ВНИМАНИЕ!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

Любая публикация данного материала без ссылки на группы и указания переводчика строго запрещена.

Любое коммерческое и иное использование материала, кроме предварительного ознакомления, запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей.

Л. ДЖ. ШЕН

«МАЛОВЕРОЯТНО»

Автор: Л. Дж. Шен

Название: Маловероятно

Автор перевода: Варя Конова

Вычитка: Ольга Грачева

Перевод группы : vk.com/loveinbooks

АННОТАЦИЯ

Порой судьба сталкивает тебя с человеком из иного мира, и ты охотно принимаешь его в свой.

В чужой стране и в отместку у нас случился роман на одну ночь.

Ни ему, ни мне не удалось побороть опасное влечение.

На салфетке из паба «Кабанья голова» мы подписали договор, условившись бросить все и быть вместе, если встретимся вновь.

И вот спустя восемь лет и тысячи километров он здесь.

В Нью-Йорке.

И им одержима вся американская музыкальная индустрия.

Неуловимый ирландский поэт, покоривший владельцев студий звукозаписи.

Буря в моем снежном шаре, где до этого царил совершенный покой.

В нашу последнюю встречу он был голодранцем, и в его планы не входило становиться королем.

Однако теперь он — король, а я — его прислужница.

Я уже не та несчастная принцесса, которую Малаки Доэрти вернул к жизни своими мозолистыми руками.

У меня есть любимая работа.

Парень, от которого я без ума.

Квартира, соседка, жизнь.

Я изменилась. Изменился и он.

Но Мал верно хранил салфетку.

Вопрос только в том, останусь ли я верной своему слову?

«Не могу я позволить Вам испепелить меня. Не могу.

Не может смертный, вступив в огонь, не сгореть» ¹

А. С. Байетт

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Наши дни

Рори

Моя жизнь заключена в красивый снежный шар.

Тот, что давным-давно не доставали с пыльной полки. И не встряхивали.

Мирная и застывшая. С виду моя ухоженная швейцарская деревушка идеальна. Так и есть. Почти. Оказывается, к двадцати шести годам я достигла всего, чего хотела.

Отменная работа.

Отменная квартира.

Отменный парень.

Отменная выдумка.

Ну, по сути, я ничего не выдумываю. Все мои достижения реальны. Я потрудилась на славу. Проблема в том, что восемь лет назад я поклялась без раздумий всем пожертвовать, если снова с ним столкнусь. Но тогда я была совсем другим человеком.

Я была сбита с толку. Скорбела. Пала духом. Запуталась.

Но что с того, если прошлое осталось в прошлом, и сейчас я смотрю совсем не на него. Нет. Быть того не может.

Ни за что.

Почему тогда не удается оторвать взгляд от загадочного незнакомца, что вошел в банкетный зал отеля «Берчман» и привлек всеобщее внимание?

Румяные от неумолимого зимнего ветра щеки, аристократичный квадратный подбородок, римский нос и губы, предназначенные для воплощения самых порочных грехов и еще более аморальных утех. Черные как уголь лохматые волосы вьются возле ушей, будто изрядно потрепанный плющ. Задумчивый взгляд раскосых глаз, крепкие плечи и узкие бедра — он не просто привлекателен, он идеален. Слишком идеален.

Я алчно желаю разглядеть в нем, как и во всех безжалостных сказочных принцах, признак бессмертия, отличия от рода людского. Доказательство того, что подобное совершенство невозможно.

Заостренные уши. Клыки. Хвост.

Господи Боже мой, дай хоть что-нибудь. Что угодно.

Он высокий, но не поэтому на него обращают такое пристальное внимание. Нет, Малаки Доэрти вызывает у людей восхищение, только это никак не связано с царским ростом, дорогой одеждой или миллионами на банковском счету. Одно его существование вынуждает женщин падать ниц. Я уже это наблюдала. Наблюдаю и сейчас.

Все взгляды на этом балу прикованы к загадочному мужчине, включая мой.

Хватит, Рори. Это не он.

Вот бы только взглянуть ему в глаза. Только так я могла бы положить этому конец, убедиться, что это не он. Таких глаз ни у кого нет. Редкого фиолетового оттенка, как леденец из кристаллизованного сахара.

«Дефицит меланина вкупе с отражающимся от кровеносных сосудов светом», — объяснил Мал в ночь, когда одним движением забрал мою невинность, сердце и трусики.

Я наблюдаю, как мужчина деловито проходит мимо охраны в вип-ложу и не обращает внимания на любопытные взгляды женщин, томно прикусывающих губы. Даже знаменитости кидаются ему на шею, подстраиваясь под его небрежную походку, и пытаются завязать беседу. Крупный лысый вышибала отцепляет красную бархатную веревку, разделяющую смертных от небожителей.

Мужчина, который никак не может быть Малом, неторопливо подходит к бару, наведя на что-то взгляд. То есть на кого-то — на магната звукозаписывающей компании Джеффа Райнера, на коленях которого расположилась подающая надежды звезда r&b-музыки Элис Кристенсен, известная как Элишес. Лицо сорокалетнего Джеффа красное от злоупотребления алкоголем и кокаином.

Мужчина подходит, и Райнер встает, а Элис соскальзывает с его колен, с громким шлепком упав на пол. Перешагнув через нее, он стремглав подлетает к таинственному мужчине, с пафосом падает на колени и, выдернув из нагрудного кармана стопку денег, машет ею перед лицом незнакомца. Мужчина, который точно не Мал, с безразличием ухмыляется, вырывает деньги из пальцев-сарделек Райнера и засовывает их в карман пальто. Попутно что-то говорит Райнеру, и тот спешно поднимается на ноги.

Эта сцена все ставит на свои места.

Мал скорее бы умер, чем заключил сделку с акулой вроде моего босса. Устроил бы ритуал самосожжения, но не пришел на гламурную вечеринку. Выпил бы яд прямо из бутылки, но не связался с таким, как Джефф Райнер.

Мал не равнодушный надменный позер. Он сам делает себе стрижку, дает «пять» незнакомцам и считает английский коричневый соус лекарством от всех невзгод. Мал презирает пышные мероприятия, развлекательные журналы, типичные звукозаписывающие компании и изысканные блюда. Он обожает свою маму, веселится и пьет до упаду, и пишет песни под бескрайним ночным небом, лежа у себя на заднем дворе. Он отказался от чека в шестнадцать тысяч баксов, который ему пыталась всучить популярная поп-певица, чтобы выторговать одну из его песен, и хорошенько повеселился, когда ее смущенный менеджер и агент пытались понять значение слова «нет».

«Но так было восемь лет назад, — посещает меня мысль. — И только на двадцать четыре часа».

Что я знаю о настоящем Малаки Доэрти?

Что я вообще о нем знала?

— А вот и она.

Мою талию обвивают руки Каллума. На долю секунды меня застает врасплох этот аристократичный британский акцент, и от неожиданности я вздрагиваю.

— Красавица бала, — чувствую возле уха его холодные с улицы губы.

— Ты вовремя. — Я поворачиваюсь, обхватив его руками за шею, и быстро, как будто прикладываю карточку учетного времени, чмокаю его в губы. На Каллуме светло-серый рабочий костюм.

— А бывало обратное? — морщит он нос.

Никогда. Каллум — самый пунктуальный и надежный мужчина, с которым я встречалась. Полная противоположность эксцентричному необязательному Малу. Снова взглянув на своего парня, я вижу, что он не забыл повязать мой любимый галстук. Темно-зеленый с золотистыми полосками. Где-то через две недели после начала наших отношений мы были в магазине, и я сказала, что галстук напоминает мне об Ирландии. Каллум тут же его купил.

Я выдергиваю из сумочки фотоаппарат, подаренный им мне на день рождения, и делаю снимок богатого парня с пухлыми губами, который заглядывает мне в глаза в поисках одобрения.

Четыре года назад после окончания колледжа я стала подрабатывать фотографом в «Блю Хилл Рекордс». Мне платили какой-то мизер, но «мизер» лучше обычного «ничего», которым меня награждали первые три года стажировки.

Еще я подрабатываю барменом, чтобы хватало на аренду баснословно дорогой квартиры на Манхэттене.

Я сама выбрала жизнь стереотипной нищенки с Манхэттена. От умершего отца мне досталось наследство, но я не собираюсь к нему прикасаться. Такая мысль даже в голову мне не приходит. Будь моя воля, я сожгла бы эти деньги, но тогда маму хватит удар, а я не хочу чувствовать себя виноватой.

Мне никогда не нужны были деньги. Я просто хотела иметь отца.

— Выглядишь великолепно, любовь моя. — Каллум обхватывает мой подбородок большим пальцем и заставляет поднять голову.

Неужели правда? Мужчин вроде Каллума обычно привлекают девушки другой породы. У меня бледная, почти болезненного вида кожа, большие зеленые глаза, густо обведенные подводкой, кольцо в носу и неувядающая любовь к панк-року, которая, наверное, немного не к лицу девушке зрелого возраста, приближающемуся к двадцати семи годам.

Сейчас мои волосы выкрашены в платиновый блонд, но проглядывают золотисто-рыжие корни. «Как земляника на снегу», — говорит Каллум, когда у меня отрастают корни. Я одета в платье в красно-белую полоску, ботинки и чокер с шипами, а волосы повязаны в небрежный конский хвост. Проще говоря, я могла бы сойти за старомодного призрака, который попал к Спенсерам².

Порой я подозреваю, что в первую очередь Каллум запал на мой облик. На эту чудаковатую яркую обертку, которая подняла бы ему статус гораздо быстрее, чем обычная искусственная женушка.

«Вы только взгляните, какой Каллум современный и прогрессивный со своей модной артистичной девушкой, хватающейся за любую работу. Грудь у нее натуральная, и она не знается с продавщицами из «Нейман Маркус». ³

— Я похожа на кого-то из актерского состава «Битлджуса», — смеюсь я, целуя его в шею. От его низкого рыка тело начинает вибрировать.

Тыльной стороной кисти Каллум убирает выбившийся из моей прически локон и прижимается губами к оголившемуся местечку на шее.

— А мне нравится «Битлджус».

Он ведь не смотрел фильм. Каллум признался еще на первом свидании, но поправлять его не к месту. Как будто я нарочно ищу проблемы в наших отношениях.

— А знаешь, кто еще мне нравится? — Каллум наклоняет голову ради очередного поцелуя. — Ты в том колье от Тиффани, что я тебе купил.

Ах да. То, что он подарил мне вместе с подобающим платьем, потому что я классная, но рядом с его друзьями я не всегда выгляжу так уж классно.

— Полегче, мне через пару месяцев исполнится двадцать семь. Не подавай идей, — подтруниваю я над ним. Мне претит такое говорить, но я-то знаю, как ему приятно это слышать.

— Отец любит говорить: «Напугал шлюху членом». Знаешь, что это значит, Аврора Белль Дженкинс?

Вон он, мой парень — высокий брокер с Уолл-стрит. С дипломами Итона и Оксфорда. Сквернослов с безупречными манерами.

Мужчина, чья единственная вина заключается в том, что его одобряет моя мать.

Богатый. Влиятельный. Породистый.

Надежный. Добрый. Скучный.

Но мама не знает, что Каллум мне нравится вопреки этим качествам, а не благодаря им. Прошло полгода, прежде чем я уступила его настойчивости, потому что знала, что он нравится матери, а то, что нравится ей, обычно фальшивое и пошлое.

Он обхаживал меня несколько месяцев. А потом вдруг заявился в тот самый бар на первом этаже его дома, где я и работаю, и стукнул кулаком по барной стойке.

— Скажи, что мне сделать, чтобы ты стала моей, — обронил он тем вечером.

— Перестань выглядеть таким собранным и здравомыслящим, — невозмутимо заявила я. — В тебе есть все, что желает для меня мать. А моя мать всегда ошибается в своем выборе.

— Поэтому ты постоянно отказываешь? — Каллум в замешательстве нахмурился. — Я прихожу сюда каждый вечер, умоляя дать мне шанс, а ты не соглашаешься, потому что я, не дай бог, могу понравиться твоей матери?

Я пожала плечами и, протянув руку за очередным запотевшим стаканом, вытерла конденсат.

— Да я же полный отморозок. Меня отчислили с первого курса Оксфорда. С позором. И не потому что плохо учился.

Я выгнула бровь, бросив ему улыбку а-ля «да ладно?». Этого мне мало.

Каллум громко выдохнул, тряся руками так, будто готовится к марафону.

— Ладно, сейчас придумаю. У меня на заднице родимое пятно размером с кулак. Я до сих пор ем на завтрак глазированные хлопья. Каждый божий день. Тренер говорит, что у меня руки как у Риса Иванса, соседа Хью Гранта из «Ноттинг Хилла». Я… я… я не умею плавать! — Он ликующе вскинул руки вверх, и посетители рядом с нами отвлеклись от своих стаканов и заулыбались.

Я хихикнула, качая головой. Может, Каллум не без изъянов, но он совершенно не похож на тех придурков, к которым меня обычно тянуло. Дебби, моя мать, постоянно сетовала, что мне нравятся последние отбросы общества. Испорченные, непризнанные пьяницы, которые могут принести только боль и венерические заболевания.

Доля правды в ее словах была. Я нечасто засматривалась на мужчин, но если так случалось, то заморочек у них было больше, чем страниц в журнале «Вог».

Тут Каллум наклонился вперед и, распластавшись на барной стойке, прикрыл рот руками, словно собирался что-то прошептать мне на ухо.

— Могу я поведать тебе тайну?

— Боюсь, ты в любом случае ее поведаешь.

— Думаю, ты появилась на этой земле, чтобы стать моей погибелью.

Я рассмеялась и сделала шаг назад. В голове всплыл давний разговор с Малом, и я вспомнила, что уже слышала эти слова много лет назад. Я никогда не забывала все, что мы говорили друг другу.

Мал сказал, что я могу уничтожить его.

Он тогда не знал, что тоже меня уничтожил.

Каждый день, что я жила без него, тянулся как улитка, оставляя за собой дорожку слизи.

— Ладно, парень, вызову-ка тебе такси, — похлопала я Каллума по руке.

Тогда я еще не знала, что в этом здании ему принадлежит целый пентхаус.

Он снова надул губы.

— Я серьезно.

Каллум прекрасно понимал, что привлекателен. Знал о своих достоинствах, очаровательном акценте, умел обработать девушку так, чтобы она дала ему номер. Увы, у меня был иммунитет.

Отставив в сторону чистый стакан, я закинула полотенце на плечо.

Каллум потер большим пальцем губы.

— Могу я поведать тебе еще один секрет?

Именно в эту секунду я обратила внимание, что даже когда он не надувает губы, они у него безумно чувственные.

— Ты всегда просишь разрешение перед тем, как задать вопрос? — Я с интересом наклонила голову.

Каллум рассмеялся:

— Хочешь верь, хочешь нет, но обычно спрашивают разрешения у меня. Кстати, я ведь не пьян. От пива? Ты налила мне всего одну пинту, и стакан стоит полный. Аврора, я не надираться сюда пришел. Я пришел ради тебя.

Я застыла, не сводя глаз с пинты пива. Он говорил правду. Я знала, потому что обслуживала его каждый вечер. До меня дошло, что дорогой одеждой, безупречностью манер, сдержанностью Каллум совершенно не похож на Мала. Возможно, именно он мне и нужен, чтобы в голову перестали лезть непрошенные воспоминания об ирландском поэте.

Значит, Каллум совершенно не похож и на моего отца.

Значит, ради себя же самой я должна дать ему шанс.

Он — моя работа над ошибками. Мой второй шанс. Мое спасение.

— Так что? Пойдешь со мной на свидание? — упрашивал он. — Обещаю доказать, что я на удивление неуравновешенный, малость безграмотный и очень непредсказуемый.

— Ладно, — закатила я глаза и беззаботно улыбнулась.

— Ха! — Он торжествующе ударил по барной стойке. — Было немного непредсказуемо, правда? — Каллум развалился на стуле и отпихнул от себя стакан пива, как будто тот внушал ему отвращение. — Дамы не в силах мне отказать, — бросил он.

В банкетном зале я глубоко вздыхаю, глядя на Каллума.

— А ты, без сомнений, хочешь поведать мне все о шлюхах и членах, — говорю я, чувствуя его возбуждение через узкие брюки и свое платье.

К слову, тем вечером в баре Каллум соврал. У него на теле нет ни одного грубого, опасного и случайного изъяна. Что касается родимого пятна? Его кожа чиста как белоснежный лист бумаги.

Каллум Брукс хорош собой как летний домик в Нантакете, предполагаемый выводок детей, рубашки-поло и игра в гольф. С высокими белыми носками, золотисто-бежевыми волосами, внушительным ростом и подтянутым телом. Моя лучшая подруга Саммер любит прикалываться, что он выглядит как идеальный кандидат в партию Дэвида Дюка⁴.

Каллум смотрит мне прямо в глаза.

— Я сторонник моногамии, мне тридцать два, и мы встречаемся почти год. Рори, меня не пугают обязательства. Если бы все зависело от меня, ты переехала бы в мою квартиру уже завтра утром.

Я расстегиваю ему пиджак и развязываю галстук. Просто чтобы чем-то себя занять. Мне тоже нравится Каллум, но год — недостаточный срок для того, чтобы съезжаться.

«Тебе это не помешало через двадцать четыре часа после знакомства наобещать Малу провести с ним остаток жизни», — думаю я.

Да, но тогда я только-только познала член и оргазм, доставленный мужскими руками. Я до сих пор продолжала искать оправдания своим поступкам в восемнадцатилетнем возрасте.

Каллум ведет меня к столику. Мы подсаживаемся к типам из бухгалтерии и маркетинга, что одеты в деловые костюмы, жуют севиче и обсуждают хеджевые фонды и новые пляжные городки, затмившие Хэмптон.

Каллум непринужденно вливается в разговор, попивая через трубочку газированную воду. Он по-прежнему не берет в рот ни капли спиртного. Я заостряю внимание на своих коллегах, стараясь выбросить из головы мужчину в вип-ложе.

Как я уже говорила, это не Мал. И… ну ладно, ладно. Давайте сделаем уступку моему безумному мозгу и представим, что это он. Ну и что? Он меня не заметил. Ну а я не собираюсь к нему подходить. Наверное, он заскочил в город на пару денечков. Мал удивительно предан своей семье, ферме, стране. Познакомившись с ним, я сразу это поняла. Этот мужчина не переедет в Америку. Даже ради девушки.

Тем более ради девушки.

И точно не ради этой девушки.

Ради денег? Ему на них плевать. Всегда было плевать.

Я покусываю хлебную палочку, опрокидываю два бокала вина и оказываюсь втянутой в бурную беседу о пляжных домиках и лучших туалетах на Манхэттене (лидирует мебельный магазин на углу Хаустон-Ист и Бродвея). К нашему столику плавной походкой направляется Уитни, помощница Райнера и чертова сука. Ее бедра раскачиваются как маятник. Платиновые волосы уложены в короткий боб так четко, будто парикмахер пользовался линейкой. Платье, напоминающее БДСМ-униформу, скроено из кожаных полосок, прикрывающих лишь грудь и бедра. Уитни наклоняет голову и выпячивает алые губы.

Люди за столиком замолкают, потому что Уитни хранит секреты так же, как я воздерживаюсь от углеводов. Пример: хлебные палочки и вино.

— Аврора, — вкрадчиво произносит она, положив на талию руку с идеальным маникюром.

Все зовут меня Рори, но Уитни — Авророй. Однажды на фотосессии одного известного поп-певца, куда она заявилась вместе с Райнером, я совершила оплошность и упомянула о неприязни к своему полному имени. С тех пор я для нее только Аврора. Скажи я Уитни, что у меня аллергия на деньги, она тут же переведет все средства компании на мой банковский счет.

А это мысль.

— Уит. — Не удостоив ее взглядом, я засовываю в рот последний кусочек хлебной палочки.

— Мистер Райнер хочет поговорить с тобой на балконе. — Уитни смотрит над меня, сведя выщипанные брови. Честное слово, она получает удовольствие, когда прочищает горло и с намеком добавляет: — Наедине.

Расправив плечи и высоко задрав голову, я опрокидываю для храбрости третий бокал вина и иду на террасу в вип-ложу. Райнер скор на сексуальные домогательства, тем более под кайфом и пьяный. А сейчас он точно пьян. Я засовываю салфетку с логотипом отеля в кармашек платья. Оглянувшись, вижу, что Уитни усаживается на мое место и кладет накрашенные красным когти Каллуму на плечо, попутно стрельнув в его сторону приторной улыбочкой. Уитни из кожи вон лезет, чтобы доказать свое превосходство надо мной. И это, конечно же, так, если в качестве критерия брать мошенницу из искусственного пригорода «Отчаянных домохозяек».

Напоследок, я вижу, как она шепчет Каллуму что-то сокровенное. Он хмурится, отрицательно качает головой и кажется расстроенным ее предложением. Распахнув двойные двери, я выхожу на совершенно пустой балкон. Здесь холоднее, чем в сердце у моей матери. Я потираю руки, проклиная себя за то, что оставила пальто в зале, и ступаю к перилам, с восхищением взирая на панораму.

Стоит мороз, но мне всегда холодно. С самого рождения и сколько себя помню, я всюду ношу свитеры и пуховые куртки. Словно моя кожа навсегда покрыта невидимым слоем льда.

Я смотрю вверх, на звезды, и даже при такой погоде восторгаюсь их красотой.

Слышу приближающиеся за спиной шаги. На плечи опускается что-то тяжелое. Дорогое шерстяное пальто, еще хранящее тепло чужого тела. Пальто пахнет роскошным мужским ароматом: землей, сосной, сигаретами и слишком затратным для розничной продажи одеколоном. Сбоку появляется тень. Он ставит стакан с виски на широкие мраморные перила, облокачивается на них почти рядом со мной, но не касается.

Я поворачиваю голову, ожидая увидеть Райнера, но сталкиваюсь лицом к лицу с… Малом.

С моим Малом. Спустя столько лет.

Малаки Доэрти с лиловыми глазами. С завораживающей улыбкой. С договором, который я подписала на салфетке.

С обломком моего сердца, который он так и не вернул.

Только теперь он не улыбается. Он словно и не рад меня видеть.

Он убеждал, что в случае встречи женится на мне, невзирая на обстоятельства. Но эта клятва была дана почти десять лет назад под влиянием алкоголя, страсти и юности. Как вероятный сценарий.

Мал произносит:

— Привет, дорогая.

При звуке его голоса с резковатым ирландским акцентом у меня подкашиваются ноги, и я хватаюсь за перила. Падают первые хлопья снега. Мне на нос. На ресницы. На плечи. В снежном шаре разражается буря.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Восемь лет назад

Рори

Я прислоняюсь спиной к отцовскому надгробию. Вырвав пару травинок, подкидываю их в воздух и смотрю, как они плавно приземляются на мои заляпанные ботинки. Звонят церковные колокола, солнце заходит за зеленые горы.

— Знаешь, мог бы и подождать. Завязать с выпивкой на месяц-другой, чтобы я успела с тобой познакомиться, — бурчу я и выдергиваю из ушей наушники. Я сворачиваю приложение на телефоне, в котором еще глухо играет песня «One» группы U2, а потом бросаю его на землю.

— Извини. Вышло грубо. От усталости я обычно бываю капризной и… да ведь ты и сам бы это знал, реши познакомиться со мной лично. Господи, пап, ну ты и сволочь.

Но даже выдав такое признание вслух, я все равно в него не верю. Он не сволочь. Отец наверняка был замечательным человеком.

Я со стуком опускаю голову на каменную плиту и закрываю глаза.

Стоит середина лета, а я привычно мерзну и выжата как лимон после долгого перелета из Нью-Йорка в Дублин. А еще — после сорокапятиминутного спора с регистратором хостела, потому что с сайта моя бронь пропала, а свободных номеров у них не осталось. Закинув свой небольшой чемоданчик в отель около Темпл-бар, я приняла душ, съела полпачки засохших чипсов из мини-бара и ужаснулась счету, который мне придется оплатить за непредвиденную смену жилья, что, несомненно, на корню пресечет мою мечту обновить камеру перед отъездом в колледж.

А потом еще мама позвонила, сообщив в своей фирменной тактичной манере, что после поездки в Ирландию домой я могу не возвращаться.

— Что это вообще такое? — потребовала она объяснений. — Во-первых, он умер. Во-вторых, жила ты без него и прекрасно жила бы дальше. Уж тут поверь мне на слово, солнышко.

— Легко тебе говорить. Ты так и не позволила мне выяснить это самой.

— Он был пьяницей, дармоедом и жутким бабником.

— А еще талантливым и смешным и каждый год присылал мне подарки на Рождество и дни рождения. И его дары были занимательнее твоих подарочных сертификатов в «Сефору» и сыворотки для роста бровей, — буркнула я.

— Прошу прощения, я хотела, чтобы у тебя были полезные вещи. На них ты могла приобрести отличный тональник, чтобы замазать родимое пятно. Легко быть прикольным родителем, не участвуя в воспитании дочери! — фыркнула мать. — Ты ищешь свою сводную сестру? Спорим, она живет в расфуфыренном доме? Деньги ведь кому-то достались.

Так она намекала, что деньги наверняка достались не мне.

Я хотела найти сводную сестру, но не знала, с чего начать. Если честно, поездка вообще вышла спонтанной. Мне вдруг захотелось побывать в стране, где похоронен папа. И чего я ждала? Некой магической родственной связи с этим холодным камнем под головой? Возможно. Но вслух никогда не признаюсь.

— Все сказала, мам?

— Попрошу не разговаривать со мной в подобном тоне, юная леди. Я жизнь положила на твое воспитание, пока он лишь пропивал твое наследство.

Я фыркнула.

Деньги, деньги, деньги. Все разговоры только о деньгах.

— Поверить не могу, что его похоронили рядом с церковью, — задумчиво произнесла мама. — Надеюсь, трава, как его сердце, не почернеет.

Выдав череду жалоб по поводу своих слишком заметных недавно мелированных прядей и выжав из меня обещание купить в дьюти-фри на обратном пути блок «Парламента», мать повесила трубку.

И вот я здесь, сижу на кладбище посреди Дублина и пялюсь на серую белку, которая глазеет на пачку чипсов, торчащую из моего рюкзака. Завидую меховому покрову зверька. Я всерьез подумываю, что с удовольствием бы ходила в меховой шубке, только бы спрятаться от вечного холода.

— Да они даже невкусные. Зачем мариновать чипсы? Дикость какая-то. — Я вытаскиваю пачку из рюкзака, достаю кусочек и бросаю белке. От страха она отпрыгивает, но через секунду робко крадется к угощению. Животное нюхает пластинку, хватает крохотными коготками и удирает на ближайшее дерево.

— Там, откуда я родом, тебя бы арестовали за пособничество убийце, — раздается за моей спиной дребезжащий голос.

Я резко оборачиваюсь. В нескольких шагах от отцовской могилы стоит священник: черная ряса, большой крест, осуждающее выражение а-ля «все вы — грешники». Все как положено. Я вскакиваю, поднимаю сумку с телефоном и поворачиваюсь к нему. Ну что же, не такой уж он и пугающий, но из-за скитания по чужой стране в круглом одиночестве я остро ощущаю, насколько сейчас уязвима.

— Ну-ну.

Спрятав руки за спину, мужчина медленно спускается по зеленому холму, в котором захоронен мой отец. Священник выглядит так, словно пережил обе Мировые войны, эпоху Ренессанса… и вторжение Ганнибала в Италию.

— Не бойся, в этом нет необходимости. Полагаю, ты совсем не осведомлена о серых белках и их тайных замыслах.

Он встает за отцовским памятником и долго смотрит на выделяющееся родимое пятно у меня на виске. Ненавижу, когда люди так делают, так откровенно пялятся. Именно потому что родинка больше похожа на шрам. Она в форме полумесяца и почему-то бледнее моего привычного мертвенного оттенка кожи. Мама постоянно предлагает избавиться от пятна.

«Давай замажем. Удалим лазером».

Священник смотрит на родимое пятно, и в его глазах появляется странный блеск. У мужчины пышные белые волосы и лицо, на котором отпечатался возраст. Веки такие морщинистые, что глаз не видно. Не могу даже понять, какого они цвета.

— Серые белки представляют угрозу для рыжих, потому что выживают их с собственной территории. Рыжие обосновались здесь первыми. Но серые более выносливые. Опытные. А еще являются источником заразы, которой заболевают только рыжие белки.

Мужчина снимает очки для чтения и протирает их кромкой рясы.

Я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу. Он надевает очки обратно.

— И, конечно, серые сжирают еду рыжих и быстрее размножаются. Рыжие белки не могут заводить потомство под принуждением.

Я молча смотрю на священника, гадая: то ли он страстный защитник окружающей среды, то ли странный любитель поболтать, то ли просто больной на голову. Почему он рассказывает мне о белках?

А главное почему я его слушаю?

— Я… э-э-э, спасибо за информацию, — тереблю кольцо в носу.

Сваливай, Рори. Уходи отсюда подальше, пока он не начал читать лекцию о муравьях.

— Просто занимательный рассказ о белках. А может, о том, как непрошеные гости порой захватывают территорию, только потому что они сильнее местных. — Священник улыбается и наклоняет голову. — А ты?..

Сбита с толку и безмерно взволнована.

— Рори, — кашлянув, отвечаю я. — Рори Дженкинс.

— Ты не из здешних краев, Рори.

— Из Америки. — Я пинаю камешек под ногой и ни с того ни с сего чувствую себя нашкодившим ребенком, хотя особых причин тому нет. — Приехала из Нью-Джерси.

— Вот почему ты кормила белку. — Он понимающе кивает. — Мне догадываться о цели твоего визита или готова рассказать сама?

Я очень стесняюсь признаться, что перед отъездом в колледж приехала в Ирландию с целью обрести успокоение, а по факту попросту спустила в загаженный сортир все деньги, что скопила за два года работы в забегаловке.

— Ни то, ни другое. — Я забрасываю рюкзак на плечо. Пора возвращаться в отель. Эта дурацкая поездка ни к чему не привела. — Но все же спасибо за интересные сведения о белках.

Они точно стоили путешествия за океан.

Я начинаю шагать к воротам кладбища, как вдруг слышу за спиной голос:

— Ты дочь Глена О’Коннела.

Замираю и чувствую, как напряжены мои плечи. Тело словно обращается в камень. Я медленно разворачиваюсь, мышцы буквально застыли.

— Откуда вы знаете?

— Ты третий отпрыск, посетивший его могилу. Слыхал, младший был из Америки. Мы тебя ждали.

— Мы?

— Ну, я.

— А где другие? — Я оглядываюсь. Можно подумать, они прячутся за надгробиями.

— Дочь живет здесь, недалеко. Знаю ее с пеленок. До сих пор каждое воскресенье приходит с мамой на службу. Глен старался всячески участвовать в ее воспитании, насколько это было возможно при его… эм, недостатках.

Поясню: при его алкоголизме.

Странно, но я ей завидую.

— А второй?

— Жил на севере. В графстве Антрим.

— Почему «жил»?

— Несколько недель назад он скончался. Лейкемия, можешь себе представить? Такой юный парнишка. Он встречался с отцом пару раз, но ближе познакомиться так и не довелось.

Сердце ухает вниз будто якорь, и внизу живота появляется тяжесть. У меня был брат, который умер, и я уже никогда с ним не встречусь и не познакомлюсь. В Ирландии у меня могла быть семья. Этот юноша… я могла бы обнимать, утешать его в последние дни жизни.

Я ничегошеньки не знаю о своем отце. Только то, что он умер в пятьдесят лет от ожидаемого сердечного приступа, учитывая его привязанность к скоростным тачкам, шустрым дамам, курению, алкоголю и калорийной пище. Глен, сын учительницы и мясника, родился в Толке и резко прославился, написав рождественскую песенку «Колокольчики Белль», взорвавшую чарты Ирландии, Британии и Америки. Мэрайя Кэри и Джордж Майкл хорошенько на нем заработали. Эта рождественская песня стала первой и последней потугой к работе или отдаленно напоминающей попыткой сделать карьеру, но хотя бы снабдила его домом в Дублине и годовым запасом пищи и выпивки.

Глен был бабником. Спал со всем, что движется. В попытках снова обрести музу он познакомился в парижском баре с мамой, которая путешествовала с друзьями. Они переспали, и отец оставил ей свой адрес, чтобы мама написала ему, если когда-нибудь надумает отдохнуть в Ирландии. Когда она написала ему с известием, что ждет ребенка, Глен пригласил ее переехать к нему, но мама отказалась. Тогда он стал каждый месяц отправлять ей алименты. А мне — подарки, письма… но все тщательно проверяла мать. Меня бесило, что она пытается контролировать мои отношения с отцом.

Поэтому я стала бунтаркой. С младых ногтей.

На протяжении долгих лет я пыталась связаться с отцом. Писала ему письма, о которых не знала мама, отправляла фотографии, электронные сообщения, стихи, которые вырывала из библиотечных книг. Выпрашивала у мамы маломальские сведения о своем загадочном родителе. От него я так ни весточки не получила. Думаю, знаю почему. Отец знал, какой властной стервой была моя мать, и боялся, что она полностью лишит нас общения, узнав, что мы втайне от нее контактируем.

Папа согласился общаться только через маму, из уважения к ней ни разу не поговорив со мной по телефону. Однажды он написал, что стыдится собственного голоса, каким он стал. Отец признался, что теперь, даже в трезвом состоянии, у него все время заплетается язык и дрожит голос.

Меня не волновало, что у него заплетался язык. Я просто хотела услышать его голос.

Я просто хотела папу.

Совсем не обязательно хорошего.

Серьезно, сошел бы папа любого пошиба.

Отец умер за два месяца до того, как я окончила школу. Я как раз шла на кухню за стаканом воды и услышала, как мама отвечает на звонок. Чтобы она меня не заметила, я прижалась в коридоре спиной к стене.

Она не грустила. Не злилась. Не заплакала. Просто взяла винтажный проводной телефон, зажгла сигарету и присела на обеденный стол, тряхнув волосами.

— Выходит, он все-таки сыграл в ящик? — Мама закашлялась. — Грустно лишь, что мне придется сказать Рори. Она не заслужила таких страданий.

Не знаю, с кем она разговаривала, но меня затошнило. Глен был моим отцом и частью меня — вероятно, той, которая не бесила мою мать.

Потерпи Глен еще немножко, мы бы познакомились лично.

А теперь я стою у его могилы и узнаю от священника об отцовском наследии из внебрачных отпрысков.

Молодец, пап.

— Отец?.. — Я пялюсь на гигантский крест на груди священника.

— Доэрти, — отвечает он.

— Отец Доэрти, он упоминал что-нибудь обо мне?

В ту короткую паузу, между моим вопросом и его ответом, я чувствую непосильное бремя на своих плечах, которое пригвождает меня к земле.

— Да. Разумеется. Глен постоянно говорил о тебе. Ты была его отрадой. Он хвастался твоей фотографией. Если доводилось выходить из дома, он совал людям в лицо твои снимки и говорил: «Вот, гляньте, это моя дочка».

Если доводилось выходить из дома.

В какой страшной ситуации он находился. А мама ни разу не пыталась ему помочь. Почему?

— Почему же так и не захотел повидаться?

Не знаю, зачем я решила загрузить этими вопросами незнакомого человека. Может, он совсем не знал папу. Вряд ли Глен имел привычку регулярно посещать церковь… во всяком случае, сомневаюсь.

— Он отправлял тебе каждый месяц деньги и любил на расстоянии, понимая, что тебе будет лучше его не знать, — увиливает от горького вопроса отец Доэрти. — Есть слабые люди, но это не значит, что они плохие. Глен боролся с депрессией и алкоголизмом. Он был не в состоянии растить ребенка.

Может, папа спасал меня от себя. Самое главное, что он говорил обо мне, правда? Что оберегал таким странным, но свойственным ему способом? Да, с таким ответом я могу примириться. Но избавиться от мучительного чувства, что к нашей несостоявшейся встрече приложила руку мама, не получалось.

В груди разливается тепло.

— Могу я познакомиться с сестрой? Вы знаете, где она живет?

Сейчас я буквально хватаюсь за соломинку. Слышу отчаяние в собственном голосе, и оно мне дико не нравится. Возьми себя в руки. Перед смертью он даже письма тебе не оставил.

— Ох, бедняжка еще скорбит. Боюсь, она не захочет ни с кем общаться. Однако… — Священник задумчиво потирает подбородок. — Я знаю, кто тебе поможет. Пойдем за мной.

Тенью бреду за отцом Доэрти в церковь до тусклого рабочего кабинета, где мужчина садится за массивный дубовый стол и пишет на обрывке бумаги адрес, попутно рассказывая:

— Мой внук поет на Друри-стрит. Он прекрасно знал твоего папу. Глен научил его играть на гитаре. У Мала полно историй о Глене. Разговори его за парой пинт. Но много не наливай, если не хочешь, чтобы эти истории приобрели неожиданный и фантастический оборот, — смеется священник, протягивая мне адрес вместе с купюрой номиналом в пятьдесят евро.

— Благодарю, но денег я ваших не приму. — Не притронувшись к деньгам, я забираю бумажку с адресом и засовываю ее в карман вельветовых джинсов.

— Почему?

— Потому что вы мне ничем не обязаны, — пожимаю плечом. — Вы и без того помогли.

Священник поднимает на меня взгляд, и от нежности в его глазах в голову лезут глупые мысли: вот бы он принял меня в свою семью. Вот бы оказался моим дедушкой. Нет ничего ужаснее чувства, что ты никому не нужен. Блуждания по планете без корней, близких, которые бы за тебя боролись. Хотя у меня есть мама, но свою любовь она показывает довольно странным способом.

— «Покуда я жив, яви мне неисчерпаемую милость подобно милости Господа, дабы я жил вечно». Рори, мы все должны друг другу немного милосердия. Милосердие имеет большую ценность.

Зубы у него желтые как обломки света, что пробиваются сквозь окна высокой церкви. Я проглатываю ком в горле, но к деньгам не притрагиваюсь.

— А теперь иди, пока мой внук не закончил выступление. Малаки редко задерживается на одном месте. Рядом всегда скрываются подружка-другая — того и гляди, уволокут не пойми куда.

Я отлично себе представляю, о чем он говорит. Но разговаривать в церкви о сексуальной жизни его внука-повесы мне не хочется. Да вообще-то совсем не хочется.

— Как я его узнаю? На Друри-стрит наверняка не один певец.

— О, ты узнаешь. — Отец Доэрти сворачивает деньги и протягивает их мне.

Я не решаюсь, но все же беру купюру.

— А если нет? — хмуро спрашиваю.

— Просто выкрикни его имя. Он сразу остановит выступление. Малаки не в силах устоять перед красивой девушкой или крепким напитком.

Мне уже не нравится этот Малаки, но если он в состоянии дать ответы на мои вопросы, то я забуду о том, что он, судя по всему, похож на моего отца: бабник, пьянчуга и мужчина, бегающий от ответственности как от бубонной чумы.

— Можно перед уходом сделать пару снимков могилы отца?

Священник кивает и смотрит на меня с неприкрытой жалостью — той, что заползает под кожу и поселяется там навеки. Той, что определяет твою сущность.

— Ты добьешься своего, Аврора.

Аврора. Я не называла ему своего полного имени. Только Рори.

— Аврора? — приподнимаю я бровь.

Улыбка меркнет, и мужчина прочищает горло.

— Твой отец рассказывал мне, забыла?

Да. Конечно. Но почему он тогда выглядит таким… виноватым?

Я смотрю на отца Доэрти и в ту же секунду меня посещают две мысли.

Первая: у мужчины завораживающие глаза — удивительного фиолетового цвета с голубым оттенком. Под взглядом таких глаз душа тотчас наполняется теплом.

И вторая: однажды мы встретимся вновь.

И в следующий раз он изменит мою жизнь. Навсегда.

***

Я протискиваюсь сквозь плотную стену из женских фигур, полукругом обступивших уличного певца. Друри-стрит являет собой буйство цвета, запахов и зрелищ. Затерянный в углу азиатский рынок, парковка, автобусная остановка и винтажные магазинчики. Так и просится на фото, и я не могу удержаться — останавливаюсь на полпути и делаю снимок, сохраняя на своей старой камере красоту этой улицы.

Размытое очертание промчавшегося мимо автобуса, как будто мазнули цветной кисточкой.

Клик.

Двое мужчин идут мимо надписи на стене «Долой капитализм!».

Клик.

Одиноко лежащая на асфальте бутылка среди оберток от фастфуда, напоминающая унылого пьянчугу.

Клик, клик, клик.

Оказавшись наконец напротив уличного певца, стоящего на краю тротуара у раскрытого чехла от гитары, что полон свернутых записок и мелочи, понимаю, почему его дед с самоуверенностью страстного христианина уверял, что я узнаю его внука.

В жизни не видела мужчину вроде него.

Он красивый, искренний, но не этими качествами он выделяется среди остальных. Он ослепителен.

Словно его обаяние обладает чарующей силой. Он будто высасывает кислород из всего, что находится поблизости, и тем самым приковывает к себе взгляды. Малаки нарочно создан, чтобы самым чудовищным и поразительным способом разбивать сердца. Неприятности сулит в нем буквально все: потрепанные джинсы, грязные ботинки, белая футболка и кожаная куртка, изношенная десятилетием ранее. Он напоминает повесу из семидесятых. Кумира. Музу Терри Ричардсона⁵. Предшественника Брюса Спрингстина⁶.

Его голос льется медом и согревающими специями. Он уносит меня мыслями туда, где я не никогда не бывала, и места эти отнюдь не прекрасные. Это мрачный, хриплый, загадочный голос. Когда случайно задевают мое плечо и толкают к Малаки, то я покидаю свои грезы и понимаю, что за песню он поет.

«One» группы U2.

Странное совпадение. Стараюсь убедить себя, что это ничего не значит. Я в Ирландии. U2 — достояние нации. Малаки поет, крепко зажмурившись. Словно во всем мире существуют только он и его гитара. Жаркой волной по коже пробегает тепло, и я вздрагиваю от удовольствия.

Тепло.

Я всегда находила в уличных исполнителях некую меланхолию. Ведь люди проходят мимо, не слыша их музыку, их искусство, их страсть. Но сейчас именно этот парень никого не замечает. Роли поменялись. Зрители готовы есть с его ладони. Все женщины под сильными мелодичными чарами. Малаки как Гарри Стайлс: девушки мечтают затащить его в койку, а старушки — усыновить. Мужчины испытывают противоречивые чувства: нетерпение, раздражение и зависть. Это заметно по тому, как они притоптывают ногами, смотрят на часы и, подталкивая, уводят своих жен и девушек.

Песня заканчивается, Малаки Доэрти медленно открывает глаза и смотрит прямо на меня, будто знает, что я здесь. Будто видел меня закрытыми глазами. Растерявшись, я, понукаемая желанием сделать хоть что-то, просто кидаю купюру в его гитарный чехол и отвожу взгляд, с ужасом осознав, что бросила те пятьдесят евро, что дал его дедушка. Люди вокруг шепчутся и присвистывают. Думают, что я сделала это умышленно. Чувствую, как пылает лицо. Он наверняка считает, что я хочу с ним переспать.

Хочу ли я? Наверное. Но стоит ли ему знать? Черта с два.

Слишком поздно забирать деньги, потому что иначе я буду выглядеть чудачкой. А между чудачкой и девицей легкого поведения предпочту прослыть последней.

Сгорая от стыда, я делаю шаг назад. Малаки наклоняется, хватает меня за запястье и тащит на себя. По венам мигом распространяется волнующий жар. Я охаю.

Смотрю вниз на свои ботинки, но парень, присев, заглядывает мне в лицо и ухмыляется.

— Есть у вас пожелания, баронесса Ротшильд? — протяжно спрашивает он.

«Можно забрать деньги? Мне нужно угостить тебя выпивкой, чтобы ты рассказал о моем отце». Добрым, но, честно говоря, безумным взглядом пытаюсь передать эти намерения.

— Ничего не могу придумать. — Кошусь в сторону, притворяясь невозмутимой, а втайне мечтаю провалиться сквозь землю.

Есть плюс — я больше не думаю о своем мертвом отце. Вот и прогресс намечается.

— «Копакабана»! — поступает предложение.

— «Девушка из Кавана»! — кричит кто-то другой.

— «Член в коробке»!

Малаки оглядывает толпу и смеется. В ту же секунду, как он отводит взор от моего лица, у меня словно отбирают тепло. Однако его раскатистый смех горячим воском ощущается в животе.

Он выпрямляется.

— Что за звонкий болгарин это предложил?

Парень в зеленом берете и оранжевом твидовом пиджаке поднимает руку и машет.

— Не болгарин, а англичанин, — самодовольно усмехается он.

— Господи, еще хуже, — невозмутимо заявляет Малаки, и все заливаются смехом.

Я пользуюсь передышкой, чтобы замедлился пульс, и улыбаюсь вместе с остальными. Ха-ха, как смешно.

Малаки возвращается на место и перекидывает через плечо ремень от гитары. У него стройное, но мускулистое тело человека, работающего не в зале, а на поле. Малаки показывает гитарой на меня, и все поворачиваются в мою сторону.

— Я не в восторге от девушек, которые не знают, чего хотят. — Он поднимает темную густую бровь. — Однако нутром чую, что ты заставишь меня передумать.

Он начинает играть. Может, потому что я пристыженная, ранимая и грустная, но капитулирую перед звуками его мелодии, закрываю глаза и отпускаю все плохое. Мне кажется, что эта песня оригинальная, потому что слова незнакомы. Слишком хорошие, чтобы быть хитом. Он поет совсем иначе, чем пел «One». Каждое отдельное слово прорывает ему плоть. Волдырем, шрамом, ожогом.

Слабость, ненависть, страсть,

Я бы хотел согреть твою душу пламенем,

В комнате, полной потерянных девочек и скверных несчастных мальчишек,

Ты найдешь меня, окунешь в лед и заглушишь белым шумом.

Хочу видеть мир твоими глазами и влюбиться,

Но больше всего на свете боюсь, что тебя не существует,

Потому что в моей сказке нет красавицы,

Только одинокое печальное чудовище.

Я двигаюсь, хотя этот парень даже не дотронулся до меня, и чувствую его прикосновения, хотя он даже пальцем меня не задел. Его дед прав. Малаки — проблема.

Зрители так притихли, что я начинаю сомневаться в том, что все это происходит на самом деле. Перестаю покачиваться и открываю глаза. С изумлением вижу, что вся улица смотрит на него. Даже официантки в ресторанах и кафешках стоят на пороге и с восхищением слушают его голос.

А что Малаки? Он смотрит на меня.

Я подхватываю камеру и делаю фото, как он поет.

Закончив, Малаки делает легкий поклон и ждет, когда стихнут аплодисменты и выкрики. Он игриво шевелит бровями, не сводя с меня глаз, словно обещает, что мы переспим. Это глупо, потому что мне восемнадцать и я не сплю с кем попало.

Пока я спала только с одним человеком — с выпускником Тейлором Киршнером, потому что мы долго встречались и не хотели уезжать в колледж, неся бремя неудобной девственности.

Но Малаки я верю. Мы переспим.

Верю, потому что он как раз такой. Таким, полагаю, был и мой папа. Совершенно безбашенный, духовно страдающий, морально надломленный Ромео, который с вашего позволения ломает кровати, сердца и силу воли. Без злого умысла. И не потому что хочет. Просто ничего не может с собой поделать. Он рушит все на своем пути. Этот недооцененный, красивый и гениальный парень наделен талантом, о котором никогда не просил, но он умело им пользуется. Его дарование, обаяние и красота — оружие, и в эту секунду оно направлено против меня.

Я вижу, как он зачерпывает деньги из чехла и засовывает их себе в карман. Круг становится реже и постепенно рассасывается. К Малаки подходят две девицы-студентки, игриво заправляя волосы за уши. Он напропалую флиртует с ними, то и дело поглядывая на меня, чтобы убедиться, что я никуда не ушла.

Я хочу объяснить, что не ухожу только из-за своего отца. Скажу ему сразу, как он закончит.

И раз уж Малаки доволен тем, что я еще жду, то не чувствую вины, когда снова вытаскиваю камеру и делаю фото, как он закидывает гитарный чехол себе на плечо и удостаивает одну из девушек поцелуем руки.

— Польщен, но видите ли, я обещал разрешить этой щедрой, пусть и немного навязчивой девице угостить меня пинтой пива.

Я опускаю камеру и смотрю на него, изогнув бровь. Он расплывается передо мной в улыбке, а девушки, мечтательно хихикая, несутся к автобусной остановке и на ходу подталкивают друг друга.

— Учитывая произошедшее, думаю, ты и сам в состоянии угостить бокалом эту щедрую, пусть и немного навязчивую девицу. — Я засовываю камеру обратно в рюкзак и набрасываю капюшон куртки на голову.

— Только если она отправит мне копию этого снимка. — Малаки кивает на мой рюкзак и блаженно улыбается.

— Чего ради?

Он подцепляет большим пальцем ремень на чехле и неспешно подходит ко мне. Останавливается, когда мы можем вдыхать запах друг друга.

— Чтобы у меня был ее адрес.

— Ну и кто теперь навязчивый?

Я скрещиваю на груди руки.

— Я, — ухмыляется парень. В его завораживающих глазах броского фиолетового цвета словно отражается весь мир. — Определенно, я. Ты американка?

Я киваю. Он обводит меня взглядом.

У него фиолетовые глаза как у деда. Но немного другие. Яснее. И такие глубокие, что утащат на самое дно, если не проявлять осторожность.

Я разворачиваюсь и иду в обратную сторону, зная, что он пойдет за мной. Так и происходит.

— Что за история? — Малаки засовывает руки в передние карманы.

— Давай где-нибудь присядем? — Я пропускаю его вопрос мимо ушей и оглядываюсь по сторонам.

Хотелось бы выпить и что-нибудь съесть. Полагаю, у любого нормального парня возникнет куча вопросов, что мне от него надо, но похоже, Мала нельзя отнести в эту категорию. Он кивает головой в обратном направлении, и мы разворачиваемся. Теперь я иду за ним.

Пользуется ситуацией. А уличный певец в этом мастак.

— Есть у тебя имя? — спрашивает он.

Я иду за ним. Едва поспеваю.

— Аврора.

— Аврора! Принцесса Аврора из?..

— Нью-Джерси. — Я закатываю глаза. Ну что за кривляка.

— Нью-Джерси. Ну конечно. Известный обработанным мясом, чижом⁷ и Джоном Бон Джови, хотя последним попрекать тебя не стану.

— Какая невероятная забота.

— Что сказать? Я тоже щедрая душа. Имей в виду: все известное мне о Нью-Джерси я почерпнул из реалити-шоу «Пляж». Мама безнадежно влюблена в того, у кого геля на волосах столько, что можно заполнить им бассейн.

— Поли Ди, — я улыбаюсь и киваю.

Внезапно мне становится жарко. Нужно снять камуфляжную куртку. А, может, и толстовку. Расчехлиться. Стащить с себя слои одежды.

— Он самый. — Малаки щелкает пальцами. — Но я уверен, что ты и твоя семья совсем не похожи на него и его пережаренных на солнце друзей.

Я кусаю большой ноготь.

— Вообще-то моя мама была бы там практически королевой. Она на двадцать пять процентов состоит из автозагара, на двадцать пять — из лака для волос и на сорок — из тесной одежды и краски для волос. Она крайне огнеопасна.

— А куда делась оставшаяся десятка? — смеется он и смотрит на меня непонятным взглядом.

— Она не очень хороша в математике, — невозмутимо отвечаю я.

Малаки откидывает голову назад и так громко хохочет, что от его смеха у меня внутри что-то трепещет. В моем городе парень вроде него обязательно выгодно воспользовался бы своей внешностью — стал бы актером, моделью, медийной персоной или занялся бы еще какой-нибудь мнимой работенкой. Маму хватил бы удар, если бы она услышала смех Малаки. Он буквально смеется каждой морщинкой. Сплющивается каждый миллиметр его плоти.

— Я — Мал, — говорит он.

Мы еще идем, и он не может пожать мне руку, поэтому просто пихает плечом и стягивает с моей головы капюшон, открывая лицо.

— А ты? Разрушишь какие-нибудь стереотипы об ирландцах? — спрашиваю я.

Мал резко поворачивает за угол. Я за ним.

— Боюсь, что нет. Я католик, маменькин сынок и вполне работоспособный алкоголик. Мой дед… вообще-то формально он мне не дед. Отец Доэрти — католический священник, но мамин папа умер совсем молодым, и отец Доэрти, его брат, был так добр, что растил ее как собственное дитя. Короче, он научил меня делать рагу, и оно по сей день единственное блюдо, которое я умею готовить. Я живу на ферме с непомерным количеством овец, и они все кретины. Светлому пиву я предпочту темное, позу не сзади, а миссионерскую, считаю Джорджа Беста⁸ богом и уверен, что коричневый соус лечит все, кроме рака, включая похмелье, несварение желудка и, вероятно, гепатит С.

— Мы… поразительно шаблонные для наших родных краев персонажи. — Я перекатываю кольцо через дырочку в носу. Постоянно так делаю, когда нервничаю, чтобы хоть чем-то занять руки.

— Стереотипы существуют, потому что в них есть зерно правды. — Мал останавливается, поворачивается и стучит по крыше старого «форда» цвета гнилых зубов. — А теперь пошли. Нам есть куда пойти, есть что посмотреть, и, боюсь, придется тебе сесть за руль.

— А?

— Принцесса Аврора из Нью-Джерси, ты не смотрела ни одной старой доброй мелодрамы? Где в самых лучших в истории кинематографа сценах первой встречи женщина куда-то везет мужчину? «Когда Гарри встретил Салли», «Поющие под дождем», «Тельма и Луиза»...

— В последнем не было сцены первой встречи. И Джина Дэвис не мужчина.

Я не могу удержаться от смеха. Как он осмелился растопить мое сердце до того, как я оказалась готова оттаять?

— Да что ты говоришь. — Он кидает мне в руки связку ключей, и я инстинктивно ее ловлю. — Карета подана, мадам придира.

Этот парень утонченный, обаятельный. Худшая разнотипность сердцееда — тот, кто не настолько сердоболен, чтобы сразу дать понять, какой он козел, хотя на самом деле так себя и ведет. Бьюсь об заклад, куда бы он ни пошел, за ним тянется дорожка из кровоточащих, разбитых и едва бьющихся сердец. Так Гензель и Гретель оставляли следы из хлебных крошек, чтобы найти путь домой. Вот только я знаю, куда ведет эта дорожка, — к уничтожению.

— Подожди. Пока мы еще здесь, хочу кое-что у тебя спросить, — поднимаю я руку. Лучше сразу обозначить намерения.

— Согласен. — Малаки распахивает пассажирскую дверь и садится в машину. Я продолжаю стоять на тротуаре, а он захлопывает дверь, опускает стекло и кладет на него руку, надев темные очки-авиаторы. — Ты сядешь?

— А до этого ты не поинтересуешься, что я хочу спросить? — хмуро смотрю я.

Он приподнимает очки и дарит мне улыбку, способную охватить своей мощью целую вселенную.

— А смысл? Я в любом случае подарю тебе все, что нужно. Будь это деньги, поцелуй, секс, почка, печень. Господи, надеюсь, тебе не нужна моя печень. Она, к несчастью, поизносилась. Живей, Аврора.

— Рори.

— Рори, — соглашается он, проводя зубами по нижней губе. — Так лучше. Ты совсем на принцессу и не похожа.

Я выгибаю бровь. Не знаю почему, но его заявление меня бесит. Он прав. Я совсем не похожа на принцессу вопреки желанию моей матери. Лучшая подруга Саммер утверждает, что я смахиваю на эльфа с суицидными намерениями.

— Ты напоминаешь мне самую красивую сводную сестру из диснеевского мультика. Неудачницу, которая в финале получает принца. Та, которая рождена без титула, но заслужила его, — объясняет Малаки.

Я заливаюсь краской и думаю над иронией судьбы, ведь только что узнала о существовании сводной сестры.

— Ого, она покраснела. — Он победоносно вскидывает кулак в воздух. — Не все потеряно. У меня еще есть шанс.

— Вообще-то нет, — окунаю я его энтузиазм в холодную воду. Парень только заливается смехом, потому что и так знает исход. Ублюдок знает, что все равно меня уломает.

— Секса у нас не будет, — предупреждаю его.

— Конечно, не будет, — спокойно соглашается Мал. Легко. Не веря ни единому моему слову.

— Я серьезно, — остужаю его пыл. — Только через мой труп.

Рассмеявшись еще громче, парень постукивает по двери.

— Топай, принцесса.

Мал довольно эксцентрично показывает, как выехать из Дублина: «Налево. Нет, другое налево. Ничего, налево как в первый раз». Я хоть и в ужасе от левостороннего движения, да и международных прав у меня нет, но все равно оказываюсь за рулем.

Может, сама атмосфера лишает меня остатков логики. Может, это сам Мал. Знаю лишь, что мне восемнадцать лет, и я только что потеряла отца, которого никогда не знала. Ощущение, будто я вишу в воздухе как марионетка. Между небом и землей. Нечего терять, нечего и приобретать.

Мы въезжаем в небольшую деревню, притулившуюся между зелеными холмами в двух шагах от Дублина. Белая деревянная табличка сообщает, что мы прибыли в Толку, графство Уиклоу. Справа видна река и перекинувшийся через нее каменной аркой старый мост, а на въезде в город стоят обветшалые домики с ярко-красными дверьми. Эти разбросанные то тут то там здания, как волосы на лысой голове, совсем не напоминают главную улицу. Мы проезжаем мимо ярко-голубого дома, церкви, гостиниц, пабов и маленького кинотеатра, в котором по словам Мала действительно есть отдельные места, а работающие в нем люди до сих пор используют классические киноленты.

Дорога вьется вверх-вниз, и когда я, следуя инструкциям Мала, паркуюсь недалеко от паба под названием «Кабанья голова», то чувствую, как мое сердце переполняют странные эмоции.

Мы выходим из машины, и я останавливаюсь, достав камеру. Паб выкрашен в простой белый цвет, зеленые окна украшены цветочными горшками, из которых торчат бархатцы и васильки. Возле двери стоит шест, на нем висит ирландский флаг.

Это здание будто ожившая картинка из фольклора, из сказки, которую мой почивший отец рассказывал мне в другой жизни.

— Что тебя останавливает, Рори? — На полпути к пабу Мал поворачивается и видит, что я, присев на одно колено, щурюсь и наставляю на него камеру.

— Покажи камере свою любовь, красавчик, — говорю я жутким дребезжащим голосом и жду, что он меня пошлет.

Но Мал широко улыбается, хватает воображаемое раздувающееся на ветру платье и как Мэрилин Монро шлет камере воздушный поцелуй. Только благодаря своей искрометной мужественности он выглядит на сто процентов забавно и на ноль процентов женственно.

Клик. Клик. Клик.

Я встаю и подхожу к нему. Он протягивает мне руку. Устав от споров, я не отказываюсь.

— Здесь ты живешь? — Я обвожу руками. — В этой деревне?

— Прямо за тем холмом. — Мал проводит пальцами по моим волосам, убирая их от лица. От неожиданного удовольствия по спине бегут мурашки. Парень улыбается, потому что замечает. — Со всеми этими придурочными овцами, о которых я тебе уже рассказывал. Скоро с ними повидаешься.

— Завтра я улетаю. — Я прочищаю горло, которое предательски сжимается от целого спектра эмоций.

— И что?

— Не могу задержаться.

Мал смотрит на меня со смесью непонимания и радости. Думаю, возможно сейчас ему впервые отказали. А потом он делает невероятное — протягивает руку и ведет большим пальцем по моему родимому пятну, зачарованно на него глядя.

— Как это случилось? — спрашивает он настолько тихим голосом, что я едва его слышу.

Я чувствую жгучее тепло, словно кожу действительно греет солнце, хотя погода стоит холодная и пасмурная.

— Оно не случилось. Я родилась с ним.

— Ха, родилась? — Его палец опускается с виска на мои губы. Он ждал безумную историю с аварией или жутким инцидентом?

Я отстраняюсь.

— Я все равно не могу остаться. У меня в Дублине забронирован номер.

— Я отвезу тебя, чтобы ты расплатилась в гостинице. — Он приходит в себя, вынырнув из странного транса. — Сегодня ты остаешься у меня.

— Я не буду с тобой спать. Только через мой труп, помнишь?

Он обхватывает мои щеки руками. Эти руки артиста шероховатые и уверенные, и мое сердце грохочет от впервые пережитой жалости к маме. Теперь я понимаю, почему она переспала с папой. Не все бабники мерзкие. Мал не такой.

— Не позволяй чувствам помешать фактам.

— То есть? — хмурюсь я.

— Пусть тебе не нравится заявление, что мы переспим, поверь, это случится. — Он проводит пальцем по моим губам. — Пусть мы встретились только что, но это не значит, что мы незнакомы. Похоже, что мы незнакомы? — спрашивает он, резко прижав меня к себе.

Нет. Нет, не похоже. Я чувствую, будто он всегда находился подле меня. Словно с самого рождения я несла в себе частичку его, и теперь он здесь и я обрела его полностью, как будто закончила пазл.

Я глотаю комок в горле, но молчу.

— Вот именно. А сейчас ты рушишь нашу идеальную первую встречу. Джина Дэвис в гробу переворачивается.

— Мал, Джина Дэвис жива!

— Идем, мадам придира. Накормлю тебя.

***

Слопав три порции солонины и один пастуший пирог, Мал салютует мне наполовину выпитой четвертой пинтой «Гиннесса». А я тем временем еще канителюсь с первым стаканом водки с диетической колой.

— Ты хотела у меня что-то спросить. — Парень слизывает с верхней губы белую пивную пенку и прищуривает один глаз, как будто прицеливается в меня пистолетом.

Была не была…

— Я пришла на Друри-стрит по совету твоего деда. Он знал, что я дочь Глена О’Коннелла. Сказал, что ты можешь рассказать мне об отце. — Затаив дыхание, я всматриваюсь в его лицо. Мал берет мою руку, переворачивает ее и пальцем выводит линии на ладони. По шее бегут мурашки.

— В детстве я каждое воскресенье ходил в церковь к деду. Глен жил за ней. Он разрешал слушать его записи. Научил меня нотной грамоте и помогал с текстами, когда я начал писать песни. Обучил меня изливать душу на бумагу. Так что да, мы отлично друг друга знали. Настолько, что он угрожал прикончить меня, если я хоть пальцем коснусь его дочери.

Что?

— Другой. — Мал смеется, заметив мою реакцию, и качает головой. — Не тебя. Господи, да Глен пал бы замертво, познакомившись с тобой лично. Он бы армию снарядил, чтобы защитить твою честь.

— От тебя?

— И от всей Европы в целом, — самодовольно ухмыляется он.

Таким извращенным способом Мал пытается сказать, что я красивая?

— Почему дед не отправил тебя к Кэтлин, дочери Глена? Она же живет на этой улице. — Мал хмурится и допивает пиво.

Кэтлин.

Мою сестру зовут Кэтлин.

До него доходит, что я не знала ее имени.

— Но ты ведь знала, что у тебя есть сестра?

Я задумчиво киваю.

— Мама отказывалась называть ее имя. Говорила, что это бессмысленно, потому что здесь никто не хочет меня знать. Почему вся деревня ходит в церковь в Дублине, если вы живете здесь? Странно как-то. — Я вожу соломинкой в бокале.

Мал выпрямляется.

— Не вся деревня. Только мы. По выходным мама работала в супермаркете, поэтому мама Кэтлин возила нас на воскресную мессу, чтобы поддержать дублинское представление моего деда, а по сути присматривала за мной. Обычно домой я возвращался с дедом, но иногда оставался с Кэтлин у Глена.

— Каким он был ей отцом?

— Хорошим, — отвечает он, но хмурится и добавляет: — Но недостаточно хорошим тебе.

— А сколько Кэтлин лет? — Я пропускаю мимо ушей его попытку поднять мне настроение.

— Моя ровесница. — Мал продолжает изучать мою ладонь, словно это самое интересное, что он видел в своей жизни. — Нам по двадцать два года, — добавляет он.

— Похоже, вы хорошо знакомы.

— Мы вместе выросли. — Он со стуком ставит пустой стакан на липкий деревянный стол. — Странно, что дед отправил тебя не к ней, а ко мне.

— Он сказал, что она скорбит и никого не хочет видеть.

— Ерунда, Кэтлин не такой уж пингвин-социофоб.

Как он любопытно выражается. Я пытаюсь не улыбаться от его выбора слов. Все в нем такое… другое.

— Какая она? — Чувствую себя агентом ФБР, но как же трудно сдерживаться, когда хочется узнать все о папе. О своей сестре. К тому же, если я продолжу беседу, то не придется подвергать анализу ту нотку ревности, что скользнула в моем тоне. Кэтлин столько лет жила с папой. И рядом с Малом.

— Милая. Добрая. Святая. Сама увидишь. Пойдем знакомиться. У нее много снимков Глена.

— Сомневаюсь, что это хорошая идея.

— Ну а я нет. С пустыми руками ты отсюда не уйдешь. Вставай.

Он берет меня за руку и рывком поднимает со стула. Бросает несколько купюр на стол, а я даже не покушаюсь оплачивать свой обед, поскольку моя поездка сильно сказалась на кармане после накладки с отелем.

Зажав мою ладошку, Мал пулей мчит по главной улице. Льет дождь, и я пригибаю голову, пытаясь спрятаться от ливня.

Мал смеется, его голос заглушает гроза:

— Поверить не могу, что летом идет дождь. Рори, ты словно привезла с собой зиму.

Странно, но благодаря дождю мы ближе и касаемся друг друга, поэтому мне все равно.

— Почему пешком, не на машине? — кричу я.

— Дело в том, что машину-то мы оставили прямо у ее дома. Да и она сжалится, увидев нас промокшими до нитки и жалкими.

— Ты вроде говорил, что она святая.

— И у добрых христианок возникают претензии, особенно учитывая, что я пренебрегал ею три месяца подряд, — фыркает он.

— Мал! — ору я, но он хохочет еще громче.

Мы подходим к дому в викторианском стиле из белого кирпича и с черными ставнями. Мал стучит в дверь и ведет пальцами по мокрым волосам. Они торчат в разные стороны, и я с досадой отмечаю, что выглядит он очаровательно. Через несколько секунд открывается дверь и на пороге появляется девушка, напоминающая более упитанную, не такую авангардную версию меня. У нее ярко-рыжие волосы, несколько светлее моих, но те же большие зеленые глаза, резко очерченный нос и пухлые губы с опущенными уголками. У девушки тоже есть веснушки и родинка над верхней губой.

Но на этом сходства во внешности заканчиваются. Девушка одета в длинное трапециевидное платье синего цвета и подходящий к нему белый кардиган. Леггинсы на ней безупречно белые как кости. Я в своих ботинках и толстовке нервно переминаюсь с ноги на ногу и, спрятав руки в карманах, сжимаю их, чтобы не начать теребить кольцо в носу.

— Мал! — завидев друга, вскрикивает она и бросается ему на шею, спрятав на плече лицо. — Что ты тут делаешь? Господи, да ты же промок до нитки!

— Кэт, познакомься с моей подругой Авророй из Нью-Джерси. — Он широко и бесхитростно улыбается ей и показывает на меня так, словно я его приз за телевикторину.

Мы так и стоим на пороге, дождь бьет в лицо. Но даже это не останавливает Кэтлин от резкого вдоха, когда она с вытаращенными глазами наконец замечает меня. Мал слишком занят тем, что стряхивает капли со своих ботинок и трясет головой, как пес. Он не осознает, в каком затруднительном положении мы все оказались по его вине.

— Ты говорила, что всегда хотела с ней познакомиться, а она сказала, что у нее нет ни одной фотографии Глена. В общем, мы столкнулись в Дублине, и я решил, что сейчас самое время для воссоединения. — Пряча руки в карманах куртки, Мал подмигивает и подталкивает ее плечом. Насчет одного моя мама была права. Уровень эмоционального развития у мужчин на нуле.

Я хлопаю глазами, стараясь не вспоминать, как отец Доэрти говаривал о ее желании побыть одной, однако Мал упоминает, что она ужасно хотела со мной познакомиться. Только одно из этих утверждения правдиво, и я догадываюсь какое.

Кэтлин оценивающе смотрит на меня, и я не виню ее за это — я свалилась на нее как гром среди ясного неба. Однако чувствую вину за то, что не прислушалась к совету отца Доэрти. Сестра качает головой, приходит в себя, улыбается и решительно бросается с объятиями под дождь. Я пошатываюсь и обнимаю ее в ответ.

— Господи. Господи. Господи. — Ее объятия такие крепкие, что у меня трещат кости.

Я оттаиваю в ее руках и разражаюсь смехом и слезами одновременно. Эмоции плещут через край, но не каждый же день я знакомлюсь со своей сводной сестрой.

— Да вы оба промокли до нитки! Заходите в дом! Заварить чай? — Кэтлин размыкает объятия, дергает меня за руку и заводит нас в дом. Она бежит в ванную и выходит с двумя теплыми полотенцами. Мы с Малом с удовольствием в них заворачиваемся.

— Чай! — восклицает Мал, словно лучшего предложения в жизни своей не слыхивал. — Какое чарующее слово. Рори, ты знала, что Кэт здорово заваривает чай? Лучший в графстве. Я не шучу.

По пути на кухню Кэт хлопает Мала по груди и хихикает как школьница. Мы бредем по узкому коридору, где на крючках висят пальто и шарфы. Все такое маленькое, аккуратное и уютное. Дом наполнен духом семидесятых благодаря зелеными обоям, деревянной мебели и теплому свету. Здесь все так знакомо. Видно, что тут живут люди. Мамин дом в Нью-Джерси скорее напоминает помещение с мебелью.

— Не в графстве — в стране, — поправляет себя Мал.

Кэтлин хлопает Мала по плечу и властно кладет на него руку. Вздохнув, как будто это привычное дело, он хватает ее за запястье, разворачивает и проворно прижимает к коридорной стене. Я резко останавливаюсь, наблюдая за разворачивающейся на моих глазах сценой. Мал держит ее так, как фермер держит скот — грубо и равнодушно, но Кэтлин тяжело дышит. Полуприкрытыми глазами, в которых плещется похоть, она пытается вывести его на решительные действия. Сестра тихо стонет, вздрагивает оттого, что потеряла контроль на собой, и густо краснеет. Мал глядит на нее как на погрызенную игрушку. На знакомую старую игрушку, которую жалко выбросить из-за воспоминаний, но играть с ней дальше уже неинтересно.

— Как учеба, Кики? — с горечью в голосе спрашивает он, словно ему претит морочить его голову.

Тогда почему он все-таки морочит?

Он отчетливо понимает, какие вызывает у нее чувства, и меня это волнует, потому что я вижу, сколько он имеет власти. Кэтлин сейчас в клетке, но Мал — соглядатай, сторож, удерживающий ее в глупых мечтах и не дающий ключ.

— Отлично, — у нее дрожит голос. — Я… я пыталась до тебя дозвониться. Приходила после воскресной мессы. Твоя мама сказала, что ты занят.

— Так и есть.

— Но, вижу, для Авроры у тебя время нашлось. — Она снова алеет. В ее голосе нет ни капли злости. Только отчаяние.

Моя преданность разрывается между парнем, которого она любит и который пытается мне помочь, и сестрой, что сходит из-за него с ума.

— Она предпочитает имя Рори. — Мал убирает от лица Кэтлин локон и прячет его за ухо.

Я хочу надавать ему по яйцам, чтобы защитить ее чувства, а потом стукнуть по колену, чтобы защитить свои.

— Извини, Рори. — Она встревоженно мне улыбается и тут же переводит взгляд на него, словно боится, что он растворится в воздухе. — Я скучала по тебе.

Она по нему скучала.

Она любит его.

Я не могу так с ней поступать. Не смогу целовать его, спать с ним или делать с Малом все, что заблагорассудится. Потому что я уеду, а она останется. Потому что Кэтлин славная, но даже не будь она славной, все равно остается моей сестрой.

Я бреду на цыпочках на кухню, не показывая вида, как от их вроде бы дружелюбной беседы в груди раз за разом что-то рушится.

— Останься, — приказывает Мал у меня за спиной. Тон его голоса уже не такой любезный.

Я замираю, но не поворачиваюсь. Видно, что у Кэтлин к нему сильные чувства, а я хочу показать, что не представляю для нее угрозу.

— Ребят, вы вроде… — начинаю я.

— Ничего. — Мал вносит ясность: — Мы просто друзья. Верно, Кэтлин?

— Конечно.

Ну какой кретин. Не успеваю опомниться, как Мал оказывается подле меня и кладет руку на мою поясницу. Он подталкивает меня к кухне, оставив Кэтлин одну. Я на ходу поворачиваюсь к сестре, и она вяло улыбается, жестом показывая идти без нее.

— Я только умою лицо, — бормочет она. — Может, выключу радиатор. Немного взбудоражена.

Я сажусь за обеденный стол и жадно рассматриваю висящие на стенах семейные фотографии. Но на них нет никого, похожего на Глена. Только Кэтлин и ее мама, Кэтлин и домашние собаки, Кэтлин целует в щеку юного Мала, на лице которого ужас и самое искреннее отвращение, как у всех мальчишек его возраста. Даже ребенком Мал вызывает у меня трепет. Что, черт возьми, со мной не так?

Очевидно, все. Он копия моего папы.

Моя сводная сестра наливает нам чай и угощает песочным печеньем, пытаясь завести беседу. Она рассказывает, что учится на ветеринара, и шутит, что Мал наймет ее, когда в будущем возьмет на себя бразды правления семейной фермой.

— На самом деле это Мал посоветовал мне стать ветеринаром. Помнишь, Мал? Тот день, когда я пыталась спасти голубя? По-моему, это случилось под Рождество, когда нам было одиннадцать.

Мал глядит на меня.

— Да. Точно.

Он не помнит. С лица Кэтлин не сходит нетерпеливая улыбка.

— Он просто скромничает. Мал, погоди, пока я получу диплом. У тебя столько овец и коров. Если захочешь, от них будет много пользы. Сдача земли в аренду другим фермерам не самое удачное вложение денег. Я могу помочь.

— Я музыкант. — Он выливает в чай полкоробки молока и пристально смотрит на чашку. — Ферма меня не интересует.

— И все же иногда ты помогаешь Бойлесам.

Мал пожимает плечами.

— Да, когда им нужна помощь. А еще я иногда хожу посрать. И это вовсе не означает, что я хочу становиться сантехником.

Я прыскаю и чудом не разливаю по столу чай. Чудом.

— И какой из тебя музыкант, Мал? Ты не хочешь быть певцом и не продаешь свои песни, даже когда тебе поступают предложения. — С красными щеками она хлопает ресницами.

Пару минут они пререкаются на эту тему, как вдруг Мал прерывает поток вопросов Кэтлин, ее аргументов и говорит:

— Мы вообще-то хотели спросить, не могла бы ты поделиться с Рори воспоминаниями о Глене. Она ведь никогда с ним не виделась. Разумеется, если ты не против.

— О, конечно. Я не хотела сама поднимать неудобную тему. — Она улыбается, повернувшись на стуле ко мне. — Конечно, Рори, спрашивай, что хочешь. Что тебя интересует?

— Хм… — Я хлопаю под столом себя по коленке. — Каким он был?

Вспоминал ли меня?

Скучал по мне?

Интересовался мной?

— Лучшим человеком на свете, Рори. У нас были замечательные отношения. Папа славился язвительным чувством юмора и огромным музыкальным талантом. На самом деле я знаю только одного парня, который оказался талантливее его. Это Мал. Папа привык называть меня наггетсом, потому что в детстве я была низенькая и пухлая. Мал, ты помнишь? Я еще долго на него обижалась.

Кэтлин протягивает руку и пожимает плечо Мала. Он в то время смотрит на меня. Кэтлин разговаривает со мной немного отчужденно, но я списываю это на ее огорчение, потому Мал заявился к ней со мной.

