Автор: ББ Истон

Название: «Молиться за Рэйн»

Серия: «Рэйн». Первая книга трилогии

Количество глав: 26 глав

Переводчик: Алина Семенова

Редактор: Sunshine

Вычитка: Алина Семенова

Обложка: JaneDoe

Оформление файла: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Перевод группы: https://vk.com/stagedive

18+

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Я сижу за столом в «Бургер Паласе». Не могу вспомнить, как и когда здесь оказалась, но пустое место напротив меня говорит о том, что я пришла одна.

Здесь пахнет жирными бургерами и картошкой фри. Мой желудок начинает урчать.

Боже, я умираю с голоду.

Я бросаю взгляд через шумный ресторан фастфуда на гигантское цифровое меню и замечаю, что по обе стороны от кассы свисают четыре баннера. Они огромные, от потолка до самого пола. Но вместо фотографий хорошеньких моделей, поедающих отфотошопленные бургеры, на них изображена пропаганда Антихриста. Каждый из баннеров ярко красного цвета, а посередине — силуэт человека в капюшоне, сидящего верхом на коне. Один из них держит над головой огромный меч. У другого всадника в руках коса, как у Жнеца Смерти. Третий размахивает булавой, а четвертый бросается вперед с пылающим факелом в руке. Их лиц не видно, но такое ощущение, что их демонические глаза смотрят прямо на меня.

«Какая-то хреновая маркетинговая кампания», — думаю я, пока разглядываю эти ужасающие баннеры на наличие какой-либо дополнительной информации.

Единственный текст, который я замечаю, — это простая дата, выделенная жирным белым шрифтом в верхней части каждого из баннеров.

23 апреля.

Какого черта?

Я оглядываю ресторан в поисках других подсказок, но все, что нахожу — это счастливые семьи, пьющие газировку из красных пластиковых стаканов с изображением всадников в капюшонах. Маленький мальчик, направляясь к своему месту, несет в руках детский набор, на котором красуется Жнец Смерти. Девочка слизывает кроваво-красное мороженое в треснувшем черном рожке. И на каждой упаковке, на каждом плакате, на каждой салфетке, соломинке и пакетике с кетчупом одна и та же дата.

23 апреля? Я ломаю голову над тем, что это может означать. 23 апреля. Что же, черт возьми, произойдет двадцать третьего…

Прежде чем я успеваю закончить свою мысль, в ресторане гаснет свет, а входные двери распахиваются настежь. Ветер хлещет внутри небольшого помещения, как торнадо, опрокидывая подносы и разливая напитки, люди в страхе начинают прятаться по углам. И тут появляются четыре фигуры в капюшонах, верхом на гигантских дышащих дымом лошадях.

Вдруг баннеры и рекламная кампания обретают смысл.

Сегодня 23 апреля.

И мы все умрем.

Дым, крики и хаос наполняют воздух вокруг. Я сползаю на пол, прячась под свой стол, отодвигаюсь ближе к стене и прижимаю колени к груди.

Я не могу дышать. Не могу закрыть глаза. И не могу ни о чем думать. Все, что я могу — это заткнуть уши, в попытке заглушить крики матерей и их детей, и вглядываться в темноту.

По свисающим красным баннерам поднимается пламя, освещая пространство передо мной. Мебель опрокинута. Посреди обломков валяются тела. Отрубленные головы, оторванные конечности, торсы, насаженные на ножки столов и стульев. Мои руки резко перемещаются от ушей ко рту в попытке заглушить крик.

Нельзя допустить, чтобы они услышали меня.

Вокруг начинает клубиться густой черный дым, заполняя мое укрытие, от чего мои глаза слезятся, а горло горит. Теперь я почти ничего не вижу за пределами стола, и мне все труднее и труднее сдерживать кашель и нарастающую в горле панику.

Знаю, мне нужно бежать, — я обязана — но ноги не слушаются меня. Я застыла в позе эмбриона, раскачиваясь, как ребенок, и натягивая футболку на рот и нос.

Я мысленно кричу на себя, но именно голос моей матери наконец-то приводит мою задницу в движение: «Ты собираешься весь день сидеть дома и валяться без дела, как твой отец, или все-таки выйдешь наружу и попытаешься кому-нибудь помочь?». Ее слова, сказанные этим утром, звучат в моих ушах громче, чем крики горящих и пронзенных кольями людей вокруг меня.

Я хочу помочь. Даже если единственный человек, которому я сейчас могу помочь, — это я сама.

Положив ладони на грязный пол, я медленно опускаю колени, чтобы встать на четвереньки.

Я смогу это сделать.

Глубоко вдохнув, я выпрямляю спину и готовлюсь отползти в безопасное место. Сквозь дым невозможно разглядеть выход, но я рискую и делаю первый шаг, когда два забрызганных кровью копыта останавливаются прямо передо мной.

Я просыпаюсь от собственного крика, как и каждое утро. Как и все мы с тех самых пор, как начались эти кошмары.

Хватаю свой телефон, отсоединяя от зарядного устройства, и, затаив дыхание, всматриваюсь в дату.

20 апреля.

Я выдыхаю и бросаю его обратно на тумбочку.

Раньше, когда я просыпалась от кошмаров, то всегда чувствовала облегчение. Тогда у меня еще была надежда, что какой-нибудь ученый выяснит их причину. Но вот уже почти год всем людям на планете снится один и тот же сон, что 23 апреля придут четыре всадника Апокалипсиса, и у нас до сих пор нет никаких ответов.

Через несколько месяцев после того, как начались эти кошмары, большинство ведущих ученых мира либо смирились с поражением, либо умерли от сердечных приступов, либо сошли с ума от стресса, пытаясь выяснить причины. С каждым днем новости становились все мрачнее, уровень преступности стремительно рос, и, в конце концов, журналисты просто перестали вести свои репортажи. Без ответов, надежды или, черт возьми, даже ложных новостей, которые могли бы нас успокоить, большинство людей просто смирились с тем, что 23 апреля наступит конец света.

В том числе и я.

Конечно, я все еще чувствую облегчение, когда просыпаюсь, но теперь это только потому, что я не могу дождаться, когда наступит этот день.

Еще три дня. Мне осталось терпеть это дерьмо всего лишь три дня.

Я с трудом выбираюсь из постели и стону, глядя на свое отражение в зеркале ванной. Мое бледное лицо обрамляют черные волнистые волосы, которые достают до подбородка. Вокруг запавших голубых глаз размазана черная подводка и тушь.

Куда, черт возьми, делись мои волосы?

Мой взгляд скользит по грязной поверхности туалетного столика в поисках расчески и останавливается на длинной черной косе, все еще перевязанной резинкой, которая лежит рядом с пустой бутылкой кодеинового сиропа от кашля.

Так держать, Рэйн. Поймать кайф и отрезать себе волосы, как оригинально.

Я пытаюсь вспомнить, что произошло прошлой ночью, но нет даже проблеска. Все исчезло. Как и мои волосы, которые я поднимаю со столика и по пути в душ бросаю в переполненное мусорное ведро.

Нам посоветовали наполнить наши ванны водой на случай, если водоснабжение города будет остановлено, но я считаю, что если мы все равно умрем, почему бы сначала не насладится горячим душем?

А под наслаждением я подразумеваю плач под струей, пока вода не станет холодной.

Я вытираю полотенцем свои взлохмаченные волосы, надеваю майку и фланелевые пижамные штаны в клетку, ноги засовываю в старые ковбойские сапоги. Когда раньше я выходила из дома, то всегда старалась выглядеть мило. А теперь я просто хочу походить на бомжа. Автозагар, мягкие локоны, декольте и джинсовые шорты — все это привлекает внимание людей. Плохих людей. Тех, которые захотят тебя ограбить или изнасиловать. По крайней мере, здесь.

Как бы мне ни хотелось провести следующие три дня в постели, укрывшись с головой одеялом, я чертовски голодна, а все, что у нас есть, — это сухие спагетти, банка фасоли и бутылка просроченного клинового сиропа. Наши запасы были истощены с тех пор, как местные банды захватили ближайшие продуктовые магазины. Они, конечно, могут разрешить вам сделать покупки, но оплата за них будет в предпочтительной для них валюте, а вы понимаете, что это может означать для девятнадцатилетней девушки…

Скажем так, я еще не настолько отчаялась.

К счастью, «Бургер Палас» все еще работает. И они принимают наличные. Мне просто нужно будет войти и выйти, не привлекая к себе слишком много внимания.

Я поднимаю с пола толстовку с названием группы «Twenty One Pilots» и борюсь с желанием зарыться носом в мягкий хлопок, как раньше. Я знаю, что запах Картера давно исчез, как и он сам. И слава Богу. Последнее, что мне нужно, это еще одно напоминание о том, что мой тупой парень предпочел провести свои последние несколько недель на родине своей семьи в Теннесси, а не здесь со мной.

Мудак.

Я натягиваю толстовку через голову, завершая свой самый причудливый наряд, и топаю вниз по лестнице. Сцена в гостиной почти такая же, как и каждое утро. Мой отец сидит в мягком кресле лицом к входной двери, на сгибе руки покоится бутылка виски, а на коленях лежит дробовик. Наверное, я бы еще больше его жалела, если бы он всегда не был таким беспробудным пьяницей.

Но он был.

А теперь он просто стал параноидальным подлым алкашом.

Я даже смотреть на него не могу. Прикрыв рот рукавом толстовки, чтобы не задохнуться от запаха мочи, я хватаю со стола его пузырек гидрокодона, выданный по рецепту.

Думаю, он тебе больше не понадобится, старина.

Сунув одну из маленьких белых таблеток в рот, я кладу пузырек в карман и пересекаю гостиную.

Снимаю отцовские ключи с крючка и запираю за собой входную дверь. Хоть я и умею водить, но не сажусь в грузовик. Все дороги заполнены разбитыми и брошенными машинами, поэтому теперь они практически не пригодны для проезда.

Правила дорожного движения были первыми из тех вещей, которые перестали соблюдать, после того как начались кошмары. Люди стали ездить быстрее, садились за руль выпившими, перестали обращать внимание на надоедливые красные огни светофора и знаки «стоп» и напрочь позабыли о существовании поворотников. На дорогах было так много аварий, что эвакуаторы, полицейские и сотрудники скорой помощи не успевали прибыть ко всем, так что, в конце концов, они просто перестали пытаться. Обломки и разбитые машины накапливались и становились причиной новых аварий, а затем, когда начали закрываться заправки, люди бросали свои машины прямо там, где заканчивался бензин.

Франклин Спрингс, штат Джорджия, никогда не считался классным местечком, а теперь он и вовсе выглядит, как одна большая арена гонок на выживание. Мне ли не знать. Я живу рядом с центральной магистралью, которая проходит через весь город. Кстати, прямо напротив моего дома висит табличка «Добро пожаловать во Франклин Спрингс». Правда, кто-то недавно закрасил черной краской из баллончика буквы «р», «н» и «л» в слове Франклин, так что теперь надпись гласит: «Добро пожаловать во Факин Спрингс».

Даже не представляю, кто это мог быть.

Самый быстрый путь до города — пройти по шоссе около мили, но также это кажется самым быстрым способом стать изнасилованной или ограбленной, независимо от того, странный на тебе наряд или нет, поэтому я придерживаюсь леса.

Как только мои ноги ступают на покрытую сосновыми иголками тропинку, идущую позади моего дома, я чувствую, что наконец-то могу расслабиться. Я вдыхаю влажный весенний воздух. Прислушиваюсь к птичьему пению и пытаюсь изобразить улыбку, хоть и считаю, что это неправильно. И всего лишь на мгновение позволяю себе притвориться, что все снова хорошо, как раньше.

Но когда я выхожу из леса и чувствую на своем лице жар от горящего рядом автомобиля, я вспоминаю.

Жизнь — отстой, и мы все умрем.

Я накидываю капюшон на голову и тихонько выхожу из-за угла библиотеки, высматривая три потенциальные опасности: бунтовщиков, насильников и бешеных собак. На самом деле собаки не болеют бешенством, но за последние несколько недель погибло много людей, поэтому их брошенным питомцам ничего не осталось, как собраться в стаи и начать охотиться.

Так. Много. Людей.

Образы тех, кого я потеряла, мелькают у меня перед глазами, тусклые и искаженные, в попытке пробиться в мой разум через гидрокодон. Но болеутоляющее делает свое дело, и через несколько мгновений я снова ощущаю себя расслабленной, и мои чувства притупляются.

Удостоверившись, что берег чист, я засовываю руки в передний карман толстовки, чтобы его содержимое не вывалилось наружу, и бегу через улицу. Легковые автомобили и грузовики брошены на обочинах, перевернуты в канавах или оставлены с широко открытыми дверями прямо посреди дороги. Я стараюсь не думать о том, сколько в этих машинах может быть мертвых людей, когда протягиваю руку и открываю дверь «Бургер Паласа».

Когда я вхожу, то на мгновение ожидаю увидеть пылающие знамена и демонов верхом на лошадях, убивающих людей, но нахожу только несчастных жителей всего Франклин Спрингс, забившихся внутрь и кричащих друг на друга.

Боже, как тут громко! Люди, которые прожили здесь всю свою жизнь, спорят о том, кто был первым в очереди, тыча друг другу пальцами в лицо. Малыши плачут. Матери плачут. Дети постарше кричат и бегают мимо столов, как стадо диких животных. И всё вокруг пахнет алкоголем.

Я вздыхаю и начинаю пробираться в конец очереди, когда замечаю, что моя учительница младших классов миссис Фрейзер, стоит первой у кассы. Настал ее черед делать заказ, но она слишком занята тем, что проклинает пастора Бланкшипа, который стоит позади нее. Уверена, что она не станет возражать, если я…

Я проскальзываю мимо нее и становлюсь у кассы, надеясь, что она будет кричать на пастора достаточно долго, чтобы я успела сделать заказ.

— Привет, добро пожаловать в «Бургер Палас»! — девушка в фирменной бейсболке и рубашке поло приветствует меня с другой стороны прилавка. — Могу я принять ваш заказ?

Я бросаю взгляд вдоль касс и замечаю еще троих сотрудников с такой же преувеличенной улыбкой.

Какого черта они дают этим людям? Экстази? Кристаллический метамфетамин?

— Эээ… да. — Я стараюсь говорить тихо. — Я возьму стакан колы и большую картошку фри.

— Не хотите ли вы апокалипсировать это?

Я моргаю. Дважды.

— Простите, что?

— Апокалипсировать! — Она показывает на один из цифровых экранов, находящихся позади себя, где анимированный стакан с газировкой и упаковка картошки фри держатся за руки и прыгают вокруг костра. — Похоже, нам больше не нужно беспокоиться об углеводах, верно?

Я хмурю брови.

— Эээ… нет, пожалуй, нет. — Я слышу, как за моей спиной миссис Фрейзер называет пастора Бланкшипа мудаком, и понимаю, что мне пора закругляться. — Конечно, без разницы. Сколько с меня?

Веселая, под экстази, Полли несколько раз стучит по монитору.

— Сорок семь пятьдесят.

— За колу и картошку фри? — выпаливаю я.

Она пожимает плечами, безумная улыбка не сходит с ее лица.

— Господи, — бормочу я себе под нос, роясь в кармане толстовки в поисках денег.

Гребаные куски…

Я достаю содержимое своего кармана и кладу на стойку, чтобы отыскать среди всего хлама деньги, и из-за этого обычного, рассеянного жеста весь святой ад вырывается наружу. Жизнерадостная Полли кидается через прилавок, хватая мою маленькую оранжевую бутылочку с гидрокодоном, в тот же момент пастор Бланкшип вытягивает свою длинную руку по той же причине. Их кисти сталкиваются, опрокидывая пластиковый пузырек на пол, и я успеваю поставить на него ногу, прежде чем он откатится в сторону. Я опускаюсь на колени, чтобы поднять его, когда миссис Фрейзер бросается мне на спину и швыряет нас обеих на прилавок.

Вся толпа устремляется вперед, прижимая нас к поверхности прилавка из нержавеющей стали, они толкают друг друга, тянут меня в разные стороны и пытаются зацепиться за спасение в моем кулаке жадными от отчаянья руками. Я кричу, когда кто-то вырывает у меня клок волос. Я шиплю, когда чья-то рука царапает ногтями мою щеку. Я кусаю и толкаю локтями всех, до кого могу дотянуться. Во время жестокой борьбы из меня вырываются вопли, крики и разочарованные проклятия. Тяжесть толпы давит, толкает меня вниз. Я сворачиваюсь калачиком на полу, прижимая пузырек к груди обеими руками, вздрагиваю и принимаю их удары.

Затем так же внезапно, как и началось, все прекращается. И мгновением позже в моих ушах появляется звон. Кто-то выстрелил из пистолета. Или из чертовой пушки, судя по звуку.

В помещении воцаряется тишина, толпа замирает, но я не поднимаю глаз.

Это может быть отвлекающий маневр. Возможно, кто-то просто пытается притупить мою бдительность, чтобы его соучастник смог украсть мои таблетки. Или, возможно…

Я вздрагиваю, когда горячее металлическое дуло пистолета обжигает мне висок.

— Пожалуй, она пойдет со мной, — слышу я незнакомый голос, после чего чья-то твердая рука хватает меня за плечо и рывком поднимает на ноги.

Я стою в оцепенении и смотрю в лица нападавшим на меня людям. В них нет ни капли порядочности выглядеть хоть немного пристыженными. На самом деле они вообще на меня не смотрят. Их глаза, а также несколько пистолетов и, по крайней мере, одна винтовка направлены на человека, который держит дуло у моего виска. Они злятся не из-за того, что он пытается похитить меня, а из-за того, что вместе со мной он похищает и таблетки.

— Кто ты такой, черт возьми? — из глубины толпы рычит мистер Латан, наш бывший почтальон. Он прищурил один глаз и смотрит в прицел своей винтовки, готовый выстрелить.

Мой похититель пожимает плечами и ведет меня к выходу:

— Это ведь уже не имеет никакого значения, правда?

Я вижу, как блестящие от гнева глаза каждого из присутствующих затуманиваются отчаянием, когда до них доходит смысл его слов.

Сегодня 20 апреля. И теперь уже ничто не имеет значения.

Я не сопротивляюсь. Даже не оборачиваюсь, чтобы посмотреть на своего похитителя. Я просто позволяю ему тащить меня за ресторан и молюсь, чтобы то, что он собирался со мной сделать, он сделал быстро.

Чтобы не привлекать лишнего внимания.

По пути я понимаю, что хромаю, но никак не могу определить место травмы. Во рту ощущаю вкус крови, но мне не больно. Мое тело кажется таким ватным и легким, несмотря на то, что несколько минут назад на меня набросилась половина города.

Черт, этот гидрокодон — очень мощное дерьмо.

Я смеюсь над абсурдностью всей ситуации, в то время как вооружённый мужчина ведет меня к припаркованному грязному мотоциклу, он останавливается и кладет руку мне на плечо.

— Что тут смешного? — его голос мягок, как и его прикосновение.

Я поворачиваюсь, чтобы ответить ему, и чуть не захлебываюсь собственной слюной. Слова застревают в моем горле, когда я смотрю в болотно-зеленые глаза парня, который не намного старше меня. Высокий и великолепный, он должен висеть на плакате в моей спальне, а не похищать меня из «Бургер Паласа».

Я ожидала увидеть какого-нибудь лысого мужика средних лет, с пивным животом и седеющей бородой, а не… его. Этот парень идеален. Как будто его родители были настолько богаты, что обратились в специальную клинику и сами выбрали его ДНК еще до того, как он был зачат. Высокие скулы, прямой нос, добрые глаза, выразительные брови и полные губы, которые он рассеянно жует.

Но в остальном он совсем не выглядит богатым. На нем обычная белая майка, сверху надета голубая гавайская рубашка в цветочек, дырявые джинсы, а растрепанные каштановые волосы заправлены за уши, словно они уже годами не видели ножниц.

В отличие от моих…

Я провожу пальцами по своим укороченным локонам, внезапно чувствуя себя очень неловко из-за своей неопрятной внешности.

Мой похититель приподнимает свои темные брови, давая понять, что он все еще ждет, когда я расскажу ему, что же тут смешного.

Я думаю о болеутоляющих таблетках, из-за которых смеялась, когда вспоминаю обо всех других вещах, которые вытащила из кармана вместе с маленькой оранжевой бутылочкой.

— Вот дерьмо! — ахаю я, отчаянно хлопая себя по животу, надеясь нащупать содержимое кармана толстовки. — Я оставила на прилавке все свои деньги! И свои ключи! — Я морщусь и щиплю себя за переносицу. — Боже, какая же я идиотка!

— Таблетки все еще у тебя? — Он отодвигает в сторону край расстегнутой гавайской рубашки и засовывает пистолет в коричневую кожаную кобуру.

— Эм… да, — я крепче сжимаю в кулаке пластиковый пузырек.

— Хорошо. — Он кивает подбородком в сторону грязного мотоцикла, стоящего позади меня. — Садись.

— Куда мы поедем?

Он поправляет свою рубашку и пригвождает меня взглядом, который я не совсем могу понять. Я так давно не видела ничего, кроме опухших от отчаяния красных глаз, панического подергивания от страха или отстраненного взгляда от сладкого, вызванного наркотиком оцепенения, что его спокойное, сосредоточенное поведение чертовски сбивает меня с толку.

— За покупками.

Я хмурю брови, когда он проходит мимо меня.

— За покупками?

Незнакомец останавливается рядом с мотоциклом и надевает на голову черный шлем, игнорируя мой вопрос.

— Шлем. Что, правда? — фыркаю я. — Нам осталось жить всего три дня, а ты беспокоишься о правилах безопасности? Ты ведь не один из этих лайферов?

Лайфер — это термин, несколько месяцев назад придуманный СМИ, чтобы описать отвратительно оптимистичных членов нашего общества, которые просто отказывались верить, что конец близок. От других людей они отличались благодаря их глупым, улыбающимся лицам и радостным приветствиям. Но сейчас они выглядят точно так же, как и все мы — безумные, грустные, испуганные или оцепеневшие.

— Я не лайфер. Просто мне нужно закончить кое-какое дерьмо, и я не смогу этого сделать, если мои мозги будут размазаны по асфальту. — Парень садится на свой оранжево-черный байк и поворачивает ко мне свою голову в шлеме. — Садись.

Я обдумываю свои перспективы. Вернуться в «Бургер Палас» и просить о помощи — точно не вариант. Я не в том состоянии, чтобы снова драться. Конечно, можно попробовать бросить обезболивающие в одну сторону и бежать со всех своих искалеченных ног в другую. Это может сработать, если все, что он хочет — это таблетки. Но что дальше? Хромая дойти до дома и стараться выжить на кленовом сиропе, пока за мной не придут четыре всадника Апокалипсиса?

Да уж, думаю, я лучше предпочту быть похищенной.

Я сажусь на байк позади своего похитителя и обхватываю руками его талию, как это обычно делают девушки в кино. Я никогда раньше не ездила на мотоцикле, или на грязном байке, или как там еще это называется. И рада, что это дает мне повод обнимать этого парня. Вздыхаю и прижимаюсь щекой к желтому гибискусу на его гавайской рубашке. Знаю, это не настоящее объятие, но все равно чувствую себя чертовски хорошо. Думаю, я никого не обнимала с тех пор, как…

Какое-то воспоминание мелькает на краю моего сознания. Должно быть одно их плохих, потому что мне становится трудно дышать. Поэтому я отбрасываю его туда, где спрятаны все остальные.

Если я смогу подавлять их до 23 апреля, то потом мне больше никогда не придется ощущать ту боль, которую они вызывают.

Лайфер нажимает на какой-то рычаг, и мы срываемся с места, словно на ракете. Я визжу, когда мы объезжаем здание, и крепче держусь за парня правой рукой, пока вытягиваю левую и показываю «Бургер Паласу» средний палец.

Я улыбаюсь, все еще прижимаясь щекой к его спине, и размышляю о том, как он может пахнуть. Но все, что я чувствую, — это запах разлитого бензина из разбитых и брошенных машин, мимо которых мы проносимся на максимальной скорости. А еще запах от переполненных мусорных баков.

Налево, направо, налево, налево, направо.

Плавное движение и хриплый рев двигателя одновременно и возбуждают меня, и успокаивают. Я хочу, чтобы это длилось вечно, но через несколько мгновений мой водитель замедляет ход и поворачивает направо, въезжая на парковку «Хакаби Фудс».

Кто-кто нарисовал баллончиком с черной краской букву «Ф» поверх буквы «Х» на вывеске, поэтому теперь там написано «Факаби Фудс», но сейчас не самое подходящее время восхищаться проделанной работой.

Продуктовый магазин? Нет, нет, нет, нет. Так вот почему он взял меня с собой? Чтобы поменять меня на еду? Вот дерьмо!

На парковке почти нет машин, только несколько мотоциклов и грузовиков, которые либо брошены, либо угнаны. Мы останавливаемся рядом с фургоном, доставляющим хлеб, и я чувствую, как в моем теле начинает бурлить кровь.

Я смогу сделать это. Сейчас или никогда.

Как только мы останавливаемся, я перекидываю ногу через грязный байк, спрыгиваю и начинаю бежать в сторону шоссе. По крайней мере, мне казалось, что я буду бежать. Но как только я делаю шаг, то вспоминаю, что несколько минут назад из меня вышибали дерьмо, и единственное на что я способна — это ковылять в сторону шоссе.

Я успеваю отойти примерно на три метра, когда огромные руки сжимают мою талию, а под моей рукой появляется голова с блестящими каштановыми волосами. Одним резким движением лайфер выпрямляется, и я оказываюсь поднятой с земли, моя поясница упирается ему прямо в плечо.

Я кричу и пытаюсь зацепиться за его голову обеими руками, в то время, как мой мир переворачивается с ног на голову.

— Нет! — вскрикиваю я. — Опусти меня! — Я пытаюсь вырываться. — ДА ПОШЕЛ ТЫ! — Я брыкаюсь и дергаю его за волосы.

Внезапно Лайфер сгибает колени, отчего его плечо врезается мне в почку.

— Черт! Да остановись ты! — После каждого слова, он делает тяжелых вдох, изо всех сил пытаясь удержать мое извивающееся тело.

— Я туда не пойду, — я начинаю задыхаться. — Ты не можешь меня заставить. Я лучше умру с голоду, чем… Уфф, ах!

Теперь этот ублюдок идет обратно к мотоциклу, и с каждым шагом его плечо все сильнее врезается мне в спину.

Он ставит меня на ноги между своим байком и хлебным фургоном, а затем разворачивает лицом к себе. Его хватка, похожая на тиски, переместилась с моей талии на плечи. Ему на лицо упали волосы, а глаза сузились в щелочки от раздражения.

— Мне нужна еда, — выплевывает он сквозь стиснутые зубы. — И она там есть. И ты поможешь мне ее достать. А теперь, если ты заткнешь, на хрен, свой рот и выслушаешь меня, я позабочусь о том, чтобы ты убралась отсюда со своей нетронутой драгоценной невинностью.

— Невинностью? — Я закатываю глаза. — Пфф. Это дерьмо исчезло еще в восьмом классе.

Капитан Серьезность полностью игнорирует мою идеально подходящую к месту шутку и смотрит на желтый логотип «Twenty One Pilots» на моей черной толстовке.

— У тебя под ней надета футболка?

— Эм… да.

— Заправь ее в штаны.

Я ухмыляюсь, открывая рот, но остроумный ответ, который я приготовила, превращается в пыль, когда парень снимает свою гавайскую рубашку. Там, где я ожидала увидеть плоскую грудную клетку и тощие, как у подростка, руки, я нахожу рельефный мускулистый торс настоящего мужчины. Зрелого мужчины с настоящими бицепсами… и татуировками на них… и прессом, который я могу увидеть даже через его хлопковую майку.

Я чувствую, как начинаю физически отстраняться от него. Парни — это весело. Парни — мои друзья. С парнями я могу справиться. Но мужчины…

Мужчины пугают меня до чертиков.

Особенно те, которые живут в этом городе.

Я смотрю, как он снимает с плеча ремень, который крепится к коричневой кожаной кобуре. Судя по всему, пистолет, что находится внутри достаточно тяжелый, так как вены на его руке начинают вздуваться, когда он обматывает оружие ремнями и засовывает его под крыло колеса у фургона. Теперь уже безоружный мужчина снова натягивает свою голубую цветастую рубашку, и я быстро возвращаюсь к делу, заправляя свою футболку.

— Ты готова? — Его взгляд падает на завязки моих клетчатых пижамных штанов, которые я стягиваю в тугой узел, чтобы футболка не вылезла.

— Нет, — огрызаюсь я, глядя на него сквозь ресницы.

Он закатывает глаза и заправляет свои растрепанные каштановые волосы за уши. Это движение такое милое, что я почти забываю обо всех его татуировках и мышцах. Он снова становится обычным парнем.

А парню гораздо легче доверять, чем мужчине.

— Просто держи свой рот на замке и не отходи от меня, поняла? Мы зайдем и быстро выйдем.

Прикусив язык, я киваю и позволяю ему вести меня в «Факаби Фудс», положив руку на поясницу. У самого входа на складном садовом стуле сидит жирный придурок в татуировках. Он смотрит что-то на планшете, который лежит у него на коленях, и держит в руке автомат «Узи». Он так поглощен своим занятием, что не поднимает глаз, пока мы не оказываемся прямо перед ним.

— У тебя есть связь? — спрашивает мой похититель, указывая на эпизод «Американского мотоцикла», который идет на планшете у парня.

— Ни черта, — огрызается он, нахмурив брови. — Но я успел скачать это дерьмо еще до того, как рухнули вышки сотовой связи. — Он постукивает по своей голове толстым указательным пальцем. — Нужно быть умнее, парень. — Деревенщина, который выглядит так, будто только что сбежал из камеры смертников, косится на меня и ухмыляется: — Похоже, сегодня ты платишь не деньгами, ха?

Мне приходится бороться с волной паники, когда его взгляд скользит вниз по моему телу.

— Ты про это? — Он смеется, искоса поглядывая на меня. — Это, к сожалению, моя сестра. Я бы не пожелал ее своему злейшему врагу, чувак, — он наклоняется вперед и шепчет, но достаточно громко, чтобы я могла его услышать, — она кусачая.

Я скрещиваю руки на груди и склоняю голову набок, пытаясь сыграть роль капризной младшей сестры, в то время как верзила подозрительно смотрит на меня.

— Если ты не собираешься делиться этой киской, то тебе не следовало приходить, парень. Мои люди не сильно обрадуются, если не смогут попробовать ее, — он облизывает губы, и я стараюсь сдержать рвотный рефлекс от его пристального взгляда. — Если только у тебя не найдется чего-нибудь получше.

— Твоим парням нравится вкус Гидро?

Я не понимаю, о чем он, черт возьми, говорит, пока этот мудак не лезет в карман и не достает оранжевый пузырек, полный маленьких белых таблеток.

Мои руки взлетают к животу, сжимая теперь уже пустой карман толстовки.

— Нет! — кричу я, протягивая руку, чтобы выхватить свои таблетки, но Шрек хватает их первым.

С победоносной ухмылкой на лице он снимает колпачок и вытряхивает несколько штук на ладонь, а затем в рот.

— Лучше бы они были настоящими, — бормочет он, разгрызая их своими желтыми зубами. — Если я ничего не почувствую к тому времени, как вы соберётесь валить, то вы ублюдки мертвы.

Эмм, ты только что проглотил, около пяти таблеток гидрокодона усиленного действия. Думаю, это ты будешь тем, кто скоро умрет, тупица.

Он встает и обыскивает нас, похлопывая одной рукой, все еще держа во второй автомат. Затем достает два полиэтиленовых пакета из сумки, висящей на спинке стула, и протягивает их нам. — Берите, что нужно и проваливайте на хрен, у вас двадцать минут.

Как только за нами закрываются раздвижные стеклянные двери, я поворачиваюсь и бью своего похитителя кулаком в живот.

— Какого черта? — шиплю я. — Это были мои…

Прежде чем успеваю накричать на него в приступе гнева, я оказываюсь прижатой к стене и с зажатым рукой ртом.

— Давай кое-что проясним. — Глаза «Гавайи» расширяются и впиваются в мои, как лазеры, но его голос не более чем шепот. — Мне все равно, что тебе нужно. Я здесь, чтобы получить то, что нужно мне. А мне нужна еда, припасы и чтобы ты заткнулась на хрен. — Он бросает взгляд на входную дверь, где спиной к нам сидит наш новый друг. — Если, конечно, не хочешь, чтобы тебя услышали его приятели. Уверен, что они с удовольствием захотят посмотреть на твою горячую задницу, которую он только что сюда впустил.

Мои глаза расширяются от шока, и его ладонь исчезает с моего лица. Я должна быть расстроена или даже взбешена, но, когда я поднимаю взгляд на самого сварливого мудака, которого я когда-либо встречала — кроме своего отца, конечно — мой глупый рот кривится в ухмылке.

Неужели он только что назвал меня горячей?

Мой похититель не улыбается в ответ. Он просто качает головой, как бы говоря: «Эта сука — сумасшедшая», а затем постукивает по невидимым часам на своем обнаженном запястье. — Девятнадцать минут. Пойдем.

Моя улыбка исчезает.

Я стараюсь не отставать от него, когда он направляется к центральному проходу. Чем дальше мы заходим в магазин, тем сильнее ощущается вонь от гниющей пищи. Но в центре всегда хранятся не скоропортящиеся товары, и именно этими он, похоже, и запасается. Протеиновые батончики, герметичные упаковки пюре из фруктов и овощей, вяленая говядина, сухофрукты, орехи…

— Как тебя зовут? — шепчу я в то время, пока он наклоняется и протягивает свою длинную руку к задней полке, чтобы взять последнюю банку тушеной говядины. Это место разграблено.

Он смотрит на меня все с тем же бесстрастным выражением лица. Затем встает и бросает банку в один из пакетов, игнорируя мой вопрос.

— Ты не собираешься мне говорить? — шепчу я, надув губы.

Мистер Ворчун в ответ лишь приподнимает одну бровь, затем отворачивается и продолжает осматривать разграбленные проходы.

— Я должна тебя как-то называть, — шепчу я, похныкивая, в то время как он изучает этикетку на пачке лапши быстрого приготовления. Он кладет ее обратно. — Если я угадаю, ты хотя бы кивнешь?

Его челюсти сжимаются, и он смотрит мне прямо в глаза.

— Если я скажу тебе, ты заткнешься на хрен? — Его голос — едва слышное шипение.

Я улыбаюсь и киваю, делая вид, что закрываю рот на замок невидимым ключом.

— Уэс.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут же захлопываю снова, когда его брови взлетают вверх в безмолвном предупреждении.

— Извини, — говорю я одними губами.

Я иду за ним к отделу с быстрыми завтраками, кукурузные хлопья и разноцветные засохшие маршмеллоу начинают хрустеть под нашими ногами, как осенние листья, как бы аккуратно мы ни ступали. Когда мы подходим к концу прохода, в помещение врывается хор глубокого смеха. Уэс толкает меня за спину и выглядывает из-за угла. Повернувшись ко мне, он прикладывает палец к губам, а затем указывает в направлении следующего прохода. Голоса, слишком громкие и буйные для трезвых людей, начинают отдаляться от нас по мере того, как мы продвигаемся дальше, ступая по битому стеклу и пролитой липкой газировке.

Мы поворачиваем налево и на цыпочках идем по двенадцатому проходу с техникой.

Уэс останавливается перед стендом с инструментами, и я наблюдаю за ним, размышляя о двух совершенно разных вещах. Во-первых, я не могу не перестать думать о его имени — Уэс. Интересно, это сокращенно от чего? Скорее всего — Уэсли. Или Вессон, как и название его здоровенного пистолета. Или, может быть, что-то необычное, типа — Уэстчестер. А во-вторых, как, черт возьми, он собирается положить что-то еще в эти пакеты. Углы упаковок с продуктами торчат в разные стороны, угрожая разорвать тонкий материал. Но он все равно продолжает брать со стенда предметы: фонарик, перочинный нож, коробку зажигалок и консервный нож.

Затем он переводит взгляд на меня.

Внезапно я понимаю, каково это — быть фонариком, перочинным ножом, коробкой зажигалок или консервным ножом. Это потрясающе, особенно когда на тебя так смотрят. И когда тебя выбирает человек, как это мужчина передо мной. Но в тоже время — это страшно. И волнующе. Особенно когда он начинает приближаться.

Я выдерживаю его пристальный взгляд и задерживаю дыхание, когда он останавливается прямо передо мной… и разводит руки.

Я не задаю лишних вопросов и не колеблюсь ни секунды. Я делаю шаг вперед, обнимаю его за талию и прижимаюсь щекой к твердым мышцам над его сердцем. Пока мое грохочет в груди в ожидании его объятий, но мой похититель не обнимает меня в ответ. Вместо этого он оттягивает ворот моей мешковатой толстовки и бросает под мою заправленную футболку остальные припасы.

Мои щеки пылают от унижения, когда предметы один за другим скользят по моей обнаженной коже.

Плюх, плюх, плюх, плюх.

Боже, я такая идиотка.

В ту же секунду, как падает последний, я исчезаю. Меня не волнуют хлопья, хрустящие под моими ногами, или смеющиеся и невнятно разговаривающие люди, или верзила с «Узи», ожидающий снаружи. Все, о чем я забочусь, — это убраться подальше от этого мудака, пока он не увидел мое глупое раскрасневшееся лицо.

Я уже почти добираюсь до выхода, когда трое парней, выглядящих так, словно они только что ограбили метамфетаминовую лабораторию, встают между мной и раздвижными стеклянными дверями. Красные банданы, демонстрирующие их принадлежность к банде деревенщины снаружи, — это единственная яркая вещь в их сером, неопрятном и грязном виде. В их налитых кровью глазах мерзкий и хищный взгляд, от которого я бы пустилась в бегство… если бы не пистолеты, торчащие из их поясов.

— К чему такая спешка, красотка? Ты же только что пришла.

Я узнаю одного из них. Мы ходили в одну школу. По-моему, он был на класс старше меня. По крайней мере, до тех пор, пока он ее не бросил.

— Вот, черт. — Его бледное лицо расплывается в улыбке, обнажая ряд почерневших зубов. — Это ведь маленькая Рэйнбоу Уильямс. — Он щелкает языком и насилует меня своим затуманенным взглядом. — Посмотри на себя… ты стала совсем взрослой.

Мне хочется вести себя непринуждённо, будто мы старые друзья, но я даже не могу вспомнить его чертово имя.

Я вообще не могу ничего вспомнить.

Я начинаю паниковать, прокручивая в голове все возможные имена, которые только могу придумать, но все, что мне удается сказать, это:

— Привет… чувак.

— Похоже, что ты и твой парень, — вся троица поднимает глаза и смотрит за мое плечо, — пытались уйти, не заплатив по счетам.

Мой желудок падает.

Мне удается изобразить на лице фальшивую улыбку.

— О! Нет… Видишь ли, мы все уладили с… — я жестом указываю на парня, который должен сидеть по ту сторону от стекла, надеясь, что он подтвердит мои слова. Но когда я перевожу на него взгляд, то вижу, что он вообще не сидит на своем стуле.

Он лежит на тротуаре лицом вниз, и его обнюхивает стая диких собак.

Мои внутренности сжимаются, когда реальность этой ситуации рушится на меня. Мы безоружны, уступаем им в численности, и единственный человек, который мог бы нам помочь, умер от долбанного передоза.

Я оглядываюсь через плечо на Уэса. Его челюсть сжимается, от того что он жует внутреннюю сторону нижней губы. Он уставился прямо перед собой, отказываясь смотреть на меня, и я знаю почему.

Потому что у лайфера есть ради чего жить.

— Можно я уже пойду? — спрашивает он скучающим тоном, встречая пристальные взгляды троих бандитов. Он смотрит на них так, словно они капризные дети, из-за которых он опаздывает на работу.

Мне хочется смеяться. Совершенно незнакомый человек, угрожая оружием, похитил меня и доставил в мой самый страшный кошмар, а я в свою очередь позволила ему сделать это, потому что мне нравилось то, как он смотрел на меня.

Это кошмар! Точно! В любую минуту четыре всадника Апокалипсиса ворвутся в эту дверь и убьют нас всех! Это просто кошмар! Это должен быть он! Просыпайся, Рэйн! Просыпайся!

Я мотаю головой из стороны в сторону, отчаянно пытаясь найти черно-красное знамя или баннер, пропагандирующий 23 апреля, увидеть пламя, дым или еще что-то, но единственное, что висит на стенах, — это телевизионные дисплеи, на которых счастливые люди поедают трехдолларовый «Доритос».

Это не сон. Это лишь я, три насильника и парень, который пытается меня им продать.

Бандиты переглядываются, а затем снова смотрят на человека позади меня.

Тот, что слева, свирепо оглядывает его и плюет на землю.

— Эта киска не стоит пули.

— Давай, красавчик, — продолжает тот, что справа, кивая головой в сторону двери. — Убирайся к чертовой матери!

Третий, которого я знаю, смотрит прямо на меня, облизывая свои тонкие потрескавшиеся губы.

— Когда мы учились в школе ты никогда ни хрена не говорила мне, но теперь я заставлю тебя выкрикивать мое имя.

Ужас протекает по моим венам, когда эта троица с гнилыми ухмылками на лицах приближается ко мне. И когда я вижу, как лайфер проходит мимо меня, оставляя расплачиваться за его драгоценные продукты, мои глаза начинает щипать от слез. Раздвижные стеклянные двери открываются, и моя единственная надежда в лице Уэса направляется к ним. Он останавливается в дверях и бросает на меня последний взгляд через плечо. Но выражение его лица вовсе не холодное или бесчувственное, как я ожидала. И это даже не раскаяние. Эмоции, которые я вижу, — очень резкие и прямолинейные. Его глаза превратились в две щелочки, и взгляд метается на соседнюю полку и обратно. Как будто он отдает какую-то команду.

Или это предупреждение.

Я не успеваю понять, что это значит, как Уэс подносит два пальца ко рту и издает самый громкий свист, который я когда-либо слышала.

Собаки снаружи резко поднимают головы, и прежде чем деревенщины в красных банданах успевают обернуться, он хватает пакет чипсов с полки и разрывает эту чертову штуку. Соленые оранжевые треугольники дождем рассыпаются на троицу, в то время как стая голодных собак врывается в здание через открытые раздвижные двери. Мой мозг кричит мне бежать, но все, что я могу сделать, это стоять с открытым ртом и наблюдать, как собаки настигают моих обидчиков, рыча и скуля, кусая и царапая все, что им попадается на пути.

