Автор: Джей Ти Джессинжер

Книга: Последний Вампир

Оригинальное название: The Last Vampire

Серия: Вне серии

Переводчик: Лена

Редактор: Ms. Lucifer

Вычитка: Ms. Lucifer, Ведьмочка

∙ ∙ ∙

Эта книга представляет собой художественное произведение. Имена, персонажи, название организаций, места и события являются либо плодом воображения автора, либо полностью вымышлены.

Авторское право © 2013 J. T. Geissinger

Все права защищены.

Никакая часть этого произведения не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами, электронными, механическими, копировальными, записывающими или иными, без явного письменного разрешения издателя.

Опубликовано StoryFront, Сиэтл

www.apub.com

Amazon, логотип Amazon и StoryFront являются товарными знаками компании Amazon.com, Inc. или ее филиалов.

Номер eISBN: 9781477868430

Дизайн обложки от Inkd

«Бессильны умереть те, кто любимы, поскольку есть бессмертие любовь»

Эмили Дикинсон

СУМЕРКИ

Нью-Йорк, наши дни

До 22:57 благоухающего четверга ровно пять недель назад, если бы кто-то сказал мне, что я страстно влюблюсь в женщину только отведав вкус ее крови, я, вероятно, пригрозил бы этому идиоту тяжкими телесными повреждениями, которые потребовали бы от меня необходимости вырвать его сердце прямо из груди и сожрать его на глазах умирающего.

О, прошу прощения. Я пообещал себе, что не стану слишком рано раскрывать свою сущность. Но так как это своего рода исповедь, возможно, лучше добраться до кровавых подробностей раньше, чем позже. «Nu bate în jurul cozii¹, Роман», — всегда говорила мама. Не ходи вокруг да около.

Хорошо. Будучи полностью с вами откровенным, признаю, что на самом деле вырвал еще бьющееся сердце из груди человека и напился его богатой кислородом крови, пока он лежал, умирая и задыхаясь от ужаса. И… Я делал это не раз.

Видите ли, я — вампир. Мы склонны к вещам подобного рода.

Но я отвлекся.

До того рокового четверга моя жизнь была упорядоченной, предсказуемой и, за неимением лучшего слова, нормальной. В течение двадцати лет я работал флеботомистом в ночную смену в лаборатории больницы «Маунт-Синай» на Бродвее. Моя работа занимала меня в те часы, когда я, как правило, имел обыкновение выходить на охоту, и имела дополнительный бонус в виде достаточного запаса свежей крови. Я перестал брать кровь непосредственно из вены десятилетия назад — я расскажу вам об этом позже, — но мое состояние требует соблюдения постоянной диеты из этого вещества, поэтому моя работа была практичным решением проблемы хорошего питания вампира с жаждой крови бешеного льва и принципами «не навреди», следуя клятве Гиппократа.

Да, в прошлой жизни я был врачом. Хирургом, если быть точным. Но это было еще до Гулага, лагеря и Волкова, моего Создателя.

О нем я тоже расскажу позже.

Если мои коллеги и сочли странным, что я не постарел за последние два десятилетия, то об этом не упоминали — по крайней мере, в лицо; мне говорили, что я довольно «импозантен», — и иногда один отсутствующий пакет с кровью попросту упускали из виду, как удивительное количество вещей в больницах. Моя жизнь протекала гладко, не тронутая временем, без происшествий.

До этого четверга в 22:57.

Кровь делится на четыре основные группы с определенным набором антител, как вы уже знаете. Самой редкой из них является группа AB-, встречающаяся только у 1 % населения Кавказа и лишь у 0,1 % населения Азии. Чего вы, несомненно, еще не знаете, так это того, что у каждой группы свой базовый вкус. Присутствие антител A или B в плазме добавляет цитрусовый привкус, который мне не особенно нравится, и чем реже кровь, тем более разреженный вкус, поэтому я предпочитаю кровь AB-, взятую у женщины азиатского происхождения.

Да, если вам интересно — женская кровь намного вкуснее мужской. Гораздо более сложный, гораздо более мощный вкус. Не знаю почему, но факт остается фактом: женщины вкуснее мужчин. Возможно, все дело в эстрогене.

Так что для меня это было настоящим удовольствием, когда я заметил AB- метку на сумке с вашим именем, Майко Химура, и датой того злополучного дня. Знай я в то время, что вы запасаетесь собственной кровью для предстоящей операции, я бы никогда не позволил себе того, что сделал. Может быть, я и кровососущее существо из подземного мира, но у меня есть свои угрызения совести.

К несчастью, я слишком разволновался при мысли о предстоящем обеде и забыл прочесть бумаги.

Как я могу описать рай, который открывается передо мной, стоит мне отведать вашу кровь на вкус?

Просто не могу. Превосходных степеней не хватает.

Но ради протокола просто представьте себе нетронутый, зеленый альпийский луг поздней весной. Представьте себе бесконечные поля разноцветных полевых цветов, качающихся в лучах золотого утреннего солнца. Представьте себе теплый, спелый аромат приближающегося лета, представьте себе журчащий кристально-чистый ручей, бегущий быстро по каменистому руслу, представьте себе оленей и кроликов, резвящихся в высокой траве, и птиц, весело поющих в зеленых ветвях лиственных деревьев. Представьте себе радугу, сверкающую высоко и идеально над всем этим, с хором ангелов, восседающих на вершине, поющих песню любви и мира в восторженной гармонии.

Это полнейшая гниль по сравнению с тем, какая ты на вкус.

Вот как все было:

Я достал пластиковый пакет из холодильника в лаборатории и оставил его на столе ровно на тридцать минут, чтобы он нагрелся до комнатной температуры. Я осторожно разрезал один угол карманным ножом. Я запрокинул голову и поднес пакет к губам. Я пил…и впервые за свои 122 года поверил в существование Бога.

И именно поэтому я должен был сделать тебя своей.

Вот почему мне пришлось сделать тебя Вампиром.

19:05

В этот момент ты будешь удивлена, почему я говорю тебе все это. Проще говоря, я хочу, чтобы у тебя было то, чего не было у меня: знание. Я надеюсь, что это избавит тебя от извечных проблем, с которыми я столкнулся, прежде чем, наконец, приду к более глубокому пониманию истинной природы моего дара. А это дар, уж поверь мне. Человек более религиозный или суеверный, чем я мог бы считать это проклятием, и, конечно, у него есть серьезные недостатки, но бессмертие — это действительно дар, который продолжает одаривать.

Жалкая попытка пошутить. Еще раз приношу свои извинения. Я никогда не отличался остроумием.

Возможно, будет лучше сразу предупредить тебя, что ты не сможешь вспомнить события, которые я собираюсь тебе описать. Последние несколько месяцев твоей жизни будут стерты из твоей памяти, как начисто вытертая классная доска. Небольшие следы воспоминаний останутся в твоих снах, но в лучшем случае то будут размытые фрагменты. Через несколько десятилетий некоторые из них вернутся, но туман, окружающий твои последние месяцы жизни перед тем, как ты стала Вампиром, останется. Я не знаю, почему эта особенность существует, но она существует, и она причинила мне много боли и смятения, когда я впервые обратился, проснувшись в холодной, грязной тюремной камере на самом северном краю суровой Сибири.

С тем мертвым телом, таким серым и неподвижным на койке рядом со мной, отчетливо источающим запах разложения.

Этот опыт был, мягко говоря, травмирующим.

Отчасти поэтому я и решил записать все это для тебя. Я хочу, чтобы ты вспомнила свою жизнь, вспомнила, кем была до своего Обращения в того, кто читает это сейчас, чьи глаза стали намного острее, чей слух намного яснее, чье обоняние так удивительно остро.

В того, кто больше никогда не познает тягот болезней. В того, кто никогда не состарится и не умрет.

Но больше всего я хочу, чтобы ты помнила меня. Я хочу, чтобы ты узнала меня, и нашу историю, и то, как у нас появилось наше «мы».

Чего ты, конечно же, не сделаешь. Ты не можешь. И вот почему в глубине души я рад, что уйду, когда ты проснешься, как твое новое, высшее «я». Потому что смотреть, как ты открываешь глаза и тупо смотришь на меня, без огня, смеха и желания, которые я так нежно лелею, было бы судьбой гораздо худшей, чем смерть, и такой, которую я не смог бы вынести.

Позволь мне представиться. Меня зовут Роман Ильич Иванеску. Я появился на свет в Москве 27 сентября 1891 года, во время страшной грозы. Моя мать была румынской цыганкой, отец — русским крестьянином. Я высокий, темноволосый и не особенно красивый, хотя ты честно уверяла меня в обратном.

Я — твой Создатель.

Я человек, который спас тебе жизнь.

19:42

Балет Нью-Йорка не был тем местом, которое я себе представлял, но после того, как я отведал твоей крови, влюбился в тебя, нарушил конфиденциальность, прочитав каждое слово в твоей медицинской карте и обнаружив с помощью обширных интернет-исследований, что ты не только являешься солисткой указанного балета, но следующим вечером будешь танцевать па-де-де под Концерт № 1 Чайковского для фортепиано с оркестром, я быстро принял необходимые меры, чтобы заполучить заветный билет.

Я тщательно оделся в свой лучший костюм, запонки блестели, галстук был идеально завязан, туфли начищены до зеркального блеска. Я приехал на два часа раньше. Я занял свое место — в центре напротив сцены, в первом ряду — и сидел там, дрожа, как голодный пес, охваченный самым изысканным предвкушением.

Вообрази же мое изумление.

Большую часть своих 122 лет я был удовлетворенно одинок, странник и одиночка по натуре, врач, ставший диссидентом, ставший ночным охотником, который преодолел некоторые чрезвычайно жестокие побуждения высасывать жизнь из снующих мимо людей, чтобы создать для себя более этически чистое существование. Я был одинок, но лишь изредка довольствовался книгами, музыкой и долгими философскими дискуссиями с моим единственным другом, Одайром Онанди Делисом, ночным уборщиком в больнице. Родом с маленького Карибского острова Виргин-Горда, Одайр, хотя и был молод по человеческим меркам, был удивительно глубоким, почти неиссякаемым источником мудрости. Гедонистический, богемный рассказчик, у которого было столько любовниц, сколько у него было пальцев на руках и ногах, Одайр никогда не переставал удивлять и развлекать меня, и, если у него и было какое-то представление о том, насколько мы действительно разные, он никогда этого не показывал.

— Знаешь, в чем твоя проблема, Роман? — спросил он меня в тот четверг вечером, толкая швабру по лаборатории, всего за несколько минут до того, как я впервые отведал изысканный эликсир — твою кровь.

— Я не знал, что она у меня вообще имеется, — ответил я, не отрывая взгляда от маленькой стеклянной пробирки в моей руке, пожертвованного образца, который я проверял на вирусы и другие аномалии, которые бы автоматически исключили этот образец от занесения в банк крови. Технически мне не нужно было проверять его, потому что я мог с абсолютной ясностью чувствовать, какие образцы были чистыми, а какие — испорченными, но ради видимости я следовал протоколу.

— У тебя сердитый взгляд.

Я поднял глаза и увидел, что Одайр, опершись на ручку швабры, смотрит на меня с выражением крайнего неодобрения. Его кожа была темной, как обсидиан, и от него пахло — как всегда — сладким, едким дымом конопли.

— У тебя никогда не будет подружки с такой-то кислой миной, чувак!

Одайр произносил «человек» по-островному, отчего получалось «чувак». Его сладкозвучный акцент был так же очарователен для женщин, как его сияющая улыбка, его ненавязчивые комплименты, его темные глаза с полуприкрытыми веками. Большинство медсестер из ночной смены, как, впрочем, и из дневной уже побывали в его постели.

