, крепко сжимая мой член, прежде чем сделать пару быстрых рывков. Рейн покусывает линию моего подбородка и проводит языком по ключице, когда я начинаю скользить пальцами по его спине.

— Возьми свою сперму и обмажь ею мой член, — говорю я с закрытыми глазами, теряясь в ощущении его рта и рук на своей коже.

Киран на секунду замирает, пока обдумывает мою просьбу.

Секунду спустя его пальцы пробегаются по моей груди, собирая молочную жидкость, прежде чем Рейн хватает мой член и по всей длине размазывает свое освобождение. Из меня вырывается стон от ощущения его руки, покрывающей меня своей сущностью.

— Встань и повернись, — бормочу я, нуждаясь в том, чтобы Киран убрал руку.

Иначе я кончу, так и не успев в него войти. И на этот раз Рейн повинуется без колебаний.

Я сжимаю его ягодицы в своих ладонях, раздвигая их, чтобы увидеть сфинктер. Я никогда не делал этого раньше, и все же ныряю без промедлений, начиная ласкать языком тугой бутон. К своему удивлению я нахожу, что делать римминг совсем не противно. Продолжая кружить по кольцу мышц, я чувствую, как Киран дрожит.

— Черт. Детка, — выдыхает он.

Ему нравится.

Реакция Рейна лишь подстегивает меня к большему.

Я раздвигаю ягодицы еще шире, продолжая лизать его задницу, проскальзывая языком внутрь и покрывая слюной как можно больше. Учитывая, что я весь в краске, не стоит и думать о том, чтобы идти на поиски смазки.

По телу Рейна пробегает очередная дрожь, и я больше не могу этого выносить.

Мне нужно оказаться внутри него.

Отстранившись, я сажусь на холст, скользкий от смешения синего, зеленого и бирюзового цветов.

Рейн смотрит на меня сверху вниз, в его глазах плескаются страх и возбуждение.

— Иди ко мне, детка, — мягко требую я. Улыбка расплывается на моем лице, когда я откидываюсь назад, и мои руки скользят по краске. — Давай, оседлай меня.

На этот раз я вижу нерешительность на красивом лице Кирана, но делаю все возможное, чтобы своим взглядом вселить в него уверенность.

Я люблю тебя.

Что бы Рейн там ни увидел, он решает довериться, потому что перешагивает через мои ноги, прежде чем опуститься на колени и оседлать меня.

Помимо римминга, я еще никогда не трахал другого парня, будучи снизу. Похоже, сегодня вечер первых впечатлений.

С другой стороны, не каждый день осознаешь, что влюблен в самого красивого и раздражающего парня на свете.

Я откидываюсь на спину, слегка приподнимаясь на предплечьях. Холод краски посылает мурашки по коже. Рейн сжимает мой член, все еще скользкий от его спермы, и прежде чем я успеваю подумать или даже вздохнуть, он опускается на него сверху. Киран издает низкий рык, когда вбирает в себя всю мою длину. Я сажусь рывком и провожу ладонями по его груди, рукам, животу, оставляя за собой цветные следы.

Красиво.

И так идеально.

Расслабившись, Рейн начинает двигаться, трахая себя. Взлетая на мне так, словно был для этого создан.

Наверное, потому, что действительно был.

Я сжимаю руками бедра Рейна, помогая ему двигаться на мне, и наслаждаясь каждым нашим мгновением.

— Да, — выдыхает Киран, двигая бедрами так, чтобы мой член гладил ту самую точку.

Рейн невероятно храбрый.

Такой сильный.

Я хочу, чтобы ему понравился анальный секс. Чтобы он вернул себе удовольствие, которое забрал тот ублюдок.

Но, что еще важнее, я хочу, чтобы Киран сам полюбил им заниматься.

Люди были созданы для того, чтобы находить удовольствие в сексе, но жертвы насилия подвергают сомнению экстаз, который познают. Они могут чувствовать вину за свои оргазмы.

А я не хочу такого для Рейна.

Потому что люблю его трахать.

Почти так же сильно, как люблю.

— Еще, — грубо стонет Киран, продолжая на мне двигаться.

— Возьми от меня все, что хочешь, Рейн, — говорю я, задыхаясь.

Мои руки лихорадочно скользят по его телу, пока я с благоговением наблюдаю, как Киран использует меня для собственного удовольствия. Я провожу пальцами по его мышцам, оставляя на коже голубые, зеленые и бирюзовые полосы. Рейн, кажется, понимает мою цель окрасить каждый доступный дюйм его тела, потому что присоединяется ко мне, касаясь руками краски на холсте, прежде чем схватить меня за плечи и скользнуть ладонями вниз по моим рукам.

Колени Рейна начинают соскальзывать, и ему становится все труднее сохранять ровный темп, поэтому одной рукой я обхватываю его спину, а другой — ягодицы, и быстро меняю наши позиции.

Нависая над ним, я провожу губами по его подбородку, пронзая быстрыми, плавными толчками. Киран тяжело дышит мне в шею, и по моей спине начинает стекать краска, когда его скользкие пальцы пробираются мне в волосы. Дергая за пряди, Рейн притягивает мой рот к своему.

— Детка, — протестующе бормочу я, думая о том, где недавно побывали мой рот и язык.

— Мне плевать, — рычит он, прежде чем обхватить мое лицо, покрыть его бирюзовой краской и прижаться губами к моим. Его язык немедленно исследует мой рот, и мне ужасно это нравится. Я страстно целую Кирана, трахая все сильнее и быстрее, отчего мы скользим по покрытому краской холсту.

Скоро, слишком скоро, я ощущаю, что приближаюсь к оргазму. И мне нужно, чтобы с Кираном были на одной волне.

Просунув руку между нами, я сжимаю его длину и быстро двигаю кулаком, используя краску вместо смазки.

— Давай, Рейн, — рычу я ему в рот, прежде чем скользнуть языком по его Адамову яблоку, несмотря на то, что оно было покрыто краской.

Черт с ней, она нетоксична. Проверено на себе.

— Да, — стонет Киран, двигая бедрами навстречу моим толчкам. — Мы сделаем это вместе.

— Куда мне кончить? — тяжело дышу я, возвращаясь к его губам.

— Куда хочешь, детка. Один из лучших моментов в искусстве — это неизбежный хаос, который возникает, когда ты создаешь шедевр.

Боже, как же я его люблю.

Я улыбаюсь Кирану в губы, покусывая нижнюю и мягко дергая ее зубами, прежде чем выйти из него. Я сжимаю оба наших члена в руке и кончаю первым, покрывая освобождением забрызганный краской живот Рейна. Его собственный оргазм приходит вслед за моим.

Изо всех сил пытаясь отдышаться, я протягиваю руку и скольжу ей по молочной жидкости, смешивая нашу сперму с краской на животе Рейна.

Претендуя на него.

Мой.

Создавая гребаный шедевр.

Наш.

Возможно, я не всегда понимаю искусство, но все же чувствую его. Иногда оно не идеально, но в нем есть определённая красота. Это визуальное представление не только времени и усилий, но и страсти. Это способ выставить частичку своей души на всеобщее обозрение и довериться публике, чтобы та нашла сходство в своей интерпретации. Автор всегда уязвим, потому что знает о том, что не все увидят его искусство в том же свете.

Так же, как и любовь, которую я испытываю к Кирану.

А судя по рисункам в его альбоме, я готов поспорить на то, что мое чувство взаимно.

Такая любовь, как наша, никогда не будет совершенной. И нам придется нелегко. Иногда мы будем действовать не совсем верно и будем вынуждены сделать шаг назад, и попытаться увидеть ситуацию глазами другого. Временами кто-то будет считать, что наши отношения ненормальны. Но я не сомневаюсь, что они всегда будут напряженными и страстными.

Сумбурный шквал обожания и вожделения.

И какой бы хаос ни вызывала эта любовь, она всегда будет прекрасной.

Потому что она наша.

Глава тридцатая

Ривер

День двадцать девятый

Заниматься сексом, купаясь в краске — увлекательный процесс.

А совместное мытье в душе? Такое же приятное.

Что по поводу неприятных моментов? Отмыть засохшую акриловую краску с деревянных полов — та еще задача.

Ну, что тут сказать? Я не всегда до конца продумываю свои идеи.

Но, даже сейчас не могу припомнить, чтобы когда-нибудь так широко улыбался, наблюдая за Рейном, который скребет пол и бурчит о моих идиотских затеях, только для того, чтобы поднять глаза и поймать мой взгляд.

А потом... он улыбается в ответ.

Не ухмыляется, а по-настоящему улыбается, и мне кажется, что часть меня умирает на месте.

Я не хочу ничего большего, кроме как быть причиной его улыбок.

Что насчет холста? Заниматься на нем сексом было потрясающим действием, так что я бы сказал, моя идея стоила хлопот с уборкой.

Потому что искусство, как и любовь, идет рука об руку с хаосом.

Глава тридцать первая

Киран

День тридцать четвертый

Завтра мы возвращаемся.

И, честно говоря, это самая отрезвляющая мысль на свете.

Думаю, ни один из нас не хочет уезжать. По крайней мере, я точно.

Жизнь в шале являлась бегством от реальности, напоминая наш собственный маленький рай. Ну, после того, как нам удалось прийти к соглашению.

Но возвращения было не избежать. Поэтому мы решили сделать наш последний день незабываемым.

Он начался с завтрака на веранде, даже если снаружи ощущался адский холод. Нам было все равно, мы просто разожгли костер в сфере и завернулись в одеяла, поедая лучшие буррито в мире. Клянусь, больше всего мне будет не хватать стряпни Рива.

Ну, ладно, это неправда. Сначала я буду скучать по нашему сексу и пробуждениям от утреннего минета.

Но после этого сразу идет еда. Стряпня этого парня соперничает с воспоминаниями о блюдах, которые готовил мой отец.

После завтрака, к всеобщему удивлению, мы провели пару часов в постели.

К тому времени уже близился обед, поэтому мы взяли с собой сэндвичи, термосы с горячим шоколадом и одеяла, решив отправиться на прогулку к озеру. Тому самому, которое я перенес на бумагу, а затем подарил Риверу.

Прогулка прошла чудесно. Это было все, о чем я мог мечтать в наш последний день.

Сейчас уже совсем стемнело, и мы лежим в гамаке, который Ривер отчаянно пытался сделать уютнее, хотя двое взрослых парней едва ли тут помещаются.

Но мне все равно. В ту секунду, когда он сказал, что хочет посмотреть на звезды, потому что именно так любил проводить последнюю ночь в горах, я сдался.

Похоже, я всегда сдаюсь, когда дело касается Ривера.

А потом он кое-что сказал, и клянусь Богом, я запомню его слова до самой смерти.

Взгляд на ночное небо — лучший способ напомнить себе о том, насколько мы незначительны.

В ту же секунду, как Ривер выключил наружное освещение, я это осознал. Ощутил глубоко в себе.

И вот мы здесь, свернулись калачиком под грудой одеял и спальным мешком, не рассчитанным на такую температуру, в гамаке, который в любую секунду может порваться.

И я именно там, где и должен быть.

А это означает, что я не готов покинуть шале. Не сейчас, когда мы обрели покой, как в себе, так и друг в друге. Не могу сказать, как и когда это произошло, но за последние пять недель Ривер перестал быть моим врагом, превратившись в...

Моего друга. Любовника.

Хранителя моих тайн.

Мою спасительную благодать.

И я ни за что на свете не хочу это терять.

— Можешь молчать, но я слышу твои мысли, — говорит мне Рив через некоторое время, рассеянно играя с завязками моей толстовки. — Хочешь поговорить о том, что тебя гложет?

Не особенно.

— Просто думаю о завтрашнем дне, об отъезде, — говорю я, и это не совсем ложь.

— Не думай о нем. Ведь у нас еще есть сегодняшний вечер.

Я знаю, что Ривер прав. И не хочу портить своим пессимизмом те немногие часы, что у нас остались.

Мы оба знали, что наше время ограничено. Пять недель — не целая жизнь. Этот период будет конечен.

Так почему же я хочу, чтобы они стали эквивалентны вечности?

— Расскажи мне что-нибудь правдивое, — просит Ривер, отрывая меня от собственных мыслей. — Что-то, чего я не знаю.

— Ты мне нравишься, — тут же шепчу я, и в моих словах нет ничего плохого.

На самом деле, как раз наоборот. Они сказаны в нужное время.

— Я и так знаю, — смеется Рив. — Как я могу не нравиться?

Дерзкий, как и всегда.

— Беру свои слова обратно, — невозмутимо отвечаю я, отчего он ухмыляется еще больше.

— Ты мне тоже нравишься, — шепчет Ривер, целуя меня в губы, прежде чем обхватить мою руку, лежащую на груди. — Но, ты ведь знаешь, я не это имел в виду…

На мгновение я задумываюсь над его просьбой, прокручивая в уме подходящие варианты. Потому что их много. Рив столько обо мне не знает.

И чего-то не узнает никогда.

Выбрав безопасную тему, ведущую к наименьшему количеству вопросов, я начинаю говорить:

— Я ходил в ту самую супер-пупер подготовительную школу под названием Фокскрофт-холл. Там было полно придурков, которых я терпеть не мог. Многие из богатейших семей штата посылают туда своих отпрысков. Детей политиков, медиамагнатов и все такое…

Ривер слегка ухмыляется.

— А это случайно не намек на то, что ты богат и когда-нибудь станешь папиком?

Из меня вырывается смех, и черт, это так приятно. До того, как застрять с Ривером в горах, мне и в голову не приходило, что я редко смеюсь.

— А это намек на то, что ты хочешь стать моим мальчиком? — меня тут же переполняет желание себя ударить. Потому что слова вырвались прежде, чем я успел подумать о смысле, который они несут.

Мы с Ривером вместе. По-настоящему вместе.

Будущее, которого, как мы оба знаем, у нас нет, потому что все закончится завтра.

— Я бы не отказался. Из меня бы вышел супер «мальчик».

К счастью, Ривер больше не настаивает, просто прижимается ко мне и гладит пальцами мою руку, лежащую у меня на животе. Когда я ничего не отвечаю, он возвращается к первоначальной теме:

— Звучит не так уж и плохо. Уверен, у тебя были друзья. Может, товарищи по команде?

Я улыбаюсь и целую его в макушку:

— Я не был одним из тех, кто общается с популярными детьми, хотя определенно считался популярным как спортсмен. У меня была пара друзей, — бормочу я, и меня накрывают воспоминания о школьных днях. Улыбка становится шире, когда я думаю о двух людях, которые помогали мне оставаться в здравом уме, пока я прозябал в том аду. С одним из них мы виделись недавно. Впервые за много лет. — На самом деле я рос с парой близнецов. Мальчиком и девочкой.

— Сиеной и Ромэном? — тихо спрашивает Ривер.

