Восстание Ника. H εξέγερση Νικα

1

В городе Константина, который сам Константин назвал Новым Римом, вытянулся с северо-востока на юго-запад огромной удлинённой подковой, каменный исполин, красавец-ипподром. Это сердце Нового Рима.

Нет, это было, конечно, не святое место. Как оно может быть святым в городе, который заменил собой не только Старый Рим, но и Иерусалим. Именно за его стенами укроются праведники, именно через его Золотые Ворота войдёт Иисус Христос, когда наступит конец света.

Нет, это было не святое место. Для церкви. Но не для подданных империи, которую они называли Васили́я Роме́он, а себя ромеями, то есть римлянами, хотя и говорили по-гречески и императора тоже называли по-гречески - василевс.

Ипподром не только место для зрелищ, хотя и зрелища имели место быть, и у всех на ипподроме было своё место, даже у иудеев. Здесь знакомились с нужными людьми, заключались сделки, здесь отцы договаривались о женитьбы детей, здесь оглашались императорские указы, здесь императоры мирились с подданными, здесь проходили торжества (триумфы) после победы над врагом, здесь кипела жизнь Города и всей Империи.

Император не считается императором, пока его не увенчают диадемой на ипподроме. Император может быть объявлен императором где угодно: во дворце, в храме, среди гор у реки. Но объявленный император – ещё не император, пока он не доберётся до Города, до его сердца, до ипподрома и там его облачат в императорскую одежду и на его голову возложат золотую диадему василевсов на глазах у народа. Вот после этого он становиться настоящим, подлинным императором.

В восточную стену ипподрома врезалась кафисма - императорская ложа. Именно с неё объявлялись указы, и именно с неё показывался подданным император-василевс. Император стоял в четырёхугольнике между колоннами и кровлей, под квадригой золотых коней, на фоне голубого неба. А если по небу плыли облака, то казалось, и василевс плыл в божественной ауре.

Кафисма являлось продолжением Большого Дворца, который прилегал к ипподрому, но с самим ипподромом не соединялась никак. Она возвышалась над трибунами ипподрома. Ближе к западной стене кафисмы стоял беломраморный трон императора, за ним сидения для приближённых. Василевс видел всё, его не видел никто. Только одна лестница от ристалища подходила к ложу василевса и заканчивалась решетчатой двустворчатой дверью. Вернее лестница упиралась в стену в пол человеческого роста, а на стене уже находилась дверь. Раньше она служила для увенчания венком победителя от императора, потом стала служить для общения василевса с подданными в экстренных случаях.

Ещё со времён Старого Рима болельщики были разделены на две партии. Первоначально – на красную, посвящённую богу Марсу и на белую, посвящённую Зефиру – богу ветра. Со временем из красной партии выделилась партия зелёных, посвящённая Матери Земли, а из белых - партия синих, посвящённая морю. Постепенно основными партия болельщиков сделались зелёные и синие. Причём в партии синих в основном состояли патриции, а в партии зелёных - плебеи. В таком виде они и были перенесены в Новый Рим, где эти партии назвали димами: дим прасинов (зелёные) и дим венетов (синих) и, конечно же, остались руосии (красные) и левки (белые).

Но если патриции и в городе Константина по-прежнему представляли собой военную и земледельческую аристократию, то плебеи в Новом Риме значительно изменились. Теперь это уже не нищие, но гордые и свободные граждане Рима, искренне призирающие всякий труд, считая его уделом рабов и требуя только хлеба и зрелищ, это уже ремесленники, владельцы мастерских, судовладельцы, оптовые торговцы, аргиропраты (ростовщики и банкиры в одном лице), преуспевающие и не очень юристы, учителя, врачи. И беднота тоже имела место быть, причём во всех партиях. Теперь прасины в целом являлись самыми богатыми димами Империи. Они могли купить всю партию венетов как оптом, так и в розницу!

Императоры Византии поддерживали разные партии ипподрома. Но всегда эта поддержка была символической. Приятно осознавать, что ты и твой василевс болеете за одну и ту же команду. И вражда между димотами была всегда: брат шёл на брата, отец на сына и, даже, жена на мужа, невзирая на то, что женщин на ипподром не пускали, кроме императрицы и её свиты, разумеется.

Молодёжь венетов и прасинов, называемая стасиотами (в начале, это посетители кружков по военной подготовки), всегда дралась между собой после скачек. Но это не доходило до ненависти. После драки, стасиоты венетов и прасинов, обнявшись, могли зайти в первую попавшеюся таверну и там до утра пить вино, горланить песни и хвастать друг перед другом своими подвигами.

Всё изменилось при василевсе Юстиниане, прозванном (и не без основания) Великим. Юстиниан был одарён изобретательным и коварным умом, неутомимый в исполнении своих намерений, а намерения у него были простые: возродить былую Римскую империю. И это у него почти получилось: две трети земель бывшей Римской империи со временем оказались во власти Константинополя. Его империя простиралась от гор Кавказа и Палестины до Гибралтарского пролива, включая восточные берега Испании. Только варварские королевства Европы не подчинялись Константинополю.

Василевс всё своё правление воевал и строил, строил и воевал. И на это нужны были деньги, особенно в самом начале. Лично самому автократору, то есть самодержцу, как он себя сам называл, ничего не надо было. Всё на благо государства! Сначала Юстиниан выжимал деньги из своих подданных налогами, а потом стал ещё и просто отбирать имущество у богатых, под самыми разными, иногда даже нелепыми, предлогами. А самыми богатыми из его подданных были прасины. И Юстиниан стал покровительствовать венетам.

Суды безропотно выносили несправедливые решения, касающиеся прасинов, в пользу государства, обогащая казну и не забывая себя.

Воспользовавшись этим обстоятельством, стасиоты венетов начали нападать и грабить сначала прасинов, а потом вообще всех, кто имел несчастье попасться им на глаза или на кого им указали, проплатив нападение. Они перестали бриться, отрастили растительность на лице, наподобие персов, но побрили голову, оставив сзади, на затылке лошадиный хвост – такую причёску носили гунны, а в складках одежды прятали кинжалы. Нападать, грабить и насиловать стали, не стесняясь, и днём.

Власти молчали и винили во всём прасинов.

Прасин Аврикий Исихос, владелец хлебопекарен и оптовый торговец муки и зерна, со своей женой Каллистой из бухты Буколеон направился в своё имение, расположенное на азиатской стороне Босфора. На свою беду в проливе они повстречали лодку со стасиотами из венетов. Лодка Аврикия была ограблена и, в довершение всего, молодые люди предложили его жене, женщине достаточно ещё молодой и красивой, перейти на их лодку. Протестовать было бесполезно. Наглая молодёжь только потешалась и издевалась над Аврикием.

Каллиста встала со своего места и сказала:

- Муж мой, будь спокоен. Их руки не осквернят моего тела и не нанесут тебе оскорблений!

Она решительно направилась к лодке венетов, перешла на неё и, пока стасиоты кривлялись, строили рожи, насмехаясь над Аврикием, подошла к другому борту и бросилась в море. Её тело так и не нашли. Аврикий на пятый день умер от горя.

Власти города обвинили Аврикия и его жену, задним числом в тайном язычестве и конфисковали в пользу государства все хлебопекарни и склады Аврикия, а так же все его имения и прочее имущество. Все его работники и, главное, наследники навсегда прикреплялись к когда-то своим собственным хлебопекарням без права когда-либо покинуть их. Это же касалось и их потомков.

Дочь Аврикия, шестнадцатилетняя красавица Элпис в одночасье из богатой невесты превратилась в бесприданницу.

Аврикий вёл совместные дела вместе с богатым судовладельцем Зеноном Ситосом. Зенон, одни из старшин прасинов, это сорокапятилетний мужчина, черноволосый, со смуглым волевым лицом. Лет пятнадцать назад, через год, после рождения дочери, Аврикий договорился выдать её замуж за сына Зенона Костаса. А год назад молодые люди встретились и очень понравились друг другу к великому удовольствию своих родителей.

И вот после свалившегося на голову девушке несчастья, Зенон приютил дочь своего друга и компаньона у себя в доме.

А вскоре в дом Зенона заявился спафарий Калоподий со своими воинами и сообщил, что участились нападения на венетов и есть подозрения, что в этом замешен его сын Костас, прозванный за вспыльчивый нрав и любовь к дракам Кокорасом(петухом).

- На чём же основываются эти подозрения, кир Калоподий? – спросил Зенон.

- Вчера был убит молодой патрикий Дасий по прозвищу Таврос и несколько его товарищей.

- Это тот стасиот, что убил жену Аврикия?

- Не убил! Госпожа Каллистра сама покончила жизнь самоубийством.

- Что же ей надо было отдаться в руки этих негодяев? Что бы они над ней надругались на глазах у мужа?

- Почему надругаться? И, к тому же, истинная христианка со смирением принимает всё то, что выпадает на её долю. И невольный грех тоже. А так как она воспротивилась этому, то это и доказало, что она тайная язычница, как и её муж.

- Нет! Она была христианка. Правда, из семьи монофизитов. Но и наша несравненная василиса Феодора благоволит монофизитам. А трижды августейший Юстиниан желает объединить ортодоксальную и монофизитскую церковь. Не хочешь ли ты этому воспрепятствовать, спафарий?

- Я не хочу никому и ничего воспрепятствовать, тем более нашему августейшему василевсу. А вот ты, кир Зенон, хочешь воспрепятствовать правосудию. Мы пришли взять под стражу твоего сына Костаса. Он подозревается в убийстве кира Дасия и его товарищей.

- Увы, мой дорогой кир Калоподий, это не возможно. Он выполняет одно моё поручение, довольно таки далеко отсюда. Я деловой человек, я владею множеством торговых судов и под моим началом, много и людей, а это значить, что всегда где-то что-то происходит. А кому я могу доверять как самому себе? Только сыну.

- Хорошо, мы удалимся. Но и ты, кир Зенон, поплатишься за укрывательство преступника!

- Что мой сын преступник – ещё надо доказать!

- Ты сомневаешься в торжестве нашего правосудия?

- Ни в коем случаи.

Зенон сына звать не стал: виноват он или нет в убийстве Дасия, никакого значения не имело. Если префект решил, что виновен, обратное доказать будет не возможно. Если только император заступиться, но Юстиниан покровительствует венетам. И из родного государства не убежишь, хотя империя и большая, но всё равно найдут рано или поздно. Да и дело – как бросишь? А в чужом государстве ты чужой и тебя могут обобрать до нитки.

Но надо было что-то делать. И делать как можно быстрее. После некоторых размышлений он решил собрать у себя димархов - старшин прасинов.

Старшины не замедлили собраться. Изложив им суть дела, Зенон испросил у них совета.

- Все под Богом ходим, – вздохнув начал говорить патрикий Макарий, владелец ювелирных мастерских, самый старый из присутствующих. – Правосудия нет! Стасиоты венедов делают что хотят, а суды их покрывают.

- И покрывают во всём! – сказал Евсевий, аргиропрат. – Вот в прошлом году сенатор Марсалий взял у меня деньги в долг. Кстати проценты василевс указал брать маленькие. Если раньше мы брали двадцать процентов, то теперь только двенадцать. Так вот, этот Марсалий построил на мои деньги дом, переписал его на жену и теперь утверждает, что денег у меня не брал. А в суде надо мной посмеялись, так как договор был устный. А как его было сделать письменным? Марсалий утверждал, что он благородный патриций и ведёт свой род чуть ли не с основания Рима и его слово ценней всяких там договоров на пергаменте или папирусе. Теперь у меня есть слово патриция, но нет денег.

- Разве в деньгах дело, Евсевий? - возразил Макарий.- Нас убивают! В одном только Зевгме двадцать пять убийств.

- Двадцать шесть, – возразил Галасий, владелец ткацких мастерских, - Фалалея, торговца дровами, вчера убили.

- Вот! – продолжил Макарий. – А сына Эпагата, двенадцать лет парнишке было, насиловали до тех пор, пока он не умер. Надо жаловаться василевсу, а иначе нас всех вырежут.

Старшины зашумели, соглашаясь.

- И кто будет разговаривать с августейшим? – хмуро спросил Зенон.

- Ты! Ты, Зенон, судовладелец. У тебя льготы. Если ты перестанешь подвозить зерно в Город, то вспыхнет бунт. Тебя не тронут. Жалобу напишем вместе и пойдём с тобою, но говорить будешь ты.

- Эдикт Константина, – сказал Пахомий, он был успешным юристом, - по аккламациям гласит: «Мы предоставляем всем возможность прославлять в общественных местах наиболее справедливых и усердных правителей, с тем, чтобы мы могли соответствующим образом вознаградить их, и, напротив, предоставляем право обвинять несправедливых и негодных правителей путем возглашения жалоб, с тем, чтобы сила нашего контроля воздействовала на них, ибо, если эти восклицания действительно отражают истину, а не являются инспирированными возгласами клиентов, мы тщательно будем расследовать их, причем префекты претория и комиты должны доводить таковые до нашего сведения». Наш император сам юрист и, надеюсь, знает этот эдикт и должен следовать ему. Если можно выкрикивать, то можно и сказать.

Зенон согласился, и димархи до глубокой ночи составляли жалобу.

После того как Калоподий покинул дом Зенона, Элпис сказала Костасу:

- Зря вы напали на этого Дасия. Как бы хуже не было.

- Не будет, моя хорошая, не бойся, – сказал Костас. – За твою мать и отца отомстить надо было.

Костас – девятнадцатилетний крепыш, черноглазый, гладко выбритый, с короткой стрижкой чёрных жёстких волос – смотрел серьёзно и спокойно на свою невесту.

Она доверчиво прижалась к нему и произнесла:

- Что-то мне как-то тревожно.

- Всё будет хорошо, – ответил он, ласково гладя её по чёрным волнистым волосам. – Господь нам поможет.

- Ты не всё знаешь, Костас.

- Что я не знаю?

- За несколько дней до смерти мамы, – тут Элпис всхлипнула и из её глаз покатились слёзы, но она справилась с собой и продолжала:

- Меня приходил сватать Калоподий. Он хотел, что бы меня отдали за его сына Ликариона. Отец отказал потому, что я засватана за тебя. Уходя, Калоподий сказал, что отец ещё пожалеет.

- Думаешь, Дасий не случайно напал на твоих родителей?

- Думаю – нет.

- Ну, вот! А ты его жалеешь.

- Я его не жалею. Мне страшно за тебя.

- За меня бояться не надо. Только для них уже поздно: твоё приданное записано за василевсом.

- Василевс взял, василевс может и вернуть! Пусть даже половину! Всё равно это много.

- Но ты не единственная наследница.

- Единственная. Братья уже бесправны!

- Возможно, ты права. Я поговорю с отцом по этому поводу. Может быть, что-нибудь придумаем.

2

В воскресенье 11 января 532 года на ипподроме всё было почти как обычно: люди следили за скачками, делали ставки. И только на трибунах зелёных царила тишина, чувствовалось напряжение, тревога и некоторое волнение, все знали, что должно произойти.

И вот димархи прасинов встали со своих мест и направились к ложу василевса. Впереди шёл Зенон Ситос.

Со своих мест венеты заметили шествие прасинов.

- Что бы это значило? – спросил, не к кому не обращаясь, сенатор Ориген, мужчина около пятидесяти лет, лысый, только на висках и на затылки виднелись седые волосы. Происходил он из старой римской знати. Его предки перебрались во Второй Рим два или три века назад. Он сидел на трибуне с сыном Проклом в окружении других сенаторов-венетов.

- Жаловаться идут, – сказал сидящий рядом с Оригеном сенатор Фотий.

- Да, довели прасинов до отчаянья.

- Хорошо, что их, а не нас, Ориген.

- Рано или поздно и до нас доберутся, – возразил Ориген.

- Не дай Бог, – Фотий перекрестился.

- Автократор считает, что мы созданы только для того, что бы платить налоги. А налоги брать они умеют и новые придумывают с дьявольской изобретательностью. Вон Каппадокиец, что придумал? Новый налог – аэрикон – цинично окрестив его «деньги из воздуха». Он померил расстояния между домами и с одних берёт налог за то, что дома стоят слишком близко друг к другу, а с других, что слишком далеко. А дома-то не передвинешь!

- Ты прав, Ориген, – сказал Фотий. - А налог диаграфи? Его по древнему обычаю взимали только в чрезвычайных ситуациях. А теперь – каждые полгода.

- Да-да, – согласился Ориген. – А прасинов просто откровенно грабят.

- Потому что они ещё и еретики-монофизиты, – сказал сенатор Аврамий, - не все, но большинство, а мы, венеты, как и нас августейший василевс, православные.

- Зато василиса Феодора благоволит монофизитам, – сказал Фотий. – Вон их сколько в Город понаехало! Целый дворец Гормизды им отдали.

- Может быть и правильно, что благоволит. Во-первых, они её, как говорят, когда-то выручили. Как, кстати, и мы, венеты. А во-вторых, разница между православными и монофизитами не велика. Они во всём православные, кроме одного. Они считают, что в Христе есть только одна природа – божественная. И нет человеческой. И что? Мы тоже считаем его Богом!

- Нет, кир Ориген. Если в Нём нет человеческого, значить он не мучился на кресте и не искупил грехи человеческие. Тяжело умирать, не зная, что воскреснешь! А мы все воскреснем!

- Хорошо Богу было умирать, зная, что через три дня воскреснет, – сказал Прокл.

Аврамий посмотрел на парня осуждающе, а Ориген сказал:

- Это богохульство, сын.

- Да я ничего, – пожал плечами Прокл. – Я так.

- В прошлом году наш василевс, – продолжил Ориген, обращаясь к Аврамию, - пригласил в Город монофизитских епископов, Фотий правильно говорит, целый дворец заняли, который, кстати, принадлежит Феодоре. Так ли он поддерживает православных?

- Поддерживает, – твёрдо сказал Аврамий.

- Поддерживают, – сказал Фотий. – Юстиниан поддерживает православных, а Феодора – монофизитов. Ортодоксы идут с жалобами к василевсу, а монофизиты жалуются василисе, а выгоду получают оба супруга. Это как если бы твоя супруга от какого-то бездетного дядюшки получила бы землю. И тебе бы с этого тоже была бы выгода, Ориген.

- Так же как и наоборот, – согласился Ориген. – Но с другой стороны, монофизиты выручили Феодору в Александрии. Она им просто благодарна. Память у неё хорошая. А наш василевс к ней прислушивается.

- Ещё, какая хорошая память, – сказал Фотий и перешёл на шёпот. - Вы знаете, когда наша василиса ещё не была василисой, а торговала своим телом и выступала в театре, многие ею пользовались. Но сейчас вы не найдёте ни одного, кто мог бы этим похвастаться.

- Так не мудрено. Больше пятнадцати лет прошло с тех пор.

- Меньше, – сказал Фотий, - но не в этом дело. Она их всех!

И он показал характерный жест.

- Наказание по грехам, – назидательно сказал Ориген, – не надо было ходить в такой театр и глазеть на обнажённое женское тело. Сидели бы дома около жены и смотрели бы не её тело, если заняться больше нечем. Тем более что сейчас Феодора ведёт себя целомудренно.

