Певунья. Глава 1

В.В.Кужелева

ПЕВУНЬЯ

Повесть и рассказы

г.Прокопьевск 2011

Кужелева Валентина Викторовна живёт в городе Прокопьевске Кемеровской области.

Много лет работала учителем начальных классов.

Вышли в печать её четыре книги о детях: “Повесть о Растрепайке, расрепаях и вежливых человечках”, “Бабушкина сказка”, “Сказки и рассказы”, “Красное озеро”.

В данное время Валентина Кужелева пишет и на взрослые темы.

Певунья

Глава 1

Подперев голову руками, Алексей Петрович сидел за столом и задумчиво рассматривал пожелтевшую от времени фотографию, словно видел её впервые. Потом медленно, как бы нехотя, протянул её мне и тяжело вздохнул.

На меня глянуло хорошенькое личико девушки с распущенными светлыми волосами. На голове её кокетливо сидел венок из одуванчиков, немного съехавший набок, будто она убегала от кого-то и остановилась на миг, чтобы оставить о себе память.

- Какая красавица! Дайте мне эту фотографию, напишу Вам на память большой портрет, - сказал я.

Но Алексей Петрович молчал, будто не слышал моего предложения.

- Вы, наверно, сомневаетесь в моих способностях, - проговорил я с обидой.

- Совсем нет, - мягко сказал Алексей Петрович и вздохнул, - написать её портрет мог бы только тот человек, который хотя бы раз видел эту девушку.

- И что же в ней такого особенного, - заинтересовался я.

- Особенного вроде бы ничего и нет, - медленно проговорил старик, - и в то же время в ней есть что-то необыкновенное, неповторимое…

И, немного подумав, добавил:

- Понимаешь, таких, как она девушек мне не приходилось встречать в своей жизни.

- Вы любили её? – спросил я с любопытством.

- Да, - сказал Алексей Петрович и, немного помолчав, добавил, - люблю и теперь.

Мне хотелось узнать историю о его большой любви, но, глядя на погрустневшее лицо старика, решил не досаждать ему расспросами. Если захочет, то сам обо всём расскажет.

Алексей Петрович был интересным человеком и прекрасным собеседником. От него я много узнал об ужасах войны, о подвигах советских людей на фронте, о боевых его товарищах – обо всех, кроме него самого. О себе старик не любил рассказывать. , хотя боевых наград у него было много.

- Скромный человек, что и говорить, - думал я о нём с уважением, но любопытство не давало мне покоя, хотелось узнать о нём побольше.

Жил он бобылём. Был когда-то женат, но брак оказался недолгим и неудачным, и об этом он не любил рассказывать. Вот и складывалось впечатление, что ничего хорошего в его жизни не было.

Старик любил вспоминать прошлое, но не выносил, когда к нему лезут в душу, поэтому я терпеливо ждал, когда у него появится настроение рассказать мне что-то интересное из своей жизни. Глядя в окно, Алексей Петрович начал говорить медленно, словно приближая к себе былое, ушедшее время.

* * *

Прошло лет десять после войны. Положили меня тогда в больницу. Дали знать о себе старые раны и простуды. Попал я в маленький городок, на окраине которого находилась больница. Располагалась она в длинном деревянном бараке, видавшем виды, и имела неприглядный, удручающий вид. С одной стороны было отделение для взрослых, с другой – для детей. Трудное время было тогда, не хватало у государства денег построить новое здание, но хорошо то, что вокруг больницы был заброшенный яблоневый сад. До войны люди ухаживали за яблонями, а когда немцы стали приближаться к городу, многие эвакуировались, всё побросали, спасаясь от фашистов. А кто остался, тем было не до сада. Много домов было сожжено тогда немцами, а барак чудом уцелел и сад тоже. Мне, как и другим больным, нравилось бродить по заросшим тропинкам садика, дышать свежим воздухом и любоваться яблоньками.

Однажды утром я сидел на лавочке и читал книгу. Вдруг услыхал, скорее почувствовал, что рядом кто-то сидит и тяжело дышит. Увлечённый книгой, я продолжал читать, не обращая внимания на соседа. Но тут раздался надрывный, захлёбывающийся кашель, и я поднял голову. На другом конце скамейки сидела девушка в старом больничном халате, скорчившись от кашля. Оторвав платочек ото рта, она виновато посмотрела на меня:

- Простите, пожалуйста, я помешала вам читать.

- Что вы, что вы! Совсем нет! – сказал я, разглядывая соседку.

На меня глянуло миловидное девичье личико: высокий лоб, чётко очерченные прямые бровки, маленький яркий рот. Лихорадочный блеск в больших серых глазах и яркий румянец на худых щёчках говорил о том, что девушка очень больна.

- Можно вас спросить, что вы читаете? – несмело начала она.

- Попробуйте… Спросите… - сказал я в шутливом тоне, и немного помедлив, добавил. – «Поединок» Куприна.

- Нравится? – полюбопытствовала она.

- Тяжёлая повесть, читать дальше не хочется, - ответил я, с интересом разглядывая девушку.

- О чём же он пишет, - допытывалась она. – Я тоже читала Куприна. А эта повесть мне не попадалась.

- Описывает разложение царской армии, повальное пьянство, разврат среди офицерского состава, унижение бедного солдата, мордобой и тому подобное.

Девушка внимательно и с удивлением смотрела на меня. А я вздохнув, продолжал:

- Больше всего меня возмущает то, что простой солдат для офицера – безропотное глупое орудие без чувств, мыслей, как животное, которое можно погонять кнутом и избивать.

- Я бы не стала читать такую книгу, - сказала ему она серьёзно.

- Это почему же?

- Хотя бы потому, что это время прошло, а в нашем положении лучше читать светлые произведения.

В чём то девушка была права, но мне захотелось с ней поспорить, узнать, о чём она думает.

- Это наша история, - возразил я, - чёрная правда, но об этом мы должны знать.

Девушка смотрела на моё взволнованное лицо и молчала, а я, набрав воздуха в грудь, словно мне было тяжело дышать, продолжал:

- Я знал другую армию, других офицеров и солдат, самоотверженных, сильных духом.

- Вы были на фронте? – спросила она участливо, заглядывая мне в лицо пытливыми серыми глазами.

Я смутился от её внимательного взгляда и не ответил на вопрос. Девушка поняла меня и, немного подумав, посоветовала:

- Не читайте больше эту книгу, прочтите лучше «Гранатовый браслет».

Меня удивили её бесцеремонное вмешательство в мои дела и совет, в котором я не нуждался.

- Читал я этот «Гранатовый браслет», - сказал с несвойственным мне раздражением. – Что из области фантазии.

- Вы не верите в такую любовь? – удивилась она, глаза девушки расширились, и в них заиграл голубой огонёк.

- А вы полагаете, что такое бывает? – спросил я, любуясь раскрасневшимся юным личиком.

- Значит бывает, - уверенно сказала она, - откуда-то взял Куприн этот сюжет.

- А, по-моему, автор мечтал о большой любви и придумал всю эту историю.

- Пусть даже и так! - проговорила она, распаляясь и громко кашляя, - Но это прекрасно.

- Любовь одна в тысячу лет, - сказал я, цитируя слова из повести, - любил бы себе на здоровье, зачем же лишать себя жизни?

- Любовь была смыслом его существования и, когда он потерял надежду видеть любимую женщину, то понял, что незачем жить на этом свете. – отвечала мне девушка.

- А, по-моему, дороже любви к самой жизни ничего нет, - возразил я и, немного подумав, добавил, - убить себя, утешаясь мыслью, что после смерти прекрасная княгиня уронит по нему скупую слезинку… абсурд какой-то.

- Вы жестоки! – рассердилась она и в огромных её глазах заблестели злые синие искорки.

- Зря вы так, - сказал я, - мне довелось видеть, как ради жизни на земле, спасая других, молодые парни совершали подвиги, погибали. Что им жить не хотелось, по-вашему?

- Вот видите, - оживилась она, словно одержала победу, - мы с вами пришли к единому мнению, что ради любви человек идёт на самопожертвование.

- Только одна существенная разница, - возразил я. – Одни идут на смерть, чтобы дать жизнь другим – женщинам, детям… А кому была нужна была жертва Желткова?

- Наверно, ему самому, - проговорила она неуверенно, но спорить продолжала, - но то было другое время, понимаете. И это не жертва, а подвиг во имя любви.

- Может быть, - сказал я примирительно. – Но в чём смысл его, как вы сказали, подвига? Молодой талантливый человек мог бы творить чудеса во имя своей большой любви, а он…

- Возможно, в чём-то вы и правы, сказала он неуверенно, но эта повесть – просто чудо, это гимн любви.

Наша беседа приняла живой интерес, но в этот момент на крыльце появилась тётя Глаша, наша больничная нянечка.

- Голубева, быстро в палату! Вам врач прописал постельный режим, а вы разгуливаете.

Девушка неохотно поднялась и, глянув на меня с сожалением, медленно пошла в корпус.

Глава 2

Целую неделю новой знакомой не видно было в больнице. Она не появлялась даже в столовой. Вероятно, ей был назначен постельный режим. А мне почему-то очень хотелось увидеть её, поговорить, поспорить. Палата, в которой она лежала, напротив нашей, и слышно было, как без конца там хлопает дверь, и суетятся врачи. Видно, плохо было бедняжке. Мне не терпелось узнать, что с ней, но спросить у женщин из её палаты почему-то стеснялся, да и как спросишь, если не знаешь даже её имени?

Как нарочно стоял хмурый, слякотный день. Назойливо, не переставая, моросил холодный надоедливый дождь. Отвратительная погода для нас – легочников.

На дворе – ни души, и я крадучись, как вор, пробрался к окошку посмотреть, что делается в её палате. Неудобно было, конечно, вдруг кто-нибудь меня увидит. Неловко взрослому мужчине подглядывать за женщинами, но беспокойство за девушку взяло верх над моей стеснительностью. Форточка была открыта, и я услышал спокойный голос нашей нянечки – тёти Глаши.

- Успокойся, голубушка, - говорила она своим ровным воркующим голосом. – Даст Бог, всё будет хорошо. Послухай, что я тебе про себя скажу. Ведь у меня доченька была такая, как ты. Одна я её растила. Красавица была, единственная радость в моей жизни.

Старушка тяжело вздохнула и охрипшим голосом продолжала:

- Да Бог прибрал… погибла она на этой войне проклятой. Восемнадцать годков ей всего-то было. Как не хотела я её отпускать, ты бы только знала. Душа рвалась на части. Да разве удержишь?

Тётя Глаша достала платок и громко высморкалась.

- Страну рвалась защищать, птицей из дома вылетела. Не смогла я её удержать, касаточку мою.

Старушка всхлипнула и некоторое время молчала, потом, собравшись с силами, продолжала:

- Думаешь, каково мне было? Чадушко родимое потерять, кровиночку мою единственную. Глазоньки на свет божий глядеть не хотели. А жить надо, живой в землю не ляжешь. Так-то, милая. Крепись, душенька. Жизнь не всегда подарочки человеку приносит. С ней спорить надо. Она тебе – одно, а ты ей – другое. Как себя настроишь, так оно и будет. Скажи себе «выздоровлю» и всё тут. Поверить в себя надобно.

- Спасибо вам большое, тётя Глаша, вы такая хорошая, как мама, - сказала плачущим голосом девушка.

Рискуя быть замеченным, я приподнялся на носочки и заглянул в окно.

Девушка обняла старушку и поцеловала в мокрую от слёз щёку, потом решительно поднялась с кровати и довольно громким голосом сказала:

- Всё правильно. Хватит ныть. Пора брать себя в руки.

Нянечка ласково погладила девушку по голове и направилась к двери, а я поспешил отойти от окна.

В эту ночь я плохо спал. Судьба одинокой несчастной женщины растревожила меня. Острая жалость к ней сжимала сердце. Нахлынули печальные воспоминания военных лет. Сколько же людей унесла эта проклятая война! Сколько покалечила судеб! И самое страшное было в том, что ничего нельзя изменить, ничего исправить.

Глава 3

Конец марта - самое капризное время года: то тепло – то холодно, то загорай – то шубу надевай. Ждёшь каждый день, когда установится погода и придёт долгожданное тепло. И наконец такое время пришло. Будто какой-то небесный волшебник очистил небо, открыл занавес и пустил на сцену весну в своём изумрудно-желтоватом наряде. Ворвалось в больничные окна желанное солнце, разлилось тёплыми струйками и повисло в воздухе золотистыми нитями. Застучали, открылись форточки в палатах.

- Весна пришла! Значит, жить будем, - радовались больные, облегчённо вздыхая.

А она будто слышит, что люди рады её приходу и творит чудеса. На глазах высыхает и обновляется земля. Словно волосики ребёнка, пробивается на свет первая молодая травка. То здесь, то там проклёвываются, словно цыплятки, жёлтые цветки мать-и-мачехи. Шумят, галдят воробьи, плескаясь в сверкающих от солнца лужах. Проснулись и порхают в воздухе первые бабочки.

Воспряла духом, ожила и моя новая знакомая. Постельный режим у неё кончился, и она стала появляться в саду. Я видел девушку несколько раз в коридоре, но подойти к ней и спросить, как она себя чувствует, почему-то не решался. Однажды, проходя мимо её окошка, я услыхал тихое задушевное пение. Тонкий, свежий, как ручеёк, девичий голос пленил меня. Я притаился у подоконника, вслушиваясь в слова песни. Девушка пела про любовь, да так трогательно, что я чуть не расплакался. Мелодия и слова были очень грустные, и в них была вся она со своими душевными муками и страстным желанием любить.

- Это она, - почему-то решил я.

И от этой догадки на душе стало тепло и радостно. В палате никого не было, и девушка пела для себя. И в словах каждой песни чувствовались боль и глубокое любовное томление. Я внимательно слушал её, и картины прошлого всплывали передо мной. Оживали, просыпались чувства давно ушедшей юности. Мелодия одной из песен была мне знакома, и я едва удержался, чтобы не подпеть ей. Когда певица замолчала, мне захотелось сделать для неё что-нибудь приятное. Я сорвал несколько цветков мать-и-мачехи, бросил в открытую форточку и захлопал в ладоши.

- Она! Я не ошибся!

К моему удивлению, сердце вдруг учащённо забилось в моей груди. В одной руке певунья держала цветы, другой – помахала мне. Девушка вся светилась от солнца и улыбалась всем своим личиком: глазами, губами, игривыми ямочками на щеках. В тот момент мне показалось, что милее улыбки я никогда ещё не видел. Радостная, она совсем не походила на больную девушку, которую я увидел впервые на скамейке. Я был счастлив от того, что развеселил её и весь день находился в приподнятом настроении, будто кто-то вручил мне желанный подарок.

Позднее девушка призналась мне, что никто в жизни ей ещё не дарил букетов, и эти простенькие жёлтые цветочки были первыми в её жизни.

Глава 4

Дня через два мы встретились с ней в саду на том же месте, где познакомились в первый раз. Девушка так же, как тогда, подсела ко мне на скамейку, когда я опять читал повести Куприна. Чувствуя её присутствие, я смутился и, как влюблённый мальчик, не мог оторваться от книги, чтобы взглянуть на неё. Она покашляла, чтобы обратить на себя внимание и, когда я поднял голову, улыбнулась мне приветливо и ласково. В этот раз мы познакомились с ней официально. Мне понравилось её необыкновенное имя – Эльвина. А ей моё простое – Алексей. Я спросил, как её здоровье. Но вместо ответа она стала объяснять мне причину, из-за которой у неё случился приступ.

С другой стороны нашего корпуса находилось детское отделение, куда, несмотря на запрещения врачей, ходила Эльвина, чтобы пообщаться с ребятишками. Девушка играла с ними, рассказывала им сказки или читала.

- Вы знаете, - говорила Эльвина, задумчиво улыбаясь, - общаться с ними - одно удовольствие. Дети гораздо умнее, чем мы о них думаем. Они добрее и чище нас. Девушку восхищала непосредственность и безудержная фантазия ребятишек.

- Дети говорят о том, что мы взрослые скрываем, боясь показаться смешными. Если бы мы вели себя, как дети, наша жизнь стала бы интереснее и светлее, исчезли бы проблемы, которые мы создаём сами себе, - делилась она своими мыслями.

Я слушал её внимательно и любовался её живым девичьим личиком, которое менялось прямо на глазах: то было безоблачно-радостным, то безутешно-печальным.

- Вы знаете, они назвали меня Мальвиной. Смешно, ведь правда… тётя Мальвина! – лицо её вдруг зарделось и опять появились на щёчках весёлые ямочки.

- А ты, - сказал я серьёзно, - и в самом деле похожа на Мальвину.

- Правда? Вы так считаете? – смущённо спросила она и опустила вниз глаза, хлопая длинными ресницами.

