рабы, приняв магометанство, воспламенились воинственным духом, который составлял существенную ча ...

рабы, приняв магометанство, воспламенились воинственным духом, который составлял существенную часть их верований; Коран обещал рай каждому воину, павшему на поле брани, и считал войну с неверными святою. Война за веру есть лестница в рай, сказал один из сарацинских вождей, одушевляя солдат своих. Покорив всю Африку, Арабы достигли до Гибралтарского пролива и вторглись в Испанию, которую и покорили. Они пошли дальше, но во Франции были остановлены Карлом Мартеллом, который разбил их неподалеку от города Тура. Тогда они воротились в Испанию, основались там и обращались чрезвычайно человечно с населением завоеванной страны. Они позволили Испанцам неприкосновенно владеть землями, исповедывать свободно свою религию, даже занимать некоторые государственны должности и служить в войсках.

Принцы крови, вместо того, чтобы, как в Турции, вести жизнь праздную, были воспитаны со тщанием, учеными наставниками, которые внушали им правила нравственности и приготовляли их к высокому сану будущих правителей. Принцы посещали академии наук, отличались в состязаниях и получали награды. Многие маврские короли оставили после себя сочинения в стихах и прозе, которые и теперь еще высоко ценятся арабскими учеными. Во время их владычества Испания стояла высоко в отношении цивилизации, украсилась чудными зданиями и обогатилась торговлей. Дворцы, мечети, госпитали, великолепные набережные, фонтаны, мосты, водопроводные арки — могли бы поспорить с постройками Рима. Мечеть Кордовы, в наше время превращенная в церковь, удивляет и поныне своим великолепием. Ее бронзовые двери, бесчисленные лампы, великолепной резьбы из драгоценного дерева потолок исчезли, но множество разноцветных мраморных колонн и размеры здания свидетельствуют и до сих пор о красоте и гармонии этой великолепной мечети. Такие постройки стоили много денег; но Мавры были богаты. Из гор Испании они добывали золото, а из приморских городов стаи кораблей отплывали во все концы тогдашнего мира, увозя продукты земли: шелк, сахар, бумажные и шерстяные ткани, шелковые материи, которые расходились по Европе и — через Константинополь — по всей Азии. Благосостояние Мавританского королевства не оставляло желать ничего лучшего; власть королей была неограниченна, но они не злоупотребляли ею. Династия Омеядов отличалась мудростию и царственными добродетелями. Но причина падения царств и наций заключается всегда во внутренних несогласиях — так было и с Маврами. Различные племена, составлявшие мавританскую нацию, стали враждовать между собою, а Испанцы воспользовались этими несогласиями и сперва, под начальством храброго Сида, оттеснили Мавров до Тага, а при короле Фердинанде Кастильском они уже заключены были в относительно тесном пространстве провинции Гренады. Но это небольшое пространство славилось красотой природы и ее богатствами. Широкие, плодоносные долины, высокие горы, изобилующие драгоценными металлами, тучные пастбища, орошаемые быстрыми реками, прибрежья Средиземного моря в защищенных от непогоды гаванях, в которых стояли стаи кораблей, готовые везти товары во все края света, сильное и здоровое население, прибавлявшееся с каждым годом — вот каково было королевство Гренадское. В самом его центре, на холмах красовался город Гренада, а на самом большом из ее холмов возвышался королевский дворец и вместе с тем крепость, заключавшая в себе и дворец, известная под именем Альгамбры. Это было чудо искусства, о котором впоследствии мы будем говорить подробно, а теперь скажем только, что город Гренада отличался и азиатскою роскошью, и художественными зданиями, и роскошною растительностью. Сады из лимонов, апельсинов, роз, жасминов и лавров разливали благоухание, а вечно бьющие — фонтаны прохладу. Дома высокие, украшенные дивного резьбой, разноцветным мрамором и карнизами из металла, блистали — говорит один арабский писатель — как звезды между темно-зеленою листвой померанцевых деревьев. Город Гренаду сравнивает другой писатель с эмалированною вазой, блистающею аметистами и топазами. Над нею возвышались горы Сиерры-Невады, покрытые вечными снегами.

Мавританские и христианские рыцари не питали злобы одни к другим, — напротив, они обоюдно посещали свои столицы, установили самые дружеские отношения между собою и часто являлись на турниры и праздники. Мавры не следовали обычаю Турок: они не запирали жен и дочерей своих, — напротив, предоставляли им полную свободу. Мавританские дамы председательствовали на турнирах и праздниках; мавританские рыцари носили цвета своей дамы, как и в Европе, и по ночам, под балконами их, давали им серенады. Мавры славились искусством сочинять стихи и страстно любили поэзию. Когда они исчезли с лица земли европейской, когда исчезла их цивилизация, то после них остались в развалинах их чудные здания, а поэзия их жива еще и теперь; на арабском языке можно прочесть их баллады, исполненные чувства, гармонии и образности.

Рассказ наш начинается с того времени, когда, Фердинанд и Изабелла царствовали над соединенными королевствами: Кастильским и Арагонским, а Мулей-Бен-Гассан — в Гренаде. Он обязан был, как его предшественники, платить дань королям Испании, но гордый калиф не мог снести такого унижения. Когда посол от испанского короля, Дон-Хуан де-Вэра, рыцарь храбрый и благочестивый, приехал в Гренаду с немногочисленною, но богато одетою, на красивых конях, свитой, то Мавры поглядели с завистью на гордого Испанца. Многие полагали, что он приехал вызывать маврских рыцарей на турнир; но его цель была другая. Он приехал требовать дани. Мулей принял его во дворце своем, сидя на великолепном троне, в заде послов, одной из прелестнейших и богатейших зал Альгамбры. Дон-Хуан объявил цель своего приезда. Мавританский калиф гордо выпрямился, насмешливая улыбка скользнула по лицу его, и он произнес с восточным достоинством:

— Скажи своим повелителям, что короли гренадские, платившие дань королям кастильским, давно померли. Теперь наши фабрики не чеканят монет, а выделывают только сабли и копья.

Дон-Хуан выслушал слова эти также с достоинством и холодно. Он откланялся по всем правилам этикета и вышел из дворца молча. Проходя по внутреннему дворцу Альгамбры, украшенному изваяниями львов, он услышал, как Мавры рассуждали о христианской религии. Это взволновало его, но он овладел собою и смолчал; когда же один из Абенсерагов отозвался без должного почтения о Богородице, храбрый рыцарь грозным и громким голосом сказал ему:

— Ты лжешь! — и ударил говорившего по голове рукояткой меча.

В одно мгновение Двор Львов наполнился звоном оружия, и кровь полилась бы потоками, если бы Мулей не вышел из дворца и не остановил разъяренных Мавров, напоминая им, что посланник есть лицо неприкосновенное и священное.

Оскорбленный Абенсераг затаил в душе злобу свою. Дон-Хуан горел также желанием отмстить неверному. Перед своим отъездом из Гренады он получил в подарок от Мулея великолепную саблю, с редким дамасским клинком; рукоять ее из золота украшена была драгоценными камнями. Дон-Хуан вытащил ее из ножен и, любуясь на острое, отточенное и закаленное лезвие, — сказал:

— Его величество прислал мне остро наточенное оружие; надеюсь, что придет время, когда я буду в состоянии показать ему, что достойно умею владеть его царским подарком.

Дон-Хуан и сопровождавшие его рыцари заметили, что Мавры вооружены превосходно, что Гренада укреплена сильно, что богатства ее несметны. Всякое селение около Гренады походило на крепость, ибо было укреплено и на всяком пригорке стоял караул, наблюдавший зорко за всею окрестностью. Однако они не смутились, ибо сердца их наполняла уже ненависть к неверным, и они почитали войну с ними священною.

Но Фердинанд, воевавший тогда с Португалией, не мог объявить войну Мулею; этот последний начал сам военные действия.

Однажды Мулею доложили, что пограничная крепость Саара, построенная на высочайшем утесе, не имеет достаточно съестных припасов и небрежно охраняется. Крепость эта имела один вход и к нему вела узкая дорога, высеченная в скале, так что она походила скорее на полуобвалившуюся лестницу, чем на дорогу.

Страшная буря разразилась над крепостью и длилась три дня. Однажды ночью, когда жители спали спокойно и часовые укрылись от непогоды в домах, раздались страшные крики, покрывшие вой ветра и грохот грома. «Мавры! Мавры!» — кричали застигнутые врасплох жители.

Действительно Мулей, пользуясь бурей и темными ночами, перешел горы, подставил лестницы к скале и спокойно, при отсутствии часовых, влез в крепость и город. Тогда началась страшная резня. Гарнизон, обезумевший спросонок, был частию истреблен, частию взят в плен; жителям Саары приказано было собраться на площадь без оружия; их окружили маврские солдаты и сторожили до утра. Мулей остался непреклонным и увел их в Гренаду, оставив сильный гарнизон в Сааре. Когда несчастных пленных, стариков, женщин и детей, измученных голодом, усталостью и скорбью, ввели в Гренаду, как стадо животных, жалость вызвала ропот в народе. Мавры обвиняли Мулея в жестокости, не захотели праздновать победы, и кушанья, изготовленные для солдат-победителей, были розданы несчастным пленным. Несмотря, однако, на это великодушие, нашлись люди, которые отправились поздравлять Мулея с победой, но вдруг среди тронной залы раздался громкий голос престарелого дервиша.

— Горе! Горе Гренаде! — кричал он. — Опустошение близко. Дух мой вещает: близок конец государства нашего!

При этих словах присутствующие, бледные как смерть, расступились; один Мулей не дрогнул и глядел с презрением на прорицателя.

Дервиш вышел из дворца и шел по улицам Гренады, крича в исступлении:

— Началась война опустошения! Горе, горе Гренаде! Близка ее гибель! Отчаяние поселится во дворце; воины погибнут, сраженные оружием врага; дети и девы будут уведены в плен. Гренада погибнет, как погибла Саара! Возмездие!

Ужас объял народ; он попрятался в домах, и когда выходил, то собирался в кучки, проклинал жестокость Мулея и трепетал, опасаясь будущего. Но Мулей презирал народный ропот и попытался овладеть другими христианскими городами, но напрасно. Он знал, что Испанцы распалены мщением и что беспощадная борьба с ними настала!

Фердинанд, узнав о взятии Саары, пришел в неописанное негодование. Он приказал тотчас всем пограничным начальникам соблюдать самую строгую бдительность и готовиться к беспощадной войне. Монахи разошлись по всем христианским городам и селам и увещевали всех принять участие в святой войне с неверными. Со всех сторон стекались рыцари со своими дружинами и становились под начальство короля Фердинанда. Между ними первое место занимал Дон-Родриг Панс де-Леон, маркиз Кадикский. Он происходил от старинной фамилии и был уже известен своими воинскими подвигами. Сильного сложения, но среднего роста, он отличался способностью переносить всякие лишения и страшную усталость. Его рыжие волосы и борода вились от природы; лицо румяное, открытое, благородное, внушало всем доверие; он был строгих нравов, крайней умеренности в питье и пище, милосерд с вассалами, верен друзьям, великодушен с врагами, прямодушен в отношениях с равными себе, благочестив и богомолен, словом — его считали образцом и идеалом рыцаря. Историки того времени сравнивали его с Сидом. Ему принадлежала самая плодоносная часть земель в Андалузии; он владел многими замками и городами и мог поднять целую армию из одних своих вассалов. Услышав призыв короля, он поспешил ему на помощь и приступил немедленно к военным действиям.

Вскоре через своих лазутчиков он узнал, что мавританский богатый город Алама плохо огражден. Он находился на границе королевства Гренадского и в таком неприступном положении, что взять его, значило обладать ключом самой Гренады. Маркиз Кадикский послал своего доверенного воина Ортегу высмотреть, в каком положении находится Алама.

В безлунную, темную ночь Ортега подкрался к стенам города, обошел их, прислушиваясь к шагам часового на стенах и к паролю дозорных. Признав, что город охраняется тщательно, Ортега прокрался к замку и, не слыша ничего, влез на его стены. Все было безмолвно и ни единого часового он не заметил. Осмотрев тщательно, где можно было подставить осадные лестницы, он воротился и донес обо всем маркизу, который призвал на совещание трех своих близких сподвижников. Они решили действовать немедленно, и маркиз, взяв с собою семь тысяч войска, отправился, сохраняя глубокую тайну, через малоизвестные и почти непроходимые тропинки ущелий Сиерры. Отряд шел ночью и отдыхал днем в потаенных местах гор, не зажигая огней, из страха, чтобы клубы дыма не выдали его присутствия. На третьи сутки, в полночь, они сошли в долину, за полверсты от Аламы. Там он остановился и отдохнул. Маркиз Кадикский обошел войско и объявил им тогда только о цели похода. Он сказал, что обязан отомстить Маврам за взятие Саары, что город Алама известен своими богатствами, которые сделаются добычей победителей, что им овладеть необходимо во славу христианского оружия.

До восхода солнца 300 человек бросились на приступ замка под начальством Ортеги и в глубоком молчании влезли по лестницам на укрепления. Ортега вошел первым, пополз по парапету до цитадели и захватил часового. Он приставил к его горлу кинжал и приказал ему вести их к посту. Мавр повиновался. Пост был застигнут врасплох и перебит. Когда гарнизон крепости очнулся от сна, граф уже захватил все укрепления и башни. Мавры отчаянно сражались внутри замка, отступая из залы в залу, но были перебиты все до единого. Тогда бросился весь отряд графа, находившийся в засаде, влез на стены с оглушающими криками и вторгся во двор замка. Произошла кровопролитная битва, в которой погибло много храбрых с той и другой стороны.

Когда испанские солдаты, преследуя и убивая Мавров, бегали по покоям замка, маркиз Кадикский вошел в залу, убранную изящно и роскошно, и при свете одной мерцающей лампы увидел прекрасную Мавританку, жену начальника замка, который в эту роковую ночь отлучился и пировал на свадьбе в городе Малаге. Она упала в ногам победителя, моля о пощаде. Благородный рыцарь поднял ее, ободрил и строго остановил солдат, которые преследовали ее прислужниц.

— Помните, — сказал он, — что вы воюете с мужчинами, а не с женщинами!

И он назначил караул для охраны жены начальника крепости и ее свиты.

Замок был взят, но город, находившийся внизу, вооружился, и хотя большинство жителей состояло из торговцев, но Мавры всех сословий и состояний умели владеть оружием и были храбры. Они укрепились в улицах, и зная, что им придет подкрепление из Гренады, до которой считалось около 32 верст, решились сражаться упорно. Со своих башен они осыпали стрелами испанскую армию, часть которой стояла в поле, за городом. Скоро испанские рыцари, находившиеся в замке, подверглись великой опасности; им надо было взять город во что бы то ни стало в тот же день; боясь, чтобы мавританское войско не подошло из Гренады, многие Испанцы советовали ограбить замок, поджечь его и уйти. Но маркиз Кадикский воспротивился и сказал твердо:

— Господь помог нам овладеть замком, — Он даст нам силу сохранить его. Мы ценой крови наших взяли его; было бы низко оставить его, опасаясь воображаемых опасностей.

Многие рыцари поддерживали мнение маркиза. В стенах города сделали пролом. Сам маркиз, предводительствуя войсками, бросился в город. Закипел отчаянный бой, Мавры бились с ожесточением, защищая свои семейства, своя очаги, свое родное гнездо, ожидая помощи из Гренады. Христиане бились, мстя за взятие и опустошение Саары неверными, бились из славы, бились, сознавая, что они погибли, если подоспеет вовремя помощь из Гренады. С утра до позднего вечера длился беспощадный бой. Мавры отступили к мечети и заперлись в ней. Испанцы под прикрытием огромных щитов из толстых досок, которые катили перед собою, дошли до мечети и подожгли ее. Мавры поняли, что они погибли. Многие с отчаянием бросались в пламя; другие дрались с ожесточением и были перебиты; остальные сдались. Небольшое число их спаслось чрез подземный ход, который проходил к реке. Там они скрылись с детьми и женами, но на третий день, лишенные пищи, были открыты и сдались также.

Город был отдан на разграбление, и добыча превзошла все ожидания. Солдаты нашли несметные сокровища; богатейшие материи, золото, серебро, драгоценные камни, чудные кони, породистые быки, склады зернового хлеба, масла, меда, достались победителям, ибо Алама считалась складочным местом Гренадского королевства, самым богатым городом, амбаром окружных плодоносных долин. Ее звали ключом Гренады.

Испанские солдаты, предвидя, что они не будут в состоянии удержать за собою города, разорили его. Они сожгли все, чего не могли унести с собою. Огромные запасы масла и припасов, изящная и роскошная мебель были преданы пламени. Множество христиан, томившихся в темницах, обрели свободу и увидели, после долгих годов заключения во мраке, свет Божий.

В это время по долине скакал маврский всадник; он скакал во всю конскую прыть и остановился у ворот Альгамбры.

— Христиане — возопил он, задыхаясь от быстрой езды и волнения — христиане вторглись в крепость Аламы темною ночью. Страшная битва кипит, кровь льется ручьями, и когда я оставил Аламу, христиане овладели уже замком.

Мулей немедля приказал 1.000 всадникам спешить на помощь Аламы. Они достигли до нее на другой день ее взятия, взглянули и, повернув лошадей, возвратились назад в Гренаду. Они въехали в нее, перегоняя, в своем смущении, один другого, и кричали, прерывая друг друга:

— Алама взята! Взята Алама! Христиане на стенах ее. Ключ Гренады в руках христиан!

Когда народ услышал слова эти, он вспомнил о предсказании дервиша и впал в уныние; везде слышались вздохи и стоны; женщины в особенности были поражены ужасом и скорбию.

— Горе нам! Горе! Взята Алама! — повторяли все горожане; и эти восклицания, также как и предсказания дервиша, дошли до нас в прелестной балладе, написанной арабским поэтом по этому случаю.

Многие женщины, опасаясь будущего, вломились во дворец силой и дошли до покоя короля. Они, ломая руки, вырывая распущенные по плечам волосы, со слегами и рыданиями кричали:

— Да будет проклят тот день, когда ты зажег факел войны! Аллах свидетель, что ни мы, ни дети ваши не повинны в том! Пусть падет грех разорения Саары на тебя и род твой!..

Мулей сохранил все свое спокойствие посреди этой разразившейся над ним грозы. Он был человек характера непреклонного, бесстрашный и смелый воин и надеялся вскоре поправить дела свои; он окружил сильною многочисленною армией небольшой отряд христиан, вторгшийся в его пределы.

— Великое число солдат моих, — сказал он важно и спокойно, — раздавит врагов.

У маркиза Кадикского был задушевный друг Алонзо Кордуанский, старший брат Гонзильва Кордуанского, ставшего столь славным впоследствии. Опасаясь, чтобы маркиз Кадикский не был застигнут многочисленным неприятелем, он собрал свое войско и пошел ему на помощь. Он шел тихо; маркиз, извещенный о том и зная, что Мулей, с своей стороны с большим войском идет также к Аламе, опасался, чтобы друг его Алонзо не был застигнут им. Забывая собственное опасное положение, он послал сказать ему, чтобы он остановился; но Алонзо Кордуанский не хотел о том и слышать. Однако было уже поздно. Король Мулей с армией находился между ним и Аламой и быстро с многочисленным войском устремился на него и его многочисленный отряд. Алонзо отступил в горы Антекверы; Мулей его преследовал, но, увидя невозможность застичь его, быстро повернул назад и пошел на Аламу. Подходя к городу, войско Мулея увидело множество убитых во время взятия Аламы Мавров, тела которых, лишенные погребения, пожираемы были собаками. Мавры пришли в негодование; неописанный гнев овладел ими; мщение возгорелось в душе каждого солдата. Неудержимо бросились они к стенам города, приставили лестницы и, не дожидаясь щитов, полезли на приступ, не разбирая, где слабые и сильные пункты неприятеля. Маркиз Кадикский, напротив, владел собою, хладнокровно предводительствовал и разумно вел защиту. Мавры были отбиты с большим уроном. Кучами лежали они, убитые и умирающие, под опрокинутыми осадными лестницами; христиане сделали вылазку. Во главе их шел Хуан де-Вэра, тот самый, который приезжал послом к Мулею требовать дани. Когда он возвращался уже к стенам города после удачной вылазки, он услышал за собой голос маврского рыцаря.

— Воротись! — кричал он ему, — воротись, ты, столь надменный во время мира! Докажи, что ты так же храбр и на поле сражения!

Дон-Хуан стремительно оборотился и увидел того самого Абенсерага, которого он ударил рукояткой своего меча во Дворе Львов за его богохульные слова против Богородицы. Он поднял копье свое и помчался на него. Начался поединок, бой на смерть. Долго боролись противники, с одинаковою отвагой и искусством, наконец Дон-Хуан пронзил Абенсерага, и он упал бездыханный на землю.

Осада Аламы продолжалась. Мулей приказал подкопать и взорвать стены города, но христиане отразили наступавших. После жестокого боя Мулей убедился, что не в состоянии взять город. Он приказал тогда отвести реку, которая одна утоляла жажду жителей Аламы, ибо в ней не было ни бассейнов, ни фонтанов, отчего и прозвали ее Алама — сухая. Новая битва началась на берегу реки; маркиз Кадикский стоял по целым часам по колено в воде и сражался с Маврами врукопашную. Наконец бóльшая часть реки была отведена в сторону, и христиане принуждены были добывать каждую каплю воды с боем. Мавры стерегли их и убивали. И ночью, и днем сражались они, а пока страдания жителей дошли до крайней степени. Вода раздавалась порциями, совершенно недостаточными; раненые страдали невыносимо, томимые жаждой. Многие из них обезумели. Им чудились озера и реки кристалловидной воды, в которой они плавали, не будучи в состоянии достать ни единого глотка живительной влаги. Солдаты лежали в изнеможении на стенах и не могли ни стрелять, ни даже бросать камни в неприятелей, которые осыпали их стрелами и пулями, так что маркиз Кадикский должен был прикрывать своих солдат парапетами дверей, выломанных у домов. Видя свое безнадежное положение, маркиз послал гонцов в Севилью и Кордову, прося немедленной помощи.

Супруга маркиза, нежно любившая мужа, истерзалась душой, зная опасность, в которой он находился. Она денно и нощно думала о том, кто бы мог помочь ее мужу, и мысли ее остановились на герцоге Медина-Сидония, одном из самых богатых, знатных и храбрых рыцарей Испании, но, к несчастию, он был заклятым врагом ее мужа. Не однажды маркизы Кадикские и герцоги Медина-Сидония проливали кровь один другого на поединках и в сражениях, ибо у тех и других имелось в подданстве значительное число вассалов. Вражда эта велась издавна и закоренела. Но маркиза знала, что герцог благороден и великодушен, что он обладает всеми доблестями прямого рыцаря, и, не колеблясь, обратилась к нему. Лишь только герцог выслушал просьбу супруги врага своего, как, забыв всякие враждебные чувства, отвечал ей, что не может отказать добродетельной и благородной даме в ее просьбе и пойдет на помощь к храброму рыцарю, потеря которого не только была бы крайне жестокою для Испании, но и для всего христианского мира. Послав это письмо, он обратился ко всем рыцарям Андалузии, призывая их на помощь маркиза Кадикского. Множество известных и знатных рыцарей со свитой и вассалами своими поспешили на призыв герцога. Собрав великолепную армию из 50 тысяч пехоты и 5 тысяч кавалерии, герцог выступил из ворот Севильи в величайшем порядке, неся с собой старое севильское знамя и ведя за собою цвет испанского рыцарства.

Между тем король Фердинанд, узнав о взятии Аламы, приказал отслужить благодарственный молебен. Возвратившись из церкви, он сел за обеденный стол, когда ему объявили, в какой опасности находится маркиз Кадикский и его войско. Не окончив обеда, стремительно встал король, приказал седлать лошадей и, оставив королеве свои инструкции, поскакал в сопровождении храбрых рыцарей по дороге к Аламе. Он менял по дороге измученных коней и стремился вперед, не чувствуя утомления, — так болела душа его. За несколько миль от Кордовы его верные сподвижники решились сказать ему, сколь неблагоразумно с небольшою свитой войти во владения Мавров.

— Вспомни, государь, — сказал ему герцог Альбукверк, — что твои славные предки никогда не входили во владения Мавров без сильной рати и в железо закованных рыцарей старой Кастилии.

— Герцог, — отвечал ему король, — я выехал из Медины с твердым намерением подать руку помощи воинам, запертым в Аламе. Я теперь почти у ворот ее. Согласно ли с чувством моего достоинства переменить намерение именно теперь? Нет, я соберу андалузское войско и, не дожидаясь кастильского, пойду к Аламе.

Жители Кордовы вышли на встречу королю. Узнав от них, что герцог Медина-Сидония опередил его, король не вошел в Кордову, но пересел на лошадей жителей, вышедших к нему на встречу, и поспешил вперед; он послал сказать герцогу Медина-Сидония, чтоб он подождал его. Но герцог не хотел ждать никого, ни даже самого короля, и спешил вперед усиленными переходами.

Когда Мулей узнал, что на помощь к осажденной им Аламе спешат герцог Медина-Сидония и сам король Фердинанд с войском, он понял, что ему необходимо овладеть Аламой до их прихода. Он наступил на Аламу с одной стороны, пока с другой храбрейшие из его рыцарей и воинов приставили лестницы и влезли на стены. Страшная битва закипела на стенах; простые солдаты и рыцари дрались врукопашную, брали один другого в охапки, боролись и падали вместе в глубокие городские рвы; но Мавры, не взирая на свою отчаянную храбрость, были отбиты и стены города очищены от неприятеля. Небольшое число рыцарей, принадлежавших к самым знатным гренадским фамилиям, успело, однако, вскочить в город и, стремительно пробежав несколько улиц, намеревалось отворить вороты Аламы Мулею, бившемуся с христианами за ее стенами. Они уже достигли ворот города; стража пала под их ударами — еще одно мгновение, и ворота Аламы были бы отперты. Но в эту минуту Дон-Алонзо Понсе, дядя маркиза Кадикского, и его племянник, оруженосец Педро Пинеди, подоспели во главе войска. Маврские рыцари, окруженные со всех сторон неприятелями, скучились прислонясь один к другому спинами, поставили по средине свое знамя; они сражались с редким мужеством, с мужеством отчаяния, прикрываясь телами убитых. Их число с каждою минутою уменьшалось, но они все теснее и теснее смыкались у своего знамени, защищая его с упорною отвагой. Наконец в этом неравном бою пали маврские рыцари; последний из них схватил знамя сильною рукою и, пронзенный со всех сторон, упал на него, прикрывая его своим телом, и на нем испустил последний вздох свой.

Испанцы взяли знамя, водрузили его на стене города и бросили головы убитых маврских рыцарей за стены, так-сказать, к ногам маврского войска. Вид развевающегося знамени пророка на стенах Аламы, головы знатнейших и храбрейших рыцарей Гренады, сброшенные со стен ее, наполнили скорбью душу Мулея. В отчаянии он рвал на себе волосы и бороду. В эту же минуту ему объявили, что на хребте гор появились христианские войска и развеваются их знамена. Побежденный и удрученный скорбию, Мулей снял свой лагерь и поспешно пошел к Гренаде; звук барабанов удалявшихся спешно Мавров раздавался еще в долине, когда из ущелий гор вышло войско Медины-Сидония. Когда из Аламы увидели, что с одной стороны Мавры поспешно удаляются, а христиане выходят с другой, крики неописанного ликования огласили воздух и раздалось пение благодарственных молитв. Считая себя погибшими, Испанцы праздновали свое как бы воскресение из мертвых, по выражению летописцев. В продолжение целых недель войско днем и ночью билось с осаждающими, томимое голодом и жаждой, и дошло до такого истощения, что походило скорее на скелетов, чем на живых. Маркиз Кадикский вышел навстречу к своим избавителям и, узнав в начальствующем своего заклятого исконного врага, залился слезами. Трогательно было зрелище доблестного, сурового рыцаря, чуждого всякой изнеженной слабости, когда он, с лицом, покрытым слезами, бросился в объятия благородного, великодушного врага. Обнялись они и с сей минуты стали навеки верными друзьями.

В то время как благодарность примирила и из врагов сделала друзьями двух знаменитейших рыцарей Испании, войска их затеяли ссору, которая скоро перешла в драку, близко походившую на сражение. Пришедшее войско требовало части добычи, захваченной в Аламе теми, которые взяли ее; освобожденное из осады войско не хотело делиться ею; герцог Медина-Сидония остановил сражавшихся и, обращаясь к своим, сказал:

— Мы взялись за оружие за нашу веру, за честь и освобождение наших соотечественников; успех есть славная нам награда. Если вы хотите добычи, то у Мавров немало городов и богатств. На всех достанет!

Солдаты отвечали восторженными кликами, и мир водворился в войсках.

Маркиза Кадикская с заботливостию любящей супруги послала за войском Медины-Сидония множество съестных припасов. Столы были накрыты в палатках. Маркиз угостил герцога и рыцарей, пришедших с ним; войску были розданы припасы, и общая радость явилась там, где до тех пор царили болезни, страдания и смерть!

Маркиз Кадикский и герцог Медина-Сидония, оставив в Аламе гарнизон, отправились вместе, как близкие, неразлучные друзья, в город Антекверу, где были приняты королем с великими почестями; оттуда герцог отправился с маркизом в город Маркену, где оставалась маркиза. Она встретила их с восторгом радости. Маркиз отворил двери дворца своего и задал в нем праздник, который длился целый день и целую ночь. Когда, наконец, герцог Медина-Сидония отправился в свои владения, маркиз Кадикский проводил его и простился с ним с братскою любовию. Зрелище сих двух знаменитых соперников на поле битвы и врагов в жизни частной, ставших теперь друзьями, восхитило все испанское рыцарство, которое кичилось тем, что в среде его нашлось столько благородства, храбрости и великодушия.

Обесславленный и упавший духом, возвратился Мулей в Гренаду. Жители Гренады и народ встретили его с ропотом и тайными проклятиями. Предсказание дервиша о близкой гибели Гренады повторяли все, замечая, что уже ключ Гренады в руках христиан.

Мулей был нрава жестокого и заносчивого; его правление отличалось беспощадностию: он проливал не однажды кровь маврскую, и самые знатные вожди племени Абенсерагов пали жертвой его гнева и мести. Мулей был женат два раза. Первая жена его Аиха, прозванная за силу духа Львиным Сердцем, имела сына, будущего наследника престола. Его назвали Магалитом Абдаллой, но писатели того времени называют его Боабдилем. Лишь только он родился, как астрологам приказано было сделать предсказание о судьбе его.

— Велик Бог! — воскликнули они, сделав свои вычисления. — Он один управляет царствами! Написано, что сей принц вступит на престол отца своего, но Гренада падет в его царствование.

Выслушав предсказание астрологов, Мулей возненавидел сына. Он всячески гнал его, и принцу дали прозвание Эль-Сухойби, то-есть злосчастный. К сему прозвищу присоединилось другое: малютка, так как он был очень мал ростом.

Вторая жена Мулея называлась Фатима, по прозванию Ла-Соройя, то-есть: свет белый, ибо красоты была блистательной. Она была христианка и взята в плен еще дитятей. Мулей увидал ее, полюбил и по магометанскому закону, позволяющему многоженство, женился на ней. Она имела двух сыновей, любила их страстно и, обуянная честолюбием, горела желанием упрочить за ними престол отца. Пользуясь своим влиянием над Мулеем, она наветами и клеветами достигла того, что он приказал умертвить многих врагов своих на Дворе Львов в Альгамбре. Последняя месть Соройи упала на Аиху. Мулей приказал заключить ее в темницу, вместе с ее и своим сыном Боабдилем, в одной из самых высоких башен Альгамбры. Боабдиль рос в этом заключении, и Соройя все больше и больше боялась его. Она беспрестанно напоминала Мулею о предсказании астрологов. Однажды смущенный и разгневанный Мулей воскликнул:

— Меч палача покажет лживость предсказания астрологов и положит конец честолюбию Боабдиля, как положил конец многим другим крамольникам, казненным прежде.

Друзья Аихи уведомили ее тайно о намерениях старого Мулея; преисполненная мужества, она еще раз оправдала данное ей прозвание: львиного сердца. Нимало не медля, с помощию прислужниц и верного слуги, она ночью связала простыни, шали и шарфы и спустила из окна маленького принца. Ожидавшие его слуги посадили его на быстрого арабского скакуна и умчали в город Кадикс; там они скрыли его, пока он достиг совершенных лет, и с помощию своих приверженцев утвердился в городе этом, не опасаясь отца.

