Тим Каррэн

Мрачные всадники

Переведено специально для группы ˜"*°†Мир фэнтези†•°*"˜

http://vk.com/club43447162

Оригинальное название: Grim Riders

Автор: Тим Каррэн / Tim Curran

Перевод: Карина Романенко

Редактор: Евгения Волкова

ГЛАВА 1

Это была равнинная местность. Плоская, сухая и мертвая, как обглоданная кость. Земля плотно утрамбована. Повсюду торчали голые камни, как будто когда-то здесь протекал большой и стремительный поток.

И под этим безжалостным, туманным небом Аризоны Нейтан Партридж ехал верхом на пятнистой кобыле; его узкое лицо находилось в тени полей шляпы с плоской тульей.

Он был длинным, худым, костлявым и жилистым, как пук сжатых пружин. В его глазах была смерть, а в сердце — лед. Он продолжал идти вперед, потому что не знал другого пути.

Кобыла мучилась от жажды и требовала воды.

Но воды не будет, пока Партридж не доберется туда, куда ему надо. И если лошадь упадет от истощения и обезвоживания до пункта назначения, то он оставит ее умирать. И поджариваться под этим палящим солнцем, которое плыло по западному небу, как раздутая мерцающая жемчужина. Возможно, кляча не привыкла работать в полуденную жару. Возможно, она никогда не знала того отчаяния и бесчеловечности, которые вели самого Партриджа последние пять лет за решёткой.

В конце концов, она была всего лишь животным.

А Партридж был человеком… ну, почти. И человек сможет выдержать то, что заставит животное лечь и умереть. Человек может существовать только благодаря силе воли и закалять себя только ненавистью и гневом. Животные так не могли. Как и большинство слабаков.

В тюрьме Партридж подвергался наказанию и лишениям, которые могли бы убить десять человек из десяти. Но его разум был безжалостной машиной — вращающейся, движущейся и строящей планы.

Он ехал через пылающую Аризонскую пустыню весь день и до сих пор не выпил ни глотка воды. Он провёл в тюрьме много долгих дней. Страдание было для него обычным делом. Но он знал, что без отдыха животное, в лучшем случае, не пройдет и мили. Оно нуждался в отдыхе. Еде. Воде. Даже если сам Партридж мог забыть на время о голоде, лошадь — нет.

Партридж провел шершавым языком по шелушащимся губам. Его глаза казались немигающими цветными стекляшками, вечно устремленными на горизонт.

В тюрьме он часто тренировался не моргать по пятнадцать минут. Победа разума над телом. Через первые пять минут возникает ощущение, будто в глаза насыпали песка, через десять — соли, а через пятнадцать — толчёного стекла. И в этот момент ты закрываешь глаза, пока выедающая глаза боль не утихнет. Но ты делаешь это, чтобы доказать, что твой разум является хозяином над плотью, которая — всего лишь сосуд. Ты делаешь это, чтобы доказать самому себе, что нет ничего, с чем бы ты не справился. Что твоя воля — железная и непоколебимая, стоит тебе выбрать свой путь.

Такова была и воля Партриджа.

И если через день или через месяц он упадет на землю и умрет, как все люди, то только потому, что его тело оказалось слабым. Тело. Дух — никогда.

Он полагал, что даже когда его тело будет всего лишь оболочкой, обглоданной стервятниками, его воля все еще будет существовать — бессмертная, неразрушимая сила природы, подобная дующему ветру или молнии, прорезающей темное небо.

Весь день пейзаж представлял собой однообразную, ровную пустыню. Скучная и монотонная пустота, сводящая с ума. Партридж слышал, что это неизменное единообразие пустыни действительно сводило людей с ума. И он не сомневался в этом.

Прямо впереди земля начала опускаться и подниматься, предгорья Гила-Бенд начали давать о себе знать — хотя на самом деле они были еще в дюжине миль отсюда. Партридж видел впереди выступы скал, видел омуты теней и увядшие заросли кустарников, и знал, что, пусть поблизости и нет воды, это место подойдёт для кратковременного отдыха. Кобыла в нём отчаянно нуждалась. А Партриджу это даст время подумать перед приездом в Чимни-Флэтс.

Потому что именно там всё начнётся… и, возможно, закончится.

Он спускался по неглубокой сухой отмели, когда услышал выстрелы. Кобыла пугливо вздрогнула, и Партридж натянул поводья, одновременно поглаживая гриву и тихо шепча ей что-то на ухо. Он повел ее вниз, к воде и находящемуся в тени каменному берегу.

Мужчина привязал животное к гранитному обломку и поднялся на утес крошащихся камней и продуваемого ветрами песка. Добравшись до вершины, прополз на животе через заросли высохших кустарников.

И в небольшой долине, лежащей под ним, увидел повозку и экипаж.

Мужчина и женщина прижимались друг к другу, окружённые тремя бандитами. У Партриджа не возникло никаких сомнений, что они были пьяны и сильно шатались. Все трое в широкополых шляпах и грязных хлопчатобумажных рубашках, мокрых от пота. Ещё несколько южан, которые никак не могут смириться с тем фактом, что их победили. Деревенщины.

Со своего места на вершине холма Партридж находился менее чем в двухстах футах. А то и меньше. Достаточно близко, чтобы ощутить их запах.

Он беззвучно вернулся вниз по склону, вытащил свой «винчестер» 1873 года из седельной сумки и пополз обратно. Он слышал, как южане оскорбляют того мужчину и его жену.

«Дам им еще десять минут, — подумал Партридж. — Виски ударит им в голову и придаст смелости убить мужа и изнасиловать жену».

Попасть на них было бы детской забавой. Он уже прицелился в толстяка с такими длинными жирными волосами, будто его голову обмакнули в горячее свиное сало.

Партридж теребил пальцем спусковой крючок. Он собирался убить их. Без всяких сомнений. Это был только вопрос времени.

«Это не твое дело, — твердил он себе. — Не твое собачье дело. Ты должен уехать, спасать собственную шкуру. Потому что за тобой охотятся и за твою голову назначена награда».

Но Партридж вовсе не собирался уезжать.

Это были обычные бандиты. И если он не застрелит их сегодня, то, возможно, завтра они застрелят его. Такое случается.

Значит, он поможет мужчине и женщине. Исполнит свой героический долг и спасёт их шкуры. Но его побуждения не были такими уж альтруистическими — его кобыла почти пала, и после того, как он выполнит свой мужественный поступок обычного прохожего, он намеревался забрать лошадей бандитов, деньги, оружие и вообще все, что у них было.

Чёрт, именно так!

Скоро они начнут действовать. Партриджу нужно будет сделать точный выстрел. Или выстрелы. Он хотел, чтобы южане отошли подальше от мужчины и женщины… и от лошадей, конечно. Не хотелось бы их ненароком пристрелить. В этой суровой и жестокой стране лошади стоили куда больше, чем люди. Особенно чем бывшие конфедераты, оказавшиеся вне закона. Этих было пруд пруди, и сельская местность была усеяна их костями.

Вот оно. Троица отошла от семейной пары.

Теперь самое время.

Партридж следил за пьяной походкой толстяка сквозь прицел «винчестера». Зажмурив один глаз, не мигая, уставившись на него, он прицелился в центр спины своей жертвы. Он сделал неглубокий вдох сквозь плотно сжатые зубы; его тело оставалось неподвижным и тихим, как кирпич в стене, Партридж выстрелил. Пуля попала толстяку прямо между лопаток, и от удара его отбросило вперед лицом.

Пуля раздробила позвоночник и вывернула позвонки прямо через переднюю часть грудной клетки. Двое других южан потянулись за своими револьверами, но это им не помогло. Партридж взвел курок и выстрелил еще два раза.

Ещё прежде чем толстяк успел поцеловать пустынную землю, Нейтан выстрелил второму в горло, а третьему — в голову, и его череп разлетелся кровавыми брызгами.

Женщина и мужчина сидели на корточках у колеса фургона, держась друг за друга. Женщина в истерике выкрикивала что-то похожее на отрывки из Библии.

Партридж спустился к своей кобыле и снова вскочил в седло, не выпуская из рук «винчестер». Он сжал поводья и повел усталую лошадь вверх по склону холма, а затем вниз, в небольшую долину. Он не торопился; подковы лошади стучали по плоским камням. В пустыне не нужно торопить события. Все происходит по-своему. Именно так, как должно быть.

Остановившись в десяти футах от повозки, он увидел широко раскрытые глаза мужчины и женщины, которые смотрели на него. Они смотрели на высокого мужчину верхом на пятнистой кобыле в пыльном темном дорожном плаще. Видели его длинное, узкое лицо. Мрачную складку рта. Волосы до плеч цвета воронова крыла. Усы, которые свисали до острого подбородка, как сталактиты. Но больше всего они обратили внимание на его глаза — черные, блестящие, как у охотящейся кошки, которую можно встретить в глубине пещер.

— Вы, ребята, целы и невредимы? — ровным голосом спросил их Партридж.

Женщина плакала, кивала, трясла головой и дрожала. Мужчина крепко обнял ее и погладил по каштановым волосам.

— Тише, Гвен, — сказал он ей. — Всё закончилось. Всё.

Он взглянул на Партриджа и выдавил из себя улыбку. — Да, сэр. Теперь мы в порядке. — Он посмотрел на тела, лежащие в грязи. — Это вы сделали?

— Да. Вот оттуда.

Мужчина вздохнул.

— Спасибо.

Женщина взяла себя в руки.

— Да благословит вас Господь. Вы… вы законник?

— Нет, не законник. Обычный путешественник, как и вы сами.

Это была молодая пара, им не было ещё и тридцати. И жизнь у этой пары, пытающейся заработать на жизнь, была тяжела. Как и у большинства в этой суровой и жестокой стране.

Партридж спешился, подняв клубы пыли, когда его сапоги с высоким голенищем ударились о землю. Он привязал лошадь к повозке — старой грязной повозке, которая слишком часто использовалась; повозке, груженной ящиками, узлами и мешками, — всем, что принадлежало этой паре.

— Меня зовут Дейви Уилсон, — протянул мужчина руку. — А это Гвен, моя жена.

Партридж вяло пожал протянутую руку, но не назвал своего имени. Он прикоснулся к полям шляпы и снял флягу, решив, что пора сделать хоть глоток жидкости, прежде чем он высохнет, как чернослив на солнце.

С дальнего конца фургона донесся стон. Партридж посмотрел на них, а они — на него. Гвен выглядела слегка виноватой.

— Мистер Стайлз, — сказала она. — Боже милостивый… это вылетело у меня из головы вместе со всем… О боже!

Партридж последовал за ними. В грязи лежал человек, его взгляд был прикован к Партриджу и остальным. Он, казалось, то видел их, то не видел; его глазные яблоки периодически закатывались. Всё его тело было окрашено кровью, а дырок в нем было больше, чем в дуршлаге. Партридж присел рядом с мужчиной на корточки и оглядел его. До Чимни-Флэтс оставалось миль пять или около того.

Ни за что на свете этот человек не выдержит подобное расстояние. И даже если бы получилось, ни один хирург не смог бы его залатать.

Партридж встал и покачал головой.

— Ему осталось недолго. Если вы хотите что-то сказать, — обратился он к Гвен, — то лучше сказать прямо сейчас.

Стайлз смотрел на что-то в небе, чего никто из них не видел. Партридж уже видел такое раньше — умирающие пристально вглядывались в какой-то невидимый горизонт. Небеса? Святого Духа? Партридж не мог принять такую возможность, но и не отрицал её.

Губы Стайлза задрожали. Дыхание вырывалось из него с прерывистым, свистящим звуком. Пузырь крови надувался и спадался с каждым вдохом.

— Мы наняли его в качестве проводника, — сказал Уилсон. — Он был хорошим человеком. Хорошо управлялся с оружием. Много лет назад он служил в армии. Сражался с арапахо и шайеннами в шестидесятых годах…

Он продолжал рассуждать о достоинствах и навыках мистера Стайлза, но Партридж его не слушал. Обычная хвалебная речь, ничего больше. Если бы он был таким умным, как утверждал Уилсон, южане бы никогда его не застрелили.

— … казалось, все в порядке. Подошел прямо к нам, дружелюбный такой, сказал, что они поедут с нами в Чимни-Флэтс. Всё выглядело прекрасно и правильно. А затем они выстрелили в Стайлза… черт, а остальное вы знаете.

— А остальное я знаю, — сказал Партридж и подошёл к телами бандитов. Он перевернул толстяка потертым носком ботинка. Грудь мужчины превратилась в кровавую воронку. Его глаза были широко открыты и невидяще смотрели перед собой.

Тот, который был убит выстрелом в голову, тоже был мертв; мухи уже облепили его лицо, залезая в треснутый череп.

Но третья пуля Партриджа попала бандиту в горло… и он все еще был среди живых. Еле-еле, но все же был. Он делал резкие вдохи, на губах пенилась кровь, и он смотрел на Партриджа с дикой ненавистью.

Партридж поднес дуло «винчестера» к левой глазнице мужчины.

— Господь милосердный, — прошептала Гвен. — Вы же не можете… Не можете…

— Отвернитесь, мэм, если вас это оскорбляет, — вот и все, что сказал по этому поводу Партридж. Он нажал на спусковой крючок, и мозги мужчины разлетелись по горячему песку; их кусочки блестели, как личинки в брюхе дохлой кошки. Партридж внимательно посмотрел на мертвеца и отвернулся.

— Так будет лучше. Даже такой бандит, как этот, не заслуживает быть оставленным на съедение стервятникам заживо.

— Но они ведь едят только трупы, — произнесла Гвен.

— Они едят всех, кто не в силах их отогнать или убить, — пояснил Партридж. — Так будет лучше. Поверьте мне.

Партридж повернулся к ним спиной, его внимание было приковано к лошадям бандитов, которые оставались привязаны среди скал.

— Скажите-ка мне, Дейви: куда вы направлялись? — спросил Нейтан.

— Мы ехали из Мохока в Чимни-Флэтс. Я нашёл там работу.

Партридж кивнул, подошел к своей кобыле и положил «винчестер» на место. Затем посмотрел на безоблачное небо.

— Чертовски неподходящее время года для такого переезда.

— Как будто я не знаю, — заломил руки Уилсон. — Если бы вы не появились…

В грязи валялся древний кремневый пистолет. Партридж наклонился, поднял его и протянул Уилсону.

— Ваш? — Уилсон кивнул, и Партридж добавил: — В этой стране это даже за оружие не считается.

— Другого у меня нет.

Из фургона высунулась голова. Это был мальчик в провисшей шляпе, очень похожей на шляпу Уилсона; его лицо было перепачкано грязью, придавая ему темный оттенок, будто мальчик был наполовину индейцем-апачи, проведшим свою жизнь на ветру и солнце. По его щекам бежали две чистые дорожки от слез.

— Теперь всё в порядке, Луи, — сказала Гвен.

Она попыталась вытащить его из фургона. Он отмахнулся от ее рук, словно считал себя уже слишком для этого взрослым, и спрыгнул сам.

Он стал напротив Партриджа, изучая его, словно тот был новым видом жука. И не совсем понимая, как себя вести со спасителем своей семьи.

Мальчишка снял шляпу и взмахнул ею в воздухе.

— Вы desperado¹, сэр?

Партридж покачал головой.

— Нет, сынок.

— Вы законник?

— Нет, сынок.

— Борец против индейцев?

— Нет, сынок.

— Разбойник?

— Нет, сынок. Я — обычный человек, как и твой отец. Не хуже, не лучше.

Луи обошел Партриджа кругом, уперев руки в бока. Он видел валявшиеся вокруг них тела — но такие вещи он видел и раньше. Не часто, но достаточно, чтобы ощущение новизны давно исчезло.

— Вы их всех убили? — спросил он.

Уилсон взял его за руку и потащил к матери.

— Оставь в покое мистера… мистера…, - он хмыкнул. — Кстати, так и не расслышал ваше имя.

Партридж посмотрел вдаль.

— Смит. Зовите меня Смит.

Он помог Уилсону погрузить Стайлза в повозку, бесцеремонно уложив его на покрытые брезентом ящики. Гвен и мальчик привели лошадей разбойников. Это были три прекрасных зверя. Но самым лучшим был мускулистый мерин с двойным седлом и шерстью, похожей на полированное черное стекло. Партридж нашел себе нового попутчика. В качестве бонуса в седельной сумке находился обрез.

Партриджу всегда нравилось такое оружие.

Ещё в седельной сумке были деньги. Такое Партридж тоже всегда одобрял.

— Если вы не возражаете, я заберу это себе, — сказал он Уилсону, перекладывая седельные сумки на мерина. — Я поеду с вами, ребята, до Чимни-Флэтс. Прослежу, чтобы вы нормально добрались до города, а потом у меня будут дела в другом месте.

— Мы это ценим, мистер Смит, — кивнула Гвен.

Они привязали поводья двух других лошадей и кобылу Партриджа к задней части фургона. Затем Уилсон и Партридж начали собирать оружие убитых. Партридж нашел «кольт» калибра.38 и «шофилд».45.

Их он тоже забрал, как и ремни, и патроны для каждого из них. «Кольт» он сразу же повесил на левое бедро. Партридж не носил такого прекрасного оружия уже пять лет.

— Вы, ребята, можете оставить себе все остальное. И лошадей тоже, включая мою собственную. Когда попадёте в город, сможете выручить за неё хоть немного денег. Это поможет вам начать работу.

Нейтан окинул взглядом горы вдалеке и лежавшую перед ними пустыню — плоскую и безжизненную, как стиральная доска.

— Нам лучше поторопиться. Это земли койотеро. Здесь мы можем стать лёгкой добычей.

— Мы не видели никаких индейцев, — произнесла Гвен.

— И не увидите, — ответил Партридж. — Но бьюсь об заклад, они вас видели. Возможно, наблюдают за нами прямо сейчас.

Семейная пара нервно огляделась.

Только всё это была чушь собачья. Партридж просто пытался сдвинуть их поскорей с места. В эти дни апачи представляли собой голодный и обнищавший народ, томящийся в резервациях вроде Сан- Карлоса. В горах все еще оставалось несколько банд перебежчиков, но их царствование осталось в прошлом. Поговаривали, что даже Джеронимо, последний из бесстрашного племени, скрывается в Сьерра-Мадрес, и дни его были сочтены.

Партридж очень хорошо знал, что представляет собой мир апачи. Сражался с ними не один раз. Он не испытывал к ним ни настоящей любви, ни настоящей ненависти. Они были просто частью природы — как торнадо или гремучие змеи. Но он уважал их народ и их обычаи. В бою мало кто из белых мог сравниться с ними. Очень мало. Они были экспертами в области скрытности и маскировки. Они могли слиться с землёй там, где белый человек не увидел бы никакого укрытия.

И так и не узнать, где они находятся, пока их лица не окажутся прямо перед тобой.

Они жили в пустынях и горах сотни лет и плавали в них, как рыбы в ручье. Тени, призраки. В одну минуту они были здесь, а в следующую исчезали. Они совершали набеги и ради удовольствия, и ради выгоды. Партридж не держал на них зла. Такова была их жизнь, и другой они не знали.

А теперь их жизнь близилась к концу.

По какой-то причине это печалило Нейтана. С каждым прожитым годом умирала какая-то частичка старого мира, и вскоре в нём не останется места для таких людей, как апачи, — или для таких, как Нейтан Партридж.

Поездка в Чимни-Флэтс вместе с Уилсонами была со стороны Партриджа не совсем бескорыстной. Возможно, часть него думала, что они хорошие люди, и не хотела, чтобы с ними что-то случилось, но настоящая причина была в том, что если бы кто-то искал его, они не ожидали бы, что он будет ездить с семейной парой. Прошло уже больше десяти дней с тех пор, как…

— Сэр, — услышал он голос мальчика, — а вы быстро стреляете?

Партридж обнаружил, что впервые за эти пять лет у него появилось желание улыбнуться. Но мышцы его рта, казалось, не работали. Лицо затвердело и застыло, как эпитафия, высеченная на мраморе. Он так долго не улыбался, что вообще забыл, как это.

— Нет, сынок, — сказал он. — Боюсь, скорость не имеет большого значения. Важна только точность.

Уилсон рассмеялся, усаживаясь на повозку и забирая у жены поводья.

— Простите его, мистер Смит. Он начитался грошовых романов, и теперь в его голове куча грёз.

— И кто их ему туда вкладывает? — упрекнула мужа Гвен.

Уилсон только заговорщически улыбнулся.

Они выехали вместе, Партридж — во главе. Земля стала плодородной, стоило показаться горам Гила-Бенд. По большей части это все еще была пустыня, но теперь она была покрыта выступами скал и внезапными оврагами. Огромные плоские слои песчаника громоздились друг на друга, как плохо перетасованные карты. На них росли кусты опунции и мохнатые верхушки мескита.

Стук лошадиных копыт и скрип колес фургона прервали полуденные размышления большой гремучей змеи, и она скользнула прочь по песку и камням. Высоко в небе с клёкотом пролетел орел.

Это был хороший знак или плохой?

А Партридж все ехал и ехал, гадая, кто же будет за ним охотиться. За него должна быть назначена награда. Он был в этом уверен. Его будут разыскивать все законники — и федеральные маршалы, и местные шерифы со своими заместителями. Но по опыту он знал, что щедрость и соблазн легкой наживы приведут на его след ещё и убийц и охотников за людьми всех мыслимых мастей — разбойников, отступников, охотников за головами, солдат, потерявших работу. Они всегда искали, чем бы набить карманы.

Даже местные индейцы будут держать ухо востро. Не все, но многие. Для человека в положении Партриджа смерть являлась во множестве форм: виселицы на каждом дереве и ножи за каждым углом.

Но они его не поймают. Не заберут обратно. Он получит то, за чем пришел, и да поможет Бог любому тупому сукину сыну, который встанет у него на пути. Независимо от того, носят они значок или нет, они все равно умрут. Это была мантра Партриджа. Он жил ею и умрёт с нею на устах. Лучше умереть свободным, с пистолетом в руке и кровью во рту, чем жить, как животное в клетке, с полным пузом и набитой несбыточными мечтами головой. Нет, смерть иногда бывает лучше. Иногда это единственный стóящий выбор.

Они миновали глубокую впадину, заросшую кустарником, и начали карабкаться вверх по крутому склону из сланцевых пород. Сердце Партриджа бешено колотилось. Он не мог вспомнить, когда в последний раз ощущал, как бьётся в груди его сердце, живое и мужественное. А сейчас он очнулся, наполняясь горячей жизнью. Это было так давно, так давно…

Внизу, в тени тощих сосен, уютно устроился городок Чимни-Флэтс. Он жил и дышал в зловещих тенях гор Гила-Бенд, которые, казалось, в любой момент могли опрокинуться и раздавить маленькую деревушку.

Партридж изучал скалы и пики, и волнистые белые облака, похожие на комочки распушенной ваты, которые проплывали над их вершинами. Из-за движения облаков казалось, будто гора движется, наклоняясь вперед.

Это была красивая местность. Насколько сухой и безжизненной была пустыня, настолько огромны и шикарны были горы. Покрытые зеленым ковром из елей и пихт, увенчанные белыми снежными поясами склоны…

У Партриджа буквально перехватило дыхание. Он уже забыл, как от всей этой красоты могло захватить дух. Он почти ощущал вкус высокогорного альпийского воздуха, разгоняющего обжигающий поцелуй пустыни.

Чимни-Флэтс занимал большую ровную площадку сельской местности среди скал и утёсов. Со всех сторон виднелись сосны и башни вулканических пород, которые, как ни странно, напоминали кирпичные трубы, торчащие из земли. Отсюда и пошло название деревушки. Но Партриджу эти башни всегда напоминали высохшие и обглоданные пальцы, тянущиеся к небу, словно выжидавшие подходящего момента, чтобы сжаться в кулак и сокрушить дерзкий маленький городок его детства.

— Слава Господу, вот и он, — произнёс Уилсон.

Они с сыном одновременно сорвали с головы шляпы и радостно закричали.

Партридж, несмотря на свой угрюмый вид, радовался за них где-то в глубине своего почерневшего холодного сердца. Возможно, в нём, как в недавно потухшем костре, ещё оставалось немного тепла; просто его нужно было немного пошевелить, вот и все. Он радовался за них, но в то же время и завидовал. Он никогда не познает такого покоя и радости, с какими они наслаждались каждым днём. Его жизнь всегда будет сложной из-за ожидания тяжелой смерти.

С того места, где они находились, Чимни-Флэтс выглядел как скопление поганок. Дома, конюшни, амбары и пастбища — все это было перерезано главной дорогой, вдоль которой стояли церкви, салуны, постоялые дворы, торговые лавки и, конечно же, бордели. Все то, что делало жизнь выносимой и даже приятной. Все строения были высветлены ветрами и непогодой, как кости мертвеца на склоне холма. Справа под холмом виднелось кладбище, а за ним — фермы и бревенчатые дома.

Его не было так долго…

— Здесь я вас и оставлю, ребята, — сказал Партридж. — Возможно, вы захотите рассказать об этих бандитах шерифу, хотя я сомневаюсь, что он захочет возиться с телами. Стервятники с ними скоро расправятся.

— Похоже, мы многим вам обязаны…, - начала было Гвен, но он уже отъехал, вскинув руку в знак прощания.

— Удачи вам, desperado! — крикнул ему вслед мальчишка.

Партридж поскакал прочь и вскоре превратился в тень на вершине холма, а потом и вовсе исчез. Уилсоны некоторое время сидели молча, просто наблюдая за пейзажем, поглотившим их спасителя.

— Сегодня мы можем благодарить Господа за то, что он все еще считает нужным посылать на эту землю таких людей, как наш мистер Смит, — сказала Гвен, поправляя шляпку.

— Именно это я сейчас и делал, — кивнул её супруг.

— Держу пари, он грабитель или убийца, — произнёс Луи. — И разыскивается по всей стране. Как думаете?

— Тише, выдумщик, — сказала Гвен, взъерошив шелковистые волосы сына, которые развевались на ветру, дующем с высоких холмов. — Он вовсе не такой.

Но истина заключалась в том, что мальчик был прав, а они ошибались. То, что они знали о «мистере Смите», заполнило бы наперсток, а то, чего они не знали, переполнило бы океаны. Потому что он был и убийцей, и грабителем и занимался многими вещами, о которых они никогда не узнают. И не должны знать.

Но в данный момент в первую очередь он был человеком в розыске.

Потому что около двух недель назад он сбежал из тюрьмы в Юме.

ГЛАВА 2

Партридж остановился на кладбище, у которого не было названия.

Он родился в Уичито в штате Канзас, но вырос в Чимни-Флэтс, и никогда не слышал, чтобы это место называлось иначе, чем «кладбище на холме» или «старое кладбище вон там».

Он привязал своего мерина к чахлому сухому дубу и двинулся среди могил.

В основном это были простые деревянные кресты с табличками, но изредка встречались и мраморные плиты кого-то из зажиточных членов общины. И те, и другие были обветрены и выцвели на палящем солнце.

Здесь лежала и его мать. Она умерла около семнадцати лет назад. Как и его младшие брат и сестра, которые умерли от гриппа одной долгой, суровой зимой, когда Партриджу было всего семь лет.

Он отыскал их кресты.

У него вдруг перехватило горло. Выцветшие, облепленные плесенью, разрушенные суровым климатом — но он нашел их. Он смог. Всё в порядке.

Мама. Сестра. Брат. Бок о бок лежавшие в земле долгие годы.

Партридж скучал по ним. Он не думал о них много лет… но теперь, когда вспомнил, он скучал по ним.

Так давно. Так чертовски давно.

Господи.

И ещё он завидовал им. Мёртвым. Ушедшим.

Почему сейчас он этого чуть ли не желал? Может быть, потому, что жизнь превратилась в бесконечную череду трудностей, громоздящихся одна на другую, и когда он смотрел в будущее, то видел только боль, отчаяние и смерть?

Возможно. Но когда он думал о них, лежащих в могиле, какая-то часть хотела свернуться калачиком рядом с ними и заснуть. Просто заснуть. Так было бы намного проще.

Но он пришел сюда не за этим. Может быть, ему вообще не следовало приходить сюда.

Он вставил черную сигару в уголок рта, закурил и медленно затянулся. С гор дул холодный, как промороженные кости, ветер. Он дул сквозь сосны позади, уныло завывая на открытой местности.

Партридж проглотил свое горе, свою тоску по давно умершим. Они, словно огромный сгусток теплого жира в горле, не давали дышать. Но потом стало лучше.

Он пошёл вдоль могил. Глядя. Выискивая глазами.

Она была где-то здесь. Должна быть.

Партридж всё шёл и шёл, и испуганные кузнечики отпрыгивали в стороны из-под его сапог. Где-то застрекотала цикада.

Он продолжал искать, но не переставал прислушиваться к приближению всадников. То, чего он ожидал, могло произойти в любой момент, и он должен был быть готов. Пальцы коснулись «кольта». Он слышал, как его мерин бьёт землю копытом, дергая за поводья, привязанные к обгоревшему мертвому дубу.

Мужчина нашел то, что искал, в тенистом месте, скрытом зарослями можжевельника.

Простой деревянный крест, на котором было написано:

АННА-МАРИЯ ПАРТРИДЖ

1861–1885

Вот и всё.

Она мертва.

Партридж снял шляпу и уселся, скрестив ноги, перед могилой. Он вспомнил, когда видел ее в последний раз. Это было на суде. Сразу после того, как его приговорили к десяти годам за ограбление поезда.

Она была молода, красива и полна жизни. Плакала из-за того, что ее мужчину увозят в Аризонскую территориальную тюрьму в Юме.

Партридж облизал губы, не в силах пролить ни слезинки.

Они были женаты всего год. Он был так занят в то время, занимаясь грабежами. Он редко ее видел. Он даже не был уверен, что когда-нибудь любил ее по-настоящему. Попытался представить себя рядом с ней… но в голове все расплывалось.

Он встал и выпустил дым в воздух.

По крайней мере, теперь он знал, что это правда. Это было очень важно.

Начальник тюрьмы в Юме вызвал Партриджа к себе в кабинет в октябре прошлого года, примерно восемь месяцев назад, и сообщил, что его жена погибла при пожаре. И дом тоже сгорел.

Все, что у него было, к чему он мог когда-нибудь вернуться, исчезло. Превратилось в пепел.

Тогда Партридж в это не поверил.

Но сейчас у него не было выбора.

Он раздавил сигару сапогом и вскочил на коня. Он должен увидеть развалины дома. Вот что ему сейчас нужно. А когда он доберется туда, то начнет копать. Начнёт просеивать старое пепелище и старые воспоминания.

«Потому что то, за чем я пришел, все еще там, — подумал он. — Похоронено в холодной земле под погребом».

И он не собирался без этого уходить.

Партридж вырос в Чимни-Флэтс и честно не мог припомнить, чтобы видел своего отца больше трех-четырех раз. И это ещё в лучшем случае. Подобно сильному шторму, время от времени он врывался в город и заставлял всех прятаться по углам, а затем уходил. В эти редкие случаи он околачивался на ферме — в основном спал или пил в сарае. А через неделю или две он снова исчезал.

И самое странное, что Партридж не мог припомнить, чтобы его мать и отец говорили друг другу больше, чем «доброе утро» или «добрый день».

Это были странные отношения, и даже ребенок это видел. Если бы между ними горела любовь — или хотя бы едва тлела и мерцала — то, казалось, нужно копать и копать, чтобы её отрыть из глубоких пластов.

Джейк Партридж, его отец, был немногословным человеком. Вернувшись домой, он развлекался с друзьями в сарае, где они беседовали до рассвета. И пили, всегда пили. Но с детьми он редко перебрасывался даже единым словом.

Для Партриджа этот человек всегда оставался загадкой. Незнакомец, который навещал его время от времени, тень мимолетной сущности. Партридж помнил, как однажды, когда ему было восемь лет, они вместе охотились на оленей. Там, наверху, в горах Гила-Бенд. Даже тогда он говорил очень мало. Он сильно сомневался, что между ними когда-либо было произнесено больше двух дюжин фраз.

Мать рассказывала ему, что отец вечно ввязывается то в одно, то в другое предприятие, всегда пытается чего-то добиться. Она рассказывала об этом Нейтану так, словно сама хотела в это поверить. И часто — со слезами на глазах.

Может быть, ей нужно было в это поверить. Нейтан знал, что отец привозил им деньги, потому что видел, как тот протягивал матери пачку сложенных купюр. И хотя они никогда не были богаты, у них всегда имелись деньги на еду и одежду — те немногие скудные вещи, которые были необходимы на ферме.

Джейк Партридж был слишком занят, пытаясь поддержать их, чтобы задерживаться надолго.

И Партридж верил в это. Искренне верил. Но когда ему исполнилось четырнадцать лет, случилось то, что все навеки изменило.

Кое-кто рассказал ему правду.

Партридж нашел себе работу в салуне «Четыре метки» в качестве уборщика. После школы он проводил по шесть-семь часов в день, вытирая мочу, кровь и пролитое пиво. И рвоту. Он выволакивал пьяных на улицу и не раз помогал бармену нести изрешеченные пулями тела к повозке гробовщика.

Чимни-Флэтс был и всегда будет жестоким маленьким городком. В нем жили шахтеры, охотники и стрелки. Стрельба была обычным делом.

И вот однажды пьяный помощник шерифа из Финикса оказался в «Четырех метках». Он забрал одного заключенного в тюрьме. Упомянутый заключенный был прикован снаружи бара цепью к коновязи. Какой-то сумасшедший индеец-апачи Тонто, которого разыскивали за убийство в Финиксе.

Каждый раз, когда Партридж выглядывал из дверей салуна, индеец пристально на него смотрел. А если Нейтан задерживался подольше, то апачи начинал петь какую-то местную погребальную песенку.

Помощник шерифа был огромным, тучным человеком по имени Стэннард. На носу у него было опухолевидное разрастание, напоминавшее рожающую мышь.

Дважды за это время он выходил на улицу, шатаясь, и его тошнило, но потом он возвращался обратно и снова начинал пить… после того, как избивал своего пленника пистолетом или мочился на него — что угодно, приходившее ему в голову.

Партридж вытирал стойку бара, когда Стэннард сказал ему:

— Эй, парень. Да, я с тобой разговариваю, чёрт тебя дери! Тащи сюда свою жалкую задницу.

Партридж так и сделал. Он не то чтобы боялся — к тому моменту он уже повидал слишком многое, чтобы по-настоящему бояться кого-то, кроме Всевышнего. Он ежедневно имел дело с пьяницами и головорезами.

Пока он шел к посетителю, его сердце начинало стучать, как военный барабан. И опять-таки — не из страха, а из-за осторожности и гнева, которые медленно закипали в нем, как чан с дегтем. Всю ночь напролет он убирал за этим ублюдком. Табачный сок, сплюнутый на пол. Моча на дверях салуна, которая оказалась там, когда Стэннард никак не мог выбраться наружу.

Партриджа начинало колотить.

Мать говорила ему, что он унаследовал отцовский характер — к добру это или к худу. Но Партридж держал свой норов в узде. Да, в школе у него было пару драк, но в остальном он держал его связанным в мешке, как гремучую змею.

— Да, сэр? — сказал он, глядя в это багровое от выпивки лицо, считая черные обрубки зубов и стараясь не обращать внимания на запах застарелой мочи, который окутывал законника ядовитым туманом. — Да, сэр?

— Сколько тебе лет, парень?

— Четырнадцать, сэр.

Стэннард рассмеялся, отхаркнул комок мокроты и выплюнул его к ногам Партриджа.

— А ты знаешь, что делают с мальчиками твоего возраста в шахтерских лагерях? Знаешь, парень?

— Нет, сэр.

— Так, — вмешался в разговор бармен Мик, — давай-ка мы не будем мусорить.

Лицо Стэннарда, казалось, начало таять и перетекать, как сало на раскаленной крышке печки, превращаясь в зловещую маску.

— Заткни свою пасть, никчемный кусок козьего дерьма, а то я тебя прям здесь и закопаю! — рявкнул он.

Его правая рука потянулась к пистолету на бедре, но кобура была пуста. Казалось, он этого даже не заметил.

Партридж сделал шаг назад. Он знал, где находится пистолет; он видел, как этот хвастливый сукин сын бросил его перед входом. Партридж уже подумывал, не пойти ли ему тайком к Тонто и не порасспрашивать ли, что произошло в Финиксе.

— Как тебя зовут, парень? — спросил Стэннард, снова поворачиваясь к нему.

— Партридж. Нейтан Партридж.

— Партридж? — он скривился, словно откусил кусок гнилого мяса. — Партридж? Твой старик… он ведь не старина Джейк, правда?

Партридж кивнул.

— Это он, сэр.

Стэннард выглядел потрясенным. Если бы кто-то засунул ему в задницу смазанный маслом большой палец, он не выглядел бы более потрясенным.

— Черный Джейк? Чертов убийца, сынок. Ты это знаешь? Убийца-конфедерат, вот кто он такой!

Партридж застыл на месте, обессиленно опустив руки. Это ведь не правда, не правда…

Стэннард замолчал и вскоре отключился. Но правда уже вышла наружу, как отвратительная вонь. И как только это произошло, ее уже нельзя было сдержать.

Когда тем же вечером он спросил об этом у матери, она разрыдалась. Никто — ни друзья, ни соседи — ничего ему не рассказали. Но при этом у всех было одинаковое странное выражение лица — как будто они только что увидели Мрачного жнеца², скачущего в их сторону, и должны были как можно быстрее убираться с дороги.

В те времена шерифом Чимни-Флэтс был огромный и беспощадный человек по имени Раф Шорт. Он был жесток со своими врагами и лишь слегка более доброжелателен со всеми остальными. У него были остроконечные пиратские усы, которые змейкой вились над верхней губой. Но он любил детей, изо всех сил старался быть добрым к ним и защитить их от порока. Именно он дал Партриджу работу в «Четырёх метках».

Когда Партридж пришёл с этим вопросом к нему, шериф спросил:

— А ты в последнее время его видел, сынок?

— Нет. Уже четыре года, — ответил Партридж. — Он как-то заезжал, но…

— Ты его не видел, потому что он в бегах, Нейт. Твой отец — преступник.

