Калли Харт Между нами и горизонтом

Перевод: Светлана П

Редактирование: Марина П

Вычитка: Виктория К

Обложка: Виктория К

Переведено специально для группы https://vk.com/bellaurora_pepperwinters

Любое копирование ЗАПРЕЩЕНО! Пожалуйста, уважайте чужой труд!

ГЛАВА ПЕРВАЯ

АФГАНИСТАН

2009

— Назад, Флетчер! Вернись! Она сейчас взорвется!

Не обращая внимания на крики, продолжаю бежать вперед. Позади меня семь миль пустыни тянутся до самого Кабула, пылая в тех местах, где огонь пожирает сгоревшие военные грузовики. Искореженный металл, пылающий огнем, и острым, словно лезвия бритвы, дождем сыпется с неба. Тук. Тук-тук. Тук. Шрапнель просвистела в воздухе, ударившись о землю в нескольких футах от меня, пока я пробираюсь сквозь обломки. Едкий и жгучий дым, кусает мои легкие, мешая дышать.

— Флетчер! Какого хрена, чувак!

Позади меня специалист Кроу сходит с ума. Попеременно то крича в рацию, то обращаясь ко мне, он никак не может решить, что предпринять. Я приказал ему следовать за мной, но могу понять, почему он этого не сделал. Ситуация более чем небезопасная. Знаю, что броситься очертя голову в огонь и разрушение — самоубийственная миссия. А еще — мои люди пойманы в ловушку внутри перевернутой машины в сотне футов впереди меня, и грузовик может взорваться в любую секунду. Они сгорят заживо, если им не помочь и я не собираюсь бросать их на произвол судьбы.

— Капитан! Боже, парень, стой!

Мое сердце бешено колотится, вены переполнены адреналином. Мои ботинки с силой ударяют о землю, кулаки качаются взад и вперед, пока, маневрируя, бегу к грузовику, лежащему на крыше впереди. Сквозь разбитое лобовое стекло вижу Хелламана и Уикса, все еще пристегнутых ремнями к передним сиденьям машины, перевернутых и неподвижных. Они либо без сознания, либо мертвы. Остается надеяться, что они просто в отключке, но на внутренней стороне стекла много крови. Слишком много крови.

Черный дым клубился вверх от днища грузовика, и я уже слышу шипящий и шкварчащий звук горящего где-то топлива. Стоны. Я слышу стоны.

Подбегаю к грузовику как раз в тот момент, когда что-то внутри двигателя загорается. Хелламан пришел в себя, его глаза широко распахнуты от боли и страха. Падаю на живот рядом с окном со стороны водителя, которое разбито в дребезги и маленькие кубики стекла рассыпаны по земле.

— Капитан? Капитан Флетчер. Черт, я не могу дышать. Я не могу... дышать. — Его лицо смертельно бледное, а руки сильно дрожат, цепляясь за ремень безопасности, впивающейся ему в грудь.

— Все в порядке. Все в порядке, рядовой. Мы вытащим тебя оттуда, хорошо? Просто подожди минутку.

У меня в руке охотничий нож, и я быстро перерезаю лямку, удерживающую Хелламана на месте. Ничего не могу сделать, чтобы смягчить его падение. Врезавшись в крышу грузовика, Хелламан слабо стонет, а затем снова теряет сознание, то ли от боли, то ли от шока, я не знаю. Убираю нож и схватив его за плечи, вытаскиваю через окно. Его лицо все изрезано, руки в кровавых полосах, и алые струйки стекают на землю. Но сейчас не время нежничать. Нет времени перестраховываться. Подхватываю его под мышки и быстро оттаскиваю назад, подальше от обломков. Двадцати футов будет достаточно.

Затем бегу обратно к грузовику. Пламя теперь явно лижет днище машины, извиваясь вверх к ночному небу. Уикс все еще без сознания. Подбегаю к задней части грузовика, пытаюсь открыть погрузочные двери, но они заблокированы, согнуты и деформированы, отказываясь сдвинуться с места.

— Дерьмо.

Тук.

Тук.

Тук.

Внутри кто-то живой. Время на исходе, его почти не осталось. Встаю у заднего правого окна грузовика, благодарю Бога, что оно уже раскололось. Пуленепробиваемые стекла на военных грузовиках — не шутка. Вы можете стрелять по ним из автомата, чтобы разбить и вам потребуется больше времени, чем есть у меня. Однако удара от трехкратного переворачивания машины оказалось достаточно, чтобы стекло треснуло.

— Защищай лицо, — кричу я. — Стекло!

Собравшись с силами, развернулся и изо всех сил ударил подошвой ботинка по стеклу. Оно застонало, снова треснуло, но не разбилось. Пинаю несколько раз и наконец, окно взрывается дождем ярких осколков, рассыпавшись под силой удара моего ботинка.

— Капитан, здесь топливо, — кричит кто-то внутри. — Назад!

Снова падаю на живот, пролезаю через теперь уже пустую оконную раму. Внутри грузовика в воздухе висит едкий удушливый запах бензина, обжигая ноздри и глаза. Рядом со мной мертвый Робертс, его голова повернута под странным углом, глаза смотрят невидящим взглядом в бездну.

По другую сторону грузовика рядовой Кольридж, Сэм, девятнадцатилетний парень из Хьюстона, лежит на спине на крыше, держа винтовку обеими руками, его тело дико бьется в конвульсиях. Его глаза повернуты на меня, но голова остается неподвижной, а зубы скрежещут.

— Что... что случилось, капитан? — спрашивает он. — Мы ехали, а потом... все... закружилось.

— Мина, — говорю я ему. — В пустыне их полно. Давай вытащим тебя отсюда, парень.

— Я не могу... двигаться. Не чувствую... ничего.

Его не парализовало. Если бы это было так, он не дрожал бы так, как сейчас. Парень просто в шоке. Резкая пощечина, вероятно, заставила бы его двигаться, но для такой мотивации просто нет времени. Схватив его за лямку, пришитую к ремню рюкзака, который все еще висит у него на спине, подтаскиваю его к себе и как можно быстрее вылезаю в окно. Огонь уже бушует вовсю. Оттаскиваю Сэма туда, где оставил Хелламана, и уже собираюсь бежать обратно к грузовику, когда громкий металлический треск раскалывает воздух, а затем огненный шар сотрясает грузовик, стена жара и давления врезается в мое тело, отправив на землю.

— Оскар! —вопит Сэм. — Там Оскар, он еще жив!

— Бл*дь. — Вскакиваю на ноги и бегу изо всех сил.

Жар очень сильный — настолько сильный, что мне приходиться прикрыть лицо, когда приближаюсь к обломкам. Огонь пожирает днище грузовика, шины пылают, газ ревет, когда топливопровод охватывает огнем. И я слышу крики. Леденящий кровь, ужасный крик человека, которого сжигают заживо.

В наушниках трещат помехи, а затем из динамика доноситься голос Полковника Уитлока:

— Флетчер, не смей возвращаться к машине! Ты меня слышишь? Это приказ!

Неподчинение прямому приказу полковника — преступление, достойное судебного разбирательства. Срываю наушники и бросаю на землю, не обращая на них внимания. Игнорируя последствия. До меня доноситься еще один леденящий кровь крик. И я уже лежу на животе, вползая в пасть ада.

Прижимаюсь боком к оконной раме, и боль зубами впивается мне в кожу. Адское пекло. Жар невыносимый, такой сильный и неистовый, что в грузовике нет кислорода. Только дым и неразбериха. Только смерть.

— Оскар! — кричу я, протягивая обе руки, пытаясь нащупать его. — Где ты, парень?

В грузовике было всего шесть парней, но клубящиеся клубы черного дыма скрывают все вокруг. Я шарю на ощупь, пока не слышу, как он снова кричит, на этот раз слабее, голосом, пронизанным агонией. Он в самом хвосте грузовика. Несколько секунд — это все, что у меня есть. Еще немного и я либо задохнусь, либо сгорю сам. Голова раскалывалась, легкие молят о чистом воздухе, и чувствую, что начинаю терять сознание.

Путь до задней части грузовика занимает, кажется, целую вечность. Положив одну руку перед другой, подтягиваюсь к перевернутому транспортному контейнеру и втискиваю свое тело в узкую щель с правой стороны грузовика, протягивая руку, нащупывая, ища, пока не нахожу то, что искал. Нога. Ступня, если быть точным. Хватаю ее и тяну изо всех сил. Мучительный вопль наполняет грузовик.

— А-а-а, моя нога. Моя нога. Твою мать!

— Знаю. Прости, парень. Я не могу достать тебя другим способом.

Стиснув зубы, тяну сильнее. В любой другой ситуации было бы преступлением, что я так обращаюсь с раненым человеком. Однако время подходило к концу, и если причинение еще большей боли, причинение еще большего ущерба означало выбор между ранением или смертью одного из моих парней, то я собирался сделать то, что должен был сделать.

Мне каким-то образом удается сманеврировать так, что я оказался над Оскаром — дым такой густой, что даже не могу разглядеть его лица — и затем начинаю выталкивать его наружу. Шесть сильных толчков, и мне удается вытолкнуть его через щель в оконной раме на пустынную землю. Кто-то другой потащил его тело дальше, помогая. Я слишком устал, чтобы передвигаться, но все же собираю последние остатки сил и ползу вперед, решив выбраться до того, как вся машина будет охвачена огнем. Затем мое тело пронзает боль, и я пальцами цепляюсь за землю. Неописуемая. Невыносимая. Боль такая острая и захватывающая дух, что даже не могу закричать. Кажется, что-то разрывает мое тело надвое. Обернувшись, вижу горящую линию топлива, ползущую по мне, ударяющую в бок, прожигающую меня сквозь одежду. Я весь в огне.

Брыкаясь, выталкиваю себя из грузовика и пытаюсь сорвать с себя куртку. Дергаю ткань, и оказавшись без куртки в холодной пустыне, катаюсь по земле, пытаясь потушить пламя.

Мир погружается во тьму. Кто-то накинул на меня что-то, а потом чьи-то руки барабанят по моему телу, шлепая и пытаясь перевернуть меня. Сдавленный вздох вырывается из моего рта, но это все, что я могу выдавить. Пламя погасло. Толстую, тяжелую ткань, наброшенную на меня, откидывают назад, и надо мной стоит Кроу, лицо покрыто сажей, а глаза размером с долларовую монету. Я едва могу разглядеть его как следует и едва могу слышать слова, слетающие с его губ.

Рядом с ним появляется Полковник Уитлок, а затем небо наполняется грохотом лопастей. Они разговаривают между собой, и когда шум вертолета над головой затихает достаточно надолго, я могу разобрать, что Кроу говорит Уитлоку.

— Он не остановился, сэр. Не останавливался, пока всех не вытащил.

Уитлок хмурится.

— Я видел, но при этом он не подчинился прямому приказу.

— Ему сделают выговор? — спрашивает Кроу. Он говорил так, как будто меня здесь вообще нет.

— Нет, — строго говорит Уитлок. — По иронии судьбы, думаю, что в данном конкретном случае Капитан Флетчер скорее будет награжден, чем наказан. А теперь тащи его в вертолет, пока я не передумал. Этот сумасшедший ублюдок весь истекает кровью.

ГЛАВА ВТОРАЯ Закон случайностей

Всю свою жизнь я ждала, что вот-вот разразится катастрофа.

За неимением более разумного и рационального объяснения это казалось неизбежным. С тех пор как стала достаточно взрослой, чтобы читать газеты или слушать вечерние новости, меня забрасывали информацией о людях, потерявших своих близких в террористических атаках, разбитых и горящих автомобилях, сошедших с рельсов поездов, ограблениях банков с ужасающими последствиями. Каждый день какое-нибудь стихийное бедствие или жуткое насилие раскалывали мир надвое. Куда бы вы ни посмотрели, чья-то жизнь лежала в руинах, непоправимо поврежденная и измененная до неузнаваемости.

Последние пять лет, с тех пор как переехала из родительского дома в Манхэттен-Бич, Калифорния, я провела в раздумьях, когда же настанет мое время. Когда бомба взорвется в моем автобусе? Когда моя жизнь будет висеть на острие ножа из-за моего iPhone? Когда я не посмотрю, куда иду, и встану на пути грузовика?

В конце концов, это как игра в лотерею, и как бы ни старалась не думать об этом, казалось, неразумным предполагать, что трагедия не посетит мой порог в какой-то миг жизни. До этого момента я просто затаила дыхание и ждала. Возможно, это случится завтра. Скорее всего, это произойдет сегодня, когда самолет, на котором я лечу из одного конца страны в другой, из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк, рухнет в Гудзон. За последние годы такое уже случалось. Нет причин, почему бы этому не случиться снова.

Мой желудок переворачивается, когда самолет кренится на одну сторону, резко качнувшись влево, описывая широкий круг над Нью-Йорком. За окном рядом со мной простирается город во всех направлениях, насколько мог видеть глаз, и резко обрывается вдали, где вода цвета стали пожирала горизонт.

Я веду себя глупо. Знаю, что самолет не разобьется, но никак не могу убедить себя, что нахожусь в полной безопасности, когда мы несемся по воздуху навстречу бетону, стеклу и металлу.

— Мисс Лэнг? — Женщина, сидящая рядом со мной, улыбается и ободряюще хлопает меня по руке. — Я просто хотела еще раз пожелать тебе удачи. Уверена, что ты справишься. Эти собеседования... — Женщина пренебрежительно махнула рукой. — Они никогда не бывают такими страшными, как мы думаем. А ты такая милая, очаровательная девушка. Я просто уверена, что все будет хорошо.

Она не переставала болтать все шесть часов полета. Я получила полное изложение истории ее жизни в промежутке между отвратительной трапезой в полете, где-то над Колорадо, и одиноким стаканом джина с тоником, который выпила где-то ближе к Индиане: ее зовут Марджи Фенек, ей пятьдесят восемь лет, у нее трое взрослых сыновей, все они теперь женаты, но, боже, если бы они не были таковыми, любой из них просто мечтал бы встречаться со мной. Она уже несколько часов гладит меня по руке, как будто мы были старыми друзьями, и, честно говоря, я не возражаю. Ни капельки. Контакт, если уж на то пошло, был успокаивающим.

Были перерывы между ее постоянной болтовней, когда она задавала вопросы обо мне, и я чувствовала себя обязанной ответить тем же. Ей легко удалось вытянуть из меня цель моего визита в Нью-Йорк в середине недели. Она знала все о том, как мои родители боролись за ресторан в Саут-Бэй. Я рассказала ей о призрачном Ронане Флетчере, о котором мне было известно несколько разрозненных фактов: он бывший военный, получил «Пурпурное сердце», поэтому, очевидно, был очень крутым. Его жена умерла в прошлом году, оставив его с двумя маленькими детьми на попечении. Его капитал довольно высокий, где-то около отметки в миллиард долларов. Марджи также узнала, что я ненавижу летать и не переношу турбулентности. Предполагаю, что она намерено пытается отвлечь меня от резкого крена к земле самолета, заходящего на посадку.

— Да. Да, уверена, что все будет хорошо. Так и должно быть, верно? — говорю я, сверкнув в ее сторону нервной натянутой улыбкой.

— О, конечно, милая. Если будешь заботиться об этих детишках в течение целых шести месяцев, подумай обо всех деньгах, которые сможешь сэкономить, чтобы помочь своим родителям. Ты сама это сказала. У тебя ведь не будет никаких расходов. Ты никого не знаешь в городе, так что не сможешь тратить деньги на развлечения каждый вечер недели, как делает молодежь.

Меня с натяжкой можно назвать «молодежь», в свои двадцать восемь лет, я уже миновала тот период своей жизни, когда каждый уик-энд проводила на вечеринках и тратила деньги впустую. Последние пять лет я проработала учительницей в начальной школе, оплачивала счета, экономя пятнадцать процентов от своего дохода, откладывая деньги на покупку дома. Так поступают взрослые ответственные люди. Я бы все еще занималась этим, если бы государственная школа, в которой работала, не была закрыта из-за недостаточного государственного финансирования. Я потеряла работу вместе с остальными преподавателями четыре месяца назад, примерно в то же время, когда мама и папа смущенно признались, что ресторан на грани разорения. Они не просили о помощи, нет, но я видела, что они в ней нуждаются. Очень нуждаются. Вот куда пошли мои сбережения. Все до копейки. Теперь у меня больше не было денег, чтобы дать им, и не было работы, чтобы заработать больше, и вот так я оказалась в этом самолете рядом с Марджи, на пути к собеседованию для работы няни на другом конце страны.

Не знаю, как до этого дошло. Мне нужно было найти другую преподавательскую работу, но сейчас середина учебного года, и все вакансии заполнены. Репетиторство приносило какой-то доход, но это было эпизодически и ненадежно, а мне нужен постоянный доход, чтобы убедиться, что смогу держать маму и папу на плаву. Когда агентство, в которое я записалась, позвонило и сообщило мне о Ронане Флетчере и его двух маленьких детях, у меня не было особого выбора, кроме как согласиться на полностью оплаченную поездку через Штаты, чтобы встретиться с этим странным, богатым человеком и узнать, что он ищет.

— Напомни, сколько лет детям? — спрашивает Марджи, на этот раз сжимая мою руку.

— Не уверена. По-моему, в папке значилось пять и семь.

Лицо Марджи вытягивается от удивления.

— Такие маленькие? И ты говоришь, что у тебя еще нет своих детей? — У меня сложилось впечатление, что она считает меня плохо подготовленной к тому, чтобы иметь дело с пяти и семилетними детьми.

— Нет, на самом деле я не хочу детей, — говорю я. — Мне нравится заботиться о детях в школе, но я не планирую иметь своих собственных.

— О боже, милая, почему? Быть мамой… это самая чудесная вещь в мире. Не знаю, как бы я жила без моих мальчиков.

Со временем я поняла, что, если сказать людям, что у меня не может быть детей, они всегда чувствуют себя неловко. Всегда лучше было просто солгать. Что-то придумать — мой образ жизни слишком беспокойный для иждивенцев, или просто не хочу быть матерью. Это проще, чем объяснить, что я была замужем один раз, в общей сложности восемнадцать месяцев, прежде чем поняла, что вряд ли когда-нибудь смогу забеременеть. Мой бывший, с*кин сын, плохо воспринял эту новость. Он взял наличные, лежавшие на нашем совместном сберегательном счете — слава богу, это были не все сбережения — и сбежал с моей лучшей подругой. В последний раз я слышала, что у них только что родился первый ребенок, маленькая девочка, и они жили в Сан-Франциско.

Я тупо улыбаюсь Марджи и пожимаю плечами.

— Уверена, что материнство — это прекрасно. Просто не для меня.

Марджи хмурится, как будто не может понять, что со мной творится.

— Все в порядке, милая, — говорит она. — Знаешь, ты, возможно, передумаешь. Однажды ты просто проснешься и вдруг... — Она качнулась в мою сторону, когда колеса самолета коснулись земли. Где-то в хвосте самолета кто-то начал хлопать в ладоши. Марджи на мгновение посмотрела в ту сторону, пока я изо всех сил старалась вернуть свое сердце на законное место в груди, оттуда, где оно застряло высоко в горле.

— Ну, вот. Все прошло не так уж и плохо, правда? — спрашивает Марджи.

Кажется, она совсем забыла о предложении, которое только что не закончила. Я тоже этому рада, ведь все это уже слышала не раз: «Ты проснешься однажды утром, и тебе просто захочется иметь ребенка. Это поразит тебя, как гром среди ясного неба, и ты не сможешь отрицать зов своего тела.» Проблема в том, что я уже проснулась и почувствовала этот зов глубоко в своих костях, но мое тело отказало мне, и с тех пор мне приходится иметь дело с этой печальной реальностью.

— Внимание всем пассажирам. Пожалуйста, оставайтесь на месте с пристегнутыми ремнями безопасности до тех пор, пока пилот не выключит знак «пристегните ремни». При открытии верхних шкафчиков, пожалуйста, действуйте осторожно, так как предметы могли перемещаться во время полета и могут упасть… — Из громкоговорителей продолжает передаваться заранее записанное сообщение, предупреждающее пассажиров огромного аэробуса А380 — заполненного едва ли на четверть — что усиленные меры безопасности в аэропорту могут означать длительное ожидание высадки и получения багажа. Но я почти не слушаю его. Уже чувствую себя слишком переполненной, мое горло немного распухло, крошечные бусинки пота прорываются через поры кожи, посылая холодные мурашки, бежать по моему животу и вниз по рукам.

— А памятник все еще есть? — резко спрашиваю я. — Ну, знаете, там, где раньше был Всемирный торговый центр.

Марджи перестает рыться в своей потрескавшейся черной кожаной сумочке и пристально смотрит на меня. И внезапно она где-то между чувством сильной жалости ко мне и некоторой настороженностью.

— Ну, конечно же, дорогая. С какой стати он мог исчезнуть?

Смотрю в окно, не желая смотреть на нее и обмениваться странными выражениями лиц.

— Даже не знаю. Кажется, что это было так давно. Люди... они забывают.

— О, нет. Нет, это вряд ли когда-нибудь случится. Нью-Йорк не забывает. Мы будем помнить этих бедных людей из поколения в поколение. Пока город не падет в море. Наверное, дольше.

Полтора часа спустя ругаюсь себе под нос, обливаясь потом, проклинаю себя за то, что не взяла больше времени, чтобы добраться из аэропорта до здания «Флетчер Корпорэйшн». Пересечение 23-ей и 6-ой очень далеко от аэропорта Кеннеди, и у меня остается всего двенадцать свободных минут, когда выскакиваю из такси и бросаюсь внутрь внушительного, высокого, похожего на копье стеклянного сооружения, которое словно взлетает из тротуара.

Вестибюль «Флетчер Корпорэйшн» скромный и простой, но в нем чувствуются деньги. Полы из полированного мрамора, а зона отдыха справа состоит из красивых серых кожаных кресел, которые выглядят так, будто стоят больше, чем моя машина в Лос-Анджелесе. Спешу к стойке регистрации, отчаянно приглаживая волосы, надеясь вопреки всему, что не выгляжу полностью измотанной, что, несомненно, так и есть. Женщина за стойкой смотрит на меня и улыбается.

— Чем я могу вам помочь? — спрашивает она. Ее голос ровный и отстраненный, но не враждебный. Светлые волосы зачесаны назад в идеально уложенную прическу, от которой мне захотелось плакать от зависти.

— Меня зовут Офелия Лэнг. У меня назначена встреча с мистером Флетчером на четыре часа.

— Ах, да. Мисс Лэнг. Одну минуту, пожалуйста. — Женщина откидывается на спинку стула, выдвинув ящик стола, достает оттуда маленький ламинированный бейджик с моей фотографией. Затем с улыбкой подвигает мне ламинат через стойку. — Очень хорошая фотография, — говорит она мне. — Обычно они выглядят ужасно.

Смотрю на фотографию и морщусь. Это больше похоже на фото арестанта, чем на удостоверение личности. Я удивленно рассматриваю его. Мои глаза, обычно зеленые, окрашены каким-то красноватым оттенком, так что я выгляжу довольно демонически. Контраст на изображении тоже очень слабый, поэтому мои длинные светло-каштановые волосы кажутся почти черными. Загар отсутствует, а губы кажутся кроваво-красными. В общем, на фото я выгляжу как вампир.

Все равно вежливо и неловко улыбаюсь секретарше.

— Спасибо.

Она наклоняется вперед и кладет руку на мое предплечье, говоря очень тихо.

— Не надо так волноваться. Мистер Флетчер иногда бывает холодноват, но он порядочный парень. Честный и хороший начальник. Все будет хорошо.

Понятия не имею, почему она чувствовала необходимость успокоить меня, но ее слова действительно замедляют мой пульс, и я очень благодарна за это.

— Но сейчас вам лучше подняться в офис в пентхаусе, Мисс Лэнг. — Она указывает на ряд лифтов на другой стороне вестибюля. — Может, он и хороший начальник, но терпеть не может, когда люди опаздывают.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Предложение

Суровый охранник провожает меня на лифте в офис Флетчера.

Я мало путешествовала. Лишь уик-энд в Аризоне и поездка в Лас-Вегас. И всего лишь раз выезжала за пределы Штатов, когда папа спланировал десятидневную поездку в Канаду для семьи — подарок на выпускной, когда дела в ресторане были намного лучше, и с деньгами было не так напряженно. Когда вхожу в личный кабинет Ронана Флетчера на тридцать первом этаже, который также оказался самым последним этажом здания «Флетчер Корпорэйшн», меня окружают самые странные, самые удивительные вещи из стран, которые сомневаюсь, что когда-либо смогу посетить: маски африканских племен, сделанные из дерева с замысловатой резьбой; красиво раскрашенные японские шелковые веера, словно редкие бабочки, восседают на стенах; русские яйца «Фаберже» размером с мой кулак, сидящие в позолоченных подставках на комодах из красного дерева. Вдоль всей правой стены тянется стеклянная витрина, в которой с изящной точностью разложены золотые ожерелья и чеканные медные серьги поверх роскошного рубиново-красного бархата. Комната больше походит на музейную выставку, чем на офис. Если бы не огромный, внушительных размеров письменный стол с огромным iMac, стоящий прямо перед стеклянными окнами от пола до потолка, выходящими на город, я бы подумала, что попала в Музей Естественной истории, а не на чье-то рабочее место.

— Мистер Флетчер сейчас подойдет, — говорит мне охранник. — Присаживайтесь. И ничего не трогайте.

Я бы все равно ни к чему не притронулась — все выглядит так, будто стоит больше, чем моя жизнь. Сажусь по другую сторону стола и стараюсь не ерзать. Смотрю на часы: три пятьдесят девять. Четыре часа. Четыре ноль одна. Четыре ноль две. Ронан Флетчер официально опаздывает. Невероятно, учитывая то, что мне только что сказала секретарша. Прошло еще две минуты, и я уже начала думать, что Флетчер, возможно, уже ушел, чтобы заняться своими детьми, но тут дверь справа открывается, и в комнату торопливо входит мужчина, натягивая белые манжеты своих рукавов.

Я ошеломленно наблюдаю, как он усаживается напротив меня. Совсем не то, чего я ожидала. Ронан Флетчер не старомодный, тучный коммерсант с раздутым животом из-за слишком большого количества поздних ночных, жирных обедов и пива. Он высок, выше шести футов; он бы затмил мой рост пять футов восемь дюймов, если бы мы стояли бок о бок. Темные волосы и темные глаза; он вполне мог бы иметь итальянское происхождение, но кожа у него бледная. У мужчины широкие плечи, мускулистые руки, натягивающие дорогой на вид материал рубашки, застегнутой на все пуговицы. Мужчина не поднимает на меня взгляд, пока не усаживается в кресло.

Когда же он поднимает голову и, наконец, пристально смотрит на меня, я ошеломлена резкими углами и линиями его лица. Они великолепны — грубый набросок углем, вырванный из тетради Микеланджело, все размашистые, смелые мазки. Сильная линия подбородка. Высокие скулы. Совершенно прямой нос. Его нижняя губа полнее верхней и образовывает идеальный лук Купидона. Нельзя отрицать: этот человек произведение искусства, столь же редкое и изысканное, как и любой из артефактов, установленных в этой комнате.

— Здравствуйте, мисс Лэнг, — холодно говорит он. — Спасибо, что нашли время приехать в Нью-Йорк. Знаю, какое это было неудобство. — Его голос мелодичный, тонкая мелодия переплетается с ритмом его слов. Такой странный акцент, который я не могу определить.

— Все нормально. — Судя по моему беззаботному тону, действительно имею это в виду, что путешествие на самом деле не принесло мне никаких сложностей, и я совсем не возражала против этого.

Флетчер хмурится, его темные брови опускаются.

— Некоторые люди не любят летать, — говорит он. — Рад слышать, что у вас все прошло гладко, мисс Лэнг. Приношу свои извинения за то, что мы не смогли встретиться в Лос-Анджелесе, однако в последнее время мой график довольно напряженный. Было много нерешенных вопросов, с которыми нужно было разобраться.

Я киваю.

— Конечно. Это не было проблемой.

— Что ж, все равно спасибо. Ваша пунктуальность и профессиональный внешний вид в столь долгом путешествии очень впечатляют. Профессионализм для меня превыше всего, Офелия. Могу я называть вас Офелией?

— Да, конечно.

— Хорошо. Ты тоже можешь звать меня Ронаном. Особенно если мы рядом с детьми. — Я не ожидала, что он так скажет. Думала, что мне придется называть его мистер Флетчер или сэр, или как-то еще. Обращение к нему по имени кажется чуждым. Слишком личным. Ронан, должно быть, замечает удивление, промелькнувшее на моем лице. — Детям не нужна еще одна строгая, официальная няня, Офелия. Им не нужен еще один из моих целующих задницы сотрудников, крутящийся вокруг них двадцать четыре часа в сутки. Им нужен друг. Это то, что я ищу в успешном кандидате на эту роль.

— Понятно. Я могу это сделать, — говорю я.

— Хорошо. А сейчас почему бы нам не начать с того, что ты расскажешь мне о себе и своем преподавательском опыте?

Я всегда ненавидела эту часть интервью. Ронан, должно быть, уже прочитал мое резюме — он никогда бы не заплатил за то, чтобы доставить меня в Нью-Йорк, если бы не прочитал мои верительные грамоты, поэтому неприятно, что компании и частные лица всегда проходят через утомительный процесс, когда вы описываете свои навыки и возможности. Это кажется пустой тратой времени. Но я не могу сказать ему об этом, поэтому делаю ему одолжение.

Ученая степень в области социальных наук и фотографии. Магистр по английской литературе и языку. Диплом по статистической математике, который получила только ради собственного удовольствия пару лет назад. Рассказываю о своем пребывании в школе Сент-Августина, подробно описываю дополнительные роли, которые брала на себя в школе, обеспечивая репетиторство после уроков для учеников, которые хотели или нуждались в этом.

— И все дети в вашей школе были хорошо приспособлены? Приходилось ли работать с какими-нибудь... проблемными детьми?

О, Боже. Похоже, это вопрос с подвохом. Его дети маленькие монстры, нарушители правил, неспособные вести себя хорошо? Если так, то это не имеет большого значения. Дома мне приходилось иметь дело со множеством избалованных говнюков, слишком привилегированных и титулованных, которые думали, что все у них на побегушках, когда им вздумается.

— Да, я имела дело со многими детьми, у которых были трудности.

— Говори прямо, Офелия. Здесь нет места политкорректности. Когда ты говоришь о трудностях, что имеешь в виду? — Когда он говорит, в его голосе почти отсутствует интонация. Все в нем спокойно и лишено эмоций, хотя его темные глаза светятся интеллектом, что более чем немного пугающе.

«Проблемные» всегда было нежеланным словом в школе Сент-Августина, нам никогда не разрешалось заставлять ученика чувствовать себя хуже, чем кто-либо другой в классе, поэтому нам приходилось использовать такие слова, как ограниченные возможности или гиперактивность. Однако Ронану Флетчеру, похоже, хотелось поскорее перейти к делу.

— Проблемы с властью. Проблемы с насилием и агрессией. Некоторые дети отказывались сотрудничать. Некоторые вообще не реагировали. Время от времени физические и словесные оскорбления.

— У тебя никогда не возникало искушения ответить тем же? Когда на тебя нападали физически или словесно? — Ронан произнес слова с полной и абсолютной отрешенностью, что противоречит той реакции, которую они вызвали во мне.

Ярость трепещет у меня в животе, быстро выплескиваясь наружу, растекаясь по всему телу.

— Нет! Ни в коем случае. Даже если бы учителям было позволено грубо обращаться с детьми, чего мы, очевидно, не имеем право делать, я бы никогда не стала физически наказывать ученика. Это не мой метод. Дети и в лучшие времена могут причинить вред окружающим их людям. Если они чувствуют себя уязвимыми или испытывают какую-либо угрозу из-за ситуации, в которой оказались, они набрасываются. Моя работа заключается в том, чтобы они чувствовали себя в безопасности и комфорте, чтобы им не нужно было спорить и ругаться или говорить ужасные вещи. С моей стороны было бы контрпродуктивно реагировать на подобное поведение. — Знаю, что меня испытывают, он должен убедиться, что я подходящий пример для подражания, чтобы заботиться о его детях, но задавать такой вопиющий, ужасный вопрос было граничащим с оскорблением.

Ронан остается бесстрастным, сложив руки на коленях, откинувшись на спинку стула, наблюдает за мной.

— Хорошо. Давай обсудим твою незанятость. В агентстве, которое я нанял заполнить эту вакансию, сказали, что ты сейчас не работаешь. Почему?

— Школа закрылась. Меня не уволили, если ты на это намекаешь. Весь персонал школы был сокращен. — Я чувствую, что с каждой секундой становлюсь все более колючей, но ничего не мог с собой поделать. Было что-то бесящее в том, как он задавал свои вопросы, что заставляло меня чувствовать себя неполноценной и неквалифицированной, чтобы по сути просто нянчиться с его детьми. Мне это не нравится. Совсем не нравится.

— Понятно. — Этим маленьким заявлением Ронан Флетчер заставляет меня почувствовать, что это я виновата в том, что школу Сент-Августина закрыли. Что моя вина в том, что не удалось собрать средства на содержание школы; в том, что другие преподаватели тоже потеряли работу.

В голове кружатся всевозможные оправдания и объяснения, они пляшут на кончике языка, умоляя выпустить их. Но я не произношу ни слова. Просто сижу на месте, опустошенная и несчастная, пока Ронан, кажется, обдумывает свой следующий шаг.

— Значит, ты готова приступить немедленно? — спрашивает он наконец.

— Да, конечно. — Я удивлена, что он вообще потрудился уточнить эту информацию, учитывая, насколько ясно дал понять, что он не считает меня подходящим для этой работы.

— Ты страдаешь морской болезнью?

— Прошу прощения?

— Морская болезнь. Эта работа требует значительного количества путешествий на лодке.

Я непонимающе смотрю на него.

— Мне придется часто пересекать реку?

— Нет, не Гудзон. Мне нужен кто-то, кто позаботится о моих детях в моем родном городе, который находится на удаленном острове у побережья штата Мэн. Между материком и Козуэй шестимильное паромное сообщение, и иногда вода может быть довольно бурной. Эта должность — шестимесячный контракт, как, я уверен, тебе уже объяснили в агентстве. У тебя будет два выходных дня в неделю, и тетя детей также будет под рукой, чтобы помочь в их уходе. В идеале успешный кандидат на эту должность должен будет заботиться о детях в течение дня, готовить им завтрак, отвозить в школу после Нового года, как только они поступят в местную начальную школу. Собирать их и помогать с любой домашней работой, играть по вечерам и так далее. Прежде чем они смогут пойти в местную школу, и Коннор, и Эми должны будут пройти домашнее обучение.

— Роуз, их тетя, будет заботиться о детях два дня в неделю, а также несколько вечеров, которые сможет обсудить с успешным кандидатом, как только он прибудет в Козуэй. — Он произнес «Козуэй» так, словно ему трудно произносить это слово.

— Остров? — Он хочет, чтобы я уехала с материка? Хочет, чтобы отправилась с ним и его детьми на какой-то далекий островок суши в океане? Мне никак не удается осмыслить эту информацию. Я была опустошена мыслью о шестичасовом перелете на другой конец страны, но мама меня уговорила. Она напомнила, как легко было бы прыгнуть в самолет в Нью-Йорке и вернуться в Лос-Анджелес, когда захочу, и достаточно дешево, если бы я зарабатывала приличные деньги, но остров? У берегов штата Мэн? Не так-то просто будет прыгнуть в самолет, все гораздо сложнее.

Ронан кажется встревоженным, когда продолжает, что меня совсем не успокаивает.

— Я родился в Козуэй, — объясняет он. — И уже давно не был дома. Если тебе предложат эту должность, тебе придется совершить поездку на остров и оставаться там полгода.

— То есть я не смогла бы слетать в Лос-Анджелес на выходные?

Ронан качает головой.

— К сожалению, это было бы непрактично. Путешествие туда-обратно займет больше суток, а мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь был рядом в случае крайней необходимости. Ты сможешь проводить свое свободное время на острове по своему усмотрению, но я бы предпочел, чтобы при тебе всегда был мобильный телефон, чтобы Роуз могла связаться с тобой в случае необходимости. Я собираюсь писать книгу, поэтому буду не доступен в течение большей части времени. Как только шестимесячный контракт закончится, надеюсь, смогу договориться о том, чтобы другой член семьи позаботился о Конноре и Эми в мое отсутствие.

— Понятно. Это... не совсем то, что я ожидала. А дети нормально относятся к такой огромной смене обстановки?

Выражение лица Ронана становится холодным, превратив его совершенные черты в гладкий, безупречный мрамор.

— С тех пор как год назад умерла их мать, Коннор и Эми все еще… — Он хмурится, слегка приоткрыв рот, словно подыскивая нужное слово. — Приспосабливаются к потере. Смена обстановки пойдет им на пользу.

Вот черт. Кажется, я переступила черту. Мне не следовало говорить, что он не знает, что лучше для его детей. И как только он упомянул о смерти жены, что-то в нем изменилось. Теперь Ронан превратился в грозу. Совершенно опасный шторм. Я прямо-таки вижу, как над его головой формируются тучи, сгущаясь и кружась, когда тьма, кажется, настигает его.

— Да, конечно. Прошу прощения. — Мои слова невесомы, несущественны, но это все, что я могу сказать. Что вообще можно сказать, чтобы перемотать назад последние несколько минут и перезагрузить интервью? Ничего подходящего в голову не приходит.

— Это не важно, — поспешно говорит он. — Если тебе будет предложена эта работа, ты получишь файл с информацией, которую должна знать о Конноре и Эми. Особенности их характера, их проблемы и специфические потребности.

— Я все еще... не думаю, что смогу переехать на отдаленный остров на полгода, мистер Флетчер. Извините. Я просто не могу.

— Я же просил звать меня Ронан. И понимаю, что такой шестимесячный контракт — это серьезно, поэтому плата такая щедрая. Полагаю, в агентстве упоминали гонорар?

Я отрицательно качаю головой.

— Обычно это обсуждается после получения должности.

— Я предлагаю выплату в размере ста тысяч долларов по истечении шестимесячного срока. В течение шести месяцев на острове тебе будет выплачиваться пособие, чтобы покрыть любые расходы, связанные с работой с детьми или личными потребностями. Эта ежемесячная сумма выходит за рамки окончательного платежа в сто тысяч долларов. Возможно, это повлияет на твой окончательный ответ, если тебе предложат эту работу, Офелия.

Сто тысяч долларов? Моя зарплата в Сент-Августе была всего пятьдесят пять тысяч за целый год. Сотня тысяч могла бы решить множество проблем в ресторане. Это может буквально перевернуть все для мамы и папы. Но я просто не могу себе этого представить. Другой штат? Другой часовой пояс? Крошечный островок у побережья, в глуши? Боже, это просто в голове не укладывается. 

— Наверное, ты прав, — говорю я. — Я бы, по крайней мере, подумала об этом, если бы мне предложили эту работу. Это очень заманчивое предложение.

Ронан почесывает свою гладко выбритую челюсть, одарив меня натянутой улыбкой.

— Отлично. Спасибо, Офелия. Тогда, полагаю, мы скоро свяжемся с тобой, чтобы сообщить свое решение.

— И это все?

Я и двадцати минут не просидела в этом кресле. В агентстве нам неоднократно говорили, что хорошее, успешное собеседование обычно длится от тридцати минут до часа. Ничтожный двадцатиминутный разговор определенно не произведет на них впечатления, когда я завтра дам им отчет по телефону. Черт возьми. Кто знает, скольких еще людей ему предстоит опросить или со сколькими он уже встречался? Мое неуклюжее объяснение своих способностей, сопровождаемое враждебной реакцией на его расспросы, не произвело на него ничего, кроме плохого впечатления.

— Да, Офелия. Я услышал все, что мне нужно было услышать. Спасибо, что проделала весь этот путь, чтобы встретиться со мной. — Ронан встает из-за стола, его самообладание полностью восстановилось. — Пожалуйста, верни пропуск Дэйви, охраннику, который проводил тебя сюда, когда будешь выходить.

Что, черт возьми, он думал, я попытаюсь сделать, вломиться сюда позже и попытаться украсть его конфиденциальные файлы или что-то в этом роде? Глупость какая. Изображаю на лице то, что, как я надеюсь, выглядит как профессиональная благодарность, но внутри вся горю от разочарования, наряду с всплеском гнева. Вставая на ноги, надеюсь, что он не заметил красные пятна на моих щеках.

— Спасибо, Ронан.

Я не протягиваю ему руку для рукопожатия, хотя знаю, что должна это сделать. Было бы неразумно заканчивать беседу на неловкой или диссонирующей ноте, и все же не могу заставить себя придерживаться этой линии.

На мгновение чувствую себя голой, потом беру сумочку, лежащую у моих ног. Чувствую себя глупо, когда отворачиваюсь от Ронана Флетчера и быстро иду к тому же лифту, из которого вышла совсем недавно.

Я почти ожидаю, что мужчина за моей спиной окликнет меня, пожелает благополучного возвращения в Лос-Анджелес или еще чего-нибудь столь же вежливое и размеренное, но он этого не делает. Больше он не произносит ни слова. Когда двери лифта закрываются, его фигура вырисовывается на фоне яркого послеполуденного солнца, пробивающегося в высокие окна позади него, и я не могу видеть его лица. Все же всегда буду помнить это. Никогда не смогу забыть.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ Терпение

— Козуэй? Звучит совсем не как тропики. Звучит холодно, если вы меня спросите.

Никто не спрашивал мою маму, но это, казалось, никогда для нее не имело значения. Она всегда была одной из тех, кто высказывает свое мнение, независимо от того, просят ее об этом или нет, и горе тому бедняге, который когда-либо не соглашался с ней. В свете этого я глубокомысленно киваю от входа в кухню, в то время как мама кричит мне из мясной секции, где готовит пару стейков. Отца, как обычно, нигде не видно.

— Это часть штата Мэн, мама. Не думаю, что там когда-нибудь бывает особенно тепло.

— И этот Флетчер был груб с тобой? — Я упомянула, что Ронан не очень тепло меня приветствовал и не давал мне почувствовать себя непринужденно, и мама не может оставить эту тему. В течение трех дней рассказывала ей одну и ту же историю снова и снова, и ее гнев не рассеялся ни на йоту. — И даже после этого смехотворно долгого перелета. Я говорю тебе, эти крупные воротилы в больших городах, все одинаковые. Но в Нью-Йорке они самые худшие. Верх самонадеянности. Не обращай внимания, детка. Ты найдешь работу поближе к дому и сможешь приезжать в Саут-Бэй в любое время. Мы с твоим отцом будем в полном порядке, не беспокойся о нас.

Но я все равно беспокоюсь. Весь прошлый год непрерывно волновалась, и никакие разговоры и планы, казалось, не помогали ситуации. Сегодня утром я видела стопку конвертов на кухонном столе, все с пометками «последнее уведомление» или «просрочено». Мама ловко смахнула их в ящик для столовых приборов, когда заметила, что я кладу себе хлопья, но ей не удалось их скрыть от меня. Там было по меньшей мере четыре конверта.

— Это не важно, мама. В любом случае, не смогла бы жить на крошечном островке. Я бы сошла с ума, особенно если бы не могла даже позвонить вам, ребята, когда захочу. Разница во времени была бы ужасной. — Разница всего три часа, но с их плотным графиком и моим собственным, я бы не могла поговорить с ними большую часть времени.

— Офелия? — зовет мама. — Пока затишье, не могла бы ты сбегать наверх в офис и узнать, нет ли вестей от Вэйлана? Мы должны были получить доставку сегодня утром, но пока ничего не пришло.

— Да, конечно.

Если не считать пары, сидящей за столиком у окна, ресторан пуст, обеденное обслуживание закончилось. У меня есть несколько свободных минут, поэтому делаю то, что она просила, бегом поднимаюсь по лестнице, чтобы проверить онлайн-заказы и прослушать сообщения на автоответчике. Меня ждут семь новых сообщений. Нажимаю кнопку воспроизведения, усаживаясь перед доисторическим компьютером, от которого мой отец отказывается избавиться, машинально щелкая по сообщениям (колл-центр спрашивает, хотим ли мы продлить страховку домовладельца; Тетя Симона просит, чтобы мама перезвонила ей, когда у нее будет свободная минутка; хриплый, старческий голос мистера Робсона, подтверждает столик на завтрашний вечер, который он и его жена всегда заказывают на воскресенье). Я затаила дыхание, ожидая услышать холодный, спокойный голос со странной мелодичностью, говорящий мне в недвусмысленных выражениях, что я не получила работу, и мне больше не нужно гуглить остров Козуэй.

Однако сообщение так и не приходит. Пожалуй, это самое неприятное. Я знаю, что не получила эту работу, но было бы здорово избавиться от своих страданий. Казалось крайне необычным, что Ронан Флетчер даже не попросил одного из своих администраторов позвонить или даже написать мне по электронной почте, чтобы сообщить, что кто-то другой занял эту должность. Но мне все равно. По крайней мере, так себе говорю. Если не повторяю себе постоянно, что мне не нужна эта конкретная работа, то мое сердцебиение продолжает ускоряться от перспективы заработать сто тысяч долларов за короткий шестимесячный период, и я оказываюсь на грани слез от упущенной возможности. В письме от Вэйлана не было никаких сообщений о нашей пропавшей доставке. Пока в офисе, проверяю свой личный почтовый ящик, чтобы узнать, действительно ли нет письма от «Флетчер Корпорэйшн», но мой почтовый ящик заметно пуст.

Вот дерьмо.

Чертов Ронан Флетчер. Будь он проклят за то, что соблазнил меня этими деньгами. Каким-то образом он заставил меня захотеть работу, о которой раньше даже не задумывалась. Я не лгала раньше, когда говорила, что действительно сошла бы с ума на крошечном маленьком острове, и расстояние между Мэном и Калифорнией просто чудовищное, но ведь это было бы всего на шесть месяцев. Я могла бы это сделать. Смогла бы, если бы действительно постаралась.

***

У меня здесь пока нет собственной машины, поэтому папа везет нас всех домой на пыльной, побитой «Тойота Фораннер», которая у него с тех пор, как я училась в средней школе. По общему признанию, эта штука все еще работала идеально, так что у него не было причин заменять ее. К тому же папа равнодушен к новым технологиям, новым машинам, всему новому. Если это означало, что ему придется научиться ориентироваться в какой-то новой системе или программном обеспечении, то он не принимал в этом никакого участия. Нет, если только в этом не было крайней необходимости.

Я сижу на заднем сиденье позади мамы, проезжая по заученному маршруту обратно к дому — маршруту настолько знакомому и заученному наизусть, что дома и сады, мимо которых мы проезжаем, кажется, были здесь с незапамятных времен, ничего никогда не менялось, ничего никогда не развивалось и не росло, и внезапно чувствую себя плывущей по течению. Такой была моя жизнь пятнадцать лет назад. Да, ежедневная ласковая перепалка между мамой и папой за завтраком, дает мне почувствовать себя в безопасности и тепле, но весь этот ритуал — работа в ресторане, сон на двуспальной кровати, которую мама купила мне на двенадцатый день рождения, покупки в магазине «Сбереги и взвесь» и утренняя доставка газеты для Миссис Фримен по пути, как я делала с тех пор, как она перенесла операцию по замене тазобедренного сустава в две тысячи третьем году — все это кажется подавляющим до такой степени, что чувствую, что не могу дышать.

Закрываю глаза и мысленно прокручиваю оставшуюся часть пути домой, точно зная, когда машина накренится и повернет влево или вправо. Точно зная, когда мы свернем на нашу улицу и на нашу подъездную дорожку.

— Джордж, кажется, мы пропустили еще одну посылку, — говорит мама, выходя из машины.

Конечно же, к входной двери приклеена наклейка «Юнайтед Парсел Сервис» «Извините, мы не застали вас», нижняя половина которой трепещет на ветру.

— Это, наверное, мои новые рыболовные снасти, — говорит папа, оглядываясь на меня через плечо и шевеля бровями.

Он любит свою рыбалку почти так же сильно, как любит маму. Однако его навязчивая идея каждое утро вставать ни свет ни заря и стоять на пирсе сводит маму с ума. Она не видит смысла в том, чтобы часами сидеть там, ждать, тратить время (а ее понимании) на то, чтобы ловить рыбу, которую он даже не мог принести домой, почистить и съесть, потому что вода недостаточно чистая. Папе доставляет невероятное удовольствие заводить ее рассказами о том, что он купил новую катушку или новый набор поплавков.

Слышу, как мама ругалась себе под нос, когда снимает наклейку с двери, быстро просматривает записку, все время угрожая физической расправой, если папа даже посмеет потратить деньги, которых у них не было на рыболовные принадлежности.

— Это не для тебя, Джордж. Это для Офелии, — говорит мама. — В описании говорится о юридических документах.

За последний год я получила довольно много таких писем по почте. Мое бракоразводное соглашение с Уиллом заняло некоторое время — ублюдок пытался выманить у меня больше денег, чем имел право — поэтому документы на развод пришли совсем недавно. Я подписала их и отправила, думая, что на этом все закончилось. Что сейчас произошло такого, о чем я не знаю?

— Хочешь, я схожу и заберу пакет? — спрашивает мама.

Парень в пункте выдачи «Юнайтед Парсел Сервис» дальше по улице работает там в течение многих лет и знает нас всех по имени. Так что было обычным делом, забирать почту и пакеты друг для друга, если мы были в том районе.

— Нет, все в порядке. Пойду, прогуляюсь. Нужно размять ноги. — Я была на ногах весь день, но мне не хочется идти в дом прямо сейчас. Кроме того, ходьба всегда помогала мне прояснить голову.

В пункте выдачи Джейкоб сидит за своим столом и ест что-то похожее на сэндвич с бастурмой. Увидев меня, на его лице появляется чувство вины.

— Только не говори Бетт, — просит он, смущенно улыбаясь. — Она будет следить за моими калориями каждый день, если узнает, что я не ем салат на обед. Мой холестерин зашкаливает.

Делаю вид, что застегиваю молнию на губах и выбрасываю ключ.

— Она никогда не услышит этого от меня, — уверяю я его. — Но тебе, наверное, следует выбирать салат, Джейкоб. Эта форма выглядит немного тесноватой вокруг живота.

Привыкший к поддразниваниям время от времени, Джейкоб просто закатывает глаза.

— Как я понимаю, ты пришла за конвертом, который я не смог доставить раньше?

— Да, сэр.

— Тогда присмотри за моим сэндвичем, пока я схожу за ним. И не вздумай укусить. — Джейкоб тяжело поднимается со своего места и исчезает за дверью, вернувшись лишь через несколько секунд с конвертом в руках. Он толщиной по меньшей мере в дюйм, намного тяжелее, чем я могла бы себе представить любую бракоразводную документацию. — Этим можно убить человека, если уронить ему на голову, — констатирует Джейкоб. — И что там такое, девочка?

— Понятия не имею. Я думала, что это адвокатские бумаги от Уилла, но... — Нахмурившись, беру у него конверт. — У меня такое чувство, что это что-то совсем другое.

Расписываюсь в получении и оставляю Джейкоба, хотя и знаю, как ему не терпится узнать, что находится внутри конверта.

Когда возвращаюсь домой, мама и папа во дворе, разговаривают вполголоса. Всякий раз, когда они это делали, меня охватывал ужас — это означало, что случилось что-то плохое. Вероятно, что-то связанное с деньгами. Может быть, еще одно письмо по почте. Либо телефонный звонок от сборщика долгов. Это было хуже всего. Они заставляли нас нервничать в течение нескольких дней, и мы все переоценивали те небольшие активы, которые у нас были, пытаясь найти деньги, чтобы расплатиться с ними.

Оставляю их наедине. Нет смысла заставлять их чувствовать себя еще более неловко, чем они уже чувствовали. Вместо этого тихонько поднимаюсь по лестнице и запираюсь в своей комнате. Понятия не имею, что внутри конверта, который я крепко держу в руках, но у меня такое чувство, что в нем не было ничего хорошего. Осторожно понемногу срываю печать, мне приходиться приложить усилие, чтобы заставить себя открыть конверт полностью.

Внутри: две фотографии, мальчик и девочка.

Два файла в пластиковых папках: Коннор Флетчер, 7 лет. Эми Флетчер, 5 Лет.

Сине-бело-красный деловой конверт «Американ Эйрлайнс». Внутри билет на рейс бизнес-класса в аэропорт округа Нокс, датированный послезавтрашним числом.

Внизу, под всей этой сбивающей с толку информацией, одна рукописная записка.

''Офелия,

Уверен, у тебя было достаточно времени, чтобы обдумать предложение. Мои дети не такие, как я. Они молоды и хрупки, и скучают по своей матери. Дети нуждаются в правильном наставничестве, а также в надежном друге. Ни Коннор, ни Эми никогда не были в Козуэй. Они ничего не знают о мире за пределами Нью-Йорка и дома, в котором жили со своей матерью и мной. Если бы ты помогла им (и мне) во время этого огромного переходного этапа, я был бы бесконечно благодарен.

С уважением,

Ронан Флетчер.''

ГЛАВА ПЯТАЯ Козуэй

Еще один самолет. Еще одно путешествие. Двух дней было недостаточно, чтобы привести мои дела в порядок. У меня даже не было времени, чтобы переосмыслить свое решение согласиться на эту работу. Возможно, таков был план Ронана с самого начала, чтобы поставить меня в тупик, попросив прыгнуть в самолет через сорок восемь часов после того, как он предложил мне эту должность, чтобы у меня не было времени взвесить свои варианты или струсить. Уверена, что именно это и произошло бы. Если бы у меня было достаточно свободного пространства, я бы отговорила себя от этого. Остров Козуэй слишком далеко. Что, если что-то случится с мамой, или папой, или с рестораном?

Мама расплакалась, узнав о билете на самолет и досье на детей. Она чувствовала себя виноватой, не хотела, чтобы я уезжала из-за чувства долга. Папа снова и снова повторял, что мы как-нибудь разберемся, если не захочу уезжать, но видела по его лицу, что он вздохнул с облегчением. Если бы я сделала это, продержалась шесть месяцев на крошечном острове в глуши, то вернулась бы домой с достаточным количеством наличных денег, чтобы решить все финансовые проблемы с рестораном, и, вероятно, осталось бы достаточно, чтобы сделать небольшой ремонт, немного украсить место. Если этого не сделаю, то заведение пойдет ко дну, и это факт. Два, может быть, три месяца — именно столько мы могли бы протянуть, наскребая денег, чтобы сохранить заведение открытым еще на один день.

В конце концов, решение было очевидным, хотя и печальным.

И вот я здесь, в другом самолете. Колеса подняты. Тридцать тысяч футов. Еще один джин с тоником и еще одна плохая еда в самолете.

Во время семичасового путешествия по стране у меня было достаточно времени, чтобы просмотреть досье детей. Коннор и Эми. Преодолевая свою нерешительность последние несколько дней, я действительно не думала о маленьких людях, о которых мне поручено заботиться. Как правило, я всегда думала о детях в первую очередь. Судя по документам, и Коннор, и Эми выглядели как обычные пяти и семилетние дети. Коннор любит футбол и, очевидно, хочет стать смотрителем зоопарка, когда вырастет. Первая часть его досье содержит записи о его любимой еде (макароны), его любимом цвете (оранжевый), его любимом животном (зебра) и многих других мелких фактах, которые, несомненно, облегчили бы наведение мостов с мальчиком. Однако, следующая часть его досье, намного более обширная. В нем оказались записи многочисленных бесед с Бруклинским детским психологом по имени доктор Ханс Филдинг.

«Коннор демонстрирует нежелание подчиняться. Поговорив с его отцом, я убедился, что Коннор был счастливым, беззаботным, веселым ребенком до смерти своей матери пять месяцев назад, но с тех пор стал агрессивен и часто склонен к приступам гнева и депрессии. Конечно, этого и следовало ожидать».

И еще:

«Прошло восемь месяцев после смерти его матери, а Коннор не проявляет никаких признаков положительной динамики. К сожалению, Коннор до сих пор не признал смерть своей матери. Его отказ верить, что она ушла, указывает на скрытый эмоциональный поток внутри ребенка, в результате чего он еще недостаточно эмоционально созрел, чтобы справиться с глубокой и болезненной реальностью горя и потери. Крайне важно, чтобы Коннор принял смерть своей матери, и как можно скорее, иначе фантазия, в которой он утверждает, что она все еще жива, может стать глубоким жизненно важным аспектом его личности».

Однако через десять месяцев после смерти миссис Флетчер у Коннора, похоже, произошел прорыв.

«Время, проведенное мистером Флетчером с Коннором, явно повлияло на перемены в ребенке. Более яркий, отзывчивый и в целом более позитивный, Коннор, кажется, отходит от печали, охватившей его с прошлого мая. Теперь я с облегчением слышу, как Коннор говорит о своей матери во время наших сеансов. Хотя признание того, что она мертва, очевидно, все еще причиняет ему большое горе, Коннор часто упоминает ее в прошедшем времени. Во время совместного сеанса, на котором Коннор и его отец присутствовали в моем офисе, Коннор выразил желание возложить цветы на могилу матери. Я всем сердцем поощряю это. Хотя могу только представить как нелегко для Коннора посещение могилы миссис Флетчер, но это придаст ребенку чувство завершенности. Возможно, так же как и мистеру Флетчеру».

Мое сердце болит за бедного ребенка. Последняя запись в заметках из кабинета доктора Филдинга датирована семнадцатым октября, месяц назад, и в этой записи Филдинг описывает замечательный прогресс, которого добился мальчик. Это в какой-то мере снимает часть беспокойства о встрече с ним, но все же. Потерять родителя в столь юном возрасте? Боже, даже думать об этом невыносимо.

Об Эми я беспокоюсь меньше. В ее досье столько же бумаг и столько же подробностей. Она хочет стать зубной феей, когда вырастет. Ее любимый цвет — зеленый, а любимое животное — динозавр. Она явно проводила с доктором Филдингом не меньше времени, чем Коннор, хотя его записи об их встречах куда менее устрашающие.

«Эми, как и многие дети ее возраста, очень быстро приспособилась к новым обстоятельствам. Ее иногда одолевает печаль по поводу смерти матери, однако по большей части она остается спокойным, счастливым, умным ребенком. Беспокойство мистера Флетчера о ней вполне понятно. Я посоветовал ему проводить с ней как можно больше времени, чтобы она не чувствовала себя брошенной обоими родителями. Я убеждал его пересмотреть свое решение и взять отпуск, пусть даже на короткий срок. Он сообщил, что сделает все возможное, чтобы это произошло. А пока я с удовольствием посоветую встречаться с Эми только раз в две недели, в отличие от Коннора, которого я хотел бы видеть два раза в неделю».

Фотографии детей, пришедшие вместе с папкой, довольно странные. Я подумала, что Флетчер мог бы послать совместную фотографию улыбающихся и счастливых детей, возможно, еще до таинственной трагедии, унесшей жизнь их матери. Вместо этого фотографии Коннора и Эми были сняты по отдельности.

Коннор похож на своего отца — ореол темных волос, которые торчат и завиваются повсюду, и темные, одухотворенные глаза, которые смотрят прямо на меня с изображения. На обеих щеках виднеются глубокие ямочки, и, должно быть, они становятся еще глубже, когда мальчик улыбнулся. На фото Коннор стоит с каменным лицом, смотря прямо в объектив камеры, ни малейшего проблеска эмоций не отражается на его лице. На нем белая рубашка на пуговицах, застегнутая высоко под подбородком, и простые шорты цвета хаки, которые демонстрируют его неуклюжие, тощие ноги. Было ясно, что он будет высоким, как и Ронан.

Эми на фотографии сидит в индийском стиле на кресле, подперев спину бело-голубой полосатой подушкой, и смотрит куда-то влево от камеры. Как и ее брат, она не улыбается, хотя ее тонкие, невероятно красивые черты кажутся менее отягощенными, чем у Коннора. Во всяком случае, она выглядела нетерпеливой, готовой к тому, чтобы этот момент закончился, чтобы перейти к следующему.

— Еще джин с тоником, мисс? — Я даже не заметила стюардессу, стоявшую рядом со мной в проходе.

— Нет. Но все равно спасибо.

Мне хотелось бы принять выпивку, и сказать ей, чтобы она продолжала приходить с новой порцией, но самое последнее, что мне нужно, это жуткое похмелье, когда я приземлюсь в округе Нокс.

***

Я думала, что получу довольно приличное представление о Мэне, когда поеду из аэропорта на север, в Порт-Криф, где сяду на паром до Козуэй, однако, когда самолет приземлился, мир был окутан темнотой, и небо оставалось черным, как смоль, из окна моего такси, пока я не заснула. Мне не нужно было беспокоиться о такси. В зале прибытия меня ожидал довольно тучный, лысеющий парень в огромном зеленом пальто, которое доходило ему до колен. В руке он держал листок бумаги, на котором черным фломастером было торопливо нацарапано мое имя. Он выглядел так, будто вот-вот уснет, прислонившись к перилам, с темными кругами под глазами. Оказалось, что это Кэррик, и он был моим таксистом. А еще он был ирландцем, и понять его было почти невозможно.

Первое, что он мне сказал, было:

— Где твое пальто, мисс? Там холоднее, чем у монашки за пазухой. Ты умрешь, если выйдешь на улицу в этой хлипкой штуковине.

На него, похоже, не произвел особого впечатления огромный шерстяной свитер, который мама заставила меня взять с собой в самолет на случай, если замерзну. Я слишком устала, чтобы спорить с ним и сказать, что довольно теплокровная и мне не понадобится пальто, особенно если мы просто пройдем из аэропорта к машине, поэтому просто расстегнула молнию своего багажа и вытащила толстое, неуклюжее пальто, которое привезла с собой. Слишком много флисовой подкладки, и просто нелепый капюшон. Думаю, я переборщила. Это просто смешно.

Ага, смешно до тех пор, пока не иду за Кэрриком на улицу и холодный ветер не пытается высосать воздух прямо из моих легких. Насколько холодно бывает зимой на Манхэттен-Бич? Пятьдесят пять градусов (прим. перев.: десять градусов Цельсия)? Может быть, сорок (прим. 4,5 градуса Цельсия), хотя это кажется маловероятным. Ветер, пронизывающий вестибюль крошечного аэропорта округа Нокс, едва ли превышает десять градусов (прим. перев.: двенадцать с половиной градусов Цельсия). Наверное, даже ниже. Он вонзается в ткань моего пальто, как горячий нож в масло, мгновенно пронзив меня до костей. Я околела к тому времени, как забралась на заднее сиденье странной формы такси, ожидавшего нас в паре сотен футов, и Кэррик усмехнулся себе под нос.

Мы почти не разговаривали, чему я была рада, так как едва понимала слова, которые он говорил. Сон казался самым разумным решением.

Спустя какое-то время меня разбудили грубые руки. Кэррик одарил меня веселой улыбкой и сказал:

— Мы на месте, мисс. Не пропустите лодку.

За окном слабый свет пробивается сквозь вздувшуюся гряду грязно-серых, тяжелых на вид облаков — грозовых туч, как называла бы их мама. Верный признак грозы. Слева тянется изношенная веками береговая линия, трава пробивается между трещинами и расщелинами огромных каменных глыб. Даже в бледном, несмелом рассвете холмы, уходящие вдаль, выглядят невероятно зелеными и пышными, намного ярче, гуще и живее, чем все, что я когда-либо видела на пляже. Красиво. Это действительно прекрасно.

