1. СИЕННА
Прошла, кажется, целая вечность.
А на самом деле — всего одна неделя.
Вот что я узнала об амнезии по первой же ссылке в поисковике с планшета Зейна: «Под амнезией часто понимается потеря памяти о событиях, фактах, реже — навыках. Обычно не влияет на самоидентификацию человека. Особого подхода к лечению амнезии нет».
Проблема в том, что у Трея не амнезия. По словам врачей, кружащих по дому Зейна круглыми сутками, Трей не потерял память — его воспоминания были полностью изменены. Стёрты.
— Как ты? Держишься? — спрашивает Зейн, присаживаясь рядом со мной на деревянную скамейку.
В последнее время меня часто тянет в его сад. Я поражена тем, как его садовникам удалось вырастить посреди пустыни эти прекрасные лилии и пурпурные орхидеи, пышные пионы и алые розы.
Посылаю Зейну усталую улыбку.
— Думаю, я знаю, как тебя отвлечь, — говорит он. — Как насчёт бассейна? Эмили всё утро просилась.
В моей голове всплывает воспоминание, как мы с Треем купались в лагуне, смеясь, как его руки лежали на моей талии, а мои обнимали его шею.
Встряхиваю головой, прогоняя мысли.
— Спасибо, — отвечаю Зейну, — но как-нибудь в другой раз.
Я не отрываю взгляда от маленьких синих цветочков передо мной. Они машут мне и танцуют под лёгким ветерком, словно под музыку, которую слышат только они.
— Незабудки, — произносит Зейн.
— А? — я поворачиваю к нему голову.
— Цветы. Их называют незабудки, — Зейн приседает на колено и срывает стебель одной из них. Положив нежный цветок на мои колени, он говорит: — Есть старая легенда, связанная с ними. Слышала когда-нибудь?
Качаю головой и беру цветок в руки, рассматривая вблизи. Пять лепестков цвета неба окружают жёлтую, как солнце, сердцевину. Лепестки у незабудки маленькие, изящные и располагаются очень близко друг к другу на одном стебле, словно им невыносима разлука.
— Легенда гласит, что Творец дал всем растениям имена, но был один цветок, не получивший названия. Плачущий тоненький голосок донёсся до небес: «Не забудь меня, Господи!» На что Творец ответил: «Отныне твоё имя незабудка».
Улыбаюсь.
— Милая сказка. А у цветка, случайно, нет целебных свойств? Восстанавливать память, например?
— Вроде они помогают при покраснении глаз, — уголок его рта кривится, взгляд опускается вниз. — Я знаю, что это тяжело, Сиенна, но знай, что я здесь, рядом с тобой, — он поднимает глаза на меня. — Всегда.
Сглатываю ком, царапающий моё горло.
— Я знаю. И очень ценю это. Правда.
Наклонившись, он оставляет лёгкий поцелуй на моей щеке, а потом его губы оказываются у моего уха, щекоча горячим дыханием.
— С тобой рядом тот, кто никогда тебя не забудет.
Не успеваю я ответить, как его уже нет.
***
Сжимая в кулаке маленькие голубые незабудки, я стою за дверью у комнаты Трея, опираясь ладонью на прохладное дерево. Стоит только надавить посильнее, и дверь откроется. Но меня терзают сомнения. Узнает ли он меня сегодня? Вернётся ли к нему память?
Закрываю глаза и медленно делаю глубокий вдох, наполняя лёгкие до предела. Я как воздушный шар: во мне столько горячего воздуха, что я уже должна была взлететь в небо, но тяжёлый груз на душе твёрдо держит меня на земле.
Я представляю его в своей голове. Представляю нас. Поцелуи украдкой в коридорах, поездку к лагуне, нашу последнюю ночь вместе в лагере. Я краснею, вспоминая, как мы лежали в обнимку в его кровати. Но он ничего из этого не помнит. Для него я просто незнакомка, которая ждёт, когда он поправится. Он не понимает, что я ему совсем не чужая. Я так много о нём знаю и в то же время этого мало.
Тяжело вздохнув, я толкаю дверь в его комнату. Трей сидит в своей постели. С каждым днём он выглядит всё лучше. Румянец вернулся на его щёки, а губы приобрели розовый оттенок. Намного лучше, чем тот бледный полутруп, который я держала в своих руках, пока вокруг нас рушилось малое правительственное здание.
Но этого он тоже не помнит.
Он улыбается, когда видит меня, и моё сердце делает кувырок. Пытаюсь убедить себя, что он просто рад видеть знакомое лицо после всех пережитых им мучений. Что его улыбки не предназначены мне одной.
— Привет, — говорит он.
— Привет.
— Что это у тебя? — он взглядом указывает на цветы, сжатые в моей руке.
— Незабудки. Я подумала… — окидываю взглядом комнату. — Я просто подумала, что тебе не хватает здесь ярких красок.
Он жестом приглашает меня войти.
Маленькая декоративная ваза стоит на прикроватной тумбочке. Я ставлю в неё цветы и несу в ванную, чтобы налить воды.
— Угадай что? — кричит он из соседней комнаты, его голос через стенку звучит слегка приглушённо. Я слышу в нём восторженные нотки. Когда я возвращаюсь в комнату с цветами в вазе, он сообщает: — Сегодня утром у меня случился прорыв.
Тяжело сглатываю.
— Правда?
