Хунхуз

Хунхуз

(из записок горного инженера Сергея Павловича Верещагина)

                        знакомство

   Я сошёл на разъезде  Уцзими, что в 132 верстах от города Харбин. В конце весны 1906 года у компании «Китайская Восточная Железная Дорога» я взял в аренду на два года угольные копи. Сами копи находились в шести верстах от разъезда, и до них надо было ещё добраться. От разъезда шла железнодорожная ветка, но поезда по ней ходили далеко не по расписанию.

   Одноэтажное административное здание в псевдо китайском стиле с загнутыми вверх краями крыши обозначали разъезд Уцзими. Больше разъезд ничего не обозначало: ни платформы, ни что-нибудь ещё не было и в помине. Хотя, если судить по отчётам о строительстве, всё должно было быть. Дорога обошлась очень дорого. Строила её частная компания, но субсидировала казна. Короче – воровали.

   Для России, по плану Витте, тогдашнему министру финансов, а до этого он министр путей сообщения, это мирное завоевание Маньчжурии. Китай сейчас слаб. Россия договорилась сначала об уступке земель севернее реки Амура, а потом восточнее реки Уссури. Китай не считал эти земли своей исконной территорией, населёнными дикими племенами, поэтому уступил их без особого сожаления. Земли эти китайцы называли Внешней Маньчжурией и они только считались китайскими. Никаких попыток их освоить Китай не предпринимал. Но, уступив их России, Китай в её лице приобрёл союзника, который помог остановить экспансию Англии и Франции на южные китайские земли, что было гораздо важней для китайской империи.

   Россия договорилась с Китаем о строительстве КВЖД и отчуждении земель вокруг неё в пользу России. При строительстве дороги и после окончания его Маньчжурия стала расцветать, к неудовольствию Японии, которая имела свои виды на эту территорию, что и послужило, видимо, причиной войны. Война проиграна, и о присоединении Маньчжурии, думаю, надо забыть, но земли вокруг железной дороги пока оставались за Россией. И у меня был шанс отбить аренду и поправить своё финансовое положение, несколько пошатнувшееся в ходе Русско-Японской войны.

   С горем пополам я добрался до шахтёрского посёлка. Единственным приличным зданием было здание администрации, где находились и мои апартаменты – две небольшие комнатки, одна из которых считалась спальней, а вторая гостиной. Вокруг здания администрации хаотично разбросаны китайские фанзы – хижины, где жили рабочие.

   Копи, по плану должны были давать по пять миллионов пудов угля в год, но пока они до этого значения не дотягивали и уголь оказался низкого качества. Это я определил, как горный инженер. Но я горел оптимизмом и с энтузиазмом взялся за работу.

   Русских было очень мало, в буквальном смысле капли в необъятном море китайцев. А для общения с местным населением требовался переводчик. И он нашёлся. Его звали Чжан Юншен. Он умел не только говорить по-русски, но, даже, и писать. Как это ни удивительно для европейцев, но китайцы все владели своей грамотой, в том объёме, который был необходим им для жизни.

   Говорил и писал Чжан Юншен на том дальневосточном жаргоне, на котором говорили все манзы и он абсолютно не мог выговорить букву «р», как не старался. Манзами русские называют всех, кто носит косу, неважно кто он – маньчжур или китаец. И даже наши казаки, когда общались с манзами, переходили на этот жаргон, считая, что это улучшит взаимопонимание.

   Мою фамилию – Верещагин – Юншен даже не пытался произнести, а из имени-отчества – Сергей Павлович, он выбрал только имя (что такое отчество и зачем оно, он так и не понял) и звал меня на свой китайский манер – Се Ляо Гай. «Се» тут же превратилось на китайский манер в фамилию, и я стал называться Се сяньшэн (Се господин), но чаще он называл меня более просто – капитан.

   Чжан Юншен оказался незаменимым помощником. Он знал здесь всех и всё и со всеми мог договориться. По опыту моей жизни на Дальнем Востоке, я заметил, что китайцы очень легко обучаются любому ремеслу и за год способны овладеть им в совершенстве.

   По моей деятельности, мне надлежало бывать в Харбине достаточно регулярно. Удобный для деловой поездки поезд уходил с разъезда в два часа ночи и прибывал в Харбин утром. Можно было сделать все свои дела и вернуться назад за одни сутки. Но эти шесть вёрст контролировались хунхузами. Они очень сильно опасались нападать на русских, боялись, но всякое могло случиться. Короче, требовалось договориться с хунхузами.

   Русские обыкновенно называют хунхузами всех здешних разбойников и громил, но это далеко не так. Хунхузы – это те бандиты, которые достаточно хорошо организованны в шайки или, если хотите, в отряды. В той местности, где я сейчас находился, говорили, что их в окрестных горах насчитывалось до тридцати тысяч. Насколько это точно я, конечно, не знаю.

   Хунхузы занимаются любым делом, как легальным, так и не легальным. Обычно это сбор дани с местных манз, грабёж, похищение китайских персон и важных людей с целью выкупа. Русских, как я уже говорил, хунхузы не трогают, но часто уводят китайских рабочих с русских предприятий и отпускают их только за определённое вознаграждение. Описание «подвигов» хунхузов можно прочитать в любой дальневосточной газете.

   Чжан Юншен взялся всё устроить наилучшим образом. Он куда-то исчез и появился через некоторое время весьма довольный.

   - Се сяньшэн, - сказал он, - моя хунхуз ходи, моя всё скажи, моя всё делай. Твоя собилай шесть часов. Пловодник и лошади наша жди есть.

   Он назвал цену, цена меня устроила. Где-то в половине шестого вечера к нам явился высокий китаец. Рожа у него была действительно бандитская, хотя, возможно, мне так просто показалось. Он сообщил, что лошади готовы и ждут нас в овраге, сюда они их не приведут, что бы не было лишних досужих разговоров.

   На дне оврага нас действительно ждали четыре лошади. Их держал в поводу молодой хунхуз. Первый хунхуз надел на себя две ленты с патронами, взял винтовку, стоявшую у ствола дерева, вскинул её за плечи, вскочил в седло, и мы тронулись вперёд.

   Еле заметной пологой тропинкой мы поднялись из оврага, тропинка шла сначала по-над оврагом, затем углубилась в таинственный маньчжурский лес. С двух сторон нас окружали гигантские кедры, маньчжурский орех, с листьями похожими на пальмовые, могучие вязы и берёзы, здесь вполне можно встретить ель обвитую диким виноградом. Едва заметная тропинка вилась между стволами в девственном лесу, и мне казалось, что я попал в иллюстрации к книжке Фенимора Купера «Приключения на берегах Онтарио», только вот в благородстве моих «индейцев» я сильно сомневался.

   Лес кончился, мы вышли на большую поляну, послышался гудок паровоза, впереди виднелся разъезд Уцзими. Чжан Юншен сказал:

   - Наша дальше ходи нету. Наша тебя здесь жди.

   За лето, я ещё несколько раз пользовался услугами хунхузов для поездок в Харбин.

   В конце августа прошёл слух, что хунхузы отправились куда-то в свой очередной пиратский рейд. Вернулись они через неделю.

   Дня через два после возвращения хунхузов ко мне в комнату зашёл Чжан Юншен, прикрыл плотно за собой дверь и таинственным голосом сообщил:

   - Капитана, шибко совсем худо есть. Хунхуза ходи туда. Много-много китайски солдата ходи, шибко многа стлеляй. Солдата многа убита, хунхуза многа убита. Хунхуза люди больной сюда сопка плиноси.

   Я понял, что где-то произошёл большой бой между хунхузами и китайскими войсками. Что меня несколько удивило. Мне в войну пришлось как-то командовать отрядом хунхузов, и я знаю, что как бойцы они слабые. Хунхузы храбро нападают если десять на одного, но в обороне не стойкие, если что, то сразу убегают и заставить их сражаться, это надо обладать недюжинным характером.

   - И зачем твоя говори? – спросил я.

   - Даланьба Лю лаоши, - сказал Юншен и тут же поправился, - старшина Лю Веймин шибко худой, нога ломай есть. Совсем больной фанза лежи.

   Я знал, что такое «даланьба», в переводе, это «большой держащий», главарь, другими словами. Но почему Юншен называет его «лаоши» - учитель?

   - Так что от меня надо?

   - Надо лечи мало-мало. Твоя фельшиль скажи.

   Я подумал, что заручиться поддержкой главы местных хунхузов было бы не так уж и плохо. Я оплатил местному фельдшеру лечение хунхузов и ещё добавил за беспокойство и риск. Фельдшер уехал в горы с Чжан Юншеном. Утром они вернулись.

   - Перевязал я всех ваших раненых хунхузов, - сообщил мне фельдшер, - у главаря их кость задета, но ничего страшного, через месяц ходить будет.

   Прошло меньше месяца, и Чжан Юншин передал мне поклон от Лю Веймина. Даланьба желал лично посетить нас и принести благодарность за оказанную помощь. Я, естественно, согласился.

   На следующий день, вечером, под раскидистым маньчжурским орехом был накрыт стол, поставлен самовар и расставлены тарелочки с разными сладостями.

   Чжан Юншен, облачённый в шёлковый золотистый халат и синие шаровары, появился под деревом и торжественно и благоговейно провозгласил:

   - Идёт.