— У него, как у нас, были веснушки? — спрашиваю я. Теперь вопрос кажется тупее, чем звучал у меня в голове. Дело в том, что я никогда не видела своего папу. Совсем. Мама рассказывала, что у него темные волосы, светлые глаза и три подбородка. Да, из этой женщины вышел бы великий поэт.

— Нет, — посмеивается Кэтлин. — У него было бледное и гладкое лицо. Веснушки у меня от мамы.

Очевидно, мои мне тоже достались от мамы.

— А у тебя есть его фотография? — Я нервно тереблю пальцы под столом.

— По-моему, нет. — Сестра морщит нос. — А ты ни разу его не видела?

Я качаю головой, пытаясь проглотить ком в горле от подступающих слез. Наверное, я зря приехала повидаться с настоящей семьей, которая у него осталась.

Мал хмуро смотрит на Кэтлин.

— Кики, пара снимков Глена у тебя точно найдется.

Она прикусывает губу.

— Мне жаль. Несколько недель назад мама затеяла генеральную уборку и все перенесла на чердак. Думаю, ключ у нее, но ее нет дома. Рори, знай я о твоем приезде, попросила бы ее оставить ключ.

— Он вспоминал меня? — спрашиваю я, уткнувшись носом в чашку чая. Не хочу видеть на ее лице жалость, когда она ответит.

Смотря вниз, краем глаза я все равно вижу, как Кэтлин ставит чашку на стол и тяжко вздыхает. Почти наигранно. Не понимаю, зачем я так жестока к себе. С каждым вопросом я вбиваю очередной гвоздь в гроб своей самооценки.

— Ох, Рори, мне правда жаль.

Я беру чашку и подношу ее к губам. Горячее пойло жгучим потоком спускается с языка по горлу, но я практически залпом допиваю его, потому что желаю почувствовать хоть что-то — даже боль, — чтобы отвлечься от того, что происходит у меня в голове. В итоге Мал опускает мою руку с чашкой.

— Уверена, иногда он вспоминал. Он бы полюбил тебя! — отчаянно старается Кэтлин. — Папа всех любил. Правда, Мал? Даже того придурка Джареда, который каждое воскресенье продавал на углу подделки «Барберри».

Мал загадочно смотрит на нее, потом на меня. Под его взглядом я чувствую себя голой, будто меня лишили одежды, кожи и костей. Он словно глядит мне прямо в душу и препарирует ее ножом и вилкой.

Он приходит в себя, потягивается.

— Прошу прощения, дамы. Зов природы — три галлона мочи призывают меня отлучиться в сортир.

Мал встает и не спеша идет в ванную. Я понимаю, что он знает этот дом, как свои пять пальцев. Он бывал здесь тысячу раз. У них с Кэтлин своя история, свои отношения. Я должна радоваться, что Кэтлин может выйти замуж за такого парня как Мал, если она умудрится его приручить. Такого смешливого, очаровательного и красивого.

Однако я почему-то совсем за нее не рада.

Стоит Малу скрыться с глаз, я качаю головой и улыбаюсь.

— Он такой непредсказуемый, правда?

Приторная улыбка Кэтлин тут же исчезает. Она выуживает из лежащей на столе сумочки блеск для губ и обильно намазывает им поджатые губы.

— Не твое дело, какой он на самом деле. Он мой. — Ее дружелюбный голос теперь холодным острым клинком проходится по моей шее.

Я резко вскидываю голову.

— Не поняла?

Она чмокает губами, берет чашку, оттопырив мизинец, и медленно делает глоток.

— Проблема в том, что Мал падок на бродяжек. Какими бы грязными и бешеными они ни были. — Она угрожающе щурится. — И опасными.

Раскрыв от удивления рот, я смотрю, с каким отвращением она на меня смотрит и как меняется ее лицо.

Притворство.

Все сплошное притворство.

Моя сестра не милая растерянная скромница. Она дьявол.

Она меня ненавидит. Она всегда меня ненавидела. Вот почему отец Доэрти не хотел нашей встречи. Вот почему он отправил меня к своему славному внуку. Кэт просто носит маску для Мала.

— Знаешь, вернувшись из Парижа, папа признался, что совершил ужасную ошибку, когда стало известно, что он обрюхатил американскую шалаву. Но лично я всегда хотела познакомиться со своей младшей сводной сестрой. Потом он умер, и стало ясно, что ты прискачешь за его деньгами. Я не хотела в это верить. Искренне не хотела. Даже собиралась тебе написать.

— И все же не написала, — смело смотря ей в глаза, процеживаю я сквозь зубы. — Удобно говорить, что хотела со мной связаться, но так этого и не сделать.

Я снова чувствую холод. Хочу, чтобы Мал вернулся и напитал комнату своим теплом.

Она язвительно улыбается.

— Удивительно видеть тебя сразу после его смерти.

Дыхание ускоряется, сердце сбивается с ритма. На что бы она ни намекала, все это полная чушь, далекая от правды.

— Я приехала не за деньгами, — прищурив глаза, шиплю я и молю бога, чтобы вид у меня был такой же свирепый, как хочется передать. — Я приехала посмотреть на его могилу, город, где он жил и вырос. Сделать пару снимков, чтобы смотреть на них и вспоминать, что была здесь и обрела корни. Обрела половину себя, которую не знала. Ради бога, да во мне гены незнакомого мне человека!

Она закатывает глаза и саркастично улыбается.

— Тогда почему не приехала раньше?

— Я не могла принимать такие решения, потому что была несовершеннолетней!

— Поэтому твоя мать отправила письмо моим дедушке с бабушкой с просьбой увидеть завещание? Чтобы ты могла обрести не только наследие, но и хорошую сумку от Гуччи?

Удивительно, как моя челюсть не поздоровалась с полом. Хочется придушить маму. Во всяком случае стоит. Не знаю, на что имею право, мне все равно. Не хочу его дурацких денег. Поездка планировалась не ради них.

— Послушай, я… — завожу я, но Кэтлин прерывает меня.

Она наклоняется вперед, вцепившись в мою лежащую на столе руку. Кэтлин сжимает ее до боли, ломает мне кости. Неожиданно она снова наигранно улыбается. Теперь я понимаю: обнимая меня на пороге, она действительно хотела причинить мне боль. Она похожа на девчонку, которая утопит своего старого пса, чтобы уговорить родителей на покупку нового щенка.

— Нет, это ты слушай. Ты ни пенни не получишь из папиных денег. Он все завещал мне и неспроста. Я его законное дитя. Ты и тот несчастный придурок, что сыграл в ящик, всего лишь досадная оплошность. И, раз уж ты здесь, можешь трахаться с Малом сколько влезет, но женится он на мне. Помни об этом, когда будешь извиваться под ним и отдавать свое тело. Он, конечно, не упустит возможности тебя трахнуть, но именно я до конца наших дней буду согревать ему постель. О тебе в двух словах, Аврора: ты дешевая версия меня. В папиной жизни. И в жизни Мала.

Она еще крепче сжимает мою руку. Я пытаюсь вырваться, но Кэтлин сильная, а я слишком потрясена, чтобы сопротивляться. Ее губы дергаются и раздвигаются:

— И пожалуйста, не стесняйся, используй уловку своей матери, можешь залететь. Ты, безусловно, понимаешь, что он не помчит за тобой в Америку. А если ты собираешься заявиться со своим выродком ко мне домой, то тебя постигнет жестокое разочарование.

Я смотрю на нее, удивляясь, как такое возможно, что меня связывают кровные узы с этим огнедышащим зеленоглазым монстром в кардигане.

— Ты все неправильно поняла. — В очередной раз пытаюсь вырвать руку, но сестра дергает сильнее и впивается в нее накрашенными в нейтральный оттенок ногтями.

Обычно меня не так легко запугать, но сейчас, находясь в шоке и в чужой стране, услышав такое от единственного оставшегося у меня в живых родственника, кроме мамы, я замираю на месте. Значит, я не борец, не тот человек, что может за себя постоять. Я трусиха, которая сидит тут как истукан и ждет, как все обернется.

— Держись подальше от Мала. Он мой. Деньги тоже мои. Все, что ты здесь видела, с кем познакомилась, принадлежит мне. Уезжай.

— Думаешь, я приехала за деньгами? За предметом твоего обожания? — последнее я буквально выплевываю.

Несколько минут назад я лучше бы умерла, чем пальцем притронулась к Малу. Но теперь? Я с радостью завалила бы его на ее обеденный стол, и лучше бы она обедала напротив.

— Я думаю, что ты жадная до денег шлюха, как и твоя мать. Она уничтожила моего отца и все, что я знала и любила. По твоей вине я уже давно его потеряла.

Давно? Что значат ее слова? Спрашивать нет смысла, потому что она точно не собирается идти со мной на контакт.

— Ну ты и сука, — резко произношу я.

Не самая красноречивая реплика, но зато от чистого сердца.

Кэтлин улыбается.

— Да, я та сука, которой принадлежит все, что ты хочешь, и я с радостью буду носить это звание. Ну-ну, не надо так злобно на меня смотреть. Мал любит меня больше собственной жизни. Если ты передашь ему все, что я сейчас сказала, он выкинет тебя на улицу.

В ту же самую секунду в дверях появляется Мал и плюхается на стул. Он замечает руку Кэтлин на моей. Она заботливо похлопывает меня и выпрямляется.

— Родственные узы. Мне нравится. — Он переводит взгляд то на нее, то на меня и зевает. — Что я пропустил?

— Ничего особенного, — вкрадчиво произносит она и бросает в мою сторону приторную и многозначительную улыбку. — Я просто делилась информацией с Рори, дабы она быстрее продвинулась.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Восемь лет назад

Рори

— Знаешь, в чем ирония? — спрашивает Мал, как только мы покидаем дом Кэтлин.

Меня до сих пор тошнит и трясет от нашей встречи. Когда я сообщила Малу, что хотела бы закругляться с дружескими посиделками, Кэтлин благородно вызвалась отвезти меня в Дублин. Поистине святоша. Нет уж. Мал, с присущим ему тактом обкакавшегося младенца, уведомил ее, что мы собирались провести ночь вместе.

В первый — и, надеюсь, в последний — раз в жизни я получила удовольствие при виде чужого горя. Да пусть хоть в аду горит — я не подам ей и лосьон для загара.

Небо сейчас бархатное одеяло голубых и оранжевых оттенков. После дождя от асфальта и деревьев исходит свежий землистый запах.

Голова идет кругом от тех злобных слов, что Кэтлин гранатами бросила мне в лицо.

Жадная до денег.

Бродяжка.

Шлюха.

— Приди в себя, Рори. — Мал обхватывает рукой фонарный столб и кружит вокруг него, как в сцене из фильма, а потом прыгает в лужу и расплескивает на меня воду. — Что тебя снедает? Будь это я, ты бы сейчас улыбалась.

— Не смешно, — резко отвечаю ему на ходу.

Он хватает меня за запястье и разворачивает к себе. Мы стоим у его машины. Я не в настроении садиться за руль. И говорить. И дышать. Хочется, поджав хвост, просто вернуться домой и зализать раны. В Джерси из близких у меня только мама, а здесь ни одного чертова родственника. Вся надежда только на Саммер.

— Что произошло? Кэтлин тебя чем-то огорчила? — хмуро интересуется Мал и кладет руку на мое плечо.

Разум велит держать язык за зубами и молчать насчет речи Кэтлин в духе дона Корлеоне. Вовсе не для того, чтобы не расстраивать ее, — я не хочу расстраивать Мала. Лучше ему не знать, что подруга его детства — стерва. Срок моего пребывания в Ирландии ровно сутки. Я банальное чернильное пятно на сложном полотне под названием «Жизнь Мала». К чему вмешиваться в их отношения, если он все равно мне не поверит? Я ведь видела, как он смотрит на Кэтлин. Без капли влечения. Да, она его забавляет, но с ней он никогда не будет.

Сущее безумие — я делаю то, на что еще никогда не решалась. Бегло бросаю взгляд на дом, убедившись, что Кэтлин стоит у окна и следит за нами.

Она следит.

Кэтлин теребит верхнюю пуговку на кардигане. Застегивает, расстегивает. Застегивает, расстегивает. Губы плотно сжаты, острый как у ястреба взор подмечает каждое мое движение.

Я медленно встаю на цыпочки.

«Все — мое. Твоего тут ничего нет».

Посмотрим, сестренка!

Я прижимаюсь к Малу губами. Осторожно. Робко. Неуверенно. Раньше я никогда не проявляла инициативу в поцелуях с парнем. Всегда было наоборот. Но я делаю это не ради удовольствия. Я целую его, чтобы позлить сестру.

Мал нежно присасывается ко мне теплым мягким ртом. Явно не ожидал поцелуя. Но он так оплетает мое тело, что мы прижаты друг к другу каждым миллиметром. Время идет. Я вижу, как Кэтлин наблюдает за нашим поцелуем. Мои глаза широко распахнуты, а глаза Мала закрыты. Я мучительно долго упиваюсь страданиями Кэтлин, а потом опускаюсь на тротуар и размыкаю объятия. Опять выглядываю из-за его плеча. Ее алые губы сжаты в такую тонкую полоску, что их почти не видно.

— Нет, — слышу хрип Мала.

Смотрю ему в лицо, и что-то вакуумом выкачивает из моих легких кислород. Пока я целовала Мала, его лицо помрачнело как черная туча. Сейчас он совсем не похож на того лукавого и очаровательного парня. Он напоминает алчущего крови демона: густые брови сведены вместе, глаза мечут молнии, рот искривлен и подергивается как ледяной шторм.

— Нет? — шепчу я.

— Нет. Ни черта на поцелуй не похоже, и это точно не наш первый поцелуй.

Не успеваю я опомниться, как он хватает меня за талию и резко прижимает спиной к машине. Я выгибаюсь дугой и издаю стон, когда его руки находят мои щеки, шею, волосы. Они всюду. Он осьминогом оборачивается вокруг меня — теперь не оплетает, а обуздывает. Безумие, но внезапно дождь заканчивается, и сквозь облака пробивается солнце.

Мою холодную кожу согревает солнечный свет, а остальное довершает Мал, излучая тепло, от которого к низу живота приливает жар.

Когда наши губы снова встречаются, это не просто касание — это нападение. Мал проталкивает мне в рот язык и испускает рык. Языки сплетаются, рыщут, изучают, дерутся. Он — животное, ведомое плотским инстинктом, и по-звериному жадно меня пожирает. Мы целуемся, целуемся и целуемся. Господи, и как же невероятно он целуется. Мал восхитительно пахнет, на вкус божественен, а когда опускает голову на мою шею, оставляя на ней засос, я округляю глаза и вспоминаю, что Кэтлин еще здесь.

Она бдит за нами через окно. По ее щекам бегут слезы, ладонь прижата к стеклу, на котором отпечатался белый след. Я практически ощущаю силу ее прикосновения, словно моя кожа и есть то стекло.

Мы с Малом уже не целуемся. Мы фактически занимаемся любовью посреди улицы. Его губы обхватывают мой язык и засасывают к себе в рот.

— Господи, — шепчет он, опуская губы на чувствительную плоть моего плеча, поднимается вверх к подбородку, а потом возвращается к губам. Мал до сих пор не подозревает, что за нами наблюдают. — Рори, ты горишь под моими пальцами. Как же мне тебя отпустить?

«Горишь». Непривычные слова, учитывая, что мне всегда холодно. Но я чувствую то же самое. Притяжение. Ноющую боль. Это ощущение не такое уж и нежное, приятное и желанное. Я, рыжеволосая ведьма, объятая пламенем у позорного столба, смотрю, как меня испепеляет огонь Мала.

Я резко отстраняюсь от него и бормочу:

— Здесь не стоит.

Мал снова целует мои губы. Потом нос. Потом лоб. Он не может остановиться. Совсем себя не контролирует.

— Давай заберем твои вещи из того дорогущего отеля и вернемся домой. Хочу провести в тебе каждую оставшуюся минуту до твоего отъезда.

— Что?

— С тобой. Что за пошлые у тебя мысли, девочка.

— В этом ты сам виноват! — смеюсь я.

— От перемены мест слагаемых сумма не меняется. Почему мы до сих пор здесь и обсуждаем эту тему?

В смятении сажусь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь. Мал размещается за рулем и заводит машину. Несколько часов назад он выпил довольно много пива, но все равно выглядит трезвым. В последний раз смотрю на дом и ловлю на себе взгляд Кэтлин. Ее глаза мокрые от слез и припухшие. Я не люблю выглядеть стервой, но и не люблю сдаваться без борьбы.

Не оглядываясь и не замечая Кэтлин, Мал выезжает на дорогу и резко разворачивается назад, в Дублин. Наши руки касаются, и я чувствую то, что не могу объяснить словами. Словно нас связывает не только плоть. Я убеждаю себя, что это чувство не значит ровным счетом ничего, что чувствую это только я, но потом убираю руку, зажав ее бедрами, и мы с Малом вздрагиваем, будто кто-то отключил нас от электричества.

«Гореть под твоими пальцами все равно что вернуться к жизни», — думаю я.

По пути я понимаю, о чем толковал отец Доэрти. Я — серая белка, непрошеный вредитель, который ворует у местных. Хитрая, умеющая выживать и пораженная болезнью крыса. Но герои просто не способны понять злодеев. Я узнала это в тот день, когда поняла, что заклятый враг моей матери — Глен — был героем, с которым я хотела познакомиться всю свою жизнь.

Я устраиваюсь поудобнее, и когда Мал тянется взять меня за руку, не противлюсь, переплетая наши пальцы поверх коробки передач.

Жизнь слишком коротка, чтобы не целовать того, кого хочешь.

***

На полпути к Дублину я кое-что вспоминаю.

— Мал?

— Принцесса? — отвечает он так естественно, словно мы отлично поднаторели в беседе друг с другом.

— Ты упоминал какую-то иронию, но так и не дошел до сути.

— Я? — деланно простодушно уточняет парень.

— Скажи же.

— Даже если это уже неправда?

— Тем более.

— Ну, мое имя Малаки означает «ангел», но в подростковом возрасте Кэт всегда утверждала, что я дьявол, потому что однажды обязательно ее уничтожу. Уверен, в большинстве случаев она шутила. Я всегда был зачинщиком какой-нибудь проделки. Лазал по деревьям, зажигал самодельные факелы, пытался объездить корову...

Судя по его подергивающимся губам, я понимаю, что он пытается сохранить лицо, что он предчувствует готовящееся произойти бедствие.

— Но все же я чувствовал, что отчасти она искренне в это верит. Вот почему я всегда держал дистанцию. Подсознательно всегда боялся ее обидеть.

Я сжимаю его бицепс.

— Ирония в том, что ангел — чей-то дьявол.

— Моя фамилия Доэрти означает «неудачник». Впрочем, мама утверждает, что ирландское везение всегда при мне.

— Так в чем ирония? — спрашиваю я.

Мал отводит взгляд от дороги и смотрит на меня.

— Потому что отныне я не чувствую себя неудачником.

От такого заявления у меня сбивается дыхание. Ты нравишься мне, Малаки Доэрти. Сильнее дозволенного. Однозначно сильнее, чем разрешила мне сводная сестра.

Я отворачиваюсь к окну и прочищаю горло.

— Она тебе нравится? Поэтому ты опасаешься ее обидеть?

— Конечно. Она вполне мне нравится.

— Ты играешь с ее чувствами.

— Она получает удовольствие.

Не веря своим ушам, я удивленно смотрю на него.

— Удовольствие от того, что ей сердце разбивают?

Я обеспокоена сложившимся от этих слов впечатлением, что отношения с Кэтлин для Мала сродни охоте. Какими бы ни были мои чувства к сводной сестре, но она не заслуживает такого от своего лучшего друга.

Мал снова смотрит на дорогу, кусая нижнюю губу.

— Кэтлин скорее по душе быть одураченной, чем обделенной вниманием. Вот почему дважды в неделю она оказывается на пороге моего дома. Слушай, я пытался убедить ее в том, что ей не на что рассчитывать. Она плакала. Ломала мебель. А одним зимним вечером уснула у двери моего дома. Вот чего она хочет. Ей хватает и клочка надежды. Я считаю Кэтлин прекрасной девушкой, но не боюсь, что она имеет надо мной власть. Разве не в том вся суть любви? Найти ту, ради которой можно и убить? Ту, что обладает силой, возможной тебя сокрушить?

Между нами повисает молчание. Я всегда считала любовь чем-то милым и веселым. И в голову не приходило, что любовь может быть депрессивной, порочной и всепоглощающей. И все же, раньше у меня и в мыслях не было влюбляться.

— Ты же, с другой стороны… — Мал постукивает по рулю. — Тебе подвластно уничтожить меня в любое время.

— Значит, ты можешь уничтожить Кэтлин, а я — тебя? — спрашиваю я, наблюдая за пролетающей за окном картинкой. — Убийственный взгляд на ситуацию.

Под темнеющим небом поля простираются как простыни. Завтра я увижу их при дневном свете, а потом не увижу вовсе. Ловить здесь нечего. Ирландия обернулась приятной, но несбывшейся надеждой.

— Так ведь и жизнь убийственна. Внимание, предупреждение: в итоге мы все умрем, — пожимает плечами Мал.

— Я пацифистка, так что за меня не волнуйся. Я никогда тебя не уничтожу, — повернувшись к нему, признаюсь я.

Мал грустно улыбается, чего я прежде за ним не наблюдала, берет меня за руку и, устремив взгляд на дорогу, целует мои пальцы. Я снова чувствую ту энергию, что ощущалась, когда касались наши руки. У меня нет названия для этой эмоции, но она волнует. Она осязаема. У нее даже вкус есть.

— Уже уничтожила.

***

Мал относит мой чемодан в машину, а потом битый час тратит на споры с администратором отеля, пытаясь убедить ее отпустить меня без платы за номер, который я забронировала на ночь.

Терпение у администратора лет пятидесяти с мешками под глазами на исходе. Они забрасывают друг друга доводами, пытаясь победить в споре. Я беру Мала за руку и тяну на себя, умоляя его прекратить выяснение отношений. Я заплачу. Меня не волнуют деньги. (На самом деле волнуют, но мне совсем не хочется провести оставшиеся в Ирландии минутки, наблюдая за пререканиями Мала относительного моего счета).

Мал отмахивается от меня и продолжает перебранку с женщиной. Он говорит ей забраться в мою шкуру и пройтись в ней, цитируя «Убить пересмешника», — я не шучу. Одновременно я хочу и спрятаться под столом, и зацеловать его до смерти.

— Эта девушка проделала долгий путь из Нью-Джерси, чтобы как следует оплакать отца, с которым никогда не встречалась. — Он тыкает в меня пальцем. — В хостеле накосячили с бронью, и она зарегистрировалась у вас только для того, чтобы было где оставить чемодан.

— Сэр, я прекрасно вас понимаю, но не в наших правилах… — возражает она.

Мал испускает сердитый вздох и вытаскивает из заднего кармана кошелек. Бросает на стойку кипу банкнот.

— Вы победили. Надеюсь, теперь довольны, и ваш босс на эти деньги купит себе виллу на Ибице для своих трех незаконнорожденных детей от секретарши.

Женщина опускает взгляд на раскиданные по столу бумажки.

— Сэр, вообще-то ночь в нашем отеле стоит триста евро.

— Ох… офигеть. — Мал втягивает в грудь воздух, кидает еще несколько купюр, несколько оберток от жвачки, пригоршню мелочи и что-то похожее на предсказание из печенья. Он поворачивается и хватает меня за руку.

Мы выскакиваем на холодную улицу. В груди гулко стучит сердце.

— Необязательно было платить за меня. Я верну тебе деньги.

— Отстань, дорогая.

Мал поворачивается ко мне, и я с изумлением отмечаю, что он весь сияет. Он держится так, словно ничего не случилось. Словно обо всем забыл.

— Ты не сердишься? — таращусь я на него.

— На что?

— Э-э-э… на то, что потратил ради секса заработанные за неделю деньги на номер, которым мы даже не воспользуемся.

Он отмахивается от меня и теперь смеется.

— То было минутой ранее. Пора забыть. Не волнуйся по пустякам, ладно?

Звучит безумно, но я понимаю, что он имеет в виду. Жизнь слишком коротка, чтобы париться из-за всякой ерунды.

Мы садимся в машину и возвращаемся в деревню. По пути на ферму, проезжая мимо дома Кэтлин, я все же бросаю взгляд на окно. Она ушла.

Мы подъезжаем к коттеджу в стиле Тюдор: белого цвета с черными балками, темной крышей и массивной дверью, на которой уже появились сколы. Домик кажется небольшим, но очаровательным и самобытным — во всяком случае, в темноте. На пути к нему мы пробиваемся через кусты и непостриженную траву, которая бьет хлыстом по лодыжкам.

— Мама гостит в Килкенни у моего старшего брата Дезмонда, так что здесь только ты и я, — рассказывает Мал.

— Так круто, что у тебя есть старший брат. — Я пялюсь ему в затылок, когда он, приложив усилия, толкает плечом старую дверь. Она со скрипом отворяется, и мы вваливаемся в гостиную. Крепкий дощатый пол, кованые светильники и мебель из переработанной древесины наглядно демонстрируют, что я уже не в Америке. Если не обращать внимания на потертый желто-оранжевый диван и плоский телевизор, этот дом можно принять за жилье эпохи регентства.

— Шесть, — бросив ключи в вазу рядом с дверью, добавляет Мал, поворачивается и притягивает меня к себе.

Я таю в его объятиях.

— У тебя шесть братьев?

Я прижимаюсь к его горячему телу, терзаемая удивлением и завистью.

Мал пожимает плечами:

— Нас семеро. У меня пять братьев и сестра. Мы же католическое семейство. Дез — старший. Еще у меня пять племянниц и четыре племянника. Не заставляй меня пересчитывать домашних питомцев.

Я откашливаюсь.

— А твой папа?

— Скончался совсем молодым. В сорок лет от сердечного приступа. Я был мальчуганом, когда он помер. Ему же хуже, потому что я слишком плохо его помню, чтобы скучать.

— Мне жаль, — все равно произношу я.

Мал берет меня за руку и ведет на узкую старую кухню с желтым ветхим уголком. Парень толкает очередную дверь, и мы оказываемся на заднем дворе. Даже в темноте я вижу, какой он огромный. Здесь есть несколько раздельных выгонов, где их семья наверняка держит скот.

Не представляю Мала фермером. Очевидно, как и он сам, ведь в качестве заработка выбирает уличное пение. Мал ведет меня к газону и велит ждать здесь. Он исчезает в доме и выходит с одеялами, бутылкой виски и оранжевой пачкой какого-то печенья. Мы ложимся рядышком на траву и смотрим, как прячутся за облаками звезды.

— Ты веришь в Бога? — Я жую печенье с шоколадной глазурью. Намного проще задавать странные вопросы, когда тебя поглощает темнота. Краем глаза вижу ослепительную улыбку Мала.

— Когда мне удобно.

— А когда тебе удобно?

— Когда нужно перекинуться с Ним словом или перед чемпионатом мира по футболу, когда Ирландия нуждается в молитвах. Моя очередь задавать вопрос.

Я уже закатываю глаза, поражаясь своим телепатическим способностям.

— Почему тебе не нравится шрам?

«Родимое пятно», — так и тянет поправить.

— С чего ты взял, что мне он не нравится?

— Ты не хочешь о нем говорить, — отвечает Мал.

Я вздыхаю:

— А за что его любить? Он уродливый. Заметный.

— Это самое красивое, что в тебе есть. Благодаря шраму ты не просто красивая мордашка, — признается он.

Я качаю головой. Не хочу даже думать об этом.

— Моя очередь. Чувствовал ли ты когда-нибудь, что все мы просто горим в одиночку?

— Постоянно, — хрипло говорит Мал. — Но с тобой меньше. Моя очередь: ты когда-нибудь кончала с парнем?

Я давлюсь крошками от печенья и хмуро гляжу на парня. Он все так же невозмутимо смотрит на звезды.

— Мал, какого хрена?

— Прости, но, по-моему, твой вопрос, верю ли я в Бога, такой же личный. Да ведь ты больше никогда меня не увидишь, забыла? Кому я скажу? Своей придурочной овце?

Он прав. У нашего небольшого мирка есть срок годности.

— Нет. То есть я не девственница. Просто я… все же нет. Думаю, в постели с парнем я слишком погружена в свои мысли. Моя очередь, — быстро говорю я.

Меня бесит, что он улыбается. Бесит, что из-за его улыбки покалывает каждая клеточка. Но сильнее всего бесит, что он, как наркотик, обостряет все мои чувства, а вскоре мне придется его бросить.

— Ты правда ненавидишь деньги? — спрашиваю я.

— Терпеть их не могу, — подтверждает он. — Я никогда их не копил. Специально точно.

— Выходит, Кэтлин права? Ты можешь продавать песни, но не хочешь?

Он наклоняет голову и обхватывает рукой мою щеку. Я чувствую опаляющие живот языки пламени.

— Ни одни деньги не сделают тебя богаче, Рори. Лучше. Чем меньше ты зависишь от них, тем меньше препятствий у тебя по жизни. Моя очередь: как думаешь, став старше, ты выйдешь за богатого парня с вареными яйцами?

— Вареными яйцами? — смеюсь я.

Он делает большой глоток виски, но на полном серьезе смотрит на меня.

— Да. Богатеям нравится брать уроки пилотирования, и так у них нагреваются яички. А потом они чморят жен за то, что те не смогли залететь, хотя у мужиков все сперматозоиды подохли. Читал об этом в журнале, пока сидел в очереди к дантисту на чистку зубов.

— Спасибо за анекдот, — я пытаюсь подавить смешок. — Нет, я не собираюсь выходить за богатея. А что?

— А то, что я не хочу для тебя такого будущего, и есть в тебе что-то, сводящее парней с ума.

— И что же? — я пожираю его взглядом.

Мал пожимает плечами, берет меня за руку и целует раскрытую ладошку.

— Ты классная.

— Ты любил когда-нибудь? — облизываю я губы.

— Спроси завтра перед вылетом. Моя очередь. Ты когда-нибудь испытывала оргазм от поцелуя?

— Чего? — Брови у меня взлетают на лоб.

На лице Мала появляется проказливая ухмылка и озаряет своим светом весь двор. Она отсвечивает и на меня, даря тепло.

— Ты слышала.

— Нет, — недовольно посмотрев на него, ворчу я. Он серьезно? Я же только что сказала, что с парнем никогда не кончала.

Мал наклоняется и ведет большим пальцем по моей щеке, положив остальные пальцы мне сзади на шею. Он легонько, как перышко, ведет губами по моим губам. Я уступаю, не закрывая глаза и настороженно выжидая. Неожиданно он высовывает язык и облизывает кончик моего носа.

Разомлев, я фыркаю от смеха.

— Это никак не...

Мал накидывается на мои губы, и не успеваю я опомниться, как он оказывается на мне и, закинув мои руки за голову, придавливает запястья к мокрой холодной траве. Я исторгаю ему в рот стон, чувствуя, как идеально его тело накрывает мое, потому что он весь крепкий и горячий в противоположность моей холодной мягкотелой натуре. Мы словно даже слеплены из совершенно разных материалов.

Он касается языком моего языка, и как-то — как-то — они сливаются в чувственном безукоризненном танце, словно мы уже однажды практиковали подобное. Он превосходно целуется, затягивая меня в водоворот страсти, что я почти слепну от возбуждения. Я чувствую, как трусики намокают и прилипают к телу. Этот поцелуй — вот этот — я чувствую всюду вплоть до поджавшихся пальчиков на ногах. Только я начинаю верить в то, что он выполнил обещание доставить оргазм поцелуем, как Мал освобождает мои запястья и отстраняется, вытерев рот тыльной стороной кисти.

— Я не кончила, — скрипучим голосом говорю я, еле шевеля припухшими онемевшими губами. Это скорее обвинение, чем издевка. Почти жалобное хныканье.

— Мы переспим сегодня, Рори? — смотря в сторону, без дураков спрашивает он.

— Это… сейчас моя очередь задавать вопрос, — неуверенно произношу я.

Мал — самый прямолинейный человек, которого мне доводилось встречать, и я совершенно не понимаю, что с этим делать.

— Задашь потом два. А сейчас отвечай.

Теперь он смотрит на меня, и наши взгляды встречаются в темноте. Даже через одеяло я чувствую, что свежая трава покрыта росой. Прохладно, но в кои-то веки по всему моему телу мурашки бегут не от студеного воздуха. Становится трудно дышать. Господи.

— Я хочу, — признаюсь я.

Мал глотает, и я вижу, как двигаются мышцы его шеи.

— Но нам нельзя, так ведь? — шепчу я. — Теперь нет, ведь мы очень уж друг другу нравимся.

— Не знаю, — хрипло отвечает он. — Не хочу провести остаток жизни, гадая, как бы это было.

Он ведет рукой вниз по моей шее, обхватив ее ладонью, и наклоняется вперед, так ласково целуя меня, что я начинаю дрожать от нежности его прикосновения. Он скользит языком в мой рот и перекатывается, ложась на меня сверху. Ладони ласкают каждый уголок моего тела: руки, плечи, талию, живот… грудь. Он задирает вверх мои куртку и толстовку и через футболку щелкает пальцем по напряженному соску. На мне спортивный лифчик, но от холода и этих переживаний каждый волосок на теле встает дыбом от невообразимого напряжения и желания.

Мы одновременно стонем, как только он снова щелкает пальцем. Потом Мал опять целует меня, и мы улыбаемся. Не понимаю, как выходит, что вся моя одежда выше пояса — куртка, толстовка, топ — оказываются лежащими рядом с нами. Мал одной рукой расстегивает лифчик, а другой ныряет в мои вельветовые джинсы.

— Тебя здесь кто-нибудь трогал? — спрашивает он, водя средним пальцем между складок. Я резко вздрагиваю от удовольствия и вся сжимаюсь от напряжения.

— Да. — Рот наполняется слюной.

— А так? — Он вводит палец, и мы оба слышим, как сильно я возбуждена. Я краснею как маков цвет в его объятиях.

— Хм-м. Мой бывший Тейлор.

— А так Тейлор делал? — Мал ведет мокрым пальцем к моему клитору, медленно поглаживая его круговыми движениями.

Я запрокидываю голову и закрываю глаза. Нет, Тейлор знал, как касаться моего тела. Просто я всегда казалась слишком отстраненной, чтобы полностью отдаться удовольствию. Словно я воображала половой акт. А тут? Я чувствую. Всюду. Под Малом я в исступлении, горячая и мокрая. Он обхватывает губами мой левый сосок и посасывает его. Перед глазами вспыхивают фейерверки и звезды. Я напрягаюсь от удовольствия. Мне нравится, что Мал сначала думает обо мне. Нравится, что он полностью одет. Нравится, что он четко знает, что делать — даже если практиковал это на других девушках. На многих девушках, конечно же.

— Господи, — стону я.

— Забудь о нем, помнишь? — шутит Мал, покрывая поцелуями мою грудь, плечи и шею. Он дразнит меня, и я начинаю дергать бедрами, вжимаясь в его руку, которая оказывается у меня в трусиках. Он быстро трет клитор, и я готовлюсь к оргазму. Мал входит в меня двумя пальцами и громко стонет. А потом, когда от экстаза меня пробивает дрожь и я кончаю, он засовывает руку в мой рюкзак, вытаскивает камеру и делает фото моего лица.

Он запечатлевает меня в самую беззащитную минуту. Я хочу наорать на Мала, но он бросает камеру на плед и смотрит вниз, а я отпускаю обиду. Он не выглядит самодовольным, радостным или бесцеремонным. Он выглядит... измученным.

— Рори?

— А?

— Я таки заставил тебя кончить.

Я моргаю, смотря на свои скрученные вокруг бедер штаны.

— А теперь ты заставишь кончить меня, — говорит он. — Надеюсь, после того, как в тебе окажется мой член. Черт, не могу на тебя наглядеться. Ты прекрасна.

Он расстегивает ремень, спускает штаны, открывает кошелек и начинает натягивать презерватив. Я скидываю ногой брюки, отчаянно стараясь не думать о том, что у Мала в любой удобный момент всегда наготове презервативы.

Мне не удается хорошенько разглядеть его пенис. Я намеренно избегаю зрительного контакта с его членом. Пенисы меня пугают. Особенно необрезанные. Они напоминают вывернутые рукава свитера после дикой скачки в стиральной машине.

Подготовившись, Мал смотрит на меня, поставив обе руки рядом с моей головой.

Я краснею, закрыв лицо руками.

— Хватит так на меня смотреть.

— Как?

— Ухмыляясь, как будто ты нассал в джакузи, где все балдели, и удрал. Ты подарил мне оргазм, а не изобрел лекарство от рака.

— Еще вся ночь впереди, — шутит Мал, чмокнув меня в голову. — Готова? — спрашивает он, примостившись между моих ног.

Господи, да. Я киваю.

Он входит в меня, не отводя глаз, а когда начинает двигаться почти смущенно и совсем не так плавно и искусно, как я представляла, то оказывается, что Тейлор не до конца исполнил задачу по лишению меня девственности.

Я морщусь. Мал охает. Он целует меня с такой страстью, что я чувствую, как от его поцелуя внутри все приятно сжимается.

Он замирает, без предупреждения кладет руку на мою левую грудь, хмурится и смотрит в небо.

— Что? — Я осекаюсь, поняв, что он делает.

Сразу вспоминаю свои слова, что пересплю с ним только через свой труп. Лежа под ним, не могу сдержать смех.

— Еще дышит, — подтверждает Мал и бросается на меня с очередным жадным поцелуем. — И живее всех живых под моими пальцами.

— Это больно, — издаю стон в его раскрытый приветливый рот и цепляюсь за его плечи.

— Не волнуйся, принцесса Аврора, — рычит парень: горячий, бархатистый и живой. — Я обязательно покачну твой замок, даже если это будет последний подвиг в моей жизни.

Два часа утра

Я резко просыпаюсь в постели Мала. В комнате сплошная темень: нет света ни от фонарных столбов, ни от проезжающих мимо машин, ни от электронных приборов. Что открывай глаза, что нет — разницы никакой. Я чувствую, как его горячий мокрый язык ненасытно кружит у меня между ног.

— Что ты делаешь? — стону я.

— Пробую тебя. — Мал глубже зарывается языком, и я извиваюсь под ним от удовольствия. — Святые угодники, Рори. Ты божественна на вкус.

— Мал, что ты...

Но затем он касается моего клитора и, смыкая на нем губы, засасывает в рот. Я стискиваю бедрами его лицо, хватаю за волосы и, прижав его голову к себе, выгибаю спину на подушке, издавая стоны.

— Дорогая, ты разбудишь Англию. — Мал погружает в меня палец и тут же щелкает языком по клитору.

— Какая разница? Ты же на них зуб точишь.

Мал смеется и опускается с французским поцелуем; согнув пальцы, он находит эрогенную точку, и от восхищения у меня поджимаются пальчики на ногах.

Я снова кончаю с его именем на своих устах.

Три часа утра

— Важна не техника, а энтузиазм, — объясняет Мал, его член направлен в мою сторону.

Он толще и длиннее чем у Тейлора. С выпирающими венами и грозного вида. Наконец-то мне удается найти в Мале что-то несовершенное, хотя чувствовать его в себе очень приятно.

— Просто покажи все, на что способна. Честно говоря, я все равно кончу секунд через двадцать. Рори, ты дико возбуждаешь.

Я обхватываю губами его ствол, а спустя пятнадцать секунд, когда Мал кончает мне на грудь, понимаю, что он был прав. Мы падаем с кровати на пол, запутавшись в конечностях и безудержно хохоча.

— Рори! — грохочет он. — Я скорострел! Теперь придется тебя убить, чтобы сохранить свою тайну.

— Успокойся, я тебя не выдам. — Зевнув, я перекатываюсь на полу и ударяюсь о дверь. Во рту вкус его соленой плоти. До сих пор чувствую его на своем языке. — Да и скоро мы окажемся по разные стороны океана, помнишь? Кому я скажу? Своей аквариумной рыбке?

— У тебя есть рыбка? — Мал впадает в ступор, словно ему горько, что он так мало обо мне знает.

— Заведу несколько, чтобы поднять тебе настрой.

— Просто признай, что я тоже могу тебя уничтожить, — вдруг говорит он с другого конца комнаты. Мы лежим на полу и пялимся в потолок.

— Почему?

— Потому что от тебя у меня дыхание спирает, так что ты уже наполовину выполнила план по уничтожению.

Я качаю головой, проводя пальцами по губам так, словно застегиваю молнию.

Мал поднимает с пола медиатор и кидает его мне.

— Пока не стану отнимать у тебя твое сердце. Только не привязывайся.

Я смеюсь, но он замирает и глядит на меня. Клянусь, у него на лице выражение необычайной скорби.

— Простишь меня? — спрашивает он.

— За что? — морщусь я.

Он отводит глаза и глотает.

— Хороший вопрос. Полагаю, раз не дал тебе то, за чем ты приехала.

Четыре часа утра

— Иногда ты создаешь музыку. Иногда музыка создает тебя, — объясняет Мал. Мы сидим на его кровати, делим пачку сладостей, которые он называет сахарными кругляшками, и пьем молоко из картонной коробки. — А когда музыка тебя создает, ты меняешься и потом знать не знаешь, как из этого выпутаться.

— С фотографией точно так же, — киваю я. — Я чувствую себя режиссером и показываю то, что мне заблагорассудится вам показать. Я могу представить фон за твоим домом прекрасным или зловещим, печальным или счастливым. Все дело в ракурсах, фильтрах и композиции.

— Я не хочу петь. Внимание меня не заводит.

— Знаю. — Я улыбаюсь. — Как раз поэтому я тоже прячусь за камерой. Ну… полагаю, внимание и меня не заводит.

Я краснею.

— Выходит, ты понимаешь. — Мал радостно улыбается. — Я не продам свои песни. Они — мои.

— Делай то, что приносит тебе счастье. Общество поймет. А если нет — это проблема общества, не твоя.

Тишина.

— Рори, выходи за меня. — Он поворачивается ко мне. — Давай останемся тут, будем трахаться, создавать музыку и делать фотографии.

Я смеюсь и закидываю конфетку в рот. Но Мал выглядит серьезным и ждет ответа.

— Мал… — произношу я.

Господи. Он до сих пор глядит на меня и ждет ответа.

— Меня ждет учеба. Через несколько недель я уезжаю в колледж.

— У нас тоже есть тут колледжи.

— Я уже зачислена. Оплатила учебу. Получила комнату в общежитии. Еду со своей подругой Саммер.

— У меня есть некоторые сбережения, — убеждает он. — Я хорош в своем деле. Смогу нас обеспечить.

— Ты не в себе.

— Я никогда и не утверждал обратное. — Мал мрачнеет, и по его сердитому тону я понимаю, как трудно ему сохранять терпение. Потом он качает головой, улыбается, ложится на меня и покрывает мое лицо горячими влажными поцелуями.

Мал шарит по тумбе, пытаясь нащупать еще один презерватив. Но его нет. Мы все использовали. Он перестает меня целовать и молча просит разрешение. Каждой клеточкой чувствую груз принятого мной решения. Особенно памятуя о том, как я появилась на свет. В эту секунду я становлюсь своей матерью. В эту секунду мои желания и похоть превыше логики.

Я киваю ему.

— Только не мешкай, пожалуйста. Сложно растить ребенка во время выпускных экзаменов.

— Иди на хрен, Рори.

— О, пожалуйста, Мал.

***

Утром, перед отъездом в аэропорт, я настойчиво угощаю Мала завтраком. Он и так заплатил за мой номер и еду. Завтрак — меньшее, что я могу для него сделать.

Мы оказываемся в «Кабаньей голове». Видимо, местные едят только в этом заведении. Туристы со всех уголков мира приезжают в Толку, чтобы напитаться ирландским духом маленького городка, поглядеть на сельское хозяйство и побывать в местной пивоварне. Я узнала, что это место славится и своим маслом. Когда мы заходим, в пабе полным-полно народу, но, заметив Мала, красивая светловолосая бармен находит нам столик.

— Я соскучилась, жулик, — подмигивает она ему.

Без труда можно понять, что между ними что-то было.

Мал щелкает ее по уху.

— И минуты не прошло.

— Позвонишь мне на выходных?

— Смотря, чего хочет красавица, — отвечает Мал. Она может позвонить ему просто так или пригласить на свидание, или предложить перепихнуться. Но ведь мое имя тоже означает «красавица». Вряд ли он в курсе.

Прошлой ночью я пять раз занималась сексом с Малом, и теперь у меня ноет все тело. И я не говорю уже о дополнительных упражнениях. Мы не обсуждаем тот раз без презерватива, потому что он успел выйти. Я убеждаю себя, что все будет хорошо, но ради собственного спокойствия решаю купить в аэропорту таблетку экстренной контрацепции.

Сделав заказ за барной стойкой, я сажусь и морщусь. Мал хватает меня за руку и прижимает ее к своим губам.

— Давай попробуем еще раз при белом свете. — Он откашливается. — Останься.

Я разрываю пачку чипсов и, закинув пластинку в рот, пережевываю ее, но не тороплюсь с ответом.

— Я ведь уже говорила, что через две недели уезжаю в колледж.

— На хер колледж.

— А как же моя мама?

— Ее на хер не надо. На такие выкрутасы я не очень-то падок. Но ты ее ненавидишь, Рори. Будем каждый месяц посылать ей лак для волос. И билеты на самолет каждое Рождество. Если хочешь, и на Пасху. — Мал протягивает руку к «Гиннессу» — утром, да — и делает большой глоток. — Останься, Рори. Это судьба. Только не говори, что не заметила, как перестал вчера идти дождь, когда мы поцеловались.

Я открываю рот, чтобы возразить, как вдруг отключается электричество. В пабе светло, но мне все равно не по себе, когда гаснет экран висящих телевизоров, умолкает песня «Lord of the Dance» и останавливается гул технических холодильников.

Между нами повисает молчание. Все как-то резко стихли. Не уверена, но кажется, некоторые смотрят на нас. Наверняка услышали последнюю фразу, когда музыка смолкла, и теперь ждут моего ответа.

Они знают, что Мал сделал предложение?

Я чувствую ком в горле, смотря на свои лежащие на столе руки.

— Рори? — настаивает он.

— Я не верю в судьбу, — тихо признаюсь я, не сводя глаз с открытой пачки чипсов. — Тебе двадцать два года, мне — восемнадцать. Мы оба знаем, что наши отношения не продлятся долго.

А не спорю ли я с собственной судьбой?

Снова включают электричество. Эта дурацкая случайность за пределами человеческого понимания. Раздосадованная, я нахожу утешение в том, что по телеку показывают футбол, музыка заглушит наш разговор, а местные вернутся к своему трепу.

Мал ничего не говорит. У него вытягивается лицо, словно он только сейчас понял, что я права. Я сжимаю пальцами колечко в носу и вожу его туда-сюда.

— Эй, а что думаешь об отношениях на расстоянии? Я планирую учиться и устроиться на работу, так что следующим летом могла бы приехать. Может, получится и на Рождество. Зависит от цен на билеты.

Проговаривая эти мысли вслух, я пытаюсь убедить себя, что дело выгорит. Нужно лишь оплатить билеты. У Мала есть машина и дом.

Но он трясет головой, откидывается на спинку стула и начинает его раскачивать.

— Рори, либо все, либо ничего. Черт подери, расстояние я не вынесу.

Его ответ чуточку меня злит. Значит, он хочет меня, но только на своих условиях. Это нечестно. Если человек не желает ждать, значит он тебя не заслуживает.

Я не могу сорвать его из родного дома и попросить переехать в Америку, просить оставить братьев и сестру, племянников и племянниц, мать, пожилого приемного деда и скорбящую подругу детства, которая испытывает к нему чувства и наверняка хочет занять мое место.

И даже пытаться не буду после бесцеремонного ответа на мое предложение поддерживать отношения на расстоянии.

— Мы можем дружить на «Фейсбуке» или через «Май спэйс»… — начинаю я, но Мал меня перебивает:

— И смотреть, как ты встречаешься с другими парнями? Нет уж, благодарю покорно. Я и так стараюсь не наложить на себя руки из-за ненависти к себе. И мы оба знаем, что ослепительно глупо наблюдать, как мы трахаемся с другими.

Я сурово гляжу на него, скрестив на груди руки.

— Ладно. Тогда оборвем все здесь и сразу.

— Я не могу так резко все оборвать, — возражает он.

Боже, как же с ним сложно.

— Ты не оставляешь нам другого выбора, — скрежещу я зубами.

— Ложь, — парирует он.

— Что ты предлагаешь?

— Договор. — Мал торопливо подвигает стул и наклоняется ко мне. — Вы, янки, обожаете всякую хрень юридической силы, правда ведь?

Он тянется к сумке рядом со мной и открывает ее. Вытаскивает мою камеру и ручку, выбрасывает приборы из свернутой салфетки и разглаживает ее на столе.

— Согласен, сейчас неподходящее время для женитьбы. Но если мы встретимся снова, при любых обстоятельствах, в любое время, мы будем вместе, Рори. К черту супругов. К черту парней и девушек. К черту весь мир. Если судьба позволит, мы не встанем у нее на пути, несмотря ни на что. Слышала?

Я смотрю на него так, словно он с дуба упал. Что он курит и как сделать так, чтобы это вещество никогда не попало в руки нашей молодежи?

— Вероятность встретиться снова меньше нуля.

— Бзз, опять ошибаешься. Немногим больше нуля. Я бы ставил от нуля до пятнадцати процентов, — жизнерадостно заявляет Мал.

Не понимаю, как ему удается быть таким беспечным, но жаловаться не смею. Мал сделал мне предложение, и я почти уверена, что он не шутил. Я ему отказала. Вообще-то при всем честном народе.

— А если один из нас будет искать другого? — спрашиваю я.

— Это мухлеж, — качает головой Мал. — Встреча должна случиться сама по себе. Искать друг друга нельзя.

— И все же? — Есть у меня ощущение, что этим человеком окажусь я.

— Тогда договор прекращает действие, и тебе не придется выходить за меня замуж.

— Мне придется выйти за тебя, если мы встретимся вновь? — Глаза у меня горят, но я улыбаюсь.

Он пожимает плечами.

— Ставки высоки, но из них получаются отличные истории, принцесса Аврора из Нью-Джерси.

— Сколько же у меня власти, чтобы прикончить тебя. А ты даже не дашь мне свой номер, — бурчу я и делаю глоток диетической колы.

— Я не даю тебе свой номер, потому что не хочу, чтобы это прикончило и меня, — с мрачным взором цедит он сквозь зубы.

Я пытаюсь не злиться на него, потому что понимаю: все, что он говорит, правдиво и искренне. Мы не можем быть вместе, а поддерживая связь, вожделеть будем еще больше. Мал бегло корябает условия договора на салфетке. Потом подписывает его и двигает ко мне.

— Когда будешь готова.

Сначала я читаю.

«Настоящим договором, мы, Малаки Исаак Доэрти и Аврора (как там тебя дальше зовут?), обещаем друг другу: маловероятно, но если встреча состоится, при любых обстоятельствах, правилах и условиях у нас все получится. Невзирая на потери и последствия. Мы поженимся. Мы будем жить долго и счастливо. С детьми, собаками и придурочными овцами.

Правила: не искать друг друга в интернете. Не искать друг друга вообще. Но если это случится — договор в деле».

Подписи: Малаки Исаак Доэрти и Аврора МакСупер О’классная.

Маловероятно.

Он знает. Я знаю. И все же нельзя силой удерживать человека. Нельзя вынудить человека совершить обреченный на провал поступок. В мои планы не входит переезд в Ирландию после окончания колледжа, а жизнь Мала целиком и полностью тут.

Я заменяю свое имя на Аврору Белль Дженкинс, чтобы Мал понял — я уже хочу, чтобы он сжульничал, — и ставлю подпись. В голове проскальзывает мимолетная мысль, что я никогда не называла ему свое второе имя, а он на него намекал.

Мал фотографирует салфетку и передает мне камеру.

— Твоя копия соглашения. Для сохранности.

Он засовывает салфетку в задний карман и снова принимается за «Гиннесс».

— Я серьезно, — дергает он плечом. — Заверю ее у нотариуса и проставлю апостиль.

— Знаю. — Деланно беззаботно бросаю в рот пластинку чипсов.

— Остается лишь надеяться, что я не успею скончаться от разбитого сердца. — Мал допивает пиво.

Я размышляю о Кэтлин и гурте девушек, что всюду за ним таскаются и готовы утешить в своих объятиях.

— О, думаю, ты переживешь.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САЛФЕТКИ

Знаете, я не возлагаю высоких надежд на этот наспех написанный договор. Думаете, это мое первое родео? Придурки, я сделана из вторичного сырья. Я много чего повидала и знаю, как это обычно бывает. Они подержат обещание несколько недель. Может, месяц, если действительно влюбились. Потом я стану мятой, вонючей, надорванной. Или меня найдет его мать и выкинет в мусор, браня на чем свет стоит своего безалаберного сыночка, который не сейчас, конечно, но к тому времени уже будет пялить другую девицу.

Я — жертва их спонтанного решения. Я могла бы скончаться красиво, уютно притулившись в мусорной корзине среди других салфеток, пластиковых бутылок и остатков еды, которые ленивые работники могли бы отскрести и выбросить в другое ведро.

И не в тему будет сказано, на слове «потери» пятно от кетчупа размером с горошину, и оно адски зудит.

Какая же чушь тут написана.

***

Мы подъезжаем к дублинскому аэропорту, и я закидываю на плечо рюкзак, достаю из багажника чемодан и настаиваю, чтобы Мал не провожал. Он припарковался двойным рядом перед другой машиной.

— Ненавижу сцены из фильмов, где действие происходит в аэропорту. Они патологически безвкусные. Мы выше этого, Мал.

Я убираю волосы за уши и тут же хихикаю.

Дело в том, что я уже уничтожена. Если мы проведем вместе еще несколько душевных минут, я проплачу весь путь домой, а это очень щекотливая ситуация.

Мал проводит большим пальцем по моей нижней губе и улыбается.

— Счастливого пути.

— Спасибо. — Но продолжаю стоять как истукан. Жду… чего, хотелось бы знать?

Я не хочу уезжать. Не хочу тебя покидать.

Вспоминаю кое-что важное. Расстегиваю чемодан и шарю в нем в поисках полароида. Найдя, вскакиваю и делаю наше совместное фото. Отдаю Малу.

— Нечестно, что у меня останутся все наши снимки, а у тебя ни одного.

— Это не так, — улыбаясь, поправляет меня он. — У меня останутся воспоминания.

— И наш договор. — Я жму его плечо, но уже чувствую, как мы отдаляемся друг от друга. Словно мы опять незнакомы. — Он тоже у тебя остается.

Мал закатывает глаза.

— Надеюсь, я не задрочу его до смерти в первую же неделю после твоего отъезда.

Я смеюсь и внимательно смотрю на салфетку, утешая себя тем, что она неодушевленный предмет, но смех у меня нерадостный.

Мал обхватывает мое лицо ладонями и так крепко целует, что я теряю равновесие. Его сердце бьется быстро и гулко, словно вот-вот вырвется из груди.

«Возможно, — безнадежно думаю я, — это было бы к лучшему». Я хочу схватить его и забрать с собой туда, где Кэтлин не сможет до него добраться и отнять у меня.

Мы медленно отодвигаемся друг от друга, словно наши тела склеены.

— Не будь с Кэтлин, — шепчу я, поднимая взгляд на его лицо. — Она тебя не уничтожит.

В голову приходит цитата Буковски: «Найди то, что любишь, и пусть оно убьет тебя». Думаю, именно это со мной и приключилось.

— Не буду. А ты не будь с туповатым пижоном с вареными яйцами. Ты рождена для величия, принцесса.

— Не буду, — улыбаюсь я.

Мал пальцем приподнимает мой подбородок, чтобы наши взгляды встретились, и произносит:

— Спроси меня еще раз.

Мне не нужно признание. Я и так знаю. Знаю, потому что чувствую то же самое, и моя сила воли теперь трещит по швам. Я прижимаю ладонь к его груди и считаю удары сердца.

— Любил ли ты когда-нибудь? — Я не могу подавить эмоции, что прочно обосновались у меня в горле.

Мал усмехается, глядя на меня.

— Прощай, Рори.

Взглядом готова его прибить, но сама ухмыляюсь.

— Подонок!

— Что? — смеется он.

Я тоже смеюсь. Теперь по-настоящему. Я понимаю, что нам обоим это нужно. Нужно снять напряжение.

— Зачем велел спросить, если ответ отрицательный?

— Я не говорил, что ответ отрицательный. — Мал ведет руками по моим плечам. — Но признавшись тебе, признаюсь и себе. Потом придется тебя искать, а тем самым нарушу и договоренность. Рори, пойми наконец: при следующей встрече я заберу тебя с собой. Мне плевать, если у тебя будет парень, муж или гарем из мужчин, сражающихся за твою любовь. Если к тому времени ты родишь детей, я воспитаю их как своих. Так что полагаю, извинения уместны.

— За что? — непонимающе спрашиваю я.

Мал поворачивается, собираясь уходить. Я понимаю, что вообще не готова прощаться.

— За то, что при следующей встрече обязательно вмешаюсь в твою жизнь и переверну ее с ног на голову. В любви и на войне все средства хороши, да?

Но Мал не ждет ответа. Он залезает в машину и уезжает, оставив меня в аэропорту, где я до сих пор чувствую его пульс.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Наши дни

Мал

Здесь, на балконе, Аврора смотрит на меня так, будто я нагадил ей в суп.

По правде сказать, после всего, что приключилось со мной за эти восемь лет, я так бы и поступил, подвернись мне подобная возможность. Как обычно бывает, возможность не подвернулась. Так что ума не приложу, почему Аврора охвачена таким ужасом и удивлением.

Между тем годы, что мы провели порознь, были к ней благосклонны, чего нельзя сказать обо мне. Ее волосы того же причудливого цвета и чудненько бы смотрелись намотанными на мой кулак. В носу колечко, которое она наверняка и по сей день теребит не переставая. Длинные ноги в чулках в сеточку и одежда пятнадцатилетней малолетки, фанатеющей от «Yungblud» и «5 Seconds of Summer». Над ее верхней губой родинка в стиле Мэрилин Монро, на виске выступающий шрам в форме полумесяца, историю которого она, само собой разумеется, не знает. И такие густые ресницы, что на щеках Авроры появляется тень, когда она опускает глаза.

Хороша без сомнений. Как и большинство женщин.

Большинство женщин, ради которых я не стал губить свою жизнь.

Сейчас, вспоминая, как меня мучила вина из-за того, что я не все рассказал ей, — не смог, потому что дал клятву, — меня тянет на смех.

Да, я многое скрыл от Авроры.

Но куда мне до нее. Вот она-то многого меня лишила.

Спроси вы меня сегодня, что привлекло меня в ней в тот судьбоносный день на Друри-стрит, и я не смогу дать точного ответа. Она милая, но слишком зациклена на себе, как и все претенциозные девицы, которые прекрасно орудуют как камерой, так и ртом на членах богатеньких мажоров.

Я давал себе слабину. Промежуток с шестнадцати до двадцати двух лет прошел в тумане беспробудного пьянства до потери пульса. Такая как Аврора с легкостью проникла в мое безнадежно жизнелюбивое сердце.

Однако к тридцатнику сердце мое покрылось ледяной коркой, как деревья в зимнем саду. А еще я давным-давно перестал укладывать к себе в постель роковых барышень и обещать им вечную любовь.

Урок усвоен, и Рори оказалась непревзойденным учителем.

Да, Аврора Белль Дженкинс ни капли не изменилась.

Зато я? Совершенно другой парень.

Она поворачивается ко мне лицом и намеревается неуклюже и неуверенно меня обнять. Я тоже разворачиваюсь, но за спиной цепляю руки в замок. Когда Аврора понимает, что теплого приветствия ей не видать, я протягиваю руку и, приподняв ее подбородок большим пальцем, закрываю ее удивленно раскрытый рот.

— Ты здесь, — шепчет она.

— Всегда наблюдательная и смышленая Аврора. — Я порывисто улыбаюсь. Мое пальто до сих пор у нее на плечах, ведь я помню, что ей всегда холодно. Как-то не довелось признаться, что мне, напротив, всегда невыносимо жарко.

Нам правда было очень хорошо вдвоем. Во всяком случае те двадцать четыре часа.

Настороженно и удивленно глядя на меня, она делает шаг назад — перепуганный зверек, услышавший смертоносный щелчок курка. Напрасно, не стоит. Я никогда не причиню ей боль. В физическом смысле точно. Разве не я тот самый тупица, что потратил на нее все свободное время, когда она была в Ирландии? Да-да, вот он — я.

В воздухе так и висит очевидная тема, но если Аврора считает, что я сжалюсь и первым заговорю о прошлом, то ей еще предстоит познакомиться с обновленной версией Мала. Он очень отличается от того парня, что она оставила в Ирландии.

— Почему… как… зачем ты здесь? —удивленно хлопает она глазами.

Ее обескураженный и растерянный вид не приносит мне тот моментальный восторг, какой я ожидал прочувствовать все эти годы, не зная, суждено ли нам снова встретиться. Если Аврора не изменилась, то это ее состояние продлится недолго. Скоро она вновь адаптируется.

Я имел удовольствие заметить ее сразу, как вошел этим вечером в зал. Я узнал ее в ту же секунду. В конце-то концов, Аврора навечно и мучительно втрескалась мне в память.

— По работе, — отвечаю. — А ты?

— Аналогично. — Аврора прочищает горло и выпрямляется, вернув привычное хладнокровие. — Ты теперь певец? Мал, это чудесно.

— Я пишу песни, — возражаю я и делаю глоток виски. Заметно, как она потрясена и обижена тем, что я не бросаюсь ниц к ее ногам с признаниями в любви. Я сам в шоке. Спросите двадцатидвухлетнего Мала.

— А ты? — киваю я в ее сторону.

— Я фотограф в «Блю Хилл Рекордс». — Она улыбается, пытаясь разрядить обстановку. — Боже, Мал, не представляла, что снова с тобой увижусь. Судя по всему, мы все так же предсказуемы, как и наши родные края.

— Говори за себя. — Я окидываю взором ее телом, стараясь не задерживаться на том, что раньше вызывало интерес. — Может, ты и предсказуема. А у меня припасена пара новых трюков.

Улыбка сходит с ее лица. Аврора открывает рот, собираясь ответить. Наверняка хочет дать достойный отпор — она всегда была боевой, и сомневаюсь, что это изменилось. Но вдруг открывается дверь, и на балкон вываливается Джефф Райнер.

Джефф Райнер — то, что случается с каждой чертовой книгой, когда в ней появляется банальный герой с ничтожной индивидуальностью, толстым кошельком и внушительным наследством. Франкенштейн из подвала низкобюджетной голливудской киностудии. Потрепанный, зависимый от кокаина и гнусный Пиджак из звукозаписывающей компании.

Несколько лет назад он получил в наследство от отца небольшую студию звукозаписи «Блю Хилл» и решительно намерен ее угробить. Его недавнее приобретение — контракт с Эштоном Ричардсом, сольным исполнителем, таланта в котором столько же, сколько в полупустой бутылке смазки. Ричард являет собой плачевную помесь бомжа, модели и изгнанного участника группы One Direction. Певец из него такой же, как из меня фараон. Ему, наделенному вокальным диапазоном забитого кита, остается полагаться на автотюн и свои ярко-синие глаза.

Второе приобретение Джеффа Райнера — я, ваш покорный слуга. За скромную сумму в один миллион евро мне полагается написать песни для следующего альбома Ричардса. Скромную, потому что моя гордость бесценна. И все же во имя всеобщего блага я срываю с себя равнодушную личину. И за это тоже ответственна она.

Благодарю покорно, Аврора.

— Дженкинс! Вижу, ты уже познакомилась с героем дня, — язвит Райнер, зигзагами петляя к нам, изо рта у него торчит сигарета. Он похож на Шалтай-Болтая в пестром костюме, мокрая верхняя губа блестит как сточные воды. — Это Малаки Доэрти. Мал, это Рори, наш младший фотограф. Рори снимала обложку для нового альбома «Фиона в Стране чудес».

Та обложка великолепна. Принцесса поп-музыки в противогазе и пышном свадебном платье стоит на открытом поле.

На секунду становится интересно, не Аврора ли предложила этот образ, а потом решаю, что мне до лампочки. Значит, эта вероломная девица оказалась профи. Звоните чертовым репортерам.

— Рори, Мал один из величайших поэтов нашего времени. Он продал несколько классных песен, в том числе «Найти тебя, потерять себя», «На Друри-стрит», «Под звездами» и «Принцесса из Нью-Джерси».

Если она понимает, что значат эти мучительно очевидные названия, то виду не подает. Я этому рад. Тупая или бессердечная? Учитывая, что мне о ней известно, уверен: последнее.

— Какое удовольствие, — насмешливо огрызается она, пытаясь взглядом просверлить дырку у меня в черепе.

Она отлично приспосабливается к меняющейся обстановке. Аврора ни капли не рада нашей встрече. Не страшно. Не хочу, чтобы она была добровольной участницей этой игры. Хочу, чтобы она просто внесла свою лепту. Так выйдет намного сумбурнее, а сумбур — это весело.

— Рори, я позвал тебя, чтобы сделать выгодное предложение. Джейк, наш старший фотограф, сейчас с Cold Blaze в их последнем туре. Закончив, он на какое-то время осядет в Нью-Йорке, его девушка ждет ребенка. Так что для следующего проекта нам нужен фотограф.

— Я к вашим услугам, — кивнув, поворачивается к нему Аврора.

Я поджимаю губы, стараясь спрятать довольную ухмылку. Райнер не спеша встает между нами, поворачивается и облокачивается на перила балкона, смотря то на меня, то на Аврору.

— Это ценное предложение, Дженкинс.

Она кивает, направив все внимание на него.

Она по-прежнему убийственно красива. Ее привлекательность больше всего меня беспокоит. Но зря. Это всего лишь значит, что мне не составит труда ее трахнуть, что я само собой и сделаю, а потом выкину ее обратно на родину — на сей раз без чувств и без обещаний.

— Подробности, Райнер. Дай мне подробности. — Аврора снова трогает колечко в носу.

Глупая предсказуемая девчонка.

— Два месяца в деревне недалеко от Дублина. Токио, да? — Райнер озадаченно смотрит на меня.

— Толка. — Я запихиваю сжатые в кулак руки в карманы.

— Почти угадал, — ржет он.

Конечно. Просто перепутал город, страну и континент, дебил.

— Доэрти будет сочинять песни, а Ричардс записывать их в домашней студии — пока что акустическую версию. Эдакая художественная мастерская в старых добрых традициях. В марте Ричардс вернется в Нью-Йорк и запишет песни заново.

Райнер имеет в виду, что певец вернется, а профессионалы переделают его голос так, чтобы он не ломал своим звучанием стекла, бетон и силу человеческого духа. Я вижу, как за долю секунды лицо Авроры из раздраженного становится испуганным. Ее губы плотно сжаты.

— Дженкинс, на два месяца уезжаешь в Ирландию, все расходы беру на себя. Не благодари, — подмигивает Райнер.

— Погоди-ка, — поднимает Аврора руку. — Для чего это мне оставаться в Ирландии? Недельку поснимаю, а потом уеду, чтобы никому не надоедать.

Райнер качает головой.

— Это что-то типа документального репортажа. Нам нужны материалы за несколько часов кряду. Сотни фотографий. У нас масштабная рекламная кампания. Нам так задницы промоют, если ни хрена бабок не заработаем. Нужно как можно больше данных.

— Ты же не думаешь, что я буду жить в Ирландии целых два месяца, — натянуто улыбаясь, произносит Аврора.

Я знаю, почему ее ненавижу, но мне интересно, чем сам заслужил такую кислую мину. Помимо того, что сейчас веду себя как козел.

Если подумать, этого, наверное, достаточно.

А тут еще в дело вступает ее парень.

Богатый пижонистый парень, с которым она зарекалась встречаться. Однако в банкетном зале я заметил, как Аврора прицепилась к его руке в костюме от «Бриони». Так и затхлое дыхание цепляется к чертову алкашу.

Как же мы разочаровали друг друга, принцесса.

— Я могу наездами работать в Ирландии, — предлагает Аврора, кусая губы. — Это не проблема, к тому же, уверена, здесь я тоже понадоблюсь.

Райнер качает головой; его терпение, как и мое, на исходе.

— У Ричардса хаотичное расписание, поскольку он часто встречается в Лондоне с той телочкой, второй кузиной королевской семьи. Я не знаю, насколько часто он собирается туда мотаться. Тебе нужно быть на месте постоянно.

— В отеле? — с надеждой спрашивает она.

Настал мой черед улыбаться. Что сказать? Даже меня задела конкретно фиговая ситуация, в которой очутилась Аврора. Пусть на собственной шкуре прочувствует, как сильно я ее отымел.

— А в чем смысл? Мне нужно, чтобы ты жила с ними под одной крышей. Дженкинс, у нас с этим проблема? — Ричардс недовольно щурит глаза. — Мне передать это задание другому фотографу? Может, более опытному?

Аврора хмуро смотрит на него и качает головой. Нет, уж она-то не из тех, кто пасует перед трудностями.

— Я выполню это задание так, как тебе и не снилось, — вздыхает она.

— Не сомневаюсь, крошка.

Какая мерзость. Он не мир просил ее спасти, а просто сделать несколько фоток Ричардса, имитирующего трудовую деятельность.

Аврора переводит внимание на меня. Я готов к общению, самодовольно ухмыляясь, будто не только нассал ей в джакузи, но и до кучи утопил ее парня.

— Мал.

Выгибаю бровь.

— Аврора.

— Для сведения, у меня есть парень, — сухо говорит она, сбросив с плеч мое пальто и швырнув мне.

Я ловлю его и ненароком поднимаю левую руку, повернув ее к Авроре тыльной стороной, чтобы она заметила золотой ободок на моем безымянном пальце.

— Рад за тебя, милая, — невозмутимо отвечаю ей, крутя на пальце кольцо. — Уже целовались? Вырезали на дереве свои инициалы? Может, подарили друг другу кольца непорочности? — перечисляю я варианты, а потом качаю головой. — Не-а. Уже слишком поздно.

Сомневаюсь, что она слышит мой монолог. Аврора целиком сосредоточена на обручальном кольце, следя за каждым моим движением. Я вижу в ее взгляде удивление и с радостью делюсь информацией, ведь я тот еще сострадательный ублюдок.

— Кэтлин. — Я засовываю руку в карман, заметив, что в обморок девушка не рухнула, хотя лицо ее стало белым как полотно, а пальцы вцепились в перила. — Сразу же после твоего отъезда. Красивая церемония, проведенная отцом Доэрти. Мои искренние извинения за то, что не отправил тебе приглашение.

Я вижу, как дрожит у Авроры шея, и вспоминаю, какой хрупкой она была в моих пальцах. Девушка поднимает подбородок, отказываясь склонить передо мной голову.

Еще вся ночь впереди, дорогая.

— Продаешь песни и женился на Кэтлин? — Ее лицо становится каменной маской, за которой не видно ни единой эмоции. — Ты прав, Мал. Теперь у меня нет ни малейшего понятия, кто ты такой.

Райнер смотрит на нас, пытаясь оценить ситуацию. Он знает, что мы с Авророй знакомы, потому что я сам ему об этом рассказал. Но я представил нас старыми друзьями, а не настоящими извергами, что ближе к правде.

— Ребят, оставить вас наедине? — Он шмыгает крючковатым носом, докуривает сигарету и тушит ее о растение.

Господи, он только бесполезно тратит кислород. За каждый прожитый им день его мать обязана сажать дерево.

— Да, — отвечает Аврора.

— Нет, — одновременно отрезаю я.

На несколько секунд повисает молчание, а потом я дергаю плечом Райнеру и поворачиваюсь к перилам, облокотившись на них и пренебрегая Авророй.

— Ну тогда ладно, голубки, — чешет Райнер подбородок.

Краем глаза я вижу, как этот идиот танцующей походкой возвращается в зал.

Как только мы остаемся одни, Аврора понижает голос:

— В договоре ты утверждал, что тебе будет плевать, если у нас будут пары или супру...

Я резко ее перебиваю:

— Ты про события восьмилетней давности, когда мы оба только из люльки выползли? Да брось, Аврора. Мы влюбились в образ, а не друг в друга.

Для чего она вообще подняла эту тему после всех ее слов и поступков? Это как опасаться результатов анализа крови, когда тебе отрезали обе руки и отрубили голову, выкинув куда-то в Средиземное море.

Поезд ушел, милая.

Я даже смотреть на нее не могу. Вместо этого я пялюсь на уродливые бездушные небоскребы Манхэттена, вспоминая, как сильно Аврора их любит. Как и все поверхностные девушки, которые согревали мне постель до и после нее, она полна вдохновленными инстаграмом идеями и отредактированными мечтами. Она живет идеальной жизнью пинтереста, а фильтра, который сделал бы мою жизнь пригодной для ее реальности, попросту не существует.

— Ладно… — задумавшись, протяжно произносит она. — Просто хотела довести до твоего сведения, что я не буду выполнять условия договора.

— Я подумаю об этом, пока буду вытирать слезы тем миллионом евро, ради которого согласился на эту работу. — Одним глотком допиваю виски и ставлю стакан на широкие мраморные перила. Поворачиваюсь к ней, наклеив искусственно вежливую улыбку на лицо. Не хотелось бы, чтобы она считала, будто меня волнует, приедет она в Ирландию или нет.

— Кэтлин не будет возражать против моего присутствия? — Аврора крутит кольцо в носу. — Учитывая наше прошлое. Да и вообще.

— Кэтлин не будет возражать.

— Отрадно, что за это десятилетие хотя бы один из нас стал зрелым человеком. — Она вертит кольцо еще сильнее. — Еще, пока я буду гостить в твоем доме, прошу свободный доступ и для Каллума. Безусловно, мы будем прилежными гостями и постараемся не попадаться вам на глаза, насколько это возможно.

— Отлично, — гаркаю я.

Она смотрит на меня, я снова смотрю вперед. Я не собираюсь облегчать ей жизнь. Да и зачем? Это ведь она пустила все коту под хвост и не единожды.

— Ты по-прежнему живешь в своем коттедже? — спрашивает Аврора.

— Да.

— У тебя есть дети?

— Нет.

— А...

— Я похож на кусок мяса? — снова не даю ей договорить.

Она качает головой и смотрит на меня с еще большим смятением и возмущением.

— Тогда хватит меня жарить, — я поворачиваю голову и испепеляю ее взглядом.

Между делом ее лицо искажается от обиды. Уверен, она поняла не столь уж тонкий намек на те времена, когда забрасывала меня вопросами о своем папаше. Я тут же припоминаю, что мне пришлось пережить по ее милости, и давлю в себе чувство вины. Давлю в себе мысль, что каждую проведенную с ней минуту мучился, потому что не рассказал ей правду.

О ней.

О ее отце.

Мой план нанесет Авроре лишь кратковременный ущерб. Она снова оправится. Когда-нибудь. А я? Я облажался и в этой жизни, и наверняка в следующей.

— Послушай, — вздыхаю я. — Райнер намерен отправить тебя в Ирландию. Не вижу смысла с ним спорить, учитывая чек и то, что мне на тебя совершенно плевать. Ты приедешь, сделаешь свою работу и уедешь. Хочешь притащить с собой своего слащавого парня — валяй. Нам вовсе необязательно опять становиться закадычными друзьями. — Я показываю пальцами кавычки в воздухе, приправив оскорбление фальшивым протяжным американским акцентом, просто чтобы мое поведение выглядело еще омерзительнее. — Не дергайся по пустякам.

— Почему ты так зол? — шипит она, скорее ошарашенная, чем обозлившаяся.

— Зол? — Я смотрю на Аврору так, словно она сошла с ума. — Мне просто уже не интересно, что у нас там было. Восемь лет минуло. Годы не прошли даром.

