Итак, я рассказываю себе свою жизнь.

Ницше

ﭻ

Зачем нам глаза?

Чтобы мы не видели.

Уши – чтобы не слышали.

Сознание – чтобы не знали.

Мы знаем только то,

что знают о нас.

К спящему приходит сон,

роза раскрывается под солнцем,

в молчании – тайна.

Я ничего не сказал.

***

Разрушительная

революция,

война гражданская,

белая, красная,

революционная,

финская, польская,

отечественная, японская,

афганская и снова

гражданская,

майданутая,

гибридная, локальная,

внутренняя, внешняя,

совсем не здешняя,

голодомор,

до и после голод,

разруха жизни,

сознания и слуха,

чего ты хочешь ещё,

старуха-родина-мать-

твою-дряхлую-так?

Как я жил тобою,

живу никак?

***

Ноябрь и мухи. Шуберт и дожди.

Последней лужи скользкие дождинки.

И женщина. Постой, не уходи

в дела, в дом, в ягоды в корзинке.

У женщины забота на глазах,

в груди усталость, тяжесть на ладонях.

День медленно сползает за

извечный холм и за деревней тонет.

Коровы спят своим коровьим сном,

и стала деревом большая птица.

Мы свечи жжём, чтобы навек проститься.

И снова Гайдн? Прощение дано.

***

Что с фонарём искал философ

днём, что в цвете ищут осы,

что пишем то, чего не знаем…

Кивнёт читатель: «Наше, наше!»

***

Лето.

Зной.

Бабочка в агонии

зевает крыльями,

как в Патагонии,

потогоние,

на - уй, на -ой,

голуба,

милая,

даже маты

мягковаты

твои сквозь зубы.

***

отдаваясь даваясь или

господь забывался на миг

забиваясь в них

***

–Что сейчас пишут?

–Что и тысячи лет назад,

женщину.

***

Его оставили жить,

и он ходит с волшебной флейтой

по земле и играет

свой небесный Реквием

тем, кого забыли похоронить.

***

Моя женщина прекрасна.

Не верьте, когда я пишу,

что она баба-яга,

я бываю зол,

когда она оттаскивает меня

от компьютера и стихов,

которые называет маразмами,

что у неё кривые ноги,

тоже не верьте,

в это время

я просто хочу жрать вдруг

свою вермишель с помидорами,

а она отказывает мне

в сексуальных возможностях,

и чтобы я надевал на майку

ещё и рубашку,

когда рано утром

выбегаю во двор.

Не верьте, когда я пишу,

что она матерится,

на её губах даже якорь – птица.

Ничему не верьте.

Моя женщина красива,

как только могут быть красивы

только женщины.

Разве можно писать о женщине так,

как будто её нет или никогда не было?

***

Вы облизываете ложку.

Вы уверены,

что это – вы?

Вы облизываете ложку.

Вы уверены,

что это – ложка?

Вы облизываете ложку.

Вы уверены,

что вы облизываете?

***

А на стене испанской Назарета

танцует бог Равель, танцует лето.

И ты за ним танцуй или умри

на солнце, на всегда, на раз-два-три..

Светоболезнь

На голове стоял он,

лизал известь,

плевал на образ,

не помогало:

измаялся весь,

открыл окно,

глаза в ладони –

свет вытекает из глаз

на подоконник.

***

Улыбка Батюшкова, дурман

в остатке лета,

он лижет мятную конфекту,

он шепчет Пушкину, поэту:

–Не дай мне бог, сойти с ума…

***

Как Михалыча бич на спине гнедой,

ветер на дубе том, на дороге той,

по которой идёт ноябрь, иду я,

идёшь ты, растёт звезда бытия.

А под солнцем раскинутся руки бабьего лета,

жизнь, как дым золотой над, Михалыч, твоей сигаретой.

***

Без земли нет неба,

без женщины мужчины,

без поэта слов.

Как отделить:

от берущего женщину?

от женщины нежность?

