ЧИТАЙ ПО ГУБАМ Автор: Дэрил Баннер

Жанр: Современный любовный роман

Рейтинг: 18+

Серия: Колледж. Одержимость. Романтика. #1 (про разных героев)

Номер в серии: 1

Главы: Пролог+25 глав+Эпилог

Переводчик: Мария К.

Редакторы: Анна К. (до 4 гл.), Юлия З. (с 5 гл.), Анна Б.

Вычитка и оформление: Анастасия Я.

Обложка: Таня П.

ВНИМАНИЕ! Копирование без разрешения, а также указания группы и переводчиков запрещено!

Специально для группы: K.N ★ Переводы книг

(https://vk.com/kn_books)

ВНИМАНИЕ!

Копирование и размещение перевода без разрешения администрации группы, ссылки на группу и переводчиков запрещено!

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Пролог

Деззи

Я пошла в колледж, чтобы найти себя. Я не ожидала, что встречу его.

Вся моя жизнь была четко продуманным планом моей семьи. Моя мать — известная актриса тетра и кино, отец — всемирно известный художник по свету, а моя сестра — невыносимо идеальна. Я была обречена на жизнь в лучах их славы.

Но фамилия Лебо была навсегда запятнана ничем не примечательной бездарной мной.

После окончания школы я несколько лет наслаждалась разочарованием моих родителей. Но тридцать три провальных прослушивания и две частные академии вынудили меня умолять их о последнем одолжении — позволить учиться в обычном колледже.

И в этом абсолютно нормальном колледже маленького техасского городка я встретила его — мускулистого, татуированного парня, который быстро стал моей одержимостью.

Его взгляд воспламенил меня в одно мгновение. Его прикосновение пробудило во мне женщину. Он выманил из глубины моей души вдохновение, о котором я и не подозревала.

А с помощью его идеальных губ, созданных для поцелуев, я, наконец, обрету свой голос…

Голос, который однажды наполнит сцену Нью-Йорка.

Голос, который отделит меня от моей ужасно идеальной семьи.

Голос, который, наконец, освободит меня.

Если бы он только мог услышать хоть слово.

Глава 1

Деззи

— Я не слышу тебя!

Шум, наполняющий университетский двор, оглушителен. Семьи суетятся, перенося вещи в общежития. Группа парней из братства играет в фрисби, их торсы блестят от пота. Парень выкрикивает сверху указания своим родителям, которые не могут разобрать, что он говорит. Находящиеся рядом девушки скандируют что-то об университетском женском сообществе. Два чувака, которые выглядят так, словно не мылись с момента создания мира, стоят на краю фонтана и поют серенады, тексты которых теряются в какофонии криков и смеха.

И я, немного взволнованная, стою перед всем этим беспорядком, тяжелая сумка висит на плече, массивный чемодан на колесах стоит рядом, а телефон прижат к быстро краснеющему уху.

— Что? Я не слышу тебя! — кричу я снова. — Мама?

Звонок обрывается. Прячу телефон в карман. Настоящая причина моего пребывания здесь в том, чтобы сбежать от моей тошнотворно-артистичной, странной, известной семьи.

«Пожалуйста, — умоляла я свою мать два месяца назад в перерывах между фотосъемками. — Все, что я хочу, это учиться в обычном колледже. Я не хочу дорогостоящих школ, частных уроков или подобного надменного дерьма».

В ответ на это она икнула, подняла бокал мартини и сладко сказала: «Куколка, театр — это мир притворства».

И лишь мой отец уступил и позвонил знакомому человеку в Техасе, который замолвил за меня словечко, чтобы я поступила в колледж этим летом.

И вот она я, очень взволнованная. Неужели. Мне нужно только пересечь поле битвы парней из братства, чтобы оказаться в безопасности своей собственной комнаты в общежитии.

— Что значит, у меня нет моей собственной комнаты в общежитии? — спрашиваю я спустя полчаса, когда наконец-то добираюсь до стойки регистрации.

Женщина смотрит на меня сквозь толстую оправу очков. У нее явно был тот еще денек.

— У меня должна быть отдельная комната, — объясняю я, очень явно ощущая очередь нервничающих людей, стоящих позади меня. — Кондоминиум, люкс для старшекурсников или… ну, хотя бы моя собственная комната. Я говорила с Бетси… или Бетти? Бриджет? И она сказала, что у меня будет своя комната. Уверена, это просто ошибка.

— Приоритетные условия проживания зарезервированы для старшекурсников. Не для прибывших первокурсников.

— Но я не первокурсник, Донна, — объясняю я, изо всех сил пытаясь как можно сильнее наклониться над стойкой, чтобы мне не приходилось кричать. Им следовало бы иметь отдельные офисы, уверена, что вся очередь слышит каждое слово нашего разговора. — Меня зачисляют на второй курс.

— Я Диана. Вы новенькая в Клангбургском университете? Тогда, по нашим правилам, вы первокурсник. Нынешние студенты получают приоритет. Если вы хотите отдельное жилье, то вам следует арендовать квартиру на Перивинкль-авеню.

— В этом районе? — шиплю я в ответ. Моя сумка стала такой тяжелой, что я позволяю ей упасть на грязный пол. — Послушайте, я… я действительно не хочу устраивать сцену, но…

— Конечно, хотите. Вы же актриса. — Она протягивает мне ключ и клочок бумаги. — Театральный факультет, верно? Я чувствую драму за несколько километров отсюда. Западное крыло, комната 202. Ваша соседка учится на музыкальном факультете. Ее имя — Саманта Харт. Идите и подружитесь с ней.

Музыкальный факультет? Великолепно. Мне придется смириться с соседкой, которая весь день отсасывает у гобоя. (Примеч.: Гобой — духовой язычковый музыкальный инструмент). Здесь сломан кондиционер? Перекидываю свои волосы через плечо, убирая их с шеи, капельки пота стекают по лбу. Первый урок: техасская погода — адская погода.

— Звучит здорово. Послушайте, Диана, я…

— О, вы говорите мне послушать, — фыркает Демон-Диана, — но это вы не слышите, что я говорю. Комнаты распределены несколько месяцев назад. Вы даже получили письмо с подтверждением распределения.

— Нет, я не получала никакого…

Но как только произношу эти слова, представляю мою всё контролирующую мать, достающую почту из ящика и совершенно не переживающую о письмах, адресованных мне. Более чем уверена, письмо пришло на мамину почту, которая указана в базе данных колледжа, потому что она контролирует всё в моей жизни.

— Я понимаю твое желание сбежать в «нормальный» колледж, — сказала мне мама этим утром за чашкой мятного чая, перед тем как я отправилась в аэропорт. — Ты боишься Нью-Йорка, куколка. Ты гуппи в мире, полном акул. Твоя сестра — теперь она акула.

Хуже, чем быть названной гуппи, может быть только сравнение с моей невыносимо идеальной сестрой Селией, или Сиси, поскольку она настаивает, чтобы ее называли именно так. Она получает главные роли. Она красива, как принцесса, и раздражающе начитана. У нее всегда красивые, очаровательные, сексуальные бойфренды. Дело не в зависти к ней — я люблю свою сестру. Но иногда мне хочется, чтобы это я была той, кто получает главную роль время от времени или кто цепляется за руку сексуального парня на каком-нибудь гала-концерте, на который меня затащили родители.

Это не на меня глазеют парни. Всегда на нее.

Удивительно, но моя сестра не имеет ничего общего с моим нынешним затруднительным положением. Может быть, моя соседка окажется крутой, или ее родители будут привозить нам домашнюю еду, избавляя нас от столовых кампуса. Что едят нормальные студенты? Наверное, будет много фаст-фуда и лапши быстрого приготовления. Звучит ужасно.

— Спасибо, — бормочу я своей новой лучшей подруге Демону-Диане и беру ключ.

— Было приятно познакомиться, — говорит она в ответ, но, похоже, это совсем не так. — В семь часов будет сбор первокурсников во дворе. Хорошего дня.

Я не первокурсница! Но держу слова при себе и поднимаю сумку, направляясь к двери. И вот я снова снаружи. Три парня без рубашек почти сбивают меня с ног, пытаясь поймать фрисби, который я ловлю в воздухе, чтобы предотвратить его попадание в мой нос. Передаю диск ближайшему парню, стараясь не пялиться на его потное тело.

Тащу багаж за собой и прохожу сквозь шумную толпу к западному корпусу, серому зданию из сланца в форме буквы «Г», которое образует один из четырех углов университетского двора и, кажется, является самым оживленным из всех. Его тяжелая дверь распахивается, как только я подхожу, выпуская четырех громких первокурсников и обеспокоенных родителей. Интересно, делают ли они ставки, кто из их детей первым подхватит герпес в комнатах общежития?

Вхожу внутрь только для того, чтобы всплакнуть, увидев лестницу передо мной. Заручившись силой и выносливостью, которые получила благодаря основам боевой подготовки в Нью-Йорке (скорее, боевой подготовки на сцене), я с хореографической грацией перекидываю чемодан на пять ступеней вперед, перемещая его по узкому пролету, а затем еще на одиннадцать. Поднявшись на второй этаж, протискиваюсь мимо толпы парней, смеющихся над картонной упаковкой с содовой, опрокинутой за два пролета до моей комнаты 202. Они подначивают друг друга открыть банку, пока я добираюсь до нужной двери, готовая открыть ее, представив своему жаждущему взгляду.

Дверь открывается, и я вижу две кровати, два комода и два стола. В воздухе витает запах столетнего мускуса и еще более старой плесени. Голые, покрытые царапинами и дырами стены цвета сыпи, которую моя сестра подхватила однажды и заставила поклясться, что я никому не расскажу об этом. Восхитительно. Ванная комната — маленькая комнатушка, соединенная с соседней комнатой. Удобненько.

Я улыбаюсь. Никто в мире не придаст этому значение, но не я. Мой опыт жизни в колледже будет включать в себя совместное использование ванной с тремя другими девушками, которых я никогда не встречала. В мрачной комнате с обшарпанными стенами.

Я борюсь с редким желанием позвонить матери и потребовать, чтобы она давала мне больше денег и позволила снять отдельную квартиру, как у любого двадцатидвухлетнего взрослого. Затем напоминаю себе, что это то, чего я хотела. Никаких привилегий. Никаких личных поваров. Никакого водителя, который возил бы меня по городу. Никакого шика и блеска. Никаких модных коктейлей. Только фиксированное количество денег и план питания, как у любого другого студента.

Нормальная жизнь среди нормальных людей, делающих нормальные вещи…

У меня появилась внезапная тяга к изысканному супу из лобстера, который готовит Джулиан, шеф-повар моей матери.

Сосредоточься, Деззи!

Постепенно я разбираю свой чемодан и вешаю каждый предмет одежды в крошечный шкаф, который в четыре раза меньше моего шкафа дома, оставляя его половину пустым для моей таинственной соседки. Затем сажусь на кровать, которую застелила свежими простынями и привезенной из дома перьевой подушкой. Она радостно скрипит под моим весом. Слушаю шум в коридоре: семьи, помогающие детям устроиться в общежитии, звук смеха и подшучиваний, шарканье мебели и коробок — все это достигает моих ушей и заставляет стены вибрировать.

Родители сказали позвонить, когда я полностью утроюсь. Но предпочитаю, чтобы они думали, что я потерялась или мертва. Так или иначе, у мамы в следующем месяце выступление в Лондоне, поэтому сомневаюсь, что они даже подумают обо мне, пока однажды после четвертого бокала шардоне отец, наконец, не отвлечется от своих диаграмм по установке освещения и не спросит: «Что-нибудь слышно от Деззи?».

Уже почти семь часов вечера, поэтому я встаю с кровати, освежаю лицо водой перед зеркалом в ванной и брызгаю на себя духами с легким ароматом. Я молюсь, чтобы на этом сборе были не только первокурсники. Когда открываю дверь, меня встречает вид комнаты, расположенной напротив. Шарфы разных оттенков фиолетового украшают потолок миллионами облаков шелка, придавая комнате вид цыганского шатра. Наши комнаты как день и ночь — настолько негостеприимная моя и уютная другая. На дверце шкафа висят гирлянды из бусин, они колышутся, когда хозяйка комнаты проходит мимо них, неся открытую толстую книгу в одной руке и бутылочку витаминной лимонной воды в другой.

Она останавливается, увидев меня.

— Привет, — говорит она равнодушно, ее туго заплетенные косы подпрыгивают с каждым движением, а глаза, словно иголки, впиваются в меня. Она останавливается в дверном проеме. — Ты живешь в комнате 202?

— Похоже, это и есть моя трагедия, — признаю я. Когда присматриваюсь к книге, понимаю, что она читает пьесу. Она на театральном факультете. Подружись с ней, черт возьми! Я слегка киваю в сторону ее комнаты и интерьера. — Мне нравится, как ты обустроила свою…

— Мне нужно еще много чего прочитать, если ты не возражаешь.

Она коротко кивает мне и стучит по краю книги бутылкой с водой.

— «Как пчелы в меду утонули?» — замечаю я, прочитав заголовок на обложке книги. — Я играла Алексу в постановке Брендана Айрана в Нью-Йорке прошлой весной.

— Нью-Йорк, говоришь? — Ее глаза искрятся. — Ты не выглядишь, как первокурсница. Перевелась? Нью-Йорк? Откуда именно в Нью-Йорке?

Теперь я вдруг стою ее потраченного времени. Это удивительно, какой эффект оказывает просто произнесенное имя. Я незаметно упускаю тот факт, что это было не столько постановкой, сколько очередным неудачным прослушиванием.

— Я перевелась из Театральной, танцевальной и музыкальной академии…

— Ригби и Клаудио, — заканчивает она за меня. Ее глаза горят, становясь почти такого же темного оттенка, как и ее смуглая кожа. — И… ты перевелась сюда? Что привело тебя оттуда… сюда?

Перед моими глазами появляется мой бывший декан Клаудио Вергас, который с возмущением кричал мне прямо в лицо, разбрызгивая свой утренний кофе на пол между нами. Это был первый раз, когда он потерял самообладание настолько, что бросил свою любимую кружку. Я все еще слышала звук разбитого фарфора, когда он встретился с выступом сцены. Я даже глазом не моргнула. Подняла подбородок и назвала его упрямым, претенциозным, всезнающим пижоном. Это был не лучший момент моей жизни.

— Методы преподавания… — говорю я уклончиво.

— Нью-Йорк, — стонет она. Все ее детские мечты о том, чтобы быть в центре всеобщего внимания, отражаются в остекленевших глазах. — Я Виктория, — говорит моя новая «лучшая» подруга, заталкивает сценарий подмышку и протягивает мне руку. — Виктория Ли. Третий курс театрального факультета. Не называй меня Вики, у меня очень бурная реакция на это имя. Я становлюсь той еще стервой. Но тебя не трону. Если только не назовешь меня Вики.

В одной руке я держу телефон, поэтому принимаю ее рукопожатие свободной рукой. Она холодная, как лед.

— Я Деззи.

— Замечательное имя. Я люблю Дезире Питерс. Ее исполнение Эльфабы в последнем национальном туре мюзикла «Ведьма» заставило меня плакать. У меня есть ее автограф на диске саундтреков и афише, которую я, разумеется, поставила в рамку. Мне пришлось стоять у двери театра сорок восемь минут в десятиградусный мороз. Но это того стоило.

— Это не сокращение от Дезире, — уточняю я. — Это сокращение от… Дездемоны.

Виктория замирает, уставившись на меня.

— Как Дездемона в «Отелло»?

Привет, родители-театралы.

— Да, именно она. Уже почти семь, поэтому мне нужно идти на сбор первокурсников. Ты пойдешь?

— Он не начнется раньше восьми, — отвечает она, опираясь на дверной косяк и отпивая воду из бутылки. Неожиданно она стала намного дружелюбнее, чем секунду назад. — Как ты об этом узнала?

— Мне сказали, что начало в семь. Ну, по словам Дианы-Демона из регистрации, — добавляю я, закатив глаза.

— Нет, нет. В восемь часов в театре.

Я приподнимаю бровь.

— Тут есть театр?

— А ты думала, я говорю об аквариуме? Нет, дорогуша. Ты пойдешь со мной, — заявляет она. — Ты здесь новенькая и явно не хочешь заблудиться среди корпусов после наступления темноты или оказаться в каком-нибудь братстве, или быть ограбленной… или еще что хуже. Нельзя доверять парню из братства. Это не лучший способ провести свой первый вечер здесь.

— Тут действительно так плохо?

— Этот кампус, как подушка на кровати между двумя стервозными бывшими любовниками: богатым, полном снобов районом на севере и бедными кварталами с гангстерами на юге. Безопасность кампуса — это шутка, но она действительно существует. Запомни, безопасность в количестве. Ну, мы выходим через тридцать минут. Эй, а где твоя соседушка? — вдруг неожиданно спрашивает она, вытягивая шею и заглядывая в комнату.

— Полагаю, еще не приехала.

Какого черта отец отправил меня в так называемый нормальный колледж в Техасе, который по совместительству является еще и преступным?

— Занятия начинаются послезавтра, поэтому она, наверное, приедет завтра или…

— Или вообще не приедет, — заканчивает она. — Иногда они неожиданно переводятся или просто меняют планы. Моя подруга Лена в прошлом семестре жила одна.

— Не вселяй в меня надежду.

Мой телефон вибрирует. Я опускаю на него взгляд и вижу фото мамы на заставке, она как всегда гламурна и готова блистать в свете камер. Прижимаю телефон к груди, не желая рисковать, вдруг ее узнает Виктория. Я не готова к тому, что кто-то узнает, чья я дочь.

— Мамочка и папочка?

— Что-то вроде того, — признаюсь я, до сих пор держа телефон вне поля ее зрения.

— Ты была избавлена от компании моих родителей, опоздав на пять минут. Никто не хочет видеть, как ругаются черная женщина и маленький китаец.

— О, ты наполовину китаянка?

Телефон продолжает вибрировать у моей груди. Я продолжаю вежливо подавлять его звук.

— Он мой отчим, но я зову его папой с тех пор как они поженились, когда мне было два. Мой биологический отец сбежал.

Телефон перестает гудеть. Она замечает это и задумчиво улыбается.

— Похоже, ты теперь в безопасности. Увидимся через тридцать минут, Дез.

Она исчезает в своей комнате. На экране телефона высвечивается оповещение об оставленном голосовом сообщении. Я удаляю его и, внезапно вдохновленная идеей, пишу Рэнди, моему единственному другу из той удушливой элитной академии, с которым поддерживаю связь. Он беспечный гей-драматург моего возраста, которого я бы очень хотела взять с собой в Техас. Он, наверное, является единственным, из-за кого я жалею, что бросила эту жестокую снобистскую школу. Печатаю ему, спрашивая, как у него дела и почему до сих пор ничего от него не слышала. Затем пялюсь в экран телефона и взволнованно жду его ответа.

Я все еще жду ответа, когда полчаса спустя Виктория стучит в мою дверь.

Прогулка гораздо менее страшная, чем она мне описывала. Театральный факультет находится всего в пяти минутах ходьбы. По пути к нему мы проходим мимо огромного внутреннего двора и фонтана, потом сквозь туннель, над которым находится здание факультета искусств, рядом с университетским центром, вокруг высокого, с панорамными окнами здания музыкального факультета, в котором, как я представляю, «похоронено» тело моей таинственной соседки.

Театральный факультет представляет собой гигантское здание из красного кирпича с башней, возвышающейся на три этажа, больше похожей на хвост скорпиона. Спереди идет ряд стеклянных зубцов, каждый из которых заканчивается большими двойными дверями, которые словно говорят: «Театр, танцы, совершенство».

Когда мы подходим к дверям, по какой-то неведомой мне причине в своем сознании я слышу звук открываемых моими родителями бутылок шампанского. Я снова и снова слышу холодные слова матери, сказанные мне, когда вернулась домой, после того как бросила академию: «Ты попросту не готова для сцены, куколка. Однажды наступит и твой звездный час».

Затем слышу слова отца: «Хороший актер слушает, прежде чем сказать. Самый лучший актер просто слушает». Что бы это ни значило.

Когда Виктория проводит нас через стеклянные двери, я осматриваюсь.

— Весь свет выключен. Мы ждем представителя факультета?

— Нет, дорогая. Этот сбор организован не факультетом. Старшекурсники организовывают его в начале каждого года. Там будет выпивка. Уверена, некоторые преподаватели знают об этом, но делают вид, что не знают. Только определенным студентам разрешено тут присутствовать.

— Каким студентам?

— Только тем, кто имеет значение, — всезнающе улыбается она.

Боковой вход открыт, пропуская внутрь свет от фонарей на стоянке. Внутри стоит парень, облокотившись на стену, в облаке дыма, который исходит от сигареты в его руках. У него взлохмачены волосы, он тощий и выглядит так, словно живет в картонной коробке на Бликер-стрит. Парень замечает нас, лениво приподнимает веки, смотрит на меня и кивает. Я уже собираюсь поздороваться с ним, когда Виктория уводит меня в открытую дверь и шепчет:

— Это Эрни. Он просто крыса, ненавидит жизнь, и, я уверена, находится под кайфом все двадцать пять часов в сутки.

Боковая дверь открывает вид на маленькую, полностью пустую лаунж-зону. Мы продолжаем следовать по освещенному коридору и попадаем в нечто похожее на репетиционное пространство, которое выглядит как баскетбольная площадка, только без корзин. По бокам комнаты находятся двери, ведущие за кулисы.

— Вау, что-то новенькое, — бормочет она, наши шаги отчетливо слышны при столкновении с твердым полом. — Вечеринка должна быть в главном зале.

— У нас будут неприятности из-за этого?

В ответ на мой вопрос она пожимает плечами, потом замечает свою подругу и пересекает сцену, чтобы поприветствовать ее, оставляя меня в полном одиночестве.

Затемненные кулисы сцены, обрамленные свисающими сверху красными длинными шторами, усеянные стойками незакрепленных рамп, обмотанные кабелем, скрывают большую установку на колесах, больше похожую на стереосистемы из девяностых. На сцене стоит группка студентов, они общаются и смеются, только отблески софитов освещают их. Среди рядов кресел расположились студенты, развалились на креслах и общаются между собой. Где-то в проходе — хотя мне и сложно разглядеть хоть что-то из-за яркого света, бьющего прямо в лицо — танцует парень с оголенным торсом, подстрекаемый своими друзьями.

Виктория сказала, что эта театральная вечеринка начинается в восемь, но, кажется, она началась гораздо раньше.

— Ты новенькая.

Я поворачиваюсь на глухой грубоватый голос. Рядом со мной стоит невысокий лысый мужчина с бородой и сверкающими глазами. Его тело крепкое и мускулистое, живот натягивает его зеленую клетчатую рубашку. Его борода рыжая и аккуратно подстриженная, выглядит как яркий ковер на его бледном веснушчатом лице.

— Привет, — улыбаюсь я в ответ.

— Держи пиво, — он предлагает мне второй стакан, который я не заметила прежде. Я принимаю его, но не рискую сделать глоток. — Ты выглядишь взрослой для первокурсницы.

Очаровательно.

— Спасибо.

— Фредди, — говорит он, протягивая свободную руку. Я пожимаю ее и сразу же жалею об этом, потому что его рука скользкая и мокрая, словно я держу лягушку. — Очевидно, что ты актриса.

Он даже не спросил мое имя.

— Очевидно, — соглашаюсь я, оглядываясь по сторонам в поисках того, кто мог бы меня спасти.

— Я ставлю пьесу на сцене-коробке. Старт в ноябре. Тебе определенно следует пройти прослушивание.

— Правда?

Куда, черт возьми, пропала Виктория?

— Ты идеально подходишь на все роли. На все. Даже на роль парней. Ты потрясающая.

Я делаю шаг назад и понимаю, что нахожусь в шаге от падения со сцены. Близко. Хотя это был бы оригинальный способ познакомиться со всеми — со сломанными конечностями и сотрясением мозга.

— Сколько тебе лет? Двадцать два? Двадцать три? — спрашивает он невнятно.

— Я актриса, — отвечаю я. — Я могу быть любого возраста.

Фредди смеется над моей шуткой немного громче, чем требуется.

—Божечки, ты еще и очень забавная.

Откуда-то из тени кулис появляется Виктория, сверкая глазами.

—Деззи!

Спасена.

— Приветик, Виктория. Ты, эм… хотела мне что-то показать?

Я пристально смотрю на нее, надеясь, что она поймет мой намек. Она умна и все понимает.

— Конечно. Извини нас, Фредди. — Она тянет меня к сиденьям внизу сцены, а Фредди грустно и безмолвно стонет на прощание.

— Ты бросила меня, — шиплю я на нее.

— Извини, не видела Марселлу все лето. Сучка думает, что может получить роль Эмили. Ей следовало бы стать режиссером-постановщиком. Мы вроде как сестры на сцене, — объясняет она, — обреченные на прослушивание одних и тех же ролей.

— Режиссером-постановщиком? Это же техническая специализация.

— Нет, нет. Я про действующую пьесу. Роль режиссера в спектакле «Наш город». Это первая осенняя постановка. Вникай, Деззи! — Она тянет меня за руки. — Эрик. Другой Эрик. Эллис. Стэнли, — представляет она по очереди каждого из своих друзей, которые стоят в группе в конце пятого ряда. — А это моя соседка напротив — Деззи, — говорит Виктория. — Она из Нью-Йорка, — дерзко добавляет она.

— Привет, — бормочу я, поднимая стакан, который дал мне Фредди. — Кто-нибудь хочет пива?

— Ты пробовала его? — взволнованно спрашивает Виктория.

— Я бы предпочла не делать этого. Кроме того, в него явно что-то подмешано и от него пахнет кошачьей мочой.

Тот, которого она назвала «Другой Эрик», стройный парень с оливковой кожей, аккуратно берет стакан из моих рук.

— Это кошачья моча домашнего приготовления. — А затем уточняет с застенчивой улыбкой: — Это кошачья моча моего домашнего приготовления.

— Ох, — мое лицо сразу же краснеет. — П-прости, Другой Эрик. Я просто запаниковала. Тот рыжебородый парень угостил меня выпивкой и вывалил на меня кучу информации о том, что ставит пьесу, и я просто…

— Фредди, — пожимает плечами Другой Эрик. — Он неплохой парень. Просто он ирландец.

— Я уверена, что этот зал — ничто, по сравнению с тем, к чему ты привыкла в Нью-Йорке, — говорит девушка, сидящая на полу. У нее черные как смоль, непослушные, торчащие во все стороны волосы, а глаза так густо подведены черным карандашом, будто кровоточат.

— На самом деле, театры в Нью-Йорке довольно маленькие, — признаю я. Данный зал удивительно большой и практически двухъярусный, проход отделяет последние шесть рядов от передних. Я догадываюсь, что в Техасе всё больше: у них больше места для игр, чем в тесном Нью-Йорке.

— Чем меньше зал, тем проще его заполнить, — замечает Другой Эрик. — Мы никогда не распродаем все места.

Виктория внезапно хватает меня за руку.

— Она училась в академии Ригби и Клаудио. Эта птичка знает места.

— Получается, ты будешь обучаться по программе выпускников? — спрашивает девушка с пола.

— Нет, я на втором курсе. Я бросила ту школу спустя год. Она… она не подходила для меня. — Вдохновленная их вниманием, я позволяю себе выговориться. — Школа искусств в Нью-Йорке — это не совсем то место, которое ты надеешься увидеть. Я не изучила ничего нового, чего бы уже не знала. Все студенты думают, что они знают всё. — Меня уже было не остановить. — Профессоры — несостоявшиеся актеры, обвиняющие студентов в своих неудачах. В половине случаев это я обучала их. — Негодование льется из меня как испорченное вино. — Клаудио Вергас — придурок. — Чувствую, как трясутся мои руки, когда я просто произношу это грубое слово. — А Ригби? Вам повезет, если вы увидите его хотя бы раз за семестр. Не заставляйте меня рассказывать про дураков, руководящих танцевальным институтом.

— Пожалуйста, — призывает меня Виктория, — расскажи про дураков, руководящих танцевальным институтом.

Эта фраза вызывает всеобщий смех.

— Это все так претенциозно, — продолжаю я. Я жаждала этого освобождения. Мои родители никогда не слушали. Мне очень нужно высказаться. — Они заставляют тебя платить такую большую сумму денег только для того, чтобы финансировать свои собственные дрянные постановки на Бродвее — и они никогда не имеют успеха. Когда-то они ставили пьесу, в которой все декорации были… стульями. Стулья были поставлены рядом, чтобы принять форму кровати, стены… большого стула.

— Звучит круто, — бормочет девушка с пола.

— Это было не так, — уверяю я ее. — Потом, во время изнурительной пятичасовой репетиции этой странной модернизированной версии Ромео и Джульетты, полной всякой отсебятины, кожи и доминантов, я поняла…

Слова неожиданно застревают в горле из-за картины, представшей перед моими глазами.

Из-за кулис выходит парень, чье лицо софиты освещают так сильно, что кажется, его кремовая кожа сияет.

Я слышу лишь свое дыхание, ничего больше.

Сердце пропускает удар.

Его привлекательное лицо, словно высеченное из камня, покрыто колючей щетиной. Даже отсюда его нереальные глаза блестят, словно осколки стекла.

Я с трудом сглатываю.

Хочу запустить пальцы в копну его каштановых волос, которые отбрасывают тень на его лоб.

А его тело... Черт. Его великолепное, мускулистое тело. Я видела бесчисленное множество потрясающих актеров мужского пола, но мгновенно забыла про всех в его присутствии.

И я все еще пытаюсь закончить свое чертово предложение.

— И… и я поняла, что…

На нем надета серая футболка, облегающая его так, словно сшита специального для него, чтобы соответствовать каждому восхитительному контуру тела, начиная с широких плеч и заканчивая накачанными бицепсами. Я могу представить, как он поднимает меня одной рукой.

— И… — все еще пытаюсь выдавить из себя хоть слово. — И я поняла, что…

Его светло-голубые джинсы с дырками на коленях низко сидят на бедрах.

— И…

— Продолжай, — поощряет меня Виктория.

Сейчас он возле стола с пивом, и мне открывается прекрасный вид на его задницу. Я хочу схватить ее или разорвать его чертовы джинсы. Он превращает меня в дикое животное.

Я никогда не чувствовала ничего подобного, и мне стыдно за себя.

— И нашла себя, — заканчиваю я. Может быть, это и было тем предложением, которое я искала так долго. — Знаете, что? Думаю, я попробую пиво.

— Я выпил его, — извиняясь, говорит Эрик, показывая пустой стаканчик.

— Я планировала взять то, в которое ничего не подмешано, — рассеяно шучу я. — Я… я сейчас вернусь.

Я разворачиваюсь и поднимаюсь на сцену. С каждым шагом мои нервы натягиваются все больше и больше. Не думаю, что могу сделать это. Увидев его возле стола с пивом, я очень хочу передумать. Это безумие настолько не похоже на меня, что чувствую себя другим человеком, пока медленными шагами продвигаюсь к столу, словно иду по болоту.

Моей сестре это так легко дается. Она подходит к самым сексуальным парням, как будто им повезло, что они дышат с ней одним воздухом.

Но теперь настала моя очередь. Ее нет здесь. Только я.

Один шаг за раз.

Один вздох за раз.

Ты просто идешь на прослушивание, за исключением того факта, что это в десять миллиардов раз хуже, а кастинг-директор — самый сексуальный парень, которого ты когда-либо видела. Внезапно единственное, что я слышу, это мое дыхание, вдох и выдох. Затем ступаю на сцену, и каждый мой шаг отдается эхом в моем мозгу.

Подхожу так близко, что врезаюсь в стол. Кажется, он не замечает этого, слегка отворачивается и выглядит так, будто застрял в паутине своих темных и надоедливых мыслей. С ухмылкой я решаю, что он измученный художник. Человек многих тайн. Все нормально. Я тоже загадочный человек.

Вздыхаю, и это может стать самой большой ошибкой из всех. Он потрясающе пахнет. Намек на какой-то безымянный, мужественный одеколон вторгается в мои чувства, его пряность опьяняет меня. Он пахнет чистотой и чем-то странно успокаивающим, как чей-то чужой дом — безопасный, притягательный, но все же незнакомый.

Я должна заговорить. Мне нужно что-то сказать, чтобы привлечь его внимание. Не могу быть просто девушкой-призраком, которая скрывается. Делаю вдох, чтобы сказать хоть что-то, но ничего не происходит.

В своей сильной большой руке он держит стакан с пивом. Задумчиво изучает его. Это твой звездный час. У тебя даже есть прекрасное оправдание — ты новенькая и знакомишься с людьми.

Нет дара прекраснее, чем сейчас, поэтому он называется настоящим.

— Привет, — говорю я, используя свой самый сладкий голос.

Он даже не вздрагивает. После слишком долгого мгновения он делает глоток пива, а затем смотрит в него, как будто ему противно его собственное отражение. Господи, он выглядит так горячо, когда хмурится без всякой причины. Я пробую снова.

— Я Деззи.

Пиво уже в моей руке, но я даже не помню, как оно там оказалось. Его содержимое дрожит, вторя моим рукам.

— Я… я перевелась сюда. Второй курс. Ты актер? Ты выглядишь, как актер.

Все еще никакой реакции. Он поднимает свою голову к потолку сцены, будто там есть что-то более интересное, чем я, пытающаяся привлечь его внимание. Ну, знаешь, как назойливая муха.

В этот момент я замечаю абсолютно сексуальную темную татуировку, бегущую по его мощной шее, вызывая вопрос, что еще он скрывает под этой футболкой.

— Слушай, я здесь новенькая и… и я просто пытаюсь познакомиться с людьми, — продолжаю я, чувствуя себя отчаянной и глупой с каждой секундой. Я ставлю свое пиво на стол. — Было бы неплохо поговорить с кем-нибудь, кто обращает внимание на того, кто пытается с тобой познакомиться…

А потом этот засранец уходит.

Я стою, полностью ошеломленная его грубостью. Было понятно, с кем я пыталась поговорить, не правда ли? У него была возможность просто сказать мне, что он не заинтересован во мне. Разве не в этом смысл этой чертовой театральной тусовки? Общаться!

— Козел, — бормочу я ему в спину, привлекая внимание пары девушек на другом конце стола, но не парня, которому это слово было адресовано. Надеюсь, они меня не услышали.

Или нет. Внезапно меня совершенно ничего не волнует. За всю свою жизнь я привыкла и к этому. Сиси каждый день говорят «да». Мои сверстники в академии Ригби и Клаудио получали всю похвалу, пока я сидела и задавалась вопросом, что, черт возьми, со мной не так. Я изгой, неудачница, разочарование семьи.

Я гуппи.

Покидаю сцену, проходя за кулисами и попадая в репетиционный зал. В считанные секунды театральный факультет оказывается позади меня, и я одиноко бреду по тропинкам, возвращаясь в общежитие.

Глава 2

Деззи

Я даже не знаю его имени.

Но вот он стоит, весь такой совершенный.

— Привет, — тупо бормочу я.

Он видит меня. Его взгляд сосредоточен на мне, весь мир отходит на второй план. Нет ничего, кроме меня, его и нашего дыхания.

— Ты можешь мне помочь? — спрашиваю я, придвинувшись к нему ближе, чем предполагала. — Думаю, я потерялась. Я знаю, где находится театральный факультет и факультет музыки, но, кажется, не могу найти…

— Факультет секса? — заканчивает он за меня, и его голос — как шелк на моей коже. Я подавляю стон, только услышав его.

— Да. — Чувствую себя такой уверенной в себе и красивой. — Мне нужна твоя помощь… в поиске… факультета секса.

Он облизывает губы и понимающе кивает. Его взгляд пронзает меня насквозь. Едва уловимый свет в помещении освещает его небритое лицо, оставляя большую его часть в загадочной темноте.

Его рука скользит по моей шее.

— Что… Что ты делаешь? — спрашиваю я, прекрасно осознавая, что происходит. Мое сердце колотится о грудную клетку. Жар пульсирует между бедер, и я дрожу от предвкушения. — Все, что мне было нужно… это помощь… в поиске факультета секса.

— Считай, что нашла его, — шепчет он, приближая свои губы к моим…

Открываю глаза и оказываюсь одна в своей комнате в общежитии. Дьявол. Мой разум — чистое зло. Сокрушительная пустота от того, что моя мечта внезапно ускользнула, оставляет дыру в груди, которую я чувствую физически. Я закрываю глаза и молюсь о том, чтобы вернуться обратно. Это было так чертовски реально. Я пытаюсь представить его лицо, но оно уже исчезло, пытаюсь вновь ощутить его прикосновения, но чувствую лишь простыни и свое собственное учащенное сердцебиение.

Верите или нет, но это уже вторая ночь подряд, когда мне снится один и тот же сон. Воскресенье было спокойным, но совершенно необходимым днем для того, чтобы отойти от стресса после переезда (все еще без соседки по комнате), купить книги в переполненном книжном магазине кампуса, а затем насладиться тремя абсолютно нормальными приемами пищи в кафетерии университетского городка. Я даже успешно уклонилась от очередного звонка моей матери.

Но, кажется, ничто не помогает облегчить боль от неудачи с тем сексуальным красавчиком. Придурком.

Тьфу.

Вдруг я слышу звук перелистывания страницы. Я не одна. Подпрыгиваю, прижимая простыни к груди, и вижу ее.

— Ты кто?

Девушка, сидящая со скрещенными ногами на другой кровати, поднимает угрюмое лицо от книги, которую читает. Очки в толстой оправе покоятся на кончике носа. Волосы — прямые и гладкие — как щетина на метле, подстрижены под каре. Досадная сыпь красными бугорками (молюсь, чтобы это не была ветрянка) покрывает ее короткую шею. Нос похож на круглую луковицу, а брови густые, черные и неухоженные. Она смотрит на меня с энтузиазмом носка, а ее глаза пустые и мертвые.

— Сэм, — отвечает она, ее голос на две октавы ниже, чем я ожидала.

Сэм? Саманта, моя соседка по комнате? Очевидно.

— Когда ты заехала? — спрашиваю я, все еще ошеломленная. — Я… я проспала. Я тебя вообще не слышала.

— На самом деле я не заезжала.

Я несколько раз моргаю в ожидании объяснения. Но ничего не получаю. Немного вытягиваю шею, рассматривая ее половину комнаты, чтобы найти только три книги на столе, лежащие рядом с древним ноутбуком, и унылую настольную лампу, которая является единственным источником света в комнате, кроме восходящего солнца, светящего сквозь жалюзи и рисующего оранжевые полосы на потолке.

Протираю глаза и снова смотрю на нее.

— У тебя даже нет простыней. Ты… ты спишь на голом матрасе.

— Все в порядке, — заключает она, глядя на него. Каждое ее движение настолько медленное, что она напоминает мне ленивца. На ней спортивные штаны и свободная рубашка, которая выглядит как одежда из благотворительного магазина. На полсекунды задумываюсь, что она действительно девушка с грошами в карманах, которая оказалась здесь на последние деньги родителей. Им пришлось заложить дом, чтобы оплатить обучение. Они продали прах бабушки на «Ибэй». (Примеч. «eBay» — американская компания, предоставляющая услуги в областях интернет-аукционов и интернет-магазинов.) Она — последняя надежда своей семьи.

— Итак… мы соседи по комнате, — подвожу я итог.

— Ага.

Ее губы складываются в какую-то странную прямую линию, словно извиняясь за что-то, а потом она возвращается к книге, лежащей на коленях, закрыв свое лицо волосами.

Некоторое время я смотрю на нее, все еще прижимая одеяло к груди. Я почти уверена, что мое беспокойство отражается на лице, и она все это увидела. И так как она, похоже, показывает мало эмоций, я никогда не узнаю, обидела ее или нет.

Ну, теперь она живет со мной. Можно извлечь из этого выгоду.

— Так… ты специализируешься в музыке? На каком инструменте играешь?

Сэм снова поднимает голову, заправляя за уши волосы, падающие ей на лицо.

— Фортепиано. — Голос этой девушки очень похож на голос парня.

— О. Тебе не нужно заниматься? — Еще раз сканирую комнату. — Ты не привезла что-то типа маленького синтезатора?

— Здесь есть частные фортепианные комнаты в Музыкальном здании.

— О. Да, в этом есть смысл.

— Я хотела «Ямаху», — признается она, играя с согнутым углом страницы своей книги, — но мама заставила меня выбирать между оплатой за учебу и покупкой дорогой электроники, и… ну, я здесь, так что…

— Да. Верно. Ты… ты здесь.

Между нами снова повисает неловкое молчание. Она угрюмо смотрит в окно, полосы утреннего солнца лежат на ее простеньком лице. Затем поворачивается ко мне, и ее глаза становятся похожи на два пятна грязи.

— А ты…

— На театральной специальности, — заканчиваю я, крепко обнимая одеяло. — Я Деззи.

— Я Сэм, — повторяет она, будто я уже забыла ее имя.

И на этом Сэм возвращается к чтению, а я позволяю себе лечь обратно, взглядом выхватывая время на часах: 6:59. Это явно слишком рано, чтобы вставать, учитывая, что мое первое занятие начнется не раньше десяти.

Но как бы я ни старалась, этот чертов сон не возобновится с того места, на котором закончился.

Не понимаю, что такого особенного в этом парне. Почему я так… одержима им? Я в кампусе, полном симпатичных парней. Инженеры. Художники. Архитекторы. Певцы. Актеры. Почему я так сфокусирована на парне, который не потрудился обернуться и признать мое существование, даже когда я говорила непосредственно с ним?

Проходит полчаса. Я не слышу ничего, кроме звука перелистывания страниц.

Проходит полчаса, и эта лампа, кажется, светит ярче, чем солнце днем, каким-то образом ослепляя меня сквозь сомкнутые веки. Или, может быть, это настоящее солнце.

В половине восьмого я сдаюсь и встаю с постели, чувствуя себя так, словно не спала вовсе. Голова кружится, а в животе поселяется тошнота. Почему в отсутствии отдыха мне хочется незамедлительно обвинить мистера Сексуальный придурок со вчерашней вечеринки?

Решаю помочь себе с помощью утреннего душа. Даже со всем этим мылом и мнимой конфиденциальностью я слишком отвлекаюсь на то, какие болезни мои босые ноги могут тут подхватить. На заметку: купить шлепки для душа. Каждый раз, когда поворачиваюсь, я бьюсь локтями о стену. Комната заполняется паром в течение пяти секунд.

Я даже не могу петь в душе, хотя очень люблю это делать, но не сейчас, когда знаю, что меня услышит весь коридор мальчиков и девочек. Я пытаюсь напевать, и даже этот крошечный намек на мелодию усиливается до такой степени, что вибрируют кафельные стены.

Снаружи кампус полон студентов. Я вливаюсь в толпу, следуя к театральному факультету по пути, который мне показала Виктория в субботнюю ночь, хотя днем все выглядит совершенно иначе. Здания кажутся выше. Обращаю внимание на здание факультета искусств, которое не увидела в темноте. Когда подхожу к университетскому центру, слышу, как большая группа музыкантов играет какую-то мелодию, которую не могу распознать, но она чертовски приставучая. Начинаю напевать ее, продолжая идти, и на моем лице наконец-то появляется улыбка. Ничто не расслабляет меня больше, чем пение. «Посмотрите на меня, я студентка колледжа!» — наконец осознаю я, окончательно сливаясь с толпой других студентов, которые направляются на свои занятия в понедельник.

Этого мне не хватало.

Большинство моих театральных курсов не требуют учебников, поэтому я просто беру небольшую сумку с ноутбуком. Театральный факультет потрясающе красив при свете дня, его стеклянные окна отражают солнце и ослепляют меня, когда я приближаюсь к зданию.

Мое первое занятие сегодня — «Работник театра» обязательный курс для всех — проходит в главном зале. Удивительно, но я сразу замечаю Викторию. Она также замечает меня, приглашая сесть рядом с собой.

— Куда, черт возьми, ты ушла в субботу? — шепчет она, пока я занимаю место рядом. — Ты взяла и ушла! А потом ни разу не откликнулась, когда я весь день стучалась в твою комнату…

— Я устала, — лгу я. Моя нога задевает красный стаканчик под сиденьем, который остался тут с субботней ночи. — Вчера я, вероятно, в это время была в книжном магазине. А ты знала, что у Университета Клангбурга есть собственная линия одежды?

— Да, она называется атрибутикой колледжа. Она есть у каждого факультета. Ты знаешь, в какую команду хочешь, Дез?

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я, нахмурившись.

— Техническую команду. В этом смысл занятия. Ты знакомишься с пятью техническими командами и можешь выбрать одну, с которой будешь весь семестр. Или, скорее, они сами назначат ее нам на основе наших предпочтений. Если ты получаешь роль, это зачтется всей группе. Вот я еще не получила роль. — Виктория закатывает глаза, явно сдерживая поток гневной тирады. — Ты прям только актриса? Или не против замарать руки?

Это Сиси — актриса, она даже не потрудится убрать чертов занавес со своего пути, чтобы выйти на сцену или уйти с нее. «Для этого и нужны работники сцены», — имела наглость сказать она мне однажды.

И, прежде чем ответить Виктории, мое душевное равновесие рушится в одно мгновение.

Я вижу его.

Татуированный сексуальный парень с субботнего вечера. Человек, который до сих пор не указал мне верное направление на факультет секса. Безымянное чудо с телом полубога.

Я цепляюсь за свою сумку. Я еще никогда никого не хотела настолько сильно.

Он проходит мимо, неся прожектор, отчего его бицепсы напрягаются, пока он пересекает сцену. На нем облегающая футболка. Его джинсы — свободные и сексуальные. Я вспотела, просто наблюдая за ним.

— Деззи?

— Да, — бормочу ей в ответ, глупо улыбаясь. — Я не против запачкать руки. Очень даже не против.

Затем худой бородатый мужчина в комбинезоне, который больше похож на волшебника в мантии, поднимается с первого ряда и поворачивается к аудитории.

— Доброе утро, куча избалованных детишек. Я вижу много новых лиц, смею предположить, что большинство из вас — новички. Конечно, многие из вас, вероятно, подающие надежды актеры, которые пришли сюда после школы, в которой вас целовали в зад за каждое выступление, где вы были достаточно громкими, что вас было слышно за пределами первого ряда. Вы получали свои роли благодаря громким голосам. Ну, здесь вас вернут с небес на землю.

Что ж, это было грубо. А я не могу прекратить следить за парнем, пока он переносит осветительное оборудование с одного конца сцены на другой. И благодаря его обтягивающей футболке, требуется совсем немного воображения, чтобы представить его с обнаженным торсом, что пробуждает огромное любопытство.

Он накачанный. Я могу заметить его божественное телосложение за километр. Его взгляд настолько пронзительный, хотя он даже не смотрит в мою сторону.

Я никогда прежде не завидовала осветительному оборудованию.

— Колледж — это ваш первый вкус настоящей жизни, — продолжает «волшебник». — Это только кажется, что в пьесах так много ролей и шансов их получить, но, скорее всего, вы не получите ни одну из них на первом курсе. А возможно, вы вообще никогда не получите роль. Это реальность, с которой вы столкнетесь.

Мужчина на сцене — вот та реальность, с которой я хочу столкнуться, встретиться с ней лицом к лицу. Смотрю на его выпуклые бицепсы, пока он работает, и мое сердце колотится так сильно, что, наверное, Виктория может услышать его.

— Работники театра — это не несостоявшиеся актеры. Эти люди зарабатывают на жизнь. Чаще всего, зарабатывают больше, чем вы, актеры, будете когда-либо, потому что всегда есть работа для осветителя, звукооператора, костюмера, подсобного рабочего — этот список можно продолжать бесконечно. Наша программа рассчитана только на шесть часов работы с техническими группами. Всего шесть раз я буду видеть ваши уродливые лица в этой комнате. Мы встречаемся здесь только сегодня. В эту среду вы встретитесь с назначенной технической группой. Понятно? Хорошо.

Сексуальный парень опускает оборудование, что сопровождается громким стуком, от которого дребезжит вся сцена. Он не спеша возвращается к стойке за еще одним прожектором. Господи, этот парень даже ходит сексуально. На его больших руках перчатки, они кожаные и доходят до локтей — думаю, такие же носят сварщики.

Я не могу быть единственной, кто смотрит на него. Этот парень абсолютно великолепен.

— Итак, пять возможных групп: костюмеры, съемочная группа, реквизиторы, осветители и группа театральной кассы, — говорит нам бородатый волшебник.

Когда он продолжает описывать типичные обязанности каждой команды, я в оцепенении наблюдаю за сексуальным парнем, переносящим один за другим прожекторы на другой конец сцены. Его лицо покрыто потом. Футболка липнет к телу, все больше очерчивая тугие мышцы.

Он останавливается после пятисотой ходки, медленно проводит рукой по лбу, стирая с него пот, и всего мгновение осматривает помещение. Он морщит лоб, когда смотрит на нас. Должно быть, он старшекурсник. Его присутствие настолько осязаемо, что я не могу обращать внимание на что-то другое, пока он тут.

Мне подсовывают какие-то бумаги. Я в замешательстве смотрю на стопку анкет.

— Возьми одну и передай дальше, — говорит мне Виктория. Я так и делаю, передавая стопку девушке, сидящей через два места от меня. — Теперь тебе нужно выбрать команду, в которую ты хочешь попасть. Предпочтение первое. Предпочтение второе. Видишь?

— Вижу. — Я очень благодарна Виктории за разъяснение, учитывая, как мало внимания уделяла «волшебнику». Я смотрю на пять вариантов и думаю, какой выбрать.

Виктория наклоняется ко мне, ее костлявое плечо утыкается в мое.

— Костюмерная команда — сущий ад, — шепчет она мне. — Работники кассы — вообще фигня. На твоем месте я пошла бы туда, если у тебя нет клаустрофобии, и ты знаешь основы математики. Когда-нибудь работала с деньгами?

Мой взгляд блуждает по сцене. Парень изучает один из прожекторов, который все еще висит на стойке. Перчатки сняты и засунуты подмышку, в то время как пальцами он умело ощупывает оборудование. Представляю, как этими пальцами он умело ощупывает меня, как они ощущаются на моей коже, когда он проводит ими вверх-вниз по моей руке, пробегает вдоль моего тела и посылает по нему волну возбуждения. Я чувствую, что мои пальцы на ногах подгибаются от одной мысли об этом.

— Ну, что ты выбрала? — шепчет Виктория.

Его бицепсы напрягаются во время работы, пальцы творят что-то невероятное с осветительным оборудованием. Я с трудом сглатываю, не в состоянии отвести взгляд и замедлить сердцебиение.

«Да, я выбрала», — думаю про себя, поднимая ручку над бумагой и отмечая первый вариант — команду осветителей.

Глава 3

Деззи

— На Келли-стрит есть целый ряд ресторанов, но они немного дорогие…

— Без разницы! Обед за мой счет! — решаю я с улыбкой.

Вот таким образом Виктория, Эрик, Хлоя и я оказываемся в итальянском ресторане на «некриминальной» окраине кампуса, чтобы поужинать после моего утреннего занятия по постановке движений и послеобеденного вокального класса. Хлоя — та самая девушка, которую я встретила на вечеринке, с торчащими во все стороны волосами и густо подведенными глазами. А Эрик только что вежливо попросил меня не называть его Другим Эриком. Я извинилась за то, что назвала его пиво «кошачьей мочой».

— Прослушивания в эту пятницу, — напоминает мне Виктория, откусывая кусочек очень ароматной курицы с фетучини, базиликом и соусом песто. (Примеч.: Фетучини — макаронные изделия в форме тонких плоских полосок). — Я надеюсь, ты подготовила два контрастных монолога. О, я даже не спросила! На какую роль ты рассчитываешь?

Честно говоря, я не придавала этому большого значения. У меня все мысли настолько заняты кое-кем, что даже забыла о прослушивании на пьесу «Наш город».

— Я думала о жене, может быть?

— Миртл? Это мать Эмили, — объясняет Виктория. — Может, если ты хочешь играть жену, тебе стоит попробовать миссис Гиббс, жену Джорджа. О, ты будешь такой же милой, как она! Выбирай, кого хочешь, до тех пор, пока это не роль Эмили.

— Главная героиня? Но она похожа на нее, — протестует Эрик.

— Это моя роль, — настаивает Виктория. — Я ждала этого два года, поэтому буду требовать ее до конца. К тому же, Нина практически намекнула, что я получу эту роль.

— Нина — профессор по актерскому мастерству, — поясняет мне Эрик.

— Я знаю. Она ведет у меня занятия по понедельникам, средам и пятницам. И все в порядке, — говорю я, нервно хихикая. — Я не хочу никакую главную роль. Мне следует… перечитать пьесу. — Несмотря на мое «театральное прошлое», я чувствую себя такой необразованной.

— И это не говоря уже об опыте Деззи, — продолжает Эрик, не обращая внимания на раздраженное фырканье Виктории. — Из тебя выйдет отличная Эмили. У тебя есть мировой опыт. Ты выступала в Италии и все такое.

— Да, — признаю я, — но это был очень маленький театр, и это было больше похоже на тренировочный лагерь, и…

— Ты училась в Нью-Йорке, — не унимается он. — Ты уже знакома с такой жизнью. Ты так много можешь предложить нам. На самом деле, это неслыханно, чтобы новички получали ведущие роли, но технически ты не новичок, так что…

— Я уже сказала, что эта роль — моя, — вмешивается Виктория, стреляя убийственным взглядом. — Ты мне нравишься, Деззи, правда. Мы соседки, и мы становимся друзьями и все такое, но я думаю, что…

— Я думаю, прослушивания определят это, — заявляет Эрик. — Я имею в виду, если ты хочешь получить роль Эмили…

— Она уже у меня в кармане, — отвечает она.

— Тогда тебе не о чем беспокоиться, не правда ли? — С этими словами он пожимает плечами и засовывает в рот очередную порцию равиоли. (Примеч. Равиоли — итальянские макаронные изделия из теста с различной начинкой).

Я улыбаюсь своим новым друзьям, надеясь, что улыбка скроет все мои опасения. Они такого высокого мнения обо мне только из-за того, что я некоторое время посещала шикарную школу, и что я из Нью-Йорка. Если бы они знали мою семью, я бы точно была уничтожена. «Избалованная» — называли бы они меня. «Привилегированный сноб» — подумали бы они обо мне. Я бы стала своей сестрой в их глазах, девочкой, которой дали все, чего она хотела.

О чем они подумают, когда узнают правду?

— Должно быть, твое резюме длиной в километр, — шутит Виктория, качая головой. — Бьюсь об заклад, тебе пришлось вычеркнуть некоторые пьесы, чтобы уместить все на одной странице. — Ее комментарий вызывает смешок у Хлои и Эрика.

Правда в том, что со старшей школы я участвовала только в одной постановке. Это была оригинальная пьеса, состоящая из двух актов, которую ставили в академии Клаудио и Ригби, которая называлась «Приглушите крик». По какому-то странному стечению обстоятельств, я получила главную роль. Клаудио не удавалось скрывать свое разочарование во время каждой репетиции, что заставило меня задуматься, почему я получила ее. Мои предположения закончились в тот день, когда Клаудио бросил на пол свою любимую кружку, а я бросила школу.

Эта ситуация по-прежнему смущает меня.

«Однажды ты станешь знаменитой актрисой, как твоя милая мать» — это Клаудио сказал мне при первой встрече. Боже, как быстро это мнение обо мне поменялось. Дело в том, что я никогда не была такой, какой хотели меня видеть родители и сестра. Мне нужно было найти себя самостоятельно.

Пока другие доедают и начинают подшучивать друг над другом, я слушаю мелодию, исходящую из стереосистемы ресторана, и ловлю себя на том, что улыбаюсь. Заканчивая свои лингуине, которые даже вполовину не так хороши, как стряпня шеф-повара Джулиана, я напеваю мелодию. (Примеч.: Лингуине — длинная плоская и узкая паста, по-итальянски «язычки»). Интересно, это на меня влияет еда нормальных людей, или я просто забыла, что значит… быть собой.

Спустя пару часов все расходятся, и я возвращаюсь в театр, чтобы записаться на прослушивание. В маленьком душном коридоре, соединяющем вестибюль с театром, я смотрю на телефон в своей руке, боясь того, что собираюсь сделать. Это никогда не бывает легко.

Я нажимаю на ее имя и прижимаю телефон к уху.

— Дездемона? Привет.

Меня уже раздражает два факта. Первый: я почти не узнаю ее из-за английского акцента, который она сейчас использует. Второй: она единственный человек в мире, кто использует мое полное имя. Даже родители не утруждают себя произнесением четырех раздражающих слогов.

— Привет, Сиси. Я хочу попросить тебя об одолжении. Действительно серьезном одолжении.

— О, хорошо. Я просто занималась со своим тренером по вокалу, — отвечает она воздушным голосом, ее английский акцент раздражающе реалистичен. — Андре, мы можем взять пятиминутный перерыв? Моя дорогая сестра нуждается во мне. Спасибо. Дездемона, что тебе нужно, дорогая?

Я вздыхаю.

— Ты можешь, пожалуйста, выключить этот свой акцент? Это серьезно.

— Это тоже довольно серьезно, — продолжает она, акцент остается. — Я должна освоить все тончайшие особенности RP акцента, и это подразумевает, по крайней мере, его сохранение до конца недели, дорогая сестра. Моя работа довольно серьезная. (Примеч.: RP акцент — стандартный акцент английскогоязыка в Англии, который отличается от региональных акцентов Англии так же, как стандарты европейских языков отличаются от своих региональных аналогов).

— Ладно. — Закатываю глаза, не в силах вынести ни слова больше, чем мне необходимо. — Сиси, мне нужна помощь с актерским резюме. В эту пятницу мне нужно одно для прослушивания.

— Ох, глупышка, боюсь, я не составляю его себе сама. Это работа Ксавьера и Айрис. Я буду счастлива помочь вам связаться, если ты желаешь…

— Нет, нет, нет. — Меня раздражает, что приходится вести этот разговор. — Ты не понимаешь. У меня нет никаких постановок в моем резюме. Кроме тех, которые были в старшей школе, я участвовала только в одной пьесе в академии, и то не довела дело до конца. Мое резюме пустое.

— Ты… ты просишь моей помощи в подлоге, дорогая сестра? О, как ты стала своенравна! О, звезды! Боюсь, я не могу…

— Черт возьми, Сиси, мне нужна твоя помощь, — шиплю я в телефон, мои руки дрожат. — Это просто резюме. Я не могу прийти в пятницу ни с чем!

Сиси делает глубокий вдох. Я даже могу представить, как именно она это делает: ее тело напрягается, а длинные ресницы раздраженно хлопают, когда она готовится к следующим словам.

— Каждый актер должен с чего-то начать. Это не моя вина, что у тебя нет истории. Чтобы она была, ты должна сделать что-то. Настоящим актера делает его жизненный опыт, Дездемона. Не лист бумаги.