— Ага. Я как раз собирался позвонить доктору Хэммонду, чтобы сказать ему, — он тянется к кнопке на экране рядом с собой и бросает взгляд на меня. — Ты не против?
Столько эмоций разом охватило меня, но я мотаю головой и присаживаюсь на стул. Он набирает доктора Хэммонда, на экране появляется лицо худого, жилистого человека, он обещает подойти через несколько минут. Трей откидывается на подушки. Он лежит, ничего не говоря, и я не давлю на него, чтобы получить ответы. Доктор Хэммонд говорит, что будет лучше, если вести разговоры будет Трей: если он что-то вспомнит, то это будет его внутренний импульс, а не то, что мы неосознанно ему внушим.
— Я вспомнил, — тихо произносит он.
Я наклоняюсь к нему, желая быть как можно ближе к нему в момент, когда он скажет, что вспомнил нас.
— Я вспомнил, кто я.
— Да? — пытаясь сдержать волнение, я сжимаю кулаки на своих коленях, чтобы не начать ими размахивать, пугая его до смерти.
Дверь открывается, впуская доктора Хэммонда в окружении медсестёр. Три девушки с наивными глазами собрались с одной стороны кровати, в то время как я уступаю место доктору Хэммонду, чтобы он мог осмотреть Трея, с другой стороны. Посветив в глаза Трею и проверив его пульс, доктор Хэммонд берёт стул рядом со мной, пододвигает ближе и садится. Медсёстры всё ещё нависают над Треем, не отрывая взгляда от его лица. Я закатываю глаза, потому что очевидно, что они здесь не для того, чтобы помочь Трею, а чтобы поглазеть на него. А тот совершенно не замечает трёх пускающих на него слюни девушек.
— Так у вас, говорите, значительные сдвиги? — спрашивает доктор Хэммонд.
— Да, — Трей облизывает губы. Его взгляд мечется между мной и доктором, словно он не уверен, кому должен это сообщить.
— Так что? — подталкивает доктор Хэммонд.
— Я вспомнил, — он замолкает на мгновение. — Я всё вспомнил. Тот взрыв…
Я вся подбираюсь при упоминании взрыва, подхожу ближе к нему, и слова вырываются сами собой:
— Ты помнишь взрыв?
Он закрывает глаза, словно прокручивает в мыслях смутное воспоминание:
— Я обедал в столичном кафе. Там случился взрыв. Его организовали какие-то ненормальные члены «Грани», — он открывает глаза. — И вот я очнулся здесь.
Я всматриваюсь в него, стараясь осознать его слова:
— Погоди. Что? Кафе?
Доктор бросает на меня взгляд.
— Я обедал в Рубексе…
— Ты думаешь, ты был в столице? Почему? — пытаюсь вытрясти из него ответы.
— Потому что я там работаю. И живу, — его следующие слова предназначены лично мне. — Со своей невестой.
Он произносит чуть ли не по слогам, будто я ребёнок, который учит незнакомые слова.
Он не шутит. В его глазах ни капли веселья. Только уверенность в своих словах. Как будто он, наконец, вспомнил и хочет убедить нас, что он в здравом уме. Не знаю, что они с ним сделали, но это как нож в сердце. Даже больнее.
Качая головой, я кладу руку поверх его ладони.
— У тебя нет невесты. И ты не живёшь в Рубексе.
Доктор Хэммонд посылает мне предупреждающий взгляд, но я решаю не обращать на него внимания.
— Трей, неужели ты не помнишь? Ты и есть член «Грани». Её лидер.
Трей смеётся тем глубоким, хриплым смехом, который мне так хорошо знаком. И по которому я так скучала. Его рука выскальзывает из-под моей, и я чувствую горечь понимания, что меня отвергли.
— Я знаю, ты хочешь, чтобы я был кем-то другим. Кем-то, кого ты потеряла. Но правда в том, что у меня есть своя жизнь. В другом месте, — он свешивает ноги с кровати. — И я бы хотел вернуться к ней.
Прикусываю губу, чтобы сдержать вопль, рвущийся наружу от злости и бессилия. Я не могу больше здесь оставаться. Я не могу вынести эту жалость во взгляде, направленном на меня. От него у меня разрывается сердце.
Торопливо поднимаясь, я обращаюсь к доктору:
— Можно вас на минутку? — бросаю взгляд на Трея. — Поговорить наедине.
Доктор Хэммонд кивает и выходит со мной из комнаты. Как только дверь за нами закрывается, я набрасываюсь на него с вопросами:
— Что с ним такое? Почему он думает, что живёт в столице?
Доктор медленно вздыхает.
— Наиболее вероятным мне кажется применение препарата, меняющего память.
— Это навсегда?
— Без дополнительных тестов и рентгена мозга я не могу сказать ничего определённого.
— Тестов? Новых?
— Ну, как бы да. До этого мы искали повреждения мозга, а теперь… — он замолкает и облизывает губы. В его глазах горит исследовательский интерес. — Пока что это совершенно неизученная область.
Я пытаюсь сосредоточиться на дыхании. А не на огоньке в глазах доктора. Я понимаю, что он взволнован перспективой работы с новым случаем в медицине. Он хочет углубиться в изучение научного вопроса искажения памяти Трея. Но то, что вызывает у него восторг, в то же время разбивает мне сердце.
Потому что человек, которого я люблю, находится буквально в двух шагах, но не помнит меня. Разве в мире есть боль сильнее этой?