Пока я смотрю на происходящую передо мной сцену, чья-то рука хватает меня за запястье и вытаскивает на улицу. Я не смотрю на верзилу, лежащего на тротуаре, когда мы проходим мимо. Я не останавливаюсь, чтобы забрать его «Узи» или свой пузырек с таблетками — две вещи, за которые позже буду винить себя. И я даже не хромаю. Все, о чем я могу думать, когда мы с Уэсом бежим через парковку, — это как можно быстрее убраться из этой адской дыры.

Как только мы оказываемся за хлебным фургоном, Уэс сует мне в руки пакеты с продуктами, а сам вытаскивает свой пистолет.

— Ты в порядке? — спрашивает он, натягивая поверх рубашки коричневую кожаную кобуру.

— Да, — фыркаю я, натягивая ручки пакетов по локти, чтобы они не свалились во время езды.

— Хорошо. — Он надевает свой черный шлем.

Хорошо.

Мои щеки покалывает, когда я сажусь на байк позади него. Как только моя задница оказывается на сиденье, я сильнее прижимаюсь к спине Уэса, и мы выезжаем с парковки на шоссе. Позади нас раздаются выстрелы, но я больше не смотрю назад.

Но и вперед я не смотрю.

Когда ты в трех днях от апокалипсиса, впереди тебя тоже ничего не ждет.

Направо, налево, направо, направо, налево.

Мы едем обратно, пробираясь через обломки на шоссе, и я чувствую, как погружаюсь в транс. По мере того, как адреналин от нашего побега улетучивается, забирая с собой остатки гидрокодонного кайфа, мой разум начинает блуждать в опасных местах. Никакие воспоминания по-прежнему не приходят. Только ощущения. Плохие. И еще одна случайная нежелательная картинка. Я не знаю, из реальной она жизни или из ночных кошмаров.

И не хочу этого знать.

Я крепко зажмуриваюсь и пытаюсь петь про себя, но каждая песня, которая приходит мне на ум — грустная. Или жестокая. Или все вместе. «Semi-Automatic» Twenty One Pilots наводит меня на мысли о «10 A.M. Automatic» группы The Black Keys, что в свою очередь о песне «Black Wave» K. Flay, после которой я начинаю думать о «Blood in the Cut» K. Flay, затем вспоминаю «CutYrTeeth» группы Kississippi и, в конце концов, в моей голове возникает «CutMyLip» группы TwentyOnePilots.

Я пытаюсь вспомнить какую-нибудь веселую песню у TwentyOnePilots, — хотя бы одна должна же быть, — когда Уэс резко поворачивает направо и въезжает в Хартвелл парк. На повороте я крепче прижимаюсь к нему, ручки от пакетов с едой врезаются мне в руки, перекрывая кровоснабжение, и я пытаюсь понять, какого черта мы здесь делаем.

Это место знало времена и получше. Теперь повсюду валяются обертки от еды из «Бургер Паласа», смятые пивные банки. Окурки разбросаны, как конфетти после вечеринки, и в дополнение ко всему, кто-то нарисовал баллончиком с черной краской гигантскую букву «Ш» поверх буквы «Х» на вывеске, так что теперь она гласила: «Шартвелл парк» (шарт в англ. языке — это слэнг, обозначающий случайное опорожнение во время выхода газов).

Ладно, этой работой я особенно горжусь.

Уэс заезжает прямо на газон и паркуется рядом с детской площадкой. Я неохотно отпускаю его и слезаю с грязного мотоцикла. Положив пакеты на землю, я начинаю массировать свои руки, чтобы вернуть в них кровообращение.

Как только Уэс снимает шлем, сразу хватает пакеты и забирается по желтой вертикальной лестнице в верхнюю часть игровой площадки. Я откидываю голову назад и, щурясь, наблюдаю, как он исчезает под крышей.

— Почему ты решил остановиться именно здесь? Ты любишь кататься на горках или типа того?

— Собаки не могут забираться по таким лестницам, — отвечает он, перекрикивая звук шуршащего пакета и открывающейся картонной коробки.

Вот черт!

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедится в отсутствии трех потенциальных угроз, после чего поднимаюсь по лестнице и обнаруживаю Уэса, сидящего на полу спиной к перилам и отправляющего в рот последний кусочек протеинового батончика.

— Черт. Ты был действительно голоден.

Он комкает обертку, бросает ее в гору мусора что под нами и предлагает мне открытую коробку с батончиками. Жест добрый, но, когда он с хрустом откусывает еще один кусок химически модифицированных питательных веществ, его глаза выглядят сурово.

— Эм… спасибо. — Я достаю из коробки протеиновый батончик и снимаю обертку. В тот момент, когда мои зубы погружаются в этот брикет соленой сладости, из глубины моего горла вырывается невольный стон. Это первая вещь, которую я съела, не считая картошки фри из «Бургер Паласа» за последние несколько дней. А может, и дольше.

— Это было чертовски глупо.

Я проглатываю остатки батончика и отваживаюсь взглянуть на своего рассерженного спутника. Несмотря на то, что он сидит, а я стою, возвышаясь над ним, выражение его лица пугает меня до чертиков.

— Ох… да. Мне жаль.

— Я же сказал, что вытащу тебя оттуда, если ты будешь держать свой рот на замке и делать то, что я велю. Ты ни хрена меня не слушала.

Я вздрагиваю и выдавливаю из себя неловкую полуулыбку.

— Я делала то, что ты мне говорил, почти все время. — Моя полуулыбка превращается в гримасу.

— Да, а еще ты все это время держала свой гребаный рот на пределе возможностей. — Уэс опускает свой убийственный взгляд и снова начинает рыться в пакетах.

— Я же сказала, что мне очень жаль. Может быть, в следующий раз тебе стоит похитить кого-нибудь менее импульсивного.

Уэс срывает крышку с другой коробки, игнорируя меня.

Я скрещиваю руки на груди и пытаюсь надуть губы, но это довольно трудно сделать, когда он откручивает крышку от пакета с фруктовым пюре и выдавливает содержимое в рот, как пятилетний ребенок.

— Чувак, — хихикаю я, — ты неправильно живешь во время предстоящего Апокалипсиса. Через три дня мы все умрем, а ты сидишь здесь и беспокоишься о правильном рационе питания.

Уэс застывает с упаковкой пюре в дюйме от приоткрытых губ.

— Кто мы?

— Эм… я, ты, — я развожу руками и оглядываю пустую свалку, в которую превратился парк, — все вокруг.

— Я не собираюсь умирать, — отвечает Уэс и, обхватывая губами упаковку пюре, начинает его всасывать.

Он смотрит на меня поверх пакета, отчего мои щеки начинают покалывать.

Отшучиваясь, я щелкаю пальцами, показывая на него.

— Я так и думала, что ты лайфер! Я знала! — Я сажусь напротив него и наклоняюсь вперед. — Итак, скажи мне, лайфер, если никто из нас не умрет, то что, по-твоему, означают эти кошмары? Думаешь, что 23 апреля четыре всадника Апокалипсиса просто появятся из ниоткуда, чтобы заплести нам волосы в косички и поиграть с нами в ладушки? — При упоминании косичек я поднимаю руку и касаюсь того места, где раньше была моя.

Да. Все еще нет.

Уэс наклоняется вперед и тычет пальцем в мою сторону.

— Я уже сказал тебе, что я не гребаный лайфер. Я не говорил, что мы все не умрем. Я сказал тебе, что я не собираюсь умирать. Не знаю, что означают эти кошмары, и мне плевать на это. Все, что я знаю — что бы ни случилось… я выживу.

Я почти давлюсь своим протеиновым батончиком. Уткнувшись лицом в локоть, я кашляю и выплевываю куски перетертого арахиса, затем смотрю на сумасшедшего парня, сидящего напротив меня.

— Ты собираешься выжить?

Уэс в недоумении пожимает плечами, и упаковка между его губами окончательно расплющивается.

— Как же ты собираешься пережить это, если даже не знаешь, что это такое?

Еще одно пожатие плечами, и еще одна упаковка падает на землю.

— Я всю жизнь этим занимаюсь, — его голос снова звучит мягко, и на этот раз он не смотрит мне в глаза.

Что-то внутри меня скручивается от этого признания, и я понижаю голос, чтобы соответствовать ему.

— Так ты, значит, типа выживальщик?

— Ну, да. — Он отвечает резко и категорично, как будто не хочет говорить об этом.

Меня это вполне устраивает. Я вроде как эксперт не обсуждать всякое дерьмо. Ну и не лезть в него, когда могу этого избежать.

Я прислоняюсь спиной к перилам и вскрикиваю, когда предметы, находящиеся внутри толстовки, бьются о желтые металлические трубы. Один из острых углов врезается мне в позвоночник, а другой в задницу через пижамные штаны.

— Ай, вот черт! Боже!

Раздраженно фыркая, я поворачиваюсь спиной к Уэсу и поднимаю футболку, от чего все его драгоценные припасы падают к нему на колени. Он тихо смеется, и я смотрю на него через плечо.

Огромная ошибка.

Парень в гавайской рубашке улыбается, глядя на предметы, которые я только что вывалила на него, как будто сейчас рождественское утро. Его ресницы кажутся такими длинными и темными на фоне высоких скул, прядь блестящих каштановых волос упала на лицо, и все, что я хочу сделать, это забраться к нему на колени, чтобы он также смотрел на меня.

Но этого не будет, потому что, в отличие от фонарика, перочинного ножа, коробки с зажигалками и консервного ножа, я — инструмент, который уже выполнил свое предназначение. Уэс получил свою еду, я ему больше не нужна, и в любую минуту он может избавиться от меня, как от тех упаковок, что валяются на земле под нами.

И тут мои глаза улавливают какое-то движение за его спиной. Сквозь перила я вижу, что на другой стороне площадки появилась семейная пара, каждый из родителей катает на качелях по маленькому ребенку. Малыши заливаются смехом и дрыгают ножками, совершенно не обращая внимания на мусор и уныние вокруг. Но пустые, оцепеневшие и размытые взгляды их родителей говорят обо всем.

Через три дня они будут умирать друг у друга на глазах, и единственное, что сейчас они могут сделать, — это оставаться под кайфом и стараться не расплакаться перед детьми.

Я отрываю взгляд от их боли, в то время как моя начинает пробираться наружу. Каждый удар, который я получила этим утром в «Бургер Паласе», дает о себе знать. Отказ, который вот-вот последует, когда Уэс скажет, что я ему больше не нужна, начинает обжигать мою кожу, как огонь. Каждая утрата, которую я пережила, и которые еще будут, пробиваются в мой череп, желая признания. Я чувствую это все и сразу.

Я сую руку в карман толстовки, отчаянно желая почувствовать облегчение, но он пуст. Ну, конечно.

Уэс украл мои таблетки, чтобы купить эти чертовы продукты.

Развернувшись, я запускаю руки в свои растрепанные от ветра волосы, пытаясь отдышаться, но не могу. Я не могу дышать. Не могу провести пальцами сквозь спутанные пряди. И не могу поверить, что была настолько глупа, чтобы позволить этому парню забрать единственное, что могло заглушить эту боль. Я сильнее дергаю за волосы. Хватаю ртом воздух и раскачиваюсь вперед-назад, пытаясь успокоиться, но ничего не получается.

— Эй… ты в порядке?

— Нет! — кричу я, но никакой звук из меня не выходит. Мои легкие расширяются и сжимаются — я чувствую это, но воздух их не заполняет.

Я не могу дышать!

— Рэйнбоу…

— Рэйн! — рявкаю я, сильнее хватаясь за голову.

— Рэйнбоу, — нежный голос раздается в моей голове. — Рэйнбоу, детка, пора домой…

Образ красивой, улыбающейся женщины с русыми волосами вспыхивает перед моими глазами, прежде чем мое сознание успевает его подавить.

Нет!

— Рэйн, — голос Уэса размеренный и спокойный.

Он разговаривает со мной, как с диким животным, которого пытается загнать в клетку, и я начинаю вести себя соответственно.

Я пускаюсь в бегство.

— Рэйн! — я кричу ей вслед, но она уже на полпути через парковку.

Ее хромота усилилась, но она, кажется, с ней справляется. Я прислоняюсь спиной к перилам и смотрю, как она исчезает в лесу.

Что это была за хрень?

Я оглядываюсь через плечо и смотрю на семью, за которой секунду назад она еще наблюдала. Может она их знает?

Хотя, неважно. Это не моя проблема.

Мой желудок урчит в напоминании, в чем конкретно заключается моя проблема. Или в чем она была до того, как я раздобыл недельный запас еды, благодаря этой маленькой черноволосой психопатке. Я даже рад, что она сбежала. У нее явные проблемы с головой, и последнее, что мне нужно, это кормить еще один лишний рот.

Я снова роюсь в пакетах и нахожу банку тушеной говядины. Уверен, на вкус она будет похожа на гребаный собачий корм, но в ней содержится достаточно калорий и белка, чтобы пережить остаток дня.

Я поднимаю с колен все еще упакованный консервный нож и клянусь, что он чертовски пахнет ею. Я подношу картонную упаковку к носу, закрываю глаза и вдыхаю аромат. В моей голове вспыхивает воспоминание, как она обнимала меня своими маленькими ручками в продуктовом магазине. От ее волос пахло точно также — ванилью, кексами или еще каким-то другим девчачьим дерьмом. От этого мой член стал твердым.

Да, а потом она убежала и чуть не подверглась групповому изнасилованию.

Мое сердце бешено колотится, когда перед глазами появляется картинка: она стоит там, глядя мне вслед, большие голубые глаза полны страха, и она кажется такой маленькой в этой мешковатой черной толстовке, которая доходит ей почти до колен.

Хватит! Она тебе больше не нужна. Припасы, укрытие, самозащита. Только это.

Мой пульс поднимается, когда я вспоминаю, как она пыталась отбиться от меня на парковке. Сука действительно дергала меня за волосы. Ни разу в жизни меня еще никто не дергал за гребаные волосы.

Припасы, укрытие, самозащита.

Я представляю себе маленькую морщинку на ее лбу и опухшие следы от ногтей на ее щеке после того, как я вытащил ее задницу из «Бургер Паласа». Она стояла и раздумывала о том, садиться ли ей на мой байк или нет. Как будто у нее был другой выбор.

Припасы, укрытие, самозащита.

Я вспоминаю, как впервые увидел ее. Я зашел в ресторан, когда началась суматоха, и обнаружил ее, свернувшуюся калачиком на полу, такую крошечную и получившую самое жестокое наказание за то, что она отказалась отдавать свои обезболивающие таблетки.

Дерьмо!

Я бросаю банку обратно в пакет и собираю вещи. Мой желудок протестует, когда я спрыгиваю вниз на покрытый мусором газон и начинаю привязывать пакеты с продуктами к рулю своего байка. Я должен вернуть Рэйн. И это решение никак не связано с тем, что она пахнет сладким печеньем или выглядит, как сломанная фарфоровая кукла, одетая слепым человеком, или с тем, как ее сиськи и бедра были прижаты ко мне, пока мы ехали на мотоцикле. Мне нужно вернуть Рэйн, потому что я знаю кое-что, чего не знает она.

Рэйнбоу Уильямс — гребаный выживальщик.

И я еще не закончил ее использовать.

Я тихонько еду на своем байке по ее следам, оставленным в лесу. Они приводят меня к торговому центру, который находится дальше по дороге от парка. Место заброшенное и частично выгоревшее. Если бы мне нужно было угадать, я бы сказал, что там был разграблен стоматологический кабинет, вероятно, грабители вынесли все лекарственные препараты, а остальное подожгли.

На сегодняшний день это единственная вещь, которая имеет хоть какую-то реальную ценность. Таблетки. Киски. И страсть к поджогам. Наличные деньги больше ничего не стоят, если только вы не хотите апокалипсировать свою картошку фри в «Бургер Паласе». Наше правительство настолько полно дерьма, что больше никто даже не слушает этих лживых мудаков. По их словам, американский доллар «сильнее, чем когда-либо», и мы все должны просто «сохранять спокойствие», пока «не будут выявлены причины кошмаров».

Конечно, это сообщение было предварительно записано и последние несколько недель звучит на повторе. Потому что даже репортеры больше не ходят на работу. Они все сидят дома в кругу семьи или прожигают свою жизнь и все дерьмо вокруг, как и все остальные.

Я объезжаю вокруг здания и снова нахожу следы, возвращаясь назад. Несмотря на то, что последний раз я был во Франклин Спрингс, когда мне было девять, я все еще знаю эти леса, как свои пять пальцев. Мне кажется, я проводил в них больше времени, избегая своей суки мамаши и ее парада пьяных мужиков, чем под крышей ее дома.

Или под чьей-нибудь другой крышей, раз уж на то пошло. После того, как меня поместили в систему опеки, я менял один дерьмовый дом на другой, пока, наконец, не повзрослел и не вышел из этой чертовой системы. Тогда я уже стал менять одного соседа по комнате на другого.

Тропа идет параллельно главной магистрали, прерываясь и возобновляясь почти у каждого здания на пути. Несколько развилок, ведущих до ближайших кварталов, появляются то тут, то там. Я начинаю думать о том, что опоздал. И что Рэйн уже может быть где угодно. Наверное, она уже в каком-нибудь идеальном маленьком домике, ест идеальную маленькую порцию еды и рассказывает своей идеальной маленькой семье о мудаке, который похитил ее из «Бургер Паласа».

Я выжимаю сцепление и переключаюсь на вторую скорость. А затем на третью. Не знаю, это потому, что я надеюсь все еще найти ее или потому, что я так чертовски зол на себя за то, что отпустил ее. Я мчусь по тропе так быстро, что даже не понимаю, где нахожусь, пока не выезжаю из леса и не обнаруживаю, что несусь через огромную парковку, направляясь к одному очень знакомому фургону.

Бл*дь!

Я ударяю по тормозам и останавливаюсь рядом с ним, прислушиваясь к звукам выстрелов, криков или лая, но мой байк чертовски громкий, поэтому я выключаю двигатель и жду. Мой пистолет превратился в бесполезный кусок дерьма после того, как сегодня утром я потратил последнюю пулю, спасая задницу Рэйн в «Бургер Паласе», но я все равно достаю его и иду вдоль фургона, пока через лобовое стекло мне не открывается вид на главный вход.

Обстановка вокруг «Хакаби Фудс» выглядит точно такой же, какой мы ее оставили — раздутый труп, лежащий лицом вниз на тротуаре, опрокинутый шезлонг, вероятно, несколько растерзанных бандитов по другую сторону раздвижных стеклянных дверей. Но, самое главное, никаких угроз. Я вздыхаю с облегчением и убираю пистолет обратно в кобуру, удивляясь, как, черт возьми, я мог быть настолько глуп, чтобы снова оказаться здесь. Я повел себя безрассудно. А я никогда так не поступаю.

Но я знаю кое-кого, кто так поступает.

Прежде чем успеваю нажать на газ и убраться к чертям подальше от этого места, что-то подсказывает мне еще раз взглянуть на вход. И тут я замечаю, что мертвый парень больше не лежит на животе. Он перевернут на бок. А рядом с ним на корточках сидит маленькая черноволосая сучка, которая его и перевернула.

Рэйн, одетая по-прежнему в свою толстовку, становится на колени перед трупом, придерживая его плечом, и начинает рыться в карманах его мешковатых джинсов. Лицо у парня выглядит чертовски ужасно: полуоткрытые веки, отвисший рот, засохшая блевотина. Но она не обращает внимания на все это дерьмо, как будто она ищет что-то важное, ковыряясь в мусорном баке.

Маленький гребаный выживальщик. Я так и знал.

Когда Рэйн находит то, что искала, то отодвигается от тела, позволяя ему упасть обратно с бесцеремонным шлепком. Все ее внимание сосредоточено на маленьком оранжевом пузырьке в руках. Я хочу подойти и похлопать ее по плечу за то, что ее яйца оказались больше, чем у меня. Но я чертовски уверен, что в какую бы банду не входили Шрек и троица амфитаминщиков, внутри все еще могут быть другие бандиты.

Рэйн кладет в рот таблетку. Затем закрывает пузырек и засовывает его через ворот толстовки, пряча в лифчике. Я ухмыляюсь, вспоминая, как ранее эта же бутылка практически выпала из ее кармана прямо мне в руку, когда я перебросил ее через плечо.

Она быстро учится.

Качая головой, я завожу байк.

Рэйн получила то, за чем пришла. Настала моя очередь.

Я выезжаю из-за укрытия, ожидая, что она обернется на приближающийся звук работающего двигателя и улыбнется при виде меня.

Вместо этого она резко оборачивается, держа в руках «Узи» мертвого чувака.

Ремень от автомата все еще перекинут через жирное тело, но она держит его в руках, направляя ствол на меня, и пытается снять. Когда я подъезжаю ближе, то вижу, как от напряжения порозовели ее щеки. Я останавливаюсь и продолжаю сидеть с самодовольной ухмылкой, спрятанной под шлемом, прекрасно осознавая, что она не станет стрелять в…

Звук автоматной очереди доносится до меня в тот же момент, когда жгучая боль пронзает мое плечо. Я смотрю на Рэйн, не веря в то, что эта сука действительно нажала на курок, но она больше не смотрит на меня. Она стоит лицом к главному входу, где двое отбросов общества в красных банданах лежат на горе битого стекла, истекая кровью.

Испуганные глаза Рэйн устремляются на меня, затем она бросает «Узи» и вскакивает на ноги. Она секунду колеблется, затем делает безумный рывок в сторону моего байка, останавливаясь, чтобы подобрать по пути один из упавших бандитских пистолетов.

«Припасы, укрытие и самозащита», — мысленно повторяю я, пока Рэйн укутывает меня своим маленьким нежным телом.

Двое готовы, остался один.

Я только что убила парня.

Двух парней. Кажется, я только что убила двух парней.

Подпрыгивая на сиденье мчащегося мотоцикла Уэса, я прокручиваю в голове то, что только что произошло. Я не переживаю это заново, нет. Просто я как будто смотрю плохое телешоу, ожидая, когда подействует гидрокодон, и все это исчезнет.

Я вижу отражение открывающихся раздвижных стеклянных дверей в блестящем черном шлеме Уэса. Я вижу парней в красных банданах, выходящих из этих дверей. Я вижу пистолеты, направленные на Уэса. Затем я вижу, как парни, держащие эти пистолеты, падают на спины, когда стеклянные двери позади них разбиваются вдребезги. Как будто в воздух запустили сверкающее хрустальное конфетти. И все вокруг так громко. Не могу поверить, что Уэс действительно застрелил этих парней. Я оборачиваюсь и смотрю на него.

Но в его руках нет пистолета.

Я закрываю глаза и еще сильнее прижимаюсь щекой к спине Уэса. Затем запираю этот постоянно повторяющийся клип в крепости с другим дерьмом, о котором я больше никогда не буду вспоминать. Потому что все это уже не имеет значения, и мы все умрем.

Я чувствую, как под моими руками тело Уэса начинает выгибаться, как будто он пытается что-то сделать, поэтому я выпрямляюсь и заглядываю ему через плечо. Он держит одну руку на руле, а другой возится с кобурой. Я задумываюсь о том, не нужна ли ему моя помощь, но прежде чем успеваю предложить, он вытаскивает пистолет и бросает его в лес.

Я поворачиваю голову, провожая взглядом исчезающее в кустах оружие. Затем вздрагиваю, когда пистолет, о котором я совсем забыла, вырывается из моей руки и исчезает в его кобуре. Это был мой пистолет. Я открываю рот, чтобы возразить, и чувствую, как его тело сотрясается от смеха.

Мудак.

Я хлопаю его по плечу и слышу крик, даже через рев мотора.

Когда я смотрю на свою ладонь, то вижу на ней кровь.

О боже!

Уэс останавливается на обочине и сдергивает с головы шлем.

— Какого хрена?

— Мне очень жаль! Я не знала! — Я соскальзываю с кожаного сиденья и тянусь к рукаву его рубашки. Розовый цветок стал ярко-красного цвета. — Дай мне взглянуть.

Уэс сердито смотрит на меня и кивает. Один раз.

Он безжалостно жует свою нижнюю губу, когда я осторожно берусь за край рукава. Приподняв ткань, я нахожу на его предплечье глубокую рану. Дела обстоят плохо. Она около двух дюймов в длину и полдюйма в ширину, но не слишком сильно кровоточит. Как будто раскаленная пуля ее прижгла.

— Ну, есть хорошие и плохие новости.

Уэс раздраженно поднимает бровь, глядя на меня.

— Хорошая новость заключается в том, что это всего лишь поверхностная рана. Плохая новость — ты испортил свою красивую рубашку.

Уэс отодвигает от меня свое плечо и дергает рукав обратно вниз.

— Я испортил?

— Не смотри на меня так! Единственная причина, по которой эти парни вышли на улицу и стреляли в тебя, была в том, что они услышали твой шумный мотоцикл!

— Ну, если бы ты не сбежала, моего шумного мотоцикла там бы не было.

— Ну, а тебе не обязательно было приезжать за мной, ведь так?

Уэс поджимает губы и смотрит на меня так, как он смотрел бы на полку с консервами или стойку с инструментами. Как будто он обдумывает мою ценность.

— Да, это так.

Он ставит свой байк на подставку, затем слезает с него, не сводя с меня глаз, мое сердце начинает бешено колотиться. Мотоцикл стоит между нами, создавая границу, как линия на песке.

— Как бы ни приятно это было признавать, — выражение его лица немного смягчается, — ты довольно полезна, когда не пытаешься убить нас обоих.

Я сглатываю и выпрямляю спину, заставляя себя посмотреть ему в глаза. Трудно вести себя жестко, когда перед тобой что-то настолько красивое. Черт возьми, даже трудно вспомнить, что я собиралась сказать.

Так. И что же я собиралась сказать? Ах, да.

— Почему ты считаешь, что я хочу тебе помочь?

— А с чего ты взяла, что мне есть дело до того, чего ты хочешь? — Пуф! Мягкость исчезла.

— Ого, Уэс! Не обязательно быть таким мудаком. Можно просто вежливо попросить, не находишь?

Он вытаскивает мой пистолет из кобуры и с ухмылкой направляет его мне в голову.

— Я не обязан просить вежливо. Из нас двоих, пистолет есть только у меня.

Я закатываю глаза и скрещиваю руки на груди.

— Знаешь, что мне нравится в «Глоках»? — ухмылка Уэса превращается в презрительную усмешку. — Предохранитель находится прямо здесь. — Он постукивает указательным пальцем по спусковому крючку. Тук, тук, тук. — Тебе даже не придется снова взводить курок, прежде чем выстрелить. Ты просто… нажимаешь и все.

— Ладно! Я тебе помогу! — Я вскидываю руки в воздух. — Не нужно так драматизировать.

Уэс смеется, убирая пистолет обратно. Это напоминает мне о том, как он выглядел на детской площадке. Темные ресницы, веером рассыпанные по щекам. Безупречная улыбка. Хриплый смех. Вот только на этот раз видеть его таким не доставляет мне боли.

Потому что на этот раз он хочет, чтобы я осталась.

— Мне нужен бензин, — объявляет Уэс, бросая еще один быстрый взгляд на свое огнестрельное ранение. Должно быть это адски больно.

— Все бензоколонки поблизости пустые. Единственный способ заполучить бензин — это слить его с другой машины.

— Круто. — Уэс садится на мотоцикл и смотрит на меня. — Знаешь, где мы можем достать шланг?

— И повязку? — Я бросаю взгляд на испорченный рукав его гавайской рубашки.

— Да.

— Да, — я сглатываю, пытаясь избавиться от комка в горле. — Знаю.

Рэйн указывает дорогу, ведущую обратно через лес. Мы доезжаем до библиотеки, которая находится напротив старого доброго «Бургер Паласа».

— Не могу поверить, что эта машина все еще горит, — кричит она сквозь рычание мотора, пока мы проезжаем мимо дымящегося седана. — Она горит весь день!

Затем она велит объехать здание библиотеки и указывает на тропинку, которая ведет обратно в лес. Я направляюсь туда, но краем глаза замечаю какое-то движение. Поворачиваю голову и тянусь за пистолетом, но расслабляюсь, когда вижу, что это просто чувак… делающий другому чуваку минет.

— Простите! — хихикая, кричит Рэйн двум испуганным мужикам, и мы снова исчезаем в соснах.

Тропа становится неровной, поэтому я сбавляю скорость и понимаю, что впервые за день мне не нужно куда-то или от кого-то убегать. Я делаю глубокий вдох, жалея, что не могу учуять запах сосен через шлем, и чувствую теплое тело Рейн, дрожащее от смеха рядом со мной.

Затем одна из веток хлещет по моему раненому плечу, и я мечтаю сжечь весь этот чертов лес дотла.

— Туда! — Рэйн указывает пальцем на поляну впереди. — Там мой дом!

Ее дом? Это должно быть интересно. Уверен, ее родители очень обрадуются тому, что их драгоценная Рэйнбоу появилась к ужину вместе с вооружённым бездомным парнем с дыркой в плече.

Тропа ведет к заднему двору небольшого деревянного двухэтажного дома, который выглядит так, будто его не красили с тех пор, как юг проиграл в гражданской войне. Думаю, когда-то он был синим. Теперь он потертого серого цвета, покрытый плесенью и гнездами птиц.

Подъехав к дому, я паркуюсь на подъездной дорожке рядом с ржавым пикапом «Шевроле» 90-х годов. Я ожидаю, что в любую минуту из дома выскочит мужик средних лет с пивным животом и дробовиком в руке, жуя табак, он прокричит: «Убирайся сейчас же! Гаденыш!»

Может, мне пока не снимать свой шлем?..

Рэйн спрыгивает с мотоцикла и бежит к садовому крану. Она поворачивает его и подносит ко рту конец зеленого шланга. Ее глаза закрываются в экстазе, когда она жадно начинает пить, глядя на нее я понимаю, что сам умираю от жажды. Не могу вспомнить, пил ли я хоть что-то за целый день.

Я подхожу к ней и пока жду своей очереди, замечаю, что она с одной стороны намочила волосы. Мне хочется протянуть руку и заправить их ей за ухо, но я не делаю этого. Так поступают бойфренды, и последнее, что мне нужно, чтобы эта цыпочка получила неверное представление о нас.

Я не завязываю отношений. Отношения причиняют боль и убивают, поэтому людей я только использую.

Мои приемные родители использовали меня, чтобы получить деньги от государства. В свою очередь я использовал их ради еды, воды и крова. Девчонки в школе использовали меня, чтобы привлечь к себе внимание и заставить друг друга завидовать. Я использовал их в качестве теплого местечка для своего члена. Парни использовали меня, чтобы раздобыть наркотики, или оружие, или популярность, или ответы на экзамене по истории. За это я получал от них чертову кучу денег. Так устроен мир. И глядя, как Рэйн сжимает шланг в своем кулаке, жадно глотая воду и высовывая свой маленький розовый язычок из слегка приоткрытого рта, я думаю о других новых способах, как бы я мог ее использовать.

Словно услышав мои неуместные мысли, Рэйн поднимает на меня свои большие голубые глаза.

Я ухмыляюсь, глядя на нее сверху вниз.

— С раковинами в доме что-то не так?

Она убирает шланг ото рта и начинает кашлять.

— Ты в порядке?

— Да, просто, — она снова кашляет и вытирает рот рукавом, — я потеряла ключи, не забыл? Я не могу туда попасть.

— А чей это грузовик? Разве тебя не могут впустить? — Я тычу большим пальцем в сторону ржавого ведра на колесах.

— Моего отца, но… — ее лицо бледнеет, а взгляд мечется по сторонам в поисках лжи. — Он у меня глухой. И… целыми днями торчит в своей мужской пещере наверху, так что не услышит, как я постучу.

— Или не увидит, как ты постучишь, — добавляю я.

— Верно. — Рэйн театрально пожимает плечами.

— А где твоя мать? — Я выхватываю шланг из ее руки и начинаю пить, ожидая, пока она выдумает очередную дерьмовую историю.

— Она сейчас на работе.

Я делаю глубокий вдох между глотками.

— Сейчас никто уже не работает.

— Нет, это не правда! — Тон ее голоса взлетает вверх вместе с ее бровями. — Она работает медсестрой скорой помощи. Больница все еще открыта.

Я бросаю на неё недоверчивый взгляд.

— И как она туда добирается?

— На мотоцикле.

— И какой именно у нее мотоцикл?

Лицо Рэйн краснеет.

— Я не знаю! Черный!

Я смеюсь и выключаю воду. На кончике языка вертится дюжина остроумных ответов, но я решаю держать рот на замке. Если эта девчонка не хочет, чтобы я знал, что она живет одна — а это чертовски очевидно из ее дерьмовых ответов, — то я позволю ей думать, что она смогла меня обмануть.

Кроме того, не могу сказать, что виню ее. Уверен, что решение пригласить незнакомого мужчину в свой дом после того, как он наставил на тебя пистолет, входит в первую десятку списка дерьма, которое одинокие девушки не должны делать.

Решение пригласить незнакомого мужчину в свой дом после того, как он дважды наставил на тебя пистолет, вероятно, входит в пятерку.

Все еще взволнованная Рэйн поворачивает голову в сторону «Шевроле».

— Ты можешь выкачать бензин из грузовика моего отца, дороги все равно слишком забиты, чтобы ездить на нем. Думаю, ты можешь воспользоваться… — ее глаза снова устремляются на меня, когда я с щелчком открываю свой новый перочинный нож и отрезаю около пяти футов шланга. — Шлангом.

— Спасибо. — Я ухмыляюсь, подходя к грузовику, и разрезаю шланг на две части — длинную и короткую. Затем открываю бензобак и вставляю обе части в отверстие. — Подержишь это, ладно?

Рэйн подрывается так, словно ее задница в огне. Интересно, что она способна следовать указаниям только тогда, когда я прошу ее о помощи.

Наверное, она бы стала медсестрой, как и ее мать. Конечно, если она вообще медсестра.

Я снимаю кобуру, стараясь не задеть рану на плече, кладу ее на землю и замечаю, как она не сводит с нее глаз, поэтому отталкиваю ногой подальше.

— Нет, нет, нет.

— Это мой пистолет. — Рэйн делает вид, что дуется.

Затем я снимаю свою рубашку и засовываю ее в отверстие между шлангами.

После чего, перемещаю ее руки так, чтобы она держала вместе и рубашку, и шланги.

— А ты не можешь просто пососать один из них? — спрашивает Рэйн, когда я подвожу байк ближе к грузовику.

— Конечно, если бы я хотел полный рот бензина.

Она закатывает глаза, и это движение делает ее совсем юной. Как и эта гигантская толстовка «Twenty One Pilots».

— Сколько тебе лет? — спрашиваю я, наклоняя мотоцикл набок, чтобы его бензобак был ниже, чем у грузовика.

— Девятнадцать.

Чушь.

— А тебе? — спрашивает она, когда я засовываю конец длинного шланга в свой бензобак.

— Двадцать два.

Держа байк под правильным углом, я наклоняюсь к грузовику, туда, где Рэйн держит всю конструкцию, и дую в короткий кусок шланга. Рэйн ахает, когда воздух наполняет звук того, как жидкость плещется о дно бензобака.

— Где ты этому научился? — ее глаза округляются, голос хриплый, а рот слегка приоткрыт.

Я начинаю думать о других способах, придать ей такое же выражение лица, когда вспоминаю, что она задала мне вопрос. — YouTube.

— А, ну да, — она смеется. — Интернет не работает всего неделю, а я уже забыла про YouTube.

Между нами повисает неловкое молчание, пока мы вынуждены стоять, каждый держа по шлангу, и ждать пока бензобак заполнится.

Рэйн нарушает тишину и умудряется сделать все еще более неловким.

— Не могу поверить, что у нас осталось всего три дня.

— Говори за себя, — огрызаюсь я.

— А, ну да. — Она хмурит брови, обдумывая мое заявление. — Эй, можно задать тебе вопрос?

Я пожимаю плечами. — Ты все равно это сделаешь.

— Если грядущее будущее будет таким же ужасным, как все говорят, то почему тогда ты так стараешься выжить? Я имею в виду, вдруг ты окажешься последним человеком на Земле?

— Тогда я буду королем этого гребаного мира, — невозмутимо отвечаю я.

Бак почти полон, поэтому я ставлю мотоцикл прямо, чтобы остановить поток.

Рэйн издает печальный смешок, когда я вытаскиваю шланг и завинчиваю крышку бензобака.

— Да, ты бы стал королем разоренной и разрушенной планеты.

Я пожимаю плечами и опускаю подставку мотоцикла. Я никогда ни с кем не обсуждаю свое дерьмо, но есть что-то в том, как эта девушка внимательно ловит каждое мое слово, поэтому они так легко покидают мой рот.

— Я считаю, что если смогу выжить в этом гребаном апокалипсисе, то тогда все, что я пережил, будет иметь какое-то значение, понимаешь? Например, это докажет, что вместо того, чтобы сломать меня… они сделали меня неуязвимым.

Большие, грустные глаза Рэйн начинают блестеть, и я сразу же жалею о том, что не смог сдержать свой гребаный рот на замке. Мне не нужна ее жалость. Мне нужно, чтобы она слушалась меня. Мне нужны ее ресурсы. И, если быть честным, я бы хотел прямо сейчас нагнуть ее над капотом этого грузовика.

— Они — это кто? — спрашивает она, когда я выдергиваю шланги из ее мертвой хватки и швыряю их в высокую траву.

— Это не имеет значения. — Я поднимаю с земли кобуру и осторожно надеваю обратно на майку. — Главное то, что если я все еще буду жив, а они — нет, то я победил.

— Ну, кем бы они ни были, — Рэйн слегка улыбается, в то время как я встряхиваю рубашку, чтобы выпрямить ее, — надеюсь, они умрут первыми.

У меня вырывается смех, когда я смотрю на ее ангельское лицо. Она тоже начинает смеяться, а затем выхватывает из моих рук мою счастливую рубашку.

— О Боже, неужели ты всерьез собирался надеть это обратно? — Она смеется. Я хватаю другой конец рубашки, пытаясь вырвать у нее из рук, но она вцепилась в нее мертвой хваткой. — Как ты собираешься пережить апокалипсис в рубашке, пропитанной бензином?

— Я что-то не вижу здесь никаких прачечных, а ты? — Я притворяюсь, что наклоняюсь влево и пытаюсь снова выхватить рубашку, она дергается вправо и не отпускает ее.

— Я могу ее постирать.

— Когда твоя мама вернется с работы и впустит тебя?

Лицо Рэйн бледнеет, и она отпускает мою рубашку.

Бл*дь! Я не хотел упоминать о ней.

— Да, — отвечает она, ее глаза теряют фокус и опускаются на мою грудь, — когда моя мама вернется домой.

Дерьмо. Теперь она выглядит грустной и испуганной. И снова запускает руки в волосы. Это не к добру. Сука совершает глупости, когда начинает сходить с ума.

— Эй, — говорю я, пытаясь вырвать ее из этого состояния. — Ты хочешь есть? — Я перекидываю рубашку через здоровое плечо и начинаю отвязывать от руля пакеты с продуктами. — Я видел, у тебя во дворе есть домик на дереве. Мы можем поесть там наверху…

— На случай, если собаки учуют запах еды, — Рэйн заканчивает мою фразу с отсутствующим выражением на лице.

— Нет. — Я ухмыляюсь, держа пакеты в здоровой руке, и обнимаю ее другой, пока веду сквозь траву, высотой по колено. — Потому что там наверняка полно постеров с Джастином Бибером. Он такой чертовски очаровательный.

Рэйн фыркает, как поросёнок.

— О, Боже мой! — она хихикает. — Ты только что пошутил?

Я приподнимаю бровь, глядя на нее, и продолжаю идти.

— Я бы никогда не стал шутить про Бибера.

Когда Рэйн идет рядом со мной, смеясь над моей дурацкой гребаной шуткой, я понимаю, что возможно раньше я ошибался.

Я уже ощущаю себя королем мира.

Я запихиваю все мысли о своей матери в крепость с другим дерьмом, о котором я больше никогда не буду вспоминать, опускаю подвесной мост и поджигаю эту суку. Потому что все это уже не имеет значения, и мы все умрем.

Через три дня.

Когда я поднимаюсь по шаткой лестнице к своему старому домику на дереве, то понимаю, что уже начинает темнеть.

Точнее два с половиной дня.

Все, что необходимо сделать — это не думать о маме еще два с половиной дня, и тогда мне больше никогда не придется о ней вспоминать.

Пока я жду, когда Уэс поднимется, принимаю еще одну таблетку, просто чтобы быть уверенной, что это дерьмо останется крепко запертым.

Когда он залезает, я забираю у него пакеты.

В этом домике нет ничего особенного. В основном это просто гниющая фанерная коробка, внутри которой есть пара грязных кресел-мешков и старый магнитофон. Но когда я была ребенком, это был замок Золушки, пиратский корабль Джека Воробья и невидимый самолет Чудо-женщины — все в одном флаконе.

Потолок настолько низкий, что Уэс даже не пытается встать. Он просто подползает к креслу и устраивается поудобнее. Вытянув перед собой свои длинные ноги, он кладет одну на другую и начинает рыться в пакетах с продуктами. Еще немного и его ноги торчали бы из двери. Это напоминает мне «Алису в Стране чудес», когда она слишком быстро выросла и застряла в доме кролика.

— Итак, — говорю я, плюхаясь рядом с ним на другое кресло, пока он сосредоточенно открывает банку этим чертовым консервным ножом, который недавно впивался мне в спину, — у тебя есть что-нибудь, что не похожее на собачий корм?

Уэс, не поднимая глаз, протягивает мне один из пакетов.

Я достаю упаковку с вяленой говядиной и жестом указываю на древний магнитофон.

— Слушай, не хочешь послушать музыку? Мне кажется, где-то здесь был старый мамин диск Тупака. Это, конечно, не Джастин Бибер, но…

Уэс ухмыляется шутке и кладет в рот кусочек картофеля.

— Побереги батарейки. Скоро электричества совсем не будет.

Его заявление стирает улыбку с моего лица.

Ах, ну да. Апокалипсис. Ура!

Я разглядываю Уэса, пока он вытаскивает из банки кусочки говядины, моркови и картофеля прямо пальцами, как голодный енот. Его одежда вся грязная, волосы растрепаны, и у него совсем нет личных вещей.

— Итак, — я делаю вид, что пытаюсь открыть упаковку с вяленым мясом. — Откуда ты?

— Отсюда, — отвечает Уэс.

Я смеюсь.

— Ты точно не отсюда. Я прожила здесь всю свою жизнь и никогда раньше тебя не видела.