- До чего же она хороша, - подумал я, восхищаясь её непосредственностью.

- Девочки все свои банты на моей голове перемерили, - продолжала она, - и очень сожалели, что у меня не голубые волосы. Маленький Петя даже вывод сделал, что я настоящая Мальвина, только большая, а Света посоветовала мне купить штанишки с кружавчиками.

Девушка с воодушевлением и с юмором рассказывала мне о своих маленьких друзьях, но в глубине больших серых глаз затаилась грустинка.

- Я ведь учительницей хотела быть с самого раннего детства, - проговорила Эльвина, и лицо её вдруг помрачнело, - вырежу из бумаги кукол, наделаю тетрадей и учу.

- Будь сильной, девочка, - сказал я и почувствовал, как предательски дрожит мой голос, - всё ещё может измениться. Надо только набраться сил. Если чего-то очень хочется, то это обязательно сбудется.

Эльвина посмотрела на меня с благодарностью и, тяжело вздохнув, сказала:

- Нянечка из детского отделения пожаловалась врачу, что я хожу к ребятишкам, и он запретил мне туда появляться. Понимаете… инфицированная я.

Теперь мне стало понятно, отчего с ней случился приступ. У девушки отняли то, чем она жила. Закрылась отдушина в её жизни, которая давала ей силы бороться с тяжёлым недугом.

- И какой смысл тогда жить, если ты не можешь заняться своим любимым делом? – спросила она меня со слезами на глазах.

- В том-то и смысл, Эльвиночка, чтобы выжить и победить, несмотря ни на что, - сказал я, убирая слезинку с её мокрой щеки.

- Наверно вы правы, - тяжело вздохнула девушка.

- У каждого в этой жизни своя дорога, и какая она будет, короткая или длинная, прямая или тернистая, никто не знает, но мы должны быть ко всему готовы.

- Может, и хорошо, что не знаем, - проговорила Эльвина, немного успокоившись, - а то ведь страшно жить и ждать смерти.

- А её и не надо ждать, придёт, когда настанет время. Каждый несёт в этой жизни свой крест. Лёгких-то судеб, Эльвина, можно сказать и нет, - говорил я.

Эльвина смотрела на меня доверчиво широко открытыми глазами, как ребёнок на взрослого.

- Человеку всё по силам, - сказала она. - Он должен всё вынести, что пало на его долю.

Несмотря на разницу в возрасте, мы понимали друг друга, и это меня очень радовало.

- Молодец, дочка! – выпалил я фамильярно и похлопал её по плечику.

- Какая я вам дочка? – возмутилась вдруг девушка. – Папаша тоже мне выискался!

Это было так неожиданно и дерзко с её стороны, что я растерялся и не знал, что ей ответить.

Но она сердито продолжала:

- Подумаешь, лет на десять старше… Папочка…

Я молча смотрел на Эльвину и удивлялся резкой перемене в её лице. Прекрасная «Мальвина» превратилась в злую фею со сверкающими от гнева глазами. Мне вдруг стало смешно, и я едва сдержался, чтобы не расхохотаться. Было приятно от того, что она не считает меня стариком, каким я ощущал себя. А мне и, в самом деле, не было тогда и сорока.

Глава 5

Весна набирала силу, и в один прекрасный день, словно по мановению волшебной палочки, всё вокруг зазеленело, распустилось и задышало родниковой смолистой свежестью. Обновилась земля. Отражаясь в зеркальной голубизне неба, она праздновала своё пробуждение, блистая зелёным своим нарядом.

По-матерински ласково пригрело солнце, пробуждая в больных людях надежду на выздоровление. Но время от времени освобождались койки в палатах, и кто-то уходил навечно из жизни. Радуясь теплу, люди покидали свои палаты, чтобы насладиться весенним свежим воздухом. Даже самые тяжёлобольные, задыхаясь и кашляя, выбирались из корпуса, чтобы посидеть в саду на лавочке.

Я искал Эльвину, но девушки нигде не было. Как-то тревожно заныло в груди, как будто должно было случиться что-то плохое. У неё была привычка бродить в одиночестве по саду и петь. Больным нравилось задушевное пение молодой девушки, а старушки ласково прозвали её певуньей.

- Поёт так, что за душу берёт, - говорили они между собой.

Обойдя больницу, я углубился в сад. В тени, возле самой ограды, подстелив под себя байковый халат, сидела она, обняв колени, и плакала. Мокрое от слёз лицо запуталось в паутине её пушистых распущенных волос. Ну прямо-таки Алёнушка из картины Васнецова. Я замер от восхищения, как художник, который вдруг нашёл персонаж для своей картины.

Почувствовав моё присутствие, она подняла голову и спросила враждебно:

- Что вам нужно? Что вы все от меня хотите?

- Мне ничего от тебя не надо, русалка, - ответил я, не скрывая своего разочарования. - Как можно реветь в такой замечательный день?

Девушка почувствовала, что переборщила, и смягчилась:

- Простите меня, мне сегодня плохо. Понимаете… плохо!

Я понял, что ни о чём не следует расспрашивать девушку, пока она не успокоится и не расскажет сама о своей беде.

- Мне уйти? - спросил я, хотя мне совсем не хотелось оставлять её одну.

- Не надо, - проговорила Эльвина успокаиваясь и уже другим, охрипшим от волнения голосом, продолжала, - Вы не представляете, какая я дура!

Она от злости стала бить себя кулачками по коленкам.

- Дура! Боже мой, какая я дура!

Волнистые светлые пряди волос плясали по её лицу и по худым маленьким плечикам. А дело было в том, что Эльвина подружилась с какой-то пожилой женщиной из своей палаты, которая всё время жаловалась ей на своего ревнивого мужа. Утром он неожиданно явился в больницу и устроил жене скандал. Жалостливая девушка заступилась за неё и оказалась виноватой. Вдобавок ко всему старуха напустилась на свою заступницу. К сожалению, Эльвину осудили и другие больные:

- Пела бы лучше свои песенки, чем совать нос в чужие дела.

- Да, - сказал я, - в семейные дела лучше не лезть. Может быть, бабка и сама во всём виновата.

- Понимаю, что оказала медвежью услугу, - проговорила Эльвина, горестно вздыхая, - но я хотела ей помочь.

- Успокойся, забудь, что было, то прошло и никогда не вернётся. Смотри, какой сегодня прекрасный день, - успокаивал я девушку.

Эльвина невесело, но благодарно улыбнулась мне. А я помог ей подняться с земли, вытряхнул смятый халат и осторожно накинул её на плечи. Девушка посмотрела на меня, как обиженный ребёнок и, всё ещё всхлипывая, доверчиво склонила головку мне на грудь. Чудесные волосы её, пахнущие травой и солнцем, щекотали моё лицо. И мне страшно захотелось прижать её к себе и поцеловать. Всё тело моё горело от нахлынувших вдруг чувств, но я сдержал себя: боялся вспугнуть раненную птичку. Может, она и хотела моей ласки, не знаю, но я не хотел потерять её доверие. Слегка прижав девушку к себе, я осторожно убрал с лица её влажные волосы, как сделал бы отец, успокаивая свою дочь.

Глава 6

Май – самая прекрасная пора в году. Весна готовится встречать лето и хозяйничает повсюду. Расцветила землю, добавила белую краску в зелень деревьев и кустарников. Куда ни глянь – везде белым бело от цветов. Как от первого выпавшего снега. На смену скромным цветам мать-и-мачехи пришли пышные одуванчики, рассыпались повсюду золотистыми точками. Засияли в празднично наряде яблони, украшенные белоснежными бантиками. Воздух напоён ароматом. От которого слегка кружится голова и хочется петь. Ликует земля, отмечая своё рождение, и сердце наполняется счастьем от того, что ты живёшь на свете и ощущаешь эту божественную красоту. Хочется кричать, благодарить Создателя за всё то, что ты видишь и чувствуешь.

Эльвина вставала утром раньше всех. И уходила в сад полюбоваться цветущими яблонями, торопилась насладиться мимолётным чудом. Я тоже просыпался рано и наблюдал за девушкой из окна. Иногда выходил на крыльцо якобы подышать свежим воздухом, а сам следил за каждым её движением. Эльвина, негромко напевая, прохаживаясь возле цветущих яблонь, дотрагивалась рукой до мокрых от росы стволов, притягивала к губам непокорные ветки, нюхала цветы и слизывала с них родниковые капельки.

Однажды утром, когда на небе уже играло солнце, и подсохла трава, я всё-таки отважился последовать за девушкой. Какое-то магнитное поле образовалось между нами и тянуло нас друг к другу. Но что-то мешало нам сблизиться. То ли разница в возрасте, то ли вбитые, не знаю кем, комплексы, но это было так. Желание видеть девушку, быть с ней рядом, слышать шорох её шагов и голос, зовущий, жаждущий любви, стало для меня потребностью.

Едва дыша, я не шёл, а крался за ней, стараясь не цепляться за ветки яблонь, но Эльвина услыхала меня, перестала петь, игриво хмыкнула и спряталась за деревья. Застигнутый врасплох, я замер на месте, понял, что она тоже следит за мной, как и я за ней. Открытие такое не столько смутило, сколько обрадовало меня. Всё походило на шаловливую игру влюблённой парочки. И только я собрался принять в ней участие: поймать озорницу, как она сама выплыла мне навстречу с песней, слова которой я помню до сих пор:

В кустах ручья журчание,

Как песенка далёкая,

А сердце ждёт свидания,

Тоскует одинокое.

Статная с высокоподнятой головой и распущенными золотистыми волосами среди белоснежных яблонь, она показалась мне сказочной феей, о которой я мечтал когда-то в детстве. Венок из одуванчиков съехал набок, зацепившись за ветку, и кокетливо сидел на её голове. Вид забавной девчонки удивил меня и обрадовал. Завороженный её красотой, я стоял, улыбаясь во весь рот, и не двигался. Наверно, я так откровенно смотрел на неё, что Эльвина смутилась, перестала петь и одарила меня своей очаровательной улыбкой. Снова осветилось её бледное личико, заискрились солнечные лучики в прищуренных глазах, заиграли на щеках соблазнительные ямочки.

- Русалочка, - сказал я охрипшим от волнения голосом, взял осторожно её руку и стал жадно целовать её холодные, пахнущие горькими одуванчиками, пальчики.

До чего же она была тогда хороша и близка ко мне, но только я так и не отважился на большее, хотя чувствовал всем своим существом, что она хочет, жаждет моей ласки, но неуверенность в себе, эта проклятая стеснительность одержали надо мной верх.

* * *

- Ты не представляешь, - продолжал разволновавшийся старик, - как я потом жалел об этом, как проклинал себя за свою нерешительность, но былого не вернёшь. В тот день объявился среди больных фотограф и сделал ей снимок, который ты держишь в руках, она подарила мне его на память.

С разрешения Алексея Петровича я перевернул пожелтевшую фотографию, на которой была надпись из двух слов: «Моему другу» и полустёртые инициалы «Э.Г.».

- Тогда она не называла меня Алёшей, а величать по имени отчеству не хотела, - пояснил старик, - своенравная была девушка.

Глава 7

С наступлением весны самочувствие моё ухудшилось. По ночам ныла простреленная грудь, душил кашель, и поднималась температура. Меня готовили к операции, и я всё реже появлялся во дворе. Чтобы не показаться Эльвине немощным и жалким, я запрятался от неё в глубине сада возле старой надломленной ограды. Уселся на прогнившую скамейку, чтобы подышать ароматным воздухом цветущих яблонь, но она нашла меня, знала, где искать.

- Вот вы где, - проговорила девушка, раздвигая кусты, - а я-то всю больницу обшарила.

Чувствуя разницу в возрасте, она не знала, как ко мне обращаться. По имени-отчеству – как-то очень официально при наших дружеских отношениях, по имени – язык у неё не поворачивался, а я не догадывался ей помочь.

- И чем мы тут занимаемся? – спросила девушка.

- Да вот мечтаю о небесных кренделях, - ответил я, приободрившись и усаживая её рядом с собой на скамейку.

Наверно я плохо выглядел, что Эльвина в разговоре со мной взяла инициативу в свои руки. Позднее я узнал, что девушка не только искала меня, но и справлялась о моём состоянии у больных из моей палаты.

- Я тоже общалась с небом, - проговорила она в том же шутливом тоне, - и представьте себе, начала писать стихи.

- Да ну! Поздравляю тебя, Эльвиночка, - сказал я, искренно радуясь за неё. – Прочитай мне что-нибудь, пожалуйста.

Девушка расцвела от ласкового обращения, немного смущённо помялась, но прочитала. Очень уж хотелось ей узнать моё мнение.

Росинка, росинка,

Ты словно слезинка,

В себя ты вмещаешь

Весь мир, что вокруг.

В тебе отражается

Солнца лучинка

И этот цветами

Заполненный луг.

- Здорово! – вырвалось у меня. – Молодец!

- Правда? – засмущалась она, краснея.

Девушке было приятно, что её стих мне понравился, и ещё от того, что ей удалось меня развеселить. Я это понимал и был очень благодарен ей в душе.

- До чего же тонкая натура, - думал я. - И как же она похожа на свою нежную росинку.

- А ещё, - сказала Эльвина с наигранным смехом, - я вздумала писать о любви.

И уловив живой интерес в моём лице, спросила:

- Рассмешить вас?

Я согласно покивал головой и легонько похлопал в ладоши, не сводя с неё восторженных глаз. Она отвернулась от меня и, глядя куда-то вдаль, прочитала негромко, но с большим чувством.

О, сердце, что ты ноешь беспощадно,

Терзаешь грудь ты ревностью пустой,

Ведь знаешь, что с другою безвозвратно

Он связан в своей жизни молодой.

Лицо её пылало от смущения. Глаза блестели, и было в них не только ожидание похвалы, но ещё и то, что нельзя высказать словами, но можно только почувствовать. От магнетизма её мимолётного взгляда у меня перехватило дыхание и сладко заныло в груди.

- Я не безразличен ей, - мелькнула догадка.

- Я ей нравлюсь, - стучало в мозгу.

- Смешно, не правда ли? Что молчите, смешно ведь? – добивалась Эльвина от меня ответа, удивлённая моей нерешительностью и смятением.

- Ничего смешного я в этом не вижу, - сказал я, собравшись с мыслями, - скорее… трагично.

- А вы любили когда-нибудь? – спросила девушка, состроив на лице безразличную мину.

- Было в пятом классе… в девочку с косичками, - сказал я смеясь.

- Я серьёзно вас спрашиваю, - обиделась Эльвина.

- Не знаю… наверно, нет, - ответил я искренно.

- Вы были на фронте? Неужели у вас не было девушки? – допытывалась она, недоверчиво глядя мне в глаза.

Она нервничала, теребила травинку, будто от моего ответа зависела её собственная судьба.

- Была у меня девушка, - медленно проговорил я, - жизнь она мне спасла, раненного вынесла с поля боя.

- Вы её любили? – продолжала она спрашивать с нескрываемым в глазах интересом.

- Ирина нравилась мне, - ответил я и с сожалением добавил, - а она меня любила… очень.

- И где же она теперь? – спросила Эльвина, не глядя в мою сторону, будто это было ей совершенно безразлично.

- Погибла, - сказал я и, тяжело вздохнув, добавил, - Ирина погибла героически.

- Жаль девушку, - сказала Эльвина и опустила глаза, в которых я успел прочитать не столько человеческого сожаления, сколько плохо скрываемой радости.

Это меня несколько покоробило. Пойми тут, пожалуй, женскую натуру!

Некоторое время мы молчали, а потом она снова меня спросила:

- А если б она жива была, вы бы женились на ней?

- Да, - сказал я искренно.

- Из чувства благодарности, что она вас спасла? – продолжала терзать меня Эльвина.

- А, по-твоему, этого мало? – спросил я сердито, - Ира была бы хорошей женой, мы подходили друг другу.

- Хорошо, что она умерла, - вдруг выпалила девушка, и лицо её покрылось красными пятнами.

- Это ужасно! Что ты говоришь? – закричал я, будто меня ошпарили кипятком.

Наверно, у меня было такое выражение лица, что Эльвина виновато потупилась и некоторое время молчала.

- Скажи, по какому праву ты лезешь ко мне в душу? – продолжал я возмущаться.

Подняв на меня печальные глаза, девушка серьёзно ответила:

- Ирина была бы несчастной женщиной, если б узнала, что вы её не любите.

Неожиданная мысль, что Эльвина была в чём-то права, помешала мне наговорить ей грубостей. Взглянув на неё, я увидел слёзы, будто речь шла не о погибшей девушке, а о ней самой. Несмотря на жестокость брошенных ею слов, я уловил удивительно тонкое понимание ею человеческой души. Эльвина словно пропускала чужую боль через себя, и она казалась её собственной.

- А я так не хочу! Не буду! – воскликнула она, распаляясь.