Опечаленный, казалось, тем, что все это выплыло наружу, шериф порылся в своем столе и вытащил пачку листовок с описанием разыскиваемых преступников. Они только подтвердили сказанное.

— Мне жаль, что тебе пришлось об этом услышать.

Партридж просто кивнул.

Ему потребовалось несколько лет, чтобы собрать воедино всю правду о «Черном Джейке» Партридже, но он смог. Теперь жизнь его отца лежала перед ним открытой книгой, как вскрытый на столе коронера труп; и история, которую он узнал, была далеко не приятной.

В Нейтане бурлили и кипели гены Чёрного Джейка, поэтому никто не удивлялся, когда Партридж стал тем, кем он стал. Как говорят, кровь — не водица.

Партридж проехал через ельник и свернул на извилистую дорогу, ведущую к старому фермерскому дому. Он медленно двинулся по тропинке, наслаждаясь свежим запахом зелёных сосен. Он проделывал этот путь сотни раз. Каждый шаг мерина, каждый поворот тропы, каждая груда камней, каждый тупик и провал — все это наполняло его мысли воспоминаниями. О том, как мальчишкой бегал по этим лесам. Как стал мужчиной и удивлялся, что его детство пронеслось так быстро. И еще о тысяче других вещей.

Дорога полностью заросла. Колеи, оставленные колесами повозок, всё ещё были видны, но сорняки почти полностью скрыли их. Еще немного — и дороги не будет совсем.

Через некоторое время деревья расступились, и он увидел свой дом.

Дом, который унаследовал от своей матери. Так сказать, семейная ферма. Он вдохнул все это глубоко в лёгкие — заросшие поля, сарай, потрепанный солнцем и ветром, ветряную мельницу, готовую вот-вот рухнуть. Это наполнило его тоской по прошедшим годам.

Но на это не было времени.

Если они ищут его — а он знал, что они ищут, — то именно с этого места они и начнут.

Партридж сидел на коне, прислушиваясь, ощущая, ожидая какого-то знака, что за ним следят и его прихода ждут. Но… ничего. Примерно через пять минут он вновь ткнул своего коня пятками в бока и направился к дому.

На самом деле это был не очень большой дом. Просто бревенчатая постройка с дерновой крышей, но, черт возьми, это был его дом. Теперь, конечно, это была просто куча почерневших бревен, покрытых омертвевшими листьями и сосновыми прошлогодними иголками. Открывшаяся Партриджу картина напоминала пепелище.

Партридж привязал своего мерина к коновязи перед домом.

Он ничего так не хотел, как сесть на траву, полежать на солнышке и позволить воспоминаниям омыть его, как некому безмятежному, вечному море. Разве он просит так много?

Но при нынешнем стечении обстоятельств он понимал, что это все равно что просить луну спуститься с небес. Время было драгоценно, и каждое мгновение, которое он колебался или терял, было смертельно опасно.

Он оставил дробовик в седельной сумке, но взял с собой «кольт» и «винчестер», а затем направился в сарай, молясь, чтобы там еще остались инструменты. Они лежали нетронутыми.

Старый деревянный плуг скоро сгниет и заржавеет. Несколько лопат, грабли, мотыги, топор. Куча сухих листьев, врывавшихся в приоткрытую дверь да так тут и оставшихся. Сено было потемневшим, сухим и пахло гнилью. Партридж слышал, как на стропилах гнездятся голуби и воробьи. С чердака донесся писк белки.

Партридж взял грабли и лопату, надеясь, что их будет достаточно для предстоящей работы. Из листьев выскользнул трёхфутовый маисовый полоз и скользнул по носку его сапога. Партридж знал, что он совершенно безобиден. Он специально держал в сарае несколько штук, чтобы не пускать мышей. Полозы работали даже лучше, чем кошки.

Через несколько минут он уже шел по закопченным остаткам бревенчатого дома. Грубо обтесанные балки опасно балансировали друг на друге. Из-за них вполне мог кто-то на него напасть. Мужчина осторожно двинулся между перекладинами и подныривал под низкие брусья. Ему повезло: самые крупные брёвна откатились в стороны, и Партриджу не нужно было перетаскивать их самому, иначе ему потребовалась бы не одна лошадь, а больше.

Роясь в саже, золе и листьях, он все пытался понять, в какой же именно части хижины он находится, но это было невозможно. Пожар был слишком сильным. Ориентироваться можно было лишь на оставшуюся часть печной трубы.

Через пятнадцать-двадцать минут поисков, рытья лопатой, сгребания мусора, потения и проклятий он нашел то, что искал: железный засов. Проржавевший и заедающий, он торчал из золы.

Отодвинув в сторону груду досок, Партридж сумел открыть люк. К этому времени он уже был покрыт черной сажей и обсыпан серым пеплом. Голыми руками расчистил от грязи крышку люка и потянул кольцо на себя.

Погреб остался нетронутым.

Он был около четырех, может быть, пяти футов в глубину; из земляных стен торчали, как скелетообразные пальцы трупа, сухие корни деревьев. Партридж бросил туда лопату и грабли и прыгнул вниз, на дно погреба. У одной из стен стояла лестница, но он больше ей не доверял. У второй стены теснились низкие полки. Земляной пол был усыпан осколками разбитого стекла. На полках стояли маринованные огурцы, бобы и лук. Из-за жара пламени все стеклянные банки полопались.

Он вспомнил, как сам раскладывал маринованные огурцы по банкам. Он. Нейтан Партридж, закоренелый преступник. Но это нравилось ему ещё с детства, а потом пригодилось и во взрослой жизни.

Партридж убрал с пола осколки и начал копать.

Он закопал сейф на глубине трех футов. В этом не было никаких сомнений. Партридж постоянно думал в тюрьме об этом ящике и о спрятанных в нём мечтах.

После того как «банда Гила-Ривер», как их стали называть, была уничтожена, за исключением самого Партриджа, он собрал всю их добычу и положил ее в сейф. Более 80 000 долларов.

Об этом знали только он и Анна-Мария. Партридж закопал ящик, и вскоре после этого за ним пришли. Его отвезли в Чимни-Флэтс в цепях. Он не сопротивлялся.

Партридж докопал до трёх футов. Потом до четырёх.

Сейф должен быть здесь.

Он продолжал копать, пока в полу не образовалась довольно глубокая пещера. Но там не было ни сейфа, ни денег, ни каких-либо свидетельств их нахождения. Измученный, задыхающийся, с потемневшими от грязи лицом и руками, Партридж, наконец, сдался. Их просто там не было.

Возможно, после его ареста их нашли законники. Возможно, но маловероятно. В тюрьме была своя сеть новостей, и если бы власти нашли сейф, Партридж бы услышал об этом. Да и Анна-Мария не упоминала в своих письмах, что они обыскивали дом.

Он строго-настрого запретил ей — пока они болтали в его тюремной камере в Финиксе — когда-либо кому-нибудь упоминать о добыче или даже случайно упоминать о ней в письмах, которые она ему писала. Но он был уверен, что если бы дом перевернули вверх дном, его жена обязательно упомянула бы об этом факте.

Выходит, если это не законники…

Партридж сидел на сырой, холодной земле и думал. Думал. Начальник тюрьмы сказал ему, что она погибла в огне. Значит, не она сбежала с деньгами. Может быть, она выкопала ящик и перепрятала его где-нибудь в другом месте?

Если так, то его мечты о том, чтобы забрать деньги и поехать в Мексику богатым человеком, развеялись как дым.

Только Анна-Мария знала, что произошло на самом деле.

Но она была мертва… Ведь так?

Партридж намеревался это выяснить.

Для следующего шага ему нужно дождаться темноты.

Он повел своего мерина в лес, через предгорья и заросли, пока не нашел ручей, который искал. В начале лета ручей был еще глубоким после зимнего паводка. Мальчиком он ловил здесь форель. Он знал каждый камень, каждый изгиб, каждую заводь. Сняв с себя грязную одежду, окунулся в воду и тщательно вымылся куском мыла. Его мерин, привязанный под раскидистыми ветвями большой ивы, щипал траву и прихлопывал хвостом мух.

Когда Партридж вымылся, то надел коричневые брюки на шнуровке и серую армейскую рубашку, накинув на плечи подтяжки. Одежда на нем была немного мешковата, но когда ее заимствуешь у покойника, выбирать не приходится.

Он сел на берегу и принялся жевать вяленое мясо, потягивая из фляжки воду.

Он пытался разобраться во всем происходящем, найти хоть какой-то смысл.

Они с Анной-Марией были женаты всего год, когда он отправился в тюрьму. И все это время он ездил с Бандой Гила-Ривер. Он почти не видел жену. Он планировал последнее ограбление, последнюю работу. Всё ради них двоих. С такими деньгами они могли бы поехать, куда угодно.

Партридж подумывал о ранчо на территории Монтаны. Никогда там не был, но ему нравилось то, что он слышал. Горы, густой лес. Но никакой чертовой пустыни. Таковы были его планы. А потом его арестовали и дали десять лет строгого режима.

А Анна-Мария?

Что он на самом деле знал о ней?

Ему было больно думать плохо о мертвых… но правда заключалась в том, что он не знал ее по-настоящему. Он влюбился в её прекрасное лицо, в её каштановые локоны, в её крепкое и упругое тело под платьем. Но помимо этого, он знал крайне мало. Свадьба прошла очень быстро. А когда праздник закончился, он уехал вместе с бандой. Время от времени возвращался домой на несколько дней. Вот и все.

Господи, он начинал думать, что…

Но тут появился всадник, и времени на раздумья уже не осталось.

* * *

— Мы полагаем, — сказал охотник за головами, — наш парень, должно быть, залег где-то здесь.

— Серьёзно? — вскинул брови Партридж.

Картина разворачивалась какая-то невероятная. Кресс был охотником за головами и охотился за Партриджем. Он начал в Юме и прочесывал пустыню и холмы в течение последних двух недель, прежде чем приехать сюда. А сейчас понятия не имел, с кем именно разговаривает.

— Я бы на его месте уже был в Мексике, — усмехнулся Партридж.

Кресс понимающе ухмыльнулся.

— И ты так думаешь, да? Но этот Партридж… у него где-то спрятана добыча. Законники так и не нашли, где именно. Если я доберусь до него, — он снова гортанно рассмеялся, — может быть, я заставлю этого грабителя и убийцу сказать мне, где он спрятал деньги. А потом разворочу ему картечью живот.

Партридж лишь кивнул.

Значит, власти так и не добрались до денег. Выходит, в этом всё-таки замешана Анна-Мария…

Партридж продолжал наблюдать за охотником за головами поверх низкого пламени костра, который они развели. Он пил кофе охотника за головами, постоянно помня о «кольте» у своего бедра.

Рядом с Крессом на траве лежал двуствольный «ремингтон». Мужчина абсолютно не узнавал в собеседнике Нейтана Партриджа.

Неужели тюрьма так сильно его изменила? Он знал, что похудел, стал более жилистым и мускулистым. Лицо осунулось, скулы заострились от старости. Наверно, он действительно выглядит как другой человек.

Кресс тем временем рассказывал о других разбойниках, которых загнал в землю. Он был одет в потёртые, изношенные оленьи шкуры, которые были темны от пота и земли. От него пахло грязью и мочой — слишком много ночей он провел спящим в кучах листьев и канавах. Лицо его было сплошь покрыто оспинами, а с подбородка свисала сальная бородка.

— Я только что был у него дома, — сказал Кресс. — Точнее, в том, что осталось после пожара. Думал, может быть, мне повезет. Наверно, он прячется в горах. Но я его вынюхаю. Я всегда так делаю.

Вздохнув, Партридж еще раз взглянул на плакат Кресса с разыскиваемыми преступниками. Он хорошо помнил эту фотографию. Снимок был сделан в Чимни-Флэтс вскоре после его ареста.

Но Партриджа продолжало беспокоить то, что существовала и более свежая его фотография. Её сделали для досье тюрьмы Юма. К счастью, у этого парня её не было. Пока не было.

Вопрос один: что делать дальше?

Кресс представлял для него угрозу. Такие люди, как он, постоянно приходили и уходили. Если охотник за головами исчезнет с лица земли, никто ничего не заподозрит. По крайней мере, какое-то время.

Партридж был сыт по горло убийствами. Он так устал от этого. Основные поворотные точки его жизни были ознаменованы какими-то убийствами. Но, похоже, у него просто не было выбора.

Его рука скользнула по колену, медленно приближаясь к «кольту».

Кресс отхлебнул кофе, скривился и, опустошив жестяную чашку, отставил ее в сторону. Он сидел и смотрел на Партриджа так, словно действительно видел его впервые, хотя они уже битый час обсуждали последние события.

— Ты уверен, что мы никогда не сталкивались друг с другом? — поинтересовался Кресс, и глаза его сузились, превратившись в щёлочки. — Что-то в твоих глазах… мне знакомо.

Может, как охотник за головами он и был хорош, но умом не блистал.

Партридж одним быстрым движением вытащил «кольт».

Кресс вздрогнул и искоса глянул на свой дробовик. Он попытался улыбнуться, но ему удалось лишь слегка приподнять брови. Партридж видел и раньше такое выражение лица.

Кресс облизнул губы. Его зубы были выщерблены, как надгробные камни, цвета пожелтевшего снега… да и было их немного.

— Какая-то проблема, друг мой? — тихо произнёс он.

Партридж не сводил с мужчины глаз.

— Только одна, — ответил он, бросая листовку со своей фотографией в костёр и наблюдая, как её охватывают языки пламени. — Меня зовут Партридж.

Глаза Кресса расширились и стали похожи на две полные луны на желтоватом, изрытом язвами лице.

— Твою мать… Твою мать!

Он быстро пришел в себя. Вздохнув, осторожно засунул за щеку кусок жевательного табака.

— Лучше всего для тебя, мистер Партридж, просто сдаться. Видишь ли, я связался с двумя другими мужчинами. Один из них — индеец. Команчи. Если со мной что-то случится, они будут преследовать тебя до самой смерти.

— Серьёзно? — хмыкнул Партридж.

Кресс посмотрел на собеседника.

— Я говорю правду…

— Точно? А почему у меня такое чувство, будто ты пускаешь мне дым в глаза и ждёшь, что я куплюсь?

Лицо охотника за головами исказилось в злобном оскале, он дернул головой и выплюнул струю табачного сока в кружку беглеца. Партридж перебросил «кольт» на левое предплечье и выстрелил Крессу прямо в лицо. Пуля выломала ему нос, и Кресс упал на спину, взмахнув руками, его лицо превратилось в окровавленные обломки. Он корчился и стонал на земле, и Партридж всадил ему еще одну пулю в голову. Кресс затих.

«Да ты просто настоящий кошмар, — произнёс голос в голове Партриджа. — Убил за сегодня уже четверых — а ведь день ещё даже не закончился».

Но это в нём говорило чувство вины. Самобичевание. Вот что мог бы чувствовать законопослушный человек — человек, которого поедает мораль и личная этика.

Но всё человеческое теперь было Партриджу чуждо. Он видел только деньги и свободу, и да поможет Бог любому самодовольному, заблуждающемуся на его счёт ублюдку, который встанет на пути Нейтана.

Милосердие? К чёрту милосердие. Теперь он был намного дальше от этого. Если для того, чтобы получить деньги и то, что к ним прилагалось, потребовалась бы кровь, он бы пролил галлоны этой дряни. Её ведь всегда потом можно смыть.

Да и ко всему прочему, а кого он убил? Трёх убийц-насильников с большой дороги? И Кресса — старого охотника за головами? Он был готов поспорить, что они никогда не проявляли милосердия ни к одной живой душе. На его месте они поступили бы точно так же, а возможно, и хуже.

Размышляя об этом и таща труп охотника за головами в кусты, Нейтан понял, что на самом деле не винит этих людей. Ни одного из них.

Он знал таких людей. Ветераны войны. Люди, которые, когда военные действия закончились, оказались без работы, их единственными навыками были убийство и охота. Такими их сделала война. Союз или Конфедерация — всё едино; снимите с них мундир — и они будут абсолютно одинаковыми.

Он похоронил Кресса в неглубокой могиле и обыскал его седельные сумки. Нашел немного жевательного табака и вяленого мяса, хороший охотничий нож и около сорока долларов купюрами. Полезные находки он забрал, затем снял с лошади Кресса седло, сумки и остальное снаряжение и закопал их вместе с телом. Единственным оружием у охотника за головами был «ремингтон».

«От него тоже придётся избавиться. Слишком приметный».

Он выпустил всю обойму в землю рядом с лошадью Кресса, и животное бросилось вверх по горной тропе.

На этом с Крессом было покончено.

Мужчина ждал заката солнца. Потому что то, что он должен был сделать, требовало темноты.

* * *

Освещенное слабым лунным светом, на холме раскинулось кладбище — тенистое пространство, покрытое крестами, надгробьями и скалистыми деревьями.

Партридж привязал свою лошадь внизу, в зарослях, и пошел пешком. Дул сильный ветер, прохладный и настойчивый. Листья рассыпались под ногами. Где-то вдалеке ухнула сова. В небе плыл серп луны, узкая полоса облаков касалась его кончиками своих призрачных пальцев.

Партридж видел раскинувшийся внизу на равнине Чимни-Флэтс; большая часть городка, переполненного повозками и лошадьми, была освещена. Время от времени из одного из салунов доносились крики или звуки музыки.

Партридж был совсем один. Наедине с мертвецами.

Чиркнув спичкой о подошву, Партридж зажег фонарь, который взял из сарая, и сделал освещение минимальным. Как раз настолько, чтобы хватило света рассмотреть окружающие вещи. Чтобы сделать то, что должно быть сделано.

Отыскав могилу Анны-Марии, Нейтан поставил фонарь на землю и положил рядом лопату. То, что он делал, было немыслимо, отвратительно.

«Но отчаяние не знает границ», — подумал он.

Облизнув губы, мужчина смахнул с земли листья и ветки, упавшие с соседнего дерева. Партридж потёр руки друг о друга в попытке согреть, поднял лопату и погрузил ее в холодную землю. Внезапный порыв ветра распахнул полы его длинного плаща.

Партридж начал видеть мир по-иному: луна, ветер, глухой стук лопаты, вгрызающейся во влажную землю, черная грязь, сваленная в кучу, вой койота где-то в горах…

Ему было больно опускаться до этого.

Превращаться в обычного расхитителя могил.

Но он должен был знать. Он должен был знать. Ему потребовалось около двадцати минут, чтобы преодолеть три фута земли. Это было нелегко. Она пробыла в земле всего семь-восемь месяцев, но почва уже стала твердой. Каменной. От неё пахло сыростью и мраком, как от гниющего бревна.

Пыльник уже висел на ближайшем дереве, рубашка была расстегнута до пояса, лицо покрыто бисеринками пота, но Партридж продолжал копать. Гадая, думая, представляя, каково будет, когда он ударит лопатой по простому сосновому ящику, когда сломает засовы и распахнет его. Запах разложения. Вид лица его жены, превращающегося в покрытую плесенью голую кость…

Партридж так погрузился в мрачные мысли и ритмичный стук лопаты, вгрызающейся в землю, что даже не услышал, как кто-то приближается.

Он так и понял, что за спиной стоит человек, пока глубокий, звучный голос не произнес:

— Во имя всего святого, что ты тут делаешь?

ГЛАВА 3

— Причина, по которой я еду за ним, заключается в том, что это моя работа, — произнёс Джон Пеппер. — Вот почему я это делаю, понимаешь? Меня назначили Соединенные Штаты Америки, и будь я проклят, если отнесусь к своей работе легкомысленно. Если есть какое-то дело, я его выполню. И не потому, что я лично в этом заинтересован, а только потому, что это — моя работа.

Голос Пеппера был сильным и уверенным, но Террел Хоббс, шериф Юмы, не был до конца убежден. Иногда, если знаешь человека так, как он знал Пеппера, нужно нечто большее, чем простое заверение в исполнении долга. Намного большее.

Положив ноги на стол, Хоббс потягивал кофе из жестяной чашки.

— Я вовсе не пытаюсь учить тебя работать, Джон. Видит Бог, я бы никогда этого не сделал. Я просто не могу отделаться от мысли, что тебе стоит отказаться от этого дела. Пусть этим займется кто-нибудь другой.

Пеппер пристально посмотрел на него, а потом отвернулся.

Казалось, его одновременно заинтересовало всё, кроме лица Хоббса, — и футляр с пистолетом на стене, и календарь рядом с ним, и оживлённое движение на улице, и даже помощник шерифа, вытаскивающий из камер ночные горшки, чтобы вылить их в уборную в переулке.

Пеппер скрутил сигарету и закурил.

— Я собираюсь вернуть Партриджа, — произнёс он, выпуская струю дыма. — Вот и всё.

— Живым или мёртвым?

— А это уже зависит от него самого.

— Да, полагаю, именно так, — кивнул Хоббс.

Пеппер отхлебнул кофе, и вдруг, когда он уже собирался поставить жестяную чашку обратно, его рука начала дрожать. С огромным трудом он поставил кружку на стол, не пролив ни капли.

— Ты в порядке, Джон? — с беспокойством спросил Хоббс.

Пеппер помассировал виски.

— Голова разболелась, — сказал он. — Достаёт меня время от времени.

Хоббс посмотрел на него, не отводя взгляда. У него было неприятное чувство, что тут скрывается нечто большее… но он не стал настаивать. Он знал, что маршал не станет делиться с ним тем, что считал личным.

Лицо Пеппера было обветренным, как старая оленья шкура, отполированное многими тяжелыми годами, проведёнными на многих трудных тропах. Оно было испещрено морщинами, нижнюю челюсть обрамляла коротко подстриженная борода, а пронзительные, ярко-синие глаза постоянно пристально наблюдали за происходящим. И, тем не менее, лицо Пеппера не выглядело недружелюбным — лишь волевым и решительным.

Хоббс поставил чашку на стол.

— Ты же меня знаешь, Джон. Мы дружим уже двадцать лет, и ты знаешь, как я поступлю в любой ситуации. Я говорю то, что думаю. И я хочу сказать тебе, что считаю это дело слишком личным.

— Значит, мне придется держать свои чувства в узде.

— А ты сможешь?

Пеппер молча вскинул брови.

Хоббс усмехнулся. Ну, конечно, маршал сможет. Хоббс ещё не встречал человека, который сдерживал бы свои эмоции лучше, чем Джон Пеппер. Он всегда вёл себя одинаково. Никогда не злился и не радовался, не был ни счастливым, ни печальным. Его лицо было лицом вырезанного из дерева манекена — всегда неподвижное и бесстрастное.

Но Хоббс беспокоился. Беспокоился потому, что этот человек повидал многое, но редко говорил о пережитом. И к этому добавлялся ещё и тот факт, что Пеппер был уже не молод. Пятьдесят четыре года — это, конечно, ещё не старость, но уже и не молодость.

— Я просто хочу сказать, Джон, что Партридж был женат на твоей племяннице…

— Моя племянница мертва. Мы оба это знаем. — Он затянулся сигаретой. — Я не виню Партриджа в ее смерти. Он был в тюрьме. Пожар произошел случайно. Я собираюсь поймать его, потому что это моя работа. Вот и всё.

Хоббс прищурился.

— Насколько я помню, ты был против этого брака.

— Конечно, я был против. А ты бы не был?

— Определённо, был бы.

— Я не виню Партриджа за то, кем он стал. В его жилах течет кровь Черного Джейка. Я не испытываю неприязнь лично к этому человеку, но я не одобряю таких, как он. Как и ты.

С этим было не поспорить.

Из генов «Чёрного Джейка» Партриджа ничего хорошего получиться не могло.

Черный Джейк был вором, игроком, убийцей и разбойником с большой дороги. За годы грабежей и мародёрства он приобрел некую «фирменную черту»: например, когда он останавливал дилижанс, то убивал всех, кто в нём находился. Он был из тех, кто свято чтит правило: лучший свидетель — это мёртвый свидетель.

Ещё задолго до войны между Штатами у Черного Джейка за плечами была кровавая история.

Когда территория Аризоны была провозглашена, а затем отделена от Союза, Джейк присоединился к партизанским силам Конфедерации и поехал с печально известным «Кровавым Биллом» Андерсоном³ в Миссури, а затем вместе с Андерсоном присоединился к рейдерам Квантрилла в зверствах в Лоуренсе, штат Канзас. Позже, опять же вместе с бандой головорезов Андерсона, Черный Джейк участвовал в резне в Сентрейлии вместе с братьями Джеймс. Однако после войны партизан и убийц не амнистировали, и «Чёрный Джейк» Партридж провел остаток своей жизни в розыске.

В Аризоне он собрал банду ветеранов Конфедерации и, подобно банде Джеймса, с которой связался раньше, начал совершать набеги, грабить и убивать.

В 1874 году его банда была расстреляна федеральными войсками во время неудачного ограбления поезда в Нью-Мексико. Сам Чёрный Джейк выжил, но через год был арестован агентами Пинкертона. Он был повешен в Уикенберге, штат Аризона в 1876 году.

Хоббс тоже был там. Это был один из самых лучших дней на его памяти.

Война закончилась, и чем скорее страну смогут очистить от бандитов-убийц, тем лучше. А никто не был так эффективен в охоте на преступников, как Джон Пеппер.

Хотя сам был ветераном Конфедерации, но верно служил Союзу, как и до войны. Он не давал пощады партизанским отрядам, которые на самом деле были обычными разбойниками — как во время войны, так и после нее. А многочисленные сочувствующие им вызывали у Пеппера тошноту. Многие благодаря ему оказались на суде, а многие — в могиле.

Но такова была его работа.

Джон Пеппер был заместителем маршала США по Юго-Западному округу Аризоны. Он был профессиональным судебным исполнителем. Родился на ранчо Лонгхорн в Техасе. Скотоводство было его жизнью до тех пор, пока не началась война на пастбищах и соперничающие владельцы ранчо не пригнали вооруженных людей.

Его родители были убиты, а ранчо сожжено дотла. Местный шериф, который прочно обосновался в карманах богатых владельцев ранчо, отказался выслеживать виновных. Поэтому шестнадцатилетнему Пепперу пришлось сделать это самому.

На это у него ушло четыре года, но он привел к ответу бандитов — троих живых и двоих мертвых. За это время у него сложилась определенная репутация среди представителей закона. После этого у охотника за людьми сменилось много работ: железнодорожный детектив, солдат, борец с индейцами.

В 1875 году он был одним из двухсот заместителей Маршала США, нанятых судьей Исааком Чарльзом Паркером для розыска преступников в западном Арканзасе и на Индейских территориях. Это был необузданный край, край беззакония — идеальное убежище для преступников и бандитов, скрывающихся от правосудия.

На этой территории было очень мало городов и ни одного настоящего законника — только огромное количество индейцев, в чью юрисдикцию входили только их соплеменники.

Она стала для Джона Пеппера первой ступенькой учёбы. Большая школа, занимавшая около 75 000 квадратных миль труднодоступной местности. И он, наконец, смог стать экспертом в том, в чём прежде был просто «хорош». Как и другие помощники шерифа, Пеппер выехал из Форт-Смит в Арканзасе в Форты Рино, Силл и Анадарко, проделав путь в восемьсот миль… хотя кто это считал?

Иногда он ездил один, а иногда — с одним-двумя напарниками и поваром. Он выслеживал банды убийц, контрабандистов виски, конокрадов и грабителей.

Индейская территория была рассадником порока. В те годы Пеппер общался с такими легендарными законниками, как Билл Тилман, Хек Томас, Басс Ривз. Людьми, которые были мастерами своего дела.

После Индейских территорий он несколько лет ездил с техасскими рейнджерами, выслеживая Команчерос, отступников-команчи, и даже преследуя разыскиваемых людей в глубь Мексики.

Вскоре после этого, после недолгого пребывания в Уэллс-Фарго, он был назначен заместителем Маршала США по Юго-Западному округу. Его предшественник был убит охотниками за скальпами с юга от границы, которые выискивали скальпы индейцев-марикопа.

В общем, практически единственное, чем занимался Джон Пеппер, была охота за людьми.

И у него хорошо получалось. Эффективно. На работе, где большинство мужчин умирали задолго до того, как им исполнялось сорок лет, Пеппер неумолимо двигался вперёд. В него трижды стреляли, дважды кололи ножом; его сбрасывало с лошади, когда динамитная шашка превратила коня в кусок кровавого мяса, его пытали индейцы-кайова… но он не останавливался.

Как однажды сказал ему один из рейдеров чирикауа, он обладал «сильным духом». И, возможно, это было правдой. А может быть, ему просто чертовски везло. Как бы то ни было, он был легендарной фигурой как среди представителей закона, так и среди преступников.

Но, несмотря на все это, он был просто человеком. Может быть, более удачливым; может быть, более жестким, чем большинство, но все же… человеком.

И после тридцати с лишним лет конфликтов с худшими отбросами Запада его годы лишь прибавлялись. И это больше всего беспокоило Хоббса. Пеппер не мог жить вечно.

— Может, ты хотя бы подождешь до утра? — с надеждой спросил Хоббс.

— Нет. Ночь — лучшее время для начала пути. — Он раздавил сигарету в пепельнице. — Если честно, мне лучше поторопиться.

— Хотел бы я отправиться вместе с тобой.

Пеппер пожал плечами.

— Ни к чему. Скоро я вернусь с Партриджем. Так или иначе.

— Удачи, — крикнул Хоббс в спину удаляющемуся Пепперу, но тот уже не слышал.

* * *

Ночью в пустыне прохладно.

Прохладно, темно и спокойно, как на дне мрачного моря. Некоторые мужчины боялись путешествовать по ней после захода солнца, но Пеппер не был одним из них. В своей карьере охотника за головами он обнаружил, что как только неумолимое солнце скрывалось за горизонтом, путешествие по пустыне становилось в разы быстрее.

Некоторые мужчины, как он полагал, просто суеверны. Они боялись ночи и всего, что в ней таилось, но на самом деле для этого не было никакой причины. Ибо в ночи не было ничего такого, чего не было бы в светлое время суток. И если индейцы-апачи или головорезы-разбойники решили убить и ограбить человека, то им всё равно, делать это днём или ночью.

Небо напоминало по цвету каминный пепел; время от времени тучи расступались, чтобы позволить глазу луны ослепительно засиять и омыть все вокруг жутким, нереальным сиянием.

Пеппер ехал по плотно утрамбованной тропе, его жеребец двигался медленно и осторожно. Он брел по ровным пустошам и, наконец, очутился среди диких ландшафтов гигантской страны кактусов, окрашенной бледным лунным светом. Он был каким-то призрачным, несущим угрозу. Полный таящихся теней и тянущихся из тьмы пальцев, созданных этими странными на вид суккулентами. Хорошие места для бандитов и перебежчиков. Легко в темноте пустить пулю в одинокого всадника. Но это были не те мысли, которые стоило разводить по ночам, и Пеппер удивился, как ему вообще такое в голову пришло.

Это просто еще один след, по которому он шел. Еще одна тропа, еще одна ночь. И, по правде говоря, за все эти годы мало что изменилось.

«Это всё, что я умею, — подумал мужчина. — Это всё, что я знаю».

Тропы, ночёвки в палатках. Постоянная охота то на одного человека, то на другого. А между заданиями — почти полная пустота. У него никогда не было времени, чтобы жениться и завести семью.

У Пеппера где-то был сын… сын, которого он зачал вне брака с фермерской девушкой в Алабаме во время войны. Он никогда не видел этого ребенка. Бесчисленное количество раз он думал о том, чтобы найти его, и каждый раз отступал. А ведь сейчас парню уже должно быть двадцать два…

Что это было? Трусость? Может быть. Но кто он такой, чтобы внезапно вмешиваться в жизнь мальчика? Он не был отцом, когда мальчик нуждался в нем. А теперь было уже слишком поздно. Или, по крайней мере, так Пеппер твердил себе все эти годы.

В последнее время Пепперу казалось, когда он бродил один по тропам, как сегодня ночью, его ум начинал жить собственной жизнью и внимательно изучать прошедшие годы. Пепперу это не нравилось. Ему это не нужно. Человеку нужна ясность, когда он охотится за беглецами и преступниками; ему не нужны эмоции, воспоминания и чувство вины, размывающие тонкие грани решений и поступков.

В работе Пеппера все должно было быть черно-белым. Он был добрым человеком. И заботливым, когда это позволяли обстоятельства.

Проблема заключалась в том, что в своей профессии мужчина должен был слишком часто закрывать глаза на страдания и игнорировать такие вещи, как сочувствие и милосердие, если он хотел выполнить свою работу.

И все это в последнее время беспокоило Пеппера больше, чем когда-либо.

Может быть, дело было в незаметно подкрадывающейся старости. Может быть, он просто размяк. Как бы то ни было, он продолжал видеть свою распростёртую перед взором жизнь, бесчисленные упущенные возможности и никогда не сделанный выбор.

А если он вспоминал тех людей, которых убил или арестовал… он уже не мог ясно представить себе их лица. Все они выглядели одинаково.

И это его сильно беспокоило, потому что когда-то у него была фотографическая память и личная воображаемая галерея достижений из пойманных преступников. А теперь вся эта галерея пожелтела и выцвела, как старые фотографии, приколотые к стене. И он думал, что дело в возрасте… или чём-то похуже.

От некоторых фактов нельзя просто отмахнуться. Головные боли, которые мучили его в течение последнего года, становились все более частыми. Приступы дрожи, которые когда-то были редкостью, теперь стали обычным явлением и случались по нескольку раз в день. А когда они начинались, перед глазами темнело и тускнело, будто выключали свет. Все становилось расплывчатым и теряло всякую ясность.

Возможно, когда всё закончится, он обратится к врачу.

Возможно.

На вершине скалистого утеса Пеппер остановилась. Прищурившись в темноте, он осмотрел пройденную местность. Да, они были там, сзади. Он чувствовал их за своей спиной с тех пор, как покинул Юму.

«Повозка с небольшой группой, — подумал он, — а впереди еще один всадник».

Они держались позади, стараясь двигаться незаметно, но мало кто мог выследить Джона Пеппера без его ведома.

Он знал, что было бы достаточно легко свернуть с тропы и сбить их с толку, увести в неправильном направлении и ускакать, оставив их гоняться за собственным хвостом.

Но он не собирался этого делать.

* * *

Не прошло и трех часов после отъезда из Юмы, как Пеппер привязал свою лошадь на краю высохшего русла ручья и отправился собирать хворост.

Разведённым им костёр был небольшим, но полезным. Достаточным для того, чтобы заварить целый кофейник. Пока кофе варился, мужчина ждал, когда подъедут всадники. Потому что знал, что они приедут.

Спустя двадцать минут так и случилось.

Костер уже вовсю горел, а кофе был горячим, когда одинокий всадник поднялся на соседний гребень и, оставшись верхом, посмотрел вниз на Джона Пеппера и его маленький лагерь. Пеппер был готов к встрече с ним. Если возникнет необходимость, его кольты будут ждать.

Через несколько минут подъехала повозка и остановилась позади всадника.

Пеппер слышал, как там, наверху, фыркают лошади. Судя по виду, это был старый фургон индейцев. Но в темноте трудно было сказать наверняка.

Пепперу все это было безразлично, но если они хотят быть мирными и законопослушными, то он будет рад их видеть. А если они захотят подраться… что ж, в любом случае он их не разочарует.

— Да подходите уже, — крикнул им Пеппер.

Мгновение спустя всадник привязал свою лошадь к повозке. Вместе с возницей фургона он спустился вниз. Пеппер знал, что это охотники за головами, даже не разглядывая их слишком внимательно.

Они следили за ним с самой Юмы. Для этих охотников не было ничего необычного в том, чтобы следовать за законниками на почтительном расстоянии, надеясь, что их приведут к богатой добыче.

Пеппер решил, что эти двое знают, кто он такой и за кем охотится. Вероятно, они ждали на другой стороне улицы, пока он ходил к Хоббсу.

И снова ничего удивительного.

— Можно ли присесть у твоего костра, друг? — спросил первый. Он был маленьким и юрким, носил потрепанную шляпу-котелок и изношенное, как старые коврики, суконное пальто.

Пальто было распахнуто; под ним виднелись засаленные оленьи шкуры и приклад старого армейского «ремингтона» калибра.44, торчащий из самодельной кобуры. Лицо мужчины было небритым, а зубы — желтыми, как собачья моча.

— Меня зовут Фаррен. Кой Фаррен. А это мой брат, Джон Лайл. И мы, конечно же, ценим ваше гостеприимство, маршал, — произнёс он с вирджинским акцентом, густым, как французский шоколад.

Сказав это, он посмотрел на звезду, приколотую к куртке Пеппера, хотя законник не сомневался, что тот знал, кто такой Пеппер, ещё когда они покидали Юму.

— Боюсь, у меня нет лишних чашек, — сказала им Пеппер. — Путешествую налегке.

Но это не оказалось проблемой. У братьев Фаррен были свои собственные.

Пеппер решил, что теперь они квиты — он и охотники за головами. Ибо точно так же, как они знали, кто он такой, теперь он знал, кто они такие.

Братья Фаррен.

Они были охотниками за головами с настораживающим послужным списком; они предпочитали приносить людей скорее мертвыми, чем живыми, и очень часто — только головы, которые они отрезали от тел и носили в кожаных сумках, привязанных к седлам. Они были из тех людей, которые действуют прямо на грани закона… и часто, как подозревал Пеппер, эту грань переступают.

— Да, ночь в пустыне действительно холодна, — сказал Кой. Его лицо было похоже на мордочку ласки — всегда ухмыляющееся, скуластое, с острыми зубками и глазками-бусинками. — Что привело сюда в такую ночь законника, маршал? Если мне, конечно, позволено будет спросить.

— Дела, — ответил Пеппер, делая глоток кофе. — Я выслеживаю сбежавшего преступника.

— Да ладно, — пробормотал Джон Лайл.

