Без названия

Одни вопросы

Прямо удивительно — до чего любопытные есть ребята! Один спрашивает, чем спрут отличается от осьминога, другой — почему пароход плавает, а самолёт — нет, третий — что такое ржавчина. Но самые странные вопросы задаёт мой знакомый второклассник Нырненко. На днях он приходит ко мне и спрашивает:

— Почему в Ленинграде нет домов в виде шара?

— Почему человек не превращается обратно в обезьяну?

— Почему одни всё время — отличники, а другие — наоборот?

Как умею, отвечаю ему, а Нырненко не унимается:

— А почему Пчелинцев всё время со мной дерётся?

Он готов задавать вопросы без конца, ему главное — спросить.

Пчелинцев — друг Нырненко. Они учатся в одном классе. Раньше они сидели на одной парте, пока Нырненко не пересадили к отличнице Оле Перепёлкиной. На исправление. Нырненко очень обиделся и сказал, что исправляться один, без Пчелинцева, ни за что не будет.

— А почему я один должен исправляться? — горячо спрашивает он.

Я не знаю и честно признаюсь в этом.

— Вот видите, тоже не знаете! — торжествуя, восклицает он. Раз так, я буду исправлять Перепёлкину! Ну как — поехали?

Мы выходим на улицу. Мама Нырненко попросила меня присмотреть за ним, потому что нам по дороге. Он едет в бассейн, и мне в ту же сторону.

Стоим на остановке и ждём наш автобус. Рядом — двое больших мальчишек. Нырненко шепчет:

— Из нашей школы. Мои знакомые шестиклассники.

Лицо у него светлеет. Он гордится, что у него есть такие знакомые. Но мальчишки не обращают на Юру внимания. Один хохочет:

— Ну, Андрюха, умрёшь! Сегодня наша Свет Леонидна говорит: «Будет у вас гость!» Мы: «Кто?» Она: «Рабочий. Расскажет о своей профессии». Ушла. А мы сговорились закрыться. Как будто убежали домой. Налетели на дверь, а замок и сломался. Ни туда. Ни сюда. Ну, потеха! Светлана Леонидовна дверь дёргает: «Откройте!» А тут…

А тут наш автобус подошёл, и мы в него впрыгнули. Едем, а Нырненко успокоиться не может: «Что же дальше-то было? Как они выбрались оттуда?»

— Откуда мне знать? — говорю. — Это же твои знакомые.

Выдумщик Нырненко

На другой день Нырненко не успел порог переступить, затараторил (оказывается, всё узнал!).

— Очень просто выбрались, — рассказывал он. — Их выпустил рабочий, который в гости пришёл. Раз-два! Сделал новый ключ. Раз-два! Открыл дверь. Раз-два! Починил замок. Здорово? Они думали, что всю жизнь придётся в классе сидеть. Сегодня их по радио долго ругали. А потом выступил тот рабочий: «Не надо, — говорит, — шестой «б» ругать. Они мне даже помогли: избавили от лишних разговоров. На деле пришлось показать, как рабочие работают. Не каждый раз такое случается». Всем очень понравилось!

Мне тоже понравился этот рабочий, который заступился за шестиклассников.

— Не знаешь, как его зовут?

— Иванов. Нет, Орлов. Или, кажется, Белкин. А может быть, Бочкин?

Я сразу поняла, что Нырненко не знает, но он заупрямился:

— Нет, знаю!

Он никогда не признаётся, что чего-то не знает.

Зазвонил телефон, я сняла трубку, а Нырненко уткнулся в газету «Смена». Когда я положила трубку, он сказал:

— Его фамилия — Брюс. И зовут — Леонид Васильевич. И работает он на Ленинградском инструментальном заводе. Про него в газете написано!

— А ты не путаешь? — говорю.

— Я никогда ничего не путаю! — отвечает Нырненко.

Скоро я убедилась, что он всё-таки перепутал, но это было даже хорошо.

И не Красная Шапочка и не Дед Мороз

Я приехала на Ленинградский инструментальный завод. Стою в пятнадцатом цехе, где работает Брюс.

— Сначала наш участок сборки был вот такой! — говорит мне начальник цеха № 15, Николай Васильевич Косяков. — Чуть больше напёрстка. А потом мы его расширили, а потом ещё раз и ещё, а потом… снова стало тесно, а расширяться уже некуда… — И, как будто смутившись, он возвращается к прежнему разговору. — Значит, хотите писать про Брюса? Про него уже писали. Хватит с него, а то ещё избалуете! Слава — она, как змеиный яд: только помалу принимать можно!

В дальнем конце участка толпились люди. Там работал станок-автомат. Его собрал и наладил Леонид Васильевич вместе со своими товарищами.

— Хотелось бы поговорить с Брюсом! — напоминаю я.

— Ладно. Поговорите, — смеётся Косяков и зовёт: — Брюс, Леонид Васильевич!

Темноволосый человек среднего роста оторвался от станка и подошёл к нам.

— В чём дело, Николай Васильевич?

— Да вот к тебе товарищи пришли. — Начальник почему-то развеселился. — Хотят про тебя написать для детей!

Брюс вдруг сделался очень грустным.

— А почему обязательно про меня? — спросил он обиженно и накинулся на начальника: — Это вы подстроили?

— Чур, на меня не сваливай! Я тут ни при чём. Спроси хоть у товарищей. Я сопротивлялся, протестовал. Но они настаивают! — Николай Васильевич развёл руками — мол, ничего не могу поделать — и отошёл в сторону.

Брюс даже рассердился.

— Вот ещё выдумали! — воскликнул он. — Чего про меня писать! Я не Красная Шапочка и не Дед Мороз!

Действительно, Брюс не походил на Красную Шапочку и на Деда Мороза. На нём рабочая спецовка — ничего сказочного!

С ним не случалось никаких удивительных превращений. Он всю жизнь работал на одном и том же заводе, в одном и том же цехе, за одним и тем же верстаком. У кого-то были приключения, кто-то летал в космос или ездил на Северный полюс, с кем-то случались разные случаи, у кого — хорошие, у кого — плохие. А он знай себе работает и не может оторваться от дела. Тридцать четыре года…

Вот так случай! Неужели человеку так нравится своя работа, что он не хочет ничего другого? А может быть, это сплошная необходимость и никакой радости нет?.. Я пускаюсь на хитрость.

— Наверно, работа у вас неинтересная, — говорю, — поэтому и не хотите, чтобы про вас писали.

— Как это неинтересная! — возмутился Брюс. — Да кто это вам сказал! Пойдёмте, пойдёмте. Сейчас всё сами увидите.

Хорошо я сказала про работу — «неинтересная»! Хитрый ход. Нырненко меня научил. Когда его что-нибудь очень интересует, он всегда говорит только так.

Идём по цеху

Есть цеха, которые узнáешь даже с закрытыми глазами. В литейном цехе жарко — там делают отливки из расплавленного металла. В гальваническом цехе сыро — там стоят огромные ванны с жидкостью. В механическом цехе пахнет машинным маслом — там работают станки, их надо хорошо смазывать.

Цех, по которому мы шли, ничем особенным не отличался. Если закрыть глаза, можно даже подумать, что мы — в классе, когда там шумно, или на вокзале, когда там тихо.

Это — сборочный цех. Он называется цехом автоматических средств контроля. На входной двери висит табличка с надписью: «Цех коммунистического труда».

В этом цехе Леонид Васильевич и его товарищи собирают новейшие станки-автоматы. Эти станки сортируют, измеряют разные детали, например, шарики и ролики.

Хотите задачу?

Один станок-автомат за одну минуту проверит столько шарикоподшипников, сколько человек-контролёр проверит за два часа. Во сколько раз быстрее человека работает автомат?

У контролёра устанут глаза, задеревенеет спина, а станку всё нипочём. Он может работать без сна и отдыха хоть день, хоть год, пока не сломается. А сломается — его починят. И он снова работает. И ошибается станок реже, чем человек, — такой уж он умный!

— Автомат — умный, хотя ничего не понимает. А люди умнее. Люди его придумали, а не наоборот — говорит Леонид Васильевич.

Мы остановились у верстака.

Извините: работа

— А это мой верстак, — сказал Брюс и похлопал верстак по широкой спине, — мой рабочий стол.

Так говорят про лошадь или про собаку, которой гордятся и которую любят. Нырненко мне вчера сказал: «А это моя собака. Извините, я спешу — мне с ней надо заниматься!» И мне почему-то стало очень обидно. Наверное, потому, что у меня собаки нет…

Верстак — старый, обшарпанный. Сейчас на нём пусто. Лежит только отвёртка и один случайный винтик. Наверное, Брюс только что закончил одну работу и должен был начинать другую. И точно.

— А теперь мне пора, — сказал Брюс. — Извините: работа!

Сможете ли вы собрать Шалтая-Болтая?

Я стою у верстака. Брюс вроде бы забыл про меня. Он приготовил инструменты, принёс кучу деталей и начал работать. Ему надо все детали собрать вместе, в единое целое. Я уже знаю, что такое целое называется узлом. Брюс собирает узел автомата 37-АК — измерительную станцию.

Ещё я знаю, что сборщики собирают узлы по инструкциям. Эти инструкции называются технологическими картами. Технологическая карта для рабочего — то же самое, что для школьника объяснение к упражнению по русскому языку. «Спишите. Вставьте в выделенных словах пропущенные буквы. Подчеркните глаголы».

В технологической карте написано примерно так: «Сначала взять деталь А в правую руку, а деталь Б — в левую руку. Выступ детали А вставить в отверстие детали Б. После этого обе детали положить на подставку № 124. Ударить по детали А молотком, который весит 250 граммов, так, чтобы выступ детали А полностью вошёл в отверстие детали Б».

И так всё до самого конца описано.

А если рабочий руки перепутает или не тем молотком ударит? От этого может получиться ошибка в сборке: узел может развалиться или наоборот — поворачиваться не будет, где положено. Поэтому всякое отклонение от технологической карты запрещается, и называется такой грубый проступок спецальными словами — нарушение технологии…

Я стою у верстака и жду, когда Леонид Васильевич заглянет в технологическую карту. Но Брюс забыл о ней, её даже нет на верстаке. Вместо карты перед Брюсом лежит огромный лист лиловатой бумаги, весь разрисованный непонятными линиями. Время от времени Брюс заглядывает в него.

Наконец я не выдержала и спросила:

— Леонид Васильевич, а почему вы без технологической карты работаете? Откуда вы знаете, как надо станок собирать?

Брюс поднимает глаза — кажется, они смеются.

— От верблюда! — неожиданно говорит он, а потом добавляет серьёзно: — Извините. Мы без карт работаем. Понятно?

— Понятно! — говорю я, хотя мне ничего не понятно.

А Брюс смеётся:

— Ну, раз «понятно», тогда объясню. Сделать такие карты — долгое дело. Один человек их придумывает и пишет, второй проверяет, третий — размножает на специальных машинах, чтобы всем рабочим хватило. Только всем раздали — вдруг придумали, как по-новому узел собирать! Значит — собирай и переделывай карты. А у нас всё время работа новая, её надо делать быстро. Так что инженеры за нами угнаться не могут. Дают только сборочные чертежи. — Брюс ткнул отвёрткой в лиловый лист. — Знаем, как любой узел должен выглядеть, а как его собрать — сами ломаем голову. Такая работа.

— Значит, вы — сами себе инженеры? — спрашиваю.

— Мы — рабочие, — отвечает Брюс. — Инженеры больше нас знают, зато меньше нас умеют: не каждый инженер простые часы соберёт. А вместе мы горы свернём.

У меня вертится в голове песенка про Шалтая-Болтая, который сидел на стене и свалился во сне, и вся королевская конница, вся королевская рать не могут Шалтая-Болтая собрать…

— Леонид Васильевич, — вдруг говорю я, — а вы сможете Шалтая-Болтая собрать?

— Чудаки они там в королевской коннице, — подумав, говорит Брюс. Значит, он тоже знает эту песенку. — Несите Шалтая-Болтая — соберу!

Тайна сборочного чертежа. Говорит чертёж

— Я — родной брат рисунка или картины. Только они сделаны для красоты, а я служу делу. Я показываю рабочему, как выглядит станок или узел, какие детали в него входят и как они друг с другом сцепляются.

Смотрит на меня рабочий и догадывается, как узел собирать надо. А самое главное — я ему узел со всех сторон показываю.

Зачем это? С одной стороны не всё видно. Когда слон прямо на вас смотрит — это называется «вид спереди», — вы его хвоста не видите, потому что он за туловищем спрятан. Если по такому чертежу слона собирать придётся, получится у вас непонятная игра природы — бесхвостый слон. Чтобы хвост увидеть, надо на слона сбоку посмотреть или сверху.