Уэс бросает на меня взгляд, который говорит, что ему не нравится, когда его называют лжецом, а затем невозмутимо отвечает:

— Я жил здесь, пока мне не исполнилось девять, а потом я стал… часто переезжать.

— Правда? У тебя здесь еще остались родственники?

Уэс пожимает плечами и возвращается к своему консервированному обеду.

— Ты не знаешь? А у кого ты тогда живешь? — Я все еще не притронулась к своему вяленому мясу.

Почему я так нервничаю, разговаривая с этим парнем? Он всего лишь парень. Старше меня и крепкого телосложения. Ладно, он гребаный мужик, и я его не знаю, и у него есть пистолет, и в настоящее время он мой единственный источник пищи, которая не является заправкой к блинам.

— У тебя.

Подождите. Что?

— Ну уж нет! Ты не можешь остаться со мной. Ты что, бл*дь, шутишь? Мои родители…

— Не там. — Уэс жестом указывает на мой дом, зажав между большим и указательным пальцами кусочек говядины. Затем кидает его в рот и указывает на пол. — Здесь.

— Ох. — Я немного расслабляюсь, совсем чуть-чуть. — Думаю, я не против.

— А я и не спрашивал, — бормочет Уэс, доставая из банки морковку.

— А где твои родители? — спрашиваю я, все еще пытаясь сложить все кусочки пазла вместе.

Уэс бросает обратно в банку мокрый оранжевый овощ.

— Отца я никогда не видел, а мать сидит в тюрьме.

— О, черт! Мне так жаль.

— Не стоит. Она заслуживает худшего. — Его голос звучит бесстрастно, пока он выбирает из банки картофель.

— Эм… братья или сестры?

Его раздраженные глаза впиваются в мои, но только на секунду, прежде чем он снова возвращается к своей еде.

— Нет.

— Тогда почему же…

Уэс резко вскидывает голову.

— Я вернулся, потому что в детстве нашел здесь бомбоубежище. Понятно? Оно там, в лесу. — Он делает глубокий вдох через нос и выдыхает. Когда он продолжает, его голос становится не таким оборонительным. — Я планировал найти его сегодня днем, после того как получил бы припасы… но вместо этого я потратил весь день, чтобы найти твою задницу, а теперь уже слишком темно для поисков.

Мы одновременно выглядываем за дверь. Синяя пелена застилает небо, укрывая закат и пряча его на ночь. Вот на что похож комментарий Уэса. Знаю, им он хотел упрекнуть меня, но вместо этого он укрыл меня, как одеяло.

Уэс предпочел найти меня, а не бомбоубежище.

Я смотрю на его профиль, когда он снова опускает взгляд на банку, которую держит в руках. Мне хочется протянуть свою руку и провести по его идеальному носу. Я хочу обвести пальцем его сильную челюсть и почувствовать, как щетина царапает мою кожу, словно наждачная бумага. Я хочу просунуть свой палец между его пухлыми розовыми губами и позволить ему прикусить его, если он этого захочет.

Потому что, если Уэс считает, что я ему нужна, я полна решимости доказать ему, что он во мне не ошибся.

Когда последние солнечные лучи исчезают вместе с яркими красками на небе, мое тело пронзает холод.

— Я сейчас вернусь, — говорю я, убирая обратно в пакет упаковку с вяленой говядиной, и начинаю спускаться по лестнице.

Уэс не спрашивает, куда я иду, но его взгляд — это молчаливое предупреждение. Если я снова попытаюсь сбежать, он меня найдет.

Я сдерживаю улыбку, пока не оказываюсь на земле.

Отличная работа, придурок. Из-за тебя она снова сбежала, мать твою.

Смотри, вон она уходит.

Я сажусь прямо и наблюдаю, как утонувший в толстовке силуэт Рейн бежит через задний двор и исчезает за углом дома, как будто ей не терпится быть подальше от меня.

Может, ей просто нужно в туалет?

Ну, если она не вернется через шестьдесят гребаных секунд, я пойду за ней.

Примерно через тридцать пять секунд я слышу грохот, похожий на звук разбитого стекла. Я бросаюсь вперед, готовый выпрыгнуть из этого долбаного домика на дереве и посмотреть, что там происходит, но прежде чем успеваю добраться до лестницы, в одной из комнат внутри дома зажигается свет. Затем еще в одной и еще. Я качаю головой и плюхаюсь обратно на свое место.

Эта сука только что вломилась в свой собственный дом.

Я бросаю в рот горсть смеси орехов и конфет из упаковки «Трэил микса» и наблюдаю, как в разных комнатах зажигается, а затем гаснет свет.

Какого черта она там делает?

На улице уже кромешная тьма, поэтому я достаю из пакета фонарик, включаю его и устанавливаю так, чтобы он светил на противоположную стену домика. И тут замечаю, торчащую из щели между полом и стеной, пачку сигарет.

Да, черт возьми!

Я вытаскиваю пачку красного «Мальборо» и открываю ее. Затем переворачиваю, чтобы вытряхнуть одну из сигарет себе на ладонь, но в мою руку сыплются только остатки табака.

Бл*дь!

Я швыряю пачку в угол и слышу, как вдалеке хлопает дверь. Через несколько секунд Рэйн уже вовсю мчится по двору, неся в руках «бог знает, что». В доме снова темно.

Она кряхтит, взбираясь по лестнице с занятыми руками, но вместо того, чтобы сначала всунуть свою голову, через порог летит куча одеял и подушек. Затем крошечная рука опускает на фанерный пол с глухим стуком бутылку виски, и только потом появляется лицо и тело девушки.

На Рэйн надет рюкзак, размером почти таким же, как она сама. Она снимает его с плеч и садится, скрестив ноги, посреди домика и подтягивая его к себе. Открыв его, она начинает говорить со скоростью мили в минуту.

— Итак, я принесла тебе несколько одеял, полотенце и подушку, а также наполнила пару бутылок водой на случай, если ты захочешь пить. О, и я принесла немного туалетной бумаги, зубную щетку и маленькие туалетные принадлежности для путешествий, которые остались у меня с того единственного раза, когда мои родители брали меня с собой на пляж. Мы тогда остановились в настоящем отеле, а не просто у друга моего отца, который постоянно просил называть его дядей, как во время остальных отпусков. — Она ставит воздушные кавычки у слова «отпусков» и продолжает распаковывать вещи. — Я помню, как в ресторане гостиницы пыталась заказать жареную курицу и услышала на заднем плане голос женщины, которая кричала: «Жареная курица? Жареная курица!», а потом она выскочила из кухни и, уходя, бросила свой фартук на пол рядом с моим столом. Когда наш официант вернулся, он сказал: «Ну что ж, наш повар только что уволилась. Что насчет жареного сыра?»

Рэйн смеется, вспоминая это. Звук просто маниакальный.

— Я хотела принести теплую одежду, но моя будет тебе мала, а папины вещи лежат в его комнате и… — она снова роется в рюкзаке, хотя он уже пуст, ее левое колено дергается так сильно и быстро, что домик начинает немного шататься, — я не хочу туда идти.

Отбросив рюкзак в сторону, Рэйн хватает бутылку «Джека Дэниэлса» и делает большой глоток, когда жидкость стекает по ее горлу, девушка морщится и шипит. Затем делает еще один. И еще.

— Эй, — я протягиваю руку и забираю у нее бутылку, она отпускает ее без борьбы, — ты в порядке?

— Все нормально! — Она отводит глаза и запускает руки в волосы.

Я знаю, что недавно она приняла таблетку, но «Гидро» не оказывает такого эффекта. Что бы на нее не повлияло, это произошло внутри того дома.

Теперь она снова раскачивается взад и вперед.

Просто супер!

— Рэйн.

Она поднимает на меня свои глаза, частично освещенные фонариком, и я замечаю в них дикое отчаяние. И теперь до меня доходит, что я неправильно понял всю эту ситуацию.

Рэйн не живет одна.

Она живет с гребаным монстром.

— Ты боишься его, не так ли?

— Кого? Я никого не боюсь. — Она оглядывается на дом, как будто он мог ее услышать, колено все еще дергается, и она едва дышит.

— Да, это так. Посмотри на себя.

Она сглатывает и смотрит на свое колено. Когда судорога останавливается, подбородок Рэйн вытягивается и начинает дрожать вместо ноги.

Я так сильно сжимаю челюсть, что чувствую, как мои зубы могут расколоться вдребезги. Дергая подбородком в сторону дома, мне удается выдавить:

— Этот ублюдок сделал тебе больно?

Она прикрывает ладошками, которые полностью закрыты рукавами толстовки, свой рот и нос. Затем закрывает глаза и качает головой. Не могу сказать с уверенностью, отвечает ли она на мой вопрос или пытается избавиться от каких-то нежелательных воспоминаний, но мне на это наплевать.

— Ты можешь остаться здесь на ночь.

Рэйн открывает глаза, но не убирает рук от лица.

— Дай мне перефразировать. — Я выпрямляюсь и стучу пальцем по полу. — Сегодня ночью ты останешься здесь.

Она не возражает, и я откидываюсь назад, делая большой глоток из бутылки, которую держу в руке.

Черт, это потрясающе.

Я бросаю ей на колени пакетик «Трэил микса».

— Ешь. Завтра куча дел, и от тебя не будет толку, если ты будешь голодна.

— Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой? — бормочет она сквозь руки.

Даже несмотря на то, что ее лицо частично спрятано, и единственный свет, который есть в домике, исходит от карманного фонарика, направленного на стену, я вижу надежду в ее больших голубых глазах.

Бл*дь! Зачем я это сказал? Она мне больше не нужна.

«Ты сказал это, потому что она полезна, — говорю я себе. — Она еще один полезный ресурс, и она лучшая из всех, что у тебя есть».

Я указываю на нее горлышком бутылки.

— Ты можешь пойти, если пообещаешь, что не съешь весь чертов M&M’s из этого пакета.

Рэйн опускает руки, обнажая свою улыбку, которую тщетно пытается спрятать, прикусив губу, и начинает копаться в пакете с орехами и конфетами, который лежит у нее на коленях. Она достает руку, держа между пальцами идеально круглую красную конфету. А затем она, бл*дь, щелкает ею в мою сторону. В этой части домика, где я сижу, так темно, что я не вижу, куда она летит, но затем слышу, как она отскакивает от фанерной стены где-то справа от меня.

— Сучка. — Я смеюсь, делая еще один глоток виски.

Благодаря этому маленькому комментарию, два драже M&M’s попадают мне прямо в голову.

— Ну все, держись! — Я хватаю кусок вяленой говядины и, наклоняясь вперед, начинаю шлепать ее этим куском, пока она не превращается в хихикающую, покрытую толстовкой кучу, которая извивается, лежа на полу. Затем откидываюсь назад, радуясь своей победе, и подвожу итоги дня.

Припасы? Есть.

Укрытие? Есть.

Самозащита? Есть.

Слегка ненормальна девчонка с зависимостью от таблеток, проблемами с отцом и бесконтрольным поведением?

Я ухмыляюсь, глядя на икающий комок девчонки, лежащей в позе эмбриона напротив меня.

Джекпот.

Я делаю глубокий вдох и выдыхаю, переключаясь на вторую передачу. Меня даже не беспокоит то, что я, возможно, только что наполнил свои лёгкие пыльцой. Этот лес зовет меня домой с тех самых пор, как я покинул его тринадцать лет назад. Он выглядит точно так же, как я помню, только стал гуще и выше. И теперь, когда я разглядываю его на «Ямахе», а не пешком в старых рваных кроссовках из благотворительного магазина… он стал более размытым.

Нам удалось запихнуть всю еду и припасы в рюкзак Рэйн, но она никак не могла удержать равновесие на заднем сиденье моего байка с этой здоровенной штукой за спиной, и я решил сам его надеть и позволить ей сесть впереди меня.

Самое. Наихудшее. Решение. В жизни.

Задница Рейн, трущаяся о мой член, делает чертовски бушующий стояк еще крепче. Я пытаюсь думать о политике. О бейсболе. Об обнаженном Уилле Феррелле с его волосатыми яйцами. Но ничего из этого не помогает. Мои мысли постоянно возвращаются к тому, как легко было бы стянуть вниз эти маленькие пижамные штанишки и позволить Рэйн прыгать на моем члене.

Мы проезжаем по тропинке, где выступают наружу корни деревьев, и я клянусь Богом, что на каждой кочке эта сука выгибает спину и прижимается ко мне еще сильнее.

Я больше не могу этого выносить.

— Газ, — рычу я ей в ухо, отпуская правый руль.

Мы замедляемся всего на секунду, затем Рэйн хватает рычаг. Она выкручивает из него все дерьмо, и мы летим вперед. Я смеюсь, когда она снова прижимается ко мне, и чувствую ее тяжелое дыхание своей грудью, с которой соприкасается ее спина. Мне приходится держать сцепление левой рукой, но зато теперь правая рука свободна, и я могу кое-что сделать с этой маленькой вредной дразнилкой, сидящей между моих бедер.

Обняв ее за талию, я утыкаюсь носом в ее шею и вдыхаю сладковатый аромат, исходящий от разгоряченной кожи. Рэйн все это время тяжело дышит, а затем слегка наклоняет голову в сторону.

Это единственное приглашение, которое мне нужно. Она не сводит глаз с тропинки и направляет нас вперед резкими движениями, пока мой язык прокладывает свой собственный путь вверх по ее шее.

Бл*дь. На вкус она, как ваниль.

Я провожу рукой вверх по ее телу, пока ладонь не заполняется тяжестью ее идеальной округлой груди. На моем лице возникает улыбка, потому что я с уверенностью могу сказать, что ее соски затвердели, я чувствую это даже через толстовку. Я обвожу один из них большим пальцем и ощущаю вибрацию от ее стона на своей груди.

Она даже не может скрыть, как сильно этого хочет. И спасибо ей, бл*дь, за это, потому что с моим стояком, прижатым к ее заднице, я тоже не могу.

Я обвожу языком по контуру ее уха, пока мои пальцы играют с другим соском, сжимая и разминая его. Мне чертовски хочется развернуть ее, поднять эту толстовку, пососать его и прикусить зубами.

Я поднимаю взгляд, чтобы убедиться в том, что Рэйн не собирается сбросить нас с обрыва. Затем опускаю руку ниже и просовываю ее под свободный пояс ее мягких фланелевых пижамных штанов. Провожу пальцами по шелковой ткани ее трусиков, а затем накрываю ладонью ее киску, кусая за мочку уха. Я ожидаю, что она попросит меня остановиться и откинет мою руку.

Вместо этого она протягивает свою руку за спину и хватает мой член через джинсы.

Бл*дь.

Да.

Я полон решимости свести ее с ума так же, как она делала это со мной всю поездку. Поэтому я провожу двумя пальцами от ее клитора к дырочке медленными, нежными движениями над ее трусиками. Но эта импульсивная задница умудряется расстегнуть мою ширинку в считанные секунды. В тот момент, когда ее нежные пальцы обхватывают мой член, мой план безжалостно дразнить ее вылетает в трубу. Это так чертовски приятно, поэтому я отодвигаю ее трусики в сторону и просовываю два пальца в ее скользкую, горячую киску.

Голова Рэйн падает мне на плечо, в то время как я смотрю вперед и пытаюсь сосредоточиться на тропе, пока она хнычет и трахает мою руку.

И тут я замечаю, что мы сбились с пути. Мы движемся по тропинке, которую я вижу первый раз в своей жизни.

Она проходит через лес полный мертвых деревьев, которые со временем покрылись острыми и колючими лианами. На более высоких ветвях, ломких и серых, которые тянутся к небу, висят красные знамена. Мы едем так быстро, что я не могу четко разглядеть ни одного из них, единственное, что я вижу — силуэт в капюшоне верхом на коне.

Лианы начинают тянуться вверх, как щупальца осьминога, затем обвиваются вокруг старых деревьев, сжимая их, пока те не начинают трещать и раскалываться, а затем один за другим ломаться и осыпаться океаном острых шипов.

— Быстрее! — кричу я Рэйн, но она не прокручивает рычаг газа.

Вместо этого она начинает дрочить мой член еще сильнее.

Черт возьми, это так приятно.

Я еще глубже просовываю в нее свои пальцы, потирая клитор большим, и толкаюсь членом в ее руку, хотя прекрасно понимаю, что если прямо сейчас я не включу третью передачу, то мы оба умрем.

Я слышу, как кричит мой внутренний голос: «Какого хрена ты творишь?»

Я вижу себя рабом глупого желания к этой сумасшедшей девчонке: «Она же тебя убьет, придурок! Брось эту суку и убирайся отсюда на х*й!»

Но я бессилен. Теперь все контролирует Рэйн, и она ведет нас прямо к верной смерти.

Впереди нас с треском ломается еще одно дерево, и этот звук, как выстрел, эхом разносится по лесу. Одна из ветвей падает прямо поперек тропы. И теперь я отчетливо вижу прикрепленное к ней знамя, которое развевается подобно флагу.

Чуть выше изображения безликого всадника с пылающим факелом в руках написана дата: 23 апреля.

У меня нет времени понять, что это значит, потому что через долю секунды я перелетаю через руль и качусь кувырком вниз по каменистой, покрытой корнями тропе, пока не ударяюсь головой обо что-то твердое. Мой череп взрывается от боли. Я сажусь, схватившись за свою помятую голову, и начинаю лихорадочно озираться в поисках Рэйн. Я чувствую, как по моей руке стекает кровь, когда поворачиваюсь на звук вдалеке приближающейся кавалерии.

Четыре чудовищных черных коня несутся через лес в мою сторону. Их головы опущены, из их раздутых ноздрей выходит дым. Они не оставляют после себя ничего, кроме пламени и выжженной земли, а их безликие, закутанные в плащи всадники направляют свое оружие — меч, косу, булаву и пылающий факел — к бесцветному небу.

— Уэс! — раздается голос Рэйн.

Я поворачиваю свою раненую голову влево и вправо, но не нахожу ее, пока не оборачиваюсь полностью. Она упала в заросли колючего кустарника, и все, что мне видно — это ее лицо и ореол черных волос. Затем лианы смыкаются вокруг ее тела и тянут ее вниз.

— Уэсссс!

— Нет! — Я бегу к ней, но лианы хватают меня за ноги, их шипы впиваются в мою одежду и кожу, как рыболовные крючки, и тянут меня вниз.

Вокруг меня трещат и рушатся деревья, когда жар от приближающегося огня усиливается. Я изо всех сил пытаюсь освободиться, разрезая руки, когда вырываю острые шипы из своего тела. С каждым толчком и рывком я приближаюсь к тому месту, где исчезла Рэйн.

Мое зрение затуманено. Мне кажется, что голова вот-вот взорвется. Руки изодраны в клочья и почти бесполезны, но с последним рывком я выбираюсь. Спотыкаясь, я бреду к тому месту, где в последний раз видел Рэйн, каждый шаг дается мне с трудом, я зову ее по имени, но, когда добираюсь туда, ее уже нет.

Она исчезла, оставив после себя лужу воды.

Я всматриваюсь в нее измученный, растерянный и отчаявшийся. Но все, что нахожу, это свое собственное безумное, окровавленное отражение, смотрящее на меня.

Затем оно исчезает, растоптанное одним гигантским черным копытом.

21 апреля

— Уэс. Уэс, проснись. Это всего лишь кошмар. Все в порядке.

Уэс спит сидя на полу. Его здоровое плечо и голова прислонены к стене, а мое старое одеяло натянуто до самого подбородка. Он так громко выкрикнул мое имя во сне, что я проснулась. К счастью, я спала недолго, так что мои всадники еще не появились, но судя по всему, всадники Уэса как раз прямо сейчас находятся по другую сторону его век. Все его лицо напряжено, как будто ему больно, и он тяжело дышит через нос.

— Уэс! — Я хочу встряхнуть его, но боюсь дотрагиваться до раненого плеча. Я перевязала его прошлым вечером перед тем, как мы легли спать, все выглядело довольно ужасно. Поэтому я решаю сжать рукой его бедро и потрясти за ногу.

— Уэс! Проснись!

Его веки резко распахиваются. Глаза насторожены, встревожены и направлены на меня, как лазерный прицел.

Я убираю руку.

— Эй! Все в порядке. Это был просто кошмар. Ты в безопасности.

Уэс моргает. Его взгляд блуждает по всему домику на дереве, направляется сквозь дверь позади меня, а затем снова останавливается на мне. Он все еще тяжело дышит, но его челюсть немного расслабляется.

— Все в порядке, — повторяю я.

Он делает глубокий вдох и проводит рукой по лицу.

— Черт! Сколько сейчас времени?

— Не знаю. Я перестала носить с собой телефон, когда сотовые вышки рухнули. — Я смотрю на улицу и замечаю слабую оранжевую дымку в том месте, где верхушки деревьев сливаются с небом. — Может быть полседьмого? Уже рассвет.

Уэс кивает и выпрямляется, потирая голову там, где всю ночь она была прижата к стене.

— Это было ужасно, да? — спрашиваю я, глядя на его измученный вид.

Он потягивается, насколько ему позволяет маленькое пространство домика, и смотрит на меня сонными глазами.

— Не всё.

Что-то в его тоне или, может быть, во взгляде заставляет мои щеки покраснеть.

— Ох. Эм, это хорошо. — Я поворачиваюсь и начинаю рыться в рюкзаке, пытаясь скрыть свой румянец.

— Ты что-то сделала с волосами? — Я не поднимаю глаз, но чувствую на себе его взгляд. — Они блестят.

— Ох. — Я смеюсь. — Да. Я проснулась прошлой ночью, когда услышала, как моя мама вернулась, и сбегала в дом, чтобы поздороваться. И решила, раз уж я там, то почему бы не принять душ, почистить зубы и переодеться, — я замолкаю, когда осознаю, что говорю бессвязно. Смотрю вниз на выглядывающие из-под толстовки узкие джинсы и кожаные ботинки, ощущая, как колючий жар начинает ползти вверх по моей шее. Мне хотелось надеть что-нибудь милое, но в то же время, подходящее для похода. Ну, знаете, такой идеальный наряд для выживания. А теперь я жалею, что не надела на голову мешок.

Уэс наклоняется вперед и заглядывает через мои волосы, которые я распрямила утюжком и выровняла кончики ножницами после неровной эктомии, которую сделала своим волосам прошлой ночью.

— Ты что, накрасилась?

— Да! И что?

Боже, теперь я кричу.

— Ты просто выглядишь… по-другому.

— Как скажешь. — Я достаю из рюкзака дорожный набор туалетных принадлежностей и полотенце и пихаю ему в грудь. — Ты можешь принять душ на улице, воспользовавшись садовым шлангом.

— Черт. — Уэс смеется. — Там же холодно.

— Очень, — я ухмыляюсь. — Поторопись. Я бы не хотела, чтобы ты снова потратил попусту весь свой драгоценный дневной свет. — Я бросаю ему в лицо его вчерашние слова, когда он ползет мимо меня к двери.

— Ты не идешь?

— Чтобы посмотреть, как ты моешься? Нет, спасибо, — закатываю глаза и изо всех сил стараюсь притвориться, что его идеальный точеный пресс вызывает у меня отвращение.

— Это хорошо, потому что на таком холоде все сильно съёжится.

Я смеюсь, пока Уэс спускается по лестнице, и кое-что вспоминаю. Как только он оказывается на земле, я высовываюсь из дверного проема и бросаю ему на лицо его гавайскую рубашку.

Уэс стягивает с головы синюю ткань и подносит к носу.

— Срань господня! Ты ее постирала?

— Да. Теперь она пахнет лучше, но, к сожалению, эта кровь никогда не отстирается.

На его лице сияет улыбка, от которой все мое тело начинает покалывать.

— Спасибо. — Уэс перекидывает рубашку через плечо и игриво смотрит на меня. — Ты точно не хочешь потереть мне спинку?

— Ха! И увидеть, как там у тебя все съёжилось? Я пас.

Уэс пожимает плечами и с ухмылкой на губах направляется через двор к другой стороне дома, где расположен садовый кран. В ту же секунду, как он скрывается из виду, я выдыхаю воздух, который сдерживала, и сую руку под толстовку. Схватив пузырек с гидрокодоном, который спрятала в лифчике, я достаю его и вытряхиваю на ладонь маленькую белую таблетку. Бросаю ее в рот и отпиваю из бутылки с водой, осознавая, что жидкость внутри нее плещется как сумасшедшая, благодаря моей дрожащей руке.

Вдвоем нам будет лучше.

Мне все равно, насколько этот рюкзак тяжелый. После того сна, который приснился мне этой ночью, он висит на спине у Рэйн.

Я надеваю шлем поверх высушенных полотенцем волос, но останавливаюсь, прежде чем запустить мотоцикл, опасаясь, что дерьмовый папаша Рэйн, услышав рев мотора, выбежит на улицу, размахивая оружием. Но, возможно, она говорила правду о том, что он все-таки глухой.

И возможно, о своей матери она тоже говорила правду.

Я оглядываюсь по сторонам в поисках легендарного черного мотоцикла, но его нигде не видно. Думаю, она могла припарковать его в гараже, но, судя по всему, эти ворота уже давно не открывались.

Я снимаю шлем и поворачиваюсь к Рэйн, которая изо всех сил пытается залезть на мотоцикл позади меня с этим здоровенным рюкзаком.

— Твоя мама что-нибудь сказала о моем байке, когда увидела его на подъездной дорожке?

— Что? — спрашивает она, перекидывая ногу через сиденье.

— Твоя мама? Она спрашивала о моем байке? Чтобы попасть в гараж, она должна была объехать его.

— Оу. Конечно. — Рэйн со всей силы обхватывает руками мою талию, чтобы не упасть назад. — Я сказала ей, что разрешила своему другу остаться в домике на дереве.

Не могу сказать с уверенностью, правда это или ложь. Она звучит довольно убедительно, но ее глаза выглядят немного странными. Может быть, все дело в туши для ресниц. Ненавижу это дерьмо. Только этого мне не хватало, чтобы Рэйн выглядела еще сексуальнее. Я мечтаю, чтобы она стала менее привлекательной, и тогда в ближайшие два дня я бы смог сосредоточиться на выживании, черт возьми.

— Разве тебе не нужно зайти в дом и попрощаться с ней?

— Нет. Она уже спит.

— А твой отец?

— Он отключился прямо в кресле.

— Ну, тогда разве ты не должна оставить записку, в которой будет сказано о том, куда ты ушла? И все в этом духе…

Рэйн наклоняет голову набок и поднимает брови.

— Уэс, мне уже девятнадцать лет.

Я пожимаю плечами.

— Я не знаю, как это семейное дерьмо работает, ясно?

Она вздыхает, выражение лица смягчается. Это длится всего несколько секунд, но в этот момент я вижу ее настоящую. Под всеми фальшивыми улыбками и нахальным отношением скрывается черный океан печали, разбивающийся о рушащийся маяк надежды.

— Я тоже, — признается она и прижимается щекой к моему плечу.

Бл*дь.

Я завожу мотор и начинаю медленно двигаться через задний двор, осознавая, что сегодняшний сон был не просто кошмаром — это было предчувствие.

То, как тело Рэйн прижимается к моему, то, как она выглядит и как принарядилась, как будто мы собираемся на гребаное свидание, то, как она хочет помочь мне, хотя ей самой никто не помогает — все это отвлекает меня. Эта сука проникнет мне в голову, заставит свернуть с намеченного курса и убьет нас обоих. Я знаю это, как свое собственное имя, но все равно направляю нас в лес.

Мы торчим здесь уже несколько часов. Утренняя прохлада давно прошла. Поэтому сейчас здесь жарко, влажно и чертовски туманно, благодаря пыльцевой бомбе, которая, кажется, взорвалась где-то поблизости. Может быть, именно поэтому здесь построили бомбоубежище? Не для того, чтобы защититься от ядерных осадков. Это было сделано для того, чтобы не дышать всем этим дерьмом, что витает в воздухе.

Уэс очень серьезно настроен найти это бомбоубежище. И сам он чересчур серьезен. Вчера вечером и сегодня утром мы неплохо общались и даже шутили, но с тех пор, как мы отъехали от дома, он стал весь такой деловой. Я не могу в нем разобраться. Иногда он такой спокойный, веселый и… даже не знаю, заигрывает со мной, что ли? А иногда он смотрит на меня так, словно ненавидит. Как будто я его надоедливая младшая сестра, и он раздражен тем, что я таскаюсь за ним по пятам.

Может быть, это потому, что сейчас я не особо помогаю. Он относится ко мне гораздо добрее, когда я ему помогаю.

Все, что я сейчас делаю — это хожу по лесу и ковыряю землю большой палкой.

Уэс сказал, что бомбоубежище находится под землей, и единственный вход — это металлическая дверь, похожая на большой квадратный люк на земле. Должно быть, он был построен в 60-х годах, когда было модно сооружать семейные убежища от радиации, но к тому времени, когда Уэс нашел его, от самого дома, к которому он был пристроен, осталась только полуразрушенная каменная труба.

Мы все утро искали эту чертову трубу. И сейчас у меня не хватает духу сказать ему, что в этих лесах я провела всю свою жизнь и что я никогда не видела никакую каменную трубу, но вполне возможно, она просто разрушилась, после того, как Уэс уехал. За тринадцать лет многое может случиться.

Черт возьми, в последнее время многое может случиться и за тринадцать минут.

— А ты уверен, что это было за «Бургер Паласом»? — тихонько спрашиваю я.

Мы обшарили здесь каждый квадратный фут земли, и либо эта дверь зарыта глубоко в землю и спрятана под сосновыми иголками, что палка тут не поможет, либо мы ищем не там.

— Да, я чертовски уверен. Я жил прямо там, — рычит Уэс, тыча пальцем в противоположную сторону от шоссе. — Я раньше каждый день проходил мимо этой чертовой трубы по пути к… — его голос затихает, и он качает головой, пытаясь избавиться от воспоминаний. — Фух! — Он бросает рюкзак на землю и садится рядом с ним на поваленный ствол дерева, потирая пальцами виски. Его недавно вымытые волосы падают на лицо, завиваясь там, где они были заправлены за уши.

Я сажусь на бревно в нескольких футах от него и расстегиваю рюкзак, делая вид, что ищу бутылку воды.

— Мне жаль, что мы пока его не нашли. Но я уверена, мы где-то рядом. Наверное, какой-нибудь глупый мальчишка разломал трубу или типа того.

Уэс даже не смотрит на меня.

Ты делаешь только хуже. Просто заткнись.

На глаза попадается пакетик «Трэил микса», поэтому я вытаскиваю его и протягиваю Уэсу.

— M&M’s? — я улыбаюсь, слегка встряхивая пакет.

Уэс поворачивает ко мне голову, и от этого движения на его левый глаз падают волосы, затем он одаривает меня легкой улыбкой. На самом деле это просто подергивание в уголке его рта. Не уверена, хотел ли он этим сказать: «Спасибо, но я не хочу», или «Я рад, что ты здесь со мной», или «Ты раздражаешь меня до чертиков, и мне приходится терпеть тебя до тех пор, пока не придумаю, как от тебя избавиться». И прежде чем понимаю, что делаю, я протягиваю к нему руку и заправляю волосы за ухо, чтобы получше разглядеть его смущенное выражение лица.

Благодаря этому намек на улыбку полностью исчезает.

Дерьмо.

Теперь Уэс одаривает меня тем же взглядом, что и вчера за «Бургер Паласом». Таким, который выбивает воздух из моих легких. Этот взгляд сосредоточен, бесстрастен и чертовски пугает меня. Интересно, о чем он думает, когда так смотрит на меня? Что он скрывает?

Затем я ловлю себя на мысли, что до сих пор смотрю на него, неловко держа руку за его ухом, поэтому опускаю глаза и отдергиваю руку назад.

— Мы найдем его, — выпаливаю я, не в силах придумать, что еще сказать.

— Да? А что, если мы не найдем?

Я снова смотрю на него из-под покрытых тушью ресниц.

— Мы умрем?

Уэс очень медленно кивает и жует нижнюю губу, изучая меня.

— Почему у меня такое чувство, что ты не слишком расстроена такой перспективой?

Потому что это так.

Потому что я с нетерпением жду этого момента.

Потому что я слишком труслива, чтобы сделать это самой.

Я пожимаю плечами и продолжаю:

— Потому что это означает, что всему придет конец?

— Нет, это не так, — резко отвечает Уэс, выпрямляясь. — Это значит, что тебе придет конец! Неужели ты этого не понимаешь? Это значит, что ты проиграла, а они выиграли!

Мне хочется сказать ему, что меня это устраивает, кем бы «они» ни были, но я знаю, что это приведет только к новым вопросам. Вопросам, на которые я не хочу отвечать. Вопросам, от которых будут трещать замки у крепости дерьма, о котором я больше никогда не хочу вспоминать, потому что все это не имеет значения, и мы все умрем. Поэтому я держу свой рот и подъемный мост своей крепости плотно закрытыми.

Кроме того, если Уэс узнает, что я просто использую его, чтобы отвлечься, и что я на самом деле не хочу выживать, несмотря на то, что нас ждет в будущем, он может запретить мне таскаться за ним. А таскаться за этим мудаком — это вроде как на данный момент моя единственная причина жить.

Я вздыхаю и осматриваю лес, в надежде получить хоть чуточку вдохновения, которое поможет мне убедить его, что у нас все получится.

Выдохнув, я наклоняюсь вперед и кладу локти на колени.

— Если бы только у нас был металлоискатель или что-то типа того.

— Точно! — Уэс щелкает пальцами и указывает на меня.

Я смотрю на него и мысленно даю себе пять, когда вижу его красивую мегаваттную улыбку, сияющую мне в ответ.

— Вот оно, твою мать! Рэйн, ты просто чертов гений! — Уэс встает и ерошит мне волосы, затем поднимает рюкзак с земли и расстегивает ремни, чтобы я смогла надеть его. — Где тут ближайший хозяйственный магазин?

Я откидываю с лица спутанные волосы и указываю в сторону шоссе.

— Поехали!

— Ладно, ладно, — ворчу я, вставая и поворачиваясь к нему спиной, чтобы он закрепил на моих плечах этого пятидесятифунтового гиганта. — Но, если и там окажется деревенщина с автоматом, мы придумаем план «Б».

Уэс смеется и разворачивает меня лицом к себе, держа за плечи, иначе рюкзак перевесит меня. И то, как он смотрит на меня, как его сильные руки ощущаются на моем теле и как на его лице сияет обнадеживающая улыбка, все это заставляет целый рой бабочек порхать в моем животе. Думаю, я бы, наверное, добровольно столкнулась лицом к лицу с пятью мудаками в красных банданах с татуировками и автоматами, если бы от этого Уэс чувствовал себя счастливым. Но я ему этого не говорю.

В конце концов, девушка должна казаться труднодоступной.

Чтобы быстрее добраться до шоссе, мне приходится срезать путь через парковку «Бургер Паласа». Вокруг здания тянется очередь из людей, огибая его, по меньшей мере, дважды, но из-за кулачных боев, устроенных этими людьми, трудно сказать точно. Его королевское высочество — «Король Бургер» улыбается, глядя вниз на кричащую, толкающуюся и пинающуюся толпу со своего трона на рекламной электронной вывеске «Бургер Паласа». Я всегда ненавидел этого ублюдка, даже в детстве. Помню, как его довольная морда смеялась надо мной, когда я рылся в его мусорных баках.

Богатенький мудак.

Я резко дёргаю руль вправо, чтобы не сбить маленького голого мальчика, стоящего посреди парковки.

Подъезжая к шоссе, я притормаживаю перед поворотом и замечаю, что выбито одно из панорамных окон библиотеки, здание которой расположено по другую сторону улицы. Техно-бит доносящийся оттуда настолько громкий, что я слышу его через рев двигателя, а разноцветные огни мелькают вокруг здания, как на рейве. Я представляю себе, как внутри кучка подростков жадно глотают сироп от кашля и передают друг другу ЗППП. Но когда выруливаю на шоссе, замечаю, как из главного входа, спотыкаясь, выходит какая-то бабуля топлесс, держа в руках то, что, клянусь Богом, выглядит как…

— Дилдо! — кричит Рэйн, указывая прямо на пожилую леди, когда мы проезжаем мимо.

Я смеюсь и качаю головой.

— Кажется это самый неожиданный «плюс один» на вечеринке, который я видел.

Не думаю, что я произнес это достаточно громко, чтобы через мой шлем Рэйн могла меня услышать, но она хихикает и хлопает ладошкой по здоровому плечу.

— Плюс один! — визжит она. — О Боже, эта штука была длиной примерно в фут!

Я выкручиваю ручку на себя, прибавляя газ, и мотоцикл взлетает, от чего она снова оборачивает свои руки вокруг моего тела, впиваясь пальцами в бока. Знаю, это чертовски глупо, но мне не нравится, когда Рэйн обращает внимание на чей-то другой член. Даже если этот член сделан из резины и принадлежит ровеснице Авраама Линкольна.

Становится все труднее и труднее ориентироваться на шоссе, не только из-за того, что через каждые десять футов стоят брошенные и разбитые автомобили, но и потому, что благодаря переполненным мусорным контейнерам и бакам по всему городу, дорога теперь тоже покрыта мусором. Мне действительно необходимо сбавить скорость и сосредоточиться на дороге, чтобы не врезаться во что-нибудь, но вместо этого я поворачиваю голову и смотрю вверх, когда мы проезжаем мимо дома Рэйн.

Он выглядит точно так же, как и вчера вечером, за исключением того, что теперь в центре окна на входной двери есть дыра размером с бейсбольный мяч.

«Сумасшедшая сука», — ухмыляюсь я.

Когда мы проезжаем мимо, я размышляю о том, что же, черт возьми, произошло там прошлой ночью. Рэйн выглядела такой расстроенной, когда вернулась из дома с вещами, но пока я спал, она туда вернулась. Может быть, она ждала, пока ее отец, наконец, окажется в отключке? А может, ее мать действительно вернулась домой? Или она просто…

БАМ!

Взрыв под колесами байка снова привлекает мое внимание к дороге, и внезапно мне кажется, что мы едем сквозь зыбучие пески. Зад мотоцикла тянет в сторону, и мне приходится крепче сжимать руль, чтобы эта чертова штука не сбилась с пути.

— Вот дерьмо!

Я съезжаю на обочину и хочу врезать кулаком себе в лицо. Именно этого я и боялся! Я знал, что рано или поздно это произойдет. Я позволил себе отвлечься на одну гребаную секунду, и теперь у меня спустило колесо. Даже не знаю, на что я наехал; вот как я был сосредоточен не на том, что важно.

Я ставлю байк на подножку, снимаю шлем и разворачиваюсь, чтобы сказать Рэйн о том, чтобы она убиралась к чертовой матери. Нет, мне хочется накричать на нее! Я хочу ткнуть пальцем в ее прекрасное маленькое личико и заставить ее плакать, чтобы слезы смыли весь этот гребаный макияж. Может быть тогда она перестанет таскаться за мной, как потерявшийся щенок, и наконец я смогу снова сосредоточиться.

Но когда я резко поднимаюсь, Рэйн теряет свою хватку на моем теле. Ее глаза широко распахиваются, а руки описывают огромные круги, в то время как она падает с сиденья моего мотоцикла, приземляясь на свой гигантский рюкзак, как перевернутая черепаха.

— Какого хрена, Уэс? — кричит она, перекатываясь с боку на бок в жалкой попытке встать.

Смех из недр моей потускневшей черной души вырывается наружу, когда я наблюдаю за тем, как она корячится на земле. Она бросает на меня «да пошел ты» взгляд, который длится всего секунду, затем тоже начинает смеяться. Когда она случайно хрюкает, как поросенок, ее покрытые толстовкой руки взлетают ко рту от унижения.

— Просто сними рюкзак! — я плачу сквозь смех, наблюдая, как она попеременно пытается встать с каждой стороны и снова поддается собственному приступу смеха.

Рэйн вынимает руки из ремней, и я наклоняюсь, чтобы поднять ее дрожащее тело с земли. Как только она встает, то прижимается к моей груди, фыркая и икая, и прячет свое свекольно-красное лицо в мою недавно постиранную рубашку.

И, как в том кошмаре, ее прикосновение — это все, что мне требуется, чтобы полностью потерять контроль над ситуацией, над моей силой воли, над моим собственным телом. Вместо того чтобы дать ей подзатыльник и отправить домой, как я должен поступить, я смотрю, запертый в своем собственном сознании, как мои руки обнимают ее крошечные плечи и притягивают ближе.

Нет! Какого хрена ты делаешь, придурок? Отпусти ее!

Я кричу на себя, обзываю всеми возможными ругательствами, но голос в моей голове заглушается эйфорией, которую я испытываю, держа эту девушку в своих руках. Она сжимает мою рубашку в своих кулаках. Утыкается лицом мне в шею. Ее дыхание учащается и становится горячим, когда она снова хихикает, прижимаясь к моей коже. У нее холодный нос. И все, что я могу сделать, это наблюдать, испытывая унижение, как мясной сосуд, в котором я живу, наклоняется вниз и вдыхает аромат ее гребаных волос.

О Боже, как же ты жалок.

Сахарное печенье. Она смеется, как дикое животное. Она похожа на выброшенную фарфоровую куклу, одетую как мальчик-подросток. И от нее пахнет чертовым сахарным печеньем.

Отпусти ее, придурок! Припасы! Укрытие! Самозащита! Вот, что тебе нужно!

Но это сообщение остается без внимания, потому что теперь мой тупой гребаный член тоже вышел из-под контроля. А почему бы и нет? Больше меня никто не слушает. Он оживает и вонзается в молнию моих джинсов, тоже ища внимания Рэйн. Я делаю маленький шаг назад, ровно настолько, чтобы удержаться от того, чтобы не пихнуть свой стояк ей в живот, как настоящий извращенец, но она отвечает мне тем же, делая свой собственный шаг назад.

Вот и все.

Момент исчез.

Смех испарился.

Мы опускаем руки и начинаем идти.

Я несу рюкзак и толкаю свой байк, чья передняя шина почти полностью спущена, когда Рэйн догоняет меня. Я все еще тверд, и, наверное, это продлится вечность, благодаря тому, как она все еще краснеет и накручивает прядь волос на палец. Я решаю сделать то, что должен был сделать в первую очередь: сосредоточиться на дороге, объезжая обломки.

— Итак… сколько нам еще идти до хозяйственного магазина? — спрашиваю я, не поднимая глаз с тротуара перед собой.

— Эмм, — Рейн смотрит вдаль, как будто отсюда может его увидеть.

В этой части города есть только старые фермерские дома, вроде ее, с неухоженными полями и дерьмовой тучей деревьев между ними. Никто ничего не выращивает. На этой земле даже нет лошадей. Только куча старых машин и ржавых сараев.