   Появилась процессия. Впереди в широкополой соломенной шляпе, опираясь на палку, шёл высокий китаец, окружённый десятком хунхузов, вооружённых русскими винтовками. Это свидетельствовало о высоком положении банды. Русская трёхлинейка ценилась высоко и стоила дорого, порядка ста рублей. Конечно, после войны их появилось много, где сворованы со складов, где взяты с поля боя, и стоили, наверно, уже дешевле, но, всё равно, они считались лучшими по сравнению с японскими винтовками или с американскими «винчестерами». Последние уж совсем для нищих.

   Лю Веймин церемонно поклонился по китайскому обычаю, дотронувшись левой рукой до земли, потом подал правую руку, поздоровавшись по-европейски. Его свита тоже поклонилась, я пригласил всех к столу. Лю Веймин жестом разрешил сесть только трём из свиты, остальные остались стоять.

   Я с интересом разглядывал предводителя банды хунхузов. Передо мной сидел высокий худой жилистый уже не молодой человек, в его косе виднелись седые пряди волос. Во всём его облике чувствовалась сила и несгибаемая воля. Чёрные глаза грустные и задумчивые  сильно контрастировали с его властным лицом. Видно, что это действительно вождь сильный и умный, а не кровожадный головорез. Он силой духа может держать в железной дисциплине своих людей, и они, не задумываясь, пойдут за ним в огонь и воду.

   Я спросил о его здоровье. Он улыбнулся и произнёс довольно-таки правильно по-русски:

   - Капитан, ты доброе дело сделал для меня. Тебя благодарят и мои солдаты. Я это должен помнить. Что ты хочешь, что бы я для тебя сделал?

   - Мне ничего не надо, - ответил я. – Послать к вам фельдшера для меня труда не составило.

   Лю Веймин рассыпался в благодарностях, просил считать себя моим другом и посетить его бедное жилище, «пролить луч света», как он выразился. Я с радостью согласился, договорились завтра в полдень.

   Лю Веймин оказался прекрасным собеседником, и я осмелился спросить его, как он стал хунхузом. Он задумался на короткое время, а потом стал рассказывать, речь его лилась плавно и неторопливо.

   - Я был учителем в школе на юге Китая. Без обиды тебе будет сказано, капитан, но мы китайцы называем вас белых «рыжими чертями».

   - Я знаю.

   - Китай во все времена называли Срединной державой. В последние время, пользуясь нашей слабостью, европейские страны и Япония, как собаки разрывают на куски тело нашей великой страны. Разве нам, её жителям, не больно это видеть? Китай для китайцев. Мы объединились в тайные общества и стали давать вооружённый отпор всем «рыжим чертям» и японцам. Наше правительство сначала было за нас, потом продалось иностранцам. Мой отряд был разбит, я бежал сюда в Маньчжурию. А последние отряды повстанцев здесь в Маньчжурии разбили вы, русские.

   Мне нечего было на это возразить на этот упрёк, так как я сам участвовал в подавлении восстания так называемых «боксёров». Сказать моему собеседнику, что, помимо всего прочего, восставшие грабили местное население, я посчитал глупым, потому что именно этим он и занимается до сих пор.

   - Но европейцы несут цивилизацию в Китай.

   - И разорение простым людям, - возразил мне Лю Веймин.

   - Но они не умерли с голоду, а, например, работают у меня на шахте.

   - А они хотели этого, капитан? Нет. И я нанялся строить железную дорогу вдоль реки Уссури. Ты знаешь, какие там условия? Работа тяжёлая, грязь, сырость и подрядчик может не заплатить. Однажды китайские войска поймали нескольких хунхузов, которые похищали не только китайцев, но и русских казаков. Их главаря Янь Сунлиня китайский полковник решил казнить публично. На берегу Уссури собрались китайцы и русские, привели Янь Сунлиня. Сначала его хорошо и вкусно накормили, дали выпить ханьшин (китайская водка из ячменя), разрешили выкурить трубку. Янь Сунлинь разговорился. Он сказал, что ему 28 лет, что он убил 70 человек и сейчас умрёт сам. Да, ему сейчас не повезло, но десять лет он жил очень хорошо: денег не считал, когда играл в карты – не боялся проиграть, хорошо одевался, вкусно ел, ханьшин пил, сколько хотел, опиум курил, и женщин тоже имел, сколько хотел и когда хотел. Закончив свою речь, Янь Сунлинь поклонился китайскому полковнику и встал на колени. Помощник палача встал перед ним, взял его за косу и потянул вперёд, осуждённый вытянул шею, палач взмахнул мечом и срубил голову Янь Сунлиню одним ударом. Тело его уткнулось в землю, и песок впитал его кровь. Тело Янь Сунлиня закапали тут же на берегу, а голову повесили на сук для устрашения всех хунхузов. И я подумал: как хорошо живётся хунхузам. И они борются с войсками нашего продажного правительства.  И я решил стать одним из них. Казнь была осенью, а весной под моим началом было пятнадцать человек, а сейчас семь сотен и за мою голову назначено пять тысяч лан. Я - даланьба, я сам создал свой отряд. А тех, кого выбирают в предводители, у нас называют даньцзя ды – «глава дома».

   Я слушал Лю Веймина и думал, что китайцы очень злы, вспыльчивы и мстительны. И когда подымиться этот спящий «жёлтый дракон», разбуженный нами, европейцами, то «рыжим чертям» станет очень тошно. В последнее время на юге Китая разворачивается настоящее революционное движение. И в среде хунхузов с одобрением могут воспринять идеи социализма. И тогда эти банды превратятся в революционную народную армию, и это вызовет большой переворот в государственном строе Китая. Прав я или нет – покажет время.

   На следующий день я прибыл в расположение банды Лю Веймина. На небольшой поляне стояла длинная глинобитная фанза, крытая камышом, а перед ней для моей встречи выстроился почётный караул из вооружённых трёхлинейками хунхузов. Сказать по правде, хунхузы не любили трёхлинейку. Причина проста: к ней сложно и дорого доставать патроны. Для Лю Веймина, судя по всему, это была не проблема.

   Началась длинная приветственная церемония в китайском стиле, со всеми этими поклонами, приседаниями и цветистыми приветствиями. Лю Веймин представил мне весь командный состав банды, так сказать «штаб» отряда. Этот «штаб» и собрался за длинным столом в фанзе.

   Мы пили чай и беседовали. Лю Веймин охотно отвечал на мои вопросы о быте и обычаях хунхузов.

   - Я вот знаю, что при строительстве Хинганского тоннеля транспорты серебра из Благовещенска поручили охранять хунхузам, за сравнительно небольшую плату. И транспорты приходили в срок, в целости и сохранности.

   - Что тебя удивляет, капитан? – сказал Лю Веймин. – Они же договорились. А житель Срединной державы если дал слово, то умрёт, но его сдержит.

   У меня на этот счёт было другое мнение. Я считаю, что все китайцы в душе преступники. И если они почувствуют безнаказанность, то, не задумываясь, из-за рубля убьют любого, особенно европейца. Договор, договором, но они точно знали, что если его нарушат, то будут иметь дело с нашими казаками, а это чревато неприятными последствиями.

   Лю Веймин прочитал, наверное, на моём лице некоторое сомнение и сказал:

   - Слушай, капитан, одну историю. Она случилась незадолго до вашей войны с Японией, и ты поймёшь, что мы умеем держать слово.

   И Лю Веймин начал рассказывать.

   «На вашей стороне реки Уссури, на железной дороге недалеко от  станции Иман, хунхузы поймали двух японцев. Как оказалось, они были офицерами Генерального штаба, переодетых простыми китайцами. Согласно обычаю, их увезли подальше от места поимки, и они попали сюда на реку Уцзимихэ в мой отряд. Собрался большой совет всех предводителей местных отрядов хунхузов. Долго спорили и решили назначить за них выкуп по 25 тысяч золотых русских рублей за каждого. Я же предложил отпустить японцев без всякого выкупа. На удивлённые возгласы я ответил:

   - Сумма большая для Пекина. Что же касается Японии, то, насколько я  знаю японцев, они не дадут ни йены, ни единого лана, не говоря уж о русских золотых рублях. Но они потребуют от нашего правительства решительных действий и скорейшего освобождения своих граждан. Могут получиться политические осложнения, если наша страна на это не согласиться. В Пекине на это не пойдут и согласятся на требования Японии. Тогда сюда бросят войска из армии Юань Шикая. Я думаю, что пошлют бригаду полковника Чжао Шоушана. Конечно, мы можем его разбить. Это будет не трудно, но нам это будет не выгодно.

   Главам отрядов это очень не понравилось, хотя некоторые, более мудрые, со мной согласились. Но один даньцзя ды сказал, что так мы потеряем лицо, а это хуже, чем потерять деньги. И с ним тоже согласились. Даньцзя ды должность выборная. А рядовые хунхузы вряд ли одобрят отпуск японцев без выкупа, а, значить, могут и переизбрать своего командира.

   - При таком положении дел, - сказал я, - деньги мы не получим.

   Но жадность заложила им уши, а блеск далёкого золота ослепил их. Меня не послушались и решили испытать судьбу.

   Было немедленно написано письмо японцам, где изложили наши  требования. И в этот же день письмо отправили по назначению. Другое письмо направили даотаю города Куаньчэнцзы, в коем сообщалось, что если даотай заинтересован в жизни двух японских пленных, то он должен принять уполномоченного от хунхузов и ему же вручить 50000 рублей золотом, в случаи согласия Японии. Этим уполномоченным единодушно выбрали меня. Такова воля Неба! Благородный с достоинством ожидает велений Неба. Так сказал Кун-фуцзы».