Кэррик припарковал такси на стоянке, похожей на причал. Бетон под ногами весь в трещинах и расщелинах. Маленькие двухместные лодки лежат на килях в импровизированном сухом доке неподалеку, ржавея, прорастая побегами райграса из своих корпусов и обветшалых палуб.

Я прожила на пляже всю свою жизнь, но никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Воздух здесь наполнен солью и влагой.

— Рейс в шесть сорок. Я отнесу твои вещи в лодку, мисс. Как думаешь, с тобой все будет в порядке? Мне лучше вернуться в город, понимаешь?

Благодаря свежему, порывистому ветерку, который дует над водой, я полностью проснулась, но мой мозг так сильно тормозит, что кажется, будто он вовсе отказывается работать, когда пытаюсь понять слова, исходящие изо рта Кэррика. Киваю, перекидывая ремень сумочки через голову.

— Конечно. Спасибо.

Лодочное сообщение с островом Козуэй скорее рыболовецкий траулер, чем паром. Мокрые пластиковые сиденья. Гладкая палуба, с металлическими пластинчатыми панелями, присверленными к полу. Ржавые поручни, выкрашенные так много раз, что в стальных полосах, поцарапанных здесь и там, видна радуга цветов — дерзкие насечки в декоре корабля, которые заставили меня улыбнуться.

Старый капитан корабля довольно угрюмый, беззубый и недружелюбный. Он не произнес ни слова, когда я садилась в лодку, и все еще молчал, пока мы сидели, раскачиваясь взад и вперед на волнах, пока он, очевидно, ждал новых пассажиров, которые так и не пришли. Было уже около семи часов, когда капитан покинул свой пост и, включив двигатели, вышел из крошечной гавани. Порт-Криф исчез позади нас, сменившись полосой серо-стальной воды, покрытой белыми пиками.

Поездка была короткой и неспокойной. Боже, мне было так плохо. Выворачивало наизнанку, до такой степени, что я подумывала о том, чтобы перегнуться через борт лодки и блевать. Впрочем, это была бы не очень хорошая идея. Жилистый парень, сидевший за рулем на носу лодки, то и дело бросал в мою сторону беглые взгляды, как будто ожидал от меня подвоха и был готов выкинуть меня за борт, если понадобится.

На горизонте показался Козуэй — темное пятно. Остров не кажется очаровательной полоской земли, которая грациозно поднимается из океана, как изогнутый горб кита; это угловатый сгусток мышц, сухожилий и костей сжатого кулака, пробивающего себе путь к небу с вызовом, который, казалось, противоречит ленивому, спокойному образу жизни людей, которые обычно живут на его поверхности (так утверждает Google). Небо по-прежнему хмурое и обещает дождь, но, несмотря на это, я не могу не заметить в этом месте дикую красоту.

На берегу из камней и песка, меня ждет пожилой мужчина по имени Хилари. Одетый в строгий костюм с темно-фиолетовым галстуком, он выглядит довольно неуместно в этом странном, диком, мистическом месте, но опять же уверена, что тоже выгляжу здесь неуместно.

— Вижу, вы благополучно добрались, мисс Лэнг. — Он подхватил мой огромный чемодан, набитый до отказа одеждой и книгами, и легко понес его к забрызганному грязью «Лендроверу», припаркованному в двадцати футах от меня.

— Похоже на то, — соглашаюсь я. Правда, не уверена, что говорю это всерьез. Часть меня чувствует себя потерянной, как будто вырезала кусок своего сердца и забыла взять его с собой на рейс из Калифорнии.

— Ронан и дети уже в доме. Если хочешь, мы можем проехаться по острову, и я покажу, где что находиться, прежде чем мы отправимся туда. Ожидается, что ты приступишь к работе не раньше завтрашнего дня, так что сегодня твой день. Можешь поспать, если устала после перелета, или отправиться на прогулку, исследовать окрестности. Все в твоих руках. — Похоже, мысль об исследовании острова заставила его скучать.

Выбираю короткую экскурсию, перед тем как поехать домой. Сон не был моим приоритетом после того, как дремала всю дорогу из аэропорта на заднем сиденье такси Кэррика, но долгое время в дороге меня вымотали. Полежать на кровати, читая и расслабляясь в тишине, сейчас звучит идеально.

Хилари показал мне, где находится местный продуктовый магазин, почта, банк. Отвез меня из того, что он называл церковным кварталом, на другой конец острова — в общей сложности двадцать минут на машине — в город под названием Ричмонд, чтобы показать мне там красивое, широкое озеро. После этого объявил, что пора возвращаться в большой дом.

— Большой дом?

— Так его все называют, дом Флетчера. Он принадлежал семье на протяжении многих поколений. Старые ирландские деньги. В викторианские времена здесь работало много людей с острова. Повара, обслуживающий персонал и другие работники. Там уже давно никто не жил. Думаю, жители все еще в шоке, когда видят босса, разъезжающего на своем мотоцикле.

Хм. Значит, Ронан — наследник старых денег. Это многое объясняло. От него буквально исходило чувство собственного достоинства, которое выходило за рамки его должности директора «Флетчер Корпорэйшн». Он не был высокомерным Нью-Йоркским воротилой, как подозревала мама. Он был богатым ирландским землевладельцем в третьем поколении. И где, черт возьми, он вообще раздобыл здесь мотоцикл?

Я нервничаю из-за встречи с ним. Нервничаю странным девчачьим образом, что было абсолютно безумно. Он вел себя отвратительно со мной во время моего собеседования. Умудрился обнажить меня и каким-то образом заставить чувствовать себя никчемной за пятнадцать минут, и все же его внешность и уверенность выбили меня из колеи. Я не должна была позволить этому случиться, но каждый раз, когда вспоминаю, как он входил в свой кабинет и садился за свой стол передо мной, была беспомощна. Полгода мне придется жить с ним в одном доме. Шесть месяцев — долгий срок. Я либо безнадежно влюблюсь в этого мудака к середине апреля, либо возненавижу его больше, чем кого-либо на свете.

Когда Хилари поворачивает «Лендровер» на длинную, прямую дорогу и внезапно перед нами возникает «большой дом», я понимаю, почему все его так называют. Это здание не дом, а особняк. Огромное чудовище из песчаника высотой в три этажа, с восемью колоннами, по четыре с каждой стороны от массивного входа, подпирающее широкую перемычку, протянувшуюся от одного конца здания до другого. Я насчитала в общей сложности восемь окон на каждом этаже. И сколько же это комнат? Здание громадное. Вполне логично, что в старину семье Флетчеров пришлось нанять половину острова, чтобы управлять этим местом.

— Серьезно? — Я не могу сдержать комментарий, уставившись на дом, который становится все больше и больше, по мере того, как «Лендровер» мчится по подъездной дорожке. — Это все для Ронана, меня, тебя и двух маленьких детей? Мы же потеряемся в половине случаев.

Хилари тихо смеется.

— Вообще-то, без меня. Сегодня вечером я возвращаюсь в Нью-Йорк. Ронан попросил меня присмотреть за делами в городе и доложить, если что-то пойдет не так.

Итак, Хилари был не просто водителем. Почему-то это меня не удивило. У него такая манера держаться и говорить, что заставило меня думать, что он очень образован. Странно, что именно он пришел встретить меня на пляже, но опять же Ронан Флетчер, очевидно, не возражал сделать все немного по-другому.

— Если тебе что-нибудь понадобится, ты всегда можешь мне позвонить. Вот. — Он сунул руку в карман и вытащил маленький черный кожаный бумажник. — Там внутри есть несколько визитных карточек. Возьми одну, — говорит он, протягивая мне бумажник.

Я так и делаю. Затем захлопнув бумажник, возвращаю ему, но не раньше, чем замечаю фотографию, вставленную в прозрачное пластиковое окошко внутри: Хилари и Ронан, оба в потных футболках, покрытые грязью, запрокинув головы, оба смеются над каким-то неизвестным весельем, в которое я никогда не буду посвящена. Было странно видеть смеющегося Ронана; он выглядит совсем другим человеком.

В доме нас никто не встречает. Не знаю, чего ожидала от интерьера — может быть, чего-то похожего на выцветший, стареющий особняк, с креслами с откидными спинками, шезлонгом, уютно устроившимся в эркере, тяжелыми, плотными шторами из богатой парчи, скрепленными сзади золотыми прихватками с кисточками. Чего я никак не ожидала, так это расцвета современной роскоши. Прохладный полированный мраморный пол. Дорогие на вид телевизоры с плоским экраном и секционные диваны, такие большие, что на них могли бы поместиться сразу семь или восемь человек. Все вокруг пахнет новизной и выглядит так, словно привезено из «Поттери-Барна» (прим. перев.: Pottery Barn — сеть американских магазинов, продающих высококлассную мебель) или «Мэйсиз» (прим. перев.: Macy’s — одна из крупнейших и старейших сетей розничной торговли в США. Универмаг Macy’s на 34-й улице в Манхэттене считается одной из самых притягательных для туристов достопримечательностей Нью-Йорка наряду со статуей Свободы и зданием Эмпайр-стейт-билдинг), от стеклянных ваз диковинной формы до толстых ворсистых ковров под ногами и мехового покрывала, аккуратно разложенного на спинке мягкого кремового кресла.

— Не волнуйся. Все настоящее. — Голос Ронана Флетчера эхом разносится по похожей на пещеру гостиной, отражаясь от стен, так что мне требуется мгновение, чтобы определить его точное местоположение.

Стоя в дверном проеме у окна, он одет в простую черную футболку и пару черных джинсов. Ноги босые, что почему-то заставило меня покраснеть. Что, черт возьми, со мной не так?

Его темные волосы были гладко зачесаны назад, когда мы виделись в последний раз, но теперь они откинуты назад с его лица густыми волнами, за которые любая девушка убила бы.

— Я отнесу вещи в вашу комнату, мисс Лэнг. — Рука Хилари на моем плече почти заставила меня подпрыгнуть; я совершенно забыла, что здесь.

— О, не беспокойся. — Я пытаюсь вырвать у него ручку моего багажа, но он оказывается слишком проворен.

— Это не проблема. Мне все равно надо идти собирать вещи. Уверен, что Ронан хочет перекинуться с тобой парой слов.

— Совершенно, верно. Спасибо, Хилари. Офелия, подойди и присядь. Давай пройдемся по нескольким домашним правилам, хорошо?

Невозмутимый, как всегда, Ронан неторопливо входит в комнату и садиться на диван, закинув одну руку на спинку дивана. Его тело уже не такое напряженное, как тогда, в Нью-Йорке, но в нем все еще чувствуется сдержанность, которая заставляет его казаться отстраненным и далеким от всего окружающего. Не могу точно сказать почему, но эта отчужденность одновременно настолько ошеломляющая и настолько невероятно тонкая, что у меня кружится голова.

Я подхожу и сажусь по другую сторону дивана, усевшись на краешек, согнув колени, положив руки на бедра и выпрямив спину, как шомпол.

— Выглядишь слишком напряженной, — говорит он. — Не стесняйся. Теперь это твой дом, Офелия. По крайней мере, на ближайшие шесть месяцев. Расслабься. Иначе тебе здесь будет очень плохо, а я этого не хочу.

Он прав, но мне потребуется больше пяти минут, чтобы начать закидывать ноги на мебель и расхаживать в спортивных штанах. Тем не менее, откидываюсь на спинку сиденья, стараясь не быть такой напряженной.

— Ты говорил, что существуют правила дома?

— Всего одно или два. Простые, очевидные вещи, которые, уверен, даже не нужно озвучивать. Однако, для ясности, будет лучше просто убрать их с дороги, и тогда мы оба сможем двигаться дальше. Согласна?

Раньше я не замечала ямочек на его щеках. Наверное, потому что он ни разу не улыбнулся во время нашей встречи в Нью-Йорке. Теперь, когда в уголках его рта появился легкий намек на веселье, они почти видны. Коннор унаследовал эту черту от своего отца. Просто с ума сойти, как они похожи.

— Во-первых, — говорит он, подняв указательный палец. — Я хотел поблагодарить тебя. Знаю… что нелегко находиться рядом со мной, Офелия, и также знаю, что не был очень хорошим человеком… — Кажется, он нащупывает оставшуюся часть фразы. Ему требуется некоторое время, прежде чем он продолжает. — Я был не очень любезен во время собеседования.

— Да, ты был настоящим придурком. — Слова срываются с моих губ прежде, чем я успеваю их остановить.

Вот дерьмо. Откуда, черт возьми, это взялось? Слишком поздно зажать рот рукой и заткнуться. Невозможно загнать эти слова обратно в рот, где им и место. Да что со мной такое? Брови Ронана медленно приподнимаются, его взгляд прожигает дыру в моей щеке. Не могу смотреть на него. Во всяком случае, не напрямую. Искоса бросаю на него страдальческий взгляд. Мужчина выглядит слегка ошеломленным.

— Вау. Никто не был так откровенен со мной с тех пор, как умерла Магда, — говорит он.

— Мне очень жаль. Это было слишком. Мне не следовало…

— Нет, нет, ты права. Я был придурком. Вел себя очень резко. За это я приношу свои извинения. У меня больше нет привычки быть милым с людьми. И, наверное, должен был попросить кого-нибудь другого взять у тебя интервью. — Его голос насыщенный и мягкий, как теплый кофе. Акцент, который я пыталась распознать, когда мы впервые встретились, теперь, здесь, на острове, где, казалось, почти все обитатели были ирландцами по происхождению, стал немного более осмысленным. Его почти не слышно, но несколько слов, которые он произнес, были слегка окрашены легким акцентом. Слушать, как говорит Ронан — неожиданное удовольствие, которое заставило мои пальцы поджаться в туфлях.

— Сомневаюсь, что ты позволил бы кому-то другому принять такое важное решение за тебя, — говорю я. — Ты не производишь впечатления человека, который доверил бы заботу о своих детях кому попало.

Ронан долго смотрит на меня.

— Ты права. И поэтому я здесь, извиняюсь, а ты здесь, так далеко от дома. Незнакомка в чужой стране. — Мужчина поворачивается и смотрит в окно рядом с собой, не сводя глаз с чего-то вдалеке. — Полагаю, это подводит меня к самому важному правилу, которого я хотел бы, чтобы ты придерживалась. Здесь, на острове, ты никого не знаешь. Наверное, было бы заманчиво попытаться завести друзей. Друзей-мужчин. Может быть, найти кто-то особенного, с кем можно провести время. Романтически, — добавляет он в конце, как будто его точка зрения не была достаточно ясной.

Но я услышала его громко и отчетливо и уже ерзаю на месте.

— Ронан, поверь мне. Я не собираюсь спускаться по водосточной трубе, чтобы попасть на первую базу с местным жителем. Я здесь, чтобы присматривать за детьми. Это все. У меня нет никакого интереса встречаться с людьми, мужчинами или кем-то еще.

Он одаривает меня неловкой улыбкой с плотно сжатыми губами.

— Уверен, что это правда. Но, как я уже сказал. Лучше всего просто вытащить все это на свет божий, и тогда мы сможем двигаться дальше. Я не хочу, чтобы кто-то посторонний приходил в дом, ясно? И определенно не хочу, чтобы у тебя в комнате были гости. Не хочу, чтобы возникла ситуация, когда Коннор или Эми могут найти незнакомого человека, бродящего в нижнем белье, хорошо?

Мои щеки покраснели. Смесь возмущения и смущения пронзила меня, испепеляя прямо под кожей. Кажется, что я вся горю.

— Я не настолько легкодоступна, — огрызаюсь в ответ. — И бы не стала просто приглашать парня к себе в комнату, чтобы перепихнуться, если ты на это намекаешь.

Ронан качает головой, глядя на свои колени.

— Я ни на что не намекаю. Просто излагаю правила. Мне жаль, если ты находишь это оскорбительным, Офелия, но мои дети очень важны для меня.

— Я понимаю. Но…

— И еще я прошу, чтобы ты никогда не отпускала их на берег одних. Уроки плавания в Нью-Йорке казались ненужными. Глупо, знаю. Я планирую разобраться с этим делом, как можно скорее записать их на занятия, но пока, если они будут снаружи, не выпускай ни одного из них из виду. Понятно?

Хочется защищаться дальше — это безумие, если он думает, что я буду бросаться на случайных мужчин — но понимаю, что вступать с ним в спор ни к чему хорошему не приведет.

— Да. Я буду очень внимательна с ними, даю слово.

— Хорошо. Дальше. Библиотека на верхнем этаже в твоем распоряжении. В подвале есть домашний кинотеатр, который можно использовать для просмотра фильмов с детьми. Можешь использовать его в личных целях по вечерам, как только дети отправятся спать, но с ними нужно держать ухо востро. Эми обычно довольно хорошо ложится спать и остается в кровати, но Коннор — сова. Он встанет и будет бродить среди ночи, если ему это сойдет с рук.

— Хорошо. Это не проблема. Я могу справиться с этим.

Мой разум все еще потрясен перспективой целой библиотеки наверху вместе с кинотеатром внизу, чтобы осознать большую часть других особенностей дома, которые Ронан продолжает объяснять мне. Я кое-что поняла о гостевых комнатах. Бассейн с плавательными дорожками, тоже внизу, в котором детям разрешается играть под присмотром, так как он всего четыре фута глубиной.

— Единственное место в доме, куда нельзя заходить — это мой кабинет, — говорит Ронан. — У меня там много секретных документов. Я мог бы буквально сесть в тюрьму, если бы посторонние люди увидели их. Очень важно, чтобы Коннор и Эми никогда не заходили в мой кабинет, Офелия. Никогда. Не при каких обстоятельствах. Обещай мне прямо сейчас, что ты никогда не впустишь их внутрь.

Ронан весь напрягся, во взгляде свирепость, когда он говорит о своем кабинете. Его тон резкий и жесткий. Так грустно, что парень так отчаянно пытается запереться в своем кабинете подальше от своих детей. Хотя в Калифорнии у меня было много таких родителей. В финансовом квартале Манхэттен-Бич работает огромное количество инвестиционных банкиров, и у многих из них было очень мало времени для своих сыновей и дочерей. В случае Ронана нежелание проводить время с детьми, должно быть, во многом связана с потерей жены. Я не видела фотографии Магды, но было бы странно, если бы ее дети не несли в себе частичку ее самой в том, как они выглядели, как звучали их голоса, или в том, что они говорили. Должно быть, ему трудно даже иногда смотреть на них, даже сейчас.

— Обещаю, что не впущу их в кабинет. Никогда, — говоря я. — Только через мой труп.

Ронан вздрогнул — вспышка нехарактерных эмоций, которая заставила меня съежиться. Мне следовало бы уже научиться думать, прежде чем открывать рот. Понятия не имею, как умерла его жена. Это мог быть несчастный случай или какая-то ужасная, роковая ошибка, которая стоила ей жизни, и вот теперь я насмехаюсь над мертвым телом. Боже. Еще слишком рано.

— Дети очень хорошо себя ведут большую часть времени, — говорит Ронан. — Если сказать им, что-то не делать, они обычно подчиняются. Тебе не придется часто их ругать. Если все же придется наказать их за капризы, я нашел самый эффективный способ сделать это — заставить их сесть и написать мне письмо, объяснив, в чем проблема и почему они ведут себя плохо.

Совсем не то, чего я ожидала. В наши дни большинство родителей конфискуют технологии своих детей, чтобы преподать им урок. Это был самый простой способ контролировать их поведение, и в то же время самый легкий путь. Дети не будут брыкаться и кричать или устраивать сцену на публике, если вы лишите их iPad. Они будут молчать, как церковные мыши, пока им не вернут их вещи. Если вы пригрозите отобрать сотовые телефоны, то можете практически творить чудеса с отношением ребенка.

Но Ронан так не действовал. Он хотел, чтобы его дети сидели и размышляли над своими действиями, чтобы они их осмысливали и как можно лучше передавали свои чувства. Для Эми, которой всего пять лет, записывать свои мысли, вероятно, все еще было почти невозможно, но это была освежающая идеология, это уж точно.

Ронан поднимается на ноги.

— Я рад, что мы с этим разобрались. Если у тебя нет никаких вопросов, то сказал бы, что пришло время встретиться с маленькими озорниками, не так ли? 

ГЛАВА ШЕСТАЯ Ангелы и демоны

Коннор и Эми Флетчер частично ангелы, частично демоны. Я знала, что получу удовольствие, заставляя их части соприкасаться, как только увидела их. Коннор сидит напротив меня в своей спальне, свесив ноги с кровати, и старается не встречаться со мной взглядом. Эми, с другой стороны, не может перестать смотреть на меня, как будто я была каким-то призраком.

— Ты совсем не похожа на мамочку, — наконец, говорит она. Повернувшись к отцу, она надувает губы и укоризненно смотрит на него. — Хилари сказал, что она похожа на мамочку. Я слышала.

— Нет, он сказал, что она напоминает ему маму. Это может означать много разных вещей, милая. Если кто-то говорит или действует аналогично другому человеку, то можно сказать, что они напоминают тебе о них. Понимаешь?

Эми кивает, выглядя так, словно эта новость только что разбила ей сердце. А через две секунды она уже бегает вокруг, хихикая пронзительным голосом, играя с пластмассовым игрушечным стегозавром, словно разочарования и не было вовсе.

Коннор сидит молча, глядя на свои кроссовки и покусывая нижнюю губу.

— Коннор, пожалуйста, встань и поздоровайся с Офелией. Она будет заботиться о тебе в течение следующих нескольких месяцев. Она тебе понравится, обещаю.

Отлично. Лучше бы он этого не говорил. Если дети хотят усложнить вам жизнь, они пойдут против того, что вы им скажете, независимо от того, имеет ли это какой-то смысл. Коннор мог бы подумать, что я самая крутая учительница и няня, когда узнал бы меня, но в тот момент, когда Ронан сказал, что я ему понравлюсь и прекрасно полажу с ним, он почти гарантировал, что Коннор будет ненавидеть саму идею поладить со мной.

— Я даже не понимаю, зачем мы сюда приехали, — бормочет он себе под нос. — Ненавижу этот дом. Здесь нет никого из моих друзей.

— Все будет хорошо, приятель. Скоро начнется школа, и ты найдешь много новых друзей.

— Что она будет с нами делать? — тихо спрашивает он.

— Офелия разбудит тебя утром. Приготовит завтрак и отвезет в школу. А когда вернешься из школы, возьмет тебя поплавать вниз. Она будет играть с тобой и поможет с учебой. Все будет в порядке, правда?

Значит, Ронан действительно имел это в виду, когда сказал, что не хочет отвлекаться. Согласно его списку обязанностей, которые я должна была выполнять, Ронан не собирался иметь ни одного взаимодействия со своими детьми изо дня в день. Похоже, он даже не собирался просунуть голову в дверь и поцеловать их на ночь.

Все это кажется невероятно странным. Коннор соскальзывает с кровати на пол. Берет в руки истребитель Lego Star Wars и начинает разбирать его по частям.

— Здесь слишком холодно, — говорит он. — Совсем не похоже на Нью-Йорк.

Ронан покачав головой, наклоняется к сыну. Коннор не поднимает взгляд, но совершенно ясно, что он затаил дыхание, ожидая, что скажет отец.

— В Нью-Йорке так же холодно, как и здесь, — сообщает ему Ронан. — Но ты прав. Остров сильно отличается от города. Здесь свежий воздух. Много места, где можно бегать и играть на улице. Это ведь звучит весело, да? Летом даже можно научиться ходить под парусом. Ты же говорил, что хочешь этого.

Коннор смотрит вверх, через плечо Ронана, прямо на меня. Только на секунду, но этого взгляда было достаточно, чтобы увидеть страх в его глазах.

— Я не люблю новых людей, — шепчет он Ронану.

— Все в порядке. Офелия будет новичком только первое время, а потом будет нормально, что она здесь. Ладно?

Коннор не выглядит таким уж уверенным в этом. Мне приходилось завоевывать детей каждый раз, когда начинался новый учебный год, поэтому не беспокоилась о решении этой проблемы. Если бы я смогла найти уровень, на котором можно с ним соприкоснуться, у нас все наладится. По крайней мере, так было с обычными семилетками. Но это была уникальная ситуация. Коннор потерял свою маму, и это перевернуло все с ног на голову.

Ронан кажется полностью влюбленным в своих детей, а они в равной степени одурманены им. Это удивительно: предполагала, что он будет неловким и раздражительным рядом с ними, учитывая его отчаянное желание провести следующие шесть месяцев взаперти в своем кабинете, пока я буду присматривать за ними, но все оказалось наоборот. Он поднял Коннора на руки и усадил его на колени на полу, болтая и задавая ему вопросы о зверинце пластмассовых животных, которых он выстроил в ряд, как будто они собирались пройти по двое в Ноев ковчег. В конце концов Эми тоже села рядом с ними, используя своего стегозавра для нападения на львов, жирафов и зебр Коннора.

Всегда холодный, отстраненный Ронан рассмеялся и подыграл ей. Похоже, у него все-таки доброе сердце, даже если оно предназначалось для одних людей, а не для других. Я не могла удержаться от того, чтобы смягчиться по отношению к нему, когда прислонилась к стене у двери, наблюдая, как они тихо играют. Опять же, не пыталась сдерживать себя. Ронан, несмотря на нашу непростую первую встречу и его небрежный способ намекнуть, что я хочу проспать с мужской половиной жителей острова, странным образом нравился мне.

— Ты, наверное, хочешь пойти и устроиться, — посмотрев на меня, заговорил он, застав меня врасплох. — Твоя комната находится в самом конце коридора справа. Я попросила одну из уборщиц принести шампунь и мыло. Фен. И прочие необходимые вещи. Подумал, что у тебя не будет времени на покупки в ближайшие пару дней. Холодильник также полностью укомплектован. Тебе, наверное, понадобится неделя, чтобы привыкнуть к здешним условиям. После этого, уверен, что ты сама справишься.

— Не обязательно было этого делать. Я привезла с собой кучу вещей из дома. И не беспокойся о продуктовых магазинах или о чем-то подобном. Справлюсь. Я очень способная.

Ронан одаривает меня странной рассеянной улыбкой, глядя прямо мне в лицо, хотя я не могу избавиться от ощущения, что он смотрит прямо сквозь меня.

— О, я знаю это, Офелия. Поэтому и нанял тебя. 

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Записка

Моя комната чем-то похожа на номер из гостиничной брошюры — белое постельное белье и мягкие, роскошные одеяла. Удобное кресло для чтения повернуто к окну, чтобы поймать свет, а небольшой письменный стол у стены завален книгами — «Дикая природа острова Козуэй», «Путеводитель по островам восточного побережья», Патрик Кавана и другие замечательные ирландские поэты двадцатого века. Похоже, Ронан хотел, чтобы я влюбилась в Козуэй, и снабдил меня достаточным количеством материала для чтения, чтобы это произошло.

Я не присоединилась к семье за ужином. Ронан, наверное, хотел бы побыть с детьми наедине до того, как завтра начну работу, и, честно говоря, почувствовала облегчение. Воспользовавшись просторной кухней на втором этаже, приготовила свежее филе лосося, немного зелени и моркови, и расположилась в комнате, смотря незнакомые телепередачи по огромному телевизору с плоским экраном в моей спальне. Около половины девятого я на цыпочках спускаюсь вниз, чтобы убедиться, что все в порядке — огромный, гулкий дом был полон криков и воплей, достаточно громких, чтобы разбудить мертвых. Когда просунула голову в дверь гостиной, то, что я увидела, заставило меня рассмеяться.

Логово колоссальных размеров, скомпонованное из диванов и книжных шкафов, голубых, белых и полосатых простыней, скрепленных вместе, чтобы создать один огромный балдахин, который ниспадает вниз по бугристой конструкции. Эми мечется между многочисленными отверстиями в простынях, крича во все горло, в то время как Коннор гонится за ней, а за ним Ронан с черной повязкой на левом глазу, крича подражая пиратам о том, что выбросит их обоих за борт.

Ронан увидел меня, наши взгляды встретились, но на самом деле он даже не заметил моего присутствия. Его внимание полностью сосредоточено на детях. Оставляю их наедине и возвращаюсь в постель, а крики продолжаются еще по меньшей мере час, прежде чем дом погружается в тишину.

Сразу после одиннадцати раздается стук в дверь моей спальни. Я уже в пижаме — просто идеально. Не хватало того, чтобы Ронан увидел меня в моей пушистой бело-розовой фланелевой ночной рубашке. Открыв дверь, стараюсь как можно больше спрятать за деревянными панелями. Слава богу, я еще не умылась. Нелепая мысль, но все же... Ронан увидит меня без макияжа? Нет, спасибо.

— Эй. Все в порядке?

Он переминается с ноги на ногу в коридоре, выглядя еще более растрепанным, чем раньше. Огонь, который овладел им в присутствии Коннора и Эми, кажется, погас, сменившись общей усталостью, которая заставляет его выглядеть так, будто он засыпает на ходу.

— Да, все в порядке. — Ронан потирает рукой подбородок, потом лоб. — Я просто хотел проверить, все ли с тобой в порядке и напомнить утром поднять детей. Им нужно вставать в семь.

— Конечно, не беспокойся. Я поняла.

И впервые за все время Ронан Флетчер одаривает меня улыбкой. Этого достаточно, чтобы у меня подогнулись колени. Его ямочки глубоко запали на щеках, полные губы раскрылись, сверкнув белыми, почти идеальными зубами, и мои ладони вспотели.

— Для меня очень важно, что ты здесь, Офелия. Надеюсь, ты это знаешь. Я очень, очень благодарен, что ты согласилась приехать на остров. Коннор и Эми будут во многом полагаться на тебя в течение следующих шести месяцев. Я знаю, что ты хорошо о них позаботишься.

Его внезапная, искренняя манера говорить со мной сбивает с толку, но это и приятная перемена. Все будет не так уж плохо. Я могла бы справиться со всеми трудностями, если бы он был этим Ронаном, а не сварливым, отстраненным, грубым Ронаном.

Он открывает рот, как будто собираясь что-то сказать, но потом, видимо, передумывает и закрывает рот.

— В любом случае. Еще раз спасибо, Офелия. Спокойной ночи.

Ронан уходит по коридору, а я смотрю, как он исчезает в темноте, стараясь не пялиться. Мама предупреждала меня перед отъездом из Калифорнии, что я не должна влюбляться в босса. Я ни на секунду не думала, что это произойдет, но к этой улыбке можно было привыкнуть. Было бы чудесно, видеть ее чаще.

***

5:45 утра.

Я уже проснулась. До срабатывания будильника остается еще час, и с этим ничего нельзя поделать. Дурацкая смена часовых поясов, мои биологические часы пока не перестроились. Валяюсь в постели, кажется, целую вечность, ворочаясь, вертясь, закутываясь в простыни и волнуясь. Хорошее начало с детьми — вот что мне нужно. У меня едва была возможность поговорить с ними вчера, и, показалось, что они не были очень рады видеть меня, незваного гостя, разрушающего их личное время с Ронаном.

Блины. Ситуация требовала блинов. Я бы могла приготовить их и держать теплыми в духовке, пока не придет время будить Коннора и Эми. И Ронан тоже… По его телосложению не скажешь, что мужчина любитель блинов на завтрак, но мысль о том, что он сидит за кухонным столом, с растрепанными волнистыми волосами, в пижамных штанах, низко висящих на бедрах, пробует завтрак, который я приготовила, заставляет меня практически вскочить с кровати.

Итак: яйца, молоко и мука. Блины готовы. Чайник уже закипел.

Выкладываю на стол четыре набора ножей и вилок, подставки и салфетки, а затем паникую, убирая один набор.

Ты не член семьи, а наемный работник. Не забывай об этом.

Сегодня только первый день, а я уже забываюсь. Придется быть очень осторожной, чтобы сохранять профессиональную дистанцию от Флетчеров. От каждого из них.

Как только еда приготовлена, завернута в фольгу и спрятана в разогретой духовке, решаю быстро принять душ, прежде чем вытащить Коннора и Эми из постелей. Уже поднимаясь по лестнице, замечаю белый листок бумаги, приклеенный к двери кабинета Ронана. Он там был раньше? Не припомню, что видела его, но, с другой стороны, я была сосредоточена на поиске кухни, так что легко могла его пропустить.

Стою в нерешительности. Ронан дал подробные указания касательно его кабинета, поэтому мне почти не хочется идти и смотреть, что приклеено к двери. Возможно, это просто стикер, напоминающий ему, что надо что-то сделать, когда он встанет. Я все время оставляю себе такие записки. Говорят, что любопытство убило кошку, и оно уже пару раз чуть не убило меня. Оно определенно положило конец моему браку.

Как-то днем я вернулась из школы с мигренью и услышала наверху странный шум. Поднявшись в нашу спальню, обнаружила Уилла в постели с Мелиссой. Так банально. Если бы я не отправилась туда на разведку, у меня были бы все шансы остаться замужем за Уиллом. Он, вероятно, так и продолжал бы тр*хать мою лучшую подругу за моей спиной, и у него никогда не хватило бы смелости уйти.

Ладно, к черту. Прохожу по коридору и останавливаюсь перед кабинетом Ронана. Меня охватывает замешательство, когда вижу, что к двери прикреплен вовсе не стикер. Это маленький белый конверт, на нем черной ручкой написано мое имя. С какой стати Ронану оставлять мне записки, приклеенные к двери его кабинета? Если бы ему понадобилось оставить мне записку, он мог бы подсунуть ее под дверь моей спальни. Правильно? Или оставить на кухонном столе, где я с большей вероятностью ее найду. Кабинет находился в стороне от остальной части дома. По пути в другие комнаты вам не нужно проходить мимо него. Чудо, что я вообще увидела записку, когда поднималась по лестнице.

Вытащив конверт, открываю его.

Офелия,

Пожалуйста, точно следуй этим инструкциям. Позвони по телефону 825 730 4414 и спроси Роберта Линнемана. Попроси его немедленно приехать.

После этого позвони в 911 и вызови полицию. Объясни, что я мертв и что мое тело висит в кабинете.

Не заходи в кабинет.

Ни в коем случае не позволяй детям увидеть.

Успокой детей.

Береги их.

Ронан.

Мое сердце словно граната в груди, чувствую себя так, будто только что нащупала и выдернула чеку.

Что?

Перечитываю письмо по меньшей мере три раза, прежде чем чувствую, как к горлу подступает желчь, обжигая его — меня вот-вот стошнит. Бросаю записку на пол и, затаив дыхание, стучу в дверь кабинета. Это неправда. Это не может быть гребаной правдой. Если это какая-то больная шутка Ронана, то я сейчас же собираю вещи и уезжаю. Ни в коем случае не собиралась торчать здесь после этой больной, извращенной шутки.

— Ронан?

Ничего.

На этот раз стучу громче.

— Мистер Флетчер?

По-прежнему ничего.

О Боже.

Не раздумывая, чувствуя, как во мне нарастает тревога, накатывая волнами, протягиваю руку и дергаю дверную ручку. Заперто, круглая ручка даже не поворачивается.

— Дерьмо. Черт побери.

Пытаюсь потрясти ее, но она не сдвигается ни на дюйм. Можно ли проникнуть в кабинет через окно снаружи? Понятия не имею. Стоит попробовать. Хватаю письмо с пола, бегу через дом к входной двери, распахнув ее, выбегаю на улицу. На мне нет обуви. Боль пронзает подошвы моих ног, когда я несусь по гравийной дорожке. К счастью, на той стороне дома растет трава. Больше никаких острых камней. Грязь забрызгала мои ноги, грязная коричневая вода пропитала пижамные штаны. Она хлюпает у меня между пальцами ног.

Первое окно — окно гостиной. Второе — окно кухни. Кабинет за третьем окном с этой стороны дома. Ладонями упираюсь о известняк по обе стороны огромного стеклянного окна, и наклоняюсь вперед, пытаясь заглянуть внутрь.

Я даже не заметила, что на улице еще темно. До рассвета остается несколько мгновений, но прямо сейчас небо все еще покрыто звездами и слабыми, тонкими облаками. В кабинете тоже темно. Прижимаю ладони к стеклу, приспосабливая зрение к темноте, прежде чем могу разглядеть что-то за неясными очертаниями и тенями.

И тут я вижу.

Босые ноги.

Босые ноги, от которых у меня вчера кружилась голова. Они очень медленно вращаются против часовой стрелки. Ронан все еще одет в ту же простую черную футболку и выцветшие черные джинсы, которые он носил весь вчерашний день. Его тело висит в воздухе, руки расслабленно свисают по бокам. Медленно-медленно его тело разворачивается, и вот он уже передо мной, склонив голову набок, с открытыми глазами, устремленными в небытие. Он мертв. Без вариантов. Он определенно мертв.

— Нет! — Зажимаю рот руками, неудержимая дрожь бьет все тело.

Что… какого хрена? Как так? Как это могло случиться? На глаза наворачиваются слезы шока. Я не чувствую своих ног. Не чувствую ни единой части своего тела. Все онемело. Прислоняюсь к стене, наклоняюсь вперед и меня выворачивает наизнанку. Письмо Ронана все еще у меня в руке. Прижимаю бумагу о грубую каменную кладку, пока меня неудержимо рвет на мокрую траву у моих ног.

Больше не могу выносить его пристального взгляда. Отпрянув от окна, бегу обратно в дом. Сердце бешено колотилось в груди. Я вся в грязи, но это кажется наименьшей из моих проблем. Домашний телефон. Где, черт возьми, домашний телефон? В конце концов нахожу его на кухне, рядом с грязной миской, в которой всего двадцать минут назад замешивала тесто для блинов.

К черту Роберта Линнемана. Сначала набираю 911. Почти сразу отвечает женщина.

— 911, что у вас случилось?

— Алло? Здравствуй, Господи, пожалуйста, мне нужна скорая помощь.

— Хорошо, мэм. Какой у вас адрес?

— Я не...черт! Я не знаю.

— Вы не у себя дома, мэм?

— Нет-нет. Я... я только начала здесь работать.

— Ничего страшного. У меня есть адрес, связанный с этой телефонной линией. Что случилось, мэм? Что произошло?

— Мой босс... он повесился в своем кабинете. Дверь заперта. Я не могу… Я не могу ее открыть. Я видела его через окно.

— Вы можете разбить окно, мисс?

Я даже не подумала об этом.

— Э-э, да, могу. Но… но думаю, что он уже мертв.

— Вы видели, как он двигался, мисс?

— Нет. Его тело неподвижно, а глаза открыты.

Следует долгая пауза.

— Окей. Мы направили к вам помощь. Они появятся с минуты на минуту. Вы можете оставаться со мной на линии, пока помощь не придет к вам?

— Фелия.

Я чуть не роняю телефон. Рядом со мной из ниоткуда появилась Эми, в своей крошечной розовой пижаме, покрытой феями. Заглядывает через стеклянную дверцу в духовку. 

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Призрак

Салли чертов Флетчер.

Если у Ронана был брат здесь, на острове, тогда какого черта он попросил своего адвоката сделать меня законным опекуном его детей? В этом нет никакого смысла. Вообще никакого. И все же я видела его подпись на документах, оставленных Линнеманом, кричащую на меня, как голос из могилы: «Возьми их! Возьми их!» Где бы он сейчас ни был, Ронан, вероятно, больше всех смеялся над всем этим. Я его почти не знала, но могла себе это представить.

— Ребята коронера не смогут приехать раньше завтрашнего дня, — говорит офицер Хинчлифф. Я не слышала, как он вышел из кабинета, и от неожиданности мое сердце забилось так высоко в пищеводе, как только могло. — Нам придется оставить его здесь.

— Вы не оставите его здесь. Вы не можете.

— Знаю. Я просто пошутил, vисс. Мы уже перенесли его в машину.

Непонимающе моргаю, глядя на него.

— Как? Я не видела, как вы его выносили. — Не то чтобы я отчаянно хотела еще раз взглянуть на Ронана, окоченевшего, замерзшего и посиневшего, но казалось невозможным, что они могли бы вытащить его так, чтобы я этого не заметила.

— Вытащили через окно, — говорит Хинчлифф. — Мне показалось, что так будет лучше всего. Мы ведь не хотим, чтобы Коннор или Эми увидели его сейчас, да? — Он смотрит на меня так, словно я эгоистка. Вытаскивать мертвеца из окна кажется мне куда более бесчувственным, но спорить не собираюсь.

— А где живет Салли Флетчер? — выпаливаю я.

В дверях появился Карутерс, кашляя в сгиб локтя.

— Вниз по Кинкил-Уэй. Настоящий отшельник. Полный придурок, на самом деле.

— Мне нужно пойти к нему вместе с Коннором и Эми. Он должен увидеть племянницу и племянника. Возможно, именно он должен поговорить с детьми о Ронане.

И Карутерс, и Хинчлифф яростно трясут головами.

— Не очень хорошая идея, Мисс Лэнг. Салли не обрадуется, увидев их. На самом деле, он, вероятно, будет торжествовать, когда узнает, что Ронан мертв. — Карутерс достает блокнот и начинает что-то писать в нем. — Они с Ронаном не разговаривали уже много лет. Могу поспорить на свой последний доллар, что он скорее выцарапает себе глаза, чем увидит этих детей.

Ужасно говорить такие вещи. Как такое вообще возможно, чтобы этот Салли мог так сильно ненавидеть малышей? Судя по всему, он ведь даже никогда их не встречал. У меня возникает ощущение, что Карутерс рисует ситуацию несколько мрачнее, чем это необходимо. Он вырывает из блокнота листок бумаги и протягивает мне.

— Это номер телефона Салли. Он лучший плотник на острове. Единственный плотник на самом деле. Все знают его номер наизусть. Ну, неважно. Позвоните, прежде чем отправитесь туда, мисс. Он и в лучшие времена не слишком дружелюбен. Если он решит, что вы каким-то образом связаны с Ронаном, то скорее всего пристрелит вас.

— У него есть пистолет?

— Возможно. Кто знает? Пошли отсюда, — говорит Карутерс, пиная Хинчлиффа стальным носком ботинка. И мне. — Мы все-таки оставили вам письмо. В конце концов, похоже, никто не сомневается в произошедшем. Но мы все же прочитали его, просто чтобы убедиться, что внутри нет ничего компрометирующего.

Не очень-то умно спрашивать, нашли ли они что-нибудь. Я просто хочу, чтобы они ушли. Чем дольше они стоят здесь, болтая без умолку, тем меньше у меня остается времени, чтобы подготовиться к встрече с Коннором и Эми. Эти двое выглядят так, как будто им уже надоело рыться в вещах Ронана.

— Мы уезжаем, мисс Лэнг. Если вам что-нибудь понадобится, просто позвоните нам в участок, хорошо? — Хинчлифф очень старомодно приподнимает передо мной шляпу.

Уж не заигрывает ли он со мной? О, господи! Только этого мне не хватало.

— Я так и сделаю.

Хинчлифф улыбается от уха до уха.

— Отлично.

***

— Но куда он ушел?

Несмотря на всю суматоху и шум внизу, Коннор все еще спал, когда я поднялась в его комнату. Эми сидела на полу, скрестив ноги, в ночной рубашке, обернутой вокруг нее, и упрямо жевала свой завтрак. Большая часть блинов исчезла, и она выглядела немного объевшейся. Коннор был не слишком доволен тем, что Ронан «ушел». Я не знала, что еще ему сказать.

— Я хотел, чтобы он показал мне остров сегодня. Он сказал, что мне бы здесь понравилось, но я его ненавижу. Ненавижу этот остров. И хочу домой. — Его лицо побагровело от разочарования. Почти на грани слез, видно, как он борется, чтобы не дать им пролиться.

Мы с ним в одинаковом положении. Раньше я была ошеломлена. Шокирована. Теперь этот шок прошел, и я на грани срыва. Ронан покончил с собой и оставил меня собирать осколки. Как глупо было с моей стороны вчера вечером лежать в постели и думать о том, что могу позволить себе приблизиться к нему. Скорее всего, именно в этот момент он завязывал петлю, набрасывал ее на потолочный вентилятор в кабинете, стоял на своем столе, осматривался, делал последние вдохи. Его дети спали. Он просто, бл*дь, бросил их.

— Все будет хорошо, Коннор, — говорю я маленькому мальчику, положив руку ему на плечо. — Я могу показать вам остров. Повеселимся. Ты, я и Эми. Что скажете?

Мне очень хочется выбраться из дома. Это было просто необходимо. Я все еще не могу избавиться от образа Ронана, свисающего с потолка. Это пытка — оказаться запертой в том же здании, где он совершил такой отчаянный поступок. И вообще какого черта он это сделал? Записка, которую он оставил на двери, не давала никаких зацепок. Письмо, адресованное мне, вероятно, все еще в кабинете, но я слишком напугана, чтобы пойти туда и взять его.

Коннор отстраняется от моего прикосновения.

— Я тебя не знаю. Ты мне не нравишься. И не хочу никуда идти, пока папа не вернется.

— Мне плохо. — Эми молчала на протяжении всего этого разговора. Теперь она стоит, держась за живот, и выглядит так, будто ее сейчас стошнит. Тарелка у ее ног, та самая, которую я в панике наполнила горой блинов, чтобы убрать ее с дороги, пуста. — Меня сейчас стошнит, — шепчет она.

— Ладно, детка. Все в порядке, пойдем со мной. Ну, же. — Черт возьми. Я уже разозлила Коннора, а Эми заболела, а технически это только первый день, когда я забочусь о них.

Отличная работа, Офелия. Просто отлично. Серьезно.

Хватаю Эми за руку и спешу в ванную, едва успев привести ее туда, как ее тошнит прямо на кафельный пол. Она начинает плакать, дрожать, ее маленькое тело сотрясается, пока девочку рвет от огромного количества еды. Ее живот, должно быть, был растянут до предела. Какой ужасной матерью я могла бы стать. Подхватываю ее на руки и прижимаю к себе, пока она медленно не начала успокаиваться, дрожь становилась все меньше и меньше, пока совсем не прекращается. Эми лежит неподвижно в моих руках, глядя на меня, пряди темных волос прилипли ко лбу. Глаза ясные, светло-голубые, такие непохожие на глаза Ронана.

— Я чувствую себя намного лучше, — шепчет она. — Прости, что устроила беспорядок.

— Все в порядке, милая. Это моя вина. Мне не следовало давать тебе так много еды. Что скажешь, если ты снова побудешь с братом в его комнате, пока я все уберу, а потом мы, можем, посмотрим фильм или что-нибудь еще, а?

Эми, милая маленькая Эми, кивает, улыбаясь. Я уже знаю, что никогда не добьюсь такой же уступчивости от ее брата. Нет смысла даже пытаться.

Пока убираюсь в ванной, наконец-то позволяю себе сломаться. Это выше моего понимания. Я на другом конце страны, на крошечном острове, где не знаю ни души, а мой босс только что бросил меня самым ужасным, необратимым образом. Так невероятно с его стороны. Так бесчувственно. Так чертовски жестоко. Неужели он действительно ожидал, что я буду просто продолжать жить на острове с двумя его маленькими детьми на буксире, учить их и играть с ними, делая вид, что ничего не произошло? Он действительно верил в этот бред?

Письмо внизу должно пролить больше света на этот вопрос. Но я не могу решиться зайти туда. Просто не могу. Вместо этого вытираю глаза, закончив вытирать рвоту с пола и иду за детьми.

— Мне все равно, чего ты хочешь прямо сейчас, Коннор. Ты можешь не любить меня сколько хочешь, но твой отец оставил меня за главную, а это значит, что ты должен делать то, что я говорю. Понятно? Мы одеваемся и выходим из дома. На весь день. Мы найдем место, где можно пообедать, и отправимся исследовать пляж.

— Ура! Пляж! — Эми начинает танцевать вокруг в кофточке и нижнем белье, вращаясь по кругу с поднятыми руками. — Обожаю пляж!

— Слишком холодно. — Сузив глаза, Коннор скрещивает руки на груди, подбородок наклонены вниз. Он выглядит так, словно вполне мог бы сыграть дьявола в фильме ужасов восьмидесятых годов. — Я. Не. Хочу. Никуда. Идти.

— Ну, мне очень жаль это слышать, приятель, но у тебя нет выбора. А теперь надевай ботинки.

***

Ключи от машины Ронана находятся в замке зажигания внедорожника в гараже. На середине рулевого колеса красуется стикер оранжевого цвета с надписью: «Используй детские автокресла».

Конечно, я собираюсь использовать эти чертовыми автокресла. Чертовски полезное замечание, Ронан. Знаешь, что было бы действительно полезно? Что бы ты не убивал себя, вот что.

Сминаю записку в руке и быстро бросаю ее в бардачок.

Коннор корчит самое драматичное, несчастное лицо, когда я открываю для него заднюю дверцу.

— Мне обязательно сидеть сзади? Обычно папа разрешает мне сесть рядом с ним.

— Прости, малыш. Сзади безопаснее. Эми, посмотри на свое автокресло. Разве это не круто? — Оно красное, с зелеными динозаврами.

Эми хлопает в ладоши, когда видит его, а Коннор выглядит так, словно хочет поджечь всю машину. Отвращение, словно волнами исходит от него.

— Чушь собачья, — бормочет он себе под нос.

Его взгляд летит ко мне, плечи напрягаются, пока он ждал моей реакции. Я не реагирую, что, судя по всему, приводит его в настоящее бешенство.

В школе я имела дело с достаточным количеством таких детей, как он, которые старались привлечь к себе внимание. Если вы не реагируете, они обычно понимали, что это бессмысленно, и через некоторое время останавливались. Однако положение Коннора гораздо сложнее. Он точно слетит с катушек, когда узнает о Ронане. Весь его мир вот-вот рухнет. Снова. Как, черт возьми, мне справиться с этим?

Не зная, куда ехать, выезжаю по длинной подъездной дорожке, но стараюсь казаться уверенной, хотя бы ради детей.

Утро пролетает незаметно. Мы объехали весь остров по меньшей мере дважды, прежде чем я по-настоящему увидела его — холмы, такие зеленые и пышные, что кажутся почти ненастоящими; крутые, скалистые утесы, которые дико ныряли вниз в белую воду и бушующее море; крошечные белые домики с облупившимися зелеными оконными рамами и лающими и собаками, привязанными к столбам перед входом; так много ветхих рыбацких лодок, качающихся туда сюда вдоль береговой линии, изношенные кнехты, покрытые кристаллами соли, угрожающие сломаться под натяжением пытающихся уплыть лодок. Это все похоже на другое время, в совершенно другом мире.

Около обеда, наконец, разразилась гроза. Грозовые тучи, затаившиеся над океаном, наконец накатили, и гром и молния затрещали над головой. Дети совсем не испугались. Я припарковала машину на обочине извилистой узкой дороги, ведущей обратно к дому, и мы втроем сидели и смотрели, как начинается битва в небесах. Мы считали секунды между вспышками молний и раскатами грома…

Один... два... три...

Мы не успевали продолжить счет, как неистовый гром взрывался прямо над нами. В машине мы чувствовали себя в безопасности, хотя, скорее всего, это было не так. На секунду, такой короткий, невыносимо маленький отрезок времени, я не подумала о Ронане, качающемся на потолочном вентиляторе. Не думала о том, что утром придет соцзащита и заберет детей. Я просто сидела с ними в машине, и мы визжали и смеялись каждый раз, когда земля под нами сотрясалась, и небо рябило от света, а все остальное было просто неважно.

***

Вести переговоры с Коннором о том, чтобы ложиться спать было все равно что вести переговоры о мире на Ближнем Востоке. Было уже далеко за девять, когда мальчик наконец согласился лечь в постель, и то лишь потому, что голова у него кренилась, и он едва мог держать глаза открытыми. «Парк Юрского периода» начался в семь, и Эми была так взволнована в течение первых двадцати минут, что вымоталась и сразу же заснула. Я отнесла ее наверх и положила на крошечную односпальную кровать в соседней с моей комнате, а она даже не пошевелилась. Коннор добрался до последних пятнадцати минут фильма, прежде чем встал с дивана и сонно побрел в сторону своей комнаты, молча, не желая признавать поражение.

Пятнадцать минут спустя я разговариваю по телефону с мамой. Это не легко. Потребовалось три серьезные попытки объяснить, что произошло, прежде чем она поняла, о чем я говорю.

— Ты это серьезно? — шепчет она в трубку. — Джордж? Джордж? Где ты? Босс Офелии покончил с собой!

Папа берет другую трубку в кабинете.

— Что случилось?

Я позволяю маме рассказать ему всю историю. У меня нет сил, чтобы все это повторить еще раз. Теперь, когда дети спят, мне, наконец, не нужно больше держать себя в руках. Это было облегчением, но в то же время и чертовски пугающим. Я чувствую себя неконтролируемо, как будто едва удерживаю понимание реальности. 

 — Ты должна вернуться домой, дорогая. Я знала, что во всем этом что-то не так. Честное слово, какой ужасный поступок. Что за легкомысленный ублюдок. Бедные крошки. — Мама возмущена за всех участников, включая меня, но дети несли на себе основную тяжесть ее сочувствия. То, что моя мать жалеет тебя, не обязательно хорошо в такой ситуации, как эта. Это доводит ее до истерики. — Я имею в виду, правда! Почему? — Ее голос становился все выше и выше. — Я просто не могу в это поверить. Как кто-то мог быть настолько эгоистичным? Если хочешь покончить с собой, то подожди, пока дети не закончат колледж. Так ведь нельзя! Я не могу в это поверить. Ну, и подлец. Что за идиот.

— Успокойся, Джен. Успокойся. Мы не знаем всей истории, — говорит папа, как всегда миротворец. — Но твоя мама права, дорогая. Возвращайся домой, как только завтра отдашь детей. Тебе не следует там находиться прямо сейчас.

Я не стала рассказывать им о мистере Линнемане и его бумагах. Если бы они узнали, что Ронан фактически оставил своих детей мне в своем завещании, они бы пришли в ярость, и не могу смириться с тем, что мамин голос повысится еще на один децибел прямо сейчас.

— Знаю. Я закажу билет на самолет, как только закончу разговор.

Ресторан скорее всего придется закрыть. Я не заработаю деньги, которые обещал мне Ронан, если не останусь и не проведу здесь эти шесть месяцев. Но, может быть, если мне действительно повезет, найду другую работу, как только вернусь в Калифорнию. Возможно, у меня будет достаточно времени, чтобы накопить немного капитала и спасти бизнес от краха, если начну обслуживать столики на второй работе.

— Послушайте, мам, пап, мне очень жаль. Я очень устала и хочу пойти спать. Позвоню вам, как только узнаю, когда вернусь, хорошо?

Родители желают мне спокойной ночи, а мама раз пятнадцать велит позаботиться о себе.

Направляясь к кровати, стараюсь не смотреть в сторону кабинета Ронана, когда чувствую знакомый укол сомнения. Зачем он это сделал? Почему? Я никогда не узнаю, если не прочитаю это проклятое письмо. Да, я хочу вернуться домой, но было бы ужасно — никогда по-настоящему не понять, что произошло и почему? Если я не войду в кабинет Ронана и не получу это письмо, то останусь в неведении навсегда. А он мне должен, черт побери. Он должен был мне все объяснить. То, что он сделал, было несправедливо по отношению ко мне, и чертовски несправедливо по отношению к его собственным детям.

Останавливаюсь на лестнице, страх уже покалывал мою кожу. Мне нужно это сделать. Бояться глупо. Траляля и Труляля забрали тело Ронана несколько часов назад. Сейчас там пусто, но беспричинно суеверная часть меня убеждена, что дух Ронана все еще скрывается там, роясь среди книг и всех его бумаг, ожидая кого-то, кто придет навестить его.

Глупо. Действительно глупо.

Спускаюсь по лестнице, пересекаю коридор и, затаив дыхание, вхожу в кабинет. Но ничего не происходит. Комната была пуста. Стул, который Ронан, должно быть, использовал, чтобы забраться на свой стол, аккуратно убран. Все листы бумаги исчезли с его стола, за исключением одного маленького белого конверта — того самого, за которым я пришла сюда. Он лежит на толстой книге в кожаном переплете, которая выглядела так, будто ее кто-то носил в течение многих лет, вся покрытая царапинами, темно-коричневая масляная отметина вдоль корешка, вероятно, от длительных периодов обращения. Поверх конверта и книги что-то блестит и сияет в темноте — золотое и пурпурное. Медаль. «Пурпурное сердце».

— Черт, — шепчу себе под нос.

Комната, несмотря на то, что полна совершенно новой мебели, все еще имеет тот универсальный запах новых книжных шкафов и свежей ткани, уже заполнена чувством пустоты, которое охлаждает меня внутри.

Теперь Ронан претендует на эту комнату навсегда. Несмотря ни на что, это пространство всегда будет хранить историю его действий в своих четырех стенах.

Сначала беру медаль и верчу ее в руках. Она выглядит нетронутой, совершенно новой, как будто к ней никогда раньше не прикасались. Джордж Вашингтон злобно смотрит на меня, отлитый в металле, суровый и холодный. Бросаю медаль обратно на стол, хватаю письмо и выбегаю из комнаты, чувствуя, как сердце выскакивает из груди.

Гораздо безопаснее читать письмо, сидя за кухонным столом. Мое имя написано поперек конверта, как будто Ронан ужасно спешил, когда писал его.

Внутри — письмо:

Офелия,

Сегодня мы впервые встретились. Могу сказать, что ты не была впечатлена мной во время собеседования, но я был впечатлен тобой. Ты не волновалась, была почтительна и вежлива, даже когда я был груб. Проявила стойкость, была спокойна. Была именно такой, какой мне нужно, чтобы ты была сейчас, в этот момент, когда читаешь это письмо.

Ты, наверное, думаешь, что я монстр, и полагаю, что права во многих отношениях. Мне тяжело дался этот выбор. Знай, что я бесконечно боролся с собой за решение покончить с собой. Не потому, что хотел жить, а из-за того, как это отразится на детях. Я сомневался не из-за себя. С тех пор как умерла Магда, я всегда хотел пойти за ней. Когда я рос, моя семья была довольно религиозной — католической, но я не верил в эту чепуху уже очень долгое время. Не думаю, что рак Магды был испытанием, посланным ей высшей силой. Думаю, что, скорее всего, это была дерьмовый расклад, сданный ей в игре в покер, которую она даже не осознавала, что играет. Но если есть шанс, что есть загробная жизнь, что-то большее, к чему мы идем, когда покидаем этот уровень существования, тогда я должен надеяться, что скоро присоединюсь к ней.

Я не ожидаю, что ты поймешь, как я могу рисковать счастьем моих детей ради ничтожной возможности снова увидеть свою жену. Но, видишь ли, если бы я продолжал жить, мои дети не были бы счастливы. Они бы сердились на меня и в конце концов возненавидели. Проходили дни, недели и месяцы, и я уловил проблеск того человека, которым стану, если буду продолжать жить и дышать в этой своей шкуре, и это нехороший человек. До Магды я был потерян, слаб и сломлен. Теперь мне еще хуже без нее.

Так что ты видишь, что так будет лучше. За последние несколько лет я сколотил целое состояние. Достаточно денег, чтобы убедиться, что Коннор и Эми получат лучшее образование, которое можно купить за деньги. Им никогда не придется беспокоиться о выплате ипотечных кредитов. Никогда не придется беспокоиться о том, чтобы свести концы с концами. Их будущее лежит перед ними, тем лучше и светлее, что меня в нем не будет.

И... вот тут появляешься ты. Прости, что солгал тебе. Ты сильная, умная, пылкая женщина, и в другой жизни, я уверен, мы были бы отличными союзниками. Ты так похожа на Магду, что, сидя напротив тебя на том интервью, я почувствовал себя очень неловко.

Прошу тебя выполнить работу, для которой я тебя нанял. Я открыл счет в банке на острове и оставил там достаточно денег, чтобы ты была более чем в порядке с этого момента и до лета. Позаботься о моих детях. Учи их. Заботься о них. Утешай их. Если ты слишком зла, чтобы сделать это для меня, то, пожалуйста, сделай это для моей жены. Коннор и Эми были ее Солнцем и Луной. Она была милой, доброй, замечательной женщиной, и как бы сильно я ее сейчас ни подводил, я был полон решимости позаботиться о том, чтобы кто-то столь же замечательный, как она, охранял детей, пока их дядя не согласится забрать их себе.

На случай, если ты все еще не знаешь, у меня есть брат, Салли. Мы с Салли не разговаривали семь лет, но правда в том, что он все еще мой самый близкий друг. Рано или поздно он заберет детей, Офелия. Возможно, его просто нужно подтолкнуть в нужном направлении. Я полностью уверен в твоей способности заставить его понять смысл происходящего.

Вместе с этим письмом на моем столе ты найдешь кожаный дневник. Прочитай его. Он многое объяснит.

Ронан.

P. S. когда он будет готов, отдай Салли медаль.

Отлично. Итак, Ронан не только хотел, чтобы я взяла на себя роль матери, отца и иногда учителя для его детей, он хотел, чтобы убедила его брата, с которым он не общался, принять эту роль после меня? Мы с Ронаном почти не общались. Как за такой короткий промежуток времени, он мог решить, что я способна выполнить эту монументальную задачу, остается загадкой. Черт возьми. Поговорим о невыполнимых задачах. Он знал, что просить об этом одного, незнакомого человека — это слишком. Должен был знать.

Уже довольно поздно. Я должна была бы устать от того, что встала так рано, и от событий, которые произошли вскоре после этого, но вместо этого мой мозг переполнен. Слишком много адреналина циркулирует по моему телу, зажигая синапсы, заставляя мышцы прыгать и дергаться сами по себе. Я собираюсь прочесть этот проклятый дневник. Прочту его от корки до корки, и если там не окажется чего-то ужасного, то я прокляну имя Ронана Флетчера за то, что он сделал.

Встав, спешу обратно в его кабинет, двигаясь так быстро, как только могу — не хочу оставаться в этой ужасной комнате ни на секунду дольше, чем необходимо — но мой взгляд так и не останавливается на дневнике. В ту же секунду, как вхожу в дверь, подняв взгляд, вижу его. Он стоит там, по другую сторону окна. Наши взгляды встречаются, и я вижу шок на его лице. Всего несколько часов назад я стояла снаружи, ноги в грязи, сердце колотилось в груди, наблюдая, как он раскачивается взад и вперед под потолком. Теперь мы поменялись ролями: он бледен, как полотно, волосы падают на глаза, он смотрит на меня сквозь стекло, а я покачиваюсь в кабинете, едва удерживаясь, чтобы ноги не подкосились.

Этого не может быть. Это просто невозможно. Ронан мертв. Я видела его своими собственными глазами. Копы его видели. Как, черт возьми, он мог наблюдать за мной снаружи, если они увезли его безжизненное тело куда-то еще на острове? Ответ очевиден и в то же время невозможен: я смотрю на призрака. Дух Ронана действительно остался здесь, и прямо сейчас наблюдает за мной с хмурым взглядом и твердо сжатой челюстью, что говорит о том, что он не доволен тем, как я справляюсь с этой ситуацией.

У меня кружится голова. Я не могу дышать. Тяжелый груз давит на мою грудь, сдавливая грудную клетку, мешая мне правильно расширить легкие. Моя мать всегда говорила, что призраки реальны. Она говорила это с тех пор, как я была ребенком. Но я никогда ей не верила. Всегда думала, что она не в себе. До сих пор. Комната, кажется, кренится на одну сторону, пьяно раскачиваясь. И я почти теряю сознание.

— Ронан?

