НОВЕЛЛЫ

Для людей почтенного возраста

1.

Улицы городов меняются так же, как и наша жизнь — на первый взгляд незаметно и медленно, но в конечном итоге бесповоротно и подчас неузнаваемо. Фасады городских зданий стареют как лица их жителей, и в этом они похожи.

В городских летописях и хрониках можно отыскать разные упоминания о лавках или трактирах, учреждениях, существовавших некогда в том или ином месте города. А в архивах еще пылятся пожелтевшие фотографии улиц, на которых пытливый исследователь может рассмотреть приметы ушедшего времени вроде вывески над лавкой отца Чехова в Таганроге: «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары».

Улицам советских городов повезло больше. Они запечатлены в огромном количестве на страницах газет, журналов, в кинохронике. Эти улицы уже более близки нашему времени – у них есть электрические фонари, с крыш домов торчат усы телевизионных антенн, проложены асфальтовые дороги и тротуары.

Проходя по ним, сначала на работу, а потом, став пенсионером, просто гуляя, Иван Иванович Кулагин редко обращал внимания на ползучий трансформ фасадов и витрин. Только в новом веке, когда жизнь начала стремительно меняться, он, время от времени, заглядывался на вывески офисов, магазинов и контор, заглядывался и удивлялся той разнообразной фантазии, которую проявляли их владельцы.

Фантазии эти распространялись по большей части на названия. Например, продуктовый магазин, куда он ходил, назывался «Север». Почему «Север» было непонятно. То ли там торговали товарами, привезенными с северных областей России или северных стран Западной Европы. То ли торговали северные люди.

На самом деле и товары были разные, и торговали обычные гастарбайтеры из Средней Азии. И таких примеров было много: магазин «Перцовка» предлагал не спиртовую настойку, а широкий ассортимент газовых баллончиков, «Пегас» торговал совсем не вдохновением, а мужской и женской обувью.

Кулагин удивлялся и смеялся про себя над очевидной несуразностью этих вывесок, но, тем не менее, они продолжали заполонять улицы города, где он жил. Эти дурацкие вывески заставляли привыкать жителей, что любая нелепица становится нормой, если её много, если она окружает со всех сторон. Жизнь тоже была полна нелепостей и к ней, такой жизни, тоже привыкали.

Иван Иванович, находясь на пенсии, часто не знал, чем себя занять. На работу в его возрасте, а ему стукнуло шестьдесят семь, уже не брали. Семьи у него не было — не сложилось. Оставался только телевизор и кроссворды. Ну, еще эти прогулки по улицам.

Кулагин был крепким и довольно бодрым пожилым человеком. Он имел совершенно седую шевелюру, почти всегда непричесанную, с торчащими в разные стороны волосами. Постригался он не часто, потому что парикмахерская находилась далеко от дома, да и цены кусались. Где это видано, чтобы за стрижку, за то, чтобы подровнять и укротить волосы брали столько денег? Будь у него глаза на затылке, он сам бы этим занялся и забесплатно.

Да, годы брали своё, и как бы он не старался поддерживать себя, тело, в приличном состоянии, незаметно вырос живот, он стал сутулиться, появились очки. Осталось только надеть берет на голову, и тогда Иван Иванович полностью преобразиться в старичка, старичка-боровичка, которые раньше — он еще помнил те времена — во множестве сидели во дворах их города и резались в домино. Черный берет был непременным атрибутом их одежды.

Одно радовало — у него не было проблем с зубами. Никаких пломб, тем более, протезов — все зубы были свои и здоровые и потому, походы в кабинет стоматологов были ему неведомы.

Итак, Иван Иванович любил ходить по улицам, наблюдая за жизнью горожан.

Как-то раз он зашел в магазин для взрослых — «интим-салон». Признаться, игрушки для сексуальных утех его удивили. Он внимательно разглядывал разные причиндалы, которые использовали любители такого рода развлечений, а у фаллоимитаторов даже надолго остановился, поскольку его пытливый ум долго не мог понять, для чего они всё-таки предназначены.

Их назначение, в конечном итоге оказалось простым, как пояснила ему подошедшая разбитная продавщица – женщина с фигурой молодой девушки и лицом сорокалетней. Она окинула Кулагина опытным глазом и, объяснив, что данный электроинструмент не предназначается для него, скорее для жены, но не для него, осторожно повлекла его к прилавку, на котором были выставлены разные возбуждающие средства. От лекарственных до механических. Среди иных прочих лежало и несколько эротических журналов «Playboy».

Старый пенсионер уже давно не краснел – всё, отчего он мог покраснеть, уже случилось давным-давно, в детстве-юности, но здесь, легкая краска смущения покрыла его щеки. Дело в том, что еще три года назад, он перенес операцию на простате и теперь, любовные утехи были ему совершенно чужды. Так — если только вспомнить молодость, посмотреть на скрытые возможности человеческого тела, скорее удивляясь, чем возбуждаясь. Но для этого у него было несколько порноокассет, которые он под настроение иногда просматривал на старом видеомагнитофоне «Панасоник».

Опасаясь назойливости продавщицы, которая явно заскучала в магазине одна – наплыва покупателей не предвиделось, Кулагин поспешно ретировался. Больше он в этом магазине не появлялся, хотя и ходил какое-то время по улице, читая вывеску — «Интим-салон», и вспоминая увиденное с чувством неловкости и опаски.

Но однажды…

Как-то он вышел на улицу. Накрапывал мелкий осенний дождик, был сентябрь, однако промозглый холод еще не взял в плен улицы его родного города — вокруг только осенняя сырость, слякоть и дождь. Иван Иванович поежился, чувствуя, как противный холодный воздух коснулся его лица, кистей рук, добрался, словно полицейский, проводящий досмотр отдельных мест тела, и до ног. Он с удовлетворением подумал, что не зря надел на голову утепленную кепку и прихватил зонтик. В такую погоду подхватить простуду — как нечего делать, а у него и так болели суставы ног, и застудить их сегодня не входило в его планы.

Подняв воротник куртки, и раскрыв зонт, Кулагин медленно пошел вдоль привычной и такой знакомой ему каждым своим закоулком улицы. Народу в этот сырой, дождливый день на улице было немного.

Он шел какое-то время пока не поравнялся с «Интим-салоном». Неожиданно дождь усилился, поднялся ветер и крупные капли, словно водяные стрелы, пущенные рукой бога дождя, с силой устремились в него, попадая на брюки ниже колен и увлажнив края куртки. Зонтик в таком случае не был помехой дождю, он защищал только голову и плечи, и то, чего опасался Иван Иванович — намочить ноги и обострить тем самым болезнь суставов, вдруг стало вполне реальным. Надо было где-то спрятаться, причем срочно.

Итак, хочешь не хочешь, а ему придется идти в этот чертов салон для озабоченных. Он поднял глаза на вывеску и вдруг остановился от удивления. Вместо «Интим-Салона» красовалась другая надпись: «Для людей почтенного возраста». Так было написано на ней.

«Странно, — подумал Иван Иванович, отчего-то связав новую вывеску со старым содержанием, — что бы это значило? Они что, хотят нас, старичков, заинтересовать этим самым делом?»

Он весело хмыкнул. Ему представилась длинная очередь престарелых мужчин и женщин, разбирающих фаллоимитаторы и разные возбуждающие снадобья. Тем не менее, ему стало любопытно. Он подошел к двери, сложил зонтик, аккуратно стряхивая с него капли, и вошел внутрь.

Там всё изменилось. Вместо стеллажей и длинного прилавка с продукцией эротического характера, он увидел ярко освещенное помещение. Вдоль стены стояло пять кожаных кресел перед зеркалами, что очень походило на парикмахерскую. Однако на тумбочках, стоящих с правой стороны от каждого кресла, машинок для стрижки волос Кулагин не заметил.

«Наверное убрали внутрь, — подумал он. – Вот оно что! Теперь тут будет социальная парикмахерская для людей моего возраста, дешевая. Прекрасно, прекрасно! Хоть здесь можно будет сэкономить, а то куда годятся нынешние цены — ломят за всё, что ни попадя».

— Извините, вы к нам?

Прозвучавший из-за спины вопрос, заставил обернуться Ивана Ивановича. Перед ним стоял молодой человек невысокого роста в темной кожаной куртке, джинсах, с короткой стрижкой. Его лицо источало ту энергию молодости, когда кажется, что всё доступно и все возможно, когда хочется изменить мир. Отсюда быть может, некая суетливость и поспешность в словах и жестах, которые эти молодые люди используют. По крайней мере, так подумалось Ивану Ивановичу.

Этот молодой человек, молодой бизнесмен, источал сгусток энергии, казалось, она брызгала из него во все стороны, как кипяток из кипящего чайника.

— Вы к нам? — повторил он свой вопрос, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— А у вас тут парикмахерская? — с любопытством спросил Иван Иванович.

— С чего взяли? — удивился парень, и брови его полезли вверх.

— Я смотрю здесь кресла, как в парикмахерской… — начал объясняться Иван Иванович, — но персонала нет. Только набираете?

— Собственно…нет, — ответил ему молодой хозяин, — у меня полный штат. Я и айтишник, мы вдвоем.

— Значит, вдвоем будете работать? — уточнил Кулагин, не понявший, что означает слово «айтишник», но решивший, что это означает нечто серьезное типа визажиста, — позвольте поинтересоваться вашими ценами.

— Я еще не установил ценовую политику, — несколько напыщенно ответил молодой человек. — Но вы можете стать первым клиентом. А первым клиентам всегда скидка. Лёха, я правильно говорю? — молодой человек обратился к появившемуся в зале салона парню в джинсах и потертой майке, который, видимо, и назывался айтишником.

У Лехи был задумчивый вид, он держал в руке отвертку и длинный провод с телефонным разъемом на конце.

— Точно, Дим, — рассеянно сказал он, и Кулагину показалось, что Алексей не услышал вопроса, ответил автоматически.

— Ну, я не знаю, — засомневался Кулагин, — а опыт у вас есть? У меня хоть и небогато с волосами, но я бы не хотел, чтобы меня обкорнали, как муниципальщики деревья по весне.

— Да нет, — засмеялся Дмитрий, и Иван Иванович обратил внимание на то, что голос у него был высоким, можно сказать звонким, — мой салон не по этой части, у меня другой бизнес.

— А, понятно, – сказал Кулагин, хотя, на самом деле, ему было ничего не понятно. — Ну, пока, пошел я!

Молодые люди переглянулись.

— Может, все-таки хотите попробовать? — настойчиво предложил Дмитрий, — посмотрите, что за бизнес?

Заметив нерешительность на лице пенсионера, он добавил:

— За первый сеанс денег не возьму.

Тут Кулагина взяло любопытство. Если это не парикмахерская, тогда что? Не центр ли какой-нибудь релаксации с употреблением кальяна или, того хуже, наркотиков? Он недавно смотрел по телевизору какой—то жуткий сюжет, как завлекали молодежь в такие забегаловки, приучали к наркоте, а потом обирали их родителей. Но он-то пенсионер, с него немного возьмешь. Хотя… если у этих бандитов, как он окрестил наркоторговцев, настали трудные времена, они могли переключиться и на пожилых. И вывеску еще нацепили «Для людей почтенного возраста»!

Видимо на лице Ивана Ивановича отобразилось нечто нехорошее, поэтому Дмитрий поспешил сказать:

— Не подумайте чего плохого. У нас всё легально, имеются все разрешения — пожарного надзора, санэпидема. Ну, так как?

— А что вы мне предлагаете, если не стрижку?

— Понимаете… — Дмитрий замялся и нерешительно глянул на своего компьютерщика, — мы предлагаем такую услугу, как путешествие в прошлое. Вы видели фильм «Вспомнить всё» со Шварценеггером? — этот вопрос Дмитрий задал, посчитав, что фильм, выпущенный в конце восьмидесятых, Иван Иванович мог видеть.

— Видел, — коротко ответил Кулагин, который, хотя и не принадлежал к поклонникам творчества Шварценеггера, но этот фильм, действительно, смотрел. Он даже был у него на кассете.

— Если видели, значит, наверное, помните, что ему предлагали виртуальное путешествие с любым сюжетом: любовное, в качестве шпиона…

— Типа машины времени? Но машину времени никто не изобрел — это золотая мечта человечества! И вообще, не морочьте мне голову!

— Нет, нет, без машины времени. Вы будете путешествовать в кресле, не выходя их комнаты. Так что для вас никаких напрягов не будет.

— Значит, вы хотите меня отправить в такое путешествие, как в фильме? Будете колоть уколы…

— Не совсем такое, но подобное, и уколы колоть не будем. Это путешествие по приятным воспоминаниям.

— Воспоминания, приятные? А почему вы сами не путешествуете?

Иван Иванович с подозрением посмотрел на Дмитрия, ожидая какого-нибудь подвоха.

— Помилуйте! — засмеялся Дмитрий. — Мне тридцать лет, в моем возрасте все воспоминания приятные, поэтому мне туда отправляться нет смысла. Это актуально для вас, я имею в виду, людей преклонного возраста. У вас же есть, что выбрать, что вспомнить хорошего, вы прожили большую жизнь…

— Это так! — согласился Кулагин. — Много было всего: и хорошего, и плохого…

— Ну, вот видите! Так как? Кстати, вас как зовут?

— Иван Иванович.

— Видите, Иван Иванович, что я прав. Вам есть из чего выбрать. Давайте, садитесь в кресло, сейчас попробуем.

В это время в их разговор вмешался Алексей.

— Дим, можно тебя на минуту?

Хозяин салона пошел к нему, они отошли в угол комнаты и Алексей, вполголоса, так, чтобы не слышал Кулагин, спросил:

— Слушай, ты чего торопишься? У меня аппаратура еще не до конца отлажена, программное обеспечение не проверено. Мы же не знаем возможностей наших девайсов. Вдруг где-то сбоит? Не успеем открыться, а уже начнутся претензии! Глянь на этого старикана. Как всё выспрашивает, выпытывает! Они вообще вредные, эти старые люди, я по своей бабке знаю.

— Леха, все будет путем! Начнем с него, – Дмитрий оглянулся, посмотрел на Кулагина, нерешительно стоявшего у выхода, — старые они, конечно, вредные, но у них есть большое преимущество. Старые люди любят поговорить, поэтому, если у нас все прокатит, то Иван Иванович проведет вместо нас рекламную компанию. Сечешь? Хоть на этом бабки сэкономим, а то надоело платить откаты.

Сказав это, он вернулся к престарелому клиенту.

— Ну, что, Иван Иванович, надумали? Первый сеанс бесплатно, как я уже говорил. Пользуйтесь халявой, а то потом, когда к нам будут очереди — так просто не попадете.

— А что нужно делать, Дима? — спросил Иван Иванович, у которого любопытство перевесило осторожность.

— Садитесь! — Дмитрий указал на ближайшее к нему кресло. — Садитесь и закрывайте глаза. Мы наденем на вашу голову небольшой шлем и подключим его к аппаратуре.

— А как я, собственно, найду нужные воспоминания, какая технология?

— Всё очень просто. Садитесь, закрываете глаза и вспоминаете то, что вам было приятно, что произошло когда-то. Ну, я не знаю… море…любимую девушку…друзей. Есть же у вас что-то, что хочется вспомнить! Эти отрывочные воспоминания будут усилены нашей аппаратурой, и вы их увидите так, как будто наяву, как будто вы вернулись в то время. Так что не пугайтесь реальности воспоминаний — на этом и строиться наш эффект удаленного присутствия. Это если говорить компьютерным языком.

Дмитрий произносил слова вполне убедительно и Иван Иванович поверил. Да, ему было интересно. Если все, что говорил молодой человек, окажется правдой…

Но тут он задумался. Какие из ярких, приятных для него воспоминаний он мог бы вспомнить и возродить в своей голове? Так с ходу это сделать трудно, надо поразмыслить спокойно, без спешки, но… время не терпит. Вряд ли этот молодой бизнесмен будет ждать конца его самоанализа.

Кулагин, на самом деле не верил, что предлагаемое ему путешествие в воспоминания, такое, и в том виде, в каком ему это описывалось, будет осуществимо. Это мечты далекие от реальности! А молодой человек, скорее всего, жулик и шарлатан. Иван Иванович глянул в сторону Дмитрия, на его приветливое лицо и заколебался.

«Жулик! — подумал он. — Ишь, как лыбиться, расплылся, прям как блин на сковородке. И зубы у него, какие белые, словно у актера. И чего он лыбиться? Рад мне что ли? Да врет он всё, ничего не рад, это сейчас мода такая – всем улыбаться. Улыбается, как дурачок. Не зря у нас была поговорка: «Смех без причины — признак дурачины!», а улыбка — это проявление смеха. Поэтому мы так и относимся к беспричинно улыбающимся людям — с недоверием».

Но потом он подумал, что в принципе, ничем не рискует — денег своих он не платил, никаких бумаг не подписывал, квартиру не закладывал. Это все равно, что участвовать в бесплатной рекламной акции, когда в торговом центре, стоящие со скукой на лице молодые девушки навязчиво предлагают попробовать чай или напиток. Он таких видел. Вот только чай не пробовал.

Тогда не пробовал — сейчас попробует!

Иван Иванович с написанной на лице решимостью, подошел к креслу.

— Вот и чудно! — сказал Дмитрий. — Только вы курточку и кепочку снимите.

Кулагин повиновался и, не найдя поблизости вешалки, положил одежду на соседнее кресло.

Бизнесмен сделал знак Алексею. Тот сходил в другую комнату, потом вернулся с приспособлением внешне похожим на летный гермошлем цвета слоновой кости.

— Это у вас что, мотоциклетный шлем? — спросил, слегка удивившись, Кулагин.

— Типа того, — ответил невозмутимо Алексей. — Мы взяли обычный мотошлем, немного переделали скорлупу — так он назвал наружную оболочку, — да еще визор затемнили. Ну, чтобы свет не отвлекал.

Компьютерщик показал на защитное стекло, которое, действительно было сильно затонированным. Затем они вместе с Дмитрием совершенно спокойно, почти без усилий, надели шлем на голову Кулагина. Шлем был легким, совсем не тяжелым, но слышать стало хуже. Потом компьютерщик подключил провод, торчащий из шлема, к ноутбуку, поставленному на столик перед Кулагиным.

Иван Иванович увидел себя в зеркале, сидящим в кресле, с усталым, но еще не совсем старым лицом. Надетый сверху на голову шлем придавал ему оттенок мужественности, отчего он напомнил сам себе летчика-ветерана, которого забыли списать из авиации по возрасту.

— Сейчас мы включим легкую музыку — как сквозь вату донесся до Ивана Ивановича голос Дмитрия, — и вы получите релакс. Попытайтесь настроиться на нужное воспоминание, а потом всё пойдет само-собой. Забыл сказать — сеанс длиться около часа.

— Хорошо! — Кулагин качнул головой в знак согласия и услышал в наушниках приятную музыку.

Стоявший рядом Алексей опустил защитное стекло шлема, словно отгородил Кулагина от внешнего мира, и у того сразу возникло ощущение, что он находится один в полузатемненной комнате. Наверное, такого эффекта и добивались устроители этого шоу. Одиночество и воспоминания! — ничто не должно мешать процессу погружения в самого себя.

Откинувшись на спинку кресла, Иван Иванович прикрыл глаза, в расчете, что ничего интересного не увидит, зато удастся спокойно поспать. В последнее время его сон несколько нарушился, сделался прерывистым и нестабильным, отчего приходилось рано просыпаться. Невольно превращаясь в жаворонка, Кулагин беспокойно бродил по квартире, не зная, чем себя занять, а недостаток сна добирал днем после обеда, когда его окутывала дремота. Короткий ночной сон – один из признаков подступающей старости. Он смотрел об этом медицинскую передачу по телевизору.

Итак, о чем бы ему хотелось вспомнить?

«Если вспомнить какой-нибудь ресторан?».

Ему сразу представилась тарелка с салатом, бутерброд с икрою и графин с водкой. Он так явственно это представил, что в животе заурчало и захотелось есть.

«Нет, к черту! — подумал он, — надо вспомнить о чем-нибудь другом, более интересном. Жратву я не буду вспоминать. Чего её вспоминать? Захочу — приду домой и накрою себе стол, если приспичит. С водкой, икрою, пельменями. Что бы такое вспомнить?».

2.

Из динамиков, висящих на площади, раздавалась бодрая и энергичная музыка.

«И вновь продолжается бой! И сердцу тревожно в груди! И Ленин такой молодой и юный Октябрь впереди!» — громко пели мужской и женский голоса. А следом неслось: «Да здравствует нерушимый союз рабочих, крестьян и интеллигенции Советского Союза!», «Слава коммунистическому союзу молодежи – верному помощнику партии!».

Молодой Иван Кулагин шел в институтской колонне мимо трибуны, стоящей на центральной площади их города и вмещавшей весь областной бомонд, он нёс портрет одного из членов Политбюро ЦК КПСС. Это был Подгорный — председатель Президиума Верховного Совета СССР. На портрете было изображено толстое глупое лицо, почти двойника правившего некогда Хрущева. Впрочем, тогда Кулагина это мало заботило. Он шел со всеми, испытывая счастливое возбуждение молодости и, что есть силы, кричал «Ура!» вместе со своими однокурсниками. Жизнь была хороша, полна надежд, радости и смысла.

Неподалеку, почти рядом, шла, активно размахивая красным флажком, одногруппница Настя Михайлова. Она тоже улыбалась, смеялась и кричала «Ура». Она нравилась Ивану Кулагину — что-то такое в ней было, что заставляло обращать внимание. Она была насмешливой, временами дерзкой, острой на язык, а в их студенческой группе Михайлова была заводилой, придумывая, как и где провести свободное время. Естественно, когда оно было.

Поначалу Иван стеснялся подойти к ней, познакомиться ближе.

Когда она со смешливым прищуром смотрела на сверстников, молодых ребят его возраста, накручивая выбившуюся прядку светлых волос на палец, то казалось, что она видит перед собой тупых баранов, дебилов, недостойных её внимания. Словно она попала в их общество чисто случайно и вынуждена терпеть его, это сообщество примитивных личностей, в силу непредвиденных обстоятельств.

Кулагину казалось, что едва он к ней подойдет с каким-то вопросом — она тут же его отбреет — отпустит на его счет едкую шутку или грубо и безжалостно высмеет. Да мало ли что она может сделать? В унизительное положение можно попасть из-за пустяка, а он, Кулагин, не хотел выглядеть в глазах окружающих слабаком и неудачником. Оттого, наверное, сторонился её. К тому же про неё рассказывали всякое. На факультет ходили разговоры о том, что она смело обращается с мальчиками. Или мальчики с нею.

Когда Кулагин учился в школе, одна из девочек забеременела в шестнадцать лет незадолго до выпуска. При вручении выпускных аттестатов важная, безупречного вида директриса, вызывала выпускников к трибуне и торжественно вручала документ. «А вот идет хороший мальчик Олег, — говорила она об очередном ученике, направлявшемся к ней, — он активно участвовал в общественной жизни школы». Или: «Хорошая девочка Лена, училась хорошо и всегда была отличницей». И так далее, в том же духе.

Едва очередь дошла до беременной малолетки, вручение аттестата прошло в гробовом молчании — молчала директор, молчал и зал — выпускники и родители. Эта гнетущая атмосфера запомнилась Ивану надолго, и он не хотел бы её ощутить снова. А еще менее хотел бы оказать в центре внимания в связи с подобным событием. Обрюхатить сверстницу — большого ума не надо!

Тем не менее, слухи о Насте были смутные, ничем не подтвержденные — Иван только видел её несколько раз со студентами старших курсов и больше ничего. Разве это говорило о чем-то таком, нехорошем?

Ходящие слухи, ореол смелой, развязной девчонки, привлекал и отталкивал Кулагина одновременно, наверное, так порок привлекает к себе неопытных юношей. Он только издалека поглядывал на Михайлову и когда они случайно встречались глазами, быстро отводил свой взгляд.

Его приятель Борька Ступин, заметив, что Иван неровно дышит в сторону Насти, предложил их познакомить поближе на одной из студенческих вечеринок — очень часто эти собрания проходили у него в квартире, пока родители были на даче. Но Иван, то ли от робости, то ли от чувства неловкости отказался от помощи приятеля.

Борис на него обиделся: «Ты чего понтуешься? — спросил он. — Я же тебе, дурачку, помогаю. Не хочешь с Настькой, давай с другой гёрлой познакомлю?». «Нет, не хочу!» — только и ответил Кулагин, ничего не объясняя. Он вел себя так, словно был студентом-отличником, далеким от обычной студенческой жизни с её попойками, приключениями, побегами с лекций и сдачей зачетов на нетрезвую голову. С бурными романами между однокурсниками, а нередко и молодыми преподавателями.

Своим поведением Иван очень походил на тех студентов, которые были активистами и принимали участие во всех общественных мероприятиях, будь то митинги или уроки памяти, посвященные фильмам о войне вроде «А зори здесь тихие», или идеологические компании с гневным осуждением диссидентов или фашисткой хунты в Чили. У них были такие активисты на факультете и обычно их выбирали в бюро или комитет комсомола, как Игоря Мордвинова, которого Иван знал еще по своей школе.

В институте его бывший однокашник продвинулся далеко, гораздо дальше, чем в школе, где скромно читал политинформации перед началом уроков, в институте на первом курсе его выбрали факультетским секретарем комитета комсомола.

На молодом лице Игоря Мордвинова тут же появилось выражение деловитой важности, а глаза сделались поверхностно внимательными — такой взгляд был обычно присущ комсомольским бюрократам.

Как и его комсомольские начальники, Игорь грезил о будущей партийной номенклатуре, поэтому и одевался соответствующе — всегда костюм, белая рубашка и темный галстук. На лацкане пиджака комсомольский значок. Он любил подойти к комсомольцам с показным дружелюбным видом, похлопать по плечу, завести разговор на общие темы. Весь его облик излучал уверенность и позитив. К Ивану Мордвинов тоже подходил, но никогда не вспоминал об учебе в их школе.

Итак, Кулагин походил на студентов-отличников, но разница была в том, что походил он только своим поведением — был скромным обычным студентом без залетов. Однако отличником никогда не числился и, к тому, же был далек от всех этих активистов и их мероприятий. Наверное, поэтому, он никогда в выборные комсомольские органы не попадал, хотя Мордвинов поначалу и приглядывался к нему — как-никак, учились в одной alma mater.

Шло время, закончился первый курс, начался второй. Настя Михайлова нравилась Ивану всё сильнее. Постепенно он узнавал её лучше и лучше. Она оказалась совсем не злой — её шутки выглядели защитной реакцией на злые шутки окружающих. Она была начитанной, ценящей в парнях наличие юмора, ум, порядочность. А он ведь и был таким! По крайней мере, Иван так о себе думал.

Учиться на факультете энергомашиностроения машиностроительного института, было довольно сложно. Куча технических дисциплин, сопромат, устройство газотурбинных двигателей — все это не доставляло столько проблем Ивану, как гуманитарные предметы. Особенно ему докучала марксистско-ленинская философия и история партии.

Историю философии Кулагин с грехом пополам осилил и сдал зачет. А вот по диамату и истмату у него были проблемы. Три закона диалектического материализма, придуманные философами и обобщенные Марксом, вызывали у Ивана зевоту и скуку. Он не любил абстрактные вещи — ему нравилась конкретика — конкретные узлы и агрегаты двигателей, конкретные законы физики. А Гегель, Маркс? Нет, это не для него.

История партии тоже была скучной. Первый съезд РСДРСП, второй, пятый, двадцатый… Кому это нужно? Кто кого выбирал в ЦК, кто был кооптирован. Разве это интересно?

У Насти, напротив, хорошо шли гуманитарные науки и со скрипом технические. Иван пару раз, превозмогая внутреннюю робость, обращался к ней за помощью, и она ему помогла, а потом Настя попросила помочь его. Так они и сблизились.

Сейчас они шли вместе в одной институтской колонне, отмечая 7 ноября — праздник Октябрьской революции. Заканчивался 1973-й. Год бурный, неспокойный, отмеченный войнами и кардинальными изменениями.

В этот год всесильная Америка признала, что проиграла войну во Вьетнаме. В этот год СССР чуть не вмешался в войну с Израилем, вступаясь за Египет и Сирию, которые терпели поражение после своего неудачного вторжения на Синай и Голанские высоты.

По телевизору в августе показали «Семнадцать мгновений весны» и Штирлиц стал народным героем. В этот год в США открыли Всемирный торговый центр, который через двадцать восемь лет был разрушен в результате террористической атаки. В сентябре чилийским генералом Пиночетом был свергнут левый режим Сальвадора Альенде в Чили.

Но всё это не слишком тревожило Кулагина. Он шел почти рядом с Настей, недалеко от неё, и испытывал необычайный подъем. Настя тоже была в хорошем настроении. Она оглядывалась на Ивана, поскольку шла чуть—чуть впереди, улыбалась ему, размахивала флажком.

«Ура!» — кричали колонны, кричал шедший впереди, рядом с ректором института, другими деканами и партийно-комсомольскими вожаками, Игорь Мордвинов, а Иван с Настей с энтузиазмом подхватывали этот крик. «Ура!» — в ответ раздавалось с трибун. И все были счастливы. Так создавалась иллюзия полного единения народа и власти, по крайней мере, зримая.

Посмотрев на Настю, Иван вдруг захотел подойти как можно ближе, а еще лучше пойти рядом. Он сделал несколько шагов, тесня окружающих, но никто не хотел уступать свое место в колонне — места были расписаны и утверждены в комитете комсомола, нарушать порядок было нельзя. Кто-то его толкнул, кто-то ударил локтем в бок. Началась легкая сумятица.

Вероятно, это колебание толпы, почти незримое, едва уловимое, добежало до первых рядов, словно волны до берега. Декан института беспокойно оглянулся, что-то зашептал секретарю партбюро, тот, в свою очередь, переговорил с секретарем комитета комсомола института, так очередь дошла до Мордвинова.

— Игорь! — сказал главный институтский комсомолец, наклонившись к Мордвинову, чуть не тыкая ему в ухо своим красным от мороза носом, — бери ноги в руки и дуй в хвост колонны – там твой курс идет. Какая-то каша непонятная заварилась. Разберись!

Между тем, Иван всё-таки подошел к Насте. В это время зазвучал «Марш коммунистических бригад»: «Будет людям счастье, счастье на века. У советской власти сила велика!».

— Привет! — крикнул он. — Я здесь.

— Вижу! — так же громко ответила Михайлова, она смеялась. — Ванька, ты всю колонну сломал! Смотри, нагорит.

— А, плевать!

Он пошел с ней рядом, чувствуя локоть её руки, державшей ярко—красный флажок. Этот вкусный морозный воздух, эти её смеющиеся глаза, яркое зимнее солнце, красные стяги вокруг! Вот так бы идти вместе, далеко и безоглядно, горланить «Ура», шутливо толкать друг друга… Счастье переполняло Кулагина.

Но уже что-то стало меняться. Перед глазами возник туман, словно на площадь пустили дымовую замесу, и тут же возникла мысль: «Кто пустил, зачем здесь дым?». В этой белесой пелене он рассмотрел приближающегося Игоря Мордвинова, его озабоченное лицо…

3.

— Иван Иванович, Иван Иванович, — словно из тумана появилось лицо Дмитрия, его голос, зовущий Кулагина.

Большие розовые губы Дмитрия двигались сами по себе, а лицо мелькало где-то в стороне. Так в первое мгновение показалось Кулагину, открывшему глаз и увидевшему себя в зеркале со странным шлемом на голове – то ли летным, то ли мотоциклетным.

— Хорошего помаленьку, — продолжал говорить Дмитрий. — Время было рассчитано только на час.

— А больше нельзя? — спросил Иван Иванович, едва шевеля пересохшими губам и медленно приходя в себя после путешествия в прошлое.

— Увы, нет! Понравилось? Как впечатление?

— Да… — задумчиво произнес Иван Иванович, — впечатление впечатляет…

— Что-нибудь интересное?

— Я… мне… вспомнилось, что тогда, в 1973-м году, я чувствовал — счастье, молодость... Даже и не думал, что смогу вновь пережить это пережить… Извините, если говорю сумбурно.

— Да, ничего. После наших опытов многие говорили сумбурно. Мы ведь не сразу начали предоставлять эту услугу – возвращение в прошлое через воспоминания, сначала много экспериментировали.

Дмитрий снял с головы Ивана Ивановича шлем, отдал его Алексею.

— Обработай! — сказал он.

Его помощник взял вату, смочил её в растворе по запаху похожем на спиртовой и принялся протирать внутри. А Иван Иванович, которого распирало от полученных впечатлений — лицо Насти продолжало стоять перед глазами, продолжил:

— Да… счастье, счастье — это мироощущение. Как говорил герой фильма моей молодости «Доживем до понедельника»: «Счастье — это когда тебя понимают». Смотрели такой фильм?

— Э… нет. — Дмитрий пожал плечами, — я такое старьё не смотрю. А ты, Лёх?

— Где молодой Штирлиц все время в очках? Смотрел, — буркнул Алексей, продолжая заниматься с инвентарем, — отстой!

— Не такой уж и молодой — сорок лет, — парировал Иван Иванович. — Так вот, о чем я? Ах, да, сейчас я вновь пережил счастье. У меня когда-то была подруга — молодая девушка и мы с ней встречались и вот, представьте, я снова её увидел. Это было здорово, просто замечательно!

— Мы рады, что вы остались довольны, Иван Иванович... Приходите еще, когда будут деньги, — Дмитрий суетливо передвинул стул, стоявший сбоку от него, схватил очищенный Алексеем шлем и, показав на него Кулагину, продолжил, говоря быстро и сбивчиво: — Теперь вы… не боитесь нашего девайса… так что милости просим. И расскажите своим знакомым... наш салон теперь открыт.

Иван Иванович с раздражением для себя отметил, что нередко с трудом понимает нынешнюю молодежь — суетятся, торопятся, говорят, словно не успели прожевать мощную булку из Макдональдса.

Во времена молодости Кулагина было спокойнее. С другой стороны, не было ни интернета, ни компьютеров, ни сотовой связи. Телевизоры черно-белые и всего две программы, если исключить общеобразовательную. А пирожки были с повидлом — прожевывались быстро.

— Дима, сколько же стоит такое удовольствие? — спросил он, тяжело поднявшись с кресла — ему не хотелось покидать его.

— Да немного, не волнуйтесь, мы же понимаем возможности пенсионеров.

— И всё-таки, сколько?

— Ну, один сеанс… — Дмитрий подумал на мгновение и назвал сумму приблизительно равную месячной пенсии Кулагина.

— Сколько? — поперхнулся Иван Иванович. — Но это слишком много для меня. Думаю, что и для других пенсионеров.

— Много? — удивился Дмитрий.

— Молодой человек, а вы знаете какая у меня пенсия? Эта та сумма, которую вы назвали — она и есть. А еще надо за квартиру заплатить, продукты купить…

— Окей! Я понял. Тогда половина. Вы же сможете понемногу откладывать и позволить себе изредка такое удовольствие. Например, раз в три-четыре месяца.

— Не знаю, не знаю! — Иван Иванович с сомнением покачал головой. — Может у вас будут скидки постоянным посетителям?

— Хорошая мысль! — согласился Дмитрий. — Я подумаю.

Покинув салон, Кулагин пошел домой. То, что он увидел — длинные и густые колонны демонстрантов с красными флагами и транспарантами, веселую Настю, озабоченного Мордвинова — эти картины стояли у него перед глазами, будто наяву. Он шел привычным маршрутом домой, по привычным для него улицам, исхоженным за столько лет, и думал об увиденном.

Почему 7 ноября, почему не что-то другое? Разве он был тогда счастлив в полной мере, чтобы именно это увидеть в своем виртуальном путешествии? И почему Настя Михайлова? Ведь потом с ней у них ничего не получилось.

Как все-таки прихотлива бывает память! Её избирательность, капризы не поддаются здравому смыслу, и потому она нередко напоминает местность, изрезанную холмами. Если подняться на холм – увидишь нечто такое, что давно позабыто, скрыто за дымкой лет, но дорого сердцу и потому никогда не забудется. Спустишься вниз, и не увидишь ничего, дальше вытянутой руки. Оттого старики так хорошо помнят прошлое, почти во всех деталях, и с трудом вспоминают прошедший день.

Он, Кулагин, пожалуй, тоже не был здесь исключением. Теплые, счастливые воспоминания, как они приятны! Хотя с Настей у них ничего и не вышло, но у него были и другие моменты, другие восхитительные мгновения ради которых стоило жить. Почему же он их не вспомнил?

С другой стороны, какая теперь разница? Его захватила иная мысль. Опыт над своим мозгом показал, что оказывается можно вернуться туда, где ты был молод и счастлив, зная наперед, что тебе ничего не грозит, что ты всегда вернешься назад, в свое тело, тело шестидесятисемилетнего мужчины. Это было безопасное путешествие в прошлое, и оно казалось Кулагину всё привлекательнее и привлекательнее. Ему ужасно захотелось снова попробовать.

Возвратившись домой, он залез в потайное место, где прятал некую толику наличных денег – остальные у него были в Сбербанке, и пересчитал их. Часть суммы у него была в рублях, часть в долларах. Наличку он обычно держал для повседневной жизни, чтобы было удобно рассчитываться в магазинах, хотя большинство людей, даже его возраста, уже перешло на расчёт через пластиковые карты. Но Иван Иванович боялся этих нововведений и не доверял им. Он прикинул, что имеющейся суммы хватало только на один сеанс.

Он сел на стул.

Иван Иванович был благоразумным человеком и никогда за всю свою жизнь не делал отчаянных, глупых поступков. Он всегда старался просчитывать свои действия и их последствия. Здесь же, это внезапное жгучее желание вновь вернуться в прошлое, несмотря ни на что, несмотря на скудное количество денег на руках, изрядно напугало его.

«Не превращаюсь ли я в мнемофила? — задал он сам себе вопрос, — в человека, зависимого от воспоминаний? Болезненная зависимость всегда опасна. Если я свяжусь с этими ребятами, они меня возьмут за жабры и тогда с этого крючка я уже не соскочу».

Он включил телевизор, канал «Культура», который смотрел чаще всего в последнее время. Показывали передачу о певце Муслиме Магомаеве и молодой, тогда в семидесятых певец, пел с экрана своим сильным голосом — необыкновенной красоты баритоном: «Живут во мне воспоминания, живут во сне и наяву. Они тепло мое весеннее, моя мечта моё везение, моя надежда и спасение. Пока я помню, я живу!».

«Да, во мне тоже живут воспоминания, — подумал Иван Иванович умиротворенно и расслаблено. — А, черт с ним! Если не хватит денег — сниму со счета. Такой шанс выпадает редко. Кто бы мог подумать, что я смогу вернуться в прошлое, пусть даже таким образом? Да, далеко шагнула наука! Только надо вспомнить что-то еще приятное, другое, не Настю Михайлову».

Подумав об этом, он тут же поднялся с кресла, приглушив звук телевизора, взял с книжной полки фотоальбом, где у него хранились старые фотографии еще со школьных времен. Надев очки, Иван Иванович начал перелистывать страницы альбома, прикидывая, на каком воспоминании ему лучше всего остановиться.

Вот их школа. Первый класс «Б», второй, девятый.

На фотографии, когда их снимали во время субботника в честь столетия со дня рождения Ленина, оказалось несколько школьников из классов с их параллели. Эдакое непринужденное групповое фото с лопатами, носилками и граблями.

Присмотревшись внимательней, среди других, Иван Иванович увидел Игоря Мордвинова с лопатой в руке. Его бывший одноклассник был весел, стоял почти в обнимку вместе со своими друзьями по школе и ничем не походил на того комсомольского бюрократа, в которого превратился в институте.

«Оказывается, у него были друзья» — удивленно подумал Кулагин.

В альбоме были и другие школьные фотографии. Например, в десятом классе они сфотографировались перед выпуском. Их класс разместился в три ряда – верхние поднялись на специальную подставку, средний ряд стоял в рост, а нижний сел на стулья. В центре села их учитель истории Нинель Александровна, бессменно руководившая классом последние шесть лет. Как ни странно, но за школьные годы ей не дали никакой клички. Обычно их дают от большой любви или большой ненависти. Вероятно, к Нинель Александровне не чувствовали ни того, ни другого, но она, конечно, пользовалась уважением. Кажется, она умерла от рака — припомнил Кулагин. И не только она одна умерла. Многих уже не стало за это время.

Кулагин глянул на одно лицо, другое. Это были мальчишки и девчонки его класса, которые ушли из жизни в разном возрасте и по разным причинам. Он вздохнул — годы берут своё и с каждым прожитым днем, тех, кого он знал, будет всё меньше и меньше. Но ведь он не для этого взял альбом — не для того, чтобы думать о печальном. Ему надо вспомнить счастливые мгновения, чтобы попытаться вернуться и пережить их вновь.

И все же, как ни старался Кулагин, но в школьном времени он не смог припомнить ничего такого.

«Мне хотелось побыстрее её закончить, — подумал он о школе, — за десять лет так всё надоело! Эти уроки, школьные задания… Нет, туда возвращаться не хочу. Да и не вспоминается ничего хорошего».

Он перевернул еще несколько страниц. Пошли институтские фотографии. Вот они на кафедре автотехники — он стоит с автомобильным ключом, рядом Борька Ступин держит аккумулятор. По напряженному лицу видно, что ему тяжело, но он старается для фото.