Если только сбоку смотреть — это называется «вид сбоку», — хвост виден зато ухо у слона одно, второе — с той стороны головы, опять плохо.

Сверху смотреть — это называется — «вид сверху», — хвост виден, и уши на месте, зато ног не видно — они под животом спрятаны. В общем, как ни крути, а с одной стороны слона не разглядишь.

Так и с любым станком получается: чтобы всё увидеть, нужен вид спереди, сверху и сбоку.

Первые сборщики собирали совсем простые вещи — вроде каменного топора. Им легко было: они привязывали камень к палке без всякого чертежа. Зато сейчас станки поумнели и стали очень сложными, деталей в них много, и все они запутаны-перепутаны.

Поэтому даже такой мастер, как Брюс, без меня обойтись не может.

А чтобы вам не было скучно, посмотрите на чертёж Шалтая-Болтая в трёх видах: спереди, сверху и сбоку. Разберитесь, где какой вид…

Совсем другая планета

Кто же всё-таки Брюс — рабочий или инженер? Кого в нём больше?

Я наклоняюсь над чертежом. Ничего не понимаю: сплошное нагромождение линий, даже голова кружится. Хуже, чем загадочная картинка «Найдите пионера Васю»…

Брюс проводит по одной линии, потом — по другой. Он-то в знакомом «лесу»! Может хоть с закрытыми глазами идти, а всё равно выберется. Зато для посторонних… Никаких надежд на спасение нет, можно только кричать: «А-а-а!»

Леонид Васильевич не замечает моего испуга.

— Вот здесь сигнал через систему реле поступает на магнитную запись…

Я не понимаю, о чём говорит мне Брюс, я просто смотрю на него. Сейчас он кажется мне совсем другим — непохожим на всех, кого я знаю. Мир, в котором он живёт, для меня не просто тёмный лес, а совсем другая планета.

Тридцать четыре года он склоняется над этим верстаком. Верстак видел его мальчиком, юношей, мужчиной, видел его счастливым, весёлым, злым. Видел, но ничего не расскажет, даже если его об этом попросить как следует. На нём нет никаких надписей — не то что на парте Нырненко: «Здесь сидел и веселился Саша Мышелов». Или: «Я — Анетта Факирова. Мне восемь лет и пять дней».

На верстаке есть зарубки — это следы инструментов. Но инструменты тоже молчат…

Почти в ловушке

Брюс работал, а я стояла около него и задавала вопросы. Когда тебя спрашивают, всегда приходится отвечать. Правда, например, к моему знакомому второкласснику Нырненко это не относится.

Однажды он не выучил стихотворение про то, как осень наступила, высохли цветы. Татьяна Николаевна вызвала его, а он молчал. Тогда она стала спрашивать: «Ты выучил?». А он молчал. Долго она его спрашивала. А он всё равно молчал и только тяжело сопел, так что его услышал даже Пчелинцев на последней парте. Пчелинцеву стало жалко Нырненко, и он закричал: «Он глядел, глядел в стихотворение! Я сам видел!» Татьяна Николаевна вызвала его тоже, и теперь они вдвоём тяжело сопели…

Леонид Васильевич вежливый человек. Приятно беседовать с вежливыми людьми. Но вдруг зазвенел звонок — начался обеденный перерыв, и Брюс с облегчением вздохнул: кончатся вопросы…

Было дело под Полтавой

И тут я вспомнила, где раньше слышала эту фамилию — Брюс. Это же из «Полтавы» Пушкина! «…И Шереметев благородный, и Брюс, и Боур, и Репнин…»

Полтава, год тысяча семьсот девятый… Может быть, я сделала историческое открытие. Далёкий прадед Брюса — в войске Петра I, а его прапраправнук — один из лучших сборщиков Ленинградского инструментального завода!

Но Леонид Васильевич от далёкого прадеда отказался:

— Нет, не мой родственник. Мой отец — рабочий, дед — тоже, мать — тоже. Из Псковской области…

Да, это ловушка!

Брюс уже снимал спецовку, вот-вот уйдёт. У меня в голове вертелось: «Как его остановить, как его остановить?!». И я догадалась. Мне стало смешно, потому что Брюс сейчас попадётся в ловушку, а Брюс посмотрел на меня и сделался серьёзным.

— Что-нибудь ещё придумали?

— Сдавайтесь, Леонид Васильевич, руки вверх! Вы когда-нибудь в школе выступали?

— Приходилось, — неуверенно ответил Брюс. — А что?

— Рассказывали ребятам о своём заводе?

— Рассказывал…

— Вы им всё про свои автоматы рассказывали! А ребята захотели узнать про вас — живого человека! Иначе, говорят, на нас эти рассказы не действуют.

У Брюса вытянулось лицо.

Ход конём

— Вот уж не думал, — смущённо протянул Брюс, — что вы меня так ловко подловите.

Некоторое время Брюс молчал. Наверное, он думал о том, как свободно ему жилось до этого дня. И вот тебе раз — попасть в историю!

— Ладно, — сказал он обречённо. — Пишите, раз подцепили на крючок. Только не упирайте на мою персону. На завод надо упирать. Потому что завод для меня… — он поискал слово, — всё равно что тёплый дом. Особенно если вспомнить войну. Опять же — блокада. Не люблю вспоминать то время. Тяжело… Ну что ж… родился я…

Леонид Васильевич начал рассказ. Я слушала его и вдруг почувствовала, что говорит он как-то слишком гладко, как будто урок вызубрил: «родился… учился… работал… война… победа… опять учился… армия… опять учился… снова работал… женился… родился сын…»

Брюс, видимо, заметил моё разочарование.

— А что поделаешь! — сказал он. — Жизнь моя без особых зигзагов.

— А приключения у вас были, такие, чтобы ни с кем больше не случались?

— Чего нет, того нет.

— А случай, когда вы замок починили и заступились за шестиклассников?

— Какой замок? Какие шестиклассники? — удивился Брюс.

Я ему рассказала этот самый случай. Брюс долго смеялся:

— Это не со мной. Тут ошибка какая-то. Замок — это верно, любой могу сделать и починить, но такого случая не было.

Ну и Нырненко! Перепутал всё… Но отступать уже поздно.

— Ничего! — сказала я. — Придумаю вам приключения. А то — какая книжка без приключений? Я про вас вот что напишу: как будто в цехе ночью пожар был. А вы дома почувствовали беспокойство и прибежали на завод. И спасли ценные станки. А? Хорошо?

Леонид Васильевич посмотрел на меня пристально и помедлил с ответом. Он задумался, как шахматист перед хитрым ходом. Самый хитрый ход в шахматах — ход конём. И Брюс сделал этот ход, после которого уже мне пришлось сдаваться.

— Жизнь у меня обыкновенная, — строго сказал он, — особых событий взять неоткуда, повторяю. Но придумывать мою жизнь не надо. На это я заранее не согласен. Или уж пишите как есть, или… Было уже однажды, когда я сам себя не узнал. Хватит с меня! — закончил он почти сердито.

— Леонид Васильевич, — с надеждой спрашиваю, — а что произошло?

Вот такой случай. Говорит Брюс

— Произошёл у нас смешной случай. Хотя кому — смешно, а кому — не очень. Я, например, не очень смеялся. Напечатали про наш цех заметку в газете. На другой день приходим на работу, а наши ребята проходу не дают. Тыкают пальцами в газету и хохочут. Читаем заметку. А там нас называют покорителями рубежей и маяками. Начальника цеха зачем-то на капитанский мостик поставили. Про какой-то грохот вокруг него навыдумывали… А всего этого у нас нет. Работаем мы, конечно, хорошо. Стараемся. Но без капитанского мостика. Верите ли, глаза было стыдно поднять. А наши шутники весь день в цехе искали рубежи и капитанский мостик. Я к чему говорю? Меня здесь все знают, жизнь моя на виду. Не надо преувеличивать!

«Это Пчелинцев…»

Так ничего и не добившись, я ушла с завода. У дома меня ждал Нырненко, он знал о моей поездке. Рядом с ним стоял кудрявый мальчишка очень воинственного вида.

— Познакомьтесь — это Пчелинцев, — сказал Нырненко, — а это моя знакомая. Я тебе про неё рассказывал. Мы познакомились в лифте.

Сущая правда. Месяц назад мы действительно застряли с ним в лифте. Просидели целый час между шестым и седьмым этажами, съели батон (а не пуд соли, как советует пословица) и подружились.

Нырненко живёт в пятиэтажном доме. Лифта у него нет, вот он и ходит в наш дом кататься. Обидно, когда у некоторых лифт есть, а у других его нет. Я его вполне понимаю. Однако как он меня подвёл!

Я ему так и заявила, а он мне на это ответил:

— Что же, выходит, вам Брюс не понравился?

— Очень даже понравился. Но, во-первых, это не он освободил шестиклассников, а во-вторых, у него вообще никаких приключений в жизни не было.

— Подумаешь, — сказал Пчелинцев, который про Брюса слышал впервые. — Да мы с ним поделимся своими. У нас их хоть отбавляй. Сегодня мы свалились в ванну с краской, и школьную форму не узнать. Она у нас теперь голубая.

— Как же вы так?

— Да лезли ко мне в окно и нечаянно упали, — объяснил Нырненко, — ванна под окном стояла. Строители чего-то там делали…

— Зачем же в окно лезть? — Нырненко жил на первом этаже.

— А уж это мы не знаем! — дружно ответили они и заторопились домой. Я пошла провожать их и по дороге рассказала всё, что узнала о Брюсе. Потом спросила:

— А знаете, чего боится Брюс?

Какие разные страхи

А действительно, чего боятся взрослые?

Уколов они не боятся — Нырненко своими глазами видел очередь в кабинет, где делают уколы. Насаживать червяков на крючок они тоже не боятся. И ещё они не боятся переходить улицу на красный свет.

И всё-таки взрослых легче напугать, чем детей.

Взрослые боятся дождя, потому что в дождь можно промокнуть и получить насморк. Взрослые боятся солнца, потому что от солнца может быть солнечный удар. Взрослые боятся лягушек, потому что они холодные. Взрослые боятся мышей, потому что они — мягкие. А кататься по перилам взрослые боятся неизвестно почему…

Но больше всего взрослые боятся показаться смешными. И это — главная отгадка моей загадки. Вот чего боится Брюс!

А разве уж так смешно, если тебя назовут покорителем рубежей или маяком призводства? Пчелинцеву бы это очень понравилось…

Ответ Брюса

— И смешно и стыдно! Ребята могут думать по-своему. Но мы, взрослые, рассуждаем иначе. На то мы и взрослые! Больше всего на свете мы ценим правду. Например, нельзя сказать: «Брюс — самый лучший рабочий цеха, равняйтесь на Брюса!» Это будет неправдой, потому что и таких, как я, много, и лучше меня есть. Иначе как бы мы собирали наши станки? Одному там делать нечего! Главное в нашей работе, что мы работаем вместе и делаем одно дело. Вот и я, как умею, участвую в этом деле. И мне это нравится. Не нравилось бы, давно бросил. С детства я любил мастерить. Вот это — правда…

Всем нужен характер

Пришлось думать. Сложное всё-таки дело — писать о живом невыдуманном человеке. К примеру, работает он в чёрном халате, а мне хочется одеть его в белый халат. Хочется представить его необыкновенным — мол, таких людей ещё свет не видывал, а он говорит: «Не надо! Какой я есть, такой и есть!»

Он не хочет выдумывать никаких интересных случаев из своей жизни. Прыжков с парашютом он не совершал. Коней на бегу не останавливал. Даже подкову одной рукой не ломал!

Он хочет быть самим собой, а не таким, как хочется мне или ещё кому-нибудь. Как хитрый Ивашка, он отказывается лезть в печку, куда его толкает Баба-яга. Помните эту сказку? Баба-яга хотела Ивашку зажарить, а Ивашка сел на сковородку, руки-ноги растопырил и не лезет в печку, не затолкать его Бабе-яге. «Ты не так сидишь! — кричит ему Баба-яга. — Вот так сидеть надо, смотри!» Села она на сковородку, чтобы показать ему, как надо сидеть, а хитрый Ивашка — раз! — и затолкал её в печку!

Вот какая история. Не оказаться бы на месте Бабы-яги…

Долго я думала. Уже два месяца прошло…

Пришла снова на завод в тот же цех, на тот же участок. Брюс сидит у верстака. Обернулся, поздоровался. Улыбается.

— Ну как, всё ещё хотите про меня писать, не передумали?

— Нет.

— Тоже характер выдерживаете?

— Тоже.

Брюс смеётся:

— А как же без характера? Всем характер нужен. Хоть рабочему, хоть писателю.