— Мне не дали того опыта, который есть у тебя. Это нечестно с твоей стороны, что ты так свысока общаешься со мной. Это ты унаследовала семейную магическую силу и ничего не оставила мне. Так помоги мне немного, Сиси.

— Позволь мне поправить тебя, — возражает сестра теперь резким голосом. — Что касается «магической силы» нашей семьи, то, на самом деле, это ты попросила отправить тебя в Техас, чтобы найти ее, не так ли, дорогая сестра? Почему ты не можешь попытаться и посмотреть на это как на самую ценную возможность найти то особенное, что делает тебя тобой? Я гарантирую, что это не создание ложного резюме.

Я так крепко сжимаю телефон, что у меня болят пальцы.

— Спасибо за ничего, Сиси. Мне нужно идти. Я так занята здесь, получая собственный жизненный опыт!

Вешаю трубку, прерывая ее. Я всегда жалею, что прошу помощи у сестры; она заставляет меня действовать агрессивно. С раздражением поворачиваюсь к листу регистрации на стене и подношу ручку к его поверхности, царапая свое имя.

Когда я собираюсь отвернуться, слышу шум из открытой двери зала. Останавливаюсь и прислушиваюсь.

Тишина.

Я подхожу к двери и заглядываю внутрь. Я никого не вижу на сиденьях, поэтому иду дальше, оглядывая сцену. Никого. Ничего.

— Привет? — кричу я, как полуголая девка в фильме ужасов, прежде чем ее поймает и выпотрошит убийца. — Тут есть кто?

Никто не отвечает. Иду по проходу, привлеченная тишиной. Поднимаюсь по ступенькам и становлюсь посреди сцены, осматривания сиденья, которые лишь наполовину освещены светом, исходящим от сцены.

На моем лице расползается улыбка. Никто не использует этот зал, по крайней мере, пока не начнутся прослушивания и репетиции. По словам моих друзей, эта большая комната пока что заброшена.

Этот зал мой.

Представляю места, до стен заполненные людьми, которые купили билеты. Представляю гул оживленной толпы, пока люди наслаждаются музыкой и ждут начала первого акта. Я представляю себя, стоящей за кулисами, заламывающей руки и с волнением ждущей, когда поднимут занавес. Это мой звездный час. Это мое представление.

На этой большой сцене я чувствую больше уединения, чем в общежитии. Желание выразить себя становится все сильнее и сильнее… пока больше не могу сдерживать его. Первое, что приходит мне на ум — песня, которую никто не слышал, «Дворец из камня». Я размыкаю губы и пою:

Я построила каменный дворец,

Место, которое я могу назвать своим.

Вот моя кровать,

Чтобы положить голову

И мечтать о том, что я не одинока.

Что я выиграю за такой подвиг?

Двери обманчиво тонкие.

Но я воздвигла настолько высокие стены,

Что они почти целуют небо,

Чтобы никто не мог пробраться внутрь.

Там нет прислуги, чтобы помочь с беспорядками.

Там нет гостей, чтобы восхищаться моими нарядами.

Обеды готовят себя сами,

Пока я вытираю пыль с полок

И смотрю, как прогрессирует моя жизнь.

Я актриса, которая не показывает страха.

Самая храбрая во всей моей биосфере.

И по моему гриму

Ты видишь людей, которыми я была,

И людей, к которым никогда не подойду.

Это работа — забраться на трон,

Изготовленный из кредитных карт и силикона.

Не смей отдавать свое сердце,

Или ты развалишься на части

Прямо здесь, во дворце из камня.

Закончив петь, я представляю, как зрители взрываются аплодисментами. Смотрю на толпу и принимаю все это, радуясь. Мне становится интересно: на сцену бросают цветы? Я могу почувствовать их запах, закрыв глаза.

Слышу шум позади себя. Оборачиваюсь, встревоженная этим.

Парень, мысли о котором преследуют меня днем и ночью, стоит возле стойки для осветительного оборудования и смотрит на меня. Его взгляд свиреп и сосредоточен, губы слегка приоткрыты.

Черт. Он все слышал.

— П-простите, — бормочу я, мое лицо становится пунцовым. — Я… Я не подумала, что…

Его футболка обтягивает широкие плечи, которые переходят в мощную мускулистую шею. Его большие грудные мышцы словно смотрят на меня, прямо как он, и в этот момент он похож на статую бога. Бьюсь об заклад, его мускулы такие же твердые и непреодолимые. Я представляю себе звук столкновения наших тел и металлический лязг осветительных приборов, ударяющихся друг о друга из-за нашего столкновения с ними.

Погодите. Какого черта я вообще думаю об этом?

— П-простите, — повторяю я, смущенная и униженная. Все, что он делает — смотрит на меня. Он не сказал ни одного чертового слова. — Это… это было не так уж плохо, не так ли?

Его взгляд проникает в меня, воспламеняя. О, эти глубокие, темные глаза. Он выглядит таким опасным… таким измученным…

Таким сексуальным. Мое сердце колотится. Я не могу вздохнуть.

— О, — говорю дрожащим голосом. — Это было настолько плохо. Меня ведь не должно быть здесь, да? Я просто… я просто пойду.

И так я и делаю — спотыкаясь, мчусь вниз по ступенькам. Звук моих ног, шлепающих по плитке вестибюля, режет слух, пока я стремительно выбегаю из театра.

Глава 4

Деззи

— Так этот парень… застукал тебя за пением?

Я вздыхаю, подавленная, опускаю голову на стол, а потом смущенно киваю.

— В нашем университете есть несколько сексуальных парней, — признается Виктория, — но я не знаю того, кто застукал тебя. Если ты расскажешь мне больше, я, возможно, узнаю его имя. Есть Джерри, сокращенно от Джереми. Есть Аарон. О, или Йен…

Правда в том, что я не хочу, чтобы ты знала, кто это.

— Все хорошо. Я просто надеюсь, что это не доставит мне неприятностей. Я хочу произвести хорошее первое впечатление.

— Да, прибереги это для прослушивания в пятницу. — Она подмигивает и толкает меня в плечо. — Расслабься. Все будет хорошо. Эй, я не знала, что ты умеешь петь.

— Сомневаюсь, что я хорошо пела. Он просто смотрел на меня как на идиотку, и… — Я даже не могу закончить предложение, не желая снова пережить это. — Мне нужно поработать над моими отрывками для прослушивания. Я не понимаю, почему…

— Почему прослушивание будет в первую же неделю учебы? Ага. Тут, в Техасе, мы не ходим вокруг да около. Я уверена, что ты привыкла к такому же в Нью-Йорке. Эй, мы можем помочь друг другу с нашими монологами! Наконец-то я могу получить совет у человека, который разбирается в этом. — Она почти хихикает от возбуждения. — У меня в комнате целый книжный шкаф с различными сценариями с пометками. Эй, держу пари, ты даже можешь спеть в весеннем мюзикле.

Я не могу перестать представлять лицо того парня, как он пристально смотрел на меня после того, как я закончила петь.

— Нам лучше пойти в класс, — говорю я, замечая время на экране своего телефона.

— Первый день в технической команде! Ты видела, в какую из них тебя распределили? Они вывесили списки на двери репетиционного зала.

Двадцать минут спустя мы выбираемся с фуд-корта театрального факультета, оттуда я, спотыкаясь, бегу по извилистым коридорам к двери репетиционного зала. Ищу свое имя в списке.

Мое сердце замирает.

Я почти забыла, в какую из бригад записалась.

— Бригада осветителей? — спрашивает Виктория, глядя на меня. — Ты выбрала… бригаду осветителей? Дорогая, надеюсь, ты не боишься высоты.

Я прикусываю щеку, глядя на свое имя в списке и перечитывая его снова и снова. Тело дрожит. Нервы напряжены, а колени слабеют. Я точно знаю, почему сделала такой выбор.

— Я… хотела попробовать что-то новое, — пытаюсь сказать я с пересохшим горлом. У меня неожиданно начались проблемы с глотанием. Может быть, мои органы отказывают. Я могу умереть до того, как доберусь до класса.

Виктория задыхается в знак протеста, когда видит свое имя.

— Костюмерная команда?! Вы издеваетесь надо мной?! Нет! Этого вообще не было указано в моих предпочтениях! Черт! Это не может быть правдой…

Не могу ей даже посочувствовать, потому что слишком погрузилась в собственное затруднительное положение, если это можно так назвать. Я увижу его сегодня? Скольким людям он рассказал о том, что произошло вчера в театре? Может быть, он вообще не осветитель. Может быть, он просто… часто возится с приборами. Или, может, он вообще в съемочной группе. Как и любой студент, он каждый семестр получает назначение в разные команды, верно?

Я слишком много думаю об этом. Успокойся, Деззи.

— Ну что ж. Приходи ко мне в комнату попозже, — говорит мне Виктория, и я почти уверена, что отключилась во время ее тирады о команде костюмеров. — Мы будем разбирать сценарии! Я хочу показать тебе, что приготовила. Ты можешь критиковать меня, используя свое нью-йоркское ноу-хау.

Я нерешительно киваю ей, и мы расходимся. Молча иду туда, где у меня назначена встреча с бригадой осветителей — на главную сцену.

Сердце стучит в груди, когда я подхожу к залу. Так холодно, что, клянусь, здесь выставили кондиционер градусов на пятнадцать.

Дверь скрипит.

Я не знаю, почему так боюсь, что кто-нибудь услышит меня или вообще заметит мое присутствие.

Однако, когда я вхожу внутрь, с удивлением обнаруживаю только двадцать или около того студентов, сидящих в разброс среди первых пяти рядов сидений. После быстрого сканирования зала я понимаю, что загадочного парня среди них нет. Все в толпе, кажется, знают друг друга, болтают и смеются между собой. Два парня сидят, упираясь ногами в спинку сиденья впереди себя. Три других, перегнувшись через кресла, болтают со студентами позади них. Я здесь единственная девушка? Ни разу не встречала никого из людей, находящихся в этой комнате.

Тихо сажусь на пятый ряд позади незнакомцев, прижимая сумку к груди и терпеливо ожидая того, что произойдет дальше.

Спустя десять минут из-за кулис выходит мужчина. Он одет во все черное, на его бедре красуется непонятно откуда взявшийся мазок зеленой краски, а в руках он несет планшет, к которому наклоняет голову, попутно поправляя очки в толстой оправе. Его лысая голова блестит под светом сцены.

— Добро пожаловать, — говорит он, по-прежнему глядя в планшет, хотя я думаю, он обращается к нам. — Первый день команды осветителей. Привет. Многие из вас уже знают меня. Шестеро не знают. Привет. Я профессор Дэн Треллис. Вы можете называть меня Диком.

Два парня в бейсболках, сидящие впереди меня, переглядываются между собой.

— Как у вас получился Дик из Дэна? — бормочет один из них.

— Попроси вежливо, — отвечает другой, и они оба начинают приглушенно хихикать. (Примеч.: Dick с английского языка переводится как «член»).

Я закатываю глаза.

— Это не та команда, где вам будет легко, — устало говорит Дик, хотя больше похоже, что он пытается убедить в этом себя. — Большая часть вашей жизни здесь будет связна с кабелями, гелями и зажимами. Станет чертовски напряженно за неделю до начала выступления. В какой-то момент вам придется подниматься к Берте — крану для осветительных приборов — поэтому, если вы не любите высоту, вам следует заставить себя полюбить ее. Представьтесь Берте. Научитесь управлять Бертой. Полюбите Берту. Когда вы впервые будете ей пользоваться, вам дадут помощника. Вся жизнь состоит в противостоянии страхам, верно?

Я уже собираюсь мысленно прокомментировать все слова профессора, когда что-то еще крадет у меня все внимание.

Каждый кусочек моего восхитительного, сексуального внимания.

Из тени кулис выходит еще одна фигура. Его мускулистое телосложение невозможно не узнать, как и эту походку. Когда свет, наконец, касается его лица, это как подарок из факультета секса. Мрачный, задумчивый, ожесточенный… Он всегда выглядит так, будто чем-то взбешен. Почему я нахожу это таким сексуальным?

— Рад, что ты присоединился к нам, Клейтон, — бормочет профессор, повернув к нему голову. — Многие из вас знакомы с Клейтоном, моей правой рукой в последние два года. Нашим бесценным работником. Будьте как он.

Клейтон… это его имя?

Если это так, вы бы ни за что не поняли этого, потому что он полностью игнорирует профессора Дика, спускаясь по ступенькам и занимая место в первом ряду. Кажется, Дик не возражает насчет этого, потому как снова поднимает свой планшет к лицу и продолжает инструктаж о том, как будет проходить наш семестр.

Тем временем мой взгляд устремляется к красоте, сидящей в первом ряду. Клейтон. Его лицо отражает полную сосредоточенность, он смотрит на профессора, чья речь все продолжается и продолжается. Что-то насчет звукооператоров. Что-то о тайм-менеджменте и терпении.

Да, я знаю все о терпении. И вот она я, терпеливо смотрю на красавчика, который вторгся в каждую мою мечту, с тех пор как я вошла в тот самый театр. Меня никогда в жизни ни к кому не тянуло так, как к нему.

Клейтон. Это имя очень подходит ему. Он как статуя, затвердевшая глиняная скульптура, произведение искусства.

Внезапно все встают со своих мест и выходят на сцену. Должно быть, я что-то пропустила. Неловко встаю, следуя за парнями в бейсболках. Избегаю зрительного контакта с Клейтоном и молюсь, что если он посмотрит в мою сторону, то не вспомнит меня. Я понимаю, насколько это маловероятно, поскольку мы некоторое время смотрели друг на друга после моего смелого и смущающего выступления вчера.

— Это стойка освещения, — продолжает Дик, постукивая по гигантской конструкции из труб, на которой находятся тонны осветительных приборов.

Толпа собирается вокруг профессора, когда он начинает описывать разные виды света. Заняв свое место сзади, я не осознаю, рядом с кем стою, пока не становится слишком поздно.

Меня словно парализует. Весь мир исчезает, и все, что меня сейчас интересует, — его тело, стоящее слева от меня.

О, мой Бог, он так вкусно пахнет. Он мог прийти с трехчасовой тренировки или с утренней разгрузки тяжелого реквизита и декораций. Кто знает. Кого это волнует. Его запах опьяняет меня, как в тот первый день на вечеринке.

Он всегда так пахнет?

— Вот тут все виды гелей, — все еще продолжает Дик. — Видите, благодаря им свет меняет цвет или форму, или…

Большое, твердое тело Клейтона как костер. Я чувствую его тепло. Он знает, что стоит рядом со мной? Это преднамеренно или же совершенно случайно, что самый сексуальный парень в помещении стоит так близко ко мне, что я могу на него забраться? О, черт, я хочу забраться на него.

— Сейчас, если вы подойдете ближе и посмотрите сюда…

Все делают шаг вперед, чтобы лучше рассмотреть… что-то, парень справа толкает меня, из-за чего я непреднамеренно наклоняюсь к Клейтону.

Моя кожа касается его кожи.

Я чувствую плотные, твердые мышцы его руки. Они настолько твердые, как я и ожидала, даже немного более твердые. Я не смею смотреть в его сторону. Мое сердце бьется так быстро. Интересно, чувствует ли он мой пульс через кожу наших соприкасающихся предплечий.

Дик продолжает. Что-то о ламповых домиках и эллипсоидных отражателях прожектора. А мои мысли только о том, что бы делала, если бы застряла в комнате наедине с Клейтоном.

Он сантиметров на пятнадцать выше меня, может, даже больше. Это идеальный рост для меня, чтобы я могла положить свою голову на его большое мускулистое плечо… просто наклонив голову. Совсем немного, чуть-чуть.

Я настолько близко к нему, что начинаю потеть.

Затем толпа начинает двигаться, и Клейтон вместе с ними. Спустя полсекунды отчаяния я следую за ними в другой конец сцены, где Дик начинает объяснять, как пользоваться системой направляющего кронштейна — всеми теми веревками вдоль стены, которые соединяются с различными штуками, висящими высоко над нами.

С горечью понимаю, что сейчас между мной и Клейтоном стоит человек. Магия упущена. Угрюмо смотрю на профессора и осознаю, что не могу даже сконцентрироваться на том, что он говорит. Каждое его слово остается для меня неуслышанным.

— Система противовесов опасна. Это не игрушка. Научитесь правильно ее использовать. Хотите, продемонстрируем вам? — спрашивает Дик, махнув рукой.

Похоже, он подал сигнал Клейтону, который прорезает толпу и останавливается около веревок. Я снова чувствую себя живой — простое наблюдение за тем, как движется его тело, гипнотизирует меня. Без инструкций он точно знает, что делать, дергая рычаг своими большими руками… Теми большими руками, которые, кажется, занимаются любовью со всем, к чему прикасаются. Затем он поворачивает что-то еще и сжимает веревку, его пальцы обхватывают ее так, как обнимают любовника. Он делает сильный рывок веревкой, на его руках вздуваются вены, и что-то происходит позади меня.

Весь класс разворачивается, чтобы посмотреть на это, а я остаюсь по-прежнему сосредоточенной на самом красивом парне в мире.

Руками он все также крепко держит веревку, опускает взгляд и ловит мой.

У меня перехватывает дыхание. Ощущаю какой-то страх… или волнение. Но сейчас я не вижу разницы между ними.

И его взгляд меняется. Незначительно, но я все равно замечаю. Он узнает меня, чувствую, как мое сердцебиение ускоряется. Тем не менее, не отвожу взгляд.

Профессор, должно быть, сказал что-то, потому что все двигаются к двум длинным рейкам, которые являются стальными трубами, на которых висят занавес или осветительные приборы, и сейчас опущены. Я, наконец, заставляю себя обратить внимание на Дика.

Это внимание недолговечно. Спустя мгновение Клейтон отходит от веревок и снова оказывается рядом со мной. У меня не будет перерыва, не так ли? Не то чтобы я хотела этого. Никогда в своей жизни я не была так взволнована. Нахожусь в агонии, стоя рядом с ним. Чувствую пульс на своей шее. Едва могу ровно дышать.

Его рука прикасается к моей.

Абсолютная. Гребаная. Агония.

— Освещение создает атмосферу, оно превращает бесплотную сцену в заснеженные Альпы, вестибюль отеля или кишечник кита. Освещение дает жизнь актерам на сцене, — говорит наш вдохновленный профессор. — Без света мы все кучка никчемных говнюков в темноте, не правда ли?

Клейтон глубоко вздыхает. И только в этом вздохе я слышу глубину его голоса. В этом есть что-то настолько интимное, как будто уже знаю его, хотя ни один из нас не обронил ни слова. Потом он выдыхает, и этот выдох щекочет мою руку и посылает дрожь по телу.

Прямо сейчас я один из одержимых сталкеров.

— На сегодня всё, мои маленькие обезьянки. Я оставлю лист регистрации у подножия сцены. Запишитесь на любую смену, которую хотите, и это будет ваша смена каждую неделю до конца семестра. Смены начинаются на следующей неделе. Есть много вариантов для совмещения всех графиков занятий, поэтому, если ваша плаксивая задница нуждается в особом отношении, подойдите ко мне, и мы что-нибудь придумаем.

На этом все разбегаются, а Клейтон уходит от меня. Я привыкла к его теплу и чувствую такую сильную потребность в нем, что почти теряю сознание.

Спускаюсь по ступеням и подхожу к списку регистрации. Некоторые парни говорят между собой или советуются с кем-то по телефону, чтобы не возникали казусы с остальными занятиями. Когда подходит моя очередь, я рассматриваю возможные варианты. Удивительно, но пять из шести смен не пересекаются с моими занятиями. Есть смена по понедельникам, на которую я могу ходить после класса по актерскому мастерству, смена по вторникам между занятиями вокала и хореографии, а также в пятницу утром, в субботу днем и в среду поздно вечером. Я могу выбрать любую, какую захочу. Вообще любую.

И все-таки именно в вечернюю смену по средам я вижу единственное имя, которое имеет значение. Оно написано прямо вверху списка. Клейтон Уоттс.

В списке есть еще два имени на это время. Кажется, это самая непопулярная смена. И, движимая каким-то безумием, я подношу свою ручку к листу регистрации на вечернюю смену в среду и добавляю свое имя — Деззи Лебо.

Я смотрю вверх и вижу, что Клейтон уходит. Лишь долю секунды смотрю на его задницу, прежде чем он исчезает за кулисами. Как ни странно, я чувствую небольшое облегчение от его ухода. Чертовски тяжело находиться рядом с ним. Моей нервной системе сегодня пришлось изрядно поработать.

Когда я возвращаюсь в общежитие, облегчение превращается в пустоту. Это так странно — жить, не осознавая, насколько ты одинок. Ты убеждаешь себя, что твое сердце наполнено всеми твоими интересами, увлечениями и страстями. Ты наполняешь себя пустыми заверениями. Ты привыкаешь к рутине работы над собой, утешению себя и улыбке в течение всего дня.

Нужен всего лишь один сексуальный парень, чтобы разгадать все эти слабые усилия над собой, напоминая, насколько ты не удовлетворена собой.

Я одинока. Я была одна в течение многих лет. Встречалась с некоторыми парнями в Нью-Йорке, но ни один из них не хотел остаться рядом со мной. Один из них жил в кишащей крысами квартире в Квинсе. У другого была девушка в Нью-Джерси, которую он пытался скрыть от меня. Третий целыми днями играл в видеоигры и жил в подвале дома своего старшего брата. Каждый из них оставлял меня с чувством еще большего одиночества, чем раньше. Моя история свиданий — это, само собой разумеется, поток мутной воды.

Уже после того, как село солнце, я стучу в дверь Виктории.

— Деззи! — кричит она, бусинки, которые висят на ее шкафу, стучат друг о друга. — Я нашла идеальный монолог для тебя!

Ночь превращается в обмен монологической практики и конструктивной критики, Виктория бросает на меня множество странных взглядов, а иногда вежливо поправляет. Если ей и есть, что сказать о моих актерских способностях, она любезно избавляет меня от своих комментариев. Ее соседка, бледная как смерть девушка по имени Лиэнн, сидит на своей кровати в коконе простыней и учебников, что-то печатая на своем ноутбуке и делая вид, что нас не существует. Мы оказываем ей такую же любезность.

Когда я собираюсь уходить, ссылаясь на утренний урок хореографии, Виктория улыбается мне и говорит:

— Ты будешь идеальной миссис Гиббс, которая дополнит мою роль Эмили. У тебя абсолютно все получится! Не могу дождаться!

Вернувшись в свою комнату, я застаю Сэм, сидящую за столом и печатающую что-то в своем древнем ноутбуке. Она одета в ту же одежду, что и в день приезда, что одновременно выбивает меня из колеи и разбивает сердце.

Мы обмениваемся приветствиями, прежде чем я запираюсь в ванной и наслаждаюсь собственным отражением.

Я внимательно изучаю свое лицо, потому что всякий раз, когда моргаю, вижу только его.

Глава 5

Деззи

Я стою у двери в репетиционный зал, сжимая в руках свое явно приукрашенное резюме. Каждая строка драматического монолога, на репетицию которого я потратила весь вечер среды и четверга, повторяется в моей голове снова и снова, как золотая рыбка, плавающая в аквариуме по кругу. Я могу слышать даже всплески воды, когда она нарезает круги в моем мозгу.

На удивление, я спокойна. Не видела Клейтона с тех пор, как записалась на смену в среду, что довольно странно, поскольку привыкла ежедневно сталкиваться с ним.

Это несправедливо. Каждая мелочь, которую я делаю, так или иначе связана с Клейтоном. Когда решаю, где пообедать, задумываюсь, может ли он обедать в том же месте в это же время. Когда иду по коридорам на свои занятия, мне интересно, столкнусь ли я с ним за углом, или встретимся ли мы друг с другом в вестибюле, или во дворе. Это сумасшествие, насколько далеко тебя может завести одержимость человеком, диктуя весь твой день, издеваясь над твоим умом до такой степени, что даже выбор чертового туалета становится тяжелым — потому что в любой момент дня я могу столкнуться с ним. Даже по дороге в туалет.

Но я все еще не видела его и, скорее всего, не увижу.

Даже не замечаю, как открывается дверь репетиционной комнаты, когда чей-то голос вырывает меня из мыслей.

— Дездемона Лебо. — Голос принадлежит девушке с синими волосами и кольцом в носу, одной из помощниц режиссера. — Мы готовы принять вас.

В дальнем конце комнаты стоит стол, за которым терпеливо ожидая моего прослушивания, сидят четыре хладнокровных человека. У каждого из которых день был ужаснее, чем у предыдущего. Никто из них не улыбается. Единственным знакомым из этих четырех человек оказывает мой профессор актерского мастерства Нина Паризи — женщина с колючим взглядом и жестким стержнем, чья карамельного цвета кожа нависает над глазами, словно она не спала шестьдесят шесть лет.

— Здравствуйте, — говорю я, занимая место перед ними. Не знаю, насколько близко нужно стоять, поэтому останавливаюсь на расстоянии около десяти метров, хотя мне и это кажется слишком близким. — Я Д-дездемона Лебо, и собираюсь принимать участие в постановке… Извините, нет. Я исполню версию оригинальной песни, которая называется «Дворец из камня»… А также драматический кусок из пьесы Д-д-дэмиена Ригби «Приглушите крик».

Затем, со всеми причитающимися эмоциями, я выступаю.

— Как все прошло? — спрашивает Виктория, как только выхожу.

Я вернулась в вестибюль, заполненный остальными студентами, которые либо уже прошли прослушивание, либо все еще с нетерпением ждут его, рассказывая монологи стенам, лестницам или друг другу. В этом есть своеобразное облегчение наблюдать за тем, как они готовятся, зная, что мое прослушивание уже прошло, и я не испытываю ту тревогу, что заметна на их лицах и в заламывании рук.

— Нормально, я думаю.

— Просто нормально? — хмурится она в ответ на мои слова. — Ничего страшного. Нервы берут над нами верх. Может быть, весенние прослушивания пройдут у тебя лучше.

Я улыбаюсь.

— Как прошло твое?

— Идеально!

На ее лице застыло выражение экстаза. Как будто она в течение часа умирала от желания выразить, насколько прекрасно прошло ее прослушивание. И именно это она и делает, описывая мне все малейшие детали.

— О, Дез, ты должна пойти с нами! — неожиданно восклицает она. — После прослушивания мы собираемся пойти в бар «Толпа и песня».

Я прищуриваюсь, смотря на нее.

— Чьи стринги? (Примеч.: Оригинальное название заведения «Throng & Song». Слово «throng» помимо значения «толпа» имеет и другое значение — «стринги»).

— «Толпа». Пошли с нами! Это театральная тусовка.

Учитывая, что сегодня пятница, а с прослушиванием закончено, у меня впереди выходные, полные свободы, поэтому я встречаюсь с Викторией, Эриком и Хлоей, и мы идем вниз по улице в пиано-бар под названием, которое упоминалось ранее — «Толпа и песня». Внутри оказалось очень много людей возраста студентов колледжа, большинство из которых, как я полагаю, недостаточно взрослые, чтобы пить. Корзины с картошкой фри и крылышками украшают каждый стол, а в воздухе витает тонкая завеса дыма.

Мы заказываем столик рядом с маленькой круглой сценой, на которой стоит самое захудалое пианино, что я только видела, и стул, на котором сидит гитарист, наигрывая мелодию, и очень тихо поет в густом шуме комнаты. Виктория рассказывает мне что-то о своем прослушивании, а я просто улыбаюсь и киваю, не слыша ни слова из того, что она говорит. Мы не пробыли здесь и двух минут, а я уже чувствую сонливость от шума и дыма.

Подходит официантка и спрашивает каждого из нас, что мы хотим из бара. Чтобы быть услышанной, ей приходится наклоняться настолько близко, что она могла бы поцеловать нас. Ее слова щекочут мое ухо так, что я вздрагиваю, и отвечаю:

— Водку с тоником, пожалуйста.

Я не думала, что это возможно, но чем ближе к ночи, тем сильнее становится шум. Здесь так оглушительно громко, что я чувствую давление на стенки моего черепа, как будто в него вторгается армия звуков, и каждая клетка моего тела пытается защитить черепную коробку, сопротивляясь противнику. В какой-то момент я сжимаю голову, убежденная, что мой мозг сам воспроизводит эти звуки.

После трех бокалов водки с тоником и круга (или двух?) шотов текилы, на чем настаивали остальные, шум перестает меня волновать.

— Боже мой, — невнятно хихикает Виктория, наклоняясь ко мне. Мы все поменяли свои места за прошедший час, поэтому сейчас она почти сидит у меня на коленях. — Мне нужно еще, что бы это, блин, ни было. Это пойло было прекра-а-а-а-сно. — Эрик выкрикивает имя через стол. — А? — Эрик снова кричит его. — Что?

Гитарист заканчивает песню, и половина бара, которая действительно обращала на него внимание, шумно аплодирует, хор улюлюканья и свиста прорезает воздух.

— Спасибо, спасибо, — говорит музыкант и взмахивает рукой. — Я возьму перерыв десять минут, и вернусь к вам.

Когда гитарист уходит, Виктория наклоняется ко мне.

— Признание: я хочу от него детей.

Я хихикаю, хотя не уверена, это из-за того, что она сказала, или потому, что комната вращается.

— В этом мире нет ничего сексуальнее певца, — бормочу я ей на ухо.

— О! Я хочу услышать твое выступление с прослушивания!

Я смотрю на нее туманным взглядом.

— Ты уже слышала, глупенькая! Тринадцать раз подряд, помнишь?

— Я имею в виду твою песню, тупица!

— О, да, конечно, — смеюсь я. Из моего рта вылетают слюни, приземляясь на пыльный стол, и я хлопаю себя рукой по губам, что вызывает смех у Эрика. — Тихо! Я не напивалась с тех пор как… Я вообще никогда не напивалась… Уф, как это называется? Пить, напиваться, выпивать?

— Тебе следует пить чаще, — кричит Виктория в мое ухо. — Так ты намного веселее.

— Ты назвала меня скучной?

— Нет! Ты просто… менее скучная, когда напиваешься!

— Ты назвала меня скучной!

— Нет!

— Ты думаешь, я скучная? Эй, Другой Эрик! — кричу я, щурясь на него через стол. — Я скучная? Эй, Хлоя! Я скучная?!

Они что-то кричат в ответ, но я не слышу. Хлопаю рукой по столу, заставляя подпрыгнуть выпивку.

— Хорошо, тогда, — говорю я, предполагая их ответы, — я докажу вам, насколько я не скучная. Прямо сейчас докажу вам, что вы ошибаетесь.

Встаю из-за стола и спотыкаюсь об сцену. Смех Виктории сопровождает меня, вместе с какими-то словами, которые я не могу разобрать. Когда оказываюсь на сцене, пианист встречает меня с тревогой в глазах.

— Нет, нет, — говорю я ему, взмахнув рукой. — Не переживайте. Я актриса. У меня есть опыт в таких вещах.

Я не имею понятия, что хотела этим сказать.

— Извините! — произношу я в микрофон, а затем пять раз стучу по нему, и этот звук прорезает какофонию подшучиваний, крика и смеха.

К моему величайшему удивлению, на меня оборачиваются десятки пар глаз. Вижу каждого из обернувшихся сквозь туман дыма и света.

Черт возьми, я действительно привлекла их внимание.

— Мои друзья думают, что я скучная, — объясняю я посетителям бара, из-за чего в помещении становится еще тише, а они кажутся более заинтересованными. — И я хотела бы доказать им, что они ошибаются. Поэтому, пока наш сексуальный гитарист взял перерыв, я хотела бы спеть вам прекрасную песенку.

Три парня с конца зала аплодируют мне. Какая-то девушка кричит: «Давай, послушаем!», после чего раздается оглушительный рев толпы. Мои друзья за крошечным столиком у сцены немного удивлены, но их глаза сверкают гордостью или же это просто блеск от алкоголя.

— Эту песню я написала о себе, — рассказываю всем в баре. — Песня о том, как мы закрываемся ото всех. Надеюсь, эта песня вдохновит меня освободиться от моей собственной… из моего собственного пресловутого дворца. Песня…

Внезапно теряясь в эмоциях этой песни, я перестаю объяснять и позволяю музыке говорить за себя. Сжимая микрофон, подношу губы к его черной округлой головке и закрываю глаза.

И пою.

Помещение, которое всего мгновение назад было заполнено оглушительным шумом множества голосов, теперь заполнено лишь одним голосом — моим. Мой голос достигает всех уголков зала. Взгляд находится в поиске, странное желание прикоснуться к каждому человеку в этой комнате сжимает мое горло.

Происходит что-то волшебное. Чувствую, как что-то во мне разжимается. Я невесома, пока пою им. Если бы не сжимала так сильно микрофон, то просто бы уплыла. Я позволяю словам песни вытекать из меня.

И потом, где-то между вторым и третьим куплетом, я вижу его в толпе.

«О, Боже. Он был здесь все это время», — понимаю я.

Как всегда, красивый, напряженный, в белой обтягивающей футболке, позволяющей разглядеть его татуировку на шее… Клейтон сидит на барном стуле с бутылкой пива в руке, а его взгляд наполнен свирепостью, тоской и чем-то еще, что я не могу определить.

Или это алкоголь заставляет меня видеть эти прекрасные вещи? Это пение алкоголя, а не мое?

Клейтону, кажется, все равно, но он ни на секунду не сводит с меня глаз. Я держу его в своих руках. Он смотрит…

Он смотрит и слушает.

Это уже второй раз, когда он слышит эту песню. Это второй раз, когда я очаровываю его. Что еще может означать выражение его лица?

Я гипнотизирую его.

Да, наконец-то ситуация изменилась. Я — та, кем он одержим сейчас, в данный момент, до тех пор, пока могу продолжать петь. Я его сирена, заманивающая своей музыкой.

Затем слышу перезвон фортепианных нот. Оборачиваюсь и вижу, что пианист подстроился под мою мелодию. Гитарист, который вернулся с перерыва, наблюдает с конца сцены, его глаза искрятся от изумления. Он берет гитару и присоединяется к своему другу, поддерживая меня, импровизируя.

Может быть, меня вдохновляет музыка, и озорной демон берет контроль над телом.

Срывая микрофон со стойки, я спускаюсь со сцены, все еще пою и продвигаюсь сквозь толпу — к нему. Каждая строчка песни теперь адресована Клейтону.

Всего через половину куплета я стою перед ним и пою.

Его лицо напрягается.

Это страх, что я ему внушаю, судя по его темному, угрожающему взгляду?

Я пою слова песни, а пальцами медленно и очень нежно поглаживаю микрофон вверх и вниз.

— …Я актриса, которая не показывает страха, — пою я, и свободной рукой подношу палец к его шее, касаясь места, где начинаются черные чернила, скрываемые под этой футболкой. Твердый и холодный, он отстраненно смотрит на меня.

— …Самый храбрый во всей моей биосфере...

Прижимаюсь к его столу, мои бедра скользят вдоль его бока, пока я пою ему.

Клейтон прикрывает глаза, как будто я раню его своей музыкой. Да, позволь мне ранить тебя этим, чтобы ты почувствовал хоть каплю той боли, которую чувствовала я на протяжении всей недели с тех пор, как впервые увидела тебя.

Когда музыканты подводят меня к финальному куплету, я останавливаюсь и беру пиво из его руки. Оно легко выскальзывает из его ладони, и я подношу его к губам, мой взгляд прикован к его глазам. Делаю глоток, потом ставлю пиво обратно на стол. Я морщусь, поскольку не ожидала, что пиво будет таким горьким. Его глаза становятся остекленевшими, а на губах появляется намек на улыбку.

— …Это работа — забраться на трон…

О, Боже. Его ухмылка такая сексуальная, что я могу бросить петь и забраться на него прямо сейчас.

— …Изготовленный из кредитных карт и силикона…

Прямо сейчас я стою настолько близко к Клейтону, что чувствую исходящее от него тепло. Никогда не чувствовала себя такой незащищенной, такой свободной

— … Не смей отдавать свое сердце, или ты развалишься на части…

Я облизываю губы, когда гитарист продолжает перебирать струны, а пианист скользит по клавишам своими длинными пальцами.

— Прямо здесь, в дворце из камня…

Он приоткрывает губы, его лицо напрягается от боли.

Я буквально целую кончик микрофона, когда пою последнюю строчку:

— Да, прямо здесь… в дворце из камня.

Музыка заканчивается решающим аккордом.

Тишина поглощает бар.

Смотрю в глаза Клейтона.

Такое чувство, что здесь только я и тяжелый микрофон в руке, который с каждой секундой становится все тяжелее и тяжелее.

Внезапно сталкиваюсь с реальностью того, что сделала. На глазах у всех. Алкоголь больше не прикрытие. Я просто спела самую личную песню, которую когда-либо писала, перед незнакомцами.

Клейтон вздыхает.

Не могу.

Что я только что сделала?

Из-за спины раздается радостный крик, поражающий меня, а затем остальная часть присутствующих взрывается аплодисментами. На секунду мне кажется, что я все это выдумала. Они издеваются надо мной, или я действительно проделала потрясающую работу?

Когда снова смотрю на Клейтона, вижу вопрос в его глазах. Внезапно ничто больше не имеет значения. Я привлекла его внимание, говорю я себе. Он знает, кто я. Ему любопытно. И в разгар всех моих сомнений, чувствую, словно победила в какой-то игре, о которой не знала. Игра в кошки-мышки. Игра, где один победитель.

— И вот как ты это делаешь, — говорю я ему, ухмыляясь.

Он не отвечает.

Скромно пожав плечами, я иду обратно на сцену, возвращаю микрофон на стойку, затем делаю немного пьяный реверанс, прежде чем захихикать и броситься обратно к своему столу. Бар вновь заполняется музыкой и громкой, хаотичной болтовней.

— Боже мой, — стонет Виктория, когда я возвращаюсь на свое место. — О чем ты только думала?

— Можно сказать, что я была вдохновлена, — хихикаю я, взглядом раздевая Клейтона сквозь дым и подшучивания. Он выглядит таким раздраженным и сексуальным. — И теперь он знает, кто я. О, как вам песня? — спрашиваю я у друзей.

— Очевидно, ты была удивительна, — говорит Виктория.

— Спасибо! — смеюсь я, но, когда вновь бросаю взгляд на Клейтона, он оставляет свое пиво и уходит.

Радость пропадает в одно мгновение.

Наклоняюсь в сторону, но вижу лишь его спину и то, как он толкает дверь и исчезает.

Вау. Это я сделала с ним?

— Нет, нет, — кричит Виктория сквозь шум, ее лицо становится серьезным. — Нет, Деззи. Ты не можешь пойти за ним. Тебе не следует. Это плохая идея.

Почему Клейтон так внезапно ушел? Я доставила ему неудобства? Ну, он заслужил это… после всех потрясений, через которые заставил меня пройти, просто существуя.

— Деззи, ты слушаешь меня?

Я хмурюсь.

— Почему это имеет значение?

Но потом вмешивается даже Хлоя.

— Каждый хочет частичку Уоттса. Девушки сходят по нему с ума.

— И мальчики, — добавляет Эрик с усмешкой.

— Каждый новый студент, который здесь бывает, пытается подкатить к этому сексуальному красавцу, — добавляет Хлоя, разочарованно покачивая головой. — Я наблюдала за этим с тех пор, как поступила сюда. Это трагично.

— Черт, даже я не могла перестать пялиться на него, когда он посещал вместе со мной занятие по драматургии, — кричит Виктория через стол. — Послушай, если ты хочешь мальчика-игрушку, я дам тебе список из десяти завидных холостяков, подружка. Клейтон — не один из них.

Я наклоняюсь вперед, встречая ее на половине пути над столом.

— Это он тогда был в театре, Вики!

— Не называй меня так! Погоди, что?!

— Это он слышал меня! — кричу я в ответ. — Это был он! Тот самый парень! Клейтон! — Снова устремляю свой взгляд на дверь, все еще удивляясь, почему он так быстро ушел. Пытаюсь не испортить тот момент, который мы разделили. Чувствую, что тут что-то не так. — Теперь он услышал мою песню, — добавляю я. — Дважды.

— О, Дез, нет, нет — отвечает Виктория. — Он не слышал твою песню, солнышко. Ни одной ноты.

Я хмурюсь.

— Что, черт возьми, это значит?

— Дорогая, он глухой.

Глава 6

Клейтон

Я в полной заднице.

Шесть стаканов и шесть кварталов спустя, все еще вижу ее лицо, выжженное на моих веках. Или, может быть, проблема в дерьмовом освещении сцены.

Я едва выжил в последний раз, когда позволил девушке подобраться близко ко мне. Я так хорош в умении сосредотачиваться. Только сейчас мне удалось привести в порядок свои оценки с прошлого семестра после катастрофы с политологией. Не могу позволить еще одной актрисе снова меня уничтожить. Разве я не усвоил свой чертов урок?

Но не все так плохо. Чувствую что-то странное, то, что не чувствовал годами — надежду. Все, ради чего так усердно работал с момента поступления — пока изо всех сил пытался оплатить свое обучение благодаря скудным заработкам летом на двух-трех работах — вот-вот окупится. После моего экспериментального светового дизайна на выпускном спектакле Оливера в прошлом году, доктор Твейт, декан театрального факультета, наконец-то обратил на меня внимание. Он одобрительно кивнул мне, когда я проходил мимо него на следующий день. Его губы двигались, формируя приветствие с моим именем. Моим именем. Они начинают видеть меня.

Вот почему не могу позволить ей все испортить. Знаю, что стану одержим такой девушкой, как она. Это моя слабость. Та же слабость, что была у меня в первой половине моей жизни, когда я мог слышать девушку, произносившую мое имя.

Возможность стать дизайнером освещения главной сцены настолько близка, что я могу попробовать ее на вкус.

Что могу попробовать еще — так это вкус ее губ. Когда она пела, я был загипнотизирован их движениями, представляя, какими они будут на вкус, если накрою их своими губами. Потом она спустилась со сцены и остановилась напротив меня. Всего лишь в нескольких сантиметрах от меня, я мог бы, черт возьми, попробовать ее.

У меня была та же самая реакция как тогда, когда застал ее поющей в пустом зале. Она поймала меня, наблюдающим за ней, и мне понравилось, что это заставило ее смутиться и убежать. Я был настолько очарован ее видом, что не обратил внимание на то, что она мне говорила. Я провел ту ночь, отталкивая мысли о ее длинных каштановых волосах, пышном теле, кремовой коже… и об этих огромных ярких глазах…

Блядь. А теперь она спела мне песню. Это было мучительно — сидеть там, в толпе пьяных неудачников, в то время как с губ этой девушки лилась сладкая музыка… Музыка, которую я не могу услышать.

Мой телефон вибрирует. Смотрю на него и обнаруживаю сообщение от моего соседа по квартире.

Брант: Тут девушка. Горячая и немного извращенка. Мы еще не закончили. Нужно еще десять минут

Каждая девушка, которую встречает мой сосед — «горячая, как ад». Клянусь, Брант, как похотливая собака, может вскочить и на пожарный гидрант. Сейчас не время для возвращения домой.

Я ухмыляюсь и печатаю ответ.

Я: Тебе нужно всего десять минут?

Брант: Хорошая попытка. Дай пятнадцать.

Некоторое время спустя, я смотрю на пустой экран своего телефона, сидя в круглосуточной закусочной рядом с моей квартирой. Мысль о том, что Брант занят с какой-то цыпочкой, сначала кажется забавной, но затем это ощущение быстро проходит и единственное, что остается со мной — это звон в ушах, который может быть, а может и не быть полностью воображаемым.

Звон, которому лучше было бы быть песней той девушки.

Вскоре к моему столу подходит официантка, пышная блондинка с большими сиськами, — какая-то новая цыпочка, не та, которая обычно тут работает, — и поднимает свой кокетливый взгляд. Ее пухлые губы двигаются. Хватаю меню и указываю в него. Выглядя смущенной моим нахальным поведением, она вытягивает шею, чтобы прочитать заказ, затем, хмурясь, записывает его. Ее губы снова двигаются. Беру свой телефон, набираю сообщение и показываю ей экран:

Яичницу. И черный кофе, пжлст.

Ее глаза сверкают, пока она читает сообщение. Она спрашивает, у меня ларингит или что-то похожее? (Примеч.: Ларингит — воспалительная патология слизистой оболочки гортани и голосовых связок). Я отрицательно качаю головой. Затем она задает тот самый волшебный вопрос. Терпеливо киваю. Реакция такая же, как и всегда. Внезапно я становлюсь призраком, а она вслух произносит свои мысли по этому поводу, думая, что я не могу понять ее. На самом деле, вижу, как ее губы формируют слова: «Черт. Ладно. Я могу сделать это, я могу сделать это, я могу сделать это», прежде чем она разворачивается и возвращается на кухню — как будто она в саперной команде, и мой заказ нуждается в разминировании или чем-то подобном.

Дело не только в глухоте. Может быть, это татуировки, которые ползут по моей шее завитками и шипами. Они начинаются с моего правого плеча и распространяются по спине, как смертельный взрыв. Может быть, это взгляд, которым я награждаю людей. Люди думают, что я опасен. Чем меньше им придется иметь дело со мной, тем лучше. Знаю, что, если бы со мной сидели соседи, официантка говорила бы со мной через них, как будто я странная сущность с другой планеты, за которою они должны сделать заказ. Черт, однажды в итальянском ресторане ко мне ни разу не подошли, чтобы обновить напиток или предложить десерт. Официант не мог дождаться, чтобы хлопнуть чеком по моему столу и выгнать меня к чертовой матери, вот насколько мое присутствие некомфортно для людей.

О, я чертовски, обожаю десерты. Придурок.

Мои мысли в беспорядке, а шесть напитков, которые я выпил в баре, уже выветрились. Даже яичница не поднимет мне настроение. Ее приносит другой человек, который смотрит на меня с тревогой в глазах, как будто я зверь в клетке, которого ему нужно покормить. Предполагаю, что та официанточка отказалась от меня. С хмурым видом я разрезаю яйца и наблюдаю за тем, как желток растекается по тарелке.

Есть что-то освежающе-отличающееся в той девушке из театра… Раздражающе-отличающееся. Здесь все одинаковые. При встрече со мной у всех девушек в глазах появляется страх.

У нее же было что-то другое. Любопытство? Уверенность? Как будто она смотрела сквозь все это, сквозь дым и стены цинизма, которые я построил вокруг себя. Она видела меня.

Или я просто вновь вру сам себе так же, как прежде врал себе с бесчисленным количеством девушек.

Проходит ровно сорок минут, когда я вставляю ключ в дверь. Как только холодный воздух квартиры касается моей кожи, чувствую облегчение, захлопывая дверь позади себя и бросая сумку на кухонный стол, где все еще стоит армия вчерашних пивных банок и коробок из-под пиццы. В гостиной никого нет, а дверь Бранта закрыта, поэтому, полагаю, он закончил. С раздражением на своих двух ленивых беспомощных соседей, я трачу полчаса на уборку квартиры, прежде чем позволяю себе расслабиться.

Или, может быть, я просто хочу выплеснуть всю агрессию на этих тарелках, чашках и столовых приборах. Меня бесит, что я не могу выбросить эту девушку из головы, что видно по тому, как вытираю стакан. Вода просачивается в мои рукава так же, как она просачивается в каждую мою мысль. Ее пение пленило зал, полный пьяных дебилов. Кто, черт возьми, может сделать это? Я физически чувствовал, как шум зала угасает, пока она подходила к микрофону. Бешеный гул этого места, гул, который я мог чувствовать через каждый кончик пальца и фолликул волос на моем теле, он просто стих, чтобы она смогла спеть свою песню.

Этот вакуум ощущений быстро сменился красотой, которую я стремился испить глазами. Думаю, до того момента я не знал, что глаза умеют «пить».

Мысли о ней приводят меня к дивану, на который я падаю и укладываю уставшие ноги, а веки неожиданно становятся тяжелее. Поправляю подушку под головой и позволяю себе заснуть.

В последнее время у меня проблемы со сном. Один и тот же глупый кошмар продолжает проникать в мои сны. Тот, в котором я просыпаюсь в доме, наполненном водой. Моя кровать плывет, соседей нет, и никто мне не поможет. Каждый раз в этом кошмаре я знаю, что ни одна из дверей не откроется, как бы я ни толкал, и как бы ни пытался, не смогу открыть окно. Из-за того, что заранее знаю, что не смогу выбраться, с каждым разом мне становится все страшнее. Комната продолжает наполняться водой, и каждый раз кажется, лишь на мгновение, что я вижу кого-то снаружи. Я кричу, молю о помощи, стучу кулаком по стеклу, но вновь остальной мир, кажется, ничего не слышит. Никто не придет спасти меня.

Ненавижу чувствовать себя беспомощным.

Но не этот сон сегодня застает меня на диване — она совсем одна на той маленькой сцене, и все помещение в «Толпе» освобождено от тех, кто не имеет значения. Просто она на сцене, и я перед ней.

И это холодное пустое пространство между нами.

Я изучаю ее. Словно через камеру приближается изображение, проходится по длине ее гладких ног, по ее бедрам и достигает идеальной груди.

Мой член такой твердый, что из груди вырывается стон.

Взгляд путешествует по ее губам, и внезапно я оказываюсь у края сцены, глядя на нее. Холод в помещении ощущается кожей. Ее дыхание — единственное тепло, которое чувствую, и оно касается меня маленькими неровными рывками, а я еще даже не коснулся ее. Она так сильно хочет меня заполучить. Она так сильно хочет, чтобы я ее коснулся. «Клейтон», — представляю, как она говорит.

Да, я могу представить ее голос. Размышляю, как он может звучать. Я чувствую его: плавный и соблазнительный, как и ее палец, которым она исследовала мои татуировки. Ее розовые губы открываются, поют мне. Что еще она может делать с их помощью?

У меня такой твердый член.

«Клейтон…».

Член прижимается к внутренней стороне джинсов. Я хочу вытащить его, пока ее дыхание касается моего лица.

Хочу заглянуть ей глаза и прижаться ртом к ее груди.

Безумно сильно хочу знать, как она пахнет. Хочу попробовать ее. Хочу сорвать с нее одежду и смотреть, как она задохнется от удивления, когда зверь внутри меня обрушится на нее.

Опускаю руку к члену, готовый высвободить его.

Затем ощущаю, как хлопает закрывающаяся дверь, и отдергиваю руку — сон разрушен. Черт возьми. Перевожу дыхание и поднимаю голову. Вижу Бранта с самодовольной улыбкой на его лице. Он стоит возле дивана с упаковкой банок пива.

Брант — высокий, стройный парень, с неопрятными каштановыми волосами и голубыми глазами, по которым девочки сходят с ума (и он это прекрасно знает). Хотя он и работает примерно треть от того, сколько я, но все же умудряется поддерживать свое тело, подкачанным и худощавым, независимо от того, сколько пиццы ест каждый день. Не знаю, как этот ублюдок делает это. Брант прошел долгий путь с тех пор, как мы были детьми, это точно. Мы лучшие друзья с того дня, как однажды подрались на детской площадке начальной школы и разбили друг другу носы.

Он трясет упаковкой из шести банок пива и приподнимает бровь, предлагая мне одну. Я печатаю в телефоне и с хмурым видом протягиваю ему:

Какого хрена происходит с посудой?

Я не твоя мама

Брант ухмыляется, наклоняется к спинке дивана и говорит, что это всё остатки беспорядка от друзей Дмитрия, которых он привел вчера ночью. Потом добавляет что-то о том, что если бы я слушал более внимательно, то услышал бы шум и выгнал их.

Ударяю его по руке за это замечание, вызывая у него смех, который почти слышу. Я знал Бранта задолго до того, как потерял слух, и мы вместе придумывали так много тупых шуток, что я знаю его смех так же хорошо, как свой собственный. Он — единственный человек в мире, которому сходят с рук шуточки про отсутствие у меня слуха. Может быть, это единственный способ, благодаря которому мы можем справиться с этим… Даже если он все еще плохо знает язык жестов и, похоже, не в состоянии запомнить их, кроме «пердеть», «какать», «пенис» и «вишневая кола».

Брант подходит к дивану и плюхается возле моих ног, почти садясь на них, и спрашивает, не планирую ли я все же присоединиться к нему.

Я планировал подрочить, придурок. К сожалению, даже не уверен, что именно об этом он спросил — чем сонливее я становлюсь, тем сложнее читать по губам. Мне пришлось подумать некоторое время, чтобы понять, что он имел в виду: у него турнир по боулингу в следующую субботу, и он пригласил нас с Дмитрием посмотреть. Это неофициальное местное соревнование с призом в виде бесплатных напитков в течение недели, но оно важно для Бранта. Кроме того, он может оказаться одним из тех, кто наудачу шепчется с мячом для боулинга.

Киваю ему, что, похоже, удовлетворяет его намного больше, чем секс, который у него только что был. Я не видел, как она уходила, но знаю, что он никогда не позволит девушке остаться, так что либо у нее высокий уровень скрытности, либо он заставил ее вылезти в окно.

Снова появляется упаковка с пивом, и Брант бросает одну банку мне на колени. Открываю с щелчком и делаю длинный глоток. Холодное пиво течет по горлу и наполняет меня комфортом, которого я так долго ждал. Мои глаза стекленеют. Брант кладет руку на спинку дивана и включает телевизор.

Читаю надписи в течение двух минут, прежде чем заскучать.

Неважно, что показывают по телевизору. Между ощущением холодной влажной банки в моей руке и цветами, падающими на мое лицо от экрана, я позволяю алкоголю притупить непрекращающиеся навязчивые мысли о той девушке, которую не должен жаждать… О девушке, которой не могу позволить остаться, девушке, которой позволю вылезти из окна моего разума…

Девушке, которая все еще ждет меня на той сцене…

Девушке, которая находит меня на диване, когда мои глаза, наконец, закрываются, ее нежные пальцы ласкают мою кожу и посылают потоки удовольствия по рукам. Девушке, чьи прикосновения делают меня твердым, мой член болит, образуя «палатку» в джинсах. Девушке, чьи розовые пухлые губы насмешливо парят над моим лицом, готовые сделать из меня слюнявого парализованного идиота.

Девушке, которая осторожно и терпеливо разбивает меня на части… По одному мучительному кусочку за раз.

Глава 7

Деззи

Я не могу сдержать волнение даже на уроке актерского мастерства. Мой живот словно делает сальто, а губы непроизвольно складываются в улыбку, которая не исчезала все выходные.

Мне плевать, что он глухой. Он не слышал мою песню? Ничего страшного. Он почувствовал ее. Я видела это в его глазах, которые горели от голода, нужды, опасности…

Меня также не заботят предупреждения моих друзей. У каждого есть своя история. Привыкнув жить в центре внимания из-за популярности родителей, я научилась сомневаться во всех сплетнях или слухах, которые достигали моих ушей и глаз.

Мой телефон вибрирует. Я бросаю взгляд на сообщение.

Не-Вики: О, Боже, Дез, вывесили списки актеров.

Я таращусь на экран, отрываясь от мыслей о Клейтоне. Уже? Прошло всего два дня. Кто, черт возьми, выбирает состав актеров на целый сезон представлений за два дня?

Я: Я не думала, что это так быстро.

Не-Вики: Ага. Я все еще застряла на истории костюмов

Я: Я на актерском мастерстве. Встретимся после?

Не-Вики: ДА-А-А, а потом сходим пообедать, чтобы отпраздновать!!!

Понимаю, что в помещении стало тихо, и я, беспокоясь, что профессор актерского мастерства Нина поймала меня, убираю телефон. На самом деле, это просто выступает один из моих одногруппников, очень драматично выдерживая длинные раздражающие паузы между репликами.

Возвращаюсь к мыслям о Клейтоне, из-за чего остальная часть занятия забывается.

Я с нетерпением покидаю аудиторию. Вся моя жизнь пролетает перед глазами, пока иду к списку актеров, висящему на двери репетиционного зала. Стая нетерпеливых студентов толкают друг друга, словно борющиеся за кость собаки, пытаясь найти свою фамилию. Слева от меня раздается стон разочарования. Справа — возгласы радости. Все остальные впали в тихие раздумья.

А потом наступает моя очередь. Два студента передо мной разворачиваются и уходят, и сквозь море шепота, стонов и волос я наконец-то вижу свое имя. Я протираю глаза и смотрю снова, читая имя дюжину раз. Я не верю тому, что читаю.

— Поздравляю, — бормочет Эрик, которого я не заметила рядом.

Я качаю головой.

— Но я не думала, что…

— Ты, очевидно, заслужила это, — говорит он, улыбаясь мне. — И эй, смотри. Я буду играть городского пьяницу Саймона! Но у нас нет сцен вместе…

— Это здорово, — рассеянно отвечаю я ему, все еще перечитывая свое имя в списке.

— Знаешь, в чем секрет игры пьяного человека? Пытаться играть не пьяного. — Эрик глухо смеется. — Увидимся позже, Ди-леди.

Я все еще не могу поверить. Это, должно быть, ошибка, да?

— Пока, — говорю я с опозданием, а потом понимаю, что Эрик ушел.

И дело не только в том, что я буду играть на сцене, дело в самой роли. Я качаю головой, не в состоянии привести мысли в порядок. Конечно, это ошибка. Может быть, на театральном факультете есть другая Дездемона Лебо.

Что еще хуже, не прошло и двадцати секунд после незаметного исчезновения Эрика, когда его место рядом со мной занимает Виктория.

— О мой Бог, о мой Бог, о мой Бог, — взволнованно поет она, с нетерпением осматривая список.

Я получаю удовольствие прямо из первого ряда, наблюдая за подругой, когда на ее лице медленно проступает разочарование.

— Вау, — бормочет она через некоторое время, на ее лице отражается боль. Затем она щурится, как будто что-то начинает понимать. — Лебо… — читает она.

О, черт. Поздравляю!

Она поворачивается ко мне и смотрит мне прямо в глаза.

— Лебо? — Она собирает кусочки пазла воедино. — Это имеет какое-нибудь отношение к?..

— Нет, — говорю я слишком быстро. Конечно, она знает мою семью, она знает всё. — В Нью-Йорке много Лебо. Тонна.

— Хм-м.

Хотя блеск сомнения все еще виден в ее глазах, она пожимает плечами и говорит:

— Поздравляю, Деззи. Честно говоря, я не знала, что ты собираешься играть роль Эмили. — Она старается говорить спокойно. — Конечно, ты абсолютно подходишь на эту роль. Я имею в виду, ты красивая и все такое.

Теперь я не могу сказать, хвалит она меня искренне или просто строит стерву.

— Спасибо, — говорю я в любом случае.

— Мне нужно на занятия, — произносит она, хотя я знаю, что у нее нет занятий следующие два часа. — Увидимся в общежитии.

Затем она уходит с крошечной улыбкой, больше похожей на гримасу.

Слишком много для наших планов на обед. Я хочу крикнуть ей, объяснить, что даже не собиралась прослушиваться на эту роль, что не указывала роль «Эмили» в качестве предпочтения. Но, сказав это, я, скорее всего, просто ухудшу ситуацию, признав, что получила роль, которую не хотела. Роль, которую хотела она.

Главную роль.