— Думаю, минут пятнадцать-двадцать. Он находится на другой стороне этого холма, сразу за катком.

Я смеюсь и качаю головой.

— Что?

— Ты говоришь, как настоящая жительница деревни.

Рэйн фыркает.

— Если ты думаешь, что я говорю, как деревенщина, то ты не слышал…

— Нет, это не из-за акцента, — перебиваю ее я. — Просто здешние жители измеряют расстояние в минутах, а не в милях, и используют ориентиры вместо названий улиц.

— О, Боже мой! — у Рэйн отвисает челюсть. — Мы действительно так делаем!

Я улыбаюсь, хотя мое пулевое ранение дает о себе знать от того, что я толкаю мотоцикл вверх по этому бесконечному холму.

Она наклоняет голову набок, наблюдая за мной.

— А где ты жил до того, как вернуться? Где-то на севере?

— Можно и так сказать. — Я ухмыляюсь, смотря ей в глаза не больше секунды, прежде чем снова бросить свой смертельный взгляд на замусоренный тротуар. — Какое-то время я жил в Южной Каролине, а до этого в Риме.

— О, кажется, я была в Риме. Это ведь недалеко от Алабамы, верно?

Я фыркаю.

— Рим не в штате Джорджия. Рим, который в Италии.

— Не может быть!

Рэйн шлепает своей ладошкой по моей руке, едва не задев пулевое ранение. Я вздрагиваю и делаю глубокий вдох, но она даже не замечает этого.

— О Боже, Уэс, это просто потрясающе! А что ты делал в Италии?

— В основном я был обычным отбросом европейского общества.

Рэйн наклоняется ближе, пожирая мои слова одно за другим, как ядра попкорна. Поэтому я просто продолжаю их извергать.

— После того как я уехал из Франклин Спрингс, дольше года нигде не задерживался, обычно это было несколько месяцев, а потом меня отправляли в следующий дерьмовый дом в следующем дерьмовом городе. Как только я вышел из системы, я понял, что хочу убраться как можно дальше. Черт возьми, меня тошнило от маленьких городков. Тошнило от школы. Я устал от того, что у меня не было никакого гребаного контроля над тем, куда я попадаю и как долго там остаюсь. Поэтому в свой восемнадцатый день рождения я выбрал самое выгодное предложение из всех, предлагаемых разными авиакомпаниями, купил билет в Рим, и уже на следующее утро я проснулся в Европе.

— Из системы? — темные брови Рэйн сходятся вместе. — Системы опеки?

— Ну, да. В любом случае, — я мысленно пинаю себя за то, что проговорился. И дело не в том, что я стыжусь этого, просто сейчас я не хочу говорить о худших девяти годах моей жизни. Или вообще никогда. — Рим чертовски невероятный город. Он древний и современный, деловой и тихий, красивый и трагичный — все это одновременно. Я понятия не имел, чем займусь по приезде, но как только сошел с трапа, понял, что все будет хорошо.

— Почему? — Рэйн так увлечена моим рассказом, что спотыкается об валяющийся на дороге глушитель и чуть не приземляется на задницу.

Я стараюсь не засмеяться.

— Многие говорили по-английски. Почти все вывески были на английском языке, и меню, и даже уличные музыканты пели свои песни на английском языке. Итак, в скором времени я обменял свои доллары на евро, купил гитару у одного из уличных артистов и провел следующие несколько лет, играя классические рок-песни перед Пантеоном за чаевые от туристов.

Я оглядываюсь и вижу, как Рэйн смотрит на меня так, словно я — это гребаный Пантеон. Глаза огромные, губы приоткрыты. Я протягиваю руку и тяну ее к мотоциклу, чтобы она не ударилась головой о покрышку перевернутого микроавтобуса «Хонда», рядом с которым мы идем.

— Тебе приходилось спать на улице? — спрашивает она, не моргая.

— Нет, я всегда находил кого-нибудь, у кого можно было бы переночевать.

Это заставляет ее наконец-то моргнуть.

— Кого-нибудь, да? Ты имеешь в виду какую-нибудь девушку?

Когда я не поправляю ее, она так сильно закатывает глаза, что я почти ожидаю, как они выпадут из орбит.

— Ты тоже направлял пистолеты им в головы и заставлял платить за свои продукты?

Я поднимаю на нее бровь и ухмыляюсь.

— Только тем, кто дерзил мне в ответ.

Рэйн морщит нос, как будто хочет показать мне язык.

— Так почему же ты тогда уехал, раз тебе так хорошо жилось с твоим классическим роком и итальянскими женщинами? — дерзит она.

Моя улыбка исчезает.

— Это было уже после того, как начались кошмары. Эй, осторожнее!

Я указываю на осколок стекла, торчащий под странным углом на ее пути. Она осторожно обходит его, не спуская глаз, а затем снова обращает свое восхищенное внимание на меня.

— Туризм полностью иссяк. Я больше не мог зарабатывать на жизнь, играя на улице, а без визы я не мог устроиться на нормальную работу. И снова у меня не было выбора. Моя соседка по комнате была американкой, чьи родители предложили оплатить наши билеты на самолет обратно в Штаты, так что… вот так я и оказался в Южной Каролине.

— А ты ее любил?

Ее неожиданный вопрос застает меня врасплох.

— Кого?

— Твою соседку! — Ее большие глаза сужаются до щелочек, когда она делает саркастические кавычки вокруг слова: «соседка».

Я ненавижу то, как мне сильно это нравится.

— Нет, — честно отвечаю я. — А ты его любила?

— Кого?

Я опускаю глаза на желтые буквы, украшающие ее задорные сиськи.

— Парня, у которого ты забрала эту толстовку.

Взгляд Рэйн падает вниз, и она останавливается, как вкопанная.

Думаю, это означает — да.

Скрестив руки на логотипе группы, она поднимает голову и смотрит на что-то позади меня. Я сразу вспоминаю то, как вчера она наблюдала за той семьей в парке.

Прямо перед тем, как свихнуться на хрен.

Вот, дерьмо.

— Эй… слушай, прости. Я не хотел этого говорить…

— Это его дом.

Что?

Я следую за ее взглядом, пока не оборачиваюсь и не нахожу желтый фермерский дом с белой отделкой, находящийся примерно в сотне футов от дороги. Это место лучше, чем у ее родителей, и даже больше, но двор такой же заросший.

— Значит парень по соседству, да? — Я изо всех сил стараюсь, чтобы в моем голосе не слышалась злость, но от понимания того, что кусок дерьма, расстроивший Рэйн, находится где-то внутри этого дома, я закипаю.

Когда Рэйн не отвечает, я оборачиваюсь и вижу, что она стоит ко мне спиной. Я опускаю байк на подставку, готовясь броситься вслед за этой задницей, если она снова решит сбежать, но стук таблеток о пластиковый пузырек говорит мне о том, что Рэйн никуда не денется.

Она нашла другую форму спасения.

Рэйн проглатывает таблетку и засовывает пузырек обратно в лифчик. И все это гребаное время я практически слышу, как кровь приливает к моим ногам.

Кем бы ни был этот парень, он труп.

— Рэйн, мне нужно, чтобы ты назвала хотя бы одну вескую причину, по которой я не должен ворваться в этот дом по этим ступенькам, вытащить за горло этого ублюдка и заставить его съесть свои собственные пальцы после того, как я отрежу их своим перочинным ножом.

Она издает печальный смешок и снова поворачивается ко мне лицом.

— Потому что он уехал.

Я делаю глубокий вдох. Слава, мать его, богу!

— Он уехал со своей семьей несколько недель назад. Они хотели провести 23 апреля в Теннесси, откуда родом его родители, — усмехается Рэйн, закатывая глаза.

23 апреля. Вот как называют этот день, когда не хотят говорить об апокалипсисе. Как будто это гребаный праздник или что-то в этом роде.

Рэйн смотрит на меня со смесью горя и ненависти в глазах, и мне знакомо это чувство. Благодаря ненависти жить с разбитым сердцем становится легче. По крайней мере, так было у меня.

А теперь я вообще ничего не чувствую.

Перегнувшись через байк, я обнимаю ее за плечи и притягиваю к себе. Рэйн наклоняется через кожаное сиденье, чтобы тоже обнять меня, и мое сердце вместе с членом увеличиваются в ответ. Все, что я хочу сделать, это целовать ее до тех пор, пока она не забудет, что этот тупой деревенщина когда-либо существовал, но я этого не делаю. Не потому что она слишком уязвима, а потому что я не доверяю себе в том, что у меня хватит сил остановиться.

— Эй, посмотри на меня, — говорю я, изо всех сил стараясь снова не вдыхать запах ее гребаных волос.

Две большие голубые радужки глядят на меня из-под испачканных черной краской век, и потребность, которую я в них замечаю, заставляет мою душу болеть.

— Поверь тому, кто профессионал в том, чтобы оставаться покинутым, — я заставляю себя улыбнуться. — Все, что тебе нужно сделать, это послать их к черту и двигаться дальше.

— Я не знаю, как это сделать. — Глаза Рэйн умоляют хоть о чем-то, что сможет избавить ее от боли.

Я узнаю этот взгляд, но не могу вспомнить эти ощущения.

Потому что сейчас именно я тот, кто уходит.

Боль даже не знает моего нового адреса.

— Это очень просто, — ухмыляюсь я. — Во-первых, ты говоришь: «Да, пошли», а затем добавляешь: «они»!

Рэйн улыбается, и мой взгляд падает на ее губы. Они сухие и опухшие от того, что она чуть не расплакалась, и когда они шепчут: «Да пошли они!», клянусь, я чуть не кончаю в штаны.

— Хорошая девочка, — шепчу я в ответ, не в силах оторвать взгляд от ее губ. — А теперь пойдем и подожжем его дом.

— Уэс! — визжит Рэйн, хлопая ладошкой по моей руке с едва заметной улыбкой. — Мы не станем поджигать его дом.

Она поворачивается и снова направляется в сторону хозяйственного магазина, и я позволяю ей идти вперед. Но не потому, что не хочу поджечь дом этого маленького засранца. Я действительно этого хочу.

А потому, что из-за руля перевернутого микроавтобуса на меня смотрит мертвая женщина.

К тому времени, как мы добираемся до хозяйственного магазина «Хардвер Бак», я чувствую себя потрясающе. Солнце светит ярко, таблетки подействовали, Уэс снова хорошо ко мне относится, и я не могу дождаться момента, когда смогу нарисовать столь необходимую букву «Ф» поверх буквы «Б» на вывеске магазина.

Боже, не могу поверить, что рассказала Уэсу о Картере.

А чего ты ожидала? Ты привела его прямо к дому своего бывшего.

Я такая идиотка.

Заметка для себя: с этих пор передвигаться только по лесу.

Я киваю в знак согласия, следуя за Уэсом через парковку. Когда мы приближаемся к разбитой стеклянной двери, он замедляет шаг, становится снова серьезным и тянется за пистолетом. Боже, должно быть это очень утомительно — пытаться выжить в апокалипсис.

Я лишь стараюсь оставаться постоянно под кайфом, чтобы все время не плакать, и то, это дается мне с трудом.

Уэс останавливается рядом с входом, ставит байк на подножку и бросает на меня предостерегающий взгляд через плечо. Наблюдая за ним, я вспоминаю то, как он описывал Рим. Уэс тоже одновременно и мягкий, и грубый. Взрослый и совсем юный. Его светло-зеленые глаза обрамляют густые темные брови. Мягкие каштановые волосы ложатся на жесткую щетину. Цветастая гавайская рубашка скрывает черные татуировки. Меня тянет к нему, как парню, но мужчина в нем пугает меня, и я почти уверена, что получу пулю за них обоих, хотя даже не знаю его фамилии.

Но, честно говоря, я бы сейчас получила пулю за кого угодно. Это ожидание смерти просто убивает меня.

Стекло на входной двери выбито, и Уэс, похоже, не слишком этому рад. Он держит пистолет наготове и прислоняется к стене рядом с входом, затем дергает головой, давая понять, что мне лучше присоединиться к нему, а не стоять прямо напротив двери, как идиотке.

Ах, ну да.

Я быстро оказываюсь рядом с Уэсом и начинаю различать слабые, мужские голоса, доносящиеся из глубины магазина.

Уэс поворачивается ко мне, и наши лица оказываются в нескольких дюймах друг от друга, я задерживаю дыхание. Знаю, он не собирается меня целовать — это даже не имеет смысла, но мое тело, кажется, этого не понимает. Оно все напрягается и дрожит, когда губы Уэса касаются моего уха.

— Я отдам тебе рюкзак, чтобы мне было легче передвигаться. А ты оставайся здесь и сторожи мотоцикл.

Я яростно качаю головой.

— Нет. Я пойду с тобой.

— Нет, не пойдешь, — шипит Уэс сквозь стиснутые зубы.

Он опускает глаза, и я чувствую, как его рука касается моей. Я смотрю вниз, ощущая, как мое сердце бешено колотится в груди, затем Уэс сжимает мои пальцы на рукоятке своего пистолета.

— С тобой я не смогу нормально сосредоточиться, и поверь мне, те парни тоже. — Глаза Уэса скользят вверх по моему телу и останавливаются на лице, забирая с собой всю ту небольшую силу, которая у меня есть. — Останься здесь. Пожалуйста.

Я сглатываю и киваю, чувствуя, как тяжесть его доверия падает на мои плечи вместе с рюкзаком. Затем он поворачивается и открывает дверь.

Не знаю, как у него это получается, но когда он на цыпочках заходит в магазин, стекло под его ногами даже не хрустит. Затем Уэс совсем бесшумно закрывает за собой дверь. Я наблюдаю сквозь разбитое стекло, как он исчезает в темноте.

Все это не к добру.

Мои болеутоляющие таблетки на пике своего эффекта, поэтому я не могу точно сказать, как давно он ушел — пять секунд или пять минут назад. И еще, одна моя рука кажется тяжелее, чем другая.

Это очень странно. Сгибаю правую руку в локте и замечаю зажатый в кулаке маленький черный пистолет. Я моргаю, глядя на него. Как он тут оказался?

Где-то вдалеке гремит гром, хотя над нами светит солнце. Больше ничего не имеет смысла. Сейчас я должна учиться в колледже и подрабатывать неполный день в какой-нибудь дерьмовой забегаловке, жить с Картером в съемной квартире, взяв кошку из приюта и назвав ее Блерифейс (прим. пер.: Blurryface — название 4-ого альбома группы «Twenty One Pilots»). Но вместо этого я стою у входа в «Хардвер Бак», держа в руках пистолет и охраняя грязный байк незнакомца, пока он пробирается внутрь, пытаясь украсть металлоискатель, чтобы мы смогли отыскать спрятанное бомбоубежище, потому что согласно необъяснимым снам, которые мы все видим, через два дня придут четыре всадника Апокалипсиса.

Я снова слышу грохот, только на этот раз звук доносится из магазина.

Бах!

Мое сердце подскакивает к горлу, когда звуки борьбы, еле слышные ругательства, удары предметов о пол, вырываются наружу через разбитую стеклянную дверь. Я не думаю, я просто реагирую, дергая за ручку свободной рукой и врываясь внутрь, мой гигантский рюкзак отводит меня в сторону при каждом шаге. Место совсем не разграблено, в отличие от «Хакаби Фудс», но я замечаю, что слева опрокинута полка с удобрениями и повсюду разбросаны пластиковые контейнеры и маленькие круглые гранулы.

Я бегу туда, и через мгновение из глубины магазина до меня доносится голос Уэса.

— Рэйн, убирайся отсюда к чертовой матери!

— Рэйн? — слышится другой мужской голос.

Я сразу же его узнаю.

— Квинт? — Я чуть не поскальзываюсь на луже пролитого удобрения, когда поворачиваю за угол и вижу Квинтона Джонса, моего друга детства, стоящего в конце прохода с отцовским охотничьим ружьем, направленным на Уэса.

Уэс стоит ко мне спиной и, кажется, использует Ламара Джонса, младшего брата Квинта, как живой щит. Я не вижу наверняка, но, судя по тому, как сгибается рука Уэса, могу предположить, что к горлу Ламара прижат перочинный нож.

— Квинт! — вскрикиваю я. — Не знала, что вы все еще в городе!

Мой одноклассник все еще держит дуло направленным на Уэса, но хмурые черты его лица расплываются в широкой улыбке, когда он видит меня.

— Рэйнбоу Уильямс! Черт возьми! Где ты пропадала?

Я направляюсь прямиком к своему приятелю, но как только оказываюсь на расстоянии вытянутой руки от Уэса, он хватает меня, толкая Ламара к брату, и вместо живого щита теперь уже использует меня. Я даже не осознаю, что он забрал у меня пистолет, пока не вижу его вытянутым перед нами и нацеленным на Квинта.

Теплое дыхание Уэса касается моей щеки, когда он говорит:

— Ты можешь передать ему привет отсюда.

Я смеюсь от неожиданности и машу рукой парню, с которым когда-то играла в «Могучих Рейнджеров» на детской площадке.

— Привет, Квинт, — я хихикаю. — Это мой новый друг, Уэс. Уэс, это Квинт и Ламар. Квинт учился со мной в одном классе. — Я поворачиваю голову к Уэсу и шепчу так, чтобы все услышали. — Он лайфер.

Квинт закатывает свои темно-карие глаза и толкает локтем брата.

— Ну вот опять это дерьмо.

Ламар разминает челюсть, которая, как я теперь замечаю, немного распухла, и сердито смотрит на Уэса. Его волосы стали длиннее, с тех пор как я видела его в последний раз. И теперь они закручены в дреды. Мне нравится.

Уэс убирает пистолет в кобуру, но продолжает левой рукой крепко обнимать меня за плечи. Это тоже мне нравится.

— Значит, ты не веришь в эти кошмары? — спрашивает он Квинта. Теперь его тон более легкий и дружелюбный.

Я знаю, что он делает. И это, кажется, работает.

Квинт опускает ружье, вонзая его в пол, как трость, и пускается в одну из своих многочисленных теорий заговора:

— Все, что нужно сделать, это просто обратить внимание на то, кто умирает, а кто богатеет, и сразу станет понятно, что творится какое-то еб*ное дерьмо. Если спросите мое мнение, то я считаю, что эти кошмары были спланированы правительством, чтобы вынудить всех бедных и никчемных людей поубивать друг друга. Пусть мусор сам себя выносит, понимаете?

— Ага, и директор «Бургер Паласа» тоже в этом замешан, — вклинивается Ламар.

Теперь его голос звучит грубее, чем я помню. Не знаю, то ли это из-за полового созревания, то ли потому, что он пытается казаться перед Уэсом более жестким. В любом случае, это довольно забавно.

Уэс фыркает в знак согласия.

— Этот ублюдок только этому и рад.

Я смеюсь.

— Это точно! Вчера они пытались взять с меня восемьдесят семь долларов за картошку фри!

— Вот видишь! — Ламар поднимает руку в мою сторону. — Именно об этом я и говорю!

Квинт опускает руку Ламара обратно вниз.

— Итак, что же привело вас в этот прекрасный день в «Хардвер Бак»? — спрашивает он, разглядывая нас с подозрением.

Уэс кивает в сторону входной двери.

— У моего мотоцикла спустило колесо.

— Еще нам нужен металлоискатель, — выпаливаю я, и тут же получаю свирепый взгляд от Уэса.

Упс.

— Металлоискатель? — спрашивает Квинт, поднимая бровь.

— Хотите отыскать клад? — Ламар смеется и, поморщившись, потирает ладонью опухшую челюсть.

— Ага, уверена, что на заднем дворе мой отец закопал много стоящих вещей. Вы же его знаете.

Квинт и Ламар ухмыляются и понимающе смотрят друг на друга. Все в этом городе считают Фила Уильямса сумасшедшим стариком и пьяницей, который не выходит из дома. Что не так уж и далеко от правды.

— А вы? — спрашиваю я, стараясь как можно быстрее увести тему разговора от моего отца.

— Зашли за моторным маслом. — Квинт бросает на Ламара тот же взгляд, что и Уэс на меня, но Ламар его игнорирует. — Мы собираемся валить из города.

— Правда? Но как? — спрашиваю я. — Дороги ведь непроходимы, мы даже из «Бургер Паласа» не смогли добраться сюда не проколов шину.

Ламар ухмыляется.

— Ох, мы не беспокоимся о проколах.

Квинт свирепо смотрит на брата, который не понимает намека, а затем снова обращается ко мне:

— Ну что ж, нам пора. — Его темные глаза сначала смотрят на меня, затем на Уэса и обратно. — Ты в порядке?

Что-то в его тоне подсказывает мне, что если я попрошу, то он без колебаний всадит пулю в этого белого парня. Люблю его за это.

Я оглядываюсь через плечо на Уэса и улыбаюсь.

— Да, все хорошо.

Уэс не отпускает меня, пока за Квинтом и Ламаром не закрывается дверь. Затем разворачивает лицом к себе и так сильно сжимает мои плечи, как будто собирается раздавить их голыми руками. Я зажмуриваюсь и готовлюсь к лекции, которая, как я уверена скоро последует: «Бла-бла-бла, ты никогда не слушаешь, бла-бла-бла, я сказал тебе оставаться снаружи и т. д.» Но вместо этого слышу, как он делает глубокий вдох через нос и также тяжело выдыхает. Я открываю один глаз и смотрю на него. Его челюсти сжаты, глаза прищурены, но он не кричит. Во всяком случае, пока.

Я приоткрываю второе веко и слегка улыбаюсь ему.

— Не сердись на меня. Знаю, ты велел…

Но прежде чем я успеваю договорить свои извинения, Уэс притягивает меня ближе к себе и прижимает свои губы к моим. Мое тело на секунду застывает, полностью захваченное врасплох, но когда он хватает меня за затылок и скользит своим теплым языком в мой задыхающийся рот, внутри меня взрывается атомная бомба отчаяния. Я приподнимаюсь на цыпочки и целую его в ответ, за моими глазами начинают вспыхивать бенгальские огни и фейерверки. Уэс срывает рюкзак с моих плеч и швыряет его на пол, затем толкает меня к полкам с отравой для сорняков, которая стоит позади меня. Я чувствую его повсюду. Его руки скользят по моей шее, обхватывают лицо, сжимают талию, хватают за задницу. Его грудь прижата к моей груди. Его нога просунута между моих ног, и когда он качает своими бедрами вперед, я чувствую, как еще одна его часть — большая и твердая — прижимается к моему животу.

— Уэс. — Моя мольба исчезает под его безжалостным ртом.

В ответ он впивается пальцами в мои бедра и еще сильнее прижимается ко мне. Я чувствую, как мое самое чувствительное место начинает пульсировать, и весь мир, как внутри моего разума, так и за пределами этого магазина, исчезает.

— Ты никогда… бл*дь… не слушаешь, — рычит он между поцелуями.

— Я знаю, — тяжело дыша, я закидываю одну ногу ему на бедро и перемещаюсь так, что теперь его твердость оказывается между моих ног. — Мне очень жаль.

Темп Уэса становится еще более мучительным. Я цепляюсь руками за его плечи, посасываю его кружащийся язык и задерживаю дыхание, когда крошечные спазмы начинают сотрясать мое тело. Мои ноги дрожат от нарастающего давления.

— Уэс…

Я наклоняю бедра вперед, принимая на себя всю тяжесть его сильных толчков. Чувствуя его там, прямо там, отделённым всего несколькими слоями одежды, и зная, что он так же отчаянно нуждается во мне, как и я в нем, я сдаюсь. Я всхлипываю у его губ и пульсирую напротив его твердости, когда земля уходит из-под ног, и, внезапно, я падаю.

Но я не падаю на пол.

А вот полка за мной — да.

И вместе с ней примерно две сотни пластиковых контейнеров с отравой для сорняков.

Я открываю глаза, когда слышу грохот, и вижу, что Уэс ухмыляется, глядя на меня сверху вниз, его губы распухли, а глаза прикрыты. Он мертвой хваткой держит мою руку, которую медленно отпускает, пока я оборачиваюсь и смотрю на разрушения позади нас.

Мои щеки начинают гореть огнем, когда до меня доходит смысл того, что только что произошло. Боже, я такая жалкая… Уэс — бог секса, а я только что кончила, оставаясь в штанах, и опрокинула полку от одного лишь поцелуя. Я даже не могу смотреть ему в глаза.

Снаружи гремит гром — на этот раз по-настоящему, — и я чувствую, как его щетина касается моей щеки.

— Как бы мне ни хотелось продолжить с того места, где мы остановились, но думаю, скоро начнется дождь, и нам лучше поторопиться. — Он шлепает меня по заднице, разворачивается и уходит, давая мне и моему свекольно-красному лицу столь необходимое время, чтобы прийти в себя.

«Итак… это все-таки произошло», — думаю я, пока смотрю вниз, оценивая ущерб, который мы нанесли.

Я жду, когда в моей голове появится следующая мысль, например: осмысление каждого аспекта произошедшего или благодарность за то, что полки расположены достаточно далеко друг от друга, поэтому при падении одной, это не вызвало эффект домино; или испуг за то, что я сделала эту неловкую ситуацию между нами еще хуже, — но в моей голове нет ничего, кроме теплого и мягкого свечения. Я снова жду и смотрю, моргая на беспорядок и улыбаясь про себя, но ничего не происходит.

Не уверена, как долго я вот так стою, восхищаясь пустотой в своем сознании, когда понимаю, что это самое близкое чувство к облегчению, которое я испытывала за последние недели.

Уэс сумел сделать то, чего не смогли сделать ни алкоголь, ни самые сильные обезболивающие таблетки в мире: только лишь своим телом и своим беспокойством он заставил все просто исчезнуть. Воспоминания. Потери. Вся эта никчемность, одиночество, безнадежность и страх. На несколько минут я освободилась от всего этого.

Боже, надеюсь, он сделает это снова.

Блуждая по проходам «Хардвер Бак», я позволяю своему разуму поразмышлять о теоретической возможности выживания. Может быть, прожить немного дольше было бы не так уж и плохо… если бы я была с кем-то вроде Уэса. Может быть, мы смогли бы сделать друг друга счастливыми, находясь вместе в бомбоубежище. Может быть, как только мы отыщем его, мы могли бы снова заняться тем, чем только что занимались, но уже без одежды.

Расплывчатый образ Картера начинает прокрадываться на цыпочках к краю моего химически вызванного блаженства. Он уехал около месяца назад, но я уже почти не помню, как он выглядел. Как звучал его голос. Каково это было, когда мы тайком сбегали из дома и занимались любовью на одеяле под звездами, спрятавшись в высокой, по пояс, траве на неухоженном дворе старика Крокера.

Это не было похоже на то, что только что сделал Уэс, я это точно знаю.

Или все-таки было? Я не могу вспомнить.

Я прохожу в оцепенении два или три круга по магазину, прежде чем замечаю Уэса, он стоит на коленях рядом со своим мотоциклом прямо перед входной дверью. Он заправляет прядь волос за ухо, пока возится с колесом, и я не могу не восхититься его великолепным профилем. Сложно поверить в то, что настолько красивый человек может быть родом из Франклин Спрингс. Я рада, что он смог уехать отсюда, когда у него появился шанс. Ему здесь не место. Здешние люди… простые. По крайней мере, так было до того, как начались кошмары. Теперь же большинство из них либо покинули город, либо покончили с собой, либо сделали так, чтобы их убили.

Но я не имею права судить. У меня не раз появлялись мысли сделать что-нибудь из всего вышеперечисленного, пока не появился Уэс.

Я делаю еще один обход по магазину, на этот раз действительно обращаю внимание на товары на полках и понимаю, что здесь нет металлоискателей. Моя надежда сдувается, как шина на байке Уэса. Как же мне сказать ему, что мы проделали весь этот путь и вдобавок заработали прокол даром? Я не могу… я не буду… мне просто нужно подумать. Я закрываю глаза и пытаюсь сосредоточиться, но ничего не получается. Ирония судьбы. Мне необходимо было только одно — чтобы в моем разуме была тишина и пустота, и теперь, когда благодаря Уэсу и таблеткам это, наконец, произошло, мне нужно чтобы мои мозги снова заработали.

Я решаю еще немного побродить вдоль рядов, и как раз в тот момент, когда я готова признать свое поражение, замечаю несколько гигантских магнитов, которые лежат в куче на полке возле входной двери. Они похожи на две круглые металлические гири с отверстием посередине, а надпись под ними гласит, что они могут поднять предмет весом до девяноста пяти фунтов.

— Спасибо тебе, Господи, — шепчу я, поднимая руки к потолку, выложенному плиткой.

В другом проходе я нахожу моток желтой нейлоновой веревки и с помощью садовых ножниц отрезаю два куска длиной в шесть футов. Сквозь отверстия каждого магнита я продеваю по веревке и завязываю на концах. Думаю, что мы с Уэсом сможем просто тащить магниты по земле, когда снова отправимся в лес. Если они могут поднять предмет весом почти сотню фунтов, то, конечно же, мы почувствуем притяжение, если будем проходить мимо большой металлической двери, спрятанной под сосновыми иголками. Ведь так? Это может сработать.

Это должно сработать.

Я выбегаю на улицу с рюкзаком на плечах и самодельными магнитами на веревке, горя желанием показать Уэсу мое изобретение. Он смотрит на меня снизу вверх, пока с помощью ручного насоса накачивает только что залатанную шину, и глядя мимо него все мое возбуждение покидает меня в один миг. Недалеко от магазина небо из ярко-голубого превратилось в темно-серое. Сверкающие желтые молнии вылетают из туч, и большие капли дождя так сильно падают на асфальт парковки, что кажется, будто он кипит.

— Ты был прав насчет дождя, — бормочу я, глядя на то, во что превратился наш прекрасный день.

Раскат грома гремит так громко и так близко, что из разбитой двери падает осколок стекла. Я подпрыгиваю от звука, когда он позади меня разбивается о бетон.

Уэс смотрит на меня через плечо.

— Мы можем… ты можешь вести эту штуку под дождем?

Он поднимает брови, как будто это был самый глупый вопрос, который ему когда-либо задавали.

— Это грязный байк, и еще немного грязи ему не повредит.

Я улыбаюсь, впервые слыша в его голосе деревенские нотки.

Похоже, что он все-таки из Джорджии.

— Ты боишься небольшого дождя? Потому что я могу отвезти тебя домой, если…

— Нет! — выпаливаю я, меня начинает немного трясти. — Нет, все в порядке. Я не боюсь.

Уэс бросает на меня косой взгляд, а затем продолжает качать шину.

— Чем скорее мы найдем это убежище, тем лучше. У меня такое чувство, что местные жители вот-вот сожгут весь этот дерьмовый город дотла.

— Почему ты так считаешь?

— Потому что по пути сюда из Чарльстона я проехал, по меньшей мере, через двадцать таких же дерьмовых городишек, как этот, и все они горели, включая Чарльстон. Вот почему я уехал.

— Ох.

Я такая идиотка. Уэс приехал во Франклин Спрингс, не имея даже зубной щетки, и я никогда не задавалась вопросом почему.

Спасибо, гидрокодон.

— Тебе пришлось уехать из-за пожаров?

— Да, — отрывисто отвечает Уэс, трогая колесо, чтобы проверить, достаточно ли оно накачано. — Я жил в Фоли-Бич и обслуживал столики в одном небольшом местном баре. — Он не смотрит на меня, но, по крайней мере, делится своим прошлым. — Хозяева были хорошими людьми. Они позволили мне по выходным играть на гитаре, чтобы я мог заработать дополнительные чаевые.

Уэс уже рассказывал, как играл на гитаре в Риме. Не знаю почему, но мне сложно представить его музыкантом. Да, конечно, он выглядит так, будто только что сошел со сцены с этой гранж-рок прической и непринужденно крутым внешним видом, не говоря уже о его ошеломляюще великолепном лице, но все артисты и музыканты, которых я знаю, милые и чувствительные. Уэс даже близко на них не похож.

— После того, как все понемногу начало выходить из под контроля, — продолжает он, накачивая шину еще несколько раз, — они решили, что будут продолжать работать, пока не закончится еда. Мне больше ни хрена не оставалось делать, поэтому я вызвался им помочь.

Я улыбаюсь про себя, представляя, как Уэс ворчливо обслуживает столики в баре на пляже, одетый в джинсы, армейские ботинки и гавайскую рубашку — его неудачная попытка надеть пляжную одежду.

— В пятницу вечером несколько местных жителей ворвались к нам в бар, крича о пожаре. К тому времени телефонные линии уже были отключены, и когда до нас дошла эта весть, половина острова уже сгорела… включая дом, в котором я жил. — Уэс снова завинчивает колпачок, затем ветер меняет свое направление, и нас начинает поливать косой дождь.

Я прикрываю лицо рукой.

— О Господи, Уэс. Мне очень жаль. Кто-нибудь пострадал?

Он встает и вытирает грязные руки о джинсы.

— Моя соседка по комнате отделалась легкими ожогами, но я не стал тратить время, чтобы узнать о ком-то еще. Обменял свой бумажник и все, что в нем было, на мотоцикл приятеля, затем украл пистолет и кобуру из его шкафа и уехал на хрен из города. — Как по заказу, порыв ветра раздувает легкую рубашку Уэса, как красивый цветочный занавес, обнажая смертоносное оружие, которое он прячет под ней.

— Но мы же встретились в субботу утром.

Наконец Уэс смотрит на меня, щурясь из-за дождя.

— Ехал всю ночь. Я подумал, что если мир собирается сгореть, то мне лучше спрятать свою задницу под землю.

— И вот ты здесь.

Уэс оглядывается по сторонам и поднимает одну темную, выразительную бровь.

— Да, и вот я здесь.

— Знаешь, в каком-то роде я даже рада, что твой дом сгорел. — Я улыбаюсь, прижимая гири еще крепче к груди.

Уголок его ворчливого рта приподнимается, когда его яркие зеленые глаза опускаются на мою грудь.

— Что это у тебя там?

Я смотрю вниз.

— Ох! Я сделала металлоискатели! — Я приподнимаю вверх большие серые диски, показывая ему свое гениальное изобретение. Из-за болеутоляющих таблеток я почти не чувствую своего лица, но уверена, что если бы чувствовала, то мои щеки адски болели из-за дурацкой ухмылки.

Из груди Уэса грохочет глубокий смех. Я чувствую, как он вибрирует по всему моему телу, приподнимая каждый волосок. Воздух вокруг нас заряжен, и не только из-за грозы.

Скажи, что я молодец.

Скажи, что ты гордишься мной.

Скажи, что ты будешь всегда заботиться обо мне.

Уэс открывает рот, но ничего из вышеперечисленного не произносит. Вместо этого он делает два шага в мою сторону, протягивает руку, выхватывает магниты, как будто они ничего не весят, и говорит:

— Я тоже рад, что мой дом сгорел.

Моя ухмылка превращается в маниакальную улыбку. Я собираюсь обнять его, когда совсем рядом слышится сильный грохот, похожий на взрыв атомной бомбы, вынуждая нас обоих пригнуться и прикрыть голову руками. Удар молнии выбивает остатки стекла из парадных дверей и отражается от металлического навеса над нами, как камертон. У меня так сильно звенит в ушах, что я едва замечаю, как Уэс что-то кричит… Я моргаю и пытаюсь стряхнуть с себя оцепенение.

— Это была чертова крыша! Ну же!

Уэс разворачивает меня и засовывает магниты в наш уже переполненный рюкзак. Затем надевает шлем и садится на байк. В ту же секунду, как мои руки обхватывают его за талию, он заводит двигатель и погружает нас прямо в бурю. Я указываю на просвет, который виднеется в лесу через дорогу там, где начинается тропа. Затем, держась за Уэса одной рукой, я изо всех сил пытаюсь выдернуть капюшон своей толстовки из-под рюкзака и надеть на голову, пока мы мчимся через бурю, которая больше похожа на бесконечный водопад. Дождь приземляется на нас с такой силой, что я задумываюсь, не идет ли град.

Когда мы оказываемся в лесу, удары уже не кажутся такими сильными, но ливень все еще продолжает идти, заливая тропу и покрывая ее густой коричневой грязью.

— Вытри стекло! — кричит мне Уэс, не в состоянии отпустить ни рычаг газа, ни сцепление.

Я протягиваю левую руку и протираю стекло мотоциклетного шлема, но как только останавливаюсь, Уэс кричит мне, чтобы я продолжала это делать.

— Просто сними его! — кричу я, но он в ответ просто качает головой.

Еще одна молния взрывается примерно в сотне ярдов впереди нас. Я вскрикиваю, когда от сосны, в которую она ударяется, летят искры и щепки, а затем раздается громкий треск, и дерево падает на землю.

Резко повернув в сторону, Уэс останавливается и стаскивает шлем с головы.

— Я ни хрена не вижу!

— Я тоже, — кричу я, держась за него обеими руками и прижимаясь лбом к его спине. Моя толстовка промокла насквозь, но, по крайней мере, благодаря ей дождь не попадает мне на лицо.

Вокруг нас раздается еще больше грохота, разносясь эхом по всему лесу, когда еще одни деревья разрываются на части и падают с высоты.

Уэс произносит что-то, но из-за этого шума я не понимаю что именно, а затем снова взлетает вперед. Я держусь крепко, не поднимая головы, пока он набирает скорость. Поток дождя становится сильнее, давая понять, что мы больше не в лесу, поэтому я поднимаю голову.

К моему горлу сразу же подступает тошнота.

Уэс несется через поле к одному месту, где сейчас я меньше всего хочу находиться.

К единственному месту, которое, как он знает, пустует.

К желтому фермерскому дому с белой отделкой.

Я подъезжаю прямо к террасе этого маленького говнюка и использую свой шлем, чтобы выбить стекло в задней двери его дома. Надеюсь, Рэйн сказала правду, и его семья действительно уехала из города. Единственное, что деревенские жители любят больше Бога — это свое чертово оружие. И то, что мы вламываемся в их дом, может быть очень опасно.

Я просовываю руку через разбитое стекло и отпираю засов, радуясь, что это старомодный замок, не требующий ключа. Обернувшись, вижу, что Рэйн стоит на крыльце с капюшоном на голове и смотрит на дом так, словно он собирается съесть ее живьем. Я хватаю ее за локоть и завожу внутрь, в то время как еще одна молния попадает в лес и взрывается, как бомба.

Как только дверь закрывается, я убираю мокрые волосы с лица и шагаю на кухню. Просто не могу поверить в это дерьмо. Меньше чем в миле отсюда есть бетонное бомбоубежище, но сейчас во время грозы мне приходится находиться в этой деревянной коробке.

Я щелкаю по выключателю, и две люминесцентные лампы над головой оживают с глухим жужжанием.

По крайней мере, электричество еще не отключили.

Я даже не утруждаю себя проверкой наличия воды. Прямо сейчас ее столько сливается с неба, что хватит на всю жизнь.

Кухня выглядит такой же деревенской, как я и ожидал: бежевые обои с петухами, банки для печенья в форме петуха и маленькие петушиные солонки.

— Я смотрю твой бойфренд любитель петухов, — поддразниваю я, но когда оборачиваюсь, вижу, что Рэйн стоит там же, где я ее оставил — у задней двери, глядя на лужу у себя под ногами. — Ты в порядке?

Ее плечи сгорблены, а лицо полностью скрыто под мокрым капюшоном.

— Я… я не хочу здесь находиться, — бормочет она, не поднимая глаз.

— Ну, значит, нас двое. — Я открываю ближайший к себе шкаф. Тарелки. Следующий — еще тарелки. Следующий — кружки с гребаными петухами. — Как думаешь, твой парень оставил здесь хоть какую-нибудь еду?

Если бы я был уверен в том, что у меня все еще есть шанс трахнуть эту девчонку, я бы перестал напоминать ей о том, что у нее есть парень, который, возможно, все еще жив. Но, во-первых, я не могу вспомнить имя этого мелкого говнюка, поэтому мне приходится называть его «твой парень», и, во-вторых, основываясь на том факте, что сейчас мы стоим на его гребаной кухне, я могу сделать вывод: что секс исключен из меню.

Керамический петух заглядывает мне прямо в душу прямо перед тем, как я захлопываю четвертый шкаф.

Облом. Во всех отношениях.

Наверное, я мог бы проехать немного дальше и отвезти нас к дому Рэйн, но после того, как она вела себя прошлой ночью, я точно знаю, что и там она находиться не хочет.

— Пойду переоденусь, — бормочет она. Ее ботинки скрипят по линолеуму, когда она проходит через кухню в гостиную.

Ее настроение — это пример номер четыре тысячи восемьдесят пять того, почему всегда лучше уйти, чем остаться.

Обыскав все шкафы, ящики и кладовку я не нахожу ничего, кроме отравы для тараканов и другого петушиного дерьма, последняя надежда на холодильник. Понимаю, шансов мало, и я оказываюсь прав. Этот ублюдок все подчистил. Внутри только несколько пакетиков кетчупа из «Бургер Паласа» и полпачки сливочного масла. Но когда я открываю морозилку, то почти слышу пение ангелов. Мороженое, корн-доги, бисквиты, колбаски, пакеты с замороженными овощами и, как вишенка на торте, — наполовину полная бутылка водки «Серый Гусь».

Мама этого ублюдка только что стала моим новым героем… коллекция петухов и все такое.

Я откручиваю крышку и делаю глоток, когда в дверях появляется Рэйн. Она стоит с абсолютно удрученным выражением лица, одетая в длинную баскетбольную майку Франклин Спрингс и шорты, держа в руках сверток с мокрой одеждой.

— Какого хрена на тебе надето? — Я кашляю, вытирая рот тыльной стороной ладони.

— Это все, что я смогла найти, — огрызается она.

Румянец заливает ее щеки, когда она смотрит вниз на спортивную униформу, свисающую с ее изгибов. Голос у нее тихий и полный раскаяния, но мне на это наплевать.

Рэйн — моя. Я похитил ее. Я использую ее. Я заставил ее кончить меньше часа назад, и мне не нравится, что она расхаживает передо мной в майке какого-то мудака.

— Его гребаное имя написано у тебя на спине.

— Это все, что я смогла найти! — кричит она, удивляя меня своим внезапным гневом. — Он все забрал!

Складывается ощущение, что мы больше не говорим об одежде, поэтому я открываю дверцу морозилки, надеясь отвлечь ее от этой темы, пока все не стало еще хуже.

— Не все.

Глаза Рэйн округляются, а ее маленький ротик приоткрывается.

— Корн-доги? — шепчет она, переводя взгляд с меня на рай, который находится в морозилке, и обратно.