— Да, — шепчу я, прочищая горло. — Они дети сенатора. Богатейшая семья, обладающая огромной властью и влиянием. Оба были на год старше меня и являлись моим спасательным кругом в те годы, когда мы вместе учились в Фокскрофте. С Си ты уже знаком и знаешь, какая она. Настоящая петарда, всегда готова настучать по голове любому парню, который ей нагадил. Включая своего брата и меня. — Я усмехаюсь, глядя на Рива. — Честно говоря, не знаю, как Тейлор ее терпит.

Ривер вздыхает и пожимает плечами:

— Он любит ее. Люди склонны на сумасшедшие поступки ради любимого человека.

Я киваю:

— Так и есть, Abhainn, — подтверждаю я внезапно охрипшим от волнения голосом.

Теперь до меня постепенно доходит. Мало-помалу я начинаю понимать, что означает впустить кого-то в свою жизнь и доверить ему самые темные уголки своей души.

Я бы не доверился кому попало.

Расскажи ему о Ромэне, шепчет мне мой разум. А еще лучше, расскажи Риверу все. И тогда, возможно, ты сумеешь его удержать.

Но в глубине души я знаю, что не могу. Не могу ему рассказать.

Я не могу остаться с ним.

Зачем такому, как Ривер, желать быть с кем-то, кто даже не может совладать со своими демонами?

Который не может сражаться с ними без посторонней помощи.

Но рассказать-то ты можешь.

— И еще Ромэн, — начинаю я, делая глубокий вдох, чтобы подготовиться к тому, что должен произнести: — Он был для меня не просто лучшим другом. А практически братом. Мы были неразлучны с тех пор, как встретились.

— Похоже, тебя окружали два замечательных человека. Где сейчас Ромэн?

— Где-то в Орегоне, думаю. Учится в университете. Наверняка бизнес-профиль.

— Думаешь?

Я пожимаю плечами, стараясь не нервничать:

— Мы больше не общаемся. Я не видел его и не разговаривал с ним много лет.

Ривер слегка перекатывается, приподнимается на локте и смотрит на меня. На улице темно, лишь слабый свет полумесяца освещает его черты, но я замечаю в них смятение.

— Как можно из брата превратиться в незнакомца?

Я делаю вдох и выдох, создавая небольшое облачко в холодном воздухе.

Взгляд Ривера, как всегда умоляющий, просит лишь искренности в том, чем я готов поделиться. Поразительно, как он чувствует, когда нужно подтолкнуть меня к ответу, а когда нужно подождать.

Расскажи. Ему.

Потирая лицо рукой, я издаю стон:

— Ромэн... би. — При этих словах Ривер выгибает бровь, однако ничего не говорит, просто ждет, когда я продолжу. — Я узнал об этом в ту же минуту, как он выяснил сам. Мы рассказывали друг другу все, как обычно поступают лучшие друзья, и факт, что он — би, никак не изменил нашу дружбу. Но потом, в ночь перед его отъездом в университет, мы напились до чертиков и полезли ночью купаться в бассейн в его доме. Мы выпили больше, чем обычно, потому что ни один из нас не был готов к тому, чтобы Ромэн переехал в Орегон, но не до такой степени, чтобы совершить что-то безрассудное, например, утонуть, понимаешь? Ну по крайней мере… не я. — Меня переполняют воспоминания о той ночи. Карие глаза Ромэна смотрели прямо в мою душу, пьяные и полные похоти. Я думал, что мне все это только кажется. Ведь мы были лучшими друзьями, братьями, не более. — Все было нормально, мы дурачились, как и всегда, а потом Ромэн... Он подплыл ко мне с другой стороны бассейна и просто... поцеловал. Схватил за шею и поцеловал, а я... ответил взаимностью... Не испытывая при этом ненависти. Я не злился на него за то, что он парень, или за то, что был моим лучшим другом, или за то, что наш поцелуй казался странным. Я... — Я вздыхаю, глядя в лицо Ривера. — Я поцеловал его в ответ.

Рив кивает, его взгляд опускается на мой рот, прежде чем снова встретиться со мной глазами:

— Если ты не испытывал к нему ненависти, что же тогда помешало вам остаться друзьями?

Вопрос века.

Я вспоминаю ту ночь, мягкость губ Ромэна, и аромат виски на его языке, когда он скользнул им в мой рот.

— Я так давно хотел тебя поцеловать, — бормочет он хриплым голосом, продолжая посасывать мою нижнюю губу, как будто Бог дал ему на это право.

Мои пальцы запутались во влажных волосах Ромэна. Я чувствую, как его эрекция прижимается к моему бедру, длинная и толстая, сдерживаемая только плавками. Как и моя — отчаянно желая вырваться из пут и жаждая прикосновений.

— Почему ты ждал так долго? — спрашиваю я, просовывая руку, чтобы погладить его член через плавки. — Зачем было ждать до дня перед отъездом?

Потому что в течение последнего года мои мысли о лучшем друге были какими угодно, только не дружескими. Черт, а может, и дольше. Я боролся с ними, загонял в глубь своего разума, продолжая идти по пути наименьшего урона своему психическому здоровью.

Как давно Ромэн меня хотел?

— Потому что, Рейн, — произносит он мое прозвище. — Я должен был узнать вкус твоих губ хотя бы в этот раз. Мне нужно было знать, чувствуешь ли ты то же самое.

Так и есть. Наши чувства взаимны.

Свободной рукой Ромэн скользит вниз, пробираясь в мои плавки, чтобы обхватить член. Он дарит мне медленный рывок, от которого я чуть ли не кончаю на месте.

— Потому что я эгоист, Рейн, — продолжает он, лаская ртом мою шею.

Даже не верится, что все это происходит на самом деле, а не является плодом моего пьяного воображения.

Потому что я хотел этого уже давно.

Ромэн прижимает меня к краю бассейна, плитка впивается в кожу спины, пока он продолжает дрочить мне.

— И я должен заполучить тебя, даже если этот раз будет единственным.

— Рейн? — зовет Ривер, и его голос возвращает меня в настоящее.

— Да? — спрашиваю я, встряхивая головой, чтобы избавиться от тумана воспоминаний.

— Я спросил, что такого случилось, что вы перестали быть друзьями.

Я перевожу взгляд с лица Ривера на звезды, сияющие над нами:

— Он поцеловал меня, зная, что уезжает. Зная, что никогда не вернется. Зная, что никогда не сможет… — Я замолкаю, не зная, куда ведут меня мысли. Вернее, не желая туда поворачивать. — Ромэн поцеловал меня, прекрасно понимая, что только смутит меня еще больше. И за этот поступок я его ненавидел.

Отчасти даже сейчас.

В тот день на терапии доктор Фултон оказалась права, когда сказала, что я был без ума от Ромэна.

И хотя я не принимал себя ни за кого, кроме как за натурала, мой разум танцевал вокруг идеи о нас в течение многих лет. О том, каково это — быть вместе не просто, как лучшие друзья. Но Ромэн никогда не намекал, что хочет чего-то большего до той ночи в бассейне.

А к тому времени было уже слишком поздно. Наше время истекло.

Поэтому я обратился к ненависти, хотя бы для того, чтобы скрыть свою боль.

Но мои чувства к Риверу? Они не идут ни в какое сравнение, поглощая меня целиком.

— И он просто уехал, не оглядываясь? Значит, вот так закончилась ваша дружба?

Я киваю:

— В значительной степени.

Ривер облизывает губы, соглашаясь с моим ответом. Я вижу, как крутятся колесики в его голове, пока он обдумывает вопросы, которые до смерти жаждет задать. Предчувствие написано на его лице, как открытая книга.

— И Ромэн был единственным парнем, с которым ты целовался?

Я снова киваю, протягивая руку, чтобы обхватить затылок Рива:

— Он был последним человеком, которого я целовал до тебя…

Улыбка Ривера становится яркой, как луна:

— То есть, ты хочешь сказать, что я особенный?

Я закатываю глаза и смеюсь, потому что засранец просто-напросто украл тот поцелуй, но я не стану об этом напоминать. — Да, Abhainn. Ты особенный.

Ривер морщит нос от удовольствия и наклоняется, чтобы запечатлеть мягкий поцелуй на моих губах — легкий и сладкий, вынуждая меня желать большего.

— Это твой способ сказать мне, что из-за того украденного поцелуя, ты снова начнешь меня игнорировать? — произносит Рив мне в подбородок.

Он пытается выдать свои слова как шутку, но я не дурак и могу заметить в них уязвимость.

— Неа, — отвечаю я, запустив пальцы в его волосы. — Просто хотел, чтобы ты знал.

— Что ж, я рад. Не хочу потерять тебя, когда уедем отсюда, — шепчет Рив мне в шею, прежде чем поцеловать мое Адамово яблоко. — Я знаю, что все будет не так, как здесь, и понимаю почему. Но не могу вернуться к нашей теме с врагами.

— Мы и не будем возвращаться, — отвечаю я, тяжело сглатывая, когда слова выходят из моего рта: — Я тоже не хочу тебя терять. Не тогда, когда знаю, каково — быть с тобой.

Ривер отстраняется и смотрит мне в глаза, его собственные полны такого количества эмоций, что мне потребовалась бы тысяча лет, чтобы распознать их все.

— Я с тобой. Я всегда буду с тобой. Пока не погаснут все звезды на небе. А может, и даже тогда.

Я грустно ему улыбаюсь, осознавая, что Рив верит в то, что говорит. В его словаре значение слова «всегда» совпадает со словом «вечно». И он совсем не лжец.

Но мы живем в реальности, где из наших уст льется ложь, замаскированная под правду.

— Не говори так, Abhainn. Мы оба знаем, что жизнь полна невыполненных обещаний.

— Что ты имеешь в виду?

Его пальцы крепче сжимают мои, словно Ривер хочет прижаться ко мне сильнее. Как будто знает, что слова, которые вот-вот сорвутся с моих губ, будет услышать намного тяжелее, чем любое мое оскорбление.

— Ты обязательно кого-нибудь встретишь. Того, кто заставит твое сердце биться сильнее, будь то парень или девушка. Если это будет твой человек, он никогда не заставит тебя притворяться. Не станет просить тебя скрывать отношения. И когда это произойдет, мы превратимся в далекое воспоминание. — Мягко потирая большим пальцем тыльную сторону его костяшек, я вздыхаю. — Надеюсь, хорошее, но тем не менее воспоминание. — По молчанию Ривера я могу с уверенностью сказать, что он пытается проанализировать мои слова, пытаясь найти скрытый смысл там, где его нет. — Эй, — шепчу я, хватая Рива за подбородок, его жесткая щетина царапает мои пальцы. — Я не говорю, что это плохо. Мы оба знаем, на что подписались. Все идет своим чередом, но ничего страшного. Дни с тобой оказались самыми приятными неделями страданий, которые я испытывал в своей жизни.

Ну разве не ирония?

Я считал, что временное проживание с Ривером станет моим личным адом. И какое-то время так оно и было. Но в тот день, когда я подумал, что Рив бросил меня в шале, мной владел не только страх. Паника, которая поселилась в моей голове, также заземлила что-то в душе. В общем, что бы там ни было, оно изменило меня, пусть в тот момент я этого и не осознавал.

— Ты устал? — шепчет Рив, вытягивая шею, чтобы устремить на меня взгляд, от которого сердце скручивается в узел — всякий раз, когда я смотрю в глубину его глаз.

— Нет, — бормочу я. — А ты?

Ривер качает головой, прежде чем наклониться:

— Хочешь пойти в постель? — спрашивает он, слегка касаясь губами моего рта.

Я киваю, желая побыть с ним в последний раз, прежде чем все закончится.

Мы торопимся в спальню, молниеносно снимая друг с друга одежду. Не знаю, кто окажется на кровати первым, или кто сейчас главный. Все, что мне известно, это то, что наши тела сплетаются в неистовой страсти, пока мы касаемся, ласкаем друг друга, отчаянно нуждаясь в том, чтобы время остановилось, и этот момент никогда не кончался.

— Чего ты хочешь, Рив? — Мое дыхание рваное. Я поглаживаю его член, в то время как Ривер лениво скользит рукой вниз по моей груди.

— Хочу, чтобы ты был во мне, — произносит он, поднимая на меня взгляд. — Мне это нужно.

Я прикусываю губу и ухмыляюсь, не собираясь спорить, хотя… Я бы солгал, если бы сказал, что не надеялся на то, что Рив захочет взять на себя инициативу. Несколько недель назад я бы и не подумал о таком. Но с тех пор, как мы начали спать вместе…

Стараясь не тратить времени, я наношу смазку, прежде чем скользнуть в Рива без резины.

Это лучшее ощущение на свете — находиться в нем без разделяющего нас барьера. Я пристрастился к этому ощущению в то первое утро в душе, безумно желая его повторить. Не знаю, зачем так долго себе отказывал.

Отчасти я ненавижу себя за это. Зная, что мог бы провести с Ривером лишние несколько дней, если бы не вел себя как идиот.

Двигаясь очень медленно, я смещаю бедра, чтобы найти лучший угол для проникновения. Толчок за толчком, и Ривер извивается подо мной, отчаянно желая, чтобы я ускорил темп. Я вижу это по его глазам, по языку тела.

Но не могу заставить себя это сделать. Оно лишь приведет к тому, что все закончится раньше, а я хочу остаться похороненным в Риве на всю оставшуюся жизнь.

Потому что между нами давно уже не просто секс. Не та чистая, нефильтрованная похоть, какой она была несколько недель назад.

Нет, то, чем мы сейчас занимается — не что иное, как слияние наших тел в медленном, мучительном огне. И мы ласкаем каждый дюйм друг друга всевозможными способами.

Губами. Языками. Руками.

Наши тела движутся синхронно, практически сливаясь друг с другом, и каждый из нас показывает свою уязвимость. Боль. Страсть. Страх.

Любовь.

Толкаясь и касаясь простаты Рива, отчего тот сходит с ума, я отстраняюсь, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Его глаза закрыты, а губы слегка приоткрыты. С каждым толчком с них срываются легкие вздохи.

— Посмотри на меня, Abhainn, — яростно шепчу я, обхватывая рукой его лицо.

Когда Ривер открывает глаза, в них проявляется самый глубокий оттенок бирюзы.

— Отдайся мне. Полностью.

Именно так он и поступает. Обхватив мою голову обеими руками, Рив притягивает меня к себе, его язык хлещет по моему рту, прежде чем я успеваю даже подумать. Сливается с моим, как будто был создан лишь для этой цели.

Когда мы оба оказываемся близки к финишу, то превращаемся в месиво из ласк, пота и любви. Я поглаживаю Рива во время кульминации, и когда его мышцы начинают спазмировать, меня накрывает мой собственный оргазм.

Я смотрю на Ривера, пытаясь отдышаться, пока он вытирает блестящий пот со лба.

Боже, какой же Рив привлекательный.

Чувственный, совершенный.

И мой.