   Лю Веймин прервал свой рассказ и посмотрел на меня.

   - Я читал Конфуция и знаю, кто это такой, - ответил я на его немой вопрос. - Так что было дальше?

   - Дальше? Дальше пришёл ответ от даотая. Он приглашал уполномоченного к себе для переговоров. Надо было ехать. Это дело опасное, это все понимали. До станции Уцзими меня провожал весь мой отряд. Вместо себя я оставил Дацзы.

   Бледнолицый хунхуз встал и поклонился одновременно мне и Лю Веймину. Мне он был представлен как правая рука главаря хунхузов. Потом я узнал, что это был страшный человек. Дацзы был палачом банды и никакие страдания жертвы не могли разжалобить его, но и сам он смерти не боялся. Дацзы не был чистокровным китайцем, отец у него китаец, а мать из племени гольдов, поэтому и кожа у него более светлая, чем у остальных хунхузов.

   Лю Веймин продолжил свой рассказ:

   «Даотай меня арестовал. Как арестовал? Я как бы был у него в гостях, но под усиленной охраной. Дальше произошло то, что я предсказывал: Япония отказалась платить за своих разведчиков и стала угрожать войной Пекину. Пекин организовал карательную экспедицию во главе с Чжао Шоушаном. Он появился в Куаньчэнцзы, погрузил своих солдат на поезд и отправился в наши края. Я простился с даотаем, положил перед ним четыре рубля и сказал, что, к сожалению, я вынужден его покинуть».

   - Полуимпериал или империал? – уточнил я у Лю Веймина.

   - На нём написано: «десять золотых рублей».

   - Значить империал.

   После нашего поражения в войне, та часть железной дороги, где находился Куаньчэнцзы, была в ведении Японии, поэтому собственно туда хунхузы и обратились. Подумать только, из одной станции, построенной Россией, вырос целый город, и его пришлось отдать япошкам. Цифра четыре в Китае означает смерть. Четыре червонца для даотая это одновременно и взятка и предупреждение.

   «Я придумал, как не потерять лицо и при этом не лишиться денег. Я проделал огромный путь пешком через горы, встретился тайно с начальниками отрядов и рассказал свой план. План был одобрен. Хотя многие горячие головы, хотели просто уничтожить солдат Чжао Шоушана. Но более мудрые рассуждали иначе:

   - Конечно, можно уничтожить тысячу солдат Чжао Шоушана. Но зачем? Какая нам от этого выгода? Наше правительство действует под давлением Японии и будет вынужденно прислать сюда ещё больше войск и вполне может ещё соединиться с русской пограничной стражей. Здесь разразиться настоящая война. Это будет несчастье для целого края. Местные жители будут нас кормить, но китайские власти будут разорять и уничтожать много селений за оказание нам поддержки. И этот край очутится между двух огней. Хорошо ли это для нас? Нет. Чжао некуда деваться, ему нужны японцы, он даст деньги.

   Се сяншен, наверное, не знает, как хунхузы воюют с китайской армией? Я скажу. Обычно мелкие отряды вступают с солдатами в перестрелку и заманивают их в горы. В это время собираются крупные отряды, окружают китайские войска и начинают вести с ними переговоры. В большинстве случаев переговоры оканчиваются миром. Хунхузы оставляют солдатам жизнь, а солдаты оставляют хунхузам деньги. И тогда с Чжао Шоушаном происходило, что и всегда. Его обстреливали наши небольшие отряды, а он уходил всё дальше и дальше в горы, преследуя их. Но ему, во что бы то ни стало, нужны были японские пленники, причём живые и здоровые. А как их найдёшь? И тут я пришёл к нему на помощь. Я сказал, что ему не видать японцев как своих ушей, если он не согласится на наши условия.

   - И какие же это условия? - спросил Чжао Шоушан.

   - Прежде всего, генерал Чжао, вам надо заплатить нам 50000 русских золотых рублей».

   - Чжао тогда уже был генералом? – прервал я рассказ Лю Веймина.

   - Нет, тогда ещё не был. Но и ты, Се сяньшен, ещё не капитан, ты штабс-капитан. Но, уверен, ты им станешь.

   У хунхузов везде свои люди и они обо всех знают всё, и то, что они знают моё звание, меня не удивило.

   - Вряд ли, Лю сяньшен, я оставил службу.

   - Судьба переменчива. И так я продолжаю.

   «Чжао Шоушан поинтересовался:

   - Почему именно я должен заплатить?

   - Потому что больше не кому. И вы главный благоприобретатель.

   - И в чём же моя выгода?

   - Во-первых, вы разгоните всех хунхузов в этих горах. Обещаю вам, генерал, что все китайские, русские и японские газеты будут писать об этом. Во-вторых, после кровопролитного боя, вы освободите японских офицеров из хунхузского плена. И если после этого вас, генерал, не повысят, тогда куда катиться наша страна?

   - А какие гарантии?

   - Моё слово. Когда я получу деньги, мы обговорим все детали.

   Чжоа сяньшен долго думал, но ему ничего не оставалось делать, как согласился. Через какое-то время, Русско-китайский банк выдал Чжао Шоушану 50000 золотых русских рублей. Больше половины из них оказались наши».

   - Не понял, Лю сяньшен, что значить ваши?

   - Я хочу сказать, что мы их делаем.

   - Вы чеканите фальшивые червонцы и русский банк их принимает?

   - Конечно, они же из чистого золота. Тот же вес, та же проба, та же голова царя, а на ребре надпись: «чистаго золота 1 золотникъ 34,68 доли». Единственное, что, так это если поставить монету на ребро, то ваша будет стоять, а наша упадёт. Края формы немного завалены. Так вот, все газеты недели две сообщали, как доблестный Чжао Шоушан громит хунхузов совсем без потерь. Что понятно: стреляли не по нему, а в воздух. Потом в условленном месте часть его людей переоделась хунхузами, настоящие хунхузы передали им японцев и после непродолжительного «боя» они были освобождены. Перепуганные японцы ничего не заметили. А солдаты Чжао после боя, опять переоделись и старались держаться подальше от бывших пленных. Итак, слово своё мы сдержали и получили 50000 тысяч золотыми русскими рублями, Япония получила своих офицеров Генерального штаба, а Чжао Шоушан получил славу и повышение в чине. Мы умеем держать слово, капитан.

   После нашего знакомства мы часто стали встречаться с Лю Веймином. Он приходил ко мне ближе к вечеру. Мы пили чай с вишнёвым вареньем, которое ему очень понравилось, рассуждали о жизни и хунхуз рассказывал о своих приключениях.

                                                                                  10.10 2020 г.

ВЫКУП

   - А ты знаешь, капитан, - сказал Лю Веймин, - что мы не называем себя хунхузами и вообще избегаем произносить это слово?

   - Знаю, конечно, - ответил я. – Вы называете себя «вольными храбрецами».

   - И у нас не банда, не шайка и не отряд, а братство.

   - И это знаю.

   - И у нас имеются свои законы.

   - Вот это странно. Какие у вас могут быть законы?

   - Свои не писаные законы и нарушать их не имеет право ни один из братства вольных храбрецов.

   - А иначе – что?

   - А иначе будет наказание.

  Мы сидели под деревом, и пили чай с вишнёвым вареньем. Мы – это я, горный инженер Сергей Павлович Верещагин и глава местных хунхузов, по-китайски даланьба, Лю Веймин или, как его ещё называют Лю лаоши (Лю-учитель). Я уже писал, как мы с ним познакомились и с тех пор у нас сложились приятельские отношения. Мы любили вот так сидеть, пить чай с вишнёвым вареньем и рассуждать о жизни. Иногда Лю Веймин рассказывал случаи из жизни хунхузов – китайских разбойников на Дальнем Востоке. Это одна из его историй.

   Уссурийский казак Аким Харитонов загулял, в смысле запил. Откуда на него эта напасть нападает неизвестно, но он ни с того ни с сего начинает пить безбожно. Пьёт не как хватит, как всё. Казаки посёлка Илюхинский станицы Ново-Троицкой знают эту его слабость и спиртное ему не продают и не дают.

   Напротив Илюхинского, на том, китайском берегу реки Уссури на холме за лесом расположен посёлок, где можно было купить ханьшин – китайскую водку из ячменя. Водка эта очень противная, но у неё есть два достоинств – она дешёвая и крепкая. Аким взял лодку и направился к китайцам. Прошло два-три часа, Аким не возвращался. Тогда его жена Люба, оставила детей на старшую дочь, сама взяла лодку и погребла к китайцам искать мужа, с ней увязался её десятилетний сын Ефимка.

   В это время на китайском берегу косил сено илюхинский казак Осип Овчинников со своим двенадцатилетним сыном Иваном.

   На той стороне реки Уссури много хорошей земли и казаки пользуются любым свободным клочком земли под пашню или сенокос. Китайцы на это смотрят сквозь пальцы, но и сами, в свою очередь, зимой ходят беспрепятственно охотиться на русскую сторону или летом ищут женьшень в горах.

   Вдруг за лесом раздались отчаянные крики и выстрелы. В той стороне стояла заброшенная китайская фанза.

   - Что там такое может происходить? – недоумевал Овчинников. – Ну-ка, Ванька, сбегай, сынок, посмотри, что там происходит. Только осторожно.