Я не завидовал его легкому обращению с женщинами. До этого момента своего существования я находил женщин крайне запутанными существами и, как правило, доставлявшими больше хлопот, чем они того стоили. Лишенный приятной индивидуальности Одайра и неспособный участвовать в светской беседе, легком флирте и остроумном подшучивании, которые я так ненавидел, а женский пол, казалось, требовал этого, я по обыкновению относил женщин, которых мне приходилось встречать, к одной из трех категорий мужчин: угрюмый, странный или просто пугающий.

Мой рост и общее выражение кипучей силы никак не способствовали мне в этом отношении.

Но я все еще оставался мужчиной, пусть и пугающим. У меня были потребности. Когда физическая потребность в теплом женском теле стала слишком велика, я посетил бордель в Верхнем Ист-Сайде, девушкам которого было все равно, хмурюсь я или ухмыляюсь, лишь бы я платил.

— Я буду иметь это в виду, Одайр. Благодарю тебя, как всегда, за твою проницательность. Эти твои маленькие наблюдения так полезны для моей общественной жизни.

Одайр удивленно приподнял брови.

— Это был сарказм? Осторожнее, парень, это очень похоже на юмор. А там, глядишь, и анекдоты начнешь травить. Ты же не хочешь разрушить свою репутацию волка-людоеда, сбежавшего из зоопарка.

Мы обменялись кривыми улыбками. Ну, Одайр улыбнулся, а у меня лишь дернулся уголок рта. Это было настолько близко к улыбке, насколько позволяло изобразить ее мое лицо.

То есть на тот момент. Как только в театре погас свет, поднялся занавес и зазвучали первые страстные, навязчивые ноты концерта, мое лицо из бесстрастной маски, которую я носил последние семьдесят четыре года, превратилось в нечто совершенно иное. Я это почувствовал. Сначала у меня отвисла челюсть. Потом мои глаза широко раскрылись. Затем, словно приподнятые невидимой проволокой, обе стороны моего рта приподнялись, и мои зубы — клыки удлинились, как всегда, когда я был возбужден, — на краткий миг мое лицо приобрело ликующий вид.

Потому что в этот момент на сцене танцевала балерина, и все, чем я был до этого момента, было поглощено и уничтожено в одно мгновение силой, красотой и грубой, свирепой магией, которая и есть ты.

20:14

Я избавлю тебя от воспоминаний о том, как твоя красота подействовала на меня — ты хорошо владела и этим лицом, и этим телом в течение двадцати пяти лет, тебе доподлинно известно, как мужчины реагируют на тебя, насколько слабыми и ошеломленными ты нас делаешь, — поэтому перейдем прямо к нашей первой встрече и первым, славным словам, которыми мы обменялись.

— Добрый вечер, барышня. Меня зовут…

— У тебя есть три секунды, чтобы убраться к черту из моей гримерки, прежде чем я разнесу тебе башку.

Ах, как теплеет на сердце, когда я вспоминаю об этом.

Произнося эти слова, ты сжимала в руке довольно зловещего вида серебряный револьвер, сидя по-солдатски прямо и без улыбки в кресле перед освещенным туалетным столиком, и я не сомневался в твоих намерениях. Но я не двинулся с места, потому что был слишком удивлен наличием у тебя пистолета и полным отсутствием страха, который я учуял в тебе. Ты была возмущена и рассержена моим внезапным, незваным появлением, но, чтобы бояться меня, нет, этого точно не было.

Сколько знаменитых, желанных женщин, застигнутых врасплох странным, хмурым русским ростом под два метра в уединении своей гримерной, не почувствуют страха?

Спорный вопрос. Достаточно сказать, что ты единственный человек, женщина, которую я когда-либо встречал, и которая абсолютно ничего не боится. Так что да, я был застигнут врасплох твоим пистолетом и твоим бесстрашием, отчего краткий миг стоял неподвижно.

И еще — лиф твоего белого танцевального костюма стал прозрачным от пота.

Прости меня. В конце концов, я всего лишь мужчина. Хотя мое сердце перестало биться почти три четверти века назад, вид идеальной груди все еще может ослепить меня.

— Один.

Судя по тону твоего голоса и тому, как ты опустила прицел пистолета на мою промежность, я догадался, что к тому времени, как ты досчитаешь до трех, я лишусь важной части своего тела. Поэтому я импровизировал.

— Тебе не нужна операция, чтобы спасти свою жизнь, Майко. — Единственное, что тебе нужно, это тот, кто стоит сейчас перед тобой.

Ты моргнула. Твои глаза — необычного темно-серого цвета, цвета грозовых туч, на мгновение сузились, потом ты вздохнула. Ты откинулась на спинку стула и с видом заученной скуки, словно делала это тысячу раз, взвела курок.

— Как ты прошел мимо охраны?

Мой ответ был честным.

— Я зачаровал их. Пройдет не меньше часа, прежде чем они снова вернутся в строй. А пока твоя охрана мирно почивает в чулане для швабр, в том, что в конце коридора.

Последовала секундная пауза, пока ты обдумывала сказанное мной, выражение твоего лица было непроницаемым. Затем ты спросила

— Это ты оставляешь те отвратительные сообщения на моей голосовой почте?

Я отрицательно покачал головой.

— Тогда цветы. Это ты всегда присылаешь черные розы.

Черные розы? Я даже не подозревал, что такая вещь существует. Я снова покачал головой.

Ты поднялась со стула одним плавным, быстрым движением конечностей и посмотрела на меня свирепым, немигающим взглядом тигрицы, созерцающей обед. Пистолет в твоей руке ни разу не дрогнул.

— Кто бы ты ни был, — сказала ты еле слышно, — я хочу, чтобы ты кое-что знал. Я хочу, чтобы ты поверил тому, что я собираюсь тебе сказать, потому что я скажу это только один раз.

Я ждал, наблюдая за тобой, слыша, как кровь стучит в твоих венах, чувствуя жар твоей кожи, вдыхая запах твоего пота, твоего гнева и слабый, перезрелый фруктовый аромат твоих поврежденных почек.

— Если ты сейчас же не повернешься и не выйдешь за дверь, я тебя убью.

И о, моя храбрая, дорогая девочка, я снова влюбился в тебя.

21:23

Позже ты признаешься мне, что никогда не встречала такого крупного и устрашающего человека, который казался бы такой удобной мишенью под дулом пистолета.

— Как волк, — произнесла ты. — Голодный волк с глазами темными, как полночь, и очень зловещими зубами.

Я снова упоминаю о зубах, потому что, если ты не будешь проявлять осторожность, они навлекут на тебя проблемы. Не позволяй своей жажде оставаться неудовлетворенной слишком долго, иначе эти удлиненные клыки выдадут тебя. Ты будешь вести приятную светскую беседу с подругой или официантом, или с кем-то, кто сидит рядом с тобой в автобусе, и вдруг он или она отвернется, и запах, который поднимется из его горла, будет настолько опьяняющим и подавляющим, что ты не сможешь сопротивляться. У тебя слюнки потекут, клыки удлинятся, ты набросишься и сожрешь его или ее.

Людские глотки будут дразнить тебя всю твою оставшуюся жизнь, поэтому убедись, что питаешься регулярно, чтобы держать твой голод под контролем.

Кстати, когда я использую слово «питаться», я имею в виду пить донорскую кровь людей из банка крови или больницы, или, если хочешь, пить кровь животных. Подойдет любое животное, хотя чем они крупнее и плотояднее, тем большей силой они обладают. Пить кровь прямо из вены живого, дышащего человека — значит поддаться самым темным демонам своей природы.

Если ты будешь пить кровь людей слишком долго, ты одичаешь.

И, скорее всего, потеряешь рассудок.

Видишь ли, в крови, взятой непосредственно из плоти, содержатся воспоминания. Истинная сущность человека, его душа, если хочешь, содержится в плазме и тромбоцитах, циркулирующих по венам. Достаточно капли этих чужих воспоминаний, и твой разум начнет плавать в их океане, неспособный различить, что реально — что случилось с тобой — и что является воспоминанием от убийства. Животные не формируют воспоминания так, как люди, поэтому их кровь безопасна.

Тем не менее, избегай лакомиться домашними кошками. Они держат обиду, и это делает их кровь горькой на вкус. Собаки на вкус как счастье.

Мне потребовалось несколько очень темных лет, чтобы отучить себя от употребления человеческой крови, и мне пришлось приложить для этого всю свою силу воли. В конце концов, я думаю, что меня спасла клятва Гиппократа, которую я давал, когда стал врачом.

Я буду назначать лечение на пользу моих пациентов в соответствии с моими способностями и моим суждением, и никогда никому не причиню вреда.

Не навреди. Это стало моей мантрой.

Помимо возможности безумия или превращения в настоящее животное, безнравственное существо, живущее как дикарь и полностью подвластное постоянной жажде крови, есть еще одна опасность в питье человеческой крови непосредственно из вены, на которую намекал мой Создатель, но я не понимал этого в течение многих, многих лет. С этого момента то будет единственная реальная опасность для твоего дальнейшего существования.

Но об этом чуть позже. А сейчас я продолжу свой рассказ о том, как ты очнулась здесь, чувствуя себя такой же сильной и возрожденной — и жаждущей — какой ты и являлась.

22:16

Когда ты угрожала убить меня, я должен признаться, я чуть было не лишился чувств от желания к тебе.

Обморок — это не то, к чему такой человек, как я, склонен или в чем ему подобает тебе признаваться, но, тем не менее, это правильный выбор глагола, поэтому я отложу свое эго в сторону ради потомков. Все еще в балетной пачке, колготках и атласных балетных туфлях с косточками, будучи так странно эротичной, хрупкой и бледной, как фарфоровая кукла, но в то же время яростной, как плюющаяся ядом кобра, ты представляла собой такую удивительную картину женского гнева, что я потерял чувство реальности, проигнорировал пистолет, одним молниеносным движением пересек комнату и поцеловал тебя.

Прости за каламбур, но я обожаю сильных женщин.

Теперь ты можешь задаться вопросом, как, учитывая вышеупомянутые клыки, которые появляются, когда мы голодны или возбуждены — а в тот момент я испытывал и то и другое — вампир может правильно целоваться.

Одним словом: осторожно.

Но я уже признал, что потерял голову, и поэтому должен признать, что в первый раз, когда мы целовались, я не был достаточно осторожен.

Я пустил тебе кровь. И, наслаждаясь особым сладким, пьянящим совершенством твоей крови, подаваемой при оптимальной, усиливающей вкус температуре тела, пропитанной твоей памятью, так что я в яркой, ослепительной вспышке понял, какая ты смелая, настоящее львиное сердце, находчивая, дисциплинированная, осторожная и вспыльчивая, но при этом по-настоящему добрая и преданная женщина, я потерял рассудок.

Мои руки по обе стороны от твоего лица, мое тело крепко прижималось к твоему, я пил глубоко и жадно из твоего рта, втягивая твою сущность внутрь себя, не обращая внимания на твои слабые крики отчаяния, каждый дюйм меня ощетинился неистовой страстью.

А потом, к несчастью, ты выстрелила в меня.

22:39

Вампира нельзя убить ни в каком традиционном смысле этого слова, потому что для всех намерений и целей мы уже мертвы. Это может показаться тебе немного неприятным, но сам факт быть нежитью имеет определенные преимущества.