В таком положении находились дела, когда разбитый Мулей воротился в Гренаду из-под стен Аламы. Тогда часть рыцарей отступилась от него, вознамерилась низложить его и провозгласить королем Боабдиля.

Около Гренады находился загородный дворец Мулея; он намеревался остановиться в нем на несколько времени, чтоб отдохнуть от усталости, волнений и тоски после своей неудачи под стенами Аламы. Каково же было его удивление, когда он нашел ворота его запертыми и узнал, что сын его, Боабдиль, был провозглашен королем в Гренаде!

— Велик Бог! — воскликнул пораженный Мулей, — нельзя бороться с предопределением; что вписано в книгу судеб, то совершится! Предсказание сбылось: сын мой вошел на престол… Да избавит нас Аллах от конца предсказания!

Он повернул коня и поехал в город Басу, где его встретило народонаселение с почтением и уверениями в верности. Бóльшая часть королевства оставалась ему подвластною, одна только столица признала Боабдиля, и Мулей надеялся, что, появившись в ней во главе хотя и небольшого войска, легко покорит ее. Собрав пятьсот ратников, он однажды ночью подошел к Гренаде, перелез через стены Альгамбры и ворвался в безмолвные дворы ее. Оттуда он сошел в город; жители, пробужденные внезапно, пали под ударами разъяренного Мулея и его сторонников; он не пощадил ни лет, ни возраста, ни пола, и разил детей и женщин, отроков и старцев. Кровь лилась ручьями. Толпы народа, застигнутые врасплох, зажгли во всех улицах факелы и увидели, что разившие их малочисленны. Тогда они сбежались и, воодушевленные негодованием за жестокости, совершенные Мулеем, дружно ударили на него и его сторонников. Борьба ожесточенная, но краткая, положила конец всему. Побежденный еще раз, но уже своими собственными подданными, старый Мулей принужден был оставить Гренаду и с жалкими остатками своего войска удалиться в город Малагу.

Король Фердинанд собрал совет, в котором предложил вопрос: что делать с Аламой? Она находилась в самой средине мавританских владений; в ней надо было содержать большой гарнизон, чтоб удержать ее за собою. Большинство членов совета решило, что ее надо уничтожить. Королева Изабелла, приехавшая тогда в Кордову, выслушала это мнение с удивлением и досадой.

— Как! — воскликнула она, — вы хотите сами уничтожить плоды своих побед? Вы хотите разрушить первую крепость, взятую у Мавров, и тем внушить им мысль, что трусость и слабость господствуют в наших совещаниях? Разве, начиная эту войну, вы не знали, что она будет стоить денег, усилий и крови? Поздно теперь отступать и нельзя отказываться от славной добычи, захваченной дорогою ценой крови христианской. Не будем же говорить о разрушении Аламы, но сохраним ее стены, как залог успеха, сделаем из нее неприступную твердыню среди вражеских земель и будем неустанно стремиться к завоеванию других городов мавританских.

Слова королевы поразили присутствующих, и Алама была укреплена. Фердинанд созвал своих вассалов и решился взять близлежащий от Аламы укрепленный город Лоху. Мавры, с своей стороны, послали послов в Африку, прося помощи у калифов и беев африканских. Военные действия начались. Фердинанд, уверенный в успехе, горел нетерпением покончить войну блистательною битвой; гордая уверенность в успехе наполняла умы испанских рыцарей; они кичились своею храбростию и недавними успехами и слишком низко ценили доблести своих врагов. Бесстрашно, но вместе с тем и беззаботно подошло испанское войско к городу Лохе, не запасшись в достаточном количестве ни провиантом, ни даже хлебом. В Лохе состоял начальником старый, 90-летний Мавр, поседелый в битвах, Али-Атор. Дочь его была замужем за Боабдилем; он пользовался репутацией храбрейшего рыцаря и славился ненавистью своей к христианам. Зорко следил он из крепости за движениями испанского войска, и когда он увидел стан испанских войск в долине, а над ним, на высотах горных, цвет испанского рыцарства, глаза его засверкали.

— С помощью Аллаха, — произнес он, — я поохочусь за этими гордыми рыцарями.

Ночью Али-Атор выслал засаду к подножию гор, а сам на другой день вышел, взошел на гору и напал на рыцарей, стоявших там; после краткой схватки Али-Атор стремительно обратился в бегство. За ними помчались в погоню испанские рыцари. Когда они очутились на значительном расстоянии от своего лагеря, то вдруг услышали за собой крики и стрельбу. Мавры, находившиеся в засаде, ударили на лагерь и производили в нем опустошение. Испанские рыцари повернули назад, но Али-Атор разил их сзади, а спереди, загораживая им путь, стояли Мавры. Ожесточенная битва завязалась; склоны гор окрасились в пурпур от потоков крови. Испанцы потеряли лучших своих рыцарей. Король Фердинанд, видя неминуемое поражение, поспешил отступить. Но Али-Атор сделал вылазку и смял испанское войско. Сам король с небольшою свитой должен был в бегстве искать спасения; Мавры настигали его, и два раза Дон-Хуан де-Вибейра спасал короля. В продолжение целого дня рыцари защищали отступавших солдат своих; множество из них было убито, другие тяжко ранены, и все они выказали стойкость и мужество. Али-Атор преследовал испанское войско до Фрио-Рио. Фердинанд возвратился в Кордову печальный, получив спасительный для будущего урок. Он сделался благоразумнее, поняв, что самонадеянность и кичливость суть первые причины неудач в поражений.

Мулей, с своей стороны, зная, что все рыцарство андалузское находится в армии короля в Кордове, вторгся во владения герцога Медины-Сидония, где, после многих стычек и сражений, забрал многочисленные стада и богатую добычу. Андалузские рыцари запылали гневом и решились отомстить Мулею. Они собрались в числе 2.700 всадников и решились взять врасплох Малагу, которая была плохо охранена. С самонадеянностию, их отличавшею, они не сомневались в успехе; напрасно маркиз Кадикский пытался образумить их. Он знал, что в горах, через которые надлежало им проходить, находились глубокие ущелья, страшные пропасти, отвесные утесы, с которых горсть вооруженных людей могла уничтожить целую армию; но андалузские рыцари надеялись на быстрых и привычных в горным тропам коней своих и еще более на свою смелость, искусство и ловкость. Оставив весь багаж и слабых лошадей сзади, они снарядились в поход. Арьергардом предводительствовал Дон-Карденас, начальник братства св. Иакова и рыцарей св. братства, севильских рыцарей и их вассалов вел граф Сифуэнтес, а маркиз Кадикский — отборное войско, в котором находились его младшие братья и племянники. Когда многочисленный отряд этот проходил чрез улицы Антекверы, то нескончаемые и громкие рукоплескания приветствовали его. Богатое вооружение рыцарей, их молодость, красота, сила воинская, роскошь их нарядов, развевающиеся перья, шарфы, великолепные, с вышитыми золотом девизами, знамена привлекали взоры всех. За ними ехали на мулах, с туго набитыми кошельками, толстые богатые купцы Кордовы и Севильи. Рассчитывая на взятие Малаги, они намеревались скупать у солдат награбленные сокровища, ибо Малага славилась своими драгоценностями, золотыми и серебряными вещами, парчами, редкими камнями. Рыцари презирали купцов, но позволили им следовать за собою. Экспедицию эту положили содержать в тайне, но приготовления и народная молва разнесли весть о ней всюду и до самой Малаги. Гарнизон Малаги был незначителен, но им командовал Эль-Сахал, брат старого короля Мулея, и он один, по своему мужеству, воинскому искусству, быстрой сообразительности и непреклонному нраву, стоил целой армии и заслужил имя Эль-Сахала — доблестного.

— Если эта армия, — сказал он своему старому сослуживцу, — подойдет к Малаге, мы не будем в состоянии защищаться. Я с небольшим отрядом пойду ей навстречу в горы, подыму окрестных крестьян и с их помощию займу ущелия. Таким образом только могу я отбить охоту у испанских рыцарей подступить к Малаге.

Выйдя из Антекверы, испанское войско шло целый день и целую ночь в глубоком молчании; ему приходилось переходить узкие ущелья, между утесами которых лились горные ручьи и, стекая вниз, соединялись и образовывали быстрый поток, русло которого заграждено было острыми громадными камнями. Они пробирались и сквозь глубокие рвы, прорытые когда-то водой, но уже высохшие и заваленные обломками утесов. Громадные скалы висели над этими узкими ущельями и грозили задавить, при малейшем потрясении, все, что находилось под ними.

При заходе солнца испанская армия дошла благополучно до хребта гор и оттуда увидела изумрудную, плодоносную долину, покрытую рощами и садами; вдали за нею виднелась Малага на берегу лазоревого моря. Восхищенные Испанцы приветствовали Малагу, как некогда Евреи землю обетованную. Подвигаясь вперед, авангард нашел на пути своем небольшие селения, лежавшие в узких, глубоких долинах; но, к своему удивлению и гневу, увидел, что селения были оставлены и стада угнаны. Обманутые в своих ожиданиях, солдаты подожгли деревни и рассеялись по долинам, ища добычи; но Дон-Алонзо д’Агвилар, шедший сзади, сохранял строгий порядок, также как и Корденас; воины св. братства и св. Иакова бросились было грабить, но он строго остановил их. Скоро испанское войско, достигло почти непроходимого прохода. То было узкое, загроможденное обломками утесов ущелие, в котором невозможно было сохранять порядок. Лошади скользили, взбирались с трудом на крутизны, едва перебирались по тропинкам, где до тех пор ходили одни козы. Вблизи одной горевшей деревни они услышали радостные крики. Внезапно Мавры показались на вершинах утесов и оттуда засыпали камнями, пулями и стрелами испанское войско. Крики Мавров, повторяемые эхом гор, мрак ночи, сменившийся зловещим светом огня пожаров, сознание своего бессилия — влили ужас в сердца солдат. Лошади их падали в пропасти, увлекая за собою всадников. Дон Алонзо бросился вперед и увидел горсть мавританских поселян, которые с утесов забросали его каменьями и стрелами. Маркиз Кадикский поспешал на помощь, и рыцари, сошедшись, держали совет. Решено было оставить добычу, взять верных проводников и отступать немедленно. Проводники повели отряд ближайшим путем и углубились в горы. Скоро они зашли в столь узкое ущелие, что пехотинцам нельзя было пройти иначе как поодиночке, а конному и вовсе проехать невозможно. Лошади, пронзенные стрелами Мавров, падали и преграждали дорогу. В пропастях, на вершине утесов пылали бесчисленные огни, при свете коих испанское войско могло видеть, как Мавры, перебегая с утеса на утес, продолжали поражать их и камнями, и оружием. Перепуганные проводники потеряли голову, и вместо того, чтобы вывести войско на широкое место, все больше и больше заводили его в глухие трущобы. При первых просветах утра Испанцы увидели себя в глубоком рву высохшего ручья горного потока, со всех сторон заваленном громадными камнями. Покрытые пылью, потом и кровью, измученные, израненные, истощенные, испанские воины походили на загнанную, выбившуюся из сил жертву; знамена были потеряны, солдаты беспомощно глядели в глаза рыцарей, сердца которых разрывались от бессильного гнева и скорби. В продолжение целого дня они напрасно силились выйти из этой западни; в сумерки с ужасом увидели они, что после неимоверных усилий достигли узкой долины, чрез которую, преграждая им путь, текла глубокая и быстрая река. Долина эта окружена была высочайшими, неприступными горами, на недосягаемой вышине которых зажглись, как по мановению ока, бесчисленные огни. При свете их Мавры быстро появлялись и исчезали за камнями, будто демоны, вызванные магическою силой из преисподней. С неприступных этих высот град камней, пуль и стрел посыпался опять на несчастных Испанцев. Оглушительный крик:

— Эль-Сахал! Эль-Сахал! — раздался, повторяемый эхом гор.

— Что это за крики? — спросил Дон-Карденас.

— Это крики маврского военачальника, — отвечал старый Кастильянец, — он пришел из Малаги и настиг нас.

Тогда Дон-Карденас обратился к своим рыцарям.

— Умрем, — воскликнул он, — но продадим дорого жизнь нашу! Надо взобраться на горы; нам нет другой дороги.

Сказав эти слова, он погнал свою лошадь на почти отвесную кручу. За ним последовал весь отряд; но земля и камни осыпались под ногами лошадей, за хвосты и гривы которых ухватились пехотинцы. Лошади, выбившиеся из сил, опрокидывались, сваливались в пропасти, увлекая за собою седоков и солдат, а Мавры продолжали с высот разить беззащитное войско. Порой целые обломки утесов сваливались с грохотом и давили собою толпу воинов. Знаменосец был убит; убиты были близкие друзья и родные Дон-Карденаса. Наконец ему удалось достигнуть хребта горы, но он увидел пред собою страшное зрелище. По бесплодной почве возвышались опять утесы и пропасти, а за ними сторожили его жестокие враги, вооруженные, полные сил и одушевленные воинственным пылом. У Карденаса не осталось ни знамен, ни литавр, ни труб, — он не мог созвать своей рассыпавшейся в разные стороны рати. Всякий солдат искал спасения — где и как мог. Отчаяние овладело всеми. Многие побросали оружие и побежали назад. Одни были взяты в плен близ Малаги; другие скрылись в горах, но, томимые голодом, были схвачены женщинами и подростками. Иные бросились на землю и умерли от истощения. О дисциплине не было и помину. Паника была такова, что два, три Мавра осиливали десять Испанцев. Когда старый воин увидел жалкие остатки столь блестящего войска, он горько заплакал.

— О, Боже Всесильный! — воскликнул он, — гнев Твой пал на нас, если Ты позволил неверным одолеть храброе войско христианское!

Однако он силился собрать около себя остатки этого разбитого и уничтоженного войска, но солдаты и рыцари в один голос молили его спасаться скорее, оставить их и сберечь свою драгоценную жизнь, чтобы отомстить Маврам.

— О, Боже! — воскликнул Дон-Карденас, — за грехи наши Ты наказуешь нас!

И он вонзил шпоры в коня и бросился в ущелье, которое Мавры не успели еще захватить. Остатки войска частию последовали за ним; другие разбежались в разные стороны, ища спасения.

Между тем маркиз Кадикский и друг его Дон-Алонзо д’Агвилар Кордуанский во тьме ночной и в смятении потеряли из виду графа Сифуэнтеса и Дон-Карденаса. Они взобрались по тропинке на высокую гору и остановились, поджидая его. У них не было труб, чтобы подать ему сигнал, и потому они стали кричать, зовя по именам друзей и родных. Многие откликнулись на этот призыв и подоспели; но в ту минуту, как этот небольшой отряд строился, Мавры Эль-Сахала с окрестными крестьянами ударили на него. Измученные Испанцы, пораженные ужасом, потеряли голову. Они побежали в разные стороны, были взяты или убиты. Сам маркиз с братьями и друзьями дрался отчаянно; лошадь была под ним убита. Два его брата и два его племянника погибли, сражаясь около него; другие были раздавлены громадными камнями, которые в них бросали Мавры. Маркиз, старый, испытанный в боях воин, никогда не был свидетелем такого поражения и не испытывал таких потерь. Смерть беспощадно косила всех вокруг него. Когда он увидел, что меньшой брат его, Дон-Бертрам, упал с лошади, раздавленный обломком утеса, он испустил вопль ужаса и окаменел. Его служители окружили его и умоляли спасаться, но он хотел разделить судьбу друга своего, Дон-Алонзо д’Агвилара, но было уже поздно; войска Эль Сахала стояли между ними и разделяли их. Тогда маркиз пересел на другую лошадь и бросился в ущелье со всею своею свитой. Мавры его преследовали на протяжении 20 верст и перебили большую часть его спутников. С горстью уцелевших воинов, изнемогая от скорби и истощения, он достиг до Антекверы.

Граф Сифуэнтес, шедший с небольшим отрядом за маркизом Кадикским, зашел в узкий проход и был тотчас окружен Маврами; видя, что не может, ни пройти, ни сражаться, он сдался со всею своею свитой. Дон-Алонзо д’Агвилар со своим отрядом с невероятными усилиями дошел до той самой долины, где маркиз Кадикский потерял почти все свое войско, и, не видя никого, измученный, не зная дороги, укрылся за большим утесом, в углублении, походившем на пещеру. Там, к неописанному восторгу солдат, бил ключ и протекал ручей. Они могли утолить палящую жажду и напоить измученных коней. Когда занялась заря, им представилось ужасающее зрелище. Близ них лежали убитые братья и племянники маркиза Кадикского; лежали солдаты и рыцари, задавленные обломками утесов и громадными камнями, пронзенные стрелами и копьями, израненные пулями. Многие рыцари умирали; почти все были раздеты и ограблены Маврами. Дон-Алонзо вне себя от ярости поклялся жестоко отомстить Маврам.

Мало-помалу к горсти его солдат прибывали беглецы, отсталые и скрывавшиеся в горах. Он собрал их и повел к Антеквере, которой и достиг, благодаря тому, что Мавры оставили высоты и обирали убитых по ущельям и долинам. Это поражение Испанцев началось в четверг вечером и длилось всю пятницу; оно называется в хрониках испанских Поражением в горах Малаги, а в преданиях народных — Резнею в горах. Еще и теперь показывают места, где погибло столько храбрых рыцарей и такое множество солдат, и называют его Кручей избиения.

Мавры взяли в плен 250 рыцарей, заключили их в цитадель Малаги, требуя выкупа, а 500 солдат продали в неволю. Множество оружия, кольчуг, лат, великолепно оседланных и разукрашенных, отличной породы лошадей, множество знамен досталось Маврам. Они носили все это с торжеством по улицам ликующей Малаги. Купцы, следовавшие за испанскою армией с целью скупать драгоценности, когда Малага будет взята, попали в плен; их золото перешло в руки Мавров, а их самих они погнали, как гонят стадо, на площади и рынки города. Там хотели они продать их в неволю, но за огромный выкуп отпустили. Туго набитые кошельки богатых купцов опустели, и они очутились бедняками.

Так кончился этот злополучный поход, предпринятый легкомысленно и кичливо.

Али-Атор и Боабдиль поняли, что королем маврским утвердится тот, кто победит христиан, и потому решились воспользоваться плодами своей победы и истреблением стольких славных испанских рыцарей и их войска. Боабдиль собрал войско, взял благороднейших и знатнейших гренадских рыцарей, роскошно вооруженных и щегольски разодетых. Казалось, они готовились идти не на битву, а на праздник. Мать Боабдиля, Аиха, сама вооружила сына, опоясала его саблей и благословила. Жена же его Мараима неутешно плакала.

— Зачем плачешь ты, дочь Али-Атора? — сказала ей Аиха с укоризной, — слезы неприличны ни супруге короля, ни дочери храброго воина. Пойми, что королю опаснее сидеть за толстыми каменными стенами дворца, чем за тонкими завесами воинской палатки. Победой твой муж утвердит трон свой!

Но Мараима не внимала словам свекрови; вся в слезах, обвивала она руками шею мужа, и когда он выехал из ворот Гренады, она с башни долго глядела, как, уходя, тянулось по долине его многочисленное войско. Военная музыка оглашала воздух, и мало-помалу звуки ее становились слабее. С печальными предчувствиями прислушивалась она к ней, и когда она стихла, Мараима предалась великой горести.

Народ провожал Боабдиля громкими кликами и сулил ему успех великий, который должен был помрачить недавнюю победу самого Али-Атора. Боабдиль, выезжая из ворот Гренады, сломал нечаянно о своды копье свое. Сопровождавшие его рыцари смутились; многие побледнели и просили его воротиться, считая это дурным предвещанием. Боабдиль посмеялся и, полный гордой уверенности, опередил армию и поехал во главе ее. Невдалеке от Гренады тек бурный потов Бейро; когда войско стало переправляться, лисица перебежала дорогу и промчалась мимо самого Боабдиля, и хотя солдаты стреляли в нее, она осталась невредима, достигла ближних гор и скрылась. Тогда вся свита, окружавшая Боабдиля, единогласно просила его воротиться и не предпринимать похода при таких неблагоприятных предзнаменованиях; но он не хотел ничего слушать. Боабдиль не ведал военного искусства, но им руководил его тесть, искусный, храбрый и хорошо знакомый с местностью. Он надеялся завладеть Лохой без особенных усилий, но, подходя к ней, увидел на вершинах гор огни, зажженные в знак тревоги.

— Мы открыты, — сказал он Боабдилю, — Испанцы наготове. Повернем к Лусене; гарнизон ее малочислен, и мы овладеем ею, прежде чем ей подоспеет помощь.

Боабдиль согласился, и войско повернуло к Лусене.

Дон-Диего Кордуанский находился со многочисленными своими вассалами в своем замке близ Лусены. Вечером он вошел в свою спальню и хотел ложиться; страж, всегда карауливший окрестность на высокой башне замка, пришел известить его, что на горах зажжены огни. Граф вышел на башню и увидел пять огней со стороны Лусены. Немедленно он приказал бить тревогу и послал гонцов во все ближайшие города, прося подкреплений к утру. На другой день он выступил из своего замка с 1.200 человек солдат и 150 рыцарями и усиленным маршем пошел к Кобре, где с ним соединился Алонзо Кордуанский. В поспешности граф забыл захватить свое знамя и взял знамя города Кобры, с изображением козы, которое более ста лет не носили в поход. В ту минуту как он выступал, он получил известие от своего племянника, что Лусена обложена Боабдилем и что ворота ее уже подожжены неприятелем.

Между тем Боабдиль послал в Лусену Мавра Амета, который требовал немедленной сдачи ее, грозя, в противном случае, сжечь и разорить ее. В городе с намерением задержали Мавра, занимая его прениями о сдаче и между тем поджидая помощи. Но Али-Атор, выведенный из терпения, стремительно напал на городские ворота, не дожидаясь возвращения Амета.

Дон-Диего Кордуанский, достигши высот, увидел, что Мавры разделили свое войско на пять отрядов, и узнал Боабдиля по его белому коню, богато разукрашенному. Он, ни мало не медля, обратился к своим солдатам, убеждая их не смущаться численностию Мавров, не кидать копий, но биться врукопашную.

— Что это за знамя? — спросил Боабдиль у своего тестя, когда испанские войска подходили к нему.

— Государь, — отвечал старый Али-Атор в смущении, — я должен признаться, что никогда не видал его. Если это знамя городов Андалузии, — ибо мне кажется, что я вижу изображение собаки, — то это значит, что вся Андалузия поднялась против нас. Невозможно предположить, что войско одного города, или одного замка могло решиться атаковать наше многочисленное и сильное войско.

В эту минуту произошло первое нападение. Мавры были смяты и побежали.

— Стой, стойте! — кричал Боабдиль, — не бегите, не ведая от кого бежите!

С другой стороны раздались звуки итальянских труб, а из-за лесочка показались войска.

Али-Атор, услышав эти звуки, воскликнул:

— Это итальянская труба; ужели целый мир восстал против нас?!

Но когда на звуки трубы итальянской раздались ответные призывы с противоположной стороны, Мавры вообразили, что они окружены со всех сторон. Они смутились, смешались и поспешно отступили; граф Кордуанский, пользуясь этою минутой, сильно напирал на них; паника овладела Маврами, и они побежали.

На протяжении 12 верст Испанцы преследовали их, невзирая на свою малочисленность, и усеяли землю их трупами. Боабдиль, окруженный небольшим отрядом, сражался храбро и достиг до небольшой речки, которая вздулась от недавних дождей и превратилась в быстрый и глубокий поток. На берегу ее он остановился, сражаясь, пока его обоз переправлялся; но солдаты его, объятые страхом, спешили, бросаться в реку, опережая один другого. Произошла страшная давка. Боабдиль, увидя, что он оставлен, сошел с своего белого коня, который мог выдать его, и пытался скрыться в кустарниках и камышах реки. Испанский солдат увидал его и напал на него; король Маврский защищался до тех пор, пока другой и третий солдаты не подоспели на помощь к первому. Видя, что всякое сопротивление напрасно, он предложил за себя выкуп. В эту минуту подъехал Дон-Диего Кордуанский.

— Этот Мавр, — сказали ему солдаты, — предлагает за себя большой выкуп. Он, вероятно, человек значительный. Мы взяли его.

— Неправда, не взяли еще! — воскликнул Боабдиль, державшийся за несколько шагов с оружием в руках… — но я сам сдаюсь этому рыцарю…

Дон-Диего отвечал со свойственною рыцарям учтивостию и отдал своего пленного, который скрыл, что он король и назвался сыном одного знатного придворного, с приказанием пяти солдатам вести его к Лусену.

Между тем все испанские рыцари вооружились и подоспели с своими отрядами. Преследование Мавров продолжалось; их застигли на берегах глубокого Хениля, чрез который они не могли переправиться. Испанцы воскликнули:

— Поминайте ущелья Малаги! — и с этим криком стремительно бросились на скученное, без порядка столпившееся по берегам реки войско Мавров.

Мавры сражались яростно. Бой длился, и глубокое русло реки было запружено телами, ее быстрые воды окрашены кровью, струившейся обильно. Али-Атор сохранил все присутствие своего непреклонного духа. Он заметил в свалке Дон-Алонзо д’Агвилар и бросился на него, пронзая его копьем. Но копье сорвало только часть кирасы, не ранив рыцаря. Тогда Али-Атор саблей хотел разрубить его, но Дон-Алонзо отпарировал удар и перешел в наступление. Эти два храбрые рыцаря боролись долго с одинаковою отвагой и искусством. Али-Атор получил несколько ран. Дон-Алонзо, из уважения к его старым годам, хотел пощадить жизнь его и несколько раз говорил ему:

— Сдайся, сдайся!

— Никогда, — воскликнул Али-Атор. — Никогда не сдамся я собаке-христианину.

Сего поношения своей религии не вынес Дон-Алонзо. Его меч упал на тюрбан Мавра. Он рассек ему голову, а тело его скатилось с берега в реку Хениль, в которой никогда не было найдено. Так кончил жизнь Али-Атор, наводивший страх на всю Андалузию, не раз побеждавший христиан, которых ненавидел. В его лице Мавры лишились своего первого воина и защитника, крепкого борца за свою независимость.

В этом несчастном походе Мавры потеряли пять тысяч войска, 22 знамени и короля, взятого в плен. Знамена эти стоят и теперь в городе Ваэне, и в день Св. Георгия до сих пор носят их по улицам города в торжественном ходе.

Велика была радость Испанцев, когда они узнали в пленнике своем короля Боабдиля. Граф Кобра старался утешить его, обращался с ним с великим почтением и вежливостию и увел его в свой сильно укрепленный замок.

Из башен Лохи солдаты жадно смотрели в долину Хениля. Каждую минуту они чаяли увидеть победоносного короля, идущего с богатою добычей, за знаменем славного воина Али-Атора, этого бича христиан. Но вдруг в долине показался одинокий, скачущий на измученном коне всадник. По его кирасе и одеянию они признали в нем издали знатного рыцаря. Он достиг Лохи, но у ворот ее загнанный конь пал и испустил дух. Солдаты окружили рыцаря, но он стоял нем, убитый скорбию. То был Сиди-Калеб, племянник знатного гренадского начальника.

— Рыцарь, — заговорили солдаты, — где король? Где наша армия?

— Лежат там, — проговорил Сиди-Калеб. — Небо задавило нас! Они мертвы! Они погибли!

При сих словах крик отчаяния вырвался из сбежавшейся толпы; вопли женщин покрыли его, ибо цвет Лохи пошел за армией Боабдиля.

Старый солдат, опираясь на копье, еще не излечившийся от недавно полученных ран, нетерпеливо сказал тогда:

— А где же Али-Атор? Если жив, то армия не погибла!

— Я видел тюрбан его, рассеченный мечом христианина, а тело его — несомое волнами Хениля, — отвечал Сиди-Калеб.

Тогда старый солдат ударил себя в грудь и, взяв горсть земли, посыпал ею свою голову, в знак траура и скорби.

Сиди-Калеб не медлил ни минуты; он пересел на другого коня и помчался к Гренаде. Скача мимо деревень, он отрывисто и кратко отвечал на вопросы и сеял за собою горе, ибо молодые и лучшие люди ушли с войском короля.

В Гренаде, при вести о плене короля и смерти Али-Атора, поднялось неописанное волнение и скорбь. Всякий справлялся — кто об отце, кто о сыне, кто о женихе — и получал отрывистые слова:

— Отец твой пронзен копьем, когда защищал короля… Твой брат, раненый, упал с лошади и задавлен преследовавшею нас неприятельскою конницей… Твой жених?.. Я не видал его, но видел его коня; он мчался в крови и пене без всадника… Твой сын?.. Он сражался рядом со мною на крутом берегу Хениля и упал в его быстрые волны. Я слышал, как закричал он, призывая Аллаха; а когда я достиг другого берега, я уж не видал его!

Благородный рыцарь Сиди-Калеб выбрался из вопиющей толпы граждан Гренады и поскакал по тенистой алее, ведущей в Альгамбру. Он спешился у ворот ее, называемых воротами правосудия. Аиха, мать Боабдиля, и любимая жена его Мараима неустанно глядели из башни в долину, ожидая победоносного возвращения сына и мужа. Кто опишет скорбь, их объявшую, когда Сиди-Калеб объявил им истину. Аиха не произнесла ни слова; она стояла как окаменелая, как пораженная громом. Наконец глубокий, тяжкий вздох вырвался из груди ее; она возвела очи к небу и произнесла глухим голосом:

— Твоя воля, Аллах!

Несчастная Мараима в припадке отчаяния бросилась на землю; стоны, рыдания, бессвязные слова выражали ее скорбь о смерти отца и плене мужа.

Но Аиха уже владела собою. Она подошла к невестке, подняла ее и сказала сурово:

— Воздержись, дочь моя; помни, что величие души есть непременное свойство принцев крови. Им не приличествует предаваться горести, как простым смертным!

Но Мараима не внимала словам твердой духом свекрови. Она вошла в свою башню и заперлась в ней, и все глядела, со струившимися по лицу слезами, на изумрудную, роскошную долину Хениля, на его воды, протекавшие чрез рощи и луга, на дорогу, по которой так недавно ушли и отец, и муж ее, и вдруг разражалась рыданиями.

— Отец! Отец мой милый! — восклицала она, — предо мной струится та река, которая сокрыла твои останки! Кто даст им честное погребение, кто соберет их в освященную молитвой могилу. А ты, о свет очей моих, ты, радость моего сердца, жизнь моей жизни, милый супруг мой! День бедствия — тот день, когда ты оставил стены эти! Дорога, по которой ты ушел, пустынна, и не воротишься ты по ней радостный! И осталась я одна во мраке и скорби смертельной.

Видя отчаяние жены короля, придворные пригласили менестрелей; они попытались играть веселые мелодии, но сами не могли вынести этих звуков и запели песнь тоски и утраты.

— О, Гренада! — пели они, — твоя слава померкла! Улицы твои не оглашаются топотом коней разукрашенных, звуками труб звонких! Где толпа цветущих юношей, нетерпеливо спешащих показать свою ловкость и удаль на щегольских турнирах. Увы! Увы! Цвет нашего рыцарства лежит увядший на полях чужеземных! Не слышно сладких звуков лютни под балконами красавиц, не слышно кастаньетов в густых рощах и садах Гренады! О, глядите! пустынна и мрачна Альгамбра! Померанцы и мирты напрасно веют свое благоухание; напрасно поет и заливается соловей; напрасно бьют фонтаны и льют освежающую влагу в мраморные бассейны… увы! Лик короля не покажется в залах и садах Альгамбры. Свет Альгамбры угас навсегда!

И стонала, стонала вся Гренада и оплакивала она детей своих! Лились слезы во дворцах; лились они и в хижинах! Еще раз припоминали предсказание, сделанное при рождении Боабдиля злосчастного, и, скорбя великою скорбию о беде и утрате настоящей, скорбели еще больше, ужасаясь будущего.

Народный ропот после поражения мавров и взятие в плен Боабдиля благоприятствовали Мулею. Альфаки (муллы) ходили в народе и говорили:

— Предсказание о Боабдиле исполнилось; он вошел на трон, и с ним нам пришлось испытать стыд, поражение, плен. Свершилось, пришли дни тяжкие! В слабой руке Боабдиля сломился скипетр; но он вновь окрепнет в сильной руке Мулея.