От пророка будущее?

От мира сон?

От смерти бессмертие?

Палка

ещё не дорога.

Но я уже ухожу.

Я есть

и меня нет.

Не уходи далеко.

Если после смерти

я буду что-то соображать,

значит, я ещё не умер.

Если что-то

говорит что-то, –

это стихи.

***

Затянуло небо слякотью,

нос простудой,

посмотрите: с неба плакают

Иисус и Иуда.

Дела такие: растения

входят в пору тления

и выходят за околицей

птицей, дымкой, колоколицей.

После дождя текут крыши,

в перламутровой капле муха.

Ведёт по радуге нищий духом

за руку плотью нищего.

***

Она думает, что я

это она, и надевает

себя на меня.

***

За столом я обжора,

пока не буду сыт.

С женщиной я

стараюсь быть мужчиной,

пока не буду сыт.

В остальном я, кажется,

поэт,

потому что никогда

и ничем

не могу насытиться

вполне.

***

Я –

тот ли, кто

познаёт мир?

***

Я наблюдаю небо, в нём должны

нарисоваться вестники весны.

Потом одушевлённые приметы

во всей тоске на повороте к лету.

И солнце в день седьмой, и чудо,

и сук, чтобы повесился Иуда.

***

Древнего шляха твердь,

осени мокрой тетрадь.

Дождь в окошко смотреть,

стих Верлена читать.

***

Мы поселяемся в словах.

И если мы Иоганн Бах,

значение теряет слово

и дышит, сад и камень словно.

***

В этот город, страну, мир я, без сомнения,

вхожу дважды,

и доктор говорит в изумлении,

раздирая веки,

что мне ничего не обещал,

даже такую лажу

если мир ещё на этом свете.

Улыбка твои глаза, дорогая,

исказит не однажды,

покуда идут снеги, идут дожди

в стране, где за коррумпированный режим

и такого же президента

молчат законопослушные граждане.

Этот журавль обязательно возвратится

с радостным гиком в родные болоты,

где лягушки и всякая пицца.

Платон засыпает, ему снится

нечто-в себе-что-то,

грудастая Атлантида

и слоновьи ягодицы.

***

Если музыка –

ещё дыхание, поэзия –

уже шёпот.

3 но 2018

Солнце Ван Гога

На чёрном с надрезанным небом квадрате

холодное солнце без поля, без жницы,

поломанный ветер в колосьях пшеницы

и тёмные птицы, зовущие вечно куда-то.

Рассвет окрасил в жёлтое дома.

Горела кисть. Он видел мира хрусты.

Ему казалось: он сходил с ума.

А это было новое искусство.

11 но 2018; 16 но 2018

Письмо

Меня не покупают, брат, прости,

Винсент сегодня не дороже красок.

Я так пишу! – До мозга, что в кости,

с шести утра до вечера шести,

до в кисти спазм, до солнечного шока,

язык усох и на зрачках ожоги.

Брат, с Ио помирись, душа её прекрасна,

пришли мне красок разных.

Люблю смотреть, как стелется пшеница

под ветром, как зловеще птицы

на поле жёлтом чёрное крыло,

и глаз её мигает зло;

мне снились женщины, теперь мне солнце снится.

Но слышу плоть, вчера с обычной шлюхой,

как сумасшедший, рассчитался ухом,

пить бросил – отвратителен абсент,

замочишься – отдашь последний цент.

Брат, вижу в ирисах на длинных шеях лица,

дорога, церковь, звёзды – всё змеится,

пшеница, солнце, ирисы, дорога,

рассвет не греет, колется туман,

теряю разум, сон, ориентиры,

напрасно всё и я не вижу бога

и кажется, что я схожу с ума,

последнее, что держит в этом мире.

Из позапрошлого

–Дайте на абсент,

ради бога,

я ещё Винсент,

тень Ван Гога.