   Мальчик бесшумно скрылся в лесу. У фанзы он увидел вооружённых людей в синих одеждах. На земле, судя по одежде, валялись убитые корейцы. Ваня увидел, как в тёмный проём двери втолкнули Любу с Ефимкой, а оттуда за косу вытащили китайца. С китайцем о чём-то долго говорили, а потом начали бить. Испуганный мальчик бросился к отцу.

   - Там одни манзы с ружьями бьют другого, безоружного манзу, а корейцы убитые лежат. И тётя Люба с Ефимкой там.

   Со стороны заброшенной фанзы раздался выстрел.

   - Это, должно быть, хунхузы, - сказал Осип. – Ну-ка, сын, собираемся и в посёлок.

   В посёлке Овчинниковы обо всём рассказали поселковому атаману Степану Кудряшову.

   Стоял июнь – покосная пора, все казаки посёлка были на своих делянках, да и поздно было кого ни то искать, вечерело уже. Поиск Харитоновых решили отложить до утра.

   Утром пять казаков во главе с атаманом пошли на китайский берег Уссури. Оделись они в казачью форму, что бы манзы видели, что они казаки, а не кто-то ещё. В китайском посёлке им рассказали, что вчера видели русского в сопровождении двух корейцев и одного китайца, они купили ханьшин у местного винодела и отправились назад к реке. Женщину с ребёнком они не видели, хунхузов тоже. А этот русский был не казак, потому что у казаков фуражка с жёлтым околышком, а у того была просто шапка.

   Китайцы явно что-то хитрили. Все в округе знали, что вне службы казаки в форме не ходят, разве что старую донашивают.

   Казаки, посовещавшись, решили добраться до заброшенной фанзы, но тут из толпы любопытных жителей посёлка, вышел китаец, протянул атаману сложенный вчетверо листок бумаги и сказал:

    - Ваша фанза ходить нету.

   На бумаге карандашом было написано: «Кудаляшофу атамана».

   И дальше: «Тебе хочу твой люди ходи назад положи пять тысяч рубли сопка дорога первый бога фанза».

   Что означало: «Атаману Кудряшову. Верну твоих людей, если положишь пять тысяч рублей в первую кумирню по дороге в горы».

   До заброшенной фанзы, казаки всё-таки доехали в сопровождении старшины китайской поселковой милиции. Там, естественно, никого не застали. Три трупа так и лежали непогребённые, и среди многочисленных следов от остроносых китайских ул, разобрали отпечаток русского сапога – значить Харитоновы живы.

   Китайцы делают улы двух видов: круглоносые и остроносые. Круглоносые носят земледельцы, а остроносые носят те люди, кому приходиться много ходить по лесу и траве – охотники, искатели женьшеня и разбойники - такие улы не задерживают движение. Сомнений не осталось – здесь действительно побывали хунхузы. 

   Казаки вернулись в посёлок, и Кудряшёв послал нарочного доложить о происшествии станичному атаману.

   После долгого и бурного совещания, решили, не торгуясь, оставить в кумирне пять тысяч рублей, но устроить засаду. Если удастся схватить хунхуза, пришедшего за деньгами, то за его свободу, можно потребовать освобождение Харитоновых. Хунхузы своих в беде никогда не бросают и всегда выручают, иногда, даже рискуя жизнями.

   На следующий день три десятка станичных казаков в форме, на лошадях и при оружии переправились на китайский берег Уссури. Они обогнули посёлок и по дороге, больше напоминающею широкую тропу, отправились в горы. В десяти верстах от посёлка, на выезде из леса, на перевале заметили кумирню. Кудряшов приказал двадцати казакам остаться в лесу, а сам с десятью казаками поскакал к кумирни.

   Кумирня – это три стены и плоская крыша, сложенные из дикого камня высотой примерно два аршина (1,5 метра), внутри на каменном возвышении стоял чугунок, наполненный пеплом, вокруг валялись приношения: пуговицы, ленточки, обрывки материи. У такой кумирни инородец – гольд, ороч или таз - всегда остановиться, выкурит трубку, а пепел выбьет в чугунок, а китаец подожжёт ещё и курительную палочку. На стене внутри кумирни прикреплена красная лента с китайскими иероглифами.

   - «Владыке гор и лесов, прирост богатства охраняющему. Коли просишь, то непременно и обещай – тогда просящему не будет отказа», - перевел надпись Кудряшов.

   - Тигру поклоняются, - сказал Овчинников.

   - Да, - согласился атаман, - манзы думают, что в тигра вселяется дух какого-нибудь великого полководца, вот и просят у него удачи.

   Кудряшов положил под чугунок конверт с деньгами, огляделся.

   - И где будем засаду устраивать? – сказал он.

   - В траве напротив входа в кумирню залягут пять человек без лошадей, - предложил Овчинников, - а остальные будут в лесу ждать наготове.

   - Что ж, так и сделаем, - согласился Кудряшов.

   Станичники развернулись и медленно поехали к лесу. Там в ложбинке развели костры и устроились на ночлег. А пять казаков спешились, вышли из леса и нырнули в высокую траву.

   Ночь выдалась холодной и влажной.

   Казаки вернулись утром совершенно обескураженные. Они честно промучились ночь в холодной росе, и когда солнце осветило восточные склоны гор на западе, ещё в промозглой тени восточных гор, казаки подошли к кумирне и обнаружили, что конверт с деньгами исчез.

   В заброшенной фанзе от выстрелов очухался Аким Харитонов. Он обвёл глазами незнакомое помещение, увидел сидящую на коленках и плачущую Любу и прижавшегося к ней испуганного Ефимку.

   - Где это мы?

   - В фанзе какой-то.

   - А что за выстрелы?

   - Манзу и корейцев, должно быть, убили. Говорят, что ты с ними пришёл.

   - Да? А ты что здесь делаешь?

   - За тобой пришла.

   - Зачем?

   - Жалко же, пропадёшь.

   - То бы я один пропал, а теперь трое пропадать будем. Зачем Ефимку-то за собой притащила.

   - Так он за мной увязался, да и слушаешь ты его, когда пьяный.

   - Как вы меня нашли?

   - По дороге в посёлок встретила какого-то манза. Я спросила его: «Не видел ли он русского?» Он сказал, что видел с двумя корейцами и манзой, вызвался проводить. Вот и привёл сюда.

   - У хунхузов мы.

   - Вот говорила я тебе: «Не пил бы…»

   - Ладно, - отмахнулся Аким.

   Тут вошёл китаец, поманил Акима рукой и сказал:

   - Элос (русский), ходи сюда.

   Вышли на улицу, перед Акимом стоял среднего роста китаец с большой бородавкой под левым глазом. Он довольно-таки сносно говорил по-русски, стал выспрашивать Акима – кто он, что он. На все ответы казака кивал задумчиво.

   В фанзу Аким вернулся более или менее успокоенным.

   - Они со станицы за нас выкуп возьмут, Любаша.

   Утром хунхузы повели своих пленников куда-то в горы. Шли долго, пока не пришли к маленькой охотничьей фанзе, стоявшей с краю небольшой полянки, у подножья пригорка, поросшего редким лесом. Хунхузы расположились на поляне, пленников заперли в фанзе, еды им не дали.

   - Главное не показывать страха перед ними, - учил Аким сына, - они себя называют храбрецами, и храбрость в других уважают.

   Прошла ещё одна тягостная ночь. Утром хунхузы загомонили, чем-то взволнованные. Предводитель хунхузов перекричал своих подчинённых, стал чего-то говорить, ему возражали.

   Аким побледнел, он понимал немного по-китайски.

   - Плохо дело, Любаша, убить нас хотят. Деньги они получили, да злы они на казаков за что-то, за что – не понял. Вот, что. Пока они там орут, пошли-ка отсюда, Бог даст, догонять нас не будут. Выкуп-то они получили.

   Акиму удалось сбить палку, которой подпиралась дверь фанзы. Дверь осторожно приоткрыли, первым выскочил Ефимка, за ним Люба, последним вышел Аким. Беглецы сразу завернули за фанзу и скрылись в лесу. Они шли на север, стараясь идти так, что бы солнце у них было справа и чуть за спиной. Шли долго, стараясь не шуметь, прислушиваясь к звукам леса. Всё было тихо. Вышли на тропу, пошли быстрее. И тут слева раздался выстрел, за ним – второй. С горы спускались хунхузы.

   - Бежим! – крикнул Аким.

   Беглецы побежали. Тропа сначала свернула налево, потом вильнула вправо, обходя небольшую горку. Хунхузы неслись вслед. Аким подобрал с земли крепкую палку.

   - Бегите, спасайтесь, я задержу.

   - Аким!

   - Прости меня, Люба, спасайся.

   Люба бежала, длинные юбки её сдерживали бег, силы покидали её.

   - Сыночек, Ефимушка, беги до посёлка и не оглядывайся.

   Ефимка оглянулся на мать, кивнул и побежал по тропинке ещё быстрее.

   Расстроенные казаки, не таясь, подъехали к кумирни. Осмотрелись кругом: конверта с деньгами ни под чугунком, ни где-либо ещё видно не было.

   - Что ж, - сказал Кудряшов, - подождём. Деньги они получили, значить должны вернуть Харитоновых.

   Ждали долго, солнце завалило за полдень, когда вдали на тропе увидели одинокую маленькую фигурку – Ефимка. Поскакали к нему.

   - Ефимка, - обратился к мальчику атаман, - тятька с мамкой где?

   Мальчик замотал головой и заплакал:

   - Не знаю, там остались.

   Он стал сбивчиво рассказывать, что произошло, у казаков посуровели лица:

   - Ну, не дай Бог.