У нас больше нет работающего пищеварительного тракта, поэтому мы не можем голодать от недостатка пищи. Даже если нам придется долгое время обходиться без крови, единственный побочный эффект этого — это медленная утечка энергии до точки, приближающейся к чему-то сродни зимней спячке, пока кровь снова не станет доступной, после чего запас энергии быстро восстанавливается. Нам не нужно дышать, хотя я все еще делаю это по привычке. Нам не нужны ни сон, ни физические упражнения, ни даже лекарства, потому что мы не можем заболеть. Мы не выделяем никаких отходов жизнедеятельности, потому что кровь — это идеальная пища. Наша плоть, хотя внешне и идентична плоти живого человека, почти непроницаема.

Я говорю «почти», потому что пуля, выпущенная из пистолета, летит со скоростью примерно 6,604 метра в секунду, и даже кирпичная стена не сможет ее отклонить. И хотя внешне я, возможно, более чем мимолетно напоминаю кирпичную стену, у меня нет способности отклонять пули.

Ты выстрелила мне в грудь, прямо в сердце.

Уместно, не так ли?

Я отшатнулся с проклятием, ты вырвалась с криком ужаса, мы оба потрясенно уставились на идеальное круглое отверстие, пробитое пулей в лацкане моего костюма. Из отверстия поднималась тонкая струйка дыма. В воздухе висел едкий запах пороха.

Потом я поднял на тебя глаза и смиренно сказал:

— Прошу прощения. В следующий раз, когда я тебя поцелую, я честно предупрежу о своем намерении.

Ты смотрела на меня с открытым ртом. Твой взгляд упал на стену позади меня, твои глаза расширились при виде пули, застрявшей в гипсокартоне, паутины трещин, окружавших ее. Ты покраснела самым очаровательным оттенком красного, от бровей до самой груди, и спросила, к слову сказать, с большим апломбом:

— Кто вы?

Не кто, а что.

Так я тебе и сказал. Потом я расстегнул рубашку и показал тебе свою грудь и дыру, которая уже начала закрываться.

А потом ты выстрелила в меня снова.

Что ж, ты пыталась. Ты промахнулась, потому что я заметил, как ты смотрела на меня с такой яростью, как твой палец начал сжимать спусковой крючок, и я отпрыгнул, прежде чем пуля нашла свою цель.

Я забыл упомянуть о нашей скорости. Вампир может двигаться со скоростью, намного превышающей ту, которую способен уловить человеческий глаз, а большинство способно будет различить только размытое пятно, полосу движения в периферийном зрении, после бесследно исчезающую. Мы также можем летать, хотя я не рекомендую это делать в таком городе, как Нью-Йорк, — слишком много вещей, за которые можно зацепиться. Поезжай в деревню и попробуй. Тебе должно понравится; это по-настоящему бодрящий опыт. Гравитация сильно переоценивается.

Поэтому я отпрыгнул в сторону, но боком к тебе, так что ты снова оказалась в моих объятиях. Я вырвал у тебя пистолет и отбросил его в сторону, а ты все это время таращилась на меня с самым милым сочетанием ярости и замешательства.

Ты все еще не боялась меня. Я нашел твое бесстрашие совершенно бесподобным.

В коридоре за дверью послышались шаги. Я знал, что у меня осталось всего несколько мгновений до того, как появятся другие, привлеченные звуком выстрелов.

Глядя вглубь твоих серых, как буря, глаз, я прошептал:

— Ты забудешь меня до тех пор, пока мы не встретимся с тобой вновь. Забудь мое лицо, забудь мое имя, забудь все, что здесь произошло. Когда тебя спросят, ты вспомнишь только, что был незваный гость, но он не причинил тебе вреда, и ты не сможешь вспомнить его лицо. Но когда в следующий раз наши взгляды пересекутся, ты вспомнишь все, включая этот самый момент.

Я склонил голову к твоей. Следуя своему предыдущему обещанию предупредить тебя, я прошептал:

— А сейчас я собираюсь поцеловать тебя.

И тут до меня дошло. И, возможно, только шок удержал тебя от того, чтобы оттолкнуть меня… Возможно, удивление удержало тебя на месте, когда ты могла бы попытаться убежать или закричать. Ты этого не сделала. К моему великому изумлению и удовольствию, ты раскрыла губы, позволив моему языку проникнуть в твой рот и издала низкий утробный звук.

Потом дверь в твою гримерку распахнулась, а я растворился в воздухе.

23:17

На следующий день об этом писали все газеты. «На приму-балерину напали в гримерке!» — кричали заголовки. «Несоблюдение правил безопасности в Балете Нью-Йорка».

Статьи неизбежно подкреплялись фотографиями пулевых отверстий в стене и тебя, либо в какой-нибудь изысканной танцевальной позе типа пуанте, либо смотрящей прямо в объектив камеры в постановочном рекламном кадре, выглядящем так, словно ты вот-вот вырвешь сердце бедняги фотографа.

Даже в двухмерном измерении фото ты свирепа. Из твоих воспоминаний я знал, что у тебя было одинокое, недолгое детство, в котором почти полностью доминировали балетные тренировки и строгая, безрадостная мать, которая била тебя, когда была недовольна, а иногда и просто ради забавы, и, признаюсь, я был одержим мыслью заставить тебя улыбнуться. Сказать или сделать что-нибудь такое, что смягчило бы твои прекрасные черты и сделало бы их менее сдержанными, менее напряженными.

Большинство из вещей виденных мною касались нас двоих полностью обнаженных в постели. Взгляд женщины никогда не бывает мягче, чем, когда она смотрит на мужчину, который только что заставил ее кончить.

Однако мои мысли были не совсем похотливыми. Я представил, как мы делим теплые круассаны и наслаждаемся великолепием летнего восхода солнца, сидя на вершине одной из стальных горгулий на Крайслер-Билдинг. Я представлял, как пролетаю ночью над Средиземным морем с тобой на спине, как миллионы звезд мерцают в сапфировом небе над нами, а потом приземляюсь в Риме и мы с тобой, держась за руки, исследуем древние руины. Я представлял себе долгие разговоры, долгие прогулки и теплую, интимную тишину, которую могут разделить только двое влюбленных, наслаждающихся обществом друг друга после великолепного соития в любовном порыве.…

Хм. Возможно, я был куда более одинок, чем думал. На самом деле, рискуя показаться тебе безумным влюбленным, скажу, что правда заключалась в том, что я понятия не имел, насколько одинок, пока не нашел тебя.

Наша вторая встреча была менее бурной, но от этого не менее страстной, чем первая. Через несколько дней я заявился к тебе домой — туда, где, как я на тот момент полагал, нам вряд ли помешают, зная, что ты живешь одна, — и ждал, расположившись в удобном мягком кресле в углу твоей кристально белой спальни, пока ты не скинешь оковы сна с первыми лучами рассвета. Ты пошевелилась под атласным покрывалом, села, потянулась. Ты зевнула, и в тот момент, когда увидела меня, твоя челюсть захлопнулась с громким звуком, похожим на щелчок.

Я видел, как воспоминание, которое я стер до этого самого момента, настигло тебя, отчего ты вдруг разозлилась.

— Больше так не делай! — воскликнула ты с похвальной горячностью.

Сидя в кресле, я любовался тем, как восходящее солнце, видимое через окна на восточной стене, добавляло блестящие отблески как у меха норки в твои черные волосы, и гадал, догадываешься ли ты, что шелковая ночная рубашка, в которой ты ложилась спать, слишком уж прозрачна.

Снова эти идеальные груди. Маленькие, крепкие и белые, они дразнили меня гораздо сильнее, чем твое обнаженное горло.

— Не делать чего?

Ты сердито посмотрела на меня.

— Не врывайся больше без приглашения. Не смотри на меня так, будто я твой обед. Не стирай мне память. Выбери сам, все из проделанного тобой довольно обидно!

Ты забыла про «Не пей мою кровь». Я воспринял это как положительный знак.

— Как это ты не боишься проснуться с вампиром в своей спальне? — спросил я с неподдельным удивлением в голосе.

— Я просыпалась с кучей незнакомых мужчин в своей спальне, — последовал быстрый ответ, и мне пришлось сдержать улыбку.

Твое либидо — удивительная вещь, любовь моя. Сильный, непримиримый и всегда находящийся в состоянии готовности, твой половой инстинкт подобен домашнему животному, которого ты любишь выводить на частые, энергичные прогулки. В ближайшие недели я получу замечательное представление относительно тонкой природы твоего либидо, но в тот момент, исходя из твоих воспоминаний я знал лишь, что у тебя было довольно много любовников, но ни одному из них ты никогда не отдавала свое сердце, потому что была слишком занята своими собственными целями и карьерой. Ты любила мужчин и даже уважала некоторых, но видела в них прежде всего игрушки, отдушину для удовлетворения своих физических потребностей, которую, тем не менее, не следует воспринимать слишком серьезно.

Несмотря на мой статус покойника, у нас было так много общего.

— Сейчас день, — резко сказала ты, глядя на меня с чувством, близким к неодобрению.

Моим единственным ответом на это было удивленно приподнять бровь.

— Если ты вампир, то почему не изжарился на солнце?

Услышав это, я откинул голову назад и громко рассмеялся. Это было так чудесно просто смеяться, даже если по окончанию моего внезапного веселья твой взгляд пронзал меня будто кинжалами.

— Это миф, Майко. Мои глаза немного светочувствительны, поэтому я всегда ношу солнцезащитные очки в дневное время, но свет не причинит мне вреда.

Ты на мгновение задумалась, убирая волосы с лица, чтобы получше меня рассмотреть.

— Чеснок? Кол в сердце? Серебряные пули?

С улыбкой я отрицательно покачал головой на все три предположения. Ты казалась разочарованной.

— Ты можешь превратиться в летучую мышь?

Я поморщился.

— С какой стати мне это делать?

Ты отмахнулась от моей гримасы отвращения.

— Так что же еще ты можешь сделать, кроме как исчезнуть и мгновенно исцелиться от выстрелов и стереть чью-то память?

В этот момент я действительно все больше и больше удивлялся твоему столь небрежному принятию всей ситуации. У меня мелькнула мимолетная, неприятная мысль, что, возможно, ты немного… не в себе.

В отличие от болезней плоти, умственные расстройства нельзя определить, отведав вкус крови.

Ты же видела мое беспокойство.

— Я прагматичная женщина, — спокойно объяснила ты, глядя на меня из центра своей кровати, будучи совершенно спокойной. — Я видела твои клыки своими собственными глазами, я видела, как пулевое отверстие в твоей груди закрылось, я видела, как ты исчез. — Впервые ты оторвала от меня взгляд, и твой взгляд скользнул вниз к покрывалу, которое ты начала теребить с рассеянным хмурым видом. — Я отведала твой вкус. И вкус у тебя… другой.

Стараясь не двигаться слишком быстро, я наклонился вперед в кресле и сцепил руки перед собой, расположив руки на бедрах. Очень низким горловым голосом я спросил:

— И как я тебе на вкус?

Ты изогнула губы в кривой усмешке. Твои ресницы затрепетали, и ты некоторое время молча смотрела на меня, прежде чем решила удовлетворить мое эгоистичное желание получить комплимент в свой адрес.

— Лучше.

— Лучше, — повторил я, все еще нуждаясь в деталях, — чем что?

Ты нервно сглатывала. В первый раз ты выглядела встревоженной. Ты прошептала:

— Лучше всего, что я когда-либо пробовал в своей жизни.

Если бы мое сердце все еще билось, оно, без сомнения, вырвалось бы из груди в тот момент. С большим усилием сдерживаясь, я продолжал сидеть на стуле, просто глядя на тебя.