Ориген посмотрел на своего сына Прокла и добавил:

- Вот сын, не греши смолоду, что бы в старости не каяться. А то вот не бреешься, хвост отпустил…

- Все так ходят, отец ,– ответил юноша лет восемнадцати.

Тем временем прасины поднялись по лестнице к воротам. По обычаю, сам василевс не разговаривал с народом. Его устами был специальный человек – мандатор. И просители к нему обращались как к самому императору. Мандатор доложил, кто стоит перед императорской ложей.

Прасины выстроились цепочкой, что бы передавать разговор с василевсом на трибуны.

Зенон, подняв вверх голову, начал:

- Многие лета, Юстиниан-август, да будешь ты всегда победоносным! Меня обижают, о, лучший из правителей! И видит Бог – нет сил терпеть. Я боюсь назвать обидчика, ибо он венед, а я – прасин, а суды все на стороне венедов.

- Кто он? Я не знаю его, – устами мандатора ответили из императорской ложи.

- Моего обидчика, трижды августейший, можно найти в квартале сапожников.

- Вас никто не обижает!

В ложе императора находились ещё и его приближённые, и говорить мог кто угодно, а мандатор обязан был повторять всё, что слышал, поэтому отвечал он иногда невпопад.

- Он один-единственный, кто обижает меня. О, Богородица, ты единственная заступница моя!

- Кто он такой? Мы не знаем.

- Ты, и только ты знаешь, трижды августейший, кто притесняет меня! Кто желает зла мне и дому моему!

- Если кто и есть, то мы не знаем кто.

- Спафарий Калоподий притесняет меня, о, всемогущий, – выдохнул Зенон.

- Какое отношение имеет к тебе Калоподий?

- Кто бы он ни был – его постигнет участь Иуды! Бог покарает его, притесняющего меня! – в голосе Зенона послышалась угроза не только Калоподию.

И это поняли в ложе василевса:

- Вы приходите не смотреть скачки, а грубить архонтам!

- Тех, кто притесняет нас, – как заклинание повторил Зенон, – постигнет участь Иуды!

- Замолчите! Вы – иудеи, манихеи, самаритяне!

- Ты называешь нас иудеями и самаритянами? О, Богородица! Смилуйся над нами!

- Вы изобличаете себя как еретики!

- Кто не говорит, что истинно верует, владыка, проклятье тому, как Иуде!

- Вы окрещены в единосущного Бога!

Старшины прасинов с возгласом: «Я крещусь во единого!» стали дерзко осенять себя крестным знамением одним указательным пальцем, указывая тем самым на единосущность Бога, а не двумя перстами, как православные, указывая на двуединую сущность Христа. Трибуны повторили действия своих старшин.

- Если вы не успокоитесь, я прикажу обезглавить вас! – грозно вскричал, подражая голосу за спиной, мандатор.

Зенон смело глядя снизу вверх в запертую дверь, как в глаза императора, твёрдо произнёс:

- Каждый домогается власти, чтобы обеспечить себе безопасность! Если же мы, испытывающие гнёт, что-либо и скажем тебе, пусть твоё величество не гневается. Терпение – божий удел! Мы же, обладая даром речи, скажем тебе сейчас всё. Мы, прасины, трижды августейший, не знаем где дворец и как управляется государство.

Зенон намекал на то, что прасинов не допускают к власти.

- В городе мы появляемся только сидя на осле!

На осле по городу провозят преступников.

- О если бы это было не так, трижды августейший! – громко закончил Зенон.

Но в императорской ложе намёков не поняли или не захотели понять и мандатор ответил опять невпопад:

- Каждый свободен заниматься делами, где хочет.

- И я верю в свободу, – гордо сказал Зенон, - но мне не позволено ею пользоваться!

Старшины прасинов и трибуны одобрительно загудели.

- Будь человек свободным, – продолжил Зенон, - но, если есть подозрения, что он прасин, его тотчас подвергают наказанию!

- Вы не боитесь за свои души, висельники!

Зенон с отчаяньем понял, что сына ему спасти не удастся и, превозмогая душевную боль, он с горечью продолжил:

- Где здесь не правда? Запрети наш цвет и правосудию нечего будет делать! Позволяй убивать и попустительствуй преступлениям! Скажи – за что мы наказаны? Ты – источник жизни, карай, сколько пожелаешь! Воистину такого противоречия не выносит человеческая природа! Лучше бы не родился твой отец Савватий, он не породил бы сына-убийцу. Двадцать шестое убийство совершилось в регионе Земвге! Утром человек был на ристалище, а вечером его убили, владыка!

На трибунах прасинов поднимался зловещий грозный гул.

К воротам кафизмы подошли димархи венетов.

- На всём ристалище только среди вас есть убийцы! – взвизгнул старшина венетов Марсалий.

Трибуны прасинов возмущённо зароптали, а с трибун венетов послышались одобрительные возгласы.

- Ты убиваешь, а затем скрываешься, – толи к василевсу, толи к Марсалию обратился Зенон.

- Это ты убиваешь и устраиваешь беспорядки! – заходился в визге Марсалий. – На всём ристалище только среди вас есть убийцы!

- О-о-о!- возмущённо ответили трибуны прасинов.

- Это истина! – закричали с трибун венеты. – Нас тоже убивают!

- Владыка Юстиниан! Они кричат, но никто их не убивал – продолжил Зенон.

- Ложь! – кричали с трибун венеты.

- И не желающий знать – знает! – настаивал, повысив голос, Зенон. – Торговца дровами в Зевгме кто убил?

- Вы его убили! – ответил мандатор. Кафизма явно перешла на сторону венетов.

- Сына Эпагата кто убил, автократор?

- И его вы убили, а теперь клевещите на венетов, – ответила кафизма устами мандатора.

Прасины на трибунах взвыли, послышалась яростная ругань.

Зенон в растерянности не знал, что ответить на такую явную ложь, но собрался и громко сказал:

- Господи, помилуй нас грешных! Свободу притесняют! Хочу спросить тех, кто говорит, что всем правит бог: откуда такая не справедливость?

- Бог не ведает зла, – снова невпопад сказал мандатор.

- Бог не ведает зла? – удивлённо-радостно воскликнул Зенон. – А кто тот, кто причиняет мне зло? Философ или монах пусть разъяснит мне!

- Клеветники и богохульники, когда же вы замолчите? – разразилась гневом кафизма.

Зенон поклонился закрытым дверям, но в его поклоне не было почтения, а, скорее, шутовство:

- Чтобы почтить твоё величество, молчу, хотя и против желания, трижды августейший – в голосе его послышалась злоба. – Всё, всё знаю, но умолкаю. Спасайся, правосудие, тебе здесь нечего делать! Перейду в другую веру и стану иудеем! Видит Бог, лучше быть язычником-эллином, чем ортодоксальным венетом!

- Это зависть к нам! – кричали венеты.

- Было бы чему завидовать! – отвечали прасины.- Нищеброды, лентяи, кровососы! Будь прокляты зрители, что здесь останутся!

Прасины с руганью и великим шумом двинулись к выходу, покидая ипподром и тем самым нанося оскорбление своему василевсу.

3

В ложе василевса царила тишина и растерянность. Кроме василевса в ложе находились его жена Феодора, его советник по налогам и префект Востока Иоанн Каппадокиец, полководец Велизарий с женой Антониной, близкой подругой Феодоры и главный казначей Нарсес. И, естественно, слуги, служанки и сотня Иоанна Армянина – личная гвардия василевса.

Юстиниану сорок восемь лет, небольшого роста, склонный к полноте, имел римский профиль, то есть нос с горбинкой, что считалось красивым и благородным, с большими залысинами на лбу, в светлых волосах была мало заметна седина, усы скрывали шрам на верхней губе, полученный в молодости.

Слева от трона василевса расположилась его жена – красавица Феодора. Ей тридцать два года, небольшого роста, она обладает правильными греческими чертами лица, смуглой матовой кожей, матовыми чёрными волосами, строгим взглядом карих глаз. Занятия акробатикой в юности не прошли даром: под тонкой нежной кожей скрывались стальные мышцы, а в её мягких и плавных движениях угадывалась сила. На голове платок. Он подвязан так, чтобы в волосах была видна тонкая изящная золотая диадема. Поверх платка, как и положено замужней женщине, был одет мафорий – накидка из дорогого китайского шёлка – пурпурного цвета с золотой каймой и золотыми звёздами по полю. Мафорий спереди перекрещивался и завязывался сзади, а нижний край доставал почти до земли. На Феодоре четыре туники разного цвета и разной длины с длинными рукавами, одеты так, чтобы было видно, что их именно четыре.

Молодой главнокомандующий империи полководец Флавий Велизарий, стройный высокий блондин, длинноносый, голубоглазый, в нём чувствовалась кровь северных варваров, невзирая на чисто римское имя.

Его жена Антонина на два года старше, пухленькая, белолицая, русоволосая и кареглазая. Она одета почти так же, как и василиса, только на ней три туники и мафорий голубого цвета, цвета Богородицы, но с золотой каймой и звёздами. Всё чуть скромней и диадемы не было. Императрица не любила, что бы кто-то в чём-то был лучше её. Подруга подругой, но Феодора дама мстительная. Дочь наездника константинопольского ипподрома, Антонина была склонна к риску и всяческим авантюрам.

Иоанн Каппадокиец черноволосый, поросший волосами по телу, с тяжёлым взглядом тёмных глаз, производил впечатление человека не далёкого. Но это было не так. Ум у него был, как и у василевса – хитрый и изворотливый. Но не оратор. Он лучше писал, чем говорил.

Главный казначей Юстиниана пятидесяти четырёхлетний евнух Нарсес, худощавый армянин с грустными умными глазами, одет был более чем скромно. Ему ничего не надо было. Отроком, попав в рабство, был оскоплён. За эти годы он своим умом достиг самых высших высот при дворе, которых только может достичь евнух.

Затянувшеюся паузу нарушила Феодора:

- Какой вздор вы наговорили прасинам, друзья мои, – августа обвела присутствующих холодным взглядом. – Они пришли кроткими и смирными, с нижайше и вполне справедливой просьбой, а ушли злые и готовые к бунту! Почему ты, августейший муж мой, не проронил ни слова в этом разговоре с прасинами?

- Негоже василевсу пререкаться с подданными.

- Тебя всё равно никто не видел.

- Не важно, – ответил Юстиниан, теребя лорум, тонкий длинный шёлковый шарф, обмотанный вокруг тела поверх одежды и украшенный золотом и драгоценными камнями, один из знаков императорской власти.

- Хорошо, цезарь мой, пусть будет так – согласилась Феодора. – Теперь, я думаю, надо схватить этих старшин прасинов.

- Зачем? – удивился василевс. – Что они нарушили? Разговаривать с императором священное право жителей империи. За что их наказывать?

- Кто говорит: «Наказывать»? Посадить в тюрьму дней на десять. Пусть остынут. А потом выпустить, можно даже наградить.

- Удивительные вещи ты говоришь, жена. Зачем всё это?

- Что бы избежать не нужной крови. Назревает бунт! Его лучше сразу пресечь!

- Законы они не нарушали и сажать их не за что.

- Пока – да. Но если они взбунтуются, то будет за что. Ты сейчас разбираешься с «римским правом», копаешься в этих пергаментах. Так?

- Так. Надо навести порядок в судебной системе и вообще в законах. Тем более что это мне легко сделать: латынь мой родной язык.

- Так может, ты найдёшь какой-нибудь закон о предотвращении беспорядков? А Капподакиец тебе любезно поможет. Так, Янис.

- Если светлейший прикажет, – пробасил Иоанн Каппадокиец.

- А обвинять в убийстве прасинов прасинов же и обзывать их висельниками приказа не требовалось! А зачем ты, Флавий, грозился отрубить им головы? Прославленному войну такими словами бросаться нельзя.

- Моя любимая августа, - примирительно, но твёрдо сказал Юстиниан, - возможно, ты в чём-то и права. Но закона, о котором ты спрашиваешь, не существует. Согласно «римскому праву»: никого нельзя судить за намерения! И с этим я полностью согласен. Но я прикажу префекту Евдемону более тщательно и беспристрастно разбирать дела как прасинов, так и венетов. Правосудие есть неизменная и постоянная воля предоставлять каждому его право.

- Мы должны исходить из государственной необходимости, автократор.

- Нет, августа, мы должны руководствоваться верховенством закона.

- Это надо было делать раньше, цезарь, а не обвинять во всём прасинов и не отнимать у них имущество исходя из государственной необходимости.

- Разве было что-то не по закону? По закону ли мы действовали, Янис? – спросил Юстиниан Иоанна Каппадокийца.

- Мы действовали строго по закону, автократор, – с почтением ответил Капподакиец.

- Вот! Мы всегда действуем по закону, моя дорогая.

- Если действуя по закону, удастся избежать крови, я буду только рада.

В тот день, после окончания скачек начались ожесточённые драки между венетами и прасинами. Префект города Евдемон, получив указ беспристрастно разбирать дела, как венетов, так и прасинов, приказал страже пресекать драки и доставлять нарушителей порядка в преторию не разбирая к какому диму принадлежит человек. Спафарии, в том числе и Колоподий, разошлись со своими отрядами по Городу.

В доме Зенона, ближе к вечеру, Костас поведал отцу о вчерашнем разговоре с Элпис.

Зенон задумался:

- Что ж, всё может быть, – сказал он. – Времена настали, прости Господи, всё продаётся, всё покупается. Да, Калоподий мог договориться с Янисом Каппадокийцем, о возврате дочери Аврикия части имущества, как православной христианке. Каппадокиец найдёт какой-нибудь закон. И это имущество перейдёт Калаподию в качестве приданного, если его сын на ней женится. А Каппадокиец получить денег в качестве подарка от Калоподия.

- И что же нам делать?

- Молиться. Господь милостив.

- А кроме молитвы.

- Можно бы было предложить ему отступного. Дать ему торговое судно или даже три.

- И что он с ними будет делать?

- Богатеть – пожал плечами Зенон.

- Что он в этом понимает мореходстве?

- А что он понимает в хлебопекарне или в оптовой торговле мукой? Погубит всё дело. Уметь грабить и уметь торговать не одно и то же. А Калоподий не умеет ни того ни другого. Кто такой спафарий? Начальник над стражниками. Что они умеют? Людей хватать по приказу префекта, да у дверей стоять. Должность не прибыльная. Но взятки они вымогать умеют. Ну и прочие дела прокручивать. Деньги, конечно, скапливаются, старость прожить можно, если сын поможет. Только вот, сын ростом не вышел. Не берут его в охрану. Что ж опять горшками торговать, как дед Калоподия? И дочерей замуж выдавать надо. Вот и крутиться спафарий.

Костас не успел ответить, как на улице послышался шум и раздался громкий голос:

- Ей, Кокорас, выходи! Надо отвечать за свои деяния! Дружеская встреча на ножах! Что может быть прекрасней!

Перед домом стоял Прокл сын Овидия и пятеро его друзей.

- Извини, отец, – сказал Костас, схватил плащ и выскочил на улицу.

- Каких деяний? Что ты несёшь, Алогос?

- А кто убил Тавроса?

- Откуда мне знать?

- Ты!

- Я? Да ты пьян, Алогос!

- Это все знают!

- Все знают, но никто не видел – рассмеялся Костас.

На порог дома вышли Зенон, его жена Агапэ и Элпис.

- Господь всё видит и всё знает! – возразил Прокл.

- Знает, но ничего не скажет!

- Скажет! Мой кинжал будет его словом. Вначале было слово, и слово было Бог, и Бог был слово!

- Не будем терять времени, Алогос.

Юноши выхватили кинжалы и намотали плащи на левые руки. Причём у прасина плащ был синий, а у венета – зелёный. Только на сапогах под коленями на них были правильные повязки: у одного зелёные, у другого синие. Они закружились друг напротив друга, выискивая момент для удара.

- Только без крика и визга, – предупредил Зенон женщин – это может навредить ему.

Юноши делали ложные броски, отскакивали назад, вперёд, в стороны, надеясь, что противник ошибётся и ему можно будет нанести смертельный удар.

Но случилось самое страшное: появился спафарий Калоподий.

- Молодые люди, - сказал он, - кинжалы на землю. Будете сопротивляться – применим мечи.

И воины спафария обнажили мечи. Агапэ и Элпис застыли от ужаса.

- Спафарий … – начал, было, Зенон.

Калоподий отрицательно покачал головой:

- Бесполезно, кир Зенон. Это приказ префекта Евдемона, а ему приказал сам василевс! Ничего сделать нельзя. Молитесь!

- Но можно взять других!

- Нельзя, – сказал Калоподий и отвернулся от Зенона.

Забрали всех: и Костаса, и Прокла, и друзей Прокла. Зенон послал рабов проследить за судьбой задержанных спафарием.

Утром рабы доложили, что друзей Прокла отпустили.

4

Префект города Евдемон выполнил приказ василевса на совесть и даже больше, то есть проявил полную объективность по расследованию беспорядков в городе. Он опросил свидетелей, ночью организовал суд, который вынес справедливый смертный приговор, как говорили, виновных в убийствах. Приговор вынесли двум зелёным, двум синим, одному красному и одному белому, а так же для счастливого числа – семь – добавил одного раба-гунна за то, что у него причёска такая же, как и у стасиотов-венетов и хозяин его к тому же не был неизвестен, а пристраивать его куда-то надо было. Четырёх их них суд присудил к отсечению головы, а трём – Костасу, Проклу и рабу-гунну – к повешению.

Утром приговор был оглашён. В домах Зенона и Оригена поселилось горе. Оставалось только молиться и надеяться на милость божию, больше помочь никто не сможет.

Рано утром в назидание другим, чтобы внушить страх и отбить охоту к бунту, да и просто по обычаю, семерых осуждённых, на ослах, провезли по городу. Казнь назначили на другой стороне бухты Золотой Рог в Сике пригороде Константинополя у монастыря святого Конона. Префект Евдемон решил, что там меньше народу. А то мало ли что.

Любопытствующих на площади у монастыря действительно было не так много. Рослый лохаг расставил свой лох – отряд в тридцать человек – жидкой цепью, отделяя место казни от толпы. Протоспафарий, руководивший казнью, оглядел эту цепь из воинов и подумал, что, не слишком ли мало одного лоха, может быть, надо было взять два или три, но с другой стороны, всё должно быть как всегда, что бы народ не подумал, что власть что-то боится. Он приказал ускорить процесс казни. А палачи, как будто что-то предчувствуя, и так стремились покончить с этим делом как можно быстрей, во избежание возможных беспорядков, кто знает, что творится в головах горожан. Греки, как известно, склонны к бунту.

Четверым несчастным отрубили головы как-то быстро и буднично, как курам. Трёх остальных подвели к трём наспех сооружённым виселицам в виде греческой буквы «П»(πι).

- Солнца нет, – пожаловался Прокл.

- Тебе зачем? – не понял Костас.

- Попрощаться.

- Ты же не солнцепоклонник как этот.

И Костас кивнул на гунна.

- Всё равно. Хоть какая-то радость. А то год как-то печально заканчивается.