Но не настолько, чтобы я сказал ей прямым текстом то, что она хочет услышать:

«Я занят. Ты занята. Это банальная коммерческая сделка.

Я не стану тебя отбивать.

Не стану вмешиваться в твои отношения.

Не буду добиваться мести».

Всего этого я не говорю. Не упоминаю. Именно этих слов она могла бы требовать прямо здесь и сейчас.

К счастью, Аврора слишком взволнована, чтобы заметить подтекст. Она навеки рыжеволосая сорвиголова.

— Понимаю. — Она напрягает подбородок и плечи. — Если хочешь, я с уважением отнесусь к твоему желанию. — Аврора кивает и делает шаг в сторону.

Я хочу ее остановить. Сказать, что не этого хочу, но она сама виновата. Аврора живет будущим, а я застрял в прошлом. Теперь я сердитый, злопамятный и отчаянно желаю во что-нибудь вляпаться.

— Когда начинаем? — Аврора кладет руки на талию.

— Примерно после Рождества и до Нового года. Ричардс затевает вечеринку у меня дома, и Райнер что-то о таком упоминал. — Я почесываю щетину. — Подробности узнаю у него.

— У тебя есть планы на Рождество? — Она нетерпеливо смотрит на меня.

Бедняжка так старается. У нее биполярное расстройство? Я довольно ясно дал понять свое отношение к ней после того, как разошлись наши дорожки. Ее потуги ни к чему не приведут.

— Опять ты это делаешь, — прямо говорю я.

— Что?

— Пытаешься завести разговор по душам. Аврора, я не собираюсь с тобой любезничать.

Она отворачивается и идет к двери. Я решаю, что недостаточно сломил ее дух.

— Кэтлин, — говорю ей в спину. — Я встречаю Рождество с Кэтлин.

Аврора замирает, но ничего не отвечает. Мне удается хорошенько рассмотреть ее круглую маленькую попку.

— А ты? — не могу удержаться. — Проведешь Рождество в Англии с будущими свекрами?

Она поворачивается и спокойно улыбается мне.

— Я тоже не намерена любезничать с тобой, Малаки Доэрти. Разница между нами? В отличие от тебя, своему слову я верна.

Я облокачиваюсь о перила и, улыбаясь, наблюдаю, как она уходит.

В любви и на войне все средства хороши, а к войне-то я полностью готов.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ДЖЕФФА РАЙНЕРА

У истории и истерии из общего не только несколько букв.

Эти двое? Есть у них какая-то неприятная история, а увиденное мной на балконе не что иное, как истерика.

В нашей индустрии я не раз такое наблюдал.

Бывшие работают вместе, думая, что они зрелые люди, которые давно забыли о прошлом и могут стать друзьями.

Бред сивой кобылы.

Я мог бы сказать им, что отныне все будет только хуже. Предупредить их не пыжиться. Что деньги того не стоят, а опека говнюка вроде Эштона Ричардса только добавит им неприятностей, вынудит нарушить правила и доведет их до беды.

Я мог бы...

Но будем реалистами. Я — сорокалетний торчок, зависимый от кокса и секса. И у меня нет ни тени сомнения, как они ко мне относятся и что обо мне думают. Теперь не так уж и больно наблюдать, как другие ломают себе жизни. Смею сказать, что это даже исцеляет. Как шитье.

И сейчас шьется катастрофа.

Ведь потому люди и сплетничают. Чтобы получать удовольствие от чужих проблем. А когда у других нет видимых или осязаемых трудностей, о которых можно бы посудачить, то создают проблему за них. Анализируя каждый их шаг, стараются почувствовать удовлетворение. Так что здесь однозначно произойдет катастрофа. Кто я такой, чтобы предотвращать ее?

К тому же, мне по-настоящему интересно, чем все выгорит. Вспоминая прошлое Малаки Доэрти, не знаю, получится ли ему испоганить свою жизнь еще сильнее. Парень настолько по уши в дерьме, что попади он в какой-нибудь скандал, это, прямо скажем, будет что-то новенькое.

Я кидаю в рот две таблетки от своего дилера и возвращаюсь на вечеринку, зная, что похож на завсегдатая Евровидения, вот только мне плевать.

Потому что это так.

Мне правда пофиг.

Пусть люди судачат. Они ничем не лучше. Единственная разница между нами — я знаю, что думают обо мне Малаки и Рори. Но они не знают, что думаю о них я.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Рори

— Ты чего так рано? — Саммер высовывает голову из-за пухлых подушек на диване, а потом снова отворачивается к телевизору, засунув в рот очередную полную ложку мороженого. Подруга смотрит «Красотку».

Она замахивается ложкой на экран и орет:

— Мать вашу, как же меня бесят романтические комедии! Втюриться в миллиардера, а в конце выйти за него замуж — бред с большой буквы «Б», а если ты проститутка — и подавно. Он бы скорее пришил тебя, ведь у проституток обычно не бывает родни. И название нужно другое: «Мертвая красотка: Поучительная история».

— Из Голливуда звонка не жди.

Я вешаю пальто возле двери, скидываю ботинки и бреду к кухонному уголку, который на самом деле находится в нашей крохотной гостиной. Наливаю нам обеим по большому бокалу дешевого вина.

Каллум предлагал заночевать у него, но завтра я должна рано встать. Да и по секрету могу сказать, что встреча с Малом выбила меня из колеи.

— По какому поводу мороженое? — Стоя спиной к подруге, ставлю пустую бутылку из-под вина в раковину. Я стараюсь держаться как обычно, больше убеждая себя, что грандиознейший нервный срыв мне не грозит. Конечно, нет. Уверена, совершенно естественно, что пульс у меня зашкалил так, что глаз стал подергиваться.

— Я тут просто размышляла о любви всей своей жизни, — Саммер сердито вздыхает.

— И что тут плохого? — Я приподнимаю бровь, поворачиваюсь и плюхаюсь на диван, протянув подруге бокал белого вина.

— Ничего, Рори, учитывая, что я еще с ним не встречалась, и очень вероятно, что пока мы разговариваем, он сейчас спит с другой девушкой. Субботний вечер за окном, все надрались и ковыляют с рождественских корпоративов. Как он мог так со мной поступить? — шмыгает носом Саммер. — Он в эту минуту наверняка трахает другую. Сексапильную девчонку из отдела кадров. Похотливый ублюдок.

Я подавляю улыбку, пытаясь разобрать по полочкам ее странную логику. Блестящие светлые волосы Саммер собраны в большущий взъерошенный пучок, а вчерашняя подводка до сих пор не смыта. Она одета в серые треники и черную толстовку. Ее нынешний облик мало напоминает привычное гламурное амплуа актрисы с Бродвея. Саммер временно отдыхает от проектов и репетирует свое следующее выступление, которое должно стартовать в середине февраля. Мы собирались провести это время вместе, но теперь я вынуждена ехать в чертову Ирландию и работать бок о бок с Малом, которому за эти десять лет произвели замену личности, и он умер на операционном столе, а потом воскрес в облике Сатаны.

Саммер делает звук потише и поворачивается ко мне на диване.

— Что стряслось, Рори? Судя по твоему виду, ты отсосала Люциферу и наглоталась его пепла и лавы.

Я отставляю бокал.

— Не угадала, но близко.

Саммер — моя лучшая подруга с самых пеленок. Мы вместе закончили школу и колледж. Живем в одной квартире. Она знает обо мне буквально все.

— Сегодня на балу я встретила Мала.

Она хлопает глазами.

— Мала?..

— Ирландца Мала.

Она делает удивленные глаза и показушно бьет себя по лбу. Саммер шокировать проще, чем случайно оказавшуюся в борделе герцогиню из семнадцатого века.

— Скажи, что пошутила.

Я киваю.

— Это правда, и все вышло хуже, чем ты можешь себе представить.

— Не понимаю, как такое возможно. Разве что он теперь любовник Каллума и явился по его задницу. В кое-то веки ты оправилась, Рори. Ты несколько лет была зациклена на нем.

Самое главное, чему меня научила жизнь: найди друзей, которые любят твои победы и поддерживают в случае проигрыша. Все это про Саммер.

— Он женился, — признаюсь я.

— Ауч.

— На моей сестре Кэтлин.

— Вот урод! — Саммер вскакивает с дивана, уронив на пол плед, и сотрясает кулаком воздух. — Я его придушу.

— И самое ужасное даже не то, что сказанное Кэтлин оказалось правдой. Мал по какой-то причине на дух меня не переносит. Он зол и не признается почему.

Я беру декоративную подушку и прижимаю ее к груди.

— Какая разница, почему он стал ублюдком? Радуйся хоть, что отвертелась. Вспомни, как он обращался с твоей сводной сестрой. Этот негодяй пудрил ей мозги у тебя на глазах. Руку готова отсечь, но их брак точно сплошная катастрофа.

Саммер плюхается на диван, хватает мой бокал вина и подносит ко мне, убеждая сделать глоток, словно это лекарство.

— К тому же, ты теперь с Каллумом, он дико сексуальный, не презирает деньги и положение в обществе, и… ну и жизнь в целом.

— Мал не презирает жизнь. Он ее обожает.

Вот вам основная причина, почему он такой, какой есть. Потому что он горячо любит жизнь. Но я вспоминаю юного Мала. Текущая его версия так же полна оптимизма, как и встреча с Ку-клукс-кланом.

Саммер фыркает:

— Что он вообще тут забыл?

— Теперь Мал сотрудничает с Джеффом Райнером. — Я подкладываю подушку под голову и откидываюсь на нее. — Мы будем работать вместе. В Ирландии. Два месяца. Я буду жить с ним. — Я глотаю комок в горле. — И с его женой.

Саммер глядит на меня так, словно я только что заявила о своем намерении выступать в цирке с часовым номером, где верхом на слоне стану делать акробатические трюки в одних леопардовых стрингах. С повязкой на глазах.

— Чем ты, черт возьми, думала, когда соглашалась?

— Я думала о продвижении на работе. И о том, что встреча с Малом случилась восемь лет назад и теперь совсем ничего для меня не значит.

— Ничего не значит? — Саммер вскакивает с дивана и, сцепив руки за спиной, начинает расхаживать взад-вперед по нашей крохотной гостиной. — Ничего не значит?! Ты была одержима им так, словно во всем мире не осталось мужиков со стоячим членом. Прошло несколько лет — не недель, не месяцев, лет! — когда ты наконец согласилась на свидание с Каллумом. Мал снился тебе по ночам. Я просыпалась от твоего плача. Он грезился тебе на перекрестках, фестивалях и в аэропортах. Помнишь, как однажды ты погналась за бедной азиаткой, потому что приняла ее за него?

Еще бы. Пытаясь прогнать, она побила меня сумочкой.

— Она была высокой и с такими же иссиня-черными волосами, — бурчу я, уткнувшись носом в бокал.

— Да дело в том, что ты помешалась на нем. В колледже нам по очереди приходилось следить за тем, чтобы ты не нарушила ваш дурацкий договор на салфетке и не стала искать его в интернете. Рори, это не шутки. Это очень серьезно.

Я тру глаза, делая глубокий вдох. Саммер права. Тупица Мал и тупица Кэтлин поженились и вдруг пришли к общему мнению (такому же тупому), что я причина их бед. Вот только я не переставала тосковать по нему.

— Ты не поедешь. — Саммер перестает ходить по комнате и резко останавливается. — Я не разрешаю.

— Я уже приняла решение.

Избегая ее взгляда, я смотрю на экран телевизора. Джулия Робертс и Ричард Гир ругаются. Вспоминаю, как отреагировал Каллум, когда я вернулась с балкона и все ему объяснила. Он тут же отделался от Уитни, встал и отвел меня в небольшой бар. Там он сказал, что не стоит отказываться от предложения, а иначе из-за бывшего любовника я упущу новый отличный проект.

Каллум обмолвился, что неизвестно, сколько мне вообще осталось там работать. Сделав мне предложение, он будет рассчитывать на мою помощь в подготовке свадьбы и организации общественных мероприятий.

Я, так сказать, огородилась от всего, кроме его фразы «дерзай». В мои планы не входило становиться домохозяйкой, но поднимать эту тему еще рано.

— Ты станешь трахаться со своим зятем. — Краем глаза вижу, как Саммер скрещивает на груди руки. — Подумай хорошенько, похотливая извращенка. Еще хочешь ехать?

— Ни с кем я не собираюсь там трахаться. Ну, может, с Каллумом. — Точно с Каллумом. И, вне всякого сомнения, очень громко.

Мал четко дал понять, что у него счастливый брак. И еще кое-чем поделился: он презирает меня до глубины души.

— Между любовью и ненавистью — очень тонкая грань. Ну потискаетесь сначала, а потом поддадитесь любви и испоганите отношения со своими партнерами. Помяни мои слова. — Саммер трясет пальцем перед моим носом и падает рядом на диван. — Кстати, что думает Каллум о твоем отъезде?

Саммер вступила в команду Каллума задолго до того, как я вообще согласилась с ним на свидание. Она что-то лопотала о его порядочности, хорошо оплачиваемой работе и адекватности. Я решила не упоминать, что в минуту, когда Мал вышел на балкон, шел снег. Саммер поднимет меня на смех.

— Вообще-то он полностью меня поддерживает, — оживляюсь я.

Ну как будто. На самом деле он сказал так: «Считай это последней попыткой. Придется принять нелегкое решение по поводу работы в баре и шатания с камерой круглыми сутками. Тебе представилась отличная возможность развеяться и поразмыслить над нашим совместным будущим».

— Правда?

Клянусь, она смотрит на меня, как на кошку, которая вот-вот отрыгнет перышко.

— До Англии не так уж долго лететь, а Рождество и Новый год Каллум приедет встречать с семьей. Он рад. К тому же два месяца — ерунда.

— Два месяца — это на один месяц и двадцать девять дней больше, чем ты провела с Малом. А если я правильно помню, тогда ты пообещала отказаться от отношений, трусиков и гипотетической семьи, чтобы в любой момент упорхнуть с ним.

— Если я правильно помню… — Я допиваю вино и ставлю бокал на кофейный столик. — Мне было восемнадцать, я оплакивала отца и верила в оргазм чуть меньше, чем в Зубную фею. С тех пор я повзрослела.

Саммер кидает в мою сторону недоверчивый взгляд.

— Слушай, я хочу повышение, — признаюсь я, пробуя другую тактику. — Ведь все хорошо. Этот проект откроет передо мной множество дверей. Каллум не верит в мою карьеру, а эта работа поможет доказать, что я могу сама зарабатывать на жизнь. Поддержи меня, пожалуйста.

Подруга тяжко вздыхает и щурится.

— Ты правда хочешь повышение или думаешь, что хочешь?

— В чем разница?

— Разница — твое счастье.

— Я хочу повышение, — рявкаю я.

— Не порти отношения с Каллумом, Рори.

— Не буду. Если уж на то пошло, чтобы избавиться от неловкости, я наверное побуду сначала с Каллумом. Встречи с Кэтлин я желаю меньше, чем ужина с Гитлером, Сталиным и Владом Цепешем вместе взятыми.

— Эй, не сравнивай Влада с этими сволочами! Он был верен своей стране, но его просто неправильно поняли, — презрительно сопит Саммер.

Я толкаю ее плечом.

— Знаешь, каждая минута там вселяет в меня ужас. Между женатым Малом и мной ничего не случится.

— Звони мне каждый день.

— Вот тебе крест!

— А если вдруг захочешь с ним чпокнуться, сразу вспоминай, что он трахает твою сестру, а я после сюжета из шоу Джерри Спрингера совсем не хотела бы с тобой больше дружить.

— Я не стану подвергать нашу дружбу такому риску, — соглашаюсь я.

— Ведь если он дважды окунет свою сосиску в семейный соус — это… отвратительно.

— Благодарю за кулинарную аналогию, — бурчу я. — Теперь ты реально добилась желаемого.

Она не сводит с меня взгляда.

— Пообещай, Рори.

— Боже, Луиза. Обещаю.

Она смотрит на меня еще какое-то время, двигая челюстью взад-вперед. На экране Ричард и Джулия закругляются. Что-то о том, что любовь все победит, бла-бла-бла. Мне никогда особо не нравилась «Красотка».

А потом я вспоминаю разговор с Малом восьмилетней давности о том, что в классических мелодрамах женщины всегда куда-то везут мужчин. Джулия Робертс так делала. Спорю, Малу нравится этот фильм.

Не думай про Мала. Мал — козел.

Саммер пихает ложку в мороженое и зачерпывает половину бадьи, помахав перед моим лицом.

— Нажрись углеводов, подружка. У тебя есть реально достойное оправдание, а иначе не знаю, что еще придумать.

Неделю спустя

Рори

Таксист высаживает нас с Каллумом у дома Мала и резко уезжает обратно в город, оставляя после себя грязные брызги.

В голове не укладывается, что после восьми лет навязчивых воспоминаний о том, что произошло в стенах этого дома, я снова здесь. Место кажется неимоверно запущенным. Если раньше внешний вид дома пленял своей потрепанностью, то теперь он прогнивший и ветхий. Крыша ободрана и разваливается, трава с кусками грязи стала еще выше. Не знаю, что я ожидала увидеть. Может, след женской руки Кэтлин, этой дьяволицы, обожающей кардиганы и светские беседы? Увы, этому жилищу явно не хватает хорошей помывки, газонокосилки и тепла. Во всяком случае, так кажется с улицы.

— Чтоб тебя, — бормочет за моей спиной Каллум.

Мы собирались в Англию, чтобы навестить его семью — я впервые должна была познакомиться с его родителями. Но вместо этого он решил пробыть со мной целый день, чтобы помочь обустроиться. Завтра утром ему придется улететь в Англию, и я уже в ужасе жду его отъезда.

— Я могу забронировать нам номер в гостинице в центре города, — предлагает он. Так Каллум дает понять, что это место пригодно для проживания только охотнику за привидениями.

— Райнер велел оставаться здесь, — мягко возражаю я и иду по мощеной дорожке к сколотой деревянной двери.

Сердце так гулко бьется, что меня начинает подташнивать. Я вынуждена встретиться с Малаки и Кэтлин в качестве пары. Они будут играть в любовь-морковь на моих глазах, а мне придется работать под крышей их дома.

Я стучу в дверь.

— Они знают о нашем приезде? — спрашивает стоящий за спиной Каллум.

— Да. Уитни сказала, что отправила Малу электронное письмо с расписанием нашего рейса.

Полагаю, вряд ли Мала это интересует. Начинает крутить живот. Мал устроит мне веселенькую жизнь?

— Написала бы ты своей маме, — замечает Каллум.

Я даже не смотрю в его сторону.

— Угу.

— Она жутко переживает, что ты не заскочила попрощаться.

— Мы же отметили с ней Рождество, — бурчу я.

Я была не в настроении слушать ее очередные просьбы замазать мое родимое пятно, мольбы не ехать в Ирландию, самую презираемую ею страну во всем мире, и вообще слушать сплетни о людях, которых я даже не знаю.

Нам никто не открывает, поэтому я стучу снова и настойчивее. На улице морозно. Каллум переминается с ноги на ногу. На нем куртка и нежно-голубая рубашка.

Он обнимает меня и трет мое плечо.

— Успокойся, любимая. Все будет хорошо. Восемь лет минуло, он женат, а ты безумно влюблена.

Каллум произносит это в шутку, но я-то слышу вопросительный тон в его голосе. Перед тем, как подписать официальный договор этого проекта, я рассказала Каллуму, что произошло между мной и Малом восемь лет назад. Я жутко надеялась, что он примет решение за меня и выразит недовольство сложившейся ситуацией. Я не та кукла, которой нравится подчиняться, но такой подход был бы правильным. Беда в том, что Каллум настолько самодоволен, что считает себя самым умным.

Хорошо, возможно все же я не была с ним откровенной на все сто.

Одну деталь я забыла. Маленькую кроху. Настолько крошечную, что она поместилась бы в маленький кармашек. А именно — салфетку. Договор. Но обоснованно — теперь он не имеет значение. Мал точно не сдержал обещание. Он в счастливом браке. К тому же, это оставляет сильное чувство неловкости.

Я стучу в дверь еще несколько раз, но становится совершенно понятно, что дома никого нет. Очень уместно, что Мал отсутствует, и он не будет выражать свою враждебность. Кэтлин бы ему, конечно, подвякнула. Я прихожу к мнению, что подыграю ему (или им). Я отказываюсь ждать на улице, рискуя подцепить пневмонию, только потому что Мал затеял какую-то алогичную месть. Центр города далеко, и нам придется вызывать такси, чтобы погреться в каком-нибудь пабе или гостинице, дожидаясь возвращения его величества. Да и околеем мы раньше, чем такси сюда доберется.

Я приваливаюсь плечом к двери и делаю глубокий вдох.

— Рори? — спрашивает Каллум, его голос приправлен тревогой.

— Обещаешь не судить меня строго, Кэл?

— Обещаю.

Я резко толкаю дверь, чертовски хорошо зная, что она не заперта, потому что в последний раз — восемь лет назад — так и было.

Мы входим в дом, который изнутри выглядит в тысячу раз хуже, чем раньше. Каллум с поджатыми губами расхаживает по коттеджу, созерцая старую обшарпанную мебель и разбросанные газеты, диски и виниловые пластинки. На диване валяются сборники стихов и свернутые рулоном мятые тетрадки, а кофейный столик и барная стойка завалены горой хлама, пыли и грязи.

Я в изумлении осматриваюсь, пытаясь разглядеть хоть один сантиметр пола, который бы не был покрыт чем-нибудь подозрительно липким.

Я поворачиваюсь в Каллуму и вижу, как дергается у него кадык, но сам он молчит.

— Извини, что сегодня тебе придется спать здесь. — Я покусываю нижнюю губу.

Это настоящая дыра. И дело не в том, что дом маленький и ветхий, а в том, что он грязный и замусоренный. Как будто здесь давно никто не живет. Каждый угол в комнате оплетает паутина. Несмотря на уличный холод, я все равно приоткрываю окно, чтобы выветрить затхлый запах от кучи оставленных гнить коробок еды.

— Все нормально. — Каллум пытается говорить спокойно и сдержанно, но я-то знаю, что он приплачивает уборщицам, чтобы те каждый день приходили в его пентхаус на Манхэттене и вычищали все до блеска. — Старомодно и мило. Самое главное, что есть крыша над головой. И те, кто рядом с тобой под этой крышей. Ты здесь. Большего мне и не надо.

Следующие двадцать минут мы изучаем дом. Начинаем с кухни, где находим источник тошнотворной вони — оставленный под раковиной мусорный пакет, над которым летает рой мух. Мне из принципа не хочется вычищать этот свинарник, но и подступающая рвота тоже не радует, поэтому пакет я выбрасываю.

Я иду по узкому коридору. В хозяйской спальне, где раньше, до того, как сюда въехала Кэтлин, спала мать Мала, стоит одна неприбранная двуспальная кровать. Подушки подозрительно грязно-желтого цвета, а одеяло давно пора постирать. Перехожу в ванную, которая тоже видала лучшие дни, а потом в бывшую комнату Мала и, полагаю, в гостевую комнату для нас. Здесь одна-единственная кровать и небольшой шкаф. Я поворачиваюсь к Каллуму, но он только ухмыляется:

— Чем меньше места, тем больше объятий. Не самое плохое воскресенье.

Мне стоило бы любить этого мужчину.

Стоило.

И сейчас я чертовски близка к этому иллюзорному чувству.

— Ты тут вообще ни при чем, — добавляет он. — И не смей извиняться.

Мы бредем по коридору в последнюю комнату, но она заперта. Наверное, это студия, о которой говорил Райнер. Тогда понятно, почему на двери засов, замок и табличка «Не входить».

Каллум сразу же переходит к делу и катит мой чемодан в нашу комнату, а я открываю ржавую дверь во двор, чтобы взглянуть на овец и коров.

Овец нет.

И коров тоже.

Здесь вообще… больше ничего нет.

Я делаю шаг вперед, и под ботинком что-то хрустит. Опускаю глаза и, нахмурившись, поднимаю сережку. Только одну. Наверное, это Кэтлин обронила. Сережка с розовым бриллиантом в форме капли. Похож на фальшивый — опять же, как и она сама. Может, у них туго с деньгами. Иначе непонятно, зачем Мал взял эту халтуру. Я поднимаю взгляд и смотрю на зеленые холмы.

За спиной шелестит голос:

— Взлом и проникновение в Ирландии противозаконны.

От неожиданности я подскакиваю и поворачиваюсь. Мал стоит на пороге, прислонившись к дверному косяку и засунув руки в передние карманы выбеленных джинсов. Ноги, обутые в ботинки, скрещены. Его красота секунд на пять застает меня врасплох, но я принимаю невозмутимый вид.

— Славная лачуга.

Оттолкнувшись от косяка, он спускается по двум ступенькам во двор и подходит ко мне.

— Захламил специально для тебя.

— И предположу, что Кэтлин с удовольствием подсобила. Лишь бы только я чувствовала себя незваным гостем.

Мал весело улыбается и повязывает на лбу красную бандану, как будто к чему-то готовится. Он опять напоминает мне прежнего Мала — неугомонного и ребячливого парня, перед которым невозможно было устоять.

— Кстати, где она? — оглядываюсь я.

Хочется уже поскорее пережить это моральное унижение при виде их вместе как пары и снова свободно дышать.

— В Дублине.

— И когда собирается почтить нас своим присутствием?

Мал присвистывает, а потом издает мрачный смешок. Ну разумеется, Кэтлин как никогда вовремя самоустранилась. Не понимаю, почему она затаилась. Моя сводная сестра из той породы женщин, что с гордостью, как на собачьей выставке, будет хвастаться своим чудесным мужем. Думаю, Мал не собирается отвечать на мой вопрос.

Я обвожу руками опустевший двор.

— Где скотина?

— Продал.

— Отец Доэрти? Как он поживает?

Мал садится на корточки и стряхивает с ботинка ошметок грязи.

— Жив-здоров.

— Как твоя мать?

Он перестает возиться с ботинками, поднимает глаза и смотрит на меня так, словно я перестала говорить по-английски.

— Я не кусок мяса, Аврора, — сердится он.

— Тебе нужно открыть студию. Я хочу сделать несколько снимков до приезда Ричардса.

— Здесь нет студии, — отвечает Мал, внимательно наблюдая за моей реакцией.

Тогда что это за треклятая комната? Но разумеется, не спрашиваю.

— Тогда как ты собираешься записывать песни?

— Мы не будем их записывать. Я просто буду их сочинять.

— Райнер соврал, — бормочу себе под нос.

И чему я удивляюсь? Я бы не доверилась спросить у этого мужчины время в комнате, полной часов.

Мал пожимает плечами.

— Тебе правда стоит прибраться в доме. Ричардс ни за что не станет жить в таких условиях. Он привык к красоте и уюту.

— Как и ты, принцесса.

Так и тянет спросить, что это, черт возьми, значит, но мне должно быть все равно. Я не сделала ничего дурного. Я уважала наш договор, несколько лет ждала его и пыталась жить дальше. Чего он ожидал? Что я буду сидеть и ждать, когда вмешается судьба, а он в это время женился на моей сестре?

Мрачно хохотнув, Мал качает головой, видимо, приняв мое молчание за признание. Он поворачивается и идет в дом, оставляя меня на улице.

В голове не укладывается: после того, как мы пошли каждый своей дорожкой, я еще долго чувствовала ладошкой его пульс.

А сейчас я готова вырвать из его груди сердце, чтобы посмотреть, бьется ли оно еще.

Есть ли оно там вообще.

И не почернело ли, как предупреждала меня мать.

Мал

Когда я возвращаюсь в дом, пижонистый хахаль Авроры встает с дивана и протягивает мне руку, одарив заискивающей банкирской улыбкой.

Я неторопливо фланирую мимо него к себе в комнату и хлопаю дверью. Бросаюсь на грязную кровать и пялюсь в потолок, не обращая внимания на вибрирующий телефон.

Может, это один из привычных звонков.

Может, это мой агент.

Может, Ричардс.

Может, Райнер.

Не знаю, мне плевать.

Аврора, Аврора, Аврора. Что же мне делать с тобой, Аврора?

Трахать тебя я не буду. Пока. Ты еще не готова, да и вообще стоит для начала разобраться с твоим парнем. Завтра он уезжает. Я знаю, потому что прочел письмо, отправленное неграмотной помощницей Райнера, хотя, разумеется, на него не ответил.

Возможно, стоит просветить тебя, как сильно ты разрушила мою жизнь?

Нет. Еще слишком рано.

Объяснить, как восемь лет назад я пытался защитить тебя, скрывая правду, а ты в ответ изрубила мне душу, скормив ее волкам? Хм. Это тоже обождет.

Дом похож на бордель. Он не всегда такой, но мне хотелось испортить ей настрой. Я все пытаюсь ложкой расковырять ее душу и посмотреть, осталась ли у нее совесть.

Я закрываю глаза, и очередной звонок переключается на голосовую почту.

— Любимая? — слышу, как за дверью английский вариант американского психопата зовет Аврору. — Мал прилег отдохнуть. Давай я вызову такси, и съездим купить банные принадлежности? Я их тут не вижу.

Во-первых, Мал? Я ему не дружок по Итону, мастурбирующий по кругу. Для тебя я — Малаки. Спасибо большое.

Во-вторых, он ожидал «Ритц»? Я ему ничего не должен.

В-третьих… нет никакого «в-третьих», но уверен, что к его отъезду обязательно найду повод взбеситься.

Видишь, Кики? Ты всегда говорила, что мне стоит мыслить позитивнее.

Через несколько минут слышу тихий стук в дверь. Мне неприятно, что я узнаю даже ее манеру стука по брусу, но было бы приятнее, если бы этот брус имел отношение к моему паху. Но все же я понимаю, что это она.

— Мал? — зовет она.

— Уходи.

— Мы уходим.

Я не отвечаю, потому что именно это и велел ей сделать. Убираться.

— Тебе привезти что-нибудь? Еду? Молоко? Хлорку? Хорошие манеры?

Засунув руки за голову, я ухмыляюсь в потолок. Вот так. Она на месте, и она сердитая и смешная, и она целиком принадлежит мне. Милая, внимательная и бойкая — идеальное сочетание. Хахалю-пижону остается только усесться поудобнее и наблюдать.

— Нет, — огрызаюсь я.

— Когда планируешь начать работу?

— Когда меня посетит муза.

— А можно поконкретнее? Мне нужно знать, когда распаковать технику.

— А мне нужно почувствовать вдохновение, — произношу я снисходительным тоном, который вдруг откуда-то перенял. — Легко щелкать камерой. Мне же нужно творить слова. Это немного сложнее, чем просто иметь палец.

Удар ниже пояса, но на что она рассчитывала, когда искромсала мне сердце и, раскидав его обломки, удрала обратно в Америку? По ту сторону двери молчание.

— Я могу написать Уитни, помощнице Райнера, чтобы она прислала кого-нибудь убрать в доме перед тем, как Ричардс...

— Ты теперь Джоанна Гейнс⁹? Может, займешься своими делами и перестанешь критиковать чужие дома?

Мысленно молюсь, чтобы ее пижонистый хахаль обиделся, как я разговариваю с его любовницей, ворвался в комнату и набил мне морду. Я настроен на хорошую драку. К сожалению, судя по удручающей тишине по ту сторону двери, мистер Банкир не намерен в ближайшее время портить себе маникюр.

— Откуда ты знаешь, кто такая Джоанна Гейнс? — с улыбкой в голосе спрашивает Аврора через секунду.

Мама Кэтлин, Элейн, постоянно смотрит шоу этой женщины и ее мужа. Иногда даже плачет. Я тоже бы заревел, если бы мне пришлось смотреть битый час, как люди выбирают обои в дом — к тому же в чужой.

— Да. Ладно. Я поняла. — Аврора бьет ладошкой по двери.

Через две минуты слышу, как хлопает входная дверь. Я закрываю глаза. Снова начинает трезвонить телефон. Я открываю один глаз, убедившись, что это не номер Кэтлин. Увидев американский, я убираю звук на телефоне и решаю вздремнуть.

Когда я просыпаюсь, поют сверчки. Я лежу, привыкая к темноте, и потягиваюсь. Спешить мне некуда. А потом сажусь на край кровати и вдавливаю ладони себе в глаза.

В гостиной внезапно раздается грохот. Затем со скрипом открывается входная дверь. Я переворачиваю телефон и смотрю на время. Полночь. Они не только за тампонами и шампунем ездили, это точно.

Аврора хихикает, ее пижон что-то кряхтит, и вдруг оба стонут.

Кто-то со стуком врезается в мебель. Аврора хрипло смеется. Ненавижу ее смех. Он гортанный и низкий, и — черт меня раздери — чем я думал, что это хорошая идея? Я был тогда пьян или просто я мазохист?

Мстить, насильно притащив ее сюда, и заставить проводить со мной время все равно что заниматься сексом, обернув промежность наждачной бумагой, и уйти в монастырь.

Я слышу мокрые слюнявые поцелуи. Кряканье, смех и оханья. Судя по этим звукам, ее тупой парень целуется как мерзкая борзая. Слишком. Много. Языка. Но Авроре нравится. Я знаю, поскольку она стонет так же, как стонала со мной.

Он стонет.

Она охает.

Он рычит.

Она хихикает.

Мои обкусанные ногти впиваются в ладони. Славный здравый способ удержаться от того, чтобы не придушить их обоих.

— А как же наш хозяин? — шепчет пижон.

Его хозяин готов вытащить из-под деревянного пола ружье и прострелить ему голову. Единственный пробел в этом плане заключается в том, что ружья-то у меня и нет. И пол накрыт ковром. Проехали! План все равно неосуществим.

— Спит, наверное. Дверь закрыта, — отвечает она.

Я слушаю, как они пытаются пройти в свою комнату, которую я так и не удосужился им показать, и по пути натыкаются на каждый угол. Слюна в их поцелуях сочнее соуса «энчилада». Дверь с щелчком закрывается, но нас разделяет всего одна тонкая стена, через которую слышно абсолютно все.

Поцелуи прекращаются, но начинается кое-что похуже. Теперь Аврора стонет, и она точно не притворяется, потому что я знаю, какие она издает звуки, когда кончает.

— Любимая, — хрипит пижон.

Слышу звук расстегивающейся молнии. До крови впиваюсь пальцами в кожу. Ощущение, будто в каждый сантиметр моего тела вонзаются шипы.

— Ухвати зубами платье. Он нас услышит.

Он уже тебя слышит, ты, бесполезный придурок.

Я вскакиваю так, словно кровать охвачена пламенем, резко открываю дверь и в два шага оказываюсь возле их комнаты. Не собираясь стучать, как делают все нормальные люди, я толкаю дверь как тот невоспитанный мудак, с которым Аврора уже хорошо знакома.

Стоя в дверях, я скрещиваю на груди руки и вальяжно смотрю на них. Аврора распластана у стены, а пижон стоит на коленях и делает ей куннилингус. На ней только черный кружевной лифчик, а он лижет ее идеально и красиво выбритую промежность, как вдруг я прочищаю горло и поудобнее прислоняюсь к косяку. Оба резко открывают глаза.

Аврора визжит, ну а он прикрывает ей пах, вставая на защиту ее чести.

Не трудись, приятель. Я видел все так близко, что узнаю и в толпе.

— Ей нравится, когда ей сосут клитор и одновременно ласкают пальцами. — Я просовываю кулаки в карманы и сонно зеваю. — Но еще она весьма неравнодушна к щипкам. Прикинь.

Не оценив по достоинству мои полезные подсказки, Аврора наклоняется, поднимает ботинок и, издав утробный рык, швыряет его в меня. Я уворачиваюсь и заодно зеваю. Надеюсь, фотографирует она лучше, чем целится, иначе у Райнера появится проблема.

— С пользой вечер провели? — Я оглядываюсь.

И правда, с этой комнатой стоит что-то сделать. Может, сжечь дотла, чтобы им вообще не удалось уединиться.

— Пошел вон отсюда! — кричит Аврора.

Она багровеет от злости, белый шрам сияет ярко как луна. Ее бесхребетный парень суетливо поднимается, протягивает ей платье и поправляет в штанах стояк.

— Думаю, тебе стоит выйти. — Умник подходит ко мне, но я уверен, что он скорее подаст иск, чем набросится на меня с кулаками.

— Аврора, — я игнорирую его, смотря на нее с леденящей кровь скукой.

Она быстро натягивает черное платье, бурча себе под нос сомнительную похвалу в адрес моего гостеприимства.

— Я готов.

— К чему готов? К достоверным фактам из жизни? Так вот, ты сволочь, Мал. И еще, нет ни одной черты в твоем характере, которая бы мне хоть отдаленно была по душе.

В груди щемит, но скорее всего потому что с Нью-Йорка я ни капли в рот не брал. И до Нью-Йорка тоже. Несколько месяцев. Лет. Я намеренно завязал с алкоголем с той самой ночи, что все уничтожила. Я не хотел становиться Гленом, отцом Авроры.

— К работе. — Я поднимаю ее ботинок и подкидываю ей. Она ловит, недоуменно подняв брови.

— Мал, уже полночь.

— Она умеет определять время, ты умеешь определять обстановку. — Смотря на пижона, я с восторгом поднимаю большие пальцы вверх.

— Я серьезно, — мрачнеет Аврора.

— Вдохновение накрывает меня в странное время суток, — я пожимаю плечами.

— Не могло бы оно накрыть тебя в более приличное время? Например, завтра утром? — с порозовевшими щеками осведомляется она.

Как я и думал, Аврора обувается. Истинные художники попросту не могут пожертвовать искусством. Даже — и особенно — когда им больно.

Явно незнакомый со всем спектром человеческих эмоций, хахаль-пижон смотрит на нас. Он словно впервые выступил свидетелем брани. Он немного выше меня ростом и очень похож на Брэда Питта времен девяностых с этим взглядом, говорящим: «Это твоя жизнь, и она закончится в любую минуту». Но его отличие от Тайлера Дердена в том, что даже при помощи увеличительного стекла я не смогу найти в нем ни капли мужественности. В балетной пачке и то феромонов больше.

Разочаровавшись в конкуренте, я поворачиваюсь к Авроре и щелкаю пальцами.

— В этой жизни, пожалуйста. И захвати куртку. Я пишу на улице, а ты, как известно, холоднее айсберга, уничтожившего Титаник.

Аврора недовольно топает к двери.

— Не айсберг вини. Вини ирландцев, которые построили корабль… — бурчит она.

— Черт, все с ним было нормально, когда он прибыл в Саутгемптон. За брак мы не виноваты.

Я еле сдерживаю улыбку. По секрету признаюсь: Аврора не жуткая зануда.

— К тому же, что ты такое? Вроде в последний раз мы установили, что твой отец не был викингом.

Она открывает рот, несомненно готовая нанести мне словесную оплеуху, как вдруг вмешивается ее недоумок.

— Любимая? — окликает ее пижон.

Меня буквально корежит от этого прозвища. Любимая. Он так небрежно кидает это слово, что дико хочется пихнуть его голову в полное ведро хлорки.

Аврора поворачивается.

Он протягивает ей камеру с тумбы.

— Наверное, захочешь взять с собой, — подмигивает он.

Ее румянец становится гуще, насколько это возможно. Сгорая от стыда и трепеща, она вырывает камеру из его руки.

— Спасибо.

— О, и ты уронила салфетку из паба, которую так упорно уговаривала забрать. — Он наклоняется, подняв салфетку из «Кабаньей головы», и подает ей.

Знаете, я реагирую. Конечно, реагирую — импульсивной красноречивой мыслью «Брось своего парня сию же минуту, потому что мне скучно».

В конце-то концов, я живой человек, хотя в последнее время таковым себя не чувствую.

Но не подаю вида, даже когда она берет салфетку, комкает ее в кулаке и выбрасывает в ведро под тумбой.

— Очень странно забирать такое из паба. — Я постукиваю пальцем по нижней губе, ой как заинтересовавшись таким поворотом событий. — Ты подцепила грипп в самолете? В ванной в шкафчике есть салфетки и жаропонижающее.

— Нет-нет, — смеется пижонистый хахаль, очень довольный резкой сменой моего настроения, и закладывает свою подружку: — Рори что-то вроде эксперта по салфеткам. Она собирает салфетки везде, где мы бываем. На самом деле порядком глупая привычка.

— Порядком, — передразниваю его аристократичный акцент.

До сих пор поверить не могу, что она трахается с парнем, считающим коллекционирование сентиментальных вещей глупой привычкой. Что она не рассказала ему о нашей сделке. Хотя нет, в это как раз поверить могу. Она всегда была лживой штучкой.

— Не потрудишься уточнить насчет ее одержимости салфетками?

Аврора хватает меня за запястье и тянет к двери.

— Хватит валять дурака. Давай закончим с работой.

— Уф, не помню, чтобы раньше она была такой бойкой. Чем ты ее кормишь? — Я стряхиваю ее руку и улыбаюсь Каллуму.

Тот смеется. Он думает, мы друзья. Боже ты мой, у этого парня ни одной извилины в голове.

В коридоре я решаю совершить сраную неловкость. Я поскальзываюсь и пригвождаю Аврору к стене. Она отпихивает меня, но ее толчок неощутим. Наши тела тесно-тесно прижаты друг к другу, в воздухе чувствуется страсть, феромоны и прошлое, которое принцесса Аврора не в силах стереть, сколько бы лягушек она ни перецеловала.

Я прижимаюсь грудью к ее плечу и шепчу на ухо:

— Попалась.

***

Выйдя из дома, я усаживаюсь на траву, положив перед собой раскрытый блокнот, и притворяюсь, что пишу. Вероятность стать слепой итальянской монашкой выше вероятности, что сегодня я сочиню хоть слово. Но если Рори займется под крышей этого дома сексом, то только со мной. Или не займется совсем.

И, боюсь, никаких компромиссов.

— Темно. — Накинув кожаную куртку, Аврора трет руки, рыская взглядом по дворику.

— Ты сегодня на высоте в своих расследованиях. Не задумывалась вступить в ЦРУ? Нельзя терять такие ценные кадры с пытливым умом. — Не глядя на нее, засовываю за ухо ручку и хмуро смотрю на пустую страницу.

Я хоть член с бабочкой могу нарисовать в блокноте. Стоит кромешная тьма, и никто из нас не заметит.

— Suí síos le do thoil.

«Садись» на гэльском языке.

Она не обращает внимания на мой портящий все веселье комментарий.

— Извини, я не разговариваю на мертвых языках. Подожди, пожалуйста.

Аврора бросается в дом и возвращается с пластиковым пакетом. Она вытаскивает два фонарика, кучу свечей и коробку спичек. Я невозмутимо наблюдаю за тем, как выпадают из ее хрупких ручек свечи. Аврора смущается и суетливо пытается их собрать.

— Собираешься вызвать свою давно утраченную душу на спиритический сеанс? — громко спрашиваю я.

Она напряженно хихикает.

— Просто вспомнила, какой темной была ночь в твоем дворе, когда… — Включает фонарики, поставив один за мной, а другой — напротив, а потом качает головой.

Когда я невольно лишил тебя девственности, потому что твой бывший не удосужился закончить свою работу, а взамен подарил тебе кучу оргазмов. Да.

— В общем, я притащу сюда что-нибудь из мебели, чтобы зажечь свечи. Без света мне не удастся сделать приличную фотографию.

— Ура, капитан Очевидность. — Я внимательно разглядываю ее лицо, ища крупицы эмоций.

Аврора молчит в ответ. Когда она снова заходит в дом, я бреду за ней. Конечно, я веду себя как козел — и, по моему скромному мнению, мои попытки не остаются незамеченными, — но я не могу смотреть, как она посреди ночи будет таскать тяжелую мебель.

Я несу кофейный столик, на который она указала, и ставлю его во дворе. Она выстраивает вокруг него свечи и зажигает их. Я возвращаюсь на прежнее место между фонарями, вытаскиваю из-за уха ручку. Насупившись, смотрю в блокнот. Краем глаза вижу, как Аврора устанавливает фокус камеры.

Она приседает на одной ноге и делает снимок. Я стискиваю зубы, вспоминая, что она сделала с предыдущими моими фотографиями. Вспоминаю ее жестокие признания. Ее красивое ледяное сердце.

А теперь вдруг она коллекционирует салфетки и спрашивает, не привезти ли мне что из магазина, и интересуется, как поживают мама и отец Доэрти. Что-то не вяжется.

— Салфетки, — задумчиво говорю я, поднимая голову. Одно слово, в которое втиснуты пять тонн воспоминаний.

— Разве не ты установил правило «никаких разговоров»? — Аврора невинно хлопает ресницами и делает очередное фото.

Она встает и меняет местами фонари, теперь они светят мне прямо в лицо. Я даже не морщусь. Меня и так выматывает сидеть тут, в саду, с блокнотом.

— Это заявление, а не предложение мировой.

— В таком случае, я не принимаю это заявление и топчу твое «не предложение мировой», — со злостью отвечает она.

Я получаю извращенное удовольствие, зная, что задел за живое. Ненависть — самое похожее на любовь чувство, которое только можно выжать из недостижимого.

Мне тоже удалось ее расстроить!

Я поднимаю глаза, и наши взгляды встречаются — как встретились много лет назад на Друри-стрит. Даже тогда я без тени сомнений знал, что этой девушке суждено изменить мою жизнь. Тогда я не ведал, что она предпочтет пустить мою судьбу под откос и приведет к череде несчастий, затронувших всех, кто мне дорог.

— Рано или поздно, но нам придется играть по правилам. Твой пижон завтра уедет, — фыркаю я.

— У него есть имя. — Аврора опускает камеру и недовольно смотрит.

Кен. Как пить дать, Кен.

— Да плевал я. — Не сводя с нее взора, я вжимаю ручку в страницу, пока она не начинает рваться.

— Каллум. — Она кладет камеру. — Его зовут Каллум Брукс.

Я дергаю плечом.

— А я слышу «пижон».

И царапаю мысль в блокноте.

Хватит быть такой красивой и настоящей и перестань вести себя так, словно ты у себя дома.

Это возможно?

Может ли она любезно просветить меня, чем я думал, когда разрабатывал этот план? Чего собирался добиться, кроме как протащить ее по дороге несчастий, по которой и сам прошел не одну милю?

Рори делает еще несколько снимков. Я покусываю кончик ручки. Не понимаю, как авторы так делают — как они изливают слова на равнодушную пластмассовую клавиатуру. Все это бесчувственно и безлико. Я могу писать только на бумаге. Сдается, Рори могла бы стать автором. Сдается, она могла бы писать с помощью макбука, прародителя всей стильной технозаразы. Мне тошно только при мысли об этом.

Да и вообще, с каких пор я перестал называть ее Авророй и снова стал звать «Рори»?

— У тебя есть макбук? — вырывается у меня.

Она качает головой, но не смотрит на меня, как на психа. Я всегда обожал это в ней.

— А что?

— Забудь. Итак, салфетки, — повторяю я.

Она вздыхает.

— Пустяки.

— Пустяк так пустяк, в противном случае его бы не существовало.

— Кто-то собирает подставки под стакан, открытки, марки. Я собираю салфетки. Ничего особенного.

Молчание.

Я смотрю в блокнот. Потом на нее.

— Просто кажется, это дикость какая-то, ведь у меня сложилось впечатление, что ты меня ненавидишь.

Она перестает смотреть на сделанные снимки. Сводит брови.

— Зачем мне ненавидеть тебя?

Действительно, зачем.

Зачем?

Я миллион раз задавал себе тот же вопрос, размышляя, не купить ли билет в Америку, не отправить ли ей билет в Ирландию, не вырвать ли из груди собственное сердце и подбросить к ее двери.

— Тогда я не ненавидела тебя, — шепчет она. — Но теперь начинаю.

Она смотрит мне в лицо, напоминая, почему я не могу отпустить ее даже после того, как мой мир разбился вдребезги. Некоторые люди возвышают тебя, а некоторые тянут вниз. А Рори? Она тянет меня в разные стороны и рвет на части.

Я вспоминаю о Кэтлин.

О наших семьях.

О своем главном обязательстве, которое к Рори никакого отношения не имеет.

Рву бумагу и сминаю ее.

— Погоди-ка, дай сделать снимок. — Аврора движется в мою сторону, но слишком поздно. Я бросаю бумагу в рот и проглатываю. С горящими глазами она останавливается. Оранжевое свечение от обилия свечек делает ее похожей на ведьму из средневековья.

— Ты сумасшедший, — шепчет она.

Я знаю.

Записываю другое предложение.

Куда бы ты ни взглянул, везде жизнь. Даже в неодушевленных предметах. И в смерти тоже.

— Подойди, сними это.

— Твои отредактированные мысли? — Она качает головой. — Нет, спасибо.

Аврора Белль Дженкинс меня ненавидит.

Но ненависть всего лишь слово.

А я намерен доказать, что ненавижу ее гораздо сильнее.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Наши дни

Рори

Первые лучи солнца окрашивают небо в лиловый цвет и падают на Мала, подчеркивая идеальные изгибы и грани его лица.

Я делаю еще одно фото. Он мало пишет, но я здесь не для того, чтобы отслеживать подвижки в его работе или отсутствие оных.

Понятия не имею, какую часть из этих снимков Райнер задействует для вебсайта, обложки альбома или документального репортажа. Не знаю, какие у него вообще задумки по поводу этого проекта. Но мне не терпится загрузить отснятое в компьютер и начать работу. Я хочу рассматривать лицо Мала в одиночестве. Не желаю, чтобы он оказался осведомлен, какое впечатление производит на меня его внешность.

Я встаю и обхожу двор в поисках следующего идеального ракурса. Мал в своем прежнем стиле уже десять минут болтает о песне «Ironic» Аланис Мориссетт.

—… в ее примерах буквально не было настоящей нелепицы. Особенно с мистером «Веди себя осторожно», который боялся летать и все-таки погиб в авиакатастрофе. Это не ирония. Ладно бы он умер в автокатастрофе. Вот это и есть определение иронии. Выражение, которое стилистически дает обратное значение. Что, несколько человек сели работать над песней и никто — ни одна живая душа — не потрудился объяснить ей, что в песне нет ничего ироничного? С другой стороны, думаю, самая большая нелепица в том, что она написала песню об иронии, в которой нет ничего ироничного.

Я улыбаюсь, но ничего ему не отвечаю. Необыкновенно приятно лицезреть, что он в своей стихии. Сразу же вспоминаю, что под личиной желчного козла он все тот же веселый, неугомонный, очень творческий и остроумный мужчина.

И к тому же весьма опытный в постели.

— Ты любишь свою работу, — ни с того ни с сего констатирует Мал.

Ночью мы порой разговаривали. Коротко и едва ли интеллигентно, но прогресс заметен. Еще рано радоваться, все может измениться, как только из Дублина вернется Кэтлин. Однако мне кажется, он немного оттаял, узнав, что я собираю салфетки. Я вообще не понимаю, зачем Мал пытается выставить себя сволочью. У него ужасно выходит. Он один из лучших и самых классных людей, что я знаю.

— Люблю. А ты? — Хмуро смотря на камеру, настраиваю фокус.

— Ты его любишь? — Он не обращает внимания на мой вопрос.

У меня перехватывает дыхание, большой палец замирает на кольце фокусировки. Я глубоко вдыхаю, подхожу к Малу, готовясь сделать снимок крупным планом. Мы так близко друг к другу, что чувствую кожей его дыхание. Оно неспешное. Теплое. Возбуждающее.

— А ты любишь ее? — шепчу в ответ.

— Я люблю, — медленно произносит он, — и лелею мысль, что скоро ты будешь стоять передо мной на коленях, Аврора Дженкинс.

Сначала я думаю, что он шутит, но потом вижу в его взгляде решимость и замираю. Он серьезно. Он не счастлив с Кэтлин. По спине бегут мурашки.

— Ты не любишь ее, — закрыв глаза, проговариваю я на выдохе.

Он женат не по любви.

Мал открывает рот, чтобы ответить, но я слышу стук по дверной раме.

Я резко поворачиваю голову и вижу на пороге Каллума. Он помылся, надел костюм, уложил волосы и готов к отъезду. На плече висит кожаная спортивная сумка бежевого цвета. Каллум похож на модель Армани.

Он в замешательстве смотрит на нас. Когда я понимаю, как близко стою к Малу, и отпрыгиваю от него как от огня, лицо моего парня становится добрее.

— Я уезжаю. — Согнув палец, он жестом велит мне подойти и попрощаться. Я ставлю камеру на кофейный столик и приближаюсь к нему. Нутром чую, мне нужно убедить его, что увиденное им роли не играет.

Впрочем, он ничего такого и не увидел. Рука на плече была обыденным жестом, означающим «ты в порядке?». Никакого тайного смысла типа «я хочу сорвать с тебя одежду».

Я иду за Кэлом в дом, чертовски хорошо зная, что Мал не фанат публичного проявления чувств. После его признания, понимаю почему. Он несчастлив в браке, а жить под одной крышей с влюбленной парочкой при таких обстоятельствах — сущий кошмар.

Я закрываю за собой сетчатую дверь и, оглянувшись, убеждаюсь, что Мал не смотрит. Только тогда обхватываю шею Каллума руками и покрываю его лицо жаркими поцелуями.

— Приезжай на новогоднюю вечеринку, — прошу я. — Пожалуйста.

Он трется носом о мой нос и хмурится.

— Ночь была продуктивной? — Чувствую в его голосе тревогу.

Я киваю. Это правда. У меня продуктивная. А у Мала же...

— Похоже, вы уладили разногласия. — Он проводит большим пальцем по моей щеке.

— Едва ли. — Я целую его подбородок. — Но, думаю, больше не хотим прикончить друг друга.

— Хорошо. Желаю, чтобы следующие семьдесят лет ты была живой и здоровой, — признается Каллум.

— Ты по-прежнему не возражаешь, что я остаюсь здесь?

А сама-то я возражаю?

— Конечно. Он не только женат, но еще и совершеннейший чудак. Вряд ли кто-то польстится на такого эксцентрика.

Каллум фыркает, а я ловлю себя на том, что кусаю нижнюю губу, лишь бы не ляпнуть лишнего.

Пожав плечами, он оглядывается.

— Да и хибару можно немного подрихтовать. Да, любимая, ты не хуже меня знаешь, что с человеком вроде него не сладишь.

Каллум тащит меня за руку к дверям. На улице его уже ждет такси с заведенным движком. Из машины выходит водитель и закидывает в багажник сумку Каллума. Я встаю на цыпочки и снова его целую, ожидая привычного легкого поцелуя на прощание. Однако, к моему изумлению, Каллум хватает меня за шею, наклоняет голову и впивается губами. Я открываю рот, впуская его язык, и издаю стон. Поцелуй с каждой секундой становится более страстным и совершенно непохожим на наши обычные поцелуи.

Знать не знаю, сколько пройдет времени, прежде чем он перестанет целовать мои губы, но водитель начинает сигналить и нетерпеливо машет рукой в окне.

Когда Каллум наконец отстраняется, он смотрит не на меня. Он смотрит мне за плечо, и на его точеном лице появляется довольная улыбка. Я с ужасом поворачиваюсь.

Мал.

Он стоит в дверях, как когда-то стояла Кэтлин и следила за тем, как мы целовались. Только он не кажется убитым горем.

Мал кажется равнодушным, самоуверенным и очаровательным, и… он улыбается? Почему он улыбается Каллуму?

Как будто не было того признания.

Как будто между нами не проскакивала искра.

Как будто он знает что-то, неведомое мне.

У меня внутри все переворачивается и скручивается в узлы, намотанные на колючки.

Мал что-то выуживает из кармана и протягивает мне.

— Вот, вытри рот.

Я не двигаюсь. Вдруг это уловка. Ведь до того он изнывал от ненависти ко мне.

— Рори, перемирие? — уговаривает он.

Рори.

Мы снова в хороших отношениях? Я до сих пор не привыкла, что Мал распоряжается мной, как хочет. Я делаю несколько шагов в его сторону и, с подозрением щурясь, хватаю то, что он мне протягивает. Рот Мала дергается, и это напоминает мне, что до того, как стать козлом, он был парнем, который целую улицу сводил с ума своей гитарой и шармом.

— Ого, поверить не могу. Там, где ты живешь, незаконно вести себя вежливо?

— Нет, но так тоже можно. Я ведь живу в Нью-Йорке.

Я беру эту чертову вещицу, вытираю мокрый рот и протягиваю ему обратно.

Мал качает головой.

— Оставь себе. Твое.

Я оглядываюсь назад и понимаю, что Каллум уехал. Я даже не попрощалась. Хочется как следует врезать себе, потому что понимаю, что он стал отчасти свидетелем этой беседы.

Я опускаю взгляд, осознав, что держу то, что и так мое. Ну, таковым оно было до того, как я выкинула в мусор.

Я стерла поцелуй своего парня салфеткой из «Кабаньей головы».

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КАЛЛУМА БРУКСА

Сейчас вас интересует, почему.

Почему я оставил их наедине, принимая во внимание их прошлое? Девяносто восемь процентов здравомыслящих людей так бы не поступило. Это выдуманная статистика, так что не трудитесь искать ее в интернете. И все же.

Позвольте объяснить, почему я уехал.

Однажды отец поведал мне историю. Это случилось, когда дороги в Лондоне оказались перекрыты из-за снежной бури и я не попал на свидание с герцогиней в место, которое не имею права обнародовать. Герцогиня прибыла вовремя и, дожидаясь меня, познакомилась с другим мужчиной. Они поженились. Я упустил шанс стать членом королевской семьи.

Из-за снега.

Я думал, это худший день в моей жизни.

История такова: мальчик молит отца купить ему собаку. Просто собаку, подойдет любая шавка. Мальчик мечтает стать хозяином пса, живет этой мыслью, становится ею одержим. Идет время. Отец ставит перед мальчиком условие. Мальчик делает все, что скажет ему отец. Получает лучшие оценки, добивается успехов в спорте, не создает проблем. Он встает на путь истинный и всячески старается заслужить собаку.

Наконец, под Рождество отец приносит ему чертова пса.

Мальчик предан собаке, метко назвав ее Псом. Весь его мир крутится вокруг собаки. Мальчик кормит ее лучшей едой, долго выгуливает по зеленым пышным лугам. Ухаживает за шерстью и водит на осмотры к ветеринару. Однажды во время их прогулки начинается буря. Мальчик понимает, что им с Псом не попасть домой, поэтому ищет пристанище. Он находит в глубине леса пещеру и прячется там. Идет сильный дождь. Собака напугана и дрожит от холода. Мальчик не может свыкнуться с мыслью о потере своего любимого питомца, ведь чтобы заполучить его и удержать, он потратил уйму сил. Все это время, пока не стихает шторм, он крепко обнимает собаку. Когда из-за туч появляется солнце, мальчик смотрит вниз и с ужасом осознает, что в попытке спасти собаку задушил ее.

Мораль истории: не стоит отчаянно хвататься за дорогое тебе существо, так ты его не удержишь. Ты можешь его попросту убить.

Да и называйте меня зазнавшимся сукиным сыном, но я правда не вижу в Малаки Доэрти соперника. Он безалаберный, дом его настоящая дыра, а жизнь кажется и того хуже. Женщин такое обычно не привлекает.

А Рори — она дикого нрава, да, но ведь не дурочка же. Не думаю.

В такси я вытаскиваю из кармана телефон и свожу на нет образ Рори и Малаки вместе.

Я удержу ее.

До сих пор ведь мне это удавалось?

И давайте признаем, что она никогда и против-то не была.

Еще немного — и я заключу сделку. А потом долбанутый чудила снова станет воспоминанием из далекого прошлого.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Восемь лет назад

Мал

Видимо, у того, кто придумал фразу «С глаз долой — из сердца вон», была память аквариумной рыбки. «С глаз долой — моему чертову сердцу нет покоя» звучит удачнее.

Мне ее не хватает.

О, мне не хватает ее, как цветку не хватает солнца. Как группе The Clash не хватило успеха с альбомом «Кончай трепать мозги». Я все время думаю о Рори, а наш договор, наверное, худшая моя идея со времен десятого класса, когда я подрочил в свежеиспеченный пастуший пирог.

За столиком в «Кабаньей голове» мой кореш Дэниел хлопает меня по спине, а Шон, его брат-близнец, подвигает пинту темного пива. Кивнув, они велят мне опустошить кружку до дна.

— Плевать на договор, — выпаливает Дэниел. — Бери телефон и звони девушке.

Я смотрю на густую белую пену в пиве. Все не так просто. Дело не только в договоре, но и в том, что будет после. Как мы обещали, что у нас все получится.

— А если она забыла меня? — спрашиваю я, уткнувшись носом в стакан.

— Через три недели? Вряд ли. — У Шона вырывается грубоватый смешок.

Дэниел и Шон похожи друг на друга, как и все однояйцевые близнецы. Коротко выбритые светлые волосы, зеленые глаза и нахальные улыбочки а-ля «я трахнул твою женушку». Единственное различие между ними в том, что у Дэниела, когда он открывает рот, временами проскальзывает что-то дельное, а вот Шон — настоящая обезьяна. И я говорю это с большой любовью. Не к Шону. К обезьянам. Они славные разумные создания.

— Отношения на расстоянии не для меня.

Я опускаю палец в «Гиннесс» и слизываю горькую пенку. Слышу вздох от столика рядом с нами. Кэтлин. Сидит со своими подружками, Хизер и Мэйв. Она взмахивает распущенными волосами, смущенно мне улыбается и поворачивается к Мэйв.

— Несомненно, тебе придется на это пойти, раз уж не получается перестать думать и говорить о ней. Ты совсем расклеился. — Дэниел запихивает в рот горсть чипсов.

— Вдвоем и дорога короче. — Шон стучит по виску. — Подумай над этим.

— Пословица не в тему, но мнение верное, брат, — смеется Дэниел. — Помню, как ты говорил, что не собираешься остепеняться, но именно это сейчас и происходит, а она даже не здесь. Вместо того, чтобы попытать счастья, ты предпочитаешь упиваться страданиями. После ее отъезда ты ни разу не трахался. Хотя бы попробуй. Если не для себя, то ради нас. Ты нам обязан. Надоело слушать твое вечное нытье.

— Мал? — спрашивает Шон.

— А?

— Кэтлин… свободна?

— Насколько я знаю, да.

— Как ты думаешь...

Он заканчивает вопрос, я уверен, но мысли мои снова уносятся в Рориляндию. Я беру телефон и ввожу ее имя в поисковик. На свете, конечно, не одна Аврора Белль Дженкинс. Прежде чем добраться до важной информации, приходится пролистать кучу изображений с диснеевскими принцессами и статей о том, как сделать сказочный слайм.

На улице гремит гром, и вдруг начинает сыпаться град.

Совпадение или судьба? Порой кажется, будто мир издевается надо мной, как только я начинаю думать о Рори.

На сайте одной школы в Нью-Джерси я нахожу о ней статью двухлетней давности. Рори выиграла в каком-то конкурсе фотографий. Здесь есть снимок, на котором она держит дешевую статуэтку в форме пленки и с глумливым видом показывает камере средний палец. Неизменные подводка, чулки в сеточку и ботинки. Девушка, которая меня покинула.

Для чего мне пришлось узнать о твоем существовании?

— Да ладно… — Я качаю головой. — Даже если бы я собирался ей позвонить, у меня нет ни ее номера, ничего.

— Жалко, — бубнит Шон, держа у рта стакан и глазея на девушек за противоположным столиком.

Он кажется немного недовольным. Тут я вспоминаю, как он что-то спрашивал про Кэтлин. Шон и Кэтлин на разных уровнях умственного развития. Малость странная пара, но ведь и странности случаются.

— Погоди-ка, ведь твой дед знает ее маму? — щелкает пальцами Дэниел, в его глазах зажигается огонек.

Да-да, мой дед ее знает. И номер их телефона у него есть. Рори не дозволено быть в курсе ни о том, что он знаком с ее матерью, ни о том, что мне это известно, а я скрыл. Черта с два дед даст мне номер, но я ведь могу подсмотреть в его маленькой записной книжке. Проблема решена.

Конечно, есть вероятность, что Рори вернулась домой, уехала в колледж и уже встретила любовь всей своей жизни. Но если нет...

Если нет, я выдержу и отношения на расстоянии.

Или случайные встречи.

На самом деле все, что угодно.

В один присест допив пиво, я встаю.

— Держи нас в курсе, — хлопает меня по спине Дэниел.

Шон расстегивает воротник рубашки, прочищает горло и пересаживается к девушкам.

Я выхожу из паба и пешком направляюсь к дому дедушки. Он живет не так уж далеко — на другом конце деревни, а мне нужен свежий воздух, чтобы привести мысли в порядок. Я слышу за спиной шаги, но темп не сбавляю. Сбоку появляется Кики. Она шумно дышит.

— Ты действительно это сделаешь?

— Почему бы и нет?

Стоило бы озаботиться, что Кэт подслушала мой разговор. Сколько себя помню, она всегда совала нос в мои дела. Я списываю это на ее характер. В людях нужно принимать как хорошее, так и плохое.

Хорошее: она отличный друг, чрезмерно заботливая и никогда меня не подводит.

Плохое: она бешеная, как коробка склизких лягушек, и обожает, когда я мучаю ее, подавая двусмысленные знаки. Если я перестану это делать, она будет морально уничтожена и впадет в депрессию.

— Безумие — вы живете на разных континентах. Она никогда не покинет Америку и не переедет сюда насовсем. Какое у тебя с ней будущее?

— Разберемся.

Я заворачиваю за угол. Она идет за мной по пятам.

— Именно так и говорят люди, когда не могут понять, выгорит ли у них дело.

Кэт почти бежит, чтобы не отставать от меня. Вот мы и у дома моего деда. Я выуживаю из кармана ключи — у меня есть ключи от этого дома, потому что иногда, когда дедушка уезжает на неделю по своим церковным делам, нужно приглядеть за его кошкой Сиршей.

Кэт хватает меня за руку и дергает назад, в один прыжок закрывая собой дверь.

— Нет! — Она вздрагивает. — Не звони ей.

Я неспешно осматриваю ее. Господь всемогущий, сегодня эксцентричность Кэт зашкаливает.

С горящим взглядом она пихает меня в грудь, отталкивая от двери дедушкиного дома.

— Мал, она тебе не подходит. А я — да. Я достойная девушка из семейства О’Коннелл. — Плача изо всех сил, Кэтлин бьет себя рукой в грудь. — И мне плевать, что ты наверняка переспал с моей сводной сестрой. И плевать, что у тебя есть чувства к ней. И плевать, что она говорила о тебе, как о мимолетном увлечении. Я все равно тебя хочу, и мне осточертело ждать.

Всегда знал, что Кэтлин в меня влюблена. Я всячески не поощрял эти чувства, но не отвергал открытым текстом. Просто избегал ее и сокращал наше общение до пустого и приемлемого минимума. Но я всегда считал, что ее влюбленность похожа на ту, что была у меня к мисс Флинн, учительнице в средних классах, когда впервые узнал, что пенис годится не только для процесса мочеиспускания. Когда ты чувствуешь влечение к человеку, но вместе с тем осознаешь, насколько ненормальна идея действительно быть с ним.

Кэтлин — самый собранный, честолюбивый, уравновешенный и целеустремленный человек, которого я знаю. Я — уличный музыкант и бродяга, который по выходным напивается в хлам. У нас совершенно нет ничего общего кроме того, что мы оба дышим. Но уверен, что даже в этом Кэтлин успешнее.

Погодите. Мимолетное увлечение?

— Замри. Что она тебе говорила? — поднимаю я ладонь вверх.

Мысленно признаю, что я бессердечный сукин сын, раз спрашиваю подругу о Рори, когда она только что бросила к моим ногам свое истерзанное сердце и призналась в вечной любви, но вернемся к этому немного погодя. Сразу же, как обсудим мое истерзанное сердце.

(Видишь, Кэт? Я тоже эгоист. И правда, что ты во мне нашла?)

Она смотрит вниз, закусив губу.

— Помнишь тот день у меня дома, когда ты вышел в туалет? Ты вернулся и увидел, как мы с Рори держимся за руки. Это было через минуту после того, как она сообщила, что планирует с тобой переспать. Я призналась в чувствах к тебе, а она сказала, что ей все равно. Сказала, что мне достались деньги, папа и наследство, а она получит парня. Что она помешает моим планам на тебя. Вот почему я не пыталась поддерживать с ней общение, Мал. Меня ранили в самое сердце.

Переваривая услышанное, я делаю шаг назад.

Эти слова совсем не похожи на Рори. Она отнюдь не коварная змея, но еще и довольно сдержанная, чтобы произносить что-то подобное. Эти слова похожи на цитату из фильма «Жестокие игры», а не на фразу из уст диснеевской принцессы. Однако и Кэт не лгунья. Во всяком случае, раньше я такого за ней не замечал, а ведь знаю ее всю свою жизнь.

Я обхватываю Кэтлин руками и притягиваю к своей груди.

— Кэт?

Она вздрагивает в моих объятиях. Она знает. Она не может не знать. Я перетрахал, перецеловал, обласкал почти каждую девушку в этой деревне. Всегда был осмотрительным и не касался ее и пальцем, — и не только потому что меня припугнул ее папаша.

— Послушай меня. Ты красивая, умная, забавная и завариваешь чудесный чай. Но ты мне как сестра. Ты слишком важна для меня, поэтому я не стану лезть тебе под юбку. И не думаю, что мои чувства переменятся. Я лучше надеру кому-нибудь задницу за плохое к тебе отношение, чем сам стану уродом, который дурно с тобой обращается. Ты меня понимаешь?

Я чувствую, как застывает ее тело. Легонько целую ее чистые и аккуратно уложенные волосы, скучая по разноцветному вороньему гнезду Рори: светлые корни, темная середина, обесцвеченные концы.

— Мне жаль, если она так тебе сказала, — добавляю я.

— Что значит «если»? Она так сказала. — Кэт задирает голову. Свет в ее глазах полыхает как затухающее пламя. — Ты же веришь мне, правда? Ты знаешь, что я говорю правду. — Она тянет на себя мою рубашку.

— Ты нравишься Шону, — меняю я тему.

— Правда? — Она куксится, словно я только что предложил ей встречаться с ведром смазки. — Ну а мне он не нравится.

— Ничего страшного, но думаю, пора найти того, кто тебе понравится.

Я пытаюсь расставить все точки над «и». Лучше быстро и болезненно, чем медленно и мучительно. Если я разобью ей сердце разом, она склеит его заново и забудет. Если примусь терзать его постепенно, она будет лелеять свои глупые мечты в ожидании, что когда-нибудь те сбудутся. Ни за что. Неважно, хочет меня Рори или нет. Я никогда не буду с Кэт.

Я отхожу в сторону, вставлю ключ в замок и закрываю за собой дверь, оставляя Кэт на улице. Потом бреду в тусклую дедушкину гостиную, беру телефонную книгу с кофейного столика, сажусь на диван и набираю номер Дебби Дженкинс.

— Алло?

— Мисс Дженкинс?

— Кто это?

— Меня зовут Мал. Малаки. Я внук отца Доэрти.

Я жду, что она сделает вид, будто узнала меня. Знаю, что она знакома с моим дедом. Но вместо того, чтобы хоть как-то поздороваться, она просто молчит. Тишина как гвоздь, царапающий классную доску. Я заваливаю ее словами, лихорадочно пытаясь заполнить пустоту.

— Я звоню, потому что… ну, хотел узнать, как дела у Рори. Она приезжала к нам, и мы провели некоторое время вместе, и она была очень взволнована, и...

Недоумок, давай еще больше этих «и» в предложении.

За такую речь мне надо надавать по башке. Какого хрена со мной творится? Но Дебби до сих пор ничего не говорит, и теперь я пытаюсь понять, какого хрена творится с ней. Я подсчитываю, сколько глупостей сейчас произношу, и в голову приходит мысль, что я прохожу собеседование.

— В общем, она дома? — прокашливаюсь я.

— Нет, — отрезает Дебби Дженкинс.

Снова тишина. Рори Дженкинс презирает свою мать, и теперь я понимаю почему.

— Пожалуйста, не могли бы вы дать ее номер?

— Малаки… — Она громко вздыхает. — Послушай, я знаю, что у тебя и моей дочери… кое-что было. У нас не такие холодные отношения, как она обычно преподносит людям. Рори неопытна, впечатлительна и безнадежно романтична. Уверена, вы оба решили, что все это выльется во что-то грандиозное, но, только между нами, давай признаем — у вас совсем нет будущего, согласен?

Я разрываюсь между тем, чтобы грубо послать ее и умолять о пощаде. Я бы не стал звонить, если бы думал, что у нас нет будущего.

Дебби продолжает:

— Она переехала. Она в колледже. Она встречается...

— Встречается? — рявкаю я.

— Угу. — На том конце провода Дебби щелкает зажигалкой. — Кстати, с очень приятным парнем. На самом деле она точно не будет возражать, если я отправлю тебе сделанные ею фото. Они где-то валяются в ее комнате. Она так и не забрала их с собой. Хочешь? Для сохранности?

Я чувствую, как в заднем кармане джинсов выжигает дыру салфетка с нашим договором. Я всюду таскаю ее с собой, словно ожидаю увидеть Рори в Толке или в Дублине и помахать салфеткой у нее перед носом.

Видишь? Помнишь? Нам суждено быть вместе.

Гордость убеждает сказать Дебби, что она может засунуть эти нежеланные фото туда, куда солнышко не заглядывает, но самолюбие — это роскошь, которую не могут себе позволить разбитые сердца.

— Пришлите, пожалуйста, — бормочу я.

Я начинаю диктовать ей мой адрес, но она говорит, что отправит их отцу Доэрти. Вообще-то так даже лучше, потому что мой дом самый дальний в деревне и почта часто теряется в пути.

— Как она поживает? — снова спрашиваю я до того, как Дебби решает повесить трубку.

Ничего не могу с собой поделать, хотя начинаю верить всем этим словам Кэтлин о мимолетном романе. А то, что Рори сама предложила отношения на расстоянии? Так она поддалась моменту. Яснее ясного, что волшебство для нее быстро развеялось.

— Я же сказала, Малаки. У нее все прекрасно.

— Могу я иногда звонить вам, чтобы справиться, что у нее все хорошо?

Вешай трубку, жалкий кусок дерьма.

— Сомневаюсь, что это хорошая идея, — оправдывается Дебби. — Будет лучше, если Рори оставит Ирландию в прошлом.

— Ладно.

— Пока.

***

Сегодня я получил обещанные Дебби Дженкинс фотографии. После нашего телефонного разговора я каждый божий день забегал к деду домой и выжидал. Фотографии прибыли через два месяца. Два месяца я был идиотом на воздержании и в прескверном настроении. Два месяца я нарушал каждое правило нашего дурацкого договора.

Я искал Рори в социальных сетях, но у нее не было там аккаунтов. Или они были, но не под ее настоящим именем.

Я подписался на новостную рассылку ее колледжа, потому что иногда там упоминались студенты, и радовался, видя ее имя. Она выиграла два конкурса фотографий и помогла снять короткометражный студенческий фильм.

Однако я оказался совершенно не готов, когда перевернул фотографии (кстати, отличного качества) и увидел сделанные ею подписи.

Первый снимок, где я пою на улице: «Он жуткий бабник и тако-о-ой пошляк».

Второй снимок, где я стою на пороге «Кабаньей головы» и позирую как Мэрилин Монро: «Он болтливый и иногда несет какую-то околесицу».

Третий снимок, где мы лежим в кровати — в моей кровати, — после того, как я подарил ей три сотни оргазмов и кусок своего сердца: «Он слишком старается в постели».

Самое ужасное, что вскоре после этого в «Кабаньей голове» я вытащил салфетку и сравнил ее почерк на договоре с надписями на обратной стороне фотографий. Шон, Дэниел и я пришли к общему мнению, что почерк одинаковый. Выходит, ее мать не могла его подделать.

Дэниел хлопает по столу.

— Ну, теперь можно смело сказать, что ты в силах спокойно жить дальше. Похоже, она первоклассная шлюшка.

— Дело в том, что это не так, — заплетающимся языком возражаю я.