— И мороженое… Надеюсь, ты ешь овощи? — Я достаю пакет с капустой брокколи и кладу его в микроволновку. Мой желудок урчит громче, чем гроза снаружи, от ближайшей перспективы съесть горячую еду. Не знаю, сейчас ближе к обеду или ужину, но это неважно, потому что протеиновый батончик, который я засунул в себя этим утром, был единственным, что я съел за весь день.

— О, Боже, настоящий обед. — Благоговейный трепет в ее голосе заставляет меня гордиться, хотя единственное, что я делаю, это нажимаю на кнопки на микроволновке.

— Я, эм… собираюсь постирать. Хочешь, чтобы я и это постирала? — Взгляд Рэйн скользит вниз по моему телу, напоминая, что моя одежда насквозь промокла и забрызгана грязью.

— Конечно. — Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы спрятать ухмылку. Если этой сучке нужна моя одежда, она может ее забрать.

Расшнуровав ботинки, я снимаю их и оставляю посреди кухни. Затем медленно стягиваю с себя рубашку, стараясь не вздрогнуть, когда вместе с ней снимается насквозь промокшая повязка. Но Рэйн этого даже не замечает. По правде говоря, она вообще не смотрит на мое лицо или плечо. Она смотрит прямо на мой пресс. Моя майка прилипла к груди, как будто я участвую в конкурсе мокрых футболок, поэтому я бесстыдно тяну время, снимая кобуру, затем кладу ее на стойку вместе со всем, что было в карманах.

Я же не дурак и знаю, что выгляжу как влажный сон любой девушки, и когда возможно, использую это в своих интересах. Моя внешность и моя находчивость — это единственные инструменты, которые мне были даны в этой жизни. Все остальное мне приходилось выпрашивать, одалживать или воровать. В том числе и маленькую черноволосую сучку, пускающую слюни передо мной.

Когда я расстегиваю джинсы, слышу, как Рэйн начинает смеяться. Не совсем та реакция, на которую я надеялся. Я поднимаю глаза и вижу, что она вся сияет, ее макияж испорчен из-за дождя, волосы, высушенные полотенцем, растрепаны. Она в полном беспорядке, но, когда я вижу ее улыбку, это выбивает воздух из моих легких.

— И тут цветы? — Она хихикает, глаза прикованы к моей промежности.

Я смотрю вниз и понимаю, что на мне надеты боксеры с цветочным принтом, те самые, которые моя соседка подарила в шутку на Рождество.

— Они шли в комплекте с рубашкой. — Я ухмыляюсь, стягивая джинсы до колен. Это заставляет ее полностью замолчать.

Глаза Рэйн расширяются, когда она замечает очертание моего полутвердого члена, облепленного мокрой тканью боксеров.

Может быть, его имя и красуется у нее на спине, но именно из-за меня ее соски напрягаются под тканью его майки.

Я снимаю джинсы и засовываю большие пальцы под пояс трусов. Когда начинаю стягивать их вниз, Рэйн зажмуривает глаза и визжит. Бросив ком с мокрой одеждой на пол, она хватается за края баскетбольных шорт и дергает их вниз. Майка достаточно длинная, чтобы прикрыть ее задницу, но, когда она наклоняется, чтобы выйти из шорт, мне открывается отличный вид на ее полные, идеальные сиськи.

— Вот! — пищит она, протягивая мне с закрытыми глазами блестящую голубую ткань. — Надень это!

Я смеюсь, бросая свою мокрую одежду в кучу у ее ног. И когда иду ей навстречу, на мне нет ничего, кроме самодовольной ухмылки, я на сто процентов уверен, что она даже не помнит лицо этого гребаного говнюка. По крайней мере, сейчас. Черт возьми, судя по тому, как она краснеет и кусает свою пухлую нижнюю губу, когда я подхожу, она, возможно, забыла даже свое собственное имя.

Забираю шорты из ее рук и не торопясь надеваю их, наслаждаясь моментом. Как только они оказываются на месте, прочищаю горло, побуждая Рэйн открыть глаза. Я вторгся в ее пространство, подойдя слишком близко, поэтому ей приходится запрокинуть голову, чтобы посмотреть на меня. Микроволновка издает сигнал о готовности, но никто из нас не обращает на это никакого внимания.

— Спасибо.

Ее взгляд падает на мою грудь. И я понимаю, на что она смотрит. Я вижу, как она считает.

— Тринадцать?

Это моя первая татуировка. Тринадцать рваных отметин, прямо над сердцем. Обычно, когда девушки спрашивают о ней, я просто выдумываю какую-нибудь хрень. Типа, тринадцать — мое счастливое число. Или день рождения моей мамы тринадцатого августа. Или это количество пасов, которые я бросил, и благодаря чему наша школьная команда выиграла в чемпионате штата.

Но Рэйн не будет трахаться со мной, что бы я ей не ответил, по крайней мере, не в этом доме, поэтому я решаю сказать ей правду.

— Это количество приемных семей, в которых я был.

Услышав мое признание, она никак не реагирует. Просто продолжает дальше рассматривать мое тело.

— А что насчет этой?

Она смотрит на изображение розы и кинжала на моем правом плече, как раз над пулевым ранением. Я смеюсь.

— Ты когда-нибудь слышала песню «Eurotrash Girl»?

Рэйн кивает и смотрит на меня снизу вверх.

— В одном куплете поется о том, что парень, находясь в Берлине сделал татуировку розы и кинжала, так что однажды в выходные, когда мы с друзьями приехали на поезде в Берлин на Октоберфест, мы все сделали такие татуировки.

— Ну, я почти уверена, что еще в Берлине он подцепил лобковых вшей. — Рэйн морщит нос и смотрит на меня косым взглядом. — Или это было в Амстердаме?

— Нет, кажется, в Амстердаме он продал свою плазму.

— Точно. — Она усмехается. — И потратил все деньги на трансвестита.

— Это случается с лучшими из нас. — Я пожимаю плечами, вызывая у нее очередной смешок.

— А что за история кроется здесь? — Ее взгляд скользит вниз, к моему локтю.

Я переворачиваю руку, показывая рисунок целиком, и фыркаю от смеха через нос.

— У меня был приятель, который не позволял своему татуировщику и близко приближаться к локтю, потому что где-то услышал, что это самое болезненное место. Поэтому как-то раз мы были вместе в салоне, и пока он набивал татуировку на бицепсе, я нанял другого художника, чтобы он набил мишень прямо на моем локте. Мне просто захотелось побыть мудаком.

Рэйн смеется, и наконец-то улыбка достигает ее глаз.

— Тебе было больно?

— Как суке.

Вода с одежды, лежащей на полу, стекает к моим босым ногам, пока глаза Рэйн пожирают истории, запечатленные на моей коже. Я хотел использовать свое тело, чтобы поиздеваться над ней и подразнить, но вместо этого она читает меня, как открытую книгу. Когда ее взгляд скользит к татуировке, на которой изображен увядающий цветок лилии, я понимаю, что никогда не чувствовал себя более уязвимым.

— А здесь больно? — Она дотрагивается до него кончиком своего холодного пальца и проводит им вниз по стеблю, набитом на моем боку.

— Да. — Я сглатываю. — Каждый гребаный день моей жизни.

Ее брови сходятся вместе, когда она осматривает мою кожу на наличие каких-либо шрамов или отметин. Нежные пальчики скользят по опущенным розовым лепесткам, по одному на каждый месяц ее короткой жизни.

— Лили была моей сестрой. — Я даже не знаю, зачем ей это говорю. Может быть, для того, чтобы она, бл*дь, перестала меня так трогать.

Рэйн поднимает голову, но пальцы не убирает. Вместо этого она прислоняет ладонь к рисунку, закрывая его словно бандаж.

— Мне очень жаль. — В ее больших голубых глазах читается неподдельная искренность, а в голосе слышится боль. И я понимаю, что она не просто мне сочувствует. Она мне соболезнует.

Микроволновая печь снова издает сигнал о готовности, и я не могу быть более благодарным за то, что нас прервали.

— Шоу окончено, — бросаю я через плечо, направляясь к пищащей технике.

Когда открываю дверцу, мое лицо обдает облаком пара. Положив пакет с разогретой капустой брокколи на стол, я разворачиваюсь, чтобы достать из морозилки остальные составляющие нашего ужина.

— Ты же будешь корн-дог?

Я беру упаковку сосисок в кукурузном тесте, пару колбасок и несколько яично-сырных бисквитов. Затем разворачиваюсь к Рэйн и вижу, как широко открыт ее рот, мне сразу хочется что-нибудь в него засунуть. Еда подойдет. Мой язык подошел бы гораздо лучше. Мой член был бы гребаным идеалом.

— Приму это за «да», — ухмыляюсь я.

Она моргает, и все эмоции сходят с ее лица, затем она сгребает кучу мокрой одежды с пола, невольно снова краснея передо мной. Я смеюсь, наблюдая, как она убегает в дальний угол кухни, где находится прачечная.

Возвращая свое внимание к микроволновке, я стараюсь не думать о покалывании, оставшемся на моей коже в том месте, где только что Рэйн касалась меня своими холодными пальчиками. Глухой металлический лязг и жужжащие звуки, доносящиеся из стиральной машины, дают мне понять, что Рэйн вернулась. Она молча становится рядом со мной, наши желудки урчат в унисон, пока мы наблюдаем за тем, как мясные полуфабрикаты вращаются под галогенными лампами.

Затем один громкий раскат грома, сотрясающий стены, останавливает весь процесс. Под яркую вспышку и грохот дом погружается в темноту. Вращение прекращается. И когда-то мигающие цифры на микроволновке исчезают навсегда.

— Дерьмо. — Я открываю дверцу и достаю нашу еду. Она все еще холодная, но, по крайней мере, кажется размороженной.

Через разбитую заднюю дверь в дом врывается поток ветра, заставляя Рэйн вздрогнуть и скрестить руки на груди.

Я собираюсь спросить, есть ли у ее парня камин, но в последний момент останавливаю себя.

— В этом доме есть камин?

Она кивает, глядя на свой корн-дог так, словно это ее любимый член семьи, который подключен к аппарату жизнеобеспечения.

— Все наладится, — поддразниваю я, сжимая ее плечо. За что получаю шлепок по руке.

Черт, как же больно. Я делаю мысленную заметку позже попросить ее снова залатать меня. Пулевое ранение начинает пульсировать, как сумасшедшее.

Схватив зажигалку, брокколи и бутылку водки, я выхожу из кухни вслед за Рэйн, сосредоточив свой взгляд на ее круглой попке, а не на имени, что красуется на ее спине. Гостиная со сводчатым потолком обставлена клетчатой мягкой мебелью и украшена головами животных. Не совсем в моем вкусе, но камин хороший. Он большой, каменный, и внутри лежат настоящие дрова. Это вам не липовый камин с газовой горелкой.

Освобождаю руки, ставя на него все содержимое, и беру со столика журнал «Филд и Стим» (прим. пер. — журнал об охоте и рыбалке). Вырвав несколько страниц, я скручиваю их в трубочку и поджигаю конец. Рэйн садится, скрестив ноги, на ковер рядом со мной, старательно пряча майку между ног. В одной руке она держит корн-дог, а в другой — бисквиты.

— Просто, чтобы ты знала… — говорю я, поднося самодельный факел к самому маленькому полену, пока оно не загорается. — У меня больше.

Она хмурит свои тонкие брови, глядя на меня, и когда я перевожу свой взгляд с ее лица на сосиску в тесте, которую она держит в руке, Рэйн разражается смехом.

Черт, мне нравится этот звук.

— Почему у тебя такое хорошее настроение? — Она улыбается, когда я забираю из ее рук нашу еду и кладу на очаг, чтобы разогреть.

— Потому что я собираюсь съесть все это!

И потому, что сейчас никто не пытается меня убить.

И еще потому, что сегодня я буду спать в настоящей кровати.

И потому, что я видел твои сиськи… дважды.

— Все это время я думала, что ты придурок, а оказалось, ты просто был голодным?

— О, я все еще придурок. — Я хватаю бутылку водки с камина и прижимаю ледяное стекло к внешней стороне ее бедра, просто чтобы подчеркнуть свою точку зрения.

— Аааа! Ладно, ладно! Ты все еще придурок! — кричит она, уворачиваясь от бутылки.

Я смеюсь, откручиваю крышку и горлышком отдаю ей честь, затем делаю глоток. Водка плавно стекает вниз по моему горлу, притупляя тяжелые моменты этого дня.

Я протягиваю бутылку Рэйн, но в последнюю секунду отдергиваю ее обратно.

— Только глоток, ладно? Ты сидишь на этом гидро-дерьме, и последнее, что мне нужно, это чтобы тебя стошнило или ты умерла.

Она улыбается, соглашаясь с моим условием, и в моей груди разливается что-то теплое, не имеющее ничего общего ни с огнем в камине, ни с алкоголем. Когда я наблюдаю, как ее веки, трепеща, закрываются, а пухлые розовые губы обхватывают обледеневшее стеклянное горлышко, я чертовски мечтаю о том, чтобы это был я. Любая часть меня. Каждая частичка меня.

— Довольно, — рявкаю я, вырывая бутылку из ее рук.

Она смеется, затем начинает кашлять, прикрывая рот тыльной стороной ладони.

— Господи, как же я ненавижу водку!

— А что еще ты ненавидишь? — спрашиваю я, удивляясь тому, насколько действительно хочу побольше узнать о своем недавно приобретенном ресурсе.

Разрываю пакет с капустой брокколи и кладу его на ковер между нами. Ее рука ныряет внутрь, вытаскивая горсть небольших зеленых овощей.

— Я чертовски голодна, — бормочет она, запихивая один кусочек в рот.

— Ты не ответила на мой вопрос.

Она пожимает плечами.

— Я не знаю… Все? — Она поворачивается и смотрит на огонь, и я замечаю, как радость покидает ее лицо. — Все это. Этот город, кошмары, то, что они заставляют людей делать и ждать своей смерти. Я ненавижу все это.

— Хочешь знать, что я ненавижу? — спрашиваю я, подталкивая ее локтем. — Вообще-то, точнее, кого?

— И кого же? — она хрипит, прочищая горло от нахлынувших эмоций.

— Тома Хэнкса!

— Тома Хэнкса? — Рэйн визжит и пинает меня ногой. — Все любят Тома Хэнкса! Он же самый хороший парень Америки!

— А я считаю, что это чушь собачья, — говорю, наклоняясь вперед, чтобы помешать поленья кочергой. — Это всего лишь притворство. Я на это не куплюсь.

Рэйн фыркает, как поросенок — снова, — отчего начинает смеяться еще сильнее, и я ловлю себя на мысли, что впервые за долгое время мне по-настоящему весело. Достаю один из бисквитов и решаю, что наш ужин уже достаточно разогрелся.

Где-то вдалеке гремит гром, когда я протягиваю Рэйн «член-на-палочке». Она ухмыляется и откусывает самый кончик.

— Ты — варвар, — я съеживаюсь.

Мы оба замолкаем, вдыхая аромат пищи. По мере того, как тянутся минуты, я почти что вижу, как наши мысли оседают на ковре между нами, тяжелые и темные.

Самые грязные — мои.

Мне интересно, сколько мелких придурков из старшей школы засунули свой член в этот идеальный ротик? Сколько из них добивались ее, а сколько — просто воспользовался этой хорошенькой маленькой сучкой. Интересно, чем бы она сейчас занималась, если бы я не вытащил ее из «Бургер Паласа»? Что бы она делала, если бы кошмаров никогда не было? Интересно, вернется ли она к себе домой посреди ночи или проведет ее здесь, вместе со мной?

Набитые едой щеки Рэйн, розовеют, когда она ловит мой пристальный взгляд.

— Что? — спрашивает она в защитном тоне, затем смахивает невидимые крошки со своих губ.

— Я просто пытаюсь тебя понять.

— Удачи. Я уже много лет пытаюсь это сделать. — Она снимает с палочки последний кусочек корн-дога и кладет себе в рот.

— А какая ты была в старших классах?

— Ну, не знаю. — Она пожимает плечами. — Блондинкой.

— Блондинкой? — фыркаю я.

— Это было единственное, в чем я когда-либо была хороша. Быть блондинкой. Быть красивой. Быть идеальным маленьким трофеем. Я не была особо общительной, поэтому большинство людей просто считали меня заносчивой сукой, но я получала хорошие оценки. Я сделала все, чтобы мама гордилась мной. Я встречалась с баскетбольной звездой и каждое воскресенье ходила в церковь. Ну, знаешь, все это дерьмо маленького городка.

Пока она говорит, я начинаю замечать проблески этой девушки в той, на которую смотрю. Под глазами размазана тушь. Полдюйма отросших светлых корней, которых я раньше не замечал. Убийственные гребаные изгибы, которые она прятала под всей этой мешковатой одеждой. Школьная красотка Рэйнбоу превратилась в задиру Рэйн.

Но они обе только маскировка.

Я щелкаю пальцами, когда до меня доходит смысл.

— Ты же хамелеон!

Рэйн бросает на меня оскорбленный взгляд.

— Ты думаешь, я притворяюсь?

— Нет. Ты просто приспосабливаешься. Ты меняешь свой внешний вид, соответствуя окружающей среде, чтобы выжить, как хамелеон.

Она закатывает глаза и смотрит на меня.

— А ты кто тогда?

— Я? — спрашиваю, показывая на себя бутылкой водки, которую держу в руке. — Я тот, кто хорошо разбирается в людях. — Я подмигиваю ей и делаю еще один глоток, морщась от того, как жидкость обжигает мое горло. — Наверное, это побочный эффект от смены домов каждые шесть-двенадцать месяцев.

Я ставлю бутылку на пол рядом с собой, но, когда снова поворачиваюсь к Рэйн то вижу, что она больше не смотрит на меня. Она смотрит на палку от корн-дога, которую держит в руках.

— Уэс? — спрашивает она, перебирая деревяшку пальцами.

— Да…

Она бросает палку в огонь. Пламя вспыхивает синим, вероятно, от всех этих гребаных химикатов и консервантов.

— Что случилось с твоей сестрой?

Бл*дь.

Я сглатываю и решаю сорвать пластырь.

— Она умерла от голода.

Вот. Я это сказал. Теперь двигаемся дальше.

Рэйн поворачивается ко мне, ее глаза округляются от шока.

— Что? — она качает головой, морща лоб от непонимания. — Но как?

— Пренебрежительное отношение. — Я пожимаю плечами. — Ей было всего восемь месяцев. Наша мать была наркоманкой и едва могла позаботиться о себе, а наши оба отца оказались вне игры. Я сам добирался до школы и искал еду в мусорных контейнерах позади «Бургер Паласа», но я ни разу не подумал о том, чтобы накормить свою сестру. Она ведь была совсем крошкой, понимаешь? Я даже не мог подумать, что она ест пищу.

— О Господи, Уэс…

Рэйн открывает рот, как будто хочет сказать что-то еще, но я перебиваю ее:

— Она постоянно плакала. Все гребаное время. При каждом удобном случае я убегал играть в лес или к друзьям, чтобы не слышать этого. А потом в один прекрасный день плач просто… прекратился.

Я помню облегчение, которое испытал, а затем ужас, когда обнаружил ее безжизненное тельце, лежащее лицом вверх в своей кроватке.

— Я позвонил в 911, и приехали копы, это был последний раз, когда я видел свою мать. Мой куратор сказал, что я смогу навестить ее в тюрьме, но…

Я качаю головой и смотрю на Рэйн, ожидая, что из ее приоткрытых губ вот-вот польются типичные сочувствия: «Мне очень жаль. Это просто ужасно. Бла, бл*дь, бла». Но она даже не смотрит на меня. Она снова смотрит в огонь, находясь за миллион миль отсюда.

— Моя мама тоже забеременела, когда мне было около девяти.

Мой желудок падает. Рэйн никогда не упоминала о том, что у нее есть младший брат или сестра, так что я почти уверен, что у этой истории нет счастливого конца.

— Я была так взволнована. Я любила играть со своими куклами, и скоро у меня должна была появиться настоящая живая кукла, с которой я могла бы играть каждый день.

— У нее случился выкидыш? — спрашиваю я, надеясь, что ответ будет положительным.

Она отрицательно качает головой.

— Мой папа становится очень злым, когда выпьет. Ко мне он никогда не прикасается, но иногда, когда сильно напьется, моя мама…

Вдруг Рэйн становится очень тихой. Как будто ее кто-то выключил. Она замолкает и перестает дышать. Она даже не моргает. Просто смотрит на этот проклятый огонь, и все краски уходят с ее лица.

— Рэйн…

Она закрывает свой рот и нос ладонями, и я знаю, что в любую минуту она начнет трястись и выдергивать волосы.

Вот черт!

— Эй. — Я кладу руку на ее обнаженное плечо, но она отшатывается от моего прикосновения. — Рэйн, расскажи мне, что происходит?

Она качает головой, по-моему, чересчур сильно.

— Ничего, — лжет она, заставляя себя встретиться со мной взглядом. — Я просто… мне очень жаль твою сестру. — Печаль в ее голосе такая искренняя, но, когда она зевает, это выглядит чертовски фальшиво. — Я так устала, наверное, пойду спать, хорошо? — Она выбегает из комнаты, даже не дождавшись моего ответа.

Какого хрена?

Я слышу, как дальше по коридору захлопывается дверь, но плача не слышно. По крайней мере, пока. Уверен, она слишком занята тем, что достает маленькую белую таблетку из маленького оранжевого пузырька.

Ну и наплевать. Я не собираюсь преследовать эту сумасшедшую задницу. Я планирую остаться прямо здесь, выпить всю эту бутылку водки, наслаждаясь огнем, и затем вырубиться на хрен.

Я делаю большой глоток ледяной жидкости, когда из коридора до меня доносятся звуки, похожие на музыку.

Ну и что с того? Может она решила послушать музыку перед сном?

Затем я узнаю песню — «Stressed Out» группы Twenty One Pilots.

Twenty One, бл*дь, Pilots.

Она в его комнате, слушает его музыку, носит его одежду, как будто все еще принадлежит ему. Но это совсем не так, и ей чертовски давно уже пора это понять.

Подпитываемый тремя, четырьмя или шестью большими глотками водки и странным поведением Рэйн, которое, очевидно, заразительно, я встаю и шагаю по темному коридору, в котором она недавно исчезла, злясь, что мои босые ноги не издают ни единого звука на этом потертом ковре. Хочу, чтобы она слышала, как я иду. Хочу, чтобы мои шаги сотрясали стены всего этого гребаного дома.

Это дерьмо сейчас же прекратится.

Моим глазам требуется секунда, чтобы привыкнуть к темноте. Из коридора выходит три двери, но только одна из них закрыта. Я подхожу прямо к ней и сильно толкаю. Дверь распахивается, и музыка становится громче, затем я вижу, как там, сидя со скрещенными ногами в центре голого матраса, Рэйн раскачивается вперед-назад, глядя на светящийся MP3-плеер в руках.

— Вставай! — кричу я.

Она вздрагивает от неожиданности, ее голова поворачивается ко мне, но Рэйн продолжает сидеть.

— Я сказал, вставай на хрен! — Мой голос гремит в крошечной спальне Как-его-там чувака, но я даже не пытаюсь быть тише. Я даже не уверен, что прямо сейчас мне это по силам.

Я в бешенстве оттого, что вижу в ее потерянных глазах версию девятилетнего себя, и мне хочется выбить из нее это. Я в бешенстве от того, что ей что-то причиняет боль, а она не позволяет мне уничтожить это. Но больше всего меня бесит то, что я не встретил ее раньше, чтобы предотвратить то, что ее так убивает.

Рэйн резко поднимается и встает рядом с кроватью со светящимся плеером в руках и пристально смотрит на меня. Она не плачет и не убегает. И впервые с тех пор, как я ее встретил, она ждет следующего приказа, как послушный маленький солдат.

— Мне нужно, чтобы ты сейчас же кое-что вбила в свою хорошенькую головку. — Я делаю два шага в ее сторону и тычу пальцем ей прямо в лицо. — Все… бл*дь… уходят. Я не знаю, что происходит с твоей семьей, и, честно говоря, это не имеет значения. Потому что люди непостоянны. Все, кого ты любишь, все, кто причиняет тебе боль, — все они, бл*дь, так или иначе уйдут. Они могут умереть, их могут посадить за решётку или они могут просто избавиться от тебя, как только узнают, как ты облажался. В конечном итоге они все… оставят… тебя! — Я опускаю руку и делаю глубокий вдох через нос, пытаясь успокоиться.

Качая головой, я сокращаю расстояние между нами одним шагом и продолжаю чуть менее злобным тоном:

— Наша задача состоит в том, чтобы послать их к черту и выжить, несмотря ни на что. Вот и все, Рэйн. Это наша единственная работа. Мне потребовалось двадцать два года, чтобы это понять, и я хотел бы, чтобы у тебя было достаточно времени, чтобы разобраться во всем самой, но у тебя нет этих лет. У тебя только два гребаных дня. Так что возьми себя в руки, мать твою, потому что я не смогу выполнить свою задачу без тебя. — Эмоция, которую я не чувствовал с детства, душит меня, обрывая голос перед последним слогом моего признания.

Она качает головой, когда начинает играть новая песня.

— Это не совсем так, — ее голос тихий, но твердый. — Потому что я не собираюсь тебя бросать.

Певец из динамика умоляет ее спасти его чертовски грязную душу, но вместо этого она бросает плеер на кровать и зарывается лицом в мою чертовски грязную душу.

Благодаря ее объятиям на моей обнаженной груди, я чувствую себя так, словно с меня заживо содрали кожу. Я всего лишь сырое красное мясо в ее руках. Моя чешуя, моя шкура, моя кожа… все это было сорвано. Ее прикосновения проникают сквозь каждый защитный слой, который, как мне казалось, я смог создать, достигая такого места, которое никогда не видело солнечного света. Я ненавижу это чувство. Каждый мускул моего тела напрягается, ощущая боль, но я все равно прижимаю Рэйн к себе.

Обхватив руками ее теплое, соблазнительное тело, я провожу ладонью вверх по ее спине и запускаю пальцы в короткие влажные волосы.

— Ох, я знаю, что ты меня бросишь, — рычу я, дергая ее голову назад, чтобы она видела мои глаза в этой темной комнате. — Поэтому до тех пор я буду использовать… тебя…

Рэйн приподнимается на носочках в тот самый момент, когда я прижимаюсь к ее приоткрытым губам, и наши рты сталкиваются, как два товарных поезда. Я наклоняю свою голову в сторону и погружаю язык в ее рот, не в состоянии насытиться. Я слишком сильно сжимаю в руке ее волосы, но не в силах отпустить. Вместо этого я просовываю другую руку под это печальное подобие одежды и сжимаю ее пухлую, округлую задницу. Мое сердце стучит в груди отбойным молотком, когда я проглатываю ее ответный стон.

Ее руки скользят вверх по моей спине, затем обхватывают плечи, спускаются на грудные мышцы и замыкаются за моей шеей. Я чувствую, как ко мне прижимаются ее соски, твердые, как камешки под майкой этого недостойного придурка, поэтому я стягиваю одежду через голову и бросаю на пол. Я едва могу разглядеть Рэйн в темноте, но мне это и не нужно. Мои руки читают изгибы ее тела, скользя по каждому квадратному дюйму плоти, покрытой гусиной кожей. Она дрожит, когда я сжимаю ее идеальные сиськи, а когда я прерываю наш поцелуй, чтобы втянуть в свой рот один дерзкий и нуждающийся сосок, ее рука тянется ко мне.

Она обхватывает меня через шелковую ткань спортивных шорт, которая уже давно натянута, и изо всех сил пытается сдержать то, каким она меня сделала. Мой член находится в полной готовности, набухший и пульсирующий в ее руке. Затем она мягко прижимает мою голову к своей груди. Ее прикосновение такое нежное; оно вызывает еще одну волну эмоций, сжимающих мое горло. То, как она прикасается ко мне, причиняет боль. Это убивает меня к чертовой матери.

И я собираюсь позволить этому случиться.

Рэйн скользит своей рукой вверх и вниз по моему члену через гладкий материал, пока я посасываю, облизываю и поклоняюсь ее другому соску. Каждое мое дыхание на ее коже вызывает реакцию, и когда я возвращаюсь к ее рту и целую его, когда провожу обеими руками по ее круглой заднице и дразню гладкие складочки сзади, эта реакция — мурлыканье, оно такое сладкое, отчего каждый нерв в моем теле вибрирует, как гитарная струна.

Она просовывает пальцы под пояс моих шорт и стягивает их вниз, осторожно освобождая меня. Затем ее губы с такой же осторожностью перемещаются от моего рта к подбородку, прокладывая дорожку из долгих поцелуев вниз по шее и груди. Затем Рэйн делает шаг назад и наклоняется, продолжая свой спуск. Все, что я могу делать, это неподвижно стоять и позволять ей резать меня заживо. Вот, на что похожа дорожка из ее поцелуев — на гребаный скальпель. Она отрезает слой за слоем, обнажая мое отвратительное нутро, и делает вид, что ей нравится то, что она видит.

Но это не так, никому никогда это не нравилось и никогда не понравится.

В ту же секунду, когда она опускается на колени, как раз перед тем, как взять в свой лживый рот мой член, я хватаю ее за волосы и тяну назад, чтобы встретиться с ней взглядом.

— Ты не должна этого делать, — хриплю я, и в кои-то веки с ужасом осознаю, что говорю это всерьез.

Я хочу оказаться внутри нее, но не так. Так всегда стараются угодить завсегдатаи баров. Пьяные туристки, студентки и разведенки. Они опускаются на колени и смотрят в глаза, как порнозвезды, пока отсасывают, практически умоляя влюбиться в них.

Проблемы с отцами у всех до единой.

У этой сучки тоже есть проблемы с отцом, и вот она смотрит на меня своими большими, отчаянными глазами, собираясь засунуть мой член себе в рот, чтобы завоевать мое признание… как и все остальные.

— Ты… не хочешь? — ее голос затихает, и я тоже падаю на колени.

Схватив Рэйн за бедра, я тяну ее вперед, пока она не оказывается верхом на мне. Ее сиськи вплотную прижаты к моей груди, ее губы снова касаются моих, и я держу ее пухлую круглую попку обеими руками.

— Идеально, — шепчу я.

Она улыбается мне в рот и начинает скользить своей влажной киской по всей длине моего члена. Я съедаю эту улыбку, жую и проглатываю. Затем я чувствую, как она горит внутри меня, словно огонь, освещая что-то, что, как мне казалось, исчезло навсегда.

Что-то, что, как я надеялся, больше никогда не вернется.

Я не хочу давить на Рэйн и заставлять заниматься сексом. Черт, я даже не знаю, делала ли она это раньше. Но когда она запускает пальцы в мои волосы и со стоном опускается на меня, внезапно неопытным я ощущаю именно себя. Это не секс. Это что-то, что настолько далеко за пределами секса, что я даже не понимаю, что происходит.

Все, что я знаю, это то, что мне больно. Я везде ощущаю давление. Мне кажется, что моя грудь вот-вот взорвется. У меня раскалывается голова. Мои глаза горят, как будто их опрыскали перцовым баллончиком. А мои яйца уже сжимаются в ответ на ее теплый прием.

Я обнимаю Рэйн за талию и стараюсь принять все, что она мне дает, хотя это режет меня до костей. Я пытаюсь ей вернуть все с той же силой, но чувствую себя неуклюжим и неловким. Я не знаю, как делать то, что делает она. Я даже не уверен, осталось ли у меня хоть что-нибудь, что можно было бы отдать.

Она не боится и еще сильнее прижимается ко мне, принимая меня глубже и обжигая своими страстными поцелуями. Как будто она делала это уже сотню раз. И вот тут я понимаю… что это действительно так.

В этой самой комнате.

С кое-кем другим.

Рэйн не занимается со мной любовью. Она занимается любовью с ним.

Давление, которое я чувствовал, внезапно исчезает. Я снова могу дышать. Мне ничего не угрожает. Я в безопасности. Это просто сделка — секс в обмен на небольшую ролевую игру в бойфренда.

Что ж, чертовски жаль. Если Рэйн хочет трахнуть кого-то определенного, ей придется довольствоваться мной.

Я хватаю ее за задницу обеими руками, перекатываюсь на колени и смеюсь, когда она визжит и обхватывает меня руками и ногами. Я поднимаюсь на ноги и бросаю ее на матрас, забираясь вслед за ней, как хищник, когда плеер падает на пол. Певец скулит о девушке, которая оставила слезу в его сердце. Мне очень жаль этого парня. Он действительно не должен был позволять себе так привязываться.

Я нависаю над телом Рэйн, осторожно, чтобы не коснуться ее, и пристраиваюсь рядом с ее узкой маленькой щелкой. Это все, что она получит от меня. Я — тот, кто использует эти отношения, и сегодня вечером я буду использовать ее для секса. Ролевая игра в бойфренда не включена.

В тот момент, когда я погружаюсь в нее, она обвивает свои мягкие бедра вокруг моей талии и переплетает пальцы вокруг моей шеи.

— Иди сюда, — шепчет она, притягивая меня ближе, и хрипота в ее голосе заставляет меня опуститься на локти, чтобы поцеловать ее.

Губы Рэйн чертовски мягкие. И ее прикосновения тоже. Я грубее толкаюсь в нее, надеясь, что она поймет намек и перестанет притворяться, но она полна решимости воплотить свою фантазию в жизнь. Я собираюсь перевернуть ее и взять сзади, когда один-единственный звук останавливает меня на пути.

— Уэс…

Уэс.

Не тот Как-его-там.

Уэс.

— Да? — хриплю я, и эта чертова петля снова затягивается вокруг моей шеи.

Рэйн обхватывает мое лицо руками.

— Как тебя зовут? Я имею в виду твое полное имя?

Жаль, что я не вижу ее лица. Мне бы хотелось увидеть, как в ее больших голубых кукольных глазах сияет искреннее любопытство, которое я слышу в ее голосе.

— Вессон Патрик Паркер, — я сглатываю, но петля затягивается только сильнее.

— Я думала о том, что возможно ты Вессон. — Она прижимает свои маленькие ножки к моей заднице и поднимает бедра выше, увлекая меня в свой расплавленный рай.

— А твое? — ухитряюсь спросить на вздохе, погружаясь в нее по самые яйца.

— Рэйнбоу Сон Уильямс.

Я медленно выхожу из нее, сразу скучая по каждому дюйму, и затем снова врываюсь внутрь.

— А что это значит?

Она тихо стонет и обнимает меня за спину. Я просовываю руки под ее плечи и ложусь сверху, гадая, чувствует ли она, как колотится мое сердце.

— Так называется песня группы «America», она 70-х годов. — Рэйн прижимается к моей шее и целует ее. — Вообще-то это довольно грустно. Там поется о девушке, которая заснула на радуге, пока пряталась там от падающих листьев и разбитых надежд.

Я приподнимаюсь на локтях и смотрю в сверкающий омут ее глаз.

— Это очень похоже на тебя. — Я замечаю, как ее глаза морщатся в уголках, когда она улыбается, и прежде чем Рэйн успевает сказать еще хоть слово, я удивляю себя, садясь на корточки и подтягивая ее к себе. Она снова садится на мой член, и мы возвращаемся в наше прошлое положение: ее задница в моих руках, ее приоткрытые губы на моих, и ее пальцы, пробегающие по моим волосам.

Чертовски идеально.

Только ее движения стали не такими нежными. В них больше отчаяния. Мои в свою очередь не такие неловкие, они стали более уверенные. Рэйн покусывает мой язык, скользя вверх и вниз по моему члену. Я шлепаю ее по заднице и ухмыляюсь, когда в ответ она дергает меня за волосы. Это не то, чем она занималась в темноте с этим Как-его-там. Это то, что она делает в темноте со мной. И когда она снова стонет мое имя, я, бл*дь, уверен в этом.

— Уэс, — нараспев произносит она, и в ее голосе слышится хриплая мольба. Ее задница шлепает о мои бедра, а узкая маленькая щелка сжимает меня еще сильнее. — Уэс…

Ощущение Рэйн, кончающей на моем члене с моим именем на губах и моими волосами в руках, не похоже ни на что, что я когда-либо испытывал раньше. Это разбивает меня вдребезги. Слезы разрывают мое сердце, когда я сжимаю ее дрожащее, задыхающиеся тело — точно так же, как пел тот ублюдок из Twenty One Pilots, — потому что мне нужно это. Мне нужна она. Но как я смогу удержать ее, когда все, бл*дь, уходят?

Мои бедра дергаются, а яйца напрягаются, когда я сильнее толкаюсь в нее. Я знаю, что мне пора выходить. Я всегда выхожу. Но когда мой член набухает и напрягается внутри ее пульсирующей киски, я просто… не могу. За всю свою гребаную жизнь мне ничто не казалось более правильным, поэтому я позволяю этому случиться. Я эгоистичный ублюдок, и это то, чего я хочу. Я хочу Рэйн.

В последнем рывке я крепче обхватываю ее за талию и вливаю все, что у меня есть, в девушку, с которой только вчера познакомился. Когда мой член дергается и выплескивает горячую сперму внутрь все еще дрожащего тела, давление в моей груди и петля вокруг горла исчезают, заменяясь чем-то теплым, мягким и совершенно чужим.

Надеждой.

22 апреля

— Это похоже на кексик. — Я улыбаюсь, щурясь в послеполуденное небо.

Мы с Уэсом лежим на красно-белом клетчатом пледе посреди заросшего поля старика Крокера и наблюдаем, как мимо нас проплывают облака. Он притягивает меня ближе и целует в макушку. Прикосновение его губ пронзает меня до самых кончиков пальцев, словно удар молнии.

— Ты очаровательна… потому что это явно эмодзи какашки.

— О, Боже мой! — смеюсь я. — Ты совершенно прав!

— Конечно. — Уэс пожимает плечами, и моя голова, лежащая на его плече, поднимается и опускается в такт этому движению. — Я всегда прав.

— А это, по-твоему, на что похоже? — спрашиваю я, указывая на проплывающее мимо облако в виде человека.

Уэс срывает травинку и начинает вертеть ее между пальцами.

— То, что похоже на парня, держащего топор над плюшевым мишкой? Должно быть, Том Хэнкс. Гребаный мудак.

Я фыркаю и прикрываю рот рукой.

— Ты ведь знаешь, что похожа на поросенка, когда так делаешь? — дразнит меня Уэс.

— А ты знаешь, что похож на свинью, когда ешь? — поддразниваю его в ответ.

— Похоже, мы созданы друг для друга. — Он поднимает со своей груди мою левую руку и надевает на безымянный палец закрученную в кольцо травинку, которую смастерил минуту назад.

У меня перехватывает дыхание, я поднимаю руку и шевелю пальцами в воздухе, ожидая, что кольцо сверкнет на солнце, будто в нем есть настоящий бриллиант.

Приподнимаюсь на локте и улыбаюсь, глядя на его прекрасное лицо и задаваясь вопросом, как парень, выглядящий так, будто он только что сошел с плаката в комнате девочки-подростка, может считать, что создан для меня?

Уэс копирует мою позу и оставляет сладкий поцелуй на моих ухмыляющихся губах.

— Не могу дождаться, когда это дерьмо закончится, и мы останемся только вдвоем.

Он снова целует меня, медленнее и глубже, на этот раз посылая электрический заряд прямо между моих ног. Не знаю, утаскиваю ли я его за собой или это он опускается на меня сверху, но каким-то образом я снова оказываюсь на спине, а Уэс нависает надо мной. Его волосы падают вниз, как занавес, защищая нас от солнца.

— Я тоже не могу дождаться, — отвечаю я, уверенная, что мои губы распухли, а щеки покраснели. — Когда все закончится, мы найдем дом на холме… и разрисуем его стены ужасными портретами друг друга.

Уэс прикасается губами к моей шее, чуть ниже уха, и шепчет:

— Что еще мы будем делать?

Он целует меня, затем опускается ниже и еще ниже. Мягкость его губ в сочетании с колючей щетиной заставляет пальцы моих ног зарываться в плед.

— Эмм, — мне сложно мыслить, когда его язык скользит вдоль моей ключицы. — Мы найдем кабриолет… расчистим шоссе… и будем ехать на нем так быстро, как только сможем.

Уэс целует мое плечо, стягивая вниз тонкую лямку сарафана, преграждающую путь его поцелуям.

— А что еще? — бормочет он, прикасаясь своими губами к моей разгоряченной коже.

Он слегка касается меня кончиками пальцев, когда подхватывает вторую лямку и тянет ее вниз. Тонкая желтая ткань моего сарафана сползает с груди, и Уэс следует за ней дорожкой поцелуев.

— Я… — даже не помню, о чем хотела сказать. Мысли путаются, и все внимание сосредоточено на ощущениях от прикосновений этого прекрасного мужчины. Я протягиваю руку, чтобы провести по его мягким волосам и говорю первое, что приходит на ум:

— Я хочу, чтобы ты научился управлять самолетом, — отвечаю я, задыхаясь, когда его любопытный язык начинает кружить вокруг моего обнаженного соска, — и отвез меня туда, где я никогда не была.

— Например, куда? — спрашивает он, продолжая спускаться вниз, забирая с собой мое платье и все запреты, когда его губы начинают ласкать мой живот.

— Куда-нибудь, где есть… ветряные мельницы… сады… и… и маленькие домики с соломенными крышами. — Я непроизвольно выгибаю спину, чувствуя, как Уэс проводит пальцем вдоль моей щелочки поверх кружевных трусиков.

Ощущая на своей коже солнечное тепло и нежное прикосновение Уэса до самой глубины души, я думаю, что попала в рай. Это единственное объяснение. Я умерла, и это моя награда за то, что я все эти годы позволяла маме таскать меня в церковь.

— А чем бы ты хотел заняться, когда останемся только мы вдвоем? — спрашиваю я, опуская взгляд вниз по своему телу.

Уэс поднимает на меня свои прикрытые дерзкими темными бровями зеленые глаза, в которых мелькает игривость.

— Вот этим, — говорит он, прежде чем исчезнуть у меня под юбкой.

— Рэйнбоу! — где-то неподалеку слышится голос, столь же знакомый, как и имя, которое он произносит.

Мама?

Я сажусь и всматриваюсь вдаль поверх высокой травы. Через дорогу, на крыльце нашего дома, стоит мама, сложив ладони рупором у рта.

— Рэйнбооуу! Пора домооой!

— Мама! — Изо всех сил стараюсь натянуть на себя сарафан, сгорая от желания быстрее оказаться рядом с ней. Я так по ней соскучилась.

Но когда поднимаюсь, земля под ногами начинает дрожать. Я хватаюсь за Уэса, пытаясь удержать равновесие, как вдруг трава вокруг нас, которая была до колен, в считанные секунды становится размером с Уэса и загоняет нас в клетку. Звук рвущейся ткани привлекает мое внимание к пледу, который разрывается посередине, когда из земли вырывается еще больше травинок, разделяя нас, как прутья тюремной камеры.