   - Поехали, Степан Кузьмич, авось живые, выручим оружно, если по-другому не получиться.

   - Едем, - согласился атаман.

   Ефимку отправили в посёлок с двумя казаками, а сами поехали в горы. Дорога незнакомая, станичники ехали настороже с карабинами в руках. За очередным поворотом тропы пред ними предстало страшное зрелище.

У тропы на коленях стоял труп Любы, плечами упёртый в землю, за ней, тоже на коленях стоял труп Акима, плечами упиравшийся в зад своей жены, голов их не было видно, головы нашли потом, за трупами.

   - Чисто хунхузская шутка, - сказал Кудряшёв, - они считают, что это смешно – голова одного как бы в заднице у другого.

   - Они у нас обхохочутся, - мрачно пообещали казаки, - дай только до них добраться.

   Охотничья фанза должна была быть близко, поехали, опасаясь нарваться на засаду. Засаду не обнаружили, зато увидели, что у стены фанзы, рядом с распахнутой дверью, стоят две винтовки.

   В фанзе четыре китайца азартно резались в карты. Они ошалело посмотрели на казаков и продолжили играть.

   - Опиумом, наверное, обкурились, мерзавцы, - прозвучало предположение.

   Китайцев вытащили за шкирки на свет божий и надавали по морде, что бы те пришли в чувства.

   - Ваша хунхуза есть?

   - Наша хунхуза нет, - отчаянно затрясли головами китайцы.

   Им ещё раз дали в зубы. Наконец выяснили, что они действительно хунхузы, что даланьба Сунь Джундже оставил их проследить за казаками и, если они появятся у фанзы, предупредить основной отряд о погоне, но сторожа увлеклись игрой в карты.

   - Сунь Джундже? Не слышал о таком, - произнёс задумчиво Кудряшов.

   - Да ты что, Степан Кузьмич, много их тут нехристей в горах шатается. Разве всех узнаешь? С этими-то, что делать?

   - Пристрелить. Не тащить же их с собой?

   Казаки как-то нехорошо ухмыльнулись и обнажили шашки.

   Отряд уходил дальше в горы, оставив за собой порубанные трупы четырёх китайцев. Головы их повесили за косы на ветви деревьев, для устрашения местных бандитов.

   Преследование шайки Сунь Джундже продолжилось, причём, судя по всему, они как-то узнали о погоне. В двух верстах от охотничьей фанзы, перевалив сопку, в небольшой, заросшей лесом долине, казаки нарвались на засаду – из кустов полетели пули. Казаки ответили выстрелами на звук. В кустах жалобно заголосили, хунхузы бросились отступать.

   - Должно быть, попали, - предположил Кудряшов.

   Погоня продолжилась. На перекрёстке двух троп, справа раздался выстрел, привлекая к себе внимание. На тропе стоял отряд китайцев с винтовками. Одежда солдат, селян и хунхузов мало чем отличалась, да и вооружение тоже. Казаки засомневались, хотя у командира отряда на шапке виднелся красный помпон – знак офицера, но Кудряшов всё же спросил:

   - Ваша хунхуза есть?

   - Бу ши (нет). Наша китайская солдата. Наша ходи бей хунхуза.

   - Нет, ваша хунхуза, - настаивал Кудряшов.

   Тогда китайский военачальник предложил казакам забрать их оружие и съездить в соседний городок за подтверждениями, что они действительно китайские солдаты. Это подкупило, казаки поверили. Тогда китайский офицер сообщил, что это китайская земля и потребовал казакам вернуться на свою территорию. Пришлось подчиниться.

   - И так нашим дипломатам за нас оправдываться, - сказал казакам атаман, и в голосе его слышалась досада.

   - Что ваша тут делай? – спросил офицер.

   Кудряшов подробно рассказал всё эту жуткую историю, китаец кивал и говорил, что обязательно нагонит Сунь Джудже и накажет его.

   Отряды казаков и китайцев разошлись в разные стороны.

   Казаки ехали мрачные – не всё, что задумали, удалось совершить.

   - И впрямь чужую землю топчем, - оправдываясь перед собой и казаками, сказал Кудряшов, - они в своём праве, ничего не скажешь.

   - Дуром казак погиб, - сказал Овчинников, - и жену с собой прихватил.

   - Хоть Ефимка спасся, - сказал один из казаков.

   - Только они теперь сироты, - сказал другой казак, - ни отца, ни матери.

   - У Ульки теперь на руках три брата и две сестры, - сказал Овчинников, - тяжко ей одной будет.

   - Да когда казаки сирот бросали? – сказал Кудряшов. – Поможем.

   - Бросать-то не бросим, а всё одно ей тяжко будет.

   - А сколько ей лет? – спросил Кудряшов.

   - Пятнадцать, шестнадцатый, должно быть.

   - Замуж её надо отдать, - сказал атаман.

   - Да кто ж её возьмёт с таким приданным.

   - Да, за парня не отдашь.

   - А в Козловском вдовец есть. У него жена умерла год назад. Ему лет двадцать пять и двое детишек.

   - Подходит, - сказал Кудряшов, - он её братьям и сёстрам отцом будет, она его детям матерью. А свадьбу за счёт общества сладим.

   - Само собой.

   Казаки повеселели малость: хорошее дело придумали сироту пристроить.

   Слухи о происшествии с Харитоновами распространились быстро и скоро в окружности двести верст все всё узнали.

  Через три дня в лагерь к Сунь Джундже пришёл китаец в длинном халате и широкополой шляпе в сопровождении двух телохранителей. Он окинул Сунь Джудже холодным взглядом и торжественно произнёс:

   - Сунь Джудже, по прозвищу Большая Бородавка, ты не достоин звания вольного храбреца. Ты со своими людьми должен покинуть эти горы навсегда.

   Суня взбесила такая наглость пришельца, и он дерзко и презрительно спросил:

   - Ты кто такой?

   - Я, - спокойно ответил пришедший, - Лю Веймин.

   Хунхузы вокруг почтительно зашептались:

   - Лю лаоши. Это Лю лаоши.

   Сунь Джудже поменялся в лице. Одно это имя гостя внушала почтение и страх, он самый уважаемый даланьба хунхузов и владелец самого богатого золотоносного рудника в этом районе. Он жил значительно южнее и в этой части Маньжурии его в лицо не знали. Не подчиниться ему – это подписать себе смертный приговор.

   Сунь Джудже склонился в глубоком поклоне:

   - Слушаюсь, господин.

   Лю Веймин развернулся и спокойно удалился. А на следующий день Сунь Джудже со своими людьми исчез из этих гор.

   - Стало быть, китайским солдатам не удалось поймать людей Сунь Джудже? – спросил я Лю Веймина.

   Он не спеша набил трубку табаком, прикурил, выпустил струю дыма и произнёс:

   - Это были не китайские солдаты.

   - А кто?

   - Братство вольных храбрецов. Их предводитель узнал, что за Сунь Джудже гонятся казаки и поспешил на помощь и успел как раз вовремя. Он не знал, что Сунь нарушил закон.

   - И куда же исчез Джундже? – спросил.

   - На запад. Там он воровал скот у монголов.

   - И сейчас ворует?

   - Нет. Его отряд поймали монголы. Рядовых членов братства привязали к хвостам лошадей и гоняли по степи до тех пор, пока их тела не превратились в кровавую массу из отбитого мяса и переломанных костей. А самого Сунь Джудже разорвали лошадьми. Привязали четырёх коней к одной ноге, четырёх к другой и погнали их в разные стороны.

    Что ж, Господь наказал этого бандита по заслугам. Что же касается закона хунхузов, то, понятно, если его будут нарушать – брать деньги и не отпускать заложников, то кто же тогда принесёт им выкуп?

                                                                                               11.12.2020 г.

Кони

    Один из чиновников российской администрации города Харбина приобрёл двух прекрасных гнедых коней английской породы: жеребца и кобылу. И попросил  подержать их несколько дней у  меня, благо, что конюшня имелась, пока он не сделает всё необходимое для отправки их в Россию. Разумеется, я любезно согласился. Содержание коней было за счёт чиновника, и мне причиталась небольшая награда за беспокойство.

   Мои дружеские отношения с хунхузами гарантировало, что коней не сведут и с ними ничего не случиться и чиновник это прекрасно знал и рассчитывал на это. Но в один несчастный день кони исчезли.

   Лю Веймин появился на второй день после пропажи коней.

   - Нет, - на мои упрёки ответил предводитель хунхузов, - это не могли сделать вольные храбрецы. Хотел бы я посмотреть на того человека, который зная о нашей дружбе с тобой и посмеет украсть у тебя хотя бы иголку.

   - И всё же, это сделали твои хунхузы.

   - Нет, твои русские. Русские тоже могут быть хунхузами.

   - А также корейцы и монголы, - сказал я, - тоже могут быть разбойниками.

   - Могут, но здесь нет корейцев и монгол. Из Монголии можно пригнать лошадей очень много, только скажи.

   - Нет, Веймин, - возразил я, - это чистокровные английские скакуны, их монгольскими лошадками заменить не возможно.

   И стал объяснять, чем чистокровные лошади отличаются от обычных, Лю Веймин кивал и, когда я закончил, спросил:

   - У тебя будут неприятности, Се Ляо Гай?

   - Само собой, лошади очень дорого стоят.

   - Дорого стоят? Откуда у ваших чиновников много денег?

   - Наших чиновников об этом спрашивать не принято.