Я понимал, что девушке, жаждущей любви, не стоит говорить о том, что не всегда бывает так, как нам хочется. Жизнь диктует нам свои условия. Многие браки строятся на понимании, уважении и они, наверно, по-своему счастливы. Глядя на её, взволнованное от внутреннего напряжения, лицо, я говорил:

- Любовь – это божий дар, и не всех небо награждает таким подарком. Любовь – это счастье и в то же время большое испытание, боль и грусть.

- Нельзя представить цветов без аромата, птиц – без песен, а человека – без любви, - проговорила Эльвина, и в глазах её появилось выражение мягкой мечтательности.

- Надо ждать, верить, надеяться, и она придёт, - продолжил я философствовать. – Погасить в человеке эту надежду – значит потушить мечту о счастье.

- Стоит ли жить на свете без любви? – спросила она печально, и мне стало как-то не по себе, захотелось сменить тему разговора.

- Как хорошо, когда тебя понимают, - сказала она тихо и легонько дотронулась до моего плеча. Я взял её холодную дрожащую руку и прижал к своему сердцу.

- Вы… У вас сильно бьётся сердце, - прошептала она, заглядывая мне в лицо горящими глазами.

И всё было бы тогда прекрасно, если бы не это проклятое «Вы», которое вмиг остудило во мне пылкое желание смять её в своих объятьях.

Девушка смотрела на меня широко открытыми глазами, не понимая, что со мной творится, почему я изменился в лице.

- Простите меня… Вам надо отдохнуть, а я замучила вас своими расспросами.

- Я тоже хорош, - проговорил я хрипло каким-то ослабевшим голосом, - тебе тоже надо отдохнуть.

Ночью меня знобило, опять поднялась температура.

Глава 8

А весна между тем расцветала, звала к себе, манила и будоражила чувства. Душа жаждала любви. В больнице было немало молодых людей, которые искали общения с Эльвиной, но она довольно-таки резко отталкивала их от себя, и парни немного побаивались её.

Я тоже пользовался женским вниманием, многие были не прочь со мной пообщаться. Но у меня не было никакого желания завязывать с кем-либо из них отношения.

Прекрасная погода, ласковое весеннее солнце звали на свежий воздух. Проделав все лечебные процедуры, я отправился в сад в надежде увидеть Эльвину. Везде сидели и гуляли больные, только девушки нигде не было.

- Наверно, она плохо себя чувствует, - думал я, и, прохаживаясь возле корпуса, как бы невзначай заглянул в её окно.

И вдруг услыхал насмешливый девичий голос:

- Нехорошо, нехорошо заглядывать в чужие окна… видно ваши родители, товарищ, что-то упустили в вашем воспитании.

- Ах, ты проказница! – вздрогнул я от неожиданности. – Так ты шпионишь за мной!

Эльвина засмеялась. Она, действительно, как кошка, некоторое время неслышными шажками кралась за мной по пятам. Я вдруг схватил девушку на руки и закружился с ней возле барака. Эльвина весело взвизгнула, и, пытаясь вырваться из моих объятий, стала легонько колотить меня кулачками в грудь.

- Не уйдёшь, попалась птичка! – хохотал я, прижимая девушку к себе.

Она вся светилась в тот незабываемый день. Лицо её дышало счастьем, и так близко были её искрящиеся глаза, сморщенный от смеха носик и пылающие губы, что у меня закружилась голова.

Эльвина притаилась и, глядя мне в лицо, перестала смеяться.

- А я… я… - Алексей Петрович тяжело вздохнул, - подбросил её кверху, как куклу, и побежал от неё.

Девушка, хохоча, кинулась догонять меня.

- Ах, ты так! Да я тебе! – кричала она мне вслед свои шутливые угрозы.

А я, убегая, ликовал, прячась от неё за деревьями. Наконец-то «ты» - такое долгожданное и тёплое «ты», и нет больше между нами преграды. Итак мы, как в детстве, играли в догоняшки, забыв обо всём на свете: о болезни, о смерти, о людях, которые с завистью и любопытством следили за нами.

Солнце улыбалось нам, и никого не было вокруг. Главное – мы вместе, и мы счастливы, а до остальных нам нет никакого дела.

И надо же было нам в тот вечер заняться философией, и погасить нашу радость вместо того, чтобы просто поговорить о пустяках, пошутить, или просто помечтать, радуясь прекрасному деньку.

Начала, как всегда, Эльвина, неугомонная в своих мыслях и чувствах.

- А жизнь – миг, правда? Как вы… ты думаешь? – спросила девушка, и выразительное лицо её вдруг стало серьёзным.

- По-моему, нет, - сказал я задумчиво, - но бывают в жизни такие случаи, от которых зависит дальнейшая судьба человека.

- Ослепительный миг, как в песне? Вы… ты это хотел сказать? – проговорила она, вопросительно заглядывая мне в глаза.

Эльвина понимала меня с полуслова, и мне это очень нравилось.

- Да, например, Корней Чуковский никогда не мечтал быть детским поэтом. Однажды он ехал в поезде. Напротив сидела женщина с маленьким мальчиком, который капризничал, и она никак не могла его уложить спать. И вдруг он на ходу придумал стихотворение про крокодила. Ребёнок успокоился. Этот случай, как видишь, перевернул его жизнь. Агния Барто хотела быть балериной, у неё были прекрасные способности, а стала знаменитой детской поэтессой. Опять-таки случай изменил её судьбу. Вот и суди сама, миг это или не миг.

- У героев, которые отдавали жизнь за Родину, и был этот ослепительный миг, - размышляла девушка, - в этом, наверно, счастье. Только всё-таки человек рождён для того, чтобы жить.

- Говорят, счастье – отдать свою жизнь для того, чтобы жили люди на земле. Это долг честного человека… только какое в этом счастье?

- А в твоей жизни был такой миг? – допытывалась Эльвина, уже смело перешедшая на ты.

Как же ей хотелось узнать обо мне всё, когда я сам, как и многие люди, не знал всё о себе.

Вместо ответа я рассказал ей о своём друге Сергее, с которым вместе семнадцатилетними пацанами на фронт, и который погиб в последний день войны.

- Люди праздновали победу, а я рыдал, закрыв каской лицо. Да… это был ослепительный миг моего друга, - тяжело вздохнул я. – Это героизм, только не счастье, а, скорее всего, трагедия.

Какое-то время мы молчали. Эльвина погрустнела, сидела, понурив голову.

- Ну надо же было мне об этом вспомнить? - корил я себя в душе. Расстроился сам, расстроил больную девушку, мало ли у неё своего горя.

- Успокойся, Эльвинушка, - ласково, чуть не плача, проговорил я, - герои живут в наших сердцах.

- Пока их помнят, - сказала она печально и тихо, чуть ли не шёпотом пропела:

Мне кажется порою, что солдаты

С кровавых не пришедшие полей

Не в землю нашу полегли когда-то,

А превратились в белых журавлей…

До чего же была тонкая, чувствительная натура у этой девушки!

- После войны, - продолжал я вспоминать прошлое, - разыскал Серёжину мать. Представляешь, каково мне было говорить матери о гибели её единственного сына? Как сейчас помню: стоит передо мной согнутая от горя женщина – старушонка в чёрном платке. Смотрит на меня и говорит: «Вот и Серёженька-то мой такой же, как ты был… почаёвничать любил». Вот и убеди мать, что смерть её сына имела какой-то смысл, - продолжал я. - Какая ей радость от того, что сын её – герой? Около месяца я у неё прожил, хатёнку подправил, дровишек на зиму наколол.

«Оставайся, Алёша, у меня, места в доме хватит», - говорила мне тётя Фрося, - «ведь ты тоже бедолага – ни родни - ни дома».

Мать у меня от голода умерла во время войны.

- И почему не остался? – посмотрела вопросительно на меня Эльвина.

- В институт решил поступать, в Москву поехал.

«Ну что ж, милок, не поминай лихом», - вздохнула тётя Фрося, - «приезжай, когда худо тебе будет, а завсегда тебе рада.

Обнял я её, как мать родную, так близка мне стала старушка.

- Она жива? – спросила опечаленная девушка.

- Да, - ответил я, - изредка пишу ей, в прошлом году ездил к ней в гости.

- Ты написал ей, что лежишь в больнице? – допытывалась Эльвина.

- Нет, не хочу расстраивать старушку.

- А не писать, по-твоему, честно? – девушка смотрела на меня с укоризной. – Она тебя любит, ты ей вместо сына. Как так можно?

Я молчал, знал, что она права, и не мог ничего сказать в ответ.

- Хочешь, я сама ей напишу, - сказала Эльвина решительно, - прямо сейчас… немедленно.

И лицо её стало серьёзным, жестковатым, как перед прыжком в воду.

- Что ты! Не надо! Сам ей напишу… после операции, - обещал я, не в силах противостоять её натиску, - тётя Фрося дорога мне, пойми, Эльвинушка.

- Только всю правду, ладно? – настаивала она, дружески поглаживая меня по плечу.

Письмо тёте Фросе я написал на другой же день, чему она была очень рада.

Глава 9

Врачи медленно готовили меня к операции, и я очень нервничал и раздражался. Анализы были плохие, держалась температура, и они не торопились браться за скальпель. Я скрывал от Эльвины своё состояние, старался не подавать виду, как бы мне плохо ни было, но она каким-то женским чутьём всё понимала и старалась меня развеселить.

- Операция предстоит серьёзная, - говорил лечащий врач, - успокойтесь и ждите.

- Режьте поскорее! – кипятился я. – Сколько можно ждать?

Ночью, лёжа на кровати, я долго не мог заснуть. Всё думал не столько об операции, сколько об Эльвине и о наших отношениях. Пытливые, слегка удивлённые серо-голубые очи преследовали меня, не давали мне забыться ни на минуту.

Красавица, умница Эльвина была мне очень дорога. Но любовь ли это? - Задавал я себе вопрос.

- Скорее всего, жалость к больной девочке, - пытался я себя убедить, но где-то в тайниках своей души, понимал, что это не так. - А если это любовь, то, что я могу ей дать, кроме своего изболевшего страданиями сердца.

И это меня мучило больше всего. Эльвина была для меня в то время, как живой родничок, который очищал душу, будил во мне светлые чувства, помогал забыться, избавиться от тяжёлых воспоминаний. Меня магнитом тянуло к ней, и видеть её рядом с собой стало для меня необходимостью.

Я всем сердцем хотел её взаимности, но я не мог не понять, что это может повредить здоровью девушки. Сомненья, как заноза, сидели во мне и не давали покоя. К тому же болезнь диктовала своё. Ночами я страдал от удушья, захлёбывался от приступов неудержимого кашля. Тяжёлые мысли одолевали меня, но смерти думать не хотелось. Сравнивая себя с больными из своей палаты, я находил, что моё положение не хуже, чем у других.

- Стыдно, старик, - ругал я себя, - войну пережил, а тут совсем раскис.

- Нет, нельзя чувствовать себя обречённым даже в мыслях, иначе пропадёшь, - думал я, и образ Эльвины всплывал перед глазами.

- Странно, - сказала она как-то вечером, сидя со мной на скамейке, - я почему-то всё время живу не настоящим, а будущим. А всё то, что сегодня, будто происходи не со мной, а с кем-то другим. Странное ощущение, не правда ли?

- Наверно, каждый человек, - говорил я, - будущим живёт больше, чем настоящим, надеется на лучшее. Мы торопим время и не замечаем, как летят годы. Глядь, а жизнь уже прошла, а самое лучшее, оказывается, уже было и осталось позади. Мысль убегает далеко вперёд от человека и бродит где-то вдали от нас.

- В погоне за будущим мы, к сожалению, не видим настоящего, - добавила Эльвина, - а надо, наверно, ценить каждый прожитый день, радоваться солнышку и тому, что ты живёшь на свете.

- Нам с тобой и сегодня хорошо, а завтра будет и ещё лучше, - сказал я, радуясь тому, что мы прекрасно понимаем друг друга.

- Только будет ли? – грустно улыбнувшись, спросила она.

Большие глаза её повлажнели, и в них появилось выражение какой-то безысходности.

- Жизнь – не застольная песня. Потерпи ещё немножко, придёт светлая полоса и в твою судьбу, и ты будешь самая счастливая на свете, - старался подбодрить я девушку.

- А счастье? Есть ли он вообще? – спросила она погрустнев.

- Это зависит от самого человека. Для меня, например, играет в небе солнце, поют птицы, ты рядом, и я счастлив, - сказал я.

Девушка заулыбалась, покраснела, и появились, заиграли на её лице милые ямочки, которые сводили меня с ума.

- Счастье как горе, - проговорила она, оправившись от смущения, - его можно только почувствовать, ощутить, как хорошую или плохую погоду.

- Да, в руки не возьмёшь, - засмеялся я, а потом добавил, - а, по-моему, хочешь быть счастливым – будь им.

- Как это? – удивилась Эльвина.

- А вот так… живут на свете скептики, у которых всего в избытке, а они всё ноют, всем недовольны. И самое смешное в том, что они постоянно ищут причину, чтобы быть несчастными.

- Да, причин для этого можно много найти, - сказала она с иронией, - погода плохая, денег мало, да и работать не хочется.

- Си-ля-ви! А нам всегда чего-то не хватает, - сказал я, дружески похлопывая девушку по спине.

- Но ты забыл про самое главное, замялась вдруг она и, покраснев, добавила, - про любовь.

- Пожалуй, ты права, - согласился я, и почувствовал, как жар подступает к горлу.

Эта тема была для нас обоих самой важной, но мы почему-то старались её избегать.

Живое лицо девушки всё время менялось: то светилось радостью, то становилось каким-то загадочным и грустным. Эльвина волновалась, нервы её были на пределе, как натянутые струны.

Не меньше неё волновался и я, придумав какую-то ересь про всеобъемлющую любовь, об этом вспоминать даже стыдно. Но девушка прикрыла мне рот мягкой ладошкой и прошептала, зардевшись, глядя себе под ноги:

- Я счастлива сегодня.

Это было своеобразным признанием в любви, и я понял, скорее, почувствовал, что ей хорошо со мной. Сердце затрепетало от счастья. Она хочет моей ласки, как одинокий путник жаждет воды в пустыне. Это открытие потрясло меня, мысли перепутались в моей голове, и лишь одна единственная счастливая будоражила моё сознание.

- Она хочет моей любви!

Я несмело притянул её к себе, и тут же почувствовал её дрожащие руки на своей шее. Горячими сухими губами я прикоснулся к её пылающей щеке, и всё вокруг перестало для меня существовать, кроме её прекрасного девичьего лица. Она закрыла глаза и замерла, робко прижавшись к моей груди. Лёгкое её дыхание и моё – прерывистое, горячее смешались, и я поцеловал её в губы нежно, по-детски, как в первый раз в своей жизни.

От сильного напряжения у меня закружилась голова, и я чуть не потерял сознание: сильно ослаб за последнее время. Прислонившись головой к холодной спинке скамейки, я некоторое время сидел с закрытыми глазами.

- Что с тобой, - испугалась Эльвина.

- Всё хорошо, - прошептал я, приходя в себя.

Как заботливая мама, девушка приводила меня в чувство: махала платочкам, убирая катившиеся по щекам капельки пота. Синие от вечернего света глаза её блестели, и трепетали нежные пальчики, касаясь моего лица.

- Ласточка моя, - промолвил я и почувствовал, как предательски дрожит мой голос. – Как мне хорошо с тобой!

Словно дорогую хрупкую фигурку, я нежно прижал девушку к себе и стал безумно порывисто целовать её в пушистую головку, наслаждаясь пряным запахом её волос. Эльвина уже смело прижалась ко мне и положила голову мне на грудь. Я почувствовал жар от её молодого пылающего тела и млел от счастья. Она сидела, не шевелясь, словно застыла в моих объятьях. Её дыхание ласкало мою шею, и мне вдруг показалось, что Эльвина спит. Но она так же, как и я, таяла и наслаждалась нашей близостью.

Тёплая волна захлестнула нас, наполняя наши души сладкой божественной негой. Тишина окутывала нас, храня от глаз, таинственную тайну. Потемнели, засыпая, деревья. Мягко опустилось на землю ночное небо, и стало совсем темно. И время перестало для нас существовать, умчалось куда-то в бесконечность. Расстались мы за полночь. Первой очнулась Эльвина. Чмокнув меня в щеку, она быстро убежала в палату. А я ещё некоторое время сидел на скамейке, расслабленный от волшебных, до сих пор неизвестных мне, чувств.