— Нет! — кричу я, хватая Уэса обеими руками и рывком притягивая его на свою сторону как раз перед тем, как еще больше травинок вырываются из земли.

Тяжело дыша, я смотрю на его лицо, ожидая увидеть гнев или замешательство, или взгляд сосредоточенной решимости, который он напускает на себя, когда пытается скрыть от меня свои чувства, но вижу просто… пустоту.

Его лицо бесстрастно, как у восковой фигуры, а глаза смотрят прямо сквозь меня, когда он открывает рот и говорит:

— Рэйн, тебе пора домой.

Он медленно поднимает руку и указывает на что-то позади меня. Я оборачиваюсь и вижу, как с одной стороны нашей шестифутовой клетки из травы появляется тропинка.

Я облегченно выдыхаю и тяну Уэса за все еще протянутую руку, но такое ощущение, что его ноги приросли к земле.

— Ну же! — кричу я, снова дергая его за руку. — Я тебя здесь не оставлю!

— Все уходят. — Его голос монотонен, когда он произносит свою личную мантру.

Чувствую себя так, будто нахожусь в Стране Оз, где Уэс словно растерянный Страшила, бездумно указывающий мне путь.

— Рэйнбоооу! — голос моей мамы отдаляется.

Нам нужно торопиться.

— Ну же! — Я снова дергаю его за руку, на этот раз достаточно сильно, чтобы сдвинуть его с места.

Мы ступаем на узкую тропинку, и мне приходится с каждым шагом прикладывать усилия, чтобы тащить его за собой.

Пока тропинка не раздваивается.

Вот дерьмо!

Я окидываю взглядом обе тропы, замечая, что каждая из них ведет к новой развилке.

— Подними меня, — указываю я, становясь позади Уэса и опираясь руками на его плечи.

Он машинально выполняет мою просьбу, протягивая руку, чтобы я могла взобраться ему на спину. Когда я оказываюсь наверху и смотрю поверх травы, мой желудок сжимается. Поле старика Крокера превратилось в гигантский запутанный лабиринт. Я все еще вижу маму, стоящую на крыльце нашего дома, но теперь мне кажется, что она находится гораздо дальше. Она прикрывает глаза от солнца, пытаясь меня найти.

— Мама! — кричу я, размахивая руками над головой. — Мама! Я здесь!

Что-то другое привлекает ее внимание. И когда я поворачиваюсь, чтобы проследить за ее взглядом, земля снова начинает дрожать. Я с изумлением смотрю, как из центра поля вырастает зеленый стебель. Он толстый и высокий, как телефонный столб. И как только он достигает максимальной высоты, начинает расцветать.

Я ожидаю увидеть бархатистые лепестки цветов или пальмовые листья размером с водные горки, но вместо этого стебель раскрывается и выпускает одно единственное черно-красное знамя, которое разворачивается до самой земли.

Мое сердце падает вместе с ним, приземляясь в кислоту, наполняющую мой желудок, без единого всплеска.

Еще три стебля вырастают из дрожащей земли, расцветая тремя зловещими знаменами, на каждом из которых изображена фигура в капюшоне верхом на лошади.

И дата, написанная сверху жирным шрифтом.

— Уэс, какой сегодня день? — восклицаю я, уже зная ответ, но молясь о чуде.

Его тело все еще неподвижно, когда он отвечает мне бесстрастным голосом:

— Сегодня 23 апреля, а что?

— Быстрее! — кричу я, схватив его за плечо и указывая на свой дом. — Бежим, Уэс! Бежим! — Я наблюдаю за тем, как моя мама, увидев зловещие знамена, пятится назад в дом и недоверчиво качает головой. — Она сейчас уйдет, Уэс!

— Все уходят, — повторяет он снова, его ноги не двигаются.

— Замолчи! — кричу я и бью его изо всех сил. Мой удар приходится на левую сторону его головы. По ощущениям похоже, будто я ударила подушку, но, когда я снова смотрю на Уэса, то замечаю, что его голова лежит у него на плече, а из огромной дыры на шее торчит солома.

— О, Боже, Уэс, — всхлипываю я, пытаясь засунуть соломенную набивку обратно. — Прости меня. Мне так жаль. — Я возвращаю его голову на место и крепко держу руками, когда понимаю, что его когда-то блестящие каштановые волосы превратились в солому, а кожа — в мешковину.

Земля вновь содрогается.

Я боюсь того, что могу увидеть, но все равно поворачиваю голову. Там, на краю поля, стоят четыре огромных черных коня, из их раздувающихся ноздрей клубится дым, а верхом сидят безликие всадники в плащах. Однако, не похоже, чтобы они нас преследовали, и на мгновение я позволяю себе понадеяться, что, возможно, каким-то образом, это поле недоступно для них. Я вздыхаю с облегчением. Но через секунду из моего горла вырывается крик, когда один из всадников подносит к траве свой пылающий факел.

— Беги! — удается выкрикнуть мне, когда я пытаюсь заставить Уэса двигаться, подталкивая ногами и руками его наполненное соломой тело, но он продолжает стоять, уставившись на траву, как пустое пугало, которым он и является.

Я слезаю с него и тяну за безжизненную руку. Позади него начинает клубиться дым и подниматься к небу пламя, когда слышу, как вдалеке ревет мотоцикл моей мамы.

— Она уезжает! А ты сейчас сгоришь! Ну же, Уэс! Пожалуйста, пойдем со мной!

Слезы застилают мой взор и обжигают щеки, когда я смотрю в неживые пуговичные глаза бездушного человека.

— Все уходят, — бездумно повторяет он. Его набитый соломой мозг не может прислушаться к голосу разума.

Огонь пожирает траву позади Уэса, затемняя небо дымом, когда я начинаю сильнее тянуть его и полностью отрываю его руку. Солома вылетает из разорванного рукава, когда я бросаю ее в огонь и обнимаю его за горящую талию.

— Ты ошибаешься, — всхлипываю я, прижимаясь к его рванной клетчатой рубашке, как раз перед тем, как она вспыхивает пламенем. — Я тебя не оставлю.

Жар опаляет мои руки, но я не отпускаю его.

Пока не просыпаюсь.

Я медленно открываю глаза, ожидая, что сильный жар исчезнет, но этого не происходит. Тело, которое я обнимаю, такое же горячее, как и в моем кошмаре.

— Уэс? — Я принимаю сидячее положение и осматриваюсь.

При свете дня спальня Картера выглядит еще более удручающе, чем прошлой ночью. Открытый шкаф забит спортивным снаряжением, баскетбольными наградами и множеством вешалок для одежды. Пустые ящики комода выдвинуты на беспорядочную длину, напоминая городские небоскребы. А мужчина, с которым я переспала на голом матрасе Картера, спит рядом со мной, свернувшись калачиком, дрожа и обливаясь потом, пока убегает от своих личных всадников.

Мои глаза блуждают по обнаженному телу Уэса. Его лоб покрыт крошечными капельками пота, сильное тело дрожит, несмотря на исходящие от него волны жара, а пулевое ранение выставлено на показ во всем своем кроваво-влажном великолепии.

Вот черт!

Я должна была промыть и перевязать рану, но как обычно, обо всем забыла.

«Вчерашний день так быстро пролетел, — успокаиваю себя я. — Это было настоящее безумие: сначала спущенная шина, потом шторм и этот дом, а затем…»

Чувствую, как вспыхивают мои щеки, а уголки губ приподнимаются, когда в моей голове всплывает воспоминание того, чем еще мы вчера занимались. Как он страстно меня целовал, словно я была его последней едой. Как он обнимал меня и считал это идеальным. Как он изливался в меня, заполняя пустоту, которую я когда-то считала бездонной. Прошлой ночью Уэс показал мне глубины, о которых я и не подозревала, и я с радостью в них утонула.

Вессон.

Моя улыбка становится шире при мысли о его полном имени. Но я не хочу чувствовать себя счастливой из-за того, что сделала. Из-за того, что мы сделали. Я должна ощущать вину и отвращение, потому что изменила единственному парню, которого когда-либо любила… или думала, что люблю… в его собственной постели. Ради всего святого! Но говоря словами Вессона Патрика Паркера…

Да пошли они все!

Картер оставил меня здесь умирать.

Уэс — это единственная причина, по которой я этого больше не хочу.

Я встаю с кровати и, скрестив ноги, сажусь на пол рядом с рюкзаком. Тихонько роюсь, пока не нахожу аптечку первой помощи, которую упаковала накануне днем. В ней оказываются мазь и бинты, но Уэсу нужны антибиотики и, возможно, обезболивающие. Кровавое месиво на его плече выглядит так, будто причиняет больше боли, чем он показывал.

Я вытаскиваю оранжевый пузырек из переднего кармана рюкзака, куда спрятала его, когда переодевалась из своей мокрой одежды. Поднеся его к свету, с удивлением обнаруживаю, как много таблеток у меня еще осталось. Оглядываясь назад, понимаю, что со вчерашнего дня не приняла ни одной таблетки. Мне и не нужно было. Поцелуи Уэса — мой новый наркотик и способ стирания воспоминаний, и, если мне действительно повезет, — а это, скорее всего, не так, — они никогда не закончатся.

Я оставляю пузырек рядом с аптечкой и на цыпочках иду в сторону коридора. Не знаю, почему чувствую необходимость быть такой тихой. Может, потому что не хочу будить Уэса? А может, потому что последние несколько лет старалась не попадаться голой в доме Картера Реншоу?

Проходя через гостиную, я бросаю взгляд на камин и вдруг вспоминаю, что перед сном мы оставили огонь гореть. Но пламя давно погасло, стеклянные двери плотно закрыты. Я улыбаюсь и качаю головой. Уэс — чертов выживальщик. Я должна была догадаться, что посреди ночи он вернется сюда, чтобы обо всем позаботиться.

Очевидно, обязанности бойскаута были не единственным делом, которое он выполнил прошлой ночью. Я захожу на кухню и направляюсь в сторону прачечной, но возвращаюсь назад, понимая, что наша одежда разложена на поверхности мягкой мебели, стола и даже на полу перед камином. Я вспоминаю, как вчера отключилось электричество, и смеюсь, представляя себе голого Уэса, вытаскивающего нашу мокрую одежду из стиральной машины и проклинающего бурю, когда до него дошло, что сушилка в машине не сможет выполнить своего предназначения.

Надеваю клетчатую фланелевую рубашку и рваные черные джинсы, приятно удивляясь тому, насколько они сухие, и складываю остальную одежду в небольшую стопку, помещая сверху, конечно же, гавайскую рубашку Уэса.

Прижимая к груди мятую ткань, я бегаю по дому и поднимаю жалюзи, впуская дневной свет. Затем проверяю шкафчики на наличие антибиотиков, которые нахожу в аптечке и практически в каждом ящике гостевой ванной комнаты.

«Если 23 апреля мы не умрем, то устойчивость к антибиотикам все равно нас погубит. А теперь возьми это».

Я смеюсь, когда в глубине сознания всплывает остроумный комментарий моей мамы, сделанный несколько месяцев назад. Я лечилась от синусита, и она проследила, чтобы я приняла все чертовы антибиотики, которые мне прописали. Она даже наблюдала, как тюремный надзиратель, как я глотаю их.

Внезапное воспоминание стирает веселую ухмылку с моего лица.

Чертова память!

Отмахнувшись от воспоминаний, я бросаю четвертый начатый пузырек с антибиотиками поверх стопки с одеждой и захожу в главную ванную комнату, чтобы открыть здесь жалюзи. Клочок неба, который виднеется поверх сосен, все еще хмурый и серый, но дождь прекратился. Я думаю об этом крошечном чуде, как о проблеске надежды, что сегодня мы сможем найти бомбоубежище.

Мы должны найти его сегодня.

Сегодня — это все, что у нас осталось.

Когда я поворачиваюсь, чтобы пойти проверить Уэса, у меня вырывается крик. Пузырьки с таблетками падают в ванну, гремя, как камушки о керамическую поверхность.

— Черт, — выдыхаю я, прижимая сверток с одеждой к груди. — Ты меня до смерти напугал!

На пороге, загородив выход и прислонившись невредимым плечом к дверному косяку, стоит высокий мускулистый татуированный мужчина.

— Сначала ты меня напугала.

Он совершенно не стыдится своей наготы, но я слишком озабочена его бледным, потным лицом и синеватыми, тяжелыми веками, чтобы оценить открывшийся передо мной вид.

— Один из всадников забрал тебя у меня. Вытащил прямо из моих объятий и… — он замолкает и качает головой, избавляясь от воспоминаний о мучительной судьбе, которую я только что пережила в его кошмаре. — И когда я проснулся, тебя не было рядом.

— Мне очень жаль, — я хмурюсь, убирая стопку одежды на край ванны.

Подхожу и обнимаю такого милого, сонного и голого мужчину. Уэс притягивает меня к себе и целует в макушку, и я вспоминаю, какой он горячий. Очень горячий.

— Я ушла, чтобы найти тебе антибиотики, — бормочу ему в голую грудь.

Его кожа влажная и пахнет потом.

— Я допустила, чтобы в твоей пулевой ране возникло заражение, — произнеся вслух эти слова, чувствую, как на меня наваливается тяжесть вины. — Мне очень жаль, Уэс. Я буду лучше заботиться о тебе, обещаю. Вот, смотри, — я выскальзываю из его объятий и подхожу к ванне, надеясь уйти от разочарованного взгляда, который, как я уверена, он на меня сейчас бросает, — я нашла тебе лекарство.

— Так вот почему я чувствую себя так дерьмово? Думал всему виной водка. — Его шутка обрушивается на меня, как пощечина, заставляя гореть от стыда.

— Да, именно поэтому ты чувствуешь себя дерьмово.

Мои внутренности сжимаются, когда я беру пузырьки с таблетками в руки и начинаю изучать их этикетки. Два из них с антибиотиками «Кефлекс», вместе они смогут составить полный курс. Я подхожу к раковине и начинаю перекладывать таблетки в один пузырек, читаю инструкцию, в общем, делаю все, что угодно, лишь бы не смотреть ему в глаза.

Затем я ловлю себя на мысли, что вместо этого смотрю в открытые, безжизненные глаза двух парней, которые стреляли в Уэса. Передо мной мелькает образ того, как они лежат на земле, видение такое же четкое и ужасающее, как фотография с места преступления. Их застывшие лица, кровь, повсюду разбросанные осколки стекла. Я убила их. Я убила двух мужчин меньше сорока восьми часов назад и с тех пор даже не вспоминала об этом. Я вздрагиваю и крепко зажмуриваюсь, цепляясь за край раковины, пока пытаюсь отогнать от себя эти воспоминания.

Когда это, наконец, происходит, я надеюсь вздохнуть с облегчением, но не могу. Мое сердце бешено стучит, а ладони потеют. Два воспоминания менее чем за десять минут.

А что, если всплывут другие? А что, если…

Мне нужно принять еще одну таблетку. А лучше две. Я не смогу пройти через это…

Затем я смутно замечаю, как ко мне подходит обнаженная фигура Уэса и становится рядом со мной, пока я смотрю на свое отражение в зеркале над раковиной.

— Ты в порядке?

Выпрямившись, я натягиваю фальшивую улыбку и смотрю на отражение его бледного лица.

— Да. — Я вытряхиваю на ладонь белую таблетку и протягиваю ему. — Просто принимай по одной таблетке каждые шесть часов, пока они… — Уэс закидывает ее в рот и глотает, прежде чем я успеваю закончить фразу, — …не закончатся. Еще я нашла мазь для заживления и бинты, но сначала нам нужно промыть твою рану.

Чувствую, как Уэс пристально смотрит на меня, пока мой взгляд блуждает по комнате, пытаясь отвлечься. Чувствую жар, исходящий от его тела, пока оно пытается бороться с инфекцией, которую вызвала я. И чувствую, как на его губах формируется вопрос, прежде чем он произносит его.

Мои подмышки начинают потеть.

Отлично. Теперь мы оба вспотели.

Душ. Нам нужно принять душ.

Я бегу к нему и открываю кран.

— Давай прямо здесь промоем твою рану, — бросаю я через плечо. — Так будет проще, заодно можем принять душ, пока еще есть горячая вода и пока не отключили газ… в бомбоубежище, наверное, вообще не будет водопровода… — бессвязно бормочу я. Но ничего не могу с этим поделать, я даже смотреть на него не могу.

Он все равно все узнает. Разгадает все мои секреты и все поймет. Я не могу этого допустить. Ведь он сам говорил, что люди уходят, когда понимают, как кто-то облажался, а мне нужно, чтобы он остался. Мне нужно, чтобы он отвлекал меня, а для этого он должен поправиться…

Я расстегиваю две верхние пуговицы на своей рубашке, прежде чем мои руки начинают дрожать, поэтому потом просто стягиваю ее через голову. Мой лифчик становится следующим испытанием, и я чувствую, как Уэс наблюдает за мной, пока я борюсь с застежкой.

— Эй, — говорит он. Его голос нежный и такой же осторожный, как и шаги, которыми он пересекает комнату, чтобы мне помочь.

Как только он подходит ко мне, я опускаю руки в знак поражения и позволяю ему заняться застежкой, сосредоточившись на том, как его пальцы касаются моей кожи.

— Дыши, хорошо? — шепчет он, стягивая мой расстегнутый лифчик вниз по рукам и бросая его на пол у моих ног. — Просто дыши.

Я делаю так, как он говорит, вдыхая влажный воздух через нос, пока мои легкие полностью не наполняются. Все мое тело расслабляется, когда я выдыхаю.

Руки Уэса почти до боли сжимают мою шею, затем опускаются ниже, к плечам. Он снова и снова разминает мои мышцы, двигаясь вниз по рукам. К тому времени, как его руки оказываются на моих запястьях, я уже полностью расслабляюсь, прислонившись спиной к его горячей, липкой груди.

— Ты думаешь о том, что случилось в продуктовом магазине, да?

Я киваю, хотя это только вершина айсберга. Просто камешек, брошенный на вершину горы дерьма, которую я пытаюсь удержать под водой.

— Не стоит, ты спасла мне жизнь, убрав тех парней, и теперь снова делаешь это. — Уэс указывает на лекарства, стоящие у раковины позади нас.

Прикоснувшись своими потрескавшимися губами к моему обнаженному плечу, он опускает руки и тянется к молнии на моих джинсах. Расстегнув ее, он стягивает джинсы вместе с моими трусиками. Я хватаюсь дрожащей рукой за мокрую душевую дверь и выхожу из них.

Выпрямившись, он обнимает меня сзади. Его эрекция утыкается мне прямо в попку, но его объятия не кажутся прелюдией к сексу. Такое ощущение, что он пытается меня успокоить.

— Почему ты делаешь все это для меня?

Мой желудок переворачивается, а сердце начинает бешено колотиться.

Как ответить на этот вопрос, не выставив себя еще более сумасшедшей?

Потому что мне кажется, что я влюбляюсь в тебя?

Потому что до встречи с тобой я уже месяц не улыбалась?

Потому что я не хочу потерять тебя?

Потому что ты — мой единственный смысл жить?

— Посмотри на меня.

Я задерживаю дыхание, когда Уэс разворачивает меня лицом к себе. Затем, сглотнув, поднимаю голову и принимаю свою судьбу. Я позволяю ему увидеть себя во всей своей обнаженной, покрытой синяками испорченной славе. Но даже в больном состоянии его красота выбивает воздух из моих легких. Его тускло-зеленые покрасневшие глаза — уставшие, но решительные и полные надежды. Темные брови сходятся вместе, когда он жует внутреннюю часть своей нижней губы. Он смотрит на меня, как на драгоценную головоломку, и все остальное исчезает. Я осознаю, что больше, чем от таблеток, воспоминаний или страха перед тем, что принесет завтрашний день, я завишу от этого взгляда. Я бы отдала все, чтобы провести остаток своей короткой жизни, наблюдая за тем, как Уэс смотрит на меня.

Он снова задает свой вопрос:

— Зачем ты это делаешь, Рэйн? Почему ты заботишься обо мне?

— Потому что… мне нравится заботиться о людях? — Это вовсе не ложь. — Прошлой осенью я собиралась поступить в медицинскую школу, чтобы выучиться на медсестру, но потом все пошло прахом. Но, учитывая, что я даже не могу уберечь своего первого пациента от заражения, это, вероятно, к лучшему.

Я пытаюсь улыбнуться, но Уэс не отвечает мне тем же. Его напряженные, налитые кровью глаза мечутся между моими, пока он обдумывает мой ответ. Затем он кивает.

— Что? — Мои щеки внезапно начинают гореть, как будто это у меня жар.

— Ничего. Пойдем, пока вода горячая.

Я моргаю, Уэс открывает дверцу душа и исчезает, оставляя после себя облако пара. Следую за ним и замираю при виде того, как он стоит под струями воды, запрокинув голову назад. Ручейки переплетаются на его груди, стекая в ложбинки между прессом. Он стоит не более чем в футе от меня, но я чувствую, что сейчас мне не стоит к нему прикасаться, даже если мне этого сильно хочется. Он закрылся от меня, и я даже не понимаю почему.

Уверена, если бы сейчас не было никакого апокалипсиса, то именно в этот момент он бы пообещал мне позвонить, но когда бы вышел за дверь, то я больше бы никогда от него ничего не услышала.

Не знаю, что я сделала не так, но абсолютно точно я все испортила, дав неправильный ответ, и теперь он меня игнорирует.

— Уэс. — Мой дрожащий, тихий голос почти полностью заглушается шумом воды. Я прочищаю горло и пробую чуть громче, — Уэс.

Он поворачивается, чтобы взглянуть на меня, но вздрагивает, ругаясь, когда сильный поток воды попадает прямо на открытую рану.

Не раздумывая, я протягиваю руку и прикрываю рану своей ладонью.

— Просто постой так минутку, — говорю я, разворачивая Уэса так, чтобы вода попадала на спину и стекала вниз по руке, промывая рану без сильных повреждений.

Он дергает плечом, убирая свою руку от моей ладони.

— Я сам справлюсь! Сегодня у вас выходной, сестра Уильямс, — говорит он язвительным тоном. Его слова бьют меня прямо в живот.

— Ты что злишься на меня?

— Не-а.

Я поднимаю взгляд и замечаю, что надежда, которую я видела всего несколько минут назад, сменилась цементной стеной, выкрашенной в зеленый цвет и обрамленной острыми черными ресницами, похожими на колючую проволоку.

— Просто не хочу быть твоим маленьким пациентом, ясно? Я сам могу о себе позаботиться. Я занимаюсь этим всю свою жизнь.

И снова эти слова.

Я занимаюсь этим всю свою жизнь.

Никто и никогда не заботился о нем. А если кто-то и проявлял заботу, то точно не потому, что искренне этого хотел.

— Но мне ведь не все равно. — Мои глаза округляются, когда я понимаю смысл сказанных мною слов. Я в панике наблюдаю за ним, гадая, расслышал он меня или нет. Господи, пожалуйста, хоть бы нет.

Уэс застывает, слегка прикусив нижнюю губу, как будто вот-вот начнет ее жевать. Кровь стучит в моих ушах громче, чем вода барабанит по коже, пока я жду его реакции, но он даже не моргает.

Дерьмо.

Черты его лица становятся жёстче, глаза сужаются, челюсть напрягается, а ноздри раздуваются. Не знаю, о чем он думает, но это пугает меня.

— Послушай меня внимательно, — цедит он сквозь стиснутые зубы. — Я тебе не гребаный бойфренд, ясно? Я тот парень, который два дня назад приставил пистолет к твоей голове. Не забыла? Ты меня совсем не знаешь, ни хрена не любишь и никогда не полюбишь. Так что перестань… — Уэс качает головой и оглядывается по сторонам в клубах пара в поисках нужных слов. — Перестань притворяться, будто тебе не насрать.

Его обвинение приводит меня в бешенство.

— Это ты перестань притворяться, будто это не так! — кричу я, сжимая руки в кулаки, когда эмоции, которые я пыталась скрыть от него, выплескиваются наружу. — Перестань считать себя каким-то чудовищем, который не заслуживает любви, когда ты самый смелый, самый храбрый, самый… самый красивый человек, которого я когда-либо встречала! — Мои ногти впиваются в ладони, когда ярость переполняет тело. — И перестань притворяться, будто я здесь только потому, что ты похитил меня. Ты не похищал меня, и ты это знаешь. Ты спас меня, Уэс. И каждый раз, когда ты смотришь на меня, то делаешь это снова и снова!

Все происходит мгновенно, и первое, что я осознаю — это его губы на моих губах. Его поцелуй — страстный, отчаянный и похожий на вкус на мои слезы. Затем он сжимает руками мой затылок и прижимает спиной к холодной плитке. Он целует меня так же, как в «Хардвер Баке», когда он злился и в тоже время радовался, осознав, что нам не угрожают пули, и иначе не смог выразить свои чувства.

Но на этот раз между нами нет никакой одежды, нет никаких споров и никакой бури, назревающей снаружи. На этот раз, когда я перекидываю свою ногу через его бедро, он с легкостью погружается в меня без какого-либо барьера. На этот раз, когда я перемещаюсь так, чтобы мы оказались на одном уровне, он двигается во мне до тех пор, пока моя спина не вжимается в стену, а пальцы ног едва касаются пола. На этот раз я чувствую его повсюду. Его разгорячённая кожа согревает меня снаружи и изнутри. Его ладони скользят по моим влажным изгибам, как будто он лепит их из глины. И его сердце, которое я тоже чувствую, стучит так же сильно, как и мое.

Эта связь более интенсивна, чем все, что я когда-либо испытывала. Как будто он становится другим человеком, когда мы прикасаемся друг к другу. Нет… как будто он становится самим собой — настоящим Вессоном. Тем, кто любит и страстно жаждет любви. Я цепляюсь за эту мысль, когда он поднимает меня выше, прижимая к стене и закидывая мою вторую ногу себе на талию. Его сила — единственное, что удерживает меня от падения, и когда я чувствую, как внутри меня он увеличивается еще больше, то же самое делает и мое сердце.

Я сильнее обхватываю его ногами за талию и притягиваю ближе, желая получить от него как можно больше. И он дает мне это, прижимаясь телом к моей чувствительной точке, вызывая взрыв конвульсий между моих ног и фейерверк перед глазами. Уэс следует за мной через край, издавая стон у моих губ, когда пульсирующая волна жара глубоко наполняет меня и заставляет светиться от удовольствия.

Не помню, сколько прошло времени с моего последнего укола противозачаточных средств, и, честно говоря, мне все равно. Единственное, что сейчас имеет значение, так это то, что если завтра я умру — а это вполне возможно, — то на моем лице будет улыбка, а рядом со мной — Вессон Патрик Паркер.

Втягиваю воздух через нос и выдыхаю сквозь стиснутые зубы, сидя на краю кровати этого мелкого ублюдка и позволяя Рэйн играть в доктора с моей пулевой раной.

Она морщит лоб и бросает на меня виноватый взгляд.

— Прости, знаю, что тебе больно. Я уже почти закончила.

Да, но вот только болит не зияющая дыра в моей руке, а дыра, находящаяся в моей гребаной душе, которая заставляет меня озираться по сторонам в поисках чего-то, на что я смогу выплеснуть свои эмоции. Та самая, из-за которой мне хочется толкнуть Рэйн на другой конец комнаты и закричать, чтобы она перестала ко мне прикасаться. Та часть меня, которая никогда не ощущала такой нежности и заботы, и та часть, которая заставляет мечтать о том, чтобы вырвать из ее рук пластырь и самому пришлепать его на рану. Это дерьмо просто невыносимо.

— Ну, вот и все. — Она улыбается, связывая нежными пальчиками края повязки.

Я замечаю, как она наклоняется, вытянув пухлые розовые губы, но вскакиваю на ноги прежде, чем она успевает поцеловать ее. С таким же успехом она могла бы просто ударить меня в самое сердце. Все, что делает для меня Рэйн — это очередное напоминание о том, чего мне действительно не хватало всю мою гребаную жизнь. И, честно говоря, я предпочел бы этого не знать.

Я был намного счастливее, когда люди использовали меня, чтобы получить деньги от государства или отличный секс, а я в свою очередь использовал их чтобы иметь крышу над головой или теплое местечко, куда можно засунуть свой член. Я знал, как все устроено. Все было просто, отношения были временными, и я знал правила. Черт возьми, я же сам их и придумал.

Но вся эта хрень с Рэйн взрывает мне мозг. Я больше не понимаю, что реально. Я не знаю, действительно ли она заботится обо мне или просто использует в качестве дублера сбежавшего бойфренда. Не уверен, держу ли ее при себе, потому что она полезна, или сделал то, что поклялся никогда не делать по отношению к другому человеку, пока жив.

Привязался к ней.

Я чувствую, как Рэйн наблюдает за мной, пока я расхаживаю по комнате ее настоящего парня, словно зверь в клетке.

— Нам пора. — Мне не нужно объяснять почему. Завтрашняя дата висит над нашими головами, как лезвие гильотины.

Она кротко кивает. Сегодня Рэйн выглядит моложе без своего макияжа. Пряди ее мокрых волос обрамляют лицо и резко заканчиваются у подбородка. Рукава клетчатой рубашки слишком длинные и поэтому зажаты в кулачках. А ее широко распахнутые голубые глаза смотрят на меня с доверчивостью невинного ребенка.

Теперь это касается не только меня, этот факт делает поиск бомбоубежища еще более важным.

Я надеваю кобуру поверх своей майки и прикрываю ее гавайской рубашкой. Прошлой ночью я не смог заснуть, пока не принес из кухни пистолет. Никогда не смогу ощутить безопасность, если рядом не будет оружия. Еще в детстве перед сном я прятал кухонный нож под подушку.

Хотелось бы сказать о том, что мне ни разу не приходилось им пользоваться.

Пока я надеваю джинсы и ботинки, Рэйн соскакивает с кровати и садится на колени рядом с рюкзаком. Она запихивает в него свою сменную одежду, аптечку и мои лекарства, но не свой гидрокодон, пузырек которого откупоривает и вытряхивает на ладонь маленькую белую таблетку, не издавая при этом ни звука. Краем глаза я наблюдаю, как она незаметно кладет ее в рот и просовывает пузырек через вырез своей рубашки, пряча в лифчике.

Сначала я думал, что она старается сделать так, чтобы я не видел, как она принимает таблетки, из-за того, что боится, что я снова их заберу, но чем больше я за ней наблюдаю, тем больше понимаю, что она делает это не из-за опасения, а из-за стыда. Она стыдится своей зависимости.

Я знаю это гребаное чувство.

Вдруг звук разбивающегося стекла, доносящийся из коридора, нарушает наше молчание. Мы замираем, наши глаза встречаются, когда гул смешков и ругательств эхом разносится по всему дому.

— Вот видишь! Я же сказала, что они уехали, — звучит женский голос.

— Черт. Я очень надеялась, что перед смертью успею трахнуться с Картером Реншоу, — отвечает другая девушка.

— Не ты одна, милочка, — говорит какой-то парень.

Их смех наполняет весь дом, когда с лица Рэйн сходит вся краска.

— Ты их знаешь? — спрашиваю ее шепотом.

Она просто кивает и прикрывает рот рукавом.

— Не знаю, какого черта он тратил свое время на Рэйнбоу Уильямс? — То, как эта сука произносит ее имя, заставляет меня пожалеть о том, что она не парень, иначе я бы врезал ей по лицу.

— Эмм… может потому что она шикарная? — отвечает мужской голос.

Ему мне тоже хочется врезать по физиономии.

— Ну, если тебе нравятся такие, все из себя, правильные девушки, как эта маленькая мисс Совершенство. Но Картер был капитаном баскетбольной команды. Ему следовало встречаться с кем-то из команды поддержки.

Я наблюдаю, как покрасневшие глаза Рэйн опускаются в пол.

— Ох, с кем-то вроде тебя? — дерзит другая девушка.

— Ну, да.

Я слышу, как на кухне открываются и закрываются дверцы шкафчиков, пока это трио продолжает свой дерьмовый разговор. Так как дверь в спальню все еще открыта, а в доме больше нет никаких посторонних звуков, мы все еще четко можем их слышать. Слишком четко.

— Ну, мы с ним целовались в выпускном классе, так что, возможно, он просто любит блондинок.

Рэйн смотрит на меня округленными от шока глазами.

— Боже! Ах ты, маленькая шлюшка! — хихикает чирлидерша. — Не могу поверить, что ты мне не рассказала!

— Серьезно? Тогда бы в понедельник уже знала вся школа, а во вторник, вероятно, Рэйнбоу покончила бы с собой.

— Ага, ты совершенно права.

Я наблюдаю, как Рэйн еще больше натягивает на себя свою рубашку, пока на виду не остается только ее раскрасневшееся лицо.

— Если честно, после того, как мы целовались, Картер сказал, что хочет порвать с ней, но боится, что это отправит ее за грань. Знаешь, она всегда казалась такой подавленной.

— Точно. А потом она покрасила волосы в черный цвет и начала носить эту ужасную толстовку. Так и хотелось сказать ей: девочка, я понимаю, что конец света и все такое, но ты встречаешься с Картером Реншоу. Осветли несколько прядей и не драматизируй!

При упоминании толстовки этого мудака, во мне начинает кипеть ярость, но, как только понимаю, что сегодня Рэйн ее не надела, я успокаиваюсь. На самом деле, с прошлого вечера она не носила ничего из его одежды.

— Ну, не знаю, — вмешивается парень. — Думаю, Картер просто скрывал свою ориентацию за этими псевдо-отношениями с королевой драмкружка. Это был бы скандал, правда?

Я протягиваю руку и сжимаю бедро Рэйн.

— Хочешь, я убью их? — шепчу я, лишь отчасти шутя.

Уголок ее губ приподнимается в попытках улыбнуться, но выражение лица остается, как у загнанного щенка.

Присев на корточки, я смотрю ей прямо в глаза и шепчу:

— Эй, какая наша главная задача?

Другой уголок ее губ приподнимается, формируя полноценную улыбку.

— Послать всех к черту и выжить, несмотря ни на что?

Я ухмыляюсь, глядя на свою преуспевающую ученицу, и чувствую, как волна гордости наполняет мою грудь.

— Очень хорошо, мисс Уильямс, — шепчу я. — Очень…

— О Боже, ребята! Корн-доги!

— Ну, все! Эти ублюдки сейчас умрут.

Желание пристрелить их прямо там, где они стоят, вызывает дрожь у меня по спине, когда я вытаскиваю девятимиллиметровый пистолет из своей кобуры. Достаю магазин, чтобы посчитать количество оставшихся патронов, точнее сказать — оставшегося.

— Твою мать, — ругаюсь я, возвращая магазин на место.

Рэйн шикает на меня, приложив палец к губам.

Я вздыхаю и шепотом озвучиваю плохие новости:

— Осталась только одна пуля. Тебе придется выбрать того, кого ты ненавидишь больше всего.

Она хихикает, прикрывая рот рукавами своей рубашки, и это зрелище заставляет бешено колотиться мое сердце. Она совсем не похожа на ту девушку, о которой говорят эти сучки. Она сильная, жизнерадостная, милая и, к счастью для одного из них, всепрощающая.

— Я не хочу, чтобы ты их убивал, — признается она, глядя на меня из-под своих натуральных черных ресниц, и застенчивая улыбка появляется в уголках ее губ.

— Почему?

— Потому что, благодаря им, я стала чувствовать себя намного лучше.

— Тебе стало лучше? После того, как ты услышала это? — Я указываю пистолетом в сторону пустого коридора.

Рэйн кивает, полностью поглощая мое внимание своими расширяющимися зрачками.

— Если Картер изменял мне, то это значит, что я больше не должна чувствовать себя виноватой из-за… — она пожимает плечами, опуская взгляд в пол, но, когда ее глаза снова встречаются с моими, в них искрится мужество, — из-за нас.

Нас. Бл*дь!

Я ни с кем не завожу отношений. Никогда не будет никаких нас. Я хочу возразить в ответ, но слова замирают на губах, когда я понимаю, что то, что я хочу сказать, больше не является правдой. Когда я смотрю на это прекрасное, полное надежды, испуганное лицо, единственное, что я вижу — это все, что я когда-либо хотел.

Нас.

Из кухни доносится звук захлопнувшейся дверцы микроволновки, и тарелка с глухим стуком падает на столешницу.

— Черт возьми! Я и забыл, что электричество отключено!

Рэйн фыркает, и я накрываю ее рот ладонью, давясь собственным смехом. Мы падаем на ковер, и я протягиваю руку, толкая дверь, надеясь, что это заглушит звуки, которые мы издаем.

— Похоже, этим придуркам все-таки не удастся съесть твои корн-доги, — шепчу я, касаясь губами ее уха.

— Ш-ш-ш, — хихикает Рэйн, хотя именно она является источником всех этих чертовых звуков. Ее тело сотрясается подо мной от сдерживаемого смеха, когда я опускаю свои губы к ее рту.

Я смутно улавливаю звуки криков и грохота на кухне, потому что мои чувства слишком заняты смакованием Рэйн, чтобы обращать внимание на что-то другое.

Сегодня она пахнет по-другому, чем-то фруктовым вместо запаха печенья, но ощущение от этого ничуть не изменилось. Ее мягкие, округлые изгибы идеально подходят к моему твердому телу. Ее влажный, дерзкий язычок играет с моим, заставляя углубить поцелуй. Крошечные, хриплые стоны, которые она издает, когда ее бедра поднимаются навстречу моим — это самые сексуальные звуки, которые я когда-либо слышал. А ее вид, лежащей подо мной с закрытыми глазами, выгнутой спиной и приоткрытыми губами, мог бы стать лучше только в том случае, если бы она была обнажена.

— Уэс…

Лишь одно это слово, произнесенное шепотом, заставляет меня захотеть сорвать пуговицы с этой гребаной рубашки. Я приподнимаюсь на локтях, чтобы сделать именно это, когда ее глаза широко распахиваются от волнения.

— Уэс, ты чувствуешь запах дыма?

Я сажусь и вдыхаю, тут же начиная кашлять, поскольку мои легкие отвергают горький дым, попадающий из коридора.

— Твою мать!

Я хватаю Рэйн за руки и рывком поднимаю на ноги, мы оба начинаем кашлять, как только встаем. Воздух здесь намного гуще и гораздо горячее. Он обжигает мне глаза и ноздри, пока я пытаюсь вдохнуть кислород.

— На пол! — приказываю я, притягивая Рэйн к полу и падая на колени. Подползаю к двери и смотрю в коридор, прислушиваясь к звукам, и все, что я слышу — это доносящийся из кухни шум от разрушений.

Рэйн двигается прямо за мной, когда мы направляемся в гостиную, в которой смог выглядит как клубящаяся черная грозовая туча. Сильный грохот рассекает сгустившийся воздух, будто гора посуды падает с кузова пикапа. Я игнорирую его, когда мы выходим в коридор, мой взгляд прикован к ближайшему выходу. Я поворачиваю налево и направляюсь к входной двери, аккуратно избегая разбитого стекла, которое оставили повсюду эти мелкие говнюки. Когда я дотягиваюсь до ручки и открываю эту чертову дверь, делаю два глубоких вдоха, прежде чем повернуться, чтобы помочь Рэйн обойти стекло.

— Рэйн?

Еще один грохот, сильнее, чем первый, сотрясает стены, когда я вглядываюсь в темноту, ища свою девочку.

— Рэйн!

— Я сейчас приду, — кашляя, отвечает она.

— Какого хрена ты там делаешь? — кричу я. Не получив ответа, не раздумывая забегаю обратно в дом. — Рэйн!

Зная Рэйн, вероятнее всего, она отправилась на кухню узнать, все ли в порядке с этими тупыми ублюдками. Поэтому я врываюсь в гостиную и направляюсь к источнику дыма в задней части дома. Через несколько футов воздух становится таким густым и горячим, что мне приходится опуститься на колени и дальше ползти.

— Рэйн! — зову я снова, прежде чем добраться до входа на кухню, который теперь напоминает чертовы огненные врата ада.

Вся стена, на которой висят шкафы, объята пламенем. Мебель горит так ярко и интенсивно, будто ее смазали жиром. По всей видимости, источником Инферно является плита, а если точнее — искореженная расплавившаяся груда пластиковых контейнеров, наваленная поверх газовых горелок, которые были включены на полную мощность. Основание шкафов по обе стороны от плиты уже выгорело, отсюда и грохот посуды, который мы слышали, и, похоже, что крыша будет следующей обвалившейся вещью.

На кухне не оказывается никаких признаков Рэйн или тех ублюдков, которые подожгли дом, поэтому я разворачиваюсь и ползу обратно тем же путем.

По крайней мере, я надеюсь, что это именно тот путь. Смог вокруг меня такой черный, что я не вижу собственной руки. Я останавливаюсь, когда кашель берет надо мной верх, но звук разрушающегося потолка вынуждает меня двигаться вперед. Мое сердце колотится быстрее с каждым футом, который я преодолеваю. Я уже должен был доползти до входной двери. Или хотя бы врезаться в стену. Сожаление обвивается вокруг моего горла, похищая воздух из легких.

— Рэйн! — рычу я между двумя глотками яда, ее имя оставляет во рту еще более неприятный привкус, чем смертельные угарные испарения, которые я вдыхаю ради нее.

Я знал с самого начала, что она будет моей погибелью. Я знал это, но все равно допустил случившееся.

«Нас», — слышу ее тихий нежный голос у себя в голове.

От этого звука меня тошнит.

Вот что дают отношения. Они убивают нас.

Я снова слышу ее голос, предполагая, что у меня, должно быть, галлюцинации, пока не понимаю, что она кричит:

— Уэс! Уэс! О, Боже мой!

Я чувствую, как ее крошечные руки тянутся ко мне в темноте, хватая меня за руки и касаясь моего лица. Облегчение, которое испытываю от того, что она жива, омрачается яростью, пылающей внутри меня ярче, чем огонь в пластиковой посуде.

— Осталось чуть-чуть. Осторожнее, тут стекло.

Я чувствую, как что-то острое врезается в мою руку, когда впереди меня виднеется дневной свет. Рэйн открывает спиной дверь, я следую за ней, падая на крыльцо и чередуя кашель с рвотными позывами, пока мир вокруг меня, наконец, не перестает вращаться. И все это время я чувствую на себе ее заботливые руки.

— Прекрати, мать твою! — кричу я, отмахиваясь от нее и подползая к краю крыльца. Я отхаркиваю что-то черное, выплевывая это в кусты. Моя голова раскалывается, как и мое сердце, когда я пытаюсь понять, что, черт возьми, ей сказать.