Я резко себя обрываю.

Нет, Рив не мой.

Не совсем. Это не входит в наше соглашение.

Потому что у нас ничего не получится.

Наши «кусочки» не подходят. Мы противоположны во всех отношениях, которые имеют значение, когда дело доходит до формирования прочных отношений.

Главное в том, что Ривер знает, как их формировать.

А вот я?..

У меня никогда не было никого, кто хотел бы остаться со мной.

Отстраняясь, я резко целую Рива, прежде чем схватить его за руку и отвести в душ, где продолжаю омывать каждый дюйм его тела.

Не только водой, но и своим языком.

Закончив, я веду Ривера обратно в его кровать, которую мы сделали нашей с той первой ночи, когда я лег в нее в попытке спрятаться от своих кошмаров.

Не знаю, как буду без этого жить.

Ривер прижимается ко мне, переплетая наши ноги. Довольно скоро его дыхание становится ровным. Знак того, что Рива настиг сон.

Я же просто лежу.

Как тут уснуть, когда каждая секунда, которую проведу во сне, станет на секунду меньше, чем если бы я бодрствовал, лежа рядом с Ривером?

Мои желание, потребность в нем поглотили меня полностью.

С того самого момента, как Рив подтащил меня к обрыву и столкнул с него вниз.

Я не желал свободного падения. Но оно оказалось именно тем, что мне нужно.

Эта мысль возвращает меня к последнему сеансу терапии с доктором Фултон. Слова, которые она произнесла, привели меня в ярость.

Ривер может влиять на ваш контроль, за который вы так отчаянно цепляетесь. И я думаю, отпустить себя пойдет вам на пользу. Уверена, вам это нужно.

Но Рив не просто отобрал у меня контроль.

Он подарил мне новый опыт, новое озарение. Показал, каково это — когда тебя принимают таким, какой ты есть, не пытаясь изменить.

Ривер отдал мне каждую частичку себя и ничего не просил взамен.

Фултон оказалась права.

Мне это было нужно.

Он был мне нужен.

Глядя на то, как Ривер спит, и как его волосы падают на лоб, я впервые в жизни чувствую, что желать быть с кем-то не обязательно плохо.

Не тогда, когда этот человек может сколькому тебя научить. Жизни.

Любви.

Это слово продолжает витать в моих мыслях. Шесть букв, наполненные огромным смыслом. Я бы солгал, если бы сказал, что не испытываю ее уже достаточно долго. С той самой ночи, когда рассказал Риву о своем отчиме, эти шесть букв не выходили у меня из головы.

И когда речь заходит о Ривере, это короткое слово приобретает совершенно новый смысл.

— Tá mé i ngra leat Abhainn, — шепчу я ему на ухо, прежде чем нежно поцеловать в висок.

Слова, которые я слышал от отца, когда тот был еще жив. Никогда бы не подумал, что скажу их кому-то, не говоря уже о парне, который был моим заклятым врагом. Но, как видите, я пошел по легкому пути, решив признаться на родном языке отца.

Даже если Рив не спит, то не поймет этих слов. Тех, которые я только что объявил.

Понятия не имею, что теперь делать, когда ко мне наконец пришло осознание.

Я влюблен в него.

Глава тридцать вторая

Ривер

День тридцать пятый

— Тук-тук. Вы там живы? — доносится голос тренера Скотта, пока я в третий раз проверяю, ничего ли не забыл.

Черт, не могу поверить, что мы действительно уезжаем. Более того, не могу поверить, что не хочу уезжать.

Возвращение в реальную жизнь означает конец всему, что было между мной и Рейном. По крайней мере, тому, что было здесь.

А я этого не хочу. Будь моя воля, все осталось бы по-прежнему, как только бы мы вернулись к цивилизации. Мы бы целовались и держались за руки на людях, как делали это на курорте в Вейле. Лежали бы в постели голыми, разговаривали о чем угодно. Я бы смотрел, как Киран рисует, листая очередную книгу. Мы были бы вместе без всяких соглашений и сроков.

Я провожу рукой по лицу и тяжело вздыхаю.

Как, черт возьми, мы до этого докатились?

С рюкзаком на плече и вещмешком в руке я останавливаюсь в дверях, чтобы бросить на комнату последний прощальный взгляд.

Снова раздается голос тренера:

— Леннокс? Грейди? Вы здесь?

— Иду, тренер, — кричу я в ответ, закрывая за собой дверь спальни.

Инстинктивно поворачиваясь к комнате Рейна, я обнаруживаю, что дверь в нее открыта. И это очень удивляет, потому что даже после фиаско с краской Киран не решался впустить меня в свое пространство, в свой разум и, осмелюсь сказать, в сердце.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь отвернуться, в дверном проеме появляется Киран. Он выносит коробки со своими работами и красками, а затем возвращается, чтобы собрать рисунки со стола. При виде его, одетого в толстовку и темно-серые спортивные штаны, меня бросает в жар.

Почему я так себя чувствую?

Я делаю шаг к его двери с намерением подхватить одну из его коробок, чтобы отнести в грузовик, но меня выдает скрип половиц. Киран резко вскидывает голову.

Переступая порог, я мягко ему улыбаюсь:

— Нужна помощь?

Его лицо озаряет озорная ухмылка:

— Еще как!

Но когда я собираюсь перекинуть вещмешок через плечо, чтобы освободить руки, Рейн вырывает его из моих пальцев и прижимает меня к стене. Затем дарит мне обжигающий поцелуй, пожирая мои губы так, словно думает, что с такой страстью сможет проникнуть внутрь и оставить на моем сердце свою метку.

Киран, может, и не знает, но он уже это сделал.

Три гребаных слова, длиной в десять букв, готовы сорваться с моего языка. Я не говорил их никому, кто не был моим кровным родственником, в основном из-за того, что, до появления Рейна, ни в кого не влюблялся.

До Кирана любовь для меня являлась всего лишь словом. Бессмысленной теорией, не включающей в себя общения сердец, цветов, простого взгляда в глаза другого человека и ощущения той самой искры.

Но с появлением Рейна? Моя теория просто взлетела на воздух.

Быть влюбленным в кого-то — это ежедневная битва. Не только за другого человека, но и за себя. Это поиск общей почвы, кусочков, которые объединяют души и делают их сильнее, как никто и никогда. Это осознание своей ценности, и не только заслуженное к вам отношение, но и доверие с обеих сторон.

Это значит, готовность открывать другому человеку свои самые темные уголки, показывать, что вы такой, какой есть, во всей своей гребаной славе. Это не просьба исправить вас, а поддержка, чтобы вы смогли исправиться сами.

Любовь к Рейну хоть и превратилась в вызов всей моей жизни, также вызвала привыкание. Потому что я видел и владел частичками, которые он не показывал остальному миру. Это всепоглощающий кайф, питающий тёмные глубины моей души. И хотя я знаю, что могу выжить без этого кайфа, я ужасно не хочу его терять.

С другой стороны, это ведь определённо зависимость, да?

Но даже сейчас я проглатываю слова, которые разрушили бы абсолютно все, что мы построили за эти несколько недель.

Потому что так и будет. Особенно если Киран не ответит взаимностью.

Это не значит, что я не готов кричать о своей любви с крыш, если бы был уверен, что мое признание изменит все. Если бы мы могли превратить слова — нас — в реальность.

— Мы можем остаться здесь навсегда? Не могу вынести и мысли о том, чтобы уехать, — шепчу я Кирану в губы, прежде чем прикусить его нижнюю и втянуть ее в рот.

Из груди Рейна вырывается хриплый смешок:

— Я тоже, детка. Но мы не всегда получаем то, чего хотим. — Он кусает мои губы до такой степени, что они наверняка распухли, но мне все равно.

В ту же секунду, как покинем это место, как только разорвем эту связь, все будет кончено.

Вот только ни один из нас не в силах остановиться.

Наконец — все же слишком скоро — Киран отстраняется, оставляя нас обоих задыхаться, только чтобы запечатлеть последний мягкий поцелуй на моих губах.

— Пойдем, Abhainn. Иначе тренер увидит своих футболистов по яйца друг в друге.

Я неохотно отодвигаюсь от него, перекидываю вещмешок через плечо и выхватываю у Рейна несколько коробок с рисунками. Он смеется, похлопывая меня по заднице и слегка сжимая ее перед тем, как отпустить, а затем хватает то, что осталось, и следует за мной в гостиную.

Когда мы входим туда, то замечаем тренера, сидящего за кухонным островком с чашкой кофе в руке. Он бросает взгляд на коробки в моих руках, потом через плечо на Рейна, который стоит прямо за мной.

— Ну что? Полезно было побыть здесь вдвоём? Или вы сходили с ума?

Оглянувшись через плечо на Рейна, я одариваю его ухмылкой, зная, что комментарий был нацелен на него.

— Ты сошел с ума, Киран Грейди?

Он ухмыляется мне, прежде чем ответить Тренеру, все это время удерживая мой взгляд:

— А как же, тренер. Потерял рассудок и обрел душу.

***

Падая на кровать, которую не видел больше месяца, я издаю низкий стон, зарываясь лицом в темно-зеленое одеяло. Как бы странно ни было возвращаться, учитывая, что мне не хотелось покидать шале, должен признать: приятно снова спать в своей постели.

Обратный путь в Боулдер прошел без происшествий, несмотря на напряжение, царившее в грузовике. К счастью, тренер никак не прокомментировал наше молчание, а просто принял его как должное, включив радио и отбивая ладонями ритм на руле в такт какой-то кантри-песне.

Перекатившись на спину, я смотрю в потолок, прокручивая в голове последние двадцать четыре часа, не в силах остановить мысли, которые проносятся в моей голове.

Станет ли прошлая ночь последней, как и поцелуй этим утром?

Неприятно признавать, но и то и другое напоминало мне прощание. Честно говоря, стоило бы прекратить эти метания и снова вернуться к обоюдной ненависти. В конце концов, может, будет не так больно.

Но слова Кирана повторяются в моих мыслях.

Ты обязательно кого-нибудь встретишь. Того, кто заставит твое сердце биться сильнее, будь то парень или девушка. Если это будет твой человек, он никогда не заставит тебя притворяться.

Я знаю, что эти слова произносились им как утешение, подтверждая то, что мы не будем вместе. Рейн не думает, что может стать таким человеком для меня, и я хвалю его за честность. Она дается ему нелегко.

А еще его слова — полная чушь.

Я нутром чую. Мои инстинкты, словно маяк, направлены на Рейна, и все мое существо кричит о том, что это он. Тот, кого я должен удержать.

Если бы Рейн только позволил.

Потому как я с болью осознаю одну вещь: весь мой мир теперь вращается вокруг Кирана Грейди, и тот самый человек, о котором он говорит — это хрень собачья.

Мне не нужен кто-то. Мне нужен Рейн.

И я не собираюсь сидеть, сложа руки, и думать о том, что он тоже будет с кем-то другим.

При мысли о Ромэне у меня начинает болеть голова. Единственном парне, к которому, по своим словам, Киран испытывал влечение.

Не поймите меня неправильно, я не настолько самоуверен, чтобы думать, будто являюсь единственным мужчиной, к которому Рейн что-то чувствует. Это был бы полный бред. Потому что любой даже самый натуральный натурал способен признать привлекательным кого-то своего же пола.

Тем не менее, Рейн охотно раскрыл свое прошлое, и любопытный конкурент во мне умирает от желания узнать больше о парне, который привлек его внимание.

Я пытаюсь бороться с этой мыслью целую секунду, прежде чем схватить телефон с тумбочки и открыть Facebook.

Теперь ещё и кибер-преследование. Молодец Ривер.

Не требуется много времени, чтобы откопать профиль Рейна, который, похоже, по большей части неактивен, поскольку его последний пост был еще до того, как он покинул Клемсон и переехал в Колорадо. Замечая, что его аккаунт никак не скрыт настройками приватности, я прокручиваю список друзей, пока не натыкаюсь на некоего Ромэна Митчелла.

Странно. Почему-то мне казалось, что его фамилия Андерс.

На самом деле, не без основания.

По словам Рейна, Ромэн — сын сенатора от штата Пенсильвания, и я должен был жить в пещере, чтобы не слышать о сенаторе Теде Андерсе и всех тех обвинениях против него, которые появились в национальных новостях. Сложив два плюс два, я подумал, что это он. Особенно исходя из того, как напряженно Рейн смотрел выпуск новостей, когда мы находились на курорте в Вейле.

Негативная реакция на новости оказалась бы совершенно разумной, если бы у двух его лучших друзей вместо отца был растлитель. Особенно учитывая, что Рейн и сам в детстве стал жертвой сексуального насилия.

Тем не менее, фамилия Ромэна может отличаться от фамилии его отца, так что я никого не исключаю.

Нажимая на страницу, я в очередной раз радуюсь тому, что профиль Ромэна тоже общедоступен. Или, по крайней мере, достаточно публичный, чтобы иметь возможность просматривать его фотоальбомы. Листая фотографии профиля, я начинаю раздражаться, отмечая.. что, Ромэн, конечно же, привлекателен.

Правда совсем не в моем вкусе, учитывая, что одет парень в дизайнерский костюм и стоит, прислонившись к гребаному матово-бордовому Lambroghini Aventador, как какой-то богатый хрен.

Ладно, может, сейчас я и пытаюсь обуздать своего внутреннего судью, но это не из-за зависти к его богатству или связи с Рейном. Я к тому, что да ладно! Ты поставил на аву себя на фоне машины за полмиллиона долларов?? Что ты пытаешься компенсировать, Ромэн?

Видите? Совсем не зависть.

Я быстро просматриваю фотографии за последние четыре года, на которых он либо один, либо с той же группой из четырех парней. Они все хороши собой, но опять же, как один, одеты в костюмы или дорогую одежду, стоя рядом с модными машинами. Один из них даже немного похож на моего друга, Ашера.

В общем, ни одно из изображений не представляет для меня интерес, так как Киран не общался с Романом с тех пор, как тот уехал в колледж в Портленде, ну или где-то рядом.

Подождите.

Мой мозг с визгом тормозит.

Портленд.

Ко мне стремительно возвращается та ночь в отеле.

Как я дрочил на Кирана в душе, а потом, когда вышел, то обнаружил, что парень тверд, как скала. Как в очередной раз предложил ему отсосать.

Но затем... на телефон Рейна пришло какое-то сообщение, и он почти сразу же ушел из номера.

Кирана не было нескольких часов, из-за чего я полночи не спал, потому что беспокоился, вдруг что-то случилось. А когда он, наконец, объявился, то оказался пьяным в стельку, явно с кем-то переспав.

В тот раз я думал, что Рейн подцепил какую-то случайную цыпочку.

Но теперь…

А не виделся ли он с Ромэном в тот вечер?

От беспокойства у меня ноет живот, но я стараюсь стряхнуть с себя это чувство.