Внезапно этот факт поражает меня, до меня, наконец, доходит. Главная роль. О, Боже. Я только что получила главную роль в первой постановке года на главной сцене. Настолько хорошим они посчитали мое прослушивание. Это, должно быть, ошибка, продолжает говорить мне разум, но внезапный прилив уверенности, кажется, побеждает. Может быть, я все еще под впечатлением от своего шоу на той крошечной круглой сцене в прошлую пятницу.

Совершенно неожиданно чувство вины, которое ощущала прежде, пропадает.

— Я получила роль! — радостно говорю в трубку, когда оказываюсь за углом вестибюля, прямо за дверьми зрительного зала.

— Конечно, ты ее получила, куколка, — напевает моя мать сладким голосом. На заднем плане я слышу звон бокалов и столового серебра. — Теперь важно, что ты вложишь в свою работу актера. Нет, я выпью еще шардоне. Немного сыра бри, пожалуйста.

Я улыбаюсь и смотрю в высокие стеклянные окна вестибюля, позволяя маме говорить с кем-то, кто привлек ее внимание. Я наблюдаю за потными парнями, бросающими фрисби друг другу, слишком довольная новостями, чтобы беспокоиться о том, что мама отвлеклась от нашего разговора.

У меня проносится мысль, что мне действительно интересно, будет ли Сиси счастлива за меня. Она не привыкла, что я достигаю успеха в чем-либо. Может быть, мне стоит позвонить и ей тоже.

— В работу актера? — напоминаю я матери, когда она, кажется, освободилась. — Что ты имеешь в виду?

— О, ты знаешь, куколка. Слушай своего режиссера. Предлагай интересные решения. Не затмевай его. Извините, это не то шардоне, что я пила раньше. Где нормальный персонал, сладенькая? Найди Джеффри, он знает, что мне нравится. И не забудь о бри.

— Спасибо, мам.

— Бри, да. Бри. Это будет хорошо для тебя, куколка, — говорит она, снова возвращая свое внимание ко мне. — Тебе действительно необходимо найти особенный голос внутри себя. Вкладывай в работу и получишь столько, сколько отдашь. Позвони мне после первой репетиции.

Когда она неожиданно вешает трубку, в телефоне меня приветствует тишина. Я только и вижу вспышку лица матери на экране, прежде чем экран гаснет.

Прямо сейчас чувствую себя чертовски неуязвимой. Я могла бы пройти сотню прослушиваний, несмотря на мое короткое, ничем не примечательное резюме. Я бы бросила вызов любому на маленькой круглой сцене в любом баре. Я могу сделать что угодно!

А потом вспоминаю лицо Клейтона в том баре. Как заставила его извиваться на барном стуле — и как затем он резко встал и ушел после того, как я сделала свой ход.

Место радости занимает какая-то тяжесть. Он не мог слышать, как я пою. Может быть, он не знал, что я делаю. Может быть, он думал, что я издевалась над ним. Может быть, он ненавидит быть в центре внимания. Кто, черт возьми, знает, о чем он думал после моего маленького представления?

Хочу все исправить. Меня снова охватывает волнение. Вдохновение, если хотите. При одной мысли об этом в моей душе становится теплее.

Я могу сделать все правильно.

Движимая идеей, я спешу в компьютерную лабораторию в библиотеке, которая находится неподалеку от факультета искусств. В понедельник здесь довольно много народу, но мне удается найти свободный компьютер посреди этого безумия. Быстро печатая, я регистрируюсь в системе и провожу небольшой поиск в браузере. С любопытством изучаю фотографии, которые появляются на экране. Один щелчок мыши, и видео открывается на весь экран. Я двигаю руками, старательно пытаясь повторить всё, что вижу. Несколько сидящих рядом студентов обращают на меня внимание. Но меня это не заботит, актер во мне игнорирует неожиданную аудиторию.

Я вновь улыбаюсь. Сегодня самый лучший день.

Лучи солнца падают на лицо, когда позже я пересекаю кампус, направляясь в центр, чтобы пообедать. Виктория «забыла» о наших планах, поэтому придется поесть одной. Я слишком счастлива, чтобы чувствовать себя плохо. Это не моя вина, что я получила роль, а не она. Если бы могла отдать ее Виктории, я бы так и сделала, но что бы тогда осталось у меня? Весь смысл посещения этого университета в том, чтобы получить нормальный опыт колледжа и отточить свое ремесло. Уверена, Виктория поймет, ей просто нужно время. Черт, может быть, несколько дней, и она будет помогать мне с репликами. Виктория — хороший, добрый человек.

После того как я оплачиваю сэндвич с индейкой, который подается с печеными картофельными чипсами и содовой, я ищу пустой стол. Полдень — худшее время, для того чтобы поесть; это место настолько переполнено, что я даже не слышу свои собственные мысли.

Когда захожу за угол, вижу знакомое лицо. Сэм, моя соседка, ест совсем одна. Или, скорее всего, она вообще не ест. Сидит с учебником, лежащим перед ней, и выглядит скучающей, как никогда. Эти уродливые черные очки с толстой оправой прячут половину ее лба. Она смотрит вверх и замечает меня. Ее губы растягиваются в длинную линию, которая, думаю, является ее фирменной версией улыбки.

Плюхаюсь напротив нее.

— Привет, Сэм!

— Привет. — Она опускает взгляд на мой сэндвич.

Это не остается незамеченным.

— Что учишь? — спрашиваю я, открывая упаковку.

— Теорию.

Сэндвич разрезан на две половины, и я подношу одну из них ко рту и кусаю.

— Здесь чертовски много народу, — жалуюсь я с полным ртом. — И так громко!

— Да. — Она сглатывает, глядя на мои руки.

— Ты уже поела? — спрашиваю я.

— Да. Я… позавтракала.

Не знаю как, но внезапно я понимаю, что моя соседка пропускает приемы пищи, чтобы сэкономить каждый цент, который у нее есть. Может быть, еженедельное или ежемесячное пособие, которое ей отправляют родители, достаточно скудное. Может быть, на самом деле она не ела.

— Знаешь, я не смогу съесть это одна, — признаюсь я. — Хочешь вторую половину моего сэндвича?

— О. — Сэм ерзает на своем стуле. — Нет, всё… всё в порядке. Я не настолько голодна.

— Ну, думаю, вторая половина пропадет впустую.

Она смотрит на сэндвич с сомнением. Я подталкиваю половинку, которую планировала съесть, к ней. Спустя мгновение колебания она поднимает его и кусает. По тому, как она ест, понятно, насколько она голодна.

Не говоря уже о том, что вид того, насколько она наслаждается сэндвичем — самая прекрасная вещь, которую я когда-либо видела. Я страдаю, глядя на пятнышко майонеза на ее подбородке в течение пяти минут, прежде чем она вытирает его и слизывает с пальца.

Как раз перед тем, как откусить последний кусочек, я вижу Клейтона сквозь толпу людей в кафетерии.

Черт. Он здесь.

Я никогда его не видела в кампусе, кроме театра.

Внутри все сжимается. Последний вкусный кусочек моего ланча оказывается забытым на столе. Мой взгляд прикован к тому единственному, что существует для меня в мире — мускулистому телу Клейтона.

И как объяснить свою реакцию?

— Что случилось? — спрашивает Сэм.

— Я скоро вернусь.

Бросаюсь из-за стола и рассекаю толпу, мои ноги практически парят, как будто под ними нет пола.

Маневрирую мимо всех раздражающих столов, стоящих между мной и Клейтоном. Ноги почти запутываются в ремне рюкзака какого-то парня, который лежит у его ног. Локтем ударяю девушку, которая кричит мне в спину, но я ее не слышу.

Клейтон стоит возле двойных стеклянных дверей у входа в кафетерий, солнечный свет пробивается сквозь них, окрашивая его лицо в оттенки белого и желтого, превращая его темноту во что-то красивое и потустороннее. Он смотрит в свой телефон, его бицепсы четко очерчены светом, исходящим от экрана. Обычная черная футболка обтягивает каждый контур его тела, сужаясь, чтобы встретиться с сексуальными джинсами, порванными на коленях.

Он — секс в человеческом обличии. Боже…

Он поднимает голову, и когда наши взгляды встречаются, воздух словно электризуется. Убейте меня прямо сейчас. Он меняется в лице, и его тяжелый темный взгляд проникает в меня. Вся та уверенность, что была у меня минуту назад, застревает в горле, не позволяя мне дышать. Он такой сексуальный. У него особая красота плохого парня, щеки покрыты щетиной, а в глазах преломляется свет, из-за чего они становятся похожими на мерцающие осколки стекла.

Мое сердце колотится в груди.

Пришло время представления.

Я поднимаю руку и машу ему, улыбаясь.

После мгновения пристального взгляда, Клейтон отвечает едва заметным кивком.

«Ты хорошо справляешься, — мотивирую я себя. — Он признал тебя. Продолжай в том же духе!».

С волнением, наполняющим всё мое тело, я подношу кулак к груди, затем медленно тру его по кругу:

— Извини.

Клейтон не реагирует, его взгляд прикован к моему лицу, как будто он просто не видел, что я пыталась извиниться перед ним.

Просто продолжай, Деззи. Я подношу раскрытую ладонь к груди:

— Мое, — двумя пальцами одной руки я стучу по двум пальцам другой, — имя, — затем правой рукой тщательно формирую то, что, как я надеюсь, будет правильными буквами — Д, Е, З, З, И. — Когда заканчиваю, сжимаю руки вместе, гордая собой, и снова улыбаюсь.

Лицо Клейтона застывает. Изучая меня, он сжимает губы, из-за чего его сексуальные щеки втягиваются. Вот черт. Я все сделала неправильно? Я только что назвала его мудаком или оскорбила его мать, или случайно сказала, что я фиолетовая лягушка? Может быть, мне стоило узнать чье-нибудь мнение, прежде чем практиковать язык жестов — который я изучала с помощью Гугла — на Клейтоне.

Нисколько не расслабив жесткое выражение лица, он снова кивает мне, а затем переводит взгляд на свой телефон и коротко что-то печатает.

Я Клейтон

Вздыхаю с облегчением.

— Я знаю, — говорю вслух, а потом с ужасом понимаю, что больше не знаю никаких жестов. Я искала, как сказать другие слова, но они вылетели у меня из головы.

Черт. Я больше не знаю как с ним разговаривать.

Кажется, это не имеет значения. Клейтон, наконец-то расслабив челюсть, еще раз кивает мне и коротко машет, прежде чем развернуться и покинуть здание. За ним закрываются стеклянные двери.

Смотрю ему вслед, и пульс отзывается в ушах.

Затем все мои страхи и сомнения вновь сменяются непримиримым ликованием. Я только что разговаривала с Клейтоном. Вау. Я только что разговаривала с Клейтоном с помощью моих рук.

Есть несколько других способов, которыми я хотела бы пообщаться с Клейтоном своими руками.

Чувствуя себя в двадцать раз легче, чем прежде, возвращаюсь за свой столик и закидываю последний кусочек сэндвича в рот. Не могу поверить, что я только что сделала, и что это вообще произошло.

— Он твой друг?

Я смотрю на Сэм, у которой на лице еще одна капля майонеза, прямо у губ. Меня это не волнует. Это даже очаровательно.

— Можно так сказать, — отвечаю я с глупой улыбкой.

— Он глухой?

— Ага.

Открываю упаковку чипсов, которую даже не хочу. Закидываю один в рот, а затем бросаю пакет через стол к своей соседке по комнате, которую даже не нужно спрашивать.

— Он похож на кое-кого, из старшей школы, — говорит она. — Он может быть участником хэви-метал группы.

— Сексуальный барабанщик, — говорю я мечтательно. Первое, что я сделаю, когда доберусь до общежития, изучу все жесты, которые смогу. — Гитарист, — продолжаю я, задаваясь вопросом, как показать фразу: «Я хочу, чтобы ты прижал меня к стене и засунул свой член внутрь меня». — Очень сексуальный гитарист.

— То, что он барабанщик, имеет смысл, — рассуждает Сэм. — Вибрации и все такое…

— Вибрации, — соглашаюсь я, фантазируя о том, какие вибрации я хочу почувствовать сегодня между своих ног. Я думаю о том, какие жесты мне нужно выучить, чтобы показать фразу: «Нагни меня над столом и вколачивайся в меня, пока я не забуду свое имя».

Глядя на остатки картофельных чипсов, я теряюсь в мыслях о нем… и о той магии, которую могу делать своими руками.

Глава 8

Клейтон

Что, черт возьми, это было?

Я едва могу сосредоточиться, даже когда за кулисами разбираюсь с фиксаторами весов и переношу чертовы доски. Команда осветителей Дика была настолько эффективна этим утром, что на сегодня-завтра мне почти не осталось дел. Этот факт поддерживает мое тело в постоянном рабочем состоянии, но разум пойман в ловушку мыслей об этой девушке.

Деззи.

Такого имени я никогда не слышал.

Я настолько увлечен мыслями о ней, что слишком рано отпускаю вес, и тяжелая херня падает на мою ногу как кирпич. Закричав от боли, я безрезультатно пинаю эту проклятую штуку и изучаю свою ногу, благодаря самого себя за крепкие ботинки, которые надел сегодня. Когда бросаю взгляд на тех, кто возится с системой противовеса, понимаю, что, возможно, кричал довольно громко. Раздраженно киваю им, а потом продолжаю свою работу, решив сохранять свои ноги не сломанными.

Та девушка, Деззи, общалась со мной с помощью жестов. Прекрасно. Чертовски прекрасно. Очевидно, она никогда не использовала язык жестов прежде, или просто выучила несколько знаков. Не знаю, что хуже. Я ненавижу то внимание, которое привлекает к себе язык жестов на публике. Единственный человек, с которым я его использую, — мой сосед по комнате Дмитрий, который встретил меня в прошлом году в классе астрономии и заметил, что я пользуюсь переводчиком. У него глухая сестра, поэтому он уже свободно владел этим языком. Блядь, да он говорил свободнее, чем я!

Но эта девушка назвала свое имя с помощью жестов. Естественно, она плевать на меня хотела, перед тем как представилась. Я чувствую трепетание в груди. Эта девушка, которой я одержим… Она, блядь, использовала язык жестов для общения со мной.

Это сводит меня с ума. Кто она такая, черт возьми? Почему она возникла из ниоткуда, появилась в поле моего зрения и сбила с пути?

У меня всё так хорошо получается. Всё так офигенно.

Я знаю цену своей одержимости. Знаю, что случилось в прошлом году. Знаю, как девушки могут погубить меня.

Не могу пройти через это снова.

Но чертовски сильно этого хочу.

Кто-то подходит ко мне. Я смотрю, как его губы двигаются, и он спрашивает, в порядке ли я. Это первокурсник, которого я не знаю. Просто игнорирую его, не забывая о своих обязанностях по организации установки этих чертовых декораций. В какой-то момент понимаю, что думаю о жестах, руках и сексуальных пальцах той девушки.

У нее очень, очень сексуальные пальцы.

В тот недолгий момент в университетском центре с ней, возродились чувства, которые давно оставил похороненными, а точнее с первого курса, который был абсолютным кошмаром. Тогда я ненавидел сурдопереводчиков, и, может быть, все еще ненавижу. По какой-то причине я хотел доказать себе — и, возможно, кому-то еще — что могу делать все сам, что ничем не отличаюсь от своих не глухих одногруппников. Остатки высокомерия учеников в старшей школе подтолкнули меня к этому.

Я загрузил на свой ноутбук приложение, воспроизводящее текст, и использовал его на всех занятиях, переводя речь профессоров в слова на экране. Проблема в том, что эта глупая штука всегда пропускала ключевые фразы, неверно интерпретировала слова или просто всё портила нахрен. Это было похоже на жизнь в кошмаре «автозамены». Тем не менее, я был настолько упрямым и настойчивым, что на каждой лекции сидел на первом ряду и смотрел, словно ястреб, на губы преподавателя, решив читать по ним.

Но, что неведомо для большинства, чтение по губам, на самом деле, очень неточное средство коммуникации.

Спустя слишком долгое время, я, наконец, обратился в университетский Центр переводческих услуг и получил назначенного мне ботаника по имени Джо, который иногда отправлял вместо себя девушку по имени Эмбер, и кто-то из них переводил мне каждое занятие. Я так близко знал их руки, что они стали моими собственными. Они, скорее всего, часто имели дело с людьми, которые родились глухими, поэтому мне приходилось замедлять их, пока они не привыкли к той скорости, которая была мне комфортна.

Что касается внимания, я просто смирился с этим. И вскоре перестал замечать пялящихся людей в классе.

Поэтому, когда эта девушка, Деззи появляется из ниоткуда, поет передо мной, вырывает мое сердце прямо из груди, а затем возвращает его во время обеда с милым выражением на лице и пальцами неуклюже пытается образовывать слова перед моими глазами, что я должен делать? Мое сердце просто превратилось в барабан, который сотрясал грудную клетку.

Хочу сказать ей держаться, нахрен, подальше от меня. Хочу сказать, что я не подхожу ей. Хочу предупредить ее, как это делают хорошие люди.

И хочу прижать ее к стене и трахать до тех пор, пока она не сможет ходить.

На меня падает тень, вырывая из мыслей. Напротив возвышается фигура доктора Марвина Твейта, декана театрального факультета. Он ошеломляюще высокий полноватый человек, чьи шаги я обычно чувствую, когда он сотрясает сцену при ходьбе. У него нет волос, кроме седой полоски на затылке в форме полукруга, от одного уха к другому.

Он говорит, что хотел бы поговорить со мной в своем кабинете, если я могу оторваться от дел. По крайней мере, я надеюсь, что он сказал именно это. Я смотрю на Дика, который стоит с остальными возле края сцены и, услышав просьбу дока, лениво машет мне. Я киваю мистеру Твейту и следую за ним из помещения театра.

Окна его кабинета выходят на солнечную сторону, и тут душно, как в духовке, несмотря на работающий на полной мощности кондиционер, но мистера Твейта, кажется, совсем не беспокоит жара. Он занимает место за своим столом и разворачивается в сторону кресла, где сижу я. Док смотрит на меня, а затем спрашивает, нужен мне переводчик или я могу понять его без чужой помощи.

Я вежливо киваю ему, печатаю на своем телефоне и показываю ему экран:

Если вы будете говорить медленно, я справлюсь.

Док дружелюбно улыбается и кивает.

Я знаю, о чем пойдет речь, и с трудом сдерживаюсь. Он собирается предложить мне сделать дизайн освещения для постановки на главной сцене. Может быть, у дизайнера освещения конфликт интересов, или обнаружена проблема с расписанием, и он недоступен. Это твое время, Клейтон. Я напрягаюсь и обнаруживаю, что вцепился руками в подлокотники.

Его губы начинают двигаться.

Я смотрю каждой фиброй своего существа, в то время как мой разум превращает каждое движение его губ в слова:

— …бесценный для нашей программы… — Он потирает нос.

— …и уважаю тебя за усердную работу и преданность…

Он сглатывает между предложениями, облизывая свои тонкие губы.

— …для человека с твоими способностями…

Его зубы такие белые, что ослепляют меня. Что он хочет этим сказать? Перейдем сразу к делу. Я настолько нетерпелив, что могу сломать подлокотники кресла.

— …дизайнер освещения…

Я киваю и бормочу свое согласие. Я очень близко к тому, чтобы использовать свой голос перед преподавателем. Да, да, да. Я сделаю это. На моем лице уже появляется намек на улыбку, и я продолжаю смотреть на движение его губ.

— …из Нью-Йорка, и я хочу, чтобы он…

Хмурю лоб. Что-то не сходится. Я понимаю, что пропустил все то, что он говорил. Кажется, доктор Твейт замечает мое недопонимание, потому что останавливается и спрашивает, успеваю ли я. Качаю головой, расстроенный внезапным перерывом в общении.

Погодите минутку. Он только что сказал мне что-то про дизайнера освещения из Нью-Йорка?

В течение минуты он печатает на компьютере, затем поворачивает монитор ко мне. Вижу снимок красивого придурка с ямочками тридцати с чем-то лет. Его зовут Келлен Майкл Райт. Профессиональный дизайнер освещения из Нью-Йорка.

Никогда не слышал об этом придурке.

Неотрывно слежу за губами дока, когда он продолжает:

— …может принести театральному факультету хорошую рекламу…

Мое сердце замирает.

— …поскольку ты знаешь факультет лучше, чем большинство, и можешь все показать ему…

Кровь приливает к щекам и в каждый палец.

— …и сделать его переход сюда таким комфортным, насколько это возможно...

Комфортным, насколько это возможно. Его переход сюда.

Собираю вместе всё, что он хотел сказать. Уверен, что на моем лице отражается весь беспорядок, что творится внутри. Не то чтобы доктора Твейта вообще заботит это, поскольку он известен тем, что избегает конфронтации и притворяется, что не происходит ничего плохого. Глотаю эту горькую пилюлю, которую он засунул мне в рот, и киваю.

Когда он заканчивает свою речь и улыбается, я оставляю его просьбу без внимания. Уверен, что пальцами оставил вмятины на подлокотниках его любимого офисного кресла.

Вернувшись в зал, игнорирую пытливые взгляды людей и возвращаюсь к работе. Мое лицо пылает от гнева. Иногда у глухоты есть свои преимущества, например, есть оправдание для игнорирования всего мира, когда хочешь, чтобы все заткнулись и отстали от тебя.

Нет, он не хотел, чтобы я занимался дизайном освещения постановки «Нашего города». Нет, я не какой-то особенный цветок. Нет, в итоге мою усердную работу никто не признал. Вместо этого, какая-то знакомая большая шишка доктора Твейта прилетает из Нью-Йорка, чтобы оформить для нас постановку, и он хочет, чтобы я показал этому парню, что к чему.

Я, из всех остальных людей. О чем, черт возьми, думает док?

Меня и так уже не замечают. Теперь, будто чтобы подсыпать мне соль на рану, я буду получать удовольствие от наблюдения за тем, как кто-то другой — кто даже не является частью чертового факультета — делает работу, которую должен делать я. У меня так много идей для «Нашего города». Я читал пьесу десять раз. У меня было видение сцены похорон, разных домов, церкви…

Черт! И нет ни одного другого человека на всем факультете, кто так заинтересован в дизайне освещения, и док знает это. Это моя мечта.

Когда прихожу домой через час, дверь позади меня захлопывается с такой силой, что чувствую, как вибрирует пол. Игнорирую беспорядок на кухне и закрываю дверь в свою спальню, не обращая внимания на косые взгляды от Бранта и Дмитрия, сидящих на диване, которых я, кажется, отвлек от очередной игры.

Бросив сумку на подоконник, ложусь на кровать и закрываю глаза. Кондиционер включается через мгновение. Чувствую, как воздух щекочет мою кожу. Это ощущение пробуждает меня, и я осознаю, что смотрю на голый потолок, пока мой разум блуждает в совсем другом месте.

Деззи. Интересно, какая у нее история. В этом году она появилась из ниоткуда. Она из Нью-Йорка, если эта информация, которую я узнал от знакомого из команды осветителей, верна. Знает ли она придурка, который хочет украсть мою славу? Никто ничего не знает о ней, но она на всеобщем радаре. А теперь она еще и получила главную роль в первой пьесе семестра.

И она выучила пару жестов, чтобы сказать мне свое имя с помощью своих сексуальных рук. Деззи…

Чувствую, что кто-то сел на мою кровать, поворачиваю голову и вижу Дмитрия. Он показывает мне:

— Что случилось? Ты в порядке?

Я пожимаю плечами и лениво поднимаю руки.

— Дерьмовый день.

Он сидит на краю кровати, из-за чего я почти не вижу его, поэтому сажусь и оборачиваюсь. Он показывает мне:

— Мы собираемся перекусить. Хочешь с нами?

Я качаю головой.

— Не в настроении.

Дмитрий ухмыляется.

— Что происходит? Дело в той девчонке?

В это мгновение я понимаю, что не хочу говорить о высокомерном дизайнере освещения из Нью-Йорка. Деззи… Вот на кого я предпочитаю тратить время и силы, чтобы двигать руками для обсуждения.

Я пожимаю плечами, изображая безразличие.

— Новенькая в театре. Да.

Дмитрий смеется, потом отвечает:

— Девушка хочет твои орешки? — и вместо реального жеста «орехи» он просто хватает свои причиндалы и ухмыляется мне с намеком.

Я качаю головой и слишком сильно фыркаю, вибрация проходит через мой череп, затем «говорю»:

— Приговор пока таков.

У него странно длинные руки, что позволяет ему быть особенно выразительным во время общения жестами. Это, своего рода, эквивалент крика в языке жестов. Но это единственная часть тела, которая у него длинная. Дмитрий — невысокий парень, ростом где-то метр шестьдесят, с мальчишеским лицом, румяными щеками и черными волосами. У него есть красно-синяя татуировка на предплечье, тату солнечных лучей на задней стороне шеи и бриллиантовый стержень в каждом ухе. Он бисексуал, но никого никогда не приводит домой, и кажется вообще не заинтересованным в сексе, кроме тех случаев, когда мы с Брантом зацениваем девушек. Это очень приятно, когда рядом есть кто-то, с кем можно свободно общаться, даже если я отказываюсь от использования жестов на публике, я ненавижу внимание.

Он показывает мне:

— Не позволяй девчонке разрушить твой день. Она не стоит того, какой бы красивой ни была.

Это гораздо больше, чем то, насколько она красива. Черт, я бы хотел услышать ее пение.

Я отвечаю:

— Она певица и актриса из Нью-Йорка. И она общалась со мной жестами.

Глаза Дмитрия округляются.

— О, тебе пиздец.

— Да, — соглашаюсь я.

Он хлопает меня по плечу, а затем двигает руками.

— Пошли с нами. Закажем тако. Брант угощает.

Я ухмыляюсь.

— А он знает, что угощает нас?

Дмитрий усмехается.

— Узнает, когда получит чек.

Думаю, компания приятелей — это как раз то, что мне нужно. Всю дорогу туда я рассказываю Дмитрию о Деззи, как она пела мне, как столкнулась со мной на фуд-корте и как общалась со мной с помощью жестов. Дмитрий переводит Бранту и всё время повторяет: «Тебе пиздец». Брант соглашается, подражая его знакам.

Когда мы втроем ходим ужинать в кафе, то занимаем нашу обычную кабинку в конце зала. Брант рассказывает нам о новой девушке, которую он встретил на занятии по психологии, что у него есть фантазия о том, как она гипнотизирует его, чтобы делать различные вещи. Когда он делает такое выражение лица, которое имитирует, как она будет выглядеть, когда нырнет между его ног, я смеюсь так сильно, что разливаю чай по столу, который попадает на штаны Дмитрия, из-за чего тот громко ругается и привлекает внимание соседних столиков. В разгар его истерики, я показываю ему:

— Не мог бы ты показать это все с помощью жестов? Я не могу разобрать, какие ругательные слова ты выкрикиваешь.

Дмитрий очень четко произносит:

— Иди на хер, — и начинает смеяться и бросает в Бранта пачку салфеток, пропитанных чаем.

Когда Дмитрий уходит в туалет, чтобы высушить штаны, Брант наклоняется над столом и расспрашивает меня о девушке. Я пожимаю плечами и отворачиваюсь. Он стучит по моей руке, привлекая мое внимание, а затем спрашивает, что я собираюсь делать с этим.

Я хмурюсь. Что, черт возьми, он ждет от меня?

Его взгляд становится серьезным — то, что я нечасто вижу в Бранте. Его губы двигаются медленно:

— Я не хочу, чтобы ты всегда был один. Я переживаю за тебя. Тебе нужно сделать что-нибудь по отношению к этой девушке.

Я качаю головой, снова игнорируя его. Нет смысла преследовать ее, неважно, знает ли она язык жестов. Она не сможет справиться со мной. Они все разбегаются.

Брант бьет меня по голове. Я ловлю его руку, угрожая раздавить ее, если он попробует сделать это снова, но он просто отвечает мне своей ухмылкой победителя и наклоняется над столом. Он напоминает мне, что она общалась со мной жестами, а затем имитирует ее, делая движения руками, случайным образом заканчивая своим любимым жестом «пердеть».

Я фыркаю и качаю головой. Чем больше я думаю о ней, тем больше расстраиваюсь. Тыкаю пальцами по экрану телефона, и затем показываю его:

На что ты намекаешь?

Я слишком много работаю.

Я облажался, чувак.

Она убежит сразу же, как только приблизится.

Брант кивает.

— Да, — говорит он медленно, — она убежит, потому что ты сдашься.

Пристально смотрю на него. Начинаю печатать снова, но Брант накрывает мою руку своей. Он говорит что-то еще.

Но я настолько сыт по горло, что делаю то, что не делал никогда прежде:

— Это не сработает, — говорю я ему.

Звук моего голоса застает его врасплох.

Мое лицо вспыхивает от злости. Я не могу больше разговаривать. Не знаю, как звучит мой голос. Чувствую себя чертовски неуверенным из-за этого. Помню, как в детстве слышал и веселился над невнятными звуками «с» и странными гласными звуками, которые издавали другие глухие люди, и вот он я, стал мишенью своих детских шуток. Я был маленьким говнюком, когда был ребенком… когда мог слышать…

Иногда мне кажется, что это мое наказание.

Брант берет меня за подбородок, возвращая мое внимание, и говорит:

— Ты никогда не узнаешь, пока не… — Он задумывается, наморщив лоб. Затем сжимает кулаки, большие пальцы торчат между пальцами, и крутит ими в воздухе.

Это жест «попробуй».

Глава 9

Деззи

— Я хочу, чтобы ты трахнул меня. Вытрахай из меня все сомнения. Вытрахай бывшего парня из моей головы. Трахай меня до тех пор, пока твое имя не станет единственным, что я смогу кричать.

Ее имя Ариэль. Да, как у глупой русалки. И она красивая. Все парни смотрят на нее, а она просто хлопает своими глупыми глазам. А еще она идеальная актриса. Даже когда говорит такое слово, как «трахать», оно звучит словно поэзия. Ее золотистые волосы похожи на волнистый водопад, а лицо — просто ангельский лик.

И, очевидно, около года назад у них с Клейтоном была интрижка. Ага. Эта «русалка» — его типаж, а я никогда не буду такой.

— Отлично, — говорит Нина, профессор актерского мастерства, которая никогда не называет что-либо «прекрасным», «великолепным» или «восхитительным». Она сидит в зрительском зале среди нас, наблюдая за Ариэль, которая гордо стоит в актерской зоне в ожидании критики.

Мисс Нина Паризи добавляет:

— У вас получилось выразить необходимое количество равнодушия и необходимое количество безразличия в каждом произнесенном слове «трахать». Великолепно.

Если назвать одну вещь, отличающую уроки актерского мастерства в колледже от этих же занятий в школе, то я смело могу сказать, что это разрешение читать сценарии, в которых переизбыток слова «трахать». Черт возьми, это поощряется. Трахни то. Трахни это. Трахни меня и себя.

И трахни Ариэль. Я никогда не буду так выглядеть. У нее такое же претенциозное лицо со стеклянными глазами, как у моей сестры Сиси, которое остается всегда одинаковым, что на сцене, что вне ее. Независимо от того, стоит она перед огромной аудиторией или одна, актриса играет свою роль, лицо озаряется, а каждое произнесенное слово приправлено притворством и первозданной заботой, и вниманием, которое тщательно репетировалось в течение трех недель.

И Клейтон хочет это? Я закатываю глаза и стискиваю зубы, смущенная, что вообще позволяла этому человеку занимать все свои мысли. Этому прекрасному, поразительному, невероятному мужчине. Этому захватывающему дыхание и выглядящему как полубог мужчине.

Тому красивому мужчине, которому сказала свое имя.

Я обманываю себя, не так ли?

Нина поднимается со своего места и пересекает расстояние до сцены. Ее каблуки стучат по полу, и этот звук эхом отскакивает от стропил и четырех голых стен. Она тихо говорит:

— Я хочу, чтобы ты сделала это снова. Браво. — Она смотрит на нас, ее глаза горят. — Обратите внимание на те мелочи, которые Ариэль делает во время монолога. Что она делает своими руками. Только в ее глазах можно прочитать целую историю. То, как она фокусируется на партнере, которого даже не существует. Делайте заметки, народ.

Ариэль приподнимает маленький подбородок, смотрит на воображаемый луч небесного света, а затем произносит:

— Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Трахни сама себя, Ариэль.

Когда занятие заканчивается, я собираю сумку так быстро, как только могу, и выбегаю из аудитории, но в дверях меня останавливает крошечная фигура Ариэль.

— Дездемона, верно?

Мое сердце колотится. Что эта сучка хочет от меня?

— Да, это я.

— О, прекрасно. — Ее глаза сверкают. Она протягивает крошечную руку. — Ариэль Роббинс. Как ты знаешь, я ассистент режиссера, и просто хотела сказать, что действительно наслаждаюсь твоей работой в этом классе. Ты расцветешь благодаря роли в «Нашем городе», когда на следующей неделе начнутся репетиции. Ты очень внимательна к нюансам!

О, это так мило. Сучка оказалась такой любезной после того, как я провела всё занятие, презирая ее.

— Спасибо.

— Нет, правда. Я не говорю такого первокурсникам, — настаивает она, хлопая своими ресницами, — но в тебе есть что-то особенное, Дездемона. Я узнаю настоящий талант, когда вижу его.

— Я Деззи, и я не первокурсница, — тихо бормочу я, не в состоянии переварить ее раздражающие комплименты. На самом деле, это вина Хлои, что я так чувствую себя сейчас: она слила мне всю информацию о русалке. Мы с Хлоей стояли в лобби, окруженные закусками из кафетерия и сценариями, обсуждая предположительно длинный список девушек и романов Клейтона. Я поверила примерно десяти процентам из того, что она сказала, выбросив остальное в мусорку слухов.

— О! Да, конечно, — говорит Ариэль со смешком. — Мне рассказали об этом. Я такая глупенькая. Перевод, да?

— Верно.

Она тепло улыбается. Эта улыбка длится около четырех секунд, прежде чем превращается в лед.

— Я также слышала о песне, Деззи. В баре.

Я сглатываю, готовя себя к тому, что она хочет мне сказать.

— Песня? — невинно спрашиваю я, но точно знаю, о чем она говорит.

— Ты пела песню Клейтону. Клейтону Уоттсу, — поясняет она, наклоняя голову так, что ее ангельские светлые волосы создают снежную завесу. — Я не хочу наступать на пятки или каким-то образом избавляться от тебя, но… просто как женщина женщину… должна тебя предупредить, — говорит она. — Я не знаю, что ты уже слышала, но…

— Обычно мое мнение не зависит от того, что я слышу, — вежливо отвечаю я, несмотря на острые края каждого из моих слов. — Я сужу о человеке, основываясь на том, что я думаю о нем, а не другие.

Сладкая улыбка Ариэль не покинула ее лица, хотя и заметно натянулась при моих словах. Меня не обмануть. Конечно же, бывшая хочет напугать всех остальных, чтобы те держались подальше от Клейтона; эта сука просто не хочет представлять его губы в непосредственной близости от моих. Собственница?

— Ты очень милый человек, — говорит она мне и, несмотря на то, как чувствую себя, не могу точно сказать, это ли она имеет в виду или просто издевается. — Я бы хотела, чтобы у всех был такой острый ум, как у тебя. Ну, что ж… — Она улыбается еще шире. — Это было приятно. Сейчас я должна помочь оценить фонетические работы для профессора по постановке голоса. Хорошего тебе дня, Деззи! И… береги себя, — добавляет она. — Роза всегда выглядит прекрасно издалека, но ее шипы все равно будут колоть тебя. Это заложено в ее природе.

С этими словами эта русалка ныряет обратно в свою маленькую реку, ее ноги превращаются в рыбий хвост, а затем исчезают, унося с собой свою хозяйку.

Провожу день в одиночестве, горько переваривая слова Ариэль и пытаясь выкинуть их из головы. Ей бы точно не помешало, чтобы морская ведьма вырвала ее язык.

Я еще не получила сообщение от Виктории, и она не открыла мне дверь, когда я четыре раза стучала к ней в комнату. Сэм тоже не было, предполагаю, она проводит время в библиотеке или где-то еще. Поэтому наслаждаюсь ужином в одиночестве в фуд-корте университетского центра. Мой ужин состоит из полузавядшего салата с соусом из девяти тысяч калорий. Боже, мои стандарты упали. Если бы мама и сестра видели меня сейчас...

Отец, вероятно, подбодрил бы меня и посмеялся. Он всегда был самым крутым в семье, кто подбадривал, даже когда у меня в средней школе был пятилетний период сорванца, который полностью унизил мою сестру. Вы не можете сказать это, глядя на меня, но на самом деле я неплохо управляюсь с ножом. Я также знаю, как завязать одиннадцать разных узлов и не боюсь грязи. Из-за последнего я всегда высмеивала сестру, учитывая, что сценический макияж — это тоже своего рода грязь, которую ты наносишь на свое лицо.

Когда возвращаюсь на театральный факультет в вечернюю группу осветительной команды, мой пульс настолько высок, что мне действительно кажется, что упаду в обморок, прежде чем доберусь до двери. Не знаю почему моя уверенность так разборчива: в одну минуту она пылает, а в другую становится мертвенно-холодной.

Я толкаю дверь в зрительный зал.

Клейтон сидит на краю сцены.

Один.

Он не поднимает на меня взгляда. Похоже, он смотрит на сиденья. Разумеется, он не избегает смотреть на меня.

Заставляю себя двигаться по проходу к сцене. Когда он все еще не смотрит на меня и не признает мое существование — несмотря на то, что он совершенно точно видит меня периферийным зрением — я сдаюсь, тоже сажусь на край сцены, но сохраняю дистанцию между нами.

Я борюсь с желанием поздороваться, а затем закатываю глаза от своей глупости. Я не должна была общаться с ним жестами. Я не понимала, что делала.

И все еще не знаю.

— Просто прекрасно, — бормочу я себе под нос, уныло ковыряя ногти.

— Что прекрасно? — раздается голос позади меня.

Я подпрыгиваю и, обернувшись, вижу Дика.

— Привет, Д… Дик.

— Как ты меня назвала?.. Просто шучу. — Он садится между нами, свесив ноги со сцены. Интересно, долго ли он хранил эту шутку? Представляю, как он репетировал ее перед зеркалом. — Некоторые ребята поменялись местами, так как в группах появились свободные места по понедельникам и вторникам. Похоже, что теперь по средам… только вы двое. Что на самом деле означает, что только ты, Деззи.

— Только я, — повторяю я.

— И ты получила роль Эмили в постановке «Наш город», — напоминает он мне, — а репетиции пьесы начнутся со следующей недели.

— Да, верно.

— Таким образом, у нас, похоже, неожиданный конфликт в расписании.

Я хмурюсь. Клейтон, кажется, в своем собственном мире, руками опирается на край сцены, что подчеркивает его большие мускулистые предплечья. Он смотрит вниз на пол. Интересно, ему уже рассказали об этом конфликте? Несмотря на то, что я знаю о его глухоте, у меня такое чувство, что он подслушивает весь этот разговор. Для меня это странно — думать, что он находится рядом, но не участвует в разговоре.

— Что же мы тогда будем делать? — спрашиваю я.

— У нас есть несколько вариантов. Ты можешь работать сегодня. Клейтон может показать тебе энергосистему. Я доверяю ему, просто держи телефон в руках, чтобы вы могли общаться. Полагаю, ты знаешь, что он глухой, — тихо добавляет он, как будто есть необходимость в шепоте. — Меня ожидает огромная стопка документов, с которой нужно разобраться в офисе, иначе я бы сам тебе всё показал. Кроме того, группа понедельника и вторника вроде как закончила всю работу, которую я планировал для вас на эту неделю, поэтому… — Дик проводит рукой по своей большой голове, как будто там до сих пор есть волосы. — Отработай сегодня вечером, а на следующей неделе мы обсудим, можно ли сделать так, чтобы по средам не было репетиций сцен с Эмили. Либо так, либо нам придется найти тебе другую смену.

В моей груди появляется тяжесть. Я не понимала, насколько сильно ждала возможности быть рядом с Клейтоном по вечерам в среду. И при этом наедине. Похоже, что после сегодняшнего дня я к нему и близко не подойду.

— Мне понравилась эта смена. Она вписывается в мое расписание, — говорю я Дику, выталкивая слова, хотя прекрасно знаю, что я полностью свободна в течение большей части остального времени.

Дик кивает.

— Я поговорю с Ниной, и мы что-нибудь придумаем. — С этими словами он хлопает Клейтона по спине, отчего по залу разносится звук, словно он ударил склон горы. Клейтон медленно поворачивает голову, чтобы встретиться взглядом своих темных глаз со взглядом Дика. — Я оставляю это тебе, Клейтон! Покажи Деззи энергосистему, — говорит он, четко произнося каждое слово. Затем поворачивается ко мне. — Он представит тебя «Берте», крану для осветительных приборов. Если вы перевернетесь, просто кричите, вечерняя съемочная группа работает за двойными дверями, но должна услышать вас, — говорит он, кивая в сторону кулис. — Просто дразню тебя по поводу падения. Ты будешь в порядке, если ноги «Берты» будут сотрудничать и зафиксируются сегодня.

— Ноги Берты?

— Номер моего офиса — 330, — шепчет он, затем прыгает со сцены и покидает зал.

Тишина этого огромного помещения давит на меня. Затем, сквозь эту тишину, я слышу вздох Клейтона. Я поворачиваюсь лицом к нему. Кажется, он хмурится полу, как будто тот что-то ему сделал. Итак, каков план на этот раз? Мы просто будем сидеть здесь?

Я неуверенно делаю небольшой взмах рукой. Либо это не привлекает его внимание, либо он меня игнорирует.

— Эй, — говорю я, а затем чувствую себя ужасно глупой в тот момент, когда произношу это слово. Будет невежливо привлечь его внимание, ударив по сцене? К черту это. Я трижды стучу ладонью по сцене, вызывая три небольшие вибрации, и сопровождаю этот жест еще одним бездумным: «Эй, Клейтон?». Ничего.

Я зажмуриваю глаза. Мне не следовало общаться с ним с помощью жестов. Я все испортила. Что за глупая идея. Даже сейчас я переживаю тот момент на фуд-корте университета, переосмысливая раздраженный взгляд на его лице. Он был раздражен, верно? Или я проецирую свои собственные сомнения на совершенно невинное воспоминание?

Я здесь уже три чертовых часа. Не собираюсь тратить свое время, сидя на краю сцены и играя с Клейтоном в игру по названию «Игнорируй меня».

Борясь с румянцем, распространяющимся по моему лицу я стремительно поднимаюсь на ноги и оглядываюсь в поисках того, чем могу заняться. Куча аккуратно свернутых кабелей. Я проверяю их, чтобы убедиться, что они рассортированы по цвету и длине. Так и есть. Прекрасно. Я подхожу к стойке освещения, где все лампы закреплены С-зажимами. Одна из них висит кривовато, поэтому делаю важную и необходимую работу, исправляя положение зажима с помощью нажатия пальцем.

Такой тяжелый рабочий день.

Я слышу звук шагов сзади. Когда оборачиваюсь, вижу Клейтона, темного и загадочного. Его футболка сегодня особенно сильно облегает его тело, давая мне впечатляющий вид на его великолепный торс. Широкие плечи перетекают в рукава черной футболки, которая тянется, чтобы обхватить объем его рук.

Я вздыхаю при одном взгляде на него.

— Выше, — почти невнятно бормочет он.

Моргаю, затем встречаю его взгляд. Он только что?.. Я только что слышала, как он?.. Или я это себе придумала?

— Ты можешь говорить? — спрашиваю я.

— Мои глаза… выше, — повторяет он так же тихо.

Я думала, что краснела раньше. Нет. Сейчас мое лицо пылает, как костер на пляже братства.

А его голос… Звук его голоса проходит сквозь меня, словно ток. Не знаю, чего ожидала, но каждое его слово, как шелк на моей коже. Разве не так он звучал в моих фантазиях о нем? Интересно, понимает ли он, как мягко говорит, и чувствует ли вибрации своего голоса. Я могла бы слушать этого человека весь день напролет. Нежная интонация его речи — это секс для моих ушей.

Я прочищаю горло, затем произношу каждое слово с особой осторожностью:

— Получается… ты можешь понимать меня?

Он терпеливо смотрит на меня темными глазами, словно прожигает насквозь. С крошечной ухмылкой, играющей на его сексуальных губах, он кивает один раз.

— Хорошо, — самодовольно улыбаюсь ему. — Итак, — говорю я, четко проговаривая каждое слово, — ты хочешь представить меня… «Берте»?

— Говори нормально.

— Я нормально говорю, — отвечаю я ему.

Крошечная ухмылка становится шире.

— Не надо кричать, — говорит он. — Это не помогает мне слышать твой милый голос лучше.

С этими словами он отворачивается, направляясь за кулисы. Смотрю на его мускулистую спину, таращась, пока он уходит. Я кричала?! Как, черт возьми, он понял это? Мой взгляд опускается на его идеальную задницу. Клейтон носит свободные рваные джинсы, которые висят низко на бедрах, но каким-то образом обтягивают его сексуальные скульптурные булочки так, что это раздражающе отвлекает. Мое желание наброситься на него и услышать звук его тела, врезающегося в стену, не уменьшилось за последнюю неделю.

«Прекрати пялиться на его задницу» — упрекаю я себя, а затем следую за ним.

Его бицепсы так великолепно напрягаются, когда он тянет ручку огромной синей подъемной машины, у которой есть имя «БЕРТА», написанное на основании клетки толстым черным маркером. Монстр на четырех скрипучих колесах медленно катится. Клейтон слегка кряхтит, пока тянет «Берту» к центру сцены. Интересно, он знает, что кряхтит? Должно быть, «Берта» весит около тонны.

Как только Клейтон устанавливает кран, достает четыре металлические ножки из отсека в основании и вставляет каждую из них в соответствующие слоты, фиксируя их на месте закручиванием. Ножки машины вытягиваются в разные стороны на полтора метра, что дает машине необходимый баланс. Клейтон протягивает шнур машины по сцене к розетке. Мгновение спустя он стоит перед «Бертой» и открывает маленькую дверцу металлической кабины на двоих человек, в которую нужно подняться.

Он гладит страшный аппарат, который ужасно грохочет в ответ.

— Ну-ну.

Последнее, что мне сейчас хочется — это быть похожей на испуганную девушку, которая не может справиться с высотой. Гордо приподняв подбородок, я подхожу к машине, решив, как выразился прекрасный Дик, сблизиться с «Бертой». Я бы предпочла сблизиться с мужчиной, который ее подключил.

Ступаю в кабину, и моя обувь скользит по ее поверхности. Я хватаюсь за дверь в попытке не упасть. Клейтон инстинктивно хватает меня за бедра, и на мгновение мы словно прирастаем к месту, глядя друг другу в глаза. Он быстро отпускает меня, заметив, что я сама спасла себя от падения. Чувствую, как мое лицо снова вспыхивает, когда вновь поднимаюсь в кабину, так сильно сжимая перила, что у меня белеют костяшки пальцев.

Клейтон поднимается следом за мной. Это не самая большая машина, в которой я когда-либо была, и подозреваю, что ее подъемная платформа, на которой мы стоим, предназначена для одного человека или, в лучшем случае, для двух маленьких людей. Когда Клейтон закрывает дверь и запирает ее, его тело практически прижато к моему.

Я вдыхаю его запах. Мое тело дрожит, поглощенное тем, как пахнет Клейтон — опилки, пот и оттенок специй. Тепло, которое он излучает, поражает меня так же сильно, как и его аромат, поэтому я борюсь с желанием прижаться к нему.

Это безумие. Это пытка.

Клейтон поворачивается ко мне. Его лицо настолько чертовски близко, что я чувствую его дыхание на своем лице.

— Готова?

Я киваю.

Он нажимает пальцем на консоль, которую я только заметила, и кабина дергается, пугая, а затем начинает медленно подниматься. Вибрации щекочут мои ноги.

««Берта» — старая стерва», — думаю я про себя.

Клейтон даже не держится за поручни для равновесия, он просто стоит, лениво расставив ноги, пока мы поднимаемся.

Все это время он наблюдает за мной. Я же не могу смотреть ему в глаза. Румянец на моих щеках по-прежнему сохраняется, отказываясь исчезать хотя бы на мгновение. По мере того как мы поднимаемся все выше, я начинаю вдыхать и выдыхать воздух через рот.

«Я не боюсь высоты», — напоминаю себе, а затем смотрю вниз.

Это самая большая ошибка. Сцена так далеко. Эта машина такая чертовски хрупкая, она раскачивается влево и вправо, пока мы поднимаемся, создавая впечатление, что вся кабина, которой мы доверяем наши жизни, закреплена на «Берте» двумя винтами и скотчем.

— Нервничаешь? — спрашивает Клейтон своим мягким сексуальным голосом.

Бросаю ему вызов, несмотря на свои страхи.

— Окаменела, — саркастично отвечаю я, а потом задаюсь вопросом, действительно ли это имела в виду.

Честно говоря, я по-прежнему яростно сжимаю перила, из-за чего мои ладони начинает сводить судорогами.

Всезнающая самоуверенная улыбка Клейтона снова играет на его полных губах. Я невольно облизываю губы, думая о том, что делала бы с ним, оставшись наедине в комнате, и эти мысли на секунду делают меня уязвимой. Держу пари, он может видеть мои мысли… эти мысли.

Тогда понимаю, что я сейчас наедине с ним в комнате. В очень, очень большой комнате. Я снова смотрю вниз. Черт, я явно не учусь на своих ошибках. Кабина продолжает двигаться вверх. Насколько высокая эта чертова сцена? Это самый большой зрительный зал, в котором я когда-либо была.

— Здесь, — говорит Клейтон.

Смотрю на него, потом замечаю, что именно он показывает. Мы добрались до подвесных труб, на которых висит занавес и кое-какие декорации. Кажется, тут есть плоское разрисованное солнце, или что-то на него похожее, которое висит посередине. Вероятно, оно осталось после летней постановки. Выше расположена сетка, на которую вешают осветительные приборы.

— Ты когда-нибудь…

Фокусируюсь на плоском солнце, чтобы не обращать внимания на то, как из стороны в сторону качается кабина и его голос поражает меня. Я приподнимаю брови.

— Я когда-нибудь?..

Он сглатывает и внезапно кажется чем-то расстроенным. Переводит взгляд в никуда, и резкое изменение настроения бросает тень на его лицо. С хмурым видом он достает телефон из кармана и начинает печатать. Я думаю, он пишет другу, когда неожиданно Клейтон поднимает экран к моим глазам:

Ты когда-нибудь работала на сетке?

Когда-нибудь вешала свет?

— О, — бормочу я. — Нет.

— Нет, — бормочет Клейтон, повторяя мой ответ.

Интересно, заметил ли он, что повторил за мной, но он снова погружается в свой телефон, печатая. Затем показывает экран:

Ты не собираешься умирать?

Ты в безопасности со мной.

Но я до сих пор не отпустила перила.

— Берта немного дрожит, — объясняю я. Тут же понимаю, что на самом деле практически кричу, и повторяю: — Немного дрожит, «Б-Берта».

Он кивает, затем что-то печатает:

Мы можем спуститься, если хочешь.

Почему он перестал говорить? Мне нравится мягкий звук его сексуального голоса… Он сам его ненавидит?

Меня осеняет одна мысль. Поскольку здесь только мы вдвоем, я нахожу в себе уверенность, которая покинула меня несколько дней назад на фуд-корте. Понятия не имею, откуда эта уверенность взялась, учитывая, что я в десяти секундах от того, чтобы от страха намочить штаны. Кабина качается во всех четырех направлениях, как рука ребенка, тянущаяся вверх, чтобы схватить конфету из недосягаемой конфетницы, наклоняясь влево, вперед, потом вправо и снова влево. Если смогу пройти через это и не выдать свой ужин на обтягивающую футболку Клейтона, я назову это победой.

Впервые убрав руку с перил, я поднимаю дрожащий, покрытый потом кулак и стучу в воображаемую дверь напротив себя, как будто мой кулак — это кивок головы, означающий «согласие».

Клейтон хмурится. Потом качает головой, раздраженно поджав губы.

Черт. Полагаю, я сделала это неправильно. Подношу кулак к груди и рисую круг, повторяя жест «извини» — тот, что сделала раньше. Что это был за жест? «Пожалуйста»? Как это ни странно, он похож на «извини». Мои руки парят в воздухе, когда я пытаюсь его вспомнить.

Неожиданно Клейтон хватает меня за руки, останавливая.

Мои глаза вспыхивают.

Никто из нас не двигается. Ошеломленно смотрю на Клейтона, а он смотрит в ответ, хотя я не могу прочесть выражение его глаз. Он почти злой. Лоб нахмуренный, как будто я только что ударила его. Кажется, он скрипит зубами, его челюсть сжата, а щеки напряжены.

Воздух между нами такой неподвижный, будто ни один из нас не дышит.

Затем его хватка ослабевает, но Клейтон все еще не отпускает мои руки. С лицом, затвердевшим, словно камень, он говорит:

— Не надо.

Я просто пыталась поговорить с ним на его… родном языке. Почему это неправильно?

— Неужели у меня так плохо получается?

Он снова хмурится.

— Это так? — давлю я, мои руки все еще пойманы в его сильную, но странно нежную хватку. — Ужасно? Я просто ужасна в языке жестов? Это так?

Клейтон блуждает взглядом по моему лицу, словно пытается что-то найти. Он не понял мои слова? Я говорила слишком быстро?

Я продолжаю говорить:

— Неужели с моими руками все настолько плохо? Я выгляжу глупо?

Все равно, зверь передо мной молча смотрит.

— Может, мне печатать на телефоне? — говорю я, не в силах заткнуться. — Ты бы предпочел это чтению по моим губам?

Затем Клейтон дергает меня за руки, прижимает к себе, и наши губы встречаются.

Мои глаза закрываются, когда он берет надо мной верх, его теплые губы поглощают мои. Горячее неровное дыхание Клейтона овевает мое лицо, его сильные руки все еще сжимают меня, удерживая на месте, в ловушке его поцелуя.

Охренеть.

В какой-то момент это просто прекращается. Он отстраняется от меня и отпускает одним легким движением, затем нажимает кнопку на консоли, чтобы медленно вернуть нас на землю.

А я просто смотрю на него с, возможно, самым ошеломленным выражением на моем лице. Я даже не замечаю, как мы качаемся, и не чувствую страха высоты, который у меня только что был. Всё мое внимание сосредоточено на Клейтоне Уоттсе и его губах.

Серьезно… что только что произошло?

Кабина вздрагивает, когда достигает сцены, и Клейтон распахивает дверцу кабины, убегая от «Берты» так быстро, словно за ним кто-то гонится.

— Клейтон? — бессмысленно кричу ему в след.

Он спрыгивает со сцены и скрывается в темном проходе. Двери зала открываются, на мгновение показывая мне его красивый силуэт, прежде чем мягко закрыться, оставляя меня наедине с холодной тишиной и теплым ощущением его губ на моих губах.

Глава 10

Клейтон

Я не могу пройти через это снова.

Черт, она так вкусно пахнет, что я хочу попробовать ее снова.

Нет, этого не может быть. Я не потеряю голову из-за девушки, не сейчас.

Но ее глаза… Стоя так близко к ней, я мог бы поселиться в них и построить дом.

Какого хрена я говорю?

Деззи утонченная городская девочка из Нью-Йорка. Я грязный отброс из бедного Техаса. Она может добиться гораздо большего, чем я.

Почему я ее поцеловал?! Зачем мне, блядь, так поступать с собой? Или с ней? Я посылаю неверное сообщение. Поцелуй значит «иди сюда», а между тем мне следовало бы научить ее жесту «отвали от меня».

И она научилась жестам. Она выучила их, чтобы говорить со мной с помощью рук.

Я могу представить, как она смотрела их в интернете и подражала движениям рук на экране. Она сделала это для тебя, Клейтон. Я в полной заднице.

Я останавливаюсь возле гигантской абстрактной скульптуры, сделанной из проволоки и стеклянных панелей, которая стоит у факультета искусств, и падаю на одну из скамеек, что ее окружают. Сидя на этой скамейке, я в течение часа смотрю на горизонт, как он воспламеняется сердитыми оттенками оранжевого и розового, прежде чем их прогоняет глубокий синий и наступает темнота. Этот закат в значительной степени подводит итог моему настроению: высоко над сценой, ощущая губы Деззи на моих, я был зажжен, а вернувшись обратно на землю, погас.

Достаю телефон и пишу Бранту, спрашивая, чем он занимается. Мне отчаянно нужно отвлечься. Мой телефон вибрирует двадцать секунд спустя. Брант спрашивает меня, где мы храним шоколадный сироп, потому что у него в комнате девушка и у них «есть идеи». Вздохнув, я сообщаю, что у нас его нет, и убираю телефон обратно в карман, игнорируя его ответ.

Мимо проходят две девушки, и разговор, который они вели прежде, затихает, когда они потягивают свои напитки через соломинки, глядя на меня. Одна из них, симпатичная брюнетка с кудрями до самых сисек, машет мне длинными пальцами с кроваво-красными ногтями.

Я раздраженно отвожу взгляд. Такие девушки, как они, раньше были моим увлечением. Я был экспертом в этом. У меня были навыки, которым завидовал Брант, даже когда мы были детьми и наши голоса еще менялись.

Самое странное, что последнее воспоминание, связанное с моим голосом, относится к двенадцатилетнему возрасту, когда он постоянно ломался — был грубым в один день, а затем мальчишеский и скрипучий на следующий.

Но этот писклявый голос не мог остановить меня от преследования всех красивых девушек. Маленький Клейтон знал, как разговаривать с ними. Он не боялся.

У маленького придурка Бранта были проблемы с этим, и я учил его в тот день на вечеринке Лоры.

— Ты не можешь думать о девушке, как о той, кого хочешь ты, — говорил я ему. Я считал себя тем, у кого есть все ответы на то, что когда-либо может понадобиться двенадцатилеткам. — Ты должен видеть в ней ту, которая хочет тебя.

— Мне кажется, меня сейчас стошнит, — скулил маленький Брант. Меня всегда раздражало, как много он жаловался.

— Подойди к ней и спроси, почему она еще не ударила тебя, — дразнил я его, подталкивая локтем. Он оттолкнул меня, и я увидел страх в его глазах. Это не вызвало сочувствие к нему, а заставило смеяться над маленьким испуганным придурком. — Ты такой цыпленок, Брант.

— Заткнись, я не цыпленок.

— Смотри, — сказал я ему, выпятив грудь. — Смотри и учись, братишка.

Мы не были братьями, но мне всегда нравилось вести себя так, словно я старший брат Бранта, которого у него никогда не было, брат — во всех худших и лучших смыслах.

Я подошел к девушке, на которую он положил глаз с пятого класса. Это было легко. Я подошел к мисс Кортни и наслаждался разговором, который должен был быть у нее с Брантом. А в девять часов тем вечером я целовался с Кортни в шкафу под лестницей, в то время как все остальные ели «Читос» и играли в «Твистер» в гостиной.