Глава 10

Ночью я плохо спал: не давали покоя ноющие боли в груди, а с ними и тяжёлые мысли о будущем. Во время утреннего обхода врач недовольно покачал головой и назначил мне постельный режим. Это меня очень огорчило. Не видать Эльвину, не слышать её голоса стало для меня настоящей пыткой. Сосед по палате Андрей предложил мне сыграть партию в шахматы, но я отказался. Предаваясь сладким воспоминаниям последних встреч с Эльвиной, я, как бревно, неподвижно лежал на кровати, чутко прислушиваясь к звукам, доносившимся из сада. Как нарочно был погожий денёк, нехолодный, нежаркий, и можно было приятно провести время с девушкой.

Прохладный ветерок влетал в открытую форточку, трепал занавески на окошках, принося с собой пряный запах отцветающих яблонь. Я злился на врача и с тоской смотрел в потолок, пытаясь заснуть и забыться. И только задремал, как у самого окна услыхал тихую задушевную девичью песню. Сердце моё всколыхнулось в груди и учащённо забилось. Я прильнул к окошку, но не увидел Эльвину. А она, оказывается, была совсем рядом: сидела на согнутой яблоневой ветке, как большая птица, и пела:

Нежность тихой бывает,

Нежность – парус любви,

Закричишь – и нежность растает,

Как тает белый снег.

Я прислушивался к словам песни и ликовал от радости: для меня поёт.

- Милая моя, хорошая, я люблю тебя очень-очень. Услышь меня, Русалочка, - бормотал я, взбудораженный от счастья, и был почти уверен в том, что чуткая девушка в эту минуту, действительно, слышит меня.

Когда мы встретились в саду после моего «заключения», Эльвина шутливо пожурила меня, окрестив лодырем за то, что отлёживаюсь в такую прекрасную погоду.

- Почему я должна складывать свои мысли в сундук? И когда прикажешь оттуда их вынимать?

В этот день в своём лёгком ситцевом платьице она была какая-то воздушная, всё улыбалась, говорила о пустяках и шутила. Я прекрасно понимал, что девушка хочет развеселить меня, и мне это было очень приятно.

- Ты, как моя подружка, - сказала она мне тогда, - я могу с тобой говорить обо всём, о чём захочу.

Мне было приятно, что девушка доверяет мне, советуется со мной, но в тоже время кольнула неприятная мысль, что я для неё только друг. И что только не рождается в голове, чтобы испортить настроение! Девушка, по-моему, заметила перемену в моём лице и сказала:

- Какие у тебя глаза?!

- Какие? – вдруг оживился я.

- Правдивые… вот какие, - проговорила она, потупившись, глядя куда-то мимо меня.

- Что я говорю только правду? – спросил я, заинтересованный её комплиментом.

- У тебя в глазах всё написано, - продолжала она, -мне кажется, что ты не умеешь врать.

И снова нас понесло куда-то. Опять заспорили: всегда ли надо говорить правду, и, когда я сказал, что – не всегда, Эльвина была крайне удивлена.

- Ну, например, если глупцу сказать, что он дурак, некрасивому – что он урод, - сказал я, - это тоже будет правдой.

- Я не о такой правде говорю, - возразила девушка, - обижать людей – это кощунство, ведь человек не виноват в том, что такой родился.

- Конечно, мы живём такими, какими нас создала природа. Главное – это то, что заложено внутри нас, - проговорил я. – А подлецу ты бы сказала, что он подлец?

- Да, - сказала она твёрдо. – Пусть знает, какой он есть.

И глаза её засветились отважной решимостью.

- А что от этого изменится? Лучше от твоих слов он не станет. Тогда зачем в него швырять камнями?

- Ты рассуждаешь, как в Библии: не обижай ближнего. Тебя бьют по одной щеке – подставляй другую.

- А, по-моему, в этом есть глубокий смысл – нельзя на зло отвечать злом, рано или поздно оно возвратится к обидчику с удвоенной силой.

- Каждый человек сам должен себя воспитывать, - продолжала она упрямо.

- Слово – это оружие, - говорил мне один знакомый, - им можно убить человека или, наоборот, спасти.

Я уже видел, что девушка в чём-то согласна со мной, но сдаваться не хотела. Переубеждать её в чём-либо было бесполезно, да я и не пытался этого делать. Пытливая умная девушка умела анализировать, расставляя всё по полочкам в своём беспокойном мозгу. С одной стороны, это помогало ей расти духовно, с другой – вредило её здоровью.

Её очень интересовало моё мнение о её собственной персоне, и однажды она спросила:

- А я какая? Как ты думаешь?

- Ты… загадочная принцесса, - выпалил я неожиданно для самого себя.

Довольная моим комплиментом, Эльвина весело рассмеялась.

- Почему загадочная?

- А потому, что всё время задаёшь загадки, и мне приходится их разгадывать.

Это было уж совсем смешно.

Так однажды весело закончился наш разговор. И это была последняя наша с ней беседа наедине.

Глава 11

На другой день после разговора с Эльвиной поместили к нам в палату парня. Мощная грудь, мускулистые сильные руки, крепкая шея, широко поставленные ноги – всё в нём говорило о недюжинной силе. С блестящей кудрявой шевелюрой и ярким румянцем на щеках он совсем не походил на больного, скорее всего – на спортсмена. Не обратить на такого красавца внимания было просто невозможно. И молодые девчата сразу приметили его и стали искать с ним встречи. Но при всей своей яркой внешности был он не смел и не ловок. Неуклюжий, как медведь, он с шумом передвигался по палате, всё время что-то задевая и сдвигая с места.

Дверь, открываемая им, почему-то жалобно скрипела, а захлопывалась с шумом, как от ветра. Борис, так звали молодого человека, при этом извинялся за свою неловкость, и лицо его становилось пунцовым. Кровать, когда этот увалень переворачивался на другой бок, ходила ходуном, и больные в палате просыпались, вздыхали и ворчали. Всех раздражал новенький не только своей неловкостью, но и постоянными извинениями. Больные пока не делали ему замечаний, терпели. Стеснительный парень, привыкнет! Однако Борис оказался довольно-таки добродушным человеком. Провизию, которую он привёз из деревни, раздал всем соседям по палате: огурцы, помидоры, пирожки – всё, что собрала ему в больницу заботливая маманя, так называл он свою мать. И, несмотря на это, парень стал предметом всеобщего обсуждения и насмешек. Сначала над ним подшучивали, а потом стали подсмеиваться. Были среди нас и немилосердные шутники. Борис, может быть, и обижался, но виду старался не подавать. Пусть, мол, потешаются, а ему всё «по лампочке», будто злая реплика не имела к нему никакого отношения.

Когда я спросил Бориса, почему он не хочет за себя постоять, то он ответил с видимым равнодушием:

- Собака лает – ветер носит.

Я не знал, что ему на это сказать, а про себя подумал:

- Тюхтя, какой-то… Такой медведь, а ни капли самолюбия.

Целыми днями этот увалень лежал на кровати, рассматривая потолок, и поднимался только тогда, когда надо было идти на какие-нибудь процедуры или в столовую. Даже яркое летнее солнце и хорошая погода не могли его расшевелить. Может, думали мы, что он серьёзно болен, но по его внешнему виду этого никак не скажешь. Глядя, как Борис мучается бездельем, я подсунул ему книгу, чтоб не скучно было.

Но, прочитав несколько страниц, он начинал зевать, отворачивался к стене и задавал храпака. Не знаю, какое желание мною овладело тогда, скорее всего, любопытство, но мне захотелось познакомиться с ним поближе, узнать, чем живёт этот могучего телосложения красивый парень. Но все мои разговоры с ним, какие я пытался затеять, терпели крах, столкнувшись с непрошибаемой стеной односложных ответов «да» или «нет». Речь у него была корявая и кончалась выражением: «Вот такая песня». Наверно, ему казалось, что это звучит очень красиво. Но больше всего меня удивляло не его узкий кругозор и ограниченность знаний, а нежелание узнать что-то новое, чему-то научиться. Семи классов образования, по его мнению, было вполне достаточно для сельского жителя. Работал он шофёром в колхозе и неплохо зарабатывал. И зачем ему дальше учиться, если он получает больше тех, кто заканчивает институты. Ограничить себя знаниями в такие-то годы, было вне моего понимания. А убеждать в чём-то молодого человека было бесполезно.

Отца Бориса убили на фронте, маманя работала дояркой на ферме, крепко привязав единственного сыночка к дому, к хозяйству. Борис был простым крестьянским парнем с ограниченной жизненной установкой. На все проблемы у таких людей, как он есть несложные ответы «да» или «нет». Но в этом, как я думал тогда, было что-то положительное. Сельские жители уверены в себе, тверды в решении важных вопросов и крепко держатся за матушку землю, которая их кормит. Деревенские парни, на мой взгляд, надёжнее, чем городские, больше привязаны к семье.

Однажды самый молодой из нашей палаты Малец (так мы его прозвали за маленький рост) решил допечь Бориса. С чего у них началась перепалка, я не помню. Только Малец, не видя отпора со стороны Бориса, стал привязываться к нему, насмехаться над его неловкостью, и даже обозвал его медведем. Тут уж Борис не выдержал. Как сейчас вижу его бледное озлоблённое лицо с дрожащими губами. Геркулес схватил Мальца за грудки и поднял кверху с необыкновенной легкостью:

- Если ты хоть раз ещё пикнешь, раздавлю, как муху! – выпалил он свирепо и швырнул его, как ненужную игрушку на кровать.

Пот выступил у него на лбу и, вытирая его рукавом, Борис стремительно вышел из палаты. Все облегчённо вздохнули.

- Слава Богу! Драки не произошло.

Надо отдать парню должное, умел себя держать в руках.

- Даже не заматерился, - удивлялись мужики, - деревенский ведь.

Малец перепугался, не ожидая такой реакции со стороны Бориса, и ходил, как побитый пёс, провожаемый ехидными улыбками соседей по палате.

Получил, мол, по заслугам, не будешь задираться!

После этого случая никто больше парня не доставал. Первое время Борис отсиживался в палате, но после этого инцидента стал пропадать в больничном саду. Как ни посмотришь – всё сидит на нашей лавочке. Певунья, оказывается, ему понравилась. То поглядывает на её окошки, то отирается возле двери, сторожит, когда девушка выйдет из палаты.

- Тюхтя тюхтёй, а своего не упустит, - с усмешкой думал я о нём.

Заслышав её голос, спотыкаясь, летит во двор, чтобы с ней встретиться.

Не обратить внимание на такого красавца, который без конца попадается на глаза, было просто невозможно. Эльвина заметила парня и, конечно, поняла, что нравится ему. Но, проходя мимо него, девушка строила на лице полнейшее равнодушие. Глядя на неё со стороны, я ухмылялся:

- Играет с ним, как кошка с мышкой.

Глава 12

Однажды вечером мы сидели с Эльвиной на нашей любимой скамейке, а Борис стоял поодаль возле яблони, не сводя с девушки ревнивых глаз.

- Что будет парень скучать, - подумал я, - пусть пообщается с нами, и Эльвине будет веселее.

Её удручённый вид меня очень беспокоил. В последнее время она замкнулась в себе и при встречах со мной больше молчала.

- Может, общение с молодым человеком как-то отвлечёт девушку от плохих мыслей, развеселит её, - думал я, совсем забывая о себе, о своих чувствах к ней.

Лишь бы было хорошо ей, моей Эльвине. Но скоро я очень об этом пожалел. Сначала мы ходили или сидели на скамейке втроём – Эльвина посредине, а мы по краям. Заводил разговор о каких-нибудь пустяках, как всегда, я. Эльвина поддерживала меня, а Борис молчал. А если мы обращались к нему, он краснел, как девушка, путался в словах и замолкал. Парень очень стеснялся, и, боясь быть застигнутым врасплох, тщетно подыскивал ответ из своего скудного речевого запаса. Эльвина тоже смущалась, не знала, о чём с ним говорить и как вовлечь его в нашу беседу. В общем, разговор втроём не клеился.

Постепенно они привыкли друг к другу, и однажды я увидел их вместе на нашей любимой скамейке. Борис что-то говорил, разводя в стороны свои огромные ручищи, а Эльвина смеялась каким-то неестественным смехом. Я стоял на крыльце, но они не видели меня. Им было хорошо вдвоём, и это почему-то меня задело. В то же время я задавал себе вопрос:

- Разве не ты познакомил их, чтобы ей было хорошо и весело?

С этого дня я уже не мог спать спокойно.

С некоторых пор Борис-лежебока вдруг превратился в шустрого, предприимчивого парня. Чтобы увидеть Эльвину и остаться с ней наедине, он вставал раньше меня, и, не говоря ни слова, бежал во двор. Назначал он девушке свидания или просто подкарауливал, когда она выйдет из корпуса, я не знал. Но я разгадал его политику и тоже стал так делать, стараясь утром раньше проснуться и опередить его. Что мне было делать, если я уже не мог видеть их вдвоём. Эльвина обо всём догадывалась и от души смеялась, когда видела нас, идущих друг за другом к ней навстречу.

С некоторых пор в общении с Борисом девушка взяла моду над ним подсмеиваться. Раскусив в парне незадачливого собеседника, она прямо потешалась над ним, над его засорённой речью. Видя, что в разговоре Борис мучается и с трудом подбирает слова, она однажды бухнула ему с насмешкой:

- Ты говоришь, как воз в гору тянешь.

Парень стал красным, как помидор, но ничего не сказал в ответ. В глубине души я был рад, что она так его огорошила.

- Метко сказала, молодец! Может, задумается о том, что учиться дальше надо.

Не помню, о чём мы говорили однажды вечером, только Эльвина назвала Бориса геологом.

- Почему? – спросил он её, как ученик спрашивает своего учителя.

- Как почему? – с издевкой ответила девушка. – Сколько ты уже сумел найти полезных ископаемых в своём мозгу?

Борис понял, что она имела ввиду, и не рассердился. Он был безобидным парнем, и Эльвина чувствовала себя с ним легко. Её забавляло, что он терпит её шуточки, и краснеет перед ней, как девушка. А парень простодушно радовался, что сумел развеселить её, и открыто любовался девичьим личиком, на котором играли соблазнительные ямочки, придавая её облику особую прелесть.

Эльвина не говорила с парнем о серьёзных вещах, всё больше шутила и кокетничала, чего раньше я в ней не замечал. Молодые люди хохотали по всякому поводу, а я раздражался и завидовал их молодости, когда смеются просто от того, что смеяться хочется.

Мы с Эльвиной прекрасно понимали друг друга, но во мне не было того молодого задора, какой был у Бориса. Мы с ним были совершенно разные люди, но прекрасно дополняли друг друга. И это, по-моему, устраивало девушку.

Однажды, глядя Борису в глаза, Эльвина, смеясь, сказала, что у него глаза, как у сиамского кота. Был ли это комплимент или очередная шутка, непонятно, только парень на этот раз нашёлся, что ей ответить.

- Пойду, - сказал он, - ловить мышей.

С тех пор мы за глаза прозвали его сиамским котом.

Как-то раз они так веселились, что Эльвина, будто, совсем забыла обо мне. Она не сводила глаз с «сиамского кота», разговаривала только с ним, не обращая на меня внимания. Я очень обиделся, и сказал себе:

- Видно, я здесь лишний. Не пора ли оставить их вдвоём? Сейчас или никогда!

Я ушёл незаметно, раздираемый беспощадным чувством ревности. Уходя, мне очень хотелось, чтобы меня вернули, но этого не произошло.

Лёжа в постели, я размышлял над тем, что такое любовь. Многие люди, как и я, пытаются найти ответ на этот вопрос и не могут. В одном я был уверен, что если ты любишь по-настоящему, то надо делать так, чтобы любимый человек был счастлив с тобой или с другим, не имеет значения. И как ни тяжело мне было, я решил для себя:

- Если ей хорошо с ним, то пусть она будет счастлива!

Глава 13

Целую неделю я провалялся в кровати, находясь в собственном заточении.

- Если я ей дорог, - думал я про Эльвину, - то пусть поскучает, Борис не очень-то интересный собеседник.

Мысли о девушке не оставляли меня, и я думал о ней с обидой. Не успел появиться другой, как она уже забыла обо мне. Понятно! Он молодой, красивый. Как можно в него не влюбиться? Все вы, женщины, такие! Но потом начинал спорить сам с собой. Почему я упрекаю её? Ведь она же не говорила мне о своих чувствах, не клялась в верности… Что за чушь лезет в мою больную голову?

Если б только знал я тогда, как я ошибался, лишив себя радости видеть очаровательную девушку, любоваться ею, слышать её голос и смех.

А Борис, довольный моим затворничеством, каждое утро прихорашивался перед маленьким зеркальцем, приглаживал непокорные кудри мокрой рукой и бежал в сад.

В последнее время он совсем перестал меня замечать. Не говорит, не обращается ко мне, не смотрит на меня, будто я в чём-то провинился перед ним. Это было крайне не вежливо с его стороны.

- Я ушёл с твоей дороги, - с раздражением думал я о Борисе. - Что же ты дуешься на меня, чурбан ты неотёсанный?