— Мне очень жаль, — говорит она дрожащим голосом, затем садится на крыльцо рядом с тем местом, где моя голова свисает через край. — Я решила быстро вернуться в комнату, чтобы забрать рюкзак. Все твои лекарства были там. Я не могла их там бросить. Но когда вернулась, тебя уже не было. Я обежала вокруг весь двор в поисках тебя, прежде чем поняла, что ты вернулся обратно в дом.

Ее рассказ немного успокаивает мой гнев. Что не скажешь о мучительной правде, терзающей меня изнутри — правде о том, что в моем мире любовь и выживание взаимно исключают друг друга. Всего лишь на пару часов я допустил мысль, что, возможно, на этот раз все будет по-другому. Что может быть, я, наконец, смогу получить и то и другое. И что возможно, Бог все-таки не ненавидит меня.

— Уэс, скажи что-нибудь. Пожалуйста.

— Нам лучше сойти с крыльца.

Рэйн вскакивает на ноги и протягивает руку, чтобы помочь мне подняться, но я отмахиваюсь от нее и подтягиваюсь, хватаясь за перила. Спотыкаясь, я спускаюсь по лестнице и смотрю на солнце, пытаясь понять, который час. Я даже не могу разглядеть его сквозь столб черного дыма, который поднимается над домом, но, судя по тому, как тени деревьев покрывают правую сторону стволов, я бы сказал, что уже перевалило за полдень.

Бл*дь.

Снова ловлю себя на мысли поддаться искушению и накричать на Рэйн, чтобы она возвращалась домой. Но когда поворачиваюсь, готовый нанести удар, понимаю, что не смогу этого сделать. Ее голубые глаза округляются от раскаяния. И когда она моргает, две слезинки скользят по ее щекам, сверкая на солнце.

— Иди сюда, — говорю я, ощущая, как моя грудь увеличивается и раскалывается надвое, когда она прыгает в мои объятия.

— Я так испугалась, — причитает она, сжимая сзади мою рубашку и сотрясаясь от рыданий. — Я думала… думала, что потеряла тебя!

Провожу рукой по ее волосам, когда только что сказанные слова пронзают меня в самое сердце, как кинжалы. Испытываемая боль сильнее, чем от пулевого ранения или от попавшего в легкие ядовитого дыма.

Наконец-то я смог обрести то, чего мне не хватало всю свою жизнь, но, если я это сохраню, это убьет меня.

Неудивительно, что, когда я встретил Рэйн, она была одета в черную толстовку с капюшоном.

Она — гребаный пятый всадник Апокалипсиса.

Дом позади меня сгорает в огне, обжигая спину, но я не могу отойти от Уэса. Пока не могу.

Две ночи назад мне приснился кошмар о «Бургер Паласе», а на следующее утро на меня там напали. Прошлой ночью мне приснилось, что мы сгорели в огне, и это чуть не произошло несколькими часами позже. А что, если это не просто совпадение? Что, если эти кошмары сбываются?

Я вспоминаю, как Уэс говорил о том, что ночью ему приснилось, будто меня забрали у него, и мои руки сильнее сжимают его рубашку. Вдруг взрыв позади нас сотрясает воздух, и из меня вырывается крик. Я зарываюсь лицом в его грудь и чувствую, как рука накрывает мой затылок. Я пытаюсь расслабиться, но его хватка слишком сильна. Его поза слишком напряженная.

— Что это было? — спрашиваю я, не поднимая головы, надеясь, что это просто взорвалась плита или обвалилась крыша.

Когда Уэс сразу не отвечает, я поднимаю глаза и вижу, как сжимается его челюсть, как его взгляд прожигает мой, и чувствую, как сильно его грудь вздымается под моей щекой.

Выдыхая через ноздри, он, наконец, отвечает:

— Мой байк.

Мы обходим вокруг горящего дома Картера, и, конечно же, Уэс оказывается прав. Он припарковал свой мотоцикл возле дома, рядом с задней дверью, и когда огонь добрался до наружных стен, бензобак так раскалился, что взорвался.

Когда мы проходим мимо обломков горящего дома, на пути нам встречается руль, крыло и другие запчасти байка, и единственное, что мне приходит в голову, это:

— Мне очень жаль.

— Все в порядке, — отвечает он, не глядя на меня. — Все равно он мне больше не нужен. — От его резкого ответа по мне пробегает дрожь. Он говорит отстраненно и на автомате, как будто произносил подобные слова миллион раз, чтобы оправдать миллион разных потерь.

Все равно он мне больше не нужен.

Почувствует ли он то же самое, когда всадники заберут и меня?

Утром все было иначе. Утром он сказал, что кошмар, в котором меня забрали, напугал его, как и то, что он проснулся без меня. Но сейчас я в этом не уверена. Как будто настоящий Уэс погиб в том пожаре, и все, что я получила взамен — его внешняя оболочка.

Мы молча доходим до леса и начинаем свой путь вниз по тропе, сосредоточившись на том, чтобы обойти грязные лужи и упавшие ветки деревьев.

— Наверное, к лучшему, что мы не на байке, — говорю я, переступая через ствол упавшей сосны. — Эта дорога — сплошное месиво.

— Да, — невозмутимо отвечает Уэс, преодолевая препятствие, даже не смотря под ноги.

Его взгляд прикован к чему-то впереди. Я следую за ним и чувствую, как на моем и без того тревожном сердце становится еще тяжелее. Уэс смотрит в сторону моего домика на дереве.

— Ты ходила к своей маме прошлой ночью?

— Эмм… нет, — заикаясь, бормочу я, переступая через очередное упавшее дерево. — Я… сходила к ней рано утром, пока ты еще спал.

Уэс медленно кивает, сжимая губы в жесткую линию, и его взгляд падает на мои ботинки. Ботинки, которые, вероятно, он видел, стоящими на полу спальни Картера, когда проснулся.

Прямо там, где я оставила их прошлой ночью.

Мое замирающее сердце падает вниз, когда я понимаю, что Уэс догадался о том, что я лгу. Это единственное ощущение, которое наркотики позволяют мне чувствовать. Когда мы проходим мимо моего дома, я вообще не смотрю на него. Я представляю, что его там нет, что его просто не существует. Нет ничего, кроме моих ног, идущих по этой тропе. Никакого прошлого. Никакого будущего. Никаких чувств и никакого страха. Только хлюпанье грязи под моими ботинками и щебетание птиц, восстанавливающих свои гнезда после бури.

Я глубоко вдыхаю прохладный влажный воздух. Над головой проплывают серые облака, а лес окутан запахом горящей древесины, поэтому складывается ощущение, что сейчас осень, а не весна.

Но весной люди не сжигают листву.

Оглядевшись, я замечаю столб дыма, поднимающийся над деревьями впереди нас. Странно, может быть, мы каким-то образом развернулись и теперь возвращаемся к дому Картера? Но здесь не пахнет плавящимся пластиком или горящим лаком для древесины, как у его дома. Этот огонь пахнет вкусно и уютно.

Уэс, похоже, не так оценивает этот запах, как я. Когда мы подходим ближе, он начинает снова кашлять. Думаю, что для его отравленных легких достаточно на сегодня дыма. Натянув рубашку на нос, он позволяет ткани с нарисованным желтым гибискусом фильтровать кислород, пока мы продвигаемся вперед и выходим из леса позади бушующего ада, на месте которого когда-то была публичная библиотека Франклин Спрингс.

— Кажется, оргия немного вышла из-под контроля, — размышляет Уэс между приступами кашля, пока мы огибаем здание.

Когда понимаю, что приятный запах, которым я наслаждалась, на самом деле является запахом горящих книг, что-то вроде печали начинает обволакивать меня, но гидрокодон отбрасывает это чувство, как ненужное одеяло.

Мы переходим улицу, и Уэса настигает еще более сильный приступ кашля. Он отхаркивается и выплевывает яд из своих легких на грязный асфальт. Уэс такой бледный. Его губы посинели, и болезненный пот снова покрывает лицо.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, как только мы выходим на парковку перед «Бургер Паласом», но он, кажется, меня даже не слышит.

Его взгляд прикован к тридцатифутовому цифровому рекламному банеру, висящему над нашими головами.

— Как, черт возьми, эта вывеска горит, если электричество отключено? — бормочет он.

— Наверное, у них есть запасной генератор, — предполагаю я, закатывая глаза. — Не дай Бог, чтобы хотя бы один день мы не могли величать этого дурацкого Короля Бургеров на его дурацкой чертовой лошади.

Я смотрю на сверкающее разноцветное изображение Короля Бургеров верхом на своем верном скакуне — мистере Наггете, когда мы проходим мимо. Он поднимает свой посох с жареной картошкой в воздух, как меч, булаву, косу или пылающий факел, и ноющее чувство дежавю вспыхивает на краю моего затуманенного сознания.

Звук выстрелов, доносящихся из ресторана, прогоняет это чувство прочь.

Уэс хватает меня за руку и начинает бежать в сторону леса, когда из всех дверей «Бургер Паласа», вопя и выкрикивая имена своих близких, выбегают люди.

Некоторых из них я знаю с самого детства.

«Да пошли они», — слышится голос Уэса в моей голове, когда под моими ногами снова появляются брызги грязи.

«Да пошли они», — повторяю я на этот раз своим собственным голосом.

Я не оглядываюсь назад и не отпускаю его руку. Убегая через лес с этим прекрасным незнакомцем, я чувствую себя более живой, чем когда-либо.

А вот Уэс с другой стороны…

Когда мы, наконец, добираемся до места, где предположительно спрятано бомбоубежище, он сгибается пополам, кладя руки на колени, и начинает кашлять, его лицо из пепельного цвета превращается в багровое.

Я с трудом стягиваю рюкзак с его упрямых, сгорбленных плеч и сажаю его на лежащее на земле бревно. Достаю из сумки бутылку воды и протягиваю ему. Он выпивает почти всю воду на одном дыхании.

Сунув руку в вырез рубашки, достаю из лифчика оранжевый пузырек и откупориваю крышку.

— Вот, — вздыхаю я, вытряхивая на ладонь одну таблетку из немногих оставшихся обезболивающих. — Это поможет тебе почувствовать себя лучше.

— Я ни хрена не хочу чувствовать себя лучше, — огрызается Уэс, отталкивая мою руку.

Из моих легких выбивает весь воздух, когда крошечная, драгоценная таблетка отлетает на несколько футов, исчезая в толстом покрове из мокрых сосновых иголок.

— Я хочу найти это проклятое бомбоубежище!

Не обращая внимания на мое потрясенное выражение лица, он засовывает руку в находящийся рядом со мной рюкзак и роется в нем, пока на самом дне не находит самодельные металлоискатели.

— Единственное, что поможет мне чувствовать себя лучше, это если до полуночи я окажусь в бетонном бункере под землей. — Уэс тычет в мою сторону магнитным диском. — Возьми.

Я неохотно его принимаю.

— Может, сначала ты хоть что-нибудь поешь?

— Я поем, когда найду это чертово убежище! — кричит он, вскакивая на ноги. — Я отдохну, когда найду это чертово убежище. Я приму таблетки…

— Когда ты найдешь это чертово убежище. Ладно, я все поняла, — киваю я, смахивая испуганные слезы.

— Ты уверена? — огрызается он, бросая другой магнит на землю перед своими грязными ботинками, и туго затягивает на нем веревку. — Потому что сложилось такое ощущение, будто все, что ты делала с тех пор, как мы встретились, это отвлекала меня и пыталась убить.

— Уверена, — бормочу я, переводя взгляд на то место, где исчезла таблетка. Она бы мне сейчас не помешала.

Поднявшись на ноги, я бреду к куче сосновых иголок, надеясь заметить проблеск белого цвета. Смотрю вниз и вижу, как на земле иголки создают хаотичный узор, столь же бессмысленный, как и моя короткая, глупая жизнь.

Я хочу сказать Уэсу, что мне очень жаль, что я просто пыталась помочь и что ему будет лучше без меня.

Но слова так и не слетают с моих губ. Я слишком отвлечена изучением небольшой возвышенности передо мной. Наклонившись, опускаю руки в мокрую кучу сосновых иголок, но они не исчезают в ней, как следовало бы. Вместо этого мои пальцы натыкаются на какой-то большой и твердый предмет, спрятанный в глубине. Я смахиваю с него иголки, мой рот открывается, когда передо мной появляется большой кирпич… скрепленный с другим кирпичом крошащимся белым раствором.

— Уэс! — кричу я, лихорадочно смахивая иголки с других кирпичей. — Уэс, я нашла его! Я нашла дымоход!

Уже через секунду он оказывается рядом, целует меня в висок и громко извиняется, пока мы вместе раскапываем упавшую трубу. Как только мы находим основание, он точно знает, где искать люк. Уэс поворачивается и делает десять шагов в противоположную сторону, как пират, ориентирующийся по карте сокровищ, а затем бросает магнит. На этот раз, когда он приземляется на мягкий лесной покров, то не отскакивает в сторону. Полные надежды зеленые глаза впиваются в мои, когда Уэс тянет за веревку. Металлоискатель не двигается.

Я стаю как вкопанная, когда он падает на колени и начинает очищать место рядом с магнитом от листьев и иголок. Когда под его решительными руками начинает обретать очертания поверхность ржавого металлического люка, я чувствую, как с моих плеч падает груз.

С нами все будет хорошо.

Я была очень полезна.

Уэс снова будет со мной счастлив.

— Черт, — шипит он, замечая ржавый висячий замок, прикрепленный сбоку к дверце люка. Он тянет его, затем с лязгом роняет обратно. При виде нового вызова Уэс хмурит брови, упершись руками в бедра, как будто пытается открыть замок одной лишь силой мысли. Через мгновение он кивает. Затем засовывает руку под расстегнутую рубашку и достает из кобуры свой пистолет. — Встань вон за тем деревом. Я собираюсь отстрелить замок, и не хочу, чтобы тебя задело рикошетом.

Кивнув, я прячусь за ближайшим дубом и чувствую, как колотится мое сердце в ожидании выстрела. Я, должно быть, взволнована, но из-за действия таблетки все чувства приглушены, поэтому думаю, что это, скорее всего, страх. Это ведь это наша последняя пуля. А что, если он промахнется? А что, если его ударит рикошетом? А что, если…

Внезапный выстрел сотрясает мои барабанные перепонки, грохоча и отражаясь эхом от деревьев. Затем я открываю глаза, убираю руки от ушей и жду сигнала, что можно выходить, но все, что я слышу — это громкий скрип открываемой металлической дверцы люка.

А затем — ничего.

Глубоко вздохнув, я выглядываю из-за дерева. Уэс стоит на коленях, мягкие пряди каштановых волос скрывают его лицо, белые костяшки пальцев вонзаются в открытый люк. Он сделал это. Он, бл*дь, сделал это! И до полуночи еще есть несколько часов в запасе. Уэс должен бегать вокруг и торжествующе кричать, но вместо этого он выглядит так, словно стоит на коленях перед палачом. Я не понимаю почему, пока не смотрю в пустоту открытого люка.

И вижу его измученное лицо, смотрящее на меня в ответ.

Вода.

Все это… гребаное… бомбоубежище…

Заполнено водой.

Когда я распахнул дверцу люка, то не увидел спасения. Вместо этого я увидел, как счастье исчезает из моих собственных глаз. Я увидел, как улыбка сходит с моего гребаного лица. В своем отражении я увидел себя таким, каким был всегда — беспомощным, слабым и потерявшим надежду.

Ничего.

У меня нет ничего. Я ничего не добился. Я прожил жизнь в аду просто так. А завтра я вернусь в пустоту, как и все остальные. Ведь я не особенный. Я не выживальщик. Я просто гребаный притворщик.

— Иди домой, Рэйн, — говорю я, закрывая глаза, не в силах посмотреть на нее. Достаточно того, что мне приходится слышать слова, слетающие с моих губ.

— Уэс, — ее тоненький голосок еле слышен, когда под ее приближающимися шагами шуршат сосновые иголки.

Я протягиваю руку, как будто это сможет ее остановить.

— Просто… иди домой. Побудь со своими родителями.

— Я не хочу, — хнычет она. — Я хочу остаться здесь. С тобой.

Я поднимаю голову, когда мою кровь захлестывает гнев.

— Тебе осталось жить всего несколько часов, и ты собираешься провести их с человеком, которого даже не знаешь? Да что с тобой такое, черт возьми? Мне нечего тебе предложить. Ни припасов, ни крыши над головой, ни гребаных средств самозащиты! — Я изо всех сил швыряю пистолет в сторону леса, стараясь не задеть Рэйн. — Я не смогу тебя спасти! Я даже себя спасти не смогу. Черт! Иди, бл*дь, домой и побудь со своей семьей, пока она у тебя еще есть.

Рэйн даже не вздрагивает и не поворачивает головы, когда мимо нее пролетает оружие. Ее умоляющие, блестящие глаза устремлены на меня и только на меня.

— Все это неважно, Уэс. Мне… мне небезразличен только ты…

— Ну, и зря, — рычу я, стискивая зубы и собираясь разрушить то, что осталось от моего бьющегося сердца. — Я просто использовал тебя, чтобы получить то, что хотел, и вот оно здесь, во всем своем затопленном великолепии. — Я указываю на открытый вход в бомбоубежище и издаю резкий смешок. — Так что, бл*дь, иди домой, Рэйн. Ты мне больше не нужна!

Ложь с привкусом мышьяка на языке обрушивается на Рэйн с почти такой же смертоносной силой. Ее рот приоткрывается, а глаза быстро моргают, пока она пытается переварить яд, который я только что на нее выплюнул. Я ожидаю, что она начнет спорить со мной. Что поведет себя, как настоящая малолетка, скулящая о своих чувствах. Но она этого не делает.

Она судорожно сглатывает и кивает.

Потом опускает голову, чтобы скрыть дрожащий подбородок.

А затем произносит слова, которые ранят глубже, чем любое расставание, которое у меня когда-либо было.

— Я просто хотела помочь.

Складывается ощущение, будто к моим ногам привязали гири, когда я, спотыкаясь, иду через лес по направлению к шоссе и изо всех сил пытаюсь откупорить защищенный от детей пузырек своими трясущимися руками.

Только не плачь, черт возьми.

Не смей, бл*дь, плакать!

Мои глаза, горло и легкие горят сильнее, чем в задымленном доме Картера. Но мне приходится сдерживать слезы. Я должна. Если начну плакать из-за него, то буду плакать и из-за всех остальных. Я не смогу этого вынести. И не стану.

Иди домой, Рэйн.

Я оглядываюсь, но он не идет за мной. Единственное, что у меня от него осталось — его жестокий, пренебрежительный голос. Я иду быстрее, стараясь убежать от него.

Побудь со своими родителями.

Он говорил, что использует меня в своих целях. Говорил, что я брошу его. Тогда я в это не верила, но ему потребовалось всего лишь пять простых слов, чтобы доказать свою правоту.

Ты мне больше не нужна.

С отчаянным стоном я срываю колпачок и изо всех сил швыряю его в деревья. Даже не смотрю, куда он приземляется. Это не имеет значения. Уже ничего не имеет значения.

Уэс был моей единственной надеждой. Он был моим единственным шансом на жизнь после 23 апреля. Теперь без него мои часы сочтены.

Без него мне не нужны и те, что еще остались.

Прислушиваясь к удаляющимся шагам Рэйн, я чувствую, как в моей душе закипает чистая, необузданная ненависть. Я не испытываю ненависти ни к ночным кошмарам, ни к затопленному бомбоубежищу, ни даже к Рэйн за то, что она сделала именно то, что я ей сказал. Я ненавижу этого человека, который смотрит на меня в ответ. Я хочу обхватить своими гребаными руками его шею и сжимать до тех пор, пока не получу удовольствие, наблюдая за тем, как вся жизнь утекает из его глаз. Потому что именно этот человек заставил Рэйн уйти.

Именно он — тот, кто заставляет всех уходить.

Его гребаное лицо — не более чем ложь. Он использует его, чтобы обманывать людей, которые считают, что ему можно доверять. Привлекательный. Уверенный. Сильный. Но он уродливый, лживый кусок дерьма, от которого люди бегут, когда понимают, что именно скрывается за фасадом.

Я плюю в его никчемное гребаное лицо, наблюдая, как оно искажается рябью, прежде чем с первобытным криком захлопнуть металлический люк. Лязг вибрирует в моих руках и груди, а из моих прокуренных легких вырывается кашель.

Но когда вокруг меня снова воцаряется тишина, я ощущаю странное спокойствие.

Этот человек исчез.

Не знаю, кто я без него, но мне становится легче. Я чувствую себя моложе. Свободнее. Мне больше нечего бояться, потому что все плохое, что могло случиться со мной, уже случилось. Из-за него.

А теперь он заперт навсегда.

Я беру рюкзак Рэйн, замечая, насколько он тяжелый. Когда мои ноги начинают двигаться, шаги кажутся слишком широкими. Мой обзор необычно высок. Я снова ребенок, в теле взрослого мужчины, идущий домой с рюкзаком, полным еды, которую он нашел в мусорном контейнере позади «Бургер Паласа».

Тропа стала шире, чем я помню. И еще грязнее. Но птицы поют те же трели, что и тогда, и пахнет точно так же — соснами. По возвращении домой я почти ожидаю увидеть маму и Лили. Мама, вероятнее всего, будет лежать в отключке на диване с этой штукой в руке или спорить со своим «другом» в спальне. Лили, наверное, будет кричать, лежа в своей кроватке. Ее маленькое личико засветится, когда я войду в комнату, но через минуту-другую она снова начнет плакать. Мама говорила, что для детей это нормально, что они просто «орут все гребаное время».

Когда прохожу через задний двор Гаррисонов, то замечаю, что их качели исчезли. Я часами проводил здесь время с их сыном Бенджи. Соседний дом Пателов выглядит так, словно в нем уже много лет никто не жил: окна выбиты, а трава достигает моих колен. Брошенные машины выстроились вдоль дороги, усеянной разбитой техникой, посудой и всем тем, что с удовольствием любят разбивать подростки. Я позволяю своим ногам нести меня через этот хаос, но с каждым хрустом под моими ботинками становится все более и более очевидным, что просевший бежевый дом в конце улицы — больше не мой дом.

И уже очень, очень давно.

— Прайор-стрит, четыре-пять-семь, — сказал я женщине по телефону, когда позвонил в 911, как меня учили в школе.

— Что у вас случилось?

— Моя младшая сестра перестала плакать.

— Милый, это что, телефонный розыгрыш?

— Нет, мэм. Она… она не просыпается. Она вся посинела и никак не хочет просыпаться.

— А где же ваша мамочка?

— Она тоже не просыпается.

На почтовом ящике по-прежнему написано «457», но дом выглядит совсем не так, каким я его помню. Во-первых, наш дом был светло-серого цвета с белой отделкой и белыми ставнями, которые, кстати, остались. Прогнившие ступеньки крыльца, которые обычно шатались, когда я сбегал по ним, боясь опоздать на школьный автобус, оказались заменены. А на самом крыльце, там, где раньше висело гигантское осиное гнездо, теперь висят красно-синие пластиковые детские качели.

Моя грудь сжимается, когда я инстинктивно прислушиваюсь к звуку плача.

Но вокруг только тишина.

Я бегу к крыльцу, одним прыжком преодолеваю все четыре ступеньки и всматриваюсь в одно из окошек, расположенных по обе стороны покрашенной входной двери.

— Есть кто дома? — спрашиваю я, стуча по двери кулаком, затем смотрю в другое окно, пытаясь заглянуть внутрь. — Эй! — кричу я, колотя по стеклу открытой ладонью.

Хоть на стене в гостиной и висят фотографии, на которых запечатлены улыбающиеся незнакомцы, я не могу отделаться от мысли, что, зайдя в дом, обнаружу там маму и сестру такими, какими я нашел их в тот день. Одна — без сознания и потерянная для всего мира, другая…

Не успеваю опомниться, как я уже хватаюсь за дверной косяк и выбиваю эту гребаную дверь. Деревянные щепки разлетаются в разные стороны, когда она резко распахивается. Я врываюсь в гостиную и сразу понимаю, что здесь больше не пахнет сигаретным дымом и прокисшим молоком. Стены внутри тоже покрашены, а мебель простая и чистая.

— Эй, есть кто дома? — я осторожно шагаю по коридору, мое сердце бешено колотится.

Когда я заглядываю в первую комнату, которая раньше была моей, то на полу не нахожу матраса, окруженного коллекцией фонариков на случай, если отключится электричество. Вместо этого я вижу компьютерный стол и два одинаковых книжных шкафа, заполненных книгами.

Кроватка Лили находилась в маминой спальне, а на двери в соседней комнате висел замок. Она никогда не говорила, что было в той комнате, но сейчас эта дверь была широко открыта.

Подпитываемый адреналином, я захожу в комнату, и мой взгляд падает на белую кроватку, стоящую у дальней стены. Лучи послеполуденного солнца освещают ее, падая из окна. Дикие животные, свисающие с мобиля, наблюдают за моим приближением, затаив дыхание вместе со мной, когда я с каждым шагом заново переживаю тот день.

Я помню облегчение, которое почувствовал, когда она перестала плакать. И как потом заметил, что ее кожа была нездорового цвета. Что ее открытые глаза смотрели в никуда. Что ее некогда пухлые щечки ввалились, а костяшки пальцев ободрались от непрестанного жевания.

Но когда я смотрю в эту колыбель, складывается ощущение, будто я переживаю тот день в обратном порядке: сначала приходит страх, а затем облегчение.

Здесь нет никакой Лили. Нет смерти. Нет никакой потери. Только простыня с розовыми жирафами и серыми слонами, а также крошечная подушка с вышитыми на ней двумя простыми словами: «Тебя любят».

Я беру ее в руки и перечитываю снова, моргая от внезапно нахлынувших жгучих слез, затуманивших мое зрение: «Тебя любят».

Я стискиваю зубы и пытаюсь дышать сквозь боль: «Тебя любят».

Мне хочется швырнуть эту подушку на пол и растоптать ее, но вместо этого я изо всех сил прижимаю ее к груди — к тому месту, которое болит больше всего. Я снова слышу эти два простых слова в своем сознании, но понимаю, что голос, произносящий их шепотом, не мой.

Он принадлежит другой никому не нужной девочке. Той, что с печальными голубыми глазами, слишком большими для ее нежного лица. Той, которая смогла найти способ позаботиться обо мне, даже когда никто не заботился о ней.

Той, которую я только что бросил обратно волкам.

Может, я и не смог спасти Лили, но я уже не тот испуганный маленький мальчик.

Теперь я мужчина.

Мужчина, который лжет.

Мужчина, который крадет.

Но мужчина, который сделает все возможное, чтобы защитить свою девочку.

Атмосфера в городе гудит в лихорадке отчаяния. Драки на парковке, горящие здания, бунтовщики, бьющие стекла автомобилей, бродячие собаки, рычащие друг на друга из-за упаковок от бургеров. Все сливается воедино, пока я с опущенной головой пробираюсь сквозь этот хаос. Бросив взгляд на небо, замечаю, как быстро опускается солнце, прячась за деревьями, и прибавляю шаг.

Формально 23 апреля наступит только после полуночи, но, судя по тому, как сейчас выглядит город, мне кажется, что ад разверзнется раньше срока.

Торопливо пересекая шоссе, прохожу мимо группы ужратых в усмерть «славных парней», тусующихся в салоне брошенного пикапа «Форда». Из распахнутых настежь дверей грохочет несносное кантри. Они, кажется, не замечают меня, но как только я оказываюсь достаточно близко, один из ублюдков протягивает руку и хватает мой рюкзак. Все происходит мгновенно. В одну минуту я смотрю на дымящееся здание библиотеки на другой стороне улице, а в следующую — прижимаю свой перочинный нож к горлу сорокалетнего мужика.

Его ошеломленные, остекленевшие глаза поднимаются и смотрят на что-то позади меня, когда его приятель из пикапа кричит:

— Майки! Черт бы побрал мою винтовку!

Дерьмо.

С рюкзаком в руке я бросаюсь бежать, исчезая за «Шевроле Субару» как раз перед тем, как три пули пробивают капот и крыло автомобиля. Их смех затихает позади меня, когда я пробегаю мимо библиотеки. Наружные стены все еще целы, но огонь уничтожил крышу и теперь поднимается на пятнадцать футов в воздух. Парочка обкуренных жителей Франклин-Спрингса собрались рядом и наблюдают за пожаром.

«Надеюсь, Рэйн прошла здесь благополучно», — думаю я, когда ступаю на лесную тропу.

Если она вообще решила вернуться домой. Бл*дь, а вдруг она не пошла домой?

Я ломаю голову над тем, куда еще она могла отправиться, но ничего не приходит на ум. Дом Картера сгорел. Все ее друзья, если таковые были, уже давно покинули город. Здания предприятий либо заколочены досками, либо сожжены, либо заняты бандитскими группировками. Она должна быть дома. Она должна была отправиться туда.

Что, черт возьми, я скажу ее отцу?

«Привет. Я тот самый парень, с которым была ваша дочь, пока вы переживали за нее последние два дня. Мне жаль?»

Может, он и в правду глухой? Если это так, то мне не придется ничего говорить.

Пробегая трусцой, я задаюсь вопросом, знает ли Рэйн язык жестов?

Интересно, вернулась ли ее мама домой?

Интересно, есть ли у нее вообще мама?

Я не замедляюсь, когда подбегаю ближе. На самом деле, я набираю темп, как только замечаю домик на дереве, перескакиваю через упавший дуб, где Рэйн сказала мне, что сегодня утром ходила домой.

Зачем ей было лгать об этом? Что же она скрывает?

Что бы это ни было, у меня такое чувство, что находится оно внутри этого дома.

А я просто толкнул ее туда обеими руками.

Гребаный мудак.

Отчаянная надежда вспыхивает во мне, когда я поднимаюсь по лестнице домика на дереве, перепрыгивая через две ступеньки. Но когда я заглядываю за его порог, то все, что я вижу — это два кресла-мешка, обертки от протеиновых батончиков и пустая бутылка виски. Никакой Рэйн. Просто последствия нашей первой совместной ночи.

Я оглядываюсь через плечо на ее дом и вижу его таким, каким видел тогда: выцветший серый сайдинг и зашторенные окна. Он выглядит таким же пустым, как и в ту ночь, но этого не должно быть. Этого просто не может быть.

Я спрыгиваю вниз и ощущаю, как удар отдается в раненое плечо. Пулевое ранение все еще пульсирует, но температура спала. Я перекидываю рюкзак на здоровую руку и достаю из переднего кармана пузырек «Кефлекса» — еще одно напоминание о том, как Рэйн пыталась мне помочь.

Сунув одну таблетку в рот, я пересекаю заросший задний двор с четким намерением найти ее и отплатить ей тем же.

Я сворачиваю за угол дома, прохожу мимо отцовского грузовика, припаркованного на подъездной дорожке, и поднимаюсь по обшарпанным ступеням к парадной двери. Мое сердце застревает в горле, когда я поднимаю кулак, чтобы постучать, но звук, доносящийся через разбитое дверное окно, заставляет мою кровь застыть в жилах.

Я слышу, как играет музыка.

Это песня гребаных «Twenty One Pilots».

— Рэйн? — кричу я через разбитое окно, надеясь, что она просто выйдет ко мне и откроет дверь. Если бы все в жизни было так просто.

— Рэйн? — кричу я громче, чувствуя, как артерия на моей шее пульсирует сильнее с каждой секундой, которая проходит без ответа.

Единственный ответ, который я получаю — это плаксивый голос певца, сообщающий о том, что он не может спать, потому что у людей вместо рук — оружие.

Не в силах больше здесь находиться, протягиваю руку и поворачиваю ручку. Замок с легкостью мне поддается. Я прижимаюсь к стене, скрываясь из вида, и толкаю дверь ногой.

— Я захожу!

Когда в ответ не получаю автоматную очередь, делаю глубокий вдох и шагаю в дом.

Затем сразу же отступаю.

Хватая ртом воздух и прижимаясь спиной к деревянной обшивке дома, я пытаюсь осмыслить увиденное внутри: темная гостиная, жалюзи плотно задернуты, кофейный столик, диван, старый телевизор.

И еще мужчина, который сидит в кресле лицом к двери.

С дробовиком на коленях.

И его мозги, разбрызганные по всей стене позади него.

С каждым вдохом запах становится невыносимее.

Запах смерти. Запах засохшей крови и серого вещества.

Песня начинает играть сначала.

Я достаю из кармана маленький фонарик и, прикрывая нос рукавом, аккуратно захожу в дом. Под моими ногами хрустит битое стекло.

— Рэйн? — снова кричу я, сглатывая подступающую к горлу желчь.

Когда прохожу мимо мистера Уильямса, чтобы проверить кухню, я убеждаю себя не смотреть, но нездоровое гребаное любопытство берет надо мной верх. Направив фонарик в его сторону, я с силой стискиваю зубы, чтобы меня не стошнило. Весь его затылок превратился в кашеобразную массу, смешанную с пуховой набивкой кресла. Полосы на некогда синей стене давно высохли, приобретая цвет ржавчины и указывая на то, где раньше находились крупные куски серого вещества и других тканей, прежде чем они отвалились и засохли на покрытом коркой, окровавленном ковре.

Я не вижу входного отверстия на его раздутом старческом лице, но кровь, заливающая нижнюю губу и седую бороду, говорит о том, что кто-то сунул ему в рот дробовик, прежде чем нажать на курок.

Скорее всего, это он сам.

Цвет крови и вонь, заполняющая гребаное пространство, говорят о том, что это дерьмо произошло не только что. Я бы сказал, что старик сидит здесь уже довольно давно.

Мои внутренности скручиваются, и на этот раз плотно сжатая челюсть не удерживает меня от того, чтобы извергнуть содержимое желудка на ковер, когда последние два с половиной дня проносятся в моей голове в обратном направлении.

Таблетки. Скрытность. Перепады настроения.

То, как она отказалась впустить меня в дом.

То, как она сказала, что он не услышит стука и не увидит ее у дверей.

То, как она той ночью выбежала отсюда, как будто увидела…

Я встаю на колени, и меня снова тошнит.

Боже.

Бл*дь!

Он был здесь все это гребаное время.

Песня начинается сначала.

И теперь она здесь, вместе с ним.

Вытирая рот тыльной стороной ладони, я иду к лестнице, которая расположена у открытой входной двери. Не смотря на то, что мне не хочется запирать этот запах в ловушке, я захлопываю дверь ногой. Последнее, что нам нужно — это дикие собаки, учуявшие труп.

Свет фонарика указывает путь, пока я тащусь вверх по лестнице, прислушиваясь к любым звукам: движению, плачу, чему угодно. Но ничего не слышу. Ничего, кроме этой проклятой песни и звука собственного учащенного пульса, когда, наконец, добираюсь до коридора второго этажа.

Пять дверей.

Три из них закрыты.

Ну, вот и все.

— Рэйн? — кричу я снова, но знаю, что она не ответит. Я стараюсь не думать о причинах, когда освещаю фонариком первую открытую дверь справа.

При виде черной косы у меня перехватывает дыхание, но я с облегчением выдыхаю, когда понимаю, что она лежит на переполненном мусорном ведре. Рядом с раковиной.

Внутри никого нет. Это просто пустая ванная комната.

Когда я распахиваю следующую дверь и не нахожу ничего, кроме полотенец и простыней, меня посещает одна мысль.

Может, это Рэйн убила старого ублюдка? Я видел, как она легко подстрелила двух мудаков в «Хакаби Фудс», как будто ей это ничего не стоило. Она могла убить и его тоже, если бы это была самооборона.

Я хочу в это верить. Хочу думать, что Рэйн вышла победительницей из этой хреновой ситуации. Я хочу обнаружить, как она сидит, раскачиваясь, в каком-нибудь углу, потому что сошла с ума. А не потому, что сломалась.

Когда подхожу к последней двери справа, песня начинается снова.

— Рэйн? — Я легонько стучу, прежде чем повернуть ручку, чтобы не напугать человека, который может оказаться внутри. — Это Уэс. Можно мне войти? — Я приоткрываю дверь и готовлюсь к удару, но единственное, что бьет мне в лицо — это тот же самый трупный запах, что и внизу.

Дерьмо.

Я натягиваю рубашку на нос и, приближаясь к бугру на кровати, молюсь каждому гребаному Богу, которого только могу вспомнить. Пожалуйста, пусть это будет не она. Пожалуйста, пусть это будет не она. Я молю тебя. Знаю, ты чертовски ненавидишь меня, но просто… бл*дь. Пусть это будет не она.

Я беспомощно смотрю, как свет от фонарика скользит по краю кровати с балдахином и по поверхности лоскутного покрывала в цветочек, которое натянуто на лицо человека, точнее, где оно было раньше — судя по размеру и расположению темно-бордового пятна на ткани. Я не решаюсь стянуть его вниз. Мне это и не нужно. Светло-русые волосы, веером рассыпанные по рваной подушке, которая усыпана перьями и пропитана густой, как смола, кровью, говорят все, что мне нужно знать.

Миссис Уильямс уже не спасти.

Надеюсь, что еще не слишком поздно спасти ее дочь.

Мои ноги приходят в движение, кишки скручиваются, а руки сжимают фонарик, как спасательный круг.

И это не потому, что мне страшно.

Теперь я точно знаю, где ее искать.

В конце коридора музыка звучит громче, поэтому последняя комната слева должна быть той самой. Я шагаю по покрытому ковром полу и поворачиваю ручку. Я не стучу, не выжидаю и не распахиваю дверь с безопасного расстояния. Все мои инстинкты выживания вылетают в гребаную трубу, когда я прорываюсь через последнее препятствие, стоящее между мной и моей девочкой.

Первое, что я ощущаю — это запах. Он не трупный и металлический, как в остальном доме. Он такой же ароматный и сладкий, как недавно приготовленные ванильные булочки. Я закрываю за собой дверь и делаю глубокий вдох, как утопающий пловец, вынырнувший на поверхность воды. Знакомый запах наполняет мои легкие и поднимает настроение. Оглядывая комнату, я повсюду нахожу его источник. Зажженные свечи освещают каждый уголок маленькой комнаты Рэйн. Я выключаю фонарик и убираю его обратно в карман, осматриваясь в уютном пространстве. Кое-где на полу лежат тетради и одежда. Вдоль левой стены расположены книжные шкафы с беспорядочно расставленными книгами и безделушками. Кровать и письменный стол занимают большую часть правой части комнаты. И там, на этой кровати, спит моя собственная Спящая красавица.

Она лежит на животе поверх покрывала, представляя собой воплощение совершенства в этом гребаном доме ужасов.

Я пересекаю комнату в два шага. Первое, что делаю — это хватаю с прикроватной тумбочки светящийся телефон Рэйн и нажимаю на паузу. Кладу его обратно и облегченно выдыхаю, когда эта гребаная песня прекращается, и вокруг нас воцаряется тишина.

Рэйн лежит лицом к стене, поэтому я сажусь на край кровати и провожу рукой по ее блестящим черным волосам. Они кажутся такими гладкими под моей ладонью. Гладкими и реальными. Ничто не имеет значения за пределами этих четырех стен. Хаос, опасность, разлагающаяся смерть. Ничего этого не существует. Есть только я, мой спящий ангел и безмолвное чувство покоя.

— Рэйн, — шепчу я, наклоняясь, чтобы поцеловать ее в висок.

Но когда мои губы касаются ее кожи, моя иллюзия счастья рушится.

Она холодная. Слишком холодная.

— Рэйн! — Я легонько трясу ее за плечо и наблюдаю за тем, как ее безвольное тело безжизненно двигается.

— Твою мать! Рэйн!

Я вскакиваю на ноги и переворачиваю ее к себе лицом.

И это то же самое, что снова заглянуть в глаза Лили.

Фиолетовые губы.

Фиолетовые веки.

Пепельная кожа.

Я опоздал.

Я чертовски опоздал.

— Просыпайся, Рэйн! Ну же, детка! Очнись!

Мои глаза и руки обшаривают каждый дюйм ее тела в поисках пулевого ранения, перерезанного запястья, хоть чего-то, что могло бы объяснить, почему она, черт возьми, не просыпается. Но я ничего не замечаю. Никакой крови. Никаких порезов. И только разорвав ее фланелевую рубашку, я нахожу ответ.

Или, точнее, не нахожу.

Драгоценный пузырек гидрокодона исчез.

— Черт возьми, Рэйн! — мой голос срывается, произнося ее имя, как приливная волна, сталкивающаяся с волнорезом. Затем я прижимаю пальцы к яремной вене, пытаясь нащупать пульс, который, знаю, что не почувствую.

— Черт возьми, — шепчу я, притягивая ее безжизненное тело в свои объятия.

Я кладу ее руки себе на плечи и сильнее прижимаю к груди.

— Мне очень жаль, — слова звучат как беззвучные рыдания.

Я крепче сжимаю ее тело и зарываюсь лицом в ее шею. Ее пальцы едва касаются ковра, когда я раскачиваю ее взад и вперед. Раньше ей это нравилось. Это ее успокаивало.

— Мне так чертовски жаль.

Я обнимаю ее за ребра, прижимаясь к ней так же, как прижимал к груди ту проклятую подушку.

«Тебя любят», — гласила она.

Я откашливаюсь горьким печальным смехом, чувствуя вкус собственных слез на ее холодной, липкой коже.

Меня любили. И вот тому чертово доказательство.

Рэйн пережила убийство-самоубийство своих родителей, потерю друзей и бойфренда, распад целого гребаного города, но именно мое пренебрежение окончательно сломило ее.

Совсем как Лили.

Впервые в жизни я думаю о самоубийстве. Я мог бы просто лечь рядом с Рэйн, обнять ее и, используя дробовик мистера Уильямса, добавить еще один труп в этот гребаный дом смерти.

Но я не могу, и это мое чертово проклятие. Я — выживальщик.

И когда я на своей щеке ощущаю слабый и мимолетный пульс Рэйн, то знаю, что все это время я был прав насчет нее.

Она — тоже выживальщик.

23 апреля

— Смотри, — Уэс хватает меня за руку, указывая на цифровой рекламный баннер «Бургер Паласа», когда мы пересекаем шоссе. — Он все еще горит. Какого хрена?

Я фыркаю и закатываю глаза.

— Наверное, у них есть запасной генератор. Не дай Бог, чтобы мы хотя бы один день не могли величать этого дурацкого Короля Бургеров на его дурацкой чертовой лошади.

Когда мы подходим ближе, я краем глаза смотрю на этого жлоба, и кажется, будто он смотрит на меня в ответ.