Я наделал много чего, когда еще мог слышать. Я был на вершине мира и считал, что владел им. Неважно, насколько плохо я себя чувствовал, когда отец ушел от нас до моего шестого дня рождения с какой-то белобрысой сучкой, с которой познакомился в интернете. Неважно, сколько проблем было у матери за те три месяца, прежде чем он вернулся. Я не останавливался ни перед чем, даже когда Брант был в ярости из-за того, что я забрал его Кортни.

— Кто не успел, тот опоздал, — сказал я ему, когда он швырнул джойстик в мою голову и набросился на меня. В жаркой борьбе Брант довольно сильно порезал свою руку, и поездка в отделение неотложной помощи принесла ему двенадцать швов и серповидный шрам, который у него есть и по сей день.

Он не простил меня. Последний раз, когда я слышал его голос, был в коридоре школы рядом с моим шкафчиком, когда он кричал:

— Прости, что я когда-то смотрел на твою эгоистичную, бессердечную морду! Ты мне не друг! Пошел ты, Клейтон!

Не прошло и двух месяцев после этого разговора, как я навсегда потерял свой слух.

И последние слова Бранта, обращенные ко мне, теперь навсегда заперты в моем сознании. Когда он увидел меня снова, единственным извинением, которое я получил, было движение его губ, воспроизводящих слова, которые я не мог понять. Потом я вообще не мог больше видеть губы, потому как они начали расплываться из-за слез в моих глазах.

Я моргаю, чтобы избавиться от воспоминаний, пораженный наступлением темноты. Единственный свет, который касается меня сейчас — ближайший фонарный столб. Я достаю телефон, экран на мгновение ослепляет меня, и печатаю сообщение Бранту:

Хотя, у нас есть карамельный соус. За сальсой. У задней стенки холодильника.

Улыбаюсь сам себе, с губ срывается смешок, прежде чем я встаю со скамейки. Засунув руки в карманы, я иду спокойной свежей ночью, луна — мой единственный проводник, и пытаюсь понять, что, черт возьми, собираюсь делать с красивой артистичной девушкой.

Глава 11

Деззи

Идеальной температуры вода в душе теперь кажется слишком горячей и слегка обжигает кожу раскаленным огнем. Лицо Клейтона все еще выжжено в моем сознании. Его дыхание ласкает мою кожу, как будто мы все еще в пяти миллионах метрах над сценой в шатающейся металлической кабине. Представляю все это так ярко, и тут же мелькает мысль, почему бы не пойти на «это»?

Скольжу рукой по своей груди.

— О, Боже, — не могу сдержать стон.

Если бы Клейтон стоял в душе со мной, то здесь было бы так же тесно, как в той шаткой кабине. Воображаю, как вода пропитывает его рубашку. И чем больше воды льется на него, тем сильнее под мокрой тканью проступают твердые мышцы. Представляю все в таких деталях, что кажется, он действительно здесь со мной.

Мои соски такие чувствительные. Не переставая ласкаю их пальцами, вверх и вниз, затем по кругу.

— Черт, — вздыхаю я, дрожа.

Вода так же горяча, как и он. Опускаю пальцы ниже, щекоча живот. Держу себя в напряжении, предвкушая ощущения, которые вскоре испытаю. Сознательно не тороплюсь, мучаю себя. Когда пальцы медленно двигаю по телу, представляю, что они принадлежат Клейтону, как и их прикосновение.

— Ты такая плохая, — шепчу я, мой голос эхом растворяется в шуме льющейся воды. — Ты очень-очень плохая.

Затем рукой скольжу между ног. Ни рука, ни кляп не смогут заглушить мой стон, который вырывается из дрожащих губ.

Клейтон Уоттс творит какую-то магию внизу.

— Не останавливайся, — умоляю я его.

Он так и делает. Мои пальцы — его пальцы — двигаются быстрее. Я так запрокидываю голову, что вода попадает в раскрытый рот. Одна рука находится внизу, пока пальцы другой все еще работают над чувствительными сосками. Я настолько возбуждена, что чувствую тошноту. Внутренности сжимаются, и я понимаю, что сейчас кончу.

Клейтон… Клейтон хочет, чтобы я кончила для него.

— Да, — соглашаюсь я, слово с шипением срывается с языка, лицо морщится в сладкой агонии. — Да.

Волны экстаза проходят сквозь тело, когда падаю в пропасть оргазма. Прислоняюсь к мокрой стене душа и лицом прижимаюсь к плитке. Падаю через край, но пальцы продолжают двигаться, и стон срывается с губ, исчезая в клубах пара и потоке воды.

Нечасто можно сказать, что после душа чувствуешь себя грязнее, чем прежде.

Прижавшись к стене душа, глубоко дышу, восстанавливая дыхание. Делаю один глоток воздуха за другим, оставляя ладони там, где были — прикрывая чувствительные части тела.

Когда уходят отголоски оргазма, реальность быстро заменяет радость, за которой я гналась, и осознаю, что нахожусь одна. Тот поцелуй, который произошел с нами два дня назад, когда мы качались в воздухе, кажется таким далеким, что у меня появились сомнения, что он когда-либо был.

Клейтон Уоттс, ты дразнящий засранец. Ты сводишь меня с ума. Я одержима тобой.

Момент рассеивается громким стуком в дверь, ведущую в соседнюю комнату, а затем и словами:

— Мне нужно пописать. Ради всего святого, ты можешь поторопиться?!

Я думала, что вроде как одна, настолько потерялась в своей фантазии. Интересно, не слышала ли соседка моих стонов сквозь шум душа?

Выключив воду, я вытираюсь, что буквально невозможно в этой крошечной кабине, которая заполняется паром за пять минут, и направляюсь в свою комнату, укутанная только в полотенце, когда извивающаяся соседка проскальзывает в ванную. Никакого зрительного контакта, я быстро закрываю за собой дверь, прежде чем может возникнуть какая-либо неловкость. Тем не менее, это не спасает меня от невозмутимого взгляда Сэм, сидящей на своей кровати со скрещенными ногами.

Неужели все в мире вернулись в свои комнаты во время единственного раза в душе, когда я решила себя удовлетворить?

Неважно. Я прячусь за дверью шкафа и одеваюсь для вечернего чтения сценария. Несмотря на то, что основные репетиции начнутся в понедельник, со всеми актерами и некоторыми руководителями постановки было запланировано дополнительное чтение сценария.

Всю дорогу до театрального факультета мое сердце колотится в такт быстрым шагам. Не знаю, является ли причиной этому прослушивание, которое происходило в прошлую пятницу — ровно неделю назад — или потому, что я пытаюсь призвать свое безрассудство, которое дали мне несколько выпитых во время исполнения песни в «Толпе» напитков.

Вхожу в репетиционный зал, и при моем появлении на меня устремляются десятки взглядов, шум болтовни наполовину смолкает. Я ошеломлена такой реакцией, тут же возникает беспокойство, что ошиблась во времени и опоздала. В зале стоят несколько длинных столов, расположенных в форме буквы «П», за которыми сидят актеры и дизайнеры со сценариями.

— Ди-леди, — зовет Эрик, волшебным образом появляясь в поле зрения и махая рукой. — У меня есть для тебя местечко!

Улыбаюсь остальным присутствующим в помещении, затем сажусь на пустой стул рядом с ним. Когда смотрю на человека, сидящего напротив меня, то словно получаю удар под дых.

Клейтон смотрит на свой сценарий, его растрепанные волосы отбрасывают тень на лицо. Он знает, что я здесь. Он видел меня и сейчас избегает смотреть мне в глаза.

Да, это все из-за тебя, Деззи.

Мысленно закатываю глаза. Но не могу удержаться от того, чтобы не заметить, как красно-черная клетчатая рубашка обтягивает его мускулистые плечи, как она выделяет трапециевидную форму мышц его шеи, которую обвивают черные чернила, как смертельная ядовитая лоза. Две пуговицы на рубашке расстегнуты, открывая обзор на его грудь. Голова Клейтона по-прежнему склонена над сценарием. Сомневаюсь, что даже землетрясение способно отвлечь его от притворства, будто он не знает меня.

Что он вообще здесь делает?

— Извини, — шепчет Эрик.

Я вздрагиваю, поворачиваясь к нему.

— За что?

— Это было единственное место, — тихо бормочет он, я едва различаю его слова в шуме, несмотря на то, что сижу рядом с ним. — Я пришел за несколько минут до тебя. Кроме того, тут не такой уж плохой вид, да? — Он подмигивает мне.

Я ухмыляюсь, прищурив глаза.

— Не понимаю о чем ты, Другой Эрик.

— Гей Эрик будет более точно, — поправляет он. — И это делает меня в двадцать раз более интересным, чем просто Эрик.

О. Я не поняла этого, так как никто даже не намекал на это.

— Ну, что ж, — бормочу я в ответ, — ты можешь сколько угодно веселиться, таращась на Клей-боя. Он полностью в твоем распоряжении.

— Хотелось бы, — вздыхает он с печальным взглядом.

В этот момент входит Нина Паризи, и вся болтовня затихает так же быстро, как сморщивается бумага от огня. Она садится во главе стола, затем открывает свой экземпляр сценария и холодно приветствует нас на первом чтении «Нашего города». Говорит о том, чего надеется достичь с этой смелой уникальной постановкой и ее «профессиональным видением».

Нина отвлекает мое внимание от Клейтона, сидящего напротив. Зачем он все усложняет? Это он меня поцеловал и убежал после этого. Это он ведет себя странно, а не я. Кроме того, почти уверена, что если посмею посмотреть на него, он сразу же поймет, что менее часа назад мои пальцы были в киске, пока я фантазировала о нем в душе общежития.

Одна мысль об этом делает меня мокрой.

Вскоре Нина просит нас коротко представиться друг другу.

— Я Кэт, помощник режиссера. Настоящий помощник режиссера, не путайте с ролью помощника режиссера в пьесе, — начинает пышная женщина, сидящая слева от Нины, с оливковой кожей и копной рыже-черных волос, собранных в милые «гнезда» около ушей.

— Я Астрид, ассистент режиссера, — говорит бледная девушка с двадцатью косичками на голове.

— Алиса, или Али, костюмы, — говорит вяло и сонно следующая.

По мере того, как двигается очередь, я сдаюсь, позволяя себе посмотреть на Клейтона.

Он смотрит прямо на меня.

Сразу же отвожу взгляд. Черт. Человек слева от меня ерзает на своем месте. В полнейшей тишине проходит доля секунды, когда понимаю, что настала моя очередь. Внезапно, для того чтобы представиться, я встаю, хотя никто другой не делал этого.

— Я Деззи, играю свою… играю роль… Эмили.

Мое лицо вспыхивает, и я неуклюже сажусь и откидываюсь на спинку стула, когда Эрик встает со своего места, следуя моему примеру.

— Эрик Чаплин О’Коннор. Я буду играть роль Саймона Стимсона.

Он садится, затем ободряюще мне подмигивает, отчего мое лицо становится еще краснее.

Поднимаю взгляд и вижу, что Клейтон все еще смотрит на меня, разве что теперь в его колючих глазах намек на веселье.

Несмотря на то, что постоянно краснею, хмуро смотрю на него, а затем губами произношу: «Перестань пялиться на меня».

Его ухмылка становится еще шире, теперь касаясь темных глаз, и он медленно качает головой.

Он меня просто бесит.

Знакомство почти подходит к концу, когда встает полноватый парень справа от Клейтона, в котором с опозданием узнаю парня с оранжевой бородой с вечеринки, разве что сегодня он в очках.

— Привет! Я Фредди, ваш счастливый звукорежиссер, а это Клейтон Уоттс, помощник художника по свету. И… пожалуйста, пройдите прослушивание для моего спектакля. Прослушивания во вторник на маленькой сцене в шесть, обзвон в среду. Эм... спасибо. Я ценю это.

Он неловко садится, а затем представляется человек слева от Клейтона.

Клейтон же продолжает смотреть на меня с голодным волчьим блеском в глазах.

Не знаю, возбуждаться мне или бояться.

— Прекрасно, — говорит Нина, когда все представились. — Давайте сразу перейдем к делу. Акт первый, сцена первая.

Для него это что-то вроде игры? Целовать девушек, которые ему нравятся, затем сбегать и ждать, когда те начнут за ним бегать? В прошлом у меня было немало парней, которые любили играть в такие игры. Конечно, я встречалась с немногими из них, но у меня никогда не было парня, которого я могла бы назвать бойфрендом. Все в Нью-Йорке были в поиске кого-нибудь получше. Знакомились с сотнями других людей. Флирт — это единственное, во что могли играть мужчины. На сцене или вне ее каждый был актером, даже если они никогда не ступали на театральные подмостки.

Ненавижу думать о Клейтоне в таком свете. На самом деле я просто не могу. Есть в нем что-то особенное, другое. «Может быть, это не игра, — думаю я, покусывая губу. — Может быть, это его способ… проявить интерес».

Например, как когда ты ребенок и закидываешь девочку, которая тебе нравится, в песок, заставляя ее плакать.

Начинается читка. Я терпеливо ожидаю своих реплик, следя за сценарием. У роли помощника режиссера чертовски много слов в самом начале пьесы, он представляет аудитории каждую семью и рисует картину двух домов на преднамеренно пустой сцене без декораций, оставляя сцену воображению зрителей. «Какая странная пьеса», — говорю я себе.

На самом деле, я знаю эту пьесу, клянусь, я читала ее когда-то давно. Но сейчас сюжет путается в голове, и даже не помню, чем она заканчивается. И конечно, это не помогает мне не чувствовать вину, поселившуюся в груди при мысли о том, что на моем месте могли бы сидеть более достойные актеры. Виктория не сказала мне ни слова с тех пор как вывесили список актеров. Это было в начале недели, пять дней назад. Эрик клянется, что она занята, но я знаю правду.

Наконец, спустя вечность, наступает время для моей первой реплики. Делаю вдох и читаю ее так, словно это строчка из учебника. Тьфу. Чувствую себя истуканом. Читаю следующую реплику, но снова с тем же успехом я могла бы прочитать алгебраическое уравнение из курса для продвинутых. Чувствую себя неловко, беспокоясь о том, что все в этом зале думают об одном и том же: «И это тот человек, которого Нина выбрала на роль Эмили? Это она обошла всех остальных на прослушивании?».

Абсолютно уверена, что даже тут есть люди, которые хотели роль Эмили, но получили другие. Понимаю, что не только Виктория, но и все девушки хотели мою роль. Некоторые из моих конкурентов сейчас в этом помещении и слушают меня, сравнивают с собой и насмехаются надо мной в своих мыслях.

Когда читаю следующую строку, поднимаю свой взгляд, чтобы осмотреть сидящих за столом. Вижу, как зевает девушка в костюме, вижу кого-то рядом, сидящего со скучающим лицом. Ловлю уставший взгляд помощника режиссера, который ухмыляется мне.

Я облажалась.

Я конкретно облажалась.

Когда моя сцена заканчивается, и персонаж Эмили уходит со сцены, я слегка вздыхаю, что не остается незамеченным Эриком, который слегка похлопывает меня по колену.

Затем чувствую, как кто-то слегка пинает мою ногу под столом. Немного сдвигаю ноги, думая, что они мешают. Затем моей ноги касаются снова, более сознательно.

Поднимаю взгляд.

Клейтон снова смотрит на меня. Это его нога. Когда его ботинок снова касается моего, он ухмыляется, прищурив глаза.

Волна возбуждения захлестывает меня.

Вот же играющая на чувствах задница.

Убираю ногу под стул, подальше от него. Потом притворяюсь, что внимательно слежу за сценарием и полностью игнорирую его, несмотря на непреодолимое желание сделать прямо противоположное.

Прямо сейчас мне приходится проявлять серьезный контроль.

Снова доходит очередь моей реплики, и я вновь читаю ее, сознательно всех игнорируя. Они могут не осуждать меня, я сама справляюсь с этим.

Роль Джорджа — которому симпатизирует Эмили, и за которого выходит замуж во втором акте — играет парень, которого я прежде не встречала. Он выглядит прилично, больше похож на старшекурсника. Ухоженные волосы, простое лицо, медного оттенка кожа делает его подходящим на главную мужскую роль, даже на роль помощника режиссера с его миллиардами реплик, которым я не завидую.

Дело доходит до сцены, в которой Эмили и Джордж флиртуют, и я поднимаю взгляд, чтобы сказать строки сидящему за столом актеру, который его играет, и чье настоящее имя я уже забыла или, возможно, просто не обратила на него внимания. В итоге несколько раз теряюсь в сценарии из-за того, что смотрю вверх и запинаюсь в словах.

— Сегодня просто чтение, — вмешивается Нина, пугая меня.

Мое сердце колотится в груди.

— Извините?

— Это просто читка, — терпеливо объясняет она, как будто мне нужно было пояснить — перед всеми — чем мы тут сегодня занимаемся. — Тебе не нужно взаимодействовать с другими актерами. По крайней мере, не взглядом. У нас будет достаточно времени для этого на репетициях. Сегодня просто читай. — Она кивает и холодно мне улыбается.

Некоторые из сидящих за столом встречаются с моим удивленным взглядом. Чувствую поток осуждений и беззвучные насмешки, исходящие от моих будущих коллег.

Это так неловко, когда режиссер считает тебя любителем и во время читки сценария говорит: «просто читай».

Я уже слышу, как моя сестра отчитывает меня, словно находится в этой комнате.

— Конечно, — отвечаю я Нине, а затем продолжаю читать свои реплики.

Оставшаяся часть читки менее приятна. Я делаю свадьбу во втором акте похожей на похороны в третьем. Даже просто читая реплики, я запинаюсь в словах.

Читка заканчивается не так быстро, как мне бы того хотелось. После того как всё заканчивается, режиссер благодарит нас, затем отпускает с предупреждением о том, что прогон первого акта без сценария состоится в понедельник, что дает мне ровно два дня (мои выходные), чтобы выучить свои слова из первого акта. Ни на что не обращая внимания, закрываю свой сценарий и поднимаюсь со стула. Эрик спрашивает меня о чем-то связанном с посиделками в «Толпе», но я отказываюсь — возможно, слишком резко. Неожиданно я очень хочу вернуться в общежитие и забыть о существовании остального мира. Даже о Клейтоне, у которого ухудшилось бы мнение обо мне, если бы он услышал мое ужасное оправдание.

Протискиваюсь в двери репетиционного зала. Быстро иду по полуосвещенному коридору в вестибюль, обращая внимание на темноту за высокими стеклянными окнами. Группа студентов репетирует сцену около стульев, но они останавливаются, когда видят меня.

— Деззи.

Я оборачиваюсь. Клейтон стоит там, его колкий взгляд прикован ко мне, а экземпляр сценария зажат подмышкой. Ох. Может быть, студенты остановились из-за того, чтобы посмотреть на него.

Но мое терпение давно вышло. Все мои эмоции на пределе, нервы напряжены, словно провода.

— Что тебе нужно, Клейтон?

Заметив беспокойство на моем лице, он хмурится. Мне тут же становится стыдно, что я набросилась на него. Затем он прижимает кулак свободной руки к груди и рисует круг.

«Извини» — показывает он.

Мое настроение мгновенно смягчается. Интересно, за что он извиняется. За поцелуй в среду? За ужасную читку только что? За ту странную выходку с ногами?

— За что? — спрашиваю я.

Он касается костяшками правой руки своего левого кулака, потом отводит руку в сторону ладонью вверх.

Я вздыхаю.

— Я не знаю, что это значит.

Он пожимает плечами, затем тихо говорит:

— Всё.

Слышу шепот из вестибюля, скорее всего от маленькой группы актеров, которые заткнулись, чтобы засвидетельствовать весь этот обмен. Я борюсь с желанием накричать на них, чтобы они не лезли не в свое дело.

Не знаю, почему я настолько зла на Клейтона. Он мне ничего не должен. Он поцеловал меня. И что? Не скажу, что не наслаждалась этим. Кроме того, если быть до конца честной с собой, может быть, я просто злюсь из-за того, что получила роль в этом глупом спектакле, о котором просила богов с тех пор, как моя старшая сестра получила свою долю успеха — ведущую роль. Теперь боги смеются надо мной, подарив мне роль без должного таланта, необходимого для нее.

Я не подхожу Клейтону, независимо от того хорош он для меня или нет.

— Мне нужно идти, — говорю я ему, хотя не уверена, что хочу этого.

— Почему? — бормочет он тихо.

Студенты в холле начинают шептаться.

— Не знаю, — признаюсь я, прижимая сценарий ближе к груди. Мне становится тяжелее с каждой секундой. — Мне просто нужно идти. Мне нужно побыть одной.

В течение некоторого времени он молчит, разочарованный, его челюсть сильно сжимается. Затем достает свой телефон, печатает и показывает мне слишком яркий экран:

Хочешь потусоваться завтра вечером?

Я ошеломлена.

Сердце бешено колотится, когда читаю это сообщение пять раз подряд. Поднимаю взгляд, чтобы посмотреть на него. Клейтон смотрит мне в глаза, отчаянно пытаясь узнать ответ.

Он хочет потусоваться с тобой, Деззи.

Ты сумасшедшая, если откажешься. Даже не думай сказать «нет». Я никогда не прощу тебя, если ты скажешь «нет».

Но могу ли я согласиться? Я чувствовала себя настолько дерзкой, когда мои друзья с энтузиазмом советовали мне держаться подальше от Клейтона Уоттса, говоря мне, что он — плохое решение. Хлоя даже поведала мне о его отношениях. Теперь я задаюсь вопросом: должна ли прислушаться к их предупреждениям? Это игра, в которой он заманивает девушку в свою ловушку, сближаясь с ней, а потом бросает, как использованное полотенце? Я не собираюсь лгать: он выглядит именно таким парнем. Ну, он великолепен. У него убийственное тело. Он агрессивен, как дьявол, несмотря на мягкий голос.

Могу ли ему доверять?

Делаю глубокий вдох, встряхиваю волосы, затем с уверенностью смотрю в красивое лицо чудовища.

— Где? — беззаботно спрашиваю я.

Он снова печатает.

Боулинг на бульваре Кингстон.

Сразу за пределами кампуса.

В пешей доступности… максимум десять минут.

У моего соседа типа соревнования.

Я собирался пойти и подумал, что ты тоже захочешь пойти.

Несколько раз читаю эти слова, и мы встречаемся взглядами. Его взгляд… неуверенный. Как будто он боится моего ответа. Он так же боится моего отказа, как я боюсь его намерений?

Даже если соглашусь на это, я буду контролировать ситуацию. Это общественное место с большим количеством людей, и мне не придется целовать его снова или делать что-то, чего я не хочу.

Не то чтобы я не хотела поцеловать его, потому что я хочу.

Сильно.

О, черт. Я так облажалась.

Послушай, Деззи, ты в любое время можешь сбежать. Ты ему ничего не должна.

Верно?

Или, может быть, я боюсь того, что не захочу сбегать?

Чего я так боюсь?

Глава 12

Деззи

Итак, в итоге я согласилась.

Спрашивая, Клейтон возвышался надо мной. Эти его темные голодные глаза, сексуальные руки и идеальные пухлые губы — все это было убедительным.

Раздражающе убедительным.

Я не была в боулинге с тех пор как была ребенком. Но почему-то до сих пор помню прокуренный, пропахший потом воздух. Да, я точно не фанатка. Есть только одна причина, почему я добровольно страдаю.

И эта причина не здесь.

Стою у входа, чувствуя себя неловко. Слева от меня находится стойка регистрации, мужчина за которой уже четыре раза спросил, может ли он чем-нибудь помочь. Справа расположен игровой зал, полный чертовски шумных людей из братства «Альфа-Каппа». Передо мной — громкий лязг и грохот шаров на дорожках для боулинга.

Проверяю телефон и ругаю себя за то, что не спросила у Клейтона номер. По крайней мере, я уже могла бы получить сообщение о том, что он опаздывает или что всё отменено — кто знает. Вместо этого стою здесь, размышляя, стоит ли мне пойти выпить или, может, совершить десятиминутную прогулку до общежития, пока не стемнело. В конце концов, я помню предупреждение Виктории, что наш кампус находится между криминальным и богатым районами, и я не могу с уверенностью сказать, в каком именно нахожусь сейчас.

Кто-то подходит к стойке, перегибаясь через нее, чтобы поговорить с мужчиной, сидящим за ней. Это стройный, загорелый, полный энергии симпатичный парень в обтягивающих джинсах, порванных на коленях, и серой приталенной футболке с изображением лягушки. Повторно рассмотрев, замечаю, что у лягушки изо рта свисает косяк, а ее большие глаза налиты кровью. Этот беззаботный, жизнерадостный парнишка носит пару обуви для боулинга, одну перчатку без пальцев на левой руке и кепку, повернутую козырьком назад, скрывающую беспорядок каштановых волос.

Он оборачивается, и его глаза вспыхивают, когда встречаются со мной взглядом.

Я резко опускаю голову и смотрю на свой телефон, притворяясь, что занята очень интересным сообщением. На самом деле, на экране я вижу отражение своего обеспокоенного лица. Вот черт, я действительно так выгляжу?

— Привет.

Я поднимаю взгляд. Это тот беззаботный парень.

— Привет?.. — осторожно отвечаю я.

Одной рукой он подносит к груди сине-оранжевый шар для боулинга, из-за чего его бицепс напрягается от усилия.

— Ты выглядишь потерянной. Заблудилась?

В его голосе слышится легкий техасский акцент. Я посылаю ему извиняющуюся улыбку, затем качаю головой.

— Я не заблудилась. Спасибо за беспокойство.

Я снова возвращаюсь к своему суперинтересному телефону.

— Ты из Клангбурга?

Киваю, не поднимая головы. Он довольно милый, я не собираюсь ему лгать. Но если судить по его непринужденному поведению и искусному обаянию, на этой неделе у него наверняка было около восьми подружек, и, возможно, сейчас он рассматривает меня в качестве девятой. Я узнаю бабника, когда вижу его.

— Какая у тебя специальность? — спрашивает он, прислонившись к стене и осторожно перебрасывая шар из одной руки в другую.

— Театр.

— О, мило. Мой сосед… эм… В любом случае, ты здесь, чтобы поиграть в боулинг?

Он неловко переминается с ноги на ногу, что привлекает внимание к нему и заставляет задуматься, почему он так резко сменил тему.

— Просто посмотреть, — отвечаю я, затем бросаю взгляд на свой телефон, чтобы проверить время. Прошло уже тридцать минут. Где он, черт возьми? — А ты что изучаешь? — рассеянно спрашиваю я.

— Сиськи. Шучу. Титьки. Шучу. Э-э… — он широко улыбается, сверкая идеальными зубами, затем прижимает шар для боулинга к груди и отвечает: — Я думаю об архитектуре.

Не знаю почему, но меня забавляет этот самоуверенный парень. Я подавляю смешок.

— Ты думаешь об архитектуре? Еще не определился?

— Я… ух, я четыре раза менял специальности с первого курса. Не осуждай. — Он предупреждающе смотрит на меня, его голубые глаза сверкают. — Мне нравится всё пробовать на вкус, если ты понимаешь, что я имею в виду.

Я абсолютно точно уверена, что знаю, что он имеет в виду.

— Мило, — говорю я. — Итак, с первого курса ты сменил специальность с сисек на титьки, затем на женскую грудь… и, наконец, остановился на архитектуре.

Он улыбается. Думаю, он оценил, что я использовала его юмор против него самого.

— Мне нравится… практическая специальность.

— Твоя мама, должно быть, тобой очень гордится.

— Уверена, что не потерялась?

— Неа. Просто жду кое-кого. Я точно знаю, где нахожусь.

Через секунду выражение его лица меняется. Затем в глазах появляется беспокойство, он меняет позу и спрашивает:

— Ты же не Деззи… верно?

Я смотрю на него и моргаю.

— Я Деззи.

— О, черт. — Он издает смешок, его лицо вспыхивает, затем он громко свистит. — Я должен был догадаться. Я такой придурок! Итак, ты Деззи. — Он протягивает свободную руку. — Ты подруга Клейтона, а я грубиян.

— А ты кто?

— Брант, — отвечает он с все еще протянутой рукой, пока я не решила, позволю ли ему пожать мою руку. — Ты здесь из-за меня. Я сегодня играю в боулинг. Турнир. Я любимый сосед Клейтона. Только… не проси его подтвердить это.

— Брант, — нерешительно повторяю я, пожимая его руку.

Он, кажется, не хочет выпускать мою руку.

— Твоя кожа, охренеть какая мягкая.

— Ты милый, — говорю я ему, — но я не заинтересована.

— Извини. — Брант отпускает мою руку и почти роняет шар для боулинга, когда дергается от меня — будто в тот момент, когда узнал, кто я такая, между нами появился какой-то магический барьер. — Ты… ты намного красивее, чем я ожидал.

Давлюсь смехом, не зная, как на это реагировать.

— А ты ожидал увидеть болотное чучело?

— Клейтон сказал, ты из Нью-Йорка, — продолжает Брант с неуверенностью в голосе, — поэтому я вроде как предположил, что ты… не знаю. Неопрятная? Нервная? С кольцом в носу, фиолетовыми волосами и немного грубая?

— Ты думаешь, что все из Нью-Йорка такие?

— Я прожил здесь всю свою жизнь, родился и вырос, — объясняет Брант, в его словах вновь проскальзывает южный акцент. — Я не часто выхожу из дома. Ты можешь прогнать меня в любой момент, серьезно, и я просто уйду и засуну голову в ведро со льдом или что-то в этом роде.

— Хорошо, что я приехала сюда, в Техас, — говорю я, дразня его в ответ. — Я была абсолютно уверена, что вы все ездите на лошади в супермаркет, уворачиваясь от перекати-поле на шоссе, и носите сапоги со шпорами на свадьбу лучшего друга.

— Свадьбу? О, нет. Клейтон никогда не женится, — говорит он, задыхаясь от смеха. — Этот чувак всегда…

А потом, едва только шутка слетает с его языка, я замечаю блеск в его глазах. Интересно, что он хотел сказать, но Брант опускает взгляд на ботинки, давая шанс Клейтону избежать сомнений, что его «лучший друг» чуть не посвятил в подробности его жизни девушку, у которой может быть к нему серьезный интерес.

У меня его не было. Я здесь, чтобы потусоваться. И всё.

— Позволь мне угостить тебя напитком, — неожиданно говорит Брант. — Что ты пьешь, Деззи? Я принесу для тебя. За счет заведения. Я знаю здесь людей. Просто скажи, что хочешь, у них есть всё.

Я улыбаюсь.

— Чай?

Он хмурится.

— Кроме этого.

— Тогда воду.

— Я имел в виду настоящий напиток. Бармен, которая работает сегодня, делает отличный «Мартини».

— Просто воду.

Он изучает меня в течение секунды.

— Ты не пьешь?

Я с содроганием вспоминаю похмелье, которым «наслаждалась» в прошлые выходные после ночи в «Толпе и песне».

— Нет.

Брант кивает, оценивая меня взглядом, который искрится смехом.

— Думаю, ты мне нравишься. Надеюсь, Клейтон не отпустит тебя.

Я борюсь с упрямым румянцем, который окрашивает мои щеки.

— Мы просто друзья, — настаиваю я, снова проверяя телефон. Прошло тридцать пять минут. Где, черт возьми, Клейтон?

— Эй, а почему бы тебе не присоединиться к нашей дорожке? — Брант манит меня рукой и отступает назад. — Мы тусуемся с Дмитрием. О, ты не имела удовольствия познакомиться с Дмитрием, наименее любимым соседом Клейтона. Он тоже не пьет сегодня. Его специальность — поэзия и общее художественное образование, так что вы прекрасно поладите.

Полагая, что это безопасно, я слегка пожимаю плечами и следую за ним. Сегодня боулинг заполнен людьми всех возрастов — тут и семьи с детьми, и студенты колледжа. Даже пожилая пара занимает пятнадцатую игровую дорожку.

Ребята устроились на двадцатой дорожке. Дмитрий поднимается со своего места, это невысокий парень с очень бледной кожей, черными волосами и толстыми очками, которые напоминают мне о Сэм. Я бы подумала, что смотрю на нее, если бы не сине-красная татуировка, бегущая по его руке. Он одет в черную майку и темно-серые шорты чуть ниже колена.

— Это та самая, — шепотом говорит Брант Дмитрию, хотя мне все прекрасно слышно.

Они наклоняются друг к другу.

— Кто та самая?

— Девушка.

— Клейтона?

— Ага.

Дмитрий отстраняется от друга и засовывает руки в карманы, поворачиваясь ко мне. Он даже улыбается так же, как Сэм.

— Привет, я Дмитрий.

— Деззи, — отвечаю я.

Брант вздыхает.

— О, черт. Эти ублюдки здесь.

Дмитрий щурится сквозь очки.

— Кто это?

— Мои противники «Сигма Фи Дилдо», — отвечает Брант. — Чьи задницы я планирую надрать в субботу.

— Сегодня суббота.

— Тогда в воскресенье. Я принесу тебе воды, Деззи, — говорит он мне, а затем пробирается сквозь толпу.

Сиденья напротив нас быстро заполняются громкими парнями из братства, которых я видела в игровом зале. Двое из них окидывают меня пристальным взглядом. Я отворачиваюсь, не обращая на них внимания и всё больше раздражаясь из-за опоздания Клейтона.

— Ты в порядке?

Я смотрю на Дмитрия.

— Честно говоря, мне просто интересно, где Клейтон.

— Я могу написать ему, — предлагает он, доставая телефон из кармана. — Не люблю, когда он опаздывает.

— Спасибо. — В отличие от Бранта, у него совсем нет южного акцента. — Ты специализируешься в поэзии?

— Этот чертов Брант! Моя специальность — творческое письмо.

— О, хорошо.

— Я, наверное, раз двадцать или тридцать говорил ему об этом, но он просто не слушает. Бедняга не может обработать никакой информации, не связанной с его сосиской, клянусь.

Я смеюсь, затем скрещиваю руки на груди и смотрю на ребят из братства, которые заняли вторую половину нашей дорожки. Их человек десять, но только четверо поменяли обувь. Мне становится интересно, кто еще в команде Бранта, так как здесь только Дмитрий. Разве это не должен быть турнир?

— Все начнется в девять, — объясняет мне Дмитрий.

Я киваю.

— А где команда Бранта?

— Кто знает. Я здесь только чтобы поддержать его. О, я забыл про Клейтона. Разговор, что Брант определил мою специальность как поэзию, отвлек меня. — Он начинает печатать сообщение на телефоне. — Клей… тон… восклицательный знак… Где… ты… черт… возьми… вопросительный знак, — произносит он, пока печатает. — И отправить. Вот и всё. Держу пари, он войдет в эту дверь в любую секунду.

Глава 13

Клейтон

Все начинается в магазине на углу.

Я захожу за напитками и парой других вещей, которые у нас закончились. Не хочу быть самонадеянным и предполагать, что приведу Деззи к нам домой. Но, если вдруг мы найдем общий язык, мне бы хотелось, чтобы квартира была в надлежащем состоянии и должным образом… укомплектована.

Когда подхожу к кассе, продавец задает мне вопрос. Я не улавливаю его слов, поэтому мне приходится наклониться вперед, чтобы прочитать по губам. Он снова спрашивает, затем показывает на мою кучу товара. Ему нужно мое удостоверение? Я достаю свой бумажник и показываю его. Продавец закатывает глаза и снова задает тот же чертов вопрос. Я не понимаю, что он, черт возьми, спрашивает. Показываю на свои уши и качаю головой; обычно люди понимают, что я имею в виду.

И вот тогда мудак позади хлопает меня по плечу с большей агрессией, чем обычно себе позволяют при контакте с незнакомым человеком.

Раздраженный, я оборачиваюсь. Это какой-то коренастый чувак в поло с красно-коричневой кожей лица, которая морщится, пока он пристально смотрит на меня из-под песочно-каштановых волос. Рядом с ним стоят два его приятеля, и у каждого в руках по шесть банок пива. Этот парень буквально выплевывает вопрос, адресованный мне.

И я прекрасно читаю по его губам: «Ты глухой?!».

На самом деле он не спрашивает. Он просто тупой засранец. Я поворачиваюсь обратно, игнорируя его, затем достаю свой телефон, чтобы напечатать сообщение продавцу, решив, что это наилучший способ общения.

Ублюдок позади не соглашается с этим, хватая меня за руку и разворачивая к себе. Его лицо искажено гримасой, он указывает пальцем на мой телефон и выплевывает все больше слов и оскорблений в мой адрес. Предполагаю, он думает, что я переписываюсь со своим приятелем и намеренно задерживаю очередь.

Я показываю экран продавцу, не спуская взгляда с парня и находясь в секунде от того, чтобы врезать в его гребаное лицо кулаком. Вскоре возвращаю свое внимание к продавцу, чье отношение, кажется, меняется, когда он узнает, что я на самом деле глухой. Он без вопросов пробивает мои покупки и упаковывает их. Я оплачиваю товары и забираю пакет с кассы.

Выходя из магазина, я открываю дверь спиной, лицом к ублюдку, стоявшему позади меня, и показываю ему средний палец.

Люди могут быть такими придурками. Некоторые не видят правду, находящуюся у них перед носом, они предпочитают видеть собственную и жить в мире, полном вещей, которые согласуются с их собственными убеждениями. Никто не жаждет изменений. Никто не хочет узнавать что-то новое. Окончив, наконец, школу, они ведут себя так, словно их обучение закончилось и теперь до конца жизни всё обязано подстраиваться под их ограниченное понимание мира.

Хуже всего осознание того, что я мог быть таким же придурком, как тот парень в очереди… Если бы не потерял свой слух. Я не был хорошим человеком, будучи двенадцатилетним сорвиголовой. Был эгоистичным, жадным, нечестным. У меня не было ни чести, ни чувства справедливости, ни малейшего сострадания к другим.

И возможно (только возможно!), если бы я не потерял слух и не провел школьные годы, наслаждаясь уроками смирения, возможно, это я был бы тем самым придурком в очереди, который говорит: «Эй, придурок, ты глухой?».

Эй, придурок, ты глухой?

Ты меня слышишь?

Слушай сюда, тупица.

Что, блядь, с тобой не так?

Я нахожусь на полпути к дому, когда получаю удар по голове.

Спотыкаюсь, внезапно земля уходит у меня из-под ног, и они заплетаются. Я слишком медленно разворачиваюсь и встречаюсь с костяшками пальцев неизвестного нападающего, когда тем захотелось встретиться с моей левой скулой.

Падаю на тротуар. Неважно, сколько раз я моргаю, все равно вижу звезды. Это не шутка, когда вас так сильно бьют по лицу, — все, что вы видите, это гребаная солнечная система. И где-то сквозь мешанину искривленных галактик и неизвестных планет, мелькают вспышки улицы, едва освещенной заходящим солнцем и бесполезным уличным фонарем поблизости, которую вы целуете.

Переворачиваюсь на спину и поднимаю руки, ожидая следующего удара. Когда ничего не происходит, я моргаю еще двадцать раз, прежде чем понимаю, что тут никого нет.

Сажусь и оборачиваюсь, замечая, как вдали улицы исчезают три фигуры.

Трое на одного? Напали на меня сзади? Это по-ублюдски.

Взбешенный, я вскакиваю на ноги и кричу им вслед, срываюсь за ними, решая приложить свой кулак к каждому из их черепов.

Но моя нога начинает ныть, сильная судорога пронзает тазобедренный сустав, и я снова падаю, позволяя дороге вновь ударить меня. Я пытаюсь подняться, но в ноге словно поселилась вся боль в мире.

Я кричу, матерясь на этих тупых ублюдков. Кричу так громко, что ощущаю, как слюна попадает на подбородок.

Все эти крики. Вся эта тишина.

Спустя некоторое время, мой череп напоминает о том, что меня пару раз ударили. Боль пронзает мозг, в глазах странно пощипывает. Подношу пальцы к щеке, затем смотрю на них. Кровь. Ублюдки разбили мне щеку одним удачным ударом. Должно быть, кольцом или что-то типа того.

Делаю глубокий вздох и пытаюсь встать на ноги. Слегка прихрамывая, возвращаюсь к пакетам, которые бросил в том месте, где на меня напали. Один из них, тот, что с напитками, опрокинут. Что-то явно разбилось: по тротуару течет поток темной жидкости, похожий на длинные жуткие пальцы.

Чертовки великолепно.

Я такой злой. И чем больше злюсь, тем сильнее пульсирует щека, словно наказывая меня за гнев. Втягиваю воздух, потом выдыхаю его, игнорируя боль, которая охватывает лицо.

Вытаскиваю все, что можно спасти, из пакетов, поскольку из них продолжает вытекать жидкость, и забираю домой. Я возмущен случившимся, отказываюсь жалеть или видеть себя жертвой. К черту это. Все это время я представляю того придурка из магазина. «Ты глухой?!». Хотя и не разглядел ни одного из них, знаю, что это он и его приятели напали на меня.

Им лучше надеяться на то, что они не ходят в Клангбург. Если увижу их в кампусе, мой кулак станет последним зрелищем, которым они насладятся.

Смотрю на себя в зеркало, прежде чем выйти из квартиры, а затем, когда разглядываю принесенный ущерб, произношу: «Блядь!». Мочу полотенце и провожу им по лицу, аккуратно промывая рану на щеке, которая находится в паре сантиметров от глаза. Если бы этот мудак ударил немного выше, я бы стал слепым. Интересно, получил ли я сотрясение мозга? Честно говоря, даже не могу сейчас точно сказать, чем меня оглушили в начале: кулаком или чем-то потяжелее.

Провожу полотенцем по затылку, проверяя, нет ли там крови. Вскоре лицо очищено, и я наклеиваю пластырь на щеку, которую адски жжет, пока проделываю манипуляции. Провожу рукой по волосам и смотрю на свое отражение, в глазах пылают злость и ярость.

После того как запираю дверь и выхожу на дорогу, матерюсь, так как забыл проверить состояние собственной комнаты. Наверное, там полный беспорядок. Я был занят, протирая лицо, теряясь в кипящем гневе и представляя сто двадцать различных альтернативных окончаний этого нападения — все сто двадцать заканчивались тем, что я стою над их окровавленными телами. Тем не менее, даже облачившись в гнев, как в доспехи, я двадцать раз оглядываюсь через плечо, пока иду в боулинг. Лучше перестраховаться.

Я уже подхожу к стеклянной двери, когда в кармане, пугая, вибрирует телефон. Вздрагиваю, когда пытаюсь схватить его — ноющая боль в плече напоминает о себе. Достаю телефон и смотрю на экран:

Дмитрий: Клейтон! Ты где?

Вздыхаю, игнорируя сообщение, поскольку уже здесь. Я вхожу, и неприятный запах этого места достигает моих ноздрей. Парень у стойки машет мне, потом показывает несколько пальцев, его ладони открываются и закрываются два раза, указывая на двадцатую дорожку. Благодарю его кивком и иду к месту.

Брант выскакивает из-за угла и стискивает меня в объятьях. Застигнутый врасплох, стону и вздрагиваю от боли, пока он благодарит за то, что я пришел.

Его лицо меняется, когда он осматривает меня.

— Что, блядь, случилось с тобой? — спрашивает он, если я правильно разобрал. Пожимаю плечами и отмахиваюсь от него. Он хватает мою руку, останавливая, когда я пытаюсь пройти мимо. Развернув к себе лицом, спрашивает:

— Ты упал с лестницы?

Если бы не знал, что лицу будет чертовски больно, я бы рассмеялся. Облизываю губы и говорю:

— Я в порядке. — Голос посылает вибрацию в челюсть и щеку. Даже говорить больно.

Брант хмурится, потом зовет пойти за ним, качнув головой. Следую за ним к двадцатой дорожке, параллельно с которой обосновалась команда противника. Сквозь их толпу замечаю Дмитрия с остальной частью команды Бранта: две латиноамериканские цыпочки — которые, насколько помню, являются парой, но никто напрямую не говорит об этом, — и чернокожий компьютерный ботаник Джосайя, который на голову выше меня и, кажется, всегда улыбается.

Дмитрий встает со скамейки, как только замечает меня, и подбегает.

— Что случилось? — показывает он.

Я использую минимальное количество жестов

— Ничего. Упал.

Он качает головой

— Тебе надо привести себя в порядок. Туалет. У тебя кровь течет сквозь повязку.

Я раздражаюсь.

— Все не так плохо.

Дмитрий приподнимает брови, из-за чего его очки немного ползут вверх.

— Нет, это выглядит именно так. Деззи в туалете. Приведи себя в порядок, пока она не вернулась.

Ее имя мгновенно отрезвляет меня. Конечно же, она уже здесь. Я опоздал.

— Как долго она здесь? Сколько она уже ждет? Я действительно выгляжу так плохо?

Когда Дмитрий отводит взгляд, понимаю, что уже слишком поздно.

Я оборачиваюсь, чтобы увидеть Деззи. Боже. Она выглядит с каждым разом все красивее. На ней милый белый топ, а джинсы подчеркивают ее сексуальные пышные формы. Они низко сидят на бедрах, чем привлекают взгляд моих непослушных глаз — в моем воображении прямо к тому, насколько она гладкая под всем этим.

А ее милое личико… по легкому макияжу и розовым губам видно, что она готовилась к нашей сегодняшней встрече. Даже несмотря на запахи вокруг нас, я могу поклясться, что чувствую ее запах — сирень, фрукты и что-то еще, что не могу определить, что-то свежее и притягательное.

Не могу доверять себе, находясь с ней в одной комнате. Я бы сорвал с нее этот невинно выглядящий белый топ и снял сексуальные как ад джинсы.

Черт… что бы я сделал с ней… Уверен в том, что владел бы этими губами дольше, чем в тот мимолетный момент в подъемнике.

Я настолько загипнотизирован Деззи, что не сразу понимаю, что ее губы двигаются:

— Что случилось? — спрашивает она.

Качаю головой, потом невразумительно бормочу ответ.

— Что? — не понимает она и подходит ближе.

Оказывается, тут гораздо громче, чем я думал. Я говорю ей голосом:

— Все хорошо. Я в порядке.

Но от этих слов мою челюсть пронзает боль, и я вздрагиваю.

Дмитрий подходит к нам, кладет руку на плечо Деззи и показывает мне.

— Может быть, вам двоим стоит пойти в квартиру и потусоваться там. Я останусь и поддержу Бранта. У вас будет место, чтобы провести время наедине, как минимум пару часов, а может и больше.

Чувствую, что мое лицо вспыхивает. Не знаю, это из-за того внимания, которое уделяет нам Дмитрий, из-за боли или из-за того, что он, по сути, дает мне разрешение отвезти Деззи к нам домой, чтобы провести достаточно времени… только вдвоем.

Кажется, он передает предложение Деззи, поскольку наклоняется к ней и что-то говорит. Чувствую, как мое сердце колотится в грудной клетке.

В ответ Деззи пожимает плечами, потом отвечает Дмитрию. Я вопросительно смотрю ей в глаза. Она разводит руками, затем что-то говорит мне. Я не совсем понимаю ее по губам, пока Дмитрий не объясняет жестами.

— Она согласилась. Вы можете потусоваться в квартире. Здесь слишком шумно.

Слишком шумно. Неплохое оправдание.

Я приподнимаю бровь.

— Ты уверена?

Деззи кивает, волны ее длинных каштановых волос танцуют вместе с ее движением, а щеки, кажется, становятся такого же оттенка, как и губы. Блядь.

Веди себя прилично, Клейтон.

Глава 14

Деззи

О, Боже. Мы идем к нему домой.

Это нарушает около десяти правил из тех, что я установила, прежде чем согласиться на всю эту «невинную тусовку» с Клейтоном.

Мои руки вспотели, и настолько пересохло во рту, что я посасываю свой язык.

С трудом могу передвигать одну ногу за другой, боясь споткнуться по пути к его дому, который, похоже, находится всего в двух кварталах от «Толпы».

— Итак… — начинаю я по привычке, пока мы идем, затем чувствуя себя глупо и качаю головой. Не похоже, что мы можем разговаривать по пути. Это было такой глупой идеей. Однако, когда поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Клейтона, понимаю, что он, кажется, заметил, что мои губы двигаются. — Извини, — смеюсь я, чувствуя себя еще глупее. — Я, эм… Итак… Ты упал?

Клейтон медленно кивает.

— Дмитрий рассказал мне, — объясняю я, медленно произнося слова. Не знаю, хорошо ли он видит мои губы в полумраке. Я намеренно рассчитываю время для реплик, и произношу их, когда мы проходим мимо фонарных столбов вдоль дороги. — И он сказал, что не верит тебе.

Клейтон издает смешок, хотя и не улыбается. Он выглядит так, словно испытывает боль. Мое сердце сжимается.

Даже пока мы идем, он не сводит с меня глаз. Такое ощущение, что он пытается не пропустить ни слова из того, что я произношу. Вместо того чтобы чувствовать себя неловко, я тронута таким жестом.

— Я не знала, что здесь все так близко, — говорю я. — Боулинг находится недалеко от «Толпы», а бар, в свою очередь, всего в одном-двух кварталах от твоего дома, который находится прямо через дорогу от кампуса…

Клейтон улыбается. Не уверена, что он разобрал, что я сказала, но все равно улыбаюсь в ответ и иду рядом в тишине. Я нервничаю, но стараюсь игнорировать это.

Мы добираемся до жилого комплекса, в котором живет Клейтон. Его квартира находится на первом этаже, и ее окна выходят на главную дорогу, которую видно сквозь высокий кованый забор. Я прохожу мимо Клейтона и улавливаю нотки его одеколона. Боже, он пахнет, как секс.

— Хочешь выпить?

Звук его мягкого сексуального голоса щекочет, посылая озноб по моей шее.

— Мне бы не помешало что-нибудь, — признаюсь я, повернувшись к нему с улыбкой. — Да, — отвечаю я, кивая, чтобы быть более ясной. — Любое, что у тебя есть.

Клейтон проходит мимо меня, входная дверь за ним громко захлопывается. Открывает холодильник и поворачивается, вопросительно приподнимая бровь.

На меня вдруг накатывает уверенность, побуждая выпрямить спину и сделать шаг к нему.

— Я сама возьму. Почему бы тебе не присесть на диван?

Он хмурится.

— А?

Я хватаю его за руку — Боже, он такой накачанный — и веду в сторону гостиной. Все это время он смотрит на меня с вопросом в своих дерзких глазах.

— Что касается перевязки своих ран, — говорю я ему с ухмылкой, — ты облажался.

Клейтон хмурится, а его глаза прищуриваются, пока я веду его к дивану, заставляя сесть. Я бы даже назвала эти глаза милыми, если бы он не выглядел таким чертовски опасным все время.

— Садись сюда, — приказываю ему, почти уверенная в том, что Клейтон не уловил, что я говорила ему по пути к дивану. — Я собираюсь перевязать твои раны.

— Нет.

— Да. Но сначала, выпьем по стаканчику.

Оставляю его сидеть с раздосадованным выражением лица, подхожу к холодильнику и ищу что-нибудь проверенное, чтобы выпить. Взгляд останавливается на текиле.

Возвращаюсь с бутылкой и двумя стопками. Клейтон с подозрением смотрит на меня, когда я ставлю всё на кофейный столик перед нами.

— Чтобы расслабиться, — объясняю я. — Где находится ванная?

Он поздно поднимает взгляд и не разбирает моих слов, из-за чего выглядит растерянным.

— Ванная, — повторяю я.

Он указывает на коридор возле кухни. Вхожу в нее и открываю шкафчик под раковиной, где нахожу аптечку. С треском закрыв дверцу, смотрю на себя в зеркало. Я выгляжу такой… напряженной. Кого я пытаюсь обмануть, притворяясь, что управляю ситуацией? Я собираюсь наложить свежую повязку на лицо Клейтона Уоттса. Я в квартире Клейтона Уоттса, и руками вот-вот будут исследовать его лицо.

Делаю глубокий вдох и выдох.

Когда возвращаюсь к дивану, нахожу Клейтона сидящим с двумя уже наполненными стопками в руках. Сжав челюсти, он смотрит на меня суровым взглядом, затем предлагает текилу.

Я сажусь на кофейный столик перед ним, беру стопку, чокаюсь с ним и говорю:

— До дна!

Он выпивает ее одним глотком. Я… медленно пью свою, пока стопка не пустеет. Черт возьми, текила очень крепкая. Я поворачиваю голову и прокашливаюсь, глаза мгновенно слезятся.

«Мне не следует пить много, — понимаю я. — Одной достаточно».

Но прежде чем говорю это вслух, Клейтон наполняет стопки по второму разу.

— О. — Мои глаза округляются. — Думаю, мне…

— До дна, — говорит он с ухмылкой, обрезая пути к отступлению, затем выпивает.

Бросаю на него несчастный взгляд и опрокидываю в себя содержимое. Когда жидкость обжигает горло, понимаю, что смеюсь и моргаю от ожога.

— Вау! — вскрикиваю я.

Когда наши взгляды встречаются, я мгновенно трезвею. Его пристальный взгляд проникает глубоко внутрь меня.

Сфокусируйся, Деззи. Я слишком сильно ударяю стопкой о стол, когда ставлю ее. Открыв аптечку, достаю набор первой помощи и крошечную салфетку с антисептиком.

Когда начинаю снимать старый пластырь с его лица, он дергается. Посылаю предупреждающий взгляд. Глаза Клейтона вызывающе блестят. Это рычание сорвалось с его губ?

Когда он, наконец, расслабляется, осторожно снимаю пластырь. Почему такое ощущение, что я имею дело с каким-то диким зверем? Хмурюсь от вида уродливой раны. У меня есть странное благословение — сильный желудок. Ничто не может заставить меня чувствовать себя плохо, ни вид крови, ни рвота, ни большие зияющие раны. Может быть, я должна быть медсестрой. Возможно, я упустила свое призвание.

— Это будет немного больно, — предупреждаю я, вынимая антисептическое средство из упаковки.

Клейтон растерянно приподнимает бровь — пропустил мои слова. Затем я касаюсь его щеки салфеткой, и он с шипением отшатывается.

— Клейтон!

Он смотрит на меня, затем сдается, расслабляется и позволяет обработать рану.

Вполне возможно, моих усилий недостаточно и ему следует обратиться в больницу, чтобы наложить швы. Я не медик. Большая часть того, что я знаю, из фильмов и пьес, которые смотрела, например, о медсестре, любимый человек которой в конце умирает от заражения крови.

Эта мысль отрезвляет меня. Давай не будем убивать Клейтона.

— Повязка, — говорю я, накладывая ее.

Я понимаю, что он не отводит от меня взгляда. Внезапно моя уверенность снова рушится. Теперь, когда должным образом закончила с наложением пластыря, вдруг обнаруживаю, что моим рукам больше нечем заняться. Мы просто смотрим друг другу в глаза, а настороженный взгляд Клейтона вдруг сменяется на что-то гораздо более зловещее… Что-то темное и нуждающееся…

Нечто голодное.

— Спасибо, — неожиданно говорит он.

Эти слова словно щекочут меня, улыбка расплывается на лице. В ответ подношу раскрытую ладонь к подбородку и опускаю ее: «Спасибо».

Теперь улыбается Клейтон. Через секунду он повторяет мой жест, только немного по-другому.

— О, — произношу я. — Я делала это неправильно?

Он снова повторяет жест.

Я повторяю движение за ним.

— Нет, — говорит он и берет мою ладонь.

Прикосновение его пальцев к моим посылает электрический ток вдоль позвоночника, касаясь волос на затылке.

— Так, — бормочет он настолько тихо, что это вряд ли можно назвать словом.

Он медленно подносит мою руку к своему подбородку, затем направляет ее наружу, демонстрируя жест моей рукой. И когда заканчивает, не отпускает ее.

— Клянусь, я делаю так же, — говорю ему, и сердце колотится так быстро и так сильно, что Клейтон, наверное, чувствует мой пульс кончиками пальцев.

— Еще раз, — приказывает он.

Вместо того чтобы показать, я беру его левую руку и подношу пальцы к своему подбородку.

Затем подношу их немного выше, прикасаясь к губам.

Его взгляд прикован к моему. Упс. Я разбудила зверя?

Еще нет. Приоткрываю губы, позволяя одному из его пальцев скользнуть внутрь. Он соленый на вкус и кожа грубее, чем я ожидала. Его реакция заставляет мое сердце биться еще сильнее — то, как его губы приоткрываются, а глаза не отрываются от моих, не мигая. Он словно парализован.

Нежно прикусываю кончик пальца, с вызовом глядя в его глаза.

Рычание, глубокое и похожее на волчье, срывается с его губ как предупреждение.

Предупреждение, на которое я не обращаю внимания.

Затем одним быстрым мощным движением он перехватывает мое запястье той рукой, которую я пробовала на вкус. Теряю дыхание от этого действия, но не останавливаю его. Приветствую его.

Клейтон тянет меня на себя, и наши губы сталкиваются, неуклюже пытаясь поймать друг друга.

Его дыхание, неровное и яростное, омывает мою щеку.

Рукой он тянется к моему затылку, запутываясь в моих волосах и фиксируя меня на месте, чтобы удержать напротив его губ. Мои руки зажаты между нашими телами. Я нахожусь в плену его губ, и никуда не собираюсь уходить.

О, Господи, он такой сильный и властный, когда целует. Я никогда не чувствовала такой силы. Его губы двигаются напротив моих и ощущаются, словно он ест свой любимый десерт, которого так долго жаждал и которого был лишен долгое время.

А его язык… Его вкус сводит меня с ума, он такой идеальный, такой манящий…

Руками нахожу его грудь. Он такой твердый и гладкий, даже сквозь обтягивающую футболку чувствую каждую мышцу его мускулистого тела, особенно когда они напрягаются от его попыток уничтожить мой рот поцелуем. Он — гора мышц и ярости, а я хочу исследовать каждый миллиметр его тела.

Пальцами дерзко скольжу по соскам.

Клейтон стонет в ответ, вздрагивая от моего прикосновения.

Затем кладет свои сильные руки на мои бедра, и одним мощным толчком стаскивает меня с кофейного столика и бросает на диван. Я задыхаюсь от нашего поцелуя. Потом Клейтон отстраняется, его звериные глаза исследуют мои.

Он спрашивает разрешения?

Клейтон Уоттс, у вас оно есть.

Как будто пытаясь убедить еще больше, он садится на меня верхом и хватается за низ своей футболки. О, Боже. Он медленно тянет ее вверх, заставляя материал скользить по его торсу, чтобы устроить для меня шоу. Сантиметр за сантиметром мне открывается вид на его пресс — да, все шесть кубиков на месте, полный сексуальный пакет — а затем на два холма его грудных мышц, которые просто идеальны. Татуировка ползет по его шее, продолжается на его груди в колючем гнезде чернил, что делает его экзотичным и опасным.

Клейтон отбрасывает футболку в сторону, и его вид без одежды, сидящего на мне, — это слишком. Со мной такого не бывает. Так нереально.