Пока Боабдиль томился в плену, отец его все больше и больше захватывал власть и мало-помалу подчинил себе почти все большие города. Скоро он мог войти в Гренаду и Альгамбру. При его приближении султанша Аиха, мать Боабдиля, собрала своих приверженцев и укрепилась в одном из кварталов Гренады. Мулей мог бы очень легко изгнать ее оттуда, но он не решился на такую меру, ибо Аиха пользовалась общим уважением, а Мулей не был любим народом и знал это.

Таким образом Гренада представляла странное зрелище; в ней было два двора и две крепости, в которых господствовали король и мать другого короля, томившегося в изгнании. Положение Мулея было затруднительно. Он должен был опасаться и Испанцев, и своих собственных поданных — сторонников сына и его матери.

Фердинанд, узнав о том, что Боабдиль взят, понял всю важность такого успеха; королева Изабелла сожалела о несчастном Боабдиле и выказала в отношении его не только учтивость и уважение, должное плененному королю, но и самое сердечное участие. Боабдиль был тронут.

— Скажите королю и королеве, — сказал он их посланному, — что в моем несчастий я еще счастлив тем, что нахожусь во власти таких благородных и добрых правителей. Я уже давно имел намерение отдать себя их покровительству и управлять Гренадой в качестве вассала, как управлял ею мой дед, при короле Иоанне Втором, отце королевы Изабеллы.

Эти намерения Боабдиля были как нельзя более выгодны для Фердинанда и Изабеллы, и когда Мулей прислал к ним послов с предложением выдать ему сына, взамен которого он обязывался возвратить графа Сифуэнтеса и 9 других знаменитых рыцарей и заключить союз с Испанией, ему было наотрез отказано. Аиха, со своей стороны, делала выгодные предложения, но Фердинанд медлил ответом и не терял времени. Он пошел походом, разорил маврские деревни, увел стада и подступил к самой Гренаде. Мулей с высокой башни видел дым пожаров, христианское знамя, развевающееся в плодоносной долине Хениля, и не мог выйти из Гренады, чтоб отразить неприятеля. Он опасался, что, воротясь назад, найдет ее ворота затворенными, как уже то случилось прежде. Несогласие отца и сына уничтожило таким образом королевство Мавританское вернее и скорее, чем тяжелый меч испанских рыцарей.

После многих совещаний и по совету королевы Изабеллы, Боабдиль был освобожден с тем, чтоб он признал себя вассалом королей испанских, возвратил испанских пленных, дал заложников из своей семьи и знатнейших семей маврских, обязался платить дань, поставлять войско и предоставил испанскому войску право свободного прохождения по своим владениям. Боабдиль поклялся, по обряду своей религии, исполнить все это и получил обещание Фердинанда, что он будет поддерживать его власть в Гренадском королевстве. Состоялось торжественное свидание между Фердинандом, Изабеллой и Боабдилем. Когда Фердинанд узнал, что, следуя установленному этикету, он должен на приеме протянуть руку королю Мавританскому, который обязан поцеловать ее, он сказал:

— Я бы непременно этого потребовал, если бы король Мавританский не был у меня в плену и не жил в собственном дворце моем.

Рыцари громко одобрили мнение короля, исполненное гостеприимства, благородной учтивости и великодушия победителя. Когда Боабдиль упал на колени и хотел поцеловать руку Фердинанда, Фердинанд не допустил его сделать это, и когда переводчик передал ему выражения благодарности Боабдиля, он сказал:

— Довольно; я не нуждаюсь в заявлениях, но хочу верить, что король Мавританский поступит в отношении меня как честный человек и достойный король.

Вскоре из Гренады привезли заложников и между ними единственного сына Боабдиля, который, увидя нежно любимого маленького сына, бросился к нему, прижал его к своему сердцу и покрыл поцелуями и слезами.

— Да будет проклят день, когда я родился! — воскликнул слабый, но мягкосердый Мавр, — да будет проклята звезда моя! Не напрасно прозван я Эль-Согайби — злосчастным, ибо отец мой скорбию одел меня, а я скорбию одел милого сына моего!

Блестящая свита собралась провожать Боабдиля до границы. Он сел на коня, молча простился с сыном, не произнес ни слова и не повернул головы, чтобы взглянуть на него в последний раз; но присутствующие видели по выражению лица его, как достоинство короля боролось в нем с горестию отца. Сам Фердинанд проводил до ворот Кордовы Боабдиля и простился с ним миролюбиво и ласково.

На границе Гренадского королевства Боабдиля встречали посланные от его матери Аихи. Он не мог скрыть своего восторга, когда увидел себя окруженным маврскими рыцарями, мавританским войском с мавританскими знаменами. Но скоро должен был умерить свои чувства: свита и войско, выехавшие к нему навстречу, были малочисленны; бóльшая часть рыцарей, почитая его изменником отечеству, перешла на сторону отца его. Войти в Гренаду оказалось опасным, ибо Мулей стерег ее зорко. Боабдиль, ночью подъехав к стенам ее, вошел в нее не как король, возвращающийся в свою столицу, а как беглец или враг; он прокрался тайно по ее улицам и достиг укрепленного квартала, который с трудом удерживала за собою мать его, Аиха. Там встретила она его; там бросилась ему на шею, с восторгом и слезами радости любящая, нежная Мараима; там Боабдиль Злосчастный, не владея собою более, облился слезами.

— Не время лить слезы, — сказала ему мать его Аиха, — король должен помышлять о троне и скипетре своем и не может предаваться умилению, как простой смертный. Сан твой воспрещает это тебе! От тебя зависит править Гренадой, как подобает королю, или томиться в ней, как узнику.

Мулей в одной из самых высоких башен Альгамбры услышал крики, несшиеся из укрепленного квартала Гренады, в котором устроила Аиха крепость, называемую Алькасада. Он спросил, что случилось. Ему объявили, что Боабдиль пробрался в Гренаду и находится в крепости Алькасады. В припадке ярости Мулей созвал совет, в котором решено было на другой день взять крепость приступом. Гренада пережила страшный день. На улицах ее закипел бой; войска и вооруженные чем попало граждане дрались ожесточенно одни за Боабдиля, другие за Мулея; но войска Мулея скоро одолели; народ заперся в домах и превратил их в крепости. Битва шла ожесточенная; стреляли из окон и с крыш, и многие знатнейшие рыцари пали в борьбе с чернью. Боабдиль понял, что не может устоять, и удалился в город Альмерию, наперекор советам матери, которая считала Гренаду столицей и полагала, что король, уступивший столицу, уступил и свою ворону.

Однако положение Мулея не было прочно. При всяком случае, когда он не угождал народу, раздавались крики: «да здравствует Боабдиль Эль-Чико (малютка)!»

Мулей решился опять попытать счастие и утвердить свою власть, если бы ему удалось одержать победу над Испанцами. Фердинанд находился в отсутствии, и Мулей решился воспользоваться этим. У него, вместо убитого Али-Атора, нашелся опытный и храбрый военачальник — алькад Малаги, Бехир.

На высоком утесе, у подножия которого расстилалась прелестная долина, орошенная красивою рекой Риоверде, была построена крепость и город Ранда; Мавры, населявшие его, славились своим воинственным духом, искусством стрелять и производить набеги на земли испанские; они грабили окрестных жителей и захватывали богатую добычу. Крепостью начальствовал Амет-эль-Сегри, один из самых гордых и отважных сынов племени Сегри, известный своею гордостию и мужеством.

Многие рыцари Малаги пристали к войску Эль-Сегри, которое он повел через горы на роскошные долины Андалузии. Испанский рыцарь Пуэрто-Корреро собрал войско и пошел навстречу Маврам. Он застиг их врасплох в то время, когда они рассыпались по долинам Андалузии, побил их наголову, захватил множество их в плен и взял богатую добычу. Мавры бежали после упорного сопротивления, но в бегстве были застигнуты маркизом Кадикским, который напал на них с ожесточением, желая отомстить за погибель стольких близких, погибших в дефилеях Малаги. Маркиз, — рассказывают летописцы, — увидев маврского военачальника на коне своего меньшого убитого брата Бертрама, испустил неистовый крик, бросился на него и убил его после краткой схватки. Мавры не могли выдержать напор разъяренных Испанцев и бежали, объятые страхом. Маркиз Кадикский забрал великолепные вооружения, дивных арабских коней, множество оружия и поделил все это между своими сподвижниками. Когда ему привели коня, принадлежащего его любимому брату Бертраму, он положил руку на его холку и долго, пристально глядел на опустелое седло. Глубокая горесть изобразилась на лице его; он стоял бледный и губы его дрожали.

— О, брат мой! О, я несчастный! — произнес он глухим голосом и посмотрел кругом себя. Земля была усеяна трупами Мавров — брат его был отомщен. Он молча повернулся и медленно пошел прочь.

Амет-эль-Сегри после поражения понял, что может спастись только бегством. Но куда мог бежать он? Горная дорога, через которую он пришел в Андалузию, была занята неприятелем. Он остановил коня своего на вершине горы, поднялся на стременах и оглядел долину.

— Поди сюда, — сказал Амет-эль-Сегри находившемуся в его войске христианину — отступнику от своей веры и отечества. — Ты знаешь все тропинки: можешь ли ты провести нас в обход, минуя войска испанские?

— Я знаю одну тропу, но она очень опасна для конных, — ответил христианин.

— Слушай, ты видишь этот кошель с золотом и видишь эту саблю острую. Доведи нас до Ранды, и я отдам тебе золото; но если ты изменишь нам, то этою саблей я снесу твою голову. Ступай, показывай дорогу.

Опасная была эта дорога. Часто слышались им набаты горевших деревень, звуки труб и литавр испанского войска. Спасаясь от него, они скрывались в чаще кустарников или в глубоких руслах иссякших потоков; часто проезжали они мимо тех мест, где недавно происходил бой, и видели трупы убитых маврских рыцарей, плававших в потоках крови. Кровь струилась со скал и красила их в пурпуровую краску. Амет-эль-Сегри едва не потерял рассудка от гнева и скорби, при виде самых храбрых рыцарей, лежавших бездыханно. Иногда из ущелий выходили Мавры, бросившие оружие и латы, оставившие своих коней, чтобы скрыться удобнее от преследования испанцев. Они присоединялись молча к небольшому отряду Амет-эль Сегри, который достиг, наконец, до крепости Ранда и вошел в нее с поникшею от горести и стыда головой.

Королева Изабелла и Фердинанд осыпали милостями маркиза Кадикского и Пуэрто Корреро. Королева между прочими подарками послала жене его свое собственное великолепное королевское парчовое платье, с дозволением надевать его каждый год в день годовщины этого сражения, названного сражением при Лопере.

Маркиз Кадикский, питая непримиримую ненависть к Маврам, решился предпринять против них новый поход и захватить крепость Саару, взятую два года назад Мулеем. Ночью он подошел к ней, внезапно хитростью вызвал маврский гарнизон из города, окружил его и после горячей схватки вошел в крепость. Застигнутые врасплох Мавры отступили в замок и дрались в нем отчаянно, но были задавлены, и Саара опять возвращена была Испании. Король и королева чрезвычайно обрадовались этому новому успеху и дали маркизу Кадикскому титул герцога Кадикского и маркиза Саарского. Но этот воин столь уважал свое прежнее прославленное им имя, что по-прежнему продолжал подписываться маркизом Кадикским, почему и мы будем называть его этим именем.

Между тем граф Тендалья начальствовал в Аламе и постоянно делал набеги на земли Мавров, так что поселяне не могли отойти за пять верст от Гренады, не могли пахать земель своих, не рискуя быть убитыми или взятыми в плен. В Гренаде поднялся всеобщий ропот. Старый Мулей выслал отряды конницы, которая подошла к Аламе и сторожила ее, так что ни единому Испанцу нельзя было показаться за ворота крепости. Однажды ночью жители Аламы были пробуждены среди ночи оглушительным взрывом, который потряс в основании стены крепости и домов. Гарнизон взялся за оружие, но оказалось, что неприятеля не было. Постоянные дожди подмыли стены, и они рухнули. Граф Тендалья понял, какая грозила опасность, если бы Мавры заметили падение стен. Он прибег к хитрости и приказал закрыть упавшие стены большим полотном, на котором были намалеваны укрепления, а за этим полотном поставил работников, которые день и ночь работали и возвели новые стены. Маврская конница не могла подходить близко в городу и издали не могла заметить, что то была декорация. Чрез несколько дней стены крепости были исправлены.

Но тут случилась другая беда. У графа не было денег; он не мог платить жалованья солдатам, которые голодали и стали громко роптать. Тогда граф взял небольшие куски бумаги, означил на них суммы денег, подписал их своим именем и раздал солдатам. Он приказал купцам выдавать за эти бумаги все нужное солдатам, обещая позднее заплатить золотом за эти бумаги. Купцы и народ безусловно верили подписи и обещаниям графа и принимали бумаги безо всяких опасений. Позднее граф, верный слову своему, уплатил все сполна: то был первый опыт того способа платежа, который теперь принят везде и известен под именем ассигнаций.

В 1484 году город Антекверра вооружился и множество рыцарей вышли из него, предводительствуя войсками, и пошли походом на земли окружающие Гренаду. Королева Изабелла, заботясь о войске, послала за ним врачей, снабдив их лекарствами, палатками, постелями, словом — всем что могло облегчить страдания больных и раненых.

Дон Алонзо д’Агвилар, маркиз Кадикский, Гонзальв Кордуанский, впоследствии столь прославившийся своими военными подвигами, герцог Медина-Сидония и многие другие со своими вассалами предводительствовали войсками испанскими. Ужасно было зрелище маврских земель при этом новом вторжении. Ночью черные клубы дыма застилали долины и летели по омраченному небу; зарево пожаров освещало окрестности Гренады; вопли женщин и плач детей неслись отовсюду. Войско испанское дошло до Малаги, и пока одна часть его обложила этот город, другая опустошала и грабила окрестности. Богатые, изумрудные долины, плодоносные поля, очаровательные миртовые и померанцевые рощи были опустошены и истреблены. Сорок дней испанские войска жгли, грабили, убивали или брали в плен жителей и ушли назад, отягченные добычей. Весной король Фердинанд, запасшись артиллерией, опять пошел войной на маврские крепости. Они не устояли против пушек. Стены разрушались и валились при стоне обезумевших от ужаса жителей; женщины потеряли всякое самообладание; они толпой собирались пред домами алькадов и требовали немедленной сдачи. Самые неприступные до тех пор крепости были взяты. Мавры, сражавшиеся до тех пор с необычайною храбростию, терпевшие голод и жажду безропотно и стойко, пали духом при виде, как стены их падали от разрушительных машин, оглушавших их залпами. Они поняли, что всякое сопротивление напрасно. Гордая душа Мулея не вынесла стольких поражений — он просил пощады и мира, соглашаясь платить дань и признать себя вассалом испанского короля, но было уже поздно. Фердинанд не хотел ничего слышать — его цель была одна: взять Гренаду. Он поставил гарнизоны во взятых городах, и приказал всем военачальникам своим поддерживать Боабдиля в его притязаниях и распрях с отцом. Опустошив две большие деревни у самых ворот Гренады и оставив гарнизоны в центре Гренадского королевства, Фердинанд воротился во главе войска в Кордову, где был принят с почестями и восторгом.

Боабдиль Злосчастный поселился, как мы уже сказали, в приморском городе Альмерии. Он только прозывался королем, ибо в сущности у него не было ни денег, ни войска, и он вполне зависел от короля и королевы испанских. Он жал в бездействии, окруженный малочисленною свитой. Мать его Аиха силилась пробудить в нем дух бодрый.

— Только малодушные ожидают, чтобы счастие воротилось, — говорила она, — сильные действуют. Сделай отважный шаг, чтобы завоевать трон гренадский или потерять и этот презренный трон свой в Альмерии!

Но Боабдиль не мог решиться, и скоро предсказания его матери исполнились.

Мулей, убитый несчастиями, ослеп; брат его Абдалла, прозванный Эль-Сагал, что значит доблестный, тот самый, под предводительством которого Мавры избили испанское войско в горах Малаги, принял начальство над войсками и решился покончить с Боабдилем. Он с многочисленною конницей появился внезапно пред Альмерией. Она отворила ему ворота и приняла его с восклицаниями радости: он вошел во дворец, но напрасно искал Боабдиля. Он нашел только Аиху, ее меньшого сына, маленького Бен-Аахета, одного храброго воина из племени Абенсерагов и небольшую, его окружавшую, свиту.

— Где Боабдиль? — воскликнул Эль-Сагал, — где этот изменник?

— Я знаю только одного изменника, — отвечала ему Аиха, — это ты, и я надеюсь, что сын мой, который теперь в безопасности, отмстит тебе.

Разъяренный Эль-Сагал убил отрока Бен-Аахета и приказал убить Абенсерага и всю свиту Аихи, а ее увел с собою.

Между тем Боабдиль спасался на быстром коне и мчался в горы. Напрасно преследовали его воины Эль-Сагала — их кони были измучены, а конь Боабдиля был свеж, бодр и чистокровный скакун. Не колеблясь, Боабдиль бежал в Кордову, к непримиримым врагам своего народа и своей религии. Когда же в своем бегстве он увидел опустошенные войной поля, рощи и луга своей родины, увидел сожженные деревни и повсеместное опустошение, он ударил себя в грудь и воскликнул:

— Да будет проклят день моего рождения! Назван я злосчастным, и злосчастный я есмь!

Он въехал в Кордову со свитой в 40 человек; король и королева находились тогда в отсутствии, но рыцари андалузские приняли его с соболезнованием и учтивостию.

Эль-Сагал назначил алькада в Альмерию, а сам, во главе войска своего, отправился в Малагу. Он считал себя королем Гренады, и народ признал его таким; он был встречен с восторгом, как единственная надежда и верный защитник.

Фердинанд не терял времени и решился идти на Малагу, но сперва должен был овладеть несколькими городами, лежавшими по дороге. Амет-эль-Сегри, снедаемый мщением за свое поражение близ Лоперы, прорвался в Ранду и обратился со следующими словами к находившимся там воинам и рыцарям:

— Кто из вас чувствует жалость к детям и женщинам Хоэна, осажденного испанцами; кто из вас не содрогнется, зная, что их ожидает или плен, или смерть? Так идите же за мною; я мусульманин и готов умереть за мусульман!

И он потряс сильной рукой белое знамя и выехал из города со своим отрядом, к которому присоединились многие. Амету-эль-Сегри удалось войти в осаждаемый город. Он тотчас принял в свои руки оборону и, не смотря на пролом в стене, Испанцы были отбиты с большим уроном. Так погиб Руас д’Аларсон, которого напрасно умоляли приближенные спасаться бегством.

— Нет, — сказал он твердо, — я пришел сюда чтобы сражаться, а не спасать себя.

Сказав это, он защищался отчаянно, но был окружен Маврами и упал, израненный насмерть.

Несмотря, однако, на всю отвагу Эль-Сегри и его Мавров, город принужден был сдаться с условием, чтобы гарнизон и его войско были выпущены на свободу.

Когда Амет-эль-Сегри выехал со своим войском из сдавшегося города, Испанцы не могли не залюбоваться на его воинственную осанку, на бесподобное вооружение и мужественный вид его войска. Амет-эль-Сегри поспешил возвратиться в Ранду, но, подъезжая к ней, издали заслышал пальбу, которая становилась все сильнее и сильнее. Он въехал на гору и увидел, что вся долина Ранды блестела на солнце белыми палатками осаждавшего ее испанского войска. Развевающиеся знамена сказали ему, что сам король испанский находится в стане. Крепость стояла на утесе, но утес громили пушками, и он дрожал в основании. Амет-эль-Сегри дождался ночи в ущельях ближних гор, и ночью напал на испанский лагерь, но не мог взять его, ибо он был сильно укреплен. Он удалился в горы, зажег на их вершинах условленные огни, призывая Мавров к себе на помощь, но все его усилия прорваться в город остались тщетными. Маркиз Кадикский отвел воду, заморил жителей голодом и жаждой и разрушил город артиллерией. Амет-эль-Сегри, снедаемый яростию, мог видеть, как башни городские падали одна за другою, как стены рушились, как город горел и войско испанское подступало к нему все ближе и ближе. Ночью город походил на громадный костер, пожираемый пламенем; крики и вопли женщин заглушали залпы артиллерии и доносились до отряда Амета-эль-Сегри. Воины его отвечали на эти вопли криком ярости, но не могли подать помощи осажденным, ибо Испанцы всякий раз отбивали их отчаянные нападения. Амет-эль-Сегри отступил, понимая, что он не в силах одолеть многочисленного, вооруженного пушками, испанского войска. Ранда сдалась. Ее жители были закованы и уведены в неволю; ее богатства разграблены; Испанцы, в ней заключенные, освобождены; король Фердинанд восторжествовал еще раз.

Когда известие о сдаче Ранды пришло в Гренаду, народ сбежался на площадях и обвинял в несчастиях, его постигших, Мулея и Боабдиля. По предложению муллы, Эль-Сагал был провозглашен королем и к нему выслано было посольство с просьбой войти в Гренаду. Мулей не стал ожидать брата; слепой, почти умирающий, выехал он из Гренады, сопровождаемый тремястами всадников, в небольшой городок Альмусенар.

Город был укреплен и снабжен съестными припасами; туда Мулей вывез все свои сокровища, туда последовали за ним его жена Соройа и два его сына.

Эль-Сагал отправился в Гренаду, сопровождаемый тремястами воинами и близ Аламы встретил испанский отряд, который возвращался с добычей, сделав набег на маврские земли. Он застиг его врасплох, пока, спешившись, часть его спала в прохладной тени, а другая делила добычу. Эль-Сагал напал на него, перебил большую его часть, остальную захватил в плен. С богатою добычей явился он пред воротами Гренады и торжественно вошел в нее. За ним вели 90 лошадей с оружием и украшениями убитых Испанцев, а сзади 70 Мавров, и всякий из них имел при себе отрезанную голову Испанца, привешенную к луке. Шествие завершило большое стадо, также отбитое у Испанцев. Народ Гренады при этом зрелище испускал крики радости; весь город повторял имя нового короля Эль-Сагала — доблестного.

Фердинанд задумал взять крепость Маклин и приготовлялся к этой экспедиции, когда узнал, что Эль-Сагал вышел из Гренады ему навстречу. Дон Диего Кордуанский, помня о взятии Боабдиля, увлекся желанием сделать то же самое, собрал отряд, отправился к Маклину и проходил узким ущельем. Ночью он был застигнут в нем маврами. Они бросились на него при криках: «Эль-Сагал! Эль-Сагал!» Бой был неравный; Испанцы потеряли множество людей и лошадей; брат дон Диего был убит, и сам он едва спасся. Мавры преследовали Испанцев на протяжении нескольких верст.

Королева Изабелла находилась в укрепленном городе Ваэне (Vaena) и с нетерпением ждала известий о предпринятом походе. Она из башни постоянно глядела на дорогу и на высокие горы, надеясь увидеть зажженные огни, долженствовавшие известить ее об успехе предприятия. Дети ее были с нею, но вдруг по дороге показались быстро скачущие всадники. Они едва проехали чрез ворота города, как раздались крики и плач, которые возвестили Изабелле о привезенной ими недоброй вести. Народ не переставал громко вопить, ибо лучшие люди, храбрейшие воины пали в этой несчастной экспедиции. Изабелла, вопреки твердости своего духа, предалась глубокой скорби и впала в отчаянную тоску. Ею овладел страх; она трепетала при мысли, что новые поражения могут восстановить маврское владычество. Многие царедворцы воспользовались этим случаем, чтоб очернить дон Диего Кордуанского, но Изабелла обладала драгоценнейшим даром сильных земли — справедливостью. Она горячо защищала дон Диего и говорила с одушевлением:

— Правда, предприятие было дерзко, но не более дерзко, чем поход на Лусену, который увенчался успехом. Разве мы тогда не радовались и не превозносили победителя, называя его героем? Если бы графу удалось теперь взять дядю, как он взял племянника, разве не превознесли бы его до небес?

Эти слова Изабеллы заставили замолчать завистников и тех, кто, по пошлости и низости натуры, поклоняется не великому делу, не великому военачальнику, но единому успеху, каким бы способом он ни был достигнут.

Фердинанд находился вблизи Маклина, когда до него дошло известие о поражении дон Диего Кордуанского. Он собрал совет, но мнения были разноречивы, и смущение овладело рыцарями. Одни требовали немедленного отступления, другие почитали его постыдным. В эту минуту нерешимости король получил письмо королевы. Она уведомляла его, что собрала совет, в котором решено было взять два маврских замка, находившиеся на границе Гренадского королевства; эти замки стояли один против другого на высоких утесах, между которыми протекала река Рио-Фрио; замки были соединены один с другим высоким мостом, который висел высоко над рекой и перелетал с утеса на утес. То была постройка дивная, а замки считались неприступными, тем более, что были окружены высокими горами и узкими ущельями. В них держались рыцари и воины племени Абенсерагов, которые делали набеги на земли испанские и постоянно опустошали владения епископа Хаэнского. Маркиз Кадикский был выслан вперед и ему приказано было сторожить замки, до подхода к ним армии короля. Маврские замки находились под начальством Магомета-Лэнтина-Бэн-Юсуфа, храбрейшего рыцаря племени Абенсерагов. Он с вышины неприступного утеса и еще более неприступного замка презрительно улыбнулся, увидя подходящую испанскую армию. При звуке труб, с распущенными знаменами, сверкая латами и богатейшею конскою сбруей вышла рать испанская из гор и стала лагерем у подножия двух утесов, на которых, как орлы в высоком гнезде, возвышались одна против другой две крепости. При виде испанских палаток днем и огней стана ночью Магомет-Бэн-Юсуф говорил:

— Пусть стоят: осенние потоки польют с гор и смоют их!

Спокойно маврский рыцарь глядел на стан Испанцев; спокойно и Испанцы глядели на высокий замок мавританский. Они стояли и ждали. Однажды в горах внезапно раздалась страшная пальба, а затем гром и треск огласили окрестность.

Магомет стоял на бастионе крепости и, обратясь к своей свите, сказал спокойно:

— Слушайте! Испанцы, будучи не в состоянии взять наших крепостей, сражаются с лесами и горами.

Грохот не утих и ночью; но лишь только солнце взошло и осветило вышки гор, как громкие крики и бой барабанов раздались из испанского лагеря. Мавры увидели с изумлением, что из горного ущелья валят бесчисленные массы воинов, вооруженных пиками, копьями, рогатинами, а за ними, медленно везомая быками, ползет тяжелая артиллерия.

Королева и епископ Хаэнский придумали проложить дорогу для артиллерии посредством расчистки горного пути. Шесть тысяч человек утром и ночью расчищали дорогу для артиллерии; им платили щедро, и, благодаря золоту, были срыты холмы и завалены пропасти. В 12 дней работа была окончена, и артиллерия подвезена к подножию замков.

Началась канонада. Когда изумленный Магомет-Бэн-Юсуф увидел, что неприступные утесы дрожат, стены неприступных крепостей рушатся и что он бессилен нанести малейший вред неприятелю, гордая и благородная душа его изныла. Он в припадке невыразимой скорби сказал окружающим:

— И к чему теперь храбрость рыцарей? Зачем доблесть их, когда презренные машины издали убивают храбрейших воинов и уничтожают неприступные утесы и крепости?

Целый день Испанцы громили крепости с ближайших возвышенностей. Мавры, пытавшиеся заделывать проломы стен, падали мертвыми от пушечных ядер. Оба замка были разрушены; видя, что оборона невозможна, Магомет-Бэн-Юсуф решился сдаться. Испанцы исправили поврежденные бомбардировкой замки и крепости, поставили в них гарнизон и снабдили его всем необходимым. То был важный для Испанцев успех.

Однажды в Аламу явился Мавр, который продавал шали, жемчуг, драгоценные камни, похищенные при взятии городов. Мавр подошел к дон Гуттиэро, начальнику крепости, и сказал ему таинственно:

— Сеньор, я желал бы остаться с тобою наедине: я владею редкою драгоценностью.

— Я не покупаю их; поди предложи их в городе. Покупщики найдутся.

— Клянусь Христом распятым! — сказал Мавр, — не будь глух. Драгоценность моя без цены, а ты один можешь купить ее.

Дон Гуттиэро, пораженный тоном Мавра, сделал знак, и свита его удалилась. Когда они остались одни и дверь затворилась за вышедшими, Мавр близко подошел к дон Гуттиэро и сказал ему:

— А что дашь ты мне, если я предам тебе Салею?

Салея была крепость, находившаяся неподалеку от Аламы и беспрестанно тревожившая ее жителей.

Дон Гуттиэро посмотрел на Мавра недоверчиво.

— Ты предлагаешь продать мне Салею, но каким образом?

— У меня в гарнизоне есть брат, и если ты согласишься дать мне значительную сумму денег в задаток, он ночною порой впустит тебя и твое войско в крепость.

— За золото ты, Мавр, хочешь продать мне и твой народ, и твою веру! — воскликнул с изумлением дон Гуттиэро.

— Я отказываюсь от моего народа и моей веры; мать моя христианка и взята была в плен. Во мне течет испанская кровь.

— Но кто мне поручится, что ты меня не обманываешь, когда ты сам обманом предлагаешь мне взять крепость твоего отечества? — сказал дон Гуттиэро недоверчиво.

— Да буду я проклят, если успокоюсь прежде чем отомщу за себя! Алькад обобрал и избил меня, и я поклялся, что отомщу ему.

— Хорошо, — сказал дон Гуттиэро, и тотчас послал шпионов осмотреть крепость и войти в сношение с братом Мавра.

В военном совете решено было воспользоваться услугами Мавра. Ночью подошли Испанцы к Салее. Мавра вели они пред собою со связанными за спиной руками, готовые убить его при первом подозрении в измене. Но Мавр не изменил Испанцам: он предал им крепость. Гарнизон, застигнутый ночью врасплох, объятый внезапною паникой, после отчаянной, но неравной борьбы был перерезан, а значительные съестные запасы и множество животных были забраны.

Между тем больной, слепой, убитый несчастиями Мулей влачил жалкие дни в маленьком городке Альмунесаре, из которого брат, провозглашенный королем, перевел его в местечко Солобрени, построенное на высоком холме. Над местечком возвышалась сильно укрепленная крепость, в которой маврские короли хранили свои сокровища. В это местечко, славившееся своими садами, фонтанами и живительным воздухом, удаляли они своих братьев и сыновей, которых считали почему-либо опасными. Туда отправил Эль-Сагала и своего старого слепого брата. Там должен был он поселиться под светлым небом, в благорастворенном климате, под сенью рощ, посреди бьющих фонтанов, но в неволе. Ему ни в чем не приказано было отказывать, но также и не позволено отлучаться. Старый Мулей не вынес нового перемещения; едва привезли его в Солобрени, как он умер. Эль-Сагал приказал тотчас привезти в Гренаду все богатства покойного своего брата и завладел ими помимо его родных детей. Жена Мулея, Сорайна, и ее двое сыновей были заключены в одну из башен Альгамбры, в ту самую башню, где некогда томилась в заключении, по наговору Сорайны, Аиха с своим сыном Боабдилем. Тело Мулея перевезено было в Гренаду, но без королевских почестей, и зарыто двумя невольниками на кладбище. Народ возроптал, громко сожалел о Мулее, вспоминал об его храбрости и враждебно относился к поступкам Эль-Сагала. Внезапная смерть Мулея, присвоение его богатств, заключение в башню его жены и детей, позорные похороны — все это в высшей степени возбудило народный говор и негодование, и к имени Эль-Сагала стали часто прибавлять прозвание братоубийцы. Это настроение скоро перешло в желание узнать подробно об участи Боабдиля. Фердинанд воспользовался поворотом общественного мнения в Гренаде, осыпал Боабдиля деньгами и дал ему возможность вновь окружить себя блестящею свитой и начать борьбу за престол. Несогласия и междоусобица Мавров были верным ручательством за окончательное торжество Испанцев.

В это же самое время появился опят Амет, тот самый отшельник, прозванный Эль-Санто — святой, который предсказал гибель Гренады. Он вышел из пещер диких гор, где до тех пор скрывался, живя в молитве и посте. Он казался еще более страшным, чем прежде. Дух непреклонный и пророческий одолел его тело. Оно иссохло и потемнело; жизнь в нем, казалось, иссякла.

— Берегитесь, о мусульмане! — твердил он, — берегитесь честолюбивых правителей, неспособных защищать вас. Что толкуете о том, к кому пристать — к малютке ли Боабдилю, или к Эль-Сагалу? Пусть они помирятся для спасения Гренады, или вы сами примите решение и изгоните их!