— Аналогично, — сказал я и тут же захотел пнуть себя за то, что оказался таким лишенным воображения ослом. Но тебе, похоже, было все равно, потому что у тебя на уме было что-то другое.

— Ты здесь, чтобы убить меня?

Этот вопрос был задан со всей серьезностью. Я дал тебе серьезный ответ.

— Нет.

Это удивило тебя; я прочел это по твоим глазам, в том, как немного спало давившее на твои плечи напряжение.

— Зачем же ты здесь? Почему преследуешь меня? Что тебе от меня нужно?

Не желая повторять свою ошибку, я тщательно обдумывал свой ответ. Снаружи небо меняло окрас от бледно-лавандового оттенка рассвета к яркому золотисто-розовому сиянию, которое мягко освещало комнату эльфийским светом. День обещал быть прекрасным.

— Я здесь, чтобы любить тебя, Майко. И спасти твою жизнь.

ПОЛНОЧЬ

Поликистоз почек — это не повод для насмешек.

Одно из самых распространенных опасных для жизни генетических заболеваний, оно характеризуется наличием заполненных жидкостью кист, которые вызывают массивное увеличение почек. Болезнь может также затронуть печень, поджелудочную железу, а иногда сердце и мозг, но даже если почки являются единственными органами, которые пострадают, в конечном итоге вас ожидает почечная недостаточность и летальный исход.

Когда я служил в русской армии в начале Первой мировой войны, и снова, когда я служил главным хирургом во время Второй мировой войны, трансплантации органов не существовало. Да что уж и говорить, переливания крови не существовало, и в результате погибло много-много хороших людей, которые сегодня могли бы жить. В книге Левита главе 17, 11 стихе говорится, что «душа тела в крови», и я на собственной шкуре убедился, что это правда.

Многие люди с поликистозом почек не знают о болезни в течение многих лет, но к тому времени, когда они достигают третьей стадии из четырех возможных стадий течения этой болезни, симптомы становятся болезненными. Помимо усталости и болей в мышцах, которые ты списывала на свои усиленные тренировки, ты страдала от острой боли в животе, замечала следы крови в моче, у тебя были головные боли и повышенное артериальное давление и общее недомогание. Ты плохо себя чувствовала. В действительности ты чувствовала себя абсолютно больной, причем продолжалось это довольно долго.

Но ты боец и никогда не жалуешься, привыкнув жить с болью как с неотъемлемой частью жизни танцовщицы. Сломанные кости, ушибы, кровотечение; взгляни на свои босые ноги, если хочешь получить доказательство твоей невероятной стойкости к боли — я никогда не видел конечностей, столь намеренно избитых и используемых не по прямому назначению. Пока я не встретил тебя, я думал, что благородные девицы времен феодального Китая, которые перевязывают ноги ради моды, чтобы получить идеально маленький размер ноги, страдают. Во всяком случае, только когда ты упала на сцене во время представления «Лебединого озера», ты, наконец, обратилась к врачу, но к тому времени было уже почти слишком поздно.

Химический состав твоей крови делает невозможным получение донорской крови из всех источников, кроме самых редких, особенно в том количестве, которое тебе понадобится во время операции по пересадке органов. Это также затрудняет поиск подходящего донора, орган которого твое тело попросту не отторгнет. Но ходили слухи, что знаменитой балерине нужна одна-две новые почки, и в конце концов был найден анонимный донор.

Поэтому ты начала делать запасы собственной крови для предстоящей операции по пересадке.

Что возвращает нас в сегодняшний момент.

В ответ на мое признание в любви и намерение спасти твою жизнь ты не издала ни звука. Ты смотрела на меня подобно Сфинксу в безмолвном молчании. Наконец ты вздохнула — на самом деле это был скорее порывистый выдох, полный невысказанных эмоций, — и встала с кровати.

— Мне нужно выпить, — заявила ты и, не оглядываясь, вышла из спальни.

За все время, что мы провели вместе после этого, я никогда не переставал удивляться твоему самообладанию. Ты подобна гранитной плите, на которую не действуют удары стихий, ты неподвижна, непреклонна, тебя не пугают даже самые причудливые и шокирующие вещи.

Из тебя получится самый изысканный вампир.

Я последовал за тобой вниз по лестнице и на кухню твоей очень современной квартиры, и просто наслаждался твоим видом — полуобнаженной и полусонной, с темными волосами, падающими в беспорядке на спину, пока ты наливала себе виски, а затем опрокинула стакан, выпив его содержимое одним плавным глотком. Ты поставила стакан на кухонную стойку. Затем, не отрывая от меня взгляда, ты тихо произнесла:

— Подойди.

Я оттолкнулся от стены, на которую опирался, так быстро и сильно, что в штукатурке осталась трещина.

Я остановился в нескольких дюймах от тебя, глядя в твои глаза, и ждал дальнейших указаний. Это было все, что я мог сделать, чтобы удержаться от того, чтобы не потянуться к тебе, но мне не стало от этого легче, учитывая, что ты сделала потом.

Медленно и осторожно, словно боясь испугать меня, если будешь двигаться слишком быстро, ты протянула руку и коснулась моей щеки.

— Вампир.

Ты произнесла это с легким удивлением, рассеянно, словно в ответ на безмолвный вопрос, заданный кем-то невидимым. Вместо ответа я выставил напоказ свои клыки и с удивлением наблюдал, как ты проверяешь кончик острого клыка своим мизинцем. При этом ты издала еле уловимый звук, который, я мог бы поклясться, был удовлетворением, затем закрыла глаза, выдохнула и начала водить пальцами по моему лицу с удивительной ловкостью слепой женщины, читающей шрифт Брайля. Ты очень легко провела по моим бровям, переносице, подбородку, и когда твои пальцы скользнули по моим губам, низкий рык желания поднялся из глубины моего горла. На что ты, будучи такой, какая ты есть, лишь улыбнулась.

Ты открыла глаза и спросила:

— Почему твоя кожа не холодная?

— Не знаю, — ответил я хрипло, хотя меня так и подмывало погрузить руки в твои волосы. — Есть вещи, на которые у меня нет ответа, потому что мой Создатель мало что сказал мне перед своей смертью. Большинство из того, что я узнал, основано на методе проб и ошибок…

Я замолчал, потому что ты наклонилась вперед и осторожно понюхала воздух как раз над тем местом, где моя челюсть соприкасается с мочкой уха. Тебе пришлось встать на цыпочки, чтобы сделать это из-за разницы в нашем росте, и обе твои руки обвились вокруг ткани моей рубашки.

О, ради всего святого. Ты даже не представляешь, что сделал со мной этот твой мягкий вдох. Ты лишь усугубила ситуацию тем, что сказала дальше, — единственный слог, произнесенный гортанным, похожим на голос Монро, бормотанием.

— Ням.

Маленький дьявол. Тогда я чуть не прижал тебя к стойке. Вместо этого я схватил тебя за плечи и пригрозил:

— Если ты сделаешь это снова, я за себя не ручаюсь. Это все, что я могу сделать, чтобы не сорвать с тебя тот крошечный клочок ткани, который ты называешь ночной рубашкой, и не сделать это прямо сейчас.

На твоем лице расцвела улыбка, похожая на улыбку кошки, которая только что сожрала канарейку. Ты сказала:

— Давай оставим ночную рубашку. И просто для протокола — я буду играть с тобой по-своему», — с этими словами ты притянула мою голову обеими руками и поцеловала.

Я должен воспользоваться моментом, чтобы заметить, как сильно дрожат мои руки, когда я пишу это. Как я уже упоминал ранее, мой опыт общения с женщинами в целом был сплошным разочарованием, и, хотя я, конечно, не был ангелом в годы, предшествовавшие Обращению, или в любое время после него, я никогда не встречал женщину — даже среди ночных бабочек — настолько непринужденно заявлявшую о своих аппетитах. Ты просто решила, что хочешь меня, и все.

Я хотел бы, ради всего человечества, чтобы было больше таких женщин, как ты. Мир стал бы намного счастливее. Мир на Ближнем Востоке? Все просто.

Так что ты поцеловала меня, и я рассыпался на тысячи осколков, после чего мы предались любовным утехам прямо там — у кухонного стола, и ночная рубашка при этом осталась на тебе.

00:45

Жаль, что у меня нет творческого таланта поэта, потому что мне чрезвычайно трудно подобрать слова, которые адекватно передадут, что чувствует мужчина, когда занимается любовью с женщиной, особенно с женщиной невероятной красоты, силы и остроумия, в которую он также безумно влюблен.

Я уже говорил тебе, что когда впервые попробовал твою кровь, то впервые убедился в существовании Бога…Но, когда я вошел в тебя, а ты обхватила меня своими стройными мускулистыми ногами за талию и со стоном удовольствия откинулась назад, мне показалось, что я в тот момент мне и вправду довелось узреть Его светлый лик.

Майко. Моя прекрасная Майко. Елена Троянская была отвратительной старухой по сравнению с тобой.

Ты удивила меня своей глубиной страсти, полным отсутствием стеснения и сдержанности. После кухонного стола мы перешли на обеденный стол, потом на диван и, наконец, на покрытый ковром пол гостиной, где ты толкнула меня на спину и оседлала, как дикого жеребца, норов которого пытаешься переломить. Какой же восхитительной, неистовой и непримиримо жадной с выносливостью опытного боксера ты была, так что к тому времени, когда все закончилось, я задыхался, обессилел и обезвоживался, будучи совершенно истощенным.

— Куда это ты собрался? — спросила ты, когда я приподнялась на локте на полу рядом с тобой, намереваясь принести тебе стакан воды и вылить себе на голову еще один, чтобы остыть. Я посмотрел на тебя, находя огромное удовлетворение в мягкости твоих полуприкрытых глаз, и улыбнулся:

— Принесу тебе стакан воды, а потом мне надо идти…

Ты резко выпрямилась и уставилась на меня широко раскрытыми глазами:

— Иди!

— … есть, — закончил я, глубоко довольный твоей явной неприязнью к мысли о моем уходе.

Твое лицо покраснело, ты прикусила губу, и я думаю, что ты была более чем раздражена на себя за то, что позволила проявиться тому, что должно было впоследствии стать твоей сильной преданностью мне.

Ты была свободна телом, но сердце охраняла, как пиратское сокровище, запертое за тысячью закрытых дверей.

Я сел и притянул тебя к себе на колени. Ты прижалась ко мне, как котенок, с тихим довольным мурлыканьем, и я начал гладить тебя по спине, по рукам, по волосам.

— Мне нужно поесть, dragă², — прошептал я, прижимаясь поцелуем к твоим губам. — Ты меня измотала. Мне нужно восстановить силы.

Ты со вздохом прижалась ко мне, и я ощутила такую глубокую нежность, что просто закрыл глаза и позволил ей омыть меня.

Через мгновение ты откинулась назад, обняла меня за шею и, глядя мне в глаза, прошептала:

— Поесть. То есть… выпить крови?

Я кивнул.

— Почему ты не можешь просто взять и выпить моей крови?

Дрожь желания пробежала по моему телу. Мой разум начал выкрикивать одно и то же слово снова и снова: «да!» Но этого не могло быть. Ты нуждалась в собственной крови больше, чем я.

— Я не беру кровь напрямую из вены, — честно ответил я. — Я работаю в банке крови при больнице и питаюсь только донорской кровью. Вот как я нашел тебя, как я влюбился в тебя. Я выпил один из пакетов, которыми ты запасалась для своей операции…

Это заставило тебя рассмеяться. Громко. Очень надолго.

Когда твой приступ смеха закончился и ты начала икать и вытирать глаза, тебе удалось пробормотать:

— Так вот что имела в виду гадалка!

