Руби Диксон

Приз варвара

Серия: Варвары ледяной планеты (книга 5)

Автор: Руби Диксон

Название на русском: Приз варвара

Серия: Варвары ледяной планеты_5

Перевод: Сандра

Редактор: Eva_Ber

Обложка: Александра Мандруева

Оформление:

Eva_Ber

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления!

Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения.

Спасибо.

Часть 1

ТИФФАНИ

Здесь темно и тесно. Руки и ноги прижаты к телу, а в нос мне ударяет подавляющая вонь немытой плоти. Заснуть очень трудно, но я пытаюсь, потому что сон — единственное спасение, которое у меня есть.

Но не сегодня. Клетка вдруг освещается светом, который ослепляет глаза. От вспышки боли, которая пронзает мою голову, я начинаю инстинктивно хныкать.

Один из оранжевых инопланетян с галька-подобной кожей указывает на меня. Он говорит что-то на своем белибердовом языке, и я слышу, как Кайра испускает ах. Нет, только не это.

«Нет, не меня». Это было всего лишь хныканье. Слабый возглас от боли. Только и всего.

Когда охранник входит в клетку, тела от меня отодвигаются. Он хватает меня за горсть волос — растрепанных и торчащих в разные стороны, поскольку я не расчесывала их больше недели — и волочит меня за собой наружу. Боль пронзает мою голову, и хотя мне хочется молчать, с моих губ срывается слабый крик.

— Только не кричи, — кто-то шепчет.

Однако для предупреждений уже слишком поздно. Им просто был нужен кто-то, кого забрать, и они выбрали меня. Охранники тащат меня наружу и прочь из грузового отсека, где содержатся пленницы. Меня волочат вниз по коридору, а потом толкают через дверь. Я приземляюсь на пол на четвереньки, и когда поднимаю глаза, вижу, что там стоит еще один охранник. Он улыбается, показывая свои акулоподобные острые зубы. От его улыбки меня до костей пробирает ледяной озноб, и когда он хватает меня за волосы и тянет на ноги, я поднимаюсь.

«Не меня. Не меня. Не меня». Этот призыв все повторяется и повторяется в моем сознании, пока он расстегивает свой воротник, чтобы снять одежду.

— Тиффани, — говорит он и указывает на расположенную рядом койку, показывая, что я должна на нее лечь.

«Не меня. Не меня. Пожалуйста, только не меня».

— Эй, Тиффани?

Голос Джоси вырывает меня из сна. С колотящимся сердцем я сажусь. Моя кожа покрыта холодным потом, а волосы прилипли к лицу. Я приглаживаю их назад, делая вид, что со мной все хорошо.

— Ммм?

— У тебя был кошмар, — тихо говорит она. — Судя по звукам, сон у тебя был не из лучших.

Это был всего лишь сон. Я больше не на инопланетном корабле. Я в безопасности, здесь, на Ледяной планете. Эта пещера переполнена крупными воинами, которые не позволят никому схватить меня и утащить по коридору, чтобы изнасиловать. Они умрут, прежде чем позволят хоть кому-нибудь попытаться это сделать. Маленькие зеленые человечки и их телохранители мертвы. Я в безопасности.

Но… я не чувствую себя в безопасности. Я не чувствую себя в безопасности с той самой ночи, когда проснулась и узнала, что меня похитили инопланетяне.

Я протираю глаза и укладываюсь обратно в шкуры.

— Спасибо, Джо.

— Все нормально, — она громко зевает, и я слышу, как она переворачивается.

Я пялюсь на потолок своей пещеры, на зубцы сталактитов, которые его украшают. Теперь я не смогу сомкнуть глаза. Если я засну, те инопланетяне вернутся в мой сон. Мне стоит немного отвлечься, подумать о чем-то другом. Например, о дублении кожи. Или моих растениях. Работа идет мне на пользу. Работа отнимает у меня все силы, и я становлюсь слишком уставшая, чтобы по ночам видеть сны, поэтому я погружаюсь в любое поручение, которым занимаюсь, выкладываясь на 150 процентов. Я выращиваю ряд не-картошки, и, похоже, с ней все в порядке. Я бы хотела еще попробовать немного вырастить храку, но мне нужны семена, а народ их съедает, как только растения дают урожай. Пожалуй, мне стоит кое-что из них хорошенько заныкать.

— Тифф?

Джоси не спит. Это, должно быть, означает, что настало время поговорить. Обычно я едва терплю поздние ночные размышления Джоси, но сейчас я им рада. Это значит, что мне больше не нужно оставаться наедине со своими собственными мыслями.

— Что?

— По-твоему, мы когда-нибудь будем резонировать? — спрашивает она тихим голосом.

Это вопрос, который Джоси уже раньше задавала, и я совсем не удивлена. Будучи двумя последними человеческими женщинами, которые не резонируют варвару, мы чувствуем себя немного обделенными. Ну, точнее, Джоси так себя чувствует. Что до меня, то я этому рада. Я не хочу резонировать. Резонанс подразумевает малышей и пару. Я ничего не имею против детишек, но сама мысль о паре повергает меня в ужас.

— А что ты об этом думаешь? — я спрашиваю ее, понизив голос. Звуки в пещерах разносятся далеко, и я не хочу, чтобы кто-то услышал наш разговор.

— По-моему, это может случиться, — отвечает она тихим и нежным голосом. Она вздыхает, но потом я вижу, что она в темноте поворачивается и, подняв руку к лицу, подпирает ладонью щеку в то время, как смотрит на меня. — Клер с Эревеном не резонировали до праздника. А помнишь, Меган тоже потребовалось некоторое время, чтобы начать резонировать Кэшолу? Не все тут же начинают резонировать, поэтому думаю, что и у нас еще есть шанс.

В этом и заключается разница между Джоси и мной. Джоси движет исключительно надежда. Она надеется, что рано или поздно кто-то «включит» ее кхай, после чего она будет счастлива. Мною движет страх. Я живу в постоянном страхе, что это произойдет со мной, и меня снова пинками и криком затащат в чью-то постель.

Резонанс — мой величайший в жизни ужас.

Именно так варвары ша-кхай заводят детей. У всех на этой планете есть кхай — симбионт, который меняет системы нашего организма, чтобы мы могли выжить на этой суровой планете. Я заметила несколько изменений в своем теле — я стала сильнее и меньше уставать, погода влияет на меня не так сильно, и я больше не ощущаю многие запахи. Мои глаза светятся синим цветом, как у и Джоси, что свидетельствует о том, что кхай внутри нас здоров.

Проблема с кхаем (или вошью, как мы, люди, любим его называть) в том, что он обожает подбирать пары. Он решает, кто идеально подходит для зачатия малыша и от кого, и заставляет их резонировать. Резонанс означает, что кхай в твоей груди начинает мурлыкать и заставляет тебя прям с ума сходит от похоти к своей новоиспеченной паре до тех пор, пока он не зачнет тебе ребенка. Все дружно твердят, что с этим ничего не поделаешь. Невозможно просто взять и заставить резонанс исчезнуть. Рано или поздно это происходит и… вуаля, другого не дано.

— Ну, почему не резонируешь ты, мы знаем, — говорю ей. — Твоя внутриматочная спираль уже выпала?

— Еще нет.

Еще нет. Она может никогда не выпасть, поскольку здесь нет доктора, который мог бы ее удалить. Но, опять же, Джоси — это создание, преисполненное надеждой. Я качаю головой.

— Вот только я понять никак не могу, как ты можешь считать это романтичным, — говорю я ей, поправляя свои одеяла. — Мне вообще не хочется резонировать. Предпочитаю, чтобы у меня было право выбора.

Она снова вздыхает.

— Наверное потому, что… это подразумевает семью. Понимаешь? В детстве у меня никогда не было собственной семьи. К тому времени, когда мне исполнилось восемнадцать, я прошла через восемь приемных семей. Я никогда никому не была нужна…. кроме как по дурным причинам.

Ее голос становится немного жестче.

Меня аж передергивает, просто вообразив эти «дурные» причины. У Джоси округлое личико и не очень-то большая грудь, но в ней присуща милая невинность, которая, наверное, и привлекает к ней нездоровый интерес. Бедняжка Джоси.

— Ну, теперь ты женщина, живущая на планете, полной мужчин. Не сомневаюсь, что кое-кому здесь ты будешь нужна.

— Нифига, все они хотят тебя, — заявляет она весело. — Что ж, я не против, потому что, когда вошь сделает выбор, все это уже не будет иметь значения. Может, она присмотрится к кому-то из племени и бах! Установка безусловной любви. Тогда заживем мы вместе счастливой жизнью, и у меня наконец-то будет семья, о которой я всегда мечтала.

— И тебя не волнует, что до этого он даже не обращал на тебя внимания? — спрашиваю я изумленно. Джоси нарисовала слишком уж радужную картинку.

— Будет уже неважно, — отвечает она, зевая. — Прошлое должно оставаться в прошлом. Будущее — это все, что имеет значение.

Еще одно различие между Джоси и мной. Я до сих пор не могу забыть свое прошлое. Я не могу просто взять и забыть тот корабль и ужасный плен. Я не могу забыть те руки, покрытые галько-подобной кожей, которые прикасались ко мне и насиловали. Я знаю, что оптимизм Джоси — это тяжело доставшийся приз. Она намекнула на свое ужасно жуткое детство, и на том корабле ее тоже изнасиловали. Ту ночь Джоси проплакала, а потом убрала эти плохие воспоминания из памяти. Она не потеряла радость к жизни.

Мне бы правда очень хотелось бы быть похожей на нее. Мне хочется жить дальше, но не могу.

— Ну, я не моргнув глазом поменялась бы с тобой местами, — говорю ей. — Я была бы совсем не против иметь внутриматочную спираль.

Это означало бы абсолютную невозможность резонанса, потому что даже вошь не способна обойти контроль над рождаемостью.

— Но ведь на то, что не резонируешь ты, должна же быть какая-то причина!

— Э-э… — говорю я, разглаживая рукой свое одеяло. — Особых причин нет, разве что моему телу нет желания рожать детей. А может, ни один из этих парней не подходит мне в идеальную пару. Не знаю, мне все равно.

— Тебе правда никто не нравится из этих ребят больше всех остальных?

— Не-а.

— А как же Хассен? Он довольно милый.

— Нет, — они все отличные ребята. Они стараются изо всех сил быть милашками.

— Таушен?

— Он очень… заботливый. — Да уж, слишком заботливый. В каком-то смысле даже удушающе.

Она начинает хихикать.

— Ваза?

Я фыркаю.

— Ваза станет приударять за любой, у кого есть сиськи.

— Наверное, поэтому он и не клеялся ко мне, — рассуждает она.

Мы обе заливаемся смехом. Самое большое недовольство Джоси в том, что у нее нет большой груди. По-моему, ей это не так уж и нужно, потому что она самый милый, самый преданный человек, которого я когда-либо встречала, к тому же самый веселый. Но я ведь не парень. Не стану отрицать, что ребята ко мне липли гораздо больше, чем к бедняжке Джоси.

Горькая ирония заключается в том, что я вообще не хочу никаких ухаживаний.

— А что насчет Бека? — спрашивает она, зевая. — Разве он не пытался подарить тебе ожерелье, которое он сделал для Клэр?

— Ага, — я даже думать не хочу о том, что Бек добавился к числу моих ухажеров. Парень явно понятия не имеет, как обращаться с дамой. Бек еще и более вспыльчив, чем другие, и это меня беспокоит. Нас сбросили на планету, населенную крупными, мускулистыми мужчинами ростом в семь футов, которые к тому же лишены секса. Я всегда добра к парням, которые оставляют мне подарки, и никогда не пытаюсь выказывать кому-то предпочтительное отношение. Я держу их всех на расстоянии и никогда никого не поощряю.

Но меня беспокоит, что настанет день, когда один из них сорвется. Когда кто-то перестает спрашивать и начнет брать.

— Представь, что было бы, начни ты резонировать Беку? — спрашивает она шепотом относительно подобного скандального итога.

— Я бы все бросила и ушла, — прямо заявляю я.

Ахнув, она в своих шкурах резко вскакивает в сидячее положение.

— Ты сделала бы что?

— Тсс…, — велю я ей, потому что Джоси, когда пугается, поднимает шум. — Серьезно, Джо, успокойся и веди себя тихо!

Она укладывается обратно и замолкает на мгновение. Я слышу, как во внутренней части пещеры непрестанно капает, и чьи-то шаркающие шаги в главной пещере, за занавесом приватности, который прикрывает вход в наш общий закоулок.

— Неужели ты и правда бы ушла? — спустя мгновение снова спрашивает Джоси. — Тифф, ты это серьезно?

— Очень серьезно.

Прижимая к себе набитую шкурами подушку, я представляю себе эту жизнь. Это один из возможных сценариев, который я уже давно распланировала. У меня должен был быть запасной план. Я должна уметь жить самостоятельно, самой заботясь о себе. Джорджи и другие высказывают свои замечания относительно того, какой я трудоголик и как быстро я усваиваю все навыки, которым нас учили. Я могу развести огонь быстрее, чем остальные. Я умею в мгновение ока освежевать тушу. Я умею выкопать яму для ловушки. Я умею выдубить собственные шкуры. Я делаю все, потому что мне не хочется быть зависимой от необходимости остаться здесь.

Жить самой по себе было бы тяжело и непросто. Жить с кем-то, кого я терпеть не могу, и позволять прикасаться к себе? В десять раз тяжелее.

— Не могу поверить, что ты бы просто ушла, — шепчет Джоси, и судя по голосу, она убита горем.

Я чувствую себя виноватой. Она это плохо восприняла. Мне не стоило ничего говорить. Это был секрет, который я утаивала с тех пор, как мы приземлились, и даже то, что я здесь почти полтора года, не заставило меня передумать. Я смирилась, что мы никогда уже не сможем вернуться домой, что мне до конца своей жизни придется жить на планете, покрытой льдом, что я больше никогда не надену бикини, не пойду по магазинам и не воспользуюсь настоящим шампунем. Я примирилась со своей жизнью здесь.

Но я не стану чьей-то собственностью, которую можно использовать и когда-либо снова насиловать.

Без сомнения, ша-кхаи прекрасно относятся к своим парам. Лиз с Рáхошем ссорятся, но мне кажется, это из-за того, что им просто нравится поддевать друг друга. Аехако помешан на Кайре, Вэктал поклоняется земле, по которой Джорджи ходит, и даже пара Арианы обожает ее. Ни у одной землянки нет пары, который был бы склонен к насилию.

И все же ни одной из них не был предоставлен выбор. Но остальные не были изнасилованы инопланетянами. Только мы с Джоси. Крисси была, но она погибла при крушении. Доминик была, и из-за этого она повредилась умом. Она выбежала в снег и замерзла насмерть, потому что была в ужасе от того, что это может повторится снова. Остальные так и не смогли этого понять.

Я смогла.

Никому от меня как от пары толку не будет. Я в ужасе сжимаюсь от самой мысли о том, что кто-то ко мне прикоснется. Когда мы только попали сюда, я старалась походить на Джоси. Однажды ночью Рокан заигрывал со мной, приглашая меня в свои в шкуры. Он красив, и фигура у него что надо, и чувствовала я себя ранимой, поэтому пошла с ним. Но в тот момент, когда он прикоснулся ко мне? Я запаниковала. Я всем сказала, что это из-за его шпоры и что не знала, что с ней делать. Что тогда я подумала, что шпора какой-то прикол. Но мы даже не приблизились к этому. В тот момент он ласкал мое плечо, а мне напрочь снесло крышу, и я сбежала, крича как угорелая.

Бедный Рокан. С тех пор он даже не смотрел на меня. Я его не виню. Это я больна на всю голову.

Я слышу, как Джоси шмыгает носом.

— Ты что, плачешь? — спрашиваю я.

— Просто я… Не представляю, что буду делать, если ты уйдешь, — печально отвечает она. — Я могу выносить одиночество, потому что ты здесь, со мной, и мы держимся вместе. Но если ты уйдешь, что мне тогда делать? Я не хочу быть единственной, кто здесь осталась.

Я понимаю, что она имеет в виду. Для Джоси остаться единственной, кто полностью отверг усилия кхая, направленные на поиск подходящей для нее пары, принесло бы разрушительные последствия. Она так отчаянно хочет любви и семьи. Бедная Джоси. Мое сердце сжимается от сострадания.

— Будет уже неважно, — говорю ей легкомысленно. — Ты будешь слишком занята, рожая детишек для Высокого, Темноволосого и Возбужденного.

Она начинает хихикать, прекратив шмыгать носом.

Мне становится легче, что она больше не грустит, и я расслабляюсь в своих шкурах. Мы говорим еще немного — хотя и не о резонансе — и в конце концов Джоси снова засыпает. Я лежу без сна еще какое-то время, потому что знаю, что как только закрою глаза, сон вернется. Он всегда возвращается, но я к нему не готова. Я никогда не бываю к нему готова.

Рано или поздно мне все же придется, а пока я откладываю это настолько, насколько это возможно

* * *

Когда охранник возвращает меня в клетку, остальные смотрят на меня широко открытыми, мрачными глазами. Я чувствую, что мои губы распухли там, где он ударил меня, и все мое тело мучает саднящая боль. Особенно сильно болит у меня между ног, но больше всего болит у меня в голове, словно там что-то сломалось и восстановлению уже не подлежит, и совершенно не важно, что я привела свою одежду в порядок, чтобы казалось будто ничего не произошло.

Они бросают меня обратно в клетку, и я втискиваюсь между Крисси и Меган. Кайра смотрит на меня глазами, полными понимания о произошедшем, а Лиз обнимает Джоси, чьи плечи дрожат от безмолвных рыданий.

— Они… тебя не обижали? — шепотом спрашивает Лиз, когда охранники уходят. — Тебя долго не было.

— С ней все в порядке? — вместо того, чтобы ответить, я спрашиваю, глядя на Джоси.

Лиз качает головой, ее губы сжимаются в мрачную черту, и я понимаю, что худшее произошло. Джоси была изнасилована и, скорее всего, на глазах у всех.

— Как ты? — спрашивает Меган, взяв меня за руку.

— Я в порядке. Никто ко мне не прикасался, — я чувствую себя ужасно от того, что лгу. — Они меня усыпили и просто обследовали на одном из столов.

На лице Кайры я вижу облегчение. Она протягивает руку и сжимает мое плечо. Мы все снова замолкаем, единственный звук — это приглушенные всхлипывания Джоси, несмотря на, что она отчаянно пытается вести себя тихо. Лиз гладит ее руку, утешая ее.

Никто ко мне не прикасался, и именно так меня устраивает.

Часть 2

САЛУХ

Прислонившись к стене пещеры, я перекатываю в зубах веточку и наблюдаю, как смуглая человеческая женщина выходит из своей пещеры. Наблюдать за Ти-фа-ни стало одним из моих самых любимых времяпрепровождений с тех пор, как мы перебрались в южные пещеры, и знаю, что я не один такой. Просто я единственный, кто делает это незаметно. Околачивающийся рядом Таушен, увидев ее, тут же вскакивает на ноги. Она улыбается ему, но улыбка не достигает ее глаз. Мне так и хочется подсказать ему, что привлекать ее внимание стоит совсем не так, но помогать ему я не стану.

Ти-фа-ни моя. Она просто об этом еще не знает.

Мой кхай у меня в груди молчит, но мне все равно. Скоро он со мной согласится. Продолжая перекатывать веточку, я по-прежнему наблюдаю, как Таушен — нетерпеливее, как никогда раньше — пытается взять из ее рук корзину. Мотая головой, она что-то вежливо ему говорит, и он никнет. Когда он возвращается обратно к центральному костру, он выглядит так, словно его сурово отчитали.

Ти-фа-ни торопливо выходит наружу. Я последую за ней, но немного погодя. Нужно время, чтобы ей казалось, что она совсем одна. Моя женщина… она очень пугливая, но это не беда. Я мужчина терпеливый. Отслеживание моей женщины по сути то же самое, что отслеживание любой другой добычи — это требует от охотника большого терпения и упорства. Это значит следить за каждым движением того, кого отслеживаешь, изучать поведение. В случае с этим человеком, это значит подружиться с ней и оставить ее в покое, когда другие этого не делают. Это значит сохранять дистанцию.

Пока что. Когда мой кхай начнет ей резонировать, мне больше не придется держаться от нее на расстоянии.

Я выжидаю несколько минут, лениво ковыряясь в зубах и наблюдая, как мои соплеменники в южной пещере занимаются делами. Пара Аехако, Кайра, стоит неподалеку, укачивая на руках свой комплект. Шумное создание, которое зовут Джоси, протягивает руки к ребенку, и ее округлое человеческое личико прямо-таки излучает острую тоску. Этот человек не скрывает своих эмоций, как Ти-фа-ни. Она выражает их откровенно и ни для кого они не являются секретом. Моя мама вместе с одной из пожилых женщин коптят мясо и делают дорожные пайки, а рядом несколько охотников, готовясь отправиться на охоту, точат лезвия. С прибавлением двенадцати ртов, не считая молодняк, которые нужно кормить, пещеры теперь кажутся переполненными, и налицо необходимость охотиться, как никогда раньше.

Но у меня нет никого, ради кого охотиться. Еще нет. Я одинокий охотник, у которого нет ни собственной пещеры, ни кого кормить. Мои шкуры все еще в той же пещере, где и остальных неспаренных охотников. Скоро я отправлюсь на охоту… но сначала я увижусь со своей женщиной и сделаю все, чтобы она почувствовала себя нужной. Я отталкиваюсь от стены пещеры, подхожу к Кемли и умыкаю порцию дорожного пайка.

— Ууу, мам, вижу, ты готовишь для меня еду.

Она шлепает меня по руке, как будто я нашкодивший ребенок.

— А ну верни обратно! Тебе пора на охоту.

— Эй, но ведь я уже охочусь, — ухмыляясь ей, я повторно впиваюсь зубами в еду. — Только не на мясо.

Она закатывает глаза и просто отмахивается от меня. Моя мама желает видеть меня спаренным, я уверен в этом. За исключением моей младшей сестры Фарли, я последний, кто выселился из семейной пещеры. Оба моих брата, Пашов и Дагеш, спарились с людьми, и сейчас их домашние очаги согревают молодые комплекты.

— Больше пайков ты не получишь, сын мой. Они нужны нам для предстоящего похода.

Я проглатываю кусок, посматривая на вход в пещеру, где не так давно исчезла Ти-фа-ни. Если стану медлить слишком долго, кто-нибудь да заявится и начнет ей докучать. Лучше уж мне поспешить, однако слова моей матери разжигают мое любопытство.

— Какой еще поход?

— По словам Аехако, человеческая девушка по имени Хар-лоу своим камнерезом открыла три новые пещеры для семей. Теперь там есть достаточно места, чтобы три семьи вернулись в главные племенные пещеры. Мы с Фарли и твоим отцом возвращаемся обратно. Мне хочется жить рядом со своими другими сыновьями и их парами, пока их комплекты еще маленькие, — запрокинув голову, она смотрит на меня снизу вверх. — Мы будем очень рады, если ты вернешься обратно вместе с нами.

— Нет, пока что не могу, — я сделаю то, чего захочет Ти-фа-ни. Если она решит не переселяться обратно, тогда и я останусь.

— Из-за этих человеческих девушек? — моя мама выгибает одну из своих седых бровей. Она слишком хорошо меня знает.

Я лишь ухмыляюсь ей. Она знает, что я слежу за Ти-фа-ни, хотя я еще ей не резонирую. Я приглядываю за ней, как за девушкой, которой предназначено стать моей. Самое главное, что остается решить, — это убедить мой кхай в том, что она принадлежит мне.

Это обязательно произойдет. Я более чем уверен, что так и будет.

Я наклоняюсь вниз и умыкаю еще одну порцию, после чего спасаюсь бегством, прежде чем мама успевает дернуть меня за хвост, как напроказившего мальчишку. Ей бы сейчас сильно возражать, но когда покидаю ее, я слышу ее веселый хохот. Выйдя из главной пещеры, я ступаю в сугроб и мои сапоги погружаются в накопившийся за ночь свежий рыхлый снег. Для горького сезона снега выпало немного, но я знаю, что эти бесконечные холода сеют в людях отчаяние. Слышал, как они говорили, что снег — это нечто такое, что выпадает лишь в течении несколько коротких лун. Я фыркаю при одной мысли об этом. Просто безумие.

Ти-фа-ни проложила в сугробах глубокую дорожку, поскольку при каждом шаге ее маленькие человеческие ножки глубоко увязали в снегу, так как чаще всего она избегает пользоваться снегоступами, если только в этом нет крайней необходимости. Ушла она не так уж далеко, и я иду по ее следу, повернув к дальней стороне скалистого утеса, куда она перемещает растения и выстраивает их в ряд. Она говорит, что занимается феер-меерством, и все это наверняка пригодится в дальнейшем. Понятия не имею, правда ли это, но у людей весьма странные прихоти, такие, как поедание корнеплодов. Она трудолюбивая и очень смышленая, поэтому от ее странных поступков наверняка должна быть определенная польза.

Я вижу, как всего в нескольких минутах ходьбы от меня она встает в снегу на колени и принимается палкой рыть яму. Отсюда я вижу красивый цвет ее кожи, наподобие самых роскошных шкур животных. Ее грива необычна тем, что струится тугими спиральками, похожими на веточки сладких растений, которые растут в каменистых нишах и из которых заваривается ароматный чай. Мне, кстати, ее грива нравится. Ти-фа-ни отличается от других, тем не менее ею невозможно не любоваться, и мне нравится блеск ее синих глаз на ее маленьком человеческом личике.

Приближаясь, я окликаю ее.

— Эй, Ти-фа-ни! Это я, Салух!

Я поднимаю руку в знак приветствия, тогда она поднимает голову и смотрит на меня, приложив ладонь к глазам. Я всегда осторожен и предупреждаю о себе приветствием. Однажды я застал ее врасплох, и ее яростная реакция вызвала во мне серьезную тревогу. Мне не хочется снова ее напугать.

Она машет мне рукой.

Я направляюсь к ней и, пока иду, мысленно призываю свой кхай. «Вот наша пара, — я уговариваю его. — Видишь, какая она красавица? Какая хрупкая? Я должен ей резонировать. Я должен утвердить ее своей, чтобы оберегать ее».

«Ти-фа-ни принадлежит мне».

«Резонируй».

«Резонируй».

«Ну же, резонируй, чтоб я мог заявить на нее права».

Но, пока я подхожу к ней, мой кхай — тот еще предатель — хранит молчание. Значит, сегодня не тот день. Не беда. Это произойдет завтра, или послезавтра.

— Наслаждаешься снегом?

Скорчив рожицу, она смотрит на меня и раскачивает палкой, которой рыла снег.

— За одну ночь все замело в пух и прах, и накрыло снегом мои растения. Даже не представляю, как тут кому-то удается хоть чего-нибудь добиться!

— Ммм, — я приседаю в снегу на корточках рядом с ней и рассматриваю положение ее дел. У нее кожаная сумка, которую она положила рядом с собой, полная семян и чего-то, что похоже на навоз, а еще она копается палкой в снегу. — А чем ты занимаешься?

— Я пытаюсь посадить зйерна, — отвечает она на своем странном человеческом языке. Я выучился человеческому языку в Пещере старейшин, так что могу с ней разговаривать. Воображаемая картина, которая приходит на ум относительно этого слова, — это растения, выращенные в определенных местах в целях обеспечения пищи.

Очень интересно. Я никогда не обращал внимания на растения, за исключением, когда время от времени собирал их для одного из чаев моей матери. Я беру одно из семян и рассматриваю его, а она возвращается к работе.

— Так чего ты делаешь, когда сажаешь?

Она усаживается обратно и убирает с лица свои пружинистые кудри. Это незначительное движение изящное, и у меня начинает болеть член от необходимости утвердить ее. «Резонируй», — приказываю я своему безмолвному кхаю.

— Ну, — отвечает она. — На Зэмле у нас были феермы. Там выращивали пищу для людей, у которых не было места, чтобы выращивать ее самим. Мы могли бы выращивать собственные растения и хранить их урожай для жестокого сезона. Мне просто нужно понять, как заставить все это расти при всем этом снеге. Я имею в виду, в Норвегии и Сибири ведь все растет, и растет как полагается, понимаешь? И здесь они растут. Очевидно, что растения могут выживать в суровых условиях. Но я только и делаю, что продолжаю сажать семена, а они не растут. Так что я никак не пойму, что я делаю не так.

Она сжимает губы в твердую линию.

Я беру одну из лепешек навоза двисти, что находятся в ее сумке, и разглядываю ее. Мы используем их в качестве топлива, потому что в горах леса — это редкость.

— Так тебе, как мэтлаку, хочется пошвырять в них дерьмом?

Она взрывается смехом, и его звук настолько милый и гортанный, что рябью струится по моей коже, словно ласка.

— Да нет же! Я пытаюсь обогатить почву.

— Навозом?

— Навозом, — соглашается она. Она снова достает палку, которой рыла снег, и начинает рыть яму. — Навоз животных содержит насыщенную поо-д-питку для почвы. По крайней мере, так было на Земле. Размещаешь его вместе с семенами, и он создает благодатную почву для роста.

Она бросает в яму лепешку навоза, добавляет туда несколько семян, после чего засыпает ее смесью снега и земли.

— Понятно. — Да чего же странная идея, но у людей вообще множество странных идей. — Тебе нужна помощь? Мужчина я сильный и могу вырыть для тебя ямы.

— Такой скромник, — бормочет она, и ее губы изгибаются в едва заметную улыбку в то время, как она оглядывается и смотрит на меня.

Я совсем-совсем не скромник. Я сильный и умелый. Мое тело молодое и здоровое. Ей надо бы смотреть на меня с восхищением. Я стягиваю свою кожаную тунику и провожу рукой по груди, чтобы увидеть, заметит ли она, в какой я отличной форме.

Но она не замечает. Она роет яму.

Люди расстраивают. Но я все ровно привлеку к себе ее внимание. Она поймет, какой я умелый, здоровый, сильный охотник, и тогда ее кхай решит, что я для нее тот самый, единственный. Я отбрасываю свою тунику в сторону и становлюсь в снегу на колени, игнорируя, как он просачивается в мои кожаные леггинсы.

— Ти-фа-ни, сколько тебе нужно ям, чтобы этот сильный мужчина для тебя вырыл?

Она снова заливается хохотом.

— Давай начнем с двадцати, и с расстоянием вытянутой руки между ними.

Я начинаю копать для моей женщины. Я совсем не против этой работы. Эта работа какая-то странная, но я с большим удовольствием готов для нее ее выполнить. Создание каждой ямы означает, что я должен докопаться под слои снега, вплоть до земли и немного дальше. Я быстрее, чем она со своей палкой для рытья. Занятые делом, время у нас проходит в тишине. Я совсем не против, потому что, когда я приостанавливаюсь, дабы вытереть выступивший на лбу пот, я замечаю, что она наблюдает за мной. Я слежу за тем, чтобы продемонстрировать бицепсы, когда рою следующую. Я похож на серпоклюва, который красуется перед своей самкой, но мне плевать. Я хочу, чтобы она обратила на меня внимание.

Когда ямы вырыты, я беру пригоршни снега и растираю им лицо и грудь, смывая с себя пот. Она отводит взгляд и сосредотачивает все свое внимание на своих семенах.

— Спасибо тебе, Салух. С твоей помощью все прошло намного быстрее.

Ее слова выражают радость, но выглядит она опечаленной. Она что, переживает — так же, как я — от того, что наши кхаи хранят молчание?

— Ты не выглядишь счастливой.

Испугавшись, она поднимает на меня глаза.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Этим я хочу сказать, что твои слова очень приятны, однако твое тело говорит совершенно другое. Тут ты улыбаешься, — я наклоняюсь к ней и, искренне осмелившись рискнуть, прикасаюсь кончиком пальца к ее полным губам. — Но тут ты не улыбаешься, — я постукиваю по ее виску, указывая на ее глаза.

Ее улыбка возвращается, но она кажется скорее вынужденной.

— Меня застукали.

— Мы разве не друзья? Расскажи, что тебя тревожит.

Ради нее я хочу разобраться с этим. Хочу снова зажечь огонь в ее сияющих глазах и вернуть улыбку — искреннюю улыбку — на ее лицо.

Прикусив губу, она перебирает кожаные ремешки своей сумки, а потом бросает взгляд на меня.

— Просто я расстроена мыслью о том, что пещеры снова объединяются. Я потеряю свой урожай.

— Вранье, — немедленно заявляю я. Она мастер в том, как дурачить других, но только не меня. — Нет у тебя никакого урожая. У тебя есть навоз и семена. Тебя тревожит что-то другое.

Скорчив мне рожицу, Ти-фа-ни бросает в меня сумку.

— Ну, ты и прилипала, ты в курсе, Салух?

Она даже не догадывается о том, как сильно мне хочется к ней прилипнуть. Или о том, как мне хочется толкнуть ее в снег и накрыть ее тело своим. Но мы не спарены. Мы не резонируем. Опять же, я должен научиться быть терпеливым.

Довольно сложно быть терпеливым, когда женщина, которую хочешь, настолько близко, что могу коснуться ее нежной кожи. Когда ее запах наполняет мои ноздри и заставляет мое тело жаждать ее прикосновений. Я не чувствовал себя настолько теряющим над собой контроль с тех пор, как был еще мальчишкой и у меня впервые встал член.

— Я прилипала, как ты выразилась, но я такой потому, что я твой друг. Твои проблемы беспокоят меня.

Она немного расслабляется и легонько кивает головой, как будто принимая какое-то решение.

— Ну… хорошо, — она резко выдыхает. — Ты… заметил, как обстоят дела в пещере?

— Ты имеешь в виду, заметил ли я, что другие мужчины пытаются привлечь твое внимание? — О да, заметил. Из-за этого у меня от недовольства сводит живот, но я напоминаю себе, что это не имеет значения. Она начнет мне резонировать, и их соперничество за ее благосклонность забудется. — Трудно этого не заметить.

Ти-фа-ни кажется смущенной.

— Да-да, пожалуй, так и есть. В общем, именно это и заставляет меня нервничать. Меня это очень беспокоит.

— Беспокоит тебя? Неужели ты этим не польщена? Ты самая желанная женщина среди обеих пещер. Для мужчин вполне естественно желать привлечь твое внимание и попытаться повлиять на твой кхай.

«Пусть они попробуют, но ничего у них не выйдет. Ты — моя».

Вместо того, чтобы казаться довольной подобной лестью, у нее в глазах появляются слезы, а ее лицо приобретает горестное выражение. Всхлипывая и шмыгая носом, она вытирает щеки… и кривится лицом, когда счищает с них ледышки.

У меня сердце в груди сжимается. Скованное страхом, все мое тело напрягается. Это в правду беспокоит ее. Неужели во всем этом есть нечто такое, что куда глубже, чем просто ухаживания за ней, и по этому поводу она и заливается слезами? Меня тут же охватывает непреодолимое желание все исправить. Я лишь хочу, чтобы она улыбалась и была счастлива. Все мое тело переполняется яростью, что есть нечто, что настолько сильно ее расстраивает.

— Что случилось? — мой голос практически срывается на рычание. Я сжимаю в кулаке свой стегающийся хвост, чтобы удерживать его неподвижным. Мне не хочется дать ей понять, каким расстроенным меня делают ее слезы.

— Ну… — она прерывается и начинает тереть свои щеки, вытирая с них оставшиеся слезы. — Когда меня похитили и держали в плену вместе с остальными… кое-что произошло, — ее голос оборачивается в шепот.

Кое-что? Что еще за «кое-что»?

— Боюсь, я не понимаю.

Она тяжело сглатывает и смотрит на меня неспокойным взглядом.

— Я не хочу об этом говорить.

— Если ты не расскажешь, как тогда я смогу тебе помочь?

Если она все не расскажет, от беспокойства я сойду с ума. С моей стороны эгоистично принуждать ее, но я должен все узнать. Что это за «кое-что»? Что это за «кое-что»? Эти слова так и кружат в моем сознании.

— На том инопланетном корабле, — произносит она слова очень медленно, словно пытаясь набраться смелости, — о каких-либо ухаживаниях и речи не шло. Если мужчины хотели, чтобы женщины уделяли им свое внимание, они… просто брали, не спрашивая на то согласие, — она отводит взгляд в сторону. — Я очень боюсь, что это может повторится.

У меня голова едва не взрывается от осознания происшедшего. На меня накатывает волна ярости и возмущения. Мужчины прикасались к ней? Мужчины прикасались к моей паре? К моей женщине? Они прикасались к ней без ее согласия? Даже Бек, самый несговорчивый и упрямый из мужчин, никогда не прикасался к Клэр без ее согласия. Так не принято.

Это неправильно

Я в недоумении. Впервые в моей жизни у меня нет ответов. У меня нет приемлемого решения. У меня просто нет слов. Я переполнен беспомощной яростью и гневом.

Кто-то прикасался к моей женщине и довел ее до слез. Кто-то взял ее силой.

Желание убивать голыми руками никогда прежде во мне не было столь сильным. Желчь просачивается мне в горло, и я чувствую, как меня наполняет потребность расправиться с теми, кто к ней прикасался. Заставить их страдать, испытывая страшные муки.

— Никто здесь на такое не способен, — заявляю я хриплым голосом.

Я сжимаю в кулаке хвост настолько сильно, что я удивлен, что кости еще не переломились. Меня это не волнует. Я на волоске от того, чтобы потерять над собой контроль.

— Знаю, — говорит она тихо. — Но я не в силах преодолеть страх, что такое все же произойдет.

Она опускает взгляд на свои руки, сложенные у нее на коленях.

Я наклоняюсь к ней и сжимаю ее ладошки в своих — и мне ненавистно, что она вздрагивает. Теперь я все понимаю, но все же от этого легче не становится. Я понимаю, почему она так пугается, когда застаешь ее врасплох. Понимаю, почему она держит всех на расстоянии.

— Ти-фа-ни, ты должна победить свои страхи. Ты не можешь жить в страхе и дальше, — я держу ее мягкие, холодные ручки в своих руках. — Хочешь, чтобы я прогнал остальных?

— Что? Да нет, не стоит. Проблема во мне, а не в них. Они просто пытаются быть милыми, — она смотрит на меня взглядом, полным боли. — Мне не хочется показаться грубой или нанести им обиду. Я знаю, как сильно они хотят обрести пару. Но… сомневаюсь, что ею смогу стать я.

«Потому что ты моя», — хочется мне сказать, но не могу. Не сейчас. Не после того, в чем она призналась. Расскажи я ей о своих истинных чувствах, она стала бы бояться меня так же, как и всех остальных. К тому же, она не может по-настоящему принадлежать мне до тех пор, пока мы не резонируем. Именно так обстоят дела.

— Придет день, и ты начнешь резонировать, — говорю я ей. — Это решит все проблемы.

Вместо того, чтобы испытывать облегчение, кажется, что она в ужасе от самой мысли об этом.

— И что тогда, если я начну?

— Тогда твоя пара утвердит тебя своей.

Ее лицо бледнеет.

— Я не хочу этого, — она вытаскивает свои руки из моих. — Это тоже меня пугает.

Чувствуя себя совершенно беспомощным, я, сидя на корточках, откидываюсь назад и изучаю ее. Ее страх мне понятен, но ничего хорошего он не сулит. Резонанс точно произойдет, хочет она того или нет, и одна только мысль о том, что Ти-фа-ни испытывает ужас в то время, как я пытаюсь прикоснуться к ней — поскольку она будет резонировать именно мне — довольно скверная.

— Ты должна быть сильной и преодолеть все свои страхи.

С задумчивым выражением лица она медленно кивает головой. Ее взгляд сосредоточен на мне, и она облизывает губы.

— Тебя, Салух, я не боюсь. Мы ведь друзья. Ты не волочишься за мной и не путаешься постоянно у меня под ногами.

— Так и есть, — соглашаюсь я, хотя мне не по себе от того, к чему она клонит. То, что я вел себя тактично, еще не означает, что хочу, чтобы она ошибалась в моих намерениях. Я хочу Ти-фа-ни себе в пару. Я хочу ей резонировать больше, чем что-либо в этой жизни.

— Ты… не попрактикуешься со мной? — ее глаза широко раскрыты. — Чтобы я больше не боялась?

Совершенно ошеломленный, я опрокидываюсь назад, в снег, прямо на задницу.

То, что она мне предлагает… невозможно подобрать слова, чтобы описать, как меня раздирают внутренние противоречия. Это именно то, чего я желаю больше всего на свете — прикоснуться к ней. Ласкать ее и утвердить ее как свою. Но… она боится прикосновений мужчины. А что, если она возненавидит мои? От самой мысли о подобном меня выворачивает наизнанку.

Но тут закрадывается другая, более мрачная мысль. Она мне не резонирует. А что, если я возьму ее к себе в шкуры и научу ее получать удовольствие… а потом ей придется уйти к другому? А что, если она начнет резонировать Хассену, или Беку, или любому другому из охотников, уделяющих ей внимание?

Я имел бы в своих объятьях величайший из даров… только чтобы потом его безжалостно вырвали из моих рук навсегда.

Обладать ею, а потом потерять, — это для меня сродни смертного приговора.

И все же… как я могу ей отказать? Она смотрит на меня, и в ее глазах столько печали и беспокойства. Она не хочет моих прикосновений, но и другого выбора она не видит.

Я никогда ни с кем не был в шкурах. А что, если… если я сделаю что-то не так? А что, если я не доставлю ей удовольствия и сделаю все только хуже? Резонанс гарантирует, что мужчины и женщины наслаждаются спариванием, однако между нами резонанса нет. В шкурах у меня совершенно нет опыта.

Я не в состоянии думать. Чересчур много пищи для размышлений. Я встаю на ноги.

— Я должен все обдумать.

А поскольку я совершенно себе не доверяю, я разворачиваюсь и ухожу.

Часть 3

ТИФФАНИ

Ну… все закончилось полным провалом.

Я смотрю, как Салух уходит, направляясь обратно в пещеру племени. Своей внезапной реакцией он застал меня врасплох, поскольку думала, мы друзья. Я доверяю Салуху больше, чем кому-либо другому в племени, потому что он всегда так чертовски славно ко мне относился. С ним приятно общаться, он нетребователен и всегда готов прийти на помощь с очередным моим ремесленным замыслом, каким бы странным он ни был. Он не давит на меня, как Ваза, и ненавязчив, как Таушен. Он не настаивает, как Хассен на том, чтобы я выбрала себе пару.

Мне нравится Салух.

Возможно именно поэтому его реакция, оказавшаяся чем-то иным, нежели «О, да, давай целоваться», ранит меня до глубины души. Когда просила его об этом, я чувствовала себя в безопасности. Говорить с ним о наболевшем было чудесно, мне становилось… легче. А теперь я чувствую себя такой дурой. Я поставила его в неловкое положение и боюсь, что потеряла нашу дружбу. Как мне теперь жить в одной и той же пещере, что и этот парень, видеться с ним изо дня в день, зная, что между нами произошло?

Нечего сказать, молодец, Тифф. Ты только что из безнадежной ситуации попала в еще более худшую.

Я кладу инструменты для копания обратно в сумку и вытираю руки снегом. Ну… мне казалось, что Салух примет мое предложение. Чтобы выкопать для меня ямы, парень разделся, и я должна признать, что, хотя я и стараюсь не думать о ша-кхаях в сексуальном плане, я, безусловно, заметила, как двигались его плечи и как стекал пот по его рельефно-синему животу. На то, как колыхались его волосы, словно черный занавес, когда он наклонялся. Я обратила внимание на изгибы его больших рогов и на то, как его леггинсы облегали широкие мускулистые бедра. Я определенно заметила его глаза и достойную силу его суровых надбровных дуг. Он чертовски красив — все ша-кхаи такие — но в Салухе есть некая мощная сила, которая взывает ко мне. Он из тех, кто никогда и ничего не делает наполовину.

Ну что ж… Пожалуй, мне не следует зацикливаться на том, что он отверг меня. Это так больно, но может это и к лучшему. Быть может, «победить» свои страхи сейчас не самое лучшее решение. Пусть они останутся еще немного, и надеюсь, что со временем эти кошмары утихнут, и я смогу, не теряя самообладания, вынести саму мысль о том, что кто-то прикоснется ко мне.

Время лечит все раны, и все остальное. Всему свое время, и я буду в порядке.

Я убираю небольшой участок, который обозначила своим «полем», после чего возвращаюсь обратно в пещеры. Там столько всего еще предстоит сделать. В дубильной пещере у меня отмачиваются шкуры, как учил меня Кэшрем. Есть запасы еды, которые нужно приготовить, и одежда, которую нужно сшить, и хочу снова попробовать вычесывать шерсть, если в конце дня останется достаточно света. Работа — это здорово. Работа держит мой мозг занятым, и у меня нет времени думать о другом.

Но в тот же миг, когда оказываюсь внутри, я начинаю выходить из себя. На пороге моей пещеры свежая добыча. Два прыгуна. Кто-то ради меня ходил на охоту. Скорее всего, Хассен. Как-то я упомянула о том, что мне нравится, какое у маленьких прыгунов вкусное и нежное мясо, и теперь, видимо, я буду получать их каждый день. М-да. А поскольку это мясо, я считаю, что его нельзя растрачивать понапрасну. Я поднимаю маленьких крысоподобных зверьков за их хохлатые хвостики и несу их готовить. Вдруг Джоси захочется тушеного мяса. В пещере ее нет, следовательно, она наверняка помогает Кайре с ее новорожденной дочкой. Я усаживаюсь, подтягиваю любимый камень для свежевания дичи и приступаю к готовке зверушек для ужина.

— Ти-фа-ни? — раздался голос со стороны входа пещеру.

Меня мысленно передергивает.

— Да?

— Я выкопал несколько корнеплодов, которые тебе так нравятся. — В дверном проеме маячит Таушен, и я мысленно проклинаю себя за то, что не затянула занавес приватности. Он протягивает мне их, словно трофеи. — Мне их почистить и приготовить для тебя?

Я улыбаюсь ему вежливой улыбкой. Он еще молод и не так уж часто ошивался возле свободных девушек. Я все время напоминаю себе об этом.

— Спасибо тебе, Таушен, но я неплохо справляюсь с корнеплодами.

Его лицо приобретает подавленное выражение, а потом, мгновение спустя, вдруг оживляется.

— Помочь тебе очистить их?

— Я справлюсь, честно. — Своим маленьким костяным ножом я показываю на выход, в сторону центральной пещеры. — Может поглядишь, не нужны ли они Кайре? У нее новорожденный комплект, и она наверняка была бы рада, если кто-то принес бы ей чего-нибудь съестное.

Если об этом задуматься, то я, наверное, отнесу ей в пещеру хотя бы тушеного мяса, что собираюсь приготовить. У меня еще остались остатки от вчерашнего ужина.

Таушен выглядит разочарованным.

— Ты точно их не хочешь?

Если я их приму, лишь обнадежу его. Опять же, я приняла дичь Хассена, так что будет от этих несколько корнеплодов?

— Ну как же, давай их сюда.

Он бросается вперед и протягивает мне корнеплоды. Однако, вместо того, чтобы уйти после того, как я его поблагодарила, он усаживается рядом со мной и, вися у меня над душой, наблюдает, как я сдираю шкурки с крошечных прыгунов. Я стискиваю зубы.

— Тафнии? — голос Вазы разносится по пещере, извещая меня и всех вокруг о его намерениях. — Выйди и посмотри, какой прекрасный двисти мы с Беком поймали для тебя.

Боже милостивый. Я должна убраться от сюда.

* * *

Той ночью, лежа в шкурах, я обдумываю план своего побега.

Мне нужно на какое-то время сбежать. Мужчины буквально душат меня своим вниманием. То, что изначально начиналось как чуткость и забота, превратилось в испытание на выносливость. Я больше не могу этого выносить. Весь день мужчины кружили вокруг меня. Весь день они сводили меня с ума своим вниманием, пока я уже была готова закричать. Или плакать. Или и то, и другое. И сколько бы раз я вежливо не предлагала им обратить свое внимание на другого человека, на это не обращали внимания. Я понятия не имею, хотят ли они меня вообще, или просто не хотят, чтобы меня заполучил кто-нибудь из других охотников.

Чувствую себя ярмарочным призом.

Стремление удрать отсюда во мне очень сильное, хоть я и понимаю, что трусливо так поступать. Слишком неподходящее сейчас время для побега. У Кайры родился малыш и она нуждается в помощи, мои шкуры должны вымачиваться еще несколько дней, и я только что посадила семена. Но мне не вынести еще один день, вроде сегодняшнего. Я с ума сойду.

— Джоси, — шепчу я и переворачиваюсь в шкурах, лицом к ее стороне пещеры. У меня такое странное ощущение одиночества, что тут только мы вдвоем. В свое время в этой пещере жило много человеческих девушек, укладывающихся штабелями, и это напоминало больше пижамную вечеринку, чем что-либо еще. Теперь мы остались лишь вдвоем, и оттого мне очень грустно. — Джо, просыпайся.

Всхрапнув, она переворачивается в постели.

— Ммм… чего тебе?

— Ну… — я облизываю свои пересохшие губы. — Я вроде решила уйти отсюда.

Джоси мгновенно вскакивает в своей постели.

— Нет, Тифф, ты не можешь. Не бросай меня тут одну!

— Ты же не одна, — говорю я, усаживаясь. — У тебя тут целая пещера, полная народу…

— И один человек, которого отвергают! — в тусклом свете, исходящем от углей костра, я вижу расстроенное выражение ее кукольного личика. — Что такого стряслось, что вынуждает тебя отсюда сбежать? Почему именно сейчас?

— Ты же видела, как они сегодня себя вели! Все в пещере видели. — В полном расстройстве я потираю лоб. — Джоси, мне больше не вынести такого их внимания. Они меня с ума сводят.

— Так пошли их всех на хрен!

Такое чувство, будто у меня рот залит клеем. Самое простое решение, и все же… я чувствую, что не в силах этого сделать. А что, если я это сделаю, и кто-то из них взбесится? Меня пробирает страх, что кто-то из них попытается «переубедить» меня силой. Буквально на днях Ваза пошутил, что ему следует меня похитить на время, пока я не начну ему резонировать. Ему казалось это забавным.

Мне казалось это страшным до ужаса.

— Джоси, я не могу им такое сказать. Будет лучше, если я все-таки уйду. Они забудут про меня и сосредоточат свое внимание на кого-нибудь другого.

— Что ты собираешься делать? — судя по голосу, она убита горем.

— Думаю устроиться в какой-нибудь другой пещере. Буду охотиться для себя, шить себе одежду и тому подобное. Я справлюсь.

— Ты окажешься совершенно одна, — всхлипывает она. — А что будешь делать, когда они заявятся за тобой? Ты же сама знаешь, что так и будет.