— А вы совсем не изменились, — говорю.

— Уж если за всю жизнь не изменился, то за два месяца — тем более…

Двойка по изложению

В классе, где учатся Нырненко с Пчелинцевым, на стене висит яркий грустно-весёлый плакат. На плакате нарисованы: Жёлтое Болото, Чёрная Яма, Зелёный Лес, Белые Горы, Коричневый Остров и Фиолетовый Мыс.

У каждого второклассника на плакате — своё место по заслугам. Вчера Нырненко свалился в Яму Двоечников — получил двойку по изложению. Никогда я не видела его таким расстроенным.

— Не переживай так, — успокаивала я его: непривычно видеть Нырненко плачущим. — Вылезешь! Сколько ошибок?

— Девять, но дело не в этом…

Он всегда честно признаётся в своих ошибках, однако всегда добавляет: «Но дело не в этом!» И потом быстро успокаивается. Мне это в нём нравится. Вот и сейчас он поревел две минуты, вытер нос и снова улыбается, как солнышко после дождя.

— Изложение писали про Петю, — рассказывает Нырненко. — Петя ногу колючкой уколол. Вера ему ногу — йодом! Потом они опять — по лесу топать. Вера его за руку ведёт. Ну я и подумал, будто бы Петя — это я. Буду я с девчонкой за руку тащиться! И написал: «прилетели гуси, схватили Петю и понесли по небу». Так было в «Лягушке-путешественнице». Там гуси лягушку несли, а у меня — Петю. Что, по-вашему, Петя хуже лягушки?

— Откуда я знаю этого Петю? Может быть, лягушка симпатичнее.

На что Нырненко сказал своё:

— Не в этом дело. А Татьяна Николаевна взяла и написала в тетрадке прямо под двойкой: «Отклонился от темы»! Вот что самое обидное. Я же лучше хотел. Понимаете?!

И внезапно мне стало совершенно ясно, что я тоже получу двойку за изложение и свалюсь в Яму Двоечников, если отклонюсь от темы: прибавлю что-нибудь от себя к рассказам Брюса и его товарищей.

Пусть они думают, что у них не было никаких приключений, что про их жизнь нечего рассказать. Дело не в этом, как говорит Нырненко.

Главное — у этих людей всю жизнь получалось так, что они занимались делом, которое им нравилось и было нужно всем остальным людям. И о таком счастливом совпадении надо обязательно написать для Нырненко, Пчелинцева и других мальчишек…

ТАК НАЧИНАЛАСЬ ЭТА КНИГА

Мальчик Лёня

Когда Леониду Васильевичу было восемь лет, он был непослушный и озорной, как второклассник Пчелинцев.

Лёня жил на Полюстровском проспекте — тогдашней окраине Ленинграда. Замечательное место! Как ударишь лопатой землю, оттуда фонтан полюстровской воды. Хочешь — пей, хочешь — обливайся!

Недалеко от его деревянного дома лежали совхозные поля. Рядом с домом стояли сараи. В сараях мычали коровы, хрюкали свиньи. По двору разгуливали куры и гуси.

По улицам разъезжали лошади с телегами. Лошади цокали копытами, а телеги громыхали по булыжнику. Самое звонкое цоканье было у лошадей, на которых сидели всадники. Это были «конные милиционеры» с кобурами на боку. Что за удивительное зрелище! Можно было взгромоздиться на забор, заслониться от солнца ладошкой и долго смотреть вслед всадникам, пока они не скроются из вида и не стихнет звон подков. А потом можно спрыгнуть на землю, где много осколков стекла — жёлтые и зелёные стёклышки. Поднять осколок и посмотреть на небо, и закричать всем, кто услышит: «Смотри, смотри — зелёное небо!» Посмотреть на небо, а потом выхватить из кучи мусора палку и начать прыгать на той палке. И вот уже у тебя настоящая лошадь, и ты — настоящий всадник, пока не закричит мать:

— А ну, марш, домой!

Тут всё пропадёт, и ты — просто Лёнька.

А назавтра выйдешь во двор и увидишь, как большие мальчишки вырезают из дерева сабли и пистолеты. Путаешься у них под ногами и смотришь, пока не прогонят:

— А ну, оголец, вали отсюда!

Прогонят с одной стороны, потом с другой, пока не надоест с тобой связываться. Скоро уже тебя не замечают — и можешь смотреть сколько хочешь.

Не напрасно сидишь на брёвнах: ты многому научился. Теперь дело только в ноже, материала поблизости сколько угодно.

А потом один сидишь и строгаешь вовсю. Сначала получается коряво, руки в порезах. Но разве обратишь на это внимание, когда на твоих глазах из простой доски получается настоящий игрушечный пистолет!

— Лёнька, дай мне!

— Сам сделай.

— Да мне некогда. Вчера играли. Сегодня играем. Завтра опять будем играть.

— Ну ладно! На!

Свободные люди

Во дворе горкой сложены брёвна. Из-под них торчат шершавые лопухи. Лезет трава. Трава зелёная-презелёная. Она омыта дождём. Только что он кончился — и снова начинается игра. У мальчишек мокрые рубашки, мокрые волосы.

Мальчишки ничего не боятся, лишь боятся они материнского крика. Как заорёт на весь двор — ей что:

— Какой такой генерал?! Да я этого генерала сейчас крапивой…

Идёт время. Зимы сменяются вёснами, вёсны уходят в лёта, лёта превращаются в осени. Осень становится зимой. И снова всё повторяется. Лишь старятся матери да растут сыновья.

Лёня Брюс окончил начальную школу. Тогда это было четыре класса. Всё время Лёня был хорошим учеником. Получал похвальные грамоты, дарили ему книги с надписью «За отличные успехи и примерное поведение».

Двенадцать палочек

Наступила середина июня.

— Мам, я гулять!

— Гуляй. Ты у нас человек свободный. Каникулы.

Лёня бросился на улицу. Повезло. В магазин не послала, работы никакой не поручила. Свободен!

Во дворе на брёвнах сидели мальчишки.

— Лёнька, в казаки-разбойники играем? — крикнули они.

— Вчера всё утро проиграли.

— Играешь в двенадцать палочек?

— Вчера весь вечер проиграли.

Двенадцать палочек… забытая игра его детства.

Что может быть её интереснее! Положишь на землю рюху или другую какую-нибудь колобашку. На неё наклонно поставишь дощечку. На нижний конец дощечки, лежащий на земле, сложишь двенадцать палочек. И что есть духу закричишь: «Санька!». А сам как дашь ногой по другому, приподнятому, концу дощечки — и бежать. Палочки подпрыгнут высоко и разлетятся — какая куда. Вызванный тобой Санька летит как пуля, собирает палочки, считает, ищет запропастившуюся, чтобы потом выкрикнуть следующего. Все тем временем прячутся…

Можно так заиграться, что обо всём забудешь. И есть тебе совсем не хочется.

Есть захочешь, когда чуть живой от усталости придёшь домой и мать нальёт тебе тарелку щей с мясом. В руках держишь хлеб. Какого цвета хлеб? Какого он вкуса? Не замечаешь этого. И только потом, как будто в другой жизни, когда тебе выдадут геометрически ровный кусочек хлеба, поймёшь что к чему.

Но тогда, в тот обычный день, ты ни о чём не думал. Тебе некогда. Да и зачем? Ты — маленький мальчик, который торопится играть, и спрос с тебя пока небольшой. И мать про тебя думает: «Ну что с него взять? Маленький. Пусть играет».

Война

Воскресенье. Теперь очень известное число — двадцать второе июня. День начался, как обычно.

— Что-то давно мы в войну не играли, — сказал Лёня и вспрыгнул к мальчишкам на брёвна.

— И верно, — поддержал его Юра. — Давайте в снайперов. Закутаемся в халаты — и ну всех пугать!

Это предложение встречают с восторгом. Все бегут домой — маскироваться. Те, у кого дома нет взрослых, выбегают на улицу счастливые, все в пёстрых халатах. Они — русские снайперы.

Жарит солнце. Лопухи поникли от жары. На лопухах серебристый налёт близкой дороги. Лёня бежит за дом. Бежит мимо огородов на поляну. Поляна тянется далеко и смыкается с совхозными полями.

На поляне вбиты высокие столбики, на которые натянуты верёвки. На верёвках сушится бельё. Ветер рвёт простыни, надувает рубашки и наволочки. Нужен халат. Но дома — мать, а здесь… никого. Чтобы враги не заметили, нужен маскировочный халат. Вот он… висит. Лёня падает на траву и ползёт. Ветер выхватывает халат из цепких лап сторожей-зажимов и бросает на землю. Край падает прямо на Лёню. Пахнет ветром, свежестью, пахнет цветами и травами, всей счастливой жизнью. Вот сейчас начнётся игра и Лёня превратится в пограничника.

Но превращения не происходит. Навстречу Лёне бежит злая старуха. Это её бельё, и бой на границе отменяется.

— Я не виноват, — шепчет Лёня, — это ветер. Я, может, не хотел. Он сам. Мне мать не велит брать чужого. Вот халат! И совсем он чистый.

Старуха, как будто не слышит, хватает Лёню за плечи и трясёт. Он ждёт, когда она закричит на него, тогда её руки ослабнут и он сможет вырваться. Но она не кричит, она шепчет:

— Мальчик, война!

Его пугает тихий голос старухи. Если бы она кричала и ругалась, всё было бы похожее само на себя. Но старуха наступает на халат и, спотыкаясь, куда-то бредёт.

Не хочется верить

Где-то по нашей земле грохочет война. Фашисты напали первые, без предупреждения, поэтому Советской Армии трудно. Мы, конечно, разобъём их, но пока диктор Левитан по радио читает тревожные сводки: «…после упорных боёв наши войска оставили…»

Не хочется в это верить. Может быть, ошибка в словах?

— Ты, Лёня, — не маленький, — говорит мать, которая две недели назад говорила иначе. — Теперь ты у нас старший…

Ему понятно — почему. Брат ушёл на войну. Теперь он, Лёня, самый главный для своей двухлетней сестрёнки Лили.

Отец

Отец чуть свет уходит на работу. Возвращается поздно. Отцу дали броню. Это значит, что отца не берут в армию. Он нужен здесь — в городе Ленинграде. Отец работает на заводе. Он делает оружие для фронта.

Отец недавно пришёл с другой войны. Он воевал с белофиннами и был ранен. Когда шла финская война, Лёне было десять лет. Лёня делал ящики для посылок на фронт.

Увозят детей

— Детей из Ленинграда увозят, — заволновалась мать. — Я тебя, Лёня, тоже записала в списки.

— Не поеду! Никуда не поеду из дому! — заплакал Лёня. — Чего я там не видел? Мне здесь хорошо. Не поеду!

— Не навсегда, глупый ты мой. Говорят, только до первого сентября. Как только разобьют немцев, так сразу же домой! — успокоила мать. — Я за тобой приеду.

Он верил матери, поэтому дал себя затолкать в поезд. Не отрываясь, Лёня смотрел в открытое окно. Ветер сушил ему щёки. Это был тот самый ветер, который недавно играл с бельём на поляне. Только горчит он сейчас то ли от паровозного дыма, то ли ещё от чего.

Когда Ленинград скрылся из виду, стало полегче. Мальчишки наперегонки высовывались из окошек и глотали дым.

Это дымил паровоз. Он увозил ребят в лагерь Хвойную, где можно будет купаться, загорать, работать на колхозных полях и петь песни. И Лёне будет снова казаться, что войны нет, что её выдумала злая старуха.

Море или поле… Говорит Брюс

— До десяти лет я никуда не выезжал из Ленинграда. А тут в Хвойном я почувствовал себя, будто в другом мире. Помню, вбежал на холм — там был такой высокий холм — и глянул вниз. А внизу что-то движется и на меня идёт волнами. «Море!» — как закричу и чуть не бросился вниз. Какой-то мальчишка — раз меня за рубашку и держит. «Чудак, — говорит, — это ведь поле. Смотри — жёлтое!» Смотрю вниз, и верно: жёлтое, золотистое и движется, как живое. Глаз не отвести. Очень сильное впечатление из детства. До сих пор стоит у меня в глазах это поле и вспоминается что-то очень хорошее. А что — и сам не знаю.

Дома нам всегда лучше. Говорит мать

— Отправила его, а у самой сердце болит. И за него болит, и за старшего сына, который воюет.

А тут ещё слухи, что немцы обстреляли эшелоны с детьми. Мне совсем покою не стало. Бросила я всё и поехала Лёню искать. Добралась с трудом, нашла. Позвали его ко мне, а он как будто меня не узнаёт. «Это же я, Лёнечка, — говорю ему. — Твоя мама». Целую его, обнимаю, а он хмурится. Я ему про дом рассказывать. Тут он вроде как-то душой отошёл и сам меня уже обнимает, и от меня ни на шаг.