Его стройные бедра спрятаны в джинсах, туго обтягивающих его большие мускулистые ноги, которые удерживают меня на месте.

Я целиком и полностью в его власти.

Потом Клейтон наклоняется вперед и покусывает мою шею, посылая мурашки вверх и вниз по телу, пока я извиваюсь от удовольствия.

Вес его тела давит на меня, почти лишая воздуха. У меня так кружится голова от того, что он делает с моей шеей, что я едва замечаю это. На самом деле, поощряю, цепляясь за него в животной попытке слить наши тела воедино.

Прижавшись к нему, я на долю секунды задумываюсь, не слишком ли быстро все происходит между нами.

В следующую секунду я беззвучно кричу: «О Боже!».

Клейтон проделывает путь до моего уха, обводя языком линию подбородка. Когда он снова достигает моего рта, наши внутренние животные воссоединяются, и я обнимаю его за плечи, прижимая его к себе.

— Деззи, — шепчет он, на мгновение отстраняясь.

— Клейтон, — отвечаю я, наше тяжелое дыхание смешивается.

Губы встречаются в поцелуе, он приподнимается и проводит руками вниз по моему телу, достигая бедер. Его пальцы дразнят меня под топом, щекоча чувствительную кожу.

Господи.

Медленно и уверенно, пальцами он снова прокладывает себе путь наверх, задирая топ.

Я приподнимаюсь, и Клейтон его снимает.

Он нависает надо мной, пока рукой спускается от кружевного лифчика к обнаженному животу, затем проводит вдоль пояса джинсов, поигрывая пуговицами. Я сжимаю ноги, чувствуя возбуждение.

— Подожди.

Клейтон видит, что мои губы двигаются. Он приподнимает брови, по-прежнему тяжело дыша.

— Подожди, — повторяю я и кладу руку на его теплую обнаженную грудь. — Подожди, подожди, подожди.

Клейтон повинуется, он смотрит на меня своими темными глазами и ждет, не понимая. Единственный звук в комнате — наше прерывистое дыхание. Я наблюдаю, как моя ладонь, лежащая на его груди, поднимается и опускается вместе с каждым его вздохом. Его тело настолько идеально, что я ни с чем и ни с кем не могу его сравнить. Форма грудных мышц, очертания пресса, напряженные мышцы, татуировка… Слишком сложно сфокусироваться на чем-то одном.

— Слишком быстро? — выдыхает Клейтон.

Я киваю, осторожно заглядывая ему в глаза.

И не вижу в них разочарования. На самом деле, он, кажется, согласен с этим. Он приподнимается, упираясь руками по обе стороны от подушки, на которой я лежу, и мы оба переводим дыхание.

Его губы складываются в ухмылку.

— Не можешь справиться со мной?

Я смеюсь, несмотря на сложившиеся обстоятельства.

— С тобой сложно справиться.

Клейтон встает, давая мне возможность сесть. Я поднимаю свой топ с пола и надеваю его обратно. От меня не ускользает то, что он следит за каждым моим движением. Застегиваю пуговицу на джинсах — и когда он успел их расстегнуть?

Теперь уже я ухмыляюсь.

— Перестань пялиться.

Клейтон пожимает плечами.

— Мне нравится, что я вижу.

Глядя в течение секунды в его глаза, чувствую себя удивительно сильной, хватаю его футболку и бросаю в Клейтона. Он ловит рукав футболки зубами, рыча на меня, как собака.

Не могу удержаться от смеха.

Клейтон поднимает футболку.

— Надеть это обратно? — Я киваю в ответ. — Это впервые, — говорит он, дразня.

Мне нравится, как он произносит слово «впервые», с намеком на техасский акцент.

— Ну, если ты не хочешь, чтобы я разговаривала с твоей голой грудью… — дразню его в ответ.

Клейтон кладет руку на спинку дивана, забытая футболка падает на его колени.

Я не могу сдержать восторженный вздох, не зная, услышал ли он его. Взгляд беспомощно прикован к его мускулам.

— Итак, — говорю я на выдохе. Я справлялась с вещами и похуже. — Собираешься мне рассказать, как эта штука появилась на твоем лице?

Клейтон морщит лоб. Предполагаю, он не понял, что я сказала, поэтому показываю на свою щеку, а затем указываю на его.

Он вздыхает и смотрит в сторону, кусая губы. Я шлепаю по дивану, привлекая его внимание.

— Я знаю, что ты не просто… «упал». — Клейтон отрицательно качает головой, подтверждая мои подозрения. — Значит? — подталкиваю я его.

Кажется, ему приходится прикладывать усилия даже чтобы только думать об этом, из-за чего меня пронзает чувство беспокойства. Наконец, Клейтон достает телефон, некоторое время набирает на нем, а потом показывает мне экран:

Какие-то придурки из магазина на углу преследовали меня и напали.

— О, Боже! — выпаливаю я, прочитав. — Зачем?

— Плохое отношение, — тихо отвечает он. — Глухой. — Он пожимает плечами, мускулы на его плечах двигаются вместе с ним. Его взгляд задерживается на моих губах.

Напоминаю себе, что он смотрит на них, чтобы понять, что я говорю, и уговариваю себя не быть такой чертовски возбужденной из-за этого.

— Тебе не нравится много говорить, — замечаю я, хотя это должен был быть вопрос.

Задумавшись, он отводит от меня взгляд. С коротким вздохом, который, я уверена, он не хотел, чтобы я услышала, Клейтон снова печатает в телефоне. Наблюдаю, как его лицо меняется каждый раз, когда он подбирает разные слова, чтобы выразить то, что печатает. С некоторой неохотой показывает мне экран:

Мне всегда кажется странным говорить вслух, так как я не слышу себя.

Вернее, так как потерял слух.

Медленно киваю, затем забираю его телефон, из-за чего Клейтон протестующе фыркает, пока удаляю напечатанное, и пишу собственное сообщение. Поворачиваю экран:

Мне нравится, как ты говоришь. Хотя не думаю, что тебе это нужно знать для твоего и так невыносимо раздутого эго.

Клейтон улыбается, и с его губ срывается смешок, глаза сияют. Он встречается со мной взглядом, по-прежнему склонив голову к экрану и очаровательно наморщив лоб.

— Мне нравится, как ты говоришь, — повторяю я, пожимая плечами.

Его взгляд становится серьезным.

— Я… хотел бы услышать, как говоришь ты.

— Мой голос довольно скучный, — уверяю я. — Ты ничего не теряешь.

— Сомневаюсь.

Его взгляд скользит по моему лицу, в нем проскальзывает намек на любопытство. Он тянется за текилой и наливает две стопки. Когда предлагает мне одну, я качаю головой и мягко отталкиваю от себя. На это он пожимает плечами и выпивает обе, друг за другом. Его лицо заметно расслабляется, глаза слезятся.

— Я многое хотел бы узнать о тебе, Деззи.

Я кладу руку на спинку дивана. Совершенно не могу контролировать свои руки, ловлю себя на том, что они тянутся к его татуировке. В тот момент, когда пальцем касаюсь его шеи, Клейтон, кажется, застывает на месте, пристально глядя мне в глаза, пока я рассматриваю чернила, обводя контур татуировки.

— Почему татуировка? — говорю я одними губами, почти беззвучно.

— М-м-м. — Он задумывается. — Татуировка, — бормочет он, мне кажется, что его мысли витают где-то далеко. — Всю старшую школу я стоял за себя. Когда мне исполнилось восемнадцать, я… я решил, что хочу выглядеть крутым, чтобы никто не связывался со мной. Так что… хотел…

Клейтон вздыхает, берет телефон с моих коленей и что-то печатает, пока я продолжаю вести пальцами по татуировке на шее. Интересно, что он сейчас чувствует?

Потом показывает мне экран:

Твои пальцы сводят меня с ума.

Я улыбаюсь. Клейтон игриво смотрит на меня, но челюсть напряжена.

Должно быть, я вновь пробудила зверя.

Пальцем касаюсь мочки его уха. С любопытством продолжаю изучать его и понимаю, что мои мысли крутятся вокруг вопроса, который хотела задать уже некоторое время. Самый очевидный вопрос.

— Как давно ты оглох?

Клейтон щурится, веселье в его глазах сменяется напряженностью. Он молчит, потому что не понял вопроса? Беру телефон и печатаю:

Как давно ты оглох?

Едва взглянув на экран, он бормочет:

— С тех пор как мне исполнилось двенадцать.

— Как?

— Корь. — Он бормочет это слово с такой горечью, что я почти не понимаю, что он говорит. — Она дала осложнение на уши, дерьмовые родители, отсутствие медицинского лечения, удача остаться в живых, бла-бла-бла.

Больная тема, кажется, перенесла его в темное место. Я сожалею, что испортила настроение этим вопросом.

— Извини, — бормочу я. — Я… Мне просто было интересно.

— Все в порядке. — Клейтон коротко вздыхает, не сводя глаз с моего лица. Затем выдавливает из себя улыбку. — Трогай меня, сколько хочешь. Будешь еще пить?

Он тянется к бутылке.

— Нет, — сразу отвечаю я.

Клейтон замирает, изучая мое лицо.

— Ты уверена?

В животе зарождается трепет. По какой-то причине я ловлю себя на том, что думаю обо всех предупреждениях, которые давали мне люди. Клейтон пытается напоить меня, чтобы получит то, что хочет? Я всего лишь девушка на одну ночь, а завтра на этом диване будет кто-то еще, кого будут избавлять от одежды? Его сосед Брант чуть не упал, смеясь от мысли о том, что Клейтон когда-нибудь остепениться с одной женщиной. Это потому, что он видит вереницу девушек в постели Клейтона?

Я похожа на идиотку, что остаюсь здесь, тешась идеей об отношениях с ним?

— Что случилось? — мягко спрашивает Клейтон. Он явно видит напряжение на моем лице. Он удивительно наблюдателен, даже когда нетрезв.

Набираю сообщение и показываю его:

Ты сказал, что хочешь узнать многое обо мне. Например, что?

Клейтон долго и пристально изучает мои глаза. Спустя секунду протягивает руку и нежно берет прядь моих волос, затем демонстративно подносит к своему лицу и вдыхает.

— Например, каким шампунем ты пользуешься, — стонет он.

Шлепаю его по руке и смеюсь.

Он смотрит на меня. На мгновение его лицо становится серьезным, а потом он тянется за текилой.

— Мне нужно выпить еще одну, — говорит он, не глядя на меня.

Я касаюсь его запястья, затем дважды сжимаю пальцы другой руки в воздухе у его лица, что-то вроде жеста, указывающего на говорящего человека.

Он щурится, читая жест.

— Нет?

— Слишком много, — говорю я, на что он фыркает. — Я не хочу, чтобы ты уснул на мне.

Клейтон приподнимает бровь.

— Ты хочешь, чтобы я переспал с тобой?

— Я этого не говорила! — Я понимаю, что он дразнит, но Клейтон смотрит на меня так, будто я именно это и сказала. Снова показываю ему жест: «Нет». — Правильно делаю? — повторяю жест, дважды сжимая два пальца.

Дьявольская улыбка появляется на его губах.

— Разве не так у нас появились проблемы? Урок языка жестов?

Я краснею и откидываюсь на спинку дивана, скрещивая руки на груди. Клейтон смеется, затем наливает себе стопку. Бросив на меня дерзкий взгляд, он выпивает текилу. В его глазах появляются слезы, и он довольно сильно ударяет стопкой по столу. Вытирает рот тыльной стороной ладони и встречается со мной взглядом, пока откидывается на спинку дивана. Затем спрашивает:

— Так почему Техас?

Я пожимаю плечами.

— Хорошая учебная программа.

Кажется, он не смотрит на мои губы. Клейтон наклоняется ко мне, облокотившись на руку, лежащую на его коленях, а темные глаза устремлены на меня. Он смотрит так, словно проникает в мои мысли. Я тоже откидываю голову на спинку дивана, копируя его и глядя в ответ.

В мгновение ока, настолько быстро, что я вздрагиваю, он выхватывает свой телефон из моей руки, печатает на нем и показывает мне экран:

Что плохого в Нью-Йорке, что тебе пришлось проделать весь этот путь сюда?

Его вопрос заставляет меня выпрямиться, словно эти слова на экране ударили меня по лицу. Снова слышу крик Клаудио. Вижу неодобрительный взгляд сестры. Представляю, как мама наполняет очередной чертов бокал шардоне и игнорирует меня. Представляю пустые ряды кресел в театре, с ужасом ожидая дня, когда они будут заполнены.

А потом я думаю об узле в животе, который образовался из-за секрета, что я храню. Секрет, который я скрывала ото всех, кого до сих пор встречала. Как я могу завести здесь настоящих друзей, если не могу быть честна ни с кем из них? Я лгунья. Была ей с того момента, как ступила на территорию кампуса.

Если верить слухам, Клейтон тоже в некотором роде изгой. Мы оба по-своему скрываемся от того, что люди думают — или могли бы думать — о нас. Я чувствую, что между нами гораздо больше общего. Чувствую себя в безопасности.

— Я хочу тебе рассказать кое-что, — бормочу я и отвожу взгляд, — но… ты не можешь никому рассказать это.

— Не могу никому рассказать? — переспрашивает он, чтобы убедиться, что понял меня правильно.

Я сурово смотрю ему в глаза.

— Да. Это секрет.

— Секрет, — повторяет он, и его взгляд становится не менее суровым.

Я сжимаю губы и беру телефон. И печатаю все. Упоминаю своих родителей, и кто они. Пишу, что оказалась здесь, потому что мой отец знал кого-то в администрации и потянул за нужные ниточки. Печатаю, что это меня смущает, потому что хотела лишь нормальный университетский опыт и никакого особого отношения. Я не хотела, чтобы кто-либо знал о моей семье. Закончив набирать, я целую минуту смотрю на текст, раздумывая над тем, чтобы все удалить и не показывать Клейтону.

Но затем, глубоко вздохнув, закрываю глаза и возвращаю телефон.

Я так боюсь его реакции. Не знаю почему, но кажется, что этот маленький факт может разрушить все. Конечно, он хотел узнать меня получше, но, возможно, сейчас поменяет свое мнение. Либо так, либо начнет себя странно вести.

После слишком долгой паузы, осмеливаюсь открыть глаза и посмотреть на Клейтона. Кажется, он все еще читает или перечитывает мой мини-рассказ. Спустя секунду он поднимает голову, позволяя телефону упасть на свои колени.

— Извини, — выпаливаю я. — Я не пыталась никому лгать. Просто хотела начать все сначала. Просто…

— Начать сначала, — невнятно бормочет он. — Я бы… Я бы тоже хотел начать все сначала.

Его слова пробуждают во мне все дурные предчувствия. О чем Клейтон умалчивает? Есть ли правда в тех глупых слухах о нем? Почему никто не хочет быть со мной откровенным, и меньше всего сам Клейтон? Хотела бы, чтобы он сам поделился информацией, как только что сделала я. Пожалуйста, Клейтон, не заставляй меня вытягивать ее из тебя.

— Я никому не скажу, — говорит он, его темные глаза встречаются с моим обеспокоенным взглядом. — Наш секрет.

Он сжимает кулак и дважды подносит его к губам, дотрагиваясь до них большим пальцем.

Я повторяю жест за ним.

— Секрет? — бормочу я.

— Секрет, — подтверждает он.

Я благодарно улыбаюсь, несмотря на беспокойство, которое все еще крутится в животе.

— Значит, — бормочет он, — ты… знаменитость?

Я фыркаю.

— Моя мать. Может, когда-нибудь моя сестра. Но не я. Я — ничто. Я — никто.

— Нет, — хмурится он. — Ты Деззи Лебо.

— Дездемона, — говорю я, произнося имя по слогам. — Это мое полное имя.

— Дезермона, — медленно повторяет он.

Я быстро набираю на его телефоне правильно и показываю ему.

— Дездемона, — повторяю я, когда его взгляд возвращаются к моим губам. — Шекспировская Дездемона. Из «Отелло».

— Шекспир, да, — говорит он.

— Родители назвали мою сестру Селией, — продолжаю я. — Ну, знаешь, из пьесы «Как вам это понравится» Шекспира. Ее назвали в честь женщины, которая влюбилась и заполучила свой хэппи-энд, а меня — в честь женщины, задушенной подушкой. Но ты, конечно, знаешь это.

Хотя Клейтон сосредоточен на моих губах, у меня такое чувство, что он не все понял. Его, кажется, клонит в сон, или это вина алкоголя. То, как он изучает мои губы, вызывает ощущение, что он хочет снова поцеловать меня.

Я на сто процентов уверена, что позволю ему это сделать, и настолько же убеждена, что мне не хватит сил устоять во втором раунде борьбы на диване.

— Мне пора идти, — бормочу я.

После моих слов по лицу Клейтона пробегает тень разочарования. Он поднимает голову и говорит:

— Ты уверена?

— Уже поздно, — говорю я, не утруждая себя проверкой времени, хотя уверена, еще нет и одиннадцати. — Мне нужно выучить реплики к понедельнику. Их, правда, много.

Не похоже, что ему нравится то, что я говорю. Теперь разочарование на его лице труднее скрыть. Алкоголь выдает его, показывая все истинные чувства, которые он пытается скрыть от меня.

— Мне нужно идти, — повторяю я.

— Не уходи, — еле слышно просит он.

— Извини. — Я встаю с дивана.

Клейтон вскакивает на ноги так же быстро, как и я, хотя его колено при этом ударяется о кофейный столик.

— Ты уверена?

Это уже второй раз, когда он спрашивает об этом. И да, я не уверена. На самом деле, я хочу остаться. Хочу повалить это мужчину на пол и съесть живьем.

— Да, — говорю я вместо этого.

— Могу я проводить тебя до общежития? — внезапно спрашивает Клейтон напряженным голосом.

После того как на него сегодня напали, и вспоминая о предупреждениях Виктории в мой первый день здесь, я быстро киваю.

Мы молча пересекаем территорию кампуса. Из кустов не выпрыгивают ниндзя, из-за угла не появляются головорезы в лыжных масках. В какой-то момент, когда мы покидали квартиру, я засомневалась, что это хорошая идея, ведь непонятно, он пьян или просто «навеселе». Но сейчас, когда мы идем по безлюдному кампусу ночью, понимаю, что невероятно благодарна тому, что Клейтон идет рядом. Лучшего эскорта, чем он, мне не найти — он не похож на человека, с которым хочется связываться.

Мы чересчур быстро добираемся до общежития. Жаль, что прогулка не длилась несколько часов.

Достаю свой телефон и печатаю сообщение, потом направляю на Клейтона слишком яркий экран, из-за чего он щурится, пока читает:

Спасибо, что проводил меня, Клейтон.

Он хмуро смотрит, пока читает, выхватывает телефон из моих рук и некоторое время что-то печатает на нем. Собираюсь поинтересоваться, почему так долго, когда, наконец, телефон возвращается ко мне. Я читаю:

Я вбил тебе свой номер и запомнил твой. Надеюсь, это нормально.

Напишешь мне как-нибудь?

Чувствую, как сердце начинает бешено колотиться. Не могу сдержать глупую улыбку, которая появляется на моем лице. Киваю ему с бо́льшим энтузиазмом, чем намеревалась.

— Спокойной ночи, Деззи, — бормочет Клейтон, даря мне звук своего мягкого бархатного голоса.

— Спокойно ночи, Клейтон, — отвечаю я, беззвучно шевеля губами, и захожу в общежитие. За мной с грохотом захлопывается дверь.

Глава 15

Деззи

Я написала Клейтону, чтобы убедиться, что он добрался до дома целым и невредимым.

Когда телефон завибрировал от его ответа, я хихикнула и прижала аппарат к груди, как глупый, одержимый влюбленностью подросток. Сценарий «Нашего города» был забыт, пока мы с Клейтоном переписывались до часу ночи.

Я узнала, какая у него любимая еда — ребрышки терияки, название школы, в которой он учился — старшая школа Йеллоу Миллс, насколько он ужасен в математике, что он единственный ребенок в семье, его мать — заядлая курильщица, а отец — сексуальный наркоман и, что вопреки всему этому, они все еще вместе. Также узнала, что ему пришлось взять академический отпуск на два семестра, поскольку не мог платить за обучение в «тяжелое время», и поэтому он только начинает третий год обучения, хотя должен был выпускаться в этом году.

Я также получила подробное описание того, как бы он осветил сцену, если бы ему выпал шанс сделать это для постановки «Нашего города». У него была парочка занятных идей, как он представляет себе сцену похорон и кладбище в третьем и последнем акте пьесы. Я часами глупо улыбалась, потерявшись в цифровом мире, наполненном Клейтоном, и уже не могла дождаться, когда снова увижу его.

Когда наступило воскресенье, я спокойно позавтракала с Сэм. Она была взволнована (читай: неуловимо менее невозмутима, чем обычно) музыкальным проектом, который ей поручил профессор теории музыки. Я рассеянно поздравила ее, задаваясь вопросом, как долго я должна подождать, прежде чем снова написать Клейтону.

Во второй половине дня я, наконец, сдалась и написала сообщение. Телефон лежал на моих коленях, пока я изучала сценарий «Нашего города», сидя на скамейке возле факультета искусств. Я пыталась запомнить реплики Эмили, постоянно отвлекаясь на телефон, чтобы посмотреть, ответил ли Клейтон.

Он так и не ответил.

В ту ночь я заснула с мрачным выражением лица. Сэм купила какую-то дешевую программу для сочинения песен для своего древнего ноутбука и спросила мое мнение о песне, пока я лежала в постели, пытаясь заснуть. Я притворилась, что не слышу ее, развернулась к стене и уставилась на пустой экран телефона, ожидая ответа, который так и не пришел.

Так почему же после настолько ужасного воскресенья я должна ожидать, что понедельник принесет мне что-то хорошее?

На пути в актерский класс вижу Викторию. Она стоит перед билетной кассой и разговаривает с Эриком через окошко. Они замолкают при моем появлении. При виде ее в моем животе все переворачивается. Это в первый раз, когда мы видимся после опубликования списка актеров. Как ей удавалось избегать меня такое долгое время — полная загадка, учитывая, что она живет напротив.

— Привет, — говорит она холодно.

Из-за того, что Клейтон не отвечает на мои вчерашние сообщения, а также из-за моего разочарования по этому поводу, у меня практически нет терпения.

— Виктория.

— Дездемона Лебо, — бормочет она, скрестив свои крошечные ручки и склонив голову набок. — Дочь Вайноны Лебо, звезды Бродвея и актрисы, и Джеффри Лебо, всемирно известного дизайнера освещения.

Мое сердце замирает.

— Послушай… — пытаюсь сказать я.

— Это называется Гугл, милая. — Виктория усмехается и качает головой. — Если ты, конечно, не собираешься утверждать, что на самом деле существует две Дездемоны Лебо…

— Пожалуйста, — умоляю я ее и Эрика, подбегая к окошку касс. — Я не хотела никому лгать. Мне просто не хотелось, чтобы ко мне относились как-то… по-особому, или… Послушайте, я просто хотела быть нормальным студентом, как вы, ребята, и…

— О, я чувствую себя такой нормальной, — насмешливо стонет Виктория. — Разве ты не чувствуешь это, Эрик? Черт возьми, мы такие нормальные.

— Не говори никому, — все равно умоляю ее, несмотря на то, как быстро увядает надежда, что она будет уважать мои желания. — Пожалуйста, Виктория… Эрик…

— Кому я скажу? Кому какое дело? Думаешь, нам больше нечем заняться, кроме как сидеть и болтать о Деззи из Нью-Йорка? — ухмыляется Виктория. — Возьми себя в руки. У меня завтра прослушивание в местном театре, а в ноябре — прослушивание на пьесу Фредди. Я актриса и большая девочка, Дездемона. Когда не получаю роль, я справляюсь с этим и двигаюсь дальше. Такова жизнь актера.

Ее слова делают свое дело, словно ударяя меня в живот. От меня не ускользнуло, что она намеренно назвала меня полным именем. Это беспокоит меня больше, чем все то, что она сказала ранее.

К тому же, не похоже, что она справилась с этим.

— Мне жаль, что я солгала тебе. Вам обоим. Я извиняюсь. Виктория, ты была первой, кого я здесь встретила. Пожалуйста, не дай этому разрушить наши…

— Увидимся позже, Эрик, — говорит она, поворачиваясь к нему. — Может, пообедаем?

Он устало улыбается, но улыбка больше похожа на гримасу.

Затем Виктория неторопливо уходит через центральную стеклянную дверь. Когда я вновь поворачиваюсь к Эрику, он общается с клиентом через окошко, избегая смотреть на меня.

Какое «прекрасное» начало чудесного дня.

Я пишу Клейтону, когда обедаю с Сэм, сидящей напротив меня в фуд-корте университета. Я уже вывалила все свои разочарования на нее, посвящая во все свои беспокойства, начиная с отказа Клейтона отвечать на мои сообщения, заканчивая стычкой с Викторией (без упоминания того, что она узнала, кто я на самом деле), и тем, что сегодня начинаются репетиции «Нашего города», а я до сих пор плаваю в сценарии, поскольку не запомнила некоторые свои реплики. Не говоря уже о завтрашнем классе постановки голоса, к которому нужно подготовиться. Или о групповом занятии тайцзицюань, на котором нужно присутствовать в четверг. (Примеч. Тайцзицюань — боевое искусство, популярно в качестве оздоровительной гимнастики). Из-за всего этого стресса я отдаю банан и половину своего сэндвича Сэм, настаивая на том, что не могу их съесть, и на этот раз именно так и есть.

Когда я наконец-то в шесть часов добираюсь до репетиционной, все внутри меня переворачивается. Большую часть времени я нахожусь в состоянии полусна, наблюдая за тем, как персонаж ассистента режиссера отрабатывает самую первую сцену — ему говорят, где стоять, кому адресовать свои реплики и так далее.

Целый час задаюсь вопросом, что я тут делаю. Смотрю на экран телефона и обдумываю все логичные причины, почему Клейтон не отвечает.

У нас не было секса. Я остановила его.

Ему скучно со мной. Он нашел другую симпатичную цыпочку, которую встретил в математическом классе. Сейчас она учит его, как решить уравнение относительно «икс».

Он выпил три бутылки текилы, проспал все воскресенье и просто не видел мои сообщения.

Он внезапно сменил профессию и стал астронавтом. Я увижу его в новостях, прогуливающимся по поверхности Венеры и утверждающим, что на самом деле там не так жарко, как говорят ученые.

Голос Нины проникает сквозь вихрь мыслей в моей голове.

— Дездемона.

Я поднимаю взгляд. Все актеры в зале смотрят на меня. Я явно что-то пропустила.

— Да? — говорю я еле слышно, но это слово прекрасно разносится в тишине зала.

— Не хочешь присоединиться к нам? — Терпеливый голос Нины звенит в комнате, пронзая меня, словно ледяное копье.

Я с трудом сглатываю.

— Да, конечно. Извините. Да.

Сценарий выпадает из моих рук. Откладываю телефон и беру с пола сценарий, листаю его, пока не нахожу начало своих слов.

— Налево, — произносит она.

Я двигаюсь, занимая свое место там, откуда, как мне кажется, я должна выходить.

— Другое лево.

— Извините.

Иду в другой конец, каждый шаг отдается в ушах. Чувствую на себе тяжесть каждой пары глаз. Внезапно ловлю себя на мысли, не рассказала ли Виктория кому-то еще о том, что обнаружила. Я стала параноиком? Сколько людей в этой комнате знают, кто я такая?

Репетиция проходит так же ужасно, как того и ожидала. Каждая сказанная мной фраза холодна и безэмоциональна. Каждый раз, выходя на сцену, чувствую себя некомфортно. Я прошу Нину повторять ее указания, с каждым разом чувствуя себя все глупее. Из-за холодного терпеливого взгляда, которым она меня одаривает во время нахождения на сцене, я чувствую себя ростом в пару сантиметров.

Репетиция заканчивается в десять, и я недостаточно быстро собираю свои вещи. Когда закидываю сумку на плечо, готовая уйти, на меня падает тень. Поднимаю взгляд и вижу Эрика.

— Ты выглядишь напряженной, — говорит он.

Я вздыхаю, прислоняясь к стене.

Поскольку почти все уже ушли и остались только мы и пара людей, болтающих в другом конце помещения, я бросаю сумку на пол и выпаливаю:

— Я облажалась.

— Ну…

— Я так сильно облажалась, Эрик, — говорю и выплескиваю все свое разочарование, которое копилось во мне последние пару дней. — Нина ненавидит меня.

— Нина дала тебе эту роль. Она не ненавидит тебя.

— И Виктория ненавидит меня. И ты ненавидишь меня.

— Нет, нет. Я не Виктория, — говорит он, указывая пальцем мне в лицо. — Мы очень разные люди.

— Ты ничего не сказал, когда она набросилась на меня, — замечаю я. — Я просто подумала, что ты с ней согласен и…

— Виктория… обидчивая. Она всегда была такой. Не думай о ней. И о том, как ты облажалась, — продолжает он, — все лажают на репетиции. В этом ее суть. Чтобы лажать. Ты слышала двадцать тысяч вступительных реплик помощника режиссера? Он как будто говорил с огурцом во рту. Так что лажай, Деззи. Сейчас самое время лажать.

Я пытаюсь вздохнуть, но с губ срывается смешок.

— Так вот что это такое? «Наша Лажа»?

— «Лажовый городишко» — соглашается он.

Смотрю в телефон. Ничего.

— Может быть, я позволяю… кое-чему еще… действовать мне на нервы.

— Хочешь вместе пообсуждать мальчиков в «Толпе»?

— Эрик, я устала.

— Я тоже. К тому же, у меня занятия рано утром. Но мы все равно идем в «Толпу».

— Мы?

Спустя двадцать пять минут мы с Эриком сидим за тем же самым столиком рядом с крошечной сценой в баре «Толпа и песня». В понедельник вечером здесь намного меньше шума. Играют те же музыканты — сексуальный гитарист, которым одержима Виктория, и его друг на фортепиано, — а мы с Эриком обсуждаем наши проблемы с мальчиками.

— …поэтому я сказал ему: «Послушай, я не любитель анала», — продолжает Эрик, — а он назвал меня «гей-аномалией» и сказал, что мне нужно пересмотреть эту точку зрения, или он пересмотрит свое отношение ко мне. Кто, черт возьми, выдвигает такие ультиматумы?

— …и вот я здесь, — говорю я, выплеснув свою проблему, — жду от него сообщений после того, как у нас был потрясающий вечер в субботу… Вот какого черта?! Все закончилось хорошо. И теперь я смотрю на свой телефон так, словно подхватила любовную заразу…

— Я бы ни секунду не мирился с этим, — отвечает мне Эрик. — Ты хоть знаешь, сколько парней спрашивали меня, свободна ли ты? Парни, которых я хотел бы в свою команду. Везучая сучка.

— Мне нужен только он, — жалуюсь я, закрывая лицо руками.

— Эй, ты.

Голос разносится по залу, прерывая нашу с Эриком беседу. Я смотрю в сторону сцены и замечаю смотрящего на меня музыканта, гитара которого лежит на коленях, а микрофон поднесен ко рту.

— Да, ты, — говорит он, улыбаясь. — Я помню тебя. У тебя есть новая песня для нас?

Мы с Эриком обмениваемся взглядами, прежде чем я снова смотрю на него.

— Я не певица.

— Черта с два, — выплевывает он в ответ.

— Нет, правда, — говорю я, обменявшись смешками с Эриком, — это хобби. Мне больше нравится быть девчонкой, которая поет в душе.

Девчонкой. Вы только послушайте, я уже говорю по-техасски.

— Давай, девочка. Я знаю, что в тебе что-то есть. Не скрывай это от меня. — Гитарист берет на гитаре мощный аккорд, вызывая этим пару одобрительных возгласов из глубины зала. — В каждом из нас есть какая-то тоска. Чувства. Боль. Разве ты не хочешь избавиться от этой боли?

Я делаю вздох.

— Ну, если ты так ставишь вопрос.

Мгновение спустя гитарист выводит меня на сцену, и я стою перед микрофоном, лицом к аудитории, которая в десять раз меньше, чем была в прошлый раз.

Хотя Клейтона здесь нет, представляю его лицо, сфокусировавшись на пустом столе посреди зала. А потом приходит песня, слова сами формируются в моей голове, и я позволяю им литься, когда музыканты начинают импровизировать, следуя за мной. Никаких репетиций. Никаких осуждающих взглядов. Я просто открываю свое сердце находящимся здесь людям.

На последней ноте песни мой телефон тихо вибрирует.

Глава 16

Клейтон

Я смотрю на сообщение, которое только что отправил Деззи.

Все внутри меня дрожит. Каждый нерв в теле скручен в узел.

Брант и Дмитрий играют на приставке, зажав меня между собой на диване, из-за чего я чувствую каждое движение, рывки и раздражающее подпрыгивание на месте.

Делаю очередной большой глоток пива, потом пристально смотрю на телефон, отчаянно ожидая ответа.

Дмитрий трогает меня за руку, но я игнорирую его. Он сует свои руки мне в лицо, жестикулируя.

— Хочешь поиграть? Мне нужен перерыв.

Но последнее, чем мне хочется сейчас заниматься — это играть против Бранта; он чертов вундеркинд в играх, ни у кого против него нет шансов.

Воскресенье прошло в полном беспорядке. Понедельник был не лучше. Я знал, что не должен позволять девушке поступать так со мной. Сколько раз я уже предупреждал себя?

Это мое лучшее и одновременно худшее качество — я никогда не учусь на ошибках.

Но Брант и Дмитрий продолжали подталкивать меня к Деззи, как будто знали, что лучше для меня. Если бы они знали хоть что-то, то не лезли бы не в свое дело и позволили мне спокойно страдать.

Я решаю снова написать Деззи. Я буду писать ей до тех пор, пока не получу гребаного ответа.

Через час Брант уходит в боулинг, о чем я узнаю по торопливым жестам Дмитрия после того, как он прекращает играть в Xbox. Он добавляет, что ему нужно закончить какой-то рассказ на завтра, а затем закрывается в своей комнате, чтобы подрочить — даже без слуха я знаю, что, черт возьми, он там делает.

А может, я вообще ничего не знаю. Возможно, я совершил огромную ошибку, отшив Деззи.

Но, проснувшись в воскресенье, я столкнулся с жестокой реальностью. Это ощущалось как не просто легкое похмелье. Было такое чувство, словно я только что проснулся от великолепного сна, в который не мог вернуться. Я чувствовал себя разочарованным, потерянным и одержимым.

Я все еще чувствую себя разочарованным, потерянным и одержимым.

Внезапно мне снова семнадцать, и Лейси Торрингтон смеется надо мной в кафетерии, когда я приглашаю ее на танцы. Чувак, с которым она ходила — придурок, капитан команды по реслингу по имени Джерри, столкнулся со мной после пятого урока. Я не мог понять, что он говорил, но, судя по смеющимся лицам, окружавшим меня в коридоре, он не хвалил мою обувь. Стычка закончилась тем, что тренер оттащил меня от окровавленного, брызжущего слюной лица Джерри. Никто в коридоре больше не смеялся.

Переводчица в кабинете передала мне все слова директора Харриса с помощью рук и пальцев. Он сказал моим родителям, что у меня проблемы с агрессией и им следует подумать о регулярном консультанте для меня. Переводчик сообщила мне ответ родителей: мама стонала о том, как, черт возьми, им оплатить что-то подобное, а отец указывал пальцем на директора, спрашивая о том, что, черт возьми, он планирует сделать с Джерри и другими мудаками, которые задирают его сына-инвалида за то, что он плохо слышит.

Неважно, сколько раз я говорил отцу, что «слабослышащий» — это неправильное описание моей проблемы, и что на самом деле я абсолютно глухой. Но он никогда не слушал и ничему не учился.

Но, может быть, именно из-за этого я такой. Никогда не учусь на своих ошибках. Мой отец трахал достаточное количество женщин во время брака, что у меня наверняка могло быть семьсот братьев и сестер. С тех пор как мне исполнилось десять, каждый раз, когда его ловили на том, что он ходит в какое-то странное место или подглядывает за кем-то в бассейне, или до трех часов ночи занимается хрен знает чем, приходя домой, он говорил маме одни и те же слова раскаяния. Я стоял в коридоре в своей детской пижаме с изображением Человека-паука и слышал каждое чертово слово, хотя они думали, что я сплю.

Отец никогда не учился.

И я не учусь.

На следующей неделе после того случая, во время урока физкультуры ко мне подкрался какой-то придурок, которого я даже не знал, с целью сделать из меня посмешище. В итоге посмешище из него сделал я, ударив его лицом о шкафчик.

Я зажмуриваюсь, вспоминая ошеломленный остекленевший взгляд придурка, когда металл встретился с его черепом.

Я не был монстром. Я испытывал угрызения совести. Я чувствовал боль каждого ублюдка, которого бил. Я чувствовал их боль, потому что с каждым ударом, пинком и разбитым носом ощущал, как меня покидает частичка собственной боли. И все же, сколько бы тупых идиотов я ни избивал (провоцировали они меня или наоборот), боль никуда не исчезала.

«Почему он так зол? — директор задавал этот вопрос моим родителям. — Мы должны докопаться до сути. Клейтона уже дважды отстраняли от учебы. Я не хочу исключать его».

Переводчица, двадцатилетняя студентка, с каждой такой встречей становилась все печальнее и печальнее. Она постоянно ерзала на своем стуле. Я смотрел на ее движущиеся руки, наблюдал за ее зелеными глазами, за тем, как она скрещивает и распрямляет длинные стройные ноги.

— Тебе есть что сказать в свое оправдание? — Я смотрел на длинные пальцы девушки, повторяющей слова за директором.

В ответ я показал ей.

— Хочешь трахнуться в кладовке после того, как это хрень закончится?

Она с трудом сглотнула, медленно повернулась к директору Харрису и сказала:

— Ему очень жаль, и он извиняется.

Часом позже я показал переводчице, насколько сильно мне жаль, прижав ее к полке с губками, тряпками и швабрами, пока мои джинсы были спущены до лодыжек, а ее юбка задрана до середины ее хрупкой спины.

Я сын своего отца.

Из ниоткуда появляется Брант, вырывая меня из воспоминаний о старшей школе Йеллоу Миллс. Я в замешательстве смотрю на него.

— Забыл свою счастливую перчатку, — говорит он, забирая ее с кофейного столика, и замирает, замечая выражение моего лица. — Ты в порядке? — спрашивает он, нахмурив брови.

Я отрицательно качаю головой.

Брант бросает свою счастливую перчатку для боулинга, словно незначительную вещь, и плюхается на диван.

— Что случилось? — спрашивает он.

— Деззи, — бормочу я.

Он берет мой телефон и печатает:

Ты не трахнул ее прошлой ночью?

Я фыркаю, забираю телефон и отрицательно качаю головой.

— Мы разговаривали, — кисло бормочу я. — Это было хорошо.

— Хорошо?! — спрашивает он, не пытаясь скрыть свое недоверие.

Для него ночь, проведенная на диване с такой сексуальной девушкой, как Деззи, и просто… разговор… наверное, самое скучное, что он когда-либо слышал.

— Я устал от… — начинаю говорить, затем проглатываю слова. Вспоминаю всех парней, которых избивал, и девушек, с которыми крутил роман, все ошибки моих родителей, которые я слепо, а возможно и сознательно, повторял… Вдруг чувствую себя полнейшим козлом.

Брант машет рукой, призывая меня продолжать.

Я пытаюсь снова, но подхожу с другой стороны.

— Та проблема с гневом, о которой говорит мой отец, никуда не делась. Мой внутренний демон. Моя горечь. Я так устал использовать это, чтобы… чтобы просто держать всех… чтобы держать девушек на расстоянии… или…

Брант хлопает меня по плечу, и я замолкаю. Он наклоняется и говорит что-то, что я не могу разобрать.

Поэтому я игнорирую его и продолжаю:

— Но боюсь, я никак не могу справиться с этим. Мне кажется, я порчу все, что мне дорого. И я едва знаю ее. Мы только начали узнавать друг друга, но чувствую…

Брант снова шевелит губами:

— Ты много говоришь. — Да, кажется, он произносит именно это.

Так и есть. Я встречаюсь взглядом с Брантом и понимаю, что он единственный из тех, кто держал меня в здравом уме в мои худшие времена. Между теми визитами к директору был Брант, который обнимал меня за плечи. Брант, который говорил людям отвалить. Брант был моими ушами, когда я потерял слух. Брант прокрался в мой дом, когда меня отстранили от школы, и даже пропустил день учебы, чтобы провести его со мной. Брант вполне может быть той причиной, почему я все еще жив.

Если бы его не было в моей жизни…

— Я хочу… Я хочу больше говорить, — заявляю я. — У меня… У меня есть чертов голос.

— У тебя есть чертов голос! — повторяет Брант, на его лице расплывается улыбка, и он хватает меня за плечи и трясет.

Дмитрий высовывает голову из своей комнаты, без рубашки и потный. Он жестикулирует:

— Что за херня насчет голоса?

— Ничего, — говорю я ему, выталкивая слова, несмотря на дискомфорт. — Только то, что он у меня есть.

Дмитрий растерянно щурится, а я улыбаюсь.

— Можешь продолжать дрочить, Дмитрий.

Он показывает мне средний палец и хлопает дверью.

Брант хлопает меня по бедру, привлекая внимание, и говорит, что я не причиню вреда Деззи. Или, может быть, он пытается убедить меня в этом.

— Ты не портишь все, что тебе дорого, — говорит он, произнося слова так отчетливо, что кажется, будто он кричит. Может, так и есть. — А теперь напиши ей и пошли обедать!

Я трясу телефоном.

— Я так и сделал. Она не отвечает.

Брант похлопывает меня по ноге, включает телевизор и хватает джойстик. Я вопросительно смотрю на него. Заметив это, он приподнимает бровь.

— Что?

— Твоя игра в боулинг, — бормочу я.

— К черту ее, — говорит он, а потом добавляет что-то о том, что его команда в любом случае обречена на провал, поскольку у лесбиянок проблемы в отношениях и они расстанутся в любой день. А может, он сказал что-то совсем другое. Брант пожимает плечами, затем упоминает, что поймал одну из них за подглядыванием и что он почти уверен, она играет за две команды.

— К тому же я, хочу быть здесь, когда Деззи ответит, — добавляет он, подталкивая ко мне телефон. Повернувшись к телевизору, он начинает играть.

Я хватаю другой джойстик. Когда Брант замечает это, на его лице расплывается улыбка.

— Ох, будет жарко, — говорит он, широко улыбаясь.

Глава 17

Клейтон

Электронное письмо от доктора Твейта прибавило скорости в моей утренней рутине вторника.

Мистер Келлен Майкл Райт, наш официальный дизайнер освещения — и по совместительству придурок — прилетел пораньше из своего «Большого яблока», чтобы поработать с нами здесь, в нашем «Гнилом грейпфруте», и хочет, чтобы я встретился с ним в театре в семь.

Так чертовски осчастливил!

И по-прежнему ни слова от Деззи.

Еще толком не продрав глаза, я натягиваю футболку, не успев полностью обсохнуть после душа. Капли воды стекают по спине и оставляют пятна на футболке. Я тороплюсь не для того, чтобы показаться пунктуальным перед ублюдком Райтом, а потому, что хочу произвести впечатление на доктора Твейта. Для меня важно его мнение, а опоздание может плохо сказаться на всем нашем факультете.

Но больше всего — на мне.

Я толкаю двери театра в рекордно раннее время, еще даже касса не открылась. В главном офисе нет никого, кроме Рамона, который отвечает на звонки, так что предполагаю, что «большая шишка» еще не пришел. Захожу в уборную, смотрюсь в зеркало, протираю глаза и поправляю волосы. Я не был в зале почти неделю и могу сказать, что становлюсь очень раздражительным, когда не появляюсь там долгое время. Агрессия достаточно быстро накапливается во мне, дополняя разочарование от того, как сильно я облажался с Деззи. Удивительно, как мне удается сдержаться, чтобы не ударить зеркало.

Сомневаюсь, что Деззи проснулась так рано, но мне нечего делать до приезда дизайнера, и необходимо чем-то занять голову, чтобы сдержаться от желания пробить стену.

Я: Привет, Деззи. Извини, что пропал. Надеюсь, ты в порядке. Не перестаю думать о тебе. Много. Я сейчас так рано в театре, жду кое-кого. Чувствую себя плохо из-за того, что оставил тебя в подвешенном состоянии.

Пожалуйста, ответь на это сообщение.

Со вздохом умываю лицо водой, затем смотрю на телефон и думаю, какова вероятность, что Деззи уже встала и может мне ответить. Я пялюсь на него целых десять минут.

Внезапно чувствую чье-то присутствие. Повернув голову, вижу незнакомого студента у раковины рядом. Игнорирую его и снова изучаю свое лицо, особенно уродливую рану на щеке. Я дважды менял пластырь, но у меня все равно не получалось так же хорошо, как у Деззи. С таким же успехом я мог заклеить лицо скотчем.

Парень похлопывает меня по руке. Я поворачиваюсь, приподнимая бровь. Он старше, чем показался на первый взгляд, ему, может быть, около тридцати. Моего роста, одет в рубашку лососевого цвета с длинными рукавами и джинсы. Левое запястье украшает большое количество кожаных браслетов, напульсников и деревянных бусин. У него худощавое телосложение и модные дизайнерские очки. Я не видел этого парня прежде, а он точно не знает меня, потому что начинает что-то говорить мне, но его рот такой маленький, что не могу понять ни слова.

Пока четко не говорит три слова, после которых мне все становится ясно: Келлен Майкл Райт.

Блядь, вы серьезно? Я тут же выпрямляюсь и протягиваю руку.

— Клейтон Уоттс, — говорю я, ощущая, как дрожит мой голос, посылая волну неуверенности через все тело.

Он пожимает мне руку и улыбается, потом подтверждает мои догадки насчет того, кто он такой, когда говорит про Нью-Йорк. Доктор Твейт не предупреждал его обо мне или?..

Быстро печатаю на телефоне, что я глухой, и показываю ему экран. Келлен читает, кивает и достает свой телефон, поднимая палец, чтобы я подождал, пока одной рукой набирает сообщение. Потом показывает мне собственный экран, где написано, что он с нетерпением ждет короткой экскурсии, после того как помочится.

Я ухмыляюсь и издаю смешок, киваю ему и говорю:

— Буду снаружи.

Что же. Пока что он не похож на того мудака, которого я ожидал. Наоборот, он довольно милый, нормальный и все такое.

Я сижу на скамейке в коридоре, ожидая пока Келлен закончит свои дела в туалете, смотрю на свой телефон и телепатически прошу Деззи ответить на мое сообщение и избавить меня от страданий. Честно говоря, я уверен, что подверг Деззи таким же страданиям, когда всё воскресенье отказывался отвечать на ее сообщения.

Я такой идиот. Я заслужил это.

Закрываю глаза и сжимаю телефон с такой силой, что сводит пальцы. Представляю, что мы с Деззи снова у меня, сидим на диване и медленно стягиваем друг с друга одежду. Почему она остановилась? Почему прекратила то, что было настолько чертовски прекрасно, реально и горячо? Я так долго не был ни с кем близок, если не считать своей правой руки, что снова почувствовал себя сексуально озабоченным подростком.

Вот, что Деззи делает со мной.

А Деззи в моих мыслях в пять раз более беспощадная, чем Деззи, которая не отвечает на мои сообщения. Она толкает меня на воображаемый диван и расстегивает лифчик. Когда ее грудь появляется перед моим лицом, я чувствую, насколько сильно твердеет мой член в штанах, это даже болезненно.

Есть что-то такое в состоянии полусна, оно делает парня таким восприимчивым r появлению стояка.

Прижимаю телефон к коленям, не открывая глаз, и ворчу на свой стояк, который с каждой секундой становится все больше и тверже.

Грудь Деззи у моего лица, и я не могу избавиться от этой фантазии.

«Клейтон, — представляю, как она стонет своим голосом, хотя никогда не слышал его прежде. — Вставь в меня свой член, Клейтон. Глубоко в меня».

Блядь, Деззи, я так сильно хочу этого. Она извивается на мне, вращая своими сексуальными бедрами напротив моего члена.

«Трахни меня. О, Клейтон, я чертовски мокрая из-за тебя».

Хотя, скорее всего, она никогда не говорит так.

Но в стране моих фантазий это неважно. Я больше не могу терпеть трение члена о штаны. Что, если она пришлет сообщение прямо сейчас? Вибрация телефона пробежит по моему члену, и я представлю, что это рука Деззи сжимает его. Пожалуйста, Деззи, я уже готов умолять. Пожалуйста, напиши мне. Мне нужно почувствовать тебя прямо сейчас.

Рука на моем плече вырывает меня из фантазии. Я открываю глаза.

Келлен смотрит на меня сверху вниз, вытирая руки бумажным полотенцем. Его губы двигаются:

— Ты в порядке?

Наверное, прямо сейчас я выгляжу так, словно у меня судороги или что-то типа того. На долю секунды я действительно задумался насчет того, чтобы проскользнуть в туалет и быстро подрочить.

— Да, все хорошо, — говорю я вместо этого. — Ничего… ничего, если ты будешь печатать то, что ты… что ты говоришь, тогда мы можем…

Он отрывисто кивает и снова печатает одной рукой. У Келлена, должно быть, чертовски быстрый палец. Он показывает экран, где написано, что он готов и рад увидеть, с чем ему придется работать.

Молясь, чтобы мой стояк успокоился и не оттягивал джинсы, я встаю со скамейки и веду его на сцену главного зала.

Спустя примерно час, проведенный с Келленом Майклом Райтом, я сделал одно не очень приятное для себя открытие: на самом деле он знающий и талантливый парень, который достаточно терпелив, чтобы общаться со мной с помощью сообщений. Я отвечаю ему голосом, заставляя себя говорить, несмотря на свою неуверенность.

Мне неприятно признавать, но, вероятно, я мог бы многому научиться у этого говнюка.

В такую рань легко показывать театр Келлену, поскольку главная сцена — то место, на проектировании освещения которой будет сосредоточено его внимание — не занята. Я показываю ему все, что у нас есть: систему противовесов, сетку и даже кабинку, которой он все равно не будет пользоваться.

Я как раз собираюсь отвести его в офис, когда чувствую вибрацию телефона.

— Секунду, — говорю я ему, хотя он отвлекся на осветительную стойку с фонарями Френеля.

Недоверчиво смотрю на свой телефон.

Деззи: Это потому что я остановилась?

Она, блядь, серьезно? Я перечитываю его семь миллиардов раз, с каждым разом злясь все сильнее и сильнее. Поскольку Келлен все еще занят, я отвечаю:

Я: Почему ты подумала так?

Деззи: Просто интересно, почему ты внезапно стал меня игнорировать. У меня было целых два дня, чтобы подумать о том, что я сделала не так.

Я: Ты ничего не сделала. Мы можем перекусить? Поболтать? Позавтракать? Может, пообедать? 10 или 11?

Деззи: Ладно.

Ладно? И все? Так в десять или одиннадцать? Завтрак или обед? Да или нет? Черт, как же бесит! Мне следует напомнить себе, что это я — чертова причина всех этих странностей. Это моя вина.

Келлен показывает мне экран своего телефона, спрашивая, где находится офис, поскольку хочет связаться со «старым Марвином» перед уходом. Я кивком предлагаю следовать за мной, убирая телефон в карман и отгораживаясь от мыслей о поведении Деззи.

Я веду его к дверям кабинета. После обмена номерами, Келлен благодарит меня рукопожатием, которое я расцениваю как разрешение уйти, и заходит в кабинет. Я проверяю телефон в последний раз, а затем расстраиваюсь еще больше от того, что экран пуст.

Когда поднимаю взгляд, чтобы открыть стеклянные двери вестибюля, входит Деззи.

Мы останавливаемся, замерев от неожиданной встречи.

— Привет, — приветствую я ее первый, широко раскрыв глаза.

Деззи сегодня прекрасна. Волосы волнами спадают на плечи, она одета в зеленый сарафан с желтыми цветами по нижнему краю, и эта вещь является самой яркой из тех, что я видел на ней. Я уже представляю, какими гладкими будут ее ноги, если проведу по ним руками и задеру сарафан, чтобы узнать цвет ее трусиков. Может быть, если вежливо попрошу, она вообще ничего не наденет.

Деззи слегка машет мне рукой.

Ее глаза, светло-карие и мерцающие, кажутся настороженными. Мне очень не нравится то, что не знаю, о чем она думает. Сбросила ли меня со счетов и сейчас просто терпит мое присутствие, или ей хотя бы наполовину не наплевать на то, что произошло в субботу. Я почти поглотил ее. Я был очень близок. Деззи также хотела этого. В ту ночь мы жаждали попробовать друг друга; я мог сказать это по тому, как она притягивала меня к себе каждый раз, когда я отстранялся, или по тому, как каждая клетка моего тела вибрировала от электричества, которое оставляло после себя ее прикосновение, когда она очерчивала татуировку. Я бы нарисовал чернилами дорожную карту на своем теле, только бы она постоянно касалась меня.

— Как поживаешь? — спрашиваю я, не подумав.

Деззи пожимает плечами и улыбается, потом проводит рукой по волосам, заправляя их за ухо. Боже, она такая красивая. Она сжимает губы, и почему-то в этот момент вспоминаю, как она свела ноги вместе, когда я дотронулся до нее на диване.

«Она все еще хочет меня», — решаю я, и волна уверенности проходит сквозь меня.

— Хочешь перекусить? — спрашиваю я ее, скрестив руки на груди и облокотившись на стекло рядом с ней. Я так близко к Деззи, что чувствую запах ее волос.

— У меня занятия, — говорит она и демонстративно указывает рукой на коридор.

В отчаянии я прикусываю изнутри щеку.

Потом Деззи берет меня за руку. Я тону в ее великолепных глазах. Лишь прикосновение ее пальцев к моему предплечью наполняет меня жизнью. Кажется, что я был замороженным в царстве льда и бесконечного холода, а Деззи растопила этот лед в считанные секунды.

— Возможно, позже, — добавляет она.

— Позже, — соглашаюсь я, мои глаза загораются.

В следующую секунду из кабинета выходит Келлен. Он видит Деззи, и его лицо сияет от удивления, а брови высоко поднимаются. Он что-то говорит, и Деззи поворачивается к нему. По выражению ее лица я понимаю, что она застигнута врасплох. Она что-то бормочет, ее лицо становится красным. Деззи не улыбается, хотя и пытается быть вежливой, когда пожимает ему руку. Они обмениваются словами, но я не могу понять ни одного из них.

Чувствую, как сильно ускоряется мой пульс.

Они знают друг друга. Разумеется.

Келлен что-то говорит, а Деззи выглядит обеспокоенной. Келлен самоуверенно улыбается, кладет свою руку на ее плечо и нежно поглаживает.

Какого хрена он прикасается к ней?

Деззи натянуто улыбается и, кажется, пытается сбросить его руку, затем кивает и что-то говорит.

Все эти чертовы разговоры. Все эти чертовы прикосновения.

Вся эта чертова тишина.

Келлен прощается, обходит Деззи и машет мне рукой, на что я отвечаю холодным отстраненным кивком. Стеклянные двери мягко закрываются за ним.

Лицо Деззи заметно мрачнеет после этой встречи. Она поднимает взгляд на меня, и я тут же натягиваю улыбку, решив не показывать злобу, которая сидит в моей груди. Мне абсолютно наплевать на Келлена, даже если он был мил со мной. Его присутствие явно не улучшило день Деззи. Они бывшие любовники? Он прикасался к ней в Нью-Йорке? Он какой-то жестокий засранец из ее прошлого? Всевозможные варианты вспыхивают в моем сознании, словно лесной пожар.

Я киваю в сторону стеклянных дверей и приподнимаю брови.

— Так вы знакомы?

Деззи прикусывает губу, смотрит направо, налево, потом дважды постукивает большим пальцем по своим прелестным губам.

— Секрет.

Я понимающе киваю. Я даже не знаю, что, черт возьми, происходит между ними, но уже хочу избивать Келлена, пока тот не согнется пополам.

— А он знает, что это секрет?

Деззи неуверенно кивает. Ее взгляд бегает по сторонам, в глазах мелькает тревога.

— Почему он прикасался к тебе? — бормочу я.

Что за херню я несу? Не могу представить себе ничего, что прозвучало бы более собственнически, чем это. Мы что в гребаной школе? Я хочу знать, что, блядь, происходит между ними. Может, я провоцирую ее на откровенность.

— Может, потому что ты такая красивая сегодня? — предполагаю я ответ за нее.

Заткните меня. Кто-нибудь, заткните мне рот.

Деззи улыбается, ее щеки снова краснеют. Она отводит взгляд, молча указывает на аудиторию, слегка машет мне рукой и уходит. Я борюсь с желанием окликнуть ее и сказать что-нибудь глупое. Очевидно, я просто полон глупых слов. Я — фабрика глупых слов.

Хочу знать, что произошло между ними, но это может подождать. Деззи снова разговаривает со мной. Именно это сейчас важно.

Мы разговариваем.

Делаю вдох, и половина скопившегося напряжения покидает меня. Толкаю стеклянные двери и сажусь на скамейку снаружи, позволяя утреннему солнцу омыть меня.

Я собираюсь перекусить с Деззи после ее занятий, и эта лучшая новость за последние дни.

И если я правильно разыграю карты, возможно, я «перекушу» ею тоже.

Глава 18

Деззи

Мы сидим за столиком в фуд-корте. Клейтон заказал два гигантских сэндвича с жареной рыбой, а я — сыр на гриле.

Шум здесь стоит просто оглушительный, несмотря на то, что всего одиннадцать часов утра.

Удивительно и в то же время немного печально, что я так быстро простила его. Думаю, что простила. Когда я получила сообщение Клейтона в понедельник вечером, находясь в «Толпе», моей первой реакцией было ощущение полного волнения. Я была так чертовски счастлива получить от него весточку, даже несмотря на два дня абсолютного молчания. Это Эрик сказал мне не отвечать. «Пусть попробует побыть на твоем месте» — настоял он, но, думаю, Эрик просто проецировал на меня свои проблемы с мальчиками.

Я держала телефон в руке всю ночь, поглаживая его и лаская, словно шоколадный наркоман с последним сникерсом в мире.

И вот мы здесь, обедаем в шумном помещении полном сотен людей, разговаривающих, смеющихся и кричащих друг на друга в борьбе за столик. Пока я страдаю в этом хаосе, смотрю на Клейтона, который ест свой сэндвич, и понимаю, что моя жизнь совершенно отличается от его жизни. Пока я подвергаюсь натиску шума, Клейтон находится в покое и тишине.

Он ухмыляется мне через стол, откусывает щедрый кусок сэндвича и жует его с сосредоточенным выражением лица.

Ну, ладно. Может быть, существует какая-нибудь форма внутреннего покоя, которой ему не хватает.