Меня словно порализовывает, потому что мне никогда даже в голову не приходило, что кто-то придет за мной. В тот самый момент, когда она это говорит, я понимаю, что она права. С их точки зрения, я самая желанная женщина. Они так просто меня не отпустят. Кто-нибудь выследит меня.

А ведь я буду совсем одна. Сама мысль об этом вызывает у меня тошноту. Мне на ум приходит Ваза и его остроумное замечание о том, чтобы оказаться со мной наедине. Я снова чувствую себя загнанной в ловушке.

— Я не знаю, что делать, Джоси.

— Позволь мне все исправить. Не уходи, хорошо? Дай мне шанс все уладить.

— Каким образом? — спрашиваю я устало.

— Что-нибудь да придумаю, чтобы занять их. Только дай мне шанс, ладно?

Но разве у меня есть выбор? Кивнув головой, совсем расстроившись, я ложусь обратно в шкуры.

* * *

Когда я просыпаюсь, в пещере царит тишина. Джоси в ее шкурах уже нет. Я одеваюсь и выглядываю из-за занавеса приватности, что узнать, что происходит снаружи. Никто из ухажеров у порога круги не наматывает. Никакая свежая дичь меня не поджидает. Никаких подарков в надежде на благосклонность на пороге не оставлено. Это… обнадеживающее изменение. Чувствую себя так, словно снова могу дышать. Понятие не имею, что Джоси сделала, но в ней дремлет нераскрытый гений.

Я выхожу из пещеры, вокруг много людей, однако моих ухажеров нигде не видно. Салух, расположившись неподалеку, точит острие копья. Кивнув головой в знак приветствия, он наблюдает за мной в то время, как я направляюсь к центральному огню. Джоси расположилась там вместе с Кайрой. Я сажусь рядом с Джоси и хватаю ее за руку, поразив ее.

— Что ты сделала и как мне тебя отблагодарить?

Она начинает смеяться.

— Не уверена, будешь ли ты так счастлива, как только услышишь, что я им сказала.

Малышка начинает беспокойно суетится, и Джоси возвращает ее Кайре. Новоиспеченная мамочка дергает за шнурки на горловине своей туники и, раскрыв ее, ловко пододвигает девочку к груди. Кайра выглядит такой умиротворенной и довольной, а на лице Джоси легко разглядеть тоску.

Я подталкиваю Джоси коленом.

— Так что ты им сказала? — спрашиваю я.

— Ну, я пыталась придумать способ заставить их перестать тебя доставать, не задевая при этом их чувств. Так что, когда я проснулась… я сообщила им о конкурсе «Мисс Америка».

Что?

Должно быть, мое замешательство отражается у меня на лице.

— Состязание, — заявляет она. — Они будут состязаться друг с другом, чтобы показать тебе, кто из них самый сильный и умелый. В данный момент они соревнуются, чтобы выяснить, кто сможет завалить снежную кошку с самой красивой шкурой, поскольку их нам не хватает.

Снежные кошки такие нежные и идеально подходят для детских одеял. Я смотрю на Кай, маленькую дочку Кайры, и понимаю, что это наверняка и есть то, что вдохновило на это конкретное состязание.

— А как насчет завтра?

— А завтрашний день весь будет посвящен тому, чтобы узнать, кто быстрее всех наполнит корзины кусками навоза. — Она торжественно кивает головой и что-то вытаскивает из кармана. Это ярко-красное семечко, разукрашенное и высушенное, скорее всего, оставшегося с праздников. — У меня сохранена целая куча, ведь они такие красивые, а теперь каждый день, когда кто-то выиграет, будет получать по одной. Выполнение каждой задачи заставит их напряженно трудиться, пополнять пещеру запасами, и они перестанут тебя доставать.

Я хватаю Джоси за руку.

— По-моему, ты просто гений… вот только мне интересно, что они после всего этого в итоге выиграют?

Ибо мой разум, охваченный ужасом, ни на чем другом сосредоточиться не в силах.

— Ой. Я что, так и не сказала? Через пару недель мы с тобой отправляемся в пещеру Старейшин на языковую «загрузку», а они соревнуются за честь сопровождать нас. Это значит провести много времени вдвоем с тобой. — Она слегка надувает губы. — Это было единственное, что пришло мне в голову им предложить, кроме как выдать тебя замуж за победителя. Проблема в том, что приз должен быть достойным этого состязания.

Несколько дней с всего лишь одним упорным ухажером вместо их всех? В этом я только за. Я крепко сжимаю ее руку.

— Джоси, огромное тебе спасибо.

Чувствую себя так, словно могу дышать. Это просто замечательно. Они будут пропадать днями напролет, и я смогу расслабиться.

— Джоси, меня удивляет, как тебе удалось убедить их на это согласиться, — бормочет Кайра.

Она шевелит бровями.

— Я подошла к каждому из них и обыграла все как старый земной обычай… а ведь так оно есть. Ну, в некотором роде. И я сказала каждому из них, что другие решили в этом участвовать, и, если уж на то пошло, то это может оказать благоприятное влияние… — она разводит руками.

— Ничего из этого я не слышала, — бормочет Кайра. — Аехако не понравится, что их обманывают. Боюсь, он слишком хорошо понимает их точку зрения.

Я совсем не горю желанием выслушивать ее тихий упрек. Ее пара Аехако — славный парень, а еще он временный лидер Южной пещеры и очень серьезно относится к своей работе. Кроме того, мне на ум приходят все те месяцы, когда он бегал за Кайрой. Да уж, из него не получился бы болельщик липовых состязаний.

— Тогда ты без сомнения ничего из этого не слышала, — хитро улыбаясь, заявляет Джоси. — Кроме того, какой от этого вред? Они согласились добровольно, по собственной воле. Пещере это пригодится — и не говори мне, что они не проводят слишком много времени, слоняясь без дела и выслеживая Тифф, хотя могли бы охотиться.

Кайра лишь качает головой.

— И не то, чтобы они не получили бы приз. Нам с Тифф нужно сходить получить языковую «загрузку». И нам нужно сопровождение. На мой взгляд, это выгодно для всех нас.

Взгляд Джоси возвращается ко мне, ожидая моего одобрения.

Она все это сделала для меня. Как же мне не быть благодарной? Я наклоняюсь и обнимаю свою подружку.

— Джоси, ты помогла мне не сойти с ума.

Она похлопывает меня по спине в то время, как обнимает меня.

— Просто предоставь все это мне. Буду занимать их столько, что в течении следующих несколько недель ты не часто увидишь их лица. Да и вообще, неизбежная часть состязания в том, что они общаются с твоим посредником, а не с тобой.

Отстраняясь, она подмигивает.

Боженьки, Джоси продумала все. Она потрясающая. Либо это самая безумное, о чем мне доводилось услышать, либо самое умное.

Часть 4

САЛУХ

Я не приглашен принять участие в состязании за внимание Ти-фа-ни. Я этим раздосадован, особенно когда Ти-фа-ни выглядит такой довольной, услышав, что остальные ушли на охоту, чтобы продемонстрировать, на что они способны. Это то, чего хотят некоторые из человеческих женщин? Ревность сводит мне живот, но я напоминаю себе, что все игры не имеют значения, когда возникает резонанс.

А Ти-фа-ни будет резонировать именно мне.

Я напоминаю своему кхаю об этом снова и снова в то время, как объект моего внимания ходит по пещере с легкой улыбкой на лице. Она выглядит такой счастливой. Меня радует, что страдания, таящиеся в ее глазах, исчезли на несколько коротких часов, но меня совсем не радует, что ее ухажеры сражаются за нее, а я даже не включен. Она моя, и мою ревность трудно объяснить.

Мне вспоминается ее вчерашнее предложение — спариваться с ней без вовлечения кхая. Чтобы «попрактиковаться». Это противоречит всему, что я когда-либо желал для себя… но зачем мне хотеть большего, нежели Ти-фа-ни в моих шкурах и отдавшуюся мне? Я размышляю над этим, и с завистью, грызущей меня изнутри, я по-собственнически наблюдаю за ней, когда она достает корзину и выходит из пещеры.

Я следую за ней. Мы обсудим ее предложение наедине.

Она идет коротким путем, придерживаясь стен утеса, а потом приостанавливается перед пещерой для выделки шкур, чтобы зажечь сальную свечу, закрепленную на костяном блюдце. Когда она, пригнув голову, входит в маленькую дубильню, я иду дальше.

— Эй, Ти-фа-ни! — окликаю я ее за секунду до того, как войти в пещеру.

Увидев меня, она выглядит удивленной. В мерцающем пламени свечи она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, а потом ставит свечу на один из скалистых выступов.

— Как ты себя сегодня чувствуешь?

Она подбирает большую кость — скорее всего, са-кохчка — и начинает перемешивать чан с застоявшейся водой, мочой и шкурами, расположенный в центре пещеры.

Я приседаю на корточки, как обычно делаю, когда расслабляюсь, но из-за этого я нахожусь слишком близко к этой выгребной яме, что в самом центре пещеры, и я быстро встаю, так как у меня жжет глаза. Она заразилась тем же хобби, что и Кэшрем, вот только вонь, исходящая от воды с мочой и травами, нестерпима и просто валит с ног. Кашляя, я отступаю назад, чтобы подышать свежим воздухом.

— Ну что, полегчало? — поддразнивает она, и я слышу ее гортанный смех, эхом разносящийся в маленькой пещере. — В следующий раз не суйся носом так близко.

— Воняет невыносимо.

— Но кожа станет очень мягкой, — говорит она жизнерадостным голосом. В нем ощущается та счастливая нотка, которую я не слышал уже много дней.

— Там шкуры? — прямо как та жижа, которую я как-то видел, когда мертвый серпоклюв свалился прямо в пруд и там сгнил.

— Шкуры двисти, — говорит она мне. — Я соскребла c них шерсть и теперь обрабатываю. Если у меня получится, на двести будет большой спрос.

Я не совсем понимаю смысл ее слов.

— Мы и так поедаем немало двисти. Зачем нам спрос на них?

— Просто констатирую факт. И мне бы хотелось, чтобы мы вообще не ели двисти. — Выражение ее лица становится каким-то отсутствующим. — У меня в детстве был пони, и он был очень лохматым. Они немного напоминают мне его. Из-за этого есть это мясо мне тяжело.

Поу-нии. Я сохраняю это в своей памяти.

— Нуу… тогда постараюсь больше охотиться на снежных кошек.

Она улыбается.

— Что привело тебя сюда? Чего не на охоте?

— Мне надо с тобой поговорить, — отвечаю я ей, вытирая свои все еще слезящиеся глаза. — О твоем предложении.

Ее неувядающая улыбка исчезает с ее лица.

— Вот как? — она пытается выглядеть непринужденно, но я вижу волнение на ее лице. — И что ты решил?

— Пока я еще ничего не решил.

— Понятно.

— Хочу объяснить, почему мне понадобилось все как следует обдумать.

Она размешивает костью жидкое месиво в углублении пещеры.

— Салух, мы же с тобой друзья. И тебе нет нужды передо мной объясняться.

— Я хочу принять твое предложение, — заявляю я ей без обиняков. Когда она удивленно поднимает на меня глаза, я продолжаю. — Однако кое-что все же вынуждает меня колебаться.

Задумавшись, она молчит, разглядывая меня.

— Это по-честному. А что ты имеешь в виду под этим «кое-чем»?

— Я ждал резонанса. Мне хотелось разделить мой первый раз со своей парой.

— Ооо, — выражение ее личика смягчается. — Это… это так мило, Салух. Я все понимаю.

При свете свечи она так красива, ее глаза ярко сверкают, а волосы словно облаком окружают ее лицо. Я не говорю ей, что именно с ней я мечтаю о резонансе. Ти-фа-ни очень пуглива.

— Несмотря на это, твое предложение достойно внимания. Мне не хотелось бы встретить свою пару невежественным глупцом.

— Ты не должен передо мной оправдываться, я серьезно. Это было всего лишь предложение.

— Я по-прежнему обдумываю такую возможность. — Я смотрю на нее, представляя ее тело под моим. Моя рука запущена в ее кудрявые волосы, мои пальцы ласкают эту ее странно гладкую человеческую кожу. И вдруг в моем воображении предстает картина, как она съеживается, отворачиваясь от моего прикосновения. Даже сама мысль об этом отвратительна. — Мне нужно узнать побольше. В чем именно мы будем практиковаться?

— О, ну…, — ее губы образовывают маленькое, пухленькое «О». — Я… я должна признать, что все до конца еще не продумала. Ну, мы могли бы потренироваться в поцелуях.

Спаривание устами, которое так любят люди? Мой член тут же твердеет, и вся моя выдержка уходит на то, чтобы не излиться на пол, прямо перед моей будущей парой от одной мысли о том, что, накрывав ее рот своим, я трахаю ее своим языком.

— Ша-кхаи не целуются.

— Но возможно, тебе захочется научиться, — произносит она и, отвернувшись, перемешивает свое месиво в очередной раз. — Вдруг ты создашь пару с человеком?

Неужели ей нравится подобная мысль? Из человеческих девушек остались лишь Джоси и Ти-фа-ни. Так неужели она говорит о себе?

— Тогда мне хотелось бы угодить ей.

— Конечно, речь идет о куда большем, чем поцелуи. Есть еще… прикосновения. И ласки, — прикусив губу, она вздрагивает. — Мне… надо бы попрактиковаться во всем этом.

Ее лицо отвернуто, взгляд отведен, но по ее сгорбленным плечам сразу видно, что она вернулась в то ужасное место. Все мое тело напрягается от желания утешить ее, но я знаю, что моим прикосновениям не будут рады. А это, вместе с ее съеживанием, и есть мой самый большой страх — что если Ти-фа-ни возненавидит мои прикосновения, потому что другие воспользовались ею? Мысль об этом просто убивает меня.

— Я все еще не решил, — рявкнув ей, я штурмом вылетаю из пещеры. Мне надо срочно уйти, пока она не испугалась еще больше, иначе моя потребность обнять ее и утешить станет непреодолимой.

Я не знаю, что мне делать. Мне нужен совет. Аехако отправился на охоту, а многие другие самцы никогда не имели свою пару. Есть Химало, но вряд ли он делает счастливой свою пару Айшу. Он не тот, к которому стоит обращаться за советом.

Однако есть кое-кто, кто приходит на ум.

* * *

Когда я просыпаюсь на следующее утро, Таушен хвастается Хэйдену.

— На сегодня я уже выиграл два красных семечка, и никому больше не удалось выиграть хотя бы одно. — Он с гордостью сует их под нос угрюмому охотнику. — Я получу время побыть наедине с Ти-фа-ни, и тогда она начнет мне резонировать!

Взбесившись, я вылезаю из своих шкур. Даже после того, как я снаружи облегчаюсь и на завтрак разделываюсь с куском вчерашнего копченого мяса, я все еще сержусь. Я должен отправиться на охоту. Поймать какую-нибудь дичь. Собраться с мыслями и прояснить голову от переживаний о Ти-фа-ни и самцах, которые без конца ее обхаживают. Да плевать, что они бегают за ней. Она будет резонировать мне. Она станет моей парой, и все их глупые семечки не будут иметь никакого значения.

Я возвращаюсь в пещеру, чтобы забрать копье и вижу Таушена, зашедшего взять сети. Он улыбается мне.

— Ухожу, чтобы поймать в реке самую крупную кес-рыбу! Пожелай мне удачи, чтобы я вернулся домой с третьим семечком.

Я прищуриваю глаза. Мне вовсе не хочется, чтобы ему улыбнулась удача. Но он в хорошем настроении и в предвкушении успеха и, не обращая внимания на мое молчание, направляется на сбор с остальными на их дневное состязание.

Хэйден смотрит на меня, скривив губы.

— А ты что не присоединяешься к их забавам, чтобы выиграть расположение самок?

Я качаю головой.

— У меня есть чем заняться.

— Ты прохлаждаешься без дела, — говорит он, куском кожи более жестко затягивая наконечник копья, после чего поднимается на ноги. — Тут много ртов, которых нужно прокормить, и с каждым днем их все больше. Мы не можем тратить время на то, чтобы все в этой пещере размазывали сопли и хандрили из-за того, нравятся ли они самкам или нет.

Так вот, значит, чем я занимаюсь? Я смотрю на Хэйдена, присевшего, чтоб завязать ремни на сапогах. Мы с ним мыслим одинаково: ухаживание — это ничто иное, как глупость, потому что резонанс — это единственное, что имеет значение. Но мне было предложено невероятное искушение, и я не знаю, достаточно ли я силен, чтобы продержаться до тех пор, пока мой кхай настигнет мое сердце.

— На кого ты сегодня охотишься? — спрашиваю я его. Я составлю компанию Хэйдену и обсужу свою проблему с ним. Хэйден уже пережил зов резонанса. В прошлом у него была самка. Он более сведущ. — На снежных кошек? Пернатых зверей?

— Двисти.

Я корчу лицо.

— Многовато двисти.

Мне вспоминаются слова Ти-фа-ни. Ей нравятся эти животные, и она не обрадуется услышав, что я охочусь на них.

— Много мяса. Минимальные усилия. — Он выпрямляется в полный рост. — Ну, ты идешь?

Кивнув головой, я беру свои копья. Он прав. Тут много ртов, которых нужно прокормить, и при таком большом количестве беременных самок все охотники чувствуют безотлагательную необходимость наполнить кладовки, дабы подготовиться к началу нового жестокого сезона. Последний вымел под чистую все хранившиеся продовольственные запасы, и с приближающимся изменением погоды детенышей будет больше, чем когда-либо прежде. Никто не должен страдать от голода. На двисти приходится охотиться, не смотря на то, какими красивыми они Ти-фа-ни кажутся. Она отличается практичностью. Она отнесется к этому с пониманием.

Мы с Хэйденом выходим из пещер и перебираемся в следующую долину, прежде чем замечаем следы. Двисти своими копытами на снегу оставляют характерные следы, по которым их легко выследить. Хэйден молчит, общаясь кивком головы и указывая пальцем, в каком направлении нам следует двигаться дальше. Я позволю ему вести нас, так как моя голова все еще полна мыслями о Ти-фа-ни и самцах, которые хотят заявить на нее свои права. Если я присоединюсь к их соперничеству, дальше-то что? А что если кто-нибудь другой победит меня лишь по счастливой случайности? В охоте я более умелый, чем Таушен, однако Хассен очень способный следопыт и он очень сильный. Ваза в силу своего возраста обладает многими знаниями. А Бек? Бек настолько упрям, что похож на клыкастого, который, вцепившись во что-то своими зубами, никогда не сдастся — не отдаст.

Сама мысль о том, чтобы из-за Ти-фа-ни состязаться с членами собственного племени, меня бесит. Сегодня… меня переполняет раздражение. Охота пойдет мне на пользу.

Мы выслеживаем ближайшее стадо и приближаемся. Пока мы обходим двисти широким кругом, ветер меняет направление, и, учуяв наш запах, они начинают нервничать. Хэйден окидывает меня возмущенным взглядом, будто каким-то образом в этом виноват я. Как только мы наступаем, они разбегаются в разные стороны, и я промахиваюсь, мое копье приземляется далеко от цели. Хэйден сбивает жирного двисти, а остальное стадо спасается бегством за следующий холм.

— Дерьмово охотишься, — высказывается Хэйден, пока мы пробираемся сквозь снег, чтобы забрать свое оружие. — Ты прицелился еще хуже, чем мэтлаки.

Так оно и было. Меня по-прежнему отвлекают мысли о Ти-фа-ни. Я вырываю копье из земли.

— Хэйден, у меня проблема.

— Я заметил. Тебе не помешало бы поработать над меткостью. — Он выдергивает копье из двисти, затем наклоняется, чтобы перерезать горло и слить кровь.

Я взрываюсь смехом.

— Если б только это была проблемой, что беспокоит меня.

— Тебя это должно беспокоить, — угрюмо указывает он.

— Я беспокоюсь о своей паре.

— Что? — он резко поднимает голову, отрываясь от резания и, прищурившись, смотрит на меня. — Неужто ты резонируешь?

— Еще нет. Но буду.

Фыркнув, он возвращается к дичи.

— Глупость какая-то.

Я сжимаю ладонь в кулак и держу его над своим сердцем.

— Я знаю, что Ти-фа-ни моя. Я это чувствую своей душой. Просто нужно подождать отклик моего кхая.

— Ну, раз ты так утверждаешь… — голос Хэйдена насыщен неверием, покуда он вспарывает живот у зверя и начинает удалять потроха. Как только он закончит обрабатывать тушу, он привяжет ее к своему копью и отнесет в пещеру, чтобы остальные ею насытились, а потом он вернется обратно, чтобы проверить свои ловушки. Хэйден охотится без устали, оставаясь там дольше, чем любой другой из племени. По-моему, это отчасти из-за того, что так он спасается от своих собственных мыслей.

— Да, утверждаю.

— Тогда в чем проблема? Я понятия не имею, как заставить кхая напевать.

Я опираюсь на свое копье.

— Ти-фа-ни… тяжело пострадала. Она не хочет, чтобы самцы к ней прикасались.

Он озадаченно смотрит на меня, и я разъясняю произошедшее настолько, насколько могу все объяснить. Что те, кто привезли ее сюда, спаривались с ней без ее согласия, а также о том, что остальные ее пугают. Что она хочет попрактиковаться со мной в шкурах. Все это время Хэйден хмурит брови, до тех пор, пока его хмурое лицо не впивается в меня со всей свирепостью.

— Та самая самка, которую ты хочешь, приглашает тебя к себе в шкуры, а ты тратишь день на меня, да еще и поскуливаешь?

Он не понимает, из-за чего я так переживаю.

— Я хранил себя до резонанса. Я хотел, чтобы она понимала, что она станет моей навсегда, когда прикоснусь к ней. Но теперь меня беспокоит, что если я прикоснусь к ней, а она это плохо воспримет, добром это не закончится. Меня беспокоит, что резонанс может одолеть меня, и я причиню ей вред.

Хэйден лишь качает головой.

— Так возьми ее и заставь ее кричать. Лижи ее долго и усердно, и обо всем остальном она просто забудет.

— Но… ведь нет резонанса. Еще нет. — Я потираю грудь, вдохновляя свой кхай. Я твердо убежден, что буду резонировать одной лишь Ти-фа-ни, но где-то в глубине души я все же полон сомнений. — А что, если я доставлю ей удовольствие, а потом она начнет резонировать другому?

— Тогда она будет резонировать другому, — заявляет он безапелляционно. — Скажи, мне показалось, будто ты уверен, что ей суждено стать твоей парой?

— Я и правда уверен. Вот только я не уверен, послушается ли мой кхай. Я… не хочу заполучить ее только для того, чтобы тут же потерять. — Мне плохо от одной мысли об этом. Если бы она начала резонировать другому, я пожелал бы ей счастья, но, что до меня самого, то это было бы непрекращающимся страданием. — По-твоему, как мне поступить?

— Как по мне, то тебе следует перестать скулить и начать действовать. — Встав на ноги, он очищает руки. — Скажи, ты хочешь прикоснуться к ней?

— Больше всего на свете.

Он смотрит на меня напряженным взглядом.

— И она предлагает тебе себя? Вопреки своему страху?

Я киваю головой.

Выражение лица Хэйдена суровое, непреклонное. Его челюсти сжимаются, и он окидывает своим взглядом окрестности, прежде чем, наконец-то, останавливается на мне, глядя на меня жесткими, горящими глазами.

— Так чего ж ты медлишь, Салух? Прими желаемое и не сомневайся. Наслаждайся каждым мгновением, когда к ней прикасаешься. Воспринимай это как подарок. Если не примешь этого и потеряешь ее, будешь сожалеть об этом каждую понапрасну растраченную минуту до конца своей пустой жизни. — Его голос обрывается на последнем слове, тогда он отворачивается, снова становясь на колени рядом со своей дичью. Его руки двигаются торопливо, словно он внезапно преисполнен решимости сбежать от своих собственных мыслей. — Ни в коем случае не оставляй себя ни с чем.

Он сильно страдает. Я чувствую это по его позе, по жесткости его движений. Совершенно очевидно, что мыслями он вернулся в прошлое, когда он резонировал и потерял свою пару прежде, чем успел к ней прикоснуться. Неужели каждый свой прожитый день он сожалеет об этом? Неужели он настолько одинок? Он мой друг, и мне нестерпимо, что он настолько несчастен. Я протягиваю руку и касаюсь его плеча.

— Вообще-то, здесь живет одна человеческая самка, у которой нет пары…

Он сбрасывает мою руку со своего плеча и впивается в меня яростным взглядом. Его голос просто убийственный.

— Там мне ничего не светит.

Я стою, уставившись на него в полном шоке от его агрессивности.

Хэйден закрывает глаза и слегка качает головой.

— Салух, сейчас лучше оставь меня одного. Иди и разыщи свою самку.

Он возвращается к потрошению своей дичи.

Некоторое время я смотрю на него, потом, развернувшись, ухожу. Совершенно очевидно, что моя компания ему не нужна. Он хочет остаться один на один со своими невыносимыми воспоминаниями и ненавистью к самому себе. Но я еще не готов вернуться в пещеры. Как подумаю, что вернусь туда с пустыми руками, когда других самцов хвалят за их заслуги в состязании? Ну, это никуда не годится. Так что я отслеживаю стадо двисти, следуя за ним через подъем и спуск в следующую долину. Еще есть время, прежде чем солнца-близнецы сядут, и я никуда не спешу. Когда я снова нахожу стадо, то обхожу его широким кругом, заботясь о направлении ветра и сосредотачивая внимание на зверей. Если я брошу копье и снова промахнусь, кто-то останется голодным. Мне нужно быть поосторожнее. Я приседаю в снегу на корточки и жду, когда двисти забудут о моем присутствии.

Моя голова полна мыслями о Ти-фа-ни, о ее теплой коже и маленьком человеческом теле. О том, как изящно она двигается. Закрыв глаза, могу даже себе представить, как меня окутывает ее аромат. Насколько ослепительно прекрасно было бы, если б я мог прикоснуться к ней? Если б я мог лизать ее сладкое тело и доставить ей удовольствие? Поздними ночами я слышу, как в пещерах спариваются пары, и я знаю, насколько важно доставить удовольствие своей самке, предпочтительно более одного раза. Я мечтаю лишь о том, чтобы своими ласками доставить ей удовольствие. От одной мысли об этом мой член восстает, и мне хочется выпустить его из своих леггинсов и ласкать себя, просто думая о ней. Но я не стану этого делать. Все, что я есть, я приберегу для нее.

Я приму ее предложение, прихожу я к решению. Плевать, что мы не резонируем, и что четверо других состязаются за ее внимание.

Она принадлежит мне, и настало время мне заявить на нее права.

С возродившиеся решительностью я медленно поднимаюсь на ноги и приближаюсь к стаду. Двисти отошли на небольшое расстояние, и их движения легкие и без боязни. Я присматриваюсь к стаду в поисках более слабой, легкой цели. Мне не нужна тощая, потому что пораженное болезнью мясо неприемлемо. Также мне не нужны ни здоровый самец, ни кормящая мать, потому что ради пищи будущих лет в стаде двисти должно оставаться полно молодняка. Мой взгляд падает на лохматую кобылу в конце стада. При ней комплект, совсем маленький и блеющий. Одно из копыт кобылы поднято над снегом, а когда стадо снова продвигается вперед, она хромает сзади, отставая от остальных.

Они с комплектом станут легкой добычей очередного хищника в этом районе. Они отстанут, оказавшись позади безопасного стада, и снежные кошки, схватив их, растерзают их на куски. Ну, в таком случае я на них охочусь сегодня. Я поднимаю наготове копье, но вдруг испытываю колебания. Мой взгляд падает на комплект. Он очень маленький, совсем детеныш, и мне вспоминаются слова Ти-фа-ни. Ей нравятся двисти. Они напоминают ей животных, которые у нее были на родине.

Мне вспоминаются Сесса и маленький двухзубец, которого он кормит в главной пещере. Он практически ручной, подбегает к любому из племени в надежде на подачку. Зверек уродливый и толстый, но Сесса его обожает.

Комплект блеет своей матери в поисках ее вымени. Самка хромает и переминается с ноги на ногу, своей мордой отталкивая малыша. Она не станет кормить его, пока у нее болит нога, а он суетится вокруг нее, издавая голодные крики.

Ползая по земле, я подкрадываюсь к матери с комплектом. Мои движения неспешные и терпеливые, и требуется много медленных вдохов, прежде чем я подбираюсь достаточно близко, чтобы можно было метнуть копье. Остальное стадо отходит все дальше, а самка по-прежнему хромает позади, ее комплект ревет от голода.

Атакуя, я мчусь вперед. Стадо двисти впадает в панику и, вздымая копытами снег, и издавая гневный рев, спасается бегством, покидая долину. Самка, прихрамывая, пытается следовать за ними, но она не в состоянии двигается столь же быстро. Мне удается быстро подобраться к ней и бросить копье с близкого расстояния прямо ей в шею. Из него хлещет кровь, и она замертво падает на землю. Когда я подхожу к своей добыче, малыш неподалеку блеет, наматывая по снегу круги, обеспокоенный запахом крови. Когда он не уходит, а стадо не возвращается, чтобы найти его, я для себя уже все решил. Я быстро обрабатываю тушу, и когда все готово, я оглядываюсь вокруг в поисках комплекта.

Он стоит рядом на тоненьких, хрупких ножках, и, моргая, смотрит на меня ярко-голубыми глазами. Он опять начинает блеять, затем отбегает на несколько футов, а потом возвращается обратно к своей мертвой матери. Я медленно снимаю плащ и, стаскивая его со своего тела, подкрадываюсь к малышу двисти.

— Иди сюда, малыш, — напеваю я. — Ты будешь замечательным подарком для моей Ти-фа-ни.

Он жалобно ноет на меня и пугливо от меня отшатывается, гарцуя прочь.

Я продолжаю двигаться медленно, и когда комплект наконец-то от меня не убегает, я набрасываю на него плащ, после чего атакую его, ловко поймав его под шкурой. Он кусачий, и он в панике. У меня вырывается сдавленное шипение, когда его крошечные зубки впиваются в мою голую кожу.

Ругаясь себе под нос, я держу его покрепче, пока поднимаюсь на ноги. Маленький зверек снова пинается и кусает меня, но я не выпускаю его.

— Ты предназначен для моей пары, — сообщаю я ему. — Лучше будет, если будешь вести себя хорошо, потому что до дома далеко.

Он жалобно блеет мне в ответ.

Жонглировать моим двойным грузом — не так-то просто, потому что мертвая мать неповоротливая и тяжелая, а малыш извивается и злится. В конце концов мне удается одной рукой привязать ноги матери к копью — другой моей рукой удерживая комплект плененным — и перекинуть через руку. Малыша я прижимаю к груди, и я не обращаю внимания, когда он начинает жевать мои волосы.

Раз уж ему нужно во что-то вцепиться зубами, пусть вцепится в мою гриву.

Часть 5

ТИФФАНИ

Я изучаю ряды посеянных семян, надеясь где-нибудь обнаружить побег. Ну, в данный момент нет ничего, просто приподнятый ряд в снегу, где на них была обратно насыпана земля. Расстроившись, я двигаюсь вниз по ряду, который обозначила несколькими палочками, но там не на что смотреть. Местные растения ведь не могут отличаться от растений на земле, не так ли? Снег не дает мне особой надежды, но это все же вода, а растения нуждаются в воде для развития. Я засовываю пальцы в перчатку, а затем, встав на колени возле одного из небольших холмиков, копаю. Там должно же быть хоть что-то. Если хоть на одном из моих семян будет намек на росток, у меня появится надежда.

Я копаюсь вглубь снега где-то на фут и останавливаюсь, когда вижу оттенок розового, пробивающийся сквозь белизну. Определенно, одно из моих семян проросло и пробивается сквозь снег. У меня получается! Воодушевленная, я заваливаю снег обратно, прихлопывая рукой сверху, и поднимаюсь на ноги. Вот я расскажу об этом Салуху!

Как будто мои мысли призвали его, на холме появляется знакомый мужской силуэт, несущий на себе тяжелый груз дичи. Кажется, у него очень странная походка, и я стряхиваю снег со своих рук и бросаюсь вперед. Он что, ранен? Он идет слишком медленно. На мгновение я уж было подумала, что это один из старейшин, но ни с чем не спутаешь изгиб кончиков рогов Салуха, и его длинные развевающиеся волосы. Он тащит за собой мертвого двисти, прижимая одну руку к своей груди, и у меня начинает бешено колотится сердце. Неужели ему нужен целитель? Но Мэйлак находится в другой пещере, и до нее нужно добираться как минимум полдня.

— Салух, с тобой все в порядке? — кричу я, пробираясь сквозь снег, чтобы добраться до него. — Могу я чем-то помочь?

— Можешь, — соглашается он, и когда я подхожу к нему, он сует мне в руки укутанный в плащ сверток. — Окаянная тварь кусала меня всю дорогу сюда.

Я удивленно моргаю, когда сверток пытается выпрыгнуть из моих рук и начинает сердито блеять. Я сжимаю его сильнее, уставившись на охотника.

— Что это?

— Комплект двисти. Мать была хромой и поэтому напросилась на мое копье. Но дитя убить я не смог. Я принес его для тебя.

— Для меня?

— Да, для тебя. — Он бросает копье на землю, дав своей добыче упасть в снег, после чего вращает свою огромную руку, разминая боли в мышцах. — А, как хорошо.

Я стараюсь не смотреть, как он разминает этот большой синий бицепс, но… Господи помилуй. Это большие бицепсы. И крепкие. Существо в моих руках начинает извиваться, и мое внимание снова возвращается к нему.

— Я… а вы, ребята, вообще держите домашних животных?

— У Сесса в главной пещере есть двухзубец, которого он содержит.

— И никто не пытается его съесть на ужин? — я бы не хотела привязаться к чему-то, чтобы вернувшись домой, обнаружить, что кого-то поджаривает моего питомца.

— Я ни за что не позволю им разделаться с ним, — его слова такие уверенные, такие смелые.

Я чувствую странный прилив тепла и улыбаюсь ему.

Он тянется вперед, чтобы раскрыть голову зверька, и тогда на меня смотрят два больших синих светящиеся кхаем глаза. Голова у него крошечная, почти как у олененка, но покрыта длинной буйной шерстью, как у бобтейла*. Он гневно блеет на меня.

*Прим. Бобтейл (англ. bob-tailed sheep-dog, Староанглийская овчарка, англ. Old English Sheepdog) — порода собак. Выведена в Великобритании. Бобтейл — крупная, мускулистая, квадратного формата, сильная, компактно и гармонично сложенная невысоконогая, коренастая собака. Голова, туловище, ноги и особенно бедра покрыты густой, волнистой, без завитков, пышной, достаточно грубой, косматой шерстью с хорошим подшерстком, защищающим собак от холода и ветра.

И я заливаюсь смехом, потому что он выглядит таким непостижимо нелепым и милым одновременно. Все дело в носе, выпученных глазах и лохматой гриве.

— Он мне очень нравится.

Он испускает чисто мужское фырканье.

— Я рад, что тебе нравится.

— Так мило с твоей стороны, что ты вспомнил обо мне, — признаюсь я. Другие ребята меня без конца осыпают полезными вещами, но это первый раз, когда кому-то пришло в голову подарить мне что-то совершенно… легкомысленное. А домашний питомец в такой обстановке и правда легкомысленный подарок, но он мне очень нравится, и мне нравится, что Салух оказался таким чутким. — Спасибо тебе.

Его взгляд прожигает меня насквозь.

— Ти-фа-ни, я размышлял над твоими словами.

Меня бросает в дрожь. То, как он произносит мое имя, всегда заставляет меня думать, что он мысленно ласкает каждый слог, и вызывает во мне такие чувства, которые, как мне казалось, давно уже умерли.

Он делает шаг вперед, но ко мне не прикасается, хотя он находится настолько близко, чтобы наши лица оказались бы буквально вплотную друг к другу, будь мы одного роста. А так я смотрю на массу широких бархатисто-синих грудных мышц. Малыш-двисти у меня на руках хватает немного бахромы на его жилете и начинает их жевать.

Внезапно, я чувствую, что резко краснею и мне становится жарко, несмотря на всегда присутствующий лед.

— Моими словами?

— Ты хотела попрактиковаться в шкурах. — Его пристальный взгляд буквально приковывает меня к месту. — Я хочу быть тем самцом, с которым будешь практиковаться.

Глаза у меня тут же широко раскрываются. Он… он хочет пойти на то, что я предложила?

— Ты же вроде ждешь резонанса?

— Я передумал. И мне хочется доставить тебе удовольствие.

Я чувствую, что от этих дерзких слов щеки горят румянцем.

— Ээ…, ясно. Очень любезно с твоей стороны. Но ты не обязан…

— Не сомневайся, Ти-фа-ни. Таково мое решение. Я много часов провел в раздумьях о том, как замечательно было бы прикоснуться к тебе, и я горю желанием заставить тебя кричать от удовольствия, а не от страха.

Неужели все парни так дерзко разговаривают с женщинами, которых они впускают в свои шкуры? Неудивительно, что все человеческие женщины тут расхаживают с мечтательным выражением на лицах. Я пытаюсь перебороть желание обмахивать себя рукой словно веером и в то же время умудряюсь жонглировать извивающимся малышом-двисти, которого держу на руках.

— Тогда, как насчет… сейчас?

Он сводит брови у переносицы.

— Сейчас?

— Э… ты хотел бы потренироваться сейчас? — я чувствую себя такой дурочкой из-за того, что даже спрашиваю об этом.

Его осеняет понимание и медленная, губительная усмешка пересекает его красивые черты лица.

— Тебе не терпится.

— Мне, что? Нет! Я просто подумала… — смутившись, я прерываюсь. — Знаешь, что…? Ладно, забудь. Просто я подняла эту тему, ну…, потому что ты здесь, и я здесь, и…

— И тебе не терпится, — снова прерывает он с довольным видом. — Это замечательно. Ти-фа-ни, мы с тобой будем кончать очень-очень жестко.

О Господи, ну и рот у этого мужчины!

— Если ты так говоришь… — отвечаю я, едва слышно.

— Сегодня не получится, — выдает он.

— Как это нет? — почему я чувствую себя из-за этого такой странно разочарованной?

— Тебе нужно позаботиться об этом комплекте, — поясняет он и вытаскивает кожаную бахрому из жующего рта маленького двисти. — Он проголодался. А вот это я должен отнести в пещеру своей матери, чтобы она его приготовила. — Он указывает на тушу, лежащую у его ног.

— О! Ну да, конечно. — Какая же ты тупица, Тиффани. Где твои мозги? Хотя я знаю, куда мои мозги подевались. «Они полностью зациклились на мыслях о том, что У ТЕБЯ БУДЕТ СЕКС С ЭТИМ ВЕЛИКАНОМ». И я в полном ужасе, но в то же время, как ни странно, очень возбуждена.

— Так, когда мы сможем встретиться, чтоб я мог доставить тебе удовольствие?

Я тупо моргаю глазами. Он оставляет это решение за мной? От этого все лишь… усложнится. Потому что мне вообще-то хочется сказать, что могу найти время для оргазма в полдень, если тебя это вполне устраивает. При условии, конечно, что у меня будет оргазм. При условии, что я не сбегу, вопя во весь голос. При условии, что я не струшу и полностью не покончу со всем этим.

То, что это возложено на меня, вроде как, пугает меня. Это делает все полностью моим выбором. Это значит, что я сама требую всего, что бы ни происходило. Это само по себе, конечно, неплохо, но вместе с тем и страшно. Что, если будет настолько ужасно, что слечу с катушек? Что, если я вообще не смогу возбудиться? Я напрягаюсь и поднимаю взгляд на Салуха. Он смотрит на меня с приспущенными веками, и этим своим яростным, требовательным выражением лица.

Сильно сомневаюсь, что с этим парнем придется маяться скукой.

— Наверное, завтра? В каком-нибудь уединенном месте. — Не хочу устраивать нашу необузданную вечеринку с поцелуями в главной пещере. Это было бы неловко. — Здесь есть какое-нибудь место, куда мы можем пойти и которое не было бы под открытым небом?

Единственное место, которое я знаю, расположенное неподалеку, и которое не часто посещают, это дубильня, однако зловоние там явно не способствует сексуальному времяпровождению.

— Я знаю пещеру в часе ходьбы отсюда. Она маленькая, но отлично подходит нашим нуждам. Я принесу шкуры. — Он торжественно кивает головой. — Тебя нужно держать в тепле.

Что ж, сейчас уже нет ни единого шанса отступить, так ведь? Только не с этим великаном, который так пристально смотрит на меня и строит все эти планы, чтобы доставить мне удовольствие.

— Я не хочу ни с кем делиться, чем мы занимаемся, понимаешь?

Он хмурит брови.

— Ты не хочешь, чтобы они знали, что я доставляю тебе удовольствие?

Я мотаю головой.

— Среди моего народа принимать кого-то к себе в шкуры ради утех — это… личное и интимное дело. — Я слышала, что ша-кхаи не похожи на нас, и среди одиноких неспаренных женщин прыгать в шкуры с кем попало дело пустяковое, но одиноких женщин осталось слишком мало и их не хватает, но я не так устроена. Плюс ко всему, у меня есть еще четыре парня, которые следят за каждым моим шагом, и я не хочу, чтобы кто-то из них стал слишком ревнивым и взбесился. Это добром бы не кончилось. — Если вдруг кто спросит, мы идем собирать травы, ладно? Пусть это будет нашим паролем для этого.

— Па-ройлем, — повторяет он. — Понятия не имею, что это.

— Это такая секретно используемая фраза. Поэтому, если я говорю, что хочу пойти с тобой собирать травы…

Его осеняет понимание.

— Ты хочешь, чтобы тебя ублажили.

Все эти разговоры об «удовольствиях» делают меня супервозбужденной.

— Ну да. Так что будем им пользоваться.

— А есть еще какие-нибудь другие человеческие правила, которые мне следовало бы знать? Другие па-ройли?

Ну, есть и презервативы, но, если мы не резонируем, он не может сделать мне ребенка, так что это не важно. И я знаю, что на этой планете нет ничего, что сгодилось бы за лубрикант — и ничего, что бы то ни было, что я могла бы использовать в неприличных местах, чтобы чувствовать себя более комфортно.

— Ничего в голову не приходит.

Он торжественно кивает головой, продолжая пожирать меня глазами.

— Шкуры я отнесу этим вечером, так что никто ничего не заподозрит и не будет задавать нам вопросы, зачем мы тащим их с собой, раз идем собирать травы.

— Отличная мысль. — Я вытираю налетевшие на его руку капли крови, а затем чувствую себя как-то неловко из-за того, что протянула руку и прикоснулась к этому парню. — Тебе, наверное, стоит еще и искупаться.

Он кивает головой в знак согласия.

— Это станет частью моей подготовки к сбору трав.

— Отлично. — Я показываю на пещеру. — Мне, э… наверное, пора возвращаться.

Животное, что у меня на руках, начинает ерзать, пытаясь сбежать.

— Мне тоже. — Он снова кивает мне головой. — Значит, завтра, да?

— Завтра. — Я снова чувствую, что краснею.

С завтрашнего дня все изменится.

* * *

Как кстати, что у меня есть малыш-двисти, который отвлекает меня от мыслей о завтрашней встрече для любовных утех и страстных поцелуев. Я вся на нервах, но реакция племени на моего нового питомца предвещает, что у меня не так уж много времени, что тратить на размышления о Салухе. Фарли просто очарована. Проходит около пяти минут, прежде чем она объявляет, что хочет такого же, к большому огорчению ее матери. Остальные ша-кхаи просто озадачены тем, зачем мне оставлять его себе.

Мои ухажеры? Они совсем не рады, что я получила такой большой подарок от самца, который даже не участвует в состязаниях. Они всю ночь сидят у костра и ворчат, бросая недовольные взгляды в мою сторону, да и в направлении Салуха тоже. Салух, в свою очередь, напрочь игнорирует эти страдальческие шепоты, так что я тоже их игнорирую. Хэйден бросает всего один взгляд на моего маленького двисти, окидывает Салуха взглядом, полного отвращения, после чего направляется в собственную пещеру. Все это очень странно.

— Он такой милашка, — говорит мне Джоси в то время, как мы строим самодельную калитку из гибких веток деревьев, старых занавесов приватности и обрывков веревки. В задней части племенной пещеры есть небольшая пещерка, которая не используется, и она будет служить загоном для маленького двисти. — Хотя он очень кусачий.

— Вот поэтому-то я назвала его Чомпи*. Или ее. Я не уверена, мальчик это или девочка. — У Чомпи чересчур много шерсти, и он слишком сильно изворачивается, чтобы я могла проверить его гениталии, поэтому мы выбрали милое бесполое имя. А еще Чомпи три раза укусила меня, дважды — Джоси, и один разок Фарли. Он, несомненно, кусака.

*Прим. с английского: chomp — укусить, грызть, жевать, чавкать, разжевывать итд.

Пока мы крепим затвор калитки, маленький двисти скачет по своему стойлу, все обнюхивает, после чего проверяет, что это такое, несколько раз прикусив своими зубами. Он грызет кожаные покрывала, которые я положила ему, охапку скудных листьев, которые Фарли собирала всю вторую половину дня, и все остальное, к чему приближается.

— Ну и что ты будешь с ним делать? — спрашивает Джоси. Она протягивает пальцы через хлипкую калитку, и Чомпи подбегает, облизывая ее пальцы, издавая горестное блеяние. — Похоже, он проголодался.

— Ну… думаю, буду приручать. Лошадь может оказаться очень даже полезной.

— И все-таки он больше похож на оленя, скрещенного с бобтейлом, — задумчиво говорит Джоси. Она оглядывается на меня. — Хэйден бесится из-за него.

— Да пусть бесится. Мне плевать. И тебя тоже не должно волновать.

— А меня и не волнует, — тут же заявляет она. — Просто я знаю, что меньше всего ты хочешь выводить кого-либо из себя.

Она права, но меня почему-то гнев Хэйдена совсем не беспокоит. Во-первых, он всегда раздражен, и появление Чомпи ничего, по сути, не изменило. Ну, и еще Хэйден не проявлял ко мне ни малейшего интереса, поэтому рядом с ним я чувствую себя в полной безопасности. Салуху я тоже доверяю. Он бы не подарил мне малыша двисти, если б подумал, что это поощрило бы остальных к плохим поступкам.

Я оглядываюсь на костер и вижу, что там между своим отцом Борраном и старейшиной Вадреном сидит Салух. Они держат в руках острия копьев и, спокойно беседуя, затачивают их. Взгляд Салуха направлен на меня, а не на его копье. Даже сейчас он наблюдает за мной своими напряженными, блестящими глазами. Меня бросает в дрожь, и я поворачиваюсь обратно к своему маленькому питомцу.

— Мне нужно его покормить.

Все, что угодно, лишь бы отвлечься от того факта, что целенаправленное внимание Салуха заставляет меня чувствовать себя неуверенно.

Двисти питаются тонкими, жесткими растениями, которые умудряются расти на в основном пустынных холмах и долинах среди гор, которые мы называем своим домом. Но я выросла на ферме, и знаю, что, при отсутствии мамы, детенышей травоядных животных — таких, как жеребят и телят — можно кормить теплым пойлом. Я раздавливаю одну не-картофелину и добавляю воду до тех пор, пока она не представляет собой кашу. Я ввожу его в мочевой пузырь, который используется, чтобы носить воду, и отрезаю его конец, а Фарли придерживает Чомпи в то время, как я кормлю его. Требуется много времени, но нам удается заставить его немного поесть, и, когда он накормлен и возвращается в свое стойло, он намного спокойнее.

После целого дня, проведенного, присматривая за ним, и в мыслях о Салухе, я совсем без сил. Когда Фарли просит меня о том, чтобы разложить ее шкуры перед загоном, чтобы она могла бы присматривать за маленькими двисти, я с радостью соглашаюсь. Я готова забраться в свою собственную постель и хорошенько отоспаться.

Но даже лежа в постели, я продолжаю думать о Салухе и о том, что принесет завтрашний день. Я панически боюсь, что слечу с катушек и ему от меня достанется. От одной мысли о поцелуях я начинаю задыхаться, а когда закрываю глаза, то практически ощущаю покрытую галькой, оранжевую кожу на своей. Меня начинает трясти, тошнота подкатывает к горлу. От этих воспоминаний никак не избавиться, а мне бы хотелось, чтобы это произошло.

Я бы все отдала, только бы стать свободной.

САЛУХ

Когда утром Ти-фа-ни выходит из своей пещеры, ее глаза пусты и несчастны. Темные круги говорят о недосыпании, и я переживаю, не передумала ли она. Я тоже этой ночью плохо спал, но это было из-за того, что у меня член всю ночь стоял от самой мысли о том, что утром смогу прикоснуться к ней. Даже храп Хэйдена не мог отвлечь меня от мыслей о ней, ее нежной коже, ее пышном теле.

Но она не пришла, дабы заявить мне, что передумала. Улыбнувшись мне едва заметной улыбкой, она проверяет своего маленького двисти и передвигается по пещере, словно это был любой другой обычный день. Краем глаза я наблюдаю за ней, и тогда, когда терпеть уже не могу, я подхожу к ней. Она у пещеры двисти, тихо разговаривает с Фарли. Фарли не говорит на человеческом языке, но они довольно неплохо общаются, и совершенно очевидно, что Фарли очарована маленьким существом.

Ти-фа-ни оглядывается на меня и одаривает меня слабой, усталой улыбкой.

— Фарли вместо меня присмотрит за Чомпи, пока мы будем собирать травы.

— С тобой все в порядке? — она плохо выглядит.

— Просто кошмары, вот и все. — Улыбка не достигает ее глаз. — Я в порядке.

— Тогда я горю желанием собирать с тобой травы, — говорю ей спокойно. Ложь, слетевшая с моего языка, кажется неприятной, но если она так хочет это называть, так тому и быть.

Фарли, сжимая руки, смотрит то на меня, то на Ти-фа-ни.

— Вы что, собираетесь поймать еще комплектов двисти?

— Нет, — отвечаю я ей тихо. — Мы должны убедиться, выживет ли этот, прежде чем можно будет захватить еще. Мы с Ти-фа-ни идем собирать травы.

На юном личике Фарли застывает выражение замешательства.

— Ты что, будешь собирать травы? Но ты же охотник.

— Сегодня я сборщик трав, — заявляю я ей. — Ты присмотришь за существом Ти-фа-ни?

Она радостно кивает головой.

— Он меня больше не кусает. Это хороший знак.

— О чем это вы оба тут разговариваете? — спрашивает Ти-фа-ни.

Я перехожу на ее язык.

— Фарли желает нам удачи в сборе трав и с радостью присмотрит за твоим существом.

Улыбнувшись Фарли, она уходит в свою пещеру.