Нет, Рейн не стал бы лгать, когда говорил, что не видел Ромэна много лет. Он больше не станет мне лгать.

Отвлекаясь от мыслей, бушующих в моем гиперактивном разуме, я начинаю просматривать более давние альбомы — со времен школы. По ним я мог бы больше узнать об их отношениях.

Какое-то время я не нахожу ничего, кроме тонны фотографий Ромэна и Сиены. Но, как только начинаю впадать в уныние, то замечаю одно фото.

Я почти пролистываю его, потому что Ромэн на нем просто отмечен. Это какое-то фото из журнала. На ней я вижу Ромэна, одетого в костюм — ну, а как же без него — и обнимающего мужчину, который выглядит как его пожилая версия. Те же каштановые волосы, только подстриженные короче, те же темно-зеленовато-карие глаза. Должно быть, его отец.

Но вот в чем дело.

Это не Тед Андерс.

Ладно… Значит Ромэн не сын гребаного насильника. Приятно знать. Похоже, я разгадал эту часть головоломки.

А потом, когда перехожу к следующей фотографии, все кусочки головоломки, как по волшебству, начинают вставать на свои места.

Потому что на фото видны четыре человека. Слева направо — отец Ромэна, а затем и сам Ромэн. А рядом с ним — он.

Рейн.

То есть молодой Рейн. Все еще Рейн, но, как вы уже, наверное, догадались, тоже одетый в костюм.

Я видел Кирана в костюме бессчетное количество раз, но могу сказать, что этот стоил на тысячи долларов больше по сравнению с нынешним. И, чтоб меня, Рейн выглядит сексуально, даже будучи подростком, вероятно, около шестнадцати.

От четвертого мужчины… у меня по жилам пробегает лед.

Тед, мать его, Андерс.

Я чувствую, как мое кровяное давление поднимается, когда я разглядываю их четверых, Ромэна и Рейна между двумя мужчинами. Если бы я не знал, что это отец Ромэна, то подумал бы, что парни просто случайно наткнулись на двух сенаторов от Пенсильвании на одном и том же благотворительном вечере или каком-то другом мероприятии, на котором находились.

Но это отец Ромэна.

Так что напрашивается вопрос… Почему они фотографируются с Тедом, а не просто втроем? С какой стати отец Ромэна представляет их Андерсу, как будто шестнадцатилетним подросткам не все равно, кто он такой?

И какого хрена Тед гребаный Андерс обнимает Рейна за плечи, как будто Бог дал ему на это право?

Мои глаза сканируют фотографию снова и снова, в поисках хоть какой-то подсказки о том, что это за мероприятие, но потом до меня доходит, как узнать. Сама фотография более зернистая, чем первая, на которой только Ромэн и его отец, и когда я увеличиваю изображение, чтобы проверить подпись, это размытое, пиксельное пятно. Глядя на подпись в Facebook, я вижу, что это фотография с ежегодного благотворительного гала-концерта в Филадельфии.

Быстро прикидывая в уме, я открываю Гугл и набираю название гала-концерта вместе с предполагаемым годом, а затем Теда Андерса, надеясь найти цифровую версию журнала, из которого и было взято изображение на Facebook.

И удача оказывается на моей стороне, потому что на середине страницы я снова нахожу это фото.

Но она тут же иссякает, когда я смотрю на подпись.

К горлу подкатывает тошнота, пока я перечитываю ее десять, двадцать, восемьдесят гребаных раз, в надежде что не так понял.

Но подпись все еще там, черно-белая.

Открывая новую вкладку, я просто гуглю Теда Андерса, и мгновенно появляются новостные статьи и передачи, связанные с его недавними юридическими проблемами. Перелистывая видео, я нажимаю кнопку «воспроизвести», чтобы прослушать трансляцию, которая велась всего несколько часов назад.

Я внимательно вслушиваюсь в слова ведущего, который рассказывает о каждом аспекте дела, что обнародовало ФБР, изо всех сил стараясь, чтобы меня не вырвало от всех этих образов. Прикрывая рот рукой, я борюсь с непреодолимой тошнотой и молюсь, чтобы это была какая-то ошибка.

Но в глубине души я уже обо всем догадался.

О, мой Бог.

Глава тридцать третья

Киран

Возвращение в Боулдер означает, что жизнь входит в привычную колею. Ну, насколько это вообще возможно, теперь, когда мы с Ривером... Черт.

Я не знаю, что происходит между нами. Не знаю, чего хочу. Не знаю, действительно ли мои чувства к нему — это любовь, самая что ни на есть настоящая, или же что-то вроде Стокгольмского синдрома из-за того, что мы жили вместе больше месяца.

Просто не знаю.

Именно поэтому я вхожу в приемную доктора Фултон через час после того, как тренер высадил меня возле дома. Эта встреча была назначена еще до моего отъезда в шале, но впервые я рад прийти и попросить своего психоаналитика помочь разложить мои мысли по полочкам.

Я, как обычно, подхожу к секретарю, чтобы уведомить о своем приходе, но когда она замечает меня, то вскакивает, а ее глаза округляются:

— Киран, вы здесь. Прекрасно, — быстро лепечет Джоан. — Доктор Фултон отменила вашу встречу, но вы можете зайти к ней прямо сейчас. Я сообщу ей, что вы идете. — Голос Джоан наполнен тревогой, и она оглядывает приемную, наблюдая за другими пациентами, ожидающими встречи со своими врачами. Похоже, никто не обращает на нас внимания, но взволнованное состояние секретаря передаётся и мне.

Какого черта?

— Спасибо, Джоан, — благодарю я, проскальзывая через дверь в коридор, где находятся кабинеты. Все, вроде бы, как обычно, за исключением обеспокоенности Джоан по поводу... Даже не знаю, чего именно.

Остановившись перед дверью своего психотерапевта, я дважды стучу, прежде чем повернуть ручку и войти. Доктор Фултон сидит в том же кресле, что и всегда, и когда резко вскидывает голову, то одаривает меня привычной приветливой улыбкой. Вызывающей доверие.

И по какой-то глупой причине я верю ей.

— Киран, здравствуйте. Почему бы вам не присесть, чтобы мы могли начать прямо сейчас? — говорит Фултон в знак приветствия.

Я присаживаюсь на кушетку, кладу руки на колени и смотрю ей в глаза. Она ведет себя нормально, в отличие от Джоан, но следующие слова вызывают у меня тревогу:

— Я так рада, что вы решили прийти, учитывая события.

Я тут же напрягаюсь, мысленно перебирая все, что произошло в шале с Ривером. Откуда она знает?

— О чем это вы?

— О проблемах с вашим отчимом.

Я закатываю глаза, отчасти из-за того, что Фултон упоминает Теда, но в основном из-за своей паранойи. Конечно же, она говорила о нем, а не о нас с Ривером.

— Что он натворил на этот раз? Последнее, о чем я слышал, так это о том, что полиция пока не может найти против него никаких улик.

Доктор Фултон озадаченно на меня смотрит:

— Разве вы не следили за новостями во время вашего отдыха?

Неа. Я был слишком занят, трахаясь со своим квотербеком.

Из меня вырывается сухой смешок:

— Я находился в шале в горах, где единственным каналом был Netflix. Можно с уверенностью сказать, что вечерние новости не входили в мой список дел.

Доктор Фултон заметно бледнеет, застывая в своем кресле, и я тут же понимаю, что что-то не так — очень и очень не так, учитывая то, как она на меня смотрит, и как Джоан вела себя в приемной.

Что ты натворил, ублюдок?

— Говорите, — требую я, сжимая кулаки так сильно, что чувствую, как ногти впиваются в ладони. Фултон слегка вздрагивает от моего тона, затем встречается со мной взглядом, полным понимания и, возможно, даже страха. — Доктор Фултон... — снова начинаю я.

— Пожалуйста, Киран, зовите меня Эрика, — обрывает она, поднимаясь и хватая ноутбук со стола. — Наше общение станет намного менее профессиональным, после того, что я вам покажу. — Вернувшись на свое место, Фултон открывает его и начинает печатать.

Что за?..

Господи, неужели Тед совершил самоубийство? Она должна знать из моего досье, что его смерть будет наименьшей из моих забот, и я ни за что в жизни не буду оплакивать этого ублюдка.

Тогда в чем же дело?

Эрика протягивает мне ноутбук, показывая видео-ролик новостей, вышедший несколько часов назад с ведущим, который с тысячу раз освещал новости о моем отчиме. С трудом сглотнув, я бросаю взгляд на заголовок, прежде чем нажать на воспроизведение и увидеть... свое имя.

О. Мой. Бог.

«Появилась новая информация в связи с затянувшимся расследованием обвинений против сенатора Теодора Андерса. Из достоверного источника ФБР стало известно, что ребенок, о котором идет речь — это Киран Патрик Грейди, двадцати одного года, и не кто иной, как пасынок самого сенатора.

Показания Кирана о действиях, которые сенатор Андерс навязывал ему в течение пяти лет, начиная с девятилетнего возраста, хоть и не годились для передачи в эфир, укрепили дело ФБР против Андерса. Записи предоставили достаточно доказательств для ордера на арест, что позволило задержать сенатора для допроса. По словам представителя Бюро, Андерсу было предъявлено официальное обвинение в изнасиловании третьей степени, которое может повлечь за собой тюремное заключение на срок до семи лет и штраф до пятнадцати тысяч долларов, а также другие обвинения. Для Андерса был установлен залог в один миллион долларов, который вскоре успешно внесли, и сенатора освободили менее чем через сорок восемь часов.

Что касается пасынка, то Кирана Грейди никто не видел и не слышал уже больше месяца. В последний раз его видели восьмого декабря в кампусе колледжа в Боулдере, штата Колорадо. Среди сотрудников Бюро есть основания предполагать, что обстоятельства его исчезновения могут быть связаны с обвинениями, выдвинутыми против сенатора Андерса. Не исключаются похищение или нападение при отягчающих обстоятельствах».

До конца выпуска остается еще минута, но мой разум вращается быстрее, чем гребаный торнадо, поэтому я захлопываю ноутбук, возвращая его доктору Фултону и не глядя ей в глаза.

— Киран… — начинает она после продолжительного молчания, и я тут же срываюсь:

— На кого вы работаете?

Эрика замолкает, нахмурив брови:

— Прошу прощения?

— Вы меня слышали, — закипаю я, отталкиваясь от кушетки, чтобы встать, а затем начинаю ходить по кабинету туда-сюда. — На кого вы работаете? Я знаю, вам платит моя мать, но что дальше? Раскрываете наши частные беседы ей и ублюдку, Теду Андерсу? Помогаете им построить дело против меня, выдавая за психически неуравновешенного или еще кого, лишь бы склонить присяжных в его пользу?

Фултон вздрагивает от моих слов:

— Нет, уверяю вас, я не нахожусь на службе у вашего отчима. Он даже не подозревает, что вы ходите к другому психотерапевту. Ваша мать об этом позаботилась. — Эрика вглядывается в мои дикие глаза, и в ее собственных кружит печаль. — Я работаю на вашу мать, и только на нее.

Я хмурю брови:

— Что это вообще значит?

Вздохнув, Фултон проводит по волосам, аккуратно заправляя их за ухо.

Совершенно неуместный жест.

— Это значит, что вы не совсем ошиблись, когда спросили, не передаю ли я наши сеансы вашей матери. Передаю.

От этих слов в глазах полыхает красным. Я резко подлетаю к Фултон. Мое лицо находится в дюйме от ее носа, когда я выплевываю свои слова:

— И вы думаете, я поверю, что она не рассказала Теду каждое, блядь, слово? Вы, что, совсем тупая?

— Нет, она бы не стала…

Я издаю резкий смешок:

— Конечно же, стала бы. Или вы не знаете? Я рассказал ей, что он со мной сделал. В тринадцать, я рассказал ей, как Тед наклонял меня и трахал в задницу с такой силой, что у меня вполне мог бы случиться разрыв селезенки. Я рассказал ей, что он заставлял меня вставать на колени и сосать его член, пихая тот так глубоко, что я задыхался до тех пор, пока Тед не кончал. — Отступив назад, я усмехаюсь, замечая ошеломленное выражение ее лица. Вот только не надо. Я продолжаю сквозь стиснутые зубы: — Поэтому я пошел к той, которой, как мне казалось, мог доверять. И рассказал обо всем. Как он обижал меня. Оскорблял. Насиловал, пока она спала прямо по коридору. А мама отказалась даже слушать, не то, чтобы помочь. — По лицу Фултон начинают течь слезы, и к моему горлу поднимается желчь: — А что потом? Я думал, что могу доверять человеку, которому много лет изливал свою душу. А затем узнал, что эта сука меня предала. Каждое слово, каждую эмоцию, каждую мысль, которыми я делился с ней, она записывала на пленку и передавала моей матери и Теду. Они знали все, о чем я говорил на сеансах. — И это правда. Ни одно гребаное слово, которое я сказал своему психотерапевту, не держалось в секрете, как должно было быть. Наши разговоры вообще не следовало записывать, но у Теда имелись друзья в высших кругах. По-видимому, достаточно высших, чтобы подкупить гребаного психоаналитика, которая дала клятву Гиппократа, только для того, чтобы нарушить ее за хорошие деньги. — А теперь что? Эти чертовы записи просочились в ФБР. Возможно, уже и в СМИ. Каждое слово, сказанное мной наедине с врачом, каждая личная мысль и каждая интимная деталь того, что он со мной сделал — все это услышит гребаный мир. Так что, теперь, когда я пойду на футбольное поле или учебу, или в продуктовый магазин, меня заметят. Узнают во мне ребенка, которого насиловал и унижал его политик-отчим. И какой будет их реакция? Отвращение или жалость. А у меня нет сил размышлять, что хуже. — Честно говоря, я мог бы справиться с отвращением. А вот с жалостью нет. С тем самым взглядом в их глазах, который говорит: мне так жаль, бедный парень, хотя все, чего я хочу, это жить дальше, найти себя, стать кем угодно, только не таким, как Тед. Но я — продукт своего окружения и успешно это доказал. — И что хуже всего? — Я качаю головой, и ирония бьет меня под дых: — Хуже всего то, что я на него похож. Я взял у одного человека то, что мне не принадлежало. Навязал себя тому, кто не заслуживал моего гнева и негодования просто из-за того, что он был уверен в себе, как личности. Единственная разница в том, что вместо того, чтобы использовать и оскорблять этого человека, прежде чем заткнуть ему рот большим кошельком, я полюбил его.

В том шале я влюбился в Ривера. Этого никогда не должно было случиться. А может, я просто был слишком слеп, глуп, или самонадеян, чтобы заметить, что та наша химия являлась пощечиной от жизни, которая говорила: «Очнись уже, Рейн. Я создала кого-то только для тебя».

Все так и есть. Ривер создан для меня.