Выяснять с ним отношения я не собирался. Не хочет общаться – не надо. А мой соперник между тем приходил из сада какой-то взбудораженный и, не раздеваясь, бросался на постель. Исподволь наблюдая за Борисом, я радовался, не всё так гладко между ними.

В конце недели меня отправили на операционный стол. На какое-то время чувства мои притупились. На смену ревности пришло какое-то тупое безразличие. Одна мысль точила меня: «Только бы выжить! И тогда всё наладится!»

Операция была очень тяжелая: удалили простреленное на войне лёгкое. Во время операции, как я потом узнал, у меня была остановка сердца, и врачи еле спасли меня. Несколько дней в беспамятстве я находился в реанимации, пока не пришёл в себя.

- Неужели жив?! – пришла мне в голову первая мысль, когда я очнулся.

И странно, что особой радости я не почувствовал. Перед глазами - сплошной туман. Хотелось только спать и ничего более. Слаб я был очень тогда. Дней десять я лежал в одиночной палате, и ко мне никого не пускали. Форточка была открыта, и почти у самого окна я услыхал тоскливое девичье пение. Она была рядом, моя Эльвина. И вдруг во мне и вокруг меня всё ожило. Притупились боли в груди, которые сковывали всё моё тело и не давали пошевелиться. Перестало ломить голову, а сердце встрепенулось и забилось от радости. Чувство было такое, будто вылили мне на голову ведро с родниковой водой. Я попытался встать, но тут же повалился на бок от резкой боли в груди:

- Что же ты делаешь, касатик? – испуганно закричала тётя Глаша, которая почему-то оказалась рядом. - Только залатали, а ты уж взбрыкивать надумал.

Странно, что старушка дежурила возле меня целую ночь, а я её не видел. Она посмотрела в окно и, улыбаясь, сказала:

- Певунья-то наша третий день, как птичка, поёт возле окна.

- Неужели? А я не слышал, - проговорил я, едва услыхав свой собственный голос.

- До того ли тебе, касатик, было, - покачала она головой. – Врачи тебя с того света вытащили.

Первой посетительницей моей была… как ты думаешь кто? Моя вторая мама – тётя Фрося.

В сереньком платочке, завязанном на затылке, с полной сумкой в руках, она, боясь меня потревожить, осторожно проскользнула в палату.

Я был несказанно рад и удивлён её неожиданному появлению. Доброе морщинистое лицо, мокрое от слёз, склонилось надо мной.

- Как ты, сынок? – спросила тётя Фрося своим певучим голосом и заплакала.

- Хорошо, мама! – растроганно проговорил я охрипшим голосом и поцеловал её сухую, огрубевшую от работы, руку.

Старушка немного посидела, рассказала сельские новости и, погладив меня по голове, ушла.

- Главное – ты жив! И будешь жить ещё долго-долго! – сказала тётя Фрося на прощание.

- Спасибо, тётя… мама, - прошептал я в ответ и слабо помахал ей рукой.

После её ухода я ломал голову, как она могла узнать о том, что мне сделали операцию. И, вдруг осенило. Это, конечно, она, Эльвина. Только она одна знала адрес тёти Фроси.

Глава 14

Каждый день меня навещали товарищи из моей палаты и приносили какую-нибудь незамысловатую передачу вроде печенья или булочки. Когда открывалась дверь, я вздрагивал в надежде увидеть Эльвину и очень огорчался, видя кого-нибудь другого. Не приходил и Борис, понимал, что мне бы не хотелось его видеть.

- Им вместе хорошо, никто не мешает, - с обидой думал я о них и чутко прислушивался к голосам за окном.

Она пришла неожиданно, когда я уже перестал её ждать. Тихонько приоткрылась дверь, и девушка тихо, как мышка, проскользнула в комнату, будто боялась меня разбудить. Теплая волна захлестнула меня, и жар бросился в лицо. Я сделал вид, что сплю. Эльвина осторожно присела на стул возле кровати и положила свою руку на мою.

- Как ты себя чувствуешь? – негромко спросила она, разгадав мою хитрость.

Холодная рука её дрожала, и я прислонил её к своим губам, согревая своим горячим дыханием.

- Хорошо… замечательно, - не в силах сдержать эмоции, проговорил я.

- Мы… я так боялась за тебя, - сказала Эльвина и улыбнулась мне как-то вымученно, а потом, вздохнув, добавила. – Врачи говорят, что ты в рубашке родился.

Личико у неё было грустное и очень бледное, а тёмные круги под глазами говорили не только о её болезни, но и о душевных переживаниях.

- Как она осунулась… Неужели так беспокоилась за меня, - думал я, разглядывая девушку.

Было приятно от того, что она переживала за меня, и в то же время было очень жаль её.

- Всё будет хорошо, Русалочка, - проговорил я, убирая со лба её шелковистые волосы.

- Мне было скучно без тебя, понимаешь? – сказала Эльвина и посмотрела куда-то в сторону.

Лёгкий румянец заиграл на бледных её щечках.

- А как же он? – ревниво спросил я.

- Ну, о чём с ним можно говорить? – сказала она с укоризной. – Ты и сам прекрасно об этом знаешь.

Потом немного подумала и добавила:

- Какой же ты глупенький!

Девушка разговаривала со мной как мать с больным ребёнком, и эта форма общения была для меня новой и приятной. От неё самой, от её ласкового трогательного голоса веяло таким успокаивающим теплом, что хотелось заплакать, броситься перед ней на колени и сказать:

- Прости, любимая, я так плохо о тебе думал.

И всё же сомнения меня не оставляли. Борис – её ровесник, красавец, он не может ей не нравиться. А я просто друг, и у неё ко мне нет ничего, кроме жалости. Какие всё-таки эгоисты эти влюблённые! Я не узнавал себя. Голову мою занимала одна мысль: кого она больше любит меня или его.

Я не знал тогда, что ей было совсем не до свиданий, и она сама целую неделю провалялась в постели с высокой температурой.

Какое-то время мы молчали, но прекрасно понимали друг друга и думали об одном и том же.

- Тебе надо отдохнуть, Эльвиночка, - наконец, проговорил я, нежно целуя её пальчики.

Девушка ушла как-то стремительно быстро, чмокнув меня в щёку. Уходя, она сунула мне в руку белоснежный платок, на котором была вышита буква «Э».

- Пригодится, - сказала она мне на прощанье.

Чувства переполняли меня: жалость к ней, к себе, моя беспомощность, и, конечно, любовь прекрасная и жестокая… И муки эти душевные были не сравнимы с теми физическими, какие я испытывал каждый день. Уткнувшись в подушку, чтобы никто меня не слышал, я плакал.

Теперь я уже не сомневался в том, что люблю её и сильно.

Говорят, любовь, как песня, прилетит нежданно-негаданно, окрылит, одарит безумной надеждой, а потом уйдёт тихо, незаметно, оставив в душе прекрасную мелодию, которая ещё долго живёт в наших снах и грёзах.

Алексей Петрович замолчал, глядя в окно, будто искал там подтверждение своим словам. Потом, вздохнув, добавил:

- Только эта любовь пришла ко мне поздновато… и не ушла от меня до сих пор, а прошло ведь уже более тридцати лет…

Мне хотелось услышать от него продолжение истории, но понял, что старик устал, и ему пора отдохнуть.

- Можно приду к вам завтра? – попросил я его.

- Конечно, приходи, я буду очень рад.

Глава 15

Пришёл я к Алексею Петровичу, как обещал, на другой день. Чисто выбритый, в белой рубашке нараспашку, он выглядел помолодевшим и показался мне просто красавцем. Мы пили чай, и я внимательно рассматривал его. Правильные черты лица: высокий лоб, прямой, слегка утончённый нос, улыбчивые карие глаза - всё в нём говорило, что в молодости он был очень красив, и ничего удивительного не было в том, что молодая девушка в него влюбилась, несмотря на разницу в возрасте.

- Когда я, наконец, оказался в своей палате, - продолжил своё повествование Алексей Петрович, - Эльвина как-то изменилась, стала ласковее и внимательнее по отношению ко мне.

Улыбалась при встрече, спрашивала, как я себя чувствую, но заходить в нашу палату стеснялась. Уединиться и поговорить с девушкой мне никак не удавалось. Борис оказался ревнивее, чем я, и ходил за ней буквально по пятам. Караулил её везде: в коридоре, на крыльце, на лавочке, что было очень заметно и, на мой взгляд, неприлично. Эльвину такое поведение стало раздражать. Ей хотелось пообщаться со мной, а он не давал такой возможности.

Однажды она сказала ему довольно-таки грубо:

- Ты что в следователи ко мне нанялся?

- Почему? – будто бы не понял парень, но покраснел.

- Ходишь за мной по следам, - проговорила она, повернулась и пошла прочь.

После этого случая Борис немного изменил своё поведение, однако подойти мне к Эльвине всё равно не давал. Стоило мне к ней приблизиться, как откуда ни возьмись, как в сказке, появлялся сиамский кот. Теперь я его не только не любил, но и ненавидел и не столько за то, что он не давал нам общаться, сколько за его эгоизм. По-моему, его совсем не беспокоило состояние девушки.

В этот год лето выдалось на редкость засушливое. Погода стояла невыносимо жаркая. Июнь и июль нещадно палило солнце, высасывая из земли последнюю влагу. Потускнела, пожухла трава. Огрубели, скрючились на яблонях листья. Тяжело жаром дышала земля. Много раз собирался и уходил дождь-обманщик. Каждый день дули сухие ветры и разгоняли тучи.

Но с наступлением августа погода вдруг изменилась. Кругом всё засверкало, загремело, полилось. Дожди ринулись на землю и лили целую неделю. Такая погода наводила тоску и плохо отражалась на состоянии больных людей. Из палат то и дело доносился надрывный захлёбывающийся кашель и угрюмое ворчание.

Эльвина ходила на разные процедуры и, как другие больные, отлёживалась на кровати. Борис, который был поздоровее нас, слонялся без дела, пытаясь поймать девушку.

В этот год был урожай на яблоки. Ветви яблонь ломились от плодов, наклоняясь до самой земли. В траве, под деревьями и даже на тропинках валялись перезрелые яблочки-полукультурки. Урожай радовал всех, но сбором его никто не занимался, и пропало много яблок.

Наконец-то, на радость больных кончились дожди, и установилась хорошая погода. Эльвина стала появляться в саду. Мне очень хотелось поговорить с ней, приободрить. На себе чувствовал, как тяжело ей было все эти ненастные дни. Но мой соперник, как всегда, не дал нам возможности пообщаться.

Прохожу мимо нашей скамейки и слышу за яблоньками смех её и Бориса. Хотел было уйти, но затаился, не в силах сдвинуться с места. Тревожно забилось сердце, и я, как вор, боясь быть обнаруженным, слегка отодвинул ветку и замер. Стоит Эльвина боком ко мне, кидает в него яблочками и смеётся. Его мне не видно было, слышу только хохочет довольный. А тут, видно, яблочко попало ему в лицо, заохал притворно. Эльвина извиняется, шепчет что-то ласково. А Борис говорит:

- Ничего, до свадьбы заживёт.

- Долго же придётся тебе с фонарём ходить, - отвечает она и смеётся.

- А я, может, завтра женюсь, - говорит он.

- Вот и хорошо, значит, фонарь будет светить тебе только до завтра, - успокаивает его девушка.

Как нарочно, сдавил грудь кашель, и, с трудом сдерживая его в себе, я поспешил в палату. Сомнений не оставалось. Она любит его, а я для неё - только друг. Что ж, сердцу не прикажешь.

Терзаемый приступом ревности, я с трудом добрался до кровати и отвернулся к стене. Борис пришёл вскоре после моего ухода. Меня подмывало посмотреть на его фонарь, но я сдержался.

Глава 16

На следующий день вечером я решился прогуляться по саду, чтобы развеяться и избавиться от плохих мыслей, которые в последнее время не давали мне покоя.

День угасал. Солнце, прячась за горизонтом, таяло, оставляя на земле оранжево-золотистые блики, которые мягко ложились на все окружающие предметы. Шелковистая прохлада ласкала лицо, от такого блага мне вдруг захотелось петь, и мысли снова вернулись к ней, к моей певунье.

Возле ворот ко мне подошла небрежно одетая женщина с выбившимися из под выцветшей косынки пышными седыми волосами. От неё пахло винным перегаром, я невольно поморщился.

- Позовите, пожалуйста, Эльвину, - вежливо попросила она, уверенная почему-то в том, что все в больнице знают её дочь.

Это была мать Эльвины, о тяжёлой судьбе которой не раз рассказывала мне девушка.

Во время войны она потеряла любимого человека, со смертью которого никак не могла смириться и начала пить. Болезнь дочери совсем выбила её из колеи. Жила она в этом же городе, но девушка не разрешила ей появляться в больнице. Боялась, что придёт в нетрезвом виде. Врачи иногда отпускали Эльвину домой повидаться с матерью.

Минуту я с любопытством рассматривал её, пытаясь найти в отёкшем лице признаки былой красоты, о которой говорила мне девушка, но ничего не увидел, кроме больших серых глаз, блестевших от выпитого вина.

- Что вы так смотрите на меня? – спросила женщина с раздражением.

Я молчал, не зная, что ей ответить, а она опять задала мне вопрос:

- Как тут она?

- Нормально, - соврал я, - всё песни поёт, певунья она здесь у нас.

- На это Эльвинка мастер, - сказала она, вытирая платком набежавшие слёзы, а потом добавила, - поёт всё себе на беду.

- Что вы такое говорите? – испугался я. – Разве так можно?

- А что говорить? – горестно ответила она с чувством какой тоскливой безысходности. – Кто много поёт, того счастье обойдёт. Я тоже всё пела…

И тут как по заказу до слуха нашего долетела песня:

На закате тучки тают,

Тучки розовые сплошь,

Вся от солнца золотая,

Ты на лодочке плывёшь…

- Вот она… посмотрите на неё, - только и успела проговорить мать.

Эльвина подбежала и бросилась к ней на шею.

В этот раз девушка была какая-то особенная, непохожая на себя, но не менее привлекательная, чем всегда. Волосы её были уложены коронкой на голове, в которой белели несколько искусно приколотых ромашек. В белом своём платьице она вся светилась и словно растворялась в розовых лучах уходящего солнца вместе со своёй песней, которая так гармонично сочеталась со всем её обликом. Я не сводил с неё восторженных глаз. И в эту минуту у меня появилось странное ощущение, что будто вся она какая-то сказочная, сотканная из шелеста трав, росы и запаха цветов. И, представь себе, это чувство живёт во моём сердце до сих пор.

Встретившись со мной взглядом, она засмущалась, улыбнулась мне как-то загадочно-грустно и поторопилась скорее увести мать на скамейку.

- Мам, ты опять? – тихо спросила Эльвина, наклонившись к ней.

- Нет, тебе показалось, доченька, - ответила она, доставая из тряпочной сумки яблоко. - На-ко, отведай, антоновка, вкусное.

- Ты же обещала, мама. Ну как тебя ещё просить? - с укоризной проговорила девушка, и в голосе её было столько горечи, что мать не выдержала и расплакалась.

- Прости, Эльвинушка, сорвалась было опять, - оправдывалась, всхлипывая, она. – Уж больно ноша-то тяжела, не по плечам мне оказалась.

Эльвина усадила мать на скамейку и опустилась перед ней на колени:

- Умоляю, родная, перестань, пожалуйста, ради меня, ради нас с тобой.

И, с трудом сдерживаемые, слёзы потоком полились по щекам.

- Уймись, ласточка моя, успокойся, не буду больше, брошу зелье это проклятое, - говорила мать, покрывая поцелуями пылающее лицо дочери. – У тебя опять жар? О, Боже, за что же ты нас так наказываешь?

- Перестань, мамочка, успокойся, смотри, на нас люди смотрят.

На них никто не глядел, но все, кто находился поблизости, слышали их. Эльвина прижала голову матери к своей груди:

- Я чувствую себя нормально. Спроси у кого хочешь, если не веришь. Просто я сегодня перегрелась на солнышке. Всё будет хорошо.

В это время на крыльце показалась тётя Глаша. Сердито размахивая руками, она набросилась на мать.

- Как тебе не стыдно? Приходишь расстраивать больную девочку. Ещё матерью называешься! Пойдём, Эльвинушка, в палату, а то врач ругаться будет.

Глава 17

На следующий день я узнал, что Бориса направляют в санаторий на дальнейшее лечение. Другой бы на его месте обрадовался такому счастью (трудно было тогда с путёвками), а он, как узнал, страшно расстроился. До самого вечера ходил, как в воду опущенный. На беду, Эльвина не выходила из палаты, после встречи с матерью никак не могла придти в себя. Пойти в женскую палату попрощаться Борис не решался, а попросить кого-нибудь вызвать девушку ума не хватало. Всю ночь так и промаялся, вздыхая и ворочаясь на своей постели.