Я поднимаю свою пятую… шестую пинту пива и опустошаю стакан. Кэтлин опять сидит напротив со своими подружками. Шон пялится на нее, чахнет… опять. Кэтлин делает то же самое по отношению ко мне. Вот бы они уже просто перепихнулись и оставили меня горевать в одиночестве.

— Она вовсе не шлюшка.

Но чем дальше, тем сильнее начинают меркнуть яркие воспоминания о том, что Рори не была шлюхой. Подписи на снимках красноречивее ее невинной улыбки.

— Позвоню-ка я ее маме, — провозглашаю я.

— Самая тупая идея за все время. — Присвистнув, Дэниел опускает два больших пальца вниз и бьет кулаком по столу. — А у тебя их и так было много.

— На грани самоубийства. — Шон наклоняет голову, оторвав взгляд от Кэт.

После разговора у дома моего деда Кэт частенько заскакивала ко мне домой. Всегда в откровенной одежке, которая странно на ней смотрелась, и всегда с тарелкой чего-нибудь вкусненького и с бутылкой вина или банками «Гиннесса». Я приглашал ее в дом и ел, пока она рассказывала истории о том, что происходит в ее жизни, а потом отправлял домой. На первый взгляд, она казалась довольной своим статусом подруги. Доминирующей подружки — в таких-то нарядах.

— Нет, мне нужно поговорить напрямую с Рори, — качаю я головой и встаю. Разумеется, я продолжаю держать салфетку и осторожно возвращаю ее в карман, но я нарушил каждое правило под этим солнцем.

И вот он я, набирающий номер Дебби. Опять.

Она поднимает трубку после третьего звонка. Из-за разницы во времени, знаю; я позвонил ей с утра пораньше.

— Алло?

— Дебби?

Походу, пьяный Мал решает обращаться к матери Рори по имени. Трезвый Мал в свою очередь волнуется, какую чушь наговорит пьяный Мал.

— Да? — раздраженно спрашивает она.

— Это Мал, внук отца Доэрти.

— Что тебе нужно?

Ваша дочь. Что, неужели до сих пор не видно, насколько я жалок и измучен?

— Спасибо за фото, — икаю я в трубку. — Наша Рори очень талантливая, правда?

Я понимаю, что произвожу впечатление навязчивого ухажера. Первый звонок был выстрелом в темноту. Второй стал выстрелом в ногу. Совершенно очевидно, что для них я как бельмо на глазу, но все равно не даю им покоя.

— Что. Тебе. Нужно? — снова спрашивает она.

Теплое приветствие. Все правильно, зато прямо в яблочко.

— Я хочу написать Рори письмо, но не желаю отправлять его вам. Хочу отправить ей напрямую. Я знаю, где она учится, так что я в любом случае выясню адрес. Вы мне либо упростите, либо усложните мне задачу. Чую, Рори не планировала, что я когда-нибудь увижу эти подписи, а я с радостью сохраню наш маленький секрет, если вы дадите мне ее почтовый адрес.

Я шантажирую свою будущую тещу. Данное Рори обещание приглашать ее мать на каждое Рождество становится проблематичнее.

Дебби что-то бурчит под нос, но, к моему удивлению, диктует адрес. Я записываю его на тыльной стороне руки, потом на клочок бумаги, потом делаю заметку в телефоне. Знаете, на всякий случай.

— Ни к чему хорошему это не приведет, — жестко произносит она. — Малаки, моя дочь не хочет тебя.

— Увидимся в следующее Рождество, мисс Дженкинс.

Я просто веду себя как придурок, словно она мне подружка какая-то, но хочется верить своим словам. А это, безусловно, свидетельствует о степени моего опьянения. Увидеться с ней в Рождество? Ха.

— Всего хорошего! — напеваю я.

Она вешает трубку.

Надеюсь, на Рождество Дебби не планирует полакомиться особенными мясными пирожками моей мамы.

Она их не заслужила.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Наши дни

Рори

Вчера я весь день просидела в своей комнате, решительно увиливая от встречи с Малом.

На самом деле это не правда. Один раз все-таки вышла, когда затарахтела колымага Мала, и я поняла, что он уехал. Понятия не имею, куда. Только тогда я покинула комнату, сунула ноги в ботинки и проделала немалый путь под дождем до главной улицы, топая по лужам и на ходу показывая средний палец овцам и коровам. В дорогу припасла батончики мюсли и бутилированную воду, но все же порадовала себя в местной кофейне чашечкой кофе, шоколадным печеньем размером с мою голову и славными душевными переживаниями.

Когда я вернулась к коттеджу, машина Мала стояла перед входной дверью. Повелитель бедлама был в своей комнате. Услышав за закрытой дверью шепот, я поняла, что он не один, а с женщиной.

Сердце как резиновый мячик запрыгало в груди. Кэтлин. Я подкралась на цыпочках к двери и прижалась к ней ухом. Разобрав несколько слов, я догадалась, что эта женщина не может быть Кэтлин. Во-первых, ее голос совсем не похож на голос моей сводной сестры. Во-вторых, у нее сильный акцент уроженки северной части Англии, а не Ирландии. В-третьих, вот, что мне удалось выведать из их беседы:

Мал: «Это лишь на несколько месяцев».

Женщина: «А что потом?».

Мал: «Потом я заберу ее, и мы уедем. Она любит пляж, так что мы поедем туда, где очень солнечно. В Грецию или Испанию. Может, на юг Франции».

Женщина: «Она не злится, что здесь «эта»?

И гением быть не нужно, чтобы понять, что под «этой» подразумевают меня, и мое пребывание желанно так же, как гонорея.

Мал: «Она знать не знает о Рори, и я планирую так все и оставить. Так все гораздо проще. Мне нравится незамысловатость».

Женщина: «Для тебя я тоже могу быть незамысловатой, Мал».

Мал: «Разумеется, и так оно и есть».

Кем бы ни была эта женщина, но оскорбление она спустила ему с рук. Какой стыд. Мал заслуживает хорошего пинка по яйцам.

А потом послышался шум. Чмоканье, стук и громкие шлепки. Я сжала бедра, когда между ног заныло. Можно бы тоже ворваться к ним — око за око и все такое, — но я не хотела доставлять ему удовольствие новостью, что мне все слышно.

Что меня это волнует.

Нет.

Я ушла в свою комнату, бросилась на кровать, закрыла глаза рукой и покачала головой.

Остынь, девочка.

Но звуки были слишком громкими, а я — слишком слабой. Я просунула руку в джинсы и, слушая, как Мал занимается сексом с другой женщиной, стала себя ласкать.

Попутно внушая себе, что это не измена. Я ведь его не трогаю. Больше никогда не притронусь. Просто нам с Каллумом так и не удалось завершить начатое вчера вечером.

Я решила не выходить из комнаты до тех пор, пока Мал не позовет меня работать. Глупо было считать, что мы уладили разногласия. Он стал совсем другим человеком, и хватит придумывать ему оправдания.

Я отправила Каллуму вереницу сообщений с заверениями, что уже скучаю по нему, включила ноутбук и принялась за работу. Дважды звонила мама, но ее звонки я перевела на голосовую почту. Мал и та женщина закончили то, чем мы вчера вечером занимались с Кэлом, и делали они это очень громко — непременно для того, чтобы я их услышала.

Каким же беспощадным, жестоким, лишенным моральных принципов монстром надо быть, чтобы изменять своей жене и скрывать, что ее сводная сестра и по совместительству увлечение из давно ушедших времен проживет с ним два месяца?

Слушая, как он совокупляется с женщиной, которая ему не жена, я ставлю на Мале жирный крест порицания, и это прекрасные новости.

Я больше не ревную к Кэтлин и не заинтересована сохранять нейтралитет с ее мужем.

В любом случае, это случилось вчера, а сегодня я просыпаюсь от звучащей где-то в отдалении музыки и насыщенного запаха еды: бекон, яичница, свежезаваренный кофе и банановый хлеб.

Рот наполняется слюной, и я с трудом ее проглатываю. Убила бы за добротную чашку кофе. И кстати, встретиться с Малом лицом к лицу не составит труда, ведь к нему у меня остались лишь самые негативные чувства.

Я тихонько открываю дверь и босиком захожу в гостиную. Моя красная пижама в клетку едва прикрывает ноги, а спутанные волосы как одичалые ветки свисают вокруг лица. Я замираю в укромном уголке между комнатой и коридором. С каждым моим шагом сердце замирает.

Эштон Ричардс (да, тот самый Эштон Ричардс), одетый в золотистый халат, на нагрудном кармашке которого вышиты его инициалы, сидит в гостиной Мала в темных очках и курит косячок. Он попивает кофе и что-то читает в блокноте Мала, а на заднем фоне его команда носится с уборкой и готовкой. Так мультяшные животные помогали Золушке собираться на бал.

С прискорбием замечаю, что Ричардс, несмотря на его многочисленные и очевидные пороки, если верить тому, что говорят журналисты, без сомнений шикарен. Он похож на поистине сексуальную вариацию Иисуса, на давно потерянного брата Хемсвортов, но с длинными волосами.

Мал сидит в кресле напротив, положив скрещенные ноги на кофейный столик, пожевывает незажженную пряную сигарету и подкидывает в потолок мяч для регби. По портативному радио играет песня «Boys Don’t Cry» группы The Cure, но я не куплюсь на то, что Мал хранит кассеты и старый добрый приемник. Он отнюдь не романтик.

В кухне-студии, на барной стойке и на столе куча тарелок с выпечкой, фруктами, полноценным английским завтраком и кокаином.

А ну-ка притормозите. Кокаин?

Приглядевшись к серебряному блюду с белыми дорожками, я таращу глаза. Ричардс поднимает голову от блокнота, который читает, и машет руками в мою сторону.

— Кто-нибудь, дайте этой телочке соглашение о конфиденциальности. Я тут работать пытаюсь.

Ко мне подскакивает подозрительно похожая на Уитни, помощницу Райнера, блондинка с толстой кипой бумаг и ручкой.

Мал делает вид, будто не замечает меня. Щеки его покрыты свежим легким румянцем. Интересно, это от холода или от полученных прошлой ночью оргазмов? Он выглядит как потерянный Питер Пэн — обаятельный, сдержанный, но вполне опасный. Как бы я ни старалась, все равно не получается его ненавидеть.

— Что за кисуля? — Ричардс пяткой пихает ногу Мала и кивает в мою сторону.

— Моя секс-рабыня, — без обиняков отвечает Мал и, поймав мяч, крутит его на пальце как профи, не сводя глаз с потолка.

Интересно, а что не умеет делать этот мужчина?

Ах, ну да. Хранить верность.

— Реально? — Эштон срывает очки и наклоняется вперед, разглядывая меня еще внимательнее.

Я скрещиваю на груди руки, понимая, что от холода соски встали торчком.

— Как-то она немного… не по форме одета? — Он приподнимает густую бровь над кристально голубыми как Карибское море глазами.

Я все-таки убью Мала.

Реально придушу. И даже не во сне. Хочу, чтобы он полностью осознавал происходящее.

Заметив, куда смотрит Ричардс, Мал переводит взгляд на меня. Я продолжаю молчать, потому что жду, какую еще байку он расскажет.

— Она любит бродяжничать, поэтому я закрываю глаза на ее манеру одеваться, — поясняет Мал, продолжая вертеть мяч. — Я ей уступаю, но писать и переодеваться на публике не разрешаю.

Я киваю и приторно улыбаюсь Эштону Ричардсу. Блондинка протягивает мне контракт и ручку, и я не глядя подписываю его, продолжая сверлить взглядом ее босса.

— Мал просто скромничает, — завожу я. — Это у него страсть к бродяжничеству. Вообще-то мусор он о-о-обожает. Гляньте только на этот дом. — Я отдаю девушке ручку и обвожу руками комнату. — Порой мне кажется, он не успокоится, пока не превратит свое жилище в помойку. Однажды я застукала, как он занимается любовью с пустой банкой из-под консервированной фасоли.

— На самом деле это был томатный суп, — с невозмутимой миной поправляет Мал, но в его фиолетовых глазах мелькает озорство. — И у той банки имя было. Лаура.

Эштон смотрит то на него, то на меня и разражается таким смехом, что по щекам у него текут слезы. Он напоминает молодого сексуального Большого Лебовски.

— Юные влюбленные. Чертовски вдохновляет. Как тебя зовут, милашка? — Эштон широко мне улыбается.

— Рори, — отвечаю я одновременно с Малом, вызвавшимся назвать мое полное имя.

— Аврора Белль Дженкинс. Похоже, все культурное образование ее матери свелось к Диснею. Лично я считаю, что Круэлла Де Виль подходит ей больше.

— Лично я считаю, что мужчины, изменяющие женам и хранящие от них секреты, должны быть забиты до смерти толпой бейсбольных питчеров, — парирую я и иду на кухню, где наливаю себе чашку кофе из нового аппарата, установленного еще вчера.

Я хватаю с тарелки на стойке булочку и буквально отрываю зубами от нее кусочек.

— Переезжай в Саудовскую Аравию, — предлагает Мал. — Там прелюбодеяние карается смертной казнью. Хотя, безусловно, ты и сама оказалась бы под угрозой.

— Никогда не изменяла, — рычу я.

— Пока, — безучастно произносит он.

Сволочь.

— Почему не предупредили, что начали работать? — спрашиваю я с набитым ртом, делая вид, что не услышала колкость Мала уровня третьего класса.

На данный момент Ричардс что-то считает по пальцам или, возможно, пересчитывает пальцы, но судя по виду, он не с нами. Ясно одно: он на короткой ноге с коксом и под влиянием массы других химических веществ.

Да поможет мне Бог. Я живу в доме, где ответственный за все человек — Мал.

— Потому что здесь столько наркотиков, что хватит усыпить целый Китай, — смотря на меня с сомнением, отрезает Мал. — Подумал, будет разумно не запечатлевать это на камеру.

— Мне нужно делать свою работу, — цежу сквозь зубы.

У Мала глаза загораются.

— Серьезно? Ты имеешь в виду настоящую работу, а не ту, где с недовольным, задумчивым и глупым видом всюду шастаешь с камерой наперевес?

Наши взгляды скрещиваются, и как же хочется наорать на него.

Наорать, потому что он трахался в соседней комнате.

Потому что он стал таким гадким.

Потому что он изменщик, глупец и лжец.

Но больше всего хочется наорать за то, что он рушит предоставившуюся мне возможность, мешая выполнять свою работу.

— Нам надо поговорить. — Еле-еле держусь, чтобы не наброситься на него и не придушить. С трудом сохраняю хладнокровие.

— Я неоднократно пытался с тобой поговорить, но ответ всегда был отрицательным. Вкуси собственную пилюлю, Рори. На вкус как годовой давности презерватив, согласна?

О чем это он? Мал пытался со мной поговорить? Когда? Где? Я здесь уже давно. Я бы знала, попытайся он постучать в мою дверь. Этот парень тронутый на всю голову. Может, он и сам нюхнул чего хорошего?

— Мужик, а твоей секс-рабыне палец в рот не клади. — Ричардс растягивается на диване Мала и хватает бонг в форме дилдо. Когда он сосредотачивает на нем взгляд, глаза у него косят. — Надеюсь, ты ей не платишь. — Эштон исторгает клубы дыма.

— Только комплиментами, — с каменным лицом отвечает Мал.

— Слишком высокая плата за ее нахальство, — бормочет Эштон, бросив взгляд в мою сторону. — Хотя трахать ее наверняка приятно. Поделишься?

Мал пожимает плечами, грызя зажигалку снизу.

— Определенными отверстиями.

— Спасибо, я обязательно отмечу эти слова похвалы в своем иске о сексуальном домогательстве, — с удовольствием сообщаю я.

От моих слов Эштон закашливается и наклоняется вперед. Он наконец-то приходит в себя.

— Да брось, секс-рабыня. Не будь такой вздрюченной. — Он хихикает над своими же словами. — Я только что сказал «вздрючить».

Нужно отсюда сваливать.

Я должна. Не хочу провести остаток жизни в тюрьме, а они так и норовят довести меня до двойного убийства. Вокруг слишком много свидетелей. Нет уж, спасибо.

Я пулей возвращаюсь в комнату, одеваюсь, хватаю рюкзак с камерой и выхожу на ужасно холодную в конце декабря улицу. Эштон и Мал валяются на диване и в кресле, где я их оставила. Выхожу к зеленым холмам, покрытым мхом и голыми деревьями, и направляюсь по каменистой тропке, ведущей от дома Мала к главной улице.

Вставив наушники, впитываю в себя слова «Drunken Lullabies» группы Flogging Molly. По пути в деревню пинаю пустые пачки из-под чипсов и раздавленные банки от содовой. Ненавижу это место. Нужно просто купить билет и свалить в Англию к Кэлу.

От этой мысли на ухающем сердце становится легче. А вот это уже обнадеживающие перспективы. Остановлюсь в доме родителей Каллума. Они живут в графстве Суррей, в деревушке под названием Вирджиния-Уотер. Я видела фотографии их поместья, которое превращает Букингемский дворец в студию в Уильямсберге¹⁰. Жаль, но мое там присутствие никак не поможет карьере.

Я разговаривала по телефону с его матерью. И с сестрой Лотти. Обе показались милыми, добрыми, жизнелюбивыми и психически здоровыми.

Психически здоровыми. На это и намекала Саммер, когда толкала меня в объятия Каллума. Сделала мысленную пометку поболтать с ней. Я обещала звонить каждый день, но пока всего лишь несколько раз ей написала. Обещание свое я уже нарушила.

Я бы многое отдала, чтобы поговорить сейчас с кем-нибудь, но не хочу беспокоить Каллума по пустякам. Нужно успокоиться, быстренько глотнуть кофе, а потом вернуться и поснимать тех клоунов. И убрать в фоторедакторе все доказательства того, что Ричардс употребляет наркотики.

В кармане вибрирует телефон, и, вытащив его, я вижу, что звонит моя мать. Вздохнув, убираю мобильник обратно. Я же доходчиво объяснила, что у меня все хорошо. Сообщила ей об этом, отправив два письма по электронной почте. Неужели она осуждает меня за то, что я не хочу с ней разговаривать? Мама только и делает, что внушает мне чувство вины за эту поездку в Ирландию.

Оказавшись в деревне, я покупаю в газетном киоске пачку жвачки. Засунув руку в карман, чтобы сбагрить мелочь, слышу за спиной бормотание. Две девушки примерно одного со мной возраста — может, чуть старше. Я не поворачиваюсь, даже услышав, что у одной из них акцент жительницы северной части Англии. Предполагаю, Ливерпуль, хотя из меня тот еще знаток.

— … вряд ли это она.

— Мэйв, посмотри на ее шрам. Это она.

— Она же вроде американка.

— Я слышала американский акцент.

— Не неси чушь! С чего бы ей...

Украдкой бросаю на них беглый взгляд, почти незаметно — только чтобы посмотреть, как они выглядят.

Наверное, это подруги Кэтлин. Возможно, они знают обо мне через Мала, который рассказал людям о моем родимом пятне, хотя знал, как я его стесняюсь. В любом случае так обсуждать человека — признак дурного воспитания. Во всяком случае одна из них — длинноногая блондинка со знакомым английским акцентом — не в том положении, чтобы бросать в меня камень, учитывая, что она спит с женатым мужчиной.

Хватаю салфетку с кассы, запихиваю ее в карман, поворачиваюсь и дарю им улыбку.

— Отвечу вам прямо: да, я — это она. Что вы обо мне слышали? Что я увела Мала у Кэтлин? Что моя мама — стерва? Что мой почивший папа-алкоголик носа к нам не казал? Была, слышала, так что добавлю к изобилию слухов еще один. И тоже правдивый, так что слушайте внимательно: следующие два месяца я живу вместе с Малом. В одном доме. Но я не собираюсь трахаться с мужем вашей подруги. Не хочу иметь с ними ничего общего — так Кэтлин и передайте.

И, очевидно, всей деревне. Никуда не деться: благодаря премилому хозяину дома, в котором живу, я пария в этом богом забытом городишке.

На их лицах истинное изумление, рты раскрыты, глаза забавно вытаращены. Блондинка одета в узкие белые джинсы и широкое розовое пальто из искусственного меха. Ее подруга — фигуристая брюнетка маленького роста — в фермерские ботинки и бомбер кислотно-зеленого цвета. Обе девушки держат в руках стаканы с дымящимся кофе.

— Да как ты смеешь так говорить о Кэтлин! — выйдя из ступора, с пафосом восклицает блондинка.

Забывая о том, что вообще-то она спит с мужем Кэтлин.

— Осмелюсь предположить, что ты приехала за наследством отца?

Что? Зачем приезжать сюда спустя восемь лет после его смерти?

— Меня не интересуют деньги умершего отца, — отрезаю я.

Лучше бы отец был без гроша в кармане, чтобы люди перестали обвинять меня в том, что я претендую на его состояние. Неудивительно, что Мал так ненавидит деньги. Люди думают только о них.

— Ну конечно, — фыркает блондинка.

Брюнетка качает головой и тыкает свою подружку локтем в бок.

— Перестань, Мэйв. Думаю, она на самом деле не в курсе. Я Хизер, а это Мэйв.

Я без удовольствия пожимаю обеим руки. Мэйв кажется расстроенной моим существованием, а я изо всех сил стараюсь не трепаться о ее вчерашних подлостях перед подругой.

— Рори.

— Мы знаем, — хором отвечают они.

— Я не знала, что она такая симпатичная. Кэтлин говорила, что она обычная, — бурчит Мэйв и прикусывает губу, понимая, что сказала это вслух.

— Вы здесь живете? — пытаюсь завязать разговор, смотря то на одну, то на другую.

Хизер кивает.

— Дальше по этой улице. На Крайстчерч-Гроув. Наши дома напротив друг друга: красный и голубой. Мы замужем за близнецами О’Лири. Она — за Шоном, а я — за Дэниелом.

Я такой подробной информации не просила. Улыбаюсь и делаю шаг в сторону.

— Зачем живешь с Малом, если между вами ничего нет? — Мэйв глядит на меня с подозрением.

Внимая, она вся подбирается, словно ее жизнь зависит от моего ответа.

— Мы вместе работаем. Я думала, он женился на Кэт.

— Женился, — вздыхает Хизер, словно все знают, как так вышло.

Ну а я не знаю. Убила бы за ответ. А, может, и не убила бы, но серьезно покалечила. Желательнее — самого Мала.

— Они развелись? — По-моему, я схожу с ума. Либо у Кэтлин с Малом очень свободные отношения, либо я упускаю какой-то ключевой момент.

— Мал никогда бы с ней не развелся, — от меня не ускользает удрученный тон Мэйв. — Он верен до гробовой доски.

Ага. Верен. Очень-очень верен.

— Значит, Кэт его бросила?

Глаза у них лезут на лоб, боюсь, они вот-вот вывалятся из орбит. Поняв, что разговор непродуктивен, я бормочу «до свидания» и пячусь назад. Поворачиваюсь и сваливаю.

Точно нужно с кем-нибудь поговорить. С отцом Доэрти. Да, он прольет свет на эту чертову одержимость наследством и, может быть, на отношения Мала и Кэтлин. Видит Бог, Мал мне в этом не помощник.

Я знаю, что отец Доэрти живет в этой деревне. Нужно просто найти его. Я обойду каждый дом, если придется.

Я тащусь обратно в дом Мала, выбрав дорогу подольше — ту, что лежит между полями, засеянными ячменем и пшеницей. Воздух свежий, а побитая холодом коричневая пшеница шелестит на ветру как шелк. Когда я добираюсь до коттеджа, сердце бьется как прежде спокойно.

Открываю дверь и вижу, что Мал сидит на заднем дворике, полностью упакованном шезлонгами, обеденным столом, двумя биокаминами и навороченным грилем. Дом выглядит совсем по-другому. Без лишней мебели, но забит новенькими дорогущими вещицами. Через окно в гостиной вижу, что Мал сидит за одним из столов. Заигрывает с двумя американками из команды Ричардса. Он снова прежний милый Мал. Тот, в которого я втюрилась по уши. Я качаю головой, закатываю глаза и, вернувшись к своей комнате, перешагиваю через порог.

И столбенею.

Поворачиваюсь.

Шагаю обратно в коридор.

Убеждаюсь, что это действительно моя комната. Так и есть. Снова захожу и оглядываюсь.

Что во имя всего святого тут творится?

Кто-то убрал кровать, на которой я спала, и заменил ее огромным плюшевым матрасом королевских размеров на мягкой белой раме с инициалами «ЭР». Тут же две тумбочки, звуковая система, телевизор, все виды игровых устройств и напольная вешалка с балахонами, пафосными пальто и блейзерами всех цветов радуги.

Я вылетаю на задний двор, чувствуя, как парю над землей. Я не просто зла. Нет, я в бешенстве. Даже веками и кончиками пальцев чувствую, что пульс зашкаливает. В горле застревает истошный крик.

Я резко распахиваю дверь так, что от удара она бьется о стену.

— Да как ты посмел? — набрасываюсь я на Мала.

Он отвлекается от того, что показывает ему одна из американок на своем телефоне. Ее задница восседает на краю стола, куда он положил ноги. Все трое смотрят теперь на меня.

Мал тихо веселится.

— Конкретизируй, пожалуйста. На той неделе я бросил читать мысли.

Девушки давятся смехом и переглядываются.

— Моя комната! Мои вещи! Все пропало.

Мне с трудом удается не топнуть ногой и не закатить скандал, и Мал это понимает, потому что чем больше я распаляюсь, тем спокойнее он выглядит. Облокотившись на спинку стула, он вызывающе зевает.

— Ты об этом. После переезда Ричардса возникла небольшая проблемка со свободным местом, поэтому я перенес твои вещи в свою комнату. Привет, соседка! — с горящими глазами, в которых плещется озорство, подмигивает Мал.

Девушки возле него громко вздыхают. Меня сейчас вырвет.

Я скрещиваю на груди руки.

— Я не стану делить с тобой комнату.

— А мне видится, что будешь. Но опять же, ты ужасно недалекая. Порой не видишь картину в целом.

Нет, это не видит.

— А ты тешишь себя иллюзиями, если считаешь, что я стану спать с тобой в одной постели.

— Глупышка, никто тебе не говорил, что ты будешь спать в кровати. Тебе я приготовил спальный мешок на полу. Благородство еще в ходу, Рори. Я живое тому доказательство.

— Ты хочешь, чтобы я спала на полу?

Он пожимает плечами.

— Да хоть бодрствуй на полу. Меня не волнует, что ты будешь делать со своим местом на полу.

Снова смех.

Да он надо мной издевается.

— Вставай, — шиплю я.

Женщины обмениваются взглядом а-ля «вот же стерва психованная». Они не ошибаются. Во всяком случае, не в эту минуту.

Мал многозначительно смотрит на них, словно вопрошая, за что ему все это. Он встает и идет ко мне с важным видом. Когда он оказывается в зоне досягаемости, я хватаю его за ворот футболки и веду в дом. В доме, кроме этих девушек, никого нет, дом полностью подготовлен для Ричардса, но я не собираюсь рисковать, опасаясь, что нас услышат. Ричардс, наверное, гуляет в деревне, пробует местное пиво, масло и девок. Я заталкиваю Мала в ванную и запираю дверь. Он опирается на туалетный столик и ухмыляется так, словно я его умиляю.

— Мал, — сделав глубокий выдох, чтобы успокоиться, начинаю я, — нам нельзя спать в одной комнате. У меня есть парень. У тебя — жена. Тебе важно ее мнение. Знаю, что важно.

Не знаю, кого я пытаюсь убедить: себя или его.

— Вчера я слышала твой разговор с той английской дамой...

При упоминании о ней Мал довольно ухмыляется. Ну разумеется, ведь так я призналась, что слышала, как он вбивает Мэйв в матрац, в пол и самые далекие круги ада, даря ей четыре оргазма и выудив из нее три молитвы за Иисуса, Господа, Марию и каждого святого из Библии.

— Ты говорил, что после, как все закончится, собираешься увезти Кэт в какое-нибудь солнечное место. У вас, наверное, не самые легкие времена...

— Да, — встревает он. — На деле ужасные.

Я киваю, горя желанием побыстрее высказаться.

— Да. У всех пар так бывает. Я понимаю. И может, у вас перерыв, и поэтому ты встречаешься с другой женщиной. Я не осуждаю. Но если мы будем спать в одной комнате, Кэтлин никогда, вообще никогда тебя не простит, и мы оба это понимаем. А я никогда не налажу отношения со своей сестрой.

Я и не стремлюсь их налаживать… но все же. Приятно знать, что у тебя есть выбор.

Он надувает нижнюю губу и потягивает за нее. Его фиолетовые глаза изучают мое лицо. Мал мучительно и несправедливо красив. Я хочу выплеснуть на него гнев за то, что он нечестно пользуется своей внешностью и такой невыносимый. Он облизывает губы, опуская взгляд на мой рот. Я знаю, о чем он думает, и бурлящая от гнева кровь в моих венах теперь стучит от чего-то иного. Это чудовищно похоже на предвкушение. Привычный мне холод снова сменяется жаром. Я знаю, Мал — мой факел. Склонный воспламенить меня одним щелчком пальцев.

Я делаю шаг назад и прочищаю горло.

— Есть еще один вариант, — предлагаю я.

— Ты не можешь переехать в отель. На носу Новый год, все забронировано.

— Нет. — Я поднимаю глаза и смотрю на него. — В конце коридора есть еще одна комната.

Я не упоминаю, что умираю от желания узнать, почему та комната заперта. Просто смотрю, как спокойствие на его лице сменяется пугающей яростью. Он хмурит густые брови, взгляд затуманивается, скрежещут зубы. Ему даже не нужно открывать рот, чтобы я поняла: зря я подняла эту тему. И, чтобы у меня не оставалось никаких сомнений по этому поводу, Мал отталкивается от столика и вторгается в мое личное пространство. Его шаги спокойные, неторопливые и внушающие страх.

Я глотаю комок в горле, но не вздрагиваю. Лишь гордо вскидываю подбородок, даже не моргаю, когда Мал обхватывает рукой мою шею и наклоняет голову, взглядом прожигая мне душу и шарясь в ней, как в стопке ношеной одежды из благотворительного магазина.

— Давай проясним одну вещь: тебе нельзя разговаривать, упоминать и даже думать о той комнате. На самом деле ты основная причина тому, что та комната существует. Ты будешь спать в спальном мешке или не будешь спать вообще. Забирай диван, если хочешь подцепить пневмонию. В доме нет центрального отопления, а обогреватели только в моей комнате и в комнате Эштона. После той небольшой выходки в гостиной сомневаюсь, что он позволит тебе лечь к нему в постель. И давай сразу все проясним: в моей постели ты тоже нежеланная гостья.

Я открываю рот, готовясь послать его к черту, как вдруг раздается стук в дверь. От неожиданности я подпрыгиваю, а Мал отступает назад и елозит рукой по своим иссиня-черным волосам. Я опускаю глаза и замечаю, что у него стояк. Мал так возбудился, что член стал твердый как камень. Я густо краснею и тянусь к дверной ручке, отчаянно желая выбраться отсюда.

Мал кладет руку поверх моей, чтобы остановить. Наши взгляды встречаются.

Щелчок. И совсем как раньше я пылаю.

— Мал! Мы уходим! Обязательно разбуди Эштона через полчаса. В шесть вечера по местному времени у него запланирован звонок с Райнером. До завтра. Или увидимся раньше, если захочешь. У тебя есть мой номер, — хихикает одна девушка. — Чао, красавчик!

Хлопает входная дверь. Мал оживает первым. Он открывает дверь, мы выходим из ванной и разбредаемся по разным комнатам. Я иду в комнату Мала, чтобы перенести свои вещи в гостиную — к черту отопление. А Мал идет в мою бывшую комнату, чтобы разбудить Эштона.

Я заправляю постельное белье по бокам диванной подушки, когда в комнату входит Мал с посеревшим лицом. Даже спрашивать не собираюсь, что случилось, потому что, положа руку на сердце, скажу: мне просто плевать.

— Ричардс пропал, — сообщает он. — Его нет в комнате.

Мы смотрим друг на друга и в один голос произносим:

— Черт.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ МЭЙВ

Привет! Это я, Мэйв.

Скажу только одно, а потом можете возвращаться к своей ежедневной рутине.

Хочу внести ясность: когда спустя нескольких лет молчания Мал вдруг позвонил мне, я ужасно хотела отказать ему. И отказала. Последние годы он кошмарно ко мне относился.

Внезапно и без уважительной причины распрощавшись, оставил меня с разбитым сердцем и опустошенной.

Но я была не в силах держаться от него подальше. Я, глупая и ничтожная, посчитала, будто он передумал, что, быть может, его осенило и он понял: я не просто подружка на ночь. Что мы две половинки одного целого.

Сразу же, как я зашла в его спальню, он доказал мне обратное. Клянусь, его скорее волновало, чтобы я кричала, а кровать громко скрипела. Само собой, это был перепих из мести, и мне несказанно повезло стать его непосредственной участницей, пока та женщина слушала в соседней комнате.

Знаю, что слушала, потому что она тоже стонала и тяжело дышала.

От этих стонов он трахал меня сильнее и быстрее, чем раньше.

Я чувствовала себя презервативом, словно я единственная, кто стоит между ними. Это не со мной он спал. А с ней. Она и сама представляла его.

Эта ситуация напомнила мне, почему каждый раз, когда звонит Мал, я ухожу и изменяю своему мужу. Я ведь не дура. Я знала — нет, знаю, почему Мал начал со мной спать. Чтобы отплатить моему мужу.

И по той же причине он спал со мной прошлой ночью — чтобы отплатить Авроре.

По правде, спать с другим мужчиной, когда у тебя собственная семья, низко. Но как же я? Как же мои чувства? Мое существование?

Неужели мне суждено всю жизнь стирать, убирать, кормить и готовить?

Быть нелюбимой, одинокой и отдавать всю себя детям, которым все равно, и мужу, который даже на меня не смотрит?

Я не хотела разрушать свою семью.

Не хотела рисковать всем, что у меня есть.

Я не планировала влюбляться в мужчину, который никогда не станет моим.

И попутно все уничтожить.

Теперь мой Шон все знает, но мы не разводимся.

Нет. Он выше этого. Лучше меня. Он лишь сказал, что если лично увидит Мала еще раз, то заберет у меня детей.

Я знаю, что он хочет прикончить Мала.

Я и сама хочу прикончить его.

Но по другим причинам. Я только что увидела девушку, в которую он влюблен, и осознала, что мне ничего не светит.

Вот вам причина, по которой сказки заканчиваются сразу же, как принц спасает принцессу. Никому не понравится, что принцесса страдает от послеродовой депрессии и мужа-пьянчуги и к тому же складывает белье.

А Мал? Он был принцем, промчавшемся мимо меня на лошади в другом направлении.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Наши дни

Мал

Рори трясет от холода.

Я запретил ей идти со мной. Она послушалась? Нет. Слушалась ли она меня хоть раз? И тут ответ отрицательный. Посчитав, что ей подвернулся случай поработать, Рори просто схватила камеру и вылетела за дверь.

Безусловно, мне хочется размозжить себе череп о камень, потому что сейчас в моем доме гостит одурманенная коксом рок-звезда, заработавшая себе репутацию разгильдяя. Эштон Ричардс весь такой беспечный чувак, совершенно не подозревающий, как же он бесит. Он из тех прирожденных козлов, что считают, будто мир им чем-то обязан, а другие сделают за них всю работу. Кокаиновая зависимость — побочный эффект жизни крутой рок-звезды. Если бы Мик Джаггер и Стивен Тайлер в знак неповиновения решили пропрыгать четыре дня на одной ноге, то Эштон перекачал бы себе мышцы бедра и всюду бы опаздывал.

Мой телефон звонит в тысячный раз за минуту.

Десять пропущенных звонков от босса-кокаинщика.

Такое вот прозвище я дал Райнеру.

Мы бредем по полям рядом с коттеджем, и я закрываю глаза на то, что формально сейчас вторгаемся в чужие владения. Эта земля отныне мне не принадлежит. После «ночи, что все уничтожила» я продал каждый дюйм, оставив себе только дом. Мне не хотелось нести за эту землю ответственность и были нужны деньги на покупку нового жилья для Ма, отца Доэрти и Элейн, мамы Кэтлин. Да еще и та экстренная операция, из-за которой нам пришлось срочно лететь к американским врачам. Она тоже обошлась мне немалой кровью.

Я останавливаюсь рядом с бунгало, больше напоминающим лачугу. Это единственный стоящий поблизости дом. Сжимаю руку в кулак и барабаню в дверь. Дом принадлежит Смитам (семье, не группе), а Смиты знают то, что не знает Рори, поэтому, само собой разумеется, я настороженно отношусь к грядущему разговору.

— Привет, — открывает дверь Бренда, шестидесятилетняя домохозяйка. В доме за ее спиной чувствуется запах свежих пирогов и виден теплый желтоватый свет.

Краем фартука, повязанного вокруг толстой талии, соседка вытирает отекшие с набухшими венами руки. В ту же секунду, как она замечает меня, на ее умиротворенном лице появляется жалость.

— Господь всемилостивый, Малаки. Как ты? Я как собиралась проведать тв...

— Вы случайно не видели странного мужчину? — перебиваю я ее. Я не обращаю внимания на то, что вся деревня видит во мне Моисея, которого бросили в камышах в долине Нила — может, чтобы спасти, а может, умирать медленной мучительной смертью.

Разумеется, Рори скоро узнает эту слезливую историю, если ее до сих пор не просветили.

Брови Бренды резко пикируют вниз.

— Что ты имеешь в виду? Опасного? Подозрительного?

— Скорее, на психа похожего. Золотистый халат, длинные патлы. Похож на Иисуса Христа в стиле семейства Кардашьян.

Она цокает языком:

— Извини, милый.

— Ничего. — Я поворачиваюсь. — Спасибо!

— Подожди! Зайди в дом! Возьми пирог! — кричит мне вслед Бренда, готовая прийти на помощь бедному брошенному мальчику, но я дергаю Рори за руку, чтобы та не успела услышать вопросы, мольбы и соболезнования.

— Обязательно вести себя так, словно тебя воспитали болотные твари? — Рори вырывает ладонь из моей хватки и засовывает руки в карманы.

У нее стучат зубы. Рори умрет, если отважится сегодня лечь в гостиной. Я не удостаиваю ее ответом.

— Райнер обрывает мне телефон, — пытается она сменить тему. — Тебе тоже?

— Да.

— Как думаешь, нам стоит ответить?

— «Нас» не существует. Я сам по себе, ты вольна делать то же самое.

Сегодня, когда у нас с Рори случился в ванной спор, от которого кровь в моем теле прилила к члену, я чуть не сказал, что она может занять мою постель, а в спальном мешке буду спать я. А потом она заикнулась о запертой комнате, и ожили все самые ужасные воспоминания, снеся на корню любые мои добрые намерения.

— Куда он мог пойти? Он не воспользовался машиной. — Спокойно реагируя на мое поведение, Рори приплясывает, чтобы согреться.

Машина до сих пор стоит у моего дома. К тому же сильно сомневаюсь, что Ричардс и выключателем света умеет-то пользоваться, не говоря уже о настоящей машине. Нет, он где-то поблизости. Снова звонит мой телефон. Райнер. Меня не особо волнует, что мы пропустили звонок. Срал я на эту работу, как и на благополучие вымирающего вида тараканов на Мадагаскаре. Проблемы будут у Ричардса.

И у Рори.

— Райнер злится, —рычит она. — Этот проект зарубит мне карьеру.

— Мы его найдем, — говорю я.

— Ага. — Рори делает странные движения: вертится и прыгает, чтобы согреться. — Наверное. Вокруг одно сплошное поле и этот дом. Удивительно, как тебе сюда вообще почта доходит.

Тебе ли не знать.

Это ведь ты отправила то жуткое письмо.

Мы минуем дом Смитов и спускаемся в долину. Темнеет, и у нас точно появятся проблемы, если в ближайшие полчаса мы не найдем Ричардса. Я не хочу звонить в полицию и заявлять о его пропаже. Одно дело — потерять кошелек, но совсем другое — потерять известнейшую в мире рок-звезду.

К другим новостям. Рори задалась целью болтать до тех пор, пока у меня не отвалятся уши.

— По-моему, я слышала оттуда какой-то звук. — Она показывает на хлев в пяти минутах ходьбы. — Пошли, проверим. Знаю, каково это. Первые два года учебы общежития были переполнены, поэтому мне частично оплатили дом вне студенческого городка. Он был огромным, но также, как эта ферма, находился далеко от цивилизации. Жильцы получали почту, наверное, раз в неделю. Мы постоянно задерживали оплату по счетам. Все кончилось тем, что нам пришлось арендовать почтовый ящик в кампусе, но их постоянно вскрывали, потому что родители отправляли детям деньги и много ценных вещей. Это был сущий кошмар.

Что она лепет? Мне плевать на ее почтовый ящик.

На ее бывший дом.

На общежития и родителей чужих мне людей. И уж точно мне нет никакого дела до счетов, которые она оплачивала восемь лет назад.

— Наконец, — невозмутимо продолжает она, — я решила перенаправить всю свою почту на мамин адрес. Ты знаешь о моих к ней чувствах, но и рисковать я просто не могла. И так была по уши в долгах. Не хотелось платить пенни за неоплаченные счета. К тому же мама предложила покрыть расходы и взяла эти заботы на себя, так что я была в выигрыше. Вот, пойдем туда. — Рори останавливается и показывает на сарай. — Вроде оттуда я и слышала шум.

Нахмурившись, иду за ней. Мое мнение по поводу ее словесного поноса несколько изменилось.

— Значит, твоя почта перенаправлялась в Нью-Джерси, — говорю я, стараясь не выдать голосом любопытство.

— Да, тормоз. Неудобно жить у черта на рогах, если хочешь получать почту вовремя.

— И сколько так продолжалось?

— Примерно три месяца, как я съехала? Вроде да.

— А, — стараюсь произнести буднично, хотя в голове проносится: «Какого черта?!». И заглавными буквами.

Фрагменты головоломки встают на место, но картина в целом еще нечеткая и неправильная. Отличная от того, какой я ее считал. Рори теперь не выглядит злодейкой, а я не похож на потерявшего надежду героя.

— Дом был очень классным. Со мной жили восемь девушек. Одна их них — моя лучшая подруга Саммер. Не помню, рассказывала ли я тебе о ней. Она стала актрисой в шоу на Бродвее...

— Выходит, письма за тебя открывала твоя мама, — перебиваю я. Мозг сейчас расплавится.

Рори дрожит и продолжает прыгать. Я мог бы одним касанием избавить ее от страданий, ведь мне никогда не составляло труда разогреть и возбудить эту девушку, но если она отвергнет меня, я буду раздавлен.

— Да. Но настоящих писем я не получала. Только… счета и мусор всякий. Я и так начала копить кредиты. Задержку по счетам не могла себе позволить. — Рори возится с камерой, которая висит на ремне вокруг ее шеи.

Несмотря на то, что внешне я кажусь спокойным, ощущение такое, словно на меня валится тонна кирпичей.

Я упустил самую главную часть правды. Ту, что не была озвучена. Ее правду.

Я ни разу не поинтересовался, как она объяснит случившееся. Да и возможности такой не представилось. До сих пор. До сих пор.

Я знал две версии нашей истории, но ни одна из них не принадлежала самой Рори. Ни разу я не слышал ее версию.

Одну мне поведала Кэтлин.

Другую — Дебби, ее мать.

И, похоже, все это время Рори находилась в полном неведении. Ее письма уходили в Нью-Джерси.

Конечно, не все сходится, но с камнем на сердце понимаю: много лет я верил в то, что оказалось ложью. Все, во что я верил относительно нее. Рори вообще не собиралась губить мою душу. Рори не знала. Виновата ее мать. Во всем.

Рори не отвергала меня.

Не предавала.

Не презирала за случившееся.

А может, того и вовсе не было.

Рори продолжает болтать, ни о чем не подозревая. Может, пытается умаслить меня. Она теребит кольцо в носу. Нервничает.

Боже, Рори. Боже.

Земля уходит из-под ног. Внутри тоже все переворачивается. Это все меняет.

Рори до сих пор невинная, хорошая и рождена, чтобы стать моей. И так и будет. Даже если придется сразиться с Каллумом и ее матерью, и всей деревней.

Что я и сделаю.

Возможно, понадобится возобновить утренние отжимания, если я планирую развернуть полномасштабную войну со вселенной.

Рори вытягивает шею в поисках Эштона и не подозревает о переломной мотивирующей беседе, которую я веду сам с собой. Она понятия не имеет, как изменился мой мир за последнюю минуту.

— …переехала на Манхэттен из огромного дома в крошечную квартирку с одной спальней. Саммер повесила занавеску из бус, чтобы поделить комнату на две. Но, скажу я тебе, как же неловко, когда она приводит домой парней...

Я останавливаюсь.

Она в результате тоже. Рори делает еще пять шагов и понимает, что я отстал. Поворачивается ко мне и недоуменно наклоняет голову.

Все это время.

Весь этот гнев.

Напрасен.

Я хочу ее обнять.

Хочу пасть на колени и умолять о прощении.

Плакать.

Рассказать, что случилось.

Скрыть от нее, чтобы ей не пришлось узнать, насколько отвратительна правда.

Хочу поцеловать ее. Зарыться в ее длинные и теперь белые как снег волосы. Прижаться губами к переносице, меж ее ног и к груди, в которой под моей ладошкой ее прекрасное непорочное сердце всегда бьется быстрее. Я хочу согревать ее. Вечно.

— Что? — хмурится Рори, как маленький ребенок, которого только что просто так отчитали. — Почему ты так на меня смотришь?

— Как? — улыбаюсь я и радуюсь, что в темноте ей не видно, как блестят мои глаза.

— Как… не знаю. Словно я спасла тебе жизнь. Ты выглядишь расстроенным, но счастливым.

— Так и есть, — признаюсь я. — И ты спасла, — тихо шепчу, зная, что она не услышит.

— Пожалуйста, пойми меня правильно, Мал, но такого вспыльчивого человека, который бы приводил меня в бешенство и недоумение, я еще...

Я готов сделать шаг и зацеловать ее до смерти. И к черту хахаля-пижона и его ханжескую семейку, и ханжеское обручальное кольцо, которое я нашел в тумбочке в их комнате, когда вернулся, чтобы достать из ведра салфетку из «Кабаньей головы». Упс.

Рори никогда не узнает, что он собирался сделать предложение до того, как я позвал ее на работу, никогда не узнает, что он забыл здесь кольцо, потому что мозгов у него столько же, сколько у тубуса с лекарством.

Рори никуда не поедет. Она останется со мной.

Она перестает болтать, но не для того, чтобы сдаться на милость моему почти поцелую. Рори поднимает ладошку и, прислушавшись, наклоняет голову.

Из-за сарая раздается вопль:

— Не смей даже подходить ко мне. Ты знаешь, кто я такой?

Громко фырчит корова. Мы с Рори хмуро переглядываемся и по грязной и скользкой траве идем за сарай.

Завернув за угол, видим Эштона Ричардса, который сорвал мне поцелуй. Парень синий от холода в своем золотистом халате и похож на настоящего психа.

Ричардс болтает руками перед собой. Напротив него стоит корова, но животное пятится назад, явно понимая, что из них двоих она более разумное и вменяемое существо.

Эштон поднимает одну ногу в воздухе и спотыкается, пытаясь залезть на корову. Черт. Он хочет сесть на нее верхом.

— Иди сюда. Да ты в курсе, сколько женщин отказались бы от своих родных, чтобы я сел на них верхом? В курсе? — то ли плача, то ли смеясь, спрашивает Эштон.

Я замечаю, что плачет он по-настоящему, и теперь сцена представляется совсем бредовой.

Он выглядит… раздавленным. Убитым горем. На грани нервного срыва.

Рори поднимает камеру, настраивает вспышку и тихонько делает несколько снимков. Умница, думаю я. Не только потому что работа для нее важнее всего, но и из-за уверенности в ее взгляде. Довольная съемкой, она молча протягивает мне камеру и, подойдя к парню, тянет сзади за халат.

— Эштон!

Он разворачивается и неуверенно смотрит на нее, а потом хлопает себя по лбу.

— Секс-рабыня! Черт тебя дери, твой парень стал таким мрачным после того, как ты ушла. Надеюсь, вы разобрались между собой.

Он хлопает себя по нагрудному карману и выуживает мятую пачку сигарет. Вдруг Эштон снова улыбается. С чуваком точно что-то не так.

И пусть этот идиот прав, но Рори сознательно пропускает мимо ушей информацию и обхватывает его руками. Меня не радует, что она трогает Эштона, но если мы сейчас же не уведем его домой, всю следующую неделю он проведет в больнице в битве с опасной пневмонией.

— Могу я тебе кое-что сказать? — спрашивает Рори.

Он пожимает плечами под ее ладошкой.

— Эш, нельзя ездить верхом на коровах.

— Это не корова. — Эштон тыкает в сторону коровы почти зажженной сигаретой и очерчивает ею круги, как будто что-то доказывает. — Это лошадка, сладенькая.

Я прижимаю ко рту кулак, чтобы скрыть улыбку. Рори спокойно кивает. Она чертит ладошкой круги на спине Эштона и осторожно ведет его ко мне.

— Почему ты решил, что это лошадь? — поддерживая разговор, спрашивает она.

— Она же вся коричневая. А коровы либо белые, либо черные, либо черно-белые.

— Хм… — произносит Рори, словно обдумывает его доводы «за». — А еще?

— Когда я подошел, она выбежала из сарая. Коровы не бегают. Они жирные и ленивые.

Ошибается. Я часто видел, как бегают коровы. Правда, выглядит это странно, но такое возможно. Бег им дается с трудом — так пожилые дамы пытаются догнать отъезжающий автобус.

— А как ты вообще сюда забрел?

Рори старается его разговорить. Они доходят до засыпанной гравием дорожки, где стою я. Мы продолжаем путь к коттеджу, прекрасно понимая, что Эштон под таким кайфом, что в любой момент развернется и побежит обратно к корове с требованиями покатать его. Нужно отвлекать его, пока не окажемся в доме и не запрем под замок.

— Я искал тебя. — Ричардс поворачивается к Рори и тыкает в ее руку сигаретой.

К счастью, она погасла, потому что поджечь ее он так и не смог. Я стискиваю зубы и пролезаю между Рори и Эштоном, обхватив последнего за спину и вмешиваясь в их разговор. Как же приятно защищать Рори. Пытаться ее ненавидеть утомительно и бесполезно.

Во-первых, она вообще не заслужила ту ахинею, что я творил. А во-вторых, мне всегда было хреново, когда я ее расстраивал.

— И зачем ты меня искал? — озадаченно спрашивает Рори.

— Потому что наш хозяин стал угрюмым придурком. Знаешь, милочка, сомневаюсь, что от тебя ему нужен только секс. Он улыбается, только когда ты рядом.

— Наш хозяин женат, — отвечает Рори. Мы втроем идем по дороге, ведущей к дому. — На другой женщине. Искать меня необходимости не было.

— Нет, он не женат, — смеется Эштон бурно, громко и гораздо раздражительнее, чем позволено законом.

— А еще ты принял корову за лошадь, Ричардс. Не уверен, что ты в состоянии делиться своим мнением — во всяком случае, о моем семейном положении, — бурчу я.

Я не готов к тому, чтобы она узнала. Не так. Я хочу сам ей рассказать, чтобы у нас появился шанс.

Нам нужно остаться наедине. Где тихо. Где тепло. Где я смогу все объяснить.

— Это не мнение. — Ричардс насвистывает, петляя по дороге. Я крепче сжимаю его плечо. — Ты не женат, приятель. Райнер рассказал мне ту историю.

Этот идиот совсем под кайфом?

— У него обручальное кольцо, — напоминает Рори.

— Это потому что он женатился, — икает Ричардс.

— Ричардс, — завожу я.

— Нет такого слова «женатился», — вскользь замечает Рори.

— Конечно, есть. Это значит «женат». Но в прошедшем времени.

— Заткнись, — злобно произношу я и крепко сжимаю плечо Эштона, но он в таком неадеквате, что не замечает.

— Типа развелся? — Рори пинает камешек. Она пинает их с тех пор, как вышла на эту дорожку.

— Нет, типа вдовец. Типа его жена преставилась и все такое. Почему ты не в курсе этой ерунды? Ты же его сексуальная рабыня. Вы что, только трахаетесь, а по пустякам совсем не болтаете? Ну, пока он достает хлыст или ставит зажимы тебе на соски? — Ричардс цокает и качает головой. — Ну и молодежь нынче пошла.

Рори застывает, а вместе с ней останавливаемся и все мы, потому что сбиваемся в кучу. Я зажат между ними и смотрю себе под ноги.

Вижу, как Рори качает головой. Кусает с силой губу. Я крепко зажмуриваюсь. Гори ты в аду, Ричардс.

Засранец вываливается из моих цепких объятий и, снова пытаясь зажечь сигарету, смотрит то на меня, то на Рори. Сигарета и зажигалка, которой он щелкает, вообще в разных полушариях.

— О, понимаю. — Он кладет руки себе на колени и начинает ржать. — Теперь очень даже понимаю что к чему.

Мы оба молчим. Я хочу сказать ей, что не врал. Я был женат на Кэтлин. Она умерла, но мы были женаты. И это ужасно. Очень.

Сама свадьба.

Смерть.

Те слова Кэтлин, что однажды я ее уничтожу.

И кто бы сомневался, что так и случилось.

— Ребят, вы вовсе не рабыня и господин. — Эштон наконец успокаивается и откидывает сигарету в сторону. — Вы как… не знаю. Лопухнувшиеся в прошлом любовники.

Опять тишина.

— Ты влюблен в нее, — тыкает он пальцем мне в грудь. — Приятель, ты по уши влюблен. А ты… — Он поворачивается к ней. — Ты… не уверен насчет тебя. Но точно в полном раздрае.

— У меня есть парень, — бормочет она и пинает маленький камешек с такой силой, что он отлетает на другую половину поля.

По тону голоса Рори не могу распознать ее настрой, и это меня убивает, потому что и она убивает меня. Сегодняшний вечер полностью перевернул мою жизнь, но все останется по-старому? Что, если уже слишком поздно?

А если она все-таки выйдет за придурка с вареными яйцами?

— Твой парень знает, что ты смотришь на другого мужчину так, словно его сперма — нектар богов? — спрашивает Ричардс.

Я налетаю на него и, обхватив пальцами шею, сжимаю ее.

— Следи за языком, когда говоришь о Рори, — предупреждаю я. — Или зубов не досчитаешься.

Я ослабляю мертвую хватку на его шее. Ричардс смеется и продолжает идти так, будто я не переломал ему только что кости. Мы с Рори бредем за ним в том же темпе. Теперь он что-то напевает себе под нос, не обращая на нас никакого внимания. Не знаю, на чем торчит Эштон, но надеюсь, там подмешан цианид, потому что с каждым прожитым им годом ангел («Виктории Сикрет») теряет крылья, а наше поколение становится только тупее.

Наконец Рори заговаривает:

— Мал.

В ее тоне — сочувствие. Вот как.

— Ужасно соболезную твоей потере.

Ну хотя бы не злится за ложь.

— А еще я так зла, что готова прибить тебя на месте.

Беру свои слова назад.

Я провожу рукой по затылку и дергаю себя за волосы.

— Почему ты ничего не сказал? — шепчет она.

Идущий впереди нас Эштон машет руками и горланит мелодию. Что-то о птицах и пчелах. Надеюсь, он не верит в такой вид оплодотворения, а иначе по нашей планете в будущем будет бегать неизмеримо много детишек Ричардса.

— Если бы ты знала правду, то не поехала.

— Точно. — Рори теребит колечко в носу.

— Точно. — Я встречаюсь с ней взглядом впервые с тех пор, как она узнала. — Ты заслужила эту работу. Зачем отказываться от такой возможности из-за договора, написанного на салфетке? Из-за прежнего пламени?

— Потому что оно еще теплится. Как ни крути, но этот огонь обжигает как раньше. — Она отводит глаза.

Начинает моросить.

Рори не спрашивает, сохранил ли я салфетку. Учитывая, как я вел себя по отношению к ней, она наверняка считает, что я обошелся с салфеткой как с заразной бумажкой и сразу же от нее избавился.

— Как? — вместо того шепчет Рори.

Она говорит о Кэтлин, но я не готов к этому разговору. Для начала мне нужны четыре бокала чего-нибудь крепкого и Рори, голышом лежащая в моей постели. Но ни первому, ни второму сегодня не суждено сбыться.

Она глотает слезы. Отводит взгляд. Подозреваю, что пережидает минуту, дабы свыкнуться с мыслью, что отношения со сводной сестрой наладить так и не удастся. Что такими они и останутся. Навеки испорченными.

— Когда будешь готов. — Рори берет меня за руку и сжимает ее. — И когда перестанешь вести себя как сволочь, конечно же, — добавляет она. И, думаю, тут она не шутит.

Я это заслужил.

Я понимаю, что это дружеский жест. Понимаю, что он должен меня утешить. Но не могу унять пробежавшее по моему телу удовольствие и решимость.

Эштон Ричардс наворачивает круги под дождем и орет:

— Мы все однажды умрем, но это неважно, потому что мы ужасные эгоисты и одержимы всякой фигней.

Мы не обращаем на него внимания.

— Бог, чего ты ждешь? — раскинув руки в стороны, кричит Эштон в небо.

Мы с Рори переглядываемся.

— Я скажу Райнеру отправить его в реабилитационный центр, как только мы закончим, — произносит она.

— Отличная мысль.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ МЕРТВОЙ КЭТЛИН

Знаете, я сходу признаюсь. В этой истории злодейка — я.

Я врала.

Я обманывала.

Я обернула события в свою пользу.

Я говорю вам то, что вы хотели услышать, но я человек разносторонний и уж точно не так плоха, как Глен.

Я любила Мала с самого начала. С двух лет, а не с четырнадцати, когда все остальные девчонки в Толке наконец заметили, что странный парнишка Доэрти теперь не такой уж и странный, а веселый, классный, умеет кататься на грязных байках и проколол себе уши и нос.

Я полюбила его сразу же, как он разрешил мне играть во врача, а сам покорно стал пациентом. Он в шутку просил трогать себя в тех местах, о которых в том возрасте я даже не подозревала.

Полюбила его сразу же, как он тайком пронес закуски на воскресную мессу и поделился ими со мной, потому что нам постоянно было скучно.

Я любила его, когда он учился играть на гитаре, а я училась вышивать, и у нас ничего не получалось.

Я ни о чем не жалею. Я поступила так, потому что считала, что сделаю его счастливым.

Просто помните это, пока читаете, хорошо?

Помните, что сейчас Рори здесь не просто так.

И что я любила своего еще живого мужа до того, как возненавидела свою сводную сестру.

Очень-очень любила.

На самом деле любила его до смерти.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КОРОВЫ

Хочу заметить, что фермеры, трудящиеся в сарае, где я живу, всегда включают радиостанцию с легким роком, и мне с великим трудом удается не злиться на них. В любом случае это значит, что я знакома с творчеством Эштона Ричардса и, хоть и не считаю себя экспертом, смею заметить, что он ни хрена не стоит.

Хреновый артист, хреновый певец и наверняка хреновый человек, если судить по первому и последнему часу, что мы провели вместе на нашей планете.

Эштон Ричардс приносит пользы меньше меня. Я хотя бы даю молоко, которое дает вам кальций, который способствует укреплению костей. Очень удручает, что некоторые люди — и в частности Эштон — сознательно отказываются от дарованного им высшего уровня интеллекта.

Он может ходить на двух ногах. Выучить иностранный язык. Играть в судоку.

И он почти не знает животных.

Так что нет, я не позволю ему кататься на мне.

Я ему не лошадь, не машина, не женщина и не космический корабль.

На корове ездить нельзя.

Ни за что.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Наши дни

Мал

По возвращению домой Ричардс по-прежнему на седьмом небе от кайфа и, похоже, в приподнятом настроении. Он так и норовит все потрогать у меня в доме. Когда Эштон касается моей собственности, возникает ощущение, будто он касается и меня. А я в данный момент не особо хочу чужих прикосновений, кроме прикосновений Рори.

— Дружище, постой спокойно, ладно? — вздыхаю я.

Он включает радио и начинает танцевать в гостиной, хотя нет ничего радостного в песне Джорджа Майкла о том, как прошлым Рождеством ему разбили сердце. Почему рождественские песни крутят после Рождества — великая тайна, которую вряд ли можно разгадать после праздничной обжираловки.

Рори в ванной чистит зубы и готовится ко сну.

Когда я перевожу взгляд на Ричардса, то вижу, как у барной стойки он пытается прийти в себя с помощью мартини, на ходу добавив маринованное яйцо вместо оливки. Я собираюсь в душ, чтобы прочистить голову и придумать сценарий того, что скажу Рори. Я посмеиваюсь себе под нос, потому что притащил ее сюда с одной-единственной целью, а теперь как будто готовлюсь к рождению ребенка за несколько часов до его появления на свет. Все новое, волнующее и другое.

Песня заканчивается и начинается другая.

«Колокольчики Белль», написанная и исполненная Гленом О’Коннеллом.

Нет. Нет. Нет. Рори нельзя ее слышать.

— Выключи, — гаркаю я, хватаю мяч для регби, который сегодня притащил Ричардс («Приятель, этот мяч такой стремный. Я должен его купить»), и крепко его сжимаю, чтобы снять напряжение.

— Почему? Мне нравится эта песня! Этот старик О’Коннелл был артистом одного хита, но какого хита! — Эштон начинает пританцовывать под медленную лирическую мелодию, видимо считая свои движения соблазнительными. На деле же он похож на ковыляющего домой пьянчугу.

Поняв, что на уступки Ричардс не пойдет, я просовываю мяч подмышку и иду к барной стойке, чтобы успеть выключить радио до того, как Рори выйдет из ванной.

— Я сказал: выключи. — Я тянусь к радио, но Ричардс бьет меня по руке.

«Дождь или свет, снег или солнце, ты всегда будешь той самой...»

— Нет! Она меня вдохновляет.

— На что? Ты даже песни себе написать не можешь. Наверное, потому что ты чертов неуч.

По правде говоря, я и так зол на Ричардса как черт из-за того, что он проболтался насчет Кэтлин. И я не «Инстаграм». У меня нет фильтров, когда дело касается тех, кто не Рори. Я говорю все, что приходит мне в голову. Побочный эффект, потому что теперь терять нечего.

«Звенят колокольчики, поют хоры, сегодня Рождество...»

— Сурово, — надувает губы Ричардс. — Возьми свои слова обратно, приятель.

— Вырубай.

— Не-а.

«Как бы ты ни была красива, мы должны попрощаться, сойти с пика, чтобы только опуститься на самое дно...»

Я тянусь к радио, и в то же самое время Ричардс выхватывает его у меня из-под носа. Я бросаю мяч ему в морду и хватаю устройство. Ричардс оступается, держась за нос, ударяется о стену и падает на задницу. Я ищу на ощупь кнопку, но случайно делаю звук громче. Шикарно. Теперь Глен орет на весь дом, и от его голоса сотрясаются стены.

Черт, черт, черт.

Слышу, как что-то падает на пол. Оглянувшись, вижу перед собой Рори, в ее глазах слезы.

Я наконец нажимаю кнопку «выключить», но уже поздно. Она услышала. Разумеется. Господи. Какой идиот этот Ричардс. Он все испортил.

Рори бежит к входной двери, распахивает ее и уносит ноги.

Я инстинктивно следую за ней, даже не подумав о том, чтобы запереть дверь.

Некоторые склонны излишне драматизировать. Но не Рори. Я знаю, что песня отца действительно выбила ее из колеи.

Когда бегу за ней, вспоминаю прошлое — прошлое, когда я не успел.

Не в этот раз. В этот раз я догоню девушку.

Идет проливной дождь. Рори одета в тоненькую пижаму, босая и, безусловно, заледенела. Мне невыносимо даже думать, что ей хоть как-то не по себе.

«Она не твоя. Она встречается с другим», — напоминаю себе я.

«Но пижона здесь нет». — Дьявол у меня на плече теребит бородку как у Сальвадора Дали.

«К тому же ты с самого начала все равно собирался сделать ее своей». — Ангел разглаживает складки на белой робе и перекидывает ногу через мое второе плечо.

Погодите-ка, разве ангел не должен отговаривать меня от попытки погубить ее отношения?

Мой ангел пожимает плечами: «Если они поженятся, он увезет ее в пластмассовый бездушный пригород и изменит с секретаршей-молодухой прежде, чем Рори исполнится сорок. Я видел такое кино. Ей не понравится финал».

Справедливое замечание. Я ускоряюсь.

Я вымок до нитки, гравий с хрустом проседает под ногами. Эта погоня не просто погоня, потому что мои ноги двигаются, а мысли мчатся в одном направлении.

Моя.

Животная идея, грубая, дикая и глупая, но я никогда не прикидывался очень смышленым человеком.

В миг, когда снова встретил Рори под люстрами того банкетного зала, по которому она плыла как сказочная фея, я знал, что разрушу ее жизнь, хочу я того или нет.

Но стать для нее кем-то важным — теперь совсем другое дело. Я не подозревал, что таковое возможно. Теперь знаю.

Я догоняю Рори и преграждаю ей путь на главную улицу. Все заведения в миле отсюда и уже закрыты. Да и бежать от проблем все равно что гнаться за ними. Куда бы и с какой скоростью ты ни направился, они все равно с тобой.

— Отпусти меня! — орет Рори. Дождевые капли стекают с ее носа, ресниц, уголков красивого и грустного рта. — Пожалуйста, оставь меня в покое. Больно. Все ужасно болит. — Она начинает рыдать, падает на колени и повержено опускает голову.

Я кладу на ее макушку ладонь, шестым чувством понимая, что Рори нуждается в прикосновении. Не знаю, как я это понял. С Рори я просто действую.

Увидев ее в Нью-Йорке, я в ту же секунду ощутил порыв накинуть на нее свое пальто, потому как знал, что она всегда мерзнет. Сейчас делаю то же самое. Снимаю охотничью куртку и набрасываю Рори на плечи, откидывая ее мокрые волосы за спину, чтобы они не мешали согреться.

— Почему все так по-дурацки? — у Рори дрожит голос. — Ты вдовец. Моя сестра мертва. Она ненавидела меня всей душой, а теперь я вынуждена жить с этим до конца своих дней. И я даже отцовский голос слушать не могу без истерик. Смерть повсюду. Даже в день нашей встречи я была на кладбище. Словно мы связаны болью. Каждая минута в твоем доме рвет меня на части, а я устала чувствовать себя истерзанной.

Я поднимаю ее на руках, хоть она и сопротивляется и снова оседает на землю. Дождь бьет по лицу. На мне только футболка, и я знаю, что завтра поплачусь за свою самонадеянность, но сейчас меня это не волнует.

— Не говори так. — Я стираю пальцами ее жгучие слезы, будто под дождем это важно. Но это важно. Для меня.

— Почему?

Потому что ты единственная, благодаря кому я чувствую себя живым.

— Да, куда ни взгляни, всюду смерть. Но и жизнь тоже. Тебе нужно просто присмотреться.

— С чего вдруг тебя стало это волновать? Ты говорил, что Кэтлин в Дублине, — пытаясь отстраниться, упрекает Рори.

— Она в Дублине, — хриплым голосом говорю я, чувствуя, как горят уши. — Похоронена на том же кладбище, о котором ты только что говорила. Рядом с твоим папой.

— Мал, Мал, Мал.

Рори вбирает в себя все эти эмоции, а их много.

Она тонет в них, а я не могу ее вытащить. Только время в силах.

— Нет. Прошло восемь лет. Жизнь продолжается.

— Мне нужно уехать. — Она суматошно оглядывается и кусает губу.

Я приподнимаю подбородок Рори, чтобы она взглянула на меня.

— Ты доведешь дело до конца, принцесса.

— Теперь я принцесса? Да что тут происходит? Это… это неправильно. И нечестно по отношению к Каллуму.

— Отказаться от такого предложения было бы нечестно по отношению к тебе.

— Пообещай мне, что будешь вести себя хорошо, — говорит Рори. — Скажи, что перестанешь быть таким злобным. Но еще… — Она морщит носик. — Но еще пообещай, что не будешь излишне не злобным. Признай, что договор на салфетке всего лишь ошибка юности, что не станешь преследовать меня. Каллум такого не заслуживает.

Я качаю головой.

— Прости.

Я не договариваю, что не могу — или не хочу — соглашаться на все ее условия, или что Каллум просто не походит на подходящего для нее парня. Рори для него слишком несовершенна.

Но никогда не скажу ей такое в лицо. И несовершенство ее в хорошем смысле. Каллуму нужна Барби, с которой он сможет играть в идеальный дом. С Рори он не справится.

— Сейчас пора возвращаться.

— Зачем? — вскрикивает она.

— Затем, что нам еще два месяца нужно опекать Ричардса, и терять голову не выход. Тем более из-за того, что на радиостанции, которая понимала, что Рождество закончилось, без видимой причины крутили песню твоего заурядного почившего отца, которого ты знать не знала.

Теперь Рори смотрит на меня, и в ее зеленых глазах плещется все мировое горе.

— Для чего я здесь? — спрашивает она. Тихо. Сурово. Как преподавательница.

В ее голосе слышится угроза, и я хочу высосать эту угрозу из ее рта и собрать языком остатки яда. Но поцелуи подождут. Если поцелую ее сейчас, не смогу остановиться, а мне завтра утром рано вставать. Я дал клятву, которую намерен хранить. И к черту Рори, Эштона, Райнера и весь мир в целом.

— Что еще за вопрос? — Я веду большим пальцем по ее щеке к уголку рта.

Она разрешает мне. Сама того не осознает, но разрешает.

Прощай, пижон.

— Я про то, почему ты не противился? Когда заметил меня в том банкетном зале, почему решил, что работать друг с другом будет умно? И почему ты так на меня злишься? Что тебе от меня нужно, Малаки? — Рори бьет кулачками меня в грудь, отпихивает и стучит ногой по луже между нами.

Дождь все идет, но нам плевать. Рори опять трясет, и на сей раз не от холода. Она выгибает спину, уголки губ расслабляются, и все ее тело буквально кричит: «секс, секс, секс». Я стою перед ней и, когда она снова набрасывается на меня, принимаю на себя удары.

— Сдавайся, — шепчу я. — Я хочу чтобы мы оба сдались, Рори, как ты и обещала восемь лет назад. — До того, как жизнь растоптала все, что у нас было.

— Но договор пропал. Его больше нет! — возражает она.

— Вот что тебе нужно? Листок бумаги? — спрашиваю я.

— Бумага — важная вещь. Брак тоже лист бумаги.

— Да, но люди разводятся.

Рори качает головой:

— Договора больше нет.

Я поднимаю ее и молча веду домой.

Рори

В кое-то веки я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя тепло.

Моргаю припухшими веками и оглядываюсь. Темно хоть глаз выколи. Я лежу на чем-то проваливающемся, скрипят пружины. Я в кровати. В кровати Мала.

Ого.

От паники в горле пересыхает, и внезапно я покрываюсь холодным потом. Я же не могла переспать с ним после истерики из-за отца. Ни за что.

Я провожу рукой по матрацу за своей спиной и понимаю, что в кровати больше никого нет. Уф.

Не до конца убедившись в этом, я поворачиваюсь набок лицом к открытой двери, ищу на ощупь на тумбочке телефон — его туда положил Мал. Откуда-то я это знала. Включаю фонарик и направляю его в сторону гостиной.

Он подсвечивает силуэт Мала. Тот лежит мускулистой гладкой спиной ко мне. Под тонкой тканью футболки виден рельеф его мышц.

Я помню его аромат под дождем: мужской запах кожи и пряных сигарет, и Мала.

А потом сказанные им слова снова не дают мне покоя.

Он хочет, чтобы мы сдались.

Вопреки всему… я знаю, что должна сражаться.

Мне с таким трудом удалось его забыть.

В этот решающий миг тело вспыхивает огнем, как и много лет назад.

Я выключаю фонарик и кладу телефон обратно на тумбу, но на ней что-то лежит — мягкое, но хрустящее. Я снова включаю фонарик и направляю на находку.

Когда я вижу ее, сердце замирает.

Маловероятно...

Наш договор.

Та салфетка.

Здесь. В целости и сохранности.

Мал ее оставил.

Началось.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САЛФЕТКИ

Я в курсе, ладно?

Я и сама не подозревала, что сохранюсь до этих времен, не говоря уже о том, что получу дополнительное эфирное время. Но вот она я, перед вами. И мой дружок Мал холил меня и лелеял. Если вам интересно: пятно от кетчупа высохло и со временем побледнело.

В остальном я чувствую себя просто прекрасно. Пару лет назад немного испугалась, когда меня нашла мать Мала и выкинула в мусорное ведро (как я и предрекала — стоило купить в тот день лотерейный билет). Вернувшись домой, Мал все перерыл. Я слышала, как он в ужасе бормотал: «Нет, нет, нет». К тому моменту я лежала на дне мусорного мешка. Мал перевернул все верх дном и стал рыться в мусоре. Говоря метафорическим языком, я глазам своим не могла поверить. Чтобы вернуть меня, он буквально коснулся мусора. И не просто мусора: остатков еды и мокрой бумаги, и упаковок с острыми краями, и мусорной жижи. Мал все бормотал: «нет, нет, нет». Я подумала, что он сейчас заплачет.

Полное разоблачение: раньше я не слишком воняла, но после происшествия с мусорным ведром от меня пасет как от горящей помойки.

Но Малу, похоже, плевать.

Надеюсь, парень завоюет ее.

Искренне надеюсь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Восемь лет назад

Мал

Дорогая принцесса Аврора из Нью-Джерси,

Вот так конфуз.

В основном потому что именно я настаивал на том, что мы должны положиться на судьбу, но вот дела — пишу тебе письмо, а по сути показываю судьбе средний палец, медленно проезжая мимо ее жилища после того, как сломал на нем замок.

Я решил, что не хочу предоставлять дело судьбе. К черту. Я с ней лично не знаком. Почему тогда должен ей доверять?

Впрочем, я пишу тебе не по поводу договора. Забудь о нем. Хотя, судя по всему, это невозможно. Он еще при мне. Но я пытаюсь подтолкнуть судьбу в нужном направлении.

Я тут подумал, что, возможно, немного поспешил с решением отказаться от отношений на расстоянии. В чем же тут вред? Давай попробуем.

Также хотелось бы отметить, что в последнее время я растерял все желание флиртовать. Между прочим, совершенно ни про что. Полагаю, запал пропал, но дело в любом случае не в сексе. Надеюсь, ты понимаешь. Это скорее испытание. Не воспринимай на свой счет, потому что ты сообразительная, и изумительная, и поступила в колледж, и у тебя великолепные сиськи.

Ты еще думаешь о своем отце? Глупый вопрос. Конечно, думаешь. После твоего отъезда я долго размышлял о твоем папаше. Не подумай, тут нет ничего необычного. Мама говорит, что наши умершие родные присматривают за нами с пушистых облачков, что, как ты сама понимаешь, слишком неправдоподобно и сомнительно, поскольку ты летала на самолете над этими облаками. Но мне нравится идея, что они подглядывают за нами — особенно в твоем случае (и немного в моем, потому что я не совсем бездушен, когда разговор касается моего погибшего папы).

Но не на постоянной основе, потому что без зрителей мне приятнее дрочить и срать, и не могу представить, что это скоро изменится.

Выступления на улице очень успешны. Два музыкальных продюсера из Англии пытались купить мои песни, но есть какое-то приятное послевкусие быть бедным, талантливым и переживать не лучшие времена. Как только я распробую вкус денег, мне крышка, а хочется все-таки получать удовольствие от своего дела.

Не стану балаболить впустую, поэтому хватит обо мне. Как ты? Как учеба в колледже? Есть ли у тебя планы на выходные? На Рождество?

Пробовала ли ты рождественский пирог с фаршем? На самом деле в нем вовсе нет фарша.

Вкладываю несколько марок, если надумаешь отправить мне ответное письмо. Я знаю, что студенты часто испытывают трудности с финансами и все такое.