Вот они бегут на лыжах зимой на первом курсе. Занятия по физкультуре. У него, Кулагина, в руках палки, на голове лыжная шапочка. Какого же цвета она была? Иван Иванович задумался. Голубая с красным? Серая? Нет, кажется, шапка была зеленая с серым. А впрочем, неважно.

Еще несколько фотографий. Он на море во время летнего отдыха после сессии. Это было в Крыму, в Судаке. Они отправились туда со знакомыми парнями. Они купались, загорали, бегали на танцы — веселое было время! На фото он лежал на гальке, загорелый, довольный, на голой груди еще не было волос — сейчас-то они есть и все седые. Наверное, Борька его фотографировал.

Среди других институтских фотографий было несколько, где он стоял вместе с Настей. Иван Иванович по-особенному, пытливо рассматривал обоих, словно пытался увидеть нечто такое, что могло рассказать правду об их отношениях. Почему у них тогда не получилось? Что помешало? Ведь они любили друг друга, кажется, любили. По крайней мере, он, Кулагин, уж точно был влюблен.

На снимках они стоят вместе — он такой молодой, почти юный, но вместе с тем серьезный, она с затаенной смешинкой в глазах. Одежда на них разная, по большей части без изысков. Джинсов тогда не было — мальчишки ходили в простых брюках, девушки в платьях. Одно из фото запечатлело Настю в мини-юбке. У неё было озорное настроение и она, облокотившись на перила набережной у реки, выставила на обозрение красивые длинные ноги, по—летнему загорелые, смуглые.

Кулагин сморщился, в глазах защипало. Какие же они были молодые, беззаботные, веселые! Ничто их не пугало и ничто не могло помешать им любить друг друга. Как же это всё далеко! Безвозвратно далеко!

На глаза ему попалась фотография с митинга в поддержку борьбы народа Чили против фашистского режима Пиночета, который проводили в их институтском дворе. На фото стояла дата, написанная простым карандашом — 1974 год.

На ступеньках института, стояло несколько человек. Среди стоявших Кулагин узнал декана, факультетских преподавателей, рядом было еще несколько студентов-активистов с разных курсов. Сбоку, почти с краю, примостились Игорь Мордвинов и он, Кулагин. Возле них была еще девушка с их курса, но не Настя, а Ирина Белоконь. Она была заместителем Мордвинова по комитету комсомола и тоже принимала участие в митинге.

Ирина была чернявой, невысокого роста девушкой. Кулагин знал, что она приехала с Украины, чтобы поступить в их городе в институт. Как сказали бы о ней теперь, Ирина была весьма амбициозной девушкой, а во времена молодости Кулагина о таких говорили: «Человек с активной жизненной позицией». Так или иначе, но Ира оказалась гиперактивной, то есть лезла везде и всюду и вмешивалась во все дела. Поэтому Мордвинов, приглядевшись к ней на первом курсе и опасаясь конкуренции с её стороны — Ира была смазливой, бойкой и могла понравиться вышестоящим товарищам — сделал её своим заместителем.

Этот митинг в институтском дворе не сильно запомнился Ивану Ивановичу. Дело было в сентябре, уже похолодало, накрапывал мелкий дождик. Все торопились побыстрей начать и закончить, после чего разойтись по своим кабинетам и аудиториям, а начальство отчитаться по партийно-комсомольской линии об успешно проведенном мероприятии.

Честно говоря, Кулагин даже не понимал, что делает это фото в его альбоме, что в нём такого интересного. Фото, как фото. Наверное, оставил для коллекции.

Он оттянул прозрачную пленку, закрывавшую снимок и вытащил его не без усилий — фотография плотно прилипла. Потом он бесцельно покрутил снимок в руках, раздумывая — зачем он ему, выкинуть, что ли? Однако в последний момент ему стало жалко фотографию – всё—таки память, не стоит ею так распоряжаться. Подержав фото еще некоторое время в руках, он засунул его обратно.

Другие страницы альбома были посвящены послеинститутской жизни. Работа на заводе — Кулагин после распределения попал в Свердловск — служба двухгодичником в армии. Потом он вернулся назад в свой город, работал в опытном НИИ, связанном с разработкой военной техники. На снимках мелькали лица знакомых, немногих друзей…

Но фотографий с Настей больше нигде не было. Он закрыл альбом, отложил его в сторону.

«Странно, почему мы больше не снимались? Поссорились, наверное, а сейчас, спустя столько лет я уже не помню почему. Всего не упомнишь! Она была ведь очень смелой, нет, не так… Не смелой, а озорной, игривой что ли. Я же был спокойным, уравновешенным и она мне не очень подходила. Наверное, потому и расстались — из-за несходства характеров. Нет, хватит о ней. Вот в двадцать пять я по комсомольской путевке ездил в Болгарию. Здорово было! Кажется, у меня была в это время другая девушка… Надо пойти к тем ребятам из салона и вернуться туда, на Солнечный берег, в Болгарию».

Он помнил Болгарию с лучшей стороны — в Союзе вообще к болгарам относились хорошо. Ходили слухи, что эта братская страна просилась шестнадцатой республикой в состав СССР, как и Монголия. Большой популярностью пользовались болгарские сигареты «Стюардесса», «Ту-134» и «Опал». Кулагин сильно смолил их в молодости, пока потом, из-за развившейся астмы, вообще не перестал курить.

Помнил он и зубную пасту «Поморин», больше похожую на жидкий гель. В отличие от современных паст она совершенно не пенилась, и польза от чистки зубов была очень сомнительной. Зато ею хорошо чистился газовый поршень затворной рамы автомата Калашникова. Будучи молодым лейтенантом в армии, Кулагин очень удивился такому применению «Поморина» солдатами его взвода.

Он усмехнулся. Наивное было время, и он сам был наивным.

Еще ему вспомнилось, как ребята на его курсе в институте переделали песню Битлз «Желтая подводная лодка». Они пели об одном из сокурсников по фамилии Кравчук, имевшем выдающийся нос: «Я вчера поймал Кравчука без капкана и сачка. Чистим шнобель пастой «Поморин», Yellow Submarine, Yellow Submarine».

Кулагин еще раз пересчитал деньги и решил, что раз в месяц сможет себе позволить такое приятное путешествие в прошлое. Он не будет злоупотреблять. Одного раза в месяц вполне достаточно.

4.

— Надумали, Иван Иванович? Вот и отлично! — Дмитрий широко улыбался, стоя перед Кулагиным у входа в салон и покачиваясь на ногах взад-вперед. — У нас уже пошел народ, бизнес прёт, как на дрожжах.

Молодой хозяин салона был очень доволен собой, и это было написано на его широком, уже начавшем полнеть лице.

— Собрали-таки всю сумму? — спросил он.

— Да, собрал, — нехотя ответил Иван Иванович, который не любил намеков на свою бедность или, по крайней мере, временную неплатежеспособность.

— А как с воспоминаниями? — не отставал Дмитрий.

«Вот прилипчивый какой. Так я ему и сказал!» — недовольно подумал Кулагин и неопределенно ответил:

— Воспоминания…

— Хорошо, не буду больше задерживать, проходите. Я сейчас вам помогу.

Вслед за хозяином салона Иван Иванович поднялся по ступенькам, вошел в помещение. Он увидел, что в одном из кресел уже сидела пожилая женщина с закрытыми глазами. На её голове, как и раньше у Кулагина, был надет белый шлем. Она сидела, почти лежала, откинувшись на спинку кресла и, как показалось Ивану Ивановичу в первые минуты, умерла во сне. Потом он обратил внимание, что грудь её мерно поднималась и опускалась и она временами шевелилась.

Неподалеку, возле стола со стоявшим на нем ноутбуком, болтался компьютерщик Алексей. Он как будто не знал, чем себя занять и оттого на лице его была написана скука.

— Лех, давай другой аппарат, — сказал ему Дмитрий, едва они вошли. — Сегодня у нас еще один клиент.

Увидев знакомое лицо Кулагина, Алексей кивнул ему и вышел в заднюю комнату.

— Раздевайтесь, садитесь! — попросил Дмитрий Ивана Ивановича.

— Да, вот деньги, — сказал Кулагин, усаживаясь в кресле и передавая Дмитрию свернутые пополам купюры, — здесь вся сумма, как вы и сказали.

— Окей! — деловито ответил Дмитрий, пересчитав бумажки и убирая их в карман, — я выбью чек и отдам вам.

Он пошел в ту же комнату, куда скрылся компьютерщик.

Кулагин всё это время думал о том, что хотел бы увидеть в своих воспоминаниях и боялся случайной мыслью перебить желание оказаться в Болгарии. Это было похоже на соревнование по бегу со стаканом, наполненным до краев водой, где главное было достичь цели и не расплескать воду. Иван Иванович как-то в молодости принимал участие в подобных шуточных соревнованиях на Новый год. Тогда он пришел к финишу вторым, немного намочив рукав рубашки, и сейчас требовалась такая же осторожность.

Вообще старость для Кулагина была неудобна тем, что мысли часто перескакивали с одного предмета на другой без всякой причины или повода. Только начнешь о чем-то думать, рассуждать, вдруг — бац! Уже другая мысль в голове. Что такое, откуда взялась эта мысль — непонятно. А он так не привык.

Занятый своими переживаниями, Иван Иванович не заметил, как пришел Алексей. Он надел переделанный мотошлем на голову Кулагина, подключил провода, и Иван Иванович закрыл глаза.

«Так, где там море? Хочу на море!» — в шуточном тоне приказал он сам себе.

5.

— Фашистский режим Пиночета принес много горя чилийскому народу. Тысячи патриотов были схвачены и заперты на стадионе Сантьяго. Их били, пытали, многих убили. Как вам известно, певцу Викторе Харе отрубили руки, а потом зверски замучили. Советский народ солидарен с борьбой чилийского народа. Собравшись здесь, мы все выражаем свое возмущение действиями чилийской военщины…

Стоявший у микрофона на крыльце института, Игорь Мордвинов гневно и с подъемом выступал перед собравшимися на митинг студентами и преподавателями. Его громкий голос, усиленный микрофоном, далеко разносился, казалось, вылетая за пределы институтского двора и достигая городских улиц. Он очень старался, потому что увидел пару человек из райкома комсомола, стоявших возле декана. В глубине души Мордвинову хотелось, чтобы эти люди его заметили, оценили и доложили наверх. Что есть, мол, в подопечном институте, подающий надежды молодой человек, человек, на которого нужно обратить пристальное внимание.

Игорь волновался, но ни разу не сбился, выступая без бумажки, только щеки его слегка порозовели. Он взял слово уже в конце — практически все записанные в список товарищи выступили перед ним. В числе ораторов был и Кулагин.

Будучи назначенным держать речь от всего курса, тот быстро произнес подготовленный заранее текст, а потом отошел от микрофона и встал немного в стороне, среди таких же «отстрелявшихся». Рядом стояла заместитель Игоря по комитету комсомола Ирина Белоконь. Она тоже выступила и теперь, как все остальные, стояла с серьезным лицом, слушая Мордвинова.

Ирина была одета в черные брюки, сверху она надела легкую осеннюю куртку бежевого цвета, голубой капроновый платок повязан на шее. Впрочем, куртку она расстегнула, показывая всем желающим полную грудь, обтянутую кофточкой, и комсомольский значок с надписью: «Ленинский зачет», приколотый с левой стороны.

Кулагину было скучно. От нечего делать он глазел на толпу студентов, стоящих перед импровизированной трибуной, увидел Борьку Ступина, знакомых ребят, Настю Михайлову. Ему хотелось состроить ей гримасу, но подобная шутка вряд ли была бы уместна из-за торжественности момента.

Осень в этом году была поздней, и небо чаще голубело разными оттенками разведенного ультрамарина, чем отдавало серыми тонами. В окна стучалось теплое бабье лето, и в воздухе витал горький запах горелой листвы, которую ленивые дворники сжигали во дворах, вместо того, чтобы вывозить с мусором за город.

Горький запах листвы доносился и в институтский двор. Его чувствовали все стоящие на митинге, чувствовал декан, Мордвинов вместе с Белоконь, чувствовал Иван Кулагин. Запах горелой листвы напоминал ему детство — костры на даче, печеную картошку, сосиски на прутиках, утреннюю рыбалку возле туманной реки…

Но сегодня, эту нотку осеннего дня разбавил легкий накрапывающий дождик, от которого выступавших ораторов прикрывал бетонный козырек, нависший над крыльцом.

Кулагин на какое—то мгновение задумался, но тут же почувствовал, что его что-то отвлекает от скучного стояния на крылечке. Оказывается, Ирина чуть-чуть подалась назад и оказалась к нему очень близко, почти вплотную. Он ощутил её всю — запах волос, спину, тугой зад. Белоконь между тем стояла с невозмутимо строгим лицом, словно это не она, а кто-то другой решил пошалить на таком важном политическом мероприятии.

Насколько было можно, Иван подался назад. Он хотел шепнуть Ире, чтобы та перестала хулиганить и встала на свое место, но не успел. Девушка снова пододвинулась и опять оказалась стоящей вплотную к Кулагину. Это было похоже на магнит и кусок железа — куда один, туда и второй.

«Вот дура! — подумал Иван. — Нашла место и время, чтобы заигрывать».

Он беспокойно огляделся по сторонам – не видит ли кто Иркины маневры, и прежде всего Настя. Но Михайловой издалека не было ничего видно, и она стояла как все, спокойно и равнодушно.

На самом деле их поколение не было равнодушным и циничным. Фашизм в Чили, конечно, представлялся ужасным, за чилийцев переживали, им сочувствовали. Но… любое неформальное мероприятие, облеченное в официоз, становилось искусственным и скучным, отчасти тягостным, как становится обременительной любая обязанность, основанная на принуждении. Обязанность ходить на митинги, обязанность на них выступать. Формализм убивал живую жизнь.

— Ты чего делаешь? — спросил Иван, чуть-чуть наклонившись к уху девушки. — Заметят!

— Ну и пусть! — не оборачиваясь, громко, так чтобы он слышал, прошептала Ира. — Я же тебе нравлюсь?

— Я с Настей встречаюсь, ты же знаешь!

— А мне все равно. Она тебе не подходит, а я подхожу.

— С чего ты решила?

— Я же вижу.

Стоявший рядом с ними преподаватель кафедры марксистко-ленинской философии вечно всем недовольный старичок, недовольно посмотрел на них и едва слышно произнес:

— Тихо, мешаете!

Иван и Ирина замолчали, но Белоконь не отодвинулась от молодого человека, а Кулагину отступать было некуда — он оказался прижатым к стене института.

После митинга, Кулагин подошел к Насте.

— Слушай, — сказала она, — ты чего там стоял такой напряженный, словно тебя схватили за одно место? Думала, что после выступления ты не будешь уже так волноваться.

— Я и не волновался, — буркнул Иван.

— Да? Но у тебя было такое лицо, словно тебе собираются вручать орден, а ты без штанов.

— Напряженное лицо? Ты что! — просто задумался. У меня всегда такое лицо, когда я думаю. Не замечала?

— Нет.

Михайлова посмотрела на него насмешливо.

— Мне показалось, что вы с Иркой о чем-то шептались. Она к тебе клеиться?

— Нафига мне это?

— Смотри, заарканит тебя!

— Меня? Да ни в жизнь!

Через несколько дней в город пришло бабье лето, и воздух прогрелся до двадцати градусов, насыщая ласковым теплом дворы и закоулки города. Над тротуарами полетела тонкая паутинка, а листья прекратили желтеть и замерли на ветках, как будто ожидали второго лета, но не бабьего, а настоящего.

Кулагин предложил Насте погулять вдоль по набережной реки, неподалеку от гостиницы «Заря». На Иване была рубашка с короткими рукавами и брюки, а Настя надела мини-юбку. Он взял с собой фотоаппарат «Зоркий», ремешок которого набросил на свое плечо.

— Давай я тебе сфоткаю, — предложил он, — у меня осталось с десяток кадров, надо доснять.

— Сейчас, я встану.

Настя, озорно улыбаясь, подошла к бетонным перилам и облокотилась на них, картинно изогнувшись, как это делали манекенщицы на обложках советских журналов о моде. Она показала Кулагину кончик языка, словно поддразнивая его, а Иван поднес фотоаппарат и посмотрел в видоискатель на девушку.

Её короткая мини-юбка растрепалась ветром, и она придерживала краешек, чтобы не оголиться полностью, но длинные ноги оказались в центре кадра, подсвеченные, будто специально, солнечными лучами.

«Ничего себе! — подумал Кулагин. — Какая она классная! А какие ноги, офигеть! Таких ног нет ни у кого в институте. Как же она мне нравится! Никому не отдам!».

И в эту минуту волна счастья и любви, вдруг хлынувшая в его душу, казалось, затопила её, заставив дрожать руки и покрыв испариной лоб.

— Ваня, ты скоро? — крикнула Настя. — Я не могу долго стоять, неудобно, прохожие смотрят.

— Сейчас! — глухим от волнения голосом ответил он и нажал на спуск затвора.

Фотоаппарат щелкнул — кадр был сделан.

— Погоди! — попросил Кулагин. — Я сделаю повторный снимок.

— Нет, одного хватит! – закапризничала Настя, — я не собираюсь стоять здесь целый день.

Иван не стал спорить, убрал фотоаппарат в футляр, и они пошли по набережной, весело болтая, поедая мороженое. Они были уже на третьем курсе — через два года выпуск и нужно было думать будущем, а Иван не представлял себе это будущее без Насти. Он, правда, пока ничего ей не говорил о своих чувствах, но время еще было. Так он считал.

А пока они шли по набережной, мимо по реке проплывали пароходики, и Кулагину страшно хотелось, чтобы эта их прогулка не кончалась и длилась как можно дольше — здесь ли по набережной или на одном из таких речных такси. Прогулка двоих в теплый осенний день.

Потом он проявил пленку, отпечатал фотографию с Настей — она оказалась удачной: ни дефектов на глянце, ни ошибок в экспозиции.

На снимке стояла вся облитая солнцем озорная девчонка в короткой юбке, излучающая молодой задор, веселье и счастье.

6.

Когда закончился сеанс, Кулагин очнулся, словно выходил из транса или длительной комы — в голове полный сумбур, хаотичные обрывки мыслей и воспоминаний. Заметив удивленное и несколько беспомощное лицо старого пенсионера, к нему подошел молодой владелец салона Дмитрий.

— Что случилось, Иван Иванович, что-то не так?

— Дима… Я... мне хотелось увидеть другие вспоминания... Понимаете, я был в Болгарии, давно… И вот, настроился на то, чтобы вновь туда вернуться, но…

— Не поучилось?

— Да.

— Знаете, такое случается, — успокоительно заговорил Дмитрий, — с первой попытки, иногда не срабатывает.

— Но я же плачу деньги, поскольку вы меня заверили…

— Окей, хорошо! — Дмитрий торопливо оглянулся по сторонам, боясь, что их разговор может привлечь внимание других клиентов – в соседних креслах сидели две старушки, а та, которую видел Иван Иванович прежде, уже ушла. — Мы возместим вам половину суммы. Больше не можем — надо платить за аренду, коммуналку…

— Ладно! — мрачно согласился Кулагин.

Он всё еще оставался под впечатлением своей последней встречи с Настей. Почему он снова с ней встретился, только не в 73-м, а не менее далеком 1974-м году? Он же «заказывал» Болгарию! Почему память «изменила» ему и вновь и вновь толкает туда, в то время?

Дома Кулагин взял фотоальбом и повторно открыл страницы с институтскими снимками, будто хотел найти ответ на мучивший его вопрос. С Настей он больше не нашел фотографий, как ни старался. Были разные другие, но с ней не было. Последнее фото оказалось снятым тогда, на набережной, и Кулагин вновь задумался, почему они больше не фотографировались – ни вместе, ни порознь. Конечно, отдельно они снимались, но снимками друг с другом уже не обменивались.

Он перелистнул страницу с фотографиями на кафедре автотехники и митинга против хунты в Чили и увидел еще несколько фото, сделанных, когда они ездили на картошку, тогда же, в сентябре 1974 года.

На одном, молодой Кулагин стоит в кузове машины и с деловым видом принимает мешки. На нем старая, потертая куртка, больше похожая на ватник, серые штаны, испачканные землей, резиновые сапоги. Зубами он сжал фильтр сигареты «Ту» — тогда еще курил. Такой первый парень на деревне!

На другом фото Иван стоял возле грядок с картошкой, придерживая рукой полный мешок. Он улыбался и говорил что-то тому, кого не видно в кадре. Наверное, это был Борька Ступин – они, кажется, работали в паре.

Стояла сухая осень, бабье лето уже закончилось, но было еще не очень холодно днем. Их тогда поселили в пионерском лагере, закрывшемся после летних заездов нескольких пионерских смен. Бараки, как называли их меж собой студенты, уже не отапливались, и если днем было терпимо, то по утрам зуб на зуб не попадал. Особенно, когда приходилось умываться жгуче-холодной водой и чистить зубы, чувствуя, как их начинает ломить от нестерпимого холода.

Иван Иванович улыбнулся, вспомнив былое.

Как ни странно, сейчас, спустя столько лет, тяготы и трудности, испытываемые ими в то время, вызывали у него только приятные воспоминания. Молодость, молодость – всё кажется нипочём. Да, было холодно, бытовые удобства отсутствовали с точки зрения нынешнего времени. Но… этот труд, которым они занимались все вместе, как сказали бы сейчас, всей командой, с шутками и прибаутками, он каким—то образом сплачивал их, нивелировал. Тут не было маменьких сынков или детей из номенклатуры здесь все были равны – полная демократия.

Ему вспомнились девчонки, бросавшие на них любопытные взгляды, потому что здесь на картошке, а, не в институтских аудиториях и коридорах, многие мальчишки показывали себя с другой стороны — становились внимательными к ним, надежными, короче, настоящими мужчинами. Они, словно сбрасывали с себя панцирь официоза и безразличия, в котором посещали лекции и коллоквиумы в институте.

Помнил Кулагин и костры по вечерам, где рассказывали веселые и безобидные анекдоты, пели под гитару студенческие песни. Сам Иван Иванович не умел играть на гитаре, но Борис играл и пел. Кулагину неожиданно вспомнилось, как Борька пел Визбора «Солнышко лесное».

Эта картинка такая четкая и яркая вдруг возникла перед ним, и он закрыл глаза.

Они сидели у костра, Борис пел «милая моя, солнышко лесное, где, в каком краю, встретимся с тобою?». Кулагин иногда подбрасывал в огонь ветки — ему нравился запах горящего дерева, пляшущие языки пламени и летящие к небу не то искры, не то пепел сгоревших веток. Ему казалось, что на костёр можно смотреть вечно.

Борис пел, рядом сидела Настя, так близко, что Кулагин боком чувствовал её плечо, её руку, смотрел, как в её серых глазах мелькали язычки пламени. У него сильно стучало сердце. А у Насти тоже было лирическое настроение, и она, с милой улыбкой, с удовольствием касалась Ивана при каждом удобном случае. Они почти не скрывали свои отношения, поскольку многие из их группы знали о романе между ними.

Какое было время! Кулагин открыл глаза, отложил альбом. Чудесное было время – назад не воротишь… Но, как говаривали раньше: «любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда».

Покончив с сентиментальными воспоминаниями, он поднялся и пошел на кухню готовить ужин.

Несколько дней пролетели, как один. Иван Иванович гулял по привычной для него улице, ходил в магазин за продуктами, иногда, издалека посматривал на вывеску салона «Для людей почтенного возраста». Похоже, дела у молодых людей шли хорошо. Кулагин часто видел, как в салон заходили люди примерно его возраста или чуть старше. Однажды, едва ступая и тяжело опираясь на трость, вошел старик лет под девяносто.

«И этот туда же! — удивленно подумал Иван Иванович. — Хотя почему бы и нет? Чем его воспоминания хуже моих?»

Да, воспоминания притягивали их как душистые цветы престарелых пчел. Последний раз напиться нектара и умереть!

Приближался день выплаты пенсии, и Кулагин все заранее рассчитал: сколько платить за квартиру, сколько отложить на продукты. Денег хватало впритык. Что ж, ради приятного прошлого можно было и сэкономить чуток.

Зачем он это делал, для чего? Жить иллюзиями прошлого нельзя, и он понимал это ясно, отчетливо, ведь Иван Иванович был взрослым человеком, а не мальчишкой, человеком умудренным опытом, почти прожившим жизнь. Но вместе с доводами рассудка он ощущал, что ему чертовски не хватало того времени, друзей, близких, общей атмосферы молодости. Наверное, каждое поколение ностальгирует подобным образом. Кажется, что там, за спиной, осталось всё лучшее, что могла только предоставить жизнь. Возможно, так оно и было.

Первая любовь, первые испытания, удачи и промахи…

Но, лучшее, конечно, впереди!

Лозунг для молодых, который заставляет нестись вперед, лететь в поисках этого самого лучшего. Поворот, еще поворот, мгновение, и, кажется, ты его ухватил. Наконец должно наступить полное счастье и удовлетворение. Но… некто шепчет тебе: «Нет, это не самое лучшее, лучшее еще впереди». И ты бросаешь всё и снова рвешься вперед. Бесконечный бег к счастью.

Только сейчас у Кулагина возникло мучительно грустное и острое сожаление, что за этим бегом, за поворотами и изгибами дороги остается то, что не замечаешь во время бега — остается жизнь.

7.

— Рады, очень рады вас видеть, Иван Иванович! Проходите, раздевайтесь. Скоро, как постоянному клиенту мы дадим вам скидку — мы учитываем пожелания клиентов.

Сегодня Дмитрий был чрезвычайно болтлив и словоохотлив, впрочем, как и раньше, чем сильно раздражал Кулагина.

— Я надеюсь, что сегодняшние воспоминания будут более удачными, чем в прошлый раз, – продолжал говорить хозяин салона, — а то в прошлый раз, мне показалось, что вы расстроились. Или нет так?

— Нет, не так! — грубовато ответил Кулагин. — Вы ошиблись!

— А, ошибся! Тогда ништяк, проехали.

— Как вы сказали? — удивился Кулагин.

— Что сказал? Когда?

— Да сейчас, только что. Вы сказали ништяк?

— А что такое?

— Так говорили во времена моей молодости.

Дмитрий примирительно улыбнулся.

— Ну, история повторяется, вы же знаете. Сейчас иногда всплывают словечки из того времени, например, чувак. Так что налицо, как говорится, эстафета поколений. Однако, мы заболтались. Садитесь в кресло, Алексей принесёт оборудование.

Кулагин разделся, сел. Дмитрий невольно отвлек его от противоречивых мыслей, овладевших пенсионером, когда он направлялся в салон. Что если его опять забросит в семидесятые и он опять увидит Настю? С одной стороны, он хотел бы идти дальше, ведь у него, на самом деле, было много радостных, счастливых моментов и в иные годы, в иное время. Но, с другой стороны, в глубине души ему вновь хотелось оказаться там, в 70-х.

Такая ужасная тяга, как зависимость наркомана!

Когда же Алексей надел на него шлем и опустил стекло, Иван Иванович уже не «заказывал» себе путешествие в прошлое, запланированное заранее, он с покорность стал ждать прихода любых воспоминаний — плохих ли, хороших, всё равно! Для него каждое воспоминание имело свою ценность, наверное, потому что было прожито лично им и никем иным.

8.

«Ребят, а давайте споем «Бригантину» — песню студентов всех времен!» — предложила Ира Белоконь.

Они сидели вечером у костра — несколько мальчишек и девчонок, приехавших убирать картошку. Боря Ступин только закончил петь Визбора «Солнышко лесное». Трещали ветки в пламени костра и от огня, тянувшегося косматыми языками к небу, исходило согревающее тепло. У других костров сидели их сокурсники, оттуда тоже доносились песни, звонкий девичий смех. Иногда смеялись и у них, когда кто-то рассказывал анекдот. Оказалось, что комиссар отряда Игорь Мордвинов мог прекрасно рассказывать всякие байки, табу было наложено только на политические анекдоты.

Мордвинов сидел рядом с Ириной и держал в руке алюминиевую кружку с чаем, она сильно нагрелась, чай обжигал губы, и Игорь время от времени ставил кружку прямо на землю перед собой. Он был оживлен, раскован и, казалось, на время забыл свой образ комсомольца-вожака, убежденного в победе светлого будущего.

Сидевшая подле него Ирина была немного возбуждена — сходившие вечером в сельмаг парни, принесли пару бутылок портвейна «777» и она, вместе с ними и еще другими девочками уже распили одну бутылку. В голове немного шумело, язык слегка тормозил, но тело обволокло приятным теплом. Поэтому, когда они пришли к разожжённому Иваном и Борей костру, ей уже было хорошо, щеки горели, и большие черные глаза неотрывно следили за Иваном, присевшим возле Насти.

Услышав предложение Иры, Боря не заставил себя упрашивать. Словно ненароком заглядывая в глаза, сидевшим по бокам от него девчонкам, он забряцал по струнам и, понизив голос, чтобы сделать его похожим на хриплый мужественный голос Высоцкого запел: «Надоело говорить и спорить, и любить усталые глаза, в флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса». Девочки тут же подхватили припев: «В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса», подтягивая своими тонкими голосками.

— Слушай, Игорь! — Ира наклонилась к уху Мордвинова, подпевавшего вместе совсеми Борису. — Там мальчишки вина принесли из села. Не хочешь?

— Какое вино? — не понял поначалу Игорь. — Вино? Вы что, офонарели?

— Так там немного, если на всех разделить, всего капельку…

— Как на всех? Вы уже пили?

— Конечно, Игорь, так клёво! Один ты у нас остался неохваченный. Видишь, какие все веселые? Ты глянь, как Настька на тебя смотрит?

— Кто? — Мордвинов в этот момент хотел хлебнуть чая, но рука дрогнула, и вода пролилась на штаны.

— Настя Михайлова. Я заметила, она строит тебе глазки.

— Ну, ты ври, да не завирайся! Все знают, что она с Кулагиным.

— Да брось! — Ирина пожала плечами. — Всего лишь видимость. Нет, ты посмотри, как она на тебя зырит, прям внаглую! Видишь?

Посмотрев на Михайлову поверх пламени разгоревшегося костра, Игорь не уловил во взгляде девушки чего-то необычного, чего-то такого, что говорило бы о внимании к его персоне. Настя сидела возле Кулагина, улыбалась, подпевала Ступину и глядела, преимущественно, на костер. Вот и всё. Ничего, что могло бы выдать её интерес к нему, Мордвинову, он не заметил.

— А где вы его спрятали? — неожиданно спросил он Ирину о портвейне.

— Там, в комнате пионервожатых, в тумбочке стоит бутылка.

Белоконь показала рукой на их барак, который Игорь просил называть корпусом, чтобы не было похоже на зону — ведь они комсомольцы, а не зеки. Мордвинов поднялся и пошел к стоящему неподалеку от них строению, смутно белевшему в ночном мраке своими побеленными стенами.

В это время, словно вороны из ночи, у костра появились два парня, с другого факультета. Как выяснилось, они пришли за своими подружками, сидевшими возле Борьки Ступина.

— Девчонки, пошли с нами! — то ли в шутку, то ли в приказном порядке, обратился один из них — небольшого роста, с короткой челкой и пробором посредине. Он был в спортивном трико и кедах на босу ногу. Второй, немного вялый и сутулый, с апатичным видом стоял рядом.

Никто не успел открыть рот, как вмешалась Ирина.

— А чего это вы тут раскомандовались? Мы девочек не отдадим, им и здесь хорошо.

— А ты кто такая? – зло спросил задиристый парень, и всем стало понятно, что он уже выпил перед этим, что он ходил и к другим кострам, нарывался, и, судя, по потрепанному виду, кое-где получил сдачи.

— Андрюша, ну прекрати! — с просительными нотками в голосе сказала одна из девиц, сидевшая рядом с Борисом. По-видимому, она встречалась с этим парнем.

Ступин прекратил петь, отложил гитару и поднялся.

— Слышь, пацаны, давайте шлепайте отсюда, не мешайте культурно отдыхать.

— А ты чё, деловой што ли? — спросил его в развязанной приблатнённой манере поддатый оппонент, видимо подражая герою фильма «Калина Красная» Егору Прокудину.

— Чё, чё — через плечо? — поддел его Борис. — Сначала квасил где-то, теперь здесь нарываешься?

Кулагин тоже поднялся от костра и подошел к ним.

— Слышь, ты, — обратился он к непрошеному гостю, недобро щурясь, — борзой что ли? Борозометр зашкаливает?

Иван не боялся возможной драки, опыт таких стычек у него был большой — ему частенько приходилось стоять за себя и в школе, и во дворе, отбиваясь от всякой шпаны.

Окинув обоих соперников взглядом, словно примериваясь, сможет он одолеть их или нет, Андрей, этот парень-задира, сказал:

— Ништяк, чуваки. Хотите разборок — теперь вешайтесь, кранты вам! Отойдем!

— Да что вы! — попыталась вмешаться Настя, но Ирина Белоконь удержала её.

— Не лезь! Мальчишки сами разберутся, — произнесла она и добавила с неясной усмешкой, — синяки украшают настоящих мужчин.

Наверное, если бы Мордвинов не ушел, ничего этого бы не случилось, но в его отсутствие драчунов никто не захотел удерживать. Как потом рассказал Кулагину кто—то из ребят, оставшихся у костра, после того, как Иван и Борис ушли в темноту разбираться с внезапно возникшим неприятелем, Белоконь несколько возбужденно предложила:

— В бараке остался портвейн, айда, гульнем!

И первая поднялась от костра. Немного помедлив, остальные тоже пошли следом. Пошла следом и Настя — всё равно у костра одной было скучно, а идти на другие посиделки не хотелось.

В их корпусе горел свет, потому что по вечерам кто-то из студентов всегда был на месте, лежал на кровати, читал. Здание было поделено почти на две равные половины — на одной половине жили мальчики, на другой — девчонки. Эти две половины разделял небольшой коридор и комната пионервожатых, а все туалетные удобства оказались на улице.

Едва войдя в барак, Ира повела всех к комнате пионервожатых.

— Сейчас, сейчас… — говорила, почти напевала она.

Распахнув дверь, все обнаружили сидящего за столом Игоря Мордвинова перед открытой бутылкой портвейна и кружкой с вином.

— Оба, вот это мы удачно зашли! — засмеялась Белоконь, подходя и садясь рядом с Мордвиновым.

Лицо комиссара отряда пошло красными пятнами.

— Ты… — едва выдохнул он, и, понизив голос, прошептал ей на ухо, — зачем всех привела? Дура!

— Не дрейфь, Игорек, всё путем! Ребята, тащите кружки, сейчас нальем! — отдала она команду веселым, возбужденным голосом и все пошли за кружками, которые лежали в тумбочках.

Это массовое движение народа приметили те немногие, кто находился в бараке и тоже присоединились к пьющим. Пришлось открывать еще одну бутылку.

Пока все ходили за кружками, Белоконь тихо сказала Мордвинову:

— Для тебя же стараюсь, я тебе Настьку привела. Сейчас побалдеем, выпьем, и она будет твоя…

В это время Иван с Борисом и их недруги вошли в кустарник, окружавший пионерский лагерь по периметру. За полосой света, падавшей от костров и из окон бараков, было так непроглядно черно, что казалось, будто мелкие кусты и деревья утонули в чернильной темноте.

Впереди, энергично шагая и раздвигая ветки руками, шел крепко сбитый парень в трико, за ним Иван с Борисом, замыкал эту колонну апатичный юноша. Впрочем, шли они недолго. Выбравшись на крохотную полянку, Андрей резко развернулся и ударил Ивана в живот, а его приятель прыгнул на Бориса, и они покатились по земле.

Отпрянувший от неожиданности Кулагин, почувствовал град ударов по лицу и телу — его соперник бил без остановки. В темноте, в неясном отсвете луны, неуловимо мелькали его руки, он прыгал вперед, отскакивал, передвигаясь, будто на ринге.

«Наверное боксер» — мелькнуло в голове Ивана.

В какой-то момент этот заводной парень напомнил ему многорукую индийскую богиню Кали, сражавшуюся с Синдбадом в недавно вышедшем фильме «Золотое путешествие Синдбада».

Несмотря на свой опыт уличных драк, Кулагину пришлось бы туго, он это чувствовал, потому что Андрея было не одолеть. Вот уже оказалась разбитой нижняя губа, вот захлюпал нос, из которого потекла струйка крови, вот появился металлический привкус во рту. Иван все больше и больше напоминал сам себе боксерскую грушу, на которой профессиональный боксер проводит разминку перед боем.

Но в самый тяжелый момент, когда ничего не оставалось, как брать ноги в руки и бежать без оглядки с поля боя, пришла помощь со стороны Борьки Ступина. Тот разделался со своим соперником — длинный парень лежал на земле, поджав ноги к животу, и тихо скулил, и подбежал к дерущимся.

Он с яростью набросился на врага Ивана, нанося удары куда попало, а почти обессиливший Кулагин, просто схватил Андрея сзади и прижал его руки к телу, не давая возможности защищаться и наносить ответные удары. Какое-то время все втроем они пыхтели и возились, пока, наконец, их оппонент, у которого тоже текла кровь из носа, не прохрипел: «Хватит!»

Они его отпустили. Все трое тяжело дышали, стараясь, не смотреть друг на друга, а потом, не сговариваясь, пошли назад к лагерю. Тело у Кулагина болело — ныли ребра, саднило лицо, но он не ощущал упадка сил, а, наоборот, к нему вернулось приподнятое настроение. Как-никак, победа всё-таки осталась за ними!

Оказалось, что его настроение разделял и Борька — тот шел, насвистывая известную мелодию «Трус не играет в хоккей», переживая, как и Кулагин, эйфорию от победы. Андрей, шедший сбоку, угрюмо молчал, а его долговязый Санчо Панаса сопел сзади.

Так они и шли сквозь кустарник, пока не вышли на полянку перед пионерским лагерем. Андрей со своим спутником побрели куда-то направо, к одному из еще горевших костров, а Иван с Борисом направились к своим.

— Ну как, уделали их? — спросил, не удержавшись, Ступин.

— А чего он понтовался как фраер? — спросил Иван, имея в виду Андрея. — Вот и нарвался! Ненавижу таких борзых.

У костра, к которому они подошли уже одни, никого не было. Огонь еще полыхал, но ветки почти полностью прогорели, и Кулагин подбросил дрова, припасенные заранее – он отчего-то думал, что они потом сюда вернуться и продолжат посиделки.

— А где все? — удивился Ступин.

— Наверное, в барак пошли, — предположил Иван.

— Что там такое интересное, пойдем, глянем?

Борис взял гитару с земли и пошел к их бараку. Они вошли внутрь строения, но своей компании, с которой сидели у костра, нигде не нашли.

— Тебе надо смыть кровь из носа, — заметил Борька, посмотрев на его лицо при ярком свете лампочек, — а то девчонок напугаешь.

— Лады, схожу, умоюсь.

Вернувшись на улицу, Иван подошел к бачку с холодной водой и принялся умывать лицо, чувствуя, как саднит разбитая губа. Он хотел привести себя в порядок и предстать перед Настей, как герой, вернувшийся с битвы — потрепанный, но непобежденный, заслуживающий благодарного взгляда девушки. В его душе возникло чувство гордости за себя, за то, что он выдержал этот трудный бой с более опытным противником, не сдался, показал себя настоящим мужиком.

Так, испытывая полное удовлетворение от своей победы, Иван вернулся в барак и, не найдя Ступина, пошел в комнату пионервожатых, где, как он думал, должна была находиться вся их компания. Еще подходя к двери, Кулагин услышал громкий смех.

«Кто-то уже подзарядился», — усмехаясь, подумал он, ясно представляя причины возникшего веселья. Его однокурсники, да и он сам иногда ходили в село за вином, чтобы по вечерам не было скучно. Справедливости ради, надо отметить, что эти походы не были частыми, но сегодня, наверное, был один из таких случаев.

Он открыл дверь. На столе стояла пустая бутылка портвейна и уже была открыта вторая. Ступин опять играл на гитаре, распевая песню Высоцкого.

— Ба, а вот и наш победитель! — громко произнесла Ира, еще больше раскрасневшаяся от выпитого, — ребята, налейте ему кружку.

Кто-то поспешил налить вино, и Белоконь подошла к нему.

— Пей, Ваня, ты молодец!

Она отдала кружку, и Иван начал пить большими глотками, глазами высматривая Настю.

— Не ищи её, — с усмешкой сказала Ира, — она…немного загуляла…

— О чем ты говоришь? — Кулагин перевел дыхание, закончив пить.

— Да всё о том же, Ванечка. Я же говорила, она тебе не подходит.

— А кому подходит? — тупо спросил Кулагин, чувствуя, как вино ударяет в голову.

— Кому, кому, тебе прям всё скажи… — Ирина кокетливо повела глазами, заигрывая с Кулагиным, но затем, решив, что пора выложить правду, произнесла, со значением посмотрев в окно, — с Мордвиновым она пошла, подышать свежим воздухом в посадках.

И не удержавшись, хихикнула.

— Где в посадках? — не понял Иван. — Я её найду.

— Ты не спеши, чудак, пойдем со мной, сядешь рядом…

Он оттолкнул девушку, рванул на улицу. Там было темно, ничего не видно, многие костры погасли и от них к баракам, парами и по одиночке, расходились студенты. Иван бросился в ближайший кустарник, росший почти рядом с их корпусом.