Проснувшись рано утром, я увидел его сидящим на кровати. Парень не спал всю ночь, побледнел и осунулся. В душе, конечно, я был рад, что он уезжает: никто теперь не будет мне мешать встречаться с Эльвиной. Но, несмотря на это, мне всё-таки было его по-человечески жаль. После обхода врача я сходил к Эльвине в палату и сообщил ей об отъезде Бориса. Девушка расстроилась, поблагодарила меня и поспешила к нему. В окошко я видел, как они прощались на любимой нашей скамейке. Был прохладный день. Борис натянул халат на плечи девушки, прижал её к себе и, наклонившись к ней, что-то шептал на ушко. Я понимал, что нехорошо подглядывать за ними, но ревностное чувство даже в этот момент не оставляло меня.

Перед выходом из палаты Борис попрощался с больными и зачем-то заправил койку, будто собирался вернуться назад. Я пожелал ему скорейшего выздоровления и протянул руку, но он сердито дёрнулся и закрыл дверь перед моим носом. Мне стало как-то не по себе, ведь я ни в чём перед ним не виноват. В общем-то, он был неплохим человеком. И, если посмотреть правде в глаза, он старался, чтобы девушке было хорошо. После обеда Эльвина пошла провожать его до ворот, а я остался ждать её на нашей скамейке. Когда она вернулась, личико её было печальное, а глаза подозрительно блестели.

- Сядь, Эльвинушка, успокойся, - сказал я ласково, усаживая её рядом с собой.

Кутаясь в больничный халат, она сидела, скорчившись, глядя себе под ноги. Я дал ей время придти в себя и тоже молчал. Трудно было судить о её чувствах к Борису, но то, что он был ей дорог, сомнений не оставалось. Немало светлых дней провела она в его обществе и, конечно, привыкла к парню. Первым заговорил я - не хватило терпения молчать.

- Понимаю, - начал я осторожно, - ты любишь его, но подумай о себе, тебе нельзя так расстраиваться.

Эльвина резко подняла голову и посмотрела на меня с каким-то злым отчаянием.

- О, Боже, Боже! О какой любви ты говоришь! Замолчи сейчас же! – оборвала она меня сердито.

Я онемел от неожиданности и больше не мог выдавить из себя ни слова. Эльвина вскочила со скамейки и решительно пошла в палату. Я бросился за ней и схватил за руку, но она отдёрнула её и ушла.

- Эльвинушка, прости меня… ты… я…я…

- Успокоил, называется, - в отчаянии думал я, - лучше бы молчал.

Глава 18

После отъезда Бориса мне никак не удавалось поговорить с Эльвиной, хотя теперь нам никто не мешал. Чувствуя свою вину перед ней, я ходил сам не свой. Девушка не звала, не искала меня, и это терзало мою душу. Пойти в палату к ней, чтобы поговорить я как-то не решался.

Может, ей совсем сейчас не до меня, зачем навязываться. Но больше всего меня беспокоило не столько душевное, сколько физическое состояние моей любимой. Свидание с матерью, отъезд Бориса плохо подействовали на её здоровье. Если раньше Эльвина перед сном прогуливалась по саду, то теперь отлёживалась в постели. Девушка таяла на глазах, как свеча от яркого пламени. В лице её появилось какое-то спокойное грустное выражение, как у лика святой иконы. Перед ужином мы столкнулись с ней у входа в столовую. Девушка не улыбнулась мне, как всегда, а посмотрела так печально, что у меня защемило в груди от жалости.

Этой ночью мне приснился кошмарный сон, от которого я проснулся весь в поту и никак не мог успокоиться.

Сидит будто на берегу озера большая белая птица и поёт да так тоскливо, что душа замирает. Увидела меня, встрепенулась, крыльями машет мне навстречу, а взлететь никак не может. Вода в озере чёрная-пречёрная, бушует и пенится. Я хочу изо всех сил помочь ей, но не могу сдвинуться с места. А птица уходит от меня всё дальше и дальше. Гляжу, а вместо крыльев у неё руки белые, девичьи, протягивает их ко мне и кричит что-то. Я изо всех сил пытаюсь услышать её, но не могу. Налетел вдруг чёрный вихрь, закружил птицу на месте и понёс куда-то. И тут я услыхал всхлипывания, да так явственно, что проснулся.

Сердце бешено колотилось. Мной овладел такой ужас, какого я не испытывал даже на фронте. В ту ночь плакала она, я чувствовал это всем своим существом, и первое, что мне пришло в голову: бежать к ней, прижать её к своей груди и успокоить. Огромным усилием воли я сдержал в себе это бешеное желание, не будить же среди ночи больных людей. Меня бил озноб от предчувствия надвигающейся беды. В довершение ко всему перед рассветом разразилась сильная гроза. От грохота дребезжали на окнах стёкла, стрелы молний пронзали ветхое здание и плясали на больничных стенах. Суеверный страх зажал меня в своих объятьях и не давал пошевелиться. Стиснув зубы, я, скованный, так и сидел до утра, до боли обняв руками колени.

Глава 19

Сон мой оказался пророческим. Ни свет – ни заря, объятый страхом, я вышел из палаты и пошёл по коридору. Было около шести часов утра. Дверьв ординаторскую была открыта. Врачи не спали, тихо переговаривались между собой.

- Вы же знаете, что это не даст результатов, - говори Иван Иванович – главный врач больницы.

- Другого выхода нет, - отвечал Василий Фёдорович – наш лечащий врач, - нельзя же сидеть сложа руки и ждать, когда человек умрёт.

- Но было бы вам известно, что при таких анализах мы не можем делать операцию. Она может скончаться прямо на столе, – повысил голос Иван Иванович.

- Глядя на неё, - тяжело вздохнул Василий Фёдорович. - Никогда бы не подумал, что жизнь её висит на волоске. Удивительная девушка. Всё поёт себе, как птичка. Неужели ни о чём не догадывается?

И, немного помолчав, добавил:

- Я не могу сидеть, сложа руки.

- По-вашему, вы один такой жалостливый, а я – чудовище, - с раздражением оборвал его главный врач. - Но делать операцию в данном случае – просто безумие. У нас нет даже такой аппаратуры, которая сейчас необходима.

Василий Фёдорович хотел что-то сказать, но закашлялся, и разговор прервался. Врач когда-то сам болел туберкулёзом, прекрасно понимал больных и находил для каждого из нас нужное слово, чтобы утешить. Больные любили его не только за профессионализм, но и за добрый характер.

Первым прервал молчание главный врач:

- Надо срочно отправлять её в Москву.

- Если ещё не поздно, - тихо добавил Василий Фёдорович и опять закашлялся.

Я похолодел от страха, но набрался сил, чтобы зайти в ординаторскую и спросить, что случилось с Эльвиной.

Оказывается, ночью у неё открылось легочное кровотечение, и врачи с трудом остановили кровь.

Глава 20

В ту ночь Эльвину поместили в изолятор. Рано утром больницу пришла её мать, видно, беду сердце материнское почувствовало. Узнав о том, что врачи отказались оперировать дочь, она упала в обморок. Немало терпения и такта потребовалось Василию Фёдоровичу, чтобы привести в чувство бедную женщину и убедить в том, что девушку надо везти в московскую клинику, где есть всё необходимое для того, чтобы спасти её. Когда мать немного успокоилась, ей разрешили пойти в палату и побыть с дочерью. Я стоял у двери изолятора и терпеливо ждал, когда она выйдет от неё. Врачи видели меня, но не делали замечаний: всё понимали. Мать долго находилась в палате, и наконец, вышла с заплаканным лицом.

- Всё будет хорошо, доченька, - сказала она, закрывая дверь.

Бледная, с горящими от волнения глазами, Эльвина лежала на кровати с разметавшимися по подушке влажными прядями. Увидев меня, она улыбнулась и торопливо стала подбирать и приглаживать пышные свои волосы. Личико её оживилось, и лёгкий румянец проступил сквозь прозрачную кожу.

Я наклонился над ней, не в силах произнести ни слова.

- Я знала, что ты придёшь, - прошептала она, - я звала тебя ночью.

Меня будто током ударило.

- Значит тогда мне вовсе не почудилось. Я действительно слышал её голос. Она звала меня на помощь.

Эльвина смотрела на меня огромными своими глазами, в которых было столько теплоты и нежности, что я чуть не расплакался.

- Что с тобой, Русалочка, - выдавил я из себя охрипшим голосом.

- Притворяюсь, - проговорила она еле слышно и закашлялась, доставая из-под подушки окровавленный платок, чтобы закрыть рот.

Я поднялся к столу, чтобы подать стакан воды и избавить её от смущения.

- Нехорошо, нехорошо притворяться, - ласково пожурил я девушку, - люди о ней беспокоятся, а она…

Эльвина отодвинулась на кровати, уступая мне место рядом. Потом приподнялась на локтях и зашептала задыхаясь:

- Ты хороший, Алёша… ты такой хороший… я…я…

Она хотела сказать ещё что-то важное, но снова закашлялась. Я прислонил её горячую руку к своим губам и почувствовал, как пульсирует в ней беспокойная жилка.

И снова, как ночью, появилась перед глазами беспомощная белая птица, которая не могла взлететь, и всё поплыло перед глазами. Я с силой прижал девушку к себе, будто кто-то хотел вырвать её из моих рук, и зашептал горячо и страстно:

- Я люблю тебя… слышишь, Русалочка, птичка ты моя певчая?

И почувствовал как горячие руки обвиваются вокруг моей шеи и притягивают к себе.

- Я тоже, - жаркий шёпот у самого уха, и я уже не властен над собой.

Она любит меня, и нет большего счастья на свете.

Сердце её учащённо и гулко забилось, и я, осторожно раздвинув сорочку, нежно поцеловал то место, где оно так сильно трепетало. Девушка доверчиво прижалась ко мне в своей лёгкой рубашонке, и я стал жадно целовать её всю, горячую и желанную, млея от её ответных ласк. Мы любили и старались тогда отдать друг другу всё тепло, на какое были только способны.

Понимали и чувствовали, что расстаёмся и, быть может, навсегда. Вместе с жаркой любовью была горечь предстоящей разлуки, которая огнём жгла душу. Я пытался утешить любимую, подыскивая нежные для неё слова, но она закрывала мне рот ладошкой и целовала в губы.

Знала, что нет таких слов, которые хоть немного могли бы заглушить эту боль. Неудержимым потоком из глаз её лились слёзы, а я, плача, осушал их горячими своими губами.

- Любимая, единственная моя, - шептал я, как молитву, - мы скоро увидимся с тобой, только верь в это, Русалочка.

Говорил, пытаясь убедить в этом не только её, но и себя самого.

Мы не заметили, как наступил вечер, и очнулись, когда раздался стук в палату. Постучал Василий Фёдорович и некоторое время постоял за дверью, давая нам возможность прийти в себя. До чего же тактичный человек! Я до сих пор вспоминаю о нём с благодарностью.

- Не уходи, - отчаянно закричала Эльвина, не отпуская меня от себя.

- Ты будешь жить! – воскликнул я, освобождаясь от её объятий.

У самой двери я остановился и прокричал срывающимся голосом:

- Я найду тебя, моя любовь!

Василий Фёдорович приобнял меня за плечи и закрыл за мной дверь.

Глава 21

Этой ночью Эльвину отправили в Москву в сопровождении медсестры и матери.

Алексей Петрович замолчал и некоторое время задумчиво смотрел в окно.

- И что было дальше? – нетерпеливо спросил я.

- А что было дальше? – повторил он мой вопрос. – Я тщетно пытался её найти, но девушка словно канула в воду. Врачи и те не знали, где она и что с ней. В Москве, говорят, её переправляли из одной больницы в другую. Позднее я узнал, что мать Эльвины срочно продала дом и на эти деньги отправила дочь в Германию на операцию к известному профессору. Больше я о ней ничего не слышал. Так и затерялись следы.

- Жаль… жаль, - проговорил я сочувственно.

- В прошлом году я прочитал в одной из газет стихотворение, которое было подписано одним именем «Эльвина», - продолжал Алексей Петрович, - Она, конечно, это она! Сердце едва из груди не выскочило.

- И что же вы? – воскликнул я.

- Послал запрос на передачу «Жди меня» почти полгода назад, а ответа так и нет, – вздохнул он горестно. - Разве найдёшь её сейчас? Столько лет прошло.

- Ждите! Может, найдётся, - похлопал я старика по плечу и, разочарованный, пошёл домой.

* * *

Встретил я его где-то через месяц. Идёт какой-то быстрой молодецкой походкой и насвистывает.

- Как дела, Алексей Петрович? – спрашиваю.

- Жива она… понимаешь? Жива! – воскликнул он и засмеялся счастливый.

- Правда? Поздравляю вас! – обрадовался я за него.

- В Германии живёт. Поэтессой известной стала. Завтра прилетают.

- С мужем? – спросил я с любопытством.

- Нет, с Алёшей, - ответил он.

- С кем? – не понял я.

- Сын у меня есть! Алексей! Понимаешь? – захохотал счастливый Алексей Петрович и крепко прижал меня к себе.

Про двоих и про ёлку

(рассказ)

Круглолицая пампушка Наталья была душой коллектива, когда училась в школе, в техникуме, а позднее – в институте. Деловая, энергичная, она всегда являлась организатором разных интересных дел и мероприятий. Жизнь её была постоянно насыщена событиями, общественными поручениями, подготовкой к праздникам. И ей даже некогда было подумать о своей внешности: о причёске, макияже или маникюре.

Несмотря на активный образ жизни, на авторитет среди сверстников, в глубине души она чувствовала себя неудачницей: не получалось отношений с парнями, не клеилась личная жизнь. Наташа была девушкой строгих правил, не терпела интрижек, коротких любовных связей, а большая любовь не приходила. Молодые люди будто чувствовали это и немного даже побаивались её. Видя в Наташе «кореша в юбке», парни ценили в ней организатора и обращались к ней с разными деловыми вопросами, не замечая её девичьих прелестей: тугой длинной косы, природного яркого румянца на щеках, тонкой талии и стройных ног при полной женственной фигурке. Даже яркие зеленовато-серые её глаза-звёздочки почему-то не вызывали у парней интереса к ней, как женщине. Девушки в группе считали её «простым карандашом», потому что она не пользовалась косметикой, не интересовалась модой, не умела кокетничать и строить глазки. Так и прошли её студенческие годы в одиночестве, без любви, внимания и мужской ласки.

После института жизнь резко изменилась, словно замедлила свой бег, и стала скучной и однообразной.

С работой ей не повезло – кризис. Институт за плечами, а нигде не устроишься. Хорошие места заняты, везде сокращают людей. Хочешь – не хочешь – иди торгуй. Везде киоски – грибочки. Повсюду маленькие и большие магазинчики. Выбирай на вкус, продавай, что душе угодно. Вот и встала Наташа за прилавок торговать детскими вещами. Потекли бесцветные, однообразные дни: дом – работа, помощь матери по хозяйству да телевизор. Время будто остановилось для неё, если б только не уходили годы.

И вдруг непредвиденное знакомство с мужчиной и, смешнее не придумаешь, в зубном кабинете. Сидела Наташа рядом с молодым человеком в очереди к врачу удалять зуб. Девушка очень переживала, зябко ёжилась от страха и вздыхала. Парень, конечно, тоже боялся, но решил подбодрить симпатичную соседку.

- Не бойтесь, обезболят, - сказал он ей участливо.

А потом добавил:

- Здоровый зуб не выдерут, не волнуйтесь и «козью ножку» в рот запихивать Вам не будут.

Шутка подействовала. Наташа вспомнила Чеховскую хирургию и рассмеялась.

- Да, у Вас прекрасные зубки, не пойму, зачем надо их выдирать, - продолжал шутить парень.

- Наверно, слишком зубастая стала, - поддержала она шутку, и глаза – озорные звёздочки её заблестели.

- Надо от Вас держаться подальше, а то укусите, - сказал он, делая вид, что отодвигается от неё.

Так и познакомились. Молодого человека звали Борисом. Когда подошла его очередь, он пропустил девушку вперёд и попросил её подождать его, чтобы продолжить знакомство. С зажатыми ртами молодые люди шли домой вместе, гнусавили, махали руками, как глухонемые, и улыбались друг другу одними глазами.

В безупречном отглаженном костюме, высокий, подтянутый, Борис совсем не походил на бойких крутых парней в кожаных куртках, которые не внушали Наташе доверия. Интеллигентные суховатые черты лица, высокий лоб, заострённый подбородок, глубокие серые глаза, одним словом – красавец - мужчина. А к тому же, заочно учится в университете. Знает человек, чего хочет от жизни. Как можно таким парнем не увлечься? И Наташе он понравился с первой минуты их знакомства. С каждым днём она открывала для себя в нём что-то хорошее: умён, деликатен, вежлив. Общаться с ним – одно удовольствие, а самое главное: взгляды на жизнь у них совпадают. Девушка постоянно думала о нём, и, ворочаясь ночью в кровати, мечтала о будущем, боясь поверить в своё счастье.