— Сейчас возьму свой плащ. — Мгновение спустя она возвращается, и с головы до пят закутывается в теплые шкуры. — Я готова.

— Давай пойдем, чтобы добраться вовремя. — Я поворачиваюсь к Фарли, но она хмуро смотрит на нас. — В чем дело?

— А ваши корзинки для трав? — спрашивает Фарли. — Они вам что, не нужны?

А, ну да. Я поворачиваюсь к Ти-фа-ни.

— Фарли спрашивает, где корзины для трав.

— О! — ее личико покрывается чарующующим человеческим румянцем, и она бежит обратно в свою пещеру. Мгновение спустя она выходит с двумя корзинами и сует одну мне в руки. — Мне так неловко.

— Не стоит, — говорю я ей. — Твои мысли сейчас в другом месте.

— Можешь повторить это еще раз, — бормочет она себе под нос.

— Твои мысли сейчас в другом месте, — послушно повторяю я.

Она лишь вздыхает.

— Это была риторическая просьба.

Слова для меня совершенно непонятны. Я окидываю ее удивленным взглядом, а она отмахивается от меня рукой, мол, пустяки. Ну ладно. С корзиной в руках я вместе с ней выхожу из пещеры.

Для ша-кхаев, чтобы добраться до пещеры, которую я приготовил, — это всего лишь короткая прогулка пешком; у нас шаги широкие, и мы неплохо справляемся со снегом. Однако для моей человеческой спутницы на это уходит больше времени. Шаги Ти-фа-ни короткие, и ей приходится стараться изо всех сил, так как при каждом шаге она проваливается в глубокий снег. Я замедляю свои шаги, чтобы она могла идти в ногу со мной, но я переживаю, что сделал скверный выбор. Может, стоило выбрать что-нибудь поближе к пещерам? Мне вовсе не хочется, чтобы она была слишком измотана для того, чтоб потренироваться со мной в спаривании ртами. Но она не жалуется по поводу прогулки, и я этим доволен; она сильнее, чем выглядит.

Впереди показывается вход в пещеру, и я указываю на него Ти-фа-ни.

— Вчера днем я принес шкуры, так что нам будет удобно. Давай я пойду убедиться, не ждут ли нас там хищники.

— Хищники? — спрашивает она настороженным голосом. Она плотнее затягивает свой тяжелый меховой плащ.

— Иногда случается, что мэтлаки прячутся в наших охотничьих пещерах. Они опасны, когда загнаны в угол. — Обычно они убивают всех, на кого натыкаются, потому что им не нравится запах ша-кхай. — Подожди здесь.

Кивнув головой, она забирает из моих рук корзину. Я вынимаю из ножен один из своих костяных ножей и приближаюсь к пещере. Внутри все в порядке, шкуры, которые я принес, нетронуты, и я взмахом руки показываю ей идти вперед. Ти-фа-ни входит в пещеру, и она настолько маленькая, что ей не нужно нагибаться, как мне, чтобы войти внутрь.

— Она крохотная, — говорит она с удивлением в голосе.

Я рычу, соглашаясь.

— Слишком маленькая, чтобы использовать его в качестве убежища для охотников, и слишком близко к главным пещерам. Но она идеально подходит для наших нужд.

Света, проникающего через вход, вполне достаточно, чтобы можно было видеть. Я не приносил сюда ни свечу, ни средства для разведения костра, так как к ночи нас здесь уже не будет. Пещера недостаточно теплая для нечто подобного, и она небезопасна для Ти-фа-ни.

Она ставит корзины у входа, но вперед не идет. Значит, она нервничает.

Я должен устроить так, чтобы ей было удобно. Я снимаю свой плащ и бросаю его в сторону, так как сейчас, когда я укрылся от ветра, стало слишком тепло. Затем я расстилаю шкуры, чтобы устроить ей прекрасное уютное гнездышко. Жестом рукой я указываю на них.

— Присядешь?

Она широко распахивает глаза, однако так и делает. Она зажимает свои маленькие человеческие ладошки между коленей и оглядывается вокруг, словно хочет смотреть куда угодно, только не на меня. Она нервничает. Я тоже. Я хочу сделать все правильно. Хочу погрузить ее в блаженство и заставить ее забыть тех, кто издевался над ней.

— Я не знаком с обычаями спаривания людей, — говорю ей. Я потираю грудь, едва прикрытую тонкой кожаной жилеткой. — Но ради тебя я помылся.

Она испускает короткий, нервный смешок.

— Ну, для начала неплохо.

— Итак, что делать дальше? — я стараюсь не проявлять особого энтузиазма… и, подозреваю, у меня ничего не получается.

— Ну, — говорит она тихо. — Наверное, целоваться.

— Спаривании ртами? А как это делается?

Она заламывает руки.

— Ну, мы соединяем рты и используем языки и губы, чтобы доставлять друг другу удовольствие. Да в этом вообще-то никакого свода правил не существует.

— Свудпраавил?

— Целый ряд правил, — уточняет она. — Прежде всего, следуешь инстинктам.

Я очень хочу попробовать. Хочу попробовать вкус Ти-фа-ни на своих губах, языке. От одной мысли о том, что ее меньший язычок мечется по моему, мой член начинает болезненно ныть. Почему я ждал столько дней, чтобы сказать «да»? Я с трудом сдерживаюсь от того, чтобы схватить ее и, удерживая в шкурах, утвердить ее, как есть.

— Значит, ты хочешь засунуть свой язык мне в рот?

Она, моргая, смотрит на меня.

— Я… думаю, нам стоит попытаться.

Но полной желаний и нетерпения она не выглядит. Она выглядит напуганной.

Я сажусь перед ней, и она вздрагивает.

— Мы не обязаны…

— Нет, — выпаливает она. — Все это было моей идеей, и мы должны попробовать.

Но она снова заламывает руки и выглядит испуганной.

Мое сердце сжимается. Все идет не так, как надо. Я знал, что она не будет готова и не особо-то этого жаждет, но совсем не ожидал, что она будет выглядеть так, словно я пронзил ее грудь копьем. Я остаюсь неподвижным, пока она скидывает с плеч тяжелые шкуры и бросает их рядом с моими. Она одета в простое кожаное платье, доходящее до икр, отороченное белым мехом, а под ним леггинсы. Ее тело покрыто с головы до пят даже после того, как она сняла шкуры, и я не вижу ни малейшего проблеска нежной обнаженной кожи. Но даже будучи напуганной, Ти-фа-ни прекрасна. Она грациозна в движениях, и у меня аж руки зудят от желания впиться пальцами в ее кудрявые волосы.

Она наклоняется ко мне и кладет руку мне на грудь. Она сидит в шкурах около меня, и требуется вся моя сила, чтобы не схватить ее, втянуть к себе на колени, и крепко ее обняв, прижать к своей груди. Вместо этого я опускаю руки по бокам, чтобы по неосторожности не прикоснуться к ней. Мне кажется, что это было бы катастрофически плохой идеей, тем более сейчас. Я чувствую, как ее маленькая фигурка напротив меня дрожит, даже тогда, когда она смело садится на мои колени и прижимается бедрами к моему члену.

— Видно, что один из нас безумно рад быть здесь, — выдыхает она шепотом. Мне кажется, что она пытается шутить, однако слова вылетают из ее рта бездыханным и дрожащим голосом.

— Я буду контролировать себя, — заявляю я ей. — Не волнуйся.

— Я и не сомневаюсь. — Но она выглядит так, будто сама в это не верит. Ее руки трепещут над моим жилетом, и она все еще не смотрит мне в глаза. — Я… э… начну.

Я тихонечко жду. Я едва осмеливаюсь дышать, потому что боюсь, что если я сделаю резкое движение, она, придя в полный ужас, тут же исчезнет.

Она делает несколько глубоких вдохов. Ее взгляд скользит по моему лицу, а затем она обхватывает мое лицо руками и тянет к себе. Ее губы прижимаются к моим. Совершенно ошеломленный, я не двигаюсь и чувствую, как ее язычок скользит по моим напряженным губам.

И я погиб.

Часть 6

САЛУХ

Я открываю рот, дав ее языку скользнуть внутрь, и тот легким взмахом касается моего. Он гладкий и шелковистый, точно такой же, как и ее кожа, и я испускаю стон. Ощущения совсем не такие, какими я их себе представлял. Придя в удивление от всех этих чудесных чувств у меня закрываются глаза. Давление веса ее тела на моем члене, да еще в сочетании с ощущением ее языка, скользящего мне в рот? Я буду ласкать свой член, вспоминая этот миг своей жизни, до конца своих дней.

Ее губы двигаются поверх моих, а язык ласкает глубины моего рта. Ее тело прижимается к моему, и я не могу устоять, чтобы не прикоснуться к ней. Взяв ее за руки, я обнимаю ее, чтобы я мог спариваться с ней ртами. Это именно то, о чем я мечтал. Теперь я взываю к своему кхаю. «Резонируй прямо сейчас. Утверди ее нашей».

Она застывает в моих объятиях, после чего резко отскакивает.

— Нет! — неистово царапая мою кожу, она отчаянно пытается освободиться.

Я отпускаю ее, потрясенный ее яростной реакцией. Я совсем не этого хотел. М… мне показалось, что она наслаждается так же, как и я.

Ти-фа-ни отбрасывает от себя мои руки и, обняв себя за плечи, съеживается и дрожит.

Я хочу прикоснуться к ней и успокоить, но не смею.

— Прости, я не хотел…

— Проблема не в тебе, — говорит она, и я слышу, как ее голос дрожит от слез, хотя ее лица не вижу. Оно скрыто ее чудесными волосами. — Все из-за меня. Только из-за меня. Я сломлена.

— Ты само совершенство, — говорю я ей охрипшим от разочарования и переживаний за нее голосом. Моя пара страдает, и я не знаю, как это исправить. Никогда раньше я не чувствовал себя таким беспомощным, таким отчаявшимся. Подумать только, всего несколько минут назад я умолял своего кхая заявить на нее права. Но сейчас я испытываю облегчение оттого, что он молчит. Подчинение его призыву сейчас немногим бы отличалось от того, как ею воспользовались те, другие.

Я ни за что не возьму Ти-фа-ни, пока она сама не захочет отдаться мне.

— Даже после всего этого ты по-прежнему считаешь меня совершенством? — она смотрит на меня, и слезы текут по ее милым щекам. Мне хочется смахнуть их, но продолжаю держать руки по бокам.

Я киваю головой. Разве я могу в ней разочароваться? Как она могла так подумать?

— Ничто никогда не изменит моего отношения. У тебя хватило сил для того, чтобы хотя бы попытаться. Ты совершенна такая, какая ты есть.

Ее лицо морщится, и она снова бросается мне на колени, обвив руками мою шею. Уткнувшись мне в шею, она горько рыдает, прижавшись ко мне.

А я ей позволяю.

Все пошло ужасно плохо. Я так жаждал этого, а теперь я не чувствую ничего, кроме сожаления. Моя бедная Ти-фа-ни. Она боялась, что разочаровала меня, а все, что чувствую я, — это ярость на тех, кто, прикоснувшись к ней без ее согласия, нанес ей эти душевные раны, в исцелении которых я не решаюсь втягивать целительницу. Она плачет, и я позволяю ей цепляться за меня, как детенышу мэтлаков. Я стараюсь не прикасаться к ней, потому что не хочу, чтобы она снова сорвалась. От ее плача у меня болит сердце. Мне хочется, чтоб ради нее в моих силах было это изменить.

Ее руки впиваются мне в волосы, и она обливает мою шею своими слезами. Ее сапоги впиваются мне в ноги, но я не двигаюсь, потому что не хочу ее пугать. Она могла бы вытащить нож и воткнуть его мне в живот, продемонстрируй я силу. В этот момент я сам был бы для нее насильником.

Я принадлежу ей целиком и полностью.

Рыдания Ти-фа-ни стихают до легкой икоты, а она все еще прижимается ко мне. Я чувствую, как ее хрупкое тело дрожит возле моего, а у меня руки аж дрожат от желания обнять ее и утешить.

— Можно я тебя обниму? — спрашиваю я низким и хриплым голосом. — Просто, чтобы утешить тебя?

Я чувствую, как она кивает мне в плечо.

Я осторожно провожу рукой по середине ее спины. Она напрягается, но когда я дальше ничего не делаю, она постепенно расслабляется. Ее тело снова прижимается к моему, и я легонько обнимаю ее. Даже вот так просто прикасаться к ней, ощущая ее тепло своим телом, — одно удовольствие. До этого момента я не осознавал, как сильно по ней изголодался. Не быть рядом с ней — для моей души это сродни голодной смерти.

Когда ее дрожь утихает, я провожу рукой вверх и вниз по ее спине, поглаживая ее, как я гладил бы комплект. Я так обнимал свою маленькую сестренку Фарли, когда она была еще крошечным вопящим комплектом. Я умею ласково утешать, хотя для Ти-фа-ни я бы сделал гораздо больше, если б она мне позволила. Моя рука, осторожно потирая, скользит вверх и вниз по ее спине. «Ты в безопасности, — я говорю ей без слов. — Никто и никогда больше тебя не обидит».

Через некоторое время ее слезы перестают мочить мое плечо. Она испускает легкий вздох, и я чувствую, как ее щека прижимается к моей коже.

— Извини меня, Салух.

— Тебе не за что извиняться, милая. — Я медленно поглаживаю ее по спине, мои движения недвусмысленные и легкие, чтобы она не запаниковала. На данный момент для меня в радость уже то, что она позволяет мне прикасаться к ней. — Твои страхи со временем исчезнут. Я самец терпеливый и готов подождать.

Она испускает нечто среднее между смешком и икотой.

— Большинство парней никогда такого бы не сказали.

— Да это большинство просто дурни. — Я счастлив от того, где нахожусь. Она перестала душераздирающе рыдать, ее тело согревается от моего, и, если я наклоню голову, то смогу вдохнуть запах ее волос. По правде говоря, я чувствую себя самым везучим на свете парнем из-за того, что вообще получил этот шанс.

Ти-фа-ни снова испускает вздох, но каких либо движений, чтобы встать, не делает. Я доволен, что обнимаю ее, и когда ее дыхание выравнивается, я понимаю, что она, совсем обессиленная, заснула у меня на груди. Переживания и рыдания окончательно вымотали ее.

И, несмотря на то, что сегодня у меня все обернулось не так, как мне хотелось, я счастлив, что моя будущая пара чувствует себя в моем обществе настолько спокойно, чтобы без опаски заснуть. Это уже что-то. Это не много, но все же хоть что-то…

ТИФФАНИ

Меня окружает тепло. Покрывало, на котором я лежу, под моей щекой чувствуется мягким, но под ним оно кажется комковатым и твердым. Мне не хочется двигаться, потому что впервые с момента приземления на этой планете чувствую себя в безопасности. Кажется странным, что это большое теплое покрывало способно на такое. Я держу свои глаза закрытыми даже тогда, когда ворочаюсь, будучи решительно настроенной погрузиться обратно в восхитительный сон.

Вот только я чувствую что-то твердое между моих раздвинутых ног.

Тогда я вспоминаю, где я. Я вовсе не в своем гнездышке шкур в пещере, которую я делю с Джоси. Я нахожусь в крошечной безымянной пещере вдали от других, а сама я, широко расставив ноги, сижу верхом на Салухе.

Поправочка: я села верхом на Салухе после того, как прямо-таки облила его слезами, когда он прикоснулся ко мне.

О… боже, я повела себя как самая настоящая сволочь.

А теперь я чувствую себя отвратительно. Ну, что-то вроде того. А еще я чувствую себя очень свободной… и с легкостью на душе, и я не хочу вставать. Я все еще чувствую себя в безопасности, так как его большая ладонь медленно потирает мне спину. Понятия не имею, сколько времени я проспала, но за долгое время я впервые так хорошо выспалась. Мне ничего не приснилось. Вообще ничего. Я так счастлива.

Я сижу прямо на его эрегированном члене.

— Мне встать? — спрашиваю я его. Тяжело не заметить его стояк, когда сидишь на нем.

— Если тебе этого хочется. — Он не перестает гладить меня по спине. И он не пытается делать что-нибудь, помимо этого. Такое ощущение, будто он рад просто обнимать меня.

Это… замечательно. Очень замечательно. И я уже не психую. Кажется, будто все мои мучительные переживания и страхи, копившейся за ночь, взорвались потоками слез, и все, что осталось, — это я, вроде бы совсем ослабевшая, но довольная жизнью.

— Тебе неудобно?

— Да нет. Я рада, что ты здесь.

— Я прошу прощения за поцелуй. — Меня мысленно передергивает, когда, прижав ладони к его жилету, я поуютней устраиваюсь у его груди. А мягкость, которую я чувствую? Это не его одежда, а его кожа. На ощупь он словно нежная бархатистая замша. От пару мимолетных прикосновений я знала, что тела ша-кхаев покрывает легкий слой меха, но ощущается огромная разница, когда касаешься чьей-то руки или прижимаешься к нему своим телом. Мне еще больше хочется его потрогать, исследовать пальцами его текстуру, но боюсь, что снова слечу с катушек. Я прикусываю губу. — Просто знай, что чаще всего поцелуи заканчиваются не так.

Он усмехается.

— Так я и подозревал. — Он гладит меня по спине огромной рукой, словно ребенка. — Ти-фа-ни, тебе не нужно ничего мне объяснять. Я уже счастлив быть тем самцом, с которым ты захотела провести этот день.

— Я… всего тебя залила слезами.

— Ммм. Душевно ты сильно травмирована. В твоей голове много плохих воспоминаний. — Его рука продолжает гладить меня по спине. — Требуется нечто гораздо большее, чем один вечер, чтобы заставить их исчезнуть.

Он такой понимающий. Мне повезло быть здесь именно с ним, потому что мы прежде всего друзья и это самое главное. Я не думаю, что Таушен или Хассен — или, меня аж в дрожь прибирает, Бек — были бы настолько понимающими. В Салухе не ощущается насущная срочность в принятии каких-либо решений. Ни отчаяния, ни беспокойства, что если я навлеку на себя его гнев, то мне придется туго. В нем есть что-то такое, что заставляет меня понять, что он ни за что мне плохого не сделает. Он невероятно сильный, но заботливый. Не в его духе нападать. Еще одна причина, почему он мне так сильно нравится.

Я вздыхаю.

— Хотелось бы мне быть не настолько проблемной.

— Среди моего народа есть поговорка, — молвит он задумчиво. — «Мы можем загадывать себе много всяких желаний, но проще всего загадывать снег. У снега больше шансов выпасть».

— Она напоминает мне одну земную поговорку: «Загадай благое желание в одну руку, сри в другую, и посмотри, какая наполнится быстрее (прим. французская пословица «Faites un bon vœu dans une main, merde dans l'autre, et voyez lequel sera rempli le plus rapidement»).

Из его груди вырывается громкий, глубокий хохот, и, когда его начинает трясти от смеха, я падаю на него.

— Мне она нравится. Хотя, если твой двисти будет гадить, я не стал бы возражать. Это сэкономило бы мне много часов, что трачу на сбор лепешек навоза.

Я улыбаюсь ему в грудь.

— Ты хороший парень, ты знаешь это, Салух?

Он снова гладит меня по спине.

Я расслабляюсь, прижавшись к нему, еще не совсем готовая уходить. Если он не хочет, чтобы я вставала, я воспользуюсь моментом.

— Я не знаю, что делать, — признаюсь я. — Я боюсь пытаться еще раз.

— Тогда пытаться еще раз мы не будем.

— Но у меня все время такое ощущение, будто я должна. — По крайней мере, так я могу справиться с тем, что у меня в голове. Я не могу вечно жить в страхе. — Мы можем завтра попробовать еще раз?

— Да, конечно. Мы можем повторять попытки столько раз, сколько пожелаешь.

Часть 7

ТИФФАНИ

Мы повторяем свои попытки всю следующую неделю. Каждый день мы встречаемся для того, чтобы отправиться «собирать травы» и идем в нашу пещеру. И каждый раз я не в состоянии перейти к поцелуям. В итоге мы долгое время просто обнимаемся, и, если честно… мне очень нравится. Салух никогда ничего от меня не требует, и время, проведенное в пещере, превратилось во время «прикосновений и разговоров». Он гладит меня по спине в то время, как я говорю обо всем, что приходит мне в голову, — о вещах на Родине, которых мне не хватает, о своих идеях о том, как здесь, на ледяной планете, начать заниматься сельским хозяйством, или о том, что Чомпи сегодня сжевал. За последнюю неделю он сожрал три башмака, половину ворот, и все, что бы еще ни появилось в его загоне. Фарли проводит много времени, присматривая за ним, и она замечательная помощница, поскольку мы с Салухом исчезаем по несколько часов в день.

Если другие мои ухажеры и заметили, что мы проводим вместе много времени, они еще ничего не сказали. Они слишком заняты, выигрывая побольше семян Джоси. Вчера было соревнование по бегу, а накануне она заставила их сплести для племени сухожилия в длинные веревки. Пока что Таушен по-прежнему лидирует, а Хассен лишь немного отстает от него. В последнее время мужчины оставили меня в покое, но я думаю, это просто потому, что Джоси водит их за нос своими бесконечными соревнованиями. В какой-то момент они потребуют от меня платы. Игра Джоси — палка о двух концах. Замечательно, что пока эта игра отвлекает их от меня, но в какой-то момент они захотят получить от меня ответы, а я даже не уверена, что мне есть что сказать.

Но сейчас я не в состоянии об этом думать. И я не делюсь этими своими тревогами с Салухом. С нас хватит того, что происходит между нами.

Как то, что происходит в данный момент. В данный момент я лежу на нем в нашей пещере, как мы обычно это делаем. Каждый раз я неизменно сижу на нем верхом, широко расставив ноги, потому что чувствую, что в душе я должна признать тот факт, что он возбужден. К тому же мне очень нравится раскинуться на нем и позволять ему ласкать мою спину и руки. Он никогда не опускает руки ниже, никогда не хватает меня за задницу и не пытается подтолкнуть меня к чему-то большему. Это просто один длинный ежедневный сеанс обнимашек и не более того.

Как ни странно, я жду их с нетерпением. Стресс от встреч с ним исчез, потому что я знаю, что он ничего от меня не требует. Это несколько часов, проведенных вдали от нескончаемого пристального внимания жителей пещер, вопросительных взглядов Джоси, и суеты бесконечных приготовлений к предстоящему жестокому сезону и возвращению в главную пещеру, когда Харлоу снова заработает своим камнерезом. Хотя я с нетерпением жду встречи с остальными людьми, я совершенно не горю желанием вернуться в главную пещеру. Если мне кажется, что Южная пещера переполнена народу, то, переселение всех нас обратно в одно большое шумное племя, будет означать, что там будут путаться под ногами еще больше народу, и возможность сохранить какую-то уединенность будет на вес золота.

Одна большая рука лениво гладит меня по спине.

— О чем задумалась, Ти-фа-ни?

С закрытыми глазами я улыбаюсь в то время, как лежу у него на широкой груди. Я слышу ровный стук его сердца, и я люблю его слушать. Я готова слушать часами, при условии, что он прижимает меня к себе и гладит.

— О переселении обратно и том, что племя опять будет жить вместе. — Кемли с семьей, Вадреном и еще несколькими старейшинам уже ушли этим утром. Фарли осталась, чтобы помогать мне с Чомпи, и Салух, естественно, тоже остался. — Мы все набьемся обратно в одну пещеру, и там будет ужасно тесно.

— Все не так уж плохо. Больше рук и дружелюбных лиц для того, чтоб выполнить повседневную работу побыстрее.

— Но и времени поменьше на то, чтоб побыть наедине, — отмечаю я. — А мы по-прежнему и близко не приблизилась к моей цели. — Я усаживаюсь прямо и обеспокоенно смотрю на него. — Думаю, нам стоит снова поцеловаться.

Но даже тогда, когда я это говорю, все мое тело напрягается, и я чувствую, как покрываюсь холодным потом.

— Я чувствую твой страх, — тихо говорит он и ободряюще потирает мне руки. За последнюю неделю я пристрастилась к его прикосновениям. Как получается так, что мне нравится мысль о том, чтоб с ним обниматься, но как только подумаю о поцелуях, меня словно парализовывает? — Что могло бы заставить тебя меньше бояться?

Я одариваю его едва заметной улыбкой.

— Понятия не имею.

— Ты уже добилась больших успехов. Вспомни то время, когда мы впервые пришли в эту пещеру. — Он проводит пальцем по моей щеке. — Теперь я могу прикоснуться к тебе, и ты не начинаешь тут же плакать.

Господи! Меня охватывает чувство вины. Я не очень-то справедлива к нему, не так ли?

— Хотелось бы, чтоб мы могли побыстрее продвинуться вперед, но ласки мне даются тяжело.

— Тогда… разве нам обязательно ласкать именно друг друга?

Я хмуро смотрю на него.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он выглядит удивленным.

— Разве люди ради удовольствия себя не ласкают?

Ооо. Мастурбация. У меня начинают гореть щеки.

— Ты имеешь в виду… прямо на глазах друг у друга?

Почему ж мне это кажется таким чудовищно скандальным? И почему я не сразу отвергаю подобную идею? Я аж немею от ужаса от самой мысли о том, чтоб ласкать себя прямо перед ним, однако в глубине души я еще больше заинтригована, что он предпримет. Неужели это так ужасно, что я мечтаю понаблюдать, как он этим занимается?

— Ну, в уединении я занимался этим уже много раз, но не думаю, что тебе сильно полегчает, если я сделаю это еще раз.

У меня вырывается нервный смешок. Это самый причудливо откровенный разговор в жизни.

— Да, полагаю, ты прав.

— И, если хочешь, во время этого мы можем все обсудить.

Я прикусываю губу, обдумывая то, что он предлагает. Грязные разговорчики и мастурбация. Я, конечно, заинтригована, и в то же время мне жутко страшно. У меня такое ощущение, будто это похоже на важный шаг вперед. И тем более, если я никогда не рискну, то никогда не смогу избавиться от своих проблем. Парадоксально, но это кажется менее интимным, чем поцелуи.

— Пожалуй, мне не хочется делать это первой.

Он медленно кивает головой, и в его глазах снова появляется горящий, напряженный взгляд, от которого меня тут же бросает в дрожь.

— Значит, первым буду я. Готова?

Господи, помилуй. Готова ли я? Мне бы хотелось сказать ему, чтоб подождал, что я еще не готова. Что у меня нет уверенности, что мы поступаем правильно. Но время на исходе. Я знаю, что когда мы все вернемся в главную пещеру, для нас с ним будет уже невозможно сбежать от всех, как раньше. Кто-нибудь точно нас раскусит. Моим ухажерам скоро надоест та игра, в которую Джоси их гоняет, и они вернутся, чтобы меня доставать.

Салух терпеливо смотрит на меня и осторожно снимает меня со своих колен.

— Я не могу сделать это, пока ты сидишь прямо там.

Ну конечно. Я перебираюсь в шкуры и усаживаюсь, подогнув под себя ноги, как мне обычно нравится. Но я не спускаю с него пристального взгляда. Не могу не смотреть. Он тянется к завязке на талии своих кожаных леггинсов, и у меня во рту пересыхает. Он собирается сделать это ради меня… потому что это может помочь мне вернуться в прежнее состояние? А может, потому, что он просто хочет сделать это передо мной?

Сама мысль об этом необычайно возбуждает.

Пока я, потерявшая от потрясения дар речи, жду, он заканчивает развязывать штаны и спускает их вниз. На нем… нет нижнего белья. Меня это ничуть не удивляет, поскольку я уверена, что они чужды ша-кхаям, которые одеваются так, будто на улице прекрасный весенний денек, а не бесконечная зима. И тогда, конечно, прямо перед моими глазами предстает самый большой синий член, который я когда-либо в своей жизни видела. Я велю себе: «Не пялься!», но перед кем мне притворяться? Я пялюсь. Потому что, черт возьми, тут есть, на что пялиться. Его бедра массивные, сильные и широкие, прекрасного синего оттенка, которые так и просятся, чтоб я провела по ним руками. Странные, костистые гребни, характерные для ша-кхай, спускаются по передней части каждого мускулистого бедра вплоть до коленных чашечек. Когда он скидывает штаны, я мельком разглядываю его сильные икры, но мой взгляд тут же снова прокрадывается обратно вверх.

Обратно к его члену, потому что я всего лишь человек. И, честно говоря, это и правда отличный член, несмотря на то, что он весьма… отличается от человеческого. У ша-кхаев оказывается на членах такие же бугристые выступы, как и на коже, а сверху у него выступает жесткая шпора. Его яйца тяжелые и темные, а в паху он безволосый, в отличие от человека. Головка его члена толстая, и его кожа там выглядит такой же бархатистой. В свое время я видела несколько членов, и этот, пожалуй, самый лучший из всех. Он не обрезан, но это все равно не меняет того, насколько он впечатляюще большой и толстый. Ну и ну!

В маленькой пещере внезапно становится ужасно жарко.

Я отрываю взгляд от его стояка и, подняв глаза, смотрю, как Салух стягивает с плеч жилет настолько чувственным движением, что, будь у меня пару долларов, так и хотелось бы впихнуть их ему в стринги или что-то вроде того. Этот мужчина потрясающе двигается. Проклятье!

Полностью обнажившись, он смотрит на меня сверху вниз. Его длинные черные волосы падают ему на плечи, и он грациозным движением откидывает их за спину. После этого он осматривает шкуры прямо под своими ногами.

— Ты хочешь, чтобы я сидел или стоял?

Зачем он спрашивает меня?

— Э… делай, как хочешь, лишь бы тебе было удобно.

Положив руку на бедра, он на секунду задумывается. Это привлекает внимание к тому, что его член, будучи в полностью возбужденном состоянии, очень даже бесстыдно выступает от его тела. Я… не могу перестать глазеть на него.

— Обычно я сижу.

Вытянув свое большое тело, он еще раз усаживается в шкурах и рукой тут же тянется к члену. Он обвивает пальцами его основание и выжидающе смотрит на меня.

— Что? — я тревожно ерзаю на своем месте. Чувствую я себя в этой ситуации выбитой из колеи и, как ни странно, уязвимой. Нет… совсем неплохо. Просто как-то странно. Я уже занималась сексом, до того, как меня изнасиловали. Господи, я даже мастурбировала. Не сказать, что я не чувствую себя в безопасности. Просто я чувствую, что… у меня как-то странно перехватывает дыхание. Я крепко сжимаю бедра, потому что между ними начинает колотиться пульс.

— Скажи мне, что ты хочешь, чтобы я сделал.

— Я-я? — спрашиваю я, заикаясь. — О чем это ты?

— Хочу, чтобы ты поделилась со мной о том, что ты хочешь, чтобы я сделал. Ну…, как я должен прикасаться к себе, чтобы доставить тебе удовольствие.

У него глаза опять блестят той дикой интенсивностью, и когда я бросаю взгляд с его лица обратно на его член, на его головке я замечаю гораздо больше капелек предсемени, словно просто разговор со мной заводит его, как никогда.

— Зачем тебе нужно, чтобы я тебе подсказывала?

— Потому что это доставит мне удовольствие, — отвечает он резким голосом. В его голосе слышится хрипотца, которой раньше не было, и я вижу, как его ладонь, обхватившая член, напрягается, как будто он принуждает себя не ласкать его без соответствующего разрешения. — А еще потому, что хочу, чтобы ты поняла, что я буду делать лишь то, что доставит тебе удовольствие. Не более того.

Господи. Обхватив себя руками, я пялюсь на него. Он не двигается, и вдруг я понимаю, что ради меня он, держа член в руке, терпеливо выжидает, и тогда я чувствую себя в безопасности. Он передает мне полный контроль. Если прикосновения будут меня пугать, мы займемся какими-нибудь другими пикантными шалостями, чтобы подготовиться к прикосновениям. Он готов делать все, чего бы я ни захотела, лишь бы это помогло мне.

Не то, чтобы это было бы для него в тягость, я уверена.

Облизнув губы, я начала уже было говорить, но прерываюсь. Я замечаю, что его взгляд сейчас устремлен на мои губы. Я опускаю глаза на его член, и его руку, крепко сжимающую его основание.

— Погладь его, — шепчу я, чувствуя себя дерзкой. — Медленно.

Меня очень возбуждает, когда его ладонь, сжатая в кулак, движется вверх-вниз с невыносимой медлительностью. Как только он скользит по нему, добравшись до головки, он легонько поворачивает запястьем, прежде чем скользнуть обратно вниз по стволу. Боженьки! Как же меня это завораживает.

— Сделай так еще раз.

— Какую часть? — его голос насыщен похотью.

— Все. — Я оторваться не могу, глядя, как он все повторяет, проводя своей большой рукой по своему члену. Это заставляет меня почувствовать внутри себя пустоту, словно я нуждаюсь в том, чтобы наполнить меня этим большим членом. Но к этому я не готова, тем не менее я настроена оптимистически, потому что я испытываю возбуждение, видя, как он ласкает себя.

— Сожми головку, — говорю я ему, когда он в очередной раз гладит себя.

Он так и делает, и я вижу на кончике еще больше капелек предсемени. Сейчас он прямо обливается его соками, и я чувствую непреодолимое желание наклониться и все слизать своим языком. Готова поспорить, что у него вкус был бы таким же, как от него пахнет — мускусным и восхитительным — но я даже бровью не шевелю. Мне еще не хватает смелости. Вместо этого я просто крепко сжимаю руки и просовываю их между бедер. Я чувствую, как у меня по всей коже мурашки ползают, а в пещере определенно жарче, чем раньше. Наверное, это я перегрелась.

Салух прерывает свои движения и еще раз пристально смотрит на меня. Он ждет дальнейшие указания. Но я вообще не уверена, что знаю, чем еще занимаются парни, когда они мастурбируют. Они просто ласкают свои члены, так ведь? Я знаю, что мужчины совсем не похожи на женщин, и им не нужно столько стимуляций, но мне кажется позором, когда передо мной вся эта великолепная мужественность и наблюдать, как он просто-напросто разок по-быстрому подрочит. Поэтому я пристально разглядываю его крупное тело и обдумываю, к чему бы я хотела прикоснуться, по каким местечкам я мечтаю провести руками. Его мягкая, замше-подобная кожа прям взывает ко мне.

— Ты можешь… можешь провести рукой вниз по своей груди?

Он хмурит брови, но, кивнув головой, быстро двигает рукой вниз по своей груди.

— Помедленней, не торопись, — указываю я ему, и удивляюсь, до какой степени запыхавшимся звучит мой голос. Я встаю на колени, вновь крепко сжимая свои бедра. — Так, будто это я прикасаюсь к тебе.

Его глаза вспыхивают от такой сильной тоски, что у меня перехватывает дыхание.

Нет, не сейчас. Но, надеюсь, скоро.

Он кладет руку на грудь, затем медленно проводит по ней вниз пальцами, скользит по твердой грудной клетке и по рельефному прессу, который кажется бесконечным, его плоскому и великолепному животу.

— Твои соски, — говорю я ему, и чувствую, как в ответ на это твердеют мои собственные.

Салух мгновение колеблется, но потом без особого интереса проводит пальцами по соску.

— Ничего подобного себе не делаешь? — спрашиваю я, улыбаясь. Просто от этой ласки он выглядит таким удивительно растерянным.

— У меня там не очень-то много чувствительности, — говорит он мне. — Кожа такая же твердая, как у меня на коленях.

Ооо. Это так? У меня аж пальцы чешутся от желания прикоснуться и узнать это самой, но не сегодня. Сегодня между нами проложена невысказанная граница.

— Тогда как насчет твоей шпоры?

Это заставляет его глаза снова вспыхнуть. Он медленно скользит рукой по животу, именно так, как я люблю, и пока я смотрю, он ласкает и обводит кругами тот небольшой рогоподобный выступ. Помню, Джорджи говорила мне, что он похож на большой палец, и поражает все правильные точки человеческой девушки. Похоже, что и Салуху это интересно. То, как он обводит основание кругами, говорит мне, что он уже раньше касался этого места.

— Продолжай прикасаться к нему, — говорю я ему. — А другой рукой ласкай член.

Он резко вдыхает и делает, как я прошу. Однако, вместо медленных, томительных движений, его рука крепко сжимает член, и он задает свирепый такт движений. Его пальцы жестко скользят по гребням, и я смотрю, как его другая рука дразнит шпору. Сейчас он действительно получает от этого удовольствие, и я облизываю губы, наблюдая за ним.

У меня абсолютно точно пробудились чувства. И это не страх. Я чувствую себя… возбужденной. Впервые за очень долгое время. И это очень здорово.

— Я думаю о тебе, — рычит он, и мой испуганный взгляд с его члена возвращается обратно на его лицо. Он смотрит на меня крайне сосредоточенным взглядом, а его синие глаза гипнотизируют своей яростью. — Когда я ласкаю себя, я думаю о тебе. Не о других. Только о тебе.

Я втягиваю воздух.

— Правда?

Он медленно кивает головой, и я смотрю, как его челюсти сжимаются. Откинув голову назад, он прислоняется ею к каменной стене пещеры и принимается поглаживать свой член еще сильнее.

— Я думаю о твоей мягкой коже и твоем маленьком человеческом теле под моим. Я думаю о том, чтобы объявить тебя своей рукой и погрузиться внутрь тебя настолько глубоко, что твое влагалище сожмет меня, словно кулак.

О Боже, соблазн просунуть руку в легинсы и прикоснуться к себе становится все сильнее с каждым мгновением.

— Потому что я единственный доступный выбор?

— Потому что ты — Ти-фа-ни, — говорит он, хриплым голосом произнося каждый слог моего имени. Меня охватывает жар, и я наблюдаю, как он делает этот непристойное легкое движение запястьем, когда он снова ласкает головку своего члена. — Мне нравится твоя улыбка, и твоя кожа, и твои волосы, и то, как ты пахнешь. Мне нравится вид твоей попки, когда ты ходишь. Мне нравится представлять, как бы выглядело твоя влагалище, растянутое вокруг моего члена.

С моих губ срывается слабый «ах». Его слова похотливые, но… я в восторге. Мои соски кажутся невероятно напряженными, и прям умоляют, чтобы их обласкали. У меня ускоряется дыхание, и когда я оглядываюсь на Салуха, ласкающего свой член, то вижу, что и он тяжело дышит.

— Ты скоро кончишь? — спрашиваю я, и мой очарованный взгляд возвращается к его члену. Теперь он неистово поглаживает его одной рукой, а другой дразнит шпору, описывая вокруг нее круги.

— Хочешь, чтобы я кончил? — спрашивает он хриплым голосом.

Я киваю головой.

— Хочу увидеть, — шепчу я. Я хочу увидеть, как он кончает, и увидеть, как он при этом выглядит. Хочу увидеть его лицо, поскольку знаю, что он будет думать обо мне, когда будет кончать, и отчего-то мне кажется, что это чрезвычайно взывает ко мне.

Я думала, мы с ним просто друзья. Но друзья ведь не устраивают друзьям зрелище, как они мастурбируют, не так ли? Что-то мне подсказывает, что в какой-то момент мы переступили черту дружбы, а я даже этого не заметила.

Но мне на это плевать. Мне нравится быть с Салухом. Меня влечет к нему. Пожирая глазами, я внимательно осматриваю его синюю бархатистую кожу, покрывающую напряженные мускулы, и густые, жесткие черные волосы, струящиеся с его рогатой головы, ниспадая за его плечами. Я осматриваю большой, толстый член в его руках, который он яростно поглаживает. Да как меня все это может не увлечь? Он красив, слегка грубоват и мужественный, в отличие от большинства земных парней.

Дыхание с шипением вырывается сквозь его клыки, и тогда Салух начинает кончать. Он напрягается всем телом, и я с восхищением наблюдаю, как его член начинает извергать всплески чистой бледной спермы, покрывая его руки и забрызгав ему грудную клетку. Со стоном выговорив мое имя, он продолжает доить свой член, посылая еще больше своего освобождения по всей его коже.

Да… Это было прекрасное зрелище. Я чрезвычайно восхищена и не могу перестать пялиться, даже несмотря на то, что он еще несколько раз медленно поглаживает член, после чего отпускает его. Он весь покрыт семенем и легким блеском пота, но я никогда еще не видела его таким довольным.

Или таким собственником, судя по взгляду, как он смотрит на меня.

Он кивком указывает на что-то позади меня.

— Вон там есть тряпка. Передашь ее мне, чтоб я мог привести себя в порядок?

А, ну, конечно. Отчего-то я краснею, как школьница. Я передаю ее ему и стараюсь сохранять абсолютную невозмутимость, пока он стирает блестящие следы своего освобождения со своего пресса, прямо созданного для облизывания.

— Твое семя выглядит иначе, чем человеческое.

Он кажется удивленным.

— Разве?

— Не такое густое, — обращаю я внимание, хотя, пожалуй, я просто несу бред. — Более жидкое. Но в этом нет ничего такого. Просто подумала, что это любопытно.

Он кряхтит, заканчивая очищаться, потом отбрасывает маленькое полотенце в сторону и поднимает на меня взгляд своих горячих, очень возбуждающих глаз.

— Мне ради тебя оставаться нагишом?

Я наклоняю голову, сгорая от любопытства. Оставаться нагишом? Не то, чтобы я возражаю, разумеется, мне просто любопытно… голым ради чего?

Этот вопрос, должно быть, был написан у меня на лице. Его губы растягиваются в дьявольскую улыбку.

— Теперь твоя очередь, Ти-фа-ни.

Часть 8

САЛУХ

Не думаю, что когда-либо чувствовал себя так хорошо. Ти-фа-ни сегодня была очень храброй, и мы добились огромных успехов. Скоро я смогу прикоснуться к ней и доставить ей истинное наслаждение как своей паре, резонируем мы или нет. Сегодня я ласкал себя, но с ней, с интересом наблюдающей, — казалось, что мы были одним целым. Я никогда не гладил свой член так сильно и никогда не кончал так обильно. Когда я кончал, ее прекрасное лицо было зачаровано, и я чувствовал себя самым сильным, самым мужественным самцом на этой планете, ибо она велела мне ласкать себя ради ее удовольствия. А теперь настало время ей прикоснуться к себе.

Ее красивые губки раскрываются, и она смотрит на меня с разинутым, как у рыбы, ртом.

— Моя?

— Да, твоя. — Я жестом руки показываю на себя, по-прежнему не стеснительно голого, мой член все еще подергивается и полутвердый после моей недавней игры. — Тебе что, не понравились мои старания?

Она начинает ерзать, но при мысли об этом она не кажется отчаявшейся. Просто стеснительной.

— Салух, я не думаю…

Я отчаянно хочу прикоснуться к ней, но не знаю, как она это воспримет.

— В этой пещере не стоит стыдиться, Ти-фа-ни. Между нами не происходит ничего постыдного. Мы разве не друзья?

— Со своими друзьями я этим не занимаюсь, — ворчит она раздраженно, тем не менее начинает снимать свое кожаное платье, и я едва держусь, чтобы от волнения не вскочить на ноги, дабы помочь ей раздеться. Я так давно мечтаю увидеть ее обнаженной. Я видел, как она купается в бассейне в главной пещере — мои люди не стесняются каких-либо физических нужд тела — но люди быстро прикрывают свои тела и ведут себя так, как будто обнаженные груди и бедра — это нечто, о чем стоит беспокоиться. Когда она раздевается передо мной — это словно удовольствие лишь для моих глаз, и я изголодался по этому.

Она медленно снимает тунику, обнажив перетянутые тугой кожаной перевязью груди. Любопытно. Я ни слова не говорю, просто наблюдаю, как она поднимается на ноги и начинает изящно снимать леггинсы и сапожки. Она, мой человек, очень грациозная во всех своих движениях, а ее нежная кожа прям взывает, чтоб ее погладили. Жду не дождусь того дня, когда смогу ласкать Ти-фа-ни как принадлежащую мне.

«Не сегодня, — уверяю я свой кхай. — Но уже скоро».

Ти-фа-ни снимает с себя одежду, оставшись практически раздетой, за исключением повязки на груди, но мгновение спустя, освободив и ее, она предстает передо мной во всем своем великолепии. Она настолько прекрасна, что у меня начинают ныть челюсти. Я упиваюсь ее внешностью, ее полными, кверху расширяющимся бедрами, нежным изгибом ее живота, удивительной полноте ее грудей. Они увенчаны темными сосками, и у меня аж слюнки текут при мысли о том, как сильно мне хочется их пососать. У нее также между бедрами имеется темная полоса пушка, прямо над пахом. Я нахожу это странным, но очаровательным, и скоро я смогу зарыться в эти кудряшки лицом и лизать ее, как подобает паре.

— Ну, рассмотрел как следует? — поддразнивает она, но в ее голосе звучит нервная нотка.

— Я бы еще полюбовался, — говорю я голосом, искаженным страданиями от сильнейшего желания заявить на нее свои права.

К моей огромной радости, она, испустив смешок, немного поворачивается, показав мне свою бесхвостую попку. Она округлая, полная и такая красивая, что мне тут же хочется обхватить ее ладонями. Я сжимаю их в кулаки и прижимаю к своим бокам. Если я сейчас схвачу ее, она удариться в панику.

Она перестает вертеться и усаживается в шкурах. Пока я смотрю, она начинает дрожать, и ее кожа покрывается мурашками.

— Холодно? — спрашиваю я.

Она пожимает плечами.

— Мне всегда холодно.

— Тогда иди сюда, сядь ко мне. Я согрею тебя.

Она смотрит, уставившись на меня глубоко шокированным взглядом. Ее глаза скользят по моему обнаженному телу, мой член уже чуточку напрягся (и с каждым мгновением набухает все сильнее).

— Ты же голый. Мы оба голые.

— Ты же замерзла, — говорю я ей. — И я не прикоснусь к тебе. Мы так сегодня договаривались. Ты велела мне ласкать себя, а теперь я повелеваю тебе ради твоего же удовольствия. И ты будешь больше наслаждаться, если не будешь мерзнуть.

И опять же жестом руки я показываю на свои колени. Ну в этом моем побуждении есть своя доля эгоизма — я хочу, чтобы ее теплое тело прижималось к моему, в то время как она ласкает себя. Раз я не могу коснуться ее, тогда это самый лучший выход из ситуации.

Потирая руки, она все же не решается. Я замечаю, что ее соски сжались, их кончики расширились, и мне хочется потрогать их, чтоб понять, такие же ли они мягкие, как остальные части ее тела. «Наберись терпения, — уговариваю я себя, в то время, когда она усаживается на одно из моих бедер. — Ты только глянь, как трогательно она сейчас идет к тебе. Только не испорти все из-за того, что думаешь ты своим членом».

Э-ээ, но у моего члена полно интереснейших идей.

Ти-фа-ни недолго ерзает, пытаясь устроиться на моей ноге поудобней.

— Чувствую себя как-то странно.

— Откинься спиной мне на грудь, — говорю я ей. — Прислонись ко мне.

Это даст мне идеальный обзор наблюдать, как она ласкает себя, и я чувствую, как в предвкушении от самой мысли об этом мой член становится все более твердым.

Она откидывается назад, и я чувствую, как ее нежная кожа скользит по моей. Я с трудом подавляю стон, поднимающийся из горла, потому что она самое лучшее, что я когда-либо чувствовал в своей жизни. А когда ее кожа соприкасается с моей? Большего удовольствия найти невозможно. Ее задница прижимается к моему напряженному члену, а ее бедра раздвигаются.

— Чувствую себя как-то сверхестественно, — признается она.

Это слово мне не ведомо.

— Понятия не имею, что значит это «сверхестественно», но для меня ты самая красивая.

Она вздыхает, обрадованная моими словами, и прислоняется ко мне. Ее руки поднимаются к ее грудям, и она начинает играть со своими сосками. Голодным взглядом я наблюдаю, как она пальчиками легонько ласкает свою кожу.

— Ты наблюдаешь за мной, — говорит она тихо. — Я затылком чувствую на себе твой взгляд.

Кончики ее пальцев скользят по соску, и тот твердеет, когда она обводит вокруг него круги.

— Да, я наблюдаю за тобой, — признаюсь я. — В этом нет ничего постыдного. Ты такая красивая, и мне хотелось бы насладиться видом, как ты прикасаешься к себе.

Ее смешок полон искушения, также как и вид ее руки, скользящей по ее животу. С горячим желанием я слежу за тем, как она разводит ноги в стороны, а ее пальцы скользят к кудряшкам между ее ног. Внезапно я улавливаю легкий запах возбуждения, наполняющий воздух.

Я испускаю громкий стон, не в силах сдержаться.

— Ты вся мокрая, да? Я чувствую твой запах.

— Тебе такое по силам? — она тут же захлопывает ноги. — Боже мой, какое позорище.

— В этом нет ничего позорного, — уверяю я ее, и мне приходится заставлять себя, чтоб не схватить ее за колени, дабы снова их развести. — Твой запах просто восхитителен. Не могу дождаться, чтобы окунуть в него свой язык.

Ее тихий стон застает меня врасплох, и когда я опускаю вниз взгляд, вижу, что ее колени снова медленно раздвигаются.

— Ты… ты бы лизал меня?

— Часами напролет, — хриплю я, представляя себе величайшее наслаждение, которое получил бы от этого. — Я бы уткнулся лицом между твоих ног и упивался бы тобой. Я бы облизал языком каждую частичку твоей кожи и убедился, чтобы вся она была тщательно вылизана. Я бы трахнул языком твое влагалище. Я бы спарился с ним своими устами.

Ее дыхание судорожное, и пока я смотрю, ее рука скользит между ее ног. Она раздвигает складочки, и меня тут же окутывает ее запах. Я подавляю еще один стон, поскольку она начинает играть с собой. У нее между ног есть маленький сосок, прямо как Вэктал нам и рассказывал о людях, и она принимается ласкать и играть с ним, пока я наблюдаю за ней. Мой член болезненно ноет, зажатый между ее телом и моим, но в этот момент я ни за что не пошевелюсь. Зрелище, как она прикасается к себе, чересчур прекрасное, чтобы его прерывать.

— Расскажи мне об это поподробнее, — шепчет она.

И я делаю. Вдаваясь в мельчайшие подробности, я описываю все, чтобы я с ней сделал, чтобы я сделал, используя язык. Я еще никогда не совокуплялся, но у меня очень богатое воображение, и я даю выход фантазиям, которые приходят мне на ум, выразив их для ее ушек вслух. С каждым дерзким заявлением ее пробирает дрожь, и она начинает тереть себя немножко сильнее. Ей нравятся мои слова. Она находит их невероятно возбуждающими. Я ощущаю, как влажность покрывает ее бедра и стекает на мои, и желание слизать ее во мне очень сильное. Не могу дождаться, когда смогу попробовать ее на вкус.

Ее тело, тесно прижимающееся к моему, начинает напрягаться, и ее движения становятся неистовыми, отрывистыми. Она скоро кончит, и я уже не могу с собой справиться; наклонившись вперед, я прижимаюсь лицом к ее роскошным, кудрявым волосам.