С любовью, симпатией и преданностью, Мал.

***

Дорогая Рори,

Я понял, что, возможно, был немного настырным в своем предыдущем письме. Наверное, писать о том, что призраки наших отцов наблюдают, как я дрочу, не лучший способ завязать разговор. Не знаю. Я новичок во всей этой дружбе по переписке.

Просто с тех пор, как ты уехала, дома не все ладно. Я пытаюсь все исправить.

У моей сестры Бриджет случился выкидыш. Она была на седьмом месяце беременности. Мы все очень подавлены. Мама уехала на месяц в Дублин ей на подмогу. Я по-прежнему пою на улицах и присматриваю за домом. Халтурю на ферме в попытке помочь маме, поскольку она оставила работу, чтобы пожить с Бриджет. Говорят, у Бриджет депрессия, ей прописали какие-то таблетки, но думаю, что маме они тоже нужны.

В остальном все в порядке. Кэтлин вдруг стала носить очень короткие юбки и занялась стряпней. Думаю, мой приятель Шон по уши в нее втрескался, так что, возможно, скоро мы услышим звон свадебных колоколов.

Я написал несколько песен и хотел, чтобы ты их послушала. Но если ты занята, ничего страшного. А если свободна, то всегда можешь отправить мне свой номер телефона. И не стесняйся писать мне на электронную почту, если тебе так удобнее (да, я в курсе, что это еще одно нарушение правил, написанных на салфетке):

Malachydoharrr1989@gmail.com

Или можешь отправить что-нибудь улиточной почтой. Или просто ответь посредством телепатической связи.

Шучу. Не надо. Не самый надежный способ коммуникации.

Прилагаю еще несколько марок. Вдруг предыдущие ты потеряла.

Целую и обнимаю,

Мал

***

Дорогая Рори,

Поздравляю с победой в конкурсе фотографий. Читал в новостной рассылке твоего колледжа.

Очень горд.

(И в равной степени жалок.)

Мал

***

Дорогая Рори,

Может быть, просто напишешь, что ты жива-здорова, и я перестану тебе докучать?

Пока,

Мал.

***

Дорогой Мал,

Хорошие новости: я жива.

Плохие новости: иногда мне хочется умереть.

Я не собиралась писать тебе это письмо.

На самом деле я совсем не хотела и не хочу тебя ранить. Пожалуйста, помни об этом, пока будешь читать.

Нужно, чтобы ты перестал писать мне. Ты понятия не имеешь, как мучительно видеть твое имя. Мы не сможем встречаться. Я оставила прошлое позади и пытаюсь наладить свою жизнь.

Вернувшись из Ирландии, я обнаружила, что беременна. Я была напугана, одинока и только поступила в колледж. У меня совсем не было средств, чтобы растить ребенка. Не к кому было обратиться. Сущий кошмар — стать матерью-одиночкой без денег и без помощи, и я с ним отлично знакома. И речи не могло быть о повторении судьбы своей матери.

Несколько раз я помышляла связаться с тобой, но что тут скажешь?

Ты там, а я здесь, и вряд ли бы ты смог обеспечить меня и ребенка.

Я сделала аборт. Я не жалею о содеянном, хотя отчасти всегда буду оплакивать потерю этого малыша. Каждый год, просыпаясь, стану думать, сколько бы ему сейчас исполнилось. На кого был бы похож. Кем бы он стал.

Ты был чудесной ошибкой, но это не значит, что я не сожалею о тебе.

Каждое твое письмо напоминает о том, чего мне не стоило делать.

Перестань.

Если я тебе хоть чуточку дорога, ты с уважением отнесешься к моей просьбе и оставишь меня в покое.

Не твоя,

Рори

***

Это письмо режет как острый нож, потрошит внутренности и кидает их на пол. От каждой строчки в письме хочется опустошить желудок.

Из-за его содержания.

Из-за признания.

Из-за аборта.

Из-за ошибки.

Из-за мысли, что письмо не написано от руки, а напечатано — я-то все свои письма писал вручную. Чернила так смазались, что, думается, Рори запихивала письмо в конверт в такой спешке, что даже не дождалась, когда высохнет краска. Это тоже травмирует.

Ее фразы сухие, отчужденные и другие. Совсем не похоже на девушку, что спрашивала меня про Бога и бегала со мной под дождем.

Я теряю контроль. Наконец — в кое-то веки — я слетаю с катушек.

Уйду в длительный запой.

Мама в отъезде, Бриджет в депрессии, Рори избавилась от нашего ребенка, назвала меня ошибкой и ясно дала понять, что между нами все кончено.

Мне незачем жить, не за что умирать, нечему радоваться.

Я еду в деревню. В планах накупить алкоголя на все деньги, что у меня есть, а их немного, учитывая, что мама временно не работает, а я оплачиваю все счета и еду. Подойдя к кассе и хлопнув перед продавцом двумя бутылками водки, я шарю по карманам и понимаю, что в них пусто. Для выступления день был не самый удачный. Погода не задалась, и все, что удалось заработать, я кинул в банку бездомному парню, потому как ему-то деньги явно нужнее.

В кошельке тоже пусто. Под испытующим взглядом продавца делаю вид, будто рыщу по другим карманам, и уже подумываю спереть эти чертовы бутылки, как вдруг из-за моей спины показывается тонкая ручка и вручает даме платежную карту.

Кэтлин, одетая в одно из своих крошечных платьев с вырезом до пупа, делает шаг вперед и соблазнительно улыбается.

— Мал, — воркует она.

В последнее время она постоянно воркует.

Я смотрю, как она оплачивает мне выпивку, и не пытаюсь ей помешать, ведь я чертов джентльмен. С такой же широкой и обольстительной улыбкой она бросает до кучи пачку чипсов и упаковку мятной жвачки.

— Спасибо. — Я хватаю бутылки за горлышки. Помышляю сказать, что буду должен, но не хочу брать Кэтлин с собой. Лучше запихну ей наличку в почтовый ящик.

— Ты не против компании? Могу тебя уложить, если что.

«Не сомневаюсь», — мысленно брюзжу я.

Господи, мне не нравятся мои мысли, я козел. И так мерзко, когда мои приятели показывают друг другу фотографии их обнаженных девушек. По спине мурашки бегут при мысли, что я похож на них.

Кики теребит локон и — представьте себе — воркует:

— Тяжелая выдалась неделя. Много экзаменов.

— Без обид, но сегодня я хочу побыть один. Давай так договоримся: я отдаю тебе бутылку, и мы разопьем ее в следующий раз. Сегодня из меня в любом случае поганый собутыльник.

И это еще мягко сказано. Я хватаю одну бутылку и иду прямиком к машине. Завожу двигатель, но он барахлит. Просто прекрасно. Моему счету в банке не хватало только поездки в мастерскую. Вижу, что Кэтлин медленно приближается к моей машине и машет второй бутылкой. Я вжимаю ногу в педаль, пытаясь завести машину.

Давай, давай, давай.

Рука Кэтлин на дверной ручке. Мы словно в фильме ужасов. Герой успеет или не успеет? Я кручу ключи в замке зажигания, а моя подруга открывает дверь и садится в машину.

— И снова я, — напевает она, зажимая голыми ногами бутылку, чтобы та не упала.

Смотря перед собой, я бью кулаком по рулю.

— Я же сказал, что...

— Мне все равно, — отрезает она. — Я знаю, что ты будешь ужасным придурком. Я все равно хочу тебя поддержать.

Дома я открываю бутылку, и мы передаем ее друг другу, сидя за обеденным столом и наполняя чайные кружки до краев. На улице льет как из ведра, и внезапно я ненавижу Толку, Ирландию и себя. Неудивительно, что Рори не хочет иметь с нами ничего общего. Со всеми нами. Хорошо, что она не знает, каким человеком был ее папаша. Достаточно сказать, что есть весомая причина, почему Кэтлин не убивалась от горя, когда он скончался.

Перестань придумывать Рори оправдания. Она первоклассная дрянь, которая даже не удосужилась сказать, что убила твоего ребенка.

«Ее тело — ее дело», — убеждаю себя. Хотя неплохо бы было предупредить заранее. Я мог бы уговорить ее. Обдумать варианты. Задать вопрос.

Ого, пора завязывать с алкоголем.

— Похоже, тебе нужно еще. Я налью. — Кэтлин похлопывает меня по руке и в третий раз наполняет кружку. Водка выплескивается за край.

Я замечаю, что сама она не пьет. Неудивительно, ведь Кики никогда не была любительницей пригубить. Я замираю и удивляюсь, зачем она вообще сказала, что ей нужно выпить, а потом решаю, что лучше тонуть в жалости к себе и в алкоголе, чем пытаться понять ее мотивы.

— Ты не спросишь, что произошло? — брюзжу я в уже наполовину опустошенную кружку. Первые две порции я вылакал так, словно это была вода.

Кэтлин сидит напротив, качает головой.

— Думаю, я и так знаю, и остается только гадать, что у тебя еще случилось. Я проявляю выдержку.

— Рад, что хоть один из нас может, — бурчу я, вспоминая те дурацкие письма.

Мне никогда не удастся их забыть. Теперь я действительно знаю, что не продам ни одной песни. Я не могу рисковать, ведь если стану известным, Рори может обнародовать ту писанину.

— Ты не заслужил таких страданий. — Кики наклоняется вперед и поглаживает меня по плечу.

— Поверь, заслужил. — Я смеюсь, поднимая лицо к потолку. — Я выставил себя на посмешище. Это только моя вина.

— Мал, ну какое же ты посмешище? Ты самый умный, самый талантливый человек на свете.

— Тогда, миледи, вам пора сменить круг общения. — Я салютую кружкой и в один заход опрокидываю в себя последние капли водки.

Все кружится перед глазами — ослепительно, медленно и лениво. Воздух тяжелый, спертый, удушающий. Я словно на тусклом дне пруда.

Сначала я не замечаю, как Кэтлин садится мне на колени. Только когда она крепко, как удавка, обвивает руками мою шею, я прихожу в себя и резко уклоняюсь от ее рта.

— Кики, — вырывается у меня стон, — нет.

— Ш-ш-ш, Мал, позволь утешить тебя.

Она хватает меня за шею и прижимает мое лицо к своей груди, сдавливая ее. Приятно. Сиськи у нее большие. Носом и ртом чувствую, какие они мягкие и теплые. Они пахнут цветочным парфюмом и немного потом.

Кэтлин теребит мои волосы и целует в макушку. В ухо. В щеку.

— Твоя сестра. Я люблю ее, — хриплю ей в грудь.

Ее декольте так и манит меня. Я просовываю язык в ложбинку, пробуя на вкус соленую кожу. Ощущения не те, и я вспоминаю, по какой причине не занимался сексом после отъезда Рори.

Кэтлин молчит. Она вытаскивает грудь из лифчика и проводит шершавым соском по моей щеке.

— Я не хочу с тобой трахаться, — напрямую говорю я и запрокидываю голову.

Это правда, но я все равно возбужден. Потому что она здесь, и она мягкая, и она хочет того, от чего отказалась принцесса Аврора из Нью-Джерси. Кожа Кэтлин горячая в отличие от холодной кожи Рори, но об этом просто забыть, когда ты обдолбался. Тем более в Кэтлин течет та же кровь, что в Рори — эту кучку ДНК и генов Рори никогда не сможет отнять у нашей деревни. У меня. Кики здесь, в Толке, и мечтает, чтобы я затрахал ее до смерти. А у меня стояк, такой сильный стояк, что в штанах становится тесно.

Ох, как бы мне хотелось быть чуточку похожим на Дэниела или Шона, или Джейка, или любого другого моего приятеля, который с удовольствием переспал бы с Кики, только потому что она оказалась рядом.

— Отстань, — фыркаю я и качаю головой. — Пожалуйста, милая. Тебе лучше не делать этого.

Но руки Кэтлин везде. Они на моей груди, плечах, спине и лице. Они обхватывают мой подбородок, а сама Кэтлин наклоняется и целует меня — страстно, жестоко, беспощадно. С языком, с ненавистью и с разочарованием. Она целует меня так, словно я сотворил с ней что-то ужасное, и наступил час расплаты.

Голова кружится как сломанная карусель. Я бормочу: «Хватит, хватит, хватит».

Кики прижимает ладонь к моему окаменевшему члену и сжимает его.

— Если ты не хочешь, то почему такой возбужденный?

— Тыдолжнаперестать, — заплетающимся языком уговариваю я.

Игнорируя мой приказ, она расстегивает ремень. В голове серый туман из расползающихся в разные стороны мыслей, но мне все-таки удается понять, что к чему. Ее новое пристрастие к коротким юбкам и платьям создает удобный доступ. Она давно все спланировала. И она всегда приносит что-нибудь поесть и выпить. Совпадение? Не думаю.

Я чувствую, как ее теплая влажная вагина опускается на мой эрегированный член.

— Кэтлин, я не хочу с тобой трахаться, — повторяю я, стараясь произнести это внятно.

При мысли о том, что сейчас случится, становится тошно. Потому как знаю, что Рори никогда не примет меня, если узнает, что я переспал с ее сестрой. Эгоистично, что это первая причина, а вторая — я не хочу обидеть или ввести в заблуждение Кики.

— Ты уже меня трахаешь, — шипит она и проводит языком по моей шее. — И будешь продолжать, пока не кончишь.

Она поднимается, потом опускается, двигаясь на мне быстрее, и внизу живота я чувствую напряжение.

— Нет.

— Да, Мал. Я такая мокрая, — произносит Кики.

И это правда. Думаю, никогда еще женщина со мной так не возбуждалась.

На хрен Рори.

На хрен Рори, которая продинамила меня, думая, что мы просто разок потрахались.

Теперь я трахаю ее сестру. Говорят, месть сладка, но во рту стоит такой мерзкий привкус, что блевать тянет.

А вот влагалище Кэтлин совсем не мерзкое. Теперь она полностью забирается на меня верхом и медленно и с упоением двигается по моему стояку. Я слышу шлепки наших бедер. Чувствую ее влагу, которая стекает мне на лобок. Кики стонет в мой рот, ее губы сладкие и ловкие. Сжимаясь вокруг моего члена, она прикусывает меня за губу, которая тут же начинает кровоточить.

Я закрываю глаза и запрокидываю голову так, чтобы она не могла меня поцеловать. Поцелуи я не жалую. Вот секс — другое дело...

— Быстрее, Рори.

Если Кэтлин и замечает мою оплошность, то спускает мне ее с рук. Ее движения набирают обороты, в паху все сжимается, и я понимаю, что скоро кончу.

Я всегда старался быть хорошим любовником. Ублажать, двигаться резче, прочувствовать, что нравится девушке, что не нравится. Но в эту минуту мне просто хочется получить удовольствие от того, что я в сестре Рори, без ведома последней выкорчевать ее каким-то образом из своего сердца.

И все же я крепко зажмуриваюсь и представляю, что трахаю Рори.

— Рори, Рори, Рори, — бесстыдно скандирую я, настолько потеряв связь с реальностью, что не могу сейчас быть милым, порядочным, адекватным. — Я кончаю.

— Кончай, — нудит Кэтлин.

Клянусь, сейчас у нее такой же хриплый и низкий голос, как у Рори. Я изливаю в нее семя и рычу от расстройства и удовольствия.

Чувствую, как выплескивается в Кэтлин сперма и только тогда понимаю, что забыл натянуть презерватив.

И только тогда понимаю, что мне вообще-то плевать.

Один, лишь один незащищенный секс с Рори, и все кончилось плохо.

Но Кэт… Кэт не такая как ее сестра.

Она предана мне. Она не охотник, а безотказная жертва.

— Знаешь, я не возражаю, — тихо произносит Кэтлин. — Если будешь называть ее именем. Правда, не возражаю. Думаю, это добавляет перчинки. Мне нравится.

Одной рукой сжимаю ее талию, другой — подбородок и крепко целую, не обращая внимания, как мне на колени стекает кровь.

Закрываю глаза на суть случившегося.

На то, что она сейчас со мной сотворила.

На то, чего я нехотя ее лишил.

И на катастрофу, которая поджидала нас за углом.

ГЛАВА ДВЕННАДЦАТАЯ

Наши дни

Рори

Рори: Ты сидишь?

Саммер: Засранка, что за вопрос такой? Кто же без надобности встает? На дворе двадцать первый век. Мы стоим только в спортзале или в очереди за «Джамбо Джус».

Рори: Мал — вдовец.

Саммер: ???

Рори: Что конкретно ты не поняла?

Саммер: Если честно, я не поняла, куда ты вообще пропала и с чего вдруг пылишь.

Рори: Извини. Извини. Просто я в шоке. Кэтлин уже какое-то время мертва. Мал не делится подробностями. Саммер, я в смятении. Она была мне сестрой.

Саммер: Сводной сестрой. И я тебя понимаю. Но не забывай, что она не была святошей.

Рори: Все равно. Как мне поступить?

Саммер: Пакуй чемодан и прощайся с Киллианом Мерфи-младшим. Предчувствую беду. Он официально свободен и не оставит тебя в покое просто так.

Рори: Во-первых, мы вместе работаем. И во-вторых, он вовсе не похож на Киллиана Мерфи.

Саммер: Во-первых, мне все равно. И во-вторых, какая досада, правда?

Рори: Серьезно. Что мне делать?

Саммер: С Малом. С Малом ты точно что-то натворишь.

Рори: Почему тебя совсем не трогает смерть Кэтлин?

Саммер: А почему тебя это трогает после того, что она наговорила тебе перед твоим отъездом?

Рори: Я должна еще кое в чем признаться.

Саммер: Я знала, что все гораздо хуже. Знала. Признавайся.

Рори: Он сохранил салфетку.

Саммер: Откуда ты знаешь?!?!

Рори: Прошлой ночью он оставил ее на моей тумбочке.

Саммер: $#%$%&^^*#%#!!%%^&^%&%^

Рори: А потом заявил, чтобы мы покорились судьбе.

Саммер: <гифка возмущенного Джея Александера, судьи «Топ-модели по-американски»>

Рори: Поверить не могу, что ты потешаешься над этой ситуацией. Все серьезно.

Саммер: Серьезно, ведь он вдовец. Серьезно, ведь я предупреждала тебя: плохая идея. НЕ серьезно, ведь следующие несколько недель ты проживешь на седьмом небе от оргазмов, которые будут тебе стоить идеального парня.

Рори: Я не собираюсь изменять Каллуму.

Саммер: Помяни мои слова. К концу сегодняшнего дня ты окажешься голой в постели Мала.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САММЕР

Ребята, я хочу сделать признание, но оно будет ужасным.

Оно не о том, что я ужасный человек. О том, что я настоящая. Хотелось бы мне не быть такой настоящей. Вот бы стать неунывающим героем книги или сериала: верным, добрым и всегда готовым прийти на помощь. Но я не такая.

У всех есть свое прошлое, а мое несколько месяцев назад доставило мне кучу неприятностей.

Пока я хочу, чтобы вы знали только одно: я очень-очень люблю и всегда буду любить свою лучшую подругу.

Но любовь существует в разных формах и субстанциях, и она не всегда полна радужных эмоций, которые вы себе представляете.

Я люблю Рори, но порой хочу, чтобы она очнулась.

Она слишком наивная, слишком зацикленная на своих проблемах, слишком беспомощная.

Кто согласится уехать в Ирландию на два месяца для того, чтобы работать с любовью всей своей жизни, и оставит в другой стране парня, которого явно не любит?

Рори.

Все кончится слезами.

Я лишь надеюсь оказаться рядом, чтобы утереть их.

Ах, а по поводу признания? Потом.

Наши дни

Рори

На следующее утро я просыпаюсь от запаха свежеиспеченного торта и бреду на него как мультяшный герой, практически вплывая в гостиную. Какао, сахар и теплая сдоба с хрустящей корочкой. На кухне замечаю Мала, который стоит ко мне спиной. По его влажным взъерошенным волосам понимаю, что он недавно вышел из душа, а подтянутое тело облегает темно-серый свитер и темно-синие джинсы. Мал ходит по кухне в грязных ботинках, на столешнице рядом остывает торт. Как только наши взгляды встречаются, моя улыбка сходит на нет.

Он кошмарно выглядит.

Загорелая кожа бледная, глаза понурые и слезятся, нос красный. Он выглядит так, словно вымотался донельзя. Шея и лицо покрыты бисеринками холодного пота. Мал переносит торт на барную стойку, чтобы тот остыл, а потом достает из-под нее небольшой подарочный пакет и ставит его рядом.

— Я ухожу, — безучастно уведомляет он.

Его грубоватый голос особенно резкий, особенно хриплый, особенно другой. За ночь что-то произошло, и я судорожно вспоминаю вчерашний день, пытаясь понять, что именно.

— Ты болен, — говорю я, не обращая внимания на его праздничные приготовления. Мне все равно, у кого день рождения. Выходить из дома в таком состоянии — плохая затея. — Останься.

Мал качает головой:

— Это важно.

— У кого день рождения? — спрашиваю я.

— Не спрашивай, пожалуйста. — Опустив глаза в пол, он трогает свою бровь.

Странный ответ, но Мал и сам странный. А потом я вспоминаю, что мое присутствие здесь в высшей степени нежелательно. Может, Мал приглашен на день рождения и не хочет брать меня с собой. От этой мысли сердце пронзают стыд и обида, но я решаю не зацикливаться.

— Где Эштон? — спрашиваю я, в основном, чтобы заглушить урчание в животе.

— Хе. — Мал устало улыбается, его подернутые морщинками смеющиеся глаза похожи на глаза того веселого парня, каким он был раньше. — Пока мы спали, наш лихой парень свалил посреди ночи. Сплетни сообщают, что он сел в дублинском аэропорту на частый самолет и улетел в Таиланд кататься на слонах.

— Да быть не может! — У меня сейчас глаза вывалятся из орбит.

Мал качает головой и кашляет. Кашель сухой и громкий, чуть не выбивает Малу плечо.

— Только что звонил Райнер и ввел меня в курс дела.

— Он, наверное, на грани нервного срыва.

Мал пожимает плечами.

— Думать надо, прежде чем подписывать контракт с рок-звездой, который ширяется героином, нюхает кокаин и вволю закидывается галлюциногенами. Глупо ожидать, что такой согласится жить в Ирландии два месяца как отшельник. Вот. Взгляни сама.

Он поворачивает ко мне ноутбук и открывает новостной сайт. Эштон сидит на слоне между гидом и великолепной женщиной не старше восемнадцати лет и машет руками взад-вперед.

— Слоны, гады! Самая большая сила природы со времен динозавров! Юху! — горланит он.

Я закрываю рот ладошкой, пряча улыбку.

— Вообще-то ты забыл о голубых китах. Это они самые большие животные на Земле, — бурчит его помощница — та девица, что совала Малу свой номер. Она идет рядом со слоном вместе с остальной свитой Эштона.

— Да, но я о млекопитающих, — фыркает Эштон.

— Киты и есть млекопитающие.

Эштон испускает истошный крик:

— Ну вот вообще класс! А теперь живо спустите меня вниз с этого вонючего придурка. Они все равно похожи на морщинистые синюшные яйца.

Я кликаю на иконку, закрывая видео, и стараюсь не обалдевать от двух миллионов просмотров на боковой панели.

Я поворачиваюсь к Малу.

— Ты бледный как смерть.

Проявлю немного сочувствия и заведу разговор о салфетке попозже. Судя по его виду, Мал сейчас не жаждет вступать в дебаты. Моя основная цель — убедиться, что в ближайшее время он не выйдет за порог этого дома. На улице вспыхивает молния, по крыше барабанит дождь. На секунду гаснет свет.

Опять эта сверхъестественная чушь.

— Твое здоровье. — Мал поднимает чашку с чаем и делает глоток.

Я обхожу барную стойку и прижимаю ладонь к его лбу. Он горит.

— Ты никуда не пойдешь, — шепчу я.

— Боюсь, я не спрашивал разрешения, Рори.

— Не пойдешь, — настаиваю я и вытираю пот с его лба. — Ты там умрешь. А я застряну тут одна-одинешенька. То еще удовольствие.

Я пытаюсь шутить, но забываю о Кэт. Это ужасный момент. Как она умерла? Она болела? Ты заботился о ней? Пока не выясню, стоит быть более осторожной в высказываниях.

— Ты не одна. — Мал миролюбиво клюет меня в лоб. — На чердаке живут мыши.

— Мал, — предостерегаю я, заметив, как он смотрит на лежащие между нами ключи, и качаю головой. — Пообещай, что никуда не пойдешь.

— Что я говорил по поводу обещаний, Рори? Я даю их только, если намереваюсь сдержать. А ты? — Снова кашель.

Есть только одно место, где ему нужно сейчас находиться. В постели.

Мал прав. Гостиная не место для сна, и именно я виновата в том, что сейчас он в таком состоянии. Мне надо было лечь в спальный мешок в его теплой комнате. Но я настояла на том, чтобы мы ночевали в разных комнатах. Теперь он больной как собака, потому что пытался мне угодить.

Я хватаю ключи, отворачиваюсь и, умчавшись в комнату Эштона, запираюсь изнутри. Мал бежит за мной по пятам, но я захлопываю дверь, и он бьет по ней и рычит:

— Рори!

— Ложись в постель! — кричу я в ответ.

— Мне нужно ехать.

— Тебе противопоказано ехать в таком состоянии. Мал, мне все равно, к кому ты собрался. Ты не пойдешь. Если хочешь, могу позвонить и извиниться от твоего лица.

Слышу, как он трется лбом о деревянную дверь, опускаясь на корточки. Наверное, так выбился из сил, что стоять не может.

Мал с горечью смеется:

— Очень я сомневаюсь, что тебе будут рады.

Ой. Он снова придурок.

— Кто это? — деланно равнодушно спрашиваю я, однако мой голос нервно прерывается на полуслове.

— Рори, дорогая, я не шучу.

— Мал, тебе нельзя выходить из дома. Только если к врачу, но в таком случае за руль сяду я.

С той стороны двери молчание. В первую минуту я полагаю, что он обдумывает мое предложение. Во вторую подозреваю, что он потерял сознание. Я нерешительно открываю дверь, смотрю по сторонам, но Мала и след простыл.

Нахмурившись, выхожу из комнаты.

— Мал?

Бегу в гостиную. Входная дверь слегка приоткрыта. Нет, он же не...

Ключи у меня в руке, идет сильный дождь — вряд ли он только что ушел. Мечу взгляд в сторону барной стойки. Торта нет. Подарочного пакета тоже.

Господи.

Прямо в пижаме я запрыгиваю в машину и отъезжаю от дома. Вижу, как с тортом, завернутым в пластиковый пакет, Мал идет по обочине. Он промок до нитки. Я замедляю скорость и опускаю окно.

— Мал! — ору я.

С волос на лицо ему стекает вода. Брови решительно нахмурены. А еще он неестественно синего цвета.

— Садись в машину! Отвезу тебя, куда пожелаешь.

— Нет, спасибо.

— Мал!

— Рори, возвращайся домой.

— Пожалуйста. Я не знала...

— Домой. — Он останавливается, поворачивается и решительно на меня смотрит.

Категоричность, с которой Мал произносит это слово, ранит в самое сердце. Куда бы он ни направился, мне там действительно не рады.

— Тебе со мной нельзя, а я пойду, чего бы это ни стоило. Поэтому все, что тебе остается, это ждать меня дома. Только зря тратишь мое время. Пока я, стоя под проливным дождем, уговариваю тебя не идти за мной — это целая минута, когда я реально стою под дождем, и мне становится только хуже. Понимаешь, к чему я клоню?

Почему он такой суровый? Такой грустный? Такой… злой? Вчера он вел себя совсем иначе, и я ни капли не верю, что виной тому разыгравшаяся с утра простуда.

Но из-за утренних событий я в замешательстве, в ярости и немного в отчаянии, поэтому укоризненно тыкаю в Мала пальцем.

— Иди, но я вызову тебе такси. И советую к часу вернуться домой, или, клянусь Богом, я найду номера телефонов твоей мамы и деда и позвоню им.

Я вжимаю ногу в педаль и уезжаю, оставив Мала с сырым тортом, подарочным пакетом и этой натянутой между нами невидимой нитью, за которую он дергает всякий раз, когда я веду себя не так, как ему хочется.

Я бы оставила Малу и машину, но он не в состоянии ее вести. Боюсь, что отключится прямо за рулем.

На следующем же светофоре я звоню в таксопарк на окраине Толки и настойчиво прошу их подобрать Мала там, где я его оставила. Говорю, что закину им сотню евро, если они выполнят мой заказ за пять минут. Потом продолжаю путь в центр и паркуюсь у газетного киоска, дрожа от унижения, причину которого не могу понять.

Честно говоря, я понятия не имею, что делать. Знаю лишь, что у меня в запасе несколько часов до возвращения Мала с его загадочного праздника. Я открываю бардачок и нахожу пятьдесят евро. Думаю, я могу их одолжить, учитывая, что потратила больше, волочась за Малом на его свидание. Я выхожу из машины и иду в магазин. Взяв корзинку, закидываю в нее лекарство от простуды, травяной чай, яркий шоколадный батончик «Кэдбери», чипсы и разрезанный треугольником сэндвич, чтобы угомонить урчащий желудок. Когда я протягиваю красивой темнокожей продавщице купюру, она переворачивает ее и, покачав головой, возвращает с виноватой улыбкой.

— Не могу их принять. Деньги испорчены.

— В смысле «испорчены»? — Я озадаченно смотрю на нее. Похоже, в этом городе все откровенно меня презирают. Теперь им и мои деньги противны?

— Кто-то их расписал.

Я забираю купюру и переворачиваю. И действительно — вижу на ней свое имя и дату.

Дату, когда я бросила эту банкноту в гитарный чехол Мала.

Он ее сохранил. На удачу. Во имя судьбы. По неведомой мне причине он сохранил и ее, и салфетку, и что это вообще все значит?

Сердце рвется из груди как мятежное и загнанное в клетку животное. Я засовываю купюру обратно в кармашек пижамы.

Мал, ты чувствовал то же, что и я? Ты тоже бродил с дырой в сердце?

Будь это так, он бы не женился на Кэтлин. Я просто ищу скрытый смысл. Не впервой. И не будем забывать про Каллума. Я обожаю симпатизировать Каллуму.

Каллум. Каллум. Каллум.

— Слушайте, других денег у меня нет. Я живу дальше по улице, в коттедже Доэрти. Можно мне вернуться через несколько часов и оплатить покупки? Умираю от голода. Да и хозяин дома болен, и я...

— Я знаю, кто вы, — голос женщины становится тише, ее взгляд смягчается. У нее странное смешение акцентов — ирландский и индийский. Приятный бархатистый и теплый тембр, напоминающий мед и специи.

— Знаете? — громко охаю я.

Да, новости в небольших деревнях разлетаются мгновенно. Интересно, поэтому люди так категорично относятся к сельской жизни? Потому что она в корне определяет вашу сущность, становится ее частью. С другой стороны, я и сама не далее как сорок восемь часов назад выделывалась перед Хизер и Мэйв.

Женщина начинает запихивать покупки в полосатую бело-синюю нейлоновую сумку.

— Я приехала в Толку через три года после отъезда вашей матери. Мне рассказывали, откуда у вас шрам. Сожалею, Аврора.

— А? — уже без улыбки смотрю я на нее.

Мама вообще здесь не бывала. Она утверждала, что нога ее не ступала на ирландскую землю. Так как она могла отсюда уехать? А я родилась с этим родимым пятном. Так она рассказывала. Это ведь не история о Гарри Поттере, в которой шрам имеет какой-то глубокий смысл. Это всего лишь родимое пятно. Я себя знаю — наверняка просто в материнской утробе случайно ударилась.

Продавщица протягивает мне сумку.

— Бесплатно. Я просто рада, что вы выжили. — Она покачивает головой, и ее длинная заплетенная сбоку коса качается туда-сюда.

— Как это «выжила»? — Я стараюсь сохранять спокойствие. — Что вы про меня слышали? Про мою маму?

Над дверью раздается звон колокольчика, и кто-то заходит в магазин. На секунду мерцает свет. Гаснет и снова зажигается. Вселенная пытается мне что-то сказать. Вселенная может катиться в бездну. До сих она совсем не помогала. Лишь сбивала с толку.

Заметив вошедшего, женщина таращит глаза и резко захлопывает рот. Я поворачиваюсь. Это отец Доэрти, и он держит бутылку вина, видимо, желая побыстрее расплатиться с уйти.

Ну ничего себе: все идут на вечеринку, а Бастинду не пригласили.

Хотела бы я сказать, что рада его видеть, но меня скорее охватывает паника. Я безумно боюсь, что Мал заболел и разгуливает под дождем, боюсь, что потеряю контроль над отношениями с Каллумом. Но самый сильный ужас в меня вселяет новость, что существует какой-то великий секрет про меня, которым со мной никто не делится.

Все ответы словно пляшут по кругу в ритуальном демоническом танце и смеются. Только они невидимы, мне их не разглядеть.

— Рори, — восклицает отец Доэрти и пятится назад, ударившись спиной о полку с журналами.

Я приподнимаю бровь. Неужели внук не рассказал ему о моем приезде?

— Я как раз собирался заехать и поздороваться. — Он прочищает горло и смущенно улыбается.

Святой отец кажется более дряхлым, чем восемь лет назад. И хилым. Несчастья меняют лица людей. Тех, кто переживает утрату, легко распознать еще до того, как они с вами заговаривают.

— Я и не сомневалась. — Я терпеливо улыбаюсь, понимая, что нет никакого смысла выказывать ему недовольство.

— Хотел дать тебе время обжиться. Как у тебя дела?

— О, знаете, — я оборачиваю ручку сумки вокруг запястья, — эта милая дама как раз рассказывала мне историю. Не так ли, мисс...

Я поворачиваюсь и вижу, что женщина смотрит на отца Доэрти с неподдельным ужасом.

Какого черта?

— Патель, — отвечает она. — Дивья Патель. Вообще-то я… я… — Она глядит на меня и виновато улыбается. — Не понимаю, чем я думала. Я перепутала вас с другой женщиной. Все смешалось в голове. Столько лет минуло с тех пор, как я переехала в Толку.

Я смотрю на них обоих. Невероятно. Он только что одним взглядом заставил ее умолкнуть.

Отец Доэрти знает что-то, чего не знаю я. Дивья тоже в курсе.

— Пожалуйста, — я перестаю вежливо притворяться, что все в порядке, и поворачиваюсь к продавщице. — Я имею право знать, откуда у меня этот шрам.

Она смотрит то на меня, то на отца Доэрти. Я готова издать истошный вопль. Она просит у него разрешение. Он не имеет права. Она качает головой и берет бутылку вина, которую он ей протягивает.

— Извините, — тихо произносит продавщица.

Я пулей вылетаю из магазина, не обращая внимания на подступающие слезы. Недолго разъезжаю по округе, пытаясь собрать картину по кусочкам, вспомнить, упоминала ли мама о своем пребывании в Толке. Но если бы она упоминала, я бы точно запомнила. О Толке она никогда не рассказывала. Когда близится время ланча, я наконец решаю вернуться в коттедж. Но вместо того, чтобы поесть, бросаю на столешницу сумку с провиантом и звоню матери.

— Рори! — после первого же гудка отвечает она. — Господи, так и знала, что ты позвонишь в четыре часа утра. Я несколько дней пыталась с тобой связаться. Сообщения звонков не заменят, юная леди. А о маме ты подумала? Ты знала, что два дня назад я ездила на уколы.

— Это ботокс, а не пересадка костного мозга. Пройдет, — холодно огрызаюсь я. Месяцев через шесть — зависит от того, куда тебе его кололи.

— Дочь, ты слишком язвительна себе же во вред.

— Ничего подобного, мама.

— Как Ирландия? Как твоя никудышная сводная сестра?

«Мертва», — хочется прокричать мне. Я в Сумеречной зоне и говорю не о сверкающих на солнце вампирах. Если поделюсь с мамой новостями про Кэтлин, она лишь закидает меня триллионом вопросов, на которые я не готова отвечать. Так что придержу эту информацию при себе.

Вместе того я спрашиваю:

— Мам, ты бывала в Толке?

— Хм, что?

— Ты меня слышала.

— С чего ты вдруг спрашиваешь?

— Это простой вопрос. Его происхождение не важно. Ты была или не была в Толке?

— Твой отец жил там какое-то время, ты же знаешь. — Слышу, как она щелкает зажигалкой и затягивается. — Когда твоя сводная сестра была еще маленькой.

Разумеется. Разумеется, она никогда не называет Кэтлин по имени. Разумеется, даже после того, как папа переехал поближе к своему ребенку и попытался стать путным родителем, мама враждебно к нему относится.

— Ты не ответила на мой вопрос.

Я хочу проломить стену. Думаю, мне хватит сил. Но опасаюсь, что поездка в больницу приведет к очередным сенсационным открытиям. Может, они проведут обследование и обнаружат, что я наполовину лепрекон. Кто знает?

— Нет, — наконец отвечает мама. — Нет, не бывала. А ты уже спишь с тем несносным ирландцем? Тебя всегда тянуло к неисправимым людям.

— Его не нужно исправлять.

— Он ведь сломлен.

— Все сломлены. Некоторые демонстрируют это чаще других.

Вернувшись из Ирландии, я только зря рассказала маме о своих чувствах к Малу. В первый и в последний раз я разоткровенничалась с ней по поводу парня. Она закатила скандал — особенно, когда увидела свернутые гигиенические прокладки в стоящей в ванной мусорке и спросила, почему мои месячные наступили так рано. Мне пришлось рассказать о таблетке экстренной контрацепции, а мама взбесилась и потащила меня волоком сдавать анализы на венерические заболевания.

Я никогда не чувствовала себя таким глупым ребенком, как тогда, и с тех самых пор больше ничем с ней не делюсь.

— У меня есть парень, так что, само собой, нет. Я не спала с Малом и не собираюсь.

— Не загадывай. Мы с тобой из одного вредоносного для себя теста. Когда я познакомилась с Гленом, у меня тоже был парень.

— Правда? — снисходительно спрашиваю я.

На самом деле мне плевать. Я не она.

И не важно, если позже мы с Каллумом расстанемся. Я все равно не поступлю так с ним по одной простой причине — я не поступлю так с собой. Измены противоречат моим принципам.

— Ага, — протяжно говорит мама и снова затягивается сигаретой. — Приятный итальянский парнишка. Учился в полицейской академии. С перспективой на хорошую жизнь, Аврора. А вместо этого я вырезала купоны на суп и брала двойные смены в пиццерии. Черт возьми, бог словно специально наградил меня такой работой, чтобы напомнить, как я поступила с Тони.

Я как раз собираюсь спросить у нее про свой шрам, как вдруг слышу громкий стук за входной дверью.

Пинок.

— Я перезвоню, мам.

— Подожди! Мне нужно рассказать тебе о...

Я заканчиваю разговор и швыряю телефон через барную стойку. Тихонько подойдя к двери, спрашиваю себя, что побудило меня отключить телефон, и тут слышу за дверью заброшенного коттеджа странный, незнакомый и пугающий звук. Если с фотографией не срастется, я вполне могу стать статисткой на первые пять минут низкобюджетного фильма ужасов. С другой стороны, если бы я и продолжила разговор по телефону, меня бы это не спасло.

Маме я бы и кошелек не доверила, не говоря уж о своей жизни.

Молю, пусть это Каллум решил меня удивить и увезти в Англию, а не маньяк-убийца с топором.

Я распахиваю дверь и вижу лишь уже знакомые поля, серое небо и бесконечный дождь. Смотрю влево, затем вправо — снова ничего. Я уже готова закрыть дверь, но вдруг слышу низкий хриплый стон у своих ног. Опускаю глаза. На земле лежит промокший до нитки и порядком позеленевший Мал.

Я охаю, хватаю его за воротник куртки и затаскиваю в дом. Мал чертовски тяжелый и холодный как лед. Мне удается довести его только до середины гостиной, а потом я начинаю стаскивать с него насквозь промокшую одежду. Он обмяк и в отключке. Я не спрашиваю, почему он решил идти пешком вместо того, чтобы вызвать такси или, упаси Господь, меня. Не спрашиваю, где он был. В эту минуту главная задача — сохранить ему жизнь.

После того, как мне удается раздеть Мала до трусов, я закидываю его тяжелую руку себе на плечо и, собрав всю имеющуюся у меня силу, приподнимаю. Мышцы протестующе ноют под весом Мала, пока я веду его в спальню. По пути мы врезаемся в мебель, но я сомневаюсь, что он сейчас осознает, что происходит. Мал ледышка, а раньше всегда был горячим. Меня это пугает.

Уложив его в постель, я включаю радиатор и, рысью сбегав в ванную, возвращаюсь с полотенцем. Я вытираю Мала досуха, потом подтыкаю пуховое одеяло и заворачиваю его как мумию.

— Чай и жаропонижающее сейчас принесу. Никуда не уходи, — шучу я, потому что он без сознания и ничего не слышит. Убегаю на кухню как безголовая курица.

Я включаю чайник, отвинчиваю крышечки на бутылках, потом включаю чайник. (Опять? Опять!)

Возвращаюсь в спальню со стаканом воды и жду, когда закипит чайник.

— Грейся, грейся, грейся, — разговариваю я сама с собой и провожу руками над радиатором, чтобы проверить, теплеет ли он. Ничего.

— Электричество вырубилось по всей деревне, — кашляет Мал и переворачивается. Голос у него такой слабый, что я почти его не слышу. — Бесполезно.

Вот почему чайник не включился. Я пихаю Малу в лицо таблетки и воду, пытаясь не показывать, как измотана.

— Пей.

Он усаживается к изголовью и послушно глотает таблетки, не удосужившись запить их водой. Я упоминала, что он зеленый? Да. Потому что так и есть. А еще его всего трясет. А я, девушка, которой всегда холодно, виновата в том, что он стал сосулькой. Когда я, босая и легко одетая, убежала посреди ночи, Мал отдал мне свою куртку под проливным дождем. Он спал ради меня в гостиной, ничем не укрывшись от холода.

— Нужно везти тебя в больницу.

— В такую-то бурю? Вряд ли, Рори. Да и все равно там наверняка переполнено. В Рождество все пьяницы активизировались, а зима завершила начатое.

— Зачем ты вообще ушел? — шиплю я, пытаясь подавить гнев. — Что за тупой придурок просыпается утром больной, как псина, и решает разгуливать под дождем?

В моей речи проскальзывает тон плохого полицейского из Нью-Джерси, и я начинаю огрызаться. Я заправляю края одеяла под матрац, снова загоняя его в кровать.

Мал не отвечает, просто закрывает глаза. Его грудная клетка едва двигается. Я встаю и иду в спальню Ричардса за еще одним пледом.

Когда я возвращаюсь, Мал выглядит мертвенно-бледным.

Я подношу палец к его ноздрям. Мал еще дышит, но слабо. Кожа покрыта испариной. Все мое тело застывает.

Живи. Я не могу потерять и тебя.

— Да пошел ты. — Чувствую, как глаза наполняются слезами, и начинаю раздеваться.

Малу нужно тепло человеческого тела. Ему нужно тепло тела, и впервые за долгое время мне действительно не холодно. Кровь кипит от ярости из-за того, как он с собой обошелся. И как я обошлась с ним. Я роняю свою одежду у кровати, оставшись в одних белых хлопковых трусиках, и ложусь рядом. День сегодня выдался такой суматошный, что я так и не надела лифчик и не почистила зубы.

Думаю, Мал уже вырубился и даже не осознает, что я переворачиваю его набок и закидываю на него руку и ногу. Чувствую, как глухо и еле-еле бьется его сердце рядом с моим, пытаясь держаться на равных с остальными органами. По моим щекам стекают жгучие слезы.

Все летит в тартарары. Саммер оказалась права. Я лежу с ним в постели голая, но совсем по другой причине. Я не позволю Малу умереть во имя моей верности Каллуму. Ричардс в бегах, мой парень в другой стране, Мал — вдовец (и, возможно, психически болен). И представьте себе! Он сохранил салфетку, и меня преследует огромная тайна, но я не могу выпутаться из этого облака лжи и обмана, которое неотступно следует за каждым моим шагом в Ирландии.

Я растираю его мускулистые руки: вверх-вниз, вверх-вниз. Прижимаю лоб к его губам, чтобы проверить дыхание и температуру. Пульс медленный, дыхание прерывистое. Задумываюсь, не взять ли его телефон, чтобы кому-нибудь позвонить.

Я пою ему колыбельную, которую мне пела в детстве мама, когда укладывала спать. Честно. Это самое чудесное, что она для меня делала. Песня всегда успокаивала и убаюкивала.

— О, дуют ветры над океаном и деревьями, и морями, и вечно неусыпной пташкой.

Мал стонет с закрытыми глазами. Подает признак жизни.

— Рори?

— Да? — с надеждой спрашиваю я.

— Дорогая, ты ужасно поешь. Пожалуйста, замолчи.

Он снова вырубается, а я лежу, обвивая его своим телом и чувствуя каждой клеточкой, и трясусь от смеха.

— Ну и заноза же ты, Доэрти, — бурчу ему в грудь.

По его гладкой смуглой коже пробегают мурашки, и я улыбаюсь. Вряд ли он меня слышит, но я знаю, что мурашками он так реагирует на мою фразу.

— Какой же ты упертый, — вздыхаю я и, сказав это, понимаю, что в меня действительно кое-что упирается.

Одна моя нога закинута на его ногу, а его пенис прижимается к моей промежности. Даже через его трусы чувствую, что он горячий, бархатистый и набухший. Меня пробивает дрожь, и я закрываю глаза, чувствуя приятное возбуждение. Открываю глаза и снова смотрю на него. Но он не притворяется. Мал спит мертвецким сном.

И теплеет. Благодаря мне, Снежной королеве.

— Конечно же, ты возбуждаешься, когда я говорю такое. У тебя всегда было странное чувство юмора, — запоздало замечаю я.

Мал тихонько похрапывает, обмякшим от сна телом накреняясь назад, но я еще не готова его отпускать. Обхватив Мала посильнее, прижимаюсь к нему бедром.

— Мал, пожалуйста, поправляйся. Пожалуйста-пожалуйста, и тогда я смогу петь тебе колыбельные, которые ты ненавидишь, читать твои песни, отчитать тебя за салфетку и закидать миллионом вопросов.

Не понимаю, зачем я это говорю. Ясно как божий день, что Мал не ответит. Каким-то образом мне удается задремать в его объятиях. Я слишком устала, чтобы сейчас идти за едой, которую оставила на кухне.

Просыпаюсь через пару часов. Небо устлано низкими черными облаками, но ночь еще не наступила. Я смотрю на лицо Мала. Кажется, он мирно спит, лицо снова обрело краски. Хорошо то, что он очень-очень горячий и потный. Он поборол лихорадку, его волосы прилипли ко лбу и шее.

Удивительно, но член у него по-прежнему стоит. Ладно, пора выползать из постели, звонить Каллуму и сообщить, что я еду в Англию. Ни за что не останусь здесь, пока Эштон на другом континенте, а Мал возбужденный, красивый, свободный и хранит салфетку. Может, мама и не подарок, но это не значит, что она не права. Мал — проблема, а я уже не так фанатею от проблем, как раньше.

Я пытаюсь вылезти из-под него, но понимаю, что теперь он обхватывает меня рукой, а не наоборот. Я подползаю к краю, но Мал крепко хватает меня за руку. Я охаю и поворачиваюсь.

С закрытыми глазами он ухмыляется.

Ублюдок.

— Куда собралась? — глубоким, низким и хриплым голосом интересуется он.

Обаятельные парни с обиженно надутыми губами и сломленной душой всегда были моим криптонитом. А когда Мал снова становится неидеальным Малом, меня переполняет желание любить его.

Кстати, пища для размышлений: криптонит мог полностью уничтожить Супермена.

— Да, — отвечаю я. — В Англию. Знакомиться с родителями своего парня.

Этот план давно зрел у меня в голове, но я пока ничего не предпринимала. Теперь что-то подсказывает мне: уже пора. Это необходимо, если я хочу сохранить отношения.

Глаза Мала все так же закрыты, он расплывается в улыбке.

Он вообще слышал, что я сейчас сказала? Может, он проснулся с поражением мозга. Бедолага. Уверена, девушки в очередь выстраиваются, чтобы позаботиться о его сломленной душе. Существует два типа женщин: первые хотят спасать, а другие хотят, чтобы спасали их. Племя первых с радостью примет Мала и его добротный мешок проблем.

— Перестань лыбиться, — тяжело вздыхаю я.

— Почему? Жизнь прекрасна.

— Правда? — Я приподнимаю бровь. Думаю — всего лишь думаю, — он только что сделал круговой рывок бедрами, по сути пихнув член мне между ног, но точно сказать не могу, так как движение было почти незаметным. Но в одном я уверена: я мокрая от возбуждения и крепко сжимаю ноги, желая, чтобы его возбужденный орган оказался в моей вагине. И да, я только что мысленно произнесла «возбужденный орган», потому что признать очевидное, что я до безумия, до исступления желаю его, гораздо труднее.

Внизу живота все горит, и если я не сбегу сейчас из постели Мала, то сделаю то, за что не смогу себя простить.

Мал резко открывает глаза — яркие, фиолетовые и шальные. Похоже, он проснулся новым, здоровым человеком. Роли поменялись, и теперь именно я в его милости.

— Мы вернулись к прежнему шаблону «у меня есть парень»? Потому что пижон потерял девушку сразу же, как ты обнаружила салфетку.

Я встаю с кровати и выхожу из его комнаты, показав из-за спины средний палец. Да к черту его и к черту Толку. К черту его чертова деда (прости, Господи) и неадекватного Эштона Ричардса, и самого Джеффа Райнера.

Я иду в гостиную, открываю чемодан и роюсь в нем в поисках подходящего для полета наряда.

Через секунду вижу, как в гостиную лениво и уверенно вплывает Мал. Боже ты мой, почему он не может быть страшилой?

— Ты наверняка захочешь передумать. — Он поднимает с пола свою белую футболку «Joy Division» с дырой от сигареты, но не надевает ее.

— Ах да? — Я замираю, уперев руки в бока. — Почему?

— Потому что ты голая, и хоть я бы лично заплатил кругленькую сумму, чтобы ты оставалась в таком виде, в нашей чудесной стране есть правила, которых нужно придерживаться.

Нахмурившись, я смотрю на свое обнаженное тело, потом на Мала. Беру первое, что попадается мне под руку — треугольный сэндвич, который так и не съела, — и кидаю в него. Мал ловит его одной рукой, открывает упаковку и кусает. Черт.

— Ты сохранил салфетку, а мне не сказал! — Я не обращаю внимание на свой желудок, который сейчас в таком состоянии, что прилип к остальным органам, моля о пище. Полагаю, именно так и бывает, когда слишком занята своими внутренними заморочками и панической атакой из-за переизбытка эмоций. О еде просто забываешь.

Мал пожимает плечами, натягивает футболку и снова кусает сэндвич, говоря с набитым ртом:

— Если бы рассказал, ты бы не приехала.

— Потому что я хотела разорвать наш договор! — ору я и кидаю в него свой шоколадный батончик.

Пора остановиться. Я действительно проголодалась, а электричество еще не дали, а я не доверяю ни одному гламурному, органическому, безглютеновому, несладкому и безвкусному куску пищи, которой забили холодильник работники Ричардса.

Мал ловит батончик второй свободной рукой и, разорвав обертку ровными белыми зубами, смачно откусывает.

— Договоры так не работают, дорогая, — с аппетитом пережевывая, замечает он.

— Где ты был? — снова спрашиваю я. — На чей день рождения ты ходил?

Мал опускает подбородок и смотрит на меня исподлобья.

— Узнаешь, когда будешь готова.

— Ладно. Следующий вопрос. Почему ты трахаешь Мэйв? Она замужняя женщина.

— Ответ тот же. Есть причина, но мне нужно, чтобы ты вернулась в мою жизнь легко. Многое изменилось, и я не хочу заваливать тебя ворохом проблем.

— Я не хочу быть в твоей жизни! — Только я хочу и ненавижу этот диссонанс между сердцем и разумом. — А даже если бы хотела, твои потрахушки с Мэйв не дают тебе дополнительных очков.

— Ну… — Он отталкивается от стены и, отложив сэндвич на кофейный столик, быстро ступает ко мне. — Спать с ней, пока мы вместе, никогда в планы не входило. Положа руку на сердце, признаюсь, она довольно надоедлива. Я не… — Мал умолкает и, выпятив нижнюю губу, пытается понять, как выразиться. — Я довольно давно ни с кем не спал. И хоть я не самый лучший человек, но я не изменяю.

Я качаю головой.

— Я тоже. И уж точно не собираюсь изменять сейчас.

— О… — Улыбка Мала исчезает. — Но, дорогая, ты уже изменила.

Я смотрю на него, как на умалишенного. Потому что он такой и есть. Совершенно чокнутый, как говорят в такой глуши.

— О чем ты, черт возьми, толкуешь? — Я судорожно расстегиваю чемодан, вытаскиваю какую-то одежду. Я чувствую, как трясутся руки, но не знаю, как их угомонить.

Мал ставит ногу на мой чемодан, с шумом захлопывает его и мешает мне одеться. Только тогда я понимаю, что он без штанов. Лишь в футболке и трусах, в которых на меня нацеливается огромный стояк.

— Ты уже лежала со мной в постели. Почти голая. Ты уже терлась чертовски влажными трусиками о мой член. Да, я заметил, спасибо тебе огромное. Ты уже мастурбировала, слушая, как я вонзаюсь в Мэйв и представляю тебя на ее месте, ведь я навсегда романтик. Посмотри правде в лицо, Рори. Ты не только эмоционально изменила своему пижону — ты по сути отымела всю его семью, домашнего попугая и невежественных соседей.

Я приподнимаюсь, чувствуя, как от ярости стучит в ушах кровь. Мне больше не холодно. Щеки горят от стыда и унижения. Мал слышал, как я кончаю в соседней комнате. Конечно, слышал. Единственная причина, по которой он вообще ворвался к нам с Каллумом, потому что стены в его доме тонкие как бумага.

— Мал… — Я делаю шаг назад и предупредительно поднимаю палец. — Я тебя не хочу.

— Не хочешь меня? — Мал приближается ко мне, загоняя на кухню. — Или не хочешь меня хотеть? Есть разница.

— В чем же разница? — решаю ему подыграть, чтобы он продолжал говорить и не делал то, что я не в силах остановить.

— Если ты просто не хочешь меня, мне остается лишь уважать твой выбор.

Мал резко подходит ко мне, и я ударяюсь спиной о прохладный холодильник. Голое мужское тело стоит вплотную ко мне, а мое сердце бьется так быстро и сильно, что думается, если я открою рот, чтобы велеть не трогать меня, сердце выскочит из него как рыба.

Но Мал не трогает.

Он почти трогает меня, зная, что это огорчает еще сильнее.

Он ухмыляется мне в лицо.

— Но если ты не желаешь меня хотеть, тогда извини, но я не позволю тебе испортить нам жизнь из-за того, что ты хранишь верность парню, чтобы доказать правоту, которая никому не нужна.

— Я легла в твою постель, потому что ты чуть не замерз до смерти. Я не изменяла Каллуму, — напоминаю ему и качаю головой. Напоминаю себе.

Мой взгляд падает на его губы, и внизу живота появляется раскаленный шар — ощущение, которого я прежде никогда не испытывала.

Ты никогда себя не простишь.

Мал наклоняется вперед, смотря на меня с плохо скрываемым весельем. Чувствую его жаркое дыхание на своем лице, когда он говорит:

— Ты просто сделала то, что мне было нужно, да?

— Да, —воодушевленно киваю я. — Именно так.

— Слышала сплетню? — Мал задумчиво хмурится и ловко ныряет рукой в мои трусики.

Я охаю, обхватывая его кисть, но он берет меня за запястье и другой рукой прижимает его к стене. Несмотря на мое сопротивление, выражение его лица не меняется.

— Про Мика Джаггера и Мариану Фейтфулл в шестьдесят седьмом году? Когда по слухам их поймали в поместье Кита Ричардса во время наркооблавы, где он вкушал из ее вагины батончик «Марс»?

Я чувствую, как в меня что-то проталкивают, и думаю: «Господи. О Господи». Во мне шоколадный батончик. Это так мерзко и пошло, что хочется плюнуть ему в лицо, но остается лишь трепетать от удовольствия и сжимать мышцами шоколадку.

— Как думаешь, есть зерно правды в этой сплетне? — Теперь Мал почти касается меня губами.

Я чувствую, как трусь торчащими сосками о его тело. Дыхание сбилось, я почти задыхаюсь. Ощущение, будто вишу над краем чего-то огромного, будто я никогда не стану прежней.

— Думаю… — начинаю говорить я.

Он водит батончиком туда-сюда, погружая его глубже и быстрее, а я крепко зажмуриваюсь и ненавижу себя, потому что вот-вот кончу.

«Ты изменяешь своему парню, — кричу на себя в уме. — Мал закинул удочку, а ты на нее попалась. Вели ему прекратить».

— Ответ? — безразлично спрашивает Мал, его губы кружат вокруг моих. — Да? Нет? Может быть? Не уверена?

— Ост… ост… остано...

— Скажи, — убеждает он и обрушивается на меня губами, но не целует — скорее, наказывает. — Вели остановиться, и я остановлюсь.

Не могу.

Не могу и начинаю рыдать, когда волны удовольствия одна за другой накрывают меня с головой. Я очень сильно кончаю от шоколадного батончика. Какое невероятное ощущение боли и удовольствия, но, к моему стыду, примешанное к этому чувство вины каким-то образом увеличивает силу удовольствия.

Ноги подкашиваются, но Мал крепко держит меня, обхватив пятерней за шею. Он медленно вытаскивает то, что осталось от шоколадного батончика. Я чувствую, как бедра прилипают друг к другу, тягучая растаявшая молочная шоколадка высыхает на моей плоти.

Мал показывает мне батончик: он развалился, растаял, торчит белая вафля.

— Голодная? — невозмутимо спрашивает он.

Я трясу головой, чувствуя, как по всей кухне разлетаются мои слезы.

Я изменила Каллуму, как моя мама изменила парню, которого она бросила ради Глена. Я ничем не лучше нее.

Мал откусывает от шоколадки, пожимает плечами, и мой рот вдруг наполняется слюной. Я очень-очень голодная. Больше не задавая вопросов, он подносит шоколадку к моему рту.

— Попробуй себя на вкус. — Мал облизывает губы.

Я осторожно откусываю, потом еще раз. Доедаю батончик. Едва успеваю проглотить последний кусочек, его губы обрушиваются на мои, и я беспомощно стону ему в рот.

Хотелось бы мне перенастроить мозг обратно на моего парня. Или чтобы Каллум был ужасным, жестоким мужчиной, который это заслужил. Но не в моем случае.

Правда в том, что мне не удается это сделать.

Правда в том, что я вряд ли вообще могла бы это сделать — даже до встречи с Малом в Нью-Йорке. Трещины с прорастающими сорняками в наших отношениях появлялись всегда, даже когда мы с Каллумом были обычной парой с обычными проблемами. Я постоянно сравнивала его с Малом. Я жаждала чувствовать на своих губах губы Мала, его головокружительный аромат обволакивал как цепь, без труда заявляя на меня права. Разница в том, что я не чувствовала себя виноватой, потому что перспектива снова пережить подобное казалась маловероятной.

Маловероятно.

Я хныкаю, когда Мал обхватывает мое лицо руками и, рыча как зверь, усиливает напор поцелуя. Наши языки встречаются на полпути, и я крепко зажмуриваюсь.

Звонит мой телефон, и, придя в себя в ту же секунду, я отрываюсь от Мала. Прижав руки к щекам, стремглав подбегаю к барной стойке. Переворачиваю телефон и вижу на экране номер.

Каллум.

Словно ему интуиция что-то подсказала. Откуда он понял?

— Привет, любимая, — радостно говорит он, когда я отвечаю. — Мне звонила Саммер. Она рассказала, что Ричардс сбежал. Вот же недоумок. Она подтолкнула меня поскорее сесть на самолет, чтобы составить тебе компанию. А ты что думаешь? Еще хочешь, чтобы я приехал на Новый год?

Я поднимаю глаза и вижу, что Мал облокотился сбоку на холодильник и смотрит на меня, скептично изогнув брови. Я качаю головой. Ноги склеились от высохшего шоколада. Что я натворила?

Я отвожу взгляд и прочищаю горло.

— Да! — восклицаю я, стараясь говорить таким же радостным тоном. — Приезжай, пожалуйста. Я буду очень рада.

Закончив разговор, я прижимаюсь лбом к барной стойке и закрываю глаза. Получу ли я особую награду за свою тупость? Скидку в местной библиотеке? Что-нибудь? В голове не укладывается, что за подобный фортель мне ничего не будет.

Нужно рассказать ему. Нужно признаться Каллуму.

— Просто хочу, чтобы ты знал, — дрожащим голосом говорю я, шевеля губами по столешнице. — Это совершенно ничего не значит.

— Скажи это своим торчащим соскам и мокрому влагалищу, дорогая. — Мал в ту же секунду улетучивается в спальню, подхватив по пути наполовину съеденный сэндвич.

В доме одновременно загорается весь свет. Звенит микроволновка. Включается телевизор, где два парня в костюмах оживленно болтают о футболе.

Нам вернули электричество. Мал пренебрежительно фыркает:

— Правда смешно, Кики. Я тоже тут пыжусь, но ты же видишь, какая она упрямая.

Я резко поворачиваю к нему голову и скалюсь.

— Думаешь, твоя мертвая жена хочет, чтобы ты со мной замутил?

— Я в этом уверен, — говорит он, смотря на меня так же грозно, как я смотрю на него.

— И отчего же?

— Меня любит она, а я люблю… — Мал осекается и наклоняет голову набок. — Я люблю шоколадные батончики. Не чувствуешь, что любовь именно такая? Она бьет наотмашь. Чем сильнее, как кожаный поводок, ты ее тянешь, тем больнее будет удар, когда отпустишь. Дай знать, когда настроишься получить ответы.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ШОКОЛАДНОГО БАТОНЧИКА

Самый. Лучший. День.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Наши дни

Мал

Я, конечно, предвидел ее реакцию.

Но все равно ошарашен, потому что пока Рори плавает (или, не знаю, утопает) в извечном вопросе, сможет ли она уважать и простить себя за то, как поступила с пижоном, я печалюсь, что она еще не готова с ним расстаться.

Теперь мне не зайти в свою комнату — Рори заперлась в ней и отказывается со мной разговаривать. Я до сих пор чувствую на языке ее насыщенные сладкие соки вместе с шоколадом.

Ситуация нелепейшая, но, разумеется, я не акцентирую на этом внимание.

Я оборачиваю все в игру. Ставлю у двери подносы с едой, словно Рори узница. Порой стучу в дверь и спрашиваю, принести ли ей что-нибудь.

Увы, Рори узница упрямая.

Ближе к ночи звонит Райнер и велит нам с Рори собирать вещи и лететь в Грецию. Зачем? Объясню. Затем, что Ричардс летит из Таиланда на остров Спиналонга.

— Спиналонга? — Я зажимаю телефон между плечом и ухом, попутно раскрашивая над раковиной палочки для леденцов в розовый цвет. Этот неестественный оттенок пачкает все, в том числе и мою одежду, но я педантично продолжаю погружать палочки в краску, потому что они должны быть ярко-розовыми, блестящими и готовыми к использованию.

Что до меня? Очевидно же, я влачу жизнь короля рок-н-ролла, спасибо огромное.

— Колония для прокаженных. Он прочитал о ней в книге, — Райнер хмыкает.

— Хочешь сказать, он посмотрел видео, — безучастно замечаю я.

Райнер мрачно посмеивается:

— Наверное, мужик. Наверное.

— Ты предупредил его, что сейчас там прокаженных нет и в помине? — спрашиваю я.

С Эштоном Ричардсом явно что-то творится, и никто ничего не говорит, потому что все носятся с продвижением его нового альбома.

— Он не слушает. Ему нужно на реабилитацию.

— Да неужели.

Но я не продвигаю идею сдать Ричардса на лечение, поскольку это поставит крест на «Проекте Рори». Мне придется закончить песни и передать их Джеффу. А это значит, что Рори сбежит обратно в Америку до того, как мы разберемся с нашей ситуацией. Такой вариант событий я просто не готов принять.

— Я по-прежнему считаю, что мы можем приковать его к моему дивану и заставить работать, — предлагаю я.

— Да? Тогда поезжай и забери его. Накину тебе отличные премиальные, когда это все кончится.

— Райнер. — Я прижимаю кончики пальцев к векам, размазывая по всему лицу розовую краску. — Я не могу уехать из Толки. Таково условие нашего контракта. Ты как никто другой знаешь, почему.

Еще несколько минут мы пререкаемся, а потом Райнер интересуется, как дела у Каллума, таким самодовольным способом намекая, что, отказавшись от поездки, я много потеряю. Я спрашиваю, что за хрен этот Каллум, и Райнер сообщает, что он парень Рори.

Я в курсе, но мне по душе прикидываться, будто плевал я на него, будто его имя ни о чем не говорит. Я знаю, куда клонит Райнер. Он напоминает, что Греция — отличная возможность отбить Рори у Каллума, который собирается приехать завтра, в канун Нового года, и спасти их сношения.

То есть отношения. Да, отношения. Хотя вертел я все это.

Слушайте, меньше всего мне хочется намеренно саботировать их отношения.

Вообще-то… нет. Это неправда. Звучит довольно благородно, но смысл в том, что в этой дуэли благородным я быть не собираюсь. Я буду драться, кусаться и нарушать все джентльменские правила, чтобы завоевать Рори. Швырну ему в глаза песок. Только бы победить.

Вот в чем правда, и самое ужасное, что по ночам я все равно сплю сном младенца. Хотя не понимаю, откуда взялось это выражение. Младенцы спят кошмарно. Я скорее сплю как напившийся до комы козел.

Как только мы с Райнером приходим к консенсусу, я подсовываю салфетку с известиями под дверь Рори и покидаю дом, чтобы попрощаться перед отъездом с родными — даже если поездка всего на сутки.

По моему возвращению Рори полностью собрана, угрюма и готова к отъезду. Кажется, она плакала с тех самых пор, как я трахнул ее шоколадным батончиком.

Мне плохо, но будет еще хуже, если она останется с Принцем в старомодных штанах. Он наскучит ей до смерти, а я не хочу, чтобы ее смерть была на моей совести.

В полной тишине я везу нас в аэропорт. Только когда мы удобно устраиваемся в креслах первого класса, Рори снова открывает рот. Думаю, чтобы назвать меня козлом, но она удивляет:

— Откуда у меня шрам?

Я расплескиваю на колени содовую. Душевное «гори в аду» услышать было бы приятнее, чем этот вопрос с подвохом. Я хмурюсь, пытаясь выиграть время, но сердце сбивается с ритма.

— Ты меня спрашиваешь?

Сверля меня взглядом, Рори кивает.

— Разве не ты говорила, что родилась с ним? — Мысленно представляю, как бегу с тележкой по проходам супермаркета, лихорадочно покупая себе время.

— Такова версия моей матери, но я начинаю в ней сомневаться. Мисс Патель из газетного киоска сказала, что за моим шрамом скрывается ужасная история. Твой дед зашел в магазин и не дал ей рассказать.

— А еще мисс Патель верит в призраков и в то, что люди с голубыми глазами видят все в голубом цвете.

Вообще-то это наглая ложь, но я скорее выпрыгну из самолета, воспользовавшись трусиками Рори как парашютом, чем причиню ей боль правдой.

Дело не в том, что я не хочу рассказывать Рори правду, а в том, что лучше подождать, подготовить ее, постепенно ввести в курс дела, потому что слишком многое предстанет в новом свете.

— Я все равно хочу знать, что это за слухи, — упирается она.

— Да, конечно, понимаю. Дело в том, что я не очень лажу с деревенскими сплетнями.

Я не добавляю, что большинство сплетен в Толке обо мне.

— Но твой дед знает, — стоит на своем Рори. — Почему он утаивает от меня правду?

— Чтобы защитить? — Я вытаскиваю туристический журнал и с притворным интересом листаю его.

Мысленно представляю, как громко орут красные сирены: «Черт, черт, черт!». Маленькие Малы бегают по кругу и дерут на голове волосы.

Она нас спалила! Кто-нибудь, помогите!

— Я спрошу у него. — Рори отстукивает пальцами по колену и грызет губу.

— Спроси.

Она смотрит на меня с подозрением. Думаю, Рори знает, что я в курсе, и невозможность быть с ней до конца откровенным меня убивает. Как бы хотелось мысленно передать ей, что скоро я все объясню. Что все постепенно. Что она еще не все обо мне знает, и сначала ей действительно нужно понять, а потом принимать решение.

Все мы щадили юную американку с рюкзаком за спиной, с камерой и с обреченной на провал мечтой.

Я спал с Рори, целовал, обещал жениться и похитил все ее секреты, но сам не рассказал единственную заветную правду, ради которой она проделала весь этот путь в Ирландию.

Рори захлопывает рот, потом снова его открывает:

— Ты не рассказываешь, на чей день рождения ходил, и отказываешься поделиться слухами про меня. Ты не разговариваешь о смерти Кэт. Покажи хотя бы песню, чтобы я сняла ее для своего проекта. Кстати, у меня все получается. Спасибо, что спросил.

Я прекрасно понимаю, как, должно быть, мучительно ей жить в Толке.

Люди либо ненавидят Рори, поскольку из-за нее была позабыта Кэтлин, либо жалеют, поскольку из-за нее случилась с Гленом та беда. Рори — единственная, кто всерьез воспринимает этот проект, беззащитна рядом со мной, чудовищным козлом, и этим самым Ричардсом.

Я отрываю задницу от кресла и, вытащив из заднего кармана блокнот, протягиваю ей. Рори открывает на первой попавшейся странице и плавно скользит зелеными глазами по тексту, строчка за строчкой. Беззвучно шевеля губами, она читает слова.

Он зовет тебя «любимая»,

А я — «дорогая».

Ты твердишь, что счастлива.

А по мне — гибнешь, утопая.

Мы слишком много наобещали.

Теперь я думаю, едва ли ты это помнишь.

Звони в прессу,

Ты в замесе.

Из-за тебя я впал в чертову тоску,

Пока все укреплял, вычищал, приукрашивал и исправлял.

Когда ты заметишь этот знак? Я устал.

Он зовет тебя «любимая»,

А я — «дорогая».

Ты твердишь, что спасена.

А по мне — на месте застряла.

Хочешь правду — крепко целуй

Или хотя бы не протестуй.

Рори отдает мне блокнот и отворачивается к окну. Небо серое и неясное.

— Я выясню правду, Мал. Обязательно. — Она не упоминает текст, который только что прочитала.

В груди сжимается. Я реально недооценил, как крепко вцепился в нее пижон. Или может, дело не в нем самом, а в суждении о нем. В суждении обо мне. Возможно, Рори не заводит идея встречаться с придурком, которые последние десять лет зарабатывал себе на жизнь песнями о ненависти к ней.

Мы смотрим в разные стороны.

— Моя правда не должна зависеть от обстоятельств, — шепчет она.

Я делаю глубокий вдох.

— Как и твои обещания.

***

Когда наш самолет садится на Крите, Ричардс уже вернулся со Спиналонги и закатил вечеринку в президентском люксе. Перед этим он оповестил в твиттере о своем приезде в город, и кучка одержимых рок-звездой обвалила стеклянные двери отеля, осколки которых теперь валялись по всему лобби. Потом Ричардс отправил кого-то из своей команды выбрать самых сексапильных фанаток и пригласил их в люкс, вынудив на входе оставить мобильники.

Мы с Рори заходим в номер и видим, как Ричардс трахает пальцем попку одной девушки, а другая делает ему минет. От такого зрелища Рори, естественно, закатывает глаза и, вылив себе на ладонь антисептик, передает его мне. Я качаю головой.

— Не хочу мыть руки до тех пор, пока они снова не окажутся на твоем теле.

— Ты хочешь сказать «никогда»? — сухо уточняет она.

Я улыбаюсь ей. Иногда мы что-то говорим, ведь считаем, что так будет правильно. Именно так Рори сейчас и поступает. Думаю, мы оба понимаем, что случившееся повторится и скоро.

Рори дрожит и не от холода, потому что она не особо и мерзла с тех пор, как приехала в Ирландию. Надеюсь, она заметила. Прекрасно понимая, что для «Проекта Рори» необходимо скооперироваться с Ричардсом, я лениво подхожу к нему, хватаю недоноска за плечо и отрываю от минета. Девушка, не закрывая рот, еще водит головой туда-сюда, когда я пихаю Ричардса на дорогущий кожаный диван у стены и, скрестив на груди руки, закрываю ему обзор.

— Вечеринка окончена. За работу. — Я пинаю подошву его шлепанцев.

Ричардс повторяет мою позу, скрещивает руки и надувает губы.

— Бывал в Таиланде, Мал?

— Едва ли.

— А я только вернулся оттуда и, позволь заметить, местечко волшебное. У меня было много времени подумать о всякой фигне.

Он был в Таиланде минут двадцать: катался на слоне, снял постыдное видео и с бухты-барахты решил махнуть в Грецию.

— Я расстался со своей девушкой, которая, кстати, герцогиня, и теперь готов найти ту самую.

— Ты планируешь найти ее в заднице незнакомки? — невозмутимо спрашиваю я.

За моей спиной Рори от смеха и ужаса чуть не выкашливает легкое.

— Слушай, — Ричардс закатывает свои женоподобные ясно-синие глазки, — у тебя же все под контролем с этим сочинительством. Ты сам мне сказал, что песни закончены и прочитаны...

На этот раз я осекаю его ударом в голень, чтобы он не успел нанести серьезный урон. Эштон затыкается.

— Твой босс доплатил тебе сверху за этот документальный проект, — напоминаю я. — Мне заплатил. Рори заплатил. Из-за тебя и ее работа может пойти коту под хвост. Когда мы закончим, прожигай бабки, накуривайся и занимайся с женщинами, чем и сколько влезет. У тебя будет куча времени.

Он горько смеется.

— Ни у кого нет столько времени.

Я не собираюсь объяснять ему, что это выражение такое. Он не мой выкормыш. Так что просто смотрю на него и жду.

— Короче, Ирландия нагоняет на меня тоску, — ноет Эштон, закинув руку на лицо как девчонка-подросток, которая только что выяснила, что парень, который ей нравится, тоже любит член. — Друг, ты живешь у черта на рогах. Не обижайся, но это так. Это, типа, научный факт.

— Ты хоть знаешь, что такое «научный факт»? — спрашиваю я, и тут Рори тактично вмешивается в нашу перепалку:

— Если мы по-быстрому управимся с проектом, то сможем поехать еще куда-нибудь. — Появившись рядом со мной, она хлопает в ладоши. — Каникулы.

— Правда? — Ричардс опускает руку, его глаза загораются.

Ощущение, будто мы ему родители, которые обещают поездку в Диснейленд, если он будет хорошо учиться. Только надо постараться, чтобы зачать такого, как он, потому что я встречал коз смышленее него.

Я дергаю плечом, не внося коррективы в обещание Рори, которое скоро придется нарушить.

Ричардс хмурится.

— Секс-рабыня должна заверить свое обещание в письменной форме. Я не хочу, чтобы она сбежала со своим парнем и всех нас облапошила.

Я поворачиваюсь к Рори, но ее рядом не нахожу. Думаю, ушла ответить на звонок. Наверное, ее парень хнычет, что увидеться все-таки не получится.

Когда я поворачиваюсь к Ричардсу, он вскакивает, застегивает джинсы и зажимает губами косячок, хлопнув меня по спине.

— Спасибо, мужик. Ценю, что ты приехал за мной. У меня были странные флюиды, понимаешь? Будто я совсем тебе не нравлюсь. Будто мы не сработались.

«Не сработались» он произносит так же, как я произношу вульгарщину .

Я скидываю его руку.

— Не так уж далеко от правды.

Рори

Дважды черт с чертовщиной.

Каллум здесь. В этом здании. Принимает ключ от номера на стойке регистрации.