Лицо по ту сторону окна — лицо Ронана — хмурится еще сильнее. Воздуха в легких становиться еще меньше, врываясь резкими, неэффективными вдохами, которые чувствуются нежеланными в моем теле, как будто мои легкие затвердели, отказываясь принимать кислород, который я пытаюсь впихнуть в свое тело. Делаю шаг назад, тело реагирует слишком медленно. Мозг посылает ногам сообщение: «Беги! Беги, как гребаный ветер!», но они не хотят сотрудничать. Вместо этого я пячусь назад от окна, руки напряжены по бокам, сердце стучит, как сигнальный барабан, в ушах, в висках, во всем теле.

Фигура по ту сторону окна ведет себя так, словно является моим отражением в зеркале, удаляясь от окна и исчезая в темноте за ним. Не могу отвести от него взгляд. Если я это сделаю, он, скорее всего, материализуется из воздуха прямо за моей спиной и каким-то образом убьет меня.

Это ведь то, что делают призраки, да? Хотят причинить вред? Насколько мне известно, они, конечно же, не приходили поболтать на чашку чая. Моя одержимость телешоу «Сверхъестественное» дает о себе знать, и я начинаю лихорадочно вспоминать, где может быть ближайшая железная кочерга или кусок арматуры. Но это совсем не такой дом. Возможно когда-то, но теперь все здесь отремонтировано и совершенно новое. Огромный камин в гостиной газовый, и с двумя маленькими детьми внутри вряд ли кто-то оставил строительные материалы.

Пока мой мозг обдумывал эти нелепые мысли, Ронан отдаляется, исчезает, тени пожирают его, поглощают, пока, наконец, он не исчезает совсем.

Чары рассеиваются.

Я пулей вылетаю из кабинета.

Со всех ног несусь вверх по лестнице. Кажется, что я подняла достаточно шума, чтобы разбудить детей и половину острова, но, когда, промчавшись по коридору, врываюсь в свою комнату, захлопнув за собой дверь, не слышу, как в доме шевелится еще одна живая душа. Все, что могу слышать — мое собственное тяжелое дыхание и звук грома, грохочущего в отдалении.

— Иисус. — Прислоняюсь спиной к двери, тяжело сглотнув.

Возьми себя в руки, Лэнг. Господи, да что с тобой такое? Это не мог быть он. Это невозможно.

Мне требуется много времени, чтобы убедить себя в этом. Пятнадцать минут я мерею шагами комнату, качая головой и лихорадочно соображая. Это был долгий день. Ужасный, душераздирающий день. Не было никакого способа, чтобы Ронан убил себя, только чтобы вернуться как призрак. Ни за что на свете. Разум — мощная штука, и после того дня, что я пережила, стало понятно, что слишком чувствительна. Вообразила непонятное, видела то, чего на самом деле не было.

Все еще была слишком напуганная, чтобы принять душ, переодеваюсь и забираюсь в постель с ноутбуком. Подпрыгиваю каждый раз, когда дом скрипит или дрожат ветви деревьев за окном, отбрасывая длинные тени на стены внутри моей комнаты. Рейс. Мне нужно забронировать билет на самолет домой. Чем скорее я вернусь в Калифорнию, подальше от этого богом забытого места, тем лучше.

Открываю свой веб-браузер и останавливаю себя от бронирования самого раннего доступного рейса. Было бы очень дерьмово с моей стороны уехать до того, как придет работник соцзащиты и заберет Эми и Коннора. Мне даже негде их оставить. Подождать, пока все уладится с ними, было правильно, даже если перспектива отложить мой полет с острова на несколько лишних часов была достаточной, чтобы заставить меня разразиться крапивницей.

Семь тридцать вечера. Рейс, который я бронирую из округа Нокс, достаточно поздно, что у меня было время увидеть, как устроились дети, добраться до материка и вернуться в город. Возможно, у меня даже будет достаточно времени, чтобы выпить бокал, а то и два вина в баре аэропорта. Никогда в жизни я так не нуждалась в выпивке, как сейчас. Даже когда застала Уилла в нашей постели с моей лучшей подругой.

Хотела бы сказать, что засыпаю сразу же, успокоенная тем, что меньше чем через двадцать четыре часа вернусь на самолете домой, к своей относительно нормальной жизни в Калифорнии, подальше от продуваемой всеми ветрами береговой линии острова Козуэй и сумасшедшей, ужасной вещи, которая здесь произошла. Но нет. Я лежу в постели, натянув одеяло до подбородка, и смотрю в потолок, кусая губы, испуганная и чувствуя себя довольно дерьмовым человеком.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Неприемлемые обстоятельства

— Фелия, Фелия, проснись. Там мужчина. На улице.

Крошечная ручка похлопывает меня по щекам и лбу. Я просыпался медленно, вяло, пытаясь осмыслить окружающее. Требуется секунда, чтобы все нахлынуло на меня — воспоминания о вчерашнем дне и обо всем, что произошло. Эми стоит у моей кровати, ее волосы были спутаны в темное птичье гнездо, на щеке морщины от подушки, но в остальном выглядит так, словно не спала уже несколько часов. Ее бледно-голубые глаза светятся весельем, в уголках залегли морщинки, а губы растянуты в озорной улыбке.

— Ты храпела. Очень громко, — сообщает она мне шепотом.

— Ты сказала, что снаружи мужчина? — Провожу рукой по лицу, пытаясь стряхнуть туман с головы.

Эми кивает.

— Он очень худой. Наверное, очень хочет кушать.

Очень худой мужчина снаружи? Это мог быть только Линнеман. Я тоже предположила, что у него действительно какой-то голодный вид.

— Ты впустила его внутрь? — спрашиваю я.

— Нет, папа сказал не делать этого.

— Папа?

Эми снова кивает.

— Да. Он всегда говорит никому не открывать дверь.

— А, ладно. Да, это очень умно. И он прав. Ты не должна этого делать.

Откидываю одеяло и слышу вежливый, но настойчивый стук в парадную дверь внизу. Часы на прикроватном столике показывают восемь сорок пять. Господи, я спала так долго? Дети встают рано, я должна была встать с постели и приготовить им завтрак еще два часа назад. Не могла заснуть всю ночь, а затем на рассвете провалилась в бессознательное состояние, вот и проспала.

Внизу, у входной двери, стоит Линнеман, маленькие пряди его седых волос развеваются по лицу, когда ветер завывает на огромной лужайке перед домом. Он натянуто улыбается мне сквозь стекло, когда я спешу к двери, отпираю ее и открываю.

— Доброе утро, мисс Лэнг. Я уже начал беспокоиться, что ты уже уехала. Можно мне? — Он указывает мимо меня в коридор. — Здесь довольно холодно, а я стою здесь уже некоторое время.

— О, боже, конечно. Конечно. Простите, я... — Оставляю попытки придумать оправдание тому, сколько времени мне потребовалось, чтобы подойти к двери. Моя пижама и отметины от подушки достаточное объяснение.

Линнеман входит в коридор, размахивая тем же потрепанным кожаным портфелем, что и вчера. Его одежда такая же официальная и строгая, как и вчера — на этот раз темно-серый костюм, выглядящий так, словно на самом деле это какой-то твидовый костюм, пронизанный тонкой голубой нитью, и сильно отутюженная белая рубашка с синим галстуком, который завязан так высоко и туго, что кажется, будто он душит мужчину.

— Может, пройдем на кухню? — спрашивает он, бросив холодный деловой взгляд через плечо.

— Да. Пожалуйста. Я приготовлю кофе.

— О, чай, пожалуйста, если он у вас есть, — говорит он в ответ.

Эми, идет за мной по пятам, держась сзади за рубашку, словно моя собственная тень.

— Эми, милая, где Коннор? — шепчу я, надеясь, что Линнеман не услышит.

— Он играет в GTA и сказал, что мне нельзя играть с ним, — говорит она так угрюмо, как будто это самая печальная вещь в мире, и она только сейчас вспомнила, что расстроилась из-за этого. Эми выпячивает нижнюю губу, как будто собирается заплакать, но не уверена, стоит ли это того.

Коннор слишком молод, чтобы играть в GTA. Слишком молод на целых десять лет. Должно быть, Ронан купил игру для него, и я очень скоро собираюсь уехать, так что нет никакого смысла мчаться наверх, чтобы конфисковать игру.

— Все в порядке, малыш. Как насчет того, чтобы посидеть у камина в гостиной и посмотреть Свинку Пеппу, а я приготовлю тебе завтрак?

Услышав о завтраке, Эми сразу же оживляется и кивает. Ребенок просто бездонная яма. Поворачиваюсь к Линнеману, который снова уселся за стол, аккуратно разложив бумаги, ручки, чековую книжку и очки в тонкой оправе.

— Все в порядке, мисс Лэнг. Я подожду здесь.

Так он и делает. Я усаживаю Эми перед телевизором, включаю газовый камин, чтобы не было холодно, и убеждаюсь, что малышка знает, что не стоит подходить к нему слишком близко. В камине стеклянная дверь, а также огромная, прочная металлическая решетка между ней и пламенем, которую Эми не смогла бы сдвинуть, даже если бы захотела, но все же… Беру с нее слово, что она не сдвинется ни на дюйм.

Возвращаюсь на кухню, где Линнеман уставился на кофеварку с очень растерянным выражением лица. У меня такое чувство, что он никогда раньше не управлялся ни с одной из них.

— Я хотел прийти и еще раз обсудить с тобой документы Ронана, прежде чем за детьми приедет соцслужба, — говорит Линнеман, пока я нажимаю кнопку на машине. — Теперь, когда у тебя было немного времени, чтобы обдумать свои варианты, я надеялся, что ты, возможно, передумала?

Он должен был спросить об этом. Однако, судя по его голосу, мое решение никак на него не повлияет. Линнеман не производит впечатление человека, способного к какой-либо эмоциональной привязанности. Почти удивительно, что у него есть жена. Вероятно, он женился, потому что это был прагматичный поступок. На мгновение пытаюсь представить его замешанным в какой-нибудь грязной любовной интрижкой и никак не могу осмыслить эту идею.

— Простите, мистер Линнеман. Я не передумала. На самом деле уже заказала билет на самолет из округа Нокс на семь тридцать сегодня вечером. — Чувствую себя ужасно, признавая, что эта ночь не вызвала во мне каких-то чудесных изменений, но это правда. Эта ночь напугала меня до смерти, и я не могу дождаться, чтобы как можно скорее убраться подальше из этого огромного, пустого дома.

— Так тому и быть. Тогда необходимо подписать бланки отказа. Это будет означать, что ты не принимаешь законную опеку над детьми и можешь уехать.

Линнеман сидит за кухонным столом, пока я кипячу воду для его чая. В одну минуту меня захлестывает волна вины, а в следующую она отступает, сменившись негодованием.

Ронан действительно облажался. Да, это печально, что его жена умерла, но он не должен был делать что-то настолько ужасное и оставлять почти незнакомого человека вместо себя собрать осколки. Это был очень дерьмовый поступок с его стороны.

Ставлю чай Линнемана на столешницу, он раскладывает передо мной три листа бумаги, и мы вдвоем некоторое время сидим, уставившись на предметы, находящиеся перед нами. Линнеман, кажется, так же колебался и сожалеет о том, что берет кружку, как и я о том, что беру ручку. И все же мы оба делаем то, что должны были сделать.

Я подписываю свое имя в тех местах, которые Линнеман обозначил крошечными разноцветными стикирами, пока он осторожно прихлебывает бледную жидкость из своей чашки.

— Интересно, — бормочет он себе под нос, ставя чашку на стол. — Очень... теплый.

Мне никогда раньше не приходилось заваривать чай, я явно испортила какую-то часть процесса, но Линнеман слишком вежлив, чтобы сказать об этом.

— Если ты хочешь уехать с острова сегодня, я позвоню Джерри Бакстеду и спрошу, планирует ли он отплывать к вечеру. Буря, которая была вчера — ничто по сравнению с той, что разразится к обеду. Я лучше пойду, мисс Лэнг. Было очень приятно познакомиться.

Еще один шторм? Отлично. Просто замечательно. Как раз то, что мне нужно. Но я ни за что не пропущу этот рейс. Если мне придется подкупить Джерри Бак… как его там, чтобы он вернул меня на материк, то так и сделаю. Когда я провожаю Линнемана до двери, грозовые тучи вернулись, устремляясь к нам через горизонт, словно стая несущихся в панике лошадей. Зловещие и черные тучи вовсе не выглядят многообещающе.

***

— Значит, вы мисс Лэнг?

Представитель службы защиты детей появляется в одиннадцать часов, немного позже, чем я ожидала. Думала, что она прибудет около девяти, но, очевидно, переправа из Порт-Крифа стала сложной, и лодке пришлось отложить отплытие на девяносто минут, пока не наступит более спокойная погода. Женщина, Шерил Лури, судя по ламинированной карточке, которую она показала мне на пороге, выглядит такой зеленой, что думаю, что ее вот-вот стошнит. Ее рубашка слишком тесная, материал натягивается на значительной груди, а юбка-карандаш выглядит слишком тесной и неудобной для того утра, которое ей, должно быть, пришлось провести, сидя в лодке в бушующем океане.

Я провела утро, играя с Эми в динозавров и давая Коннору немного места для уединения на диване с книгой в руках (что-то связанное с домиками на деревьях). Они спрашивали, где Ронан, и когда раздался звонок в дверь, оба смотрели с надеждой в глазах. Коннор выглядел так, будто собирался запустить свою книгу в окно, когда увидел, что это не Ронан.

— Кто она? — шипит он мне, когда мы все идем в гостиную. — Где мой отец?

Услышав это, Шерил резко оборачивается ко мне, прижимая сумочку к груди и широко раскрыв глаза.

— Они не знают? — спрашивает она одними губами.

Я отрицательно качаю головой и вижу, как кровь отхлынула от ее лица.

— Понятно. Что ж. Почему бы нам всем не присесть и немного не поболтать, а? — Шерил явно не ожидала, что попадет в такую ситуацию. Никто не предупредил ее, что я не рассказала о смерти Ронана Эми или Коннору.

Мне жаль бедную женщину. Если бы она знала, у нее, вероятно, было бы время привыкнуть к этой идее и придумать лучший способ справиться с этим вопросом. Теперь ей придется думать на ходу, а это не хорошо ни для нее, ни для детей.

Трусиха во мне не хочет оставаться здесь для следующей части. Было бы достаточно легко выскользнуть из комнаты и позволить Шерил сделать все самое трудное. В любом случае, они будут полагаться на нее гораздо больше, чем на меня в ближайшее время. Но это неправильно, и я знаю это. Сажусь между Коннором и Эми, взяв маленькую девочку за руку. Пытаюсь взять книгу Коннора, но он отпрянул от меня, вцепившись в книгу так, что побелели костяшки пальцев.

— Ладно, хорошо. — Шерил заправляет волосы за уши и сразу же приступает к делу. Должна отдать ей должное — эта женщина не тратит время попусту. — Вашего папы не было пару дней, да?

Эми кивает. Коннор молча смотрит на женщину. У него потрясенное выражение лица, бледные щеки, темные волосы спадают прядями на лоб и глаза. Моргнув, он открывает книгу и продолжает читать, не обращая внимания на Шерил.

— Коннор, милый. Отложи книгу. Ты должен послушать, что сейчас говорит миссис Лури, хорошо? — Пытаюсь осторожно взять у него книгу, но Коннор выхватывает ее, свирепо глядя на меня.

— Все в порядке. — Шерил ерзает на месте, прочищая горло. Ясно, что она чувствует себя неловко. — Коннор сможет одновременно слушать и читать.

Это ужасная идея, Коннору нужно обратить внимание, чтобы обработать информацию, которую ему объясняли, но я не могу ей противоречить. Шерил здесь главная. Должно быть, она уже делала это раньше, так ведь? Стараюсь не обращать внимания на сердитый взгляд Коннора, брошенный в мою сторону, и переключаю свое внимание на Эми. Она сидит тихо, слегка постукивая каблуками по дивану, переводя взгляд с Шерил на меня и обратно, озабоченно сдвинув крошечные брови. Эми понимает, что что-то случилось, также как и Коннор.

— Вы помните, как мама ушла в прошлом году? — нерешительно продолжает Шерил.

Эми шмыгает носом и прислоняется головой к моей руке.

— Она отправилась в рай, —тихо говорит девочка. — Она ушла к Оскару.

Шерил резко переводит взгляд на меня. Оскар? Я отрицательно качаю головой, понятия не имею кто это.

— Оскар был нашей собакой, — бормочет Коннор, не поднимая головы и не отрывая глаз от страницы. — Он попал под машину.

— Понятно, — вздыхает Шерил. — Да. Так вот ваша мама отправилась к Оскару. И папа тоже ушел, чтобы быть с мамой и Оскаром. Вы знаете, что это значит?

Коннор застывает на месте. Эми издает короткий пыхтящий звук, переводя взгляд с меня на Шерил.

— Он не вернется? — шепчет она. — Но почему?

— Потому что он мертв, — отрезает Коннор. — Он умер. Бросил нас, также как и она. Я знал, что он не вернется!

— С твоим папой произошел несчастный случай, — продолжает Шерил, сложив руки на коленях и крутя обручальное кольцо на пальце, ногти выкрашены в очень странный цвет жженого апельсина. — А это значит, что он не может вернуться.

Нижняя губа Эми дрожит. Ее глаза наполняются слезами замешательства, маленькое тело трясется рядом с моим. Малышка сильнее прижимается ко мне, и мое сердце чуть не разрывается пополам, когда она смотрит на меня и с ее губ срывается сдавленный всхлип.

— Я не хочу, чтобы папа уходил к маме, — шепчет она.

Коннор по-прежнему не двигался.

— Не повезло, Эми. У нас нет права голоса в этом вопросе. Мы ни в чем не имеем права голоса. Так ведь? — Его яростный взгляд останавливается на Шерил.

Кажется, она ошеломлена грубыми словами, вырвавшимися из уст Коннора. Они и меня ошеломили. Ни у одного семилетнего ребенка не должно было быть такого сурового взгляда на жизнь.

— Боюсь, что нет, — подтверждает Шерил. — Иногда такие вещи случаются с людьми, и никто не имеет права голоса в этом вопросе. Я знаю, что это тяжело. Знаю, это печально, но...

— Это не печально, — рычит Коннор. — Он хотел уйти, чтобы быть с ней. Я знаю, слышал, как он это сказал. Он говорил об этом доктору Филдингу. Он больше не хотел быть с нами. Он ушел специально. Я его ненавижу. Ненавижу!

Вскочив с дивана, Коннор выбегает из комнаты, книга падает на пол. Я пытаюсь высвободиться из объятий Эми, чтобы последовать за ним, но Шерил протянув руку, кладет ее мне на колено.

— Думаю, нам лучше дать ему немного времени, — говорит она. 

 Взяв Эми на руки, прижимаю ее к себе, раскачивая взад и вперед, пока она плачет. Мне хочется не согласиться с Шерил — одиночество кажется худшей вещью для убитого горем ребенка, которому только что сообщили, что их отец умер — но опять же, Шерил знает лучше. И я не могу оставить Эми.

— Мне очень жаль, — говорит Шерил. — Обычно я трачу на это гораздо больше времени, но время действительно поджимает. Не могу застрять на острове, а человек на лодке был довольно груб. Он сказал, что подождет меня час и ни минутой дольше. Как думаете, мы могли бы собрать кое-что из детских вещей? Позже мы сможем устроить так, чтобы остальные их вещи были отправлены на материк, если и когда мы найдем для них дома.

— Дома? Вы еще не нашли место, куда их пристроить? Вместе?

Шерил подается вперед на своем стуле, сжав губы в тонкую линию.

— Мистер Флетчер только... вчера… ушел, мисс Лэнг. Поиск нового дома для детей — это долгий и сложный процесс. Вполне вероятно, что через пару месяцев мы найдем для Эми какое-нибудь место. Коннор старше, так что его будет немного сложнее пристроить. Кроме того, его... поведенческие проблемы могут затруднить поиск семьи, способной обеспечить ему необходимое внимание и заботу.

Детей собираются разделить? Им не найдут дом еще несколько месяцев? Даже не думала, что такое может случиться. Боже, как я могла быть такой наивной? Мне вдруг становиться дурно. Хуже, чем я чувствовал себя последние двадцать четыре часа.

— И куда же вы их отправите? Сейчас? Когда сойдете с лодки?

— В групповой дом для детей. Это безопасное место. Чудесное заведение, мисс Лэнг. Уверяю, там о детях позаботятся. Люди, которые управляют домом, являются лучшими в своем деле.

Групповой дом для детей? Я знаю, что это такое. По сути, это сиротский приют. Могу представить ряды кроватей, заполненных детьми, которые плачут сутками на пролет, пока не засыпают. Дети издеваются друг над другом, и никто вокруг не заботится о том, чтобы защитить их. Я слышала эти душераздирающие истории. Полные стыда признания пострадавших детей, которых растлевали хищники в таких местах, как групповой дом для детей.

Слова Шерил меня ничуть не успокаивают. Крепче сжимаю руки вокруг Эми.

— Простите, я ... — Не знаю, что сказать дальше. У меня нет нужных слов, чтобы выразить свой ужас.

— Понимаю вашу озабоченность, мисс Лэнг, правда. Но будьте уверены, я буду проверять Эми и Коннора каждую неделю. Я лично буду искать для них семьи и позабочусь о них. — Шерил произносит это так, как будто посещение их раз в неделю было бы достаточно, более чем удовлетворительно, хотя на самом деле это позорно, и мне хочется разрыдаться.

— Их точно не смогут держать вместе? — спрашиваю я, вцепившись в Эми, которая скомкала мою футболку в своих маленьких ручках и цеплялась за меня, как будто от этого зависит ее жизнь.

Шерил сжимает губы с сожалением. Однако у нее такой извиняющийся вид, какой бывает у человека, сообщившего вам, что у него кончилось свежее молоко в продуктовом магазине. Это не чувствуется искренним. Возможно, это не ее вина. Она, несомненно, уже потеряла чувствительность к подобным ситуациям. Эми и Коннор были просто еще двумя несчастными сиротами, которые попали в систему. Очередные справочные номера, папки на ее столе, означающие больше бумажной работы и больше головной боли.

— Все будет хорошо, — убеждает она. — Я успешно нашла дом для более чем шестидесяти пяти процентов моих детей. Это на двенадцать процентов выше, чем у среднестатистического работника, — говорит она, наклоняясь вперед, чтобы поделиться со мной информацией, говоря тихо, как будто не хотела, чтобы это прозвучало как хвастовство.

Шестьдесят пять процентов должны были произвести впечатление? Даже если бы она сказала девяносто пять процентов, этого все равно было бы недостаточно. Как, с чистой совестью, я мог позволить Шерил забрать детей, зная, какие страдания и одиночество они будут терпеть в сиротском приюте? Как? Знал ли Ронан, что таковыми будут последствия его действий, если откажусь быть манипулируемой им? Я почти уверена, что это так. И почти уверена, что он все еще манипулирует мной сейчас.

Вздыхаю, боясь, что следующие слова сорвутся с моих губ. Но их нужно произнести. Он победил. Ронан, в конце концов, победил. Я должна была дать ему то, что он хотел, иначе моя вина поглотит меня до конца моих проклятых дней.

— Боюсь, не могу позволить вам забрать их, миссис Лури. Придется оставить детей здесь, со мной.

Шерил хмуриться, склонив голову набок.

— Прошу прощения? Думала, вы просто няня.

— Нет. Ронан оставил детей на мое попечение. Он попросил меня позаботиться о них в течение следующих шести месяцев. Я думала, что им будет лучше с другой семьей, с кем-то более квалифицированным, чтобы заботиться о них, но в свете этой новой информации…

Шерил резко откидывается на спинку стула, вытаскивая из сумочки какие-то бумаги.

— Ну, это в высшей степени необычно. Никто не упоминал, что мистер Флетчер назначил вас опекуном детей на тот случай, если с ним что-нибудь случится.

— Его завещание было обновлено совсем недавно. Полагаю, у его адвоката, мистера Линнемана, есть документы.

Очень надеюсь, что Линнеман не уничтожил документы Ронана об опекунстве. Если он это сделал, то вряд ли что-то можно будет сделать. Шерил имела бы полное право забрать детей и исчезнуть вместе с ними на материке. И вообще, куда бы она их отвезла? Обратно в Нью-Йорк? Сомневаюсь. Что бы отправить их обратно нужны деньги, а зачем беспокоиться, когда у них нет семьи или чего-то, что связывает их с городом, когда Ронан ушел. Им предстояло бы оказаться в совершенно ином штате, чем тот, в котором они выросли просто потому, что их отец решил умереть на крошечном острове у побережья штата Мэн.

— Я собираюсь проверить это, мисс Лэнг. — Шерил выглядит очень расстроенной. — Не думаю, что сейчас у меня есть на это время. Мне действительно нужно вернуться на пристань. По закону, я должна забрать детей с собой в центр, пока все это не уладится.

— А если я предпочитаю, чтобы они остались здесь? Со мной?

— С моей стороны было бы неосторожно оставить детей в ситуации, которую я считаю нестабильной.

— Нестабильной? Я бы сказала, что здесь, со мной, окружающая среда гораздо более стабильна, чем в групповом доме.

— Мисс Лэнг... — Шерил замолкает, на мгновение сосредоточив все свое внимание на туфлях и задумавшись с открытым ртом. — Меньше пяти минут назад вы не хотели этих детей. Вы ничего не сказали о том, что мистер Флетчер назначил вас опекуном над ними. Вы заговорили об этом только тогда, когда узнали, куда их направят. Не хочу показаться грубой, но нас учат определять беспорядочное поведение у людей, оставленных заботиться о детях из группы риска, и простите меня за это, но ваше поведение определенно дало мне повод для беспокойства. Я не совсем уверена, что вы понимаете, что вам придется делать, или что вы сможете справиться с этим.

Наверху громко хлопает дверь в спальню Коннора, и громкий звук эхом разносится по всему дому. Просто замечательно.

— Шерил, я знаю, что это не хорошая ситуация. Знаю, что, вероятно, есть семьи и дома для Коннора и Эми, которые могли бы быть идеальными для них, но я также знаю, что разделение их и удержание в групповом доме в течение нескольких недель подряд, возможно, месяцев, никоим образом не принесет им пользы. У меня большой опыт общения с проблемной молодежью. Я уже много лет работаю с детьми того же возраста, что и Коннор и Эми. Я позабочусь об этих детях. Могу это сделать. Я буду бороться изо всех сил, чтобы убедиться, что они останутся со мной, если это означает, что они смогут остаться вместе. А теперь вы можете сидеть здесь и спорить со мной о том, что делать, или можете поспешить и застать Джерри на пристани, прежде чем он отправится обратно на материк. Я слышала, что шторм, скорее всего, продержится еще пару дней. Если вы не хотите провести две или три ночи взаперти в комнате над единственным баром на острове, не имея чистой одежды, чтобы переодеться, то я бы на вашем месте поторопилась.

Играть на ее желании покинуть Козуэй — дешевый ход, но, похоже, это сработало. Шерил вздрогнула, когда я упомянула о возможности застрять в баре. После долгой паузы, в течение которой она изучала меня водянистыми голубыми глазами, она говорит:

— Но, пожалуйста, имейте в виду… Я всегда могу вернуться. Признаю, что это, конечно, хлопотно, но я люблю свою работу. Если вы поймете, что эта задача вам не по силам, нет ничего постыдного в том, чтобы позвонить и попросить меня прийти и забрать их. Точно так же, если подумаю, что они в опасности, Офелия, я позабочусь о том, чтобы Коннор и Эми вернулись на лодке в Мэн быстрее, чем успеете моргнуть. Вы меня понимаете?

— Да, мэм.

— Ну что ж, тогда все в порядке. — Шерил поднимается на ноги, держа сумочку под мышкой, достает сотовый телефон и проверяет время. Драматически вздохнув, убирает телефон и нервно дергает свой пиджак. — Я сама найду выход. Уверена, что вам захочешь пойти и убедиться, что с Коннором все в порядке.

Это был не слишком тонкий намек, как будто я могла не осознавать, что мальчику понадобится какое-то утешение после того, как он узнал, что его отец умер. Хотя она сама сказала мне дать ему минуту.

Натянуто улыбаюсь ей — улыбка, призванная продемонстрировать вежливость, но не более того.

— Естественно. До свидания, — говорю ей, поднимаясь на ноги. Эми все еще крепко прижимается к моему телу, но теперь она неподвижна, как испуганное животное.

— К сожалению, думаю, что так и будет, — бормочет Шерил себе под нос.

Я прикусываю язык и бросаюсь наверх, прежде чем успею сказать что-нибудь такое, о чем потом пожалею.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Зеркальное отражение

Линнеман ничуть не удивился, когда я сказала ему, что остаюсь. Когда попросила его не придавать гласности документы, которые подписала, освобождая детей от моей опеки, он сказал: «Какие документы?» — в неловкой манере сообщника, но был слишком напряжен, чтобы убедительно показать свое невежество.

Моя мать, с другой стороны, была почти в истерике.

— Что значит, ты не вернешься?

— То и значит, не вернусь. Во всяком случае, пока. Женщина из соцзащиты была ужасна. И они собирались разлучить детей. Как я могла оставить их, когда…

— Я знаю, что ты беспокоишься о них, Офелия, но послушай меня. Ты хорошая, добросердечная девушка, но слишком много сопереживаешь другим людям. Люди этим пользуются. Этот Ронан Флетчер понял, что у тебя чуткое сердце, как только увидел тебя, а потом поставил в такое положение, от которого, как он знал, ты не сможешь уйти. Разве это справедливо?

Я вздыхаю.

— Знаю, что это несправедливо. Но я не могу просто оставить их в каком-то грязном, опасном месте, где с ними может случиться все, что угодно, и весело идти своей дорогой. Я не смогу спокойно спать.

Следует долгая пауза, а потом мама говорит то, что заставляет меня повесить трубку. Это звучит примерно так:

— Офелия, это не потому, что.. ну, ты знаешь… Потому что ты не можешь иметь собственных детей? Эми и Коннор... они в беде, и им нужен кто-то, кто будет заботиться о них, но не заблуждайся, милая, они не твоя ответственность. Это всего лишь работа и ничего больше. Как только эти шесть месяцев закончатся, тебе придется попрощаться и уйти от них. Не хочу видеть, как ты страдаешь из-за чего-то, что легко можно…

Если бы я позволила ей, она бы еще долго болтала без умолку. Мама, вероятно, не заметила, что я повесила трубку еще целую минуту.

Стараюсь не думать о том, что она сказала. Я едва знаю детей и не живу в вымышленной стране, где я усыновила их как своих собственных, и мы все собираемся жить долго и счастливо. Просто они должны были быть в безопасности, и выглядело так, как будто я единственный способ, которым это должно было произойти. По крайней мере, на какое-то время, пока не будет сформулировано другое соглашение.

Коннор отказался выходить из своей комнаты. Он лежал на кровати и смотрел в потолок, низко надвинув на голову шляпу в разноцветную полоску, и даже не моргал. Я просидела с ним почти все утро, пока Эми спала в гнезде из одеял и подушек на полу у моих ног, всхлипывая во сне. Как бы часто я ни пыталась заговорить с ним, Коннор даже не замечал моего присутствия.

В полдень я вышла из комнаты Коннора, чтобы приготовить им что-нибудь поесть, хотя знала, что ни один из не притронется к еде, и прошла уже половину лестницы, когда фигура, стоявшая в коридоре у входной двери, остановила меня как вкопанную.

Опять он.

Ронан.

Прислонившись к стене, упершись плечом в свежевыкрашенную кремовую штукатурку, темные волосы спадают ему на глаза, клетчатая рубашка помята и не заправлена — это действительно был он. Это был Ронан.

Я кричу и пытаюсь взбежать обратно по лестнице.

— Не надо! Не подходи ближе!

Ронан даже не вздрогнул. Он изучает меня с холодным, отстраненным выражением на лице, которое делает его еще более красивым, чем когда-либо, жестоким, царственным способом, от которого дрожь пробежала по моему телу. Разве он не должен быть более прозрачным или что-то в этом роде? У меня почти нет опыта общения с недавно умершими, но я читала много ужастиков, когда была подростком, и призраки должны были быть более бледными и гораздо менее раскрасневшимися.

На щеках мужчины румянец, а глаза ярко блестят, такие же глубокие и темные, как всегда. Я не могу пошевелить ногами. Мне нужно шевелить ногами, чтобы убежать от него, но они ни в малейшей степени не слушают меня.

Я снова кричу, вцепившись руками в перила, едва удерживаясь на ногах.

— Господи, женщина. Замолчи. — Ронан отталкивается от стены, а затем направляется ко мне, в гневе сдвинув брови. — Ты вопишь так, что и мертвого разбудишь.

Он подходит к основанию лестницы, засунув руки в карманы, и я чуть не теряю сознание на месте.

— Не надо. Я серьезно. Не подходи ближе. Клянусь, я ... — Я не знаю, что буду делать, ведь невозможно защититься от паранормальных сил.

Ронан качает головой, выглядя очень разочарованным. Его глаза вспыхивают от нетерпения.

— Офелия. Это ведь твое имя, да? Слушай, я знаю, о чем ты думаешь, но я не Ронан. Если бы мы могли пропустить эту часть и перейти к менее нелепой части нашего разговора, было бы потрясающе.

— Ты не..? — В его словах нет никакого смысла. Это точно Ронан. Волосы, глаза, свирепый изгиб губ, от которого у меня почему-то подкашивались колени. Правда, его волосы более растрепанные по сравнению с зализанной назад хипстерской стрижкой, которую он обычно носил, но даже так не было никакой ошибки.

У меня отвисает челюсть и расширяются глаза. Знаю, что это так, но ничего не могу с этим поделать.

— Салли, — говорит Ронан. — Я Салли, брат Ронана.

— Какой?

— Очевидно, брат-близнец. У нас мимолетное сходство, по крайней мере так говорят. — Он ведет себя как придурок, голос буквально сочиться сарказмом, и могу понять почему. У них с Ронаном более чем мимолетное сходство. Он точная копия этого человека.

Я все еще не уверена, что верю словам, которые слетели с его губ. Однояйцевые близнецы, конечно, вполне реальны — в моем классе в школе Сент-Августина были две маленькие девочки, которым приходилось носить бейджи с именами, потому что их было трудно отличить друг от друга — но это безумие. Ничто не отличало человека, стоящего передо мной, от Ронана Флетчера. Они одного роста, одного телосложения. То, как они держались, прислонившись к стене, было совершенно одинаковым. Они точные копии друг друга, а не просто два человека, которые случайно делили один и тот же эмбриональный мешок.

— Линнеман позвонил и рассказал мне, что случилось, — говорит Ронан… нет, Салли. Пришлось напрячься, чтобы вспомнить его имя. — Я заходил вчера вечером, но ты, кажется, испугалась. Я подумал, что ты будешь менее сумасшедшей, если я вернусь днем. Похоже, я ошибся.

Ошеломленная, делаю шаг вниз по лестнице, не сводя с него глаз, как будто он исчезнет, если я отвернусь.

— Уверена, ты понимаешь, почему…

— Я похож на своего брата. Слышу это всю свою жизнь. Когда смотрю в зеркало, то вспоминаю его. Ежедневно. Так что да. Я понимаю. А теперь мы можем двигаться дальше? У меня был этот разговор больше раз, чем я могу сосчитать, и он становится действительно чертовски раздражающим.

Медленно спускаюсь по оставшейся части лестницы, пытаясь вернуть себе немного достоинства. Вероятно, в глазах Салли этого не произойдет, но все же я должна попытаться.

— Линнеман не упоминал, что ты зайдешь, — бормочу я, вытирая потные ладони о джинсы.

— Потому, что я ему не сказал. Нет смысла. Он бы только попытался отговорить меня от этого, в своей обычной манере, и я бы закончил грубостью. —Кажется, что грубость — предопределенное состояние этих мальчиков Флетчер. Никогда бы не подумала, что такое возможно, но Салли еще более колючий и недружелюбный, чем его брат. — В любом случае, я не собираюсь оставаться здесь надолго, — говорит он, дерзко вздернув подбородок. — Я пришел сказать, чтобы ты не беспокоилась.

— Прошу прощения?

— Линнеман рассказал, что сделал мой брат. Что он хочет, чтобы ты оставалась здесь, на острове, пока я не сдамся и не решу позаботиться о его детях. Я пришел сюда, чтобы сказать, чтобы ты не беспокоилась. Я не возьму их себе. Он был сумасшедшим, если думал, что я когда-нибудь смогу присматривать за ними. Поэтому делай то, что должна. Я остаюсь в стороне от этого.

— Папа? — высокий, испуганный голос Эми эхом разнесся по коридору сверху.

Глаза Салли расширяются.

— Это... это его маленькая девочка? — Он похож на кролика, попавшего в свет фар.

Я молча киваю. Оглянувшись через плечо, думаю увидеть ее за моей спиной, но Эми все еще идет по коридору неуверенными и робкими шагами.

— Я понимаю, что ты сейчас немного не в себе. Но... может быть, ты захочешь встретиться…

Поворачиваюсь к Салли, но его там уже нет. Входная дверь распахнута настежь, а мужчины нигде не видно. Вместо него на его месте стоит невысокая женщина около тридцати, с ярко-рыжими волосами и в черной шерстяной шапочке. Она, нахмурившись, смотрит через плечо.

— Вижу, вы с Салли уже познакомились, — говорит она. Войдя в дом, она протягивает руку, и ее хмурый взгляд превращается в легкую улыбку. — Привет, я Роуз. Ронан нанял меня, чтобы я помогала тебе заботиться о детях. Мистер Линнеман приходил ко мне вчера и рассказал, что случилось. Прости, что сразу не приехала. Честно говоря, была в шоке. Я знала Ронана всю свою жизнь. Я просто... не могла поверить в то, что он сделал.

— Мне ли не знать. — Я пожимаю ей руку, яростно моргая. Должно быть, выгляжу очень странно. — Извини, все еще не могу прийти в себя… — Указываю на дверь, в след Салли, стараясь не выглядеть такой ошеломленной.

— Да. Он так влияет на людей. Как насчет того, чтобы я приготовила тебе кофе, и мы могли бы обсудить расписание? А в процессе могу дать тебе немного больше информации о последнем оставшемся брате Флетчеров.

***

Роуз вся в веснушках, а также полна ошеломляющих фактов о Ронане и Салли. Они оба были трудными подростками, склонными к дракам и разжиганию хаоса. В две тысячи четвертом году, получив дипломы, они вместе пошли служить в армию, став офицерами, и это их немного успокоило.

Она сказала, что никто на самом деле не знал, что произошло, но все были шокированы, когда Салли вернулся на остров, а Ронан ни с того ни с сего женился на Магде. Салли замкнулся в себе и отказался общаться с кем-либо в Козуэй, если только они не заказывали у него мебель, а Ронана больше никто не видел. До тех пор, пока он не появился неделю назад без Магды и с двумя детьми на буксире.

—Я так завидовала Мэгс, — говорит Роуз, делая глоток кофе. — Она была моей лучшей подругой в школе. Она так отчаянно хотела выбраться отсюда, так отчаянно хотела уехать. Она переехала в Нью-Йорк, когда Салли и Ронан уехали туда учиться, и просто не вернулась. Я навещала ее раз или два до всей этой заварухи с Ронаном.

— Что за заваруха с Ронаном?

Роуз побледнела.

— Ну, в общем, Магда начинала не с Ронаном. Она встречалась с Салли, когда они переехали в Нью-Йорк.

О. Боже. Полагаю, это многое объясняет.

— Мэгс пыталась уговорить меня переехать к ней, — продолжает Роуз, не обращая внимания на то, что информация, которую она только что сообщила, поразила меня. — Но я не могла этого сделать. Всегда хотела преподавать здесь, на острове. Я изучала английскую литературу и язык в колледже в Бангоре, а потом вернулась сюда и получила работу в школе. Мне нравится моя жизнь, но я все еще думаю об этом. Какой была бы моя жизнь, если бы тогда уехала жить в город с ней.

— Однажды местная газета напечатала статью о Ронане, когда он был награжден армейской медалью. Наверное, это был последний раз, когда разговаривала с Мэгс по телефону. Я позвонила, потому что в статье говорилось, что Ронан даже не присутствовал на церемонии, чтобы забрать эту чертову вещь. Что им пришлось отправить медаль ему по почте. — Роуз пожимает плечами, допивая кофе. — Я хотела поздравить его, сказать, как мы гордимся им здесь, на острове, но он даже не ответил на мой звонок. 

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Дневник

15 марта 2000 года

Эот дневник пахнет? как магазин, в котором мы купили уздечку Топпера. Мне это нравится. Папа сказал, что он выглядит слишком мужским, но мне все равно. Это мои деньги. Я могу купить на них все, что захочу. Салли говорит, что подождет, пока я заполню все до последней страницы, а потом украдет его и прочтет. Такой придурок. Лучше бы он этого не делал. Салли Джеймс Флетчер, если ты это читаешь, то попадешь прямиком в ад. Не вторгайся в мою личную жизнь, или я отпилю тебе яйца ржавым ножом для масла!

Вероятно, следовало бы сделать такую же угрозу Ронану, но зачем утруждаться? Он слишком занят планированием своего «великого американского путешествия», чтобы дважды задуматься о том, что я здесь нацарапаю. И это тоже хорошо! По крайней мере, мне придется беспокоиться только об одном из мальчиков Флетчер. Так что... не знаю. Думаю, буду писать сюда только тогда, когда мне нужно будет сказать что-то действительно важное. Книга слишком хороша, чтобы тратить ее впустую, ведь я шестнадцатилетняя девушка. Кажется, стыдно покрывать страницы чушью о мальчиках и школьной драме. Я хочу иметь возможность прочесть этот дневник через сорок лет и гордиться теми моментами, которые здесь записала.

Надеюсь, к тому времени я смогу сказать, что прожила жизнь, о которой стоит написать. Надеюсь, к тому времени мы с Салли поженимся и у нас будут собственные дети. Надеюсь, мы объездили весь мир. Увидели все, что только можно увидеть. Надеюсь, что мы вернулись на остров и построили новую жизнь здесь, и я могу ездить верхом каждый день, а Салли может делать вещи в своей мастерской. Это сделало бы меня счастливой. Действительно очень счастливой.

М

М — Магда. Я ошиблась. Думала, что дневник, который Ронан оставил мне, принадлежал ему, но это не так. Он принадлежала его жене, и первая же запись на первой же странице слишком ясно подтверждала то, что сказала мне Роуз: Магда была влюблена в Салли. Я могла бы предположить, что проблема между Ронаном и его братом каким-то образом возникла из-за женщины, но понятия не имела, что это будет мертвая жена Ронана. Какой раздор это должно было бы вызвать. И как такое случилось? Магде было шестнадцать, когда она сделала запись на первой странице своего дневника.

Пролистав журнал до последней записи, смотрю на дату. Апрель прошлого года. Почерк изменился за эти годы с девчачьего, петляющего на более элегантный, растянутый текст, но буквы все еще безошибочно указывают на одну и ту же руку. Я избегаю слов, написанных на бумаге, не желая пока их читать. По какой-то причине мне хочется перепрыгнуть в конец и испортить себе всю историю, хотя в данном случае я уже знаю, что произойдет в конце. Магда мертва, а теперь еще и Ронан. Салли последний выживший.

После ухода Роуз я нырнула в кабинет и схватила книгу, прежде чем успела передумать. Мне нужна еще какая-то предыстория, и вот, похоже, я получу ее в избытке. В дневнике Магды больше сотни записей. Некоторые страницы жесткие и потрескивают, когда их переворачиваешь. Другие покрыты фотографиями. К некоторым прикреплены билеты на мероприятия, билеты на самолет... корешки в кино. Ближе к концу дневника замечаю снимок УЗИ, прикрепленный к странице, и мне приходиться остановить себя от более тщательного изучения, чтобы узнать, кого именно упоминала в своем дневнике Магда — Коннора или Эми.

Эми просидела со мной весь день, то погружаясь в сон, то просыпаясь, время от времени тихонько рыдая, от чего у меня сердце кровью обливалось. Коннор сидел в своей комнате, нахлобучив на голову шляпу, не двигаясь и не говоря ни слова. Он набросился на меня яростно рыча и попытался пнуть, когда хотела поднять его и взять на руки, и поэтому я оставила его одного в тишине его комнаты, надеясь, что поступаю правильно.

Около четырех часов начался дождь, яростно стуча в окна, дребезжа в их рамах, и ветер рвался в дом, завывая через кирпичную кладку в старой кладовке, единственной части дома, которая не выглядела так, как будто она была отремонтирована, заставляя кухонную дверь захлопываться за мной каждый раз, когда я входила туда, чтобы взять сок или печенье для Эми.

Я никак не могу перестать думать о дневнике Магды. Я не могу перестать думать о том, как выглядел Салли, или о том, как резко разговаривал со мной. Он был суров и неприветлив, но испугался, когда услышал, как Эми зовет своего отца, он выглядел таким потерянным, что трансформация поразила меня. Мне нужно знать, почему он нашел время прийти в дом не один, а два раза, чтобы сказать мне, что я зря потрачу время, если попытаюсь выполнить желания Ронана. Тайна всего этого меня просто убивает.

Пролистываю дневник, позволяя ему раскрыться на середине — страница, полная фотографий. Знаю, что это фотографии Салли, потому что Магда написала под каждой из них название, время и дату.

Салли, Форт-Беннинг, Апрель 2003 года.

Салли, Таймс-Сквер, Декабрь 2003 года. Четыре дня до развертывания.

Салли, Кабул, Май 2004 года.

Салли, с Дэниелсом и Роджерсом, Кабул, январь 2005 года.

Под этой записью к бумаге приклеена выцветшая маленькая фотография: Салли в полной военной форме, палящее солнце, на заднем плане раскаленный добела волдырь, два высоких черных парня также в форме, закинув руки ему на плечи. Все трое мужчин улыбаются, показывая зубы, на лбу выступил пот, но что-то в этой фотографии не так. Улыбки кажутся резкими, как будто их нарисовали. Мужчины стоят, выпрямившись во весь рост, словно готовые при первых же признаках опасности отбросить притворное счастье, чтобы схватить винтовки и вступить в бой.

Никто из них не выглядит так, как будто они вообще хотели находиться там.

***

Я не видела Салли больше месяца. Прошло четыре недели, и ни звука. Возможно, это не было бы так странно, если бы остров не был таким маленьким, и если бы все не говорили: «Ох, как забавно. Ты только что разминулась с Салли». Как будто он каким-то образом пометил меня GPS-маячком, всегда знал мое точное местоположение и был полон решимости избегать меня любой ценой.

Представитель службы защиты детей связался со мной и отправил Шерил обратно на остров, чтобы убедиться, что не пренебрегаю детьми (чего я не делала), и подписали документы на то, чтобы они оставались со мной до следующей весны. Присутствие Роуз было неоценимым подспорьем. Я использовала часть карманных денег, которые Ронан отложил для меня, чтобы заплатить доктору Филдингу за сеансы с Коннором и Эми по скайпу. Время, проведенное с Эми, казалось, очень помогло ей, но с Коннором все было гораздо сложнее. Он часто сидел перед экраном компьютера и вообще отказывался говорить, когда Филдинг задавал ему вопросы. А если говорил, то кричал, вопил и ругался до тех пор, пока Филдинг не объявлял сеанс контрпродуктивным и не прекращал работу. И все же я надеялась на прорыв. И очень скоро. Мои нервы измотаны до предела, но что еще важнее, я чувствую, что подвожу Коннора и Ронана одновременно, и это меня совсем не устраивает.

Ноябрь выдался ужасно холодным. Небо было цвета войны — серое, черное и мрачное — и дождь был не редкостью. Роза осталась дома с детьми, когда я наконец снова увидела Салли Флетчера.

— Ну вот и все, милая. Уф, какая тяжелая штука. Должно быть, там что-то хорошее. — Сэм, женщина, которая управляла почтовым отделением, с улыбкой подвинула мне через прилавок пакет, за которым я пришла. Посылка была от мамы — наверное, еще зимняя одежда. Она боится, что я замерзну насмерть. Сэм смотрит мне через плечо и приветственно поднимает руку. — Привет, Салли. Можешь оставить его там, если хочешь. Я заскочу к тебе по дороге домой, чтобы заплатить.

Я разворачиваюсь так быстро, что чуть не теряю равновесие. И действительно, в открытых дверях почтового отделения стоит Салли, держа в руках огромное красивое кресло-качалку. Когда он видит меня, выражение его лица сменяется от полного безразличия к открытому ужасу.

— Конечно, Сэм.

Он ставит кресло-качалку рядом с дверью, согнувшись в талии, и я не могу не заметить, как коротко он подстриг свои волосы или завитки древесных стружек, которые прилипли к толстому клетчатому материалу его рубашки. На шее у него черное пятно, как будто он потер еt грязными пальцами, и никто не сказал ему о пятне на коже. Он больше не оборачивается и, не сказав Сэм ни слова, просто выходит за дверь.

— На твоем месте я бы не делала этого с собой.

— Простите? — Обернувшись, вижу, что Сэм смотрит на меня понимающе и настороженно.

— Салли Флетчер. Красивый, как сам дьявол. В какой-то момент все женщины на этом острове поддавались искушению, но он никогда не смотрел ни на одну из них. Поверь мне. От этого больше хлопот, чем пользы. Если тебе нужно сделать шкаф или починить стул, тогда Салли именно тот, кто тебе нужен. Но если ищешь кого-то с нежным и добрым сердцем, чтобы прижаться к нему на диване, когда идет дождь, тогда тебе лучше завести собаку.

— Я этого не ищу. А если бы и искала, то Салли меня бы точно не заинтересовал.

Судя по выражению ее лица, Сэм мне ни капельки не поверила.

— Тогда ладно. Но чтобы ты знала, этот человек вернулся из пустыни другим человеком, если понимаешь, что я имею в виду. Просто будь с ним поосторожнее. И не позволяй этим малышам слишком часто находиться рядом с ним.

Этого можно было не опасаться. Салли совершенно ясно дал понять, что он не передумает, когда сбежал из дома четыре недели назад. Я не слышала от него о заинтересованности в племяннице и племяннике. Вообще от него ничего не слышал, и точка.

Выйдя на улицу, замечаю, как он забирается в битый грузовик, настолько покрытый грязью, что я даже не могу разобрать, какого он цвета. Понимаю, что он хочет исчезнуть как можно скорее, но не собираюсь ему этого позволять. Встаю перед машиной и кладу ладони на капот.

— Какого хрена ты делаешь? — рявкает Салли, высунувшись из окна.

Он так похож на Ронана, что даже жутко. Я никогда не слышала, чтобы Ронан матерился, но слишком хорошо могла себе это представить.

— Ты меня избегаешь. И детей тоже. Почему?

— Ты сошла с ума. — Салли оглядывается по сторонам, словно ищет кого-то, кто согласился бы с ним. — Я занятой человек, мисс Офелия Лэнг из Калифорнии. У меня много работы. Зачем мне играть в глупые игры и избегать тебя?

— Вот это мне и хотелось бы знать. Ты даже не пришел на похороны Ронана.

Этот день был одним из немногих погожих дней, которые пережила в Козуэй. Солнце светило в течение всех сорока минут, что я стояла у могилы Ронана с детьми, температура была прохладной, но было не холодно. И тот факт, что так мало людей пришли попрощаться с Ронаном, был душераздирающим. Там, в Нью-Йорке, наверняка были бы коллеги по работе, друзья, соседи.… Здесь, на острове, единственным человеком, которого я знала в крошечной католической церкви, была Роуз, и все.

— Конечно, не пришел. — Салли поворачивает ключ в замке зажигания, двигатель автомобиля оживает, заставив меня вздрогнуть. — Знаешь, я не прочь переехать девушку. Я уже делал это раньше.

— Когда? В Афганистане?

Салли откидывается на спинку сиденья, словно получил пощечину.

— А что ты знаешь об Афганистане?

Очевидно, я задела очень, очень больной нерв.

— Ничего.

— Вот именно. Ты ничего не знаешь.

— Может быть, мне стоит это изменить. Может, стоит просто прочитать дневник Магды, и…

— Что ты сказала? — Салли перестает пытаться переехать меня и смотрит на меня в окно. Его гнев словно рассеялся в клубах дыма.

— Дневник Магды. Ронан велел мне прочитать его. Чтобы лучше понять, что произошло между вами.

— Неужели? — Салли наклоняется вперед, упершись локтями в руль, склонив голову набок. Брови так высоко подняты, что почти касаются линии волос. Он так зол, что я чувствую, как в воздухе повисло напряжение. Судя по выражению его глаз, не удивлюсь, если он меня переедет. — И что же тебе удалось узнать, Лэнг? — резко спрашивает он. Он выглядит подозрительно. Почти взволновано.

— Ничего. Я его не читала, — огрызаюсь я. Это было правдой. Я не прочла ни одной записи с тех пор, как впервые взяла дневник после смерти Ронана. О, я точно этого хотела. Он все еще лежит на моем ночном столике, и ночь за ночью я борюсь, пытаясь убедить себя в том, что чтение дневника не является вторжением в частную жизнь Салли. Но так оно и было. Я точно знаю.

— Как будто я в это поверю, — ворчит Салли.

— Ты можешь верить во что угодно. Я знаю только то, что знают все остальные на этом смехотворно крошечном острове. Ронан вернулся из командировки, и вдруг… — У меня не хватает смелости сказать остальное вслух. Только не в лицо.

— И вдруг женился на моей девушке, и у них появляется ребенок? — Салли побледнел. Его глаза наполнены намеком на безумие, которое наконец-то отделяет его от Ронана.

Что же он будет делать дальше? Еще немного покричит на меня? Я могу это вынести. Могла бы, если бы это означало, что мы с ним разговариваем. Прошел уже месяц, а Шерил так и не нашла подходящего места для Коннора и Эми. Еще пять месяцев пролетят в мгновение ока, а потом детей отправят в приют, независимо от того, что я для них хочу.

Я пришла к выводу, что мне нужно выполнить задание, для которого меня нанял Ронан, и заставить Салли взять их, но теперь, когда стою перед ним, а он ведет себя так параноидально, больше не уверена, что это лучший курс действий.

— Да, — отвечаю я ему. — Это было нечестно. Ронану не следовало этого делать. Но в конце концов, он не мог выбирать того, в кого влюбиться.

Сидя совершенно неподвижно, Салли, кажется, пытается переварить эти слова в течение секунды, что могло бы объяснить, почему он выглядел так, будто его вот-вот стошнит.

— У нас с ним было одно сердце, — наконец говорит он. — Конечно, мы должны были влюбиться в одну и ту же девушку.

Он больше не пытается меня переехать. Вместо этого Салли дает задний ход и мчится по улице задом наперед, а на меня обрушивается дождь из грязи и мелких камней, поднятых шинами.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ С Днем рождения, Роуз

— Тебе удалось... Боже, что это у тебя на лице?

Роуз встречает меня в дверях, Эми идет за ней по пятам, с куском торта в крошечной ручке, с шоколадной глазурью вокруг рта и на щеках. Роуз замечает мой хмурый взгляд, и у нее хватает совести принять извиняющийся вид.

— Прости. Она не притронулась к своему обеду. Либо это, либо ничего. Почему у тебя такой вид, будто ты только что каталась на квадроцикле?

— Салли, — выдыхаю я.

— Ясно. — Односложного ответа достаточно для объяснения. Роуз достает из кармана пачку бумажных салфеток. — Я как раз собиралась привести в порядок шоколадного монстра, но, похоже, тебе это может понадобиться больше, чем ей.

— Спасибо.

— Я могу поговорить с ним. С Салли. Он может быть не так вежлив с тобой, но не посмеет быть грубым со мной. Он придет на мой день рождения на следующей неделе. Ты тоже там будешь. К тому времени ему придется научиться держать язык за зубами, иначе я вырежу эту чертову штуку прямо у него изо рта.

Роуз пару раз упоминала о вечеринке по случаю дня рождения, но у меня не хватило духу сказать ей, что я не смогу прийти. Что мне делать с Коннором и Эми? И в любом случае, теперь, когда я узнала, что Салли будет там, мое желание общаться с жителями острова странным образом исчезло. Мысль о Салли на вечеринке настолько необычная, что я не могу не улыбнуться. Могу только представить себе этого чопорного ублюдка с тарелкой сыра в руке, выглядящего более чем неловко, в то время как толпа людей пытается поговорить с ним о погоде и его плотницком бизнесе. Я прямо чувствую, как безумный смех клокочет у меня в горле.

Правда заключается в том, что если бы он появился, то, вероятно, задержался бы там минут на двадцать, чтобы выполнить свои социальные обязательства, а затем ушел бы как можно быстрее, пока никто не видел.

— Нет, все в порядке, Роуз. Если он не хочет быть милым, то это его дело. В любом случае, я не хотела бы подвергать детей его дерьмовому отношению. И я думаю... это вероятно, сбило бы их с толку. Я имею в виду, он выглядит так же, как Ронан. У меня чуть не случился сердечный приступ, когда я увидела его. Если Эми его увидит... — Даже думать об этом было невыносимо.

— Хм. Возможно, ты права.

Но Роуз не говорит, что не будет разговаривать с Салли. Ее рот странным образом изогнут. Просто глядя на нее, могу сказать, что она уже обдумывает, что скажет ему и как, независимо от того, буду ли я просить или умолять об обратном. И я не собираюсь тратить время, прося ее держать рот на замке. Если и было что-то, что я узнала о Роуз за то короткое время, что знаю ее, так это то, что она необычайно упряма, и когда принимает решение о чем-то, ее ничто не может остановить.

***

Спустя неделю, наступает день вечеринки.

Имя Роуз написано на листках бумаги по одной букве за раз и привязано к леске, которая тянется от одного конца ее тесной гостиной до другого. Хорошо, что у нее такое короткое имя. Под ним прикреплено «Счастливого дня рождения». Роуз бегает по дому, мечется из кухни в столовую, в гостиную, с грохотом поднимаясь по лестнице в комнату, где несколько детей, включая Коннора и Эми, смотрят «Звездные войны». В большинстве случаев, вероятно, не лучший выбор для маленькой девочки возраста Эми, но опять же Эми не похожа на большинство маленьких девочек. Ее любовь к динозаврам также простирается до любви к космическим кораблям и инопланетянам, так что «Звездные войны», по-видимому, то, что надо.

В приглашениях Роуз, разосланных всем на острове в возрасте от двадцати до шестидесяти пяти лет, было четко указано, что вечеринка начинается в семь тридцать, однако люди начали подтягиваться к ее двери в пять, что казалось совершенно нормальным для всех, кроме меня. Я металась почти так же безумно, как Роуз, вытаскивая еду из духовки, охлаждая столько белого вина и пива в холодильнике, сколько могла вместить, одновременно пытаясь заколоть волосы и запрыгнуть в платье.

Кстати, о платье: обтягивающее и черное, с тонким ремешком, перекинутым через мои лопатки. Здесь нет никаких шансов на бюстгальтер. Даже в доме было так холодно, что у Роуз чуть глаза не вылезли из орбит, когда она увидела меня в нем.

— Господи, ты же понимаешь, что придет мистер Суитуотер? Бедняге пару месяцев назад установили кардиостимулятор. Если он увидит, что твои соски вот-вот проткнут платье, он упадет и умрет.

— Мне больше нечего надеть.

Ронан преподнес мою поездку на остров не как отпуск. Я даже не собиралась брать с собой платье, но что-то подсказывало мне, что оно может понадобиться. Конечно, мне бы больше подошло что-то более консервативное, но теперь я просто должна работать с тем, что было.

— Пойдем со мной, — говорит Роуз, хватая меня за запястье и таща в свою спальню. Из верхнего ящика комода, стоявшего рядом с кроватью, она, словно по волшебству, вытаскивает коробку с клейкой лентой. — Заклей соски скотчем, пока люди не начали болтать.

Холли, пятнадцатилетняя девочка, одетая в футболку Slipknot, появилась в семь, чтобы посидеть с детьми. Она улыбнулась, показав два чересчур больших передних зуба, когда Роуз представила нас друг другу.

— Приятно познакомиться, — выпалила она. — Вы ведь из Калифорнии, да? Я смотрела все эпизоды «Одинокие сердца», и мне не терпится побывать там однажды. Там правда всегда солнечно?

— Вообще-то, думаю, что так и есть, — говорю я ей,

Я воспринимала благоухающую погоду западного побережья как должное, пока не ступила на остров Козуэй. Теперь же короткие солнечные лучи, которые нечасто пробиваются сквозь облачный покров, были чем-то, ради чего люди выходили и стояли снаружи, вытягивая шеи к небу над головой, щурясь от света, как будто это было чертовым чудом.

Холли просияла.

— Не могли бы вы мне рассказать о ней? Только когда вы будете свободны, конечно. В свою очередь, я не возражаю присматривать за детьми.

— Конечно. Приходи в любое время.

К девяти часам квартира Роуз забита битком, даже окна запотели. Внесли огромный трехъярусный торт, и все пели «С Днем Рождения» в какофонии пьяных, нестройных голосов. И тут я заметила Салли, прислонившегося к стене у телевизора с пивом в одной руке и нетронутым хот-догом в другой. Он не обращал внимания ни на еду, ни на выпивку, ни на людей, поющих вокруг него. Его взгляд устремлен прямо на меня с таким мрачным, задумчивым выражением в глазах, что мое сердце замерло в груди.

Боже.

С чего это он так на меня смотрит? Выражение его лица сбивает с толку. Он либо думает о том, чтобы провести руками по моей коже, вонзить зубы в выпуклость моего декольте, а кончики пальцев в изгиб моей задницы, либо о том, чтобы убить меня на месте. Я никак не могу решить, что более вероятно.

Салли моргнул, когда увидел, что я заметила, как он пялится, но не отвел взгляда. Медленно поднес бутылку пива к губам и стал пить, мышцы его горла работают, когда он глотает, его взгляд неотрывно прикован ко мне, как будто физически неспособен смотреть куда-либо еще.

Такое странное, неприятное ощущение, когда за тобой так пристально наблюдают. Краем глаза замечаю, что Роуз сильно покраснела, благодаря всех за то, что они пришли отпраздновать ее день рождения. Она задула свечи на своем торте, и комната внезапно наполнилась длинными тенями. Лицо Салли преобразилось, стало суровым, наполовину поглощенным темнотой, наполовину освещенным светом маленькой лампы на телевизоре. Жесткая сталь в его глазах говорила о том, что он хотел убить меня. Опускаю голову и отвожу взгляд. Салли победил. Этот ублюдок победил. Он мог бы смотреть на меня хоть до самого рассвета, но я не могу.

Поворачиваюсь к нему спиной и стараюсь выбросить его из головы. Продолжаю веселиться. Танцую со старым Мистером Суитуотером, который не мог оторвать глаз от моего декольте, несмотря на ленту для груди, которая так хорошо прикрывает мои соски. Ем, выпиваю, смеюсь и завожу новых друзей.

Все хотят поговорить со мной, узнать, кто эта странная новая калифорнийка, живущая в большом доме с осиротевшими детьми Ронана Флетчера.

Никто не вспоминал о Салли. Казалось, никто даже не замечал его присутствия.

— Значит, ты учительница? Знаешь, старшая школа на другой стороне острова искала кого-нибудь, чтобы преподавать до конца года. Как только Коннор и Эми поступят в начальную школу в следующем месяце, может быть, тебе стоит пойти туда работать? — Майкл, коренастый блондин, с которым я разговариваю последние тридцать минут, наклоняется ближе и улыбается. Он неплохой парень и хорошо сложен, его рубашка на пуговицах натянулась на широкой груди, намекая на стену мышц под хлопком. — Это хорошо оплачиваемая работа, понимаешь? Школьному совету трудно найти хороших учителей, которые хотят остаться на острове, поэтому они продолжают повышать зарплату. Похоже, учителям здесь платят больше, чем кому бы то ни было.