***

Ещё летали мухи в саде, но

пропали рододендронов давно

большие лопасти цветов, и сном

дышал дубовым жёлудь под листом,

и птица колотилась, ах ты, бля,

мозгами в сердцевину ноября.

Молитва

Слепым дай глаза,

глухим уши, немощным силу,

рабам славу,

непомнящим память,

не верящим веру,

ждущим чудо,

голодным кашу –

веков во веки.

Вокруг, боже,

одни калеки.

Тело

Много пользы и много достоинств разных,

только моль немного печень поела…

Как прекрасно,

как страшно любимое тело.

***

И снится долгая, как жизнь, вина,

не окопаться, не отстреляться.

Открыл окно – война? весна?

Собака лает на плюс пятнадцать.

***

В твоих глазах кровавый цвет трамвая,

Ильич указывает пальцем на пивную,

две параллельные не возвратились, ну их,

я верю только в синий снег в мае.

Невыносимо

Когда посредственные стихи.

Когда воет мина.

Когда плачет женщина.

О, Ницше…

Лейпциг, Кёльн, Вселенной переулки,

Шуман, Шопенгауэр, прогулки…

День, как чужого, Фридриха встречал,

ночь ужасами новой боли.

«Гори, не догорай, моя свеча,

и по ту сторону любви – любовью».

Он ставит нас на голову –

и мы находим устойчивость.

Он оглоушивает –

и мы приходим в сознание.

Он ослепляет –

и мы прозреваем,

дважды и трижды.

***

Жизнь не такая уж дрянная сплошь,

немного правда и немного ложь,

немного пошлость и немного скука. Будь

вчера, сегодня и когда-нибудь.

В Высоком холодно,

а в Генте плюс зимой,

открой окно –

снег, боже мой,

растягивая дня зевоту,

на пса, на человека, на кого-то…

19-20 дек 2018

***

Человеку нужен снег,

чтоб зябли пальцы.

Человеку нужен дождь,

чтоб надевать галоши.

Человеку нужно солнце,

чтоб просыпаться,

если он хороший.

Зимний день

Плевок

Вангоговского солнца

на серой выси.

Холодная собака

воет с ветром

о продолжительности дня.

И вот луна

уже будит тех,

которые не спят.

***

Поэту, как богу,

говори каждый день,

что он – есть.

Как писать

И чтобы не писал филолог,

а харкал кровью ночной сторож,

мусорщик блевал чтоб на восход солнца.

***

Спасибо, миротворцы По и Пу,

за зелёную десятку,

полагаемую в виде материальной помощи

бездомному беженцу, я отдаю её

ночному сторожу за право переночевать

на чужом кладбище в обвалившейся могиле,

я пью с красивой тазобедренной костью

при свете луны за какую-то победу

явно затянувшейся (5 лет?) войны,

пока в Марьинке стреляют,

и меня не убили.

Весна

В торгово-прачечный Совет уже стучат

со всей в зобу провинциальной дрожью,

что подмывает быт их

(1. гараж, 2. дом, 3. кухня, 4, 5, 6…) пьяная моча,

в останках снега находили дрожжи.

Что я хожу небритый до конца

и не вожу при этом даже бровью,

что я рифмую с матом мир Творца,

сработанный в неделю и с любовью.

Что на монаха издали похож,

но в церкви и монастыри не вхож,

что в свою бытность при Эсэсэсэре

меня бы мерили совсем инакой мерой.

Я вышел за город, съел солнца и песка,

набрал воды и ветра полный рот,

и поднималась тихая тоска,

что поднимает человечий род.

На грибах

Старичок уткнулся радо

в бороду, шуршит в траве,

словно ищет божью правду,

ту, что нет на божьем свете.

***

Февраль. Коты орут, как люди,

а человеки, как коты.

Давай проснёмся я и ты

и тоже – будем.

Три «теперь я»

Теперь я

ухожу в отстой

при -3 и +30.

Теперь я

сливаю тридцать

в три стиха.

Теперь я

зажигаю женщину

одной спичкой.