— Все это ничто по сравнению с тем, что я сделаю с тобой своим членом.

Она испускает вопль, ее спина выгибается дугой, а соски указывают вверх. Я прикусываю щеку изнутри, прижимаясь ладонями к стене, дабы только не прикоснуться к ней, чтобы не спугнуть. Она стонет долго и мучительно, и все ее тело содрогается. Ее широко разведенные ноги дрожат, и вдруг я чувствую, как еще один поток влаги стекает мне на бедра. Она кончает, и кончает жестко.

Упав мне на грудь, Ти-фа-ни испускает стон.

— Святые угодники.

В этих словах нет никакого смысла, но выражение ее лица выражает блаженство, и, повернувшись, она прижимается к моей груди. Осмелившись, я медленно обнимаю ее, и я очень рад, увидев, что она не отстраняется.

— Ну, это было… невероятно, — молвит она, запыхавшись.

Да, я с этим согласен. Не могу дождаться, чтобы повторить это еще раз.

Часть 9

ТИФФАНИ

Охранники стоят снаружи нашей клетки. Здесь очень тесно, и чьи-то ноги переплетены с моими. У меня сильно болит бедро из-за того, что последние несколько дней я пребыванию в одном и том же положении, но другого выбора у меня, в общем-то, и нет. Здесь совсем нет места, чтобы походить, размять ноги.

Оранжевая двупалая ладонь, скользя по железным прутьям решетки, практически ласкает их. Это посылает предупреждение об опасности вверх по моему позвоночнику, но люди здесь давят на меня со всех сторон, и я не могу пошевелиться.

Дверь в клетку открывается. Мы все, съежившись, неуклюже пятимся назад, когда один из охранников проходит внутрь. Нацелив палец, он проводит им по людям в клетке.

«Не меня, — думаю я. — Только не меня».

К своему ужасу, я произношу эти слова вслух.

— Не меня. Только не меня.

О Боже. Их ведь бесит, когда мы издаем звуки. Оранжевая, с шероховатой поверхностью рука прерывает движение.

Остальные разбегаются от меня по разным концам клетки. Это не значит, что они трусы. Я не виню их за то, что они меня бросили. Просто в наших жизнях наступила настолько черная полоса, что единственное, что теперь имеет хоть какое-то значение, — это инстинкт самосохранения. Я съеживаюсь, но вокруг меня больше никого нет. Я тут совсем одна.

Рука нацеливается.

«Не меня. Не меня. Пожалуйста, только не меня».

Но никто уже не слушает. Шероховатые руки хватают меня за голые руки, обдирая мою кожу. Я начинаю кричать.

— Не меня! Не меня!

— Тиффани, проснись.

Резко проснувшись, я хватаю ртом воздух. Страх пронизывает все мое тело, сердце у меня колотится. Я съеживаюсь, когда худая, бледная рука протягивается сквозь темноту, чтобы погладить меня по плечу.

— Опять приснился кошмар, — тихо бормочет Джоси. — Не хотела, чтобы ты спала и тебе пришлось все это видеть.

Я потираю лоб. Этот панический страх все еще кажется уж больно реальным.

— Спасибо тебе.

— Ты в порядке?

— Жить буду. — Иногда я задаюсь вопросом, буду ли я когда-нибудь снова «в порядке». Лежа под одеялом, я потираю руки, абсолютно уверенная, что по-прежнему чувствую, как шероховатые руки, схватив меня, удерживают, не дав мне вырваться, разводят мне ноги, несмотря на все мои усилия.

Немного помолчав, Джоси снова шепчет.

— Знаешь, я тут подумала. В последнее время тебе не снились кошмары, и мне казалось, что тебе становится лучше. Ребята тебя достают? Я пыталась держать их занятыми.

— Джо, ты такая молодец, потрясающе справляешься, серьезно. Я так тебе за это благодарна.

Я прямо чувствую, как она в темноте пещеры лучезарно улыбается.

— Ну, я это делаю с радостью. Для следующего раунда я разработала офигительно крутое состязание. Это будет зрелищно.

— Здорово. — Я пытаюсь набраться побольше энтузиазма, но мне плевать на состязание, потому что мне этот победитель не нужен.

Повисла пауза.

— Ты точно уверена, что с тобой все в порядке?

— Ага. — Я знаю, чем это сегодня вызвано. Все дело во времени, проведенном в интимных ласках с Салухом. Хотя я этим наслаждалась, очевидно, что мой мозг растерялся, не справляясь со всем моим бременем прошлого.

— Ты бы сказала, если нет, верно? Тебе ведь больше недели кошмары не снились, — еще раз настаивает она.

Она мне не верит, и я ее не осуждаю.

— Я в порядке, правда. Просто… кажется, я могу высыпаться, как следует, только в присутствии Салуха.

Я слышу шорох ее одеяла, когда она усаживается.

— Салуха? — в непривычно тихих пещерах ее «ах» прозвучал ужасно громким. — Ох ты, боже мой! — шепчет она мгновение спустя. — Так вы двое встречаетесь?

— Нет! Мы просто друзья.

— Тоооочно. Друзья, которые вместе собирают травы. Ты этого в темноте видеть не можешь, но на словах «собирают травы» я пальцами показываю воображаемые кавычки. Не сомневаюсь, что я единственная, кто заметила, что в ваших корзинах трав не очень-то и много, несмотря на то, что вы, ребята, весь день где-то пропадаете.

Я даже понять не могу, из-за чего именно мне так стыдно. Мне приходит в голову его крупное стройное синее тело и о то, как его кожа соприкасается с моей. Да уж.

— Он мне очень нравится, — признаюсь я тихо.

— Тогда, чтобы хорошо выспаться, тащи его сюда и свернись у него под боком калачиком, — говорит она мне, зевая. — Меня это не волнует. Я переживаю только за тебя. Не к добру продолжать цепляться за прошлое.

И это говорит Джоси. Женщина, которая больше ни о чем другом и не думает, кроме как ее «с тех пор они жили долго и счастливо».

Она ложится обратно в одеяла и, в конечном итоге, снова засыпает. Я еще какое-то время продолжаю бодрствовать, думая о Салухе и нашей недавней романтической интермедии в пещере. Удивительно… но я с нетерпением жду того, что принесет завтра.

Возможно завтра настанет именно тот день, когда мы сможем на самом деле по-настоящему поцеловаться.

* * *

Утром следующего дня, проснувшись ни свет ни заря, в первую очередь я занимаюсь Чомпи, выкидываю старые, грязные шкурки, которые использовались как подстилка этого малыша, скармливаю ему еще одну бутылку, после чего немного лежим с ним в обнимку. Когда просыпается Фарли, она заменяет меня, и в душе мне все-таки немного грустно, видя, что мой собственный питомец ведет себя куда более радостно с ней, чем со мной. Но я не могу за это осуждать этого парнишку — она проводит с ним каждую свободную минуту бодрствования, а я появляюсь лишь на время кормления.

Я иду к центральному костру, чтобы позавтракать. Кайра уже там, готовит. Аехако вернулся из одного из своих походов и сидит там же, а малютка Кай у него на коленях. Обнимая ее, он воркует с пухленьким, улыбающимся ребенком, его лицо лучится улыбками. Понятно, что свой жизнерадостный характер Кай унаследовала от отца, потому что Кайра гораздо серьезней любого, кого я когда-либо встречала. Однако из них получилась миленькая семейка, и я игнорирую печальный приступ ревности, который чувствую. Я очень рада за Кайру и ее счастье. Я сажусь рядом с ними и угощаюсь лепешкой из корнеплодов, которые Кайра печет прямо на раскаленной каменной пластине.

— Мы отправляем в главные пещеры еще двоих, — заявляет Аехако, пока я лакомлюсь горячим завтраком. Он суется носом ребенку в лицо и смеется, когда Кай хватает его за борозды на носу.

— Здорово.

Аехако бросает взгляд на меня.

— Хочешь пойти? Я могу отправить вас с Джоси. Я хотел бы оставить здесь побольше охотников, чтобы обеспечивать остальных, поскольку могут пройти еще несколько лун, прежде чем все мы переселимся.

Я замираю. Аппетит у меня пропадает, но я заставляю себя откусить еще один кусочек от лепешки из корнеплодов. Вернуться в главную пещеру? Я избавилась бы от своих четырех надоедливых ухажеров, однако… там не будет Салуха. И впервые за долгое время я чувствую, что добиваюсь прорыва из своей тупиковой ситуации. Время, проведенное с ним, оказалось очистительным. У меня проснулись чувства, которые, как я считала, давно умерли.

— Я… думаю, что мне бы хотелось остаться.

— А. Из-за ваших игр? — он подмигивает мне. — А кому-нибудь из этих ухажеров ты отдаешь особое предпочтение?

О боже, неужели он считает, что мне нравится все это внимание? Черт.

— На мой взгляд, они все одинаковые. — Потому что никто из них мне не нужен.

Он кивает головой, и когда Кай, махнув пухлым детским кулачком, попадает прямо ему в лицо, он притворяется, что кусает его.

— Тогда я пошлю тех двух старейшин.

— Что-нибудь слышно о том, когда Харлоу отремонтирует камнерез?

— Мне никто ничего не говорил. Даже, если и получим еще какие-то знаки того, что настанет по-настоящему жестокий сезон, мы все равно вернемся туда. Думаю, лучше голодать всем вместе, чем по отдельности.

— Черт побери, — услышав это, от волнения у меня аж живот сводит, но я заставляю себя съесть лепешку из корнеплодов. — Думаешь, будет настолько плохо?

— Следи за своим маленьким двисти-другом, — говорит он мне. — Если он отрастит более темную шерсть, снега будут страшными.

Мне придется быть бдительной.

— Теф-и-нии, — раздается громкий голос. — Рад этим утром увидеть твое прекрасное личико!

Хассен с копьем в руке подходит к костру. Он ставит крупную ступню на один из каменных сидений и выпячивает вперед грудь. Мужчина он очень красивый, но, глядя на него, все, что я представляю себе, — это Салух с его выразительными глазами и то, как он гладит меня по спине.

— Привет, Хассен, — я стараюсь сохранять интонацию своего голоса теплой и изображать веселость, которую не чувствую.

— Я отстаю от Таушена всего на два семечка, — говорит он мне решительно. — У тебя есть задание, которое я мог бы выполнить, чтобы добиться большей твоей благосклонности?

Иип!

— Я оставлю это на усмотрение Джоси. — Я лучезарно улыбаюсь ему, дабы возместить свой уклончивый ответ. — Она не грешит предвзятостью, из-за этого я и доверилась ей.

— Предвзйа-тоостью? — он хмурится, услышав незнакомое слово.

— Она не придерживается тех или иных симпатий, — я немедленно поправлю.

— А-а. — Он наклоняется ко мне, и у него в глазах появляется блеск. — Хочешь, я выслежу и убью какого-нибудь зверя, мясом которого ты хотела бы полакомиться? Даже если невозможно склонить тебя на мою сторону, я мог бы обеспечивать тебя питанием.

Я замечаю, что Кайра замирает неподвижно, ее руки застывают над лепешкой из корнеплодов. Но тогда она берет себя в руки и кладет на каменную пластину следующую.

Я чувствую напряженное покалывание в затылке.

— Нет, не нужно, но спасибо, Хассен.

— Ты должна позволить мне заботиться о тебе, — настаивает он. Он встает и идет ко мне. — Это мой долг как сильного мужчины этого племени.

— Нет, правда, не надо, — возражаю я, мысленно заставляя себя не отшатнуться, когда он приближается. Я все время улыбаюсь, но сохранить жизнерадостность становится все труднее. Он очень настойчив. Все они такие.

Словно мои мысли призвали их, в главную пещеру подтягиваются Ваза с Таушеном.

— Я так и думал, что услышал сладкий голос Ти-фа-ни! — восклицает Таушен. — Позволишь мне обеспечивать тебя едой, красивый человек?

Я слышу, как Аехако фыркает себе под нос. Конечно, они ведут себя нелепо. Кроме того, они напористы, и, кажется, я впадаю в ступор, когда они начинают настаивать на своем.

— Я старейшина, — протестует Ваза. — Мой долг обеспечивать Тафнии едой.

— Я уже позавтракала, но уверена, остальные в пещере были бы благодарны за еду, — говорю я.

Они смотрят, уставившись на меня, словно у меня выросла вторая голова.

— Послушай, они не хотят спариваться с остальными в пещере, — шепчет Аехако. — Первой и самой главной задачей охотника — накормить свою пару.

— Да, но у меня же нет пары, — говорю я твердо. Я заставляю себя смотреть на лепешку из корнеплодов, которую Кайра жарит так, словно это самое захватывающее дело на этой планете. Сейчас за мной следят слишком много лишних глаз.

— По-моему, они это заметили, — поддразнивает Аехако. Он покачивает ребенка на коленях, а затем поднимает взгляд на увивающихся вокруг охотников. — Сегодня никакой охоты. Старейшины возвращаются в главную пещеру, и мы поможем им подготовить их вещи для перевозки. Помимо этого, здесь много вяленого мяса и шкур, что надо отправить туда. Мне нужны сильные мужчины, чтобы помочь. Охота может подождать до завтра.

— Тогда мы проведем этот день с Тафнии, — заявляет Ваза. — Сегодня будет прекрасный день.

Судя по всему, прекрасный день для всех, за исключением «Тафнии». Я сдерживаю вздох. Не похоже, что получиться улизнуть с Салухом.

* * *

Такое чувство, что этот день тянется целую вечность, и к тому времени, когда я ночью направляюсь в свою пещеру, я чувствую себя буквально заклеванной до смерти стаей ухажеров, действующих из благих намерений. Куда бы я ни пошла, кто-нибудь уже был там и предлагал мне что-нибудь отнести, принести мне чего-нибудь поесть, достать для меня меховую накидку на случай, если я замерзла. Этого хватит, чтобы свести девушку с ума. Даже Айша, самая ворчливая женщина на свете, бросает на меня сочувствующие взгляды.

Однако стоило мне лечь, я не могу уснуть. У меня в голове без остановки крутятся мысли, и меня не покидает тревога. Состязание Джоси, которое заставляет мужчин носиться целыми днями, как угорелых, имеет и свой побочный эффект; они относительно меня становятся все более собственническими. Пока я ужинала, по бокам от меня расположились Ваза с Таушеном. Бек хмурился всякий раз, когда со мной заговаривал другой мужчина, даже Аехако. Они предоставили мне больше пространства, и последняя неделя была просто замечательной, но теперь я начинаю беспокоиться о том, на что я согласилась.

Все это я время знала, что состязания были плохой идеей, но у меня было слишком мало возможностей выбора. Мои руки сжимаются в шкурах, и я постоянно переворачиваюсь с боку на бок.

Джоси, лежа в шкурах, что-то бормочет, затем шлепает одну из своих меховых подушек себе на ухо.

— Тифф, ты меня с ума сводишь. Просто иди уже и найди своего зайчика-утешайчика. Дай мне поспать. — Она натягивает одеяло себе на голову до тех пор, пока не становится похожей на махнатую гусеницу.

Я серьезно обдумываю ее слова. Как ни странно, сегодня я скучала по Салуху. Он находился здесь, но был занят, помогая остальным переносить их вещи, загружал в сани и прикреплял веревками. И, конечно же, мои ухажеры увивались вокруг меня, так что он не осмелился подойти слишком близко. Но стоило мне посмотреть на него, он наблюдал за мной тем своим пронзительным взглядом. Будто бы он позволял им вилять передо мной хвостом, но тут же вмешается, если ситуация выйдет из-под контроля.

Будто бы я принадлежала ему.

При самой этой мысли меня пробирает восхитительная дрожь. Я сажусь и оглядываюсь на Джоси в гнездышке одеял. Она всего лишь маленький комочек во тьме, в ложе, расположенном ​​напротив меня на противоположной стороне пещеры. Я могла бы помочь Салуху прошмыгнуть сюда, и он мог бы обнимать меня, пока я сплю. Это крайне эгоистичная мыслишка, но… почему-то мне кажется, что он был бы не против.

Я выскальзываю из одеял и беру свой плащ на меху. Моя длинная изношенная хлопковая ночнушка — единственное, что у меня осталось из прошлого на Земле. Вдоль воротника и рукавов теперь дырки, в нескольких местах нашиты заплатки, трусиков уже давно нет, но я все ровно надеваю эту ночнушку, ложась спать. Наверное, из-за воспоминаний о былых временах идея это довольно плохая, но я не могу заставить себя с ней расстаться. Сейчас она уже практически непристойная, но ее так приятно чувствовать кожей. Завернувшись в плащ, я подхожу к входу в пещеру и выглядываю из-за кожаной занавесы приватности, которая служит дверью.

Центральный общий костер потух, и в главной пещере тихо. Уже поздно и Салух скорее всего уже лег спать. Мне стоило бы развернуться, вернуться в свои шкуры и попытаться отдохнуть.

Вместо этого я на цыпочках выхожу в главную пещеру и, подойдя к костру, стою, уставившись на раскаленные оранжевые угли. Раз мне не спится, тогда я опять-таки могу побыть и здесь. Кайра у костра оставила свой бурдюк с водой, наверное, ее отвлекла новорожденная дочурка. Я поднимаю его, и он внутри плещется, все еще наполовину полный. Сняв пробку, я подношу его к губам.

Как только я это делаю, то вижу пару светящихся в темноте синих глаз.

Мое тело замирает, и я роняю кожаный мешком с водой. В моем сознании тут же вспыхивают мрачные образы. «Не меня. Не меня».

Вперед ступает крупное, рогатое существо с синей грудью без привычного жилета, хвост которого подергивается у одного из одетого в леггинсы бедра. Салух. Сквозь меня спиралью проносится облегчение, сменив шок, и меня пошатывает. Все мое тело дрожит, так как разумом я перенеслась в то страшное место. С чего я решила, что до этого я была ужасе? Да я практически из кожи вылезаю.

Салух подходит ко мне и накидывает мне на плечи мой плащ там, где он скатился.

— Будь осторожнее, — шепчет он тихим голосом. — Ты едва в костер не свалилась.

Правда? Не могу перестать дрожать. Мои пальцы хватаются за плащ, но я, кажется, не в силах ухватиться. Я точно схожу с ума. Мне нужно успокоиться, поднять бурдюк Кайры, содержимое которого растекается по холодному каменному полу, но я даже пошевелиться не могу.

Его большая теплая ладонь ласкает мою щеку. Бархатистые костяшки пальцев обводят мою челюсть.

— Ти-фа-ни? С тобой все в порядке?

Его прикосновения, как ни странно, успокаивают. Я подаюсь вперед, в его ладонь, после чего наклоняюсь к нему, пока не прижимаюсь щекой к его обнаженной груди. Такой теплой. Такой сильной. Такой безопасной.

— Не мог бы ты пойти ко мне и обнимать меня, пока я сплю?

Тело Салуха напрягается, и тогда он гладит меня по спине.

— Ну, разумеется.

Как гора с плеч. Я беру его за руку и тащу его к своей пещере. Мне не придется пережить эту ночь в одиночестве. Мне все же немного стыдно за то, что затаскиваю в свою постель парня. Забавно, но это в чем-то похоже на случай из моего детства на ферме моей тети, когда я затащила парня в свою комнату. Конечно, тот парень рассчитывал заняться сексом. Салух этого от меня не ждет. Он просто хочет, чтобы мне было приятно и спокойно.

Когда вслед за мной заходит Салух, я опускаю занавес приватности на место, после чего оглядываюсь на шкуры Джоси. Она перебралась в дальний конец пещеры и лежит, повернувшись лицом к стене. Она потрясающая подруга. Она дает нам максимальную приватность, насколько это возможно, и за это я ее люблю. Я веду Салуха к своим шкурам и опускаюсь вниз. Он сразу же забирается ко мне и вытягивается всем своим большим телом. Притом, он занимает большую часть постели, но оказывается, что меня это не беспокоит. Мне просто нравится, что он здесь.

Стянув плащ, я отбрасываю его в сторону и прижимаюсь к нему. Своей щекой я укладываюсь ему на грудь и испускаю легкий вздох удовлетворения. Его крупное тело разгонит все тени.

Он прижимается губами к моему лбу и обнимает меня. Большая ладонь начинает гладить меня по спине, и я обнимаю его вокруг туловища. Мое тело прижато к его, и, о боже, это просто непередаваемые ощущения. Я в тепле и безопасности, и все мое беспокойство словно угасает. Если его хвост и немного подергивается, я могу это просто игнорировать. Это никак не портит абсолютное совершенство того, что он здесь, рядом со мной.

— Спасибо тебе, — шепчу я.

— Ни к чему меня благодарить, — шепчет он мне в ухо, и горячее дыхание щекочет мою кожу. — Я нахожу огромное удовольствие, когда обнимаю тебя.

Мда, вообще-то… он не единственный. Я тоже нахожу огромное удовольствие, когда он меня обнимает.

— Ты в порядке? — его рука движется к моим волосам, и он убирает мои локоны с моего лица. — Весь день ты явно нервничала.

— Просто слишком много навязчивого внимания, — говорю я ему. Но больше я не хочу об этом думать. Просто хочу расслабиться и забыть об этом до завтрашнего утра, когда мне снова придется встретиться с реальностью лицом к лицу. Я прижимаюсь к нему, прильнув к нему еще сильнее.

Его рука, лаская меня, скользит вверх и вниз по моей спине. Снова и снова он просто касается меня и обнимает. Мне так нравится, что испускаю слабый вздох и ловлю себя на том, что ласкаю его кожу в ответ. Мои пальцы скользят по рельефным выступам на его руке, а потом по упругим мышцам. Кожа у него бархатисто-нежная, но тело под ней такое твердое и такое совершенное, будто он высечен из камня.

Я не могу перестать прикасаться к нему… да и не хочу. Я наслаждаюсь, исследуя его тело, потому что его я не боюсь. Я знаю, что Салух никогда не причинит мне зла. Он никогда не потеряет над собой контроль и не нападет на меня. Для него я личность и друг. Для инопланетян, которые меня похитили, я была всего лишь дополнительным грузом. Им было плевать на мою жизнь.

И для Таушена, Хассена, Вазы и Бека я не совсем полноценная личность. Я награда, приз тому, кто станет победителем. Никто из них не проявил интереса ко мне как к личности. Они понятия не имеют, что мне нравится выделывать кожу и что я хочу выращивать сельскохозяйственные культуры. Никто никогда не расспрашивал меня о моем детстве и не интересовался моим мнением, как я к чему отношусь. Я недурна собой и я свободна, и это все что им нужно.

Но Салух на них совсем не похож. Он смотрит на меня так, что… создается впечатление, что весь мир вокруг перестает существовать. И всякий раз, когда он на меня смотрит таким образом, то кажется, будто проникает прямиком мне в душу. Даже сейчас меня бросает в дрожь, просто подумав об этом его пристальном взгляде, задерживающимся на мне, как будто он горит желанием забрать меня в свои шкуры и пожирать меня самыми развратными, похотливыми способами.

И такое ощущение, что впервые за целую вечность сама мысль о том, что произошло бы нечто вроде этого, не пугает меня. Вместо этого я сгораю от любопытства и завожусь, подумывая, каково было бы, займись я сексом с Салухом.

Ну, справедливости ради, мне, наверное, следует начинать с поцелуев. Как говорят, двигаться крохотными шажочками.

Он принимается энергично потирать мои плечи и натягивает шкуры вокруг нас покрепче.

— Ты вся дрожишь.

— Просто задумалась. — Его грудь совсем рядом с моими губами, что я могла бы ими ее коснуться. Мысль очень соблазнительна.

— Тебе следует это прекратить.

Из меня вырывается тихий смешок. Он что, отпустил шутку? Славный милашка-парень. Славный инопланетянин.

— Думай меньше, действуй больше, так?

— Пожалуй.

Я чувствую, как все мое тело наполняет возбуждение, усилившегося тем, что его крупное, теплое, восхитительное тело обвивает меня. Тем, что, когда он двигается, его обнаженная грудь трется о мою ночную рубашку, вызывая самое пагубное — и чудесное — трение о мои соски.

Думать меньше и действовать больше? Он совершенно прав. Мне нужно выбраться из собственной головы, перестать из-за всего переживать и вернуться к жизни.

Меня окутывает и опьяняет его запах. Эта странная дикая планета, которая отныне является моим домом, сейчас будто растворилась вдалеке. Остались только мы с Салухом и мои шкуры.

Ну, и еще Джоси в другом конце пещеры. Замерев, я прислушиваюсь к звуку ее ровного дыхания. Когда она издает тихий храп, меня накрывает волна облегчения. Мы и правда одни, он и я.

Моя рука скользит по его груди. Чувствую, как он напрягается, и когда я прижимаю ладонь к бугристому покрытию в центре его груди, я чувствую, как бешено у него колотится сердце.

Думай меньше. Действуй больше.

Я скольжу рукой ниже и пальчиками обхватываю его член.

Он возле меня прям каменеет. Я поднимаю на него взгляд, и вижу, что его синие глаза, ослепительно пылая, смотрят прямо мне в глаза, и их интенсивность настолько пылкая, что мне захотелось сделать с ним еще больше, только чтобы получить еще больше реакции.

— Ти-фа-ни, что ты творишь?

— Я хочу, чтобы ты меня поцеловал, — шепчу я ему. — Хочу еще раз попробовать.

— Хочешь заполучить мой рот? — издает он тихим, сдавленным голосом. — Но это не мой рот, который у тебя сейчас в руке.

Из меня грозится вырваться еще один смешок.

— Я отлично знаю, что у меня в руке. — Черт, мне ли не знать. За последнюю неделю я много размышляла о нашей взаимной мастурбации. Я до сих пор помню, как выглядело его великолепное тело с синей замшей поверх сплошных мускулов, и отчетливо помню его невероятно огромного размера член. Помню вену, проходящую вдоль его сторон, то, каким он был бугристым, и то, как реагировал Салух, когда он прикасался к собственной шпоре.

И все это я хочу с ним проделать сама.

Но для начала мне хочется его поцеловать. Надеюсь, я не распсихуюсь. Закрыв глаза, я собираюсь с духом, потому что многие мои плохие воспоминания о событиях на корабле связаны с… гадостями, которые происходили с моим ртом. Мне даже думать о них неприятно. Мне нужно обзавестись новыми воспоминаниями, а язык Салуха может оказаться как раз тем самым рецептом, в котором я нуждаюсь…

Если только я опять не разрыдаюсь. Это было бы ужасно.

Но я не могу вечно так жить. А этой ночью чувствую я себя отлично. У меня в венах бурлит желание, соски затвердели, чувствую, что между ног становлюсь мокрой. Ну, если вообще и есть подходящее время, чтобы побороть свой страх перед поцелуями, так это именно этой ночью. Сейчас.

Моя рука плавно скользит по его члену, твердому, эрегированному контуру, давящему на кожу его штанов.

— Думаю, мне хочется еще раз попытаться поцеловаться, — говорю я ему.

Он медленно кивает головой, но не двигается. Он позволяет мне взять на себя инициативу. Мне это очень по душе. Речь о том, что даю я сама, нежели подвергаюсь чьему-то насилию. Этой ночью я хочу доставить ему всевозможные виды наслаждения.

Не без колебаний и скрепя сердцем я убираю руку с его члена и кладу обратно ему на грудь. Я забираюсь повыше, так как ростом он семь футов и в этом положении наши лица не на одном уровне. Когда я подбираюсь вплотную, то принимаюсь в этой тьме рассматривать его лицо. Если не считать интенсивного блеска его глаз, я с трудом могу разглядеть нос и рога. Остальное накрыто тенями.

Я скольжу пальцами к его лицу и прослеживаю линию его челюсти. Он тяжело дышит, но взгляд, направленный на меня, спокойный. Терпеливый. Кончиками пальцев я обвожу контур его рта и провожу по его губам. Его губы чувствуются мягче и более приятными, чем кажутся при дневном свете. Я даже надеюсь, что он прикусит один из моих исследующих пальцев, однако он совершенно неподвижен. Он позволяет мне взять контроль на себя.

Так я и делаю. Я устами осторожно припадаю к его губам и, нервничая, выжидаю. Жду, когда стремительный наплыв страшных воспоминаний разрушит этот момент, и что желчь поднимется в мое горло. Воспоминания закрадываются, и как только я прижимаюсь к его губам, сдерживать их в узде становится труднее. Я так отчаянно хочу, чтобы все получилось, но поставленной цели мне еще не удалось достичь.

Вдруг его ладонь нежно обхватывает мою щеку и поглаживает ее большим пальцем.

Всего одно небольшое движение, но оно напоминает мне, что я здесь, с ним. Что я в безопасности, и я с Салухом. Что это его рот под моим. И что это я даю, а не у меня насильственно забирают.

Всплывшие воспоминания угасают, и остается только Салух, его теплое тело, вплотную прижатое к моему, его густые волосы касаются моей руки, и я вдыхаю его запах. Рот у него мягкий, а губы сомкнуты. Я легонько целую его, только для того, чтобы доказать себе, что могу это сделать. Он приятный на вкус — чуть-чуть дымчатый, подобно пламени костра, чуть-чуть пряный и мускусный, подобно его запаху. И мне хочется еще. Я целую его в губы снова и снова, краткими нежными поцелуями, которые позволяют мне свободно развлекаться, не предлагая больше, чем я готов дать.

Все это время его большой палец, лаская меня, гладит мою щеку, напоминая мне, что он здесь, и все просто замечательно.

Мои поцелуи постепенно становятся все более настойчивыми, и сейчас, когда я целую его губы, мой язык скользит по стыку его губ, побуждая его открыться для меня. Для этого мне приходиться несколько раз провести языком, чтобы он понял, чего я хочу, и тогда он для меня открывается. Мой язык поглаживает его уста, смелее, чем я себя чувствую. Это серьезный шаг вперед, следующая ступень лестницы на пути возвращения к нормальным отношениям и нормальной жизни.

Его язык в ответ ласкает мой, и я чувствую, как бугорки, что на нем, трутся о мой собственный язык.

От неожиданности я отстраняюсь. Почему я всегда забываю, что у ша-кхаев, похоже, везде наросты? Просто я уже видела, сколь много этих наростов у них по всему телу. И все же прикосновение его языка к моему застало меня врасплох.

— Мягкая, — бормочет он, касаясь носом моего носа.

— Хм?

— Ты везде такая мягкая, — говорит он мне. — А в особенности твой маленький язычок. Мне это нравится.

До странности трогательно это слышать. Улыбнувшись, я наклоняюсь, чтобы снова поцеловать его, позволяя своему «мягкому язычку» проявить инициативу. Я скольжу им обратно в его рот, и на этот раз, когда его язык ласкает мой, я уже не удивляюсь. От того удовольствия, как эти бугорки касаются моего гладкого языка, у меня даже мурашки по коже побежали, и сейчас я целую его не потому, что чувствую себя так, будто должна, а потому, что мне это нравится.

Я обожаю целовать Салуха и выбираю нечто среднее между всевозможными одурманивающими похотью поцелуями. Я обожаю его рот. Я обожаю, что он дает мне взять на себя инициативу. Я обожаю его вкус и дразнящие взмахи его языка.

Я прихожу к выводу, что мне очень, очень нравится этот язык.

Мы целуемся бесконечно долго, наши уста сливаются в нежных, неторопливых ласках. Спешке здесь нет места, торопиться некуда, чтобы перейти к кое-чему поинтересней. Существует лишь немыслимое удовольствие от соприкосновений губы в губы, время от времени сталкиваясь носами. Спустя какое-то время меня уже не устраивает просто целовать его в губы. Мне хочется от него большего.

Черт, я хочу его всего. Я ужасно изголодалась.

Поэтому я отрываю губы и вместо того, чтобы в очередном поцелуе прижаться к его губам, я наклоняюсь и нежно прикусываю его мужественный подбородок. Я чувствую, как в ответ его сотрясает мелкой дрожью, и это побуждает меня стараться еще больше. Дразнить больше. Исследовать больше.

Мои руки скользят к густой массе его волос. Они мне немного напоминают гриву лошади с моей Родины на Земле — густые и немножко жесткие, но все ровно по-своему красивые. Отводя их в сторону, я обнажаю ухо и осторожно облизываю. Каким бы сексуальным я его не находила, все же он не человек, и вполне возможно, что его уши не такие уж эрогенные зоны, как у нас.

Его тело напрягается, а руки отпускают меня.

Я чуть-чуть отодвигаюсь, не забывая о его больших мощных рогах.

— Что… что, получилось настолько ужасно?

— Да нет же, — испускает он хрипом, снова принимаясь ласкать мою щеку. — Слишком уж хорошо получилось. Сейчас бы я сам себе не доверился, как бы не схватить тебя и напугать этим.

О господи. Я понимающе киваю.

— Что ж, тогда можно это еще разок повторить?

— Если тебе хочется.

— А тебе понравилось?

Медленно кивнув головой, он скользит рукой по моему плечу, а потом вниз по руке. После этого он, обняв за талию, прижимает меня к себе.

Ну и отличненько. Ему понравилось. Я тут же снова зарываюсь руками в его чудесные волосы и наклоняюсь, чтобы прикусить мочку его уха. Его ухо, так же, как и все остальное, больше, чем я ожидала, но сама мочка чувствуется мягкой и вполне человеческой. Своими зубами я осторожно прикусываю ее кожу, после чего провожу по ней языком.

Своим лицом он прижимается к моему плечу, но вырывающийся из него приглушенный стон все ровно достаточно громкий, чтобы я окаменела. Резко усевшись, я зажимаю ему рот ладонью и оглядываюсь на Джоси. Спустя мгновение становится очевидным, что она по-прежнему спит, и я успокаиваюсь.

— Прости, — шепчет Салух. — Я постараюсь контролировать себя получше.

Я снова провожу пальцами по его губам.

— А мне даже понравилось, что ты потерял над собой контроль… но давай не будем ее будить.

Если Джоси услышит, чем мы тут занимаемся, я не только опозорюсь, но и чары будут разрушены.

Мне хочется, чтобы происходящее продолжалось.

Убедившись, что Джоси не проснулась, я наклоняюсь к нему и снова облизываю его ухо, кончиком языка исследуя его форму. К моему изумлению, в верхней части раковины оно бугристое. Я провожу по нему языком, и меня радует, когда он снова испускает мне в плечо приглушенный стон. Он однозначно там чувствительный. Облизывая и посасывая чувствительный кусочек плоти, я стараюсь, делая все, что в моих силах, чтобы помучить его. Впившись пальцами в мою ночнушку, он прижимает меня к себе покрепче, но меня это нисколько не беспокоит. Мне это очень даже нравится. Мне нравится, что он безмолвно посылает мне все эти сообщения о том, насколько сильно я его возбуждаю.

Однако я не намерена довольствоваться только его ухом. Я прокладываю дорожку из поцелуев вниз по его шее, наслаждаясь теплотой его кожи. Я спускаюсь вниз по его плечу и надавливаю там рукой, без слов требуя, чтоб он перевернулся на спину. Ни секунды не раздумывая, он растягивает свое крупное красивое тело, дабы я могла без спешки прикасаться к нему и лизать. Он лучший источник вдохновения. Я целую его грудь, ненадолго задерживаясь на его сосках прежде, чем вспоминаю о том, что они не очень-то нечувствительны. Далее я продолжаю уделять внимание его пупку и облизываю его, после чего начинаю спускаться еще ниже.

Он хватает меня за руку, и глаза у него аж округлились. Выглядит он потрясенным, и он притягивает меня к себе, чтобы шепнуть мне на ухо.

— Ти-фа-ни, чем, по-твоему, ты занимаешься?

— Оральным?

Он наклоняет голову.

— Я не понимаю этого слова.

— Вот это, — отвечаю я, постукивая по своим губам. — Опускаются сюда. — И я, протянув руку, провожу пальцами по его члену.

Я слышу, как он втягивает воздух.

— Зачем бы тебе это делать?

— А почему бы и нет? Разве здесь мужчины этим со своими парами не занимаются?

Если нет, то заберите меня с этой планеты как можно скорее.

— Все совсем по-другому. Это мужчина должен доставлять удовольствие своей женщине.

«Эээ… понятно».

— А что, если мне хочется доставить удовольствие своему мужчине?

Его глаза снова смотрят на меня с такой страстью. Его большой палец прослеживает мою нижнюю губу.

— Так значит, я твой?

«О черт. Я еще не готова ответить на этот вопрос».

— В этот момент, да.

Глаза Салуха слегка прищуриваются, и он кивает головой.

Но момент уже испорчен. Сейчас мне кажется, что если я возьму его в рот, то он подумает, что мы поженимся. Или он попытается доставить мне наслаждение оральными ласками. И покуда обычно я сказала бы «Да, пожалуйста!», здесь все это должно быть просто легкими, непринужденными обжималками. Не более того. Все это может вывести наши отношения на новый уровень, а я не уверена, что готова к таким обязательствам.

Я наклоняюсь и снова целую его, и заново влюбляюсь в его чудесные губы. Целовать его — одно удовольствие. Мои ужасные воспоминания стерлись, и все, что сейчас существует, — это обжигающе-горячие губы Салуха, ласкающие мои, и его язык, скользящий по моему. Я возвращаюсь обратно в этот момент и меняю свой план действий.

Может, мы еще не готовы к оральным ласкам, но это вовсе не значит, что эта ночь должна закончиться вот так.

Моя рука тянется обратно к его члену, и я снова поглаживаю его через леггинсы. Он ощущается чрезвычайно твердым, а его обхват неправдоподобно толстым. Лишь вообразив, как эта огромная длина проникает в меня, вызывает глубоко внутри меня ноющую боль. У меня вырывается легкий вздох, и я начинаю его тереть через кожаную одежду.

— Он мне нравится.

— Правда? — его голос настолько низкий, что звучит практически как рычание, и мои соски напрягаются, когда я слышу его.

Кивнув головой, я наклоняюсь снова поцеловать его, и мои губы порхают поверх его.

— Я собираюсь его вынуть и поиграть с ним.

Он резко втягивает воздух, и я чувствую, как его тело пробирает дрожь. Салуху эта мысль нравится больше, чем он пытается показать. Мои пальцы нащупывают шнурки, удерживающие пояс его леггинсов, и я развязываю узел, пока он не распускается. Паховая область прикрывается лоскутом декоративной материи, и я отодвигаю ее в сторону, после чего его член оказывается на свободе.

Теперь, когда он свободен от леггинсов, его кожа обжигающе-горячая, а тело Салуха совершенно неподвижно, в то время как моя рука исследует его длину. Кончик его члена сплошь покрыт предсеменем, и я, намочив подушечки пальцев в этой шелковистой жидкости, провожу ими по всей макушке.

Салух закрывает глаза, яркое свечение которых на время темнеет. Интересно. Сейчас у меня такое чувство, будто здесь лишь я и его член, развлекаемся в свое удовольствие. Подавляя смешок, я провожу пальцами по его длине вниз. Я тру вдоль бугорков, наслаждаясь текстурой и воображая, как бы они ощущались внутри девушки. Перейдя к его яичкам, я глажу и ласкаю их. Так странно, что этот мешочек такой безволосый и в то же время такой большой, но это просто еще одно напоминание о том, что я больше не в Канзасе. Его шпора олицетворяет собой следующее напоминание о том, что В-Этом-Мире-Все-По-другому, и я провожу некоторое время, исследуя пальцами этот аспект его анатомии. Она довольно твердая, почти что кость, но я никак не могу понять, в чем ее смысл. Опять же, в анатомии я не могу понять смысла многому.

Подразнив его плоть и исследовав прикосновениями его… всего целиком, я возвращаюсь к его длине и охватываю пальцами основание его члена. Оно такое большое и толстое, что, когда обнимаю его, я даже не могу дотронуться до кончиков пальцев с обратной стороны. У меня никогда не было секса с кем-то настолько большим, и хотя в глубине души я думаю, что это может оказаться вовсе не забавно, я не слышала ни единой жалобы от других спарившихся женщин. И это подсказывает мне, что бояться нечего, ну, относительно размера. Я сжимаю его покрепче и наклоняюсь, чтобы снова его поцеловать.

На этот раз, когда мои губы касаются его, он испускает стон мне в рот, а его член толкается мне в руку. Это признак того, что он не настолько безучастный, как пытается притвориться, и мне это нравится. Крепко его обхватив, я принимаюсь поглаживать его член, и поглаживаю я его твердой рукой.

Он не выдерживает. Мгновение спустя голова Салуха, с рогами и всем прочим, утыкается мне в плечо, используя меня, чтобы приглушить себя в то время, как делает толчок в мою руку. Я шокирована этим резким движением, но в то же время я восторге и не могу устоять, поэтому глажу его еще, еще и еще. Он взбрыкивает бедрами мне в руку, толкаясь своим членом в круг моих пальцев более стремительно, чем я успевала бы его надрачивать, и я завожусь от того, насколько диким его делают эти ласки. Его лицо прижимается к моей груди, как будто он не доверяет самому себе, что в силах сохранить молчание, а его член врезается в круг моих пальцев. Затем его рука хватает мою, и, используя мою руку, он занялся собой сам.

И да, это дьявольски сексуально. Когда он трахает мой кулак, а его тело, прижимающееся к моему, прям неистовствует в лихорадочном возбуждении, я чувствую, что моя киска становится все влажнее и влажнее.

Вдруг все заканчивается — горячее, сливочное семя заливает мои пальцы и руку. Оно обрызгивает мои бедра, а все тело Салуха у моей груди сильно дрожит, при этом он испускает настолько громкие стоны, что я точно уверена, что Джоси может проснуться и увидеть меня, всю покрытую семенем Салуха. Другой рукой я убираю волосы с его лица, целуя его кожу, до которой могу дотянуться. У меня кружится голова, и я чувствую приятную дрожь, и я счастлива, что смогла доставить ему такое удовлетворение. Он кончил, и кончил сильно, все благодаря моим ласкам.

Тяжело дыша, он утыкается мне в шею.

— Никогда не чувствовал себя таким счастливым.

Я улыбаюсь во тьме.

— Мне захотелось доставить тебе наслаждение.

— Сейчас я бы мог горы покорять, — шепчет он мне на ухо. — Вот только это означало бы покинуть твою постель.

Мне знакомо это чувство. Мне тоже не хочется, чтобы он уходил, не тогда, когда чувствую себя так хорошо и расслабленно. Я не кончила, но я все еще наслаждаюсь тем, что кончил он. С меня достаточно дурных воспоминаний.

— У тебя, часом, нет тряпки, чтобы очиститься? — шепчет он.

Господи. Я не знаю, есть ли у меня. Уж точно, что не под рукой, а если вставать с постели, это означает, что могу разбудить Джоси. Ложась спать, я и не думала, что стану проводить время таким образом. Подумав всего мгновенье, я хватаюсь за свою ночнушку и стягиваю ее через голову, после чего, воспользовавшись ею, вытираю свою руку и его живот. Как только он приведен в порядок, я скольжу обратно в его объятия и вздрагиваю от неожиданности, когда мои напряженные соски касаются его груди, ибо ощущается это очень уж приятно. Вполне возможно, что я не настолько расслаблена, как мне казалось, потому что мой пульс опять начинает учащаться.

Он притягивает меня к себе, и его руки начинают скользить по моей обнаженной спине, и это кажется восхитительно похожим на то, что меня ласкают. Мне приходится подавить стон и сопротивляться искушению, чтобы, расставив ноги, не сесть на его ногу и не начать тереться. Салух утыкается в меня своим носом, слегка подталкивая мой.

— Могу я прикоснуться к тебе? — шепчет он. — Как ты сделала это со мной?

Мои ногти впиваются в его руки, и это все, что я могу сделать, чтобы не застонать вслух. Я киваю головой и на случай, если он в темноте этого не видит, шепчу «да».

Большие руки перестают скользить по моей спине. Он притягивает меня к себе поближе, до тех пор, пока я не прижимаюсь к его груди. Затем его рука тянется к моим грудям и принимается ласкать их. Его пальцы дразнят мои соски, и они уже настолько напряжены и побаливают, что мне хочется вылезти из собственной кожи.

На этот раз, чтобы приглушить звуки, лицо прячу я. Я зарываюсь в его шею, и это лишь усугубляет ситуацию, потому что его густые великолепные волосы скользят по моей коже, а его запах там сильнее. Ничего не в силах с собой поделать, я лижу его горло, в то время как он дразнит мои соски. Подцепив ногой его бедро, я пытаюсь прижать его бедра к себе, но его тело слишком длинное. Проклятье.

Салух, должно быть, почувствовал мою потребность, потому что его рука покидает мою грудь и скользит вниз по моему животу. Его движения медленные, осторожные, на случай, если я запаникую и его оттолкну. Но я не собираюсь этого делать. Я готова к тому, чтобы он спускался ниже, ниже, ниже, и к тому времени, когда его пальцы касаются волосков моей киски, я практически дрожу от напряжения. Черт, да я готова насадить себя на его руку.

Но когда он, наконец-то, прикасается ко мне — и Боже, такое чувство, словно прошла вечность — он настолько, настолько нежный, что у меня на глаза наворачиваются слезы. Когда в последний раз кто-то ко мне прикасался, как будто я самое прекрасное, что они когда-либо видели? Как будто я богиня, которой нужно поклоняться? Из-за этого мне хочется плакать, потому что чувствую я себя такой желанной.

Его пальцы кажутся огромными, когда он, легонько прикасаясь, исследует мои складочки. Я настолько мокрая, что слышу звуки, издаваемые моим телом, и мне следовало бы съежиться от смущения, но, как ни странно, с ним стыда я не чувствую. С ним все превращается в чудо. Когда он подносит свою руку ко рту и облизывает пальцы, я понимаю, что он пробует меня на вкус. Вожделения еще одной стрелой пронзает мое тело, и я хватаю его руку с его губ и направляю ее обратно к своей киске, настойчиво.

— Ти-фа-ни, — выдыхает он, и тогда его пальцы начинают скользить по моему клитору, и из-за интенсивности этого легких прикосновений я едва не отрываюсь от шкур. Мне так хочется, чтобы он толкнул эти пальцы в меня, однако он лишь обводит кругами мой клитор, размазывая мою влажность по чувствительной коже. Я понимаю, что он повторяет то же, что делала я, когда ласкала себя, и мне приходится укусить его за плечо, чтобы не застонать во всеуслышание. Я такая мокрая. Я так возбуждена.

Я вот-вот кончу и очень, очень сильно.

Это не займет много времени. Я двигаю бедрами, толкая их ему на пальцы, покуда он ласкает мой клитор, и цепляюсь за него, как обезьяна, пока мое тело стремительно приближается к оргазму. Когда я взрываюсь, это происходит практически невыполнимо молча, и, в конце концов, я издаю громкий, задыхающийся стон, в то время как изливаюсь соками, и еще большая влажность покрывает его руку. Он резко вдыхает, после чего снова поднимает руку ко рту.

Какой сексуальный зверь, он никак не может мной насытиться.

Джоси спит, но вдруг, испустив храп, переворачивается. Я, вцепившись в Салуха, замираю, но она не просыпается. В конце концов я успокаиваюсь, а он, заправив одеяла вокруг меня, прижимает меня к себе покрепче.

— Сегодня ночью, Ти-фа-ни, ты преподнесла мне замечательный подарок, — едва слышно шепчет он. — Эту ночь я не забуду до конца жизни.

Я тоже. Кажется, эта ночь отпечаталась в моем мозгу, и я этому рада. Так хочется, чтобы Салух вытеснил все страшные воспоминания, предав их забвению, пока в моем мозгу не останется ничего, кроме этого потрясающего синего инопланетянина.

В этот раз, когда я засыпаю, никаких теней нет. Никаких кошмаров. Только синяя кожа и разгоряченные тела.

Часть 10

САЛУХ

«Давай, сейчас, — уговариваю я кхай. — Утверди ее сейчас. Резонируй. Заберем ее себе и зачнем в ней мой комплект».

Но мой проклятый кхай, тот еще предатель, хранит полное молчание. Без сомнения, он ведь хочет того же, что и я? Я чувствую потребность заполучить Ти-фа-ни себе, так же, как я нуждаюсь в воздухе для дыхания и в воде для питья. Она моя, и я хочу, чтобы весь мир об этом знал. Я хочу видеть ее округлившейся моим комплектом. Я хочу, чтобы она спала в моих шкурах каждую ночь до конца нашей жизни, прижимая свои маленькие, холодные человеческие ступни к моим ногам, как она это делает сейчас.

Это все, о чем я когда-либо мечтал. Тем не менее, мой кхай мне отказывает. На короткое, но судьбоносное мгновение я его ненавижу. Я ненавижу его за то, что он не признает ее моей и не резонирует. Мои руки сжимаются вокруг нее, и я заставляю себя делать глубокие вдохи. Я должен сохранять спокойствие. Ти-фа-ни станет моей, в нужный час. Если не сейчас, то скоро. Мне просто нужно смиренно дождаться, когда ее кхай споет моему или мой ее. Так и будет.

Скрепя сердце, я поднимаюсь с ее шкур. Приближается утро, и я должен выскользнуть из ее пещеры и вернуться в свою, прежде чем кто-либо нас увидет. Она не хочет, чтобы ее расспрашивали, а я не хочу затруднять ее неприятностями. Однажды настанет день, когда я смогу с гордостью объявить племени, что она моя, и хотя у меня сводит живот от того, что я должен украдкой отсюда сбегать, ради нее я готов забыть о гордости.

Я завязываю обратно шнурки своих леггинсов, и у меня твердеет член, как только мои мысли возвращаются к прошлой ночи, и к тому, как Ти-фа-ни двигалась надо мной, как она целовала мою кожу. Близость с ней превзошла все мои ожидания. Я знаю, что происходит в шкурах — видел, как другие овладевали своими парами. В настолько переполненных пещерах обеспечить полную приватность просто невозможно. Но у людей на это, кажется, свои взгляды, и это объясняет широкие самодовольные улыбки некоторых спаренных мужчин. Я с нетерпением жду возможности открыть это неизвестное с Ти-фа-ни.

Я все еще полностью зациклен на мыслях о ней, когда отодвигаю занавес приватности, прикрывающий вход в их пещеру, и вхожу в главную пещеру. Может, именно поэтому я не осознаю, что у центрального кострища находится Хассен, до тех пор, пока он не бросает на пол копье, которое точил, и набрасывается на меня.

— Предатель! — рычит он, сбивая меня с ног. — Она принадлежит мне!

От его слов меня охватывает всплеск чувств. В общих чертах мне понятен его гнев. По его мнению, я действую у него за спиной и краду женщину, которую он добивается. Но моя собственническая потребность на владение пронзает меня насквозь, подавив все прочие мысли.

Ти-фа-ни моя. Никто не прикоснется к ней, кроме меня. Сладким соком ее влагалища не будет упиваться никто, кроме меня. Она принадлежит мне целиком и полностью. Она моя пара.