Вот ведь какое дело! «Домой, — говорит, — домой, мама, уедем!» Воспитательница подошла. Стала его уговаривать, а мне объяснять: дескать, скоро детей повезут за Урал — подальше от немца. Тут меня сомнение взяло — надо ли его забирать? Может, думаю, оставить — вон как хорошо выглядит, а он знай твердит: «Домой! Дома всегда лучше!» Воспитательница над ним посмеялась: «То о доме совсем не вспоминал, а то — дома лучше!»

А у детей всегда так. Как будто бы всё и забыл. А мать увидел — и всё вспомнил. И нет ничего лучше дома. Ну и забрала я его. Потянулись мы с ним в родной город. Обратный путь долгим был. Со всех сторон только и слышалось: «Война! Война!» Говорили вполголоса. Вдруг где-то близко загрохотали пушки. Послышался взрыв. Поезд встал.

— Фашист бомбит, — сказал кто-то, — вытряхивайся.

Первый обстрел

Если ты привык свободно разгуливать по улицам, тебе трудно будет привыкать прятаться. Лёня то и дело высовывался из канавы и таращился по сторонам. Мать тянула его вниз, к себе, но он всё равно высовывался. Он не хотел привыкать бояться. Всё внутри у него становилось от этого на дыбы. Он привык к совершенно другой жизни и никак не хотел, не мог с ней расстаться.

Какой-то дядька, прятавшийся с ними в канаве, внимательно слушал артиллерийскую перестрелку. То, что прятался взрослый мужчина, совсем не нравилось Лёне. Он косился на этого дядьку и про себя обзывал его трусом.

— Вот и замолчали наши пушки, — сказал дядька и откинулся на пригорок канавы. — Мало у нас пушек.

Лёню словно прорвало.

— У нас много пушек! У нас самые лучшие пушки! — сказал он запальчиво.

Когда обстрел прекратился, Лёня с матерью снова сел в поезд. В пути их снова бомбили, но это было уже во второй раз. А вторые разы запоминаются хуже.

Не узнать родного дома

Если на лето куда-нибудь уезжаешь, а потом возвращаешься, то некоторое время не узнаёшь родного дома. Но проходит день, два — и всё узнаётся и становится в тысячу раз знакомее, потому что — родное.

Но сейчас этого с ним не случилось. Лёня не узнавал ни своего дома, ни своего города. Город словно бы похудел. По улицам шагают солдаты, от дома к дому ходят патрули. В домах надо делать затемнение, чтобы с улицы не было видно света — цели для вражеских лётчиков.

На Аничковом мосту уже нет коней Клодта — они закопаны в землю, чтобы враг их не разбомбил. Исаакиевский собор покрыт серой краской, не блестит его золотая голова. По городу водят на канатах огромных серых слонов, это — аэростаты воздушного заграждения. Их ставят на подступах к Ленинграду, чтобы о них разбивались фашистские самолёты. На улицах висят громкоговорители — чёрные цветы граммофончики. Они на весь город объявляют воздушную тревогу.

Карточки

Сегодняшним детям не понять, что такое карточки. И хорошо. Поменьше бы таких переживаний…

Нырненко с пяти лет ходит в магазин за хлебом. Он ещё считать не умел, а уже делал покупки. Придёт в магазин, подаст деньги и басом скажет, что ему нужно. Он может унести с собой хоть две буханки, хоть три. Сколько сил хватит. И два батона по двадцать пять копеек может ещё прихватить. На весь рубль. И всё это ему выдадут с удовольствием. Мол, ешь, мальчик, на здоровье. Расти большой да слушайся маму!

…При карточках совсем не то. Здесь хлеб не возьмёшь охапкой. Тебе выдадут твою часть, твою долю, точно отмеренную весами до одного грамма. Потом от карточки отрежут талончик, где напечатано сегодняшнее число, и ты уже больше сегодня хлеба не купишь ни в одной булочной. А потеряешь карточку — останешься без хлеба на весь месяц.

Ходить за хлебом стало ответственным и трудным делом. В булочных образовались очереди. Люди с ночи занимали место.

— А я, может, хочу больше хлеба, чем мне по карточке положено! — сказал Лёня отцу.

— Хотеть — работа невелика, сынок. Придётся хотеть поменьше.

Темно в глазах. Говорит Брюс

— Есть такое выражение «темно в глазах». Это — когда глаза открыты, свет есть, а всё же в глазах темно. Такое бывает от боли или если попадёшь из яркого света в тёмное помещение.

В тот день со мной ничего такого не было. Но в глазах у меня всё равно стало темно.

Все воздушные тревоги я просиживал в бетонном кольце. Раньше из этих колец собирали канализационные трубы, а я его приспособил для наблюдения: устроил там наблюдательный пункт. Сидишь в нём — и сверху тебя не видно, немец из пулемёта стрелять не будет. Зато ты видишь всё небо.

Значит, сидел я там и смотрел на небо. По небу шла туча. И не добрая туча, из которой может хлынуть дождь, а чёрная туча смерти. По небу шли фашистские самолёты. У меня стало темно в глазах — так их было много, и так они противно ревели своим чёрным фашистским гудом. Самолёты прошли мимо и не сбросили поблизости ни одной бомбы. На следующий день я узнал, что они разбомбили Бадаевские склады. Там хранилась еда для всего города — и мука, и масло, и сахар. Скоро весь город закачался от голода.

Воздушный таран

Иногда фашисты нападали на спящий город. Это было особенно страшно. Спишь и видишь во сне, как будто уже наступило лето и ты ловишь в канаве головастиков. Головастики — маленькие, смешные. Только тебе захочется засмеяться, как начинает реветь сирена, просыпаешься, и тут уж не до головастиков и не до чего.

Так было и на этот раз.

Лёня вздрогнул и проснулся от воя сирены. Ярко и тревожно светилось небо. Он выглянул в окно и увидел над городом скрещённые лучи прожекторов. Они щупали небо и просеивали его, как муку сквозь сито. Наконец они нашли за облаком чёрную чужую точку — фашистский самолёт.

Лёня стал быстро одеваться.

— Куда? — закричала мать, когда он подбежал к двери. — Вернись, кому говорю! Без тебя там обойдутся. Вернись!

Он сорвал с вешалки пальто и шапку и выбежал на холодную улицу. Несколько длинных прыжков — и вот он уже сидит на своём наблюдательном пункте. Над головой беснуются лучи света.

Самолёт вертится, как волчок, он пытается вырваться из их ослепительных объятий. Неужели уйдёт?

И вдруг Лёня увидел другую точку. Она стремительно шла по световому канату. Но так казалось с земли. На самом же деле наш лётчик старался не попасть в полосу света, чтобы не ослепиться. Ночной охотник, истребитель «чайка», шёл на врага. Расстреляв все патроны, наш самолёт таранил — бил крылом — бомбардировщик «хейнкель».

— Сбили! Сбили! Наш сбил фашиста! — закричал Лёня, врываясь в дом. — Я видел, честное слово! Он полетел вниз, свалился в город!

Ночью был настоящий праздник. Этот праздник устроил для всех ленинградцев лётчик-истребитель Алексей Тихонович Севастьянов. На другой день — пятого ноября тысяча девятьсот сорок первого года — все ленинградцы узнали это имя. Самолёт «чайка» упал на Басков переулок, лётчик остался жив. Немецкий «хейнкель» свалился в Таврический сад. Фашистский лётчик был задержан на улице Маяковского.

Мальчишки, которые жили недалеко от Таврического сада, самым ранним утром помчались туда. Когда Лёня с товарищами приехал в Таврический сад, по обломкам самолёта уже ползали, как муравьи, первые счастливчики. Желающих поползать было хоть отбавляй, и уже выстроилась большая очередь. С трудом Лёне удалось протискаться, и он очутился на крыле «хейнкеля». Стало казаться, что и он, Лёня, вчера ночью побывал в воздушном бою. Он дотрагивался до бомбардировщика, наступал на его крылья, и ему хотелось, чтобы такие обломки падали с неба каждый день. Чтобы их было больше. Целый Таврический сад, целый город.

— Эй, малый, чего застыл? Не видишь, другие тоже хотят!

Он спрыгнул на землю. А в руках ещё долго было ощущение собственной силы. Вот как будто дал кулаком по фашистскому самолёту — и он разлетелся вдребезги!

Город живёт

Первая блокадная зима. Морозы такие, что в земле лопаются водопроводные трубы. Ленинградцы ходят за водой на Неву и Фонтанку. В городе нет дров. Разрешают разбирать на дрова старые деревянные дома и заборы. В квартирах устанавливают железные печки-буржуйки. Эти печки очень экономны — тремя поленьями можно обогреть комнату. В комнатах горят керосиновые лампы-коптилки, нет света. Норма хлеба — сто двадцать пять граммов.

Хотя город зажат в железное кольцо вражеских танков, пушек и самолётов, Ленинград не сдаётся.

Открывается Дорога жизни. По узкой полоске льда через Ладожское озеро идут в Ленинград продовольствие и лекарства. Из Ленинграда вывозят детей и раненых.

Воюют у стен Ленинграда его солдаты и командиры. Работают на заводах инженеры и рабочие, в детских садах — воспитатели, в больницах — врачи.

На холодной сцене поют и танцуют артисты Театра музыкальной комедии. В Филармонии играет симфонический оркестр.

Город охраняют аэростаты, зенитки и самолёты. Каждый дом превратился в неприступную крепость.

Нынешние ребята знают о том, как жил и боролся наш город. И ты, Нырненко, знай! И навсегда запомни, что было с твоим городом в годы войны. Память поколений — она и твоя память тоже.

Полёт тёткиного сарая

Знаете сказку «Волшебник изумрудного города»? Сказка начинается с того, как ураган поднял на воздух дом, в котором жила девочка Элли. Элли улетела из Канзаса вместе с пёсиком Тотошкой.

Похожая история произошла с Лёниной тёткой Ульяной. После того, как разбомбили её дом, она переселилась в дровяной сарай. Туда поставили плиту, на которой тётка Ульяна готовила еду. На первое — баланду, на второе — котлеты из комбикорма, на третье — чай из травы…

Однажды утром на Полюстровском проспекте раздался взрыв. Лёня со своего наблюдательного пункта увидел, как взрывная волна подняла ввысь и перенесла на другое место тёткин сарай.

Что есть духу он помчался на помощь, рванул дверь и не поверил своим глазам. Тётка стояла у плиты и как ни в чём не бывало помешивала суп поварёшкой.

— Тётя, вы живы?! — закричал он, не помня себя от радости.

— Жива, милый, жива! Другой мне быть неохота. Только здоровье неважное стало. Вот сейчас голова вдруг закружилась и поплыло всё куда-то и полетело. Слабость, наверное, напала.

— Тётя, так вы сейчас в самом деле по воздуху летели! Я своими глазами всё видел!

— Полно, милый. Протри глаза. Я тебе не ведьма, чтобы по воздуху летать. И метлы у меня нет. Метлу мою мыши сожрали, окаянные!

— Нет, правда-правда! Посмотрите на улицу.

Тётка выглянула во двор и не узнала знакомых мест.

— Ой, да что же это такое?! — испуганно воскликнула она.

Навстречу ей уже бежали родственники и знакомые. Они размахивали руками и кричали.

Долго тётка не могла успокоиться и без устали повторяла всем историю — как она летала по воздуху в дровяном сарае.

Надо работать. Говорит мать

— В доме было нечего есть, а Лёне исполнилось тринадцать лет. Я взяла его за руку и повела устраивать на работу. В ту минуту пожалела, зачем его послушалась, зачем не оставила его в лагере. Был бы он сейчас где-нибудь в Сибири и не знал бы, что такое блокада. Такой маленький, а уже всего насмотрелся. И всё-таки веду и думаю: теперь он будет получать не сто двадцать пять грамм хлеба, а все двести пятьдесят — столько рабочим выдавали. Это же в два раза больше! Ему надо больше. Он растёт! А зубы-то у него почти все выпали — цинга! К этому времени старый наш дом на дрова разобрали, и мы переехали на Очаковскую улицу. От нашего нового дома до Инструментального завода было полчаса ходьбы. Кое-как мы дотащились…

Что он чувствовал в тот первый день

— Вот, принимайте подмогу, — сказала мать Наталье Дмитриевне Ратниковой, инженеру отдела кадров.

— Больно мал!

— Да ему тринадцать! А где ж ему большему взяться, если расти не на чем.

— Да не волнуйтесь, мамаша! Мы его возьмём обязательно. Нам люди нужны. Направим его в пятнадцатый цех.