Он пробежал в одну сторону, в другую, с силой отшвыривая мешающие ветки. Мордвинова и Насти нигде не было.

Но когда он пошел назад, со злостью подумав, что Белоконь подшутила над ним, почти у их барака, он заметил две темные фигуры, как будто слившиеся в одно целое. У него перехватило дыхание…

Да, это были они, Настя и Мордвинов. Игорь целовал Настю, его девушку, которая должна была встречать его там, за столом, обнимать, подносить кружку с вином. Ведь это ради неё он ввязался в глупую драку, хотел показать, что он джентльмен и на него можно положиться, что он не подведет…

Чувство обиды и горечи сжало горло, перехватив его тугим обручем. Он что-то промычал нечленораздельное и Настя, отстранившись от Игоря Мордвинова его заметила.

— Иван? Ваня? — её голос задрожал от волнения. — Погоди, ты все не так понял.

— Чего уж тут понимать! — глухо сказал он и пошел, не оглядываясь, к дверям барака.

Он шел, не разбирая дороги, и красная пелена стояла у него перед глазами. В это время Настя подбежала к нему, схватила за руку, попыталась остановить. Она говорила горячо и сумбурно:

— Дурачок, ничего же не было, мы просто…дурачились, ничего не было…

Кулагин не отвечал, продолжая идти, а Настя все забегала и забегала вперед него, пытаясь не отстать, и заглядывала в его лицо, своими глазами, полными слез.

— Ну, прости, ну извини меня, Ваня!

Он не отвечал, прошел в здание, оставив её стоять на улице. Он был как в тумане и шел, ничего не соображая. Где-то играл на гитаре Боря — вечеринка был еще в разгаре, слышался звонкий смех. Кулагин лег на свою кровать, зарылся лицом в подушку. Рядом послышались осторожные шаги, кто-то присел на соседнюю кровать, раздался скрип пружин. Голос Игоря Мордвинова сказал:

— Иван, ты послушай, ты не бери в голову. Всё утрясется. Я думаю, что у меня с Михайловой серьезно. Ты же знаешь, я секретарь комитета, мне надо соблюдать репутацию, и я не могу гулять с девчонками просто так… Она мне нравиться. Так, что думаю, у нас всё получиться. А ты найдешь себе другую. Какие наши годы!

Кулагин почувствовал, как Мордвинов слегка потрепал его по плечу, вроде как товарищ, поддержавший другого товарища в трудную минуту. Немного приподняв голову от подушки, чтобы можно было говорить, Иван произнес с ненавистью:

— Шел бы ты отсюда!

— Ну-ну, ну-ну! — шаги Мордвинова затихли в отдалении.

9.

Кулагин внезапно вернулся из своих воспоминаний, но не подозвал Алексея, чтобы тот помог снять с него шлем. Иван Иванович продолжал сидеть с закрытыми глазами. С неясным чувством раскаяния ли, сожаления ли, он вспоминал, что же произошло дальше.

За все оставшееся время на картошке, Кулагин больше не подходил к Насте и не разговаривал с ней. Она сделала еще несколько безуспешных попыток примириться, но потом оставила это.

Так, они и возвратились в Москву — чужими людьми, словно между ними ничего и никогда не было. В глубине души Иван думал, что со временем все забудется, перемелется, и они снова будут вместе, помирятся. Тем более, что Михайлова, насколько было известно Кулагину, не встречалась с Игорем Мордвиновым, а его слова, тогда на картошке, о том, что у них с Настей назревает нечто серьезное, наверное, прозвучали под воздействием выпитого вина. Но чем больше проходило времени с размолвки, тем более Иван и Настя отдалялись друг от друга, становились чужими.

Белоконь, которой очень нравился Иван, так и не смогла завлечь его, как ни старалась. Такое бывает — не лежит душа к человеку, как ты не бейся! Так и у Кулагина не лежала к ней душа.

На последнем курсе у Михайловой появился парень из другого института. Кажется, она вышла за него замуж после окончания вуза, и Кулагин потерял её из вида.

А потом…

Потом лицо озорной солнечной девчонки все дальше и дальше отступало вглубь памяти, скрывалось за наслоениями лет, заволакивалось туманом прожитого. Словно старая скульптура, выполненная рукой мастера, покрывалась патиной времени и теряла свою первозданную новизну, утрачивала яркость восприятия. Лицо Насти меркло, угасало, удаляясь всё дальше. После неё возникала пустота, пустота, разрывающее сердце.

Да, всё осталось в далеком прошлом!

Кулагин невольно потер сердце рукой, потому что оно, это глупое сердце, вдруг заныло тупой болью. Нет, хватит сидеть здесь, предаваться хандре и пессимизму, пора отправляться домой, в знакомую обстановку, к кроссвордам, к телевизору.

Он сам, без посторонней помощи снял приспособление для путешествий в память, и положил его на столик.

К нему подошел Дмитрий.

— Всё окей, Иван Иванович?

— Да, замечательно, спасибо!

— Приходите еще!

Одевшись, Кулагин поспешил домой. Ему хотелось быстрее дойти до своей квартиры, и там обрести привычное для себя спокойствие и равновесие духа.

Он решил, что не стоит больше посещать этот салон, слишком нервы потом шалят. Кулагин думал насмешливо: «Ишь! «Для людей почтенного возраста»! Того и гляди, молодчики связаны с ритуальными услугами — гребут денежки из городского бюджета». А что? Зашел такой старичок как он, человек почтенного возраста, повспоминал и тут же умер. Выгода налицо! Нет, больше он туда ни ногой!

10.

На следующее утро, Дмитрий и Алексей почти вместе оказались у дверей своего салона. К их удивлению, дверь была сломана, и сигнализация почему-то не сработала.

— Вот, уроды! — возмутился молодой бизнесмен. — За что я им бабки плачу!

— Иди сюда скорее, смотри! — послышался голос Алексея из глубины офиса.

Дмитрий подошел и увидел неподвижно сидевшего в кресле мужчину с надетым на голову прибором. Он сразу узнал в нем Ивана Ивановича. Потрогав его шею, Дмитрий почувствовал смертельный холод – их клиент давно уже умер.

— Он что, сломал замок? — спросил недоумевающий Алексей.

— Наверное.

— А от чего умер?

Дмитрий осторожно снял с Кулагина шлем. Лицо Ивана Ивановича было мертвенно бледным, губы посинели.

— Кажется сердце, я где-то читал об этом, — предположил неуверенно Дмитрий, — старикан замастурбировал свой мозг, вот и откинулся. Не знал, что воспоминания могут быть так опасны. Блин, надо вызывать скорую.

Он отошел, доставая из кармана мобильник, а Алексей еще раз посмотрел на покойника. Внизу, возле правой ноги лежал небольшой белый листок.

«Может записка?» — подумал Алексей.

Молодой человек поднял листок белой бумаги с пола, оказавшийся фотографией. Снимок запечатлел девушку в короткой юбке, прислонившуюся к каменным перилам набережной. Снимали давно. Фото было черно-белым, неровно обрезанным по краям. Качество неважное, не то, что сейчас, когда снимают в цифре — можно отретушировать как следует, подправить лицо, фигуру. Но Иван Иванович не случайно принес фотографию сюда, в салон, видимо она представляла какую-то ценность для пенсионера.

Алексей вновь внимательно посмотрел на старую фотографию.

Девушка как будто купалась в солнце, беззаботно и весело прижимая край короткой юбки к длинным красивым ногам. Она озорно улыбалась, и в этой улыбке было скрыто обещание такого счастья, такой долгой, счастливой жизни вместе с тем человеком, который стоял перед ней, что невольно верилось – жизнь эта должна непременно случиться.

Алексей долго разглядывал неведомую ему девушку. Её лицо… Наверное, оно что-то тронуло в его сердце. Он решил отсканировать снимок, раскрасить в цвет и сделать заставкой на своем рабочем столе.

Пусть эта девушка будет смотреть на него, смотреть и дарить ожидание счастья. Это ведь так немного — просто дарить надежду.

Сны на дне океана

1.

Сон — маленькое подобие, имитация смерти. Может, поэтому шутки о сне считаются неуместными, отчасти запретными.

Сон сам по себе серьезен — его изучают в исследовательских центрах, по нему гадают, его пытаются понять и истолковать с помощью «сонников». Но сон не является смертью. Во сне бесчувственное тело лишено только сознания, а не жизни и, кроме того, это тело может самостоятельно оживать без посторонней помощи. Покойники же, как известно, не просыпаются.

Почему это происходит, почему мы спим?

Иногда кажется, что природа, таким образом, заранее готовит нас к вечному покою, и выражение «вечный сон», только подчеркивает неразрывную связь этих слов.

Каждую ночь человеческий мозг отключается, и жизнь в теле замирает — наш мозг, будто ядерный реактор, получивший команду приостановить генерацию электричества, приостанавливает генерацию телесной энергии. Иногда мозг отключается на короткое время и тогда, в зыбком забытьи являются сны. Они бывают разными: цветными и черно—белыми, страшными и приятными, фантастическими, всякими. Иногда мозг отключается полностью и тогда, после просыпания, человек не может ничего вспомнить, как ни старается.

Где же он находится во время глубокого сна? Где витает его сознание, интеллект? Где его alter ego? Разве мирно посапывающая в ночи груда плоти это и есть то, что называется при свете дня Иван Иванычем, Марией Сергеевной или еще кем-то?

На самом деле нас окружает океан разума, космоноос. Именно он придумал и устроил этот мир, установил свои нормы и правила игры. Когда мы проваливаемся в беспамятство сна, в черноту забвения, океан разума поглощает нас полностью, без остатка, как заносит песком времени древние города.

Он, этот океан, переваривает наш мозг и подпитывается информацией, накопленной за день, а после того, как она полностью выкачана, нас заставляют просыпаться, чтобы снова отправить в беспокойный мир.

В сущности, мы коммуникаторы, невольные сборщики сведений об окружающем, ничего не подозревающие щупальца разума.

2.

Егору Кочергину — менеджеру среднего звена в строительной фирме, снились, по большей части, цветные, приятные сны. Ему снились девушки, море, солнце. В силу своего возраста и хорошего здоровья, он не видел кошмаров, не испытывал мучительных переживаний во сне, его не мучал и похмельный синдром, возникающий иногда после бурно проведенных ночей. Ему было двадцать три и никакие такие мысли, которые не давали бы спать, его не одолевали.

— Егор, ты принял заявку? — спросил Виталий Гребнев, начальник отдела закупок строительных материалов и оборудования.

Начальник Егора был однокашником по финансово-строительной академии заместителя генерального — Антона Карчевского, который, собственно, и привел его в фирму. Виталий был высоким и худощавым парнем, старше Егора лет на пять. Его не любили в отделе за нелюдимость и мрачность, часто принимаемые за унижающее высокомерие.

Как-то случайно стало известно, что он женат на стриптизерше, выступающей в одном из ночных клубов. Егор с приятелями ради любопытства даже посетили этот ночной клуб и вдоволь насмотрелись на танцы жены Гребнева вокруг шеста. Они много шутили по этому поводу, естественно, в отсутствие своего начальника.

Впрочем, для Кочергина так и осталось загадкой, как мог Виталий, с его непростым характером, пуританскими взглядами на мир и окружающих, жениться на такой отвязной девице. Наверняка о настоящей причине знал Антон Карчевский, но последний, естественно, на эту тему не распространялся перед рядовыми клерками.

Отдел, где работал Егор, занимался снабжением строительных площадок, осваиваемых их фирмой «Стройресурс». В обязанности Егора входило обеспечение строительства всем необходимым. Справедливости ради, надо сказать, что обеспечивал всем необходимым не только он один, этим занималось еще несколько сотрудников. Но, в отличие от других, у Егора было чувство, что Гребнев именно к нему относится недоброжелательно и предвзято.

— Ты чего оглох? Я тебя спрашиваю!

— Какую заявку? Мне не звонили, — ответил Егор

— Не лечи меня! Тебе должны были звонить из Бутово, отделочникам нужны материалы: плитка, сухие смеси…

— Нет, не звонили!

Посмотрев недовольно на своего сотрудника, Гребнев вышел из офиса.

«Вот, козел!» — подумал Егор.

На самом деле он соврал — из Бутово, действительно, звонили, просили плитку. Но… работать не хотелось, совсем не хотелось. За окном лето, солнце, облака. Опять же, девушки в легких платьях дефилируют по тротуарам Москвы, парами и в одиночку.

Он хотел заложить руки за голову, чтобы откинулся назад и мечтательно закрыть глаза, представляя себя на жарком пляже возле моря, летящие высоко в небе легкие облака. Но внезапно и остро занывшее левое плечо заставило его болезненно поморщиться.

3.

Причина, по которой заныло плечо, была проста — сегодня утром его сбила машина на пешеходном переходе.

Это случилось неподалеку от дома, в котором он жил. Егор вышел из подъезда, прошел метров пятьсот до пешеходного перехода на другую сторону дороги — там была автобусная остановка. Он всегда уезжал с этого места, потому что удобный автобус вез его до самого метро.

В это утро — голубое, солнечное, яркое, Кочергин с веселым настроением спешил к переходу. Когда он подошел к дороге, перед ним стояло несколько человек. Некоторых он уже приметил до этого, так как каждое утро встречал на той же самой остановке. Среди стоявших Егор заметил и тоненькую, невысокого роста девочку лет десяти с рюкзачком за спиной, школьницу. Раньше её он никогда не видел.

Едва загорелся зеленый свет, и пляшущий человечек запрыгал в светофоре, показывая, что можно идти, Кочергин вместе с остальными людьми двинулся по переходу. Он случайно оказался рядом с девочкой. На середине перехода ему показалось, что что-то происходит — то ли краем глаза уловил надвигающуюся тень, то ли сработала интуиция, только Егор, схватил девчонку за рюкзак и с силой толкнул её дальше по переходу.

В это мгновение раздался визг тормозов, удар, он покатился по асфальту. Впрочем, удар был уже на излете — машина, которая оказалась большим черным джипом, резко затормозила перед его носом и практически не причинила сильного вреда.

«Как банально быть сбитым на перекрестке — мелькнуло в голове Егора, неловко растянувшегося возле тротуарного бордюра, — сейчас выбежит девушка, начнет извиняться».

И точно, из машины выскочила невысокого роста, коротко стриженая девица.

— Боже мой, боже мой! Вы как? — спросила она, подбегая к Кочергину и хватая того за руку, чтобы помочь подняться.

Но Егор уже встал на ноги и без её помощи.

— Ничего, вроде цел, — ответил он, действительно, ничего не чувствуя.

— Все равно, надо, чтобы вас осмотрели, — торопливо произнесла водитель джипа, — вы не будете вызывать гаишников?

— Нет, мне на работу надо.

— Я вас никуда не отпущу без осмотра, садитесь в машину!

— Я… подождите… — Егор огляделся по сторонам в надежде увидеть девчонку-подростка, но той уже нигде не было, наверное, убежала.

— Что же вы? Поедем!

Немного посопротивлявшись для приличия, Егор сел в джип, на время застопоривший движение по узкой дороге — в Москве, как всегда, проезжей была одна полоса, вторая оказалась занята машинами, оставленными своими хозяевами и вытянувшимися в длинную непрерывную цепочку.

К этому времени у Егора уже прошел первичный шок, и заныло левое плечо. Он подумал, что девушка могла быть права — вдруг там перелом.

— Меня Лиза зовут, а вас?

— Егор, — представился Кочергин. — Куда едем?

— У меня папа нейрохирург, он вас осмотрит.

— Нейрохирург? — с сомнением спросил Егор.

— Не бойтесь! — засмеялась Лиза. — Их всех учили общей практике, уж ваши косточки посмотреть он сможет.

Она закурила в окно, немного приоткрыв форточку.

— Ах, я такая рассеянная, — говорила она, — еду себе, о чем-то задумалась, а тут — бац! Вы перед капотом. Еле успела затормозить. И представьте себе, Егор, уже не в первый раз. Совсем недавно ехала по Ленинградке, движение было так себе, не очень быстрое, думаю, можно подкраситься. Достала помаду, опустила зеркальце, еду, крашусь. Тут какой-то придурок впереди решил резко тормознуть, ну я в него и втюхалась. Не видели, бампер заменен?

— Нет! — признался Егор, которому было не до бампера Лизы.

— Значит, хорошо сделали в сервисе, – удовлетворенно заметила она и продолжила: — Из-за моей рассеянности и оба мужа от меня ушли. Вот вы женаты, Егор?

— Нет.

— А я была дважды. Не нравилось им, что вещи за собой не убираю, готовлю плохо и вообще…

Будучи смущен её внезапной откровенностью, Кочергин отвернулся к окну, делая вид, что наблюдает за улицей.

— Впрочем, мы уже приехали! — девушка показала на небольшое старое здание, стоявшее фасадом к улице, и бывшее одним из зданий, отнесенных к памятникам архитектуры: – папа подрабатывает здесь, в частной клинике, а так он работает в Сеченовке.

Отец Лизы назвался Михаилом Михайловичем Иконниковым, был он высок, сутул, носил очки и оказался чрезвычайно энергичным. Увидев дочь и услышав её объяснения, он многозначительно посмотрел на неё, и Егор подумал, что этот особый взгляд вызван её очередным проступком. Строгий отец строго смотрел на свою дочь.

Тем не менее, с Кочергиным Михаил Михайлович вел себя любезно.

— Так, молодой человек, где болит? — спросил он приветливо.

Егор показал на левое плечо.

— Сейчас мы посмотрим на аппарате, а потом решим, что с вами делать.

Они пошли в комнату без окон, где стоял аппарат вроде рентгеновского. Ему наложили на плечо датчики, свинцовую защиту привязали к поясу. Сам Иконников встал за высокий щиток и оттуда руководил всеми манипуляциями. Он видел плечо Егора на экране черно-белого монитора.

— Перелома у вас нет, это хорошая новость. Я думаю растяжение связок. Мы наложим тугую повязку, чтобы было легче ходить, ну а вы, через пару дней придете ко мне, я посмотрю, как дела и, может быть, сниму её совсем. Приходите без записи, платить за осмотр не надо.

— Спасибо! — сказал Егор. — А сейчас куда?

— Я скажу сестрам, чтобы наложили тугую повязку.

— До свиданья, Егор, — сказала Лиза, — смотрите, осторожнее на улице!

4.

Вспомнив всё это и приложив определенные усилия, Егор все-таки откинулся в кресле, закинув руки за голову. Он зарыл глаза, представил, как лежит на мягком шезлонге, а рядом запотевшая бутылка колы. Солнечные лучи ласкают тело, приятно расслабляя его, шум прибоя усыпляет.

Эта манящая картина, стояла какое-то время у Егора перед глазами, однако пора было возвращаться к работе и оформлять заявку на эту чертову плитку. В любое время мог вернуться Гребнев, который начнет гундосить над ухом, приставать со своей работой.

Егор попытался открыть глаза, но что-то произошло, и он не смог этого сделать.

Сон первый, в котором Егор Кочергин узнал, как устроена жизнь

Он вдруг увидел себя в огромном здании, внешние стены которого были из прозрачного стекла, но за стеклом пустота — молочно-белёсое непроницаемое облако.

«Как странно, — подумал Кочергин, — стекло за которым ничего нет. Нет горизонта, перспективы – только одно пространство. Где я? Это сон или реальность?».

Надо было найти людей, сотрудников этих офисов, которые бы все объяснили. Темно-серый мраморный пол сверкал, отражая свет потолка, и Егор решил, что он был отполирован трудом многих уборщиков. Он даже представил, сколько народа приходит сюда до начала рабочего дня — берут тряпки, швабры и принимаются чистить пол. Но это фантазии.

Пожалуй, тут работает всего несколько человек, используя специальные чистящие машины. Он как-то видел такие в Германии, похожие на тележки желтого цвета, с колесиками. Эти машины гудели и медленно ползли по полу, оставляя за собой мокрые дорожки.

Ровный свет, падающий сверху, заинтересовал Егора. Он задрал голову вверх, принялся рассматривать потолок. К своему удивлению увидел, что там не было ни плафонов, ни каких-либо других светильников. Казалось, что светит сам потолок.

«Блин, вот технологии! Уже светящийся потолок придумали!».

Кочергин оглянулся по сторонам — людей не было.

— А…о…у… — он крикнул, и голос гулко разнесся под сводами огромного зала.

Помещение, куда он попал, с одной стороны имело длинное прозрачное стекло от потолка до пола, с другой ограничивалось белой стеной. Из нескольких дверей, которые находились по центру этой длинной стены, никто не выглянул.

«Да где они все?» — задал он сам себе вопрос. Но чтобы ответить на него, следовало постучать в какую-нибудь дверь.

Егор пошел к стене. Двери были большие, как будто дубовые, но отчего-то легкие. Открыв первую попавшуюся, он вошел в длинный зал прямоугольной формы. Этот зал был таким же огромным, как и первый, но был заставлен столами с компьютерами. Только вместо жк-мониторов на каждом столе размещались виртуальные экраны. Сквозь них можно было смотреть, как сквозь стекло, однако, это были настоящие мониторы. Они позволяли делать разные манипуляции: передвигать папки на рабочем столе с помощью легкого движения пальцев, открывать файлы...

Люди здесь, как и в первом зале отсутствовали.

Длинный большой зал был пуст, словно Егор попал в космический корабль, управляемый одними механизмами. Как в фильме Тарковского «Солярис». Стоявшая вокруг тишина нарушалась звуком работающих компьютеров, очень похожим на тихое шуршание автомобильных шин по гладкому асфальту.

Подойдя к первому столу с монитором, Егор остановился. На мониторе он увидел желтые ярлыки папок, подобные тем, которые были на рабочем столе его компьютера. Только его папки назывались так, как ему было удобно: «Площадки, Материалы, Спецификация». Здесь же каждая такая папка была пронумерована цифрами, имевшими многие нули. Кочергин затруднился определить порядок этих цифр — миллиард или десяток миллиардов.

«Интересно, что это такое? Попробовать посмотреть?» — заинтересовался он.

Егор нерешительно протянул руку к экрану, но на полпути остановился и с опаской оглянулся по сторонам. Ему на миг показалось, что мониторы, висящие над другими столами — это не просто необходимые части компьютеров, служащие для визуальной связи с машинами, а глаза разумного существа, сконцентрированные на нем. Много глаз, тысячи. Они пытливо всматривались, изучали.

Машины, конечно, могут следить за ним, но не через мониторы — таких технологий еще нет, а через веб-камеры. Веб-камер он не видел.

Успокоившись, он выбрал первую попавшуюся на глаза электронную папку. Кочергин ткнул в неё пальцем, и она распахнулась во весь экран, закрыв собой все остальные. В папке был всего один файл, который Егор, немного разбиравшийся в компьютерной технике, отнес к мультимедийному типу.

«Всего один. Что там, — подумал Кочергин, — едрён-батон, не порнушка ли?».

Еще раз, оглянувшись по сторонам, словно боясь, что кто-то неизвестный, но уполномоченный на контроль за порядком, сможет заловить его на таком неблаговидном деле, Егор коснулся файла, висевшего перед ним в воздухе.

Тут же изображение монитора задрожало, и появился небольшой экран, словно Кочергин оказался перед домашним кинотеатром, только без dolby surround звука. Пошло изображение. Егор увидел незнакомую комнату, потолок заслонили лица. Одно было женским, другое мужским. Эти лица улыбались, умильно вытягивали губы, что-то говорили. Их речь невозможно было понять — вместо слов неслись тугие, хлюпающие звуки. Так бывает, если замедлить воспроизведение при проигрывании музыки.

Пока на экране шло мелькание лиц, и звучала какофония, Егор принялся разглядывать интерфейс программы. Никаких особых кнопок управления не было, но в самом низу, где обычно находилась линейка воспроизведения, он увидел временную шкалу. К его удивлению ползунок стоял на делении, обозначенным 1783 годом, а её окончание датировалось 1852 годом.

«Что это? Годы жизни? — подумал Егор с любопытством. — Зачем они?».

Сначала он посчитал, что перед ним огромное хранилище киноархива, и здесь, видимо, находились оцифрованные копии фильмов. Но годы, указанные на линейке — шкале, были ни к чему, логичнее было отметить год оцифровки.

По мере того, как прокручивался фильм, становилась внятной речь действующих лиц фильма. Говорили в основном на французском языке, иногда и по-русски и Кочергин был озадачен — такого фильма он не помнил.

Еще удивила его и манера съемок – камера, как бы, смотрела вокруг глазами главного действующего лица, резко поворачивалась в стороны, иногда дергалась, будто её держал неопытный оператор. Не было крупного плана лица героя, вида его фигуры, мизансцен с другими актерами.

«Что за черт!» — удивился Егор.

Он протянул руку, желая остановить прокручивание фильма, как раз в тот момент, когда главный герой оказался на светском рауте. В огромном зале, уставленном позолоченными канделябрами, в которых горело по несколько свечей, уже находились люди. На всех без исключения – и мужчинах, и женщинах, была одежда восемнадцатого века – корсеты и длинные платья на дамах, сюртуки и панталоны у мужчин. Словно Егор увидел благотворительный Венский бал в Манеже, учрежденный мэром Москвы.

Случайно коснувшись на экране молодого человека с кучерявой головой, очень похожего на Пушкина в молодости, Кочергин вдруг заметил, что изображение переключилось. Теперь Егор смотрел на окружающих уже глазами этого человека. Соответственно внизу изменилась временная шкала. Она начиналась 1799 годом и заканчивалась 1837-м.

«Это же годы жизни Пушкина — заметил про себя Кочергин, — я что, внутри Пушкина, Александра Сергеевича?».

Между тем, Пушкин, глазами которого Егор смотрел на собеседника Жуковского, что-то живо говорил на французском языке, громко и раскатисто смеялся.

Совершенно невероятно, чтобы он, Егор Кочергин был Пушкиным? Такое бывает только во сне, запутанном, чудном, необъяснимом, но странное дело, Егору не хотелось просыпаться, ему хотелось узнать, что же будет дальше, к чему всё это.

Кто-то играл с ним, кто-то его завлекал в игру под названием «Реалти шоу». Только для чего все это было устроено — он не знал.

Тут у Егора мелькнула шальная мысль, что если он живет в теле Пушкина, то может видеть все, что видел поэт, в том числе и те упоительные минуты любви, которые им воспевались. Соблазн был велик и Кочергин, нажав пальцем ползунок прокрутки, повел его вправо, ускоряя действие.

Безостановочно мелькали годы, летели один за другим. Друзья, близкие, окружение поэта, на его глазах матерели, приобретали черты зрелости. Егор хотел найти сцены секса. Однако он, по всей видимости, слишком быстро вел ползунок, проскакивая интимные моменты. Потом ему это надоело.

Он закрыл файл Пушкина, вошел в другую папку, открыл другой файл. Кочергин попал в средние века, наверное, во время Ивана Грозного — увидел бояр в высоких шапках, на троне молодого царя, по бокам которого стояли охранники в белых одеждах с бердышами.

Посмотрев немного медиафайл на историческую тему, уже без прежнего интереса, Егор закрыл и его. То, что он видел, не было хранилищем оцифрованных фильмов, это было нечто другое, это походило на хранилище прошлых жизней, на их историю.

Он понял, что здесь можно найти почти всех, кто жил до него в России или Европе, в мире, просмотреть их жизнь, узнать семейные и другие тайны. Можно почувствовать себя богом.

Кочергин медленно прошелся вдоль длинного ряда столов с виртуальными мониторами, оглядывался вокруг. Система хранения файлов, их размещения и нумерации, ему было неясна.

«Интересно, есть ли здесь вход для USB? — Егор продолжал пытливо рассматривать стоящее вокруг оборудование. — А если я на Гималаях? Там ведь было что-то подобное, вроде хранилища генотипа земли. Кажется, об этом писал Эрнст Мулдашев».

Почему он должен был оказаться на Гималаях или в другом месте Егор вопросов себе не задавал — во сне никто не задает вопросов. Мгновенное перемещение в пространстве кажется естественным и оправданным.

Он принялся фантазировать. Допустим, если скопировать один файл с жизнью какого-нибудь человека и прилепить его к другому или объединить с файлом другого. Жизнь Пушкина с жизнью Дантеса. Что получиться? Это будет человек с красивой внешностью француза и мозгом гения? Или монстр?

Пора было возвращаться назад. Ему хотелось посмотреть, что находится в других залах, за другими закрытыми дверьми.

Он вернулся к входу и вышел в общий коридор. В здании, как и прежде никого не было — пустынное великолепие холла давило своей безмолвностью.

Егор вошел в другую дверь и очутился в таком же зале, похожим на предыдущий как две капли воды — те же столы, компьютеры, виртуальные мониторы. Он подошел к одному из столов, прикоснулся к первой попавшейся папке, запустил проигрывание файла.

И опять началось воспроизведение жизни неизвестного ему человека — если судить по его речи, а говорил он исключительно на английском языке, жил этот человек в Англии или Америке. Посмотрев вниз, на временную шкалу, Кочергин увидел с одной стороны дату 1957 год, с другой стороны временная шкала имела конечное значение 2038. В одном месте шкалы жизни или, по аналогии с хиромантией, её можно было бы назвать линией жизни, Егору бросилась в глаза красная метка 12 июля 2021 года.

«Ага, — сказал Егор сам себе, — а он еще жив, еще не умер». В этом было отличие от того, что он видел раньше.

Протянув руку к ползунку, как это было с файлом Пушкина, Егор повел ползунок дальше, за красную метку и вдруг его прошибло — он видел будущее этого человека, узнал, что будет с ним, мог посмотреть, как и от чего он умрет.

У него захватило дух: «Ни фига себе!».

Словно в каком-нибудь фантастическом фильме он, почти что, владел машиной времени, только не мог сам попасть в выбранное время, не мог повлиять на ход событий.

То, что жизнь человека, попавшего ему на глаза, еще не умершего, вместе с тем имела конечную дату, говорило об одном: жизнь человеческая предопределена заранее, имеет начальную и финальную точку, она неизменна — никто ничего изменить не может.

Егор отошел чуть назад и вновь окинул взглядом зал. Это был зал настоящего и будущего. Его можно было так назвать. Тот, в котором он был раньше, следовало назвать залом прошлого.

Внезапно Кочергин подумал, что может таким же образом посмотреть и свою жизнь. А почему нет? Только как найти место, где лежит его файл, здесь, среди миллионов виртуальных экранов?

Эта задача показалась ему сложной, не под силу. В таких поисках можно было потратить всю жизнь и, по иронии судьбы, узнать свою конечную дату в минуты, когда, наконец, этот файл найдется.

Кочергин вернулся назад в коридор. Оставалось еще одна дверь, за которой скрывалось неисследованное помещение. Возможно, ответы можно было найти там.

Егор открыл её и вошел.

Он попал в огромный шар с прозрачным полом, при этом пол был похож на виртуальный прозрачный монитор, уже виденный им в других залах, только невообразимо большой. Молодой человек осмотрелся. Под ним, над ним, со всех сторон, купол шара был усеян небольшими экранами. Этих экранов было великое множество, миллиарды.

Кочергин вытянул руку по направлению одного из них и вдруг экран приблизился и повис перед ним на расстоянии вытянутой руки.

Это был все тот же Жуковский, только теперь на шакале его жизни, посредине, стояла красная метка, отмечая, что близкий друг поэта благополучно живет и здравствует. «Но это невозможно, он жил почти двести лет назад! – усомнился Егор, — бред какой-то!».

Осмотревшись вокруг и приблизив к себе экраны других людей, произвольно выбранные им, Егор увидел, что все эти люди из разных эпох, разных сословий, разных рас и языков были живы. Жизнь их была на разных отрезках — у кого-то в начале, у кого-то посредине, у кого-то завершалась.

В одном месте он увидел картину, поразившую его.

Перед ним была жизнь крестьянина в древнем Египте. Иловые поля, крокодилы, жестокие воины фараона. Кочергин случайно попал в тот момент, когда этого крестьянина зажевал крокодил. Он слышал его предсмертные крики, перед глазами стояли те же картины, которые видел и этот крестьянин. Он видел и чувствовал то же самое, что и бедный землепашец, кроме, пожалуй, боли от острых зубов крокодила.

Едва крестьянин издал предсмертный вздох и его глаза закрылись — изображение на экране тоже померкло и сделалось черным, как пустота вселенной. Егор уже хотел закрыть этот файл и открыть другой, внезапно экран снова зажегся и отсчет жизни этого древнего египтянина начался с нуля. Он начал жить снова, родившись, открыв глаза в окружении своих близких — отца и матери.

«Да это… это параллельные жизни, — подумал Егор, — как параллельные миры из фантастических сериалов». Он смотрел такие и ему нравились «Звездный десант», «За гранью», «Портал времени».

Оказывается, жизнь не закачивались на определенной кем-то дате, вернее она заканчивалась, но тут же начинались вновь. Люди вновь и вновь проживали её, как в бесконечной мыльной опере. Тот же Пушкин был обречен снова и снова выходить на дуэль и получать пулю в живот. Это был бесконечный «День сурка», устроенный по воле... По воле кого?

«Кто же все это создал, кому всё принадлежит?». Ответ на это вопрос, наверное, где-то можно найти. Только где?

Кочергин подумал, что кто-то должен был создать всё это, кто-то должен управлять этим запутанным гигантским процессом — создавать новые жизни, заканчивать старые, заносить всё в базы данных. Здесь должна работать целая команда биоайтишников.

«Вот как устроена жизнь! — удивленно подумал Егор. — Она не прекращается, она запрограммирована и в ней ничего нельзя изменить».

И только у него в мозгу созрела эта мысль, как он внезапно проснулся, словно некое высшее существо хотело, чтобы он самостоятельно пришел к такому выводу, а едва услышав его, немедленно вернуло Кочергина к действительности.

5.

— Егор пора вставать! На работу опоздаешь!

Кочергин посмотрел на будильник — было ровно шесть часов утра. Он упал головой на подушку, вспоминая только что виденный сон. Странный сон, удивительный. Но, конечно, пора было вставать.

Вместе с тем, что-то его насторожило. Из кухни доносился женский голос, который, однако, не был голосом его матери или знакомой девушки. Голос был молодой.

— Милый, тосты будешь? Я тебе сделала.

Опять тот же голос. Странно, кто это?

— Сейчас! — буркнул Егор.

В комнату заглянула симпатичная девушка и сказала:

— Ну, вставай-вставай, сколько можно дрыхнуть. Ты и так, когда женился на мне, бросил бегать. Помнишь, раньше по утрам мы бегали вместе?

— Да! — ответил неуверенно Егор, и, посмотрев на свою супругу, о которой он до своего пробуждения не подозревал, обнаружил, что у неё торчит живот.

Эта девушка, или как она себя называла жена, была беременна. От него что ли? Полный бред!

Девушка была светловолосой, с зелеными глазами. Из-под спустившегося халата, на плече виднелась цветная татуировка дракона.

«Что за татуировка? Откуда?».

Он почувствовал себя Николосом Кейджем из фильма «Семьянин». Другой город, другая квартира, жена и будущий ребенок. Не задавая лишних вопросов, потому что ответов он, видимо, не получит, Егор встал и пошел умываться. В голове крутились мысли. Неужели это его жена? Откуда она взялась? Впрочем, и сам он непонятно откуда взялся. Кто-то откусил у него приличный кусок прежней жизни и ничего не дал взамен, швырнув в это новую для него жизнь.

Он вышел из ванной и пошел одеваться. В непривычно большом гардеробе висело с десяток строгих офисных костюмов. Внизу стройными рядами стояла всепогодная обувь. Через держатели оказались перекинутыми разноцветные шелковые галстуки.

«Это всё мое? — удивился Егор. – Но я никогда галстуки не распускал».

Все галстуки у него обычно висели на вешалках завязанными, потому что было лень возиться каждое утро и заново завязывать узлы, таращась в зеркало.

«На чём же я так поднялся?».

— Милый, иди, я положила! — жена звала на кухню.

«Блин, как же её зовут? Сейчас проколюсь!».

Кочергин вошел на кухню, оказавшуюся довольно большой по размерам. На столе стояла чашка с кофе, тарелка с тостами и джемом, масло.

«Мы в Америке, точно! — подумал Кочергин, — так едят по утрам. Но почему говорим по-русски? А может всё это сон продолжается?».

Он сел, жена положила перед ним газету «Коммерсант-daily». Егор задумчиво начал пить кофе и есть тосты. Прежде чем открыть газету он посмотрел на дату и на мгновение закрыл глаза от удивления.

«Вот же хрень!» — текущая дата показывала, что ему уже не двадцать три, а тридцать два и он постарел на девять лет.

— Егоша, вкусно? — спросила между тем жена, присаживаясь за стол.

Она отодвинула стул, чтобы не упираться располневшим животом в столешницу и вдруг положила руки на большой живот, улыбнулась.

— Дочка толкается.

Егор чуть не спросил, почему девочка, а не мальчик, но вовремя сообразил, что к такому сроку супруги уже знают о поле будущего ребенка.

— Ага, вкусно! — кивнул Кочергин, он развернул газету, делая вид, что читает.

«Как же её зовут? И почему она меня так отстойно называет? Егоша! Надо найти её паспорт или права, — думал он, — или посмотреть почту в ящике. Хотя…» — тут другая мысль пришла ему в голову.

— Я забыл проверить почту, — сказал он жене и, вскочив из-за стола, быстро прошел в спальню.

Тут на столике у кровати лежал его планшетник и мобильный телефон. Он открыл на телефоне адресную книгу, надеясь, что жена—то сразу найдется, но обнаружил среди контактов пару десятков женских имен, которые ему ни о чем не говорили.

«Как же её найти?»

Он заглянул в эсмс-переписку. Просмотрел несколько записей и одна из них привлекла его внимание. «Милый, я тебя жду» — было написано в одной из эсмс от Светы. «Вот, нашел!» — торжествующе подумал Егор, но… это могла быть и любовница.

«Бредятина!».

Ситуация, в которой он оказался, представлялась ему совершенно тупой, бессмысленной и скользкой. Решив, что времени на поиски больше нет, Кочергин забрал планшетник и телефон и вернулся на кухню.

— Извини! — сказал он, подходя и чмокая жену в щеку — пора на работу.

— Пока-пока! — ответила жена, ласково улыбаясь.

6.

С непривычным для себя чувством внутреннего удивления, Егор вышел из дома, сел в свою, припаркованную на обочине машину — откуда-то он знал, что у него Хонда Цивик серого цвета. Так же, по заранее известному ему маршруту, Кочергин подъехал к офису фирмы «Стройресурс».

«Откуда я всё это знаю? — удивлялся Егор, — жена, своя машина, мне уже не двадцать…Что происходит?».

На работе оказалось, что у него отдельный кабинет и он начальник отдела. Он, а не Виталий Гребнев. Наоборот, как выяснилось, Гребнев менеджер в его отделе. В течение рабочего дня Егор несколько раз смотрел в сторону бывшего начальника. Тот сидел, ни разу не улыбнувшись, тяжело смотрел по сторонам исподлобья.

Егор хотел подойти к нему, поинтересоваться, как идет работы, но чувство внутренней неуверенности не давало это сделать. Еще живы были в памяти воспоминания, в которых Гребнев кричал на него и устраивал всякие пакости. Внутреннюю робость следовало еще преодолеть.

Отчего Виталия понизили в должности, Кочергину было неизвестно. Как же случилось, что через десять лет все изменилось, и Гребнев стал его подчиненным? Загадки, загадки…

Но не только эти загадки интересовали его, Егор надеялся найти на работе кое-что и о своей личной жизни. Самое простое, что можно было сделать – это посмотреть анкету, которую он заполнял при поступлении на работу. Такая простая мысль пришла ему в голову, во время езды к месту работы.

В офисе эйчаров Кочергин взял свое личное дело — тонкую папочку и открыл собственноручно заполненную анкету.

Жену его точно звали Светланой – значить он тогда не ошибся, когда дома прочитал её ээсмски. Его жену звали Светой, и она была беременна. Еще из анкеты он узнал, что её папа бывший военный, а мама врач. Есть и старший брат, проживавший с семьей в Германии.

Что ж, одно дело он сделал и теперь, появилась ясность хотя бы в этом вопросе. Но другие ответы, в том числе, почему он постарел на десять лет, Егор не получил и даже не знал к кому обратиться, чтобы их получить. Всё казалось ужасно запутанным.

Ближе к обеду Кочергин, отправившийся в комнату, специально отведенную для кофе-брейка, в которой был электрочайник, кулер, пару автоматов с шоколадками, услышал звонкий сигнал мобильника, лежащего у него на столе. Это была Света.

— Милый, мне тут позвонили из больницы, у меня не очень хорошие анализы. Предлагают лечь на сохранение.

— Так в чём дело, ложись, конечно!

— Я о тебе беспокоюсь. Как ты один будешь, тебе надо ужин готовить…

— Приготовлю как-нибудь, не умру. А что врачи говорят по срокам. Когда роды?

— Говорят, через две недели, примерно.

— Со мной всё будет в порядке, ложись. Я к тебе вечерком подъеду. Если не пустят в палату, подойдешь к окну?

— Конечно, милый!

Закончив разговор, Егор внезапно вспомнил свой сон — хранилище жизней, огромные залитые ярким светом залы с компьютерами и виртуальными мониторами, мегашар — купол с прозрачным полом. Если верить тому, что он видел, у всех – у него, у жены, у дочки, которая еще не родилась, история жизни уже записана, с началом и концом, с вполне конкретными датами. Компьютерная программа все рассчитала за них и все определила.