- До конца года ещё пять месяцев.

- Думаешь, доживём?

- Хотелось бы, – сказал Костас. – Меня невеста ждёт.

Их поставили на скамейки, одели петли на шеи. Тёплый ветер с Пропонтиды разогнал на время тучи. Выглянуло не яркое январское солнце.

- Как ты хотел! – крикнул Костас, обращаясь с Проклу.

Гунн что-то крикнул гортанно, обращаясь к солнцу.

Юноши перекрестились.

Палачи выбили скамейки у них из-под ног.

Мир вокруг запрыгал, закачался. Петля сжала шею Костаса, грудь разрывалась до непереносимой боли от желания вдохнуть воздух, руки инстинктивно царапали верёвку, пытаясь освободиться. И вдруг Костас полетел вниз, больно ударился спиной и головой обо что-то. Руки раздвинули петлю, Костас вдохнул воздух и снял с шеи обрывок верёвки.

Под своей виселицей на земле хрипел Прокл. У виселицы сломалась верхняя перекладина. И только гунн извивался в петле, пытаясь освободиться, но вскоре его мучения прекратились и он, обмякнув, повис, и всем видом выражая свою вину во всех грехах мира. Штаны гунна были мокрые, на грудь с чёрного высунутого языка капала слюна на уже мокрую рубашку.

Стража оттащила Костаса и Прокла в сторону, а палачи начали прилаживать две петли на виселице Костаса.

- Что-то нам не везёт, – сказал Прокл. – Второй раз нас будут вешать.

- Ты же хотел попрощаться с солнцем, – мрачно пошутил Костас. – Прощайся. В первый раз не удалось, помешали.

Среди зрителей поднялся ропот. «Дважды казнить нельзя!» - раздались возгласы.

- Молчать там! – грозно крикнул лохаг.

Толпа приутихла.

- Мы так же будем выглядеть? – хмуро спросил Прокл, глядя на гунна.

- Конечно, - зло откликнулся Костас, - казнь-то позорная. Мы чем-то особенно остро разозлили префекта. Одним лёгкую смерть, а нам – мучительную и позорную.

На виселицу, на которой пытались повесить Костаса, палачи накинули две верёвки, соорудили две петли. Опять приговорённых к казни, поставили на скамейки, одели петли на шеи, дали перекрестится, и выбили скамейки из-под ног. Юноши даже не успели ничего почувствовать, как, верхняя перекладина виселицы треснула, не выдержав тяжести двух тел, и Костас и Прокл рухнули на землю.

- Да что ж такое, – выругался Костас сдирая петлю с шеи.

Толпа зрителей дружно охнула, раздались крики: «Господь их бережёт!», «Господь их спасает!» «Если дважды казнить нельзя, то трижды тем более!»

Толпа была настроена решительно, крики раздавались всё яростней. Воины, угрожая мечами, отпихивая щитами, с трудом сдерживали людей.

На шум из монастыря вышли монахи. Мгновенно оценив обстановку, поняли, в чём дело и решительно, как столбы, обойдя воинов охраны, направились к сидевшим на земле, облокотившись друг на друга спинами, юношей.

- Православные? – строго спросил их один из монахов.

Юноши утвердительно кивнули.

- Креститесь, – приказал монах.

Парни послушно осенили себя двумя перстами.

- Хорошо, – сказал монах, юношей подняли и повели с места казни, не обращая внимания на возмущённые крики протоспафария.

Толпа одобрительно и радостно приветствовала действия монахов.

Посовещавшись, монахи перевезли Костаса и Прокла на другую, городскую, сторону Золотого Рога и поместили в церкви святого Лаврения в квартале Пульхерианы.

Юношам в храме дали по полной чаше тёмного крепкого и сладкого вина и накормили хлебом с оливковым маслом и сыром, благо, что время было около полудня, наступал аристон – первое принятие пищи. Вино налитое по-скифски, то есть не разбавленное по греческому обычаю на три четверти водой, сделало своё дело: едва справившись с едой Костас и Прокл уснули.

В дома Зенона и Оригена их рабы принесли счастливую весть: их мальчики живы, по крайней мере, пока.

Радостные отцы поспешили к церкви святого Лаврентия. Но было поздно. Префект Евдемон тоже узнал об этом и послал три лоха к церкви во главе с Калоподием сторожить преступников, получивших там убежище. Почти сотня воинов окружила храм. Они заняли все входы и выходы и не впускали и не выпускали никого кроме священников и других служителей церкви.

Толпа горожан плотно окружила церковь святого Лаврентия. Раздавались требования освободить приговорённых к смерти, раз их сам Господь бережёт.

Зенон и Овидий стояли в толпе, не зная, что предпринять. Их узнали и потребовали у Калоподия пропустить отцов к сыновьям.

Калоподий подумал немного и решил, что лучше уступить, потому что если толпа ринется к церкви, три лоха её не удержат.

- Только не долго, – хмуро предупредил он.

И отцы радостно направились к сыновьям. В церкви они растолкали спящих Костаса и Прокла. Юноши сначала не поняли, где они находятся, и кто их будит.

- Радуйтесь, мальчики, вы пока не в раю, – поведал им Зенон.

- Радуйтесь. Вот именно, что пока, – вздохнул Ориген.

Не успели отцы и дети наговориться, как появился Калоподий и сказал:

- Уходите. А то меня повесят вместе с ними, – он указал на юношей.

Костас и Прокл поникли головой.

- Мы с Зеноном что-нибудь придумаем, – успокоил их Ориген.

- И что мы будем делать? – уже в толпе спросил Зенон.

- Просить василевса, – ответил Ориген.

Вечером на Месе, главной улице Города в таверне Автонома собрались димархи прасинов и венетов.

5

Утром во вторник 13 января на ипподроме, по случаю январских ид опять проходили бега.

Иды, празднования в честь бога Юпитера, в христианской Византии отмечались по инерции. Всё-таки, население Империи считает себя римлянами, хотя и говорит по-гречески. И только армия, в основном наёмная, набранная из разных племён и народов, окружающих Империю говорит на латыни, отделяя себя от прочего разноязыкого охлоса собственно Византии.

В тот день трибуны ипподромы оказались полностью заполнены, но вели себя как-то тихо. Скачки были сами по себе, а зрители были сами по себе. Всего заездов, как обычно, двадцать четыре по семь кругов каждый.

На четвёртом заезде трибуны венетов встали и дружно воскликнули:

- Великий автократор, Юстиниан-август! Господь спас и простил осуждённых тобой! И мы им прощаем! Прости и ты их, всемогущий!

Кафисма молчала.

На пятом заезде встали трибуны прасинов и провозгласили:

- Великий автократор, Юстиниан-август! Прости богом спасённых осуждённых тобой! Мы им простили, и ты им прости, всемогущий!

Кафисма молчала.

И так по очереди трибуны прасинов и венетов просили василевса о милости до двадцать первого заезда.

А кафисма упорно молчала.

- Что же ты молчишь, Светлейший? – спросила Феодора мужа, и в её голосе слышалась лёгкое раздражение. – Скажи им, что ты прощаешь тех двоих. Прояви милость. Глас народа – глас Божий!

- Те двое осуждены и должны понести наказание согласно закону, – с досадой ответил Юстиниан.

- Если тебе так нужны их жизни, прикажи и их зарежут где-нибудь в закоулках Города.

- Зарезать в закоулках Города – это не по закону. А мы власть, мы должны соблюдать закон.

- Я предлагала тебе задержать старейшин прасинов. Ты отказался. Сейчас я предлагаю тебе проявить милость. Ты опять отказываешься. Я тебя не понимаю. Что ты хочешь?

- Торжества закона!

Феодора посмотрела на мужа и решительно встала со своего места:

- Я ухожу! Я не хочу слышать, как моего мужа-василевса охлос будет называть ослом!

На двадцать втором заезде у прасинов кончилось терпение.

- Может, в кафисме нет ни кого, и мы зря тут орём? – спросил Зенона Пётр Исихос, брат Элпис. Второй его брат, Павел, стоял рядом.

- Что ты молчишь, ослиноподобный? – закричал он. – Так трудно проявить милость, наигнуснейший?

С трибун венетов ответили:

- Многая лета человеколюбивым прасинам и венетам! Да постигнет кара Господня василевса–человекоубийцу!

- Ника! – с ударением на последнем слоге закричал Пётр. Так подбадривали возниц во время соревнований.

- Ника (Побеждай)! – клич подхватили венеты и прасины и стали покидать ипподром. За ними потянулись остальные. Последними, поколебавшись, удалились иудеи.

Два оставшихся заезда кафисма досматривала в одиночестве.

Выйдя с ипподрома, толпа не расходилась.

- НикА! НикА! – понравившемся кличем созывали своих, тех, кто хотел борьбы за справедливость или просто драки.

- Хорошо, - сказал Зенон Оригену, - мы оскорбили василевса второй раз. И что? Наши сыновья по-прежнему и не мертвы и не помилованы.

- Не помилованы – лучше, чем мертвы, – возразил Ориген. – Живым сбежать можно.

- Куда? За Данубий к гуннам или скифам? Ты думаешь, они знают, что такое сенатор и сенат? А я что там буду делать? Скот пасти?

- Тогда надо идти в преторий префекта города, – твёрдо сказал Ориген, – найти решение суда на казнь и уничтожить его. Нет решения суда, значить нет и казни.

- А если мы уничтожим постановление суда, где моего отца и мать обвиняют в язычестве, все наши предприятия переходят в казну, то мы свободны?

- Думаю, что да, – ответил Ориген. – Это надо опять всё восстанавливать, искать свидетелей.

Пётр Исихос радостно улыбнулся и крикнул:

- Побеждай! В преторий! Нанесём визит префекту Евдемону!

И толпа двинулась в преторий префекта города, благо, что он находился не далеко от ипподрома.

Толпа распадалась на группы по интересам, по знакомствам, по месту жительства не обращая внимания, к каким димам они принадлежали. И обрастала импровизированным оружием. В толпе появились палки, ножи, топоры, молотки, лопаты, тяпки и прочий садово-огородный и другой домашний инструмент. Но появлялись и настоящие копья и мечи. И все поголовно были вооружены пращами. Древним оружием умели владеть все. Праща – это настоящее оружие охлоса. Полоска кожи или ткани, а то и просто верёвка, есть у любого бедняка и в камнях недостаткам не было, а у некоторых были отлиты из свинца снаряды для пращи в виде двух совмещённых у основания конусов, которые называли «птицей» за схожесть по контурам – на греческом языке – пули(πουλί).

Префект Евдемон понял, что с многолюдной толпой вооружённой пусть и примитивным оружием, его стража не справиться и покинул преторий, приказал всем служащим не мешкая уходить в Большой Дворец.

Но всё же Зенону, Оригену и Петру с Павлом удалось поймать несколько служащих претория, которые указали, где искать документы.

Нашли. Прочитали с волнением постановления на листах папируса.

- Это наша свобода! – с волнением сказал Пётр своему брату.

- Посмотрим, как горит наша кабала – сказал Павел и вынул из подставки на стене факел и поднёс пламя к листку. Папирус загорелся, зачадил, и братья с удовольствием следили, как сгорает их неволя.

- А ваш лист вы оставите себе на память? – спросил Павел Зенона и Оригена.

- Нет, поджигай, – сказал Зенон и протянул лист.

Покончив с их листом, Павел с наслаждением кинул горящий факел в кучу свёрнутых в трубочки папирусы и пергаменты. Куча зачадила чёрным дымом.

- Пусть всем будет свобода! – сказал он.

- Не всем – возразил проходивший мимо здоровяк с огромной дубиной на плече – Здесь есть заключённые.

- Заключённые?

- Должники. Недоимщики. Обол задолжал василевсу и вот тебе тюрьма!

И это было правдой, в тюрьме больше содержали, так сказать за экономические преступления, чем за уголовные, в основном бедняки, не сумевшие вовремя заплатить различные налоги, где их подвергали различным пыткам. Но пытки не всегда приносили деньги.

- Освободим мучеников в тюрьме! – закричал Павел.

- Побеждай! – закричал Пётр. – Побеждай!

Клич подхватили. Двери в тюрьме взломали, заключённых освободили, преторий ограбили и подожгли в нескольких местах.

Выйдя из претория, здоровяк закричал:

- Люди! Димоты! Граждане! Здесь не далеко ещё одна тюрьма. Освободим и там мучеников! Побеждай! На Халку!

- На Халку! Побеждай!

- Так это же у Большого Дворца! – воскликнул сенатор Ориген.

- Плевать, – было ему ответом. – Побеждай!

Восставшие повалили назад за ипподром, где блестела медью крыша Халки. Заключённых вывели, здание ограбили и подожгли. Толпа как вода у запруды кружилась на одном месте не находя выхода. Вождей у восставших не было.

- Гадзос! – звал здоровяк с дубиной, явно ища кого-то.

Ему откликнулись:

- Мегале! Ты?

Маленький щупленький вёрткий человек с бегающими глазками радостно хлопал здоровяка по плечу.

- Я, Гадзос, я. Казнь твоя отменяется, по крайней мере, пока.

Здоровяк захохотал.

- Это ты их сюда направил? – поинтересовался Гадзос, имея в виду толпу.

- А кто? Надо же было выручить тебя, приятель. Подельник как-никак.

Гадзос и Мегале были действительно подельники. Гадзос был вор-карманник. Правда, карманов тогда, в шестом веке не было, их заменял пояс. Вот из него у людей бедных Гадзос вытаскивал кошельки ловкими отточенными движениями тонких холёных пальцев. А у богатых, носивших на улице не только деньги за поясом, но и кольца на пальцах, браслеты на руках и цепи на шее, он нагло что-нибудь выхватывал и пускался прочь. За ним гнались и натыкались на Мегале с дубиной. И богачу приходилось отдавать всё. А вот вчера не повезло: Мегале еле отбился, а Гадзоса схватили и завтра утром должны были повесить. Восстание случилось вовремя. Гадзоса освободили.

- А деньги? Ты должен был дать за меня деньги?

- Деньги дал, кому надо. Да видишь, чего твориться? Не жалей, Гадзос, деньги ещё добудем!

- Даже не сомневаюсь. А что случилось, Мегале? Из-за чего бунт. Только коротко.

Мегале рассказал.

- Значить, эти парни в церкви святого Лаврентия в квартале Пульхерианы? – сказал он, хитро посмотрев на напарника. – Это же вниз по Месе и направо. Их надо освободить. А то про них забыли.

Мегале не возражал. Он знал, что его напарник умнее, хитрее его, и он что-то задумал.

А Гадзос закричал тонким голосом:

- Братья! В церковь святого Лаврентия! Освободим двух несчастных! Побеждай!

- Побеждай! – ответили ему, и толпа двинулась вниз по улице Меса.

Огонь, играючи с Халки перекинулся на деревянный храм святой Софии. Лизал её стены. Священнослужители торопливо выноси иконы и прочее церковное имущество. Тушить никто даже и не пытался. А огонь разгулялся, развеселился. Он взял в напарники ветер с Пропонтиды и вот уже загорелся портик Августеона, бани Зевскиппа, сенат. Большой Дворец огонь и ветер пощадили, да ему бы и не дали там разгуляться.

6

Меса(ἡ Μέση Ὀδός), в переводе «Средняя», главная улица Города,

выложена мрамором и тянулась до Харисийских ворот. Начиналась она у храма святой Софии, вернее от тетрапилона Милий, откуда начинались все дороги империи и откуда шёл отсчёт расстояний. Собственно Милий, он же Милион – это белая мраморная колонна, расположенная в центре четырёх совмещённых триумфальных арок с пирамидальной крышей. Сразу же от Милиона находился портик аргиропратов, где они суживали деньги, заключали сделки. Дальше стояли дома богатых горожан и лавки, торговавшие роскошью и, естественно, таверны и прочие питейные заведения.

Первым на пути восставших предстал «Дом ламп». Весь первый этаж был заставлен столами, а на них лежали тюки материи и освещались они множеством ламп. Сверкал всеми красками драгоценный китайский шёлк и белел северный лён, ткани из хлопка и шерсти из Персии и из Индии, местные византийские драгоценные ткани, вышитые золотом, которые северные и западные варвары считали ценнее собственно золота. Висела дорогая одежда, сшитая из этих тканей.

Гадзос проходя мимо сказал:

- А не зайти ли нам?

И направился к дверям «Дома ламп», а за ним потянулись Мегале и ещё два десятка человек. Хозяин Дорофей Ифантис гостям, вооружённых, чем попало, был явно не рад, не ожидая ничего хорошего, он сказал:

- Я прасин. Я осуждаю василевса Юстиниана. Я с вами.

- И это прекрасно! – сказал Гадзос, он единственный у кого не было оружия, но Инфантис чувствовал, что опасность исходит именно от него.

- Я надеюсь, – продолжил Гадзос, – ты, дорогой кир, позволишь бедным людям взять немного материи. В долг разумеется.

Гаденько улыбаясь, Гадзос наступал на Дорофея, а за ним с дубиной на плече шёл мрачный Мегале. Рабы и клиенты, то есть свободные, но добровольно отдавшиеся под покровительство хозяина и зависящие от него люди, попытались защитить Инфаниса. Но хозяин «Дома ламп» приказал отступить и не сопротивляться, а уходить, забрать всё ценное, помочь собраться жене и детям и уходить в гавань Софии на его корабль. Не было ни зла, ни отчаянья, Дорофея Инфантиса охватило какое-то жуткое спокойствие.

В «Доме ламп» начался грабёж. Гадзос и Мегале, как опытные разбойники взяли только деньги, ткани их не интересовали. А остальные восставшие хватали всё: и ткани, и одежду и всё остальное. Как муравьи с тюками на плечах они расползались по Городу. В обратном направлении к «Дому Ламп» и его складам, всё шли и шли восставшие люди в надежде урвать хоть что-нибудь от добра хозяина.

Отчаливая из гавани Софии на азиатскую сторону Босфора, Дорофей Инфантис видел зарево пожара там, где был его дом.

- Ничего, – сказал он спокойно и уже зло, вглядываясь в Город, – василевс за всё заплатит. Если победит Юстиниан, то я пострадавший от мятежа. Если кто-то другой, то я своим имуществом помог ему приобрести диадему.

Ещё несколько домов было ограблено. Увещевания Зенона и Оригена, что грабёж не является целью восстания, ни к чему не привели.

В дом Иосифа Габа ворвались восставшие. Ни клиенты, ни слуги, вообще никто даже и не думали защищать своего хозяина. Многие были среди восставших. Остальные, включая Иосифа, попрятались.

- Иосиф! Иосиф Габа! Это я тебя зову, Африкан Рафтис! За мной долг к тебе, хочу отдать! – кричал на весь дом скромно одетый человек средних лет с большим кухонным ножом в руке.

Наконец, Иосифа нашли. Жирный, противный, его гнали пинками, а он пытался увернуться от тычков, кричал почти женским голосом:

- Я венет! Я с народом! Я с вами, друзья! Вы не имеете право грабить мой дом!

- Что ты так визжишь, Иосиф? – голос Африкана был странно спокоен. – Ты среди друзей! Тебе нечего бояться?