Тело Хассена врезается в мое, и он тянется к одному из моих рогов, чтобы, вывернув его, заставить меня сдаться. Никогда. Я сильнее, чем он, поэтому резким ударом вытянутой руки я отбиваю его в сторону и, перекатившись, вскакиваю на ноги.

— У тебя нет никакого права претендовать на нее.

Рыча на меня, он опускает голову, нацелившись рогами в меня. Это признак агрессии.

— Она станет моей, а ты пытаешься украсть ее у меня из-под носа!

— Она не твоя! — прокричав эти слова, я бросаюсь вперед, и мои рога врезаются в его. Мы бодаемся друг с другом, шаркая ногами по каменному полу. Ухватив друг друга за руки, мы боремся, пытаясь одержать верх. Но я никогда не сдамся. Ти-фа-ни моя и о том, чтоб проиграть ему, не может быть и речи.

Он ногой делает мне подсечку, и я падаю на колено. Мгновение спустя он снова набрасывается на меня, и мы еще раз перекатываемся по полу, но я беру верх. Усевшись ему на грудь, я хватаю его за волосы, а он рычит на меня.

— А ну прекратить!

Через бешено колотящийся пульс в ушах я туманно слышу голос Аехако. Несмотря на ранний час, в пещере сейчас, пожалуй, многовато шума. Сквозь стук моего сердца проникают вопли, гневные крики и громкие охи.

Разъяренная рука хватает меня за рог и стаскивает меня, опрокинув на спину. Аехако смотрит на меня сверху вниз.

— Живо положили этому конец!

Я отбрасываю его руку и медленно поднимаюсь на ноги. В пещере полно народу, большинство из которых только что проснулись. Ти-фа-ни одна из них, и в ужасе и замешательстве она смотрит на меня, когда я нависаю над Хассеном. Неподалеку тихо разговаривают Таушен с Вазой, и их лица излучают гнев. Бек выглядит так, будто готов ввязываться в драку и присоединиться к Хассену, чтобы разобраться со мной.

Все это… так неправильно. Не я начал это, но мне не следует это продолжать.

— Что на вас нашло? — кричит Аехако, свирепо глядя то на меня, то Хассена. — Вы деретесь, как два дурно воспитанных комплекта!

Я оглядываюсь и смотрю на Ти-фа-ни. Теперь ее окружают Кайра, пара Аехако, и Джоси. Все три женщины выглядят шокированными представлением, представшим перед их глазами, и я совсем не удивлен. Не так уж часто самцы племени дерутся. Но я отказываюсь чувствовать за это вину. За свою пару я буду драться.

Хассен, глядя на меня с ненавистью, медленно поднимается на ноги. Он вытирает кровь из уголка рта, и я потрясен, увидев ее. Я даже не осознавал, что врезал ему.

— Это я затеял драку.

— Почему? — Аехако встает между нами, как если бы мы собирались снова запустить когти друг в друга.

— Потому что я застал его, покидающим шкуры Теф-и-нии! — ноздри Хассена раздуваются от гнева, а его кулаки сжимаются. — Он задумал украсть ее, пока мы заняты состязаниями, добиваясь ее расположения!

Поблизости негромко гортанно рычит Бек.

Тыча в него пальцем, Аехако качает головой.

— Даже не помышляй об этом. — Он смотрит на меня, и в его обычно смеющихся глазах виден упрек. — Это правда?

Я выпрямляюсь в полный рост.

— Она моя пара.

Раздаются еще больше гневных рыков.

Брови Аехако приподнимаются.

— Вы резонируете?

— Еще нет.

Он возмущенно смотрит на меня.

— Значит, вы оба решили стать парой сердца, и соревнование должно закончиться?

Я молчу. Я не высказал свои мысли Ти-фа-ни, и мне стыдно, что я сделал это именно сейчас.

— Ну? — Аехако смотрит мимо меня, на людей. — Ты готова подтвердить, что вот этот является твоей парой сердца до тех пор, пока один из вас не начнет резонировать другому?

Мое тело напрягается, и я хочу слышать, как эти слова исходят из ее уст. Я хочу, чтобы она подтвердила свои права на меня. Хочу показать другим, что она ко мне неравнодушна, как и я к ней. Что связь между нами очень реальна.

Однако Ти-фа-ни застыла на месте. Все ее тело дрожит, и она натягивает шкуры на плечи потуже. Ее обычно смуглое лицо побледнело, а ее нервный взгляд метается между всеми разгневанными мужчинами.

На меня она вообще не смотрит, и у меня замирает сердце. Значит, сегодня она не станет на меня претендовать.

Аехако хлопает меня по плечу.

— Ну… вот тебе и ответ, друг мой. Какие бы то ни было у тебя притязания на нее, они лишь в твоем воображении. Если ты хочешь заполучить ее благосклонность, будет справедливо, если ты присоединишься к состязанию наряду с другими, или же мы все это отменим.

Я сжимаю челюсти, но вынуждаю себя кивнуть головой.

— Тогда я присоединюсь к состязанию.

— Что за вздор! — заявляет Хассен. Размахивая руками, он уходит, чтобы вернуться в свои шкуры. — Какое-то сумасшествие! Все это состязание, которое все никак не заканчивается, как надлежало бы.

— Он говорит верно, — указывает Аехако, сурово глядят на людей. — Мы не особо разбираемся в ваших обычаях, но наверняка в какой-то момент игра же должна закончится?

— Е… еще один раунд, — заикаясь, лепечет Джоси. — Один значительный раунд, после которого будет выбран победитель.

— Тогда это решает проблему. — Аехако кивает мне. — Больше никаких драк. Понял?

Я понял. Мне понадобятся все мои силы и навыки, чтобы превзойти других, потому что все они теперь будут плестись у меня за спиной.

ТИФФАНИ

Я весь день прячусь в своей пещере.

Мне совершенно не стыдно за то, чем мы с Салухом занимались. Я в восторге от всего происшедшего. Но мне стыдно за то, что нас застукали. За то, что остальные уставились на меня с такой яростью и упреком, и я не могу их в этом винить. Я заставляла их прыгать через горящие обручи — благодаря состязаниям Джоси — чтобы заполучить мою «благосклонность», а после всего этого я укладываю в свою постель другого парня? Естественно, что они взбесились. Ша-кхаи не нетерпимы и не любят осуждать других, и я подозреваю, что если бы я впустила в свои шкуры Хассена или любого другого, они бы и глазом не моргнули. Других мужчин сильно расстроило именно то, что Салух даже не участвовал в состязаниях, дабы претендовать на меня.

Не то, чтобы Салух больше не небезопасен.

Я не стала заявлять о том, что признаю его своим. Разве я могла, когда резонанс, в сущности, сводит на нет любые отношения? Но ведь нет причин объяснить, почему я еще не стала резонировать, а значит, это всего лишь вопрос времени. Как я могу признать его своим, а после этого его бросить?

Однако за моим молчанием кроется более трусливая причина. Я посмотрела в глаза своих ухажеров — Хассена, Бека, Вазы и Таушена, и увидела их гнев. И он напугал меня. Я снова вернулась в то жуткое психическое состояние животного ужаса, что не могла даже пошевелиться. Я могла думать только о драке между Хассеном и Салухом и о том, как отвергнутые мужчины поступят со мной после того, как я заставила их соревноваться. Они возненавидят меня… или даже хуже. Даже если я до сих пор не видела насилия над женщинами? В спариваниях людей с ша-кхаями я уже достаточно насмотрелась на много всего «впервые», поэтому не хочу стать первым случаем, когда женщина взята против ее воли. Эти мужчины и без этого в трудном положении. Оказаться настолько близко к тому, чтобы «заполучить» себе девушку, и вдруг откуда ни возьмись объявляется кто-то другой? Это может свести с ума даже устойчивую психику.

Поэтому я прячусь, как трусиха, и ненавижу себя за то, что так поступаю. Я хочу быть храброй. Хочу больше всего на свете. Но всякий раз, как подумаю о том, чтобы выйти из этой пещеры и сказать хоть слово, все мое тело застывает от ужаса, и я задыхаюсь.

В итоге я не говорю ничего.

Кстати, Джоси не предъявляет никаких обвинений. Она настоящая подруга. Она выходит к центральному костру и перехватывает для меня что-нибудь на завтрак, раз мне слишком страшно идти и добить самой. Во второй половине дня она ушла вместе с Аехако, чтобы провести оставшуюся часть «состязаний», потому что он хочет с ними покончить — а я получила победителя — дабы сохранить мир в племени.

Я дремлю в своих шкурах, но даже это наводит на меня тоску, потому что они все еще слабо пахнут теплой, пряной кожей Салуха, к тому же меня не отпускают мысли, не разрушила ли я все. Он заявил, что будет за меня сражаться наряду с остальными, но не расстроится ли он, если проиграет? Не взбесятся ли остальные, если он выиграет? А что мне делать, если ему все же не удастся выиграть? У остальных больше семечек, которые Джоси раздавала в качестве призов. Животный ужас, от которого у меня аж живот сводит, только усиливается.

— Тук-тук, — окликает Кайра, прерывая мои самобичевальные мысли. — Могу я войти?

Усевшись в своих шкурах, я поправляю одежду.

— Конечно. Проходи.

Мгновение спустя она входит в пещеру с младенцем на руках.

— Видела, что за Чомпи присматривает за Фарли.

— Ну да. Как всегда. — Это еще одна вещь, из-за чего меня мучает чувство вины, хотя относительно этого вину я чувствую поменьше, поскольку уход за маленьким двисти доставляет Фарли истинное удовольствие.

— Не видела тебя весь день, поэтому решила заглянуть и узнать, как у тебя дела, — ее губы тронула слабая улыбка.

— У меня все ужасно, но спасибо за заботу. — Я встаю, достаю для нее мягкую подушку, на которой ей будет удобно сесть, и кладу ее по другую сторону от костра. — А как у тебя?

— О, я в полном порядке. Немного не высыпаюсь, но в целом хорошо. — Она садится на подушку одним плавным движением и скрещивает ноги, при этом не побеспокоив малыша, спящего у нее на руках. — Но я пришла сюда не о себе говорить.

— Ага, я уже догадалась, — улыбнувшись чуть заметной улыбкой, я сажусь обратно в одеяла. — Аехако сердится?

— Не на тебя. Но он в ярости на затеявших драку мужчин. Ему нравится поддерживать мирную обстановку. — Она стягивает шкурку с округлого личика Каи, задерживая свой взгляд на мне. — Во многом это связано с этими состязаниями.

Терзаемая горечью, я киваю головой. Не могу смириться, что я стала проблемой. Я предпочитаю исчезать из поля зрения, ускользая от внимания. Кажется, что в последнее время у меня это вообще не получается. Однако я не виню Аехако за то, что он вмешался и установил правила. Он не вождь — это Вэктал, пара Джорджи, — но пока мы живем в Южных пещерах, наш лидер он. И то, что взбесить добродушного, улыбающегося Аехако чертовски сложно, означает, что дела обстоят куда хуже, чем я думаю. «Здооорово».

— Если подумать, то состязания, пожалуй, были глупой затеей. Просто мы уже не знали, что делать, чтобы от них избавиться.

— Ну, переспав с другим, похоже, это не решишь.

«Упс».

— Вот спасибо.

— Прости. — Она испускает вздох. — Я тебя не осуждаю, Тифф, правда. Но я никак не могу понять. Зачем заставлять всех их соревноваться за твое внимание, если ты никого из них не хочешь?

Накинув одеяла на плечи, я смотрю на маленький костер в нашей пещере. Наверное, нужно добавить еще одну лепешку навоза, но я не могу заставить себя встать. Не знаю… Я никогда не рассказывала Кайре, что инопланетяне — баскетбольные головы меня изнасиловали. Я всем говорила, что меня только обследовали на медицинском столе. Ничего больше. Теперь возвращаться к этому, пожалуй, требует слишком много сил рассказывать о том, о чем я даже думать не хочу.

— Я не знала, как им сказать «нет».

Эти слова звучат нелепо, как только срываются с моего языка.

— Так скажи «нет» сейчас! — восклицает Кайра. — Просто скажи им, что ты выбрала Салуха, и отмени все.

Я не могу… не смею… Я не смею все отменить, потому что страшусь их гнева. А что если я заявлю, что хочу Салуха, а через два дня начну резонировать кому-то вроде Бека? Он не будет добрым и понимающим, а я застряну с ним, рожая его детей. Это был бы кошмарный сценарий.

Как бы плохо все ни было, сейчас я в бόльшей безопасности, если не принимаю никаких решений.

Кайра испускает еще один вздох. Она протягивает руку и касается моего колена.

— Ты можешь мне довериться.

— Это тяжело объяснить. — У меня в голове полный бардак, и живу я в страхе. Мне так хочется быть похожей на Джоси, поскольку она думает лишь о будущем, а не о прошлом.

— Значит, ты не будешь все отменять?

Я храню молчание.

— Тогда, Тифф, тебе придется расхлебывать последствия.

Можно подумать я этого еще не знаю?

Часть 11

ТИФФАНИ

В тот вечер я сплю в своих шкурах одна, и кошмары возвращаются. Кошмары о том, как меня хватают и удерживают силой, кошмары о мужчинах, принуждающих меня к определенным вещам против моей воли. На этот раз вместо инопланетян я вижу знакомые лица — Вазу и Таушена. Я просыпаюсь в холодном поту, меня трясет и остаток ночи я провожу, глядя на тлеющие угли костра и мечтая, чтоб я не была такой трусихой.

Утром следующего дня Джоси будит меня.

— Ты спишь?

— Уже нет. — Я вытираю сон с глаз и чувствую себя так, будто по мне изрядно потоптались. Уф. — Что происходит?

— Мы вот-вот начнем финальный раунд, и Аехако требует, чтобы ты там присутствовала.

Черт. В конце концов, мне придется ответить за последствия моих действий.

— Понятно.

— Оденься потеплее, мы выходим наружу.

Я киваю головой и надеваю теплую одежду. Настало время предстать перед расстрельной командой. Джоси остается рядом со мной, и я благодарна ей за ее присутствие. Когда мы проходим через главную пещеру, то замечаю, что она парадоксально пуста, и у меня возникает какое-то странное ощущение под ложечкой. Это странное ощущение лишь крепится, когда мы выходим в снега, и я замечаю, что он протоптан множеством сапог, идущих впереди нас.

Я совсем не удивлена, что мы идем следом вдоль утеса, и вижу, что все дожидаются нас там в снегах. Кайра, Фарли, старейшины, даже угрюмый Хэйден. С одной стороны стоят пятеро мужчин, и в конце этого ряда гордо стоит Салух. Он оглядывается на меня, еще раз пожирая меня своим взглядом, и я чувствую себя сволочью за то, что подвела его. Я должна была заговорить, отменив эту затею.

Затем я окидываю глазами остальных четырех мужчин. Они бросают на меня взгляды, выражающие гнев и предательство, и моя храбрость тут же терпит поражение. Любой протест, который я хочу высказать, умирает у меня в горле. Мне хочется броситься обратно в безопасность моей пещеры, но Джоси обнимает меня за талию и ведет в сторону, чтобы встать рядом с Аехако.

— Это заключительный раунд этих состязаний, — заявляет Джоси. — Давайте по-быстрому обновим подсчет семечек, прежде чем мы начнем, ладно? Хассен, сколько?

Хассен выходит вперед и бросает на меня обжигающий взгляд.

— Три.

Таушен следующий. Его улыбка широкая и гордая.

— Четыре.

Следующим выдвигается Ваза.

— Одно.

Потом Бек.

— Одно.

Я не удивлена, что Хассен хорошо справляется, но никак не ожидала, что в лидерах вырвется не столь крепкий, импульсивный Таушен. Я улыбаюсь, пытаясь сдерживать недовольные взгляды, брошенные в мою сторону, будто я удовлетворена результатами.

Вперед выходит Салух.

— Ни одного.

Возникает неловкая тишина. Я отвожу взгляд, потому что не в силах посмотреть и увидеть непроизнесенное требование в его глазах. Я знаю, чего он от меня хочет. Просто я так боюсь.

Джоси снова говорит.

— Сегодняшнее состязание разделено на четыре части, а это значит, что будут разыграны четыре семечки. Победителем становится тот, у кого к концу дня семечек будет больше всего. Если будет ничья, мы проведем между ними еще одно, финальное, состязание, чтобы решить, кто победит.

Умница Джоси. Она дает Салуху шанс наверстать упущенное. Я могла бы прямо сейчас ее обнять.

— А после этого, — вмешивается Аехако, делая шаг вперед в самый центр группы. Он окидывает суровым взглядом мужчин. — Больше никаких драк за ее внимание.

— Еще хочу разъяснить, что это состязание — только за право сопроводить Тиффани в Пещеру старейшин, — заявляет Джоси. — Не чтобы заполучить ее руку и сердце.

В стороне я слышу раздраженное фырканье, которое, похоже, исходит от Хэйдена. Джоси ему сильно не нравится, и я понятия не имею, почему.

Хмуро покосившись в его сторону, она переводит взгляд обратно на соревнующихся мужчин.

— С этого момента вы продемонстрируете все свое мастерство. Она узнает о ваших способностях охотников и кормильцев. Если Тиффани заинтересуется кем-то из парней, она придет сама. Понятно?

Тишина.

— Понятно, — от их имени отвечает Аехако. Он скрещивает руки на своей мускулистой груди и пристально смотрит на меня с Джоси. — Давай приступать.

— Отлично, — говорит Джоси и выходит вперед. — Как я уже говорила, это последнее состязание разделено на четыре части. Одна на умственные способности. — Она поднимает один палец, а потом и следующие. — Физическая сила. Талант. Последнее — за старания, и само племя проголосует за то, кто в этот день приложил больше всего усилий. А теперь мы продолжаем и начинаем с умственных способностей. Именно поэтому мы стоим здесь, возле утеса. — Она поворачивается и указывает вверх.

Я, так же, как и все остальные, поворачиваюсь, чтобы посмотреть, на что она указывает. Высоко на скале видны пять цветных пятнышка, ярко-красных, которых я до сих пор не заметила.

— Наверху пять костяных медальонов, окрашенных в красный цвет, чтобы вы могли их увидеть. Все медальоны одинаковые и повешены в нескольких футах ниже края обрыва. Ваша задача — снять один из медальонов и принести его мне. Тот, кто первым вложит медальон мне в руку, получит семечко, которое добавится к его счету.

Я со страхом разглядываю отвесную скалу. Нельзя не заметить, как мужчины оценивают подъем, и я волнуюсь — он чрезвычайно крутой и не так много зацепок для рук. Взбираться наверх будет чрезвычайно опасно, и мне совсем не хочется, чтобы кто-нибудь из них сорвался и серьезно пострадал. Я цепляюсь за руку Кайры, запаниковав от самой мысли об этом. Целительница в других пещерах, в полдня пути отсюда. А что, если Салух пострадает? А что, если кто-нибудь столкнет его с этой скалы?

— Есть только одно правило — вы не можете залезать на этот утес по этой стене, — добавляет Джоси. — Все остальное — честная игра.

Эти слова будто снимают камень мне с души. Успокоившись, я сжимаю руку Кайры уже не так крепко.

— Ну что, все готовы? — Джоси поднимает руку, и все пятеро сосредоточенно напрягаются. И тогда она резко опускает руку. — Вперед!

Мужчины медлят, и я вижу, как в их головах крутятся шестеренки. Салух оглядывается на меня, и мы встречаемся взглядом. У него настолько напряженное выражение лица, которое говорит мне о том, что он намерен выложиться по полной, и мне так хочется подбодрить его криками.

Однако, не успеваю я и рта раскрыть, он отворачивается и пускается в спринтерский забег вдоль утеса. Поначалу меня это удивляет, но потом, когда двое других мужчин — Ваза с Беком — бросились вслед за ним, до меня доходит, что он направляется окружным путем и намерен взобраться на скалу с обратной стороны, потом достать медальон и принести его сюда. Он рассчитывает на то, что быстрее его остальные этого сделать просто не успеют. Я незаметно скрещиваю за спиной пальцы, надеясь, что он прав. Меня немного беспокоит, что Ваза с Беком — не самая добродушная парочка — будут карабкаться вверх с ним наедине.

Таушен с Хассеном по-прежнему остаются у подножия скалы. Пока я наблюдаю, Таушен с раздражающей энергичностью ходит с места на место, и вдруг, взяв в руку снег, делает снежный ком и швыряет его в медальоны. Это не приносит какие-либо результаты, и очевидно, что так ничего не выйдет. Хассен лишь трет подбородок, задумчиво глядя на медальоны и напряженно размышляя.

Кайра, стоящая рядом со мной, наклоняется ко мне.

— Как думаешь? — она, качая на руках младенца, разглаживает одеяльце вокруг маленького личика Каи. — У Салуха есть шансы?

— Не знаю.

И это так. Не знаю, что и думать. Не сомневаюсь, что он может выиграть эти состязания против остальных двоих, если все по-честному, но решающий фактор в детали — «по-честному». Еще я немного встревожена, что им потребуется слишком много времени. Таушен носится, как цыпленок с отрубленной головой, а вот Хассен спокоен и просто рассматривает медальоны. Хитрое выражение его лица подсказывает мне, что он что-то задумал, но еще не готов действовать.

А в следующую минуту я немало удивлена, увидев, как Хассен прорывается сквозь толпу и бежит к главной пещере. Кое-кто ворчит, но никто не покидает территорию состязания, особенно после того, как Таушен уже разыскал камни, чтобы заложить их в свои снежные комы, и бросать их сильнее, но толку ноль. Я слышу, как Фарли, прикрывшись ладошкой, приглушает хихиканье. Бедняга Таушен. С мозгами у него явно туго.

Спустя несколько минут Хассен возвращается с пращей в руке, как раз перед тем, как начинает падать легкий снег. Я поплотнее затягиваю вокруг себя шкуры и в тревожном ожидании наблюдаю, как Хассен вставляет камень в колыбель своей пращи, после чего начинает крутить этот кожаный ремень над головой легкими, мощными движениями. Затем он отпускает камень лететь.

Разумеется, он попадает точно в цель. Он опытный охотник и очень меткий. Медальон содрогается и качается, но остается на месте. От неожиданности я испускаю «ах!».

— Они подвешены на выступах скалы, — шепчет Джоси, подойдя к нам. — Простым ударом по нему ничего не добьешься.

Рядом стоящий Хэйден издает рык.

— Дурачество все это. Если я кому-нибудь понадоблюсь, я отправляюсь поохотиться, чтобы обеспечить племя, как и следовало бы всем этим дурням.

Бросив на всех нас мрачный взгляд, он уносится прочь.

— Ворчун, — бормочет Джоси. — Я чертов гений в организации этих состязаний. У него просто, как обычно, хреновое настроение.

Должна признать, что относительно этих состязаний в сообразительности Джоси не откажешь и направлены они на полезные дела. Ну, может, сегодня не в такой степени, но эти мужчины много охотились, и запасов в пещере неуклонно становилось все больше. Полагаю, эти состязания были не такие уж и плохие. По крайней мере, для племени.

Таушен тем временем спешит в пещеры, наверняка, чтобы забрать свое оружие, а Хассен опять трет подбородок. Когда Таушен возвращается с копьем, Хассен еще раз уходит. Никого не удивляет, что в заполучении медальона копье Таушена оказалось столь же неэффективным, и он, издав разочарованный рык, отправляется обратно в пещеру.

— Посмотри вверх, — шепчет Кайра. — Должно быть, они бежали всю дорогу.

Прикрыв глаза ладонью, я смотрю на вершину утеса. На краю обрыва на корточках сидит высокая фигура, и, пока я смотрю, он ложится на живот и, наклонившись, осторожно снимает со стены утеса один из медальонов. Вряд ли у кого-нибудь могут быть такие развивающиеся темные, красивые волосы, кроме Салуха, и сердце у меня в груди застучало.

В тот момент, когда он снова исчезает из виду, следом за ним появляются двое других, и я задерживаю дыхание. Раз уж приходится бежать, похоже, они дышат друг другу в спину.

Хассен возвращается обратно с кое-чем новеньким — скрученным большим костяным рыболовным крючком, привязанным к длинной сплетенной из кожи веревки. Он становится в снегу на колени и привязывает один из своих камней для пращи к ремешку возле крюка, после чего начинает раскачивать его над головой, как он это делал с пращей. Мгновение спустя утяжеленный крюк летит и ударяется о стену утеса. Он не цепляется, и Хассен тянет веревку назад и пытается еще раз.

Во время второй попытки крючок зацепился, и я с большим разочарованием наблюдаю, как он, сорвав со стены утеса медальон, бежит как ошпаренный, чтобы забрать его. С ясно выраженным триумфом в глазах он приносит его Джоси.

— Победитель в категории на умственные способности — Хассен, — объявляет Джоси и протягивает ему одно из ярко раскрашенных красных семечек. С легким поклоном Хассен принимает его, после чего кивает мне, как бы говоря, «видишь, какой я способный?»

Я улыбаюсь ему едва заметной улыбкой, хотя меня так и подмывает броситься обратно в пещеру и спрятаться. О господи, Салух. Ему не победить. Мне следовало заговорить, а теперь уже слишком поздно. Я в дерьме по самые уши.

Таушен, поздравляя Хассена, тщательно скрывает свою досаду. А потом мы все ждем возвращения трех бегунов. Я крайне удивлена, увидев, что и Ваза, и Бек опередили Салуха. Он ведь был первым — что произошло между тем, когда он появился на вершине утеса, и сейчас?

Все ответы на свои вопросы я получаю в обмене самодовольными взглядами между Беком и Вазой. Несколько минут спустя появляется Салух со своим медальоном… и с кровоточащим носом. На его груди и лице множество разных синяков и царапин, и я испускаю «ах!», замечая, что один из его глаз почернел и сильно опух. По моей вине другие вымещают на нем всю свою злобу, поскольку именно я позвала его к себе в шкуры.

Аехако выходит вперед и с мрачным лицом, предвещающим грозу, разглядывает Салуха.

— Что произошло?

— Ничего, — решительно отвечает Салух.

— Все это дерьмо двисти, и тебе это известно. — Аехако окидывает злобным взглядом Бека и Вазу. — Эти состязания заканчиваются прямо сейчас. Для меня совершенно очевидно, что как мужчины выступать вы не можете, поскольку ведете себя, как комплекты.

Мужчины издают протестующий гам, явно злясь, что у них не будет шанса заполучить еще семечек. Мне на это плевать. Сейчас все, что я вижу, — это кровь, тонкими струйками текущая из ноздрей Салуха.

— Нет, — заявляет Салух. — Состязание должно продолжаться.

Я с шумом втягиваю воздух. Аехако хмурится.

— Это опасно, если никто не может себя контролировать. Я не допущу…

— Этого больше не повторится, — категорично заявляет Салух. — Я не откажусь от своих притязаний на Ти-фа-ни из-за какой-то потасовки.

Я оглядываюсь на Вазу с Беком и только сейчас осознаю, что у Вазы разбита губа, а у Бека на щеке синяк. По крайней мере, Салуху удалось дать сдачи.

— Мы не продолжим, пока все меня не убедят, что этого больше не повторится, — повернувшись, Аехако свирепо смотрит на мужчин.

Раздается бормотание, выражающее одобрение, в итоге договорившись, что испытание будет продолжаться. Меня аж подташнивает, когда вижу, как мужчины еще раз выстраиваются в ряд. Мое сопровождение до Пещеры старейшин этого не стоит. Не стоит ради этого драться мужчинам, которые были друзьями с детства.

Они готовы на все ради шанса обрести себе пару. Я должна быть польщена, но мне страшно.

* * *

День подходит к концу, и мне становится очевидным, что у Салуха не было ни единого шанса на победу. Состязания в части «физическая сила» предусматривали, что мужчины мчаться к расположенной неподалеку равнине за валунами, а потом несут их через полосу препятствий, созданную Джоси. Хоть я и знаю, что Салух очень сильный и быстрый, остальные действовали против него. Они оставляли самые большие валуны, которые ему приходилось нести, а когда они бежали, то толкали и пинали его. На пути препятствий они сбивали Салуха с ног, дабы его замедлить. Это не честная игра, и Джоси с Аехако недовольно кричали, когда ликующий Бек пришел к победе.

Для состязаний в части «талант» Джоси выдает мужчинам список существ, которые нужно поймать: серпоклюв, клыкастая рыба и пернатый зверь. Одна птица, одна рыба, и одно наземное животное. Они должны принести их в пещеру, и тот, кто вернется быстрее всех со всеми тремя добычами, станет победителем. Если к закату у них ничего не получится, они должны вернуться в пещеру, и состязание будет окончено.

Мужчины с оружием в руках расходятся в разные стороны. Наблюдая, как Салух трусцой бежит прочь от пещеры, меня охватывает потрясение, когда замечаю, что Ваза меняет направление и следует за ним.

— Вот жулик, — бормочет Кайра. — Он сядет ему на хвост и будет отпугивать всю его дичь. Ваза знает, что ему не выиграть, поэтому он намерен позаботится о том, чтобы Салух облажался на всех испытаниях.

Меня душит чувство вины. Вместе с остальными я возвращаюсь в пещеру, но этот вечер для меня совсем безрадостный. Некоторое времени я провожу с Чомпи, расчесывая его и вычищая его пещеру. Фарли околачивается рядом со мной, но она немая компания, потому что мы разговариваем на разных языках. Меня это устраивает — все равно я не расположена к разговорам.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем кто-то из них со своими трофеями возвращается обратно в пещеру. Это Таушен, одержавший триумфальную победу. Хассен возвращается вскоре после него, и он более чем недоволен. Он сдает на хранение свою добычу, после чего направляется в свою пещеру, чтобы там дуться. Бек появляется на закате, только в руке у него вместо трех добыч лишь две.

Салух с Вазой появляются, когда уже совсем темно, и в руке Салуха добычи нет. На его лице отражается явное разочарование.

— Поздравляю, Таушен, — говорит Джоси, а племя налегает на свежее мясо. Я к еде даже не притрагиваюсь, потому что у меня нет аппетита. Она награждает охотника его последним семечком, после чего обводит взглядом пещеру. — Осталось только одно состязание и это «старания». Предполагается, что оценивать его будет племя, но сейчас оно уже не имеет никакого значения, Таушен очевидный победитель. Семечек у него больше, чем у кого-либо другого.

Молодой охотник, испустив вопль восторга, бросается ко мне, рассчитывая на одобрение.

Я улыбаюсь ему едва заметной улыбкой, хотя чувствую я себя так, будто меня сейчас вырвет.

— Ти-фа-ни, когда я должен сопровождать тебя в Пещеру старейшин? — он садится возле меня на корточки, и лицо его светится щенячьим восхищением. Я не могу ненавидеть его. Он просто одинок, и я ему явно нравлюсь. Тем не менее мне хочется, чтобы это была не я. — Может отправимся завтра?

— Хорошо, завтра, — отвечаю я. А какой у меня выбор?

Часть 12

САЛУХ

Внутри меня все кипит от гнева, когда я, оторвав ногу свежеубитому пернатому зверю, выхожу из пещеры, чтобы поесть под звездами. Обычно я рад компании, но я сам не свой от пережитого разочарования, и я не хочу никого видеть. Я хочу остаться наедине со своими гневными мыслями.

Ти-фа-ни проскользнула сквозь мои пальцы в одно мгновение. Остальные позаботились об этом. О том, что они настолько обозлились, застукав меня в ее шкурах, я даже не подозревал до тех пор, пока Бек с Вазой не набросились на меня с кулаками. Для них я предатель.

Но меня мало волнует, что они думают. Меня волнует лишь то, что думает одна только Ти-фа-ни. Однако она промолчала, а когда Таушена объявили победителем, то улыбнулась ему и согласилась утром отправиться вместе с ним в путь.

Меня терзает свирепая ревность. Все ее улыбки должен получать я. Это я должен сопровождать ее в Пещеру старейшин. Прямо сейчас я должен быть внутри и кормить ее лакомыми кусочками мяса, чтобы обеспечить, что моя пара здорова. Но вместо этого, я выхожу наружу и со злостью обгладываю ногу пернатого зверя, буквально пыша гневом.

Почему мой кхай молчит? Сейчас самое время предъявить на нее права. Пришло время заявить, что она принадлежит мне и только мне. Я не верю, что Таушен сможет обеспечить ее безопасность. Он отличный охотник, но он моложе меня и легко отвлекается. С ним будут две бесценные женщины, и, хотя путь по этой тропе безопасен, всегда существуют риски.

Мне следует пойти вместе с ними, чтобы обеспечить защиту. Это единственный разумный поступок.

Позади меня раздается хруст снега под чьими-то ногами, и я напрягаюсь.

— Эй, дружище! — окликает Аехако меня в темноте. — Не против, если я посижу с тобой?

— Против.

Рассмеявшись, он все равно подходит ко мне и принимается любоваться звездами.

— Замечательная ночка.

Я издаю рык. Была бы более замечательной, будь я один.

— Кончай с этим, — говорит Аехако, похлопывая меня по руке. — Не будь таким ворчуном, как Хэйден. Сегодняшний день был просто ужасный. Завтрашний будет лучше.

— Завтра она отправляется в Пещеру старейшин, — говорю я бесцветным от гнева голосом. — С Таушеном.

— Да, отправляется. — Какое-то время Аехако молчит, а когда я оглядываюсь на него, то вижу, что он смотрит на звезды. — Временами крайне трудно всерьез осознавать, что они совсем другие и так сильно от нас отличаются. В большинстве случаев моя Кайра легко предсказуема, а потом она вдруг ляпнет что-нибудь такое, чего я даже понять не могу, и тогда я вспоминаю, откуда они родом. Это планета под названием Зумля.

Я помалкиваю. Я знаю не понаслышке, что Ти-фа-ни совсем непохожа на женщин ша-кхай. Мне ни к чему что-либо вспоминать. Я обожаю ее отличия. Я полностью принимаю все ее уникальные черты характера.

— У них на Зумле совершенно иные традиции ухаживания, — продолжает Аехако. — Очень странные. И, возможно, именно поэтому она не захотела признать, что хочет тебя, когда совершенно ясно, что ее влечет к тебе, а не к остальным.

Она не заговорила, потому что боится. Я отлично это понимаю, и часть моего гнева поумерилась. Сегодня Бек с Вазой поработали надо мной кулаками. Мне было наплевать, потому что я сильный и мог справиться с чем угодно, что они могли бы предпринять. Но Ти-фа-ни панически страшится, что они станут применять насилие к ней. Сама мысль о том, что мужчина избивает эту бесценную женщину, не укладывается мне в голове, и тем не менее в прошлом она настрадалась от насилия, причиненного другими.

— У нее были на то свои причины.

— Наверное, — спокойно говорит Аехако. Он хлопает меня по плечу, и я вздрагиваю, когда он задевает ушибленное место. — И в то же время нам надлежит чтить человеческие традиции. Именно по этой причине тебе нельзя следовать за ними, когда они отправятся в Пещеру старейшин.

Я хмурюсь. Откуда он узнал, что я намереваюсь сделать? Я оглядываюсь на Аехако и вижу, что у него мрачное лицо.

— Я знаю, что ты подумываешь об этом, потому что я сделал бы то же самое ради своей Кайры, — говорит он. — Но тебе нельзя. Если дорожишь жизнью племени в мире и согласии, ты сообщишь, какую из охотничьих троп выбираешь, и уйдешь на несколько дней. Охладишь голову и успокоишься. Вернешь свои мозги на место. Даже думать забудь об этой женщине.

Можно подумать, я могу выкинуть Ти-фа-ни из своей головы. Я фыркаю при этой смехотворной мысли.

— Говорю тебе уже как главный, — говорит Аехако. — На охоту я также отправляю и Бека, Вазу и Хассена. Пришло время положить конец всем этим нелепым спорам из-за женщин и вернуться к нашей истинной задаче — обеспечить достаточно еды для жестокого сезона. В последнее время было слишком много отвлекающих развлечений.

Тут он не ошибается. В последнее время больше времени я провожу с Ти-фа-ни, чем на охоте. Я задумываюсь о моем отце с матерью, о маленькой сестренке Фарли. Моих братьях Пашове и Дагеше, их парах и детенышах. Они не заслуживают того, чтобы голодать лишь потому, что я не могу сконцентрироваться.

Но Ти-фа-ни не будет в достаточной безопасности, если ее будет защищать один только Таушен. Люди слишком уязвимы.

— Я пойду охотиться, — говорю я Аехако. Наши охотники расходятся по много знакомым тропам, по пути которых рассеяны многочисленные пещеры и ледяные тайники с замороженной дичью, которые пригодятся в жестокий сезон. Эти тайники должны регулярно пополняться, и охота на животных будет удерживать меня вдали от главной пещеры в течении многих дней.

Но это ложь.

Вместо того, чтобы охотиться, я последую за Ти-фа-ни и позабочусь, чтобы она была в безопасности.

ТИФФАНИ

— Присмотришь за двисти? — я показываю на маленького Чомпи в загоне, и Фарли нетерпеливо кивает мне головой. Жестикулируя руками, она выдает поток быстро меняющиеся твердых слогов. Я не имею ни малейшего представления, о чем она говорит, но она, кивая головой, указывает на маленького зверушку, поэтому я не сомневаюсь, что она согласна за ним присмотреть. Единственным плюсом этого путешествия станет «загрузка» языка. Я хочу понимать, о чем все эти ша-кхаи говорят. За последние полтора года жизни здесь, я немного поднахваталась их языка, но он настолько динамичный, и почти все охотники говорят с нами по-английски, что я не так хороша в нем, как следовало бы.

Фарли, глядя на меня, улыбается. Ее рука опускается к маленькой треугольной формы головке Чомпи, и двисти начинает блеять и облизывать ее пальцы. Он любит ее, а не меня, потому что она была той, кто без устали о нем заботилась, пока я разбиралась со своими проблемами.

— Когда я вернусь, у нас с тобой состоится долгий разговор о животноводстве, — говорю я ей. Я отдам ей этого маленького зверюшку и помогу ей его вырастить, и с этой точки зрения? Он ее питомец, а не мой.

— Ну, ты готова идти? — окликает меня Джоси со снегоступами в руках. Она закуталась в несколько слоев шкур, и эти шкуры перевязаны у нее на груди кожаным ремнем, чтобы они не развевались на ветру и холодный воздух не пронизывал их насквозь. Я одета так же, и в пещере мне жарко. Но как только мы выйдем наружу, в стихию, будет очень холодно, и моему кхаю будет тяжело с этим справляться.

Кайра стоит рядом, хочет проводить нас в путь. Она специально для нас приготовила завтрак, а теперь кормит грудью своего ребенка. Ее пара уже отправился на охоту, поэтому она одна. А так, в пещере довольно пусто.

— Готова, — отвечаю я ей, и в последний раз улыбнувшись Фарли, потом погладив по голове Чомпи, я иду к ней. Джоси протягивает мне другую пару снегоступов, и мы направляемся к выходу из пещеры, где нас нетерпеливо дожидается Таушен, улыбаясь во весь рот.

Отчетливо видно, что он в восторге от этого путешествия. Хотела бы я испытывать такой же энтузиазм, но все, что я чувствую, — это хорошо мне знакомый ужас. Во время этого путешествия мне придется уделять Таушену много внимания. Он победил честно и справедливо, и я должна по крайней мере вознаградить его, даже если эта награда — просто слушать, как он болтает о своей любимой теме: обо мне.

Кое-кто задержался около входа в пещеру и провожают нас. Кайра кормит Кай, Хэйден наблюдает за нами, а двое старейшин сидят у костра. Я удивлена, что нигде не видно ни Салуха, ни других моих воздыхателей-лузеров. Должно быть, это сделано намеренно.

Таушен протягивает нам наши рюкзаки, набитые дополнительными шкурами, мешками с водой, принадлежностями для разведения костра, костяными ножами и пряными дорожными пайками, которые ша-кхаи так обожают.

— Уже поздно. Давай-ка в путь.

— Мы уже, — указывает Джоси, нагибаясь, чтобы надеть снегоступы. Я делаю то же самое.

— Мне все это не нравится, — объявляет суровый голос. Я с удивлением смотрю на Хэйдена, хмуро смотрящего на нас неодобрительным взглядом. — Это небезопасно.

Джоси пожимает плечами.

— А тебе какое дело?

— Никакого, — выплевывает он нам, выпрямляясь в полный рост, производя сильное впечатление своими рогами и синими мускулами. — Но было бы полным безумием сейчас отправляться в Пещеру старейшин, когда вас сопровождает лишь один охотник. Южные пещеры от Пещеры старейшин еще дальше, чем главная пещера. Вам лучше обождать до тех пор, пока мы не вернемся в другую пещеру, и отправляться уже группой посерьезнее, будучи в гораздо большей безопасности.

— Это всего лишь легкая прогулка на полтора дня, — указывает Таушен, трусцой подбегая к нам.

— Люди ходят медленно, — иронизирует Хэйден, окидывая молодого охотника раздраженным взглядом. — Ты об этом хотя бы задумывался? Дорожные пайки ты взял достаточно, учитывая факт, что они слабые?

— Господи боже, да что с тобой такое? — Джоси смотрит на него свирепо и выглядит при этом так, будто ей хочется ударить его вторым снегоступом. — Мы идем и точка. Или ты бесишься потому, что не можешь пойти с нами?

Он кривит губы, глядя на нее сверху вниз.

— У меня нет ни малейшего желания идти.

— Я тоже не хочу, чтобы ты шел!

— Но это не меняет того факта, что вам следует остаться здесь. — Он тыкает пальцем в пол пещеры. — Здесь вы в безопасности.

— Мы собираемся получить лазерную загрузку языка, и тебе нас не остановить! — от гнева она буквально подпрыгивает, и это тот еще подвиг, учитывая, что один из ее снегоступов уже привязан.

Я сразу же оглядываюсь на Таушена.

— Мы пойдем по опасному пути?

Он мотает головой.

— Там все хорошо просматривается и вблизи нет каких-либо мест водопоя для зверей. Там нет пещер мэтлаков, и лишь немногие снежные коты ходят тем путем, по которым пойдем мы, поскольку они предпочитают скалы. Мы пойдем прямым путем, и он настолько легкий, что мы отправляем туда детенышей в одиночку на их первую охоту. — Он в замешательстве хмурится, глядя на Хэйдена, словно не понимает гнев этого мужчины, не позволяющего нам уйти. — Там очень безопасно.

— Этот приз Таушен выиграл честно и справедливо, — парирует Джоси. — А если б кому хотелось заполучить этот приз, мистер Ворчун, значит, следовало принимать участие в соревнованиях.

— Раз это его награда, то пусть Тефинии с Таушеном и идут. А ты остаешься здесь. Тебе нет надобности идти с ними и замедлять темп их передвижения.

Глаза Джоси округляются от удивления, и она шипит.

— Да пошел ты! Я пойду! Не понимаю, какое тебе, вообще, до этого дело — тебя бесит, когда я здесь, а теперь тебе не по душе, когда я собралась уйти. Пораскинь, наконец-то, своими чертовыми мозгами и определись уже, чего хочешь!

Прищурив от гнева глаза, он смотрит в упор на маленькую, не подчиняющейся ему девушку.

— Я обсужу это с Аехако.

— А кто, по-твоему, дал мне эти чертовы снегоступы, болван ты эдакий? — она машет снегоступом у него прямо под носом.

Хэйден, издав рык, разворачивается и, гневно размахивая хвостом, тяжелым шагом уходит обратно в свою пещеру. Я с широко раскрытыми глазами пялюсь, как он уходит. Я не понимаю искрометные отношения между ним и Джоси. Раз она ему так не нравится, тогда почему он так сильно переживает, уйдет она или нет? Разве он не должен бы радоваться, что она на какое-то время покинет пещеру и поэтому не будет докучать его своей бесконечной болтовней и пением, да и подкалывать его своими замечаниями тоже не сможет?

— Я его не понимаю, — говорит мне Таушен.

Боже, хорошо, что не я одна. Я оборачиваюсь и смотрю на него.

— У нас есть все, что нам нужно?

Он теребит ухо.

— Надо бы захватить пайков побольше… так, на всякий случай. И еще один мешок с водой.

— Мы подождем здесь, — говорю я ему, улыбнувшись. Я ведь должна ему улыбаться, да? Ну, чтоб чувствовал он себя так, будто получил награду, а не является просто нашим проводником? У меня нет ненависти к этому парню. Он славный юноша, вот только он мне… нисколечко не нужен. И все же, раз кто-то помимо Салуха должен был победить, то я рада, что это именно Таушен. Проведенные три-четыре дня с Беком сделали бы меня вконец несчастной. Его гнев пугает меня так, как никогда не пугал гнев Хэйдена. Наверное, потому что гнев Хэйдена никогда не направлен в отношении кого-либо другого, кроме Джоси? Но кто знает? Я смотрю, как Таушен исчезает в одной из пещер хранилища. Если Салух не может идти, то я рада, что это Таушен и никто другой.

Раз уж речь зашла о Салухе… Я оглядываю этим ранним утром еще почти безлюдную пещеру.

— А куда подевались все охотники?

Кайра отнимает малышку Кай от груди и дает ей отрыгнуть.

— Ты что, не знаешь, что все они сегодня еще на рассвете ушли? Аехако отправил их всех выслеживать животных. Они вернутся через несколько дней.

Я пытаюсь скрыть свое разочарование. Выслеживать животных? Это означает, что мне не дано даже попрощаться с Салухом. Перед тем, как отправиться в путь, мне хотелось еще разок увидеть его лицо, даже зная, что сейчас его, должно быть, сжигает разочарование.

— Ax, вoт кaк!

Почему это так больно ранит мои чувства? Я не заступилась за него и не объявила, что он станет моим мужчиной. Я позволила этому глупому состязанию продолжаться. Я сама во всем виновата. И все же… я надеялась, что он будет со мной. Что, возможно, я смогла бы как-нибудь убедить его пойти с нами. Что в крайнем случае смогу с ним попрощаться на несколько дней.

Похоже, я ошиблась. Похоже, прощание со мной оказалось для него не таким уж важным.

Как будто чувствуя мое разочарование, Кайра угрожает мне пальцем.

— Не задерживайтесь там слишком долго, — призывает она нас. — Здесь, в пещерах, нам c Фарли, оставшись вдвоем, будет ужасно скучно. Аехако вернется, но поздно ночью. Твой двисти во время твоего отсутствия аж купаться будет в заботе только потому, что мы будем маяться скукой смертной.

Я заливаюсь смехом, несмотря на то, что пребываю в расстроенных чувствах.

— Наверняка, ему это понравится. Поблагодаришь Фарли от меня?

Она владеет местным языком.

Она кивает головой, и мы коротко обнимаемся. Таушен возвращается, а значит, настало время отправляться в путь.

Я бы покривила душой, сказав, что, когда мы уходили, я не разглядывала горизонт в поисках Салуха.

* * *

Путешествовать на Не-Хоте совсем не веселье. Сугробы бесконечные, и даже когда оба солнца высоко в небе, на тепло даже намека нет. Полагаю, что это именно то, на что похожа Антарктида, однако свет солнц настолько слаб, что нам нет надобности беспокоиться о том, что солнца ослепят нас. И никаких пингвинов, а это обидно. Я бы с удовольствием взглянула бы на пингвинов.

А вот что здесь есть, так это снег. Много, очень много снега и морозного воздуха. Пока мы идем, падает легкий снег, накапливаясь в наших волосах, но его недостаточно, чтобы нас замедлить. Таушен полон энтузиазма, он непрерывно болтает, а мы с Джоси, волоча снегоступы через снег, делаем все возможное, чтобы держать темп. Что касается самих ша-кхаев, то для них это фантастически хорошие погодные условия для путешествий. Небо ясное и безоблачное, слой снега на земле не слишком толстый, и для них достаточно тепло. В то же время у меня такое чувство, будто пальцы у меня превратились в кубики льда, а пальцы на ногах вот-вот отломятся внутри моих сильно утепленных шкурами сапожках, и меня все время не отпускает желание где-нибудь сесть и отдохнуть. Под толстыми шкурами я обливаюсь потом, из-за чего они прилипают к моему телу и покрываются льдом. Кхай внутри меня помогает мне оставаться в тепле, но люди по-прежнему еще слишком хрупкие, чтобы так же, как ша-кхаи, разгуливать полуголыми.

К тому времени, когда наступает полдень, я совсем выдохлась, да и шаги Джоси уже довольно медленные. Наша оживленная и легкая утренняя беседа свелась к нулю. Теперь мы только пыхтим и переставляем ноги, одну за другой. По крайней мере, рельеф местности, в основном, представляет собой сглаженную равнину. Как сказал Таушен, согласно нормам их жизни, это путь, который по силам даже ребенку.

Но, как бы то ни было, я просто в восторге, когда наш проводник в очередной раз легкой трусцой подбегает к нам — легкой трусцой!! — и предлагает немного отдохнуть в защитной тени ближайшего обрыва. Мы с Джоси с благодарностью валимся с ног у стены этого обрыва скалы, и хотя скалистое подножие — не самое удобное место и в тени очень холодно, здесь совсем безветренно.

— Ждите меня здесь, а я выслежу для вас обоих что-нибудь свеженькое, чем подкрепиться. Неподалеку я заметил следы пернатого зверя. — Таушен нетерпеливо сжимает в руке копье. — Вы будете есть мою добычу, если я ее добуду?

— С удовольствием, — отвечаю я ему, поднимая вверх большой палец.

— Так мило с твоей стороны, Таушен, — говорит Джоси, лучезарно ему улыбаясь. — Спасибо тебе.

Улыбнувшись нам обоим, он, высоко подпрыгивая, скачет прочь, пробираясь сквозь снег, как большая синяя газель. Он полон энергии, а я уже чертовски устала. С ума сойти, нам еще полтора дня идти пешком. Пожалуй, Хэйден был прав, и мы для этого слишком слабы. Хотя уже слишком поздно.

Я снимаю одну из перчаток и сую руку к себе под толстые шкуры, прижимая холодные пальцы к теплой шее.

— Это… не так весело, как я себе представляла.

— Полный отстой, — жизнерадостно соглашается Джоси. — Имеешь права называть вещи своими именами.

— Точно, полный отстой. Прошу прощенья, что потащила тебя с собой. Тебе не следовало этого делать.

Джоси отличная подруга, но такого я не пожелала бы никому. Происходящее слишком сильно мне напоминает о непрекращающимся невыносимом морозе, который мы пережили в ту адскую неделю, когда мы ждали возвращение Джорджи со спасателями. Оно также заставляет меня осознать, насколько ша-кхаи нас избаловали, защищая нас, держа нас в тепле и безопасности наших уютных пещер. Пока мы занимаемся делами в пещерах, мужчины без устали охотятся. Конечно, там полно — ну ладно, неиссякаемый — список домашних дел, что надо сделать, но по сравнению с этим? Не представляю, как Лиз это терпит. Жду — не дождусь, когда вернусь домой, к своему костру и продолжу забавляться своим кожевенным делом.