   Лю Веймин улыбнулся:

   - Наших тоже. Не огорчайся, Се сяньшен, ты мне как брат, я тебе помогу. Я пришлю сюда Дацзы. Он наполовину гольд и юность провёл в селении гольдов, следы читает, как я иероглифы. Он найдёт коней, кто бы их ни украл.

   На следующее утро явился Дацзы правая рука Лю Веймина. Одет он как охотник-гольд, за спиной котомка и ещё на нём крест-накрест две ленты с патронами, за плечами трёхлинейка, вернее, казачий карабин, именно так я представлял себе Индейца Джо из «Приключений Тома Сойера». Правда я никогда не видел американских индейцев, и тем более, метисов. И, кстати, Дацзы был метисом – наполовину китаец, наполовину гольд, поэтому его кожа чуть светлее, чем у собственно китайцев.

   Он попросил открыть конюшню.

   - Зачем твоя запилай конюшня? Лошади плопадай есть.

   - Там не только лошади, но ещё и сбруя, овёс и многое другое.

   - Хао (хорошо). Ходи, смотли, что ещё плопадать есть?

   Я внимательно осмотрел конюшню.

   - Две уздечки и четыре мешка с овсом.

   Дацзы закивал головой, что-то прикидывая в уме, потом сказал:

   - Капитана, твоя дом ходи, тама сиди.

   Он сказал это таким тоном, что я решил не мешать и удалился в дом.

   Дацзы приступил к осмотру конюшни и вокруг неё. Среди множества следов, он нашёл то, что искал – следы от копыт лошадей. Оглядев окрестности, Дацзы уверенно углубился в лес. Стояла сухая тёплая осень, но в ночь похищения прошёл дождь, что облегчило задачу нашему следопыту, он нашёл чёткие отпечатки копыт двух лошадей. Сомнений у Дацзы не было – это именно такие же отпечатки, он видел в конюшне. Он сел на землю, закурил трубку. Дацзы мысленным взором окидывал близь лежавшую местность, все эти горы, реки, долины и строения в тайге. Просто так лошадей в лесу не оставишь, должно быть какое-то укрытие, если, конечно же, их не пустили на мясо, но судя по украденному овсу, воры цену коням знают и собираются их продать. И он вспомнил: есть на западе заброшенная фанза на лужайке у реки. Там есть и корм коням и вода.

   Дацзы углубился в лес, ориентируясь на следы: догадка догадкой, но мало ли что.

   Вот коней перевели через ручей, дальше следы затоптали кабаны, целое стадо, а вот здесь медведь принюхивался к следам, хорошо, что не тигр. В дальневосточной тайге можно встретить тигра и медведя в одном месте и увидеть ёлку, обвитую диким виноградом. Коней вели по узкой тропинке над пропастью справа и скалой слева, кони упирались, идти не хотели.

   На полянке стоит шалаш, перед шалашом костёр, у костра сидит старик-гольд, курит трубку. Дацзы почтительно поздоровался с ним. Старик искренне обрадовался звукам родней речи. Поговорил. Да, здесь проходили китайские люди и вели двух коней, они отобрали у него кабаргу, которую гольд подстрелил накануне, он даже шкуру с неё снять не успел.

   Дацзы поблагодарил старика, пошёл дальше.

   Наконец, речка, заброшенная фанза, одинокая скала на том берегу.  Коней стреножили, и они паслись какое-то время на лугу.

   Дацзы открыл дверь фанзы. Кони стояли там и спокойно хрумкали овёс. Осталось узнать: кто это сделал? Судя по следам, их было три человека. Он верёвочкой смерил следы, завязал узелки, обозначя размер.

   Дацзы направился в лагерь братства Лю Веймина.

   - Это не русские, - доложил он своему даланьбе. – Это сделали вольные храбрецы.

   - Почему ты так думаешь? – спросил Лю Веймин.

   - Там везде следы, оставленные улами. Остроносые улы носят только охотники и вольные храбрецы. Там точно не охотники – очень много натоптали.

   - Если это так, - задумчиво произнёс Лю Веймин, - то только те, кто недавно появился в этих краях.

   - А недавно в этих краях появились люди Хэ Яочуана.

   - Что же, надо навестить его.

  Даланьба Хэ Яочуан был удивлён до глубины души: такие важные персоны в его новой фанзе – Лю лаоши и его «правая рука».

   - Да, я знаю, что ты, господин, дружишь с русским, - сказал он, - и ребята мои это знают.

   - Все?

   - Все. И что лошади у русского пропали, тоже знаю.

   - Скажи, Яочуан, когда вы шли сюда, вы проходили мимо фанзы у одинокой скалы?

   Хэ задумался.

  - Это у речки? - спросил он. – Да, мы там ночевали.

  - Ты недавно по своим делам ездил в Харбин, - продолжал допытываться Лю Веймин, - и просил у меня людей проводить до станции Уцзими?

   - И это верно, господин.

   - И ты со своими людьми шёл мимо посёлка углекопов и, возможно, видел пропавших лошадей?

   - Видел. Лошади красивые, но слабые, они не выдержат…

   - Я сейчас не об этом, - перебил его Лю Веймин. – Кто-то из твоих людей отлучался куда-нибудь?

   - Нет. Только трое ходили на охоту, принесли кабаргу. Только что такое кабарга на такую ораву?

   Лю Веймин и Дацзы переглянулись.

   - И эти трое ездили с тобой в Харбин? – продолжил спрашивать Лю Веймин

   - Нет, только один из них – У Чжимин.

   - Ты их хорошо знаешь и можешь поручиться за них?

   - Нет. Они пристали к нам, когда мы с Сунгари шли сюда.

   - Тогда всё складывается, - сказал довольный Лю Веймин, - позови этих троих сюда.

   Трое хунхузов вошли в фанзу Хэ Яочуня с независимым видом, как бы не ведая за собой никакой вины. Лю Веймин посмотрел на них грозно и произнёс:

   - Зачем вы угнали коней у русского, зная, что мы с ним как братья?

   - Ты ошибаешься, господин, - сказал один из них, - мы не угоняли никаких лошадей.

   - Ты – У Чжимин?

   - Это так, господин.

   - Я думаю, что вам лучше сознаться.

   - За нами нет вины, господин.

   Дацзы жестом приказал, что бы они вытянули ноги и показали подошвы своих ул. Трое хунхузов подчинились, Дацзы достал свои верёвочки, размеры совпали.

   Хунхузов вытащили из фанзы, привязали к деревьям ногами вверх, лицом к земле. Люди Дацзы стали их бить палками по икрам. На крики несчастных сбежали все хунхузы Хэ Яочуана.

   - Эти люди, - обратился к ним Лю Веймин, - нарушили законы братства вольных храбрецов. Они тайно ото всех украли лошадей у русского, который мне как брат.

   Избиение продолжилось. Люди Хэ с ужасом смотрели на расправу. Наконец, Дацзы и его люди добились своего: провинившиеся хунхузы заговорили. Они в подробностях рассказали как, что и чего было сделано, Лю Веймин только задавал наводящие вопросы. Один вопрос был от Дацзы:

   - Кабаргу откуда взяли?

   - Отобрали у гольдов.

   И за это лично от Дацзы получили по палочному удару каждый.

   Чжан Юншен, мой китайский помощник, вошёл ко мне радостно-возбуждённый:

   - Капитана, ночь волота конюшня отклывай, делжи. Овса колмушки давай.

   - Что случилось, Юншен?

   - Холосо случилось, ладость. Утлом знай.

   Утром пропавшие лошади стояли в конюшне и ели овёс. Радости моей не было предела.

   После обеда появился Лю Веймин.

   - Ты доволен, Се Ляо Гай?

   - Ещё как! Просто гора с плеч свалилась. Се се (спасибо).

   Лю Веймин улыбнулся:

   - Бу яо кэци (пожалуйста).

   - Значить, всё-таки, это ваши хунхузы были? – спросил я.

   - Вынужден согласиться. Это сделали вольные храбрецы. Не мои. Это люди Хэ Яочуана. У тебя есть ружьё, Се Ляо Гай?

   - Есть, конечно, а зачем?

   - Конокрады сидят там, на поляне, и ждут, когда ты придёшь и расстреляешь их.

   - Я?

   - Ну, конечно. Они же перед тобой больше всего провинились.

   - Прямо вот так вот сидят и ждут?

   Я почему-то подумал, что предводитель хунхузов смеётся надо мной или проверяет.

   - Ну, конечно, - в его голосе прозвучало удивление.

   - Но работа палача не самая почётная у нас в России.

   - Но кому-то её надо делать, - сказал он серьёзно.

   - Но Россия и Китай - цивилизованные страны. Воров надо судить по закону и наказывать по решению суда.

   - Их судили по закону братства вольных храбрецов и вынесли справедливый приговор.

   - А может быть, они хотели просто отделиться от братства и создать своё?

   - Разве мы звери, Се Ляо Гай? Об этом надо было сказать и отделиться. Когда вольные храбрецы из одного братства затевают какое-нибудь дело, то они оповещают об этом всех окрестных братьев, чтобы не навредить друг другу. А эти конокрады всё решили провернуть втайне от братства. Кто же так делает? Так ты будешь их наказывать?

   - Давай сначала ты расскажешь, Веймин, как вы их нашли, это же интересно.

   - Ожидание казни – страшней самой казни.

   - А у нас говорят: перед смертью не надышишься. Пусть дышат. Сейчас поставят самовар и принесут вишнёвое варенье.