После того как Клейтон сглатывает, он что-то говорит мне, но его рот наполовину забит сэндвичем, локти уперты в стол, а еда зависла у рта.

Я не слышу его. Какая ирония.

— Что?

Клейтон опускает сэндвич, приоткрывает сексуальные пухлые губы и затем говорит громче:

— Так ты знаешь Келлена?

Я догадывалась, что он поднимет тему насчет Келлена Райта.

— Да, — говорю я и киваю в подтверждение своих слов.

— Хороший парень? — спрашивает Клейтон, приподнимая бровь и откусывая очередной огромный кусок сэндвича.

То, как двигаются его губы, как сжимаются и расслабляются челюсти, так чертовски эротично, что я не могу этого вынести. Одни его губы — произведение искусства. У меня уже есть приятные воспоминания о том, как они ощущались на моих губах.

— Хороший, — неопределенно соглашаюсь я и снова киваю, затем беру кусочек жареного сыра.

Клейтон задает мне вопрос, и опять с полным ртом. Я не улавливаю ни одного слова и в замешательстве приподнимаю брови. Он с трудом сглатывает, затем приподнимает подбородок и спрашивает:

— Вы встречались?

Я закатываю глаза.

— Мой отец… был его наставником, — объясняю я.

— Твой отец? Тот, который подергал за ниточки? — продолжает он, на его лице появляются морщинки, когда он жует.

— Да, тот самый.

Клейтон внезапно отводит взгляд, и я вижу в его глазах мрачный проблеск. Я так хорошо научилась читать выражения лиц, что сразу понимаю: Клейтона что-то беспокоит.

— Что? — спрашиваю я его, но Клейтон, кажется, погружен в свои мысли.

Мы с Келленом встретились на одной постановке в Нью-Йорке, на которой мой отец был дизайнером освещения. В первые несколько дней нашего знакомства я считала его участником хора, и что он довольно застенчив. Позже узнала, что он был типа осветителем-стажером. Однажды, когда поздняя пятничная репетиция закончилась, и на сцене выключили последний свет, Келлен неожиданно поцеловал меня во мраке кулис, где я сортировала реквизит, тем самым доказав, насколько не застенчивым он был. Затем, спустя две недели, он пытался отговорить меня от похода на вечеринку актерского состава, именно там я обнаружила, что он не одинок. Это было одним из первых уроков о том, какими неверными и непостоянными могут быть парни большого города, постоянно ищущие кого-то получше, но по-прежнему крепко обнимающие своих девушек.

Пожалуй, у меня есть пара секретов, о которых я не хочу сейчас рассказывать Клейтону.

Кладу сэндвич на стол, набираю сообщение на своем телефоне и машу рукой, привлекая его внимание к экрану:

Я не знаю, почему Келлен здесь.

В понедельник я узнала, что Виктория знает, кто я такая, и теперь мне страшно, что эти двое могут раскрыть всем мой секрет

Клейтон хмурится, пока читает сообщение, потом достает свой телефон и, забросив в рот последний кусок рыбной котлеты, печатает:

Ты милая, когда злишься.

Я свирепо смотрю на него.

Он усмехается и успокаивающе кладет свою руку поверх моей, поглаживая ее. В следующую секунду Клейтон, кажется, понимает, что этот жест — перебор, и резко убирает свою руку, с трудом сглатывает остатки еды и приступает ко второму сэндвичу.

Этот жест не перебор. От этого я ощущаю тепло вместо холода, окружавшего меня с тех пор, как накануне покинула театр.

Но это ощущение не снимает мою неуверенность по поводу наших холодно-горячих выходных. Я печатаю и показываю экран:

Ты собираешься объяснить свое воскресное молчание или как?

Клейтон опускает сэндвич на стол, словно сдаваясь, а на его лице застывает непонятное выражение. Он проглатывает кусочек, встречается со мной взглядом и очень тихо произносит пару слов.

— Громче, — призываю я.

Клейтон наклоняется над столом, опираясь на локти.

— Я струсил, — бормочет он. Его губы так близко ко мне, что я могла бы наклониться и поцеловать его прямо сейчас. — Давненько я не был с девушкой.

— Я тоже, — говорю одними губами.

Клейтон хмурится.

— Ты была с девушкой?

Я шлепаю его по руке, смеясь. Клейтон не двигается, по-прежнему замерев, как каменная статуя.

— Ну, это довольно горячо, — дразнит он меня.

— Значит, мы оба какое-то время были одни, — бормочу я.

Клейтон в ответ решительно кивает.

— И мы оба… вроде как… боимся друг друга, — продолжаю я медленно.

Клейтон пожимает плечами, потом все же кивает.

Плечи Клейтона такие мощные, и он выглядит так восхитительно в обтягивающей футболке. Глаза горят интересом, а губы… его губы так близко. Черт.

Потом он произносит:

— Вы встречались, не так ли?

Это звучит не как вопрос, а, скорее, как обвинение. Я сжимаю губы, не зная, действительно ли он спрашивает об этом, или просто пытается игриво вывести меня из себя.

Я снова шлепаю его по руке, сильнее, чем раньше, и зарабатываю веселую ухмылку.

И тогда решаю, что Клейтон заслужил, чтобы я его немного помучила. Я набираю на своем телефоне и сую ему прямо в лицо. Ему приходиться немного отклониться назад, чтобы прочитать:

Нет.

Но он поцеловал меня.

Думаю, через меня он хотел подобраться поближе к моему отцу.

Я чувствовала себя использованной.

У него также была девушка в актерском составе, о которой я не знала.

Я невысокого мнения о нем.

Прочитав это, Клейтон выпячивает грудь и сжимает челюсть.

На его лице появляется странное выражение утверждения в каких-то собственных мыслях.

— Я знал, что с ним что-то не так, — говорит он.

Я хмыкаю.

— Вот как? Учуял ложь и обман, в которых он погряз?

Клейтон делает глоток из стакана и говорит:

— На самом деле, я в некоем роде зол на него… — Он трет свое ухо, затем заканчивает: — Меня возмущает его присутствие здесь. Это я должен проектировать освещение на главной сцене в новом спектакле. Он украл у меня эту работу.

Я снова ощущаю неясное беспокойство, пока слушаю его. Оно зародилось в тот момент, когда я увидела Келлена в театре, но до сих пор никак не могла понять, что меня беспокоит. Мой отец был наставником Келлена, и тот был своего рода протеже «бога света». Приложил ли мой отец руку к тому, что Келлен появился из ниоткуда, чтобы быть дизайнером освещения именно этого спектакля?

И связано ли это с тем, что отец «потянул за ниточки», чтобы я попала в эту театральную программу?

Это я причина, по которой была украдена возможность Клейтона?

Так же, как и причина, по которой шанс Виктории на главную роль был выхвачен из ее способных и готовых рук?

Есть ли хоть что-то, что не испортило мое прибытие сюда?!

— Деззи?

Я поднимаю взгляд, осознавая, что надолго замолчала. Не знаю, говорил ли Клейтон еще что-то, поскольку потерялась в собственном темном урагане беспокойства и не обращала внимания на него.

— Извини, — бормочу я, стряхивая с себя плохие мысли. Только время может ответить на мои вопросы… Время и звонок отцу, который я слишком долго откладывала. — Я тоже зла на него.

В глазах Клейтона мелькает вопрос, но он не задает его, просто подносит сэндвич ко рту, чтобы сделать еще один укус. Пока я наблюдаю за этим, во мне зарождается смесь тоски и сомнения, когда задаюсь вопросом, собрал ли Клейтон кусочки воедино. Подозревает ли он, что я имею какое-то отношение к приезду Келлена?

Клейтон доедает свой сэндвич, а я молча допиваю свой напиток. Он дважды улыбается мне, и я отвечаю ему небольшой улыбкой, посматривая на свой телефон и пытаясь думать о том, что нужно подготовиться к занятиям по вокалу, которые начнутся через час. Что-то о гласных и сочетаниях их с разными странными позами. Мда, я потерплю неудачу.

Когда мы покидаем фуд-корт, Клейтон останавливает меня у двери, освещает его лицо каким-то потусторонним, прекрасным образом.

Вдали от шума, и совершенно не видя его лица и губ, я слышу только голос, шепчущий мне на ухо:

— Хочешь встретиться сегодня вечером?

Вероятно, Клейтон прекрасно видит мое лицо, освещенное солнцем.

— У меня репетиция.

— После репетиции, — бормочет он.

— Ну… — щурясь от яркого света, я пожимаю плечами. — Меня пригласили петь в «Толпу», но…

— Петь? Они хотят, чтобы ты снова пела?

— Я была там вчера вечером и… музыканты из группы пригласили меня, — объясняю я. — Они хотят, что я снова пела, но не думаю, что пойду, — заканчиваю я, хмурясь и качая головой.

— Почему нет? Ты потрясающая.

— Ты не слышал, как я пою! Откуда ты знаешь? — игриво спрашиваю я, вглядываясь в тень Клейтона. — Не думаю…

— Я приведу парней, — перебивает Клейтон, и я слышу улыбку в его голосе. — Мы можем потусоваться после этого, если ты не против. Они должны услышать тебя.

Я невольно улыбаюсь. Клейтон снова будет в «Толпе», и я спою ему свою песню, своей музе, который воспламеняет все мои внутренности. Как я могу отказаться от этого?

— Звучит неплохо, — говорю я, кивая.

Клейтон слегка наклоняется вправо, заслоняя солнце, и передо мной появляется его прекрасное лицо.

— Тогда увидимся, Деззи, — бормочет он, и звук моего имени, произнесенного его бархатным голосом, посылает дрожь возбуждения по моему телу.

Я парю где-то в облаках во время занятия по вокальному мастерству. Мне даже кажется, что класс улыбается мне в ответ, а весь мир вращается, как баскетбольный мяч на пальце какого-то парня. Пальце Клейтона. У него на пальце весь мой мир, и он вращает его.

Я даже не боюсь идти на репетицию, несмотря на ужасный первый день. Я сажусь рядом с Эриком и сосредотачиваюсь на процессе, не отвлекаясь как в прошлый раз на болезненные ожидания ответа от Клейтона.

Прислушиваюсь к давнему совету Эрика, и лажаю. Я сильно лажаю, когда читаю свои реплики. Я даже смеюсь над иронией: несмотря на то, что во время репетиции первого акта мы уже должны все знать наизусть и не обращаться к сценарию, мы обязаны носить наши экземпляры, чтобы записывать указания на полях. На самом деле, каждый раз, когда я открываю сценарий, чтобы сделать заметку, я использую шанс, чтобы прочитать свою следующую реплику, а затем лажаю, когда читаю ее.

«Лажовый городишко».

Когда через два часа мы делаем перерыв на пятнадцать минут, Эрик обнимает меня и говорит:

— Ты действительно хорошо «лажала» сегодня.

— Ты тоже, — замечаю я, поскольку Эрик наконец-то отыграл свою первую сцену с Саймоном. — Твой Пьяница прекрасен. Я должна была понять это сразу, я же видела тебя в «Толпе».

— Кстати, все еще в силе?

— Ага, и… — добавляю я, одаривая его игривым взглядом, — придет кое-кто особенный с двумя своими соседями.

Это останавливает Эрика.

— Не получится.

— Получится, — говорю я с усмешкой. — Очень даже получится.

Пока Эрик пытается справиться со своим волнением в мужском туалете, я иду в тихий вестибюль. В восемь вечера он напоминает очень длинную темную комнату общежития, из-за чего я странно чувствую себя — в безопасности и приватно. Я смотрю через высокие окна во двор, наблюдая, как студенты проходят под уличными фонарями, когда холодный воздух кондиционера касается моей кожи. Я достаю свой телефон.

Мне нужно позвонить, и я не уверена, что действительно хочу сделать это. Да, конечно, я могу подождать до завтра, но мне необходимо получить ответы на свои вопросы.

Прижимаю телефон к уху, сосредоточивая взгляд на скамейке во дворе, на которой сидит пара влюбленных. Они обнимают друг друга, их макушки светятся под бледно-белым светом уличного фонаря.

— Папа?

— Деззи, дорогая, — говорит отец, практически напевая от счастья. — Как там твоя жизнь, милая? Разве Клангбург не очарователен?

— Он действительно прекрасен, папа. Спасибо большое. Я правда… правда хорошо провожу здесь время, — заканчиваю я с печальным вздохом.

— Милая?

Он слышит сомнение даже в моем вздохе. В отличие от моей рассеянной матери, папа улавливает каждый нюанс в моем голосе, он всегда его чувствует.

— Мне просто… любопытно… — начинаю я и тут же задаюсь вопросом, действительно ли хочу поднять эту тему прямо сейчас. — Как именно я пришла к тому, чтобы… наслаждаться временем здесь?

Мой отец никогда не уклоняется ни от одной темы.

— Мне просто сделал звонок Марву и сказал какая ты хорошая и подающая большие надежды молодая леди, — сразу же признается он.

Марв?

— А кто такой Марв?

— Марв, дорогая! Декан театрального факультета. Ты еще не встречалась с ним? Он пообещал, что первым делом встретится с тобой и позаботиться обо всем.

У меня кружится голова.

— Сам декан? Профессор Марвин Твейт?

— Вот именно. Это проблема?

Наверное, я немного наивна, и не подумала о том, с кем общался папа. Ну конечно, это кто-то сверху.

— Я не знала, что вы знакомы.

— Мы вместе ходили в колледж, милая. Он сам многого добился, будучи главой факультета. Неплохо иметь друзей в высших кругах, не так ли?

— Папа, почему Келлен здесь?

— О, так он добрался? Я не знал, что он приедет на этой неделе. Все внимание сейчас на постановке Вайноны в Лондоне, так что я забываю какой сегодня день недели, пока Миа не кладет расписание передо мной.

Я не знаю, кто такая Миа — секретарша, подруга или одна из многочисленных стажеров моего отца.

— Он приехал, — холодно говорю я.

— По крайней мере, там у тебя будет хотя бы одно знакомое лицо, — говорит папа явно с добрым намерением.

Нет, я не рассказывала отцу историю о Келлене Райте. Будучи бескорыстным (читай: бесхребетным) человеком, которым была четыре года назад, я думала, что, рассказав отцу, что его двадцатидевятилетний золотой мальчик приставал к его восемнадцатилетней дочери, положила бы резкий и ужасный конец его карьере, которая толком еще не началась. Поэтому мой отец знает лишь то, что Келлен все еще тот ангел, которым там старательно притворяется. И, честно говоря, даже несмотря на одиннадцатилетнюю разницу в нашем возрасте, у Келлена молодое лицо, которое делает его более невинным, чем есть на самом деле.

— Папа, — говорю я, готовясь произнести следующие слова, — ты послал Келлена сюда… за мной?

Мой отец, кажется, находит это забавным, поскольку я слышу его смех.

— Оставь сватовство своей сестре. Я бы никогда не поступил так.

— Я не это имела в виду, — бормочу я.

— Я послал его в качестве одолжения Марву, — продолжает отец. — Знаешь, чтобы помочь университетскому театру. Падение продаж билетов, снижение интереса к программе, сама знаешь, как это бывает.

— Он… был частью сделки? — спрашиваю я, чувствуя, как учащается пульс.

— Какой сделки?

— Марв принимает меня в программу, а ты посылаешь ему взамен одного из своих приспешников-осветителей? Я… правильно расслышала?

— Милая, ты все переворачиваешь.

— Ты понимаешь, что этим поступком ты отобрал возможность у… у кого-то другого, кто мог бы спроектировать свет и действительно чему-то научиться?

— Это всего лишь одна постановка, милая, и это все действительно на благо всего факультета. Представь, что все билеты на спектакль проданы и Клангбург замечают, он получает больше денежных средств от благотворителей, которые могут…

— Значит, все дело в деньгах?

Мое сердце бешено колотится, я хочу устроить драку. Я в ярости, поскольку косвенно ответственна за то, что Клейтон потерял такую возможность.

— Реальная картина намного сложнее, чем ты думаешь, Деззи. Так будет лучше для всех. Для факультета. Для твоего будущего. Для твоих коллег. И тебе нравится твоя роль в «Нашем Городе», не так ли? Разве это не то, чего ты всегда хотела?

Я чувствую себя принцессой в каменной башне, которой отец подарил фарфоровую куклу. Это все имеет отношение ко мне? Все это? Я не получила место на курсе, сражаясь так же усердно, как Клейтон. Насколько понимаю, я даже не заслужила той роли, которую играю.

Боже. Как отец вообще устроил это? Он знает Нину, или это профессор Твейт убедил ее дать мне главную роль?

Меня тошнит.

— Милая?

Пока папа говорит мне все это, я чувствую только гнев. Я так наивна, что не думала об этом раньше. Удивительно, насколько звонок отцу заставляет меня осознать, что розовые очки, которые я никогда не замечала, находятся прямо на кончике моего носа.

Влюбленные на скамейке, за которыми я наблюдаю все это время, встают, и я вижу слезы на их глазах. В течение нескольких секунд они кричат друг на друга.

Как быстро все может измениться.

— Мы отправили тебя в Италию, — продолжает папа, — но «туфелька не подошла». «Академия Клаудио и Ригби» была отличной возможностью для тебя, но закончилась неудачным выходом на сцену и… прискорбными последствиями. Ты когда-нибудь задумывалась об обратной стороне этого случая, Деззи? Мы посылали тебя на бесчисленные прослушивания, ты даже посещала актерские курсы в Нью-йоркском Университете. Мы…

— И поэтому вы отправили меня сюда, — говорю я, наблюдая, как парочка «разрывает» друг друга на части. — Не смогли вынести того, что я хотела получить нормальный опыт. Вместо этого вы позаботились о том, чтобы красиво упаковать все это, присыпать обещаниями успеха и позволить вашей дочери поверить в ложь.

— Деззи…

— Мне нужно вернуться на репетицию, папа. — Мой голос ломается. — Знаешь, репетировать роль, которую не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь всего мира, дорогая.

Я вешаю трубку, стискивая телефон также крепко, что становится больно. Влюбленные снаружи уходят, и я тоже.

Остальная часть репетиции значительно менее приятна, и когда Эрик спрашивает меня, что случилось, именно в тот момент я начинаю свою настоящую игру, надевая яркую улыбку и убеждая его, что я в полном порядке и не могу дождаться момента, когда снова буду петь. И впервые за все репетиции, которые когда-либо у меня были, человек действительно убежден моим выступлением: Эрик улыбается, сжимает мое плечо и советует «поднять уровень сексуальности» в моей песне.

— Сделай так, чтобы Клэй-бой разгорячился.

И пока я не выйду на сцену и не начну петь, я буду сидеть здесь, прижав колени к груди и прислонившись к стене, терпеливо ожидая, пока буря от слов моего отца не утихнет.

Глава 19

Клейтон

Я хотел устроиться в глубине, как обычно, но Брант подумал, что будет лучше сесть ближе к сцене, чтобы хорошо видеть Деззи. Окруженный со всех сторон другими парнями из колледжа, я нервничаю. Я постоянно оглядываюсь через плечо, чтобы убедиться, что ничего странного не происходит.

Дмитрий сидит с другой стороны нашего стола и показывает мне то, о чем рассказывает Бранту: это короткая история о видеоигре, которая воплощает любые сексуальные фантазии игрока. А у Дмитрия, оказывается, больные, абсолютно сумасшедшие фантазии, что превратило обычное развлечение в видеоигру с убийственным монстром.

В любом случае, сейчас я развлекаюсь переговорами с гребаным барным стулом. Это одно из тех высоких сидений, на которых я не умею сидеть, поскольку не уверен: на нем нужно сидеть или просто опираться.

Брант хлопает меня по плечу и указывает в сторону двери. Я оборачиваюсь и вижу трех человек. Эрик, с которым познакомился в прошлом году, но нам так и не удалось узнать друг друга, возглавляет вошедшее трио. Рядом с ним идет Хлоя, которая выглядит как страшный побочный продукт ворона, самой смерти, и какого-то персонажа из фильма Тима Бертона.

За ними идет Деззи — она настолько красива, что, кажется, завладевает всеобщим вниманием, когда входит. Она переоделась в сексуальный красный топ без рукавов и узкие джинсы. Убейте меня…

Но на ее лице какая-то глубокая задумчивость. Я вижу напряжение в ее теле еще до того, как она подходит к нам. Ее нога задевает стол, и она раздраженно смотрит на него. Деззи щурится от дыма в воздухе, оглядывает бар и хмурится.

Затем ее взгляд останавливается на мне, и выражение на лице меняется. Напряжение спадает. Тень улыбки пробегает по ее лицу, и походка становится легче.

Это из-за меня?

Я, блядь, будто парю сейчас, глядя на нее.

Надеюсь, я сейчас не улыбаюсь, как тупой недоумок, потому что именно это я делаю в своем уме.

— Деззи, — приветствую я, когда она останавливается передо мной.

— Клейтон, — произносит она одними губами.

Я действительно сейчас сдерживаюсь. Хочу схватить ее и заявить всем в этом помещении, что она моя. Хочу, чтобы каждый глазеющий на нее парень знал, что она занята. Хочу прижаться к ее розовым губам и попробовать их на вкус.

Деззи переводит взгляд и приветствует моих соседей. Брант слегка обнимает ее, а Дмитрий кивает в знак приветствия и чуть-чуть улыбается, поправив очки. За столом осталось всего два свободных места, поэтому Брант предлагает Деззи свой стул, решив просто встать между ней и Дмитрием. Эрик и Хлоя занимают оставшиеся места, из-за чего наш стол переполнен.

Эрик протягивает руку через стол, представляясь Дмитрию. Мне запоздало приходит в голову, что Эрик гей. Я фыркаю, забавляясь перспективой того, что между этими двумя может что-то произойти. «Удачи в разбивании бисексуально-асексуального яйца Дмитрия», — хотел бы пожелать ему прямо сейчас.

Деззи касается моей руки, привлекая внимание, потом спрашивает, из-за чего я фыркаю. Я качаю головой, улыбаясь.

— Не важно. Хочешь что-нибудь выпить?

Деззи отрицательно качает головой и улыбается в ответ. Я некоторое время изучаю ее лицо, пока она наблюдает за остальными. Мне нравится, как загораются ее глаза, когда она слушает разговоры за столом. Я не участвую в обсуждении, но, благодаря ей, чувствую себя вовлеченным в компанию. Хлоя что-то говорит, и Деззи смеется. Эрик протягивает руку и проводит пальцем по татуировке Дмитрия, спрашивая о ней. Брант наклоняется над столом, чтобы прокричать Хлое что-то непристойное, и та, кажется, не в восторге от его юмора, поскольку закатывает глаза. Деззи, однако, смеется так сильно, что заваливается на меня и цепляется руками за мое плечо.

Боже, я хочу, чтобы она поселилась на моем плече. Мне нравится, когда она прижимается ко мне. «Прежде чем эта ночь закончится, — клянусь себе, — я заставлю ее вцепиться своими сексуальными пальчиками в мою спину».

В течение следующего получаса в «Толпу» заходит все больше и больше народа, и нам очень везет, что мы заняли столик заранее. Какого хрена во вторник так много народа? Бар никогда не бывает так заполнен в будние дни.

Деззи, кажется, тоже замечает это, поскольку подталкивает меня локтем и говорит:

— Становится очень шумно!

Я ухмыляюсь и пользуюсь случаем пошутить:

— Очень шумно, — соглашаюсь я. — Не могла бы ты сказать им быть немного тише? У меня проблема: я не слышу, что говорят мои друзья.

Деззи очень сильно смеется, потом хлопает меня по руке и что-то говорит.

Я сосредотачиваюсь на ее губах.

— Что?

Она повторяет:

— Я рада, что пришла.

Ее грудь поднимается и опускается с каждым вздохом. Уже не знаю, из-за чего это: из-за ее лифчика, топа или того факта, что она зажата между мной и Брантом, а может из-за какой-то чертовой магии, но я наслаждаюсь видом, который открывается моим глазам во всей красе.

Я наклоняюсь и говорю:

— Не могу дождаться, когда ты поднимешься на сцену.

Деззи слишком долго смотрит мне в глаза, в то время как ее собственные светятся в тусклом свете лампы, которая висит над нашим столом. И если не ошибаюсь, я чувствую притяжение ее губ. Своим дерзким взглядом она приглашает меня поцеловать ее.

Затем Деззи переводит внимание на сцену. Я тоже смотрю, и замечаю, что народ аплодирует.

В следующий момент Деззи покидает нас. Я вижу, как гитарист уступает свой стул Деззи, когда она поднимается на сцену. Все за столом хлопают, поэтому я делаю то же самое, следуя их примеру, и останавливаюсь, когда вижу, что руки их перестают двигаться. Тогда единственным, что удерживает мое внимание, становится Деззи.

И она смотрит прямо на меня. Ее тело светится под резким светом сцены. Должен заметить, исходя из моего технического опыта, только особый типаж человека может сделать уродливый свет красивым.

И, черт, у нее получается сделать это, даже не прилагая усилий.

Деззи поднимает руку к микрофону, подносит его к губам и представляется.

Но я не могу разобрать ни слова. Расстроенный, достаю телефон, решая запустить то дурацкое приложение для преобразования речи в текст, которое недавно скачал. Но на помощь мне приходит Дмитрий и начинает жестикулировать. Думаю, прямо сейчас я мог бы расцеловать его за интуицию.

— Привет, я Деззи, — переводит мой потрясающий сосед. — Некоторые из вас знают меня с прошлого раза. Или с прошлого вечера. Да без разницы, я не очень хороша в этих вещах. Ха! Эти сумасшедшие музыканты, Дирк и… как тебя зовут?.. Лоренцо, хотели, чтобы я спела одну из своих песен. Хотите послушать? У меня есть кое-что… но оно немного подростковое. Я… — Дмитрий останавливается, я смотрю на Деззи, чтобы понять, что происходит. Она смеется. Когда она снова начинает говорить, он продолжает: — Ладно. Я спою ее! Надеюсь, вам понравится. Я понятия не имею, что собираются делать музыканты, но они хорошо импровизируют. Песня называется «Лгунья».

Деззи закрывает глаза, переносясь в то место, откуда исходит вся музыка и красота. Все то напряжение, которое я заметил в ней, как будто испаряется. Совершенно расслабленная и свободная, как ветер, она берет микрофон и подносит к своим розовым губам.

Благодаря Дмитрию, я вижу поток слов:

Этот лак на моих ногтях,

Кудри в моих волосах,

Мой талант и мой стиль —

Все подделка. Я лгунья.

Макияж на твоем лице,

Надетая на тебе одежда из кожи или кружева,

Эти духи, которые ты используешь —

Просто очередная ложь,

Просто еще одна вещь на пути.

Ты тоже лгунья.

На самом деле, ты не выглядишь такой.

Еще одна ложь на миллиард долларов,

Которую тебе продали за ту же цену.

Неважно, мыло, духи или шампунь,

Я не думаю, что ты знаешь себя так хорошо,

Как думаешь.

Как и я, актриса, которая лжет каждый день,

Читая очередную реплику из очередной пьесы,

Притворяясь другим человеком, с другим именем.

Все мы лжецы.

И в тот момент, когда ты готова отпустить это,

Поскольку устала от этого шоу,

Ты заглядываешь в чужие глаза

И, наконец, видишь

Единственный путь на свободу.

Быть лгуньей, которая никогда не лжет.

После того, как спет последний куплет, музыканты, кажется, все еще наполняют комнату музыкой: руки гитариста перебирают струны, пока Деззи что-то напевает, ее глаза закрыты, и она потеряна в песне.

А я потерян в ней, мои руки скрещены на груди, а челюсть плотно сжата.

Она открывает глаза и находит взглядом мой.

Я задаюсь вопросом, видит ли она мою ложь.

Мою правду.

Мой путь к свободе.

А потом зал заполняется аплодисментами, и я поднимаю руки, чтобы присоединиться к ним, наблюдая, как Деззи принимает овации. Она смеется, щечки становятся розовыми, в конце делает демонстративный поклон.

Она возвращается за стол, ее друзья делятся своими эмоциями по поводу песни, осыпая ее комплиментами, улыбками и смехом. Дмитрий говорит о том, насколько красивый у нее голос, но беспокоится о значении слов:

— Если я солгал тебе, — говорит он, одновременно с этим жестами переводя мне, — то очень извиняюсь и, знаешь, не пиши песню обо мне.

Через некоторое время Деззи поворачивается ко мне и что-то говорит. Я смотрю на нее, ожидая, когда она повторит свои слова, когда внезапно перед моим лицом появляется экран телефона:

Хочешь выбраться отсюда?

Я ухмыляюсь в знак согласия, затем хлопаю Бранта по плечу, предупреждая, что мы уходим. Дмитрий замечает, что я собираюсь уходить, и машет рукой на прощание. Я отвечаю ему жестом:

— Нам нужна квартира на некоторое время.

Ответ Дмитрия — ямочка от широкой улыбки и решительный кивок.

Хороший мальчик.

После этого мы выходим наружу в тишину улицы. Кожей ощущаю заметное изменение вибраций и шума, как будто делаю глоток прохладной воды. А может, это просто ветерок ночного воздуха.

Мы могли бы держаться за руки, но не делаем этого. Мы не на том этапе. Честно говоря, я даже не уверен, с каких пор стал парнем, который хочет держать чью-то руку. Не знаю, почему вдруг стал одержим этой идеей. Может, дело в близости Деззи. Наверное, мне стоит приобнять ее или…

Нет, что за херня. Почему я думаю об этом?

Я смотрю на нее. Либо она решила посмотреть на меня в тот же момент, либо наблюдает за мной давно. Я сухо усмехаюсь. Не знаю, прозвучало ли это как смешок или нет, но я почувствовал его в груди.

Потом замечаю, как шевелятся ее губы. Могу ошибаться, но думаю, Деззи спрашивает о том, идем ли мы ко мне.

— Если ты не против, — отвечаю я.

На это она кивает.

Я, блядь, словно взлетаю в данный момент.

Когда же дверь квартиры оказывается перед моим носом, я едва могу вставить ключ в замочную скважину. Я чертовски взволнован. Последние три дня я отчаянно хотел провести с ней ночь. Жаждал ее прикосновений и страстно желал обнять ее. Я настолько чертовски сильно хочу Деззи, что практически подпрыгиваю от нетерпения.

— Хочешь чего-нибудь выпить? — спрашиваю я на автомате, быстро двигаясь в сторону кухни и не сводя с нее глаз.

Она кусает губы.

Я застываю у кухонного стола, наблюдая за ней. Мир становится очень-очень тихим.

— Так… это значит «да»?

Губы Деззи приоткрываются. Она делает вдох, и взглядом встречается с моим. В ней сидит какое-то напряжение. Думаю, она ждет, что я сделаю первый шаг. Она хочет, чтобы я сбросил все предметы со стола безрассудным взмахом руки, потом подхватил ее и усадил на него, чтобы трахнуть. Я вижу эту фантазию в ее глазах. Тоску к этому…

— Да? — подсказываю ей. — Выпить?

Затем слезы появляются в ее глазах.

Ох, блядь. Я неправильно понял.

— Деззи?

Она качает головой, слезы застилают глаза, не желая скатываться по щекам. Затем она приподнимает подбородок и говорит что-то, глядя на меня холодным взглядом.

Я не улавливаю ее слов.

«Лжец, — думаю, говорит она. — Не заслужил».

Мое тело каменеет, ее губы продолжают быстро двигаться.

— Деззи, — повторяю я, подходя к ней и обнимая за плечи.

Она отворачивается и крепко зажмуривается, стиснув зубы.

Она злится.

— Деззи. — Я пытаюсь заставить ее посмотреть на меня, наклоняю шею и потираю ее плечи. Блядь, ее кожа такая гладкая. — Деззи, говори.

— Я говорю! — кричит она яростно, ее полные слез глаза встречаются с моими. Я вижу, как напрягается ее шея, ноздри раздуваются, все тело сжимается от напряжения. — Это все, что я делаю!

Я полностью запутался.

— Извини, — говорю я, чувствуя вину за свое поведение на этих выходных, но я думал, мы это преодолели. — Я не должен был тебя отшивать. Я был напуган. Я был гребаным идиотом. Ты заслуживаешь парня лучше, чем я.

— Нет. — Глаза Деззи округляются. — Это ты заслуживаешь девушку лучше меня, — говорит она, хлопая себя по груди. Она один раз машет рукой перед своим лицом, потом убирает большой палец руки за ухо — «Лучше». Затем тычет пальцем себе в грудь — «Меня».

Деззи что, совсем спятила?

— Это я тебя не заслуживаю, Деззи. Ты слишком хороша для меня.

Она делает глубокий вздох, закрывает глаза, и ее губы начинают двигаться.

И на этот раз я улавливаю слова.

Каждое слово.

Я знал, что она скажет, потому что именно к такому же выводу пришел после нашего обеда сегодня. Отец пропихнул ее на этот факультет. Ее отец — популярный художник по свету. Она знала Келлена и является причиной того, почему он здесь проектирует освещение для главного спектакля.

И она причина того, что этим не занимаюсь я.

— Мое пребывание здесь… разрушило… всё, — говорит она.

Но я вижу столько силы в ней. Эти слезы, она даже не позволяет им упасть. Она не пытается заработать мою симпатию; она уже и так владеет ей. Если Деззи спросит меня, я отвечу: она владеет слишком многим.

Деззи не просила Келлена-Придурка-Райта.

Деззи не просила меня о близости и не вставала между мной и моими мечтами. Она просто познакомилась со мной пару недель назад. Она мне ничего не должна.

И вот я стою здесь, перед этой сильной и невероятной женщиной, в которой столько страсти, что это пугает. Когда она пела на сцене, это она сама заслужила уважение каждого, кто был в баре. Ее отец не купил его, она заработала его сама.

Теперь я стою с огромным стояком в своих штанах, который отвлекал меня в течение последнего часа, и не заслуживаю ни единой ее слезинки.

Правда в том, что ее появление здесь спасло меня.

— Твой отец может дать тебе колледж, — говорю я, пробираясь сквозь вакуум в ушах, чувствуя, как горло и грудь вибрируют от моих слов. — Твой отец может дать тебе целую пьесу. — Вижу, как Деззи пытается протестовать, поэтому говорю громче, молясь, чтобы мои слова дошли до нее. — Но твой отец не может дать тебе то, что ты сделала на той маленькой сцене час назад. Ты видела их глаза? Видела всех тех людей в баре, как они слушали тебя, когда ты… когда ты пела?

Деззи поднимает взгляд, слезы вот-вот покатятся по щекам, и говорит сквозь стиснутые зубы:

— Единственный человек… для которого я пела, — ее губы дрожат, — не может… услышать… ничего.

— Я слышу тебя.

Ее взгляд вспыхивает от этих слов. Брови приподнимаются, и Деззи неуверенно смотрит на меня. Эмоции застывают на ее лице.

— Я слышу тебя, — повторяю я Деззи, каждый нерв в моем теле натянут. — Не только твои родители пытались разрушить тебя. Ты не единственная, кто боролся с судьбой, которую тебе навязывают. Я слышу тебя. — Чувствую, как ломается мой голос. Сегодняшний день может побить все рекорды по количеству слов, которые я позволил себе произнести вслух. Это все для Деззи; она делает это со мной. — Ты не одна в этой битве, чтобы найти собственный голос. Свое место. Свободу.

Наши эмоции практически осязаемы. Я переживаю, что в моих глазах появляются слезы. Слезы, которые я отказываюсь проливать за этот глупый мир.

— Меня тошнит от людей, которые думают, будто знают, кто я такой, — шепчу я, чувствуя, как с каждым словом вырывается дыхание. Обхватываю лицо Деззи ладонями, потом вглядываюсь в глаза. — Люди пытаются сказать мне, что я за мужчина.

— Что я за женщина, — эхом отзывается она.

— Говорят, что я просто техасский мусор.

— Говорят, что я просто нью-йоркский сноб.

— Деззи, я слышу тебя.

Гнев исчезает с ее лица, уступая место чему-то совершенно другому.

— Клейтон… — шепчет она

— Я слышу тебя.

Наши губы соприкасаются. Дыхание Деззи омывает мое лицо неровными потоками, пока руками мы скользим по телу друг друга.

Деззи стискивает в ладонях мою футболку. Дрожь предвкушения пронзает каждую частичку моего тела, которой касаются ее пальцы.

Прижимаю ее к стене, наши губы все еще соединены, и мы пытаемся поглотить друг друга. Тепло между нами — это огонь, который я не в силах погасить.

Я касаюсь ее сексуальных бедер.

Она прижимается к моему телу, и наши губы разъединяются только для того, чтобы я мог снять с нее сексуальный красный топ.

Он падает на пол.

Деззи находит губами мочку моего уха, а затем прикусывает ее.

Я стону, удовольствие пронзает мою шею и взрывается там, где ее зубы впиваются в меня. Разве она не знает, какую опасную игру затеяла?

Я больше не могу сдерживаться. Черт возьми, Деззи…

Подхватываю ее под колени, и Деззи обвивает меня руками, пока я двигаюсь в сторону спальни. Матрас прогибается, когда мы падаем на него, и Деззи оказывается на спине. Ее глаза вспыхивают беспокойством.

Надеюсь, она сможет справиться со мной. Я играю грубо.

Как зверь, которым я и являюсь, ползу вверх по ее телу, пока не достигаю губ. Деззи отвечает мне взаимностью с таким же голодом. Мы не позволяем друг другу произнести ни одного бессмысленного слова, обо всем говорят наши пальцы и губы.

Я просовываю руки под нее, начиная энергично расстегивать бюстгальтер. Я делаю это наощупь, но ловко.

Когда оголяю ее грудь, лицом прижимаюсь к ней, как животное. Чувствую вибрацию в ее груди от слов. «О, черт… Клейтон!», — представляю, как она говорит это, выкрикивая слова.

Затем я кусаю левый сосок.

Кладу свою ладонь на ее лицо, погружаю палец в рот, пока она судорожно дышит — ощущаю, как ее рот широко открывается и из него вырывается горячее дыхание. Деззи сосет мой палец, скользя пальцами вниз по моей спине, на что я глубоко и по-звериному рычу.

Ощущение ее ногтей на спине только усиливает мой захват зубами ее соска. Бьюсь об заклад, это почти подводит ее к краю, судя по тому, как ускоряется дыхание под моей рукой.

Есть что-то завораживающее в том, как Деззи доверяет мне свое тело, это так чертовски эротично.

Оставляю в покое ее сосок и тянусь вниз, расстегивая пуговицы на ее джинсах. Глаза Деззи блестят, пока она наблюдает за моими действиями. «Эти джинсы находятся на моем пути, — говорит мой взгляд. — И прямо сейчас я должен от них избавиться».

Наконец джинсы соскальзывают с ее тела и находят свое место на комоде, или на стене, или где угодно, я просто небрежно бросаю их.

Стягиваю ее трусики и отбрасываю в сторону. Сегодня Деззи вся моя, и я должен убедиться, что каждый сантиметр ее тела знает это.

Судя по блеску ее глаз, взгляд которых одновременно взволнован и испуган, я бы сказал, что она быстро учится.

Не сводя с нее глаз, достаю из кармана презерватив и прикусываю его за уголок, пока быстро расстегиваю штаны.

Деззи наблюдает за мной, тяжело дыша и не моргая.

Я улыбаюсь, пока стягиваю штаны до лодыжек вместе с нижним бельем, и скидываю их. Они мне сегодня не понадобятся. Вижу, как глаза Деззи сосредотачиваются на моем члене и округляются.

Она хочет этого. Я даже отсюда вижу ее влагу. Знаю, она готова для этого.

И я готов ей это дать.

Я ловко разрываю обертку зубами и достаю презерватив, затем сплевываю фольгу в сторону. Наблюдая за Деззи голодным взглядом, раскатываю его по члену.

Ее взгляд непоколебим.

Хватаю ее за бедра и подтягиваю, крепко прижимая к себе.

Деззи тяжело дышит. Она хочет этого так же сильно, как и я. Других слов не нужно.

Разве что кроме этих:

— Держись за что-нибудь.

Она смыкает ноги за моей спиной, а руками вцепляется в матрас.

Умная женщина.

Я скольжу членом внутрь, и Деззи резко вздыхает.

Сначала я медленно скольжу в нее, не отрывая взгляда. Я хочу видеть, как боль и удовольствие отражаются на ее лице. Хочу чувствовать ее тело, когда Деззи сливается со мной, ее ноги сцеплены за моей спиной, пальцы впиваются в простыни. Она приподнимает свои бедра навстречу, принимая мой член еще глубже.

Проникновение в нее не утолило моего голода.

Оно лишь укрепило его.

Обхватываю ее бедра и сильно тяну на себя, направляю отвечать на каждый мой толчок. Я не могу проникнуть в нее остаточно глубоко, и это сводит с ума.

Деззи извивается, подпрыгивая от моих лихорадочных движений. Я не знаю, какие звуки издаю, но чувствую вибрацию в груди, которая пробегает вверх и вниз по моим рукам, когда я цепляюсь за Деззи и держу ее там, где она мне нужна. Она такая чертовски тугая.

Я уже близок. Я отчаянно нуждаюсь в этом освобождении. Ни одна фантазия не может сравниться с огнем, который зажегся между нами в этой душной комнате.

Я сжимаю ее грудь, большими пальцами потираю соски, на что Деззи откидывает голову назад и разрывает наш зрительный контакт.

И это не устраивает меня.

— Смотри на меня.

Деззи вырывается из блаженства и фокусирует на мне изумленный взгляд.

— Смотри на меня, — повторяю я, вдавливая ее в матрас, напрягая ноги с каждым толчком. Мои руки дрожат, и я готов навалиться на Деззи. Нетерпеливый взгляд ее глаз ободряет меня.

Опускаю руку между нашими потными телами, чтобы потереть ее набухший клитор. Неизбежный оргазм становится очевидным.

Мы оба близко.

Губы Деззи приоткрываются, ее дыхание омывает мое лицо, капли пота покрывают лоб и грудь, придавая телу красивый блеск. Я наклоняю голову, желая попробовать ее на вкус.

— Смотри на меня, — шепчу я. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня, когда кончаешь.

— Клейтон… — стонет она в ответ.

Я чувствую, как сжимаются ее внутренние мышцы, а глаза словно видят небеса, когда мучительный оргазм разливается по ее телу. Я вколачиваюсь в Деззи, пока она кончает, полный решимости выжать из нее всё удовольствие до последней капли.

— Я хочу попробовать тебя на вкус, — выдыхаю я, когда ее взгляд возвращается ко мне. Я очень близко. — Я хочу…

И тогда наши губы сливаются. Я не могу сдерживаться. Кончаю в нее, из моей груди вырывает стон и вибрирует на наших губах. Я кончаю снова и снова, стону у ее рта, коктейль желания и агонии наполняет каждый нерв моего тела.

Наконец на меня обрушивается океан спокойствия.

Я падаю на Деззи, задыхаясь. Ее горячее дыхание ласкает мое ухо. Я чувствую ее язык, когда она целует меня.

Я поднимаю голову.

— Деззи, — стону я.

Она поднимает голову для поцелуя. Нежно отвечаю ей, на данный момент зверь насытился. Она отстраняется, чтобы сказать мне одно короткое слово.

Улыбаясь, я отвечаю шепотом:

— Пожалуйста.

Глава 20

Деззи

Я нежно глажу лицо спящего Клейтона.

Он открывает глаза.

— Деззи, — сонно бормочет он, улыбаясь.

Я прикусываю губу, смешок застревает в горле, словно птица в клетке, которая мечется и не может выбраться на свободу. В принципе, после ночи с мужчиной, который заставил меня почувствовать себя так, как никто прежде, я могу реагировать только таким образом. Ни один мальчик из моего прошлого не смог бы сделать то, что сделал Клейтон, с его напором, губами, мощным руками, которые управляли моим телом так, как хотели. Я даже уверена, что он уничтожил меня для всех остальных мужчин прошлого, настоящего и будущего.

Чувствую боль в мышцах, о существовании которых и не подозревала. Мы почти не спали. Он доводил меня до оргазма так много раз, что я сбилась со счета.

Сонное лицо Клейтона нависает надо мной. Его губы нежно касаются моей щеки.

Я чувствую себя лужицей в его постели. Я лужица в чертовой постели Клейтона Уоттса.

— Завтрак? — тихо бормочет он.

Я киваю.

Спустя двадцать минут мы сидим на барных стульях перед его кухонным столом и едим замороженные вафли, которые он разогрел в тостере. На вкус они как спонжи для макияжа, покрытые самым липким сиропом, который я имела неудовольствие попробовать. Я вежлива, раз все равно ем их, кроме того, после вчерашних физических нагрузок обнаружила, что у меня настолько разыгрался аппетит, что я, вероятно, согласилась бы съесть подушку от дивана.

Положив в рот последний кусочек, я оглядываю гостиную и замечаю Бранта, который лежит на диване. Он сжимает в руках оранжево-синий плед, его рот приоткрыт, а пульт едва держится на краю дивана и вот-вот свалится.

— Думаю, он не добрался до своей комнаты, — замечаю я, указывая на Бранта.

Клейтон пожимает плечами, заметив, куда я указываю, потом смотрит на меня и говорит:

— У меня занятия в час.

— У меня тоже.

После этого он, как ни в чем не бывало, целует меня в щеку и произносит:

— Собираюсь надеть что-нибудь.

Глядя на его удаляющуюся сексуальную спину и спортивную задницу в обтягивающих боксерах, я бормочу:

— Какая жалость.

Когда утренний свет касается моего лица, я широко улыбаюсь. Прогулка от дома Клейтона до кампуса уже знакома мне, словно я делала это уже сотню раз. Мы делаем крюк к моему общежитию, чтобы я могла быстро принять душ и переодеться, чтобы выглядеть менее... похожей на потерпевшую в аварии. Клейтон ждет меня на скамейке во дворе, что-то печатая в телефоне. Теперь я снова выгляжу прилично, и Клейтон провожает меня, оставляя перед театром, а сам уходит на занятие по философии. У нас возникает непонятный короткий момент, во время которого мы не знаем, стоит ли нам поцеловаться, обняться или просто помахать. Я вижу неуверенность в его глазах, и, кажется, мои руки дергаются с тем же намерением, что и его. Наконец он решает сжать мою руку, которая находилась на пути, чтобы обнять его. После этого Клейтон, краснея, уходит, и сворачивает за угол. От этого я смеюсь.

Прохожу через стеклянные двери и двигаюсь в сторону своего актерского класса, проходя мимо Ариэль. У меня не получается игнорировать ее снисходительный взгляд, который, вероятно, является следствием того, что она увидела через окно.

Но после того насколько мы сблизились с Клейтоном за эти выходные, которые были похожи на американские горки, как я могу позволить чему-либо — или кому-либо — разрушить это?

Мое хорошее настроение непобедимо. Нина резко, но поучительно критикует мою игру, в то время как Ариэль сидит на задних рядах, скрестив руки на груди и прищурив глаза.

Улыбаюсь, как кошка, объевшаяся сметаны.

Пошла ты, русалка.

Я нахожу Сэм на нашем обычном месте в фуд-корте и настаиваю на покупке ланча для нас обоих. Что-то подсказывает мне, что у нее вошло в привычку приходить сюда именно в это время. К тому же, я неизбежно отдаю ей половину того, что покупаю себе.

— Сними свои очки, — требую я, глядя поверх куриного сэндвича с терияки.

Сэм приподнимает свои ужасные брови.

— Хм-м? — стонет она с набитым картофельными дольками ртом.

— Очки, — приказываю я с улыбкой. — Прочь.

Она неохотно снимает очки. Ну, плохая новость в том, что эта толстая оправа хорошо скрывает то, насколько крупный и выпуклый нос у нее на самом деле. Хорошая новость: за этими грязными линзами она скрывает пару орехового цвета глаз, которые я никогда не замечала. Я всегда ошибочно думала, что они карие.

— Интересно, — бормочу я, изучая ее.

— Я не вижу твоего лица, — жалуется она.

— Давай уйдем из кампуса, — предлагаю я. — У нас сегодня нет занятий до вечера. Я хочу пройтись по магазинам.

Она натягивает очки обратно.

— По магазинам? Я не…

— Ты надевала эту рубашку три раза с пятницы.

Сэм смотрит на свою рубашку, словно сомневаясь в моих словах. Когда она снова смотрит на меня, то сдается, без энтузиазма пожимая плечами.

— Полагаю, мне не помешает немного пройтись по магазинам. По-моему, на Авеню Ди есть комиссионный магазин.

Мы однозначно не пойдем в комиссионный магазин.

К большому разочарованию Сэм, спустя час мы оказываемся в магазине в престижном районе города. Я провожу рукой по стойкам с цветной одеждой, ощущая себя так, словно вернулась домой и отправилась с каким-то поручением в город с сестрой, а она еще не стала дивой с вздернутым носом. Сиси подбегала к хорошенькому платью, поворачивалась и показывала его мне, прижимая к своему телу. Я находила подходящее платье на два размера больше, и мы примеряли их вместе, а потом выскакивали одновременно из примерочных, смеясь.

Я скучаю по тому, какой была моя сестра.

Сэм стонет в примерочной, жалуясь на то, как она выглядит.

— Тише, — говорю ей. — Тащи сюда свою задницу, и дай мне посмотреть.

Дверь открывается, и я получаю хороший обзор.

— Ладно, не твой цвет. Попробуй это, — протягиваю ей другую одежду. — И пожалуйста, выпрямись. Никто не выглядит хорошо, когда он согнут, словно вешалка для пальто. Будь пальто, Сэм, не вешалкой.

Думаю, я новая Сиси, а Сэм — моя младшая сестра. Когда она снова выходит из примерочной, ее лицо светлеет, и я одобрительно киваю.

В итоге, то, что предполагалось как часовой поход по магазинам, растянулось на три. Я веду соседку по улице с охапкой пакетов, наполненных платьями, рубашками, новыми джинсами и сексуальными туфлями. Я даже прихватила кое-что для себя.

— Я не могу позволить тебе заплатить за все это, — ноет Сэм, глядя на витрину соседнего магазина.

— Я и не плачу, — возражаю я невинно. — Это все моя кредитка.

Провожу картой. Дзынь-дзынь.

Вскоре наши взгляды падают на витрину салона красоты. Сэм хмурится.

— У нас не будет одного из тех моментов, когда ты заталкиваешь меня туда, и там наносят мне шикарный макияж, благодаря которому я выгляжу как прошлогодняя королева выпускного бала.

— Нет, — уверяю ее я. — Ты будешь выглядеть как королева выпускного бала следующего года.

Поскольку зона каждого стилиста скрыта большими раздражающими панелями из бамбука, я не вижу Сэм до тех пор, пока солнце не заходит за горизонт. После того, как ее подстригли, я еле узнала ее.

— Это… не та стрижка, которую мы обсуждали, — бормочу я, глядя на нее широко раскрытыми глазами.

— Это то, что я хотела, — говорит Сэм, потирая глаза. — Я не вижу, как получилось. Они заставили меня снять очки.

Волосы Сэм укоротили на восемьдесят процентов. То, что от них осталось, выглядит как хаос из острых шипов, которые спереди напоминают приливную волну.

Сэм начинает дышать чаще.

— Ты меня пугаешь.

Я отдаю карточку на оплату, неотрывно глядя на Сэм и ее новую прическу.

— Она ужасна, — стонет Сэм. — Отвратительна. Я буду пугать людей. В этом дело, не так ли?

Я забираю свою карточку, беру очки Сэм со стойки и надеваю их на ее нос. В следующее мгновение она прилипает к зеркалу, на ее лице за мгновение отражается множество нечитаемых эмоций.

Я подхожу к ней сзади.

— Чертовски сексуально, да? — бормочу я, улыбаясь.

Сэм медленно приподнимает свои полностью изменившие форму брови, будто впервые видит дневной свет. Она ничего не говорит, просто ошеломленно смотрит на себя.

Теперь мне приходится гадать, нравится ли ей эта стрижка.

— Знаешь, волосы отрастают, — убеждаю я ее, — и если тебе не нравится…

— Я люблю это, — говорит она с бесстрастным лицом. — Мне очень нравится. Это действительно круто. Вау.

Каждое ее слово звучит монотонно и ровно. Она «делает» радость несчастной. В ее устах слово «люблю» звучит словно утомительный подъем в гору. Но даже при всем этом безразличии, которое выражает Саманта Харт, я знаю, что нельзя полагаться только на звучание ее слов, она любит свою прическу. Она настолько ей нравится, что Сэм не может отвести свой взгляд от зеркала.

Про себя я улыбаюсь хорошо проделанной работе.

Когда мы возвращаемся в кампус, я понимаю, что уже на пять минут опаздываю на смену осветителей. Я так спешу, что стеклянная дверь почти касается моего носа, прежде чем встречается с руками, и я, спотыкаясь, иду по короткому коридору в аудиторию.

Клейтон ждет меня, свесив ноги с края сцены. С последней нашей встречи он переоделся и принял душ, о чем свидетельствует новая белая футболка и джинсы. Кроме того, его волосы находятся в большем беспорядке, словно на них попали брызги воды, и он несколько раз просто провел по ним рукой.

— Я опоздала, — беззвучно произношу я, подходя к нему.

Он улыбается уголком рта и оглядывает меня.

— Не очень-то подходящий наряд для предстоящей работы.

— Я купила это платье сегодня, когда ходила по магазинам с моей соседкой, — рассказываю Клейтону с застенчивой улыбкой. — Я подумала, что тебе… может понравится.

— Понравится? — эхом отзывается он. Судя по выражению его лица, ему более чем нравится. — Кстати, — продолжает он, — до конца семестра Дика практически не будет. — Я вопросительно хмурю брови. — Это значит, что я босс. И я решаю, насколько ты опоздала, или насколько неуместно ты одета.

Я скрещиваю руки на груди и вызывающе смотрю на него.

— Значит… у меня неприятности?

Не отрывая взгляда от моих губ, Клейтон понимает, что я говорю, и в его глазах появляется порочный блеск. Он медленно кивает, затем спрыгивает со сцены и неторопливо подходит ко мне, глядя на меня с высоты своего роста.

— Большие неприятности. — Его глубокий шелковистый голос наполняет помещение.

Я кусаю губы.

— Мне сказали отправить тебя на репетицию после того, как мы закончим с этим списком. — Он машет листком бумаги, а потом швыряет его на сцену. — Так получилось, что я закончил с ним час назад.

Мое сердце колотится.

— Да?

— Но мне не хочется отправлять тебя на репетицию.

— Мне не хочется идти.

Клейтон прижимает ладонь к моей пояснице.

— Давай еще раз проверим некоторые пункты списка.

Я смотрю в его темные глаза.

— Конечно, босс.

Он улыбается.

Надменно дернув подбородком, Клейтон ведет меня по ступенькам на сцену. Я следую за ним, мое сердце буквально трепещет.

— Стойка освещения организована? — спрашивает он, глядя мне в глаза.

— Проверено, — говорю я, потом сжимаю губы вместе.

Он обходит вокруг сцены, подходя к куче крюков, которые тянутся вдоль задней стены.

— Все шнуры обернуты и рассортированы?

Чувствуя себя игриво, я дергаю один из крюков, набор желтых шнуров падает кучей на землю.

Его взгляд устремлен на меня.

Я невинно пожимаю плечами.

— Ой.

В следующее мгновение Клейтон поднимает один из шнуров, делает шаг вперед, и внезапно я оказываюсь прижатой к стене.

— Это нужно привязать обратно, — тихо говорит он, хватая меня и обматывая шнур вокруг моих запястий.

— Клейтон, — шепчу я ему, оглядываясь по сторонам.

— Здесь никого нет, — уверяет он меня озорным тоном, оборачивая шнур еще раз и затягивая. — Вообще никого.

Он закидывает его на крючок и тянет за трос.

Мои связанные руки поднимаются, пугая меня. Боже мой. Мое сердце колотится, как узник в грудной клетке, а дыхание перехватывает.

Вцепившись в шнур одной рукой, Клейтон засовывает палец другой руки в свой рот и начинает долго и сильно сосать его. Я наблюдаю за движением его губ и кусаю собственные.

Затем он вынимает палец изо рта и, хитро ухмыляясь, скользит рукой мне под платье.

— Клейтон! — снова протестую я.

Он прокладывает себе путь под платьем в мои трусики, и затем пальцем скользит внутрь.

Волна безумства проходит сквозь меня. Черт! Всего одно движение, и мое тело напрягается, каждый мускул подчиняется силе Клейтона.

Я безуспешно тяну за шнур, но он лишь напоминает, что я в ловушке.

В ответ Клейтон тянет трос еще сильнее, натягивая шнур настолько, что мне приходятся встать на носочки. Я полностью в его власти.

Палец проникает еще глубже — или, может быть, Клейтон добавил второй, не могу сказать точно.

— Кто-нибудь поймает нас, — выдыхаю я, пытаясь освободить связанные руки — но на самом деле я не хочу этого. Кто вообще в здравом уме этого хочет?

Клейтон наклоняется, его лицо находится в нескольких сантиметрах от моего.

— Ты такая влажная, — шепчет он. — Ты хочешь меня.

— Да, — говорю я, но слово превращается в отчаянный стон, который вырывается из моего горла. Боже мой. У меня кружится голова от этой прекрасной пытки.

— Кончи от моих пальцев, — шепчет он.

— Клейтон…

— Кончи для меня.

Я извиваюсь, прижимаясь клитором к его ладони, пытаясь добиться большего трения. Клейтон прижимается к моему телу. Я чувствую, как его пальцы проникают глубже и превращают меня в чертову марионетку.

Что, черт возьми, он там делает, что чувствуется так хорошо?

А потом я отпускаю себя. Не могу остановить это. Я кричу ему в лицо, когда оргазм пронзает меня. Ударные волны удовольствия пробегают по пальцам рук и спускаются вниз по ногам.

Я резко открываю глаза.

Лицо Клейтона напротив моего, он победно улыбается. Затем его пальцы выскальзывают из меня и, ни на секунду не отрывая своего взгляда, он подносит их к своему порочному рту и кладет внутрь. Языком облизывает каждый палец, пока пробует меня на вкус.

Клейтон отпускает трос, и тот соскальзывает с крюка, мои руки опускаются вместе с ним. Он осторожно развязывает тугой узел, освобождая мои запястья и наматывая шнур на свое плечо, словно заканчивает свою работу.

Клейтон подмигивает мне, прежде чем закрепить связку шнура на стене. После этого поворачивается ко мне и говорит:

— Похоже, наш маленький список завершен. Ты можешь идти на репетицию, Деззи.

Массируя запястья, я поднимаю на него взгляд. Чувствуя себя смелой, я обнимаю его за шею. Целую его без предубеждения, чувствуя свой вкус на его губах.

— Я бы предпочла работать сверхурочно, — шепчу я.

На его лице появляется веселая ухмылка.

Подозреваю, что в ближайшее время я никуда не уйду.