- Ты мне ничего не должен, Африкан. Наша благословенная василиса всё за тебя отдала.

- Феодора, да! Она отдала эти несчастные пять номисм за каждую мою девочку. Но я твой должник, гад! – и Африкан ударил кулаком правой руки, сжимавший нож, в лицо Иосифа.

Удар получился страшный. Иосиф свалился на землю, забил ногами, завизжал.

- За что? – заплакал он, размазывая кровь и слёзы по лицу.

- За что! – взревел Африкан. – Ты что обещал? Ты за что деньги брал? Ты обещал воспитать моих девочек и пристроить в богатые дома служанками! А сам куда пристроил? Мужиков ублажать! А им всего одиннадцать, тринадцать и пятнадцать лет! Гад! Иуда!

- Феодора в этом же возрасте начала, – завизжал Иосиф и получил удар ногой в живот.

Крик прекратился. Иосиф катался по полу, не мог вздохнуть. Африкан с силой дал ногой лежащему Иосифу в зад. Иосиф задышал. Африкан выкрикивал ругательства и угрозы, размахивал ножом. Лезвие ножа бросала блики от огоньков ламп. Иосиф старался не смотреть на него. К своему ужасу он увидел, что его окружают люди, которых он обманул когда-то. Он лихорадочно думал, что бы такое сказать, как выкрутится из этого положения, что бы соврать такое. Обращался то к Богу, то к дьяволу и понимал, что спасения нет! Иосиф услышал чей-то голос:

- Ладно, хватит.

И свет погас в глазах Иосифа, чей-то топор расколол ему череп.

- Зачем, Янис? – спросил Африкан. – Надо на кол его посадить! Он бы почувствовал всю ту прелесть, что испытали наши девчонки!

- Ладно тебе, Африкан. Что мы варвары? Надо быть милосердным. Он теперь со своими в аду. Там ему самое место!

- Пошли отсюда, – не стал спорить Африкан. - Поджигайте всё, ребята! Не оскверняйте себя его богатством. Потом не отмоетесь! Его вещи противно в руках держать! Поджигай! Побеждай!

В Городе грабили как чиновников Юстиниана, так и просто богатых людей.

Многие знатные люди в ту ночь покидали Город, уходили на азиатскую сторону Босфора, большинство там и оставались, выжидая, чем дело кончиться, но кто-то, возвращался и спешил в Большой дворец, что бы быть на глазах у василевса.

К церкви святого Лаврентия Зенон и Ориген подошли с немногочисленной толпой. Ещё днём префект Евдемон снял свою стражу. Костаса и Прокла вынесли на руках, и какое-то время несли по улице. У отцов сжималась сердце: как бы не уронили. Но скоро их опустили на землю и все направились к дому Зенона, который был ближе.

Наступил уже вечер. Тёмное небо освещали зарево пожаров. Слышались вдалеке женские крики. Грабёж в Городе продолжался. На душе тревожно. Шли молча.

- Сказано у пророка Осии, – сказал Ориген. – «Так как они сеяли ветер, то и пожнут бурю».

- Видит Бог - не ведали, что творили, – откликнулся Зенон. – Я только хотел спасти сына.

- Я тоже, – сказал Ориген и перекрестился.

Зенон повторил его движения.

- Постой, – сказал Ориген, - почему ты крестишься двумя перстами? Ты разве не монофизит?

- Нет. Я православный. Епископы монофизитов обязывают свою паству, крестится одним перстом, а наши ортодоксальные ничего такого не говорят. Можно креститься одним крестом, показывая, что Бог един, можно двумя, обозначая, что он имеет двойную природу, а можно тремя, говоря этим, что он един в трёх лицах. Я не считаю, что Евтихий, основоположник монофизитства, прав, говоря, что человеческая природа Христа растворилась в божественной. Христос так же страдал на кресте, как наши сыновья в петле!

- Тяжело умирать, не зная, что воскреснешь, – сказал Прокл.

- Верно. Твой сын прав, Ориген. И если монофизиты когда-то помогли Феодоре, то это не значить, что они правы. А если бы ей помогли язычники?

Они подошли к дому Зенона. Агапэ кинулась с плачем на грудь сыну. Зенон и Ориген поблагодарили восставших и попросили разойтись по домам.

- А где Элпис? – с тревогой спросил Костас.

- Её, сынок, Калоподий увёл, – ответила Агапэ.

- Как! – взревел Зенон. – А вы куда смотрели?

- Извини, хозяин, – вышел вперёд клиент Зенона по имени Лука, управляющий дома. – Он пришёл со стражниками. Что мы могли сделать?

- Элпис – это кто? – поинтересовался Ориген.

- Это невеста моего сына. Дочь Аврикия Исихоса.

- Это тот Аврикий, жена которого …

- Да.

- А кто он тебе, этот Аврикий?

- У меня с ним были совместные дела. Но не в этом дело. Его отец, Алипий, дал мне денег на первый мой корабль и деньги на ткань для обмена. Я на нём пошёл через Понт на север к реке Борисфен. Обменял ткани на воск и дёготь. Сумел не только отдать деньги Алипию, но и купить ещё товар для обмена. С этого и началось моё богатство.

- Понятно. Зайдём в дом. Чего стоять на улице?

- Зачем Калоподию девушка? – уже в доме Зенона спросил Ориген.

- Он хочет женить на ней своего сына, что бы в качестве приданного за ней отошли хлебопекарни Аврикия.

- Тогда не беспокойся, парень, – сказал Ориген Костасу – он ничего с ней не сделает. Сейчас не время для женитьбы.

- Но куда он её увёл? – спросил Костас.

- А это интересно, – сказал Зенон – Лука!

- Да, хозяин.

- Это-то хоть вы выяснили?

- Да. Вандал проследил. Она в Большом Дворце.

- Пока она в безопасности, – сказал Ориген.

- В Большом Дворце есть церковь.

- Я ещё тебе говорю, парень: сейчас не время для свадеб.

- Костас, - сказал Прокл, – если мы с тобой вылезли из петли, неужели в Большой Дворец не проникнем?

- Так! – сказал Ориген, – без нашего ведома – ничего не делать! Это очень опасно. Ясно?

- Ясно, – ответили парни.

- Так. Сейчас домой. Наша мать тоже с ума сходит. А завтра, Зенон, встречаемся и всё обсудим.

7

Завтра, 14 января в дом к Зенону первым пришёл Патрокл регионарх региона Зевгма, с письмом от василевса. Юстиниан спрашивал: что хотят восставшие димоты?

Зенон срочно направил гонцов к димархам венетов и прасинов с приглашением срочно явиться к нему в дом.

Ночью с ветер с Понта принёс сильный дождь, затушил пожары, и утром было сыро и холодно. Гости Зенона кутались в тёплые плащи.

Собрание началось.

- Что мы хотим? – сказал патрикий Макарий. – Прежде всего, снижение налогов.

- И торговых пошлин, – вставил Зенон. – Я от налогов освобождён, но пошлины просто разоряют.

- А так же, – сказал сенатор Фокий, – смещение Яниса Каппадокийца, государственного секретаря Трибониана и префекта Евдемона.

- Это правильно, – сказал сенатор Ориген, - а на счёт Евдемона мы с Зеноном полностью согласны. И пошлины и налоги снижать, конечно, надо. Но не это главное.

- А что же?

- Сегодня Юстиниан снизить налоги, – продолжил Ориген, - а завтра их поднимет. Сегодня сместит Каппадокийца, а завтра восстановит.

- И что же делать?

- Прежде всего, он не должен быть автократором. Мы сенаторы! Мы должны утверждать законы! И без нашего ведома законы не должны ни отменяться, ни приниматься! Наши предки были сенаторами ещё в Старом Риме! И в Новом Риме мы должны заниматься тем же.

- А император Калигула для смеха назначил сенатором своего коня.

- Хорошо, что хоть не осла.

- Ослы там уже сидели.

- Не надо оскорблять наших предков, повторяя досужие выдумки! – возмутился Ориген. – Времена были тяжёлыми.

- То, что ты предлагаешь, Ориген, не осуществимо – сказал Марсалий. – Проще убрать императора.

- Император Юстин не законно, обманом взошёл на трон, – сказал сенатор Валент, - значить и его племянник Юстиниан, тоже не законный император.

- Хитрец обманул хитреца. Что тут удивительного? – ответил Ориген. - А если бы евнух Амантий возвёл на трон своего ставленника Феокрита? Что тогда?

- Если бы Юстин был честным, и на деньги Амантия подкупил бы дворцовую стражу в пользу Феокрита, то у нас не было бы императора Юстиниана. А он ещё при живом дяди руководил империей!

- Ну, Юстину тогда шёл восьмой десяток.

- Многие и на девятом десятке сохраняют ясный ум и твёрдую память. А Юстин слушался Юстиниана, как осёл погонщика, самостоятельно он мог только ушами махать.

- Не только ушами, ещё и хвостом! – пошутил Марсалий.

- Не будем уходить в сторону, господа, – сказал Ориген, – и зубоскалить о прошлых императорах. Феокрит тоже был бы не законным, если бы у Амантия всё получилось. Да и племянники василевса Анастасия Дикора тоже, прямо сказать …

- Анастасия народ выбрал! На щите подняли. Говорят, что весь ипподром ему рукоплескал и славил.

- Да, с подачи августы Ариадны, которая потом за него замуж вышла. Дикор нравился женщинам. Хорошо, ладно. Что ответим нынешнему императору - Юстиниану?

- Прежде всего, сместить Каппадокийца, Евдемона и Трибониана. И возродить сенат, как в Старом Риме.

- И что бы сенаторами там были не только землевладельцы, но и торговая и ремесленная верхушка – сказал Зенон.

- То есть, что бы дали титул «сенатор» купцам и ремесленникам? – уточнил Ориген.

- Да. Наиболее выдающимся из них.

- Не только им, – сказал Евсевий, - но и нам аргиропратам, учителям, врачам и юристам. Ты согласен, кир Пахомий?

- Не совсем, – сказал Пахомий, - аргиропратам и нам, юристам, сенаторство дать не только можно, но и нужно. На законы мы должны влиять. Мы этим живём. А вот учителя и врачи, пусть занимаются своим делом и не лезут в политику.

- Я согласен с Пахомием, – сказал Марсалий. – Почему бы не дать титул хорошим людям?

- И прощение нашим сыновьям не забудь, – сказал Зенон.

- Папирус же с обвинениями сгорел, – удивился Ориген.

- Василевс этого не знает. Хуже точно не будет.

- Что ж, напишу, - согласился Ориген, - а если Юстиниан всё это примет, как мы успокоим охлос?

- Надо будет постараться.

- А не получиться?

- Надо постараться.

- Я думаю, - сказал сенатор Валент, - что всё же надо смещать Юстиниана и заменить его Ипатием.

- Только не Ипатий, – запротестовал Ориген.

- Почему? Он законный наследник императора Анастасия Дикора.

- Он не счастливый! Он два раза был в плену, на третий раз ему уже не выкрутиться.

- Объявим его императором, кто его в плен возьмёт, Ориген? Ипатий человек мягкий, податливый, что мы скажем, то он и сделает.

- А самостоятельно он сможет только ушами махать?

- Что же в этом плохого? – улыбнулся Валент. - Это и тебе Ориген и тебе Зенон выгодно. Сыновей он ваших точно простит.

- Не в сыновьях дело. Ипатий даже не воин, а нужен вождь.

- А разве василевс Флавий Пётр Савватий Юстиниан воин?

- Но он был в войсках. Был дуком в войне против исавров и персов.

- Да в войсках кто только не был! Вон варвары на западе своих военных вождей тоже именуют дуками. И что с того? Дуки варваров хоть войсками руководят. У нас дук всего лишь почётное звание. Юстиниан был не в войске, а при войске. Он себе и имя взял как император Анастасий – Флавий. Имя Флавий обычно в военной среде. Возьмём, к примеру, Велизария. Юстиниан юрист. Юрист от Бога! Это не отнять! Да, он может заставить людей делать то, что он хочет. Но заставит за должности, землю, звания, деньги. За страх, в конце концов! Но просто так за ним не пойдут. В атаку за ним не бросятся, на стены не полезут. А чем тебе плох Ипатий? Ипатий – что? Кукла! А за ниточки будем дёргать мы. Я и ты. Чем мы с тобой не вожди? Так ли нужен нам Юстиниан? Подумай, кир Ориген.

- Да, – задумчиво сказал Ориген, - задачу ты мне задал, кир Валент. Буду думать.

Отдавая требования восставших регионарху Патроклу, Зенон передал ему так же кошелёк с номиснами – золотыми монетами. На удивлённый взгляд регионарха, Зенон ответил:

- За ответ на вопрос.

- Какой?

- Не видел ли ты, кир Патрокл, в Большом Дворце девушку? Элпис, дочь Аврикия Исихоса и невесту моего сына Костаса. Её похитил спафарий Калоподий.

- Не похитил, кир Зенон, а привёл в безопасное место, так как эта девушка, по его словам, является невестой его сына Ликариона.

- Ты же знаешь, Патрокл, что это не так.

- Но твоего сына должны были повесить.

- Но не повесили.

- Если его василевс простит, то я тебе советую, Зенон, обратись к Феодоре. Ты же знаешь, что она не любит, когда похищают женщин и строго пресекает это. Но вы вон что затеяли!

- И всё же, если ты сумеешь устроить мою встречу с василисой, то я в долгу не останусь.

- Надо не только устроить встречу, но и настроить её в твою пользу.

- Я человек не бедный, Патрокл.

- Хорошо, я попробую, но ничего не обещаю.

- Хотя бы попробуй.

И ещё один кошелёк с номисмами перешёл в руки регионарха.

Из дома Зенона сенаторы Валент и Марсалий уходили вместе.

- Всё ли у тебя готово? – спросил Валент сенатора Марсалия.

- Да. Люди должны меня ждать.

- Надёжные?

- Пройдохи. В таких делах, это то, что надо.

Дома сенатора Марсалия ждали Гадзос и Мегале.

- Добрый день, благородный сенатор, – сказал Гадзос, улыбаясь неприятной улыбкой.

- Ждите здесь, – холодно бросил Марсалий.

Вскоре он вышел к ним со слугами. Слуги несли кошельки, наполненные золотыми номисмами, а из-за дома вывели лошадь, запряжённую в воз, наполненную мечами, кинжалами, наконечниками копий и прочим оружием. Оружие не ромейское, а варварское, видимо скупленное по дешёвки на переплавку, но неожиданно пригодившееся по назначению.

Всё это было вручено Гадзосу и Мегале.

- Два кошелька вам, а остальное раздадите. Пусть охлос требует нового императора. Понятно? И даже не думай обмануть, Гадзос.

- Ты же меня знаешь, кир Марсалий.

- Знаю. Поэтому и говорю.

Пройдоха любезно раскланялся с сенатором. «Ничего, ещё сочтёмся», - подумал он.

Сенатор холодно глядел на Гадзоса и Мегале. «Потом повешу, обоих», - думал он.

Мелетий, старый воин сорока пяти лет, кентархий, был наставником стасиотов прасинов. Первоначально он обучал их метать копьё, а потом всем остальным премудростям воинской науке. Сейчас, фактически, он стал командиром букелларии – дружины прасинов, состоящей из молодых прасинов. Под его началом состояло двести человек, то есть две кентурии – бандон, по военной ромейской терминологии. Букелларии выполняли охранную функцию. Им платили ежемесячно, собирая небольшую плату со всех прасинов. А держал казну Зенон. Вот к нему утром 14 января и пришёл Мелетий.

- Думаю надо собирать бандон, – сказал он Зенону после приветствий.

- Думаешь, пригодиться?

- Но если вы хотите быть побитыми дворцовой стражей, то собирать не обязательно.

- Костас, - сказал сыну Зенон, - слышал? Собирай.

Костас кивнул и сказал:

- Надо ещё позвать букеларию венетов. Пятьдесят человек могут пригодиться. Их наставник умер в прошлом месяце…

- Я знаю, парень. Если пойдут под моё начало, то созывай.

- Куда? – спросил Костас. – К Милию?

- Нет – ответил Зенон за Мелетия, - лучше собираться здесь. Не будем раздражать василевса.

8

Василевс тем утром решил развлечь подданных скачками, пока сам будет размышлять над требованиями димотов.

Народ уже толпился возле несколько обгоревшего Августеона напротив Большого Дворца. Созывающие народ на зрелище, разноцветные флаги с двуглавым орлом под хмурым небом и чёрными рваными тучами смотрелись как-то зловеще. Герб империи тяжело колыхался под ветром, народ зрелищ не хотел.

- За кого он нас держит? – возмущался кожевенник Стефан Болгарос.

Он действительно был болгарином: широколицый, с раскосыми чёрными глазами, плотный кривоногий крепыш. Его отец служил наёмником в войсках Виталиана. После победного восстания Виталиана против императора Анастасия Дикора, переселился с семьёй в Константинополь и занялся выделкой кожи. Сын его Стефан считал себя ромеем, степное прошлое отца, пропахшее кизячным дымом, было забыто. И это никого не удивляло. В толпе горожан кроме греков и потомков римлян мелькали широкоскулые лица гуннов и болгар, армяне, семиты и белокурые северяне.

- За прах под своими ногами! – ответили Стефану.

- За ослов, коим интересна только морковка!

Площадь разноголосо ревела. Откуда-то появились факелы.

- Подожжём ипподром! Пусть он знает! Побеждай!

Стефан и ещё несколько человек кинулись поджигать ипподром. Но после ночного дождя, в холодном и влажном воздухе ипподром разгорался плохо и вскоре совсем потух.

- Пусть василевс знает! – щуря на огонь раскосые глаза, сказал Стефан Болгарос.

Василевс в Большом Дворце совещался с самыми близкими. Феодора молчала, сосредоточенно изучала мозаику на стене. Совещаться собственно было не о чем. Войск в Городе было мало: тысяча готов Велизария, пятьсот герулов Мунда, которого вызвали случайно накануне восстания, что бы обсудить переброску подчинённых ему войск на другую сторону Босфора, сотня катепана Иоанна Армянина, начальника стражи «Золотой палаты», стража Евдемона и ещё дворцовая стража. Чуть больше трёх тысяч воинов. Против взбунтовавшегося огромного города это было очень мало. При таких условиях надо было идти на уступки.

- Друзья мои, - обратился к опальным чиновникам император. – Ваше отстранение исходит не от меня, а потому оно ненадолго. Народ успокоится, вы вернётесь на свои места. Нарсес, по тысячи номизм каждому. И вам лучше уехать. Прямо сейчас. И как можно дальше. Вы мне будете нужны в будущем, а ваша смерть мне не нужна и очень опечалит, если случиться. Будьте осторожны, друзья мои.

Опальные чиновники удалились с поклоном. И началось обсуждение, кого поставить на их место. Обсуждались не так деловые качества, как податливость, что бы ушли без обиды по первому требованию. Выбор был. Благо в Большом Дворце скопилось много знатных людей, как прасинов, так и венетов.

К народу вышли сенаторы Константиол и Василид. Охранял их Мунд со своими герулами.