   Лю Веймин улыбнулся, сел за стол, достал свою трубку.

   - Хао. Да что рассказывать? Даланьба Хэ Яочуан со своим братством промышлял на Сунгари и Амуре, грабил купеческие лодки как китайские, так и русские. И прибрежными селениями тоже не брезговал.

   - Пират?

   - Да, речной пират, можно и так сказать.

   - Ты расскажешь потом о его подвигах?

   - Хорошо, расскажу. Так вот, на реке Амур китайские солдаты и ваши казаки очень сильно прижали его братство, он ели выбрался с горсткой людей из той заварухи и пришёл сюда отдохнуть, набраться сил. На Сунгари к ним прибился У Чжимин и два его товарища. Хэ принимал всех, люди ему были нужны. Но клятву братству они не дали, сказали, что сделают это позже. Так что формально они не хунхузы, вернее хунхузы, но не братства Хэ Яочуана. По их рассказам, они промышляли угоном скота в Даурии на реке Аргунь. Только побили их братство сначала монголы, потом казаки и У Чжимин со своими товарищами подался сюда на восток в поисках лучшей доли. В твоём посёлке У Чжимин случайно увидел лошадей, когда сопровождал Хэ в Харбин. И они решили украсть лошадей и продать какому-то японцу с Формозы (Тайвань). И как они сумели так быстро договориться? Формоза же далеко?

   - Двадцатый век, - пожал я плечами, - существует телеграф для этих целей и, даже, телефон.

   - Да, может быть, - согласился Лю Веймин и продолжил. – Они договорились не только продать ему коней, но и стать его конюхами на Формозе.

   - То есть, они решили покончить с хунхузничеством?

   - Ши (да).

   - Похвально.

   - Но какой ценой для всех нас? Что бы было, если бы приехал человек от того японца, одобрил бы лошадей и они бы угнали их на японскую часть железной дороги?

   - Это было бы ужасно.

   - Было бы ужасно. И для тебя и для братства вольных храбрецов. Так ты пойдёшь убивать конокрадов?

   - Нет, Лю Веймин, избавь меня от этого удовольствия. Одно дело убивать людей на войне, другое дело казнить их, пусть даже и заслуживающих казни. Боюсь, что эта казнь отравит мне всю жизнь. Неужели они сидят и ждут казни безо всякой охраны? Они один раз пошли против братства, почему сейчас они не могут пойти?

   - Куда же они пойдут? – удивился Лю Веймин. – Куда бы он ни пошли, их поймают и приведут ко мне или принесут их головы.  Мы относимся к смерти не так как вы, «рыжие черти». Для нас смерть это такое же проявление жизни как пить, есть, спать с женщиной.

   - Как-то не очень вериться, - сказал я. – Если эти трое больше всего провинились передо мной, а я их прощаю, простишь ли ты их?

   - Почему ты их прощаешь? – удивился Веймин.

   - Наш Бог велит прощать и молиться за врагов своих.

   - Прощать врагов своих – глупо.

   - Но относится к смерти как к еде или сну – тоже удивительно.

   - У каждого свои обычаи, - согласился Веймин.

   - Так простишь ты их. Пусть они уезжают далеко, на юг, например.

   - Что они там будут делать, Се Ляо Гай? Слонов воровать? На юге лошадей нет.

   - Так всё же? – настаивал я.

   Лю Веймин долго молчал, курил свою трубку, потом сказал:

   - Что ж, если ты так настаиваешь, Се Ляо Гай, пусть так и будет. Пойдём.

   - Куда?

   - К конокрадам. Они же нас ждут.

   Шли мы недолго, примерно в пол версте от посёлка, действительно без всякого конвоя, трое хунхузов сидели на земле, руками обхватив колени. Они вскочили, увидев нас, посчитав, видимо, что их пришли убивать.

   Лю Веймин оглядел их пронзительным взглядом и сказал что-то грозное на китайском языке. Конокрады недоумённо смотрели на него и глаза их расширились от изумления. Лю Веймин повторил свои слова уже менее грозно. Трое хунхузов бросились на колени и долго кланялись мне и Веймину, говоря слова благодарности, потом встали и быстро пошли к лесу.

   Лю Веймин повернулся ко мне:

   - Ты доволен, брат мой?

   - Ши, се се (да, спасибо), - сказал я как мог по-китайски, - а то я бы переживал о их гибели.

   После этого случая, простые хунхузы, они называют себя ди сюн ди, что значить «являющиеся братьями», смотрели на меня с явным восхищением, мой авторитет вырос в их глазах, и они стали на самом дели мне друзья. После этого я поверил, что не один из них не причинит мне ничего дурного.

   А смерти, я думаю, китайцы боятся, как и все, просто они более послушны и дисциплинированны.

                                                                              16.12.2020г.

Вагон с французским шампанским

   Наступила зима, сопки покрылись снегом.

   Хунхузов в лагере Лю Веймина почти не осталось – подались в города проматывать добычу, вознаграждая себя за летние труды. Весной все соберутся опять.

   Такое зимовье хунхузы называют ди ин цзы – земляной лагерь, потому что некоторые фанзы врыты в землю. Обычно лагерь тщательно скрывают и сидят в нём всю зиму как в тюрьме, никуда не выходя, что бы не выдать его расположение. Ведь там храниться весь арсенал хунхузов, их казна и всё прочие имущество братства. Но Лю Веймина это не касалось. Где его ставка знали все и со всем руководством, как китайским, так и российским у него были хорошие отношения.

   Китайская фанза – это двухкомнатный дом, разделённый на кухню и жилое помещение, стены сделаны из глины вперемешку с рубленой соломой, столбы и балки оформляют крышу, крытую тростником, потолка не было, и на поперечных балках сушат одежду. Но главное в фанзе это кан. От очага на кухне, вдоль стен тянется широкий деревянный настил, обмазанный глиной, в нём спрятаны трубы, по ним тёплый воздух и дым выходит наружу через высокую трубу рядом с домом. Ночью на кане спят, днём – едят, пьют, играют в карты или просто сидят и курят трубку.

   Вот и мы сидели на кане за маленьким столиком, скрестив ноги по-турецки, и пили зелёный чай с всякими сладостями. Мы – это я, Сергей Павлович Верещагин, горный инженер, китайцы зовут меня Се Ляо Гай или просто капитан, иногда Се сяньшэн (Се господин), глава местных хунхузов Лю Веймин и гостивший у него Хэ Яочуан, глава другого объединения хунхузов. Он промышлял разбоем на реках Амур, Сунгари и Уссури, но этим летом его изрядно помяли китайские войска и наши казаки, потерял много своих людей и вынужден был искать спасения в лагере Лю Веймина. Это был человек приятной наружности, ему было не больше тридцати лет, а, скорее всего, 27-28. И он прекрасно говорил по-русски. Все главари хунхузов в Маньжурии и Приморье говорят на русском языке, владея им в той или иной степени, но Хэ Яочуан говорил на нём не только правильно, но и почти без акцента.

   - Ну, рассказывай, капитан Флинт, - сказал я, - как ты с Амура доплыл до Уцзими?

   - Да хорошо, что доплыл. Если бы не казак один с Игнашево, Пахом его зовут, мог бы и не доплыть.

   - Пахом Игнатьевич Иволгин? Откуда ты его знаешь?

   - Я его не знаю, - ответил Яочуан, - он меня знает.

   - Не говори загадками, пожалуйста.

   - Слышал ли ты, капитан, об Амурской Калифорнии?

   - Конечно, слышал. И Пахом мне о ней рассказывал. У меня целая тетрадь исписана его воспоминаниями. Её ещё называли республика на Желтуге.

    - Да. Так вот на Желтуге я прожил с родителями около года, пока её не разгромили китайские войска. Мне тогда было лет шесть или семь, я мало, что помню.

   - Постой. Твоего отца звали Хэ Цзиньхэй?

   - Это так.

   - Тогда всё понятно, откуда тебя Пахом знает.

   - И откуда? – поинтересовался Лю Веймин.

   - Я потом тебе расскажу. Ты слышал о Желтугинской республике, Веймин?

   - Слышал. И для меня загадка - зачем её разгромили? Кому она мешала? Золото, что добывали старатели в республики, покупали в основном китайские купцы.

   - Ну, Веймин – два имперских народа русские и китайцы сами, без чьей либо помощи организуют буржуазную республику. Конечно же, это не понравилось. К тому же, они хотели присоединиться на правах автономии к Российской империи, а не к китайской. Ну, рассказывай, капитан Хэ. А, кстати, ты знаешь, кто такой капитан Флинт?

   - Знаю. Я читал «Остров сокровищ» на английском языке. Кроме русского языка, я ещё знаю и английский. Да, капитан, я получил хорошее образование.

   - Ты из богатой семьи, капитан Хэ?

   - Ну, как сказать? Отец вынес золото с Желтуги и не прогулял его, а направил в дело. Отец дал нам с братом блестящее образование, а сестру удачно выдал замуж. Брат и сейчас ведёт дело отца, а мне просто не повезло, хотя должен быть самым богатым в семье.

   - А вот это интересно, - воскликнул я, - и как так получилось, что ты стал разбойником?

   Хэ Яочуан посмотрел на меня недоумевающим взглядом и спросил:

   - Так мне рассказывать, как я стал хунхузом или как мне не повезло на Амуре этим летом?

   - Давай начнём сначала Яочуан, - сказал я, - расскажи, как ты выходец из богатой семьи стал нищим разбойником?