— Должна признаться, что… я делаю это не только ради тебя, — говорит Джоси, поправляя ремешки на своих снегоступах.

— И?

Она смотрит на меня хитрым взглядом.

— Я воспользуюсь компьютером, что в медпункте, чтобы извлечь мою внутриматочную спираль, так же, как Кайра убрала свой переводчик.

От потрясения у меня слегка отвисает челюсть.

— В самом деле?

— Ага. — Она испускает счастливый вздох и, поднявшись в сидячее положение, обнимает себя. — Я уже готова к своему «и жили они долго и счастливо», понимаешь? Я хочу кому-нибудь резонировать. Я хочу детей. Хочу пару, который будет меня любить. Я устала от одиночества и быть нелюбимой.

Я смотрю на ее мечтательное лицо, завидуя ее вере. Она исходит из того, что кхай решит все ее проблемы. Что он сведет ее с идеальным мужчиной, и она тут же влюбится в этого парня, заделавшего ей ребенка. Романтично, конечно, однако и чересчур оптимистично. А что, если ее сведут с одним из старейшин, который никогда не состоял в паре? А что, если ее сведут с тем, кого она терпеть не может?

А что, если он ее сведет с кем-то, который решает брать все, что хочет, а не заручается согласием?

Я содрогаюсь при одной мысли об этом. Я завидую Джоси. Возможно, ее решение для нее и верное, но я по-прежнему живу в страхе перед тем, что может случиться, если начну резонировать. Конечно, я могу оказаться в паре с мужчиной моей мечты… но точно также могу оказаться в паре и с чудовищем в чистом виде.

В данный момент я просто счастлива, что никому не резонирую. Нет никого, с кем я хотела бы спариться.

Но как раз сейчас, когда я об этом думаю, мои мысли возвращаются к Салуху. Салуху с его бархатистой кожей, интенсивным взглядом и тому, насколько нежно он ко мне прикасается, никогда не выдвигая каких-либо требований. Он позволяет мне брать инициативу на себя и бесконечно терпелив. С ним я чувствую, будто каждое прикосновение — это подарок, который я ему дарую.

Я лгу самой себе, когда утверждаю, что не хочу никому резонировать. Я бы выбрала Салуха и выбрала бы его с превеликим удовольствием. Если он может помочь мне преодолеть мой страх перед сексом, он может помочь мне снова научиться любить. Он добрый и благородный, и смотрит на меня, как на кусок шоколадного торта, который ему не терпится съесть.

Я просто переживаю, что все испортила, и когда мы вернемся, его обжигающий собственнический взгляд сменится на взгляд, полный отвращения.

И что, возможно, я упустила с ним свой шанс. Сама мысль об этом вгоняет в депрессию.

Часть 13

САЛУХ

Я наблюдаю издалека, как Таушен убегает, оставив у подножия обрыва обеих человеческих женщин одних и без защиты. Меня накрывает волна гнева, и я его подавляю.

Они не беззащитны; я здесь и присматриваю за ними.

Со стороны Таушена это глупейший и недопустимый шаг, но я его понимаю. Он жаждет завоевать этих людей свежей добычей и разрывается между долгом их охранять и желанием позаботиться об их потребностях. И все же это не тот выбор, который сделал бы я, и меня злит, глядя, как маленькая фигурка Ти-фа-ни ежится в тенях скалы. Они могут оказаться на пути блуждающих снежных кошек. Стадо двисти может пересекать эту равнину и растоптать их. Серпоклюв может решиться спикировать туда на разведку, а их клювы остры как мечи. То, что они выглядят безвредными, не значит, что это так.

Я крепко сжимаю копье. Да, оно и к лучшему, что я проигнорировал приказ Аехако отправиться на охоту, а вместо этого последовал за ними. Я опустился в снегу на живот, с подветренной стороны от проложенных следов Таушена. Они не увидят меня до тех пор, пока не посмотрят вверх, а, судя по усталым осанкам людей, беспокоиться мне не о чем.

Когда она опускает капюшон, кудрявые волосы Ти-фа-ни тут же поднимаются вверх, и я вижу ее движения, когда она разговаривает с Джоси. Выглядит она уставшей, и мне требуется контролировать каждую частичку своего тела, дабы не спуститься с обрыва, не пойти к ней, не перекинуть ее через плечо и не отнести в Пещеру старейшин.

Именно так себя чувствовал Вэктал, когда впервые увидел свою Джорджи? Тогда я напоминаю себе, что он с Джорджи срезонировали, и от печали мне становится тяжело на сердце.

«Ну почему, мой кхай, ты не заявляешь на нее права? Ты же знаешь, что для нас она та самая, единственная».

Моя грудь хранит молчит, а на сердце остается тяжело и одиноко.

Я остаюсь на своем посту, неподвижно, а женщины отдыхают, вытянув ноги, и разговаривают. В конечном итоге Таушен возвращается со свежей добычей, и я немного расслабляюсь. Женщины едят, после чего снова надевают снегоступы, и вся троица снова уходит в снега. Наблюдая за ними, я вижу, как Ти-фа-ни спотыкается, и я тут же вскакиваю на ноги, а сердце у меня бешено колотится.

Они останавливаются. Таушен с Джоси возвращаются обратно к Ти-фа-ни. Моя самка поднимается со снега, отталкивает их протянутые руки помощи и поправляет снегоступы. Затем они продолжают путь.

Но она хромает, и я борюсь с нахлынувшим раздражением, что Таушен торопил ее настолько сильно, что она навредила себе.

Ее следует баловать. Ее следует нести на руках, раз она поранила ногу.

Она должна быть моей.

ТИФФАНИ

Моя неудачно подвернутая лодыжка делает и без того неприятное приключение еще более убогим. Джоси с Таушеном беспокоятся обо мне, но я не обращаю на них внимания. Я говорю им, что я в порядке. Какие у меня есть еще варианты? Мы слишком далеко от Южных пещер, чтобы вернуться, поэтому с таким же успехом можно продолжить идти вперед. Так что я держусь, как могу, изо всех сил игнорируя боль в лодыжке.

Этой ночью мы останавливаемся в одной из маленьких «охотничьих» пещер, и для меня это весьма познавательно. Таушен объясняет нам с Джоси, что эти маленькие пещеры расположены вдоль охотничьих угодий племени и используются как убежища для тех, кто вышли на охоту. Пещера, в которой мы останавливаемся, маленькая, высотой едва достаточной, чтобы мы с Джоси могли встать в ней в полный рост; Таушен вынужден приседать на корточках. Здесь достаточно места для всех нас троих, чтобы лечь спать, но едва-едва. Таушен раскладывает свои шкуры у входа в пещеру, чтобы мы с Джоси могли устроиться внутри. У меня болит лодыжка, и мне холодно, несмотря на маленький костер, который мы разожгли. В общем, это ночь совсем не веселая, и это заставляет меня еще больше ценить пещеру племени с ее большим внутренним помещением и дружелюбными лицами, которые там всегда присутствуют.

Следующим утром, когда мы просыпаемся, моя лодыжка опухла вдвое больше, чем была раньше. Она болезненна на ощупь, и ходить на этой лодыжке мучительно. Джоси помогает мне перевязать ее потуже в надежде, что я смогу хотя бы прихрамывать, но я не могу даже зашнуровать сапог, не говоря уже о том, чтобы привязать к нему снегоступ.

— И что нам теперь делать? — спрашивает Джоси с озабоченным выражением лица. — Ты сможешь идти?

— Придется, — твердо говорю я ей. Да и другого выхода нет. Я не могу нас троих принудить остаться в этой пещерке; здесь недостаточно тепло для длительного пребывания. Кроме того, в Пещере старейшин, также известном как старый космический корабль, есть аппарат, который может излечить раны и недуги. — С тем же успехом можно продолжать идти. Мы ведь все равно недалеко от Пещеры старейшин, так ведь?

Я смотрю на Таушена, прося подтверждение.

— Полдня ходьбы, если мы будем идти быстрым шагом, — говорит он, хмуро глядя на мою ногу. — Если нет, то дольше.

— Похоже, что дольше, — говорю я, вздрагивая. — Буду стараться изо всех сил.

— Тебе вообще ходить-то можно? — спрашивает Джоси.

— Я могу ее нести, — заявляет Таушен. — Это было бы честью для меня. — От волнения у него запыхавшийся голос, а глаза блестят.

— Я сама могу идти, — срываюсь я. Последнее, что мне хотелось бы, так это провести этот день, свисая с плеча Таушена, и чувствовать себя в долгу перед ним. Нет уж, спасибо.

Он замирает, и я понимаю, что ранила его чувства. Возвращаются прежние страхи и напряжение, и на мгновение я задерживаю дыхание, опасаясь, что он вот-вот набросится… или того хуже.

— Тогда пошли. Уже поздно, — голос Таушена пронизывает боль, а плечи у него слегка сгорблены, словно он защищается от моего гнева.

Сдерживая дыхание, я поднимаюсь на ноги. Реагируя на это, у меня болит лодыжка, но я это игнорирую.

— Могу я одолжить твое копье, чтобы использовать его как костыль?

Он колеблется.

— А если мне придется защищать вас?

— Тогда ты можешь подойти и забрать его у меня? — я протягиваю руку. — Поверь, в ссору из-за него я не полезу.

Счастливым он не выглядит, но в конце концов передает его мне.

— Все-таки я предпочел бы нести тебя.

— Я в этом не сомневаюсь, — говорю я и заставляю себя сохранять голос милым. — Но я могу ходить.

И я делаю ковыляющий шаг, чтобы доказать, что могу.

Это будет чертовски долгий день.

САЛУХ

Ти-фа-ни не может ходить.

Когда эта троица, хромая, выходит из пещеры охотников — а они и правда хромают — я прихожу в ярость, когда вижу, что моя Ти-фа-ни, моя пара, тяжело опирается на копье. У меня нет никаких сомнений, что травма ее ноги не прошла, а сегодня она еще хуже. Таушен пытается приобнять ее, но она отталкивает его, и я вижу, как молодой охотник отступает.

Отлично. Она моя пара.

И я не позволю ей пройти пешком до самой Пещеры старейшин.

Следуя за ними, я очень старался оставаться вне поля зрения и с подветренной стороны. Я заметал следы и держался на расстоянии. Хватит. Больше этому не бывать. Моя женщина ранена и страдает от боли, и я отказываюсь сидеть сложа руки и позволять ей так напрягаться. Я бегу по снегу, направляясь к этой группе. Они впереди меня, но идут настолько медленно, что не требуется много времени, чтобы догнать их.

Как только я показываюсь в поле зрения, я слышу возглас Джоси. Она указывает в мою сторону.

— Кто-то приближается!

Таушен поворачивается, и я вижу, как он, увидев меня, напрягается. К этому моменту он уже понимает, что это не случайное совпадение, что я последовал за ними, потому что не верил, что он будет должным образом заботиться о безопасности людей. От ярости кровь приливает ему к лицу, и он, взбесившись, подкрадывается ко мне.

— Что ты здесь делаешь, Салух? Ты должен быть на охоте!

— Я присматриваю за этими людьми. — Я жестом руки указываю на Ти-фа-ни, которая в этот момент старается не налегать своим весом на ногу. — Она ранена и не может ходить. Я здесь, чтобы помочь.

— Тебя тут быть не должно, — вновь протестует Таушен. — Это мой приз!

Я сверлю его взглядом. Мне нет дела до каких-то там призов. Меня волнует только моя женщина. Он, хмурясь, смотрит на меня, но, когда я подхожу к Ти-фа-ни, меня не останавливает. Джоси стоит, уставившись на меня округлившимися глазами, однако все, что вижу я, — это личико Ти-фа-ни, гладкие человеческие черты которого искажены болью.

Кончиками пальцев в нежной ласке я провожу по ее смуглой щеке.

— Тебе не стоит ходить.

— А разве у меня есть выбор? — голос у нее тихий, полон боли.

— Я буду нести тебя, — заявляю я, и, когда она напрягается, добавляю: — Если ты мне позволишь.

Я должен помнить ее страхах, всегда.

Она не решается, но потом кивает головой.

— Таушен лопнет от злости, — шепчет она, поднимая руки, чтобы обнять меня за шею.

Можно подумать, меня волнует, возненавидит ли меня Таушен. Все, что меня волнует, — это убрать мою пару с холода туда, где тепло, в безопасное место, где она сможет дать отдохнуть ноге. Я поднимаю ее на руки, а весит она не больше комплекта. Люди такие хрупкие, такие мягкие, так плохо приспособлены к выживанию. От этого меня начинает душить страх.

Таушен высказывает протест, но я не обращаю на него внимания.

— Если тебе так хочется кого-то нести, можешь нести меня, — предлагает Джоси. — Я чертовски устала.

— Забота о Ти-фа-ни было моим призом, — снова заявляет Таушен, и его голос звучит как у обиженного дитя. — Аехако обязательно узнает об этом и будет он очень недоволен.

Нет, не будет. Но он может злиться на меня потом.

— Давай доберемся до Пещеры старейшин, а спорить можем сколь угодно, когда женщины будут в безопасности.

— Похоже, это значит, что меня нести никто не хочет, верно? — спрашивает Джоси, посмеиваясь над собственной шуткой. — Так я и думала.

* * *

Даже несмотря на отважные попытки Джоси идти в ногу с нами, требуется несколько часов, чтобы мы добрались до Пещеры старейшин. Солнца в небе уже уходят на закат, и к тому времени, когда в поле зрения появляется овал гладкой горы, оба человека вконец измотаны.

— Наконец-то! — восклицает Джоси, и я про себя разделяю ее мнение. Ти-фа-ни у меня на груди вся дрожит, и ее лицо напряжено от боли. Я хочу доставить ее в безопасное место и позаботиться о ней. Ей нужно прогреться у огня, укрыться одеялом и теплая, вкусная еда. Еще ей нужна целительница, но с этим придется подождать.

Когда мы входим в странную сеть пещер, которая называется Пещерой старейшин, я вижу, что внутри удалена большая часть льда, выявляя странные, слишком гладкие стены скалы, и намного больше мигающих огоньков. Буквально везде наружу выступают крохотные горные отроги, а на плоской поверхности, встроенной в стену пещеры, мигают огни.

— Можешь где-нибудь опустить меня вниз, — бормочет Ти-фа-ни. — Уверена, у тебя руки уже отваливаются от моей тяжести.

— Для меня ты отнюдь не тяжелая, — твердо заявляю я. Если б пришлось, я бы через горы ее перенес. Нести ее совсем не мучительно.

— Вон там, — шепчет она, а там рядом с остатками того, что выглядит как костровище, стоит чудной формы сиденье со спинкой. Я осторожно усаживаю ее на это сиденье, и она расслабляется. Я начинаю разматывать ее ногу, но она отталкивает мои руки. — Спасибо, не нужно. Я сама справлюсь.

Я не одобрительно хмурюсь, но делаю, как она просит.

— Харлоу? — кричит Джоси, исчезая в одном из боковых туннелей. — Харлоу, ты здесь? Рух? Харлоу? Кто-нибудь? — через несколько мгновений она возвращается, и на ее округлом личике отражается разочарование. — Их здесь нет.

— Должно быть, они вернулись в главную пещеру, — говорит Ти-фа-ни. — Они живут и здесь, и там.

— Проклятье! — Джоси выглядит расстроенной. — Мне так хотелось увидеть их ребеночка.

Таушен выходит вперед.

— Солнца скоро сядут, и станет холоднее. Раз у Ти-фа-ни повреждена нога, мы застрянем здесь на несколько дней. Нам потребуется больше еды и топлива.

И Джоси, и Ти-фа-ни, обе оглядываются на меня.

Я выпрямляюсь, встав на ноги.

— Ты прав. — Я жестом руки указываю на женщин. — Оставайтесь здесь. Мы с Таушеном отправимся пополнить запасы. Постараемся вернуться побыстрее.

Невозможно не заметить раздраженный взгляд, который Таушен бросает в мою сторону. Будь я на его месте, то тоже бы взбесился. Я захватил контроль над ситуацией, и женщины рассчитывают на меня, а не на него.

— Но, послушай, если компьютер работает, то он может вылечить ногу Тифф, — заявляет Джоси, и на ее лице читается нетерпение.

Я начинаю выходить из себя. Мне не нравится сама мысль о том, что этот ком-пеу-тарр будет вылечивать мою женщину. Это слишком дико для моего понимания, и я не верю, что он это может сделать, тем не менее я позволю этому случиться, если Ти-фа-ни будет испытывать сильные муки. Я касаюсь щеки моей пары.

— Ничего не предпринимайте, пока мы не вернемся. Я принесу немного корней фаа-шеша. Он отлично помогает при болях.

Она кивает головой, ерзая на сидении.

— Будьте осторожны.

Ее взгляд переводится на Таушена, и я понимаю, что она подумывает о состязаниях, когда Ваза с Беком напали на меня. Таушен не такой, как они. Он много говорит, но мало делает, и он еще молод. Он может прийти в ярость, но кулаками махать не станет.

Кивнув головой, я выхожу из Пещеры старейшин, спускаясь вниз по странной, темной наклонной плоскости, которая была открыта наружу. Она покрыта совсем легким слоем снега, и это мне подсказывает, что Рух со своей рыжеволосой парой, скорее всего, были здесь всего лишь день или два тому назад.

Таушен следует за мной, и как только мы отходим от входа в пещеру, он толкает меня в спину.

— Салух, — шипит он. — Что ты здесь делаешь? Она мой приз.

Стиснув зубы, я игнорирую его гнев. Будь я на его месте, то бы испытывал ту же беспомощную ярость.

— Я здесь, потому что она моя пара.

У него перехватывает дыхание.

— Вы же не резонируете.

— Не имеет значения, друг мой. — Я прикладываю ладонь, сжатую в кулак к груди над сердцем. — Я это чувствую, вот здесь. Это всего лишь вопрос времени.

Времени, а еще убедить мой молчаливый кхай, что для нас в этом мире нет никого, кроме Ти-фа-ни с ее темными кудряшками и нежной кожей.

Он прищуривает глаза, как будто не верит мне. Но потом, испустив разочарованный вздох, он опускает голову.

— Ничего мне так сильно не хочется, как пару, но совершенно очевидно, что я ей абсолютно безразличен. Я пытался произвести на нее впечатление, но она этого не замечает. Я предлагал ей ее нести, а она оскорбилась. Но стоило появиться тебе, она тут же обнимает тебя за шею.

Я стараюсь не чувствовать себя слишком уж ликующим по поводу его поражения. Положив руку на его плечо, я сжимаю его.

— Есть ведь еще одна человеческая женщина, а через несколько сезонов и Фарли достигнет совершеннолетия. У тебя все еще есть возможность обрести пару.

Он испускает тяжелый вздох.

Я понимаю; слабое утешение подумывать о другой, когда та самая женщина, которую он хочет, настолько красива, как Ти-фа-ни. Но она моя; это видит даже Таушен.

— Хочешь охотиться, или лучше мне этим заняться?

— Пойду охотиться, — говорит он мрачно, вытаскивая копье из петли для переноски через плечо. — Ты собираешь древесину, навоз и корни для Ти-фа-ни. Может, если я накормлю того человека, Джо-сии, она это оценит.

Восторженным этой идеей он не выглядит.

Я хлопаю его по плечу.

— Ну, тогда нам лучше приступить к делу.

ТИФФАНИ

— Я просто не могу в это поверить, — причитает Джоси. Сжимая в руке тонкий пластмассовый лист, который мнется, как фольга, она толкает его ко мне. — Я нашла это в медицинском отсеке.

— «Неисправен», — читаю я вслух, разглаживая чудную «бумагу». — Должно быть, Харлоу оставила эту записку на случай, если кто-нибудь еще здесь остановиться.

— Как так получилось, что он неисправен? — голос Джоси пронизывает отчаяние. Она падает на пол рядом с моей опухшей ногой, и ее глаза блестят от слез. — Мне нужно, чтобы он работал. Он мне необходим!

Я ерзаю на стуле, чувствуя пульсирующую боль в ноге.

— Не только тебе.

Она оглядывается и, глядя на меня, проводит пальцами под глазами.

— Вот дерьмо. Прости. Я просто… я ведь так надеялась, что последую своей мечте, понимаешь?

Понимаю. Она готова начать свою новую жизнь. Она хочет пару и детей. Она устала держаться за прошлое. Боже, мне ли не знать, каково это. Ее лицо так печально, что это причиняет боль моему сердцу.

— Джо, я уверена, что она скоро вернется. Если его вообще возможно починить, Харлоу его починит. Мы просто побудем здесь немного, загрузим их язык себе в мозг, дадим моей ноге излечиться и подождем их возвращения.

Джоси кивает головой, но разочарование по-прежнему отражается на ее лице.

— Скорее всего, ей получилось заставить работать камнерез и поэтому вернулась в главную пещеру. Это означает, что появятся больше пещер, и все переселятся обратно.

— Ммм. — Я не в восторге от этого. Возвращение обратно означает путешествие, от которого меня уже сейчас тошнит, но еще это означает, что в одну сеть пещер втиснется много народу. Обычно я была бы не против, но чем больше народу, тем больше мужчин из кожи вон лезут, пытаясь привлечь мое внимание.

Меня, черт возьми, уже воротит от этого.

Мои мысли возвращаются к Салуху, и меня под моими шкурами в дрожь бросает, вспоминая, как он бежал по снегу с развевающимися темными волосами и пристальным, разъяренным взглядом. Он направлялся прямиком ко мне, и я каким-то образом поняла, что он следовал за нами и открылся именно в тот момент, когда увидел, что я получила травму. И мне бы следовало рассердиться, что он за нами увязался, но вместо этого я разгорячаюсь и трепещу, потому что он здесь. Он здесь и обо всем позаботится. Он позаботится, чтобы я была в безопасности.

По какой-то причине при этой мысли мне сразу же становится легче. Уже не важно, что у меня хреново с ногой, и что Таушен в бешенстве, и что аппарат не работает, и что от Харлоу след простыл. Все это ерунда, потому что Салух здесь, и он делает меня счастливой. Честно говоря, видя, как он, направляясь к нам, пересекает снега как некий огромный синий дьявол возмездия, я почувствовала себя более счастливой, чем бывало с тех пор, как приземлилась на этой планете.

Пожалуй, когда мы вернемся обратно в Южные пещеры, я предложу ему делить мои шкуры на постоянной основе.

Я поворачиваюсь к Джоси.

— Полагаю, пройдет какое-то время, прежде чем мужчины вернутся. Может, пока их нет, нам следует пойти и загрузить себе в голову их язык, избавившись от этой проблемы?

— Почему бы и нет? — отвечает она, и в ее голосе снова появляется жизнерадостная нотка. Мало что может сбить Джоси с ног надолго.

Часть 14

ТИФФАНИ

Загрузка мне в голову языка ша-кхай включает в себя стоять неподвижно, пока компьютер направляет лазерный луч мне в глаз. Я совсем не понимаю техническую сторону происходящего, за исключением того, что он ненадолго взрывает твой мозг, после чего ты очнешься с головной болью. Мы с Джоси по очереди загрузили этот язык, после чего сели, дожидаясь возвращения мужчин.

Моя голова пульсирует и болит, и такое ощущение, будто кто-то к моему мозгу поднес станок яблокочистки и вломился в него. Неприятно, но это нужно было сделать.

— Дождаться не могу, когда Салух вернется, — говорю я Джоси, прислонившись щекой к нереально удобному креслу, перенесенному в «главную пещеру». Пожалуй, она больше похожа на грузовой отсек, однако он открыт и эти инопланетяне ведут себя не так пугливо. К тому же дверь находится рядом, а на металлической части пола обустроено место, обнесенное камнями, предназначенное для костра. В эту зону перенесены несколько предметов довольно необычной мебели, и я гадаю, это творчество Харлоу или других посетителей, которые здесь бывали. Около меня, по другую сторону костра, закутавшись в свой плащ, устроилась Джоси, сидя на мягкой подушке.

— Чтобы ты могла попрактиковаться говорить ему непристойности на ша-кхай? — поддразнивает Джоси, но ее слова сопровождаются вздрагиванием и прижиманием пальцев к вискам.

Идея совсем неплохая, но с учетом того, что испытывает мой мозг, меня бы вполне устроило, чтобы кто-нибудь сделал мне массаж головы и протянул мне немного воды.

— Не-а. Просто кажется, что их нет уже целую вечность. Надеюсь, все в порядке.

Я очень надеюсь, что Таушен не поведет себя с ним, как засранец, и не попытается что-нибудь устроить. Я знаю, что его здесь быть не должно, но я не могу не радоваться, что он нарушил правила и все равно пришел.

— Это потому, что их и правда нет уже целую вечность, — заявляет Джоси, натягивая одеяло на себя. Она плюхается на подушку и зевает. — Я собираюсь попробовать поспать, авось эта мигрень хоть немного пройдет. Разбуди меня, если обнаружится шоколадный батончик, я захочу его купить.

Я подавляю свой смех — главным образом из-за того, что больно, когда смеешься, — и встаю с кресла. За пределами костра холодно, и идя к двери я потираю руки. Солнца садятся, бескрайние снега снаружи приобретают пурпурный оттенок.

Они должны скоро вернуться.

Яростный ветер треплет мои густые волосы, и меня потрясает его сила. Боженьки, откуда он взялся? Я делаю еще несколько шагов к двери и, прислонившись ко входу, выглядываю наружу. Снегопада нет, но температура определенно становится все холоднее, а ветер усиливается. Эта ночь будет холодной. К счастью, мы внутри.

Я недолго рассматриваю снега, но когда становится ясно, что на горизонте никого нет, я отступаю обратно. Слишком холодно, чтобы подолгу оставаться возле двери. Напротив, я подхожу к компьютерной панели в дальнем конце помещения. Кнопок очень мало, а те, что есть, имеют очень странные надписи и странную форму. Но я знаю кнопку, которая включает приборы, и на нее нажимаю.

— Система активирована. Чем могу помочь?

— Могу я узнать прогноз погоды? — спрашиваю я. — Какая температура снаружи? — я не уверена, знает ли компьютер стандартные единицы измерения, поэтому добавляю: — Установить температуру замерзания при ноль градусах.

— Температура снаружи приятная и немного выше нормы для этого времени года. Если следовать вашим указаниям, то она на один градус ниже нуля.

Приятная? Один градус ниже нуля? Аж тошнит. Как бы я хотела оказаться на планете Флорида, а не на планете Исландия. Но как только эта мысль приходит мне в голову, я ее отвергаю. Окажись я где-нибудь в другом месте, Салуха там бы не было…. и я бы его упустила. Я чувствую приятное тепло, думая о нем, и чувствую, что улыбаюсь.

— А что насчет прогноза погоды на завтра?

— Температура упадет из-за наступления холодного атмосферного фронта. Хотите увидеть обзор местности?

— Карту? Было бы здорово.

Я с нетерпением жду, в то время как компьютер выводит изображение на экран. Сначала он полностью белый, но потом картинка начинает медленно заполняться. Я дотрагиваюсь до экрана, и он увеличивается, но я не понимаю, что я вижу.

— Можешь указать на карте, где я нахожусь?

Мгновение спустя появляется красная точка.

— Вы находитесь здесь.

Что ж, хорошо что спросила. На мой взгляд, все выглядит абсолютной пустотой. Я наклоняюсь поближе, вглядываясь в картину. Я понятия не имею, где находятся Главные и Южные пещеры по отношению к тому месту, где я нахожусь. Сомневаюсь, что и компьютер знает эти пещеры. Я провожу пальцем по карте, увеличивая и уменьшая масштаб, выискивая любого рода ориентиры.

— Можешь показать, где произошло кораблекрушение?

— Запрос: не понятно, что значит «кораблкрушение».

Ну, это также паршиво, как на устаревшем айфоне разговаривать с Сири*.

*Прим.: Сири — (ˈsɪəri, англ. Siri или Speech Interpretation and Recognition Interface) — это виртуальный голосовой помощник и вопросно-ответная система, которая имеет место быть в операционной системе iOS, на базе которой работают такие устройства, как iPhone или iPad. Приложение использует обработку речи человека и дает свои рекомендации, отвечает на вопросы пользователя, выполняет заданные операции.

— Это то, как здесь приземлились люди. Мы были на большом металлическом корабле. Можешь его найти?

Компьютер начинает мигать мелкими точками на экране, а потом на карте в горах к востоку появляется синяя точка.

— Согласно моим сканерам, здесь местонахождение металла.

— Должно быть, это он, — бормочу я, не обращаясь ни к кому конкретно. Он находится к северо-востоку отсюда, а это значит, что Главная пещера племени должна быть где-то поблизости. От Главной пещеры полдня пути до Пещеры старейшин — старого сломанного корабля, в котором я нахожусь, — и полдня пути от Главной пещеры до Южной пещеры. Правда, в разных направлениях. — Можешь уменьшить масштаб? Я хочу рассмотреть всю местность.

— Запрос: не понятно, что значит «масштаб».

Ой.

— Расширь эту картину, чтобы я могла увидеть весь регион. Я хочу рассмотреть все.

Экран снова меняется, и на этот раз я вижу очень большой участок земли, горы на востоке и то, что похоже на море — или даже океан — на западе.

Однако кое-что доминирует над всей картиной: огромный белый водоворот, находящейся на юго-западе.

— Э-э, что это? — я показываю на него, не касаясь экрана. Этот водоворот покрывает более половины карты, и он сбивает меня с толку. Немного нервирует, насколько огромны его контуры, и во многом он напоминает мне торнадо, когда тот отражается на метеорологическом радаре.

— Это приближающейся холодный атмосферный фронт, — спокойно объясняет компьютер.

— Он выглядит… огромным.

— Сканирование показывает, что этот фронт во все пострадавшие районы принесет сильный ветер и бόльший, чем обычные нормы, объем ледяных атмосферных осадков.

Ну, я не ведущая прогноза погоды Не-Хота, но как по мне, так звучит это не очень хорошо.

— Насколько конкретно больше, чем обычно?

— Ожидаемый объем осадков должен быть где-то двенадцать-шестнадцать нашае.

Мой мозг автоматически отфильтровывает это странное слово и подсказывает мне, что это единица измерения, используемая народом ша.

— Сравни одну нашае с человеческим измерением в один фут.

— Одна нашае примерно равна 1,34 человеческим футам.

Срань господня!

— И эта буря принесет от двенадцати до шестнадцати футов снега?

— Некорректно. Атмосферный фронт принесет 12–16 нашае снега. Правильное измерение в человеческих терминах — от 16,08 человеческих футов до 21,44 человеческих футов осадков. Кроме того, осадки будут выпадать в виде смеси снега со льдом, который позже сменится снегом, поскольку температура будет продолжать падать.

Я прям чувствую, как у меня глаза на лоб лезут.

— Такое часто случается?

То есть, я вижу снегопады с тех пор, как мы здесь приземлились, но не двадцать футов сразу.

— Эта буря представляет собой особый случай аномалии и нетипичности своей величиной и мощностью. Такие атмосферные фронты, как правило, распространены над водным пространством, но практически никогда не встречаются настолько далеко вглубь суши.

На мой взгляд это сильно смахивает на торнадо или тайфун. Снежный торнадо. Дерьмо, дерьмо и еще раз двойное дерьмо.

— А когда она достигнет нас? Скажи мне оставшееся время в часах.

— Снегопад начнется менее чем через двенадцать часов. Полная ударная сила этой бури проявится через двадцать шесть-тридцать человеческих часов, начиная с данного момента.

Осталось не так уж много времени. Вот дерьмо.

— Ммм… что начнется через двадцать шесть-тридцать человеческих часов? — сонно спрашивает Джоси. Она подходит ко мне и, зевая, смотрит через мое плечо.

— Беда, — отвечаю я ей. — Нужно поскорее найти ребят.

* * *

Таушен появляется одновременно с Салухом, и я вздыхаю с облегчением, увидев их обоих. Я быстро объясняю ситуацию, показывая им на карту.

— Мы должны предупредить обе пещеры, — сообщаю я им. — Любой, кто отправится на охоту, будет отрезан от пещеры, или наоборот. Мы должны предупредить всех, чтобы никто не оказался застигнутым врасплох. Вам обоим нужно иди и иди прямо сейчас. Один из вас пойдет в Южную пещеру, а другой — в Главную пещеру племени.

Таушен, кивнув головой, хватает свое копье, в то время как Салух мотает головой.

— А как насчет вас с Джо-сии? — спрашивает он. — Вы окажетесь здесь заперты и умрете от голода.

— Мы все можем вернуться, — говорит Джоси. — Салух может нести тебя…

— Если я буду нести Ти-фа-ни, мы не сможем идти так быстро, — указывает он. — Это не решение проблемы. — Своими выразительными глазами он смотрит прямо на меня. — Я останусь здесь и позабочусь о Ти-фа-ни.

Я оглядываюсь на Таушена, а он кивает в знак согласия, будто нужно поступить именно так.

— Но как быть с пещерами? Таушен ведь не может бежать в обе.

— Эй, две абсолютно идеальные ноги прямо перед вами, — произносит Джоси, махая рукой. — Пойду я.

Оба мужчины стоят, хмуро уставившись на нее.

— Ой, да ладно вам. Лиз постоянно этим занимается! Я не такая уж и слабая. — Она сгибает руку в локте, будто демонстрируя мускулы.

— Ты женщина и должна быть защищена, — выдает Таушен.

— Фуууу. Даже и не пытайтесь. — Джоси кладет руки на бедра. — Суть в том, что кто-то более компетентный должен остаться и позаботиться о Тифф. Я не сильна в охоте, зато ходить могу просто отлично, ясно? Так почему бы мне пойти в одну пещеру, а тебе в другую, — она указывает на Таушена. — Оповестим всех. Тифф с Салухом остаются здесь до тех пор, пока ее нога не заживет, и все живы-здоровы.

— Даже не знаю. — Я скрещиваю руки на груди, обеспокоенно глядя на нее. — Тебе опасно идти одной, особенно, если идти целый день.

— Ну тогда я пойду в Главную пещеру. Она находится в полдня ходьбы отсюда, так ведь?

— Шагами ша-кхай — да, — отвечает Таушен. — Легкая прогулка. Но человеческими ногами…

— Да-да, я знаю. — Она отмахивается рукой. — Люди слюнтяи, а инопланетяне крутые. Я уже поняла. Мне придется побольше бежать трусцой. Я буду поторапливаться. — Она лучезарно мне улыбается, гладя меня по плечу. — Не переживай, Тифф. Это самое разумное решение.

— Самым разумным решением было бы, чтобы Салух побежал в другую пещеру, а вы, ребята, просто оставили бы нам свою еду и…

— Я не оставлю тебя, — рычит Салух мне. — Даже не предлагай.

От его возмущения меня охватывает легкая дрожь удовольствия.

— Но…

— Нет, — снова говорит Салух. — Я не оставлю тебя.

Мне не следовало бы быть такой безумно довольной, но я довольна. Я смотрю на Джоси.

— Я просто боюсь, что для тебя это слишком опасно.

Она закатывает глаза.

— Разве не заявляют, что самые легкие походы именно в этом районе? Что все комплекты ша-кхай ходят сюда для обучения? Я что, менее способна, чем ребенок?

Таушен стоит, разинув рот.

Я пронзаю его взглядом.

Он снова закрывает его.

— Я отправлюсь в Южную пещеру и уйду этим же вечером, — говорит он, передав свою свеже убитую дичь Салуху. Он переводит взгляд на Джоси. — Ты знаешь, как добраться до пещеры племени?

— Смутно. Но я была самой настоящей девчонкой-скаутом. Я могу сделать компас из маленького кусочка металла, и покуда я знаю, в каком направлении указывает его стрелка, я буду двигаться в том направлении. Все будет хорошо.

Я прикусываю губу. По-моему, не так уж и хорошо. Я снова бросаю умоляющий взгляд на Салуха, но он качает мне головой.

— Я не оставлю тебя, Ти-фа-ни.

— Тогда все решено, — объявляет Джоси, хлопая в ладоши. — Я пойду в пещеру племени, а Таушен пойдет в Южную пещеру. Тифф с Салухом остаются здесь.

САЛУХ

— Надеюсь, с ней все будет в порядке, — бормочет моя женщина, когда мы стоим у входа в Пещеру старейшин. Сейчас утро, и маленькая фигурка Джо-сии, закутанная в шкуры и тяжелый плащ Ти-фа-ни, убегает вдаль все дальше и дальше. Если верить ее словам и информации Ти-фа-ни, она опередит эту бурю, если будет держаться заданного темпа. Мы оба боимся за Джо-сии, но она настояла, что пойдет. Ее шаги шустрые, несмотря на снегоступы, прикрепленные к ее маленьким ножкам, и компаса в руке. Я и не понял, зачем она натирала кусок металла шкурой, после чего погрузила его в воду, но и она, и Ти-фа-ни уверили меня, что он будет указывать путь.

— С ней ничего не случится, — заверяю я свою женщину. — До пещеры племени совсем недалеко.

— Да, но пока она ждала, когда рассветет, ветер успел набрать обороты. — Ти-фа-ни хмурится, глядя в небо. — Непогода ее настигнет раньше, чем она туда доберется. Меня не покидает ощущение, что ей следовало уйти еще прошлой ночью, как это сделал Таушен.

— При свете дня она в полной безопасности. Ночью она стала бы добычей множеству зверей, вышедших на охоту. С ней все будет хорошо, — снова заверяю я ее. — Отойди от двери.

Она дрожит, ее одежда недостаточно плотная для того сильного ветра, который врывается в Пещеру старейшин.

Я помогаю ей вернуться на место возле костра. Как только она устраивается поудобней, я приседаю возле ее ноги и кладу руку ей на колено.

— С тобой ничего не случится, если я уйду на несколько часов?

— За меня не волнуйся, я буду в порядке, — уверяет она меня, и так удивительно эротично слушать, как она говорит на моем языке, а не на сложном и жестком человеческом языке. Она закидывает себе на колени одеяло из шкур. — Я буду поддерживать огонь в костре.

— Пусть горит слабым пламенем, — предупреждаю я. — Мы должны беречь топливо, если и правда грядет этот мощный снегопад. — Ком-пеу-тарр утверждает, что это так, а он знает многое, так что это должно быть правдой. — Я схожу, соберу еще и поохочусь, на что получится, чтобы нам хватило запасов продержаться.

Она прикусывает пухлую нижнюю губу, выглядя встревоженной.

— Ты же не будешь подвергать себя опасности?

Я протягиваю руку и ласкаю ее по щеке.

— Ничто не в силах помешать мне вернуться к тебе.

Тогда ее губы растягиваются в улыбку, и она кладет свою руку поверх моей. Наклонившись к моей ладони, она прижимается к ней, а мое тело тут же, словно молния, пронзает похоть.

— Возвращайся поскорее. Нам предстоит многое обсудить, тебе и мне.

— Я буду самым стремительным из охотников.

* * *

Хотя мне ничего не хочется больше, чем вернуться к Ти-фа-ни и нежиться в тепле до утра, мне еще многое предстоит сделать. Я нахожу следы Джо-сии и некоторое время следую за ней, по пути собирая для костра замерзшие куски навоза и редкие обломки древесины. Я не допускаю, чтобы Джо-сии узнала, что я следую за ней, поэтому держусь позади ровно настолько, чтобы оставаться вне ее поля зрения. Я просто хочу убедиться, что она и правда способна сделать то, о чем утверждает. Маленький человечек, выдыхая облака пара в морозный воздух, в стремительном темпе перебирает шаркающими по снегу ножками и поет сама для себя запыхавшимся голосом. В одной руке она держит костяной нож, который я ей дал, а в другой — ее чудной кам-песс. Время от времени она останавливается, наливает воду в чашу, в которой держит этот кам-песс, и проверяет направление. Все-таки должен признать, что идет она правильным путем, поэтому в итоге я прекращаю следовать за ней и возвращаюсь к охоте.

Ветер треплет мои волосы и одежду, и я понимаю, что любое разумное существо от этой непогоды уже укрылись в убежищах. Я замечаю какое-то цветное пятнышко у основания гибкого дерева, растущего неподалеку, и направляюсь к нему. Из снега выступает кость, которую мы используем в качестве маркера тайников. Конец этой кости измазан остатками уже засохшей крови и отмечен тремя зазубринами — значит, это тайник Хэйдена. Я мысленно отмечаю местоположение и возвращаюсь к Пещере старейшин с сумкой, полной кусками навоза и древесины. У нас есть добыча Таушена и дорожные пайки. Когда у нас закончатся запасы, я вернусь к тайнику.

Когда я возвращаюсь в пещеру, Ти-фа-ни, свернувшись калачиком, спит на странном сидении, а ее больная нога приподнята и высунута наружу. Она выглядит умиротворенной, и я не нарушаю ее сон. Вместо этого я расставляю запасы и наполняю мешки для воды снегом, чтобы он растаял. Мясо вчерашней добычи коптится на вертеле, а я оцениваю небольшую кучку принадлежностей для разведения огня. Если эта буря на самом деле будет такая сильная, как утверждает Ти-фа-ни, этого будет недостаточно, чтобы поддерживать тепло. Нам потребуется еще.

Я с тревогой заглядываю в один из извилистых, темных туннелей Пещеры старейшин. Не нравится мне тут все обследовать, как человеку Хар-лоу и ее паре. Для меня это место — напоминание о смерти. Я предпочитаю думать о том, что происходит здесь и сейчас. Но моей Ти-фа-ни потребуется многое, чтобы она была в безопасности, и моя работа — это обеспечить. Так что я занимаюсь исследованием, и с каждым шагом мое беспокойство все усиливается. Лед в туннелях растаял, демонстрируя темные панели из странного гладкого камня, который на камень вообще не похож. Мигают огоньки, и пока я иду, наряду́ с моим шагами загораются еще больше огоньков, освещая мой путь.

Ох, не нравится мне все это. Не нравится мне, что здесь так много занавесов приватности, которые прикрывают каждый дверной проем, а сделаны они из того же странного камня. Не нравится мне, что за каждой из них пещера, полная непонятных, вызывающих недоумение предметов, напоминающих мне, насколько сильно мир моей Ти-фа-ни отличается от моего. Она знает, что это за штуковины. Я беру маленький квадрат из того же странного камня и обнюхиваю его. Я понятия не имею, что это такое, и не знаю, будет ли он гореть. Расстроившись, я возвращаюсь к Ти-фа-ни, не желая больше продолжать это исследование.

Я знаю свой мир. Я знаю свои охотничьи тропы, я знаю свой снег и свои горы. Я знаю свой народ. Я знаю, что Ти-фа-ни будет моей парой.

Мне плевать, знаю ли я еще чего-то. Мне плевать на ком-пеу-тарры, странные каменные пещеры с мигающими огоньками и на пришельцев, спускающихся со звезд. Она — единственное, что имеет значение.

Я возвращаюсь к ней и наблюдаю, как она спит, а мой разум одолевают странные мысли.

Проснувшись несколько часов спустя, она медленно потягивается, улыбаясь мне.

— Эй. Извини, что я так долго проспала. — Она трет глаза своими изящными пальчиками.

— Тебе не за что передо мной извиняться. — Она устала, и для ее хрупкого человеческого тела это было тяжелое путешествие. — Как твоя нога?

Она ерзает и морщиться от боли.

— Затекла и болит.

— Дай я посмотрю.

Я подхожу к ней и становлюсь на колени у ее ног. Поскольку она сидит выше меня, когда я становлюсь перед ней на колени, мы оказываемся на одном уровне. Я смотрю в ее прекрасные глаза, и мое тело наполняется потребностью в ней.

Сейчас самое время мне заявить права на свою пару. Здесь, когда мы с ней наедине и можем изведать резонанс в полной мере. «Очнись, мой кхай, и признай ее!»

Тишина.

Сдерживая вздох, я кладу ее лодыжку себе на колени и осторожно разматываю перевязь. Под слоями шкур и кожаных покрытий ее крошечная лодыжка опухла больше, чем должно бы, а плоть вся в синяках.

— Можешь ею пошевелить?

Она легонько ею шевелит, после чего с шипением втягивает воздух.

— Мне больно.

Я провожу пальцами по ее красивой смуглой коже. У нее маленькие изящные ножки, и мне так хочется провести по ними руками.

— Я отнесу тебя, куда бы тебе ни надо было.

Ее ироничный взгляд успокаивает мое беспокойное сердце, и я поглаживаю ее по ноге.

— Ммм, это так приятно. — Она закрывает глаза от удовольствия. — Я была бы не прочь, если бы ты этим занимался целую вечность.

Она хочет, чтобы я прикоснулся к ней? Большего удовольствия я и представить не могу. Мои руки ласкают ее ногу, поглаживая мышцы и кожу. Я ласкаю ее ступню и массирую икры, стараясь избегать больную лодыжку. Она ерзает на своем сидении и вздыхает, а мой член шевелится в ответ. Звуки ее удовольствия заставляют мое тело реагировать. Не могу с этим ничего поделать — я восприимчив к ее удовольствию. Хочу дать ей еще больше. Я представляю, как беру ее маленькую, мягкую ножку и тру ее о мой член. Не ее раненую ножку, а другую. Я представляю, как она проводит пальчиками ног по моей эрекции, обжигающий взор ее глаз, когда…

— Как думаешь, Джоси добралась до места? — тихо спрашивает она.

Я поднимаю глаза и встречаюсь с ней взглядом, и вижу в них беспокойство. Я подавляю свои похотливые мысли.

— Когда я сегодня выходил, то какое-то время проследил за ней, чтобы быть уверенным, что она точно знает, куда направляется.

Выражение ее лица оживляется, а глаза наполняются слезами.

— Правда?

Я замираю, беспокоясь о реакции моей женщины.

— Я делал это не для того, чтобы заставить тебя плакать. Я просто хотел убедиться, что с ней все будет хорошо. Что она сможет попасть в нужное место самостоятельно. Она шла очень быстро и шла в правильном направлении. Я уверен, что с ней все будет в порядке. — Я снова поглаживаю ее ногу. — Пожалуйста, не плачь.

— Просто я счастлива. — Она смахивает слезы, стекающие из ее глаз. — Ты такой заботливый. Что бы я без вас делала?

— Неважно, потому что такому не бывать.

Ее улыбка становится еще лучезарней. Затем она вдруг вздрагивает, натягивая шкуры к телу потуже.

— Может, нам следует закрыть дверь и все запереть? С каждой минутой становится все холоднее.

Я встаю, осторожно ставя ее ногу на пол.

— Сделаю, как скажешь.

Она начинает вставать.

— Я помогу…

— Нет, — говорю я, положив ей на плечо свою твердую руку. — Ты отдыхай. Я сам все закрою.

— И тогда останемся только мы с тобой, — говорит она нежным голосом. В ее глазах блестят искорки.

И мой член снова становится твердым. В первый раз за очень уж долгое время не будет никого, кроме Ти-фа-ни и меня.

Ждут, не дождутся, когда лягу спать, так как мой разум полон мыслей о том, как я ласкаю ее обнаженное тело, покуда она в шкурах цепляется за меня.

Эта буря может оказаться самым лучшим, что когда-либо случалось со мной.

Часть 15

ДЖОСИ

Черт бы побрал этот гребаный поход, чтобы добраться до пещер племени. У меня будто гора с плеч сваливается, когда в поле зрения появляется знакомая долина. Я уже просто валюсь с ног. У меня пересохло в горле от вдыхания холодного воздуха, наполнявшего легкие, и я вспотела от непрерывного бега трусцой, продолжающейся часами напролет. Бегать трусцой в снегоступах непросто, но усиливающийся ветер и метель напоминают мне, что времени у нас больше нет. Вот мне и приходится себя подстегивать.

К тому времени, как я добираюсь до скал и перед моими глазами предстает зияющий вход в Главную пещеру, у меня уже ноги заплетаются. Там, у основания одного из деревьев, кто-то копается в поисках, очевидно, не-картошки. Увидев меня, этот человек прерывается, а потом бросается вперед, когда я, споткнувшись о собственные ватные ноги, шлепаюсь прямо в снег.

— Эй? — кричит чей-то голос. — Кто там?

Это Клэр. Раньше, до того, как она стала резонировать Эревену и не вернулась сюда, она жила с нами в Южных пещерах. Я уже поднимаю руку помахать ей, но вдруг чувствую я себя так, будто для этого требуется слишком много сил. Я совсем не удивлена, что она не поняла, что это я — я настолько сильно закутана в шкуры, что, наверное, скорее похожа на Чубакку*, чем на Джоси.

*Прим.: Чубакка (англ. Chewbacca), он же Чуи (англ. Chewie, произношение [ˈtʃuːɪ]; род. ок. 200 ДБЯ) — персонаж киносаги «Звездные войны». Чубакка — путешественник из племени вуки, механик на космическом корабле Хана Соло «Сокол тысячелетия», а позже капитан, после смерти Хана. Участвовал в битвах на Кашиике, Эндоре и базе «Старкиллер». Сын Аттичиткука, отец Лумпаваррампа, муж Маллы.

Она подбегает ко мне, и я медленными движениями приподнимаюсь, дабы сесть прямо. Распознав меня, ее глаза в изумлении округляются.

— Джоси? Что ты тут делаешь? — она внимательно вглядываешься в горизонт в поисках других путников. Ветер терзает ее плащ, и она закутывается в него поплотнее. — А где остальные?

— Я одна, — тяжело выдыхаю я. Когда она протягивает руку, чтобы помочь мне встать, я хватаюсь за нее и с усилием тянусь, дабы поднять мое усталое тело на ноги. — На подходе ужасная буря. Нужно всех предупредить.

— Ужасная буря?

Я киваю головой.

— Мы увидели прогноз погоды на экране монитора старого разбившегося космического корабля. Когда буду внутри, объясню подробнее.

* * *

Спустя некоторое время я сижу, укутанная в теплые свежие шкуры, возле центрального костра. Надо мной суетится Джорджи, сует мне в руку чашку горячего травяного чая и приносит мне еще подушек для сидения, как будто моя задница может использовать более одной. Вэктал с несколькими охотниками отправились, чтобы до того, как нас атакует снежная буря, найти всех, кто ушли на охоту и собрать еще запасы для разжигания костра. Клэр с другими человеческими женщинами выкапывают побольше не-картошки, прежде чем они покроются снегом, а Стейси в своей пещере присматривает за малышами. Все заняты делом.

— Поверить не могу, что ты пришла сюда в одиночку! — восклицает Джорджи, забирая у меня недопитую чашку чая и заменяя ее на новую. Ее пухленькая, извивающейся дочка, Тали, у нее в перевязи на животе, закрепленной на ней довольно сложно, раз за разом обернув вокруг ее тела длинную ткань. Она протягивает мне пирог с начинкой из не-картошки и устраивается рядом со мной. — Ну… пройти весь этот дальний путь одной одинешенькой? Безумие какое-то!