Глава 21

Деззи

Мы с Клейтоном заканчиваем с нашими вечерними секс-занятиями по средам только спустя две недели, и то после того, как репетиции стали занимать более высокую строчку в моих приоритетах. Из-за этого мне приходится посещать более раннюю и гораздо менее желательную смену команды осветителей по вторникам, поскольку она идеально вписывается между моими занятиями по сценическому движению и вокалом.

Разумеется, Клейтон обязательно присутствует во время этих смен. К сожалению, кроме него там находится еще пятеро парней.

Мы встречаемся во время ланча или ужина в «благополучном районе» несколько раз в неделю. Сейчас стало немного странно и непривычно есть в одиночестве. С каждой нашей встречей я узнаю все больше жестов. Я тренируюсь, а Клейтон терпеливо поправляет меня. Я знаю, он не любит использовать язык жестов на публике, но рядом со мной чувствует себя увереннее.

Мы понемногу вытаскиваем друг друга из наших зон комфорта.

Я остаюсь у него два или три раза в неделю. Уверена, Сэм не возражает против ночей, когда она остается одна и сочиняет музыку, используя максимальную громкость на инструменте. Я предложила ей установить свое программное обеспечение на мой ноутбук, чтобы использовать его, когда меня нет. Просто оказалось, что мой ноутбук в девять миллионов раз быстрее, чем ее.

Сэм не догадывается, но я отдала свой ноутбук в ее личное пользование, а себе могу позволить еще один.

Всего через несколько дней мы с Клейтоном настолько привыкаем к расписанию друг друга, что устраиваем «неожиданные» встречи после занятий. У него уже вошло в привычку болтаться в вестибюле по вторникам и четвергам, ожидая, когда у меня закончатся занятия по вокалу. После этого мы обычно обедаем, а затем я возвращаюсь в театр на репетицию.

— Так вот, как ты это делаешь? — спрашиваю я его однажды вечером в четверг, после того как пробую кусок торта и жестами показываю: «мой шоколадный торт вкусный».

Клейтон борется со смехом, потому что, видимо, у меня получилось что-то типа: «Церковь вкусная!».

Когда я раздосадовано повторяю свой жест, Клейтон смеется сильнее, потому что моя вторая попытка звучит так: «Мой компьютер — вкусный торт!». Когда я беру оставшийся кусок торта и впечатываю ему в лицо, он больше не смеется. И после на несколько минут мы становимся одной из тех «парочек» — я слизываю шоколад с его лица. И это самый вкусный десерт из всех, что я пробовала.

— Так кто же мы? — спрашиваю я.

Клейтон прищуривается, видимо, пропустив мои слова мимо ушей.

Возможно, мне не стоит поднимать эту тему.

— Неважно, — отмахиваюсь я.

Клейтон раздраженно рычит. Он ненавидит, когда я не повторяю то, что он не расслышал.

Я облизываю губы, все еще ощущая вкус шоколада на них. И указываю пальцем в грудь:

— Мне…

Затем из того места, в которое себя тыкнула, «вытаскиваю» большим и средним пальцами воображаемый карандаш.

— Нравится…

Я не знаю жесты оставшихся слов, поэтому произношу:

— Кем бы мы ни были.

Сложив руки на столе, Клейтон наклоняется и бормочет:

— Мне тоже.

Я улыбаюсь. Я сказала самой себе, что не буду развивать эту тему, однако ничего не могу с собой поделать:

— Так… мы одно целое?

На этот раз Клейтон, кажется, прекрасно понимает мои слова, поскольку я вижу намек на дразнящую ухмылку, играющую на его губах, пока он задумчиво изучает меня. Его колебания начинают беспокоить меня, когда он, наконец, произносит:

— Я чертовски надеюсь на это.

Его ответ вызволяет из клетки внутри меня бабочек. Это прекрасное ощущение.

Особенно рядом с Клейтоном.

К сожалению, это ощущение возникает каждый раз, когда я нахожусь на репетиции. Переезд репетиций на главную сцену заставил меня осознать реальность того, что премьера состоится совсем скоро, и зрительный зал будет полон людей, которые купили билеты, чтобы увидеть мое чудесно-нерегулярное и высоко-разочаровывающее исполнение Эмили Уэбб в «Нашем городе». Нина не делает ничего, чтобы укрепить мою уверенность, постоянно лает на меня и задает странные вопросы, которые кажутся риторическими, но каждый раз она хочет получить ответ. И такое ее отношение явно не добавляет мне очков в глазах остальной части актерского состава.

После особенно изнурительной пятничной репетиции, на которой я по-королевски провалила около пяти своих реплик в третьем акте и разрушила драматическое напряжение, я сталкиваюсь с Эриком у выхода и вздыхаю, спрашивая:

— Когда именно я должна прекратить лажать на репетиции?

На это он мне отвечает:

— Вчера.

Но есть одно преимущество репетиций на главной сцене: периодически на ней появляется Клейтон, фокусируя свет на сетке, обсуждая что-то с Келленом в задней части зала или помогая с реквизитом за кулисами. Несмотря на нашу близость, на репетициях мы держимся профессионально и не выходим за рамки.

Кроме того, я поражена тем, насколько хорошо идут дела между ним и Келленом. Хотя я бы не возражала, если бы Келлен поскользнулся на банановой кожуре и рухнул на сцену с визгом и хрустом костей.

Вау. Мое беспокойство по поводу его присутствия здесь вытаскивает из меня все самое темное и болезненное.

Каждый вечер субботы для меня стало привычкой посещать «Толпу» и выступать там. В свободное время я встречаюсь с музыкантами и репетирую новые песни. Ребята помогают мне с мелодией и структурой песни, и это заставляет меня ценить знания Сэм и внимание, которое она тратит для работы над своими песнями. Я могу чертовски лажать во время актерской игры, но поставьте меня перед микрофоном, и я буду петь несмотря ни на что, даже если буду находиться на корабле полном людей, который вот-вот разобьется о скалы.

Дважды я встречалась в «Толпе» с Викторией. Однажды она слушала мою песню с равнодушным взглядом. Во второй раз, в течение моего выступления, она разговаривала с рыжебородым Фредди, сидевшим в самом конце зала.

Я не возражаю, правда. Это совершенно не заставляет кипеть мою кровь.

Но вот от Клейтона Уоттса это получается, поскольку он всегда находится в зале вместе со своими соседями, которые прониклись ко мне симпатией. Каждую субботу после моего выступления музыканты одаривают меня комплиментами и дают мне пять, словно я член их группы, а затем делятся идеями для выступления на следующей неделе.

— Пожалуйста, напиши песню о моей бывшей, — просит гитарист. — Она подожгла мою кровать. Она гребаный лунатик.

Затем, как только ухожу со сцены, встречаюсь с Клейтоном и его ребятами-соседями, которые сидят с Эриком и Хлоей. Ничего официального, но я думаю, что Хлоя вскоре потеплеет к Бранту, и я чертовски уверена, что между Эриком и Дмитрием есть искра или две. Клейтон сказал мне, что Дмитрий бисексуален, и я не могу не заметить, как мило Эрик настаивает, чтобы Дмитрий сидел рядом с ним во время моих концертов.

— Хочешь переночевать у меня? — Клейтон всегда спрашивает это у меня, как будто это все еще нужно спустя четыре совместных субботы.

— Хорошая идея, — поддразниваю я его в ответ.

А после этого начинается еще одна ночь пота, смятых простыней, стука изголовья кровати о стену.

Я всегда беспокоюсь из-за того, что его соседи по квартире устают от моего постоянного присутствия, но, кажется, это их даже немного забавляет. Однажды в субботнее утро, когда я выхожу из комнаты Клейтона, Брант смотрит на меня поверх чашки кофе и говорит:

— Хочешь сказать, что все еще можешь ходить после прошлой ночи?

Я показываю ему средний палец.

Он подносит расставленные буквой V указательный и средний пальцы к своему рту, и шевелит языком между ними.

Один-один, Брант.

В понедельник после занятий по актерскому мастерству я натыкаюсь в вестибюле на Викторию и Хлою. Лицо Хлои — беспорядочные потоки туши от глаз к подбородку. Виктория сидит рядом с ней и успокаивающе гладит по спине. В тот момент, как она видит мое приближение, ее глаза темнеют.

Я подхожу к ним, не боясь взгляда Виктории.

— Хлоя?

Хлоя бросает на меня короткий взгляд и шмыгает носом.

— Ублюдок.

— Какой ублюдок? — спрашиваю я.

Виктория вздыхает, глубоко и резко, потом говорит:

— Можешь дать нам пространство, Дездемона? У Хлои проблемы, и подруга пытается ее утешить.

Она поглаживает Хлою по спине, другой рукой держит ее за бедро.

Я игнорирую сарказм Виктории.

— Что случилось? — мягко спрашиваю я Хлою, присаживаясь рядом.

— Эта шлюха мужского пола, — выплевывает она, шмыгая носом. — Тьфу. Я такая глупая. Я никогда так не переживала из-за парня. Я такая идиотка.

— Нет, это не так, — бормочет Виктория, потирая ее спину с нарастающим энтузиазмом. — Ты умна и полна любви. Этот мудак — просто никчемный бабник.

— Брант? — внезапно понимаю я. — Мы говорим о…

— Не смей произносить его имя, — стонет Хлоя и практически рычит, оскалив зубы. — Я хочу убить его. У него нет никаких чувств. Он просто использует девушек как, как, как тряпки… а потом он просто…

— Нам не нужно пересказывать ей все, — успокаивающе произносит Виктория, и у меня создается впечатление, что на самом деле она имеет в виду: «Не надо позволять Деззи вмешиваться. Я твой настоящий друг. Я с тобой, а Деззи стерва».

Я вздыхаю.

— Мне очень жаль, Хлоя.

— Ни один из них не достоин нас, — выплевывает Хлоя, ее взгляд острый, словно кинжал. — Эти парни заслуживают друг друга, эти женоненавистники.

Она приписывает к этой категории Клейтона?

— Подожди минутку, — начинаю я.

— Я предупреждала тебя, — продолжает Хлоя, глядя на меня с двумя темными влажными дорожками на лице. — Я говорила, что ты должна держаться от него подальше. Ни один из них не создан для отношений. Они свора придурков, и всегда ими были.

— Хлоя. — Я начинаю раздражаться.

— Он просто хочет тебя трахать. Они лучшие друзья, из одного теста. Когда ты ему наскучишь, он тебя бросит…

— Хлоя!

— Он будет смеяться с Брантом над тобой, — продолжает она, — и рассказывать истории о тебе за твоей спиной. Ты просто еще одна зарубка на его кровати. Просто подожди.

— Ты ни черта не знаешь о Клейтоне! — кричу я в ярости.

В другом конце вестибюля шестеро первокурсников, работающих над групповым проектом, замолкают, услышав меня. Хлоя просто смотрит на меня, а Виктория сидит с болезненным видом притворного сочувствия в ожидании еще одной причины, чтобы ненавидеть меня.

— Думаю, тебе лучше уйти, — тихо предлагает Виктория.

— Думаю, да, — так же язвительно отвечаю я.

Стеклянные двери мягко закрываются за моей спиной, несмотря на приложенное усилие их захлопнуть. Я чувствую на себя взгляды людей, когда прохожу через двор. Если честно, мы с Хлоей не особо близки, но я не могла просто стоять в стороне, пока она изливала свою обиду на Клейтона и Бранта. Брант, конечно, тотальный бабник, я поняла это в тот момент, когда познакомилась с ним в боулинге. Но, если Хлоя злится на него, зачем ей понадобилось втягивать в эту историю Клейтона? Да, они лучшие друзья, но они совершенно разные.

Тем не менее, даже просто думая об этом, в моих мыслях поселяется зерно сомнения.

Вернувшись в общежитие, я бросаю взгляд на календарь и понимаю, что премьера состоится в эту пятницу.

Конечно, я это знала, но этот день все равно подкрадывался ко мне все ближе и ближе. Этот день рано или поздно станет реальностью.

Слишком много реальности.

Я неуклюже бросаюсь в ванную как раз вовремя, чтобы ухватиться за край унитаза и вывернуть всё наизнанку.

Глава 22

Клейтон

Когда мы находимся одни в будке освещения, Келлен Майкл Райт что-то рассказывает мне с видом всезнайки. Я киваю, притворяясь, что слушаю его.

Но я не слышу ни одного гребаного слова.

Люди не понимают, как много всего говорят только с помощью своего тела. Вам не нужны губы или слова, чтобы общаться. Мимолетный взгляд говорит намного больше. Напряжение в плечах. Изгиб спины.

Может быть, именно поэтому считается, что язык жестов — это восемьдесят процентов эмоций, а не самих знаков, которые вы делаете руками.

Я могу многое понять по тому, в каком положении находятся ваши ноги, когда вы сидите. Или по тому, в какую сторону наклонены ноги по отношению к человеку, с которым вы говорите, — к нему или от него. Вы сами говорите мне о том, комфортно ли чувствуете себя рядом со мной, позволяя своим рукам свободно висеть по бокам или засунув их в карманы, или вообще скрестив на груди, словно в защитном жесте. Я обращаю внимание на угол наклона головы, на направление, куда указывает подбородок, на морщины на лице, по которым можно распознать удивление или негодование.

Начиная с головы и заканчивая ногами, ваше тело — это чертова книга. И мне не нужны слова, чтобы прочитать Келлена.

Он смотрит на меня, ожидая ответа на вопрос, который я не слышал.

Я киваю.

— Точно, — соглашаюсь я, просто чтобы покончить с этим и вернуться к Деззи.

Она уже должна выйти с занятий по актерскому мастерству. Сейчас наступила неделя генеральных репетиций, из-за чего наша жизнь становится более трудной. У нее каждый вечер генеральные репетиции, и одновременно все остальные команды подготавливают костюмы, звук и свет. Мы советуемся с режиссером пьесы насчет световых сигналов, когда, например, свет должен загореться или погаснуть.

Сегодня понедельник. Деззи от премьеры отделяют всего пять дней. Я не могу себе даже представить, насколько она сейчас переживает. Не имеет значения, что я говорю ей о том, что она хороша, она все равно не воспринимает мои слова.

Внезапно по столу скользит планшет Келлена и останавливается перед моими глазами. Вместо описания светового сигнала он напечатал:

Ты вообще здесь?

Понял хоть слово из всего того, что я сказал?

Или я просто зря трачу время, пытаясь учить тебя?

Я ухмыляюсь и поворачиваюсь к нему лицом, не в силах сдержать свое раздражение.

— Да, наверное, я пропустил то, что ты только что сказал. Можешь повторить?

Келлен стирает свои слова на планшете, затем снова набирает текст и показывает его мне:

Мне не стоит полагаться на то, что ты сможешь прочитать по губам?

Вдруг тебе нужно, чтобы я все это печатал?

Оглядываясь на него, я вижу в его глазах раздражение. Кроме этого, я замечаю разочарование в сгорбленных плечах. А также неприязнь в приоткрытых губах.

Дело не только в моей рассеянности. Он раздражен чем-то совершенно другим. И, принимая во внимание слова Деззи о его работе здесь, а также то, что мы с Деззи находились на публике в течение последних недель, догадываюсь, что ему не нравится, что мы с Деззи вместе.

— Я смогу, — говорю я, из-за напряжения чувствуя, как работает каждая мышца моей челюсти. — Повтори еще раз, и я пойму.

Он снова впивается пальцами в планшет:

Ты уверен в этом?!

Я преподаю тебе ценные уроки. Я легко могу сделать все сам.

Даже не дочитав сообщение, я поднимаю взгляд на Келлена. Даю ему прочувствовать каждый миллиграмм моей ярости, одновременно размышляя, ударить ли его по лицу за то, что он сделал с Деззи несколько лет назад, или выбить челюсть за снисходительное отношение ко мне, или просто отпустить всё и быть выше этого.

— Я здесь, чтобы учиться, — говорю я сквозь стиснутые зубы.

Затем, отвернувшись от него, боковым зрением замечаю, что Келлен что-то бормочет себе под нос.

— Что ты сказал? — спрашиваю я.

Он качает головой, забирая свой планшет, чтобы продолжить работу, но на этот раз игнорирует меня, не говоря ни слова.

Но я не позволяю ему молчать.

— Что ты только что сказал?

Келен закатывает глаза, затем произносит губами: «Ничего», и возвращается к своему планшету за тысячу долларов.

Я не могу сдерживать себя, находясь с этим ублюдком.

— Может быть, ты пропустил тот факт, что я глухой, — объясняю я, заставляя Келлена обратить на меня внимание, — и это чертовски грубо говорить что-то себе под нос, когда прекрасно знаешь, что я тебя не слышу.

Мгновение он изучает мое лицо, задумчивый и надменный. Затем без помощи своего планшета говорит:

— Она рассказала тебе о нас.

Мои ноздри раздуваются, но я ничего не говорю.

— Да, — бормочет он, скривив губы в торжествующей ухмылке. — Вот в чем дело, не так ли?

Я не уверен насчет последних слов, но угадываю блеск высокомерия в его глазах, даже сквозь дизайнерские очки.

Келлен подходит ближе, его лицо так близко, что я чувствую запах лука из его рта. Его губы приоткрываются, и он говорит:

— Ты злишься, потому что я вошел в нее первым.

Мой кулак встречается с его лицом прежде, чем я делаю свой следующий вздох.

Сила удара настолько велика, что Келлен отлетает назад на своем стуле на колесиках, ударяясь о звуковую установку.

И, видимо, я еще не закончил. Встаю на ноги, и мой кулак снова встречается с его лицом, потому что в первый раз я не получил должного удовлетворения.

Второй удар ломает его дизайнерские очки пополам.

Келлен оказывается на ногах, прежде чем я успеваю опомниться, его руки подняты вверх, чтобы защититься от неожиданных ударов. Он не нападает. Он вздрагивает и прижимается спиной к столу. Я уже вижу, как его лицо краснеет от моих ударов. У него останется чудовищный синяк. Это странно, что, несмотря на силу моего удара, нет крови.

Я смотрю на свой кулак и вижу крошечное пятно крови — должно быть, порезал костяшки пальцев об очки.

Вот оно.

Я свирепо смотрю на него.

— Интересно, что отец Деззи подумал бы о твоем хищном аппетите в то время. Его восемнадцатилетняя дочь с его двадцатидевятилетним… кем бы ты, ублюдок, ни был.

Я сажусь на корточки. Келлен съеживается от ужаса, прикрывая лицо руками. Я не могу понять, умоляет ли он меня не убивать его своим плаксивым и хныкающим голосом или вообще не говорит ни слова.

— Спасибо, что научил меня полезным штукам в освещении. Ты, блядь, действительно просветил меня, и теперь я понял, какой ты подлый ублюдок, и насколько лучшего мужчину заслуживает Деззи.

То, как разбитые очки Келлена криво сидят на лице, и щека краснеет с каждой секундой, почти заставляет меня рассмеяться.

До тех пор, пока я не вспоминаю одного пятнадцатилетнего мальчика из старшей школы Йеллоу Миллс, который лежит на полу раздевалки и пытается отползти как можно дальше от опасного Клейтона и его кулаков.

Вся жажда крови исчезает в одно мгновение.

Я оставляю хнычущего, — или дрожащего в тишине, или, возможно, плачущего, — Келлена, толкаю дверь осветительной будки и спускаюсь по лестнице в вестибюль.

Я уже давно не был так взбешен. Чувствую, как все мышцы в теле вибрируют от гнева, а зубы начинают болеть.

Я только что ударил Келлена в лицо. Дважды.

Я сломал его очки.

Моя карьера, блядь, закончена.

Замечаю Хлою и Викторию, сидящих в вестибюле, когда прохожу мимо них, но встречаюсь только с их свирепыми взглядами.

Я даже не беспокоюсь насчет этого. Мне нужно увидеть Деззи и объяснить, что я сделал. «Черт, это же неделя перед премьерой», — снова напоминаю я себе. Почему я всегда все порчу?

Стоит ли мне самому сказать обо всем доктору Твейту, или пусть этот ублюдок-Келлен сделает это первым?

Я в ярости выхожу из здания. Не знаю, я злюсь на самого себя, или на придурка Келлена, или на доктора Твейта за то, что заставил нас работать вместе. Кто здесь виноват? Химик, за то, что не знал, какие взрывоопасные химикаты наливает в колбу? Колба, в которой содержались указанные химические вещества в процессе их смешивания и извержения? Или сами химикаты за то, что они такие взрывоопасные?

Если бы я, блядь, только знал.

Небо серое и тяжелое. На полпути к общежитию Деззи начинается дождь. Я высасываю каплю крови с костяшек пальцев, уже начиная сожалеть о случившемся. Мне не следовало бить Келлена. Блядь, блядь, блядь.

Я все испортил.

Этот ублюдок отправится прямо к Твейту и за нападение исключит меня из программы. Он выдвинет обвинения, наймет модных адвокатов и заберет последний цент с моего банковского счета, на заработок которого я потратил годы.

Когда я добираюсь до двери Деззи, прижимаюсь щекой к дереву и чувствую вибрацию собственных ударов.

Дверь открывается, из-за чего я чуть не падаю вперед, и вижу встревоженное лицо Деззи.

Замечаю ее напряженные плечи, сжатую челюсть и губы, побелевшие костяшки пальцев, сжимающие дверную ручку.

С ней тоже что-то не так.

— Ты в порядке? — спрашиваю я у нее.

Спустя момент нерешительности она вздыхает и прижимается к моей груди, обнимая и глубоко вдыхая. Моя одежда немного промокла от дождя, который застал меня снаружи, но Деззи, кажется, все равно. Мы стоим в дверях в течение бесчисленных минут, просто обнимая друг друга и не говоря ни слова.

То, что беспокоит ее, остается внутри нее, а то, что беспокоит меня, остается внутри моих сжатых кулаков и напряженных глаз.

Через какое-то время Деззи отстраняется и тянет меня внутрь своей комнаты. Дверь остается открытой позади меня, когда мы опускаемся на кровать. Оконное стекло все в мелких каплях и в полосках дождя. В комнате тихо и холодно, холод усугубляется моей промокшей одеждой.

Деззи поворачивается ко мне и начинает выплескивать свои тревоги ломанными жестами и словами. Кажется, суть в том, что сердце Хлои разбито, и они с Викторией по какой-то причине говорят обо мне ужасные вещи. Кроме того, в эту пятницу она собирается выступить перед зрителями впервые с момента приезда из Италии, и у нее начинается что-то типа нервного срыва.

Я все время обнимаю Деззи, и не могу не чувствовать себя спокойнее, прижимая ее тело к своему, независимо от того, что произошло перед моим побегом из театра.

Несмотря на то, что мои руки сейчас не очень послушные, я отвечаю ей, одновременно показывая:

— Все будет хорошо, Деззи. Судя по тому, что я видел на репетициях, ты чувствуешь себя уверенно. Независимо от того, что ты чувствуешь внутри, этого не видно.

— Я чувствую себя неудачницей, — говорит она жестами, — чувствую себя обманщицей. Чувствую, что кто-то другой заслуживает того, чтобы быть на сцене.

Половина жестов неверны, но я достаточно хорошо ее понимаю. Это не урок языка жестов, это урок уверенности в себе, которого так не хватает Деззи. Как убедить ее в красоте, которую я вижу каждый раз, когда она выходит на сцену? Как убедить ее, что она привлекает внимание аудитории даже без помощи глупых световых огней?

— Смотри на спектакль, как на исполнение одной из своих песен, — говорю Деззи, борясь со страхом того необратимого ущерба, который я нанес своей карьере за последний час. Я настолько злой, что мог бы бить Келлена снова и снова, до тех пор, пока на его лице не появится кровь. — Смотри на это, как на песню в «Толпе», где ты владеешь микрофоном, а зрители очарованы тобой. У тебя есть история, которую нужно рассказать, так сделай это.

Где-то на последнем предложении мой телефон вибрирует в кармане. Когда я вытаскиваю его и читаю сообщение, чувствую болезненный спазм.

Док Твейт: Мне нужно увидеть тебя как можно скорее. Можешь зайти ко мне в офис в течение часа?

Ну, я должен был догадаться, что это произойдет. Не могу сказать точно, то ли я так промок от дождя, то ли под моими подмышками мгновенно образовалась лужа пота. Я чувствую, как по спине пробегает холодок, но не знаю из-за чего он: от страха или от злости. Прямо сейчас я мог бы разорвать этого ублюдка пополам.

Деззи хлопает меня по бедру, потом показывает:

— Ты в порядке?

Меньше всего я хочу втягивать ее в свои проблемы.

— Мне нужно вернуться в театр, — говорю я и показываю одновременно. — Может, встретимся у меня после репетиции? Я могу… я могу быть занят…

— Освещением, — заканчивает Деззи за меня, понимающе кивая. — Мне нужно немного порепетировать в одиночестве, прежде чем Сэм вернется с занятий, — говорит она и вместо жеста «репетировать» показывает «ресторан».

И, действительно, я бы предпочел быть в ресторане, отдыхая с Деззи, чем возвращаться в театр, куда, я совершенно уверен, мне не позволят больше ступить.

Почувствовав нужду в Деззи, я с силой прижимаюсь к ее губам своими. Мы целуемся, как будто изголодались друг по другу. Деззи инстинктивно сжимает мою руку, пока я жадно сжимаю ее бедро.

Я мог бы сделать для нее гораздо больше прямо сейчас. Я хочу просунуть эту руку между ее ног и заставить стонать.

Затем я чувствую ее стон.

Упс.

Моя рука зажата между ее ног с большей силой, чем планировал. Начинаю целовать ее шею, покусывая. Чувствую, как дрожит Деззи и пальцами впивается в мою руку.

Когда достигаю ее груди, я внезапно останавливаюсь. Весь воздух покидает мои легкие, и я чувствую, как меня вновь охватывает гнев.

Я даже не могу наслаждаться этим.

Чувствую вибрацию от ее слов. Прижимаюсь лицом к ее щеке и рычу от разочарования. Я не знаю, ударить мне кого-нибудь, что-нибудь сломать или закричать и завыть.

Вместо этого я спокойно поднимаю голову.

— Мне надо идти.

Деззи неуверенно изучает меня, ее губы приоткрываются.

Я делаю глубокий вдох.

— Доктор Твейт. Он написал, хочет видеть меня… в своем кабинете.

Глаза Деззи округляются.

— Доктор Твейт? — спрашивает Деззи. — Он действительно пишет тебе? Ты получаешь сообщения от самого декана театрального факультета?

Я прерываю ее поцелуем, заставляя проглотить последнее слово или два.

— Быть глухим и быть главным осветителем имеет свои преимущества, — бормочу я.

Главный осветитель — это ненадолго.

Я встаю с кровати. Прежде чем выйти из комнаты, оглядываюсь на Деззи и напоминаю:

— Сегодня вечером? У меня дома после репетиции?

Она просто кивает.

Деззи, ты знаешь, как разбить мое сердце и собрать его обратно одним кивком.

Я тихо закрываю за собой дверь.

Что было когда-то мелким дождем, превратилось в ливень. Я чувствую вибрацию грома под ногами, пока пробираюсь через лужи. Туннель под факультетом искусств дает небольшую передышку, но затем я выхожу обратно под неумолимый дождь во внутренний двор между музыкальным и театральным зданием. Проходя возле окон под навесами, я неторопливо двигаюсь к стеклянным дверям.

Моя мокрая рука соскальзывает по ручке двери, прежде чем эта чертова штука пускает меня внутрь. Как только ступаю на плитку вестибюля, я почти поскальзываюсь, еле успевая схватиться за ствол искусственного растения рядом с дверью. Я не оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что никто этого не видел, просто мчусь вперед, проталкиваясь сквозь толпу первокурсников, которые выглядят так, будто ждут наступления шторма, прежде чем отправиться на свое следующее занятие.

Я быстро иду в туалет и использую бумажные полотенца, чтобы высушить волосы и рубашку, насколько это возможно. Неважно, как я предстану перед деканом. Знаю, что исход нашей встречи точно не зависит от того, в какую сторону уложены мои волосы.

Я борюсь с желанием ударить отражение в зеркале. На сегодня достаточно крови на костяшках.

Офис устрашающе пуст. Я вижу, что дверь доктора Твейта открыта, поэтому сразу вхожу. Он сидит за своим столом, рядом с ним сидит пожилая женщина и смеется. Когда они оба видят меня, смех прекращается.

Я готов.

Доктор Твейт указывает на свободный стул напротив его стола. Я сажусь и смотрю на него. Когда он начинает говорить, женщина рядом с ним начинает двигать руками. О, она переводчик.

И вот я будто снова в старшей школе, встречаюсь с директором из-за другого ребенка, которого избил. Рядом с ним переводчик, сидящий за столом, и мои раздраженные родители, сидящие напротив.

Но здесь нет родителей. Только я, декан и какая-то женщина-переводчик, которую я никогда не встречал, и которая не будет трахаться в кладовке после окончания встречи.

Женщина переводит слова:

— Спасибо, что пришел так быстро. У Келлена возникла чрезвычайная ситуация. Он дал мне знать в письме, что немедленно возвращается в Нью-Йорк.

Я с трудом сглатываю, ястребиным взглядом скольжу по морщинистым рукам женщины.

Она продолжает:

— Я знаю, что работа над освещением в основном закончена, но есть некоторые детали, которые нужно разрешить перед премьерой. Ты теснее всех работал с Келленом. Сможешь ли ты закончить дизайн самостоятельно из-за его несвоевременного и внезапного ухода?

Я чувствую пот на лбу. Мое дыхание настолько тяжелое, что каждая попытка наполнить легкие истощает. Комната вращается. Он меня разыгрывает? Келлен шутит со мной?

Женщина снова переводит:

— Клейтон? Ты можешь сделать это? Если там слишком много работы, Дик может сделать все самостоятельно. Я просто хотел предоставить тебе такую возможность.

— Да, — наконец-то говорю я, совладав с дыханием. — Да. Спасибо за этот шанс, — говорю я женщине, не глядя в глаза доктору Твейту. Понимаю, если он посмотрит в них сейчас, то узнает правду.

Женщина улыбается.

— Хорошо, — показывает она.

Спустя двадцать минут я, шатаясь, выхожу из кабинета, после того как декан рассказывает все детали. Моя работа в театре на этой неделе дополнительно увеличится на шесть-восемь часов. И я более чем готов сделать это, учитывая, что после инцидента с Келленом я думал, что проведу там ноль часов.

Мне нужно время, чтобы успокоиться. Я стою возле боковой двери, где местные курильщики живут в постоянном облаке дыма вокруг парня по имени Арни, который, кажется, всегда находится здесь. Именно на скамейке за этой боковой дверью я смотрю на свои руки и пытаюсь понять, что произошло.

Неужели Келлен просто собрал свои вещи и уехал?

Неужели я так сильно его напугал, что он решил удрать домой, вместо того чтобы встретиться со мной снова?

Неужели его вина за то, что он сделал с Деззи, перевешивает высокомерие, которое он мне выказал?

Может быть, так оно и есть. А может быть, он не хотел рисковать потерей репутации в глазах отца Деззи и/или Твейта после того, как они бы узнали о том, что он сделал с Деззи.

Но это же не совсем верно. Келлен мог сыграть в игру «ее слово против моего». Я уже раньше был знаком с такими парнями, которые давят на всех своим авторитетом, которые носят свое семейное имя, как броню. Они считают себя непобедимыми.

Хотя его лицо и дизайнерские очки не оказались такими уж непобедимыми для моего кулака.

Во время репетиции я приклеен к Дику и осветительным приборам больше, чем к сцене, и это меня расстраивает, так как я хотел понаблюдать за Деззи и сказать ей несколько слов поддержки, когда увижу. Теперь, когда Келлен уехал, каждое действие кажется сюрреалистичным. Синяк на щеке Келлена не только не повлек никакого наказания, но и позволил мне получить награду. Дик гораздо спокойнее, веселее и, возможно, более образован для этой работы. Мы работаем в команде и заканчиваем в два раза быстрее, чем ожидали.

Поскольку часть работы Келлена, связанная со сценой похорон в третьем акте, не была закончена, я решаю реализовать свою собственную идею. Дик соглашается с этим, счастливый просто от того, что завершил свою часть работы.

— Что такого делал с тобой Келлен, что работа заняла так чертовски много времени? — шутит Дик.

Я отвечаю, что фокусировка света с палкой в заднице занимает у кого-то много времени, и Дик чересчур громко хохочет.

Когда наступает почти одиннадцать, и звезды пытаются прорваться сквозь кромешную тьму неба, Деззи замечает меня на скамейке в ожидании ее. Волосы Деззи растрепаны и спутаны, что придает ей дикую сексуальность, которая заводит меня в тот момент, как вижу ее. Но когда я наклоняюсь за поцелуем, Деззи кажется рассеянной, и ее глаза смотрят куда-то вдаль.

— Что случилось? — спрашиваю я, но она лишь отвечает, что устала.

Когда мы добираемся до квартиры, Брант и Дмитрий исчезают. Обычно это означает, что мы с Деззи можем расслабиться и немного повеселиться, но в ее глазах застыло напряжение, и она не улыбается. Она оставляет свои вещи, двигается прямиком к кровати и ложится, не говоря ни слова. Я смотрю на нее в замешательстве, стоя в дверях спальни. Ей что-то сказали на репетиции? Виктория снова ведет себя как стерва? Да, Виктория посещает некоторые репетиции вместе с командой костюмеров, чтобы корректировать костюмы.

По какой-то причине я не уверен, что Деззи хочет, чтобы я ее утешал. Внезапно ощущаю огромное расстояние между нами и не могу отделить свои опасения по поводу неожиданного ухода Келлена от холодности Деззи. Какая-то темная часть меня понимает, что я заслуживаю этого.

Но тогда почему Деззи согласилась прийти ко мне?

Дверь в комнату Бранта открывается, он выглядывает наружу и ищет меня взглядом.

Оказывается, мы не одни дома, как я думал.

Поскольку глаза Деззи закрыты, и она свернулась калачиком на одной из моих подушек, я позволяю ей отдохнуть. Тихо закрываю дверь и подхожу к кухонному столу, за которым сидит Брант, перекусывая хлопьями прямо из коробки. Он спрашивает, все ли в порядке — предполагаю, что он имеет в виду нас с Деззи, судя по его кивку головы в сторону моей комнаты. Я пожимаю плечами, прижимая ладони к глазам и глубоко вздыхая.

Брант похлопывает меня по руке и подносит экран телефона к моему лицу, отчего я щурюсь:

Она же не злится на тебя из-за Хлои, да?

Я несколько раз читаю этот текст. Потом ко мне приходит озарение, я складываю дважды два, и в груди расползается новая волна гнева, отчего мое лицо вспыхивает.

— Какого хрена ты сделал Хлое? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

— Чувак, это было несерьезно с самого начала, — говорит Брант, поднимая руки в свою защиту. — Но потом она сказала, что любит меня, и…

— У тебя есть сотни других девушек в кампусе, — бросаю я ему в ответ, мой гнев мгновенно усиливается, — и ты выбрал одну из подруг Деззи?

— Я ее не выбирал. Она выбрала меня.

— Какого хрена ты сделал это? — парирую я и толкаю его в грудь. Брант натыкается на стену, и все следы веселья исчезают с его лица. — Я ведь научил тебя, как разговаривать с девушками. Помнишь, ублюдок? Ты, кажется, забыл, что раньше боялся их, как жалкий, испуганный кусок дерьма. Тогда ты даже не мог подойти к девушке, не обоссав свои штанишки.

Разозлившись, Брант пытается показать мне жестами, что это я испуганный кусок дерьма, но вместо слова «испуганный» он просто шевелит руками и воздухе, но зато он не может забыть свой любимый знак «пердеть».

— Я научил тебя разговаривать с девушками, чтобы придать уверенности, — говорю я. — Не для того, чтобы ты превратился в бабника. Если бы девушки, с которыми ты встречаешься, были умными, они бы держались от тебя подальше.

Он что-то говорит мне, но я не в настроении, чтобы читать по губам, теперь его очередь слушать.

— А уважение? — продолжаю я. — Где, блядь, твое уважение, Брант? Ты можешь вытаскивать свой член, когда угодно, ставить свою метку на каждом дереве, но держи его подальше от моей девушки и ее друзей. Это называется чертовым уважением.

Брант приподнимает подбородок и начинает кричать на меня. Я понятия не имею, что он говорит.

— Очень умно, — говорю я сквозь его крики. — Продолжай в том же духе, Брант. Продолжай кричать на своего глухого друга. Кричи немного громче, помоги своему приятелю, я все еще не слышу тебя.

Брант упирается руками мне в грудь, все еще крича. Я не сдвигаюсь с места.

— Это все, на что ты способен?

Он снова пихает меня. Я кладу руку ему на грудь и толкаю его, он снова влетает в стену. Я вижу его ошеломленный взгляд, когда его шапочка срывается с головы от удара, падая на пол.

Я подхожу к Бранту нос к носу и прижимаю его к стене одним своим присутствием. С рычанием, вырвавшимся откуда-то из темноты, я говорю:

— Ты не заслуживаешь времени ни одной приличной женщины.

Его взгляд встречается с моим. Я ожидал, что он хорошенько врежет мне по лицу. Может быть, я даже хотел этого, мне нужно, чтобы меня вырубили, и я больше не чувствовал ту ярость внутри меня, которой некуда выйти. Эта ярость живет во мне слишком долго, подчиняясь безмолвному миру. Она делает намного легче время, проведенное в одиночестве. Так гораздо легче ненавидеть людей. Ярость была моим другом с самого первого дня, защищая от придурков, которые пытались сломать меня.

Вся ярость медленно уходит из глаз Бранта. И я стою так близко, что вижу, как гнев сменяется болью.

Я с трудом сглатываю. Не знаю, что делать: сожалеть о своих словах, извиняться или пробить дыру в стене рядом с его головой.

Затем его взгляд перемещается. Я оборачиваюсь. В коридоре стоит Деззи.

Как много она слышала?

Она показывает:

— Это и есть тот самый «ты», которого ты прятал? У тебя проблемы с гневом?

Все ее жесты неверные, но я понял суть.

Я сжимаю кулаки так сильно, что могу выдавить кровь из ладоней.

— У меня нет проблем с гневом, — рычу я сквозь жгучую тишину, а затем саркастически добавляю, — у меня проблемы с глухотой.

— Он написал мне, — показывает она, а затем произносит имя по буквам: — К-Е-Л-Л-Е-Н.

Мой кулак, разбивающий его очки, проносится в памяти. Понимаю, что мои зубы стучат друг о друга.

— Он велел мне остерегаться тебя, — говорит Деззи и одновременно переводит на язык жестов. Однако вместо «остерегаться» она показывает «бояться», что не меняет сути. Я смотрю на ее губы, каждое ее слово причиняет боль. — Он не сказал мне почему, но я знаю, что он уехал преждевременно. Эрик сказал мне на репетиции. Что случилось? Келлен уехал из-за тебя?

Все, что я могу сделать, это смотреть на нее. Что было бы проще всего сказать? Что я ударил его из-за слов о ней, из-за чего она может подумать, что я просто собственник? Или, что я мог бы бить Келлена до тех пор, пока от его гребаного лица ничего не останется?

Почему мне кажется, что я в любом случае проиграю?

— Он просто… Он просто должен был уйти.

Мои слова звучат на последнем вздохе легких.

Сумка Деззи висит у нее на плече, я только сейчас это замечаю. Она перекидывает ремешок через плечо, говоря, что она должна уйти.

— Деззи, — умоляю я.

Я следую за ней, крича вслед. Только оказавшись за дверью, она оглядывается. Но не ее уход причиняет мне боль.

А страх в ее глазах.

Глава 23

Деззи

Дождь не прекращался всю неделю. Говорят, если так и продолжится дальше, количество людей на нашем представлении может резко сократиться.

На это я говорю: пусть сокращается.

Я не могла мечтать о лучшем исходе: выступать перед аудиторией из трех человек.

Или двух.

Или вообще ни перед кем.

Не желая засыпать, я слушаю шум дождя, который стучит в окно моей комнаты в общежитии. Потому что иначе пятница наступит слишком быстро, а вместе с ней — страшный вечер премьеры.

Я глубоко дышу, стараясь успокоиться.

Я потратила много дней, пытаясь усмирить свои чувства по отношению к Клейтону, к осуждающим взглядам Хлои и Виктории, а также к загадочному предостережению Келлена — или к загадочному объяснению этого предостережения Клейтоном. Перед моими глазами вновь всплывает ярость в глазах Клейтона, когда он закончил кричать на Бранта. И я снова напугана этой яростью.

Знаю, каково это — сблизиться с человеком, когда потом оказывается, что он на самом деле другой. Я знаю, насколько далеко мужчина готов зайти, чтобы убедить женщину в своей неотразимости, тогда как сам ненадежен как Луна, каждую ночь меняющая фазу.

И я так боюсь испытать это снова.

Неважно, насколько крепко Клейтон обнимает меня.

Или как целует меня.

Или как его…

Я провожу рукой по своему телу, крепко зажмурившись и представив лицо Клейтона в тот момент, как он впервые посмотрел на меня своим голодным взглядом. Рукой, холодной как лед, касаюсь себя между ног. Дыхание перехватывает, когда пальцем ласкаю себя. Клейтон Уоттс.

Он не подходит тебе, Дез.

Я фыркаю, раздражаясь от предостережений в своей голове. Пытаюсь вновь представить его лицо, пальцем ища удовольствие. И стону, находя его. Глубоко дышу.

Все новенькие хотят его. Держись от него подальше.

Не стоит связываться с ним.

Никто не приближается к мальчику Уоттсу.

Я снова фыркаю, отталкивая глупые предупреждения своих тупых друзей.

Своими шипами мужчины будут доставлять боль снова и снова. Это в их природе.

Я трогаю себя. Чувствую, как ускоряется биение моего сердца. Облизываю губы и провожу пальцами вверх-вниз по другим губам. Инстинктивно сжимаю ноги вместе, затем раскрываю, отчаянно желая получить освобождение.

Он не слышал твою песню. Ни одной ноты.

Он глухой.

Распахиваю глаза. Внезапно вижу лицо Клейтона, но не сексуальное, а тот безразличный профиль на театральной вечеринке. В тот первый раз, когда увидела его. Я слышу, как снова пытаюсь прилечь его внимание.

Затем вспоминаю, как Клейтон уходит, словно я не стою даже его дыхания.

Я вижу его таким, каким он был, после того как поймал меня поющей в аудитории. Угрожающий изгиб губ в хмурой гримасе… татуировка на шее… тяжелый взгляд глаз, осматривающих меня сверху вниз.

У меня нет проблем с гневом.

У меня проблемы с глухотой.

По какой-то причине эти слова поражают меня настолько сильно, что моя фантазия разбивается вдребезги так же быстро, как и появилась. Вдруг я становлюсь просто девушкой, лежащей на кровати с рукой между ног.

Глаза наполняются слезами. Я прикусываю губу, не позволяя им пролиться, но, когда поворачиваюсь на бок, чтобы попытаться заснуть, они стекают на мою подушку.

Не знаю, удалось ли мне в итоге поспать. Кажется, что я моргнула, и наступило утро. Магическим образом Сэм, и ее тихое посапывание, возвращаются в общежитие, где бы они до этого ни были. На моем телефоне отражается дата — та самая пятница, наступления которой я больше всего боялась.

У меня словно боязнь сцены, и я никогда не была даже рядом с ней.

Меня тошнит, но желудок пуст, поскольку я не ела со вчерашнего завтрака.

Когда я сажусь, у меня кружится голова. Утренние лучи сквозь жалюзи касаются моего лица оранжевыми огненными полосами. За окном нет и намека на дождь, только золотистый солнечный свет и щебетание птиц.

Чертовски круто.

После того как я одеваюсь и упаковываю сумку со своим нарядом, который надену после представления, а также косметику для сценического макияжа, замечаю Сэм, которая сидит на краю кровати в одной из своих старых футболок и взглядом полным безнадежности смотрит в окно.

— Ты в порядке? — спрашиваю я, подходя к ней.

Она ухмыляется и говорит:

— Ну, есть один парень, Томас. И у него есть планы на меня в эти выходные.

— Это хорошая новость! Ох, — хмурюсь я. — Он вообще тебе нравится?

— Есть одна проблема. Он, как мне кажется, симпатичный. — Подозреваю, что я ни с чем не смогу сравнить монотонный голос, с каким Сэм называет парня «симпатичным». — Но, понимаешь, он играет на фаготе.

Я приподнимаю брови.

— Вот как?

— Я не могу быть с тем, кто играет на фаготе.

В окне я замечаю парней из братства, играющих в фрисби, но сегодня на них надеты рубашки. Интересно, принес ли дождь с собой прохладу.

— В парнях, которыми мы увлекаемся, есть что-то такое, с чем мы не можем справиться, — задумчиво говорю я Сэм, наблюдая, как один из парней бежит по траве, и чуть не падает в фонтан в погоне за фрисби. — Может быть, если мы попытаемся дать фаготу еще один шанс, послушать его по-новому, мы могли бы… начать ему симпатизировать. Может быть, он звучит не так ужасно, как мы думали. Может быть, в нем есть… что-то прекрасное.

О ком именно я сейчас говорю?

Сэм буквально выдыхает следующие слова:

— Ты, очевидно, никогда не слышала фагот.

Я поворачиваюсь к ней.

— Почему бы тебе не пригласить его на мой сегодняшний спектакль? У меня есть пара билетов. Я оставлю их тебе на кассе. Это хороший вариант, поскольку вы увидите ужасную постановку, в которой я продемонстрирую отсутствие своего таланта, а потом у тебя будет прекрасная возможность просто вернуться в комнату, если больше не захочешь проводить с ним время.

— Мальчик-фагот, — угрюмо бормочет Сэм.

Я сажусь на кровать напротив нее. Моя сумка с тяжелым стуком приземляется у ног.

— Держу пари, ты могла бы сочинить несколько красивых мелодий, используя свое пианино и его фагот.

— Или флейту. Или гобой. Да буквально что угодно, кроме фагота.

— Дай ему шанс, — упорствую я, — но только если он тебе нравится. Я все равно оставлю для тебя билеты, воспользуешься ты ими или нет.

Сэм встречается со мной взглядом. Коротко вздыхает и говорит:

— Я никогда не благодарила тебя… за всю одежду и… за прическу… и…

— Не стоит, — уверяю я. — Я сделала это не потому, что с тобой было что-то не так, Сэм. Тебе следует быть такой, какой ты хочешь, выглядеть так, как хочешь выглядеть. Надень эту старую невыразительную футболку, если хочешь, — дразню я ее. — Я… просто хотела показать тебе другой мир. Хочу, чтобы ты увидела другие варианты. Чтобы ты задумалась о том, почему кто-то выбирает в качестве музыкального инструмента фагот.

— Безумец, наверное, — заявляет Сэм.

— Каждый заслуживает кусочек мира, — продолжаю я, стоя в тесной полутемной комнате общежития, — но не всем нам даны одинаковые шансы, не так ли? Несмотря на это, важно делать все возможное, используя то, что имеешь. Не обращая внимания на усилия других людей, которые пытаются держать тебя прижатой к земле. Что может быть лучше того, чтобы превратить их усилия в пустую трату времени?

Интересно, сколько раз беспечная критика моей матери удерживала меня от осуществления моей мечты? Я вспоминаю холодный взгляд сестры во время своей последней неудачи и задаюсь вопросом, как часто я позволяла их усилиям удерживать меня в ловушке ожиданий семьи Лебо.

На мою страстную речь Сэм приподнимает подбородок и говорит:

— Думаю, фагот может звучать как английский рог. Ну, вроде того.

Это начало.

— Знаешь что, Сэм? Я умираю с голоду, — говорю я. — Хочешь позавтракать со мной перед занятием?

— Да, — невозмутимо отвечает она, широко распахнув глаза.

Завтрак никогда еще не был настолько вкусным. Нервозность наконец-то оставляет меня, позволяя насладиться едой. Сэм рассказывает о своих промежуточных экзаменах, которые состоят из трех отдельных частей: композиция, групповой проект на тему композиторов эпохи барокко и что-то связанное с историей музыки. Она завидует моей способности стоять на сцене перед людьми, и я предлагаю ей отложить эту зависть до сегодняшнего вечера.

Очередное занятие по актерскому мастерству — это своего рода милосердная отсрочка, поскольку я уже закончила работу над своими кусками текста еще на прошлой неделе. Поэтому теперь я просто сижу и смотрю на других, как их систематически хвалит или унижает перед классом хладнокровная Нина. Я не обращаю внимания на эти публичные пытки; я боюсь своих собственных.

После занятий я быстро направляюсь к кассе, чтобы купить билеты для моей соседки, и с ужасом узнаю, что почти все билеты проданы. Лучшее, что я могу отложить для Сэм, — два места в конце ряда R. Это не совсем идеально, но других вариантов нет.

Когда оплачиваю билеты, ко мне подплывает Ариэль.

— Забираешь билеты для своей семьи? — спрашивает она приторным голосом. — Надеюсь, это будут места в первом ряду!

Я качаю головой, не глядя на нее.

— Соседка по комнате, — бормочу я.

— Ни пуха, ни пера, — говорит она слишком быстро, словно ей совсем неинтересно, для кого, черт возьми, эти билеты. — Я слышала, что почти все билеты распроданы.

— Только что сама сделала это открытие, — делюсь я. — Увидимся позже.

Я поворачиваюсь, и выхожу через стеклянные двери. Она выходит за мной.

— Знаешь, я думаю, это к лучшему.

Я хмурюсь. О чем, черт возьми, она говорит?

— Извини?

— Ты и он. Со мной случилось то же самое, дорогая. Я пыталась предупредить тебя. Эй, — весело говорит она, — у меня есть кое-кто на примете, с кем тебе следует познакомиться. Он очень, очень милый. Он мой друг. Когда я впервые увидела его, подумала, что он гей. На самом же деле он оказался просто супермилым парнем. Но к тому времени, как я поняла это, уже была помолвлена с Лансом, так что…

Она говорит так быстро, что мне приходится остановиться. Мы почти вышли со двора.

— О чем, черт возьми, ты говоришь?

Ариэль моргает.

— Очевидно, я хочу познакомить тебя с парнем. Не сегодня, конечно. Когда получится. Я имею в виду…

— Меня не нужно ни с кем знакомить, — выплевываю я в ответ. Да кем она себя возомнила? — С чего это я должна знакомиться с твоим другом-геем?

— Нет. Он не гей. В том-то и дело, Деззи. Я пытаюсь познакомить тебя с действительно хорошим парнем, теперь, когда ты, наконец, рассталась с Клейтоном.

— Мы не расстались, — заявляю я. Я настолько напряжена, что чувствую, как в ушах стучит пульс.

Ариэль вздыхает и качает головой.

— Ох, Деззи. У всех есть глаза, знаешь ли. Эрик узнал все от Дмитрия, и всем в значительной степени ясно, что у вас все закончилось.

— Думаю, всему чертовому факультету стоит держать свой нос подальше от моей жизни, — отвечаю я, кипя от злости. — Мы не расстались.

— О, Деззи, — вздыхает она, качая головой.

Я оставляю ее стоять, не в силах выслушивать ни одного вздоха с придыханием или предложения, полные жалости, из уст этой раздражающей бывшей девушки, которая ведет себя так, словно она лучше всех. Я никогда не говорила, что между мной и Клейтоном все кончено. И, насколько знаю, Клейтон не говорил ничего подобного о нас. В последний раз, когда я его видела, он сильно поссорился с Брантом из-за меня и Хлои, и на тему использования женщин… и мне пришлось уйти.

С того дня наши отношения были сведены к беспокойствам и желаниям в моей голове. Я не писала сообщения Клейтону, а он не писал мне. Хотя, мне показалось, я видела его однажды в будке осветителей, но могла ошибиться. Кроме того, я больше нигде не замечала его, как будто он намеренно избегает меня.

Если быть честной, думаю, он так же напуган, как и я.

Да и Келлен вроде как придурок. Что бы Клейтон ни сделал ему, уверена, Келлен заслужил. Но все же…

Я останавливаюсь у дерева перед входом в туннель, который ведет к факультету искусств, и плюхаюсь на траву рядом с тропинкой. В последнее время все было нелегко. Я не знаю, что чувствую к Клейтону. И не знаю, что ощущаю по поводу сегодняшней премьеры. Какая-то часть меня всю неделю хотела позвонить родителям, но я сдержалась, поскольку испугалась того, что они скажут. А также того, что их слова раздавят меня еще до выхода на сцену. Хотите верьте, хотите нет, но у моей матери талант превращать мою уверенность в пыль даже при попытке подбодрить. Я даже не буду пытаться описывать так называемую «мотивационную речь» моей сестры.

Достаю свой телефон и перечитываю сообщения, которыми мы обменивались с Клейтоном за последние недели. Несколько сообщений вызывают улыбку на лице. Прежде чем осознаю, проходит день, и до конца остается только легкий ужин — при условии, что я смогу заставить себя его съесть, — и вечер премьеры.

Немного полежав в своей комнате и наскоро перекусив в кафетерии, я направляюсь в театр, чтобы встретиться со своей судьбой лицом к лицу. Учитывая, как много шагов я сделала за свою жизнь, для меня очень странно, насколько тяжелой кажется эта короткая дорога от общежития до театра. Я так нервничаю, что мои ноги норовят всё время врезаться друг в друга. Я дважды спотыкаюсь, проходя мимо учебного центра, а затем почти врезаюсь в стену, пока иду через туннель под зданием факультета изобразительных искусств. Мне могут понадобиться новые ноги перед премьерой.

Небосвод медленно переворачивается, темно-синяя вечерняя мгла озаряется огненным закатом, которого не видно, — его вид, вероятно, заблокирован скорпионьим хвостом здания театра. Я вхожу через боковую дверь сзади здания. Нам, актерам, вход в вестибюль запрещен. По крайней мере, так мне сказали после генеральной репетиции в четверг вечером.

Запах сценического грима заполняет гримерную. Мои коллеги громко подшучивают друг над другом, и кажется, словно каждые пять секунд кто-то выдает шутку, так часто и вызывающе они смеются. Я занимаю свое место напротив зеркала, дрожащими руками открываю сумку и начинаю раскладывать спонжи, тональные кремы и кисточки, которые мне понадобятся. Быстро переодевшись в футболку, чтобы не испачкать одежду макияжем, я начинаю процесс медленного перевоплощения в Эмили Уэбб, размазывая по лицу дизайнерскую грязь.

— Готова?

Вопрос исходит от актрисы, играющей миссис Миртл Уэбб, мою мать в пьесе.

— Ты хочешь, чтобы я солгала или сказала что-нибудь радостное и ободряющее? — мямлю я в ответ.

Она хихикает, одновременно размазывая тени на своих веках.

— Правду. Я всегда за нее.

— Я боюсь до усрачки, — говорю я и колеблюсь, прежде чем добавить немного румян под скулы.

— Я тоже! Я всегда нервничаю на премьере. А после этого вечера любое представление кажется легким ветерком.

Только я собираюсь ответить, как слышу скрип колес. Повернувшись на шум, вижу двух костюмеров, Викторию и какую-то незнакомую мне блондинку, которые вкатывают вешалку с костюмами.

Ну разумеется, Виктория здесь.

Блондинка тянется за одним порванным платьем, унося его в угол комнаты, чтобы зашить. Пока она шьет, Виктория отстраненно прислоняется к вешалке и неосознанно теребит свой бирюзовый передник. Пальцами играет с крошечной подушечкой для булавок, висящей на талии, по форме напоминающей помидор.

Я возвращаюсь к своему макияжу. Никогда не полюблю этот затхлый запах.

— После премьеры все кажется мелочевкой, да? Получается, как только сегодняшний вечер пройдет, все будет прекрасно.

— Это на самом деле напоминает два репетиционных процесса, — продолжает моя собеседница. — Первый проходит без зрителей, а второй — с одним зрителем.

— Зрители все делают таким странным, — стону я, растушевывая румяна на своих скулах.

— Смеются, когда ты этого от них не ожидаешь. Не смеются, когда ожидаешь. Аплодируют слишком долго. В первом ряду сядет какой-нибудь парень с ужасным кашлем. И какой-нибудь чертов ребенок на третьем.

Я очень громко смеюсь над ее шуткой и случайно перехватываю в зеркале взгляд Виктории. Она наблюдает за мной, все еще теребя набитый булавками «помидор» и ожидая, что кому-то понадобится ее помощь.

— Твоя семья приедет на этой неделе или следующей? — спрашивает моя «мать» по пьесе.

Услышав вопрос, я дергаю рукой и попадаю спонжем на волосы, оставляя на них пятно грима.

— Нет, — отвечаю я.

— Слишком заняты, чтобы проделать долгий путь из Нью-Йорка, да?

Я напоминаю себе, что люди знают, из какого я города, только точно не знают, из какой я семьи. Если только Виктория не рассказала всем за моей спиной.

Затем по комнате разносятся два слова:

— ДЕЗДЕМОНА ЛЕБО.

Я вздрагиваю и оборачиваюсь. Ариэль стоит в дверях. Она выглядит великолепно в атласном синем платье, ее светлые волосы каскадом ниспадают на грудь, а губы — идеальный красный лепесток розы. Я так увлечена ее элегантным видом, что забываю, что она выкрикнула мое имя.

В раздевалке воцаряется тишина.

— Ариэль? — говорю я в ответ.

Она протискивается мимо Виктории, стоящей у двери. Делает всего три шага, и каждый из них отдается звуком каблуков по полу.

— Дездемона Лебо, — снова объявляет она. — Ну, конечно. Теперь всё обретает смысл. Как такой человек как ты получил роль, которую заслужила я.

Я бледнею. Теперь еще и Ариэль стала хотела главную роль? Полагаю, наивно думать иначе: любая девушка на факультете хотела получить роль Эмили Уэбб.

— Что ты хочешь этим сказать? — бросаю ей в ответ, поворачиваясь на стуле.

Секунду назад я не слышала собственных мыслей. Теперь в гримерке так тихо, что слышу звон шпильки для волос, которая касается стола в другом конце комнаты.

— Вы что, не слышали шума и суматохи? — Ариэль спрашивает таким тоном, что ее вопрос звучит как обвинение. — Пришлось вызвать охрану кампуса, чтобы контролировать двери вестибюля.

Я понятия не имею, о чем она говорит.

— Дорогу, — Ариэль, демонстративно размахивает руками, — единственной и неповторимой Дездемоне Лебо. Вы хотя бы осознаете, с кем играете в одной пьесе? С принцессой, которая отняла у меня роль в выпускной год, потому что ее знаменитые мамочка и папочка купили ее для своей доченьки.

Ох, блядь.

К черту это. К черту русалок. К черту все.

— Ариэль, — умоляю я.

— Так это был твой план с самого начала? — выплевывает она, разводя руками. — Привезти своих родителей из Нью-Йорка на вечер премьеры, устроить переполох и сделать важное событие из своего большого техасского дебюта?

Подождите минуту.

Одну гребаную минуту.

— Они здесь? — в ужасе выдыхаю я.

— И, конечно же, позвонить в прессу. «Канал-11» и «Ньюс-13» уже здесь. Кого волнует погода или пробки, когда семья Лебо в городе. Ты та еще штучка, знаешь ли.