- Что вы хотите, люди? – громогласно обратился к народу Константиол.

Грозный гул прокатился по толпе.

- Смерти Каппадокийца, Евдимона и Трибониана!

- Повесить их в Галате!

- В море утопить!

- Но ваши димархи – венеты и прасины – просили василевса только сместить их с должности! – сказал Константиол. – И наш милостивый василевс полностью согласился с этим и сослал их в ссылку! Удалил от двора!

- Милостивый? – кричала толпа. – Что-то мы вчера не заметили!

- Вместо Каппадокийца трижды мудрый василевс назначил патрикия Фоку! – продолжал невозмутимо Константиол. – Вы его знаете! Сын Кратера! Он пострадал от власти! Но наш справедливейший автократор во всём разобрался и возвысил его! Вместо Трибониана – патрикия Василида! Вот он перед вами! А вместо Евдемона – сенатора Трифона! И его вы знаете!

- Знаем!

- И что?

- Они ваши! – кричал Константиол. – Два прасина, один венет!

- Плевать! Каппадокиец тоже прасин. А соки из нас выжимал!

- И эти будут!

- И даже больше. Они ещё не набрались! Три шкуры с нас драть будут!

- Да! Те-то уже набрались!

- Правильно, правильно! Тощие блохи кусают особенно больно!

- Не обольщайтесь, люди! Толстые блохи кусаются точно так же!

- Так что же вы хотите? – не понял Константиол.

- Другого василевса ромеям!

- Юстиниана в ссылку!

- В монастырь! Пусть кается в своих грехах!

Толпа перед Константиолом, Василидом и Мундом колыхалась и шумела как море, выкидывала белой пеной оскорбления василевсу и василисе, и словами и посулами нельзя было её успокоить.

- Пошли отсюда, – сказал Мунд сенаторам Константиолу и Василиду. – Охлос словами не утихомиришь. Кровь пустить надо. Тогда он сразу сговорчивей станет.

Обо всём было доложено императору. Идея пустить кровь Юстиниану понравилась. И он сказал Велизарию:

- Давай, Флавий! Бери своих готов и утихомирь этот сброд.

Велизарий с готами обошёл развалины храма святой Софии - Премудрости божьей и у Милиона напал на людей в Агустеоне. В охлос полетели дротики, засвистели стрелы, раздался клич: «Nobiscum Deus!» (С нами Бог!). Толпа взревела как раненный бык и ответила градом камней и криком «Побеждай!». Пращи взвивались над головой охлоса, выпуская камни в готов. Свинцовые «птицы» жужжали как пчёлы, глухо били камни в щиты и по шлемам. Неожиданно пошёл мелкий холодный дождь, тетива у луков намокла, стрелять стало нельзя. Готы медленно стали отступали, прикрываясь щитам. Пустить в ход мечи возможности не было, до того плотно летели камни.

Между храмом Богоматери Халкопратийской и храмом святой Ирины готов прижали к жилым домам. Женщины с крыш кидались в наёмников василевса черепицей и всем тяжёлым, что под руку попадётся. Готы несли потери, охлос тоже, но охлоса было больше.

И тут из храма святой Ирины (Ирина – мирная по-гречески) вышла торжественная процессия священнослужителей. Настоятель храма решил прекратить кровопролитие. Медленно с песнопениями, диаконы несли иконы, кресты, священные книги и хоругви, процессия вклинилась между народом и наёмниками.

- Одумайтесь, люди! – взывал протоиерей храма святой Ирины. – Господь взывал молиться за врагов своих! Возлюби ближнего своего, как самого себя! Одумайтесь, люди, Христа ради! Всякая власть от Бога! Смиритесь! Ибо Господь противиться гордым! Смиритесь! Василевс смирился и уступил вам! Смиритесь и вы!

Обстрел из пращей поневоле прекратился. Православные и монофизиты боялись задеть священников.

Готы считались христианами арианского толка.

Велизарий, дождавшись, когда церковная процессия отделит его воинов от охлоса, а град камней прекратиться, приказал идти вперёд. Готы грянули «Nobiscum Deus» и ринулись на священников, первый ряд колол мечами, второй - копьями. Безропотно и смиренно, инстинктивно закрывались руками, падали под мечами и копьями готов-ариан православные священники. И настал черёд охлоса. Вооружённая в основном только храбростью, толпа горожан отступала, огрызалась, истекая кровью, перед хладнокровной военной машиной для убийств, какими были готы Велизария.

И тут произошло чудо. Раздалось мощное, громогласное: «Побеждай!» В бок готам ударили воины не хуже вооружённые, чем они и мало уступавшие им по умению владеть оружием. Готы дрогнули. Охлос воодушевился. По щитам и шлемам готов яростно застучали лопаты, тяпки и чужеземные копья.

Букеллария Мелетия подоспела вовремя. Это было первое сражение для молодых прасинов и венетов. Страха не было, был восторг. Они кололи копьями и рубили мечами как на учениях.

Готы сначала забаррикадировались в жилых домах, а потом проломили ход в стенах с другой стороны, подожгли дома и в обход через Акрополь, злые, измазанные сажей и кровью вернулись в Большой Дворец.

В подожжённых готами домах истошно визжали женщины, сгорающие заживо, плакали дети. Пламя перекинулось на храм святой Ирины. К утру следующего дня только храм Богоматери Халкопратийской одиноко стоял среди развалин на пепелище.

- Как же так, Флавий? – после доклада Велизария, спросил Юстиниан.

- С боку напали хорошо вооружённые и хорошо обученные воины.

- Много?

- Показалось, что много. Теперь так не думаю. Откуда им взяться. Эта чья-нибудь букеллария.

- Букеллария прасинов, скорее всего, – высказал предположение Нарзес.

- Может быть, – согласился Велизарий.

- Что же делать, Флавий? – сказал Юстиниан. - Думаю, надо звать войска из Евдома. Где у нас ещё стоят близко войска?

- Не надо никого звать, светлейший.

- Поясни.

- А если какому-нибудь стратегу или турмарху взбредёт в голову стать императором? И охлос его поддержит?

- Я не слышал, что бы кто-то метил в василевсы.

- Амантий тоже не думал, - подала голос Феодора, - что твой дядя Юстин захочет стать василевсом.

Юстиниан нахмурился. Эти слова были не приятны ему. Получается, что если дядя не законно стал василевсом, то и он наследовал власть не законно.

- Любимый муж мой, – голос Феодоры был ласковым и спокойным. – Не важно, кто взял власть, не важно - как, главное - зачем. Ты хочешь сделать Великой, Ромейскую державу. Расширить её границы. Ты не спишь ночами, работаешь над законами. Кому от этого плохо? Да, возможно, сейчас простым людям тяжело. Но всё наладиться. Империя будет богатой, и её жители будут богаты и счастливы! И тебя назовут Великим!

- Прекрасно, – как-то блёкло сказал василевс. – Но что делать сейчас?

- Делать надо было раньше, – сказала Феодора. – Сейчас лучше всего ждать. Восставшие сами не знают, чего хотят. И у них нет вождя. И благородный Велизарий прав: не надо им давать вождя. Ждём.

Хуже всего, это ждать, думал Юстиниан, а хуже ожидания, это чувство бессилия. Как когда-то давно, ещё до Феодоры, хочешь женщину, и она тебя хочет, а сделать ничего не можешь. И вот это забытое чувство вернулось. И приходиться ждать. А чего ждать?

9

В четверг, 15 января к Оригену пришли сенаторы Валент и Марсалий.

- После вчерашнего побоища, Юстиниан быть императором ромеев не достоин! – возмущался Валент.

- С народом надо договариваться! – добавил Марсалий. – Мы передним на коленях стояли! Умоляли! А он чем ответил? Мечами и стрелами!

- Я с вами согласен, – сказал Ориген, - но где достойнейший? Тот, кто поведёт народ на схватку с Юстинианом?

Валент посмотрел на сенатора как на помешанного:

- Народ на схватку поведём мы, – сказал он. – Зачем нам достойнейший? Мы сумеем руководить государством и сами. Нам нужен тот, кто имеет право стать императором, с условием, что он должен быть нам благодарным за императорскую диадему и подчиняться нам, сенатором. Племянники Анастасия Дикора нам подходят.

- Ну, вы же знаете, что говорят про них?

- Как ни один из них не стал наследником императора? – осведомился Валент. – Да мало ли, что болтают. Нельзя же всему верить. Кто это видел?

- Слуги, – ответил Ориген, - мы слуг, как правило, не учитываем и не замечаем. А они же люди и имеют язык. Кто-то же принёс ему пергамент, кто-то написал на нём «царская власть». Хотя, может быть и сам. Под подушку на одно из трёх лож для трапезы, может быть, он положил тоже сам. Слуги всё это видели. Видели, как двое сели на одно ложе. Не возлегли, по обычаю, а сели, как христиане. Ложе с «царской властью» осталось пустым. Знак свыше!

- Вот именно! – сказал Валент. – Знак свыше! Ипатий и Помпей сели на одно ложе, пусть и дальше сидят! А императором крикнем Прова. Его Господь выделил! Тем более что ты, Ориген, Ипатия не очень и хотел.

- Я не хочу никого из этой троицы. Но если Господь будет за нас …

- Будет! – убеждённо сказал Валент. – Главное, что бы ты был за нас. Ты больше всех обижен василевсом, с тебя всё это началось …

- И самый знатный, – перебил Марсалий.

- Не самый, – возразил Ориген.

- Не скромничай, – сказал Валент. – За тобой пойдут люди. Итак, решено! Кричим Прова императором.

- В его доме, говорят, много оружия, – добавил Марсалий.

Через некоторое время, толпа с криком: «Прова – василевсом ромеев!» и «Побеждай!», направилась к дому Прова.

Дом Прова встретил восставших распахнутыми настежь дверями и пустотой. Хозяин благоразумно покинул дом и Город.

Дом ограбили и подожгли. Оружия там не нашлось.

Восстание продолжалось. Город горел.

Антонина вошла к Феодоре. Полдень, аристон. Феодора как обычно только что пришла из дворцовой термы, где принимала тёплые морские ванны. И теперь как обычно ела варёные овощи и свежие фрукты, макала кусочки хлеба в оливковое масло. Ела не спеша, тщательно пережёвывая пищу. За столом именно сидела по-христиански, а не возлежала, как было принято у греков и римлян, то есть по-язычески.

Жестом Феодора пригласила подругу сесть напротив.

- Как ты можешь, августа моя, сохранять спокойствие, когда в Городе такое твориться вот уже несколько дней?

Феодора на мгновение удивлённо подняла брови и ничего не ответила.

- И ты будешь заниматься своей внешностью как обычно?

- Да. А что тут такого?

- Как что? А если тебя убьют?

- Я умру красивой.

Антонина с досады ударила себя по коленям:

- Ты не прошибаема, августа. Тебе не страшно умирать?

- Страшно.

- Мёртвым красота не нужна!

- Мёртвым – нет, – согласилась Феодора, голос её был совершенно спокоен. – Но если всё образуется, то красота будет мне просто необходима. Я должна удерживать возле себя мужа.

- Юстиниан тебя любит, – отмахнулась Антонина.

- Сегодня любит, а завтра может и разлюбить.

- Кого? Тебя? Да ты смеёшься, подруга, – нарушила этикет Антонина. – Да ты умна и красива! И это не лесть, это зависть.

Феодора улыбнулась, в глазах её зажглись озорные искорки.

- Красоту и ум нужно поддерживать! Почему ты это не делаешь, подруга.

- Вот ещё, – фыркнула Антонина, - Флавий меня и так любит!

- Смотри, ты старше его.

- Всего на два года.

- Это много.

- Нет. И, кроме, того, я занимаюсь собой. Не так как ты. Ты всё-таки василиса! Но занимаюсь. За тобой, конечно, угнаться сложно, поэтому приходиться чаще заниматься любовью.

- Особенно когда он не во дворце.

- Ну и что? Для него же стараюсь. Занятия любовью молодят. Особенно с молодыми. А когда вы с Юстинианом занимаетесь этим? Он ночью бродит по дворцу, днём диктует писцам свои скучные законы. Ты спишь ночью, спишь днём, а между сном, занимаешься своей красотой.

- Не преувеличивай. Сон придаёт лицу свежесть. А семья освещена церковью! Семью надо сохранять.

- Я и сохраняю. А как ты сохраняешь семью – не понятно. Говорят, что в молодости ты отдавалась более ста мужчинам за ночь, а то и больше.

- Врут! – резко сказала Феодора, и в глазах её загорелся злой огонь. Но она справилась с собой и спокойно сказала:

- Выдумки всё это. Мужчинам нравиться рассказывать эти сказки, их это, наверное, возбуждает. Да, у меня были тяжёлые времена, и мне как-то от аристона до утра пришлось отдаться по очереди четверым мужчинам. Это было один раз и в Александрии. И об этом ты сейчас узнала первая.

- И об этом больше никто не узнает, – заверила Антонина.

И это было правдой. Феодора за что и ценила Антонину, что всё, с чем она делилась с ней по-женски, никогда не придавалась огласке.

- Я знаю, - сказала Феодора, - а то, что ты сказала, происходило с моей старшей сестрой Комито. Я это всё сама видела, так как прислуживала ей, одетая как рабыня.

- Не могу себе это приставить.

- Это было ещё до нашей с тобой встречи. Мне тогда было лет тринадцать. В Комито вселился бес похоти. У неё страшно болела голова. И только, когда она отдавалась мужчинам, голова переставала болеть. И обессиленную, мне приходилось вести её домой, чуть ли не нести на себе. Камито заваливалась на постель и сразу же засыпала. Так она и умерла через два года во сне. А её подвиги приписали мне.

- Бедная, – сказала Антонина, жалея не то Комито, не то Феодору.

Феодора вздохнула.

- Но это всё в прошлом, – сказала Антонина. - А сейчас! Посмотри, что твориться в Городе! Нас могут убить!

- Это не самое страшное.

- А что же страшней?

- Самое страшное, это оказаться там и тем, где и кем мы были с тобой в молодости.

- Не хотелось бы. Надо что-то делать.

- Женщина всегда должна оставаться женщиной, – назидательно сказала Феодора. - Мы с тобой замужем не за самыми худшими мужчинами. Они должны всё решать.

10

Закончив аристон, подруги расстались. Антонина удалилась к себе, а Феодоре предстоял, как всегда в это время, дневной сон.

Она закрыла глаза, но сон не шёл. Зато ей представился шумный ипподром, она с заплаканной матерью и сёстрами стоит у большой белой колонны – сейчас она не может вспомнить, какой именно – и протягивают руки к трибунам прасинов. Ей десять лет. Она, мать и сёстры украшены сухими цветами в знак скорби. Трибуны прасинов что-то кричат, толи обидное, толи насмешливо-издевательское. Несколько месяцев назад умер отец, его она плохо помнит. Он работал в зверинце у прасинов. Мать в отчаяние от того, что нечем кормить детей, нашла себе другого мужчину, который согласился стать её мужем, заботиться о её детях и работать на месте её Акакия в зверинце у прасинов. Место было сытное. Звери же не будут жаловаться, что их обкрадывают. Но старшина прасинов почему-то отказал вдове в её просьбе. И вот она стоит здесь и молит прасинов. Сжалились венеты, возможно из-за вражды к прасинам. Отчим Феодоры получил у них должность смотрителя в зверинце. Жизнь более или менее наладилась, но никогда Феодора не забудет, то унижение, что она испытала на ипподроме и равнодушие и насмешки прасинов.

Ипподром не только бега, это ещё и театр. Греки издревле любили театральные представления. В основном посвящённые различным языческим праздникам. Это потом Юстиниан издаст закон об обязательном праздновании Воскресения Господне, то есть Пасхи, а так же Рождество, Крещение Господне и Благовещение. И кроме Пасхи, они все удивительным образом совпали с языческими празднованиями. И представления стали как бы освещены церковью.

Старшая сестра Феодоры Комито первая взошла на сцену. Но успеха большого не умела. Да она к нему и не стремилась. А стремилась она замуж. Большая любовь между Комито и возницей от левков (белых) кончилась трагически. Он разбился на своей квадриге за месяц до свадьбы. Комито затосковала, пыталась утопить боль в вине, а потом в неё вселился бес похоти. Феодору она брала как служанку, что бы было кому её довести до дому. Комито богатые горожане приглашали на частные пиры, где она была на сладкое. Её пользовали все гости и хозяева, и слуги гостей и хозяев. Феодоре было противно видеть всё то, что вытворяли мужчины с её сестрой. Да, семья Феодоры жила далеко не в монастыре, и нравы в их окружении были лёгкие, но что позволяла вытворять с собой Комито, даже для их мира было слишком. А Комито смеялась и явно была счастлива. В этом она находила забвение.

Однажды на пиру у одного знатного анфипата (титул выше и знатней патриция) Феодора стояла под деревом, пир проходил на свежем воздухе, и наблюдала за сестрой. И тут заметила, что за ней следит мальчишка, её ровесник, просто глаз не спускает. Ей тогда было четырнадцать лет.

Когда стемнело, он подошёл к ней развязанной походкой, лицо красное, наверное, выпил для храбрости. Грубо схватил за руку, сказал нарочито развязано:

- Займёмся тем же, чем твоя госпожа занимается.

- Я не рабыня! – она смотрела на него гневными глазами, вырывая свою руку из его рук.

- А мне всё равно кто ты. Я хочу! Я сын хозяина!

- Пошёл отсюда! – она оттолкнула его. – Хотелка не выросла!

Он отшатнулся, пьяно усмехнулся:

- Выросла. Вот смотри.

Мальчишка откинул хитон, в штанах явно вырисовывался бугор.

- Сейчас ты с ним познакомишься, маленькая шлюха.

- Я не шлюха! – Феодора опять попыталась его оттолкнуть.

Он поймал её, заломил руку, заставил согнуться, задрал хитон. Она заругалась страшно и зло. Он ударил её, ещё сильней заломил руку:

- Молчи, дрянь! – прошипел.

Феодора поняла, что ей никто не поможет и придётся подчиниться, на глазах выступили злые слёзы.

Он спустил штаны, больно ударил коленкой:

- Ноги раздвинь.

Пришлось покориться, упереться рукой о дерево, что бы не упасть и терпеть и боль в руке, и боль между ног.

Наконец он отпустил её, взглянул самодовольно на свой член. На лице его отразился испуг:

- Кровь!

- И эта кровь упадёт на тебя! – столько ненависти было в её глазах, что насильник невольно отшатнулся. – Я отомщу тебе!

Испуг сменился удивлением:

- Кто? Ты? – он засмеялся, надел штаны и гордо сказал:

- Что ты, маленькая шлюха можешь сделать мне, будущему анфипату Антипу Кизикососу? Не смеши меня.

И будущий анфипат гордо удалился. А она расплакалась, сидя под деревом, прекрасно осознавая, что действительно, ничего она ему сделать не сможет. По ляжке у неё стекала её кровь и его семя.