— Если честно, то лишь расстояние от корабля Старейшин до сюда. На самом деле это всего лишь полдня. — Я, конечно, пытаюсь казаться скромной. Я выдохлась, но очень собой горжусь. Люди здесь считаются совсем хилыми, учитывая, что мы просто не в состоянии справляться с природными стихиями, и, как правило, мы никуда не ходим без сопровождения. Я в одиночку прошла огромное расстояние, да еще и опережая надвигающейся бурю? Я чувствую себя прямо-таки героем. Я напеваю пару строк из сингла «Борец» Кристины Агилеры, просто потому, что имею право. Тогда мне в голову приходит новая мыслишка, и я начинаю хихикать. — Хэйден точно обделается, когда узнает об этом, разве нет?

— Так вы оба до сих пор не перестали ссориться, да? — сердито глядя на меня, она поправляет обмотку, пока младенец, привязанный к ее талии, взмахивает кулачками. Вот же блин. Она так похожа на родительницу семейства.

— А в лесу есть медвежье дерьмо? Ну разумеется, мы ссоримся. Он жив-здоров, я жива-здорова, следовательно, мы ссоримся.

— Джоси, тебе нужно постараться. — Она смотрит на меня чуть ли не материнским взглядом, что в общем-то странно, если учесть, что мы с ней ровесницы. — Все мы переселяемся обратно в Главные пещеры, и нам нужно жить в мире и согласии со всеми, кто нас окружают. Я не говорю, чтобы вы с ним стали лучшими друзьями. Просто… не раздражай его, ладно?

— Его раздражает все, что я делаю, — говорю я ей, потягивая чай. Где-то в глубине пещер плачет ребенок, и меня, словно разряд молнии, пронзает тоска. Здесь центр малышей, всех новорожденных детей, благодаря цепной реакции резонансов и спариваний, которые происходят с тех пор, как мы приземлились.

Правда, происходит со всеми, кроме меня. Ну, и еще Тиффани, но у меня сложилось впечатление, что она вообще не хочет пару. А я? Пару и семью я хочу больше всего на свете. Больше, чем все чизбургеры и шоколад, оставшиеся на Земле.

— Еще ты его подкалываешь, — говорит Джорджи. Младенец в этот момент срыгивает прямо на ее одежду, и я чувствую легкий укол зависти от этого зрелища. Джорджи кривит лицо, но достает полотенце и вытирает тунику и округлое синее личико ребенка. — Я просто хочу сказать, что…

— Я знаю, знаю, — перебиваю я, не желая больше об этом слышать. Это повторение той же самой аккуратно сформулированной лекции, которую регулярно мне читает Кайра. — Но дело не только во мне. Я могу этому мужчине улыбнуться и сказать «с добрым утром тебя», а он изыщет способ дурно это истолковать. — Есть в нем что-то такое, что заставляет меня… нервничать и тревожится. Такое ощущение, будто моя кожа зудит, и я готова вот-вот сорваться. Меня это прям бесит, и он тоже, и, как правило, это выходит из меня в виде стервозности, направленной на него. — Я постараюсь.

Вранье. Я не выношу Хэйдена. Не пойму, почему всех так заботит, что мы не ладим. Можно подумать, что, чтобы ужиться вместе, мы должны держаться за руки, распевая религиозные псалмы. Нужно лишь научиться сосуществовать, не поубивая друг друга, а за последние полтора года мы отлично над этим поработали.

— Все же я рада, что ты здесь. — Она ослабляет обмотку на талии и снимает Тали со своих колен, кладет ее и быстрыми движениями меняет подгузник с наполнителем из пуха. — Как же здорово снова видеть тебя, а ты была такой храброй, придя сюда, чтобы всех предупредить. Значит, Таушен вернулся обратно в Южные пещеры?

— Ага, и Слава Богу, что он это сделал, потому что было очень тяжело все время бежать. Даже представить не могу, каково бежать целый день, чтобы вернуться в другую пещеру.

Мой маленький скаутский плавающий компас не раз спасал мою задницу. И я оказалась достаточно удачливой, чтобы найти протоптанную тропу, ведущую обратно в пещеры. Это очень помогло, хотя я никогда не признаюсь в этом вслух.

— А Тиффани с Салухом? — она поправляет одежду Тали и снова поднимает ребенка, улыбаясь и потершись носом о крошечный носик младенца, она переводит взгляд на меня. — Говоришь, в старом космическом корабле они были вместе с вами?

— Ага.

— И они остались?

— Тифф повредила лодыжку, а Салух остался, чтобы помочь ей, — я прикусываю губу. — Мне кажется, они встречаются.

Ее глаза округляются.

— Ооо… Но, кажется, с ней заигрывала целая толпа других парней? А что насчет Хассена с Вазой?

Мой чай остыл настолько, что, быстро допив его, я могу осушить остаток и ставлю чашку, прежде чем Джорджи попытается снова ее наполнить. Я протягиваю к ней руки, желая подержать этого извивающийся, счастливого синего неугомонного младенца, который у нее на руках. Как же сильно я хочу ребенка! Но пару я хочу еще сильнее.

Ну почему всем везет обзавестись семьей, кроме меня?

Джорджи передает мне дочку, и я пытаюсь скрыть, как сильно я удивлена, насколько она тяжелая. Она крупный ребенок — дочурка Кайры, Кай, поменьше, но ведь и сама Кайра меньше Джорджи, да и Кай гораздо моложе. Правда, мужчины ша-кхай огромны, поэтому вполне логично, что у них будут крупные дети. Бедная вагина Джорджи. Я беру Тали на руки, и она, потянувшись к моему рту, шлепает своей пухлой детской ладошкой. Какая лапочка.

— Любовная жизнь Тифф в некотором роде довольно сложная. Поначалу был только Хассен, а потом и Таушен. После этого Ваза, а ты ведь знаешь, в чем этот старый дурень нуждается больше всего и отчаянно. Ну а потом к ним присоединился еще и Бек, а происходящее стало ее ужасно пугать и подавлять, так что я ей помогла.

Она сводит брови.

— Ты помогла? Как?

Я подробно комментирую ей состязания, которые я организовала, игры, в которых я заставила их соревноваться. Она смеется над некоторыми деталями, и качает головой на их ответную реакцию.

— Аехако поступил мудро, вовремя вмешавшись. Ситуация могла обернуться в реально взрывоопасную.

— Ммм, — на мой взгляд это звучит как критика, но Джорджи всегда думает, как пара вождя, так что это не является неожиданностью.

Я бибикаю в крошечный носик Тали. Она чертовски хорошенькая с ее синей кожей, покрытой мягким пухом, беспорядком золотисто-коричневых кудряшек на голове и крошечными рожками. Перед возвращением обратно, оплакивая свое горе, я понянчу каждого ребенка в этой пещере.

— Так Харлоу с семьей здесь? Хирургический аппарат на том корабле не работает, и я хотела ее об этом расспросить.

Джорджи кивает головой, указывая в глубь пещеры.

— Мы открыли еще три пещеры, и она сканирует каждую стену, чтобы узнать, нет ли еще больше. Она считает, что камнереза хватит на еще одну-две пещеры, прежде чем он снова вырубится. Запчасти быстро перегорают.

Я очень надеюсь, что она не разобрала на запчасти хирургический аппарат, иначе я сорвусь с катушек. Если я не смогу избавиться от этой внутриматочной спирали — честное слово, я уже пыталась даже вручную, — то я просто свихнусь.

— С тобой все… в порядке? — спрашивает Джорджи, обеспокоенно глядя на меня.

— Ага! Просто хотела кое-что проверить в девчачьей части.

Понимание появляется на ее лице, когда я снова прижимаю Тали к своей груди.

— Все произойдет, Джоси. Просто потерпи.

Но я устала быть терпеливой. Все советуют мне запастись терпением, когда самим в этом нет необходимости. Но я улыбаюсь ей, потому что хандра не приведет ни к чему хорошему.

— Ты ведь не заберешь эту прелестную кроху обратно, пока я не уйду отсюда.

Она взрывается смехом.

— Хочешь несколько часов побыть нянечкой? Я согласна и с огромным удовольствием. Ты даже не представляешь, как сильно мне хочется спокойно поспать.

Вряд ли так же сильно, как мне хочется ребенка.

ТИФФАНИ

Здесь так тихо, когда на этом старом космическом корабле, который ша-кхаи называют Пещерой старейшин, остались лишь мы с Салухом.

По-моему, мы все еще привыкаем к мысли, что вокруг ни души. Каждый раз, когда я украдкой бросаю взгляд на Салуха, он постоянно что-то делает: точит копья, разжигает огонь, проверяет припасы или растапливает снег. Из-за больной лодыжки я практически прикована к этому креслу, и у меня нет ничего для выполнения моей обычной работы. Мои инструменты для свежевания, скребки, костяные вязальные спицы и веретено для прядения пряжи — все это осталось в той пещере. Мне в буквальном смысле совершенно нечем заняться.

Поначалу это здорово. Я дремлю в кресле, устроившись поудобнее, стараясь не беспокоить ногу. Однако спустя какое-то время мне становится скучно. В одной из задних комнат устроено некое подобие ванной комнаты, но я не позволяю Салуху помочь мне дойти до нее. Я задерживаюсь там дольше, чем следовало бы, чтобы, используя немного талой воды, привести себя в порядок, смыв дорожную грязь, и вытереть свое тело. Как только я с этим заканчиваю, я начинаю нервничать и мне совершенно не хочется возвращаться в свое кресло, поэтому, прихрамывая, я отправляюсь к одной из дверей и отдаю команду компьютеру ее открыть, чтобы я могла посмотреть, какая снаружи погода.

Как только скользящая дверь открывается, мне хочется снова ее закрыть. Порыв ветра настолько сильный, что меня чуть не сбивает с ног, а воздух, который врывается внутрь, настолько леденящий, что пронизывает до костей. Вокруг везде снег, а снаружи настолько серо, что вообще ничего не вижу. От увиденного у меня перехватывает дыхание. Джоси прямо посреди всего этого, если не успела вовремя добраться до пещеры. Если ее компас не сработал, то сейчас она наверно блуждает в эту бурю, отчаянно пытаясь найти укрытие…. а в главной пещере никто не знает, что она идет к ним.

Я подавляю панику и отступаю от двери.

— Закрой, пожалуйста.

Дверь начинает медленно закрываться, а я наблюдаю, как образовывается лед там, где в открытую дверь занесенный снежный покров растаял на более теплой поверхности металла. Он, заполнив каждую трещинку, немедленно затвердевает, а меня пробирает озноб.

«Будь в безопасности, Джоси. Будь в безопасности».

— С ней все будет хорошо, — тихо говорит Салух. Он встает рядом со мной, и когда я оглядываюсь на него, он обнимает меня за плечи. — Она сообразительная и отважная. У нее все получится. Наверняка она уже дошла до пещер, и над ней уже хлопочут и суетятся.

Он, скорее всего, прав.

— Но я волнуюсь. — Его руки большие, теплые и успокаивающие. Приятно ощущать его прикосновения, и я прислоняюсь к нему спиной. — Я была бы плохой подругой, если б не волновалась.

— Ты для нее замечательная подруга, — уверяет он меня.

— А то, что я ни капельки не беспокоюсь за Таушена, ужасно? — я корчу гримасу.

Он посмеивается, и при этом низком звуке мою кожу начинает покалывать.

— Это объясняется тем, что он отличный охотник. Он точно будет в порядке, даже если попадет в бурю. Это гораздо опаснее для человека, чем для охотника ша-кхай.

Похоже, на этой планете это оправдание всему. Кивнув головой, я, прихрамывая, отправляюсь обратно к своему креслу. Моя лодыжка отчаянно пульсирует болью, протестуя против того, что я сейчас на ногах. Однако, не успела я пройти и пару шагов, он подхватывает меня на руки и уносит обратно к костру.

Я не возражаю — зачем? И потом, так приятно быть балованной, когда мне самой хочется такого внимания, а мне его не навязывают. Салух очень осторожно усаживает меня в кресло, и я благодарно ему улыбаюсь. Когда он распрямляется во весь рост, его длинные, густые волосы касаются моей руки, а я не могу сдержаться и пропускаю сквозь них пальцы, и они, шелестя, проскальзывают сквозь мою руку. Он такой… сексуальный. Наверное, мне не следует помышлять о том, насколько Салух сексуален, когда он тут обо мне заботится, да? Но я ничего не могу с собой поделать. Я смотрю, как поигрывают мышцами его ягодицы, когда он пересекает комнату, чтобы взять еще один кусок топлива для костра, и смотрю, как он приседает, чтобы отправить его огонь. Он двигается словно танцор — танцор размером с баскетболиста вперемешку с полузащитником. Неужели мужчины его размеров могут быть настолько гибкими и потрясающе красивыми, и мне тут же хочется провести ногтями по его идеальной груди. Вкуснятина! Ням — ням.

Что и говорить, подглядывание за Салухом заставляет меня почувствовать еще один укол вины за то, что мы здесь, в Пещере старейшин и в полной безопасности, с разведем костром, едой и крышей над головой. Мы укрыты от снегов и бури, а Джоси с Таушеном где-то там, в стихии. На секунду задумавшись, я оглядываюсь на Салуха, и мне на ум приходит новая мысль.

— Вообще-то, странно, что Таушен не стал ввязываться в драку.

Он оглядывается и смотрит на меня, а его глаза в свете костра блестят.

— В драку? Чего ради?

Я отказываюсь позволить его замешательству ранить мое самолюбие.

— Ну, что он не возражал, когда ты сказал ему, что остаешься со мной. Странно, что он ни словом не обмолвился, учитывая, насколько он был взволнован этим походом.

И он был единственным, кто был взволнован. Ну, может быть, еще и Джоси, до тех пор, пока мы не пришли сюда и не оказалось, что хирургический аппарат сломан. Бедняжка Джоси.

Салух пожимает своими широкими плечами.

— Он ничего не сказал, потому что понял, что проиграл.

Я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду под «он понял, что проиграл»?

— Я сказал ему, что ты моя пара.

У меня от изумления отвисает челюсть.

— Ты что?

Взгляд, который он сосредотачивает на мне, чрезвычайно серьезен, чрезвычайно искренен.

— Ты моя, Ти-фа-ни. Ты моя женщина и моя пара. Я знаю, что это произойдет.

Я смотрю на него, а потом, так как никакие разумные слова в голову мне не приходят, я в замешательстве бормочу что-то бессвязное. В итоге, все еще пребывая в шоке, мне чудом удается выдать:

— Н-н-но мы же не резонируем! Мы не можем быть парой!

— Мы еще не резонируем, — заявляет он. — Потерпи. Это всего лишь вопрос времени. Наши кхаи должны просто догнать наши сердца.

Он абсолютно серьезен. У него нет никаких сомнений, что я принадлежу ему. Для него не имеет значения, что симбионт, изображающий из себя сваху, еще не разбушевался. На его взгляд я принадлежу ему точно также, как если бы наши груди мурлыкали в унисон.

У меня сжимается сердце. Я не совсем понимаю, сжимается ли оно от любви к нему и его убежденности, или печали из-за того, что мы не резонируем и он может ошибаться. Я не хочу любить его только для того, чтобы потом его потерять.

— О, Салух, — тихо говорю я. — Тебе следовало мне об этом сказать.

Его губы изгибает та его сексуальная полуулыбка.

— Я всегда это знал, моя пара. Я просто-напросто дожидался, когда ты это поймешь.

И тут меня осеняет, что одна из вещей, которая мне так нравится в Салухе, это его абсолютная убежденность. Он и правда не сомневается в том, что я его пара. В то, что если мы достаточно сильно захотим, все остальное само по себе встанет на свои места.

Хотелось бы мне иметь такую же убежденность.

Но я улыбаюсь и протягиваю ему руку. Он принимает ее и прижимает мои пальцы к своим губам. Я его так сильно люблю, но и боюсь этого. Я всего боюсь.

— Все хорошо. — Он придвигается ко мне поближе и гладит по щеке. — Я вижу беспокойство в твоих глазах.

Мотнув головой, я соскальзываю с кресла, перебираясь в его объятия.

— Тогда заставь меня думать о чем-нибудь другом, кроме беспокойства.

Изгиб его губ растягивается в заводную, игривую улыбку. Он разглядывает меня, а потом наклоняется так, что его нос мог бы коснуться моего.

— Задумала меня отвлечь, Ти-фа-ни?

Определенно. Но не только ради того, чтобы отвлечь его, но и ради себя. Я хочу на время забыть обо всем, кроме него. Хочу, чтобы мир на время исчез. Хочу, чтобы на какое-то время всё, кроме нас, перестало существовать.

Я скольжу рукой вниз по его груди, потом еще ниже, и принимаюсь ласкать выпуклость на его леггинсах.

— Сдается мне, что ты уже вполне готов отвлечься.

— Я всего лишь мужчина, — бормочет он, затем легонько прикусывает мою нижнюю губу. — Если моя женщина хочет поиграть, кто я такой, чтобы ей отказывать?

Его женщина. Это обозначение вызывает тревогу. Я на самом деле хочу быть его, но я… боюсь. Я лучезарно ему улыбаюсь, чтобы скрыть свое беспокойство, и тру его член через его леггинсы. Он уже тверд как камень, и у меня аж слюнки текут при мысли о новом раунде дразнящего удовольствия. Салух такой замечательный; я хочу сделать с ним больше, чем просто дразнить поцелуями и ласками. И я знаю, что именно я могу сделать, чтобы взорвать его мозг.

Я целую его крепко, прижимаясь своими губами к его, наши языки переплетаются. Затем я легонько толкаю его в плечо, указывая, чтобы он откинулся на спину. Он так и делает, его глаза загораются любопытством, когда я перебираюсь поверх него. Я собираюсь соблазнить этого огромного красивого мужчину и сосать его член до тех пор, пока он не завопит.

От одной этой мысли меня охватывает возбуждение, и я сажусь на него верхом, расставив ноги, бедрами опираясь на его бедра. В этом положении я чувствую себя такой маленькой по сравнению с ним. Все его тело гораздо крупнее моего, но я все равно чувствую себя в безопасности. Салух никогда не причинит мне зла, никогда не выйдет из себя. Он никогда не возьмет меня против моей воли и не попытается наказать меня, принуждая меня делать такое, чего я не хочу. Вот поэтому-то, я и хочу сделать это для него. Я хочу облизать его с ног до головы и провести своим ртом по гребням его члена. Хочу поиграть с его шпорой. Хочу видеть выражение его лица, когда взорву его мозг, делая ему минет. Хочу подарить ему это, потому что он подарил мне столь многое. Он полюбил меня и никогда во мне не сомневался, ни разу.

Эта мысль покоряет. Я скольжу вперед, чтобы снова поцеловать его в губы. Я хочу, чтобы он почувствовал всю силу любви, привязанности и нежности, что я к нему чувствую в своем сердце. Хочу, чтобы он понял, что он для меня значит, даже если мы никогда не будем резонировать. Хочу, чтобы он почувствовал себя хоть на наполовину таким же любимым, как чувствую себя я, когда он рядом.

Я провожу рукой по его груди. Его жилет расстегнут, и я отталкиваю материю в сторону, обнажая бархотно-мягкую кожу и мышцы.

— Боже, какой же ты красивый. Мне повезло.

— Это мне повезло, — голос у него хриплый, и я чувствую, как его эрекция под моей задницей, по всей видимости, становится еще больше. Меня это еще сильнее возбуждает.

Я опускаюсь вниз, сползая к его ногам. Усевшись на его коленях, я тянусь вперед и начинаю развязывать шнурки его леггинсов, на которых держится пояс.

— Что ты делаешь?

Я смотрю на него, пылко улыбаясь.

— То, в чем мы, девушки, весьма неплохо преуспеваем.

Затем я распахиваю его леггинсы и стягиваю их вниз, обнажая его член. Он поднимается вверх, гордый и великолепный, и я не в силах перед ним устоять. Я наклоняюсь и беру его в руку, затем провожу языком вдоль его основания.

Его дыхание вырывается с громким шипением.

— Ты… будешь использовать на мне свой рот?

— Везде, — мурлычу я. — Я собираюсь приложиться своими губами повсюду. — Чтобы подтвердить свои слова, я начинаю прокладывать путь нежными поцелуями с открытым ртом вдоль гребней его члена. — А потом, когда я закончу пробовать тебя, я возьму тебя глубоко в рот и буду сосать до тех пор, пока ты не кончишь.

Все его тело пробирает дрожь, и я вижу бусинки семени на головке его члена. Я тут же направляю туда рот и слизываю эти соленые капли. После следуют и другие, и в течение нескольких минут я кончиком языка просто облизываю и исследую макушку его члена. Его кожа там мягкая, а не замшевая, как остальное его тело. Вниз по длине его члена она добавляется гребнями и текстурой, и я провожу по ним пальцами, а в ответ сжимается моя киска.

— Позволь мне на этот раз овладеть тобой, — приподнявшись, Салух тянется ко мне и гладит мои волосы, тогда как я снова провожу устами по его члену, касаясь губами его разгоряченную плоть. — Позволь мне погрузиться в тебя и утвердить своей парой.

— Помолчи, — велю я тихо. Моя рука скользит к его шпоре, и я дразняще ее поглаживаю, а он, испустив стон, падает обратно на пол и закрывает глаза.

Я веду себя справедливо? Ну, вероятно, нет. Я делаю ему минет, потому что хочу его, но… не думаю, что было бы правильным лишать его девственности. Как только мы затеяла эту игру, он сказал, что хочет сохранить ее для своей пары. Своей парой он считает меня…. но что, если он ошибается? Я не хочу лишать его самого главного удовольствия с женщиной, которая станет его навсегда. Так что я беру головку его члена в рот и принимаюсь упорно сосать.

Он испускает глубокий гортанный «ааах!», и снова, приподнявшись он рукой тянется к моим волосам, запутываясь в моих кудряшках. Поощренная, я погружаю его глубже, протирая его длину языком в то время, как втягиваю его в свой рот. Я не могу принять его всего, поэтому я крепко сжимаю рукой его длину и накачиваю ее, используя свой рот. Его бедра приподнимаются в соответствии с моими движениями, и его вкус переполняет мои вкусовые рецепторы.

— Моя пара, — рычит он. — Ты так сладко меня дразнишь.

— Мммм, — мычу я, поскольку знаю, что он почувствует это вдоль всего своего члена.

Его рука сжимает мои волосы, и он начинает направлять мой рот, двигая своими бедрами в такт моей головы. Сейчас он трахает меня в рот, и это изумительно непристойно и одновременно прекрасно. Я держу палец на кончике его шпоры, дабы он ею не лупил меня по носу, но правда в том, что у него настолько большой член, что мне пришлось бы принять его намного глубже, чтобы подвергнуться подобному риску.

Не то чтобы я жалуюсь на его размер.

Я отступаю и опять облизываю головку его члена, а рукой, потянувшись к его мешочку, дразню эту чувствительную плоть. Яйца у него огромные, и я нахожу немного странным, что там он совсем лысый, тогда как во всем остальном у него замша, однако мне это даже нравится. Нет неряшливых лобковых волос, которые могли бы помешать этому девчачьему занятию. Я облизываю его член по всей длине и, сжав его рукой, провожу губами и языком по его мешочку. Он снова стонет, и я чувствую, как его тело подо мной дрожит. Я обожаю ласкать его.

Однако мне не терпится заставить его кончить, и я возвращаюсь к его члену, снова беру его головку в рот и начинаю рукой его накачивать, намного быстрее, чем раньше. Я не забыла, как он трудился над головкой своего члена легким взмахом запястья, и поэтому я пробую воспроизвести это своим ртом, слегка потягивая губами всякий раз, когда отступаю.

Он шипит, и рукой нежно меня отталкивает.

— Ти-фа-ни, я… я уже близко…

— Знаю, — говорю я ему. — Хочу, чтобы ты кончил мне в рот.

Он издает еще один мукой пронизанный стон, после чего тянет мою голову обратно к своему члену. Я заливаюсь смехом над его энтузиазмом, и этот смех обрывается, как только снова принимаю его в рот и возобновляю свои ласки. Сосу, накачиваю, потягиваю. Его бедра двигаются быстрее, и я чувствую, как его тело подо мной напрягается.

И вдруг мне в рот разливается горячая влага. Я поднимаю на него глаза и вижу, что он наблюдает за мной, поэтому я приоткрываю губы и позволяю его семени стекать по моим губам и подбородку, потому что это самое бесстыдно сексуальное, что приходит мне в голову. И он начинает кончать еще сильнее, прошипев мое имя сквозь стиснутые зубы и покрывая мои губы нескончаемым потоком своего семени.

Мгновение спустя, упав обратно на пол, он тяжело вздыхает, а я тыльной стороной ладони вытираю подбородок.

— Я погиб, моя пара. Ты меня словно узлом завязала. — Его ладонь ласкает мою щеку, в то время как я использую край туники, чтобы очиститься.

— Я рада, что тебе понравилось, — говорю я, улыбаясь. Поцеловав его в ладонь, я прижимаю его руку к своему лицу.

То, что мы не спарены по-настоящему, не означает, что мы не можем наслаждаться друг другом.

Часть 16

ТИФФАНИ

Оранжевая рука, покрытая галько-подобной кожей, скользит по железным прутьям моей клетки. Отсюда спасения нет. Причем нам, находящимся тут, настолько тесно, что едва можем пошевелиться, а ко мне прижата смрадная плоть другой девушки, тело которой холодное от прошибающего холодным потом смертельного ужаса. Инопланетный охранник разглядывает нас своими странно полуприкрытыми веками глазами и вдруг поднимает руку. Он, тыча пальцем, нацеливается, и мне следует передвинуться, потому что, если он укажет на меня, значит, выбор пал на меня.

Я пытаюсь куда-нибудь спрятаться, но повсюду руки и ноги, а его палец направляется все ближе и ближе к тому месту, где нахожусь я. Но я не могу позволить ему остановиться на мне. Не на мне. Только не на мне.

Я на животе ползу по полу, не заботясь о нечистотах, прилипающих к моей одежде. Позади одной из девушек есть пустое пространство, и я пробираюсь туда. Меня не волнует, что я проталкиваю кого-то впереди себя, мне просто… мне нельзя быть выбранной.

Только не я.

— Ее, — произносит это существо, и тут же раздаются вопли и охи ужаса. Девушку, сидящую прямо передо мной, девушку, за которой я спряталась, хватают и утаскивают прочь. Поднявшись с пола, я усаживаюсь и, пребывая в глубоком шоке, вижу знакомое округлое личико, искаженное животным ужасом.

Это Джоси.

Я променяла свою безопасность на ее.

— Постойте! — кричу я. — Только не ее! Я не хотела проталкивать ее перед собой!

Никто ко мне не прислушивается. Джоси брыкается и кричит, но ее все ровно забирают. Я пытаюсь встать, но ноги у меня словно цементом залиты.

— Постойте! — снова кричу я.

Чья-то рука касается моей руки, напугав меня. Я открываю глаза, но около себя я вижу вовсе не лицо Салуха. В своих мыслях я все еще в той клетке, с Джоси.

Но сейчас я могу двигаться. Я могу двигаться, а насущная потребность спастись просто невыносима. Куда бы я не посмотрела, везде вижу металл и космический корабль, и тут все точно такое же, как тогда, когда меня заперли в том трюме, когда инопланетяне меня похитили. С меня хватит!

Я должна отсюда выбраться.

Я молнией выскакиваю из теплой постели из шкур, в которой мы с Салухом спим, и мчусь к закрытой двери старого космического корабля.

— Открыть дверь! — кричу я. Мне нужно отсюда выбраться. Мне нужно на солнце.

Раздается звук, похожий на потрескивание льда, после чего медленно открывается дверь, показав…

Сплошную белизну.

Снаружи нет ничего, кроме белого снега, заваленного поверх белого снега. Неба не видно. Мы полностью погребены.

— Ти-фа-ни? — Салух подходит ко мне сзади и мягко касается моей руки. — Что с тобой?

Я плечом стряхиваю его руку и принимаюсь ногтями разгребать снег. Он сырой и холодный, и падает большими глыбами, отчего меня пробирает озноб. В отчаянном стремлении увидеть солнечный свет я продолжаю продираться на поверхность, прорывая тоннель, чтобы увидеть небо над собой. Чтобы знать, что я нахожусь на планете, а не в космосе.

— Ти-фа-ни?

— Мне нужно немедленно отсюда выбраться!

— Почему? Зачем тебе это? — он оттаскивает меня от двери, а у меня такое чувство, будто пальцы у меня превратились в кубики льда, мокрыми от слякоти, и он держит их в своей большой теплой ладони. — Ты навредишь себе, если продолжишь…

— Я должна спасти Джоси, — заявляю я ему, и у меня на глазах выступают горячие слезы. Мой кошмар не идет у меня из головы. Этот сон обличил во мне трусиху, потому что я пожертвовала безопасностью Джоси, чтобы сама могла остаться здесь, с Салухом, и поиграть в семейную идиллию. А теперь один Бог знает, сколько футов снега покрывает землю, а она может быть где-то там, превратившись в человека-сосульку.

— Джо-сии наверняка уже дошла до Главных пещер и пьет теплый чай, сидя у костра. — Он массирует мою ладонь, а затем идет вперед, останавливаясь перед снежным беспорядком, который я учинила. — От чего такая паника из-за Джо-сии?

Я прикусываю губу, пытаясь изо всех сил подавить рыдания, угрожающие вырваться на свободу.

— Она променяла свою безопасность на мою! Ей грозит опасность!

Он наклоняется и обхватывает ладонями мое лицо, глядя мне прямо в глаза.

— Ти-фа-ни, жизнь вообще не безопасна. Жизнь таит в себе немало опасностей. Есть и сладкие моменты, есть и ужасные моменты. Неизвестность — это то, что делает жизнь по-настоящему стоящей…

Я дрожу, мое тело застыло, будто захваченное в плен его интенсивным взглядом.

— Я боюсь. — Боже, я боюсь столь многого.

— Испытывать страх — это нормально. — Его большие пальцы вытирают мои слезы. — Но ты не можешь позволять ему управлять тобой, Ти-фа-ни. Нужно принять, что в жизни всегда будут происходить неприятные вещи, но их значительно перевешивают хорошие. Если бы не происходило ничего плохого, мы бы в полной мере не понимали всю исключительность тех чудес, что может предложить жизнь. Страх будет, но ты ни в коем случае не должна позволять ему взять над собой верх. — Глядя на меня сверху вниз, он улыбается мне, такой замечательный и такой понимающий. — Джо-сии смелая. Она знала, что идти опасно, и ей было страшно, однако она не позволила своему страху себя контролировать. Таков был ее выбор.

Я медленно делаю глубокие вдох и выдох, наслаждаясь его запахом и прикосновениями.

Он ведь прав.

Я так устала от того, что мной управляют мои страхи, от постоянных волнений и опасений сказать что-нибудь не то и кого-нибудь огорчить. Я цепляюсь за его руки, и слезы скатываются по моим щекам. Думаю, в состоянии постоянной паники я живу с тех пор, как мы прибыли сюда, на ледяную планету. Потому-то я так стремилась занять себя работой — потому что, если я буду плодотворной и много работать, никто не станет меня упрекать. Никто не обратит внимания на то, что я доставляю всем неприятности, и на то, что я не хочу выбирать мужчину, если я не сижу сложа руки. Никто не поймет, насколько мне страшно и что внутри я разбита вдребезги.

Он абсолютно прав — Джоси смелая. Она не позволяет прошлому властвовать над собой и уничтожать ее в настоящем. Она сама определяет свою судьбу и с нетерпением ждет и радуется каждому новому дню. Даже если с ней и не все в порядке, то это оттого, что она предпочла сделать что-то со своей жизнью. А я? Я та, кто, цепляясь за прошлое, съеживается от страха.

Как же я устала быть такой. Я больше не могу так жить, иначе потеряю все.

Я смотрю в глаза Салуха. На протяжении всех этих моих битв с собственными мозгами он был таким понимающим. Я не выбрала его, когда следовало заговорить и положить конец тем играм, а он все равно любит меня. Я отталкивала его, а когда он предложил заняться сексом, я предоставила ему альтернативный вариант, потому что мне хотелось, чтобы он сохранил себя для кого-то другого, даже несмотря на то, что он утверждает, что его пара я.

Думаю, пришло время мне перестать его отталкивать. Пришло время и мне начинать жить.

Мне нужно решиться, как это сделала Джоси. Мне нечего просто сидеть и дожидаться, когда жизнь сама вернется ко мне и все за меня решит. Мне нужно ухватиться за то счастье, которое я могу обрести.

— Ты прав, — тихо говорю я. — Мне нужно перестать бояться. Я этого добьюсь, обещаю.

Кивнув мне головой, он выпрямляет свое крупное тело. Он притягивает меня к себе в тепло своих рук, и я с легкостью отдаюсь его объятиям. Он всегда был рядом со мной, поддерживая в трудную минуту, и я, закрыв глаза, щекой прикладываюсь к его груди, наслаждаясь осязанием его большого тела, прижимавшегося к моему.

Кошмары мне будут сниться всегда. Наверное, полностью они не забудутся никогда, ведь мое прошлое никуда не денется. Но это не значит, что я должна позволять им управлять моей жизнью. Это не значит, что я должна позволять одному ужасному событию разрушить шансы на всякую нежность и любовь, которые могу для себя обрести. Я должна довериться.

Более того, я должна рискнуть.

— Я люблю тебя, Салух, — говорю я ему. Я смотрю в его горящие глаза. — Ты моя пара. Что бы ни случилось, ты мой.

— Разумеется, я твой.

Он совершенно не понимает то, что я пытаюсь сказать. То, что я приняла решение, на самом деле приняла. Что я наконец-то делаю важный шаг вперед. Но это не страшно. С тем же успехом я могу ему это продемонстрировать.

— С этой минуты, — говорю я ему, — я буду жить своей жизнью. А если кому-то это не понравится, пусть выкусят.

— Выкусят… что? — он хмурится, явно озадаченный моими словами. — Что бы им выкусывать и зачем?

— Ну разве ты не милашка? — я улыбаюсь ему. — Это такое человеческое выражение, которое не подлежит толкованию словами. Просто отдайся в руки судьбы.

Он склоняет голову, очаровательно растерянный.

— В руки судьбы?

— Ладно, забудь. — Я беру его за руку и увожу от двери и наводнения, вызванного таянием снега. — Давай вернемся в постель, хорошо?

— Еще не устала? — выражение его лица резко меняется на озабоченное.

— Не-а.

— Не проголодалась? Я могу тебя покормить…

Он впадает в режим защитника. Не мужчина, а золото. Я продолжаю тянуть его к шкурам, стараясь не сильно налегать своим весом на больную лодыжку. Мне не хочется ни есть, ни пить, ни еще что-нибудь, кроме как, будучи преисполненной горячим желанием, швырнуть его в шкуры и востребовать его как принадлежавшего мне. Взять на себя ответственность за собственную жизнь. Любить его и ни о чем не сожалеть.

И теперь, когда я приняла это решение, я чувствую огромное облегчение, словно последний кусочек пазла встал на свое место. Чувствую я себя спокойной и умиротворенной. Мне кажется это правильным. Чувствую, что держать его за руку, это правильно. И когда его тело накроет мое, это тоже будет казаться правильным, я в этом уверена.

— Ты правда уверена, что хочешь спать после того, как тебе приснился тот страшный сон? — Он, похоже, настроен скептически. — Если хочешь, я не буду спать и составлю тебе компанию…

— Никто ни слова не говорил о том, чтобы лечь спать, — говорю я ему и делаю смелый шаг в шкуры. После этого я разворачиваюсь и, глядя на него пылким взглядом, начинаю снимать с себя одежду.

Его глаза светятся пониманием.

— Возвращаемся в шкуры, но не для того, чтобы спать.

— Бинго! — я развязываю застежку на шнурках на горловине. На мне несколько слоев теплой одежды, и сексуальными их не назовешь, но это не имеет значения. Рядом с ним я чувствую себя сексуальной, независимо от того, во что я одета.

— Даже спрашивать не стану, что это слово означает, — бормочет он и, когда мои шнурки развязаны, помогает стянуть мне через голову тяжелую внешнюю тунику. Под ней на мне надета еще вторая, и она удаляется столь же быстро, оставив меня в леггинсах и перевязи, которую я использую в качестве бюстгальтера.

— Оно означает, что тебе вот-вот улыбнется удача, — объясняю я ему.

Он фыркает.

— Мне уже повезло. Разве я не здесь, с тобой?

Он всегда находит подходящие слова, чтобы польстить девушке.

— Ну тогда раздевайся, чтоб и я могла насладиться твоим прекрасным телом.

Салуха не нужно долго уговаривать. В считанные секунды он удаляет с себя жилет и ножи, которые он носит, привязанными к его телу, после чего начинает снимать штаны. Я приостанавливаюсь, чтобы им полюбоваться, — ибо как мне им не любоваться? Передо мной ведь раздевается самый красивый мужчина на этой планете.

У меня во рту пересыхает, когда он спускает леггинсы до щиколоток и выпрямляется во весь рост. Его член уже встал и, похоже, удлиняется, пока я пожираю его глазами. Проклятие.

— Я очень везучая женщина.

— Ты ж вроде сказала, что удача улыбнется мне? — он играючи стягивает штаны полностью и отбрасывает их в сторону. — У меня такая красивая и умная пара, к тому же она жаждет порезвиться в шкурах. Безусловно, именно я тот, кому сегодня везет буквально во всем.

Я хихикаю, потому что он исказил известное изречение*, и так чертовски мило. У меня аж голова кружится от счастья. Неужели это все, что нужно, чтобы чувствовать себя целостной? Всего лишь признать, что я не должна позволять прошлому управлять моей жизнью?

Жаль, что я не сделала этого раньше.

*Прим.: имеется в виду изречение «One Who Has All The Luck», в переводе «Тот, кому во всем везет».

Нет, опровергаю я сама себя. Я очень рада, что все произошло так, как произошло. Иначе меня бы сейчас здесь не было, с Салухом наедине, собираясь вот-вот заняться потрясающим сексом. Единственное, что меня беспокоит, это Джоси, но по словам Салуха, — таков был ее выбор. Она сама захотела пойти. Она заверила меня, что в ее силах пройти путь до конца, и ей не терпелось испытать себя. Больше я не собираюсь строить об этом домыслы, ибо просто больше не намерена об этом думать.

Наоборот, самое время раздеться. Я развязываю пояс своих штанов, однако снять их… задача чуточку посложнее. Из-за травмированной лодыжки равновесие у меня полное дерьмо и, пытаясь снять одежду, я, пошатнувшись, падаю лицом вниз, но Салух ловит меня, прежде чем я ударяюсь об пол.

— Осторожнее, — говорит он мне. — Не хочу, чтобы моя пара, раздеваясь, поранилась, когда у меня две руки. Можно, я тебя раздену? Мне было бы очень приятно помочь.

Как тут удержаться от искушения? Я сажусь, расположившись у него на коленях, а он осторожно стягивает с моих конечностей мою спутанную одежду. Он проводит крупной ладонью по моим только что обнаженным ногам, и я чувствую, что от его прикосновений у меня мурашки пробегают по коже. Несмотря на то, что кхай греет меня, его тело все равно намного теплее моего. Такое чувство, будто… уютно устраиваешься под теплым одеялом, а учитывая, что мы приземлились на планете вечной зимы? Это вызывает сильную зависимость. Я не могу перестать водить руками по этой бархатистой коже, а в ответ он прикасается ко мне везде, где только может.

Затем он принимается подергивать перевязь на моей груди.

— Сними это.

Я развязываю узел спереди и позволяю кожаной материи соскользнуть на пол, и вот я сижу у него на коленях совершенно голая. Он наклоняется ко мне и начинает ласкать мою шею, облизывая и целуя мою кожу.

— Моя прекрасная пара, — шепчет он. — Прекрасная во всех смыслах.

В его объятиях я чувствую себя прекрасно. Я чувствую себя целостной и окруженной заботой. Все это время он был так добр ко мне, бесконечно терпеливо относился к моим заморочкам и страхам. Нет ни одной женщины, которой бы так повезло заполучить кого-то вроде него.

— Я люблю тебя, — снова шепчу я. — Я искренне тебе благодарна за то, что ты никогда во мне не сомневался.

Отстранившись, он удивленно смотрит на меня.

— Сомневался? Ты принадлежишь мне. В чем тут сомневаться-то? Я уверен в этом вот здесь, — он приставляет палец к своей голове, — Даже если эта часть меня этого еще не осознает. — Он постукивает себя по груди. — Это произойдет, когда придет время.

Я киваю головой. Даже если и нет, мне все равно. Теперь он мой, и это все, чего я хочу. Я могу быть счастлива, до конца своих дней оставаясь в его объятиях, прямо как сейчас. Я разворачиваюсь до тех пор, пока мы не сидим лицом друг к другу, и прижимаюсь к нему грудью. Мои соски трутся о его грудную клетку, и я испускаю стон, когда он, положив руку мне на спину, притягивает меня к себе и пленит мои губы своими. Сейчас это не тот любовник, который испрашивает разрешение перед тем, как прикоснуться ко мне, — это мужчина, который хочет целовать, облизывать и ласкать и которого не волнует, угодны ли его ласки.

Я в восторге. И я в восторге от того, что это он. С Салухом все, что ни делается, все хорошо. Все приемлемо, потому что ему я доверяю. Даже если он схватит меня, я знаю, что со мной все ровно все будет в порядке, потому что он никогда не причинит мне вреда. Поэтому я целую его в ответ с не меньшей страстью. Наши уста соединяются, и его язык переплетается с моим. Я тихонько вздыхаю от удовольствия, которое получаю, пробуя его на вкус, — он дикий и мужественный, и в то же время, на мой взгляд, та еще вкусняшка. От взмахов его бугристого языка меня так и распирает от наслаждения, а заодно и наводит на весьма пикантную мысль. Он весь в этих бугорках — словно кто-то вырвал страницу из моего дневника шаловливых фантазий или что-то типа того. В то время как мы целуемся, я трусь сосками о его грудь, ощущая острую потребность наброситься на него.

Его руки плавно двигаются по моему телу, а затем, скользнув вниз, обхватывают мою попку. Он стонет мне в рот, когда его пальцы скользят к расщелине между моих ягодиц.

— Никогда не привыкну, что у тебя нет хвоста.

— Что? Не нравится? — спрашиваю я, зарываясь пальцами в его густые, роскошные волосы. Они слегка жестковатые, но гладкие, густые и красивые. Невольно побуждают меня задумываться о том, как выглядели бы наши дети — с его длинными прядями с завитками моих кудряшек? Это была бы самая впечатляющая шевелюра на свете.

— Я нахожу это… очаровательным. — Его пальцы ласкают мою задницу, как будто он все еще пытается понять, куда этот хвост мог бы деться. Это разжигает во мне возбуждение, и я покачиваюсь навстречу его ласкам.

— Во мне много чего очаровательного, — поддразниваю я его. Щелкнув языком по его нижней губе, я ловлю ее зубами. И мне очень нравится его сексуальный, едва слышимый стон, который он испускает в ответ на это.

— Ну тогда я обязательно должен все это исследовать, — шепчет он, и его руки снова начинают скользить по моей спине, — едва касаясь пальцами. — Я отыщу все твои мягкие местечки и обласкаю их. Сначала буду исследовать все твое тело пальцами, а потом языком.

От его слов вновь меня накрывает волной удовольствия. Проклятие. Ну, это походит на офигенное обещание.

— Давай, рули.

Он ерзает, подозрительно оглядываясь вокруг.

— Я что?

Меня пробирает смех. Я нагружаю его всем этим сленгом землян, тогда как сама я, безусловно, очень возбуждена. Я хватаю его за рога и притягиваю его лицо обратно к себе для очередного обжигающего поцелуя.

Он падает на спину, но его губы по-прежнему прижаты к моим, и тогда мы оказываемся на полу, а я сижу верхом на нем, при этом мы продолжаем целоваться. Его руки движутся к моим грудям, и он, обхватив их, начинает дразнить и перекатывать пальцами соски. Я задыхаюсь и принимаюсь тереться бедрами о его живот.

— Сядь прямо, — велит он мне. — Я хотел бы увидеть всю тебя.

Я так и делаю, трясь своей киской о его живот. Я чувствую, как его член касается моей задницы, и это заставляет меня покачивать бедрами легкими круговыми движениями, дабы я могла тереться о него. Его руки немедленно возвращаются к моим грудям, и он принимается щипать мои соски, дразня их, а я кладу руки ему на грудь и продолжаю тереться о него. У него на животе, там, где следует быть «счастливой дорожке», имеются бугорки и под моей чувствительной киской они ощущаются… странно восхитительно.

— Ты очень-очень красивая, — выдыхает он, и под его жарким взглядом я чувствую себя богиней. Я богиня этого мужчины, и больше мне ничего не нужно.

Я трусь и раскачиваюсь, сдвигаясь чуть дальше по его брюшному прессу, а его член упирается в мою задницу.

— Тебе нравится, когда твоя пара объезжает тебя?

В его глазах загорается огонек, и он тянет меня обратно вниз к себе.

— Я хочу попробовать тебя на вкус.

— Тогда пробуй. — Я наклоняюсь для поцелуя.

Он снова трется носом о мой нос.

— Нет, я хочу попробовать тебя так, как ты сделала это со мной прошлой ночью.

О! Он хочет ублажить меня орально. Я испускаю стон, лишь подумав, что он своими чудесными губами ласкает меня.

— Если ты этого хочешь.

— Хочу этого больше всего на свете.

Я провожу ногтями по его груди.

— Мне лечь на спину? Или мне сесть тебе на лицо?

Издав глубокий стон, Салух прижимается лицом к моей шее, рогом касаясь моей щеки.

— Ты… ты бы сделала это?

— Если хочешь. Некоторым мужчинам это не нравится, поскольку…

Он накрывает ладонью мне рот, заставив меня замолчать.

— Больше никого с прежних времен не существует. Все другое не важно.

Я не могу перестать улыбаться.

— Тогда да, я бы это сделала.

Он снова целует меня, по всей шее, а затем и лицо, его руки запускаются в мои волосы. Я прям ослеплена его ласками — для девственника он чертовски хорош в прелюдии и в отвлечении меня, дабы я обо всем забыла. Я только и могу, что бесконечно целоваться и обниматься. Но при этом я жажду большего.

Но еще я немного нервничаю, тогда как он с голодным выражением лица ложится обратно на спину. У меня уже был секс — как добровольный, так и насильственный. В постели я многим занималась, но, честно говоря, никогда не делала того, что предлагала. Я сяду на лицо девственника. И это первый раз, когда Салух будет удовлетворять девушку орально. А что, если это уже слишком? А что, если ему не понравится, и тогда я испоганю желание наслаждаться оральным навсегда? Прикусив губу, я задумываюсь. Возможно, нам стоит начать помедленнее, добираться до более развратных вещей как-то потихонечку…

— Моя пара, ты слишком много думаешь, — шепчет он, протягивая руку, чтобы поласкать одну из моих грудей, покуда я сижу верхом на его животе, сама не своя от всех этих переживаний.

— Ну… если тебе это не понравится, мы попробуем что-нибудь другое, хорошо?

— Не понравится? — он смотрит на меня, как на сумасшедшую. Но когда он видит беспокойство на моем лице, он кивает головой. — Если мне будет неприятно, я дам знать.

— Спасибо. — Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, после чего, наклонившись вперед, приподнимаю бедра. Этим движением мои груди чуть ли не прижимаются к его лицу, но я вообще-то, не совсем уверена, как… ну, как мне залезать на него. — И как нам это устроить?

— Хватайся за мои рога.

Я так и делаю.

— Побыстрее, моя пара, — шепчет он хриплым голосом, и это единственное предупреждение, которое я получаю, прежде чем его руки тянутся к моим бедрам, и он поднимет меня прямо на свое лицо.

У меня перехватывает дыхание, потому что он сильнее любого из человеческих парней, которых я когда-либо встречала, и — вот это да! — у меня нет ни секунды, чтоб оправится от этого, как моя киска оказывается прямо над его чертовым ртом. Я цепляюсь за его рога. Мои колени опускаются на пол, и я опираюсь на них, держась за его рога, что немного напоминает мне скачку верхом на лошади, правда, седло… — это его рот.

Салух испускает стон, и я напрягаюсь.

— В таком положении твой запах ошеломляюще сильный, — хрипло говорит он.

— Это… это же хорошо? — Проклятье, надеюсь, что так.

— Больше… чем можно высказать словами. — А потом он, прижавшись к моим складочкам, начинает ласкать языком мою чувствительную плоть.

Господи Иисусе, это что-то невероятное. Я вся дрожу, поскольку прям чувствую, как каждый бугорок его языка двигается по моей киске. С каждой минутой я все более намокаю, и мне все равно, насколько я открыта и уязвима, находясь в таком положении, потому что хочу, чтобы это повторилось снова.

Мне нужно это, как воздух.

Мое желание сбылось. Он раздвигает мои складочки своими ищущими губами, после чего его язык тянется вниз по моей киске, от самого входа до клитора.

— Как вкусно, — выдыхает он, и мне приходится цепляться за его рога покрепче, когда он начинает медленно лизать меня вверх и вниз, снова и снова. Из моего горла вырывается тихий всхлип, потому что это самая восхитительная пытка. Его руки ласкают мою попку в то время, как он лижет меня, исследуя мои складочки своим языком. А мне казалось, что его язык так хорош у меня во рту? Это все цветочки по сравнению с тем, каково это — чувствовать его на моей киске.

— Пожалуй, теперь мне будет необходимо упиваться твоим сладким влагалищем каждый день, моя пара, — говорит он мне между лизаниями. — Буду тебя каждое утро будить своим лицом между твоих бедер, и языком глубоко внутри тебя.

Вздрагивая над ним, я кричу, потому что он чередует эту свою идею, проводя языком по моему входу, а затем погружая его кончик внутрь меня.

— Как я рад, — бормочет он. — Все остальные охотники обзавидуются звукам, которые издает моя пара, когда я доставляю ей удовольствие. Они будут задаваться вопросом, почему я веду себя настолько тихо, а знаешь, почему это будет так?

О, Боженьки, Боженьки.

— П-почему?

Мои руки аж вцепились в его рога, и я изо всех сил стараюсь не дергать бедрами и хоть как-то пошевелиться, потому что хочу, чтобы он своим ртом и дальше творил эту свою магию.

— Потому что мой рот будет полон тобой. Я просуну внутрь твоего влагалища язык и буду тебя трахать, а мои руки будут заняты твоими бедрами и твоей сладкой попкой. И я не собираюсь останавливаться до тех пор, пока не вкушу каждую каплю твоих сладких сливок.