— О, нет. Ни за что. Я не могу работать здесь полный рабочий день. — Допивая остатки вина, я не замечаю обиженного взгляда Майкла, пока не ставлю бокал на стол и не поворачиваюсь к нему.

Замечательно. Я его обидела. Вот дерьмо.

— Прости, я не хотела быть грубой. Я просто имела в виду, что не могу остаться здесь, потому что у меня есть обязанности в Калифорнии. Мои родители хотят, чтобы я вернулась и помогла им с рестораном, и...

И я не могу придумать другой причины, почему должна была вернуться в Лос-Анджелес, Уилл больше не был таким фактором. У меня точно не было карьеры, которую я должна была там развивать. Что касается друзей, то те немногие люди, с которыми я все еще поддерживаю контакт, были разбросаны повсюду — Висконсин, Оклахома, Остин, Вашингтон, округ Колумбия. Закончив колледж, все разошлись по своим дорогам, ушли в работу, или создали семью, или что-то еще, и я была единственной, кто вернулся домой.

Звучит как-то жалко, когда думаю об этом.

— На твоем месте, Майки, я бы не поверил ни единому слову. — Резкий холодный голос раздается над моим плечом.

Голая кожа на моих лопатках мгновенно покрывается мурашками. Я без сомнения знаю, кто это, и паника запела в моих венах. Салли шагнул в поле зрения, хлопнув Майкла по плечу, который внезапно стал выглядеть неловко и нервно.

Салли одет в простую угольно-черную рубашку, более элегантную, чем его обычная клетчатая рубашка, хотя его черные джинсы были потрепанными и поношенными. На целый фут ниже его ростом, Майкл, казалось, съежился еще больше, когда Салли грубо вонзил пальцы в плечо Майкла.

— Это не та женщина, которая околачивается на острове вроде нашего, Майки, — говорит Салли. Его тон легкий, хотя в нем есть что-то неприятное, что заставляет меня почувствовать себя неловко.

— Офелия Лэнг из Калифорнии просто гоняется за чеком. Как только ее работа здесь закончится, и дети моего брата отправятся обратно в Нью-Йорк, ты не увидишь ее из-за пыли. Поверь мне. А потом, когда она наконец уедет, я, возможно, смогу продать тот проклятый старый склад, в котором она сейчас сидит, и тогда тоже смогу уехать.

— Что? Продать дом? Ты не можешь. — Неважно, что дом дерьмовый и устрашающий. Этого следовало бы ожидать. Но какого черта он сейчас говорит о продажи дома?

Салли делает большой глоток пива и приподнимает бровь.

— Конечно могу. Ронан оставил его мне, верно? Я могу делать с ним все, что захочу, как только ты уедешь.

— Ты ведь вырос в этом доме, не так ли? Это дом твоих родителей. Он был в семье Флетчеров в течение многих поколений.

— Какое, черт возьми, тебе дело до семейного дома Флетчеров? — спрашивает Салли, склонив голову набок и прищурив глаза. — Что для тебя значит эта чертова груда кирпичей и известкового раствора?

— Не для меня, — отрезаю я. — Для Коннора и Эми. Это их наследие. По праву рождения. Это их история.

— Тогда моему брату следовало оставить его им, а не мне, не так ли? Он знал, что я скорее сожгу это место дотла, чем буду жить там, заботясь о его детях.

Допив пиво, Салли хватает новую бутылку из ящика, который Джерри, шкипер лодки, несет мимо нас.

Майкл морщился. Он выглядит так, словно хотел бы медленно отступить, шаг за шагом, чтобы незаметно свалить от сюда. Видит Бог, его нельзя винить за это. Я тоже не хочу участвовать в этом разговоре.

— Ты бессердечный, знаешь это? — Мне не следовало этого делать. Что толку спорить с ним? Или обзывать? Салли из тех парней, которые живут только ссорами и грязью. Он в восторге от этого. Без сомнения, он гораздо более опытен в этом, и я только потеряю самообладание, если вступлю с ним в перепалку.

— Бессердечный? Да, думаю, что это довольно точное описание. Мерзкий. Отвратительный. Эгоистичный. Жестокий. Список можно продолжать. — Он отпускает плечо Майкла и сует руку в карман.

Майкл пользуется возможностью, прочищает горло и сбегает.

— Прошу прощения, Офелия. Было очень приятно познакомиться с тобой. Уверен, что найду тебя снова позже, прежде чем Роуз выпьет слишком много и выгонит всех. — Он слегка улыбается мне и спешит прочь, даже не взглянув в сторону Салли.

— Почему ты так груб? — шепчу я.

— К Майклу? Пффф. — Салли делает еще один большой глоток пива, осушив почти половину бутылки. — Я не был груб с ним.

— Был. И ты груб со мной. Ты всем грубишь. Каждый раз, когда открываешь рот, ты ничего не можешь с собой поделать. Тебе обязательно нужно быть язвительным или злобным к любому, кто окажется на прямой линии огня.

— На самом деле это неправда, — фыркает Салли. — Я хорошо отношусь к некоторым людям.

— К кому же?

Салли приподнимается на цыпочки, оглядывая комнату, а затем указывает пальцем.

— Вон там. Рыжая в белой рубашке? Я планирую быть очень милым с ней позже.

Рыжая, о которой идет речь, оборачивается как раз в тот момент, когда Салли указывает на нее, как будто зная, что кто-то говорит о ней. Она видит, что Салли смотрит на нее, и ее щеки вспыхивают ярким румянцем. У меня возникает ощущение, что в прошлом они с Салли провели вместе много времени.

— Ты просто свинья, — сообщаю я ему.

— Почему? Потому что я планирую провести веселую ночь со своей девушкой?

— Она не твоя девушка, Салли Флетчер.

— И почему ты так уверена?

— Потому что ни одна женщина не сможет терпеть твое отношение достаточно долго, чтобы когда-либо вступить с тобой в отношения.

— Бред. Ты знаешь, что она не моя девушка, потому что поспрашивала вокруг.

Теперь настала моя очередь краснеть. Я действительно расспрашивал всех вокруг, тонко или так мне казалось. Кару, дочь Джерри; Оливера, парня, который приносит газеты по утрам; Джиллиан, подругу Роуз, которая иногда высаживала ее у дома: я задавала им всем деликатные, косвенные вопросы о личной жизни Салли, которые, как мне казалось, не были столь очевидны. Спрашивала, не потому что мне было интересно. Боже, нет. Я спрашивала тогда, когда думала, что мужчина, стоящий передо мной, может быть способен позаботиться об Эми и Конноре. Хотела убедиться, что они входят в безопасную и стабильную среду, так же, как Шерил со мной.

Салли все еще смотрит на меня, кривая, плутоватая улыбка быстро расползается по его лицу, и я чувствую непреодолимое желание закричать.

— Ты бредишь, если думаешь, что я интересуюсь тобой, Салли Джеймс Флетчер. Я лучше стану монахиней-кармелиткой и никогда в жизни не заговорю ни с одной живой душой, чем спутаюсь с тобой. 

Улыбка Салли испаряется в долю секунды

— Не делай этого. Не называй меня так.

— Как не называть?

— Полным именем. Может, ты и читала дневник Магды, может, ты и знаешь все мое личное дерьмо, но ты не можешь говорить со мной так, как будто знаешь меня. Как будто, бл*дь, отчитываешь меня. — Салли издает гортанный, сердитый звук. Хочет поставить бутылку пива, но передумывает и крепче вцепляется в нее. Он поднимает свободную руку и тычет указательным пальцем мне в лицо. — Чем скорее ты покинешь остров, Лэнг, тем лучше. Для тебя. Для меня. Для этих детей. И когда будешь уезжать, обязательно забери с собой этот чертов дневник. Выбрось его за борт, и пусть им займется море. Я больше никогда не хочу его видеть.

Толпа людей позади Салли расступается, как будто они привыкли к его бурным выходам и давным-давно научились убираться с дороги как можно быстрее. Он бросается к двери, плечи подняты и напряжены, и я замечаю Роуз на другой стороне комнаты, с подавленным выражением на лице. Салли не попрощался ни с ней, ни с кем-либо еще, если уж на то пошло. Он исчезает за входной дверью, оставив ее широко распахнутой, и растворяется в ночи.

Подумываю о том, что бы броситься к двери и закричать ему вслед, сказать, что я не читала дневник Магды, что мне неинтересно его читать, но даже мысль о том, чтобы тратить на него столько энергии, истощает меня.

— Вау. Он так... страдает, — вздыхает голос рядом со мной. Холли в своей футболке с Slipknot выглядит так, словно только что влюбилась, и влюбилась сильно. — Он такой же, как Хитклиф. Так романтично.

Я искоса смотрю на нее и качаю головой.

— Ты читала «Грозовой перевал», Холли? Хитклифф был холодным, властным, жалким ублюдком. В нем вообще не было ничего романтического. 

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Афганистан

2009

Салли

— Восемь дней. За восемь дней мы потеряли восемь наших ребят. Это по парню в день. Парню, у которого дома семья и любимые. Какого хрена мы тут делаем, мужик? Какого хрена мы ведем эту войну? В любом случае, это не наше дело. Мы должны вернуться домой и заняться своими делами. Мы ничего не добьемся здесь. Грязь в наших глазах. Грязь в наших ботинках, под нашими проклятыми ногтями. Ничего, кроме грязи и хаоса весь этот проклятый день. Скажи мне… когда это закончится? Когда будет достаточно? Когда, черт возьми, мы сможем вернуться домой, вот что я хочу знать. — Роджерс втыкает острый конец своего метательного ножа в подошву ботинка, щурясь на то место, где сталь встретилась с резиной.

Никто ничего не говорит.

Темно. Ночь здесь, в пустыне, очень не похожа на ту, что была на острове — крайне мало света означало обилие звезд на небе. Звезды, яркие, сверкающие и белые, настолько плотно усеяны на небосклоне, буквально повсюду, насколько хватало обзора. Черная мантия неба тоже была другой. Богаче. Каким-то образом насыщенней, как будто можно дотянуться рукой, почувствовать его текстуру кончиками пальцев.

Примерно в трех километрах к западу, на фоне тени горизонта вспыхивает оранжевая вспышка, на короткое время осветив рваный, изломанный горизонт.

Кандагар.

Там, в разрушенном сердце города, три подразделения с нашей базы завязли в стычке с местными боевиками Талибана. Повстанцы зажали их внутри здания и упорно пытаются проникнуть внутрь, чтобы убить всех, кого могут найти через прицелы М4, которые украли у одного из наших агентов чуть больше месяца назад.

Здесь так хорошо разносился звук. Грохот выстрелов эхом разлетается по заросшей кустарником равнине между лощиной у подножия холма, где, ожидая приказа, сидим мы, и до окраины города, напоминая мне взрывы китайских петард, с которыми мы с Ронаном играли, когда были детьми.

Он где-то там, на другом конце города, ждал со своими людьми точно так же, как и я, глядя на те же звезды, вероятно, так же скучая. Без сомнения, один из его парней тоже скулил и стонал. Похоже, в наши дни такой был в каждом подразделении. Кто-то, кто наконец-то не побоялся высказать в слух то, о чем все остальные из нас думали: какого хрена мы здесь, играем в кошки-мышки, теоретически защищая страну и людей, которые даже не хотят, чтобы мы были здесь?

— Нефть. Все дело в нефти, — шепчет себе под нос Роджерс.

— Дело не в нефти, тупица, — огрызается Дэниелс. — В Афганистане нет никакой нефти.

— Тогда почему? Какого хрена правительство Соединенных Штатов Америки вбухивает сюда миллиарды долларов? А? Просвети меня, потому что мне кажется, что в этом нет никого гребаного смысла.

— Они послали нас сюда, потому что эти ублюдки напали на нас, ты долбаный неудачник. Что еще оставалось делать? Ты разве не поэтому завербовался?

Роджерс предпочитает не отвечать. Мы все должны молча ждать приказов по рации, но нет никакого смысла пытаться прервать этот разговор, как только он начался.

— Я поэтому пошел в армию, — продолжал Дэниелс. — Коллинз и капитан тоже. Не так ли, капитан?

Меньше всего мне хочется быть втянутым в тот же экзистенциальный спор «Почему мы вообще здесь?», который уже был первопричиной стольких войн и геноцидов на протяжении всей человеческой истории. Я переступаю с ноги на ногу, опираясь как можно сильнее на винтовку, упершись прикладом в землю, стараясь не вздрагивать, когда кровь начинает более свободно течь по моим затекшим суставам. Когда становиться ясно, что парни не собираются продолжать свои разговоры без меня, я прочищаю горло и даю им то, что они хотят услышать.

— «На этот вопрос нет ответа, зачем; Под шквальным огнем погибнуть им всем» — Никто не произносит ни слова. — Никогда не слышали о Теннисоне? — спрашиваю я.

— Нет, сэр.

— Нет.

— Это какой-то викторианский педик?

— Нет, это не какой-то викторианский педиком. — Эти парни прикрывали мне спину на каждом шагу. Они мои братья, верные и преданные до конца, но иногда мне просто хочется придушить их. — Он был поэтом.

— Именно это я и имел в виду.

Я игнорирую его замечание.

— Теннисон написал стихотворение под названием «Атака легкой бригады». Оно о людях, идущих на войну и умирающих. И эта фраза: «На этот вопрос нет ответа, зачем; Под шквальным огнем погибнуть им всем», подводит итог вышесказанному. Не наше дело — задавать вопросы, бунтовать или сомневаться в верховной власти. Наше дело — делать то, что нам говорят, и делать это хорошо. И если это означает, что мы идем и умираем, по парню каждый день, по пять парней каждый день, по десять... тогда это то, что мы делаем. И держим рот на замке.

Верю ли я в это? Абсолютно, бл*дь, нет. Но признаться в этом ребятам было бы смертельно опасно. Они потеряют ту малую веру, которая у них еще оставалась в идее иерархии, и наступит хаос.

Еще три месяца. Еще три месяца, и я сяду в самолет и вернусь в Штаты. Вернусь к Магде. Я отдал достаточно. Потерял достаточно. Видел достаточно смертей людей. Больше никаких командировок. Трех было достаточно, пора возвращаться домой.

Снова стрельба. Вдалеке снова раздаются взрывы. Долгий, скулящий звук ракеты РПГ, ищущей свою цель. Все парни инстинктивно вздрагивают, когда ракета приземляется и земля под нами грохочет. В небо взметнулся оранжево-белый огненный шар, и кто-то втягивает воздух сквозь зубы.

Наконец мы получаем приказ: держаться окраин города. Очистить здания на южной стороне возле рынков. Опросить всех. Арестовать любого, кто выглядит подозрительно. Искать оружие.

Разочарование достигает предела.

— Почему мы не идем за этими ублюдками? Надрать им задницы?

— Мы ближайший отряд, капитан. В этом нет никакого смысла.

Я поднимаю оружие и встаю на ноги.

— Как я уже сказал, джентльмены. Наше дело не рассуждать…

По крайней мере четверо или пятеро из них заканчивают за меня, простонав: «Наше — сделать и умереть.»

Часы пролетели достаточно быстро, чтобы солнце успело подняться над краем горизонта. Разрушенные здания города были крысиным гнездом боевиков Талибана и семей, поддерживающих боевиков, прячущих их от нас, прячущих их оружие и еду, а также любые другие припасы, которые они могли накопить. Мы колотили в двери и пинали камни. Всем, кто сопротивлялся или выглядел подозрительно, связывали руки за спиной и провожали обратно на базу на заднем сиденье «Хаммера».

Стрельба не прекращалась. Земля продолжала дрожать.

Должно быть, было где-то после семи, когда по рации передали новость: три единицы, застрявшие в старом, разбомбленном госпитале, были в безопасности. Ни один человек не погиб. Роджерс казался почти разочарованным.

— Капитан! Капитан Флетчер! — Из дыма и пыли, душивших ранний утренний воздух, как привидение, появляется молодой рядовой с винтовкой, перекинутой через плечо, подпрыгивая вверх и вниз, пока бежит через груды щебня и искореженные зубцы стали. — Капитан Флетчер, сэр, вы нужны. — Он тяжело дышит, хватая ртом воздух. — Это... это ваш брат, сэр. Другой капитан Флетчер.

Свинцовая тяжесть проходит сквозь меня, сжимая внутренности, заставляя кружиться голову. Черт. Ронан. Ронан ранен. Ронан мертв. Ронана схватили и собирались казнить по национальному телевидению. Одновременно во мне пронеслись тысячи возможностей, от которых сводило кишки.

— В чем дело? Что случилось, рядовой? Выкладывай, черт возьми. — Я близок к тому, чтобы дать ему пощечину.

— Он болен, сэр. Или, по крайней мере, мы так думаем.

— Как? В смысле болен?

— Он просто лежит на земле и не хочет вставать. Как будто... как будто он нас не слышит или что-то в этом роде. Мы отбили здание и убили почти всех этих ублюдков. Мы праздновали, аплодировали и все такое, и вот тогда Симмонс увидел, как капитан Флетчер рухнул на землю. Он подумал, что его застрелили, но... насколько мы можем судить, с ним все в порядке. Он просто... лежит там.

— Вы передали по рации?

Рядовой качает головой.

— Нет, сэр. Мы знали, что вы на задании. Мы подумали, что нам лучше, знаете... сначала найти вас.

— Хорошо. — Конечно, это не тот протокол, по которому следовало бы действовать подразделению Ронана, но я рад, что они не вызвали медиков. Причина, по которой они отклонились от протокола, была очевидна: Ронан был в шоке. Шок на всех действовал по-разному. Ты можешь очнуться в мгновение ока, как будто ничего не случилось, или это может искалечить тебя на всю оставшуюся жизнь. В любом случае, не было ничего, что мог бы сделать медик, чего не мог бы сделать я в данный момент. — Отведи меня к нему. — А затем, обращаясь к своим людям, говорю. — Возвращайтесь на базу. Я скоро вернусь. Если кто-нибудь спросит, я вернулся с вами, хорошо? — Все парни, как один, кивнули. Даже Роджерс.

Пятнадцать минут спустя, я натягиваю ткань на рот, чтобы отфильтровать пыль, и рядовой подводит меня к Ронану. Он сидит, прислонившись спиной к остову сгоревшего джипа, и его лицо забрызгано кровью. И руки тоже. Униформа пропитана ей. Кровь повсюду. Он выглядит как сумасшедший серийный убийца, опьяненный смертью.

Присаживаюсь перед ним на корточки и кладу руки ему на плечи.

— Господи, чувак. Ты в полном беспорядке. — Пытаюсь улыбнуться, но это, наверное, выглядит как гримаса.

Сзади кто-то говорит:

— Срань господня. Я слышал, что у него есть близнец, но это же настоящее безумие. Они словно один человек.

Ронан моргает, выходя из оцепенения. Его ресницы слиплись от засохшей крови.

— Эй, — говорит он. Он ошеломлен, зрачки расфокусированы. — Слышал, что вас тоже отправили на задании сегодня.

— Да, чувак. Занимались зачисткой. Никакой драмы. Но что у тебя случилось? Решил собраться с мыслями? — Я смеюсь, стараясь не обращать внимания на то, что Ронан выглядит так, будто серьезно облажался.

— Да. Да, мне просто нужна минутка, вот и все. Ты мог бы... мог бы...? —Оглядевшись, он указывает на своих людей.

— Да. Конечно. Оставайся здесь, хорошо? Я сейчас вернусь.

Я быстро собираю его людей, приказав им возвращаться на базу с теми немногими пленными, которые остались в живых. Никто из них не хотел покидать Ронана, но все равно выполнили приказ. Мы здесь не одни. Вокруг все еще полно военных, которые рылись в развалинах, высматривая выживших или сбежавших боевиков. На данный момент здесь безопасно, во всяком случае, настолько, насколько это вообще возможно в Афганистане.

— Ронан? Ронан, что случилось, чувак? — тихо заговариваю, садясь рядом с братом.

Его веки дрогнули, но он продолжает смотреть прямо перед собой, отказываясь смотреть на меня.

— Там был человек, — медленно произнес он. — Мужчина. Он пытался взять оружие у одного из трупов вон там, — говорит он, указывая в сторону. Трудно разглядеть тела, о которых он говорил среди обломков на земле, но я киваю. — А я был здесь, — продолжает он. — Было так много дыма. Я плохо видел, но взял пистолет, прицелился и выстрелил. Я дважды промахнулся. У него было достаточно времени, чтобы схватить оружие, и он начал стрелять в меня. И кричал. Он так громко кричал. Я мог слышать его сквозь огонь и крики всех остальных. Этот... этот пронзительный рев. Это было ужасно. Я выстрелил еще раз. И еще раз. И еще раз. В конце концов он упал. Однако вопли не прекращались. Он был неподвижен, не двигался. Я был уверен, что он мертв, но плачь не прекращался. А потом пыль немного рассеялась, и я увидел... Это был не мужчина. Это была женщина. И этот плачь…

Ронан замолчал, его слова звучали хрипло и искаженно. Слезы выкатились из глаз и потекли по его лицу, прорезая путь сквозь кровь, грязь и пот, покрывающие его кожу.

— Затем плачь наконец прекратился. Но это было очень, очень долго. Это продолжалось очень долго, Салли.

— Все в порядке, приятель. Все нормально. — Я обнимаю его одной рукой и притягиваю к себе, чувствуя тошноту.

Ронан вдыхает рваными, короткими, резкими, неглубокими вдохами, которые заставляют его грудную клетку беспорядочно подниматься и опускаться.

— Ты должен пойти и посмотреть, — просит он. — Ты должен выяснить это для меня.

— Нет, Ронан. Давай просто отвезем тебя на базу, ладно? Помоешься и глотнешь немного кофеина. По-моему, у Дэниелса припрятано немного виски…

— Черт возьми, чувак, просто пойти и посмотри! — Ронан отталкивается от меня, пытаясь встать на ноги. На лице дикий, ужасающий взгляд, который говорит, что он пойдет туда и посмотрит сам, если только поймет, как встать на ноги.

— Ладно. Хорошо. — Толкаю его назад, заставляя сесть. — Я схожу.

Иду к женщине, которую застрелил Ронан, и это самая длинная прогулка в моей жизни. Говорят, что в подобных ситуациях время растягивается, и это действительно так. Я не хотел этого видеть. Не хотела подтверждать то, что подозревал Ронан. Когда добираюсь до подножия лестницы на другой стороне улицы, на земле лежит распростертое тело, и я сразу же вижу длинную, растрепанную косу, выглядывающую из материала, обернутого вокруг головы. Руки, все еще сжимающие винтовку, маленькие и изящные, хотя и невероятно грязные, с черными полумесяцами под ногтями.

Наклонившись, быстро срываю пластырь, переворачивая тело.

Там, как и ожидал Ронан, ребенок.

На вид примерно год. Он потерял один из своих носков, но каким-то образом сохранил другой. Белые, грязные, с надписью «Конверс» на подошве. Я даже не знал, что «Конверс» делает такие маленькие носки. Его кожа бледная, крошечные ручки сжаты в кулаки. Бледно-голубые глаза открыты, смотрят в бездну. На левом плече футболки аккуратная дырка размером с десятицентовик, и теперь черная кровь хлынула наружу, окрашивая бетон под ним.

— Он мертв? — кричит Ронан. — Ребенок… мертв?

Боже. Как ему сказать? Я не могу. Просто не могу.

Закрываю ребенку глаза.

Стиснув зубы, встаю, разворачиваюсь и иду прочь.

— Никакого ребенка нет, Ро. Это всего лишь парень. Просто парень с длинными волосами, вот и все. 

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Головоломка

Это похмелье точно убьет меня.

В записях о причине моей смерти будет указано — похмелье. Потому что это похмелье не просто похмелье. Это реально жестко. Жестоко. Чувствую себя просто отвратительно.

— Вот. Выпей это. — Роуз протягивает мне две маленькие белые таблетки, и я бросаю их в рот, даже не спросив, что это.

Она не из тех людей, кто держит в сумочке случайные таблетки без опознавательных надписей, так что я знаю, что хуже уже не будет. Выпив стакан воды, который Роуз протянула мне, чтобы запить их, чувствую, как мои рвотные рефлексы снова оживают. Один раз меня уже вырвало. На самом деле мне не очень хотелось делать это снова. Застонав, откидываюсь обратно на подушку, положив тыльную сторону ладони на лоб, как какая-то средневековая девица в беде, и Эми хихикает себе под нос. Я приоткрываю одно веко.

— Над чем ты хихикаешь, маленький монстр?

Эми хихикает, уткнувшись лицом в матрас рядом со мной. Она растянулась на животе рядом со мной, одетая в огромную футболку Ронана, которая тянется по полу, когда она идет.

— Над тобой, — сообщает она мне. — Ты издаешь смешные звуки.

Она имеет в виду мои стоны. Каждые несколько секунд я чувствую необходимость стонать так громко и так протяженно, как только могу.

— Я плохо себя чувствую. Мне позволено издавать смешные звуки.

— Она слишком много выпила, — добавляет Коннор.

Медленно, крошечными шагами, Коннор возвращался к жизни после смерти Ронана. Он все еще очень хорошо играет роль сердитого маленького мальчика, но сейчас он уже действительно отвечает, когда с ним заговариваешь. И сегодня утром Коннор добровольно последовал за Эми в мою комнату и устроился в кресле у окна с книгой в руке. Роуз зашла, чтобы вернуть несколько салатниц, которые одолжила ей из дома для вечеринки, и обнаружила, что я с несчастным видом пытаюсь приготовить детям завтрак. Уложив меня обратно в постель, она накормила детей и принесла мне немного тостов, хотя я к ним и не притронулась. Меня тошнит от одного только запаха.

— Папа тоже иногда слишком много пил, — говорит Эми.

— Он бегал в парке, — добавляет Коннор. — Он говорил, что это помогает ему почувствовать себя лучше.

Перспектива идти куда угодно, не говоря уже о беге, вызывает новый приступ тошноты.

— Думаю, что просто подожду здесь, пока комната не перестанет вращаться, если вы, ребята, не возражаете.

Эми треплет меня по волосам липкой рукой.

— Хочешь блинчиков? Блины всегда поднимают мне настроение.

— Не думаю, что на этот раз блины помогут, маленький монстр. — Эми выглядит испуганной, как будто она не может представить себе реальность, где это могло бы быть правдой. Роуз, с другой стороны, выглядит так, будто очень сочувствует мне. Тянусь и беру ее за руку. — Спасибо. Ты выпила в два раза больше меня, и я понятия не имею, как ты сейчас себя чувствуешь, но я очень благодарна.

— Всегда пожалуйста. Из-за паршивой погоды и коротких дней мы все здесь профессиональные пьяницы. Останься здесь слишком долго, и твоя алкогольная переносимость взлетит до небес, поверь мне. — Роуз сжимает мою руку и улыбается. — Ладно, вы двое. Давайте дадим Офелии часок поспать и пойдем посмотрим, не найдется ли в шкафчиках какой-нибудь классной игры. Как вам?

Эми визжит от восторга. Коннор молчит, но встает со стула, прижимая книгу к груди, и покорно следует за Роуз, когда та выходит из комнаты. Он останавливается в дверях, оглянувшись на меня через плечо.

— Еще папа пил кофе с сырым яйцом. Он всегда говорил, что это помогает.

Этого совета было почти достаточно, чтобы броситься в ванную, зажав рот рукой, но вместо этого я улыбнулась и поблагодарила его. Совсем недавно он сказал бы что-нибудь язвительное и наслаждался тем, что я чувствую себя дерьмово. Совсем недавно перенаправление его гнева с Ронана на меня и на всех вокруг него было механизмом преодоления. Доктор Филдинг сказал, что нужно подождать, и в течение последнего месяца были дни, когда я думала, что он никогда не смягчится по отношению ко мне, но постепенно, медленно, казалось, что Коннор может снова подпустить к себе других людей.

Сна ни в одном глазу. Пытаюсь устроиться поудобнее в постели, но все бесполезно. Чувствую себя так, словно мои кости застряли в суставах, а кожу всю покалывает. Кручусь с бока на бок, путаюсь в простынях, как мне кажется, до смешного долго, а затем сдаюсь и тянусь к тумбочке — за дневником Магды.

И снова желание прочесть его слишком заманчиво. Если бы я просто сдалась и прочитала записи в дневнике, у меня была бы прямая линия в прошлое. Я бы точно знала, что произошло между Ронаном, Салли и Магдой, и наконец-то поняла бы почему.

И все же...

Это просто неправильно.

Наконец, засыпаю, держа дневник в руках. Час спустя Эми визжит от восторга внизу, разбудив меня от смутных, неприятных снов, и чувство вины начинает накатывать на меня волнами. Я самый дерьмовый опекун на свете. Если бы Шерил узнала, что я напилась, пока о Конноре и Эми заботилась няня, она бы немедленно отправила их на материк.

Все, такого больше не повториться. Теперь они моя ответственность. Возможно, я не смогу заботиться о них дольше шести месяцев и не смогу убедить их дядю позаботиться о них позже, но я обязана заботиться о них должным образом, пока они еще мои подопечные. Больше никакого алкоголя. Больше не буду лежать в постели и зализывать раны.

Откидываю одеяло и одеваюсь, все время пытаясь стряхнуть с себя головоломку, которой был Салли Флетчер. Он загадка, на которую я не могу позволить себе тратить больше времени. Или, по крайней мере, сейчас. Однако, когда сбегаю вниз по лестнице, чувствуя себя немного лучше, чем когда проснулась, его лицо все еще в моих мыслях.

Сбежать от него кажется невозможным. 

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Посейдон

Говорят, что трагедии всегда приходят троицей. Я никогда не верила в судьбу или деяния Бога, но когда просыпаюсь позже той ночью от крика Коннора, хриплого, испуганного крика, эхом разносящегося по дому, словно выстрел, в ужасе вскакиваю с постели и бегу. Cловно ждала чего-то ужасного, и теперь, когда это происходит, поражена силой еще одной катастрофы и готова к удару. Бегу по коридору в его комнату, мысленно прикидывая, что буду делать, если он заболел или получил какую-нибудь травму. Внизу у меня уже была приготовлена «дорожная сумка» с предметами первой необходимости. Бензобак «Лендровера» полон. Я знаю дорогу к крошечному Медицинскому Центру Козуэй, как свои пять пальцев.

Врываюсь в комнату Коннора и бросаюсь к его кровати, но его там нет.

— Смотри! — Он стоит у окна в одних пижамных штанах, узкая грудная клетка обнажена и выставлена напоказ. Его цветная полосатая шапка отсутствует на голове — вероятно, впервые я вижу его без нее с тех пор, как умер Ронан.

— Что случилось? Ты ранен? Коннор, скажи мне, что случилось! Где болит? — Провожу руками по его телу, ища какое-то повреждение и кровь.

— Я в порядке. В порядке. Смотри, вон там! Видишь? — Он протягивает мне свой потертый, старый бинокль, подталкивая меня ближе к окну, прижимая ладонь к стеклу. — Там. В темноте. Там есть свет. В воде люди.

Снаружи темным-темно. Как он мог что-то там увидеть, остается загадкой. Я беру бинокль и смотрю в него, щурясь в темноту. Ничего. Я ничего не вижу.

— Нет, не здесь. — Коннор хватает меня за руку и поворачивает влево, нетерпеливо пыхтя. — Мы должны что-то сделать. Им нужна помощь!

И снова ничего. А потом... свет. Слабое мерцание желтого света где-то в море. Четыре мили? Три? Невозможно судить о расстоянии без системы координат и без дневного света.

— Это всего лишь нефтяной танкер, Коннор. Может быть, круизный лайнер? Пойдем, я уложу тебя обратно в постель.

— Нет, посмотри еще раз. Смотри внимательнее. Это лодка. Тонущая лодка.

Вздохнув, делаю, как он просит. Мальчик ни за что не ляжет в постель, пока я не улажу это дело раз и навсегда. Может быть, ему привиделась трагедия. Он так долго смотрит в этот бинокль каждый день, что неудивительно, что ему видятся всякие кошмары, происходящие там, на воде.

— Ладно, Коннор. Я ничего не вижу. Я действительно…

Замираю, глядя в даль. Как раз там, где он говорил, из воды показывается нос корабля. Сейчас мои глаза привыкли к темноте, и с каждой секундой я вижу все больше и больше.

Свет — это огонь.

Его отражение сияет над водой, очерчивая силуэты огромных волн — волн, высотой вероятно с дом. Каждый раз, когда вода поднимается, я могу видеть…

В голове пусто.

Просто нет никакого реального способа понять то, что я вижу. Люди. Люди в воде. Корабль гораздо ближе, чем мне показалось вначале. Не четыре мили. Даже не три. Он находился не более чем в шестистах-семистах футах от берега.

— Боже. Мы должны позвать кого-нибудь. — Не раздумывая, подхватываю Коннора и сажаю его себе на бедро. Он слишком большой, чтобы нести его далеко, но я могу добраться до комнаты Эми. Она все еще спит и едва проснулась, когда поднимаю ее с матраса. — Все в порядке, милая. Все нормально. Мы собираемся немного прокатиться. Ш-ш-ш... засыпай.

Забираю их обоих с собой в свою комнату, где оставила свой сотовый телефон поверх дневника Магды.

— Кому ты собираешься звонить? — спрашивает Коннор, писклявым от тревоги голосом.

— В девять один один, приятель. Я просто позвоню девять один один.

Коннор забирает у меня бинокль и бросается в другой конец комнаты, распахивая французские двери на балкон. Как только она открывается, я слышу, как снаружи, словно раненый зверь, завывает ветер.

— Девять один один, что у вас случилось? — Монотонный голос, доносящийся в моем мобильном телефоне, пугает меня.

Это уже второй раз, когда мне приходится звонить в службу спасения. Никогда в жизни мне не приходилось звонить в lевять один один, а с тех пор, как я ступила на этот остров, мне пришлось сделать это дважды.

— Корабль потерпел крушение. У берегов Козуэй. Люди в воде. Похоже, там какой-то пожар.

— Козуэй, мэм? Остров Козуэй?

— Да.

— Аварийно-спасательные службы уже отправлены на поврежденный корабль, мэм. Береговая охрана уже в пути.

— Как скоро они доберутся сюда? Все выглядит очень плохо. Не знаю, сколько времени у них осталось до того, как лодка пойдет ко дну. — Мои слова сливаются воедино. Чудо, что она вообще может понять, что я говорю.

— С минуты на минуту, мэм. Сохраняйте спокойствие. Если вам потребуется дополнительная помощь, пожалуйста, немедленно перезвоните.

— Спасибо. — Я вешаю трубку, не зная, что делать дальше. Кладу все еще спящую Эми на свою кровать и иду искать Коннора на балконе.

— Они утонут, — взволновано говорит он, протягивая мне бинокль. — Волны слишком большие. — Коннор дрожит так сильно, что все его тело вибрирует. — Мы должны что-то сделать.

Ветер рвется вглубь острова со стороны воды, ударяясь о скалы под домом и устремляясь вверх, унося с собой слова Коннора. Едва слышу, что он говорит, но ему очень страшно. Я отчетливо вижу страх в его глазах.

— Хорошо. Мы что-нибудь придумаем. Пойдем внутрь.

Коннор следует за мной, помогая мне, навалившись всем телом на французскую дверь, когда я пытаюсь ее закрыть.

— Иди к шкафу в коридоре. Возьми все одеяла, которые можешь найти, и неси их вниз к входной двери. Ты сможешь это сделать, Коннор?

Он кивает, ждет секунду, моргает и выбегает из комнаты. Я подхватываю Эми вместе с одеялом с кровати и бегу за ним по коридору. Через секунду уже достаю из комода в его комнате теплый свитер для Коннора и мчусь вниз по лестнице вслед за ним.

— Вот, надень это. Найди свои туфли. Принеси и Эми тоже.

— Хорошо.

Он бросается искать свои ботинки, а я бегу на кухню, все еще держа Эми изо всех сил.

Фонарик.

Аптечка из шкафчика над плитой.

Батончики мюсли.

Бутылка виски.

Складываю все эти вещи в сумку и вешаю ее на плечо, затем встречаюсь с Коннором у входной двери. Через несколько мгновений мы уже мчимся по подъездной дорожке в «Лендровере», Эми спит на заднем сиденье, Коннор прижимает бинокль к окну впереди. Свитер, который я нашла для него, слишком велик, как будто человек, который купил его для него, выбирал наугад на три размера больше. Манжеты свисают с его рук, а подол закрывает колени.

— Ты видишь береговую охрану? — спрашиваю я его.

— Нет. Свет погас.

Это плохой знак. Если корабль действительно загорелся, огонь не исчез бы сам по себе. Он погас бы только в том случае, если бы корабль затонул, а это самое худшее, что могло случиться. В зависимости от размера лодки и того, как далеко люди успели отплыть от нее, прежде чем она пошла ко дну, она утянет за собой все, что плавает на поверхности.

Часы на приборной панели «Лендровера» показывают 2:48. Почти три часа ночи. Остров должен был бы спать, но когда я мчусь по узким извилистым дорогам к пристани, в домах, мимо которых мы проезжаем, один за другим вспыхивали огни. Слухи распространялись. На пристани уже собралась небольшая толпа людей, в одних халатах и тапочках, в то время как другие успели надеть джинсы, рубашки и пальто, прежде чем выскочить за дверь.

«Скорая помощь», которая выглядит так, будто видела лучшие дни, припаркована на пирсе, красные и синие огни мерцают в ночи, и парень, которого я раньше не видела, расхаживает взад и вперед рядом с ней, опустив голову против ветра, разговаривая по мобильному телефону, который прижат к его уху.

— Останься в машине, пожалуйста, — говорю я Коннору.

— Но, Офелия! — Он выглядит встревоженным.

— Я серьезно. Оставайся в машине и следи, чтобы Эми не проснулась. Ты можешь сделать это для меня, пожалуйста? Ты можешь присмотреть за своей сестрой?

С минуту он молчит, открыв рот, но потом медленно кивает.

— Ты же скоро вернешься, да?

Коннор расстроен не из-за того, что пропускает действо. Он просто не хочет, чтобы я оставляла его одного.

— Я скоро вернусь, обещаю. Меня не будет всего пять минут, хорошо? Видишь здесь часы? Сейчас два пятьдесят восемь? Я вернусь до того, как они покажут три часа три минуты, клянусь.

— Тогда ладно.

Выхожу из машины, захлопнул дверцу и нажимаю на кнопку замка. Оглядев толпу, замечаю Майкла, парня, с которым познакомилась на вечеринке у Роуз, разговаривающего с другим парнем, который выглядит так, будто мог быть его братом. Увидев меня, Майкл махает рукой, приглашая подойти.

— Это «Посейдон», — кричит он. — Барахтается уже целый час. Из ниоткуда налетела буря. Несколько кораблей разбиты о береговую линию. Выше по течению поврежден танкер. Спасители сейчас там пытаются предотвратить утечку.

— А как насчет этих парней?

— Они собираются добраться до них, — говорит Майкл. — Но я уверен, что к тому времени будет уже слишком поздно.

Качаю головой, пытаясь понять, о чем он говорит.

— Значит, танкер имеет преимущество? Сколько людей на другом корабле?

Майкл пожимает плечами. Второй мужчина, примерно на фут выше Майкла, с седой бородой, плотнее запахивает куртку.

— Обычно танкеры в наши дни не так сильно укомплектованы персоналом. Все автоматизировано. Всем управляют компьютеры. Двадцать. Максимум тридцать.

— А на «Посейдоне»?

— Еще меньше. Это просто рыбацкое судно. Пятнадцать парней?

— Значит, береговая охрана имеет дело с кораблем, на борту которого больше душ. — В этом есть смысл. И тот факт, что трюм танкера, вероятно, был полон нефти, стоившей невообразимую сумму денег и способную вызвать стихийное бедствие, если ее не сдержать, не вызывает никаких сомнений. И все же это преступление, что людей оставляли тонуть. — Что же нам делать?

— Отсюда мы ничего не сможем сделать. Лодка Джерри не приспособлена для такой погоды. Другие лодки на острове еще меньше, чем его. Крошечное рыбацкое суденышко на три человека.

Майкл сжимает в правой руке связку ключей, зубья металла врезаются в его пальцы.

— Черт. — Он оборачивается, блуждая взглядом по лицам других встревоженных людей на причале. — Это безумие. Мы знаем этих людей там. Должен же быть какой-то способ добраться до них?

Однако, похоже, никакого решения не приходило в голову ни ему, ни его другу.

— Слушай, у меня дети в машине. Ты можешь дать мне знать, если я могу чем-нибудь помочь? — Указываю в сторону «Лендровера», где вижу бледное, взволнованное лицо Коннора над приборной доской.

Майкл обреченно вздыхает.

— Да, конечно. Думаю, что мы все застрянем здесь, как идиоты, со связанными за спиной руками, но я дам тебе знать.

— Спасибо.

Возвращаюсь в машину, Эми храпит, а Коннор сидит на краешке сиденья, подтянув колени к подбородку и натянув свитер на ноги, так что они совсем исчезли.

— И что они сказали? Кто-нибудь их спасет? — взволновано спрашивает он.

— Да, приятель. Береговая охрана уже в пути. Они скоро будут. — Эту ложь трудно произнести, так как она очень большая.

Никто не поможет бедолагам в воде. Никто не поможет, пока не станет слишком поздно. Жителям Козуэй остается лишь наблюдать, как умирают их друзья и близкие, а позже извлекать из воды тела, а не выживших.

***

Прошло несколько часов. Коннор заснул против своей воли, все еще сжимая бинокль в руке, а Эми продолжает храпеть. Я не смогла бы уснуть, даже если бы захотела. Появились еще люди с фонариками. Затем пришло еще больше людей, неся морские каяки и что-то похожее на деревянные каноэ. Парочка из них попыталась спрыгнуть в бурлящий океан, но каждый раз, когда кто-то пытался это сделать, их отбрасывало на берег волнами. В четыре, а может, чуть позже, солнце начало подниматься из-за горизонта, бросая на берег зловещий серый свет. Даже из машины я видела, как устало и безнадежно выглядели все вокруг, лица напряжены, лбы нахмурены так, что появились глубокие морщины.

Коннор укрыт одним из одеял, которые он принес из шкафа в коридоре; Эми уютно устроилась под моим одеялом. Странно, но мне не холодно, хотя при каждом выдохе изо рта валят клубы тумана, а руки посинели.

Я обдумываю варианты: поехать домой или остаться, когда стук в окно чуть не лишает меня жизни. Глядя в лобовое стекло, прямо перед собой, на море, я не заметила ни Майкла, приближающегося к машине, ни большой обжигающе горячей фляги, которую он нес в руках. Опускаю стекло, изо всех сил стараясь найти для него улыбку.

— Кофе, — говорит он, как будто это был какой-то секретный пароль. — Подумал, что тебе это может понадобиться.

— Спасибо.

Он со вздохом протягивает мне фляжку через окно.

— Другой корабль, танкер? Затонул час назад. Им удалось вытащить из воды только двоих парней.

— Боже. 

— Да, — Мы оба на мгновение замолкаем. А потом он продолжает. — Знаешь, это бесит. Если бы они не отправились спасать танкер, если бы вместо этого пришли сюда…

— Бессмысленно делать предположения, Майкл. — Впрочем, он прав. Может быть, если бы содержимое танкера не было столь ценным, береговая охрана сначала отправилась спасать людей к «Посейдону». Но крупные нефтяные компании имеют огромное влияние на правительство. Владеют половиной правительства. Одно слово в ухо нужному человеку, и все имеющиеся ресурсы можно легко направить на безнадежное дело, а не на перспективное.

— Море немного успокоилось. Надеемся, что скоро сможем добраться туда на небольших лодках. А до тех пор нам остается просто сидеть здесь и ждать. Может, тебе лучше вернуться домой. В любом случае, что бы ни случилось, люди там погибли. При таком сильном течении и с волнами, обрушивающимися на берег, тела скоро начнут прибивать к берегу. Дети... — бормочет он себе под нос.

— Ты прав. Нужно отвезти их домой. Я просто чувствую себя такой... бесполезной.

Майкл не может смотреть мне прямо в глаза.

— Ты, я и все остальные, стоящие на этом причале, Офелия. Но то, что ты пришла, очень много значит. Для жителей острова. Спасибо.

— Конечно. Я не могла…

Меня прерывает громкий рев двигателя, разрывающего воздух. Из-за небольшого возвышения позади причала показывается черный грузовик, направлявшийся к берегу. Кажется, я знаю эту машину, и стон Майкла подтверждает личность водителя.

— Салли. Просто отлично. — Майкл хлопает ладонью по боку «Лендровера». — Я лучше пойду и попробую остановить его, чтобы он не наделал глупостей, — говорит он. Однако, судя по голосу, он не слишком уверен в успехе своей задачи. — Увидимся позже, Офелия.

Очевидно, Майкл ожидает, что я уеду и заберу детей домой, но не двигаюсь. Наблюдаю, как грузовик Салли скатился вниз по склону и затормозил, подняв в воздух брызги песка и крошечных камешков из-под шин. Мужчина выбрался из машины еще до того, как она полностью остановилась, с растрепанными волосами, дикими глазами, все в нем кажется диким, когда он спешит к «Скорой помощи», которая все еще припаркована на пирсе. Салли переходит на бег.

— О, черт. — Майкл бежит ему на перерез, но не похоже, что у него получится его остановить.

Вылезаю из машины, закрываю и запираю ее за собой, радуясь, что оба ребенка спят, и направляюсь к пирсу. Салли добирается до машины «Скорой помощи» на несколько секунд раньше Майкла, распахивает водительскую дверцу и вытаскивает парня, который разговаривал по телефону, на деревянный настил. Я слышу крики Салли задолго до того, как добираюсь до них.

— Гребаный мудак! Ты должен был позвонить мне. Ты должен был, бл*дь...

Он перестает кричать и бьет парня кулаком в лицо. У парня, скорчившегося на земле, нет ни единого шанса. Салли наносит ему еще три сокрушительных удара по лицу одной рукой, вцепившись в рубашку парня другой. Парень уже обмяк к тому времени, когда Майкл врезается в Салли, повалив его на землю.

— Отвали от меня, Майкл. Отвали. Бл*дь. От. Меня... — Салли перекатывается, хватает рукой Майкла за шею, обхватив ногами его талию и сцепив их в лодыжках. Он сжимает горло, и Майкл, все еще изо всех сил стараясь прижать Салли к земле, начинает багроветь.

— Господи, Салли. Отпусти его! — Не ожидала, что мой голос будет иметь хоть малейшее значение для бывшего солдата, пытающегося задушить Майкла на пирсе, но в тот момент, когда я выкрикнула его имя, Салли замер, его хватка ослабла. Лежа на спине, тяжело дыша, он смотрит на меня так, словно мое присутствие было для него полной неожиданностью. Шок написан на его лице. Майкл высвобождается из хватки Салли и, пошатываясь, поднимается на ноги, ворча себе под нос.

— Ты гребаный мудак, Флетчер, — хрипит он, сплевывая на палубу. — Настоящий гребаный мудак.

— Да, — соглашается Салли, все еще задыхаясь и все еще глядя на меня. — Я знаю.

 Мужчина быстро поднимается на ноги, отряхиваясь. Парень из «Скорой помощи», которого Салли только что вырубил, даже не шевелится.

— Какого черта ты это сделал? — рявкаю я, указывая на него. — Что значит, он должен был тебе позвонить?

— Я доброволец береговой охраны, — рычит Салли. — Я должен быть там, спасать их.

— У тебя нет лодки, Салли. Как ты можешь быть гребаным добровольцем береговой охраной без гребаной лодки? — Лицо Майкла все еще красное. Нахмурившись, он вытирает рот тыльной стороной ладони.

Салли только качает головой, свирепо глядя на собеседника, а затем направляется обратно к своему грузовику.

Майкл, похоже, воспринимает это как дурной знак.

— Ты же не серьезно, Салли. Чертов безумец. Ты не можешь выйти на эту воду на проклятом «Зодиаке». Она не сможет справиться с волнами. Ты утонешь вместе с ними, если попытаешься.

— Тогда я умру на воде вместе с ними, не так ли? По крайней мере, я могу сказать, что пытался.

— Ты больше не в армии, Флетчер. У тебя нет команды парней, чтобы провернуть это. То, что ты направляешься туда, не благородно и не достойно восхищения. Это безрассудно.

— Иди домой, Майкл.

— Будь благоразумен, Салли.

Люди, собравшиеся на пристани, не следуют за Майклом и Салли, как я. Они стоят как вкопанные, наблюдая за разворачивающейся сценой со смесью ужаса и интриги на лицах. Теперь среди них я вижу Роберта Линнемана, на голову выше всех остальных, обнимающего за плечи женщину гораздо ниже ростом и гораздо полнее, стоящую рядом с ним — вероятно, его жену. Линнеман направляется к грузовику Салли, встретив его там.

— Что вы намерены делать, мистер Флетчер?

— Я собираюсь пойти туда и вытащить этих парней из воды. Если вам это не нравится, предлагаю убраться с дороги и позволить мне делать то, что я должен делать.

— Чем я могу помочь?

Должно быть, я ослышалась. Линнеман? Мистер Роберт Линнеман? Похожий на журавля, несгибаемый, суровый человек, который занимался делами Ронана, предлагает помочь Салли с тем, что уже звучало, как ужасный план, который вряд ли сработает. Понятия не имею, что такое «Зодиак», но на Майкла он точно не произвел впечатления.

Салли открывает заднюю створку своего грузовика и быстро вытаскивает из кузова металлическую раму.

— Лучшее, что вы можете сделать, Мистер Линнеман — это помочь всем успокоиться и обезопасить себя на пляже.

— При всем моем уважении, Салли, ты один человек, и это не похоже на работу только для одного человека. Мой шурин, Рэй, на «Посейдоне», и я намерен сделать все возможное, чтобы он как можно скорее вернулся на сушу.

Салли прекращает свое занятие и наконец оценивающе смотрит на Линнемана.

— Ладно. Но если окажетесь за бортом, это на вашей совести. Понятно?

— Понятно.

— Тогда помогите мне надуть эту штуку и опустить ее в воду. — Салли начинает распутывать огромный сверток серого материала, похожего на резину, раскладывая его на песке.

Наконец-то я понимаю, что он делает, и какое судно он собирается вывести в неспокойный океан, и мой желудок скручивается в узел.

— Салли? Салли, ты сошел с ума. — Не мне указывать ему, что делать. На самом деле мне должно быть все равно, но не могу держать язык за зубами. Я бы сделала то же самое для любого другого, если бы думала, что он собирается рисковать своей жизнью в самоубийственной попытке. По крайней мере, попыталась бы его отговорить.

Салли вытаскивает из кузова своего грузовика что-то похожее на маленький генератор и кладет его на песок.

— Салли, пожалуйста, остановись на секунду и подумай…

Мужчина хватает шнур, прикрепленный к генератору, и резко дергает, подняв руку высоко над головой, и существо с ревом оживает, рыча, заглушая мои слова. Салли смотрит на меня с вызовом и безумием в глазах, призывая меня помешать ему. Не то чтобы я могла силой положить конец его безумному плану — парень намного выше меня и гораздо мускулистее. У Майкла четко выраженная мускулатура, и даже его попытка свалить Салли на землю была довольно нелепой — Салли даже не запыхался.

— Мистер Линнеман, пожалуйста… — Поворачиваюсь к другому мужчине, надеясь, что он поймет меня, но Линнеман беспомощно пожимает плечами.

— Это, наверное, самый безрассудный поступок в моей жизни, Офелия, я знаю, но иногда приходится рисковать всем перед лицом неопределенных обстоятельств. От нас зависит жизнь людей.

Я едва могу расслышать его из-за рева ветра и задыхающегося, кашляющего, дребезжащего генератора, но вижу, что он принял решение, и не было никакого смысла пытаться отговорить его. Краем глаза замечаю, как его жена шмыгает носом в носовой платок, прислонившись к плечу другой женщины средних лет в пальто, которая пыталась ее утешить.

— Посмотри на это с другой стороны, Лэнг. Если эта штука перевернется, и я умру, дети Ронана наконец-то получат дом. Ты сможешь остаться там и жить с ними вечно. Это повод для радости, верно? — усмехается Салли.

— Ты совершенно прав. Почему бы тебе не сделать нам всем одолжение и не броситься за борт, — огрызаюсь я. — Мне все равно. Как и всем на этом острове, если уж на то пошло.

Салли громко расхохотался.

— Вот это по-нашему.

Он крепит шланг из серой резины к маленькому черному насосу у своих ног, и резина начинает быстро надуваться, расширяясь и становясь все больше и больше, пока предметы перед ним не превращаются из причудливых незнакомых форм в темноте, в небольшие надувные лодки, связанные друг с другом.

— Она не выдержит, — слышу я чей-то голос позади себя. — Их накроет первой же волной.

— Высокомерный ублюдок. Почему он никогда не слушает?

— Кто-то должен позвонить в полицию.

— Эти Флетчеры словно ищут смерти. Это у них в крови.

Стоя так близко к генератору, Салли никак не может их услышать. Он, кажется, даже не замечает, что они там. Мужчина работает быстро, хватая и связывая, вытаскивая лишние веревки из своего грузовика. Затем вытаскивает из машины большую металлическую подставку и крепит ее к носу лодки, которую собрал менее чем за пять минут, закрепив на носу большую лампу дальнего света.

— Хорошо, Линнеман. Давай погрузим ее в воду. — Двое мужчин подхватывают лодку с помощью пластиковой ленты, прикрепленной к борту судна, и спешат спустить ее на воду. — Подъем! — кричит Салли. — Тащим на глубину!

В этом есть смысл. Волны все еще высокие, и все еще бурные. Если они попытаются отогнать лодку от берега, их снова и снова будет отбрасывать назад. Подняв лодку над водой и положив ее на плечи, Салли и Линнеман поднимают ее и тащат в воду, пока волны разбивалась о берег, угрожают отбросить их назад вглубь острова. Вскоре они уже по плечи в воде, миновали прилив, опускают лодку на воду. Салли запрыгивает в лодку и протягивает руку, чтобы помочь Линнеману сесть вслед за ним.

— Будь осторожен! — кричит жена Линнемана. А затем, шепчетю — Господи, пожалуйста, будь осторожен. Не думаю, что смогу на это смотреть.

Салли опускает маленький мотор лодки в воду и заводит его. Не могу решить, был ли тот факт, что он завелся немедленно, обнадеживающим, или было бы лучше, если бы эта штука отказала и оставила их сидеть там на поверхности воды.

Салли действует машинально. Эффективно. Бесстрашно. Решительно. Он ни разу не посмотрел назад, на берег. Они отдаляются от берега, лодка подпрыгивает на воде, как камень, брошенный по поверхности воды, каждый раз, когда попадает в бурную воду.

Бегу обратно к машине так быстро, как только могу — дети все еще спят, слава богу. Хватаю старый бинокль Коннора и мчусь обратно к берегу с колотящимся сердцем в груди, лихорадочно всматриваюсь в линзы, чтобы найти Салли и Линнемана, но все, что могу видеть: бушующее, сердитое, серое море и бурлящее, сердитое, серое небо.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать.

Никаких признаков лодки. В воде никого не видно. Майкл и его друг помогают парню из «Скорой помощи», который наконец-то очнулся и вытирает порезы на лице из медицинской сумки, стоявшей у его ног. Страх и тошнота скручивается внутри меня, как змея, и я снова иду вниз по пирсу, считая ступеньки, стараясь не паниковать.

— Насколько там глубоко? — спрашиваю я. — Они не так уж далеко отсюда. Почему никто из них до сих пор не смог доплыть до берега?

Майкл открыл было рот, но тут же закрывает его, явно расстроенный. Вздыхает.

— Все не так просто, Офелия.

— Там очень глубоко, — говорит парень, промывая порезы. — Весь остров — это вулкан. Земля уходит прямо под воду. Скалы спускаются на сотни футов. А как далеко вы можете плыть, мисс?

— Даже не знаю. Точно больше шестисот футов.

— В открытой воде? В шторм? В такой мороз? В темноте? Я так не думаю.

Это довольно быстро заставляет меня замолчать. Он прав. Может быть, в бассейне я смогла бы проплыть шестьсот футов. Даже больше. Но с такими условиями, как были там…

— Если бы люди попали в воду, они, вероятно, попытались бы доплыть до берега, но им бы это никогда не удалось. Вода слишком бурная, но что еще важнее — ледяная. В такой воде можно продержаться всего несколько минут. — Кем бы ни был этот парень, его поведение было отвратительным. Он едва взглянул на меня, когда говорил, сердито прикладывая ватный диск к губе. Мужчина примерно моего возраста, под тридцать, и его Бостонский акцент говорит мне, что он не местный.

Майкл кладет руку мне на плечо, предупреждая взглядом: наверное, это не очень хорошая идея для тебя быть здесь прямо сейчас. Если бы обстоятельства были другими, то возможно бы послушала его, но я истощена. А поиски Салли и Линнемана куда более насущная задача. Прохожу мимо мужчин, направляясь до конца пирса, задерживая дыхание так долго, как только могу, как будто это могло как-то помочь успокоиться.

Смотрю в бинокль, вглядываясь в море, и жду. Серое, белое и черное тянется, кажется, бесконечно. Наконец я вижу, как что-то движется по воде. Лодка? Нет, камень. Нет, наверняка... это лодка, несущаяся вглубь острова. Сначала не могу разглядеть, сколько людей на борту. А затем могу различить очертания одного человека. Только одного. Лодка слишком далеко, чтобы понять, кто это: Линнеман, Салли или кто-то еще. Бегу со всех ног на пляж, с грохотом проносясь по пирсу мимо Майкла и двух других парней. 

 Лодка быстро приближается. Замедляет ход, приближаясь к берегу, но все еще движется очень быстро. Прорезая волны, почти вылетает прямо из воды, ударяясь о землю. Линнеман первым перелетает борта лодки.

— Быстро. Вытаскивайте их, — кричит он.

Руки повсюду. Тела толкаются и пихаются. Ледяная вода пропитывает мои ботинки, ноги мгновенно покалывает от боли. Вода доходит мне до колен, а потом и до пояса.

— Офелия, вернись. Мы справимся. Пожалуйста! — Майкл толкает меня обратно на берег. Я спотыкаюсь и падаю в воду. Чьи-то руки помогают мне подняться, а затем тела поднимают над бортом лодки.

Обледеневшие.

Промокшие.

Безжизненные.

— Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание? — кричит Линнеман. — Кто-нибудь, начинайте проверять пульс.

Потом появляется Салли.

Он весь мокрый, волосы прилипли к голове, тяжело дышит, тонкая белая футболка прилипла к его телу, задравшись сзади, обнажая две длинные кровавые царапины и пятно красной кожи. Он перелезает через борт лодки, а затем каким-то образом ухитряется поднять еще одного человека позади себя, перекинув его через плечо, как мешок с мокрым цементом. Увидев меня, он бежит по воде в мою сторону.

— Не стой без дела, Лэнг. Давай. Соберись. — Схватив меня за руку свободной рукой, он начинает вытаскивать меня из воды за собой.

Я спотыкаюсь и падаю, едва поспевая за ним, но вот уже вся мокрая стою на коленях в песке, а Салли берет мои руки и кладет их на безжизненного человека, которого положил передо мной.

— Вот так, — говорит он. — Соедини руки вместе и нажимай. Вверх-вниз, вверх-вниз. Не останавливайся, пока я не вернусь.

Продолжаю нажимать своими переплетенными руками вверх и вниз на груди парня, как он показывал мне, ошеломленная, не в силах произнести ни слова, а Салли бежит назад тем же путем, которым мы пришли. На нем нет башмаков, ноги босые. Он снял их в лодке? Или потерял в океане? На моей руке кровь. Кровь на песке рядом со мной, там, где он только что стоял.

Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре.

Продолжаю нажимать, не смея остановиться. Рев мотора лодки снова оживает, и когда я поворачиваюсь, оглянувшись через плечо, Салли и Линнеман уже снова подняли лодку на плечи, направляясь назад в океан.

— Они ведь вернуться? — Я оглядываюсь вокруг, ища кого-нибудь, кто объяснил бы мне, что, черт возьми, происходит, но люди на пляже отчаянно бегут к машинам, неся одеяла, неся тела, делая искусственное дыхание, как и я, и никто меня не слышит.

Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре.

Раз, два, три, четыре.

Смотрю в лицо лежащего передо мной человека. Его губы посинели, приоткрылись, обнажив белые зубы. Кожа испещрена морщинками. На вид, ему лет шестьдесят с лишним. Может семьдесят. Сколько бурь он пережил в этих водах? Сколько раз он чуть было не расставался с жизнью, но возвращал ее обратно?

Я впадаю в транс. Продолжаю давить вверх и вниз грудь незнакомца, пока мои руки не начинают гореть и болеть, и чувствую, что не могу продолжать еще мгновение, но затем продолжаю еще немного.

Приехала еще одна «Скорая помощь», а потом раздается звук, похожий на барабанный бой, на биение моего сердца, стук лопастей по воздуху, и все смотрят вверх с облегчением. Вертолет «Скорой помощи», ярко-красный с белым, спускается с небес, как разгневанный Архангел. Санитары выскакивают из вертолета, перекинув сумки через плечо, и рассыпаются по пляжу.

— Мэм? Мэм, благодарю вас. Если вы отойдете на минутку, я смогу взглянуть на него. — Молодой парень, стоящий передо мной, не выглядит достаточно взрослым, чтобы профессионально спасать жизни. Однако он, кажется, точно знает, что делает, когда опускается на колени и начинает проверять жизненно важные показатели.

— Пульса нет. Как давно вы делаете искусственное дыхание, мэм?

Небо, словно разверзлось, и яркий, белый свет пронзил мрачное утро, ненадолго осветив пляж, прежде чем облака снова сомкнулись.

— Мэм?

— Хм?

— Как давно вы делаете искусственное дыхание?

— Не знаю.

— Он был в сознании, когда его вытащили из воды?

Я отрицательно качаю головой.

— Мне очень жаль, мэм. Этот человек мертв. Могу я вас проверить? Вы были в воде?

— Нет. Нет, я в порядке. Я... — Мой мозг отключился. Все было снимками, неподвижными кадрами, маневрирующими и прыгающими вокруг, на которых трудно сосредоточиться. Санитар накинул мне на плечи одеяло из серебристого, сморщенного материала и усадил на скамейку у пирса.

— Оставайтесь здесь, мэм. Кто-нибудь придет проверить вас через минуту, хорошо? — Молодой медик умчался, а я сижу неподвижно, пытаясь понять, что происходит.

Прошло очень много времени, прежде чем лодка снова вернулась.

Когда это произошло, я наблюдаю, как Салли и Линнеман вытаскивают еще пятерых мужчин из лодки и тащат на берег.

— Поверить не могу, — говорит один медик, — Парень в белой рубашке плавал за ними всеми. Он вытащил каждого.

— Это Салли Флетчер, — говорит другой.

— Брат Ронана Флетчера?

— Ага.

— М-да. Наверное, героизм — это семейная черта.