Совершенно сбитый с толку и, честно говоря, немного оскорбленный тем, что ты, похоже, презираешь мой образ жизни, я молча уставился на тебя.

— О, не смотри так сердито, ты же знаешь, что не пугаешь меня, граф Дракула, — мягко поддразнила ты меня, крепче обнимая за шею. Но, боюсь, я злился и глупо дулся, поэтому отказался отвечать на поцелуй, которым ты припечатала меня. — Милый, — сказала ты, и я почти уверен, что это не было выражением нежности.

Со вздохом ты пустилась в объяснения.

— Когда мне было пять лет — я точно помню, потому что это был мой день рождения, — бабушка повела меня к гадалке. — Ты сделала паузу, взглянув на меня сквозь ресницы, чтобы убедиться, что привлекла мое внимание, что, естественно, и сделала. — Мы тогда еще жили в Токио, я там родилась, в Штаты мы переехали, когда мне исполнилось десять лет, и мама почему-то была уверена, что я стану знаменитой пианисткой, несмотря на то, что я совершенно не интересовалась музыкой, а мой учитель по классу фортепиано объявил меня глухой.

Да, глухой. Мне тоже было трудно в это поверить. Я не могу себе представить, сколько решимости потребовалось тебе, чтобы подняться до своего положения в балетном мире с таким недостатком. Как ты можешь танцевать в такт музыке? Но ты все еще говорила, поэтому я стал весь внимание.

— Но моя бабушка, которая в молодости была настоящей гейшей, в кимоно, с белой краской на лице и всем прочим, думала, что Судьба уготовила для меня нечто иное, поэтому, когда наступил мой день рождения, она отвела меня к маленькой старушке по имени Сатохару, которая давным-давно предсказала, что моя бабушка будет самой знаменитой и красивой гейшей во всей Японии, каковой она и была.

— Сатохару жила в крошечной деревушке за городом, и нам потребовалось много часов, чтобы добраться туда. К тому времени, когда мы приехали, уже почти стемнело, и я была голодна и напугана. Она жила в лачуге с четырьмя соломенными стенами и просмоленной крышей, у нее не было зубов, и она беспрестанно хихикала. Я думала, что она ведьма, но бабушка относилась к ней с таким уважением, кланяясь так низко, что ее голова почти касалась земли, что я молчала и слушала, пока они разговаривали, мы втроем сидели на корточках, как крестьяне на земляном полу.

Ты посерьезнела. Твой взгляд стал расфокусированным, пока ты бродила по долине своих воспоминаний, повернув голову и уставившись в окно гостиной. Но в этот момент ты была далеко-далеко от Нью-Йорка. Ты была в крошечной деревенской хижине в Японии.

— Гадалка сказала моей бабушке, что я ее дочь сердешная, а матери на меня плевать, хоть я и дочь ей по крови, крови горькой, мелочной и ревнивой. Она сказала, что я стану знаменитой танцовщицей, как и моя бабушка, но я заплачу за свою славу. Для меня существовал счет, который в конце концов должен был быть оплачен, и поскольку я не была дочерью ей по крови, но я была ее любимицей, мой счет мог быть оплачен только кровью.

Ты оглянулась на меня, посмотрела прямо в меня и тихо закончила:

— Ценой за мою славу будет моя жизнь.

Я открыл было рот, но не смог произнести ни слова.

А ты продолжила:

— Моя бабушка, конечно, была в ужасе. Она плакала и умоляла гадалку сказать, что это неправда, но старуха сказала только, что я узнаю о конце, когда встречу человека, который сначала возьмет мою кровь, даже не увидев моего лица. Затем он возьмет ее в страстном поцелуе. И в третий и последний раз он выпьет каждую каплю, не пролив ни единой капли из моего тела. Тогда я потеряла бы свою жизнь, а выставленный счет был бы оплачен.

Мы молча смотрели друг на друга, а с улицы доносился шум оживающего города.

Ты прошептала:

— Вот видишь, я ждал тебя двадцать лет, с того самого дня в хижине с гадалкой. Каждую секунду своей жизни я прожила так, словно она была последней, потому что я никогда не знала наверняка, когда ты придешь, и все это закончится, но я знала, что у меня осталось не так уж много времени. Я прожила полную жизнь — большую жизнь — и, хотя я еще молода, я сделала все, что хотела, и я ни о чем не жалею. Так что действуй. Я готова.

Ты откинулась назад в моих объятиях, приподняла подбородок так, что обнажилась длинная красивая шея.

— Укуси меня.

01:40

Это последнее испытание силы воли вампира — отказаться от столь явного приглашения человека отведать его крови из вены. А я уже знал, как ты восхитительна на вкус, что делало ситуацию еще более ужасной.

Мои клыки пульсировали от восхитительной боли. Мои руки дернулись, сжимая твои бедра. Мой набрякший член пробудился к жизни меж моих ног, и я держал себя неподвижно с тем, что я могу описать только как танталовы муки.

— Нет, dragă, — хрипло прошептал я, и это было все, что мне удалось выдавить из себя. Меня била сильная дрожь, и мне пришлось закрыть глаза, чтобы не видеть вены, пульсирующей в ложбинке на твоем горле.

Даже с закрытыми глазами я чувствовал, как прерывается твое дыхание. Твое сердцебиение, беспорядочно колотящегося в груди серда, тоже остановилось, и какое-то время мы сидели в неловком молчании.

— Почему нет?

Потому что я не был готов. Потому что, эгоистично, я хотел провести с тобой больше времени, прежде чем Обращу тебя, потому что, как только это произойдет, нас больше не будет — и я отчаянно хотел, чтобы мы были, даже если это будет только на некоторое время.

И еще потому, что мне впервые пришло в голову, что, возможно, выбор стать вампиром должен быть за тобой.

У меня не было выбора, когда я был обращен, и хотя я никогда не оглядывался назад на свое время, которое я провел как человек с сожалением или тоской, мог ли я, по справедливости, предположить, что ты будешь чувствовать то же самое?

Неужели моя совесть позволит мне играть в Бога с твоей жизнью?

Во мне начали борьбу три противоположных желания. Во-первых, мне нужно было спасти тебя. Твоим почкам оставалось всего несколько недель до того, как они откажут, и даже в этот момент я чувствовал, как сильно они стараются работать. Операция по пересадке была довольно обычной, но в твоем случае имела высокий риск осложнений и отторжения органа. Не было никакой гарантии, что это сработает, но если я обращу тебя, то вообще не будет необходимости в операции.

Во-вторых, как насчет моей клятвы Гиппократа? Моей решимости «не навреди»? Превращение живого, дышащего существа в ходячего мертвеца — какой бы благородной ни была причина, по которой я это сделал, — определенно можно отнести к категории причинения вреда. Ты больше не будешь болеть и никогда не состаришься, но ты также переживешь каждого человека, которого ты когда-либо знала или о котором заботилась… снова и снова. Ты никогда не будешь наслаждаться спокойным отдыхом или мириадами вкусов и текстур пищи.

У тебя никогда не будет детей.

И, наконец, — самое мучительное — я просто хотел любить тебя еще немного.

Тебе будет интересно, что именно это означает, но я достаточно скоро поведаю тебе и эту часть нашей с тобой истории. Время никогда не было на нашей стороне, и с этого момента я начал проклинать его.

Когда я открыл глаза, ты смотрела на меня, нахмурив темные брови, и ждала, когда я заговорю.

С серьезным лицом, скрывая эмоции, которые секли меня по сердцу, как тысяча колючих хлыстов, я сказал:

— Не имею привычки убивать людей по воскресеньям. Даже Бог взял один день отдыха.

Это заставило тебя улыбнуться. На твоей щеке появилась ямочка, и я понял, что ты пропустишь этот момент, не требуя лишних объяснений.

Требования будут позже.

Но сейчас ты отпускаешь меня с пресловутого крючка, поддразнивая:

— Ты самый странный вампир, которого я когда-либо встречала.

— А ты, dragă, самая красивая женщина, которую я когда-либо встречал.

Ты поджала губы и поудобнее устроилась на моих коленях, ямочка на твоей щеке стала глубже, когда ты почувствовала, как мое естество напряглось в районе твоей попки.

— Что означает это слово? Dragă? Дракон? Ты называешь меня драконом?

Это слово буквально означало «любимая». Потому что это то, чем ты являешься для меня, и так будет всегда.

Но в ответ на твой вопрос я просто заглянул тебе в глаза и сказал:

— Да. Майко — Леди-Дракон из Японии. Я видел, как ты плюешься огнем, забыла? Ты просто ужасна.

Ты прикоснулась своими губами к моим, запустила пальцы в мои волосы и выгнулась навстречу. Ты пробормотала:

— Тогда ладно. Почему бы тебе не пойти и не принести мне стакан воды, а потом напиться крови из бутылки, чтобы зарядиться энергией.

Я оторвался от созерцания совершенства формы твоего рта и увидел, что в твоих глазах пляшут веселые огоньки.

— Тебе ведь она когда-нибудь понадобится.

Так все и началось. Один день превратился в два, два — в семь, неделя — еще в одну, и мы проводили каждую возможную минуту в объятиях друг друга. Я узнал все секреты твоего тела — как ты могла превратиться в беспомощный крик, когда я щекотал твои ступни, как твое левое колено всегда подскакивало, когда ты утром выскакивала из постели, как каждый квадратный дюйм твоей кожи выглядел, каким был на вкус и запах, ты же узнала все секреты моего прошлого…или, по крайней мере, большинство из них. У меня было несколько секретов, которые я хранил. Один из них, в частности, который может иметь большое значение с точки зрения имевшегося у тебя выбора, стать или не стать вампиром.

Проявив несвойственную мне трусость, я не заговаривал с тобой на эту тему с того самого дня, как ты рассказала мне историю про гадалку. Твои силы таяли с каждой неделей, но я все еще не мог заставить себя говорить об этом.

Я не жалею о своих колебаниях. Трусливо или нет, но это позволило нам провести время вместе, которого я так отчаянно жаждал. И все это время, с каждым поцелуем, объятием и теплом нашего общего смеха, ты терпеливо ждала, когда я убью тебя и исполню проклятие старой гадалки.

Как передать мой восторг и мое несчастье? Ты была сияющей звездой моего существования, единственной вещью, без которой я вдруг не смог бы жить, но, чтобы спасти твою жизнь, я был бы вынужден сделать именно это. После более чем столетия полного одиночества любовь, наконец, нашла меня — как и незаконнорожденный брат любви.

Нищета.

Полагаю, сейчас самое подходящее время рассказать тебе, как я сам стал вампиром.

02:26

Исправительно-трудовой лагерь в арктической части Сибири — не место для слабых.

Впервые я прибыл в Магаданский лагерь на Колыме в разгар зимы, во время ледяной бури, настолько свирепой, что она убила почти всех тридцати восьми других заключенных, которые отправились со мной в Магадан в течение нескольких часов. Земля промерзла, воздух промерз, даже мои ресницы замерзли через несколько мгновений после того, как я покинул сравнительно теплые пределы грузового вагона.

Я сын фермера, крестьянского происхождения, поэтому физически здоров и привык к тяжелой работе. К шести годам я работал в поле, выкапывая картофель и репу голыми руками по десять часов в день. Меня никогда не называли «мягкотелым», но Магадан закалил меня до твердости клинка и дал мне истинное понимание слова «боль».