Мать вдруг расплакалась.

— Не надо, мама. Я же на свой завод иду! — сказал Лёня, а самому страшно — крутом одно незнакомое.

— И то верно, — поддержала Лёню Наталья Дмитриевна. — На свой завод пришёл. Здесь его никто не обидит. У нас народ хороший. К деду пристроим, специальность получит. Карточку рабочую дадим. Шутка ли!

На том и договорились. Так у Лёни Брюса появилась трудовая книжка с первой записью: «27 октября 1942 г. Ученик слесаря. Ленинградский инструментальный завод». Чернила фиолетовые. Перо — «уточка».

Что было потом

А потом он всё-таки обрадовался. Потому что, сколько себя помнил, всегда любил строгать и пилить. Как будто руки сами давно искали ему дело.

И вот он — у слесарного верстака. Он теперь начал думать, что стал взрослым. Но он не стал взрослым. Он лишь принялся выполнять взрослое дело.

Помните рассказ Л. Пантелеева «Честное слово»? С Лёней было почти то же. Его привели в цех, поставили у рабочего места и сказали: «Работай! Ты поможешь фронту!»

И он, как мальчик-часовой, не ушёл со своего поста.

Тёплый дом. Говорит Брюс

— В сорок втором году зима была очень холодной. По утрам я на работу ездил на трамвае. Но трамваи ходили с большими перерывами. И приходилось добираться пешком. А в мороз пешком топать — занятие не из лёгких.

Однажды стою на остановке и замерзаю. Минут двадцать стою, а трамвая всё нет. Дай, думаю, пробегусь пол-остановки, а там меня трамвай догонит. Когда между домами шёл, вроде бы чуть согрелся. Но вышел на ветер, и всё тепло с меня схлынуло. Так замёрз, что хочу повернуть обратно, но не даёт ветер. Ладно, думаю, как-нибудь добегу. Уже треть пути миновал. Мороз лютый. Одежда и валенки не греют. Всё мне велико — от старшего брата «по наследству» досталось. Слышу — трамвай меня догоняет. Оборачиваюсь и машу рукой, но вожатый, наверно, не увидел, темно было.

А у меня уже совсем сил нет. Мороз застрял в горле, и дыхание как бы прекращается. На шаг перешёл, а холод так и разъедает. А потом уже ничего не чувствую, как будто и рук нет, и ноги не мои, деревянные. Клонит меня к земле, но иду. По щекам слёзы. Плакать не плачу, а как-то само собой выходит. Мечтаю погреться. И больше ничего мне не надо. Но слева — каменный забор, справа — пустырь. Как добрался до заводской проходной — не помню.

Захлопнулась за мной дверь, будто бы отсекла она меня от холода. И такое во мне ощущение, что очутился я в тёплом доме, и что меня здесь ждут, и что я здесь человек не случайный.

Ленинградский инструментальный завод

На Новгородской улице стоит кирпичное здание. Это Ленинградский инструментальный завод.

До войны на месте этого завода размещался другой. Пробочный. Он делал пробки для бутылок. Когда же он сделал из пробковой коры столько пробок, что хватило на все бутылки в Ленинграде, его перевели в Одессу.

На месте пробочного завода возникла артель, которая выпускала складные метры — простейший измерительный инструмент. Его всегда носят в кармане плотники, чтобы мерять ширину дверей или окон.

Но артель прожила недолго. Началась война. В это здание перевели часть Сестрорецкого завода имени Воскова, остальных увезли в далекий северный город.

Рабочие Сестрорецка привезли с собой станки — так был создан Ленинградский инструментальный завод. Он стал выпускать самое важное для войны — оружие.

Самым главным на заводе был директор Павел Иванович Тихомиров.

Удивительный человек. Говорит Брюс

— Война, голод, нету света, холод, бомбёжка… А он нам школу на заводе устроил. Рядом со своим кабинетом. Учителя нашёл. Да только мы от той школы принялись бегать. Как урок, так мы через забор! Ну, конечно, охранницы нас поймают и волокут к Тихомирову.

«Ну что, зайцы? — спрашивает Павел Иванович. — Долго ещё бегать будете?» А мы стоим перед ним, с ноги на ногу переминаемся. «Учиться вам надо! Война скоро кончится, а вы кто такие? Знания — не мешок, за плечами не таскать. Учитесь!»

Вроде стыдно станет. Обещаем, что будем учиться, а потом — за старое. И ещё петушимся друг перед другом: «А чего нам! Мы и так учёные. Как-нибудь на хлеб заработаем. Мы — рабочие, что надо — сами знаем. Сами себе голова!» Важничаем. Ну что — совсем зелёные!

А Павел Иванович уважал нас. Придёт в цех, обязательно с тобой за руку поздоровается. И обязательно спросит, как работа идёт. А уж перед ним так стараешься, отличиться хочется — сил нет! Посмотрит, пошутит, поговорит с тобой, и как-то незаметно сделается такое настроение, что хоть и трудно нам, но скоро будет хорошо. И война не такой страшной покажется, и блокада — невечной. Сила от него какая-то исходила…

После войны, в сорок восьмом, он ушёл на другой завод. Увиделся я с ним лет через двадцать в исполкоме. Он там работал. Вхожу к нему в кабинет со своим другом.

— Узнаёте, — говорю, — Павел Иванович?

Он поднял голову, посмотрел на нас так, как будто не было этих лет долгой разлуки:

— Как же. Лёня Брюс и Юра Петухов. Здравствуйте, ребята!

А уж сколько лет прошло! И я давно уже не мальчик, да и перед Павлом Ивановичем не одна тысяча людей прошла. А он даже не задумался и прямо с ходу: «Здравствуйте, ребята!»

Не забыл нас. И мы его помним. Недавно он умер. А у меня в горле комок не проходит. До чего трудно поверить, что его уже нет и не будет никогда…

Какой у меня учитель!

Василию Ивановичу Шавыкину сейчас шестьдесят семь лет. Он стал рабочим очень давно, пятьдесят лет назад. Тогда по небу ещё не летали реактивные самолёты, в Ленинграде не было метро, а бабушка Пчелинцева была чемпионкой по плаванью.

— Только не думайте, что увидите дедку, — шутливо говорит Брюс. — Моего учителя не назовёшь ни дядей Васей, ни батей. Даже мы, мальчишки, всегда звали его уважительно — только Василий Иванович. Он нам Чапаева напоминал.

Мы с Брюсом идём на участок, где работает Шавыкин.

— Василий Иванович, покажите кулак товарищу писателю! — смеётся Брюс и показывает мне руку Василия Ивановича. Рука мастера восхищает меня — мускулы на ней так и играют.

— Мы писателям кулак не показываем. Мы с ними за руку здороваемся. Кулак у нас для врагов! — в тон Брюсу отвечает Василий Иванович и заводит очки на лоб. На минуту отрывается от работы: — Здравствуйте!

Василий Иванович совсем не похож на старика. Это невысокий крепкий человек с резкими глубокими прочерками на щеках. У него есть личная благодарность маршала Говорова за хорошую работу. Маршал подарил Василию Ивановичу именные часы с гравировкой. В Артиллерийском музее можно увидеть фотографию Василия Ивановича.

— Какой у меня учитель, а! — с гордостью сказал Брюс, когда мы вышли на заводской двор. — А руки-то…

Меня тоже удивили руки мастера. Почему-то вспомнились плакаты и силачи рабочие, которые на них нарисованы. Всегда казалось, что таких рабочих не бывает.

Оказывается, такие рабочие есть. Василий Иванович Шавыкин, к примеру.

Маленький, очень маленький… Говорит Василий Иванович Шавыкин

— Лёня тогда был маленький, даже очень маленький. И очень молчаливый. Всё под ноги себе смотрел и никогда не улыбнётся. Такой серьёзный, взрослый взгляд. Стоит этак передо мной, говорю ему что-нибудь, а он глаза только чуть-чуть подымает. И кажется, что глаза да валенки — а остального нет.

По первости-то он выполнял самую простую работу. Работа несложная, а ему — радость! А как же иначе — оружие делает! ППД. Знаете, какая гордость в них во всех была! Как немного отошли от голода, как снова попривыкли смеяться, сразу такими гордецами стали — мы, мол, рабочие!

Однажды на вторую ГЭС топлива не привезли — уж очень фашист бомбил сильно. Без топлива электростанция остановилась — ни света, ни электричества не даёт. Без тока станки молчат, а работать надо. Военные ждут оружия, и сказать им совестно, что мы без тока работать не можем. Надо работать, и всё! И приходилось работать так: Лёня руками мотор крутит, через трансмиссионные ремни, а я на станке работаю. Крутить мотор трудно — взрослому-то тяжело. А Лёня справлялся…

Озорники

Прошло два года. Лёня окреп, освоился с заводом, познакомился с другими мальчишками. Он перестал стесняться и почувствовал себя на заводе совсем своим.

В перерыв мальчишки уже не сидели в цехе, как тихие старички, а шли на заводской двор. Даже придумали новую игру.

На заводском дворе скопились горы металлической стружки. Поэтому решили стружку сжечь. На заводе запылали костры, в них плавили стружку. В эти костры мальчишки бросали трубы. Каждая труба была с одного конца заварена, потом в неё наливалась вода, а другой конец трубы затыкался деревянной пробкой. Когда вода закипала, труба начинала гудеть, как паровоз, а потом высоко-высоко стреляла пробкой. Шуму и грохоту при этом было — как при выстреле из настоящего орудия.

Потом мальчишки бежали кто куда. Если поймают, несдобровать!

Самый радостный день

Как этого дня ни ждали, он всё-таки пришёл неожиданно. Никогда город не видел столько счастливых лиц, столько радостных слёз.

Всё. Нет блокады. Железное кольцо смято, разбито вдребезги. Ленинград смеётся и ликует.

Двадцать седьмого января тысяча девятьсот сорок четвёртого года все люди завода собрались в клубе-подвале. Директор объявил, что всем, кто геройски защищал город от фашистов, будет вручена медаль «За оборону Ленинграда».

…Лёня услышал свою фамилию и неуверенно направился к сцене. Он смотрел на взрослых, которые ему что-то говорили, смеялись, трясли руку, и всё не верил: неужели дадут? Лёня вернулся к друзьям, приколол медаль к ватнику. Потом отколол: а вдруг Володьке Нечаеву не дали? Когда с медалью пришёл и Володя, Лёня достал свою, протёр её рукавом и снова приколол на ватник. Медаль брякнула у него на груди, и он с шальной радостью слушал её замечательное бряканье.

А потом был салют. Это был первый виденный им салют. И медаль у него была первая. И ему казалось, что и радость у него как бы первая, потому что прежняя хорошая жизнь уже забылась. И отсчёт времени пошёл с дней блокады.

Он то и дело дотрагивался до медали рукой — на месте ли она, а сам смотрел на небо. Отблеск разноцветных огней играл на снегу, на лицах людей. Лёня стоял в огромной толпе ленинградцев, и ему было тепло в тот холодный зимний день.

Этот день никогда не забудется. Он как будто перевесил всё трудное и несчастливое.

Единственное приключение в жизни. Говорит друг Володя Нечаев

— Через год и четыре месяца кончилась война. Наступила мирная жизнь. Раньше выезд из Ленинграда был запрещён. А тут разрешили. В Разливе у нашего товарища дом был. Собрались мы — компания человек шесть — и поехали в Разлив. Ехали на паровике. Тащился он еле-еле. Мы стояли на ступеньках, держались за деревянные ручки и свешивались вниз. Ветер набивается в рот, рубашки — пузырём, и такое чувство свободы и полёта — не передать.

Как только вышли — в глаза бросилось озеро. Простор, тишина — даже голова закружилась! Никто в тебя не целится ни сверху, ни сбоку. Нечего бояться!

Идём мы вдоль озера, как зачарованные — сначала нам даже в голову не пришло, что можно купаться. Слишком хорошо и без этого. Жара была, а мы потом обливаемся и даже не замечаем.

Вдруг как опомнились, что купаться можно, и — плюх в воду! Вылезли и пошли бродить по берегу. Такое у всех ощущение, что мы первые сюда пришли. Совсем нам хорошо стало.

Вышли на озеро, кто-то лодку увидел и кричит: «Эй, лодка, гляди-ка!» Все повскакали и в эту лодку — прыг! И никому дела нет, что лодка металлическая, и маленькая, и течёт, словно плохое корыто. Мирная жизнь — значит, всё можно!

Кричим, веселимся. От берега уже порядочно отъехали. А тут ветер поднялся. Волна. Стала в лодку вода прыгать. Тут уж мы вроде в себя пришли. Страшно. Озеро почернело. Небо нависло. То мы все красные от загара, а то вдруг стали бледные. И снова всё — как на войне. Но панике не поддались. Это нас спасло. Двое вцепились в вёсла и налегают на них из последних сил. Двое стоят на носу и корме — животами лодку от волны защищают. А мы с Лёней черпаем воду, как заводные, и работаем в бешеном темпе.