В данный момент я уверен лишь в этом. Ривер Леннокс был рожден на этой земле для того, чтобы стать моим и только моим. И как только разберусь с Тедом, я сделаю все, чтобы Рив об этом знал.

— Послушайте меня, Киран, — перебивает доктор Фултон. — Ваша мать не намерена сообщать отчиму о том, что мы обсуждали. Она лишь надеялась получить больше информации, потому что... — Женщина замолкает, ее горло явно напрягается, чтобы сглотнуть. — Он все еще продолжает это делать…

Лед лижет мою плоть.

— Что?

— Ваша мать… Она... случайно зашла в комнату. Сенатор привел домой еще одного мальчика. Подростка. Судя по ее словам, ему было не больше тринадцати. Тот же возраст, в котором были вы, когда…

Фултон не заканчивает свою мысль. Впрочем, ей это и не нужно. Я знаю, о чем идет речь.

В том же возрасте я пытался рассказать матери, что он со мной делает.

— Значит, все эти месяцы, когда начала всплывать информация…

— Это было дело рук вашей матери, Киран. Ну, отчасти. — Доктор Фултон испускает долгий вздох, потирая висок, в то время как я застываю на месте, разинув рот.

Я стискиваю зубы, потому что мне хочется заорать. Но я прекрасно осознаю, что своим срывом ничего не добьюсь…

— Начните с самого начала. И ничего не упускайте, — требую я, как только мне удается взять себя в руки...

С огромным трудом.

Дважды облизнув губы, Эрика резко вздыхает, прежде чем встретиться со мной проницательным взглядом:

— Несколько месяцев назад, когда СМИ впервые упомянули о сенаторе, это было не из-за кассет. — Я удивлённо вскидываю брови, до боли сжимая спинку кресла. — В отношении вашего старого психотерапевта провели расследование. За взяточничество, нарушение клятвы Гиппократа, а также шантаж. Когда ФБР ворвалось в ее офис в поисках информации о том, кого они считали частью теневой группировки, связанной с торговлей наркотиками и секс-трафиком, то конфисковали все документы. В том числе и ваше досье. Мы оба знаем, что находилось в той папке. Информации было более чем достаточно, чтобы выстроить правдоподобное дело против Теда. Единственное, чего им не хватало, это…

— Кассет, — заканчиваю я за нее, вспоминая тот день, когда Тед показал их мне в своем кабинете, запертых в сейфе, пока моя мать наслаждалась своей жизнью, ни делая ни черта.

Фултон кивает:

— В вашем досье они упоминаются достаточно часто, чтобы в Бюро понимали, что упустили ключевую часть головоломки. Проблема была в том, что они несколько дней прочесывали офис, считая, будто Тед каким-то образом связан с теневым бизнесом, который изначально пытались уничтожить.

Я в неверии качаю головой:

— Понятно, но ведь это было несколько месяцев назад. Почему история набрала обороты только сейчас?

— Из-за этих пленок. До недавнего времени у ФБР их не было. Они лишь намекали на их важность для дела. Вот почему не сообщали ваше имя общественности. Бюро не было уверено в том, какие улики содержат записи, только то, что они могут стать одной из решающих деталей. Я не знаю, почему в Бюро решили пойти таким путем и позволили общественности думать, будто пленки были у них на руках, но смею предположить — это было сделано для того, чтобы их нынешний владелец связался с Бюро. Все, что мне известно — это то, что ваша мать прослушала их, когда ваше досье забрали в качестве улики. Когда она обнаружила Теда в таком... опасном... положении с тем мальчиком, то больше не смогла закрывать на это глаза. И передала плёнки в ФБР. Ваша мать поняла, что совершила ошибку, отказавшись вас слушать.

Мой желудок переворачивается, когда осознание сбивает меня, как товарный поезд.

Весь этот бардак — мой перевод из Клемсона, ФБР, арест Теда, судебное разбирательство, СМИ... — произошел потому, что моя мать — моя гребаная мать — решила наконец стать кем-то другим, кроме как светской шлюхой, накачанной таблетками.

Нет, нет, нет.

Дорогая мамочка, на хрена тебе понадобилось вмешиваться именно сейчас? Почему ты не могла сразу вести себя как нормальная мать, когда я нуждался в твоей поддержке, рассказывая, что творит твой муж прямо под вашей общей крышей? Почему ты не могла любить меня больше, чем свои деньги, и поверить мне на слово? И почему, черт возьми, мой психотерапевт так хорошо разбирается в поведении моей матери?

Я бросаю на Фултон тяжелый взгляд:

— Кто вы такая? Вы говорите о ней так, будто знаете ее лично.

Лицо Эрики искажает гримаса:

— Твоя мать и я?.. Мы общались друг с другом. Довольно хорошо, пока она не вышла замуж за Теда, а я не переехала сюда. Когда ваша мать узнала, что вы переезжаете в Колорадо, то связалась со мной. Она умоляла меня помочь вам, хотя бы для того, чтобы вы могли с кем-нибудь поговорить, после всего, что услышала на тех пленках. — Эрика делает паузу, глубоко вздыхая: — Как только ваша мать передала кассеты ФБР, то позвонила мне и все рассказала. Она хотела убедиться, что с вами все в порядке, но никто ничего о вас не слышал. СМИ пока не знают, но Тед пропал. Он бежал из Пенсильвании. Возможно, даже из страны. Мы не знаем, где он.

Мои мысли тормозят на последних словах.

Мы не знаем, где он.

А значит, Тед может быть где угодно.

Например, здесь.

Я закидываю руки за голову, пытаясь сосредоточиться на глубоком, ровном дыхании, как меня учила мой первый психотерапевт, когда у меня начиналась паника.

Именно она на меня и накатывает. Жесткая паническая атака.

Добрый доктор, должно быть, замечает, что мое волнение снова нарастает, потому что внимательно наблюдает за моей дыхательной практикой.

— Вот так, Киран, — хвалит доктор Фултон. — Продолжайте дышать.

Я только этим и занимаюсь, все время мысленно считая до ста.

Три раза.

Но никак не успокоюсь.

Проходит еще пять минут, а я все еще ощущаю тревогу.

Мои мысли бегают по кругу. В голове возникает вопрос за вопросом, которые формируются прежде, чем я могу даже ответить на предыдущий.

Где Тед? Каков его следующий шаг? Собирается ли он исполнить свои угрозы, которые повторял перед моим отъездом в колледж? Планирует ли каким-то образом меня устранить?

Знает ли он о Ривере?

Черт, Ривер.

Мой мозг снова цепляется за имя, используя его как якорь, чтобы удержать меня на месте.

Аквамариновые глаза и волосы оттенка шоколада. Сонная улыбка, которую Рив дарит мне по утрам, когда просыпается. Его странная привычка стучать пальцами под ритм звучащей в голове песни, которую я полюбил настолько, что жажду увидеть хотя бы раз в день и спросить у Рива, что это за песня.

За последние несколько недель я научился узнавать по ним его мысли, как в забавной детективной игре. Потому что песни всегда выдают больше, чем слова, которые Ривер произносит вслух, и именно этих мыслей я жажду больше, чем его тела.

Это ложь. Я жажду всего, что связано с Ривером.

Его смеха, улыбки. Ровного сердцебиения под моим ухом. Его легкости, что проникает в мою черную душу, придавая ей смысл жизни — цель — впервые за целую вечность.

Ривер — затишье в центре шторма.

И он ужасно мне нужен. Я не позволю Теду разрушить единственное хорошее, что случилось со мной за всю мою паршивую жизнь.

Тед не знает о Риве. Каким образом он бы узнал? Мы целых пять недель находились в шале, вдали от всего мира. Весь мир считает, что я мертв, похищен, или со мной случилось что-то ещё.

А значит, Тед не знает о Ривере.

Не может знать.

Но, в то же время, я знаю какие у Теда возможности. И когда он чего-то хочет, то обязательно это получает.

Теду захотелось изнасиловать и растлить своего несовершеннолетнего пасынка? Получите, распишитесь.

Теду захотелось скрыть убийство и использовать этот факт в качестве рычага давления? Проще простого.

Тед захотел найти что-нибудь, что можно использовать против меня, лишь бы расследование прекратилось? Готов спорить на что угодно, что он это найдет.

Прибегнет к вымогательствам. Сотрет землю в порошок в своих попытках достичь желаемого, а потом в очередной раз выйдет под залог.

Что, если Тед узнает о Ривере, о той власти, которую тот имеет надо мной? О том, на что я готов пойти, лишь бы его защитить?

В таком случае Ривер станет идеальной разменной монетой, в попытке получить от меня все, чего захочет Тэд. Вот только не думаю, что Ривер выйдет из этого сценария живым и здоровым. Не в нашем случае.

И только одно это говорит мне о моих страхах.

Чтобы обезопасить Ривера, я должен его отпустить. Должен разорвать эту...связь между нами, чем бы она ни являлась. Честно говоря, я больше не знаю, как ее классифицировать. То, что начиналось как явная вражда, превратилось в дружбу с перепихом, а потом каким-то образом и в любовь.

Не какую-то там привязанность или влюбленность. А настоящую гребаную любовь. Возможно, я сомневался в этом, когда вошел в кабинет к Фултон, но теперь уверен наверняка.

То, что я чувствую к Риверу — это не что иное, как ради-тебя-я-готов-на-все.

Любовь, ради которой двигают горы или пересекают океаны. Или от которой отказываются, чтобы уберечь человека от психованного мудака, который заберёт все, что тебе дорого, и превратит в пыль.

А я не могу, не могу позволить такому случиться с Ривером.

У меня остался лишь один способ защитить его от Теда. Единственный, который, по крайней мере, имеет смысл.

Я должен с ним расстаться.

Разорвать наши отношения, даже если это, словно вырезать из груди собственное сердце.

Во мне разгорается война при мысли о том, что в обозримом будущем я буду жить без Рива. Видеть его, без шанса прикоснуться. Чувствовать к нему столько всего, но не иметь возможности выразить. Эти мысли вызывают у меня боль в груди. Такую сильную, что я потираю место над сердцем, в попытке ее ослабить.

Я не могу так поступить Ривом. Выкинуть его, как будто он ничего для меня не значит. Черт, я не могу поступить так с собой, учитывая, что Ривер значит для меня все.

Только дурак может решиться на то, чтобы перекрыть себе кислород.

Но мне придётся это сделать, чтобы убрать Ривера с поля боя, в котором он не должен участвовать.

Нужно придумать, как разобраться с Тедом. А потом я верну Рива.

Боже, неужто я схожу с ума?

Сидя на кушетке доктора Фултон и обхватив голову руками, я обдумываю свой следующий шаг. У меня не получится справиться с Тедом самостоятельно, ни в каком виде, ни в какой форме.

Проблема в том, что люди, которые могут мне помочь, зависят от Теда. Власть моего отчима над людьми безгранична, это я знаю уже давно, но, похоже, явно осознал только сейчас.

— Вы можете позвонить кому-нибудь, хоть кому-то, кто может оказать вам поддержку? — Взглянув на доктора Фултон, я замечаю слезы, стоящие в ее глазах, и сразу же чувствую себя мудаком за то, что предположил, будто она имеет какое-то отношение к сенатору. Я коротко киваю ей, хотя не знаю, хватит ли у меня сил позвонить. — Если хотите, можете позвонить отсюда, — произносит Эрика, сжимая мою руку в своих теплых ладонях. — Ситуация, в которую вы попали... — Она замолкает, в отчаянии качая головой: — Я очень вам сочувствую. За все годы практики в этой области, мне ни разу не приходилось сталкиваться с подобной ситуацией. Я пойму, если у вас не будет желания продолжать сеансы. Просто знайте, что я всегда здесь… — Доктор Фултон откидывается назад, когда я снова киваю.

В данный момент не похоже, что у меня получится открыть рот и что-то сказать, не сорвавшись. Но что-то делать нужно точно.

Все, что может мне помочь.

Проглотив свою гордость, я готовлю себя к определенному шагу, хотя и не уверен, что тот принесет мне пользу. За четыре года его номер мог измениться. А если каким-то чудом он ответит, захочет ли вообще со мной разговаривать? Помочь мне?

Когда моя жизнь успела стать таким кошмаром?

Руки все еще дрожат, когда я достаю из кармана телефон. А затем смотрю на имя на экране — имя, которое в последнее время все чаще и чаще приходит мне на ум.

Посылая молитву любому богу, который может меня услышать, я нажимаю пальцем на кнопку вызова и жду.

Один гудок. Второй. Третий.

И в ту секунду, когда он поднимает трубку, из моего горла вырывается сдавленное рыдание:

—Ты мне нужен.

Глава тридцать четвертая

Киран

Спустя час и один мучительный телефонный разговор с тем, чей голос даже не думал услышать снова, я возвращаюсь в свою квартиру, теряясь в тумане... небытия.

Я абсолютно ничего не чувствую.

Онемевший. Разбитый.

Одинокий.

Впервые в своей многострадальной жизни я благодарен, что прохожу терапию. Одному Богу известно, как бы я отреагировал, увидев новости, перевернувшие мою жизнь с ног на голову, в любом другом месте, кроме кабинета доктора Фултон.

Все еще погруженный в свои мысли, я даже не замечаю, что моя дверь не заперта. Тем не менее, останавливаюсь, пораженный, обнаружив Ривера в пространстве между своей кухней и гостиной, который ходит по виниловому полу так быстро, что тот может воспламениться. Мне хочется спросить, как, черт возьми, он попал в мою квартиру без ключа, но я слишком опустошен, чтобы переживать об этом.

— Abhainn, — выдыхаю я.

Услышав мой голос, Ривер резко останавливается, и с секунду мы просто смотрим друг на друга.

Волосы у Рива растрепаны, как будто он постоянно пробегался по ним пальцами. Его глаза — темный лес, пожираемый лесным пожаром. Они наполнены ужасом, печалью и ничем не сдерживаемой яростью. Ривер выглядит как развалина, но и я, наверное, ненамного лучше, учитывая все, с чем мне пришлось столкнуться за последние пару часов.

Прежде чем я успеваю снять обувь, положить ключи или хотя бы подумать, Рив наваливается на меня, прижимая к входной двери и пожирая мои губы. Его язык скользит внутрь, переплетаясь с моим собственным, с такой нуждой и отчаянием, как будто мы оба тонем, и это единственный способ понять, как выплыть.

В моем случае эта мысль недалека от истины, потому что, боже, я даже не понимал, как сильно мне это нужно.

Он. Ривер.

Я пробегаю пальцами по его волосам, в то время как он занят тем, что задирает мою одежду, пытаясь добраться до кожи.

— Я видел новости, — бормочет Рив мне в губы после того, как снимает с меня футболку, переключая свое внимание на мой ремень. Я снимаю его собственную, пока Ривер быстро расстегивает мне джинсы и стягивает их вниз вместе с боксерами.