Больше я ничего не слышу. Я наблюдаю, как Салли носится взад и вперед по пляжу, пытаясь скоординировать всех, убирая мокрые волосы с глаз, срывая мокрую рубашку через голову, чтобы прижать промокший материал ко лбу пожилого мужчины, оказывая давление. Наблюдаю, как он закрепляет лодку, подтягивая ее к берегу, мышцы на его спине напрягаются и бугрятся, когда он работает. Он ранен довольно сильно, его кожа поцарапана, красная и кровавая. Наблюдаю, как он помогает поднимать парня на носилки, а затем вижу, как его колени подкашиваются. Салли падает на землю, глаза закатываются назад.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Добрый самаритянин

— По-видимому, все далеко не так плохо, как они думали. Обычное переохлаждение. Сегодня вечером его привезут обратно в медицинский центр.

— Боже, это безумие, что на острове нет настоящей больницы. Идиотизм.

Еще безумнее было наблюдать за тем, как Салли с тремя выжившими членами экипажа «Посейдона» увозят с острова на вертолете. В общей сложности Салли вытащил из воды одиннадцать человек, но восемь из них либо уже были мертвы, либо умерли на берегу.

Роуз варит куриный суп, а я учу детей арифметике и английскому за обеденным столом. Эми совершенно не обращала внимания на события прошлой ночи. Коннор заснул до прибытия Салли и не просыпался до прибытия вертолета, так что он увидел только часть спасения. Слава богу, он вообще не видел Салли. Парень, копия Ронана, мечущийся взад и вперед по пляжу? Это вызвало бы больше, чем несколько вопросов, а я не уверена, что прямо сейчас готова справиться с монументальной задачей — рассказать о брате-близнеце Ронана. Коннор все спрашивал, нельзя ли ему пойти посмотреть на обломки «Посейдона», которые все еще валялись на берегу. Но я слишком напугана, чтобы позволить ему это. Шесть человек все еще считались пропавшими без вести, и последнее, что мне было нужно — чтобы он увидел раздутый, искалеченный труп, вынесенный на берег.

— Я все еще корю себя за то, что не спустилась на пристань, — говорит Роуз. —Видела огни и машины, мчащиеся по дороге, но было так холодно. Я не могла этого вынести. Все еще говорят об этом. Это была самая большая суматоха за очень долгое время. — Роуз останавливается, бросив на меня косой взгляд, который я скорее чувствую, чем вижу. — Я также, возможно, слышала, что ты была очень расстроена из-за сама знаешь кого, — лукаво говорит она. Мы старались не упоминать имя Салли в присутствии детей. — Это правда?

— Конечно, я была очень расстроена. Он рисковал своей жизнью в этой маленькой лодке. Он столько раз входил и выходил из воды. Думаю, все беспокоились о нем.

— Майкл Гилфорд сказал, что видит все совсем не так. Он сказал, что у тебя была истерика. Ты вопила на санитаров, чтобы они делали свою работу. Бегала взад и вперед по пляжу, как одержимая женщина. Он сказал, что ты выглядела так, будто вот-вот схватишь нашего задиристого друга и сама утащишь его домой.

— Пффф. Что за нелепость?

Роуз тихонько смеется себе под нос, хватая щепотку соли из ладони и высыпая ее в бурлящий чан, стоявший перед ней на плите.

— Бедный Майкл. Каждый раз, когда женщина ступает на остров, он начинает ее обхаживать. А потом бац и она влюбляется в сама знаешь в кого. И все.

— Я не влюблена в сама знаешь в кого.

Эми с горящими глазами, вскидывает голову, отвлекаясь от лежащего перед ней листка бумаги, на котором усердно снова и снова писала буквы алфавита.

— Ты влюбилась? — удивленно спрашивает она. — Знаешь, это мерзко. Это значит, что ты должна целовать мальчика с открытым ртом.

— Ты права, звучит мерзко, — соглашаюсь я. — Но ты не волнуйся, Роуз ошибается. Я не влюбилась.

— Хорошо. Думаю, что мальчики и девочки не должны целоваться. Они даже не должны держаться за руки. Это не гигинично.

— Гигиенично?

Эми кивает головой.

— Да. На мальчиках повсюду большие микробы. Когда прикасаешься к ним, они заражают тебя своими микробами.

— Понятно.

Роуз изо всех сил старается не рассмеяться, а Коннор закатывает глаза.

— У девочек микробов не меньше, чем у мальчиков, Эми.

Она наклоняет голову и снова принимается рисовать стебель очень высокой буквы «Т».

— Я так не думаю. От мамы всегда приятно пахло, как от цветов. От Фелии и Роуз тоже. От тебя пахнет собачьими какашками.

— Ты не нюхала собачьи какашки.

— Нюхала. На тебе.

— Хватит, вы двое. Почему бы вам не сосредоточиться на своей школьной работе, а потом можем пойти поиграть в какую-нибудь игру или еще что-нибудь.

— Снаружи? — Коннор выглядит слишком обнадеженным.

Знаю, что как только я выпущу его через парадную дверь, он побежит к утесу с биноклем, чтобы осмотреть скалы внизу на предмет обломков корабля.

— На улице холодно, и все еще идет дождь. Прости, милый. Может быть, завтра, если погода немного улучшится.

И они уничтожат жуткие свидетельства несчастного случая, произошедшего прошлой ночью.

Мой ответ совсем не радует Коннора.

— Без разницы. Не могу дождаться, когда мы сможем нормально ходить в школу. По крайней мере, тогда мы сможем иногда бывать на улице.

— Еще две недели, — соглашаюсь я.

Если он хотел, чтобы я обиделась на то, что он скорее предпочтет пойти в школу, чем останется со мной дома, то он будет очень разочарован. Мне нравится преподавать им уроки, но для детей было нехорошо все время находиться в окружении взрослых. Им обоим нужно было быть рядом с другими ребятами, как нормальным детям. Этот большой старый дом с его пустыми спальнями и извилистыми коридорами, хотя и красиво украшенный и сверх меры удобный, не подходящая игровая площадка для детей.

— Ты пойдешь проведать его? — неожиданно спрашивает Роуз.

— Кого?

Вздохнув, она приподнимает одну бровь.

— Сама знаешь кого.

— О боже, нет. С какой стати мне это делать?

— Потому что ему было бы приятно увидеть дружелюбное, знакомое лицо. Сомневаюсь, что кто-то еще на острове заглянет проведать его.

— А я сомневаюсь, что он считает мое лицо дружелюбным или знакомым, Роуз. Мы разговаривали несколько раз, и каждый раз он вел себя как осел, а я злилась. Я, вероятно, последний человек, которого он хотел бы видеть, пока выздоравливает.

— Думаю, ты ошибаешься, — говорит она, помешивая суп все быстрее и быстрее, как будто она на самом деле не обращает внимания на то, что делает. — Мне кажется, люди его недооценивают. Думаю, что он способен на доброту. С другой стороны, думаю, что он также питается ссорами с людьми, поэтому, вероятно, получит удовольствие от хорошей перепалки с тобой. Это мгновенно поставит его на ноги.

— А ты собираешься навестить его?

Роуз прекращает помешивать и полностью разворачивается ко мне с выражением ужаса на лице.

— Черт возьми, нет. Этот человек злобен, как медведь, попавший головой в капкан, особенно когда болен. Я бы не вошла в этот медицинский центр, даже если бы мне заплатили.

***

Назовите меня мазохисткой, но позже тем же вечером я обнаруживаю, что толкаю двери медицинского центра, пытаясь понять, хочу ли я убежать или хочу спросить медсестру в приемной, в какой палате находится Салли, и нанести ему визит.

Роуз осталась с детьми. Я так рада, что Ронан на самом деле не совсем облажался и не оставил меня следить за детьми самостоятельно. Ронан был отцом-одиночкой чуть больше года, но у него было две няни, которые постоянно сменяли друг друга, водили детей на любые занятия или концерты, присматривали за ними, пока он работал, готовили им еду и вообще занимались делами. Без помощи Роуз я бы пошла ко дну. Было много людей, которые сами заботились о своих детях, и уверена, что они прекрасно справляются со своей работой. На самом деле я восхищаюсь ими, но твердо верю, что воспитание детей — это тяжелый труд, и была готова принять любую помощь, какую только могу получить.

Медицинский центр — тихое, стерильное место. Одноэтажное здание, размером с обычную амбулаторию. Стены зала ожидания увешены такими замечательными табличками, как: «Главный медицинский центр Козуэй не оборудован для родов. При первых признаках родов, пожалуйста, направляйтесь на материк, чтобы получить медицинскую помощь в подходящем учреждении» и «Боли в груди? Наша дежурная дипломированная медсестра работает с 6 до 9 вечера, с понедельника по четверг. Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться за консультацией.».

Здесь нет никакого упоминания о том, как вы должны отправиться на материк, если у вас начались схватки посреди ночи, а Джерри прекратил переправу. Также не было никакого упоминания о том, какие действия следует предпринять, если вы испытываете боль в груди в пятницу, субботу или воскресенье в любое время после девяти часов, и вы хотите обратиться к терапевту.

— Мисс? Простите, мисс? Могу я вам чем-нибудь помочь?

Я отворачиваюсь от причудливых надписей на стене и замечаю рыжеволосую женщину с вечеринки Роуз, сидящую за стойкой регистрации. На ней темно-синяя униформа, к которой приколот неприлично большой бейдж с надписью «Гейл». Под именем кто-то, предположительно Гейл, от руки дописал «медсестра-стажер». Она одаривает меня яркой улыбкой, демонстрируя стену милых кривоватых зубов, которые каким-то образом делают ее очаровательной.

— Ох, да. Я... я ищу Салли Флетчера. Мне сказали, что сегодня вечером его привезли с материка.

Гейл кивает.

— Да, все верно! Они действительно привезли его сюда. — Гейл кажется слишком взволнованной.

— Вы можете сказать мне, в какой он комнате? Я бы хотела навестить его.

Ее широкая улыбка гаснет.

— О. Нет, не могу вам помочь. — Не могу сказать, была ли она искренне расстроена тем фактом, что не смогла сделать то, о чем я просила, или же ей удалось изобразить смесь крайней пассивной агрессии в сочетании с щедрой порцией сарказма.

— Что значит «не могу»?

— Салли здесь нет.

— Но вы только что сказали, что медики привезли его сюда сегодня вечером?

— Все верно. — Гейл снова кивает, и ее рыжие кудряшки подпрыгивают.

— И что? Куда же он делся?

— О, он ушел домой. Не захотел здесь спать. Сказал, что здесь пахнет смертью, — весело говорит она.

— Ладно. Значит... он был достаточно здоров, чтобы пойти домой самостоятельно?

Гейл сует в рот кончик колпачка от авторучки и принимается жевать его, закатив глаза к потолку. Очевидно, она очень, очень напряженно думает.

— Нет, — медленно произносит она. — Я бы так не сказала. Я бы сказала, что он все еще очень болен. Но Колин его подвез.

— Понятно. Гейл, можно тебя кое о чем спросить?

— М-м-м.

— Где ты учишься?

— Учусь?

— Да, ну, знаешь, чтобы стать медсестрой. — Я указываю на ее бейджик.

Она смотрит на надпись так, словно видит ее впервые.

— Ах, это? Нет-нет. Не обязательно нужно учиться, чтобы стать медсестрой. Просто учишься всему по ходу дела. Это все равно что быть секретарем. Все просто.

— Не думаю, что... — Я замолкаю.

Гейл пристально смотрит на меня, ловя каждое слово, слетающее с моих губ, и я ясно вижу, в чем проблема: свет горит, но никого нет дома. Как, черт возьми, ей удалось получить работу в медицинском центре? Как такое возможно?

— Можешь сделать мне одолжение, Гейл? Не могла бы ты записать для меня адрес Салли? Я хочу убедиться, что с ним все в порядке.

— О! Если вы пойдете к нему домой, можете сделать мне одолжение? Передать ему это? — Она сует руку под стол и бросает на стойку большой белый бумажный пакет с надписью на лицевой стороне. — Он забыл свои обезболивающие, когда уходил. Ему будет очень плохо без них.

— Да, я передам.

— Отлично. — Гейл сияет так, словно все ее проблемы были решены.

Она отрывает листок бумаги от блокнота у телефона и что-то пишет на нем. Когда протягивает его мне, я очень озадачена тем, что там написано:

«Маяк».

И это все.

— Прошу прощения? Маяк?

— Ага.

— И где он? Как мне туда добраться?

— О, это очень просто. Следуйте указателям. Это единственный маяк на острове.

***

Из всех мест в мире, где мог бы жить Салли Флетчер, маяк действительно имел какой-то извращенный смысл. Смотрители маяков обычно были изолированными, отшельниками, не так ли? С непреодолимой потребностью отгородиться от мира? Он словно Хитклифф поселился в каком-то продуваемом всеми ветрами уголке острова и мучает местных жителей только тогда, когда на него находит дурное настроение. Возможно, Холли была права, когда назвала его так на вечеринке у Роуз.

Я еду, пока не нахожу знак «Маяк», а потом продолжаю ехать, пока не нахожу еще один и еще. Вскоре никаких знаков больше нет, и я понятия не имею куда ехать. Через добрых полчаса, ведя «Лендровер» по извилистым грунтовым дорогам и холмистым тропинкам, сдаюсь и наконец спрашиваю дорогу у первого встречного — пожилого мужчину в старом пальто, стоявшего на обочине дороги и смотревшего в небо так, словно ждал, что с него свалится что-то чудесное, и он был полон решимости не быть застигнутым врасплох.

— На маяк? Ну, ты сильно сбилась с курса. Возвращайся к главной дороге, а затем сверни на третий поворот направо, мимо дома, который выкрашен в синий цвет. А потом до самого конца этой дороги. Там и будет маяк.

— Спасибо. Вас куда-нибудь подвезти?

Он выглядит очень удивленным.

— Нет. Мне и здесь хорошо, спасибо.

На многие мили вокруг ничего не видно, и я не вижу никакой реальной причины для того, чтобы он стоял здесь, глядя в небо, но мне не хочется его обижать, поэтому держу рот на замке и уезжаю.

Двадцать минут спустя на краю скалистого утеса появляется маяк, отлитый заходящим солнцем широкими оранжево-желтыми мазками, словно сошедший с картины Афремова. Припарковавшись снаружи, замечаю стопку указателей «Маяк», сложенных в кучу у каменистой тропинки, ведущей к скалам.

Дверь распахивается прежде, чем я успеваю вылезти из машины, и Салли стоит в проеме, положив одну руку на живот, а другой упершись в дверной косяк, глядя на меня широко раскрытыми глазами человека, впервые столкнувшегося с инопланетянами.

— Какого хрена? — произносит он одними губами.

— Это ты мне скажи, — отвечаю я одними губами.

Мне не хочется выходить из машины теперь, когда увидела дерьмовое выражение его лица. Его волосы торчат в разные стороны, а подбородок покрыт темной щетиной, которая каким-то образом придает ему вид одновременно неопрятный и сексуальный. На нем узкая серая рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей и пара потрепанных черных джинсов. Он бледен, под глазами залегли тени, и это придает ему какой-то затравленный вид.

Медленно, все еще прижимая одну руку к животу, Салли ковыляет через дверной проем и останавливается перед дверцей со стороны водителя, глядя на меня через окно. Когда я не опускаю стекло, он поднимает руку и стучит костяшками пальцев по стеклу.

Похоже, после этого у меня нет особого выбора. Окно опускается. Салли с минуту рассматривает меня, рассматривает машину в целом, потом говорит:

— Не думаю... что это совпадение?

— Ты оставил свои лекарства в центре.

Салли поворачивается и ковыляет прочь.

— Я не буду принимать это дерьмо.

— Это обезболивающее, Салли. Они не прописали бы его тебе, если бы не думали, что ты в нем нуждаешься.

— Мне это не нужно. Откуда ты вообще знаешь, что это обезболивающие? —Притормозив, он оглядывается на меня через плечо и хмурится. — Ты копалась в моем дерьме?

— Вообще-то я удивлена, что это не антипсихотики, — огрызаюсь я. — И нет, я не копалась в твоем дерьме. Гейл поделилась информацией, прежде чем передала конверт.

— Ха! Гейл.

— Да. Твоя подружка не самая светлая голова, да?

Выхожу из машины и следую за ним.

— Ты слишком хорошо знаешь, что она не моя подружка.

— Ты сам так сказал.

— Это ничего не значит.

— А почему эти таблички сложены рядом с домом, Салли?

— Чтобы помешать любопытным занудам появляться у меня дома без предупреждения. — Остановившись у входной двери, он поворачивается и загораживает вход одной рукой. — Но похоже, в данном конкретном случае это не сработало, не так ли?

— Я просто пытаюсь быть добрым самаритянином, придурок.

— Я не христианин.

— И что?

— Добрый самаритянин. Это ведь из Библии, верно?

— Не обязательно быть христианином, чтобы быть хорошим человеком, Салли.

— Ага, как скажешь. Слушай, тут чертовски холодно, а у меня четыре сломанных ребра. Пожалуйста, мы можем сделать это в другой раз?

Через его плечо я вижу комнату в беспорядке и телевизор на стопке книг, его экран превратился в статику. Белый шум шуршит и низко потрескивает. Я должна просто уйти. Как только узнала, что он отказался от лечения в медицинском центре и уехал домой, должна была оставить его на произвол судьбы. Но Салли выглядит ужасно. На лбу выступил липкий пот, а руки дрожат. Он не принял ни одного из своих проклятых обезболивающих лекарств, а теперь говорит мне, что у него сломано четыре ребра. Боже, как, черт возьми, я могу просто уехать сейчас? Это было бы достаточно легко сделать. Было бы здорово захлопнуть дверцу машины и умчаться, оставив его позади в пыли. Но не успею я проехать и мили, как на меня накатит чувство вины, и мне придется поворачивать назад.

— Черт побери, Салли. Успокойся. Просто впусти меня внутрь, чтобы я могла приготовить тебе что-нибудь поесть и что-нибудь теплое выпить. А потом уйду, обещаю.

Салли склонил голову набок. Его дыхание поверхностное, слабее, чем следовало бы.

— Ты такая благодетельная, да? Как звали ту цыпочку из «Звуки музыки»? Монахиня, которая не прекращает свое адское пение? Ну, та, которая спасла тех детей от нацистов? Ты такая же, как она. Такая... лучезарная. — Он произносит это слово так, словно это оскорбление.

Скрещиваю руки на груди.

— Я совсем не такая, как она. Мы можем просто зайти внутрь? Ты прав, сейчас холодно, а я не испытываю желания подхватить переохлаждение.

Салли поднимает брови.

— Очень смешно.

Ладно, это было довольно глупо с моей стороны, но ему не нужно было быть таким ослом.

— Салли. Давай же. — Господи, умоляю его впустить меня в свой дом, чтобы я могла позаботиться о нем? Как это могло случиться? Действительно, это категорически, абсолютно бессмысленно.

Он вздыхает, опуская руку.

— Ладно. Можешь войти. На двух условиях.

— Каких?

— Если ты войдешь в мой дом, даже не думай о том, чтобы попытаться что-нибудь прибрать. Убери одну книгу, одну тарелку, одну кружку, и ты вылетишь за дверь быстрее, чем успеешь сказать «супер-архи-экстра-ультра-мега-грандиозно».

Он выглядит таким чертовски довольным собой, что я просто не могу не стереть улыбку с его лица.

— Это из «Мэри Поппинс», а не из «Звуков музыки».

— Мне все равно. Если ты будешь копаться в моем дерьме, то вылетишь. Понятно?

Сдаваясь, поднимаю руки в верх.

— Ладно. Я не буду прибирать.

— И второе условие — чтобы никакой ерунды с горячим чаем. Если ты идешь внутрь, значит, пьешь виски.

— Что? Почему я пью виски?

— Потому что я пью виски.

— Но мне нужно сесть за руль.

Он пожимает плечами.

— Либо так, либо никак, Лэнг.

Насколько ему будет больно, если я прямо сейчас ткну его в грудную клетку? Наверное, очень больно. Достаточно, чтобы заставить его вести себя прилично? Я закатываю глаза.

— Ладно. Хорошо. Как скажешь. Просто впусти меня уже. У меня немеют ноги.

***

Внутренняя обстановка маяка довольно сюрреалистична, как будто ее придумал Эшер, со странными углами и причудливыми лестницами, которые не должны были работать вместе, но каким-то образом работали. Понятия не имею, почему Салли предупредил меня, чтобы я не убиралась. Повсюду лежали стопки книг и одежда, да, но одежда сложена в стопки, а книги аккуратно выстроены в ряд. Вокруг не было ни тарелок, ни кружек. Даже в маленькой кухне, куда он привел меня, ворча себе под нос.

Салли достает два стакана из одного шкафа, а затем роется в другом шкафу, пока не находит наполовину полную бутылку «Далвини».

— Лед? — спрашивает он через плечо.

— Даже не знаю. Наверное? Я никогда раньше не пила виски.

— Ты никогда... — Кажется, он не может в это поверить. — Ты никогда не пробовала виски? Возможно, это самая нелепая вещь, которую ты когда-либо говорила. Наверное, женщины в Калифорнии пьют «Совиньон Блан», или «Пиммс», или еще какую-нибудь дрянь. «Мохито»? «Космополиты»?

— Иногда. На самом деле я вообще не пью.

— О, Боже, спаси нас. — Повернувшись, он протягивает мне стакан, в котором на три пальца плещется темно-янтарной жидкости. — На твоем месте я бы зажал нос и выпил залпом. Тебе это не понравится.

Я беру стакан.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я довольно наблюдательный человек. А теперь пей.

Я проглатываю жидкость. Это отвратительная, ужасная, мерзкая дрянь, которая обожгла мне горло и оседала в желудке маленьким огнем, который никак не хочет гаснуть. И это только после первого глотка. Мне остается сделать еще четыре или пять глотков, прежде чем достигаю дна стакана. Мне дико хочется кашлять, плеваться и кривиться, но не хочу доказывать Салли, что он был прав.

Мне удается скрыть свое отвращение, хотя Бог знает, как это получилось. Салли наблюдает, как я мужественно делаю большие глотки виски, его лицо ничего не выражает, пока я не опрокидываю стакан и, наконец, не осушаю его полностью. Он слегка кивает, поднимая свой бокал.

— Вау. — Он сделал глоток из своего стакана, слегка поморщившись и сглотнув.

— Вау?

— Да. Я впечатлен. Там было три шота, и тебя не стошнило.

— Три шота? Салли, мне нужно ехать обратно через весь остров. Какого черта?

Он надувает губы, наливая еще виски в стаканы.

— Я думал, ты останешься здесь и будешь «заботиться обо мне», — говорит он, пальцами показывая воздушные кавычки на последних словах.

— Так и есть. Но я должна вернуться домой и позаботиться о Конноре и Эми. Помнишь? Твои племянница и племянник?

— Я не хочу говорить о них. Или о Ронане, — говорит он, подняв указательный палец. — Если тебе нужно будет уехать, я могу попросить Джареда отвезти тебя. А пока… — Он возвращает мне мой стакан, в котором на этот раз гораздо меньше виски. — Пей.

Делаю крошечный глоток виски, нахмурившись.

— Умница. — Салли улыбнулся, но это мрачная, неуютная улыбка, которая выдает, как ему больно. Его рука все еще прижата к диафрагме, как будто это была единственная вещь, удерживающая его внутренности на месте.

— Ты не можешь принимать обезболивающие, если выпил, — тихо говорю я.

— Я и не планирую. Как я уже и сказал, мне не нужно это дерьмо.

— Почему нет? Тебе же явно больно.

— Потому что, Маленькая Мисс Всезнайка, я видел достаточно раненых парней в армии. Им прописывали морфин и окси, и я видел, как все они превращались в наркоманов прямо на моих глазах. Оно того не стоит. Нет уж спасибо. Я бы предпочел сделать несколько глотков хорошего напитка и стиснуть зубы.

— О.

— Да. О.

Салли стоит, глядя на меня сверху вниз, не дыша, ничего не говоря, и мне снова хочется уйти. Отвожу взгляд, хотя, я не из тех, кого можно запугать. Даже Ронану Флетчеру это не удалось. Но было что-то в его брате, чего не было у Ронана. Какое-то интенсивное, глубокое, проникающее качество, которое заставляет меня чувствовать себя неуютно в моей собственной коже.

— Я пойду присяду, пока не свалился. Пожалуйста, не стесняйтесь вынюхивать и делать все, что заблагорассудится в мое отсутствие. — Салли выходит из кухни и возвращается в гостиную, его спина прямая, как шомпол, плечи напряжены, и думаю о том, чтобы взять один из острых ножей на его стойке и посмотреть, насколько хорошо я умею целится.

Вместо этого я в полной мере пользуюсь его приглашением и начинаю рыться в его шкафах, ища ингредиенты, чтобы приготовить ему что-нибудь поесть. Удивительно, но здесь есть из чего выбирать. Я ожидала увидеть холодильник с приправами и черствым недоеденным сэндвичем, голые полки и комья пыли в кладовке. Но вместо этого его холодильник полон овощей и фруктов, а также упаковок мяса и блоков сыра, и шкафы переполнены хлебобулочными изделиями, сушеными продуктами и банками супа. Основные продукты, ничего особенного, но лучше, чем ничего, это уж точно.

Я принимаюсь за работу.

Через полчаса на плите стоит тушеная говядина, в духовке — печенье, а в руке я держу чашку кофе для Салли. Он отказался от чая, но чашка горячего крепкого кофе — совсем другое дело. Когда вхожу в гостиную, настолько странно, что во всем первом этаже дома нет прямых линий, Салли лежит на диване, запрокинув голову и прижав обе руки к животу, и спит.

— Отлично. Вот дерьмо.

Салли приоткрывает одно веко, глядя на меня.

— Капитан фон Трапп не был бы впечатлен чистотой твоего языка (прим. перев.: отсылка к фильму «Звуки музыки»).

— Капитан фон Трапп может поцеловать меня в задницу.

Салли фыркает. Осторожно наклонив голову вперед, он тяжело вздыхает.

— Ну, же. Давай. — Он протягивает руку, глядя на дымящуюся чашку, которую я все еще держу в руке.

Отдаю ее ему, радуясь, что он не сопротивляется.

— Я не знала, ты пьешь с сахаром или нет.

— Без.

— Дай угадаю. Ты и так достаточно сладкий? — Мой голос сочится сарказмом.

— Нет, Лэнг. Я не сладкий. Даже немного. И кофе тоже не должен быть сладким. Он должен быть на вкус, как аккумуляторная кислота. Он должен держать тебя в сознании, а не вводить в сахарную кому.

— Верно подмечено. Ты довольно прямолинеен, да? Тебе доставляет удовольствие постоянно доставлять людям дискомфорт?

Салли отхлебывает кофе и морщится, хватаясь за бок. Как только боль проходит, он ставит чашку на маленький столик рядом со своим видавшим виды кожаным диваном и направляет все свое внимание на меня тем ужасающим способом, который он усовершенствовал.

— Доставляет ли мне удовольствие постоянно доставлять людям дискомфорт? — Он на секунду задумывается. — Нет, не доставляет. Дискомфорт других людей — это неудачный побочный продукт моей политики «без вранья». Это не имеет ко мне никакого отношения. Это их вина. Они чувствуют себя неловко только потому, что ведут себя нечестно или что-то скрывают. Я не выношу вранья, и это заставляет их чувствовать себя плохо, потому что их жизнь состоит из него. Их жизнь сплошное притворство. 

 — Притворство?

— Ага.

— Тебе не кажется, что это немного грубо?

— Нисколько. Думаю, что это довольно справедливая оценка.

—А я? Ты думаешь, что моя жизнь — обман?

Он улыбается резко и злобно, и я знаю, что мне не понравится то, что он скажет дальше.

— Лэнг, из всех людей, живущих здесь, на этом крошечном клочке земли, твоя жизнь — самый большой обман. Ты притворяешься, что заботишься о Конноре и Эми, когда на самом деле все, что тебя волнует — это зарплата. И ты притворяешься, что пришла сюда, чтобы быть добрым самаритянином, когда правда в том, что тебя влечет ко мне, и ты беспокоилась обо мне.

До двери всего пять футов. Две секунды? Может быть, даже меньше. Мне не потребуется много времени, чтобы выскочить из маяка Салли, сесть в «Лендровер», вернуться к детям и никогда больше не видеть этого человека. Хотя это было бы не так просто, потому что на таком крошечном острове, как Козуэй, я обязательно столкнусь с ним снова в какой-то момент. Он ждет, что я сделаю это. Ждет, что разозлюсь и уйду, вижу это в жесткой, темной глубине его глаз.

Для меня лучше остаться и бросить ему вызов, чем сделать именно то, чего от меня ожидают, хотя бы для того, чтобы я могла показать ему средний палец и доказать, что он не знает меня так хорошо, как думает.

— Я не люблю лгать, — медленно произносит Салли. — Особенно ненавижу, когда люди лгут сами себе, Лэнг. Это делает общество очень опасным местом. Если все ходят вокруг, предпочитая верить, что они хорошие люди, что они не способны поступать неправильно, что они не хотят того, что плохо для них, и что их проблемы просто исчезнут, если они будут игнорировать их достаточно долго, тогда кто будет исправлять вещи, когда они сломаются? Кто возьмет на себя ответственность, если что-то пойдет не так? И кто скажет эту чертову правду?

— Мне плевать, что ты думаешь, Салли. Я всегда говорю правду.

— Вот как. — Это был не вопрос. Его голос понизился в конце, сказав мне, что он не поверил мне ни на одну долю секунды. — Тогда скажи мне. Почему ты решила остаться на острове? Потому, что Линнеман сказал, что не получишь денег по контракту, если уедешь? Хм? Я знаю все о ресторане твоих родителей в Калифорнии. Как бы ты спасла положение, если бы не вернулась домой с этим милым толстым чеком на сто тысяч долларов, лежащим у в заднем кармане, да?

— Ты совершенно прав. Возвращение домой без этого чека было бы катастрофой. Но я бы нашла другую работу. Взяла на себя всю работу, которую смогла бы найти, если бы пришлось. Не боюсь тяжелой работы. Я бы что-нибудь придумала, потому что это у меня хорошо получается. Разгребать дерьмовые ситуации.

— Как с дерьмовой ситуацией с твоим бывшим мужем?

Шок вспыхивает во мне, оставляя кислый и неприятный привкус во рту.

— Откуда ты знаешь про Уилла?

— Ну, ты все же знаешь обо мне, Лэнг. Уверен дневник Мэгс дает тебе много информации. Поэтому я решил, что должен немного выровнять игровое поле. У меня был друг, который провел пару часов, просматривая твой онлайн-след. Он прислал мне основные сведения: подробности вашего развода. Бизнес твоих родителей. Твою школу закрыли. Ты потеряла работу. И нашла ее здесь.

— Ты просто невероятен.

Салли вздыхает.

— Тебя действительно волнует, если я знаю, что твой бывший муж изменил тебе? Неужели?

— Да!

— Почему? — Он такой спокойный. Такой рассудительный. И такой бесящий. По его мнению, у меня не было ноги, на которую можно было бы опереться. Он никогда не поверит, что я не читала этот проклятый дневник. Никогда. Во мне бурлит возмущение и его трудно подавить. Улыбка Салли становиться еще шире. — Как насчет того, чтобы перестать притворятся, и признаться мне, почему ты на самом деле здесь прямо сейчас?

— Я же говорила…

— А я говорил тебе, что ненавижу лжецов. Ты отрицаешь, что тебя влечет ко мне? Даже если ты знаешь, что не должна это чувствовать? Даже если знаешь, что это странно, потому что я дерьмово отношусь к детям Ронана? — Кажется, на него совершенно не подействовали слова, слетевшие с его собственных губ. Его, похоже, не волнует, что они подействовали на меня. Он просто сидит, смотрит на меня, ожидая моей реакции.

Он не победит. Не в этот раз. Даже если это означает поставить себя в неловкое положение, признавшись в чем-то, что я избегала признавать даже самой себе. И то, что он говорил раньше о людях, игнорирующих свои проблемы или просто игнорирующих свои чувства, не имеет к этому никакого отношения. Я это знаю.

— Ладно. Да, ты прав. Меня влечет к тебе. Это не то, чем я особенно горжусь. Не из-за Ронана, или из-за Эми и Коннора, а потому что ты злобный, ужасный человек, который видит только плохое во всем и во всех, и влечение к такому человеку, как ты, вероятно, сделает меня тоже ядовитым, несчастным человеком. По крайней мере Ронан был…

Салли поднимается с дивана гораздо быстрее, чем я ожидала, и встает надо мной, тяжело дыша.

— Не делай этого, — отрезает он. — Прежде чем ты даже подумаешь закончить это предложение, пожалуйста, не сравнивай меня с моим братом.

— Почему нет?

— Когда ты один из близнецов, когда ты так похож на кого-то другого, с кем рос, учился, развивался, становился мужчиной, тогда все, что люди хотят сделать, это найти различия между вами. Он был добрее. Ты злее. Он был созидатель. Ты разрушитель. Он был семьянином. Ты милитарист. Это полная хрень. Я не хочу этого слышать. Особенно от тебя — кого-то, кто знал Ронана всего пять гребаных минут, и кто до сих пор вообще не знает меня.

— Я бы узнала, если бы ты мне позволил!

— Я не хочу...

Комната взрывается пронзительным, пугающим звуком, прервавшим наш спор. Салли чуть не выпрыгивает из своей кожи, вращаясь вокруг, с дикими и широко раскрытыми глазами, его грудь быстро поднимается и опускается.

— Что это за чертовщина? — кричу я.

Салли все еще выглядит взвинченным, но внезапно его охватывает спокойствие.

— Детектор дыма, — говорит он тихо, так что я едва слышу его из-за шума. —Ты подожгла мою кухню, Лэнг.

— О, черт, тушеное мясо! — Я бросаюсь на кухню. Газовая горелка под чугунной кастрюлей, в которой готовилась еда, обуглилась, и из-под нее поднимается черный дым, тонкой струйкой, но этого достаточно, чтобы включить сигнализацию. — Черт. — Быстро выключаю горелку и передвигаю кастрюлю, проверяя внутри, чтобы оценить ущерб, нанесенный тушеному мясу. К счастью, все выглядит нормально. Оно даже не пригорело на дне. Однако, основание кастрюли испорчено. Сигнал тревоги прекращается, но у меня продолжает звенеть в ушах.

— Как-то не подумал спросить, прилично ли ты готовишь, прежде чем пустить тебя сюда, — говорит Салли позади меня. — Дай мне посмотреть.

Я отхожу в сторону, а он начинает осматривать и проверять плиту.

— Эта секция не работает, — констатирует он, скорчив гримасу. — Давно пора заменить. Иногда она загорается, когда горелка становится слишком горячей.

— Значит, это не моя вина?

— Нет, не твоя, Лэнг. Расслабься. Иди, садись. Я принесу еду.

Начинаю спорить, ему нельзя поднимать тяжелые кастрюли или раскладывать еду. Весь смысл моего прихода сюда был в том, чтобы ему не пришлось... Но потом я вижу выражение его лица и пячусь из кухни, не сказав больше ни слова. Вскоре он приносит две миски, потом возвращается за печеньем, которое я испекла в духовке. Мы едим молча, Салли съедает только половину еды в миске, которую сам себе наложил, прежде чем со стоном отставляет ее в сторону.

— Ну, давай. Скажи, что моя еда отвратительна на вкус.

— Это было вкусно, Лэнг. Но ты, наверное, заметила, что я сейчас немного не в себе. Мой аппетит не такой, как раньше.

— Тебе стоит лечь в постель. Отдохни немного, — говорю я ему.

— Здесь слишком много гребаных лестничных пролетов. Я буду спать прямо здесь, пока немного не поправлюсь.

Откинувшись на спину и обхватив руками туловище, он растянулся на трехсекционном диване, закинув ноги на подушки, и закрывает глаза, тяжело дыша. Еда, кажется, отняла у него все силы. Действительно вытряхнула из него все что было. Его лицо стало еще бледнее, чем раньше, и липкий пот снова выступил на лбу.

— Ты выглядишь бледным, Салли. Как думаешь, сможешь стать дружелюбным на пару минут, пока я проверяю у тебя температуру?

— Конечно. До тех пор, пока ты не попытаешься засунуть градусник мне в задницу.

— Обещаю, это самое последнее, что я планирую сделать.

Я понятия не имею, где его аптечка, и не захватила ее с собой из большого дома, поэтому делаю по-старинке, прикладываю тыльную сторону ладони к его лбу.

— Уверен, что это точный метод, — ворчит Салли.

— Достаточно точный, чтобы сказать мне, что ты сгораешь. Господи, Салли, тебе не следовало покидать медицинский центр. О чем ты только думал?

— Я думал, что у меня больше шансов выжить дома, где Гейл не сможет случайно накачать меня адреналином вместо морфия.

— Понятно. Хороший аргумент. — Бросившись обратно на кухню, хватаю чистое кухонное полотенце из одного из ящиков и мочу холодной водой, прежде чем взять его с собой в гостиную. Грудь Салли поднимается и опускается так быстро, словно он только что пробежал марафон. Прижимаю прохладную, влажную ткань к его лбу, удерживая ее на месте, когда он пытается отпихнуть ее в сторону. Его руки словно сделаны из резины, поэтому их довольно просто парировать. Кажется, у него во всем теле не оставалось никаких сил.

— Ты можешь позвонить Ронану, пожалуйста? Скажи ему, что мне нужно, чтобы он пришел за мной? Прости, Мэгс, мне не следовало так много пить. — Он говорит невнятно, словно пьяный. Гораздо больше, чем если выпил два стакана виски. Скорее, выпил всю бутылку.

— Салли? Эй, Салли, ты не мог бы присесть для меня?

— Вообще-то нет. — Однако пытается, сделал отважную попытку. Он напрягает руки, напрягает мышцы пресса, качается вперед, а затем взвывает от боли, глаза широко распахнуты, и тот немногий цвет, оставшийся на его лице, исчезает, оставив его призрачно белым. — Вот дерьмо, — шепчет он. — Это было глупо.

Он, кажется, пришел в себя, но когда смотрит на меня, зрачки поглотили его радужку в темнеющей комнате, и выглядит так, будто снова исчезает так же быстро.

Нахмурившись, он протягивает ко мне руку с растопыренными пальцами.

— Ты... ты ведь не она, да?

— Я Лэнг. — Качаю головой, поправляю себя. — Офелия. Помнишь?

Он выглядит так, словно не слышит, что я говорю.

Достаю из сумки мобильник и как можно быстрее набираю номер Роуз. Она отвечает после четвертого гудка.

— Эй, дети уже накормлены и напоены. Эми уже отключилась, а Коннор читает свою книгу в постели. Ты уже возвращаешься?

— Нет, вообще-то я все еще у Салли.

— Он не в медицинском центре?

— Нет, он наотрез отказался там оставаться. Длинная история. Послушай, я не знаю, что мне делать.

— Что случилось?

— Ну, когда я приехала, он был в сознании, но сейчас весь горит и бредит. Он попросил меня позвонить Ронану, чтобы тот забрал его и отвез домой.

— Нужно позвонить в медицинский центр. Пусть Колин приедет и отвезет его в «Скорую» или еще куда-нибудь.

— Я собиралась, но была там раньше, и повсюду висели плакаты, в которых говорилось, что внерабочее лечение доступно только с понедельника по четверг до девяти. А сегодня пятница.

— Черт, ты права.

— Не могу поверить, что у вас здесь нет настоящего отделения неотложной помощи, Роуз. Это чертовски опасно!

— Знаю, знаю, дай подумать.

Я наблюдала за Салли все время, пока разговаривала с Роуз, но сейчас отвернулась на мгновение, зажав переносицу между большим и указательным пальцами, чтобы он не видел, как напугана. Может, он и не в себе, но все равно не должен был видеть, что я так сильно паникую. Уже собираюсь спросить Роуз, есть ли на острове врач, к которому могла бы отвезти Салли, но тут слышу позади себя влажный, рвотный звук, и у меня нет такой возможности.

Салли лежит на боку, свернувшись калачиком, и его рвет прямо на простой кремовый коврик.

— О, Господи. Мне нужно идти, Роуз. Его тошнит. Перезвоню тебе через секунду. — Вешаю трубку и падаю на колени, едва избежав беспорядка, который он устроил.

— Не волнуйся, я иду, — стонет Салли. — Черт побери, помогите им. Мы должны вытащить их оттуда!

— Что? Эй, ты в порядке? Попробуй немного откинуться назад. Не беспокойся. Я все здесь уберу. Просто отдохни немного. — Не думаю о том, что делаю, а просто делаю. Медленно провожу пальцами по его волосам, успокаивая его, пытаясь заставить почувствовать себя лучше. — Все в порядке, просто дыши, Салли, просто дыши. Я здесь с тобой. Все в порядке.

— Слишком жарко. Броневик сейчас взорвется. Мы должны вытащить их оттуда, Кроу. Они все умрут.

— Все в порядке, Салли. Ш-ш-ш, теперь все кончено. Ты добрался до них. Ты вытащил их всех из воды, помнишь?

— Воды?

— Да. Ты прыгнул в океан, чтобы вытащить их оттуда. Это было глупо и опасно, но тебе удалось спасти жизни троих людей.

— Троим? Только троим? О. Да. Правильно.

— Эти трое живы только благодаря тебе, Салли. Клянусь, если бы ты не сделал того, что сделал, они бы утонули, как и все остальные.

Он качает головой. Трясет так сильно, что у него стучат зубы.

— Нет. Нет, ты ошибаешься. Они заперты внутри грузовика. Они сгорят, если мы не вытащим их оттуда, Кроу.

— Салли! Успокойся!

Он размахивает руками, пытаясь оттолкнуть меня от себя. Я теряю равновесие, падаю назад и приземляюсь на задницу, а Салли садится прямо.

— Пошел ты, Кроу, — выплевывает он. — Если ты не хочешь идти, то это твое дело. Не хочу жить остаток своей жизни, зная, что мог бы помочь, но не сделал этого. Я лучше сгорю заживо вместе с этими бедолагами. — Он вскакивает на ноги, собираясь бежать, собираясь что-то сделать, действовать, помочь тому, кто, по его мнению, застрял где-то в грузовике, но не успевает сделать и трех шагов до входной двери, как его колени подгибаются под ним, и все. Он падает без сознания.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ Переходить границы

Я осталась на ночь. У меня не было другого выбора, кроме как оставить Салли в отключке на полу гостиной в луже собственной блевотины, чего делать не собиралась. Так что я осталась. К счастью, Роуз прекрасно проводила время, заботясь о детях, так что это не было проблемой.

Проблема была в том, что Салли то терял сознание, то приходил в себя каждые пятнадцать-двадцать минут, и чаще всего он думал, что я Магда. Странно, но он не казался таким уж счастливым, что я (она) заботилась о нем.

— Ты сделала свой выбор, Мэгс. Я говорил тебе, что не хочу тебя видеть. Не хочу ничего слышать от тебя. Я... просто оставь меня в покое, черт возьми!

Лихорадка спала в четыре часа утра. Салли был весь в поту, его футболка промокла, поэтому я побежала наверх, чтобы найти ему что-нибудь чистое, чтобы переодеться, и впала в ступор в его спальне в изножье кровати. В его комнате не так уж много мебели: простая двуспальная кровать, смятые и откинутые покрывала (он не был здесь с тех пор, как проснулся и увидел суматоху на пляже в ночь шторма), комод, трехъярусная книжная полка, которая переполнена книгами, и огромная черная пластиковая упаковочная коробка с трафаретной надписью серого цвета с боку: «Капитан С. Флетчер».

Здесь, наверху, пахнет им. От Ронана пахло «Армани код», дезодорантом «Олд Спайс» и стиральным порошком. От Салли пахнет древесной стружкой и виски, и еще чем-то, что я могу описать только как запах Салли. На комоде лежат скомканные носки, а на полу рядом с кроватью — открытая книга. «Дзен и искусство ухода за мотоциклом». Половина книги уже прочтена.

Нахожу его чистые футболки, аккуратно сложенные и разложенные по цветам во втором ящике комода. Схватив одну, отправляюсь на поиски чистых штанов.

Внизу Салли тихо дрожит на диване, натянув одеяло до подбородка. Он удивленно смотрит на меня, стоящую у подножия винтовой лестницы.

— Так ты все еще здесь, Лэнг? — Его голос хриплый, без сомнения, от того, что он так сердито кричал на Кроу (меня) в течение нескольких часов.

— Похоже на то.

Салли, вздрогнув, оглядывает гостиную.

— Черт. Я так понимаю, это я разгромил дом, а не ты?

— Ты бредил. Отказывался сидеть на месте, не говоря уже о том, чтобы лежать. Думаю, что ты серьезно повредил свои ребра.

—Да. — Салли морщится, осторожно прижимая кончики пальцев к грудной клетке поверх одеяла. — Думаю, ты права.

— Хочешь пить? Принести воды?

Салли неуверенно смотрит на меня.

— Да. Если можно, это было бы замечательно. — Его тон такой мягкий и почти... почти раскаивающийся? Возможно ли такое? Никогда бы не подумала, что доживу до того дня, когда Салли Флетчер проявит хоть каплю раскаяния. Или благодарность, если уж на то пошло.

— Без проблем. Сейчас вернусь.

Я так же готовлю ему тосты. Его рвало еще три раза, пока он был в лихорадке, и ему, вероятно, не помешает немного пищи в желудке. Когда предлагаю ему тарелку, то не удивляюсь, что он отказывается.

— Хотя спасибо. Я серьезно. Просто не могу сейчас есть.

— Может хочешь принять что-нибудь от боли?

Тень гнева мелькает в его взгляде.

— Сказал же «нет», Лэнг. Я мог бы быть разорван на куски, истекая кровью на тротуаре, и все же скорее умру, чем приму все это дерьмо. Не спрашивай меня больше. — Похоже, он чувствует себя достаточно хорошо, чтобы отчитывать меня. И это утешает. — Кстати, который час? — спрашивает он, пытаясь отвернуться и посмотреть в окно.

Кладу руку ему на плечо, останавливая.

— Уже пять сорок, — говорю я. — Скоро рассвет. Прошло много времени с тех пор, как я проводила две ночи в неделю вне дома.

— Такая мятежница. — Салли выдавливает улыбку, и на его щеках появляются две глубокие, душераздирающе идеальные ямочки.

— Ну, если ты так говоришь... — Улыбаюсь в ответ, опустив голову. — Мне нужно идти, Салли. Я не могу надолго оставить детей. Но хотела спросить тебя кое о чем, прежде чем уйду.

В чертах его лица появляется настороженность.

— Конечно. Но это не значит, что я отвечу, если мне не понравится вопрос.

— Естественно. — Никакой лжи с Салли. Просто категорический отказ передать информацию, которую вы просите. Звучит примерно так. — Пока у тебя был жар, ты все время на кого-то кричал. Кого-то по имени Кроу. Я просто хотела узнать, кто он такой.

Салли замирает. Какое-то время он молчит, глядя на меня, потом переводит взгляд на потолок и тяжело вздыхает.

— Кроу — это парень, с которым я служил в армии. Он был ничтожеством и трусом. Мы с ним не были друзьями. Тебе этого достаточно, Лэнг?

Нет, не достаточно. Я хотела знать, почему Салли так рассердился на него раньше, когда ругался и кричал о том, что люди в грузовике в опасности, но я знала, что иду по тонкому льду. Он не собирался давать мне больше никакой информации. Во всяком случае, не сегодня.

— Вполне. Что ж. Я зайду позже, чтобы проверить тебя, хорошо? После того, как Роуз закончит работу и сможет снова позаботиться о детях.

— Тебе не нужно этого делать. Теперь я буду в порядке. Думаю, самое худшее уже позади.

— И все же, я вернусь около шести.

Губы Салли вытягиваются в ровную, плотную линию. Знаю, что он хочет поспорить со мной, отстаивать свою точку зрения, но он умный парень. И знает, что ему нужна помощь, хотя и не хочет признавать этого.

Хватаю куртку и направляюсь к двери.

— Эй, Лэнг?

Я оборачиваюсь.

— А они… ну, знаешь. С ними все в порядке? С детьми Ронана?

Я на секунду задумываюсь над этим вопросом, а потом отвечаю:

— Нет. Нет, они не в порядке. Их отец недавно умер.

***

— Если бы ты снова увидел своего отца, Коннор, чтобы ты ему сказал?

Коннор смотрит на свои руки, а затем в окно, где на пляже установлен небольшой кран, чтобы поднять искореженные и потрепанные останки корабля в кузов грузовика.

— Коннор? — голос Доктора Филдинга слышно кристально чисто и очень громко через динамики ноутбука, стоящего на столе перед маленьким мальчиком, хотя Коннор старательно делает вид, что не слышит его.

— Коннор, милый. Почему бы тебе не ответить доктору Филдингу?

Я очень устала. За гранью усталости. Однако, приняла решение, что дети не будут страдать из-за того, что провела всю ночь, ухаживая за их больным, пока еще неизвестным дядей, так что теперь я на четвертой чашке кофе за день.

Коннор откашливается, ковыряя ногти.

— Я бы ему ничего не сказала. Он мертв, — тихо говорит он.

— Коннор…

— Все в порядке, мисс Лэнг. Возможно, Коннор прав. Иногда, на ранних стадиях горя, бывает полезно представить себе эти диалоги, последние слова, если хотите, чтобы завершить разговор и дать детям возможность попрощаться. В других случаях это может иногда привести к путанице ситуации. Коннор, как ты относишься к своей жизни на острове? Тебе там нравится? С Офелией?

Коннор искоса смотрит на меня.

— Все в порядке, — заверяю я его. — Ты можешь говорить все, что хочешь. Я не буду злиться, обещаю.

— Ненавижу это, — выпаливает он. — Я ненавижу этот остров. Ненавижу не ходить в школу. Иногда ненавижу Эми. Она всегда слишком счастлива.

— А Офелия? Ты не возражаешь, что отец оставил ее присматривать за вами?

Коннор очень долго молчит. Я чувствую, что он хочет снова посмотреть на меня, но не позволяет себе этого. И затем, после нескольких секунд нерешительности, он говорит:

— Я не ненавижу Офелию. Сначала так было, но теперь... она нормальная. Я не возражаю, что она здесь главная. Быть здесь с ней лучше, чем в сиротском приюте.

— Почему ты думаешь, что Эми слишком счастлива, Коннор?

— Потому что. Она никогда не выглядит грустной. Она все время играет и смеется. Как будто ей все равно.

— Все равно, что твой отец умер?

Коннор снова отворачивается и, прищурившись, уставился в окно.

— Видишь ли, Коннор, разница между тобой и Эми в том, что она намного моложе тебя. Хотя ей очень грустно, что твой отец умер, ее разум работает иначе, чем твой. Она не чувствует отсутствия твоего отца так сильно, как ты. Но это не значит, что ей все равно, понимаешь? Это просто означает, что она немного лучше справляется с грустью, которую чувствует внутри. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Полагаю, что да.

— Так что, когда в следующий раз увидишь, как Эми смеется и играет, подумай вот о чем. Ты ее старший брат, и она ровняется на тебя и очень тебя любит. Она определенно иногда чувствует себя немного напуганной, так что, возможно, вам было бы неплохо посидеть и поиграть вместе. Дай ей знать, что она может рассчитывать на твое присутствие, если ты ей понадобишься. Как ты думаешь, это хорошая идея?

Коннор поднимает голову и смотрит прямо на Доктора Филдинга на экране впервые с начала сеанса сорок минут назад. Он выглядит так, словно наконец услышал что-то, что имело для него смысл.

— Наверное, — говорит он, и его тон совершенно изменился. — Я имею в виду, может быть. Если она не будет слишком раздражать.

— Это очень любезно с твоей стороны, Коннор.

Филдинг иногда был слишком мягок в своем подходе, на мой взгляд, но опять же он был обученным и прославленным детским психологом, а я была безработной школьной учительницей. У него, вероятно, был огромный опыт работы, и то, как он только что справился с ситуацией с Эми, на самом деле звучит так, как будто это могло бы изменить ситуацию в доме. Если бы Коннор начал больше общаться со своей сестрой вместо того, чтобы огрызаться на нее всякий раз, когда она была весела, он тоже мог бы в конечном итоге преодолеть свое горе. Остается надеется, что так и будет.

— Коннор, спасибо, что уделил мне сегодня немного времени. Мне очень понравилось с тобой разговаривать. Думаю, что мы добились большого прогресса, — говорит Филдинг.

Коннор кажется менее уверенным в том, было или не было достигнуто во время сеанса. Он кривит губы в едва заметное подобие улыбки, хотя на его лице нет и намека на нее. Хватает свою книгу и полосатую шапочку, выходит из комнаты и бесшумно закрывает за собой дверь. Ненавижу эту часть. Теперь настало время, когда мы с Филдингом обсуждаем, как лучше всего я могла бы справиться с детьми на следующей неделе, хотя большую часть времени мне кажется, что Филдинг использует эту возможность, чтобы покопаться в моей голове.

— Ну, Офелия. Должен сказать, я действительно вижу некоторый прогресс, —говорит он, пока устраиваюсь на стуле, который только что освободил Коннор.

— Да, я согласна. В последние дни он стал гораздо разговорчивее. И он попросил проводить больше времени на улице. Хотя это было связано с несчастным случаем, случившимся во время шторма.

— Шторм? — Он использовал свой фальшиво-шокированный голос, которым разговаривал с Коннором всякий раз, когда маленький мальчик выпаливал ему что-то отстраненное. Я же не сказала ничего особенного, так что немного неприятно, что он использовал этот тон со мной.

— Да, шторм. Корабль перевернулся недалеко от берега. Но не настолько близко, чтобы экипаж корабля смог доплыть до берега. По последним подсчетам, погибло тринадцать человек.

Это, кажется, привлекает его внимание.

— Понятно. И Коннор проявляет повышенный интерес к несчастному случаю, что кажется... необычным?

— Нет. Я так не думаю. Думаю, ему просто любопытно. Он знает, что там погибли люди. Это было ужасно.

— Ммм. Да, понятно. Звучит ужасно.

Ах, этот мягкий, ласковый тон психотерапевта. Он умудряется казаться глубоко уязвленным этой трагедией и в то же время совершенно неискренним. Мне хочется захлопнуть ноутбук и отключить его, но это сделало бы сеанс на следующей неделе действительно неловким. Ради Коннора мне удается взять себя в руки и не наброситься на него.

— Ну, а вы, Офелия? Как это событие повлияло на вас? Психически?

О, ну, уж нет. Филдингу не удастся подвергать меня психоанализу. Ни за что на свете. Одно дело — быть здесь, потому что это правильно для ребенка, находящегося на моем попечении, и совсем другое — быть раздетым и осмотренным, чтобы он делал заметки обо мне в своей маленькой книжечке.

Я одариваю его своей самой стальной, холодной улыбкой.

— Я в порядке, доктор. Спасибо за заботу.

— Вы не знали никого из погибших?

— Нет, не знала. Единственным человеком, которого я знала, был Салли…

Филдинг откидывается на спинку сиденья, как будто я протянула руку через экран компьютера и ударила его по лицу.

— Простите? Вы только что сказали «Салли»?

— Да. Есть проблема? — Определенно была какая-то проблема.

— Салли Флетчер? Брат Ронана?

— Да.

— О. Ну, понятно.

— Что понятно, доктор Филдинг? Я в замешательстве.

— Ронан много раз упоминал своего брата на своих личных сеансах психотерапии. — Доктор выглядит смущенным, нахмурив брови, как будто ищет, что сказать дальше, но не находит ответа. В коридоре часы на стене пробили полдень. К тому времени, как он продолжил, прошло пять минут. — Конечно, конфиденциальность пациента все еще является юридически обязательным контрактом, даже после смерти пациента, мисс Лэнг, поэтому я не могу вдаваться в какие-либо подробности о том, что происходило между мной и Ронаном во время наших сеансов, однако скажу вот что. Судя по тому, что я узнал, Салли — мужественный, очень храбрый человек, который пережил в своей жизни множество травматических переживаний. А когда люди переживают все то, что пережил Салли, Офелия, это оставляет след. Несмываемый, который не стирается так легко. Во всяком случае, не без желания исцелиться. Ронан часто рассказывал мне об опасных трюках, которые выкидывал его брат. Действительно безрассудные, вызывающие головокружение вещи. Его желание бросаться в пасть ада так часто, хотя и похвально, может также означать, что он подвергает опасности тех, кто его окружает. А если он проводит время рядом с вами? Рядом с детьми? — Он замолкает.

— Салли спас трех человек. Никто не пострадал, потому что он отреагировал в сложной ситуации. А вы говорите так, будто Ронан был другим, доктор Филдинг. Он был награжден орденом «Пурпурное сердце», помните? Уверена, что он получил этого не за то, что раздавал мороженое в аэропорту Кабула.

— Да, хорошо. Ситуация сложная, с какой стороны ни посмотри. Я просто подумал, что было бы благоразумно предупредить вас. Дружеское предупреждение от меня вам.

Доктор Филдинг был человеком, у которого никогда раньше не было повода использовать фразу «дружеское предупреждение». Он был слишком правильным, слишком утонченным для таких вещей.

— Что ж, спасибо, доктор, что присматриваете за мной и за детьми, но вам действительно не о чем беспокоиться, уверяю вас.

***

Роуз пришла сразу после работы. Я уже накормила детей обедом, и они оба были вымыты, так что все, что ей нужно было сделать, это посидеть с ними пару часов, наблюдая за показом фильмов по комиксам от «Марвел» (которые очень любит Эми).

Я опоздала к Салли. Когда вхожу к нему, жонглируя пластиковыми контейнерами с домашним соусом болоньезе и куриной запеканкой, которую приготовила днем, застаю Салли в гостиной и вижу, что он прислонился к стене с полотенцем, обернутым вокруг талии, вода стекает по его торсу, а на лице застыло выражение агонии.

— Господи, Салли, какого черта ты делаешь?

— Сначала я пытался принять душ, — говорит он сквозь стиснутые зубы. — Сейчас просто пытаюсь не упасть в обморок.

— Что случилось? Черт побери, почему весь пол в крови? — На ковре огромное ярко-красное пятно рядом с лестницей, и меньшие пятна разбросаны между ним и тем местом, где Салли теперь прислонился к стене.

— Разошлось несколько швов, — говорит он, морщась. — Все не так плохо, как кажется.

— Где? И зачем тебе вообще понадобились швы?

Ставлю на пол контейнеры с едой, которые несла, снимаю куртку и спешу проверить его. Сначала я не разглядела длинного зазубренного пореза на его правом боку, потому что он обхватил себя руками, однако источник кровотечения стал слишком очевиден, когда я подошла ближе.

— Корабль, — выдыхает Салли. — Нижнюю часть корпуса разорвало о камни в заливе. Повсюду были искореженный металл и острые края. Я увидел, как один из парней ушел под воду, и нырнул за ним. Волны там были огромные. Линнеман сделал все возможное, чтобы держать «Зодиак» на месте, но было очень тяжело. «Зодиак» врезался в «Посейдон», в то время, как я находился между ними. Меня зажало. Я сломал ребра, а искореженная сталь корпуса здорово меня зацепила.

— Я вижу. Боже, Салли. Дай посмотрю.

Он прикрывает свой бок, слегка наклонившись, так что мне трудно рассмотреть, насколько серьезны повреждения.

— Все в порядке. Лэнг, серьезно. Просто сядь и дай мне перевести дыхание на секунду, черт возьми.

— Салли, я серьезно. Дай я посмотрю!

Он выпрямляется и, разочарованно вздохнув, опускает руки по бокам. Порез очень глубокий, кровоточит, восемь дюймов длиной, и выглядит ужасно. Я полностью убираю руку Салли, закрывающую обзор, пытаясь получше разглядеть, не заражена ли она, и в этот момент замечаю начало шрама. Жуткий, красный, с вкраплениями розового шрам: он начинается от бедра и тянется вверх по боку, а затем на спину. Я уставилась на него с открытым ртом, чувствуя, как глаза с каждой секундой становятся все шире.

— Повернись, — говорю я Салли.

— Зачем?

— Просто сделай это.

— С моей спиной все в порядке. Там нет ничего, о чем тебе стоило бы беспокоиться, — говорит он жестким тоном.

— Салли. Я серьезно. Повернись. — Господь знает, что я уже готова стукнуть его.

Может быть, из-за решимости в моем голосе, а может быть, из-за того факта, что он потерял много крови, и у него нет сил спорить, но Салли действительно делает так, как я просила. Он медленно поворачивается лицом к стене, к которой прислонялся, упираясь обеими руками в штукатурку, чтобы я могла увидеть величину шрама, который распространяется вверх и на его спину, охватывая почти до плеча. Исковерканная, сморщенная кожа. Ярко-красная и темно-розовая. Рана зажила, довольно старая, но, похоже, в какой-то момент она причинила ему сильную боль.

— Красиво, да? — спрашивает Салли. В его голосе нет ни горечи, ни злости. Он кажется смирившимся. Пустым.

— Черт, Салли. Даже не знаю, что сказать.

— Хорошо. Тогда как насчет того, чтобы ничего не говорить, и мы пойдем дальше?

— Как?

Салли пожимает плечами.

— Несчастный случай.

— Что за несчастный случай?

Салли наклоняется вперед еще больше и упирается лбом в стену. Закрывает глаза. Он кажется таким усталым.

— Очевидно, тот, который был связан с огнем.

— Сколько тебе было лет?

Долгое молчание. А потом тихо он тихо произносит:

— Достаточно взрослый, чтобы знать что делаю.

Он явно не хочет больше говорить об этом, но я не могу смириться с этим. Не без должного объяснения. Слова Филдинга все еще звенят у меня в ушах, и я впадаю в панику. Был ли это яркий пример того, как Салли пытается разрушить свою жизнь, или это было что-то совсем другое?

— Это была твоя вина? — спрашиваю я. — Ты мог бы предотвратить это, если бы захотел?

Салли резко оглядывается на меня, но отвечает не сразу.

— Возможно, и смог бы. Но цена предотвращения этой травмы была бы намного больше, чем несколько дюймов обожженной кожи.

— Это больше, чем несколько дюймов, Салли. Это почти вся твоя спина. Наверное, было очень…

— Больно? Да, немного. Но сейчас я гораздо больше озабочен болью в грудной клетке и открытой раной, которую сжимаю руками, чем тем, что произошло много лет назад. Не могла бы ты пойти на кухню и принести мне немного спиртного?

— Пить, наверное, не лучший вариант в данный момент.

— Не пить. Чтобы простерилизовать этот порез.

— А-а, понятно. Прости.

Бросаюсь на кухню и начинаю распахивать дверцы буфета, пытаясь вспомнить, откуда он достал виски прошлой ночью. Требуется целая вечность, чтобы найти полку, где Салли прячет свою выпивку. Схватив маленькую неоткрытую бутылку водки, я также вытаскиваю из-под раковины совершенно новую тряпку, прямо из упаковки.

— Вот. Это подойдет? — Показываю то, что нашла.

— Да, хорошо. — Взяв у меня оба предмета, он откручивает крышку с бутылки водки и выливает щедрое количество спирта на чистую ткань. — Если я завизжу, не думай обо мне хуже, — язвит он.

— В любом случае, не смогу думать о тебе хуже, чем уже думаю, — сообщаю ему, скорчив гримасу.

Он тоже корчит в ответ, но ту же секунду, как прижимает пропитанный спиртом материал к боку, его глаза, кажется, вот-вот закатятся обратно в голову.

— А, черт. Черт возьми, как же жжет.

— Не будь таким слабаком. Давай я сделаю.

Забираю у него тряпку. Салли что-то ворчит, но не останавливает меня. Он снова упирается руками в стену, выгнувшись так, что его спина изгибается к потолку, и морщится.