***

Хромаешь по весне,

когда и снег не стаял,

уже не белый снег,

уже пестрее стаи.

Уже поют грачи,

соседа не хоронят,

и Мусоргский звучит,

и стих ещё в законе,

богует над тобой

на улице и дома,

в стекле, горячим лбом

торкнись, шипит истома.

В вагоне вместе с ней

матросы, мусульмане

отъехали, их нет.

И перестань шаманить.

***

       Бр.

Много раз возвращался,

был трезв, безумен и пьян,

и шатался по городу и репетировал

город, мир и всякий шалман

в жизни прежней, покуда в мундирах

(лучше в штатском) не вручали билет

без вещей, без прощаний, без книжек

за океан,

затолкав в самолёт, благодарили,

исчезали, уходили, в памяти таяли.

***

Как от зимы –

что оставляю? –

так, последняя вода.

Ранняя весна

Можжевельниковы ключицы

тоже выпрямились, ну и ну,

выйду ночью уже помочиться

на весну.

***

Когда ко всем чертям и неспеша

я подниму себя от самой бездны,

поймёшь – что наше дело бесполезно,

и не сойдёшь с души, моя душа?

Куда тебя без тормоза и шпоры,

без голоса, без тени и следа?

Куда тебя по суше и по морю

виновную, как птица и вода?

***

Окрылённым нагой ноги

пальцем листаешь страницы,

из отряда вороньих певица

нам с экрана шипит «помоги».

Мы с утра здесь, мы здесь давно,

из другого столетия даже

пьём отечественное вино

за здоровье заморской мордашки.

Под кроватью мои носки

провонялись прошедшей эпохой,

мы из долгой и тихой тоски

и не вышли, что очень плохо.

Это новое хочет в нас

чипом, чатом, чухнёй вселиться.

Мы в гостинице, мы сейчас

в золотой, шоколадной столице.

Мы не с главной тарелки, зато

мы в эпоху блатных и нищих,

мы с акцентом абсента, а то,

мы читаем на русском Ницше.

Утро города

И новый приползёт рассвет

в наш городок пятиэтажный,

в офсетный блеф больших газет,

в отстой использованных граждан.

***

Я обязан только родителям, их ночи звездастой от марта,

потом мосластым рукам акушерки, вниманию педиатра.

Кажется мне, я рано увидел мир и без интереса,

мне всегда не хватало физики: силы, длины и веса.

Не замедлил серьёзных смотрин перед службой в армии

взгляд военной сестры, он был явно рассеян на моих гениталиях.

И слагал я слова, как Майя Шварцман в пять лет на идише,

стих поднялся во мне где-то возле пятидесяти.

Что из лучшего, кажется, что-то такое было,

напечатал Женя Орлов в «Площади Мира».

Что имел, я оставил, родина, в чужом доме:

кошку, стол со стулом, тетрадь, снежки валидола,

миру чёрствого хлеба честных детей, женщины слёзы

и совсем немного тоски, как до той берёзы.

***

Не суетись, на всё давно забей,

найди под рубрикой два-три прикола,

на скайпе повинись перед Мыколой,

налей в посуду и топи вождей.

***

А когда ему всё же

стало невыносимо

и человеческая плоть в нём

скорчилась от боли,

другая половина его,

невидимая,

отпустила гнев

и зажгла молнию,

а презрение превратила в дождь,

который разогнал людей.

Он вышел из обмякшего тела,

покосился на небо:

улетели…

Но его ждали.

Однако он отмахнулся,

окликнул оцепеневшую Магдалину,

и они ушли по дороге на Восток.

Диалектика Сократа

Я спорщик, я дурачу от противного.

Но я не врач, афиняне, Афинам.

Что жизнь абсурд и споры чепуха,

я понял, жизнь пройдя за середину.

Но жизни задолжал я петуха,

отдайте за меня мой долг, Афины.

***

Изображая тело,

иду.

Изображая дело,

плюю.