Уверена, тут замешана Саммер.

После сунутой мне Малом салфетки с изменениями и нашей внезапной поездкой в Грецию я вызвала Саммер на экстренную истерику. Рассказала ей о происшествии с шоколадным батончиком, что подтолкнуло ее наградить Мала кличкой «Мал-приставала». Еще я услышала, как она ставит свой вибратор на зарядку, однозначно перебирая парней на «Тиндере» в поисках партнера на ночь.

— Пожалуйста, не делай глупостей. — Я закрыла глаза и запрокинула голову, молча обращаясь к небу с молитвами.

— О, милая, это мощно, — сказала она, — учитывая, что еще недели в Ирландии не прошло, а ты уже смачно накосячила. Я пытаюсь тебе помочь. Доверься мне, хорошо?

Я не знала, стоит ли ей доверять. До сих пор не знаю.

Я люблю Саммер, но у нее очень ясные, очень точные планы на мою жизнь, а я не всегда с ними согласна.

Скорее всего, она рассказала Каллуму, где меня найти, и перенаправила его из намечающейся поездки в Ирландию в Грецию. А он, мой очаровательный бойфренд, решил меня удивить. Когда я получила от него сообщение, то не могла оставаться в комнате, смотря за перебранкой Мала и Эштона. Я быстро сбежала в лобби, кинулась Каллуму на шею и притворилась, что в восторге от его приезда.

Как и должно быть.

— Любовь моя, я соскучился. Ты похудела? — Каллум хмурится и усмехается. — Тебе идет.

Он наклоняется и привычным движением чмокает меня в губы. Поцелуй, как закрытый конверт, запечатывает на моих губах чувство вины.

Еще вчера днем Мал целовал эти губы.

Сразу же после того, как ткнул в них шоколадный батончик, побывавший между других моих губ.

— Давай заселимся! — Я хватаю его за руку.

Я и так знаю, что расскажу Каллуму о случившемся. И так знаю, что он наверняка и совершенно заслуженно расстанется со мной. Но мне еще предстоит выяснить, смогу ли я жить в мире с собой после того, как предала Каллума.

Я устало тяну его к лифтам и, потыкав кнопку раз пятьсот, поворачиваюсь к нему с широченной фальшивой, искусственной улыбкой.

— Ура! — Я машу кулаком. — Классно, что мы снова вместе.

Да заткнись ты уже, идиотка. Все только портишь.

— Рори, — в голосе Каллума тревога, брови сдвинуты. — Ты пьяна? Ты же знаешь, что я не очень хорошо отношусь к распущенности на людях.

— Трезва как стеклышко, — нервно посмеиваюсь я.

Двери лифта открываются, и, безусловно, там стоит чертовски красивый для разлучника Мал.

— Я искал тебя. — Выражение его лица смягчается, пока он не замечает за мной Каллума.

Он снова меняется в лице. Смотреть больно. Мал выглядит… разочарованным. Хотя у него нет никакого права.

— Малаки, — здоровается с ним Каллум и заходит в лифт. Я бреду следом и, проведя электронной картой по экрану, нажимаю нужную кнопку этажа.

— Пижон, — отвечает Мал ледяным голосом.

— Как дела с писаниной? — спрашивает Каллум.

Я нагло влезаю в разговор прежде, чем Мал успеет оскорбить Каллума.

— Ричардс летит обратно в Ирландию, а Мал присматривает за его приездом. А мы с тобой можем остаться.

Я просто хочу сохранить лицо. Впрочем, примерно через десять минут придется открыть Каллуму суровую правду, после чего никто из нас не сможет примириться с тем, что я существую на белом свете.

Сегодня канун Нового года, и вечеринка, которую Эштон спланировал у Мала в Ирландии, отменилась. Это была бы прекрасная возможность поснимать, но гораздо важнее объясниться с Каллумом.

— Какая чудесная мысль. — Каллум улыбается мне, и мое сердце разлетается на миллион осколков.

Ты сделала это. Ты купалась в тепле Мала, но даже не подозревала, что он вокруг тебя все сжег дотла.

— И правда, — соглашается Мал и придвигается ко мне. — Но есть одна крошечная загвоздка.

— Какая? — прищуриваюсь я.

— Реальность, — с каменным лицом отчеканивает Мал. — Мы с Ричардсом тоже решили задержаться до понедельника. Знаешь, смена обстановки и все такое. Отличный способ поднять творческий настрой. — Мал хищно мне улыбается.

Великолепного поэта убивать необязательно.

Я так крепко сжимаю зубы, что они вот-вот сломаются. В голову приходит мысль: Мал поистине двинутый и с легкостью расскажет Каллуму о случившемся до того, как мне самой представится возможность. Похоже, Мал читает мои мысли, потому что смотрит на меня так, словно обещает проблемы.

— Ладно, не будем тебе мешать, Малаки. Нам с Рори точно нужно многое наверстать.

Каллум поворачивается ко мне и целует в макушку, очень тонко скрывая сексуальный подтекст.

— В этом лифте ничего правдивее еще не заявляли, — Мал ухмыляется, смотря вверх, и качает головой.

Ублюдок. Почему я не могу влюбиться в адекватного парня? Ну почему?

Я поворачиваюсь к Малу, чтобы предупредить его взглядом, но он не смотрит мне в глаза, пялится вперед.

Лифт звенит, и Мал даже берет чемодан Каллума и выходит за нами, катя его по коридору.

— Пока не забыл, планы поменялись, — говорит он. — Ричардс все-таки устраивает вечеринку в своем пентхаусе. Со всей Европы стекутся звезды. Вроде даже Алекс Уинслоу прервал отпуск с женой и детьми на юге Франции, чтобы заскочить поздороваться. Празднество слишком разнузданное для такой милой леди, как наша Рори.

Он в курсе, что теперь мне ни за что не удастся выйти из отеля. Это просто мечта Райнера. Старая добрая чумная вечеринка рок-звезд, где сплошь одни знаменитости, где люди висят на люстрах, пишут песни в углах комнаты, создают гипсовые формы в виде пенисов и въезжают на «роллс-ройсах» в бассейны.

Мы останавливаемся у номера Каллума. Я смотрю на него и тереблю кольцо в носу. Он с улыбкой качает головой.

— Давай останемся и пойдем на вечеринку. Какая разница, где мы, если я буду в тебе?

Мал стоит напротив нас и наблюдает за всем этим разговором. Меня сейчас стошнит. Не знаю, почему Каллум так сказал, но теперь я чувствую себя хуже, чем секундой назад.

Я встаю на цыпочки и скромно целую Каллума в щеку.

— Пойдем в номер, — судорожно шепчу я.

Хлопаю дверью перед лицом Мала, оставив его в коридоре. С физической точки зрения. И в переносном смысле.

Оставив его вместе с ложью.

С тайнами.

С обременительной интрижкой с замужней Мэйв.

И с чувством вины за то, что скрыл от меня смерть Кэт.

С нашими грехами.

Отвернувшись от двери к Каллуму, я перестаю ходить вокруг да около.

— Надо поговорить.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Наши дни

Рори

Мне так и не удается рассказать Каллуму, что случилось между мной и Малом. Как только мы оказываемся в номере, ему звонят по важному делу, и он запирается на балконе. Каллум говорит приглушенным тоном финансиста, обещающего сделать из собеседника отбивную. От этого голоса меня пробирает озноб.

Разговор длится примерно часа два и иногда проходит на децибелах, больше подходящих для джунглей. Мне жалко Каллума, которому приходится работать накануне Нового года. Я как раз собираюсь в душ перед вечеринкой, когда он заканчивает.

Каллум возвращается с красным и недовольным лицом, бросает взгляд на мою полуобнаженную фигуру и оживляется; где только что был оскал, появляется небрежная улыбка.

— Я. Ты. Душ. Секс. Сейчас.

— Надо поговорить.

— А мне сдается, нет ничего важнее быстрого перепиха. Тем более когда твои тазовые кости торчат, как у Беллы Хадид. Тоска тебе идет. — Каллум проводит языком по верхним зубам. — Ну же. Только не говори, что все эти дни ты не страдала по моему члену.

Чувствуя, что терплю поражение, и вжав голову в плечи, сажусь на кровать и ломаю голову, как сообщить новости. Как вспороть наши отношения, ведь это все равно что вскрыть мумифицированное тело и вытряхнуть внутренности.

Бесит, что пророчество Саммер сбывается.

Салфетка ничего не значит.

Она значит все.

Несколько лет назад Мал предупреждал, что вмешается в мои отношения, если мы встретимся вновь.

И он сдержал обещание.

Каллум тянет меня за рукав, и что-то в выражении его лица вынуждает мое сердце биться о ребра, как о металлические прутья.

Закрыв лицо руками, я начинаю рыдать, сгорая от стыда не только за то, как поступила с ним, с собой, но еще и за то, что стала такой трусихой. За то, что не выкладываю все начистоту как взрослый человек. Каллум стоит, смотрит на меня; румянец медленно исчезает с его лица.

— Ладно-ладно, никакого секса. Я не знал, что о мысль о нем так тебя расстроит… — Он чешет голову и пытается разрядить обстановку. — Я постриг свои буйные кудри, если ты из-за этого расстроилась.

Я пытаюсь рассмеяться, чтобы поднять ему настроение, но, вот уж честно, времени на разговор, который точно должен состояться, нам сейчас не хватит. Я залезаю в душ и включаю обжигающе горячую воду. Смотрю на голубую плитку с крошечными от износа трещинками и задаюсь вопросом, когда все пошло не так.

Я прекрасно понимаю, когда. Как только согласилась на эту работу.

Потому что невозможно находиться рядом с Малом и не желать его.

Я во многом могу себе отказать, но он никогда не входил в этот список.

С Малом я горю. Блистаю. Таю. Любовь к нему мощная и крепкая. Металлическая и живая. Пульсирующий орган — как и мое сердце.

Я выхожу из душа и смотрю на Каллума, который выбирает запонки из небольшой бархатной коробочки, что он всюду за тобой таскает.

— Нам действительно нужно поговорить, когда вернемся, — бормочу я.

Не поворачиваясь ко мне, он отвечает на удивление безразличным голосом:

— Слушаюсь и повинуюсь.

***

Бутылочка.

Мы играем в бутылочку.

Не вечеринка, а настоящий цирк.

И Алекс Уинслоу так и не появился.

— Уинслоу? — Ричардс затягивается подозрительной на вид сигаретой и смеется, когда я спрашиваю его об известном певце. — Для него лучшая вечеринка — это та, что у телека с женой. Этот придурок на полном воздержании, — говорит он, изображая акцент кокни в худшей вариации, какая только может быть на свете.

Между тем, музыка паршивая (в основном это песни Эштона), номер забит полуобнаженными женщинами в тогах. На вращающейся кровати Ричардса, которая продолжает крутиться, самопровозглашенный татуировщик принимает клиентов. Любой, у кого есть хоть капля мозгов, понимает, что это не самая лучшая идея.

По номеру ходит обслуга, предлагая тарелки с виноградом, сыром, крекерами, шампанским и шнапсом. По случаю Нового года комната украшена золотыми, серебристыми и черными шарами.

Как я уже говорила, мы сидим в круге и играем в бутылочку, как большая кучка пьяных, неадекватных и случайно оказавшихся в одной комнате людей.

— Правила. — Девица из Англии с искусственной грудью и крашеными волосами кружит по комнате словно фея и вовсю стреляет глазками. — Поскольку здесь есть настоящие пары, давайте убедимся, что оба партнера не возражают, если их вторая половинка будет целоваться с другим человеком.

Она останавливает взгляд больших глаз орехового цвета на мне и дерзко приподнимает бровь. Я смотрю на Каллума, ни на секунду не сомневаясь, что он даст задний ход. После того, как мы начали встречаться, я постоянно поднимала в разговоре с Саммер этот вопрос, когда раздумывала не расстаться ли с ним: привычная для него осторожность сводила меня с ума.

— Я всегда не прочь повеселиться, — к моему изумлению улыбается он.

И, сузив глаза, словно испытывая, переводит взгляд на меня.

Я мельком, чтобы не вызвать подозрений, смотрю в сторону сидящего напротив Мала. Его лицо совершенно ничего не выражает, глаза устремлены на пустую бутылку из-под шампанского. Может, до него наконец-то дошло, что я не желаю даже думать о нас не только из-за Каллума.

А потому что он — Глен.

Я начинаю осознавать, что мой отец не был милым деревенским пьяницей и великомучеником, каким его себе представляла. У клубившихся вокруг Толки тайн и лжи есть корень, и этот корень может оказаться его могилой.

Теперь все смотрят на меня, оценивая мою реакцию. Ситуация может выйти из-под контроля, а я слишком стара, чтобы поддаваться влиянию коллектива. С другой стороны, изображать из себя скромницу тоже не могу. Нет, когда Каллум в игре.

— Ну же. Это ведь ты всегда велишь мне встряхнуться, — хихикнув, Каллум тыкает меня локтем.

Впервые с нашего знакомства в его голосе слышится угроза, а я уже навеселе, и у меня нет времени и способности вскрывать ее и изучать, что за ней таится.

Соглашаясь, я пожимаю плечами, и все сидящие в кругу девушки улюлюкают и мяукают как течные кошки. Каллум — лакомый кусочек в этом лишенном тестостерона обществе. Эштон, судя по его виду, слишком пьян, а Мал слишком безразличен к происходящему, чтобы активно участвовать в процессе. Девица из Англии наглеет настолько, что трясет сиськами в сторону Каллума и подмигивает. Как элегантно.

— Ты не против, если Рори поцелуется с другими парнями? — подначивает она.

Он хищно ей ухмыляется.

— Никому не удастся поцеловать ее так, как это делаю я, любимая.

Любимая. Он всех так зовет. Мал прав. Это неромантично. Даже раздражает.

— А с девушками? — дразнит она.

Я давлюсь пивом, но ничего не говорю.

— С девушками тем более, — смеется Каллум.

— А ты? Ты согласен целоваться с парнями? — продолжает она допрос с пристрастием.

Она же напропалую флиртует с моим парнем. Меня осеняет, что нужно рассердиться, но удается выдавить только раздражение и безразличие, как, например, когда вы видите, что кто-то ведет себя в интернете как фанатик. Вы просто ставите «лайк» противоречащему комментарию, а в сами конфликт не вступаете.

Каллум откашливается.

— Давайте-ка обойдемся без поцелуев с парнями.

Ну конечно. Здорово, если я буду целоваться с девушками, но совершенно неприемлемо, если он поцелуется с мужиком.

— А ты? — Британская секс-бомба поворачивается к Эштону, который сидит рядом с Малом. — Ты согласен целоваться с парнем?

Эштон коротко и беспечно кивает, бросив взгляд на Мала. Мал с безучастным лицом смотрит то на британскую секс-бомбу, то на Эштона. Я понимаю, что в ожидании его ответа сдерживаю дыхание.

Он открывает рот.

— Я не провожу рамки в ненависти и в сексе.

— Аллилуйя! — хихикает Бомба.

Я скрещиваю ноги в джинсах, чувствуя, как наполняются влагой трусики. Не знаю, почему меня так заводит мысль о Мале, целующемся с Эштоном. Может, потому что их красивая внешность радует глаз. Может, потому что я знаю, как ненавидит Эштона Мал, а Мал из тех парней, кто из ненависти затрахает любого до смерти, несмотря на его чудаковатый несговорчивый характер. Внезапно я представляю, как Мал тычется в Эштона сзади, и воздух в легких вдруг становится спертым, жарким и очень тяжелым.

— Рори? — обращается ко мне Каллум.

— А?

— Ты обмахиваешь себя руками. Проблема с кондиционером?

Черт. Я опускаю руку и украдкой снова смотрю на Мала. Его фиолетовые глаза пускают лазерные лучи в мою сторону.

Первым бутылку крутит Эштон. Она указывает на темноволосую гречанку. Они ползут на четвереньках, встретившись посреди круга из двенадцати человек. Понимая, что им нужно задать планку для остальных, они заговорщицки улыбаются и набрасываются друг на друга.

Мы с Каллумом переглядываемся, поняв, что это не просто поцелуй. Крепко целуя девушку, Ричардс просовывает руку под ее футболку, а она обхватывает ладошкой его стояк в джинсах. Гречанка задирает ногу и садится на Эштона верхом.

— Хорош, — жизнерадостно говорит Каллум, — заканчивайте, пока кое-кто не залетел.

Все нервно смеются, и раскрасневшаяся брюнетка спешно возвращается на свое место. Британская секс-бомба крутит бутылку, глазея на Каллума так, будто он кусок пиццы для диабетика. Чего и следовало ожидать: карма решает плюнуть мне в лицо, и бутылка замирает на нем.

Может, потому что у меня нет права злиться, но я удивительно спокойна такому исходу. Меня он вообще не сильно удивил. Мал говорит, что Кэтлин каким-то образом вмешивается в его жизнь и после смерти, и может, он прав. Слишком много совпадений происходит, когда мы рядом. Словно мы вшиты в одну ткань, вплетены в один и тот же узор, стоим на одной дороге, и каждый раз, когда кто-то пытается сблизиться с нами, жизнь раздирает его на части.

Каллум всматривается в мое лицо — в поисках ревности или одобрения, не знаю. Пульс у меня зашкаливает. От чувства вины в горле застревает комок размером с кулак.

Я почти незаметно киваю ему.

— Наслаждайся, жеребец.

Они вскакивают на ноги и выходят из круга к кровати. Каллум гладит ее по щеке, как гладит меня, когда хочет секса. Знакомое, отработанное движение.

— Привет, — улыбается он ей.

— Привет, — шепчет она.

Я понимаю, что тоже улыбаюсь, ведь они мило смотрятся. Но мне нельзя так думать. Когда его губы касаются ее, половина девушек поворачивают головы в мою сторону. Я заставляю себя смотреть на Каллума и ту девушку, желая что-нибудь — хоть что-то — почувствовать, но бесполезно. Это как смотреть сериал, который увлекает вас только наполовину. Через десять секунд медленного, чувственного французского поцелуя с языком, неловкостью и разумной дозой волнения они отрываются друг от друга, и воздух начинает искрить от напряжения. Девушка продолжает липнуть к Каллуму, но он делает шаг назад, качая головой так, будто не может поверить в то, что пошел на это.

Он смотрит на меня. Сердце у меня разбивается, но по другой причине.

Она может сделать его счастливым, а я ей мешаю.

«Ненадолго», — думаю я. Каллум заслуживает лучшего, и пора ему это получить.

— Ладно, спасибо за детское представление слюнявого поцелуя, — зевает Эштон. — Я обязательно порекомендую ваши задницы в следующий раз, как Эд Ширан решит написать церковную песенку. Брэнди, твоя очередь.

Оказывается, Брэнди его помощница. Та, что в Толке сунула Малу свой номер. Да, та самая — с длинными загорелыми ногами и огненно-рыжими волосами, напоминающими дорогое вишневое вино. Она наклоняется вперед, ее декольте больше благотворительной деятельности Опры Уинфри, и крутит бутылку. Я заранее знаю, куда она укажет. Мое сердце как железный кулак, который пытается сломать стену из ребер.

Тук, тук, тук.

И потом… так все и выходит.

Бутылка показывает на Мала, и Брэнди улыбается так широко, что я с легкостью могу засунуть ей в рот бейсбольную биту. Поперек. Не могу сказать, что подумываю над этим.

Может, немного.

Она ползет в центр круга, видимо желая повторения того, как Эштон обращался с греческой богиней, но Мал встает, подходит к ней и, потянув за конский хвостик, одним рывком заставляет ее встать. Он делает это так буднично, так непринужденно. Я слышу охи-ахи от всех женщин в этой комнате и понимаю, что поспособствовала своим собственным стоном.

Мал смотрит на нее. Она наклоняет голову, на ее губах виднеется соблазнительная улыбочка.

— Что за странный… — Брэнди не успевает произнести слово до конца, как Мал набрасывается на ее рот, и они целуются с такой страстью, с таким зверством и жестокостью, что мне хочется плакать. Ощущение, будто тигр рассекает мне грудь своими острыми когтями, а из сердца вытекают струи крови.

Я не в порядке.

Вообще-то я как будто дышать не могу.

Когда его язык скользит мимо ее губ и покоряет рот, я всхлипываю и вынуждаю себя не зажмуриваться. Ее стоны и рыки от удовольствия проникают в меня как яд.

Когда они наконец заканчивают жрать лица друг друга, Каллум прочищает горло. Я поворачиваюсь и понимаю, что все это время он смотрел на меня.

Он с раздражением поджимает губы.

— Понравилось шоу?

— Больше компании, — бормочу я.

Я по горло сыта его пассивно-агрессивной фигней. Но вместе с тем признаю: я сама виновата, что не поговорила начистоту о случившемся в Ирландии между мной и Малом. Хотя не виновата в том, что он изолировался на балконе ради звонка по работе. Я не смогла бы рассказать ему за двадцать минут до выхода на вечеринку.

Мал и Брэнди возвращаются на свои места, а у меня лицо горит так, словно это я сделала что-то не то.

— Рори, твоя очередь, — гаркает Каллум.

Стараясь не обращать внимания на его тон, я беру бутылку, смотрю на потолок и произношу молитву: «Пожалуйста, пусть выпадет не Мал».

Меня устроит любой другой. Желательно девушка. Даже с Эштоном смогу поцеловаться. Он милый, рок-звезда и в таком состоянии, что назавтра даже не вспомнит.

Пальцы сжимают бутылку.

— Ты собираешься крутить, милашка, или будешь пялиться на нее, надеясь, что она повернется силой мысли? — фыркнув, интересуется Эштон.

Я закрываю глаза и впервые за всю свою жизнь мысленно распекаю своего пропащего папашу.

«Привет. Так… мы на самом деле незнакомы, но если ты там, наверху, избавь меня от неловкости. Большего я от тебя не требую».

Я кручу бутылку, задерживаю дыхание и смотрю. Она поворачивается один раз, второй, третий, четвертый и останавливается, показывая на…

— Мал, — убежденно заявляет Каллум.

— Эштон, — одновременно с ним говорит Брэнди.

Безусловно, она не хочет, чтобы я целовала предмет ее обожания.

О, и кстати. Спасибо, Глен.

— Мне кажется, она показывает на Эштона, — вношу я свою лепту.

На случай, если где-то там Глен пытается загладить вину, повернув бутылку в сторону Эштона, вынуждена заметить, что и на небесах он не ведет трезвый образ жизни, потому что бутылка остановилась между Эштоном и Малом.

— Она точно показывает на Мала, — не соглашается Каллум, постукивая пальцем по гладко выбритому подбородку.

Что он творит, черт его подери? Я не настолько тупа, чтобы спрашивать его в присутствии чужих.

— Думаю, это значит только одно, — гогочет как гиена британская секс-бомба и смотрит на Каллума томным взглядом.

Здесь у всех свой корыстный интерес, но эта девица самая алчная и агрессивная.

— Что именно? — порывисто поворачивается к ней Каллум.

— Тройной поцелуй, — воркует она, наматывая локон на палец.

— Да! — Эштон поднимает кулак вверх. — Да, мать вашу. Секс-рабыня и обиженный поэт одновременно. Я в деле.

— Секс-рабыня?! — Каллум теряет самообладание.

— Не парься, это кличка, — смеется Эштон и выдыхает закручивающейся полоской дым.

Честное слово, я накурюсь, просто целуя его.

— Меня устраивает, — безучастно заявляет Малаки.

Я чувствую, как Каллум подталкивает меня в центр круга.

— Тогда давай, — убеждает он.

— Подожди, я не уверена, — бормочу я.

— Мы это уже обсуждали! — кричит англичанка. — Не дрейфь.

— Да, не порти нам кайф, Рори, — требует Каллум.

Окрысившись, поворачиваюсь к нему.

Он пожимает плечами, на его губах таинственная ухмылка.

— Не только ты согласна делиться. Хорошие новости, правда?

Подхожу к Малу и Эштону, чувствуя, как потеют ладошки.

— Как поступим? — Кладу руки на талию. — Начнут целоваться двое, а третий присоединится позже, или будет…

Без лишних слов Эштон хватает меня за затылок, притягивает к себе и крепко целует. Он пихает горячий, пропитанный алкоголем язык мне в рот, и тогда я понимаю, что все мы немного пьяны, в том числе Каллум — впервые.

Забудем о дерьмовой музыке — Эштон Ричардс умеет целоваться. Мне начинает нравится, когда я чувствую, как влезает второй язык. Теперь их два у меня во рту. Один из них принадлежит Малаки, и я точно знаю, какой.

Я чувствую, как набухает клитор, внизу живота покалывает от возбуждения. Мы целуемся страстно и неспешно. Эштон покусывает уголок моего рта, а Мал целует меня с языком, и я начинаю забываться. Становится ясно, что это совсем не похоже на тройной поцелуй, потому что два парня целуют одну девушку. У них минимальный контакт друг с другом, оба обслуживают меня.

Только когда я начинаю задаваться вопросом, не одна ли увлечена этой ситуацией, Эштон кладет на талию мне руку и пригвождает к своему телу. Я чувствую бедром толстый стояк, и у меня вырывается стон. Малу ничего не достается, и он хватает меня за другой бок, притягивая к себе. Я сжата ими обоими, чувствуя, как горячая влага стекает мне в трусики.

Я должна бы чувствовать стыд, смущение и стеснение — так и есть. Клянусь, я все это чувствую. Но гораздо сильнее хочется снять одежду и зацеловать каждую клеточку их тел, пока они будут брать меня с обеих сторон. Мой рот заполнен, а соски превратились в болезненно чувствительные пики.

До меня доходит, что это снимок века — тот, который Райнер хочет видеть на обложке «Роллинг Стоунс». Его рок-звезда, его автор песен и его фотограф страстно обжимаются. Но он не может снять нас, потому что все трое пошли вразнос, и некому сделать фотографию.

Мы целуемся несколько минут, когда я чувствую, как кто-то тянет меня за футболку. Я резко открываю глаза и вижу, что это Эштон. Еще я понимаю, что он отошел от нас. Он больше не принимает участие в поцелуе. Давно не принимает, замечаю я, когда прихожу в себя и понимаю, что несколько секунд, если не минут, у меня во рту только один язык. Мои ноги вокруг бедер Мала. Я сежу на нем верхом. Господи.

— Ну же, — шепчет он нам обоим, почти не шевеля губами. — Вы солируете целую минуту. Люди уже трутся гениталиями о пол, чтобы снять напряжение.

С горящими глазами я смотрю на Каллума, который встает из круга и поворачивается к выходу. Перед тем, как вылететь за дверь, он берет мою камеру, и густое красное облако страсти, в которое меня засосало, рассеивается. Непроизвольно я бросаюсь за ним и догоняю в коридоре.

— Каллум, подожди!

Грозной походкой он направляется к лифтам, раскачивая на ходу камерой. Запыхавшись, я догоняю Каллума у лифта, где он яростно жмет на кнопку вызова. Кладу на плечо ему руку, но он поворачивается и стряхивает ее.

— Не трогай меня.

— Пожалуйста, — молю я.

Я сама не понимаю, о чем умоляю. И так ясно, что случившееся там вышло из-под контроля, что у нас с Малом был не просто поцелуй. Что были замешаны и чувства.

— Пожалуйста, что? Пожалуйста, позволь мне и дальше дурачить тебя, Каллум? Пожалуйста, разреши сосать чужой член? Пожалуйста, оставь меня в покое, чтобы я продолжила там, где начинала, с мужчиной, который по собственной воле расстался со мной?

Каллум орет мне прямо в лицо, и он красный, злой и совсем не похож на Каллума, которого я знаю, с которым было надежно и удобно. Звенит лифт, и он заходит. Я за ним.

— А я бы не расстался с тобой, Рори. Я собирался стать твоим последним мужчиной. Я терплю твои идиотские наряды и глупые странные мечты, и скучных коллег.

Он смотрит в коридор, двери лифта еще открыты. Не знаю, что ему сказать. Я даже не знаю, стоит ли признаваться в том, что случилось, потому что это разрыв, и хоть я и подло поступила, но он тоже ведет себя низко.

В тот вечер на балконе, во время рождественской вечеринки, я бросила взгляд на Мала и точно поняла, что он говорил правду.

Любить кого-то все равно что добровольно признать, что этот человек в силах тебя уничтожить.

Мал уничтожил меня.

Я разрушила Каллума.

«Думаю, ты появилась на Земле, чтобы стать моей погибелью», — несколько месяцев назад сказал Каллум.

Это правда или Каллум просто хотел, чтобы его уничтожили?

— Я хотел поучаствовать в этой тупой игре, чтобы увидеть твою реакцию. — Он показывает на президентский люкс, из которого мы вышли. — Когда я целовал ту корову, тебе вообще плевать было.

Меня передергивает от его небрежного оскорбления. Двери захлопываются, и лифт начинает спускаться к его номеру.

— Но когда Мал поцеловал ту пташку, тебя чуть не порвало. А потом ты осталась и продолжила целоваться с ним даже после того, как Ричардс самоустранился.

— Прости, — шепчу я, в душе проклиная Саммер за то, что заварила эту кашу, хотя ответственность была только на мне. — Господи, Каллум, я никогда не хотела ранить тебя.

Даже я понимаю, как убого звучат мои оправдания. Как бы хотелось повернуть время вспять.

Я бы изменила одно и только одно — я бы не тронула Мала, не расставшись предварительно с Кэлом.

Лифт звенит, и, выходя, Каллум поворачивается ко мне.

— Кстати, если бы подождала еще немного, то уничтожила бы не только мое сердце, но и банковский счет, уйдя с половиной моего дерьма. — Он засовывает руку в передний карман, вытаскивает небольшую бархатную коробочку черного цвета и швыряет в меня. Я ловлю ее, но не открываю, прекрасно понимая, что находится внутри.

Господи, Каллум.

— Второе я купил в Лондоне, потому что первое осталось в Ирландии, в том заброшенном бомжатнике, а я хотел сделать предложение как можно быстрее. — Каллум замолкает и смотрит в пол. — Но, видимо, не успел.

Глаза застилают слезы. Голова болит. Я схожу с ума. Разваливаюсь на части, и внезапно мне хочется любой ценой утешить его. Я делаю к нему шаг, но он качает головой. Не закончив сводить со мной счеты, Каллум нажимает кнопку вызова лифта, когда двери начинают закрываться.

— Это черта. — Дернув подбородком, он показывает на порог между лифтом и коридором. — Ты ее больше не пересечешь. Тут между нами все заканчивается, Рори. Мы были обречены с самого начала. Я всегда был временным явлением в твоей жизни, закуской, которой ты коротала время до основного блюда.

Я падаю на колени и всхлипываю.

Каллум швыряет камеру в лифт, и она приземляется рядом.

— Ты всегда была одержима снять идеальную картинку. Ну так я снял ваш тройничок. Пусть твой скользкий начальничек порадуется. Не благодари.

Я смотрю на него, от гнева и стыда испепеляя его взглядом.

Далеко пойдет.

Очень далеко.

Воткнул нож мне в грудь и смотрит, как я истекаю кровью.

И все равно меня переполняет чувство вины.

— Я понимаю, что нам стоит расстаться. Понимаю. Но если это на пользу, то почему так больно? — спрашиваю я, чувствуя, как стекают по рту слезы.

В этой сцене нет ничего красивого, включая меня.

— Держаться за то, чего никогда не существовало, еще больнее, — выплевывает Каллум. — Поверь мне, Рори, я пытался.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САММЕР

Пора вывернуть грязное белье, а на моей совести подозрительное пятно размером с Алабаму.

Ладно, делаем глубокий успокаивающий выдох — поехали.

Спустя месяц, как Рори и Каллум начали встречаться, тот без предупреждения заявился к нам домой, пока подруга была на работе. Собирался сделать сюрприз. Каллум принес цветы, шампанское и сашими из ее любимого ресторанчика и надел галстук-бабочку. Не хипстерскую, что отлично сочетается с узкими джинсами. Рори должна была сидеть дома, но ее резко вызвал Райнер: какая-то оказия с поп-звездой, которая сбросила слишком много веса и решила, что хочет переснять обложку для альбома.

Рори никогда не отказывается от работы. Думаю, она умрет, прижимая камеру к сердцу.

В общем, Каллум постучал в дверь со всем этим барахлом, и так вышло, что открыла я. Как раз только что рассталась с парнем, с которым встречалась три года и который изменил мне в тот самый день. Если вкратце, то я была не в порядке.

Каллум замямлил, извинился и сказал, что заскочит к ней на работу. Я расхохоталась, понимая, что после этого Рори воспользуется возможностью и бросит его.

Закончилось все тем, что мы распили ту бутылку шампанского, что принес Каллум. Он редко пил. Во всяком случае, так он сказал, но добавил, что в последнее время на взводе. Каллум знал, что Рори хочет расстаться. Он думал, что она считает его скучным, слишком правильным и крайне предсказуемым.

И не ошибался.

Рори действительно считала его скучным. И всегда сравнивала с Малом. Что действовало мне на нервы, потому что да, Мал был классным, красивым, умелым в постели, но все кончено и пора жить дальше.

Вернувшись несколько лет назад из Ирландии, Рори показала его фотографии. У меня возникла великолепная идея, как помочь ей забыть его. Я посоветовала вспомнить недостатки Мала и написать их на обратной стороне фотографий, чтобы каждый раз она вспоминала их, если в голову приходила идея вскочить на самолет и умолять быть с ней (что случалось чаще, чем позволяла логика).

Но все, что нам удалось придумать: он бабник и слишком старался (и преуспел) в постели. Бесполезно. Мал идеален. Кроме того факта, что он все-таки ее отпустил.

Ладно, вернемся ко мне и Каллуму. Тем вечером одна бутылка шампанского дополнилась еще двумя.

— Я не понимаю. У меня тоже есть демоны, понимаешь? — говорил он. — Я не белый и пушистый, каким она меня считает. Я могу быть ужасным человеком, Саммер.

— Я тебе не верю, — ответила я.

— Я эгоист, — парировал он.

— Мы все эгоисты.

— А я самый большой эгоист.

Это последнее, что он сказал мне перед тем, как я почувствовала на губах его рот.

Мы переспали.

Он ей изменил.

Я изменила ей.

Это был короткий, быстрый четырехминутный секс. Такой антикульминационный во всех смыслах этого слова. Я до сих пор считаю, что это худшее решение в моей жизни. И я даже близко не была к оргазму. Я не получила удовольствие, но Каллум всегда был блажью: породистый, одаренный, с большим членом. Не говоря уже о том, что парень в костюме — это восьмое чудо света. Это была минутная слабость.

— Видишь? — сказал он, в спешке обуваясь. — Я же тебе говорил. Эгоист.

В ответ я промолчала.

— Но я считал, она окажется другой, понимаешь? Думал, она избавит меня от этой модели поведения. Не знаю. Может, у меня зависимость от секса.

Я перестала отвечать, потому что жалости к нему не испытывала. У меня хватало своих проблем, своих заморочек.

Я не знала, что Рори вернется домой, плюхнется рядом со мной на диван, заметит на столе розы и сашими, учует оставленный им аромат мужского одеколона и скажет: «Ты права. Я такая глупая. Мне просто пора забыть Мала и попробовать с Каллумом».

Вот что она сказала, а я, даже после того как приняла душ, еще чувствовала на своей пижаме запах резины от презерватива ее парня. Каллум и сам ненамного лучше справлялся с чувством вины. За полчаса до этого я видела из окна, как он, чуть ли не плача, втискивается на заднее сиденье такси.

— Думаю, ты права, — ответила я Рори, а сама думала: «Пожалуйста, не надо».

Так что теперь вы понимаете, почему на мои плечи свалилась такая ноша.

Я никогда не думала, что все так получится. И даже несмотря на то, что меня тошнит всякий раз, когда мы втроем оказываемся в одной комнате (что случается редко), я просто не могу стать той, кто подтолкнет ее к разрыву с Каллумом.

Моя совесть не выдержит краха их отношений, какая бы ни была причина. Но по секрету? Если вы спросите мое мнение в закрытой комнате с мягкими и звуконепроницаемыми стенами, то я бы ответила, что моя лучшая подруга, которую я люблю до смерти, — паршивка.

Ей просто нужно выбрать парня и избавить всех от этих страданий.

Я мечтаю, чтобы у меня был парень с салфеткой и пухлыми губами, готовый порвать мир на кусочки, чтобы быть со мной.

Я мечтаю, чтобы у меня был богатый, эгоистичный, но неотразимый парень, готовый на все, чтобы помешать парню с салфеткой.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Наши дни

Мал

Стоит упомянуть, как я дошел до жизни такой, что пишу песни ради заработка, хотя на первых порах воспринимал предложения по покупке моих песен в качестве некоего состязания.

Ответ на этот вопрос, как и на многие другие, один — Рори.

После ее отъезда я трудился с болью в сердце. Писал песни о любви, о ненависти, о равнодушии. Об одиночестве и алкоголе, и темных закоулках своей души, от которых по телу частенько пробегал неприятный холодок.

Из сотен песен получились тысячи, а тысячи песен стали каким-то образом сильнее меня самого. Как монстр, что еженощно поджидал в шкафу. Каждая песня превратилась в демона, а демон алчно желал моей крови.

Я истекал кровью на бумагу, пока не заканчивались слова. И все же продать их не мог. Не мог, потому что не хотел менять образ жизни. Не хотел становиться важным, известным и богатым (я на это не рассчитывал, но рисковать тоже не собирался). Я не хотел якшаться с Эштоном Ричардсом и ему подобными. Хотел петь на улицах до самой смерти, возвращаться в свой тесный домик и жить, не гоняясь за вдохновением, — чтобы сама жизнь меня вдохновляла. Чтобы мое искусство не произрастало из нужды прикупить дом побольше, машину подороже или отложить деньги в банк. Я пел, потому что хотел. Такую роскошь не каждый артист мог себе позволить. Сыграло на руку и то, что я никогда не был меркантильным человеком.

Но потом произошло несчастье.

Кэтлин умерла. Но до ее смерти была целая череда операций, ради которых из Швейцарии и Америки пришлось пригласить специалистов. Стали накапливаться медицинские счета. Моей маме и Элейн, матери Кэтлин, понадобилось новое жилье. До хрена всего надо было купить, оплатить. Стало казаться, будто мир загоняет меня в угол, из которого выбраться не получится.

Поэтому я продался.

Я снял оковы со своих демонов и продал их другим под видом домашних зверушек. На этих демонов нацепили поводки, добавили им веселые мотивы и выпустили в народ в качестве хитов.

Я продался, предаваясь мечтам, что Рори услышит, поймет, увидит связь и найдет меня.

Эдакая глупая ребяческая надежда. В вымышленном пропащем персонаже она бы восхищала, но в себе я ее презирал. Впрочем, велика ли вероятность, что Рори не разгадает недвусмысленные слова?

«...летний дождь на Друри-стрит. Я дурак, раз решил, что могу тебя остановить».

«...ты спросила под звездами, верю ли я в бога. Иногда нет, иногда да, но теперь все кончено, так что никогда».

«По ту сторону океана живет девушка, сотворенная из зефира, цианида и блестящей росы».

Потом я подумал: возможно, ей не посчастливилось послушать эти крутые, черт бы их побрал, хиты десятилетия, потому что она не любит радио, телевидение, ютуб и западную культуру.

Но я дал себе обещание не горевать, узнав к тому же, что на деле Рори не отправляла мне снимки и письмо. Может, она и написала гадкие слова на обратной стороне фотографий — ладно, пусть так, это ее почерк. Но она не рассчитывала, что я их увижу. И прочту.

А вот вопрос аборта еще для меня загадка. Хочу узнать у Рори, правда ли это вообще, но тем самым развяжу Третью мировую войну между ней и ее матерью. Хоть я и считаю Дебби Дженкинс дрянью — и поверьте, я вообще о ней стараюсь не думать, — но не хочется, чтобы Рори ненавидела свою маму еще сильнее.

Слышу стук в дверь и продолжаю лежать, глядя в потолок. Если это Ричардс пришел потрахаться, то его ждет разочарование. Удалось притвориться, что меня завел поцелуй с мужчиной, но это не так. Нет, в целующихся мужчинах нет ничего странного, но меня подобное не заводит.

Я просто знал, что Рори психанет, и хотел трахнуть ей мозги до того, как уложу в постель.

Кстати, о слове на букву «С». Рори наверняка дает сейчас пижону в попку, откупается за то, что позволила мне целовать ее несколько минут кряду. Я бы не удивился, если бы от одного такого поцелуя она (наверное) снова залетела.

Бум-бум-бум. В дверь стучат со всей силы.

Я тяжело вздыхаю, поднимаюсь с матраца и доползаю до двери. Почему в отелях нет глазка в дверях? Что за фигня? Недовольно распахиваю дверь.

На пороге стоит Рори с опухшими глазами, с красным носом. Она плакала, и я бы притянул ее к себе и крепко бы обнял, но мне нужно знать, зачем она пришла, что вообще между нами происходит. То она не противится, когда я пихаю в нее шоколадный батончик, то совершенно оправданно злится на меня. Возлагать слишком большие надежды — верный способ разбить себе сердце. И я говорю не о частичном переломе. Мое сердце разлетится на мелкие осколки, если Рори решит бросить и меня, и Каллума.

Мужчины с Марса, женщины с Венеры, а Рори с Плутона — далекая, непостижимая и совершенно непохожая на всех нас, вместе взятых.

Я жду, что она что-нибудь скажет. Желательно, если пижон наконец понял намек, собрал свои сумки от кутюр и свалил домой, где найдет себе обколотую ботоксом подружку, которая разделит с ним его ценности. Все сразу.

Кстати, чтобы заполучить Рори, я много гадостей натворил, и список впечатлит любого, кто не мнит себя психопатом, но сегодняшний поцелуй у него на глазах сюда не входит.

Мы оба потерялись в том поцелуе. И оба нашлись.

Рори стоит в коридоре.

Я — в номере.

А между нами незаметная, но существенная дистанция, и мне очень нужно, чтобы Рори осмелилась ее пересечь.

— Где сейчас салфетка? — переминаясь с ноги на ногу, она шмыгает носом.

Я опускаю руку в задний карман, где всегда храню салфетку, и протягиваю ей. Сколько раз я представлял эту картину. Меня поглощали триумф и уверенность. Но на самом деле чувствую себя… смертельно жалким.

Потому что до сих пор таскаю салфетку. Всегда. При себе. С собой.

Рори влетает в номер и ногой захлопывает дверь. Я жду, что будет как в кино: немного позднее, чем хотелось бы, но она понимает, что я ее единственный, и теперь нас ждет пятьдесят оттенков всех поз из Камасутры.

Но все происходит иначе.

Она налетает на меня, обхватывает руками за плечи и начинает рыдать. Рори не плакса, поэтому я обнимаю ее и целую в лоб, укрывая от остального мира. Если безмозглый бойфренд захочет вернуть Рори, пусть для начала попробует вырвать ее из моих объятий.

— Все кончено, — шепчет она мне в плечо.

У меня в груди полный раздрай. Сердце болит за Рори, но трепещет от радости за меня. Футболка мокрая от ее слез и соплей. Рори всю трясет от горя, и мой первоначальный триумф сменяется ужасом.

— Дорогая, так не должно было случиться. — Я глажу ее по волосам. — У него не было шанса. Это всегда были мы.

Рори качает головой, уткнувшись носом в мое плечо, и рыдает еще горше.

— Дело не в этом. Я в ужасе от того, как поступила с Каллумом, и мне стыдно за то, что мы натворили… — Всхлип. — Мал, я очень долго пыталась бороться с тем, что между нами происходит. Я уже и не помню, как отпускать ситуацию, как дать тебе утащить меня в омут с головой.

Я обхватываю руками ее лицо, заставляя посмотреть мне в глаза.

— У меня для тебя новости, Рори: ты уже там. С первой же нашей встречи ты каждую секунду была моей. Точно так же, как я всегда был твоим.

Она смотрит на меня, и я вижу по глазам, как сменяются ее чувства — будто пассажиры на поезде. Я вижу их все.

Стыд. Злость. Страх. Радость. Волнение.

— Я ведь сохранил салфетку, да? — Я кручу пальцами ее локон.

Выходи за меня, Рори.

А потом она делает кое-что настолько неожиданное, что я чуть не проглатываю язык.

Рори падает на колени и суматошно расстегивает мой ремень. Я молчу, потому что не против получить пылкий минет и потому что я странный, испорченный, удобно устроился, поскольку считаю, что она хочет отсосать мне, чтобы что-то себе доказать.

Когда она стаскивает с меня трусы, у меня стоит как бейсбольная бита. Член вываливается из штанов с комичным энтузиазмом. Рори обхватывает его кулачком и стонет, закрывая глаза и взяв в рот. Я закатываю глаза и потягиваю ее за волосы в поисках моральной поддержки. Чувствую, как она кружит языком по головке, и забываю, на какой я планете.

— Аврора Белль Дженкинс, — рычу я, — однажды ты станешь моей погибелью. Но какая же крутая это будет смерть.

Через двадцать минут (ладно, через шесть) я кончаю ей в рот, предварительно спросив разрешение, и заставляю встать, потянув за волосы. Я еще по тому ее затуманенному взгляду «трахни меня сейчас же» понял, как ей хотелось, чтобы я обращался с ней так же, как с той помощницей Ричардса.

Порой разногласие между поступками, которыми я стараюсь завоевать ее любовь, и моей истинной сущностью вынуждает меня задумываться, а не социопат ли я.

— В этот самый момент нам стоило бы заняться любовью, — смеется она, ее губы красные и припухшие.

Рори бросается на мою кровать. Я все еще стою, прислонившись к стене, и смотрю на нее.

— Это ведь ты встала на колени, принцесса.

— Я истосковалась и теперь свободна. — Она пожимает плечами, как непослушный подросток, скрестив на груди руки.

— Нет, это не так.

Рори краснеет.

— Тебе понравилось целоваться с Брэнди?

— Да, — честно отвечаю я.

Она впивается в меня взглядом. Надвигается гроза.

Я смеюсь:

— Мне понравилось, как ты протирала глазами дырку в ее черепе. Значит, я еще участвую в гонке.

— Ты и выиграл гонку.

— Соревнования вообще не должно было быть.

Рори смотрит на меня томным взглядом, умоляя о сексе. Я отказываю ей. Это единственный рычаг давления, что у меня есть.

У нее это мое сердце. У меня — мой член.

Я отворачиваюсь, беру ее сумочку с тумбы и ухожу. Возвращаюсь через десять минут с чемоданом, который забрал из номера Каллума, воспользовавшись ее ключом, и начинаю его разбирать.

Она задает вопросы, но я витаю мыслями где-то очень далеко.

Закончив, иду в ванную, умываю лицо и смотрю на свое отражение в зеркале.

Прищурившись, показываю на себя пальцем.

— Ты выйдешь и хорошенько ее трахнешь. Так сильно, что она забудет, какой сегодня день. Какой год. Как зовут пижона. Но на этот раз ты будешь невозмутим. Ты должен трахнуть ее так, словно тебе совсем не хочется это делать. Ты будешь...

— Мал? — зовет из комнаты Рори.

Я тут же останавливаюсь, вытаращив глаза.

— Стены здесь тонкие, и, кстати, я уже спала с тобой. Я знаю, что ты умеешь оправдывать надежды.

Из горла вырывается смех, и я резко распахиваю дверь. Рори с распростертыми объятиями стоит на пороге.

Она запрыгивает на меня, обхватив ногами талию, мои руки на ее попке, и мы целуемся так долго и страстно, что кислород в легких заканчивается. Держа ее на руках, я иду к кровати, а потом вспоминаю, что хочу провернуть все грандиозно, но беспечно. С выражением на лице «не шибко-то и стараюсь» я толкаю ее к окну в полный рост. Мы на пятнадцатом этаже, и напротив нашего номера другой отель, другой номер.

Я так быстро сдергиваю с нее джинсы, что раздается звук рвущейся ткани, и оттягиваю в сторону трусики.

— Мал, — стонет Рори.

— Заткнись, — ворчу я, вспомнив надписи на снимке.

«Слишком старается».

«Болтливый».

Я натягиваю презерватив, выплевываю обертку в волосы Рори и вонзаюсь в нее.

— Ах, — шипит она, вцепившись в подоконник. Но я просто замираю и не двигаюсь.

— Мал? — спрашивает Рори, стоя лицом к Средиземному морю и гостиничному номеру напротив.

Двери на балконе раздвигаются. В номере видны тени ходящих туда-сюда людей. Если они посмотрят на нас, то увидят все действо, а это вызывает у меня ревнивое возбуждение.

— Да? — непринужденно интересуюсь я.

— У тебя страх перед сценой? — вторит она тем же тоном.

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Черт, как же я скучал по ее дерзкому милому нраву.

— Не-а, просто наслаждаюсь видом.

— А можешь наслаждаться в движении?

— Я — пас. Хочешь трахаться? Сама потрудись. Ну же. Трахни меня. Когда будешь готова. — Я легонько шлепаю ее по попе. — Взад-вперед. Это же не астрофизика.

— Ты серьезно? — Рори поворачивает голову и смотрит на меня. Я возбужден и еще в ней, и смертельно серьезен. Она говорила, что я жуткий бабник и слишком стараюсь в постели. Ну, вот он я, полностью неприступный, если не считать самой Рори, и самый ленивый партнер на свете.

Я веду кончиками пальцев по ее спине, и Рори пробирает дрожь.

— Фрикции сами по себе не возникнут, дорогая.

Она отворачивается и начинает двигаться туда-сюда. Ее попка чудесно покачивается, пока она делает за меня всю работу. Я наслаждаюсь зрелищем как из хорошей порнухи. Рори убыстряется, и я чувствую приближающееся удовольствие.

Я стону. Нехорошо. То есть очень хорошо. Слишком хорошо. Но не могу же я кончить через пять минут. Тем более после того, как она слышала мою зажигательную речь в ванной.

Чтобы не кончить, я без предупреждения выхожу из Рори, и она поворачивается, наморщив носик.

— Мал! — кричит она.

— Да ладно. — Я шлепаю ее членом по попе. — По-моему, теперь это ты слишком стараешься.

Предупреждая ее возможную обиду, я кидаю Рори на кровать и подползаю к ней. Переворачиваю на живот, чтобы она встала на четвереньки, и снова резко вхожу в нее.

— Боже, — вздыхает Рори. — Тебе повезло, что ты хорош в постели.

Что ж, я стараюсь.

Я беру ее умело, быстро и яростно, массирую клитор, и, почувствовав, как начинают подрагивать у Рори бедра и сбивается дыхание, снова останавливаюсь и переворачиваю ее на спину.

Она рычит.

— Да что с тобой не так? Дай мне кончить!

Я тут стараюсь вообще-то. Но кончу раньше тебя.

— Оргазм слишком переоценивают, дорогая. Заниматься любовью — значит «давать». — Я обхватываю член рукой и, медленно выводя им круги по ее плоти, мучаю Рори.

— В таком случае дай мне оргазм, пока я не собрала чемодан и не пошла наверх в номер Эштона. Уверена, в этой отрасли он более щедр.

Я не выдерживаю. Начинаю хохотать. Знаю, настрой убиваю, но как же это смешно. Закидываю ее ногу себе на плечо и снова вхожу, кружа большим пальцем по клитору. Рори закрывает глаза, не обращая внимания на мужчину, которому принадлежат этот член и пальцы, и тихо постанывает. Ее сиськи раскачиваются в такт моим движениям. Люблю видеть ее такой. В моей власти.

— Быстрее. — Рори прикусывает губу.

— Слишком примитивно. — Я набираю темп и вхожу в нее еще глубже. Буду удовлетворен, только когда почувствую, как разрываю ее на части.

— Мал, — умоляет она, хотя ее трахают сильно и не очень любезно. — Хоть еще чуточку.

Я нарочно замедляюсь, подвергая Рори восхитительной пытке. Чувствую, как снова трясутся у нее ноги, и знаю, что ее оргазм продлится дольше, если придет постепенно. Я делаю поступательные движения, смотря, как ее кожа покрывается мурашками, и, судя по приоткрытому ротику Рори, веду к лучшему в ее жизни оргазму.

Закончив оправдывать надежды, наконец расслабляюсь, несколько раз провожу рукой по члену и получаю собственный оргазм.

Я падаю рядом с ней и смотрю в потолок, наслаждаясь гулом кондиционера и нашим синхронным дыханием.

— Давай останемся здесь на всю неделю. — Рори улыбается, глядя вверх затуманившимся взглядом.

Я переворачиваюсь и кладу руку ей на живот, поцеловав в висок.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что в полночь моя кареты из тыквы превратится в пыль.

— Тогда я подвезу тебя на своей «хонде», — смеется Рори.

— Потому что в Толке у меня полно дел, — усмехнувшись, добавляю я.

— Объясни, что за дела, — настаивает она.

Я издаю шипящий звук, изображая жарящийся на сковороде бифштекс, чтобы обернуть все в шутку, но все равно предпочитаю не отвечать.

Рори имеет право знать. Отрицать это я больше не смею.

— Нет, ты держишь меня в неведении. Снова. — Она тут же скидывает мою руку. — Что в Толке, Мал? Почему тебе нужно вернуться? Куда ты периодически исчезаешь?

Знай я, что она осилит правду, то может, и подумал бы рассказать. Но ясно понимаю, что, узнав, она развернется и уйдет, от чего хочется рвать и метать. А я не готов ее отпускать. Пока нет.

Может, в конце концов она меня бросит.

Я даже думать о таком не могу, но вынуждаю себя смириться с неизбежным.

Но даже так у меня еще есть несколько приятных недель — недель, когда буду трахать Рори, ковыряться в ее изворотливом, немного странном мозгу и лакомиться всем, что ей придется отдать. На несколько неделю я вспомню, какого это — жить. Шарахну любимый наркотик после многолетнего трезвого образа жизни. Забуду, что снова со мной может сделать ломка.

— Ответь, Мал.

Я встаю и во всей своей голой славе иду в ванную.

— Ты сволочь, — фырчит Рори из кровати.

— Несомненно, — невозмутимо отвечаю я, захлопнув за собой дверь.

— Тебе не удастся вечно скрывать от меня правду, — кричит она. — Правда всегда тебя настигнет.

Смотря в зеркало, я грустно улыбаюсь, ведь понимаю, что она права, но вместе с тем и крупно ошибается. Потому что еще многого не ведает.

— Собирай вещи, принцесса. Мы едем домой.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Наши дни

Рори

Я опять подсела, как мотылек на пламя, как наркоман на любимый наркотик, как девушка с проблемами в отношениях с отцом на хулигана с тлетворным влиянием.

После трех электронных писем Каллуму с извинениями, на которые я не получила ответа (кто бы сомневался) и пяти постельных раундов с Малом, последний крепко засыпает. Из-за Каллума меня по-прежнему снедают грусть и угрызения совести, но рядом с Малом я как будто немного пьяна. От передоза чувств голова идет кругом. Горькое раскаяние тонет в экстазе.

Я отправляю Саммер сообщение об изменившихся обстоятельствах моей личной жизни, не вдаваясь в суть, и прошу оставить свое мнение при себе. Когда она начинает обрывать мне телефон звонками и сообщениями, я кладу его экраном вниз и встаю с кровати. Поднимаюсь на лифте к номеру Эштона.

Я понимаю, что пренебрегаю недвусмысленной просьбой Мала, но в голове созрел один план. Малаки, равно как отец Доэрти, мисс Патель, Мэйв и Хизер, слишком скрытничает о том, что творится в Толке. Я задумываю его перехитрить.

Стучу, и через минуту Эштон открывает дверь. Золотистый халат на нем распахнут, являя моему взору ничем не прикрытую анаконду, которая как шебутной хвост колыхается из стороны в сторону. Я фиксирую внимание на его лице и стараюсь не краснеть.

— Есть минутка? — спрашиваю я.

Он кивает и дает мне пройти, обойдясь без привычных шуток о секс-рабыне, хотя впервые с нашего знакомства я действительно выгляжу так, будто меня как следует отымели.

Как я и подозревала, в его постели спят две девушки. Одна из них — Брэнди, и это своего рода проверка: в голове крутилась недобрая мысль, что здесь-то я ее и встречу. Эштон ведет меня в отдельную комнату, похожую на гостиную, и мы садимся напротив друг друга. Я предлагаю ему задержаться в Греции, понежиться на солнце, проникнуться культурой и записать альбом. Выкладываю все козыри и аргументы: здесь намного теплее, близко к крупным городам, море. Куча загорелых туристок-красоток, которых он может отведать. В конце концов, у проекта отнимем всего лишь неделю. Все равно ведь вернемся в Толку. Куда спешить?

Эштон неистово кивает, хотя кажется немного рассеянным, у него отрешенный взгляд.

— Ага. Классный вариант. Ага.

Я понимаю, что впервые застала его почти трезвым.

— У тебя все хорошо?

Я чешу бровь.

Он смеется и тянется к бутылке с виски.

— А почему нет, сладенькая?

Я качаю головой. Не твое дело, Рори. Но разве не так говорят люди, когда проявляют безразличие к поистине печальным событиям в мире? Мысленно делаю пометку: в следующем письме Райнеру обратить его внимание на зависимость Эштона, а писать ему собираюсь завтра.

Вернувшись в номер и заползая под одеяло рядом с Малом, я размышляю, как ставлю его в положение, в котором он не хочет оказаться. Что бы там важного ни ждало его в Толке, придется ему расколоться, чтобы мы взяли и вернулись обратно. Если не выгорит… что ж, я заслужила неделю на солнце.

Я закрываю глаза, пытаясь заснуть, но во сне вижу лишь свою мать, которая бежит по центру Толки и, держа меня на руках, истерично плачет. Во сне я совсем кроха. Еще младенец. Вся покрыта кровью. За нами остается дорожка крови, следом бежит целая деревня.

Они гонятся за нами.

А мы убегаем.

Я просыпаюсь в холодном поту и чувствую, как окутывает знакомый холод. Меня трясет так, что даже зубы стучат.

Я влезаю в объятия Мала и черпаю тепло его тела, но сон ко мне больше не возвращается.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ЭШТОНА РИЧАРДСА

Что бы вы там себе ни придумали, но я не первостатейный придурок.

Она точно рассталась с Хью Франтом или как там зовут того английского щеголя. Когда секс-рабыня и угрюмый поэт оказываются в одной комнате, сексуальное напряжение можно резать ножом для масла. И я в курсе, что следующие несколько дней они собираются провести так, словно миру вот-вот наступит конец.

Хотите верьте, хотите нет, но я вполне славный малый, каким бы ни изображали меня средства массовой информации. Конечно, наркотики я люблю. От экстази я счастливый, полный вдохновения, мир вокруг красочный. Таким меня все привыкли видеть. Я улыбчивый, беззаботный парень.

Травка сейчас вообще предмет первой необходимости. Кто в наше время не курит? А мой врач выписал обезболивающие, так что я не играю тут в Господа Бога, впихивая их в себя по собственной воле.

Тягу к кокаину тоже оправдывать не собираюсь. Но попробуйте с семнадцати лет пожить у всех на виду, и посмотрим, что произойдет с вашей самооценкой. Записана, задокументирована, транслирована и продана каждая ваша ошибка в жизни. Будьте готовы, что в любой момент вам их припомнят.

И даже не заводите тему о фотографиях члена, публичных разрывах отношений и старлетках наподобие Тейлор Свифт, которые пишут песни, какой я лузер в постели. Запишите в протокол, что я вообще не цацкался с той цыпой. Иди на хрен, Джордан Джексон. Если так подумать, тебе, наверное, нравится подобная фигня. На мой вкус, ты та еще извращенка.

Но я отвлекся.

Так что да. То есть согласен. Может, у меня и были свои мотивы вступить в тайный сговор с намерением задержаться в Греции, но они не связаны с секс-марафоном рабыни и угрюмого поэта.

Просто это создает идеальный настрой для исполнения моего грандиозного плана.

Они заняты друг другом — значит, меньше лезут в мои дела.

Меньше лезут в мои дела — больше времени на бухло и наркотики.

Больше времени на бухло и наркотики — меньше времени на размышления об альбоме, которому не суждено появиться на свет, потому что я никогда не запишу его, ведь к марту меня не станет.

Потому что у меня рак в последней стадии. Очень последней стадии рак с метастазами по всему телу. И тут в голову приходит мысль, что пока я просто постоянно страдал от похмелья и отрывался, то даже не подозревал, что мое тело сжирает себя до смерти.

Все хиханьки да хаханьки, пока толстая дама — мой врач — не пропела грустные известия. Я принимаю решение уйти с бумом. Не как увядающая, грустная, костлявая тень самого себя, лежащая в хосписе и смотрящая на приятную посредственную картину на стене.

Да, я не позволю репортерам заработать бабло на том, что я подобно трупу лежу в больнице.

Хотите узнать самое интересное? Я употребляю столько видов наркотиков, что людям придет в голову только одно: рок-звезда в двадцать семь лет умер от передоза. Печально известный легендарный певец, который трудился до посинения и до такого же посинения веселился. Я, так сказать, вступаю в клуб Эми Уайнхаус и Брайана Джонса с фальшивым удостоверением личности.

Если бы хоть один из окружавших меня идиотов присмотрелся, да даже просто принюхался к моему смердящему болезнью дыханию и увидел в моих глазах весь этот тлен, то сразу бы просек, что я творю эту дичь неспроста.

Катание верхом на корове? Поездка в Таиланд? Остальная тупая чушь?

Время я теперь измеряю секундами, потому что не считаю годы, месяцы и дни. Я считаю секунды.

Йоу, Хендрикс, Моррисон, Кобейн, я иду к вам. Приготовьте место на диване и включите хорошую музыку.

Конец гребаной связи.

Рори

Я просыпаюсь, дрожа от холода, и сразу же понимаю, что Мала нет в постели. Слышу, как он разговаривает по телефону в коридоре рядом с нашим номером. Мал даже не рядом, но от его приглушенного голоса по коже пробегают мурашки, а соски встают торчком. Я вскакиваю и прижимаюсь ухом к двери. Каждая косточка в теле ноет в поисках ответов.

Я не пытаюсь залезть ему в душу, просто он о моей жизни знает все, а я о нем ничего. Между нами огромная пропасть, а я лишь хочу возвести мост, пролить свет.

Я напрягаю слух, но ничего не слышу.

Внезапно дверь открывается и бьет меня по лицу, я падаю на задницу. Тру попу, чувствуя, как горят уши.

— Черт, извини. — Мал подбегает ко мне и, нахмурившись, поднимает с пола. — Ты подслушивала?

Хм?

— Нет, — стону я, смахивая с лица прядь волос. — Я как раз хотела открыть дверь и пойти на твои поиски. А что, ты болтал со своей тайной любовницей? — невпопад шучу я.

— Нет, но близко. С Райнером, — коротко отвечает Мал.

— Не думала, что он в твоем вкусе.

Я пытаюсь разрядить обстановку. Главное, чтобы он забыл, как я пыталась подслушать его разговор.

— Ричардс хочет, чтобы мы остались здесь до конца праздничной недели. Ты знала? Ну и наглость у этого болвана.

— Ого. Правда?

Еще одна ложь в нашем ведерке уловок, коих уже накоплено немало. Но сейчас я не чувствую вины, поскольку Мал каждый день врет и не краснеет.

— Это проблема? — Я приподнимаю бровь, подбивая его открыть душу.

— Ты прекрасно знаешь, что да, — отвечает он, влетает в комнату и запихивает одежду в чемодан. — Я согласился на две ночи в Греции. Только на две. Даже это для меня много и идет вразрез договору с Райнером. Я улетаю.

Я бы спросила, почему, но прекрасно понимаю, что он не ответит.

— Собирай вещи, принцесса. Мы уезжаем — с проектом или без него.

— Что ты хочешь сказать?

Мал поворачивается ко мне и смотрит волком.

— Хочу сказать, что мне насрать на этот альбом. И тебе бы тоже стоило. Давай вернемся.

Он не может остаться.

Но я-то могу. И должна. Это моя работа. Четко и совершенно ясно я понимаю, что ничего не изменилось. Мал по-прежнему хочет, чтобы я шла на грандиозные жертвы ради наших зыбких отношений. А я по-прежнему потакаю ему, потому что… почему? Из-за его красивых фиолетовых глаз? Из-за сильных мускулистых рук? Из-за трогательных песенок?

Перебирайся в Ирландию в восемнадцать лет.

Брось учебу.

Уволься.

Спасибо, что хоть не попросил вылизать ему дочиста ботинки.

Я беру сумку, закидываю на плечо ремешок и направляюсь к двери.

Мал хватает меня за запястье.

— Ты куда?

Я скидываю его руку и едко смеюсь.

— Не уверена, но там точно не будет тебя. Ведешь себя как придурок, считая, что я перед тобой в неоплатном долгу. Из-за тебя я рассталась с парнем. Ты неумолимо гонялся за мной, и ради чего? Чтобы вести себя так, словно мне нужно взять и уволиться, только потому что ты так велел?

Мал морщится от душевных терзаний. Он понимает, что сильно проштрафился. Мал качает головой, вздыхает и падает на колени, прижавшись лбом к моему животу. Это не акт мольбы или преклонения, а простой милый жест.

— Прости. Веду себя как осел, но я не хотел. И поверь, я отнюдь не воспринимаю тебя как должное. Давай сегодня повеселимся. Я сделаю пару звонков и постараюсь отложить возвращение в Ирландию. Что ты хочешь?

«Тебя, — возмущенно думаю я. — Поэтому, в принципе, я и вляпалась в эту переделку».

Он понимает, о чем я думаю, и начинает хохотать, потирая щеку.

Мал краснеет. Я все-таки таю. Вот так у нас теперь навсегда и повелось.

— Ну помимо очевидного ответа. Взаимно, кстати.

Он прикладывается горячими губами к моему животу.

— Удиви меня, — шепчу я.

— Удивить?

Мал усмехается. Волк тоже так улыбался, а потом открыл пасть и живьем проглотил Красную шапочку.

— Твое желание — закон, принцесса.

***

В день свадьбы на мне желтое летнее платье, а на губах немного блаженная улыбка. На женихе — бриджи и черная футболка, пропитавшаяся запахом теплого пива, ботинки и красная бандана на лбу.

Мы кажемся слишком юными, слишком пьяными, слишком беззаботными, но оба знаем, что наш брак не ошибка.

Просто понадобилось немного хряпнуть для смелости, чтобы вопреки всем тайнам решиться.

Через восемь часов мы с Малом поженились на Кипре в честь нашего договора на салфетке.

Утром, сразу же после небольшого спора, мы сели на паром, где отведали моллюсков и выпили белого вина. На подъезде к Кипру нос у Мала обгорел, а я была счастлива и навеселе, но не настолько, чтобы вину на идею пожениться возлагать на циркулирующий в крови алкоголь.

Честно говоря, я хотела выйти за Мала.

Всегда, с самой первой встречи, хотела за него замуж. В восемнадцать лет мое желание могло показаться незрелым до невозможности и обреченным на провал, могло… как и сейчас, в мои неполные двадцать семь. Но договор стал отличным предлогом, а я просто хотела пообещать ему вечную любовь и смерть в один день.

После того, как мэр Ларнаки провел церемонию (без шуток) в присутствии других трех пар, что пришли пожениться, Мал в ближайшем английском пабе покупает мне выпивку.

И вот мы сидим тут, наслаждаемся неправдоподобностью. Мы словно оказались в параллельной вселенной, которую я не хочу покидать: без мамы, Райнера и Каллума.

Я убеждаю себя, что все выгорит. У нас получится.

Живем мы по разные стороны океана — и что? Я в любой момент могу к нему приехать. Он — ко мне. Мал работает из дома, в конце-то концов. Я попробую влюбить его в Нью-Йорк и уговорить переехать ко мне.

Трудно ли вообще полюбить Нью-Йорк? Все лучшие в мире артисты его любили.

— Правда, странно, что несколько недель назад мы столкнулись на мероприятии Райнера, а теперь женаты? Я вообще не думала, что снова с тобой встречусь.

Кидаю оливку из мартини в рот. Я загорела, приятно провожу время и сексуально удовлетворена.

— Просто безумие, — соглашается Мал и целует меня в нос.

Лицо у него красное и пахнет морским бризом, песком и ледяным пивом.

— Словно вмешалась судьба.

Саммер прибьет меня, узнав, что я связала себя узами брака с ирландским увлечением десятилетней давности, а у мамы наконец случится инфаркт, которым она угрожала мне, а Каллум… не хочу даже думать о его реакции. Надеюсь, он никогда не узнает. Нас ничего не связывает. Мы вертимся в разных социальных кругах и работаем в разных сферах. В моей квартире он ничего не оставлял. Каллум всегда странно себя вел, когда приходил в гости. Если так подумать, то, наверное, ему не очень нравилась Саммер.

— Мы еще не обсуждали, где хотим жить. Я даже не подписала брачный договор, — напоминаю я.

Мал своим образом жизни не производит впечатление купающегося в богатстве, что на самом деле меня не волнует. Но деньги для него не проблема, если судить по успешной продаже сотен его песен — песен, которые я слушала на протяжении многих лет и считала, что они звучат как-то знакомо, но причину никак не могла понять, пока снова с ним не встретилась.

Мал пожимает плечами.

— А зачем тебе его подписывать?

— Я официально имею право на половину твоего имущества, — шучу я.

Я ни цента не возьму из заработанного им, и Мал прекрасно это знает. На сегодняшний день оставшиеся от Глена деньги лежат в банке на счету матери.

— Можешь забирать мои бабки. Я ими никогда не дорожил.

Мал наклоняется и целует меня в шею.

— Тогда чем же ты дорожишь, Малаки Доэрти?

Он улыбается, берет меня за руки и целует пальцы, не сводя завораживающих фиолетовых глаз.

— Тобой.

***

В три часа утра мы вваливаемся в наш номер, не ожидая гостей. Я сразу же иду к небольшому бару возле окна, чтобы заправиться джин-тоником. Мал приседает, чтобы достать из мини-холодильника бутылку воды, когда вдруг распахивается дверь.

— Мал? Ты здесь? — раздается тихий голос.

Брэнди. В жилах тут же вскипает кровь, потому что, во-первых, какого черта она забыла в его номере и откуда у нее ключ? А во-вторых, суток не прошло, как она спала с другим — со своим боссом!

Плевать. Мне не нужен повод на нее злиться. Она таскается за моим мужем. Мужем. Я хочу помахать перед ее лицом кольцом, которое Мал купил сегодня в местном ювелирном, дав клятвенное обещание заменить его вскоре кольцом побольше и подороже.

Как будто меня вообще волнует размер кольца.

Я смотрю на Мала, который сидит у моих ног с бутылкой воды. Он отвинчивает крышечку, делает большой глоток и, самодовольно ухмыльнувшись, прижимает к губам указательный палец. Такой непосредственный в своей шаловливости.

Вот бы сообщить ей новости сразу. Мило.

— Здесь, — заливаюсь я соловьем, стоя за баром. Мала ей не видно.

Брэнди заходит, похожая на высококлассную проститутку: идеально наложенный макияж, ярко-алые губы, красное мини-платье и пересушенные феном волосы.

— О, тебя я не ожидала, — куксится она.

Брэнди стоит совсем рядом с баром. Я попиваю джин-тоник.

— Налить тебе? — хлопаю я ресницами.

— Мал здесь? Он в душе?

Брэнди оглядывается по сторонам.

— Он рядом.

Стоит мне произнести эти слова, как я чувствую на бедре его пальцы. Мал подносит лицо к моей промежности и, подцепив большими пальцами нижнее белье, медленно его стаскивает.

Что он творит? У нас же гости.

— А почему ты пришла к нему в три часа ночи? — спрашиваю я, пытаясь вести себя как обычно, хотя стою без трусиков и чувствую горячее дыхание Мала. Пульс зашкаливает, и меня затягивает в знакомый омут желания.

— Я просто подумала… хотела… — Брэнди снова оглядывается, будто в любой момент Мал материализуется из выключенного телевизора. — Эштон сказал, что Мал работает по ночам, и я подумала, ему что-нибудь понадобится.

Типа гадкого перепихона?

— Хорошо. Мы очень тесно сотрудничаем. Я сама ему помогу, чем смогу.

Вожу пальцем по ободку стакана. Пока не привыкла к ощущению кольца на пальце, но чувствую, что оно наделяет меня определенными полномочиями. Словно мне по силам мир завоевать. Все это благодаря любви Мала. Хоть он и не говорил эти слова, но я чувствую их каждой клеточкой всякий раз, как он на меня смотрит.

«Любил ли ты когда-нибудь?» — надо спросить его снова и поскорее.

Мал проводит еще холодным от воды языком между моих складочек, и меня начинает потряхивать от необузданного желания. Брэнди делает шаг и облокачивается о стойку.

— Не обижайся, но вряд ли ты окажешь ту помощь, какую он хочет получить от меня.

— Ничего страшного, — произношу я, приглушая стон, когда Мал запускает язык глубже.

Я чувствую свое возбуждение на его языке, а еще чувствую, как он улыбается, втайне испустив урчащий сдавленный смех в ответ на ее последнее тупое замечание. Он буквально пожирает меня, а Брэнди тем временем утверждает, что именно ее он хочет затащить в постель.

Вот в чем теперь ирония. Но вряд ли Аланис Мориссетт захочет описать такое в своей песне.

— Передать ему что-нибудь? Похоже, наш парень еще очень далеко-о… — Я пытаюсь дышать нормально, пока Мал ласкает меня языком, каждый раз кружа им по клитору, чтобы заодно напомнить, что кое-кто уже точно близко. Я.

— Ну, я…

— О-о-о, боже, — завываю я, вцепившись в барную стойку так, что пальцы немеют, и бесстыдно запрокидываю голову.

Мал трет носом чувствительный бугорок и засовывает язык так глубоко, что я вижу звезды. Я больше не могу держать глаза открытыми.

— Все хорошо?

Я практически слышу, как она хмурится.

—Ты выглядишь какой-то больной.

Мал ничего не может с собой поделать. Он начинает хохотать, попутно лаская меня, покусывает за губы, посасывает, безжалостно трахает меня языком. Он хочет, чтобы я кончила ему на лицо и у нее на глазах. И я кончаю. Сильно, широко раздвинув ноги с платьем, задранным до талии, кусая нижнюю губу и распластавшись на барной стойке. Стакан падает на пол.

Через несколько секунд я открываю глаза и, хлопая ресницами, смотрю на Брэнди.

— Да, я здорова. Немного… — Прочищаю горло. — Потянула мышцу.

Брэнди делает последний шаг и заглядывает вниз, продолжая от раздражения хмуриться.

— Мал! — одетая в такое же короткое, как салфетка, платье, восклицает она, хватаясь за сердце.

Спотыкаясь, я отхожу от мужа и вижу, как он стреляет в ее сторону совершенно очаровательной мальчишеской улыбкой и встает. Он щеголяет огромным стояком, который отчетливо прорисовывается в бриджах. Губы у Мала опухшие и выглядят так, словно он только что отведал глазированный пончик, а волосы спутанные, густые и шелковистые, как цветочные лепестки.

В эту минуту он такой очаровательный, что я на все сто уверена: никогда и ни за что от него не откажусь.

— Бритни, привет.

— Брэнди. — Она скалится с красными от ярости щеками.

— Точно. — Мал ставит руки на пояс. — Чем могу помочь?

— Это интрижка или?.. — Она водит пальцем между нами и с прищуром смотрит на Мала.

Он делает резкий выдох, сдувая локон блестящих отросших волос, упавших на бандану, и притворяется, что задумался над ее вопросом.

— Утром я сделал Рори предложение. Хотя не совсем верно. Я сделал ей предложение восемь лет назад, но она отказала. А сегодня согласилась. И вот, мы официально женаты уже несколько часов, поэтому я склоняюсь к тому, что у нас все серьезно. А вы что скажете, миссис Доэрти? — Мал поворачивается ко мне, почесывая свой подбородок. — Это не браслеты дружбы, но шаг в верном направлении, согласна?

Я отвечаю ему, уклончиво пожав плечами:

— Похоже, пока я оставлю тебя при себе. Не обижайся, Брэнди, — передразниваю ее тем же высокомерным тоном.