— Сделай это быстро.

— Если бы я была бессердечным человеком, которому нравится видеть страдания других, я бы потратила на это как можно больше времени. Тебе повезло, что я больше Мария, чем садомазохистка, а? (прим. перев.: главная героиня «Звуки музыки») — Мои слова пропитаны сарказмом, пока я эффективно промокаю его кровоточащий бок.

Салли закрывает глаза и терпит. Его тело немного ссутулилось, так что голова свесилась между рук, но в остальном остается совершенно неподвижным, пока я работаю. Когда заканчиваю, он испускает дрожащий, неровный вздох и поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня.

— Садомазохист получает сексуальное удовольствие от причинения боли другим, Лэнг.

Боже. Жар вспыхивает на моих щеках, несомненно, сделав их ярко-красными. Отлично. Почему он сказал «сексуальное» так… ну, сексуально? Это заставило меня почувствовать, что я извиваюсь внутри собственной кожи.

— Хорошо, что этот момент не может быть менее сексуальным, — отвечаю я.

Я веду себя достаточно хладнокровно? Это крайне маловероятно, учитывая мои горящие щеки.

— Не может? — переспрашивает медленно Салли.

Его голова все еще висит низко между упертыми в стену руками, высоко поднятыми над головой. Он внимательно изучает меня, и следующие несколько секунд такие напряженные, что кажется будто у меня из легких выкачали весь воздух. Почему он так на меня смотрит? И что, черт возьми, он имел в виду? Сделав глубокий вдох, Салли моргает своими длинными темными ресницами, такими чертовски идеальными, но не отводит взгляд.

— Потому что, если спросишь меня, этот момент определенно мог бы быть менее сексуальным.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

Я сжимаю пропитанную водкой, а теперь уже и кровью тряпку в руке, готовая убежать с ней на кухню, но Салли выпрямляется, возвышаясь надо мной с ошеломленным выражением лица.

— Я стою здесь в одном полотенце, весь мокрый, а ты играешь роль няньки, ухаживаешь за моими ранами, твои руки на моей голой коже… Если бы это было порно, мы бы уже практически трахались.

— Придется поверить тебе на слово. Я никогда не смотрела порно.

Веселье мелькает на его лице, смягчая его черты.

— Ты никогда не смотрела порно? Совсем никогда?

— Это и значит «никогда».

— Даже когда возбуждена?

— Даже тогда.

— И что ты делаешь, чтобы снять напряжение? Ты просто... сама обо всем заботишься? Никакой визуализации? Только пальцы и воображение?

Черт. Больше не могу смотреть ему в глаза. Слов, слетевших с его губ, было достаточно, чтобы я отвела взгляд в пол. Теперь мои щеки были не единственными, что покраснело. Я вся цвета свеклы от линии волос до кончиков пальцев.

— Не думаю, что это твое дело, — тихо говорю я.

— Не мое. Но ты все равно можешь мне сказать.

— Просто оденься, Салли. Боже.

Пытаюсь проскользнуть мимо него на кухню, но в тот момент, когда двигаюсь, Салли тоже двигается, скользя вдоль стены, чтобы заблокировать вход в другую комнату. Удивительно, что он может двигаться так быстро, учитывая, как больно ему было.

— Помнишь мою политику без вранья, Лэнг? Так вот, прямо сейчас я обвиняю тебя.

— Ты не можешь. — Я пытаюсь нырнуть под его руку, но он понимает мои намерения и снова преграждает мне путь.

— Почему нет? — спрашивает он.

— Потому что. Я ведь тебе не лгу. Просто не поддаюсь на провокации.

Салли на секунду поднимает взгляд к потолку.

— Я бы назвал это чушью.

— А я бы назвала это просто невезением. А теперь убери свою задницу с моего пути, иначе я собью тебя с ног.

Салли ухмыляется. Пухлые губы приоткрываются, обнажая ряд красивых белых зубов.

— Думаешь, сможешь?

— Прямо сейчас да. Через пару недель, может быть, и нет, но сейчас ты слабее дряхлого старика.

— Я все еще могу одолеть тебя, Лэнг. (прим. перев.: игра слов: take you — одолеть, овладевать (женщиной), брать (женщину)). Не искушай меня.

От его слов у меня по спине побежали мурашки. Чувствую себя не в своей тарелке. Мне вдруг пришло в голову, что мы с Салли совершенно неожиданно флиртуем, а я не готова, ни готова к такому опасному предприятию. Пячусь назад, подняв руки.

— В этом нет необходимости. Как насчет того, что я просто оставлю тебя в покое и отправлюсь домой? Ты ведь знаешь, как пользоваться микроволновкой, верно?

— Конечно, знаю, как пользоваться. Только у меня ее нет.

— У кого, черт возьми, нет микроволновки?

— А кто, черт возьми, не смотрит порно? Ему это доставляет слишком большое удовольствие.

Никогда не думала, что застану тот день, когда Салли Флетчер улыбнется, и все же вот я здесь, наблюдая чудо своими собственными глазами. Выражение его лица преображается. Суровость исчезла, лицо словно... озаряется. Это все равно что смотреть на совершенно другого человека, незнакомца, которого еще не встречала.

— Рада видеть, что ты все еще способен смеяться за мой счет, несмотря на потерю крови, — сообщаю я ему. 

Впрочем, я тоже улыбаюсь. Немного. Как раз достаточно, чтобы поощрить его.

— Я мог бы лежать на смертном одре, но все равно был бы не настолько болен, чтобы не подколоть тебя, Лэнг.

— Это большая честь для меня. И почему спарринг со мной приносит тебе такую огромную радость? — Я только наполовину шучу, когда спрашиваю об этом. Его постоянная потребность дразнить меня, подначивать или просто быть откровенно грубым со мной, кажется, его единственная целью, когда мы рядом друг с другом.

Улыбка Салли меркнет, переходя с пылающей десятки до гораздо более мрачной четверки. Но она все еще остается в уголках его рта и в глазах, как огонь, который никогда не погаснет.

— Это действительно приносит мне огромную радость. И ты прекрасно знаешь, почему, Лэнг.

— Нет, не знаю.

— Теперь, ты точно лжешь.

Я качаю головой, скрестив руки на груди, и Салли покорно вздыхает.

— Почему мальчик дергает девочку за косички на школьном дворе? Почему подросток с гормонами делает вид, что игнорирует самую красивую девушку в школе?

— Я тебе не нравлюсь.

— Конечно, нравишься.

— Ты играешь со мной.

— Нет.

— Как кошка играет с мышью, засранец.

— Если тебе безопаснее в это верить, тогда ладно, Лэнг. Я играю с тобой.

— Это не безопаснее. Это чистая правда.

Салли больше не открывает рта. Он просто смотрит на меня с легкой полуулыбкой на лице, словно дразня меня. Или, по крайней мере, я так думаю. Черт! Раньше все было предельно ясно — Салли Флетчер ненавидит меня, а теперь все так запуталось, что я понятия не имею, что происходит.

Салли ухмыляется, явно наслаждаясь тем, что я чувствую неловкость.

— Так, ты собираешься зашить меня или как? — спрашивает он, меняя тему.

— Ни в коем случае. Ни за что. Ты что, спятил?

— Ну, я не могу сделать это сам. Я пытался в прошлый раз, и посмотри, чем это обернулось.

Почему меня ничуть не удивляет, что он сам взял иголку и нитку? Я почти представляю себе его разговор с врачами на материке, когда он послал их всех к черту.

— Я всегда могу склеить себя суперклеем, если ты брезгуешь, — продолжает он. — У меня где-то завалялся один.

— Ты не можешь!

— Так латают людей в полевых условиях. Это самый эффективный метод предотвращения кровопотери.

Мне интересно, осознает ли он, что он больше не в поле, и что есть другие, более безопасные способы делать что-то.

— Как насчет того, чтобы поесть вместо этого?

Он покорно вздыхает.

— Конечно.

На этот раз Салли пропускает меня, когда я иду на кухню. Он не следует за мной. Я ставлю запеканку с курицей в холодильник и принимаюсь разогревать соус болоньезе, снова роясь в шкафах в поисках макарон. Не найдя их, заглядываю в гостиную, чтобы спросить Салли, где они хранятся, и вскрикиваю, обнаружив его голым посреди комнаты. К счастью, он стоит ко мне спиной — я получаю вид на его задницу вместо чего-то еще... ну, более важного.

Салли не оборачивается, но я вижу, что его плечи дрожат. Он смеялся. Этот ублюдок смеется!

— Можешь помочь мне одеться, если хочешь, — предлагает он. — У меня проблемы со сгибанием. Если бы ты могла подержать мои боксеры, мне было бы чертовски легче в них войти.

Я вижу, что он держит чистую футболку в одной руке, пару свернутых боксеров в другой.

— Думаю, я пас. А где ты держишь спагетти?

Салли, должно быть, слишком хорошо знает, что я все еще пялюсь на его задницу, потому что он напрягается, заставив свою левую половинку подпрыгнуть не один раз, а два. Он медленно разворачивается, почти повернувшись, и в этот момент я опускаю взгляд на кафельную плитку у своих ног.

— У меня нет спагетти, — говорит он. — Но на холодильнике есть макароны-ракушки. — Он старается не смеяться, но, судя по звукам, у него не сильно хорошо это получается.

Я исчезаю на кухне, тряся головой, пытаясь избавиться от образа голой задницы Салли, который словно отпечатался на моей сетчатке. Но все оказывается не так просто. У меня такое чувство, что я могу отбелить свои глазные яблоки, а образ будет оставаться там каждый раз, когда я моргну.

Когда приношу дымящуюся горячую еду в гостиную, гремя, стуча и производя достаточно шума, чтобы разбудить мертвеца, просто чтобы на этот раз убедиться, что он услышал меня, Салли растянулся на диване, полностью одетый (слава Богу), и у него в руке мой мобильный телефон.

Я замираю на месте.

— Что это ты делаешь?

Он что-то набирает на моем телефоне и смотрит на меня.

— Не паникуй, Лэнг. Я не читал твои сообщения.

— Тогда что же ты делал?

— Позвонил себе, чтобы получить твой номер. В следующий раз, когда ты принесешь еду, я хочу иметь возможность сделать заказ.

— А кто сказал, что я еще когда-нибудь что-нибудь принесу? — Нахмурившись, ставлю тарелки с едой на маленький кофейный столик перед ним. — И вообще, никто никогда не говорил тебе, что невежливо лезть в чужой телефон?

— Думаю, мы уже установили, что я невежественный. Ты с ума сошла, если ждешь от меня чего-то другого. Слушай, если тебя это беспокоит, то вот. Возьми мой телефон. Делай с ним что хочешь. Можешь посмотреть мои сообщения или фотографии. Прочти мою электронную почту, если хочешь. — Салли бросает свой телефон, ожидая, что я его поймаю, но я позволяю ему упасть на ковер у моих ног с тяжелым стуком.

— Нет, спасибо.

Салли, напрягая живот, выглядывает из-за края стола, вероятно, чтобы проверить, не сломался ли его телефон. Затем стонет и откидывается назад, увидев, что с ним в порядке.

— Возможно, это и к лучшему. Там всякая хреновое дерьмо. Ты просто загадка, Лэнг. Ты это знаешь?

А что именно Салли Флетчер считает хреновым дерьмом? Я на четыре части заинтригована и на шесть — встревожена. Но это, конечно же, не заставит меня рыться в его телефоне, как сумасшедшая ревнивая подружка. Даже когда я подозревала, что с Уиллом происходит что-то странное, когда он все время работал допоздна и получал странные сообщения в два часа ночи, никогда не опускалась так низко. И не собираюсь делать этого сейчас, даже с разрешения Салли.

— Меня трудно назвать загадкой, — говорю я ему, ставя перед ним контейнер с сыром пармезан. — Я просто не люблю, когда люди позволяют себе переходить границы.

— Ладно. Но, — говорит он, ухмыляясь. — Но не стесняйся переходить столько границ, сколько захочешь, когда позже будешь лежать в постели, вся возбужденная и взволнованная, глядя на мой номер в телефоне и думая, стоит ли мне написать.

— Ты слишком много думаешь о себе, не так ли?

Салли глубокомысленно кивает.

— Так и должно быть. Больше некому.

Эта мысль кажется мне печальной. Роуз была права, когда нарисовала довольно одинокую картину личной жизни Салли, чтобы заставить меня навестить его в медицинском центре, но все это было правдой. У него действительно никого не было. Его родители умерли. Теперь и его брат. Он отказывался подпускать к себе кого-либо достаточно близкого, чтобы позаботиться о нем.

— Не смотри так жалостливо, Лэнг, — говорит он, почесывая горло и все еще улыбаясь. — Поверь мне. Меня устраивает все, как есть.

И я действительно верю ему. Он сам устроил себе такую жизнь, где ему не нужно ни с кем взаимодействовать, ни с кем разговаривать, ни с кем встречаться, если он этого не хочет. Одинокий человек на маяке. Изможденный человек, живущий у моря. Странно, что он вернулся сюда после того, как покинул Козуэй так на долго. После военной подготовки и переброски. После всего хаоса и безумия Афганистана, разве он не хотел бы жить где-нибудь в большом городе? Или, по крайней мере, чуть ближе к цивилизации. Я достаточно наслышалась о бывших солдатах, вернувшихся с войны и находящих «нормальную» жизнь на материке слишком медленной. Насколько я могу судить, жизнь на острове практически остановилась.

— Может, поедим? — предлагает Салли, снимая напряжение между нами. Или, по крайней мере, откладывая его в сторону на некоторое время.

Похлопав по дивану рядом с собой, Салли жестом приглашает меня присесть. Я бы предпочла сидеть в кресле, подальше от его широкой фигуры и странно пьянящего запаха, но знаю, что произойдет, если сейчас сяду где-нибудь еще, а не рядом с ним. Он будет издеваться надо мной бесконечно, а я не знаю, смогу ли прямо сейчас вынести еще больше поддразниваний. Лучше просто сесть и пережить эту непосредственную близость.

Салли кажется озадаченным, когда мы приступаем к еде. Проходит несколько минут, пока мы наслаждаемся едой, не сказав друг другу ни слова. Его тарелка почти пуста, когда он нарушает молчание.

— Знаешь, я не испытываю к ним ненависти. Я знаю, что они не виноваты в том, что произошло между мной и Ронаном. И Магдой, — добавляет он, гораздо тише.

Я точно знаю, о ком он говорит и ошеломлена до глубины души тем, что он поднял эту тему. Вчера он взял с меня обещание не обсуждать ни Эми, ни Коннора, и все же именно он нарушает это правило. Снова.

Когда я ничего не говорю, он продолжает:

— Хотя сама мысль о том, что я их увижу, сводит меня с ума. Магда всегда говорила, что не хочет иметь детей. А потом, спустя несколько лет и три загубленные жизни, она так просто рожает двоих. Словно это ничего не значило. Словно изменила смысл всей своей жизни.

Вполне логично, что он обиделся на детей. Когда он так выразился, я его понимаю. Однако бесполезно держать обиду на них. Как он только что сказал, это не их вина.

— Прости, Салли. Ты, наверное, очень любили Магду. Наверное, это чертовски больно — знать, что ее дети сейчас так близко.

Он откладывает вилку, уставившись на месиво соуса и пасты, оставшееся на его тарелке, у меня смутное подозрение, что он внезапно потерял аппетит.

— Но это не так. Это совсем не больно. Я очень долго был в оцепенении, Лэнг. Меня больше ничто не трогает. Ядерная бомба должна была бы взорваться в моей грудной клетке, чтобы вызвать хоть малейший отклик от куска плоти, качающего мою кровь по всему телу.

— Уверена, что это защит…

— Не говори защитный механизм. Я больше не защищаюсь. Уже давно решил, что нападение — это единственный путь вперед. Я встречаюсь с проблемами лицом к лицу, разбираюсь с тем, что меня пугает, не моргнув глазом. Вот как справлялся со своими проблемами после Афганистана.

— Я вижу это.

— Видишь? — он выглядит удивленным. — Что ж, это интересная мысль.

— Почему?

— Потому что я изо всех сил стараюсь, чтобы меня вообще никто не видел, мисс Офелия Лэнг из Калифорнии. В прошлом мне говорили, что пытаться получить четкое представление обо мне — все равно что пытаться увидеть четкую картину через калейдоскоп. И к тому же испорченный, сломанный калейдоскоп.

Я смеюсь, представив себе, кто мог бы сказать ему такое. Какая-нибудь местная бедняжка с разбитым сердцем? Или молодая туристка с глазами лани, надеющаяся превратить курортный роман в нечто более конкретное? Салли из тех парней, которые испортят вам отпуск, да и все остальные каникулы в остальное время, как только вы его увидите.

— Думаю, вопрос в том, хочешь ли ты, чтобы кто-нибудь видел тебя ясно, Салли? — Я постаралась, чтобы мой тон был легким, а вопрос явно риторическим.

Не поднимая головы, я продолжаю есть. Салли озадаченный, неподвижно сидит рядом со мной. Чувствую, как он пытается понять, что хочет сказать. Я почти ожидаю, что он огрызнется и скажет мне не лезть не в свое дело, но он этого не делает. После долгого-долгого погружения в себя Салли наконец берет вилку и тихо, почти шепотом, говорит:

— Ты только что сказала, что я, должно быть, очень любил Магду. Мне потребовалось много времени, чтобы понять это, но я никогда не любил ее. Нельзя любить то, что не реально. Кого-то, кто существует только в твоей голове. Она была красива и по-своему добра, но плыла по течению, оставаясь тем, кем, по ее мнению, она была нужна всем остальным. И в конце концов, у нее не было собственной личности. Она была зеркалом, отражающим то, что ты хотел увидеть. Вот и все. Пустая, тусклая оболочка человека, ожидающая, чтобы ее заполнил кто-то другой. Так что нет, я не очень любил ее. Мне нравилась сама мысль о ней. Действительность же была крайне неутешительной.

Салли тычет вилкой в ракушки на своей тарелке, насаживал макароны на зубцы, зачерпывает мясо и ест. Больше не говоря ни слова по этому поводу.

Я вымыла тарелки и ушла, сказав ему, что вернусь завтра в то же время. Несколько часов спустя, лежу в постели, слишком уставшая, но слишком взбудораженная, чтобы уснуть. На ночном столике жужжит мой сотовый телефон, освещая комнату.

Сообщение от Салли. Или, как он, очевидно, назвал себя в моем телефоне: «Самый горячий парень в мире».

«Угомонись уже, Лэнг. Даже отсюда чувствую, что ты думаешь обо мне».

Вот засранец. 

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Афганистан

2009

Салли

Итальянцы снова устроили бомбардировку. Они должны были отправить посланника на базу по крайней мере за три часа до любого запланированного штурма пригородных районов города, обычная вежливость, чтобы сообщить нам, как и когда мы должны были передислоцировать наши войска из горячих зон, однако в последние несколько раз никто не появлялся с разведданными, и напряженность между лагерями нарастала. Даже радиосвязь сделала бы свое дело, но европейцы устали от двойных стандартов (мы никогда не говорили им, когда планировали устроить заварушку), и поэтому ясно дали понять, что им надоело играть с нами в любезности. Чертовски нелепо, что мы все здесь по одной и той же причине и никак не можем поладить.

Однако, мне нравится, когда итальянцы рядом. Они единственные, кто мог провести крепкие напитки в страну, и они всегда рады обменять его на сигареты и любое порно, которое хранилось на нашем общем диске. И это было очень много порно.

Бегу через базу, вздрагивая каждый раз, когда над головой свистит пронзительный вой миномета, проклиная все на свете. Я пробегаю мимо одного из старших лейтенантов из роты «С», направлявшегося в противоположном направлении, какого-то мальчишки из Алабамы, который, вероятно, когда-нибудь будет руководить всем этим шоу. Он замедляет шаг, отдавая мне честь.

— Сегодня они жужжат буквально за забором, капитан. А еще хренова куча вон с тех холмов. Уитлок собирается надрать несколько задниц сегодня вечером!

Я смеюсь и поворачиваюсь, чтобы бежать спиной назад.

— Не видел моего брата, лейтенант? Не могу его нигде найти.

Лейтенант склоняет голову набок, изучая меня.

— Простите, что спрашиваю, сэр, но вы который? Будь я проклят, но никак не мог вас отличить.

— Салли, — отвечаю я, ухмыляясь, чтобы показать, что ничего страшного не случилось.

— А-а. У вас есть какие-нибудь советы, как отличить вас друг от друга, а, капитан? Возможно, это немного облегчило бы нам всем жизнь.

Я пожимаю плечами.

— Извини, парень. Есть только один способ отличить нас друг от друга, и не думаю, что это сильно поможет.

— Испытайте меня.

— Ну, мой член явно больше, чем у него, — говорю я, смеясь. — Во всяком случае, девчонки в старших классах всегда отличали нас друг от друга.

По правде говоря, Магда была единственной девушкой, которая вообще видела мой член. И у Ронана, вероятно, был точно такой же размер, как у меня, вплоть до миллиметра. Не то чтобы мы сравнивали, конечно. Это было бы немного странно. Наши руки, ноги, плечи, талия — все было идентично. Почему наши члены должны быть разными?

Старший лейтенант смеется.

— Ну, в любом случае, другой капитан Флетчер только что закончил инструктаж с полковником. Я слышал, как парень из разведки Уитлока жаловался на то, как долго длилась их встреча. Ваш брат, вероятно, где-то оправляется от выволочки, которую ему только что устроили.

Полковник Уитлок с гордостью носил своего орла (прим. перев.: имеется в виду Значок «Орел полковника ВС США»). Он был лаконичным, серьезным, эффективным лидером со слегка пофигистическим отношением, но он делал свою работу. Нелегко руководить такой операцией, как эта, в глуши, с ограниченными ресурсами и целым городом, полным местных жителей, которые все хотели твоей смерти. Часы у него в кабинете словно останавливались, когда он кого-нибудь отчитывал. Ты облажался и знал, что проведешь большую часть дня в офисе Уитлока со спущенными штанами вокруг лодыжек, получая удовольствие от своей жизни.

— Вот, дерьмо. Ладно. Спасибо, парень.

Затем я срезаю путь через базу, огибая лазарет и транспортные контейнеры, которые установлены, как склад с запасами общего назначения, с полками, заполненными тюбиками зубной пасты, туалетной бумагой и сладостями, пока не достигаю другого конца базы, где разбиты палатки офицеров. Замечаю Ронана как раз в тот момент, когда он собирается войти внутрь. Увидев меня, он вздыхает с облегчением, хотя под глазами у него темные зловещие круги, и он выглядит так, словно плохо ел. Если так будет продолжаться и дальше, людям будет слишком легко отличить нас друг от друга. Он будет выглядеть так, будто вот-вот упадет лицом в могилу.

— Эй, мужик. Мы должны были встретиться после обеда. Они облажались и снова отдали мне твою почту. Уитлок задержал на долго, да? — Я морщусь, ожидая услышать, насколько все было плохо. Судя по выражению лица Ронана, это было действительно чертовски плохо.

Ронан сглатывает, оглядывается вокруг, а затем подталкивает меня внутрь палатки. Сначала проверяет одни ли мы, проходя по всей длине помещения, а затем возвращается обратно, сжимая и разжимая кулаки снова и снова каждые несколько секунд. Он ведет себя странно, как вел себя уже несколько недель, начиная с инцидента с женщиной и маленьким ребенком.

Казалось, он испытал облегчение, когда я сказал, что он ошибся, что не было ни женщины, ни ребенка, и все же по прошествии нескольких дней Ронан начал задавать вопросы. Как выглядел этот парень? Был ли он в каких-нибудь списках наблюдения? Во что он был одет? На сколько лет он выглядел? Вера Ронана в то, что он легко отделался, очевидно, ослабевала, и это не могло закончиться хорошо.

Он останавливается передо мной, ссутулившись, голова низко опущена.

— У Уитлока был полный пи*дец, чувак. Он вызвал меня, чтобы поговорить о каких-то пропавших шинах из снабжения, но это оказалось ерундой. В действительности он хотел поговорить о продлении командировки.

— Продлении? — Это слово было пулей, выпущенной из мощного ружья в трех милях отсюда. Вы слышали его, знали, что произойдет, но не чувствовали ни удара, ни боли в течение добрых пяти или шести секунд, пока тяжесть его не успевала погрузиться внутрь. — О каком продлении, черт возьми? Наши командировки заканчиваются через девять недель. Мы возвращаемся в Штаты.

Мускулы на челюсти Ронана напряглись. Он отводит взгляд, низко сдвинув брови. Я не видела своего брата плачущим с похорон наших родителей, и это такое старое воспоминание, что боль добралась до него и превратила в пыль.

— Не похоже, что в ближайшее время кто-то на базе попадет домой, — говорит он мне. — Уитлок говорит, что они оставляют на службе всех офицеров, а также рядовых. И меня, и тебя. Всех. Целый батальон. Разведка прогнозирует усиление активности талибов в этом районе с сегодняшнего дня и до конца года. Вот и все. Командировки продлеваются.

Несмотря на жару, мне холодно. Неужели это правда? Не может этого быть. Они не могли просто так обрушить на нас такое дерьмо без всякого предупреждения, особенно за два месяца до того, как мы должны были вернуться домой.

— Как долго? — спрашиваю я. — На сколько продлевают?

Дыхание Ронана становится прерывистым.

— Шесть месяцев. Он сказал, что есть все шансы на пересмотр сроков, если разведданные окажутся неверными, но он очень сомневается в этом. Уитлок сказал, что высоко ценит мою преданность армии США, и что моя жертва принесена ради общего блага нашей прекрасной нации и защиты ее народа. Бла-бла-бла. Конец.

— Что ты сказал?

Ронан пристально смотрит на меня.

— Я сказал: «Благодарю вас, сэр, за предоставленную возможность. Это большая честь для меня». Что еще я мог сказать? «Вообще-то, сэр, у меня были планы на апрель в Мэне, и я не очень хочу их отменять?» Или как насчет простой старой правды? «Сэр, я покончил с этим дерьмом и не думаю, что смогу выдержать еще один день. Я не могу уснуть, и с каждой секундой, проведенной здесь, становлюсь все ближе к безумию». Как, по-твоему, прошел бы этот разговор, Салли? Он бы тут же отправил меня под трибунал.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Я знаю. Мы говорим об Уитлоке. С другой стороны, если бы меня арестовали, меня бы, по крайней мере, отправили обратно в военную тюрьму в Штатах. Что предпочтительнее, чем еще шесть месяцев в этой адской дыре. Боже. Какого хрена происходит, Салли? Последние несколько лет были похожи на один долгий, бесконечный кошмар, который, кажется, никогда не закончится. День за днем таскаешь рюкзаки и стреляешь в мирных жителей, подозревая всех и вся, безумие подкрадывается так постепенно, что никто, кажется, не замечает, пока однажды парень, стоящий рядом с тобой в очереди в столовой, не делает что-то настолько монументально безумное, что ты вдруг видишь это, оно внезапно щелкает, и понимаешь, что ты всего в секунде от того, чтобы самому сделать то же самое сумасшедшее дерьмо.

Ронан едва соображает, вцепившись руками в футболку цвета хаки, на висках выступили капельки пота. Я никогда не видел его таким, и никогда так не волновался за него. Люди всегда много говорили о связи, которую разделяют близнецы. Сверхъестественная связь между ними. Один из них получает травму, другой чувствует боль. Один несчастлив, другой тоже подавлен. Один в опасности, другой охвачен таким подавляющим дурным предчувствием, что должны позвонить и убедиться, что все в порядке.

Ронан и я никогда не испытывали ничего подобного, но мне не нужна была выдуманная телепатическая связь прямо сейчас, чтобы понять, что он чувствует. Напряжение, исходящее от него, сгущается в воздухе, и в глазах застыла паника. Я шагаю вперед и обхватываю его руками, обнимая крепче.

— Черт, чувак. Все будет хорошо. Шесть месяцев — это ничто. Мы можем сделать это без проблем. Просто подожди и увидишь. Мы даже не вспотеем.

Ронан утыкается лицом в мое плечо, тяжело дыша. Он на грани срыва и полной потери самообладания. Обнимая его так крепко, как только могу, повторяю ему снова и снова, что все будет хорошо, что еще шесть месяцев не сломят нас, но это ужасное чувство страха свернулось у меня в животе, как смертельно опасная змея, и угрожает ужалить в любой момент. Не знаю, сможет ли он прожить здесь еще полгода. Не знаю, все ли будет хорошо. Все, что я знаю, это то, что я всегда прикрывал его спину и собираюсь сделать все, что в моих силах, чтобы помочь ему пройти через это как можно лучше.

Мы долго стоим молча, пока Ронан приходит в себя. Мы бы простояли еще дольше, если бы один из специалистов Ронана, Кроу, не ворвался в палатку, выкрикивая мое имя.

— Капитан Флетчер? А, вот вы где. Прости, Салли. Тебя ищет полковник Уитлок. Он попросил пройти прямо в его кабинет. У него там кое-какие бумаги, которые ты должен заполнить.

Так и есть. Ронан прав, они всем продлевали сроки. Похоже, я следующий. Мой брат отступает назад, глубоко дыша и поправляя футболку.

— Спасибо, Салли. Увидимся позже, чувак. Дай мне знать, как все пройдет, ладно?

Ронан поворачивается и уходит, прежде чем успеваю ему ответить. Он явно не хотел, чтобы его парень видел, что он напуган, и я тоже не хотел ставить его в такое положение.

— Ладно, Кроу. — Поворачиваюсь к специалисту и хлопаю его по спине. — Показывай дорогу. Я прямо за тобой.

Всю дорогу до офиса Уитлока итальянские мины продолжают сыпаться на город в четырех милях от нас, посылая в небо вспышки огня и смерти. 

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ Солнечный омлет

— Ты готов? Уверен, что не хочешь подождать до Рождества, как мы планировали?

Коннор засовывает тетрадки и пачку карандашей в темно-синий рюкзак, который купила для него в магазине. Выбор канцелярских принадлежностей на острове довольно скудный, но я сделала все что смогла. В результате у Коннора было все, что нужно для его первого дня в школе, но он вряд ли будет крутым парнем в своем классе. Если бы мы вернулись в Нью-Йорк, я могла бы возить его по всему городу, покупая лучшую обувь, лучшую одежду, гору разных тетрадей, ручек, клеящих карандашей и всего остального. Но его, похоже, не волнует, что он не разодет в известные бренды. Кажется, он просто счастлив выбраться из дома.

— Да, все в порядке. Я хочу пойти. Правда.

Накануне после работы в доме появилась Роуз и сказала, что было бы здорово, если бы дети смогли завести друзей до праздников, чтобы у них были люди, которых можно было бы навестить. Она уже поговорила с директором начальной школы, который согласился досрочно принять Коннора. Я вообще не принимала особого участия в принятии этого решения, и меня это вполне устраивало, потому что Коннор на этот раз действительно казался взволнованным, и это само по себе было удивительно.

— Ты хочешь, чтобы я отвезла тебя или Роуз? — спрашиваю его.

Коннор закусив губу, смотрит в пол. Секунду спустя, прищурившись, он поднимает взгляд и говорит:

— Ты, пожалуйста.

Так я и сделала. Когда прощаюсь с ним у ворот, где другие дети шумно входят в маленькое, похожее на коробку здание, Коннор повернулся и обнял меня, прижав голову к моему животу, руки едва сомкнулись вокруг талии, и меня пронзает чувство беспокойства. С ним все будет в порядке? Что, если он споткнется и упадет? А что, если он ударится головой? Что, если кто-то из других ребят начнет издеваться над ним без всякой причины? Было бесконечное количество вещей, которые могли пойти не так, как надо в первый день в новой школе, и мне кажется неправильным, что я стою за пределами школьной территории, наблюдая, как он бежит внутрь, с рюкзаком подпрыгивающим вверх и вниз на его спине, и не могу пойти с ним внутрь, чтобы защитить его. Наверное, то же самое чувствовали и родители, которые обычно высаживали своих детей у школы Сент-Августина, когда я тоже входила внутрь, готовая преподавать.

Снова пришло на ум предложение, сделанное Майклом на вечеринке у Роуз. В школе была открыта вакансия учителя на полный рабочий день. И к тому же хорошо оплачиваемая. Как только эти шесть месяцев с детьми закончатся, что бы ни случилось, я могла найти другую работу, здесь на острове. Будет ли это так уж плохо? Если дети тоже каким-то образом останутся здесь? Я не могу себе представить, что сейчас брошу их или просто отдам Шерил, чтобы их бросили в какой-нибудь ужасный приемный дом. И это после того, как месяцами просидели бы в приюте, надеясь, что кто-то согласится их принять. Эта мысль просто убивает меня.

Дома мы с Эми сделали сверкающих динозавров, чтобы прикрепить их на холодильник, а потом сидели и вместе читали книгу. В какой-то момент мой сотовый телефон зажужжал на подлокотнике дивана.

Салли: макароны с сыром? Стейк? 😉

В конце сообщения он добавил подмигивающий смайлик и я, улыбаясь, качаю головой.

— Почему ты улыбаешься, Фелия? — спрашивает Эми, глядя на меня снизу вверх.

Ее лицо такое прекрасное. Такое милое и невинное. Волосы торчат спереди, колышутся от статического электричества между ними.

— Ничему особенному, маленький монстр. Один мой знакомый только что пошутил в сообщении.

— Это была смешная шутка?

—Не совсем. Он просто вел себя нахально.

Она откидывается назад, положив голову на сгиб моей руки, хихикая, показывая зубы, и мне хочется обнять ее и крепко прижать к себе. Она самое очаровательное создание. У нее такой же подбородок, такой же высокий лоб и такие же ямочки на щеках, как у отца и дяди. Точно такой же цвет волос. Та же улыбка и тот же озорной блеск в глазах.

— Что он сказал? — спрашивает она, все еще смеясь.

— Он сейчас болеет, поэтому я приготовила ему обед и отнесла к нему домой на другой стороне острова. А теперь он хочет стейк с макаронами и сыром на ужин, что очень неприлично, потому что его не так легко приготовить.

Ее глаза расширились.

— Я люблю стейк с макаронами и сыром.

— Ммм, знаю. Я тоже.

— А можно и нам тоже на ужин?

— О боже.

И вот так мы с Эми быстро сходили в магазин, а затем были на кухне с необходимыми ингредиентами, готовя ужин, который заказал Салли: стейк с макаронами и сыром а-ля Эми.

Позже, когда я привезла его еду, Салли поднял крышку со своего ужина и выгнул бровь, так напоминая Ронана, что у меня перехватило дыхание.

— А почему, позволь спросить, макароны с сыром зеленые? И почему стейк… в форме кролика?

— Это не кролик. Это велоцираптор. Ты не угадал, потому что он еще не приготовлен. Я не хотела, чтобы он остыл по дороге сюда.

Салли снова хмурится, уставившись на еду.

— Я чувствую, что тебе помогли приготовить эту еду.

— Конечно. У меня превосходный су-шеф. Пять лет. Любит зеленый цвет и динозавров. Ей очень жаль, что ты заболел, и она надеется, что ты скоро поправишься.

Салли прислоняется к стойке и тяжело вздыхает, скрестив руки на груди.

— Это какая-то дешевая уловка, чтобы заставить меня полюбить племянницу и племянника через еду? Потому что этого не произойдет. Я на это не куплюсь.

— Я в этом даже не сомневаюсь, приятель.

В течение следующей недели это не помешало мне заручиться помощью Эми в приготовлении остальных блюд для Салли. Мозги чудовища (похлебка из моллюсков с печеньем), мерзкий пирог (индейка и сладкая кукуруза — Эми не любит кукурузу). Морская болезнь, которое, по словам Эми, должно было выглядеть как рвота, но к счастью, это больше походило на очередную куриную запеканку, но Салли все равно рассмеялся.

Мои двух-трехчасовые визиты к нему по вечерам с каждым днем становились все менее напряженными и все более приятными. Чудо за чудом, но острые углы Салли постепенно стирались. На это было интересно смотреть. Он флиртовал, как дьявол, и все еще был резок, как хлыст, в своих ответных выпадах, но враждебность исчезла. Он писал мне один или два раза в день, и удивительно, что я редко хотела убить его из-за содержания. Но иногда были еще времена, когда он посылал что-то настолько варварское и чрезмерное, что я хотела сказать ему, чтобы он шел к черту, но по большей части он вел себя хорошо.

В пятницу, через семь дней после того, как он вернулся домой из медицинского центра, я вошла на маяк, и Салли протянула мне кружку кофе.

— Большой и черный, как ты любишь, — сказал он, ухмыляясь.

— Глазам своим не верю, — говорю я ему улыбаясь, беря кофе и делая большой глоток.

Салли ухмыляется, засовывая руки в карманы джинсов.

— Уж поверь. И какое же ужасное творение ты принесла сегодня? — спрашивает он, удивленно глядя на контейнер, который я поставила на кофейный столик.

— Почему бы тебе не пойти посмотреть? — Я снова беру контейнер и иду на кухню, ища тарелки.

Салли ковыляет за мной, все еще напрягаясь, изо всех сил стараясь уменьшить боль в ребрах, которая все еще мучала его.

— Черт возьми, женщина. У меня уже была дневная тренировка. Знаешь, мне не нужно гоняться за тобой по всему дому.

— Ты называешь душ и одевание тренировкой?

— Конечно. И вытирание собственной задницы. Ты хоть представляешь, как это больно-скручиваться и вытирать? — Он демонстрирует движение, крутя туловищем, а затем взвизгивает, когда его сломанные ребра дают о себе знать.

— Так тебе и надо.

— Просто открой эту чертову еду, Лэнг, — ворчит он, прижимая руку к груди, как будто это могло остановить боль.

Я открываю контейнер и показал ему, что мы с Эми приготовили перед самым моим уходом из дома.

— Это ее любимое блюдо, — поясняю я ему. — Эми сказала, что хочет сделать это для тебя, чтобы ты наконец поправился. Я объяснила, что сломанные ребра заживают чуть дольше, чем за неделю, но она, похоже, была совершенно уверена, что это поможет.

Салли, задумавшись уставился на еду: блины, утопающие в кленовом сиропе; куриные колбаски; яичница-болтунья, еще горячая со сковороды. Он вздохнул, прислонившись спиной к кухонному столу.

— Наша мама делала это для меня и Ронана почти каждый день, когда мы были на каникулах, — тихо говорит он. — Она назвала его «солнечный омлет».

Я прикусываю губу, не зная, стоит ли что-то говорить. Впрочем, какого черта. Не повредит сказать ему правду.

— Эми тоже так это называет. Ронан обычно делал его для нее.

Салли снова уставился на еду, ерзая и подергиваясь, как будто ему очень неуютно.

— Вот, черт. — Он проводит рукой по волосам и оставляет ее там, у основания шеи, сжав губы в тонкую линию.

— Давай просто поедим, Салли. Это не должно быть чем-то особенным.

— Да, ты права. — Однако он все еще выглядит так, словно из него вышибли дух.

Мы уселись за стол и ели молча. А когда закончили, Салли сделал то, что чертовски меня удивило. Он встал, а потом потянулся и взял меня за руку, заставляя тоже встать. Я подумала, что он собирается вывести меня из дома или что-то в этом роде, ведь он был задумчив и молчалив с тех пор, как я показала ему еду, но вместо этого он поднял правую руку и убрал мои волосы за ухо, одарив меня хитрой улыбкой.

— Я никогда не целовал девушку в первый раз, не будучи пьяным, — говорит он.

— Что? И сейчас не нужно. — Я пытаюсь отступить назад, смущенная, слишком потрясенная, чтобы даже на секунду поверить, что он говорит серьезно. Салли обнимает меня за талию и останавливает.

— Боже, Лэнг. Не так уж много в моей жизни легких вещей. Просто встать с постели в данный момент — это чертовски тяжелая борьба. Дыхание гораздо более утомительно, чем должно быть в большинстве дней. Не делай это слишком сложным. — Он улыбается своей дерзкой улыбкой, и у меня в груди что-то сжимается от вида его ямочек на щеках. Салли сейчас совершенно серьезен, и я понятия не имею, как реагировать. Просто застыла, встревоженная и безоружная, застигнутая врасплох.

— Я…

— Ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

Я медленно киваю головой.

— Хочу. По крайней мере, я так думаю…

— Хватит думать.

Наклонившись, Салли набрасывается на мой рот, крадя то немногое дыхание, что у меня было. Если бы я хотела как-то отреагировать, оттолкнуть его или возразить, у меня не было бы времени. Он притягивает меня к себе, осторожно прижимая к своему телу, его грудь прижимается к моей, пряжка его ремня на одном уровне с моим животом. Его руки твердые и уверенные, он словно хочет дотронуться до меня везде, почувствовать текстуру моей кожи под кончиками пальцев, насладиться ощущением наших тел, так идеально расположенных друг против друга. Поцелуй из тех, что заставляют людей на улице свистеть от восхищения. Поцелуй, от которого у тебя кружится голова и подкашиваются колени. И что мне делать? У меня два варианта: я могла бы оттолкнуть его и влепить пощечину достаточно сильную, чтобы сбить его с ног, или могла бы поцеловать его в ответ.

Хочется сделать и то, и другое, он не имел права ни с того ни с сего целовать меня, швыряя мое здравомыслие в открытый космос, но с другой стороны, это действительно невероятный поцелуй.

И я целую его в ответ.

Обвив руками его шею, приподнимаюсь на цыпочки, чтобы завладеть его ртом так же лихорадочно, как он владеет моим. Салли скользит языком по моему, а затем обхватывает в ладони мое лицо, потирая подушечкой большого пальца распухшую плоть моих губ. Он отстраняется, улыбаясь самым невообразимо гнусным образом, как будто он замышляет мою гибель в своей порочной голове.

— Твой рот... — шепчет он, тихо смеясь себе под нос. — Ты даже не представляешь, сколько времени я провел, фантазируя об этих губах, Лэнг.

— Почему? — Это невероятно наивный вопрос. Я слишком хорошо знаю, почему он мечтал о моем рте. Но Салли, похоже, рад, что я спросила.

— Ну, — говорит он, делая шаг вперед. Мы стоим вплотную друг к другу, так что у меня нет выбора, кроме как сделать маленький шаг назад. — У тебя невероятные губы. Они такие пухлые и розовые. Я много раз представлял себе, как сжимаю их между зубами. Из-за этого злиться на тебя было чертовски сложно. И просто чтобы ты знала, Лэнг, каждый раз, когда ты облизываешь губы, каждый раз, когда твой язык вырывается из твоего идеального рта, мне нравится представлять, каково это, когда твой язык облизывает головку моего члена. Это сводит меня с ума.

Не могу поверить, что Салли так просто взял и вывалил все это. Мы с Уиллом никогда не говорили о сексе. Пару раз пытались говорить друг другу непристойности, но он сказал, что это заставляет его чувствовать себя паршиво. Даже отвратительно. Он чувствовал, будто использует меня.

Уилл был самым ванильным парнем, как в спальне, так и вне ее, и в глубине души я уже знала, что Салли был полной его противоположностью. Он был мятным и клубничным, шоколадным и фисташковым в одном флаконе. Там, где Уилл был холоден как лед, Салли пылал огнем. В то время как Уилл был сдержан, всегда слишком обеспокоен тем, что подумают соседи, Салли был полон решимости заявить права на все, что он хотел, и к черту всех остальных, что бы они ни думали.

Салли запускает пальцы в мои волосы, скрутив их в беспорядочный узел на затылке, затем осторожно тянет за них, откидывая мою голову назад.

— А это? — шепчет он, медленно проводя указательным пальцем свободной руки по линии моего горла. — Твоя шея, Лэнг. Черт. У тебя самая сексуальная шея.

— Шеи не сексуальны, — возражаю я, стараясь не обращать внимания на беспорядочные колебания моего сердца, которое спотыкается в моей груди. 

Во мне закипает страх. То, как Салли обращается со мной, более, чем сексуально. Это жизнеутверждающе. Мое тело гудит от его прикосновений, наполненное электричеством, и каждый раз, когда он касается меня губами, я чувствую, что взлетаю все выше и выше над реальностью.

Я хочу его. Он тоже хочет меня — это совершенно очевидно, учитывая твердую как камень эрекцию, упирающуюся мне в живот. Но это плохая идея. Просто ужасная идея.

Салли — дядя Коннора и Эми. Насколько я могу судить, он не стабилен и не хочет иметь ничего общего с детьми своего брата. Я не должна хотеть его. Но ничего не могу с собой поделать. Отстранившись, глубоко вздыхаю, уже ненавидя себя. Я балансирую на острие ножа. Правильный взгляд Салли, правильное слово — и я снова упаду в его объятия. И, как и следовало ожидать, когда я поднимаю взгляд, в его глазах пылает огонь. Делаю три гигантских шага от него, пока не упираюсь спиной в стену позади меня.

— Уф. Это было довольно глупо, — выдыхаю я, нервно смеясь. — Находиться взаперти на этом маяке, должно быть, действительно убивает тебя, Салли. Если ты захотел целоваться со мной, чтобы развеять скуку, тогда нам, вероятно, следует подумать о том, чтобы вытащить тебя из дома как можно скорее.

Салли подходит ближе ко мне, опустив подбородок, глядя на меня из-под своих темных бровей. Так чертовски сексуально. И я ничего не могу поделать. Адреналин пронзает меня, как пуля, вылетевшая из пистолета, разрывая все на своем пути.

— Мне не скучно, — медленно произносит он, понизив голос. — Мне ни на секунду не было скучно в твоем обществе, Лэнг. Ты заинтриговала меня с самого первого дня.

— Я же бесила тебя. Изводила. Ты сам это сказал.

Заглядываю ему через плечо, пытаясь сообразить, как проскользнуть мимо него, пересечь комнату и выскочить через парадную дверь, но Салли словно читает мои мысли. Он отступает в сторону, качая головой и цокая языком.

— Как долго ты пробудешь на острове, Лэнг? — спрашивает он.

— Три с половиной месяца. — Мне следовало бы запнуться. Моя речь всегда подводила меня, когда я нервничала, а сейчас я ошарашена. Я должна была бы спотыкаться о собственный язык на каждом шагу, и все же каким-то образом мне удалось произнесла эти слова на одном дыхании.

— Три с половиной месяца. Правильно. Итак, как ты думаешь, нам действительно стоит тратить впустую время, которое мы могли бы провести вместе?

Шок.

Я в шоке.

Салли выглядит серьезным. Интенсивность, исходящая от него, заставляет меня потянуться к стене позади меня, пытаясь убедиться, что я не соскользну вниз и не растекусь лужицей на полу.

— Ты же знаешь, что проводить время вместе таким образом — не самый умный ход. С моей стороны или с твоей. Да, ты прав. Три с половиной месяца — это такой короткий срок…

— Этого времени достаточно, чтобы узнать друг друга получше.

— Этого времени достаточно, чтобы влюбиться в кого-то. Сильно. И что потом? Я вернусь в Калифорнию, без детей, без работы и с разбитым сердцем? — Отрицательно качаю головой. — Нет, Салли. Это плохо кончается.

— Ты не знаешь, чем это кончится, — возражает он. — И я могу гарантировать тебе, что ты не влюбишься в меня к тому времени, как покинешь остров. Я не позволю этому случиться. Я смогу защитить тебя от этого.

— Как?

Салли снова сокращает расстояние между нами, двигаясь медленно.

— Позволив тебе узнать меня получше. Показав тебе мое истинное лицо. — Он нежно заправляет прядь волос мне за ухо, уставившись на мочку моего уха, как будто хотел полакомится ею. — И я применю свои мудацкие сверхспособности. Это должно сработать.

Я с вызовом смотрю на него, изучая его лицо. Неужели он действительно верит, что его язвительных ответов и острого языка будет достаточно, чтобы сдержать приливы чего-то, что уже кажется неудержимым, как волна цунами, несущаяся к берегу? Я долго изучаю его лицо, стараясь не наклоняться к его руке и не закрывать глаза. Салли ничем не выдает себя. Выражение его лица пустое, глаза, как зеркало, отражают меня в своих темных глубинах, не выдавая его чувств вообще. Его губы плотно сжаты — это единственное, что выдает его. Он затаил дыхание.

Оттолкнувшись от стены, я наклоняюсь и хватаю свою сумочку с пола, затем спешу мимо него, прежде чем он сможет остановить меня.

— Прости, Салли. Я должна идти.

— Лэнг?

Останавливаюсь, но не оборачиваюсь.

— Мы с Ронаном все время ссорились, — выпаливает он. — Мы злились, дрались, вышибали друг из друга все дерьмо, но несмотря на это, мы всегда любили друг друга. Но после того, что он сделал с Магдой... к этому уже не было возврата. Это изменило меня. Признаюсь, я уже не тот человек, каким был раньше. Но ты… Ты заставляешь меня чувствовать... черт. — Он останавливается, рыча себе под нос. — Ты заставляешь меня чувствовать, что я могу снова стать тем человеком, которым был до Магды и до Афганистана, и это пугает меня до чертиков. Я даже не знаю, хочу ли снова быть им. Так что... не уходи навсегда. Я понимаю, если тебе нужно сейчас уйти. Но возвращайся, ладно? Мы не закончили, и ты это знаешь. 

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ Снежный ангел

Прошло три дня. Потом неделя. Потом еще две.

Наступил декабрь, а вместе с ним выпал снег. Мокрый, слякотный снег, который задержался ненадолго и превратил дороги в кошмар для езды. Все казалось серым и мрачным, особенно мое настроение. Роуз несколько раз прокомментировала мое подавленное настроение, а затем оставила попытки понять, что со мной не так. Когда Эми спросила, почему я все время такая грустная и собираюсь ли я уйти, как ее папа и мама, поняла, что с меня хватит. Я больше не была одна. Мне нужно было думать о двух маленьких людях и хандрить, жалеть себя, потому что была достаточно глупа, чтобы развить серьезное влечение к человеку, который был по существу ядовитым, только сделает их тревожными и несчастными.

Так что я старалась взбодриться.

Коннор получил роль в школьном рождественском спектакле. У него было две реплики, так что не имело значения, что он присоединился к актерскому составу совсем недавно. Он играл роль пастуха номер два, и мы с Роуз обе немного поплакали, когда он поклонился в конце представления, ухмыляясь от уха до уха. Я никогда не видела, чтобы мальчик улыбался. Только не так. Не то чтобы он был нормальным, беззаботным семилетним ребенком, играющим со своими друзьями, с нетерпением ожидающим Рождества.

Прошла еще неделя.

Джерри, лодочник, решил отплыть на материк пораньше и никому не сказал, что вернется только на следующий день после Рождества, поэтому жители Козуэя рыскали по немногочисленным маленьким продуктовым магазинчикам, которые оставались открытыми на острове, пытаясь найти последние подарки друг для друга вместе с ингредиентами для праздничных обедов.

А затем наступило Рождественское утро. Я проснулась от крика и визга Эми, бегающей взад и вперед по коридору возле моей комнаты, вместе с братом, который кричал и смеялся. Они ворвались в мою комнату, хихикая, как маньяки, полуодетые, с растрепанными волосами, с зубастыми ухмылками и ямочками на щеках.

Бросившись на мою кровать, они запрыгнули на меня сверху и принялись метаться и подпрыгивать, вопя во всю мощь своих легких.

— Снег! Снег! Снег! — Эми падает на колени, приземлившись прямо на меня. — Вставай, Фелия. На улице так много снега. Можно поиграть?

Конечно же, когда я позволила им оттащить меня, сонную и отчаянно нуждающуюся в кофеине, к окну, весь вид из окна был чисто белым, насколько хватало обзора. Должно быть, ночью была сильная буря, и мы все ее проспали.

— Можно? — с надеждой спрашивает Коннор. — Мы даже не голодны. Нам не нужен завтрак.

— Не знаю, как насчет того, чтобы пропустить завтрак, — говорю я, зевая. — Но мы определенно можем сначала выйти на улицу и слепить снеговика. Согласны?

Дети заверещали в ответ.

Снаружи мир казался свежим и новым. Такое ощущение, что он затаил дыхание. Как будто это был секрет. Огромная лужайка перед домом вся покрыта чистым белым одеялом. Коннор и Эми, в розовых и зеленых резиновых сапогах, набросились на него, как дикие звери, гоняясь друг за другом, бегая кругами, толкая друг друга, создавая снежных ангелов, лежа на снегу. Они потащили и меня за собой, и я сделала самого кривого, бесформенного снежного ангела, что заставило их обоих хохотать.

Мы втроем лежим на спине в снегу, тяжело дыша, пытаясь отдышаться, глядя в небо, и Коннор потянулся и взял меня за руку. Никогда этого не забуду. Маленький, обычно ничем не примечательный жест, от которого чуть не расплакалась. Я сжимаю его руку, и он улыбается, отстраняясь и бежит прочь, крича так громко, что его голос эхом отдается где-то вдалеке.

Когда стало холодно, и великолепие беготни по снегу уже не могло отвлечь детей от соблазна подарков, ожидающих их под рождественской елкой, мы возвращаемся в дом. На пороге, сложенные друг на друга, лежат три подарка, завернутые в коричневую бумагу в тон.

— Смотри! — Эми бежит по ступенькам и хватает первый подарок, встряхивая его в своей руке в варежке. — Санта принес нам еще подарки! — Она поднимает его, чтобы показать мне.

— На этом буква «О». — Коннор взял у нее подарок — длинный и узкий — и внимательно смотрит на маленькую подарочную карточку, приклеенную сверху. — Больше ничего не написано. Думаю, это для тебя. — Он протягивает мне подарок, а затем поднимает тот, что лежал под ним. — На этом буква «Э». А на этом «К». — Подняв с пола самый большой и объемистый подарок, Коннор передает его сестре, которой приходится держать его двумя руками.

— Ого! Он тяжелый! Откуда они взялись?

— Не знаю, милая. Думаю, что Санта, возможно, просто забыл оставить их ночью под елкой, поэтому оставил их здесь, где, как он знал, мы их найдем.

Подарков здесь не было, когда мы вышли на улицу раньше, я уверена в этом. Разворачиваюсь, осматривая раскинувшуюся лужайку и широкую подъездную дорожку, которая тянулась и тянулась, по крайней мере, на милю к главной дороге, и там, вдалеке, я вижу его — высокую фигуру, одетую в черное, так далеко, что он едва ли выше полусантиметра, идущую прочь от дома. Черные брюки. Черная куртка. Черная шапка или, может быть, просто очень-очень темные волосы. Клубы пара поднимаются от дыхания фигуры, кружась над головой, по мере того как он становился все меньше и меньше, пока я не потеряла его из вида.

— Кто это был? — спрашивает Коннор.

— Не знаю, приятель. Не имею ни малейшего понятия. Пошли. Как насчет того, чтобы зайти внутрь и съесть немного овсянки? Кажется, я начинаю замерзать.

Конечно же, знаю, кто эта загадочная фигура. Это было слишком очевидно. Салли, должно быть, прошел мимо нас, играющих на лужайке, чтобы оставить подарки. Он, должно быть, проскользнул мимо, меньше чем в пятидесяти футах, и никто из нас его не заметил. Сую маленький подарок в карман куртки, впуская детей внутрь, и не могу не спросить себя почему. Зачем ему понадобилось тайком пробираться к дому, чтобы принести детям подарки? Чтобы принести подарок мне. После всего, что он сказал, не было никакого смысла в том, чтобы идти так далеко по холоду, так рано утром. Почему он просто не поехал на своем грузовике?

Мне не приходится слишком долго анализировать поведение этого человека. Нужно было приготовить завтрак, а потом дети провели два часа, разрывая свои подарки и играя со своими игрушками. К счастью, я предусмотрительно заказала все для них через интернет несколько недель назад, так что исчезновение Джерри никак на меня не повлияло.

Коннор и Эми, сами того не желая, открыли подарки Салли последними.

Для Коннора — красивый маленький телескоп, сделанный из латуни и клена. Как только он открыл коробку и достал сложного вида предмет внутри, я понял, что это сделал Салли. Такое мастерство больше не купишь. Сейчас все было сделано на станках, но телескоп Коннора уникален: дерево обработано вручную и отшлифовано песком, работа гладкая и захватывающая дух. Коннор благоговейно держит его, округлив глаза от изумления.

— Это потрясающе, — шепчет он, затаив дыхание. — Гораздо лучше, чем мой бинокль. С его помощью я смогу увидеть звезды.

— Конечно, сможешь, приятель.

— Лучший подарок на свете. Не могу дождаться, когда стемнеет, чтобы попробовать его.

Подарок Эми столь же впечатляющий. Сначала он выглядел как коробка, полная случайных, отшлифованных и покрытых лаком кусков дерева. Мы все трое стояли над открытой упаковкой, разглядывая содержимое с хмурым недоумением на лицах, пока Эми не взвизгнула.

— Я знаю, что это такое! Я знаю! Я знаю! — Она опустилась на пол и начала вытаскивать части и раскладывать их перед собой, и тут до меня тоже дошло: это были кости. Кости динозавра. Салли собственноручно вырезал для нее упрощенный, масштабный скелет того, что оказалось (после многих часов игры в «куда-черт-возьми-сувать-эту-часть?) велоцираптором.

Эми была неудержима.

Роуз появилась днем, и мы вместе приготовили рождественский ужин. Обменялись подарками — я купила ей новую сумочку в интернете. Она купила мне красивый кашемировый шарф, привезенный из Шотландии, и как только мы покончили с едой и подарками, а дети рухнули ничком на диван, она повернулась ко мне и сказала:

— Езжай.

— Что?

— Не прикидывайся скромницей, девочка. Возможно, я притворялась, что не знаю, что происходит, но видела немало женщин, увлеченных Флетчером, чтобы узнать одну из них, когда смотрю на нее сейчас. Так что иди. И передай ему от меня поздравления с Рождеством, ладно? Сегодня утром я прибила к его входной двери носок, набитый углем. (прим. перев.: считается, что Санта Клаус приносит подарки только послушным детям, а непослушным — в подвешенные над камином носки кладет уголь.) Уверена, что это его позабавило.

Раздумываю, стоит ли мне остаться и спорить с ней, отрицая свое увлечение Флетчером, о котором она говорит, или же просто смириться с поражением и признаться во всем. В конце концов, выбираю второе.

— Мне очень жаль, — стону я, закрывая лицо руками. — Этого не должно было случиться. Он просто... он так бесит. Добирается до тебя, а затем еще немного. Прежде чем ты это понимаешь, он все, о чем можешь думать, и ты понимаешь, что жалеешь, что вообще его увидела, но уже слишком поздно, и…

— И он тот самый.

— Самый неподходящий, необычный, ненадежный из всех, что когда-либо существовали.

Роуз смотрит на меня с жалостью.

— Мы все это знаем. Забавно, что знание ничего не меняет, да?

Я опускаю голову, чувствуя себя довольно жалко.

— Это самое худшее.

***

Я не открывала подарок Салли. Сижу в машине возле маяка, слишком боясь выйти из машины и войти внутрь, зная, что он, должно быть, услышал, как я подъехала. Держу в руках маленький подарок, который он оставил для меня, переворачивая его снова и снова, теребя углы бумаги дрожащими руками. Мне страшно. Что, если там не было нечто особенного? Пара носков? Подарочный сертификат в книжный магазин? Коробка была не того размера и формы, чтобы быть любой из этих вещей, но эти мысли все еще крутились в голове. Что, если это был подарок, который ничего не значил? Было ли это хуже, чем то, если там слишком ценное? Драгоценности? Что-то личное и сделанное вручную, как он подарил детям? В любом случае, я влипла.

Пассажирская дверь машины внезапно открывается, напугав меня до чертиков. Так пристально смотрела на подарок, что не заметила, как Салли вышел из маяка и направился к машине. Его щеки раскраснелись от холода, а волнистые волосы зачесаны назад. Все еще самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.

Салли забрался в машину и устроился поудобнее на пассажирском сиденье. Не глядя на меня, он захлопывает дверцу и уставился прямо перед собой через лобовое стекло. Сначала никто из нас ничего не говорит.

— Так ты собираешься его открывать?

— Думаю об этом, — признаюсь я. — Детям очень понравились их подарки. Спасибо.

Салли пожимает плечами и дышит на руки. Он пытается притвориться, что это не так, но и он, и я знаем, сколько усилий он вложил в эти подарки. Сколько времени у него ушло на это — много часов. Оба подарка — плоды любви. Это действительно большое дело.

— Здесь пахнет так, будто Рождество вырвало, — замечает Салли.

Это действительно так. Я отложила для него порцию еды, когда мы готовили ужин, даже не задумываясь об этом. Из фляжки с подогретым вином в машину просочились запахи корицы и специй, которые смешались с запахом индейки, фарша и подливки, бесспорно создавая атаку праздничных запахов.

— Если тебе не нужна еда, я всегда могу забрать ее с собой домой.

— Я жду тебя уже несколько часов и умираю с голоду.

— Как ты узнал, что я приеду?

Салли искоса смотрит на меня, приоткрыв рот в улыбке.

— В «Звуках музыки» есть часть, где Мария пытается отрицать свои истинные чувства к этому надутому старому ублюдку фон Траппу. Он упал с какой-то лестницы или типа того, и все думают, что она не пойдет к нему, что она позволит ему самому разобраться со своими проблемами, потому что он был полным мудаком, но затем в конце фильма, как раз когда нацисты собираются увезти старого фон Траппа в Освенцим, появляется Мария с автоматом и спасает его задницу. Ну, она пытается спасти его и попадает в плен в процессе, так что он должен спасти ее в конце концов, но все получается.

Я просто тупо уставилась на него.

— Ты когда-нибудь видел «Звуки музыки», Салли?

— Конечно же, видел. Все видели «Звуки музыки».

— Мне кажется, ты путаешь его с другими фильмами.

— Может быть, — соглашается он, кивая. — Есть очень большая вероятность, что ты права.

Я прижимаю руку к сердцу, изображая шок.

— О, Боже мой. Неужели Салли Флетчер только что признал, что я в чем-то права?

Он смеется, язвительно и весело одновременно.

— Не испытывай судьбу, Лэнг. Отвези меня куда-нибудь, ладно? Мне чертовски надоело смотреть на этот маяк.

— Так темно же.

— Знаю. Это самая лучшая часть.

Он очень странный человек. Я ехала с включенными фарами, петляя по узким дорогам, изгибающимся вдоль береговой линии, пока не достигла широкой развилки на краю утеса, выходящего на океан.

— Вылезай, пойдем со мной, — командует Салли.

Он тянется к заднему сиденью, морщится — его ребра, очевидно, все еще немного болят, несмотря на четырехнедельный период восстановления — и поднимает сумку с едой и подогретым вином. Салли выходит из машины, не сказав больше ни слова, и уходит в темноту.

Я жду секунду. Снаружи очень холодно, а он только что оправился от сильного приступа переохлаждения. Этот человек действительно сумасшедший. Бесспорно. И все же нет смысла сидеть в машине. Он казался довольно решительным, когда вышел и пошел прочь. У меня нет другого выбора, кроме как идти за ним.

Океан ревет, разбиваясь о скалы, выплевывая на берег ледяные брызги соленой воды. Салли стоит, прислонившись к плоскому выступу скалы, и голыми руками счищает с него снег.

— Садись. — Он указывает на голую скалу, твердо глядя на меня, словно провоцируя отказать ему.

Сажусь, он присоединяется ко мне, прижав ногу к моей, и начинает выдавать мне вещи из сумки, которую я упаковала дома: индейку, картошку в фольге, батат, маленький контейнер с соусом, с плотно закрученной крышкой.