Как только семья Феодоры появилась в цирке у венетов, мим-акробат по имени Агапий обратил на Феодору внимание. Её сёстры, Комито и Анастасия, не представляли собой ничего интересного, а вот в Феодоре он разглядел природную гибкость и выносливость, и, главное, упорство в достижении цели. И он начал учить её ремеслу гимнаста и акробата. И у Феодоры проснулся талант и интерес к гимнастике и акробатике, она с удовольствием занималась этим до седьмого пота.

После случая с Антипом Казикосом, Феодора дичилась, избегала мужчин, и походы с Комито были ей не выносимы. Комито поняла сестру. И когда договаривалась о посещении очередного пира, сразу оговаривала условия, что её сестру не трогают. В противном случае, пир состоится без неё как этот, так и последующие. Условия выполнялись, а через два года Комито умерла.

Агапий выпустил Феодору на сцену. Особого успеха не было.

Однажды, после особо тяжёлого представления, Агапий завёл свою ученицу к себе в коморку. Нежно раздел её, у Феодоры сопротивляться не было сил. Агапий стал делать ей массаж. Он растирал и гладил её уставшие мускулы, живительное тепло расходилась по её телу, а усталость уходила. Феодора блаженствовала и не заметила, как массаж перешёл в другое действие не менее для неё приятное. Волны неги и сладострастия расходились по её телу, и в конце затрясло её от невероятного наслаждения. Она поняла, что от мужчин можно получить не только неприятности, но и удовольствие.

Агапий давал ей уроки искусства любви. Она не возражала, чувствуя, что это ей в жизни пригодиться. Агапий раскрывал тайны души мужчины и объяснял чувства мужчин, их желания. Говорил, что в послании апостола Павла к Ефесянам, заключена великая житейская мудрость. Жена, женщина должна уважать, почитать, и боятся обидеть своего мужчину. Ему будет хорошо и он за это женщине воздаст сторицей. Феодора запоминала, впитывала слова своего учителя как губка, соглашалась по привычке с ним.

Через год Агапий разбился на представлении. Лопнул пояс, поддерживающий его штаны, они сковали его движения, и он упал с большой высоты, сломал себе шею.

Феодора решила выступать почти голой. Совсем голой выступать запрещал закон. На ней была широкая полоска ткани между ног и пояс, удерживающий эту полоску. Даже если пояс лопнет, сковать её движения он не сможет. Церковь всё равно прокляла театральные постановки, утверждая, что веселье грех, а Иисус Христос так вообще не улыбался, поэтому одним проклятием больше, одним меньше – не принципиально. Зато её обнажённое тело привлекало толпы мужчин. А это деньги. Пришёл успех. Мужчины приходили поглазеть на её тело, а уходили поражённые её мастерством, тем трюкам, которые не каждый мужчина смог бы повторить.

Вокруг неё процветала продажная любовь, она этим не занималась, но и не осуждала, прекрасно понимая, что большинство женщин вынуждены этим заниматься, нравиться же это занятие единицам. Они находились на самом дне общества, ниже только рабство, проклятые церковью и людьми, которые, тем не менее, пользовались ими, выбраться же с этого дна было почти не возможно.

Феодора хотела именно невозможного.

Мужчин она к себе подпускала только в надежде, что он станет её мужем и покровителем и не из своего круга. Но всё было безрезультатно, хотя её искренне хвалили за умение доставлять удовольствие. Рассказы о ней сплелись с рассказами о сестре её, несчастной Комито, и вот уже приличные люди шарахались от неё в сторону, а встреча с ней на улице, считалась к неудаче.

И вот однажды появился Гекебол. Черноволосый красавец-сириец, патрикий, ухаживал умопомрачительно. Феодора сияла от счастья. Ему предложили должность архонта в Киренаики, в Пентаполисе, то есть у него в подчинении будет пять городов – Кирена, Апполония, Птолемаида, Тавхира и Евгеспериды. И Гекебол предложил Феодоре переехать с ним в Кирену, где она станет его женой, разумеется. Она с радость согласилась. Путешествие по морю в Северную Африку было чудесным. И месяц во дворце архонта на берегу Средиземного моря тоже.

Закончилось всё неожиданно. Её посадили на судно и через несколько дней высадили в незнакомом порту с десятью золотыми номизмами в кошельке. Феодора попросила объяснить, что случилось с Гекеболом и как называется этот город.

- Этот город называется Александрия, – ответил капитан судна. - А у нашего хозяина случилась радость. К Гекеболу наконец-то прибыла жена из Эллады.

Это был как гром среди ясного неба. Она поблагодарила капитана и направилась в незнакомый город. Номизмы быстро кончались, и ей пришлось заниматься тем, что ей никогда не хотелось, а именно продавать своё тело, милостыню молодой красивой женщине по-другому не подавали, делать руками она ничего не умела, а в местный театр и ипподром её, чужую, не пустили, боялись очень, что засланная. Более ста лет назад здесь сторонники епископа Кирилла убили женщину-учёного Гипатию, главу Александрийской школы, изгнали из города всех евреев, предварительно разграбив их синагоги и дома. А сейчас идёт ожесточённая пока словесная битва между православными в основном коптами и монофизитами, в основном греками. И единственными общими врагами для тех и других являлись актёры. Евреев и язычников извели полностью.

Александрия – очень религиозный город. Недаром же окрестности Александрии называли «пустыней святых». Столько монастырей и отшельников не было больше нигде во всей Восточной Римской империи. Что, в прочем, не мешало быть Александрии, городом богатым, а, соответственно, и развращённым. Где у мужчин много денег, всегда появляются женщины, желающие их присвоить. Или хотя бы попользоваться. Позволяя пользоваться собой, они пользовались кошельками своих любовников. Феодора в эту элиту разврата не входила. Её удел – улица, порт, моряки.

Там Феодору нашёл монофизитский епископ Севирос Антиохийский, которому показалось что-то необычное в этой продажной женщине. Они разговорилась и выяснили, что являются земляками, хотя Феодора Сирии не помнит, в четыре года её увезли родители в Константинополь. Но они были из одного города – Антиохии Великой, где впервые ученики Христа, были названы христианами.

- Что же ты, из такого славного города, колыбели христианства и занимаешься таким богопротивным делом? – упрекнул её Севирос.

- Грешна, – не стала оправдываться Феодора. – Я хорошая гимнастка и акробатка. В театр и на ипподром меня не пустили, а больше я ничего не умею.

- Лицедейство большой грех, – назидательно сказал Севирос. - Хочешь научиться какому-нибудь богоугодному ремеслу?

Феодора смиренно кивнула головой в знак согласия. Севирос забрал её с собой и вскоре, после исповеди Феодоры и отпущении грехов, устроил в ученице к одной египетской ткачихе и золотошвейке. Через два года Феодора освоила это мастерство в совершенстве.

Живя в Александрии Феодора посещала проповеди монофизитского патриарха Тимофея и своего спасителя и духовного отца Севироса Антиохийского. Став духовными наставниками Феодоры, они дивились её уму и дремучей неграмотности. Но грамотность она тоже поразительно быстро освоила и глотала книги, что давали ей Севирос и Тимофей.

Феодора захотела вернуться домой в град Константина, к сестре и матери. Духовные наставники с грустью отпустили её, снабдив деньгами и оплатив проезд до Нового Рима.

В Константинополе Феодора жила в домики честно и скромно, занимаясь изготовлением дорогих парчовых тканей и шитьём одежды. Помогали ей старые подруги. Македония нашла домик, а Антонина первых заказчиков. Слух об необычном превращение блудницы в золотошвейку разлетелся по всему Городу. Сотканные ею ткани и сшитая её руками одежда стали популярны среди знати Константинополя.

И вот однажды появился он – Юстиниан. Он заказал синий парчовый дивитисий, расшитый золотом, как подобает дуку и племяннику императора Юстина, и вот лично пришёл забрать заказ. Ему тогда было уже за сорок, не молодой, Феодора была младше его на пятнадцать лет. На военного он был похож мало. Даже усы не придавали его лицу мужественности и воинственности. Умный, но как-то не уверенный в себе и скованный в отношении с женщиной.

Как ни странно, особенно для неё, они влюбились друг в друга с первого взгляда и с того дня до самой смерти Феодоры больше не расставались. Но поначалу он вёл себя с ней как-то очень уж робко и не решительно. Давние уроки Агапия отточенные на практике, Феодора с успехом применяла в отношениях с Юстинианом. Он поверил в себя. Внешне мягкий, он никогда не повышал голоса, всегда говорил ровным и спокойным голосом, но внутри обладал железным характером, был упорен в достижении цели и прекрасно разбирался в людях.

Поженились они только через три года. Три года длилось противостояние между влюблёнными и императрицей Евфимией, только после её смерти они смогли заключить брак. За это время Юстиниан смог уговорить своего дядю возвести Феодору в патрицианское достоинство и изменить закон Константина, запрещающий высшему сословию империи заключать браки с актрисами. Как оказалось, Гекебол и не мог жениться на Феодоре, даже если бы очень захотел, что его не извиняло в её глазах.

А ещё через три года на головы Юстиниана и Феодоры, на ипподроме, торжественно были возложены императорские диадемы, впрочем, Юстиниан начал управлять империей ещё до смерти дяди.

Феодора стала тщательнейшим образом следить за своей внешностью и убирать всех своих бывших любовников, чтобы никто не мог сказать: «Я имел её». Гекеболу она отомстить не смогла. Он пропал без вести где-то в море, но отыгралась на его семье.

Антип Кизикосос однажды пропал. Вышел из дома и исчез. Слуг его нашли мёртвыми не далеко от дома и спросить, что с ним стало, было не у кого.

Антип очнулся на ворохе соломы, в каменном помещение без окон, с одной дверью и тусклым огоньком лампы.

Дверь открылась и к нему вошла царственно одетая женщина.

- Анфипат Антип Кизикосос, – сказала она, - ты всё ещё думаешь, что я не смогу тебе отомстить? Тебе всё ещё смешно?

К своему ужасу Антип узнал в императрице ту девочку-рабыню, которую он когда-то изнасиловал.

Молодой анфипат бросился на колени, склонил голову к красным башмакам василисы:

- Прости, августа, сжалься, умоляю!

- А ты надо мной сжалился? Я тебя тоже просила.

Сказала так и вышла. Вместо неё вошли два раба, содрали с Антипа одежду и приковали к стене, так, что бы он находился в согнутом положении. Потом вошёл кто-то огромный, схватил его за бёдра, большими пальцами раздвинул ягодицы. Антип заорал от боли.

- Мне тоже было больно, – послышался голос Феодоры, - но я не кричала. Я не доставила тебе удовольствие.

Василиса была против содомского греха и уличённых в нём наказывала без жалости. Она говорила, что женщины по природе своей слабы, поэтому, зачем им слабые мужчины? Содомитов она кастрировала. Кастрировали их не аккуратно ножницами, как в империи рабов превращали в евнухов, отрезая часть или всё, а жестоко, палачи выдирали с корнем мужское хозяйство. Большинство умирало от болевого шока и потери крови, выжившим Феодора приказывала носить женское платье до скончания жизни.

Здесь же она решила наказать Антипа именно этим способом. Привлекла дворцовую стражу. По своим женским приметам она определила у кого самый большой, наградила золотым, сказала, что нужно делать, и предупредила, что если кто проговориться о том, что здесь увидит или услышит, то он знает, что с ним будет, согласно закону о содомском грехе.

Три года мучили Антипа. Довели до того, что у него кал стал выпадать из прямой кишки. Императрица сжалилась. Антипа ослепили, отрезали язык, постригли в монахи и отправили умирать в самый дальний монастырь.

Феодора не умела прощать обиды. Но добро она помнила. Македония, Антонина стали её придворными дамами, своих александрийских духовных наставников Севироса и патриарха Тимофея она не забыла, помогла, когда настали трудные времена в их жизни.

Феодора полюбила богатство, к которому муж её был равнодушен и следила за всеми тонкостями этикета, связанных с поклонением царским особам. Не прощала даже малейшую небрежность. Честолюбивому Юстиниану поклонение его царской особе тоже нравилось.

11

В пятницу 16 января налетел тёплый ветер с юга из Африки, разогнал хмурые тучи, над Городом заблестело весёлое солнце. Настроение же в Городе было мрачнее мрачного. Что делать было не понятно. Юстиниан с приближёнными сидел в своём Большом Дворце, вождя у восставших по-прежнему не было. Охлос начал уставать. Ещё чуть-чуть и восстание прекратиться само собой. Сенаторам допустить этого было совсем нельзя: охлосу голову Юстиниан не снимет, а вот им вполне возможно. Сенаторы Валент и Марсалий уверили, что завтра постараются всё уладить: восстание продолжится.

Регионарх Патрокл прислал Зенону известия, что василиса Феодора ждёт его и сына у себя в Большом Дворце. Раб, принёсший известие, должен был служить им проводником.

Солнце клонилось к закату, когда Зенон и Костас прибыли в Большой Дворец. Феодора их приняла в небольшом помещении, где она восседала не кресле похожим на трон. За креслом располагались секретари, слуги и охрана у дверей. Больше никого и ничего в комнате не было.

Зенон и Костас распростёрлись ниц перед василисой, согласно новому этикету введённым Юстинианом.

- Встаньте! – приказала Феодора.

Отец с сыном поднялись с пола, и Зенон сказал, согласно этикету:

- Приветствую тебя, трижды прекрасная императрица! Царствуй долго, августа!

Феодора усмехнулась:

- В Городе бунт. Там не хотят, что бы я царствовала долго.

И видя затруднение Зенона, промолвила милостиво:

- Об этом потом.

Затем, пристально вглядываясь в Зенона Феодора спросила:

- Кир Зенон, я не могла тебя где-нибудь раньше видеть?

- Не думаю, августа. Я всю жизнь провёл на палубе торгового судна и только недавно перестал выходить в море. Ну, как недавно? Последний раз я вышел в море в тот год, когда ты вышла замуж за нашего василевса и стала жить здесь. А в Большом Дворце я впервые.

- Нет, у меня хорошая память на лица. С какими городами ведёшь торговлю?

- Со многими. Но в основном везу зерно из Египта. Из Александрии.

- Из Александрии?

- Да.

- А знаешь ли ты патриарха Тимофея и Севироса Антиохийского?

- Патриарха видел, но никогда с ним не общался, а кира Севироса знаю, и знаю хорошо. Выполнял некоторые его поручения.

- Например, отвезти одну бедную девушку из Александрии в Новый Рим. Ты, кир, не помнишь меня?

- Извини, августа, не помню.

- Но я тебя помню хорошо и твою заботу о бедной девушки тоже. Но это не важно. Изложи свою просьбу.

Собравшись с мыслями, Зенон начал:

- Да, я привожу зерно из Египта и не только, но в основном из Египта. А зерно продавал Аврикию Исихосу. Он владелец многих хлебопекарен, мельниц и прочее. Аврикий мой давний деловой партнёр. Когда-то его отец выручил меня деньгами и со временем я превратился в судовладельца. Правда, перед этим я выручил собственно Аврикия, защитил его от грабителей. В общем, мы дружили. И когда у нас родились дети – вот мой сын Костас – а у него дочь Элпис, мы с ним решили детей поженить и год назад их обручили.

- И это прекрасно, – сказала василиса.

- Да, прекрасная августа. А ещё прекрасней то, что дети понравились друг другу.

- Мы любим друг друга, – хмуро вставил Костас.

Феодора улыбнулась:

- А что так мрачно, юноша?

- Вот в этом всё и дело, – ответил за сына Зенон. – Спафарий Калоподий …

- Так это ты был у кафисмы, кир Зенон?

- Я, блистательная василиса.

- Хорошо, продолжай.

- Так вот, спафарий Калоподий в доле с Янисом Каппадокийцем решили прибрать к рукам предприятие Аврикия.

- С Каппадокийцем? – с явным интересом, уточнила Феодора.

- Да.

Феодора не любила Иоанна Каппадокийца. Между ними была скрытая вражда, к огромному огорчению Юстиниана, так как ему нужны были оба.

- Так вот. Они решили поженить сына Калоподия на дочери Аврикия, что бы в качестве приданного получить предприятия Аврикия. Как бы они избавились от братьев Элпис и её родителей не знаю. Зачем и явился Калоподий в дом к Аврикию. Но Элпис уже была обещана Костасу, поэтому спафарий получил отказ. Калоподий пригрозил, что они ещё пожалеют. Так и случилось. В начале января, Аврикий с женой направились на азиатский берег Босфора и на них напали стасиоты венетов. Они ограбили лодку Аврикия, а его жену Каллисту пригласили на свою лодку, явно с грязными намерениями. Но Каллиста не позволила испачкать - ни себя, ни мужа. Она бросилась в море и утонула.

- Молодец! – в восхищении воскликнула Феодора и про себя прикинула: сумела ли она так?

- Аврикия и его жену обвинили тайными язычниками, хотя они были монофизиты …

- Узнаю манеру Каппадокийца, – недобро усмехнулась василиса, – Фоку, сына Кратера Каппадокиец тоже обвинил в тайном язычестве.

- Теперь он сам вместо Каппадокийца, – сказал Зенон.

- Да, – подтвердила Феодора и подумала, что, наверное, сказала что-то лишнее.

- Так вот, – продолжил Зенон, - обвинили, а имущество забрали в казну, как и Фоки …

Теперь Зенон подумал, что сказал что-то лишнее, но храбро продолжил:

- А сына моего Костаса обвинили в убийстве стасиота венетов, который ограбил Аврикия, а это не так.

- Не думаю, что это не так, – промолвила с лёгкой улыбкой Феодора.

Зенон не стал спорить:

- Чуть не повесили его и Прокла сына сенатора Оригена. Но Бог миловал.

- Так это были вы?

- Да, августа.

И отец с сыном повинно склонили головы.

- Но, по крайней мере, девушка обрадовалась – предположила Феодора.

- Этого мы не знаем, – ответил Зенон, – Элпис похитил спафарий Калоподий. Она где-то здесь, в Большом Дворце. И мы нижайше просим, августа, помиловать этих двух юношей и найти Элпис.

- Похитил? Как понять – похитил?

- Увёз силой из моего дома. Я готов был отдать Калоподию отступные - два торговых судна, что ходят на Борисфен и в Лазику. По прибыли это не меньше, а то и больше, чем несколько хлебопекарен покойного Аврикия.

- Так! Найти спафария Калоподия, – распорядилась василиса, - и пригласить сюда символографа.

Зенон внутренне обрадовался – дело сдвинулось в его пользу. Символограф, это чиновник, который оформляет контракты и договора. Два судна он лишится, но девушка будет свободна, а его сын счастлив.

- Как же так получается, кир Зенон, – сказала Феодора, - ты бунтуешь против василевса Юстиниана, а к его жене приходишь за помощью?

Глаза василисы смотрели внимательно и строго. Зенону стало не по себе.

- Бунт возник по научению дьявола, не иначе, августа. Чернь, охлос взбунтовался. Мы, димархи прасинов, хотели только справедливости. И димархи венетов хотели того же. Но твой августейший муж заупрямился явно по наущению лукавого.

- Тут ты, наверное, прав, кир Зенон, – сказала Феодора задумчиво. – Я выполню твою просьбу, но ты выполни и мою.

- Приказывай, августа.