Повстречавшись несколько месяцев, молодые люди решили снять квартиру и пожить вместе, чтобы лучше узнать друг друга.

- Поживём пока в гражданском браке, - сказал он, - думаю, что ты не будешь против.

И сказал с ударением на солее «не будешь против», так что она возразить не решилась. Конечно, такой вид взаимоотношений не устраивал Наташу, мечтавшую о свадьбе, о белом платье невесты, но, боясь потерять любимого, согласилась.

Прочитав в её лице смятение, он сказал:

- Куда нам спешить? Успеем расписаться.

Наташа шла домой в растрёпанных чувствах. С одной стороны, ей улыбалось счастье жить с Борисом, с другой – смущало, что он не хочет регистрироваться. Неужели не доверяет, не надеется на неё? Мать девушки, узнав о намерениях дочери, возмутилась:

- Придумали… Гражданский брак… Если хочешь знать, это в наше время сожительством называли.

- Время теперь другое, мамочка, все так делают, - убеждала она мать. – Успеем зарегистрироваться, мы же любим друг друга, а это самое главное.

Поохала мать, повздыхала, да разве убедишь взрослую дочь. Не молоденькая, двадцать пять уж стукнуло, сама знает, что делает.

Первое время было всё замечательно. Не зря в народе первый месяц семейной жизни медовым назвали. Борис оказался идеальным мужем: подносил тапочки Наташе, накидывал на плечики халат, подавал пальто, когда она уходила. А про ночи и говорить не надо – как в женских романах. Готов всю ночь заниматься любовью, да вот беда: Наталье рано утром на работу идти надо. Расслабленная от его ласк, Наташа с трудом поднималась с постели и, не успев привести себя в порядок, бежала в магазин торговать. Опаздывать нельзя – хозяин быстро на её место другого продавца найдёт. Тяжело стоять за прилавком целый день, да к тому же не выспавшись. Но Наташа счастлива: Борис её любит.

Первое время она приходила с работы выжатая, как лимон, но при виде весёлого мужа, помогавшего снимать с неё пальто, усталость быстро проходила. Подвязав нарядный фартук собственного изготовления, молодая женщина принималась готовить ужин. В руках у неё всё спорилось, и мастерица она была на все руки. Сварит – пальчики оближешь, сошьёт – загляденье одно. Соседки не раз говорили матери:

- У тебя не девка – просто клад!

И старалась Наташа изо всех сил, чтобы угодить Борису. Продуктов мало, денег тоже, а она выкрутится, что-нибудь придумает, а то к матери сбегает за советом, чтобы что-то вкусненькое приготовить. Радуется молодая хозяйка, когда нарочно чмокает и щурится, как довольный кот. Борис в домашних делах участия не принимал, не мужское это дело мыть пол и возиться с грязной посудой. И она от него этого и не требовала. У него есть дела поважнее: контрольные надо писать и отправлять, ведь в университете учится заочно. Сама училась, знает, что нелегко. А Борис день отсыпается, а вечером занимается, когда Наташа с работы приходит. А дома дел невпроворот. Иногда уборка по дому затягивалась до поздней ночи. И, усталая, хозяйка бухалась в постель и быстро засыпала, что раздражало отдохнувшего, полного сил молодого мужа. Сначала Борис жалел её, а потом стал будить среди ночи и добиваться своего.

Мать спрашивала дочь, почему её муж не работает, на что она отвечала:

- Учится, мол, закончит университет и будет работать.

- Но другие-то работают и учатся, - возражала пожилая женщина, - трудно жить на одну зарплату.

Наташа гладила мать по плечу:

- Ничего, мамочка, пробьёмся как-нибудь. Все так сейчас живут.

С некоторых пор у Бориса появились маленькие прихоти: подай это, принеси то. При этом называл Наталью лапушкой, да ещё говорил «пожалуйста». Сначала она с радостью кидалась выполнять его просьбу. Но как тут не угодить мужу? Он у неё такой душка, вежливый. Но это стало повторяться ежедневно, и усталая Наташа стала сердиться:

- Бросай все дела и беги выполнять его прихоти, - раздражённо думала она про себя, но помалкивала. Зачем из-за пустяков портить отношения.

Постепенно молодые люди поменялись ролями. Ту заботу, которую Борис первое время проявлял к Наташе, теперь должна была выполнять она по отношению к нему.

Близился Новый год, и Борис принёс домой пушистую, разлапистую, очень красивую ёлку. Радости Натальи не было конца. Воспитанная без отца одной матерью, она никогда в доме не видела живой ёлки. Но она всегда хотела иметь в квартире смолистую красавицу, когда наступал Новый год. А тут ёлка настоящая, живая! И принёс её не кто-нибудь, а её любимый мужчина. Наконец-то сбылась Наташина детская заветная мечта! Загорелись от счастья её глаза-звёздочки, и она превратилась в маленькую озорную девчонку, которая прыгала возле ёлки, бросалась на шею к Борису, и целовала его так крепко, как никогда раньше. Весёлая, неугомонная девушка радовалась весь вечер, а Борис смотрел на неё влюблёнными глазами. Какая же она красивая, его Наташа! И не беда, что игрушки в магазине дорогие, не подступишься.

На другой день, когда Наталья пришла с работы, они взялись за дело. В ход пошли конфетные фантики, коробочки, цветная бумага, нитки и спички. Изобретательности и выдумки Наташе не занимать. Под её умелыми руками вырастали хлопушки, домики, морковки, снеговики и разные зверюшки. Борис восхищался её мастерством и радовался каждой новой игрушке. Самой красивой получилась Снегурочка, которую девушка сделала из старой куклы. Нарядила её в ватную шубку, сделала корону из бус, раскрасила щёки губной помадой.

Украшать ёлку молодые не торопились, так как Наташа с утра до вечера пропадала в магазине и приходила очень усталая. Перед Новым годом работы прибавилось в связи с привозом ёлочных игрушек, карнавальных костюмов и праздничных сувениров. Она поздно приходила домой.

Молодая женщина радовалась: хорошие деньги будут на праздник. А Борис хмурился и ворчал, что она затемно является домой. Такой подарок для неё отгрохал, а ей видите ли не до него. Довольная хорошей выручкой, Наташа старалась не придавать этому значения.

- Обниму покрепче, поцелую, - и не будет сердиться.

Но ночью Борис оторачивался от неё к стене и делал вид, что спит.

Когда в очередной раз она поздно вернулась с работы, он накричал на неё:

- Порядочные люди уже спать ложатся, одна ты по ночам где-то шляешься.

- Порядочные?! А я непорядочная? – возмутилась Наталья. Что я виновата, что много работы и рано темнеет на улице?

А Борис, хрустнув тонкими длинными пальцами, пробасил:

- В общем так! Чтобы с завтрашнего дня являлась домой засветло.

А потом добавил:

- Понятно?!

И лицо его стало чужое, суровое и непримиримое.

- Это как же? – раздражённо спросила она. – Бросить работу по-твоему?

- Меня это не волнует, - сердито буркнул он в ответ.

- Приходи, встречай, если не доверяешь, - тихо сказала Наташа, и слёзы навернулись у ней на глаза.

На другой день ей опять пришлось задержаться в магазине, пришла новая партия товара. И Борис не пошёл её встречать. На улице холодрыга, стоит ли идти морозиться?

Когда усталая молодая женщина открыла дверь, муж стоял на пороге.

- Зачем пришла? Ночевала бы со своими мужиками на работе, - выпалил он сходу, будто заранее приготовил речь.

Пощёчина оказалась неожиданной и сильной.

- Как ты мог? – задохнулась от гнева Наташа. – Как у тебя язык повернулся? Что я тебе девка какая-то распутная?

- Хорошие жёны давно мужьям жрать готовят.

- Ах, вот в чём дело! – вскипятилась она. – Ваше сиятельство не в силах холодильник открыть, разогреть себе борщ?

- Не пори чушь! Где шаталась?

Тон его был омерзительный, и Наталья едва сдержалась, чтобы не высказать ему всё, что думала о нём в последнее время. И всё же подавив в себе обиду, тихо сказала:

- Для тебя ведь старалась, денежки даром не даются.

- Надо же какая благодетельница выискалась, - сказал он не без ехидства, - ты эти сказки расскажи кому-нибудь другому, только не мне.

На другой день она решила помириться с Борисом. Мало ли чего в семье не бывает? Скоро праздник, и Наташа накупила кучу всяких вкусностей к Новому году. Дома его не оказалось, но то, что увидела девушка, потрясло и ошеломило её.

По всей квартире были разбросаны поломанные, изрубленные на мелкие кусочки ветки от ёлки. Во всех углах валялись изуродованные, растоптанные игрушки, а у самого порога, рядом с топором, лежала помятая Снегурочка в порванной шубке.

Кульки со сладостями выпали из рук онемевшей Наташи. Некоторое время молодая женщина стояла в оцепенении, не в силах осознать, что случилось, но, увидев вместо ёлки голую корягу, завыла громко, по-бабьи, как по покойнику.

- За что? За что он тебя так… на кусочки? – причитала она, обливаясь слезами.

- В чём ты провинилась, бедная ты моя? – говорила она обнажённой коряге.

И показалось тогда молодой женщине, что это не ёлку, а её изрубили на части и растоптали в ней что-то очень светлое и хорошее. От приторного смолистого запаха у неё закружилась голова, и она, обессиленная, повалилась на пол. Мысли путались, стучало в мозгу. Что же она скажет человеку, которого она так любила? Разве можно найти такие слова, какие хоть немного могли бы заглушить боль в её сердце?

- Вот и всё! – сказала она безликой Снегурочке, и с трудом поднимаясь с пола, стала собирать остатки от ёлки.

В это время хлопнула дверь, и с шумом ввалился в дом, весь в снегу, Борис.

- Ну и погодка! – сказал он, снимая шубу и стряхивая снег на пол. – Все дороги замело.

Но Наташа не взглянула на него. Накинув шаль на плечи, с ведром в руках, она молча прошла мимо и выскочила на улицу.

- Куда? Раздетая? – бросился за ней Борис. – С ума что ли сошла?

Не понимая, что делает, молодая женщина лихорадочно стала закапывать в снег смолистый мусор.

- Ёлку хоронит, - сообразил Борис, - ненормальная.

И, плюнув от злости на снег, вошёл в дом. Через минуту, нахлобучив шапку, он выскочил снова на улицу. Наташа бросила ведро, и оно с дребезжанием покатилось по двору, уносимое сильным ветром. Кутаясь в шаль, она кинулась к воротам и с трудом онемевшими пальцами отворила калитку, которая жалобно заскрипела и с шумом захлопнулась. Стоя на крыльце, Борис словно очнулся ото сна:

- Куда? Простудишься! – заорал он. – Вернись!

Но голос его потонул в снежной пучине, подхваченный необузданным ветром. Наташа не слышала его. Утопая в снегу, она бежала, не разбирая дороги, уносимая снежной бурей, словно летела по воздуху.

Скорее! Прочь отсюда!

А следом за ней неслось протяжное завывающее эхо:

- Не уходи! Вернись!

Борис хотел догнать Наташу, но, потеряв её из виду, чертыхаясь, вернулся домой.

Так и не смог он, заурядный человек, понять глубокой её натуры, мечтавшей о красивой любви, о счастье, которые бы могли быть в её жизни, но им не суждено было сбыться.

Под стук колёс

(рассказ)

Мчится поезд, врезаясь в глубокую ночь, тускло освещает впереди себя дорогу сонным светом. Выбивают дробь колёса, отстукивая время. Давно спят, сопя и похрапывая, усталые пассажиры. Не спится только Надежде. Вторую ночь она не смыкает глаз и тихо, как мышка, вздыхает, вспоминая свою поездку к дочери. Год назад Лена закончила университет и уехала в большой город искать работу по специальности. Но тут вдруг вышла замуж.

- Он такой классный! Работает в крупной фирме! - сообщает она матери по телефону, - Самый лучший на свете!

- Хорошо радуется мать, - не будет, как я, копейки считать в кармане.

Работу Лена так и не нашла, да не очень-то и старалась. Муж зарабатывает, денег хватает. Сначала дочь часто звонила и писала, а потом замолчала. - Некогда, наверно, дела семейные. Надежда скопила немного денег на дорогу и отправилась в гости.

Словно на крыльях летела мать за тысячи километров к своей дочери и, как раненая птица, возвращалась обратно к себе домой. Всего несколько дней… один миг и вместо радости - боль и разочарование. Каждое движение, взгляд, вздох - всё запечатлела её цепкая материнская память.

- Мамочка, - бросилась на шею матери счастливая Лена. - Как я соскучилась по тебе!

Максим, муж Лены, приподнялся с дивана и кивнул ей головой в знак приветствия.

- Прости, мамуль, что не встретили. Проблемы тут у нас с машиной,- оправдывалась дочь, забирая из рук матери тяжёлую сумку.

- Автобусы у вас хорошо ходят, добралась, слава Богу, - ответила Надежда, выкладывая на стол подарки для дочери и зятя.

Лена постелила новую скатерть и накрыла на стол. Максим откупорил бутылку вина. И всё было так, как бывает при встрече, когда люди долго не видели друг друга. Традиционные вопросы и ответы.

- Как живёте, дорогие мои, - спросила Надежда охрипшим от волнения голосом.

- Нормально, моя хорошая, - прижалась к матери краснощёкая пополневшая Лена.

- Как с работой? - продолжала интересоваться мать.

- Да всё хорошо, - отвечает дочь, кивая мужу головой, - расскажи лучше о себе, как поживаешь, не сидится тебе дома.

- А что говорить, - вздохнула тяжело Надежда, - я теперь пенсионерка… сократили, подрабатываю сторожем, иначе бы не приехала к вам, не на что было бы.

- Бедная, ты моя, бедная! Лена поцеловала мать в щёку и виновато прошептала: - Прости, мамочка, что не смогли приехать к тебе на юбилей, далеко живёшь, да и проблемы тут с деньгами.

- С работой плохо? - насторожилась мать и посмотрела на Максима.

- Работаем, - медленно проговорил зять, будто во рту у него была жвачка, и многозначительно посмотрел на Лену.

Разговор не клеился. Мать всё спрашивала, дочь отвечала. А Максим молчал и, зевая, поглядывал в окно. Надежда с материнским любопытством разглядывала зятя, пытаясь понять, за что же полюбила его дочь. Массивный, сбитый мужчина: большая голова, крепкая шея, огромные плечи; модная причёска ёжиком, глубоко посаженные серые глаза. Видный! Только было во всём его облике какое-то несоответствие: широкие плечи и небольшие почти женские руки, большое туловище и короткие ноги. Но это его нисколько не портило, скорее, придавало ему вид какой-то приземлённости и уверенности в себе. Всё при нём, только выражение важности в его блестящих глазах и чисто выбритом подбородке матери не понравилось и как-то болезненно заныло сердце.

Стучат колёса, и всё дальше уносит её поезд от дочери, но не может её избавить от грустных воспоминаний. Вот она с интересом рассматривает дорогую хрустальную вазу в виде диковинной птицы.

- Какая прелесть! - восхищается мать. - Максим мне подарил, - хвалится Лена, - он любит красивые вещи.

- Молодцы, - говорит мать, разглядывая изящные побрякушки на журнальном столике.

- Видишь, всё у нас хорошо, мамочка, - говорит Лена, приобняв мать за плечи и будто оправдываясь перед ней. И действительно прошёл всего год, а они уже купили всё, что люди приобретают годами: импортная мягкая мебель, кухонный и спальный гарнитуры, дорогая бытовая техника - всё есть, что ещё надо. И к тому же ещё евро-ремонт в квартире сделали.

- Много, наверно, Максим получает? - шепчет в ухо дочери Надежда.

- Да прямо, - дёргается Лена, опасливо глядя на приоткрытую дверь в спальню.

- А на что же вы всё это купили? - удивляется мать.

- На что на что? На кредиты конечно, - поражается дочь её наивности, -прошло, мамочка, время домотканных половичков.

- В долги, значит, залезли, - сокрушается Надежда, - на сколько лет взяли-то? Лена сделала матери предостерегающий жест, но та не поняла и протянула разочарованно:

- Их ведь выплачивать нужно…

Но тут перед ней выросла массивная фигура Максима.

- Не ваша забота, мамаша, - проговорил он, сердито сверкнув стальными глазами.

- Я только спросила, - испуганно пролепетала мать. - Можно ведь было не так сразу всё…

- Вы не успели приехать, мамаша, а уже лезете в нашу жизнь, обойдёмся как-нибудь без ваших советов, - оборвал он её. Пронзают ночную мглу стальные буравчики глаз, трепещет сердце. Зачем влезла?