Никогда не видела, чтобы человек так быстро вылетал из комнаты. Она в ужасе. Мне почти грустно за нее. Но за себя я безраздельно рада, потому что, когда Мал подхватывает меня на руки и поднимает, мы рушим законы логики и гравитации, а также мир, построенный за последнее десятилетие.

Клянусь, я даже не замечаю, когда он ставит меня обратно.

Я плыву на пушистом райском облачке.

Но поскольку я еще в неведении, зарыта в неизвестность, в минуте от того, чтобы вытянуть из него правду, то понимаю, что наш пузырь скоро лопнет.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ БРЭНДИ

Постукиваю по микрофону.

Эта штука работает?

О, привет. Я — Брэнди. Полагаю, мне стоит объясниться.

Хотелось бы начать с того, что передаваемая по кругу пропащая девушка никогда не собиралась брать на себя этот образ.

Ни одна женщина не станет пробоваться на такую роль и тем более без возражений подыгрывать.

Если спросите, то я имела полное право претендовать на измученного поэта. Он и та чудаковатая девушка каждый раз как будто готовы друг друга прикончить или активно пытаются всячески испортить жизнь противнику. Откуда я могла знать, что за всем этим действом не просто два профессионала, которые не ладят между собой?

О, и не вздумайте винить меня за то, что я сплю с начальником.

Да-да, я сплю с холостым, незанятым, богатым начальником и рок-звездой. С огромным членом и тридцатью двумя миллионами подписчиков в инстаграме. Кто бы на моем месте отказался? Вашу мать, это же Эштон Ричардс!

Да и с каких пор нельзя гоняться за свободным сексуальным мужчиной? А если парень похож на Малаки Доэрти, то я просто обязана попытаться его соблазнить.

Так что запишите в протокол, что я не самый уж и плохой, не самый ужасный человек на свете.

Просто спросите мою сестру Уитни, которая работает на Райнера.

Именно она подогнала мне эту работенку, а уж сестра точно не станет уговаривать меня держаться подальше от моего прекрасного нанимателя.

Потому что, может, я и сплю с боссом (формально нет, потому что меня нанял его менеджер), а вот у Уитни будет ребенок от банкира-англичанина, у которого, как оказалось, есть девушка.

Модная сексапильная девушка-фотограф, которая знать не знает, что уже несколько месяцев ей морочат голову.

Этому банкиру Уитни даже не нравится, но ее это волнует? Нет. Потому что он будет оплачивать все ее прихоти еще лет девятнадцать.

Сейчас мне кажется, что Каллум Брукс отвечает всем ее требованиям.

Нужно будет спросить об этом Уитни. Может, когда она перестанет психовать и ныть, что у нее грудь воспалилась.

Так, ладно. Продолжу-ка я рисовать образ идеального мужа.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Наши дни

Рори

Мал скрепя сердце согласился задержаться в Греции на два дня, но весь изнылся. С утра до ночи мы наверстывали упущенное, валяясь в кровати, занимаясь сексом, поедая морепродукты и нежась на солнышке на нашем балконе.

Мы болтали о песнях, которые он про меня писал.

— Как ты не поняла?

— А откуда мне было знать? Ты вообще не собирался их продавать. И что, слушая мировой хит, я должна была предположить, что он про меня? Считаешь, что у меня настолько большое эго?

— Ну, у тебя голова непропорционально большая, но я слышал, что у всех кинозвезд так, так что, полагаю, ты попала в хорошую компанию.

Мы слушали музыку и, истратив все салфетки, которые нам принесли вместе с доставкой еды, заключили еще несколько договоров.

Маловероятно, что мы поругаемся… но клянемся не бросать друг друга.

Маловероятно, что у нас будет трое мальчишек и ни одной дочки… но клянемся не красить все в доме в голубой цвет и не смотреть целыми днями футбол.

Маловероятно, что Мал переедет в Нью-Йорк… но клянусь не разрешать ему носить твидовые пиджаки и становиться типичным измученным артистом.

Все эти темы казались нам важными, но они продолжали висеть в воздухе как звезды. Недостижимые и далекие. Мы не обсуждали самое главное. Тайны Мала. Эти загадочные звонки, на которые он отвечал в коридоре по несколько раз на дню.

Мы не обсуждали мое нежелание переезжать в Ирландию, ведь моя жизнь в Америке, а Мал не хочет переезжать в Америку, потому что его сердце принадлежит Толке.

Мы не обсуждали Кэтлин.

Или отца Доэрти.

Мы не обсуждали и мои кошмары.

В какой-то момент Мал исчезает в коридоре, чтобы ответить на очередной звонок, а я беру телефон, собираясь написать Каллуму и спросить, как у него дела.

Выполнив задуманное, я открываю непрочитанные сообщения и храбро читаю критику Саммер. Ее тексты скорее похожи на вопли, если я правильно истолковала флюиды. От написанного меня начинает тошнить.

Саммер: Ответь, пожалуйста.

Саммер: Я так понимаю, он тебе рассказал.

Саммер: Рори, я вообще не собиралась с ним спать. Ты должна мне поверить.

Саммер: И я знала, что он тебя очень любит. Пожалуйста, пожалуйста, прости.

Саммер: Господи, да прекращай уже! Ты все равно собиралась его бросить. Сама тысячу раз говорила. На мой взгляд, вы вообще друг другу не подходили. Ты всегда хотела Мала. Ответь.

Я еще сижу с отвисшей челюстью, когда Мал возвращается в номер и оглядывается.

— Не пора ли нам собираться? — спрашивает он, сжимая руки в кулак. Я заставляю себя посмотреть на него, не замечая, что сердце, как стекло, пошло трещинами.

Бум-бум-бум.

— Еще три дня, — в очередной раз прикидываясь дурочкой, кисло улыбаюсь я.

Так сказал Эштон. Еще три дня. И сегодня, чтобы аргументировать нашу задержку, он действительно на час позвал Мала поработать. Я пошла вместе с ним, сделала несколько снимков, и мы сообщили Эштону новости о нашей свадьбе. Он был в восторге. Но опять же под кайфом. Подозреваю, скажи я, что купила на местном рынке новый брелок с изображением храма Гефеста, он был бы так же воодушевлен.

Угу. Судя по виду Эштона, он на седьмом небе от кайфа. Я в очередной раз собираюсь сказать Райнеру, чтобы тот по окончанию проекта отправил Эштона на реабилитацию. И так ясно, что ситуация вышла из-под контроля.

— Мне нужно домой, — повторяет Мал свою обыденную мантру.

— Нужно? Класс. Увидимся через три дня.

Я снова и снова, и снова перечитываю последние сообщения от Саммер. Я так устала от тайн. Мал смотрит на меня с невиданной доселе неприкрытой яростью. Гнев буквально исходит из него волнами, которые ударяются о мои ноги.

— Ладно, — выплевывает он.

— Ладно.

Он хватает свой чемодан, который уже собран и застегнут, и летит к двери. Я лежу в кровати, как вдруг Мал останавливается, вздыхает и возвращается измученным и опустошенным. Словно эти десять шагов вытянули из него все силы.

— Пожалуйста, — тихо произносит он.

Я знаю, о чем он просит.

Мал просит не усложнять ему жизнь. Уехать с ним, не задавая лишних вопросов.

Я раздумываю над тем, что Каллум спит с Саммер.

Над тем, что позволила Малу заниматься со мной греховными делишками, пока встречалась с Кэлом.

Над тем, что изменяла и сама оказалась обманутой. Никогда бы не подумала, что со мной такое может случиться.

Но вместе с тем понимаю, что все это случилось неспроста.

Говорят, изменит один раз, изменит и второй.

Но, думаю, иногда нам кажется, что не все так ужасно, но это неправда, и сквозь трещинки просачивается плохое.

Я наделала глупостей, потому что Мал в отчаянном положении. Начинаю понимать, что сама не была с ним честной.

— Мал, — шепчу я.

Он медленно переводит взгляд. Вижу, как плохое уже успело просочиться в его сломленную душу.

— Любил ли ты когда-нибудь? — спрашиваю я.

Он радостно улыбается. Улыбка искренняя, широкая и настоящая, с ней всегда жарко. Я знаю, что никогда не замерзну, если буду каждый день лицезреть такую улыбку.

— Забавно, что ты вообще спросила. Да, да, любил. До сих пор люблю. Полюбил восемь лет назад при самых маловероятных обстоятельствах и навсегда.

Я встаю и подхожу к нему. Глажу по щетинистой щеке.

Мал качает головой.

— Рори, когда я говорю, что нам нужно ехать, просто доверься мне. Не потому, что ты должна от чего-то отказываться ради меня, не потому что ты должна мне. А потому что без Толки я жив лишь наполовину, а ты достойна испытать весь спектр эмоций, а не жалкие остатки.

Он касается ртом моих губ, но не целует. Просто водит губами, продолжая говорить:

— Я люблю тебя, принцесса Аврора Белль Дженкинс-Доэрти из Нью-Джерси, маленькая сердцеедка.

— Я люблю тебя, Малаки Доэрти, король Толки, мой больше среднего, но допустимого уровня сердцеед. А теперь пошли, попрощаемся перед отъездом с Эштоном.

***

Запах — первое, что намекает мне: что-то не так. Воняет мочой и тухлым мясом. Я распахиваю дверь, пока Мал тащится за мной, отправляя на ходу сообщения.

Брэнди и остальных членов команды Эштона нигде не видно. Наверное, пьют в баре. Я на цыпочках прохожу к главной спальне, где он, наверное, и спит.

Бинго.

Я обнаруживаю Эштона спящим в распахнутом халате и, разумеется, полностью голым. Он дремлет в луже мочи. Клянусь Богом, я сию же секунду брошу этот проект и засуну Эштона в клинику, и плевать мне, сколько денег потеряет Райнер. Я подхожу к кровати и осторожно трясу его за плечо.

— Просыпайся. Тебе сию же минуту нужно в душ и протрезветь.

Оглядываюсь и вижу на тумбочке следы раздавленных таблеток и кокаина. Чертыхаясь, собираю все в кучку и иду в ванную, чтобы смыть в унитаз.

Потом возвращаюсь в комнату и делаю немыслимое. Беру с тумбы мобильный Эштона, кладу его на пол и ногой разбиваю вдребезги. Так он нескоро сможет достать наркотик.

Хотя у него все равно нет шансов. Ниже падать просто некуда, насколько я могу судить. Он едет с нами в Ирландию, где я до окончания работы запру его в доме Мала. Он запишет альбом трезвым и в ломке.

— Эштон! — уже агрессивнее трясу его за плечо. — Проснись!

Тишина.

В спальню заходит Мал, засовывая телефон в задний карман.

— Почему воняет так, будто этот болван обоссал всю комнату, включая потолок и ближайшие страны?

— Потому что так и есть. — Я поворачиваюсь к мужу и закатываю глаза. — Он не просыпается. Принесешь мне из мини-бара бутылку холодной воды, чтобы я вылила ее ему на лицо?

Мал хмурится и подходит к кровати. Не обращает внимания на наготу Эштона и подносит руку к его носу. Лицо Мала сереет.

— Дорогая, будь добра, подожди в коридоре.

— Что? Почему?

— Потому что. — Муж поворачивается ко мне. Его фиолетовые глаза полны горя. — Он мертв.

***

Через две минуты прибывает скорая. Следом полиция. Не знаю, откуда пошла новость, но все основные сайты со сплетнями посылают местных журналистов осветить историю. А Райнер, который по ту сторону океана переживает нервный срыв с сердечным приступом на закуску и попадает в больницу, приказывает нам возвращаться в Толку, ни с кем не разговаривать и ждать дальнейших распоряжений.

После короткого допроса полиция нас отпускает, и мы возвращаемся в отель. В шоке собираем вещи и оставляем Брэнди вместе с остальным персоналом в слезах. Я бы хотела задержаться, утешить людей и выяснить, что произошло, но понимаю, как отчаянно Мал хочет вернуться домой. Да и не время перечить Райнеру.

В самолете мы глядим в пустоту и молчим.

Первым молчание прерывает Мал.

— Знаешь, чувствую себя хреново за то, как с ним обращался.

Я глотаю комок в горле.

— Ты ему очень нравился.

Я целовалась с этим парнем на неделе. Его рот был горячим и активным, сердце билось. Черт, всего несколько часов назад я разговаривала с Эштоном, и он был смешливым, милым и беспечным; беззаботным в своем сумасбродном мире. Не знаю, почему я потрясена до глубины души его смертью, но хочется просто свернуться калачиком и плакать.

— Меня убивает, что нам не удалось ему помешать, — бормочу я.

— Мы не могли.

— Он постоянно был под кайфом. Мы ничего не сделали.

— Видимо, ты не знаешь наркоманов. Ни ты, ни я не смогли бы его отговорить. — Мал целует меня в плечо. — Рори, это не твоя вина.

Чувствую, как снова слезятся глаза.

— Тогда почему мне так грустно?

— Потому что ты хороший человек. Потому что и он, по сути, был хорошим.

Мы не разговариваем о проекте, об альбоме, о бесполезности нашего воссоединения ради работы над тем, что никогда не появится на свет. Отныне этот проект официально кончен, как и жизнь его звезды. Что-то фундаментальное не выдержало и покачнулось в мире, который мы вместе создали. У нас больше нет площадки для работы. В Ирландии у меня нет дедлайна.

Я постукиваю по телефону, лежащему на колене, гоню из головы прочь беспрерывные, оставшиеся без ответа звонки Саммер и длиннющие сообщения мамы, в которых она умоляет меня вернуться домой до того, как случится несчастье.

Мал сжимает мое плечо.

— Ты плачешь.

Я понимаю, что это так. Качаю головой.

— Прости. Раньше никогда не оказывалась так близко к смерти. Бабушка с дедушкой умерли, когда мне и трех не было. А когда умер Глен, я была подростком. Я не знала его и никогда не видела. Смешно. Мне почти двадцать семь, но до сегодняшнего дня смерть представлялась чем-то туманным и абстрактным. Вроде как есть, но и нет ее. А теперь я чувствую ее всюду.

Мал берет меня за руку и целует ее.

— Согласен, — говорит он.

— Ты, наверное, постоянно тоскуешь по Кэтлин, — произношу я.

— Да, — задумавшись на секунду, признается Мал. — Но еще я считаю, что когда теряешь кого-то юного и в расцвете лет, то понимаешь, насколько хрупкая штука — жизнь. Понимаешь, что появился на свет не ради работы. Не ради того, чтобы мыть посуду или вовремя платить налоги, или, не знаю, чтобы подсчитывать количество выпитого или съеденного за неделю. Мы здесь не для того, чтобы получать престижные премии или зарабатывать деньги. Что проносится в голове, когда понимаешь, что все, время пришло? Это поцелуй, который ты сорвал у своей первой возлюбленной под дубом. Кувырки с братьями на пляже в солнечный день. Первый раз, когда племянница произносит твое имя, и ты понимаешь, что пропал. Что отдашь ей все, что она попросит, включая конечности. Потерять кого-то в юном возрасте все равно что пережить смертельную болезнь. Жизнь дарует тебе второй шанс, который нельзя профукать. Этот опыт либо погасит тебя, либо вынудит сиять ярче. Отличное напоминание о том, что у нас есть редкий дар, мимолетный и тот, что нельзя безалаберно растратить. Хочешь почтить память Ричардса? Живи.

— Вот почему ты никогда не стремился к славе, — хлюпаю носом. — Ты всегда хотел семейной жизни. Свой укромный уголок в этом мире.

И Мал почти его получил. С Кэт. А потом она умерла. И теперь мне немного хочется вернуться в Ирландию и нарожать Малу детишек. Вернувшись домой после своей первой поездки, я ни с кем не делилась идеями, что роились в моей голове.

Как отчасти — и даже больше — я жалела, что приняла таблетку экстренной контрацепции. Потому что это стало бы отличным предлогом все бросить и уехать к Малу. Я сделала бы то, на что не решилась моя мать. Я бы попыталась.

Нахмурившись, Мал трет большим пальцем мою щеку.

— Вот ты все и поняла, принцесса.

***

Следующие дни пролетают как один миг.

Мы с Малом занимаемся долгим, изнурительным, чувственным сексом. Часами болтаем, обнимая друг друга. Я много плачу, а он слушает — много. Мал тщательно разрабатывает план рассказать своей семье о нашей свадьбе, а я собираюсь признаться матери.

Но на практике я не отвечаю на ее звонки, а он не заводит никаких бесед со своей семьей. Каждый день он уходит к ним в гости, но не разрешает им зайти в домик. Я бы сказала, что он избегает моей с ними встречи как чумы, но даже с чумой обращаются по-королевски в сравнении с тем, как он ведет себя со своей семьей в моем присутствии.

Однажды утром, еще лежа в постели, слышу чей-то шепот у входной двери.

Этот Мал — задиристый козел, мало напоминающий мужчину, за которого я вышла замуж.

— Время неудачное. Позвоню тебе попозже.

— Когда именно позже? — нервно и настороженно спрашивает пожилая, судя по голосу, женщина.

— До бесконечности, мама.

— Именно так и кажется с тех пор, как появилась она.

С той стороны двери доносится тихий бурный спор. Они ругаются.

— Нет. Точно нет, — громко произносит Мал. — У меня все под контролем. Просто уходи.

Иногда Мал пропадает. И тогда вместо того, чтобы поговорить наконец с Саммер и мамой, я трачу время на споры по телефону с Райнером.

— Просто отправь мне этот чертов материал. Я воздаю ему особую дань уважения, поняла? О, и на случай, если не заметила: ты работаешь на меня! — кричит он на меня сразу же по выписке из больницы.

— Его тело еще даже в землю не опустили, — замечаю я. — И напрашивается вопрос: это дань уважения покойному Эштону Ричардсу, с которым ты работал, или дань твоему карману и компании? Сдается, ты хочешь выжать из этой ужасной трагедии все до малого.

— Я только что пережил сердечный приступ, — ворчит Райнер. Словно этот инфаркт — причина исполнять все его желания.

— Верно, и я не хочу, чтобы у тебя случился второй, поэтому и прошу оставить это дело в покое. Не плати мне за проект. Пусть Эштон упокоится с миром.

Не позволю Райнеру нажиться на его смерти. Его волнует лишь, как продать несколько постеров и выпустить незаконченные песни, чтобы заработать несколько миллионов.

— Добро пожаловать в мир безработицы, милая. На этот раз ты официально уволена, — тут же орет мне в ухо Райнер.

— Благодарю за теплое приветствие. Постараюсь извлечь из него по максимуму, — и вешаю трубку.

Пару раз я делала снимки Эштона Ричардса, пока он был наедине с собой, пока страдал от своей ужасной зависимости, что привела к смерти. Не понимаю, зачем кому-то еще это видеть. Он так отчаянно стремился к счастью, но так его и не обрел.

Мал не говорит, что смерть Эштона его расстроила, но он вообще это не обсуждает — только слушает меня. И по-прежнему упрямо не желает ехать на похороны в Штаты.

Возможно, причина в том, что у него есть тайная любовница, семья, жизнь, ведь периодически он продолжает исчезать. Я говорю об этом совершенно спокойно, но, безусловно, что-то в душе ломается всякий раз, когда я просыпаюсь и нахожу его половину постели холодной.

Каждый день я мысленно себе говорю: «Вот сегодня он откроет мне душу».

Каждый день я ошибаюсь.

А потом, через неделю после возвращения в Ирландию, Мал заявляет, что снова готов выступать на улице. Он говорит, что ему нужно прочистить голову.

— Можешь составить мне компанию. Пофотографируй Дублин.

Показываю ему два больших пальца.

— Думаю, я найду, чем заняться.

У меня наконец есть план. Я собираюсь разыскать новый адрес отца Доэрти в старой телефонной книге — толстом желтом каталоге, которым бабушки и дедушки обычно подпирают дверь или используют в качестве самодельной подставки. Отец Доэрти живет в центре деревни, и пора нанести ему визит, пролить немного света на мою ситуацию.

И, конечно, Мал видит меня насквозь. За все наше знакомство мы и месяца вместе не провели, но каким-то образом он лучше всех меня понимает.

— Уверена? — хмурит он брови.

Я киваю.

— Абсолютно.

— Хм.

— Что?

— Последнее время ты не была такой позитивной, поэтому меня настораживает, как ты выражаешься.

— Тяжелая выдалась неделя. — Я иду к нему ленивой походкой и обнимаю за плечи. — Одна свадьба и предстоящие похороны. Я просто хочу немного времени для себя. Может, наконец перезвоню матери и расскажу ей новости.

Мал морщится при упоминании моей матери, но кивает и целует в лоб. Не знаю, почему он ведет себя так, словно это у него терки с Дебби Дженкинс, но если Мал и дергается всякий раз, когда я из чувства солидарности ее упоминаю, то все равно сопереживает как нельзя лучше.

Мал касается губами моего виска.

— Хочешь, сегодня поговорим?

Сердце начинает биться быстрее от зарождающейся надежды.

— О чем?

— Обо всем.

— Ты наконец расскажешь, что происходит?

Он склоняет голову, закрывает глаза.

— Да, — хриплым голосом отвечает муж. — Господи, я не хочу, но да.

Я провожаю Мала до двери, на прощание целую его и машу рукой как образцовая жена, хотя это не в моем стиле. Как только его машина уносится прочь по гравийной дороге, я надеваю ботинки, беру армейскую куртку и бегу на своих двоих в деревню.

На улице свежо и прохладно, но уже не морозно. Меня пьянит и подгоняет понимание, насколько я близка к правде. Я чувствую ее на кончиках пальцев, она покалывает в ожидании, что я скоро ее ухвачу.

Сегодня я не отстану от отца Доэрти, пока он не расколется. Он обязан. Человек, который служит Богу, не умеет лгать, правда?

К тому же у меня есть отличная наживка, которая выбьет из него правду.

Все просто на самом деле.

Мать меня обманывает.

Отец Доэрти тоже обманывает.

Очевидно же, что они хранят один и тот же секрет.

Если Доэрти подумает, что я уже что-нибудь знаю, он расколется.

Голени ноют, а дыхание сбивается, застряв где-то между грудью и горлом. Мне не хватает кислорода, но я не сбавляю темп. Я так долго этого ждала. Не только Мала, но и правду.

Правду про Каллума.

Правду про моего отца.

Про мать.

Мою историю.

Я бегу по улицам Толки мимо газетных киосков, пабов, старомодных гостиниц, вазонов с цветами, кирпичных стен с граффити на гэльском — красивая пасторальная ложь, прикрывающая прогнившие тайны, что я собираюсь раскрыть. И не останавливаюсь, пока не нахожу нужный мне адрес.

Я прижимаю к груди клочок бумаги, такой тонкой и запачканной чернилами, что на пальцах и куртке остаются пятна. Несколько раз стучу в дверь, чтобы успеть до того, как подкосятся ноги и я упаду на крыльцо.

Дверь распахивается, и я выпрямляюсь, откашлявшись.

— Здравствуйте, это отца До…

И прирастаю к месту, увидев перед собой человека. Потому что этот человек не старик с кустистыми бровями.

Это человек, о котором Мал мне никогда не рассказывал.

С фиолетовыми, как у Мала, глазами.

И чертами лица, пугающе похожими на мои.

Чертами Кэтлин.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Семь лет назад

Мал

Кэт беременна.

Я даже не прикидываюсь удивленным, когда она появляется на пороге моего дома не в этих тесных одежках, а в типичном для нее кардигане, плотных леггинсах и аккуратной укладкой, многозначительно поглаживая плоский живот.

— Можно к тебе? — прочистив горло, спрашивает она.

Кэтлин, как и я, прекрасно понимает, что той ночью мы изрядно напортачили. И проблема не в том, что я не воспользовался презервативом, оказался мертвецки пьян, а она была девственницей, которая, сколько себя помню, всегда торжественно заявляла, что хотела дождаться брака. И даже не хочу затрагивать тему сомнительного согласия на секс. Самое ужасное, что мне пришлось признаться Шону, одному из своих самых близких друзей, после чего Шон и Дэниел полностью вычеркнули нас с Кики из жизни.

Поговаривают, что однажды вечером Шон признался Кэт в любви. Я и сам был в курсе его чувств. Признаю, я с ним поступил несколько фигово.

Ну, или может даже хреново.

Мы с Кэт получили по заслугам. Теперь близнецы О’Лири при виде нас язвительно закатывают глаза, а Хизер и Мэйв покачивают головами.

Я мог бы сказать Шону, что вина не только на мне, я не ведал, что творю, и это было бы правдой. Мои воспоминания о той ночи очень расплывчаты. Но я не хочу перекладывать ответственность на Кэт, даже если конкретно этим решением она меня все-таки дожала.

Мама и Бриджет уехали в Килкенни в гости к Дезу, чтобы развеяться, так что я живу в гордом одиночестве. Я пишу песни, пою их на улицах, получаю предложения и отказываюсь от них. Потом иду домой, и поскольку друзья со мной не разговаривают, а Рори я перестал отправлять письма, как она и просила, то больше не отвергаю поползновения Кэт понянчиться со мной. Не могу ее дичиться.

Иногда, пока я пишу, она занимается.

Иногда мы трахаемся при выключенном свете всегда с презервативом, и она разрешает мне выкрикивать имя Рори.

Но чаще всего мы ужинаем, смотрим что-нибудь по телевизору, а потом я везу ее домой до наступления темноты.

Сегодня Кики проталкивается мимо меня, идет в гостиную, видимо, чувствуя себя как дома. В отличие от меня комната в приличном состоянии. Да и вообще в доме очень даже чисто.

Она садится за стол, и я располагаюсь рядом с двумя стаканами воды. У меня нет каких-то конкретных чувств к ее новости. Я не рад, но и не грущу. У меня было предчувствие, что такое случится. Я всегда пользовался презервативом, несмотря на ее протесты, но, видимо, у меня суперская сперма — во всяком случае, если дело касается сестер О’Коннелл.

Сейчас я просто жду, что скажет Кэт, оставит она ребенка или нет. В груди щемит, но я не хочу брать на себя ответственность за ее решение.

— Как себя чувствуешь? — спрашиваю я и протягиваю ей стакан.

Она делает небольшой глоток, вперившись взглядом в мое лицо, чтобы понять, о чем я думаю.

Почему я не могу полюбить ее? Почему не могу полюбить девушку, которая никогда меня не бросит? Девушку, которая согласна умереть ради меня?

— Хорошо. Немного тошнит, но хорошо. Спасибо, что спросил.

— Когда узнала?

— Сегодня днем. Съездила после учебы за тестом. Попросила Хизер и Мэйв пойти со мной. Ты в курсе, что Мэйв теперь встречается с Шоном? Мне кажется, они милая пара. Хизер довольна.

— Получается, они знают о беременности, — констатирую я, пытаясь не заводиться. А я-то думал, что папочки первыми узнают новости.

— Да. Надеюсь, ты не против. Я не желала делать тест одна и знала, что ты выступаешь на улице, но не хотела тебя волновать или шокировать без повода. Он мог оказаться отрицательным.

— Так ты его оставляешь? — напрямик спрашиваю я.

Счастье на ее лице сменяется шоком, брови опускаются.

— Что за вопросы такие? Конечно, я его оставлю. Мал, я католичка до мозга костей.

Я киваю. Кэт откидывается на спинку стула и скрещивает на груди руки.

— Думаю, скорее нужно спросить, как поступишь ты.

— Разумеется, я позабочусь о нем, — отвечаю ей, чувствуя, как от удивления брови ползут наверх. Что за вопросы?

Кэтлин фыркает. Полагаю, ответ неверный. Пробую снова.

— О вас обоих. Я позабочусь о вас обоих — финансово и другими способами. Ты не будешь растить его одна. Я найду настоящую работу. И, если позволишь, поделим обязанности пополам.

— Дело не в этом.

— Конечно, нет. — Я хлопаю глазами. Господи. Что ей еще надо?

— Это мальчик, — уже улыбаясь, самоуверенно заявляет Кэт. — Маленький парнишка, Мал. Я практически чувствую. Женщины это умеют.

Я силюсь улыбнуться, но выходит странно. Верно. Мальчик. Я тянусь через весь стол и беру ее руку, поглаживая большим пальцем по запястью.

— Я серьезно. Ты не одна. Тебе не придется бросать учебу. Я буду постоянно с ним, дам все, что у меня есть.

Она отводит взгляд. Сопит.

— Что? — настаиваю я.

Ей нужно больше, но я не могу понять, насколько «больше». Я хочу дать ей все, что она попросит. Даже если ее просьба меня убьет. Может, начну с того, что перестану бормотать имя ее сестры, пока трахаю сзади.

Наверное, осел. Наверное.

— Я позвонила твоей ма, — тихо признается она.

Она не плачет, что наводит меня на мысли, не инсценировка ли это какая. Я отпускаю ее руку и выпрямляюсь.

— Серьезно?

— Я рассказала ей. Пришлось. Мал, мне необходимо получить ее благословение. К тому же она грустила после того, что случилось с Бриджет.

Кэт смотрит на меня и улыбается сквозь слезы.

Возможно, это никакая не инсценировка. Вероятно, это Рори превратила меня в измотанного мерзавца.

— Мал, она так счастлива, что у нее родится внук. И Бриджет рада. Может, папа на небесах нам помог. Словно судьба вмешалась. Словно это было предначертано.

Судьба.

Я убедил Рори положиться на судьбу, и угадайте что? Судьба показала нам шиш, отвернула от меня Рори и удостоверилась, что я обрюхатил Кэт. Если рок существует, то он славно поработал, чтобы мы с Рори никогда не воссоединились. Кэт все говорит и говорит на заднем фоне. Я возвращаю внимание к ней.

— … сказала ей, что все понимаю. Твоя мама твердо убеждена, что нам надо пожениться, тем более учитывая мое отношение к вере, но я сказала, что можно подождать. Я уважаю твои желания и знаю, что счастье твоей мамы и девушки недостаточная причина делать мне предложение.

Девушки?

Странно было бы спорить, что мы с Кэт не пара, тем более раз она от меня беременна. Но брак? Серьезно? Нет, дело не в том, что Кэт мне не нравится — она как раз нравится мне, но по совершенно дурной причине.

Потому что она рядом, доступна, знакома, всегда готовая раздвинуть ноги и напоминает мне ее сводную сестру. Это довольно ужасная причина встречаться с девушкой, не говоря уж о том, чтобы жениться. Но теперь, когда мы бездумно добавили в этот микс ребенка, я понимаю, что Кэтлин права. Моя семья — мама, братья и сестра — точно ждут от меня правильного поступка. Даже если я чувствую, что меня одурачили и загнали в угол. Даже если я едва могу вспомнить ту ночь.

Но ты точно помнишь другие ночи, когда брал ее трезвым и с презервативом.

— Скажи что-нибудь, — таращась на меня, шепчет Кэтлин

— Я… — Не хочу жениться на тебе. — Мне нужно подумать.

— Ладно.

— Но что бы ни случилось, я всегда буду рядом. Для вас обоих. Всегда, — пылко говорю я.

Безусловно, я не ведаю, что обещаю.

Не знаю, куда заведет меня жизнь.

И уж точно, черт подери, не подозреваю, насколько сильно нарушу данное мной обещание.

***

Я женюсь на Кэтлин, когда она на восьмом месяце беременности; ее круглый живот в этом бесформенном белом платье походит на залитую светом луну.

В конце декабря, сразу же после Рождества, мы проводим небольшую скромную церемонию в церкви отца Доэрти. Кики сияет от счастья и ликует, мама и Элейн трясутся над ней, мои братья и сестра рыдают от радости и гордости, а Шон, Дэниел, Мэйв и Хизер присутствуют, но с большой неохотой.

На устроенном Дэниелом мальчишнике он расхохотался и сказал, что мама и Кики наконец-то дожали меня и заставили сделать предложение. Я пил, улыбался и послал его на хрен. Но друг был прав, и его слова не давали мне покоя.

Я обещаю Кэтлин вечную любовь, она повторяет за мной, и мы обмениваемся кольцами. Последние месяцы были напряженными. Кэтлин не хотела узнавать пол ребенка, но только об этом и говорила. Она переехала ко мне сразу же, как мама с Бриджет вернулись из Килкенни. Я был рядом, когда малыш впервые толкнулся, когда начал активно двигаться (особенно по ночам), и когда на животе появилось очертание его ручек и ножек.

Если раньше мы с Кэтлин сношались время от времени, то после известий о ее беременности это стало происходить на регулярной основе. Я прекратил называть ее Рори, но все равно во время секса не мог смотреть в лицо. К счастью, есть много поз, во время которых я могу видеть лишь ее обнаженную спину.

После церемонии мы возвращаемся домой. Кэт пить нельзя, и я тоже завязал с алкоголем. Мама и Элейн решили съехаться, потому что они подруги, а нам с Кэтлин, по-видимому, нужно личное пространство — тем более раз уж скоро у нас родится малыш Глен.

Кстати, про имя.

Помимо того, что я был удивлен и озадачен выбором, Глен — ужасное имя для человека, которому еще не исполнилось шестьдесят пять. А нашему Глену стукнет столько лишь через шесть десятков лет.

Мы врываемся в дом, и Кэт, стеная, снимает огромное белое платье. В нем она похожа на облако, но я не дурак и говорить ей об этом не собираюсь.

— Ты больше не думал продать свои песни? — спрашивает Кэт, вытаскивая из прически невидимки и зажимая их зубами.

Я качаю головой и, вздохнув, падаю на диван.

— Мал, — просит она.

Я включаю телевизор и скрещиваю ноги. Показывают передачу «Наличные деньги на чердаке».

Чтоб тебя, Глен. Ты уже переигрываешь, не кажется?

— Мне тебя не понять, — дуется Кики, с досады резкими движениями снимая браслеты и драгоценности. — Ты блестящий автор. Мы могли бы заработать отличные деньги, а не жить на папино наследство, от которого уже почти ничего не осталось. Вместо той поддержанной фигни в комнату Глена можно было бы купить хорошую дорогую мебель. Хоть убей, но я не понимаю, в чем причина.

— Потому что это мои песни.

И песни Рори. Это она меня вдохновила. Я совсем не хочу показывать миру, что творилось у меня в голове в тот день, что я провел с ней, после ее отъезда и все, что случилось потом. Все остальные написанные до нее песни, которые у меня хотели купить, больше не актуальны. Рори меня изменила.

Кэт ничего этого не знает: ни истории этих песен, ни о том, что, когда постоянно спрашивает о них, в грудь словно нож втыкается.

Она влетает в спальню.

— Ты неразумен.

Раньше это была мамина спальня. Теперь наша. Вчера мы переставили туда нашу мебель. Я переставил. Наши тумбы, кровать и огромное зеркало Кэт, которое наклонено так, чтобы она выглядела тоньше. («Не суди меня строго, ладно? Ха-ха».)

Я просто закрываю глаза на несколько секунд, чтобы перевести дух, как вдруг слышу из спальни вопль. Резко вскакиваю. Первая мысль: «Ребенок».

— Что случилось? С малышом что-то?

— Что это за хрень?

На какое-то время я обескуражен тем, что Кэтлин произнесла бранное слово. Я вообще не подозревал, что она в курсе о его существовании, не говоря уже о том, что проговорила его устами добропорядочной католички. Конечно, в постели мы постоянно творили нецензурщину и в не таких христианских уж позах, но все же…

Погодите-ка, а что это за хрень?

Салфетка. Она держит салфетку. Ту самую салфетку.

С договором.

Я выхватываю бумажку у жены и мысленно даю себе подзатыльник за то, что не перепрятал ее, когда расставлял у кровати наши тумбочки. Кэт наверняка перепутала и влезла в мою, чтобы взять крем из кучи своих тюбиков, а нашла это.

— Ничего особенного. — Я запихиваю бумагу в задний карман брюк. Глаза Кэтлин как две огромных планеты, полных горя. Она бьет меня в грудь, закрывает рукой рот. Ее лицо искажается от боли.

— Вы заключили сделку?

— Я ей не нужен, — говорю я. Непроизвольная реакция и глупейший способ оправдаться перед новобрачной женой, которая, кстати, на сносях.

Но умом понимаю, что это самый эффективный способ убедить ее, что салфетка ничего не значит.

И это, безусловно, огромная проблема.

Салфетка ничего не значит, но не потому, что Рори свалила на другой континент спать с другими парнями, снимать их на камеру и писать на обратной стороне фотографий, насколько они ужасны в постели, в жизни и в светских беседах. (Тут я, конечно, утрирую.)

Салфетка ничего не значит, потому что моя подруга детства, а теперь любовница и жена скоро родит мне ребенка.

Да, осел. Жена.

Я подхожу к своей жене. К своей терпеливой, святой супруге, которая на протяжении нескольких месяцев стонала и принимала как данность, что в постели я снова и снова называю ее чужим именем.

— Мы оба забыли о прошлом. А с тобой, если ты не заметила, мы женаты.

Я хватаю ее за руки и притягиваю к себе.

Кэт отпихивает меня.

— Выкинь ее, — рявкает она.

Я невесело усмехаюсь.

— Что?

— Не прикидывайся глухим, Мал. Выкинь эту чертову вещь. Ее вообще не должно быть в доме. Поверить не могу.

Поверить она не может?

А я могу? После того, как она трахнула меня, пока я был мертвецки пьян и ничего не соображал? После того, как вынудила меня лишить ее девственности и возвращалась за добавкой, изо дня в день упрашивая не натягивать презерватив?

После того, как позвонила маме, обработала ее и Бриджет надавить на меня с этой свадьбой, убедила маму и Элейн съехаться?

Но я не настолько туп, чтобы устраивать грандиозную ссору в день свадьбы.

Поэтому просто улыбаюсь.

— Это всего лишь дурацкое воспоминание. Я засуну салфетку в фотоальбом. Ты больше ее не увидишь, и мы обо всем забудем.

— Да ты, нахрен, издеваешься?

Опять это слово.

— Кики…

— Мал, — передразнивает Кэт, — меня достало, что все прощают тебя из-за твоих чертовых магических чар. Ты увиливаешь.

— Я не увиливаю. Я просто отказываю тебе в просьбе.

— Подонок, вот ты кто.

— Тоже верно, — парирую я.

Мне не оспорить ее слова. Именно подонком я себя и чувствую. Но и Кэт не святоша, какой сейчас прикидывается.

Кэт подлетает ко мне и дает пощечину.

Я чувствую обжигающую боль на скуле. Сжимаю зубы. Интуиция подсказывает, что я веду себя как упрямый сукин сын, что мне и правда пора выкинуть эту чертову вещь. Салфетка ничего не значит. Ничего не значит с того дня, как Рори сказала: «Прощай». А даже если бы и не сказала, то ее письмо не оставило сомнений.

А теперь давайте поиграем в адвоката дьявола и упомянем, что есть доля сомнений, что с ее стороны не все кончено.

Давайте представим, что мы снова встретимся, года через четыре, потому что у судьбы странное, извращенное чувство юмора.

Давайте представим, что Рори больше не сучка из ада и решает выполнить условия договора.

Что тогда? Я брошу маленького Глена, Кэтлин и всю свою семью, которая точно отречется от меня, если я сбегу с этой янки и заживу долго и счастливо с девушкой, которая избавилась от моего ребенка, не обсудив предварительно со мной?

Я иду на кухню, слыша, как Кэтлин шлепает по полу босыми ногами. Останавливаюсь у мусорного ведра, вынимаю из кармана салфетку и сминаю ее, собираясь выкинуть вместе с глупыми воспоминания о Рори.

Я держу салфетку над ведром, сжимая так сильно, что трясется рука.

Выкидывай уже. Да что с тобой такое? 

— Давай! — орет Кики.

Я смотрю на свой кулак, на мусорное ведро, снова на кулак, поднимаю глаза к потолку и судорожно вздыхаю.

Да пошла ты, Рори.

Я резко отвожу руку, а другой дергаю себя за волосы. Не выходит.

Я не замечаю, как Кэт засовывает ноги в туфли, но прихожу в себя, услышав хлопок двери. Тут же мчусь за ней. Уже поздно, темно, холодно.

Кэт садится в мою машину, заводит ее, разворачивается и выезжает на основную дорогу. Я бегу за ней и крича прошу остановиться. Но оттого она только сильнее вжимает ногу в педаль, чтобы побыстрее от меня избавиться.

Мчась за своей машиной, за своей женой, за будущим, я подумываю остановиться. В зеркале заднего обзора я вижу, что она не в себе. Кэт трясется и так сильно плачет, что я удивлен, как она вообще что-то видит. Может, если перестану за ней гнаться, она остановит машину.

Может, если перестанешь за ней гнаться, она наконец поймет, что ты недвусмысленно ей демонстрировал: ее сестра всегда будет любовью всей твоей жизни, а Кэт всего лишь утешительный приз.

Я ускоряюсь, чувствуя, как по горлу поднимается желчь. Пытаюсь позвонить Кэт, на ходу возясь с телефоном, но она не берет трубку.

Ответь, ответь, ответь.

Не снижая скорость, Кики направляется прямиком к оживленному перекрестку. Не знаю, понимает ли она, что творит. Она не справляется с управлением. Глаза щиплет, сердце бьется о грудную клетку, а я тупой ублюдок, который поплатится за свою глупую фантазию.

Все происходит как в замедленной съемке.

Кэтлин пропускает знак «стоп» в конце дороги.

Слева от нее появляется грузовик с рекламой замороженного мяса на фургоне.

Металл ударяется о металл.

Громкий удар.

Тишина.

Тишина.

Слишком тихо.

От появившегося в воздухе запаха я начинаю задыхаться. Металлический запах крови, обгорелой плоти и конца моей жизни.

Я подбегаю к раскуроченной машине и пытаюсь открыть дверь со стороны водителя, но металл такой горячий, что его не коснуться, всюду валит густой дым. Водитель грузовика вылезает из машины, держась за правую ногу.

Это Шон.

Боже, это же Шон.

На вид он трезвый — конечно, ведь на свадьбе не взял в рот ни капли, потому что сегодня у него смена. Он в истерике, водит ладонью по взъерошенным волосам, у него стучат зубы.

Он подбегает ко мне.

— Господи. Я ее не видел. Она вылетела из ниоткуда.

Он прав. Это не его вина. Она действительно вылетела из ниоткуда. Но почему Шон? Почему он? И почему сейчас я до абсурдности зол?

— Она в порядке? — прямиком спрашивает Шон.

— Ребенок, — охаю я, оборачиваю руку рубашкой и резко открываю дверь. Даже через ткань чувствую жжение. — Вызови скорую.

— Она выглядит мертвой, — очевидно в шоке, выпаливает он. — Я не могу сесть в тюрьму. Я не хочу в тюрьму. Господи.

Вот о чем он сейчас думает? О том, что загремит за решетку? Жизнь Кэтлин кончена. Моя тоже. И ребенка. Пожалуйста, пожалуйста, пусть ребенок будет жив.

Мне так много нужно сказать.

Я молчу.

Шон поворачивается и смотрит на меня. Он бледный как призрак.

— Этого бы не случилось, если бы она встречалась со мной. Мал, ты подвел ее. Это ты сделал. Виноват ты один.

***

Кэтлин мертва.

А ребенок нет.

— Почти на волосок от гибели, мистер Доэрти. Вы счастливчик, — говорят врачи.

«Да, — фыркаю я. — Чертов счастливчик».

Я смотрю на крошечное фиолетовое тельце. Я не плачу только потому, что нужно нести ответственность за другого человечка.

Прости, маленькая. Мне ужасно жаль.

Кэтлин ошибалась с самого начала.

Это не мальчик.

Это девочка, и она похожа на нас обоих.

Когда я смотрю на нее, то в голову лезут мысли не о том, что я приобрел или потерял за последний год.

А о том, как все случившееся связано с Рори.

Как она все уничтожила.

И о том, как я отчаянно хочу уничтожить ее.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Наши дни

Рори

— Вам помочь? — спрашивает стоящая в дверях девочка голосом нежным и сладким как мед. У нее самые изумительные волосы. Темно-каштановые, но светлее, чем у ее отца.

У ее отца.

А также у моего мужа.

А также у мужчины, который скрыл от меня правду о своей дочери.

Первое, что я спросила у него, когда мы снова встретились в Нью-Йорке, когда он бросил мне в лицо вести о своем браке с Кэтлин:

— Дети?

— Нет.

Мал даже не раздумывал. Ответ был безжизненным, как и пустота в его красивых глазах. И речи быть не может, что это не его ребенок. Она идеальное смешение Кэтлин и Мала. Вдруг меня сражает неслыханно тяжелая истина. Малаки скрывал ее даже после того, как женился на мне. Он вообще не собирался рассказывать о своей настоящей семье. Он настолько не доверял мне, что не хотел признаваться, как стал отцом. Он считал, что, узнав, я брошу его, если его вообще волновало, захочу ли я остаться.

Я бы не оставила отца-одиночку. Но, черт меня раздери, гадкого патологического лжеца брошу.

Сколько раз он пропадал без вести. Праздник по поводу дня рождения. Блестки. Маленькая сережка с фальшивым бриллиантом, найденная в траве на заднем дворе. Постоянное стремление вернуться в Толку, когда мы отдыхали в Греции. Причина всему этому — его малышка.

Внутри все переворачивается от гнева, расстройства и безграничного желания защитить этого ребенка, не знавшего свою мать. И вина. Слишком сильное чувство вины, причину которому мне пока не определить.

Я отвечаю ей, помахав рукой.

Скажи что-нибудь. Что угодно. Ты наверняка ее пугаешь.

— Э, привет?

Не то, идиотка.

— Вы похожи на принцессу, — хихикает девочка, закрыв рукой ротик.

Сколько же ей лет? Думаю, самое большее семь. Может, шесть. Господи, как же близко по дате ко всей этой передряге с салфеткой. Неужели ее зачали сразу же после моего отъезда?

Я ставлю руки на пояс.

— Потому что я и есть принцесса.

У нее чуть глаза из орбит не вылезают.

— Правда?

— Вроде того. Меня зовут Аврора Белль. Я приехала сюда, услышав, что в этой деревне живет другая принцесса — еще прекраснее. Похоже, я нашла ее. — Я кривовато улыбаюсь.

Она восторженно хихикает и прикладывает ручку к одной щеке, чтобы спрятать румянец. Сердце в груди сжимается. У нее ямочки. Ни у Мала, ни у Кэтлин не было ямочек. Наверное, они были дарованы малышке Всевышним в напоминание о том, что ей стоит улыбаться, несмотря на все невзгоды.

— Вы ошиблись адресом. Я не принцесса. Я всего лишь Тэмсин.

Тэмсин.

— Тэмсин! Да! Это та самая девочка, что я ищу. — Я достаю из рюкзака планер и, открыв его на первой попавшейся странице, неистово киваю. — Да. Точно. Принцесса Тэмсин из Толки. В нашем королевстве все о тебе судачат. Поговаривают, ты самая милая, самая добрая принцесса во всей Ирландии.

Если бы Тэмсин могла взорваться блестками, так бы она и сделала. Она подпрыгивает, хлопает в ладошки, и только сейчас я понимаю, что она одета в ковбойские сапожки, маленькую кожаную курточку, как у ее папы, и розовое платье. Она стильная от макушки до самых пяточек. Мне дико это нравится. А еще я ужасно ненавижу ее папашу, который настолько не доверял мне, сомневаясь, что я с легкостью могу ее полюбить.

— Хотите зайти? — спрашивает Тэмсин и делает шаг в сторону.

Я нервно улыбаюсь и засовываю планер обратно в рюкзак.

— Давай позовем дедушку и спросим у него, можно ли?

— Прадедушки еще нет. Он приходит незадолго до чаепития, это скоро. Дома бабушка. Хотите, я ее позову?

— О, не нужно. Я верну...

— Бабуль! — Тэмсин открывает рот широко-широко и исторгает вопль, от которого землетрясение может начаться. — Бабу-у-уль!

Я не успеваю найти глубокую яму в земле, чтобы та поглотила меня полностью, как в дверях появляется женщина. Она совсем ни капли не похожа на Мала, отчего я начинаю подозревать худшее. Когда женщина открывает рот, мои подозрения подтверждаются.

— Вы сказали «Аврора»?

Она вытирает руки о бумажное полотенце, словно одно мое присутствие ее испачкало.

Она не ровесница отца Доэрти, а, судя по всему, одного возраста с моей матерью. В Ирландии не так уж много священников, живущих во грехе с женщинами, готовых сжечь меня заживо, поэтому, видимо, я натолкнулась на мать Кэтлин, которая делит кров с отцом Доэрти и матерью Мала.

— Да, мэм. Я пришла к отцу Доэрти.

— Тэмсин, — уставившись на меня, она похлопывает девочку по пухленькой щечке, — иди прибери в комнате перед ужином.

— Но я хочу остаться с принцессой Ав...

— Ступай, — приказывает женщина, и Тэмсин исчезает в просторном стильном доме, который явно недавно отремонтировали. Ничего общего со скромным жилищем Мала.

Женщина угрожающе тыкает мне в лицо пальцем.

— Я знала, что когда-нибудь ты явишься. У нас нет твоих денег. Все, что ты здесь увидела, купил Малаки. Твой пьющий придурок-отец и вполовину не был так богат, как внушал своему гарему любовниц.

Ого. Теперь понимаю, в кого Кэтлин пошла своей стервозностью. Ее мать и мафию могла бы обучить искусству жестких переговоров.

— Я приехала не из-за Глена, а по работе. Вы не обязаны мне верить, но это правда. И раз уж я здесь, то с радостью перемолвилась бы словечком с отцом Доэрти.

Я не упоминаю о своем браке с Малом, потому что до сих пор чувствую себя в этой деревне белой вороной, парией, непрошеной гостьей. А еще, потому что она потеряла дочь. Горе — изверг. Оно проворно овладевает вами, а потом вынуждает делать и говорить то, что в обычной жизни и в голову бы не пришло.

— Какова бы ни была причина, я прошу тебя уйти. Моя внучка вообще не должна была с тобой встретиться. Мы условились об этом с Малом. Он нам обещал. Достаточно того, что ты наверняка согреваешь ему постель...

— Ну, я ищу не Мала. Я ищу отца Доэрти. Пожалуйста, передайте ему, что я жду его через два часа в «Кабаньей голове». Если передадите, обещаю больше вас и вашу внучку не беспокоить.

Зная, что мое сообщение дойдет до адресата, что мать Кэтлин не упустит шанса прогнать меня, я поворачиваюсь и ухожу.

***

Мал

Не существует нормального способа небрежно упомянуть в разговоре с женой, что у тебя, между делом, есть семилетняя дочь, и, упс, мать — ее мертвая сводная сестра, которая ненавидела Рори до глубины души. О, и просто так, вдогонку: ты на девяносто девять процентов уверен, что Тэмсин (дочь — понимаете? Уже сам опережаю события) появилась на свет благодаря ночи, когда ты был в стельку пьян и изнасилован.

И все же мамин внезапный визит вкупе с тем, что Рори по вполне понятным причинам начала терять терпение, да еще эта изводящая меня так называемая совесть подсказывали, что сегодня я расскажу правду.

Я проигрываю в голове неизбежный разговор, паркуя перед домом свою древнюю, дышащую на ладан машину. Зная, что Рори вышла не за пижона, а за меня, не подозревая, что в год я зарабатываю семизначную цифру, только приумножает мою любовь к ней до такой степени, что вряд ли мое сердце вообще выдержит.

«Привет, дорогая, что будем есть на ужин? Я подумываю о ризотто, вине и тебе. О, и кстати, у меня есть ребенок».

Или подготовить почву, сообщив для начала что-нибудь приятное:

«Привет, принцесса. Ты знала, что на улицах я пою в качестве хобби, а на самом деле поневоле стал миллионером? У меня много забавных фактов. Вот еще один: я отец».

Руками, полными подарков для Рори и Тэмсин, я открываю дверь. Рори я принес шоколад и винтажные диски с ирландской музыкой, которая ей нравится, а Тэмсин — платье принцессы и… какого хрена?

Рори в гостиной и запихивает свои вещи в сумку. Чемодан уже полностью упакован и выжидает у двери как нетерпеливая мать. Рори прижимает плечом телефон к уху и пытается уместить в сумочке шарф. Вдали от меня ей всегда холодно — почему она не может понять?

Она рычит в трубку:

— Мне плевать, что это будет за машина. Да хоть чертова осла присылайте, мне нужно отсюда уехать. — Пауза. — Да, сэр, я понимаю, что у вас другая сфера услуг. Смысл в том, что мне нужно как можно скорее свалить из этой дыры. Пожалуйста. Посигнальте, когда приедете.

Она берет телефон в руку и нажимает кнопку сброса. Бормочет что-то неразборчивое о том, что нужно позвонить матери, и тыкает пальцем экран, когда я прочищаю горло.

— Едем в медовый месяц? — спрашиваю я, ставя покупки на барную стойку напротив Рори.

Спокойствие. Наверняка есть логическое объяснение тому, что она собирает вещи.

Они поднимает на меня глаза и скалится, словно не ожидала увидеть. Потом делает шаг назад, как будто я собираюсь ее поколотить.

— Ты меня напугал. — Она вытаскивает из сумочки шарф и набрасывает его на плечи, собираясь уходить.

— Сейчас могу сказать то же самое и о тебе, — стиснув зубы, брюзжу я и изо всех сил сдерживаюсь, чтобы не накинуться на нее.

Я не дурак. Я с самого начала понимал, как мала вероятность того, что у нас все сложится.

И все же.

Все же.

Ты влюбился в девушку с именем двух диснеевских принцесс и веришь в невероятное, потому что… ну, Дисней и вся фигня.

Рори скрещивает на груди руки.

О-оу. Видимо она не в духе, а значит нужно искать укрытие.

Я обхожу барную стойку, намереваясь приблизиться к жене, но она поднимает руку, останавливая меня.

— Что происходит?

— Столкнулась сегодня с интересным человеком.

— Серьезно? — говорю я, оттягивая время.

Рори кивает.

Я молчу, потому что у меня дурное предчувствие, а еще дышать становится трудно — наверное, из-за тех признаний, что давным-давно нужно было выложить на стол.

Рори делает шаг ко мне.

— С очень хорошо знакомым тебе человеком. С маленькой девочкой по имени Тэмсин. Улавливаешь?

Во рту пересыхает. Что я могу сказать? Что не рассказывал Рори про Тэмсин, потому что не рассчитывал, что снова полюблю ее? И не понимал, что вообще-то так ее и не разлюбил?

Что вначале я просто защищал свою дочь от нее, от Ричардса и от их поганого городского образа жизни, посему отправил ее жить к бабушкам, пока работал над проектом и параллельно разрушал жизнь Рори?

Что на самом деле запертая тайная комната принадлежит Тэмсин, и она красивая, как и ее хозяйка, а дом обычно в порядке, потому что я воспитываю дочь один и живем мы только вдвоем? Что я злился, когда Рори приближалась к этой комнате, потому что всегда защищал Тэмсин, даже если физически ее не было в комнате? Что я заранее устроил в доме беспорядок, чтобы сделать ее существование невыносимым, но безупречную комнату Тэмсин не трогал?

Что к тому моменту, когда я понял, что Рори может стать моей, стало слишком поздно? Что ложь пустила корни так глубоко, что стала угрожать нашим отношениям, а я бегал как раненый в попу заяц между дочерью и любовницей?

Станет ли она вообще меня слушать?

— Кстати, милая девчушка. — Рори пожимает плечами, делая вид, будто ей все равно. — А потом твоя теща проинформировала меня, что я монстр.

Она ураган, а я сопротивляюсь шторму и рвусь к ней, чтобы все объяснить. Но Рори отпихивает меня и идет к выходу. Одним скачком я преграждаю ей путь, прижавшись спиной к закрытой двери.

— Позволь объяснить.

Рори запрокидывает голову и смеется, хотя голос ее совсем не веселый.

— Что объяснить? Что ты лжец? Обманщик? Что ты дерьмовый отец, который отправил дочь жить к родственникам, чтобы трахнуть новую жену и вести идеальную двойную жизнь?

Когда она так говорит, невозможно найти оправдание тому бардаку, что я устроил собственными руками (и членом). Но все не так просто. Я отлично это понимаю, потому что ступил на этот путь мести, но на деле не планировал зайти так далеко.

Если честно, я считал, что Рори исчезнет. Я ждал, что она все бросит.

— Рори.

На улице сигналит машина. Рори с фальшивым удовольствием всплескивает руками.

— А вот и моя карета, как ты очаровательно выражаешься. Я прослежу, чтобы наши столь же чарующие документы по бракоразводному процессу вовремя оказались в твоем почтовом ящике. Кстати, Мал, помнишь наш разговор о самых лучших мелодрамах?

Я пристально смотрю на нее.

Она насмехается над крахом нашего брака. Неважно, что я по собственной дурости стал тому причиной, а Рори, ясное дело, в ярости, но все же мне трудно смотреть, как она насмехается над тем, что у нас было.

Рори не ждет ответа, а демонстративно обходит меня и распахивает дверь. Встав на пороге, она выдает последнюю реплику:

— Ты говорил, что во всех великих мелодрамах есть сцена, где женщина везет мужчину. Вот тебе поворот, непрописанный в сценарии: наше романтичное, восхитительное, милое и идеальное кино было пародией. Браво. — Она хлопает в ладоши и откланивается. — На этот раз ты выиграл «Золотую малину». Кино действительно настолько плохое.

С этими словами Рори вытаскивает из сумочки салфетку — нашу салфетку с договором — и рвет ее, подкинув кусочки бумаги в воздух и смотря, как они плавно, будто конфетти, падают на пол.

— Договор был дурацкой идеей. Как и мы с тобой. Может, это моя вина. Может, у меня на роду прописано привлекать лживых ублюдков. Но за одно тебя стоит поблагодарить, Малаки Доэрти. Ты открыл мне глаза на то, что Каллум оказался точно таким же подонком. Поздравляю. Ты такой же плохой, как и… как ты его называл? Пижон? Обязательно позвони ему и пригласи к себе, когда в следующий раз будешь искать партнера на ночь.

С этими словами Рори хлопает дверью перед моим носом и уезжает.

Рори

Не успев оправиться от известий, что у мужа втайне от меня есть дочь и что он обещал семье не подпускать меня к ним, я минута в минуту прихожу в «Кабанью голову» на срочную встречу с отцом Доэрти.

Он уже на месте, вертит большими пальцами и смотрит по сторонам, словно совершил какое-то преступление. Когда я сажусь рядом, мужчина встает и упрямо смотрит в стол.

— С одной стороны мне непозволительно общаться на людях с женщинами твоего возраста. Тем более в пабе. А с другой, я глубоко обеспокоен из-за твоего благополучия в доме Мала, пока Элейн и Лара еще в Толке.

— Кто из них кто? — Я плюхаюсь на деревянную скамейку напротив него, держа высокий стакан с водой, и не упоминаю, что больше не останусь в доме Мала.

— Элейн — мама Кэтлин, а Лара — мама Мала.

Я даже не знала, как зовут мою свекровь, и только что выяснила, что ей было бы приятнее ткнуть мне вилкой в глаз, чем пожать руку. Какое чудесное начало у многолетнего супружеского блаженства.

Я растираю по столу каплю воды и размышляю, может ли этот день стать еще хуже. Разумеется, верю, что может. Не было еще сегодня сложной задачи, которую нельзя разрешить. Не удивлюсь, если по пути в аэропорт меня похитят инопланетяне и устроят полное ректальное обследование, а после вернут на Землю со смазанной задницей, в шрамах и в футболке с надписью «Моя жена отправилась на Кеплер-22, а мне досталась лишь эта паршивая футболка».

Я хмуро смотрю на стакан, потому что изучать лицо отца Доэрти слишком болезненно.

— Полагаю, они обе меня презирают.

В ответ он молчит.

Мне действительно нужно получить ответы на свои вопросы и уехать. Через четыре часа рейс в Нью-Йорк, и я не хочу его пропустить, чтобы не пришлось оставаться еще на один день.

Мал утаил не какой-то маломальский пустяк. Он спрятал ребенка с его индивидуальностью, с веснушками, с фиолетовыми глазами и с хобби. А она — моя племянница. Дитя моей сводной сестры. По какой причине люди так упорно скрывают от меня правду?

Мама.

Отец Доэрти.

Мал.

Саммер и Каллум.

— Святой отец? — Я наклоняю голову набок. — Разве препятствование правосудию не является самым что ни на есть нечестивым поступком? Правда буквально рядом. Если вы не поведаете свою версию событий, я обращусь к мисс Патель. Или к Мэйв и Хизер. Или, в конце концов, к Малу. Мы оба знаем, что их версия будет куда ужаснее вашей. Или, на худой конец, не такая точная.

— Я обещал твоей…

— Матери? — Я выгибаю бровь дугой, набираясь мужества, чтобы солгать священнику. Если тотчас вспыхну пламенем, то винить смогу только себя одну. — Своей точкой зрения она уже поделилась.

— Правда? — в глазах старика вспыхивает огонек.

В яблочко! Они оба замешаны. Я решаю рискнуть единственным доводом, что у меня есть. Тыкаю пальцем в небо в надежде, что это не просто сон, а воспоминание, и говорю наобум:

— Да. Как она приехала сюда. Как сбежала со мной.

Сердце в груди бьется так гулко и сильно, что меня удивляет, как святой отец не слышит его. Может, и слышит, но не хочет меня смущать. Это был просто сон. Своего рода кошмар. Но каким же реальным он казался.

К моему удивлению, отец Доэрти обхватывает голову руками и ударяется в слезы — это пробирающий до самого нутра жалобный вой зверя, которого разрывает на куски стая койотов.

— Прости нас, пожалуйста. Всех нас.

— Расскажите. — Выпрашивая у него подробности, я наклоняюсь, стараясь не дотрагиваться до священника. — Все. Умоляю. Разве я не заслуживаю правды? Отсутствует целый фрагмент моей жизни — первый, самый важный, — и никто ничего мне не рассказывает.

Голос у меня такой настойчивый, такой решительный, такой безумный, что я сама себя боюсь. Я говорю так, словно потеряла рассудок.

Святой отец смотрит на меня и резко выдыхает.

— Не знаю, что конкретно тебе рассказала мать.

— Тогда расскажите мне все. С самого начала.

— Тебе еще года не исполнилось, когда она решила попытать счастья и поддалась на уговоры твоего отца приехать в Ирландию и жить одной семьей. Ей было здесь одиноко. Она стала парией. Часто приходила в церковь. Думаю, не столько исповедоваться, сколько… поговорить о наболевшем. Вне исповедальни, конечно, твоя мать призналась, что приехала сюда по двум причинам. Она хотела помочь Глену бросить пить, но — что самое главное — не хотела, не попытавшись, мучаться угрызениями совести, что ты росла без отца. Она переехала к Глену, и они стали — как вы это называете? — сожительствовать, а Кэтлин с матерью отошли на второй план.

Под кожу просачивается жгучая боль. Я знать не знала, что мама сюда приезжала. Понятия не имела, что она бывала в Ирландии. Почему она не рассказывала? Кажется, она могла бы позлорадствовать на эту тему: «Видишь? Я пыталась». И все же мама никогда не упоминала, хоть и знала, что это выставит ее в выгодном свете.

— Продолжайте.

— Отношения у них складывались непросто. Глен с трудом не пил несколько часов. Твоя мать чувствовала себя одинокой и брошенной. Она пыталась подружиться с деревенскими женщинами, но, само собой разумеется, они были преданы Элейн, которая оказалась совершенно растоптана. Элейн, мама Кэтлин, после того как была зачата Кэтлин, таила надежду воссоединиться с Гленом. Дебби лишила ее этой надежды. Или так ей казалось.

Я понимаю, что он говорит о женщине, с которой живет и к которой, вероятно, привязан, и сдерживаю череду брани, готовую вылететь из моего рта.

— Ладно, — произношу, чувствуя, как быстро бьется сердце. — Что случилось потом?

Отец Доэрти смотрит на свои лежащие на столе руки так, словно они совершили какое-то вопиющее преступление.

— Однажды твоя мать пришла ко мне и призналась, что хочет уехать в Америку и забрать тебя с собой, что у них с Гленом не все так гладко. Никакой тайны в этом не было. Дебби рассказала, что он постоянно ее оскорбляет и трижды запретил выходить с тобой, обвинив в том, что она кокетничает с фермерами. У нас состоялся долгий разговор, я поделился своим мнением относительно происходящего. В первую очередь, настаивал, что семьям не следует расставаться, и убеждал подумать над тем, чтобы подтолкнуть Глена на более решительные меры — возможно, согласиться на его предложение пожениться.

Я кусаю нижнюю губу. Моя мать здесь, в Ирландии, терпела жестокое обращение от отца. А я вызверилась на нее за то, что она выступила буфером между ним и мной.

— А потом мои слова на меня же и обрушились. — Нижняя губа у отца Доэрти трясется, и он захлебывается от слез, которые никак не прольются. — В тот день она вернулась к Глену и сказала, что выйдет за него, если он согласится на реабилитацию. Он ответил, что она месяцами его донимала, что выпивка нравится ему сильнее. Глен отправил ее восвояси. Дебби была только рада уехать. Она попыталась забрать тебя, но он не позволил. Сказал, что ты остаешься с ним, потому что тебе не нужна такая скверная мать.

— Сражаясь за дочь, вырывая друг у друга, они чуть не разорвали тебя на куски. Тебе только-только годик исполнился, такая хрупкая. Наконец, твоей матери удалось тебя забрать. Она взяла ваши паспорта, сумку и вылетела за дверь. Глен схватил бутылку виски и бросил в нее. К счастью, промахнулся. Но стекло ударилось о стену, и осколки… осколки…

Святой отец глотает и переводит взгляд на шрам у меня на виске.

С которым, как говорила мать, я родилась.

Все внутри рушится. Это все из-за Глена. Из-за него я получила шрам. Отец Доэрти крепко зажмуривается, а когда снова открывает глаза, в них сияет решимость.

— Осколки тебя порезали. У тебя обильно шла кровь, осколок прошел рядом с глазом. Кровь хлестала. Я помню, как вскоре после несчастья примчался к ним домой и меня вырвало при виде крови, которая принадлежала невинному дитя. Но Глена даже не шокировал собственный поступок. Он был в забвении, слишком пьян, чтобы осознавать свои действия. Он погнался за твоей матерью, которая несла тебя на руках. Она побежала по главной улице, в центр города, пытаясь поймать такси в больницу. Он мчался за ней. Люди на улице заметили. Подумали, что твоя мать убегает с тобой. В Толке у нее была не лучшая репутация. Ее считали женщиной, что увела у Элейн мужчину, которого та любила долгие годы. Некоторые побежали за ними, чтобы понять, что происходит.

— Серая белка, — тихо произношу я.

Он кивает и взглядом показывает, что я правильно поняла значение его слов, сказанных много лет назад.

В голове стрелой проносится воспоминание о моем сне.

Толпа.

Гонится за моей матерью.

Которая держит на руках меня, всю в крови.

Отец Доэрти снова опускает голову на руки.

— Пока твоя мать убегала от Глена, я начал ее искать. Сначала заглянул к Глену. Увидев кровь, выбежал из дома и объехал деревню. А когда нашел вас, сразу же остановился и усадил в машину твою мать. Мы направились в больницу. Всю дорогу я молил о прощении за то, что вместо пристанища дал ей неверный совет.

Я тру глаза, пытаясь взять себя в руки. Это особенно трудно, потому что хочется плакать не только за себя, но и за маму.

— Ерунда какая-то, — качаю я головой. — Мама всегда говорила, что не бывала в Ирландии.

— Она хотела защитить тебя от правды, свести твои шрамы к минимуму, чтобы они затронули только кожу, не сердце. Она не хотела, чтобы ты знала, каким был твой отец в тот день. А после происшествия, когда вас выписали и Дебби вернулась в Нью-Джерси, Глену предъявили иск и посадили на пару лет. В тюрьме он завязал с выпивкой, но вопреки нашим ожиданиям надолго его не хватило. Годы за решеткой его изменили. Он больше не хотел иметь никаких дел с…

— С моей матерью и мной? — заканчиваю я за него.

Я сейчас испытываю такую ненависть к Глену, что, боюсь, могу раскопать его могилу только для того, чтобы снова прикончить. Бедная моя мама. Со всем справлялась в одиночку.

И позволила мне считать из них двоих черствым человеком ее.

— Да. — Отец Доэрти трет щеку, испытывая неловкость за Глена.

— Я ничего не понимаю. Тогда зачем мама показывала мне письма и подарки от него на дни рождения и Рождество? Он всегда присылал мне тщательно продуманные гостинцы. Со смыслом.

— Для твоей матери была важнее твоя вера в то, что ты ему дорога. Она взяла на себя роль мученицы, хотя это ее убивало. Приняла всю вину на себя за то, что вы с отцом не общаетесь. Не хотела, чтобы ты чувствовала себя отвергнутой Гленом. Она собирала письма, которые ты ему писала, читала их и следила за тем, чтобы все, что ты хотела, было куплено как бы от него. Но все это покупала она. А когда ты просила что-то особенное из Ирландии — шоколадку или музыку — их покупал я, а твоя мать возвращала мне деньги, несмотря на мои протесты.

— Она писала письма от его лица? — осеняет меня.

Он печально кивает.

— А алименты?

Отец Доэрти качает головой.

Господи. Глен не платил. Мы с мамой были совсем одни.

Он вздыхает.

— Она хотела для тебя лучшего. Отправляла мне подарки для тебя, тратила сотни долларов в год, чтобы я отправил их обратно, чтобы все выглядело по-настоящему.

Я вспоминаю ирландские марки, помятые коробки, от которых внутри все трепетало. Никогда еще так не хотела крепко обнять свою мать. На меня накатывает волна сочувствия к ней. Сколько же ей пришлось пережить, а я вела себя как избалованный ребенок. Все это время я считала, что она завидует отношениям, которые я хотела иметь с Гленом.

— Вот почему Кэтлин так меня ненавидела? Потому что я отобрала у нее отца, монополизировала его время, а потом его посадили?

Святой отец снова вздыхает, видимо напрягшись от необходимости признать, каким ужасным оказался человек, оставивший мне свои гены и гору психологических проблем.

— Кэтлин отчаянно жаждала любви. Всегда. Необходимость чувствовать себя любимой была для нее сродни необходимости дышать. Глен ограничил их общение воскресными встречами, но даже тогда больше проявлял интереса к Малу и его музыке, чем к дочери. Но к Малу Кэтлин не ревновала. Она всегда, с самого детства, любила этого парня. Думаю, ей было легче винить во всем тебя. А потом, когда ты приехала после смерти отца, она волновалась, что тебя интересует только его наследство. Когда мы с тобой встретились, я хотел уберечь тебя от Кэтлин. Отправил к Малу, предупредив его не рассказывать тебе правду про Глена и твой шрам. Но потом вы оба пошли к Кэтлин, и та поняла, что ты прибыла не только за ее отцом, но и за парнем, в которого она была влюблена с самого рождения.

— Постойте, — поднимаю я руку. — Мал был в курсе происходящего? Он все знал, когда я приезжала сюда в восемнадцать лет?

Ну разумеется, он знал. Если уж Мэйв и Хизер были осведомлены о моем прошлом, хотя не имели ни малейшего представления обо мне, то Мал уж знал и подавно.

По огорчению на лице отца Доэрти я понимаю, что он не до конца продумал соучастие Мала.

— Он не хотел…

— Мне пора. — Я вскакиваю, горло саднит от слез. Ничего правдивее в жизни не говорила. Мне действительно пора. Не только из «Кабаньей головы», но и из Толки тоже. Я должна оставить Ирландию в прошлом. Каждый зеленый холм, очаровательную вымощенную тропинку и красную дверь, что преследуют меня во снах.

Нужно было слушать мать, которая говорила мне, умоляла, предупреждала насчет этой страны. Убеждала сбежать и не оглядываться назад. Может, удастся аннулировать брак с Малом. Еще даже недели не прошло.

Мал, Мал, Мал, Мал.

Тайная дочь.

Правда о моем отце.

Лживый, морочащий голову, вероломный кусок…

— Подожди! — Отец Доэрти встает и, пошатнувшись вперед, берется за край стола. Он такой хилый, что у него непроизвольно вырывается стон. Старик, кряхтя, хватается за поясницу.

Я замираю, согнув плечи.

— Вам вызвать такси? — тихим голосом спрашиваю его.

Он качает головой.

— Не злись на него, пожалуйста. Мал просто выполнял мои поручения. Он, как и твоя мать, как и я сам, не хотел, чтобы правда тебя поглотила, чтобы прошлое определяло твое будущее.

При всем уважении, но отец Доэрти говорит как предсказание из печенья. Я не удовлетворена такой отговоркой.

— Не ему решать, что мне нужно, а что не нужно знать. И не вам. И не ей. Никому, — по-звериному взвываю я, всплескивая руками.

Все в пабе поворачивают ко мне головы, и я сбавляю обороты, наклонившись вперед и взволнованно зашептав:

— Никто не назначал Мала на должность моего принца на белом коне. А если он и был таковым, то справился паршиво. Я имела право знать. Я пришла к нему за ответами. Он заманил меня в свои сети и вынудил думать, что я попала туда по собственной воле. Я бы никогда…

Не переспала с ним, будь я в курсе того, что натворил мой отец.

Не позволила бы ему обнимать меня всю ночь напролет.

Не влюбилась бы в него.

Если бы Мал рассказал правду в нашу первую встречу, наши отношения сложились бы совсем иначе.

Меня внезапно осеняет.

— Скажите, святой отец, у Тэмсин недавно был день рождения?

Блестки.

Торт, который испек Мал.

Подарок.

Отец Доэрти, которые внезапно нарисовался в магазинчике мисс Патель, где покупал выпивку.

Безусловно, вот еще одно событие, на которое меня не позвали, потому что я дочь дьявола — дьявола, чье единственное преступление заключалось в попытке спасти меня от моего отца.

— Да. — Святой отец опускает подбородок, смотря в пол. — Ее седьмой день рождения.

— Понимаю.

Впервые за всю свою жизнь я произношу эти слова уверенно. Понимаю. Да, Тэмсин важна для меня, но я не могу себе позволить остаться и смотреть, как она растет.

— Так вам понадобится такси или нет?

Даже меня передергивает от грубости в моем голосе. Этому мужчине около восьмидесяти пять лет. Я не имею права разговаривать с ним в подобном тоне. Он выкручивает себе пальцы, не в силах поднять глаза и встретиться со мной взглядом.

— Ох, Рори. Моя дорогая Рори. Ведь мама ничего тебе не рассказывала, верно? Она бы никогда не рассказала.

Я поджимаю губы и смотрю на свои ботинки, как провинившийся ребенок.

Молю, Господи, не поджигай меня.

Отец Доэрти смотрит на мой стоящий у стола чемодан и находит мужество взглянуть на меня, сказав:

— Не уходи. Не уезжай в Америку. Если уедешь, то выплеснешь свой гнев на Дебби, а она этого не заслужила. Аврора, она очень тебя любит. Она всегда пыталась защитить тебя от тьмы, окружавшей Глена. Помню, дав тебе имя, она отправила мне письмо с разъяснением своего выбора. Потому что хотела, чтобы ты обрела сказку, что-то совершенное и незамысловатое. Она не хотела, чтобы эта беда на тебе отразилась.

— И все же так и случилось, — скрежеща зубами, возмущаюсь я.

Шмыгнув носом, священник вытирает слезы большим пальцем.

— Беда, без сомнения, догнала и обрушилась мне на голову.

***

Мал

Преимущество (наверное, единственное) жизни в маленьком городке — люди всегда тебя разыщут. Через пятнадцать минут после того, как Рори ушла из дома, хлопнув дверью, а я протирал дырку в полу, пытаясь продумать следующий шаг, мне звонит бармен из «Кабаньей головы» и рассказывает, что мой дед ведет оживленную беседу с молодой женщиной.

С моей женщиной.

Вернувшись в реальный мир, я несусь к своей машине и веду ее как взбесившийся пес. Швыряю тачку на парковке, не выключив движок, и вижу, как Рори садится в такси. В уродскую «Рено» семидесятых годов, у которой чихает мотор. Рори так торопится уехать, что не хочет ждать приличную машину.