Живу,

изображая жизнь.

***

Нет, оторвали её от бедра!

В этой области вечно клинит,

на горячем песке усыпили меня доктора,

божья клиника.

И сказал Господь: «Будет всё хорошо,

может, с первого раза не слишком».

А под утро проснулась она голышом

у меня под мышкой.

«Високосный мой, – сказала она, –

там, на кухне фрукты, приятные мне…»

Голова кружилась от вины, от вина,

пахло яблоней.

***

Он открыт, – пожалуйста, на ладонях звёзды,

говорят, погасли, но они сочатся.

Вчера было подло, завтра будет поздно,

ах, как хочется лапши и счастья.

Есть любовей множество,

только в братской келье

мужеложство, выходит, всех милее.

Нерождённым ещё, нам начертали,

закрутив спиралью, список моралей,

шаг налево моги или шаг направо

и в любую даль, но не далее.

Но тоскует в костях кровь вендетты,

человеческим поцелуем согрета,

и выходит любовь с лёгким паром

неподъёмных нас мимо и даром.

Посмотри сюда, брат барашка,

точат нож большой, искры летят.

Что ещё может быть так же страшно,

как молчание твоих ягнят?

***

Встретишь ночью

если хочешь,

если трезвый, бесполезно,

только пьяный до зари –

Достоевского подъезды,

блоковские фонари.

А когда настанет «рано»,

да, уже встаёт охрана,

и спешит куда-то Анна…

***

Тут хорошо! Останься – и старей…

Елена Таганова

Родись, не умирай, живи,

тут хорошо и лучше, се ля ви,

посадишь ветку, ветка даст плоды.

Она сказала: будет до среды.

Устанется – присядь, вина налей,

в корзине яблоки, на ветке воробей,

полей цветы и кошку пожалей.

Здесь хорошо, жди женщину, старей.

Так говорил

Живи танцуй, умри танцуй,

а жизнь и смерть лицо к лицу.

Проснись и пой, расти до вечности,

всё остальное – человечество.

Выслушай меня

Но я прошептал: «Улыбнись

из будки, балетная труппа!»

Пробился звонок «на бис»

и что говорят в трубку трупам?

«Вам лучше завтра приехать», –

сказал с того света анатом.

Мой палец вытягивал веко,

искал крючок автомата.

«Расслабься, как дохлый йогин, –

учили меня корректно, –

и трогай, как женщину трогал».

И божьего света нету.

Сентиментальное

Кухонное эхо разбивает окна

и выходит во двор,

из кухонного оно становится радостным

и кружит на асфальте.

Но вот приходит грустный человек в шляпе

и солнцезащитных очках,

он берёт метёлку и совок,

собирает эхо и сортирует эхо по пакетам:

«это тебе, это тебе…»

и обозначает их всякими буквами: «ф», «с», «б»…

***

Совсем не против жизни, против

жизненных укладов.

Прости, народ, Иуда, Понтий,

роди меня, Господь, обратно.

Нас презирая и любя –

уйду, чтоб и глаза не видели! –

поужинал, распял себя,

ушёл доучиваться в Индию.

Он был один, совсем один,

восторг и страх на наших лицах.

Но кто с любовью приходил,

не может местью возвратиться.

***

До Петрова петуха продыши глоток,

подержи слезу дотемна, до дождя.

Разделили платье и молоток,

гвоздь и дырочку от гвоздя.

***

Свисало мокрое с небес,

я предложил под зонт ей зажигалку,

рука в руке другую задержала,

и женщина сказала: «Где Вы весь?»

***

Может, боже, тебя и нету

и я сам себя создаю?

Пальцем тыкаю по Интернету:

-Хуизйу?

Мир открыт, ни ключа, ни замочка,

голый зад бытия.

На стекле нарисуется дочка:

«Вот и я!»

Зарываешься в чей-то вторник,

в чью-то женщину со спины.

Указательным с той стороны

и тебя уже мониторят.