Он был гораздо крупнее своего брата. Выше шести футов ростом, огромный и мускулистый, сложенный, как бетонная колонна. Он был одет в грязную куртку без рукавов, из которой высовывались массивные руки в рубашке из оленьей кожи, испещренной пятнами. У него была густая лохматая борода, которой позавидовал бы и буйвол. Лицо жирное и круглое, а глаза — темные, как смоль, сверкающие из глубоких колодцев глазниц. Пеппер не видел у него никакого оружия, но он был похож на человека, который мог задушить любого голыми руками.

— Сбежавшего преступника? — Кой прищёлкнул языком. — Как интересно! Разве это не интересно, Лайл?

— Ага, конечно, — сказал Джон Лайл грубым, как наждачная бумага, голосом.

Пеппер просто наблюдал за ними сквозь дым, поднимающийся от костра. От них обоих несло застарелой кровью и прогорклым запахом немытого тела. Но ещё от них исходило что-то иное, что-то мрачное и нездоровое. Пеппер не был уверен, ощущает он это носом или головой. Как бы то ни было, он не стал заострять на этом внимание и кашлянул.

— А вы чем занимаетесь, ребята? — поинтересовался он.

Кой улыбнулся:

— О, почти всем, что попадется нам на пути. Мы с братом предприниматели. Да, это правильное слово, я так думаю. Это ведь правильное слово, Лайл?

— Ага, — кивнул Джон Лайл. — Наверно, да.

Кой достал сигару, которая уже была наполовину выкурена.

— Здесь, в этих ужасных землях, где жизнь так же дешева, как и распутные женщины, мужчина должен поддерживать определенную бдительность, я бы сказал, чтобы быть готовым, когда подвернется удобный случай. Лайл и я… ну, мы просто идем туда, куда дует ветер. С пустыми карманами, готовые к бою. Я же прав, Лайл?

Джон Лайл кивнул в знак согласия.

— Да, как ты и сказал.

Пеппер знал, что они не собираются признаваться, чем занимаются. Может быть, они не понимали, что он их уже раскусил. А может быть, уже поняли и просто наслаждались этой маленькой игрой.

Маршал сомневался, что Джон Лайл способен на какое-то стратегическое мышление или на что-то более сложное, чем есть, гадить и рыгать, но Кой… да, он был бдителен. И он был самым опасным из них двоих. Однозначно.

Пеппер знал такой тип людей, и на что они были способны. Они будут следовать за ним до тех пор, пока он не найдет Нейтана Партриджа, а затем убьют их обоих и заберут награду. И не останется ни одного живого свидетеля, способного помешать их планам. Скорее всего, большинство людей, которых они привозили — или их части тел — были просто вырваны из лап законников или других охотников за головами. Они искали удобную возможность. Как стервятники, кружащие вокруг мясной, червивой добычи. Если она была рядом и была свободна, они бросались на неё.

— Здесь только вы двое? — поинтересовался Пеппер. — Или там, наверху, в фургоне есть еще кто-нибудь?

— Ну, честно говоря, сэр, есть и другие, — сказал Кой почти извиняющимся тоном. — Но поверьте мне, они не представляют никакой угрозы. Это наши мать и отец, достопочтенный майор Фаррен и матушка Фаррен. Оба они стары и немощны. Как хорошие сыновья, мы обеспечиваем все их нужды.

Этому Пеппер тоже не поверил.

— В общем, — продолжил Кой, тяжело вздохнув и выпустив облачко дыма, — видите ли, после войны и всего остального нам с Лайлом не было особого смысла оставаться в Вирджинии. Янки уже начинали грабить все семейные владения. У нас почти ничего не осталось. Поэтому мы, вместе с матерью и майором, приехали сюда за обещанными зелёными пастбищами и домом. Это ведь правда, Лайл?

— Да, правда, — сказал Джон Лайл, улыбаясь; его рот был полон угловатых, бесцветных зубов, которые выглядели заострёнными в мерцающем свете костра.

— Эта война оказалась проигрышной для всех заинтересованных сторон, — искренне сказал Пеппер.

— А вы служили, сэр? — спросил Кой. — Вы уж извините меня за некоторую дерзость и любопытство. Любопытство всегда было моим пороком, да. И прежде чем вы ответите — хотя мы с Лайлом рождены и воспитаны сыновьями Конфедерации и гордыми ветеранами Двадцать Второго пехотного полка Вирджинии — поймите, что мы не питаем враждебности ни к Союзу, ни к его славным силам.

«Можно подумать», — мысленно хмыкнул Пеппер.

— Я служил на стороне Конфедерации, — сказал он им. — Тридцать Седьмой Алабамский. Но несмотря ни на что, это были плохие времена для нашей земли. Ужасов хватало на обоих сторонах.

— Аминь, — кивнул Кой.

— Аминь, — сказал Джон Лайл, стряхивая пепел со своих потертых сапог.

Кой медленно затянулся сигарой.

— Плохие вещи, плохие времена. Злые дела и злые люди. Кажется, кто-то сказал, что война пробуждает в людях всё самое лучшее и всё самое худшее. С этим я совершенно согласен. А ты согласен с этим, Лайл?

— Ага, — кивнул Джон Лайл; пламя костра отблескивало в его глазах. — Согласен.

— Конечно, некоторые из нас видели более ужасные вещи, чем другие. Видите ли, маршал, нам с Лайлом не повезло, и мы попали в плен к янки в округе Лундон, штат Вирджиния. Нас запихнули в вагон поезда, как техасскую корову, и отправили на север, в тюрьму Эльмира. — Кой уставился на огонь. — Да. Я бы не пожелал побывать в этом отвратительном месте даже самому мистеру Линкольну. Разве не так, Лайл?

— Да. Как ты и сказал. Адская тюрьма.

Пеппер знал о ней. Знал о голоде, болезнях и жестокостях, которым подвергались военнопленные Конфедерации в этом ужасном месте. Он ничего не мог им сказать по этому поводу. Ничего, что они бы не слышали ранее.

— Поистине отвратительно, сэр, — продолжал Кой, — что может сделать человек даже самого благородного воспитания, чтобы остаться в живых. Я совершал поступки, которые были… скажем так, неприятны и неприличны в цивилизованном обществе.

Его лицо потемнело при мысли об этом, но тут же просветлело, как будто на него упал солнечный луч, и он снова улыбнулся.

— Конечно, я вовсе не держу зла на Север за такое. Победителям достаются трофеи и все остальное. Нет, маршал, мы с братом прочно следуем новому порядку. В ваших кротких собеседниках нет ни капли злобы или враждебности. Смиренные мы есть и смиренными останемся, да благословит Господь Союз.

«Господи Иисусе, — подумал Пеппер. — У этого парня изо рта вываливается больше дерьма, чем из задницы».

Кой бросил сигару в огонь.

— Но если мне еще раз будет позволена такая дерзость, не могли бы вы рассказать мне, дорогой сэр, все об этом вашем сбежавшем пленнике? Поскольку других развлечений в эту тёмную ночь не предвидится, можно было бы скоротать время за этой интересной и тревожной историей.

Пеппер кивнул, достал самокрутку и поджег ее горящей веточкой.

— Его зовут Нейтан Партридж. Он сбежал из тюрьмы в Юме. Отчаянный и опасный человек. Я надеюсь взять его живым, если получится. Если же нет…, - он выпустил струю дыма, позволяя собеседникам домыслить окончание фразы. — Может быть, вы слышали о банде Гила-Ривер? Грабители банков и поездов. Партридж был одним из них.

Кой прижал руки к груди.

— Ого, аж кровь в жилах стынет! Даже мурашки побежали. А у тебя, Лайл, побежали мурашки?

— Ага. Кажется, побежали.

Но, на самом деле, сложно сказать, действительно ли этот здоровяк испугался. Лицо его, как всегда, было бесстрастным, словно высеченное из гранита. Время от времени он улыбался — то есть, уголки его губ приподнимались вверх, — но улыбка никогда не касалась его холодных и хищных глаз.

Кой покачал головой и вздохнул.

— Мне очень жаль, что вам приходится охотиться за таким мерзким и презренным человеком, как мистер Партридж. Я должен признаться со всей должной честностью, маршал, что подобные типы вызывают во мне некоторое отвращение, некий врожденный ужас. А у тебя они вызывают ужас, Лайл?

— Вызывают, — кивнул Лайл. — Конечно.

Кой обхватил себя руками, словно пытаясь согреться.

— Я думаю, что сегодня мы можем поблагодарить Господа за то, что такие доблестные и честные люди, как вы, защищают нас, маршал. Это заставляет меня чувствовать себя уютно, спокойно и защищенно, как будто я нахожусь у груди моей матушки. Лайл, а ты чувствуешь себя…?

— Всё! Хватит! — отрезал Пеппер. — Я уже по горло сыт твоими рассказами, Фаррен. Довольно. Ты собираешься всю ночь кормить меня своими дерьмовыми южанскими шуточками или наконец-то перейдёшь к делу?

Джон Лайл вдруг сунул руку под свою бобровую куртку. Он постарался двигаться медленно и естественно, как слизняк, медленно ползущий по камню.

Но Пеппер плавно и легко вытащил один из своих «кольтов» с рукояткой из слоновой кости и направил на охотника грациозным, хорошо отработанным движением.

— Скажи своему брату, Кой, что если его рука сейчас же не вернется на его чертовы колени, я разнесу его мозги по песку пустыни.

Рука Джона Лайла замерла, но его немигающий взгляд не отрывался от маршала. И эти глаза были тлеющими кострами ненависти.

Кой вздохнул.

— Я так понимаю, сэр, вы не очень воспитанный человек. Ваши навыки общения просто ужасны. Я видел обезьян в зоопарке Нового Орлеана, которые жевали своё собственное дерьмо и обладали большим самообладанием, чем вы. Вы точно уверены, что вы не янки?

— Заткни ту дыру, которую ты называешь ртом, Фаррен. Ты и эта ходячая куча буйволиного дерьма, которую ты называешь братом, следили за мной с тех пор, как я покинул Юму, и только слепой идиот после солнечного удара не смог бы этого заметить.

Пеппер держал их обоих под прицелом. Малейшее неверное движение — и они станут пищей для стервятников.

— Вот, что будет дальше. Я постараюсь говорить простыми словами, чтобы даже такой мусор, как вы, смог это понять. Я иду за Партриджем. А вы будете держаться от меня подальше. Вы не станете мешать мне или пытаться сами его схватить. Если вы это сделаете, я вас убью. Не сомневайтесь. Я даже не стану с вами разговаривать, а просто пущу две пули в ваши головы и освобожу мир от еще парочки паразитов.

Кой больше не улыбался. Его глаза стали холодными, как кованая сталь.

— Должен сказать, маршал, что мне очень грустно, когда двое мужчин не могут договориться цивилизованно. Ваши манеры заставляют меня печалиться. Очень сильно печалиться. А тебя они заставляют печалиться, Лайл?

Но Джону Лайлу сейчас хотелось только крови, и он просто кивнул.

— Уезжайте, пока еще можете, — предупредил их Пеппер.

— За голову Партриджа назначена награда, маршал, и мы планируем ее получить. Так или иначе.

Пеппер ответил ему ледяным взглядом.

— Вы угрожаете жизни и благополучию федерального маршала? Вы собираетесь вмешиваться в работу офицера при исполнении? Потому что если это так, то я могу повязать вас обоих прямо сейчас. Живыми или мертвыми.

Кой взглянул на брата, и тот медленно отошел от костра и вернулся к команде на гребне холма, где остался ждать; огромный, неуклюжий и опасный, как мешок с кобрами.

— Я желаю вам доброго вечера, маршал, — сказал Кой.

Он снял шляпу, поклонился с издёвкой, а затем вскарабкался на коня и крикнул:

— Но будьте уверены, вы еще нас увидите. И лучше бы вам быть настороже.

Они ускакали в ночь, и Пеппер не убирал пистолетов, пока они не скрылись из виду.

Он сидел и думал о происходящем. Партридж впереди, а эти психи из Вирджинии — за спиной. Не самая лучшая ситуация.

Дело становилось всё интереснее.

ГЛАВА 4

Услышав этот голос, Нейтан Партридж бросил лопату и одним быстрым, решительным движением выхватил револьвер. Он сжимал в руке «кольт» калибра.38, готовый, если придётся, добавить ещё парочку клиентов на кладбище.

— Назови себя, — низко и хрипло прошипел он, — пока я не проделал дыр в твоей шкуре.

— Тише-тише, — ответил голос. — Я не вооружён.

Не сводя глаз с тёмной фигуры, Партридж взял фонарь и поднял его над головой.

Первое, что он увидел, была металлическая звезда, приколотая к кожаному жилету, а второе — лицо, которое он знал много лет назад. Может быть, чуть толще; определённо, чуть старше, — но всё то же проклятое лицо. Он помнил его с самого детства.

— Крегер? — произнёс он. — Джошуа Крегер?

Мужчина кивнул.

— Да, Нейт, это я.

Значит, Джошуа его узнал.

— Так ты теперь шериф Чимни-Флэтс?

— Именно.

— Но не носишь с собой оружие?

— Только в случае крайней необходимости.

Партридж был поражен. Если Чимни-Флэтс не претерпел библейское превращение из змеиного логова в проповедническую обитель, то только настоящий дурак-законник станет бродить по его улицам без пристегнутого к боку пистолета.

Но что было еще более удивительно — даже поразительно, — так это то, что Крегер в конце концов стал шерифом. Он просто не подходил для этой работы. Если только он тоже не подвергся какой-то невероятной трансформации. В школьные годы Крегер подвергался издевательствам со стороны других мальчишек и, заметьте, пережил это всё, даже не моргнув глазом.

— Ты пришёл, чтобы исполнить свой долг и арестовать меня?

— Чёрт, Нейт, конечно же, нет! — покачал головой Крегер. — Мы ведь в школе были друзьями. Я не стал бы этого делать. Может, я и позорю значок, но я не собираюсь сдавать старого друга.

От этих лживых слов несло дерьмом, как он навозной кучи в июле. У Партриджа в школе было мало друзей, и Джошуа Крегера среди них точно не было. Фактически, единственным его настоящим другом был Дэви Томлинсон, который упал с лошади и сломал себе шею, когда Партриджу было всего десять лет.

Партридж подтянулся и выбрался из ямы, как пума, вылезающая из своего логова.

— Ладно, Джош, ладно, — сказал он. — Тогда зачем ты здесь? В жизни не поверю, что ты просто проходил мимо. Хочешь сказать, что ты здесь не для того, чтобы уговорить меня сдаться?

— Я бы действительно хотел, чтобы ты обдумал этот вариант, — пожал плечами шериф.

— Даже не надейся. Я лучше останусь в этой яме, чем в тюрьме. И с радостью захвачу с собой любого, кто вздумает мне помешать.

— Я это знаю. — Чиркнула спичка, зажглась глиняная трубка, и по лицу Крегера заплясали тени. — Когда я услышал, что ты сбежал — а нам, конечно же, немедленно телеграфировали, — я сразу понял, что ты пойдешь сюда. Я так и знал, что ты придешь именно в это место. И вот ты здесь.

— И вот я здесь. — Партридж махнул рукой в сторону темного леса. — Джош, ты уверен, вон за теми деревьями не прячется вооружённый отряд?

Крегер вынул трубку изо рта.

— Да ладно тебе, Нейт. Я дал тебе слово. Я не собираюсь сдавать тебя полиции. Поверь мне, если тебя и убьют, то не из-за меня. Но тебе лучше быть осторожнее. Тут повсюду шныряют охотники за головами, жаждущие получить за твою голову обещанные деньги.

Партридж только кивнул, думая о Крессе, гниющем в неглубокой могиле.

— Я не планирую оставаться надолго.

— Это хорошо. Я надеялся, что смогу уговорить тебя уехать сегодня же.

— Нет.

— Завтра?

— Возможно.

Крегер вздохнул и развёл руками, будто показывая, что он здесь бессилен.

— Я не могу гарантировать твою безопасность, Нейт. Эти деньги…

— Сколько?

— Тысяча. По крайней мере, пока. Но чем дольше ты остаёшься на свободе, тем выше становится награда.

Партридж задумался.

Власти, вероятно, были недовольны тем, что он выскользнул из их клетки. И больше всего на свете они, очевидно, хотели его вернуть, чтобы поджарить и заставить говорить. Чтобы он поведал им, как ему удалось бежать в одиночку, безо всякой помощи.

Но он никогда в этом не признается. Раз они этого до сих пор не поняли, то, возможно, это попробует кто-то другой и добьётся успеха. Эта мысль доставляла Партриджу удовольствие.

— И будет еще хуже, Нейт. Пройдёт ещё месяц — и за тебя пообещают уже две тысячи. Шесть месяцев — и все пятьдесят сотен. С такими деньгами за твою голову… тебе негде будет спрятаться. Они будут преследовать тебя до самой смерти. — Крегер вновь пожал плечами. — И это будут не только любители. За тобой отправятся все профессионалы. Сегодня днем я получил известие, что ответственным за твою поимку назначили федерального маршала.

Все это ничуть не тронуло Партриджа. Его лицо оставалось таким же непроницаемым, как кусок гранита.

— Я так и подозревал, поэтому не планировал задерживаться здесь надолго. Я пришел за тем, что принадлежит мне. Если оно будет вне моей досягаемости… тогда я уйду. Но не раньше.

Крегер лишь кивнул, не выражая никакого удивления.

И Партриджу это не понравилось. Конечно, это имело смысл только в том случае, если Крегер догадывался, что Партридж вот-вот явится за деньгами. Это сделал бы любой здравомыслящий человек.

Их было не так много, как раздули в газетах репортёры, но всё же и не мало. И Партриджа очень беспокоило то, что Крегер, будучи шерифом, не пытается схватить беглого преступника.

Партридж готов был поспорить, что этот человек лжет, что в действительности он носит пистолет. Просто сегодня он не пристегнул его к поясу, поскольку не ожидал наткнуться на Партриджа.

И о чём это говорило? О том, что Крегер замешан в этом деле и сейчас надеется, что Партридж приведёт его к тайнику с деньгами?

— Может перестать в меня целиться, Нейт, — произнёс он. — В этом нет необходимости.

Рука Партриджа не сдвинулась ни на миллиметр.

— Нет?

— Да ладно тебе, Нейт!

— Да ладно?! Что здесь происходит, Джош? Расскажи мне, что все это значит. Расскажи — и я тебе поверю. Насколько, конечно, смогу поверить человеку со звездой шерифа.

Партридж подождал, но Крегер молчал.

— Ладно. Похоже, у меня всего два варианта: либо я тебя застрелю и сброшу в эту яму, либо отпущу на все четыре стороны. Но в последнем случае, уверен, через час-другой ты уже будешь сидеть у меня на хвосте с небольшим отрядом.

— Я бы так не поступил.

— Не поступил, да? — Партридж только сердито посмотрел на него. — Скажи мне кое-что, Джош. Откуда ты знал, что я буду здесь? Увидел свет фонаря и догадался? Или тебе просто очень повезло?

Крегер слегка улыбнулся.

— Наверное, повезло. Я знал, что ты придёшь посмотреть на могилу своей жены. Знал, что это только вопрос времени. Но вот чего я никак не ожидал, так это того, что ты попытаешься ее откопать. И вот тут у нас возникает проблема, Нейт. Может быть, я и отказываюсь выполнять свой долг законника, не пытаясь тебя схватить… но я не позволю тебе грабить могилы.

Партридж по-прежнему сжимал пистолет. В дрожащем свете фонаря его глаза превратились в узкие щёлочки.

— И что же ты сделаешь? Хотя, у тебя есть выбор. Мне кажется, я вообще сам не должен надрываться, раз уж ты сам заглянул ко мне в гости.

— Нейт…

— Залазь в яму и начинай копать, — приказал Партридж. — Или умрёшь прямо здесь.

Крегер спокойно вытряхнул остатки табака из трубки.

— В этом нет нужды, Нейт.

— Нет? — вскинул брови Партридж. — И почему же?

— Потому что её там нет.

* * *

В первый раз Партридж убил, когда ему было шестнадцать.

Это произошло в салуне «Четыре метки» — в том самом месте, где он узнал о своём отце.

Оглядываясь назад, можно было с уверенностью утверждать, что именно «Четыре метки» сыграли основную роль в том, каким человеком в итоге стал Партридж. К тому времени он работал там уже почти пять лет. Как разнорабочий, бармен и повар.

К тому моменту он уже почти всё знал о том, как управлять таким заведением. Он даже знал, что происходит на втором этаже в комнатах с женщинами, привезенными из Нового Орлеана.

А к тому времени, когда ему исполнилось шестнадцать, он уже и сам не раз бывал там. Но всегда с одной и той же девушкой.

И именно это заставило его уехать из Чимни-Флэтс.

Молодая проститутка по имени Кора Мэй Шилдс. Она говорила с французским акцентом, как и многие другие девушки, чтобы привлечь к себе больше внимания, и это всегда срабатывало.

Она была миниатюрным созданием, едва достигшим двадцати лет, с волосами цвета развевающейся пшеницы и глазами, синее июльского неба. Когда Партридж увидел ее в первый раз, он не мог оторвать от нее глаз. От её фигуры в виде песочных часов. От её груди, натягивающей бархатную ткань платья. От её огромных глаз и надутых губ. Он не мог не восхищаться этой девушкой, которая двигалась с такой уверенностью и легкостью. Девушкой, которая вдыхала жизнь в любую комнату, в которую входила.

В первый раз он только посмотрел на неё. Во второй раз он наблюдал за ней через замочную скважину, пока она была с клиентом. В третий раз он оказался в ее спальне.

И хотя он не был наивен в том, что касалось взаимоотношений мужчин и женщин, и уж точно не был наивен в том, что касалось насилия и злобной человеческой натуры, в ее присутствии он казался себе просто ребенком. Зелёным, как пустынный кактус.

В её присутствии у Партриджа в животе начинали порхать бабочки, а кожа казалась наэлектризованной. Он произносил не те слова и не в то время; хотя чащу всего это были и вовсе не слова, а бессвязное бормотание, которое его безумно смущало.

— Ты когда-нибудь был с женщиной, Нейтан? — мило проворковала она сказочным голоском.

Этому голосу невозможно было лгать. Это всё равно что стоять перед Девой Марией и ласкать себя. Просто невозможно.

У Партриджа в голове уже крутились сотни историй о его сексуальных приключениях — из тех, что частенько травят друзьям детства. Но когда Кора задала ему этот вопрос, они все показались гнилыми и бессмысленными. В них оказалось не больше сути, чем в бесплотных призраках. Они рассыпались на ветрах его сознания, как страницы разорванной книги во время шторма.

— Нет, мадам, — признался он. — Никогда.

— И девушки не было?

— Нет, мадам.

— Хочешь, сегодня вечером я побуду твоей девушкой?

— Ну, я…

— Ты боишься? Это ничего, — успокоила она его. — В первый раз все боятся.

— Нет, я не… Да, мадам. Наверно, боюсь.

— Иди ко мне.

Она сидела на краю кровати. Ее распущенные волосы переливались на обнаженном левом плече, как золото. Они ловили мерцающий свет от масляной лампы, удерживали его и делали своим собственным. Ее глаза были ясными и блестящими. Она распахнула лиф платья, высвободила грудь, а затем взяла дрожащую руку Партриджа и положила ее на твердый сосок.

— Ну что? — улыбнулась она. — Нравится, правда? И не нужно этого бояться.

Партриджу казалось, будто у него в штанах находится железнодорожная шпала, которая безумно хотела оказаться снаружи. Кора освободила его и ласково прошлась ладонью по всей длине.

— И так тоже нравится, да?

— Да… Да, мадам… Кора… Господи…

— То, что мы собираемся сделать сейчас, Нейтан, — несомненно, самое прекрасное Божье творение. Это то, для чего созданы мужчины и женщины, — пообещала она ему, и он не сомневался ни в ее прекрасных словах, ни в ее нежных прикосновениях. — Тебе хорошо?

Ее сосок ещё больше затвердел под его пальцами.

— На что…, - выдавил он, наконец. — На что это будет похоже?

Она улыбнулась, и эта улыбка была обещанием неземного наслаждения.

— Это будет похоже на рай. Будто на мгновение ты стал Богом и можешь управлять всеми звёздами мира, — ответила она, работая рукой всё быстрее.

— О Боже… Так вот, как это…

— Нет, — прошептала она. — Это ещё не всё.

И тут же взяла его в рот. И когда она это сделала, Партридж испытал то, что тогда считал самым близким к религиозному экстазу, который он когда-либо знал в своей юной жизни. Он был уверен, что когда был у нее во рту, а потом скользнул между ее бедер, то увидел лицо Всевышнего.

Шли недели, и он все больше времени проводил с Корой. Он влюбился в нее, хотя она и предостерегала его от этого.

Удовольствие, похоть и мимолетное счастье — все это было частью того, чем она была, чем занималась и кем могла бы стать, но любовь… Нет. Её работе это было так же чуждо, как священнику — кожаный корсет.

Но, несмотря на то, что она говорила, их встречи стали более частыми, и она начала приносить ему подарки. Он был уверен, что Кора тоже влюбилась в него.

Но всё было непросто.

Любовь в любом возрасте подобна огню, пылающему внутри, но любовь в шестнадцать лет подобна наполнению кислотой и серой, которая горит и тлеет, а затем охватывает тебя полностью.

Каждую ночь, когда Кора уводила мужчин наверх, Партридж умирал. Внутри он бушевал и кипел, как разъяренное море, чьи воды были раскаленной добела жидкой сталью. И за последующие недели он умирал десятки и десятки раз.

Что-то должно было произойти. И произошло.

В город из серебряного лагеря в районе Гила-Бенд приехал шахтёр по имени Том Хорсли. Это была его обычная пятничная ночная пьянка. Пятничный ночной трах. И, возможно, самое главное — его пятничный ночной бой.

Трезвый, Хорсли был застенчивым и замкнутым человеком. Но с пузом, полным виски, он становился самим Дьяволом. Жестоким. Вспыльчивым. Он обижался на самые незначительные проступки, и в большинстве своём — на воображаемые им самим.

По ночам в пятницы он либо получал хорошую взбучку сам, либо мял бока свои оппонентам. Не одну ночь он провёл в камерах Чимни-Флэтс, после того, как врач сшивал его по кускам.

В ту ночь Партридж мыл пол. А в пятницу вечером это было не простое дело, которое можно закончить за пару минут — это было то, что нужно было делать ежечасно. Полы и летом, и зимой были покрыты толстенным слоем грязи, растаявшего снега и льда. Круглый год (и особенно в пятницу вечером) на него проливались пиво и виски, кровь, рвота и моча — отвратительные и вонючие субстанции. В пятницу вечером и рабочие на ранчо, и шахтёры получали зарплату.

Партридж обходил зал, обмениваясь колкостями и шутками с завсегдатаями, протирая пол из твердой древесины… и вдруг он совершил ошибку, ткнув швабру прямо на кончик квадратного носка ботинка Хорсли.

Хорсли поставил стакан на стол. Это был невысокий смуглый человек, но сложенный, как кирпичная кладка. А ему самому после выпивки казалось, будто в нём три метра роста и триста килограммов веса. Триста килограммов ярости, нетерпимости и свирепости.

— Похоже, ты совершил ошибку, мальчик, не так ли? — его тон пусть и был грубым, но угрожающим тогда не казался.

Но не той собаки нужно бояться, что громко лает, а той, что исподтишка хватает. И Хорсли только-только начал обнажать свои ядовитые клыки. Он затушил сигарету, и по его лицу скользнула опасная улыбка.

— Да, чертовски глупую ошибку.

Партридж знал, что сильно облажался.

— Извините, мистер Хорсли. Давайте я начищу ваш ботинок до блеска.

Но когда он попытался вытереть кончик черного ботинка из змеиной кожи тонкой выделки, Хорсли схватил его за шею и толкнул назад, заставив споткнуться о ведро с водой.

— Да, — протянул Хорсли. — Я бы сказал, что этим вечером ты определённо вляпался в дерьмо.

Другой шахтер, здоровяк по имени Кослинг, с брюхом, похожим на мешок с кормом, попытался вмешаться:

— Тише, Том. Малец не хотел тебя обидеть. Давай я куплю тебе выпивки.

Хорсли повернулся к нему:

— Не вмешивайся, Джордж. Держись подальше, или я сломаю свои гребаные руки о твою жирную башку.

И Кослинг отступил.

Он был тяжелее Хорсли более чем на тридцать килограммов, и возвышался над ним на добрых тридцать сантиметров. Руками он мог гнуть подковы, как силач на ярмарке, и, тем не менее, не хотел связываться с Хорсли; ещё одно подтверждение тому, что Хорсли был ублюдочным сукиным сыном.

Сидя на полу, угодив задницей в лужу пролитого пива — или мочи, или того и другого вместе — Партридж чувствовал, как кровь начала закипать, как масло, брызжущее на раскаленную сковородку, и словно раскалило его добела. Поэтому, когда Хорсли поднялся и вылил на него ведро воды, Партридж был уверен, что с него начнёт подниматься пар. Он был уверен, что его кожа вспучится и лопнет. И если бы это было так, то наружу вылезло бы нечто настолько тёмное и злобное, что даже Хорсли бы испуганно обделался.

Но кожа осталась целой.

Партридж попытался встать, но Хорсли сбил его с ног. И поскольку всё это показалось ему недостаточно унизительным, он нанес Партриджу три-четыре сильных удара носком ботинка. По рёбрам.

За десять минут до этого в салуне было громче, чем под артиллерийским огнём. А теперь? Так тихо, что все, что можно было услышать, — это шорох штанин Хорсли и глухой стук его полированного ботинка, целующей плоть мальчика.

И самое печальное заключалось в том, что в этом переполненном салуне ни одна душа не решилась помочь Партриджу… так что он помог себе сам.

Его ребра пронзила боль, и он вскочил с пола, как пуля, вылетающая из пушечного жерла. Он поднялся так быстро и яростно, что даже старый крутой парень Том Хорсли не заметил, как летит дерьмо, пока оно не забрызгало его рубашку.

Партридж подошел и ударил его в лицо тремя сильными ударами справа. Затем левой с разворота, а затем еще один удар, от которого Хорсли удалось уклониться. Он пригнулся и пнул Партриджа в живот, и на этом, казалось, всё было кончено.

Партридж сложился, как зонтик, и сдулся, как воздушный шарик, проткнутый булавкой. И тут же Хорсли, чье лицо было перепачкано кровью, вытекавшей из разбитого носа и рассеченных губ, ударил потерявшего сознание Партриджа ногой. И швырнул бы его прямо в Землю Обетованную, если бы группа здоровенных скотоводов не схватила его пьяную задницу и не вышвырнула через двери салуна.

Но на этом всё не закончилось.

На следующий вечер, весь в жутко болящих синяках и отёках, Партридж заметил пьяного Хорсли, вываливающегося из соседнего салуна.

Когда тот попытался справить нужду в переулке, Партридж быстро подошел и ударил его коленом в пах, а затем — спиной о фасад галантерейного магазина и воздал Хорсли по заслугам.

А именно — пятнадцать сантиметров стали в брюхо.

Когда-то Кора подарила ему этот охотничий нож, и теперь он передал его Хорсли. Он всадил лезвие в живот и продолжал бить до тех пор, пока Хорсли не перестал визжать, и его лицо не стало белым, как просыпанная мука. Пока он не обделался и не упал на колени, а рука Партриджа не окрасилась кровью до самого локтя.

На следующий день он уехал из города.

В течение следующих четырех лет Партридж брался за все, что попадалось под руку. Он работал на пастбищах в Нью-Мексико и Техасе. Бок о бок с крепкими ирландскими иммигрантами прокладывал рельсы для железной дороги «Юнион Пасифик» в Вайоминге. Работал ночным пастухом и наездником в Северной Калифорнии. Рубил лес. Укрощал лошадей. И вот, наконец, на территории штата Юта, начал их воровать. Он связался с шайкой неудачников, у которых, казалось, общим было только одно — у них не было прошлого.

Казалось, все они от чего-то бегут. Всегда оглядываются через плечо. Они угоняли лошадей и скот и зарабатывали много денег. Но, в конце концов, всех их арестовали.

Партриджу удалось сбежать до суда, и после этого он стал держаться подальше от Юты… разве что грабил и мародёрствовал. Никто так и не узнал его настоящего имени — ни сообщники, ни шериф с отрядом.

О нём никто не знал. Часто Партридж задавался вопросом, повесили ли его соучастников.

А затем Партридж услышал, что умерла его мать. У неё случился инсульт, и вскоре она умерла. Теперь у Партриджа не было особых причин возвращаться в Чимни-Флэтс.

Он продолжил работать на равнинах, занимаясь охотой на бизонов. Работал в команде. Скорняк, стрелок, охотник. Это было тяжёлое время с непосильной работой.

Когда стада были огромными, времени на отдых практически не оставалось. Кроме того, всегда приходилось иметь дело с мародерствующими индейцами и соперничающими командами охотников. Но Партриджу эта жизнь нравилась.

Проблема заключалась в том, что к этому моменту он уже вкушал плоды нечестно нажитых доходов. Хороший преступник мог за несколько часов заработать столько, на сколько честному человеку требовалось месяцы или даже годы. Он жаждал насыщенной, быстролетящей жизни. Наверно, это было у него в крови. Грязные деньги и грязные компании.

А когда стада начали уменьшаться, Партриджа уже и след простыл.

А потом он стал частью банды Гила-Ривер.

* * *

У Джоша Крегера была хижина неподалеку, и Партридж провел там несколько часов. Шериф жил один, что было им на руку.

Он накормил преступника хорошим обедом из жареных бобов, свининки и печенья. И даже консервированных персиков. После того, как все было съедено, появились сигары и хорошая бутылка шотландского виски.

— Мы обыскали то пепелище, как могли, — сказал ему Крегер. — Поверь мне, так и было. И не нашли никаких следов Анны-Марии. Я думаю, она сгорела вместе с домом.

Партридж уже думал об этом… но подобная мысль просто не укладывалась у него в голове. Он и раньше видел тела, вытащенные из огня. Он видел, как они превращались в сморщенные, почерневшие фигуры. В голые обуглившиеся кости. Но по его опыту, в любом пожаре от человека оставалось хоть что-то. Нужно было много жара, чтобы превратить кости в порошок.

«Гораздо больше, чем при обычном пожаре», — подумал Партридж. Возможно, люди Крегера просто не заметили её тело.

Сгоревший дом представлял сейчас собой такое месиво из золы, камней и обломков бревен, что было легко не заметить нескольких почерневших обломков костей. И её тело никогда не найдут, если пепелище не переберут и не просеют.

Но почему у Партриджа такое чувство, что её там вообще нет?

Крегер налил ему еще виски.

— Конечно, она все еще может быть там… такая чертова неразбериха. Ну, как бы то ни было, мне больше нечего тебе рассказать.

Партридж задумался, но сколько он не размышлял над произошедшем, у него всё равно это не укладывалось в голове.

— Ты часто её видел, пока меня не было?

Крегер покачал головой.

— Очень редко. По-моему, она время от времени приезжала в город за продовольствием, а больше — нет. Не могу сказать, что я хорошо её знал, Нейт. Через год после твоего отъезда я стал шерифом, и она никогда не имела со мной никаких дел.

— Ты когда-нибудь с ней разговаривал?

— Практически нет. Просто здоровались при встрече на улице. — Крегер затушир сигару. — Нейт? Ты думаешь, она до сих пор жива?

— Я много о чём думаю.

Крегер внимательно посмотрел на Партриджа.

— Деньги у неё, да?

Партридж выдохнул сизоватый дым.

— Почему ты так считаешь, Джош? Моя жена умерла. Может быть, мне нужны подробности, чтобы успокоить душу.

— Может быть. Но, между нами говоря, я в это совсем не верю.

— Не веришь? Или не хочешь верить?

Крегер допил виски, изучая непроницаемое лицо человека, сидевшего напротив него.

— У тебя было много денег, Нейт. У тебя и парней из Гила-Ривер. По крайней мере, так говорят. Остальные члены банды мертвы. Ходят слухи, что ты забрал всю добычу себе. Думаю, ты закопал её где-то в этих краях. Зарыл в яму или в какую-нибудь старую шахту или колодец. И ещё я считаю, что Анна-Мария знала, куда именно.

— А может, я просто переживаю из-за потери? Тебе это не приходило в голову? — поинтересовался Партридж, безуспешно стараясь казаться оскорблённым. — Может быть, я любил эту женщину?

— А ты её любил?

— Не твое собачье дело. — Он швырнул сигару в камин. — Знаешь что, Джош? Я готов держать пари, что две трети людей, которые охотятся за мной, делают это не ради награды, а в надежде, что я приведу их к тайнику с деньгами. На самом деле, я думаю, что ты — один из них.

— Послушай, Нейт…

— Не вешай мне лапшу на уши, Джош! Я не верю в твои россказни. Если ты начнёшь мне рассказывать, что тебе не нужны эти деньги, значит, ты ещё глупее, чем я думал. — Партридж допил оставшийся виски. — Но это больше не имеет значения. Абсолютно никакого. Потому что ты прав: Анна-Мария действительно знала, где находятся деньги. А теперь она умерла, а деньги пропали.

— Ну, тела мы так и не нашли…

Не нашли. И пока не найдут, Партридж не сможет сидеть спокойно.

Эти деньги были единственным, что удерживало его рассудок от того, чтобы рассыпаться на мелкие кусочки, как хрупкий хрусталь, пока он был в тюрьме. Ибо он знал: когда ему удастся выбраться, они будут ждать его в погребе.

Со всеми тяжелыми, отчаянными годами будет покончено. Эти деньги позволят ему начать легкую жизнь.

А теперь у него не было даже их.

— Что ты будешь делать? — поинтересовался Крегер.

— Понятия не имею, — пожал плечами Партридж.

Крегер задумчиво помолчал пару секунд.

— Деньги, Нейт, для меня второстепенны. В первую очередь я хочу, чтобы ты убрался из моего города. Вот в чем суть дела. Я просто хочу, чтобы ты уехал.

— И я тебе уже сказал, что не могу пока уехать.

— А что, если…, - он пристально глянул на Партриджа. — Что, если я поделюсь с тобой одной сплетней?

— Это касается Анны-Марии? — заинтересовался Партридж.