Вот как сильно она тебя ненавидит.

Я бегу, жестом показывая жене опустить окно, и блокирую ей путь к отступлению, и… черт, она будет слушаться?

Рори прикидывается, что не видит меня, смотрит прямо перед собой на спинку водительского кресла. Ее темные очки сдвинуты на кончик носа пуговкой. Я ударяю кулаком по окну, надрываясь от кашля, поскольку за последние пятнадцать лет моим единственным видом физической активности был секс.

— Притормози.

Мою просьбу пропускают мимо ушей.

— Черт с тобой, женщина. — Я хлопаю по крыше автомобиля, и в ответ водитель ускоряет ход, и мне приходится бежать еще быстрее. Кто в здравом уме бегает ради забавы?

Я не могу ее отпустить. Ну, думаю, формально могу. Возможно, мне даже стоит ее отпустить, но нет. Без борьбы не сдамся. А ей нужно узнать всю правду, даже если истина разорвет нас в клочья.

— Я не рассказывал тебе про Глена, потому что поклялся хранить тайну. Потому что взгляни на себя: ты убита горем. Потому что я эгоист и восемь лет назад понимал, что, когда ты узнаешь правду о Глене, твое сердце не сможет меня полюбить. А ты влюбилась, Рори. Мы полюбили друг друга меньше чем за сутки. И меньше чем за неделю почти десять лет спустя…

Я хлопаю себя по коленям и часто дышу, втягивая в легкие как можно больше кислорода, чтобы продолжить погоню. Рори упрямо смотрит на сиденье водителя, словно это самое завораживающее зрелище после производства стеклопластика. (Нет, правда. Поищите в гугле. Это фантастика.)

— … дабы помнить, что мы не сможем жить врозь. Едва ли. Существовать — да, но не жить. И я не так уж сильно ограждал тебя от правды. Поверь, в душе у меня шла целая битва. Правда. Вот почему я отвел тебя к Кэтлин. Я положился на судьбу. Решил, что если тебе действительно уготовано узнать правду, то Кэтлин тебе ее расскажет. Она не рассказала, Рори.

Она по-прежнему молчит.

— Да, я лопухнулся. Да, скрыл от тебя правду. Про тебя. Про себя. Но отнюдь не потому, что хотел причинить тебе боль. Я хотел тебя защитить. Уберечь от прошлого. Оно называется прошлым, потому что уже прошло. У нас есть настоящее, Рори. И будущее.

Рори раздраженно морщит нос. Еле заметное движение, но дает мне надежду — не на ее прощение, но, может, она рассердится и остановит машину, выйдет и надает мне по башке.

— Ладно. Не все мои поступки были бескорыстными. Конечно, я снова захотел трахнуть тебя, как только увидел. Кто бы не захотел? Посмотри на себя.

Нос у нее снова подергивается под очками, зубы впиваются в губы.

Рори лопается от злости.

И сейчас я разозлю ее еще сильнее.

— Как узнать, любишь ли ты кого-то? Посмотри, как страдает этот человек, и увидишь, что его горе раздирает тебя на части. Потому что, когда тебе плохо, больно, Рори, каждая моя клеточка горит вместе с тобой. Ты уезжаешь, даже не выслушав меня, и это только подтверждает мои давние подозрения: не только твоя кожа холодна. Твое сердце тоже застыло. Я любил тебя с первой секунды. А вот тебя всегда интересовали мой член и моя национальность. Дорогая, ты правда вывела свои психологические проблемы из-за папочки на новый уровень.

Я вижу, как Рори сжимает дверную ручку. Она что-то рычит водителю, и машина начинает замедляться, но полностью не останавливается. Я знаю, что почти добился желаемого, поэтому вбиваю последний гвоздь в свой гроб. Тот, что хотел бы поделить с ней при другом, более счастливом случае.

— О, и еще кое-что: салфетка, которую ты только что порвала, ни хрена не значит. Когда мы встретились, ты сказала, что не веришь в рок. Забыл упомянуть: я тоже не верю. Восемь лет назад, после твоего отъезда, я искал тебя. Писал тебе письма, отправлял подарки и пытался разыскать. Звонил тебе домой, твоей матери, в общежитие, пытаясь добыть твой номер. Хочешь еще кое-что узнать? В прошлом году я тоже тебя выследил — увидел твое имя на обложке «Блю Хилл Рекордс» и догадался. Я знал, что ты работаешь на этого болвана Райнера. Поэтому принял его предложение написать Ричардсу альбом, потому что хотел тебя рядом. Это никогда не было судьбой. Не было удачей. Я потребовал тебя в свое полное распоряжение, Аврора Белль Дженкинс. Ты стала частью сделки. Это не судьба, это мы. От начала и до конца. Чудаковатые, пропащие, повернутые, вредные для самих себя, удивительные мы.

Машина останавливается, водитель с досады бьет по рулю. Я вижу, как Рори выпрыгивает из машины подобно фейерверку и трясет кулаком у меня перед лицом.

Она пихает меня в грудь.

— Как ты посмел! Мы договорились не искать друг друга. Ты воспользовался салфеткой, чтобы заставить меня выйти за тебя! Ты соврал!

Рори вся красная, на голове воронье гнездо.

— Бред! — отталкивая, смеюсь ей в лицо, больше не в силах выносить неправду. — Ты вышла за меня не из-за этой дурацкой салфетки, а потому что позволила пихать пальцы, шоколадный батончик и мой язык туда, куда я хотел вторгнуться, пока у тебя еще был парень. Потому что так мы и поступаем. Добиваясь друг друга, мы рушим чужие жизни. Уничтожаем все на своем пути, кроме себя.

Таксист с любопытством смотрит на меня, слушая с высунутым языком, почти задыхаясь. Наверное, не стоило упоминать про шоколадный батончик.

Рори возбужденно тыкает в меня пальцем.

— Лжешь. Никогда ты меня не искал.

Я смеюсь еще громче. Ничего не могу с собой поделать, потому что теперь, когда правда вылезла наружу, почему бы не рассказать все сразу? Рори имеет право знать, что сделала ее мать, даже если это выставит обоих ее родителей несносными сволочами.

Я разворачиваюсь и иду к своему дому (к черту машину), а Рори бежит за мной, потому что у меня есть то, что ей нужно — правда.

— Пораскинь мозгами, Рори. Как думаешь, почему я так тебя ненавидел? Почему женился на Кики? Почему произошла вся эта херня? Я преследовал тебя, а твоя мать сказала, что ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Сказала, что мне стоит тебя забыть. Что ты нашла себе очередного паренька, который согревал тебе постель по ночам. Она отправила мне твои снимки с теми ужасными подписями, что ты сделала на обратной стороне.

Я поворачиваюсь и вижу, как злость на ее лице превращается в ужас.

Она кривится от боли.

— Господи.

— Да, именно это ты и говорила, когда я трахал тебя и дарил столько оргазмов, что хватило бы на десяток порнофильмов. Но, видимо, я перестарался. И знаешь, что? Да, я старался. Старался изо всех сил, потому что хотел, чтобы тебе не с кем было меня сравнить.

— Никто и не мог сравниться! — кричит Рори мне в лицо. — Счастлив? Никто не мог сравниться, вот почему я ни с кем не встречалась, пока в моей жизни не появился Каллум. Не было другого парня. Я написала те фразы на снимках, потому что не могла перестать о тебе думать, а Саммер дала мне упражнение, в котором я пыталась найти в тебе недостатки. И это единственное, что пришло мне в голову. Ты был почти идеален. Вернувшись из колледжа, я перевернула комнату вверх дном, пытаясь найти фотографии, потому что они были единственным, что у меня осталось на память. И я не хотела искать тебя в соцсетях, потому что чтила этот идиотский договор. Мал, я сутками напролет оплакивала те фотографии.

Я сжимаю пальцами переносицу и делаю глубокий выдох, чтобы успокоиться.

— Я отправил тебе дюжины писем. Их переправили на твой новый адрес в Нью-Джерси, и ты так их и не увидела.

— Господи.

— Хочешь узнать самое интересное? Твоя мать сообщила, что ты забеременела от меня и сделала аборт.

Со стороны обочины гробовая тишина, так что я открываю глаза и смотрю на Рори. Остолбенев, она тоже на меня смотрит.

— Это правда? — тихо спрашиваю я.

Рори медленно качает головой.

Слава Богу.

— У меня нет слов, — признается она.

— Мне жаль, — произношу я. — Но еще мне легче, потому что теперь ты сердита на другого человека.

— Вот почему вы с Кэтлин поженились? Родили ребенка?

— Да. То есть нет… не знаю, — я трясу головой, шагая взад-вперед.

Таксист выкидывает чемодан и рюкзак Рори на обочину и уезжает, оставив нас в поле. На улице темно и холодно, но нам, похоже, по барабану.

— Вот как все случилось: я так страшно на тебя разозлился, что пошел за двумя бутылками крепкого пойла, собираясь напиться до беспамятства. Кэтлин оказалась в том же магазине и против моей воли прыгнула в машину, но мне было настолько все равно, что даже сил не хватило ее выгнать. Мы напились до поросячьего визга. Точнее я напился. Вот так все и случилось.

На нижних ресницах Рори застыли слезы, и мне бы хотелось стереть их поцелуями, но думаю, еще не время. Не знаю, наступит ли вообще подходящее время. Я пытаюсь не принимать во внимание вероятность того, что больше никогда не поцелую свою жену.

— Мал, ты переспал с моей сестрой.

— Она…

Я знаю, что говорю эти слова в первый и в последний раз. И причина не в том, что Кэтлин мертва, а я чту ее память, а в том, что не хочу, чтобы Тэмсин когда-нибудь узнала подробности своего появления на свет. Она не заслужила такого ужаса. Я ни за что не взвалю на нее правду, которая к ней никакого отношения не имеет.

— Рори, я был в отключке. Ну не полностью. Я говорил «нет». Неоднократно. Но я был без сознания, когда мы зачали Тэмсин. Брак, которым я тебя подзуживал… был фикцией. Ложью. Кики тоже это знала.

По щекам Рори текут слезы и падают к ее ногам, она трясется как осенний лист, кружащийся на земле.

Я как ни в чем не бывало продолжаю:

— Но врать не буду. Кэтлин напоминала мне тебя, и тогда казалось, что я никогда не смогу тебя вернуть. Поэтому довольствовался оказавшимся рядом человеком. Ею. Я не горжусь своими поступками.

«Рори, Рори, Рори», — вспоминаю, как повторял каждый раз, когда спал с Кики. Словно оставшуюся без ответа молитву. Реквием по разбитому сердцу.

— Когда мы узнали о ее беременности, все налегли на меня с требованием пожениться. Она до нашей близости была девственницей, а наши семьи нас бы прикончили. И в какой-то момент я перестал сопротивляться. Подумал, что, став отцом, смогу о тебе позабыть.

— Получилось? — Теперь Рори рыдает в открытую.

Я хочу схватить ее в объятия и попросить выплакать все, что есть на душе. Но прирос к обочине, желая, чтобы в кое-то веки она сама пришла ко мне.

Я устал гоняться. Устал проигрывать только для того, чтобы она выиграла. Пока Рори продолжает сопротивляться, у меня нет сил планировать, как соблазнить ее, забрать с собой, уничтожить, удержать.

Конечно, поначалу я не рассказывал ей о Тэмсин, потому что боялся, что она не задержится в Ирландии, а я просто хотел защитить дочку. Но в минуту, когда Рори сказала «да», все стало реальным.

В этот самый миг я спрятал свою жизнь ради женщины.

Я спрятал свою дочь ради любовницы.

Больше ни за что.

— Ничто не могло заставить меня забыть тебя. Ночь, когда родилась Тэмсин, стала ночью, когда умерла Кики. А еще это был день нашей свадьбы. — Я словно заново проживаю прошлое. — Я знаю, что вел себя очень сухо в день рождения Тэмсин. На самом деле я был полным придурком. Но мне было больно, боль была всюду. Я не хотел, чтобы меня трогали и тем более подгоняли.

Рори смотрит на меня понимающим взглядом.

— После свадьбы мы вернулись домой, и Кики нашла салфетку. Наш договор. Она велела мне выбросить ее. — Я жду секунду, смотря ей в лицо.

Рори перестает дышать и ждет продолжения.

— Я не смог.

Она судорожно вздыхает и начинает плакать еще горше.

— Она убежала. А я погнался за ней, как гнался сейчас за тобой. Но за тобой…

Я втягиваю воздух в легкие. Правда болезненна. Она вас вскрывает. Вот почему мы скрываем ее от любимых. От людей, чье мнение нам важно.

— За тобой я гнался быстрее.

Рори

Она умерла из-за нас.

Она проехала мимо знака «стоп», потому что просто хотела сбежать. После аварии Кэтлин отвезли в больницу. Сердцебиение у Тэмсин было слабым, но врачей волновала и жизнь матери. Ребенок страдал от недостатка кислорода.

Последнее, что произнесла моя сестра: «Спасите его. Я знаю, что не выживу. А он может».

Кэтлин думала, что Тэмсин — мальчик, и он будет жить.

Она была права только в одном. В самом главном.

Кэтлин скончалась в ту же минуту, как родилась Тэмсин путем кесарева сечения. Все произошло так быстро, что ей даже не удалось подержать на руках дочку. Из-за удара от столкновения с грузовиком Тэмсин родилась с травмой позвоночника, и ей пришлось перенести сложную операцию, когда она только-только начала видеть. Мал выложил круглую сумму за то, чтобы его дочка получила лучшее лечение. Со всего мира прилетели самые компетентные специалисты. С тех пор он писал и продавал песни, забыв и перестав думать о своих собственных желаниях.

Первые проданные песни были обо мне.

Мал был чертовски на меня зол. Винил за спор, что привел к смерти Кэтлин. Ему еще двадцати четырех не исполнилось, а он уже стал отцом-одиночкой. И ради чего? Ради девушки, которая по слухам избавилась от его ребенка и велела перестать писать ей письма после того, как он признался, что его семья пережила горе.

По пути к дому мы оба слишком поражены, чтобы говорить о Кэтлин, и Мал рассказывает про Мэйв.

— Ее муж Шон был водителем того грузовика, что въехал в машину Кэтлин. Мы дружили до… — Мал смотрит на меня и качает головой. — Когда-то мы были приятелями. Но после аварии на эмоциях из него вылилась вся подноготная. Он сказал, что я никогда не заслуживал своей жены. Что я никогда не любил ее по-настоящему. Он кричал, что умерла она по моей вине.

Меня передергивает. Правда бьет сильнее любой лжи. С ней ежедневно приходится сталкиваться, когда смотришь на свое отражение в зеркале.

Шон напомнил Малу, что он недостоин своей жены.

Поэтому Мал напоминал Шону, что тот недостоин своей.

— Я сделал Мэйв своей любовницей в доказательно того, что она не любит его — как и я не любил Кики. В отместку разгуливал с ней по Толке, всячески выставлял напоказ. Целовал на публике, щипал за задницу, стоя в очереди в банке. Короче говоря, вел себя как козел. Мне было так больно, что хотелось причинить боль другим. Я рад, что ты не видела меня в самые худшие времена.

— Тогда ты и стал спать с другими женщинами? Зачем? — едва слышно спрашиваю я.

— Встречи с Мэйв придавали моему одиночеству что-то… не знаю, вроде постоянства. Она была со мной, так как считала, что у нас есть будущее, и, думая, что у меня есть деньги, хотела их прикарманить, но я-то был с ней из мести. Прослышав, что ее детей обижают в школе, потому как все знали, что их мама спит с мужчиной, который не является их отцом, я наконец прекратил наши встречи. Такое я уже стерпеть не мог, поэтому положил конец этим отношениям и выписал Мэйв чек, чтобы она отправила детей учиться в школу, где никто их не знает, где они могли бы начать с чистого листа. Потом я пытался избавиться от осадка, оставленного Мэйв, при помощи женщин, что не давали мне продыху. Но чем больше их становилось, тем сильнее я терял интерес. Последние несколько лет все мое внимание сконцентрировано на Тэмсин. Только благодаря ей я еще не сошел с ума. Так было до тебя.

Я молчу, потому что, хоть и польщена, но и злость тоже унять не выходит.

— Когда я увидел твое имя на обороте той обложки, у меня сработал рефлекс, — продолжает Мал. — Я взял телефон и согласился на работу, которую Райнер предложил мне несколько месяцев назад. Выложил свои ультиматумы, включая требование тебя в качестве фотографа. Райнер отчаянно нуждался в авторе хитов для Ричардса. Он согласился выполнить все мои пожелания, включая самое сумасшедшее — прислать сюда тебя. Просто поразительно, сколько всего сходит с рук во имя творческого процесса. Я мог бы сказать, что для работы над этим альбомом мне нужен весь состав «Виктории Сикрет» и десять килограммов кокаина, и был бы самым счастливым паршивцем.

Я легонько ударяю его и не могу сдержать смех, потому что он мог такое сказать, но все же попросил меня.

— Поэтому на пару месяцев я отвез Тэмсин к бабушкам, а сам стал планировать, как испортить тебе жизнь и навредить твоей карьере. Знаю, очень по-детски. Поверь, в мыслях мой план не звучал так возмутительно глупо, пока я не произнес его вслух. Я хотел заставить твоего парня расстаться с тобой, окунуть тебя в реальность, в которой существовал сам. Но очень скоро я узнал два факта, которые помешали претворить в жизнь мои грандиозные планы в стиле злодеев «Марвел».

Мал трет щеку. Его волосы взлохмачены, брови сведены к переносице, а скулы такие острые и выступающие, что мне не верится, что он действительно создан из плоти и крови.

— Сначала я узнал, что на самом деле ты не совершала тех ужасных поступков, в которые я поверил. Это уже само по себе испортило мне квест под названием «Рори — исчадие ада». А во-вторых, даже если ты действительно сотворила те ужасные вещи, даже если это все было правдой, я все равно не смог бы умышленно или намеренно причинить тебе вред. Я не хотел причинить тебе вред. Я по-прежнему безумно тебя любил независимо от твоих ко мне чувств. Я любил тебя, когда ты меня ненавидела, любил, когда думал, что ты равнодушна ко мне, и любил, когда ты сомневалась во мне. Но поняв, что ты тоже любишь меня? Все кардинально изменилось. Земля продолжала вращаться. Дни шли своим чередом. Все изменилось, кроме одного — моей любви к тебе.

Когда мы подходим к двери, я смотрю себе под ноги. Меня охватывает стыд. Стыд, что меня не было рядом с Малом, когда он нуждался во мне сильнее всего. Стыд, что стала человеком, который, по его мнению, не мог бы беззаветно и всей душой полюбить Тэмсин.

Она связана не только с моим любимым, но и с моей сводной сестрой. Какими бы ни были мои чувства к ней, Тэмсин всегда будет частью меня.

Я глотаю комок в горле.

— Я хочу познакомиться с Тэмсин. То есть лично.

Я поднимаю глаза на Мала и вижу в его глазах столько облегчения и любви, что удивляюсь, почему мое сердце не выпрыгнуло от радости из груди как пиньята с разноцветными лентами и конфетами.

Понимая, что у Мала была веская причина считать меня чудовищем, трудно сердиться на него за то, скрыл от меня Тэмсин. Мне даже трудно злиться на Глена за то, что чуть не убил меня в младенчестве. Все-таки спустя столько лет все эти события привели меня сюда. Я больше не обижаюсь на Мала, который в первый мой приезд скрыл, что знал тайну моего отца. Не потому, что он имел право утаивать от меня информацию, а потому что сегодня я узнала о Мале кое-что важное. Любимых он ставит на первое место. И иногда, как моя мама, привирает, чтобы обезопасить нас и защитить.

Привирать вынуждает любовь.

Я не оправдываю Мала. Я бы каждый божий день припоминала ему то, как он обращался с Шоном и Мэйв, но была бы притом лицемеркой, если бы не понимала, почему они так поступили. Я тоже изменила Каллуму.

— Ты больше не можешь играть в Бога, — показываю я пальцем на Мала.

Он кивает.

— Кто сказал, что я в него играю? — И, лыбясь, потирает шею.

Я бью его в грудь.

— И утаивать от меня тоже не смей. Я серьезно.

— Не буду, — обещает он.

Я тереблю кольцо в носу, а Мал отворяет дверь.

— Как мне поступить с Дебби?

Он заталкивает мой чемодан в дом и заходит следом за мной.

— С одной стороны меня переполняет благодарность за то, что она уберегла меня от правды, ведь я чувствовала себя любимой и значимой для отца. Я понимаю, что тем самым мама меня защищала: выставила себя в дурном свете, чтобы у меня сложилось об отце самое приятное впечатление, хотя способ она выбрала довольно извращенный. Да и когда я была подростком, отношения у нас складывались запутанно. Уходя сегодня в бар, я готова была вернуться домой и наладить с ней контакт. Потом ты рассказал о том вранье насчет аборта, как она отправила тебе письмо и фотографии, не сообщив, что спрятала твои письма. Как мне простить такое? Она почти лишила меня счастья. Почти.

Как простить свою мать за то, что встала на пути к любви всей моей жизни?

Мал обхватывает мои щеками руками и улыбается. Никогда не задумывалась, насколько идеально мы друг другу подходим. Он такой высокий, что я могу спрятаться у него под подбородком. Такой крупный, что может закрыть меня своим телом, но не в комичном смысле. Мы даже двигаемся синхронно. Словно мы были созданы друг для друга — две части сложного пазла, которые могут сосуществовать только вместе.

— Ты поговоришь с ней. Выслушаешь. Выскажешь, а потом забудешь и продолжишь жить, сосредоточившись на счастье. Ведь знаешь что, Рори?

Я смотрю на него, хлопая глазами.

— Кровь не вода. Только оказавшись в ситуации, когда вот-вот потеряешь близкого тебе человека, понимаешь, как искренне и беззаветно его любил.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ДЕББИ (МАМЫ РОРИ)

Перед тем, как критиковать меня, заметьте, что я сделала все по своих мере сил и выживала, как могла.

Не забывайте, пожалуйста, что я родила Рори в восемнадцать чертовых лет. Ради всего святого, я должна была учиться в колледже! Жить, планировать будущее, иметь постоянного парня. Получить свадьбу своей мечты, большую итальянскую семью с хорошим парнем из благополучного района. Пуф! Все это растворилось в воздухе. И ради чего? Ради одной ошибки? Все их совершают. Просто бремя некоторых ошибок слишком тяжелое.

Моя стоила мне целой жизни.

Безусловно, я люблю свою дочь. Но именно поэтому я поступила именно так и не иначе.

Я незаслуженно очутилась в такой ситуации. Мать-одиночка с вечными задержками по оплате счетов и без возможности прокормиться. Я долгие годы зациклилась на этой несправедливости, когда заступала и уходила с ненавистной мне работы в аптеке, брала двойные смены и оставляла Рори на шестнадцатилетнюю няньку, временами забывавшую ее покормить. К несчастью, это единственная няня, которую я могла себе позволить, поэтому перед тем как уйти на работу, мне приходилось впихивать в Рори еду насильно.

Чтобы обеспечить нам крышу над головой, я совершала поступки, которым не горжусь. Мои родители оказались не в восторге, узнав, что за рубежом я залетела, и уж точно не собирались предлагать мне помощь, тем более приютить у себя. На деле они сказали так: «Юная леди, дальше ты сама по себе. Собирай вещи и уезжай, или мы сделаем это за тебя».

Когда Рори было три года, они умерли с разницей в несколько месяцев, так что им даже не довелось увидеть, какой замечательной девушкой она стала. Как у нас все хорошо. Как мы справились с трудностями.

В день, когда они сказали, что отныне я нежеланный гость в их доме, я поклялась, что у Рори будет все, чего не было у меня.

Что именно я делала, чтобы прокормить нас? Вернее, чего я не делала?

Я брала двойные смены, по выходным драила кухонные полы в забегаловке, пока Рори висела в слинге, кемарила и время от времени таращилась своими умными внимательными глазками. Если у меня не было смен или халтуры, я стригла и красила женщин у себя дома. Я установила правила, что краску для волос они должны принести сами, чтобы мне потом не пришлось отвечать за оттенок. А чаевые были обязательными, потому как из-за фена траты на электричество буквально вздулись.

Я ходила на свидания с мужчинами, которые мне не нравились, и получала почасовую оплату. Извлекала пользу из своих убийственно длинных ног. Я просто была их спутницей на вечер, но по каждому возвращению домой меня тошнило в ванной, пока дочь мирно спала рядом с моей кроватью. Не знаю, что бы я делала, если бы Рори самой когда-нибудь пришлось искать способы прокормить ребенка, обеспечивать его молочной смесью, одеждой и медицинской страховкой.

Я помню тот день, когда начала курить. Это случилось через год после того, как я сбежала от Глена, Рори было два годика. Я уложила дочку спать и шмыгнула в крошечную примыкающую ванную. Я посмотрела в зеркало, украшенное старым кафелем тошнотно-зеленого цвета, и поразилась темным кругам под глазами.

Мне захотелось плакать.

У меня вся жизнь была впереди, но красоту свою я растеряла. Через несколько месяцев мне должно было исполниться всего-то двадцать один год. Все мои друзья встречались, учились, развлекались или сосредоточились на увлекательной карьере, а я либо работала, либо умоляла Рори перестать плакать.

Я хотела сделать что-то для себя — что-то вредное, но приемлемое. Алкоголь даже не рассматривался. Я видела, что он сотворил с Гленом. Поэтому я снова проверила Рори (она спала) и улизнула в ближайший магазин. Купила себе модную пачку сигарет, зажигалку и вернулась домой. Налила чашку кофе, приоткрыла окно и зажгла сигарету.

От первой сигареты затошнило.

Вторая меня успокоила.

Я никогда не пыталась побороть эту привычку. Такой я выбрала способ послать мир к чертям собачьим.

Что касается письма, которое я отправила Малаки… что ж.

В тот момент я была прекрасно осведомлена, что Ирландия не подходит девушкам из семьи Дженкинс. Я сбежала, после чего отца моего ребенка арестовали, а потом кинули в тюрьму. В Толке меня все презирали, а Рори ненавидели за компанию. Каждый раз, когда моя дочь говорила о Малаки, он напоминал мне Глена.

Музыкой, гитарой, сочинением песен, шармом, алкоголем, раздражающей взбалмошностью, головокружительным романом и способностью сводить женщин с ума. Я приходила в ужас, а он, конечно, был всего лишь фазой — первым по-настоящему классным парнем, которого она встретила.

В том письме я солгала лишь наполовину. Я рассказала ему правду о мыслительном процессе беременной восемнадцатилетней девушки. Я соврала лишь насчет личности.

Ему писала не Рори, это была я.

И я не избавлялась от ребенка, я его оставила.

Не то чтобы я не думала об аборте в то время. Я даже записалась на прием. Но придя в клинику, где время шло с черепашьей скоростью, а каждый «тик-так» плетью проходился по коже, и пролистав памятку, я поняла, что не смогу на это пойти.

Не с ней. Не со мной. Мы пройдем через это вместе.

Потом она получила шрам.

Конечно, я хотела, чтобы она прятала его или удалила. Но пластической операции позволить себе не могла. Я ненавижу его, понимаете? Вот в чем правда. Шрам стал извечным напоминанием, как я подвела свою дочь. Мне не удалось уберечь ее от собственного отца, даже если все, до рвотных масс пьяницы, предвещало беду.

Добрые люди спрашивали, почему я не рассказала Рори всю историю. А какую пользу принесла бы это правда? Проще было не портить ее невинную душу, отправлять отцу Доэрти подарки, которые тот пересылал ей обратно, и притворяться, будто отец Рори любит ее, присутствует и участвует в ее жизни. Неужели я должна была рассказать, что из-за нас его посадили в тюрьму? Неужели я должна была снова травмировать дочь, прежде чем она научилась писать собственное имя?

Пусть думает так, как хочет.

Что Глен был вроде героя, которого она сильно любила.

Она и так считала меня жалкой. Поэтому я набрала еще несколько жалких очков. Велика беда.

Я лишь хотела защитить свою дочь.

Спрятав письма.

Велев Малаки оставить ее в покое.

Конечно, некоторым людям тем самым я доставила неприятности. Я явно зашла слишком далеко. Большинство родителей на моем месте скорее всего просто оставили бы без ответа письма Мала. Или вообще бы их не открывали. Но я-то думала, что спасаю ее.

И сделаю все возможное, чтобы помочь ей.

Даже если это меня убьет.

Даже если выставит злодейкой.

Но этого как раз в фильмах и не говорят. У плохих парней тоже есть сердца.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Наши дни

Мал

Обнаружить на пороге своего дома Дебби Дженкинс все равно что найти на крыльце горящее собачье дерьмо, прикрепленное к бомбе с часовым механизмом, которая привязана к полному детей школьному автобусу.

Эта женщина как никто другой испортила мне жизнь, но я все равно пригласил ее в свой дом, понимая, что она нужна Рори. Чтобы спасти ее отношения с дочерью, я купил ей билет на самолет — в первый класс, если вам так интересно. Я себе-то такой роскоши никогда не позволял.

Когда я открываю дверь, она хмуро смотрит на свои остроносые сверкающие ковбойские сапоги, правой ногой вычерчивая круги. Рори не преувеличивала насчет лака для волос, мелирования и наряда в стиле «Гадкий койот». Ее мать похожа на танцовщицу из Вегаса, которая случайно уснула под палящим солнцем и проснулась двадцать лет спустя.

Рори в спальне, спит мертвым сном после той суматохи, что царила несколько дней. Мне хочется, чтобы встреча прошла для моей жены как можно безболезненнее.

— Дебби, — открываю я дверь и освобождаю ей проход. — Помочь вам с сумкой?

— Я не взяла никаких вещей. Не ожидала, что она…

— Простит вас? Я тоже. Но Рори выше этого.

Лучше нас.

Дебби по-прежнему старается на меня не смотреть. Во всяком случае, ее стыд доказывает, что у нее есть душа. Это хорошо. Души подвижны, органичны и бессмертны. А вот тела рождаются, умирают и разлагаются.

Дебби робко заходит. Не спросив, я наливаю ей чай, пока она взбирается на стул у барной стойки.

Я протягиваю ей чашку и жду, встав напротив. Она по-прежнему прячет подбородок в шее и всячески старается не встречаться со мной взглядом.

— Я не… — начинает Дебби и резко осекается. Снова открывает рот: — Дочь всегда была моим главным приоритетом. И есть. Ты должен это знать.

— Забавно, что она и моим приоритетом была, — совершенно спокойно отвечаю я.

— Не смей винить меня за то, что я не хотела, чтобы она повторяла мои ошибки, — говорит мать Рори в сторону своих бедер. — Ты знаешь, что произошло, когда я жила здесь. Вся деревня в курсе.

— Нет, но я виню вас за то, как легко и просто вы предположили, что я так же безнадежен, как и Глен.

Дебби наконец поднимает на меня взгляд, глаза у нее большие и зеленые как у Рори. Отличие в том, что еще они грустные, налиты кровью, а кожа вокруг подернута морщинами. Эти глаза видели то, что никогда бы видеть не хотели. В этом мы похожи.

— Ты был юнцом, пьяницей, певцом и бесстыдным бабником. — Она качает головой. — Слушай, я приехала сюда не ссориться. Спасибо за билет, но я хочу повидаться с дочерью и уехать. И я заберу ее с собой.

Я зеваю и, прикрыв рот ладошкой, демонстрирую обручальное кольцо.

— Еще чего.

Сразу хочу прояснить: это не то кольцо, которое я носил в браке с Кэт. Я не хотел сглазить союз с Рори кольцом, которое стало бы извечным напоминанием о величайшей трагедии в моей жизни.

Дебби таращит глаза и снова открывает рот, собираясь что-то сказать, когда из коридора раздается усталый голос:

— Мама? Что ты тут делаешь?

Рори со сна потирает глаза, и знаете что? Ее кольцо сверкает. Дебби смотрит на нас, разинув от удивления рот. Наверное, стоило предупредить до того, как купил ей билет. Упс.

Я встаю и стучу по столешнице.

— По-моему, вам есть что обсудить. Развлекайтесь, дамы.

Рори хватает меня за рукав, когда я иду к двери.

— Мал! Какого черта?

Мне нужно навестить Тэмсин и объяснить с привычной для меня утонченностью танка, что в нашей жизни появился еще один человек. Человек, которого я нежно люблю.

Я целую жену в шею.

— У Тэмсин всего две бабушки. Не думаешь, что она заслужила трех?

Вот и все, что мне понадобилось сказать, чтобы она растаяла и хитро улыбнулась.

— Ну ты и свинья, — шепчет Рори.

Я целую ее еще раз и, посмеиваясь, шагаю к двери.

— Тогда ты моя вонючка.

Рори

— Объяснись, — говорю я ей.

Я включаю чайник и стараюсь унять свое сердце. Меньше всего я хочу сейчас разговора с матерью, но его не избежать. С одной стороны, я благодарна и удивлена, что всю мою жизнь она разыгрывала спектакль и, чтобы защитить, кормила меня сладкой ложью. Это мило в дурацком и совершенно неадекватном смысле. С другой, мать разлучила нас с Малом на несколько лет. Если бы она просто передала его письма, наша жизнь сложилась бы совсем по-другому.

Но опять же — тогда на свет бы не появилась Тэмсин.

У Мала бы не было дочки.

Я так бы и не узнала, что Саммер — вероломная подруга, которая спала с моим парнем.

И мне бы не удалось поработать с Райнером и узнать, что на самом деле я человек искусства.

— Нет, Рори, это ты передо мной объяснись. Что за чепуха насчет брака? Ты едва знаешь этого мужчину! К тому же у тебя есть парень.

Мама вскакивает, размахивает рукой, отчего ее браслеты стучат друг о друга, напоминая музыку ветра.

Мысленно переношусь в свои юные годы и ловлю себя на том, что, сжав зубы, касаюсь кольца в носу.

— С Каллумом мы расстались.

— Что? Почему?

— Потому что я ему изменила. И прежде, чем ты что-то скажешь, вспомни, что и сама изменила своему парню с Гленом.

У мамы вытягивается лицо. Она поднимает палец, собираясь броситься на свою защиту, но я перебиваю ее:

— Кроме того, позже я узнала, что он первым мне изменил — и, между прочим, с Саммер. Хотя, если честно, я всегда подозревала. Каллум постоянно пытался меня изменить, незаметно, исподтишка обрезать мне крылья. Да и все-таки мы с Малом теперь женаты. А из-за того фарса, что устроил Райнер после смерти Эштона Ричардса, я не горю желанием возвращаться в этот пафосный и гламурный бизнес.

Я даже не подозревала, что это правда, пока не произнесла вслух. Но теперь все мне стало кристально ясно.

Мне нужно заняться другим делом.

Меня не вдохновляют люди вроде Райнера. Я — фотограф. Я делаю снимки. Мне и другим это доставляет радость. Я могу быть фотографом везде. Могу делать фотографии гораздо интереснее, чем снимки привередливых, оторванных от реальности поддельных поп-принцесс и эгоистичных рок-звезд, которым кажется, что из анального отверстия у них солнышко сияет.

Мал продал душу дьяволу и стал торговать песнями, потому что ему пришлось.

А я не обязана это делать.

Мне не нужно какое-то дорогостоящее лечение. Я полностью удовлетворена тем, что зарабатываю гроши.

— Рори! Господи боже! И какой реакции от меня ожидала? Ты даже не пригласила меня на свадьбу!

Мама хлопает себя по лбу.

— Мам, мы поженились один на один. Только мы и свидетели.

— Типа в Вегасе?

— Типа на Кипре.

Глаза у нее круглые и пугающе радиоактивно-зеленые.

— Но, Рори, а если он не тот самый?

— Он тот самый. — Я беру ее за руки и веду на задний двор. Хочу, чтобы она увидела, где мы влюбились. Лежа на зеленой траве под небом, залитым светом от тысячи звезд.

— Посмотри сюда, — я показываю на двор. — Восемь лет назад, почти девять, я сидела тут с Малом и знала, что ни один парень никогда не заставит мое сердце биться так быстро и сильно. И знаешь что? Так и вышло. Я понимаю твое беспокойство. Знаю, что Ирландия вызывает у тебя много горьких воспоминаний. Отец Доэрти все мне о них рассказал. Извини, мам, но я знала, что ты никогда не расскажешь, а мне нужно было узнать правду.

Она смотрит на меня, явно желая стереть слезы, и я обнимаю ее, продолжая говорить ей в волосы:

— Но у меня нет ребенка, о котором нужно заботиться, и я делаю это не из страха, отчаяния или потому что совесть подталкивает меня попробовать. Я остаюсь здесь по доброй воле. Потому что он делает мою реальность лучше грез. Потому что с горечью, но я отдаю себе отчет, что однажды мы умрем как Глен и Кэтлин. Мы созданы из пыли и пылью станем. Но пока я здесь, живу и дышу на этой планете, я хочу делать это рядом с человеком, который меня смешит. Который беззаветно любит. Который в надежде на новую встречу хранил изодранную испачканную салфетку, что на протяжении почти десяти лет была настоящей ложью.

Мама качает головой.

— Кэтлин…

Я понимаю, что прямо ей никто так и не сказал о смерти Кэтлин. Будь сестра сейчас жива, она была бы немногим старше меня.

Я мрачно киваю.

— Авария.

— О боже.

Мама разрывает объятия и всхлипывает, обхватив мои щеки своими маслянистыми, морщинистыми мамиными руками. С орлиной зоркостью она изучает мое лицо в поисках трещинки в маске, убеждаясь, что я говорю правду.

— Все по-настоящему? Твои отношения с Малом? — отрывисто спрашивает мама.

— Реальнее не бывает, — смеюсь я, от счастья по щекам стекают слезы.

— И ты в курсе всего, что произошло с Гленом? — Она смотрит на меня из-под накладных ресниц и медленно моргает.

Я киваю.

— И в курсе шрама. Мам, я не сержусь. Просто хотелось, чтобы ты сама мне рассказала. Я бы выдержала. И не нужно тебе было прилагать столько усилий.

— Ох, но я должна была, — торопясь, перебивает она, и, отпустив мои щеки, сжимает мне руки. — Я хотела, чтобы ты знала, что заслуживаешь быть любимой. Аврора, в моем мире дороже тебя никого нет, даже если не всегда ты это чувствуешь. Я хотела, чтобы ты думала, что Глен тебя обожает, но мне пришлось не подпускать тебя к нему, чтобы ты никогда не узнала правду.

— Ты поэтому не хотела, чтобы я ехала в Ирландию?

Мама вздыхает:

— Да, и потому что у нас слабость к ирландцам. Я не хотела, чтобы ты переехала за океан и оставила меня в Америке. Я эгоистка, но ты вся моя семья. — Пауза. — То есть ты, сигареты и лак для волос.

Мы смеемся, пока я не вспоминаю, что есть еще одна тема, которую нужно с ней обсудить.

— Фотографии. Ты отправила Малу фотографии со злобными надписями. Ты отправила ему письмо, в котором писала, что я сделала аборт. Это запустило цепную реакцию, после которой все рассыпалось в прах. Ты даже не подозреваешь.

Безусловно, я не собираюсь возлагать вину за смерть Кэтлин на маму. Но она ловко подтасовала карты в нашей жизни.

Мама всхлипывает и вытирает нос рукавом блестящей джинсовки с розовыми пятнами и пайетками на воротничке. Я не подозревала, что доживу до такого. Обычно, чтобы вытереть сопли, моя мать хватает что под руку придется, включая Библию или ребенка, но чтобы пачкать свою любимую одежду…

— Я знаю. Проще сказать, что я вела себя как сумасшедшая. Я не доверяла Малу и не хотела, чтобы ты угодила в неприятности, как я. Отправляя ему фотографии, я была в этом уверена. Стоило понимать, что твоя любовь сильнее обстоятельств. Когда он продолжил присылать письма, я растерялась. Понимала, что скоро он до тебя доберется. Поэтому села и написала письмо от себя. Я описала все, что пережила сама, узнав о беременности, за одним маленьким исключением. Я написала, будто это ты сделала аборт. Мне далось это с таким трудом. Три дня я писала письмо: то начинала, то снова бросала. Меня рвало каждый час. Но в голове прочно укоренилось, что ты не должна оказаться в подобной ситуации. Только теперь я поняла, какой урон нанесла вам троим. Пожалуйста, пойми: я думала, что у вас банальная интрижка. Увлечение. То, что ты мигом перерастешь. Я считала, что в Америке ты найдешь себе мужчину достойнее.

Грустно, но я ей верю.

Понимаю, что мама натворила ужасных дел, и все равно сочувствую ей от всей души. Я видела, какой трудной для нее была жизнь. Мы жили под одной крышей. Она всем меня обеспечивала. Старалась как могла.

Я снова обхватываю ее руками, и мы рыдаем, уткнувшись друг другу в плечо. Самая трудная и, несомненно, лучшая беседа с матерью в моей жизни. И чертовски болезненная.

— Я люблю тебя, мам. Но если ты выкинешь что-нибудь подобное снова, клянусь, я тебя поколочу.

Она смеется, радуясь, что я повеселела.

— О, поверь мне. Я уж точно не буду связываться с судьбой, роком и их партнерами. Так как ты поступишь с Саммер?

Она отстраняется, любящим жестом поглаживая меня по руке. Мама впервые проявляет эмоции, и я чувствую прилив радости, словно мы выстраиваем что-то новое. Более настоящее.

— Знаешь, в духе прощения, движения вперед и всей этой ерунды, которой вы, современная молодежь, увлекаетесь?

— Ох, видишь ли… думаю, я предоставлю судьбе возможность воздать ей по заслугам.

ПРИМЕЧАНИЕ ОТ ГЛЕНА (МЕРТВОГО ОТЦА РОРИ)

Я накосячил.

Конечно, это обобщенное заявление, потому что такое случалось часто в прямом и переносном смысле. Я не могу припомнить, когда именно спустил все в сортир. Может, когда в одиннадцать лет впервые попробовал алкоголь. Дядя Пэдди оставил бутылку на кухне, а мои родители, которые всю ночь ругались, дрыхли без задних ног. Имело смысл попробовать то, благодаря чему взрослые в моей семье терпели друг друга и улыбались.

С тех пор я подсел.

Или, возможно, это случилось, когда я обрюхатил Элейн, мать Кэтлин. Все это было очень весело, пока у меня не родился человек, о котором нужно было заботиться, а я не знал как, потому что мои родители планировали, что мы вырастем как-нибудь сами. У меня было несколько братьев — шесть или семь, не помню. Но я был самым младшим. Когда я родился, родителям было за сорок, и они не выказывали ко мне ни малейшего интереса.

Может, это произошло, когда я сбежал от Элейн и Кэтлин, заперся в старом родительском доме и написал «Колокольчики Белль». Ни дня не прошло, чтобы меня не спросили об этой песне: на улице, в письме, фанат по электронной почте или настырный радиоведущий, который вспоминал, что я жив, и где-то в ноябре звонил ради короткого интервью.

Жаль, я не могу сказать, что песня про Элейн.

Или о девушке до нее.

Или девушке до нее.

Жаль, я не могу сказать, что песня про Кэтлин.

Но правда в том, что эта чудесная песня о любви, разбитом сердце, зависимости, тоске и всем, что заставляет людские сердца биться… об алкоголе.

О крепком напитке, который все стирает напрочь.

Вот почему до самого моего последнего дня люди строили догадки, о чем эта песня.

А вот Рори и Дебби вместе взятые — совсем другая история. Думаю, в Париже я действительно влюбился в Дебби. Когда она рассказала о беременности, мне моментально подумалось, что стоит предложить ей переехать со мной в Ирландию. Так я и поступил.

Дебби попыталась жить самостоятельно в Америке, но, поняв, что это труднее, чем она думала, наконец приняла мое предложение. К тому времени я был уже не артистом под хмельком, а конченым пьяницей. Большая разница.

Я мог бы сказать, что не переехал в Америку, потому что не мог оставить дочь, а потом и сына. Но и отличного папаши из меня все равно не вышло. Я был в депрессии и в полном раздрае, но винить мог только себя.

Я потерял надежду в день, когда ранил Рори. Сложно объяснить и найти оправдание отсутствующему папаше, но отпустить грехи тому, кто чуть не изувечил собственного ребенка, невозможно.

Из тюрьмы я вышел в худшем состоянии, чем когда там очутился, с одной-единственной разницей — я перестал пытаться связаться с Дебби, чтобы увидеться с Рори, и начал вкладывать силы в то, что у меня осталось.

Кэтлин знала, что я ужасный, жестокий алкаш, но с ней старался изо всех сил.

С Малом тоже. Сердце разбивалось оттого, что моя дочь сохнет по парню, который ждал большого бума. Она всего лишь временная звезда в его вселенной. Я знал, что это никогда не изменится.

Я знал, потому что и ее мать была временной звездой. А Дебби нет.

Но быть мертвым в стократ лучше, чем быть пьяным дураком, снедаемым чувством вины. Если вам интересно, как там, на той стороне, то скажу, что не так уж плохо. Погода хорошая круглый год, хотя вы этого не почувствуете. У меня нет тела, так что это немного грустно. Ни у кого нет. Я не парю над облаками, но и не лежу под землей. Здесь нет ни рая, ни ада. Я везде. В воздухе и в древесной коре. На крыльях бабочки, в коровьем дерьме и между трещинками в полу. Я на вершине небоскребов в Пекине и на одуванчиках в небольшом городке Небраски.

Мертвым вы не всегда чувствуете душу других мертвых людей. Только если хорошо их знали и они рядом с вами.

В эту секунду я чувствую Кэтлин. Она стоит рядом, спрашивает, стоит ли нам пойти на это. Не словами. Это не проговаривается вслух, как и значение поистине хороших песен.

Мы с Кэт постоянно делаем то, что нельзя. Запрещающей инструкции нет, а если и есть, то нам ее не давали, когда мы оказались по другую сторону.

Я отключил свет в пабе, чтобы Мал и Рори поняли намек.

Пустил снег.

Вырубил электричество.

Сделал все возможное, подавая Рори знак, что Мал тот самый, что он совсем на меня не похож.

Что он ее не подведет — он будет любить ее вечно.

Но я никогда не освещал целую улицу — особенно такую оживленную, как Друри.

— Думаешь, справимся? — беззвучно спрашиваю я Кэтлин.

Я ныкаюсь между кирпичами здания на Друри-стрит, а она наверху автобусной остановки. Я чувствую, как дочь кивает.

— Дадим им повод для паники.

(ЕЩЕ ОДНО) ПРИМЕЧАНИЕ ОТ КЭТЛИН

Я же говорила вам, что не злодейка.

П. С. Пусть даже не смеет обижать моего ребенка.

П.П.С. Да, безусловно, я жалею о том, как сказала Авроре-Рори, будто никогда не возьму на себя заботу о ее детях. Но уже поздно что-то менять.

П.П.П.С. Ладно. Они мило смотрятся. Счастливы?

(ЕЩЕ ОДНО) ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САММЕР

Снова я.

Ну, то есть как бы да. Мне нужно расставить точки над «и» с лучшей подругой, правда?

Даже когда стало до боли очевидно, что Рори не вернется в нашу квартиру в Нью-Йорке. Нет, я все понимаю. Теперь она с любовью всей своей жизни, живет в своей очаровательной реальности, о которой всегда мечтала.

К тому же я наделала глупостей. Неважно, что она хотела расстаться с Каллумом, что никогда не чувствовала к нему даже толики того, что испытывает к Малу, что я на все сто уверена: их отношения и дня бы не продержались; или что мы оба напились.

Я совершила одну ошибку. И копиться ошибкам дальше не позволю. Чтобы двигаться дальше, мне нужно ее прощение.

Я вылетела в Ирландию. Думаете, радикальная мера? Я тоже так считаю, учитывая количество репетиций, которые я проиграла, чтобы помириться со своей лучшей подругой. Через три месяца после того, как она узнала про нас с Каллумом, рванула на такси в Толку прямо из аэропорта. Через три месяца после того, как она начала меня игнорировать.

Я нашла ее на заднем дворе в компрометирующей позе, пригвожденной к траве ее новоиспеченным мужем. Клянусь, он насаживал ее как цветок. Я прервала их прямо посреди действа, но по чистой случайности. Дверь была не заперта, и я заявилась как ни в чем не бывало. Помню, Рори всегда жаловалась, что Мал постоянно не закрывает замок. Поняв, что происходит у меня на глазах, я начала пятиться назад, но наткнулась на барную стойку и уронила на пол бутылку «Гиннесса». Они оба повернулись, чтобы понять, откуда шум.

Первым делом Рори швырнула в меня платье, потом подскочила и принялась голой гоняться за мной по дому, очень-очень громко вопя: «Ты трахалась с моим парнем!».

Полуобнаженный и очень возбужденный Мал, скрестив руки на груди, прислонился к стене и с ухмылкой смотрел за всем этим действом. Он был великолепен. Наконец-то мне удалось понять, почему спустя столько лет Рори не могла выкинуть его из головы. Помимо того, что в жизни он выглядел в тысячу раз лучше, еще у него эта дерзкая, милая мина, кричащая «ты никогда меня не укротишь», которая буквально вынуждает женщин попробовать это исправить.

Потом Мал налил нам кофе и чай и заявил, что едет забрать дочку из школы.

Сидя на диване, Рори схватила меня за руку и сказала:

— Знаешь, что самое ужасное? Я даже не злилась, узнав, что ты переспала с Каллумом. Ты права. Не сосчитать сколько раз я говорила тебе, что обязательно с ним расстанусь, хотя это все равно была ошибка. Я злилась, потому что ты мне не призналась. И потому что из каких-то своих эгоистичных соображений ты постоянно толкала меня в его объятия, несмотря на мои сомнения. Ложь куда хуже проступка.

— Знаю, — и я разревелась.

Я устала от перелета и меня снедало чувство вины (не в том приятном смысле). Сил уже не хватало.

— Я все понимаю. Просто думала, что мне удастся скрыть содеянное и притвориться, будто ничего не было. Хотела, что у вас все-таки что-то получилось — вообще-то ровно до того, как ты уехала в Грецию. — Я грызла нижнюю губу.

— Почему? Что случилось? — спросила Рори и сделала глоток чая.

Она всегда была кофеманкой. Еще одна перемена в ней после переезда в Ирландию.

— Я столкнулась в универмаге с Уитни, помощницей Райнера. И не рычи на меня; я просто пришла посмотреть, а не увеличивать овердрафт по карте. — Я прочистила горло. — Короче, она щеголяла животиком. Его легко заметить, учитывая, какая она тощая. Конечно, я не собиралась с ней здороваться, поэтому поступила, как любая героиня второсортной романтической комедии, и спряталась за манекеном. Уит расхаживала с женщиной, похожей на ее мать, и поглаживала округлившийся живот. Женщина спросила: «Ты правда думаешь, что он бросит ради тебя свою девушку?». А Уитни ответила: «Не знаю, мне плевать. Он купил мне квартиру рядом со своей, чтобы жить рядом с ребенком. Если Каллум хочет жениться на маленькой мисс Конфуз, я не буду мешать его планам, пока деньги от него текут рекой. А он в любом случае продолжит платить».

Глаза Рори вспыхнули, она резко охнула и выпрямилась в струнку. Более того, она выглядела не сильно возмущенной. Как если бы ваша подруга сказала, что на работе с одним из коллег случилось что-то необычное. Рори словно полностью отрешилась эмоционально от истории, поэтому рассказывать стало легче.

— Что было потом? — спросила она.

— Сначала я подумала, какова вероятность? А потом вспомнила, как ты говорила, что Уитни постоянно лапает Каллума и точно имеет на него виды. Мозаика сложилась полностью. Он изменял тебе раньше, почему не поступит так снова? Я пыталась дозвониться до тебя в Греции, но ты не отвечала. А потом открылась правда, и стало слишком поздно. Клянусь, утаивание правды — самый ужасный поступок в моей жизни, Рори. Клянусь. Ни один парень теперь между нами не встанет.

Рори положила ладонь на мою руку и улыбнулась.

— Знаю.

— Правда? — Я чувствовала, как меня перекосило от боли.

Рори кивнула.

— Я уже давно знала, что прощу тебя. Понимала, что нам надо поговорить с глазу на глаз и собиралась встретиться с тобой, когда через несколько недель поехала бы к маме. Но ты меня опередила. Я знаю, как мерзко изменять. Сама мучилась из-за того, как поступила с Каллумом. До сих пор мучаюсь. Потому что неважно, что он изменил. Я выше этого. Или стоило бы быть выше. Я не жалею, что теперь с Малом, но жалею, что это произошло до того, как я рассталась с Каллумом. Теперь мне жить с постоянным пятном на совести, и все же вот она я — живу. Поэтому прошу тебя поступить так же. Живи и ты со своей ошибкой, Золушка. Извлеки из случившегося урок и найти своего Ричарда Гира.

Мы, молча улыбаясь, смотрели друг на друга. Чувствовалось, что это многообещающее начало, но и горькое прощание. Я знала, что с прощением Рори или без него как раньше не будет. Она в любом случае не вернется в Нью-Йорк, но все же решила даровать мне самый чудесный подарок — прощение.

— И, между прочим, ненавижу твоего новоиспеченного мужа за то, что отобрал тебя у меня, — шмыгнула я носом, скрестив на груди руки и смотря в другую сторону для пущей убедительности.

— Между прочим, он тоже обижен на тебя за то, что мы сделали с его фотографиями, — фыркнула она.

— Ты ему рассказала! — Я схватила диванную подушку и кинула ей в лицо.

Рори поймала ее на лету и, смеясь, бросила в меня обратно.

Подушка ударила меня в лицо и приземлилась на колени.

— Сучка! — взвизгнула я.

— Предательница, — пошевелила бровями Рори.

Надрываясь от смеха и держась за животы, мы повалились на пол, и я поняла, что с Рори или без нее буду в порядке.

Теперь я в дублинском аэропорту и жду обратного рейса в Нью-Йорк.

Напротив меня в ожидании того же рейса сидит высокий, темноволосый привлекательный парень и читает «Историка» Элизабет Костовой в бумажном переплете. По скорости, с которой он переворачивает страницы — примерно меньше минуты, — я понимаю, что он украдкой бросает на меня взгляды.

Я вытаскиваю ногу из туфельки и шевелю пальчиками, накрашенными в розовый цвет, щелкаю мятной жвачкой и бесстыдно на него глазею.

С вежливой улыбкой парень смотрит на меня.

— Могу вам помочь? — спрашивает он.

— Нет, но я могу помочь вам, — дарю ему улыбку.

Он приподнимает бровь.

— Правда? Каким же образом, позвольте узнать?

— Я могу пересесть, чтобы вы не отвлекались и дочитали свою книгу. Кстати, чудесный роман. Влад Цепеш был большим специалистом.

Боже, благослови мою странную одержимость фольклором восточной Европы.

Высокий, Темноволосый и Привлекательный захлопывает книгу и кладет ее на скрещенные ноги. Выпрямляется и обращает все свое внимание на меня.

— У вас есть имя?

— Я что, Арья Старк? Конечно, у меня есть имя.

Он заливается смехом, от которого я непроизвольно улыбаюсь. Сердце гулко бьется в груди. Украдкой бросаю взгляд на его левую руку. Кольца нет. Но не значит, что он не в отношениях.

Больше никогда не повторю ошибку, что совершила с Каллумом.

Похоже, мой собеседник еще и мысли читает.

— Свободен, если вам так интересно. И признайтесь, что вам интересно.

— И ирландец, — услышав акцент, замечаю я.

Я не хочу, чтобы это была просто интрижка. Я не хочу интрижку. Я хочу почувствовать себя героиней «Красотки» — уж точно без части, где торгую телом. Хочу своего Ричарда Гира. Хочу знать, переспал ли Высокий, Темноволосый и Привлекательный с кем-нибудь на рождественской вечеринке Рори. Тот ли он самый. Стоит ли мне неразумно негодовать, если он переспал с той шлюшкой в Рождество? Хотя злиться на него почему-то не выходит. Потому что сейчас-то он тут, сидит напротив, и кажется, что если захотим, то сможем открыть целый мир — небо, землю и все, что между.

— И ирландец, — кивает он. — Но живу в Нью-Йорке.

— Серьезно?

Парень снова кивает.

— Чем занимаешься? — Все, до конца недели это мой лимит вопросов.

— У меня магазин.

— Какой?

— Тот, что продает секс-игрушки и другие навороченные погремушки, что не купишь своим крестникам, — без обиняков заявляет он.

Я смотрю на него, не моргая, в ожидании, что он скажет, что пошутил. Поняв, что не скажет, улыбаюсь.

— Как раз в моем вкусе.

Он усмехается. У него ослепительная ухмылка — не путать с улыбкой. Нет, всем своим видом он лукавый, озорной и манящий.

— Я — Кирби.

— Саммер.

Сидя, мы одновременно наклоняемся вперед и пожимаем друг другу руки. Выпрямившись, кладем ногу на ногу. Он берет книгу, я — телефон. Оба возвращаемся к своим прежним делам, но улыбаемся.

— Саммер, ты член клуба десятитысячников? — спрашивает он и как бы между прочим переворачивает страницу.

Я публикую в инстаграме пост с фотографией его ног, подписью «Взгляните на эти ступни! Представляете, какой он?» и хештэгом #НамекиНамеки.

— Нет, но как однажды сказал Граучо Маркс: «Я не хочу быть членом клуба, который принимает людей вроде меня».

Пожалуйста, будь моим Ричардом Гиром.

Пожалуйста, будь моим Ричардом Гиром.

Пожалуйста, будь моим Ричардом Гиром.

Он улыбается.

— Тогда как насчет ужина? Будем полностью одеты.

— Знаешь, я не против одеться не полностью.

— Отличный план.

ЭПИЛОГ

Год спустя

Рори

Мою ладошку обхватывает маленькая ручка и тянет в толкучку. Детские ножки обуты в сверкающие красные туфельки, как у Дороти из «Волшебника из страны Оз».

— Пожаа-а-алста. Ты сказала, всего пять минут. А уже точно прошло не меньше тысячи!

— Еще даже две не истекло, — смеюсь я и опускаю камеру.

Я беспомощно пожимаю плечами объекту фотосъемки — помолвленной паре. Похоже, они не сердятся. Может, потому что не заплатят.

Уволившись официально из «Блю Хилл», я дала зарок: во что бы то ни стало всегда оставлять время для одной фотосъемки в месяц на совершенно безвозмездной основе. Так сказать, куриный бульон¹¹ для вдохновения. В прошлом месяце это был столетний юбилей женщины по имени Джослин О’Лири на севере Дублина. Я приехала в дом престарелых и засняла, как она танцует со своим новым кавалером Финном, младше ее на пятнадцать годков и вступившим в нежный возраст восьмидесяти пяти лет.

Сегодня это пара юнцов — думаю, лет девятнадцати. Они ждут ребенка и решили узаконить свои отношения. У них нет средств на свадьбу. В следующем месяце они устраивают вечеринку в гостиной матери невесты, а платье и кольцо куплены в комиссионке. Я получила от них трогательное письмо с вопросом, не соглашусь ли сделать несколько фотографий, поэтому-то я и здесь.

Свадьба состоится в местном муниципалитете, и я не только приглашена, но и пообещала прийти.

— Две, тысяча — все равно, нам пора. — Тэмсин умилительно дуется. Она всегда так делает, когда пытается уговорить меня дать ей шоколадку.

Пара смеется и качает головами.

— Ваша дочка просто прелесть, — говорит мне девушка, поправляя платье в горошек, слишком тесное для ее округлившегося животика.

Я не говорю, что Тэмсин не моя дочка, потому что, если уж откровенно, мне и самой кажется, что она моя. Я провожу рукой по конскому хвостику Тэмсин, убираю торчащие волосики ей за ухо и улыбаюсь. Выяснилось, если брать ее с собой на фотосессии, люди улыбаются радостнее, а мои снимки еще никогда не были такими классными.

— Тогда до встречи на свадьбе? В следующем месяце?

— Обязательно! — отвечает будущий муж. — Надеюсь, с закусками и лимонадом мы понравимся ей больше, да?

Держась за руки, мы с Тэмсин идем по Друри-стрит к скапливающейся перед Малом толпе.

Неважно, что Мал миллионер. Он всегда будет петь на улице, а я всегда буду любить мужа чуточку сильнее, чем вчера, потому что его страсть и верность своему делу меня вдохновляют.

И неважно, что мы в разгаре полной перестройки коттеджа, вынесли из него все, что можно, и временно поселились у Элейн, Лары и отца Доэрти в ожидании, когда наш дом будет готов.

Не сразу, но Элейн и Лара сменили гнев на милость по отношению ко мне. Отец Доэрти приложил все силы, чтобы подружить нас, но, думаю, тут скорее помогли мои отношения с Тэм. Пусть презирают меня, сколько влезет, но истина в том, что это я каждое утро заплетаю ей косы, собираю пазлы из двух тысяч фрагментов, помогаю с домашней работой и запоем смотрю «Сабрину, маленькую ведьму». На руку сыграли и моя экономность, и такое же отсутствие интереса к деньгам, что у Мала, поэтому они наконец-то поняли, что я приехала не за халявой и не за наследством.

— Можно мне шоколадное молоко? И яблочный леденец? И то платье? И те сапожки? Можно, Рори? О, и сделаешь мне завтра прическу в школу? Я нравлюсь Брэнтли МакКею. Кстати, Мия тоже так считает. — Тэмсин останавливается возле небольшого детского магазина и показывает пальцем на манекен девочки своего возраста.

— Завтра воскресенье, — с моих губ срывается заливистый смех. — Но да, в понедельник я заплету тебе французскую косу. И тебе можно одно из трех перечисленных желаний — лучше сапожки, потому что они очень симпатичные, а еще потому что твои бабушки побьют меня, если я накормлю тебя до ужина всякой гадостью, — разом отвечаю я на все ее вопросы, и мы заходим в магазинчик, где покупаем блестящие леопардовые сапоги, в которых она точно будет щеголять перед моей матерью во время их еженедельного сеанса по скайпу.

Когда мы подходим к толпе, я пробираюсь через зрителей на единственное свободное место, с которого мне видно Мала, и встаю за Тэмсин, положив руки ей на плечи. Она вертит головой и улыбается. Только поняв, что она в безопасности и не будет задавлена дюжинами, обступившими Мала, я растворяюсь в его голосе, музыке и словах.

Мне сказали: любовь прекрасна.

А я спросил: ты больной?

Ведь я вкусил небеса, когда ты нарушила мой покой;

А потом ты бросила меня, и пепел на моем языке вдруг заледенел.

Что сказать, дорогая? Любить тебя не просто, я не преуспел.

Да, мы обещали вечность, но обещание породило обман,

Но я хочу все исправить перед тем, как меня накроет саван.

Выходи за меня сейчас, взаправду и в многоцветии, что в мою жизнь привнесла,

Моя диснеевская принцесса, мой солнечный спаситель, моя острая стрела.

Зачарованная текстом его песни, не сразу понимаю, что он опустил гитару и теперь идет ко мне своей волнующей горделивой походкой и с безбашенной ухмылкой, от которой пылают трусики и остается дорожка из разбитых надежд и грез о чем-то большем.

Я закрываю рот ладошками, не понимая, как себя вести.

Мы женаты. И в прошлом году демонстрировали это чаще большинства женатых пар, что я знаю. И все же он…

Встает на одно колено.

Смотрит на меня, щурясь, словно я солнце. Тэмсин стоит между нами, я обнимаю его дочь сзади.

— На этот раз я купил тебе кое-что посолиднее того кольца с Ларнаки, принцесса Аврора из Нью-Джерси.

Мал выуживает из заднего кармана черную бархатную коробочку и открывает ее. Я чувствую, как вскрикивает и хихикает Тэмсин, от радости у нее трясутся плечи.

Люди вокруг охают, а я смотрю на огромный бриллиант, сверкающий всевозможными оттенками бледно-золотого. Никогда не видела ничего подобного.

— Да, — давлюсь я смехом.

На счастливом лице Мала появляется смущение, и он, вначале поцеловав дочку в щечку, берет с плеча Тэмсин мою левую руку и надевает кольцо на палец, скрепляя им мое первое обручальное кольцо.

— О, дорогая, это не вопрос.

Все вокруг смеются, включая Тэмсин.

— Тогда почему ты стоишь на коленях? — Я вытираю слезы радости с уголков глаз.

— Отсюда открывается отличный вид на твои с-и-с-и, — парирует он.

— Папуля! — восклицает Тэмсин, держась за животик. — Я вообще-то умею писать! Я заняла второе место на школьном конкурсе, помнишь?

— Ну что ты, разве могу я забыть, малышка Тим-Тэм? Это был тест, и ты прошла его на ура.

Он крепко ее обнимает, и она, хихикающий клубок счастья, тонет в его мускулистых руках.

Весь год я с удовольствием наблюдала за Малом в роли отца Тэмсин. Этого мне хватило, чтобы решить: хочу от него примерно пятьсот детишек. И бесконечно много животных. Мы начали с двух собак по имени Джим и Моррисон. Оба спасены с улицы. Это даже не обсуждалось. Мы знали, где их найдем — в приюте.

Мы с Малом прошли долгий путь примирения с людьми, которых больно обидели и которые обидели нас. Я налаживаю отношения с мамой. Она приезжает на каждое Рождество. На День благодарения я отправляю ей с любовью подобранные в «Сефоре» подарки. И, да, в них входит лак для волос.

Мал попросил прощения у Шона и Мэйв. Вообще-то он даже помог открыть им собственное дело — гостиницу. Несмотря на их презрение, со временем и после его извинений они с осторожностью возобновили общение.

А Тэмсин? Она стала тем недостающим звеном, что мне, оказывается, не хватало. Вот почему мой снежный шар был красивым изнутри, спокойным, но скучным и невыразимо тихим. Она встряхнула его и теперь там каждый день идет снег, как в Рождество.

Мал встает, хватает меня за талию и притягивает к себе, Тэмсин невозмутимо пытается ускользнуть. Теперь она искусно владеет навыками сбегать от наших сеансов обнимашек.

— Привет, незнакомка, — улыбается он мне.

— Король Малаки из Толки, — отвечаю я, показывая пятьдесят евро, которые почти десять лет назад дал мне отец Доэрти, и засовываю их мужу за пояс, как стриптизеру.

— Ты — четыре сезона, Рори. И я обещаю зимой быть твоим пристанищем. Летом согревать. Весной влюбляться в тебя заново, словно мы впервые встретились. А если осенью ты упадешь, обещаю всегда тебя поднимать.

Все взрываются аплодисментами и свистят, а я покрываюсь мурашками. Чувствую себя любимой. Желанной. Непобедимой.

— Споешь мне песню? — спрашиваю я.

— Что бы вы хотели услышать, мисс Ротшильд?

— Удиви меня. — Я прикусываю губу, ни капли не удивляясь, что он помнит все детали нашей болтовни с тех времен, когда мы практически были детьми.

Он отпрыгивает на свое место, совсем как десять лет назад.

Опускает голову и косится на меня с улыбкой, говорящей «сегодня вечером я тебя трахну». И сейчас я в это верю так же, как поверила девять лет назад.

Открывает рот и начинает петь песню моего отца «Колокольчики Белль».

И, впервые слушая ее и зная, что песню написал Глен, я чувствую лишь удовлетворение и умиротворенность.

Ни боли. Ни стыда. Ни гонки за финальным объяснением.

Потому что кем бы Глен О’Коннелл ни был, но он привел меня к любви всей моей жизни. В мой новый дом. В место, где я важна. Где зарабатываю тем, что снимаю малышей, а не гоняюсь за одурманенными коксом гламурными звездульками и изворотливыми домогающимися боссами. Где время от времени мотаюсь в Северную Ирландию, чтобы повидаться со своим сводным братом Тэроном, положить свежие цветы на его могилу и рассказать истории, которых у меня не было, когда я жила в Америке.

Кэт я тоже навещаю.

Я даже навещаю папу. Да, удобно, что все они похоронены на одном кладбище.

Я помню, когда Мал убежал в ванную, Кэтлин сказала, что никогда не примет моего ребенка, но мне повезло воспитывать ее дочку, а это самое ценное.

И когда Мал смотрит мне в глаза, а люди выкрикивают, свистят и смеются, потому что до одурения ясно, о чем он думает, пока поет эту совершенно невинную рождественскую песню, Тэмсин умирает от стыда и машет пакетом со своими новыми сапожками. Она говорит слова, которые я никогда не надеялась от нее услышать:

— Мам, пап, уединитесь!

В эту минуту я не горю.

Не чувствую ледяного холода.

Только… совершенное тепло.

Пятнадцать лет спустя

Мал

Я не буду сегодня душить своего ребенка.

Я не буду сегодня душить своего ребенка.

Не буду…

— Пап! Кики сказала, что я недостаточно высокий для баскетболиста. — Сидя сзади, Грейсон пихает локтем свою сестру, Кэтлин. Я развязываю галстук-бабочку (бабочку!), отъезжая от нашего шикарного дома (угу, это вы тоже верно расслышали) по направлению к Дублину, на свадьбу моей дочери Тэмсин.

— Ну, твоя сестра права, — вставляет Рори и, стараясь успокоить, сжимает мое бедро.

Слушайте, мне вполне нравится парень, за которого выходит Тэмсин. Он не похож на серийного убийцу, мужа-насильника, болельщика «Манчестер Сити». Мне просто не по себе вручать мою малышку другому мужчине.

Я не в буквальном смысле, разумеется. Тэмсин печется обо мне сильнее, чем я о ней. Но отпуская своего ребенка, переставая быть самым важным мужчиной в жизни дочери, чувствую что-то бесповоротное.

— Это выговор! — машет руками Грейсон.

— Оговор, дурак, и ты ошибаешься, — фыркает Кики.

Имя Грейсон немного похоже на «Глен», но отдаленно, чтобы всем нам было комфортно его произносить. Кэтлин притом названа в честь моей первой жены и сестры Рори с целью почтить ее память. Это самые несносные двенадцатилетние дети на свете. Даже мои братья, сестра и мать не в силах справиться с их дерзостью. Сказав с Рори «да» (снова), мы решили попробовать родить Тэмсин сестренку или братишку. Хорошо, что мы были подготовлены к тому, что жизнь нелегкая штука. После двухлетних безуспешных попыток мы сделали выбор в пользу ЭКО. И, представьте себе, теперь у Тэмсин и брат, и сестра, и оба задиры.

— Ты вечно ей с рук все спускаешь. Это ужасно нечестно.

— Зато честно, что у тебя лицо некрасивое, — парирует Кики.

— Ну хотя бы не уродливое, — невозмутимо отвечает Грейсон.

— Но и остроумием ты не блещешь. — Кики скрещивает на груди руки и ехидно улыбается.

— Она выиграла. — Я пожимаю плечами, постукивая пальцами по рулю, и чувствую, как моя прекрасная жена многозначительно сильнее сжимает мою ногу. — Что? Она лучше отбивает удар. Я уважаю хорошую провокацию.

Приехав на место, я отдаю парковщику ключи, чтобы тот поставил нашу машину, а Рори несется в отель, где Тэмсин собирают к церемонии. Я следую за ней, а близнецы волочатся сзади, наверное, споря о том, какого желтого оттенка солнце и кто первым зайдет.

В кармане вибрирует телефон, и я останавливаюсь в коридоре, жестом указав близнецам идти за матерью, помочь сестре подготовиться. Затыкаю пальцем свободное ухо.

— Да?

— Мистер Доэрти?

— Зависит от того, кто звонит.

— Майкл Корр. Риэлтор. Мы созванивались неделю назад. Вы оставляли заявку на дом на Генриетта-стрит.

Это самый близкий дом к нашему коттеджу. Он принадлежит Смитам. Ну, точнее их детям, поскольку теперь миссис Смит печет пироги в раю.

— Верно.

— Просто хотел вас поздравить. Они приняли ваше предложение и с радостью продадут дом.

Я с облегчением выдыхаю. Последние несколько лет выдались у матери Рори нелегкими. Дело в том, что шесть лет назад Дебби нашла себе мужчину и рехнулась от любви к нему. Она бы ни за что на свете не переехала к нам, хотя места у нас навалом. Поэтому я купил ей дом рядом с нами, чтобы Рори могла за ней приглядывать. Что касается ее нового-прежнего мужчины, Антонио Романо? Уверен, он оценит близость к Италии.

Еще один плюс: они будут жить напротив Тэмсин и ее мужа Джеймса. Значит, еще одна пара глаз присмотрит за моей малышкой. (Да, это никогда не приестся.)

— Спасибо, — протяжно говорю я. — Вы сделали этот день еще невероятнее.

Я заканчиваю разговор и подхожу к приоткрытой двери, ведущей в гостиничный номер моей дочери. Заглядываю внутрь, чувствуя, что сердце наполняется пылкой искренней радостью.

Грейсон и Кики сидят на диване. Она пытается приручить его невозможную шевелюру, которая досталась ему от меня, и впервые в жизни они не ругаются.

Над моей старшей дочерью колдуют визажист и стилист по прическам, а она сама сидит за туалетным столиком и держит мою жену за руку.

Мою красивую, чудесную жену.

— Только помни, что навсегда останешься моей маленькой девочкой. Даже когда тебе исполнится восемьдесят, — говорит Рори.

Тэмсин смотрит на нее и улыбается.

— Спасибо тебе, — шепчет она.

— За что? — улыбается Рори.

— За то, что дала нам с папой семью. Дала мне единственное, о чем я всегда мечтала. Заполнила пустоту, которую никто, кроме тебя, не смог бы заполнить.

Безумие, но у меня точно такие же мысли.

Ни разу не говорил жене, что заявил ее отец, когда я был еще совсем мальчишкой. Мне не хотелось путать ее мрачные воспоминания о нем с чем-то настолько чистым, как наша любовь. Но однажды, уча меня играть на гитаре, Глен повернулся и сказал:

— Знаешь, что, мальчонка Малли? Думаю, когда-нибудь ты станешь моим зятем.

— На Кики я не женюсь, — скривился я.

В этом смысле она мне не нравилась. Это я точно знал, даже в десять лет.

— Нет, не на Кэтлин. Я говорю про Аврору.

— Я ее даже не знаю.

— Пока нет.

— Она живет в Америке.

— Любовь больше этой планеты, сынок. Намного, намного больше.

Мы с Рори были созданы друг для друга.

Я знал это по каждому миганию света, когда мы были вместе во время ее первой поездки в Ирландию.

По каждому хлопку двери.

По неожиданному дождю.

Внезапным хлопьям снега.

Много лет я знал, что на небесах Глен на пару с Кики заделался сводником.

Я смотрю в потолок и улыбаюсь старому ублюдку. Он не смог позаботиться о своей дочери при жизни, но искупил вину после смерти.

— Спасибо.

КОНЕЦ

Заметки

[

←1

]

Прим. ред.: Цитата из произведения «Обладать» А. С. Байетт в переводе с англ. В. Ланчикова и Д. Псурцева.

[

←2

]

Прим. пер.: мультфильм «Мой друг — призрак», где один из героев — призрак музыканта Билли Джо.

[

←3

]

Прим.пер.: американская сеть роскошных универмагов.

[

←4

]

Прим. пер.: Политик с радикальными взглядами: гитлерист, националист.

[

←5

]

Прим. пер.: Терри Ричардсон — американский фэшн-фотограф и клипмейкер.

[

←6

]

Прим. пер.: Брюс Спрингстин — американский рок-певец, автор песен и музыкант. Лидер группы E Street Band

[

←7

]

Прим. пер.: символ штата Нью-Джерси.

[

←8

]

Прим. пер.: Джордж Бест — североирландский футболист, признаваемый одним из величайших игроков в истории футбола.

[

←9

]

Прим. пер..: Джоанна Гейнс — дизайнер и декоратор, ведет в паре с мужем реалити-шоу.

[

←10

]

¹ Прим. пер.: район Бруклина

[

←11

]

Прим. пер.: «Куриный бульон для души» — книга с мотивационными историями, основанными на реальных событиях.