- Ты и твой сын больше в восстании не участвуете. И сенатор Ориген тоже.

- За Оригена не ручаюсь.

- Разумеется. Советую тебе, кир Зенон, с семьёй пожить в Александрии. Года три-четыре. Лучше четыре.

- Слушаюсь, повелительница, – согнулся в поклоне судовладелец. По существу, их всех отправляли в ссылку, но при этом не лишали имущества, что уже не плохо.

Калоподия сначала смутило присутствие Зенона и Костаса на приёме у василисы. Он знал, что императрица не любит похитителей женщин и, особенно, девушек и наказывает сурово. Но быстро сообразил, что защитниками Большого Дворца разбрасываться глупо, а василиса женщина умная, и успокоился, смотрел на Феодору без боязни.

- Ты похитил девушку, дочь Аврикия хлеботорговца, – грозно сказала Феодора.

- Не похитил, - спокойным голосом возразил Калоподий, - а укрыл в безопасном месте. В Городе в этот день начались беспорядки. Префект Евдемон приказал больше не караулить преступников Костаса и Прокла. Из-за них начались беспорядки.

- То есть, ты точно знал, что её жених жив?

- Да, но приговор никто не отменял.

- Кто она тебе?

- Невеста моего сына.

- А кир Зенон утверждает, что это невеста его сына и они в прошлом году обручились.

- Приговор не отменили, – упрямо повторил Калоподий. - Мёртвым невесты не нужны.

- Разве ты не слышал указ моего мужа, который гласит: «Мы установили судей, чтобы карать грабителей и воров, похищающих деньги, — не должны ли мы с большим основанием преследовать грабителей чести, похитителей целомудрия?» Что тебе грозит, спафарий, знаешь?

Этот указ был принят Юстинианом по её настоянию. Феодора понимала, что подняться с самых низов на вершину получиться не у каждой девушки. А если так Богу было угодно её возвысить, то она была обязана, считала своим долгом защищать представительниц своего пола от произвола мужчин. Ибо знала по себе, как беззащитны женщины в этом жестоком мире мужчин.

- Знаю, что грозит за похищение девушки. Но я не похищал. Она сирота. А приговор Костасу не отменили.

- У Элпис есть братья, – вставил Зенон.

Феодора так на него грозно сверкнула глазами, что он прикусил язык.

- Я приговор отменяю, именем моего мужа. И подозреваю, что это вы с Янисом Каппадокийцем сделали её сиротой. Но это я тебе прощаю. Верни девушку её жениху. А кир Зенон любезно передаёт тебе в дар два торговых судна. Надеюсь, ты согласен.

Глаза Калоподия радостно сверкнули, он опять лёг на пол в знак благодарности.

- Встань! И пока символограф оформляет дар, приведи девушку. И если она пожалуется на тебя или твоего сына, то клянусь Пресвятой Богородицей, корабли вам не понадобятся! Но если всё будет хорошо, прошу у василевса землю для тебя.

- Я относился к ней как к дочери, августа.

Элпис появилась в дверях какая-то безразличная, заметила Костаса, заулыбалась, полетела к жениху, забыв про придворный этикет. Они обнялись.

- Я знала, знала, что ты за мной придёшь!

- Дети, дети, – зашипел на них Зенон, - этикет.

Элпис наконец сообразила, что нарушила, повернулась к императрице, не зная, что делать, покраснела от смущения. Феодора милостиво улыбалась:

- Ничего, ничего, девочка, я рада за тебя. Будьте счастливы.

На лице девушки выразился такой неописуемый восторг и благодарность, что у Феодоре на душе потеплело. Василиса щепетильно относилась к дворцовому этикету и карала безжалостно за любое, даже малейшее отступление от него, а тут такое грубое нарушение, было прощено.

- Скажи, девушка, как с тобой обращался, спафарий Калоподий?

- Никак, госпожа. Со мной всё это время были его служанки. Ещё Ликарион приходил.

- Это кто? – спросила Феодора.

- Это мой сын, – ответил Калоподий.

- Ну и как? Ты ему понравилась.

- Думаю, что нет, августа.

- Спафарий Калоподий! – торжественно сказала василиса. – Два торговых судна ты получишь от кира Зенона, от василевса землю. А я подберу жену для твоего сына. Уверена – ты и твой сын будете довольны. Я не шучу.

Шутки василисы при дворе не любили. Они, как правило, были жестоки, к тому над кем шутили. А вот устраивать свадьбы Феодора любила, и это получалось у неё очень даже хорошо. Калоподий пытался согнать с лица довольную улыбку.

- После того как улягутся волнения, – добавила Феодора и пристально посмотрела на спафария. Это уже был её человек.

Калоподий потупил взгляд и низко поклонился.

- Скажи, девушка, у тебя есть братья? – спросила василиса.

- Да, августа.

- Где они сейчас?

- Я не знаю – развела руками Элпис.

- Они хлебопёки, прекрасная василиса – сказал Зенон. – Где им ещё быть? У печей, хлеб пекут. Хлеб нужен всегда и всем.

- Как их имена?

- Пётр и Павел Исихосы.

- Секретарь – сказала Феодора, - напомните мне о них. Их надо представить василевсу.

- Что ж – сказала она, - я надеюсь, что все довольны и все договорённости будут соблюдены?

- Можешь не сомневаться, трижды агустейшая – Зенон поклонился. – Да будет с тобой Пресвятая Богородица.

- Правь долго – сказал Калоподий. – Да поможет тебе и василевсу Христос Пантократор!

- Благодарим тебя, августа – сказал Костас. – Если у нас с Элпис родиться девочка, то назовём её твоим именем.

- А если мальчик – Феодором – сказала Элпис.

Феодора улыбнулась грустной улыбкой:

- Ступайте с Богом, молодые люди.

Феодоре было грустно. У неё детей, наверное, не будет. Последний раз она была беременна в Александрии. Плод пришлось вытравить, и с тех пор она не беременела ни разу. «По грехам» - подумалось.

12

Вечером в пятницу Валент и Марсалий дали Гадзосу деньги, и приказали расшевелить охлос, поискать соглядатаев и наушников Юстиниана и Феодоры.

В субботу 17 января восстание вспыхнуло с новой силой. Стали искать и находить мелких государственных служащих и безжалостно уничтожать как их, так и их семьи и грабить, грабить, грабить. Озверевшие люди тащили трупы убитых ими мужчин и женщин к морю, сбрасывали в серые волны и кричали: «Так и надо василевсу-убийце! Побеждай!»

Гадзос наткнулся на отряд Африкана Рафтиса. Отряд этот был довольно таки грозной силой, невзирая на разномастное вооружение. Он охранял несколько кварталов, безжалостно пресекая попытки ограбить их или поджечь.

- Вот они, – указал Гадзос отряд Африкана, – самые главные наушники Феодоры!

- Да, василиса нас выручила, – спокойно сказал Африкан, - но это не значить, что мы ей служим.

- А что это значить? – ревел Стефан Болгарос – Иуды продажные!

Он был пьян и соображал плохо.

- Что ты орёшь? – насмешливо сказал Африкан. – У тебя что? Скифы корову угнали?

- Ах, ты – смеяться! – Болгарос взмахнул топором.

Отряд Африкана ощетинился импровизированными копьями.

- Только сунься! – в спокойном голосе Африкана слышалась угроза. И Стефан это понял. Он застыл с поднятым топором, не зная, что предпринять. И тут из отряда Африкана кто-то взмахнул пращой. В лоб Болгаросу больно ударила варёная свёкла. Стефан покраснел от ярости и сока свёклы. Вокруг засмеялись.

- Проваливайте! – грозно сказал, едва сдерживая смех, Африкан.

- Ладно, мы ещё встретимся, – прорычал Болгарос.

- Конечно. Моим девчонкам туфли нужны. Вот всё кончится, обязательно придём.

Стороны разошлись, но беспорядки в Городе разрастались. Уже было не понятно: кто и против кого. Сенаторы совещались, лихорадочно перебирая претендентов на престол. Народ бесчинствовал.

Юстиниан опять послал в Город готов Велизария. Готы построились в боевой порядок и от Халки с криком «Nobiscum Deus!» набросились на толпу. Толпа в панике отхлынула. Готы били мечами, кололи копьями безжалостно, гоня людей перед собой. На пути встало великолепное восьмиугольное здание – Октагон. Люди бросились туда, загородили все двери, поднялись на крышу. На готов сверху полетели камни. Со всех переулков к Октагону подходили разъярённые горожане с криком «Побеждай!». Велизарий понял, что и это сражение проиграно и приказал отступать. Наёмники подожгли Октагон, и, отступая, поджигали всё, что могло гореть. В этот раз окончательно сгорел многострадальный Августеон.

- Их слишком много, – в своё оправдание сказал Велизарий. – И дворцовая стража как оглохла и ослепла. Не подчиняется приказам. Не хочет никого не впускать, не выпускать. Выжидают, змеи!

- Да, их слишком много, – повторил Юстиниан. – В таком случаи, выход только один: бежать. Собрать войско, вернуться и всех раздавить.

- Бежать?! – Феодора встала со своего места и вплотную подошла к мужу. – Ты сказал: «Бежать», автократор?

- Да, бежать. Другого выхода нет, моё солнышко.

- Нет?! – «солнышко» было явно в ярости, сжимала кулачки.

Феодора глубоко вздохнула, выдохнула, успокоилась.

- Я слабая женщина, – сказала она, - я могу проявлять слабость. Но вы мужчины, вы на это не имеете право. Что позволено быку – не позволено Юпитеру! Пристойно ли мне, женщине, проявлять смелость перед вами, мужчинами. Я, думаю, пристойно. Но вам, мужчинам не пристойно проявлять робость не только передо мной, но и перед собой! Вы не только мужчины, вы ещё и воины!

- Так что же нам делать? – спросил Юстиниан.

- Тем, у кого дела находятся в величайшей опасности, ничего другого не остаётся, как только устроить их лучшим образом. Если сильному быку пустить много крови он ослабеет, разве ты этого не знаешь, Юстиниан? Да, конечно, можно бежать. И бегство сохранит жизнь. Но помни, ты только здесь, в Большом Дворце, император. А там за морем ты беглец! И пойдут ли за тобой воины? Кто родился, не может не умереть! Кто однажды царствовал, тому стать беглецом невыносимо! Если ты желаешь бежать, беги, государь, это не трудно. У тебя много денег, и море рядом, и суда есть. Но став спасённым, не пожалеешь ли ты об этом? Не предпочтёшь ли ты смерть спасению? Я останусь. Я хочу умереть василисой. Я не хочу дожить до того дня, когда встречные не назовут меня госпожой! В конце концов, этот Большой Дворец, не плохая гробница.

Феодора горько улыбнулась. Мужчины молчали, пристыженные.

Юстиниан с горечью думал, что новый кодекс законов, на основе старых, римских никто уже не напишет. За три века существования Третьего Рима за это никто даже не брался! Он взялся, искренне считая, что империи это необходимо. Кроме того, эта работа была ему интересна, она ему просто нравилась. И что? Всё это придётся бросить? Жалко было своих трудов, своих задумок, всего того, что он хотел свершить. Горечь наполняла душу и опять это проклятое бессилие.

Василиса прервала затянувшееся молчание:

- Зенон, тот, который разговаривал с нами в прошлое воскресенье, один из вождей восставших, димарх прасинов, сегодня утром погрузил на судно всех своих и вышел в море. Я твоим именем, автократор, пообещала ему прощение и помилование его сына.

Юстин кивнул в знак согласия. Феодора подозвала своего слугу и продолжила:

- Вот указ о помиловании Прокла, сына сенатора Оригена. Надеюсь, что ты подпишешь, муж мой? И тогда, возможно, ещё один димарх будет на нашей стороне.

Юстин опять кивнул в знак согласия, подозвал секретаря, и указ был подписан. Горечь уходила, душу наполняло желание бороться и побеждать.

- Враг Зенона, спафарий Калоподий, тоже на нашей стороне, – продолжила Феодора. – Зенон отдал ему два своих торговых судна. Зенон – богатый судовладелец. И их вражда забыта. От твоего имени, я пообещала Калоподию ещё и земли. Спафарий и его люди на нашей стороне.

- У него в подчинении, – сказал Иоанн Армянин, – всего два лоха.

- Это сколько? – спросила августа.

- Чуть больше шестидесяти человек.

- Зато они не слепые и не глухие!

- Дворцовая стража, – зло произнёс император, – когда всё закончиться, пойдёт воевать с персами. Янис, Армения – красивая страна?

- Очень красивая, – ответил Иоанн Армянин.

- Вот у них будет возможность это оценить! – пошутил злым тоном василевс.

- Я слышал, - сказал главный казначей Нарсес, - что кто-то из великих людей сказал, что любую крепость может взять осёл, нагруженный золотом.

- Да, - подтвердил Юстиниан, - Филипп Великий, отец Александра Македонского.

По глазам Нарсеса было видно, что он не знает ни того ни другого.

- Он сказал: «Даже в самом защищённом городе найдётся калитка, через которую пройдёт осёл, гружённый золотом», - уточнил император.

- Я не осёл, – смело сказал Нарсес, - но я пройду, если автократор прикажет.

- Я прикажу. Не скупись. Но этого мало, августа права, обещай земли, обещай всё, потом разберёмся.

- Слушаюсь, – Нарсес склонился в низком поклоне, - я могу идти?

- Нет, Нарсес, чуть позже.

Нарсес поклонился.

- Это, конечно, внесёт разброд среди димархов, если у Нарсеса получиться, но этого мало.

- И если они не найдут сильного вождя к тому времени, – сказал Велизарий. Ему тоже хотелось драки, отомстить охлосу за два своих поражения.

- Что бы они не нашли сильного вождя, – подала голос Феодора, – подсуньте им слабого.

- Кого ты имеешь в виду, Феодора? – спросил Юстиниан.

- Сейчас в Большом Дворце находятся два племянника Анастасия Дикора, Ипатий и Помпей. Выпусти обоих, пусть охлос сам разбирается, кому из них быть императором. Да и остальных сенаторов, которые здесь, тоже отпусти. Отпускай сам. И, отпуская, августейший муж мой, сделай вид, что ты сильно напуган. Ты плохой актёр, но я думаю это у тебя получиться.

- Это ещё зачем? – не понял император.

- А затем, что мятежники выберут себе василевса и пойдут его славить на ипподром. Велизарий, Мунд, Янис Армениос и прочие воины, кто за нас, перекроют выходы и пустят охлосу кровь.

Юстиниан задумался.

- Что скажут Велизарий и Мунд?

- Почему нет? – ответил Велизарий. - Если охлос раньше не поймёт, что это ловушка, то мы вырежем всех, кто там будет.

Велизарий был в восторге.

- Тяжёлая будет работа, – сказал Мунд со злобной усмешкой, - но мы справимся.

- Что бы они не поняли, что это ловушка, – сказал василевс, - я рано утром, на рассвете, выйду на кафисму и покаюсь сам и прощу всех. Охлос свободно войдёт и выйдет с ипподрома. Если разойдутся и прекратят бесчинства, то работы у вас не будет. Подданные – это налоги, в которых нуждается империя. Зачем их уменьшать? А если – нет, то значить так Богу угодно. Так и скажешь им, сенаторам, Нарсес, утром на ипподроме пусть поддержат меня. Пусть идут на ипподром и ничего не бояться. С нами Бог!

13

Нарсес великолепно справился с поручением. Весь вечер, до глубокой ночи он обходил сенаторов. Уговаривал, раздавал деньги и обещал, обещал, обещал. Обещал землю и почести. И большинство сенаторов стали склоняться на сторону правящего василевса.

Но тут прошёл слух, что Ипатия и Помпея, племянников василевса Анастасия буквально вытолкали из Большого Дворца.

Василевс Юстиниан действительно был плохой актёр. Он забыл, что его просила василиса Феодора. Император лично обошёл все помещения Большого Дворца и спокойным, безразличным тоном приказал покинуть их:

- Идите, и пусть каждый сторожит свой дом.

Большинство сенаторов с неохотой, но подчинились, а Ипатий и Помпей заупрямились.

- Но, государь, народ наш дик и не обуздан, – возразил Ипатий, - он силой может принудить меня или Помпея надеть диадему василевсов! А я искренне считаю, что ты наидостойнейший носить её и царствовать над нами. Разреши нам с братом остаться здесь. Это будет не правильно, если мы покинем тебя в такой опасный момент.

- Я почему-то думаю, – возразил василевс, - что вас опасно держать здесь. Здесь ближе до трона и, соответственно до диадемы. Почему я должен верить, что вы не откроете двери и не пустите бунтовщиков в Большой Дворец?

- Государь, мы верны тебе! – взмолился Ипатий. – Мы же вместе сражались против мятежника Виталиана. Вспомни, автократор.

- Да, только Виталиан разбил твоё войско, а тебя самого взял в плен. А мы с дядей разбили мятежника и тебя освободили. Так, что «вместе сражались», это слишком большое допущение.

- Это только доказывает, что ты достойный быть великим, автократор! А мы с братом верные твои слуги!

- Это слова, – отрезал Юстиниан. – Идите в Город и докажите делом, что вы верны мне. Утихомирьте бунт.

Братьям пришлось подчиниться, и поздно ночью они были дома.

В тот же вечер люди василисы и василевса стали распускать слухи по Городу, что император очень боится и уже приготовлены корабли для бегства. Завтра на восходе солнца, на ипподроме василевс будет мириться с народом по примеру Анастасия Дикора. Если не получиться примирения, то он покинет Город.

Утром 18 января, в воскресенье василевс Юстиниан появился на кафизме. За его спиной всходило красное солнце. Народ ждал.

Двадцать лет назад, во время очередного восстания по очевидно пустяковому поводу – изменение двух слов в церковном гимне, а на самом деле это была борьба монофизитов во главе с василевсом и православных, император Анастасий вышел на кафисму перед народом в скромной одежде без диадемы и одел её только по настоянию толпы. А потом жестоко покарал восставших. Император к уже имеющемуся прозвищу Дикор, что значить Разноглазый – у него один глаз был голубой, а другой карий – получил ещё и прозвище Нечестивый.

Юстиниан же вышел к народу в пурпуре, с золотой диадемой на голове, но с евангелием в руках. Смирения в его осанке не чувствовалось. Он перекрестил евангелием толпу.

- Люди! – гордо зазвучал голос василевса с кафизмы. - Клянусь Христом Пантократором и Пресвятой Богородицей, что не прикажу никого наказать из вас! Ибо всё произошедшее произошло по моей вине, а не по вашей. Признаю перед вами мою ошибку! Только успокойтесь! Грешен и раскаиваюсь! Грехи мои не допустили, чтобы я сделал то, о чём вы просили меня на ипподроме. Не иначе как по наущению врага рода человеческого.

- А почему наущению ты насылал на нас своих готов? – крикнули из толпы.

- По тому же наущению, по которому вы Город сожгли! – ответил василевс.

- Не весь! – кто-то пошутил - Что-то ещё осталось.

По толпе прокатился смех.

- Простим друг другу обиды! Клянусь – наказания не будет!