***

Вот и время: уже можно взять

в жёны женщину лет на тридцать

поглупей и к себе считать

деньги, слёзы, дожди и лица.

***

Нас разрывает в клочья кровь.

Что это, если не любовь? –

соображаем плоть и я.

И водит нас рука господняя.

***

Ночь опрокинута и космос прожит

и снова в безднах мир и нелюдим,

дышала трепетно добыча на груди,

я только возвратил, что ты забрал, о боже.

Как?

Как жаркое варенье, снится

тетради первая страница,

попробуй из горсти вина

и загрызни его рябиной,

пей, как пила тебя Марина,

и как пила её вина,

как полстраны её винило,

как жизни кончились чернила…

***

Жизнь пересмотрел, перекрестил,

сам себя четвертовал, прости,

выгнал недоношенных из дома;

не жури оглобля-Фукидид,

я – простой советский инвалид,

клиник частных неучтённый томик.

***

Бродский вымакан, как икона,

спился Пригов, спилился Кононов,

молодые жиже, но ближе,

надоест ночевать в Париже,

приезжай в Высокий, к нам с юга

прилетают лебеди смуглые,

ну а так, всё тоска, конечно,

дико, смертно и вечно, как прежде,

но без женщины не интересно,

и сосед не ворует черешню.

***

Разменяй же, господь, сторублёвку…

М. Светлов

Покраснеет с правого боку,

день удастся хороший,

разменяет господь сторублёвку,

сунет каждому грошик.

Дрочит прапор военный устав,

командир поясняет заповедь,

Дон Жуан Командора лапает,

хочешь, богу свечку поставь.

***

Вот и твоё бессмертие:

садись и дави на Клаву,

от Моцарта до прилавка

на бесконечной ленте

всё потеряло разницу,

воскрешай Христа, распинай Лазаря,

расслаиваешься: где ты –

внутри? вовне?

Отваливаешься в тридесятом сне

разбитым, разобранным, и ладно,

напрягаешь стрелку,

мол, роди обратно.

Честный корень квадратный,

устал я маяться

в овалах глаз твоих,

у койки на логарифмах-цырлах.

Вечер, полночь, спит моя цифра

в ячейке уютной матрицы.

Косит стихи Заболоцкий,

животное дремлет Паук,

юный бог айтишных наук

тоже спит за экраном плоским.

***

Мы живём

навстречу сгорающим звёздам.

Сладок тленья дымок.

***

На этом празднике я не случайный гость,

едва улыбки, взгляды вскользь и всё же

твой плащ ещё закрыт на все застёжки,

любовь ещё презрение и злость.

***

Цвет раздирает кожу вишен,

опять весна, япона мать!

Земляк такую хрень напишет,

что некогда и почитать.

Подставь под дождик плешь и спину,

орущий рот, перёд и зад,

прохладны бёдра Прозерпины,

как сколько лет? тому назад.

По лужам, облакам, по времени

число творенья угадай,

мир пятый день уже беременный,

«не наступи, и аз воздам».

***

Я доживу спокойно до креста,

до ржавого кленового листа,

жизнь передам другим согласно смете

и буду жить спокойно до бессмертия.

***

Не всякий может повторить Верлена

открыто нехорошие слова:

«Я жил, но не пойму, какого хрена…» –

и всё живём себе, живём едва.

Встречу

Разыщу там Гумилёва,

расскажу, как в мире клёво,

в новом мире, рашен гуд,

не стреляют и не пьют.

И с улыбкой безобразной

он ответит: «Ишь!

Начитался дряни разной,

вот и говоришь».

***

Давно, неправда, ветхий век,

пустыня, пыль сужает веки,

но этот ослик, конь и человек

идут всё время к человеку.

Стансы

1

Ты ведь не можешь сказать во сне,

что ты спишь,

как ты можешь подумать о жизни,

что это не жизнь?