И когда лодка, полная воды, всё же ударилась носом в твёрдый берег, мы не сразу вылезли из неё. А всё черпали и черпали из неё воду до самого дна, до последней капли: так нас война приучила — дело до конца делать.

И только после этого, как по команде, упали на песок и долго лежали так, ни о чём не думая. Над нами ходили облака и тучи, солнце то появлялось, то исчезало, на берег волны набегали, пропадая в песке, а мы всё лежали. Нам надо было привыкнуть к мысли, что и в мирной жизни не всё так просто, чтобы жить без конца.

Разговор о жизни

На следующий день друзьям работалось плохо: они всё время обсуждали вчерашнее приключение. Как только пришли на работу, так и обсудили. И через час — снова обсудили, а в обеденный перерыв — опять.

Они вышли на заводской двор и остановились у огромной чаши фонтана. Фонтан — одно название. Он никогда не бьёт.

Мимо прошла колонна военнопленных. Они работают на заводе. Их привозят сюда утром, а увозят глубоким вечером. Они ещё в своей серо-зелёной форме, но они уже проиграли войну. Когда-то они могли убить мальчишек и разрушить завод. От них надо было прятаться в землянках. А сейчас они галдят по-гусиному, и даже летом у них мёрзлые носы и руки. Они уже не вызывают ненависти и любопытства — к ним привыкли…

Лёня всё не может успокоиться и снова возвращается к вчерашнему. А Володя ему и говорит:

— Представляешь, жрали бы нас с тобой сейчас рыбы! Стоило ради этого войну и блокаду пережить?!

Лёня провожает взглядом нестрашную колонну, смотрит на сухой фонтан, на закопчённые окна, как будто видит всё это в первый раз; по спине у него бегут мурашки, и он неуверенно говорит: «Да-а-а-а!»

И мне вспомнилось детство… Говорит автор книги

— Я иду по территории Ленинградского инструментального завода. Территория небольшая. Каких-нибудь пять минут ходьбы — туда и обратно. И я всё кручусь по ней и каждый раз прихожу на одно и то же место — к стене, где была когда-то гора песку. Рассыпчатый песок, тёмно-жёлтый, влажно-холодный. Я хорошо помню, как он выпадал из моего ведёрка, повторяя его форму.

Мне было тогда семь лет. Я часто приходила на этот завод. Потому что здесь работала моя мама. Мне нравилось играть в песке. Тогда это разрешалось, потому что после войны дети жили прямо на заводе. Тут стояло общежитие, но я жила за проходной.

Я вспоминаю, как разгуливала с ведёрком по заводу и всегда останавливалась у фонтана, который казался мне загадочным — потому что никогда не била из него вода…

Горбушка. Говорит автор книги

— По заводу ходят пленные. Им надо много работать, потому что они много разрушили.

Я пришла к маме. Она работает в котельной, которая даёт заводу тепло.

В проходной меня знают все охранницы. Я иду и размахиваю портфелем. У меня — тряпочный портфель. Мне его сшила мама, потому что в магазинах портфелей нет. Я вхожу в проходную, и меня весело встречают: «Как успехи?».

Но у меня — одни двойки. И я объясняю, что двойки получаются из-за тряпочного портфеля. Вот когда у меня будет настоящий портфель, тогда у меня будут одни пятёрки. Пятёрки любят настоящие портфели, а двойки — тряпочные. Я в этом уверена. Но охранницы смеются: «Ну насмешила! Беги скорей!» А потом кричат мне вдогонку: «Только начальнику охраны на глаза не попадайся, а то…»

Я знаю, что всех будут ругать, и поэтому стараюсь не попадаться. Я иду прямо к своей стене, у которой — песок. В песке стоит моё ведёрко. Мне сделал его из консервной банки один рабочий человек. Он иногда выходит за песком из цеха.

— Всё играешь? — спрашивает он меня.

— А вы всё работаете?

Он смеётся.

— Играй, — говорит он. — Это хорошо, когда дети играют. Тогда работать веселее. — И уходит в цех.

Мне тоже вдруг хочется работать. И я начинаю перетаскивать песок на новое место.

Где-то невдалеке работают пленные. Но я уже их не боюсь. Потому что я победила. Мы все в Ленинграде победили. Так говорят люди.

На заводском дворе поёт радио. А в кармане у меня — горбушка. Я всегда хожу с горбушкой в кармане. Такая у меня теперь стала привычка. И никто уже не может отучить меня от этой привычки. Даже директор школы. Я всегда хожу со своей горбушкой в кармане. С ней мне как-то спокойнее.

Таскаю песок и сначала совсем не замечаю, что один пленный остановился около меня. Я на него не смотрю, но знаю, что это — немец: вижу его башмак. У наших сапоги другие.

Пленный мне что-то говорит. Но я с ним не разговариваю. Это они напали на нас, а не мы. Немец подвинулся ближе и тянется рукой в мой карман. Оттуда нечаянно высунулась горбушка, и он увидел её. Я поднимаю голову и близко-близко вижу его лицо — оно хочет мою горбушку.

Пленный вблизи ещё больше нестрашный. Он похожий на всех. Это меня поражает, и я начинаю думать: зачем же он тогда бомбил нас?

У немца очкастый нос. Одно стекло в очках выбито, и оттуда таращится серый глаз в светлых лучах ресниц. Глаз подмигивает мне и просит горбушку. А мне как раз хочется есть.

Я вытаскиваю из кармана горбушку, держу её крепко. Она — моя. Во рту — замечательный вкус хлеба.

Пленный стоит рядом и смотрит, как я жую. Из его открытого глаза вытекает слеза. Это так необычно, что я перестаю жевать. Я никогда не видела взрослых слёз. Мне жалко немца. И жалко горбушки. Но я сую ему хлеб, а сама бегу прочь.

Я бегу в заводской сад. Здесь растут яблони, и я каждый раз проверяю, нет ли яблок. Я ещё не видела, как они растут.

На яблонях только листья. Они чуть развёрнуты. Я срываю лист и жую. Лист — холодный, горчит, но мне кажется, что он пахнет яблоками. Скоро лето…

Кукла Буратинка. Говорит автор книги

— Вечером мне становится стыдно. И я долго не сплю и всё думаю, зачем отдала немцу горбушку, ведь он бомбил Ленинград. Три дня я не хожу на завод, а разгуливаю после уроков по улицам. Я вожу портфель на верёвке по асфальту, мне хочется, чтобы он поскорее разорвался. Но он сшит из парусины, и ему хоть бы что!

Мама ругает меня, что я болтаюсь по улицам, и я снова иду на завод. И тот же самый пленный ждёт меня у песчаной горы. Он что-то говорит, но я не понимаю и не хочу понимать. Это видно по моему лицу.

Тогда он подаёт мне маленькую куклу, выструганную из дерева, и уходит. Я тотчас называю её Буратинкой. Мне нравится кукла, у меня мало игрушек, но я её не беру, а закапываю в песок. Мне ихнего не надо. Я так и говорю вслух.

Но вечером я ещё дольше не засыпаю. Мне жалко куклу Буратинку — зачем я её оставила там! — ведь кукла не до конца немецкая: она сделана из нашей дощечки.

На другой день я сама не своя и еле-еле досиживаю уроки в школе. А потом бегу на завод.

Но у стены уже нет песчаной кучи. Песок увезли на стройку, а немцев отправили в Германию.

Вечером мама ведёт меня в магазин игрушек и покупает пупса — Ванечку. Я забываю про всё. А мама смеётся: «Эх ты, детский сад!»

Да, детский сад! Говорит автор книги

— Наш детский сад находился на Третьей Советской улице. Я ходила в него всю войну. И выжила. Там ни один ребёнок не умер.

Мама не может спокойно видеть Веру Андреевну Кобок — нашу заведующую. Бросается навстречу и всё время хочет ей поклониться.

— Да разве ж дело во мне? — всегда говорит Вера Андреевна и удерживает маму. — Это завод. Спасибо нашему директору Тихомирову и всем-всем людям. Без них мы пропали бы… — Вера Андреевна смотрит на меня и смеётся. — Как успехи у этой непослушной девочки? — спрашивает она.

Мама плачет. Её убивают мои колы и двойки. Но Вера Андреевна не верит, что я на самом деле такая глупая.

— Это из неё голод выходит, — говорит она, — это пройдёт.

Мне интересно слушать разговор взрослых, и я прыгаю рядом с ними по асфальту на одной ноге. Вместе со мной скачет Ванечка. Нам весело.

Нет, не забыто. Говорит автор книги

— И вот я опять на заводе. Прошло двадцать пять лет, и всё как будто забыто. Но сегодня я приехала повидаться с Брюсом, и мне снова вспомнилось детство.

Как взрослеют?

— А как люди взрослеют? — спросил Нырненко. — Неужели я тоже стану, как все?

На этот вопрос ответил Леонид Васильевич:

— Не надо торопиться. Мы взрослели не от хорошей жизни: война, блокада… У вас — наших детей — жизнь хорошая. Живите и радуйтесь! А что касается меня, то я даже не заметил, как повзрослел. Работал, работал, шесть лет проработал, и вдруг — повестка в военкомат. Призыв в армию. А если тебя в армию позвали, значит, ты уже взрослый.

Военная дисциплина

Нырненко быстро оделся один раз в жизни — когда его назначили проверяющим уроки. Обычно он валяется в кровати с восьми до без четверти девять. В армии солдаты встают и одеваются за сорок секунд. Брюсу это было нетрудно. Он привык рано вставать, быстро одеваться и бежать на работу. С детства он привык слушаться старших и не пререкаться с ними. Не то что Пчелинцев. Тому Татьяна Николаевна говорит: «Пчелинцев, замолчи! Мешаешь!» А он ей: «Никому я не мешаю! Это Нырненко!»

Брюс с детства знал, что такое военная дисциплина, поэтому в армии ему было легко.

Работа нашла Брюса и в армии. Хотя в то время уже шёл тысяча девятьсот пятьдесят третий год, на полях, в лесах и болотах наши солдаты находили старое, ржавое оружие. Его посылали ремонтировать в оружейные мастерские. Там и работал Брюс.

«Вот когда я подержал оружие в руках. На всю жизнь наигрался и с винтовками, и с автоматами, и с наганами. Привезут всё это добро — ржавое, покоробленное, иногда даже мхом заросло! Металлолом да и только. А мы с ним возимся-возимся… Через некоторое время оно как новое. Не отличить — хоть на спор!»

Чужие несчастья, чужие радости

Однажды в нашем доме загорелась квартира на седьмом этаже. «Пожар!» — закричали все, кто видел, как дым валит из окна. И не только закричали, но и вызвали пожарную команду и долго не расходились — сочувствовали пожарникам.

Нырненко на это сказал, что пожар, наверное, от утюга был. А у него лично никогда ничего не загорится, потому что он утюг не включает. У него другие неприятности: он к зубному врачу ходил. Пожар — это ерунда. Вот когда зуб болит — это несчастье. На стену лезешь. А к зубному врачу идти ещё страшнее. Но зуб ему всё-таки выдернули. Как это было, он не распространялся. «Не в этом дело», — сказал Нырненко.

А Пчелинцев сказал мне, что Нырненко связывали полотенцами, а то ему было никак не открыть рот.

— Когда рот не открыть — самое настоящее несчастье, — сказал Пчелинцев. — Не поговорить даже!

Нырненко не захотел вспоминать, как его связывали полотенцами, и сказал радостно:

— И как это я забыл! А у отличницы Перепёлкиной — двойка!

Про отличницу Перепёлкину я слышала много. Они её не любили. Она сидит перед ними и мешает своей спиной смотреть на учительницу. Из-за этой самой отличницы Перепёлкиной их часто наказывают. Потому что Перепёлкина — ябеда. Они на её спине играли мелом в крестики-нолики, а она — сразу жаловаться. А им сразу — замечание в дневник. Кому понравится! Вдобавок, Перепёлкина — командир звёздочки. Командует ими. А кому понравится, когда тобой командует девчонка?! Когда выбирали командира, Нырненко предлагал Пчелинцева, а Пчелинцев — Нырненко. Но их не выбрали. Перепёлкина сказала, что у них двойки и вообще они плохо себя ведут. У них было много причин не любить Перепёлкину.

— А Перепёлкина ревела из-за двойки, — сказал Нырненко в заключение.

— Она плакала, — сказал Пчелинцев.

— Поняла, как получать двойки. Думала — легко! Пусть теперь подразнится двоечниками. Сама — двоечница!