Анимированные глаза впиваются в мои, когда глубокий голос грохочет из громкоговорителя:

— Что вы сказали, юная леди?

Я смотрю на Уэса, который в ответ лишь пожимает плечами, а затем перевожу взгляд обратно на цифровой баннер.

— Я с вами разговариваю! — Земля дрожит под моими ногами, когда Король Бургеров указывает на меня своим посохом с картошкой фри. Он становится трехмерным и в тысячу раз больше, когда вытягивается из экрана и останавливается в нескольких дюймах от моего лица.

— Мне… мне очень жаль, — отвечаю я, выглядывая из-за картофеля фри на разъяренного короля.

— Я не потерплю сквернословия в своем королевстве!

Я открываю рот, чтобы еще раз извиниться, но как только это делаю, Король Бургеров пихает свой посох прямо мне в горло.

— Избавь свой рот от этих грязных слов, — рявкает он, пока я давлюсь, кашляю и хватаю ртом воздух.

И только тогда, когда меня начинает тошнить прямо на тротуар, он, наконец, останавливается.

— Вот и все, — теперь его голос звучит добрее. Мягче. — Пускай все выйдет.

Меня снова тошнит, но на этот раз, когда я открываю глаза, то замечаю, что нависаю над унитазом в какой-то темной комнате. Кто-то гладит меня по спине и говорит что-то вроде: «Мне очень жаль» и «Вот это моя девочка».

Голос напоминает мне Уэса, но прежде чем я успеваю обернуться, чтобы взглянуть на него, он засовывает два пальца мне в рот, и меня снова тошнит.

Я пытаюсь отбиться, но мои руки ничего не ударяют. Уэс испаряется, словно дым, оставляя меня одну, стоящую на коленях. Я больше не обнимаю унитаз. Я в лесу, стою на коленях на мокрой земле, покрытой сосновыми иголками, и смотрю вниз, в открытый люк затопленного бомбоубежища. Когда происходит очередной рвотный позыв, я засовываю пальцы в рот и начинаю вытаскивать длинный кусок какой-то ткани из глубины своего желудка. Ткань продолжает тянуться, ярд за ярдом. Как только я наконец-то вытаскиваю ее целиком, то расстилаю на земле, чтобы посмотреть, что это такое.

Но я уже знаю ответ.

Черно-красное знамя, в центре которого изображен силуэт всадника.

А на самом верху — дата.

Сегодняшняя.

Я оглядываюсь по сторонам, прислушиваясь к стуку копыт, и высматриваю Уэса. Я нигде не могу его найти, но, когда снова смотрю на свое отражение, то вместо него вижу Уэса.

«Разве я так выгляжу?» — удивляюсь я, протягивая руку, чтобы коснуться своей щетинистой челюсти, но мое отражение не копирует меня.

Вместо этого оно бьет кулаком по поверхности мутной воды, глаза широко раскрыты и полны паники.

— Уэс!

Я опускаю руку в воду, чтобы коснуться его лица, но поверхность оказывается гладкая и твердая, как стекло. Я колочу по ней обеими руками, но мне не удается ее разбить.

В глазах Уэса застывает мольба. Большие пузыри выходят из его рта и лопаются о преграду, стоящую между нами, когда он пытается мне что-то сказать.

— Уэс! Держись!

Я обматываю знамя вокруг своего кулака и бью изо всех сил, но мои удары оказываются подобно ударам подушки об бетонную стену.

Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание, то понимаю, что Уэс больше не борется. Его лицо выглядит спокойным, а глаза полны раскаяния и смирения.

— Нет! — кричу я, снова колотя по поверхности. — Нет, Уэс! Борись!

Он прижимает руку к стеклу и начинает отворачиваться от меня. Его взгляд падает на что-то позади моего плеча, прежде чем исчезнуть в темноте.

Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, на что он смотрел. Я ощущаю на своей шее горячее дыхание адского скакуна. Я склоняю голову, готовая принять свою судьбу, и чувствую, как ветер от раскачивающейся булавы треплет мои волосы. Я крепко зажмуриваюсь и готовлюсь к удару, но оружие с шипами не вонзается в мой череп.

Оно разбивает стекло под моими руками.

Не раздумывая, я ныряю в холодную, мутную воду, и пытаюсь найти Уэса. Но его нигде нет. Я ныряю еще глубже, но не могу достичь дна. Я начинаю плавать из стороны в сторону, но нигде не нахожу стены. Я не поднимаюсь на поверхность, пока мои легкие не начинают гореть. Отчаянно толкаясь ногами, я стискиваю зубы и зажимаю свой нос, стараясь не заглотнуть воду, но как раз в тот момент, когда собираюсь оказаться на поверхности, я ударяюсь об нее головой.

Нет!

Подняв голову, я колочу по стеклу, набирая полные легкие воды, пока всадник с булавой наблюдает за тем, как я тону. С этого ракурса я вижу, что под этим капюшоном у него все-таки есть лицо.

Красивое, с нежными зелеными глазами и пухлыми, ухмыляющимися губами.

Я резко выпрямляюсь, сжимая свою грудь и хватая ртом воздух. От каждого вдоха у меня саднит горло. Когда открываю глаза, то обнаруживаю, что смотрю на унитаз. На свой унитаз. Я поворачиваю голову и замечаю на полу у двери подушку, которая по краям пропускает немного дневного света. На раковине стоят несколько зажжённых свечей, которые обеспечивают остальное освещение. Эти свечи тоже мои.

Я потираю свои стучащие виски, пытаясь понять, как я оказалась на полу в своей ванной.

Запах рвоты, смешанный с ванильными ароматическими свечами — моя первая подсказка.

Мужчина, наблюдающий за мной из ванны — вторая.

В ней лежит полностью одетый Уэс. Его грязные ботинки свисают с одного края, а голова лежит в противоположной стороне. Его веки тяжелеют, как будто я только что его разбудила, но расширенные зрачки настороженно смотрят на меня.

Он молчит, и я тоже. Мы просто смотрим друг на друга в ожидании нужного момента, и когда мы наконец говорим, это происходит в одно и то же время.

— Ты проспала почти весь день, — говорит Уэс.

— Ты действительно здесь, — выпаливаю я.

Он кивает, но выражение его лица не становится счастливее.

Вместо этого оно грустное и сочувствующее.

Реальность обволакивает мой пустой желудок и сминает его, как алюминиевую банку, когда до меня доходит смысл его печального взгляда.

— Ты видел, — шепчу я.

Уэс снова кивает, сжимая губы в жесткую линию.

— Мне очень жаль, Рэйн. На счет всего, и… бл*дь, я просто… просто не имел ни малейшего понятия.

«Мне очень жаль». Его слова ударяют меня реальностью, как ушат ледяной воды.

Мой подбородок дергается, а взгляд скользит к одной из свечей. Я смотрю на пламя до тех пор, пока не убеждаю себя, что именно поэтому у меня горят глаза.

«Мне очень жаль» делает это все реальным. То, как он прямо сейчас смотрит на меня, делает это реальным. Тот факт, что он тоже это видел, делает его реальным.

Я тянусь к вороту своей фланелевой рубашки, отчаянно пытаясь хоть как-то заглушить боль, но рубашка оказывается разорвана посередине, и таблеток там больше нет.

Потому что я приняла их все.

А он заставил меня их выплюнуть.

Горе, стыд и безрассудная ярость затуманивают мое зрение и вынуждают сжать руки в кулаки. Я собиралась умереть, даже не почувствовав этого. Не почувствовав того, как сильно по ним скучаю. Я собиралась оставаться без чувств до 23 апреля, чтобы всадники забрали меня туда, куда попали мои родители, и мы снова были бы вместе, как будто ничего этого никогда не происходило. У меня был план, но потом появился Уэс и все испортил. А теперь он говорит, что ему очень жаль, и смотрит на меня так, будто мои родители действительно умерли. Мои обезболивающие закончились, и все это чертовски больно и…

— Я ненавижу тебя! — кричу я. Слова эхом отражаются от стен, и слезы застилают мне глаза, поэтому я зажмуриваюсь и снова кричу. — Я ненавижу тебя!

Я хватаю расческу и изо всех сил швыряю ее в Уэса. Он ловит ее как раз перед тем, как она чуть не попадает ему в лицо.

— Ты все испортил! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя! Ненавижу тебя!

— Я знаю, — говорит он, уклоняясь от стаканчика для зубных щёток и бутылочки жидкого мыла. — Мне очень жаль, Рэйн.

— Перестань это говорить!

Я бросаюсь к ванне, надеясь выцарапать его дурацкие зеленые глаза. Те самые, которые смотрели, как я тону в своем кошмаре. Те самые, которые наблюдают за тем, как я тону прямо сейчас. Но когда я достигаю края ванны, Уэс хватает меня за запястья и притягивает к себе.

Я падаю в ванную, приземляясь ему на грудь, его сильные руки крепко держат меня.

— Отпусти меня! — кричу я, извиваясь в его объятиях и пиная ванну босыми ногами. — Не прикасайся ко мне! Отпусти меня!

Но Уэс еще крепче обнимает меня, успокаивая, как ребенка. Я борюсь, отбиваюсь и брыкаюсь, но, когда ощущаю, как его губы прикасаются к моей макушке, а руки раскачивают меня из стороны в сторону, весь гнев покидает мое тело.

В виде рыданий.

— Тише. — Уэс проводит рукой по моим волосам, напоминая мне о том, как это делала моя мама перед тем, как уйти на работу.

Я представляю ее такой, какой она выглядела утром перед тем, как все случилось. Она была измученной и обеспокоенной. Ее русые волосы были грязными и собранными в конский хвост. Синий больничный халат был испачкан в кофе.

— Мама, у нас осталось меньше недели. Почему ты опять собираешься пойти на работу? Может, ты просто останешься дома? Ну, пожалуйста! Я ненавижу оставаться наедине с отцом. Он только и делает, что целый день пьет, принимает свои таблетки от боли в спине и возится со своим оружием. Он даже со мной больше не разговаривает. Думаю, он вроде как сорвался или что-то в этом роде.

— Рэйнбоу, мы уже говорили об этом. Мир не вертится вокруг тебя. Другие люди тоже во мне нуждаются. Сейчас даже больше, чем когда-либо.

— Я знаю, но…

— Никаких но. Милая, в этом мире есть два типа людей: лентяи и трудяги. Когда становится тяжело, я преодолеваю трудности, работая еще усерднее, чтобы помочь другим. А каким человеком хочешь быть ты? Ты собираешься весь день сидеть дома и ничего не делать, как твой отец, или выйдешь наружу и попытаешься кому-нибудь помочь?

— Я бы хотела помочь, — ответила я, опуская глаза на ее потертые белые кеды.

— Хорошо. Потому что, когда все это закончится — а я уверена, что так и будет — многим людям понадобится твоя помощь.

Даже при том, что вспоминать ее оказывается больно, это также удивительным образом меня успокаивает. Как будто она здесь, рядом со мной. Я все еще слышу ее голос, все еще чувствую, как от ее дыхания исходит аромат кофе с орехами, когда она целует меня в щеку. Но хуже всего — осознавать то, что я больше никогда ее не увижу, хуже всего — понимать то, что все это время она оставалась здесь, и я держала ее взаперти.

Она заслуживает того, чтобы ее помнили.

Даже если это всего лишь на несколько часов.

Когда мои рыдания затихают, а дыхание потихоньку восстанавливается, я чувствую, как Уэс успокаивающе проводит рукой по моей спине.

— Тебе лучше? — спрашивает он, его голос едва громче шепота.

Я киваю, с удивлением обнаруживая, что действительно имею это в виду. Может быть, моих родителей больше нет, а завтрашний день вообще не наступит, но здесь, в этой ванне, с единственным человеком, который не бросил меня, я чувствую себя немного лучше.

— Расскажешь мне, что случилось?

Прижавшись щекой к его груди и не сводя глаз с мерцающего огонька свечи, я снова киваю. Мне хочется высказаться, наконец-то освободив себя.

— Я… Я не могла уснуть той ночью, поэтому решила выйти на улицу, чтобы выкурить одну из папиных сигарет. В моем комоде было припрятано несколько штук, и я подумала, что это поможет мне успокоиться и расслабиться. Отец стал таким параноиком из-за хулиганов и бродячих собак, поэтому я знала, что он взбесится, если увидит меня, выходящей так поздно из дома. Поэтому я была очень тихой. Даже курила в домике на дереве, потому что боялась, что он заметит меня на крыльце.

Я делаю глубокий вдох, сосредотачивая внимание на сердцебиении Уэса под моей щекой.

— Когда я докуривала сигарету, раздался выстрел. Он был таким громким, как будто доносился из дома, но я подумала, что это безумие. А потом услышала еще один.

— В твоей комнате, — замечает Уэс, проводя рукой по моим волосам. — Я видел дыру в твоей кровати, когда относил тебя сюда прошлой ночью.

Я киваю, глядя в пустоту.

— Он думал, что я сплю под одеялом, как и она.

Я подношу дрожащую руку ко рту и замираю, когда понимаю, что не держу сигарету. Я почти ощущаю, как трава хлещет по моим голым ногам, когда бегу через задний двор и, схватившись за ручку входной двери, слышу, как раздается третий выстрел.

— Я видела, как это случилось. — Я зажмуриваюсь, пытаясь остановить новый поток слез. — Я видела, как мой отец…

Уэс крепче обнимает меня и снова начинает раскачивать из стороны в сторону.

— И когда я позвала маму, она не ответила… — из меня вырывается очередное рыдание, которое я останавливаю рукавом своей рубашки, вспоминая, как она выглядела, прежде чем я натянула на ее лицо одеяло. Я поцеловала ее на ночь поверх одеяла и убедила себя, что она просто уснула. Что они оба просто спят.

Затем я закрыла дверь в их спальню, выпила бутылку сиропа от кашля и тоже легла спать.

— Мне так жаль, — шепчет Уэс.

Вот опять эти слова: «Мне так жаль».

Но, по какой-то причине, когда он произносит их на этот раз, они больше не причиняют боли.

Они исцеляют.

Я веду Рэйн вниз по лестнице и выхожу через заднюю дверь, прикрывая ее глаза рукой. Мой желудок сжимается в узел.

— Я уже могу смотреть?

— Пока нет, — отвечаю я, уводя ее от крыльца в высокую, по колено, траву.

Мы проходим около тридцати футов, пока не оказываемся в тени огромного дуба.

Прошлой ночью, когда я оказался абсолютно уверен в том, что организм Рэйн очистился, и ей нечем было больше тошнить, я не знал, куда, черт возьми, себя деть. Я не мог спать в этом доме. Я не мог оставаться в нем ни на секунду дольше, чем это было необходимо. Я не мог находиться с этими гребаными трупами всего в паре комнат от нас. И понимая, что Рэйн придется столкнуться со всем этим, как только она проснется… совершенно вменяемой, я знал, что должен что-то сделать, прежде чем потеряю рассудок.

Просто надеюсь, что это было правильным решением.

Сделав глубокий вдох, я убираю руку от ее глаз.

— Хорошо. Теперь можешь смотреть.

Даже несмотря на то, что я потратил на работу всю ночь и большую часть дня, получилось не очень опрятно: могилы неглубокие, насыпь вся в грязи, кресты сделаны из веток, которые я скрепил травой, но, по крайней мере, я вытащил тела из дома и закопал в землю, где им самое место.

Я прикусываю нижнюю губу и наблюдаю за тем, как Рэйн открывает глаза. После всего, что она пережила, мне меньше всего хочется причинять ей боль, но, когда она прикрывает свой рот руками и смотрит на меня, я вижу в ее больших голубых глазах слезы благодарности.

Притягиваю ее к себе, чувствуя то же самое. Она здесь, и с ней все в порядке. Даже если мы пробудем рядом всего несколько часов или даже минут, каждая секунда мне будет казаться ответом на мою молитву.

Первую за всю мою гребаную жизнь.

Это напомнило мне…

— Ты не хочешь что-нибудь сказать? — спрашиваю я, целуя ее в макушку.

Она кивает возле моей груди и поднимает на меня глаза, полные слез.

— Спасибо, — говорит она, и искренность в ее голосе пронзает меня до глубины души. — Я не… не могу поверить, что ты сделал все это. Ради меня.

Я улыбаюсь, смахивая большим пальцем слезу с ее щеки.

— Я начинаю думать, что есть мало того, чего бы я не сделал ради тебя.

Мой ответ тоже вызывает у нее улыбку.

— Например, что?

— Чего бы я для тебя не сделал?

Она кивает, и в ее грустных покрасневших глазах снова появляется озорной огонек.

— Не знаю… помочиться на Тома Хэнкса, если бы он был в огне?

Рэйн издает сопливый смешок и, хихикая, прикрывает свой мокрый носик локтем. Это самая очаровательная вещь, которую я когда-либо видел. Наблюдая за ней, я стараюсь запомнить каждый звук, каждую веснушку, каждую ресничку. Знаю, это глупо. Ведь я не смогу взять с собой эти воспоминания так же, как и не смогу сохранить ее, но я не унываю.

Если Рэйн нужна всадникам, им придется вырвать ее из моих холодных, мертвых рук.

Когда ее смех затихает, я киваю в сторону могил.

— Я имею в виду, может, ты хочешь сказать что-нибудь им?

— Ох. — Рэйн снова становится грустной, когда поворачивается, чтобы еще раз взглянуть на две грязевые кучи. — Нет, — отвечает она, ее лицо выражает разбитое сердце, но в то же время и надежду. — Я скажу им все лично, когда снова их увижу.

Я киваю, надеясь, что это наступит еще не скоро.

— Так что же нам теперь делать? — спрашивает Рэйн, шмыгая носом и оглядываясь по сторонам. — У тебя есть новый план?

— Мой единственный план состоит в том, чтобы провести вечер в этом домике на дереве, — я указываю в сторону деревянного ящика в нескольких ярдах от нас, — наблюдая за закатом с одной супергорячей девушкой, которую похитил несколько дней назад, а затем, возможно, приготовить ей ужин. Я видел в доме спагетти и блинный сироп.

Рэйн сводит свои тонкие темные брови вместе.

— Ты хочешь сказать, что просто… сдаешься?

— Нет, — отвечаю я и беру ее за руку, направляясь к нашему домику на дереве, подальше от этого гребаного дома. — Просто поменялись приоритеты, вот и все.

— И что же ты предпочитаешь выживанию? — спрашивает Рэйн, оказавшись на одном со мной уровне, когда ступает на первую ступеньку лестницы, ведущей к домику на дереве.

— Жизнь, — улыбаюсь я.

Затем наклоняюсь вперед и пока еще могу, целую свою девочку.

Жизнь.

В тот момент, когда губы Уэса касаются моих, я точно понимаю, что он имеет в виду. Все смерти — и прошлые, и будущие — уходят на задний план, и остается только он. Мое живое и дышащее настоящее.

Меня переполняет любовь к Уэсу. Я люблю его за то, что он вернулся за мной. Люблю за то, что он спас мне жизнь, хотя у нас и осталось всего несколько часов. Я люблю его, потому что он сделал для моих родителей то, для чего я была слишком слаба и не могла сделать сама.

— Я люблю тебя, — шепчу ему в губы, нуждаясь в том, чтобы сказать это вслух. Нуждаясь в том, чтобы он это знал.

Сначала Уэс не отвечает. Он просто закрывает глаза и прижимается своим лбом к моему. То, что он собирается сказать, очень важно для меня, поэтому я задерживаю дыхание, когда он делает глубокий вдох за нас обоих.

— Как только я увидел тебя, то сразу понял, что мне крышка. — Его голос хриплый и низкий. — Я знал это, когда воспользовался последней пулей, чтобы вытащить тебя из «Бургер Паласа» вместо того, чтобы сохранить ее. Я знал это, когда проделал тот дебильный гребаный трюк с собаками вместо того, чтобы оставить тебя в «Хакаби Фудс». Знал это, когда в меня стреляли из-за тебя, когда у меня спустило колесо из-за тебя и когда вернулся в горящий дом, чтобы найти твою задницу. Все это время я считал, что ты отвлекаешь меня от миссии, но, когда ты ушла, я понял, что ты и есть моя миссия. — Уэс открывает глаза, и они поглощают меня. — Мне кажется, я вернулся в этот город, чтобы найти тебя, Рэйн. Мне очень жаль, что потребовалось так много времени, чтобы это понять.

— Не извиняйся, — шепчу я, ощущая комок в горле. — Это мне очень жаль. Похоже, я была настоящей занозой в заднице.

Уэс смеется, и это зрелище так прекрасно, что мне кажется, будто я смотрю на солнце. Я мысленно фотографирую его, запоминая то, как он выглядит прямо сейчас: освещенный оранжевым закатом, его белоснежная улыбка и прядь каштановых волос, падающая на идеальные скулы. Я хочу запомнить этот момент навсегда.

Даже если навсегда — это только на сегодня.

— Я чертовски люблю тебя, — говорит он своими идеальными улыбающимися губами, как раз перед тем, как они врезаются в мои.

Я отпускаю лестницу и обнимаю Уэса за шею, зная без тени сомнения, что он не даст мне упасть. Чего я не ожидаю, так это того, что он схватит меня за бедра и обернет мои ноги вокруг своей талии. Вполне логично, что я больше не держусь за ощущение земли под ногами, потому что именно так я и чувствую себя, когда целую Уэса — защищенной и оберегаемой ото всех проблем.

Его язык и зубы не нежны, когда берут то, что хотят, и его тело тоже, когда прижимает меня к лестнице. Отчаяние подпитывает нас, отчего мы кусаемся, страстно целуемся и толкаемся частями тела. Мы потеряли так много времени, чтобы наверстать упущенное, и так мало его впереди. 23 апреля подходит к концу, и каждый импульс, который проходит по моим венам — это еще одна секунда, которую я потратила впустую, не занимаясь любовью с этим мужчиной.

Я сцепляю свои лодыжки за спиной Уэса, когда он протягивает руку за мою голову, чтобы схватиться за лестницу. Зажмурившись, я крепко держусь за него, когда он начинает подниматься, ни разу не прервав наш поцелуй. Как только он заносит нас в домик, мы превращаемся в яростную смесь из рук, молний, рубашек и кожи.

Я приподнимаю свои бедра на деревянном полу, пока Уэс стягивает с меня штаны и трусики. Затем раздвигаю колени, приглашая его, когда он освобождается от своих джинсов. Он нависает надо мной, и я тянусь к нему, отчаянно желая, чтобы он заполнил меня, и я снова почувствовала бы себя целой, но Уэс замирает и смотрит на меня, не сводя глаз.

— Что такое? — спрашиваю я, протягивая руку, чтобы погладить его щетину.

Две глубокие морщины появляются между его темными бровями, и я чувствую, что у меня происходит то же самое.

— Ничего. Просто… хотел посмотреть на тебя…

«В последний раз», — говорит его грустная улыбка.

Я не хочу видеть этот взгляд, поэтому целую его и приподнимаю бедра, чтобы он вошел в меня.

Но как только мы с Уэсом становимся единым целым, что-то меняется. Все то время, которое, как мне казалось, ускользало от нас, не просто замедляется, оно останавливается… Мы делаем вдох, затем выдыхаем. Целуемся и крепче обнимаемся. И когда мы снова начинаем двигаться, все происходит медленно и нежно.

Мы растворяемся друг в друге.

Потому что то, что происходит между нами, нужно смаковать, пока еще есть такая возможность.

— Это так мило. — Рэйн вздыхает, когда кладет свою голову мне на плечо.

В кинотеатр Франклин Спрингс оказалось не так уж и трудно проникнуть. А на то, чтобы разобраться, как включается проектор, мне потребовалась ровно минута.

— Я бы еще пригласил тебя на ужин, но в данный момент не могу себе позволить апокалиптический Комбо из «Бургер Паласа» за шестьдесят восемь баксов.

Рэйн смеется и похлопывает по бумажному ведерку, стоящему у нее на коленях.

— Я лучше буду есть черствый попкорн всю оставшуюся жизнь, чем окажусь там снова.

— Это хорошо, потому что вполне возможно нам это предстоит. — Я улыбаюсь и целую ее в макушку.

Это так чертовски странно — быть на свидании с этой девушкой. Я имею в виду, что встречался со многими девушками, но это всегда было по эгоистическим соображениям. Понятная сделка. Но с Рэйн я просто… просто хочу сделать ее счастливой.

— Аквамен? — спрашивает она, когда начинаются первые кадры.

— Ну, либо это, либо Дамбо.

В уголках ее губ появляется кокетливая улыбка.

— А я и не жалуюсь.

— Ох, неужели? У тебя есть виды на Джейсона Момоа, да?

— Нет. — Она опускает глаза, и даже в темном зале я вижу, как румянец поднимается к ее щекам. — Но, возможно, у меня есть планы на другого парня с татуировками.

— Чертовски на это надеюсь, — говорю я, притягивая Рэйн к себе на колени, пока ее визг соперничает по громкости с грохотом динамиков.

Когда снова смотрю на экран, вижу, как Джейсон Момоа приносит спасенного рыбака в бар. Камера перемещается от стола, за которым сидят другие рыбаки, к барной стойке, где он заказывает порцию виски. Движение такое расплывчатое и быстрое, но клянусь, что замечаю, как на стене бара висит красное знамя с черным всадником по центру.

— Ты это видела? — спрашиваю я, не отрывая глаз от экрана.

— Что?

— Знамя.

Рэйн оглядывает зал.

— Где?

— Да не здесь. — Я указываю на экран. — В фильме.

— Правда?

Я ставлю Рэйн на ноги и поднимаюсь с кресла.

— Нам пора идти.

— Но почему? Мы ведь только пришли.

— Потому что… — я жестом указываю на экран, где Джейсон Момоа выхватывает у бармена бутылку и начинает жадно пить с горла. Я внимательно присматриваюсь. На этикетке бутылки написано: «23 апреля». — Рэйн! Смотри!

Но к тому времени, как она поворачивает голову в сторону экрана, Джейсон уже разбил бутылку об пол.

— Уэс, я ничего не вижу.

— Думаю, в этом как раз-таки и дело!

Я хватаю ее за руку и бегу в сторону главного выхода из зала. В ту же секунду, как мы оказываемся в вестибюле, с потолка падают четыре черно-красных знамени, преграждая нам путь. Мы бежим слишком быстро, чтобы успеть остановиться, поэтому я вытягиваю руку, чтобы отодвинуть одно из них и наблюдаю, как изображение всадника растворяется в крошечных пикселях света вокруг моей руки. Я оборачиваюсь, и замечаю, что сзади оно выглядит таким же реальным, как и три остальных.

— Уэс, ну же!

Рэйн тянет меня за руку, но я почти этого не замечаю, рассматривая заднюю часть знамени от потолка до пола. Протянув руку, снова провожу пальцами по материалу, и ничего не ощущаю, когда ткань растворяется, оставляя за собой цифровой след из разноцветных пикселей.

— Смотри. — Я делаю это снова, на этот раз, просовывая всю руку целиком. — Оно не настоящее.

— А это настоящее? — Ужас в ее голосе привлекает мое внимание.

Я поворачиваю голову, когда двойные двери кинотеатра распахиваются, и в вестибюль врывается адский конь, извергающий дым. Безликий ублюдок в капюшоне, сидящий верхом, взмахивает огромным мечом над свой головой, готовясь нанести удар. Я успеваю оттолкнуть Рэйн, прежде чем он нападет, и закрываю глаза, принимая свою судьбу, но, когда клинок пронзает меня насквозь, я ничего не ощущаю, кроме звука рассекающего воздух меча.

Когда я открываю глаза, всадник, знамена — все это исчезает.

Есть только я, Рэйн и глубокое прозрение.

Все это не реально.

Проснувшись, мне требуется минута, чтобы вспомнить, где я нахожусь. Снаружи темно, и я чертовски устал — и от того, что целый день копал могилы, и от того, что спал на деревянном полу.

И, вероятно, из-за парочки позиций, в которых я провел эту ночь с Рэйн, прежде чем вырубиться.

Я приподнимаюсь и вижу, что она сидит, прислонившись спиной к стене и вытянув перед собой ноги. Она смотрит в окно, погруженная в свои мысли, пока я не потягиваюсь, и не раздается хруст сразу пяти моих разных суставов.

Она подскакивает и поворачивается в мою сторону, через мгновение ее плечи опускаются от облегчения.

— А я все думала, когда же ты проснешься?

— Я даже не заметил, что уснул, — ворчу я, потирая затылок. — Как долго я проспал?

— Не знаю. Час, может быть, два?

— Все еще никаких всадников, да?

Рэйн отрицательно качает головой.

— Я слышала выстрелы вдалеке, но стука копыт не было слышно. Это убивает меня, Уэс. Все было хорошо, пока ты не уснул и… — она опускает глаза, и хотя в домике темно, я почти что вижу, как она краснеет. — Но все то время, пока ты спал, я просто сидела здесь и ждала конца света. Почему же этого до сих пор не произошло? Какого хрена они там ждут? — В конце концов, ее голос срывается, и я знаю, что пройдет совсем немного времени, прежде чем она тоже сорвется.

Я подползаю к ней и целую морщинки, образовавшиеся от тревоги на ее лбу.

— Мне только что приснился сон, похожий на обычный кошмар, но… мне кажется, мое подсознание пыталось мне что-то сказать. Пойдем. — Я снова целую ее, прежде чем направиться к лестнице.

— Нет, Уэс! Куда ты собрался? — кричит она, глядя на меня сверху вниз. Белки ее широко раскрытых глаз светятся в темноте, когда ее взгляд мечется из стороны в сторону в поисках любых признаков опасности.

— Я собираюсь доказать тебе, что нам больше нечего бояться. Пойдем.

Рэйн доверчиво спускается по лестнице на своих дрожащих ногах, и пока мы идем через двор, крепко сжимает мою руку, как в тиски. Звуки далеких выстрелов, вой собак и звон бьющегося стекла говорят о том, что, возможно, я поторопился с выводами. То, что всадники ненастоящие, не меняет того факта, что весь мир потерял свой проклятый рассудок.

Нам все еще есть чего бояться.

Мы заходим в дом через заднюю дверь. Я достаю из кармана фонарик и освещаю путь, стараясь не попадать в пространство рядом с креслом. Затем веду Рэйн наверх и чувствую, как ее потная ладонь начинает дрожать в моей руке.

Господи, надеюсь, что я прав.

Мы заходим в ее комнату, и она тут же запирает за нами дверь. Ее руки прикрывают нижнюю часть лица, и, кажется, что она на грани нервного срыва.

— Уэс, скажи мне, что, черт возьми, происходит! Ну, пожалуйста!

Я как можно быстрее хватаю ее телефон с прикроватной тумбочки.

— Я тебе сейчас все покажу.

— Вышки сотовой связи давно не работают, помнишь? Сети нигде нет.

— Ты раньше слушала музыку, — замечаю я, ища приложение.

— Только ту, что была сохранена в телефоне.

Вот он. Я нажимаю на значок синей музыкальной ноты и нахожу то, что искал. Поворачивая экран в сторону Рэйн, я указываю на маленькую черную точку, которую заметил вчера вечером, когда выключал ту без конца повторяющуюся чертову песню.

Она подходит ко мне и смотрит на экран своего телефона в полном замешательстве.

— Это всего лишь пиксель. — Экран подсвечивает разочарование на ее лице.

— Возможно.

Я снова поворачиваю телефон к себе и делаю снимок экрана. Затем максимально увеличиваю изображение и сохраняю его, после повторяю то же самое до тех пор, пока изображение не становится достаточно большим, и маленькая черная точка не приобретает безошибочный силуэт, который преследует наши сны уже почти год.

Рот Рэйн приоткрывается, когда она видит, какую форму обретает снимок.

— Что это значит?

— Это значит, что кто-то над нами издевается. — Я начинаю открывать и закрывать каждое приложение на ее телефоне, выискивая другие аномалии, и чтобы отыскать еще одну — не занимает много времени. — Дерьмо.

— Что там?

Я поворачиваю телефон.

— Открой Инстаграм и обрати внимание на то, что увидишь, прежде чем появится лента. — Я наблюдаю за ее лицом, когда оно освещается красным светом. — Видела?

Когда ее взгляд встречается с моим, ее глаза — два идеальных блюдца.

— Это было то самое знамя?

— Картинка слишком быстро пропала, чтобы утверждать наверняка, но я уверен, что она была красно-черной.

Рэйн садится на кровать рядом со мной и опускает взгляд в пол, осмысливая увиденное.

— Итак, ты хочешь сказать, что кто-то специально наполнял наши головы этими образами?

Я киваю, ощущая тошноту.

— Подсознательные послания. Как раз то, что мы нашли в твоем телефоне. Уверен, что мы подвергались гораздо большему воздействию через телевизоры, планшеты и…

— Рекламные баннеры.

Мы смотрим друг другу в глаза, пытаясь осмыслить нашу новую реальность.

— Кто же мог сделать это? — спрашивает она.

— Не знаю. Это может быть кто угодно, начиная от кучки хакеров, стремящихся к власти, и заканчивая диктатором из страны третьего мира, который пытается разрушить современное общество.

— Значит, апокалипсис не наступит? Это была просто дебильная шутка, чтобы свести нас с ума?

Я снова поворачиваю к ней телефон, чтобы она сама могла посмотреть на время.

— Учитывая, что сейчас уже за полночь, думаю, можно с уверенностью сказать, что апокалипсис не наступит.

— Двадцать четвертое апреля, — замечает она, ее голос едва слышен.

Я наблюдаю, как на ее лице, освещенном экраном мобильного телефона, отражается весь спектр человеческих эмоций. Облегчение. Радость. Горе. Сожаление. Затем, когда в отдалении слышится усиливающийся грохот, на ее лице отражается чистый, ничем не прикрытый ужас.

Этот звук похож на шум от нескончаемой автомобильной аварии — скрежет металла об металл, звон бьющегося стекла и визг покрышек.

И он становится все ближе.

— Собирай все самое необходимое и готовься бежать, — говорю я, сунув телефон ей в руку. — У твоего отца еще есть оружие?

Она безучастно кивает:

— В шкафу.

Я бегу по коридору с фонариком в руке и задерживаю дыхание, чтобы справиться с застоявшимся запахом смерти в комнате. Распахнув дверцу шкафа, освещаю все пространство, не зная, где искать. На вешалках висит одежда, внизу стоит обувь, какие-то коробки и…

Бинго.

Луч света падает на черный чемоданчик, чтобы открыть который, нужен код. К счастью, у меня есть такой — в виде перочинного ножа. Засунув клинок под медную пластину, я взламываю замок ровно через три секунды, и от открывшейся картины у меня перехватывает дыхание.

Револьвер Магнум 44. Шестидюймовый черный ствол, деревянная рукоять.

Отец Рэйн, должно быть, был фанатом Грязного Гарри.

Я достаю зверя из специального углубления, в котором он отлично устроился, и проверяю барабан.

И он полностью заряжен, черт возьми!

Не веря своей удаче, я качаю головой и целую ствол, прежде чем засунуть его в кобуру.

По какой-то непонятной причине сегодня Бог ко мне благосклонен. Надеюсь, я не облажаюсь.

Когда я возвращаюсь в комнату Рэйн, она сидит на коленях перед открытым окном, вцепившись руками в подоконник, и ждет, что же, черт возьми, сейчас произойдет. Рюкзак на ее плечах трещит по швам, и я замечаю, что под ним на ней надета черная толстовка с капюшоном.

Я пересекаю комнату и прислоняюсь к стене рядом с окном.

— Лучше бы на этой толстовке не было эмблемы: «TwentyOnePilots», — замечаю я, ухмыляясь.

Рэйн смотрит на меня снизу вверх со страхом, застывшем на ее прекрасном лице.

— Это то, о чем ты сейчас думаешь?

С этого ракурса я замечаю, что на толстовке написано: «Школа Франклин Спрингс»

Спасибо, бл*дь.

Я наклоняюсь и целую морщинки на ее встревоженном лбу.

— Постарайся расслабиться, ладно? Всадники не настоящие. Что бы к нам ни приближалось, это человеческих рук дело. А если это человек, — я отодвигаю полы своей гавайской рубашки, чтобы показать ей новое приобретение, — его можно убить.

Плечи Рэйн расслабляются, когда она отважно кивает мне.

— Сядь.

Она похлопывает по ковру, и я замечаю, что на бумажном полотенце рядом с ней лежит чистая повязка, антибактериальная мазь, таблетка и стоит стакан воды.

От этой картины, я чувствую, будто меня ударили в самое сердце.

— Уэс?

Я прикусываю губу и пытаюсь сосредоточиться на усиливающихся снаружи звуках скрежета и грохота, а не на ощущении жжения в глазах.

— Малыш, ты в порядке?

Малыш.

Я никогда не был ничьим гребаным малышом, даже когда был ребенком. Но по какой-то сумасшедшей и непонятной мне причине, я таковым являюсь для нее. Возможно, однажды я привыкну к такому обращению, будто я что-то значу, и это не будет так чертовски больно, но я надеюсь, что этого никогда не произойдет. Я надеюсь, что это будет терзать меня каждый раз, до конца моих дней, как напоминание о том, что эта девушка — гребаное чудо.

— Да, — шепчу я, прочищая горло и опускаясь на колени рядом с ней.

Рэйн одаривает меня застенчивой улыбкой и приступает к обработке моей раны, слегка подпрыгивая от приближающегося снаружи грохота. Я кладу таблетку Кефлекса в рот и проглатываю ее, не сводя с Рэйн глаз.

— Почему ты так на меня смотришь? — спрашивает она, глядя на меня из-под длинных темных ресниц.

— Потому что я чертовски сильно тебя люблю.

Улыбка на ее лице освещает эту темную комнату. Это самая потрясающая вещь, которую я когда-либо видел, и вдруг я не могу дождаться того, кто надвигается сюда, чтобы я мог убить и преподнести его зубы, как дар для нее.

Особенно когда очередной грохот заставляет ее ахнуть и прикрыть эту прекрасную улыбку обеими руками.

Мы оглядываемся через плечо, наблюдая в окно, как дорогу освещают огни. Перевернутая «Королла», которая валяется справа от подъездной дорожки, начинает наклоняться и двигаться, царапая асфальт.

Когда глаза Рэйн встречаются с моими, я обхватываю ее лицо руками, чтобы полностью завладеть ее вниманием.

— Послушай меня. Всадники не настоящие. Ты меня слышишь? Что бы это ни было, за этим стоят люди. Люди, которые, черт возьми, умрут, если попытаются тронуть хоть один волосок на твоей голове.

Рэйн кивает, когда движущийся седан наклоняется в сторону и сносит с подъездной дорожки ее почтовый ящик. Мы одновременно поворачиваем головы, наблюдая, как перед нашими глазами появляется источник этого грохота.

— Это что…

— Бульдозер! — кричит Рэйн, пулей срываясь с места.

Я хватаю фонарик и бегу за ней, но к тому времени, как спускаюсь вниз, входная дверь уже широко открыта.

— Твою мать! Рэйн, стой!

Я не успеваю догнать ее, пока она не оказывается почти в конце подъездной дорожки, подпрыгивая и размахивая руками. Бульдозер замедляет ход, когда я бросаюсь вперед, толкая ее за спину и вытаскивая револьвер из кобуры.

— Вот, черт возьми! — доносится чей-то крик из кабины, работающего на холостом ходу бульдозера.

Я направляю туда фонарик, и вижу, как Квинтон и Ламар — братья из «ХардверБак» — прикрывают глаза от света.

Я опускаю фонарик, но не оружие.

— У вас все получилось! — кричит Рэйн, подпрыгивая у меня за спиной.

— Я же говорил, что нам не нужно волноваться о проклятых колесах! — отвечает Ламар, перекрикивая рев двигателя.

— Наконец-то эта чертова штука заработала, — добавляет Квинтон, — и как раз вовремя — деревенщины в городе потеряли весь свой чертов рассудок.

— Мы убираемся отсюда к чертовой матери, — добавляет Ламар. — Вы с нами?

— Да! — кричит Рэйн, выглядывая из-за моей спины.

Квинтон салютует ей, и я не уверен, хочу ли оторвать ему голову за то, что он так смотрит на нее, или похлопать по спине за то, что делает ее такой чертовски счастливой. Лично мне плевать, останемся мы или уедем. Пока Рэйн со мной, мы можем жить хоть на дереве, и мне, бл*дь, будет все равно. Припасы, укрытие, самооборона — все это сейчас лишь глазурь на ванильном торте.

— Мы будем прямо за вами. — Я убираю «магнум» в кобуру и киваю парням.

Я не доверяю им — я не доверяю никому, у кого поблизости с моей девочкой есть член — но выживальщик во мне может распознать полезный ресурс, когда он ему встречается.

Я следую за Рэйн, когда она врывается обратно в дом, проносясь через кухню в гараж. Освещая фонариком путь, я вхожу в затхлое и влажное помещение и обнаруживаю очень возбужденную Рэйн, стоящую рядом с очень крутым «Кавасаки Ниндзя».

— Ты умеешь им управлять? — спрашивает она, содержимое ее рюкзака бренчит с каждым прыжком. — Меня мама так и не научила.

— Бл*дь. Даа! — ухмыляюсь я.

Рейн подбегает к стене и снимает с крючка ключи, пока я освещаю фонариком пространство над нами в поисках аварийного фиксатора гаражной двери. Я дергаю за красный рычаг, затем подхожу к тяжелым воротам и толкаю вверх до упора. Гараж заполняют звуки скрежета и грохота расчищающего дорогу бульдозера Квинтона и Ламара, но этот шум больше не похож на ад.

Для Рэйн он звучит как рай.

Когда я оборачиваюсь, она держит в руках черный шлем и ухмыляется, смотря на меня этим озорным, импульсивным взглядом. Этот взгляд обычно заканчивается тем, что я чуть не погибаю, пытаясь спасти ее задницу, но я больше не возражаю. На самом деле, у меня такое чувство, что я здесь именно поэтому.

Рэйн протягивает мне шлем, я забираю его.

И надеваю ей на голову.

Я улыбаюсь и целую забрало.

Рэйн забирается сзади и крепко хватается за меня руками, пока я запускаю мотоцикл. Он мурлычет, как гребаный котенок, и у него почти полный бак бензина.

Глядя в небо, я молча говорю: «Спасибо». Затем выкручиваю газ и выезжаю из гаража на полуночное шоссе.

Рэйн визжит от восторга, показывая дому ужасов средний палец, когда мы проносимся мимо.

Возможно, я и не знаю, куда мы направляемся и что нас там ждет, но я абсолютно точно уверен в том, что, кто бы нам не встретился на пути, сначала он должен расправиться со мной, прежде чем добраться до нее.

Я и моя девушка. Боже!