Слова Амета-эль-Санто народ чтил как изречение Корана, и потому самые старые и знатные лица города решили, что надо во что бы то ни стало примирить двух королей. После долгих совещаний решили разделить Гренадское королевство на две части и отдать Эль-Сагалу Гренаду, Малагу, Альмерию, Альмюнассар, а другую половину — Боабдилю-Малютке. Из городов, ему доставшихся, особенною важностию считалась Лоха, находившаяся на границе. Боабдилю поставлено было в условие поселиться и начальствовать Лохой, ибо все знали, что Фердинанд особенно благосклонен к нему, и таким образом он легче других мог остановить испанского короля на самой границе, в случае нового вторжения.

Эль-Сагал согласился тотчас на предложенный дележ королевства, но Боабдиль не был доволен. Он считал все королевство своим достоянием и притом ненавидел Эль-Сагала, как своего вечного врага и как утеснителя отца своего. Однако он не осмелился отвергнуть предложение о дележе, но протестовал против него, заявляя свое законное право. Когда он садился на коня, чтобы ехать в Лоху, пред ним предстал Амет-эль-Санто.

— Будь верным отечеству и религии своей! — сказал он ему строго, — не якшайся с собаками христианами, не верь коварной дружбе короля Кастильского. Он подкапывается под тебя. Выбирай — либо быть тебе рабом, либо королем, а тем и другим вместе быть нельзя. Помни!

Боабдиль задумался. Он принимал и отвергал поочередно различные способы и планы действий. Его бесхарактерность и слабость были таковы, что он не мог ни на чем остановиться, а действовал всегда под впечатлением минуты. Наконец он написал Фердинанду, что город Лоха и многие другие принадлежат ему окончательно и что он, следуя договору, заключенному между ними, признает себя вассалом кастильской короны. Он умолял Фердинанда не вторгаться в его владения и обещал за это свободно пропустить чрез свои земли его войско к Малаге или иному городу, состоявшему под управлением Эль-Сагала, своего дяди. Фердинанд не обратил никакого внимания на эти заявления и просьбы. Боабдиль в глазах его был не больше как орудие для возбуждения внутренних несогласий и междоусобицы. Он отвечал ему, что, помирившись с дядей он потерял всякое право на его благосклонность и начал немедля готовиться к походу.

Борьба Испанцев с Маврами привлекла в Кордову множество чужеземных рыцарей, приехавших со свитой, в богатом вооружении, с роскошно убранными боевыми конями, из Франции, Англии и Италии. Пока не начались военные действия, рыцари чужеземные раскинули свои палатки в Кордове, и палатки эти походили на роскошно разукрашенные павильоны. Они были сделаны из шелковых тканей, обшитых золотою и серебряною бахромой; внутри множество золотой и серебряной посуды, работы редкой, изумляло посетителей. Рыцари, покрытые блестящими латами, с перьями на блестящих шлемах, с шарфами через плечо, подарками дам сердца, разъезжали ночью при свете факелов по улицам города, на удивление жителей. Днем устраивались часто турниры, где они блистали искусством владеть оружием и прельщали дам шутками, умом и веселостию; испанская важность и чинность не могли соперничать с изяществом, щеголеватостью и остроумием заезжих иностранцев. Испанцы смотрели свысока на этих веселых, по-видимому, легкомысленных рыцарей, но скоро должны были, уверясь в их храбрости и доблести, переменить свое первоначальное о них мнение. Различие характеров, поведения и самой храбрости удивляло чинных и преисполненных чувства собственного достоинства Испанцев. Английские рыцари, приехавшие со своею свитой, отличались высоким ростом и сильным сложением, много ели, много пили, в противоположность Испанцам, которые были крайне воздержны. Между собою они часто ссорились и в их лагере нередко завязывалась драка. О себе они думали много и воображали, что лучше их и их предводителей нет никого на свете. Гордости были они непомерной, но были не щекотливы, не обидчивы. В сражение ходили хладнокровно, не спеша, становились на самых опасных пунктах, но держались твердо, стреляли отлично и рубили секирами с силой изумительною, словом — солдаты были они превосходные. Испанцы не особенно любили их, но уважали, хотя не входили с ними в близкие отношения. Не таковы были французские рыцари и их свита. Веселые, щеголи, блестящие как в турнире, так и на поле сражения, где, очертя голову, с неудержимою отвагой бросались вперед и мяли врага, они привлекали сердца дам и забавляли всех своими неожиданными и остроумными выходками. К вопросам об оскорблении чести они были очень чувствительны и вызывали на поединок за малейшее слово, которое перетолковать было возможно. Их отвага на поле битвы не могла ни с чем сравняться и разве только с их изысканною вежливостию, неистощимою веселостью и изящною щеголеватостию в залах замков, в собраниях, где председательствовали дамы двора, принцессы и королевы. Что же касается рыцарей испанских, то летописцы отзываются о них в следующих выражениях: «Спокойные, торжественные и твердые, окованные железом, верхом на больших сильных конях, их можно было уподобить крепким башням. На парадах они не казались особенно красивыми, но в сражении, не выказывая ни пламенного нетерпения, ни тщеславной похвальбы, ни спешной запальчивости, ни даже отчаянной отваги, они соблюдали строжайшую дисциплину, исполняли приказания с точностию; воинственная их осанка, непреоборимая стойкость внушали врагам уважение и страх».

Собрав вокруг себя такое войско, предводительствуемое рыцарями, съехавшимися со всего христианского мира, Фердинанд выступил из Кордовы. Знамена знаменитейших испанских фамилий, их значки с девизами развевались óбок со знаменами и значками французских и английских рыцарей. Через старый мост Кордовы потянулось медленно войско. Латы, шлемы, щиты блистали на солнце, развевались знамена, веяли перья шлемов, пестрели разноцветные шарфы, ржали рьяные кони, чуя поход, играли трубы и литавры, и этим звукам вторило эхо соседних гор. А в середине, выше всех других знамен, веяло знамя христианское с крестом, не раз участвовавшее в крестовых походах.

Королевское войско, не доходя до Лохи, остановилось в прелестной долине, орошаемой быстрою и чистоструйною рекой, у подножия высокого холма, называвшегося холмом любящихся. В этом огромном стане всякий рыцарь разбил отдельно свой лагерь, так что его богато разукрашенная палатка стояла посредине, окруженная палатками вассалов и солдат. Немного поодаль, отдельно ото всех других, английский граф Райверс разбил свой лагерь в гордом одиночестве; его охраняли хорошо вооруженные солдаты; английское знамя высилось над ним и колыхалось, развеваемое ветром.

На всех языках говорили в стане испанском. Когда при закате солнца солдаты вели лошадей на водопой или садились ночью вокруг разведенных костров, то раздавались замысловатые французские куплеты, и воинственная, отличавшаяся гортанными звуками, песня Аллемана, и романс Испанца, и печальная протяжная баллада Англичанина. На холме, откуда можно было видеть весь лагерь, возвышался роскошный павильон — палатка короля Фердинанда, над которой развевалось кастильское и арагонское знамя. В этой палатке собрал Фердинанд всех рыцарей и держал военный совет. Было положено, что Лоху обложат с двух сторон. В особенности важно было занять опасный, но важный пункт на высотах Санто-Аль-Боасина, который оставили за собою испанские рыцари. Когда английский граф узнал, что есть особенно опасный пост, то стал требовать его на свою долю. Король отвечал ему:

— Наши рыцари в долгу у Мавров — они должны с лихвой отплатить им за прошлое. Оставьте их привести это дело к концу; если же война продолжится, то вам предстоит не один случай показать себя.

Город Лоха стоял на высоком холму на берегу реки Хениля, у подножия двух гор. Войска испанские должны были пройти через горы, в которых Мавры могли легко застичь их и истребить, как то случилось прежде, но в этот раз маркиз Кадикский, дон-Алонзо д’ Агвилар и дон-Диэго Кордуанский благополучно провели свое войско, вышли в долину и обложили Лоху, заняв все возвышенности.

Когда Боабдиль увидел многочисленное войско, он возмутился духом.

— О, Аллах! — воскликнул он: — ты видишь мое сердце. Ты знаешь, что я верно держался заключенного условия; я даже предлагал этому коварному королю стать его вассалом, но он предпочел врагом явиться пред Лохой. Пусть падут на его голову последствия разрыва и его коварство!

Негодование подавило в Боабдиле нерешительность и слабость. Он не был трусом, но, колеблясь долгое время, решался вдруг и тогда действовал безрассудно. И теперь Боабдиль, увидя испанское войско, стремительно вооружился, взял с собою 500 человек конницы и 400 человек пехоты и со всею своею свитой бросился на высоты Альбоасина, где еще не успел утвердиться маркиз Кадикский.

Дон Диэго Кордуанский, еще не успевший переправиться через реку Хениль, услышал воинский крик Мавров и увидел, как они бросились на место. Он узнал Боабдиля по его дорогому и изящному вооружению, по его богато украшенному коню и по блестящей его свите. Вскоре неровности почвы скрыли от него отряд мавританский, но он слышал крики, бой барабанов, звуки труб и стрельбу и понял, что сражение началось. Он рвался на помощь к своим, но не мог скоро перейти через долину; однако после неимоверных усилий ему удалось выбраться, и он поскакал во весь опор во главе своих войск и поспел вовремя.

Битва кипела. Боабдиль сражался в первых рядах, не помышляя о себе и опасности, которой подвергался. Он получил две раны при самом начале битвы. Его свита защищала его и дралась с львиною храбростию. Когда Боабдиль, обливаясь кровью, упал без чувств, свита вынесла его на своих плечах из свалки и продолжала биться. Маврский рыцарь на черном коне во главе храбрых бросился вперед и принял начальство вместо Боабдиля. То был суровый и мужественный воин Амет-эль-Сегри с остатками своей когда-то многочисленной и страшной армии. Одушевленные его примером, Мавры бросились неудержимо на Испанцев и лезли вверх по холму, оттесняя их. Многие знатные Испанцы были убиты. Граф Урено стал на место убитого отца и продолжал отчаянную битву, которая длилась с редким с обеих сторон ожесточением. Мавры понимали, что им необходимо было для спасения Лохи овладеть высотами, и послали за подкреплениями, которые пришли тотчас и окружили возвышенность Альбоасина. Положение маркиза Кадикского сделалось опасным. Мавры теснили его со всех сторон, бились с его войсками врукопашную, а издали стрелы крепости разили его отряд, находившийся на верху холма. Но в эту минуту показался в долине английский граф Райверс. Он еще никогда не видал сражений с Маврами и не мог не залюбоваться на зрелище, ему представившееся. Атаки кавалерии маврской, их чудные кони, неправильные, но густые и стремительные натиски пехоты, мавританские чалмы, перемешанные с христианскими шлемами, все в этой неистовой схватке поразило его. При громе труб и литавр, при воинственных кликах солдат, при стрельбе и гуле сражения кровь его закипела, дух взыграл. Он бросился к королю и просил позволения принять участие в сражении. Король дал его ему. Граф Райверс был в каске и в тяжелой кирасе, меч висел у бедра его; он потрясал тяжелою секирой и, оборотясь к своим йоменам (yeomen — вассалы) сказал им:

— Помните, что на вас обращены взоры чужеземцев. Вы сражаетесь на чужой земле во славу Бога, во славу Англии!

Громкий крик отвечал ему. Он взмахнул секирой над головой и воскликнул:

— Святой Георгий за Англию!

И помчался он вперед, и врезался в самую сердцевину кипевшей битвы; за ним с громкими криками помчались и его вассалы, но смолкли мгновенно, начав битву. Они сражались молча, подвигались медленно, разили Мавров и направо, и налево, и пролагали себе своими секирами широкую кровавую дорогу. Изумленные этою неожиданною атакой, пораженные падением Амета-эль-Сегри, которого унесли с поля сражения, тяжко раненого, Мавры принуждены были отступить и дошли до моста. Теснимые Испанцами, они вошли в предместья Лохи, но граф Райверс со своими вассалами вторгся за ними и туда; тогда Мавры вошли в город и заперлись в нем, а предместья оставили во власти подоспевшего Фердинанда.

Граф Райверс, хотя и раненый продолжал сражаться. Он достиг до ворот города, не обращая никакого внимания на град камней, которые на него летели со стен его. Наконец большой камень ударил его прямо в лицо, и он упал без чувств с лошади. Его вынесли, но он пришел в себя и приказал не заботиться о себе, а продолжать сражение. Передние зубы его были вышиблены, но он очень радовался взятию предместий, которые представляли печальное зрелище. Множество домов было разрушено; на улицах лежали тела убитых; самые дома были полны ими. Мавры умирали, отчаянно защищая родные очаги. Рассказывают, что во время битвы один бедный работник продолжал заниматься ремеслом своим в небольшом доме предместья. Жена умоляла его скрыться в крепости, но он не двигался с места и на ее просьбы отвечал холодно следующими безотрадными словами:

— Куда бежать? Куда скрыться? Везде я буду взят, продан в неволю или умру с голода. Лучше умереть от меча врага, чем умирать медленно в цепях и тюрьмах.

Сказав эти слова, он принялся опять за прерванную работу и был убит ворвавшимися солдатами.

В этот день Испанцы завладели только городскими предместьями, но самый город и крепость не были еще взяты. Не теряя времени, Испанцы принялись бомбардировать город и крепость; город загорелся, расшатанные стены рухнули; обезумевшие от страха жители выбегали из горевших домов и, осыпаемые градом пуль и ядер, падали раненые и убитые. Мавры отчаянно кидались в узкие улицы предместий и нападали на Испанцев с кинжалами, саблями и ножами, презирая смерть, воодушевленные одною местью и сознанием своего безвыходного положения. Эти страшные рукопашные, беспощадные битвы длились два дня и две ночи, но многие маврские военачальники были убиты; были убиты и храбрейшие из их рыцарей, и сдача крепости воспоследовала. Жители Лохи получили позволение унести с собою что в силах были захватить и могли поселиться в провинций Валенсии. Боабдиль-эль-Чико должен был признать себя вассалом короля Испанского и отказаться навсегда от трона гренадского. Понурив голову, униженные и скорбящие, вышли из Лохи маврские рыцари и воины, а за ними потянулись жители с женами и детьми, которые оглашали воздух плачем и стенаниями. Боабдиль Злосчастный, убитый горем, должен был преклонить колена перед Фердинандом, в знак своего ему подданства, и печально, после этого унижения, отправился в городок Приэгу, где и поселился.

Король Фердинанд не медлил и тотчас после взятия Лохи вознамерился взять другую, очень значительную крепость Маклин. Он обложил ее и послал просить королеву Изабеллу посетить его. Королева с инфантой, своею дочерью, и многочисленною свитой тотчас отправилась в путь и на дороге посетила Лоху, где раздала разоренным больным и бедным обильные вспомоществования. Маркиз Кадикский сопровождал королеву. Когда она подъехала к лагерю короля, все рыцари испанские, находившиеся там, в богатых одеяниях и убранствах, на чудно разукрашенных, великолепных конях, выехали к ней навстречу, с севильским знаменем впереди и командором рыцарей ордена св. Иоанна. Королева ехала на большом муле; седло ее, пунцового бархата, было вышито золотом, уздечка и сбруя обшиты атласом и украшены золотыми вензелями и бантами, а сама королева была одета в бархатное и парчовое платье, сверх которого была наброшена пунцовая мантия. Шляпа королевы из черного бархата была обшита золотым позументом. Рядом с нею ехала дочь ее, инфанта, в черном бархатном платье и черной шляпе, украшенной золотом.

Когда королева поравнялась с рыцарями, выехавшими к ней навстречу и выстроившимися по левую ее руку, она с величавою грацией, ей свойственною, склонилась перед севильским знаменем и приказала нести его по правую руку. Когда она подъехала к лагерю, все войско бросилось ей навстречу и приветствовало ее восторженно, ибо она пользовалась всеобщею любовию. Король показался в богатой одежде, на прекрасном, дорогом коне, а за ним ехали все испанские гранды. На нем был пунцовый камзол, золотисто-желтого цвета штаны и парчовое верхнее платье; гранды, его сопровождавшие, были разодеты с неимоверною пышностию. Когда король подъехал к королеве, он снял шляпу, также как и вся его свита, трижды почтительно поклонился ей и потом уже поцеловал ее и дочь, которую сперва перекрестил. После короля и его свиты подъехал к королеве английский граф Райверс, в полном вооружении, на дивном коне, покрытом голубою попоной и шелковою сеткой, на которой были нашиты золотые звезды. На нем была парчовая одежда, белая с развевавшимися перьями шляпа; он держал в левой руке небольшой круглый щит, украшенный золотыми полосами; пять пажей, одетые в шелк и парчу, ехали за ним на дорогих, богато украшенных лошадях. За пажами следовала свита графа. Он низко, но с достоинством поклонился сперва королеве и инфанте, а потом королю; королева осыпала его похвалами за выказанную им отвагу при взятии Лохи, а граф, гарцуя на своем дивном коне, управлял им с таким искусством и ловкостию, что возбудил общее восхищение. Королева на другой день послала ему в подарок 12 скакунов, покрытых попонами из золотой парчи, несколько палаток из тончайшего полотна, две постели с парчовыми одеялами и множество других дорогих вещей.

Испанский лагерь был разбит на высоком, утесистом холме, у подножия которого текла быстрая речка. За лагерем, охраняя его, стоял густой лес, а впереди него виднелись высокие башни Маклина. Крепость эта была снабжена припасами всякого рода, вооружена и окопана; дети, женщины и старики были отосланы в Гренаду. Несмотря на то, что Фердинанд обладал сильною артиллерией, он предвидел, что ему будет стоить больших усилий взять эту крепость. Два дня и две ночи не умолкала пальба; одна из башен Маклина, в которой хранился порох, взлетела на воздух с находившимися в ней Маврами; изуродованные и бездыханные тела их разбросало по городу. Все дома города были потрясены до основания, народ перепуган, ибо никогда не только не видал он, но и не слыхал о возможности взрывов. Он упал духом и верил, что само небо наказывает его и отступилось от него. Тогда Мавры выслали послов в стан испанский и сдали крепость Маклин с условием, что жители ее могут удалиться, унося с собою свои богатства, но оставляя припасы и оружие.

Король и королева Испанские вошли в город с великим торжеством. Впереди них несли знамя, на котором был изображен крест; за ним шли священники и братья различных орденов и пели хором гимн: «Те Deum». За ними несли другие знамена и ехали тихо и торжественно в глубоком молчании и молитве король, королева, рыцари и победоносное испанское войско. По пустынным и узким улицам Маклина подвигалось оно при звуках церковного пения, когда внезапно раздалось в ответ ему другое пение, исходившее, как казалось всем, из недр земли: «Да будут благословенны грядущие во имя Господне», — пели неведомые голоса. Процессия остановилась в изумлении. То были голоса христиан, томившихся в плену у Мавров; они из подземных тюрем своих, заслышав звуки знакомых и милых их сердцу молитв, отвечали на них и приветствовали этими вышеприведенными словами своих соотечественников и вместе с тем свое освобождение. Королева Изабелла была тронута до глубины души, приказала немедленно освободить узников и привести их к себе. Когда она увидела их бледные, истомленные лица, их исхудавшие члены, тяжелые цепи, которыми они были скованы, их рубище и согбенные спины, она заплакала и приказала одеть их и одарить деньгами. В числе освобожденных нашли немало известных по рождению и храбрости рыцарей. Королева осталась в Маклине, заботясь о раненых и больных, заботясь об устроении церквей и монастырей на вновь завоеванной территории.

Когда в Гренаде узнали о взятии Маклина, народ был поражен ужасом. «Правый глаз Гренады потух», — говорили они на своем образном языке, — «Щит Гренады разбит! Кто теперь защитит нас от чужеземного вторжения?»

— Мы сражались до последней возможности, — говорили пришедшие из взятых крепостей военачальники, — сражались до тех пор, пока не рухнули стены наших крепостей. Христиане взорвали на воздух наши высокие башни, наши бастионы… Мы были бессильны против таких новоизобретенных способов разрушения!

Несмотря на эти справедливые заявления побежденных, народ встретил поруганием военачальников сдавшихся крепостей; но вскоре это народное волнение должно было уступить место опасениям: Испанцы подходили к Гренаде.

Начальники сдавшихся крепостей, два родные брата, приступили к Эль-Сагалу.

— Мы защищали наши крепости как могли, как умели, — говорили они, — защищали до той минуты, когда стены их были разрушены и придавили собою большую часть нашего войска. В награду мы в Гренаде вынесли поругание и презрение. Король! Дай же нам теперь возможность показать наше мужество не за стенами города, которые разрушает враг какими-то машинами, а в поле! Позволь нам собрать войско и выступить из Гренады навстречу врагу, и да будет стыд и посрамление тому из нас, который окажется малодушным!

Эль-Сагал согласился и половину войска выслал против Испанцев, а сам остался с другою половиной в Гренаде, наготове, в случае успеха, поддержать своих и докончить поражение испанского войска.

Армия Фердинанда находилась за два льё от Гренады и переходила через мост в узком ущелье, когда Мавры с ожесточением бросились на нее. Два маврских рыцаря, одетые и вооруженные одинаково, отличались отчаянною отвагой; они бросились в самую жаркую сечу и резали врагов направо и налево, не помышляя об опасности; то были два брата, начальники сдавшихся крепостей. Граф Кобра и брат его дон Мартин Кордуанский выступили против них, но были мгновенно окружены маврскими войсками. К ним на помощь поспешил молодой рыцарь Хуан Арагонский, племянник короля; его блестящее и дорогое оружие, роскошная сбруя его чистокровного коня привлекали внимание Мавров. Он был атакован со всех сторон, и хотя бился с неописанным мужеством — не мог, однако, долго устоять против сильного врага. Король, увидев его и графа Кобру в опасности потерять жизнь в этой ожесточенной битве, послал на помощь свежий отряд, со своим королевским знаменем, за которым с неудержимым натиском бросилась часть испанского войска. Мавры не устояли и, не взирая на просьбы, приказания и угрозы своих военачальников, стали отступать. У входа на мост, который защищали храбрейшие маврские рыцари, закипела вновь отчаянная борьба. Река запружена была трупами. Маврские рыцари почти все пали в бою этом, а остатки армии бежали в Гренаду. Там раздался плач и вопли; оба маврские рыцари-братья были убиты. В Гренаде в воспоминание их мужества поставлен был памятник с краткою надписью:

«Здесь покоятся два брата»

Опустошив окрестности Гренады, вынудив Эль-Сагала запереться в ней, король возвратился в Кордову, соединившись с королевой остававшейся в Маклине.

Лишь только последние солдаты армии испанской отступили от Гренады, как Эль-Сагал решился покончить с Боабдилем. Он послал к нему послов с предложением помириться ради общего спасения, обещал отказаться от титула короля и признать себя его подданным, но тайно приказал послам своим убить Боабдиля или отравить его в продолжение совещаний. Боабдиль узнал об этом и не принял послов. Несчастный, нерешительный Боабдиль не знал, на что решиться — идти ли войной против дяди, или довериться опять Фердинанду. В эту критическую минуту он получил от своей матери Аихи Львиное Сердце следующее письмо:

«Срам тебе, — писала она, — изнывать на границах собственного королевства, когда похититель твоего престола завладел твоею столицей! Зачем искать коварной помощи у врагов, когда в самой Гренаде бьются сердца тебе преданных людей? Они отворят тебе ворота, — войди в них с мужеством и отвагой. Внезапное нападение может все решить и покончить. Или трон, или могила! Для короля нет другого достойного выбора».

Боабдиль был потрясен. Пред ним восстала Гренада во всей своей красоте, с ее садами, дворцами, минаретами, бьющими фонтанами, бесподобными мраморными колоннами и лимонными, миртовыми садами.

— Чем заслужил я, — воскликнул он, — все мои бедствия? Что сделал я, чтобы жить изгнанником, вдали от моей столицы, где гордо сидит на моем престоле убийца моего отца, похититель моего трона? Вперед! Я завоюю мое собственное достояние, за меня мое право и сам Аллах.

Тогда он собрал остатки своих воинов и спросил:

— Кто из вас хочет идти с своим законным королем и умереть за него?

Все они в знак преданности схватились за мечи.

— Так пойдемте же! — воскликнул Боабдиль. — Каждый из вас в тайне пусть приготовит оружие и коней, ибо нам предстоит опасный поход; но если он нам удастся, мы завладеем опять нашим королевством.

На быстром коне, через горы, леса и долины, мчался всадник и, взбираясь на высокие горы, зорко осматривал близлежавшие долины и окрестности. То был передовой небольшого отряда Боабдиля, хорошо и богато вооруженного, состоявшего из 50 воинов знатного происхождения и испытанной храбрости. Два дня и две ночи ехали всадники, минуя деревни и города, пробираясь горными тропинками и рощами, не пивши и не евши, презирая лишения, и наконец достигли Гренады. Боабдиль, взяв с собою пять всадников, подъехал к воротам Альбайсина и постучал в них.

— Кто там? Кто стучится в эту ночную пору? — спросили его часовые.

— Я, законный король ваш, отворите ворота! — отвечал Боабдиль повелительно.

Часовые засветили огонь и, узнав Боабдиля, перепугались и немедленно отворили ему ворота. Боабдиль въехал в это предместье Гренады и, проезжая, стучался в ворота жителей и призывал их на защиту законного короля. По его приказанию, к восходу солнца, при звуках труб, все его приверженцы собрались вокруг его знамени, и все предместье Альбайсина объявило себя за короля Боабдиля. Эль-Сагал собрал свое войско и вышел из Альгамбры. На площади главной мечети два короля повстречались, и закипел бой. Сражались врукопашную с ожесточением и отчаянием. Эль-Сагал напал лично на Боабдиля, и между ними завязался поединок; но войска в общей свалке разлучили их. Эль-Сагал и его приверженцы были вытеснены с площади и вошли в узкие улицы. Битва продолжалась и там до позднего вечера. Потери с обеих сторон были громадны. Ночь прекратила бой, но он возобновился на другой и на следующие дни. У Эль-Сагала было больше сил, чем у Боабдиля; он оттеснил его в предместье Альбайсина и там осаждал его. Боабдиль, видя неминуемую гибель, послал просить помощи у дона Фадрика Толедского, командовавшего испанским отрядом, находившимся на границе, который поспешил к нему, но, опасаясь измены, не вошел в Гренаду, а остановился у стен ее, наблюдая за исходом битвы. Убедившись, что измены нет, он послал отряд свой на помощь Боабдилю, который продолжал в течение 50 дней сражаться с Эль-Сагалом.

Между тем король Фердинад узнал, что турецкий султан Баязет намеревается послать флот свой на помощь Маврам. Он понял великую опасность, ему грозившую, и решился овладеть приморскими городами Мавров. В субботу накануне Вербного воскресения он собрал все свои силы, разделил свою армию на две части и двинулся к Малаге. С неимоверными усилиями, разбивая утесы, расчищая дорогу, он перешел горы, пробрался чрез узкие ущелья и вышел в долину. Чудное зрелище представилось его взору. Велес-Малага была построена на утесе, но ее предместия спускались в изумрудную долину; вдали сияло голубое море, на берегу которого красовался город Малага; вправо высились горы, увенчанные тучами и туманом. Фердинанд разбил стан свой на склоне горы, которая примыкала к цепи гор, доходивших до самой Гренады. На вершине этой горы, господствовавшей над станом, стоял небольшой укрепленный маврский городок Бентомис, который мог бы в случае нужды подать помощь Велес-Малаге.

Однажды во время обеда Фердинанд услышал пальбу и увидел, что небольшой отряд его войска бежит, преследуемый значительными партиями Мавров. Он схватил копье и, не успев захватить меч, сел на лошадь и помчался на помощь своим. Бежавшие Испанцы, увидя своего короля, остановились, обернулись на врагов и завязали битву. Мавры окружили их и короля Фердинанда, рядом с которым убили одного из его слуг, и направили все свои усилия, чтоб убить самого короля или взять его в плен. Маркиз Кадикский и граф Кобра со свитой бросились выручать короля и окружили его, защищая собою. Лошадь маркиза была убита под ним и сам он подвергся величайшей опасности, но скоро другие рыцари подоспели на помощь, и король был спасен.

Громко возроптало войско; оно порицало короля за неосторожный его поступок и говорило, что его жизнь принадлежит подданным, что он не должен подвергать ее опасности, имея столько храбрых и опытных военачальников, которым мог бы отдавать свои приказания. Королева Изабелла содрогнулась, узнав об опасности, которой подвергся король, и вынудила у него обещание воздерживаться от необдуманных и безрассудных поступков.

Мавры взбирались на высокие горы и зажигали на их верхушках громадные костры; с других гор им в ответ появлялись такие же огни, посредством которых они устроили сигналы для атаки Испанцев; они поставили в горах сильные отряды, чтобы не допускать до испанского лагеря подвоза припасов. Фердинанд, видя, что осада может затянуться, послал в Велес-Малагу одного из своих рыцарей, предлагая свободу и сохранение состояний всем жителям, если они согласятся на немедленную сдачу города и крепости, и грозя, в случае отказа, сжечь город и перебить всех жителей его без исключения. Начальники Малаги отвечали, что они почитают короля Испанского слишком великодушным и не верят его угрозам, — они знают, что его артиллерия не может быть перевезена чрез неприступные горы, и что они решились защищаться в Велес-Малаге до тех пор, пока им не придет на помощь войско из Гренады. К несчастию они не подозревали, что в ту самую минуту в Гренаде кипела междоусобица. Получив этот ответ, Фердинанд узнал, что горцы собираются и в числе 15.000 готовы ударить на него с тылу. Он приготовился к отпору. Действительно, горцы сошли из Бентамиса и ударили на него, но были отбиты. Король стоял лагерем, ожидая своей артиллерии, но она не приходила.

Известие об обложении Велес-Малаги дошло до Гренады, где Мавры продолжали сражаться между собою. Старшины города, муллы и почтенные старики собрались и держали совет между собою.

— Зачем — говорили они — продолжается эта междоусобица, в которой победители должны краснеть за свою победу и стыдиться полученных ран? Испанцы продолжают опустошать страну нашу, столь богатую и благоустроенную, а мы, Мавры, лишаемся нашего достояния и самого крова, под которым жили наши славные предки. Где наш исконный враг? Он стоит на склоне горы у Бентамиса. Пойдемте туда, покажем наше мужество и храбрость настоящему врагу, подошедшему к Велес-Малаге.

Тогда, имея во главе Амет-бен-Сарреха, считаемого пророком, пошли они к Эль-Сагалу.

— Ты хочешь быть королем, — сказали они ему, — и губишь королевство! Помирись с Боабдилем и иди спасать Малагу!

Эль-Сагал находился в большом затруднении и принужден был уступить требованию старшин и мусульманского духовенства.

Но Боабдиль не верил предложениям своего коварного дяди.

— Какое доверие, — сказал он, — могу я питать к убийце моего отца и моих братьев, к тому, который не раз посягал и на мою жизнь?

Эль-Сагал, услышав ответ этот, предался необузданному гневу, но понял, что его собственная будущность зависит от успеха его оружия над общими врагами. Он собрал своих многочисленных сторонников и, оставив в Альгамбре сильный гарнизон, вышел из нее ночью и с великою поспешностью пошел чрез горы к Бентамису. Однажды вечером яркие огни зажглись на вершинах гор, вблизи Бентамиса; при их свете Испанцы увидели вооруженное войско и услышали звуки труб и барабанов; немедленно осветились огнями и высокие башни Велес-Малаги. Осажденные испустили громкие и радостные крики: «Эль-Сагал! Эль-Сагал!» — кричали они, и горное эхо повторяло знаменитое имя маврского воина.

Солнце взошло и осветило чудное зрелище. На склоне горы блестели белые христианские палатки; надо многими из них высились значки и развевались знамена рыцарей; изукрашенный павильон короля находился в средине, — на нем реяло святое знамя креста и знамена Арагонии и Кастилии. Против стана стояла Велес-Малага со своими высокими стенами и башнями и своим живописным замком: башни и стены его сверкали щетиной пик, дротиков, мечей и сабель, пестрели яркою одеждой солдат. На вершине горы, над испанским лагерем, господствуя над ним, раскинулся стан мавританских войск, пришедших с Эль-Сагалом. Он сиял яркостию красок; солдаты в белых чалмах расхаживали вокруг палаток, зорко сторожа окрестность. Высоко подымались струи дыма из потухавших костров и громко играла военная маврская музыка. Воздух был чист и прозрачен, и Испанцы могли усмотреть снизу массы маврских войск, скученные над ними, готовые, по первому знаку своих начальников, ринуться вниз и раздавить их. Мавры были исполнены отваги и энтузиазма, Испанцы смущены. Многие рыцари предлагали немедленно взобраться на горы и напасть на Мавров, чтобы выбить их из позиции, но король признал план этот слишком рискованным. Он учредил в своем стане самую строгую дисциплину и решился наготове и в полном порядке ждать атаки неприятеля.