   - Ты ему не очень верь, Ляо Гай, - усмехнулся Лю Веймин, - не такой уж он и нищий. Предприниматель в нём как был, так и остался. Не повезло этим летом, повезёт в следующем.

   Хэ Яочуан скромно улыбнулся.

   - Ну, рассказывай, - сказал я ему.

   Я сошёл на вокзале в Харбине одетый по последней моде, в английском смокинге с трость в руке, в шляпе-котелок на голове и с сигарой в зубах. Мои вещи нёс носильщик-китаец. Встречал меня мой двоюродный брат Фу Сянцзян, сын сестры моей матери. Он был мелким подрядчиком на угольной шахте. Фу Сянцзян и вызвал меня сюда, написав письмо моему отцу. Отец выдал мне две тысячи золотом, если переводить на русские деньги и сказал:

   - Что же, сын, попробуй. Если не получиться – не переживай, потеря этих денег не такая уж и большая, только оставь небольшое количество денег на возвращение домой.

   Слова отца для меня были как вызов: я решил вернуться домой не меньше, как миллионером. Но я последовал совету отца, и часть денег перевёл в русские золотые рубли, полуимпериалы вы их называете, и спрятал в надёжном месте, ни кому не сказав об этом, даже брату. Остальные деньги пустили в оборот. Я мотался от Инкоу до Владивостока, сбывая добытый уголь. Благодаря моим знаниям русского языка, да и английского тоже, и хорошим манерам, я добился не плохих успехов. Брат трудился на шахте.

    Шла война и уголь был нужен. И не только уголь. Мы занимались всем, чем только можно. Фирма «Братья Фу и Хэ К⁰ » процветала. Через два года мы держали в Харбине два винно-бакалейных магазина.

   Со своими партнёрами по винно-бакалейному делу я работал честно и надеялся, что и они ведут себя так же. На шахте творилось что-то невообразимое, что меня очень сильно удивляло. Шахта принадлежала Российской империи, а подрядчики частные, что российские, что китайские. Какие работы выполнял подрядчик, никто точно не знал, кроме самого подрядчика, сколько работает на него людей, тоже никто не знал, китайцы для русских все на одно лицо, впрочем, как и русские для китайцев. И сколько добывали угля, было абсолютно не ясно: по бумагам одно на деле совершенно другое. Главное, что бы русскому управляющему шли деньги в карман и не забывали и про китайских чиновников. Сянцзян уверял меня, что все так работают и по-другому тут нельзя, а если будешь работать честно, то у тебя будут большие неприятности.

   Но неприятности нас всё же настигли. Что-то видно не понравилось ни китайской, ни русской администрации. Наверное, то, что мы быстро поднялись. Нам сообщили, что мы обворовываем государственную компанию, причём нам это сообщили те, кто сам принимал в этом участие. Остальные подрядчики смотрели на это молча и безучастно. Русские подрядчики крестились, китайские благодарили предков, что эта участь их не коснулась.

   Нас с братом прогнали с шахты, мы заплатили огромный штраф, у нас остались лишь два магазина и дом. И, как оказалось ненадолго.

   Пришёл китайский чиновник и попросил нас перенести дом в другое место.

   - Как это так? – не понял я.

   - Эта земля уважаемого господина … - и чиновник назвал имя, которое я не запомнил.

   - Этого не может быть! – воскликнул я. – Когда мы строили дом, я проверял, земля была ничья.

   - Это ошибка, - улыбаясь, сказал чиновник. – Вот бумаги, ознакомьтесь.

   Я смотрел бумаги и ничего не понимал, земля действительно была чужая.

   Сянцзян отвёл меня в сторону и сказал:

   - Не спорь, Яочуан, это бесполезно. Дай ему денег, что бы от нас хотя бы на месяц отстали.

   Взятка была принята, нам дали месяц отсрочки. Что-то надо было делать. Сянцзян предложил всё продать и перебраться в Инкоу или Владивосток.

   - Зачем нам бежать? – возразил я. – Мы не чём не виноваты. Или виноваты?

   Брат потупил взгляд.

   - Не виноваты, но…

   - Говори.

   - Нам предложили уступить семьдесят процентов.

   - Уступить? Это отдать даром?

   - Да.

   - Кому?

   - Не знаю, мне не сказали. Но пообещали, что эти тридцать процентов будут равны теперешним ста. Ты был в это время во Владивостоке, поэтому я тебе и не сказал. А потом я узнал, что состояние наше действительно вырастет, через нашу компанию будет проворачивать незаконные операции, благодаря этому господину. Но за все его операции будем отвечать мы. Нас могут даже казнить. Я отказался – жизнь и свобода дороже, но я не думал, что нам за отказ будут мстить.

   - Я тебя услышал, брат. Странно, конечно. Отказали и отказали, других бы нашли.

   Сейчас я думаю, что нас наказали затем, что бы другие были сговорчивей.

   Продали мы магазины и дом, дом совсем за гроши и его, кстати, не сломали, он до сих пор стоит в Харбине. А мы купили маленький домик, где на первом этаже устроили бакалейную лавку, а на втором этаже – жилые помещения. Оставшийся капитал решили пустить в оптовую торговлю вином и той же бакалеей. Причём сделали так, что бакалейная лавка по документам никакого отношения к оптовой торговле не имела. Всё шло хорошо, и я думал, что все неприятности позади. Но это оказалось не так.

   Однажды вечером, я ужинал в ресторане и ко мне подошёл человек, немец, он представился мне как Хайнрих Шульц. Он назвал фамилии людей, которых я знал и с которыми у меня были дела, и сказал, что они меня ему рекомендовали.

   - Вы моя последняя надежда, - сказал Шульц, - выручайте.

   Я посмотрел на него удивлённо.

   - Мне очень нужны деньги, - пояснил он, - причём срочно. Но я не в долг. У меня имеется вагон с французским шампанским, ещё там коньяк и так, по мелочи. Скоро Рождество, шампанское будет в ходу. И я хочу его продать вам.

   И он назвал цену, которая меня больше чем устроила и у меня как раз были такие деньги.

   - Но я, извините, должен убедиться в наличии товара и проверить правильность оформления документов.

   - Разумеется, - сказал Шульц, - завтра утром.

   И мы договорились о встрече.

   Утром я проверил все бумаги на товар и сам товар. Всё было в порядке и бумаги и товар, мы даже распили бутылку шампанского. Я начал сбывать товар, а через два дня пришли китайские полицейские и арестовали меня и мой товар. Меня обвинили в связи с хунхузами, и что я продаю их фальшивый алкоголь. Я всё отрицал, но это было бесполезно. Сянцзян собрал всю наличность – свою и мою – и отдал дао-таю. Дао-тай обещал разобраться. Через два дня меня отпустили, но перед этим для порядка избили палками. Чиновник лично присутствовал при экзекуции, ему видно нравилось наблюдать за страданиями людей. Меня били палками, я орал, а он тонко улыбался и гладил пальцами свои усы.

   Очнулся я в каком-то грязном притоне. Мне дали трубку с опиумом, что бы заглушить боль во всём теле. Там и нашёл меня Сянцзян. Месяц я отлёживался и в бреду мне представлялась жирная лоснящаяся морда дао-тая, его тонкие усы и толстые пальцы с грязными ногтями, тонкая улыбка и прищуренные глаза. Он смотрел на меня как кот на сметану. Я рычал от злости и клялся себе, что отомщу.

   Мы с братом оказались почти разорены. У нас осталась только лавка с бакалейным товаром, записанная на Фу Сянцзяна. Мой вагон с двухсот ящиками шампанского исчез при каких-то железнодорожных обстоятельствах. Концов найти было не возможно, мне только улыбались и разводили руками. Я во всём винил дао-тая.

   Меня всё это сильно мучило и раздражало. Я откапал свои золотые русские пятирублёвки и красивый посеребрённый наган, который мне подарили в самом начале жизни в Харбине. Почти всё золото я оставил брату, взяв себе несколько монеток, наган засунул за пояс, так, что бы его не было видно и направился к дао-таю.

   Дао-тай меня не узнал, я вытащил наган, чиновник переменился в лице, замахал руками. Я выстрелил раз или два, в эту ненавистную мне рожу, дао-тай упал. Я выскочил на улицу и побежал, не выбирая направления, за мной гнались полицейские. Дорога привела меня к Сунгари. Я прыгнул в первую попавшуюся мне лодку, и погрёб к середине реки. Полицейские почему-то не погнались за мной, а просто постреляли мне вслед и ушли. А я гнал лодку вниз по течению Сунгари, вскоре город скрылся за поворотом. Вот так я стал хунхузом. Ко мне присоединилось ещё пять таких же бедолаг, как и я. Одного из них я послал к брату. Сянцзян дал ему деньги, и он приобрёл нам оружие у достопочтимого Лю Веймина – пять наганов и шесть ножей. И уже третий год я воюю с нашим продажным правительством.

   Как я понял – война эта выражается в грабеже ни в чём не повинного населения, но вслух это не сказал. У меня не было сочувствия к злоключениям Хэ Яочуана. Это происходит везде сплошь и рядом во всех странах мира. Вот если бы Хэ не сломался, а поднялся с колен и стал честным предпринимателем здесь в Харбине или в Пекине или ещё где-нибудь, тогда – да, его можно уважать и сочувствовать ему. Или мы все, деловые люди, волки, и только рядимся в овечьи шкуры, а Хэ Яочуан просто сбросил её, обнажив сущность «мира наживы»?

                                                                                    03.01.2021 г.