— Она плакала, — опять сказал Пчелинцев. — И стала какая-то непонятная. Я её за косу подёргал, а она даже не обернулась.

— Здо́рово переживала! — подтвердил Нырненко. — У меня тетрадку просила. Никогда раньше мою тетрадку не просила. А у меня правильней, чем у неё. У меня — тройка!

Эта двойка очень повлияла на отличницу Перепёлкину. В следующий раз, когда зашёл разговор о ней, Нырненко и Пчелинцев объявили, что она стала лучше. Теперь она разговаривает во время уроков, и ей делают замечания. А зато они перестали рисовать у неё на спине, потому что Перепёлкина им почти как друг. Они теперь всё время марками меняются. Но Татьяна Николаевна сердится и говорит: «Перепёлкина, где твоё хорошее влияние?»

Хорошее влияние Перепёлкиной

Однажды Нырненко показал мне дневник. Раньше никогда не показывал. Но сегодня сам показал, причём смотреть разрешил только из его рук. Он загородил локтем всю страницу, сжал пальцами все остальные листы и оставил крохотную щёлочку между пальцами.

— Глядите! Пятёрка! — сказал он торжественно.

В дневнике стояла пятёрка по рисованию.

— А всё из-за Перепёлкиной, — сказал Нырненко и протянул рисунок. — Мы рисовали осень, — начал объяснять он. — Татьяна Николаевна сказала рисовать деревья. Нарисовал деревья, и сразу стало скучно, потому что деревья жёлтые и листья падают. И я нарисовал Перепёлкину. Она ходит по лесу и листья собирает. Перепёлкина — в красном платье. Татьяна Николаевна сказала: «Молодец, очень оживил картину красным пятном!» — и поставила пятёрку. А это совсем не пятно, а Перепёлкина. Видите?

Я смотрела на рисунок, на осенний лес, где гуляла девочка Перепёлкина в красном платье. Откровенно говоря, очень трудно разглядеть в красном пятне девочку. Но я вспомнила сказку «Маленький принц». Взрослые никак не могли увидеть слона, которого проглотил удав, и называли этот рисунок — шляпой. И я разглядела Перепёлкину.

Пчелинцев на этот раз всё время молчал. Он недавно сорвал себе голос. Зато у него тоже появилась пятёрка. По пению. Он не захотел отстать от друга и на пении всё время приставал к учительнице — чтобы спросила. Весь урок он пел. И за труды получил пятёрку. А голос — что! Вернётся. С Нырненко они пока объясняются знаками. И в классе сразу стало тише. Татьяна Николаевна называет это хорошим влиянием Перепёлкиной.

Вот тебе и сборщик!

У Нырненко был враг — будильник. Будильник поднимал его с кровати, заставлял одеваться, есть, бежать в школу, делать уроки, ложиться спать. Ложиться спать было самое трудное — ещё хуже, чем вставать.

На большом кольце будильника нарисован циферблат — двенадцать цифр и шестьдесят маленьких точек. Нырненко даже вспотел, пока убедился, что их ровно шестьдесят: то у него пятнадцать получалось, то семьдесят.

У будильника есть имя. На нём написано «Слава». У этого «Славы» одиннадцать камней. Так написано на циферблате. Нырненко сразу понял, что камни запрятаны внутри, и ещё больше удивился: как в таком маленьком будильнике помещаются камни?

… Нырненко снял с задней стенки будильника все ушки, которые служат для завода и перевода стрелок, — это он умел делать и раньше — и открыл крышку. Внутри он увидел настоящее царство колёсиков. Все они были с зубчиками, вертелись и двигались, как будто живые. «Кто же их крутит?» — подумал Нырненко.

Надо было разобраться. Но дальше ничего не разбиралось. Пришлось обратиться за помощью к ореховым щипцам, а потом Нырненко полез в отцовский ящик, где хранились инструменты: отвёртки, кусачки, плоскогубцы…

Камней в будильнике никаких не оказалось. Были всё те же самые колёсики, одни только колёсики и вдобавок — пружина. Нырненко очень испугался, когда эта пружина вдруг зашипела, выскочила и укусила его за палец. Палец порезался. Нырненко что есть силы принялся запихивать колёсики обратно, но колёсики не запихивались. Пружина тоже упрямилась.

А вдруг будильник не починится?.. Нырненко стало страшно. Как же мама и папа завтра проснутся, чтобы идти на работу?! Им опаздывать на работу нельзя! За это ругают. Значит, маму сфотографируют как опоздавшую? Она опять будет весь день плакать.

Нырненко и сам заревел. Потом он подумал: «Может, отца подождать? Отец починит!» Но как только он представил, что скажет отец, когда увидит ящик со своими инструментами… Нет уж! Отца он дожидаться не будет!

Торопливо собрал Нырненко в мешок для обуви всё, что раньше называлось будильником «Славой», и потащился с мешком ко мне.

Я — соучастница преступления?!

— Что случилось? На тебе лица нет!

— Погиб!

— Кто?

— И я, и будильник!

Нырненко протянул мне мешок. Я тогда ещё не знала, что там будильник. Порылась и нашла.

— Что делать? — заплакал Нырненко.

У него был несчастный вид. Наверное, такой же, как у Перепёлкиной, когда она двойку получила. Мне стало жалко Нырненко… Как ему помочь?

Когда на меня сваливается ответственность, я многое могу. Помню, в школе в пятом классе меня записали на районные соревнования по конькам. Наш учитель физкультуры, наверное, меня с кем-то спутал, потому что сказал мне перед выходом на лёд: «Плохо пробежишь — всю школу подведёшь. Тысячу человек!» А я на коньках два раза в жизни стояла. Как только я себе представила, что подведу тысячу человек, такую скорость развила, что всех обогнала и финишировала, хоть и на животе, да первая. Потом на меня ходили смотреть: как это у меня так получилось?!

…Я разложила на бумаге бывший будильник и попросила Нырненко не вертеться у меня под руками. Нырненко даже крякнул — так он усомнился в моих способностях. Он не справился — куда уж мне!

Собрать будильник я не смогла. Он не ходил, не звонил, и у меня остались две лишние шестерёнки, которым не нашлось места.

— Лишние части! — сказала я Нырненко. Он со мной вполне согласился.

— У меня и то лучше было, — заключил он.

Это уж слишком! Втянул меня в эту историю, а теперь смеётся! Представляю, что он скажет родителям. Они ещё подумают, что это я сломала будильник.

Вдруг меня как будто током ударило. Это пришла в голову хорошая и нужная мысль. Слава богу, что хорошие и нужные мысли в голову приходят не часто!

— Я позвоню Брюсу, — сказала я, — он же сборщик…

— Ура! — закричал Нырненко. — Как это вы сразу не догадались?

Чудо

Брюсу мы звонили по телефону три часа. Сначала никто не отзывался, а потом подошёл мальчик и сказал: «Папа на работе. Придёт в пятом часу, если не задержится».

Мы с Нырненко очень не хотели, чтобы Брюс задерживался в тот день, поэтому Нырненко с четырёх часов звонил Леониду Васильевичу каждую минуту.

— Мама с папой приходят в половине седьмого, — со вздохом говорил Нырненко. — Два часа осталось.

Я его успокаивала:

— Если Брюс не придёт, я сама признаюсь твоим родителям.

Нырненко сначала обрадовался, а потом погрустнел и сказал:

— Они всё равно не поверят. Если бы это первый будильник был…

Наконец Леонид Васильевич снял трубку и сказал:

— Я вас слушаю…

И тут я сразу вспомнила, что я — взрослый человек, и Брюс — человек взрослый. Леонид Васильевич только что пришёл с работы, устал. К тому же у него дела… В общем, я никак не могла рассказать ему про будильник. Хорошо, что Нырненко стоял рядом и подсказывал мне свистящим шёпотом:

— Будильник, буди-буди, бу-бу…

— Что это у вас там бубнит? — поинтересовался Брюс. — Телефон шалит?

— Это не телефон. Это — Юра Нырненко. У него несчастье…

— Какое? — сразу спросил Брюс.

А что я говорила! Брюс в беде не оставит.

— Знакомое несчастье, — засмеялся он. — Лишние детали… Привозите будильник.

Но тут выяснилось, что до половины седьмого Нырненко не успеет вернуться домой, потому что Брюс живёт от нас далеко.

— Ладно. Я сам приеду. Ждите! Раз такое дело, помогать надо.

Леонид Васильевич приехал и за пятнадцать минут собрал злополучный будильник. Мы с Нырненко смотрели на его работу, как на чудо.

Оказывается, камни — это совсем не булыжники, как думал Нырненко, а… Чем больше камней, тем точнее ходят часы.

— Если хочешь узнать, как работают часы, — сказал Брюс перед уходом, — прочитай книгу Ильина и Сегал «Сто тысяч почему». Мой сын её читал. Хорошая книга. После этого опять разбирай будильник. Тогда будешь разбираться со смыслом. Чем больше разберёшь будильников, тем скорее научишься их собирать!

— Где же я возьму столько будильников? — удивился Нырненко.

— Ты у знакомых попроси.

Нырненко даже засмеялся.

— Они разве дадут?

— Смотря какие знакомые, — улыбнулся Брюс.

И я почему-то подумала о Перепёлкиной.

Эх, вы! Говорит измерительная станция, которую собирает Брюс!

— Эх, вы! Для вас будильник — чудо техники, а мне это просто смешно слушать. Я сложней будильника в тысячу раз, а может быть, и в миллион!

Что может сделать будильник за час? Только опишет круг своей минутной стрелкой.

А я за час проверю двадцать тысяч деталей — правильно ли они сделаны! В будильнике нет никакого электричества, а во мне запрятан фотоэлемент — прибор, который вырабатывает электрический ток. Ярче его освещают — сильнее ток.

А ещё во мне есть много реле — воротников, которые то пропускают электрический ток, то преграждают ему дорогу. У меня есть зеркальце, оно то опускается, то поднимается — смотря какая попадается деталь: маленькая или большая, а различаются они всего на волосок…

А вы говорите — будильник.

Какой трудный случай

Чтобы правильно собрать такую сложную измерительную станцию, надо разбираться в электричестве, в механике и даже немножко в физике и сопротивлении материалов.

Когда же Брюс успел всему этому научиться?

Оказывается, его заставили учиться автоматы, которые он собирал. Они сказали ему, когда он вернулся после армии на завод: «Лёня, надо учиться. Год от года мы будем становиться всё сложнее. И ты должен умнеть вместе с нами. А то наступит такой день, когда ты нас не поймёшь. Нам придётся искать себе другого хозяина».

Брюс послушался и поступил в школу рабочей молодёжи. Утром работал, вечером учился. Сначала было трудно. На уроках хотелось спать, вместо уроков хотелось сходить в кино. Но потом Леонид Васильевич так втянулся в учёбу, что и сам не заметил, как прошло три года.

После окончания школы Брюс поступил в Заочный северо-западный институт. Опять: днём — работал, вечером — учился. Два года проучился и заболел от переутомления.

Лежал дома, и ему не спалось ни днём, ни ночью. Как только он закрывал глаза, так ему начинали сниться весы. На одной чашке сидит его верстак, на другой чашке — лаборатория в институте, где все ходят в белых халатах. Подпрыгивают они на этих чашках-тарелках, кто кого перетянет, — прямо настоящие качели.

Верстак говорит: «Зачем тебе институт? Ты любишь руками работать. Ну, выучишься, пойдёшь в инженеры, а они руками не работают — тебе ведь это не понравится!»

Институт хохочет: «Не нравится инженером? Да не слушай ты эту старую развалюху! Слушай меня. Инженером быть лучше. Все это знают. Пиши контрольные работы, сдавай экзамены — и станешь инженером!»

Откроет Брюс глаза. Голова чугунная. И учиться надо, и верстак бросать жалко. Как сделать выбор? Помогите!

Советчики

Когда я рассказала Нырненко, как тяжело однажды пришлось Брюсу, он воскликнул:

— А зачем выбирать! Я бы сделал, как верстак говорит!

А Пчелинцев засмеялся:

— Это потому, что ты глупый.

— Кто?

— Ты!

— Ты!

Я еле разняла их.

— А чего, — сказал Нырненко обиженно, — он же не понимает, а лезет. Моя мама инженер, а кружева у неё получаются, как блины. А у бабушки кружева — как снежинки! А Брюс и не такое умеет… Я сам видел, а ты же не видел, а лезешь!

Я стала их мирить.

— А Брюс, если бы стал инженером, в космос мог полететь… — сказал Пчелинцев.

— Верно! — согласился Нырненко. — Точно бы полетел. Спорим?!