— Да. Просто я кое-что слышал о том, что она проводит время в местечке под названием Дед-крик у подножия горы Суеверий. Это всего лишь сплетни, но ходят слухи, что она купила там салун.

— Это всё?

— Всё, что я слышал. И то вскользь. Это было ещё несколько лет назад, и для меня это мало что значило.

— Больше никакими маленькими грязными секретами не хочешь поделиться?

— Ни одним.

Партридж не поверил ни на минуту, но не стал настаивать.

— Тогда я поеду, Джош.

Он поднял со стула шляпу и плащ.

— Но запомни вот что, Джош. Я собираюсь скоро отсюда свалить. Но если я услышу, что ты послал за мной отряд… я вернусь за тобой. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Крегер сглотнул.

— Да, — кивнул он. — Думаю, понимаю.

ГЛАВА 5

Когда Джон Пеппер прибыл в Чимни-Флэтс, первое, что он сделал, поставив лошадь на конюшню, — это пошел к шерифу. Он нашел Джоша Крегера в его кабинете; тот сидел, закинув ноги на потрепанный письменный стол, который был старым уже двадцать лет назад, а сейчас — и вовсе разваливающимся. Крегер и сам был очень похож на город, которым управлял — грязный, потрёпанный, но пресыщенный. В этом человеке было что-то мерзкое; Пеппер не знал, что именно, но этот человек ему не понравился.

— Шериф, — произнёс Пеппер, налив себе чашку кофе и тут же пожалев об этом, — я здесь ищу человека, который сбежал из тюрьмы в Юме.

— Нейтана Партриджа, — кивнул Крегер.

— Значит, вы меня уже ждали.

Крегер широко улыбнулся. Слишком широко.

— Мне телеграфировали, что сюда прибудет федеральный маршал. Но, черт возьми, в последнее время о Партридже говорят практически все! За прошедшие месяцы это стало обычным делом.

Пеппер отхлебнул кофе и поморщился. Вкус был такой, будто этот кофе уже кто-то выпил, пропустил через себя и снова разогрел.

— Я так понимаю, вы его не видели?

Крегер махнул рукой.

— Ну, если бы я его видел, то он был бы уже заперт в одной из этих камер. Он объявлен в розыск, маршал. Чёрт, думаю, вам не нужно объяснять, что если он появится в моём городе, я его не оставлю прогуливаться по улицам. Всё, точка.

— И до вас не доходили никакие слухи?

— Пока нет. Но дайте им немного времени. Чем больше будет становиться награда, тем больше людей будут сообщать нам, что недавно с ним встретились. Вы же знаете, как это происходит.

Да, Пеппер знал. И ещё он знал, что чем больше будет становиться награда, тем больше вероятность, что люди будут врать о том, что видели его поблизости. Вскоре все новички-охотники за головами, шахтеры, самопровозглашённые линчеватели и простые бродяги-босяки будут тащить за собой невиновных, которых они приняли за Нейтана Партриджа.

Крегер просто захлебнулся бы работой. Это точно.

— Надолго у нас задержитесь, маршал?

— На день или два. Трудно сказать. Я немного осмотрюсь на месте; посмотрю, что увижу.

Крегер снова широко улыбнулся.

— Что ж, надеюсь, вы его поймаете.

— Я постараюсь.

И Пеппер выскочил из кабинета, как ошпаренный. Было в Крегере нечто такое, от чего маршала тошнило.

От этого человека исходил какой-то запах. Запах, который не имел никакого отношения к гигиеническим навыкам. Это был дурной, испорченный запах, и Пеппер учуял его достаточно чётко, чтобы понять, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Помня об этом, он решил, что немного задержится в Чимни-Флэтс. Здесь что-то происходило, и он намеревался выяснить, что именно. Может быть, он сошёл с ума, а может быть, он просто слишком стар для этой работы, но у него было сильное подозрение, что Крегер лжет ему.

* * *

Сразу после захода солнца к Крегеру пришёл посетитель.

Это был высокий мужчина в плаще цвета хаки и тёмной широкополой шляпе. У него были белые, как обесцвеченная кость, волосы до плеч. Его лицо жесткое, застывшее и уродливое, как первородный грех: левый глаз сидел в изломанной, разбитой глазнице, от которой тянулась паутина глубоко врезавшихся шрамов, вытягивающих угол рта кверху в жуткой гримасе.

Крегер увидел его и почувствовал, как внутри всё окаменело.

— Добрый вечер, — выдавил он из себя, быстро закрывая дверь своего кабинета за посетителем и оглядывая улицу, чтобы убедиться, что никто не видел этого человека.

Хотя Крегер хорошо знал его имя, он никогда не произносил его вслух, иначе здорово бы за это поплатился. Он обнаружил, что слишком сильно нервничает, чтобы даже думать об этом, как будто человек со шрамом мог читать его мысли. Поэтому он называл этого человека Джонс. Просто Джонс. Хотя индейцы-апачи дали ему иное имя — Дьяволицый.

— Расскажи мне, — низким, злобным голосом прохрипел он. — Расскажи всё.

Дрожащей рукой Крегер налил себе чашку чуть тёплого кофе.

— Я нашёл его там, где ты и сказал. На кладбище. И он копал.

— Он разрыл могилу до конца?

— Нет, я его остановил. Но это уже не важно.

Человек со шрамом на лице закурил самокрутку. Дым обволакивал его лицо, как петля, и на мгновение Крегер подумал, что он очень похож на самого Сатану.

— И как ты это сделал?

Крегер откашлялся.

— Все было именно так, как мы договаривались: я сказал ему правду. Сказал, что его жены нет в могиле, и что мы ее так и не нашли.

Мистер Джонс кивнул, и его черные глаза блеснули в свете сигареты.

— И как он отреагировал? — поинтересовался мужчина.

— Как ты и сказал. Похоже, я сказал именно то, что он хотел услышать. — Крегер продолжил рассказывать о том, как ему удалось завоевать доверие Партриджа — или почти удалось: что он привел преступника к себе в хижину, накормил его и поговорил по душам. — Должен признаться, мне и напрягаться не пришлось.

Мужчину со шрамом это не впечатлило.

— Тебе? Напрягаться? Да ты вообще ничего не сделал; просто сказал ему то, о чём он и так догадывался.

— Ну… Может и так.

— Ты отправил его в Дед-крик, как мы и договаривались?

— Да. Я лишь поведал ему одну сплетню, а его мозг сделал выводы сам.

Губы человека со шрамом слегка изогнулись в попытке улыбнуться, как пойманные на солнце черви. До полноценной улыбки им было, как до Луны пешком.

— Ты хорошо постарался, — кивнул он. — Если я найду эти деньги, ты получишь свою долю.

— И ещё… За ним охотится федеральный маршал. Он был здесь сегодня, — сказал Крегер, не уверенный, стоит ли ему вообще об этом упоминать. Как и в большинстве случаев, он предоставил мистеру Джонсу самому решать, что следует делать. — Я слышал, он мастер своего дела. Его зовут…

— Пеппер? — человек со шрамом скривился, будто проглотил что-то прогоркшее. — Джон Пеппер?

— Да, верно. И он хорош, очень хорош. Некоторые говорят, что он — лучший, — сказал ему Крегер. Он специально растравливал своего гостя, потому что видел, как от одного упоминания имени Пеппера того передёргивает. А это приносило Крегеру хоть какое-то удовлетворение. — Слышал, когда он отправляется вдогонку за человеком, то выслеживает его, как ищейка. Маршал не сдаётся до тех пор, пока преступник не вернётся в тюрьму или не окажется мёртв. В любом случае, он их находит. Говорят, он может выследить даже муху в песчаную бурю.

Если мистер Джонс и беспокоился из-за сказанного, то по его лицу прочесть это было невозможно.

— Не будь дураком, Крегер. Это просто сплетни. Пеппер хорош, но он всего лишь человек. Если он встанет у меня на пути, я его прикончу. Все начинает становиться на свои места, и я никому не позволю этого испортить. Ни Пепперу, ни тебе.

Эти последние слова отозвались в пустой комнате эхом предостережения. Как звук захлопнувшейся железной двери… в камере или склепе. Крегеру внезапно стало тяжело дышать.

Человек со шрамом подошел к нему ближе, и это ужасное лицо внезапно оказалось в десяти сантиметрах от его собственного. Дыхание Дьяволицего пахло кровью и железом.

— Слушай меня внимательно, шериф. Сейчас я слишком близок к этим деньгам. Я чувствую их запах. Я чувствую их вкус. — Он усмехнулся при этой мысли; его зубы были узкими и желтыми, как у грызуна. — Если ты или кто-нибудь другой все испортит, я похороню их жалкие задницы. Обещаю.

С этими словами он вышел на улицу.

А Крегер ещё долго не мог сдвинуться с места, и на его лице застыла идиотская улыбка.

* * *

Джон Пеппер не был уверен, что именно он чувствует в этот момент.

Он стоял в тени конюшни через дорогу от офиса шерифа. Скрытый в темноте, с единственно выдававшим его горящим кончиком сигареты, он стоял неподвижно, обеспокоенный и сбитый с толку.

Он видел, как высокий человек вошёл и через какое-то время вышел из кабинета Крегера. И эта походка, манера поведения незнакомца…

Господи, она была так знакома. Слишком знакома. Она заставила Пеппера думать о невозможном, предполагать безумные вещи, которых просто не может быть. Внутри него начало зарождаться гнетущее предчувствие. Гнетущий страх.

Маршал подождал, пока человек заберется в седло и уедет по изрытой колеями грязной улице. Затем он раздавил окурок ботинком и направился к дощатому настилу перед офисом шерифа.

Когда он открыл дверь, Крегер уже сидел за своим столом и выглядел уставшим.

— А, маршал, — с облегчением выдохнул он.

Пеппер не стал тратить время на любезности.

— Человек, который только что вышел, — произнёс он. — Кто он? Лицо знакомое.

Лицо Крегера побледнело, как свежесобранные сливки.

— Он? Да никто. Просто…

— Правду. Немедленно.

Крегер изо всех сил старался сохранить самообладание.

— Его зовут Джонс. Это всё, что я знаю. Всё, что он мне сказал. Он просто проезжал мимо, потому что охотится за тем же человеком, что и вы.

Это было вполне разумное объяснение. И оно удовлетворило бы Пеппера при любых других обстоятельствах, но не сегодня. Только не этой ночью. Только не после того, что он видел… или думал, что видел. Особенно когда он знал, что Крегер ему лжет. И от этой лжи воняло свежим дерьмом.

Пеппер придвинул стул, сел и положил шляпу на стол.

— Это ваш город, шериф. Мне бы и в голову не пришло наступать вам на пятки. Я бы никогда не стал вмешиваться в дела, которые меня не касаются. Но прямо сейчас, — он хлопнул ладонью по столу, — прямо сейчас вы мне лжёте. И я думаю, что не в первый раз. А теперь, может быть, из профессиональной вежливости вы решите быть со мной откровенным.

Но Крегер уже взял себя в руки.

— Маршал, я слышал, что вы хороший человек. Я признаю это. И я признаю, что у вас есть работа, которую нужно делать. Но не стоит приходить в мой город и называть меня лжецом. Этого я терпеть не намерен.

Пеппер пристально посмотрел на шерифа, но Крегер встретил его взгляд и не отвел глаз.

— Я хочу знать, — спокойно повторил Пеппер, — кем был тот человек.

— Его зовут Джонс. Вам этого мало?! — Крегер попытался выглядеть оскорблённым. — А кто, по-вашему, это мог быть? Нейтан Партридж? Вот как вы считаете?

Но Пеппер лишь холодно посмотрел на него.

— Нет, я не считаю, что это был Нейтан Партридж. Я думаю, мужчина, который только что отсюда вышел, был его отцом, Чёрным Джейком.

* * *

Было октябрьское утро 1876 года, когда «Черного Джейка» Партриджа повесили в Уикенбурге, штат Аризона. Воздух был холодным, но солнце все еще пыталось поджечь гобелен облаков над головой. В воздухе витала прохлада и сырость.

Джон Пеппер стоял там, среди ещё двухсот человек.

Вокруг висела атмосфера праздника; торговцы продавали всё — от лимонада до жареных тостов со свининой. Мужчины пили и играли в карты и кости. Проститутки открыто торговали товаром и получали рекордные прибыли. Женщины собирались большими группами, разговаривали и веселились, радуясь этому дню больше, чем остальным. Мужчины — поселенцы, шахтеры, солдаты, работники ранчо — пили с раннего утра, и к половине десятого утра многие были пьяны и буйны, и ввязывались в драки прямо на дощатых тротуарах. Были потасовки, были ставки, и не одна женщина забеременела в тот мрачный день.

Дети бегали по улицам, крича, распевая песни и радуясь, что они свободны от учёбы и работы по дому.

Духовой оркестр устроился прямо напротив виселицы под раскидистым дубом и безуспешно пытался сыграть «Соберёмся у реки⁴». Что было нелегко, учитывая, что большинство их членов все утро попивали кукурузный самогон.

Здесь собрались как деревенские жители, так и горожане.

К рассвету они начали толпиться на площади; полные телеги поселенцев и их семей толкались в поисках свободного места. Они заводили знакомства с законниками, шлюхами, бандитами, охотниками, земельными баронами и карманниками. Пеппер слышал, что единственными, кто не присутствовал на казни, были жена и сын Партриджа.

К десяти часам — назначенному времени казни — толпа начала волноваться. Они подобрались так близко к виселице, как только позволяли помощники шерифа. Лучшие места, конечно, заняли отцы города, их приспешники и журналисты, которых приехало немало.

Виселица была собрана из огромных дубовых бревен и столбов. За долгие годы существования дерево обветрилось и потускнело, помогая не одному разбойнику проникнуть в Землю Обетованную.

Пеппер отказался от спиртного, которое текло здесь так же легко, как воды Атлантики, но его соблазнили жареная кукуруза со свининой. К тому времени, как пробило десять, его живот был уже полон. В тот день ему и в голову не приходило, что все это ужасно — превращать смерть человека в цирк. Да это не приходило в голову и никому из присутствующих. Наступали трудные и отчаянные времена, и меры, которые принимал закон, часто были крайними, но необходимыми.

Сразу после того, как часы пробили десять, в толпе воцарилась тишина, когда обреченного вывели из тюрьмы. Его сопровождали не менее четырех вооруженных охранников и сам окружной шериф.

У «Черного Джейка» Партриджа на голове был черный капюшон. Пеппер подумал, что это необычно, поскольку на большинство преступников не надевали капюшон, пока те не достигали самого эшафота.

Но он не придал этому особого значения.

Возможно, это была последняя воля Партриджа.

Пеппер наблюдал за преступником и с некоторым любопытством отметил, что стражники почти волокут его к виселице. И это удивило Пеппера, потому что Черный Джейк был очень самоуверенным и сильным, высокомерным и дерзким. Он был не из тех людей, которые трясутся от страха перед смертью, потому что уже много раз сталкивались с ней лицом к лицу.

Пока толпа выкрикивала непристойности, а газетчики лихорадочно строчили что-то в своих блокнотах, Партриджа провели к лестнице, ведущей на сам помост.

Наверху, на помосте, громко и отчетливо, чтобы все слышали, был зачитан смертный приговор Партриджу.

Священнослужители прочитали несколько молитв, и толпа верующих разразилась несколькими гимнами… но без особого энтузиазма, потому что Джейк Партридж, помимо всего прочего, был кровожадным убийцей, который убивал людей чаще, чем обычный человек почесывает свои интимные места.

Руки Партриджа были связаны за спиной, а лодыжки скованы вместе.

Многие мужчины не решались заговорить в свой смертный час, но Пеппер знал и других, которые долго разглагольствовали на виселице о горестях своего детства и обществе, в котором для них не было места. Но насколько он мог судить — учитывая, что капюшон уже плотно сидел на голове, — Партридж отказался от этого права. Возможно, в этот последний миг ужаса, с которым должны были столкнуться все люди, он решил смиренно пойти к своему создателю, склонив голову и сжав губы.

«Может быть, — подумал Пеппер, — в этом человеке всё же есть что-то теплое и человеческое. Какая-то толика вежливости, порядочности и морали».

Но затем на шею Партриджа была накинута и аккуратно закреплена петля. Казалось, он с трудом держится на ногах, и стражникам пришлось его поддерживать.

Толпа затаила дыхание, пока палач рассматривал свое творение — петлю ручной работы из тончайшей кентуккийской конопли, смазанную маслом до блеска. Его ловкие пальцы почти любовно прошлись по традиционным тринадцати оборотам петли, обвивавшим горло приговоренного, как тропическая змея.

Застучали барабаны.

Палач отступил назад и без дальнейших церемоний распахнул люк.

Раздался женский крик.

Люк открылся, и Партридж упал вниз на метр; петля туго затянулась, а шея треснула четко и громко, как пистолетный выстрел.

Где-то в толпе послышался плач. Мужчины негромко заговорили. Дети захихикали. Пожилая женщина упала в обморок, и ей бросились оказывать помощь.

Но постепенно, потихоньку, толпа расходилась; повозки были загружены, товары упакованы, и люди начали уезжать. Тело Партриджа слегка качалось на ветру, и присутствующий на казне врач подтвердил, что тот мертв.

Джон Пеппер был одним из первых, кто покинул площадь.

А одним из последних был высокий человек верхом на лошади. Но Пеппер этого не видел. Ведь если б видел, то понял бы. Понял уже тогда…

* * *

Крегер некоторое время просто смотрел на маршала. И было действительно трудно сказать, был ли он просто удивлен, слегка шокирован… или же хотел, чтобы Пеппер так думал. Если он действительно что-то скрывал, то держался сдержанно и осторожно.

— Чёрного Джейка повесили десять лет назад, маршал, и сейчас он гниёт в земле. Он не разгуливает по улицам. Удивлён, что вы этого не знали.

Сидя напротив шерифа в мерцающем свете масляной лампы, Пеппер неторопливо свернул сигарету.

— Я был там, когда его повесили, шериф. Или, по крайней мере, я был там, когда кого-то повесили. — Пеппер закурил сигарету и демонстративно выпустил дым в свинячью физиономию Крегера. — А вы там были? Вы его видели?

— Нет, не видел, — покачал головой Крегер.

— Тогда что, во имя всего святого, вы об этом знаете?

— Я знаю, что когда людей вешают, когда их казнят и должным образом хоронят, они не имеют привычки навещать людей по ночам. Насколько я понимаю, такое случается только в книгах.

Пеппер умел держать себя в руках. Возможно, десять лет назад он бы вскочил и дал по этой жирной морде Крегера за то, что он решил поумничать. А потом ещё приложился бы по этой свинье ботинками. И даже плюнул ему в лицо, сказав, что он — плод нечестивого союза его мамки и хлевного хряка.

Но сейчас он сохранял хладнокровие. Его лицо оставалось бесстрастным и непроницаемым, как мраморный бюст.

Тот, кто первым потеряет контроль в данной ситуации, проиграет.

Поэтому он спокойно продолжил:

— В то утро в Викенбурге стражники вывели осужденного с уже надвинутым на голову капюшоном. Поэтому узнать, кого именно повесили в тот день, не представляется возможным.

— Ну, маршал, я уверен, что это был не кто иной, как Партридж собственной персоной.

— И почему же вы так уверены?

Крегер облизнул губы.

— Ну, я имею в виду… Чёрт, ну это ж… Как там можно обмануть, а? Нельзя же просто приплатить кому-то, чтоб заняли твоё место?

Его логика была, конечно, неопровержима. Пеппер знал это и бесился, потому что его собственный мозг говорил то же самое. И это абсолютно противоречило тому, что подсказывало ему сердце.

Чёрт, наверно он стареет.

Может быть, эти головные боли были признаком того, что его мозг наконец-то превратился в кашу. Но Пеппер не мог с этим просто так смириться.

— Нет, вы, конечно, не можете нанять человека, который взойдёт на эшафот за вас. Это правда. — Он пожал плечами, решив немного сгладить ситуацию. Сбить Крегера с толку. — Вслух это действительно звучит, как сюжет дешёвого бульварного романа. Но что, если имел место заговор? Например, шерифа и самого Партриджа? Может, они опоили какого-то парня и повесили вместо Чёрного Джейка? Что вы на это скажете?

Маска спокойствия, которую так уверенно носил Крегер, начала трещать по швам и сползать, а то, что обнажалось, было самым интересным. Губы шерифа подёргивались, как лягушка на пламени спички.

— Ну, это же безумие! Точно один из дешёвеньких романов, — нервно рассмеялся он. — Такого просто не бывает.

— Разве?

Пеппер решил не настаивать. В конце концов, возможно, он действительно видел не Чёрного Джейка.

Возможно, это был кто-то совсем другой, и, видит Бог, ему отчаянно хотелось в это верить… но, черт побери, ведь его дурацкие предположения действительно вывели Крегера из равновесия. По крайней мере, ему так казалось.

Пеппер знал людей, он охотился за ними всю свою жизнь. И тут же понял, что задел Крегера за живое.

Но было это потому, что случилось невозможное и Черный Джейк все еще был жив, или просто потому, что наш шериф был замешан в чем-то столь же мрачном и тревожном?

Пеппер надолго задумался.

Если всю свою жизнь выслеживаешь людей, то непроизвольно начинаешь изучать поведение личности. Узнаёшь, что человек любит есть, пить, курить. Узнаёшь, какие человеку нравятся женщины — или не только женщины. И даже замечаешь, как человек ходит. Потому что все делают это немного по-разному, а истинную походку очень сложно скрыть или подделать.

А Пеппер одно время изучал Черного Джейка. Он был одним из тех, кто до последнего выслеживал Партриджа. И в этот самый момент Пеппер готов был поспорить на пятьдесят долларов золотыми, что Черный Джейк не тлеет в могиле, а прогуливается по Чимни-Флэтс.

— Нет, сэр, — сказал Крегер, возвращаясь к своей старой привычке прятаться и скрываться, — не могу поверить, что такое случилось. Это слишком дико.

— Может, и нет. Может, и нет. — Пеппер продолжал наблюдать за шерифом сквозь полуприкрытые веки и медленно затянулся сигаретой. — Конечно, это было бы достаточно легко доказать или опровергнуть, не так ли?

Крегер молча смотрел на него. На мгновение маршалу показалось, что шериф сейчас сорвётся. Но нужно отдать ему должное, тот довольно быстро взял себя в руки.

— Конечно, — продолжил Пеппер. — Все, что нужно сделать, — это съездить в Викенбург и вскрыть могилу Черного Джейка.

Но Крегер уже пришёл в себя.

— Но ведь нельзя просто поехать туда и раскопать захоронение. На это нужно разрешение. К тому же, Чёрный Джейк гниёт в земле уже десять лет; сомневаюсь, что от него что-то осталось.

— Думаю, кости останутся. А больше и не нужно, если знать, что искать.

Крегер неуютно поёрзал в кресле и широко ухмыльнулся, как клоун в уличном представлении.

— Ну, мы же просто болтаем, да? Строим предположения?

Пеппер затушил сигарету, поднялся и надел плащ.

— Конечно. Но если по следу Нейтана я никуда не приду, мне придётся отправиться в Викенбург. Эта поездка может оказаться интересной. Очень интересной.

И не тратя время на прощание, Пеппер вышел на улицу.

Он уже посадил семя, и теперь оставалось только посмотреть, какие плоды оно принесет.

Если он хоть немного разбирается в людях — а маршал был уверен, что раскусил Крегера, — то урожай обещает быть очень странным, но очень важным и интересным. Похоже, скоро всё завертится. Пепперу все это нравилось. Он всегда наслаждался ролью, так сказать, катализатора.

Маршал чувствовал, что скоро у него снова разболится голова, но он не мог сдержать улыбки.

ГЛАВА 6

Через два дня после встречи с Джошем Крегером Нейтан Партридж пересекал Марикопу, направляясь в Дед-крик к тому, что его там ждало. Он все время думал, что, возможно, ведет себя глупо, веря на слово этому тупому жирному ублюдку. Даже если Крегер говорил правду, в которую Партридж с трудом верил, тогда он действовал на основании слухов и домыслов. Сплетен. Было ли это разумно?

Выйдя вечером из хижины Крегера, он вернулся к развалинам семейной фермы и немного поразмыслил. Он решил, что логичнее всего было бы расположиться рядом и посмотреть, что из этого выйдет. Посмотреть, что задумал Крегер, если вообще что-то задумал.

Но в Чимни-Флэтс было слишком жарко. Слишком много людей охотилось за ним, и рано или поздно, если ему придётся продолжать убивать, чтобы обеспечить себе свободу, люди смогут сложить два плюс два и начнут задавать вопросы.

И единственный очевидный ответ на эти вопросы — Нейтан Партридж скрывается в горах.

Поэтому ранним утром следующего дня он отправился в путь.

Горная местность была прекрасна. «Красива и смертоносна, как женщина, которой нечего терять», — подумал Партридж.

Местность была дикой, густо заросшей осинами и соснами, прорезанной каменистыми ручьями и стремительными реками, почти скрытыми спутанной листвой. Огромные валуны вулканической породы торчали посреди земли, как шипы на спинах ящеров. Да, это было захватывающее зрелище, но в то же время это была коварная и сложная местность, полная внезапных расщелин, острых ущелий, острых как бритва склонов и оползней. Это была страна, по которой нужно было двигаться медленно и осторожно.

Именно так Партридж и делал.

Он ничего так не хотел, как сорваться на быстрый галоп, но на такой скорости его лошадь могла оступиться и сломать ногу или, что еще хуже, сбросить его. Нет, Партриджу нужна здоровая лошадь и целые конечности. Тише едешь — дальше будешь.

Достав сигару и закурив, Партридж задумался, пока его чёрный мерин брёл вперёд. Всё это было очень странно.

Он вырвался из тюрьмы только для того, чтобы вернуть свои деньги, а теперь медленно и совершенно неумолимо оказался втянут во что-то дурно пахнущее, как в жизни не стиранные штаны горца.

Он был не из тех, кто любит тайны.

В жизни было достаточно сюрпризов и неприятных поворотов, чтобы ещё и искать их самому. Но иногда, черт возьми, у тебя просто нет выбора.

Партридж обогнул ряд зазубренных валунов и уже начал взбираться на вершину пика, усеянного рыхлыми плоскими камнями, когда услышал выстрел из винтовки и почувствовал, как пуля просвистела мимо кончика его носа. Он услышал, как кто-то закричал, и еще одна пуля с глухим стуком ударила в склон холма, а через секунду-другую последовала вторая и третья. Стрелок явно был либо новичком, либо взбешенным, либо сумасшедшим. Он не пытался сосредоточиться и прицелиться по-настоящему, а просто стрелял в сторону Партриджа.

Партридж как можно спокойнее повел своего нервно пощёлкивающего зубами мерина обратно вокруг валунов, где прицелиться в кого-нибудь из них было бы непросто — тем более, этому сумасшедшему сукиному сыну.

Он соскочил с седла и вытащил свой «винчестер» из кобуры как раз в тот момент, когда раздался еще один выстрел, раздробивший камень в метре от него.

Осторожно, стараясь не превратить себя в мишень, выглянул из-за неровного выступа. Теперь он знал наверняка, что нападавших двое.

Первые выстрелы сделаны, скорей всего, из «винчестера» или «Генри», но последний… не было никаких сомнений в том гулком и громком звуке, который, казалось, сотряс сами горы: это старый добрый «хокен». Теперь они перестали стрелять, и Партридж не мог точно определить их местонахождение. Он полагал, что они оказались в лесополосе прямо над вершиной. Но это было только предположение.

Снова раздался треск, и пуля вонзилась в скалу в нескольких метрах от Партриджа. За ней последовали еще две.

Черт. Он заметил сизую дымку, поднимающуюся из зарослей кустарника, и быстро, задержав дыхание, выстрелил в ту сторону трижды. Затем снова громыхнул «хокен», и пуля взвизгнула в нескольких сантиметрах от макушки Партриджа. И тут ему все стало совершенно ясно.

Эти двое не просто стреляли в него наугад — тут была задействована определенная стратегия.

Стрелок, которого он считал сумасшедшим, делал круг за кругом в его направлении, пытаясь выманить его на поле огня «хокена». Он был одновременно удивлен и встревожен тем, что не догадался об этом сразу.

Умно. Очень умно.

Партридж оставил шляпу лежать между камнями там, где только что была его голова, и скрылся из виду. Затем, заняв новую позицию примерно в метре от старой, он стал ждать.

Огромное яркое солнце светило в небе, голубом и чистом, как хрусталь. Оно направлялось на запад, к своему смертному одру, но это произойдет не раньше, чем через час или два.

Осторожно, стараясь делать как можно меньше движений, он натер ствол своего ружья песком, чтобы избавиться от металлического блеска. Это мерзкое солнце, отбрасывающее блики, могло выдать его позицию. Он хотел только одного — чтобы эти пронырливые голодранцы там, наверху, сочли его мертвым. Или, по крайней мере, решили, что он ранен и выведен из строя. А они никак не смогут в этом убедиться, пока не подойдут ближе. А когда они выйдут из укрытия, он пристрелит их обоих. Поэтому он ждал. Сидел и ждал.

Либо они попытаются обойти его с фланга, либо наберутся смелости и выскочат из-за деревьев. В первом случае, Партридж не сомневался, что услышал бы, как они пробираются сквозь сухой кустарник. А во-втором… Что ж, он бы их тут же затянул, как муху в паутину.

Почти тридцать минут спустя, они сделали свой ход.

Он увидел, как парень в кустах приподнял голову, а затем очень быстро бросился вниз. Он летел, как испуганная лань, возможно, ожидая, что Партридж начнет стрелять. Но этого не произошло.

Через несколько минут этот хитрый ублюдок выпрямился и стал легкой мишенью. Но все же Партридж не стрелял. О, это было бы так чертовски легко — пронзить его грудь и вышибить сердце прямо через позвоночник! Но спешить было некуда.

Наконец показался второй стрелок.

Они смотрели друг на друга и общались только жестами.

Парень с винтовкой «хокен» — здоровенный детина с бородой, рыжей, как морковка, и такой же шапкой волос — поднялся на вершину холма, чтобы получить лучший обзор. Он начал медленно спускаться, а затем поскользнулся на одном из блестящих плоских камней. Он съехал вниз по склону на заднице, но винтовку не выпустил.

Другой парень остался стоять на месте, наблюдая за происходящим. Партридж не собирался стрелять в морковнобородого… но потом этому тупому говнюку удалось выровняться, и он бросился к валунам, держа перед собой «хокен».

Сделав резкий неглубокий вдох, Партридж приподнялся над валуном и прицелился в мужчину, стоило тому появиться в поле зрения. За долю секунды до того, как рыжебородый успел хотя бы подумать о винтовке, Партридж уже выстрелил. Он всадил единственную пулю прямо в лоб мужчины. Его череп разлетелся на куски, как ваза, наполненная кровью и мясом. «Хокен» упал в одну сторону, а стрелок — в другую, разбрасывая мозги по пыльной земле.

Другой стрелок начал выстреливать пулю за пулей, но пока не осмеливался спуститься по склону. Партридж снова затаился и ждал, а потом вдруг резко вскочил, и его палец уже давил на спусковой крючок. Раздался выстрел, и второй охотник, спрятавшийся за кустами, вскрикнул и выронил винтовку. Затем последовали второй и третий выстрелы, и он упал, кувыркаясь вниз по склону, поднимая вверх облака пыли и камешков и окрашивая склон в насыщенно-красные цвета.

Но дело было в том, что Партридж даже не нажал на спусковой крючок.

* * *

У человека, лежащего на земле и медленно истекающего кровью, были длинные белые волосы, жесткие, как бечёвка. Борода у него была такая же белая, но теперь — с примесью ржавчины. Кожа была блестяще-коричневой, как у любого индейца-апачи, а глаза — почти черными, блестящими в узких прорезях.

— Ублюдки, — закашлялся он, и тонкая, как карандаш, полоска крови запузырилась на его губах. — Забрали… забрали мою награду… двенадцать чертовых лет… я работал двенадцать лет… а вы, ублюдки, забираете мои деньги…

— Сумасшедший старый сукин сын, — произнёс Карл Розман.

Он был предводителем троицы всадников, пришедших на помощь Партриджу. Это был высокий, мрачный человек, каждое движение которого излучало уверенность. Его лицо было безупречно красиво, как будто его вылепили из глины, а статную фигуру подчёркивала военная шинель с блестящими медными пуговицами.

С ним рядом стояли Калеб Кронер и Дэнни Уитерс. У всех троих были одинаковые закрученные усы, а в руках — винтовки «Генри».

Едва тело подстреленного ими охотника перестало катиться по склону, как они вышли на открытую местность и поприветствовали Партриджа как ни в чём не бывало, будто пришли на чашечку чая.

— Я не раз видел, как люди становятся такими, — сказал Кронер, словно произошедшее было обычным делом. А может быть, так оно и было. — Они проскальзывают в горы, мечтая о золоте и серебре, о жилах и залежах, про которые все читают в газетах, но которые никто пока не находил. Но они продолжают сюда возвращаться год за годом, и что мы имеем в итоге? Сумасшедших горных крыс вроде этого.

— Ничто не может уничтожить мужчину быстрее, чем блудные женщины и обещание легких денег, — кивнул Уитерс.

Партридж закурил сигару и кивнул.

— Аминь, — сказал он. — Ужасно, что золотая лихорадка может сделать с душой человека.

— Действительно, — согласился Розман.

Партриджу не нравилось происходящее. Все, что ему было нужно, — это быстро и спокойно проехать через горы, а потом свернуть на тропу, ведущую в Дед-крик. Где, возможно, — всего лишь возможно! — его ждали ответы. Но вместо этого он сталкивается то с одной проблемой, то с другой. Сначала сумасшедшие охотники, а теперь — эти трое. Господи, что же дальше?

Уитерс провел языком по пожелтевшим зубам.

— Как вы полагаете: этот человек и его напарник просто напросто сошли с ума, или здесь действительно могут быть замешаны деньги?

— Думаю, возможны оба варианта, — сказал Партридж. — Проблема в том, что на прочесывание этих холмов могут уйти недели, прежде чем мы найдём его тайник.

Охотник-апачи вздрогнул, и кровь вновь запузырилась у него на губах. Его глаза казались затуманенными, как у собаки, ожидающей смерти. Он все еще пытался что-то сказать, но слов уже не было слышно.

— Он мучается, — сказал Уитерс.

— Ему недолго осталось, — ответил ему Розман. Он внимательно оглядел местность, и ему явно не понравилось то, что он увидел. Затем он перевёл взгляд на Партриджа. — Ну, мистер Смит, не знаю, как у вас, а у нас к концу недели есть дела в другом месте. Если там, на холмах, и есть богатая жила, то мы оставим её вам.

Партридж выпустил дым из ноздрей.

— На меня не рассчитывайте. Мне предстоит долгий путь, и чем скорее я доберусь до места назначения, тем лучше.

Честно говоря, он пока не понял, что задумали эти трое. Часть него хотела верить, что они были просто честными людьми, вышедшими по невинному делу. Но он прожил темную и грязную жизнь, и от доверия практически ничего не осталось. Особенно когда за твою голову обещают существенную награду.

— Я хочу поблагодарить вас, джентльмены, за то, что вы казались здесь так вовремя. Вы наверняка вытащили мой зад из огня, а он уже начал подгорать.

Розман слегка улыбнулся.

— А мне кажется, у вас всё было под контролем. Это тем двоим нужна была помощь.

— И, тем не менее, я ценю ваше вмешательство.

Кронер почесал промежность, а затем ткнул старателя потертым и пыльным носком сапога.

— Думаю, он мёртв, — заметил он. — Да, как дохлая псина.

Розман присел рядом с ним на корточки, снял шляпу и отогнал муху от грязного, забрызганного кровью лица старика. Его губы беззвучно шевелились, словно в молитве, и все остальные, даже Партридж, покорно склонили головы. Розман закрыл мертвецу глаза и сложил его начинающие коченеть руки на груди.

— Думаю, единственный христианский поступок, который мы можем совершить по отношению к этому человеку — это похоронить его, — произнёс он, поднимаясь. — Как вы думаете, мистер Смит?

Партридж почти ничего не понял. Мистер Смит. Он был «мистер Смит». Нужно быть осторожней.

— Да, конечно.

Они похоронили охотников в общей могиле под деревьями. Розман сделал крест из нескольких деревянных палочек и перевязал их вместе виноградной лозой. Затем воткнул крест в землю и пробормотал несколько молитв.

Партридж уже был готов к отъезду. Он решил, что выполнил свой гражданский долг и вел себя достаточно дружелюбно, не уклоняясь от заданных вопросов. Он решил, что если эти люди изначально не знали, кто он такой, то ему удалось не вызвать никаких подозрений.

Солнце клонилось к западу, и тени начинали наползать на склоны, как змеи из гнезда.

Кронер и Уитерс собрали немного дров и развели небольшой симпатичный костер. Розман пригласил Партриджа присоединиться к ним за ужином, и тот, сам того не желая, согласился.

Наверно, ему было любопытно.

Да, ему нужно было отправляться в путь, но, черт возьми, в этих людях было что-то такое, что просто не укладывалось в общую картину. Как оказалось, они тоже ехали в Дед-крик. Они утверждали, что неподалеку есть ранчо, которое занимается наймом работников. Звучало достаточно правдоподобно. Но у Партриджа возникло неприятное подозрение, что эти парни не отличат техасского лонгхорна⁵ от герефордского быка⁶. Возможно, он ошибался. Возможно…

Но ему не нравилось их, как ему казалось, показное радушие и дружелюбие. И ещё больше ему не нравилась идея ехать вместе с ними в Дед-крик.

Ему нужно было как-то заставить их выдать себя. Если эти люди охотятся за ним, то лучше покончить с убийством прямо сейчас, а не идти с ними до самого города.

Они набили себе рот вареной фасолью и печеньем. И какое-то время все, что можно было услышать в тот тихий вечер в горах, это звук ложек, скребущих по оловянным тарелкам. Партридж притворился, что ест спокойно и непринужденно. Как человек, ужинающий с друзьями. Но на самом деле, он всегда был настороже, всегда готов к тому, что горячим и бурным ливнем на него хлынет очередное дерьмо.