- Ты даёшь ложную клятву, осёл!

Озлобленный и негодующий охлос, одержавший победу в двух схватках с наёмниками империи, императора уже не уважал и не хотел его над собой. Кто будет подчиняться битому императору? Но сенаторы и богатые горожане драки уже не хотели. В их ушах ещё звучали сладкие речи Нарсеса, они уже подсчитывали мысленно доходы с будущих подаренных василевсом земель. И битый император вполне мог починиться им, сенаторам. И когда Юстиниан в очередной раз воскликнул:

- Одумайтесь! Клянусь всем святым – наказания не будет!

Сенаторы на латыни, родном языке императора прокричали:

- Тu vincas! (ты побеждаешь)

Охлос ответил по-гречески: «Побеждай!»

- Оглянись, кровавый император! Убийца! Сколько крови на тебе! Господь свидетельствует!

За спиной Юстиниана всходило кроваво-красное солнце, но оглядываться василевс не стал, это признак слабости. Он поднял над головой евангелие:

- Одумайтесь!

- Сам одумайся!

- Бери свою василису из борделя и вали за море!

- В монастырь! Грехи отмаливай!

- Другого василевса ромеям!

- Побеждай!

- Ипатия василевсом!

Голоса примирения, в виде голосов сенаторов, тонул в море народного гнева.

- Ипатия! Ипатия! Побеждай! Ипатия!

Юстиниан понял, что народ охватило бешенство и его словами не унять, отступил назад и скрылся с глаз народа.

Солнце пожелтело, толпа направилась к дому Ипатия.

Константинополь в шестом веке был самым большим городом европейского мира. Неоднократно разоряемый варварами Старый Рим не шёл с ним ни в какое сравнение. Населяло Новый Рим семьсот или пятьсот тысяч человек. Так сколько же принимало участие в восстании? Две трети – это женщины и дети. Были ещё рабы, которые в восстании участия не принимали. Были малодушные, трусливые, ленивые. А ещё были мимы, актёры, жители деревни, занятые на стройках города и прочий нищий люд, коим не было дела до восстания или они не понимали, что происходит. Вот и получается, что весь восставший город, это на самом деле пятьдесят – шестьдесят тысяч человек. Хотя и это не мало.

И вот все эти люди оказались у дома Ипатия.

Толпа запрудила пространство у дома и соседние улицы с криком: «Побеждай!» и «Ипатия василевсом!»

Ипатий сначала пришёл в ужас, но прислушавшись к крикам, понял, что сейчас (или никогда) судьба дарует ему шанс стать императором ромеев.

Он приказал облачить себя в белоснежные одежды, считая, что именно так надо принимать волю народа, желающего видеть его василевсом.

Его жена Мария от увиденного пришла в ужас:

- Ты куда собрался?

- Принимать волю народа! Стать императором ромеев! – гордо объявил Ипатий.

- Во всё белое, наши предки эллины одевали жертву, - с ужасом в глазах, сказала Мария, - предназначенную богам. Тебе венка на голову не хватает.

- Мы не язычники, мы христиане, – поморщился Ипатий. – А на голове мне пристало носить диадему!

- Какая диадема? Ипатий, ты белым агнецом идёшь на заклание! Не ходи!

- Глупости говоришь, жена. Мне предлагают стать императором, а я «не ходи». Глас народа – глас Божий! Ты скоро станешь василисой, Мария.

- Ты же знаешь – коварству Юстиниана и Феодоры предела нет!

- Пустое.

- Пустое? Ты помнишь, как он с Виталианом носился по всему Городу, после того, как император помирился с ним. Лучшие друзья были. А потом Юстиниан подослал к Виталиану убийц!

- Это всё слухи! Да сбежит твой Юстиниан вместе с Феодорой из Города. Уже сбежал! Наверное… Куда ему против меня и народа! Нечего бояться коварства тех, кто грузиться на корабли, боясь собственного народа.

Ипатий поднялся на второй этаж и вышел на балкон, приветствовать свой народ. Толпа ответила радостными возгласами. Мария стояла сзади мужа. Он оглянулся к ней и сказал:

- Видишь, как меня любят!

Глаза Марии наполнились слезами, она помотала головой и промолвила:

- Откажись, муж мой. Откажись, если ты меня любишь.

- Как же я откажусь? Это промысел Божий! Что с тобой, Мария?

- Откажись, – умоляюще сказала Мария, горестно качая головой.

Ипатий отвернулся от жены и сделал шаг навстречу народу:

- Приветствую тебя, народ мой!

- Побеждай! – ответили ему. – Ипатий – император!

Толпа шумела, как море в бурю, Ипатий улыбался.

Мария шагнула вперёд, протянула руки к толпе:

- Умоляю, отдайте моего мужа мне! Не забирайте его у меня! У него дети!

Толпа притихла от неожиданности, потом выдохнула:

- Что ты, Мария. Никто не забирает у тебя мужа. Он будет нашим василевсом, ты будешь нашей василисой! Лучшей василисой! Ты, Мария, богобоязненная и скромная, не то, что Феодора.

- Не надо мне ничего, – упрямо мотала головой Мария, – не забирайте мужа.

- Не бойся, Мария! – кричали ей из толпы. – Юстиниан с Феодорой бежали из Большого Дворца. Ты там будешь хозяйкой!

Ипатий оставил рыдающую жену, спустился вниз. Подали роскошные носилки. Ипатий сел в них и его понесли на форум (площадь) Константина.

Второе по значимости место в Городе, после ипподрома - Форум Константина. Это овальная площадь с севера и юга обрамлённая полукруглой колонадой, с запада и востока две арки белого мрамора соединяли площадь с улицей Меса. Посередине форума на беломраморном ступенчатом постаменте возвышалась огромная порфировая колонна, увенчанная золотой статуей Константина. Вот у этой колонны, на верху ступенчатого постамента, у подножия, на голову Ипатия возложили золотую цепь. Ибо царскую диадему полагалось надевать только после облачения в царскую одежду. А вот её как раз и не было. Возлагать цепь, а потом и диадему, провозглашая императора, должно было войско. Но войска тоже не было, его заменила букеллария прасинов во главе с Мелетием. И все эти мелочи толпу ничуть не огорчили, раздались возгласы:

- Правь долго василевс Ипатий!

- Побеждай!

- Долгие лета августу Ипатию!

Охлос рукоплескал новому василевсу, Ипатий был счастлив.

14

Форум Константина гудел, едва вмещая в себя желающих поздравить нового императора. Сквозь толпу пробрался Помпей, брат Ипатия и некоторые сенаторы.

Что ж василев выбран, что делать дальше?

На этот вопрос однозначного ответа не было. Логичнее всего, конечно, было идти в Большой Дворец, найти там пурпурную хламиду и красную обувь – сапоги или туфли, и облачить во всё это Ипатия, надеть золотую диадему на голову и пусть правит, в надежде, что он будет справедливым и человеколюбивым василевсом. Но! Свободен ли Большой Дворец? И где Юстиниан и Феодора?

- Бежали! – кричали в толпе – Дворец свободен!

- Был ли кто в Большом Дворце? – спросил Ориген. Он не получил известие, что его сын помилован Юстинианом, Нарсес не дошёл до него.

- Не были, – ему был ответ. – Охрана не пускает.

- А что говорит?

- Ничего не говорит. Молчит и не пускает.

- И это не значить, что там никого нет, и нам ничего не угрожает. Война есть война. Ромеи! Надо знать точно, где противник. Настоящее положение дел не может разрешиться иначе, чем войной. Война и царская власть, как известно, являются самыми важными из человеческих дел. Великие же дела не разрешаются в короткий срок! Они требуют долгих настойчивых усилий и немало времени. Если мы сейчас пойдём на противника, не зная, какими силами он располагает, то мы подвергнемся риску за всё, что произойдёт. Мы либо будем благодарить судьбу, либо сетовать на неё.

- Почему сетовать? – закричал Стефан Болгарос. – Почему не получиться? Почему бы всему не получиться? Всё получиться!

Толпа одобрительно загудела.

- Ромеи! Великие дела не совершаются в спешке – пытался докричаться до разума охлоса Ориген. – Дела, совершаемые в спешке, зависят от могущества судьбы! Если же мы будем вершить наши дела не торопясь, то даже не желая того, мы сможем захватить Юстиниана во дворце, и он будет рад, если кто-нибудь позволит ему бежать! Время работает на нас! Силы покидают власть Юстиниана с каждым днём! В Городе есть и другие дворцы, откуда василевсу Ипатию можно будет вести войну, и устраивать наши дела наилучшим образом!

- Какую войну, с кем? – спросил сенатор Марсалий. – Юстиниана нет во дворце. Что нам бояться?

До Марсалия Нарсес дошёл и дал золото и обещал от имени василевса многое, но сенатор хотел больше. И ещё этот слух, что Юстиниана и Феодоры нет в Большом Дворце.

- Это надо ещё проверить.

- Не надо ничего проверять! Это и так все знают.

- А если это ловушка?

- Какая ловушка, кир Ориген? Мы на ипподроме уже сегодня были. Вошли свободно, и вышли невредимыми.

Начался горячий спор. Охлос встал на сторону Марсалия. Решили идти на ипподром и через кафизму захватить Большой дворец, и не важно, есть там кто-нибудь или нет ни кого.

Ориген со своими слугами и клиентами направился домой, приказав сыну Проклу следовать за ним. Прокл с неохотой подчинился.

Отряд Африкана Рафтиса тоже решил не ходить.

- Феодора ничего плохого нам не сделала, – сказал он. – Пусть Господь хранит её в скитаниях. А нового василевса прославят и без нас.

По древнему обычаю Ипатий взошёл на щит и воины Мелетия подняли его на плечи и понесли к ипподрому. Медленно и торжественно плыл Ипатий в белых одеждах с золотой цепью на голове, похожий на древнего языческого бога, на плечах воинов букелларии среди людского моря к своему царствованию и величию, как ему казалось. И он был уверен, что в анналы истории его имя впишут не иначе, как Ипатий Великий. Сзади за щитом шёл, приплясывая, радостный Помпей.

Людская река разбивалась на протоки и вливалась в ворота ипподрома. Ипатия поднесли к кафисме. Воины Мелетия оторвали деревянные доски от сидений, сделали помост к решётчатым воротам. Сорвали ворота и внесли Ипатия в кафизму. Он сразу же занял трон василевса. Помпей пристроился рядом.

- Брат, я надеюсь, получу титул кесаря? – спросил он.

- Первым же указом, – ответил Ипатий.

- Государь, - с поклоном сказал Мелетий, - надо идти в Большой Дворец, проверить – есть ли там кто. И найди царственную одежду.

- Иди, благородный Мелетий, – царственно позволил Ипатий.

Мелетий вовсе не был благородным по рождению, но возражать не стал. Он взял один лох (тридцать человек) и углубился в тёмный коридор, ведущий в Большой Дворец. Факелы по стенам не горели, и их пришлось зажигать.

Они прошли довольно долгий путь, как вдруг в неровном свете факелов сверкнула сталь на наконечниках копий и латах. Это была сотня армянских наёмниках катепана Иоанна Армянина. Они стояли по шесть человек в ряд. Первый ряд обнажил мечи, второй – просунул копья между воинами.

- Кто вы? – грозно спросил Иоанн, он стоял за вторым рядом.

- Мы воины василевса Ипатия! – ответил Мелетий.

- Не слышал о таком. Что вам надо?

- Одежду, подобающую василевсу.

- Ваш василевс ещё и голый, – в словах катепана прозвучала насмешка.

- Бывший василевс Юстиниан бежал из Города, надеюсь, одетым. Но что-то он оставил?

- Кто сказал, что василевс Юстиниан бежал? Он во дворце и правит.

Мелетий растерялся, не зная, что ответить. Армяне молча двинулись вперёд. О сопротивлении не было и речи – тридцать неопытных мальчишек не справятся с сотней закалённых в боях воинах. Мелетий приказал отступать. Вскоре отступление превратилось в бегство. Пробегая мимо Ипатия и Помпея Мелетий крикнул:

- Уходим, государь уходим!

Ипатий и Помпей растерянно хлопали глазами, не понимая, что произошло. И тут в кафисму ворвались воины катепана Иоанна Армянина. А за ними вслед появились два человека, в которых к своему ужасу Ипатий и Помпей узнали двоюродных братьев Юстиниана – Юста и Вораида. Братья грубо, за шкирку стащили Ипатия с трона и погнали его и Помпея пинками по коридору в Большой Дворец к Юстиниану.

Мелетий по помосту сбежал на ипподром, созывая свою букелларию, готовясь дать бой армянским наёмникам. Но этому не суждено было сбыться. По ипподрому метались обезумевшие люди, с западной стороны ипподрома их безжалостно убивали какие-то воины.

Мелетий отвёл свою букелларию в сторону к египетскому обелиску, где они плотно сдвинув щиты и ощетинившись копьями, заняли круговую оборону, собираясь дорого продать свою жизнь.

Немного ранее, когда в Большой Дворец поступило сообщение, что народ двинулся к ипподрому для коронации Ипатия, василевс Юстиниан приказал Велизарию и Мунду выступать в Город.

Мунд и спафарий Калоподий со своими тремя лохами выступили через самые дальние ворота, которые называются Улиткой. Велизарий пошёл коротким путём, к ближайшим воротам. Подойдя к строению, где располагалась дворцовая стража он начал кричать, что бы они открыли ворота и беспрепятственно выпустили его и его воинов в Город для подавления мятежа. Но эскувиты закрыли все двери строения и делали вид, что ничего не видят и не слышат.

- Ну, погодите же у меня, – ворчал на дворцовую стражу Велизарий, - недолго вам быть эскувитами. Вы узнаете красоты не только Армении, но ещё и Персии.

Пришлось идти к воротам у Халки и через развалины сгоревшего Августеона, мимо Милона и развалины Октагона пробираться к западным воротам ипподрома.

Подойдя к воротам, готы построились в боевой порядок и молча ринулись на ничего не подозревающих людей. В охлос полетели дротики, посыпались стрелы, а потом готы стали людей рубить мечами и колоть копьями. Народ, увидев не понятно откуда взявшихся воинов, одетых в латы и без всякой пощады поражавших своими мечами, обратился в бегство. Но бежать было не куда. А готы их рубили и кололи и люди падали, падали, падали.

Началась беспощадная резня.

Мунд и Калоподий чуть опоздали. Они, сообразив по большому крику, что Велизарий уже начал, ворвались на ипподром через другие западные ворота, которые назывались Некра - Ворота Мёртвых (через них вытаскивали мёртвые тела с ипподрома).

Крик и резня усилилась.

Герулы Мунда подошли к букелларии прасинов. Стасиоты стояли твёрдо и бежать не собирались. Наконечники копий сверкали смертью герулов.

- Мелетий! Мелетий!

- Что надо, Мунд?

- Мелетий, это ты побил готов Велизария?

- Ну, извини, так получилось.

- Ничего, им полезно. Мелетий, я не хочу поднимать меч на старого товарища по оружию. Мы плечом к плечу сражались против гуннов там у Данубия. Я пропущу тебя и твоих воинов! Уходи!

Мелетий задумался. Стасиоты прасинов ждали свою судьбу.

- Хорошо! – ответил Мелетий.

Герулы расступились. Колонной по двое, букеллария покинула ипподром.

- Только, – сказал Мунд, уходившему последним Мелетию, – не подводи меня. Бери семью и уходи из Города.

- Куда?

- Да хоть на тот же Данубий.

Страшная резня на ипподроме продолжалась.

Вораид сильно толкнул Ипатия в шею. Тот полетел, споткнулся и упал к ногам Юстиниана. Следом к ногам василевса полетела золотая цепь и Помпей. Ипатий зарыдал, стал протягивать руки к василевсу, умоляя о пощаде:

- Величайший, у меня не было злого умысла против тебя! Народ силой, вопреки нашим желаниям, заставил нас принять царственную власть.

- Христос Пантократор дал людям свободу воли! Вы могли бы отказаться, – и стражам. – Увести их.

Стража грубо потащила их прочь. Ипатий и Помпей не сопротивлялись. Они плакали и кричали:

- Пощади, василевс мой!

Он не пощадит. Ещё до рассвета их казнят, а тела выкинут в море, имущество их, разумеется, будет конфисковано в пользу казны.

И дворцовая стража скоро в полном составе, кроме двух лохов Калоподия, уйдёт в Армению воевать с персами.

На ипподроме погибло свыше тридцати тысяч человек. Погибли и хитроумный сенатор Марсалий, и пронырливый Гадзос, и огромный Мегале, и простодушный Стефан Болгарос.

Велизарий и Мунд все в крови и грязи, пришли сообщить о победе василевсу:

- Всё, август. Мятеж подавлен.

Юстиниан поблагодарил их кивком головы и сказал:

- Ждите достойной награды.

Отпустив полководцев, он поспешил в гинекей, на женскую половину дворца, к Феодоре.

- Всё, солнышко моё, – сказал Юстиниан. – Мятеж подавлен. Всё обернулось в нашу пользу. Больше боятся не чего.

Она радостно вскрикнула и бросилась к супругу, обняла его за плечи и горько разрыдалась. Он растерянно гладил её по голове, а она сквозь рыдания причитала, рассказывая свою прошлую судьбу, и как она боялась, что это всё опять повториться.

Холодный северо-восточный ветер ворвался в Город. Он бродил по обугленным развалинам, трепал одежду убитых людей.

Пусто стало в Городе. Пусто и безлюдно.

Плакала Феодора на плече Юстиниана, плакала Мария по ещё не убитому Ипатию, плакали в домах жёны над кусками материи, что принесли их мужья в первый день восстания из «Дома Ламп», и, глядя на это, заплакало небо холодным дождём.

Пусто и холодно.

________________________

Пять лет пустовал ипподром. Пять лет не проводились игры.

Репрессии начались сразу же на следующий день, 19 января 532 года. Первыми пострадали Ипатий и Помпей. Потом начались аресты, короткие суды и ссылки с конфискацией имущества. Арестовывали сенаторов, в том числе и Оригена, димархов и прочих руководителей восстания.

И только через четыре года им было позволено вернутся в Константинополь. Им было частично возвращено имущество, даже сыновьям Ипатия и Помпея.

На пятый год вернулся судовладелец Зенон с семейством из Александрии.

Жизнь входила в своё привычное русло.

Чета императоров жила долго и счастливо, до самой смерти Феодоры через шестнадцать лет после восстания Ника. И Юстиниан, овдовев, больше не женился. Православная церковь впоследствии объявила эту пару святыми. Достойны ли? Церкви видней.

Империя при Юстиниане достигла вершины своего могущества, а его кодекс законов по сей день считается классикой законодательного права.

На сороковой день после гибели в огне, в первый день восстания, деревянного храма святой Софии – Премудрости Божьей, Юстиниан повелел возвести новый храм того же имени.

И 27 декабря 537 года храм был торжественно освящён константинопольским патриархом.

Тысячу лет храм святой Софии, по-гречески Ἁγία Σοφία(Айя София), был самым большим храмом христианского мира.

И навсегда остался памятником погибшим в дни восстания Ника.

19 мая 2018 г.