— Я не брала ни бумажных тарелок, ни вилок. Предполагалось, что мы будем ужинать у тебя. Мы не можем есть прямо так, Салли.

— А почему бы и нет, черт возьми? — Он берет кусочек засахаренного батата и обмакнув его в миску с соусом, сует в рот, сверкнув мне улыбкой.

Я закатываю глаза.

— Ты же знаешь, что через четыре дня они найдут здесь наши тела, примерзшие к этой скале, верно? — Моя задница уже онемела.

— Не будь таким ребенком. — Однако Салли придвигается ближе ко мне, положив руку вокруг моих плеч, притягивая меня ближе к себе.

Мы оба едим одной рукой, молча, слушая, как океан бьется о фундамент острова. Далеко в море мигают и вспыхивают красным и зеленым огни грузовых судов и танкеров, словно отмечая праздник.

Как только заканчиваем, Салли убирает остатки еды и достает глинтвейн, налив порцию в верхнюю часть фляжки.

— Мы поделимся, — предлагает он, протягивая ее мне. Я держу в руках крышку с обжигающе горячей жидкостью, пока снова не чувствую пальцы, а потом отпиваю и передаю ему.

— Этот месяц был дерьмовым, — тихо говорит он себе под нос. — Я и не представлял, что может быть так дерьмово. И не говори мне, что ты прекрасно проводила время, потому что знаю, что это не так.

— Не скажу.

— Я ходил на спектакль Коннора, — выпаливает он. — Сидел сзади и убедился, что он меня не увидит.

— Ты это сделал? — Не могу в это поверить. Подарки этим утром ошарашили меня, но это было что-то совсем другое.

Салли кивает и отпивает немного вина. Он слово погружен в свои мысли, его глаза тускло блестят, хотя вокруг нас непроглядная тьма.

— Я просто хотел его увидеть. Посмотреть на них обоих. Все на острове постоянно спорят о том, на кого они больше похожи — на Ронана или Магду. Наверное, я хотел сам решить.

— О. — Я беру у него чашку с вином. — И что же ты решил?

— Они больше похожи на Ронана. А это значит, что они так же похожи на меня. — Эта мысль, кажется, не делала его счастливым. Он сжимает левую руку в кулак на коленях. — Я этого не ожидал. Должен был, но не ожидал. Черт возьми, Лэнг, может ты уже откроешь свой чертов подарок? Это сводит с ума то, что мы сидим здесь с ним в кармане.

Мне хотелось узнать побольше о том, что он видел в тот вечер, когда Коннор играл в пьесе, о чем он думал, наблюдая, как сын его брата декламирует свои реплики, возможно, мельком замечая Эми и меня в темной толпе, но его признание явно смутило его, и он явно не хочет больше говорить об этом. Я достаю подарок из кармана и смотрю на Салли, прищурившись.

— Можно мне его встряхнуть? — спрашиваю я.

— Конечно.

Значит, внутри нет ничего хрупкого. Я встряхиваю его, и внутри коробки что-то дребезжит, подпрыгивает множество маленьких кусочков.

— Хм. — Я осторожно разворачиваю упаковку, а затем поднимаю крышку простой синей коробки, где обнаруживаю USB-накопители. Шесть, семь, восемь штук, каждый из них серебристый с небольшим шнуром.

— Что это за чертовщина? — спрашиваю я, смеясь.

Салли вытаскивает одну из флешек и поднимает ее, дерзко ухмыляясь.

— Это загруженные файлы с общего диска моего подразделения, когда я был в командировке в Афганистане, мисс Офелия Лэнг из Калифорнии. Каждая из них — это двадцать гигов отборного порно без цензуры, любезно предоставленные специалистом Кроу. Серьезно, я надеюсь, что ты понимаешь, какая это честь. Эти флешки — мои самые ценные вещи.

Я в ужасе уставилась на коробку.

— Ты что, издеваешься? Сколько... сколько это часов порно?

— Бог его знает. По меньшей мере сотня. — Салли бросает флешку обратно в коробку. — Или две.

— И я должна поблагодарить тебя прямо сейчас?

— Только если ты действительно имеешь это в виду, — выпаливает он, подмигнув.

— Ну, нет. Боже, что мне делать с двумя сотнями часов порно, Салли?

— Смотреть его. Устроить себе вывих запястья. Повеселись, девочка.

— Я не... ух! — Подумываю о том, чтобы вылить обжигающе горячее вино, которое держу в руке, на его куртку. А еще подумываю, не ударить ли его по яйцам, но у меня такое чувство, что он ожидает от меня такой реакции и уже готов блокировать мою атаку. — Ну почему ты такой придурок, Салли Флетчер? — рычу я.

Он тяжело вздыхает и снова обнимает меня за плечи, притягивая к себе.

— Я же говорил тебе. Обещал, что буду супер-мудаком. Чтобы защитить тебя.

— Ха! Чтобы защитить меня. — Я извиваюсь, пытаясь встать, но он крепко держит меня.

—Да, — говорит он. — Чтобы защитить тебя. — А затем, гораздо тише добавляет: — И чтобы защитить себя тоже.

Я долго жду, прижимаясь к нему, вдыхая его запах, пока не чувствую, что пришло время заговорить.

— Знаешь, Салли, у меня тоже есть кое-что для тебя.

— Рождественский подарок?

— Не совсем. Просто... кое-что, что думаю, должно быть у тебя.

Не уверена, что отдавать ему дневник Магды хорошая идея, он сказал на вечеринке у Роуз, что больше никогда не хочет его видеть. Просто я не могу отделаться от мысли, что мне совершенно незачем держать его у себя. Вытаскиваю из внутреннего кармана куртки блокнот в кожаном переплете и, держа его обеими руками, смотрю на дневник сверху вниз. Съежившись, протягиваю его Салли.

— Господи, — шепчет он. — Наверное, я заслужил это после порнухи.

— Это еще не все, — говорю ему.

— Будет еще хуже?

Выуживаю из кармана ленту и полированный металл и бросаю его в раскрытую ладонь Салли. Сжимаю его пальцы вокруг медали, вздыхая.

— Ронан, возможно, и подвел тебя, Салли, но медаль — это большое дело. Он ее заслужил. Она должна быть у тебя. Ты должен оставить ее себе. Когда-нибудь ты сможешь посмотреть на нее и гордиться им.

Салли по очереди разжимает пальцы, глядя на «Пурпурное сердце» на своей ладони. Его плечи округлились, осанка осунулась. Он тяжело вздыхает.

— Спасибо, Лэнг.

— Ты не сердишься?

— Нет. Не сержусь. Честное слово. — Он медленно поднимается на ноги, крепко держа журнал и медаль, словно это боевые гранаты, готовые взорваться в любую секунду. Я должна была знать, что будет дальше. Должна была это предвидеть. Но не сделала того. Салли делает два длинных, целеустремленных шага к краю обрыва и выбрасывает дневник Магды в пропасть в ревущий темный океан. Страницы разметались повсюду, как белые птицы, ныряя в бурлящую внизу воду.

— Салли! О боже мой!

Он поворачивается и смотрит на меня.

— Прошлое есть прошлое, Лэнг. Какой смысл прятать его в ящике стола, чтобы оно гноилось? — Он поднимает медаль, мельком взглянув на нее и отводит руку назад.

— Салли, подожди!

Он замирает.

— Ты уверен? Ты действительно уверен, что хочешь этого?

Он лишь печально улыбается мне.

— Больше всего на свете.

Медаль взмывает в ночь и тут же исчезает из виду. Я не вижу, как она упала в воду. Не слышу всплеска. Только что она был здесь, в руке Салли, а в следующую минуту исчезла. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ Обсерватория

Когда мы возвращаемся, на маяке горит свет. Столб желтого света вырывается из круглой обсерватории на вершине здания, медленно двигаясь взад и вперед по направлению к океану.

— Ого, а я и не знала, что это работающий маяк. Почему не заметила этого, когда подъехала раньше?

— Он на таймере, — объясняет Салли. — Мне ничего не нужно делать. Он просто включается, когда должен. И так же выключается. По сути, мне платят за то, чтобы я время от времени менял лампочку, и все.

Я знала, что произойдет, если мы войдем внутрь. И все равно вошла. Салли был прав. Последний месяц действительно был дерьмовым, а сегодня Рождество, черт возьми. Я больше не собиралась себе отказывать. Во всяком случае, в ближайшие двенадцать часов. Завтра может быть другая история, но сейчас...

— Хочешь выпить? — Салли поднимает бутылку вина, приподняв одну бровь.

— Может виски? — предлагаю я.

Салли усмехается.

— Вот почему ты мне нравишься, Лэнг. Ты не перестаешь меня удивлять. — Он исчезает на кухне, когда возвращается, то держит в руках бутылку и два стакана, в каждом из которых добрых три порции виски, а на лице застыло странное выражение. — Не думаю, что мой друг Джаред сможет отвезти тебя домой сегодня вечером, если ты слишком много выпьешь, понимаешь? — сообщает он мне.

— Ничего страшного. Я планировала спать в твоей постели.

— О, неужели? — Салли протягивает мне мой стакан и делает глоток из своего, ухмыляясь мне сверху вниз. — Дай угадаю. Значит, я буду спать на диване?

Я киваю, пытаясь скрыть улыбку.

— Ты уже должен был привыкнуть к этому, учитывая, как часто тебе приходилось спать здесь в последнее время.

Салли показывает мне язык — такой игривый, дерзкий жест, что я застигнута врасплох.

— Не волнуйся, Лэнг. Вообще-то я всю прошлую неделю спал в обсерватории, так что можешь занять мою кровать. Мне нравится слушать шум волн там, наверху.

Мы пьем виски и разговариваем. Это странно и уютно, когда должно было быть совсем не так. Салли проводит кончиками пальцев вверх и вниз по моей руке, едва осознавая тот факт, что он прикасается ко мне, хотя я слишком хорошо это осознаю. Мои нервные окончания работают на перегрузке, дрожь за дрожью пробегает по моему телу.

— Итак. Хочешь посмотреть порнуху или как? — спрашивает он, смеясь, уже уткнувшись лицом в свой стакан со льдом, допивая остатки своего напитка.

Я даже не посмеиваюсь над этим в ответ. Салли открыто смеется, увидев выражение моего лица.

— Господи, Лэнг. Расслабься. Клянусь, я просто шучу.

Спустя еще три порции выпивки, он наклоняется и целует меня. На этот раз я знала, что это произойдет, поэтому была готова. Салли целует меня нежно. Неторопливо. Никаких неистовых рук, бегающих по всему моему телу. Словно беспокоится, что не должен был этого делать. Наши губы встретились, а мы оба остаемся настолько неподвижными, насколько это возможно, оба прерывисто дышим, мой пульс бешено колотится по всему телу. Салли медленно поднимает руку и прижимает ладонь к моему лицу. Он издал низкий жужжащий звук, близкий к рычанию, и целует меня сильнее, раздвинув мои губы, чтобы скользнуть языком в мой рот.

Этот поцелуй словно медленный ожог, который глубоко проникает в мои кости и остается там. Чувствую, словно погружаюсь в него. Разваливаюсь на части. Так или иначе, я падаю, и Салли обнимает меня, крепко сжимая, готовый подхватить. Чувствую безопасность в его объятиях. Салли чертовски сильный. Знаю, что мне не нужно ничего бояться, если он держит меня, и это само по себе опасная мысль. Салли не будет держать меня вечно. Очень скоро он отпустит меня, и мне придется придумать, как сделать то же самое. Казалось невозможным даже думать об этом прямо сейчас, когда он нежно гладит мои волосы, а его губы двигаются напротив моих.

— Это чувство, — выдыхает он мне в рот. — Тебе знакомо это чувство, когда ты просто не можешь приблизиться к кому-то достаточно близко? Я никогда по-настоящему не понимал, о чем говорят люди, Лэнг. Я хочу… Даже не знаю, что хочу сделать. Просто знаю, что не хочу, чтобы ты уходила отсюда сегодня вечером. Даже если будешь спать в другой комнате.

— Хорошо. Потому что я никуда не собираюсь.

Наши лица так близко, всего в нескольких дюймах друг от друга. Глядя в его глаза с такого расстояния, можно увидеть все детали, которые я упускала раньше. Карамельные и золотые крапинки окаймляют его зрачки, осветляя тон радужки и немного смягчая их. В них так много разных цветов, смешанных и переплетенных вместе, чтобы создать самый красивый шоколадный тон. Но дело не только в этом. Всякий раз, когда у меня была причина проводить время с Салли раньше, его напряженность пугала меня, и я в конечном итоге отворачивалась от его взгляда. Никогда не смотрела на него достаточно долго, чтобы понять, что микроскопические изменения в выражении его лица громко кричат о том, что он думает или чувствует. Теперь я вижу все это.

Салли бесстрашен, уверен в себе, сильный и честный. А еще немного сломлен — правда, которую он не возражал признать. Мужчина осторожно проводит кончиком указательного пальца по моему лбу, между бровями, вниз по переносице. Его палец задерживается на моих губах, и мне приходится бороться с желанием высунуть язык и лизнуть его. Странное желание. Мне так хочется сделать это, но веду себя прилично. Затем Салли проводит пальцем по моим губам, подбородку, по шее и ключице.

— Я к этому не привык, — тихо выдыхает он. — Я не знаю, как с тобой обращаться. Ты кажешься такой... хрупкой.

— Я сильнее, чем кажусь, — шепчу я в ответ.

— Я в этом не сомневаюсь.

— Тогда тебе не нужно осторожничать со мной, Салли. Я не сломаюсь.

— Ты даже не представляешь, каким грубым я могу быть, — говорит он низким рокочущим голосом, который вибрирует у меня в груди.

Волна желания захлестывает меня, застав врасплох. Я никогда не чувствовала ничего подобного раньше. Мой разум уже представляет себе все вещи, которые Салли мог бы проделать со мной, все ощущения, которые он мог бы зажечь в моем теле, даже не пытаясь. Я чувствую себя пьяной от него, моя голова кружится от запаха, тепла и ощущения его твердой груди, прижатой к моей.

— Ты что-то раскраснелась, Лэнг. Тебе холодно? — спрашивает он, а в его глазах вспыхивает озорной блеск, он знал, что я слишком распалилась, если уж на то пошло.

— Нет. Я в порядке. Просто устала. Может, ты покажешь мне, где я буду спать?

Я уже бывала в его спальне, когда мне нужно было найти ему свежую одежду несколько недель назад, и прекрасно знаю где она находится. Но мне хочется, чтобы он отвел меня наверх. Мне хочется насладиться последними оставшимися часами Рождества, обнаженной в его объятиях, без всяких претензии и запретов.

Салли потирает подушечкой большого пальца мою нижнюю губу, глядя на нее с явным восхищением.

— Хорошо, — произносит он одними губами. — Пойдем.

Мое тело все гудит, когда Салли ведет меня наверх. Я не в ладах с самой собой, трясясь от нервов и предвкушения и просто дрожа от удовольствия. Салли открывает дверь в свою спальню и наклоняется, чтобы поцеловать меня в губы.

— Спокойной Ночи, Лэнг. Если тебе что-нибудь понадобится, я буду наверху в обсерватории, хорошо?

Я не знаю, что сказать. Молча киваю, стараясь не выдать своего замешательства. Он не собирается спать со мной? Мы не собираемся наконец заняться сексом? Салли целует меня в шею, зубами нежно покусывая мою покрасневшую кожу, а затем отступает назад. Он исчезает на винтовой лестнице, которая ведет на смотровую площадку маяка, а я стою у двери его спальни, словно парализованная.

Какого черта?

Прошло тридцать секунд, а потом еще целая минута. Он не хочет меня? Это полная чушь. Нет, просто нет. Я не вхожу в его спальню. Это был бы самый простой вариант. Вместо этого выбираю более трудный, гораздо более неловкий путь. Мое Рождество не закончится вот так — в одиночестве и растерянности. Я собираюсь встретиться с ним лицом к лицу. Спросить его, что, черт возьми, происходит. Перепрыгивая через две ступеньки, поднимаюсь по лестнице в обсерваторию, уже обдумывая все те резкие, недобрые слова, которые собираюсь сказать ему, когда доберусь до верха.

— Салли Флетчер, ты самый... — моя нога касается верхней ступеньки, и я вижу, что он стоит там, лунный свет льется сквозь изогнутые окна, отбрасывая серебряные тени на его идеальную кожу, и я внезапно забываю, что собиралась сказать. Он обнаженный. И он ждет меня.

— Тебе потребовалось слишком много времени, — говорит он. — Но ты очень храбрая, Лэнг. Очень, очень храбрая.

Салли медленно подходит ко мне, и мне показалось, что я вот-вот скачусь вниз по лестнице. Его тело — настоящее произведение искусства. Линии плеч сильные, широкие и мощные. Грудь представляет собой стену мышц, образующих идеальную V-образную форму ниже, где бедра впадают в пах. Я не могу отвести взгляд. Мускулистые бедра покрыты легкой порослью волос. А его член…

До того, как я вышла замуж за Уилла, я спала только с одним парнем. Его член был меньше, чем у Уилла, но он действительно знал, что делать, чтобы заставить женщину кончить. У Уилла был значительно крупнее, но он думал, что не имеет значения (или, может быть, ему было все равно), как он использовал свой размер, чтобы доставить мне удовольствие.

Но я уже знаю, что Салли обладает и размером, и опытом. Один взгляд на то, как он двигался, когда шел ко мне, говорил мне, что он был очень искусным парнем. И он был таким огромным. Почти пугающим.

Поднимаю взгляд и замечаю, что он поймал мой пристальный взгляд.

— Все в порядке, Лэнг, — говорит он мягко. — Не сдерживайся из-за меня. Смотри, сколько хочешь. Трогай, сколько хочешь. Пробуй, сколько хочешь. Я чертовски уверен, что не буду сдерживаться.

— Черт. Мне кажется, я немного волнуюсь, — признание дается с большим трудом. Не так трудно, как признаться самой себе, какой неопытной и недостойной я вдруг себя почувствовала. И уязвимой. Боже, такой уязвимой.

Салли босиком медленно подходит ко мне и обнимает, приподняв над полом, руки скользят под мои бедра, направляя меня, чтобы обхватить ногами его талию.

— Не волнуйся, — выдыхает он. — Расслабься. Дыши. Я остановлюсь, когда ты захочешь. Просто скажи.

— Хорошо.

Крыша над обсерваторией представляет собой купол из чистого стекла. В центре комнаты огромное зеркало отражает свет от удивительно маленькой лампочки за проволочной сеткой; оно поворачивается влево, и нас омывает яркая волна чистого белого света, отбрасывая резкий силуэт в луче. Салли не лгал, когда говорил, что спал здесь, наверху. К одной из стен купола была придвинута низкая койка, аккуратно застеленная, с лежащей на ней одеждой Салли. Он относит меня туда, но не опускает на матрас. Ставит меня обратно на ноги и прижимает к стеклу, а затем начинает целовать мою шею, лизать и кусать меня, пока не чувствую, что море звезд над головой вращается слишком ярко и слишком быстро.

Его сердце колотится в груди под моими руками, так же бешено, как и мое собственное. Я не могу перестать прикасаться к Салли. Пробегаю руками вверх и вниз по его спине, ногтями впиваясь в его плоть, пока текстура его кожи не меняется под кончиками моих пальцев, став очень гладкой и лоснящейся на ощупь, и я замираю. Это шрам на его боку, тот, что шел вверх по спине. Салли, кажется, не замечает моих колебаний, прежде чем я снова провожу рукой по шраму, осторожно исследуя, чувствуя, как меняется рельефность поверхности его кожи.

Салли продолжает целовать меня в шею, но в конце концов я чувствую, что он немного напрягся.

— И кто сейчас осторожничает, Лэнг? — хрипит он себе под нос.

— Прости, я не хотела. Просто...

— Мне не больно. Меня он не беспокоит. Тебе не нужно ходить вокруг него на цыпочках. У меня есть шрам. Он довольно большой. — Салли откидывается назад и одаривает меня плутоватой улыбкой. — А теперь не стесняйтесь забыть об этом и уделить немного внимания остальным частям моего тела. Как насчет... вот этой. — Он берет мою руку и опускает ее вниз, так что я касаюсь его эрекции.

— Боже, Салли… — Я обхватываю его ладонью, мягко сжимая, и его веки закрываются, а дыхание становиться неровным. Медленно провожу ладонью по всей его длине, глядя вниз между нашими телами, чтобы видеть, что я делаю с ним. Это так захватывающе, видеть, как он буквально становится тверже и пульсирует в моей руке, пока я двигаюсь вверх и вниз по его плоти. И становится еще более захватывающе, когда я поднимаю взгляд и увидела выражение лица Салли — столько похоти и желания, борющихся с его потребностью в самоконтроле. Его нижняя губа зажата между зубами, и он прикусывает ее. Сильно. Я никогда раньше не видела такого откровенно сексуального и пылкого выражения на лице парня, и это, черт возьми, почти ставит меня на колени. Мне не терпится сорвать с себя одежду, толкнуть его на кровать и немедленно наброситься на него. Сомневаюсь, что он попытался бы меня остановить, но если я это сделаю, то все закончится слишком быстро. А мне хочется насладиться каждой секундой этого опыта. Мне нужно запечатлеть в памяти каждую секунду, запомнить каждый момент, когда мы целовались, касались и исследовали тела друг друга.

Мои чувства перегружены, жадно пытаясь оттолкнуть друг друга с дороги, чтобы я могла одновременно сосредоточиться на том, как он выглядит, как себя чувствует, как пахнет и каков он на вкус. Салли кажется сражается в той же самой битве.

— Ты ненастоящая, — говорит он мне, накручивая прядь моих волос на указательный палец. — Как ты можешь быть настоящей?

— Я почти уверена, что это так, — говорю я, переводя дыхание.

— Тогда почему, когда я с тобой, мне постоянно кажется, будто я под водой? В сновидении? Грежу каждую секунду?

Салли обрушивает свой рот на мой, в голодном, требовательном поцелуе. Я не говорю ему, что чувствую то же самое. Он не дает мне возможности вздохнуть, чтобы сделать это. Салли руками пробирается под мою рубашку, уверенно двигаясь вверх, грубо обхватывает мою грудь. Одновременно прикусывает мою губу, резко дергает за нее и рычит. У меня кружится голова. Мощный луч света снова проносится над нами, превращая ночь в день, и Салли схватив за низ моей рубашки, одним быстрым движением стягивает ее через голову. Мой лифчик идет следующим. Протянув руку, он расстегивает застежку на спине, а затем стягивает лямки с моих плеч и отбрасывает его назад через плечо. 

Выгибаю спину дугой от стены из толстого стекла позади меня, предоставляя лучший доступ к груди. И Салли в полной мере пользуется этой возможностью, наклонившись надо мной, втянув в рот один из моих заостренных сосков, а затем другой. Его руки на мне повсюду. И я теряюсь в этих ощущениях.

— О Боже, пожалуйста… — О чем я умоляю? Не знаю. Чтобы он был внутри меня? Чтобы бросил меня на свою кровать и взял? Я определенно хочу этого, но моя просьба о большем. Пожалуйста, не делай мне больно. Пожалуйста, не порть все это. Пожалуйста, не дай мне все испортить. Пожалуйста, не отпускай меня. Пожалуйста, не позволяй мне любить тебя…

Но эти просьбы бесполезны. Я полна неоспоримого, твердого осознания самой себя и того, как мало контролирую свое собственное сердце. Это предательское, жестокое существо, которое продолжает вести меня по пути, по которому не хотела идти. На самом деле я уже слепо бреду по этой тропинке, заблудившись и потерявшись так сильно, что не могу найти дорогу назад, а Салли моя путеводная звезда.

Он проводит обеими руками по моим волосам, затем вниз по плечам, положив их мне на бедра.

— Как мы можем быть настолько глупыми, Лэнг? Как долго мы еще будем сдерживаться? — хрипло спрашивает Салли.

— Не знаю, — мой собственный голос очень тихий. Неуверенный. Напуганный.

Салли прижимается своим лбом к моему, тяжело дыша. Закрывает глаза, мышцы на его челюсти дергаются, как будто он изо всех сил пытается остановить себя, чтобы не разорвать меня на части.

— Я уже говорил тебе, — выдыхает он. Он кажется спокойным, но это обманчивое спокойствие, слишком поверхностное и слишком обдуманное, чтобы быть реальным. Я все еще чувствую, как бешено бьется его пульс под моими руками, свидетельствуя о его истинном эмоциональном состоянии. — Я говорил, что не собираюсь сдерживаться.

— Тогда почему сдерживаешься?

Салли тихо смеется.

— Для тебя. Потому что впервые за очень долгое время я думаю о ком-то другом, а не о себе. Честно говоря, это отстой.

Я целую его. Целую долго и крепко.

— Отпусти поводья, — говорю я. — Никто из нас не хочет сжимать их так крепко прямо сейчас.

Салли открывает глаза. Я чувствую себя словно пригвожденной к месту, не в силах пошевелиться.

— Уверена? — тихо спрашивает он.

— На все сто, Салли.

Мои ноги отрываются от земли. Только что я прислонялась спиной к стеклу, все еще медленно поглаживая рукой вверх и вниз его твердый член, а в следующую секунду уже в его объятиях. Он бросается к кровати, и я жду ощущения падения, когда он опустит меня на матрас, но этого так и не происходит. Салли сдергивает простыни и одеяло, которые были на кровати, бросив их на пол, а затем также сдергивает мои джинсы, срывая их с моего тела. Опустившись на колени, крепко сжимает руками на мои ягодицы и зарывается лицом между моих ног, кусая мягкий хлопковый материал моих трусиков.

— Черт возьми, Лэнг! — громко стонет он. — Что, черт возьми, ты со мной делаешь?

Я слишком ошеломлена ощущением его зубов, царапающих чувствительную кожу моего бедра, чтобы выдать ответ. Он оставляет нежные поцелуи на бедрах, раздвигая мои ноги немного шире, а затем зацепив трусики указательным пальцем, отодвигает их в сторону и начинает лизать меня, мучительно медленно проводя языком по киске, дразня клитор, и продолжает стонать. Это так восхитительно, что мне хочется кричать.

Салли просовывает свои пальцы внутрь меня, продолжая облизывать, и мои колени подгибаются. Он смеется себе под нос и направляет меня, укладывая на спину на груду простыней, которые только что бросил в беспорядке на пол.

— Тебе нравится? — тихо спрашивает он. — Потому что мне очень нравится. И это чертовски вкусно.

— Черт, да, очень.

— Идеально. — Он снова наклонился ко мне между ног, широко раздвигая их, чтобы иметь лучший доступ. Его рот завис менее чем в дюйме от моей киски. Глядя на меня снизу вверх, глаза полузакрыты, влажные губы, он добавляет. — Смотри на меня, Лэнг. Смотри, как я пожираю твою киску. Не спускай с меня глаз, красавица. Я хочу видеть твое лицо, когда ты развалишься для меня. Хочу видеть, как твои глаза закатываются, когда ты кончаешь.

Я беспрекословно повинуюсь ему. Он проводит кончиком языка по моему клитору, двигая пальцами внутри меня, и это просто невыносимо. Качаюсь у его рта, тяжело дыша, едва осознавая, что происходит. Я не свожу с него глаз, наблюдая, как он ласкает меня своим языком, и вскоре чувствую, как оргазм поднимается и нарастает внутри меня — это покалывающее, шипящее, восхитительное, требовательное ощущение, которое впивается в меня своими когтями, угрожая поглотить.

Салли, должно быть, чувствуя, что я на грани, начинает растирать меня большим пальцем, а также поглаживать языком, и все. Больше не могу этого вынести. Я взлетаю, падаю, кричу и извиваюсь всем телом. Салли хватает меня за бедра и не отпускает. Он не отрывает от меня губ, пока дрожу, мои пятки скользят по полу, когда брыкаюсь, не в силах контролировать свои ноги.

— Черт, черт, черт! Боже. Салли!

Он откидывается назад, давая мне возможность прийти в себя. Высокомерная шутка, которую ожидаю услышать, так и не звучит. Как и самодовольное праздное похлопывание по спине. Я приоткрываю один глаз, и Салли уставился на меня с безошибочным выражением благоговения на лице. Он выглядит таким серьезным, что я чувствую, как жар расцветает по всей моей коже.

— Это было невероятно, — говорит он тихим шепотом. — Черт, Лэнг. Ты взрывная. Ты просто долбаный динамит.

Салли, глядя на меня, крепко сжимает и поглаживает свой член. Он хочет войти в меня так сильно, что я ясно вижу это в его глазах. И это чувство взаимно. Опускаю колени по обе стороны от себя и медленно просовываю руку между ног, слегка касаясь кончиками пальцев своей киски.

— Сейчас, — говорю я ему, отказываясь прерывать зрительный контакт. — Пожалуйста, Салли. Не заставляй меня больше ждать.

Я не была готова к тому, что произошло дальше. Он выглядит диким, когда устраивается между моих ног на мне, одной рукой грубо ощупывая мою грудь, другой поддерживая свой вес. Его бедра прижимаются к моим, наши тела выровнены, а затем он резко толкается, входя в меня, и я не могу удержаться от крика.

Салли сразу же замирает, нависая надо мной.

— Черт, — шепчет он, смотря на меня широко распахнутыми, не моргающими глазами. — Ты чувствуешь… — Замолкает, закрыв глаза. — О боже, Лэнг. Вот черт.

Я чувствую, как возбуждение течет через меня в него, как эстафета интенсивной энергии, которая обещает поглотить и уничтожить. Не в силах остановиться, начинаю раскачивать бедрами под ним, дрожа от удовольствия от трения, нарастающего между нашими телами.

Салли снова рычит. Он перестает ласкать мою грудь и снова опускает руку между моих ног, потирая клитор, в то время как медленно, осторожно начинает раскачиваться в такт со мной.

Мы идеально подходим друг другу. Я чувствую, что словно растворяюсь в нем, когда его движения становились все быстрее, пока мы оба не сходим с ума от потребности друг в друге, цепляясь друг за друга, кусая и целуя, впиваясь ногтями в кожу друг друга.

Такое ощущение, что мы оба погрузились самих в себя, как будто потерялись в нашей связи. Свет снова и снова падает на нас, омывая, отбрасывая тени и блики на наши тела, но ни один из нас, кажется, не замечает этого. Мир сжался до небольшого пространства. Ничего не существует за пределами маленькой обсерватории, где Салли прижимает меня к себе и вонзается в меня все быстрее и быстрее, пока я не начинаю умолять об освобождении.

Это происходит неожиданно, как удар метеорита, разрушительный и тотальный. Я кричу, цепляясь за него, запрокинув голову назад так сильно, что кажется, моя шея вот-вот сломается. Тело Салли сотрясается, когда тоже кончает, рыча, прижимаясь лбом к моей ключице, тяжело дыша и задыхаясь.

Спокойствие, которое окутывает после этого, словно одеяло, укрывающее нас, согревающее, несмотря на снег и лед снаружи. Мы долго лежим вместе, Салли все еще на мне, все еще внутри меня, и я вырисовываю круги и линии на твердых мышцах его спины, на боку, на шраме. Мы дышим как единое целое, наши тела отражают друг друга, когда мы, наконец, возвращаемся в себя.

— Ну, — тихо говорит Салли после очень долгого молчания. — Теперь мы по-настоящему влипли.

— Почему? — тихо спрашиваю я.

— Потому что это был лучший секс в моей жизни. Я определенно хочу повторить это, мисс Офелия Лэнг из Калифорнии. Очень сильно хочу сделать это снова. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ Потенциал

На следующее утро меня разбудил дождь, капли воды легонько стучат по стеклянному куполу обсерватории. Салли все еще спит. Его ноги торчат из-под простыней, все еще на полу, где мы вчера заснули. Голая задница тоже торчит из-под одеяла, и я ничего не могу с собой поделать. Осторожно сажусь и позволяю себе долго любоваться им во сне. Он выглядит менее беспокойным, чем наяву, но его лоб все еще нахмурен, как будто Салли все еще страдает от тяжести своей ноши во сне. Я легонько провожу пальцами по складке между его бровями, и она расслабляется, почти исчезая.

— Черт возьми, Салли Флетчер, — шепчу я. — Черт тебя побери.

Быстро встаю и одеваюсь, стараясь не шуметь. Я уже полностью одета, собираюсь на цыпочках спуститься по винтовой лестнице, когда его голос останавливает меня.

— Лэнг, подожди.

Дерьмо. Поворачиваюсь и вижу Салли, сидящего в беспорядке простыней, с обнаженной грудью, свет падает на него через огромные окна над головой. Он хмурится, но взгляд остается мягким. Никакой злости. Просто слегка разочарован, наверное.

— Это со мной не сработает, — говорит он.

— Что не сработает?

— Ты убегаешь рано утром и не собираешься возвращаться. Так ведь?

Я смотрю себе под ноги.

— Лэнг? — Он тяжело вздохнул, потирая лицо руками. Когда поднимаю на него взгляд, вижу что он напряжен. — Я хочу с ними встретиться, — говорит он.

Я вздрогнула, не уверенная, что правильно расслышала. Он имеет в виду Коннора и Эми? Конечно, нет. Во всяком случае, не после того, как так яростно противился этой идее.

— В этом все дело, не так ли? — продолжает он. — Ты не хочешь слишком увлекаться мной из-за детей?

— Я не хочу слишком увлекаться тобой, потому что мне скоро уезжать, не хочу быть оболочкой человека, когда вернусь в Лос-Анджелес, Салли. Думала, ты тоже хочешь, чтобы все было просто.

Он разочарованно вздыхает, склонив голову.

— Может быть, именно этого я и хотел. Сначала. Но сейчас... Разве это так уж ужасно, если хочу большего?

— Не думаю, что ты на это способен. Ты сам так сказал.

— Я даже не знаю, так ли это. Но хочу это выяснить.

Медленно качаю головой.

— Салли, я не могу рисковать, причиняя боль детям, сбивая их с толку только для того, чтобы мы могли понять, суждено ли нам быть вместе или нет. Это было бы несправедливо.

— Я хочу встретиться с ними не только из-за нас, — быстро говорит он. — Когда я увидел Коннора на сцене в тот вечер… — Он вздыхает, глядя на свои переплетенные руки. — Хотел прийти и найти тебя, когда все закончилось. Это было словно взгляд в прошлое, когда мы с Ронаном были маленькими. Я не мог в это поверить. И Эми тоже. Она такая маленькая. Такая совершенная. Увидев ее, я действительно испугался. Ни Ронан, ни я никогда не делали ничего такого, чтобы заслужить такую идеальную маленькую девочку. Мне так захотелось оберегать их обоих, что казалось, будто я врезался головой в кирпичную стену. Я ни хрена не мог с этим справиться. Но потом, в последующие дни... Не мог перестать думать о них. Я сделал им подарки. Вчера утром я видел, как вы все играли в снегу, и... — Он качает головой, отказываясь смотреть на меня. — Думаю, что хочу быть частью этого. Я не знаю, как впишусь во все это, но знаю, что очень хочу это сделать. — Потирая затылок одной рукой, Салли выглядит так, будто обдумывал, как сказать правильные вещи, но потерпел неудачу. — Поэтому, дело не только в тебе, Лэнг. И в них тоже. Понимаешь? Я ничего не обещаю. Не говорю, что возьму их или что-то в этом роде. Просто... хочу с ними познакомиться.

Во мне вспыхнуло так много чувств одновременно: радостное возбуждение, восторг, озабоченность, беспокойство. Смогут ли дети спокойно воспринять встречу с Салли? Это будет тяжело принять. Ронан и Магда никогда не говорили о Салли ни с кем из детей. Они понятия не имеют, что у их отца есть брат-близнец. Сходство между ними может их напугать, особенно Коннора.

И все же... Именно этого и хотел Ронан. Он хотел, чтобы Салли в конце концов стала законным опекуном детей. В любом случае он хотел бы, чтобы Коннор и Эми познакомились с Салли, несмотря на то, что он никогда не представлял их друг другу, когда был жив.

Я сжимаю ключи от машины в кармане, собираясь с мыслями.

— Тогда ладно.

Салли быстро поднимает взгляд.

— Ладно?

— Да. Но они так молоды, Салли, и через многое прошли. Не вздумай дурачить их. Клянусь богом, если ты это сделаешь, я тебя кастрирую и вывешу яйца сушиться. Понимаешь?

Салли сверкает зубами, вероятно, ухмыляясь тому, что я использовала одну из его любимых фраз.

— Понятно. Я обещаю, что не буду их дурачить. И Лэнг? Просто чтобы ты знала, так же не собираюсь дурачить тебя. Это я тоже обещаю.

***

— Значит, он очень похож на него? Он точно такой же? — Коннор не поднимал взгляд от книги с тех пор, как я усадила его и Эми поговорить о Салли, но он явно внимательно слушал, потому что задает много вопросов. — А почему мы ничего о нем не знали?

— Твой отец и Салли сильно поссорились и очень долгое время не общались. Твой отец приехал сюда, чтобы снова подружиться с ним, и он действительно хотел, чтобы вы познакомились с Салли.

— Я слышала, как мама звала Салли во сне, — объявляет Эми. — Ей было грустно. Она плакала.

— Нет, — отрезает Коннор. — Этого не было.

— Все в порядке. — Я кладу руку на плечо Коннора, пытаясь прервать этот разговор до того, как он начнет волноваться. — Все, что я хочу знать прямо сейчас, это хотите ли вы, что бы Салли пришел познакомиться с вами?

Коннор закрывает книгу и кладет ее на подлокотник кресла.

— А если мы не хотим? — спрашивает он.

— Тогда ничего страшного. Ему вовсе не обязательно приходить сюда. Хотя думаю, он тебе понравится.

— Я хочу, чтобы он пришел, — на распев говорит Эми. — Хочу сказать спасибо за моего динозавра. — Я призналась, что Салли был тем, кто послал им подарки в начале разговора, и глаза Эми загорелись. Вероятно, она уже планирует, как получить еще больше скелетов динозавров от этого незнакомца, чтобы собрать целую коллекцию.

— А ты, Коннор?

Он молчит.

— Коннор? — Подхожу и сажусь рядом с ним. — Я серьезно. Это нормально, если ты не хочешь с ним встречаться.

— Почему он не приходил к нам раньше? — спрашивает он.

— Ну, хм. — Боже, это будет нелегко. — Ты ведь помнишь, что чувствовал, когда умер твой отец? Салли чувствовал то же самое. Ему было очень грустно и потребовалось много времени, чтобы почувствовать себя лучше, но теперь, он действительно хотел бы познакомиться с вами.

Коннор фыркает и слегка кивает.

— Ладно. Он может приехать. Но если он мне не понравится, я не собираюсь с ним разговаривать.

— Все в порядке, приятель. Ничего страшного, если ты передумаешь.

Я слишком хорошо представляю себе, как Салли появляется и не знает, что сказать или как себя вести. Коннор чувствует себя неуютно и бежит в свою спальню. Скорее всего, именно это и должно было произойти, но это лучше, чем альтернатива. Лучше, чем то, что Коннор никогда не встретится с Салли, и лучше, чем то, что Салли бы всегда задавался вопросом, что могло бы быть.

Был только один способ выяснить это.

***

— Ты готов?

— Не совсем. Это страшнее, чем предстать перед военным трибуналом.

— Ты представал перед военным трибуналом?

— Нет. Вроде того. На самом деле нет. Ты уверена, что они не взбесятся? — Салли явно не хотел говорить о комментарии про трибунал, но мне очень интересно. Впрочем, оставим это для другого раза.

Провожу рукой по его груди, пытаясь успокоить.

— Поначалу, возможно. Но все будет хорошо, обещаю. Они хорошие ребята. Тебе просто нужно дать им время, чтобы приспособиться, вот и все.

— Это мне нужно время, чтобы привыкнуть, — говорит он. — А если они по ошибке назовут меня папой? Я с ума сойду, Лэнг. Я не шучу.

— Нет, не сойдешь. Ты напомнишь им, что тебя зовут дядя Салли, и дашь им поблажку. Для них это так же трудно, как и для тебя. Даже труднее. В конце концов, ты знал, что они существуют. Ты же для них стал сюрпризом.

Похоже, его это не убедило. Я была уверена, что позвонит и все отменит сегодня утром, но когда он действительно появился ровно в десять часов, одетый в элегантную, выглаженную рубашку и пару чистых черных джинсов, я должна была отдать ему должное: он человек слова. Конечно, он был напуган из-за своего обещания, но все же.

— Пошли, — говорю я ему. — Они ждут тебя.

Веду его на кухню, Коннор и Эми сидят за столом, наклеивая картинки, которые я вырезала для них из журналов весь день, на огромные куски крафт-бумаги. Эми вся покрыта блестками, ее пальцы все в клею до такой степени, что она больше не может их развести. У Коннора маленькие белые клочки бумаги на рубашке и в волосах, которые вьются повсюду, как сумасшедшие.

Когда мы с Салли входим в комнату, дети замолкают, и Салли застывает — кролик, пойманный в ловушку фарами. Все трое уставились друг на друга, и я задаюсь вопросом, не было ли это просто огромной ошибкой. Коннор первым отводит взгляд. Он медленно берет вырезанную фотографию футболиста и начинает тереть ее клеем-карандашом; кончики его ушей практически стали красные, но щеки бледные, белые, как будто он в шоке.

— Ого, — выдыхает Эми. Она смотрит на меня, милое маленькое личико, полное смущения, как будто спрашивая: «это действительно происходит?» — Ты очень похож на моего папу, — шепчет она.

Я предупреждала их обоих, что Салли был больше, чем просто немного похож на Ронана, что точно такой же, как Ронан, но Эми нельзя винить за то, что она была удивлена. Сходство было неимоверным.

Салли переминается с ноги на ногу, прочищая горло. Я никогда не видела его таким взволнованным.

— Ну да, конечно. Люди часто так говорят, — отвечает он. — Это должно быть странно для тебя, да?

Эми серьезно кивает.

— Да, странно.

— Я понимаю. Извините… я не приходил к вам раньше.

Эми кивает.

— Фелия сказала, что тебе грустно, так что все в порядке. Ты все еще грустишь?

— Да, немного, — говорит он. — Но мне уже лучше.

Неужели он говорит правду? Ему стало лучше? Он с каждым днем все меньше ненавидит Ронана и все больше скучает по брату? По нем трудно сказать наверняка. Как только кто-то упомянул имя Ронана, перед ним словно захлопывались тяжелые металлические ставни. Салли не хотел говорить о нем, не хотел предаваться воспоминаниям. Насколько я могу судить, большую часть времени даже не хотел думать о том, что у него был брат близнец, что затрудняло свободный разговор о ситуации, в которой мы сейчас находились.

Салли неловко оглядывает кухню. Могу сказать, что он действительно не знает, что делать с собой, что заставляет меня гордиться им. Это был такой огромный шаг для него.

Салли медленно подходит к столу и останавливается перед Коннором.

— Что ты делаешь, парень? — спрашивает он.

— Не знаю, — отвечает Коннор. — Картина подводного мира?

Салли склоняет голову набок, пытаясь рассмотреть получше. Коннор склоняется над своей работай, пряча ее от посторонних глаз.

— Эй, все в порядке. Художники не любят делиться своими работами, пока они не закончены, верно? Извини. Я совсем забыл.

Коннор бросает на него быстрый взгляд и пожимает плечами.

— Я не художник. Я всего лишь ребенок.

— Ну, в любом случае, ты гораздо лучше разбираешься в искусстве, чем я. — Салли бросает на меня встревоженный взгляд. Он явно думает, что тонет, не добившись прогресса с маленьким мальчиком. Но он не понимает, насколько удивительно было то, что Коннор вообще взаимодействовал с ним.

— Ты останешься пообедать с нами? — спрашивает Эми, вскарабкавшись на сиденье своего стула с лопаточкой для клея в одной руке и потрепанной фотографией Виктории Бекхэм в другой.

Салли снова смотрит на меня, и на его лице появились тревожные морщинки.

— О, эм, я не уверен. Я как то не думал об этом.

— Может, Салли останется, в зависимости от некоторых вещей, — говорю я ей.

— Каких вещей?

— Ну, в зависимости от того, нравитесь ли вы друг другу и хотите ли тусоваться вместе, я полагаю.

— Он мне нравится, — говорит Эми. — И мне нравится Коннор, и ты мне нравишься. Думаю, мы должны провести весь день вместе.

— Это очень мило с твоей стороны, Эми, но мы просто решим по ходу дела, хорошо?

Она принимает это с легким хмурым выражением на лице и не развивает тему дальше.

— Ты можешь сесть здесь, — предлагает Эми, похлопав по столу напротив себя. — Хочешь пива? 

Ее предложение удивляет меня, так как у нас нет пива, и я не пила его перед ней. Никогда. Может быть, Ронан обычно выпивал пару стаканчиков, когда возвращался домой с работы или что-то в этом роде.

— Все в порядке, Эми. Сейчас десять пятнадцать утра. Еще рановато пить пиво, — говорит Салли, улыбаясь.

— Папа любил пить пиво, — выпаливает она. — Папа все время пил пиво на завтрак.

Ронан обычно пил пиво на завтрак? Черт побери. Ронан потерял свою жену. Он достаточно запутался, чтобы покончить с собой. Однако довольно печально, что Ронан опрокидывал пару кружек пива, прежде чем отправиться на работу.

У Салли такой вид, будто он вот-вот схватит в коридоре куртку и выскочит вон, чтобы никогда больше не возвращаться, поэтому беру его за руку и сажусь за стол, ставя точку. Теперь уже ему никуда не деться. Обычно Коннор был угрюм и раздражителен, если оказывался в ситуации, которую не мог контролировать. Но сегодня он таким не кажется. Он, кажется, слишком ошеломленным, чтобы произнести хоть слово.

— Почему бы нам с Салли тоже не сделать картину, и вы, ребята, скажете нам, что думаете, а?

Беру с середины стола пару журналов и протягиваю один Салли. Он с благодарностью принимает его и начинает вырезать картинки крошечными детскими ножницами, которыми я пользовалась раньше, но его руки слишком большие, чтобы эффективно ими владеть.

Час спустя Роуз входит в дом и, войдя на кухню, обнаруживает, что Коннор и Эми хрипло смеются над картиной, которую мы только что закончили. Мы превратили Леди Гагу в монахиню, и какая-то знаменитая модель была превращена в вампира, в комплекте с клыками и злыми глазами-лазерами, любезно предоставленными Салли. В середине страницы огромная фотография какого-то участника английского бойз-бэнда верхом на жеребце, который, как утверждает Эми, был единорогом, а головы остальных участников группы были отрезаны от их собственных тел и приклеены к телам кошек.

Роуз стоит в дверях и наблюдает за происходящим, ее руки полны пакетов с продуктами, на лице написано веселье.

— Похоже, я пропустила все самое интересное, да? — говорит она.

— Иди играть вместе с нами, — визжит Эми. — Я сделала трицератопса! Смотри!

Роуз послушно смотрит на беспорядочные изображения, которые Эми наклеила на бумагу, и кивает, сказав ей, какую отличную работу она проделала. Потом повернувшись ко мне, говорит.

— Ты не могла бы мне помочь убрать эти продукты?

— Конечно.

Салли так поглощен разговором с Коннором, обсуждая с ним, действительно ли тощая женщина в бикини из одного из модных журналов, которые мы вырезали, была инопланетянкой, плохо замаскированной под человека, что даже не поднял глаз, когда я вышла из-за стола.

Роуз втаскивает меня в кладовку и прикрывает за нами дверь.

— Что, черт возьми, происходит? — шепчет она. Она довольно улыбается, но в то же время кажется обеспокоенной.

— Он сам захотел, — отвечаю ей. — Я не накачивала его наркотиками и не запихивала в багажник, чтобы доставить сюда, если ты об этом думаешь.

— Я вовсе об этом не думала. Но теперь думаю!

— Тебе не о чем беспокоиться, Роуз, клянусь. Я рассказала им о Салли, и они оба согласились, что хотят его увидеть. На самом деле, все утро прошло очень хорошо.

— Хм. Не знаю. Я никогда не думала, что Салли передумает. Он не из тех парней, которые отступают от чего-то, поклявшись в этом раз или два.

— Я знаю. Знаю.

— Думаешь, он сделает то, о чем просил Ронан, и заберет их?

— Я так не думаю. Не знаю.

— Хорошо, О. Но, боже, просто будь осторожна, ладно? Салли — хороший человек, и он определенно смягчился с тех пор, как встретил тебя, но я не удивлюсь, если он взбесится после этого. Просто следи за этим, дорогая. Мне бы очень не хотелось, чтобы ты или дети пострадали.

***

Салли остался до конца дня, и это было тревожно. Я волновалась, потому что все это время ждала какого-то подвоха. Эми хихикала и дурачилась с Салли, играя с ним и крича во всю глотку, когда он гонялся за ней по гостиной. Коннор долго молчал, но вскоре освоился и присоединился к веселью. Это было нереально. Меня все время охватывало сильнейшее чувство дежавю, возвращаясь к ночи перед тем, как Ронан покончил с собой, когда он носился по той же гостиной с пиратской повязкой на глазу.

Пробило четыре часа, и Салли сказал, что ему пора уходить. Эми выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Но я даже не успела попросить еще один скелет, — прошептала она.

— Ну, может быть, если Салли вернется в другой раз, ты сможешь попросить.

Эми говорила достаточно громко, чтобы он ее услышал, и Салли подмигнул мне. Он кажется веселым. Беззаботным. Словно мир отягощает его в меньшей степени. И так изменился за последние две недели, что в это трудно поверить.

— Почему бы тебе тоже не пойти и не отдохнуть немного? — предлагает Роуз, когда я пошла проводить Салли. — Я тут все улажу. Если это то, что происходит с Салли Флетчером, когда он влюбляется, то вы двое определенно должны проводить как можно больше времени вместе.

Я замираю. Никто не упоминал о любви. Ни я. И уж точно ни Салли. Почему она сказала что-то подобное? Мне кажется, что земля разверзлась и вот-вот поглотит меня целиком. Я сердито смотрю на Роуз через плечо Салли, незаметно пытаясь дать ей понять, как злюсь, когда вижу отражение Салли в зеркале на стене рядом с нами, вместе со своим собственным, и поняла, что он видел каждый хмурый и сердитый взгляд, который я послала ей. Отлично, черт возьми.

— Я всегда знал, что женщина может многое сказать одним взглядом. Но это был совершенно новый уровень, Лэнг.

Я должно быть покраснела от смущения. Нет, зачеркните это. Должно быть, побагровела от ужаса.

— Забудь о последних трех минутах, — говорю я, хватая сумочку. — Спасибо, Роуз. Я вернусь позже, хорошо? До скорого, ребята.

Коннор и Эми встают из-за стола и по очереди обнимают меня. Коннор, кажется, становится все более и более тактильным с каждым днем, поэтому я не так уж удивлена, когда он обнимает меня за талию и очень коротко, крепко сжимает. Но потрясена, когда он застенчиво протягивает Салли руку для рукопожатия.

— Было очень приятно познакомиться, — тихо говорит он.

Салли сглатывает, глядя на маленького мальчика. Он кажется немного потерянным для слов.

— И мне тоже, малыш. В любое время, когда захочешь потусоваться, просто дай мне знать, хорошо?

Коннор на мгновение задумывается, а затем кивает.

— Ладно. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ Жалкий

В последующие недели Салли приходил к нам все чаще и чаще. Сначала это должно было быть официальное приглашение. Не хочет ли он прийти на ужин? Не хочет ли пойти с нами на пляж? Свободен ли, чтобы прийти и построить форт в библиотеке? Но шли дни и недели, а он все появлялся и появлялся. Салли приходил в дом около десяти утра, обедал, шел со мной, чтобы забрать Коннора из школы, и помогал ему с домашним заданием, пока я готовила ужин с Роуз. Он тот, кто укладывал Эми спать. Он был бы тем, кто сидел и смотрел бесконечные эпизоды «Свинки Пеппы» и мультфильмы про супер-героев.

Перемена в нем просто поразительна. И среди того времени, которое он проводил с детьми, постоянно оттягивал меня в сторону, обнимая, прикасаясь ко мне, лаская и целуя. Никогда в присутствии детей. Но когда они не смотрят? Боже, это совсем другая история.

— Я просто не могу в это поверить, — сказала мне Роуз однажды в конце января. — Клянусь, никогда раньше не видела его таким. Это... ну, это немного шокирует. Я никогда не думала, что увижу его снова таким улыбающимся.

Салли лежал на спине на полу гостиной, а Эми оседлала его грудь, сидя на животе. Она крошечными ручками теребила его щеки и лоб, придавая лицу странное выражение и хохотала каждый раз, когда Салли рычал или высовывал язык. Ее смех был заразителен. Может, Коннор и не так быстро пристрастился к Салли, но мальчику нравилось, что он рядом. Он сидел по-индейски на полу в паре футов от них, наблюдая, улыбаясь, ничего не говоря, но явно счастливый.

Я положила голову на плечо Роуз и вздохнула.

— Знаю. Мне страшно.

Она искоса смотрит на меня.

— Понимаю. Я понимаю, почему ты беспокоишься. Но не думаю, что это мимолетный всплеск эмоций. У него не было посттравматического стресса, когда он вернулся из Афганистана, слава богу. Он просто... разозлился. Возможно, он все еще злится, но посмотри на него. Теперь он счастлив. Салли нашел какое-то равновесие. Это чертовски необычно.

Она была права насчет того, что он все еще сердится. Бывали дни, когда он был таким колючим и неприступным, что мне хотелось пнуть его по яйцам. Дни, когда я была так близка к тому, чтобы сделать это. Но все, что требовалось, это поговорить с ним об этом, и он брал себя в руки. Было удивительно, что он смог так легко щелкнуть выключателем. Когда я спросила его об этом, он просто сказал: «Война помогает смотреть на вещи в перспективе, Лэнг. Иногда вы просто теряете что-то из виду. Иногда требуется раздраженная девушка из Калифорнии, чтобы пнуть вас под зад, но все не так плохо, как кажется. Не стесняй напоминать мне, какой я осел, столько раз, сколько потребуется. Если слишком невыносим, то вышвырни мою задницу из дома.» Мне еще не приходилось этого делать, но он знал, что я к этому готова. Возможно, именно поэтому он так старается, чтобы это сработало.

Шли недели. Наступил День святого Валентина, а вместе с ним на моей подушке появилась одинокая розовая роза и простая рукописная открытка.

Лэнг.

Ты не так умна, как думаешь. Я невосприимчив к твоим ужасным поступкам. И я не влюблен в тебя. Когда ты покинешь этот остров, мне будет все равно.

Мир не перестанет вращаться.

Я не буду чувствовать себя опустошенным или потерянным.

Я не буду смотреть из окон моего маяка и видеть только серость и страдание там, где когда-то была красота.

Я не буду пялиться на свой мобильник, ожидая твоего звонка.

Я не буду оплакивать твою потерю.

Я не буду плакать (по-мужски).

Я не буду молиться, чтобы твои родители решили закрыть свой ресторан и переехать на восточное побережье.

Я не буду смотреть «Звуки музыки» снова и снова, желая, чтобы моя слишком хорошая, чтобы быть настоящей девушкой, вернулась ко мне.

Каждую секунду.

Каждую минуту.

Каждый час.

Это сделало бы меня самым жалким парнем в мире.

Временно, твой,

Салли Флетчер.

P.S. проверь свой телефон.

Я хватаю телефон с прикроватной тумбочки, кожу покалывает от боли, глаза жжет от слов, которые он написал на бумаге... пока не вижу текстовое сообщение, ожидающее меня на экране.

В какой-то момент Салли изменил свое имя в моих контактах с «Самого горячего парня в мире» на «Самого жалкого парня в мире». Единственное сообщение, которое он прислал мне, содержит несколько слов, но они задевают за живое.

Салли: Не делай этого, Лэнг. Не уходи.

Я сажусь в постели, уставившись на записку, перечитывая ее снова и снова, теперь понимая, что он на самом деле имел в виду. Он любит. Он будет скучать по мне. Он не хотел, чтобы я уходила.

Позже, за ужином в доме я попыталась поговорить с Салли о том, что он написал, и о том, о чем он просил меня, но это трудно. Дети слишком возбуждены, снова покрытые клеем и блестками от того, что делали сердце и украшали купидона с Роуз. И, конечно же, Роуз тоже была с нами, так что была уже почти полночь, когда у нас появилась секунда наедине.

Салли никогда не оставался в доме. Он, казалось, не возражал против длительных визитов, но я все равно время от времени ловила его взгляд, устремленный вдаль, или стоящего в дверях комнаты с потерянным выражением лица. Было легко забыть, что дом, в котором мы жили, был тем же самым домом, где он вырос. Каждый дюйм этого места был полон воспоминаний для него, независимо от того, насколько умело он был отремонтирован. И так уж случилось, что я спала в старой спальне его родителей, что бесконечно пугало его. Он никогда не поднимался наверх, если мог этого избежать.

В свете этого я обычно ночевала у него на маяке, когда нам хотелось побыть наедине. Все чаще и чаще Роуз оставалась с детьми на ночь, а я тайком выбиралась из дома под покровом темноты, проводя ночь с Салли, возвращаясь домой на рассвете, прежде чем Коннор и Эми проснутся.

Сегодняшняя ночь не будет исключением. Но до маяка мы так и не добираемся. Салли проехал полдороги до дома, а затем сворачивает на узкую дорогу, ведущую в противоположном направлении. Когда останавливает свой грузовик, мы оказываемся перед чем-то, что выглядит как разрушенный замок, крыша исчезла, большая часть стен рухнула. Снег покрывает то немногое, что осталось от каменной кладки, скрывая то, что осталось от строения, так что все, что я могу разглядеть, несколько странных секций стены и самые верхушки некоторых огромных камней фундамента.

— Почему мы остановились здесь? — спрашиваю я.

— Потому что я собираюсь тр*хнуть тебя прямо сейчас, Лэнг. Я не могу дождаться, когда мы вернемся к маяку. Это было самое близкое место, где нас никто не увидит.

— Ни за что! Я не собираюсь заниматься с тобой сексом в твоей машине. Здесь очень холодно, Салли.

— Трусиха. — Он отстегивает свой ремень безопасности, а затем протягивает руку и отстегивает мой тоже. — Оседлай меня. Поднимайся со своего места и оседлай меня, пока я не отшлепал тебя за непослушание. — Он шутит, но в его глазах дерзкий огонек, и я краснею слишком сильно. Быть отшлепанной Салли — не такая уж ужасная перспектива. На самом деле, мысль о его руке, шлепающей мой голый зад, заставляет меня самым странным образом сжать ноги вместе.

— Мы ближе, чем в десяти минутах от твоего дома. Мы не можем просто вернуться туда? Там, где тепло? — Я стараюсь не думать о том, как склоняюсь над его коленом, но теперь этот образ прочно запечатлелся в моем мозгу.

— Клянусь тебе, Лэнг, тебе не придется долго мерзнуть. Я тебя в два счета согрею. — Он с жужжанием отодвигает свое сиденье так, что спинка почти полностью откидывается назад, и все это время дерзко ухмыляется мне. — Смотри, — говорит он, беря меня за руку. — Чувствуешь? — Он подносит руку к своему паху, где я мгновенно чувствую огромный стояк, спрятанный в джинсах. Он тверже, чем камень. Салли сжимает мою руку вокруг себя и, закрыв глаза, стонет.

— Если я сейчас отпущу твою руку, Лэнг, что ты будешь делать? Заставишь меня отвезти тебя домой? Или позволишь мне использовать это, — он снова сжимает свою руку на моей, подчеркивая, насколько он возбужден, — чтобы заставить тебя кончить?

Когда он так говорит, возвращение к маяку кажется слишком поспешным решением.

— Согреешь, говоришь? — спрашиваю я, приподняв бровь.

Салли открывает один глаз и смотрит на меня снизу вверх.

— В два счета.

— Тогда ладно. Покажи мне.

— Надеялся, что ты это скажешь.

Его спокойное поведение секунду назад было притворством. В тот момент, как я зеленым светом осветила его коварный план, он вскакивает и хватает меня, потянув на себя. У меня нет времени протестовать или даже раздвинуть ноги, чтобы сесть на него как следует. Но у Салли все под контролем. Мое тело словно тает под сильными руками без каких-либо усилий с его стороны.

Следующее, что я помню, мои волосы скручены в узел вокруг кулака Салли, рубашка задрана, лифчик спущен, и Салли держит мой левый сосок во рту. Он массирует распухший комок нервов языком, щелкая им, зажимая между зубами, и ощущение такое сильное и столь острое, что я не могу ничего сделать, кроме как изо всех сил пытаться восстановить дыхание. Однако это бесполезно. Мои легкие работают на половину мощности и не могут обеспечить потребность моего тела в кислороде.

Салли приподнимает свои бедра подо мной, прижимаясь тазом ко мне, и я снова чувствую его член, твердый и требующий внимания, трущийся о мою киску через джинсы.

— Черт, Лэнг. Почему, черт возьми, я не могу держать свои руки подальше от тебя? Не могу тобой насытиться. Ты вызываешь больше привыкания, чем любой наркотик. Я жажду тебя каждую минуту дня и ночи.

— Ох, черт, Салли. Ай! — Я дергаюсь, когда он кусает меня, сильно сжимая мой сосок зубами. Ощущение — электричество и огонь в одном флаконе. Я не могу этого вынести, не могу вынести ни секунды дольше, и все же боль и удовольствие, бурлящие во мне — это все чего хотела одновременно. Я не смогла бы остановить его, даже если бы пожелала.

Руки Салли работают быстро, срывая мою рубашку через голову. Мой лифчик идет следующим, и вот я наполовину обнажена и дрожу, кожа покрылась мурашками. Салли низко рычит, изучая меня в течение секунды.

— Черт, Лэнг. Посмотри на себя. Ты само совершенство. Ты самая красивая женщина на этом острове.

— Я одна из немногих женщин моложе тридцати пяти лет на этом острове. Это не самый лучший комплимент, Салли Флетчер.

Салли смеется.

— Значит, ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел. Как насчет этого?

— Теперь это просто смешно. — Хотя мои щеки потеплели от захлестнувшего меня смущения.

Салли перестает улыбаться и приподнимается на локте, запрокинув голову и глядя на меня снизу вверх. Его темные волосы зачесаны назад, трех-четырехдневная щетина на его подбородке, глаза темные, насыщенные. Он так легко сказал, что считает меня красивой. Почему же тогда мне так трудно сказать ему, что он самый горячий мужчина, с которым я когда-либо имела удовольствие встречаться?

— Я серьезно, Лэнг, — шепчет он.

Проводит кончиками пальцев по кончикам моих волос, слегка касаясь ими обнаженной кожи моей груди, он медленно выдыхает, его взгляд не отрывается от моего. Кажется, будто он смотрит прямо в меня, словно может заглянуть сквозь плоть и кости, прямо в мою душу. Его слова повторяют эту мысль, когда он снова заговаривает.

— Ты дикий огонь. Ты упрямая, целеустремленная и сильная. С тобой никто не посмеет разговаривать свысока. Ты женщина и одновременно воин. Ты храбрая и добрая. А я недавно узнал, что быть добрым иногда действительно требует мужества. — Он замолкает, прищурившись, наблюдая за мной. — Черт. Я уже давно живу на своем маяке, освещая узким лучом море, Лэнг. А потом ты врываешься в мою жизнь и освещаешь мою тьму. Мне чертовски страшно. Я не привык к тому, что ты заставляешь меня чувствовать. Я чувствую, что постоянно застигнут врасплох, всегда на шаг позади игры.