Эль-Сагал не долго медлил. Он послал с христианским ренегатом письмо к военачальнику Велес-Малаги, с приказанием сделать вылазку и напасть при наступлении ночи на Испанцев, и извещал его, что он в ту же ночь сойдет с гор и нападет на них с тылу. Эль-Сагал не сомневался в успехе, и когда солнце садилось, когда тень от гор легла в долину, он бросил жадный взгляд на стан испанский, столь спокойный и безмолвный, будто никакая опасность не грозила ему, и воскликнул с восторгом:

— Аллах велик! Неверные преданы в руки наши. Скоро цвет их рыцарей и сам король очутятся во власти нашей! Пришли минуты, когда вы, солдаты, должны выказать все свое мужество и сразу, единою победой отвоевать все, что мы потеряли. Счастливы те, которые падут в битве — они пойдут в рай Магомета; счастливы и те, которые останутся в живых, ибо они увидят Гренаду, этот рай земной, освобожденною от врагов, одетою славой!

Слова Эль-Сагала приняты были войском с энтузиазмом; оно огласило воздух громкими криками и ждало с нетерпением сигнала начать сражение.

Королева Изабелла осталась в Кордове, снедаемая беспокойством, и скоро была извещена, что Эль-Сагал пошел чрез горы к Велес-Малаге. Это известие поразило всю Кордову и самое королеву, но она скрыла свой испуг и призвала к оружию всех мужчин не достигших 70 лет; на ее призыв встала вся Андалузия; старики, забрав своих вассалов и внуков, вооружились давно оставленными мечами и поспешили, не теряя времени, в Кордову. Королева поспешила выйти в поход во главе этого быстро набранного войска. С нею шел кардинал Педро Гонзалес Мендоса, человек храбрый, мудрый и богатый. Он надел сверх монашеского платья кирасу и латы и принял предводительство, наделяя солдат золотом. Ночь, назначенная для атаки, наступила; Эль-Сагал ждал, чтобы тень ночная легла на стан испанский и сон сомкнул очи испанского войска; но вот погасли огни на вершинах гор, смолкли звуки труб, литавр и барабанов, не слышно было тяжелой поступи часовых — и темная ночь набросила черное свое покрывало на стан и всю окрестность. Эль-Сагал подал знак, и яркий огонь зажегся на высотах Бентамиса… Но напрасно напрягал он зрение: условленного ответа не последовало со стен Велес-Малаги. Напрасно ждал он его. Еще и еще — в непроглядной тьме ночной стоял город немой и безответный. Снедаемый нетерпением, Эль-Сагал не мог уже владеть собою; он приказал войскам своим сходить с гор в узкое ущелье, пройти его и напасть на лагерь испанский. Но лишь только Мавры вошли в ущелье, как они завидели какую-то черную густую массу. Страшный крик раздался и разнесся далеко. Эль-Сагал приказал зажечь огни на всех вершинах гор; огни эти вспыхнули разом и ярко озарили всю окрестность, все ущелья и тропинки. Везде, во всяком пункте, где можно было пройти, стояло испанское войско, ожидая нападения. Огни, разложенные на горах, отразились на щитах испанских рыцарей и играли на их латах, копьях и шлемах.

Оказалось, что посланный в Велес-Малагу ренегат был схвачен и повешен, а письмо прочитано и войску отданы надлежащие приказания. Разъяренный, пылая мщением, Эль-Сагал со своей армией с громкими криками бросился в дефилеи, но, несмотря на все усилия и чудеса храбрости, был отбит и должен был отступить на горные высоты.

С восходом солнца маркиз Кадикский с кавалерией и пехотой вошел туда в свою очередь, напал на Мавров и обратил их в бегство. Страшная паника овладела всем маврским войском. Бросая оружие, оно побежало и рассеялось в ущельях и лесах гор, — бежало еще и тогда, когда преследование окончилось. Напрасно Эль-Сагал и его храбрейшие рыцари силились остановить беглецов — все было напрасно! Только один из маврских рыцарей, по имени Родован де Ванега, с горстью храбрых в обход доскакал до Велес-Малаги и мог войти в нее. Маркиз Кадикский занял высоты, где еще накануне стояли Мавры, и захватил множество разбросанного ими оружия.

Известие об этой победе и об этом поражении пришло и в Кордову, и в Гренаду. Кордова праздновала это событие крестными ходами и молебнами; Гренада, твердо верившая в успех и в военные таланты и храбрость Эль-Сагала, в мужество своего войска, тем сильнее почувствовала свой стыд и унижение. Общая скорбь, общее негодование сказались в той ненависти к Эль-Сагалу, которая внезапно охватила все сердца в Гренаде.

— Он изменник! Он недостоин трона! — вопила толпа на улицах и площадях Гренады: — да здравствует Боабдиль эль-Чико, да здравствует законный король Гренады! Смерть изменнику и похитителю законного престола!

Боабдиль вошел в Альгамбру и приказал обезглавить четырех благородных Мавров, наиболее преданных Эль-Сагалу. Когда же Эль-Сагал, силившийся безуспешно остановить свое разбежавшееся войско, прискакал с малочисленным отрядом к воротам Гренады, он нашел их запертыми и увидел над башнями Альгамбры развевающееся знамя Боабдиля.

В глубоком молчании повернул он коня своего и отправился в Альмерию, которая осталась ему верною, но не захотел поселиться так далеко от Гренады и переехал в Кадикс. Там он собрал остатки своих войск и приготовлялся при первом случае овладеть опять своею столицей.

Велес-Малага с тревогой ожидала развязки сражения, начавшегося ночью, и, когда Родован де Ванега прискакал к ее воротам с малочисленным отрядом, приняла его с отчаянием и скорбью. Весть о том, что Гренада закрыла перед Эль-Сагалом свои ворота, довершила общее уныние. Сам храбрый и преданный Эль-Сагалу Родован понял, что нет спасения, и согласился на сдачу Велес-Малаги. Фердинанд, горя нетерпением взять самую Малагу, находившуюся вблизи на берегу моря, предложил выгодные условия, которые были приняты.

В это же самое время он получил письмо от Боабдиля эль-Чико, который умолял его оказать ему покровительство и признавал себя еще раз вассалом испанского короля.

— Скоро все королевство Гренадское, — сказал Фердинанд, — признает меня своим владыкой; возблагодарим же Бога за победу, нам дарованную!

И все войско, все рыцари, принцы крови и сам король отслужили с великим торжеством благодарственный молебен.

Город Малага стоял в плодоносной долине и был окружен с трех сторон горами, а с четвертой примыкал к глубокому морю. Высокий утес, служивший маяком, называвшийся Гибральфаро[1], славился неприступною крепостью. Два больших предместья прилегали к городу; в одном обитали бедняки и чернь; в другом, разукрашенном висячими садами, дивными рощами и чудными дворцами, жило богатое маврское купечество. Мало заботилось оно о славе и воинской доблести и равнодушно относилось к борьбе Эль-Сагала с Боабдилем. Оно выше всего почитало возможность жить богато и спокойно. Во главе этих богачей пользовался особенным влиянием и почетом Али-Дордус, купец, обладавший несчетными капиталами, корабли которого шли в Малагу, нагруженные товарами Востока. Али-Дордус был человек высокого роста, важной осанки, речи обильной и торжественной. Он собрал купцов и явился к алькаду Альбосену-Коннеха, убеждая его немедленно сдать город королю испанскому и тем спасти его от разорения и гибели. Алькад согласился и поспешно отправился к королю Фердинанду для переговоров. Но в крепости Гибральфаро начальствовал Мавр, храбрый и непреклонный, заклятый враг Испанцев, не кто другой, как Амет-Сели, прозванный эль-Сегри, бывший военачальник взятой Испанцами крепости Ранды. Он пылал желанием отмстить Испанцам и собрал около себя гомеров — солдат испытанной храбрости и непреклонного духа; они, как хищные птицы, сторожили с утеса своего город Малагу и несказанно презирали и ее богатства, и торгашеский характер ее жителей. Война составляла их занятие, страсть и высшее счастие. Они считали свою крепость неприступною; между ними находилось множество мавров, которые прежде приняли христианство, потом отступились и знали, что им не будет пощады от инквизиции, если Испанцы возьмут крепость. То были люди отчаянные, готовые на все и способные все перенести, все пересилить. Когда Амет эль-Сегри узнал о том, что купцы Малаги решились сдать ее, он возмутился духом и положил не допускать такого посрамления. Он сошел в цитадель, находившуюся на холме у подножия утеса, убил брата алькада и всех тех, которые не соглашались до последней крайности защищать Малагу, и приказал купцам собраться для совещания. Али-Дордус благоразумно отказался явиться, но бóльшая часть богатых купцов, перепугавшись, поспешила предстать пред грозным воином, окруженным свирепыми солдатами.

Амет эль-Сегри обвел их блестящими, гневными очами.

— Кто из вас — сторонник и преданный слуга Эль-Сагалу? — сказал он им грозно.

Все они, помимо воли, заявили свою преданность и верность Эль-Сагалу.

— Хорошо, — ответил эль-Сегри. — Кто из вас готов доказать свою верность и преданность, защищая город до последней крайности?

— Все мы готовы, — сказали дрожавшие от страха купцы.

— Хорошо, — сказал опять Амет эль-Сегри, — ведите себя как следует. Алькад Альбосен изменил своему государю и вам всем; он хотел предать город Испанцам. Выберите себе другого достойного начальника, способного защищать город от приближающегося неприятеля.

Купцы единогласно заявили, что только сам Амет эль-Сегри может достойно управлять городом и обороной его. Он принял предложение, немедленно поставил на бастионы и предместья своих приверженцев и занялся приготовлениями к отчаянной борьбе.

Известие об этом тотчас заставило прекратить все совещания о сдаче города. Маркиз Кадикский нашел маврского рыцаря, который согласился отправиться в Малагу, вести переговоры с Амет эль-Сегри и склонить его сдать город на самых выгодных для него условиях.

Маркиз Кадикский дал свои латы, свое копье и своего коня маврскому рыцарю и отправил его в сопровождении другого мавра, его родственника, в Малагу. Ему приказано было секретно вручить Амету эль-Сегри письмо, в котором король Испанский обещал отдать город Хоин в его вечное владение и 2.000 двойных золотых монет за то, чтоб он сдал Гибральфаро; другие значительные суммы обещались его офицерам и обильные деньги и милости тем, кто сдаст самый город Малагу.

Амет эль-Сегри, питавший великое уважение к славному воину маркизу Кадикскому, принял с учтивостию и утонченною вежливостию его посланных. Он спокойно выслушал их предложение и отвечал отказом. Вторично сделана была та же попытка, но так же безуспешно. Тогда Фердинанд послал в город послов и потребовал его немедленной сдачи. Амет-эль Сегри в полном заседании встал и гордо сказал, что граждане Малаги поручили ему защищать город, а не сдавать его, и что король скоро сам увидит, как он исполняет долг свой.

Посланные Фердинанда воротились в стан и рассказывали о громадных оборонительных работах, о необычайном мужестве и решимости защитников Малаги.

Войска испанские окружили город, а флот испанский, блистая бесчисленными парусами, стоял на якоре близ города.

Близ цитадели находился утес, который Амет эль-Сегри приказал занять, и расставил свои войска, ожидая осады. Действительно испанский авангард показался, и дело завязалось. Шесть часов продолжалась кровопролитная битва; пощады не было ни с той, ни с другой стороны; в плен брать не желали, а бились до смерти, бились в ущельях, бились и на вершинах гор. Наступление ночи прекратило сражение, но вскоре корабли привезли и высадили на берег артиллерию, которую немедленно установили, и страшная бомбардировка стала разрушать стены и башни Малаги. Ночью артиллерийский огонь и пожары освещали зловещим огнем и лагерь испанский, и осажденный город. Испанцы причиняли особенный вред осажденным семью пушками огромных размеров, которые были ими прозваны семью сестрами Хименеса. Они громили ими утес, на котором стоял Гибральфаро, но Амет эль-Сегри с высоты своей крепости презрительно глядел на осаждающих и отвечал им такою же пальбой.

Башни предместий были разрушены; испанские рыцари пошли в атаку, но были отбиты. Мавры делали вылазки с большею или меньшею удачей, и наконец между ними пронесся слух, что у Испанцев нет съестных припасов, что нет у них и пороху, чтобы продолжать осаду. Король Фердинанд узнал об этих слухах и послал просить королеву Изабеллу приехать к нему, в уверенности, что ее посещение докажет всем, что лагерь снабжен всем необходимым в изобилии.

С великою радостью и торжеством встретила армия свою любимую королеву. Она приехала с дочерью-инфантою, с блестящею свитой, в сопровождении своего духовника, многих прелатов, придворных, рыцарей и благородных дам. Роскошно одетая свита королевы торжественно и медленно, в церемониальном порядке, въехала в лагерь, и, по желанию королевы, бомбардирование города было приостановлено и сделаны предложения о сдаче.

Амет эль-Сегри принял посланных с гордым презрением и отвечал им:

— Предложения ваши вынуждены отчаянным вашим положением. Ваши пушки смолкли: это значит — у вас нет пороха. Если вы останетесь, осенние дожди прекратят возможность подвоза съестных припасов, голод и болезни одолеют вас. Первая осенняя буря размечет корабли ваши, ибо вблизи нет порта, в котором они могли бы укрыться. Африканские беи и султаны подадут нам руку помощи и пришлют нам и припасы, и подкрепления.

Когда Фердинанду передали его посланные ответ Амета эль-Сегри, он вознегодовал и приказал возобновить бомбардирование. В тот же самый вечер король и королева посетили маркиза Кадикского, палатка которого из французского сукна, парчи и золотого позумента возвышалась на холме против башен Гибральфаро. Он угостил короля и королеву роскошным ужином, с обычными в таких случаях церемониями и с музыкой, игравшею во время стола. Когда ужин окончился, маркиз вывел своих высоких посетителей из палатки и приказал дать залп из пушек, чтобы королева и сопровождавшие ее дамы могли увидеть разрушительное их действие. При грохоте пушек, от которых дрожали утесы, обрушивались стены и камни скатывались сверху вниз с оглушительным треском. Но вдруг лицо маркиза исказилось и щеки его покрылись густым румянцем, кровь ударила ему в голову. На одной из башен внезапно появилось его собственное знамя, окруженное солдатами, одетыми в латы и шлемы испанских рыцарей. То было знамя, латы и шлемы, взятые маврами в страшном побоище, в горах Малаги, откуда маркиз Кадикский спасся сам с великим трудом и где погиб любимый брат его и множество рыцарей. При таком жестоком оскорблении благородные Испанцы, находившиеся в свите королевы, не скрывали своего желания отмстить Маврам, но маркиз Кадикский молчал упорно, ибо не словами, а на деле решился наказать Мавров за их дерзкую насмешку. На другой же день все его батареи, направленные метко, принялись громить башни Малаги. Весь день утес Гибральфаро стоял обвитый клубами порохового дыма; всю ночь огонь, как молния, блестел над ним. В продолжение нескольких дней высокая башня, над которою в знак издевания появилось знамя маркиза Кадикского, была разрушена до основания, и широкий пролом образовался в стенах крепости. В него бросились рыцари, и опять закипело сражение, не принесшее результатов. Однажды вечером Мавры вышли из города, застигли врасплох испанские аванпосты и убили множество солдат. Другие обратились в бегство. Маркиз Кадикский находился в своей палатке; заслышав сражение, он вышел из нее и, увидев бегущих солдат своих, закричал громовым голосом:

— Солдаты, стой! Стой, говорю я! Я здесь, я, Панс Леон! Назад! На врагов!

Беглецы, при звуке этого столь знакомого им и дорогого голоса, остановились и бросились на Мавров. К ним подоспели испанские отряды, и сражение завязалось. На склоне гор, на утесах, на уступах пропастей закипела кровопролитная битва. Брат и шурин маркиза были тяжело ранены, многие рыцари убиты, и Мавры едва не взяли другое знамя маркиза, которое он сам отбил с опасностию жизни. Кровь текла ручьями с утесов в долину, окрашивая в пурпуровую краску и камни, и склоны гор, упитывая собою землю; после невероятных усилий и чудес храбрости Мавры, увидя своего военачальника тяжело раненого, принуждены были отступить. Испанцы не могли, однако, прорваться за ними в крепость, и этот кровопролитный бой не принес ни той ни другой стороне никаких результатов.

Амет эль-Сегри с необычайною энергией продолжал защищать город; он приказал заложить проломы, вырыть рвы и укрепить их; его подвижные батареи были наготове явиться туда, где они были необходимее. Он объявил, что предаст смертной казни всякого, кто произнесет одно слово о сдаче города. Жители Малаги била поражены ужасом, хотя и желали сдачи, но молчали, еще больше страшась эль-Сегри, чем врагов. Амет эль-Сегри производил частые вылазки, и его войска выказывали мужество, стойкость и изумительную воинскую доблесть, когда против них явился другой враг, враг непобедимый — голод. Амет эль-Сегри забрал оставшееся в городе зерно и хлеб и приказал раздавать его порциями тем, кто оборонял город. Несчастные жители, привыкшие к роскоши, лишенные последних припасов, должны были есть лошадиное мясо, от которого занемогали и умирали. Али-Дордус, богатый купец, о котором мы упоминали прежде, согласился с жителями и втайне решился послать верного человека к королю Фердинанду с предложением впустить Испанцев в ту част города, которую им поручено защищать, лишь бы их жизнь и собственность остались неприкосновенными. Предложение это было принято, но когда посланный возвращался в Малагу, его схватили гомеры; он вырвался от них, был смертельно ранен и, добежав до испанского лагеря, умер. Таким образом между жителями Малаги и Испанцами ничего не было условлено, и Али-Дордус и его соумышленники благодарили Бога, что их посланный спасся, — иначе и они заплатили бы жизнию за свое намерение сдать город.

Велики были страдания жителей Малаги. Они находились между двух зол: умирать с голоду, умирать от ударов врагов — или умирать позорною смертью от сурового Амет эль-Сегри, который казнил немилосердно всякого, говорившего о сдаче. Когда в Кадиксе народ узнал о безотрадном положении Малаги, он сообща с духовенством приступил к Эль-Сагалу, требуя, чтобы он шел на помощь осажденному городу; Эль-Сагал, хотя уже и состарившийся, но сохранивший военный дух, собрал войско и послал его в Малагу. Боабдиль узнал об этом и, горя ненавистью к дяде, желая также заслужить милость короля Фердинанда, выслал сильное войско против своих соотечественников. Произошло сражение; войска Эль-Сагала были побеждены и в беспорядке возвратились в Кадикс. Боабдиль, не избалованный успехом и удачами, возгордился этою постыдною, обесчестившею его в глазах всех, победой. Забрав богатую добычу, он послал королеве Изабелле золотую чашу чудной работы и молодую маврскую девушку, попавшуюся в плен; королю — четырех коней с дорогою сбруей, мечом и саблей и множество бурнусов, вышитых золотом и шелками.

Но народ гренадский посмотрел с негодованием на эту победу и с презрением на Боабдиля.

— Эль-Сагал, — говорили в Гренаде, — жесток и кровожаден, но он любит свое отечество; он похититель престола, но радеет о славе этой похищенной им короны. Если скипетр в руках есть жезл, карающий подданных, то он вместе с тем и меч несокрушимой стали против врагов, а Боабдиль жертвует религией, отечеством, друзьями для сохранения тени власти, и его скипетр слабее тростника.

Эти речи скоро достигли до самого Боабдиля и устрашили его. Он обратился опять к королю испанскому, прося у него войска для поддержания своей власти. Фердинанд с готовностию тотчас выслал ему, под начальством рыцаря Гонзальго Кордуанского, тысячу всадников и две тысячи пехоты. С их помощию Боабдиль выгнал из Гренады всех сторонников дяди своего Эль-Сагала и выказывал уважение и любовь к чужеземному войску, являя презренное зрелище короля, поддерживаемого врагами своей родины и своих подданных.

А между тем Малага бедствовала. Голод свирепствовал в ней; издали смотрели жители, дети которых умирали с голода, как в испанский лагерь подвозили с моря хлеб и всякие припасы, как гнали в него стада быков и баранов. Зрелище невыносимое и жестокое! В эти самые тяжкие для осажденных дни в Кадиксе появился всеми уважаемый отшельник, по имени Альгебри, прозванный эль-Санто и до тех пор живший в пустыне; он почитался свыше вдохновенным пророком и возвестил, что ему явился ангел и открыл ему, как спасти Малагу и уничтожить неверных. Мавры жадно слушали слова его, с изумлением глядели на его горевшие огнем глаза, на его изможденные постом и пустынножительством лицо и тело, на его чрезмерно длинную, запущенную бороду, на его грубую, бедную одежду. Они собрались вокруг него, готовые на все, и отправились за ним, скрываясь днем и проходя ночью чрез горные дефилеи к Малаге. С высоты последней горы они увидели Малагу, совершенно окруженную, как стальным кольцом, войсками испанскими. Отшельник высмотрел с великим вниманием обложение Малаги и вечером сошел с горы и подошел к тому пункту, который казался ему слабее других. Тогда он дал знак. Мавры напали на часовых, перебили их и силились пробиться через лагерь, но Испанцы дали им отпор и горячая схватка длилась недолго. Бóльшая часть мавров была перебита и ворот Малаги достигли немногие из них.

Альгебри эль-Санто лично не принял участия в сражении и не пытался войти в ворота Малаги. Он стоял на коленях поодаль от битвы и молился, воздев руки к небу. Так, преследуя бегущих, нашли его испанские солдаты; он, казалось, не видал их и продолжал стоять неподвижно, углубленный в молитву. Испанцы, изумленные, но вместе с тем и испуганные, взяли его и отвели к маркизу Кадикскому. На вопрос маркиза, кто он, он отвечал:

— Я отшельник. Аллах вразумил меня. Я знаю, чем кончится осада.

— Знаешь ли ты, когда будет взята Малага? — спросил маркиз, не чуждый суеверия.

— Знаю, но могу сообщить это только королю и королеве Испанским.

Король отдыхал после обеда, а королева не желала принять отшельника одна, и потому его ввели в соседнюю палатку, где находились донна Беатриса, маркиза Мейа, дон-Альваро Португальский, сын герцога и несколько других знатных лиц его свиты. Альгебри эль-Санто не знал по-испански; введенный в роскошную палатку, украшенную шелковыми тканями, бархатом и золотом, увидя почтение окружающих к дон-Альвару и Беатрисе, он подумал, что находится в присутствии короля и королевы. Он попросил воды, и когда карауливший его часовой освободил одну его руку и подал ему чашу с водой, маркиза заметила неистовое выражение лица его и зловещий блеск глаз. Она отскочила назад, в глубину палатки. Мавр с быстротой молнии схватился за скрытую под бурнусом саблю и нанес страшный удар дону Альваро, который упал к ногам его замертво. Тогда он бросился на маркизу, но в размахе сабля его зацепилась за шелковую ткань палатки и оттого слабо ударилась о золотые украшения прически маркизы, не причинив ей ни малейшего вреда. Свита и солдаты бросились на Мавра, повлекли его из палатки и буквально разорвали на части. Услыша шум и крики, король и королева вышли из своих палаток, содрогнулись при мысли об опасности, которой так счастливо избегли, и благодарили Бога. Кровавые останки Альгебри эль-Санто Испанцы бросили через стены в самую Малагу, а разъяренные Мавры убили в отмщение знатного Испанца, находившегося у них в плену, привязали его тело на осла и пустили его в испанский лагерь. Таким образом разжигалась обоюдная между воюющими ненависть, которая могла иссякнуть только при совершенном уничтожении той или другой стороны.

Один из вошедших в Малагу солдат, родом африканец, чернокожий дервиш, также как и Альгебри, почитался за святого. Он занял в народном мнении его место и принес с собою священное белое знамя, которым — говорил он — обладал уже в продолжение двадцати лет и берег для важного случая; он пророчил, что жители Малаги ворвутся в лагерь испанский, уничтожат его и воспользуются всеми припасами, которые найдут там в изобилии. Мавры верили ему безусловно и требовали немедленной вылазки, но дервиш объявил, что время еще не пришло. Амет эль-Сегри, почитая дервиша, советовался с ним и вывесил его белое знамя на высокой башне крепости Гибральфаро.

Однажды залив покрылся прибывшими кораблями, побелел множеством распущенных парусов. То была флотилия герцога Медины Сидония, который на ста кораблях подвез оружие и съестные припасы королю Фердинанду. Не желая продолжать осаду, король Фердинанд опять предложил городу Малаге сдаться на выгодных и почетных условиях, но Эль-Сегри с презрением отверг все предложения. Война возобновилась. Мавры сожгли один из кораблей Медины Сидония; другие должны были удалиться из залива. Дервиш утверждал, что скоро страшная буря разразится на море и потопит все корабли, что Малага отомстит врагам своим. Осада продолжалась с равным мужеством и ожесточением с обеих сторон. Одна из самых важных башен после кровопролитного боя, в котором Мавры выказали необычайную храбрость, а Испанцы мужественную стойкость, была взята Франциском Ромирес, который в награду был сделан рыцарем. Страдания осажденных превысили меру всякого терпения. Они собрались пред домом богатого купца Али-Дордуса и просили его идти во главе граждан к Амету эль-Сегри, чтобы умолять его сдать Малагу. Они нашли его окруженным свирепою гвардией, сидящим пред столом, на котором лежали странные рукописи, чертежи и различные странные инструменты, а подле него стоял дервиш, который объяснял ему значение их.

Один из пришедших, мулла Аларис, возвысил голос и сказал Амету-эль-Сегри.

— Мы умоляем тебя именем Всемогущего Бога не упорствовать в защите и не довершать нашей гибели. Сдай город, пока испанский король обещается быть милосердым. Сколько наших пало под ударами врагов, сколько погибло от голода! У нас нет хлеба для женщин и детей. Она едят подохших животных и умирают в страшных муках на глазах наших, а враг, сытый и здоровый, издевается над нами. К чему эта отчаянная борьба? Наши стены не крепче стен Ранды, наши солдаты не храбрее солдат Лохи, однако стены Ранда упали, разбитые машинами Испанцев, и солдаты Лохи принуждены были сдаться. Откуда нам ждать помощи? Из Гренады? Но в ней не осталось ни рыцарей, ни солдат, ни короля. Боабдиль сделался вассалом Фердинанда и посрамил стены Альгамбры; Эль-Сагал бежал оттуда и заперся в Кадиксе; его силы иссякли, его гордость принижена, самая жизнь его потухает. Именем Аллаха мы заклинаем тебя: не будь злейшим врагом нашим, сдай развалины города Малаги, когда-то столь счастливого и богатого, и избавь нас от бедствий, которые на нас обрушились!

Эль-Сегри, уважая сан муллы, выслушал спокойно его слова и отвечал ему:

— Потерпите еще в продолжение нескольких дней, и ваши страдания прекратятся. Я держал совет со святым отшельником, и мы познали, что час нашего избавления настал. Веления рока непреложны; в книге судеб написано, что мы должны сделать вылазку, разрушить лагерь неверных, забрать горы хлеба и заготовленных ими припасов. Аллах устами своего пророка возвестил мне это. Аллах Акбар, велик Бог, никто не может противиться велениям неба!

Граждане Малаги почтительно выслушали слова Амета эль-Сегри; сам Али-Дордус, обещавший твердо требовать сдачи, не страшась гнева Амета, почтительно склонился пред ним и перед святым отшельником и поверил его пророчествам. Посланные возвратились из крепости в город и на все вопросы несчастных, погибавших с голоду горожан отвечали с убеждением:

— Еще несколько дней, и мы будем спасены! Белое знамя снесут вниз, и оно освободит нас.

Горожане разошлись по домам в унынии. Стоны жен и детей отнимали у них и мужество, и веру во что бы то ни было.

Однажды Амет эль-Сегри отдавал свои приказания, когда пред ним появился дервиш.

— Час победы пробил! — воскликнул он, — Аллах повелевает, чтобы завтра утром мы напали на Испанцев. Я понесу впереди белое знамя и предам в руки ваши врагов наших. Но помните, что вы — только орудие в руках Аллаха для отмщения неверным. К оружию! Идите в бой с чистым сердцем и забудьте оскорбления, нанесенные друг другу; простите один другого и помните, что те, которые незлобивы и милосерды к своим, явятся победителями врага!

На другой день жители Малаги не увидели белого знамени на башне, и вся Малага от мала до велика поднялась, чтобы быть свидетелем вылазки и нападения на испанский лагерь.

— Аллах Акбар! — кричала неистово толпа горожан, выбегая из домов и следуя за священным белым знаменем.

Сам Амет эль-Сегри, которого все боялись и ненавидели, был в этот день встречен криками восторга. Старики, женщины и дети взобрались на крыши домов, на башни и на городские стены, чтобы оттуда следить за битвой. Сердце каждого жителя Малаги билось от ожидания и надежды.

Прежде чем выйти из города, дервиш обратился к солдатам:

— Наше дело святое, — сказал он им, — помните, что вы сражаетесь под знаменем священным и что не можете осквернить его никаким дурным поступком. Вперед! Сражайтесь храбро и не щадите врагов!

Ворота Малаги растворились, и Мавры стремительно бросились на лагерь Испанцев, которые вынесли стойко натиск их и дали им сильный отпор. Амет эль-Сегри пылал гневом, нашедши вместо легкой победы, предсказанной дервишем, ожесточенную борьбу. Он несколько раз с удвоенною энергией вел войска свои в атаку и несколько раз был отбит. Испанцы целили метко и убивали мавританских начальников; но Мавры, веря в слова дервиша, дрались ожесточенно и мстили отчаянно за своих убитых рыцарей. Груды тел загромоздили траншеи и парапеты лагеря. Мавры взбирались на эти груды тел и силились проникнуть в испанский лагерь. Амет эль-Сегри, как вихрь, мчался туда и сюда, ища пункта, через который бы мог проникнуть в испанский лагерь, и видел с отчаянием, как его лучшие и храбрейшие предводители и солдаты гибли, пронзенные стрелами, дротиками и копьями. Несмотря на то, что он был везде, где смерть беспощадно разила, он, будто заколдованный, остался цел и невредим без единой царапины и продолжал, твердо веруя в успех, одушевлять солдат своих. Дервиш бегал по рядам их, держа в руке белое священное знамя и испускал пронзительные вопли до тех пор, пока большой камень не раздробил ему голову. Когда Мавры увидели его мертвого и белое знамя, распростертое подле него, страх мгновенный и неудержимый овладел ими; они в неописанном беспорядке и смятении побежали назад; напрасно Амет эль-Сегри пытался остановить их — он сам поражен был смертью дервиша и с горстью храбрых мог только прикрывать бегущих.

Амета эль-Сегри встретили в Малаге воплями скорби и отчаяния. Его лучшие бойцы, лучшие военачальники и цвет его воинов были уничтожены; он молча проехал через город и с остатками верных гомеров удалился в крепость Гибральфаро.

Малага выслала послов к Фердинанду. Он принял их сурово и гневно.

— Воротитесь в город, — сказал он им. — День милосердия миновал. Вы упорствовали в борьбе до тех пор, пока я принудил вас силой моего оружия сдаться; теперь я прикажу казнить тех, которые заслужили смерть, и уведу в неволю тех, которые заслужили рабство.

Этот жестокий и нечестивый ответ поверг жителей Малаги в ужас; он был тем более нечестив, что Мавры защищали свое отечество, и тем более жесток, что даже в пылу битвы они никогда не выказывали свирепости, напротив того, отличались великодушием. Даже в последнем сражении Авраам Санет, прорвавшись в испанский лагерь, вбежал в палатку, где застиг врасплох двух испанских юношей, едва проснувшихся и дрожавших от внезапного нападения. Сердце Мавра дрогнуло жалостию. Он прикоснулся к ним мечом своим и воскликнул:

— Спасайтесь, неверные! Бегите к матерям своим!