— Я не хочу говорить о гребаных новостях, — рычу я, срывая с Рива остатки одежды, прежде чем упасть перед ним на колени. Не теряя ни минуты, я хватаю в руку его член, прежде чем провести языком по всей его длине. Лаская эрекцию, уделяя особое внимание головке и чувствительному ободку, я убираю руку, чтобы переместить обе на ягодицы Рива и сжать.

— Черт, Рейн, — шипит Ривер, когда мой язык соприкасается с основанием его члена, прежде чем принять тот глубже в горло.

Мой палец скользит между ягодицами в дразнящей ласке, прежде чем я продвигаю его дальше, к кольцу мышц, которые стали моей последней зависимостью.

Черт, это ложь.

Ривер стал моей зависимостью. Даже если бы секс был полностью исключен из уравнения, я все равно бы хотел для себя каждую его частичку.

Меня поражает осознание, что ничего этого больше не будет. Как только мы закончим, все, включая дружбу, исчезнет. И неважно насколько сильно при этой мысли ноет мое сердце.

Это последний раз, говорю я себе, повторяя эту фразу снова и снова, и продолжая скользить губами по эрекции Ривера.

В последний раз он будет со мной вот так. В последний раз я доверю другому парню свое тело и душу.

Это последний раз, когда я могу позволить себе быть по-настоящему счастливым.

Как бы мне ни хотелось прощаться с этим человеком, который стал значить для меня больше, чем моя собственная жизнь, я должен это сделать. По дороге домой я снова и снова повторял себе, почему должен держаться подальше от Ривера, когда выяснится все, что касается моих... отношений с сенатором Теодором Андерсом.

Тед вонзил в меня свои когти и не отпускает. Я знаю, что он пойдет на все, чтобы сохранить свое положение. Мне не понаслышке известно, что Тед не гнушается скрывать преступления ради собственной выгоды.

Даже совершенные не им самим.

Так что я должен порвать с Ривером. Хотя бы ради его собственной безопасности.

При этой мысли я набираю темп, а на мои глаза наворачиваются слезы. То ли от того, что длина Рива попадает в заднюю стенку моего горла, то ли от сожаления и боли, растекающихся по моим венам. Не знаю.

— Детка, — стонет он, толкаясь бедрами с каждым движением моей головы. — Детка, ты должен остановиться.

Я его не слушаю.

По его словам, именно этого Рив от меня и хочет, но его тело говорит об обратном. Чувство вины скребет в моем сознании, напоминая о том первом разе в душе.

Нет, сейчас все по-другому. Это не секс из ненависти. Это прощание.

Ривер грубо хватает меня руками за волосы, и я готовлюсь к тому, что он будет трахать мой рот как никогда в жизни. Но вместо того, чтобы засунуть свой член глубже в мое горло, Рив отстраняется, эффективно освобождая себя от моего рта.

— Что ты делаешь? — Ривер хмурится и выглядит... почти злым? — Я же просил тебя остановиться.

Я поднимаюсь на ноги, внезапно осознав, в каком уязвимом положении нахожусь, стоя перед ним на коленях.

— Ну а твой член просил совсем о другом. Теперь я, кажется, знаю, когда и какую голову слушать.

Ривер тянется вниз, натягивая на себя боксеры и джинсы, но оставляя их расстегнутым самым вызывающим образом. Во мне начинает подниматься паника, когда он надевает футболку, отчего волосы на макушке выглядят взъерошенными.

Черт. Рив, что, уходит?

Запустив пальцы в волосы в попытке справиться с непослушными прядями, он вздыхает и наклоняется ко мне для поцелуя:

— Детка, я понимаю, что ты расстроен, но думаю, нам нужно поговорить.

Нет. Мне просто нужно побыть с тобой в последний раз, прежде чем я превращусь в гребаного мученика и откажусь от единственного счастья в своей жизни.

Я стискиваю зубы, влезая в нижнее белье и джинсы:

— А я думаю, тебе нужно заткнуться и дать себя трахнуть.

Рив издает тихий смешок, не обращая внимания на мое растущее разочарование.

— Ты не можешь отмахнуться от своих проблем. От этого они не исчезнут.

Из моего горла вырывается низкое рычание, а на лбу появляется морщина.

— Боже, Леннокс, секс с тобой упал на десять пунктов, учитывая, что теперь ты даже отказываешься кончить. Да мне в монастыре повезет больше.

Ривер отступает, широко раскрыв глаза, явно ошеломленный горечью в моем голосе:

— Что с тобой происходит? Только что ты сосал мне так, словно был готов поглотить все мое существо, а теперь... — Он делает жест рукой в мою сторону: — ... Вот это.

Усмешка вырывается из меня прежде, чем я успеваю себя остановить:

— Ну так это я. Настоящий я, — рычу я, указывая на себя. — Тот, кого ты знал в шале, безвозвратно исчез, теперь, когда у меня есть круглосуточный доступ ко всем кискам в западной части кампусе.

Лицо Рива искажается гримасой, а в глазах вспыхивает отвращение наряду с другими эмоциями. Наверное, что-то вроде боли.

— Так вот где ты хочешь быть?

Я скрещиваю руки на груди, склонив голову набок и прищурившись, словно обдумывая свой ответ:

— Ну, если бы речь шла о прошлой неделе или даже о вчерашнем дне, ответ был бы — в тебе, но сейчас? — Я безразлично пожимаю плечами: — Честно говоря, мне плевать где. На самом деле, возможно, я даже прогуляюсь до дома женского общества, как только ты уйдешь.

Это неправда, но я все равно чувствую вину.

Рив слегка приоткрывает рот, что смотрится почти комично. Он пронзает меня взглядом, моргая в быстрой последовательности и пытаясь обработать мой злобный ответ. Откашлявшись, Ривер недоверчиво качает головой, прежде чем снова заговорить:

— Что происходит?

— Скажем так: я решил покончить со всем, что происходит между нами.

— Как мы можем покончить с тем, что никогда не начиналось? — злится он, и в его голосе звучит угроза: — Ты держишь меня на расстоянии вытянутой руки, и ради чего? Разве ты не видишь, что все, чего я хочу — быть с тобой? А ты просто не позволяешь мне этого!

— Разве не видишь, что мне плевать, чего ты там хочешь? Все! Закрыли тему. В тебе нет ничего особенного! — реву я, мой гнев, наконец, берет верх. Я тут же жалею о своих словах, потому что они далеки от истины на миллион световых лет, но продолжаю копать себе яму поглубже, чтобы зарыться в нее, как только Рив навсегда уйдет из моей жизни. — Ты мне не нужен, Ривер. Я не какой-то там блядский проект, который ты пытаешься исправить. Типа сломанной игрушки, которую можно починить.

— Ты для меня не проект, — кричит Ривер, опуская руки, его голос гремит по всей моей крошечной квартире. Он судорожно сглатывает и качает головой, прежде чем снова заговорить скрипучим голосом: — Боже, Рейн. Я просто хочу тебя…

Мои разум резко тормозит, обрабатывая его заявление.

Я просто хочу тебя.

Никогда в жизни никто не говорил мне таких слов, и до сих пор я не понимал, как сильно хочу их услышать. Как отчаянно хочу быть желанным — не в сексуальном плане, а вообще. Как личность.

Во мне разгорается жар от осознания, каково это — быть любимым. Но миг недолгий. Реальность положения окатывает меня унынием, словно ушат ледяной воды, напоминая, что у нас с Ривером никогда ничего не получится.

От этой мысли мне хочется умереть.

— Ну, а я тебя не хочу, — выдавливаю я, чувствуя горький привкус на языке, но мне приходится проглотить свой собственный яд. Это для его же блага. Если бы только Ривер принял мои слова за чистую монету.

— Ты прекрасно знаешь, что все это чушь собачья. Мой член был у тебя в горле всего десять минут назад. — Ривер бросает взгляд на мою промежность: — И ты до сих пор тверже стали, хотя мы стоим здесь и кричим друг на друга.

Я вцепляюсь пальцами в свои волосы. Отчасти из-за раздражения, но в основном, чтобы не наделать глупостей, например, не прикоснуться к Риверу. Или придушить его.

Поэтому я заставляю себя произносить оскорбления с безразличным голосом. Это единственный способ заставить Рива уйти, забыть обо мне и обо всем, что у нас было в горах.

— Дело вот в чем, Abhainn. Я могу желать тебя трахнуть, но мой член в этом вопросе не главный. Даже если и так, все, что ему нужно — тесная задница и теплый рот. А это я могу найти где угодно. — Убирая руки с волос, я прижимаю ладонь к груди, в надежде, что Ривер уловит смысл. — Но тебя я не хочу…

Ложь разрастается как снежный ком, но я стою на своем, бросая Риверу вызов. Отчасти — нет, полностью — я желаю, чтобы Ривер продолжал со мной спорить, хотя бы для того, чтобы побыть здесь, в моей квартире, и моей жизни хотя бы еще немного.

Но мне невыносимо осознавать, что я причиняю ему боль, разрушая нашу связь каждым словом, слетающим с моих губ.

Ривер отворачивается от меня и идет через гостиную к окну. Он прислоняет руки к стеклу, а затем прижимается к нему лбом, отчего мышцы спины и плеч под футболкой вздрагивают.

— Можешь сидеть здесь и притворяться, будто в гребаном шале ничего не произошло, но мы оба знаем, что ты — лжец. Ну так и что? Теперь, когда мы вернулись, ты со мной покончил? — Повернувшись ко мне лицом, Рив прислоняется спиной к стене у окна. Огонь в его глазах обжигает меня, а в голосе слышится горечь: — Ты сказал, что не хочешь меня потерять. Но то, что делаешь прямо сейчас — это воплощаешь в жизнь обратное.

Вытянув руки по бокам, от волнения я быстро выдыхаю:

— А что, по-твоему, должно было произойти дальше? Вернувшись с нашего трах-феста в горах, мы волшебным образом станем парой? Будем жить долго и счастливо? — По крайней мере, я думал именно так. Однако не позволяю мыслям сбить себя с толку. Поэтому надвигаюсь на Рива, пригвождая его к месту злобным взглядом. С моих губ слетают самые лживые слова на свете: — Ты был для меня не более чем тесной дыркой, в которую я мог засунуть свой член. Это все, что было между нами и будет.

С каждым словом мои чувства подавляет тошнота, и лишь одно это вынуждает желчь снова подняться к горлу. Кажется, будто мне и вправду нехорошо.

Ненавижу это.

Ненавижу себя за то, что отталкиваю Рива. Ненавижу его за то, что он не позволяет мне этого сделать. Я ненавижу обстоятельства, в которых мы оказались. Ненавижу Теда, мать его, Андерса, и весь остальной мир.

Я ненавижу себя за то, что не могу любить Рива так, как он того заслуживает.

Ривер вздрагивает, в его глазах появляются слезы, когда он ищет меня взглядом.

— Неужели ты и правда так мало обо мне думаешь?

Нет, детка, я думаю о тебе гораздо больше. Ради тебя я бы отдал все на свете.

Но вместо этого иду на убийство.

— В этом-то и проблема, — ухмыляюсь я, и в моем голосе слышится злорадство. — Потому что я совсем о тебе не думаю.

Закипая от ярости Ривер толкает меня в грудь. Он тянется рукой к моему горлу, крепко сжимая его, прежде чем развернуть меня так, чтобы я ударился спиной о стену.

Я не делаю никаких попыток отбиться. Даже мне понятно, что слова, которые я извергаю — более чем достаточная причина, вырубить меня на хрен.

Только Ривер меня не бьет.

Он снова прижимается своим ртом к моему, его мягкие и податливые губы пытаются вытянуть из меня правду, и мне физически больно не поддаваться и не целовать его в ответ. Я знаю, что Рив пытается вызвать у меня какие-то эмоции, заставить раскрыть ему свою ложь.

Вот почему я не отвечаю на его поцелуй.

Позволяя Риверу прижиматься ко мне губами, я не уступаю ни на дюйм, даже когда его язык скользит по контуру моих губ, прежде чем раздвинуть их. Рив издает что-то вроде стона, или, может быть, вздоха разочарования, из-за моей неуступчивости. Он покусывает мои губы, блуждая руками по моей все еще обнаженной груди. Вся моя сила воли сосредоточена на мыслях на том, что Тед убьет Ривера, не моргнув и глазом, если когда-нибудь узнает о моих чувствах к нему.

Через мгновение Рив отстраняется, понимая, что ничего от меня не добьется, прежде чем прислониться своим лбом к моему. От этого прикосновения я закрываю глаза, и просто вдыхаю его запах, разочарованный тем, что наш последний поцелуй оказался таким пустым.

— Если бы ты приложил хотя бы половину усилий, из тех что тратишь, пытаясь нас развести, на то, чтобы наоборот укрепить нашу связь, она могла бы стать нерушимой, — тихо произносит Ривер.

Его слова бьют меня наотмашь.

Она уже такая, любовь моя. Ты — для меня все. Жаль только, что я не могу тебе этого сказать.

На мгновение, крошечную долю наносекунды, я сомневаюсь в своей силе воле, готовый сдаться и рассказать Риву обо всем. Не только о Теде, но и обо всех порочных поступках, которые я совершал, и которые были вне моего контроля.

Не только ту немногую правду об растлении, наркотиках и алкоголе. Еще есть история смерти Дикона. И то, как Тед сумел скрыть мое присутствие на той вечеринке. Потом попытка самоубийства. И то, как я не смог нажать на курок.

Все источники и сюжеты моих кошмаров, разложенные по полочкам.

Но вместо этого я просто вздыхаю и следую пути, который уже проложил:

— Мы не подходим друг другу, Ривер. — На этот раз слова, слетающие с моих губ — холодная, жесткая правда. — Мы как вода и огонь, а они не могут существовать вместе. Ты должен смириться с этим фактом…

Его глаза, зеленые, как ель, что мы срубили на Рождество, изучают мое лицо, и от боли, которую я в них вижу, душа разрывается на части.

— Как я могу смириться с тем, что не является правдой?

Черт возьми, mo grá. Пожалуйста, не усложняй ситуацию еще больше.

Я облизываю губы и вздыхаю:

— Если ты отказываешься во что-то верить, это не значит, что я говорю неправду.

— Но это неправда, — настаивает Ривер, отстраняясь и увеличивая пространство между нами. — Мы оба это знаем! Я больше не могу стоять здесь и позволять тебе лгать мне в лицо!

Я впиваюсь зубами в собственный язык, и во рту появляется привкус меди. Мое раздражение возвращается с удвоенной силой, и я вскидываю руки, выкрикивая слова во всю мощь моих легких:

— Тогда, блядь, уходи, Ривер! Убирайся к черту из квартиры и моей гребаной жизни.

Ривер впивается зубами в свою нижнюю губу и рассеянно кивает. Когда его глаза встречаются с моими, они полны негодования.

Хорошо, Abhainn. Продолжай на меня злиться.