Он поставил тарелку на колено и начал есть левой рукой — хотя на самом деле он был правшой — и просто ждал, когда всё начнётся. Сколько ещё продлиться их гостеприимство?

— Должен признаться, я очень ценю ваше радушие, — сказал им Партридж. — Таких людей, как вы, редко можно встретить в дороге. Чаще всего попадается обычный сброд.

Розман отставил тарелку в сторону.

— И что же это за сброд?

— Преступники, грабители, охотники за головами. Да вы и сами знаете.

Выражение лица Розмана не изменилось, но лицо Уитерса напряглось, и кожа, казалось, плотнее обтянула череп. Кронер только облизнул губы, бросив взгляд на огонь, а затем снова перевёл его на Партриджа.

Теперь и сам Партридж слегка откинулся назад. Кольт калибра.38 в крестовидной кобуре находился совсем рядом.

«Хватит осторожничать, — решил Партридж. — Раз уж ты взял первый аккорд, то теперь самое время сыграть мелодию на всю катушку».

— Да, — продолжил он, — за всю жизнь я не встречал более мерзких и жалких трусов, чем эти охотники за головами. Такие люди могут мать родную продать за две монеты. Я лучше столкнусь с безумными грязными копателями или пьяными, разъярёнными индейцами. У них, по крайней мере, есть собственный кодекс чести и хоть какие-то убеждения.

Он покачал головой, словно все это вызывало у него отвращение, и сплюнул в грязь.

— Нет, господа, эти охотники за головами — не что иное, как грязные, бесхребетные, копошащиеся в мусоре свиньи. Они лижут задницу любому, у кого есть доллар за душой. Вот такие они. Если бы я бросил пятак в выгребную яму, эти сукины дети устроили бы драку, кто первый туда полезет. А почему бы и нет? Побарахтаться в дерьме? Черт, да это их естественная стихия!

И снова выражение лица Розмана практически не изменилось: он лишь слегка приподнял бровь и поджал губы, но в остальном мужчина умел держать себя в руках. Ещё чуть-чуть — и он вспыхнет от внутреннего напряжения. Но Партридж видел, что всё это — маска: в глазах Розман, как масло в чане, кипел гнев.

Кронер сидел, потупив взгляд. В первую секунду он бросил взгляд на Розмана, но тотчас его отвёл и уставился в землю, ожидая только знака от старшего товарища.

А Уитерс? За ним наблюдать было интереснее всего. Лицо у него сморщилось и напряглось, как корсет толстой дамы, готовый разлететься на куски во всех направлениях. Он выглядел так, словно кто-то засунул ему в рот какашку и заставил жевать.

На секунду-другую воцарилась тяжелая, задумчивая тишина, но она была заряжена электричеством, как воздух перед ударом молнии. Высоко в горах низко и протяжно завыл волк.

Уитерс сплюнул табачный сок в огонь.

— Чертовски неприятно говорить такое человеку, который провел большую часть своей жизни, охотясь за преступными отбросами вроде вас, мистер Партридж. Если, конечно, вы не пытаетесь нарваться на пулю.

Розман не сводил с него взгляд.

— Награду выплатят одинаковую и за живого, и за мёртвого.

Кронер облизнул губы.

— Но он сказал…

— Закрой пасть, — предупредил его Уитерс.

Все раскрыли свои карты, и то, что произошло дальше, конечно же, было неизбежно.

Розман был слишком осторожен, слишком сдержан, чтобы вслепую тянуться за пистолетом. Кронер не собирался ничего предпринимать, пока кто-то другой не сделает это первым. А значит, оставался Уитерс, у которого мозгов и выдержки было не больше, чем у шавки с застрявшими в заборе яйцами.

Он двигался быстро, но неуклюже.

Партридж откинулся назад и одновременно выхватил револьвер. Когда пуля Уитерса пролетела над его головой, Партридж всадил свою прямо ему в горло. В его адамовом яблоке образовалась аккуратная дымящаяся дырочка.

Уитерс упал как раз в тот момент, когда Партридж ударился спиной о землю. К этому времени Розман уже стрелял, и его первые два выстрела полетели в молоко. А к тому времени Партридж уже всадил одну пулю ему в грудь, а другую — в живот Кронеру. Третья пуля Розмана, выпущенная в тот момент, когда он уже падал, огнём прожгла предплечье Партриджа.

На этом всё и закончилось.

Кронер стонал и давился кровавой пеной. Бедняга даже не нажал на курок. И вот теперь он был убит выстрелом в живот, и ему предстояла медленная и мучительная смерть.

Партридж поднялся на ноги; ткань на предплечье пропиталась кровью. Он посмотрел на Кронера, который все еще не выпускал «кольт», хотя и не целился больше, прижимал его к продырявленному животу.

— Бросай, — сказал ему Партридж. — Или умрешь гораздо быстрее, чем того хотел Господь.

Кронер резко всхлипнул и послушно выпустил пистолет, отпрянув от него и скрутившись в позу эмбриона; его руки и живот превратились в алую пузырящуюся массу.

Партридж перевёл взгляд на Розмана.

Уитерс был однозначно мертв; он лежал среди камней и грязи, широко раскрыв глаза и рот, как попавший в капкан бобёр. Издалека казалось, будто на шею ему намотан темно-красный платок.

Но Розман был ещё живой. Еле дышащий, но живой.

— Ну, что? — обратился к нему Партридж. — Хочешь исповедоваться? Я могу отпустить тебе грехи здесь и сейчас.

Розман неподвижно смотрел на звезды над головой. Но он дышал и все время сглатывал, как будто пытался что-то удержать внутри. Передняя часть его куртки была мокрой от крови и почерневшей от воспламенившегося пороха. Ему недолго осталось жить в этом мире. Правое легкое свистело, развивался пневмоторакс, а вытекавшая кровь была алой, артериальной.

— Ну, так что? — повторил Партридж.

Розман медленно и мучительно перевёл на него взгляд.

— Иди… ты… к чёрту…

Партридж выстрелил ему в голову без малейшего сомнения.

Надо было отдать должное Розману: у него были яйца. Такая рана в груди должна была болеть как у сукиного сына, но он ни разу не вскрикнул, даже глазом не моргнул. Просто лежал на земле, ожидая смерти. Партридж знал, что такого человека можно было пытать часами, и он был даже не поморщился. Впрочем, некоторые люди рождались крепкими, закаленными, и умирали молча и с гордо поднятой головой.

Но Партриджу был безразличен и он, и Уитерс. Такие люди жили так, словно сами напрашивались на смерть, и иногда так оно и получалось.

А вот Кронер — совсем другое дело.

Не обращая внимания на рвотные позывы и хныканье мужчины, Партридж потянулся к его руке. Затем подошел к лошади Розмана и открыл его седельную сумку. Внутри, среди прочих вещей, лежала тонкая белая хлопчатобумажная рубашка. Он разрезал её на полосы и перевязал руку, предварительно смыв кровь и осмотрев повреждения при свете костра. Все было не так уж плохо. Аккуратная, тоненькая борозда. Но рана была чистой. Потом просто останется небольшой шрамик, который можно будет добавить в свою коллекцию.

Через некоторое время Партридж закурил одну из сигар Розмана и подошел к Кронеру.

* * *

После того как время, проведенное им в качестве охотника на бизонов, подошло к концу, Партридж проводил свои дни в качестве объездчика в скотоводческой компании «Куэйд-бил» в высокогорьях Монгольского Хребта. Эта работа лучше всего подходила свободному человеку, который предпочитал одиночество. Ибо на этих травянистых, затененных соснами лугах от одного посетителя до другого часто проходили месяцы.

Партриджа это полностью устраивало.

Ибо, несмотря на то, что в нём горело, будь то наследственное или приобретённое, он был человеком, который наслаждался миром и покоем. В своей хижине возле Хребта он часто проводил ночи у костра, раскладывая пасьянс и читая книги.

В его ежедневные обязанности входило объезжать животных, лечить травмированных и возвращать отбившихся от стада. И всё это — за сорок с лишним долларов в месяц.

Конечно, не золотые горы, но неплохая зарплата.

А после снижения количества голов в стадах работы стало не хватать. Целая индустрия находилась в состоянии коллапса. А Партридж, как и большинство других охотников, тратил все свои деньги на проституток, выпивку и азартные игры. Поэтому он ездил по горным хребтам и проводил целые дни, глядя на заснеженные вершины и бесконечное голубое небо, гадая, как же ему удастся разбогатеть. Он решил, что горные работы — не для него. Его не интересовало копание в грязи. Конечно, всегда можно было пойти в армию, но разве это жизнь? Или стать законником. Платят лучше, но и шансов быть застреленным больше. Гораздо больше.

И вот однажды, на закате солнца, когда он скакал на своем гнедом коне по каменистому склону после того, как благополучно загнал стадо на травянистый луг, фортуна позвала его по имени. Судьба пришла в виде трех скотокрадов. Они были одеты в парусиновые макинтоши, залатанные и грязные, как свиные задницы. У мужчин были бороды и длинные, как у индейцев, волосы. Когда Партридж подъехал ближе, они ему улыбнулись.

— Добрый вечер, — произнёс мужчина со шрамом поперек переносицы, приподнимая край шляпы в приветствии. — Эти стада… Кому они принадлежат?

Партридж чуял назревающую беду, исходящую от этих людей густым кислым запахом.

— Этот скот — собственность компании «Куэйд-бил».

— Вот видишь! — сказал один из мужчин. — Я же тебе говорил!

— Чёрт, — буркнул его напарник.

Они выглядели достаточно похожими, чтобы быть братьями, от носов-картошек до кривых ухмылок и отсутствующих зубов; только один был толстым, а другой худым. И у обоих, как с некоторым беспокойством заметил Партридж, на коленях лежали «винчестеры».

Человек со шрамом на носу снял шляпу и повесил ее на штырь седла. Он распахнул пальто, и заходящее солнце сверкнуло на синем стальном стволе темно-синего «кольта» 1860 года, висевшего у него на поясе. Пальцы мужчины забарабанили по рукоятке карабина «шарпс», лежащего в седельной сумке.

— Вот что я тебе скажу, брат, — сказал он. — Мы хотим собрать около сотни голов и отвезти их во Флагстафф, где у нас уже есть покупатель, готовый заплатить немалые деньги. Вопрос в том, будет ли такая деревенщина, как ты, работать с нами или нам придется тебя убить?

Партриджа никто с самого рождения не называл деревенщиной.

Правда, в те дни он носил длинную бороду, а в лачуге, не всегда можно было разжиться мылом и водой. Да и засаленная бобровая шуба и потертые штаны из оленьей кожи тоже не слишком помогали делу.

— Я не деревенщина, — сказал он им, не понимая, почему эта мысль грызла его, как муравьи — дохлого сурка.

Человек со шрамом на носу пожал плечами.

— Да нет, самая настоящая деревенщина.

Второй сказал почти извиняющимся тоном:

— Не обижайся, дружище. Он всех так называет.

И Партридж решил, что это не имеет особого значения. Он держал руки на подпруге коня и думал о дробовике в седельных сумках и о «старре» двойного действия на бедре.

Подумал и отбросил эту мысль. Потому что он знал, что если даже дёрнется почесать яйца, то в нем будет больше дырок, чем в оросительном фонтанчике.

— Ты не ответил на мой вопрос, — сказал человек со шрамом. — Может быть, тебе нужно время, чтобы это обдумать? Я дам тебе… хм, давай посмотрим… примерно столько, сколько потребуется одному из моих парней, чтобы завалить твою деревенскую задницу. Как тебе это нравится, мудак-деревенщина?

Партридж злобно посмотрел на мужчину, и в тот момент жизни он действительно не видел другого выхода.

— Мне не нужно так много времени, — сказал он. — Я уже принял решение. Я собираюсь убить тебя. Да, именно это я и собираюсь сделать.

Тот, что со шрамом, начал смеяться.

— Ну, ты и чокнутый сукин сын! — Он так хохотал, что даже закашлялся и сплюнул комок мокроты через плечо. — Вот что я тебе скажу. Прежде чем ты убьешь меня, а эти парни убьют тебя в ответ и сделают что-нибудь непростительное с твоим трупом, может расскажешь мне, за какую сумму ты рискуешь тут своей тощей задницей?

— Около сорока трёх долларов в месяц, — ответил Партридж.

Мужчины захохотали.

— Господи Иисусе, — воскликнул мужчина со шрамом. — Разве это не абсурдно? Бьюсь об заклад, что у вас здесь два занятия: гоняться за бродящими собаками и ездить на велосипеде с большим накладным носом, развлекая публику.

Он покачал головой.

— Послушай, деревенщина. Какой-то богатый сукин сын сидит в своем большом доме, лапая какую-то импортную французскую шлюху, пьет шампанское и жует бифштексы толще твоего члена… а ты, деревенский дерьмоед, сидишь здесь, на самом краю дьявольской задницы, дрочишь, рискуешь своей шеей и ешь второсортные бифштексы жёстче, чем задница моей матушки. И все это для того, чтобы сохранить этому богатому сукину сыну его шлюх и шампанское! Да что с тобой такое, черт возьми?

Партридж открыл рот, чтобы возразить… но этот парень был прав. И бил, чёрт побери, в самое больное место.

К тому времени он уже прожил долгую, тяжелую жизнь и проводил много времени в лачуге, читая книги таких заумных выскочек, как Чосер, Мильтон и Шекспир… хотя он и не был уверен, что понимает, о чем они пишут… он просто пытался восполнить недостаток настоящего образования и воспитания.

И вот теперь этот проклятый грабитель показывает на него пальцем, смеется и говорит, что он дурак, заставляя его чувствовать себя так, словно его вскормила ослица. И это как раз тогда, когда он думал, что набирается ума.

— Человек платит мне за работу, — сказал он скотокрадам, — и я ее выполняю. Мне плевать, это будет десять баксов или двести. Он платит мне, и я выполняю, что должен.

Человек со шрамом и его товарищи теперь ржали, как кони.

— Вот бедняжка, деревенский дурак! Боже правый, — зашёлся хохотом тот, что со шрамом, так, что глаза начали слезиться. — А ты знаешь, сколько я заработаю за эту неделю?

Партридж ничего не ответил.

Обладатель шрама начал быстро загибать пальцы. У него не хватало двух пальцев на левой руке, так что это заняло некоторое времени.

— Тысячи четыре-пять, потому что дела сейчас идут хорошо. И это, заметь, сынок, настоящих американских долларов, а не каких-то там тугриков.

Он посмотрел на своих товарищей-грабителей, а потом снова на Партриджа.

— А не хочешь поехать с нами? Если поможешь нам отвезти этот скот во Флагстафф, тебя ждёт неплохой улов. Что скажешь, голодранец?

Возможно, в любое другое время Партридж сделал бы глупость, которая первой пришла ему в голову, — например, полез бы за оружием, — но сейчас он не спешил и очень тщательно все обдумал. Большую часть года он занимался своей нынешней работой, но в кухне ходили слухи — во время нечастых визитов Партриджа, конечно, — что старик Бил собирается вернуть своего старого объездчика, который, к тому же, приходился ему каким-то родственником.

А это, конечно, означало, что Партридж останется не у дел.

— Ладно, — сказал он им. — Мне не нужна эта проклятая работа, а деньги мне точно не помешают. Но пусть поможет вам Бог, если вы попытаетесь обокрасть меня или причинить мне вред. Я вас убью.

Человек со шрамом оглядел его с ног до головы.

— Не сомневаюсь в этом, деревенщина. Ты выглядишь, как подлый убийца, а уж я-то их повидал. Но, черт возьми, большинство моих друзей — убийцы, так что я приветствую тебя в нашем маленьком отряде. — Он достал табак и бумагу и в сгущающемся тумане ловко свернул сигареты для всех. — Давай покурим на брудершафт. Меня зовут Бен Кирби.

— Малыш Кирби? — вскинул брови Партридж.

— Меня называли и похуже. Как бы то ни было, я к твоим услугам, деревенщина. К твоим услугам. Эти двое — братья Вебб. — Он махнул рукой в сторону толстяка. — Генри. — А потом на долговязого. — И Риз.

Все обменялись любезностями.

— Со временем ты поймешь, деревенщина, что эти двое не намного умнее тебя самого. Но чертовски надежные.

Партридж знал о Малыше Кирби. Наверно, как и все в этих краях. Он был почти легендарным преступником, сделавшим карьеру на ограблении банков и дилижансов. И, по-видимому, он был в некотором роде специалистом по угону скота. Впрочем, Партридж полагал, что разнообразие в профессиях очень важно.

Ходили слухи, что Малыш Кирби ездил с Сэмом Бассом и его бандой. А когда Басса застрелили техасские рейнджеры, именно он выследил человека, который предал Басса — Джима Мерфи — и подсыпал ему яд в еду прямо в тюремной камере. Так что его смерть вовсе не была самоубийством, как утверждали законники.

Все эти мысли крутились у Партриджа в голове, и он никак не мог промолчать.

— Говорят, ты ездил с Сэмом Бассом… Это правда?

Кирби выпустил облако дыма.

— Насколько я помню, нет, деревенщина. Но, черт возьми, эти дураки действительно верят, что это я убил того козла-перебежчика Мерфи. А почему бы и нет? Но если бы это был я, я бы просто вышиб ему мозги прямо через задницу… Если у него, конечно, были мозги. Нет, деревенщина, это был не я. Я не захожу в тюремные камеры добровольно.

Партридж знал, что это была чистая правда. Трижды Кирби сталкивался лицом к лицу с петлей и трижды умудрялся освободиться. И каждый раз он защищал себя сам. Ему не нужен был никакой адвокат. Его выходки в зале суда считались дерзкими, наглыми и странно освежающими. Присяжные просто влюблялись в него. А Кирби, используя украденную лицензию, даже защищал других мужчин. И вполне успешно. Но где-то на этом пути он, должно быть, вернулся к преступной деятельности.

— Как тебя зовут? — поинтересовался Риз Вебб.

Партридж ответил.

Скотокрады переглянулись.

— Ни хрена себе! — прищурился Кирби. — А ты, случайно, не родственник старика «Чёрного Джейка» Партриджа?

— Да. Он мой отец. Но я не хочу об этом говорить.

Кирби кивнул и затянулся сигаретой.

— Воистину так. Он был самым подлым сукиным сыном, с которым я когда-либо сталкивался. Я только скажу тебе, деревенщина, что если в твоих жилах течет его кровь, то я никогда не стану тебе перечить.

Сказав это, Кирби сунул указательный и средний пальцы в рот и пронзительно, оглушительно свистнул, подзывая из-за деревьев группу всадников.

— Не нервничай, деревенщина. Они с нами.

Кроме Кирби и братьев Вебб, банда состояла из совершенно лысого человека по имени Мексиканец Джо Авилла.

Мужчина был крепко сбит, и у него были самые жестокие и злобные глаза, какие только доводилось видеть Партриджу. Они могли бы просверлить дыры в бетонном блоке, и были бездонными, темными и пронзительными.

— И что с тобой такое? — сказал он Партриджу скрипучим голосом. — Неужели ты никогда раньше не видел лысого Мексиканца?

Партридж лишь пожал плечами.

— Не припомню.

— Наследственность, вот что это. Даже моя мама была лысой, как камень, — объяснил он.

Кроме Мексиканца Джо в банде были Вилли Бой Хортон и Прескотт Джексон, которым еще не исполнилось и двадцати. И оба они полны той дурацкой бравады и залихватской бесшабашности, из-за которых в этой жестокой и жесткой стране погибло много вот таких мальчишек. Они оба были вооружены и готовы начать убивать за любые воображаемые преступления.

Последний член банды — парень по имени Джонни Блант. Он был худой, как тростинка, а лицо цветом напоминало свежее молоко. Длинные и жёсткие волосы цвета высохшей пшеницы туго заправленные под старую шляпу конфедератов.

— П-п-п-приятно п-п-поз-з-з… Рад знакомству, да, — произнёс он. — Н-н-на что ты ус-с-с-ставился?

Партридж пожал плечами и заставил себя отвести взгляд.

— Ни на что, друг.

— В-в-возможно, ты з-з-заметил, что я немного з-з-заикаюсь. В-в-возможно.

— Джон немного трепетно относится к этому вопросу, — объяснил Кирби. — Но он прекрасный человек, и мне очень приятно работать вместе с ним.

— П-п-премного вам благодарен, м-м-мистер Кирби.

Это и была вся банда. Вместе с Партриджем — а он тут же понял, что уже давно ждал чего-то подобного, — их было восемь человек.

— Ты в значительной степени заменил другого парня, который с нами ездил, — сказал Кирби. — Апачи Геру. Его подстрелили в Западном Техасе, и нам пришлось похоронить его жалкую языческую задницу по пути сюда. Бедный старый Апачи.

Кирби покачал головой, а остальные склонили их в трауре.

— Мы любили его так сильно, как только может белый человек любить такого языческого дьявола, как он. Да, Апачи умел управляться и с ножом, и с ружьём. Он мог собрать целый клубок гремучих змей и превратить их в самое вкусное рагу, которое ты когда-либо пробовал. Сумасшедший сукин сын, да. Ему нравились женщины его племени в естественном, так сказать, виде. Не любил, когда они купались и расчёсывались. А шлюхи в Викенбурге? Ведь они знали, что он приедет, и за целую неделю не притрагивались ни к мылу, ни к воде. Апачи любил, когда они были «с душком», как труп, полный мух. Языческий ублюдок, вот кем был наш старый Апачи. Деревенский сукин сын.

По словам Кирби, они наткнулись на Апачи Геру на маленьком карнавале в городке под названием Стейнберг, неподалеку от Санта-Фе. Даже на расстояния пяти миль от городка несло коровьим дерьмом.

Но там проводили захудалый карнавал с пивными палатками, свиными рёбрышками и соревнованиями по стрельбе; празднество называлось «Передвижное медицинское шоу доктора Калиостро и Таинственный волшебный карнавал». Там были шоу уродцев и фокусников, шутих и жонглирующих обезьян, африканских питонов и египетских мумий. Выступал даже «электрический человек», который мог вызвать молнию.

Сам доктор Калиостро продавал змеиное масло с заднего сиденья фургончика. На самом деле, это была прогорклая козья моча, сдобренная бурбоном и сосновой смолой. И она гарантировала излечение абсолютно от всего. Она исцеляла геморрой и увеличивала либидо, делала слепых — зрячими, а бесплодных женщин — плодовитыми. Ещё она воскрешала мертвых, вылечивала ленточного червя и облегчала менструальные боли.

Кирби купил бутылку и был уверен, что она также может снять краску с металла и заставить расти волосы на ладонях.

Но для Кирби все это было второстепенным, а настоящей достопримечательностью был Апачи Геру.

Апачи откусывал головы цыплятам, втыкал иголки в руки, засовывал скорпионов в горло и гремучих змей в штаны. Но лучше всего ему удавалось пить керосин и мочиться пламенем.

Это было очень зрелищно.

Но, пожалуй, самое полезное в Апачи было то, что он метал ножи с такой же точностью, с какой некоторые мужчины укладывают пули в мишень. А если этого было недостаточно, то он мог разбивать кирпичи головой и гнуть металлические прутья голыми руками.

Кирби выкупил его у Калиостро за пятьсот долларов. Правда, к тому времени он был сильно пьян, но Апачи Геру забавлял его до невозможности.

Доктор Калиостро сказал, что сам Апачи родом из какого-то дерьмового городка в Юте. Рассказал, что его старик был на полставки кем-то вроде баптистского священника, и на целую — сутенером по имени Проповедник Дэн. Он обрюхатил какую-то девчонку из племени мескалеро⁷, а потом, когда она внезапно умерла в ужасной нищете, решил сам воспитывать мальчика — будучи истинным верующим христианином, — хотя все знали, что этот мальчик был еще более сумасшедшим, чем танцующие чечетку амбарные коты. Даже родственники его матери-апачи не захотели иметь с ним ничего общего.

Как бы то ни было, Проповедник Дэн держал Апачи на веревке в старом свинарнике, который почти обвалился, кормил его объедками и позволял ему справлять нужду прямо там, на сене… таковы были глубины прекрасной и милосердной души Проповедника Дэна.

Единственным настоящим пороком Апачи было копание ям, в которых он спал. Конечно, время от времени Апачи вырывался на свободу и бегал нагишом, потрясая своими интимными местами перед богобоязненными старухами, пожирая мелких животных и прелюбодействуя с деревьями. Иногда он бегал по улицам на четвереньках и гонялся за фургонами, лая, как собака. Может быть, все это было не совсем прилично, но вполне допустимо.

Однако последней каплей стало, как сказал Проповедник Дэн доктору Калиостро, когда Апачи перегрыз свой поводок, проскользнул на соседнее пастбище и страстно занялся любовью с призовой хеферской коровой. Владелец коровы был сильно обеспокоен случившимся, хотя, по словам Проповедника Дэна, его встревожил не столько сам факт отношений человека и животного, сколько то, что у его драгоценной коровы может испортиться молоко или она может родить телёнка, который станет ходить на двух ногах.

Вскоре после этого Калиостро приобрёл Апачи Геру.

В первую же ночь, проведенную в его владении, Апачи вырвался на свободу и попытался съесть кошку. Позже его обнаружили хрюкающим, как свинья, и копающимся в поисках личинок в местном саду.

Местные жители говорили, что Проповедник Дэн держал бордель на задворках своей глинобитной церкви. Говорили, что он устроил богохульное секс-шоу для местных шахтеров и ковбоев. А его звездной достопримечательностью был Апачи Геру, который был наделен таким членом, что ему позавидовал бы даже жеребец. Ему даже дали кличку «трехногий человек». И примерно в то же время, когда Калиостро выкупил Апачи, Проповедника Дэна изгнали из города.

— Вот что я тебе скажу, — произнёс Кирби. — Он был помешан на грязи, зачарован луной, но он был хорош во всем, что пытался сделать. Как только я взял его к себе и перестал эксплуатировать, он превратился в чертовски хорошего человека. Я научил его стрелять и правильно говорить. Да, он по-прежнему оставался безумцем, но стал хорошим приятелем. Ты бы видел его, деревенщина! Он был особенным.

— Чёртов глупый ублюдок, — сказал Мексиканец Джо, качая головой.

Генри Вебб рассмеялся.

— Он все еще зол из-за того, что Апачи очень понравилась его широкополая шляпа. Ещё бы, она был украшена бисером и всякими финтифлюшками. Апачи она так понравилась, что однажды ночью тот попросту её трахнул.

Все захохотали, включая Партриджа, но Мексиканец Джо не видел ничего смешного в том, что мужчина занимается любовью со шляпой. К тому же, это была прекрасная, единственная в своем роде шляпа. А теперь её пришлось выбросить.

Партридж решил, что он сделает все возможное, чтобы занять место Апачи Геру… до определенных пределов.

Они провели ночь в лачуге: пили, пели и веселились с большим энтузиазмом. На следующий день они взялись за дело: растащили скот «Куэйд-бил» и погнали его вниз с гор, а затем во Флагстафф. Примерно двести бычков по пятьдесят за голову в итоге дали десять тысяч долларов от владельца ранчо, который потерял большую часть своего стада из-за заражения клещевой лихорадкой и не слишком беспокоился о том, насколько законно он их заменит.

Так они провели почти шесть следующих месяцев. Мальчишки угоняли скот и лошадей и каким-то чудом, благодаря удаче или отваге, ухитрялись держать свои шеи подальше от петли.

Но ситуация начала ухудшаться, и скотоводы и владельцы ранчо стали нанимать детективов и законников. Так что Кирби и его компания попытались выбраться из передряги, пока все было хорошо.

Но на этом дело не закончилось.

Кирби решил, что им нужно новое предприятие, в котором у него есть некоторый опыт. Поэтому в Томбстоуне они ограбили казначея шахтерского лагеря на семь тысяч долларов. В ходе серии рейдов в течение следующего месяца они ограбили шесть других аризонских горнодобывающих концернов, чтобы в конечном итоге получить более шестидесяти тысяч долларов.

Это было бы почти в два раза больше, чем за предыдущее занятие, но в Глоубе они увлеклись взрывом сейфа с зарплатой компании, надежно укрытой внутри, и подорвали не только сейф, но и большую часть здания.

Хотя, их это не испугало.

Они начали регулярно нападать на железную дорогу «Юнион Пасифик» не только в Аризоне, но и в Юте, Нью-Мексико и Калифорнии. Они обосновались в укрытии на границе Солт-Ривер и Тонто-крик — в старой шахтерской хижине, вырытой в склоне холма.

Их излюбленной уловкой была остановка поезда на мосту… мосту, начиненном динамитом. Затем они вместе с главным инженером и кондуктором выходили на улицу, чтобы те своими глазами увидели, что произойдет, если они не откроют курьерский и почтовый вагоны. Схема работала идеально, и за шесть-семь месяцев они сняли не менее одиннадцати поездов и заработали несколько сотен тысяч долларов. Так много денег, что они стали разбрасываться ими, как рисом на свадьбе, — лучшие гостиницы, лучшие проститутки, лучшие рестораны. Они заимели себе тысячи врагов, играя в азартные игры. Деньги текли рекой. На их поимку были отправлены вооружённые отряды, но ни один из них не приблизился и на расстояние плевка к бандитской шайке, которую газеты называли «бандой Гила-Ривер».

По-настоящему исключительным фактом было то, что они до сих пор не убили и не подстрелили ни одного человека. Но это, как оказалось, было не за горами.

Примерно в это же время Партридж познакомился с Анной-Марией и женился на ней. Он видел ее очень редко и только помнил, что у нее лицо ангела и тело дьяволицы. Она могла делать в постели такие вещи, на которые ни одна уважающая себя женщина не пошла бы. Партридж, долго не думая, выпил вина, пообедал и сделал ей предложение. Они были женаты всего год, но за все это время он пробыл с ней от силы пять-шесть недель.

Между тем, подвиги банды не сокращались.

Ещё больше поездов, ещё больше шахтерских приисков. Их нападения были нерегулярными и выборочными — сначала неделя грабежей на железной дороге, а потом, когда законники бросались в том направлении, они переходили на конторы при шахтах и платёжки на ранчо.

Затем, когда линчеватели и отряды маршалов начинали подходить слишком близко, они меняли стратегию и месторасположение. Они были текучей, гибкой лавиной. Они работали слаженно и, казалось, выводили из равновесия как законников, так и гражданское население. По крайней мере, на какое-то время.

— Я подумываю о том, чтобы привлечь пару новых людей, — сказал однажды Кирби Партриджу, который благодаря своему мужеству и уму стал своего рода заместителем главаря разбойников. — Что ты об этом думаешь, деревенщина?

— Думаю, я чертовски устал от того, что меня называют деревенщиной. За тобой это повторяют все парни.

Кирби показалось это чертовски забавным.

— Черт возьми, Нейт, не принимай это близко к сердцу. Я сам не кто иной, как деревенщина из Алабамы. Первое свидание у меня было с собственной сестрой. И я никогда не знал, кто из меняющихся вокруг отца женщин был моей матерью.

Новыми парнями были двое бродяг по имени Пирс и Колтрейн. Они утверждали, что имеют довольно большой опыт борьбы с индейцами и ограблений банков на севере Вайоминга. Партридж не очень-то доверял им обоим, особенно Пирсу. И это чувство с течением времени становилось все сильнее. А дальнейшие события только подтвердили правоту Партриджа.

Они попытались ограбить поезд «Юнион Пасифик» неподалеку от Финикса. Кирби был уверен, что дело верное. Они уже несколько месяцев даже не смотрели в сторону железной дороги. В вагоне-экспрессе, как узнал Кирби, находилось более сорока тысяч долларов наличными и облигациями, предназначенными для Викенбургского скотоводческого комбината. Они остановили поезд, бросив поперек путей бревна, и атаковали его верхом на лошадях.

Такие рейды — быстрые, внезапные и разрушительные — всегда приводили их к успеху.

Но не в этот раз.

Когда они только приблизились, по ним открыли огонь десятки продуманно расположенных винтовок. Прескотт Джексон получил пулю в голову и грудь и упал замертво на песок пустыни. Лошадь Джонни Бланта упала, а у Риза Вебба выстрелом вырвало кусок плеча. Учитывая количество выпущенных в них пуль, удивительно, что они вообще ускакали.

Как позже сказал Кирби, воздух гудел от свинца, как мухи у трупа. Партридж решил, что их либо поджидали, либо подстроили всё заранее. А может, и то и другое.

Отряд под предводительством шерифа округа Марикопа устроил бандитам засаду на пересечении рек Солт и Верде. На них набросились двадцать человек, и завязалась перестрелка. Только меткая стрельба разбойников и дрожащие руки законников спасли их шкуры. Как бы то ни было, Вилли Бой Хортон был убит, а Колтрейн смертельно ранен. Но и противоборствующие силы потеряли немало.

Шесть человек были убиты, еще пятеро ранены. Правая рука шерифа оказалась раздроблена пулями, и позже ее пришлось ампутировать.

Окровавленная, измученная и чертовски прореженная банда Гила-Ривер поползла обратно в свое убежище, как побитые собаки. Они подлатали Риза Вебба и сделали для Колтрейна все, что могли, но к закату он всё равно скончался.

Партридж невольно вспомнил, как Пирс каждый раз умудрялся не вмешиваться в драку. Он почти не стрелял и, похоже, никогда не попадал под пули. Может быть, все дело было в неразберихе перестрелки… но Партридж так не думал.

Он поделился с Кирби своими подозрениями. И Кирби, совершенно спокойно и деловито, спросил Пирса, работает ли он с законниками. Пирс яростно доказывал свою невиновность. Но они прочли правду в его глазах, и через пять минут его уже распяли на древнем дубовом столе. Братья Риз удерживали его, пока Мексиканец Джо и Джонни Блант стаскивали с него брюки.

Партридж стоял и смотрел.

— Ну вот, — сказал Кирби, прижимая лезвие своего охотничьего ножа к яйцам Пирса. — Мы попали в чертовски затруднительное положение, не так ли? Ты говоришь, что не продавал нас. Но я спрашиваю себя вновь и вновь, почему нам так чертовски не повезло? У тебя есть какие-нибудь идеи?

Лицо Пирса исказилось от ужаса, и он обмяк, как тряпичная кукла.

— Господи Иисусе, Кирби! Ты не можешь… то есть, ты же не станешь…, - затем он начал кричать и звать на помощь, но Партридж заставил его замолчать, затушив сигарету о губы мужчины.

— Почему? — тихо спросил Кирби. — Почему?

Это была все та же старая история, которую многие слышали уже не один десяток раз. Деньги. Пирс был охотником за головами. Агенты Пинкертона и раньше использовали его для проникновения в банды, и он с этим отлично справлялся. Он возглавлял группу охотников за людьми, которые все были достаточно опытны в своём деле. Отряд шерифа состоял из шести людей, и Пирс назвал их всех поимённо, а потом…

А потом Кирби перерезал ему горло, оставляя его яйца на растерзание вóронам.

Оглядываясь назад, Партридж думал, что им следовало бы подождать и допросить этого сукина сына более подробно. Выяснить, что их ждет. Но в тот момент они получили всё, что им было нужно.

После этого оставалось только одно. Колтрейн был мертв, и Партридж, теперь Партридж, сожалел, что не доверял этому человеку больше, потому что, когда под ногами у них запылала земля, этот парень отдал всё.

Но дело было не только в Колтрейне; и Вилли Бой Хортон, и Прескотт Джексон оказались в сырой земле из-за чёртовых охотников за головами и крысы Пирса.

Это было оскорбление, которое не могло остаться неотвеченным. Так что следующим делом они отправились за людьми Пирса.

* * *

Затянувшись одной из сигар Розмана, Партридж собрал оружие охотников за головами. Затем, отхлебнув из бутылки виски, которую он нашел в седельных сумках Уитерса, он вернулся к костру и подбросил еще несколько веточек, пока тот не запылал ярко, как полная луна.

Он подошел к Кронеру, который хныкал о своей матери и Господе Иисусе Христе. Партридж обыскал его, стараясь быть осторожным, чтобы не усугубить агонию этого человека. Он нашел небольшой охотничий нож и больше ничего, стоящего упоминания, кроме пятнадцати долларов серебром.

Сидя, скрестив ноги, у костра на прохладной земле, Партридж сложил дрова слева от себя и разложил перед собой несколько вещей, снятых с мертвецов: охотничий нож Розмана, бутылку виски и пистолет «гочкисс» Уизерса. Справа от него виднелась фигура Кронера, свернувшегося клубком, как змея, прячущаяся от когтей ястреба.

— Не думаю, что у тебя большое будущее, дружище, — сказал ему Партридж. — Разумнее было бы просто сказать мне, что все это значит.

Кронер закашлялся и сплюнул.

— Мне… нужен… доктор… черт бы тебя побрал…

— Доктор? Друг мой, они встречаются здесь реже, чем честные женщины. Не хочу быть тем, кто скажет тебе правду, но ты уже покойник. Не хватает только гроба, клочка земли и проповедника. — Он вытащил сигару и решил, что на вкус она напоминает тлеющий коровий помет. — Лучшее, что я могу для тебя сделать, — это облегчить твои последние минуты. Что скажешь, если мы начнем с выпивки?

В свете костра глаза охотника за головами казались огромными и остекленевшими; губы его дрожали, как будто хотели уползти с лица и найти безопасное место, где он смог бы спокойно умереть.

Из его горла вырывались стоны. Он прижимал руки к животу, но Партридж видел, что ткань под ними уже насквозь пропиталась кровью.

Наверно, он мог бы осмотреть рану. Возможно, даже попытаться её перевязать. Но Партридж ясно видел, что Кронер — мертвец. Он знал, как выглядит и как пахнет смерть, а от Кронера несло ею за много миль. Вонь была густой и насыщенной, как трупный запах в гробах.

— Пить, — выдавил Кронер. — Боже… Боже, помоги мне… хочу… пить…

— Конечно, хочешь. — Партридж вложил бутылку в трясущиеся руки мужчины и помог поднести её ко рту. Кронер начал жадно глотать, но закашлялся и захрипел, вновь хватаясь за разорванный живот.