Я не буду подробно описывать конкретные зверства, которым я там подвергся, за исключением того, что я подвергся насилию, как ни одно разумное существо никогда не должно подвергаться насилию, будучи в здравом уме и твердой памяти. Были бесконечные, застывшие, черные часы, проведенные в безмолвной агонии — кричать от боли означало привлекать нежелательное внимание охранников, — когда я желал смерти каждой клеточкой своего тела, но она не приходила.

Великая Сталинская чистка, кампания политических репрессий, сопровождавшаяся массовыми арестами, тюремными заключениями и казнями всех, кого записывали во врагов государства, — вот что первоначально привело меня в Магадан. В то время я был главным хирургом русской армии, занимал очень важную и заметную должность, и, оглядываясь назад, я должен был понимать, что моя очень громкая критика сталинского режима рано или поздно закончится неприятностями. Или, может быть, я знал, но мне было все равно, или я думал, что освобожден от таких плебейских штучек, как преследования на политической почве. Эта деталь затерялась в водах Леты, но в одном я уверен точно. Я страдал от недуга, который поражает всех во властных структурах — высокомерия.

Это высокомерие и сгубило меня.

Однажды ко мне домой явилась вооруженная милиция из ГУЛАГа и забрала меня. Ни обвинений, ни суда, ни присяжных — меня просто выволокли из дома в халате и тапочках, надели наручники и погрузили в грузовик. Будучи карьеристом, я не имел ни жены, ни детей, и к тому времени оба моих родителя были давно мертвы — мой отец был расстрелян в прошлом году за то, что скрывал от правительства имевшиеся у него излишки зерна, — так что некому было оплакивать мой позорный уход, кроме моей собаки, волкодава по кличке Расстегай, которую я назвал в честь моего любимого лакомства. Он стоял в проеме открытой двери дома и выл до тех пор, пока грузовик не отъехал слишком далеко и его крики не унес с собой ветер.

Я вернулся в дом много лет спустя, после освобождения, но он был разрушен фашистским снарядом во время войны. Я так и не узнал, что случилось с Расстегаем.

Магадан — портовый город, центр огромной и жестокой исправительно-трудовой деятельности ГУЛАГа. Там есть огромные залежи золота, и после изнурительной поездки на поезде по Транссибирской железной дороге и путешествия по Охотскому морю на корабле, условия которого можно было бы иронически назвать «суровыми», меня сразу же по прибытии на золотые прииски поставили работать.

Наш лагерь состоял из четырех больших главных бараков для заключенных, еще двух для охраны, административного здания и огромного склада припасов и продовольствия. Колючая проволока огораживала периметр, а прямо за ним в тундре зияла длинная траншея, которую вырыли сами же заключенные, в которую бросали обнаженные тела убитых и оставляли гнить.

Средняя продолжительность жизни в лагере составляла три месяца. Я прожил три года.

Все охранники, конечно, были злобными, но был один особенно противный тип по фамилии Волков. Он получал огромное удовольствие, мучая самого слабого из пленников, и играл в игру, чтобы посмотреть, сколько зубов он сможет вырвать изо рта человека плоскогубцами, прежде чем тот потеряет сознание от охватившей того агонии. Говорили, что Волков хранил зубы в банке у себя под койкой и проводил долгие арктические ночи, пересчитывая их.

Однако по ночам он делал совсем другое. Правда была еще ужаснее.

По лагерю ходили слухи о следах на телах в траншее. Общее предположение состояло в том, что волки добирались до них, но волков нигде не было видно, и странный способ, которым были обескровлены тела, говорил не о голодном волке, а о существе гораздо более развращенном. Животное жует мясо, чтобы отделить его от кости и съесть. Что бы там ни жевало тела в траншее, оно не снимало с них кожи… он просто кусал трупы, снова и снова, оставляя тела покрытыми колотыми ранами, как если бы они пролежали на матрасе из гвоздей.

То, как Волков стоял в стороне, ухмыляясь, пока начальник лагеря в замешательстве совещался со своими старшими офицерами о том, что могло вызвать такие странные знаки, пугающе красноречиво говорило само за себя.

Я уже поставил Волкову диагноз садиста из-за того, как он обращался с заключенными, и хотя я не видел такого фетиша трупов раньше за свою медицинскую практику, я предположил, что его садизм был следствием глубокой шизофрении. Я доказал свою теорию, когда по причинам, которые я считал необъяснимыми, Волков однажды решил обратить свое внимание на меня.

— Кулак! — рявкнул он на меня однажды горьким утром, когда я спал на своей койке, за несколько часов до того, как взойдет солнце и снова начнется работа. Это слово служило пренебрежительным определением определенного типа зажиточных крестьян, каковым я и являлся. Он пнул койку ногой, и я вскочил, дырявое шерстяное одеяло царапало кожу, даря лишь слабое тепло, и уставился на него.

И тут он сказал нечто совершенно невероятное.

— У меня есть еда. Пойдем со мной.

Он отступил от койки и ждал, наблюдая за мной парой плоских, как у рептилии, глаз. Отказ повлек бы за собой пытку — или что-то похуже, — поэтому я просто выскользнул из постели и поплелась за ним босиком и в лохмотьях, пока он вел меня через темный барак, мимо сотен дрожащих комков на койках, таких же, как и я моих товарищей по бараку. Мое дыхание стелилось перед моим лицом мерзлым белым шлейфом, и когда мы вышли на предрассветный холод, я чуть не потерял сознание.

Но потом он повел меня к складу с припасами и придержал для меня дверь, пока я входил в тепло его нутра.

Он указал мне на шаткий столик в углу, на котором стояли бутылка добротной водки, два стакана, буханка хлеба и того, чего я не видел больше двух лет, — дымящаяся миска горячего тушеного мяса. Я удивленно посмотрел на него, и он едва заметно кивнул. Ешь.

Я набросился на эту миску с тушеным мясом, как шлюха на кучу денег, и сожрал ее в считанные секунды.

Волков стоял и смотрел на меня, скривив губы в леденящей улыбке.

Закончив, я сидел, ошеломленный и задыхающийся, на маленьком металлическом стуле, скорбно глядя на пустую чашу, пока мой сморщенный желудок пытался приспособиться к непривычной ноше. Мой новый друг подошел и сел напротив меня, все с той же тревожной улыбкой, и сказал:

— Я наблюдал за тобой.

Ты и представить себе не можешь, какой ужас пробежал по моей спине. Мне вдруг показалось, что моя кровь превратилась в ледяную воду.

— Ты отличаешься от остальных крыс, — продолжал он, указывая подбородком на казармы за стенами. — Сильнее.

Мой язык обмяк и был обездвижен в пересохшем рту, как кусок застарелого мяса.

Волков налил водку в стакан и подвинул его ко мне через стол.

— Крепкому человеку нужна водка. Разжигает огонь в животе.

Он ухмыльнулся, и я никогда в жизни не видел ничего более угрожающего. Я оглядел стол, ожидая увидеть плоскогубцы, но их не было видно. Подумал, что, возможно, он держит их в кармане.

Водка — сильное болеутоляющее средство, поэтому я залпом осушил стакан и сидел, глядя на него, ожидая, когда начнется зубодерка.

Вместо этого он налил мне еще стакан.

— Ты знаешь, скольких людей ты пережил в этом месте?

По его бесцеремонному разговорному тону я понял, что это риторический вопрос, и просто выпил очередную порцию водки в ответ на его вопрос.

— Шесть тысяч двести восемьдесят пять. — Он повторил эту ужасную статистику с пресыщенной фактической точностью клерка, подсчитывающего счет за продукты. Я содрогнулся от отвращения.

— Все пленники, которые были здесь, когда ты впервые прибыл сюда, теперь мертвы, и многие другие мертвы, кто прибыл намного позже. Твое долголетие уникально. — Угрожающая ухмылка появилась снова, и он усмехнулся, как будто наслаждаясь собственной шуткой. — Я ценю долголетие.

Я откинулся на спинку стула и посмотрел на него. Широкоплечий и бородатый, он излучал какую-то неземную харизму, несмотря на маниакальный блеск в глазах и то, что я знал о его характере. У всех в лагере были какие-то проблемы со здоровьем, даже у охранников, которые страдали от недостатка свежих фруктов, сухих носков и адекватной стоматологической помощи, но Волков блистал физической подготовкой. Это было неестественно в этом месте, полном лишений и ужаса. Я удивился, почему не заметил этого раньше.

— Ты веришь в вампиров? — спросил он, все еще улыбаясь мне, и именно тогда я убедился, что Волков собирается меня убить. Возможно, самым ужасным образом.

Любопытно, что осознание этого придало мне смелости. Мой страх просто испарился. Мне казалось, что я наконец-то столкнулся лицом к лицу со смертью, о которой так мечтал, и мне стало легче, словно с моих плеч свалился огромный груз. Я улыбнулась ему в ответ и сказал:

— Нет. Но я верю, что ты самый сумасшедший ублюдок, которого я когда-либо встречал.

Это вызвало у него шквал улюлюкающего смеха. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя, и к тому времени, когда он это сделал, я уже осушил еще два стакана его первоклассной водки.

— Ха! ГУЛАГ тебя еще не сломил! Я знал, что ты достоин! — Он с такой силой хлопнул широкой ладонью по столу, что бутылка водки подпрыгнула.

— Просто покончи с этим. Просто убей меня, — сказал я, все еще не боясь, но так мертвецки устав разом. У меня не хватало терпения на его игры.

Он приподнял брови.

— Так жаждешь смерти? Разве тебе не для чего жить, кулак?

— Единственное, что я могу себе представить лучше смерти, — это пережить тебя и увидеть твое тело на той гниющей куче в траншее снаружи.

Странно, но эта маленькая речь, казалось, удовлетворила его даже больше, чем когда я назвал его сумасшедшим. Он послал мне ленивую, почти соблазнительную улыбку и ответил:

— Будь осторожнее со своими желаниями, кулак. Если ты переживешь меня, то переживешь всех.

У него определенно был талант заставлять мою кожу покрываться мурашками. Я уставился на него, не в силах дать вразумительный ответ.

Волков не убил меня ни в ту ночь, как и в последующие. У него был беспорядочный график предрассветных посещений, в котором он приводил меня на склад и кормил, рассказывая дикие истории о невероятных вещах, которые, как он утверждал, видел и делал. Он считал себя не только вампиром, но и нянькой, рыбаком, швеей, сапожником, православным священником, поэтом, ученым, козопасом, актером, пользующимся большой популярностью у женщин, матерью четырех маленьких мальчиков и мэром маленького городка под названием Абакан. Список его воображаемых личностей был все пространнее, с маниакальным разнообразием и невероятными подробностями.

Только позже я понял, что то, что я принял за шизофрению, на самом деле было результатом питья крови непосредственно из человека.

Как я уже предупреждал, в крови, взятой из вены, содержатся воспоминания. Слишком много лет поглощения этих воспоминаний превратили сознание Волкова в крысиное гнездо, темный, запутанный лабиринт, из которого никогда не вырвется его рассудок.

В какой-то момент во время своих полуночных монологов — ибо он всегда говорил, а я слушал и поглощал пищу — Волков влюбился в меня.

Почему он никогда не склонял меня к физической близости, остается загадкой, и я благодарен ему за это. Однако его привязанность была неоспорима. То, как он обращался со мной, маленькие подарки в виде еды, одежды и лучших одеял, взгляды, которые он посылал мне, были полны неприкрытого обожания. Особенность человеческой натуры в том, что даже самые бездушные люди все еще могут порождать привязанности, и я, конечно, пожинал плоды этой странности, хотя технически Волков уже не был человеком.

В конце концов, я думаю, что это был просто мой отказ умереть, который полюбился ему, и в конечном итоге привел к последнему подарку, который он мне подарил. Самый драгоценный дар из всех.