Пиши стихи

или болей за «Шахтёр»,

что одно и то же,

потому что вечность, говорил Сократ,

жизни позже,

потому как смерть жизни старше

и не страшней,

добавим дальше.

2

Чтоб ты ни делал,

ты не можешь сказать,

что это свободные действия,

иди по улице или сиди в луже,

кому ты нужен?

Пиши стихи

или болей за «Шахтёр»,

что одно и то же,

как ты можешь утверждать,

что зеркало чище рожи?

3

Что вверху, не видно,

потому что вверху,

что внизу, не видно,

потому что внизу,

пиши стихи

или болей за «Шахтёр»,

что одно и то же в итоге,

и ты вступаешь в Осоавиахим,

и начинаешь бредить о боге.

***

Ещё торчит вульгарное Ничё,

рожает ночь Державинские звезды,

и если б время не придумали ещё,

часы б отсчитывали бездны.

Но вот из тверди вытекла вода,

под яблони копают ямки в саде,

и чувство только в гадких мыслях гада,

но поднял руку Микеланджела Адам.

***

За дымом, за домом

скалится кусок ясеня,

я се, ясен я.

***

Та женщина – мерцающая чаша,

а не стакан мой грязный, неумытый,

могла бы быть царицей Савской,

а не моей невольницей-женой,

растение вселенской ночи звёздной,

а не бездарный миг земного дня.

***

Грязные общественные туалеты,

неудачная рыбалка,

бесполезные поиски нужного места –

это мои постоянные сны –

они говорили мне, повторяясь:

это реальность твоего мира,

это неправильный выбор пути,

это творческое недомогание.

И это длилось всю жизнь,

до тех пор, пока один толстый журнал

не напечатал мои стихи.

Туалеты убрали,

треска стала ловиться,

и я уже ничего не искал.

Но толстый журнал больше

не хотел печатать моих стихов.

Из Северянина

1. Белое в бокале

Жизнь поддержите бокалом белого за ужином,

прошвырнитесь на метро, пенсионер, оно на шару Вам,

Ведите девушку за бёдра в мире перегруженном,

ах, да! перечитайте на ночь Жарикова.

2. Футуроскандализм

В ночном кафе играют Фета,

кордебалета им мало словно.

С чьего стола стащить сигарету?

Кому бы бросить на стол слово?

3. Эгофурор

Королева и столяр в кровати,

ох, не надо, ой, не затевайте…

Столяриха билась, как форель,

и кричала: «Где электродрель?!»

4. Рондола

Я хочу в неё по пояс, весь

запоэтиться и петь песнь.

И нырнул, но в лилии был лепет –

это пел уже о небе там лебедь.

5. Эгофутур

Собрались в кучу кони, дни, подростки,

трещит от напрягона стадион.

Вы ждёте, что поэт пророк он,

и я вам ссу в глаза с моих подмостков.

6. Футур бессмертный

Вы думали, что пропаду, облезу,

но от Державина до Жарикова в ряд

все, как живые, с вами говорят,

и я вам шлю через гроба поэзу!

7. Мельк

Трубку выкурил, шубу пропил,

сер, как сера, пел, как перепел,

звёзды поел, небо попил,

и остался только пепел.

8. Фуга непонимания

Мы дети неба, люди мира,

мы звёзды, надписи в сортире,

овечки «ве», коровы «му»,

и никогда я не пойму.

9. Солома и фарфор

Здесь солома, там камыш,

так и косит глазом, ишь!

Там фарфор и страсть изъята.

Здесь тоска в глазах каждой хаты.

10. Сентимент

Вечер второй и снова,

обещай мне, обещай!

жду напрасно полный час

на скамейке липовой, сосновой.

11. Неизбыв

Помнишь, Муза, куст сирени?

Память – моя ранка.

Запах, ночь, я на коленях,

сад, мыза Ивановка.

12. Природомания

Вот село: здесь взрослеет пиит,

разливается мыслью река.

И телега скрыпит,

и читает стихи пеликан.