— Клянусь Богом, Рейн. Если я выйду за эту дверь, то уже не вернусь.

От его угрозы на моем лице дёргается мышца. Потому что это последнее, чего я хочу, и наш единственный исход.

На моем лице появляется скучающее выражение, и я прочищаю горло:

— А мне дадут дополнительные очки за вид, будто мне не все равно?

Как у меня так легко получается оскорблять Ривера? Если я действительно его люблю, как могу так с ним обращаться? Когда кого-то любишь, разве ты не должен подпитывать эту любовь, а не вызывать к себе ненависть или презрение?

Именно тогда я вспоминаю, что Ривер однажды сказал мне в шале:

Будь осторожен, Рейн. Любовь и ненависть — стороны одной медали.

И хотя эти слова прозвучали как вполне обыденная вещь, именно те, что последовали за ними, стали для меня настоящим ударом.

Ты полюбишь меня прежде, чем это поймешь.

Черт. Его пророчество исполнилось, и мы действительно размыли границы между любовью и ненавистью.

Насмешка Ривера выводит меня из задумчивости, вынуждая поднять глаза и встретиться с ним взглядом. Резко и грубо, он выплевывает свои следующие слова:

— Не думаю, что тебе вообще есть дело до кого-то, кроме себя.

Эта фраза сбивает меня, словно товарный поезд, и я чуть ли не смеюсь над стоящей за ней иронией.

Я поступаю так, потому что мне не все равно, mo grá. Я забочусь о тебе и твоей безопасности больше, чем о собственном счастье.

Жаль только, что Ривер этого не видит.

На глаза наворачиваются слезы, и я с трудом их сдерживаю, упираясь взглядом в потолок.

Я должен это сделать. Другого выхода нет.

Как бы мне ни хотелось упасть на колени и умолять Ривера остаться. Сказать ему, что все мои слова и в самом деле ложь. Все до единого. Каждое слово, каждый взгляд, полный отвращения или безразличия — просто еще одна преграда, которую Ривер способен разрушить. Он должен знать, что я с радостью отдам свою жизнь, лишь бы с ним не случилось ничего плохого.

Но... Ему... Нельзя. Знать.

Если Ривер узнает, он лишь приложит еще больше усилий в борьбе за нас. Будет требовать правды, которую я не хочу ему открывать. Те крупицы, которые, возможно, никогда не смогу раскрыть.

Но, даже в этом случае Рив должен быть слеп, чтобы не видеть, что я влюблен в него.

Я перевожу взгляд на Ривера и сдерживаю рыдание, когда замечаю боль на его лице:

— Уходи и больше не возвращайся. — Чего я совершенно не хочу. Вот почему следующие слова, слетающие с моих губ, могут показаться самой чудовищной ложью из всех: — Мне не нужны эти отношения. Не с тобой.

Ривер смотрит мне в глаза, в поисках… даже не знаю, чего именно, прежде чем скользнуть языком по верхним зубам. Он проводит ладонью по лицу, затем по волосам, прежде чем схватить себя за шею.

За то время, что мы знакомы, я видел, как Риверу доставались серьёзные удары на поле. Наблюдал, как его унижает отец. Собственноручно глумился над ним и оскорблял, когда считал нужным.

Но я никогда не видел Ривера таким разбитым.

Что-то внутри меня ломается, вынуждая отвернуться, как трус, коим я и являюсь.

Не могу.

Не могу смотреть Риверу в глаза, когда разбиваю ему сердце. Не тогда, когда я хочу быть тем, кому он доверяет.

Предательский скрип двери сигнализирует, что Ривер наконец-то услышал меня и уходит, но звук его шагов замирает. Обреченный вздох наполняет комнату, прежде чем Рив произносит слова, разрывая меня на части:

— Я не пытался тебя исправить, лишь спасти от своих кошмаров. Жаль, что я не понял, что настоящий кошмар — это ты.

А потом он уходит, как я и просил, и дверь за ним захлопывается, оставляя меня в пустой квартире так же, как я однажды оставил его в душе.

Окровавленного и изломанного до неузнаваемости.

Глава тридцать пятая

Ривер

Мои руки дрожат, а самого меня трясет от ярости, пока я мчусь вниз по лестнице, направляясь к своей машине.

Да как он посмел?

Я мог бы справиться, если бы Рейн снова стал обращаться со мной как раньше. Но сказать, что я для него всего лишь удобный способ скоротать время? Просто еще одна дырка, чтобы кончить? Что наша связь не была ниспослана судьбой, вмешавшейся и подарившей каждому из нас вторую половинку, а значит, мы должны быть вместе... Возможно, навсегда?

Непростительное поведение.

Как Рейн вообще может думать о том, что мы друг другу не подходим?

Боже.

Пусть до последнего вздоха сравнивает нас с водой и огнем, но это неправда.

Мы с Рейном... Черт… Оба изменчивы. Как волны, которые подстроились друг под друга, поднимаясь и опускаясь как единое целое. Как и в любом водоеме.

Неважно, в каком — из горного источника или из городских сточных вод. Достаточно чистого, чтобы пить, или соленого, как океан. Ясного и красивого или темного и мрачного. Озера или ручья.

Реки.

Дождя.

Когда все сказано и сделано, вода останется просто... водой. Она всегда будет смешиваться. После разрушительного наводнения. После жестоких ураганов. После того, как прольется дождь.

Вода — это влага, и мы всегда видим в ней неделимое.

Поэтому я не понимаю, как Рейн не замечает... что мы с ним единое целое.

Рывком распахивая дверцу «Рейнджровера», я запрыгиваю внутрь и еду в кампус, на вечеринку дома женского общества. Я прекрасно знаю, что слишком зол, чтобы садиться за руль, но это всего лишь пять минут езды, а мне нужно добраться до алкоголя как можно быстрее.

Может, найти Эбби и…

Черт. Я даже не могу закончить мысль без того, чтобы мой желудок не начал бунтовать.

Что ты со мной сделал, детка? Что ты натворил?

Подъезжая к дому Три Дельта, я бросаю машину на парковке и направляюсь к входной двери, возле которой сидит рыжеволосая девчонка из команды чирлилеров.

— Наш КьюБи собственной персоной, — улыбается она в знак приветствия, прежде чем вручить мне стакан и провести внутрь. — Не слишком там веселись без Эбби. Ты ведь знаешь, какая она собственница.

Ну, черт. Эбби здесь даже нет.

Похоже, Всевышний всеми способами пытается удержать мой член в штанах, даже если бы я был в состоянии трахнуть кого-то, кроме Рейна.

— Спасибо, — говорю я девушке, переступая порог и сверкая ямочками на щеках.

Фальшивая радость.

Внутри дома я нахожу размытое пятно тел, танцующих под ремикс «Talking Body», Five Hundredth Year, как будто люди даже не думают о том, что завтра начинается новый семестр. Я не виню их, потому что в данный момент определенно нахожусь в той же лодке.

Заметив возле бочонка лайнменов из команды, я подхожу к ним и начинаю разговор, одновременно наливая себе полный стакан. Потом еще один. И еще, прежде чем осознаю, что дешевое пиво совсем не приносит удовлетворения.

Дрю замечает, что я смотрю на дно пустого стакана, прежде чем вытащить бутылку Джеймсона из буфета. Откупорив его, он наливает в мой стакан виски на три пальца, прежде чем осторожно вернуть бутылку на место.

— Готово, Лен. Похоже, тебе это нужно, — кивает он, жестом предлагая мне сделать глоток янтарной жидкости, которая чуть светлее, чем глаза Рейна.

Да чтоб меня.

Все постоянно сводится к нему.

Я в два глотка выпиваю содержимое своего стакана, наслаждаясь влагой, обжигающей мое горло. И жестом прошу Дрю налить еще. Он смеется и снова достает бутылку.

Вскоре я оказываюсь окруженным телами на диване, наконец-то достаточно расслабленным... А может, просто пьяным? Я больше ничего не чувствую, да мне и все равно. Я упиваюсь свободой, которую приносит опьянение. Мне нравится, что я даже не могу четко видеть, не говоря уже о том, что найти в себе силы думать об ублюдке, Киране Грейди, и той мерзкой хрени, которую он извергал из своего рта.

Нет, нет, нет, не думай о нем, мысленно повторяю я себе, но уже поздно. Стоило бы знать, что не удастся от него сбежать, даже если напьюсь.

Мой мозг зациклен на мыслях о Рейне, особенно о его проклятом рте. Я не могу насытиться им, какие бы мерзкие слова он не извергал.

И теперь начинаю понимать, что в Киране все так, как нужно.

На вкус он безупречен, словно спустился прямо с небес, но все, что делает — это пытается отправить меня в самые глубины ада. Киран, как яд, вызывающий привыкание, и я на него подсел. У меня не получается бросить, хотя я и знаю, что рано или поздно он сведет меня в могилу.

Со вздохом я встаю с дивана и неторопливо иду в ванную, где запираю дверь и в пьяном оцепенении прислоняюсь к стене. Комната начинает кружиться, и меня охватывает отвращение. Я обнаруживаю, что киплю от ненависти. К Рейну, к себе, ко всему проклятому миру.

Но что я презираю больше всего?

Любовь.

Кому вообще нужна эта хрень? Очевидно, не Рейну, потому что именно ее я готов был ему предложить. Ради Кирана я был готов поставить на карту все — свое сердце и гребаную душу. Дать нам шанс и быть с ним, несмотря на все, что вот-вот на него обрушится.

Черт, я бы солгал, если бы сказал, что уже не отдал ему и сердце и душу. Мы оба это знаем. С самого начала было очевидно, что я попал. Я отдал Кирану всего себя, а взамен он просто выгравировал свое имя на моем сердце, утверждая, что оно принадлежит ему, но никогда по-настоящему не желал им владеть.

Когда наши души соприкоснулись, это было не что иное, как божественное откровение, и на мгновение я подумал, все так и должно быть. Вот каково это — найти вторую половину. Свою родственную душу.

Человека, которому ты должен принадлежать до тех пор, пока ходишь по этой земле. Человека, который может залечить твои раны одним лишь взглядом, прикосновением или поцелуем. Того, у кого есть ключ ко всем твоим частичкам, о которых ты даже не подозревал.

Но с нами произошло совершенно иное.

Наши души скорее разрывали друг друга на части, чем исцеляли трещины, наслаждаясь возможностью парить в облаке страсти и разрушения.

***

Впервые в истории моей академической карьеры я пропустил занятия из-за чрезмерного употребления алкоголя. Мое тело болит от сна на полу в ванной, и я страдаю от похмелья. Меня тошнит, и больше всего на свете хочется кого-нибудь ударить.

К несчастью для меня, университет оплачивает мое образование только при условии, что моя левая рука будет жизнеспособна в течение четырех лет обучения.

Ублюдочное руководство, и их гребаная семантика.

Жду не дождусь следующего сезона, когда появится возможность сделать пару удачных бросков. Например, в чье-то лицо. В общем, неважно куда.

Поэтому тренировка в спортзале подходит как нельзя лучше, даже если с моим потом выходит ирландский виски. В буквальном смысле этого слова.

Ирландский.

Черт.

Рейн.

Я трясу головой, пытаясь отвлечься от мыслей о нем, вслушиваясь в музыку, которая гремит в тренажерном зале. Но вместо того, чтобы повторять слова песни Why Am I Like This, The Word Alive, все, что я слышу, это голос Рейна, снова и снова шепчущий мне «Abhainn» в ту последнюю ночь в шале, когда он поклонялся моему телу.

Ночь перед тем, как от наших отношений остались лишь руины, и я тщетно пытался собрать обломки.

— Еще один, — прорывается сквозь мои мысли голос, наконец-то вытаскивая меня из тумана.

Трицепсы и дельтовидные мышцы горят так же, как и мои грудные, когда я делаю последний жим штанги, а затем водружаю ее обратно в стойку. Встряхивая руками, я принимаю сидячее положение и смотрю на Гаррета. Как ведущий квотербек, я не должен жать лежа, о чем Гаррет прекрасно знает. Но, к счастью, парень держит рот на замке, потому что сейчас мне это ой как нужно.

Боль заменяет боль, вы можете чувствовать только одну ее форму за раз. И если я сумею измотать себя достаточно, возможно, получится облегчить боль в сердце после той херни, которую вылил на меня Рейн.

Вот именно. Тонну гребаной херни.

Я почти уверен, что каждое слово Рейна являлось ложью. Готов даже поставить на кон свою жизнь.

Вопрос только... зачем?

Зачем он солгал? Почему пытался меня оттолкнуть? Что Киран от меня скрывает? Почему он не сказал мне, что сенатор Андерс — его отчим?

Почему? Почему? Почему?

Все эти проклятые вопросы прожигают мне мозг с самого утра, когда я проснулся с головной болью, которая длилась целую вечность. И у меня был шанс понять все, что сказал Киран. Независимо от того, сколько раз я прокручивал этот разговор в голове, все равно приходил к одному и тому же выводу.

В нем нет никакого смысла.

Что, по правде говоря, вовсе не является выводом. Но, поскольку слова Рейна не имеют смысла, возможно, я смогу получить некоторые ответы, если мы нормально поговорим. После того, как у меня получится его выследить.

Этим утром я уже пытался звонить Кирану — будучи, слава Богу, трезвым — но он не взял трубку. Чего и следовало ожидать, ведь мы поссорились всего двенадцать часов назад. Я мог бы продолжать звонить, надеясь, что, в конце концов, Рейн ответит. Хотя, в конечном итоге, он наверняка бы заблокировал мой номер, если уже этого не сделал.

Может, сходить к администратору, взять копию его расписания и начать ходить на те же лекции, и пусть Рейн видит меня каждый божий день? Нет, это уже чересчур.

Всегда есть возможность подкараулить Рейна у квартиры, как настоящий сталкер, и сделать все возможное, чтобы втянуть в разговор.

Боже.

Я не горжусь тем, что всерьез обсуждаю последнее, но, очевидно, впадаю в отчаяние. Не прошло и двадцати четырех часов после нашей... ссоры? Расставания? Разрыва?

Дабезразницы.

Дело в том, что я начинаю сходить с ума и прошлым вечером наверняка отнял у своей печени лет десять. Я ни за что не смогу прожить остаток своей жизни, ощущая потерю Рейна и зная, сколько вопросов осталось без ответа, благодаря которым у меня бы появилось хоть какое-то подобие причины.

Я люблю Кирана достаточно сильно, чтобы отпустить его. Но, по крайней мере, заслуживаю разговора без язвительности и оскорблений, выпущенных, как пули, нацеленные на убийство.

— А это не Грейди случаем? — спрашивает Гаррет, эффективно отрывая меня от моих сталкерских наклонностей. — Мне казалось, что в межсезонье он тренируется в другое время.

Я смотрю на Гаррета, замечая, что он указывает на стеклянное окно, отделяющее тренажерный зал от коридора, ведущего в кабинет тренера, раздевалку и остальные помещения.