Он заходил по кабинету. Ему вдруг захотелось, чтобы дочь не попала в эту программу, ведь если она не попадет, то её жизнь никто не учтет, возможно, она будет жить тогда вечно? Эта мысль взволновала его. Бесконечная линия времени, вечность…Кто бы мог подумать, что она достижима. Наперекор всем законам физики, наперекор свойствам материи. Золотая мечта человечества!

В возбуждении Егор еще живее заходил по офису.

Как сделать так, чтобы дочь, не попала в эту программу или, вернее, как изменить её? Егор думал, что здесь должно быть техническое решение, ведь, если можно записать целую жизнь в один файл, значит, это файл можно откорректировать. Решение должно быть, он чувствовал, что такое решение есть.

«Если изменить файл, — думал он, — то дочь может избежать смерти в будущем. Но ведь бессмертия не бывает, и я сам не верю в него. Зачем же тогда думать о невозможном? – так может и крыша поехать. Но все-таки, что-то, наверное, можно сделать. Интересно, что бы сказала Светка на это? Что мне приснился бред? Или начала бы искать объяснение в соннике — она любит такие вещи, всякие там гороскопы, хиромантию. Надо сегодня вечером к ней съездить, куплю соков и фруктов, если разрешат, то передам».

Потом ему пришла мысль, что жизнь неродившейся дочери может быть вполне длинной и счастливой и в ней ничего менять не нужно. В любом случае, хорошо было бы найти её файл и просмотреть.

В это время раздался телефонный звонок, который отвлек его от мыслей о Свете и дочери. Это оказался Антон Карчевский.

— Как дела, Егор?

— Всё окей!

— Я тут в Бутово, на нашей площадке. Смотрю, отделочники так и сидят без плитки. Что за хрень, вы что там, не в теме??

Кочергин растерялся. Плитку отделочникам в Бутово должен был отправить он, давно, когда ему было двадцать три. И само Бутово за десять лет должно было быть отстроено.

— Чего молчишь? Твои косяки? — не отставал Антон.

— Я разберусь! — неуверенно произнес Егор. — Вообще я поручал это дело Гребневу, сейчас выясню, почему он не отправил.

— Гребневу? — в разговоре возникла минутная заминка. — Не надо, не выясняй, просто продублируй.

— Хорошо, понял! — согласился Егор и вдруг осознал, что нежелание Карчевского трогать Виталия, причины этого нежелания, ему, Егору откуда-то известны.

«У него что-то с женой Гребнева. Было или длится до сих пор, а Виталий знает и закрывает глаза. Но всё же, почему его тогда сняли с начальников отделов и заменили мной?».

— Ты как сегодня вечером? — прервал его размышления Антон. — Нас ждут в яхт-клубе.

«Я еще и в яхт-клуб хожу? — поразился Кочергин. — Хожу под парусами?»

— Ты куда пропал, не слышу!

— Здесь я. Думаю. Слушай, а в яхт-клуб обязательно? У меня жену положили на сохранение, хотел к ней заехать сегодня…

— На сохранение? Окей, пусть полежит, посохраняется, что ей там сделается? Начнет рожать — тебе позвонят по телефону, и мы подъедем. Она ведь не сегодня рожает?

— Нет, не сегодня.

— Тогда договорились, и учти — ненавижу ждать!

Антон Карчевский как всегда был безапелляционен и настойчив. В яхт-клуб он ездил не затем, чтобы плавать на яхте, а, чтобы встречаться с деловыми людьми, вести переговоры, знакомиться с богатыми бизнес-вумен или дочками богатых людей. Это был молодой человек, упорно разыскивающий себе спутницу жизни по ночным клубам Москвы. И однажды он такую нашел.

Девушка, выйдя за него замуж и пожив немного на Рублевке, возомнила себя крупной писательницей гламурного жанра, издала на средства отца Антона пару книг, а затем потребовала развода. Однако неудачный брачный опыт не остановил Карчевского, и он продолжил свои поиски второй половины в тех же местах и среди того же контингента, что и раньше.

Яхт-клуб предназначался для этих самых целей: потусоваться, отдохнуть, подцепить девчонку. А сама яхта у Антона была – подарок отца на день рождения. Только стояла она не здесь, в Москве, на причале Москва-реки, а в далеком Марселе, на Средиземном море.

Карчевский со своим предложением был абсолютно не вовремя. Егору не хотелось ехать. Во-первых, у него не было желания сегодня напиваться, а во-вторых, занятие съема девушек его тоже не прельщало. Но от Антона никак нельзя было отделаться, невозможно.

Расстроенный Егор взял в руки мобильник, и задумчиво начал крутить его, решая, звонит жене или нет.

Между тем, мысли неотступно возвращались к будущей дочери. Выходило так, если, конечно, верить сну, что её жизнь уже была известна, прожита от начала и до конца. Егору захотелось взглянуть на её файл. Если бы он только смог вернуться в тот сон назад. Но сны ведь не повторяются с точностью до детали.

7.

Приближался вечер. Скоро Кочергину предстояло завершить работу и поехать в яхт-клуб к Антону. Он так и не позвонил жене, решив, что все равно заедет к ней, потому что не собирался долго тусить в клубе яхтсменов. Он посчитал, что успеет к ней до десяти вечера.

Егор зевнул. Неожиданно он почувствовал, как веки наливаются тяжестью, делаются свинцовыми, а затылок начало ломить. С недавних пор он стал чувствовать приближение дождя, словно барометрический датчик. К чему бы это? Прошлую ночь он спал нормально и, утром был выспавшимся, хорошо отдохнувшим.

Поднявшись из-за стола, Кочергин подошел к окну, поглядел на улицу. Небо заволокло серыми низко летящими тучами.

«Точно дождь будет» — подумал он. Вернувшись к столу, Егор упал в кресло и, не успев больше ни о чем подумать, провалился в сон.

Сон второй, в котором Егор ищет ответы на вопросы

Он оказался все в том же огромном светлом коридоре перед дверьми в залы с файлами.

«Так, — уже с юмором подумал он, — начальное меню игры: вход, выход, продолжение сохраненной сессии». Теперь, зная куда идти, он смело открыл дверь хранилища. Предстояло разобраться с системой хранения и найти файл дочери. Но где это всё искать?

Егор отправился по длинным проходам между рядами столов, и они казались ему нескончаемыми. Он не видел конца, противоположной стены, ограничивающей помещение.

«Не может же этот проход быть бесконечным – засомневался Кочергин, — или всё-таки может? Тогда я его не пройду до конца. Тут должна быть какая-то система — невозможно управлять хаосом».

Он остановился возле первого попавшегося стола, открыл папку на экране монитора, запустил файл. Опять чья-то жизнь, на этот раз женщины, средние века, Италия. Он это понял по развалинам Колизея, по одеждам, в которые были одеты римляне.

«Тут должна быть система!».

Кочергин закрыл этот файл, прошел к другому проходу, открыл еще один. Это был уже двадцатый век – летали самолеты, ездили машины. «Ага, уже близко. Где-то в этом ряду двадцать первый. Сначала найду наше время, а потом файлы с русскими».

Он довольно долго перебирался от одного стола к другому, открывая и закрывая огромное количество файлов. От этого разнообразия жизней уже рябило в глазах, они начинали слезиться, но сразу, того что нужно он не нашел.

Не пройдя до конца этот бесконечный ряд, Егор решил перейти к следующему, идущему параллельно, затем еще к одному. Он уже устал от длительно хождения, устали не только глаза — ноги ломило, хотелось пить. И всё же, совсем отчаявшись, Кочергин, наконец, нашел то, что нужно.

Да, это был тот ряд, который он искал среди таких же бесконечно длинных одинаковых рядов столов с мониторами. Он открыл файл и увидел Москву, свое время.

«Вот оно, наконец! Чуть с ума не сошел!».

Вдруг его посетила мысль — если он когда-нибудь вернется сюда — придется опять искать всё заново, делать всё сначала. Он пошарил по карманам. В свое первое посещение хранилища Егор был в майке и джинсах, а теперь был в том самом костюме, в котором работал в офисе: брюках, в пиджаке с галстуком. Только было одно отличие. Его костюм стал ослепительно белым, как у какого-нибудь бразильского магната, или известного западного киноактера, идущего по красным дорожкам Каннского фестиваля.

К сожалению, в этом прекрасном белоснежном костюме ничего не было: ни телефона, ни платка, ни денег, ничего из того, чем можно было бы пометить свое пребывания здесь, у этих столов. Только в углу кармана пиджака Егор нащупал тонкую палочку, оказавшуюся зубочисткой и положил её на пол возле нужного стола.

«Если здесь никто не убирает, она останется лежать до моего следующего перемещения».

Открыв несколько файлов наугад, Егор вдруг увидел группу врачей — у всех маски почти до глаз. Они о чем-то разговаривали, и Кочергин невольно прислушался.

— Сколько он пробыл в коме? — спросил один из врачей с очками на глазах. Он, немного сутулясь, стоял возле столика с хирургическим инструментарием.

Женский голос невидимой сотрудницы громко ответил:

— Три с половиной часа.

— Немного. Надо, пожалуй, увеличить время. Принесите все записи энцефалограммы мозга, мне надо их посмотреть. Особенно меня интересуют реакции на болевые раздражители.

— Я их принесу после обеда, — обладательница женского голоса так и не появлялась на экране.

— Пусть отдохнет пару дней, а потом продолжим, – медик в очках повернулся спиной и наклонился над каким-то прибором. Но затем, глухо охнув, он стал оседать назад, заваливаясь на спину. К нему бросилось несколько врачей в зеленых халатах, и подхватили под руки.

Эти опыты, которые они проводили, Егору были неинтересны, ему хотелось отыскать файл с жизнью дочери, но пока ничего не получалось. Он закрыл предыдущий файл, начал просматривать другие. Их были тысячи, миллионы. К этому времени он и так уже устал, а продолжение поиска вскоре превратилось в мучительную пытку.

Кочергин опустился на пол, лег не него, чувствуя себя совершенно обессилевшим.

«Неужели ничего не найду? Но я должен!»

Глаза сами собой закрывались, веки тяжелели, и Егор боролся с собой столько — сколько мог. И всё же он уснул так и не найдя ответы на вопросы, которые его беспокоили.

8.

— Егор, тебе уже сорок четыре, а ты всё, как ребенок обижаешься.

Кочергин поднял глаза на стоявшую перед ним жену. Он лежал на кровати, жена стояла одетая, видимо, собравшись куда-то.

— Я еду в яхт-клуб, ты помнишь?

— Да, – отчего-то подтвердил Кочергин, хотя и не помнил, — а что там будет?

— Ну, прекрати! Там жена Антона устраивает фуршет, мы же приглашены. Но ты сказал, что не сможешь, и я еду одна.

— А Антон давно женился?

— Ты не только ребенок, но еще и склеротик. Мы же были у них на свадьбе, вместе с Гребневыми сидели за одним столиком. Неужели не помнишь? — у Виталия жена эффектная блондинка-стриптизерша тогда запала на тебя.

— На меня?

— Ну, не мне же она строила глазки. Насколько я знаю, она не лесбиянка. Ты будешь лежать или встанешь?

«Мне уже сорок четыре? — подумал он, испытывая смутное чувство удивления, смешанное с отчаянием, – еще один такой сон и можно умирать. Опять непонятное пробуждение и опять она, как тогда, когда я проснулся прошлый раз. Дежа вю! Почему я не на работе?»

— Так что, встанешь или всю субботу будешь валяться до вечера?

— Встану. Но в яхт-клуб все равно не поеду.

— Как знаешь! — жена резко повернулась, не скрывая раздражение, и уже на ходу к двери сказала: — Посмотри, когда Алина со школы вернется. Я волнуюсь за неё — сейчас столько извращенцев на улицах…

— Не волнуйся, я прослежу!

Жена вышла из квартиры.

«Мне уже сорок четыре — зашибись! Куда делась моя жизнь? Как во всем разобраться?»

Он задавал себе снова те же вопросы, которые мучали его и раньше. И, как и прежде, ответов не находил.

Умывшись и одевшись, Егор пошел на кухню. Ему не хотелось обедать, но по привычке он полез в холодильник и обнаружил, что питьевой йогурт закончился. Егор любил малиновый и сейчас, когда его не было, как назло, захотелось выпить именно малиновый йогурт.

«Пойду в магазин, куплю!» — решил он.

Его взгляд случайно упал на дверцу холодильника. На ней, прижатая магнитом, висела фотография маленькой Алины, когда ей было лет пять или шесть. У него вдруг возникли воспоминания, пришли неизвестно откуда, ведь он же не проживал ту жизнь, откуда они появились. Это его удивило в который раз.

Егору вспомнилось, как Алина спрашивала его о смерти.

— Папа, а я умру? — спросила его маленькая дочь.

— Почему умрешь? Тебе еще жить да жить.

— Но ведь люди умирают?

— Конечно, но тебе пока рано думать об этом. Ложись-ка лучше спать. Я тебе расскажу сказку на ночь.

Дочь смотрела на него своими большими детскими глазами, и он читал в них вопрос, по существу которого ничего не мог ответить. Сложно рассказать ребенку о жизни и смерти. Ребенок понимает только сказку про живую и мертвую воду, а в ней всё более или менее просто — полей мертвой водой на раны, и они затянуться. Полей живой воды и покойник откроет глаза.

— Я хотела бы стать сумочкой с глазами, — сказала дочь.

— Сумочкой? — удивился Егор.

— С сумочками ничего не бывает, они не умирают.

— Ладно, ладно, хочешь быть сумочкой, значит, так тому и быть. Иди, умывайся и ложись. Я приду к тебе, почитаем сказки.

Он тогда сразу не понял свою дочь, но потом до него дошло. Все знали, что люди умирают, а их вещи остаются и могут существовать бесконечно долго. Они, эти вещи, покрываются паутиной времени, стареют, но не исчезают даже тогда, когда память об их владельцах давно уже канула в реке забвения. Такова природа вещей и с этим, кажется, трудно поспорить.

Но его дочь не знала того, что знал он. Если все устроено так, как он видел в том зале, в огромном шаре, то люди на самом деле не умирают – они умирают здесь, в сознании живущих, но там… Там их жизнь циклична и нескончаема и его дочери незачем превращаться в сумочку с глазами.

Магазин «Перекресток» находился недалеко от дома в паре кварталов через дорогу.

Купив любимый малиновый йогурт, Кочергин пошел назад к своему дому. Он подошел к перекрестку, тому самому, на котором когда-то его сбила Лиза Иконникова на своем джипе, и остановился у светофора. Вокруг него постепенно стал накапливаться народ, которого в Москве в любое время дня всегда много, и даже сегодня, в субботу, когда полгорода уехало на дачи.

Загорелся зеленый и Кочергин уже готовился пойти через дорогу, когда внезапно перед ним выскочил ребенок с рюкзачком за плечами, девочка, очень похожая на ту, которую он когда-то вытолкнул из-под колес Лизиного джипа. Горел зеленый свет и беспокойства, в общем-то, не было. Но… тогда тоже горел зеленый свет.

Чувствуя, что должен быть рядом, Егор быстро пошел следом за ней, почти не отставая. Вдруг, словно из ниоткуда, из пустого пространства, материализовалась машина – небольшой грузовичок, на котором развозят продукты. Она надвинулась на переход всей своей массой и через секунду отбросила девочку к обочине. Раздался резкий визг тормозов, фургончик завилял и метрах в пяти после пешеходного перехода остановился.

Бросившись к ребенку, Егор перевернул её на спину и увидел, что это была его дочь, Алина. Он не узнал её со спины, не узнал её рюкзачок, её куртку, её походку. Девочка не дышала.

За его спиной раздались крики, кто-то принялся вызывать скорую, кто-то полицию, но Кочергин знал, что всё напрасно, его дочь мертва. Он держал её на своих руках потрясенный и ничего не мог сказать, не мог сдвинуться с места. Все было, как в тумане.

Приехала машина медпомощи, забрали его дочь, а Егор все стоял у обочины дороги и чего-то ждал. Может он ждал, что дверь скорой откроется и медик в белом халате скажет ему, что все нормально, Алина спасена — ей сделали разряд или массаж сердца, искусственное дыхание, что-нибудь такое, что вернуло бы её к жизни. Но скорая поехала — к нему никто не вышел.

«Боже мой, надо звонить Свете. Что я ей скажу? Боже мой!».

Он побрел домой, бросив пакет с йогуртом на обочине дороги, там, где стоял с Алиной на руках. Вместо пакета в руках у него теперь был ранец его ребенка.

Егор шел и мучительно вспоминал, как остановился возле светофора, как хотел пойти, как впереди него выскочила Алина.

«Почему она не заметила меня? Я же был перед ней. Почему? Куда она торопилась и зачем? Откуда взялся этот грузовик — он ведь словно из воздуха вылетел? Мне надо было остаться, послушать, как допрашивают водителя».

Кочергин нерешительно остановился и хотел повернуть назад.

«Какая теперь разница, откуда он выскочил и почему поехал на красный свет? Уже ничего не изменишь!».

Он снова направился в сторону дома. Если бы что-то можно было сделать! Если бы он мог вернуться назад в свой сон, найти файл с жизнью Алины и что-нибудь в нём изменить! Ему пришла в голову мысль, что достаточно задержать время при воспроизведении, буквально на пару секунд — Алина не успеет встать на зебру — грузовик проскочит мимо.

Это могло сработать.

Словно в лихорадке он почти добежал до квартиры, влетел в спальню и упал на кровать. Ему нужно было вернуться в сон, немедленно. Кочергин лег на спину, крепко зажмурил глаза и принялся ждать, когда сон овладеет им. Он лежал минуту, две, три, пять — сон не приходил.

«Что же это? Где он? Когда он не нужен, то сваливается на голову, а тут…»

Сон всё не приходил. Кочергин устал лежать на спине, повернулся на бок.

«Может напиться или принять снотворное, – подумал он, — как-то же надо его вызвать».

9.

Лежа на кровати, Кочергин все ждал, когда придет спасительный сон. Но вместо сна у него, то ли от пережитого потрясения, то ли от испортившейся погоды разболелась голова.

Он услышал, как по окнам хлестнул дождь, хотя с утра было солнечно и синоптики не предупреждали об ухудшении атмосферных условий. Егор вспомнил, что на кухне была открыта форточка. Могла натечь вода, если он не поднимется и не закроет эту проклятую форточку.

Где-то далеко гулко грохнул гром.

«Надо встать, закрыть, а потом снова лягу».

Кочергин поднялся и пошел на кухню. Глянув в окно, он увидел, что на улице всё потемнело, струи воды текли по оконному стеклу и, действительно, часть этого бурного потока через окно попадала на кухню — небольшая лужица растеклась по столу, стоявшему возле самого окна, бежевая занавеска немного намокла.

Он с силой хлопнул форточкой.

Какое ему дело до дождя, луж на столе, намокшей занавески? Ему надо спасти дочь и ни о чем другом не думать! Между тем, что—то притягивало его там, за окном. Егор подошел к самому подоконнику и снова посмотрел на улицу. Дождь хлестал стеной — ровными упругими струями, почти закрывая от него улицу. Всё потемнело, словно дождливые облака закрыли солнце так же плотно, как в период солнечного затмения его закрывает луна.

«Как болит голова, просто разрывается! Надо вместо снотворного выпить таблетку от головной боли».

Таблетки лежали здесь же на кухне, в одном из подвесных ящиков. Егор хотел подойти к этому ящику, открыть его, но вдруг огромная слабость охватила все члены тела. Он едва опустился на стул и успел облокотиться на стол, прежде чем сознание его покинуло.

Сон третий, в котором Егор пытается спасти дочь

Вот он и снова оказался в этом зале — хранилище всей человеческой жизни. Очутившись здесь, Кочергин почувствовал огромное внутреннее облегчение – теперь-то уж он точно поможет своей дочери и найдет выход из трудной ситуации. Ему не приходило в голову, почему он видит один и тот же сон, ведь сны очень редко повторяются, он только мог предположить, что путешествие в хранилище вызвано особыми обстоятельствами. Раньше он не знал какими, а теперь знает.

Этим обстоятельством была ранняя, преждевременная смерть дочери.

«Где же тот стол, у которого я был прошлый раз? — подумал он. — Он должен быть где-то здесь».

Егор принялся ходить между рядами, внимательно глядя на пол, и довольно скоро обнаружил этот стол. Возле него на полу продолжала лежать оставленная им зубочистка. Начав отсчет с того самого места, на котором он остановился прошлый раз — с монитора, папок на рабочем столе, Егор принялся методично просматривать все файлы без исключения, переходя от одного стола к другому.

Это было трудно и тяжело, но делать ничего не оставалось. Опять, как и в прошлый раз, он через некоторое время почувствовал усталость, у него заслезились глаза от напряжения. Наконец, через пять или шесть столов он остановился перед очередным монитором, перед очередным набором папок с видеофайлами.

Жизнь Алины оказалась в пятьдесят третьем файле. Он её мгновенно узнал, увидел глазами Алины себя, жену Свету. Временная линейка показывала дату её рождения и дату смерти. Всё было точно — она умерла, когда ему было сорок четыре.

Не теряя времени, Егор провел ползунок почти до конца. Увидел дорогу, пешеходный переход, светофор. Он увидел свою спину, но дочь почему-то не узнала его. Потом началось движение, она обогнала всех, выбежала на «зебру», скрип тормозов, удар, мрак.

Егор вновь вернул изображение последнего мгновения её жизни, потом повторил снова и снова.

«Как же её спасти? Что сделать?».

Надо было как-то замедлить движение дочери к дороге, к переходу, к смерти. Как это сделать он не знал, но мучительная работа мысли не отпускала, будоражила душу и сердце. Он должен найти выход. Должен!

«Надо успокоиться, подумать, должны быть варианты».

Тут одна мысль внезапно, как вспышка, как озарение, пришла в его голову. Если гибельное движение дочери приостановить каким-то образом, то грузовик пронесется мимо, и она останется жива.

Егор обрадовался, и у него появилась надежда. Он снова запустил проигрывание файла, начал экспериментировать. В момент, когда Алина выходила на «зебру», Егор прижимал пальцем ползунок и пытался притормозить её движение. Однако вместе с движением прекращалось и проигрывание самого файла, словно он нажимал на кнопку «Стоп».

Кочергин сделал несколько бесполезных попыток, не давших никакого результата — ползунок продолжал неумолимо двигаться к финишу или безжизненно замирал, заморозив изображение.

Как же осуществить, то, что он задумал? Хороший вопрос!

Свинцовая тяжесть в ногах заставила Егора опуститься на пол и сесть, прислонившись спиной к ножке стола. Он сжал голову руками: «Думать, думать, думать!». Так он приказывал себе, но с отчаянием приговоренного к смерти сознавал, что ничего не может придумать. К тому же время, отведенное ему во сне — не безгранично, оно могло закончиться в любую минуту.

«Может, я неправильно делаю? — задал сам себе он вопрос. — Если представить, проигрыватель в виде простого медийного плеера, то, как в плеере, у него должна быть ускоренное и замедленное воспроизведение, должны быть и другие настройки».

Их следовало найти.

Он устало поднялся на ноги и пристально посмотрел на виртуальный экран. Никаких кнопок, каких-либо органов управления плеером, как и в первый раз, когда он только попал в этот зал, он не заметил. Но, присмотревшись, обнаружил, что края экрана проигрывателя меньше, чем края самого экрана монитора.

«Что если экран можно уменьшить, как в Windows?»

Подчиняясь скорее интуиции, чем разуму Кочергин прижал пальцем рамку экрана по диагонали и повел её, сужая границы, так как бы он сделал на сенсорном экране телефона. Экран проигрывателя, действительно, уменьшился. Егор сам еще не до конца понимал, зачем это нужно, но то, что он теперь мог манипулировать окнами с разными файлами, показалось ему хорошим началом.

Своими глазами Алина видела несколько человек, стоящих сбоку. Возможно, он мог бы повлиять на ход событий через них?

Егор выбрал молодого парня, разговаривающего по мобильнику и ткнул пальцем в его затылок. Как и следовало ожидать, он сразу стал смотреть на мир глазами этого парня, услышал его голос, будто говорил он сам. Молодой человек разговаривал с девушкой.

«Вечером придешь? — спрашивал молодой человек. — Потусуемся!»

Кочергин не услышал, что ему ответила девушка, да он и не желал этого знать — он посмотрел на временную шкалу и обнаружил, что парень проживет длинную жизнь, около восьмидесяти лет. Вот так бывает — его дочь едва достигнет десяти, а парень, стоявший с ней рядом, скончается стариком!

«Нет, все-таки в этом есть несправедливость!» — мысленно посетовал Егор.

Тем не менее, в первом файле он вернулся в жизнь дочери и затормозил её перед пешеходным переходом за несколько секунд до гибели. Второй файл с молодым человеком он поместил рядом, чтобы было удобнее отслеживать все передвижения.

Помедлив несколько секунд и что-то соображая, он отвел назад ползунки на равное время. Ему пришла в голову мысль синхронизировать изображение с экрана Алины и этого молодого человека и запустить его одновременно. Это он и проделал – Алина и парень начали всё видеть одинаково, как участники одного и того же события, только под разными углами зрения.

И вот перед Кочергиным заново встала вся картина дня: теплый, немного душный солнечный день, дорога, светофор, шум машин, голоса людей. Когда его девочка подошла к краю тротуара, он остановил её движение – картинка замерла, в это же самое время, молодой человек тоже подошел к краю тротуара, встав чуть поодаль. Егор затаил дыхание. Сейчас что-то должно произойти — или полностью остановиться проигрывание файла молодого человека, или его дочь тоже должна пойти и попасть на эту проклятую «зебру».

Он стоял и ждал, и казалось, напряжение, охватившее его, сейчас взорвет ему сердце.

Загорелся зеленый свет. И тут случилось то, чего никак не ожидал Кочергин — Алина осталась стоять перед пешеходным переходом, а из-за её спины внезапно выдвинулся и, обгоняя дочь, пошел какой-то человек. Но ведь это же был он, Егор Кочергин!

Глазами постороннего он следил за самим собой и увидел, как вылетевший на переход грузовик сбил его, тело отлетело, будто резиновый мячик, и он остался лежать на обочине, раскинув руки в стороны. Правая штанина, была вся розовой от пролившегося малинового йогурта.

«Ни фига себе!» — удивился он.

Такое продолжение стало для Кочергина полной неожиданностью. «Значит, тогда погибну я, — думал он в растерянности, — если остановить жизнь дочери всего на один миг — моя не затормозиться. Я пойду вместо неё».

Что ж, выбора не было — он или его дочь! Кто-то должен остаться один.

«Я должен её спасти и спасу, чего бы мне ни стоило!». Для него, Егора, здесь даже не было темы для обсуждения. Он уже пожил на белом свете, хотя, конечно, сорок четыре еще не тот срок, чтобы уходить, но… Его девочка, его дочь – она вообще ничего не знала о жизни. У неё всё должно только случиться: первая любовь, муж, дети, счастливая долгая жизнь.

Изображение замерло на его лежащем теле. Это он сам остановил воспроизведение.

С невольным трепетом, волнением, Егор коснулся фигуры человека, который был им, пока он был еще жив, до пешеходного перехода.

На мониторе открылся другой экранчик — на нем ничего не было, просто пустой и черный экран, но линейка жизни показывала именно его время рождения. Конец жизни приходился на сорок четвертый год.

«Что ж, так тому и быть, оставить все, как есть? Это не сон? Или сон? Сон, который повторяется наяву?». Он подумал, что если проснется, то… Вернее, он мог уже не проснуться, поскольку если погиб, то проснуться невозможно.

Как это часто бывает, когда желания не могут реализоваться, но очень хочется, Егору внезапно ужасно захотелось проснуться. У него оказалось столько недоделанных дел, что он и сам не представлял. У него осталась дома Света, его любимая жена, у него осталась работа, на которой ждал мрачный Виталий, даже этот чертов яхт-клуб с Антоном Карчевским, не казался теперь таким уж скучным, ненужным. У него осталась летняя Москва, пыльная, полная машин и людей и все же, не чужая ему. У него еще остался целый мир, который он не успел повидать.

«Мы все имеем свои номера, поэтому гигантский компьютер, устроенный здесь не знаю кем, нас учитывает и сразу после рождения приступает к моделированию жизни, разбивает её на отрезки, определяет ключевые даты – рождение, созревание, старость, смерть. Может быть даже, где-то есть инкубационное помещение с капсулами для выращивания людей, как в «Матрице». Но мне некогда искать».

Каждый человек имеет свой номер.

Эта догадка заставила его саркастически хмыкнуть. Он подумал, что все они, всё человечество, словно в тюрьме — посчитаны, распределены по своим виртуальным камерам, каждому назначен срок пребывания на земле.

«Этот, как его… кто создал все это, должно быть обладал большим чувством юмора – подумал Егор, — но если мы имеем индивидуальные номера, по которым нас можно идентифицировать, что будет, если это номер стереть? Не дать его при рождении?»

Кочергин вернулся к экрану с файлом дочери, перевел ползунок на самое начало, на момент её рождения. Еще когда он просматривал файлы, то заметил одну особенность, в самом начале шкалы жизни, когда маленький человечек только открывает глаза и смотрит на окружающий мир, у его файла не сразу появляется тот самый пресловутый номер и это странно. Начало жизни есть, дата рождения появляется, а вот идентификационный номер со многими цифрами — нет.

Как заметил Егор, это номер возникает примерно на третий-четвертый день после рождения. То есть, существует зазор между днём рождения и присвоением номера конкретному человеку. Вероятно, это время, когда человеку еще не присвоено имя.

«А ведь, точно, – подумал Егор, — что известно о новорожденном? У него уже есть фамилия, есть отчество, если он родился в России. Но вот имя. Родители не всегда его придумывают до рождения или хотят сначала одно, потом останавливаются на другом. Лишь окончательный вариант записывается в свидетельстве о рождении».

Посмотрев начало жизни своей дочери, он то же самое нашел и у неё — пару дней номера не было, но едва начался третий день её жизни, как номер появился, большой, его практически нельзя было запомнить.

Обмануть смерть — вот, что ему нужно было сейчас, потому что океан разума, словно скучный бухгалтер, учитывал каждую жизнь. Нужно было внести небольшой хаос в эту стройную систему, и путаница с цифрами была бы Егору только на руку.

Однако, легко сказать — трудно сделать!

Как? Где? Цифры, идентификационные номера не стоило менять, ибо, если украсть у кого—то его номер и присвоить Алине, она, может и останется жива, но кто знает — не хуже ли будет для неё эта украденная жизнь. Самое простое, казалось, это избежать присвоения ей номера с начала рождения или стереть её файл, начать всё заново. Иных вариантов нет, но какой выбрать?

10.

Он проснулся внезапно, в темноте. Рядом лежала и тихо посапывала его жена Света.

«Сколько мне лет, в каком я времени, – с тревогой подумал он, — где дочь?»

Однако не успел он подумать, как неподалеку в детской кроватке раздалось кряхтенье, запищал тонкий голос ребенка. Света спросонья поднялась с постели и, как сомнамбула, отправилась, покачиваясь, к кроватке малыша.

Кочергин в полумраке увидел её силуэт, как она подошла, наклонилась над ребенком, взяла его на руки. Раздалось чмоканье дочери – она сосала грудь, оказывается, причиной беспокойства стало желание поесть.

Дочь только родилась, и, следовательно, ему снова было тридцать три.

«Сколько же времени прошло после родов? Из роддома выписывают через неделю. К этому времени обычно в ЗАГСе уже оформляют свидетельство о рождении, в котором вписывают имя. Если Алина дома, значит, я уже всё оформил — она получила имя, а вместе с ним и свой индивидуальный номер. Но этого нельзя допустить! Никак нельзя!»

Эта мысль, о том, что он опоздал, мучила его всю ночь. Оставалась только одна надежда, маленькая, призрачная – что он вернулся раньше из того сна и успел все сделать как надо, убедил жену не давать пока имени их дочери. Ему совсем не приходила в голову мысль, что жена могла посчитать его за сумасшедшего.

Даже сейчас утром, сев за стол на кухне, он не хотел называть Алину по имени.

— Как малыш себя чувствует? — спросил Егор, налив в кружку кофе. — Я слышал, ты ночью вставала?

— Да! — ответила Света, потирая покрасневшие глаза, — устала каждую ночь вставать.

— Хочешь, я как-нибудь встану, покачаю её?

Жена усмехнулась.

— А сиськи у тебя тоже есть?

— Чего нет — того нет. Слушай, а ты помнишь, как мы её имя придумывали, разные варианты пробовали?

— Конечно… А почему ты спрашиваешь?

— Мне, кажется, нынешнее имя неудачное, наверное, можно было подобрать что-то получше.

Пускаясь на хитрые уловки, Кочергин старался ненавязчиво выведать у жены, не вызывая при этом особых подозрений, подробности насчет имени дочери. Назвали они её все-таки или нет? Успел ли он уговорить свою жену не торопиться с этим?

— Алина? — произнесла жена. — Мне, кажется, хорошее имя!

— Алина? – он поперхнулся. — Я сам так её назвал, сам ходил в ЗАГС?

Жена удивленно на него посмотрела.

— Ты чего, Егор, не помнишь? Ты же заболел. В ЗАГС ходила моя мама, она и записала девочку. Ты после яхт-клуба сразу заболел, у тебя открылась тяжелая форма ангины, и ты провалялся недели две.

— А… точно! Выпили с Карчевским холодного пива, и пропустил роды.

— Не смешно! — отрезала жена. — Хорошо ко мне в роддом не прикатил, когда меня положили на сохранение, а то бы еще заразил чем-нибудь.

— Да, ладно! Я же не дурак, понимаю!

«Значит, здесь я опоздал, — огорченно подумал Егор, — девочке уже присвоен номер. Выходит, ничего сделать нельзя! А если, всё оставить как есть? Может этот сон, мои метания — всё это туфта, бредовые фантазии? Будем жить спокойно, глядишь и ничего не случиться».

От этих мыслей Кочергин несколько успокоился. В самом деле, с чего он взял, что с его дочерью через десять лет должно случиться страшное? Да, он несколько раз побывал в странном сне, причем в одном и том же, ходил там по пустому огромному залу, просматривал файлы. Странный, конечно, сон, но это ничего не значило. Такой сон мог быть последствием утомления, кратким расстройством психики, вызванной коксом или травкой, которые он потреблял в злачных местах и в этом был виноват Карчевский, без сомнений — кто же еще? Он заставил Егора.

Ему, Кочергину, всего лишь нужно сходить на прием к психиатру. Пусть осмотрят специалисты, побьют молоточком по коленке, проверят рефлексы. Или это делают невропатологи? Кажется, он совсем запутался, впрочем, неважно. Можно сходить к отцу Лизы Иконниковой, профессору Михаилу Михайловичу и тот поможет, пригласит врача нужного профиля.

Подъезжая к офису своей строительной компании, Кочергин так и решил. Он прошел в кабинет, сел за стол и открыл органайзер в поисках нужного телефона, но телефона Михаила Михайловича в своих записях не обнаружил. Тогда он полистал визитницу, но и там карточки профессора Иконникова не было.

«Что за черт! Он же давал мне телефон, не мог не дать!».

— Чем занят? — в офис заглянул Антон Карчевский.

— Ищу нужный контакт, — ответил ему Егор, — есть проблемы?

— Пока нет и, надеюсь, не будут, — Антон закрыл дверь в кабинет. — У тебя Виталий чем занимается?

— Текучкой, чем же еще!

— Можешь отправить его завтра на площадку в Дубну, у нас там уже фундамент залили.

— Отправить-то могу, но что ему там делать?

— Придумай! — Карчевский был лаконичен, но одновременно загадочно усмехался, поигрывал глазами. — Придумай, для этого я тебя начальником и поставил.

Антон прошелся по небольшому офису, в котором располагался Егор, но все же не выдержал роли молчальника и, наклонившись к Кочергину, сказал негромко:

— Я тут с его женой замутил. Помнишь, ту стрипизершу?

— Конечно! А ты не гонишь?

— Сниму номер в гостинице из тех, что на час, сечешь? Покувыркаемся с ней. А хочешь, может присоединиться – сообразим на троих, и тогда посмотришь, гон это или нет. Она, пожалуй, будет не против!

— Не-а, я пас! У меня сейчас заморочек полно, а Виталия отправлю, если тебе нужно.

— Да я шучу — была нужда делиться! — Антон немного помолчал. — Окей! Как он уедет отзвонись мне, буду ждать.

«Мне бы твои заботы, — подумал Егор, глядя в спину уходившего Карчевского, — хорошо быть сынком генерального и работать между делом. Никаких напрягов! Чёрт! Где же все-таки телефон Иконникова? Уже все перерыл, а телефона нигде нет!».

Тогда Егор, как часто это делал, открыл интернет и в поисковике Яндексе набрал «Иконников Михаил Михайлович». Он ждал, что сеть выдаст ему длинный список Иконниковых и среди них-то уж точно найдет Михаила Михайловича и Яндекс, действительно, выдал длинный список. В нем было несколько лиц, полностью совпадающих с запрашиваемыми данными, но нужного Егору врача – нейрохирурга среди них не было.

Кочергин откинулся на спинку кресла и задумался, машинально открывая и закрывая странички поисковика в браузере Firefox.

«Неужели всё фикция? Лиза Иконникова, её джип, Михаил Михайлович, частная клиника. Неужели это все сон? Но нет, не может быть такого, это было реально, со мной, а не с кем-нибудь другим».

Чтобы проверить самого себя, Кочергин даже пощупал то место на руке, где было растяжение связок, но естественно, ничего не почувствовал — прошло достаточно времени, чтобы рука перестала болеть.

«У меня же был проспект той частной клиники, — вдруг подумал он, — медсестра на выходе всучила, я ещё не хотел брать. Он должен быть, я его не выкидывал».

Порывшись в ящиках стола и ничего не найдя, Егор пошел на улицу к машине. Там, в бардачке, он, к своей радости, нашел цветной постер с видом больницы, кратким описанием и указанием контактов. На передней странице, среди пары-тройки врачей с белозубыми улыбками, он увидел Лизу. Она стояла в белом халате, держала в руках стетоскоп и улыбалась во весь рот, демонстрируя прекрасные зубы.

«Опа, в яблочко! Сейчас туда съезжу, но, пожалуй, надо предупредить кого-нибудь – вдруг Карчевский снова придёт».

Вернувшись в помещение фирмы, Егор подошел к столу Виталия Гребнева. Тот хмуро глянул на него.

— Виталий мне надо отъехать по делам, если что я на мобиле, звони.

— Окей! — Виталий кивнул и уставился глазами в экран монитора.

— Да, вот еще что, — Егор остановился, вспомнив о просьбе Карчевского, — завтра надо сгонять в Дубну, посмотреть, как идут дела на объекте.

— Чего туда гонять — есть телефон!

— Нет, надо лично посмотреть, уточнить, не нужно ли чего-нибудь из материалов.

Егор хотел добавить, что таково указание Карчевского, но тут же вспомнил, что Карчевский закрутил роман с женой Гребнева и Виталий может об этом догадываться. Если он узнает, что таково указание Антона, то это только усилит его подозрения. Поэтому он ничего больше не сказал, вышел на улицу и поехал по адресу клиники.

Клиника находилась в центре, в районе Пушкинской площади. Это старое здание он сразу узнал – оно было таким же, как и в момент его посещения, отреставрированным и окрашенным свежей бежевой краской.

— Не подскажете, как мне увидеть Михал Михалыча или Лизу, — поинтересовался Егор у медицинской сестры в регистратуре.

— Ой, а их нет, — ответила молоденькая медсестра, — они уехали неделю назад.

— Когда будут?

— Честно говоря, не знаю. Иконников любит отдохнуть в Испании, наверное, поехали туда.

— Понятно… — растерялся Егор, — значит, в ближайшее время их не будет.

— Да, они ездят обычно на несколько недель. А у вас что-то срочное? Я могу записать к другому врачу.

— Нет-нет, это потерпит.

Он вышел на улицу и задержался у машины.

Сомнение, которое поначалу его оставило, снова вернулось. «Если ничего не предпринимать, я думал, что ничего не случиться. Это ведь только сон. А если?.. Если случиться то, что я видел, и Алины не станет? Если этот сон что-то значит? Если он предостережение для меня? Тогда у меня остается только один выход – вернуться в тот зал и каким-то образом задержать присвоение номера. Да, только так!»

11.

Он уже и сам не понял, каким образом оказался всё в том же сне, который начал мучать его, как один непрекращающийся кошмар. Где и когда он заснул — дома ли, на работе ли... Теперь для него это было неважно, а важным было только исполнить задуманное.

Сон четвертый, в котором Егор спасает дочь

Всё тот же зал, всё тот же длинный коридор между столами. Вот и то место, где он манипулировал файлами, в числе которых был файл его Алины. Он открыл проигрывание и остановился на первых двух дня, когда его ребенку еще не был присвоен номер.

Как стереть нумерацию? Как не допустить присвоения этого гибельного для дочери номера?

«Не воспользоваться ли мне тем же приемом с окнами, который я применил, когда хотел предотвратить её смерть на пешеходном переходе? Заморозить её окно, затормозить воспроизведение, а наши с женой файлы пустить проигрываться дальше. Не получиться ли, что дочь вообще тогда исчезнет и не родиться, ведь жизнь будет двигаться без неё? Опасно, опасно…»

От волнения Егор стал сам не свой. Его бросало то в холод, то в жар, потому что всего одна допущенная ошибка и дочери не будет. Она никогда не родиться.