Дервиш выговаривал Аврааму Санету и укорял его за слабость.

— Да, я не убил их потому, что у них еще и ус не пробился, — отвечал Мавр спокойно. — Я не убиваю детей.

И таких примеров милосердия и великодушия со стороны Мавров нашлось бы немало.

Услышав ответ Фердинанда, Али-Дордус решился сам отправиться к королю и был уверен, что он его примет.

Но король надменно отвечал, что никого видеть не хочет, что он взял город и поступит с ним по своему усмотрению. Многие испанские рыцари, ожесточившиеся во время обороны Малаги и потерявшие своих родных и друзей, настаивали на том, чтобы предать всех жителей смерти, а город — грабежу. Но королева Изабелла восстала против такой жестокости. Али-Дордус прислал королю и королеве богатые подарки и наконец, после многих просьб и молений, выговорил сорока семействам и себе самому право остаться в Малаге магометанским вассалом, сохранив свое состояние неприкосновенным. Остальные жители вверили себя вполне милосердию короля.

Дон Кардена, вооруженный с головы до ног, во главе своих вассалов, капитанов и всадников, с распущенным знаменем креста и св. Иакова вошел в Малагу и водрузил знамена эти на главной башне Алькасабле. Когда король, королева, инфанта и принцессы увидели эти развевающиеся на башне Малаги знамена, они опустились на колени, а епископ и духовенство отслужили благодарственный молебен.

Лишь только Испанцы вошли в город, как голодные жители неотступно просили позволения купить хлеба и кинулись, как исступленные, в испанский лагерь. Предсказание дервиша исполнилось; жители Малаги поедали заготовленный в испанском стане хлеб, только униженные и побежденные поедали они его.

Амет эль-Сегри со своего неприступного утеса видел, как Испанцы вошли в город, видел ненавистные испанские знамена, развевающиеся на башне города.

— Жители Малаги, — сказал он своему отряду, — поручили себя торгашу Али-Дордусу — и торгаш продал их. Не потерпим, чтобы и с нами поступили так же. Стены наши крепки; умрем под ними или сойдем вниз, прорвемся сквозь ряды врагов, пока они еще не устроились в городе.

Но отряд гомеров, отличавшийся свирепою храбростию, потерял свою мощь в страданиях голода. Голод пожрал и силу тела, и силу духа. Гомеры заявили, что хотят сдачи крепости.

— Али-Дордус, — сказал Амет эль-Сегри, — продал город, как торгаш; я сдам крепость, как солдат.

И он выслал Фердинанду герольда с предложением сдачи на почетных условиях. Фердинанд отвечал, что не принимает никаких условий и поступит с крепостию и ее гарнизоном по своему усмотрению.

Два дня Амет эль-Сегри, борясь со своим войском, не сдавался, но наконец был принужден к этому. Когда остатки этого гордого африканского войска сошли с высокого утеса, вид обезображенных всякими лишениями, трудом и бессонницей солдат внушал жалость. Исхудалые, бледные, бессильные, истощенные, они едва могли двигаться.

— По какой причине, — спросили испанские военачальники у Амета эль-Сегри, — ты так упорно защищался до последней крайности?

— Когда я принял начальство, — гордо отвечал Амет эль-Сегри, — я обещался защищать мою веру, мой город и моего короля до тех пор, пока буду убит или взят в плен. Я бы и теперь не сдался и умер бы, сражаясь, если бы мог удержать солдат своих. Да, я умер бы, сражаясь, я не сдался бы позорно в ваши руки униженный, безоружный!

Фердинанд не устыдился отягчить этого воина, честно исполнившего долг свой, цепями и заключить его в тюрьму, но помиловал Авраама Санета за то, что он пощадил двух испанских юношей; этому поступку удивлялись все рыцари.

— Такое великодушие, — говорили они, превознося Мавра, — достойно христианского рыцаря, кастильского гидальго!

Весь гарнизон Гибральфаро был отдан в рабство.

Пленные христиане, заключенные в темницах Малаги, были освобождены и приняты королем и королевой с торжеством и пышностию. Их тотчас накормили, одели, наделили деньгами и отправили на родину.

Главную мечеть освятили и превратили в христианскую церковь.

Жители Малаги, чтобы избегнуть рабства, предложили за себя выкуп.

— Если мы откажем им, — сказал Фердинанду собранный им по этому случаю совет, — Мавры побросают в колодцы, зароют в землю свои сокровища, и мы потеряем их; если же мы назначим выкуп, мы приобретем несметные богатства.

Фердинанд нашел совет этот разумным и назначил 30 золотых дублонов с головы, считая больших и малых, женщин и детей, и ставя условием, что все те, которые не заплатят в течение восьми месяцев назначенной суммы, будут отданы в рабство. Несчастные жители Малаги должны были принять эти тяжкие условия. Тогда Испанцы сделали поголовную перепись всем жителям и употребляли великое коварство, чтобы завладеть всеми их богатствами. Имущество каждого было опечатано и каждому приказано выйти из дома и исправить проломы в стенах, которыми были огорожены широкие пустыри Алькасабле. Жителей, выходивших из домов, строго обыскивали и не позволяли им воротиться домой, а заключали в этих самых пустырях, как рабов. Таким образом все деньги, ожерелья, браслеты, жемчуг, драгоценные камни перешли целиком победителям.

Печальное и возмущающее душу всякого человека зрелище представляли улицы и площади несчастной Малаги. По ним шли длинною вереницей старики, женщины и дети, многие весьма знатного происхождения, шли в слезах, обобранные, ударяя себя в грудь, воздевали руки к небу, оглашая воздух рыданиями и стонами.

— О, Малага! — восклицали женщины с отчаянием, прерывая слова свои рыданиями, — где твое могущество, где твои башни, замки и сады? К чему послужили твои крепкие стены? Гляди, как детей твоих уводят в неволю, как идут они умирать на чужбине, вдали от крова, где протекло их счастливое детство и веселая, беззаботная юность! Они оставляют навеки твои прелестные места, о Малага! Что станется с изнеженными, столь любимыми нашими красавицами, что станется с матерями их, что со старцами-дедами? Кто будет почитать их седые волосы?! Влачить им жизнь свою в рабстве! Гляди, о Малага! Гляди на эти семьи, столь счастливые когда-то, гляди, как их расторгают навеки! Сыны разлучены с родителями, мужья с женами и дети-малютки с матерями! Каждый пойдет одиноко, в чужую сторону, и над скорбью их издеваться будет чужеземец. О Малага! О родина наша! Кто без потоков слез может видеть твое запустение!

Точно также поступили Испанцы с городами и крепостями, находившимися близ Малаги. Как стадо отправили они в Севилью и ее деревни всех пленных. Христиане должны были кормить их, пока они не заплатят положенного выкупа. Многие умоляли отпустить их в Гренаду собирать деньги на выкуп; но обедневшая Гренада, предвидя беспощадную борьбу, не могла помочь им. Восьмимесячный срок истек, и все жители Малаги, в числе пятнадцати тысяч, были объявлены рабами, также как и жители близлежавших городов, взятых Испанцами.

После взятия Малаги вся западная часть королевства Гренадского была навоевана Фердинандом. У злосчастного Боабдиля Эль-Чико осталась только Гренада с окружающими ее землями; это была неоцененная по богатству, культуре и роскоши сердцевина Маврского королевства. Боабдиль силился всеми способами удержать ее за собою и не устыдился, узнав о сдаче Малаги, послать послов к Фердинанду и Изабелле с поздравлениями и богатыми подарками; но подданные его глядели на него с презрением и возлагали все свои надежды на старого, но непреклонного Эль-Сагала, который хотя и не восседал на троне альгамбрском, но правил провинциями и многими значительными городами, Басою, Кадиксом, Альмерией и воинственными племенами, жившими в горах Альпуксарры, спускавшихся отрогами к Средиземному морю. С гор этих сбегали обильные потоки, которые, превращаясь в реки, орошали долины и текли между лимонных, померанцевых и миндальных рощ. Самый лучший шелк собирался тут, и многочисленные фабрики выделывали из него чудные ткани. Плодоносные долины питали несметные стада, а в скалах и каменных твердынях гор находились изобильные руды.

Эта обильная богатствами всякого рода страна оставалась верною Эль-Сагалу, и он готовился к борьбе с Испанцами. Не дожидаясь их вторжения, он решился предупредить их; собрав отряд из лучших своих воинов и перейдя горы, напал на испанские земли, сжег селения, ограбил жителей и воротился в Кадикс с богатою добычей. Фердинанд, узнав об этом, собрал войско и пошел против него походом; города сдавались на пути его, и он, не встречая сопротивления, дошел до Альмерии, которою начальствовал принц Селим, родственник Эль-Сагала. Он вышел навстречу войску испанскому и завязал сражение перед самою Альмерией, в роскошных садах и рощах, ее окружающих. Фердинанд, увидя, что ему не благоприятствовали условия почвы, отступил от Альмерии и пошел на Басу, где находился сам Эль-Сагал со значительным гарнизоном.

Пред Басой с одной стороны красовались роскошные рощи и сады, между которыми струились ручьи и текла чистая, проведенная из гор в каналы вода; он скрыл в них своих стрелков и застрельщиков, а сам сделал вылазку против испанского авангарда, который, под начальством маркиза Кадикского, подходил к городу при звуке труб и барабанов. Он напал на него, но после краткой схватки отступил и заманил за собою испанское войско в сады, из которых внезапно появилось войско и открыло такой убийственный огонь на фланг и тыл Испанцев, что они обратились в бегство, оставив за собою множество раненых и убитых. Мавры преследовали бегущих при страшных криках: «Эль-Сагал! Эль-Сагал!», и этот крик повторяли со стен с восторгом жители Басы. Испанский авангард мог бы быть совершенно уничтожен, если бы к нему не подоспели на помощь другие войска. Фердинанд понял, что борьба будет неравная, и отступил от Басы.

Этот успех одушевил мавров. Два храбрых военачальника, Али Антар и Иса Альтар, произвели набег на испанские владения, опустошили все, сожгли деревни и увели стада. К бедствиям войны присоединились бедствия стихийных сил. Флот испанский был застигнут бурей, которая разметала корабли и многие из них потопила; грозы, бури и землетрясения разрушили дома, стены городов, потрясли до основания высокие башни крепостей. Суеверные Испанцы сочли это за предзнаменование новых поражений от руки Эль-Сагала; но король Фердинанд не унывал; он созвал новые силы и опять пошел на Басу, которую считал центром маврской силы.

Эль-Сагал понял, что настала пора решительной борьбы, и отправился в Кадикс, главный город своих владений, опасаясь, чтобы Боабдиль не напал на него, когда испанское войско обложит Басу. Он поставил в Басе начальником своего друга и родственника Селима, воина опытного, к которому поспешили присоединиться многие рыцари и солдаты, покинувшие Гренаду из презрения к Боабдилю. С десятью тысячами храброго войска Сиди-Селим вошел в Басу, которая приветствовала его радостными криками.

— Сиди-Селим — мой двоюродный брат и мой шурин, — говорил Эль-Сагал, — он связан со мною узами крови и брака, он — второй я. Счастлив тот, кто имеет такого военачальника.

Гарнизон Басы состоял из 20 тысяч войска и трех предводителей: старого Мавра Магомета, прозванного ветераном, Абу Али, начальника гарнизона, и Убека Адольхара; а над ними верховным начальником состоял принц королевской крови, Сиди-Селим. Запасшись съестными припасами и скотом, Селим занялся приготовлениями к обороне. Фердинанд разбил свои палатки пред городом, вне лабиринта садов и рощ. Он послал герольдов с требованием немедленной сдачи на выгодных условиях; в случае же отказа грозил взять город и поступить с ним беспощадно.

Отказ последовал вежливый, но решительный.

Фердинанд начал военные действия. Он решился захватить сады и рощи, крайне благоприятствовавшие вылазкам.

Сиди-Селим понял опасность, грозившую Басе, если бы Испанцы завладели садами и рощами, и вывел против них свою пехоту.

— Солдаты! — сказал он им, становясь во главе их, — помните, мы сражаемся за нашу жизнь и свободу, за жизнь и свободу наших семейств. Будем надеяться твердо на помощь Аллаха, силу нашего оружия и нашего духа. Вперед!

Мавры огласили воздух воинственными криками и бросились вперед. В садах и рощах произошла отчаянная битва. Мавры хорошо знали местность: беседки и дачи, столь им знакомые, прикрывали их, но Испанцы не уступали. То не было сражение, а ожесточенные схватки небольших отрядов и поединки. Во многих местах побеждали Испанцы, в других — Мавры; преследуя одни других, они врезывались в другие, сильнейшие вражьи отряды. Никто не мог принять главного начальства, ибо в аллеях, кустах, рощах и беседках солдаты сражались отделенные одни от других. Дома, беседки, загородные башни были сожжены, крики победителей и побежденных, стоны раненых раздавались всюду в дыму и пламени пожаров. Испанские рыцари плутали в лабиринте рощ, садов и аллей и не знали, куда идти и где искать исхода. Фердинанд, глядевший издали на битву, послал подкрепление; оно подоспело вовремя; Мавры были выбиты из садов и рощ и отступили к крепостным рвам и палисадам. Магомет сделал вылазку, но наступившие сумерки помешали ему выгнать Испанцев из садов.

Солнце взошло и осветило своими яркими лучами печальную картину разрушения; сады, башни, дачи, павильоны лежали грудой развалин и дымились в угасавшем пламени; каналы и ручьи, окрашенные кровию, текли багровые и мутные. Земля, смоченная кровью, поднялась глыбами, растоптанная копытами лошадей и следами ног сражавшихся; множество трупов убитых Мавров и Испанцев покрывало ее: кустарники, цветы, трава были помяты, растерзаны и втоптаны в грязь и кровь. У подножия развесистого дерева лежало тело дон Хуана Лары, молодого человека, всеми любимого. Он женился недавно, и шарф, вышитый молодою его женой, красавицей, прижал к груди, истекая кровью. Близ него погиб и маврский рыцарь, любимый и уважаемый Редун Сельфарха, известие о смерти которого было встречено воплями отчаяния в Басе. Много других рыцарей погибло с обеих сторон, и поутру Фердинанд, не надеявшийся удержать за собою сады и рощи, поспешно отступил и решился снять осаду, щадя своих рыцарей и солдат. Но когда армия узнала об этом намерении, она просила его настоятельно переменить постыдное для нее решение. Король колебался и прибег за советом к своей умной и нежно любимой супруге, королеве Изабелле. Королева отвечала, что ей неприлично решать то, что должны решать военачальники и король, но что она обязуется, если осада продолжится, прислать новое войско, съестных припасов в изобилии и все, в чем могла бы нуждаться армия. Ответ королевы обрадовал всех. Король решился продолжать осаду Басы.

На другой день палатки испанского лагеря были сняты, и войско удалилось. Сиди-Селим и с ним весь город обрадовался, не сомневаясь в том, что Фердинанд отказывается от трудной задачи взять Басу, — но радость их была кратковременна. Фердинанд разделил свое войско на две части; одну часть его, под предводительством маркиза Кадикского, поставил с артиллерией на склоне гор, а другую часть его, под собственным начальством, позади садов, которые, несмотря на сопротивление Мавров, вырубил. Высокие, толстоголовые, старые, часто засаженные, крепкие, как сталь, деревья не поддавались топору; в продолжение целого дня 4.000 человек не могли расчистить более десяти шагов, подвергаясь беспрестанно нападениям Мавров, которые хорошо понимали, что рощи составляют один из надежнейших оплотов их города.

Наконец, через шесть недель, усилия Испанцев увенчались успехом; гордость и красота Басы — лимонные, померанцевые, миндальные и финиковые рощи пали и обнажили подходы к крепости. Тогда Испанцы поспешили вырыть рвы и устроить палисады, соединить свои лагери траншеей и отвести от Басы с гор текущую в изобилии воду. Оставался один фонтан, особенно любезный жителям Басы; он находился позади города, у подножия горы. Испанцы хотели овладеть и им, но Мавры вышли ночью и так укрепили и окопали этот для них драгоценный фонтан, что Испанцы отказались овладеть им.

Осада Басы затянулась; в испанском лагере однообразие жизни сильно утомляло рыцарей; многие из них роптали, предпочитая опаснейшие предприятия бездействию у стен крепости, почти неприступной.

— Благородные рыцари, — сказал им однажды старый житель гор, знавший все тропинки и ущелья, — если вы презираете опасность, то я могу провести вас туда, где вы добудете громкую славу и богатую добычу. Если вы хладнокровны и разумны, то под глазами самого Эль-Сагала мы похитим его стада и богатства.

Рыцари с восторгом, собрав охотников, отправились через горы, по непроходимым и почти никому неизвестным тропам, и внезапно появились близ самого Кадикса, разорили и ограбили деревни, забрали в плен жителей, опустошили поля и увели за собою стада. Эль-Сагал, узнав об этом, послал за ними погоню. Испанцы взбирались на крутую гору, когда увидели в клубах пыли стремившихся за ними Мавров; они дрогнули и намеревались бросить стада и бежать, когда рыцари с негодованием упрекнули их в трусости и приказали знаменосцу выступить вперед, но он, объятый страхом, не двигался с места. Тогда капитан испанской гвардии Эрнандо-дель-Пульгар сорвал с себя фуляровый платок, который носил по моде Андалузии на шее, навязал его на пику, поднял ее кверху и воскликнул:

— Теперь мы увидим, кто храбрый воин, кто трус. Вот оно знамя! За мною!

Эти слова одушевили тех, которые готовы были обратиться в бегство. Мавры не выдержали стремительного нападения Испанцев, ринувшихся на них с горы. Они побежали; многие из них были убиты. Испанский отряд возвратился в лагерь с богатою добычей. Король Фердинанд, узнав о подвиге Эрнандо-дель-Пульгар, посвятил его в рыцари и приказал включить в герб его пику и льва. Эрнандо приобрел этим делом и многими другими храбрыми делами прозвание: «отважного искателя подвигов».

Эль-Сагал вошел на высокую башню и ожидал с нетерпением, когда воротятся его войска с отбитою у Испанцев добычей; страшный гнев овладел им, когда он увидел, что разбитые остатки его отряда возвращались в беспорядке. Он не мог идти сам на помощь к осажденной Басе, опасаясь Боабдиля, положение которого было, однако, незавидно. Храбрейшие и достойнейшие жители Гренады негодовали на него и составили против него заговор — они намеревались взять Альгамбру, убить Боабдиля, призвать Эль-Сагала и под его предводительством идти на Испанцев, обложивших Басу. Боабдиль, узнав о заговоре, схватил вожаков из воинственного и благородного племени Абенсерагов, приказал обезглавить их и выставил их головы на стенах Альгамбры. Эта энергическая мера, принятая столь нерешительным и слабым человеком, устрашила жителей Гренады, и мертвое спокойствие водворилось в ней.

Между тем Фердинанд не терял времени. Он построил башни на хребтах гор, окружавших Басу, и поставил в них караулы, с приказанием дать сигнал в случае приближения маврских отрядов.

Но старый Магомет и принц Сиди-Селим не падали духом. Они ободряли войска.

— Король испанский, — говорили они им, — воображает, что мы оробели; докажем ему противное; и днем, и ночью мы должны тревожить и утомлять его войска.

И действительно, предводительствуемые своими храбрыми начальниками, Мавры делали постоянные вылазки, устраивали засады и застигали Испанцев врасплох. Всякий день бились они отчаянно. Однажды, на склоне горы, рыцарь испанский Галиндо увидел огромного роста Мавра из племени Абенсерагов, который разил направо и налево. Он бросился на него и предложил ему поединок. Мавр согласился; битва началась. При первом столкновении Мавр упал с лошади; раненый прямо в лицо, но, прежде чем Галиндо мог справиться со своею лошадью и оборотиться на него, Мавр вскочил, догнал его пешком и ранил его в голову и руку. Неравный бой пешего с конным продолжался; сильный, ловкий Мавр одолевал противника; тогда Испанцы бросились выручать своего рыцаря. Мавр выдержал их натиск и, защищаясь, гордо и медленно отступал, пока не поднялся на высокую скалу, где, соединясь со своими, очутился в полной безопасности.

Король, узнав о часто происходивших подобно этому поединках и принимая во внимание чрезвычайную ловкость, изворотливость и искусство Мавров в единичных боях, строго запретил их.

В это самое время в испанский лагерь пришли из Иерусалима два монаха. Один из них был сильный, дородный человек, великий рассказчик и красноречивый проповедник; другой — кроткий и благочестивый юноша. Оба они посланы были турецким султаном, который грозился истребить всех христиан в Палестине и уничтожить монастыри, если король испанский не прекратит войны с Маврами. Король отказался и отвечал, что султан собирает такую богатую дань с монастырей, что он не придает ни малейшей веры его угрозам. Монахи ходили по лагерю испанскому, рассказывали о страданиях христиан в земле турецкой и возбудили в испанских рыцарях такое горячее негодование против неверных, что война с Маврами сделалась еще ожесточеннее. Монахи собрали значительные суммы денег для христиан и монастырей в Святой земле; королева сама вышила богатую пелену для гроба Господня и отпустила их, щедро одарив деньгами. Она непрестанно посылала в лагерь припасы всякого рода и многочисленные стада; но казна ее истощилась; тогда она заложила свои бриллианты, все свое серебро и драгоценные вещи, собрала приношения монастырей и продолжала закупать муку, оружие, лошадей, и все это под сильным прикрытием послала в лагерь короля Фердинанда. Туда же отправились самые искусные мастера, которые делали для рыцарей латы и шлемы из стали, разукрашенной золотом. Богатые купцы раскинули палатки, в которых продавали седла, чепраки, попоны из шелка, сукна, парчи, тонкие полотна и дорогие ткани для палаток рыцарей, которые один пред другим выставляли напоказ и в похвальбу невиданную до тех пор роскошь. Ни строгие выговоры короля, ни его разумные советы не могли положить конец щегольству и тщеславию молодых рыцарей, которые продолжали являться и на парады, и на битвы разодетые в бархат, шелк, золото и драгоценные доспехи. Лагерь испанский разросся в пышный город, с улицами, площадями, лавками, и в средине его, на большом, роскошном павильоне развевалось королевское знамя — то был походный дворец короля. Но однажды разразилась сильная гроза; бурные потоки полились с гор и мгновенно затопили лагерь. Наскоро построенные дома и павильоны рухнули и задавили людей и скот, подмочили припасы. Дороги сделались непроходимы, и подвоз съестных припасов прекратился. К счастию осаждавших, погода скоро переменилась. Королева поспешила выслать 6.000 землекопов и искусных инженеров и приказала, на протяжении 7 миль самой непроходимой местности, построить мосты и провести шоссейную дорогу. Испанцы построили другие дома в лагере и приняли всевозможные меры предосторожности от могущего произойти другого наводнения.

— Потерпите, — говорил Магомет, — и вы увидите, как зимние дожди и непогода прогонят эту испанскую саранчу. Тогда-то мы истребим ее, тогда-то настанет гибель врагов наших!

Вылазки продолжались под начальством Сиди-Селима, который, невзирая на свои успехи в стычках и свою испытанную храбрость, начинал сомневаться в успехе. Казна его истощилась. Магомет собрал жителей Басы и держал к ним такую речь:

— Враги наши страшатся зимы и непогоды. Нам нужны деньги, но нам неоткуда взять их, чтобы кормить и одевать солдат и платить им жалованье. Помогите нам; иначе мы не будем в состоянии защищаться и спасти Басу.

Жители собрали все свои золотые и серебряные вещи.

— Возьмите все, — сказали они, — чеканьте монету и платите солдатам.

Женщины собрали все свои драгоценные украшения и принесли их Магомету.

— На что нам наряды, — сказали они, — когда наш родной город в опасности, а защитники его нуждаются в необходимом! Вот наши ожерелья, серьги, браслеты, наши драгоценные камни; если Баса будет спасена, нам не надо нарядов — наша радость заменит нам украшения; если же мы осуждены погибнуть, то пленницам не нужно украшений.

Магомет принял приношения и раздал их солдатам. Король Фердинанд, узнав о поднятии духа осажденных, написал королеве и просил ее приехать к нему с большою пышностию и знатною и многочисленною свитой. Он хотел убедить этим Мавров, что решился взять город и не отступит от него.

Однажды в Басе разнесся слух, что многочисленное войско сходит с гор и приближается к испанскому лагерю. Магомет, Сиди-Селим и другие начальники вошли на высокую башню и увидели, что впереди войска, на большом, роскошно убранном муле, ехала дама величественной наружности, богато одетая, и тотчас признали в ней королеву Изабеллу. Длинная, расшитая золотом попона спускалась с мула и волочилась по земле; сбруя блестела золотом, серебром и драгоценными камнями; по правую сторону королевы ехала инфанта, дочь ее, а по левую — старый испанский кардинал — епископ. За королевой тянулась знатная свита дам, рыцарей, пажей, оруженосцев, конюших и солдат.

Магомет поник головой и произнес вполголоса:

— Участь Басы решена!

С скорбию и невольным изумлением взирали мавританские начальники на это великолепное шествие, предвещавшее их гибель. Войска изъявили желание сделать вылазку и дать залп из пушек по приближавшемуся отряду, но Сиди-Селим с негодованием отвечал отказом.

— Как? — сказал он, — стрелять в благородных дам и королеву?! Мавры всегда славились благородством и великодушием — они не воюют с женщинами и должны уважать сан королевы, хотя она королева враждебной нации. Мы, Мавры, будем сражаться с испанскими рыцарями насмерть, но всегда должны уважать женщин.

Маврские рыцари единодушно поддержали мнение принца Сиди-Селима; стены Басы запестрели чалмами Мавров, которые все сбежались смотреть на великолепное и торжественное вступление королевы в испанский лагерь. Король, в сопровождении всех своих грандов, рыцарей и благородных Испанцев, разодетых с неслыханною пышностию, встретил свою супругу. Восторженными криками приветствовало ее войско. Король и королева обнялись, свиты их смешались и вошли, блестя золотом и разноцветными уборами, в лагерь, при звуках барабанов, труб, литавр и восторженных криках солдат.

Тогда принц Сиди-Селим и Магомет решились просить перемирия; они выехали со своей свитой из города к испанскому стану, встретили на полдороге испанских уполномоченных и начали переговоры. С обеих сторон выказано было обоюдное уважение и изысканная вежливость, но соглашение не состоялось.

Сиди-Селим отправил старого Магомета с письмом к Эль-Сагалу, в котором просил его приказаний.

Эль-Сагал находился в отдаленной комнате кадикского замка, когда его известили о приезде старого Магомета, посланного от принца Сиди-Селима. Быстро взглянув на лицо его, он понял, что он приехал с недобрыми вестями.

— Что происходит в Басе? — спросил он тревожно.

— Вот письмо, в нем все подробно рассказано, — ответил Магомет печально.

Если бы письмо это было написано не принцем Сиди-Селимом, а кем-либо другим, Эль-Сагал прочел бы его с негодованием и недоверием; но он вполне доверял принцу; прочитав письмо, он глубоко вздохнул, голова его поникла, и он долго сидел молча, погруженный в глубокую думу. Наконец он опомнился и приказал тотчас созвать доверенных людей своих на совет; но после долгих совещаний они не пришли к соглашению. Эль-Сагал распустил совет и сказал старому воину Магомету.

— Аллах Акбар, велик Бог, воротись в Басу и скажи принцу Сиди-Селиму, что я нахожусь в невозможности помочь ему. Баса защищалась с мужеством и доблестию и покрыла себя неувядаемою славой. Я не имею права требовать от нее новых жертв для потерянного дела.

Этот ответ решил участь Басы. Сиди-Селим сдал город на почетных условиях. Жители могли остаться или уехать куда пожелают, сохраняя свои состояния; солдаты с оружием в руках могли также остаться или уйти. Что же касается начальников, то они должны были сдать город в течение шести дней и потом, оставив 15 благородных заложников, уехать захватив с собою все, что им принадлежало. В числе заложников находился молодой сын Магомета. Король и королева приняли их с почетом, одарили дорогими подарками, также как и военачальников маврских.

Принц Сиди-Селим был до того очарован грацией, благосклонностию и умом королевы и учтивою приветливостию короля, что обещался не поднимать против них оружия. Королева отвечала ему, что в таком случае она уверена, что война, опустошающая их и его край, окончена. Сиди-Селим скоро подпал под влияние испанского двора и с течением времени принял христианскую веру, хотя и втайне, чтобы не раздражать Мавров.

Король и королева вошли с великою пышностию в Басу, в которой нашли 500 христианских пленных, которых отправили на родину, одарив деньгами.

После взятия Басы сдались и другие города. Король Фердинанд, щадя кровь своих подданных, пытался не без успеха подкупить многих начальников крепостей, которые без выстрела сдавали ему их. Другие сдавались, не будучи в состоянии сопротивляться. И тех, и других король принимал с почетом и силился привязать к себе. Когда сдавшие крепости начальники представлялись королю, между ними находился Мавр Али Абен Фаар, на которого все ласки и милости короля не произвели ни малейшего впечатления. Он стоял гордый и печальный в стороне от других, и когда дошел черед до него, он подошел к королю и сказал:

— Я Мавр, потомок знатных Мавров и алькад многих городов и замков. Мне выпало на долю защищать Патерну, но мои солдаты упали духом, отказались исполнить долг свой.

Король приказал поднести Мавру значительную сумму денег, но он надменно отказался принять их и сказал с гордостию и высокомерием:

— Я пришел не продавать то, что не принадлежит мне, а отдать то, чего не мог удержать за собою и что судьба отдала тебе, король испанский! Будь уверен, что если бы гарнизон исполнил долг свой, то одна смерть наша отдала бы крепость в твои руки.

Король и королева оценили благородство и гордость Мавра и всячески силились привлечь его на свою сторону, но гордый Мавр отверг все их предложения.

— Что однако можем мы сделать — сказала ему королева, — чтобы доказать тебе все наше уважение?

— В городах и деревнях, бывших под моим начальством, осталось много соотечественников, которые не имеют возможности переселиться. Дайте мне, ваше величество, королевское слово, что вы охраните их собственность и предоставите им свободно исповедывать свою религию.

— Обещаем это, — сказали король и королева, — они будут жить мирно и спокойно; но скажи, чего ты хочешь для себя самого?

— Уехать в Африку и увезти с собою лошадей моих, — отвечал Али.

Король и королева послали ему пред его отъездом богатые подарки, но он отказался от них.

Получив пропуск, он собрал слуг своих с лошадьми и оружием, ему принадлежащим, и простился со своими соотечественниками. Горькие проливали они слезы; он один, гордый, с блестящими и сухими глазами, хотя сердце его было растерзано скорбию, вполне владел собою. Простившись сел он на своего дивного арабского коня, оглянулся еще раз на долины, поля и горы своей порабощенной чужому игу родины и пустил вскачь своего скакуна; в миг умчал он его из глаз удрученных грустию Мавров.

Эль-Сагал уединился в отдаленный покой своего замка и всякий день получал известия о новом несчастии и сдаче всех своих крепостей и городов. Высокие горы и плодоносные долины, густонаселенные деревни его владений перешли в руки короля испанского; у него остались только Кадикс и Альмерия, с незначительною частью гор Альпуксары. Самые близкие друзья и приверженцы его, забывая его прошлое могущество, считали возможным говорить ему горькую правду и гневили его непрошеными советами.

Однажды, когда он, одинокий и удрученный горестью, сидел на своем диване, к нему вошел его родственник, принц Сиди-Селим. Он был в мусульманской одежде, хотя втайне исповедывал уже христианскую веру. При виде его старый Эль-Сагал растрогался и заключил его в свои объятия.

— Я послан к тебе королем Фердинандом, — сказал Сиди-Селим. — Судьба против нас, и наша гибель написана в книге судеб. Вспомни предсказание, сделанное астрологами в день рождения нашего племянника, Боабдиля эль-Чико — злосчастного. Королевство Гренадское неминуемо должно перейти в испанские руки. Такова воля Аллаха.

Эль-Сагал слушал слова его в мрачном молчании. Наконец он вздохнул глубоко и сказал:

— Да будет воля Аллаха! Если бы он не решил гибели Гренады, моя рука и моя сабля спасли бы ее!

— Тебе остается спасти остатки твоего королевства, — сказал Сиди-Селим. — Продолжая неравную борьбу, ты докончишь разорение края и предашь смерти многих верных мусульман. Хочешь ли ты отдать племяннику Боабдилю-злосчастному остающиеся у тебя города и тем увеличить его силу?