— Тише, — сказала ему Партридж, когда тот немного успокоился. — Сначала один глоток. Просто помочи губы.

Кронер подчинился, сделал глоток и кивнул, чтобы Партридж убрал бутылку.

— Да…да… теперь лучше… хе-хе… я умираю, да, — прошептал Кронер, закатывая глаза.

— Я уже сказал, — напомнил Партридж, — что могу превратить твои последние минуты в рай, а могу — в ад. Видишь ли, мне нужно знать, что происходит. Расскажешь?

Кронер снова кивнул. Его подбородок был мокрым от крови и виски.

— Мы просто… мы просто случайно наткнулись на тебя… вот и все. Розман… он узнал тебя… по описанию… сказал, что мы можем… что…

Партридж прижал сигару к щеке Кронера, и тот вскрикнул.

— А теперь давай попробуем сказать правду, сынок. Теперь тебе нечего терять, черт возьми. Я же там был, помнишь? Розман сказал, что награду выплатят и за живого, и за мёртвого, но ты возразил, что «он сказал…». Какой-то человек отдал вам приказ?

— Ты собираешься убить меня, мистер Партридж? — спросил он.

— Нет. Но если ты не начнёшь говорить правду, то пожалеешь, что не убил.

Кронер облизнул губы.

— Можно… можно мне ещё глоток?

Партридж протянул ему бутылку.

— А теперь расскажи мне об этом человеке.

— Я… я не знаю никакого человека, — сказал он, и его дыхание внезапно стало хриплым и прерывистым. — Я просто делал то, что сказал мистер Розман. Я служил в армии вместе с мистером Розманом. Мистер Розман…

Партридж затушил сигару о кожу под левым глазом Кронера. Тот задёргался и закричал от боли, от ярости и от беспомощности.

— Ах ты мудак… чёртов сукин сын… грёбаный янки…

Партридж ударил его по лицу тыльной стороной ладони и заставил замолчать рот, вдобавок сломав нос. Кровь хлынула из ноздрей Кронера, и он задрожал всем телом, но даже не попытался пошевелиться. К тому времени он уже все понял.

— Давай кое-что проясним, — сказал Партридж. — Я — гражданин Соединенных Штатов. Вы, конфедератские мешки с мочой, — это самое худшее, что когда-либо случалось с этой страной. Лучше бы ты остался дома, избивая своих мамок и сестер, а тебя бы избивали твои братья и отцы в Алабаме и Теннесси. Думаю, тогда бы с твоей гордостью ничего бы не случилось. Но вы этого не сделали, и ваши жалкие южные задницы, лижущие башмаки, получили пинок прямо в горло. Прошло уже двадцать лет. Больше никакой войны. Больше никаких янки и конфедератов. И мне это нравится. Теперь мы все одинаковые. Много лет назад я дал себе слово, что убью любого человека, который назовет меня «янки», и до сих пор я делал это только дважды. Но ты подошёл к краю близко, мой друг. Слишком близко.

Кронер просто лежал, истекая кровью, умирая и ненавидя своего мучителя. Где-то далеко на деревьях что-то пискнуло и защебетало. И больше никаких звуков, лишь лёгкое дуновение прохладного ветерка с гор.

Партридж решил, что он на правильном пути. Самый быстрый способ добить южанина — это оскорбить Конфедерацию. Сам же Партридж уже давно не испытывал никаких чувств по поводу произошедшей войны. Это было очень давно. Его старик ездил с партизанами Конфедерации, так что на юге ему пришлось несладко. Но затем правительство Штатов бросило его тюрьму в Юме… так что к ним он тоже нежных чувств не испытывал.

Партридж поднял нож.

— Я пообещал себе, что на этот раз проявлю немного сочувствия. Что не стану резать людей, как это принято у меня, но…, - Партридж прижал остриё ножа к веку Кронера, — Господь свидетель, ты испытываешь мое терпение. Так что, прежде чем я отрежу тебе член с яйцами и заставлю сожрать, скажи мне правду.

Партридж забавлялся. Иногда одно упоминание о физических пытках превращало некоторых мужчин в желе. Иногда сама мысль об этом была хуже, чем реальность… Но не всегда, конечно.

Партридж не возражал против пыток, но и не получал от них никакого удовольствия. Он видел, как это делается, и сам участвовал в этом раз или два. Но в отличие от своего старика, Черного Джейка, которому, как говорили, доставляло огромное удовольствие потрошить человека медленно, Партридж не видел в этом ничего приятного.

Он очень надеялся, что до пыток не дойдет. Но если придётся, он не дрогнет, потому что на кону стояла его жизнь. Его жизнь — и черт бы побрал всех, кто ей угрожал.

Но Кронер, похоже, верил, что Партридж — это животное, которое охотится на людей из удовольствия, потому что он прохрипел:

— Нас… нас наняли, чтобы выследить тебя… чтобы найти тебя…

— Ради награды?

Кронер слегка покачал головой.

— Нет. Мы не должны были… везти тебя к маршалам. Мы просто хотели найти тебя… проследить за тобой. — Кронера вырвало кровью и, возможно, своими же внутренностями.

Партридж дал ему сделать ещё глоток виски.

— Дальше.

— Как я уже сказал… просто найти тебя… подружиться с тобой… если получится… остаться с тобой…

— Кто вас нанял?

Кронер медленно покачал головой из стороны в сторону.

— Не знаю… Розман не представил его… но, Господи, седые волосы, высокого роста… и это лицо… Господи, ты узнаешь его, когда… когда увидишь… уродливый… уродливый, как дьявольская задница… уродливый…

Партридж видел, что теперь Кронер говорит правду.

Кто-то нанял их, чтобы они нашли Партриджа и проследили за ним. Конечно, этот «кто-то»«охотился за деньгами, полагая, что Партридж собирается их вернуть… что, собственно, и было правдой.

Но кто же их нанял? Седые волосы? Уродливый? Под это описание попадало множество мужчин, но из знакомых Партриджа… Никто не приходил в голову.

— Сделай ещё глоток, — сказал он Кронеру, поднося бутылку к губам мужчины.

Кронер попытался глотнуть, но большая часть напитка стекала по подбородку и капала из уголков рта. Он уже почти не мог двигаться. Он лежал пластом и только бормотал что-то странное, бессвязное. Что-то о Розмане и его отце, и что-то о пони, который был у него в детстве.

И вдруг, когда казалось, что он вот-вот вырубится, его глаза резко распахнулись. Они были ясными и яркими. Свет костра отражался в них, как падающие звезды над темным озером.

— Да… т-ты его узнаешь… высокий и уродливый… мерзкий сукин сын… уродливый… уродливый…

Затем его глаза снова остекленели, и он затих.

Партридж закрыл их, и если бы он знал какие-нибудь молитвы, то, возможно, прочитал бы их. Смерть всегда была для него страшной вещью, будь то друга или врага. Она была всепоглощающей, окончательной и пугающей в своей безысходности.

Партридж порылся в их седельных сумках, взял все деньги, какие смог найти — около шестидесяти долларов, немного виски и консервы. Он открыл мешки с кормом, чтобы лошади могли есть овёс, когда захотят. Оружие он оставил, но забрал все патроны.

Больше ни на этих людях, ни в их мешках не осталось ничего интересного. Письма к родным, в большинстве своем очень старые. Потрепанная и засаленная Библия. Табак. Личные вещи. Но в рюкзаке Розмана он всё же нашел один очень занимательный предмет.

Простая белая визитная карточка, а на ней — ровный и элегантный почерк:

«ЕГИПЕТСКИЙ ОТЕЛЬ.

Дед-крик, Аризона».

Партридж изучил визитку в свете костра. Интересно, тут есть связь? И кто этот седовласый мужчина?

Он сунул карточку в карман и потушил огонь. Может быть, кто-нибудь найдет этих мертвецов и соблаговолит похоронить их.

Но точно не Нейтан Партридж.

У него были другие планы. И большинство из них были сосредоточены вокруг Дед-крика, как будто там лежала вся суть его тайны. Вероятно, так оно и было.

Взобравшись на своего вороного, он неторопливо поскакал вниз по тропе. В глубине души он знал, что очень скоро всё закончится. Что бы ни ждало его впереди, оно все время приближалось, кружило, как стервятник, и только ждало подходящего момента, чтобы наброситься, вцепиться когтями и заклевать. И Партридж двигался ему навстречу.

Потому что сам этого хотел.

ГЛАВА 7

— Я заявляю, джентльмены, что мир находится в самом ужасном состоянии, — говорил Кой Фаррен бродягам, шахтерам и грязным трусам салуна «Яблочко «на окраине Чимни-Флэтс. — В самом ужасном. Ведь путешествовать в одиночку в эти дни для обычного богобоязненного человека просто небезопасно. Тропы этой суровой и нецивилизованной страны кишат — буквально кишат — разбойниками и убийцами всех мастей. Это же чистый ужас, просто ужас. Я действительно верю, как многие прекрасные и благородные проповедники говорили со своей кафедры, что настали дни Апокалипсиса.

Посетители «Яблочка» встретили его пламенную речь угрюмым молчанием.

Это была грязная, отчаявшаяся и мрачная компания. Мужчины, проводящие дни в седле, с лицами, высушенными пылью, ветром и непогодой. Люди, которые проводили дни в шахтах, хватаясь и цепляясь за любой еле уловимый блеск золота или след серебра. В хорошие дни они едва зарабатывали достаточно денег, чтобы купить себе виски и тушёной говядины. А в плохие дни — а их было гораздо больше, чем хороших, — они зарабатывали вообще копейки.

Но сегодня они пили пиво, виски лилось рекой и не потому, что наткнулись на золотую жилу, а из-за человека, стоявшего перед ними: Коя Фаррена. Он покупал для всех выпивку, и завсегдатаи слушали его, хотя и не совсем понимали, о чем, черт возьми, он говорит большую часть времени.

«Яблочко» представляло собой простой бревенчатый дом с обшарпанными деревянными столами и грубо сколоченными придвинутыми сосновыми скамейками. Так называемый «бар» состоял из нескольких деревянных досок, лежащих на бочонках с виски.

В углу потрескивала керосиновая печка, в другом — еще одна. За стойкой стояли бочонки с пивом и виски. Воздух был тяжелым и затхлым от дыма, вони немытых тел и мочи.

Голая шлюха-индеанка сидела на барной стойке, а двое мужчин по очереди щипали ее за соски и погружали в нее пальцы, споря между собой, стоит ли она такой цены.

Мами Макгилл, хозяйка, смерила их злобным взглядом.

— Давайте, платите, ублюдки, — прикрикнула она. — Вы же уже знакомы с товаром, так чего кота тянете? Заплатите — и разойдёмся миром! Мне уже ваши приценивания поперёк горла стоят.

Они расплатились и занялись девушкой.

Кой Фаррен отвернулся.

— Выпейте, джентльмены, — сказал он остальным. — Выпейте, прошу вас. Вы, конечно, извините меня, если я не присоединюсь к вашим празднествам, но, увы, я страдаю от слабой конституции. Наследственная болезнь, я бы сказал.

Он снова вытащил из-под суконного пальто большой кожаный бумажник с тиснением, и взгляды всех присутствующих были прикованы к зеленым бумажкам, которые он перелистывал. Голодные, жаждущие взгляды.

— Боюсь, мне придется с вами попрощаться, но, пожалуйста, выпейте еще за мой счет.

Мужчины и их шлюхи хмыкнули в знак согласия и подняли пустые бокалы. Все, кроме кавалерийского сержанта и его грязной голубки. Они трахались рядом с дверью на самом видном месте, поверх груды грязных бобровых шкур, покрытых выделениями десятков таких союзов.

Кой Фаррен нарочно не смотрел на них, словно подобное зрелище могло лишить его утонченного благородства, хотя они громко стонали и пыхтели. Он делал вид, что ничего не замечает, а все остальные давно перестали обращать внимание на подобные вещи.

Фаррен положил купюру на стойку бара.

— Добрая леди, будьте так добры.

Мами Макгилл начала наполнять кружки пивом из чанов за стойкой бара. Она достала виски и поставила бутылки перед жадными, грязными пальцами.

Она была чрезмерно толстой, как женщины с картин эпохи Возрождения, большой и крепкой, с грудями, похожими на мешки для корма, которые плохо удерживались натянутым корсажем ее ситцевого платья. Ее бедра были мясистыми и мощными, а руки — как куски свиного окорока. Лицо было раздутым, шарообразным, с несколькими подбородками и крошечными, близко посаженными глазками.

— На всех! — пророкотала она. — Вы — прекрасный человек, мистер Фаррен, раз заботитесь об этих бедных и отчаявшихся душах.

Разлив всем напитки, она засунула трубку обратно в рот и удовлетворенно затянулась, наблюдая, постоянно наблюдая за посетителями.

Она не особенно любила Коя Фаррена.

Хотя он был поэтичен и многословен, поражая речью и манерами высокородного джентльмена-южанина, он был одет в пыльную, поношенную одежду, как какой-нибудь разносчик или бродяга. Он притворялся щеголем, попавшим в трудные времена, хотя его бумажник был полон до отказа. Да, загадка. Сердце подсказывало ей, что он не такой, каким кажется. Что если убрать все дерьмо, которое он намазал на себя слоями, как штукатурку, то под ним скрывается что-то злобное, что-то холодное, умное и хищное. Как гремучая змея, когда ждала в темноте, когда напасть.

Правда, Мами Макгилл это не очень волновало. Всё-таки, рыбак рыбака…

Она не боялась этого человека — по правде говоря, она не боялась ни одного мужчины, она сломала и сожрала многих, как паучиха-самка, отбрасывавшая в сторону трупы любовников, — но она видела что-то отталкивающее в Кое Фаррене. Его сородичи скользили под бревнами в темных и влажных местах.

Он что-то задумал. В этом она не сомневалась. Но он не знал, что и она что-то замыслила.

Один из шахтеров вытащил губную гармошку, а другой начал петь шотландскую песенку о неудавшейся жизни и упущенных возможностях. Никто, кроме него, казалось, не знал слов песни, но затем к нему присоединились несколько других посетителей, которые сочиняли припевы прямо на ходу.

Какой-то избитый, пьяный работник ранчо встал, чтобы присоединиться к ним, и упал, как костяшка домино, продолжая блевать. И снова никто ничего не заметил.

Кой Фаррен переходил от стола к столу.

— Пожалуйста, пожалуйста, развлекайтесь, мои добрые и многочисленные друзья. Сегодня — тот редкий день, когда товарищи могут собраться, выпить и пожелать друг другу добра. Вы оказываете мне большую честь — каждый из вас — своим присутствием и хорошим настроением. Да благословит вас Бог, всех и каждого.

Мами Макгилл набила в трубку табак и подожгла ее спичкой, зажжённой о стойку бара. Она посмотрела на двух мужчин, сидевших за одним из столов, и жестом подозвала их к себе.

Они подошли без колебаний; один — в плаще из оленьей кожи, другой — в шерстяном пончо и джинсовой рубашке. Это были худые, отчаянный ребята, мускулистые и голодные, как помойные кошки.

Мами убедилась, что Фаррен разговаривает с кем-то в противоположном конце салуна и произнесла:

— У нашего мистера Фаррена много денег, с которыми он хотел бы расстаться. Может быть, мы ему поможем, а? Может, он и неопытный, но не стоит рисковать. Проследите за ним до фургона и возьмите то, что нужно взять, так, как это нужно взять.

Мужчины молча вышли на улицу и остались ждать, когда наружу выйдет Фаррен.

— Ну что ж, — продолжал тем временем Кой Фаррен, — в моих же интересах вернуться к моей повозке. Она беззащитна там, в горах, и за ней ухаживают только мои женщины, хрупкие и прелестные создания. И теперь, господа и дамы, — он поклонился и приподнял котелок, обращаясь ко всем присутствующим, — я прощаюсь с вами. Пусть доброта и милосердие последуют за всеми вами. Возможно, однажды мы встретимся, и в этот день, друзья мои, я гарантирую вам свое гостеприимство. Я гарантирую вам опыт, который вы не скоро забудете. Да, я бы с удовольствием как-нибудь пригласил вас всех на ужин.

С этими словами Фаррен направился к выходу, прощаясь и желая удачи. И ни одно его слово не было искренним.

Фаррен вышел и отвязал лошадь. Яркая полная луна светила на небе, как единственный подмигивающий глаз, заливая окрестности зловещим светом. Фаррен двинулся прочь, не торопясь. Он хотел быть уверен, что преследователи его не потеряют.

Уверенный, что они следуют за ним, он мечтательно улыбнулся.

* * *

В сентябре 1864 года Кой Фаррен и его брат Джон Лайл прибыли в лагерь для военнопленных в Эльмире. Ни один из них не знал, жив ли другой, и долгое время не мог этого выяснить.

Большую часть времени они проводили в тесных палатах вместе с сотнями других заключенных в кишащих крысами и вшами бараках. Полуразрушенные крыши постоянно протекали. Полы из грубой, необработанной древесины не просыхали. Койки были трехъярусными и тянулись по всей длине палат в обе стороны, оставляя узкий проход, в котором размещались две печки. Койки были рассчитаны на двоих, но вмещали четверых, а одеяла хватало только на троих. Кровати представляли собой грубо сколоченные доски, покрытые дурно пахнущей соломой, полусгнившей и пропитанной продуктами человеческой жизнедеятельности. Некоторые пленные были слишком слабы, чтобы добраться до койки, и валялись на продуваемом сквозняками полу. Каждое утро умирало еще несколько человек.

Такова была жизнь в лагере, повторявшаяся изо дня в день. Тесный, ограниченный, уродливый мир, воняющий гниющей плотью, немытыми телами, дерьмом и рвотой.

Крысы свободно проникали внутрь через дыры в полу и грызли оставленные без присмотра припасы, а также тех, кто был слишком слаб, чтобы отбиваться, или уже мертв и разлагался.

В свою первую ночь в палате Кой Фаррен увидел, как худощавый человек, одетый в лохмотья, поймал крысу, которая сновала по полу. Он схватил её и быстро, умело свернул шею, пряча обмякшее тело в грязные складки своей изодранной рубашки. Его глаза были огромными, черными дырами, мерцающими на болезненно жёлтом, шелушащемся лице.

Он был сумасшедшим, как и многие другие. В ту ночь, после отбоя, Фаррен услышал, как сумасшедший что-то жует, чавкает, щелкает и хрустит.

— Он совсем выжил из ума, — сказал Фаррену один из заключенных. — Он ест всё самое мерзкое…

Месяц спустя сумасшедший стал еще более замкнутым, чем прежде. А однажды ночью они увидели, как он снял со стены доску и вытащил оттуда раздутое, окоченевшее тело мертвого щенка. Оно кишело личинками. Ухмыляясь, он принялся за еду, а остальные в ужасе смотрели на него.

Это было последней каплей, и они избили его до полусмерти из возмущения и, возможно, из ужаса. Ужаса от того, что они тоже могут стать такими же, как он — омерзительными существами с обтянутыми кожей черепами, питающимися мертвой плотью.

Но голод и лишения могут сотворить с человеком странные вещи. Отвратительные вещи. Люди голодали, чтобы обменять свой паек на табак. В тюрьме его продавали по доллару за фунт. Его разрезали на маленькие квадратики и перепродавали как «жвачку». Табак и еда были основными средствами обмена.

Лагерь был наводнен крысами, и особенно жирные из них считались деликатесом. Пухлый грызун мог обеспечить пять «жвачек» или даже буханку хлеба.

Кой и Джон Лайл Фаррены были захвачены в плен вместе с оставшимися в живых членами их роты недалеко от Пурселвилля, штат Вирджиния, после ожесточенного сражения с силами Союза. Их загнали в вагоны для скота, и они отправились в долгий путь на север, который закончился в Эльмире, неподалеку от печально известного лагеря для военнопленных.

К тому времени, как они доехали до места, десятки людей умерли от ран, болезней и обезвоживания. Ходили слухи, что многие из них покончили с собой с помощью секретного оружия.

Черные солдаты вывели их из железнодорожного депо и повели по улицам к лагерю. Шел дождь, и день был пасмурным. Многие люди падали от усталости, и их либо тащили, либо несли, либо пинали ногами, чтобы привести в чувство.

Для повстанцев это был не слишком торжественный и величественный момент, но они слышали об ужасах Андерсонвилля и решили, что янки просто отплатили им тем же.

Кой Фаррен проходил через огромные и тяжелые качающиеся ворота без единой значимой раны. Усталый, утративший веру и голодный — его не кормили уже почти четыре дня — Фаррен вошел в грязный частокол и впервые по-настоящему увидел лагерь для военнопленных в Эльмире. Его окружал пятиметровый дощатый забор, поддерживаемый глубоко вкопанными столбами. В метре от вершины был парапет, по которому расхаживали стражники — неприятная даже на первый взгляд компания. Внутри стен расположились ряды двухэтажных деревянных бараков, а за ними — другие невзрачные строения.

Это было страшное и зловещее место, и даже падающий дождь не мог рассеять густой, зловонный запах, который висел в воздухе. Фаррен знал этот запах. Он был солдатом и знал, как пахнет смерть.

Заключенные выстроились в шеренги, и вскоре старший сержант Союза, одетый в покрытый пятнами плащ, вышел наружу, чтобы осмотреть новоприбывших.

Его звали Пеннинг, и у него была голова, похожая на бетонный блок, сидящий на квадратных, словно обрубленных, плечах. Он шел, заметно прихрамывая, и пристальный взгляд напоминал взор хищной птицы. Он носил с собой палку, которая представляла собой обычный грубый кленовый дубец. На конце были просверлены отверстия, чтобы при размахивании она издавала громкий свист.

— Итак, вы здесь, все до единого, черт побери, — сказал он, и в его грубом голосе было не больше человечности, чем в рычании дикой кошки. — И мне пришлось вытаскивать свою задницу под дождь, чтобы на вас посмотреть. — Он плюнул им под ноги. — Жалкий, отвратительный, убогий народец, вот вы кто. Но мы позаботимся о вас. О да, вы попали в хорошие руки.

И он расхохотался: жутко, издевательски, делая этот промозглый день ещё ужаснее.

Один из мужчина совершил ошибку, попросив воды, и Пеннинг повернулся к нему и ткнул концом палки в живот. А затем принялся бить того дубинкой по голове, пока его лицо не покраснело от напряжения.

— Воды? Воды?! А что же, по-твоему, падает сейчас на тебя с неба, южный ублюдок?!

После этого никто ни о чем не просил. Пленные стояли молча, с прямыми спинами, как статуи в парке, несмотря на многочисленные раны, усталость и отчаяние. Конечно, некоторые вообще не могли стоять и падали на колени.

Пеннинг приблизился к ним.

— Прекрасный вы народец. Разве вас не учили, ребятки, стоять по стойке смирно?

Молодой капрал с повязкой на глазу на мгновение забылся.

— Сэр, — обратился он. — Эти люди больны. Им нужна…

Но палка Пеннинга, описав смертельную свистящую дугу, попала ему в рот, выбив зубы, как игральные кости. Капрал потерял сознание, а Пеннинг плюнул ему в лицо.

— В лазарет этих ребят, — сказал он группе черных солдат, стоявших неподалеку. — А после этого — в могилу.

Когда солдаты двинулись вперед, Пеннинг остановил палкой человека с забинтованной опухшей ногой.

— Этого — оставить.

Раненых чернокожие утаскивали с максимальной осторожностью, что, учитывая обстоятельства и злобный взгляд Пеннинга, всё равно ничего хорошего не обещало.

Лицо Пеннинга было некрасивым, грубым и отталкивающим, как у свиньи, которая роется в грязи. Под скулами с обеих сторон виднелись старые шрамы; плоть там натягивалась, придавая его лицу вид голого черепа.

Позже Фаррен узнал, что после Геттисберга партизаны Конфедерации бросили его умирать. С разорванной на куски ногой и кучей колотых и огнестрельных ран. Партизан в качестве последнего прощального унижения проткнул штыком насквозь обе щеки Пеннинга. Когда его нашли солдаты Союза, на его щеке все еще виднелся грязный отпечаток сапога — там, где партизан упёрся ногой, чтобы легче выдернуть клинок.

Но Пеннинг выжил.

Через полгода ему поставили деревянную ногу и перевели в так называемый «инвалидный корпус», состоявший из людей, не годных к действующей службе. А затем он перешёл в военную тюремную систему.

Враждебно настроенный ко всем.

Лежащий на земле седеющий сержант просто смотрел на Пеннинга. В его глазах была ненависть, которая кипела и бурлила, как кислота. Пеннинг посмотрел на его рану. Он даже по запаху мог сказать, что там начала развиваться гангрена. Он вдавил кончик своей палки в отёкшую рану прямо под коленной чашечкой. Сержант закричал и начал корчиться, его лицо было мокрым от пота и дождя, забрызганным грязью, но он не просил пощады.

Пеннингу это явно не понравилось.

— Тебе нужна помощь, парень. И если ты меня попросишь, я прослежу, чтоб тебе её оказали.

Сержант прикусил нижнюю губу, взглянул на Пеннинга и улыбнулся, обнажив окровавленные зубы. А затем он отхаркнул комок мокроты и сплюнул его на ботинок Пеннинга.

Пеннинг рассмеялся и изо всех сил ударил палкой по ране, проколов ее насквозь. Отвратительное зловоние разложения сочилось из почерневшей, гниющей раны.

Сержант закричал и потерял сознание.

Больше его никто не видел.

Пеннинг ходил взад и вперед мимо рядов военнопленных, ухмыляясь, огрызаясь, пиная людей в пах и колотя их палкой.

Он рассказывал им, как Джефферсон Дэвис⁸ трахал их жен и совращал их сыновей на юге, но, что бы он ни говорил, никто не попадался на удочку. Так без разбора он ковылял по рядам, размахивая своей огромной окровавленной палкой и подрубая людей, как лесоруб — деревья.

Со временем, удовлетворенный стонами и всхлипами избитых и оскорбленных людей, он произнёс:

— Ну что ж, джентльмены, добро пожаловать. Добро пожаловать всем и каждому.

Вот так состоялось знакомство Фарренов с миром «Эльмирской преисподней», как её стали называть.

С Фаррена и остальных было снято все, кроме одежды. Если раны не были сильно инфицированы и не кровоточили слишком обильно, никто за ними не смотрел. Заключенных насильно загнали в бараки, и для них началась новая жизнь. Это была живая смерть. Людей, которых не забили в бараки, согнали в бесчисленные палатки из рваной и заплесневевшей парусины, которая постоянно хлопала на ветру.

Командующим в лагере был полковник Уильям Хоффман, который хвастался, что убил больше людей, чем любой другой солдат регулярной армии, и в этом никто не сомневался. Но его оружием были не винтовка и штык, а голод и болезни.

К кухне примыкала столовая, больше похожая на сарай, чем на приличное помещение. Те, кто был достаточно здоров, чтобы стоять и передвигаться, приходили сюда. Те, кто не был, умирали с голоду. Лавок не было — заключенные ели стоя. В удачный день еда могла состоять из бобов, бобового супа, может быть, даже сморщенного куска соленой свинины и скудного ломтика тонкого хлеба, который был сделан из необработанной кукурузной муки с неудобоваримыми отрубями.

Мужчины либо не могли удержать его внутри, либо, что еще хуже, могли — и это приводило к различным желудочно-кишечным расстройствам. Но всё равно это были хорошие дни. Потому что чаще всего порция состояла из хлеба и воды.

Конечно, основной проблемой были болезни.

Недостаток свежих овощей вызывал цингу. Хроническая диарея вызывалась употреблением застоявшейся воды и воды, зараженной личинками насекомых и человеческими экскрементами. Оспа достигла масштабов чумы. Эпидемия пневмонии убивала людей десятками.

Непогребенные тела складывались рядом с лазаретом. А внутри лазарета палаты были переполнены больными и умирающими; многие лежали в коридорах, утопая в собственных нечистотах. Хуже того, никогда не хватало одеял, одежды и обуви. В ту зиму счастливчиками оказались те, у кого ещё остались сапоги; другие обматывали ноги тряпками, а самые несчастные стояли в глубоком снегу голыми, обмороженными ногами.

Конечности ампутировали направо и налево. Без надлежащих запасов продовольствия просто невозможно было бороться с болезнями, холодом, грязью и голодом.

В качестве дальнейшего унижения горожане возвели высокие платформы за пределами стены. За пятнадцать центов зрители могли смотреть сверху вниз на толпы заключенных, страдающих от всех известных лишений.

В центре лагеря был отстойник размерами десять на десять метров с мутной водой, называвшийся «прудом Фостера», стоком реки Чемунг. Он служил стоком из уборной и мусорной свалкой. Она была забита гнильём, дерьмом, мочой и больничными отходами — это была, в сущности, огромная разлагающаяся куча. Питательная среда для миллионов насекомых и бесчисленных заразных болезнетворных микробов. Вонь от него была невыносимой и особенно тошнотворной в теплое время года. Она окутывала лагерь, как могильный саван. В конце концов, при таком количестве больных и умирающих, были вырыты дренажные канавы, чтобы откачать грязные воды.

В ноябре того же года Кой Фаррен, тощий мужчина, весивший чуть более сорока килограммов, был переведён из казармы в одну из переполненных палаток из-за вспышки оспы.

К этому времени он уже привык к бреду и слабоумию. Привык к грудам трупов, кишащих червями и жуками. Он, как и большинство, стал жалким подобием человека. Ходячий скелет с запавшими красными дырами вместо глаз, не знающий сострадания и милосердия, он постоянно спотыкался и бормотал что-то себе под нос.

В той палатке, набитой грязными, умирающими и безнадежно безумными телами, Фаррен стал свидетелем тайны.

Он видел, как группа оборванных мужчин с ввалившимися глазами жаждет занять определенный участок земляного пола. Весь день они не сходили с него, предпочитая скорее гадить под себя, чем оставить его без присмотра. Однажды вечером, перед самым заходом солнца, они раскрыли свою тайну. Этот участок земли на самом деле был фальшивым полом, а под ним находилась яма с собачьими, крысиными и человеческими костями.

Многие кости были старыми и пожелтевшими, другие — свежими и все еще заляпанными кровью владельца.

Все они были обглоданы, а большинство — даже разломаны в попытке добраться до солёненького костного мозга.

Мужчины подбирали кости, ласкали их, облизывали и играли. Один даже вытащил человеческий череп и покрыл его страстными поцелуями.

Таковы были глубины чистого и мрачного безумия.

Примерно через неделю Кой Фаррен столкнулся со своим братом Джоном Лайлом. Он по-прежнему был большим и крепким и выглядел так, словно все еще мог ломать бревна голыми руками. Но глаза у него были пустыми, мертвыми и лишенными блеска.

Фаррена это не очень удивило.

У всех мужчин в Эльмире был такой взгляд. Они были изможденными, безжизненными ходячими трупами, ищущими пустую могилу.

Вот только Джон Лайл не был истощен.

— Пойдем со мной, Кой, — сказал он, уводя брата за руку, и, ей-богу, он был крепким и сытым. — Я хочу тебе кое-что показать.

В соседней палатке, чуть в стороне от остальных, у печки сгрудилась группа мужчин. На решётке над огнём были разложены куски мяса. Запах стоял опьяняющий.

Прежде чем Фаррен успел спросить, собака это или крыса, ему в руку сунули горячее и сочное филе. Он проглотил его, и оно было очень сочным, очень сладким, не похожим ни на что, что он когда-либо пробовал.

Сначала он почувствовал отвращение… его тошнило от насыщенного аромата и медового вкуса; да и кусок был слишком большим с непривычки, чтобы желудок Коя смог его переварить. Но потом живот Фаррена успокоился и потребовал большего.

Он набивал себе рот, пока остальные стояли вокруг, ухмыляясь и тихо посмеиваясь.

И тут Фаррен заметил, что все они специально подпилили себе зубы.

Джон Лайл ухмыльнулся полным ртом зазубренных пиков.

— Да, — произнёс он. — Хорошо.

И тогда Кой понял. Господи, он всё понял.

Но к тому времени его разум стал мрачным и хищным, и мясо было мясом, и кровь была кровью, и он знал только, что теперь его желудок полон. И он хотел большего, гораздо большего. Этот аромат пьянил. Кой никогда раньше такого не испытывал.

Вскоре он уже возглавлял ночные охотничьи отряды в поисках вновь прибывших толстяков. Они были лучшей целью.

В Эльмире целиком и полностью господствовало человеческое зло.

* * *

Двое всадников вцепились в Коя Фаррена, как стервятники в подгнившее мясо.

Они вдыхали его густой запах, и для них это был запах денег. Они оба видели его бумажник с торчащими оттуда деньгами. По крайней мере, эти деньги стоили того, чтобы убить. Но этот дурак еще и хвастался деньгами, которые остались у него в повозке.

«Серебро», — говорил он, и Мами хотела всё и без остатка. И она это получит.

Тем не менее, оба всадника держались позади, и их лошади ступали как можно тише. Был слышен лишь лёгкий перестук копыт. Фаррен был далеко впереди, двигаясь ровным, неторопливым шагом вверх в предгорья по тропе, которая вилась и изгибалась, как змея, переплывающая реку.

В ту ночь туч почти не было, и яркая полная луна сияла на небе, как серебряная монета. Тропа, выступающие скалистые утесы и нависающие над дорогой сосны были омыты её неземным сиянием.

Того, что был в плаще из оленьей кожи, звали Таверс, а его напарника в шерстяном пончо — Гаррисон. Они оба бывшие заключенные. Оба разбойничали на дороге. И готовы были убить любого за две монеты или хорошую сигару. Совсем недавно они поступили на службу к Мами Макгилл: она прощупывала будущие мишени, и они с ними расправлялись. Она не доверяла этим двоим ничего такого, что требовало бы реального мышления — этапы, банки, поезда, — но они были очень полезны, когда дело доходило до опустошения карманов богатых шахтеров или владельцев ранчо, сидящих на неплохой зарплате. Холмы были усеяны неглубокими могилами их жертв.

— Тебе не кажется, что он знает, что мы его преследуем? — тихо поинтересовался Гаррисон.

— Сомневаюсь, — покачал головой Таверс. — Если б знал, то не стал бы прогуливаться так неспешно.

— Наверно, ты прав…

— Это обычный щеголь, зеленый, как молодое деревце, — сказал Таверс. — Поверь мне, это будет проще, чем снять шлюху в «Яблочке».

Они оба тихонько рассмеялись над собственной шуткой. Шлюхи Мами… Господи, как же мужик должен не уважать и не любить свой член, чтобы втыкать без разбору в их грязные дырки?

Все эти девки уже были изъезжены, как ломовые лошади, и передавались из руки в руки быстрее, чем насморк среди детей. Оборванные, лохматые — обычная дешёвка. А некоторые в одиночку обслуживали целую шахту или армейский пост.

Они знали свое дело, но вшей на них было больше, чем на бездомной шавке.

Внезапно они потеряли Фаррена из виду.

Тропа сворачивала в ивовую рощу, и на мгновение они увидели его высокий, горделивый силуэт, а затем его поглотили тени, когда завеса облаков опустилась на лик луны. Но когда они свернули за угол, он исчез совсем.

— Чёрт, — сплюнул Гаррисон, — и куда он делся?

Таверс остановил своего мерина и окинул взглядом темные леса, холмы и скелетообразные хребты скал. Тысяча укромных мест, неотличимых друг от друга в темноте.

Он облизнул обветренные губы, вытер со лба струйку пота и, прищурившись, задумался.

К счастью, из-за туч снова выглянула луна, и местность вновь покрылась пятнами света. Это спасло Таверса от долгих раздумий. А думать он не любил, считая все рассуждения полной чепухой. Размышлять для него — все равно, что слепому и безрукому пытаться привязать теленка: не сработает, если нечем. Он никогда не признавал себя глупым, хотя в детстве старик не раз говорил ему, что у спелого бобового стебля ума больше. Но Таверс считал, что мужчина должен быть импульсивным и должен принимать решения под влиянием момента.

Так что, как вы могли бы догадаться, он довольно часто попадал в ситуации, когда действовал вслепую. Именно это привело его к преступной жизни, затем — в тюрьму, потом — к объединению с Гаррисоном, и наконец — к Мами Макгилл, которая делала всю умственную работу за него.

Таверс решил, что нужно идти даль и действовать по обстоятельствам. Гаррисон согласился.

Они свернули за поворот, поднялись на ещё один холм, а потом слева показалась поляна. Рядом с лесополосой они заметили повозку, запряжённую стреноженными лошадьми. Неподалёку полыхал костёр. В воздухе пахло древесным дымом и сосновой смолой.

— Никого не видно, — произнёс Гаррисон.

— Может быть, они там, в фургоне, — предположил Таверс. В этом был смысл… вот только лошади Фаррена поблизости не было.

Но он ведь должен быть здесь. Он не мог миновать эту полянку.

Он сказал, что у него и его женщин есть старая повозка, и вот эта повозка на поляне, безусловно, подходила под описание.

На боку повозки даже была какая-то надпись, но она настолько выцвела и стёрлась, что разобрать было невозможно. Чёрт, это точно та самая повозка…

— Поехали вперёд, — сказал Таверс Гаррисону. — Держи пистолет наготове. Мы просто два парня, которым нужно немного согреться у костра. Понял?

— Да, понял.

Таверс с сомнением посмотрел на напарника, но двинулся дальше.

Лагерь был пуст. Дрова были нарублены и сложены в кучу. Для лошадей был приготовлен овес. Вокруг стояло несколько деревянных бочек и ящиков, но больше ничего.

Таверс думал не только о деньгах, но и о женщинах. Он жаждал женщину. Настоящую женщину, а не одно из тех созданий в «Яблочке», которые видели члены чаще, чем расчёску. Ему хотелось чего-нибудь чистого и свежего, а не кишащего болезнями, как больничный ночной горшок. Кого-нибудь, кто, возможно, пах мылом и духами, а не потом и грязью.

В лесу стрекотали сверчки, где-то заливалась цикада. А от фургона исходил странный запах. Таверс смутно помнил, что когда-то в Канзас-Сити он чувствовал нечто подобное. И тогда он прятался в темном и мокром подвале заброшенной скотобойни.