«Надо остановить файл тещи, чтобы она не пошла в ЗАГС», — эта мысль запала ему в голову. Возможно, в этом действии и есть выход, спасение всей ситуации?

Кочергин нашел файл тещи. Теперь на рабочем столе было открыто все четыре файла: его, жена, тещи и Алины. Он нашел день рождения дочери — 4 ноября. Время рождения её было два тридцать утра. Егор выставил все файлы на дневное время, на пятнадцать часов, рассчитав, что его дочь уже должны были принести к жене... Тем самым он синхронизировал время для всех файлов.

С невольным трепетом в сердце он запустил эти файлы, практически, одновременно. Это была интересная картина: Света видела Алину, а та её. Егор разглядывал потолок – он лежал дома, больной, а теща шла по улице к роддому. Там, в роддоме, она посетит Светлану, и та скажет, что надо будет сходить в ЗАГС, оформить свидетельство о рождении, назовет имя дочери.

Немного помявшись и вспотев от волнения – не делает ли он ошибку – Егор остановил проигрывание файла тещи и она, словно в детском фильме, замерла без движения – время остановилось и потекло без неё.

Вот и настал по календарю третий день рождения Алины, 7 ноября — день, когда у неё появился индивидуальный номер. Кочергин в напряжении застыл у экрана — он не допустил появления тещи в роддоме, она так и стояла на улице в стоп-кадре, там, где он остановил воспроизведение. Егор ждал, в нетерпении, покусывая губы.

Утро, дочь принесли к жене. Алина припала к груди, поела. Егор не хотел ждать — он перемотал кадры до обеденного времени. Все то же самое — дочь и жена, которая подставила грудь. Номер у дочери не появился. Кочергин промотал время дальше, до вечера — номера так и не было.

«Неужели получилось? — задал он сам себе вопрос. — Сработало? Теперь можно запустить файл тещи и номер у Алины появится на несколько дней позже. Следовательно, она опоздает на тот переход и выживет. Слава богу! Я сделал это!»

С чувством выполненного долга Кочергин закрыл все файлы. Теперь можно было просыпаться и возвращаться в реальность. Но… Другая мысль тут пронзила его. Не сделал ли он ошибку, вмешавшись в ход истории жизни своей дочери? Что если она, эта история, теперь будет полностью другой, возможно даже Алина вообще не родиться?

12.

— Егор пора вставать! На работу опоздаешь! Милый, дорогой…

Кочергин поднял тяжелую голову с подушки, посмотрел на будильник — было ровно шесть часов утра. Он снова упал головой на подушку, вспоминая только что виденный сон. Странный сон. В этом сне он что-то сделал такое, что заставило его сильно переживать.

«Я, возможно, стер жизнь своей дочери, — с тревогой подумал он, — вот, что я видел во сне. Но откуда дочь, какая дочь? Я же не женат!».

Из кухни доносился женский голос, который, однако, не был голосом его матери или знакомой девушки.

— Милый, тосты будешь? Я тебе сделала.

Опять тот же голос. Странно, кто это?

— Сейчас! — буркнул Егор.

«Нет, я всё-таки женат, я вспомнил. Мне тридцать три и жену зовут Света. Она должна быть беременна дочерью».

Сейчас всё зависело от того, беременна его жена или нет. Если нет — то он сделал роковую, непоправимую ошибку, самолично стерев историю родной дочери в том странном зале.

От остатков сна не осталось и следа. Егор вскочил и, не зная, что делать дальше, закружил по комнате. Он ждал, что в спальню заглянет жена, ждал этого и в то же время страшно боялся.

Послышались шаги Светы. Он замер, пытаясь определить по звуку шагов тяжело ли она ступает, услышать нечто такое, что могло подсказать набрала ли она лишний вес или нет. Но ничего такого не услышал.

Вот сейчас она войдет и всё станет ясно. Его прошиб холодный пот. Еще с порога, не войдя в комнату, Светлана начала говорить:

— Ну, вставай-вставай, сколько можно дрыхнуть. Ты и так, когда женился на мне, бросил бегать. Помнишь, раньше по утрам мы бегали вместе?

— Да, — ответил неуверенно Егор, и, посмотрев на свою супругу, обнаружил, что у неё торчит живот. Радостный огонь озарил его изнутри, наполнил всего. Вот оно! Всё будет хорошо, всё, что он задумал, получилось.

Жена между тем подходила к нему всё ближе, неся впереди тяжелый живот, поначалу удивленно посматривая на него, а потом и улыбаясь.

— Ну, вставай-вставай, сколько можно дрыхнуть. Ты и так, когда женился на мне, бросил бегать. Помнишь, раньше по утрам мы бегали вместе?

— Что? — не понял Егор, — ты уже это говорила.

Жена подошла к нему вплотную.

— Ну, вставай-вставай…

— Да я слышал уже, в чём дело?

Вдруг Светлана подняла руку и ладошкой похлопала его по щекам, не сильно похлопала, слегка. Но Егору стало неприятно.

— Прекрати! Прекрати! — закричал он.

13.

— Вставай, вставай! Илья, просыпайся!

«Кому это говорят? Почему меня хлопают по щекам? И кто такой Илья?».

Открыв глаза, Егор обнаружил, что лежит в операционной, вокруг него врачи в сталатного цвета халатах, марлевые маски закрыли лица. Один из врачей – женщина, слегка хлопает его по щекам, приводя в чувство после наркоза.

— Илья, просыпайся! — сказала она ему. — Открыл глаза? Прекрасно! Папа, он очнулся.

Женщина повернулась к кому-то, кто стоял у неё за спиной, тогда мужчина подошел ближе, выступив из-за спины женщины, и снял с лица маску. Он был в очках, седые волосы коротко острижены.

«Это же Михал Михайлович, — подумал Егор, — уже приехал их Испании? Так быстро?»

— Как себя чувствуешь? — спросил Михаил Михайлович. — Голова болит?

— Нет. Почему вы меня зовет Ильей? Я же Егор, Егор Кочергин.

Профессор и его дочь, которая тоже сняла маску и оказалась Лизой Иконниковой, переглянулись.

— Нет, — мягко поправила его Лиза, чуть-чуть склонившись, — ты не Егор, ты Илья. Фамилия твоя Виноградов.

— Но…почему?

— А ты ничего не помнишь?

— Нет! — второй раз сказал Егор или теперь уже Илья, — я ничего не помню.

— Ты дал согласие моему отцу в числе других участвовать в эксперименте по изучению мозговой деятельности. Тебя ввели в искусственную кому и записывали все показатели тела, энцефалограмму мозга.

— Я вас помню, — вдруг сказал Егор, оказавшийся Ильёй, — вы Лиза Иконникова, вы меня сбили джипом на пешеходном переходе.

Лиза улыбнулась.

— Да меня так зовут. Но я тебя не сбивала на переходе, ничего этого не было.

— Совсем не было? И я не женат, у меня нет дочери Алины?

— Нет, Илья, тебе всё приснилось. Ты работаешь в строительной фирме, тебе двадцать три года. Ты сам, добровольно, вызвался участвовать в нашем эксперименте.

— Офигеть!

Виноградов мучительно приходил в себя, пытаясь осознать реальность и прийти в адекватное состояние.

«Ничего не было, — думал он, — огромное здание с мониторами, длинные залы, файлы с жизнями, Гребнев, Антон Карчевский, Света, Алина, мои манипуляции… Ничего этого не было! Всё приснилось! На самом деле меня зовут не Егор Кочергин – я Илья Виноградов, а океан разума, космический ноос — всё блеф, полная бредятина? Да, дела!»

— Слушайте Лиза, мне столько приснилось, будто вторую жизнь прожил, – Илья с силой сжал ладонь Иконниковой. — Мне надо всё это кому-то рассказать.

— Конечно, расскажешь, не волнуйся, – ответила Лиза, осторожно освобождая свою ладонь из руки Ильи. — Всё запишем очень подробно, нам как раз эти сведения важны — мы ради них и делаем эксперименты. А сейчас, как себя чувствуешь, сможешь подняться?

— Могу!

Илья повернулся набок и, чувствуя легкое кружение в голове, сел на операционном столе, спустив ноги вниз. Сбоку от него стояла аппаратура – небольшие ящики с экранами, зеленые пунктирные линии на них обозначали неведомые Илье показатели. Линии пульсировали, поднимались и опускались. Тогда он обратил внимание, что с него были сняты не все датчики. В помещении стоял густой запах то ли эфира, то ли спирта.

— Ну что, молодой человек, нигде не болит? — спросил Михаил Михайлович приветливо.

— Нет, только голова кружиться.

— Ну, это понятно, это действие наркоза, ведь вы пробыли без сознания три с половиной часа. Вообще-то нам надо увеличить время. Вы, как, не возражаете?

— А это нужно?

— Чтобы закончить цикл исследований, — тут Михаил Михайлович обратился к одной из своих ассистенток, — принесите мне все записи энцефалограммы его мозга, мне надо их посмотреть. Особенно меня интересуют реакции на болевые раздражители.

— Принесу после обеда, — ответила обладательница женского голоса, так и не снявшая маски с лица.

— Пусть отдохнет пару дней, а потом продолжим, – профессор повернулся спиной к Илье Виноградову и сделал несколько шагов к столу, на котором стоял какой-то прибор. Он наклонился над ним, но затем, глухо охнув, стал оседать назад, неловко заваливаясь на спину. К нему бросились Лиза и еще несколько врачей в зеленых халатах, все вместе подхватили его под руки, понесли куда-то.

Эту картину: падающий врач, общая суета, столпотворение вокруг — он, Илья, уже где-то видел, видел точно такое же или подобное. Только где?

И вдруг ему припомнилось, как он вел свои долгие и утомительные поиски в хранилище жизней файла дочери, а перед этим просматривал множество других файлов. В одном он видел, падающего врача после операции, видел, как его подхватывают другие.

«Неужели это то же самое? Неужели это видение оттуда. Как всё запуталось! Но ведь я проснулся, я не сплю. Не может быть реальностью то, что я видел во сне! Так мне сказала Лиза. Или всё-таки это был не сон?»

РАССКАЗЫ

Не угодил

рассказ под Новый Год

Корпоративный вечер компании «Водный сервис» был в самом разгаре. Громко играла музыка. Приглашенные певцы — молодой длинный парень и девушка в очень короткой юбке, пели популярные в этом году композиции. Девушка изредка наклонялась в разные стороны, и будто случайно, открывала танцующей поблизости публике, то, что у неё находилось под юбкой. А взглянуть было на что! Поэтому вокруг сцены топилась большая часть мужчин, желающих поучаствовать в публичном акте вуайеризма.

Певец в свою очередь изображал крутого мачо, был слегка небрит, в прозрачной рубашке, сквозь которую можно было заметить полное отсутствие мускулатуры, но в обтягивающих штанах. Во время пения, он как Майкл Джексон периодически хватался за свои причинные места, дергаясь в такт ритму. Подвыпившие дамочки фирмы крутились с его стороны.

В перерывах между песнями разыгрывали всевозможные конкурсы, пели караоке.

Старший менеджер отдела продаж, Артем Викторович Худородов, немолодой человек предпенсионного возраста, маленький, лысый, с животом, переваливающимся через ремень брюк, сидел с мрачным лицом за своим столиком и пил водку. Накануне по фирме прокатился слух, что после длинных новогодних выходных сотрудников ожидает сокращение. Примерно тридцать процентов. Это большая цифра для их относительно невеликой по штату кампании, практически каждый третий.

Артем Викторович чувствовал, что попадет в этот «черный список», непременно попадет, и потому будущее рисовалось в мрачных, пессимистических тонах. За соседними столами сидели другие сотрудники, молодые, веселые, над их головами, как казалось Худородову, не висела секира увольнения. Он с завистью поглядывал на них.

«Отчего я не молод? — спрашивал он сам себя. — куда все ушло? Напиться, что ли!»

Сидящие за соседним столом менеджеры Паша и Витя громко обсуждали корпоратив и Артем Викторович невольно прислушался.

— Жрачка здесь лажовая! — говорил недовольно Паша, высокий, метра под два парень, в синей футболки, из-под которой выглядывала болтающаяся на шее золотая цепочка.

— Да ладно, чувак! Бывает и хуже!

Витя, который был антиподом Паши, то есть маленьким, скромно одетым, незаметным, на самом деле играл в их тандеме лидерскую роль. Он с удовольствием пил и ел, участвовал в конкурсах.

— Слушай, — продолжил Паша, — а точно говорят насчет сокращений?

В этот миг Артем Викторович насторожился, и даже перестал жевать.

— Верняк! Информация из кадров, там мне одна телочка тему сливает, — ответил, выпивая водку Виктор. — Начнут с продажников, их начальник уже подал списки.

— А кто там главный?

— Да баба одна, вредная! В её отделе одни камикадзе работают.

— Теперь всё, отлетались! — Паша засмеялся. — А другие отделы тоже подали?

— Да, все!

— Зашибись! После Нового Года могут прислать письмо счастья…

— Не парься! Нас не тронут, мы с тобой в передовиках. Это их, — он кивнул головой в сторону Артема Викторовича и тот поспешно отвел глаза, — сольют в унитаз!

— Значит решено?

— Ну почему? Отдельные штрихи, Паша, в процесс чистки могут быть еще внесены. Вдруг кто-то сам захочет уйти, вдруг кто-то заболеет. Усек?

— А может, начальник передумает в последнюю минуту?

— Это тоже. Вот у продажников та стерва, о которой я тебе говорил, любит Авраама Руссо.

— И что?

— Да так, ничего! Просто в таком деле важна каждая мелочь.

Они налили водку, выпили.

— Пойдем, потрясемся у сцены, — предложил Витя, — там телка поет почти без трусов. Как наклонится — всё видно. Так прикольно!

— Окей! — ответил Паша.

Они поднялись и, раздвигая танцующих, медленно двинулись к певцам.

Слова о том, что начальница Артема Викторовича — Олеся Даниловна, была стервозной во всех отношениях дамой, являлись сущей правдой. Она могла обругать матом, наорать на подчиненных, и таких случаев на дню у неё было немало. В отделе Олеся Даниловна никого не жаловала, у неё не было любимчиков, все, якобы, работали плохо, из рук вон, всех она ругала. Артему Викторовичу казалось, что будь её воля, она бы сразу уволила весь отдел, подчистую.

Однако слова о том, что ей нравиться певец Руссо запали в душу Худородова. Олеся Даниловна сидела через несколько столиков от него с другими начальниками отделов. Она веселилась, как и все, ела, выпивала. Её вытянутое лошадиное лицо покраснело, и сквозь шум иногда прорывался резкий высокий голос.

«К чему они там про Руссо? — мелькнуло в голове Артема Викторовича. — А что, чем черт не шутит!»

— Мы продолжаем наш конкурс караоке! — между тем говорил со сцены ведущий, заменивший эротичных певцов, — есть желающие?

— Есть, есть! — живо откликнулось несколько голосов.

Несмотря на свой вес и большой живот, Артем Викторович рванул как сайгак, грубо растолкав соперников, и оказался перед ведущим, мелким вертлявым парнем, скачущей походкой передвигающимся по сцене.

— Я буду петь! Дайте микрофон!

— Не понял! Почему ты? — спросил, стоявший рядом двухметровый Паша.

«По кочану!» — хотел грубо ответить Худородов, но в последнюю минуту передумал.

— Потому что я первый по весу и по жиру, молодой человек! — озвучил он старую армейскую шутку о ранжире.

Смерив его фигуру презрительным взглядом, Паша процедил:

— Это точно!

— Итак, очередной претендент на звание певца нашего вечера, — провозгласил ведущий, — что будем петь?

— Из репертуара Руссо.

— Авраама Руссо? Не Демиса Руссоса? — попытался сострить вертлявый парень и Худородов вдруг заметил, какие у него бегающие маленькие глазки.

«Неприятный тип!» — подумал он.

— Что ж, вот вам список, выбирайте! — сообщил между тем ведущий, подводя Артема Викторовича к проецируемому на экран электронному табло, с огромным списком песен.

— Эту! — Худородов ткнул пальцем в меню, запустилась музыка и он чуть хрипло, вибрирующим голосом запел:

«Знаю, скоро тебя потеряю!»

Он был, конечно, не профессионал, да и водка сделала свое дело. В зале кто-то пошутил: «Тёпленькая пошла!» Раздался приглушенный смех, но Артему Викторовичу было все равно. Он заметил, что его начальница перестала разговаривать и смотрела в его сторону с удивлением.

«Но сердце не хочет понять,

А мне его трудно унять!»

Когда он закончил, кто-то опять пошутил: «Актуальная песня!», намекая на предстоящие сокращения. Еще прозвучал чей-то комментарий: «Зато душевно!»

Худородов с удовлетворением на лице сошел со сцены, в глубине души чувствуя, что поступил правильно. Теперь вопрос о его увольнении не казался уж таким предрешенным, окончательное слово было еще не сказано. Раскрасневшись от волнения и приложенных усилий, он сел за столик, налил рюмку водки. «Как я, утер им нос?» — он победоносно смотрел на сидящих неподалеку Пашу и Виктора.

Потом Артем Викторович с чувством выполненного долга с удовольствием выпил, закусил. Настроение стремительно улучшалось и захотелось пойти, танцевать вместе со всеми, веселиться, сбросив с себя груз старого года. Что там эти молодые люди говорили про певицу в короткой юбочке?

Певцы опять заняли сцену. Музыка призывно и зажигательно звучала, как магнитом притягивая всех желающих к танцполу.

Но прежде следовало облегчиться. Худородов неловко поднялся и отправился в сторону мест общего пользования. Сделав дело, он вышел в небольшой коридор и увидел двух девушек, курящих у полуоткрытой на улицу двери. Дымок от их сигарет голубой струей вытягивался в узкую дверную щель. Одну девушку Худородов знал — это была Юля из отдела по работе с персоналом.

Артём Викторович невольно притормозил, не спеша отправляться в бурлящий весельем зал.

— Вчера был дедлайн, — громко говорила Юля своей подружке, — все отделы посдавали списки на сокращение.

— Да ты что?

— Ага!

— А дальше? Их утвердят?

— Еще наша начальница посмотрит. Её слово будет главным, она же понесет генеральному списки на подпись.

— Хочешь сказать, что она может заменить фамилии?

— Кого-то добавить, а кого-то выкинуть. Короче, у нас свой учет ваших косяков.

«Это как же, — растеряно подумал Худородов, — выходит от нашей Олеси не все зависит?»

— Так что, беги на танцпол и прыгай в мешке! Ей нравятся экстремалы! — засмеялась в это время Юлия.

— Была охота!

Артем Викторович, которому было неудобно стоять в коридоре перед туалетами – он начал уже привлекать чужое внимание, не дослушав разговор девушек, медленно побрёл в зал, на ходу осмысливая ненароком услышанное. Если, в конечном счете, все зависит от кадровички, какого черта он выпендривался с микрофоном в караоке?

«Знаю, скоро тебя потеряю!» Тьфу, распелся идиот! Угораздило же!» — думал он, впрочем, без особой злости, немного меланхолично.

На самом деле ему понравилось выступать, быть в центре внимания. Когда выпьешь — становишься таким раскованным! Но что же делать с эйчаршей или как у них говорили с «овчаршей»? Эта маленькая, смуглая от густого загара дама сидела за одним столом с Олесей Даниловной и что-то горячо обсуждала.

«Наверное увольнения, — раздраженно заметил про себя Худородов, — о чем еще сейчас можно говорит?»

— Объявляется новый конкурс! — прервал погружение Худородова в неприятные мысли ведущий, пританцовывавший на сцене, — старый добрый бег в мешках.

«Придется тряхнуть стариной!» — решил Артем Викторович, поглядывая на столик, где сидели Олеся Даниловна и смуглая управительница персоналом, которую звали Анна Егоровна.

Для бега в мешках вызвалось шесть человек — одни мужчины. Оставшаяся часть зала активно их поддерживала, аплодировала, шутливо комментировала, слышались подбадривающие крики. Народ явно был доволен, что увильнул от сомнительной затеи.

В числе охотников за мешочной удачей был и Артем Викторович, который странно смотрелся на фоне молодых людей, словно старый дуб среди молодых побегов. Окружавшая его молодежь была нетрезвой, как и сам Худородов, тоже хорошо выпивший. шумной и неорганизованной, но шансов на победу ему не оставляла. Это с грустью, в последнюю минуту понял стареющий менеджер отдела продаж.

— Марш! — крикнул ведущий и оглушительно громыхнул хлопушкой, обдав всех разноцветным конфетти.

Парни в мешках поскакали как молодые кенгуру, высоко подпрыгивая, толкаясь локтями и глухо стуча ногами по полу.

«Стадо баранов, ей богу! — пронеслось в голове Худородова, — стар я уже для таких игр».

Он тяжело вздохнул и поскакал за остальными, догоняя мелькавшие впереди спины. Худородов прыгал и чувствовал, как его живот, точно емкость, заполненная жидкостью под завязку и привязанная к поясу, с каждым скачком тяжело взлетает и падает вниз.

«Не допрыгаю! — подумал он с обреченностью. — Нет, надо! Ещё немного, еще чуть-чуть!»

На память пришли слова известной песни о последнем бое. «Ведь умрешь здесь, и никто не вспомнит! Надо будет Лоре рассказать, чем пришлось жертвовать, лишь бы остаться в фирме». Лора была его женой, с которой он прожил без малого двадцать лет, и которая постоянного его пилила по поводу удачного трудоустройства их знакомых и неудачного его, Худородова. Потерять в таких условиях работу для Артема Викторовича было равносильно самоубийству.

Пот заливал лоб, глаза. Ему казалось, что до финальной черты еще далеко, но, к его удивлению, почти достигнув финиша, которым оказался край танцпола, Артем Викторович оказался на первом месте. Молодые сотрудники из других отделов настолько увлеклись толканием друг друга, что невольно превратили простой бег в мешках в один из видов то ли поло, то ли футбола, то ли бега по азимуту. Короче говоря, они отклонились от маршрута и компактным табунком поскакали куда-то вбок.

Болельщики заорали, засвистели, но было уже поздно. Так неожиданно для себя Артем Викторович вышел победителем.

Он едва переводил дух — грудь ходила ходуном, лицо покраснело, а лоб взмок от испарины.

«Теперь-то уж точно не уволят!» — лицо расплывалось в счастливой улыбке, а в это время ведущий, кривляясь и шутливо гримасничая, вручил ему главный приз — надувной шарик с эмблемой компании.

Смуглая эйчар уже ничего не обсуждала с Олесей Даниловной, она покончила с закусками и сосредоточенно ела принесенное девушкой-официантом блюдо с толстой, как подошва башмака отбивной.

«Второе разносят! — устало, но довольно констатировал Худородов. — Интересно, запомнила она меня или нет? Если не повезет с Олесей, так может эта слово замолвит?»

После праздников начальник отдела Олеся Даниловна повторно просматривала списки сотрудников на увольнение. Она уже отдала в кадры фамилии тех, кого видела за стенами компании, кто мог работать там по индивидуальному проекту. Конечно, все понимали, что никаких индивидуальных проектов за пределами фирмы ни у кого нет. Если бы они были – разве сидел бы кто-нибудь здесь, протирая стул? Однако так было принято говорить, что соблюсти неписаный офисный этикет.

Сейчас Олесю Даниловну потянуло просмотреть списки «смертников» заново. В числе других она увидела фамилию Худородова. Олеся Даниловна задумалась, отчего её и без того лошадиное лицо, казалось, вытянулось еще больше.

На корпоративном вечере Артем Викторович произвел хорошее впечатление. Она даже не ожидала от него такого — вышел на сцену, спел песню. Хорошо спел, без фальши. Что самое интересное, он угадал её любимого певца, а у певца самую любимую песню.

«Нет! — решила она, взяв со стола ручку. — Худородов еще пригодится. Как-никак опытный человек, а опыт, известное всем дело, нигде не пропьешь!» Олеся Даниловна вычеркнула Артема Викторовича из списков и не поленилась, сходила в отдел по работе с персоналом, оставила обновленный перечень на столе у Анны Егоровны.

Немного позднее, просматривая списки отделов по сотрудникам, которых предстояло сократить, смуглая Анна Егоровна дошла и до отдела продаж. При беглом взгляде на документ, ей показалось, что он слегка изменился и там чего-то недостает.

Она взяла предыдущий «расстрельный список» фамилий, лежащий рядом на столе, и сразу нашла причину своей заминки — уж что-что, а на память она не жаловалась. В новом списке отсутствовала фамилия Худородова, что было довольно странно.

«И с чего это Олеся вдруг стала его жаловать? — с удивлением подумала Анна Егоровна, — может они теперь любовники? Но когда?»

Она вдруг отложила список в сторону, и догадка тонкой морщинкой перерезала ей переносицу. Конечно! Как она не додумалась сразу? Они стали любовниками там, на корпоративе. Уединились в туалете и… Она читала о таких случаях.

Анна Егоровна представила эту картину: невнятный шум, глухой стук в стенку кабинки и у неё заблестели глаза, но потом она опомнилась. Нет, такие случаи надо пресекать! В корне! У них высокоморальный коллектив, а не распутники, шныряющие по общественным туалетам.

Главный эйчар взяла ручку, и внесла фамилию Худородова в злосчастный список. «Вот так! Справедливость восстановлена!» Она усмехнулась, вспомнив, как старый козел прыгал в мешке. «За ним скоро горшок придется выносить, а он все прыгает как молодой, да еще любовниц заводит, — подумала она с укоризной, — а Олеся Даниловна, тоже хороша! Старая дура!». До этого случая Анна Егоровна испытывала уважение к самому опытному продажнику, а сейчас… Тем не менее, появился хороший повод избавиться от таких как Худородов.

Зимний вечер наступал быстро, занавешивая синими сумерками офисные окна. Пора было домой.

Анна Егоровна разложила две стопки — в одну положила списки на подпись к генеральному директору, во вторую черновики, просмотренные и правленые ею.

Через несколько дней сотрудникам компании вручили уведомления о предстоящем сокращении. Уведомления вручили Паше и Виктору, вручили молодой кадровичке Юле, а вот Артема Викторовича беда обошла стороной. Все недоумевали, кроме Олеси Даниловны, которая считала, что именно благодаря ей Худородов остался на месте. Но больше всех удивлялась Анна Егоровна, помнившая, как своей рукой вписала его фамилию на увольнение. И всё же спросить напрямую у генерального она боялась.

В тот вечер, когда она ушла домой, её офис убирала таджичка, нанятая в целях экономии. Уборщица случайно махнула тряпкой, протирая стол, и вниз хаотично полетели листки из обеих стопок, рассыпались, перемешались. Уборщица не знала, как лежали эти бумаги, в какой стопке, в какой последовательности, и разложила их по своему разумению.

— Вот как надо уметь! — хвастался вечером Артем Викторович своей жене Лоре, — в наше время главное вовремя лизнуть. Угадал, что любит наше начальство и вот, я в теме! А молодежь-то этого не умеет. Еще не научилась.

— Да, молодец! — скривилась жена, она говорила нехотя, словно из неё слова вытягивали силой, — хоть не уволили, остался на прежнем месте. Но без повышения! Другие вон умеют устраиваться…

— Опять завела! Не понимаешь через что я прошел. Эх, ты! А… — он с досады махнул рукой и пошел на кухню. Там, тайком от жены, он пропустил пару рюмок водки, чтобы сгладить обиду, и чтобы душа успокоилась.

На одной волне

Александру Павловичу не спалось. Самолет ровно и привычно сопел, как хронический астматик с придыханием и сипящим свистом, исторгающий из своей груди тяжелый воздух. Легкое потряхивание корпуса изредка напоминало о том, что они летят, а не стоят на земле в ожидании разрешения на взлет. Такое уже бывало, когда он просидел в салоне самолет почти шесть часов, но так и не дождался взлета. Их выгрузили, отвезли назад, в аэропорт.

Сейчас они всё-таки летели. Рядом уже несколько часов посапывала жена, погрузившаяся в неглубокий дорожный сон. В своих креслах безмятежно спали соседи. Казалось, весь мир спал, а он все никак мог заснуть. Ворочался, как медведь в тесной клетке, пытаясь определить ноги и руки в то самое удобное положение, в котором он о них совершенно забудет.

Но не мог.

Александр Павлович где-то читал о неопытных актерах, которым мешали руки на сцене, и те не знали, что с ними делать. Ответ, на самом деле, был прост — надо вжиться в роль и тогда не то, что руки, своя собственная жизнь уйдет в сторону, будет заменена жизнью изображаемого героя. Александр Павлович, к сожалению, не был актером и не мог позабыть, что летит сейчас здесь, в самолете, летит далеко, на Филиппины, чтобы отдохнуть от заснеженной России.

Россия. Она была позади, наверное, часах в четырех лета. Когда они с женой покидали аэропорт — неожиданно пошел снег, легкий, похожий на мелкий пушок, настолько мелкий, словно на небесах его пропускали через сито с микроскопическими ячейками. Кто-то сеял снежную муку, провожая его в дорогу.

Говорят, что хорошо уезжать в дождливую погоду, а почему говорят — неизвестно, вроде примета такая. Зимой вместо дождя идет снег, что, наверное, тоже можно посчитать за хорошую примету. Посчитать, с учетом обстоятельств.

Он повернулся в кресле, чтобы посмотреть в иллюминатор. Самолетное окно было плотно задраено пластмассовой шторкой по просьбе стюардесс, отделяя пассажиров от ночного безмолвия. Александр Павлович недоумевал. Кому мешает вид звездного неба? Кому мешает черное безмолвие за окном самолета? Они же не в казино, где окна закрыты, чтобы азартные игроки забыли о времени. Они летят в обыкновенном самолете — Боинге, полет которого все равно окончится в запланированное время, и никто не удержит пассажиров внутри. Да это и не нужно.

Александр Павлович тянется через спящую жену и поднимает шторку иллюминатора.

Как он и думал, ничего кроме ночного неба. Вдалеке голубыми огоньками проплывали звезды, много звезд, не сосчитать. Раньше он, наверное, нашел бы для них, какое-то сравнение, представил бы в виде бесчисленных светлячков или осколков гигантского зеркала, разбитого злой Снежной королевой. Сейчас ему было не до того. Он умиротворенно смотрел в окно, смотрел бездумно, отрешенно. Мыслей не осталось.

Он сам себе казался часть всего сущего, частичкой Вселенной, помещенной в сосуд, называвшийся салоном самолета. Частичка, перемещающаяся из пункта А в пункт Б.

Двигатели почти неслышно гудели, отделенные от пассажиров прочными стенками фюзеляжа, сводящими на нет сиплый звук гигантских турбин. Под их равномерный шум хорошо было бы подремать, но Александру Павловичу не спится, им овладевает скука, поглотившая его с головой с начала полета. В Москве осталась работа, остались привычные разнообразные занятия, заполняющие устоявшийся быт. Здесь же он оказался вдруг лишенным всего этого.

Он посмотрел фильм на экране монитора впередистоящего кресла, поиграл в компьютерные игры. Всё было не то, не интересно. Некоторое разнообразие в скучный полет внесли тонкие стюардессы — представительницы восточной азиатской страны, разносящие самолетный ужин. Ужин ему понравился. Еда оказалась вкусной, замечательной, не такой, как кормили на внутренних рейсах. Но веселее не стало. Вернее, еда не развеяла скверное настроение, охватившее его.

Александр Павлович летал довольно часто в далекие южные страны искупаться в морях-океанах, погреться на пляже под жгучими лучами экваториального или заэкваториального солнца. Он не мог бы сказать, что скука была ему свойственна, но в этот раз… Она накрыла его неожиданно, будто гигантской океанической волной накрывает подвернувшийся в шторм неустойчивый кораблик. Скука — этот постоянный спутник одиночества, совсем заморозила его сердце, и ему отчаянно захотелось выпить, согреться. Но ночью стюардессы не носят напитков. Ночью все спят.

Александр Павлович поднялся, пошел к туалетам. Он не испытывал желания справить большую или малую нужду, просто у него возникал идея пройтись, развеяться, как где-нибудь в Москве, пройтись по Тверской, свернуть на тихие улицы вокруг Полянки или Хамовников. Только сейчас в Москве было холодно и снежно.

Возле туалетов никого не оказалось. Горели зеленые огоньки плафонов, оповещающие, что места для облегчения телесных потребностей свободны, двери оказались плотно закрыты. Он оглянулся — позади ряды спящих. Он посмотрел вперед и увидел то же самое.

Волна скуки погнала его дальше. Он вспомнил, что если по узкой лестнице подняться на второй этаж, то там есть бар. И бармен, возможно, не спит. Александр Павлович, оправляясь в заграничное путешествие, всегда брал пару сотен долларов на карманные расходы. Теперь он понадеялся, что этого хватит для посещения бара.

Его план казался простым и незамысловатым — выпить несколько стаканов двойного виски, прийти в соответствующее философское состояние и пойти, наконец, спать, составить компанию дремлющей жене.

Он медленно, стараясь не производить много шума, поднимается по лестнице вверх. С каждой ступенькой ощущается прожитый возраст, который еще не такой уж и большой, чтоб пригибать к земле, но все же… Когда тебе ближе к шестидесяти, земное притяжение уже чувствуется всем накопленным багажом. А багаж этот солидный.

Александр Павлович невольно смотрит на свой живот, выпирающий из-под летней футболки, предусмотрительно надетой еще в Москве.

Да, багаж…

За барной стойкой дремлет бармен. Он такой же, как и остальной экипаж — уроженец азиатской страны — раскосые глаза, широкие скулы. Бармен просыпается, на его толстых губах появляется улыбка, и Александр Павлович не может понять — искренняя она или фальшивая. Там, где все улыбаются, не различишь притворства.

Александр Павлович располагается не узком стульчике перед барной стойкой и говорит на корявом английском:

— Плииз, гив ми дабл виски.

Бармен, поняв его, кивает головой. А может только делает вид, что понял. Но все же он наливает стакан виски. Александр Павлович берет стакан, начинает пить маленькими глотками, затаенно прислушиваясь к себе. Он, кончено, не ждёт, что скука тут же его покинет. Куда ей деться? Скука не может просто так оставить самолет, если все двери задраены. Однако Александр Павлович ожидает, что после нескольких глотков виски появятся позитивные мысли, некая позитивная волна, смывающая депрессивный настрой, как прибой, который выбрасывает на берег ненужный мусор.

— Скучаете? — вдруг слышит он за спиной женский голос. Вопрос звучит на русском.

Александр Павлович медленно поворачивается. Он не уверен, что вопрос обращен именно к нему, он не уверен, что ему не послышалось. Он ни в чем не уверен. Глубокая ночь. Он пьет виски в ночном баре Боинга, и вдруг женщина, его соотечественница. «Положим, самолет летит из Москвы, — соображает он, — половина пассажиров земляки. Чему тут удивляться?» Вот если бы подошла филиппинка или китаянка.

Размышления эти проносятся мгновенно, легким полетом не замутив мозги. Высокая женщина славянского типа, симпатичная, блондинистая, с легким загаром на лице, садится возле него. Ночное скудное освещение только подчеркивает смуглость её лица. «Уже загорела, — удивленно думает Александр Павлович, — а снова летит на юг. Как она узнала, что я русский?»

— Мне… — и женщина попросит бокал виски с содовой, только на более правильном английском языке. Александру Павловичу, небольшому знатоку иностранных слов, её произношение кажется идеальным.

Она получает стакан с виски, отпивает глоток и вопросительно смотрит на ночного соседа. Вопросительно — оттого, что не получила ответ на свой вопрос.

— Я? Вы меня спрашиваете? — делая вид, что удивляется, интересуется Александр Павлович. Он не знает, как себя вести с этой загадочной незнакомкой.

— А здесь кто-то есть еще?

Она демонстративно обводит взглядом барную стойку, ряды спящих пассажиров бизнес-класса, хотя в спящим виде они не отличались от своих собратьев по эконом-классу. Во сне все одинаковы — безмятежны, расслаблены, без привычных амбиций, потому что сон уравнивает всех. Александр Павлович запоздало подумал, что марксисты были неправы — не уничтожение частной собственности ликвидирует неравенство, а только сон. Всего лишь сон! Как заметил римский комедиограф Плавт — все люди голы под своими одеждами. Они одинаково беззащитны во сне.

Эти мысли беспокойно бьются в его голове, точно птицы в клетке, и он опять удивляется тому, откуда они пришли, зачем. Он ведь никогда ни о чем подобном не задумывался. Жил легко и свободно, читал мало, еще с молодости утвердив в своем сознании правило: «Зачем читать — глаза портить».

Но… мысли — мыслями, а женщина, сидящая рядом с ним, ждёт ответа. Она внимательно смотрит на него, и в тусклом свете ночного освещения Александр Павлович не может разобрать, какого цвета у неё глаза — карие, зеленые, синие… Он безуспешно присматривается, женщина загадочно улыбается.

— Пожалуй, скучно! — нерешительно мямлит Александр Павлович, до конца не определившись, что ему дальше делать — отделаться от незнакомки или поболтать с ней, скоротать время.

—Мне тоже, — констатирует женщина. — Вас как зовут?

— Александр Павлович.

— А меня Инга.

Седеющие брови Александра Павловича удивленно вздымаются вверх, он давно не слышал этого имени.

— Что не ожидали? — женщина смеётся. — Инга, Инга, звучит, словно дикая собака Динго.

— Наверное, — неопределенно отвечает Александр Павлович, не читавший книгу Фрермана.

—Успокойтесь, я пошутила! Меня зовут просто Мария.

— Опять шутите?

— На этот раз нет.

Мария допивает стакан виски и просит еще. Александр Павлович делает то же самое. Его неожиданно занял этот разговор, будто он, наконец, нашел верное средство для того, чтобы скоротать время.

— А вы знаете, — говорит она и в глазах её — серых, золотистых, черных, вспыхивают шутливые искорки, — а вы знаете, что у вас греческий профиль?

— У меня? — поражается Александр Павлович, не подозревавший о таких достоинствах своего лица.

— Конечно!

Неожиданно, она протягивает руку, берет его за нос и поворачивает профилем к себе. Голова Александра Павловича, словно это голова пластиковой куклы, безвольно подчиняется руке Марии.

— Вот, — замечает она, и в её голосе просыпается неподдельный интерес, будто до этого она только придумывала, а сейчас нашла подтверждение своим фантазиям, — профиль у вас точно греческий, прямой, как будто по линейке. А может римский… Я всегда путалась между ними. А вы не знаете в чем разница?

— Разница? Между кем?

Александр Павлович, под размягчающим действием виски потерял способность логически мыслить и не улавливал нить рассуждений Марии.

— Между кем, вы говорили?

— Между греческим и римским профилем, Палыч. Кстати, можно, я буду звать вас Палычем? Это как-то по-домашнему. Звучит уютно.

Александр Павлович неуверенно пожимает плечами.

— Зовите! Если вам так нравится…

— Именно. Нравится! Ну как, тебе уже не так скучно?

Он вдруг отмечает про себя, что она перешла на «ты». Что же, ожидаемый переход. «Она аферистка! — убежденно решает Александр Павлович. — С чего это подходить ко мне, когда здесь много других мужчин, молодых, симпатичных, богатых?» Он косится на спящий ряд джентльменов и леди, путешествующих бизнес-классом.

Мария перехватывает его взгляд.

— Да, — вздыхает она, — они всем хороши, но спят. С ними одна скука, не то, что нам с тобой. Верно, Палыч?

— Да…

Палыч замечает, что третий стакан виски очень быстро опустел и просит еще один.

— А, ты, Палыч, выпивоха! — улыбается она, — никак любитель приложиться? Или здесь пошел в отрыв без мамочки?

— Ну, почему? — Александр Павлович делает значительное лицо, пытаясь убедить собеседницу, что он один, а если и с женой, то никак от неё не зависит. Скорее она от него.

— Что почему? Сбежал он мамочки? Признавайся, признавайся!

Мария так же неожиданно, как прошлый раз, протягивает руку, но теперь уже не к носу Александра Павловича, а к его шевелюре и смело треплет жидкие седые волосы на темени мужчины.

«У меня же там ничего нет, — с ужасом думает Александр Павлович, — три волоска, да и те испуганы расческой. Вырвет, ведь последние! Хотя, — он поглядел размягченным взглядом на Машу и увидел в её кофейных, изумрудных, жемчужных глазах вспыхивающие искры, — хотя ей можно. Пусть трогает, сколько хочет!»

— Нет, — бормочет он, — ни от кого я не сбегал.

— А, знаешь, что? — вдруг сказала она, — пойдем вниз, там, у стюардесс должна остаться заначка.

— Какая заначка?

— Ну, виски, водка, ром. Всё, что осталось после ужина.

— А, разве можно?

— Палыч, не тупи! Нам можно, мы же не спим.

Они расплатились с барменом и Палыч, влекомый за руку Марией, поспешно спустился вниз по крутой лестнице. Женщина куда-то торопится, но Александру Павловичу невдомек куда, и зачем. Впереди еще полночи.

Это приключение целиком захватывает его, он забывает об унынии, своей мнимой или кажущейся депрессии, и ему уже представляется, что ничего интереснее в этой пресной жизни он никогда не переживал. Ему тоже вдруг захотелось уйти в отрыв, затусить с загадочной и прекрасной незнакомкой Машей, как в молодости, когда он встречался и проводил вечера с новыми девушками. А потом вспоминать прошедшее со смехом и удовольствием.

