Я помнила это ощущение.
Я помнила, что чувствовала себя так, пока мы были в первом резервуаре. Я помнила, что чувствовала это и позднее, пока находилась в Пекине и почти его не ощущала.
От Ревика исходила боль, воспоминания о тех словах, которые я сказала ему, пока он бил меня, и в этом я тоже ощущала его, пока жар в его свете полыхал ещё жарче. Я покрывала поцелуями его лицо, пока он льнул ко мне, хрипло дыша сквозь слёзы. И я чувствовала, что та штука во мне крушится, превращаясь в одну лишь пыль.
Я почувствовала, как его сердце раскрывается от облегчения, когда последние останки этого сгорели в моём свете.
В те же несколько секунд я ощутила в нём злость.
Не на меня, но практически на всех остальных.
На Касс. На Териана. На Джейдена. На Джона и Врега. На Анжелину. На Даледжема.
На Дитрини.
На себя самого. Возможно, в особенности на себя самого.
Я почувствовала, что какая-то его часть ненавидела Кали и Даледжема… и Уйе… а его свет обещал моему распалённой клятвой, от которой перехватывало дыхание, что он никогда не позволит кому-то из них, кому угодно, даже самому себе, вновь причинить мне боль.
Я знала, что в те несколько секунд он говорил серьёзно.
Я знала, насколько серьёзно он говорил.
Я также, пожалуй, впервые осознала, насколько такая клятва на деле попросту нереалистична.
Эта жёсткая мысль душила моё сердце и свет, но правда не опечалила меня и не оставила ощущения безнадёжности, как прежде.
Она просто ощущалась как правда.