После этого он опять погружает свой язык глубоко в меня, и я стону, а мое тело содрогается. Ощущения просто невероятные. Я так близка к тому, чтобы кончить, чтобы тереться своей киской о его уста, но мне нужно нечто большее.

— Мой клитор, — выдаю я тяжело задыхаясь. — Пожалуйста.

— Ты такая мокрая, — говорит он, и я ощущаю эти слова своими складочками. Я крепко сжимаю его рога, пока он, проникнув в мои складочки, находит мой клитор, ну а потом начинает дразнить его своим языком. — Обожаю твой вкус.

Я обожаю его рот, так что это делает нас обоих очень счастливыми. Мои пальцы крепко сжимаются вокруг его рогов — и вообще, они идеально подходят, чтобы я могла за них держаться — а мои бедра легонько двигаются, пока он сосет мой клитор.

— О, прямо там, — выдыхаю я. Это то, что нужно.

Он проделывает это снова, и из моего горла вырывается еще один всхлип. Он продолжает сосать мой клитор, а его пальцы впиваются в мою задницу, покуда он прижимает меня к себе. А я, не в силах ничего с собой поделать, двигаюсь вместе с ним, пока не начинаю тереться о его язык, заставляя его бугорки с силой скользить по моей плоти. Я так близка к тому, чтобы кончить…

И тогда это произошло, и у меня перед глазами взрываются звезды. Я кричу, чувствуя, как в ответ сжимается моя киска, чувствуя, как он упивается вновь нахлынувшей влагой, покрывающей мои складочки, а он что-то бормочет, но я слишком ошеломлена и одурманена вожделением, чтобы понять, что именно. Рухнув вперед, я, совершенно обессилевшая, скатываюсь с него на пол.

Господи, смилуйся надо мной, но это было потрясающе.

Мгновение спустя он уже рядом и, пододвинувшись ко мне поближе, прижимает меня к себе. Я испускаю стон, когда его большое теплое тело двигается возле моего, потому что, несмотря на то, что я только что кончила, все вызывает во мне крайне сентиментальные чувства. Кровь в моих венах несется с бешеной скоростью, а пульс зашкаливает, и сама я сейчас нахожусь в зависшем состоянии, когда чувствую себя расслабленной и довольной, но хочу большего. Судя по всему, от этого мужчины я всегда-всегда жажду большего.

Его уста приникают к моему плечу, и он начинает нежно его целовать. Он покрывает поцелуями каждый дюйм кожи, до которого только может дотянуться, от шеи к груди, после чего принимается целовать мой живот. В его объятиях я чувствую себя обласканной, любимой и чрезвычайно красивой.

Я нежно тяну его к себе, волоча его тело на себя. Когда он накрывает меня, раздвинув ноги под ним, я обхватываю его ногой вокруг бедра. Он подминает меня под себя, до тех пор, пока наши бедра не прижимаются друг к другу, а его член не упирается в мою киску. Его вес поверх меня огромен, но он поддерживает себя одной мускулистой рукой, а я наслаждаюсь ощущением его тела на себе. Это заставляет меня чувствовать себя крошечной и хрупкой, и что я полностью в его власти.

Он наклоняется, чтобы поцеловать меня, своими губами легонько касаясь моих.

— Если хочешь сейчас остановиться, это еще возможно.

Я улыбаюсь ему, глядя на него снизу-вверх.

— Этого точно не произойдет. Я объявляю тебя своей парой. Хочу чувствовать тебя внутри себя.

В ответ на это Салух целует меня напористым поцелуем, своими зубами слегка царапая мою нижнюю губу. Он поднимает голову и на мгновение закрывает глаза, словно собираясь с духом, после чего смотрит на меня.

— Я могу сейчас… овладеть тобой?

Прикусив губу, я киваю ему головой. Я хочу этого. Я хочу его. Я прикасаюсь к его щеке, преисполненная любви к этому мужчине, такому нежному, но с собственническими наклонностями. Он просто создан для меня. Когда он, протянув руку между нами, пристраивает свой член ко входу в мое тело, я раздвигаю ноги пошире. Кровь стремительно несется по моим венам, и меня переполняет дикое желание, чего я не ожидала. У меня такое ощущение…. словно вот-вот должно произойти что-то очень значимое. Словно я сейчас снова собираюсь кончить.

Но это какая-то глупость, потому что он еще даже не проник в меня. Я просто в предвкушении, что мы наконец-то будем вместе, прихожу я к решению. Проведя рукой по его великолепным, густым волосам, я скольжу руками по его мускулам, просто радуясь тому, что могу прикасаться к нему и дразнить его крупное, прекрасное тело.

Я чувствую, как он прижимает ко мне головку своего члена, после чего слегка подталкивает. Как только он это делает, мое сердце начинает колотиться сильнее. И еще интенсивнее, даже тогда, когда я задыхаюсь от ощущения, что он входит в меня. Он продвигается медленно, но это не умаляет тот факт, что он оснащен не как человек, и все в нем огромное. В то время, как он дюйм за дюймом погружается в меня, я ощущаю, что я практически полностью растянута, мое тело напряжено, а кровь прямо-таки несется по моим венам, и чувствую я себя так, будто вот-вот взорвусь.

Затем его глаза встречаются с моими, и вдруг я осознаю, что… я не единственная, чье сердце колотится. Я его слышу. Оно стучит так громко и так быстро, что…

Оно не стучит. Оно мурлычет. Я тоже мурлычу.

Мы резонируем.

Ахнув, я кладу руку ему на грудь, поверх его сердца.

— Салух!

— Я это чувствую, — рычит он сквозь стиснутые зубы. — Я знал. Я всегда знал, что ты моя, Ти-фа-ни.

Счастливое рыдание вырывается из моего горла, и я обнимаю его за шею.

— Ты знал! Ты знал, а должна была прислушаться к тебе. Ох, я так сильно люблю тебя.

Его губы касаются моих.

— Это ничего не меняет. До резонанса ты была моей, и ты все еще моя.

— Твоя, — плачу я, и слезы текут по моим щекам. — Я вся твоя. — Я выгибаю спину. — Возьми то, что принадлежит тебе.

В ответ на это тело моей пары поверх меня напрягается.

— Что? Что с тобой?

Прижавшись лбом к моему, он закрывает глаза.

— Дай мне минутку. Этот резонанс…

Я все понимаю. Резонанс — несмотря на то, что он такой потрясающий и всецело желанный — мешает ему сохранять над собой контроль. Как-никак, он девственник, и это его первый раз. А учитывая, что резонанс обостряет происходящее? Неудивительно, что ему приходиться бороться за контроль. Я провожу рукой по его боку, гладя его, потому что, похоже, не могу удержаться. Я наверняка умру, если сейчас перестану прикасаться к нему. Это подождет.

Прямо здесь, прямо сейчас я чувствую завершенность. Моя пара похоронена глубоко внутри меня, моя грудь резонирует ему, а мир полон чудес и возможностей.

Салух неглубоко вонзается в меня, затем снова замирает.

— Я… не представляю, — начинает он, и тут же испускает стон. — Ты… но…

— Ты молодец, — шепчу я, поглаживая его по щеке, лбу и волосам. Боже, я просто хочу продолжать прикасаться к нему, везде, где только могу дотянуться. — Мы можем сделать это и по-быстрому. Для большего у нас еще вся вечность впереди.

Даже когда я просто произношу эти слова, они поражают меня своей дивностью. У нас еще вся вечность впереди. Теперь мы абсолютно, однозначно принадлежим друг другу. Наши кхаи создали из нас пару, и нет ни единого шанса, что другой мужчина когда-либо сможет встать между нами. Мне хочется смеяться от чистой радости этого открытия.

— Ти-фа-ни, я не хочу тебя напугать, — бормочет Салух. — Но… если я пошевелюсь, боюсь, я не смогу двигаться медленно.

Его лоб покрыт потом, на лице видно напряжение. Вены на его шее вздулись, как будто ему приходиться прилагать всевозможные усилия, чтобы, трахая меня, не стать по животному диким.

Но… я не возражаю против того, чтоб он стал по животному диким.

— Салух? — шепчу я. — Наклонишься ко мне?

Он так и делает.

Намотав на кулак его волосы, я прикусываю его челюсть, а затем провожу языком по этой отметке.

Он тихо гортанно рычит, и этот звук едва не теряется на фоне устойчивого грохота нашего резонанса. Мгновение спустя он скалит зубы в рыке, а в его глазах загорается диким огнем.

И он врезается в меня быстрым, жестоким толчком.

Я задыхаюсь. Миллион ощущений проносятся сквозь меня — бугорки его члена, трущиеся о мои внутренние стенки, толчки его шпоры по моему клитору, восприятие его проникновения — все это невообразимо потрясающе. Я все еще знаю, что я в безопасности, и для меня несколько шокирующе — и волнующе — видеть, как мой сдержанный Салух теряет самообладание. Положив руки ему на бедра, я впиваюсь ногтями.

— Да, именно так, детка. Отпусти контроль, ради меня.

Снова зарычав, он начинает стремительный, резкий ритм толчков. Он движется настолько резво, что я не успеваю приподнимать бедра достаточно быстро, чтобы соответствовать его движениям. Его шпора, когда он толкается в меня, непрерывно дразнит мой клитор, и он врезается в меня настолько жестко, что шкуры под нами сбиваются в кучу. Не то чтобы для меня это имело хоть какое-то значения — от того, как он на мне двигается, я чувствую себя невероятно. Мой рот разинут от непрерывных стонов, и я не в силах сформировать связную мысль. Мое тело насыщенно слишком уж сильным чувственным удовольствием, и проходит всего несколько мгновений, прежде чем я испускаю вопль, и моя киска сжимается вокруг его члена, а мое тело бьется в конвульсиях от оргазма.

— Моя, — цедит он сквозь зубы. — Моя женщина. Моя пара. — Его толчки становятся грубее, сильнее, и я стону, когда меня охватывает еще один оргазм. — Моя.

И тогда я чувствую это — горячий всплеск жидкости внутри меня, и я понимаю, что он кончает. Его тело надо мной содрогается в то время, когда он продолжает врезаться в меня. Пока он кончает, я цепляюсь за него, поскольку в моем теле все еще бешено бушует мой собственный оргазм. Когда он обрушивается на меня, я испускаю стон облегчения. Если бы он продолжал в меня врезаться, у меня нет никаких сомнений, что я бы продолжала кончать снова, снова и снова.

Вспотевшая, замше-подобная синяя кожа прилипает к моей, а его длинные волосы дико разбросаны у меня на лице. Правда, это меня заботит меньше всего. Закрыв глаза, я растворяюсь в ощущениях, как его грудь мурлычет напротив моей. Это кажется таким… интимным. Даже в большей степени, чем секс. Словно наши кхаи признаются друг другу в любви.

Салух поднимает голову и вглядывается в меня сверху вниз, затем начинает целовать мое лицо короткими, обжигающими поцелуями.

— Я так рад, — шепчет он.

— Рад? — спрашиваю я, глядя в его красивое лицо. — По поводу чего?

— Рад, что мой кхай наконец-то прислушался к моим мольбам. — Он насмешливо усмехается. — Я уже много лун умолял его объявить тебя моей парой. До сих пор он молчал.

Я застенчиво улыбаюсь ему. Неужели он любит меня уже столько времени?

— Похоже, я сначала должна была примириться с теми ужасными вещами.

В тот самый момент, когда я это говорю, я понимаю, что совершенно права. У меня нет внутриматочной спирали, как у Джоси, и я не принимала таблетки, как Меган, которая стала резонировать своей паре через несколько месяцев после того, как мы здесь приземлились. У меня не было никаких физических причин, препятствующих мне тут же с кем-то спариться.

Все это было только душевно. Возможно, мой кхай это знал, и знал, что мне нужно время, чтобы примириться с жизнью здесь. Что я должна примириться, что мужчина прикасается ко мне, прежде чем я смогу жить дальше.

Возможно, он знал, что я нуждаюсь именно в Салухе.

«Кхай, ты умница, — говорю я ему. — Лучше всех!»

Часть 17

ТИФФАНИ

Следующие четыре дня мы практически не покидаем наши шкуры. Мы едим, пьем, пригоршнями снега смываем с наших тел пот, после чего возвращаемся обратно в постель и ведем себя, как подростки. На самом деле, очень похотливые подростки.

Я это обожаю. Я обожаю каждое мгновение, проведенное с Салухом. В постели он ненасытен, к тому же еще и авантюрный. Для него нет ничего слишком извращенного или ненормального, и мы пробуем все позы, которые только мне удается вспомнить, и одну-две, которые придумывает он. А еще? Мужчина обожает полакомиться киской. Я неоднократно просыпалась, обнаруживая его между моих ног, преисполненного решимости начать день, доведя меня до оргазма.

Да разве можно на такое жаловаться?

Резонанс — основная причина, почему мы такие ненасытные: мурлыканье между нами идет просто безостановочно, и я подозреваю, что мы будем сексуально возбужденными, как дураки, пока он не зачнет в моей утробе младенца. Я уже сейчас вижу в сексе некоторые отличия — как только я слышу его мурлыканье, я промокаю. Без разницы, что мы только что занимались сексом, от него у меня мгновенно намокают трусики. Ну, если б у меня были бы трусики. Что же до Салуха? Он больше не «стреляет холостыми». Теперь, когда он кончает, его семя извергается молочным и густым, а не скорее жидким, как раньше. Могу лишь догадываться, что там полным-полно сперматозоидов, которые так и стараются изо всех сил, дабы забить мне гол. Я не против. Я уже размечталась о детишках с рожками Салуха и с моими дикими, кудрявыми волосами. Черт, это был бы самый красивый малыш на свете.

Даже после того, как первоначальное безумие резонанса проходит и мы больше не испытываем острой потребности вытрахать друг у друга мозги, нам не до исследований. Мне не очень-то интересует то, что содержится на этом корабле; для меня все это печальный, сломанный мусор. Я не такая, как Харлоу, которая постоянно изводит себя мыслями об изобретениях. Я скорее девушка-ремесленница. И для меня очевидно, что Салух не доверяет ничему из вещей этого старого космического корабля, поэтому мы придерживаемся исключительно нашего костра.

Где-то через неделю заканчиваются запасы топлива для костра, также, как и еда. Оставшись без источника обогрева, пару дней мы греемся, прижимаясь друг к другу под нашими одеялами, затем Салух заявляет, что самое время выйти в снега и немного поохотиться. Я предлагаю пойти с ним, однако он отказывает. Моей лодыжке сейчас гораздо лучше, она уже не такая опухшая, но он настаивает, чтобы я еще какое-то время на нее не наступала. Так что я, закутавшись в одеяла, провожу день в полном одиночестве у остывшего кострища, то недовольно дуясь, то немного дремля. Этот день без моей пары, когда он не рядышком со мной, кажется таким длинным и чертовски одиноким.

Как только Салух возвращается с замороженной тушей двисти и сумкой, полной топливом для костра, я бросаюсь его лапать и осыпать поцелуями до тех пор, пока он, напрочь забыв про еду и костер, тащит меня в постель, дабы заняться со мной любовью. После того, как мы поели и развели костер, мы лежим голыми в шкурах в объятиях друг друга. Мои пальцы переплетены с его бόльшими, а он продолжает целовать мое плечо, без сомнения готовый к следующему раунду секса.

Однако он удивляет меня своими словами.

— Ты скучаешь по дому? По дому, где ты жила до того, как оказалась здесь?

Я оглядываюсь и смотрю на него.

— А почему ты спрашиваешь?

Он снова целует меня в плечо, после чего легонько облизывает мою кожу.

— Потому что я представляю, что ты живешь в таком месте как это. — Он жестом руки обводит старый корабль. — И это заставляет меня задуматься, сможешь ли ты когда-нибудь быть по-настоящему счастлива, живя в пещере.

Улыбнувшись. я тяну его руку к своей груди, чтобы он мог поиграть с моим соском.

— Мой дом был совсем не таким.

— Нет?

— Не-а. Я выросла на ферме. У нас были куры и коровы, и даже был маленький огород. Было очень много работы.

— У тебя была пара? Семья?

— У меня была тетя. Старшая сестра моей матери, — объясняю я, потому что понимаю, что на их языке нет слова «тетя». — Оба моих родителя были военнослужащими и погибли за границей. Мой отец умер в транспортной катастрофе, а мама — в обстреле дружественных войск. — Я всегда считала, что я самый неудачливый ребенок на свете, потеряв обоих родителей в одной и той же войне. — Моя тетя была старше моей матери примерно на пятнадцать лет, но мне больше некуда было деваться, поэтому она забрала меня к себе. Она заявила, что, если я хочу оправдать свое содержание, то мне придется его отрабатывать, что я и делала. Каждое утро просыпаясь, я кормила кур и собирала яйца, а после этого шла в хлев и, распаковывая сено из тюков, кормила скот, доила коров, затем выпускала их на пастбище, а потом отправлялась в школу. Вернувшись домой, занималась уборкой дома и отправлялась спать. Окончив школу, я немного походила на курсы косметологов, но мне пришлось их бросить, потому что они были дорогими. — Моя тетя не давала мне денег, чтобы помочь их оплатить, и в перерывах между работой на ферме и этими курсами у меня даже не было времени, чтобы устроиться на постоянную работу. — Иногда бывало… очень тяжело.

— И именно поэтому ты так много работаешь? Потому что чувствуешь себя обязанной?

Моргая глазами, я пялюсь на пламя костра, удивившись его словам.

— Я никогда об этом не задумывалась, но, наверное, ты прав. Мои родители меня любили, а вот тетя не знала, что со мной делать. Она ясно дала понять, что если я хочу остаться в ее доме, то должна это заслужить.

Я никогда не чувствовала, что тетя меня любит, более того, у меня было такое чувство, будто я что-то вроде раздражающего обязательства и, наверное, даже скорее ботрачкой, от которой она не могла избавиться. К этому следует добавить тот факт, что до кхая я болела диабетом, так что чувствовала я себя ее неиссякаемой проблемой. Я никогда не чувствовала себя членом семьи. И это восприятие отношений я перенесла на ледяную планету, где я занималась дублением кожи и выращиванием сельскохозяйственных культур, а также старалась придумать всяческие способы показать, что честно отрабатываю свое содержание. Отчасти это произошло из-за того, что я просто не могла сидеть сложа руки, а отчасти из-за чувства отсутствия безопасности.

Мда.

Он покусывает мое плечо, а затем целует мою шею.

— А что дальше? Теперь ты растолстеешь и станешь ленивой, а твоя пара будет тебя кормить?

Я заливаюсь смехом.

— Сильно в этом сомневаюсь. Скорее всего, я все ровно буду много работать, а когда ты будешь возвращаться домой, то буду в шкурах усердно трудиться над тобой.

Он безрадостно шлепает меня по заднице.

— Свое ты уже отработала, моя пара.

Пещеру старейшин заполняет мой смех.

САЛУХ

Я тру маленькой палочкой зубы, очищая их, и наблюдаю, как моя пара, уютно устроившись, сидит у костра и шьет. На улице дневное время суток, и уже два дня не шел снег, а это значит, что мне следует выйти отсюда, собрать еще топлива для костра и поохотиться. Однако мне как-то странно не хочется уходить. Когда я смотрю на мою пару, моя грудь удовлетворенно урчит, — это мой кхай напевает счастливую песню.

Моя пара. Она настолько красива, что у меня перехватывает дыхание, так же, как от осознания, что она моя. Я наблюдаю, как Ти-фа-ни, наклонившись поближе к огню, проталкивает костяное шило сквозь шкуры, затем длинными, изящными пальчиками протягивает тонкую веревочку. В свете костра ее смуглая кожа переливается оранжевым светом, а блестящие волосы окружены необычайным ореолом. Она замечает, что я смотрю на нее, и на ее губах появляется легкая улыбка.

— Что с тобой?

Я мотаю головой.

— Просто восхищаюсь своей красивой парой и ее трудолюбивыми пальчиками.

Ее улыбка становится еще шире.

— Твоей паре не пришлось бы быть такой трудолюбивой, если бы ночью ты был бы поаккуратнее со шкурами.

Я усмехаюсь, вспомнив прошлую ночь. В своем стремлении приложиться губами к своей паре, я мог разорвать шкуры,… дважды.

— Твой мужчина изголодался по своей женщине.

— На самом деле мой мужчина не просто изголодался, он ненасытен, — поддразнивает она.

Ее слова колкие, однако ее взгляд, которым она меня окидывает, подсказывает мне, что она тоже подумывает о сексе. Ее груди поднимаются и опускается все быстрее и быстрее, и я слышу гул ее кхая, когда она начинает возбуждаться. Ах, быть резонанс-парой — самое прекрасное удовольствие, которое мне когда-либо посчастливилось познать.

Я бросаю палку для чистки зубов в огонь. На охоту я отправлюсь попозже. А сейчас тут сидит одна очень соблазнительная женщина, которая так и молит, чтобы лизнули ее влагалище…

— Ау-у-у-у! — где-то снаружи окликает звонкий женский голосок. — Здесь есть кто-нибудь?

Ти-фа-ни резко вскидывает голову.

— Божемой! Джо-сии!

Она вскакивает на ноги.

Все мысли об утехах в постели тут же забыты, и я следую за моей парой, когда она мчится к входу в Пещеру старейшин. Несколько дней назад я прорыл в снегу туннель наружу, и он пока еще не засыпан снегом. Слышатся звуки скрипящего под ногами снега, и моя пара, хлопая в ладоши, радостно подпрыгивает, покуда из входа появляются в шкурах укутанные фигуры, своими снегоступами занося внутрь много снега.

— Джо-сии! — Ти-фа-ни вскидывает руки вверх, обнимая первую фигуру, сжимая ее в долгих, счастливых объятиях. — Ты цела! Как же я рада! — Затем она поворачивается к следующей, и ее счастливый визг становится еще громче. — Лииз! И Хар-лоу! Вы все здесь! Где ваши малют-ки?

Та, которую зовут Лииз, сорвав капюшон, отряхивает ярко-желтые волосы.

— Остались в пещере. Стейси играется в ясли, пока у нас девчачья гулянка. Или выходной. Или что-то в этом роде. — Оглянувшись на меня, она ухмыляется. — Прости, что прервали ваш медо-вий-месйац.

Моя Ти-фа-ни бросает на меня взгляд, и щечки у нее залиты ярко-красным румянцем.

— Ой, да ладно.

Любопытно. Я держусь в стороне, позволяя этим женщинам наверстать упущенное с моей парой. Все они, сбрасывая шкуры, возбужденно болтают, а Ти-фа-ни берет их в руки и подносит к огню, чтоб они просохли. Она больше не хромает — прошло уже две недели, и ее хрупкая лодыжка зажила. Сейчас она сияет от счастья, снова и снова тянется к руке Джо-сии, и ее облегчение при виде подруги очевидно. Все женщины подходят к костру, обсуждая хирур-гиический ап-арат и что Хар-лоу хочет снова на него взглянуть, что комплект Лииз начинает ползать, что Джо-сии последние две недели находилась в главной пещере, что открыты новые пещеры и какие они чудесные и просторные, и что Ти-фа-ни должна их увидеть!

После двух недель относительного спокойствия и тишины мне кажется странным снова слышать так много болтающих голосов. Я чувствую укол сожаления, что мое время пребывания здесь с Ти-фа-ни наедине подошло к концу, однако мы вернемся обратно в пещеру и вместе разожжем свой собственный костер. Эта мысль более чем привлекательна, и я целую свою пару в лоб, когда прохожу мимо костра, чтобы добыть еще топлива.

Наступает тишина.

— Ну… это что-то новенькое, — скромно замечает Лииз. — Кое-кто позажигал на сеновале.

В этих словах я не вижу никакого смысла, но, судя по хихиканью Ти-фа-ни, она — да. Мой кхай тут же начинает мурлыкать, и я слышу, как присоединяется и ее. Женщины одновременно испускают ахи.

— Не может быть! — визжит Джо-сии. — Серьезно?

— Серьезно, — отвечает Ти-фа-ни, лучезарно ей улыбаясь. — Мы с Салухом резонируем.

Она протягивает мне руку, и я кладу свою ладонь в ее. Лицо моей пары излучает столько красоты и удовлетворения, что я начинаю резонировать еще громче, и песня в моей груди — это песня абсолютного счастья.

Лииз с Хар-лоу обе выкрикивают пожелания счастья, похлопывая мою пару по плечу и тянув ее вперед, чтобы обнять.

Джо-сии прикусывает губу, а улыбка на ее лице немного тускнеет.

— Я за тебя очень счастлива, просто мне немного грустно. Теперь я осталась совсем одна.

Лицо Ти-фа-ни становится печальным, и она протягивает другую руку своей подруге.

— Дай этому время. Вот увидишь, все произойдет.

— Поживем — увидим. — Выражение ее лица выглядит так, словно она Ти-фа-ни не верит.

— Если ап-арат… — начинает Ти-фа-ни. Затем она прерывается.

Все женщины переводят взгляды на меня.

Я не идиот. Я могу определить, когда мужчина явно лишний. Снова поцеловав мою любимую пару в лоб, я показываю на костер.

— Оставайся здесь. Я выслежу чего-нибудь, чем всех вас накормить.

* * *

Я охочусь несколько часов, чтобы дать женщинам время поговорить с глазу на глаз. Пока хожу, я собираю упавшие ветки и навозные куски, пополняя ими сумку для топлива, которую несу на плече. Снег густой и покрыт коркой, ноги при каждом шаге погружаются в него до голеней, тем не менее дичи много. Я провожу большую часть дня, проверяя ловушки, и отношу свежие добычи в тайник, которым я пользовался, чтобы кормить свою пару. Я добавляю туда новые дичи для следующего охотника, после чего забираю домой для моей пары жирного серпоклюва.

Когда я возвращаюсь, женщин в главной комнате нет. Я нахожу их всех в одной из задних комнат, а Хар-лоу наполовину забралась внутрь какой-то стены и дергает за что-то, что похоже на множество разноцветных сухожилий. Рядом стоит Джо-сии, сложив ладошки и с выражением лица, полным надежды, тогда как моя пара тихо разговаривает с Лииз. Увидев меня, личико Ти-фа-ни озаряется радостью и, как только наши глаза встречаются, мой кхай тут же начинает мурлыкать.

— Черт возьми, какая прелесть, — заявляет Лииз. — Я бы предложила вам обоим снять комнату, но у вас тут уже целый космический корабль.

— Вы не проголодались? — спрашиваю я, тревожно поглядывая на Хар-лоу в то время, как она вытаскивает внутренности из той стены. Я даже не знал, что внутри стены что-то есть.

— Давайте поедим, — заявляет Ти-фа-ни. — Вы тоже, Харлоу. Джоси.

— Я не хочу есть, но спасибо, — отвечает Джо-сии.

Хар-лоу кладет вниз внутренности той стены и стирает со своих рук черные пятна.

— Дело это не быстрое, Джоси. Не знаю сколько дней, но потребуется время, чтобы найти перегоревшие детали, а затем выяснить, есть ли еще где-нибудь на корабле аналогичные. Могут пройти недели. Когда он заработает, ты наверняка уже успеешь вернуться в главную пещеру. В таком случае я могу отправить за тобой гонца.

Джо-сии медленно кивает головой, и женщины выходят из комнаты и направляются к костру, чтобы поесть. Совершенно очевидно, что, независимо от того, что Хар-лоу ей сказала, это не тот ответ, который ей хотелось услышать. Бедная Джо-сии. Она выглядит несчастной. Я заново развожу костер, пока женщины друг с другом разговаривают, освежевывая мою добычу, после чего кладут половину мяса жариться, как это нравится людям, а половину оставляют сырым. Пока готовится еда, Ти-фа-ни устраивается рядом со мной, а я кладу руку ей на ногу, довольный этим простым актом — наслаждаться возможностью прикоснуться к ней. Мне никогда это не надоест.

Когда все достаточно наелись, Лииз оглядывается на нас.

— Итак, что у вас по плану?

— По плану? — я перевожу взгляд на Ти-фа-ни.

Положив свою ладонь поверх моей, она сжимает ее.

— Думаю, я готова вернуться в Южные пещеры, как только будет безопасно путешествовать. Моя нога уже вылечилась.

— Я пойду с тобой, — говорит Джо-сии. — Будет лучше, если заберем свои вещи.

Лииз кивает головой.

— Незачем больше разделять пещеры. С открытием новой системы пещер места достаточно для всех, даже молодоженов.

Один из ее глаз закрывается в слишком преувеличенном движении.

Хар-лоу, находящейся рядом с ней, испускает стон. Лииз повторяет это еще раз.

— Что-то случилось с твоим глазом? — спрашиваю я Лииз.

Все четыре женщины взрываются хохотом. Ти-фа-ни просто похлопывает меня по колену, бормоча что-то насчет того, что я милый.

Я не понимаю, что я упустил, но прикосновение моей пары напоминает мне о том, что действительно важно.

— Если Ти-фа-ни не хочет еще возвращаться, мы останемся здесь.

— Все в порядке, — говорит она мне спокойным голосом. Ее пальцы гладят мои. — Непохоже, чтобы остальные по-прежнему могут меня преследовать как свою пару. Меня тщательнейшим образом утвердили.

И ее лицо покрывается румянцем, тогда как другие женщины хихикают.

* * *

Утром мы с женщинами расходимся разными путями. И Хар-лоу, и Лииз очень хотят вернуться к своим комплектам и парам, и быстро уходят. Джо-сии решает вернуться в Южные пещеры вместе с нами.

— Мне нужно забрать свои вещи, раз мы все переселяемся, — говорит она. Улыбка вернулась в ее глаза, а выражение ее лица снова стало радостным.

Снег покрывает землю толстым покровом, и Джо-сии с Ти-фа-ни вознегодовали, увидев изменившейся вид местности. Из-за снегоступов на ногах они идут по тропе медленно, а я забочусь, чтобы у них было достаточно времени, чтобы безопасно пересечь склон. Я и не думаю их торопить, как это делал Таушен. Мы ночуем в одной из охотничьих пещер, и я развожу костер, чтобы Ти-фа-ни с Джо-сии, пока спят, оставались в тепле. Я охраняю вход, в полной боевой готовности. Моя пара — самое дорогое для меня на свете, и я ни на минуту не ослаблю свою бдительность, если это подразумевает, что она может пострадать.

Утром мы прибираемся в этой маленькой пещере, после чего продолжаем путь домой. Обе женщины в приподнятом настроении, Ти-фа-ни улыбается, вместо того, чтобы как обычно выглядеть печально, а Джо-сии на протяжении всего пути то болтает, то поет. Я проявляю бдительность, но не могу удержаться от желания постоянно смотреть на мою пару. Я могу часами глядеть на ее красивые черты лица, и мне это никогда не наскучит. Воистину, я счастливейший из ша-кхаев, заполучив самую очаровательную, умнейшую пару. Помимо этого моего благословения, скоро у нас будет комплект. Мое сердце ликует.

— Гляньте-ка туда! — кричит Ти-фа-ни, когда мы приближаемся к Южным пещерам. — Мои растения проросли! — стуча снегоступами, она направляется к хрупким розовым стебелькам, торчащим из снега. — У меня получилось!

Она своими пушистыми рукавицами закапывается в снег, а Джо-сии подходит к ней сбоку.

— Растения заправляются тем же самым топливом, что и костер? — спрашиваю я, вспомнив ее работу: бросать навозную лепешку в каждую ямку, вырытую для семян.

— Пожалуй, он подпитывает сами семена. Просто я вспомнила историю о коренных американцах и первом Дне благодарения, когда индейцы закладывали рыбу вместе с семенами, обеспечивая, чтобы они росли, поэтому я подумала, что навоз может сделать то же самое. — Она хлопает в ладоши в варежках, глядя на меня лучезарно улыбаясь. — Это так здорово! Это означает, что мы можем выращивать свою собственную еду и запасти на следующий жестокий сезон много не-картошки.

Моя пара, она очень умная. Я улыбаюсь, с гордостью глядя на нее.

— Ты столь же мудрая, сколь и красивая.

— Боже, меня сейчас стошнит. Вы двое, найдите себе комнату, — говорит Джо-сии и топает вперед.

Захихикав, Ти-фа-ни поднимается на ноги и улыбается мне.

— Серьезно, это потрясающе. Меня это так подстегивает.

Я совсем не понимаю, что означает «подстегивает», но для меня совершенно очевидно, что она довольна собственной сообразительностью. И я тоже.

— Какая досада, что нам придется их оставить тут, раз мы все возвращаемся обратно в главные пещеры племени.

— Я могу посадить их и там. Я сохранила семена. Мне бы хотелось посадить там целый снежный сад, если смогу такое потянуть.

— Я выкопаю все нужные тебе ямы, — говорю я ей.

— Я на это рассчитываю.

Мы прибываем в Южные пещеры через несколько мгновений после Джо-сии, и становится ясно, что там большой праздник. Человеческие женщины меня обнимают, а Аехако дружески хлопает меня по плечу.

— Позже мы еще поговорим о твоем неповиновении моим приказам, — шепчет он.

— Не сделай я этого, женщины были бы в опасности, а охотники были бы застигнуты врасплох бурей.

Он усмехается.

— Именно поэтому мы обсудим это позже, вместо того, чтобы я отпинал твой хвост, не сходя с этого места.

И в этот момент я понимаю, что все в порядке. Он улыбается, а не гневается, и все в этой пещере живы и невредимы. Все охотники здесь. Таушен находится у костра, вместе с остальными, а у Хэйдена странное выражение лица, покуда он с дальнего конца пещеры впивается взглядом в Джо-сии. Я не могу понять, оно выражает облегчение или гнев.

Ко мне подбегает моя сестренка Фарли, чтобы меня обнять, и у ее ног скачит крохотная двисти. Она обнимает меня за шею, и я, смеясь, обнимаю ее.

— Нас не было всего пару недель, а он уже следует за тобой по пятам?

— Так и есть! Он считает меня своей мамой, — заявляет Фарли, радостно смеясь, после чего неуверенно поглядывает на Ти-фа-ни.

— Не волнуйся, — улыбается Ти-фа-ни. — Ты заботилась о нем больше, чем я, и он должен принадлежать тебе.

Фарли испускает «ах».

— Ой, так странно слышать, как ты разговариваешь на нашем языке! Странно и чудесно!

— Это еще не все, — гордо заявляю я сестре и подхожу к Ти-фа-ни. Пока я иду, наши кхаи начинают мурлыкать в унисон, и этот звук заполняет пещеру. Глаза окружающих округляются, сначала от удивления, а потом от восторга.

Взорвавшись смехом, Аехако шлепает меня по спине, которые оборачиваются в объятия.

— Неудивительно, что ты так отчаянно за нее боролся! Твой разум все знал задолго до того, как это понял твой кхай!

Он шлепает меня по одному из рогов.

Я гордо улыбаюсь.

— Она принадлежит мне, а я — ей.

— Тогда мы должны это отпраздновать! У кого тут есть сах-сах?

Нас обоих, меня с Ти-фа-ни, обнимают снова и снова, все в племени желают нам счастье, находятся два кожаных мешка с выброженным сах-сах, и празднование начинается. В Южной пещере осталось не так много народу, так что это похоже на вечеринку в узком кругу, но все равно очень приятную. Ко мне один за другим подходят мои недавние соперники и желают мне счастья. Никто не обижен, хотя очевидно, что они разочарованы. Как, кто-то, вообще может соперничать с резонансом? Решение за ним вне зависимости от того, что нам хочется, и их не выбрал именно он. Я вижу, как некоторые с легким интересом посматривают на Джо-сии, но она кажется задумчивой, болтает с Фарли и гладит маленького двисти. Моя сестра покрыла этого зверя косичками и разноцветными лентами, вплетенными в его густую гриву. «Раз он сейчас бегает на свободе, то я должна обеспечить, чтобы никто по ошибке не охотился на него», — сказала она мне, потягивая сах-сах.

Над огнем жарится насаженный на вертел только что пойманный снежный кот, а мы едим ломтики окровавленного сырого мяса, в то время как люди ждут, пока пожарятся их куски. Раздаются вкусные семена, и все смеются и отлично проводят время. Джо-сии поет песню под названием «Гиллиганс Айленд*», которая вызывает бесконечное веселье у человеческих женщин. Приносится последнее сах-сах, и Фарли, достав свои краски, рисует красочные узоры на коже всякого, кто ей это позволяет.

Я пью мало. Завтра будет напряженный день. Мы будем закрывать Южные пещеры и начнем обратный путь к Главным пещерам племени. Там мы начнем все сначала. У нас с Ти-фа-ни будет своя пещера, уединенная и вдали от остальных. Теперь начнется наша настоящая совместная жизнь.

*Прим.: имеется в виду главная тема «Gilligan's Island» из «Остров Гиллигана» (англ. Gilligan's Island) — американского телесериала в жанре ситуационной комедии, созданного продюсером Шервудом Шварцем. Всего было показано три сезона на телеканале CBS в период с 26 сентября 1964 г. по 4 сентября 1967.

Она оглядывается на меня, в то время как Фарли рисует желтый завиток на ее смуглой щеке, и ее глаза светятся от счастья. При виде ее, озаренной светом пламени костра, мой кхай поет. «Моя, — твердит он, напевая в ритм одновременно с ее. — Полностью моя».

Моя пара.

Когда ее взгляд начинает курсировать вверх-вниз по моему телу, а мой член в ответ на это набухает, в ее глазах появляется страстный взгляд. Хотя лихорадка первоначального резонанса утихла, я все еще возбуждаюсь, когда моя грудь напевает вместе с ее. Что-то шепнув Фарли на ухо, она поднимается на ноги и подходит ко мне.

— Может, уйдем с вечеринки пораньше? — спрашивает она меня, скользнув ладонью в мою.

— Устала? — спрашиваю я.

— Страшно вымоталась, — шепчет она, но ее взгляд излучает вовсе не желание спать. Оно излучает обещание.

Я усмехаюсь.

— Ну что…. тогда пойдем, найдем наши шкуры?

— По-моему, это превосходная идея. — Она озирается вокруг, словно желая выяснить, не наблюдает ли за нами кто-нибудь. Затем она, легонько пожав плечами, тянет меня к пещере, которую она разделяет с Джо-сии. В ответ на это кто-то начинает ухать, и я смеюсь, потому что в эту пещеру тайно не сбежишь. Правда, на этот раз не имеет значения, что они знают. Мы спарены. Ничто это не изменит.

Пусть знают, что я забираю свою пару в шкуры и оближу каждую частичку ее плоти. Пусть они услышат ее крики удовольствия. Это даст им понять, что она моя. Моя пара, мой резонанс.

Мое все.

Часть

18

ДЖОСИ

Я испускаю тяжёлый вздох, наблюдая, как Тифф с Салухом не так уж и украдкой пробираются в пещеру, чтобы трахнуться разок-другой. Я рада их счастью, но после проведенных последних несколько дней рядом с ними, мои чертовы нервы уже не выдерживают. Они стали резонировать. Отлично. Я вне себя от радости за них. Еще и завидую, но радуюсь все же больше. Что самое трудное, так это то, что я продолжаю переживать за себя. Я последняя свободная женщина, последний одинокий человек. Мне что, придется жить в этой пещере одной? Мне что, придется надолго застрять в чьей-то чужой пещере, как забракованному изгою? Мне что, придется слушать, как все остальные занимаются сексом, осознавая, что у меня никогда не будет пары, потому что Харлоу не может починить этот гребаный хирургический аппарат?

Я мрачно пялюсь в огонь. Даже все это ужасное пение ша-кхай — а они, черт побери, в этом реально ужасны — и алкоголь меня не радуют. Все было бы не так уж и плохо, не будь я последним неспаренным человеком. Тогда я не чувствовала бы себя полностью отвергнутой.

А сейчас? Сейчас я чувствую себя полностью отвергнутой.

Это то самое мне знакомое ощущение, к которому я уже давно привыкла, после того, как еще в детстве меня вышвыривали из полдюжины приемных семьей. Но здесь я чувствовала себя частью семьи, хотя и не долго. Вдруг эта семья стала разбиваться, когда все, одна за другой, находили себе пару. Не просто пару, а родственную душу. А теперь все они рожают детишек, а я по-прежнему сижу на скамейке запасных, дожидаясь своей очереди.

Мое внимание привлекает слабое движение, и я отрываю взгляд от огня и вижу, что со своей выгодной точки обзора в тени на меня хмуро волком смотрит Хэйден. Он выглядит более раздраженным, чем обычно, что для него является своего рода настоящим подвигом. Наши глаза встречаются, и он перекрещивает на груди руки, словно провоцируя меня с ним повздорить. Подумаешь. Я корчу ему рожицу. Ума не приложу, почему я его так сильно бешу, но мне это уже надоело. Я немножко рада — и как ни странно, разочарована — когда он украдкой уходит прочь.

Я подталкиваю локтем Фарли, которая со своими горшочками с красками пристроилась рядышком со мной.

— А что теперь-то с Хэйденом не так?

— М-м? — она обмакивает кисточку в красную краску, а потом рисует на моей руке точку.

— Он кажется более взбешенным, чем обычно, — говорю я ей, послушно поворачивая руку, чтобы она могла нарисовать синюю точку рядом с красной.

— А! Он очень… рассердился… когда узнал, что ты пошла в Главные пещеры племени в одиночку. Он несколько часов орал на Таушена.

У меня брови полезли вверх.

— Но почему? Он же ненавидит меня.

Пожав плечами, она держит мою руку, рисуя на ней кружок, вызывая щекотливые ощущения.

— Он очень ревностно оберегает женщин. Он считает, что рисковать ими — это идиотизм.

О, меня сейчас стошнит. Значит, он шовинист.

— Я была в полном порядке.

Конечно, было немного страшновато, но я справилась.

— Да, но люди слабые. Он говорил, что рисковать твоей жизнью, значит рисковать больше, чем одной жизнью. В этом случае еще один мужчина мог лишиться возможной пары и комплектов.

— Повезло мне, на его взгляд моя ценность состоит только в моей вагине, — говорю я ласково. Самое смешное, что на моих девчачьих штучках, как бы это ни было прискорбно, висит бессрочная табличка с надписью на ней «вакансий нет».

— Что такое ва-гей-наа? — спрашивает Фарли. — Этого слова я не знаю.

— Не бери в голову. — Мне, наверное, не стоило учить Фарли неприличным человеческим словечкам. Ей не может быть старше четырнадцати или около того. — Он просто козел. Всегда был и всегда будет.

— Что такое козел? — Она рисует на моей руке еще один кружок, на этот раз тошнотворно-зеленого цвета. — На тебе рисовать — одно удовольствие, Джо-сии. Ты белая, как живот Чам-пии. Цвета очень красиво выделяются.

Отлииичнннно.

— Козел — это мужчина, который думает своими мужскими частями тела.

Она начинает хихикать.

Вот тебе и мое обещание не учить ее неприличным человеческим словечкам. Молодец.

Шум голосов на мгновение стихает, и когда это происходит, я слышу хриплый стон, доносящийся из моей пещеры. Проклятие! Тифф с Салухом определенно уже приступили к делу, и, судя по всему, они не знают — или им плевать — насколько громко они себя ведут. Фарли, кажется, этот шум не смущает, однако Таушен встает и покидает костер. Уж я-то понимаю, каково ему сейчас, но ему хотя бы не нужно жить вместе с этими счастливыми молодоженами. Как мне.

Ну, по крайней мере, этой ночью. А завтра, кто знает? Завтра я, по всей вероятности, заночую в пещере с корзинами. Или с двисти. Супер. Мы с двисти — единственные существа, с которыми никто не хочет встречаться.

Я не такая уж и разговорчивая, поэтому Фарли в итоге переходит к другим, а я остаюсь у костра и хандрю. В свою пещеру вернуться я не могу, не тогда, когда эти двое наслаждаются тем самым. Пожалуй, мне надо пойти и, одолжив у Кайры одеяло, спрятаться в одной из пока пустых пещер. Я поднимаюсь на ноги, и когда я это делаю, мое внимание привлекает тихий стук у моих ног.

Я опускаю взгляд и на носке моего сапожка вижу нечто, отсвечивающее в свете костра. Нахмурившись, я поднимаю его. Он выпал из моих леггинсов. Какого черта? Он из пластика и на вид похож на маленькую букву «Y», что очень странно. Он что, застрял у меня в сапоге, когда мы были на космическом корабле Старейшин? Однако, если это так, то как…

Я испускаю «ах», когда до меня доходит, на что смотрю. Это не с корабля Старейшин.

Это моя внутриматочная спираль.

Каким-то образом мое тело ее вытеснило. Мой кхай, должно быть, незримо трудился над тем, чтобы вытолкнуть его из моего организма. Я сжимаю ее в руке, а сердце у меня бешено колотится от счастья.

Это же все меняет!

Теперь я могу забеременеть.

Теперь я могу резонировать. Я могу обрести пару!

Я могу обрести семью, мое «с тех пор они жили долго и счастливо». Я могу обрести все то, о чем я всегда мечтала. Мне не нужно ждать, когда Харлоу починит хирургический аппарат, потому что мое тело само привело себя в порядок. Спасибо тебе, кхай! Огромное тебе спасибо! Я беру назад все те ужасные оскорбления, которые я тебе наговорила.

Я с нетерпением разглядываю мужчин, находящихся возле ​​костра. Кто ж будет моей парой? В племени есть несколько мужчин, которые весьма привлекательны. Ваза встречает мой взгляд довольно оценивающим взглядом, и, к моему облегчению, мой кхай молчит. Отлично. Это вовсе не значит, что я готова на любого. Ваза старейшина, и он пытался клеиться ко всему, что с сиськами. Он сидит рядом с Беком, и я рада, что мой кхай и ему не издает ни звука.

Тот, кого бы я сейчас, пожалуй, выбрала, — это Хассен, потому что он сексуальный, но его нигде нет. Таушена тоже. В сторонке разговаривают двое старейшин, но, по-моему, у одного из них когда-то уже была пара, а другой по возрасту мог бы быть моим дедушкой. Но на всякий случай, для верности, я прохожу мимо них.

Ничего. Уфф!

Ничего страшного, вошь. В этой пещере у нас полно мужчин, прежде чем мы закончим.

— Кто-нибудь видел Хассена? — спрашиваю я.

— Он в своей пещере, упаковывает вещи, — отвечает Ваза.

— Классно. — Я вскакиваю на ноги и направляюсь в ту сторону. Даже если я не начну резонировать Хассену, там, в соседней пещере есть несколько парней, с которыми может что-то получится. Рокан, например, немного упрям, но всегда ко мне хорошо относился. Я была бы не против.

Я направляюсь в пещеру, в которой живут многие неспаренные охотники, занавес приватности которой еще не завешан.

— Юху! — окликаю я милым голоском. Сегодня тот самый вечер, я прям чувствую это.

Этим вечером я заполучу свою пару и мое «с тех пор они жили долго и счастливо». Я так волнуюсь, что могу разрыдаться слезами радости. Этим вечером начнется моя жизнь. Этим вечером я обрету семью. Этим вечером я перестану быть забракованным изгоем.

Из пещеры появляется Хассен с растерянным выражением лица.

— Да? Что случилось?

Я улыбаюсь ему, но… ничего не происходит.

— Просто… подумала, не зайти ли мне поздороваться? Ты не видел Таушена?

Прищурив глаза, он пристально разглядывает меня.

— Он здесь.

— Можно я и с ним поздороваюсь?

— Это человеческий обычай?

Я продолжаю улыбаться, потому что даже его озадаченный взгляд не заставит меня сдаться. Не этим вечером.

— Да, да, так и есть.

Ворча, он возвращается обратно в пещеру. На мгновение я восхищаюсь его задницей, потому что, черт возьми, это была довольно миленькая задница. Однако эта задница не моя. Что ж, ладно. Я уверена, что моя будет самой шикарной. У Таушена упругое, подтянутое телосложение и…

…И мгновение спустя он выскакивает из пещеры, бросая на меня нетерпеливый взгляд.

— Эй, Джо-сии. Что тебе нужно?

Nada*. Проклятие.

*Прим.: Испанский язык — Ничего.

Извинившись и ссылаясь на внезапную необходимость найти уборную, я спешу прочь. Так кто ж остается? Вадрен разговаривает с Харреком, и, хотя оба они средних лет, я смогла бы научить любить себя кого-нибудь и в отношениях с большой разницей в возрасте. Я подкрадываюсь к ним, делая вид, что подслушиваю их разговор. Ничего.

…Моя вошь что, в отпуске?

Забеспокоившись, я прикладываю руку к себе на сердце. Я подошла ко всем неспаренным парням. Может, моя пара уже вернулась в другую пещеру племени? Это не радует, но полагаю, что могу подождать еще денек-другой. Я начинаю идти обратно к костру, когда… у меня появляется какое-то странное ощущение в груди.

Я автоматически опускаю взгляд вниз и вижу, что мои маленькие груди вибрируют. Ахнув, я тут же натягиваю свою тунику к телу покрепче, чтобы этого никто не увидел. Моя грудь продолжает вибрировать, и по мере того как это происходит, шум становится все громче. Я резонирую.

Я, бл*дь, резонирую!

Я хочу вопить от радости. Я взволнованно оглядываюсь вокруг, пытаясь понять, кто именно запустил мою вошь. Кого я забыла? Или кого я спровоцировала на второй шанс? Или…

Я оборачиваюсь, и Хэйден, застыв на месте, стоит прямо позади меня.

Мои глаза округляются, и я сжимаю свои вибрирующие груди.

Нет.

О нет, какого черта!

— Это не ты, — шепчу я.

Он опускает взгляд на свою грудь, а затем на меня.

Потом я это слышу. Сочетающийся напев, глубокое мурлыканье.

И это исходит от моего худшего врага. Пока я смотрю, у него раздуваются ноздри, и на его лице появляется выражение гнева и муки.

Это, должно быть, отразилось и на моем. Не иначе. Это мой худший кошмар. Все, что я когда-либо хотела, это семья. Чтобы кто-нибудь любил меня. Счастливую жизнь.

Резонировать Хэйдену?

Моя мечта разгромлена в пух и прах.

Эпилог

Угрожающая оранжевая рука скользит по железным прутьям клетки.

Меня запихнули сюда, и я зажата между несколькими другими человеческими девушками, и не могу пошевелиться. Я здесь в ловушке, потому что эта рука зловеще скользит по решетке. Спустя мгновение она кого-нибудь выберет. Спустя мгновение эту девушку заберут и с ней сотворят невообразимо ужасные вещи.

Я зажмуриваюсь, пытаясь не обращать внимания на вонь окружающих меня тел. «Не меня, — умоляю я. — Не меня».

Хныканье в клетке стихает. Запахи испаряются. Вокруг меня начинается тихое, ровное мурлыканье. Рука исчезает.

Клетка растворяется во тьме.

Я в безопасности.

Тело возле моего мурлычет и напевает, сочетая свою песню той, что звучит в моей груди. Покуда это происходит, я знаю, что все будет отлично. Я в безопасности.

И я сплю.

Конец