03:58

Когда я пишу эти слова, небо на востоке начинает слегка зеленеть, а мое сердце начинает тонуть, как заходящая луна. Моя история приближается к логическому завершению, а меланхолия во мне нарастает с каждой минутой.

Прошлое — это пара оков, из которых нам никогда не вырваться. Будущее — это безликая пустота. Все, что у нас есть на самом деле, — это отдельные мгновения, одно за другим, нанизанные друг на друга, как цепь из красоты и скуки, уродства и отчаяния, любви и смеха, боли и печали, каждое из которых добавляет к целому отдельные жемчужины в ожерелье жизни.

Я смотрю на тебя сейчас, мирно спящую в постели, и оплакиваю все те мгновения, которых мне будет не хватать, мгонвений, проведенных с тобой. Я скорблю о том, что могло бы быть.

Мой отец однажды сказал мне, что все в природе — это система сдержек и противовесов. На каждый восход приходит закат. На каждую зиму приходит весна. На каждое рождение приходится смерть.

За каждый подарок… приходится платить свою цену.

Я не плакал с тех пор, как был ребенком, переполненным детской яростью и горем из-за какого-то реального или воображаемого оскорбления, но сейчас мои глаза наполнились слезами. Бумага под моей рукой начала утопать в слезах.

Ах, Майко. Какой холодной стервой оказалась Судьба.

04:33

Я проснулся от толчка в ледяной кромешной тьме и осознал, что рядом со мной под одеялом на моей койке втиснулось чье-то тело.

Прежде чем я успел закричать или отпрыгнуть, чья-то рука зажала мне рот, и меня придавил человек с силой медведя.

— Полегче, кулак, — выдохнул мне в ухо Волков, пока я боролся под ним. — Это займет всего минуту, а потом мы оба будем свободны.

Его рот, горячий и влажный, приник к моей шее. Я кричал ему в ладонь.

Боль от укуса вампира сильная, но мимолетная. Я думаю, что в нашей слюне есть что-то, что успокаивает жертву после первого сильного прокола кожи, какое-то естественное обезболивающее, которое притупляет боль, а также чувства, потому что, как только я почувствовал укус, я почувствовал распространяющееся тепло и такое расслабление, которого не чувствовал годами.

Я чувствовал, как его рот тянется к моей шее, слышал жадные сосущие звуки, которые издавали его губы, но признаюсь, после минутного дискомфорта я смирился с этим — по-настоящему, начал наслаждаться этим.

Волков был возбужден по-другому, о чем свидетельствовал твердый как камень член в его штанах, который упирался мне в бедро.

Не знаю, сколько времени это заняло, но через некоторое время мое сердцебиение замедлилось, и силы покинули меня так, что я не мог ни двигаться, ни говорить, ни даже поднять веки. Вдобавок дыхание Волкова также замедлилось, переходя от неистового дыхания несколько мгновений назад до медленного, устойчивого ритма человека, отходящего ко сну. Наконец он оторвался от моей шеи, взял мое лицо в ладони и поцеловал.

Я не сопротивлялся. Физически у меня не было сил, но я признаю, что в тот момент, при тех обстоятельствах, его нежный поцелуй не казался ни в малейшей степени удивительным. Я ощутил во рту вкус собственной крови и почувствовал странное удовлетворение.

После того, как Волков поцеловал меня, он отстранился и прошептал мне на ухо несколько слов. Затем он перекатился на бок, его сотрясла сильная дрожь, и он затих.

Должно быть, я заснул, потому что следующее, что я помню, это то, что я просыпаюсь утром в окружении молчаливого круга заключенных, смотрящих на меня с открытым ртом в шоке. На койке рядом со мной лежал Волков, раздутый, серый и мертвый, как дверной гвоздь.

Наши рты были отмечены кровавыми кольцами.

Подробности я вспомнил только пятьдесят с лишним лет спустя, и до сих пор многое остается в тумане. Что я помню отчетливее всего в тот день, когда я проснулся человеком, который больше не был человеком, так это неистовое, первобытное желание пить кровь.

Моими первыми жертвами стали заключенные, которые стояли кругом вокруг моей койки. Двенадцать умерли в течение нескольких секунд.

За ними последовали охранники, которые пытались помешать мне покинуть лагерь.

Следующим было семейство длиннорогих коз, которых я сожрал в пустыне под Магаданом.

Когда я пил кровь животных, тень безумия моей жажды крови исчезла, и я пришел в себя в момент ошеломленного ужаса, скорчившись рядом с остывающими останками шерстистой туши в снегу. Мороз нисколько не беспокоил меня, и я не чувствовал никакой боли от лишений и пыток, которым подвергался во время пребывания в лагере. Если я и не был счастлив, то впервые за много лет был целостен и физически совершенен.

Я убежал.

Я бежал из Сибири, я бежал из России, я бежал от осознания того, кем я стал, и провел годы, скитаясь по разным странам, как цыган, питаясь любым несчастным существом, которое попадалось мне на пути.

Через некоторое время я понял, что кровь животных стирает грани безумия по сравнению с ее человеческим аналогом, и, вспомнив свою клятву Гиппократа «не навреди», решил, что самосохранение и сохранение человеческой жизни вообще должны идти рука об руку. С переходом исключительно на животную диету я успокоился. Я эмигрировал в Нью-Йорк и нашел работу в доках. Я начал вкладывать свое скудное жалованье в единственную вещь, которая, как я знал, была ценной, в немалой степени из-за многих человеческих жизней, которые я видел, принесенных в жертву в погоне за ней: золото.

Это заняло некоторое время, но я разбогател.

Потом мне стало скучно.

Я согласился работать в больнице «Маунт-Синай», чтобы облегчить эту скуку, и сделал счастливое открытие, что человеческая кровь, хранящаяся в стеклянном флаконе или пластиковом пакете, особенно если она выдержана более нескольких дней, не несет в себе никаких воспоминаний в отличие от свежей крови. Я вел то, что можно было бы назвать «нормальной» жизнью, хотя и проводил очень много времени в одиночестве.

А потом появилась ты. Потом пришла любовь. Затем я испытал экзистенциальную тревогу по поводу того, действовать ли мне как твоему герою и спасителю или дать природе взять свое.

Следуя канонам исповеди, конечно, так, я преподношу тебе истину: я — ущербный человек. У меня много недостатков, но роковой из них — эгоизм. В конце концов, я дал тебе не то, что требовала моя совесть и моя этика, не то, что должна была дать моя любовь. В конце концов мой личный интерес оказался сильнее всего, и я отказал тебе в самом главном праве, которое Творец предоставил всему человечеству.

Праве выбора.

Потому что вмешалась Судьба, и даже если бы я был склонен позволить природе и науке вылечить твои поврежденные почки с помощью трансплантации, этому не суждено было случиться.

05:05

В четверг вечером, через пять недель после нашей первой встречи. Ты только что дала свое последнее представление в балете перед назначенной операцией, и ты была измотана. Лежа в постели рядом со мной, ты чувствовала себя хрупкой, как фарфор, и была такой же бледной.

— Перестань волноваться, — упрекнула ты слабым голосом, тыча пальцем в мою голую грудь в тщетной попытке запугать меня. Я схватил твой палец и поцеловал кончик, затем плотнее укутал тебя тяжелым одеялом. Ты поежилась и зевнула, но в тебе все еще было достаточно сил, чтобы протестовать:

— Я буду в порядке, Роман. Ты работаешь в этой больнице и знаешь, как там безопасно.

Да, я действительно работал в этой больнице, отсюда мое несогласие с последней частью твоего заявления. Даже самых лучших больниц следует избегать, если это вообще возможно; люди гибнут тысячами от несчастных случаев и халатности, которые происходят в больницах по вине врачей ежегодно. Но твою операцию откладывать было больше нельзя. Время пришло.

До вечера четверга я склонялся к тому, чтобы позволить операции идти по расписанию. Я хотел, чтобы у тебя была жизнь, которую ты заслуживаешь, человеческая жизнь, и я хотел проводить с тобой больше времени, что обеспечило бы успешное завершение операции.

Еще одной вещью, которую я проделывал до этого момента, было успешное уклонение от твоих злободневных вопросов о существовании других вампиров.

Я объездил весь мир. Я прочитал все доступные материалы на эту тему о подобных мне. Я даже разговаривал с очевидцами, которые утверждали, что выжили или видели нападение вампиров, но все эти исследования ни к чему не привели.

— Расскажи мне еще раз о Владе Цепеше, — прошептала ты, прижимаясь ко мне. Это была твоя любимая история, самый страшный вампир в истории, история, которой я раззадоривал тебя, потакая тебе, потому что она ловко отклоняла нить расследования о существовании современных кровососов, кроме меня. Родившийся в Румынии в 1431 году, Влад был принцем Валахии и одним очень мерзким ублюдком, на жизнеописание которого в 1897 году Брэм Стокер опирался при написании своего романа «Дракула».

Я начал рассказывать историю, делая драматические паузы, когда это было необходимо. Ты смотрела на меня широко раскрытыми серыми глазами. В том месте истории, где Влад насаживает двадцать тысяч человек на деревянные колья и выставляет их трупы за пределами столицы Тырговиште, чтобы отпугнуть вторгшуюся на его территорию армию, Османской империи, ты прервала меня.

— Но ты никогда этого не сделаешь.

Я приподнял бровь, словно спрашивая: «Правда? — Откуда тебе знать?»

В твоих глаза загорелся такой мягкий и чудесный свет, что я буквально лишился дара речи.

— Потому что ты хороший вампир. Вот почему я так люблю тебя.

Тогда время для меня остановилось. Я говорил тебе десятки, нет, сотни раз, как сильно я тебя люблю. Как я боготворил тебя. Как сам воздух освящался, втягиваясь в легкие. Я мог часами поэтически рассуждать о том, как ты очаровательна, обезоруживающе и совершенно прекрасна, но ближе всего к взаимности ты подходила своими частыми — и замечательными, не пойми меня превратно — восклицаниями по поводу моих способностей как любовника, или моего тонкого вкуса в литературе или музыке, или моей старомодной грубой мужественности, которую ты находила «сексуальной».

Никогда прежде ты не произносила слов «Я люблю тебя».

Никогда прежде я не испытывал такой радости.

— Dragă, — прошептал я, обхватив твое лицо ладонями, — ты сделала меня самым счастливым человеком на свете.

В этот момент ты хихикнула.

— Это фигура речи, — сказал я, стараясь казаться строгим и неодобрительным в ответ на твой смех.

Но как я мог быть суров, когда ты любила меня?

Ты любила меня, и все было прекрасно в этом мире.

Именно в этот момент Судьба решила сыграть свою мелкую, но злую шутку. Зазвонил телефон, но мы не обращали на него внимания, пока не включился автоответчик и комнату не заполнил командный голос, чуть потрескивающий от помех.

— Мисс Химура? Это доктор Мерфи. Мне нужно, чтобы вы позвонили мне как можно скорее. Просто, пожалуйста, позвоните мне при первой же возможности.

Звонок прервался.

Мы замерли и посмотрели друг на друга, охваченные внезапным леденящим душу страхом, который испытывают люди, получающие зловещие телефонные сообщения от медицинских работников. Мы знали, что это нехорошо, но не знали, насколько все будет плохо, пока ты не вылезла из постели и не перезвонила доктору Мерфи, даже не потрудившись прикрыть свою наготу халатом.

Как будто твоя внезапная дрожь и рука, которая поднялась, чтобы прикрыть твой рот, не были достаточным доказательством катастрофы, которая подкралась к нам, я слышал каждое слово, сказанное тебе на другом конце этой телефонной линии, благодаря моему вампирскому слуху.