Сердце стучит где-то в горле. Он всегда был таким замкнутым, первым отпускал шутку или резко отвечал, чтобы не поднимать неудобные темы, но сейчас он очень серьезен. Сейчас Салли такой спокойный, как никогда раньше, и мне хочется прижаться к нему, обнять и просто лежать здесь, чтобы наши сердца бились в унисон. Кто этот человек? Он так отличается от осторожного, агрессивного, холодного парня, который чуть не напугал меня до полусмерти у подножия лестницы несколько недель назад. Это был человек, который мог любить, который мог дать так много любви, если бы только позволил себе.

— Ты обещал мне, — шепчу я.

— Обещал что?

— Что не позволишь мне влюбиться.

Салли моргает, оставаясь абсолютно неподвижным.

— Ты слишком хорошо знала, что это произойдет в тот момент, когда начала появляться на моем пороге с едой в руках, Лэнг. Было приятно притворяться, что мы сможем предотвратить это, но мы оба знали…

— Я думала, ты не любишь людей, которые лгут сами себе, — говорю я, слегка улыбнувшись ему.

— Я не идеален. Иногда нарушаю правила.

— Я уже заметила.

Салли ухмыляется, затем взяв мою руку в свою, прикладывает к своей груди, туда, где бьется сердце.

— Давай больше не будем прятаться. Давай просто будем честными. Время пришло.

— Боже, Салли, я просто... ситуация такая...

— Не надо, — шепчет он. — Помнишь? Никакого вранья. Скажите мне. Скажи это.

— Сказать что? — Но сейчас уже слишком поздно для игр. Мы зашли слишком далеко.

— Офелия. — Салли произносит мое имя тихо, осторожно, весомо. Он сказал это так, будто это имело значение. Это был выговор и одновременно ласка. Салли впервые назвал меня по имени, и то, как он произнес это, наполнило мое тело теплой вибрацией, глубоким затаенным чувством, словно камертон, который будет звенеть вечно, если кто-то не сомкнет вокруг него руку.

— Я люблю тебя, Салли Флетчер. Старалась этого не делать. Очень старалась. Видит Бог, я пыталась. — Хочу зарыться лицом в его рубашку от смущения, но он берет меня за подбородок и приподымает мое лицо, поэтому я просто закрываю глаза.

— Открой глаза, — приказывает он.

Я подчиняюсь, но мне трудно смотреть на него. Почти невозможно.

Салли вздыхает.

— Тебе не кажется, — мягко говорит он, — что я чувствую то же, что и ты? Я уже признался тебе об этом в письме. Тебе не показалось, что бравада и нахальная самоуверенность — просто признаки того, что я боюсь? Потому что так оно и есть. И так было самого первого момента, как увидел тебя. Я тоже люблю тебя, Офелия. Боже, любить тебя — это самое жестокое, самое немилосердное, что я могу сделать с тобой, и все же я люблю тебя. Ты знаешь, что это значит?

Снова пытаюсь отвести взгляд — меня захлестнула лавина эмоций, и я чувствую, что сейчас задохнусь от них. Но Салли не позволяет мне прятаться от него. Он пригнулся и наклонился так, что наши взгляды снова встретились.

— Любить — это не значит говорить то, что мы итак оба уже знаем. Это значит просыпаться вместе каждое утро. Заниматься любовью, спорить, выяснять отношения и договариваться друг с другом. Это прогулка по раскаленным углям. Это значит защищать, уважать, оберегать и всегда почитать друг друга. Здесь нет никакой полумеры, понимаешь? Так что мы должны быть чертовски уверены, потому что как только мы вместе пойдем по этой дороге, пути назад уже не будет. Второй попытки не будет. Есть я, и есть ты. Навсегда. Это изменит меня, и тебя тоже. Это уже часть нас самих. Как только мы дадим волю чувствам, пути назад уже не будет. Ты хочешь этого?

— А ты хочешь? — спрашиваю я тихим голосом.

— Не делай этого. Признай свои чувства. Тебе не нужно знать, что я думаю, прежде чем принять решение.

— Я знаю, просто боюсь это сказать.

Салли улыбается — широко, заразительно, неуловимо загадочно — и, кажется, что мое сердце вот-вот разорвется.

— Ты уже сделала самое трудное, Лэнг. Следующая часть — первый шаг.

— К чему?

Он бросает на меня укоризненный взгляд.

— Это ты мне скажи. Скажи мне, Лэнг. Прямо сейчас.

Холодная дрожь паники пробегает по моей спине, но я игнорирую ее. Подавляю свой страх и собираю все остатки храбрости, которые у меня есть.

— В нашу жизнь, — твердо говорю я. — Это первый шаг навстречу нашей жизни, потому что именно этого я и хочу. Хочу всего этого. С тобой. И не могу представить себе жизнь без тебя.

Салли быстро приподнимается и садиться прямо. Он притягивает меня к себе меня, запутываясь руками в моих волосах, пробегая ими по моей спине, ощупывая мою задницу через джинсы. Его губы находят мои, и на мгновение мир за пределами грузовика исчезает. За окном не падает снег. Нет никаких темных, зловещих облаков, закрывающих лунный свет. Нет никакого острова, и никакого завтра. Есть только этот момент, наш момент, и дыхание, которое мы разделяем в поцелуе.

Он был одержимым мужчиной. Я была потерянной женщиной. Вместе мы стали двумя половинками чего-то хрупкого и нежного, прекрасного в своей сложности.

Салли кусает мои губы и язык, рыча. Положив одну руку мне на затылок, он целует меня сильнее, двигая бедрами. Его стояк все еще словно сделан из твердой стали. Он раскачивает бедрами взад и вперед, потираясь о меня, разжигая отчаянную боль внутри. Я нуждаюсь в нем. Хочу его больше, чем кого-либо, и не могу больше ждать.

Я тяну его рубашку вверх, стягивая ее через голову, а затем отчаянно дергаю пряжку ремня, пытаясь расстегнуть ее. Салли берет управление на себя. Он быстро расправляется с ремнем, полностью сорвав его с петель и бросив через плечо на заднее сиденье. Я расстегиваю его джинсы и спускаю их вниз по бедрам, стараясь не задохнуться, когда его эрекция вырывается на свободу.

— Черт, — бормочу себе под нос.

— Что случилось? — выдыхает Салли.

— Я так хочу оседлать тебя, Салли. Мне нужно почувствовать тебя внутри себя прямо сейчас. Но еще я хочу тебя у себя во рту, очень глубоко во рту. Очень хочу попробовать тебя на вкус. Но и хочу почувствовать, как ты входишь в меня.

Салли стонет, откинув голову на спинку сиденья.

— Боже, я даже не могу вынести, когда ты просто говоришь это. Ты убьешь меня, девочка.

Я провожу кончиком языка по кончику его члена, дрожа от удовольствия.

— Что бы ты предпочел? — спрашиваю я, хриплым, полным желания голосом.

Салли просовывает руку между нашими телами, вниз, между моих ног, и рывком расстегивает мои джинсы. Зубы оскалены, глаза горят огнем.

— О, мы сделаем и то, и другое, Лэнг. Определенно.

Берет в меня за волосы и тянет — достаточно мягко, чтобы не было больно, но достаточно сильно, чтобы я знала, где он меня хочет. Он вонзается мне в рот, одновременно опуская мою голову на него, и его член скользит к задней стенке моего горла. В то же время, Салли начинает работать пальцами другой руки против моей киски, выписывая маленькие круги против моего клитора через мои трусики.

— Черт, ты такая мокрая, — выдыхает он. — Ты действительно хочешь меня, не так ли? Боже, я чувствую, как сильно ты меня хочешь.

Я тоже чувствую, как сильно он хочет меня. С каждой секундой он становился все тверже и толще. Провожу языком от основания его члена до самого кончика, и Салли дергается подо мной, его дыхание участилось.

— Черт, Лэнг. Боже. Вот черт. Я сейчас кончу. Детка, я собираюсь...

Внезапно в окне грузовика вспыхивает свет, отражаясь от внутренней части машины. Салли реагирует так быстро, что мне требуется секунда, чтобы понять, что происходит. Он не кончает. Он отталкивает меня от себя и хватает свою рубашку, пытаясь прикрыть меня ею.

— Салли Флетчер, чувак... — кто-то стоит у окна машины со стороны водителя, заглядывая внутрь через стекло. В руках у него фонарик, и свет направлен прямо на нас. — Это вы, Мисс Лэнг? Рад снова вас видеть.

Мне знаком этот голос, но не могу вспомнить, откуда именно. Я слишком занята, пытаясь одеться. Салли покраснел, натягивая джинсы и ругаясь себе под нос.

Пять секунд назад мы были на грани тр*ха, а теперь Салли пинком распахивает дверцу грузовика и выпрыгивает из машины с обнаженной грудью, ревя во всю мощь своих легких.

— Хинчлифф, ублюдок. Да что с тобой такое, черт возьми?

Хинчлифф? Хинчлифф. О, нет. Коп, который появился после того, как я сообщила о смерти Ронана? Господи помилуй. Моей собственной рубашки нигде не видно, поэтому я хватаю рубашку Салли и быстро выбираюсь из машины вслед за ним. Хинчлифф в форме, все еще сжимает в руке фонарик. Салли хватает его за горло, собираясь ударить прямо в лицо.

— Салли! Стой! — Бегу по снегу, хватаю за руку, которую он поднял и отвел назад, готовый ударить. Как только дотрагиваюсь до него, Салли отпускает хватку на горле полицейского.

— Какого хрена ты делаешь, чувак? — рычит он себе под нос, толкая Хинчлиффа. — Ты теперь шпионишь за людьми, целующимися в машинах.

Хинчлифф сплевывает на землю, потирая шею.

— Я офицер полиции, Салли. Черт возьми, чувак, секс на публике — это преступление. Как и нападение на полицейского. Я мог бы прямо сейчас оформить протокол, если бы захотел.

— Ты собираешься меня арестовать?

— Конечно, нет.

— Тогда какой смысл писать протокол? Чертовски жалко, чувак.

— Без разницы. Вам лучше убраться отсюда, пока я не вызвал подкрепление.

Салли громко расхохотался.

— Подкрепление? Ты имеешь в виду Карузерса?

— Давай просто уйдем, Салли. — Я переплетаю свои пальцы с его и сжимаю. Когда он сжимает ее в ответ, понимаю, что мы в безопасности от нового взрыва ярости. Повернувшись ко мне, он слегка улыбается, но я могу сказать, что он все еще кипит от гнева.

Взгляд его темных глаз сосредоточен на мне.

— Хорошо, — говорит он. — Если ты этого хочешь.

— Хочу.

Хинчлифф ворчит нам вслед, когда мы оба садимся в машину. Салли забирается на водительское сиденье и крепко сжимает руль, все еще кипя от злости.

— Мне очень жаль. Черт. Я не должен был выходить из себя. Я просто… мысль о том, что он увидит тебя голой…

— Сомневаюсь, что он вообще что-нибудь видел, — говорю я ему. — Окна совсем запотели.

Салли поворачивается ко мне с очень серьезным выражением лица, и оно сменяется весельем. Он смеется, откинув голову назад, закрыв глаза.

— Господи, да они совсем запотели, а? Черт возьми. Ты превратила меня в подростка, Лэнг.

Он заводит грузовик и срывается с места, поднимая снег и оставляя Хинчлиффа на обочине дороги.

Когда приезжаем к маяку, я твердо намереваюсь продолжить с того места, где мы остановились, прежде чем нас так грубо прервали. Но мой телефон звонит в сумочке еще до того, как я успеваю выскользнуть из футболки Салли. Когда-то давно я, возможно, и проигнорировала бы звонок, но не сейчас, когда несу ответственность за двоих детей. Я не могу позволить себе выбирать, на какие звонки отвечать, а на какие нет. Отвечаю на звонок, не глядя на определитель номера, стремясь закончить разговор как можно скорее, чтобы мы с Салли могли снова сосредоточиться друг на друге. Салли проводит руками по моим плечам, вниз по спине, целуя в шею, пока я говорю в телефон.

— Алло?

— Офелия? О, слава богу, дорогая. Где ты пропадала? Я уже несколько часов пытаюсь дозвониться до тебя.

Это мама. Ее голос напряженный, отчаянный, и она произносит слова так быстро, что я едва могу ее понять.

— Извини, я не слышала звонка. Что случилось? Мама? Ты там?

В трубке слышатся сдавленные рыдания.

— О, милая. Это твой отец. Прости, дорогая, но он мертв. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ Последствия

Сердечный приступ.

Отец встал рано утром и пошел на пирс со своими рыболовными снастями. Мама поцеловала его в щеку и велела вернуться к полудню, чего он так и не сделал. Большую часть дня мама мучилась, готовая распечь его, когда тот вернется домой за то, что не пришел помочь с обедом в ресторане, а к четырем часам начала волноваться. Отец не отвечал на звонки. Мама спустилась к пирсу, но его нигде не было видно.

Именно тогда она позвонила в полицию, и они рассказали ей, что произошло. Отец схватился за грудь и свалился через перила в воду в девять утра. Двое других мужчин прыгнули вслед за ним, пытаясь спасти его, но он исчез в воде, и его нигде не было видно.

В два часа пополудни его тело выбросило на берег в пятистах футах от берега, по направлению к Эль-Сегундо. Трое скейтеров нашли тело первыми, но не стали звать на помощь. Они обшарили его карманы в поисках чего-нибудь ценного. Женщина, выгуливавшая собак на Стрэнде, прогнала их и вызвала полицию. Папин бумажник, обручальное кольцо и медальон со Святым Христофором, который он всегда носил на шее, исчезли, так что полиция не могла опознать его, пока мама не позвонила в участок и не сообщила о его исчезновении.

— Боже, мне так жаль, Офелия. Могу я чем-нибудь помочь? — Роуз суетилась вокруг меня на кухне, предлагая приготовить чай, кофе, бутерброды — все, что угодно, лишь бы мне стало лучше. Но ничего нельзя было поделать. В ближайшее время мне не станет лучше.

— Спасибо, Роуз. Правда, все в порядке. Мне просто нужно как можно скорее вернуться домой. Ты можешь присмотреть за детьми? Не знаю, как долго меня не будет. — О том, чтобы взять их с собой, не могло быть и речи. И мысль о том, чтобы оставить маму, когда она больше всего во мне нуждалась, тоже была трудна для понимания.

Роуз успокаивающе погладила меня по плечу.

— Тебе даже не нужно спрашивать. Им будет хорошо здесь, со мной. В любом случае мне причитается отпуск на три года вперед. У тебя столько времени, сколько нужно.

Сейчас рассвет. Солнце уже поднимается над кромкой океана, и я жду на причале прибытия Джерри, лодочника, когда грузовик Салли на большой скорости въезжает на холм, направляясь к стоянке. Вчера вечером он отвез меня в большой дом и долго успокаивал, сказав, чтобы я позвонила ему утром, когда узнаю, что происходит.

Припарковав грузовик и заперев его, он бежит вниз к причалу с сумкой через плечо и мрачным выражением лица.

— Ты не позвонила. Ты просто решила уехать?

Меня потрясает чувство вины. Я не могу вынести обиды на его лице.

— Прости меня, Салли. Но что мне оставалось делать? Я не могу просто попросить тебя бросить все и сесть со мной в самолет на другой конец страны.

Он нахмурившись, качает головой.

— Ты очень глупая девочка, если решила, что я позволю тебе пройти через это в одиночку.

И я разрыдалась. Это был единственный ответ, который я смогла дать. Последние двенадцать часов пыталась держать себя в руках, убеждая себя, что смогу быть сильной ради мамы, что смогу вернуться в Калифорнию, не сломавшись ни в аэропорту, ни в самолете. Но я нуждалась в нем. Очень сильно нуждалась в Салли, но боялась попросить. Теперь, когда он здесь, ругает меня за то, что не опираюсь на него, облегчение, которое я чувствую, просто невероятное.

Салли прижимает меня к себе, проводя рукой по моим волосам, тихо шепча мне, успокаивая, пока я плачу. Зарываюсь лицом в его темный свитер, всхлипывая, находя утешение в его тепле и запахе.

— Ш-ш-ш, Лэнг. Не волнуйся. Я здесь. Я позабочусь о тебе, детка.

Достаточно было услышать, как он произносит эти слова. Я смогла бы прожить следующие двадцать четыре часа, если бы он был рядом со мной. И смогла бы пережить следующие двадцать четыре часа после этого. Последующие дни и месяцы были для меня загадкой, но чувствую, что все будет хорошо, если Салли будет рядом, чтобы поддержать меня.

Джерри прибывает в начале восьмого. Салли заказывает по телефону дополнительный билет на самолет, когда мы возвращаемся на материк, и к тому времени, когда мы добираемся до аэропорта, все было в порядке. Самолет обратно в Лос-Анджелес был практически пуст, и у нас с Салли было три свободных места. Я лежала, положив голову ему на колени, он нежно гладил мои волосы снова и снова на протяжении большей части полета, а я пыталась заснуть. Однако мне этого не удалось.

Лос-Анджелес был всего в нескольких минутах езды на машине от Манхэттен-Бич и места, где я выросла. Где мой отец учил меня водить машину. Ловить рыбу. Готовить. Стать ответственным взрослым в этом мире. Как он мог уйти? Как он мог умереть? Мое сердце болит так сильно, когда мы выходим из самолета, что кажется, что оно никогда больше не будет целым.

Салли берет у меня мою единственную сумку и несет ее через аэропорт, крепко прижимая меня к себе.

— Все будет хорошо, Лэнг, — шепчет он мне в волосы. — Я обещаю. Может быть, сейчас это и не так, но все будет хорошо.

— Капитан Флетчер? Капитан Салли Флетчер?

Справа от нас быстро приближается группа людей в полном военном обмундировании. Я была так удивлена, что они знали имя Салли, что мне потребовалось много времени, чтобы понять, что произошло дальше. Салли застыл рядом со мной, остановившись, когда пятеро мужчин отрезали нам путь.

— Да. Я Салли Флетчер. Хотя, больше не капитан. Я уже давно не в армии.

Солдат, шедший впереди группы, шагнул вперед с жестким, суровым взглядом на лице, который заставил меня мгновенно занервничать, хотя не могу сказать почему.

— Вам придется пойти с нами, сэр, — отрезает он.

— Зачем? — На лице Салли не отражается никаких эмоций. Внезапно кажется, что он сделан из камня.

— Вы арестованы, — говорит солдат. — За то, что выдавали себя за офицера американской армии.

Мужчины собрались вокруг Салли, оттесняя его от меня, забирая его и мою сумку, разворачивая его так, чтобы они смогли надеть на него наручники.

— Что? Что, черт возьми, происходит, Салли? Скажи им! Скажи им, что они ошиблись!

Но Салли не произносит ни слова. Он выглядит ошеломленным, но в то же время в нем чувствуется покорность судьбе, которая пугает меня до полусмерти.

— Салли? Салли, объясни мне, что происходит.

 Солдаты берут его под руки с обеих сторон и уводят по коридору.

— Эй! Эй, скажите мне, что, черт возьми, происходит! — Я хватаюсь за ближайшего солдата, пытаясь заставить его остановиться, объяснить мне это безумие, но он вырывает свою руку. Развернувшись, выпрямляется во весь рост и рявкает на меня.

— Мэм, я настоятельно советую вам больше не прикасаться ко мне, иначе это будет иметь серьезные последствия.

— Не смей ее трогать, придурок, — рычит Салли.

Это первый раз, когда он сказал что-то с тех пор, как ему сказали, что он арестован. Он в мгновение ока перешел от каменной покорности к крайнему гневу, пытаясь освободиться от солдат. Он извивается, пытаясь освободиться, но мужчины крепко держат его, и не похоже, что они собираются его отпускать.

— Убери свои гребаные руки от меня, ублюдок!

— Салли! — Я пытаюсь пройти мимо огромного, возвышающегося надо мной человека, преграждающего мне путь, но он стена мускулов, и у меня нет никакой надежды.

— Мэм? Мэм. Успокойтесь. Капитан Флетчер должен пойти с нами. Если вы не успокоитесь, мы будем вынуждены вызвать местные правоохранительные органы и задержать вас, пока мы не покинем здание.

— Хорошо. Вызывайте полицию. Вы не можете просто схватить его вот так. Он имеет право на надлежащую процедуру, как и любой другой.

— Нет, мэм. Он все еще находится под управлением армии Соединенных Штатов, независимо от того, находится ли он на действительной службе или нет. Флетчер совершил преступление. Он находится под следствием. Вот и все.

— Но он имеет право на адвоката. Имеет право знать, почему…

— Офелия, — Салли перестает сопротивляться и смотрит на меня. — Пожалуйста. Все нормально. Просто иди и будь со своей мамой, хорошо? Я найду тебя, как только смогу, клянусь.

Вот и все. Они уводят Салли, и он исчезает. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Афганистан

2009

Салли

— Мы не можем этого сделать, Салли. Мы ни за что не справимся. Мы с ума сошли, что даже подумали об этом.

Я поправляю галстук Ронана и похлопываю его по плечу, стараясь не показывать своих нервов. То, что мы планировали сделать, действительно было безумием, но ничего другого не оставалось. Ронан не мог вынести еще одного дня в этой в стране, не говоря уже о следующем месяце. Или трех. Или пяти. Или двенадцати.

Уитлок вызвал меня в свой кабинет не для того, чтобы сообщить о продлении срока моей службы. По странному стечению обстоятельств он вызвал меня в свой кабинет, чтобы поблагодарить за прекрасную службу и сказать, что я возвращаюсь домой. Закончилась не только моя командировка, но и мой контракт с армией тоже. Я демобилизовался. Конец. С этим покончено. Если, конечно, не захочу снова завербоваться. Сначала я смотрел на Уитлока, слишком ошеломленный, чтобы говорить или даже моргать. Но потом шестеренки начали вращаться в голове.

— Нет, сэр. Думаю, что с меня хватит Афганистана. Во всяком случае, на эту жизнь, — сказал я ему. — Мне давно пора возвращаться в Нью-Йорк. Я заставил свою девушку ждать меня уже шесть лет. Наверное, мне следует жениться на ней, пока она не заскучала и не выскочила замуж за какого-нибудь бармена.

Уитлок рассмеялся, но я видел это по его глазам — он считал, что я не такой человек, чтобы уходить.

— Ну? что ж, тогда решено. К счастью для меня, мне удалось еще не на долго удержать хотя бы одного из мальчиков Флетчеров.

Как только я покинул офис Уитлока, отправился искать Ронана, чтобы объяснить свой план. Ронан сначала спорил, говорил мне, что я не могу пойти на такую нелепую жертву ради него, что сошел с ума, но в конце концов сдался. Он не мог остаться. Я смог бы. Поэтому решение было принято.

— Если нас поймают... — Ронан заерзал, потирая лицо руками.

— Нас не поймают, придурок. Мы всю жизнь дурачили людей, и никто никогда не мог отличить нас друг от друга. Зачем им это сейчас? Я знаю твоих парней. Мы прошли через все аспекты твоих прошлых миссий. Я не облажаюсь. Все будет в порядке.

— А что я буду делать, когда вернусь в Штаты? Просто перееду к твоей девушке и буду притворяться перед всем миром, что я счастлив и влюблен? Магда возненавидит меня за это. Жить с ней, притворяясь тобой? Это повлияет не только на меня. Это повлияет и на нее тоже.

В этом он был прав. Магда и Ронан никогда не были близки. Ронан постоянно говорил мне, что она мне не подходит, в то время как Мэгс всегда говорила, что Ронан лжец и ему нельзя доверять. Теперь мы все будем лжецами. Я объяснил Магде, что должно произойти, как мог, не произнося прямо этих слов, и через некоторое время ей удалось расшифровать то, о чем я говорил. Она была вне себя. Боже, как она злилась. Но в конечном итоге согласилась подыграть ради меня.

— Просто убедись, что она не слишком волнуется, — говорю я, передавая Ронану его военную сумку. Ту, на боку которой трафаретная надпись: «Капитан С. Флетчер» — И напомни ей, что она не может говорить об этом ни с кем. Ни с родителями, ни с Роуз. Она даже не может написать об этом в своем дневнике, ясно? Эй! Ты меня вообще слушаешь? — Я беру лицо Ронана в свои руки, заставляя его встретиться со мной взглядом. — Это очень важно, чувак. Скажи мне, что ты справишься с этим.

— Бежать домой, скрываясь от своих обязанностей? Ну, конечно. Я прекрасно с этим справлюсь, — с горечью отвечает он. — Не могу поверить, что ты делаешь это для меня. Я никогда не смогу простить себя за это.

Я со вздохом качаю головой.

— Нечего прощать. Ты сделал бы для меня тоже самое, если бы понадобилось. Я всегда тебя прикрою. И всегда буду любить. А теперь иди, пока не опоздал на свой чертов рейс из этой дыры. И обязательно поцелуй мою девочку за меня, брат.

Позади меня незнакомый мне рядовой заглядывает через полог палатки, отдавая честь нам обоим, отчаянно переводя взгляд с одного на другого, прежде чем остановиться на мне.

— Капитан Флетчер, сэр. Вы срочно нужны в кабинете полковника Уитлока. Он хочет, чтобы вы отправились в ночной патруль с ротой «Б». — Рядовой и глазом не моргнул. Он нашел букву «Р» на моем нагрудном кармане — Капитан Р. Флетчер — и поверил, что я Ронан.

Я улыбнулся брату и хлопнул его по плечу: вот видишь?

— До свидания, Салли, — говорю я, крепко обнимая его в последний раз. Было странно называть его моим именем, но это было хорошее шоу перед рядовым. — Увидимся.

Ронан кивает, одарив меня натянутой улыбкой.

— Конечно, брат. Спасибо.

***

Прошло три месяца. Шесть. Потом восемь. Уитлок использовал меня для ночных патрулей почти каждую смену, что меня вполне устраивало. После захода солнца город загорался от выстрелов. Мы играли в кошки-мышки через сгоревшие здания, выслеживая повстанцев, обезвреживая бомбы, обеспечивая поддержку отрядам морских пехотинцев, и на протяжении всего этого я был уверен, что Ронан в безопасности в Штатах.

Сначала я разговаривал с ним раз в несколько дней, а потом раз в неделю. Когда наше общение прекратилось, я сказал себе, что это потому, что он чувствовал себя виноватым. Мы не говорили о миссиях, на которые я отправлялся, или об опасности, с которой сталкивался каждый день. Но я знал, что ему тяжело — при виде формы он заметно бледнел и чувствовал себя неловко. Когда Магда стала меньше отвечать на телефонные звонки, решил, что… Не знаю, что я там себе вообразил. Мы перешли от ежедневных разговоров, когда она скучала по мне, любила меня, плакала каждый раз, когда прощался, к тому, что она не отвечала на мои звонки и вообще редко брала трубку.

Я знал, что происходит глубоко внутри, но не был готов к этому. Ровно через девять месяцев после того, как я принял личность Ронана и отправил его обратно в Штаты, чтобы он притворялся мной до моего возвращения, я получил звонок, который изменил все. Не от Магды или Ронана, а от них обоих. В тот момент, когда я увидел их на экране ноутбука, сидящих за столом вместе, стулья придвинуты слишком близко, руки спрятаны под столом, я понял, что они собираются сказать мне что-то, чего я не хочу слышать.

— Мы не хотели, чтобы это случилось, — говорит Магда со слезами на глазах. — Но жить вместе, проводить столько времени вместе, все время притворяться... Это было неизбежно, Салли. Мы ничего не могли с этим поделать.

Ронан выглядит так, словно стыд пожирает его заживо.

— Я не знаю, что сказать, — шепчет он. — Ты дал мне все, а я взял еще больше. Это непростительно.

Я уставился на экран, пытаясь понять, не было ли все это большой шуткой. Боже, так и должно быть, верно? Как это может быть правдой? И тут Магда вбила последний гвоздь в крышку гроба.

— Я беременна, Салли. Мне очень, очень жаль. У нас будет ребенок.

Ребенок?

Это слово гремело в моем мозгу, вызывая взрывы, от которых у меня перехватывало дыхание.

— Я все еще люблю тебя, — шепчет она. — Я люблю вас обоих.

— И что? — Я давлюсь смехом. — Через пару месяцев, когда я закончу здесь и вернусь в Нью-Йорк, что тогда? Мы все будем жить вместе? Одна большая, счастливая семья? Ронан получает тебя с понедельника по среду, я с четверга по субботу, и будем чередоваться по воскресеньям? Господи Иисусе, мать твою, Магда.

Она разрыдалась, закрывая лицо руками — невыносимые, душераздирающие рыдания, и Ронан был там, чтобы обнять ее и утешить, а не я.

— Как долго? — требую я ответа. — Когда все началось?

Они оба замолчали на мгновение, а затем Ронан дал мне ответ, который вызвал во мне тошноту.

— Шестнадцать недель.

— Четыре месяца? Четыре гребаных месяца?

— Я знаю, брат. Мне очень, очень жаль. Знаю, что ничего не могу сказать, чтобы все исправить, но…

— Не называй меня так. Не называй меня братом. Все кончено, Ронан. Да, ты прав. Это непростительно.

Я захлопнул ноутбук, отключив связь. Хотя это недостаточно, поднял его и швырнул, так что он полетел через всю палатку.

Все кончено. Мир, каким я его знал, исчез. Магда ждала ребенка от Ронана, а я все еще торчал в Афганистане, притворяясь им. Выскочил из палатки и побежал через всю базу, в голове стучало, сердце бешено колотилось в груди. Я быстро нашел полковника. Он склонился над какими-то отчетами разведки в комнате связи, щурясь сквозь очки в проволочной оправе, которые он привык носить. Увидев меня, он выпрямился во весь рост и откашлялся.

— Чем могу быть полезен, капитан? Где пожар?

— Я хочу продлить контракт, полковник.

Его ледяное выражение лица немного оттаяло.

— Это невозможно, Флетчер. Как бы мне ни хотелось оставить тебя здесь, ты слишком долго пробыл в этой стране. Начальство потребует, чтобы ты вернулся на действительную службу в Штаты по крайней мере на шесть месяцев, прежде чем мы сможем получить…

— При всем моем уважении, полковник Уитлок, вы считаете, что я не гожусь для службы?

— Нет. Я так не считаю.

— Вы думаете, я в своем уме?

— Обычно я бы так и сказал, но сейчас ты выглядишь немного сумасшедшим, Ронан. Могу я спросить, чем это вызвано?

— Необходимостью служить своей стране, сэр. Необходимостью защищать тех, кого я люблю, и держать их в безопасности. — Это была идеальная тема для разговора с Уитлоком. Слепой патриотизм каждый раз приводил его в чувство.

Он почесал нос, глядя на меня, а затем небрежно кивнул.

— Тогда ладно. Подготовлю документы, которые подпишем утром. Я напишу личное рекомендательное письмо с просьбой о том, чтобы заявление о продлении было удовлетворено, но не могу гарантировать, что оно будет принято.

— Благодарю вас, сэр.

— Не благодари, Флетчер. Хороших людей здесь трудно найти. — Он помолчал секунду, снова заглядывая в свои разведданные. — Знаешь, из вас двоих я всегда был уверен, что именно твой брат построит для себя образцовую военную карьеру, Ронан. Не пойми меня неправильно. Ты всегда был отличным солдатом. Иначе ты бы никогда не дослужился до капитана. Но когда Салли ушел, ты действительно засиял. Полагаю, что иногда человеку нужно выйти из тени своего брата, чтобы показать свое истинное лицо, а?

Пять месяцев спустя я лежал на спине в пустыне недалеко от Кабула. Мое тело обгорело, легкие горели от вдыхаемого дыма, а полковник Уитлок называл меня сумасшедшим ублюдком, приказывая людям затащить меня в вертолет, пока я не истек кровью и не умер.

На другом конце света Магда рожала моего племянника. Его назвали Коннор. В свидетельстве о рождении в графе «отец» медсестра в ярко-розовом халате, измученная четырнадцатичасовой сменой, написала аккуратными синими чернилами имя — Салли Джеймс Флетчер. 

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ Спустить курок

Похороны были серыми и мрачными. Солнце, казалось, никогда не прекращало светить в Калифорнии, но почему-то мир стал темным, черным местом, и солнечная погода не могла ничего изменить.

Мама, не переставая, плакала. Как и я. Все это было слишком. Папа ушел. Салли увезла военная полиция, и сколько бы раз я ни звонила, чтобы узнать, что с ним происходит, никто мне ничего не говорил. В конце концов я узнала, что его держат на военной базе Кэмп-Хаан в Риверсайде, и что он ожидает слушания дела. Я все еще не могла в это поверить.

Выдавал себя за офицера. Так сказал солдат, когда они арестовали Салли в аэропорту. Он никак не мог выдать себя за офицера. Не мог.

Мы проводили папины поминки в ресторане. Половина соседей собралась, чтобы попрощаться с моим отцом. Мы пили, ели и рассказывали истории. День был горько-сладким — настоящая дань уважения замечательному, доброму и великодушному человеку, который затронул жизни стольких людей. Моя тетя Симона организовала абсолютно все. Женщина оказалась просто находкой. Она приветствовала всех в церкви, координировала всех, следя за тем, чтобы они знали, где и когда появиться на поминках. Она расставила цветы и позаботилась о том, чтобы всем было удобно и хватало еды и питья. Она отгоняла людей от мамы и меня всякий раз, когда казалось, что мы на грани полного срыва (что случалось довольно часто). Без нее мы бы пропали.

День клонился к концу, и я занялась тем, что собирала тарелки и стаканы в ресторане, стараясь не терять голову — это было прекрасно, что так много людей пришли, чтобы показать нам свою любовь и поддержку, но я действительно не могла больше слышать людей, говорящих мне, как они сожалеют о моей потере.

Несу стопку тарелок через заднюю дверь в кухню, когда вижу высокую птицеподобную фигуру, одетую в черное, стоящую в стороне.

Роберт Линнеман.

Он слегка махает, когда замечает меня. Что, черт возьми, он здесь делает? Я ставлю свою ношу и направляюсь к нему.

— Мистер Линнеман? Вы приехали на похороны моего отца? — Даже когда я говорю это, я знаю, что в этом нет смысла.

Линнеман медленно качает головой.

— Нет, мисс Лэнг, хотя я ужасно огорчился, узнав о вашей потере. Я также должен извиниться за то, что появился здесь в такое время, но я пришел по просьбе мистера Флетчера.

— Салли? Вы его видели?

— Да. Я представляю интересы Салли и Ронана уже очень давно. Я также раньше представлял их отца. Так или иначе, мне позвонили и сообщили о положении Салли. Я уже несколько дней пытаюсь решить этот вопрос. Салли просил меня передать вам это письмо. Против моего совета, должен добавить. — Он протягивает маленький конверт, который выглядит так, будто его когда-то запечатали, а потом снова разорвали.

Линнеман вздыхает, увидев, как я провожу пальцами по разорванному краю конверта.

— Да, к сожалению, военная полиция прочитала его до того, как я смог забрать его с базы. Боюсь, что содержание письма, вероятно, не принесло Салли никакой пользы. Можно сказать, что даже наоборот.

Вынимаю письмо и начинаю читать. Оно все объясняет. По мере того, как я читаю, быстро пробегая глазами страницы, написанные мне Салли, все становится более понятным. В то же время, все стало гораздо запутаннее.

— Значит... Салли был тем, кто вытащил тех людей из-под обломков, а не Ронан?

Линнеман кивает.

— Я ничего не понимаю. Как Магда и Ронан объяснили, почему они поженились, а не Магда и Салли? Когда они поменяли свои личности обратно? — Моя голова болит до такой степени, что каждый последний клочок этой новой информации, которую мне давали, просто не имел смысла.

— Ронан узнал об этом, когда Салли, наконец, вернулся домой из командировки. Он вернулся на остров и нашел его. Тогда они согласились снова стать самими собой. Пришло время быть теми, кем они должны были быть. Я наблюдал за их встречей. Ронан беспокоился, что Салли не очень-то обрадуется, увидев его.

— Так вы знали об этом? Все эти годы?

— Да.

— И вы не подумали упомянуть об этом, когда Ронан умер? Вы не подумали объяснить, почему так чертовски трудно заставить Салли забрать Коннора и Эми?

Линнеман разглаживает свой костюм, вежливо отказавшись от подноса с закусками от тети Симоны.

— Не имел права. Сейчас я обсуждаю с вами этот вопрос только потому, что Салли попросил меня об этом.

Боже, какой бардак. Все было в таком беспорядке. В такие времена я обычно обращалась за советом к отцу, но теперь это было невозможно.

— Нас сколько все плохо с Салли? — спрашиваю я.

— Очень плохо. — выдыхает Линнеман. — Похоже, он привел в действие своего рода красный флаг, когда его удостоверение было введено в систему авиакомпании в штате Мэн. Армия уже некоторое время пытается выследить его. Похоже, что за то время, пока Салли служил под началом полковника Уитлока, произошла утечка нескольких секретных файлов. Специалист по имени Кроу был арестован за продажу военных секретов сторонним организациям. Тогда он каким-то образом догадался, что Салли притворяется Ронаном, и сказал полиции, что именно Салли продает информацию. Что он забрал несколько файлов, когда ушел из армии, и поскольку у Кроу не было никаких файлов, когда его арестовали, это выглядело так, как будто Салли был по крайней мере соучастником сокрытия улик, если не непосредственно причастен к совершенным преступлениям.

— Шпионаж? Никогда в жизни не слышала ничего более глупого.

— Знаю. Салли настаивает, что у него нет никаких секретных файлов, но военные вряд ли поверят ему, поскольку он так долго лгал о том, кем он был. В общем, это выглядит не очень хорошо, мисс Лэнг. Совсем нехорошо.

— Разве они не обыскали его дом на острове?

— Они разнесли это место на куски. Ничего не нашли, но теперь они говорят, что он легко мог спрятать файлы где-нибудь еще. Закапать их. Хранить в надежном месте. Возможно, он отдал их кому-то другому.

Это возмутительно. Салли никак не мог быть связан с продажей сверхсекретной военной информации кому бы то ни было. Ни в коем случае. И он никак не мог быть связан с этим парнем Кроу. Хотя, это имя мне знакомо, Салли упоминал его раз или два. Но если они были связаны друг с другом в какой-либо незаконной деятельности, то он, конечно же, не упомянул бы его вообще?

Затем…

Кровь застывает в жилах, когда я кое-что вспоминаю. Салли, лихорадивший после того, как перевернулся «Посейдон», ворочающийся на своем ложе, выкрикивающий чье-то имя. Он кричал на мужчину, чтобы тот помог ему. Он кричал на Кроу. Когда я позже спросила его о Кроу, я помню кислое выражение лица Салли, когда он сказал, что он ему не друг.

Было что-то еще. Другой раз, когда Салли упомянул Кроу. Я ломаю голову, пытаясь вытащить воспоминания на поверхность сознания, обшаривая каждую секунду, которую мы с Салли провели вместе, пытаясь припомнить разговоры и взаимодействия.

— Мисс Лэнг? Офелия, с тобой все в порядке? — Линнеман касается моего плеча, глубоко нахмурившись от беспокойства, но я поднимаю руку, еще глубже погрузившись в свои мысли.

И когда же? Когда это было? Боже, я должна вспомнить. Я должна это сделать. А потом, когда я уже готова сдаться, на меня вдруг нахлынуло откровение, от которого у меня закружилась голова.

— Черт, — шепчу я.

— В чем дело, Офелия?

— Я знаю, что это за файлы, — говорю я ему, качая головой. — Я точно знаю, что это такое, и знаю, где их искать.

Линнеман выглядит встревоженным.

— Если они могут помочь очистить имя Салли, то мы должны немедленно доставить их в полицию, — говорит он.

— Я знаю. Вы должны позвонить им и сказать, что им нужно вернуться на остров. Файлы представляют собой набор USB-накопителей. Они у меня в ящике с нижним бельем. И... ну… — Я прочищаю горло. — Там порно.

***

USB-накопители, которые Салли подарил мне на Рождество, на самом деле были заполнены информацией о тактических операциях и профилями талибов. Все файлы были стерты, а флешки были перезаписаны порнографией, но информация все еще была там, скрываясь под поверхностью, ожидая, когда кто-нибудь придет и найдет ее. Цифровой военный код Кроу был отпечатан на файлах, показывая время и даты, когда он загрузил их с защищенных армейских серверов. Кода Салли ни где не было. Через неделю после того, как флешки были переданы военной полиции, Салли был освобожден из Кэмп-Хаана. Линнеман позвонил мне, чтобы сообщить хорошие новости.

— Думаю, что ты должна быть тем, кто пойдет за ним, — сказал он мне. — Он был очень расстроен из-за того, что ему не разрешили позвонить тебе. Уверен, что он был бы благодарен своей девушке за то, что она подменит такого дряхлого старика, как я.

Я поехала в Кэмп-Хаан на мамином «Тойота Фораннер», всю дорогу боясь столкнуться с другим высокомерным человеком, одетым в униформу, но когда добралась туда, меня приветствовал высокий, красивый парень, одетый в штатское. Он подошел к воротам и провел меня внутрь здания, представившись Сэмом. Он довольно молод, лет двадцати пяти, но шел с важным видом, и когда мы проходили мимо других солдат в коридорах административного здания, через которое Сэм провел меня, они все без исключения останавливались и отдавали ему честь.

Сэм провел меня в маленькую комнату без окон и жестом пригласил сесть за низкий столик — единственный предмет мебели в комнате.

— Салли будет с здесь через секунду, мисс Лэнг. Я тоже вернусь через минуту с бумагами об освобождении Салли.

Сэм ушел, а я села за стол, как он велел, стараясь не грызть ногти.

Через пять минут Салли ввели в комнату двое вооруженных охранников. Он одет в военную форму и выглядит так, словно не спал несколько дней. Под глазами залегли темные круги, но спина прямая, как шомпол, подбородок гордо вздернут вверх. Увидев меня, он врывается в комнату и обнимает меня, подняв с пола.

— Черт, Лэнг, — выдыхает он сквозь зубы. — Я думал, ты не придешь.

Салли коротко целует меня. Затем, поставив меня на землю, обхватывает мое лицо ладонями, всматриваясь в него, словно запоминая каждую мельчайшую деталь на случай, если больше никогда не увидит.

— Конечно, я пришла, — шепчу я. — Ты не сделал ничего плохого.

— Армия США так не считает, — говорит он. — Я все равно сильно облажался. Мне не следовало делать то, что сделал.

Я прислонилась лбом к его груди, закрываю глаза, вздохнув с облегчением.

— Ты любил своего брата. Это все. И что бы ни натворил, похоже, что ты в безопасности. Они сказали Линнеману, что тебя отпустят.

Салли отстраняется, хмурясь.

— Они так сказали?

— Да. Офицер, который пришел и забрал меня у ворот, сказал, что он принесет твои документы об освобождении.

В этот момент дверь снова открылась, и в комнату торопливо вошел Сэм. Он коротко улыбнулся нам обоим и протянул Салли руку.

— Лейтенант Кольридж. Думаю, что мы не встречались.

Салли пожимает Сэму руку, слегка склонив голову набок. Он выглядит озадаченным.

— Кольридж? — повторяет он.

— Совершенно верно, сэр. Сэм Кольридж. Ваш брат вытащил меня из той горящей развалины под Кабулом. Мне тогда было всего девятнадцать.

Салли покачнулся на пятках, узнавание отражается на его лице.

— Точно. Кабул.

— Мы почти закончили, сэр. Если вы просто подпишетесь здесь, где мы указали галочкой, тогда мы сможем освободить вас.

Сэм протягивает Салли бумаги в другой руке, улыбаясь еще шире.

— Я ничего не понимаю. Ронан не был…

— Не беспокойтесь, сэр. Обо всем уже позаботились. Я лично засвидетельствовал, что не вы вытащили меня из горящего броневика. Это определенно был Ронан Флетчер, что подтвердили записи той ночи.

— А как же письмо, которое я написал? Я признался, что…

Сэм качает головой.

— Прошу прощения, сэр. Я не знаю ни одного письма, которое было бы использовано в качестве доказательства по этому делу. Насколько нам известно, Ронан Флетчер провел в общей сложности пять командировок в Афганистане, спасая жизни более тридцати восьми человек за время своей службы. USB-накопители, которые были найдены в его доме, были взяты им, так как он ничего не знал об их скрытом содержимом.

Салли сжимает в руке ручку, которую протягивал ему Сэм.

— О. Понятно.

— Да, сэр. К счастью для вас, этот вопрос был решен. Иначе вас бы точно отправили в Гуантанамо. Скорее всего, вы бы никогда больше не ступили на территорию Штатов, сэр. По тону Сэма все становится ясно — он знал, что Салли, тот самый человек, который спас его. Он прекрасно понимает, что Салли нарушил закон, но притворяется невежественным, чтобы спасти его сейчас.

— Тогда я должен быть благодарен, — медленно произносит Салли.

Он подписал бумаги и вернул их Сэму, а я в изумлении наблюдала за ним. Сэм взял бумаги и полез в карман.

— Я всегда жалел, что не увидел Ронана снова, — говорит он. В его голосе была странная нотка, от которой мне захотелось плакать. — Очень давно хотел поблагодарить его за то, что он сделал для меня. Я был тяжело ранен в той катастрофе. Мне потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы полностью восстановить свое тело. Это был долгий, трудный, болезненный путь, но я был благодарен, что остался жив, чтобы сделать каждый мучительный шаг. Ронан рисковал своей жизнью, чтобы спасти меня и двух других парней, которых он вытащил из грузовика той ночью. Я никогда этого не забуду. Как и моя жена, и двое моих детей. — Сэм открывает бумажник и протягивает его Салли — внутри фотография красивой блондинки, держащей на руках двух крошечных мальчиков, безошибочно принадлежавших Сэму. — Они так же, как и я, хотят выразить свою благодарность человеку, который спас мне жизнь, Капитан Флетчер. Это долг, который невозможно вернуть.

Салли стоит неподвижно, глядя на фотографию. Затем очень медленно кивает. Его руки теперь сжаты в кулаки.

— Уверен, что мой брат был бы польщен тем, что вы построили такую прекрасную жизнь для себя, лейтенант Кольридж. И он хотел бы сказать вам, что спасение вашей жизни было одной из немногих вещей, которыми он гордился в своей жизни.

Глаза Сэма ярко заблестели, наполненные слезами.

— Ура вторым шансам, а, капитан? — говорит он задыхающимся от эмоций голосом. — Для меня и для вас, я думаю.

Эпилог

При личной встрече доктор Филдинг оказался намного выше, чем я предполагала. В его кабинете пахнет потертой кожей, но не мужественно. Точно так же пахло бы потертой кожей, если бы он пошел в магазин дизайна интерьера и купил свечу под названием «потертая кожа», которую сжег бы на полке, пока анализировал проблемных детей и их одинаково проблемных родителей.

Коннор сидит на самом краешке стула, прижимая два лего друг к другу и разделяя их снова и снова. Эми весело развлекается на полу в другом конце комнаты с другой маленькой девочкой, которая, кажется, озадачена отсутствием интереса Эми к ее коллекции Барби.

Филдинг, ростом по меньшей мере шесть футов четыре дюйма, отказался сесть и стоит у книжного шкафа, рассеянно пробегая пальцами по корешкам книг, выставленных там: «Доктор Сьюз» вперемешку с «От детства до юности» и «Кембриджской антологией детской психиатрии».

— Итак, Коннор. Скажи мне. Ты счастлив, что вернулась в город? — спрашивает он.

Коннор перестает теребить лего.

— Да. Мне здесь очень нравится.

— А тебе нравится твой новый дом? Тебе было грустно, что ты не возвращаешься в свою старую квартиру? Ту, в которой жил с мамой и папой?

Коннор откладывает конструктор и поднимает голову, глядя Филдингу прямо в глаза.

— Нет, мне не грустно. Мне нравится новая квартира. Из окна моей спальни виден парк. И река тоже.

Многое произошло после того, как мы с Салли покинули Кэмп-Хаан. Ресторан был безопасным, и мама твердо решила быть независимой. Я боялась сказать ей, что собираюсь навсегда переехать в Нью-Йорк, но когда набралась храбрости и выпалила это, она была очень рада за меня. Тетя Симона переехала в дом через пару домов вниз по улице, и собиралась помогать маме управлять рестораном. С дополнительными деньгами, оставшимися от выплаты, которую Линнеман положил на мой банковский счет, было достаточно наличных, чтобы ребрендировать место и действительно дать ему новый старт. Теперь «Дом Умберто» был «Домом Джорджа», и я не могла быть счастливее.

Когда вышла из самолета в аэропорту Кеннеди, Салли стоял рядом со мной, мягко улыбаясь. На мой взгляд, в тот момент он совсем не был похож на своего брата. Он был Салли — новый человек. Высокий, темноволосый, потрясающе красивый, и весь мой. Он поднял меня и заключил в свои объятия, держа так, словно боялся, что я была каким-то миражом и могла исчезнуть в любую секунду, и крепко поцеловал меня. Мир остановился. Аэропорта не было. Как и вещающих по громкоговорителю дикторов. Не было толп людей, ожидающих своих близких или спешащих на свои рейсы. Были только я и он, и наше будущее, лежащее перед нами, и это был самый прекрасный момент.

— Готова идти домой? — спросил он.

— Боже, да. Готова.

И вот мы сели в такси и ехали сквозь пробки и суматоху Нью-Йорка, пока не добрались до нашего нового многоквартирного дома в Нижнем Манхэттене. После того, как он запихнул меня в лифт, продолжал щипать и катать мои соски под свитером и целовать мою шею, пока мне не пришлось шлепнуть его и заставить остановиться.

Наша квартира безупречная: высокие потолки и красивый интерьер. Паркетные полы и солнце на южной стороне в течение всего дня. У нас было всего две спальни, но и этого было достаточно. Более чем достаточно. Неожиданно Роуз решила переехать вместе с нами. Она записалась на вечерние курсы в Колумбийском университете и заканчивала бакалавриат по английской литературе, что означало, что днем она поднимала детей и отвозила их обоих в школу. Позже я забирала их и однажды привела в наш дом, но вместо того, чтобы отвести в квартиру, которую делила с Салли, поднялась еще на один этаж, в гораздо более просторное помещение, которое «Флетчер Корпорэйшн» купила для Коннора и Эми: четыре спальни и вид, за который можно было умереть.

Все были счастливы. Всем понравилась эта договоренность. Мы все еще чувствовали себя семьей, все жили вместе, разделяя обязанности и повседневные радости совместного проживания, но Салли и я получали уединение, когда нам это было нужно, и Роуз тоже.

— Ты скучаешь по острову? — спрашивает Филдинг, снимая с полки книгу.

— Иногда да, — отвечает Коннор, и это меня удивляет. Он был совершенно счастлив вернуться в Нью-Йорк — это было все, что он когда-либо знал, прежде чем Ронан выкорчевал его и поместил на крошечный остров у побережья штата Мэн. — Иногда мне не хватает шума океана, — продолжает он. — И тишины тоже. Здесь довольно шумно.

Филдинг улыбается.

— Это точно. Но думаю, что ты снова привыкнешь к этому. Тогда тебе будет казаться, что вы вообще никуда не уезжали.

— Наверное.

— А как насчет того, чтобы проводить время с Офелией? И Салли, и Роуз? Тебе нравится проводить время со всеми ними дома?

—Да. Нравится. Мне они все очень нравятся. И Эми тоже, — выпаливает он быстро, как будто слегка запаниковав.

Служба защиты детей провела очень тщательное, ужасающее интервью со всеми нами, когда мы объяснили, что планируем, и с тех пор Коннор беспокоился, что ему и Эми придется уехать. По мере того, как проходили дни, он становится все более и более уверенным, проявляя больше индивидуальности и больше эмоций, чем когда-либо прежде. Тем не менее, он знает, что у Филдинга есть сила, чтобы вернуть соцзащиту в нашу жизнь, и он действительно не хочет этого.

Филдинг кивает, успокаивающе улыбаясь, что, кажется, успокоило Коннора.

— Это действительно замечательная новость. Я очень рад это слышать. Есть что-нибудь, о чем бы ты хотел поговорить со мной сегодня? Тебя кто-то беспокоит? Может быть, ты хочешь поговорить со мной наедине? — говоря это, Филдинг бросил небрежный взгляд, почти не обращая на меня внимания, и мне захотелось врезать этому человеку. Но я все понимаю — безопасность Коннора была его главным приоритетом. Если Коннору нужно поговорить с Филдингом наедине, то он, конечно, может это сделать. Но намек на то, что я, или Салли, или Роуз могли сделать что-то не так, был довольно раздражающим.

Коннор отклоняет его предложение.

— Нет, спасибо. Завтра мы идем в Музей Естественной истории, чтобы показать Эми скелеты динозавров. Настоящие! А потом мы поедим блинчиков на обед. Сегодня день рождения Эми.

— Похоже, это будет особенный день, Коннор. Надеюсь, вам понравится.

Позже, держа Коннора одной рукой, а Эми — другой, я ловлю такси и мы едем на Трайбек, на склад Салли. Он открыл магазин, производящий уникальные предметы мебели ручной работы для нью-йоркской элиты. Он мог бы легко жить на деньги, которые Ронан отложил для него, чтобы заботиться о детях, но Салли отказался прикоснуться хоть к центу из них. Он сказал, что деньги принадлежат детям. Что несмотря на своего брата, он прекрасно продвигался в этом мире и не планировал, что-то менять в ближайшее время.

Мы находим Салли, покрытого опилками и пахнущего свежесрубленной сосной, в задней части его студии. Коннор и Эми закричали, побежали к нему и бросились его обнимать. Он поднял руки, глядя на двух маленьких человечков, цепляющихся за него, и засмеялся.

— Вау. Можно подумать, что вы рады меня видеть, — говорит он, ухмыляясь.

— Мы рады! Мы рады! — кричит ему Эми, хихикая. — Пора домой ужинать!

— Тогда идем домой.

Салли посмотрел на меня, и его улыбка стала мягче. Его лицо наполнено светом там, где когда-то была только тьма и гнев. Как будто он стал совершенно другим человеком. Он был все так же игриво высокомерен, как и всегда, и его ответные реплики были такими же резкими и едкими, как и тогда, когда я впервые встретила его. Но теперь в нем было такое тихое спокойствие, что я влюбилась в него еще сильнее.

Мы поехали домой, Салли на переднем сиденье с водителем такси, а я на заднем с детьми. Все шесть миль от склада до квартиры Салли держал руку за спиной, просунув ее в щель между сиденьем и дверью, нежно поглаживая мою ногу, касаясь пальцами моей лодыжки.

Мы поужинали с Роуз и детьми, а потом остались купать детей и укладывать их спать.

— Расскажешь нам историю, дядя Салли? — просит Эми. — Историю о том, как вы с папой были маленькими, как мы с Коннором? — Салли на секунду смутился, а потом сел на край кровати Эми, скрестив руки на груди.

— Ладно. Мы с вашим папой часто попадали в разные неприятности вместе, так что вы должны пообещать, что не будете брать с нас пример, хорошо?

Эми и Коннор торжественно кивнули.

— Ладно. Что ж. Был один раз, когда мы с Ронаном были, может быть, немного старше, чем Коннор сейчас, может быть, лет десять, и мы сделали что-то очень плохое. Мы сожгли магазин кормов МакИннеса…

Я попятилась из комнаты, съежившись от того, что доверила Салли рассказать им что-то совершенно неуместное вроде этого. Хотя он так хорошо относился к детям. Ему нравилось быть их дядей. Узнал бы он их когда-нибудь, если бы Ронан и Магда были еще живы? Сомнительно. Скорее всего, они бы повзрослели и ни разу не встретились с ним. Теперь, несмотря на то, что их родители умерли, у Коннора и Эми были любящие дядя и любящая тетя, которые заботились о них, а также была я. Возможно, у меня и не было фамильного титула, чтобы они называли меня так, но то, как они произносили мое имя — с любовью и нежностью — было достаточно.

Час спустя Салли спустился в нашу квартиру, раскрасневшийся и выглядящий очень смущенным.

— Роуз сказала, что с этого момента ей нужно проверять мои сказки на ночь, — сказал он, пыхтя и опускаясь на диван рядом со мной.

— Меня это не удивляет.

Салли показывает мне язык и проводит указательным пальцем по моему виску, щеке и подбородку.

— Ты сейчас очень красива, мисс Офелия Лэнг из Калифорнии. Ты это знаешь?

Сдерживаю улыбку. Было бы нехорошо, если бы он знал, как я счастлива от его комплиментов. Он бы безжалостно дразнил меня из-за этого.

— Конечно, знаю, — беззаботно отвечаю я. — Ты и сам неплохо выглядишь.

Салли рассмеялся, закатив глаза.

— Да ладно. Мы оба знаем, что я самый привлекательный мужчина на планете. — Он шутил, но и говорит правду — для меня он действительно самый красивый парень на планете.

Я наклоняюсь к нему и целую прямо между бровей, а Салли тихо стонет себе под нос.

— Для тебя пришло письмо, — шепчу я ему, все еще находясь в дюйме от его лица. — Это с Козуэй.

— Наверное, из медицинского центра Гейл, гадает, когда я оставлю тебя и вернусь к ней, — говорит он мне, подмигнув.

Он встает, берет со стола свою почту, открывает и внимательно смотрит на письмо, которое держит в руках. В конверте два листка бумаги. Салли молча прочел сначала одно, потом другое, а потом просто стоит в оцепенении и смотрит на оба.

— В чем дело, Салли?

Он даже не шевелится.

— Салли?

Он складывает бумаги вместе и медленно возвращается к дивану, где вручает мне оба листка бумаги.

— Голос из могилы, — тихо произносит он.

Первое письмо от Линнемана. Оно краткое и по существу:

Дорогой Салли,

Перед смертью твой брат пришел ко мне и внес существенные изменения в свое последнее завещание. Как ты знаешь, он предоставил тебе значительную сумму денег, а также дом вашего детства, чтобы ты мог делать с ним все, что пожелаешь. Он также позаботился о том, чтобы дети были финансово обеспечены на всю оставшуюся жизнь, благодаря их контрольному пакету акций в «Флетчер Корпорэйшн». Кроме того, Ронан также оставил мне письмо, адресованное тебе, которое должно быть отправлено тебе, где бы ты ни жил на сегодняшний день, 19 октября. Таким образом, прикладываю его корреспонденцию в соответствии с его инструкциями.

Я желаю тебе всего самого лучшего в твоей новой жизни с Офелией и детьми в Нью-Йорке, Салли. Не могу сказать, что когда-нибудь забуду драму и хаос, которые произошли с семьей Флетчеров, но опять же я не могу сказать, что хотел бы этого.

Может быть, мы и не смогли спасти моего дорогого шурина в ту ночь, когда вместе сели в лодку и отправились в неизвестность, мой дорогой друг, но я считаю себя счастливчиком, что мне выпала возможность пережить бурю рядом с таким человеком, как ты.

С наилучшими пожеланиями,

Роберт Клайд Линнеман. 

Разворачиваю второй листок бумаги, затаив дыхание, не зная, стоит ли вообще смотреть на Салли, чтобы убедиться, что с ним все в порядке.

Брат,

Для меня было величайшей честью называть тебя так в течение тридцати одного года, даже если для тебя было величайшим позором назвать меня так же.

Я больше не могу извиняться. Никогда не мог достаточно серьезно относиться к этому, и поэтому слово потеряло для меня свое значение. Вместо этого пишу тебе это письмо сейчас, зная обстоятельства, при которых ты его получишь, с величайшей благодарностью в моем сердце.

Ты всегда был и всегда будешь лучшим человеком. Я так благодарен тебе за то, что ты будешь отцом для моих детей. Я так благодарен тебе за то, что ты тоже обрел счастье. В тот момент, когда я увидел Офелию, увидел великую и прекрасную историю любви, открывающуюся перед вами. Я знаю это, потому что знаю, что тоже бы влюбился в нее. Разве не в этом всегда была проблема? Мы были обречены любить одних и тех же женщин на протяжении всей нашей жизни. Но не в этот раз. На этот раз счастливое будущее принадлежит тебе, дорогой брат. Во всяком случае я на это надеюсь. Удачи тебе и Офелии.

Прошло уже достаточно времени, и надеюсь, что боль и страдания, которые я причинил тебе, немного притупились, и что по прошествии следующих лет ты даже научишься прощать мои слабости и предательство. Потому что моя любовь к тебе уступает только любви к той женщине, которая умерла у меня на руках в прошлом году. Салли, пожалуйста, знай, что я никогда не рискнул бы драгоценной связью, которую разделял с тобой, ради чего-то меньшего.

Спасибо тебе за то, что ты сделал то, что я не смог, Салли.

Спасибо, что поступил правильно.

Твой брат навсегда,

Ронан.

Складываю листы, долго обдумывая слова Ронана. Он организовал это с самого начала? Он знал, что мы с Салли влюбимся друг в друга? Как он мог знать такое? Но, с другой стороны, возможно, он мог предвидеть это. В конце концов, они оба любили Магду. Возможно, Ронан знал, когда встретил меня, что произойдет между его братом и мной.

— Ты хочешь поговорить об этом? — тихо спрашиваю я.

Салли протягивает руку и берет у меня письмо Ронана. В городе уже холодно — в камине весело потрескивает огонь, и я на мгновение думаю, что он собирается бросить письмо Ронана в огонь. Но он этого не делает. Он кладет его на подлокотник дивана и очень долго смотрит на него, тени играют и мелькают на его лице, пока он думает.

— Нет. Нет, я не хочу об этом говорить, — наконец говорит он, улыбаясь мне. — Я просто хочу почувствовать тебя в своих объятиях, Лэнг. Это нормально?

Придвигаюсь к нему, кладу голову ему на грудь и долго слушаю, как у меня под ухом медленно и ровно бьется его сердце. Салли рассеянно поглаживает меня по руке, потом наклоняется и целует меня.

— Ты счастлива? — тихо спрашивает он меня.

— Да.

— Ты меня любишь?

— Больше, чем когда-либо считала возможным.

Он замолкает на мгновение, затем подносит указательный палец к моему подбородку и поднимает его так, чтобы я смотрела на него снизу вверх.

— Ты хочешь провести со мной остаток своей жизни, Лэнг? — Его глаза изучают мои, ища что-то, что могло быть или не быть там.

Мое сердце замедляется, почти не бьется. Он спрашивает меня… он просит меня выйти за него замуж?

Салли осторожно лезет в карман, что-то выискивая. Когда вынимает руку из кармана, то крепко сжимает что-то в ладони.

— Я собирался сделать это завтра, — говорит он. — Когда бы мы стояли под гигантским скелетом велоцираптора, и оба ребенка смотрели на нас, так что ты не смогла бы сказать «нет». Но теперь понимаю, как это может быть жестоко. Я не хочу, чтобы ты поддалась влиянию Эми или Коннора. Или динозавра возрастом в восемь миллиардов лет. Хочу, чтобы ты приняла решение сама, хорошо? Так скажи мне, Офелия. Мне нужно знать. Ты хочешь быть моей женой?

Я не могу отвести от него взгляд. Столько всего произошло за последний год. Было безумием думать, что Салли так быстро в нас поверил. Но опять же, было ли это на самом деле? Я была уверена в нем. Он был всем, чего я хотела. Всем, о чем когда-либо мечтала.

Кладу свою руку поверх его, улыбаясь.

— Я очень хочу стать твоей женой, Салли Флетчер.

Ослепительная улыбка освещает лицо Салли.

— Правда? — спрашивает он.

Я ухмыляюсь, не в силах скрыть свое счастье.

— Да, Салли. Правда.

Конец 