— Это здесь, — между тем произносит вполголоса Мария, когда они оказываются на кухне воздушного лайнера. Кухня собственно только называлась так. На самом деле — это отсек похожий на стеллажи с задвинутыми ящичками.

Женщина деловито принимается рыться в них, поочередно выдвигая каждый из ящиков.

— Ну что же ты, помогай! — требует она, и Александр Павлович безропотно подчиняется, тоже начинает выдвигать и задвигать ящички.

В одном из таких контейнеров она натыкается на начатую бутылку водки, а он на пару пакетов с апельсиновым соком.

— Не видел лед? — интересуется она, ухватив бутылку водки одной рукой, а второй, продолжая двигать ящики.

— Нет.

— Ладно, и так сгодится!

Она берет свободной рукой несколько пластиковых стаканов и идёт вглубь салона, туда, где в полумраке, в свете скудного ночного освещения едва виднеются стройные ряды кресел, головы спящих беспокойным сном пассажиров, где дремлют дежурные стюардессы. Эта картина напоминает Александру Павловичу зал кинотеатра, в котором крутят скучный фильм и зрители, за неимением других вариантов, сочли за лучшее прикорнуть до конца сеанса.

Сразу у входа оказываются два пустых кресла.

— Повезло! — вполголоса произносит она и располагается у окна.

Александр Павлович неловко опускается рядом и вдруг именно здесь, в темноте, он осмеливается притянуть к себе Машу. Он целует её в губы. Маша вырывается.

— Ах ты проказник! — говорит она вроде строго, но Александр Павлович не чувствует в её голосе серьезности. Более того, он видит её смеющиеся губы, нефритовые и янтарные глаза, сверкающие особым блеском в тусклом свете дежурного освещения.

— Разливай, Палыч, разливать — это мужское дело!

Она подставляет стаканчик, и Александр Павлович наливает водку, потом сок. То же самое, он проделывает и со своим стаканчиком, поставив его на откидной столик.

— За встречу! — по-простому говорит она и чокается с ним. Пластик не издаёт никаких звуков.

Они выпивают и после этого Маша, неожиданно сильно взяв его голову своими руками, притягивает к себе и целует так, что у Александра Павловича перехватывает дыхание. — Вот как надо! — сообщает она, — вот как надо целоваться!

—Это зачем, почему? — с недоумением спрашивает он, — ты же…

— Не парься, Палыч! Так захотелось. Мы с тобой на одной волне. Давай по новой!

Александр Павлович подчиняется. Он тянется за бутылкой водки, наливает, добавляет сок. В этот момент он ощущает себя по-настоящему смелым, раскованным, дерзким. Ему хочется вскочить и заорать дурным голосом на весь салон. А потом посмотреть, что из этого получится. Ему хочется врубить музыку на полную громкость, какой-нибудь рэп или техно, и запрыгать с Машей в расслабляющем ритме. Хочется огней, звуков, красок, таких, как на карнавале в Рио, хотя он там и не был, только смотрел по телевизору.

— Ты кем работаешь, — вдруг спрашивает Маша, — там, в Москве?

— Я? В страховой компании, взыскиваю дебиторскую задолженность. А ты?

— А я зубной врач. Дергаю зубки деткам. Как, прикольно?

— По-моему, нормально.

— Да ладно! Признайся, не ожидал?

— Нет! — отчего-то кривит душой Александр Павлович, хотя ему, на самом деле все равно где и кем она работает. Главное ведь не это, главное настроение, волна.

— Я тебя не утомила расспросами?

— Нет, — опять отвечает он, и на этот раз не лжет. — Спрашивай, о чем хочешь!

— Не буду! Нельзя знать всё. В недоказанности есть своя тайна. Прелесть тайны. Не находишь? Так, ты будешь кто? Стареющий мужчина, Палыч, работающий в страховой компании. Мужчина со своими проблемами, комплексами. Да и я…

Она замолкает, точно собираясь с мыслями, но мизинцем пододвигает ему свой стаканчик и Александр Павлович вынужден повторить процедуру. Сначала водка, потом сок. Он чувствует, что сильно опьянел. «Зачем я так нажрался? — приходят панические мысли. — Если моя Инна Анатольевна проснется — настучит по лысине».

Мария пьёт молча. Она вдруг сделалась молчаливой, и он не понимает в чем дело — то ли запас бодрости иссяк, то ли волна, поднявшая их на гребень, как двух удачливых серфингистов, вдруг сошла на нет, и они оказались на берегу, с теперь уже не нужными досками для серфинга.

Она берёт его за левую руку — он уже не боится её касаний. Мария поворачивает запястье и смотрит на часы, поблескивающие золотистым блеском на руке Александра Павловича.

— Боже мой! — удивляется Маша, — осталось два часа лету. Сейчас свет зажгут. Всё, Палыч, спасибо за компанию, я побежала.

— А… — он порывается что-то сказать, но женщина угадывает его мысли.

— Телефон, адрес? Перестань, Палыч. Мы замечательно провели время. Только и всего!

Она выходит. Её колени касаются его коленок, и ему хочется продолжить безумство — схватить её ноги, прижаться к ним лицом, и целовать, целовать... Но ничего этого он не делает, Александр Павлович сидит будто окаменев.

«Что со мной? — ужасается он, — неужели влюбился? Но я её не знаю. Я даже не видел её при свете дня!.. Черт! Мне тоже надо возвращаться».

Александр Павлович тяжело встаёт, чувствуя себя так, будто груз прожитых лет одномоментно навалился на него и теперь тянет вниз, точно якорь, тормозящий свободное движение корабля. А ведь он и есть корабль, когда-то резвый, быстроходный, а теперь сбавивший обороты винта.

Да, жизнь…

Он расстроенно вздыхает, отправляется к своему месту. Там ничего не меняется. Жена — Инна Анатольевна, поменяв позу, тихо спит на другом боку. Экран монитора переднего кресла, который он оставил включенным, теперь потух, олицетворяя собой закончившегося для него приключение. Но, как ни странно, скука к нему не вернулась. Его захватили воспоминания.

Он плюхнулся в кресло, неуклюже задев жену, впрочем, та даже не шевельнулась, и принялся вспоминать Машу. Встречу в баре, её голос. Он представил её одну. Она ведь может лететь на отдых одна. Гордая, независимая женщина, женщина, знающая себе цену. Или она может лететь с любовником, непременно молодым, красивым. Такие женщины всегда находят молодых красавцев.

Нет, на их месте мог быть и он, Александр Павлович. Он еще не стар. Конечно, не сравниться с молодыми, но тоже ничего. Как старое вино в дубовой бочке — терпкое и ароматное.

И, конечно, она не зубной врач. Откуда? Разве такие женщины бывают зубными врачами? Она… Александр Павлович коротко задумывается. Она хваткая женщина, бизнесовая. У неё свое дело, дающее хороший доход благодаря её деловым талантам. Она может владеть сетью ювелирных магазинов или магазинов высокой моды. Конечно, она связана с модой, не иначе!

Его тянет на подвиги. Он порывается встать, пойти вдоль длинных рядов кресел и поискать Марию, предложить ей… Что? Он и сам не знает, но что-то хорошее для них обоих, захватывающее.

В салоне включили свет — они и в самом деле подлетают к Гонконгу.

— Пузик, ты что, не спал всю ночь? — раздаётся сбоку голос проснувшейся жены и этот голос приводит его в чувство. Он, Александр Павлович, солидный человек. У него жена, взрослые дети, у него жизнь, исключающая сумасбродство.

— Почему, спал! — притворяется он, потому что, если сказать, что не спал, это вызовет поток новых вопросов. Если не спал — чем занимался? Куда ходил? Кого видел? Нет, проще сказать, что спал.

Жена удовлетворенно отвернулась, начала готовится к завтраку, который уже принялись развозить услужливые стюардессы. Александр Павлович опустил столик, отстегнув его от переднего кресла, и откинувшись назад, расслабился в ожидании раскосых стюардесс. Его движения плавны и спокойны, движения проснувшегося человека. Но Инну Анатольевну что-то всё равно насторожило. Она тянет носом воздух, морщится.

— Ты пил?

Александр Павлович замирает. Если сказать «да», последует вопрос: «Где взял?» Вернее, два вопроса — этот и второй: «С кем пил?»

— Лапа, а что пахнет? Я вчера брал водку у стюардесс. Не помнишь?

— Нет. Ты вроде брал виски.

— Сначала виски, а потом водку. Ты уже дремала.

Инна Анатольевна опять успокаивается. В самом деле, она могла не заметить, как муж приложился к беленькой. Ладно, здесь в самолете можно! Порции небольшие, много не наливают.

Они поели принесенный завтрак. Александр Павлович все время представлял, что сейчас делает Маша. Как она ест, с кем. Как держит вилку. Пусть вилка пластиковая. Ему было интересно воображать каждую мелочь. Это ведь не шутка — провести почти всю ночь с молодой женщиной, особенно в его возрасте.

— Пузик, ты чего, не проснулся? Какой-то задумчивый с утра. Ласты взял с собой? Учти, я не ложила!

— Лап, я все собрал, и ласты и маску с трубкой. Будешь заниматься сноркингом за милую душу.

В это время капитан судна объявил о снижении. В окне иллюминатора показались высокие башни жилых и офисных домов китайского города, окруженные горным рельефом. Самолет заходил на посадку со стороны моря. Далекие волны внизу пенились мелкими гребешками, и беспокойный ветер срезал их верхушки, нивелируя под единый, только ему ведомый стандарт. «Меня тоже так, — вдруг приходит в его голову странная мысль, — жизнь выровняла под единый стандарт. Срезала макушку, чтобы не высовывался».

— Пузик, возьми меня за руку. Ты же знаешь, как я волнуюсь при посадке!

Александр Павлович подчиняется воле жены, берет её за руку, закрывает глаза.

Самолет медленно снижается, трясется, точно в лихорадке. Но вот звучит глухой стук, и за окном, с огромной скоростью понеслась бетонная полоса. Самолет затормозил.

В большом аэропорту Гонконга оказалось непривычно тихо и пустынно. Пассажиры их рейса нестройной толпой отправились в разные стороны — кто в город, кто на пересадку.

— Нам на трансфер! — жена тянет Александра Павловича за рукав в сторону входа для транзитных пассажиров.

«Ты опять потерял шапку! Ну что за дела!»

Александр Павлович услышал почти знакомый женский голос, только более высокий с визгливыми истерическими нотками. Он оглянулся.

Чуть позади них идет она, Мария. Её сопровождает высокий моложавый муж и двое детей. Раздраженная реплика женщины адресуется старшему ребенку — подвижному мальчику лет десяти. Следом за ним, стараясь не отставать, быстро идет девочка, с любопытством озирающаяся по сторонам. Мария увидела, что Александр Павлович обратил на не внимание, но ничто в её лице не дрогнуло. Она скользнула по нему безразличным взглядом как смотрят на незнакомых людей.

— Нет, Настя, шапка Андрея у меня! — произносит её муж.

Александр Павлович не удивиляется. «Опять соврала, — устало думает он, услышав настоящее имя своей ночной спутницы, — врала во всем. Мы на одной волне! Меня зовут просто Мария. Зубной врач. Всё ложь! А я дурак, уши развесил. Еще хотел идти, искать её по салону. Вот была бы картина!»

Он побрел медленно, едва волоча ноги, не успевая за женой. Ноги почти не шли — сказывалась то ли усталость от бессонной ночи, то ли глубокое разочарование. Вдоль всего аэропорта были проложены трэволаторы — движущиеся тротуары для удобства передвижения пассажиров, и Александр Павлович несколько раз порывался встать на них, передохнуть. Но жена, которая никогда не обращала внимания на его состояние, упорно шла впереди. Она не оглядывалась. И все же почувствовав, что его нет позади, рядом, повелительно бросила:

— Не отставай!

Черт её знает, как она это почувствовала — по дыханию ли мужа или по звуку колес катящегося чемодана. Палыч всегда удивлялся этой женской особенности, угадывать местоположение мужчины в пространстве. И он пошел быстрее, катя за собой огромный чемодан на колесиках. Между тем, голова его была занята мыслями о Марии.

«Всё ложь! Всё ложь! — твердит он сам себе. — Она меня обманула!»

Они подошли к стойке регистрации своего рейса, который связывал Гонконг с одним из филиппинских островов. Мария, или как теперь выяснилось, Настя, летела в другое место. Александру Павловичу не хотелось смотреть на неё. Зачем ему смотреть на замужнюю женщину, обремененную большим семейством, наверное, крикливую и вздорную бабу? Романтический ореол потускнел, жизнь вернулась в привычное русло.

Он услышал приближающиеся шаги семейства ночной незнакомки. Звучали голоса, крутились колесики чемоданов, издавая шаркающий звук, словно шло не четыре человека, а толпа старцев.

«Посмотреть или нет?» В последнее мгновение Александр Павлович решил повернуть голову к Насте, ведь если он посмотрит на неё ничего не случиться, её не убудет!

Он поворачивается.

Проходившая мимо женщина не обращает на него внимания, она занята семьей, перелетом в конечный аэропорт. Она ищет свою стойку регистрации. Александр Павлович уже хочет отвернуться, но Настя…

Она вдруг бросает на него мимолетный лукавый взгляд и в этом взгляде ему видятся светящиеся огоньки в её синих, зеленых или карих глазах, каких именно — он так и не понял, не разглядел. Еще мгновение, и она идет дальше. Уходит.

Его охватывает непривычный озноб, дерзкая жажда действий, он вновь чувствует себя на гребне волны, как тогда, в ночном самолете. Александр Павлович решительно идет вперед, обгоняя жену, других пассажиров. Вон она, Настя с мужем и детьми. Сейчас он их догонит и попытается разглядеть цвет ее глаз, покажет ей, что еще не потерянный для женского общества человек, и что меж ними может что-то и случиться…

Он прибавляет шаг, торопиться и, наконец, занимает место в очереди на регистрацию. Инна Анатольевна с удивлением смотрит на него.

— Какая муха тебя укусила? — недовольно хмурит она брови.

Он не отвечает, отворачивается от жены, улыбается. Он понял какой цвет глаз у Марии, оказавшейся Настей, хотя и не догнал ее. У незнакомой женщины, избавившей его от ночной скуки., бывшей с ним на одной волне, глаза могут быть только цвета морской воды, потому что море притягивает к себе как бездна.

Палыч смотрит вслед Насте — она уже далеко со своей семьей, в конце зала.

Одна ночная встреча, конечно, не может изменить его жизнь. Он взрослый человек с устоявшимися взглядами и привычками, но она, эта встреча, позволила взглянуть на себя со стороны. Это ведь очень важно — посмотреть на себя со стороны. И под воздействием минуты, этой женщины, он вдруг представляет, как изменит свою жизнь: наладит отношения с взрослыми детьми, возьмёт бразды семейного правления в свои руки, скажет веское слово Инне Анатольевне. Он будет на волне! Теперь в его жизни уже всё будет хорошо, просто замечательно.

— Ты чего застыл как монумент? — голос жены грубо отрывает его от захватывающих размышлений. — Видишь, очередь ушла? Давай, тащи чемодан!

Александр Павлович растерянно смотрит вперед. Очередь, действительно, ушла от них, а он задерживал тех, кто встал позади. Вот так всегда — он, точно тормоз, соображает туго. Палыч тяжело вздыхает и, проклиная всех на свете, себя, жену, беспокойных пассажиров, берется за ручку чемодана, чтобы покатить его к стойке регистрации.

По диагонали

Если представить себе лист, перечеркнутый пополам сверху вниз, а потом поперек слева направо, то на белом поле вдруг появится четыре маленьких квадрата — точные копии того большого и уже ненужного листа, который породил их. Нарисованный крест на белом — похож на символ завершения одной жизни и начала новой, или нескольких новых, потому что, если перечеркнуть эти маленькие квадраты пополам, то появиться уже не четыре, а восемь квадратиков. И так до бесконечности.

Но сейчас меня интересует не это, не сам процесс размножения. Продолжая дальше свои геометрические изыскания, я черчу линии уже по диагонали и мне кажется, что если четыре квадрата соединить таким образом, то появится определенный смысл. Соединение не должно быть примитивно-горизонтальным, или только вертикальным. Оно должно быть восходящим или нисходящим, уж как решит сам господь Бог.

Так я размышляю, глядя на свое графическое творение, хорошо приправленное приличной долей вина. Но мне кажется этого мало. Помня о святом правиле сохранения алкогольного градуса в крови, о том, что понижать его никак нельзя, добавляю еще несколько рюмок водки. Добавляю, смотрю на свой лист, и в голове роятся очень странные мысли.

Мне кажется, что жизнь, как текучая материя, соединяет и делит нас самым причудливым образом, но никак не банальными горизонтально—вертикальными связями. Эти связи шире и объемней, чем выглядят с моего места, откуда я созерцаю плоский и скучный белый лист, расчерченный вдоль и поперек моей неумелой рукой. Они, эти связи, с одной стороны прочные, а с другой… Нет ничего тоньше и легче. Порвать их можно в один миг так же просто, как вырвать торчащую нитку из материи или как легко я сейчас порву лежащий передо мной листок. Порву и выкину в мусор, забыв о нем уже на следующий день, отправив туда же следом и разорванные отношения.

Но я не хочу отрываться от расчерченного листка. Магия белого цвета, не тронутого чужой рукой, не испорченного чужими и грязными историями, девственной чистотой еще привлекает меня и мне хочется написать здесь свою собственную историю. Только, боюсь, что эта история будет интересна только мне, а все свои истории я и так знаю, ведь я ношу их в своей голове.

Итак, добавив к водке, уже совершающий огненный дрейф по моим жилам, добрый стакан виски, я пишу первые пришедшие в голову имена в горизонтальных квадратах.

Он и она. Муж и жена. Он — врач, пластический хирург, она — имеет свой бизнес, возглавляя одну из успешных турфирм. Живут хорошо, в достатке, детей нет, хотя обоим слегка за сорок.

Я беру фломастер и соединяю благополучных супругов горизонтальной чертой, как обычно чертят на генеалогических древах. Однако, поскольку детей у них нет, то я не могу прочертить ответвления вниз и разместить их отпрысков в нижних квадратах. Квадраты остаются незаполненными.

Кого в них прописать? Может быть, любовника и любовницу? А потом соединить всех героев линиями по диагонали? Ну, чтобы жизнь обрела хоть какой-то смысл.

— Дорогой, ты машину заправил?

— Конечно, киса! Еще вечером.

— Ты долго будешь сегодня на работе? Я хотела сходить с тобой в галерею. Приехала тематическая выставка из Парижа.

— Кто-то из известных?

— В Париже, милый, все известные. Привезли Мане и Дега.

— Ага, понятно!

Голос Евгения Дмитриевича звучит без энтузиазма. В этом голосе чувствуется холодок отказа, который Анна Сергеевна за годы замужества уже научилась распознавать.

— Впрочем, если не хочешь…

Она стоит у зеркала в коридоре и подправляет макияж перед выходом. Это были финальные штрихи, своего рода ритуал, которого Анна неукоснительно придерживалась.

— Анют, ну извини, сегодня пациентов много, прямо косяком прут. Всем надо поправлять щеки, уши, да и веки заодно. Прямо вал работы!

— Знаю, знаю! — отмахнулась жена. — Если нужно — работай! Бизнес важнее всего.

Евгений Дмитриевич с удивлением посмотрел на Анну. На его лице — худощавом, высоколобом, интеллигентном лицо профессора университета, отразило замешательство. Он отодвинул в сторону футляр из-под контактных линз, которые надевал перед этим.

— Ты что, обиделась?

— С чего вдруг? Знаешь, за мной заедут сегодня, можешь брать машину.

Супруг помялся.

— Да мне она тоже сейчас без надобности. Но если не возьмешь, то ладно!

Она ушла, случайно сильно хлопнув дверью.

Евгений Дмитриевич проводил её взглядом и отметил про себя тяжелую стать жены, её укрупнившиеся формы, отяжелевшее лицо. После сорока она неожиданно оплыла, как оплывает под горячим солнцем глыба льда. Только он не припоминал, чтобы после сорокового Рубикона у них вспыхнула африканская страсть, жену никакое горячее солнце не плавило. Наоборот, чувства затихали, сглаживались, растворялись приятным послевкусием к любви. Как если бы подали известный коктейль после бурной вечеринки, где каждый мог надраться, употребляя черт знает что.

Но такова, наверное, жизнь. Мы пробуем её с неуемной жадностью идиота, вырвавшегося из психиатрической больницы, пробуем на язык, вдыхаем ноздрями, глотаем глазами. Мы торопимся познать мир, пока топчем эту бренную землю.

«А надо ли? — философски размышляет Евгений Дмитриевич, — надо ли пачкаться в дерьме и топтаться в пыли, чтобы прийти к одному простому выводу — эта суета не стоит затраченных усилий. Надо просто брать, что нравится, а не дергаться по пустякам. Понравилась машина — купил. Понравилась квартира — тоже купил. А если женщина — то взял, понравилась другая — тоже взял».

Он самодовольно усмехается. Однако пора ехать на работу в частную клинику.

Слава богу, несмотря на кризис и упавший рубль, пациентов хватало. Находились еще придурки, который считали, что щеки, натянутые за уши, и веки, задранные под брови, делают их физиономии молодыми и привлекательными. Нет, голубчики, шалите! Возраст можно обмануть только в одном случае – когда лежишь в морге и сотрудник из ритуальной конторы румянит тебе лицо. Тогда родня и знакомые удивляются, как молодо выглядит покойник и возникают смешные мысли, что он мог бы еще пожить — с таким-то розовощеким лицом и подведенными глазами.

Но, с другой стороны, для Евгения Дмитриевича пациенты — дело святое. Они его кормят, дают, так сказать, хлеб насущный и причем большими порциями. Какое ему дело, если у кого-то завелось лишнее бабло, чтобы спустить на такую ерунду? Потому, каждое утро он делает умное лицо, хотя особо притворяться не приходится — лицо у него и без того умное, профессорское, и отправляется на работу. Главврач, наверное, и взял его из-за умения напускать важный, представительский вид. Физиономия Евгения Дмитриевича даже красовалась в рекламном буклете частной клиники под оптимистичной надписью: «Вторая молодость. Приходите к нам!»

Он снова вспомнил Анну, свою жену, и в голове мелькнула мысль о тайнах, которые должно быть, кроются в её голове. Тайн, пожалуй, много накопилось за пятнадцать лет совместной жизни. Он же сам не все говорил ей, не всем делился. Например, что уже давно не специализируется на обвислых щеках и дряблых подбородках, а перешел на груди и ягодицы. Он занимается имплантированием: щупает ягодицы, мнёт, трогает соски, советует. Работа приятная, ничего не скажешь! Это вам не какая-то блефаропластика! И пациентки попадаются симпатичные, готовые на большее, чем просто отвалить кучу бумажек, которые приходится конвертировать в баксы на черный день.

Мысль о долларах омрачила его лицо. Пока он запирал квартиру, спускался в лифте, шел по тротуару к машине, всё думал и думал о проклятом курсе рубля, который так некстати, совершенно не вовремя, опустила чья-то злая рука. Если бы он знал чья это рука, то взял бы острую медицинскую пилу, скальпель и вжик! Нет руки. Пусть потом бегают, опускают и поднимают, что захотят.

Евгений Дмитриевич собирал валюту, чтобы купить недвижимость в Испании, какую-нибудь небольшую, но удобную виллу с видом на море. Вот их главврач — неуклюжий и туповатый Александр Борисович успел купить и теперь хвастался на каждом углу, какой он ловкий и оборотистый. Но Евгений Дмитриевич знал цену этому фанфарону!

Он подошел к машине — «Вольво» цвета морской волны, критически оглядел её и остался недоволен. Пора было уже менять её, как-никак, машине шел четвертый год. Но опять же кризис! От досады он сплюнул на тротуар, хотя почти никогда не позволял себе этого. У него-то денег на новую машину хватит, но хватит ли их у потенциальных покупателей, которые буду покупать у него? А задешево тачку отдавать не хотелось.

Сев в машину, Евгений Дмитриевич, включил двигатель, чтобы немного прогреть. На улице было прохладно. С утра столбик термометра опустился ниже пяти градусов, но сырой и промозглый ветер, вымораживал так, что казалось на улице все минус двадцать. На всякий случай он включил дворники, чтобы они пошоркали по холодному лобовому стеклу и подтвердили свою готовность к нежданным природным катаклизмам в виде мокрого снега.

Наконец, он тронулся с места, вырулил со двора по узкому свободному куску тротуара, петляя между чужими машинами, расставленными где попало, словно флажки на горнолыжном спуске, и выехал на шоссе.

Простившись с мужем, Анна Сергеевна поехала на работу в метро. От её дома до офиса, где располагалась её турфирма «Сатурн», было недалеко, всего три остановки. Вообще она не любила ездить под землей, хотя это было иногда гораздо быстрее, чем на машине. Но… Все эти запахи, эти люди! Иногда, особенно по утрам, они могли вызвать рвотный рефлекс и никакие Дольче Габбаны или Кристианы Диоры не спасали её обоняние от тошнотворных миазмов. За время достатка, успешных бизнес-проектов в туриндустрии, она отвыкла от метро и привыкать не хотелось.

Но, пожалуй, придется потерпеть некоторое время.

Появившись в офисе, она сняла пуховик, вязаную шапочку из английской шерсти, повесила их на вешалку в шкаф. Ладонь коснулась материи темно-синего пуховика, купленного в прошлом году в Швеции. Это была удобная одежда, легкая и теплая. Дома у неё еще висело несколько дубленок разного цвета. Обычно в столице было тепло и она их не носила. Большинство из дубленок она приобрела в Турции, там был хороший бизнес — турист валил валом. Она сама несколько раз летала туда, вела переговоры.

Мысли о Турции вызвали у неё озабоченность, она нахмурилась, приоткрыла створку окна и закурила, чтобы успеть до прихода Маши, работавшей у неё, и пока не появились первые клиенты. Хотя какие сейчас клиенты?

Её мысли вернулись к Турции. Там был шикарный бизнес! Да, именно, шикарный. Всё было налажено, все работало как часы. Но теперь из-за дурацких санкций приходится сворачиваться, лишаться доходного направления. Она не вдавалась в причины: кто прав и, кто виноват. Ей было все равно. Главным фактором являлось утрата приличных денег, которые она еще совсем недавно получала и которые надеялась приумножить после закрытия египетского направления – с Египтом она не работала.

«С этой работой нервов совсем не останется! — подумала она, — а что если махнуть в Турцию сейчас, зимой? Надо расслабиться, там есть отели с закрытыми бассейнами, поплаваю, похожу в СПА. Марат меня давно ждет».

Марат, звавшийся на самом деле звали Мурадом, был одним из привлеченных ею русскоговорящих гидов, с которым у нее возникла бурная страсть. Страсть эта длилась уже пару лет, и Марат всерьез предлагал ей бросить мужа, перебраться в Турцию, выйти за него замуж.

А что, она рассматривала такую возможность.

Женя, её супруг, уже давно стал другим. Эта его работа: пластические операции у богатых пациентов, отношения с богатенькими престарелыми и не очень дамами, частые отлучки, якобы, на операции, невольно заставляли её подозревать мужа. Он мог ей изменять, и несомненно изменял, имея такие удобные условия, ведь в клинике у него был отдельный кабинет.

Она там была несколько раз, сидела в кожаных креслах и даже принудила мужа заняться с ней любовью на мягком диване. Конечно, никакой страсти в помине не было, ведь ею руководили вполне трезвые соображения: если он трахал здесь любовниц, то почему бы самой не опробовать этот сексодром. С другой стороны, она хотела испытать острые ощущения – знать, что за дверью шастает персонал, бродят всякие клиенты с отвислыми задницами и такими же грудями, знать, что в любую минуту в дверь могут постучать… Словно занимаешься сексом перед смертью.

Анна Сергеевна несколько раз пыталась забраться в смартфон Евгения Дмитриевича и прочитать переписку, посмотреть адресную книгу – может там остались следы увлечений неверного супруга. Но смартфон был запаролен и ей пришлось, смешно сказать, как в каком-нибудь третьесортном детективе, прибегнуть к помощи хакеров. Правда дорого платить не хотелось — она всегда была экономной, и она попросила соседского мальчика, учившегося где-то на айтишника, помочь со взломом. Сказала, что это её смартфон и она, якобы, забыла пароль.

Впрочем, ничего интересного Анна Сергеевна не обнаружила. Первоначально. Но когда посмотрела частоту звонков, то выяснила, что муж частенько названивает некоему Ивану, который в карточке контактов был обозначен как приятель. Это вызвало у неё подозрения. Ни о каких Иванах — однокашниках по учебе или коллегах по работе, она от Жени не слышала. Бесспорно, что этого Ивана он утаивал от неё, но зачем? Почему?

У неё даже мелькнула мысль, что муж увлекся трансвеститами. Сейчас это модно – быть бисексуалом. Раскрепощенность, мультикультурность, толерантность и всякое такое. Западные штучки! Однако прочитав один из романов, где героиня проверяла мужний телефон, позвонив по номеру коллеги-мужчины, Анна Сергеевна тоже решила проделать этот несложный трюк.

Звонить с его смартфона было нельзя. Вдруг на другом конце кто-то решит перезвонить и поинтересуется: «Женек, ты чего хотел? Зачем звонил-то?» Со своего нельзя было звонить тем более — её номер сразу бы засветился и выдал с головой. Тогда она сделала просто: их телефон в офисе был подключен к коммутатору бизнес-центра, где они арендовали помещение, и вычислить потом кто из арендаторов звонил было невозможно. Она сама это проверяла несколько раз, правда, по другому случаю, когда вела напряженные переговоры с контрагентами.

На её звонок Ивану отозвался мяукающий женский голосок и Анне Сергеевне все стало ясно.

«Нет надо оторваться в Турции! — снова вернулась она мыслями к своему отдыху, — поеду в Белоруссию, и из нашего офиса оттуда полечу, организую себе совещание с Маратом».

Сигаретный дым сочился в окно, вытягиваясь сизыми кольцами и превращаясь сначала в овал, а потом лассо, словно там за окном стояли мужчины шеи, которых это лассо должно было заарканить и притянуть к Анне Сергеевна. «Я с детства не любил овал! Я с деться угол рисовал!» — припомнились ей стихи малоизвестного поэта военной поры, которые они изучали на факультативе по литературе.

«Нет, здесь углом не обойдешься!» — почему-то, вне всякой связи, подумалось ей о муже. Но эта мысль была настолько мимолетной, фрагментарной, ничего не стоящей, что она тут же вернулась к Турции, к своей возможной поездке и снова принялась рисовать в уме завлекательные картины. Вот она идет по отелю, пьет «Мартини» у бара, плавает в бассейне, а потом лежит расслабленно в номере, завернувшись в махровый халат. Потом появится Марат…

Пока она предавалась приятным планам, открылась дверь и в офис медленно, переваливаясь из бока в бок как большая гусыня, вошла Маша – молодая смешливая девушка, уже успевшая выскочить замуж. Вообще, она была очень подвижной и энергичной, но сейчас, когда оказалась в положении, на шестом месяце, она тщательно следила за своим режимом. Питание, прогулки на воздухе, легкая зарядка дома. Все это неукоснительно ей соблюдалось. Своей правильностью и пышущим позитивом Маша в последнее время раздражала Анну Сергеевну.

— Ты сегодня опоздала? — недовольно вскинула она бровь.

— Нет, Анна Сергеевна, это вы раньше пришли!

Точно. Часы показывали ровно девять, а Маша, между тем, продолжала:

— И потом, куда торопиться? Все равно клиентов нет.

— Нет, так будут! — пробурчала Анна Сергеевна, — блин, жрать так хочется? Я сегодня не завтракала. Ты ничего не прихватила?

Иногда в киоске возле метро Маша покупала пирожные, но сегодня ничего не взяла. Да и сама Анна Сергеевна, хотя и ехала подземкой и могла позаботиться о себе, напрочь забыла о пирожных. Видимо, стресс от спуска вниз выбил из неё всю память и все желания.

— Закажу пиццу, — оповестила она, — ты не будешь?

— Нет, Анна Сергеевна, мне лишний все нельзя набирать.

— А мне можно! — усмехнулась хозяйка турфирмы, ненароком подумав, что на Востоке любят полненьких.

Пиццу, как и другие восточные прибамбасы, она заказывала в заведении с названием «Самарканд», что находилось неподалеку, через несколько кварталов от их бизнес-центра, и гарантировало быструю доставку. Доставлял еду обычно молодой узбекский мальчик по имени Ахмед, называвший сам себя на русский манер Сашей. Это был приятный, симпатичный мальчик, на которого Анна Сергеевна иногда посматривала с затаенными мыслями и веселыми глазками.

Ахмед приехал в Москву не один, а вместе с дядей — хмурым и не особо разговорчивым мужчиной, обремененным, как выяснилось, большим семейством. Дядю звали Хамзат. Анна Сергеевна видела его всего один раз, когда дядя доставлял пиццу вместо приболевшего Ахмеда. Как и его племянник он работал в «Самарканде» только не на доставке, а подсобным рабочим.

Молодой узбек доставил заказ вовремя, как всегда улыбчивый и вежливый. Анна Сергеевна, получив заветный круг сырной пиццы, сказалась весьма довольной скоростью и удобством доставки.

— У нас есть еще зеленый чай. Вы на прошлой неделе брали, — белозубо улыбнулся Ахмед.

— Чай? Нет, пока не надо! — Анна Сергеевна снисходительно кивнула в ответ и легкое облачко воспоминаний коснулось её лба. Чай на прошлой неделе. Что-то с ним было связано такое странное, кажется, неприятное. Но что, она хоть убей, вспомнить не могла.

Она полезла в кошелек, чтобы достать деньги, но лицо её вдруг приняло озабоченное выражение.

— Послушай, Саша, у меня мелких купюр нет. Приезжай вечером, я разменяю!

— У меня, наверное, есть! — с готовностью вмешалась Маша, но Анна Сергеевна сверкнула на неё строгими глазами.

— Нет, нет! Я сама рассчитаюсь, приезжай вечером, — заявила она.

Нерешительно улыбнувшись Ахмед ушел, а Анна Сергеевна, будучи в душе скуповатой, подумала, что может доставщик к вечеру забудет о долге. Однажды такое уже случалось — заказов у него много, а голова не резиновая. Сумма, конечно, была небольшой и смехотворной, чтобы разводить курьера подобным образом, но все равно приятно.

— Не боитесь? — раздался голос Маши, которая сидела за столом, подав кресло максимально назад, чтобы не упираться в столешницу большим животом.

— А чего мне бояться?

— На прошлой неделе чаёк брали у них, зеленый. Не помните?

— Нет! А что там было?

— Ну как же, а про глюки забыли? Вы потом еще шутили, что узбеки вместо чая коноплю заварили.

«Точно! – вспомнилось Анне Сергеевне, – что—то такое было. Глючило меня со страшной силой. Пришлось даже закрыть офис после обеда и отпустить Машку. Но… Разве дело было в чае? Причем тут чай? Я давно у них беру и все было нормально. Нет, Машка хочет сбить меня с панталыка».

— Выдумываешь ты все, Маша! — сухо обронила она и откинула картонную крышку упаковки от пиццы. На неё пахнули аппетитные запахи сыра, запеченного теста, она ощутила мощное чувство голода, словно изнуряя себя, держала длительный пост и наконец пришло время разговеться.

Слегка перекусив и насытившись, Анна Сергеевна с поднявшимся настроением принялась сводить баланс на прошлый год, рассчитывать возможную прибыль от оставшихся в запасе направлений. Надо было впаривать лохам-туристам всякие там Дубаи, Канары и Доминиканы. А как это сделать в нынешнем кризисе? Как задурить им мозги, чтобы клиенты, забыв о хлебе насущном, тратили последние бабки на эти поездки?

«Может сначала поднять цены процентов на десять-пятнадцать, а потом скинуть на десять? С нового года и так цены приподняли, вот и получится, что я останусь с наваром, — прикидывала она, — а что, сейчас все так делают!»

Анна Сергеевна вспомнила, как недавно зашла в обувной магазин и увидела ценники на коллекцию уходящего зимнего сезона. Меховые полусапожки, которые нравились ей, еще осенью подорожали до десяти тысяч, но сейчас на них обозначили скидку в пятьдесят процентов. Пять тысяч тоже было дорого для обуви, которая совсем недавно стоила две-три тысячи, но народ велся на такие уловки. И чем она хуже?

«Надо поднять цены. Подниму и подержу до половины февраля!» — решила она.

Однако вместе с напряженными прикидками Анна Сергеевна вдруг почувствовала в организме некий дискомфорт. Она не понимала, что хочет её дурацкий организм — то жрать хотел, теперь вот это.

Сначала она ощутила легкую тошноту, какая частенько бывала у неё после переедания — всем известно, что после сорока у большинства женщин возникают проблемы с желчным пузырем. Но затем она почувствовала бурление в животе — газы рвались наружу, как тигры из клетки.

Анна Сергеевна с испугом кинула взгляд на Машу. Та была занята своими делами и не обращала на хозяйку никакого внимания.

— Я отойду в туалет! — прошелестела Анна Сергеевна, — присмотри тут, если кто подойдет.

— Идите, идите, Анна Сергеевна! — безмятежно заявила Маша и в её голосе Анне Сергеевне послышались хамские нотки. «Смеется, паразитка! Ну я ей припомню!»

Владелица турфирмы стараясь не терять достоинства, но все же довольно быстро встала со стола и двинулась в отхожее место, которое находилось в бизнес-здании на втором этаже. К своему ужасу она обнаружила, что каждый шаг дается с трудом. Жидкости тела неудержимо рвались наружу. Она краснела и бледнела, в голове метались испуганные мысли: «Вот блин! Не дойду ведь, не дойду!»

Она шла потихоньку. И хотя подлое тело настоятельно требовало нестись стремглав к унитазу, Анна Сергеевна понимала, что это было бы большой, непростительной ошибкой. С большим трудом она всё-таки добралась до нужника и закрылась там, чувствуя, как внутри разливается истомное блаженство освобождения от враждебных масс.

Через какое-то мгновение она почувствовала себя полностью здоровой, но не сразу поднялась со спасительного места. Тело совершало еще несколько позывных движений, исторгая продукт работы организма, и это приковало её на некоторое время к фаянсовому стулу. «Неужели Машка оказалась права? Этот Ахмед впарил мне несвежую пиццу и меня пронесло. Вот паршивец! — уже неспешно думала она, — хотя в пицце не было мяса. Интересно, от сыра может быть такой тарарам?»

Получить диарею от сырной пиццы показалось ей сомнительной идеей. Но ведь она кроме пиццы с утра ничего не ела. Это факт! «Может, Женька как-нибудь устроил эту хрень?» — закралась в голову невероятная мысль. Но зачем мужу надо было устраивать такое? Скорее это Маша могла.

И все же. А что если муж? «Глупости! От поноса еще никто не умирал, зачем ему это? Или любовница надоумила? Они все сейчас такие — эти молодые стервы: хитрые, коварные, жадные, особенно до чужого добра. Небось талдычит ему, что надо прибрать её турбизнес к рукам! Вот твари!»

Анна Сергеевна, злясь и негодуя на неведомого противника, еще побыла в туалете недолгое время, но отделаться от коварного недуга так запросто не удалось — в продолжении дня ей пришлось еще несколько раз посещать известное заведение.

Вырулив на шоссе, Евгений Дмитриевич легко вписался в поток машин — сделать это оказалось нетрудно по причине зимы и недавних новогодних праздников. Техники ехало на удивление мало. Дорога была сухой, только в нескольких местах на солнце тонким стеклом блестела наледь. «А у меня зимняя резина!» — с удовлетворением подумал хирург, хотя резину он поменял еще осенью в автомастерской, где обслуживался постоянно.

У него был знакомый механик автосервиса откуда-то из Украины, которого звали Николай. Это был человек со смазанным возрастом, которому можно было дать и тридцать лет, и сорок, и пятьдесят. И лицо у него было такое же смазанное, почти никакое, как стертая медная монета, утратившая во время обращения обозначение номинала. Увидев его в первый раз, Евгений Дмитриевич подумал, что этот человек вряд ли окажется хорошим мастером — без номинала никто ценности не представляет. Никто и ничто. Но он, ошибся и Николай оказался вполне сносным механиком. По крайней мере, разбирался в «Вольво».

У него были чёрные длинные волосы, которые он обычно скрывал под головным убором — летом это была кепка, зимой вязаная шапочка. Еще Николай был обладателем длинного носа с горбинкой, длинного подбородка, и, конечно, украинского акцента.

Успешный владелец «Вольво» звал его в шутку Микола, чтобы показать, что ничего не имеет против жителей Украины, пусть даже они и перестали считать себя братьями кому-то, кого Евгений Дмитриевич никогда не знал. У него самого братьев не было, так, по крайней мере, он считал. Если, конечно, его папаша в молодости, не пошалил где-нибудь на стороне. Микола слыл человеком неторопливым, основательным и это обстоятельство весьма импонировало хирургу эстетической медицины, который не любил поспешных и поверхностных людей.