Закатывая глаза, я пытаюсь сфокусировать свои мысли, когда его слова, наконец, до меня доходят.

Грейди.

У меня кружится голова, а сердце практически выпрыгивает из груди, потому что, как видите, Бог существует, и Гаррет абсолютно прав. По коридору определенно идет Рейн, явно направляясь к выходу. Я бы узнал эту задницу где угодно.

Не желая терять ни секунды, я вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери, по пути прихватив свою сумку. Оглядываясь через плечо на Гаррета, я говорю:

— Мне нужно поговорить с Грейди, увидимся завтра! — Даже не утруждая себя ожиданием ответа.

Вместо этого я несусь по коридору к мужчине, который является любовью всей моей жизни, и который вот-вот исчезнет из виду.

Я наверняка выгляжу как сумасшедший, пока бегу за Кираном, но когда пролетаю через двери, ведущие во двор, то никого не вижу.

Черт, неужели упустил?

Я с иронией смеюсь над этой мыслью. Потому что, да, я действительно потерял Рейна. Потерял его подавляющее присутствие, пьянящий смех, грязные ухмылки и дразнящие улыбки. Я потерял Кирана полностью. Каждую его частичку.

Но, на самом деле, я знаю, что ошибаюсь, потому нельзя потерять то, что никогда не было по-настоящему твоим.

Оглядываясь по сторонам, я в отчаянии ищу Рейна, прекрасно осознавая, что тот не мог далеко уйти. Решив, что он, скорее всего, направляется к своей машине, я бегу прямиком к парковке.

Упираясь в водительскую двери своей машины, я роюсь в сумке в поисках ключей. Замечая периферийным зрением вспышку оранжевого цвета, я мгновенно узнаю в ней «Вранглер» Рейна.

Слава Богу, что у него такая заметная машина.

Я смотрю, как он выезжает с парковки, удаляясь от кампуса. Сжимая ключи в кулаке, я забираюсь на водительское сиденье и закрываю дверь. Затем завожу двигатель и разворачиваю автомобиль.

Я достаточно быстро догоняю машину Кирана, пока тот пробирается через оживленное движение Боулдера. Я следую за ним на расстоянии нескольких автомобилей, стараясь держаться достаточно близко, чтобы при необходимости включить свет, но достаточно далеко, чтобы он не смог узнать мой джип в зеркале заднего вида.

Это может быть чей угодно Вранглер, говорю я себе, учитывая, что они не так уж редки в этом районе.

Киран не знает, что ты следишь за ним, как гребаный псих.

Что ж, после всего, что произошло, я и в самом деле не против преследования.

От крепкой хватки на руле мои пальцы белеют, но я продолжаю тащиться за Рейном под звук «In The Dark», Bring Me The Horizon, заполняющий тишину машины. Даже когда Киран сворачивает на менее оживленные улицы, направляясь в сторону муниципального аэропорта Боулдера, я все еще чувствую себя на пределе.

Зачем он едет в аэропорт?

У меня на лбу выступает пот — а может, он уже был там, пока я гнался за Рейном — когда мы с легкостью проезжаем через ворота, ведущие на взлетную полосу.

Киран, должно быть, уже заметил мою машину и понял, что я преследую его. Наши машины — единственные, которые въезжают на территорию аэропорта с одного и того же шоссе, в одно и то же время.

Он должен был догадаться.

Я снижаю скорость, наблюдая за тем, как Рейн проезжает чуть дальше, прежде чем остановиться в нескольких ярдах от частного самолета, который стоит недалеко от автомобильной стоянки.

Я паркую свою машину, примерно в сотне ярдов от джипа Рейна.

Территория, размером с футбольное поле. Вот сколько ярдов отделяет меня от любви всей моей жизни — человека, за которого я жажду бороться.

Правда недолго.

Открыв дверцу и оставив двигатель включенным, я направляюсь в сторону Рейна, который стоит, прислонившись спиной к пассажирской двери своей машины.

Волнение пронзает мой разум, отчего волосы на затылке встают дыбом. Кто находится в том самолете?

Это ведь не…Тед?

Не может быть, чтобы Рейн ехал в аэропорт, чтобы забрать этого ублюдка, как будто тот заглянул с отеческим визитом.

Это просто невозможно. Ад замерзнет, прежде чем такое случится. Пусть Рейн и не рассказал мне всех подробностей, но я видел презрение в его глазах, слышал ненависть, смешанную с болью в хриплом голосе, когда он рассказывал о своем отчиме той ночью в нашем импровизированном форте.

Ненависть — недостаточно сильное слово, чтобы описать то, что Киран Грейди чувствует к Теодору Андерсу. Если я и могу быть в чем-то уверен на сто процентов, так именно в этом.

Ускоряя шаг, я сокращаю расстояние между нами. Расстояние, которому я больше не позволю существовать. Так или иначе, мы выясним наши отношения.

И прохожу уже половину пути, когда дверь самолета распахивается, открывая взору ведущую в салон лестницу.

Сорок ярдов.

Рейн выпрямляется во весь рост, делая шаг вперед.

Тридцать ярдов.

Наверху лестницы появляется фигура, явно мужская, но все еще скрытая в тени.

Двадцать пять ярдов.

Пожалуйста, пусть это будет не Тэд, или, клянусь Богом, я не уйду отсюда, пока тот не окажется в мешке для трупов или наручниках.

Двадцать ярдов…

Мои глаза, должно быть, играют со мной злую шутку... потому что из тени выходит Ромэн гребаный Митчелл.

Весь мой мир рушится, небо падает на землю, и ничто, даже тараканы, не способны пережить такой взрыв.

Я застываю на месте. К моему ужасу, Ромэн начинает спускаться вниз, одетый в дорогущий темно-синий костюм и светло-голубую рубашку, верхняя пуговица которой расстегнута, а темно-синий галстук свободно болтается на шее. Но не его глянцевый образ и не искусно уложенные волосы разбивают мое сердце на тысячи осколков.

Это делает улыбка на его лице — яркая, белоснежная и абсолютно идеальная, когда Ромэн с фамильярностью обнимает Рейна. И, если этого недостаточно, Киран отвечает ему тем же. Как будто они не виделись всего пару дней, а не прожили последние четыре года, не общаясь.

Четыре гребаных года.

Я прикладываю руку к груди, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце. Потому что именно тогда до меня доходит: вот он — наш конец.

Мы как вода и огонь, а они не могут существовать вместе. Ты должен смириться с этим фактом.

Как я мог быть таким слепым? Конечно же, Рейн был прав. Мы не подходим друг другу.

С самого начала Киран боролся со своим влечением ко мне, в то время как я ничего не скрывал. В конце концов, он сдался, поддавшись обоюдному желанию, но даже когда это произошло, Киран не впустил меня в свою жизнь, так что нас не могли считать кем-то, кроме приятелей по траху.

Это просто средство для достижения цели, вот и все.

Я никогда по-настоящему не верил его словам — думал, что Рейн ставит передо мной очередную преграду, чтобы не впускать меня в свою жизнь.

А теперь я наблюдаю за объятиями Ромэна и Рейна, и, похоже, он действительно держал меня на расстоянии вытянутой руки, все это время охотно используя как подопытную свинку. Именно так Рейн и поступил. Использовал меня, чтобы разобраться в своих сексуальных предпочтениях. Он завладел моим разумом, проник в мое сердце, заставил меня в него влюбиться. Но, как и сказал Киран, я был всего лишь средством для достижения цели.

Ты был для меня не более чем тесной дыркой, куда я мог засунуть свой член. Это все, что между нами было и будет.

В горле встает ком, а взгляд мутнеет от непролитых слез, когда я, наконец, понимаю, что все, чем был для Рейна... это отвлечением. Теперь, когда, благодаря мне, Рейн, казалось, принял свою ориентацию, почему бы ему не быть с человеком, которого он так отчаянно желал — с парнем, который знает его лучше, чем я мог даже мечтать? Пусть и не из-за недостатка усилий.

Все! Закрыли тему! В тебе нет ничего особенного! Ты мне не нужен, Ривер.

Конечно, не нужен. Ведь все это время у тебя был кто-то другой.

Зияющая дыра в груди, где раньше находилось мое сердце, умоляет меня забрать похищенное, но я уже знаю, что никогда его не верну. Не полностью. Тем не менее, я продолжаю рассеянно тереть это место, словно пытаясь облегчить боль.

После того, что кажется миллионом лет и тысячами моих непролитых слез, Ромэн отстраняется от Рейна, одаривая того теплой улыбкой и одной рукой все еще слегка обнимая за плечо. Он что-то говорит, но с такого расстояния слова кажутся неразборчивыми. А затем Ромэн прикусывает губу в ответ на слова Рейна и хрипло смеется.

Мой взгляд впивается в затылок Рейна — его шелковистые темно-каштановые волосы, пока я пытаюсь выровнять дыхание, но все бесполезно. Я никогда в жизни не испытывал панических атак, но, похоже, ощущаю именно ее.

Боль в груди, затрудненное дыхание, тошнота и головокружение.

Очевидно это приступ паники. Ну, или сердечный приступ.

Вот только у меня больше нет сердца.

Рейн поворачивается ко мне всем телом, жестом предлагая Ромэну запрыгнуть в джип, и в этот момент они оба меня замечают.

Две пары глаз инстинктивно устремляются ко мне. Я знаю, что одни из них цвета золота, который знаком мне так же хорошо, как и свой собственный. Другие же, орехово-зеленые — такие темные, что кажутся почти черными, как я выяснил из изображений в интернете.

Ромэн переводит взгляд с Рейна на меня, а затем обратно, и что-то говорит.

Что именно? Не знаю. Но что бы там ни было, Рейн кивает в ответ, не сводя с меня глаз.

Прослеживая взглядом движения Ромэна, я замечаю, как тот открывает заднюю дверцу джипа, бросает туда сумку, которую я не заметил раньше, прежде чем забраться на пассажирское сиденье. Наши глаза снова встречаются через лобовое стекло, и я удерживаю его взгляд, в борьбе за самоутверждение, пусть даже это бессмысленно.

Ясно, что линия уже проведена, и я нахожусь не на той стороне.

Я знаю, что должен уйти, вернуться к своей машине с высоко поднятой головой, дать Кирану самому осознать, что он упускает. И, клянусь жизнью, я пытаюсь это сделать.

Но, черт возьми, почему мне не удаётся заставить свои ноги двигаться?

В ту минуту, когда Ромэн разрывает нашу связь, я закрываю глаза, в попытке сдержать слезы.

Он их не стоит. Ни один из них. По крайней мере, это то, что я мысленно говорю себе. Но правда заключается в том, что Рейн стоит каждой трудности, каждой минуты в аду и борьбы с его демонами.

Он. Стоит. Всего. Этого.

Видимо, я не единственный, кто об этом знает, иначе Ромэн не находился бы здесь после стольких лет, пытаясь наладить отношения. Независимо от боли, которую причиняет мне это знание, от напряжения, которое снова разрушит нашу связь, Рейн выбрал его. И теперь мы снова стали людьми, которыми были до того, как уехали в горы. Вот что самое худшее.

Подумать только, после всего, через что нам удалось пройти — ненависть, опьяняющее желание и душераздирающая связь — мы снова возвращаемся к тем, кем были раньше.

Врагами.

Я медленно открываю глаза и снова смотрю на Рейна, внезапно обнаруживая, что его янтарный взгляд все еще прикован ко мне. Но с такого расстояния у меня не получается его прочитать. И неважно, сколько усилий я прилагаю.

Мой разум и ноги воюют друг с другом, один удерживает меня на месте, а другие отчаянно пытаются подтолкнуть вперед — к Кирану.

Словно почувствовав мою внутреннюю борьбу, Рейн разворачивается и забирается в свой джип. Когда дверь машины захлопывается, а рев двигателя заглушает мой стон, я наконец-то все понимаю.

Понимаю, что ошибался.

Мы больше не враги.

Просто незнакомцы.

Продолжение следует…

Notes

[

←1

]

Юго-Восточная конференция (англ. The Southeastern Conference) — спортивная студенческая конференция в США, чьи члены в основном расположены в юго-восточном регионе США. Штаб-квартира расположена в Бирмингеме (штат Алабама). Является одной из самых финансово-успешных конференций в NCAA.

[

←2

]

Конференция Big Ten (B1G) (англ. Big Ten Conference), ранее известная как Западная конференция и конференция Big Nine — старейшая конференция в первом дивизионе студенческого спорта США.

[

←3

]

Хейсман Трофи (обычно известный в просторечии как Хейсман Trophy или Хейсман), ежегодно присуждается наиболее выдающимся игроком в NCAA футбола.

[

←4

]

QB — Квотербек.

[

←5

]

Первая буква фамилии.

[

←6

]

Ciaráin — Ривер имеет в виду вторую часть имени.

[

←7

]

Игроки, прикрывающие ресиверов, старающиеся отбить или перехватить мяч. Если команда нападения выбрала выносной розыгрыш, корнербек атакует игрока с мячом.

[

←8

]

Victory - победа

[

←9

]

Stem the rose — заняться анальным сексом

[

←10

]

4th and Long — У атакующей команды есть 4 попытки (дауна), чтобы пройти 10 ярдов. В момент начала дауна игрок с мячом – центр – передает мяч назад (снэп). Ловит мяч и делает пас вперед квотербек. В это время защита всеми силами пытается втоптать линию нападения в землю и добраться до игрока с мячом.

[

←11

]

Зона в конце поля. Место где команды чаще всего набирают очки.

[

←12

]

Позиция игрока, расположенная по краям линии защиты.

[

←13

]

Сэйфти — последняя линия защиты (обычно — самые быстрые игроки защищающейся команды). Их основная функция — помощь корнербекам и прикрытие ресиверов.

[

←14

]

Линия нападения.

[

←15

]

Сеть ресторанов быстрого питания, основанная на адаптированной мексиканской кухне.

[

←16

]

«Дышащая» спортивная майка.

[

←17

]

Ненавистный.

[

←18

]

Передняя часть шлема — основной источник защиты.

[

←19

]

Основной лайнмен — отбрасывает мяч назад квотербеку в начале розыгрыша.

[

←20

]

Игра слов: «идти вдоль реки» и идти за Ривером».

[

←21

]

Гамлет, Шекспир.

[

←22

]

Персонаж фильма «Гринч — похититель Рождества»

[

←23

]

Тимоти «Крошка Тим» Кречит это вымышленный персонаж из 1843 новеллы A Christmas Carol по Чарльзу Диккенсу.

[

←24

]

Рождественский алкогольный напиток на основе сырых яиц.

[

←25

]

Стир-фрай (англ. to stir-fry, буквально «жарить, перемешивая») — традиционная для кантонской кухни техника быстрого обжаривания пищи в раскалённом масле в глубокой сковороде с покатыми стенками при постоянном помешивании.