13. Гробовое

Страна моя, в тебе я слышу рост

и дивных песен и корост.

И в унисон мой молниевый мозг

в моём гробу мильйонокрасных роз!

14. Всё то же

Над нами звёзд сияют лики,

под звёздами – молящий взгляд.

Всё те же знаки, те же липы,

как век вперёд, как век назад.

15. Я

Мой стих озвёзден и зазывен,

мой – вызывающий прикид.

Я – Северянин. Это – имя,

в веках громокипящий хит!

16. Эгоплач

На Гатчину приеду я и плачу

на улице, когда иду на дачу.

О чём, читатель, плачу горячо?

О многом, о безногом, ни о чём.

***

Ползут наверх, как звёзды, цены,

пошёл, как в нерест, белый пух.

Крестом отмахивается церква

от воробьёв, ворон и мух.

Такая вот сейчас картинка:

в моём из яблонь-лип саду –

из Бельгии – играет скрипка,

отряхиваю с носка пылинку,

иду.

***

Это есть и в тебе –

божье.

Другое надо создать в себе –

человечье.

Чтобы найти первое –

божье.

***

Так всегда бывает в эпилоге:

говорят обыкновенным слогом,

любят пиво, кашу и жену,

умывают руки перед богом,

по морю, по воздуху и пёхом

возвращаются в свою страну.

***

Труба играет, и встают

покалеченные поколения,

разбивают убитый уют,

оживляют клетки из тления,

люди, граждане и старухи

бога, сына, святого духа

осудить и прогнать по этапу

человеческой грусти, глухо,

тихо с облака капает.

***

И через дорогу за тын перейти

Нельзя…

Борис Пастернак

Падаю на спину, в суть суеты

мурашиной и никого, кроме лета,

и свет со скоростью пустоты,

и жизнь со скоростью света,

и бесконечен открытый срам

в бездне цветущего храма,

и знается верно – умру вчера,

и, кажется, что умер завтра,

мгновения катятся навсегда,

и торжествует тление,

и в каждой печёнке живая вода,

и в каждой почке – вселенная.

И время за солнцем уходит за тын,

и раньше утра петух

расскажет, что космос – наверное ты,

но космос печален и глух.

***

Ах, До Жуан, наш государственный горилл,

кто смел измерить низменное чувство?

Никто не слышал, как ты слёзы лил,

никто не видел, как ты водку пил

на задниках высокого искусства.

***

Обляпавшая за день всю страну,

от поля до сельхозконторы,

тебе прощается, не знающей культуры.

Чего же ты стоишь и плачешь, му?

***

Уйдёт в банальную историю

серьёзной жизни мишура.

И только вечная игра,

и только ближе, чем вчера,

ночного неба крематорий.

***

Роняют годы, исчезает друг,

и смотрит женщина в глаза мне честно.

Теперь мне снится Данта Алигьери круг,

и мне подмаргивает юная Франческа.

Роняют годы, и теперь мне снят

сны будущего тень и тон.

На каждом фонаре мне видится висяк,

и в каждом встречном чудится Дантон.

***

Господи,

прости тех,

кто хочет меня простить.

Сквозь

Этому свету ровно столько,

сколько песку в глазах

старой слепой звезды.

Собираю губами пыль земли,

как ветер траву

в разных местах сезона.

Голос

сквозь Вселенную:

–Ты не брешешь?

Тогда выше и выше,

до головы Вселенной,

которая шагает не по дороге.

***

На проезжей части дороги

ласточка пытается оторвать

клюв от асфальта.

***

Засни по солнцу, встань рассвета позже

и отпусти песочные часы.

Открой глаза в безумие простынь

и трогай то, что на тебя похоже.

Как дышит грудь –

то сверх, а то пустая.

А ты торопишься, и как-нибудь

себя листая.

Чего ж ты смотришь мерзким ликом,

оскалив зубы, на того

по крови брата твоего,

поднявшегося улыбкой ?