Евгений Дмитриевич включил радио и попал на частоту одной из станций, повторяющей песни, прозвучавшие в эфире на Новый год. Опять известные поп-певцы пели шлягеры, старые и не очень, опять веселыми голосами поздравляли всех жильцов страны, желали счастья и добра.

«А бабок как не было, так и не будет!» — равнодушно отметил Евгений Дмитриевич, которого вопрос денег, совсем не мучил. Но его уже всё достало в этой дурной, никчемной, смешной стране, вызывающей только желчные комментарии у здравомыслящих людей. И он не случайно про себя называл всё население не жителями, а жильцами. Жители сами устанавливают порядки, сами обустраивают свой дом, а жильцы — известно дело, временные постояльцы. Сегодня здесь, а завтра там. Жильцы, в сущности, арендаторы, которым незачем вкладываться во временное жилище. Они как кочевники. Только куда будут кочевать сто сорок миллионов?

«Свалить бы куда-нибудь, — размечтался Евгений Дмитриевич, — в теплые края. В Испанию или Марокко. Хотя нет, у арабов жарко! Оставлю свою Анну здесь, но и Милку с собой тоже не возьму — нечего этой провинциальной дурёхе там делать. И вообще, баб надо менять раз в три года, как машину, пока позволяет здоровье и капитал. Во, как я сформулировал!»

Он похвалил сам себя, довольный собою и сегодняшним днем. По радио между тем известный певец пел рефрен: «А ты просто девочка-лето! Ты просто девочка-краса!»

«Вот точно, — обрадовался, сам не зная чему, Евгений Дмитриевич, — Милку оставлю, а там найду девочку-лето».

«Вольво» вдруг слега занесло на ровном месте. «Странно, гололеда, вроде, не было!» Он проехал еще и почувствовал, что руль с опозданием отзывается на его движения, как словно бы тяге что-то мешало. Машину вело то вправо, то влево. «Может что-то с электрикой? – подумал он озабоченно, поскольку не любил неисправность вещей, тем более, такой важной вещи для их семьи, как изделие зарубежного автопрома. – Надо будет заскочить к Миколе».

Он ехал еще какое-то время, прислушиваясь к «Вольво», как привык это делать по своей медицинской привычке, когда прислушивался к пациенту, но железяка, словно почувствовала тревогу хозяина, вела себя безукоризненно. Его мысли вернулись к Миле.

Она была медсестрой в их частной лечебнице и у них возник самый что ни на есть банальный служебный роман. Девочка была из провинции, но с амбициями, которые заключались в том, чтобы найти состоятельного мужика. Она сразу положила глаз на Евгения Дмитриевича, и сама завлекла его в пустой кабинет еще летом, во время бурных празднований годовщины открытия их больницы с немецким названием: «Фрау Циммерман».

Кстати, почему фрау Циммерман — никто не ведал. Наверное, этим названием собственник отдавал должное известной только ему женщине: то ли матери, то ли любовнице. Впрочем, фамилию истинного бенефициара их медучреждения тоже никто не знал, как никто не знал владельцев крупных столичных аэропортов или других не менее крупных объектов. В последнее время стало модно хранить инкогнито.

Тут «Вольво» опять повело вправо и Евгений Дмитриевич, чтобы не въехать в бок идущей в соседнем ряду «КИА», нажал на тормоз, попытался вписаться между двумя иномарками правого ряда. Едущий следом за «КИА» водитель «Рено» деликатно притормозил, словно почувствовав затруднения Евгения Дмитриевича, но пластического хирурга такая деликатность не сильно спасла. К своему удивлению, он почувствовал, что не может выправить руль — его всё тащило и тащило вправо. Вот он уже оказался в крайне правом ряду. Вот влетел на тротуар. Мелькнул бетонный столб и он, ударившись об него боком, нырнул капотом в подземный переход.

Раздался финальный треск — это подушка безопасности рванула из-под ног, жестко придавив его к креслу и припечатав физиономию со всей дурной силой, словно чья-то могучая рука схватила за шею и ударила лицом об стенку.

Спустя некоторое время, с переломами двух ребер и небольшим сотрясением мозга, Евгения Дмитриевича извлекли из салона и доставили в районную больницу по месту проживания. Туда же позднее привезли и Анну Сергеевну, которая никак не могла справиться с агрессивной диареей, изводившей её с самого утра. Офис пришлось оставить под ответственность Маши.

Узнав по мобильному телефону, что супруг попал в аварию, Анна Сергеевна, потребовала, чтобы её перевели в женскую палату на тот же этаж, где лежал муж. Наглотавшись всяких таблеток: и антибиотиков, и успокоительных, и против поноса, она пошла его навестить.

Супруг лежал с забинтованным торсом и мрачным лицом.

— Киса, ну как ты? — осведомилась Анна Сергеевна, вырастая в дверях, — как тебя угораздило?

Она говорила, не обращая внимания на других пациентов, лежащих здесь же и никого не стесняясь, точно они в этой больничной палате находились одни.

— Сам не знаю! Что-то с рулевой тягой. Ты же брала машину из сервиса, неужели там не могли посмотреть толком?

— Ты как будто меня в чем-то упрекаешь. Я сама еле хожу, с унитаза не слезаю — всю задницу отсидела!

— А что у тебя?

— Как у тебя с тягой — тоже не знаю. Отравилась чем-то.

Её лицо сморщилось от жалости к самой себе, в тот же миг готовое пролиться щедрой бабьей слезой, но муж лежал неподвижным бревном и никак не реагировал.

— Женёк, тебе меня не жалко?

Евгений Дмитриевич кинул взгляд на супругу, буркнул нехотя:

— Жалко!

— И все? Это всё, что ты хочешь сказать?

— А что еще? Я сам чуть ребра не сломал, Анют, не создавай тему! Давай разборки отложим до дома.

Анна Сергеевна вспыхнула, хотела резко ответить, но почувствовала не вовремя возникший позыв в туалет, от которого невозможно было отделаться.

— Ладно, потом поговорим! — выдохнула она и умчалась вглубь коридора.

— Жинка? — сочувственно вздохнул кто-то, замотанный в бинты с головы до ног как древнеегипетская мумия.

— Ага! — угрюмо подтвердил Евгений Дмитриевич.

Они случайно встретились возле палат на третьем этаже районной больницы — Хамзат, дядя молодого Ахмеда, и Микола. Оба пришли получить должок от супругов.

Как оказалось, Анна Сергеевна, думая, что её шалости с платой за пиццу останутся незамеченным, крупно просчиталась, потому что долг, на самом деле, был внушительным по меркам Хамзата — зрелого мужчины, ценившего каждую заработанную копейку. Он перевалил за три тысячи рублей. Крупно поговорив с племянником и обругав его — хозяева уже предложили им обоим убираться с работы, — Хамзат отправился в больницу.

Микола, в свою очередь, тоже решил навестить Евгения Дмитриевича. У него возникли проблемы с получением долгов – супруга хирурга, пригнав в последний раз машину на обслуживание, не рассчиталась с ним за замену деталей. Стоимость была небольшой, но вот работа – свою работу он ценил не то, чтобы дорого, но уж совсем не забесплатно.

Они, Хамзат и Микола, встретились, поговорили у дверей женской и мужской палаты, и так как разговор вдруг стал интересным для обоих, отправились в ближайшую кафешку, напоминавшую сеть дешевых ресторанов быстрого обслуживания вроде «Сабвея» или «Бургер Кинга».

– Э-э, так с тобой хозяйка говорила? — уточнил Хамзат, взяв зеленый чай и отказавшись от фирменного сэндвича, представлявшего собой разрезанную булку с уложенной внутри разной всячиной — от колбасы и сыра до мелконарезанных соленых огурцов и лука.

— Ага! А то хто ж? — Микола заказал кофе и теперь сидел, медленно отпивал из пластикового стакана. — А с тобой хозяин балакал?

— Э-э!!! — узбек покачал уже начавшей седеть головой.

— И шо ты, шо сделал?

— На прошлой неделе в чай посыпал смесь, ну такую, знаешь, которую курят? Думал, сядет за руль, уснет и не проснется. А она не поехала в этот день.

Микола усмехнулся:

— Як у нас говорят в Украине: «Не так сталося, як гадалося». И шо далее?

— Вчера в пиццу ей положил специи, наши из Андижана прислали. У нас в Узбекистане после такой пиццы никто бы не поднялся. Аллахом клянусь! А этой женщины ничего не делается. Ну ты подумай! Э-э!

Хамзат разочарованно пожал плечами, допил из чашки зеленый чай.

— А ты, что ты сделал? — начал пытать он собеседника.

Микола помялся, оглянувшись по сторонам.

— Я там с тягою нахимичил. Е тачка?

— Э-э, откуда?

— Короче, я сделал так, шоб руль не слухался, усекаешь? Чтобы водила влетел куда-нибудь и уже не оклемался. Короче, так от!

Собеседники переглянулись и у обоих в глазах возник интерес.

— Тебе сколь хозяин отвалил тугриков? – полюбопытствовал Микола.

— Почти ничего не заплатил, Аллах ему судья! Разве за такую работу так платят? Всего пятьсот долларов, понимаешь! А тебе?

— Она мне столько ж дала, стерва, чтоб я её мужика завалил. Пятьсот баксов! Как сговорились! Сказала, другую половину после дела. Во жадюги!

Хамзат нахмурился, провел рукой по лицу, словно совершил омовение.

— Так что будем делать? Закончим?

— А ты как кончать сбираешься? — оживленно вскинулся механик автосервиса.

— Возьму ножик и прирежу как барашка! — Хамзат сделал режущее движение над столом и чуть не опрокинул пустую чашку из-под чая.

— Тихо ты! — сдержал его Микола. — А мне шо делать? С гаечным ключом прийти в палату? Не, мне ещё до хаты надо вертаться. И потом, — вдруг здравая мысль пришла ему в голову, — если их обоих уделаем, то хто платить будет?

Хамзат на него хмуро посмотрел и отвел взгляд.

— Кто останется тот и будет! — процедил он.

На следующий день, уже под вечер, в одном из глухих мест неподалеку от больницы, случайные прохожие обнаружили два трупа: один из них, мужчина славянской внешности был зарезан, а у второго — явного азиата — оказалась пробита голова. Орудия убийства – гаечный ключ и разделочный нож валялись рядом.

Я смотрю на квадраты расчерченного листа, в которых уже не осталось чистого места. История рассказана, водка выпита. Кажется, что диагонали, соединявшие главных героев проведены хаотично, наугад, и автор не учел тех или иных обстоятельств. И вообще, в жизни такое вряд ли случается — приличные люди не опускаются до выяснения отношений на кухне, они решают свои вопросы цивилизованно. Хотя…кто знает, кто знает, на самом деле?

Инфляция, господа!

Пустые траты

Чиновник регионального отделения Фонда социального страхования Олег Семенович Подушкин весь вечер находился во власти недовольства и раздражения. Он занимал важный пост – был заместителем управляющего.

Человек среднего возраста, почти лысый, носящий большие очки прямоугольной формы, сам по себе он был достаточно спокойным, даже флегматичным. Казалось, его ничто и никогда не волновало. Но сейчас, проведя уже несколько часов на корпоративе среди сотрудников Фонда, лицо Подушкина приобрело несвойственное ему кислое выражение. До мозга костей рациональный человек, он мрачно думал о том, какой урон бюджету наносят все эти празднества.

Корпоративные мероприятия, по его мнению, были из разряда выбрасывания денег в корзину. Они не давали ни морального удовлетворения, ни прибыли. Говорят, что такие мероприятия сплачивают и для этого даже нашли соответствующее определение, заключив его в пару иностранных словечек — «Team building». «Строительство команды». Чего там строить, на самом деле? Всё давно уже построено. Плати бабки и будет команда, нет бабок, корпоративной жратвой не обойдешься.

Глухое раздражение овладевало Олегом Семеновичем всё больше.

Его взгляд оценивающе скользнул по столам, уставленным снедью. «Вон сколько всего, — думал он, — пей, ешь на халяву, жри от пуза! И они пьют и жрут, козлы!» Его злость обернулась на сотрудников, без зазрения совести уничтожающих съестные запасы на столиках. Если бы Подушкин не знал этих людей, то решил, что они добрались в этот зал, едва волоча ноги после жесткой диеты. Или сидели на зоне, где жили впроголодь на голодном пайке, и их только вчера выпустили.

«Куда в них столько вмещается?»

Он перевел взгляд на свою тарелку. Там, радуя глаз гастрономическим изобилием, несколькими горками лежали салаты из краба и овощей, нечто типа оливье, печеночный паштет. В самом краю тарелки примостился холодный мясной рулет, который Подушкин полил кисловатым клюквенным соусом. «Я—то хоть не ем так много как эти, мне хватит на весь вечер» — думал он в своё оправдание.

Взяв вилку, Олег Семенович принялся неторопливо, с достоинством есть, впрочем, совсем не чувствуя голода. Есть было нужно, словно заложенный кем—то рефлекс требовал при виде еды отмобилизовать все силы организма для её обязательного и полного поглощения. Наверное, так медведь летом создает подкожные запасы, чтобы тратить их в зимнюю спячку. Или верблюд копит в себе влагу для долгого путешествия по пустыне, аккумулируя её в горбообразной спине. Они не хотят этим заниматься, но природа заставляет!

Всё же, справедливости ради стоило отметить, что Подушкин ел с удовольствием. Когда на тарелке осталось примерно половина пищи, он остановился. Зачем торопиться? Он же не будет набивать брюхо как другие! Отложив вилку в сторону, чиновник принялся смотреть на лазерное шоу, устроенное фирмой—организатором празднества.

«Вот еще деньги на ветер!» — досадливо подсчитывал он убытки. Кому нужны эти яркие лучи? Сверкают, мелькают во все стороны, мечутся по залу. Раздражают! «А ведь могут и в глаза попасть, говорят, они опасны!» Он вдруг испугался и, подперев голову правой рукой, словно невзначай прикрыл глаза пальцами. От этого Олег Семенович сделался похожим на скульптуру мыслителя, застывшего в ленивой послеобеденной дрёме.

Когда лазерное шоу кончилось, Подушкин открыл глаза и увидал, что его тарелка вновь заполнилась едой. Туда добавились куриные крылышки, тушеные в пивном соусе, мясные медальоны с крупными черносливинами. Мясная фантазия была украшена гарниром из жареного картофеля с крупными листьями салата. «Ну, зачем это?» — возмутился в душе Подушкин, — я же столько не ем!» Он недовольно покосился на стоявшую возле его столика официантку с бейджиком «Жанна», костлявую высокую девушку с некрасивым лицом.

«Женская логика, если тарелка пустая – её надо наполнить! Тоже из зоны откинулась». – Он оценил худобу Жанны, тем не менее, берясь за вилку.

Крылышки были изумительными! Они, казалось, таяли во рту, наполняя его сочным вкусом, а нежное мясо ласкало язык.

— Жанна, а что у вас за татуировка на руке? – спросил он девушку, с успехом справляясь с последним крылышком, и готовясь взяться за медальоны.

— Это имя «Таня», – ответила Жанна. Она стояла вне световой зоны, и лицо её скрывалось в полумраке. Руки же были освещены достаточно хорошо, чтобы Подушкин их рассмотрел.

«Женская логика в действии, — усмехнулся чиновник, — саму зовут Жанна, а тату с именем «Таня».

— А почему Таня? – полюбопытствовал он.

— Это подарок моей подруге на день рождения.

Такой ответ озадачил Олега Семеновича и заставил призадуматься. Если это подарок, то его надо отдавать, но подарок на руке можно отдать только с рукой. Или это пожизненное напоминание подруге о преданности Жанны? «Странно!» — заметил он про себя и решил, что никогда не постигнет женскую психологию.

Между тем, сотрудники, как термиты, пожрав все, что предложила им кухня ресторана, бросились танцевать. Подушкин глянул в сторону ведущего и музыкантов. Управляющий Фондом захотел живую музыку, а живая музыка стоила немалых денег.

«Во сколько же нам обошлась эта тусовка?» Олег Семенович прикинул в уме, получалась большая сумма. Точной сметы он не видел, но и так понятно, что деньги ушли приличные.

«Выкинул в ведро!» — раздражение Подушкина неудержимо рвалось, текло через край, как вода из ванны, в которой плескался человек с плохим настроением. «Всё в ведро! И зачем я вообще согласился участвовать в этом?»

Официанты постепенно начали смену блюд — переходили к десерту.

Посмотрев на столик, Подушкин обнаружил, что перед ним положили несколько кусочков разных видов тортов: «Орехового», «Пражского, «Наполеона». Будто из воздуха материализовались вазы с фруктами, шоколадные конфеты, дымящаяся чашка горячего кофе.

«Когда же это закончится? — мысленно застонал он. – Какие деньги!»

— Ешьте, у нас сегодня вкусные торты, собственной выпечки, — приветливо произнесла Жанна.

— Спасибо! – угрюмо пробормотал Подушкин.

— Олег Семенович! — рядом возникла плоская фигура управляющего Фондом, — я вас попрошу проследить, побыть здесь, пока не уйдет последний сотрудник. Нам не нужны неприятности. А завтра возьмете отгул на полдня. Окей?

— Окей! – вяло согласился Подушкин, прикидывая, во что превратиться его желудок к полуночи и что страдание от обжорства будет обеспечено.

За столами шло бесконечное буйство новогоднего веселья. Провозглашались тосты, стреляло шампанское, лилась водка. Народ безостановочно уминал торты и фрукты.

«Нет, они точно из зоны! Куда столько?» Подушкин смотрел на них с осуждением. Он—то, конечно, не прикоснется к торту, только кофе попьет, кофе здорово освежает…

Когда после двух ночи уходил последний сотрудник Фонда, на тарелке Подушкина было пусто. Он съел весь торт, лежавший перед ним, добил бананы и мандарины. После полуночи, ему вновь захотелось мяса, и Жанна принесла бараньи шашлыки, приготовленные специально для управляющего и которые тот не доел.

Олег Семенович сидел на стуле сытый, разомлевший. Мысли текли вяло и скучно, словно полыхавший пожар раздражения слегка притушил водопад разнообразной еды. Ему было, как и в самом начале вечера, жалко потраченных денег. Ведь их можно было использовать с толком, например, выделить дополнительные средства на покупку путевок в летние оздоровительные лагеря для детей из малоимущих семей. Или закупить новую оргтехнику. Подушкин сам видел, что ксерокс в отделе делопроизводства того и гляди накроется. На этом, кстати, можно было бы хорошо поиметь, в откатах не было ничего предосудительного – все так жили. Зато, какая бы польза была. А так?!

«Да, мы расходуем средства нерационально! – самокритично упрекнул он себя и управляющего, использовав объединительное местоимение «мы». – Отвратительно расходуем! Завтра поговорю… Зачем нам неподъемные траты? Одна еда чего стоит, не говоря уже о ведущем, живом звуке и лазерном шоу».

— Вы просили сказать, — к нему подошла Жанна, — последнего отправили на такси!

— Последнего? Здорово! Пора и мне.

— А знаете, на улице пошел снежок. Так красиво! Погода совсем новогодняя, – девушка улыбалась всем своим некрасивым лицом.

— Да, что вы говорите!

Он засобирался с чувством неудовлетворенности, оно гложило его, скребло по душе, потому что он, Подушкин, провел пустой вечер, омраченный пустыми тратами. Олег Семенович окинул тяжелым взглядом место пиршества, как место побоища, на котором остались тела павших воинов. Хотя официанты успевали убирать большую часть посуды, столы пребывали в живописном беспорядке. Валялись скомканные салфетки, остатки еды застыли в тарелках, из ваз в разные стороны торчали концы желтых бананов. В сочетании с ананасами они напоминали то ли носы, то ли усы экзотических африканских животных.

Нет, ловить было нечего, пора уезжать домой.

Вдруг на одном из столиков он заприметил нечто интересное и взгляд его просветлел.

— Знаешь что, Жанночка, будь добра, заверни мне с собой вон того поросенка.

Забытый по недоразумению ордой коллег на столе молочный поросенок, нетронутый, с хрустящей корочкой, наконец, принес успокоение в смятенную душу чиновника. И он подумал, что не зря просидел здесь до двух часов ночи, что хоть какая—то польза от корпоратива всё—таки случилась, пусть и такая мизерная. В голове зазвучали мажорные нотки новогодних песенок, предвещая наступление Нового года, а улыбающаяся некрасивая официантка на минуту даже показалась симпатичной.

Письмо к Незнакомке

Молодой и преуспевающий менеджер IT-компании Всеволод Головчук пришел домой только под утро. Он гулял всю ночь напролет вместе с приятелями, отмечал победу одного из столичных футбольных клубов в игре на выезде.

Сам Головчук не являлся фанатом, и что это за клуб — то ли «Динамо, то ли «Спартак» он абсолютно не помнил. Тем более что выпито было немало. Они пили практически всё: водку, виски, текилу, ром, уже под утро их потянуло на пиво. Короче говоря, когда Всеволод ввалился в квартиру, которую снимал на пару с одним парнем, работавшим в крупном столичном банке, то ног под собой не чувствовал. Голова плыла, всё тело плыло и оно, это тело, казалось, отрывалось от пола, грозя зависнуть в воздухе, словно аэростат на привязи. Всеволод даже улыбнулся, представив себя аэростатом, висящим посреди кухни в воздухе, с растопыренными руками и ногами.

Он прошел в свою комнату и, не раздеваясь, упал на кровать. За окном еще было темно, только свет от уличных фонарей слабо пробивался сквозь тюлевую занавеску окна. Всеволод буквально физически ощутил, как обрушивается в забытье, в отключку — перед глазами стоял туман, предметы в комнате расплывались. Его замутило и он, превозмогая себя, поднялся и сел на кровати. Он боялся, что во сне его вырвет, что он захлебнется в своей же блевотине, как когда—то давно захлебнулся лучший друг его отца, внезапно ушедший в мир иной. Нет, такой смерти он не хотел.

Чтобы не уснуть, ему надо было чем-то заняться.

Головчук встал и, покачиваясь, принялся бродить по комнате, стараясь не налететь на кровать или стул, стоявший возле стола, и, казалось, специально ему мешавший. Это было трудно. Какое—то время беспокойное шатание, попытки удержать ускользающее равновесие, заняло всё его внимание и усилия. Но в голове не прояснялось и ему стало жарко.

Он стянул с себя черную куртку-ветровку, и, не гладя, швырнул её на кровать. С большим трудом снял через голову свитер, чуть не запутавшись в рукавах. Резкость в глазах так и не появилась.

Всеволод с усилием помотал головой, будто таким образом мог вернуть себе зрение, но это тоже не помогло. Тогда он пошел на кухню, набрал полную кружку холодной воды прямо из-под крана, совсем не беспокоясь о её чистоте и отсутствии фильтра — какая уж тут чистота, когда организм так проспиртован — и залпом выпил. Ему немного полегчало.

Он почувствовал, как тяжелое, тянущее в омут забытье, начало понемногу отступать, а легкое головокружение, возникшее после выпитой воды, было не в счет. Он вернулся в комнату, приоткрыл створку окна. Свежий осенний воздух заполнил пространство.

Увидев стол, на котором стоял ноутбук, светящийся экран настольного компьютера, Головчук подошел и уселся на стул — ему в голову пришла мысль, что лучше именно таким образом скоротать время, пока он хоть немного не придет в себя.

Он ткнул пальцем в клавиатуру. Экран зажегся, показав рабочий стол, на котором было много ярлычков программ и папок — они закрывали почти все свободное пространство. Из—под них выглядывала симпатичная девушка в бикини, которую Головчук, когда-то пошарив в инете, установил в качестве заставки.

Зрение постепенно налаживалось, и вот он уже видел довольно сносно всё, что отображалось на экране, в том числе и девушку, закрытую, словно солнце облаками, разными электронными папками.

Не соображая спьяну, Головчук наклонил голову в одну сторону, затем в другую, приблизил, а потом отдали лицо от экрана. Ему вдруг почудилось, что таким образом он сможет заглянуть под эти папки и как следует рассмотреть девицу, её грудь, ноги, фигуру. Он покачнулся и чуть не свалился со стула. Голова опять закружилась.

«Вот хреновина, не получается!» — подумал он, изгаляясь подобным образом минут пять, но затем сообразив, что это не голограмма и не 3d — никаких эффектов на плоском экране не добьешься.

Это рассердило Всеволода, и тогда он с пьяной решимостью принялся сдвигать папки в кучу. Курсор иногда срывался, не попадал на намеченную им цель, но Всеволод настойчиво передвигал желтые ярлычки от центра к краям рабочего стола. От усердия у него слегка приоткрылся рот и вспотел лоб. Постепенно Головчук открыл модельную диву полностью. Она была симпатичной, даже красивой.

Тут Всеволод с грустью вспомнил, что полгода назад расстался со своей девушкой, с которой встречался почти год. Причина была видимо в нем самом, но тогда в запальчивости и обиде на неё, он не придал этому значения. Сейчас, под влиянием выпитого, ему пришло в голову, что виноват он был только сам, он и никто другой.

Всеволод запустил программу «В контакте» и зашел на свою страничку. У него было много друзей, но сейчас, в это утреннее время никого из них не было в сети. Пообщаться было не с кем.

Ему захотелось найти страничку своей бывшей девушки Тани, и он уже было набрал её имя и фамилию, но затем передумал. У Татьяны, наверное, уже кто—то есть, такие девушки не остаются подолгу одни.

Тогда он решил написать вымышленные имя и фамилию, причем, над именем он не долго думал — чем проще, тем лучше. Поэтому имена «Элеонора», «Алиса», «Жанна» были отвергнуты им сразу.

Простым показалась имя Александра, Саша, как в фильме «Москва слезам не верит». С фамилией было уже не так сложно — Иванова. Саша Иванова.

Он набрал эти имя и фамилию, и просторы интернета, социальная сеть, вывалили ему более тысячи девушек с такими данными.

«Блин, сколько их! Нет, не пойдет!» — подумал он и решительно сузил круг поиска.

Для этого пришлось поставить фильтры. Он выбрал город Москву, поскольку сам жил здесь, ограничил возраст двадцатью пятью годами и, тогда, отобралось уже не так много девушек — около двухсот.

Головчуку захотелось посмотреть на их фото. Тех, у кого не было, он сразу отмёл — какой смысл переписываться с инкогнито? Жди потом неприятных сюрпризов! Нет, неприятные сюрпризы были ему не нужны.

От обилия фотографий зарябило в глазах. Девушки были разные: худые и полные, блондинки, брюнетки, рыжие. Наконец, Всеволод остановился на одной из них. Саша Иванова, если судить по выложенным фото, была брюнеткой с короткой челкой. Она любила позировать и принимать при этом разные искусственные позы. Девушка загадочно улыбалась, жеманно выгибала спину или вытягивала шею, картинно сжимала руки. Наверное, у неё была артистическая натура.

На ней были разные изысканные платья, словно её одевали в художественной студии. Но были и пляжные легкие одежды. Он увидел её на фотографиях, праздно валявшуюся на пляжах в Египте и Турции, стоявшую в задумчивости возле древних соборов в Испании и Австрии, с любопытством бродившую в тропических зарослях Таиланда.

Саша Иванова любила путешествовать, в этом ей не откажешь.

Внезапно для себя, открыв вкладку «сообщения», Всеволод начал писать: «Милая девушка, я Вас не знаю, да и Вы меня не знаете…».

«Нет, не так, — подумал он, — надо сначала».

«Привет! Меня зовут Всеволод. Увидел твои фото и подумал, что ты супер! Не хочешь пообщаться?»

Он нажал вкладку «отправить сообщение» и оно ушло. В ответ ничего.

«Ах, да, — он посмотрел на часы, — она еще спит, наверное».

Ему было скучно. Алкоголь выветривался медленно, но спать уже не хотелось. Он поднялся, пошел на кухню и, достав из холодильника бутылку колы, приложился прямо к горлышку. В животе забулькало, будто в тело низвергнулся шипящий водопад. В голове снова зашумело. Как говорили в таких случаях: «забродили старые дрожжи».

Вернувшись в комнату, Головчук обнаружил, что Саша Иванова ничего не ответила. Это его сильно разозлило, он подсел к столу и пальцы его с силой забарабанили по клавиатуре.

«Не хочешь — можешь не отвечать. Мне тоже по фигу! Наверное, у тебя есть парень. Я понимаю. Но…» — тут он задумался, подыскивая в уме причину, по которой Саше вдруг захотелось бы написать ему хоть одно слово, «но…разве тебе не интересно пообщаться с незнакомцем? Я тебя не знаю, ты — меня, можно писать, о чем хочешь. Вижу, ты бывала в Египте и Турции, я тоже там был. В Турции понравилось больше. Сейчас коротко о себе...».

Он задумался, о чем бы написать, но в нетрезвую голову ничего не приходило. Тогда он зашел на один из сайтов знакомств и открыл опросник, который требовалось заполнить, чтобы дать о себе полное представление потенциальному партнеру.

«Так, — начал читать он, — цель знакомства: дружба, общение, провести вечер, любовь или брак. А что брак не связан с любовью?». Вопрос, заданный самому себе, показался ему глупым, и он хмыкнул.

«Дружба? Звучит слишком стерильно, словно мне уже сто лет и на большее я не способен. Любовь? Посмотрим, посмотрим... Для брака я еще не созрел. Напишу так: «Мне нравиться общение». Просто и понятно».

Процесс придумывания ответов на дурацкие, как показалось Всеволоду, вопросы, оказался интересным и занял его. Он пришел в легкое возбуждение от этой мыслительной деятельности, а потому пошел на кухню и взял из холодильника несколько бутылок холодного пива. Он уже не думал трезветь – такие вещи, как переписка с незнакомкой хорошо идут под градусом.

«Так, что там дальше?»

Он прочитал следующую группу вопросов — состоит ли в браке, есть ли у него дети, но писать об этом Саше Ивановой, не стал. О чем писать? О том, что он не состоит в браке, что у него нет детей? Он всё-таки не анкету заполняет или резюме на работу!

Рост, вес? Рост подходящий, а вес — это не важно, он еще не в том возрасте, чтобы думать о диете. Телосложение у него стройное.

Растительность на башке? Легко! Головчук провел рукой по макушке и ощутил торчащий ежик волос. С растительностью у него было всё нормально. Волосы короткие, русые — так бы он написал, если бы составлял милицейский протокол, как в каком-то сериале про милицию, описывала внешний вид трупа девушка-следователь. Но, естественно, он не стал писать о себе, как о трупе и поэтому не написал ничего.

Чтобы уж до конца закончить с волосяным покровом, Головчук просмотрел вопросы о наличии растительности на лице и теле. Борода, усы, бакенбарды, волосы на спине — ничего этого у него не было. Правда, он хотел отпустить небольшую аккуратную бородку, как у певца Стаса Михайлова, но пока не успел. Возможно, в будущем. Но пока нет.

Сам не замечая за собой, поскольку уже выпил пару бутылок пива, и голова зашумела сильнее, он забивал всё, о чем думал, в message Саше Ивановой. Ему пришла в голову мысль, что надо записывать именно всё, а потом он откорректирует текст, успеет.

Главное было ничего не забыть и не упустить.

Теперь о Зодиаке. По зодиаку он Лев, а Саша? Головчук посмотрел на её страничку. Саша была Стрельцом и по совместимости они должны были подойти друг другу. С этим вроде все ясно.

Ну, цвет глаз у него голубой, пирсинга на теле нет. Хотя…

Он потрогал мочку уха, сначала правого, затем левого. Может, стоило вставить кольцо? Или проткнуть ноздрю? А если пупок? Нет, чтобы показывать пирсинг на пупке надо будет часто раздеваться, но в спортзал он не ходит, а на море ездит только раз в год. Получается, что пирсинг бесполезная штука, ненужная. По крайней мере, для него. Дырок в теле и так хватает, без пирсинга.

Вот если тату сделать? А что?

Всеволод видел татуировки у знакомых чуваков и телок. Можно на одном плече сделать какого-нибудь крылатого кота, а на другом — спящего ангела. Тут он представил эти рисунки: белое тело, сине-красные тона... Нет, быть раскрашенным в цвета флага Российской Федерации ему не захотелось, и он закрыл эту тему.

Пора было переходить к разделу вредные привычки.

Всеволод потер лоб, надолго задумавшись. Стоило ли писать о себе правду или слукавить? Что-то подсказывало ему, что всего о себе открывать не надо, должны же оставаться тайны в их будущих отношениях — без них жизнь будет скучной.

Он открыл еще бутылку пива и присосался к горлышку.

Итак — отношение к курению. Сам он не курил, но… Всеволод написал: «Мне нравится, когда губы девушек пахнут сигаретами с ментолом». Ничего, немного псевдооткровенности не помешает. Хотя на самом деле ему было все равно, курящая она или нет.

В вопросе об алкоголе он не был столь однозначен и прямолинеен — он может выпить, но не увлекается. Так он скромно написал, чтобы не пугать Сашу раньше времени.

В материальном положении ему нечем было похвастать — машины нет, квартиры нет. С другой стороны, здесь имелось оправдание — он еще молод, наверное, успеет заработать.

После всего этого он перешел к довольно большому разделу «Увлечения и цели» и здесь пришлось попотеть, особенно когда Головчук ознакомился с перечнем целей, обозначенных в опроснике.

Он прочитал о целях, которые гипотетически хотел бы достичь: «Успех, благосостояние».

Странно, зачем их разделять? Успех в карьере и материальное благосостояние, по его мнению, были взаимосвязаны. Далее: «Семья, душевное состояние, насыщенная сексуальная жизнь». Последнюю цель он мог бы, пожалуй, выбрать в качестве приоритетной. А почему нет? Но немного поразмыслив, и решив, что Саше может не понравиться узость его интересов, он написал, что для него важен успех в карьере и творческая реализация.

В последнем пункте он тоже слукавил, потому что самореализовываться Всеволод мог только в боулинге. Ничего другого он не умел и ни в какие кружки в детстве не ходил. Родители хотели его как-то отправить в спортивную секцию, но ему было лень там заниматься, и эти занятия он быстро забросил.

Что касается интересов.

Из всего разнообразия хобби, предлагавшихся сайтом знакомств, а Всеволод насчитал около тридцати увлечений, ему были более близки тусовки и путешествия. Так он и написал. Однако к этому времени он уже устал набивать текст, голова соображать совсем перестала, и, в конце концов, ему это надоело. Ради прикола он еще дописал напоследок: «Увлекаюсь вязанием и шитьем».

В заключение, заполнив почти всю страничку, отводимую для сообщения, он оставил место для фразы: «Вот и все о себе, если коротко». Ему показалось это смешным, и он хихикнул пьяным смехом, страшно довольный сам собой.

Поскольку больше в голову ничего не шло, и придумывать ничего не хотелось, он отправил своё сообщение в сеть, совсем забыв отредактировать написанное.

Как и в прошлый раз, ожидание Головчука затянулось. Вообще-то он рассчитывал, что на такое длинное и ёмкое, с его точки зрения послание, он обязательно получит ответ. Время шло, но ответа не было, ответ опять не пришел.

«Не отвечает, — со злостью подумал он. — Вот пойду и спрыгну с балкона! Ей назло! Захочет потом написать, а меня уже нет. Дура! Может я тот самый, единственный, вторая половинка, может она упускает свой шанс?»

Но он тут же представил, как это будет выглядеть: мешок костей на асфальте, растекающаяся лужа крови под телом. Его передернуло. Нет, если и сводить счеты с жизнь, то более безобидным, безболезненным способом, например, выпить снотворного. Кажется, у его соседа где-то валялся пузырек.

Пошатываясь, он поднялся и побрел на кухню. В одном из ящиков стола, среди разбросанных вилок, ножей и ложек, вперемешку валялись лекарства. Порывшись немного в этой куче, он извлек снотворное и набрал стакан воды. Про себя Всеволод решил, что если, вернувшись в комнату, не обнаружит ответ Саши, то непременно выпьет весь пузырек.

Взяв, снотворное и стакан с водой он пошел к себе.

Первым делом, едва войдя в комнату, Головчук бросил взгляд на экран и увидел, что Саша Иванова ему не ответила. Тогда он уселся на стул, открыл пузырек и вывалил все таблетки на стол перед собой. В голове было тихо и пусто, казалось, мысли покинули его, и он погрузился в нирвану. За окном уже серел рассвет, и фонари на улицах отключили.

«Сколько выпить — всё сразу или по частям?».

Для чего, зачем пить снотворное, если ему не ответила незнакомая девчонка, он не мог бы сказать самому себе. Как это бывает, когда много выпьешь спиртного, преобладала пьяная решимость, а все вопросы потом.

Его пальцы начали автоматически отсчитывать таблетки — одна, две, три… Их оказалось девятнадцать. Он задумался – это много или мало? Хватит ли такое количество, чтобы осуществить своё желание или его откачают, а потом будут над ним смеяться.

Немного поколебавшись, он решил выпить всё сразу, чтобы наверняка. Он не будет, как торгаш, цепляться за каждую таблетку, экономить на чем-то. Его жизнь, в конце концов, стоит дороже!

Последняя мысль показалась парадоксальной – на самом деле, его жизнь сейчас ничего не стоила, коль он решил с ней расстаться, даже этих таблеток.

Всеволод сгреб их в кучу и зажал в кулак. Вот сейчас он их выпьет, заглотит одним махом, и потом всё закончиться. Для него. Не для других. Он подложил руки на стол, опустил подбородок на кулак с зажатыми таблетками. Теперь эти таблетки были всего в пяти сантиметрах от рта, еще немного и они могут оказаться внутри. Холодок пробежал по телу, словно к горлу поднесли острый, хорошо заточенный нож.

Перед глазами пролетели отдельные эпизоды его короткой жизни – детство, школа, учеба в университете. В общем-то, он ничего и не увидел такого, что могло его задержать в этой жизни, за что стоило цепляться. Был такой же, как все. Да, был.

Он подумал, какое это печальное слово «был» и ему стало грустно. Таблетки в руке нагрелись, стали влажными, неприятными на ощупь, а экран ноутбука, который должен был дать ответ на все вопросы, оставался все таким же безжизненными и неприветливым, пустым, словно гладь океана. Только девушка-модель с блестящей глянцем кожей улыбалась ему холодно, неласково.

Головчук всё смотрел и смотрел на неё…

Когда его приятель, сосед, заглянул в обед к нему в комнату, то увидел Всеволода, лежащего головой на столе. Тот спал беспробудным сном. Из свесившейся руки выпали и по всему полу рассыпались белые таблетки, и сосед не догадывался, что от этих упавших таблеток совсем недавно зависела жизнь Всеволода, его надежды, его желания, его мечты. Белые таблетки были очень похожи на маленькие снежинки, преждевременно выпавшие на теплую землю — еще мгновение и они растают.

Сосед присел на корточки и принялся их собирать.

А Головчук спал и не знал, что утром Саша Иванова, открыв свою страничку «В контакте», не прочитала его сообщение. Оно было заблокировано, поскольку Саша в настройках указала — послание незнакомцев помещать в черный список. В её почтовом ящике на «Яндексе» извещение о поступившем от Всеволода Головчука письме вообще было помещено в спам.

И тогда Саша, недолго думая, удалила его. Она не любила, когда её почту забрасывают спамом.

Зеркало

— Чёрный человек! Я чёрный человек! Чёрный, чёрный…

Мужчина, стоящий у зеркала, сдвинул брови к переносице, наклонил голову и набычился, сделав вид, что смотрит исподлобья. Самому себе он теперь казался грозным и крутым, способным разделаться с любым соперником.

Человек у зеркала готовился к губернаторским выборам. Он был недоволен. Ему не нравилась собственная артикуляция — всё слышалось непонятное шипенье изо рта, словно вырвали пару зубов, отвечающих за чёткое произношение и теперь он, как старая бабка шамкал, стоя в очереди. Только бабки обычно стоят в очереди за пенсией или в магазине к кассе, а он стоял в очереди за более существенным — за властью.

«А может ну его нафиг, бросить эту затею?» — появилась в голове предательская мысль. С этими выборами один ненужный тремор и сплошной геморрой. Бодаешься с кем-то, толкаешься локтями, пинаешь, а у финиша? У финиша ждут спонсоры, которым придётся отдавать бабло.

Спонсоры… Деликатная тема. Они ведь как собаки, как бультерьеры, вцепятся в глотку и не отстанут, пока не отгрызут своё. И не только своё. За одно, могут и требуху из пуза вырвать.

Мужчина, которого звали Иван Максимович Марченко, опять посмотрел на себя в зеркало. Он был в махровом банном халате, недовязанном, распавшимся на две половинки. Густые волосы кучерявились на груди.

Эх, и почему он не гей. Говорят, у них все схвачено и сейчас не нужно было бы париться. Неожиданно на ум пришел юношеский озорной стишок, перебивший Есенина.

Я гляжу в унитаз хохоча,

Я гляжу и доволен собой,

У меня голубая моча,

И вообще я весь голубой!

Да, это не Есенин!

— Чёрный человек! О тебе дурная слава носится, — вернулся он к лирическому поэту, которого помнил со школы. «Тьфу, блин, и чё привязался!»

— Папа с тобой всё в порядке?

В дверь ванной постучала старшая дочь. Она услышала громкий голос отца и поспешила на помощь. Вообще, у двух его дочерей были свои отдельные ванные и спальни.