Я не могу произнести ни слова. Мое сердце застряло где-то в горле, и единственное, что слышу, только свой пульс и прерывистое дыхание. Помещение вращается, пока представляю себе, как мои родители проходят в вестибюль, сопровождаемые охраной, словно они драгоценные слитки золота, и занимают места в зале, билеты на которые они купили заранее. Их пригласил доктор Твейт? Или они решили приехать сами, потому что моя мать нуждалась во внимании, а отцу было любопытно посмотреть на работу его дорогого Келлена? Моя сестра приехала с ними?

— Мне очень жаль. — Мой голос выходит тихим и жалким. Не знаю, извиняюсь ли я перед Ариэль или перед всеми в гримерке. Я оглядываюсь вокруг и вижу растерянные взгляды, презрительные и пустые. Внезапно понимаю, что во всем этом здании у меня нет друзей. Даже актриса рядом со мной, с которой я недавно разговаривала, смотрит на меня, как на незнакомку. — Мне очень жаль. Я была… Я просто хотела… Ариэль, извини. Я…

— Извини? Ты извиняешь за то, что солгала здесь всем? — подсказывает Ариэль, ее голос снова становится приторно сладким, как когда она предупреждала меня о Клейтоне. — Ты просишь извинение за… что?

Я облизываю пересохшие губы. Кажется, я потеряла способность глотать.

— Я извиняюсь за…

— Она извиняется, — начинает Виктория, — а ты ведешь себя как первоклассная стерва, Ариэль.

Вздохи и шепот проносятся по комнате, словно внезапный ветерок.

Виктория, скрестив руки на груди, неторопливо отходит от вешалки и подходит к Ариэль, стоящей в центре гримерки, и бегло осматривает ее.

— Деззи извиняется за то, что она была вынуждена держать свою личность в секрете, — продолжает Виктория, — потому что такие сучки, как ты, не могут справиться с этим.

Девушки хихикают за моей спиной. Блондинка из команды костюмеров таращится на свою партнершу, забыв о шитье.

— Думаешь, ты была единственной, кто хотел получить роль Эмили? Я тоже ее хотела, — говорит Виктория, небрежно взмахнув рукой. — Черт, я мечтала об этой роли все лето. Теперь я сижу за кулисами и наблюдаю за Деззи.

Ариэль складывает руки на груди.

— Раздражает ли меня это? Конечно, — говорит Виктория, пожимая плечами. — А знаешь, что еще меня раздражает? Явный недостаток ролей в мире театра для людей с темным цветом кожи. Неужели я врываюсь в гримерки каждой белой труппы артистов, чтобы рассказать им обо всех привилегиях, которые у них есть? Черт, нет. Я большая девочка. Я буду продолжать прослушиваться на все роли, которые хочу. Когда-нибудь я сыграю Эмили в какой-нибудь другой постановке. А Дездемона Лебо пусть получает эту постановку.

— Да, — соглашается Ариэль, ее тон мгновенно превращается из сладкого в ядовитый. — А еще она может пригласить своих знаменитых родителей на большой вечер премьеры, и это так справедливо, потому что…

— О, поверь мне, я знаю все о родителях, которых стесняешься, — обрывает ее Виктория, махнув рукой перед возмущенным лицом Ариэль. — Ты не захочешь переезжать в общежитие, когда твой отец кричит в коридоре на кантонском диалекте со скоростью двадцать слов в секунду, поверь мне. (Примеч.: Кантонский диалект также является общим языком всех эмигрантов из Китая в других странах). Могу только представить, с каким адом приходилось сталкиваться Деззи, что она была вынуждена сбежать в Техас и убраться подальше от своего отца. — Она резко поворачивается ко мне. — Я права?

Я прикусываю губу.

— К чему я это все говорю? — продолжает Виктория, не сводя с меня глаз. — Хвала Деззи. И как жаль, что ее чертова семья, привлекающая внимание папарацци, следует за ней. Вы только посмотрите на ее бледное лицо. Она выглядит взволнованной из-за новостей о прибытии семьи, а Ариэль? — Она поворачивается к Ариэль и впивается в нее взглядом. — Подойди к ней. Посмотри в ее глаза. Правда была рядом все это время. Единственная, кто лжет всем, это ты.

Теперь Ариэль смотрит на меня. Интересно, ищет ли она правду на моем лице, или, может, просто продумывает девяносто девять способов убить меня. Ее глаза — непроницаемая смесь замешательства и обиды, и это непохоже на тот взгляд, которым она награждала меня на занятиях по актерскому мастерству. На секунду я ловлю себя на мысли, что на самом деле это Клейтон бросил ее. Я никогда не видела этой ее другой стороны до текущего момента.

Меньше русалки. Больше морской ведьмы.

Ариэль, наконец, приоткрывает губы, хотя ей требуется несколько секунд, чтобы произнести хоть какие-то слова.

— Я не доверяю лжецам. Я не люблю их. Клейтон. Ты. Вы созданы друг для друга, парочка лжецов.

— Мы все лжецы, — говорит Виктория, закатив глаза. — Или ты не слышала песню Деззи? Я лгунья. Ты лгунья. Да, давай устроим большую вечеринку лжецов и, черт возьми, покончим с этим. — Она делает два шага к Ариэль. — Это гримерная комната. Которая принадлежит актерскому составу. Учитывая, что ты не являешься его частью, я предлагаю тебе пойти на собственную не-для-актерского-состава вечеринку и… покончить… с этим.

Ариэль вздергивает подбородок, слишком гордая, чтобы показать, насколько глубоко ее ранят слова Виктории, и выходит из гримерки. Остальные начинают перешептываться, где-то даже слышны смешки.

Я поднимаюсь со стула и даже не замечаю этого. Оказываюсь прижатой спиной к стойке с косметикой, и чувствую на себе десятки глаз. Понятия не имею, как должна относиться к происходящему.

Затем Марси, которая играет роль Ребекки Гиббс, наклоняет голову и с любопытством спрашивает:

— Так кто твои родители?

Я сглатываю, глядя на нее. Остальные в гримерке, кажется, тоже ждут моего ответа. Ну что ж, покончим с этим.

— Моя мать — Вайнона Лебо.

Я даже не успеваю произнести имя отца, как три девочки ахают от удивления.

— Ты имеешь в виду Вайнону Лебо, которая была первой, кто сыграл «Явных» за пределами Бродвея?

— О, Боже мой. Она играла в мюзикле «Волосы» на Бродвее. И в «Лаке для волос» тоже.

— «Чикаго», — выкрикивает кто-то другой.

— Она дважды подряд выигрывала премию Тони! (Примеч.: Премия Антуанетты Перри за заслуги в театральной сфере, аналог кинематографического «Оскара»).

— Подожди, подожди. Эта Лебо?

— Срань господня. Ты же театральная особа.

— Она театральная особа.

— Могу я с ней встретиться? О, пожалуйста, помоги мне получить ее автограф!

Скандал быстро перерастает в волну радостного смеха и возбуждения, когда мои коллеги начинают делиться между собой какими-то историями, подкрепленными новостями.

И над всем этим шумом и весельем я пытаюсь взглядом отыскать Викторию.

Я отхожу от стойки с косметикой, двигаясь в ее сторону. Она понимающе ухмыляется мне, пока я гадаю, как, черт возьми, произошел этот внезапный поворот.

Так, у меня есть рот, который я могу использовать.

— Почему ты заступилась за меня? — спрашиваю я.

Вся злость, которая жила в глазах Виктории, исчезает, и внезапно она становится тем забавным человеком, которого я встретила в коридоре общежития месяц назад.

— Я была несправедлива к тебе, — тихо бормочет она, но я слышу ее сквозь шум. — Ты хотела жить здесь, среди простых людей. Я поняла. Полностью поняла. И я была ужасна, используя это против тебя. — Она вздыхает. — У нас лучше получалось быть друзьями, чем врагами. Читать сценарии до трех часов утра с Хлоей не так весело.

Я чувствую, как мое сердце переполняется радостью. Думаю, после всего, что произошло в последнее время, мне было необходимо услышать эти слова.

— Ты просто хочешь получить автограф моей мамы, не так ли?

Виктория смотрит налево, направо, затем наклоняется и шепчет:

— Я чертовски хочу этого.

Глава 24

Клейтон

Щурясь сквозь стекло осветительной кабины, я пытаюсь разглядеть, что за чертовщина происходит в первых рядах. Я ничего не могу разобрать, поэтому решаю забить на это. На самом деле, мне плевать на все до того момента, когда Деззи выйдет на сцену и осветит мой гребаный мир.

Мне плевать, что не могу получить ее. Меня не волнует, что все пошло не по плану. Просто она сосредоточена на своей мечте, счастлива и живет так, как хочет.

Независимо от того, включает ли эта мечта меня или нет.

Похлопывание по плечу почти до смерти пугает меня. Я поворачиваюсь на стуле и вижу Дика, который стоит с возбужденным выражением на лице. Он быстро говорит несколько слов, которые я не успеваю уловить. Я приподнимаю подбородок и хмурю брови.

— Вай-но-на Ле-бо, — произносит он, чеканя каждый слог. — Она… здесь. Вестибюль… превратился… в гребаный… сумасшедший… дом.

Я моргаю. Родители Деззи?

Дик внезапно хлопает меня по спине, потом что-то печатает на своем телефоне и показывает мне экран:

Ты же понимаешь, кем является отец Деззи, не так ли?

Я прикусываю внутреннюю сторону щеки. Конечно, я понимаю.

Отвечаю на его энтузиазм медленным и сдержанным кивком. Дик говорит мне что-то еще и снова хлопает меня по спине, а потом взволнованно выскакивает за дверь и по лестнице спускается в вестибюль. Я снова наклоняюсь вперед, смотрю сквозь стекло и сосредотачиваюсь на передних рядах. Все это безумие из-за родителей Деззи — знаменитостей, которые, по-видимому, решили прийти и оказать поддержку своей дочери.

Я чувствую укол обиды. Деззи больше не моя. Неважно, чья она дочь. Как только ее отец узнает, какой я темный и неуравновешенный парень, он не захочет, чтобы его дочь была рядом со мной.

Разве я не говорил это с самого первого дня? Она заслуживает лучшего. Я ей не подхожу.

Я стискиваю зубы и безучастно смотрю в окно, ожидая возможности затемнить один мир и осветить другой.

Спустя двадцать минут я получаю сообщение от постановщика сцены за кулисами — от настоящего постановщика сцены, не актера, и жду, когда зажжется лампочка. В момент, когда это происходит, я медленно гашу свет в зале, заливая аудиторию темнотой, а после включаю свет для первого акта.

Актер-постановщик сцены, который выступает в качестве рассказчика спектакля, выходит на сцену, приветствует зрителей, а затем представляет им сцену, рассказывая, где находится дом Гиббса, дом Уэбба и так далее. Вслед за ним я читаю свой размеченный сценарий, угадывая строки по происходящему на сцене.

Весь этот опыт мог быть лучше, если бы я не вышел из себя и не сбил очки с лица Келлена. Конечно, это чувствовалось хорошо, и я обрел покой, но вместе с тем что-то потерял. Я уверен, знание того, что я мог бы отправиться сегодня вечером домой с Деззи, помогло бы мне чувствовать себя лучше, чем в тот момент после удара.

Это моя вина. Гнев постоянно со мной. И так будет всегда.

Наконец, наступает время для той самой сцены. Дездемона Лебо, с распущенными волосами, струящимися по ее спине, выходит на сцену в образе молодой Эмили Уэбб, одетая в милое платье начала 1900-х годов.

Я так чертовски горжусь тем, что направляю на нее свет.

Закрываю рукой рот и глубоко вздыхаю, глядя на Деззи.

Это ранит, просто смотреть на нее.

На этой неделе я видел ее каждый день во время репетиций, и каждый день был ножом в моем животе, который не приносил крови. Рана была слишком глубокой, чтобы увидеть ее, и каждый вечер я возвращался домой с сильной болью. Никакое количество сжимания гребаной подушки не могло уменьшить боль.

В сравнении с любым криком в мире, эмоциональная боль громче.

Первый антракт почти застает меня врасплох, поскольку я так заворожен и истерзан, наблюдая за Деззи на сцене, что теряю счет времени. Вздохнув, я кусаю губы и беру в руки телефон.

Я: Брант все еще ведет себя странно?

Не проходит и десяти секунд, как я получаю ответ.

Дмитрий: Все не так плохо. Ты же его знаешь. Думаю, он играет в боулинг. Эй, ты же понимаешь, что я сегодня в зале, верно?

Я фыркаю. Я был настолько поглощен своими переживаниями по поводу Деззи, что совершенно забыл о присутствии в зале Дмитрия для поддержки Эрика. Надо заметить, Эрик очень убедительно играет пьяного директора хора Саймона.

Я: Да, конечно. Надеюсь, тебе понравился первый акт. Впереди еще два. Приготовься к некоторым #ощущениям.

Дмитрий: Тебе следует поговорить с ней. После спектакля.

Я вздыхаю, отталкивая телефон после этого сообщения. Неужели Дмитрий не понимает, что в этом нет никакого гребаного смысла? Ее родители здесь. Они в значительной степени служат защитной стеной между нами. Я уже достаточно расстроил ее.

Это забавно, что Келлен проиграл кулачный бой, но выиграл битву.

Я делаю глубокий вздох, считаю минуты и готовлюсь ко второму акту.

Выключить свет в зале. Включить свет на сцене. Мы перемещаемся во второй акт, который происходит спустя три года — как объяснил услужливый актер-постановщик. Я наблюдаю за воспоминаниями о влюбленности Джорджа и Эмили, затем как они женятся в настоящем, несмотря на все опасения.

На сцене Деззи целует чьи-то губы, и я чувствую, как мой член дергается. Я знаю, какая сила живет в этих скромных губах. Сила, с которой я имел удовольствие познакомиться очень близко.

Черт. У меня встает. И это не та реакция, на которую я рассчитывал.

Второй акт плавно перетекает во второй антракт, во время которого мне необходимо сделать свои темные делишки. Осветительная кабина разумно выходит в вестибюль, а не за кулисы, и спустя десять минут после объявления перерыва (я даю зрителям достаточно времени на удовлетворение своей нужды), проскальзываю в туалет главного холла.

Спустив буквально полноводный Нил, в самый дальний писсуар, я смываю за собой и подношу руки под работающий кран, намыливая их сильнее, чем нужно, выпуская наружу свое разочарование. Я брызгаю водой на свое лицо, чувствуя, как капли стекают по подбородку.

Когда я открываю глаза, вижу, как на меня, вопросительно приподняв брови, смотрит мужчина, стоящий у другой раковины.

Черт. Он говорил со мной?

— Извините, — говорю ему, — я глухой.

Мужчина на мгновение удивляется. У него добрые глаза, и, к моему удивлению, он поднимает руки и объясняет жестами:

— Ты в порядке?

Мой непредвиденный приятель использует язык жестов. Я этого не ожидал.

Я отвечаю:

— Да, хорошо.

Похоже, его это не убедило. Честно говоря, я был не очень убедительным. Он показывает:

— Тебе нравится пьеса?

Я пожимаю плечами.

— Думаю, она хороша. — Чувствуя себя странно непринужденно с этим человеком, добавляю: — Я управляю светом на сцене. Я также автор одной трети освещения в постановке, хотя не прописан в программе. — С полуулыбкой я прикладываю палец к губам и говорю: — Только никому не говорите.

Он улыбается, впечатленный.

— Это здорово. Какую треть?

— Ту часть, которую вы сейчас увидите, — отвечаю жестами. — Но на самом деле, единственный актер, который заслуживает свет, — это Деззи. Она играет Эмили Уэбб.

Мужчина хмурит брови.

— Почему ты так говоришь?

Не знаю, что нашло на меня. Этот человек с добрыми глазами внезапно становится моим другом. Он «говорит» на моем языке. В груди все сжимается, когда я показываю:

— Она очень талантлива. Вы не знаете, но она также поет. А ее голос… Я не могу услышать его, но… — Я закрываю глаза. Чувства, которые я испытывал в «Толпе», накатывают на меня. — Но я могу «слышать» его. Я вижу, что ее песни делают с людьми. Она не понимает этого. — Открываю глаза и продолжаю: — Мне жаль, если я кажусь немного влюбленным. Мы… раньше встречались.

Теперь на лице мужчины появляется настоящая улыбка. Он прислоняется к раковине, изучая меня.

— Раньше?

Укол горечи снова дает о себе знать.

— Она бросила меня. Типа того. Наверное. Я не уверен, кто мы друг другу сейчас.

Он поднимает кулак с оттопыренными большим пальцем и мизинцем.

— Почему?

Я пожимаю плечами.

— Потому что я… не понимал, насколько она удивительная.

Он ухмыляется, обдумывая мои слова, а затем показывает:

— На самом деле, звучит так, что понимал.

Я похлопываю себя по запястью — универсальный знак «время» — и говорю:

— Мне лучше вернуться, прежде чем кто-нибудь накричит на меня. Хотя я их и не услышу.

Мужчина хохочет так громко, что, клянусь, я чувствую вибрацию пола под своими ногами. Он коротко кивает, когда я открываю дверь, пропуская его вперед.

После короткого общения в туалете с капитаном Добрые Глаза, меня снова поглощает одиночество осветительной кабины. Я глубоко и уныло вздыхаю, прежде чем откинуться на спинку стула.

Маленькая красная лампочка мигает как раз вовремя.

Я включаю свет для третьего и заключительного акта — отрезвляющий финал предыдущих актов. Прошло девять лет, и горожане собираются на похороны.

Похороны Эмили.

Дездемона появляется на сцене рядом с разложенными стульями, на которых сидят другие персонажи пьесы, которые скончались, включая персонажа Эрика — Саймона Стимсона, который повесился. Я даже не могу уследить за ее репликами в сценарии, слишком заворожен видом Деззи на сцене, когда она наблюдает за собственными похоронами и Джорджем, плачущим над ее могилой.

Ее героиня не готова присоединиться к мертвым. Деззи, с надеждой в глазах, умоляет актера-постановщика сцены дать ей прожить еще один день. Когда ее желание исполняется, она быстро начинает сожалеть об этом, поскольку день проходит слишком быстро, ни один из его драгоценных моментов нельзя остановить. Несчастная, она спрашивает, понимает ли кто-нибудь из живых, каким подарком является каждый момент их жизни.

Я смотрю на Деззи, она стоит под синим холодным светом, задаваясь вопросом, знал ли я, каким подарком было каждое мгновение, проведенное с ней, прежде чем потерял все это.

Я не понимал, насколько она удивительная.

Затем Эмили сдается, занимая последнее свободное место среди мертвых — стул, который ждал ее все это время. Я убираю всю насыщенность освещения ее стороны сцены — мой блестящий вклад в освещение — и лица мертвых оказываются в тени.

Судорожно втягиваю воздух и кусаю кулак, наблюдая, как третий акт подходит к своему мрачному финалу.

Как Деззи может не видеть, насколько она прекрасна?

Зажигается лампочка.

Свет постепенно гаснет.

Глава 25

Деззи

Занавес опускается, и я чувствую себя невесомой.

Глубоко вздыхаю с облегчением.

Во время выхода на поклон с остальной частью актерского состава, Эрик нащупывает мою руку, и я сильно сжимаю его ладонь. Аплодисменты накатывают ударной волной, глаза наполняются слезами.

Не хочу показаться самодовольной, но я на самом деле горжусь собой. Я чертовски сильно горжусь собой.

Занавес снова опускается. Эрик поворачивается ко мне и обнимает до хруста костей, после чего визжит и говорит:

— Какая убийственная премьера! Деззи, это было просто великолепно!

— Ты был великолепен, — говорю я ему.

— Знаешь, ключ к тому, чтобы сыграть пьяного… — начинает он, когда мы идем в сторону гримерки.

— Да! Не вести себя как пьяный! И знаешь что? Я последовала твоему совету, так что мой секрет был в том, что я старалась лажать максимально плохо, — объясняю я ему, — только надеясь, что я не смогу облажаться и достойно сыграю роль Эмили.

Эрик останавливается возле женской гримерки.

— Думаю, ты сыграла более чем достойно. — Он легонько чмокает меня в щеку, затем хихикает. — Не могу дождаться встречи с Дмитрием! О, — говорит он внезапно, его улыбка исчезает, — я не имел в виду…

— Нет, нет, нет, — уверяю я его. — Не переживай. Они соседи по квартире. Это не…

— Я знаю, но все же, знаешь... — Он прикусывает губу, шаркая ногой.

— Вы вместе? — Я подталкиваю его локтем в бок. — Вы с Дмитрием?

Эрик пожимает плечами.

— Не совсем. Думаю, мы хорошие друзья. Он немного с приветом. Полагаю, я тоже с приветом, не знаю. Понимаешь, если бы он встретил девушку или другого парня, думаю, я бы был скорее счастлив за него, чем ощущал ревность.

Я ободряюще поглаживаю его по плечу.

— Понимаю. Ты хороший человек, Эрик. О, кстати, мы с Вики снова разговариваем друг с другом.

— Я слышал! Но не дай ей услышать, как ты ее называешь, иначе все повториться.

— Разумеется, Другой Эрик. — Я подмигиваю ему и забегаю в гримерку, чтобы избежать его шутливого пинка.

Смыв с лица всю косметику, я снимаю одежду Эмили и надеваю в свой наряд для пост-премьерной вечеринки: атласное черное платье без рукавов с разрезом чуть выше колена. Я сочетаю его с милыми балетками (потому что после спектакля каблуки могут идти к черту), а затем расчесываю волосы, пытаясь привести их в порядок перед столкновением со своей семьей и тем безумием, которым это будет сопровождаться.

Прогулка по коридорам от гримерки до вестибюля кажется длиннее, чем обычно, как будто коридоры сделаны из резины и стали в два раза больше своей обычной длины. В животе поселился комок нервов, как будто я все еще нахожусь в ожидании сегодняшнего представления.

Может быть, настоящее шоу еще не началось.

Когда открывается дверь в вестибюль, на меня обрушивается поток шума задолго до того, как я вижу лица. Я осторожно пробираюсь сквозь толпу, надеясь пробраться к своим родителям, где бы они ни были в этом безумном хаосе, — если они вообще здесь. Предполагаю, их могли вывести через боковую дверь или посоветовали остаться в зрительном зале, пока не схлынет большая часть толпы.

Потом море голов расступается, и я вижу своих родителей.

Мама как обычно выглядит потрясающе. Ее волосы идеально завиты и туго стянуты на голове, подчеркивая ее сверкающие серьги и длинную стройную шею. На ней надето платье глубокого синего цвета, украшенное блестящими драгоценными камнями по подолу. Рядом с ней — отец. Он достаточно благоразумен, и надел скромный свитер на рубашку, воротник которой виднеется в вырезе. Его песочного цвета волосы аккуратно разделены пробором, что приятно отличается от того беспорядка, который обычно творится на его голове. Он замечает меня первым, расплывается в широкой улыбке и распахивает объятия.

— Деззи, — зовет он сквозь шум толпы.

Я обнимаю его, сжимая так сильно, что становится больно.

— Спасибо, что пришел, папа.

— Я бы ни за что не пропустил это, милая. — Его голос звучит напряженно из-за наших объятий.

Мама увлечена разговором с профессором Твейтом, ее голос такой же звонкий и блестящий, как ее платье. Она прижимает одну руку к груди, пока второй активно жестикулирует в такт своей бесконечной речи.

По другую сторону от доктора я неожиданно замечаю сестру. Она ослепительно красива в блестящем облегающем платье, которое выглядит так, словно высечено из бриллиантовой глыбы.

— Сиси?

С натянутой улыбкой она подходит ко мне для самого крепкого объятия в мире.

— Молодец, — шепчет она в мое ухо с прекрасным английском акцентом. Она произносит это так, словно хвалит малыша за то, что он нарисовал круг с оранжевыми завитушками и назвал его львом.

— Спасибо, Сиси, — все равно говорю я. — Я и не думала, что вы все приедете.

— Ну разумеется. И, — приподняв брови, все еще с акцентом добавляет сестра, — я тоже жду, что ты сядешь в самолет и увидишь меня, когда начнется мое шоу.

Любезности, поздравления и благодарности раздаются снова и снова, пока толпа проходит мимо — либо любезно просят автограф у моей матери, либо хвалят мое выступление. С каждой благодарностью мое сердце наполнется больше и больше.

— Здесь довольно шумно, не так ли? — обращается ко мне мама, так и не поздравив меня. — Мы можем пройти в другое помещение, где немного тише?

Конечно, я обязана организовать это, потому что это просьба самой Вайноны Лебо. Доктор Твейт прощается и благополучно покидает нас, прежде чем мы вчетвером направляемся в коридор, ведущий в гримерки, классы и кабинеты.

— Деззи, — наконец-то говорит моя мать, наклоняясь, чтобы поцеловать в обе щеки. — Сладкая моя. Ты уже завоевала свой маленький пруд? Я так рада видеть тебя на этой сцене.

Ее комплимент звучит так двусмысленно — комплимент вперемешку с уколом.

— Я не считаю этот пруд таким уж маленьким.

— Это достойное место, чтобы стать акулой, прежде чем ты вернешься домой и попробуешь свои силы в более профессиональных начинаниях, — поясняет мама, и тут же говорит кому-то в свой телефон: — О, Джеффри, Люсиль не сможет прийти завтра.

Сиси вздыхает, и даже ее вздох звучит с английским акцентом.

— Перестань заставлять бедную Дездемону делать то, что она не хочет. В этом мире есть место для разных актеров. Кто-то любит укусы и борьбу севера. А кому-то нравится спокойствие и пальмы юга. — Она нахально улыбается мне. — Я придумала это сама.

Прикусываю губу, не зная, хочу я затевать драку или нет.

Потом папа говорит кое-что неожиданное:

— Думаю, что мама и сестра пытаются сказать, дорогая, что ты сегодня проделала хорошую работу и должна гордиться собой. И, — добавляет он, — я ценю тебя, Деззи. Я жив и хочу ценить каждый момент, пока способен на это. — Он целует меня в макушку. — Хорошая работа.

Я наблюдаю за выражением лица мамы и сестры. На краткий миг мама, все еще сжимая свой телефон у уха, смотрит на меня. У моей сестры раздражающе напряженная улыбка, но в то же время кажется, что она смотрит на меня с нежностью, которую редко показывает. Я думала, она переросла ее в десять лет.

— Спасибо, — говорю я им. — Всем вам. Это много значит для меня, правда-правда. О, мам, — внезапно выпаливаю я, — у тебя есть программка, да?

Мама открывает сумочку и вытаскивает ее.

— Эта?

Да, этот сложенный вчетверо клочок бумаги. Мама так привыкла к профессионально напечатанным афишам, что, скорее всего, не видела бумажную программку с 1996 года.

— Сделаешь мне одолжение? — спрашиваю я ее. — Поставь свою подпись, напиши «Для Виктории» и добавь что-нибудь вдохновляющее. Это для моей соседки.

Мама понимающе ухмыляется, достает из сумочки ручку и драматично строчит на бумаге. Потом протягивает мне программку, на которой написано:

Для Виктории, что-нибудь вдохновляющее. Друг Деззи — мой друг. Вайнона Лебо.

Я улыбаюсь, крепко прижимая к себе программку. Несмотря ни на что, чувство юмора у моей матери все еще есть.

— Мне бы очень хотелось, чтобы у нас было больше времени, моя милая, — бормочет мама, — но машина и водитель ждут нас снаружи, мы должны успеть на ночной рейс до Нью-Йорка. Мы с Сиси в понедельник улетаем в Лондон, и нас ждет еще много дел в эти выходные. Но мы не могли пропустить твою премьеру.

— Я знаю, — бормочу я. Забавно, я боялась, что они приедут, а теперь боюсь, что они уедут.

— Мы скоро увидимся на зимних каникулах, — тихо шепчет мне отец, — и обещаю, я не буду вмешиваться. Если хочешь остаться в Клангбурге, я тебя поддержу.

— Спасибо, — отвечаю я, не в силах избавиться от ощущения, что отец что-то недоговаривает.

— Джеффри, мы опоздаем на самолет.

— О, милая, — вздыхает папа с притворным раздражением. — Неужели мы не можем провести еще несколько драгоценных минут с нашей дочерью? — Он притягивает меня к себе для еще одних крепких объятий, а потом говорит: — И передай мою похвалу художнику-осветителю.

Я хмыкаю, уткнувшись в грудь отца.

— Боюсь, он вернулся в Нью-Йорк, поджав хвост.

— Другому художнику-осветителю, — поправляет он.

Я хмурюсь в недоумении. Клейтон? Но прежде, чем успеваю задать вопрос, папа отстраняется, давая возможность матери и сестре подойти для прощальных объятий и «птичьих» поцелуев. Не проходит и нескольких мгновений, как я стою у стеклянных окон и машу им на прощание. Моя семья исчезает в ночи, словно три ночных призрака. На сердце тяжесть, и внезапно на глаза наворачиваются слезы, чтобы выплеснуть те эмоции, которые я не смогла выплеснуть на сцене.

В кармане мой телефон издает сигнал, пугая меня, нарушая спокойствие ночи. Я смотрю на экран.

Сэм: Прости, что мы не увиделись после спектакля.

Мы немного подождали, но ты была со своей семьей.

Спасибо за билеты. Думаю, Томас классный.

Мы в общежитии, пожалуйста, постучи, если вернешься.

Думаю, он мог бы поцеловать меня.

А может, и нет.

Я хихикаю, читая текст. Я так счастлива за Сэм, что могу расплакаться.

Уже почти убираю телефон, когда он начинает звонить. Я удивленно смотрю на аппарат. Кто-то звонит мне? Кто, черт побери, использует телефон для звонков? Вижу на экране фото своего отца.

Подношу телефон к уху.

— Ты что-то забыл?

— Мама так торопилась уехать, что я кое-что забыл. То, что хотел тебе сказать.

Я слышу голос возмущающейся матери.

— Я не торопилась, Джеффри, но если ты так отчаянно хочешь опоздать на наш рейс…

— Что ты забыл сказать мне? — спрашиваю я, вклиниваясь между мамиными возмущениями.

— Во время антракта я получил интересный опыт в туалете, — говорит он.

Меня передергивает:

— Ты с ребятами ел мексиканскую еду? Не уверена, что хочу услышать это.

Папа хохочет в трубку, громко и от души.

— Нет, дорогая. Марв пригласил нас на ужин перед шоу. Это было общение с парнем, который регулировал свет на спектакле и, по-видимому, закончил работу, которую не доделал Келлен. Я был вынужден вспоминать язык жестов, который не использовал с тех пор, как умерла двоюродная бабушка Эстер.

Я была очень маленькой, когда она умерла. Я забыла, что она была глухой.

— Кажется, все мы не умеем ценить то, что у нас есть, — замечает папа. — Красивый молодой человек. Он довольно много говорил о своих мыслях насчет твоего таланта. Я и не знал, что ты снова начала петь, милая.

Я прижимаю ладонь к груди. Клейтон и мой отец?..

— Начала, — признаюсь я. — Я хожу в местную забегаловку и… и музыканты там… — Я сглатываю. — Он рассказал тебе об этом?

— Он большой поклонник твоей музыки, несмотря на отсутствие слуха. Это достойно, если тебе интересно! — добавляет он со смехом. — Знаешь, талант Лебо может проявляться во многих формах. В нашей семье не было певиц со времен моей покойной бабушки. Но, Деззи, — бормочет папа, на заднем плане я слышу, как мама направляет водителя, — независимо от его формы, у тебя есть голос, и ты принадлежишь миру театра. Неважно, играешь ты, поешь или делаешь все вместе, у тебя есть место на сцене, милая.

Теперь у слез появилась новая причина, чтобы подступить к моим глазам.

— Спасибо.

— В любом случае, этот молодой человек правильно понял это. Я мог бы добавить, что у него самого сильный артистический голос. Марв должен знать, какой талантливый осветитель скрывается у него под носом. — Мой отец счастливо вздыхает в трубку, а затем говорит: — Оставайся в безопасности здесь, в Техасе. Мы позвоним тебе, когда приземлимся.

— Люблю тебя, папа.

— Никогда не говори, что в случае с тобой я «дергал за ниточки». Ты заслужила, и точно владела сценой сегодня вечером, дорогая, и будешь владеть следующей.

Затем наступает тишина.

Я сжимаю телефон, прежде чем, наконец, убрать его в карман. Делаю глубокий вздох, пытаясь отогнать образ папы и Клейтона, получающих «опыт» в туалете. Я бы рассмеялась, если бы не чувствовала себя такой странно разбитой.

Когда я возвращаюсь в театр, чтобы забрать свои вещи, обнаруживаю, что вестибюль пуст, за исключением двух-трех студентов, которые громко смеются и болтают с Эриком. Он оборачивается и кричит:

— Ты собираешься в «Толпу» сегодня, Ди-леди?

Я отрицательно качаю головой.

— Премьера меня измотала, — неубедительно говорю я. — Думаю, что просто вернусь в общежитие и прерву поцелуй моей соседки с мальчиком-фаготом.

Эрик разочарованно морщится.

— Тогда, может быть, завтра.

— Отлично сегодня поработали, — повторяю я, прежде чем выйти в коридор.

К тому времени как я возвращаюсь в гримерку, там остается только три человека. Я убираю косметику и складываю свои вещи в шкафчик над своим местом, полагая, что там они будут в безопасности до завтрашнего спектакля. Прохожу мимо вешалки с костюмами и нахожу висящий там фартук Виктории. Улыбаясь, сворачиваю программку с автографом мамы и прячу ее в карман фартука — это будет самый приятный сюрприз.

Потом бросаю долгий взгляд в зеркало на свое уставшее лицо и с недовольным вздохом выхожу из комнаты.

Свернув за угол, иду по длинному коридору в вестибюль, в котором уже никого нет. Даже Эрик с друзьями ушел. Я некоторое время смотрю на пустые стулья, погруженная в воспоминания, что всего тридцать-сорок минут назад тут было ужасно шумно.

Почему тишина кажется такой громкой?

— Деззи.

Я поворачиваюсь. Клейтон стоит у дверей зала, одетый в черную униформу команды осветителей: черная футболка натягивается на его груди, черные брюки свободно висят на бедрах, пара черных ботинок придает ему какой-то доминантный вид. На запястье надета черная манжета. Я замечаю ее, когда он упирается в стену рукой.

Мой взгляд встречается с его темными глазами, сосредоточенными на мне, как будто Клейтон наблюдал за мной всю ночь. Ну, он и наблюдал, из осветительной будки.

— Клейтон, — отвечаю я.

— Если бы родители слышали, как ты поешь, — говорит он, качая головой, — если бы видели, как твой красивый голос влияет на всех людей…

— Ты столкнулся с моим отцом в туалете.

Клейтон хмурит брови.

— Что?

— Ты столкнулся, — я делаю шаг к нему, — с моим отцом, — делаю еще один шаг, — в туалете.

В его глазах вспыхивает понимание, и он неожиданно усмехается.

— Что тут смешного? — спрашиваю я его.

— Что за хрень, — бормочет он. — Почему я встречаю людей, которых ты знаешь… в гребаном туалете?

Я качаю головой.

— Что ты имеешь в виду?

— Неважно, — заканчивает он с ухмылкой. — Ты что-то говорила?

— Ну, о моем отце, — продолжаю я, пытаясь одновременно показывать жесты. — Он сказал о том, что мы не… ценим… то, что имеем, когда у нас это есть. — Вместо жеста «ценить», которого я не знаю, я просто произношу это слово по буквам. — Ты ему что-то сказал?

Клейтон напряженно смотрит на меня. Он выглядит чертовски голодным, как волк, которого оставили в дикой природе на несколько дней без еды.

Я вижу ответ в его глазах.

— Возможно, я не дала тебе шанса, которого ты заслуживаешь, — шепчу я, подходя настолько близко к нему, что чувствую опьяняющий запах его одеколона. Я прислоняюсь к стене, находясь в нескольких сантиметрах от его лица. — Ты боишься сделать мне больно?

— Я всегда этого боюсь, — шепчет он и делает знак рукой.

Я тычу пальцем ему в грудь.

— Я хочу узнать настоящего тебя.

— Нет, ты не хочешь.

— Я Дездемона Лебо, — говорю я ему. — Я камушек в тени моей сказочно талантливой сестры. Пятно на золотом имени моей матери. Я приехала в этот колледж и лгала о том, кто я такая, — продолжаю я, стараясь максимально использовать язык жестов и произнося по буквам слова, которые не знаю, — боясь людей, которые лгут мне о том, кем они являются, и… внезапно я задаюсь вопросом, а имею ли вообще право бояться? Неужели я такая же плохая, как люди, которые лгали мне в прошлом?

Клейтон проводит пальцами по моим волосам, убирая прядь волос с лица. От одного его прикосновения по всему моему телу пробегает дрожь предвкушения.

— Так что, да, — заключаю я, снова обретая дар речи. — Это… настоящая я. И я хочу узнать тебя, Клейтон Уоттс. Я хочу знать все.

— Может быть, я просто боюсь, — медленно говорит он, — что когда ты узнаешь меня настоящего, то сделаешь печальное открытие, что я… на самом деле скучный.

Я улыбаюсь.

— Сомневаюсь в этом.

Его дыхание касается моего лба. Жар приливает к моим щекам, и я инстинктивно придвигаюсь к Клейтону ближе. Эта неделя была эмоциональным хаосом без него.

— Я скучал по тебе, — шепчет он мне на ухо.

Чувствую, как будто электрический ток пронзает мою шею и грудь, а затем проносится ниже. Я так сильно жажду прикосновений Клейтона, что боюсь причинить ему боль, если выпущу эту жажду прямо сейчас. Я могла бы уничтожить его.

Используя язык жестов, я показываю:

— Я скучала…

Не успеваю закончить, как он хватает меня за руки, и я удивленно смотрю на него.

— Читай по губам, — беззвучно произносит он. — Прямо сейчас я хочу забрать тебя к себе и показать, как сильно, как очень-очень-очень сильно я ценю каждое мгновение, проведенное с тобой.

И я читаю каждое слово.

Десять минут спустя дверь в квартиру Клейтона с шумом распахивается, и в нее влетают двое, которые не могут перевести дыхание.

Дверь захлопывается за моей спиной.

Клейтон скользит по моему платью, и я, задыхаясь, опираюсь на кухонный стол.

Я запутываюсь пальцами в его темных волосах. Сильно тяну за них, вызывая у него глубокий стон удовольствия — и боли. Клейтон цепляет пальцами мои трусики и стягивает их вниз с такой силой, что они рвутся.

— Клейтон! — вскрикиваю я, когда он закидывает мои ноги себе на плечи, уткнувшись лицом между ними, и приподнимает меня со стола.

В следующее мгновение я падаю на его кровать.

Он накрывает меня своим телом и глубоко вздыхает, его глаза дикие и черные.

Он такой чертовски твердый, что его член готов порвать брюки. Поэтому я помогаю избавиться от них. Потом Клейтон срывает с меня платье, а затем его футболка оказывается где-то на полу.

После того как в рекордное время раздеваюсь, я становлюсь такой смелой, что встаю и толкаю Клейтона на кровать. Он хмыкает, его глаза мерцают от удивления, когда я забираюсь на него, как пантера.

Ничто не стоит у нас на пути, кожа к коже, только пот, жар и… мы.

— Забирайся на меня, — внезапно говорит он.

Я прищуриваюсь.

— Я уже здесь, — протестую я.

Затем смысл его слов становится более понятным, когда он хватает меня за бедра и подтягивает выше. И еще выше.

На свое лицо.

— Клейтон! — кричу я, хватаясь за спинку кровати, чтобы не упасть. Мои глаза округляются. О, Боже, его язык. Я ногами сжимаю его голову, жадно удерживая его на месте. Если он собирается продолжать делать такое, я не позволю ему остановиться, пока не получу всё.

Его голова ныряет глубже.

Удовольствие накатывает на меня, я стону и хватаюсь за спинку кровати с такой силой, что боюсь ее сломать.

Клейтон крепко сжимает мои бедра, поощряя.

Затем он просовывает язык еще глубже.

Его имя — последнее слово, которое я успеваю произнести, прежде чем его язык скользит так глубоко внутрь меня, что я открываю для себя новые слова от накатившего восторга.

Клейтон продолжает безжалостно работать языком, хватая меня за попку большими руками и одновременно отрывая голову от кровати, чтобы войти как можно глубже. Он попеременно трахает меня языком и сосет клитор. Чем крепче я сжимаю его голову, тем сильнее он прижимается лицом, поглощая меня.

Я не могу остановить Клейтона, даже если захочу. Я в такой же ловушке, как и его голова. Блядь, я уже на грани.

Неожиданно Клейтон останавливается, хватает меня за бедра и снимает со своего лица, чтобы глотнуть воздуха. Я стону от разочарования. Я была так чертовски близко. Клейтон смеется над моим отчаянием. Я смотрю на него в ответ.

Догадываюсь, что это была закуска. Теперь я готова к главному блюду.

Судя по его глазам, он тоже. Клейтон нетерпеливо шарит по тумбочке, и быстрым движением пальцев презерватив освобождается от своей плотной обертки для того, чтобы стать пленником огромного твердого члена.

Теперь, когда Клейтон думает, что командует мной, я снова хватаюсь за поводья. Опираюсь на его грудь и сажусь сверху. «Твоя маленькая Деззи выросла», — говорю я ему своим голодным взглядом. Я извиваюсь, потираясь о головку его большого и твердого члена.

Должно быть, это чертовски сводит его с ума. Я могу свести мужчину с ума за считанные секунды, просто двигая бедрами.

— М-м-м, Деззи…

Мое имя вибрирует в его груди, затем этот звук переходит рычаньем.

Я наклонюсь вперед. Волосы свисают вдоль лица, создавая туннель, который заканчивается красивым лицом Клейтона. Он смотрит прямо мне в глаза, словно проклиная за то, что мои движения делают с ним.

— Впусти меня, — просит он.

Головка его члена скользит внутрь.

В этом жесте — агония и рай.

Похоже, Клейтон понимает, что в эту игру могут играть двое, потому что начинает медленно двигать бедрами. Его головка скользит внутрь и наружу, внутрь и наружу, и вскоре я уже откидываю голову назад, измученная его движениями.

Он скользит еще глубже.

— Черт, — выдыхаю я.

Я ничего не могу поделать с этим. Протягиваю руку и ласкаю свою грудь, сжимая пальцами сосок.

Одним мощным движением Клейтон садится и хватает меня за поясницу, приподнимая. Я извиваюсь, когда член Клейтона проскальзывает еще на сантиметр глубже. Боже, я никогда не хотела так сильно, чтобы меня трахнули. Он держит меня на коленях, одной рукой придерживая мою спину и направляя мои бедра, пока ищет удобное положение, чтобы войти в меня полностью.

Потом мои пальцы сменяет его рот, покусывая сосок. Я вздрагиваю в его объятиях.

Клейтон проскальзывает еще глубже. Он меняет зубы на язык, лаская мой сосок и заставляя сжать внутренними мышцами член еще сильнее.

Клейтон протягивает руку и берет меня за волосы, затем тянет все мое тело вниз, полностью проскальзывая внутрь.

Чувствую горячее дыхание Клейтона на груди. Он двигает бедрами, сначала медленно, пока ртом пленяет и жадно истязает мой сосок.

Я так крепко хватаю Клейтона за волосы, что даже сама не понимаю: хочу оттащить от соска или удержать на месте. Это так больно. И так приятно.

— Черт, Клейтон. Черт!

Ощущаю одновременно боль и удовольствие.

Клейтон переходит к другой моей груди, отчаянно желая попробовать ее. Желая большего, он жадно толкается в меня глубже, сильнее и быстрее.

Я чувствую, как сжимаюсь вокруг него.

Наши пальцы крепко сжимают всё, к чему прикасаются — мою попку, его спину, волосы, шею.

Наши тела становятся единой машиной экстаза.

За вздохом следует другой.

Каждый толчок переходит новый.

Мы оба на грани. Я чувствую его напряжение, а он, должно быть, чувствует мое, потому что его дыхание учащается. Он теребит сосок, кусая его, стремясь подвести меня ближе к обрыву.

И я срываюсь с края.

Сильно дергаю его за волосы. Клейтон отпускает мою грудь и смотрит мне в глаза.

— Клейтон.

— Деззи.

А потом кончает внутри меня, волна за волной выплескивая наружу сдерживаемую страсть. Я тоже кончаю, крича вместе с ним.

Он не отводит от меня взгляда.

Затем наши губы соприкасаются, запечатывая тепло между нами, и мы падаем на кровать. Нас принимают плотные простыни, когда мы мягко спускаемся с непостижимой высоты, на которую забрались вместе.

Клейтон смотрит на меня. Я смотрю на него.

Вздох за вздохом.

Эпилог

Клейтон

Полгода спустя

Сегодня премьера весеннего мюзикла.

Это моя первая постановка в качестве главного осветителя.

У меня в кармане подарок для Деззи.

Я нервничаю и волнуюсь, а также обдумываю, что обед перед премьерой — неудачная идея, поскольку вся еда может оказаться на полу вестибюля.

Черт, черт, черт.

Я прохаживаюсь мимо стеклянных окон и смотрю, как к зданию медленно подходят зрители, подъезжая на личных машинах, выходят из такси; студенты идут из своих общежитий. Я вижу их улыбающиеся лица, парочки держатся за руки, некоторые разодеты как на королевский прием.

Я вытираю пот со лба и делаю глубокий вдох, как учила меня Деззи.

Забавно, насколько потрясающе спокойна Деззи. Она была спокойна во время всех репетиций и вкладывала всю душу в свое пение. Все знали, что она получит главную роль. И это не имеет никакого отношения к ее отцу или имени, или к чему бы то ни было, кроме того факта, что ее голос мог коснуться каждого уголка помещения и заставить каждого влюбиться в нее.

Вспоминаю, как она пригласила меня к себе домой на Рождество. Черт, я не смог удержать рот закрытым, когда увидел Таймс-сквер впервые в своей жизни. Там было так светло, что даже после захода солнца казалось, что сейчас полдень. А также я не обратил внимания на предупреждение, что будет очень холодно. Черт возьми. Деззи даже предупредила меня. Она выучила десять разных жестов, чтобы показать мне, как холодно, морозно, зябко, пронизывающе, леденяще, студено и ужасно холодно в это время года.

Я впервые встретился с ее родителями. Ну, во второй раз с ее отцом, но наша первая встреча в туалете меркнет по сравнению с нашей встречей в нью-йоркском доме Деззи. Свет наполнял всю комнату, как в гребаном сне, а ель возвышалась до самого потолка. Она была высоченной. Должно быть, я стоял там целую минуту, глядя на нее. Деззи пошутила, что я прикидываю в уме, как по-другому украсить елку гирляндой.

В канун Рождества мы обменялись подарками в теплой, освещенной гирляндами беседке. Деззи подарила мне дизайнерскую кожаную куртку, которая сидела так идеально, словно, клянусь, была сшита вручную специально для меня. Ну, вообще-то так оно и было. Деззи схитрила. Скорее всего, это было во время примерки костюмов, которую проводила Виктория. Она сняла все мои мерки и без моего ведома отправила их знакомому своей сестры в Нью-Йорке — какому-то начинающему дизайнеру, который провел одиннадцать лет во Франции после окончания Нью-йоркского Университета, — и детально описала дизайн вещи.

Моим подарком был браслет-талисман, который я выкупил в одном из ломбардов. В нем сочетается точный баланс красоты, хрупкости и силы, которые я чувствую в Деззи. Я украсил его тремя подвесками: музыкальной нотой — символом ее голоса, маленькой лампочкой — символом моего голоса, и связанными буквами «К» и «Д», которые говорят сами за себя. Я оставил место для других подвесок, чтобы добавить их в память об особых случаях.

Когда я поцеловал Деззи в канун Нового года, я никогда не чувствовал себя более цельным. Я настолько замерз, что не чувствовал свой член, но смотрел на салют и обнимал Деззи. Я был самым счастливым человеком на свете.

А потом она сказала мне слово на букву «Л».

По какой-то причине я не ответил на ее признание, хотя чувствовал это. Я все еще держу это чувство в себе, но в тот момент не мог произнести это слово сквозь замерзшие губы. Что, черт возьми, со мной не так? Тот момент был идеальным, и я позволил ему ускользнуть.

Когда этот семестр закончится, Деззи уедет домой на каникулы. Хотя это будет всего лишь через шесть недель. Но я знаю, что они пролетят незаметно. А потом она проведет потрясающее лето в Нью-Йорке. Деззи рассказала, что последний «восхитительный парень» ее сестры является владельцем сети популярных пиано-баров и ищет постоянную певицу на лето. Разумеется, Деззи была первой и, возможно, единственной рекомендацией Сиси.

Чего я с нетерпением жду от этого лета? Чистку бассейнов. Ландшафтные работы. Строительство, если смогу договориться с Питом, как в прошлом году. Я буду заниматься чем угодно, чтобы накопить средства на оплату последнего года обучения.

Но мысль о том, что я останусь здесь без Деззи… Я чувствую вину за то, что так чертовски счастлив за нее, но в то же время разрываюсь изнутри.

Я так сильно сжимаю подарок в кармане, что становится больно.

Брант врывается в стеклянную дверь, вырывая меня из мыслей. Первое, что я замечаю, это красный след ладони на его щеке. Я смотрю на него, делая универсальный знак: «какого хрена, чувак?», который понятен абсолютно всем людям. Брант объясняет, что его девушка прошлой недели столкнулась с его девушкой этой недели. Девушки ударили его по лицу, и теперь у него может остаться дополнительный билет на представление.

Я качаю головой и смеюсь. Притягиваю Бранта в свои объятия и говорю:

— Ты одна большая неприятность, это точно. — Хлопнув его по груди, я добавляю: — Я учил тебя, как разговаривать с девушками. Может, мне также стоило научить тебя держать дружка в штанах. Сдержанность и все такое.

Брант ухмыляется, показывая на свою красную, как помидор, щеку и говорит:

— С этим милым личиком?

Как раз перед тем, как зрителям сообщают о пяти минутах, отведенных на то, чтобы опустить свои задницы на соответствующие места, появляется Дмитрий и забирает лишний билет Бранта. Вместе они исчезают в театре, болтая друг с другом.

О, черт. Пятиминутное предупреждение.

Мой подарок.

Деззи не может начать это представление без моего гребаного подарка.

Прежде чем осознаю, я толкаю двойные двери в коридор, ведущий к гримеркам. Мои ноги несут меня быстрее, чем я успеваю за ними, из-за чего дважды спотыкаюсь по пути. Мое сердце бьется о костяные «прутья» грудной клетки, как разъяренный узник, решивший выбраться на свободу.

Мой взгляд мечется по сторонам, когда я добираюсь до гримерки. Где она?

Замечаю спину Виктории, которая одета в костюм для своего выступления. Я бросаюсь к ней и разворачиваю к себе, ее испуганные глаза встречаются с моими.

— Где Деззи? — сразу же спрашиваю я.

Она отвечает одними губами:

— Уже на сцене.

Блядь. Должно быть, они уже все заняли места.

— Спасибо, — говорю я и натянуто улыбаюсь. — Выглядишь великолепно. Ни пуха, ни пера.

В следующее мгновение я уже стою у служебного входа. Открываю дверь, игнорируя, наверное, служащего сцены, который машет руками позади меня. Когда влетаю за кулисы, взглядом ищу мою женщину. Я иду в темноте, продвигаясь вперед, осматривая каждого, кто встречается по пути — актеры ожидают начала представления.

Я хочу ценить каждое мгновение, проведенное с Деззи. Мне больно от мысли, что это наше последнее совместное выступление перед окончанием семестра. Все внутри меня горит от одной мысли, что приближается лето, и Деззи уедет, а я проведу три гребаных месяца без нее.

Каждый малюсенький момент имеет значение.

Это премьера нашего совместного спектакля — ее, как его голоса, и моего, как вестника света, освещающего темную сцену.

И мне нужно сказать свою часть. Мне нужно это прямо сейчас.

И ей нужен мой подарок.

Говоря словами Эмили Уэбб из «Нашего города»: разве мы, глупые людишки, знаем, как драгоценен каждый момент нашей жизни? Момент, когда мы просто валяемся с Деззи на моем диване и смотрим глупые передачи по телевизору? Или просто очередной обед, который мы разделяем в кафетерии университета? Прогулка до аудитории, в котором проходит очередное занятие? Действительно ли я ценил каждый из, казалось бы, незначительных моментов, прежде чем они прошли?

Даже сейчас, пробираясь сквозь темноту закулисья в поисках Дездемоны. Даже сейчас, когда тикают последние минуты…

Последние секунды…

Деззи

Я стою за кулисами — вдох, выдох — и потираю свое запястье. Сегодня я нигде не смогла найти свой браслет-талисман.

Красивый браслет, который Клейтон подарил мне на Рождество.

Я надеваю его на удачу на каждое выступление — к огорчению моих костюмеров. А вчера, перед тем как уйти с репетиции, я не смогла его найти.

Я так зла на себя.

Но прямо сейчас мне необходимо сосредоточиться. В зале находятся зрители, ожидая представление, которое должно состояться, и еще есть актеры, которых я не могу подвести.

Когда думаю об этом, перед моими глазами появляется Клаудио Вергас. И Дэмиен Ригби. И короткое обучение в Италии. Там мне привили основы. Каждая ошибка, которую я совершала, делала меня сильнее. Каждое сокрушительное поражение и унижение служили для меня той необходимой ступенькой для достижения текущего положения. Здесь, за кулисами.

Я ни о чем не жалею. Может быть, я даже напишу Клаудио письмо с благодарностью. Я отправлю ему посылку с письмом и новой кружкой взамен той, что он кинул мне в голову.

Публика гудит от предвкушения. Их возбуждение питает меня, энергия переливается вверх-вниз по моему телу, пока я жду, когда поднимется занавес.

— Деззи!

Я оборачиваюсь, вся моя закулисная вселенная уходит на задний план. Я вглядываюсь в темноту.

— Клейтон? Что… Что ты тут...

Клейтон сжимает мои руки.

— Извини, Деззи. Я не отдал тебе твой подарок на премьеру.

Я освобождаю руки, вытаращив на него глаза.

— Ты серьезно? — говорю и показываю ему жестами. Мы стоим, освещенные только неясным синим потоком света на сцене. — Клейтон, представление вот-вот начнется!

— Они не начнут без меня, не так ли? — Клейтон фыркает. — Дай мне свою руку.

После короткого колебания я вздыхаю и протягиваю ему руку. Клейтон достает что-то из кармана и осторожно застегивает на запястье.

Мой браслет-талисман! Но к нему что-то добавилось. Я поднимаю руку в поисках нового талисмана. Это символ руки. Кулак, в котором вытянуты большой палец, мизинец и указательный. Это знак…

— Я люблю тебя, Деззи, — шепчет Клейтон.

Тронутая его поступком, я поднимаю взгляд.

— Клейтон.

— Я не мог позволить тебе уехать в Нью-Йорк, не сказав, что люблю тебя. Я чертовски сильно влюблен в тебя. Может быть, ты уже догадываешься об этом. Я хочу перестать быть трусом и просто… сказать уже это, черт возьми. Я хочу, чтобы ты носила мою любовь и… думала обо мне, когда… когда будешь находиться в тех барах и петь от всего своего прекрасного сердца.

Я хватаю Клейтона за руки, останавливая отчаянные жесты. Он встречается со мной взглядом, его глаза блестят от эмоций и печали.

Без слов, я показываю ему:

— Я хотела сказать тебе сегодня после выступления, но, если ты заговорил об этом, что ж, Клейтон, думаю, сделаю это прямо сейчас.

Он внимательно смотрит на меня. Напряженность его взгляда увеличивается с каждой секундой, пока он ждет моих следующих движений.

Я показываю:

— Я знаю, что мы с осени будем жить вместе, но я тоже не хочу проводить лето без тебя. Мой отец хочет предложить тебе стажировку в его театре в Нью-Йорке.

Глаза Клейтона мерцают на фоне тусклого освещения.

Я продолжаю:

— Ты там мог бы поработать с некоторыми крутыми профессионалами. И это оплачиваемая стажировка. Это удивительная возможность, и она твоя… если ты хочешь этого.

Губы Клейтона приоткрываются, и он недоверчиво смотрит на мои руки. Я наблюдаю, как по его лицу проносится воинственная мысль, исчезая в считанные секунды. Он не знает, что думать по этому поводу. Может быть, мне следовало оставить эту информацию на потом, как я того и планировала.

Он шепчет:

— Я… я не какая-то благотворительность… для твоего…

— Нет. — Я привлекаю его внимание к моим рукам, говорю и показываю: — Клейтон, это не какая-то подачка. Мой отец видел твою работу. Он думает, что ты талантлив, и ты очень нравишься ему. Ты напоминаешь ему его самого в молодости, когда у него были большие идеи.

Служащий шипит со сцены, что они готовы начать представление. Естественно, я его игнорирую. Я должна кое-что сказать моему мужчине.

— И, — продолжаю я, возвращая внимание Клейтона ко мне, — для протокола… — Я протягиваю ему кулак с вытянутым большим пальцем, мизинцем и указательным пальцем. Это сочетание букв «I», «L» и «U» — Я люблю тебя.

В следующую секунду Клейтон наклоняется для поцелуя. Я впиваюсь в его голодные губы, пока он обвивает мою талию руками и со всей силой притягивает к себе.

Я почти уверена, что слышу восторженные вздохи моих коллег, которые явно наблюдали за всем происходящим и были свидетелями всего этого обмена.

Давайте не будем думать о том, что они понятия не имеют, о чем я говорила с помощью движений своих рук. Это между мной и этим великолепным мужчиной, которого я люблю.

Когда Клейтон наконец отпускает меня, он шепчет:

— Время представления.

— Освети меня, любимый, — подмигиваю ему в ответ.

Клейтон уходит, а я снова смотрю на занавес, но с новым чувством уверенности и цели. Не могу стереть улыбку с лица, когда сжимаю запястье, пальцами касаясь нового талисмана.

Не знаю, что ждет нас в будущем. Но уверенна, Клейтон Уоттс будет со мной на каждом шагу, и я не могу, черт возьми, дождаться, когда смогу насладиться этим драгоценным моментом. Я определенно могу сказать, что наше лето будет вихрем нашей страсти.

Интересно, какие новые песни найдут меня в тех причудливых нью-йоркских пиано-барах?

Какие блестящие штрихи света принесет Клейтон на ту сцену?

Я вижу толпу людей. Слышу ропот нетерпеливых зрителей, сидящих на краешках своих кресел, улыбающихся от предвкушения и перешептывающихся между собой в ожидании поднятия занавеса.

Я стою в темноте кулис, и музыка рвется из меня, готовая вырваться наружу.

Затем загорается свет.

* КОНЕЦ *

Вторую книгу серии (историю Бранта, друга Клейтона) читайте у нас в группе https://vk.com/kn_books