Монотонно, ритмично стучат колёса, но не спится матери. Она переворачивается на другой бок: перед глазами озабоченное лицо дочери. Она наклоняется над ней и шепчет ей в самое ухо:

- Поспи, мамуль, отдохни, устала с дороги.

Да какой уж там сон? Только приехала и на тебе - конфликт с зятем. Полежала немного для вида на новом кожаном диване, поднялась. Надо дочери помочь на кухне. На ужин Лена приготовила овощное рагу. Вкусный запах распространился по всей по всей квартире.

- Опять эта тухлая капуста, - сморщил нос Максим и брезгливо отодвинул от себя тарелку.

- Очень вкусное рагу, - похвалила Лену мать.

- Вот и ешьте сами! - сверкнул очами Максим и со скрипом отодвинул стул. - Работаешь, работаешь и пожрать нормально не можешь!

- Иди в ресторан, там вкуснее готовят! - кричит разъярённая Лена и вываливает его порцию в ведро. - Всё мясо ему подавай! - жалуется она матери.

- Ну и подавай, - говорит Надежда, - на то он и работает.

- И ты туда же! - кричит как ужаленная Лена, - а где взять денег-то?

Хотела Надежда упрекнуть, мол, сами виноваты, но на сей раз промолчала. Обед испорчен. Трясущимися руками обе женщины убирают со стола.

- Давай я блинчиков заведу, - предложила Надежда, - я быстренько сварганю.

- Он терпеть не может мучное,- восклицает Лена. - Помолчи лучше!

Чтобы как-то сгладить конфликт, дочь, предложила матери прогуляться по городу.

- Максим, не заводи машину, мы далеко не пойдем, - сказала и осеклась, уловив колючий взгляд мужа. - А Я забыла…бензин…

- Проговорилась, доченька, - вздыхает на полке Надежда. И снова всплывает перед ней сердитое лицо зятя, и опять стальные глаза впиваются в самую душу. Чужой человек! Чужой! А ей так хотелось его полюбить, сыном своим сделать!

Выбивают дробь колёса. Так что же было потом? Они с Леной прогулялись, походили по магазинам. Надежда накупила сладостей для зятя.

- Максим - сластёна, совсем как маленький, - говорит Лена улыбаясь.

Чтобы поговорить по душам, мать с дочерью пошли в парк. Конец августа - преддверие осени. Будничный день. Тихо и безлюдно кругом. Уютный синий вечер. Слегка охлаждённый, но ещё тёплый ветерок ласкает лицо. Трепещут на кронах берёз увядающие, но ещё зеленые листья.

- Строгий уж больно он у тебя, - начала разговор Надежда, когда они уселись на скамейку отдохнуть.

- Это на первый взгляд, мамуль, - говорит Лена. Так-то он нормальный, не пьёт, работает. Что ещё надо?

- Так-то оно так, - проговорила горестно мать и замолчала.

- Погляди, что делается везде, то алкаши, то альфонсы, а он старается всё в дом тащит, - проговорила Лена, и большие зелёные глаза её увлажнились и как-то подозрительно заблестели. Она положила голову на плечо матери, и густая прядка волнистых каштановых волос прикрыла ослепительно белую кожу её лица.

- Какая дочь у меня красавица, - думает мать, - да что-то не ладится у неё семейная жизнь.

- Трудно тебе с ним, - проговорила Надежда, вздыхая, - тепла в нём мало.

- Мамочкин сыночек, привык что всё для него и всё по его,- подтвердила Лена.

- Я бы не смогла с таким жить,- прошептала чуть не плача мать.

- Вот поэтому ты и одна всю жизнь, - вдруг выпалила дочь, - всё время с отцом ругалась, что б всё по-твоему было.

Надежда понимала, что в чём-то Лена права. Она и сама себя казнила за свою принципиальность, слишком многого хотела от мужа. Не было в ней той мягкой гибкости, которая помогает женщине в семейной жизни. Но упрёк достал до самого сердца: заныла старая душевная рана. На глазах матери показались слёзы. Лена бросилась к ней на шею:

- Мамочка, прости меня, дуру, сначала скажу, а потом подумаю.

- Работать тебе, доченька, надо, - сказала Надежда всхлипывая, - меньше ругаться будете и доход какой-то в семье.

- Кем? Поломойкой? - опять взъерошилась Лена. - Зачем тогда университеты заканчивать?

- Любой труд - не грех, зато копейка своя, - медленно проговорила мать. Что ж поделать, коль жизнь сейчас такая? Со временем найдёшь работу по специальности.

- Оставь свои советы при себе, мамочка! - рассердилась Лена и похлопала себя по животику. - Неужели ничего не видишь?

- Беременная! Батюшки мои! - всплеснула руками Надежда,- А я то, слепая курица, ничего не заметила. - Касаточка, ты моя, - поцеловала она Лену, и слёзы градом хлынули у неё из глаз. Отчего плакало, ныло её материнское сердце - от радости или от жалости к дочери - она и сама не знала.

- Всё будет хорошо, - шепчет Лена, гладя мать по седеющей голове. - А родится малыш, будет просто здорово. В зелёных глазах Лены загорелся розовый отблеск угасающей зари, и появилось какое-то новое, едва уловимое, нежное материнское выражение. Тихо стучат колёса. Впереди какая-то станция. Надежда глянула в окно. До дома ещё далеко, закрывает глаза и снова окунается в мир своих грёз и мыслей, одна из которых не даёт ей покоя. Почему Лена скрывала от неё свою беременность? Максим, конечно, - не подарок судьбы, но жить с ним можно.

- Поторопилась, доченька, с замужеством - одна боялась остаться, - проговорила Надежда едва шевеля губами, как будто дочь была рядом и слышала её, - терпи теперь, ты мудрее меня, может, сумеешь стать счастливой.

Весь вечер Максим уплетал конфеты и смотрел по телевизору какой-то боевик. В квартире было тихо, будто в доме спал маленький ребёнок. Мать с дочерью крутились на кухне и переговаривались между собой вполголоса.

- Скоро “Кармелита” начнётся, - вдруг вспомнила Надежда, - хороший фильм.

- Максимушка, дай нам кино посмотреть, - попросила Лена, приобняв мужа за плечи.

- Достала со своими дурацкими сериалами, - возмутился он, сбрасывая с шеи её руку, - в своём доме я телек теперь не могу посмотреть.

- Мама хочет, - прошептала виновато Лена.

- Ах, мама, - вскипятился он, вскакивая с дивана,- так бы и говорила сразу.

- Нет, нет, не хочу, - всполошилась Надежда, - не буду вам мешать.

- А сами мешаете, мамаша! - воскликнул зять, бросая на диван пульт дистанционного управления.

- Что ты говоришь!? Опомнись! - закричала Лена, - мама - гостья наша.

- Гости так себя не ведут, - прошипел он ей в самое ухо, - вскочил с дивана и прошлёпал в спальню.

- Эгоист несчастный, - кричит ему вдогонку Лена, обнимая мать.

Скучно, в такт стучат колёса, выбивают какую-то свою однообразную мелодию. Звенит в ушах, а перед глазами - мохнатые брови и холодные стальные глаза зятя. Тогда она сразу собралась ехать домой, но стало жаль расстроенную дочь, и она осталась.

Несколько дней Надежда жила, как в вакууме: боялась что-то лишнее сказать или сделать. Её Лена стала какая-то не такая. Что она ни сделает, всё не по её и не так. Придирается, покрикивает: “Это не трогай, то не бери! Придёт с работы - скандал будет. Не любит он этого!

- Порядок ему не нравится? - удивляется Надежда, - а что же он любит?

- Ноутбук,- с издевкой говорит Лена, - от экрана не оторвёшь, дома-то делать нечего.

- Можно и понять, - вздыхает Надежда, - устаёт на фирме-то своей.

- Ох, и трудяга, - раздражается дочь, - неделю работает, другую - отсыпается. Вкалывал бы, как другие мужики, не залезли в долги. На какое-то время в доме установились тишина и спокойствие. Максим приходил с работы поздно и, наскоро поев, усаживался за компьютер. К Надежде он ни за чем не обращался, будто её не было дома. По ночам она мучилась бессонницей: часами лежала с закрытыми глазами, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не потревожить молодых. Было далеко за полночь, как вдруг её обострённый слух уловил шёпот:

- Когда она уедет?

- Тише… Молчи! Как тебе не стыдно?

Запах зажжённой сигареты… шарканье по полу босых ног. Сердце рвётся из груди. Нагостилась! Домой! Домой!

Утром Максим съездил за билетом, а вечером отвёз Надежду на вокзал. Лена бросилась матери на шею и расплакалась.

- Будет, доченька, тебе вредно волноваться, - говорила Надежда, изо всех сил сдерживая себя, чтобы не разрыдаться, - дай Бог скоро свидимся.

- Прости нас, мамочка, - шептала дочь, целуя и обнимая её.

- Это вы меня простите, где не так что сделала, сказала. Пусть у вас всё ладненько будет. Прощайте, дорогие мои! - Надежда перекрестила Лену и поцеловала в мокрую щёку. Пронзительный, тревожный гудок, и всё уже позади. И всё это было вроде и не было, только горький комочек засел где-то в глубине её души, в сознании и в памяти.

Двое суток пробежали, как во сне. Тихо стучат колёса. Забрезжил рассвет. Остановка. Суета у выхода и, наконец, Надежда на улице. Холодный утренний воздух взбодрил её и будто избавил от грустных воспоминаний.

- Ничего, родится ребёночек и всё наладится, - успокоила она себя и поторопилась к дому, где её никто не ждал. У самого подъезда, прыгая и ласкаясь, бросилась к ней навстречу дворовая собака.

- Ты ждала меня? Соскучилась, милая моя,- растрогалась Надежда, гладя её по голове и угощая печеньем… Жизнь продолжается…

Тетечка

(рассказ)

Много лет назад Татьяна разошлась с мужем, одна растила дочь. Со временем боль улеглась, и она привыкла к своему одиночеству. Теперь не мучили по ночам горе и обида, на жизнь стала смотреть проще, рассудительнее, но чувство неудовлетворенности не проходило. Несколько месяцев назад Татьяна познакомилась с Павлом Ивановичем. Высокий, широкоплечий, статный, он сразу понравился ей. Одет, правда, очень просто, даже небрежно. По его словам, жена сама ушла, оставив ему маленького Сашу. Отец устроил сына в круглосуточную группу и забирал домой раз в неделю, на воскресенье.

В субботу у дочки был день рождения. Татьяна решила отметить его в воскресенье. Хотелось познакомиться с мальчиком Сашей, посидеть с Павлом Ивановичем за домашним столом. Гости пришли в точно назначенное время. Женщина поспешила навстречу. Подойдя к мальчику, она сказала, протягивая руку:

— Ну, давай знакомиться. Тетя Таня. А тебя как звать?

— Саша, — чуть слышно ответил мальчик.

Перед ней стоял мальчик лет пяти-шести в старой, выгоревшей кепке, в коротком поношенном пальтишке, в синих потертых на коленях, брючках. С круглого веснушчатого лица недоверчиво смотрели на нее синие глаза. Татьяна стала раздевать мальчика, и сердце ее невольно сжалось, когда она заметила дырку на кармане и болтавшуюся на нитке пуговицу.

Вошла нарядная Инночка с огромным бантом на голове.

— Дочка, знакомься. Это Саша, — сказала мать. Инночка по-хозяйски взяла Сашу за руку и отвела туда, где собрались маленькие гости. Малыш остановился на пороге, не решаясь сделать шаг вперед. Молча стоял, опустив голову, как провинившийся.

Татьяна обняла его за плечи, подвела к столу и усадила рядом с именинницей, разлила лимонад, разделила торт и пошла на кухню. Паве Иванович сидел у окна, прислушиваясь к тому, что происходит в комнате.

— А мы с тобой будем здесь праздновать, — сказала Татьяна, подходя к нему.

Они выпили по рюмочке сухого вина, разговор не получался, каждый думал о своем. Татьяна вновь наполнила рюмку Павла Ивановича. Он выпил вино одним духом, не закусывая.

Татьяна взяла Сашино пальто и стала пришивать пуговицу. Павел Иванович пристально следил за ней, словно видел ее впервые.

— Знаешь, о чем я думал сейчас, — сказал он и остановился. — Не сойтись ли нам с тобой?

Женщина молчала.

— Как тебе мой Саша? — вдруг обеспокоенно спросил он.

— Ребенок как ребенок, — сказала Татьяна.

— Ну, в общем, я тебе делаю предложение, — выдавил он растерянно.

Татьяна, хотя и ждала этого, но сейчас что-то удерживало ее сказать «да».

Обещала подумать.

Немного посидев, Павел Иванович поднялся и, сказав, что скоро вернётся, ушел.

Дети шумно развлекались: гонялись друг за другом, играли в жмурки. Потом пошли гулять. Инночка, чувствуя ответственность за Сашу, вела себя покровительственно: поправляла ему воротник, отряхивала пальто.

Окно стало сереть. День потухал. С шумом ворвались в комнату дети.

— Мама, мы есть хотим, — заявила Инночка.

— А где папа? — протянул сразу потускневший Саша.

— Придет твой папа, куда он денется, — сказала ласково Татьяна.

После ужина Саша раскапризничался, расплакался так, что ей с большим трудом удалось его успокоить. Уложила на Инночкину кровать. Сама легла с дочерью.

В темноте послышалось всхлипывание:

— Тетя, я хочу с тобой

Татьяна вскочила.

— Мама, не уходи, — обиженно протянула Инночка, — пусть лучше он с нами спит.

Пришлось лечь втроем. Женщина чувствовала, как чужой ребенок льнет к ней, прижимается худеньким телом. И она ласкала его, осторожно касаясь мягких волос кончиками пальцев.

Первой уснула Инночка. Татьяна высвободила руку, повернулась лицом к мальчику и притянула его к себе. Он притаился, затих. Острая жалость к чужому, обделенному материнской лаской ребенку, захлестнула ее и не давала покоя. Мучимая тревожными мыслями, она не могла уснуть всю ночь. Поднялась рано и стала готовить завтрак. Надо отвести Инночку в детский сад и узнать, что случилось с Павлом Ивановичем. Рассвело. Пора будить детей, а его все нет и нет. Попросив соседку приглядеть за дочкой, Татьяна повезла Сашу в детский сад.

— Тетя, тетечка, не хочу в садик, — жалобно умолял он ее, заглядывая ей в лицо большими, не по-детски тоскливыми глазами.

Попрощавшись, она торопливо пошла к остановке.

— Тетя, тетечка Таня, не хочу! Возьми меня к себе.

Подбежав к ней, малыш обхватил руками ее колени, захлебываясь слезами.

— Ну мы же с тобой договорились, Сашенька, — еле сдерживаясь, чтобы не расплакаться, уговаривала его она дрожащим от волнения голосом.

— Ты придешь ко мне? — мальчик умоляюще заглядывал ей в глаза.

— Приду, конечно, приду, успокойся, мальчик, — сказала она и легонько подтолкнула его к крыльцу.

Саша шёл тихо, сгорбившись, опустив голову, как маленький обиженный старичок.

Вот и низенький, приземистый домик с облетевшей штукатуркой, где живет Павел Иванович. Татьяна сначала постучала негромко, а потом, обуреваемая страхом, забарабанила изо всей силы. За дверью послышался звон опрокинутого ведра, шарканье босых ног, сдавленный глухой кашель. Сердце ее бешено заколотилось, кровь прилила к вискам. На пороге стоял Павел Иванович, взлохмаченный, помятый, с опухшим красным лицом. На нее пахнуло перегаром.

— Ты? Как… ты! — растерялся он. — А где Саша? Где сын?

— Есть ли он у тебя, сын-то? — дрожа от гнева, спросила Татьяна и, хлопнув дверью, кинулась прочь.

Очнулась на скамейке у трамвайной остановки. Ветер дул ей в лицо, но она его не ощущала. Боль, не находя выхода, камнем засела в груди. Зарыдала. Жалость к себе, к бедному несчастному ребенку, собственное бессилие и безысходность душили ее. Перед глазами стояло заплаканное, умоляющее личико Саши:

— Возьми меня к себе, тетечка.

СОДЕРЖАНИЕ

Певунья (повесть)

Про двоих и про ёлку (рассказ)

Под стук колёс (рассказ)

Тётечка (рассказ)

Валентина Кужелева

Певунья

повесть и рассказы

Отпечатано: ООО “Типография “Изограф” г.Новокузнецк

ул. Орджоникидзе,35, (3843) 46-02-79, Тираж 50экз.

Страница автора в интернете: https://proza.ru/avtor/anna1602

e-ma: anna160278@mail.ru