— Здесь ужасно тихо, — сказал Гаррисон. — Не могу сказать, что мне это нравится.

Таверс бросил на него злобный, испепеляющий взгляд. Тупой ублюдок всегда все выдумывает. Видит индейские отряды там, где их нет. Отказывается ездить через кладбище из-за призраков и утверждает, что в некоторых зданиях водятся привидения. Таверс жутко ненавидел подобные разговоры. Но здесь… Господи Иисусе, от этого места у него самого мурашки побежали по телу. Этот одиноко стоящий фургон с прилипшей, как виноградная лоза, вонью… Эти молчаливые и ждущие лошади… Эти огромные и темные сосны Аризонского холма, словно тихие свидетели предстоящих событий…

В лесу хрустнула ветка, и Таверс вздрогнул.

Он смотрел на фургон, на витиеватые буквы на боку, которые уже нельзя было прочесть. А ещё там были фотографии. Женщин, мужчин. Каких-то змей. На мгновение Таверсу показалось, что одна из них шевельнулась.

— Хватит, — буркнул он.

— Что «хватит»? — удивился Гаррисон.

— Ничего.

Они стояли с Гаррисоном у костра, грея руки.

— И долго мы тут будем стоять? — спросил Гаррисон, и в его голосе послышались нотки раздражения. — Давай уже перейдем к делу. Они наверняка в фургоне.

Но Таверс хотел коке-то время спокойно постоять и понаблюдать. Подождать, что произойдёт. Возможно, если Фаррен прячется среди деревьев и увидит, что они настроены миролюбиво, то вернётся на поляну сам.

В лесу фыркнула лошадь, и мужчины переглянулись.

— Я пойду в лес, — произнёс Таверс. — А ты подожди минуту-другую и проверь повозку. Надо покончить с этим делом.

Таверс рванул вперед, выхватил свой армейский револьвер и спрятался в тень. И сразу обратил внимание, что сверчки перестали стрекотать.

Возможно, он неправильно истолковал этот звук? Ему показалось, что он слышал фырканье лошади, но что, если это не так?

Это мог быть большой гриззли, а если такому на пути среди ночи попадается человек, то он превращается в пищу. Таверс нервно сглотнул и двинулся дальше как можно тише.

— Мистер Фаррен? — крикнул он, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Вы здесь?

Тишина.

Лес напирал со всех сторон ползущими густыми тенями. Таверс не был умным человеком, но даже он понимал, что он не один. Здесь был кто-то. Кто-то…

Позади него зашуршал кустарник, и он резко обернулся, но зацепился длинным стволом ружья за ветку, и он не смог достаточно быстро его поднять.

И поплатился за это: что-то ударило его по голове, и свет померк, погрузив окружающий мир во мрак.

* * *

После того, как Таверс ушёл, Гаррисон вернулся к повозке.

Сначала он обошел её несколько раз, даже заглянул под дно. Таверс считал, что его напарник сошёл с ума от своих предчувствий, но Гаррисон им безоговорочно доверял. В большинстве случаев они оказывались пустячными, но всё же не раз спасали его шкуру. А сегодня всё его естество просто вопило о предосторожности.

«Если хочешь остаться в живых, уезжай отсюда, пока еще можешь».

Конечно, Гаррисон не сомневался в их правдивости. Но если он уедет, то Таверс его догонит и пристелит. Поэтому он остался, и его чувства недвусмысленно говорили ему, что он не один.

Кто-то был рядом.

Он чувствовал, как их взгляды ползают по нему, как пауки. Он вытащил свой пистолет — точно такой же, как у Таверса, только без причудливой гравировки, — и крепко сжал его во влажной от пота руке.

Он взялся за ручку двери и потянул ее на себя. Дверь бесшумно распахнулась. Оттуда донеслось зловоние. Душный, острый запах, напомнивший ему гнилую солому в обезьяньей клетке. И ещё — полусгнившее тело, оставленное в августовскую жару в забитом ящике.

Гаррисон сделал шаг назад.

Он облизал губы и почти ощутил на них этот отвратительный запах. Ничто не может так вонять. Ничто хорошее. Ничто из того, что живёт при дневном свете. Это был запах подвалов и заросших канав, темных закутков и разложения.

Выставив перед собой пистолет, Гаррисон двинулся вперед. На полу громоздились какие-то коробки и мешки, и ему приходилось через них перелазить.

Что-то свисало с потолка и касалось его шляпы. Где-то через два метра он понял, что ему бы очень пригодился фонарь. Там было слишком темно. Он ничего не мог разглядеть. Если там были деньги или женщины — хотя он сильно в этом сомневался, — то как он должен был их увидеть?

Сердце колотилось, в глаза словно насыпали песка, но он продолжал двигаться вперёд. С каждым метром становилось всё жарче, всё душнее. Вонь стояла такая, что недавно съеденная еда подступила к горлу. Запах был отвратительным. Мерзким. Тошнотворным.

Он сунул руку в карман и достал спичку. Внутренний голос умолял его не зажигать огонь, не смотреть вокруг, а просто выйти. Но Гаррисон не послушал этот голос, чиркнул спичкой, и внутренности фургона внезапно озарились мерцающим светом. Прямо перед собой он увидел изъеденную молью красную бархатную занавеску. Увидел пятна плесени, покрывавшие её поверхность. С другой стороны слышалось хриплое и неровное дыхание.

И тут Гаррисон увидел, что свисает с бревен над головой и украшает стены.

Он невольно вскрикнул, и занавеска внезапно отодвинулась.

Спичка погасла, но мужчина успел увидеть, какие многочисленные грехи скрываются за этой шторой. Успел понять, что одна из тёмных фигур по ту сторону занавеса бросилась на него.

Он попытался вскинуть пистолет, но что серебристое, блеснувшее в слабом лунном свете, вонзилось ему в запястье и оторвало руку. А потом вцепилось в грудь, в плечи, в горло, вырывая целые куски.

Он умирал, слыша над ухом свистящее дыхание и свист мясницкого ножа, опускающегося снова и снова.

И смерть стала для него избавлением.

* * *

Таверс открыл глаза. Голова раскалывалась. В висках гудело так, что темнело в глазах.

Первое, что Таверс заметил, была шишка на затылке.

Второе — то, что он сидел у очага.

И третье — он был совершенно голый, связанный в сидячем положении спиной к бочке. По другую сторону очага сидел Кой Фаррен.

— Вижу, ты пришёл в себя, — сказал он, и его голос не был ни капли похож на тот, что Таверс слышал раньше в «Яблочке». Этот голос был хитрым и мерзким. — Как же я рад тебя видеть, мой дорогой друг. Как это приятно.

Огонь догорал, и на складной железной треноге висел большой черный котел, в котором что-то булькало. Запах стоял умопомрачительный.

Таверс попытался освободиться, но верёвки держали крепко. Он был полностью во власти Фаррена.

— Что, черт возьми, все это значит? — спросил он, стараясь скрыть ужас в голосе. Он был обнажен, беззащитен. Он сидел в заточении. Он знал, что некоторые мужчины имеют мерзкие, экстравагантные склонности. Он знал…

— Насколько ты ценишь свою жизнь, друг мой? — спросил его Фаррен.

Таверс молчал, пытаясь подобрать нужные слова, которые помогли бы ему выпутаться из сложившейся ситуации. Но либо его мозг был слишком велик, что отыскать в своих бескрайних просторах подходящие фразы, либо рот — слишком мал, чтобы их произнести. Поэтому мужчина начал бессвязно бормотать:

— У… У меня… Есть деньги. Куча денег. И если вы меня отпустите… То сможете их забрать. Да, они все ваши!

Фаррен только рассмеялся. Он вытащил из мешка несколько луковиц, ловко очистил их охотничьим ножом и бросил в котелок.

— Очень любезно и заботливо с твоей стороны, мой друг. Как говаривал мой отец, ты — редчайший из людей, воспитанный и сострадательный. Но, к твоему сожалению, я и так получу эти деньги. И деньги твоего друга. Боюсь, тебе придется придумать что-то получше. Ибо, как ты мог заметить, ты находишься в моей власти. Да, несомненно, ты находишься в моей власти.

Таверса била дрожь, но он знал, что не может потерять голову. Он должен был придумать, как выбраться из этой ситуации. Для его мозга это было нелегко.

— В «Яблочке»… там есть деньги… я могу помочь вам достать их… пожалуйста, мистер Фаррен, пожалуйста, отпустите меня…

— Должен признаться, твои мольбы меня тронули. А тебя они тронули, Лайл?

— Ага, — произнёс сиплый голос. — Тронули, да.

Таверс почувствовал запах старого мяса, и в поле его зрения появился огромный, бородатый, грязный человек. Он был одет в бобровую шубу без рукавов, и на мгновение — одно безумное мгновение — Таверс подумал, что это вовсе не шуба, а толстый мех, растущий прямо на теле мужчины.

— Ты знаком с моим братом Джоном Лайлом? — спросил Фаррен. — Наверно, нет. Ну что ж, удостойся сей чести. Джон Лайл — человек немногословный, а я же, напротив, люблю поболтать. Но тебе понравится Джон Лайл, — Фаррен улыбнулся мрачной и убийственной улыбкой, — и ты ему понравишься. Да, понравишься.

Таверс почувствовал себя так, словно на него вывалили банку с муравьями. По нему всё ползало и кололо. И хотя он не был умным человеком, он понимал, что попал в серьезную беду. Он знал, что в этих двоих было что-то очень неправильное, что-то извращённое, что-то испорченное.

Джон Лайл просто стоял, ухмыляясь, как деревянный индеец, и свет костра мерцал, превращая его фигуру в облако оранжевого пламени, а лицо — в маску ползущих теней. Свет мерцал на его зубах, и Таверс увидел, что они заточены, как колья, предназначенные для раздирания и разрывания. Он вспомнил истории, которые слышал от бабушки: рассказы о плотоядных ограх, которые жили в тёмном лесу и ждали, когда потерявшиеся дети наполнят их котелки тушеным мясом. Тогда он понял, что Джон Лайл Фаррен — один из них.

— Ты принёс картошку, братишка?

— Ага. — Он бросил холщовый мешок к ногам Коя. — Картошка.

— Превосходно, превосходно. — Кой осмотрел корнеплоды и аккуратно нарезал, бросив в тушеное мясо. Затем он взял длинную потемневшую от огня ложку и помешал варево. Запах был пряный, насыщенный.

— Видишь ли, я не очень настроен тебя убивать, — признался Фаррен своему пленнику. — Но это не значит, что я не стану этого делать. Просто если ты предложишь мне что-то стоящее, я могу передумать и освободить тебя.

— Все, что угодно, — жалобно всхлипнул Таверс. — Все, что угодно! Вы только попросите меня, мистер Фаррен, и увидите, что я смогу для вас сделать! Спрашивайте! Спрашивайте!

Кой Фаррен глухо и неприятно рассмеялся.

— Да, да, да. Я вижу, что ты хочешь быть полезным. А почему бы и нет? Когда на карту поставлена жизнь человека, он сделает все, чтобы сохранить этот драгоценный дар. А ты… хе-хе, ты находишься в очень сложной ситуации, да. Ты согласен с этим, Лайл?

Джон Лайл хрюкнул; очевидно, это должно было означать смех.

— Да, я согласен с тобой. Да, — покивал он.

— Ч-ч-что я могу для вас сделать? Должно же быть что-то, чего вы хотите.

Кой Фаррен задумался. Он побарабанил паучьими пальцами по своему изодранному суконному пальто, а затем вытер их о штаны, как будто на них было что-то неприятное.

— Дело в том, что мы здесь по делу. Ищем мужчину по имени Нейтан Партридж. Ты знаешь о нем?

Таверс просиял.

— Да! Конечно! Он только что сбежал из тюрьмы в Юме. Все его ищут… и законники, и охотники за головами. Я слышал, что за его голову назначена хорошая цена. Я… я кое-что знаю о его жене…

Кой Фаррен наклонился вперед, упершись локтями в колени.

— Я слушаю тебя. Очень внимательно. Прошу, продолжай.

И Таверс выложил все, что знал. Информации было немного, но всё равно больше, чем знали братья Фаррен, и это их заинтересовало. Это их очень заинтересовало.

Это была та же история, которую шериф Крегер рассказал Партриджу, только подкрепленная фактами: жена Партриджа якобы погибла в огне, но тело так и не было найдено, и некоторые люди предположили, что она просто сбежала в другой год, и, возможно — только возможно! — прикарманила все деньги. В рассказе не раз упоминался Дед-крик.

— Если хоть что-то из этого правда, а это вполне может быть так, — сказал Таверс, — то я готов поспорить, что он отправился за ней… за ней и за всеми этими деньгами.

Кой Фаррен довольно улыбнулся.

— Вот видишь! Видишь, Лайл, если общаешься с правильными людьми, с достойными людьми, то всё получается, как надо. Я тебе это уже говорил?

— Да, — кивнул Джон Лайл. — Говорил.

Из фургона внезапно донесся глухой стук. Потом снова всё стихло.

Таверс побледнел, как мел.

— Что это было?

Кой Фаррен только улыбнулся.

— Это всего лишь наша матушка. Мы, так сказать, заботимся о её нуждах.

Он помешал тушеное мясо и махнул рукой Джону Лайлу. Здоровяк вытащил нож для освежевания и освободил руки Таверса.

— Вот так. Считай это жестом доброй воли с нашей стороны. Ты помогаешь нам — мы помогаем тебе.

Таверс поблагодарил его. Он готов был говорить спасибо за любую мелочь. Затем помассировал руки, стараясь избавиться от онемения. Мужчина начинал верить, что сможет выбраться из этой передряги. События определенно развивались в хорошем направлении.

Кой Фаррен взял тарелку и положил на нее порцию тушеного мяса.

— Уверен, ты согласишься присоединиться к нам за ужином. Ты наш гость, и мы были бы ужасно неблагодарными хозяевами, если бы не позаботились о твоих нуждах и не утолили твой голод. Хорошие друзья преломляют хлеб вместе. Это прекрасно. Ты согласен со мной, Лайл?

— Да, конечно, братишка. Да.

Таверс взял протянутую ему тарелку. Внутри дымящейся похлёбки белели отставшие от кости куски мяса. А кости были ни чем иным, как человеческой кистью.

— Прошу тебя, наслаждайся, — хмыкнул Кой Фаррен.

— Это особое мясо, — добавил Джон Лайл. — Ел такое прежде?

Таверс ждал продолжения. Ждал, что оба брата сейчас рассмеются и скажут, что это очередная великолепная шутка. Розыгрыш. Но ничего подобного не произошло. Фаррены выжидательно смотрели на своего пленника, и их глаза хищно поблёскивали в свете костра.

— Если хочешь жить, — произнёс Кой Фаррен, — начинай есть.

Таверс всхлипнул и подчинился.

ГЛАВА 8

Когда Джон Пеппер пришел в себя, оказалось, что он лежит лицом вниз, распластавшись на полу своего номера в отеле «Гила» в Чимни-Флэтс.

Он в панике попытался подняться на четвереньки, но комната кружилась перед его глазами, как детская карусель.

Из глаз потекли предательские слёзы. Он чувствовал себя жеребёнком, только вылезшим из материнской утробы и пытавшимся удержать равновесие на дрожащих конечностях. Он был слабым, неуклюжим, неуверенным. И испуганным.

Пеппер снова опустился на пол. Сердце колотилось, как бешенное, а дыхание было частым и поверхностным.

«Успокойся», — приказал он себе.

Нужно подумать. Он должен разобраться в произошедшем. Вот и всё. Здесь обязательно есть логичное, разумное объяснение. Все, что нужно сделать Пепперу, — это подумать.

Но чем больше он размышлял над этим, тем больше начинал беспокоиться. Потому что мужчина не помнил, что произошло до обморока. В его сознании плавали лишь смутные обрывки… но как он ни старался, не мог связать их воедино. Это все равно, что пытаться вспомнить сны в середине дня. Воспоминания были там, в голове — но вне досягаемости. Можно было уловить их проблески, размытые образы, но ясности не было никакой.

Через некоторое время он забрался на кровать и вытянулся.

Он помнил, как проснулся тем утром. Вспомнил, как привёл себя в порядок и направился в кафе через дорогу. Впервые за несколько недель у него появился аппетит. Он съел омлет с беконом и пирожные с кленовым сиропом. Он смёл с тарелки всё до единой крошки. Он болтал с владельцами ранчо и горожанами. Он наслаждался их обществом, даже радовался, что в этом городе есть порядочные люди, которые не воняют так, как их шериф.

Затем он вернулся в свою комнату, чтобы немного вздремнуть и поразмыслить о последних событиях. Голова лишь слегка побаливала и ныла в висках.

Он помнил, как поднимался по лестнице, — а затем темнота.

Он не помнил, как шёл по коридору и открывал дверь.

Но он вспомнил, что к тому моменту, как вернулся в вестибюль отеля, голова разболелась сильнее, а конечности начало покалывать. Левая рука даже слегка онемела, а потом, потом…

Ничего.

Откинувшись на подушки, Пеппер вздохнул и закурил сигарету. Так, ладно. Что бы ни творилось у него в голове, это становилось все хуже. Ему нужно показаться врачу. Обязательно. Только сейчас для этого такое неподходящее время…

След Нейтана Партриджа успел несколько остыть, зато появился след его отца.

Чем больше Пеппер думал об этом, тем больше убеждался, что именно Чёрного Джейка он видел выходящим из кабинета Крегера. Хорошо.

Что может связывать старшего Партриджа с этим грязным шерифом? И имеет ли это отношение к Нейтану и деньгам?

Пеппер собирался рыть в этом направлении.

Он мало что знал о шерифе Джоше Крегере — точнее, ничего, кроме того, что подсказывали ему его чувства и сердце, а именно, что Крегер был мерзким, скользким пронырой, который имел примерно такое же отношение к сохранению мира и процветания в своём городке, как монахини — к борделям.

Но если Джошуа Крегер и был тёмной лошадкой, то уж про «Чёрного Джейка» Партриджа Пеппер знал всё. Он долгое время его изучал. Чёрт, да он мог бы книгу написать про этого человека!

Но все сводилось к следующему: все, что этот сукин сын когда-либо делал — или собирался сделать — было мотивировано одним-единственным неизбежным фактором. Жадностью.

Он жил ради денег. Ради их вкуса и запаха. Ему это нравилось так же, как некоторым мужчинам нравятся доступные женщины, азартные игры или самогон.

Таким был «Чёрный Джейк» Партридж. Жадный человек, который будет использовать людей, оскорблять их, калечить и убивать; он не пощадит никого — ни мужчин, ни женщин, ни детей, — если это наполнит его карманы. И это никогда не изменится.

Пеппер уже не в первый раз задумался, готов ли он к тому, что происходило в этом городке. Может быть, ему стоит телеграфировать Тому Фрэнксу, маршалу Соединённых Штатов по Западному округу Аризоны?

Фрэнкс был его начальником. Тем, кто раздавал задания. Может быть, Фрэнкс пошлет на это дело другого человека? Но Пеппер прекрасно знал, что выдаёт желаемое за действительное. Не существовало больше никого с такой репутацией, таким опытом и таким послужным списком. И это именно это ответит ему Фрэнкс.

Нет, только смерть или полный паралич могли спасти Пеппера от этого дела.

Он твердил себе, что просто должен довести дело до конца.

Это задание с каждым днем становилось все интереснее, и, по крайней мере, его поддерживало любопытство. Здесь были свои тайны, и чтобы их раскрыть, нужен толковый человек. А Пеппер был лучшим — по крайней мере, ещё три года назад. Но сейчас он стал медленнее, рассудительнее и перестал лезть на рожон. А в довершение ко всему этому он был ещё и болен. В голове явно что-то зрело, и это «что-то» определённо было смертельно опасным.

Подумав так, он решил, что если он уже умирает, то должен бросить на это дело все оставшиеся силы. Лучше умереть в седле, чем чахнуть в какой-нибудь больничной палате по соседству с немощными стариками.

«Хватит», — решил Пеппер.

Он встал, подошёл к зеркалу и плеснул водой себе на лицо и шею. Затем пристегнул к поясу кольты с рукоятями из слоновой кости, натянул плащ и кожаные штаны.

Пора заняться делом.

Пришлось признаться самому себе, что это дело беспокоит его гораздо сильнее, чем он говорил своему начальнику. С тех пор, как Анна-Мария выросла, он практически её не видел.

Её мать, Катерина, была любимой сестрой Пеппера — остальные его шесть сестёр уже давно умерли.

Может быть, оглядываясь назад, он должен был проводить меньше времени на работе и больше — с ней, с единственной настоящей семьей, которая у него была. И особенно после того, как ее муж Джордж умер от чахотки.

Катерина была умной женщиной, и продолжала управлять их галантерейным магазином в Финиксе, но в душе она была мягка, как масло. Анна-Мария постоянно этим пользовалась. Даже о старый отцовский ковёр она не вытирала ноги столько, сколько о мать. Анна-Мария нуждалась в сильной мужской руке, но отец к тому времени умер. Катерина так больше и не вышла замуж. Пеппер помнил, что даже маленькой девочкой Анна-Мария была очень самонадеянной, очень упрямой и очень уверенной в себе во всех отношениях. Она была умна и хитра. И когда девочка превратилась в прелестную и очаровательную молодую женщину, парни и мужчины постарше ходили за ней табунами. В ней было то, чего желал мужской пол, и она активно этим пользовалась.

Она была дикой. Она жаждала чего-то большего, чем жизнь продавщицы в торговой лавке.

Возможно, именно это и привлекло ее в Нейтане Партридже. И если верить Катерине, Партриджа нельзя было винить, потому что Анна-Мария бесстыдно его преследовала. Катерина даже полагала, что у них были отношения до свадьбы.

А вот Пеппер никогда в этом и не сомневался. Как и не сомневался, что Пеппер был у Анны-Марии далеко не первым. Его племянница не была шлюхой или проституткой в привычном понимании, но она была независимой и свободомыслящей.

Да, ему не нравилось, что она выходит замуж за Нейтана Партриджа — ведь он был сыном старика Черного Джейка и сам, в некотором роде, преступником, — но даже если бы Пеппер не был занят работой вовремя их встреч, он не смог бы помешать свадьбе. Если эта девушка решалась на что-то, то могла горы свернуть.

Вот о чем думал Пеппер, поднимаясь в горы к развалинам фермы Партриджа. Он уже ходил туда, когда только приехал, но провёл лишь беглый осмотр. Наверно, он надеялся, что найдет там сбежавшего преступника. И вот теперь пришло время вернуться.

Он ехал по извилистой заросшей дороге, проходящей через еловые заросли. Пели птицы, на деревьях верещали белки. Бабочки порхали по лугам, а к густым зарослям внезапно с поляны рванул молодой олень.

Он нашел ферму такой же, как несколько дней назад Партридж — заброшенной и разрушенной.

Сарай разваливался. Поле густо заросли бурьяном. Башня ветряной мельницы проржавела. А сам бревенчатый дом представлял собой не что иное, как кучу почерневших брёвен и досок. Только труба по-прежнему гордо смотрела в небо.

Пеппер привязал лошадь к коновязи и пошел пешком.

Покуривая сигарету, он медленно обходил территорию и впитывал в себя все — запахи, звуки, само ощущение полного запустения.

Он почти ощущал, как в воздухе витают воспоминания, призраки детей, играющих на лугах и под корявыми вязами; призраки взрослых, строящих, убирающих и надеющихся на хороший урожай. Да, земля здесь была плодородной.

Он подумал, что для Партриджа, вероятно, возвращение сюда было невыносимо.

Он стоял перед заброшенным домом и просто смотрел. И то, что он видел, говорило ему, что в этих руинах кто-то недавно копался. Давний темный пепел был потревожен, обнажив лежавший снизу более свежий серый пепел. Бревна были отодвинуты в сторону, потемневшие доски свалены в кучу. Это сделал не пожар, а человек.

Но кто?

Бродяги? Заскучавшие дети? Охотники за сокровищами? Может, даже охотники за головами или любой из десятков других, искавших спрятанные Партриджем деньги. Может быть. А может быть, сам Партридж?

Пеппер, согнувшись, двинулся дальше по тропинке между обломками.

Да, здесь тоже все было расчищено. Люк в подвал был взломан, а в полу виднелась глубокая яма.

Пеппер не собирался спускать вниз и заглядывать в яму; и так было очевидно, что здесь кто-то неплохо поработал. И что-то отчаянно искал.

Партридж?

Скорей всего. Но это была всего лишь догадка, не более того. Ничто не говорило о том, что это не сделал какой-то охотник за сокровищами, или, возможно, это было сделано несколькими людьми, ищущими одно и то же, в течение нескольких дней.

Но Пеппер в этом сомневался.

Он выползал обратно, держа голову опущенной, чтобы не стукнуться о ненадежно пристроенные бревна над головой, когда услышал нервное ржание своей лошади.

Он замер. Подождал. Прислушался. Да, точно. Из-за кустарника доносился медленный и осторожный стук копыт. Пеппер снова прислушался. Да, всадники кружили вокруг фермы, оставаясь в тени деревьев.

Пеппер подполз к дыре в стене бывшего дома и выглянул из-за опаленной огнем балки.

В тени листвы он заметил троих всадников, которые, не отрываясь, смотрели в его сторону.

Пеппер огляделся. Чтобы добежать до своей лошади, ему пришлось бы пересечь голую местность без единого куста. Другого укрытия в радиусе нескольких десятков метров не было. Если всадники приехали сюда с намерением пристрелить любого встречного, то Пеппер точно не успеет добежать до лошади. Он видел очертания винтовок, которые те держали в руках.

Значит, придётся подождать.

Если бы они пришли сюда поболтать, то сразу бы выехали на поляну. Невиновные люди не прячутся за деревьями.

Пеппер вытащил оба кольта и приготовился. В последнее время его разум был одержим мыслью о неминуемой кончине. Может быть, из-за проблем с головой, а может быть, просто из-за возраста, но мысль о смерти всегда была рядом.

Присев на корточки, он подумал, придёт ли смерть к нему сегодня? И от чьей руки? Этих бандитов? Их пули оборвут его существование?

Не бывать этому.

Он был слишком близок к грандиозному завершению дела. Он не собирался умирать, не получив ответы на свои вопросы.

Собравшись с духом, он притаился и ждал. Всадники приближались. Он слышал, как фыркают их лошади, и пожалел, что не может добраться до своего винчестера в седельной сумке.

Тогда все было бы намного проще: он пристрелил бы их в тот момент, когда они выйдут из укрытия. Но с кольтами… что ж, ему придется подождать, пока они не окажутся совсем близко, чтобы не промахнуться.

Пеппер стиснул зубы и прищурился.

«Ну же, ублюдки. Давайте! Чего вы ждёте?»

И всадники словно услышали его мысли.

С дикими воинственными криками они выскочили из-за деревьев и понеслись в сторону Пеппера. Их было четверо. Четверо всадников-апачи.

В руках они сжимали армейские карабины, а их темные гривы стянуты сзади красными повязками. На них были традиционные индейские краги и набедренные повязки, а сверху — серые армейские рубашки. Очередной крошечный отряд, уставший от лишений, сбежавший из резервации и вернувшийся к набегам и грабежам, в которых им не было равных.

У Пеппер не было времени разбираться.

Они атаковали его позицию, стреляя из карабинов. То, что им не хватало точности, они с лихвой восполняли агрессией и яростью.

Пули пролетали над головой Пеппера, вгрызались в бревна и поднимали комья земли. Но маршал держал себя в руках и не стрелял, пока они не оказались в пределах досягаемости. И когда он начал нажимать на спусковой крючок, то стрелял во вполне чёткие цели.

Когда они подскакали достаточно близко — настолько, что Пеппер видел налитые кровью глаза и фанатичную ярость на их лицах, — он вскинул пистолеты и выпустил свинец.

Лицо ближайшего нападавшего разлетелось туманом из костей и крови. Человек слева от него получил три пули в грудь и повалился в седле.

И на этом всё закончилось.

Оставшиеся двое прекратили атаку и развернулись, продолжая кричать и визжать. Невредимые, они добрались до деревьев и исчезли.

Лошадь под вторым налётчиком, у которого большая часть груди была разорвана в клочья, двинулась за ними. Но её всадник был уж мертв, и Пеппер это прекрасно знал.

В воздухе повисли клубы дыма и пыли. Пеппер выбрался из своего укрытия и подошел к мертвому апачи. Его лошадь куда-то убежала. Пеппер поддел убитого сапогом и перевернул на спину. Его лицо представляло собой дымящуюся дыру среду кровоточащих мышц и связок, плотно облепивших череп. Винтовка лежала рядом.

Пеппер поднял её и внимательно осмотрел. Ну, конечно, армейский карабин. Без сомнения, украден из какого-то груза либо этим человеком, либо одним из десятков и сотен других бандитов, наводняющих территорию Юмы.

Вздохнув, Пеппер потащил труп за ноги к своей лошади. Он перекинул тело через круп скакуна, а затем вскарабкался следом и медленным, неторопливым шагом направился обратно в Чимни-Флэтс.

* * *

— Он мёртв, — отметил Крегер.

Пеппер спешился, привязал поводья своего скакуна к коновязи и бросил взгляд на Крегера.

— Хотите сказать, что городской врач не сможет вылечить этого парня? — сказал он, схватив индейца за блестящие черные волосы и приподняв голову, чтобы Крегер мог видеть, что от лица у него ничего не осталось. — А я думал, что он пропишет какую-нибудь мазь — и всё пройдёт.

Вокруг них начала собираться толпа. Несколько человек, услышав слова Пеппера, хихикнули. Лицо Крегера потемнело.

— В этом нет необходимости, — буркнул он. — Абсолютно никакой.

Один из помощников Крегера, долговязый мужчина по фамилии Тилбери, с вечно хмурым, несчастным лицом, подошёл ближе и стал, засунув большие пальцы за патронташ.

— Позови гробовщика Клю, — приказ Крегер. — Скажи, чтобы погрузил тело в фургон и убрал с улицы.

— Да. Всё понял, — кивнул Тилбери и зашагал прочь.

Крегер устало посмотрел на Пеппера.

— Думаю, нам лучше войти внутрь.

В кабинете Пеппер подошёл к кофейнику, чтобы налить себе чашечку, но потом вспомнил о своем последнем опыте и просто сел. Затем взял винтовку апачи, положил ее на стол и начал сворачивать сигарету.

Крегер повесил на крючок свою шляпу и патронташ. Затем сам налил себе чашку кофе, отхлебнул, поморщился и выплюнул обратно.

— Черт, — сказал он, сел напротив Крегера и откинулся назад, сцепив пальцы за головой. — Не стоит вам губить этими помоями свой желудок, маршал.

Пеппер зажал сигарету между губами и чиркнул спичкой о стол.

— Вы так считаете?

Он выдохнул облако дыма, чувствуя странную пульсацию в глазных яблоках.

— А вот я считаю, что вы можете отличить мертвеца от живого человека. Я приезжаю с трупом на лошади — и вы считаете, что я просто подвожу попутчика? Кстати, забавно, что вы об этом упомянули. У меня вообще сложилось такое впечатление, что вы стояли у ворот с секундомером, ожидая, когда подъеду я с телом.

— Что вы имеете в виду, маршал? — встревоженно переспросил Крегер. — Откуда мне было знать, в какие неприятности вы вляпаетесь?

— Вот и я себя об этом спрашиваю.

Крегер взглянул на маршала, и трудно было сказать, что отразилось на его лице — ненависть или тревога. В любом случае, ему было не смешно. Совсем.

Он собрался что-то ответить, но промолчал, и Пеппер рассказал свою версию событий на ферме Партриджа.

— …Конечно, они могли просто проезжать мимо, но я не могу не спросить себя, — Пеппер наклонился вперёд, чтобы Крегер в полной мере оценил горящее в его глазах недоверие. — Вы не считаете, шериф, что кто-то мог их за мной отправить?

— Отправить? — Крегер облизнул губы и покачал головой. — Это бред.

Пеппер наклонился вперёд.

— Конечно. Конечно, бред. Но у меня в голове крутятся эти чертовски безумные мысли. Сначала мне кажется, что я вижу «Черного Джейка» Партриджа, выбегающим из вашего офиса, когда мы оба знаем, что он давно мёртв и покоится в земле. И теперь я думаю, что, возможно, кто-то послал за мной перебежчиков-апачи за мной. Но ведь это невозможно…

Он пристально и мрачно посмотрел Крегеру в глаза.

— Я имею в виду, черт возьми, что никто не знал, куда я направляюсь, верно? Или… погоди минутку, а ведь я заходил к тебе и разговаривал прямо перед тем, как отправиться на пепелище.

— Можешь отправляться прямиком в ад, Пеппер! — воскликнул Крегер, выглядя раздраженным и растерянным одновременно. — Меня тошнит от твоих проклятых обвинений! Я уже подумываю телеграфировать в офис маршала…

— Вперёд, телеграфируй. И заодно скажи им прислать армию.

Крегер отшатнулся, будто получил под дых.

— Армию? На кой чёрт?

Пеппер пожал плечами.

— Ну, шериф, взгляните на факты. В этих горах живут перебежчики-апачи. Кровожадные языческие дьяволы охотятся на богобоязненных белых людей вроде меня. Армия должна принять участие в их поимке. Это их работа, вы же знаете.

Крегер явно хотел сказать что-то еще, но вместо этого просто сжал губы. Внезапно до него дошло, что Пеппер снова играет с ним, и он попытался взять себя в руки.

— Поскольку шериф в этом городе я, мистер Пеппер, то полагаю, что решение остаётся за мной. Что касается вашей версии событий, то я её рассмотрю. Насколько мне известно, вы могли только что убить невинного человека. Да, это требует расследования.

Он хладнокровно и уверенно скрестил руки на груди.

— Один человек, вооружённый лишь револьверами, остановил и заставил бежать четверых индейцев с винтовками. Господи, какая сказка!

Пеппер понимал, что делал Крегер. Все его уловки были шиты белыми нитками. Но Пеппера очень тревожила сложившаяся ситуация.

Он уже давно устал играть с шерифом в игры. Но у него не было другого выбора, пока что-то не открылось в том или ином направлении в деле Партриджа — либо старшего, либо младшего, — не образовались существенные подвижки.

Маршал поднялся.

— Крегер, — сказал он. — Вы тут вляпались во что-то гнилое. Мы оба это знаем. Разумнее всего было бы признаться во всем. Я уверен, что смогу вам помочь. Может быть, вам стоит подумать о том, чтобы рассказать мне всё, пока не стало слишком поздно. Я буду в своем отеле, если вы вдруг одумаетесь.

Крегер проводил его взглядом и, когда дверь захлопнулась, закрыл лицо руками.

Пеппер ни черта не знал. Потому что если бы он хотя бы догадывался о масштабах случившегося, то понял бы, что уже слишком поздно что-либо предпринимать.

* * *

Едва переступив порог своего номера в гостинице «Гила», Пеппер вновь упал на четвереньки.

Ему казалось, что кто-то вбивает шипы в его череп. Голова кружилась и гудела, будто его мозг был полон шершней.

Он зажмурился, не решаясь открыть глаза, потому что каждый раз, когда он это делал, комната не только кружилась, но и расплывалась в тумане и, казалось, теряла свою надёжность. Пальцы маршала начало покалывать, а к горлу подкатила тошнота.

Опустившись ниже и прижав лицо к прохладному полу, Пеппер потерял сознание.

ГЛАВА 9

Солнце уже клонилось к закату, и Крегер сидел за своим столом. Его ужин — бифштекс с картошкой — остался нетронутым. Он раскачивался взад-вперед на стуле и оглядывал свой маленький кабинет.

Листовки с портретами разыскиваемых преступников на стенах. Кобура от пистолета. Запертая дверь, ведущая в камеру. Пузатая печка в углу.

Его жизнь, его мир. И как скоро все это рухнет?

Помощник шерифа Тилбери носился по участку. Сегодня было его ночное дежурство; в его обязанности входило убирать, следить, чтобы за пленными ухаживали, и запирать ящик с оружием. То есть, всякие мелочи, о которых сам Крегер часто забывал.

Крегер отхлебнул виски из фляги.

— Если ты будешь продолжать пить эту гадость, Джош, — сказал Тилбери, — от тебя не будет никакой пользы.

— Иногда я думаю, что это было бы к лучшему, — пробормотал Крегер себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышал помощник.

— Может быть, тебе стоит просто положить этому конец и отправиться домой? Отдохни немного, расслабься. Я думаю, именно это тебе и нужно. Один выходной. Когда в последний раз у тебя был выходной? Я даже припомнить не могу.

— В нашей работе выходных не бывает.

— Черт возьми, это неправильно, — сказал Тилбери, опершись на метлу. — У тебя есть я. У тебя есть Дэнни. У тебя даже есть старик Фрэнк! Мы в любой момент можем все уладить. Возьми выходной. Отдохни немного.

— Ты и не представляешь, как я этого хочу.

— Так сделай.

— Не могу.

— Почему?

— Сейчас неподходящее время, — покачал головой Крегер. — Я не могу отсутствовать, слишком многое происходит.

Тилбери недоверчиво покачал головой.

— Всегда что-то происходит. Все равно возьми выходной. Держу пари, тебе сразу станет лучше.

— Может и возьму. Но не сейчас.

Тилбери пожал плечами.

— Ну, это зависит только от тебя. Не стоит из-за этого убиваться. Никакая работа этого не стоит.

Он продолжил подметать, тихо напевая какую-то меланхолическую песенку. Через десять минут он закончил.

— Во сколько придёт Дэнни?

— Я сказал ему взять выходной.

Тилбери удивлённо посмотрел на начальника.

— Ко мне скоро должен прийти владелец ранчо. Нам нужно обсудить одно дело.

Тилбери, похоже, не поверил. Он надел пальто и вышел, не сказав больше ни слова. Крегер продолжал пить, ожидая появления гостя. Он знал, что тот придёт.

Шериф сделал ещё глоток.