Мы сами — своими руками

Леонид Васильевич представил себе, как придёт в свой цех, на свой участок инженером. Его друзья будут собирать новый станок, а он будет стоять в стороне и смотреть, как они собирают.

Не привык он быть посторонним. Обязательно полезет тоже работать — привык он так делать, руки его привыкли. А рабочие скажут ему: «Лёня, это не твоё дело. Иди к своим чертежам! Думай над новыми станками. А мы будем делать своё дело. Не мешай нам. Мы не вмешиваемся в твою работу, и ты не вмешивайся в нашу!»

Нет, он не смог бы стоять в стороне. И раз он сказал себе так, и два, и двести тысяч раз. И остался стоять у своего верстака.

Он мог бы окончить институт, ничто бы ему не помешало. Такой он человек, чтобы справляться с трудностями. Он остался рабочим, потому что ему нравилось работать руками.

А учиться Брюс не бросил. Он учился дома сам, по книгам, по учебникам. И опять стал весёлым.

Хоровод вокруг станка

Таким весёлым стал Брюс, что захотел прыгать вокруг станка от радости. Он так и написал об этом в газете «Смена»: «Не хватает слов, чтобы рассказать о том прекрасном чувстве, которое испытываешь после напряжённых дней, иногда месяцев, когда собираемый тобой и твоими товарищами автомат начинает работать и получает «прописку». Ну прямо плясать хочется».

Наверное, рабочие на самом деле иногда пляшут прямо в цехе. Но Пчелинцев и Нырненко за этим занятием их не застанут. Оно — не для посторонних. Притом запляшет не каждый. Есть такие, которые только усмехнутся.

А Брюс запляшет. Он — человек такой.

Брюс — депутат

Брюс отзывчивый человек. Может быть, за это его и выбрали управлять городом Ленинградом. Нырненко с Пчелинцевым ни разу пока не выбирали даже командиром звёздочки, а Леонид Васильевич уже десять лет — депутат городского Совета.

Дела у депутата самые разные. Иногда он выступает в роли почти волшебника. И если это у него получается, Брюс очень радуется.

Нет, не волшебник. Говорит Брюс

— Напрасно вы так сказали «волшебник». Чего нет, того нет. Но иногда людям могу помочь. Обратился однажды ко мне рабочий Иванов. На заводе работает давно. Трое детей, больная мать. Говорит: «Помоги, пожалуйста, с жильём. Замучился. Комната тёмная, тесная. Повернуться негде. А очередь ещё далеко».

Ну что сказать ему, сам не знаю. Мы жилья много строим, больше всех в мире, но пока ещё не всем хватает. А он такой расстроенный, что мне даже не по себе стало. Но обнадёживать его боюсь — трудную он мне задал задачу. Я ведь не золотая рыбка!

Одно меня утешает — что он давно на заводе работает. Сейчас на эти вещи особое внимание обращать стали. Начал я за него просить в исполкоме. За других воевать легко — не за себя!

И вот мне говорят: «Твоя взяла! Пусть за ключом приезжает!»

Я как это услышал — опрометью побежал: скорей ему сообщить. Ног под собой не чую. Прыгнул в троллейбус. Еду на завод, а самого от радости так и распирает. Прямо петь хочется. Вдруг слышу:

— Гражданин, перестаньте!

Я удивился.

— Перестаньте петь, говорю! Спать человеку мешаете!

А я даже не заметил, что напеваю. Оборачиваюсь к человеку, который мне сделал замечание, чтобы извиниться, вижу — сидит старичок и спит, даже шляпа у него на нос съехала.

Не стал я его будить. Вышел — как раз моя остановка. Иду и всё равно пою. И так мне хорошо, просто слов нету.

И резинщик и пирожник

Несколько лет назад решили закрыть завод резиновых и целлулоидных игрушек. Но Леонид Васильевич и другие депутаты сказали: «Нельзя этого делать. Как же детям без игрушек?»

К голосу депутатов прислушались. Поэтому сейчас Нырненко и Пчелинцев в любом игрушечном магазине могут купить резиновую игрушку — какая понравится, и целлулоидную тоже.

Однажды Брюс и другие депутаты вступили в спор с пирожниками, которые никак не могли решить, строить им в Ленинграде холодильник для глубокого замораживания тортов или не строить. В таком холодильнике можно было сохранить торты, заранее изготовленные перед праздником. «Хватит думать! — сказали депутаты. — Надо, чтобы к празднику можно было купить торт без всякой очереди!» Пирожники послушались, и в Ленинграде уже начато строительство такого холодильника.

Этому особенно Пчелинцев радуется, а то у него день рождения — седьмого ноября, и он в этот день вечно без торта остаётся.

Вас могут «ограбить»

Случай с будильником потряс всю школу, где учился Нырненко. Второклассники захотели пригласить Леонида Васильевича в гости. Брюс идти не хотел.

— Да такие маленькие! Ведь они ничего не поймут.

Но я его уговорила:

— Поймут, не такие уж они маленькие, второй класс всё-таки.

Когда Брюс пришёл в школу, у него оттопыривались карманы. Он выгрузил из карманов шайбочки, подшипники, обоймы, свёрла, метчики, лерки и ещё какие-то наглядные пособия, в которых я не разбираюсь.

Леонида Васильевича слушали очень внимательно. В классе стояла тишина. Когда Брюс наконец перешёл к демонстрации своих наглядных пособий, оказалось, что демонстрировать нечего — он был полностью «ограблен». На столе ничего не осталось.

— Так вот взяли и ограбили среди белого дня, — говорил он после этого, — и слова не сказали! Ещё маленькие. Пускай растут. С восьмиклассниками есть о чём говорить. А эти? Пусть играют.

И кто их придумал!

Сегодня Нырненко пришёл ко мне звонить по телефону. Три раза он звонил из автомата Пчелинцеву, чтобы узнать, как его здоровье (тому вырезали гланды), и все три раза телефон-автомат «глотал» монеты.

— Тоже мне, автоматы… — ругался Нырненко. — Кто их только выдумал?

Кругом автоматы

Действительно, кто?

…Тряслась посуда на полках. Люди выбегали из домов. Бегство было молчаливым — от страха люди забывали кричать. Ветер срывал с них шляпы и катил на север, а с юга надвигалось зарево и приближались неторопливые шаги какого-то тяжёлого существа, сотрясавшего землю…

Так рассказывается в средневековой легенде о глиняном великане Големе — механическом слуге человека, взбунтовавшемся против своего хозяина. Это был сильный и злой великан, люди с ним не могли справиться.

Значит, уже в древние времена люди мечтали о механическом помощнике для тяжёлой и неприятной работы. И не только мечтали, но и пытались сделать.

Первые механические люди вставали, ходили, могли переписать страничку текста, могли сыграть на старинном инструменте — клавесине — какую-нибудь нехитрую мелодию. Это были люди-игрушки.

Сначала они были устроены вроде будильника — с такими же колёсиками и пружинками. Только заводились большим ключом — в рост Пчелинцева.

Примерно сто лет назад изобретатели автоматов научились использовать электричество. И настала эра роботов — тяжёлых электрических людей, одетых в латы наподобие средневековых рыцарей.

Самым известным из таких роботов был «Эрик». Он умел вставать и садиться, ходить по комнате, знал, который час, и «узнавал» своего хозяина по голосу. «Эрик, пробудись!» — говорил ему конструктор, и в глазах робота загорались красные лампочки.

А красавица «Альфа» великолепно стреляла из пистолета. Десять из десяти в самое яблочко специальной мишени!

Много было придумано ещё роботов. Одни умели больше, другие меньше, но такого, который бы умел всё, не могли изобрести. Такого, наверное, и человека нет, чтобы всё умел делать!

Поэтому автоматы стали придумывать для какого-нибудь одного дела. Но зато это одно дело автоматы научились выполнять хорошо.

К примеру, Брюс собирает автоматы, которые измеряют детали. Бывают автоматы, которые шьют или месят цемент или наводят на врага пушку.

Теперь автоматы не похожи на человека — им ни к чему руки-ноги. А вся хитрая начинка спрятана в железном футляре — посмотришь и не подумаешь, что эти коробки гораздо сложней первых механических людей. Но так оно и есть.

Вот хотя бы автомат контроля АК-37, который Брюс собирал в первый день нашего знакомства.

С виду это обыкновенный станок, а делает всё сам, без помощи человека.

Да, это верно. Говорит контрольный автомат

— Я настоящий автомат, человек мне ни к чему. Что я умею? Сортировать конические ролики.

Люди закладывают в мой бункер много-много роликов. Им ролики, наверное, кажутся все одинаковыми. А я могу заметить в них малейшую разницу, даже в тысячную долю миллиметра!

Я должен разложить их на группы. В каждую группу попадут абсолютно одинаковые, например, по толщине, ролики. Если я ошибусь, меня будут ругать и, может быть, даже выключат. Поэтому я стараюсь не ошибаться.

Как только ролики выскочат из бункера, я пускаю в ход нож.

Не бойтесь! Это металлическая линейка, которая измеряет ролики. Если ролик слишком толстый, нож подпрыгивает вверх, если слишком тонкий — падает вниз.

У ножа много помощников. Например, зеркальце. Оно ждёт своей очереди. Как только нож подпрыгнет, на зеркальце попадает луч света и прыгает от него «зайчиком». «Зайчик» попадает в ловушку, которая называется фотоэлементом.

Для каждой группы роликов — своя ловушка. Здесь «зайчик» превращается в электрический ток. Ролик ещё на столе, а ток уже открыл ту заслонку для коробки, куда должны сваливаться все одинаковые ролики. Таких заслонок десять.

Скоро из всей горы роликов останется несколько штук. Эти ролики — ничьи, их не признала ни одна заслонка. Значит, они бракованные.

Вот и всё. Просто? Судите сами. Я хвастать не люблю.

Люди и автоматы

Постепенно автоматы отвоёвывают у людей некоторые самые простые профессии. Эти простые профессии окружают нас со всех сторон, поэтому иногда даже кажется, что автоматов становится всё больше, а людей — всё меньше.

Но это только кажется, потому что люди находят себе новые профессии — куда автоматам не добраться. Недавно было много кондукторов. Теперь вместо них работают даже не автоматы, а простые ящики без всякой начинки. Все кондукторы нашли себе такую специальность, которая автоматам ещё не под силу.

Шевелись, а то тебя заменят. Говорит Брюс

— Нет, всех автоматом не заменишь. Особенно — сборщиков. Мы всё время собираем новые станки. У нас работа разнообразная. А разнообразную работу автоматизировать трудно. Наверное, такой автомат сделать можно, только он получится слишком сложный — часто будет ломаться или неправильно собирать. А чинить его придётся опять рабочему. Человеку.

Конечно, надо хорошо работать, стараться, а то могут и правда заменить!

Ждём вас

Брюс не боится, что его заменят автоматом. Его волнует другое: какой человек сменит его. Поэтому он часто выступает в школах и рассказывает ребятам о своей профессии и о своём заводе.

Он говорит им: «Кончите школу — приходите к нам. Мы вас научим работать. У нас — интересная работа. У нас — замечательный завод. Ждём вас!»

Обо всём понемногу

В последний раз выхожу из проходной Ленинградского инструментального завода. Иду пешком домой. Конец апреля, а на земле белыми пятнами лежит только что выпавший снег, и тут же чернеют лужи. Северный ветер гуляет по улицам. Вроде бы, должно быть холодно, но мне тепло, будто я вышла из дома.

Иду на свою улицу. В школах уже закончились уроки, ребята наперегонки бегут домой. Навстречу мне мчатся двое. Я не сразу узнаю их. Один мальчишка поскользнулся и упал. Вставать не торопится.

— Мальчик! — кричу. — Вставай скорее, простудишься!

Мальчишка поднимает голову, узнаю Нырненко.

К нему подбегает Пчелинцев.

— Ну чего ты там нашёл? — кричит он другу. — Чего?

— Вставай! Вставай! — тороплю я.

Нырненко встаёт и отряхивается. Брызги летят во все стороны. Он не торопится. Заглядывает в лужу. Мы с Пчелинцевым тоже смотрим.

Вода в луже колеблется, в ней ёрзает небо, плещется солнце.

— Правда, там всё как будто другое? — спрашивает нас Нырненко. — Такое далёкое-далёкое, а так близко…

Пчелинцев начинает с ним спорить, что-то доказывает, а я соглашаюсь. Потому что у меня точно такое же ощущение. Далёкое мне кажется близким.

Нырненко смеётся. Ему весело. Я смотрю им вслед. И мне тоже становится весело, потому что живёт на свете смешной человек — Нырненко и его неразлучный товарищ — Пчелинцев, мальчишки, у которых вся жизнь ещё впереди…

Без названия

Без названия

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.