— Мне очень жаль, мисс Химура, но произошел несчастный случай.

По всему твоему телу побежали мурашки. Ты подняла свой взгляд на меня, и мы уставились друг на друга через всю комнату.

Доктор Мерфи сказал: «Донор…ваш донор почки. Сегодня вечером он попал в автомобильную аварию. Он мертв».

Обычно это не было бы такой катастрофой. Во всяком случае, для нас — бедняга, который был твоим теперь уже мертвым донором, несомненно, поспорил бы. Но для нас время было вполне подходящее. Несмотря на то, что донор был мертв, он все еще был идеально подобран. Его почки могут быть извлечены из его тела, тебя могут срочно отправить на срочную операцию, потому что ты запасалась кровью в течение нескольких недель, операция может состояться, как и планировалось, пусть и немного раньше.

К сожалению, несчастный случай, в результате которого погиб донор, привел к таким тяжелым внутренним и внешним повреждениям, что он стал не только неузнаваемым, но и абсолютно неподходящим для донорства.

Его почки были полностью раздавлены, как и прочие органы.

Ты бесшумно сползла на пол, все еще сжимая в руке телефон. Я вскочил с кровати и обнял тебя. Мы сидели, сплетясь в единое целое, не знаю, сколько времени, пока, наконец, ты не вздохнула и не отняла голову от моего плеча.

— Ну что ж. Вот тебе и точность гадалки.

Я не мог произнести и слова. Я знал, что означает такой поворот событий. Ты восприняла мое молчание как приглашение.

— Она верно определила цену славы. Но другая часть… три способа взять мою кровь, когда придет время… ты помнишь?

Верно. Как я мог забыть?

Первый, даже не видя твоего лица. Второй — с поцелуем. Третий, не пролив ни капли из твоего тела.

Ты сказала:

— Забавно, все это время я думала, что это будешь ты. И это сделало меня счастливой, зная, что ты будешь тем самым. В каком-то смысле это меня успокаивало. Я подумала, может быть, ты дождешься окончания операции, так что я… — Ты мельком взглянула на меня, потом пожала плечами. — Чтобы я была вкуснее или что-то в этом роде. Или ты дал мне время свыкнуться с этой мыслью. Понятия не имею. Но теперь… это. Я умру, потому что кто-то еще попал в автокатастрофу. Это просто кажется таким противоестественным.

Ты продолжала говорить, но я отключился, потому что с леденящей ясностью осознавал, что должно произойти дальше.

В конце концов, гадалка была права.

06:11

Истинное счастье, однажды испытанное, никогда не может быть забыто.

Ты сделала меня таким счастливым, каким я никогда не был и, возможно, не заслуживаю этого счастья. Сказать, что я сделал то, что сделал ради любви, было бы правдой лишь наполовину, потому что, хотя я люблю тебя глубоко — намного больше, чем, как я думал, способно мое холодное сердце, — именно мой ужас при мысли о существовании в мире без тебя был истинным толчком. Если бы у меня хватило сил жить в одиночестве после испытанного мной счастья, я бы позволил тебе умереть естественной смертью, как и все люди. Я бы позволил истории твоей жизни проиграться так, как задумал Бог. Но я не мог. Мой эгоизм сделал меня слабым. Я просто не могу жить без тебя.

Поэтому я обратил тебя в Вампира. И умер вместо тебя.

Потому что, видите ли, существовать дано лишь одному из нас. Как и я, ты будешь последней — единственной — из нашего рода.

Ах, моя любимая Майко, как я могу объяснить?

Как жало, которое убивает пчелу, которая его вонзает, укус, сделанный с намерением превратить кого-то из человека в вампира, неизбежно убьет Создателя. Мы не можем размножаться больше одного раза, а размножение — это единственный способ умереть. Мы можем пить кровь бесчисленных жертв без вреда, но если однажды мы решим передать свой дар бессмертия, с нами произойдет именно это.

Наш дар покидает нас и переходит к избранным.

Понятия не имею, почему. Лучше бы это было не так. Но об этом свидетельствует то, как Волков обратил меня, и рассказанные им истории о том, как он был обращен своим Создателем, и как его Создатель был Обращен своим Создателем, и так далее, и так далее на протяжении веков, вплоть до самого печально известного Влада Цепеша, первоначального вампира. Отца всех нас. Истинная история вампира — передающаяся из уст в уста, тайная, рассказанная только один раз, и только тому избранному человеку, который получит дар вечной жизни.

За каждый подарок — своя цена.

Я готов умереть тысячу раз за тебя, любовь моя, но одной смерти достаточно.

Надеюсь, ты простишь меня за то, что я отказал тебе в выборе собственной судьбы. Надеюсь, тебе нравится быть вампиром, как и мне, и что тебя ждут великие приключения, и, может быть, даже есть что-то хорошее в этом мире. Я надеюсь, что ты доживешь до рассвета следующего тысячелетия и всех чудес, которые принесет будущее.

И если однажды в том далеком будущем к тебе вернется память об этих событиях, надеюсь, ты не прольешь по мне ни единой слезинки. Живи своей вампирской жизнью, как жила до того своей человеческой: смело, без страха и сожаления.

Я собираюсь разбудить тебя сейчас, и заняться с тобой любовью в последний раз, и выпить твою кровь, пока я внутри тебя, не пролив ни капли. И тогда я прошепчу слова, которые шептали мне, когда я переходил из одной жизни в другую. Я думаю, что это молитва, которая кажется единственно правильной.

В твои руки я отдаю свою душу:

Я отдаю себя свободно,

От всего сердца, с четким намерением,

Я отдаю тебе свою жизнь.

Я оставляю тебе все свое имущество, инвестиции и личные вещи, включая перстень с печаткой, который носил каждый из нас на протяжении веков, передаваемый от Влада — Родоначальника вампиров. Вместе с этим письмом ты найдешь мою последнюю волю и завещание, которые были записаны моим адвокатом, чье имя и адрес также указаны здесь. Я хотел бы поведать тебе, как был создан сам Влад, но это история, которую я не знаю. Возможно, ты станешь той, кто разгадает его историю, но при условиях моей жизни происхождение нашего вида оставалось для меня загадкой. Проклятие? Вирус? Магия? Я не знаю, как все это началось, но теперь ты — хранитель этого великого дара.

Ты — последний вампир. Я не сомневаюсь, что ты станешь величайшей из нас.

Я не знаю, как покончить с этим, кроме как сказать, что я люблю тебя и буду твоим навсегда. Если для таких существ, как мы, существует загробная жизнь, то однажды ты найдешь меня там.

Твой в жизни и смерти, до скончания веков,

Роман

РАССВЕТ

Вздрогнув, Майко проснулась.

Какое-то мгновение она смотрела в потолок, гадая, что же пробудило ее от столь глубокого сна. Она не помнила, что видела сон или слышала какой-то странный шум, который мог бы объяснить ее внезапное пробуждение. Все, что она помнила, это чудесное тепло, мягкое покачивание, словно она плыла в лодке по морю, и шепот волн… или шепот слов.

Какое-то время она лежала, пытаясь вспомнить этот шепот, но воспоминание о нем таяло, пока от него не осталось совсем ничего.

Вытянув руки над головой, она глубоко вдохнула и уловила запах поджаренного хлеба. В комнату хлынули и другие запахи — мебельная полировка, чистые хлопчатобумажные простыни, древесный сок и выхлопные газы автомобилей — все они боролись друг с другом за господство. Забавно, подумала она, оглядывая спальню. Сегодня все выглядело так отчетливо. Таким живым. Солнечный свет струился в окно спальни яркими желтыми и золотыми лучами, и она могла видеть крошечные пылинки, танцующие в каждом луче, плавающие на свету, как волшебная пыль.

Она вздрогнула и отвела взгляд, ее глаза защипало от яркого света.

Ее зрение было не единственным, что изменилось этим утром. Впервые за все время, сколько она себя помнила, она не чувствовала боли в пояснице, той хронической боли в никчемных почках, которая преследовала ее годами. Хотя в ушах у нее слегка жужжало — не колибри ли это она слышала, не от той ли лазурно-голубой вспышки на дереве напротив? — она чувствовала себя так, словно никогда еще не была в таком ясном сознании.

И чертовски голодной. Боже, как же она проголодалась! Во рту было сухо, как в пустыне. От мысли о еде у нее скрутило живот, но она знала, что хочет чего-то, чего ей отчаянно нужно выпить.…

Она медленно села, и одеяло соскользнуло ей на талию со звуком, похожим на шум воды, льющейся по руслу ручья. И тут она заметила странного мужчину, лежащего рядом.

Сдавленно вскрикнув, Майко вскочила с кровати. Движение было таким быстрым, ее мышцы так отзывчивы, что она врезалась в стену на противоположной стороне комнаты, прежде чем смогла скорректировать или контролировать перемещение по траектории. Она ударилась достаточно сильно, чтобы стена задрожала, но удар не причинил ей боли; она просто развернулась и встала спиной к стене, чувствуя каждый выпуклый и крошечный дефект на ее окрашенной поверхности.

Даже с другого конца комнаты Майко знала, что мужчина в ее постели мертв. Отсутствие его жизненной силы было ощутимо, безмолвная пустота окружала его. Странно, но при виде этого мертвеца она почувствовала не страх или ужас, а странную меланхолию, печаль, которая была одновременно нежеланной и необъяснимой, потому что она понятия не имела, кто он.

Неужели?

Бесшумно ступая, она прокралась через комнату и остановилась над кроватью, глядя вниз.

Он был крупным — очень крупным — мускулистым и ширококостным, но худощавым, так что его брюшные мышцы резко выделялись под смуглой кожей. У него были темные волосы, куда длиннее, чем это было модно, и медная тень на небритом подбородке. Массивный нос, волевой подбородок, крупные черты лица в целом, так что он производил общее впечатление сильного человека.

Его губы были окрашены в темно-красный цвет. Они выглядели запачканными кровью, что не беспокоило ее так сильно, как должно было. На самом деле от этого во рту пересохло еще сильнее.

Простыня прикрывала его только до бедер. Он был обнажен под ней, и она боролась с желанием взять в руки уголок простыни и медленно стянуть ее вниз, чтобы увидеть его целиком.

Да что с ней такое? В ее постели лежал мертвец, а она могла думать только о том, как он выглядит без одежды?

— Господи, Майко…

Она хотела было отругать себя, но остановилась, услышав собственный голос. В тишине и безмолвии комнаты это было потрясающе-низкий, хриплый скрежет, одновременно незнакомый и потусторонний. Она совсем не походила на себя.

Что, черт возьми, здесь происходит?

Именно в этот момент она увидела письмо.

Сложенное вчетверо на ночном столике, оно представляло собой толстую пачку с тяжелым золотым перстнем-печаткой, лежащим поверх. Бросив еще один любопытный взгляд на мужчину, она подошла к тумбочке и взяла кольцо. Он выглядел старым — даже средневековым — с пылающим крестом, окруженным драконом, выбитым в металле, и латинскими словами Ordo Draconis, начертанными ниже.

Орден Дракона. Какое-то мгновение она держала кольцо в руках, ощущая его странный холод и тяжесть, удивляясь его происхождению, затем снова обратила внимание на письмо.

Надев кольцо с печаткой на средний палец, Майко села за стол рядом с тумбочкой, развернула пачку бумаг и начала читать.

КОНЕЦ

Заметки

[

←1

]

румын. «Не юли»

[

←2

]

румын. дорогая