Иван Максимович жил неподалеку от города в элитном коттеджном посёлке, где обретались такие же, как и он, чиновники областной администрации, крупные бизнесмены, известные люди области. Среди последних, например, был глава писательской организации Челдомцев, в прошлом, властитель высоких дум жителей региона, неподкупная совесть интеллигенции и просто честный человек. Теперь он жил бок о бок с Марченко и был его соседом. Кстати говоря, коттедж писателя смотрелся ничуть не хуже коттеджа его, чиновника второго уровня к коим обычно относятся замы глав департаментов.

— Да всё нормально, дочь! — откликнулся Иван Максимович.

Вообще, он не планировал выдвигаться в губернаторы. Дело это, хлопотное, затратное и к тому же опасное. Можно ведь и того – здоровья лишиться, если уж чересчур настойчиво топтать врагов в пылу предвыборных баталий.

Выдвигаться должен был начальник Ивана Максимовича — глава Департамента экономического прогнозирования Печенкин. Прежний областной руководитель господин Карлин выбыл из гонки по возрасту, проработав в должности почти двадцать лет. Наверху посчитали: сколько же можно, пора на покой! И, действительно, сколько можно доить область! Пора, пора уступать дорогу молодым.

С учетом всех известных слухов, Иван Максимович спокойно готовился стать заместителем нового губернатора Печенкина, в победе которого сомнений не возникало. А что, место было шоколадным: ответственности самый минимум, работы не так уж и много по нынешним меркам, к тому же статус первоклассный — высокий, почётный.

С потенциальным губернатором у Марченко сложились превосходные отношения – вместе парились в сауне по пятницам, обоюдно поздравлялись по семейным праздникам и, чего греха таить, иногда шалили вдвоём по-взрослому.

Это было предвкушение рая. Сон наяву. Милость бога, внезапно упавшая на голову Ивана Максимовича, который её, эту милость, совершенно и не ждал.

Между тем Печенкин прошел предварительные согласования по партийной линии, получил одобрение на всех уровнях и… И вдруг ушёл в жёсткий запой, неожиданно, по сумасшедшему, как уходят иногда из дома, позабыв об одежде, о деньгах, о близких, позабыв обо всём. Уходят, в чём мать родила.

Наверное, запой, погружение в водочную нирвану, позволяет таким отчаявшимся защититься от опасного внешнего мира, который полосует личность страхом, точно убийца ножом свою жертву. Как предположил Иван Максимович, его начальника сломал именно страх, страх ожидания будущего, страх неизвестности.

Так или нет, но Печенкин запил и выбыл из номенклатурного конвейера.

Вообще, если задуматься, жизнь чиновника, карьерный процесс во многом схож с конвейером. Сравнение, может быть, и не очень уместное, не совсем корректное и всё же имеется некое сходство в вечном, непрерывном драйве, в этом общем движении в никуда.

Катишься на ленте такой машины, как полуфабрикат, а тебе время от времени рука робота добавляет детали: то гайку прикрутит, то припаяет электронику, или вставит проводок в какое-нибудь место. А рука робота-власти, точно также раздает чины, звания, учит уму-разуму.

В конечном итоге ты становишься лучше, и от того ценнее. Ты становишься «Мерседесом» с новыми литыми дисками, с дверцами, блестящими чёрным глянцем, с хромирванным передком. Соответственно и чувствуешь себя как немецкая супермашина — стильно, важно, адекватно немецкой марке.

Проблема только в том, что ты русский чиновник, а не немецкая машина. Но эта загвоздка быстро решалась приобретением недвижимости в Германии или Франции. По крайней мере, раньше. Сейчас, конечно, стало сложнее.

Что касается своего начальника, то позднее Иван Максимович узнал: причиной срыва неудавшегося губернатора стала его любовница. Она бросила областного чиновника ради олигарха из Москвы, с которым её неосторожно познакомил сам же Печенкин.

Чудак человек! Было бы из-за кого пить!

— Чёрный человек, о тебе давно худая слава носится! Я взбешен, разъярён и летит моя трость прямо к морде его, в переносицу!

Марченко закончил декламировать и представил своего ближайшего противника на выборах, его худое, дистрофичное лицо, ломкую переносицу. Противник был назначен заранее, проживал в одном из городов областного подчинения и работал мэром. В сущности, он был таким же, как и все: безответственным болтуном, хапугой и придурком, о нём не стоило даже думать и брать в расчёт.

Но просто так выбираться скучно, нужен антагонист, пусть даже такой провальный, как тот мэр.

— А чёрт! — выругался Иван Максимович, заметив несколько волосин, торчавших из правой ноздри. Рука потянулась к ножницам, и он принялся выстригать компрометирующую растительность под носом. Заодно прошелся над ушами, состригая торчавшие там волоски.

«Может брови подровнять?» На левой брови волосы закручивались сильнее, чем на правой, что было заметно. Нет, так дело не пойдет! Он же не Брежнев какой-нибудь, не бровеносец в потёмках.

Марченко прицелился, поднёс ножницы, подрезал. Увиденное ему не понравилось, и он укоротил волоски ещё больше. Теперь одна бровь выглядела короче другой. «Вот же хрень какая!» От растерянности он застыл с удивленным лицом и разведенными в стороны руками, словно принял участие в модном флэшмобе, который в его детстве звался: «Море волнуется раз». Теперь эта игра на западный манер называлась: «Челлендж манекен».

«Придётся просить дочерей, чтобы придумали что-нибудь», — раздраженно подумал он. Пусть закрашивают тушью или приклеят сюда одну из своих длинных ресниц. Авось издалека корреспонденты не заметят.

Он постоял, посмотрел на себя в зеркало, затем растянул губы в улыбке, но получилось не очень. Глаза подводили, они были холодными, неискренними. А ещё мешки под глазами, образовавшиеся после вчерашнего неумеренного возлияния с предвыборным штабом. Штаб, впрочем, слишком громкое название, если учесть, что в него входили только два человека: Денис Драгунов, начальник отдела в их Департаменте по кличке «Драгун» и Венера Алексеевна, заместитель регионального отделения одной из партий, представленных в Думе.

Дениса звали Драгуном за напор, наглость и говорливость. А ещё он умел хорошо рассказывать анекдоты и поддерживать разговор. Качества эти были немаловажны для чиновника, пожелавшего сделать карьеру в стенах их Департамента. Такие люди нравились Печенкину, и потому он поручил Драгуну периметр ответственности, связанный с оргвопросами подготовки к выборам. Денис, можно сказать, достался Марченко по наследству.

Что касается Венеры Алексеевны, то вчерашнее её появление в кабинете Марченко было вызвано своего рода компромиссом между партией власти и другой, тоже представленной в ГосДуме. Место губернатора, здесь, в Новокузнецкой области, правящая партия отдавала соперникам, а в другом регионе, наоборот, забирала. «Рокировочка, так сказать», - как заметил бы один небезызвестный персонаж на посту Президента России, правящий в девяностые годы.

Пили коньяк. Хороший. Наверное, оттого перебрали и нажрались до свинячьего визга, когда Драгун, будучи лет на пятнадцать моложе Венеры Алексеевны, стал делать ей недвусмысленные предложения. Венера выглядела польщенной, но на увещевания не поддалась.

— Вот же гадость! — посетовал вслух кандидат в губернаторы. — Надо что-то с моей мордой делать, с долбанными мешками.

Он попытался размять лицо, энергично потёр под глазами, но добился того, что щеки покрылись большими красными пятнами. Словно его кто-то отхлестал в порыве бурной ревности.

Марченко вспомнил о жене, и его лицо стало недовольным. Дело в том, что жена не на шутку увлеклась Востоком, всеми этими икебанами, философиями дзэн, восточными календарями, йогой. Читала толстые книжки, занималась растяжками, забрасывала ноги за голову. Она даже в сексе пыталась использовать позы йогов. Но Иван Максимович, которой в потёмках иногда путался с частями тела жены, принимая голову за ноги и наоборот, вскоре отверг эти эксперименты.

Несколько раз он артикулировал ей о своей озабоченности этим странным увлечением, но был послан по известному направлению, и пришлось подчиниться.

В глубине души Марченко подозревал, что у благоверной появился любовник — молодой инструктор йоги, которого он однажды разглядел сквозь прозрачное стекло. Мускулистый парень, высокий, стройный, чернявый, умел изгибать своё тело так, будто оно было гуттаперчевым, без костей. Они, его жена и инструктор, смогли бы без проблем заниматься совокуплением в замысловатой асане типа моста или собаки мордой вниз.

Чтобы проверить подозрения, Иван Максимович один раз даже отправился с женой на занятия. Но после первой растяжки, когда он едва возвратил ноги своему телу, от идеи с йогой пришлось отказаться.

Кстати говоря, супруга у него была почти на двадцать лет моложе, как и у других служивых его ранга. Мода на молодых жен тоже достигла их региона, хотя и отдаленного от столицы многими тысячами километров.

А что, он, Марченко, хуже других что ли?

Вообще телевизоры и интернет делали удивительные вещи — они позволяли чиновникам держать тренд, обозначить актуальную тему, как в случае с флэшмобом «челлендж манекен», так и с молодыми женами.

Розовые пятна постепенно расплылись по щекам. Теперь Иван Максимович выглядел покрасневшим, точно был вызван на ковёр в вышестоящий кабинет, где ему вставили хорошую клизму.

«Да, лицо не пойдёт! Надо над ним плотно поработать».

Марченко плеснул в глаза водой из-под крана, ощутив её ледяной холод. Ему стало полегче. Он вспомнил о жене. «Чёрт с ней, пусть делает, что хочет, только бы не приставала со своим Востоком! Совсем свихнулась».

Он отправил её на месяц в Южную Францию, на побережье Атлантики. Жене не мешало проветриться, пожить в коттедже, купленном Иваном Максимовичем, когда он занимался бизнесом до перехода на госслужбу. Пусть освежит мозги своим дзэном, а ему морочить голову не надо.

«Итак, на чём мы остановились?»

— Голова моя машет ушами как крыльями птица! Тьфу, что за бред! И привязался этот Есенин!

Он вспомнил, что в комнате, на столе осталась лежать ещё не правленая речь на предстоящем выступлении перед избирателями. Хотя речь писали спичрайтеры, всё равно почитать не мешает. Хорошо если напишут что-нибудь внятное, а то затолкают в текст всякую ерундятину, потом выкручивайся. Марченко как-то читал, что президенту Клинтону речь писали три спичрайтера: один отвечал за общий текст, другой вставлял идеи, а третий втюхивал байки и анекдоты. Но Клинтону было легче — у него кроме живых помощников, телесуфлеры ещё стояли.

Да, стоило почитать и проверить, чтобы наличествовали простые, незамысловатые словечки, известные поговорки, которые так любят нищеброды. Чем больше, тем лучше. Псевдонародность — важный имиджевый штрих, украшающий физиономию любого избранника.

Пора было заканчивать с тренировкой перед зеркалом.

Иван Максимович улыбнулся во весь рот, поднял руку в приветствии. Укороченная бровь явно была не к месту, смазывала образ, ибо у областного вождя не могло быть только полброви. Он должен быть перед народом весь, единый и неделимый, как Россия, со всеми частями тела в целости.

Он почесал голую грудь. Сколько хренотени с этими выборами, сколько ненужной суеты. И ведь не соскочить никак, раз подписался!

В груди тоскливо заныло.

Успокаивало только, что все они — циники и живут в циничное время. «Я впариваю им лабуду, трахаю мозги, — думал он об электорате, — но ведь они знают, что это кидалово, никаких обещаний никто выполнять не собирается. Ещё они знают, что мы играем в одни ворота и победитель заранее известен. На самом деле, меж нами договор, консенсус — я знаю, кто должен победить. Они знают, кто должен победить. И все знают о знании друг друга. Примерно так».

С другой стороны, они все артисты по жизни, лицедеи. Сейчас он, например, лицедей на политической сцене. Народ тоже лицедей, только играет роль статиста. И каждый из них недалеко отошел друг от друга. Они циничные артисты в циничное время! Впрочем, подобные размышления не пугают Марченко, он давно привык плавать в грязной воде политики.

– Весь мир театр, а люди в нём актёры. У каждого свой выход и уход! — озвучил он цитату из Шекспира, искоса наблюдая за своим лицом.

«Пожалуй, надо морду лица поворачивать чуть-чуть вправо, так лучше смотрится. А то щёки выпирают, как у перекормленного хомячка». Иван Максимович медленно, словно геолог-исследователь, ощупал лицо, щёки, решил, что за оставшееся время надо присесть на диету и попробовать похудеть. Тогда, возможно, обозначатся скулы, которые придают лицу известную мужественность.

Он всматривается в себя.

Зеркало отображает многозначительную физиономию господина, который в табеле о рангах скоро не просто поднимется на несколько ступеней выше, но в своём мнении вырастет на значительную, почти недосягаемую высоту. Теперь всё равно, есть ли у него мешки под глазами или щёки хомячка, есть ли живот, все ли зубы на месте.

Иван Максимович чувствует, как нечто сильное, могущественное, величавое, вливается в него. Он словно пьёт волшебный кубок вина, в котором вместо жидкости плещется власть. И невольно его плечи распрямляются, лицо застывает в торжественной маске, беспокойные руки перестают расчесывать волосатую грудь, и он запахивает белоснежный банный халат, выглядящий важным элементом торжественности.

А что? При хорошем раскладе он бы смог подняться и выше — способностей ему не занимать. Мог бы стать министром в Правительстве, и премьер-министр при встрече с уважением жал бы ему руку, а может и дружески хлопал по плечу. Марченко кажется, что ему всё удастся, что дружески расположенный к нему премьер-министр, уже стоит за его плечом, улыбается.

И точно, лицо премьер-министра выглядывает из-за спины, это реально, это по-настоящему, сейчас он что-то скажет…

И премьер говорит:

— Иван Максимович, пора уже! Сколько можно торчать у зеркала?

Пациент психоневрологической больницы города Новокузнецка Иван Максимович Марченко огладывается и находит подле себя санитара. Санитар одет в синий халат для персонала, он невысокого роста, как и премьер-министр, и возраст у него за сорок. Но лицо у санитара не премьерское, оно не внушает почтения.

Скорее, он мужчина, потрёпанный жизнью, который нашёл здесь хороший заработок и возможность раннего ухода на пенсию. У него недоверчивые глаза и брюзгливое, кислое выражение на физиономии, потому что в прошлом он ничего хорошего от жизни не видел и не ожидает в будущем.

Санитар с нотками раздражения в голосе просит:

— Пойдёмте, уже обед скоро. Как ни привожу вас в туалет, так постоянно про выборы твердите, а ещё Есенина читаете. Ну что за беда! Зеркало что ли тут особенное?

Марченко отвлекается от созерцания собственного лика и задумчиво бормочет:

— Знаете, дорогой мой, у каждого есть момент, когда зеркало показывает перспективу – отражает не только того, кто стоит перед ним, но и того, кто может стоять в будущем. Надо только выбрать правильный ракурс, точный угол зрения и внимательнее присмотреться. И тогда выиграете выборы.

— Какие выборы?

— Губернаторские.

Санитар недоумённо смотрит на Марченко.

— Только зеркало никогда не раскрывает тайну по пустякам, — добавляет тот.

— Да ладно!

Мужчина, потрёпанный жизнью, подходит и следом за Иваном Максимовичем заглядывает в зеркало, но видит в нём лишь обыкновенного, приземлённого человека, который никогда не побеждает на выборах, неважно каких, никогда не выигрывает.

И всё, более никого.

Конечно, чего ждать от простого зеркала? Чего ждать от ушибленного на всю голову дурика, который зависает в отхожем месте каждый день? Наверное, Марченко двинулся еще в детстве, начитавшись Пушкина. «Свет мой, зеркальце скажи! Да всю правду доложи».

Ничего там нет, в этом зеркале — ухмыляется санитар с видом бывалого. Ему всё ясно, уж он-то знает жизнь, и на мякине его не проведешь. Никакой загадки, никаких вопросов. Зеркало — всего лишь кусок стекла, покрытого амальгамой. Кусок блестящего стекла.

Он уже хочет повернуться и пойти следом за Иваном Максимовичем, который направился к выходу из туалета, но в последний момент вновь кидает взгляд на своё отражение.

Не может быть!

На него смотрит шикарный мужчина — брюнет, в тёмном вечернем костюме, ослепительной белоснежной рубашке, он сияет в улыбке белыми зубами. За его спиной маячит молодая ухоженная девушка. Она загадочно молчит и, кажется, готова прикоснуться рукой к его плечу. Кажется, сейчас она приобнимет, шепнёт ласковое слово, увлечёт за собой.

Какая-то мистика. Санитар, чувствуя, как холодок бежит по спине, озадаченно встряхивает головой, чтобы прогнать заманчивое видение и торопливо бросается следом за пациентом.

Наверное, лицо в отражении зеркала — лицо классно одетого мужика рядом с привлекательной девушкой всего лишь ошибка, глупая мистификация, а возможно и просто обман зрения, что тоже не исключается. Хотя зрение ещё никогда не подводило его, человека, знающего жизнь. По крайней мере, пока.

Так можно объяснить себе случившееся и успокоиться на этом.

Но как же хочется оглянуться и снова посмотреть на себя на другого, такого стильного и успешного.

Он открывает дверь, пропуская Марченко вперёд, и замирает в нерешительности. Оглянуться или нет? Оглянуться?..

Месть предпенсионера

— Слушай, Юра, сейчас утвердили новую штатную структуру. Ты в ней не просматриваешься.

— Что?

— Говорю, у твоего отдела изменился функционал. Будем набирать людей с другим профилем. А с тобой встретятся эйчары, объяснят условия увольнения.

Юрий Анатольевич Астапов работал в областном Департаменте статистики с советских времен. За это время он вырос из простого специалиста в начальника отдела, женился, заматерел и превратился в обыкновенного обывателя с портфелем чиновника. Все в его жизни сложилось хорошо, и даже жена попалась деловая и пробивная. Правда она все время посмеивалась над мужем:

—У тебя, Юра, — говорила она, — в душе кошка живет. Даже не кошка, а котенок, маленький и пушистый, такой мурлыкающий. Муси-пуси ты мой!

— Как же меня тогда назначили начальником отдела? — задетый за живое, поинтересовался Астапов.

— Анатольич, сама не понимаю! — пожимала плечами жена, привыкшая звать мужа по отчеству с легкой долей насмешки над его никчемностью.

Астапов был неконфликтным человеком, без особого дара идти по чужим головам, строя карьеру, без циничного и потребительского отношения к коллегам, когда можно использовать их слабости в своих целях. С подчиненным у него сложились ровные приветливые отношения: он никому не мешал, ему никто не мешал. Однако дело свое он знал и люди его никогда не подводили. Так бы и работал он до тех пор, пока заветный пенсионный возраст не поставил бы финальную точку в его личном деле.

Все же Юрий Анатольевич, не слишком торопился увольняться. Уйти на нищенскую пенсию? А потом что делать? Класть зубы на полку?

Однако в планы Астапова вмешались два обстоятельства. Во—первых, правительство решило увеличить пенсионный возраст, и Юрий Анатольевич попал в категорию предпесионеров.

Что это такое и с чем его едят никто не знал, но ничего хорошего новое длинное слово сулить не могло. Предпенсионер! Походило на ругательство. От него за километр несло бюрократической тухлятиной, которую пытались обернуть в праздничную конфетную обертку. Типа, вот вам подарок, дорогие россияне! Денег ведь нет, разве вы не знали?

Это было еще ничего. Юрий Анатольевич не слишком возмущался, рассчитывая тихо отсидеться в статистическом болоте, никем не тронутый и позабытый начальством. Просто нужно было измениться: стать незаметным, как хамелеон, меняющий окраску под цвет окружающего фона или залечь в сонном анабиозе на дне водоемов как рыбы зимой.

Все это для Юрия Анатольевича, привыкшего не высовываться, было делом не сложным. Однако здесь возникло другое обстоятельство. Областной Департамент статистки возглавил новый человек, как поговаривали, имеющий связи в окружении губернатора. Звали его Вячеслав Иванович Рассказов.

Высокий, средней упитанности, он был на два года моложе Астапова, но внешне выглядел лет на десять старше. Полностью лысый, за исключением седых кустиков над ушами, Рассказов бесстрастно смотрел на подчиненных выцветшими глазами. Как подозревал Юрий Анатольевич, синеву его глаз вычерпали многочисленные застолья и попойки, как солнце вычерпало Аральское море почти досуха.

Он, Рассказов и назначил над Астаповым нового начальника Управления, от которого пошли все беды.

Похожий на маленького веселого эльфа Дмитрий Ильин носил модную прическу: брил виски, а оставшуюся копну волос забирал сзади в хвостик. Кроме того, нижнюю часть лица у него охватывала короткостриженная бородка, делающая похожим на философа. Вот такой вот, философствующий эльф. Только глаза у Ильина были недобрыми.

С собой в Управление Ильин привел девушку, неизвестно где работавшую до этого. Он приказал оформить ее в отдел Юрия Анатольевича, заявив, что Настя очень способная и с работой без всякого сомнения справится.

Об особых способностях девушки Астапов очень скоро узнал, заглянув в Фейсбук, а потом в Инстаграмм. Насти там было очень много, причем в разных позах. Особенно одна фотография заставила задуматься Юрия Анатольевича — Настя сидела, широко раздвинув длинные ноги, обутые в розовые сапожки. На ней были небольшие розовые трусики и голую грудь она кокетливо прикрыла рукой.

«Ага! — сказал сам себе Астапов. — Наверное, ее готовят в пресс-секретари. Отсидится у меня, а потом замелькает на экране областных программ, рассказывая о наших сокрушительных успехах. Все-таки, быть пресс-секретарем перспективно. Раньше их звали просто секретаршами, а теперь оптимизация. Оказалось, что можно легко совместить две должности, ведь секретарш, частенько прессовали начальники в кровати. Отсюда и пресс-секретарши. А что, экономия!»

Астапов успокоился, решив, что Настя ему не составит конкуренции.

Меж тем Ильин, постепенно вникнув в дела, начал во все вмешиваться и давать указания. Он был из породы людей, любящих поучать. У Горького имелся подобный персонаж в книге о Климе Самгине. Горький назвал его «Объясняющим господином». Так вот, Ильин был типичным господином Поучающим. Обращаясь ко всем независимо от возраста на «ты», он важно, с апломбом высказывал банальные мысли, пытаясь придать им глубокомысленный вид. Астапов уже насмотрелся подобных начальников и не перечил.

Хуже было другое. Непонятно за что, но у Ильина вырос огромный зуб на Юрия Анатольевича. Как-то в один из июньский дней, у них состоялся неприятный разговор. Беседовали в курилке наедине. Ветер нес дым от сигареты прямо в лицо Астапову, но тот не решался уклониться и сидел как заяц ниже травы, тише воды.

Меж тем Ильин, затянувшись в очередной раз и выпустив длинную струю дыма, изрек:

— Юра, я не очень доволен твоей работой. Вернее, совсем недоволен. Как ты смотришь на то, чтобы в течении пары месяцев поискать себе новое место?

— Пары месяцев? — смешался Астапов. — Но сейчас положение сложное, везде идут сокращения…

— Знаю, — согласился Ильин, бросив оценивающий взгляд на фигуру и лицо Астапова. — Ну, ты крепкий мужик, имеешь большой опыт. Думаю, что-то подыщешь. Напряги знакомых, в конце концов…

— А остаться нельзя? — с надеждой в голосе поинтересовался Астапов.

Ильин резким броском выкинул окурок и вновь превратился в веселого эльфа, смягчившего улыбкой недобрый взгляд.

— Короче, Юра, два месяца тебе на исправление дел или будем расставаться.

Они поднялись, пошли в офис, но у Астапова так и не повернулся язык уточнить какие именно дела требовалось исправлять. Этого господин Поучающий не удосужился объяснить.

Астапов шел, смотрел в спину Ильина, чувствуя, как кровь прихлынула к голове. «Какого черта? Я здесь проработал всю свою жизнь. Меня все знают, все ценят. Со мной так нельзя!» И он впервые в жизни решил не отступать без боя, ведь, в конце концов, Ильин не все решает единолично, над ним есть начальники и повыше.

Так Юрий Анатольевич отправился к Рассказову.

В его кабинете он принялся горячо и сбивчиво передавать суть состоявшейся беседы с Ильиным, а начальник Департамента смотрел на него с чуть заметным удивлением, которое облачком пролетало по выцветшим глазам. Однако в целом лицо самого главного управленца хранило невозмутимое выражение подобно каменному сфинксу или статуе фараона Рамзеса в египетской пустыне. Рассказов лишь делал некоторые пометки на бумаге, чтобы придать беседе некую видимость делового разговора.

— Знаете что, Юрий Анатольевич, — произнес он, выслушав жалобу Астапова, — давайте я сперва разберусь, а потом мы с вами снова встретимся, все обсудим. Мне всегда говорили о вас, как о хорошем работнике. Думаю, что Дмитрий погорячился. Кстати, — он снял с себя маску строгого руководителя и улыбнулся, показав что-то человеческое, — Ильин мне хвалил работу девушки, которую он пригласил с прежнего места работы. Ее зовут Настя кажется. Как она вам?

— Настя? — удивился Астапов. — Работает нормально, у меня к ней нет претензий.

Астапов, конечно, соврал, претензии были и не маленькие. Девушка оказалась ленивой, вечно опаздывала и на работу, и с выполнением заданий. Но замечаний ей не сделаешь, раз у нее такой покровитель как господин Поучающий.

От начальника Департамента он вышел окрыленный и успокоенный, теперь-то уж Ильин не сможет обойтись с ним по-свински. И вдруг, через месяц звонок:

— Слушай, Юра, сейчас утвердили новую штатную структуру. Ты в ней не просматриваешься…

Дальше все прошло как в тумане. Вновь к Рассказову Юрий Анатольевич не пошел, поскольку в этом не было смысла — наверняка штатные перемещения были им лично согласованы. Как обычно все решено заранее, ибо такие вещи проговариваются кулуарно.

Получив под роспись трудовую книжку, Астапов отправился домой.

Впереди был полный мрак и безысходность. Жена смотрела на него с молчаливой укоризной, но ничего не говорила, не сыпала соль на рану. Хотя ее невысказанные упреки витали в воздухе. «Что же ты, не удержался! — прозвучали бы ее слова, если бы она открыла рот. — Надо было изловчиться, лизнуть, где надо и кого надо». И ответить ей было нечем.

Он отправился в центр занятости, встал на учет. Как предпенсионеру ему предложили бесплатные программы переучивания за счет государства. Там были прекрасные предложения. Можно было выучиться на кровельщика или каменщика, научиться правильно класть бетон. Все это, конечно, было хорошо, но Астапова не слишком привлекала укладка бетона.

Через пару месяцев его накрыла волна депрессии. Выходное пособие заканчивалось, теперь оставалось жить только на деньги жены. Мысли о мщении все чаще начали приходить в его голову.

Возникали разные варианты. Например, взять нож и проколоть колеса у машин этих начальничков, посмевших его выгнать. Но у Рассказова машина корпоративная, ему все равно. Тоже самое с гвоздем или краской. Поцарапать машину Ильину или облить ее можно. А если она застрахована по КАСКО? Для господина Поучающего не будет никакого ущерба.

Будь Астапов богатым он был нанял каких-нибудь борцов смешанных единоборств, чтобы те отметелили обидчиков в темном переулке. Но денег для такой эффективной мести у него, естественно, не оказалось.

Оставался только Бог, защитник всех слабых и угнетенных. Вот когда можно было испытать его силу и для человека, выросшего в атеистические времена проверить вновь приобретенную веру. Астапов отправился в храм святителя Николая в Хамовниках. Он давно туда ездил с женой молиться, сам до конца не понимая, чем его привлекает эта церковь. Говорили, что ее когда-то посещал живший неподалеку Лев Толстой с семейством, еще до своего отлучения.

Астапов зашел в притвор. В храме было тихо, безлюдно в этот дневной час. Неярко горели свечи, ровными столбиками пламени устремляясь к расписному потоку. Отовсюду на Юрия Анатольевича смотрели строгие лица святых, но в глазах их не читалось отчуждение, а наоборот, они будто притягивали к себе, говорили, что именно здесь он найдет понимание и спокойствие душе.

Он взял пару поминальных записок об упокоении, подошел к высокому столику и написал на одном листке имя раба божьего Вячеслава, а на другом раба божьего Дмитрия. Такие записки пишут обычно для покойников, но ведь люди, уволившие Юрия Анатольевича, для него уже умерли. Записки он передал храмовой работнице, а сам, взяв две свечки пошел, чтобы зажечь и поставить их в подсвечник на кануном столике.

Он поднес свечу к уже горящей, запалил язычок и прежде, чем установить ее на свободное место вдруг почувствовал, как на глаза набежали слезы. Они были освежающими и облегчающими, застившими зрение. «Вот оно! — думал Астапов. — Вот очищение души через месть. Я прошу Бога отомстить за меня и даю место его гневу. Как говорит Господь: «Мщение аз воздам».

После посещения храма прошло несколько месяцев. Астапов все реже вспоминал о своей молитве по усопшим. Между тем враги его здравствовали как ни в чем не бывало, и с ним ничего не происходило. «Значит так угодно Богу, — думал он, — ну и пусть! Месть — дело святое, она все равно наступит».

И точно, как-то ему позвонил старый приятель с бывшей работы.

— Анатольич, ты не слышал?

— Нет. А что я должен был слышать?

— Нашего начальника Департамента хватил инсульт, лежит парализованный в коме.

— Да ты что! — Астапов мысленно перекрестился.

— Представляешь! После твоего увольнения он назначил Настю Перевалову начальником отдела. Сплетничали, что она стала его любовницей. Ну знаешь, рестораны, Спа-салоны и всякое такое… Наверное перестарался.

А еще через месяц пришла весть о гибели веселого эльфа, поучающего господина Ильина. Вместе с женой он полетел в Грузию, арендовал машину и на горной дороге что—то приключилось: то ли шина лопнула, то ли тормоза отказали, то ли превысил скорость. Его машина на полной скорости сиганула в пропасть.

Ну вот и все, торжествовал Астапов. Он же верил, и оно сбылось. Слава Господу!

После этого жизнь начала налаживаться. Юрия Анатольевич пошел на курсы компьютерного дизайна, показавшиеся ему интереснее курсов подготовки каменщиков. Потом поступили первые заказы сначала на бирже фрилансеров, а затем и от постоянных заказчиков. Появились деньги, заработанные новым трудом. Жена начала ласково посматривать на него, словно подтверждая, что его душа котенка выросла в душу воинственного льва и из никчемного, мало приспособленного к реальной жизни человека, он превратился в настоящего мужчину. Хотя и к шестидесяти годам.

Все что ни делается, все к лучшему. Теперь эта банальная мысль начала нравиться Астапову, ибо подтверждала справедливое устройство мира.

Однако, через полгода он, внезапно почувствовав дискомфорт в желудке, отправился на обследование. Там врач с лицом, исполненным оптимизма заявил:

— У вас Юрий Анатольевич рак желудка в четвертой стадии. Но ничего страшного! Будем лечиться, пройдем химиотерапию. Хочу вас обнадежить, у меня есть очень хорошее лекарство, западное, правда дороговато стоит, однако я не советую экономить на здоровье…

— Доктор, — перебил его Астапов, — сколько мне осталось?

Врач осекся на полуслове.

— Если с сегодняшнего дня начать лечение, то где-то месяца три. Если повезет, то полгода.

Услышав неутешительный диагноз, Астапов ничего не сказал жене. Он долго раздумывал, а потом снова отправился в храм святителя Николая. Там незадачливый предпенсионер купил свечек и хотел расставить их перед каждым святым, молясь о своем здравии. Но у первой же иконы почувствовал, как глаза его покрылись пеленой очистительных слез. «Господи, прости меня и мои нечестивые мысли. Кто я такой, чтобы желать отомстить? Кто я такой, чтобы просить тебя о помощи? Это, дело твое, сугубо божеское».

Он сморгнул слезы и вдруг обнаружил себя стоящим перед кануным столиком с прежними записками об упокоении рабов божьих Вячеслава и Дмитрия. Астапов в недоумении огляделся по сторонам. Его окутывала тишина и полумрак храма, людей не было. И тут до него дошло, что все случившееся с его начальниками и с ним, на самом деле, только сон. Это — мгновенное летучее видение, навеянное святой аурой храма.

Нет! Он не совершит ошибки! Он не будет никому желать смерти.

Юрий Анатольевич торопливо отошел в глубь храма, спрятав бумажки в карман. Их он выкинет на улице. Он взял новые, о здравии, вписал туда имена своих начальников и отдал работнице храма.

Вот так! Теперь ничего не случиться, ни с ним, ни с его врагами. Бог все устроит по справедливости, никто не будет вмешиваться в его решения.

Испытывая чувство необычайной легкости, Юрий Анатольевич отправился домой. Месть — это сладкое слово, но пусть оно больше его не тревожит!

— Дорогая, — спросил он жену, — мне еще не приходило предложение из Центра занятости по обучению?

Post scriptum

Спустя три месяца под вечер, незадолго до закрытия храма в Хамовниках, у крыльца появилась темная фигура мужчины. Он быстрым шагом поднялся на паперть, прошел внутрь и взял записки об упокоении. В них этот человек поставил два имени: Вячеслав и Дмитрий.

«Думали, что я забуду о вас? Чтобы вы сдохли!»

Через неделю ему позвонил приятель и сообщил о том, что начальник Департамента статистики лежит в коме…

Неcколько слов о любови

За этим человеком я наблюдал несколько дней.

Он был отдыхающим на пляже одного из турецких отелей, куда я с женой прилетел в октябре, чтобы хоть ненадолго продлить лето. Теплые морские волны и южное солнце должны были греть меня в воспоминаниях хотя бы остаток осени, а лучше и целую зиму. По крайней мере, я так надеялся.

Как обычно в первый день мы погружались в релаксацию с купанием в бассейнах и море, с посещением баров и их пивом, коктейлями, шампанским, коньяком, виски. Ни в чем себя не ограничивали. Я пил все подряд, вливал в себя жидкость, будто прорвавшийся к водопою слон, которого в джунглях застала сильнейшая засуха.

На человека, лежавшего в ряду перед нами, я обратил внимание только на второй день. Он был среднего роста, поджарый, со спортивной фигурой, сам занимал один лежак, а второй прикрыл бежевым пляжным полотенцем, обозначая, что место занято.

«Возможно, — думал я, — ждет жену к обеду. Многие любят поваляться до позднего завтрака после ночной дискотеки. Наверняка, она подтянется позже».

Потому я утратил интерес к одинокому соседу, отправившись купаться. Однако, когда вернулся, жена его так и не появилась. Не пришла она и к вечеру.

«Может, он и не женат. Поругался со своей девушкой, теперь лежит, не зная, как загладить вину», — гадал я. В любом случае, они должны помириться. Здесь, на юге, под ленивым солнцем, цепляющимся за верхушки сосен в высоких горах, под ласковый шепот морской волны, окунаясь в доступное и неограниченное изобилие, кажется, нельзя долго сердится на кого-то. Мир гостеприимно распахивал руки, успокаивая разыгравшиеся нервы и изгоняя ненужную депрессию.

На следующий день картина повторилась — мужчина пролежал весь день один, занимая два лежака. «Почему ты не берешь во внимание болезнь? — задал вопрос я самому себе. — Жена могла элементарно простудиться и приболеть».

Да, да, такое бывает на юге. Как-то будучи в августе на черном море в Анапе, я заболел ангиной. Провалялся неделю, хорошо отпуск был длинный. Потом не пришлось сожалеть о потраченных на койке днях. Ничего, жена его поправится, ее вылечат по страховке, врачи здесь нормальные.

Наш сосед меж тем потянулся, неторопливо поднялся и последовал к морю, призывно зовущему накатывающими на берег волнами. Два лежака, загадочные, как египетские Сфинксы, теперь остались пустыми. Периодически возле них появлялись молодые и пожилые пары, супруги с детьми и без них. Это недавно заселившиеся туристы неприкаянно бродили в поисках места, где можно было бы пристроить незагорелое тело, жаждущее солнца.

Мужчины не было достаточно долго, и я начал подозревать, что вслед за неизвестной женой он тоже раствориться в пространстве. Возможно, он был фантомом, появившимся из ниоткуда. Как призрак летучего голландца, который бродит по морям, так и он бродил по пляжам. Сегодня был у нас в «Grand Hotel», а завтра перекочует в соседний «Del Mare Club».

Но нет. На лежаки были брошены два полотенца, одно — смятое и съехавшее, другое — ровное и чистое, которым ни разу не пользовались. А еще обычная одежда отдыхающего туриста в виде небрежно сложенных пляжных шорт и футболки. Этот чел существовал реально, он не был фантомом. «Ну я и чудак на букву «м», — усмехнулся я про себя. — Да он просто приехал один. Сейчас снимет какую-нибудь телку, а потом заявится с ней».

Однако из моря сосед вернулся без жены, без телки, без парня, на случай если был другой ориентации. Никого. Он молча улегся на лежак, надвинул кепку на лоб и сделал вид, что задремал. Меня так и подмывало спросить для кого он держит это место, но проявлять неуместное любопытство не в моих правилах. Итак, спишем этот день на поиски незнакомки. А может ему помочь в этих поисках? Я покосился на жену, лежащую рядом, и оставил глупую затею.

Третий день нашего совместного возлежания под тентами не принес видимых изменений. Все было как прежде: мы с женой расположились на двух лежаках, а перед нами в другом ряду знакомый мужик, все такой же одинокий, занял для кого-то пустой.

«С чего я вообще взял, что у этого чувака есть жена, — подумал я после долго лежания. — Глупости все это. Он явно высматривает себе пару, не знаю только какого пола. Вдруг из пены моря, как Афродита, выйдет она. И тогда он подскочит, бросится к ней…» Дальше все банально: знакомство, легкий флирт, сопровождаемый коктейлями, вечерние танцы, постель. А для чего еще ездят на юга одинокие самцы?

Или из той же волны выйдет молодой накаченный красавец и все будет также: знакомство, легкий флирт с коктейлями, спортзал, постель.

Есть и другой вариант. Ближе к обеду появится одинокая девушка, только заехавшая в номер. В такое время места обычно все заняты. Она будет бродить меж рядов с лежаками с потерянным видом, высматривая зорким глазом, не собрался ли кто-то покинуть райское место и тронутся в путь на родину, то есть собирать вещи в номер. А тут подвернется этот чел. «Девушка, — скажет он, — у меня свободный лежак, можете взять. Давайте я помогу, куда его отнести?» Ну, а потом по накатанной дорожке. Вариантов много, когда вокруг одни соблазны.

Так в голове моей возникали и прокручивались сюжеты на тему пляжного романа. Сюжеты, правда сказать, потрепанные, а потому довольно скучные.

От нечего делать я, то наблюдал за одиноким героем придуманной мной пьесы, то бросал это дело, ведь внимание невозможно бесконечно долго удерживать на ком-то. Помнится, в мемуарах режиссер Кончаловский писал, как они экспериментировали с Тарковским. Пускали по ручейку листик и снимали его на камеру, а потом засекали время через сколько минут внимание зрителя ослабеет, и он начнет отвлекаться, и через сколько это внимание вновь вернется. Ведь захочется же зрителю, в конце концов, узнать какого фига два маститых режиссера так долго снимают один зеленый листик, плывущий по ручейку, с какой целью тратят государственную пленку.

В некотором роде сосед тоже стал для меня зеленым листиком. Только он никуда не плыл, а лежал передо мной, притягивая взгляд. И если там вода создавала движение, хоть как-то оживляла фон, то здесь был только его затылок или торчащий вверх козырек кепки.

Но все же не зря говорят, что если долго чего-то ждать, то своего дождешься — или заветного окна паспортного контроля, несмотря на очередь из чартера, в которой всегда почему-то оказываешься последним. Или получишь жареные ребрышки, которыми вечером угощает повар отельного ресторана оголодавшую на олл инклюзиве публику.

— Ты не скучаешь? — раздается женский голос почти у меня над ухом.

К таинственному мужчине подходит женщина со стройной фигурой. По ее манере поведения, по хозяйски властным движениям рук, по громкому голосу, который никого не стесняется и не боится, я понимаю, что рядом с нами не любовница, подцепленная впопыхах на ночных танцах и не просто знакомая, с которой пару раз переспали между коктейлями, это, конечно, его жена.

Но почему все эти дни она не приходила? Может, моя первоначальная догадка о болезни оказалась правильной?

— Нет, мне не скучно, — отвечает он. — Ты в норме?

— Ага! Пойдем купаться!

Она поворачивается, чтобы положить снятый перед этим легкий халатик на лежак и дает мне возможность рассмотреть свое лицо.

Боже мой! Я вижу перед собой еще не старую женщину с хорошей фигурой, но с отекшим, испитым лицом. Выходит, его жена все эти дни бухала по-черному, почти не выходя из номера. Что же это за мужик такой, если ее терпит и не заводит интрижку на стороне? Ведь возможность для этого есть, особенно в курортном отеле.

Теперь я смотрю на него. Его лица не видно, потому что они уже идут к морю. Только знакомый затылок. Но он держит ее за руку так ласково, так нежно, что у меня неожиданно перехватывает дыхание. И я понимаю в этот миг, что он никого не искал, никто ему не нужен кроме нее. Всего лишь один взгляд, одно слово, одно касание. «Никто, кроме нее, — бормочу я. — Никто кроме…»

«Ты что-то сказал?» — спрашивает жена, видя мои шевелящиеся губы. Надев наушники, она слушает музыку.