Глаза Эль-Сагала засверкали гневом и враждой.

— Никогда! — воскликнул он, — никогда не заключу я условий с этим изменником, с этим предателем! Пусть лучше знамя испанское водрузится на стенах моих городов — но я не отдам их Боабдилю!

— Так доверься же королю и королеве; они согласятся на выгодные для тебя условия. Уступи лучше сам то, что они возьмут у тебя силой. Покорись необходимости и воле Аллаха.

— Покоряюсь, — произнес мрачно Эль-Сагал.

Сиди-Селим возвратился к королю Фердинанду, и условия были заключены. Эль-Сагал уступал все свои владения испанскому королю, который оставлял за ним часть горных земель в Альпуксаре, половину соляных копей и титул короля Андараксы, с 2.000 подданных и 4.000 мараведисов дохода. День для сдачи Кадикса и Альмерии был назначен.

Король и королева с пышною свитой и лучшею частью войска оставили Басу и отправились в Алмерию, вступая по пути в покоренные города. Когда они достигли Альмерии, навстречу им выехал верхом Эль-Сагал с принцем Сиди-Селимом и знатнейшими лицами города. Гордый Эль-Сагал, приниженный и глубоко уязвленный появился с искаженным лицом; порою тяжкий вздох невольно подымал грудь его. Завидев короля, он сошел с лошади, подошел к нему и хотел поцеловать его руку в знак вассальства, но король, уважая сан бывшего маврского короля, склонился с седла и, поцеловав старого храброго воина, просил его сесть на лошадь. Затем они вместе въехали в город, обмениваясь вежливыми речами.

Сдав город, старый вождь мавританский удалился в горы с немногими верными ему лицами и скрыл в своем маленьком королевстве горькое чувство побежденного.

Когда первый визирь вошел к Боабдилю и объявил ему об отречении Эль-Сагала в пользу короля испанского, малодушный и недостойный Боабдиль возрадовался низкою радостью.

— Велик Аллах! — воскликнул он, — радуйся и ты, Юзеф! Звезда моя сияет и судьба перестала гнать меня. Теперь нельзя называть меня злосчастным. Прикажи отпраздновать всенародно такое великое событие!

Но Юзеф покачал головой.

— Мы находимся посреди бурного моря, — сказал он, — и земля колеблется под нами; пусть король отложит праздник до более благоприятного времени.

Но Боабдиль не мог сдержать себя в этот счастливый, по его мнению, для него день. Он приказал убрать коня своего в богатую сбрую и выехал из ворот Альгамбры. По аллее, украшенной фонтанами, он отправился в Гренаду и достиг городского сада, наполненного волнующимся народом, который громко роптал, стонал и проклинал изменников. Говор народный поминал о старом короле Мулее, сражавшемся с врагом до последней крайности, и о воинской доблести Эль-Сагала. Когда жители Гренады увидели Боабдиля, в богатом наряде, на роскошно оседланном коне, весело разъезжающим в этот день стыда и бедствия, негодование их разразилось кликами и проклятиями. Боабдиль услышал отовсюду имя изменника, предателя, отступника. Смущенный и разгневанный, он повернул коня своего и возвратился в Альгамбру. Он надеялся, что покровительство Фердинанда оградит его от непокорности и строптивости подданных. Но скоро его надежда исчезла, как дым, уносимый ветром. Фердинанд прислал сказать ему, чтоб он исполнил свое обещание сдать ему Гренаду, когда Кадикс, Альмерия и Баса будут взяты у Эль-Сагала. Боабдиль не мог бы исполнить этого требования, если б и хотел; народ бушевал в Гренаде; она была переполнена солдатами и жителями, пришедшими в нее из взятых и сдавшихся Испанцам крепостей и городов; все они, разоренные, побежденные, лишенные состояния, отчаянные и пылавшие яростию, обвиняли во всех своих бедствиях Боабдиля. Он отвечал Фердинанду, что находится в невозможности исполнить свое обещание, и просил его повременить. Фердинанд прислал тотчас другого посланного и обещал Гренаде те же условия, что и Басе, если она сдастся немедленно. Остатки благородных гренадских рыцарей, потомки знатных фамилий, пылая непримиримою враждой к Испанцам, предпочитали смерть сдаче Гренады. Между ними отличался красотой, умом и воинскими талантами Муса-Гасан, в котором текла кровь королей маврских. Он был лихой наездник, храбрый боец, наводивший страх на врагов и восхищавший дам своею ловкостью, благородством, изяществом приемов и искусством побеждать на турнирах. Когда он услышал, что Фердинанд требует сдачи Гренады, глаза его засверкали гневом и негодованием.

— Король испанский воображает вероятно, что все мы — хилые старцы! — воскликнул он, — что у нас вместо оружия остались одни трости! Или думает он, что мы — женщины, и годны только сидеть у прялки. Пусть он узнает, что Мавр родился на то, чтобы с оружием в руках защищать отечество. Ездить верхом, стрелять, работать саблей разить врагов наше дело с детства. Если он желает завладеть нашим оружием, — пусть попытается взять его с бою. Мы дорого продадим его. Что касается меня, то я считаю, что могила у стен Гренады, если я умру, защищая ее, слаще ложа в богатейшем из дворцов.

Эти слова благородного и храброго маврского рыцаря были приняты жителями Гренады с неописанным восторгом. Вся Гренада встала как один человек, как солдат, внезапно пробужденный во всеоружии от постыдно застигнувшего его сна. Начальники города и войск отвечали Фердинанду, что все они предпочитают смерть сдаче Гренады.

В ожидании весны Испанцы и Мавры готовились к беспощадной борьбе, по сознанию обеих сторон — борьбе окончательной. Муса-Гасан, окруженный гренадскими рыцарями и знатными по рождению гражданами, одушевленный любовию к отечеству и воинственным пылом, приобрел громадное влияние; слово его стало законом. Еще до открытия военных действий он выходил из города, предводительствуя отрядами всадников, доходил до крепостей испанских и захватывал стада, пасшиеся вблизи. Когда он возвращался в Гренаду, гоня их пред собою, Мавры вспоминали свои прежние победы над Испанцами; когда же они однажды увидели, что Муса-Гасан захватил испанские знамена, то их восторгу не было границ. Но зима прошла, наступила весна, и настоящая война началась.

— Гренада обильно снабжена припасами всякого рода, — сказал Фердинанд, — мы в нынешнем году не можем с успехом осаждать ее; но если мы опустошим теперь ее окрестности, то на будущий год ей нельзя будет запастись припасами, и мы заморим ее голодом.

Так и было: долины, окружавшие Гренаду, изумительно роскошные и плодоносные, были опустошены войсками испанскими. На берегах славного канала, орошавшего луга и поля, под самыми почти стенами города, король Фердинанд, с великою церемонией, посвятил в рыцари своего молодого сына Хуана, почти мальчика, которого в первый раз взял с собою на войну. Герцог Медина Сидония и Маркиз Кадикский были восприемниками принца, а затем посвящены были в рыцари многие знатные молодые Испанцы. И принц Хуан, и они горели желанием отличиться.

Войска испанские, опустошив окрестности Гренады, подошли под самый город. Злосчастный и недостойный Боабдиль, запершись в Альгамбре, равно боялся и своих подданных, и Испанцев.

Не всегда испанские набеги на Гренаду оставались безнаказанными. Муса-Гасан не дремал и однажды застиг значительный отряд испанский, перебил множество храбрых рыцарей, изранил других и принудил остальных к поспешному отступлению. В этой схватке был навеки изуродован маркиз Виллена, которой потерял возможность владеть правою рукой, когда он защищал своего брата и верного слугу, которые были оба убиты подле него.

Близ Гренады, не более как за два льё[2], на высоком, неприступном утесе стоял принадлежавший Маврам замок, называемый Рома. Когда маврские поселяне бывали застигнуты Испанцами, они в этой крепости искали убежища и часто пригоняли туда, в дни опасности, стада свои. Гарнизон Ромы научился искусно отворять ворота свои преследуемым и захлопывать их пред Испанцами, готовыми вторгнуться в крепость.

Однажды утром под стенами Ромы показались скачущие Мавры, которые гнали пред собою стада и двух испанских пленных. Подскакав к крепости, богато одетый, по-видимому благородный Мавр объявил, что он со своим отрядом сделал набег на испанские владения, забрал стада, но опасается внезапной погони и нападения прежде, чем он достигнет Гренады. Он просил немедля впустить его в крепость. Часовые сошли со стен и отворили ворота. В одно мгновение табун лошадей, стадо быков с Маврами, похожими на горцев, и двумя рыцарями, молодым и старым, их начальниками, вошли и запрудили дворы крепости. Внезапно раздались крики; испуганный гарнизон бросился к оружию, но было уже поздно. То были Мавры, испанские вассалы, под предводительством Сиди-Селима и его сына, которые, желая доказать Фердинанду свою преданность, взяли обманом неприступную, столь важную для Гренады крепость. Эта измена родине покрыла Сиди-Селима позором. Он однако не осмелился предать обезоруженный им гарнизон, соотечественников и единоверцев во власть Испанцев и позволил ему уйти в Гренаду; но это мнимое великодушие изменника вызвало в Гренаде общее и справедливое негодование: Сиди-Селима проклинали и призывали на его голову и голову его сына все кары небесные. Но как описать ярость и презрение Мавров, когда они увидели, что и Эль-Сагал, их бывший король и вождь, покинул свое горное убежище, сошел в долину и присоединился к Испанцам. И он изменил своему отечеству из ненависти к Боабдилю. Когда жители Гренады увидели знамя Эль-Сагала, развевающееся óбок с испанским знаменем, они разразились воплями и проклятиями. Таким образом, сами Мавры, сражаясь между собою, помогали врагам своим и уничтожали свой народ, порабощали чужеземному владычеству свое некогда могущественное и славное королевство. Измена Эль-Сагала примирила Боабдиля с жителями Гренады. Они позабыли его малодушие, его низость и приняли его с криком радости, когда он из Альгамбры вошел в Гренаду. Он понял, хотя и поздно, что ему нельзя было ожидать пощады от Фердинанда и что единственное спасение находится в связи с освобождением Гренады. Между тем со всех сторон Мавры стекались в Гренаду. Горцы, храбрые и отважные жители Сиерры-Невады, оставили свои высоты и пришли сражаться под знаменем столь же храброго и отважного, как они, Мусы-Гасана. Цвет маврской молодежи и рыцарства собрался около него и Боабдиля. Единодушие, хотя, к сожалению, весьма позднее, обнаружилось наконец в Гренаде.

Боабдиль решился прежде всего взять обратно ближайшую крепость Альедин и после неимоверных усилий успел в этом. Ободренный успехом, он забрал назад и другие крепости, находившиеся близ Гренады, и прибег к последней мере. Он провозгласил священною войну для защиты веры предков и тем привлек к себе и тех, которые объявили себя вассалами испанского короля. Они большими партиями оставляли места, где были водворены, и спешили в Гренаду.

Однажды, когда маврский отряд забрал большой транспорт, шедший в Басу, со множеством богатств и значительным числом купцов и женщин, он был, в свою очередь, застигнут Испанцами ночью, когда уже возвращался в Гренаду. Испанцы, под предводительством графа Тендилья, появились из оврага, где сидели в засаде, уничтожили почти всех маврских солдат и рыцарей и отбили взятых ими пленных и богатую добычу. Граф отдал купцам их деньги и товары, женщинам — их драгоценные украшения и наряды и возвратился к себе. Когда он входил на гору, на которой был построен город Алькади-ла-Реаль, жители встретили его с восторгом, и жена, которую он долгое время не видал, разлученный с нею войной, вышла ему навстречу. Граф привел с собою 40 великолепных арабских коней, привез множество богатых и дорогих лат, оружие всякого рода, которое захватил у Мавров.

Но Мавры, несмотря на это жестокое поражение, не унывали. Они осадили город Салобрэну. Испанское войско было послано на помощь осажденным. В числе рыцарей находился и Эрнандо-дель-Пульгар, тот самый, который был прозван отважным искателем подвигов за то, что из своего шейного платка сделал знамя и одержал значительную над Маврами победу. Но когда по непроходимым дорогам испанский отряд достиг до стен Салобрэны, он, к прискорбию своему, увидел, что маврские знамена были водружены уже на стенах и башнях этого города. Только на цитадели, возвышавшейся над городом испанским, знамя развевалось еще и свидетельствовало, что гарнизон взятого Маврами города удалился туда и еще держался.

Эрнандо-дель-Пульгар, всегда горевший желанием совершать подвиги, отважно выступил вперед и громко воскликнул, обращаясь к своим:

— Кто из вас пойдет за мною и моим знаменем? Кто из вас поможет мне освободить наш мужественный гарнизон.

Охотники в числе семидесяти человек бросились за ним. Он атаковал ту часть маврского войска, которая ему показалась малочисленнее, пробился сквозь их ряды и полез на высокий, почти отвесный утес, на котором стояла цитадель; скоро он благополучно достиг до нее и вошел в отворенные ему ворота прежде, чем Мавры, взявшие город, узнали о нападении. Этот подвиг поднял упавший дух гарнизона; но Мавры льстили себя надеждой, что пробившиеся в цитадель Испанцы ускорят ее сдачу по недостатку припасов и воды. Эрнандо-дель-Пульгар, узнав об этом, спустил на веревках из цитадели в город ведро воды с серебряною чаркой. Несмотря однако на эту насмешку, воды в цитадели было мало, и жажда стала томить осажденных; но судьба благоприятствовала им. Скоро на горизонте моря показались корабли под кастильским знаменем. Они стали на якорь близ маленького острова, находившегося против утеса, на котором был выстроен город Салобрэна. Когда Боабдиль бросился на приступ крепости, где был встречен отчаянным отпором, Фердинанд Ромирес сошел с кораблей, взобрался на берег и ударил Маврам в тыл. Боабдиль был разбит, оставил город Салобрэну и поспешно пошел к Гренаде, узнав, что приближается войско испанское под начальством самого короля Фердинанда. По дороге он опустошил все земли Эль-Сагала и Сида-Селима, уничтожил небольшие крепости их, сжег деревни, ограбил их и оставил за собою следы огня и крови.

Едва успел Боабдиль войти в Гренаду, как в долину ее вступил Фердинанд с значительным войском; он в другой раз сжег, опустошил и ограбил все, что нашел уцелевшим около несчастной столицы Боабдиля. Напрасно Мавры делали вылазки: Гренада, царица красоты и великолепных, пленительных садов, стояла посреди обнаженной огнем и мечем равнины, превращенной в пустыню. Но Фердинанд не мог продолжать военных действий, ибо получил известие, что города Кадикс, Баса и Альмерия готовы возмутиться и отворить свои ворота Боабдилю. Маркиз Виллена поспешил в Кадикс. Под предлогом, что намерен произвести ревизию, он вызвал всех Мавров за город и потом приказал затворить городские ворота и никого не впускать в них. Несчастные остались в чистом поле без крова, пищи и одежды. Они принуждены были построить себе шалаши, землянки и маленькие хижины в садах и огородах, находившихся близ города. Маркиз Виллена согласился впустить их в город по двое и по трое, для того, чтоб они взяли оттуда жен, детей и необходимую одежду. На их горькие стоны и жалобы он отвечал, что следствие будет произведено, лишь только придет королевское приказание.

Но король приехал сам. Несчастные Мавры устремились к нему и просили позволения возвратиться в город, из которого были высланы обманом, жить в нем спокойно, как им было то обещано при сдаче города и крепости.

Король, выслушав их, спокойно отвечал им следующими словами, которые, вопреки мягкости выражений, уже никак нельзя считать милосердыми:

«Друзья мои, мне доложили, что вы хотели убить моего алькада и мой гарнизон и передаться Боабдилю. Я прикажу сделать следствие; те, которые невинны, получат позволение возвратиться в город, а те, которые виновны, будут беспощадно наказаны. Но я так же милосерд, как и справедлив: я позволяю вам удалиться из моих владений с вашими семьями и вашими драгоценнейшими вещами. Если же вы хотите остаться, то выдайте мне виновных, которые, впрочем, во всяком случае будут открыты и строго наказаны».

Жители Кадикса, выслушав эти слова, стали совещаться между собою и, будучи убеждены, что все они останутся виноватыми, решились покинуть родину и переселиться в Африку, оставляя врагам своим плодоносные поля, долины, прелестные рощи и богатые дома, им принадлежавшие. Так же поступил Фердинанд и с жителями Альмерии и Басы. Осталось весьма незначительное число бедняков, которые не имели средств переехать в Африку, им позволили поселиться в деревнях и построить там себе хижины.

Таким образом король овладел сразу огромным протяжением плодоносной и роскошной страны, лежавшей близ моря, и вместе с тем избавился от чуждого и ненавистного ему племени. В это самое время к нему явился Эль-Сагал, разъяренный и обезумевший. Черты лица его были искажены и вся осанка его носила на себе следы тяжких ударов рока. За ним шли 200 наиболее ему преданных Мавров; другие жители его маленького королевства, узнав, что он действует заодно с испанским королем, отказались повиноваться ему и громко заявили, что признают королем одного Боабдиля. Эль-Сагал приехал просить короля Фердинанда купить его земли и дать ему пропуск с его свитой для проезда в Африку. Король с удовольствием согласился на эти предложения и заплатил ему 15 миллионов мараведисов за его владения. Эль-Сагал уступил свои соляные копи своему родственнику Сиди-Селиму и, забрав свои сокровища, сел на корабль с несколькими ему преданными семействами и отправился в Африку.

Печальна была судьба его. Султан Феца, узнав о привезенных им богатствах, обвинил его в том, что он сеял раздор между испанскими Маврами и был первою причиной гибели королевства; это, конечно, было справедливо, но едва ли султан мог наказывать соседа, ему неподвластного. Как бы то ни было, Эль-Сагал был схвачен, посажен в тюрьму и ослеплен; имущество его было конфисковано. Он вышел из тюрьмы слепым нищим, всеми оставленным, беспомощным стариком. Он добрался, побираясь, до Велэса, владетель которого был когда-то его другом. Тронутый его несчастиями, этот последний приказал одеть его, накормил и позволил ему жить в его владениях. Эль-Сагал прожил еще несколько лет в Велэсе, в нищете, всеми оставленный, всеми презираемый за свою измену отечеству. Он просил милостыни и для возбуждения жалости привесил поверх рубища ярлык с следующею надписью, напоминающею Велисария и его бедствия:

«Вот он, несчастный король Андалузии!»

«Исчезла твоя слава, о Гренада! Красота твоя увяла, о град пленительных садов и великолепных фонтанов! Бесчисленные толпы купцов с изящнейшими произведениями всех стран мира не толпятся у ворот твоих, и города, платившие тебе дань, отторгнуты от тебя. Твои рыцари, краса блестящих парадов и турниров, пали доблестно на полях сражений. Еще башни Альгамбры высятся над боскетами миртовых и лимонных деревьев, еще цветы благоухают, склоняясь над фонтанами, но мраморные залы ее мрачны и пустынны, и король с своего высокого балкона, вместо плодоносной долины и всех ее красот, смотрит на голую пустыню».

Так мавританские поэты оплакивали падение Гренады. Два раза Испанцы опустошали долину Гренадскую, рощи и сады которой были сожжены и срублены; обнаженная Гренада стояла как жертва, готовая к закланию.

Весной изо всех ущелий и со всех склонов гор сошли в долины испанские войска. Ими предводительствовал сам король Фердинанд, которого сопровождали королева Изабелла, сын его Хуан и три принцессы его дочери — Хуана, Мария и Каталина. Королева осталась в городе Ла-Реаль с принцессами дочерьми своими, а король подступил к самой Гренаде и разбил лагерь свой за полторы льё (около пяти верст) от нее.

Боабдиль собрал совет в Альгамбре; из окон его видно было многочисленное испанское войско, ставшее лагерем в долине, и это зрелище наполнило смущением сердца королевских советников. Многие из них, страшась для семейств своих борьбы ожесточенной и беспощадной, советовали Боабдилю довериться великодушию испанского короля и попытаться вымолить у него выгодные условия за сдачу города.

Губернатор Гренады, Абул-Абдель-Телек, представил следующий отчет о состоянии города.

— У нас, — сказал он, — достаточно съестных припасов на целый месяц; в лавках у купцов есть еще много провианта; на что все это значит, если испанский король будет осаждать город в продолжение долгих месяцев? Солдат у нас много, но они набраны из мирных граждан; какие же это солдаты? Они храбры на словах, а при первом выстреле струсят и попрячутся.

Услышав эти слова, Муса-Гасан возразил ему с негодованием:

— Ужели в жилах наших перестала течь кровь Мавров, завоевавших Испанию? Будем мужественны и стойки, и успех останется за нами; судьба улыбнется нам. Уцелел еще цвет нашего рыцарства, воины испытанной храбрости и возросшие на полях битв. Что же касается солдат-граждан, о которых упоминал ты так легкомысленно, — что тебе подало повод усомниться в них? Я утверждаю, что 20.000 молодых людей готовы положить жизнь свою за родную землю. Они стоят старых солдат. Если нам недостанет припасов, то кони наши быстроноги, всадники отважны, и они добудут их набегами на землю мусульман-изменников, передавшихся Испанцам. Ничто так не любезно солдату, как то, что добыто с бою.

Боабдиль не обладал мужеством, но был впечатлителен и легко увлекался. Выслушав твердую речь Мусы-Гасана, проникнутую убеждением и согретую огнем неподдельного сильного чувства, он встал и сказал с энтузиазмом:

— Так будем же готовиться к отпору врагов! Все мы должны защищать отечество до последней крайности, и Аллах поможет нам отмстить за смерть наших родных и друзей, за страдания, которые все мы перенесли.

Тогда распределили всякому сферу деятельности. Муса-Гасан должен был начальствовать кавалерией, Абдель-Сегри — защищать городские стены, а алькады — высокие башни города. Звон оружия и стук приготовлений к обороне раздался в городе, и Мавры, одушевленные любовью своей к столице, проявили дух бодрый и неустрашимый. Муса-Гасан показывался всюду, и молодые рыцари глядели на него с восхищением, а старые с уважением; народ провожал его всякий раз, как он появлялся, громкими криками радости. Ворота Гренады затворились, и их укрепили громадными железными задвижными болтами и железными цепями. Но Муса-Гасан, увидев это, приказал немедленно отворить их настежь.

— Мои товарищи и я, мы защитим ворота Гренады! — воскликнул он, — тела наши послужат непреодолимою преградой для врагов.

Он приставил к воротам храбрейших солдат своих. Всадники, вооруженные с головы до ног, готовы были ринуться вперед по первому его знаку и стояли у оседланных, взнузданных коней, держа в руках щиты и пики. Лишь только показывались отряды испанские, как на них кидалась стремительно мавританская кавалерия. Муса-Гасан совершил множество блистательных подвигов и затмил своею отвагой и искусством храбрейших военачальников. Если бы Гренада могла похвалиться такими же, как Муса-Гасан, сынами, то Мавры еще долгое бы время господствовали в Испании, долгое бы время царили короли их в несравненной ни с чем по красоте Альгамбре.

Король Фердинанд, не отваживаясь идти на приступ, решился взять Гренаду голодом, и потому обложил ее, не пропуская в нее припасов. Мавры, предводительствуемые Мусою-Гасаном, постоянно тревожили стан испанский, часто пробивались до его центра и убивали множество солдат. Фердинанд окружил лагерь свой рвами, траншеями и палисадами и приказал построить из ветвей шалаши и хижины, так что лагерь походил на город с улицами и площадями. Королева приехала с многочисленною свитой и была принята с торжеством, при котором все военачальнике один пред другим выказали неслыханную до тех пор роскошь. Со всех сторон раздавались звуки труб и литавр и радостные крики. Муса-Гасан, с своей стороны, ободрял войско и горожан и говорил им:

— Помните, у нас осталась одна Гренада и земля, на которой она построена. Если мы потеряем Гренаду, у нас не останется ни имени, ни отечества.

И войско, и жители обещали ему умереть за Гренаду, и Муса почти всякий день производил вылазки, завязывал стычки и вызывал испанских рыцарей на поединки. Маврские и испанские рыцари щеголяли один пред другим роскошью коней, сбруи, вооружения и искусством сражаться. Поединки между ними походили больше на турниры, чем на бой. Фердинанд скоро заметил, что маврские рыцари обладали большим искусством и что многие испанские рыцари были убиты и тяжко ранены. Он строго запретил им принимать вызовы и приказал избегать всяких стычек и незначительных битв. Мавры пришли в негодование.

— К чему служат теперь доблести рыцарские? — говорили они. — Испанский король ведет недостойную войну. Он хочет победить нас голодом, взять нас телесною немощию, и убоялся силы души и духа нашего!

Чтобы принудить рыцарей испанских к бою, маврские рыцари выезжали к испанскому лагерю — и кидали в него копья, на которых были привязаны ярлыки с оскорбительными для Испанцев словами; но, не смотря на все свое негодование, Испанцы не могли принять строго запрещенного им королем боя.

Между Маврами отличался по своей силе, смелости, искусству сражаться рыцарь по имени Тарф; но он не обладал рыцарским благородством, великодушием и изысканною вежливостью. Он выехал однажды из Гренады, смело переехал рвы лагеря испанского и бросил свое копье к палатке короля, близ которой оно и вонзилось. Когда королевская стража бросилась на него, он поспешно ускакал назад. Какое неописанное негодование вспыхнуло между испанскими рыцарями, когда они прочли записку, привязанную к копью! Она заключала в себе грубые, в высшей степени оскорбительные для королевы слова.

Эрнандо-дель-Пульгар, отважный искатель подвигов, не мог снести этого низкого издевательства над дамой и королевой, и решился отомстить за такое оскорбление.

— Кто из вас, — вскричал он, обращаясь к окружавшим его, — хочет ехать со мною на дело великой опасности?

Все изъявили готовность следовать за столь храбрым рыцарем. Он выбрал 15 воинов, сильных телом и душой; ночью вывел он их из лагеря и подъехал с ними к воротам Гренады, которые защищала пехота. Стража, не ожидая нападения, спала. Испанцы вломились в ворота. Завязалась битва. Эрнандо-дель-Пульгар не принял в ней участия, но поскакал в город, достиг мечети, сошел с лошади и, вошедши в нее, бросился на колени и сказал:

— Во имя и во славу Пресвятой Богоматери, я занимаю это капище неверных.

Помолившись, он встал и вонзил в стену мечети большой лист, на котором было написано крупными буквами: Ave Maria. Затем сел опять на коня и направился к воротам Гренады, где все еще продолжали сражаться. Город проснулся; все жители выбежали из домов своих и толпами запрудили улицы. Эрнандо-дель-Пульгар летел как вихрь к воротам, сшибая с ног и убивая всех тех, которые пытались преградить ему дорогу. Он достиг благополучно до своих товарищей, которые, ожидая его, сражались с неописанною храбростью с превосходящим их числом неприятелем и вместе с ними отступил и возвратился в лагерь.

После взятия Гренады эта самая мечеть была превращена в собор, в котором Эрнанду-дель-Пульгару и его потомкам предоставлено было право иметь свое особое, почетное место при жизни и иметь свой фамильный склеп в самой церкви.

Лагерь Испанцев был устроен довольно далеко от Гренады, так что рассмотреть ее издали было невозможно. Гренада была раскинута на холмах и утопала в зелени дивных своих садов. Королеве вздумалось поглядеть на нее вблизи, и маркиз Кадикский, отличавшийся своею угодливостью дамам, а тем более королеве, вызвался устроить ей это удовольствие.

С изумлением увидели Мавры, что блистательная кавалькада выехала из испанского лагеря. Авангард состоял из войска, пики, сабли и латы которого блистали на солнце; за ним следовали король, королева, принцы и принцессы с придворными дамами; потом ехала королевская гвардия, состоявшая из молодых рыцарей знатных фамилий, великолепно одетых и вооруженных; шествие замыкал избранный отряд, цвет испанского войска.

С высоты стен своих глядели Мавры с невольным удивлением, как при звуках музыки, с распущенными знаменами, развевающимися шарфами, блистающими парчами и высоко поднятыми значками тянулось это шествие по опустошенной долине и направлялось к небольшой деревне, построенной на склоне горы. Когда кавалькада достигла деревни, одна часть эскорта стала на склоне горы, другая — в долине, и таким образом, огражденные со всех сторон, королева и ее свита сошли с мулов и лошадей и могли налюбоваться зрелищем Гренады. С любопытством придворные дамы и принцессы глядели на малиновые башни Альгамбры, высоко поднявшие свои зубцы и сторожившие Гренаду, как великаны и чудодеи сказок сторожат красавицу. Любовалась ими и королева, помышляя с гордостию о том, что скоро эти дивные дворцы увидят ее под своими сводами, с королем, принцами, принцессами, благородными рыцарями, благочестивыми прелатами и придворными красавицами.

Мавры, полагая, что Испанцы предлагают им бой, выехали в строгом боевом порядке из города, на дорогих и чудных конях, которыми управляли с бесподобным искусством и ловкостию. Сбруя их блистала серебром и золотом; Муса-Гасан ехал, окруженный богатою, храброю свитой, состоявшею из знатной гренадской молодежи. За ними следовало многочисленное войско всех родов оружия.

Когда королева увидела, что маврское войско вышло из ворот Гренады, она приказала Испанцам ни в каком случае не принимать боя, страшась, чтоб ее женское любопытство не стоило крови. Испанцы, скрепя сердце и кипя духом, повиновались и стояли неподвижно пред подходившими Маврами, которые не могли понять, почему они бездействуют. Многие маврские рыцари выехали из своих рядов, подъехали к рядам Испанцев и, гарцуя пред ними, вызывали их; другие скакали во весь опор, потрясая пиками и подымая вверх сабли; но Испанцы оставались неподвижны, хотя внутренне кипели гневом. Но вот показался вдали и скоро приблизился высокого роста и широкий в плечах маврский рыцарь. Он был выше всех головой, верхом на великолепном коне и потрясал огромною пикой, прикрывая грудь роскошно изукрашенным щитом. Сабля его из дамасской стали, великолепно отделанная, с рукояткой, украшенной камнями, висела у бедра: то был Тарф. К хвосту его лошади была привязана та самая бумага с надписью, которую Эрнандо-дель-Пульгар вонзил на стене мечети. Эту бумагу, в знак презрения и издевательства, влачил он за собою по земле в пыли. Испанское войско и рыцари дрогнули от гнева.

Эрнандо-дель-Пульгар находился в отсутствии, но молодой человек, товарищ и друг его, Гарсиласо-дела Вего, бросился к королю, склонил пред ним колено и воскликнул:

— Такого поругания невозможно снести благородному испанцу. Этот презренный, этот неверный оскорбил благородную даму, королевское величество; теперь продолжает он оскорбление… Позор ляжет на нас неизгладимым пятном, если мы не накажем наглого врага, недостойного имени и звания рыцаря. Не откажи мне, о король благочестивый, не откажи мне в позволении сразиться и наказать кичливого и дерзкого Мавра!

Король понял, что отказ невозможен, и дал свое согласие.

И бой на жизнь и смерть завязался между двумя рыцарями, на глазах обоих, в безмолвии и неподвижно стоявших одно против другого войск.

Мавр могучею рукой владел оружием и ловко управлял дивной породы конем. Он был гораздо выше ростом и лучше вооружен, чем Гарсиласо. Испанцы с беспокойством глядели на своего, в сравнении с Тарфом, слабосильного, хотя и ловкого рыцаря. Первое столкновение было ужасно. Копья двух противников разлетелись как щепки во все стороны; Гарсиласо, вышибленный из стремен, упал с лошади, но схватился за узду ее и успел опять вскочить на нее. Тогда оба они, и Мавр, и Испанец, взялись за мечи; Тарф быстро кружил на своем коне вокруг Гарсиласо и с силой и стремительностию наносил ему удары, но ловкий Испанец подставлял ему свой щит и с изумительною легкостию избегал ударов. Скоро кровь заструилась — и тот, и другой были ранены. Тарф, заметив, что его противник был утомлен, схватил его поперек тела и хотел опять сбросить с лошади, но Гарсиласо, падая, увлек с собою и Тарфа, который очутился сверху, поставил колено на грудь Гарсиласо и занес меч свой над его горлом. Невольный стон ужаса и отчаяния пронесся по рядам Испанцев, но в то же мгновение они увидели, что Мавр упал мертвый на землю. Гарсиласо успел укоротить меч свой и вонзил его в сердце врагу, прежде чем тот мог нанести ему последний, роковой удар. «Победа дивная! — говорили в лагере испанском, — победа чудесная! Пресвятая Дева подала силу новому Давиду поразить Голиафа; она видимо покровительствовала тому, кто сражался за нее».

Рыцарские законы соблюдены были во время поединка, в который никто не мог вмешиваться. Гарсиласо снял оружие и латы с убитого, поднял с земли бумагу, на которой было написано Ave Maria, наколол ее на конец копья своего и, высоко подняв ее, понес с триумфом к своему войску. Он был встречен взрывом радости и криками триумфа. Тогда Муса-Гасан приказал привезти две пушки и дал залп по испанскому войску; пользуясь их первым смущением, он воскликнул, обратясь к своим:

— Не теряйте ни минуты! Вперед! Атакуйте неприятеля! Тот, кто нападает, всегда за собою ведет победу.

И он бросился вперед с такою стремительною отвагой, что испанские войска отступили до самого того места, где стоял маркиз Кадикский. Эта атака Мавров освободила его от обещания не сражаться, данного королеве, и он закричал громким голосом:

— Сант Яго! Сант Яго! (Святой Иаков) — подавая тем знак в сражению. Все испанские рыцари, как один человек, долго сдерживаемые своим словом, бросились с яростию на Мавров. Битва всеобщая и беспощадная закипела.

Когда королева, принцессы и благородные дамы свиты увидели этот бой, они бросились на колена и горячо молились, чтобы Богородица взяла под покров свой воинство христианское. Прелаты и монахи, находившиеся в свите, громко читали молитвы.

Атака Мавров была стремительна, но они не обладали стойкостью и упорством испанских ветеранов, закаленных в боях. Напрасно Муса-Гасан одушевлял своих солдат; напрасно маврские рыцари творили чудеса храбрости и искусства; мавританское войско не выдержало и отступило. Часть его скрылась в горах; другая часть возвратилась в Гренаду; остальная рассыпалась по долине, бросая оружие. Испанцы преследовали бегущих до ворот Гренады, забрали их пушки, побили множество и взяли в плен 2.000 человек.

Это сражение было прозвано битвой королевы. Маркиз Кадикский, еще взволнованный боем, явился пред королевой и, склоняясь пред нею, сказал:

— Простите мне, ваше величество, мое ослушание. Я не мог далее владеть собою и солдатами. Победой обязаны мы вам, ибо сражались на глазах вашего величества.

Королева отвечала ему лестными и милостивыми словами; она ценила заслуги маркиза как военачальника и любила и уважала его как человека.

Впоследствии она основала на месте сражения монастырь во имя Св. Франциска. Он существует до сих пор и в саду его стоит еще лавровое дерево, которое королева Изабелла посадила сама.

Испанский лагерь представлял чудесное зрелище. То был город, сооруженный из золотой парчи и ярких цветов шелка. Он пестрел на солнце разноцветными палатками, горел оружием, блистал яркостию развевавшихся знамен, значков и флагов; королева помещалась в палатке маркиза Кадикского. Она была сделана из тончайшего разрисованного полотна, подбитого шелком. Высокий павильон в восточном вкусе составлял ее средину; дорогие ткани держались на четырех колоннах, сделанных из пик, соединенных вместе, а вокруг центрального павильона шли помещения вроде комнат, отделенных одна от другой богатыми занавесками. Эту палатку из полотна, шелка и парчи можно было разбирать и опять ставить в одну минуту, и она сопровождала маркиза во всех его походах.

Однажды, когда в стане все спало глубоким сном, когда и сам король предавался отдыху, одна королева не спала. Она горячо молилась за короля, который подвергался беспрестанным опасностям, молилась и за войско, столь мужественно переносившее бедствия войны, молилась за живых, да спасет их Господь и подаст им победу, и за умерших — убитых, да примет Он души их с миром и простит им их прегрешения. Внезапно яркий свет осветил ее палатку; изумленная и испуганная, королева увидела себя в пламени и клубах дыма: палатка ее горела!

Едва успела королева выбежать и броситься к королю, как увидела его полуодетого, но со щитом и мечом в руках. Он вообразил, что Мавры напали на лагерь, и шел унять неописанное смущение, овладевшее всеми. Быстро бежал огонь по полотняным и шелковым палаткам; еще быстрее уничтожал он шалаши солдат, сделанные из хвороста и сухих листьев, и сжигал хижины, наскоро сколоченные из досок. В одну минуту испанский лагерь превратился в море пламени; огонь был так силен, что расплавил всю золотую и серебряную посуду и дорогие рыцарские доспехи. Барабаны били, трубы и литавры сзывали солдат; придворные дамы с воплями, полуодетые, с распущенными волосами, бросались туда и сюда. Королевских детей выхватили из постелей и снесли в палатку графа Алонсо Мантемайора, которая находилась вне лагеря. Он собрал тотчас вокруг них отряд войска, чтобы, в случае нападения, охранить принца Хуана и инфант. Маркиз Кадикский, чтобы предупредить возможную вылазку Мавров, взял 3.000 всадников и стал с ними за укреплениями горевшего лагеря, готовый отразить врагов, если бы они возымели намерение воспользоваться пожаром и смятением для нападения. Мавры усеяли все стены и башни Гренады и глядели на высоко поднявшиеся пламя и огонь, пожиравшие лагерь испанский; они были уверены, что то была военная хитрость, придуманная для того, чтобы вызвать их из Гренады и заманить в открытое поле, и потому не помышляли оставить города.

От богатых павильонов, от изящных палаток, от великолепной мебели, роскошной и дивной золотой и серебряной посуды и рыцарских доспехов остались лишь груды дымящегося пепла и почерневшие слитки металлов. Все платье и серебро королевы и бóльшая часть украшений ее, золота и драгоценных камней погибли в пламени. Рыцари лишились своих доспехов, лат, шлемов и украшений. Пожар вспыхнул от неосторожности одной дамы, которая оставила зажженную свечу в одном из отделений палатки.

Фердинанд, опасаясь, чтобы Мавры не воспользовались этим несчастным случаем, решился предупредить их. При восходе солнца он покинул дымившиеся груды пепла и при бое барабанов, звуке труб и музыке пошел на Гренаду. Боабдиль со своим войском выступил ему навстречу. Мавры бились под стенами своего города, на глазах сестер, невест, жен и родителей, которых защищали и которыми стены Гренады были усеяны. Кавалерия Мусы-Гасана летала везде и везде разила Испанцев. Боабдиль не жалел себя, бился храбро, одушевляя своих, но Испанцы далеко превосходили Мавров числом и наконец заняли несколько гренадских башен, построенных за городом, в садах, которые еще уцелели и находились под самыми стенами города. Тогда маврская пехота побежала и оставила Боабдиля, с горстью окружавших его всадников, посреди напиравшего со всех сторон неприятеля. Боабдиль, видя неминуемую беду, пустил вскачь своего коня; за ним помчалась вся его свита, и только благодаря быстроте дивных скакунов, они могли скрыться за стенами Гренады. Муса-Гасан напрасно старался остановить бегущую пехоту — объятая страхом, она ничего не слушала и не понимала. Измученный и уничтоженный физически и нравственно, Муса-Гасан должен был отступить, вошел в Гренаду и приказал запереть за собою ворота города и со стен стрелять из пушек в Испанцев. Фердинанд отступил также, оставляя Гренаду в облаках дыма, с горевшими вокруг нее садами и огородами, усеянными телами ее сынов, упитанными их кровью!

То была последняя вылазка Мавров. Французский посланник, очевидец битвы, пораженный храбростию и отвагой Мавров, их ловкостию в битве, их уменьем владеть оружием и конем, громко выражал свое удивление.

Мавры, мрачные, безнадежные, заперлись в Гренаде, где не было слышно ни литавр, ни труб, ни барабанов. Гробовое молчание царило в ней. Там свирепствовал голод и болезни.

А Испанцы на том самом месте, где сгорел их пышный лагерь, строили город. В средине его устроили они большую площадь для сбора войск, а от нее — четыре улицы, пересекавшие город в виде креста. Город желали назвать именем обожаемой всеми королевы, но она воспротивилась этому и, всегда богомольная, дала ему название: Санта Фэ, то-есть: святая вера.

Купцы стеклись скоро со всех сторон и привезли множество товаров всякого рода в новоотстроенный город и открыли в нем богатые лавки и магазины. Маркиз Кадикский захватил пробиравшийся в Гренаду караван, состоявший из стад, мулов, запасов всякого рода, серебра и золота. Мавры, возлагавшие всю свою надежду на прибытие этого каравана, впали в отчаяние. Боабдиль собрал совет, на который созвал военачальников, алькадов, почетных граждан Гренады и духовенство. Все они на лицах своих носили печать страдания, многие — отчаяния.

— Что делать? — спросил у них Боабдиль.

— Сдаться, — ответили все в один голос.

Старый, всеми чтимый Абал-Абдельмелек сказал с унынием:

— Наши амбары пусты. Нам нечем кормить лошадей; из 7.000 коней у нас осталось 300. У нас больше 2.000 человек, которые просят куска хлеба и умирают с голоду.

— Зачем защищаться, — сказали другие, — когда мы знаем, что враги будут продолжать осаду, пока не уничтожат нас? Нам остается или сдаться, или умереть.

— Так умрем же! — воскликнул Муса-Гасан. — Я предпочитаю умереть за Гренаду, чем пережить ее и подписать сдачу.

Боабдиль, убитый горем, молчал, но члены совета обступили его и умоляли решиться на сдачу города.

— Еще рано говорить о сдаче! — воскликнул опять Муса-Гасан, — мы еще не истощили всех средств. С нами великая сила — почти всегда она доставляла блистательные победы: — это отчаяние! Вооружим всех поголовно, выйдем из города во главе народной массы, покажем ей пример, бросимся на врагов. Мы пробьемся через ряды его или умрем за родину!

Но никто не хотел слушать слов Мусы-Гасана, и его геройская речь не произвела ни малейшего впечатления на убитых духом людей, нравственное состояние которых было таково, что они уже не ценили ни слов, ни дел геройских.

Боабдиль согласился с большинством и послал престарелого Абал-Абдельмелека к королю испанскому для переговоров о сдаче Гренады.

Абдельмелек был принят королем и королевой с почетом. После долгих совещаний, он воротился в Гренаду со следующими условиями: король соглашался заключить перемирие на семьдесят дней; если в продолжение этого времени Боабдиль не получит помощи от султанов африканских и султана турецкого, он обязывался сдать Гренаду и принести присягу в верности королю испанскому. Затем все Мавры должны были принять подданство испанское, но их собственность, оружие, кроме пушек, их кони останутся при них. Они будут управляемы своими единоверцами, свободны исповедывать свою веру и будут платить те же подати, какие платили своим королям. Все те, которые в течение трех лет пожелают уехать в Африку, получат пропуск и будут перевезены туда бесплатно на кораблях испанских. 400 рыцарей и сын Боабдиля будут отданы заложниками до сдачи города.

Когда члены совета выслушали Абдельмелека, они поняли, что предсказание о падении Гренады исполнилось, что национальность мавританская, независимая и славная, уничтожена; твердость оставила их, и они зарыдали как женщины.

— Женщинам и детям, — воскликнул Муса-Гасан, — приличны эти слезы и эти стоны! Мы, мужчины, должны проливать не слезы, а благородную кровь нашу. Вижу, что народ слишком упал духом и его нельзя поднять, но для благородных рыцарей и мужей остается одно — умереть со славой. Умрем же, защищая нашу свободу, и отмстим за бедствия Гренады. Общая мать наша — земля — примет нас в свое лоно. Да избавит нас от срама Аллах, да избавит он нас, благородных рыцарей, от нарекания, что мы побоялись умереть, защищая Гренаду.

Глубокое молчание было ответом на слова Мусы-Гасана. Наконец Боабдиль обвел глазами своих советников и, увидя мрачные лица и поникшие головы, ясно увидел, что всякое мужество и энтузиазм исчезли в них и что они были глухи на рыцарский призыв Мусы.

— Аллах Акбар! — воскликнул он, — велик Бог и Магомет, пророк его! В книге судеб написано, что я — злосчастный и что в мое царствование падет королевство Гренадское!

— Аллах Акбар, велик Бог! — воскликнул хором совет, — да исполнится воля Божия!

Когда Муса-Гасан увидел, что все они готовы подписать условия сдачи, он встал.

— Жестоко обманываетесь вы, — сказал он мрачно, — если думаете, что Испанцы исполнят условия и что их король великодушно поступит с вами. Всем нам предстоит участь более страшная, чем смерть. Грабеж города, осквернение нашей святыни, разорение родных очагов, всеобщее угнетение; преследование нашей веры, кнут, цепи, тюрьмы и костры — вот что ожидает нас. Малодушные, выродившиеся Мавры претерпят все эти бедствия; что же касается меня, то, клянусь Аллахом, я не подвергнусь им.

Муса, произнеся слова эти, медленно вышел, печально перешел двор Львов и все залы, не удостаивая ни взглядом, ни словом многочисленных придворных, наполнявших дворец. Он воротился в дом свой, надел свои доспехи, вооружился, сел на любимого коня своего и выехал из ворот города. С этой минуты ни один Мавр не видал его более и не слыхал о нем ничего, но в сказаниях испанских остался следующий рассказ. Вечером того самого дня андалузские всадники, ехавшие вдоль реки Хениля, увидели маврского рыцаря, с опущенным забралом и с копьем, на них направленным. Так как перемирие было объявлено, Испанцы не опасались нападения и были вооружены легко. Видя, что рыцарь мчится на них, они требовали, чтоб он назвался, но он молчал и, подъехав, бросился на испанского рыцаря и убил его; потом напал на другого и на третьего и разил своею саблей с такой силой и искусством, что многих положил на месте. Было очевидно, что ярость и мщение владели им. Многие Испанцы лежали уже мертвые, а он еще не был ранен; наконец и он, раненый тяжко, упал с лошади и, стоя на одном колене, продолжал защищаться отчаянно. Испанские рыцари, удивляясь его мужеству и храбрости и не желая убить его, силились взять его в плен, но он сделал последнее, отчаянное усилие и бросился в реку; при тяжести своей стальной кольчуги и рыцарских доспехов, он был мгновенно поглощен волнами.

Конь неизвестного рыцаря был узнан Маврами, взятыми в плен. То был любимый конь Мусы-Гасана, известный в Гренаде по красоте своей. Так погиб славною смертью один из храбрейших рыцарей Гренады!

В тот самый день, когда Боабдиль выслал к королю испанскому своего визиря Юзефа для объявления своей покорности, в Гренаде появился внезапно дервиш Амет-Абен-Сара, тот самый, который когда-то предсказал гибель Гренады. Никто не видел, откуда пришел он; догадывались, что он скрывался в горах и пещерах; он был худ, как скелет, истощен постом и пустынническою жизнию, только глаза его горели, как угли, и беспорядочная речь его походила на бред безумного. Он на площадях и улицах Гренады взывал к народу, обвинял мавританскую знать, рыцарей и короля Боабдиля в измене, восставал против сдачи Гренады и умолял народ выйти из ворот города и напасть на Испанцев; именем Аллаха сулил ему верную и блистательную победу. Более 20 тысяч человек, увлеченные дервишем, взялись за оружие и побежали по улицам, испуская неистовые крики. Купцы поспешили запереть лавки, а Боабдиль заперся в Альгамбре. Целый день и целую ночь чернь бушевала, бегая по улицам, и только внезапно разразившаяся буря могла утишить народное волнение. На другой день дервиш, возбуждавший народ, пропал без вести, и никто никогда не мог узнать, куда он скрылся и что с ним сталось. Боабдиль вышел из Альгамбры; за ним ехала свита из благороднейших и знатнейших семейств мавританских; они объяснили народу, что только голод принуждает их сдать Гренаду. Боабдиль, убитый горем, обратился тогда к народу и всенародно покаялся.

— Я — сказал он — причина наших бедствий; за мои проступки Аллах наказал нас. Я возмутился против отца моего и при его жизни захватил престол. Я искал союза с неверными врагами нашими, надеясь спасти себя, сохранить вам вашу собственность, свободу и религию. Аллах наказал меня. Мне остается надежда, что вы будете счастливее под скипетром другого, а не меня, Боабдиля злосчастного!

Так он сказал, — и весь народ, ему внимавший, был тронут смиренным признанием его грехов и ошибок и в увлечении милосердия закричал еще раз, в последний раз: «Да здравствует Боабдиль!» и разошелся в глубоком молчании.

Боабдиль, опасаясь других беспорядков, прекратить которые был не в состоянии, послал сказать королю испанскому, чтоб он занял Гренаду на другой день утром.

Тяжка и страшна была Боабдилю эта последняя ночь в Альгамбре. Он должен был проститься на веки с этим дивным дворцом, где жили и царили его предки, где праздновали столько рождений и свадеб в его королевском роде, где родился он сам и его дети, где торжествовали столько славных побед над врагами.

Всю ночь укладывали, навьючивали на мулов драгоценности; всю ночь по великолепному дворцу бегали и суетились опечаленные слуги, забирая все, что только могли забрать с собою. Мараима, жена Боабдиля, неутешно плакала; плакали и все ее прислужницы и свита. Их громкие рыдания раздавались под дивными и высокими сводами дворца и их слезы текли на богатые мозаики полов; мать Боабдиля, Аиха Львиное Сердце, сидела неподвижно, и ни единая слеза не увлажнила ее сухих, горевших мрачным огнем глаз. Бледная как смерть, неподвижная как статуя, но гордая, безмолвно глядела она на скорбь окружающих и невозмутимо внимала их плачу.

При первом свете утренней заря, чрез глухие кварталы города, потянулась длинная вереница навьюченных мулов, а за нею ехало семейство Боабдиля и он сам в сопровождении верных слуг и небольшого числа преданных Мавров, которые не хотели расстаться с ним. Город еще спал, когда они проехали по его пустым улицам. Часовые со слезами отворили им городские ворота, и печальное шествие пустилось с великою скоростию по берегам Хениля, направляясь к Альпуксарским горам. Достигнув небольшой деревушки, Боабдиль остановился, ожидая короля испанского, который оповестил ему о своем приезде.

Золотые лучи восходящего солнца озарили снежные вершины Сиерры-Невады и окрасили их в блестящий розовый цвет, когда лагерь испанский проснулся. Вскоре значительный отряд войска вышел из него и направился к Гренаде в сопровождении епископа. Войска испанские, в силу условия, должны были, не входя в город, обогнуть его, чтобы занять Альгамбру. Когда войска подошли к воротам Альгамбры, Боабдиль, ожидавший их тут, обратился со следующими словами к начальникам отряда:

— Войдите и займите эту крепость и эти башни, которые Аллах отдал вашему могущественному королю, наказывая нас за грехи наши.

Сказав слова эти Боабдиль вышел навстречу короля и королевы испанских. Испанский авангард вошел в Альгамбру; он нашел ворота, двери дворцов и двориков отворенными настежь. Испанский арьергард выступил тогда из Санта-Фэ. Впереди ехал король, королева, принцы, принцессы, придворные дамы, а за ними — монахи и королевская гвардия в полных парадных костюмах. Медленно подвигалось это шествие и остановилось за полторы версты от города, в небольшой деревушке. Король и королева не спускали глаз с высокой башни Альгамбры и ждали с нетерпением сигнала о занятии Гренады, ждали с беспокойством, опасаясь народного мятежа. Но вдруг на высокой башне, называемой Вела, взвилось и заблистало на солнце испанское знамя Крестовых Походов, с серебряным крестом в середине, а подле него появился высокочтимый значок св. апостола Иакова.

Радостные громкие крики: «Сант Яго! Сант Яго!» приветствовали его; за ним, развеваясь на солнце, показалось знамя с кастильским гербом, и снова раздались радостные крики: «Кастилья, Кастилья! Да здравствуют Фердинанд и Изабелла!»

Король, королева, а за ними вся свита упали на колени и вознесли к небу молитву благодарности, а певчие придворной капеллы запели: Тебя, Бога, Хвалим!

После этого шествие тронулось вперед и достигло мечети, построенной у подножия горы. Там Боабдиль встретил их королевские величества, сошел с коня и хотел поцеловать руку Фердинанда, в знак подданства, но король не допустил его до этого. Королева, сердечно скорбя о несчастиях побежденного и униженного Боабдиля, приказала возвратить ему сына, находившегося в числе заложников. Мавританский король прижал ребенка к сердцу с великою скорбию и радостию и поднес Фердинанду ключи Гренады.

— Вот все, что осталось от владычества Мавров в Испании, — сказал он ему с горестью. — О король, совершилось! Ты победил и покорил мое королевство. Такова была воля Божия. Возьми же ключи эти и будь милосерд к нам!

— Не сомневайся во мне, — отвечал король, — я обещания свои исполню, и ты останешься нашим другом.

Тогда король поднес ключи Гренады королеве, а она, в свою очередь, передала их принцу Хуану, который отдал их графу Тендилья, храброму и благородному рыцарю, назначенному наместником Гренадского королевства.

Тихо и скорбно удалился Боабдиль в горы Альпуксары, чтобы не быть свидетелем въезда испанского короля и королевы в Гренаду. Удаляясь, Мавры остановились и еще раз взглянули на свои родной, великолепный, много любимый город. Никогда не казался он им столь прекрасным. На ярком солнце полудня блистали его минареты, башни и причудливые здания; густая, темная зелень обрамляла их и голубые волны Хениля катились между нею. Долго с мучительным чувством сожаления, с любовию и скорбию взирали Мавры на прелестное и обожаемое ими родное гнездо, где протекло столько счастливых и славных лет их могущества и власти.

Но вдруг раздались пушечные выстрелы, возвещавшие о полном занятии Гренады и Альгамбры, о конце маврского господства, о падении трона Боабдиля. Он не совладал с собою и воскликнул с отчаянием и слезами:

— О Аллах, Аллах!

Мать его, Аиха Львиное Сердце, вознегодовала.

— Ты хорошо делаешь, что плачешь, как женщина, ибо не сумел отстоять себя и свое королевство, как мужчина, — сказала она.

Визирь Абен Комиха напрасно пытался утешать безутешного Боабдиля.

— Аллах Акбар — воскликнул он, — кто злосчастнее меня?

Гора, с которой Боабдиль услышал пушки, возвестившие о занятии Гренады, прозвана была Маврами: «Аллах Акбар», а Испанцы назвали ее Последним вздохом Мавра (El ultimo suspiro del Moro).

Когда король приблизился к воротам Гренады, из них вышли 500 Испанцев, находившихся в плену у Мавров, из которых многие томились в тюрьмах в продолжение многих лет. Они с восторгом потрясали своими цепями и, бледные, исхудалые, испускали крики неописанной радости. Король встретил их с почетом, королева поспешила одарить их деньгами. Но в этот день король и королева не вошли в Гренаду; они ожидали, чтобы все войско вступило в нее и заняло в ней все посты, башни, стены и крепости. 6-го января 1492 года торжественно вступили в Гренаду Фердинанд и Изабелла. Мавры, оставшиеся в Гренаде, скрылись в домах своих, заглушая свои рыдания. Королевское шествие остановилось у главной мечети, которая была освящена и превратилась в христианский храм. Там совершилось молебствие и пропеты были благодарственные гимны. Когда они окончились, шествие опять тронулось и вступило в Альгамбру. Королева, придворные дамы и вся свита, очарованные красотой прелестной крепости этой и ее дивного дворца, не могли довольно налюбоваться его залами, внутренними дворами, мраморными фонтанами, лесом алебастровых колонн и роскошными садами; залы, расписанные арабесками, с позолоченными потолками и надписями, чудными и затейливыми узорами, приводили всех в восхищение.

Несчастный Боабдиль просил у короля последней милости — заложить наглухо те ворота, из которых он выехал из Альгамбры, оставляя ее на веки. Король исполнил его просьбу, и эти ворота остались до сих пор замурованными.

Так окончилась борьба Испанцев с Маврами. Злосчастный Боабдиль удалился в долину Порхены, где ему оставили несколько подвластных народов. Боабдиль мог бы еще быть счастливым в плодоносной долине, окруженный немногочисленными, но верными подданными, любимым и любящим семейством, но он не мог забыть, что был когда-то королем великолепной Гренады. Фердинанд, с своей стороны, не мог примириться с мыслию, что посреди его королевства находится хотя и небольшое, но враждебное ему маврское владение. Он подкупил визиря Абен Комиха, который, без ведома Боабдиля, продал ему за 80.000 дукатов все его земли. Однажды визирь Абен Комиха вошел в комнату Боабдиля, положил пред ним груду золота и сказал ему:

— Пока ты здесь, о повелитель мой, ты находишься в ежеминутной опасности. Мавры раздражены и унижены; они способны взбунтоваться и убить тебя, да и сам ты изнываешь в тоске. Как возможно тебе забыть здесь, что ты был когда-то королем Гренады. Я продал твои земли, и вот деньги, которые я выручил за них. Купи на них земли в Африке, переселись туда и живи там покойно и счастливо.

Боабдиль, вне себя от гнева, бросился на визиря и убил бы его, если бы присутствующие не удержали его. Но Боабдиль был слаб, и вскоре гнев его утих. Он покорился, собрал все свои сокровища, взял свое семейство и отправился в приморский город, с намерением сесть на корабль и переехать в Африку.

Многие Мавры проводили его до берега моря, и когда паруса заблистали на солнце, а корабль, сняв якорь, медленно отчалил от берега, они, не смея оскорбить Боабдиля громкими криками прощания, столпились и сказали вполголоса:

— Прощай, Боабдиль! Прощай, злосчастный! Аллах да хранит тебя!

Боабдиль стоял на палубе и с крупными слезами в глазах глядел на снежные выси гор, окружающие Гренаду, глядел на зеленые луга и темные рощи родины, которые мало-помалу исчезали и исчезли, наконец, из глаз его.

Боабдиль был ласково принят султаном Феца, при дворе которого прожил несколько лет. Тридцать четыре года спустя после взятия Гренады Испанцами, в Африке произошло возмущение братьев султана, который собрал войско и пошел усмирять бунтовавших; битва завязалась на крутых берегах глубокой и быстрой реки. Три дня ни та, ни другая армия не смели переправиться и продолжали перестрелку. Наконец султан решился разделил свою армию на три части и одну из них отдал в распоряжение Боабдиля Эль-Чико (малютки). Боабдиль бросился в реку, перешел ее, но был встречен на той стороне губительным огнем неприятеля. Последовал кровопролитный бой, в котором Боабдиль был разбит наголову. Все те, которые не были убиты, погибли в волнах, так что тела запрудили реку. Боабдиль, столь верно названный «злосчастным», был убит в этом сражении. Таким образом этот злосчастный человек и злосчастный король погиб, защищая чужие владения и не сумев славно пасть, защищая собственное королевство, собственную родину.

Маркиз Кадикский, наиболее отличавшийся своими подвигами во время войны Испанцев с Маврами, умер, не достигнув 50 лет. Он обладал всеми истинно рыцарскими добродетелями; он был храбр, великодушен, воздержен, благочестив, покровитель слабых и бедных, верный друг, но страшный враг; он не умел прощать обиды и мстил за нее жестоко. Когда он умер, пол-Севильи оделось в траур, так много было у него родных, друзей и приверженцев. С высокими почестями и при огромном стечении народа его похоронили в фамильном склепе монастыря св. Августа, в Севилье, и украсили его могилу знаменами, отнятыми им у неприятеля. Всеми чтимая могила его сохранилась до начала нашего столетия, но в 1810 году, во время нашествия Французов на Испанию, церковь была разграблена, фамильный склеп разрушен, могилы осквернены, а тела усопших разбросаны. Герцогиня Бенаванте, из славного рода маркиза Кадикского, возобновила церковь и пыталась собрать остатки расхищенных гробниц; она не успела в этом, и только надпись на стене указывает то место, где находилась прежде могила Родериго Мона де Понсе, маркиза Кадикского.

Мавры, не будучи в состоянии примириться со своим положением, нередко возмущались. Беспрестанные мятежи принимали беспощадный характер от религиозных притеснений. Испанские монахи всякими способами и даже силой обращали Мавров в христианство. Однажды дон Алонсо д’Агвилар получил приказание от короля выступить немедленно и подавить вспыхнувший мятеж. У него не было достаточно войска, но на его представление о том он получил вторичное приказание выступить. Тогда он, ни мало не медля, взял с собою молодого сына, почти еще мальчика, и отправился. Маврами предводительствовал храбрый и доблестный Эль-Фэри-Эстенар, известный воин, приехавший из Африки. Мавры ушли в горы с детьми и женами и укрепились на высотах Сиерры-Вермейи; Испанцы стали лагерем у подножия этих гор у быстро текущего в крутых берегах небольшого, но глубокого потока.

Однажды солдаты испанские, без приказания схватив знамя, перешли речку и бросились на Мавров. Другие войска за ними последовали. Завязалась битва.

— Я считаю эту попытку, — сказал дон Алонсо д’Агвилар, — безнадежною. Мавров много, нас слишком мало; они стоят в неприступной и укрепленной позиции и если узнают о нашей малочисленности — нам нет спасения. Не должно было начинать битвы, но так как это случилось, мы не можем оставить своих без помощи; стало быть, с Богом, вперед!

Так он сказал и повел войска свои в атаку.

На склоне горы было много уступов, составлявших площадки; не смотря на превосходное число Мавров, испанские войска теснили их, и Мавры, отступая, дошли до последней площадки, где находились их жены и дети. Дон Алонсо д’Агвилар ударил на них, и резня усилилась, резня беспощадная и жестокая. Но по мере того как Испанцы одолевали Мавров, жадность к добыче увлекала их. Они преследовали маврских женщин, срывали с них ценные ожерелья и браслеты и рассеялись по долине и в ущельях гор. Эль-Фери воспользовался этим, собрал Мавров и ударил на небольшой отряд, находившийся около дона Алонсо, который, взбираясь на кручи, должен был поневоле сойти с коня и сражаться пеший. Сражение длилось до вечера. Дон Алонсо был окружен со всех сторон, но продолжал биться отчаянно. Рыцари, видя невозможность сопротивления, просили дона Алонсо отступить.

— Нет, — сказал он, — никогда знамя д’Агвиларов не отступало пред врагами.

Едва произнес он слова эти, как сын его, тяжко раненый, упал к ногам его; он силился, стоя на одном колене, продолжать борьбу.

— Беги, — сын мой, — сказал ему отец, — будь ревностным христианином и живи для матери.

Но дон Педро не хотел оставить отца. Тогда он приказал своему другу, дон Франциску Кордуанскому, вынести сына из боя и, оставшись один с 200 солдатами продолжал биться, прислонясь к утесу. Против него вышел Мавр рослый и сильный. Поединок завязался. Дон Алонсо, раненый в грудь и голову, схватил Мавра поперек тела. Они боролись долго; наконец, обессиленный потерей крови, дон Алонсо упал на спину, не выпуская, однако, Мавра из рук.

— Не воображай, — сказал он ему, — что ты победил. Я — дон Алонсо д’Агвилар.

— А я — Эль-Фэри-Бен Эстенар, — отвечал Мавр с гордостью и достоинством.

И бились они долго на мечах и кинжалах и на саблях; наконец силы дона Алонсо истощились в борьбе, и он испустил последнее дыхание.

Так кончил дон Алонсо д’Агвилар, сорок лет храбро сражавшийся с Маврами.

Когда король Фердинанд узнал о поражении и смерти дона Алонсо, он, во главе сильного войска, выступил из Гренады. Скоро мятеж был усмирен, Мавры перебиты или взяты в плен. Обезображенное ранами тело дона Алонсо было найдено и похоронено с торжеством пышностию в церкви св. Ипполита в Кордове. Долгое время Кордуанцы осуждали, хотя совершенно несправедливо, графа Урену за то, что он не подал помощи и не пытался выручить и спасти дона Алонсо д’Агвилара. Фердинанд защищал графа от этих нареканий и доказывал, что он находился в невозможности подать помощь дону Алонсо. Не смотря на эти несомненные доказательства, народная скорбь о смерти храброго и всеми любимого рыцаря сложила грустную песню, которую не однажды пришлось слышать графу Урене. В ней находился следующий заунывный припев:

«Граф Урена! Граф Урена!

Скажи, где Алонсо д’Агвилар?»

1

От слова: Гибель-фаро, т. е. гора-маяк, нынче принадлежит Англичанам и называется Гибралтаром.

2

Около шести верст.