* * *

Около полуночи Крегер услышал приближающегося всадника. Услышал стук сапог по дороге. Лязганье шпор по дощатому настилу. Дверь приоткрылась, и впущенный ею ветер был холодным и сырым.

Стоявшая в дверном проёме фигура была мрачной, освещённой лишь лунным светом; за спиной мужчины развевались полы плаща. От него тоже исходил запах, напомнивший Крегеру о кладбищах и виселицах.

— Входите, мистер Джонс, — произнёс он.

Джонс вошел и тихо прикрыл за собой дверь. Он осторожно прошелся по комнате, словно что-то искал. Но Крегер знал, что это не так. Он всегда так себя вёл.

Он сел напротив шерифа, и Крегер мог видеть только правую половину его лица, за что был безумно благодарен.

Правая сторона была, на самом деле, даже приятной. Острые скулы, впалые щёки. Женщины обычно говорят про таких «интересный».

Да, так оно и было. Лицо Джонса было чувственным, серьёзным, с морщинками вокруг глаз. Но этот взгляд… Опасный, угрожающий, не отпускающий собеседника ни на минуту.

А левая сторона… Господь милосердный.

— Похоже, все прошло не очень удачно, — сказал Крегер, наконец, нарушив гнетущее молчание.

— Да, не очень.

Крегер облизнул губы.

— Я сделал все, что мог. Он пришел сюда, сказал, что идет на ферму, и я передал его тебе.

Джонс мрачно кивнул.

— Двое моих парней мертвы.

— Пеппер сказал, что убил двоих.

— Так и есть.

Крегер вздохнул.

— Один из них — в похоронном бюро. Если он тебе нужен.

Джонс повернулся, и Крегер увидел левую половину его лица, которую покрывала масса шрамов. Отвратительную половину. Как будто кожа на ней загорелась, и кто-то решил затушить огонь топором.

— И какого чёрта мне может понадобиться от трупа? — сказал он, и голос его был холоден, как лед в цистерне.

— Ну… я… это… имел в виду…

Джонс впился в него взглядом, и эти глаза, темные и неумолимые, были вместилищем всех черных тайн и злодеяний, известных человеку. Если бы они были клинками, они бы уже вонзились Крегеру в живот. Он отвернулся, зажав сигарету между тонкими и сухими, как полоски вяленого мяса, губами.

— Теперь вопрос в том, что будет дальше. Вот о чем я думаю. — Он поджёг сигарету медленными, неторопливыми движениями своих паучьих пальцев.

Крегер сделал глоток из своей фляжки.

— Будешь?

Джонс слегка покачал головой.

— Потерял интерес к нему несколько лет назад. Путает мысли. — Он затянулся сигаретой.

Крегер поставил фляжку на стол. Он решил, что тоже не будет пить. Все, что угодно, лишь бы «мистер Джонс» был счастлив. Все, что угодно.

И что действительно обрадовало бы Крегера, так это если бы его посетитель просто ушел. Вернулся к своим ужасным и отвратительным занятиям, с которыми такой человек, как он, коротал время.

Но Джонс никуда не собирался.

Он выпустил дым в воздух.

— Похоже, с Пеппером будет больше хлопот, чем я думал. Мне не нравится идея убить законника, но я уже делал это раньше и, вероятно, сделаю снова. Сегодня я надеялся, что мои ребята уберут его. Все стало бы намного проще.

Крегер пожал плечами.

— Говорят, он очень хорош.

— Как и мои парни… по крайней мере, я так думал. — Он выдохнул дым через нос. — Но они были апачи, кайова. Эти люди не понимают тактики. Все, что они умеют, — это грабить и нападать с целью убийства. — Он издал хриплый смешок, но глаза оставались серьёзными. — Вероятно, Пеппер понял, что они пришли по его душу, как только их заметил. И выманил. Умно, чертовски умно.

Крегер решил, что ему нужно выпить еще.

— Что ты собираешься с ним делать?

— А может, тебе пришло время что-то сделать?

Крегер собрался с духом.

— Нет. Я не стану вмешиваться в это дело. Ты же помнишь наше соглашение, мистер Джонс. Я даю тебе наводку, направляю всех по твоему пути, делаю все, что могу, чтобы облегчить поиск этих денег. Но я не буду участвовать в убийстве.

— Избирательная мораль, — хмыкнул Джонс, будто не видел смысла в подобных вещах.

— Возможно. Но человек должен следовать определённым правилам, иначе…

— Иначе мы все были бы обычными преступниками, да? Животными? Разбойниками? — Теперь он смотрел на Крегера глазами, которым было место в черепе гремучей змеи. — Мы все будем такими же, как я?

— Я не то хотел…

— Закрой пасть. Больше всего я ненавижу мелких скулящих трусов, которые чувствуют необходимость постоянно извиняться.

Крегер почувствовал, как у него покраснели щёки. Он больше не был ребенком, над которым издевались на школьном дворе. Этот человек давно исчез. Он был честным человеком. Благоразумным. И на него нельзя было давить.

— На этом закончим.

Джонс затушил сигарету о подошву сапог и поднялся.

— Ты становишься обузой, шериф. У тебя кишка тонка для такой работы. Бог знает, что заставило тебя думать, что из тебя выйдет хороший законник.

Крегер свирепо посмотрел на него, понимая, что ни к чему хорошему это не приведёт, но ему было все равно.

— Я и есть хороший законник.

Джонс сплюнул на пол, и глаза его засветились мрачным торжеством.

— Ты — мелкий, бесхребетный сукин сын. Позор своей профессии. Ты прогнулся под такого человека, как я. Если у тебя нет ни капли самоуважения, думаешь, Я стану тебя уважать?

Крегер почувствовал, что его гнев начинает утихать. Он должен успокоиться; должен помнить, с кем и с чем он имеет дело.

Если бы Джонс был пустынной змеей, то сейчас его трещотка на хвосте колотилась бы, не переставая. Если его задеть, он наверняка нанесет удар. И он был так же ядовит, как любое существо, которое Бог поместил на эту мрачную планету.

Он направился к двери, позвякивая шпорами.

Крегер бросил взгляд на свой патронташ, висевший на стене.

Джонс резко развернулся, сжимая в руке огромный кольт «драгун» калибра.44.

— Ты — обуза, Крегер. И лишь вопрос времени, когда ты проболтаешься обо всём Пепперу.

Он был прав: Крегер уже не раз думал об этом. Он выпрямился в кресле, понимая, что уже мертв, и понимая, что может умереть только один раз.

— Будь ты проклят, Партридж, — прохрипел он. — Будь ты проклят.

Чёрный Джейк попытался усмехнуться — жуткое зрелище, будто тебе улыбается манекен.

— Я был проклят уже давным-давно.

Крегер, не мигая, смотрел на противника.

Он подумал о своей жене, которая ушла от него много месяцев назад, и пожалел, что не стал лучшим человеком, лучшим мужем и, Боже правый, лучшим законником.

Он услышал гром и увидел молнию.

И это были последние воспоминания шерифа, прежде чем его череп разлетелся на куски.

ГЛАВА 10

В Дед-крике Нейтан Партридж лежал рядом с девушкой и курил сигару, пуская кольца дыма к потолку. Ее звали Лили Кин, и он был уверен, что нет ещё и двадцати. Да и не удивился бы, если она оказалась бы ещё моложе.

Но ему было все равно, как человеку, прыгающему со стула с петлей на шее. Его мало что волновало… кроме денег, конечно.

— Сколько тебе лет? — всё же уточнил он, хотя прекрасно понимал, что ему нет до этого дела.

Она откинула прядь рыжих волос с маленькой крепкой груди.

— Семнадцать. Прошлой зимой мне исполнилось семнадцать.

Партридж кивнул и сделал ещё затяжку.

— А теперь скажи правду.

— Да кто ты такой, чтобы спрашивать? Священник? Шериф? — Она нахмурилась при одной мысли об этом и откатилась в сторону. — Плевать. Их мне тоже приходилось обслуживать, дорогуша.

Партридж рассмеялся. Он начинал по-настоящему удивляться тому, как легко было улыбаться, смеяться и снова быть человеком.

Его положение было, конечно, не из лучших… и все же он жил им — испытаниями, невзгодами и всем прочим, как свободный человек. И это, в конечном счете, единственное, что действительно имело значение.

— Из меня священник — как из тебя монахиня, милая.

Она улыбнулась, и в лучах послеполуденного солнца ее лицо казалось прекрасным. Золотым, сияющим. Отмеченным опытом и трудностями, но почему-то всё равно прекрасным.

Партридж крепко зажмурился и решил, что именно такой он ее и запомнит: золотоволосой, ясноглазой, с рыжими волосами, рассыпавшимися по обнаженным плечам, как языки пламени. Да, он сохранит в памяти этот образ и будет смаковать его, когда пожелает. И никто не сможет отобрать у него это воспоминание.

— А что, если я скажу тебе, что мне пятнадцать? — сказала она. — А что, если я скажу тебе, что занимаюсь этим всего месяц?

Он провел грубым мозолистым пальцем по ее обнаженному предплечью.

— Я бы ответил, что ты быстро учишься.

— А что по поводу моего возраста?

Партридж попытался ответить на этот вопрос как можно осторожнее:

— Думаю, каждый пытается устроиться в этой жизни, как может.

Похоже, ей понравился его ответ. Она перевернулась в его объятиях и крепко поцеловала в губы.

Потом она рассказала ему, как приехала на Запад вместе с матерью из Индианы, разыскивая отца, который приехал в Аризону, чтобы заработать на рудниках. Он не объявился, и они больше никогда о нем не слышали. Никто даже не был уверен, что он добрался до места назначения. Ее мать умерла прошлым летом от чахотки — хотя истинная причина так и не была установлена — в Глоубе, и Лили осталась почти без средств к существованию. Ей оставалось лишь одно.

— Я надеюсь когда-нибудь выбраться из этого. Я не хочу тратить свою жизнь на проституцию.

Партридж поверил ей. Борделей в Дед-крике было много, и простирались они от дешевых заведений, где мужчина мог развлечься за две монеты, до дорогих борделей, где мужчина мог оставить сотни или даже тысячи.

Но это был шахтерский город, и цены имели обыкновение вырастать, как только работники натыкались на жилу.

Лили работала в претенциозно названном центре «Серебряный Доллар» и у столь же претенциозного Лорда Джонни Макса Сильвера — большого шулера, щеголя и заядлого игрока, который разъезжал по городу в личном экипаже, одетый в черный костюм, шелковый жилет, черный галстук и накрахмаленную белую рубашку. Он щеголял в шелковом цилиндре, с тросточкой и с высокомерным выражением лица, как в привилегированном Бостонском Мужском Клубе. Но сколько не пытайся оттереть дерьмо, оно все равно не будет блестеть. А сутенер всегда останется сутенером.

Цены в центре «Серебряный Доллар» были средними.

Он не был и никогда не будет равен чайхане «Лунный свет» или импортным французским прелестям ультра-элитного «Королевского парижского театра». «Серебряный доллар» мог похвастаться водевильными номерами от танцовщиц живота до фокусников и комедийных трупп.

Когда проститутки не обслуживали мужчин в спальнях наверху или в театральных кабинках за бархатными занавесками, они тратили свое время на выпивку, обшаривая карманы пьяных ковбоев и шахтеров, танцуя за определенную плату и поощряя богатых владельцев ранчо выбрасывать на заведомо фальшивые игорные столы больше денег, чем те могли позволить себе проиграть.

— Полагаю, ты знаешь этот город лучше, чем кто-либо другой, — сказал Партридж.

Она пожала плечами.

— Настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Но, черт возьми, этот город растет не по дням, а по часам. И будет расти, пока золото не закончится.

— Ты когда-нибудь слышала о месте под названием «Египетский отель»?

— Конечно. Его все знают. Это дорогое заведение вроде «Королевского парижского театра». Туда даже не стоит показываться, если у тебя нет нескольких тысяч в кармане. Даже выпивка там обойдется в двадцать долларов.

Значит, бордель. Интересно. Партридж так и думал. У Розмана была оттуда визитка… это было случайностью или как-то связано?

Партридж снова затянулся сигарой.

— Знаешь, кто владелец?

— «Египетского отеля»? Не знаю, какая-то дама. Но кем бы она ни была, денег у неё — куры не клюют. Ты должен увидеть это место. Это нечто, — покачала головой Лили. — Вот там крутятся настоящие деньги.

— Не знаешь, как зовут эту даму?

— Понятия не имею.

— Видела её когда-нибудь?

— Неа.

Но для начала хватит и этого. Он снова притянул к себе Лили и вскоре забыл о «Египетском отеле» и о том, кому он может принадлежать.

* * *

Позже, гуляя по грязным улицам Дед-крика, он был удивлен всей этой суетой и оживленностью. Чимни-Флэтс, несмотря на свою дикость, был тихим и спокойным по сравнению с ним. Дед-крик был похож на пчелиный улей, находящийся в постоянном напряженном движении.

Город был построен прямо на склоне горы вокруг минеральной жилы. Здания, склады и ветхие строения всевозможных видов цеплялись фундаментом за холмы и косогоры.

Дома на этих склонах были так плотно сбиты, что если бы вы упали с крыльца, то приземлились бы на крышу соседнего дома. Если уж на то пошло, он был похож на город, который мог бы построить ребенок. Без плана, без организации. Как горсть игральных костей, брошенных с закрытыми глазами.

Крыши и дымоходы, каркасы и перемычки торчали во все стороны и под любым углом, как сорняки, проросшие из каменной кучи.

А вокруг всего этого раскинувшегося убожества располагались огромные палаточные городки, лачуги, вездесущие кучи шлака и сами горы.

Улицы перерезали склоны холмов и спускались в лощины, тянулись между домами, строениями и лачугами узлами и извилинами. Низменности представляли собой моря грязи, а вершины холмов были настолько сухими, что сильный ветер сдувал с них слои песка.

И повсюду, среди этой неразберихи, теснились бары, отели и салуны всех мастей, начиная от глинобитных строений и кончая хижинами с одеялами вместо дверей.

Здесь были игорные дома, бордели, магазины, шахтерские конторы, конюшни, кафе — и повсюду люди. Дети бегали по грязным улицам, гоняя палками самодельные мячи. Мимо сновали шлюхи, старатели, щеголи, лавочники и грязные шахтеры.

Партридж слышал английский, испанский и полдюжины европейских языков. Золото привозили сюда профессиональные добытчики со всего мира. И соблазн превращал трудолюбивых мужчин в землекопов-любителей. А еще он проявлял всех тех, кто станет «охотится» на шахтеров, — грязных шлюх, карточных акул, мелких игроков и преступников. Бушующее, бурное море человеческих грез и человеческих пороков.

И посреди всего этого — проповедники, изливающие псалмы с деревянных кафедр, пастыри в поисках собственного стада. С таким же успехом можно пытаться рассмотреть с Земли обратную сторону Луны.

Партридж бывал во многих шахтерских городках.

Но в большинстве своём — чтобы кого-то ограбить и сбежать. Он никогда не останавливался достаточно долго, чтобы оценить все масштабы золотой лихорадки. А тут было на что посмотреть.

Он знал, как устроены подобные места.

Если какой-то шахтёр натыкался на золотую жилу, вскоре все попрошайки в округе кружили вокруг него. Золото с приисков собирали в кастрюли, короба и ящики.

Но вскоре жила иссякала, и приходилось искать новую. А если она всё же оказывалась крупной, то на неё, как стервятники на свежее мясо, набрасывались горнодобывающие компании. Они покупали права и довольно скоро начинали владеть всей местностью, строить дома и магазины, а в город толпами приходили шахтёры. Все они вкалывали до смерти шесть дней в неделю по десять часов в день за три доллара.

Горнодобывающие компании богатели, а шахтеры умирали, как мухи, но немедленно заменялись полудюжиной других голодающих желающих.

Для мужчин, которые не слишком дорожат своей жизнью, всегда найдется много работы. Копатели, старатели, мусорщики, бурильщики, энергетики.

Они вскапывали сугробы и склоны, вспарывали холмы и горы, взрывали шахты в прочных скалах, и вскоре ландшафт был настолько изуродован и разрушен динамитом, лопатой и разъедающими химикатами, что даже сорняки там уже не росли.

А со временем золото иссякнет, и город превратится в пыльную рану на земле.

Пока Партридж шел, он слышал не только голоса горожан и шахтеров, но и звуки выстрелов, и взрывы динамита на холмах и в шахтах. Земля, казалось, содрогалась под ногами. В воздухе пахло серой, едкими испарениями и гниющими отбросами.

Он заметил салун и вошёл внутрь.

Там было около сотни мужчин, которые пили, дрались, смеялись и хвастались друг перед другом. Бородатый мужчина стучал в углу по пианино, которое не было настроено со времен мексиканско-американской войны. В воздухе стоял густой дым, вонь немытых тел, разлитого пива и дешевого виски.

— Подтягивай стул, — сказал Партриджу какой-то старик. У него были волосы цвета соли с перцем и такая же борода, а на лице было больше морщин, чем на топографической карте. — Давай, странник. Садись, я угощу тебя выпивкой. Ты чужой, и я это знаю. Лучше я сразу усажу тебя рядом, пока всякая мелкая шушера не обчистила твои карманы.

Партридж взял стул и присел рядом.

— Мэдди! Пиво сюда! Два — и быстро!

Старик подергал себя за бороду, глядя на Партриджа так, словно не знал, что с ним делать.

— Как тебя зовут, странник? Меня — Гиббонс. Так меня называют в городе. В здешних краях, если спросишь Гиббонса, тебя сразу направят прямо ко мне быстрее, чем молодой человек трахает свою голубку. Да, я Гиббонс, чёрт меня дери. У меня есть и христианское имя, но я скорее засуну себе в задницу раскаленные угли, чем открою тебе его. Это кое-какое чёртово библейское имя. Не моя вина, видишь ли; моя старушка, чёрт бы её побрал, была сумасшедшей, как собака, трахающая суслика. Ела, спала и цитировала Откровение. Наверное, и задницу ею вытирала, когда я не смотрел. Кстати, как, ты сказал, тебя зовут?

— Зови меня Смит, — ответил Партридж.

Старик упер руки в бока.

— Ха! Ты не очень-то похож на Смита. Но это твое дело, да. Я буду звать тебя просто странником, если это тебя не раздражает.

— Абсолютно.

Стаканы с пивом оказались не намного чище, чем в остальной части города. Но само пиво было неплохим. Тёплым, но неплохим. Партридж одним глотком выпил половину стакана.

— Спасибо, — сказал он.

— Ты здесь, чтобы сколотить состояние? — поинтересовался Гиббонс.

— Нет. Я здесь проездом.

Он разочарованно вздохнул.

— Ну ладно, неважно. Видишь ли, я сказал себе, что помогу выбраться из этого дерьма следующему новичку, который войдёт в эту дверь. Это чистая правда.

Старик перекрестился.

— Черт, я знаю, о чем ты думаешь — что я провожу здесь какую-то аферу. Ты не прав. Видишь ли, я богатый человек. Правда. Может, я и грязнее буровой вышки, но деньги у меня есть. И все это надежно спрятано в банке в Финиксе. Да, странник. Видишь ли, я уже насобирал на своё будущее. Мне потребовалось пятнадцать лет работ с твёрдой породой, но, в конце концов, я добрался до него. И ударил по-крупному. Посмотри вокруг, странник. Скажи мне, что ты видишь.

Партридж огляделся. Грязные люди теснились плечом к плечу. Вот и все, что в этом месте было. Ну, ещё табуреты и заляпанная барная стойка.

— Даже не отвечай на этот вопрос, странник. Я отвечу за тебя. То, что ты видишь, — это подбрюшье человечества, которое тянется сюда за несколькими золотыми самородками. Только один человек из ста сделает что-нибудь, о чем можно написать домой. А я? Я стал богаче, чем банковский сейф. У меня больше денег, чем у любого республиканца. Мне повезло, вот что. Я удачливый.

Партридж отхлебнул пива.

— Если ты уже сколотил состояние, то что ты здесь делаешь?

— Ха! — Он рассмеялся и не слишком ласково хлопнул Партриджа по спине. — Справедливый вопрос, да. Ладно, странник, я тебе отвечу. Я сделал это. Я выкопал свое состояние из земли. Я был независимым человеком. Это единственный способ заработать реальные деньги. Если работать на крупные горнодобывающие концерны, то твои карманы всегда будут пустыми, и ты всегда будешь перед ними в долгу. Да, странник. Но что касается твоего вопроса, — он почесал лохматую бороду, — то я и сам над ним размышлял. Все, что я хотел сделать всю свою жизнь, это собрать кучу денег и уйти на покой. И когда они оказались в безопасности в банке, все, о чем я мог думать — это начать все сначала. Я сумасшедший? Тронулся головой? Да, странник. Я безумен. Но, наверное, в глубине души я люблю этот образ жизни. Либо так, либо я просто слишком стар и глуп, чтобы понимать, какое сокровище меня ждёт.

Сначала Партридж посчитал этого человека лжецом, но сейчас… Сейчас уже не был уверен. Может, он действительно был богат. А может, просто слишком долго копался в темноте, как крот.

— Нет, человек должен быть независимым, — произнёс Гиббонс, — иначе его, как гуся, обязательно зажарят и подадут на стол. Я рад, что ты здесь не ради меня, странник. Ничто так не портит человеку жизнь и душу, как золото. Да, то, что ты видишь вокруг себя, — это люди, которые работают до упаду, чтобы не заниматься честным ремеслом. А это совсем не легкая жизнь, странник.

Он одним глотком допил пиво, бросил на стойку несколько монет, и его стакан вновь тут же наполнили.

— Да, странник, если ты работаешь на компанию, то должен выполнять ежедневную норму. Если ты этого не сделаешь, тебя уволят в тот же день, и никто даже глазом не моргнёт. Десять часов в день в этих шахтах, которые горячее, чем задница самого дьявола. Размахивать киркой, пока мышцы не превратятся в желе. Ручка кирки так чертовски горяча, что от нее можно прикурить сигарету. Да, странник. Вокруг тебя — жара, давление и вдыхание этого мерзкого воздуха, пока легкие не наполнятся пылью, а судороги не станут такими сильными, что ты не сможешь стоять на ногах несколько дней. Черт. А потом из-за какого-то криворукого идиота, не умеющего пользоваться взрывчаткой, случается обрушение. Ты падаешь на двести метров в заполненный водой отстойник. Или в карман с кипящей водой и обваришься красивее, чем новоанглийский омар. Черт возьми, странник, ты когда-нибудь видел, чтобы человека так поджаривали? Нет? Ну и хорошо, да благословит тебя Господь. Ты никогда не сможешь забыть этот запах.

Партридж молча смотрел на него. Гиббонс был удивительным человеком. Он говорил без остановки, выдавая слова пулемётной очередью. Но он полагал, что любой человек, который день за днем работает на этой проклятой земле, имеет на это право.

— Не очень-то похоже на хорошую жизнь, — только и смог сказать Партридж.

Старик улыбнулся.

— Нет, но это единственное, что у меня есть. И я цепляюсь за неё, как дерьмо за волосатую собачью задницу.

Партридж допил пиво.

— Знаешь местечко под названием «Египетский отель»?

Гиббонс удивлённо прищурился.

— Черт возьми, да! Лучшие стейки в городе! И самые интересные представления! А женщины… — он поцеловал грязные кончики пальцев, — красавицы! Просто красавицы! Но если у тебя нет денег, странник, то может туда не соваться. Потому что они не пускают бесплатно.

— Бывал там?

— Однажды, странник. Только однажды. Бросил триста долларов на женщину и еще триста — на азартные игры. Ах, что это была за ночь! — Старик прямо-таки светился от воспоминаний. — Что за ночь! Ха! В наши дни мой бизнес переменчив, но время от времени он поднимает голову и становится выше и горделивее, чем флагшток в зимнюю ночь. Откуда ты родом, странник?

Партридж подумал, не солгать ли ему, но не увидел в этом смысла. В этом колышущемся море тел, которое представлял из себя Дед-крик, он сильно сомневался, что его узнают или даже будут искать.

— Из Юмы. А ты?

— Из Седоны. У меня там была неплохая конная ферма. Неплохо справлялся. И галантерея тоже. Ты можешь представить меня лавочником, странник? — Гиббонс взорвался с искренним смехом. — Но это правда! А потом я почувствовал вкус золотой лихорадки. Сказал старухе, что иду гулять, и больше не вернулся! Ха! Конечно, теперь ей все равно, потому что она богата. И всё еще живет в Седоне. Ты когда-нибудь был в Седоне, странник?

Лицо Партриджа помрачнело, а глаза сузились.

— Да, был. Однажды. Только однажды.

* * *

Они въехали в Седону жарким июльским днем: Нейтан Партридж, Малыш Кирби, Мексиканец Джо Авилла, братья Вебб и Заика Джонни Блант. Солнце тлело в туманном желтом небе, как раскаленный уголь. Воздух был мертвым и застоявшимся. Здесь не пахло ничем, кроме пыли и отчаяния. Было слышно, как хрустит трава и тает сырец. Партридж видел лошадей, томящихся у корыт, и собак, растянувшихся под навесами, многие из которых сходили с ума от жары в собственных шкурах.

Все члены банды Гила-Ривер были одеты одинаково — в черные пальто и шляпы с плоскими полями того же цвета. Одеваться одинаково было идеей Кирби; он полагал, что любые свидетели перепутают показания, если придётся рассказывать про нескольких мужчин, одетых одинаково. Остальные не были в этом уверены, но не стали возражать.

Никто в городе не обращал на них особого внимания, пока они проезжали мимо салунов, гостиниц и конюшен. Те, кто находился на пыльных улицах, спешили покинуть их и укрыться в тени. Несколько человек наблюдали за ними со скамеек на дощатых тротуарах, но без особого интереса.

Последние три месяца они выслеживали банду охотников за головами Пирса — тех самых, что напали на них в составе отряда шерифа на Солт-Ривер.

Кирби узнал, что трое из них были убиты во время перестрелки, а четвертый умер вскоре после этого. Но до них также дошли слухи, что не менее восьми их членов все еще живы и работают вместе. И всё ещё действуют как нечто вроде «крыла Пинкертона по соблюдению правопорядка», преследуя конокрадов и грабителей банков, проникая в их банды везде, где это возможно.

— Недолго им осталось, — сплюнул Кирби. — Пусть готовятся. Эти сукины дети — ходячие мертвецы, и им просто должен кто-то напомнить об этом, ткнув железом в брюхо.

И вот их отряд приехал сюда.

Они проследили за ними до салуна в Седоне под названием «Белая шпора». Он принадлежал одному из охотников — парню по имени Скиннер. Именно здесь охотники за головами проводили свою операцию. Это было их укрытие и место перегруппировки, где они зализывали раны и держали разыскиваемых преступников.

И именно здесь, решил Кирби, они встретят свою смерть.

Итак, в тот роковой день, который был жарче, чем мексиканский перец на сковороде, банда Гила-Ривер въехала в город и осторожно проехала через него, пока не добралась до захудалого отеля под названием «Доновер Хаус» и магазинчика прямо рядом с ним.

Рядом пролегала изрытая колеями грунтовая дорога мимо загона, кузницы, китайской прачечной и конюшни. Прямо за углом виднелась «Белая шпора».

Салун располагался в двухэтажном здании по соседству с офисом испытателя. За домом стояла конюшня. Она была выветренной и серой, как пепел; обшивка давно покоробилась и раскололась. Три или четыре лошади грелись на солнышке снаружи, и их шерсть практически шевелилась от жужжащих и ползающих мух.

— Это здесь, деревенщина, — сказал Кирби, когда они проходили мимо. — Одно большое кладбище для наших друзей.

Они все вспомнили о своих погибших товарищах — о тех несчастных, убитых в результате коварных махинаций Пирса с законом.

Прескотт Джексон, Вилли Бой Хортон и Колтрейн.

Теперь все мертвы, как кости в канаве. Мертвы, но наверняка не забыты. Это было видно по глазам банды Гила-Ривер, когда они спешивались и привязывали лошадей к коновязи: суровые и бесстрастные, безжалостные и жестокие.

Они подошли к облупившейся двери «Белой шпоры».

Кирби шел впереди. Он попытался открыть ее, но она была заперта.

Рядом с дверью была прибита табличка:

«ВЫПИВОНА БОЛЬШЕ НЕТ.

МОЖЕТ, БУДЕТ ЗАВТРЕМА.

А МОЖЕТ И НЕ».

— Виски больше нет, — произнёс голос за их спинами.

Все обернулись и увидели мальчика лет одиннадцати-двенадцати, одетого в пропотевшую хлопчатобумажную рубашку и сапоги на три размера больше, чем нужно. У него было ангельское, милое личико и широкая улыбка.

— В «Белой шпоре» закончился виски, — повторил он. — Несколько дней не будет. Но вы можете…

— Мы ищем наших друзей, сынок, — сказал Партридж. — Товарища по имени Скиннер и его шайку. Знаешь о них?

— Конечно! Они же охотники за головами! Они преследуют разбойников и преступников! — Мальчик явно гордился этим фактом, и, как предположил Партридж, такие люди ему казались выше бога. — А вы законники?

— Да, законники. Не мог бы ты указать нам на их месторасположение, молодой господин? — Сказал Кирби, бросая мальчику серебряную монету. — Буду очень признателен.

Паренек посмотрел на монету и ухмыльнулся.

— Она настоящая! — воскликнул малый. И, тем не менее, он всё ещё сомневался. Может, он удивлялся, почему Мексиканец Джо носит обрез, а братья Вебб — карабины. Но деньги есть деньги.

— Самая что ни на есть, сынок.

Вся банда одарила его дружелюбными улыбками, за исключением Мексиканца Джо, который был суров и мрачен. Он едва скрывал своё нетерпение и ярость. В его жилах текла кислота вместо крови, и его пустые, темные глаза были такими напряженными, такими хищными, что они могли бы напугать и более смелого парня.

Мальцу хватило одного взгляда на него, и он судорожно сглотнул.

— Сюда, — сказал он. — Думаю, они на заднем дворе.

Мальчишка подвел их к сараю, постучал в дверь, и оттуда раздался хриплый голос. Он толкнул дверь, и вся банда последовала за ним.

Партридж вошел вторым и быстро подсчитал в уме. Ага, восемь человек. Все восемь. Трое играли в карты за столом. Еще четверо развалились на тюках сена. Последний потягивает что-то из бутылки.

— Мне нужен человек по имени Скиннер, — сказал Кирби, засовывая за щеку табак.

Мужчина с бутылкой шагнул вперед. По его глазам было видно, что он уже знает: пришла беда. Он смотрел, как ребята Кирби веером рассыпались за его спиной.

— Я — Скиннер, незнакомец. Чем могу быть полезен? — Он посмотрел на мальчика, стоявшего у двери. — Майк, а теперь иди домой. У нас дела с этими джентльменами.

«Нужно отдать ему должное, — подумал Партридж. — Каким бы подонком он ни был, он не хочет, чтобы малец поймал пулю».

Когда дверь захлопнулась, и все, что можно было почувствовать, — это сухую, горячую вонь сена и корма, а все, что можно было увидеть, — это пылинки и плевелы, кружащие в лучах солнечного света, проникающего из окон и многочисленных дыр в крыше, — парни Скиннера забеспокоились. От людей, вооружённых как эти чужаки, ничего хорошего ждать не приходилось. Абсолютно ничего хорошего.

Кирби опустил руку к кольту, висевшему у него на бедре.

— Ну что ж, мистер Скиннер, — сказал он, сплевывая табачный сок на стол и пачкая карты. — Вы знаете человека по имени Пирс?

На мгновение воцарилась тишина, а потом, казалось, все всё поняли. Каждый из людей Скиннера знал, о чем идет речь. Их глаза стали похожи на бусинки и метались, как крысы в канализации. Они были вооружены, но как быстро они смогли бы добраться до оружия?

— Господь милосердный, — прошептал один из них, — это же Малыш Кирби…

— Ты прав, дружище. Это я. И я пришёл, чтобы тебе отомстить.

Скиннер облизнул губы.

— Какого хрена…

Охотники за головами потянулись за своими пистолетами, а может быть, это сделал только один из них, и банда Гила-Ривер выхватила оружие и начала нажимать на спусковые крючки.

Дробовик Мексиканца Джо выстрелил дважды и разрубил человека пополам, когда тот потянулся за пистолетом. Партридж и Джонни Блант приговорили еще троих, прежде чем их пальцы успели нащупать кобуру.

Кирби вытащил свой кольт как раз в тот момент, когда Скиннер потянулся за своим. Но именно Кирби выиграл эту битву, когда три пули вонзились в живот Скиннера и разорвали его, как воздушный шар, наполненный красной краской.

Он сделал шаг вперёд, споткнулся о тюк сена и завалился на бок, заливая всё вокруг алой кровью.

Трое последних даже не обратили на это внимания: они уже были на пути к небу.

— К черту их всех, — сказал Кирби и отвернулся.

Пятеро других членов банды, включая Партриджа, продолжали стрелять, пока у них не кончились патроны, и оставшиеся после первого раза в живых охотники за головами остались лежать на полу окровавленными кучами.

Казалось, их рубашки были попросту набиты сырым мясом. Мексиканец Джо, все еще не насытившийся, перезарядил дробовик и добавил в каждого ещё по выстрелу. На то, что осталось, было тошно смотреть.

— П-п-похоже, на этом всё, — произнёс Джонни Блант, засовывая револьвер в кобуру. — Теперь они н-н-нейт-т-т… мертвы, да.

Все это произошло в течение примерно тридцати секунд, и было израсходовано более пятидесяти патронов. Банда вышла на безжалостный солнечный свет и выехала из Седоны.

Их никто не останавливал. Не задавал вопросов. Не преследовал. Их дело смахивало на избиение младенцев.

Члены банды Гила-Ривер ощущали триумф и радовались завершению дела.

Но как показали последующие события, в тот раз они наслаждались успехом в последний раз.

* * *

Партридж купил Гиббонсу еще пива и сидел, слушая, как старик рассказывает одну историю за другой. Но он даже не пытался вникнуть в суть; он думал о «Египетском отеле». Теперь эта мысль, как дурное воспоминание, не оставляла его в покое.

— Ты уверен, что пришел сюда не для того, чтобы выцарапать немного золота из этих холмов? Нет? А как насчет серебра? Может, медь — твоя судьба, а, странник? Может быть. Она тоже приносит деньги.

— Нет, я здесь не ради раскопок.

Гиббонс покачал головой.

— К чёрту! К чёрту это всё!

Партридж молча поднял на старика глаза.

Гиббонс рассмеялся.

— Да, я сумасшедший. Я знаю, ты, наверное, думаешь, что у меня в голове больше дерьма, чем в наполненном помоями ведре, но это не так, странник. Видишь ли, то, что я сказал тебе раньше, было правдой. Я ищу новичка, которому могу помочь. Почему? Хороший вопрос!

Он сделал жадный глоток.

— Видишь ли, мне повезло. Я решился в своё время на одно дельце, и оно выгорело, будь я проклят. Я добился своего. В последнее время я думаю, что Господь был очень добр к такому человеку, как я. И я спросил себя: как я могу отплатить за это? И мне пришло в голову, что я могу расплатиться, только сделав несколько добрых дел некоторым душам, находящимся в крайней нужде. Но ведь ты не нуждаешься во мне, странник?

— Пока нет. Может, завтра?

Старик хлопнул себя по колену.

— Справедливо! Чертовски справедливо! С сегодняшнего дня, если тебе нужна помощь, зови Гиббонса, ладно? Я — тот, кто тебе нужен! Чёрт, а ведь я только сейчас понял!

— Что понял?

— Что я — твой ангел-хранитель!

Партридж открыл рот, но тут же закрыл его, не зная, что на это ответить.

— Смотри только не надорвись, мне помогая, — произнёс он, наконец.

— Я серьезно, странник, честное слово! — Он встал и станцевал джигу. — Черт возьми, вот в чём моё призвание!

Партридж не знал, то ли смеяться, то ли благодарить его, то ли тащить свою задницу в горы.

— Отказываешься? — поинтересовался старик. — Независимый?

Партридж ответил, что должен отлучится в уборную.

Это было полуправдой-полуложью: ему действительно нужно было в туалет, но ещё ему нужен был повод, чтобы сбежать от Гиббонса. Тот был неплохим человеком, но у Партриджа в этом городе были дела, а для этого ему требовалась анонимность.

Он выскользнул обратно в переулок, где был ряд уборных, выстроившихся в ряд, как кукольные домики, за исключением того, что они были прибиты друг к другу гвоздями и воняли, как открытая канализация.

Внутри было грязно, и Партридж быстро справил нужду, перешагнув через человека, которого рвало прямо в грязь. Он прошел мимо первой уборной, и тут дверь распахнулась.

Прямо на него смотрели два ствола дробовика.

— Ты — Нейтан Партридж? — произнёс голос из темноты, и его обладатель вышел на свет. Он был одет в засаленные оленьи шкуры, щеголял спутанной бородой, которой можно было бы подметать полы, а зубов во рту у него было меньше, чем глаз.

Партридж похолодел внутри, но постарался этого не показать.

— Нет, сэр, — сказал он очень спокойно, — тут какая-то ошибка. Меня зовут Бедфорд, Форрест Бедфорд.

Мужчина держал ружье наготове.

— Черта с два, — сказал он и провел запачканным табаком языком по кончику единственного зуба. — Ты — Нейтан Партридж, разыскиваемый преступник.

Партридж почувствовал приближение смерти. Он уже ощущал её черный, могильный запах, распространяющийся по переулку. Смерть приближалась, подкрадывалась ближе.

— Ты нашёл не того человека, — произнёс он. — Не знаю, какие у тебя дела с этим Партриджем, но меня они точно не касаются.

Ему почти удалось — напавшая на него крыса на мгновение растерялась.

— А я думаю, что ты очень похож на того, кто мне нужен. Так что, будь так добр, медленно-медленно левой рукой отстегни поясной ремень.

Партридж положил руку на пряжку и замер.

Из-за спины его противника возник Гиббонс и опустил остриё сапёрной лопатки на макушку бородатого. Тот рухнул на землю, как палатка проповедника на сильном ветру.

— Никогда не любил охотников за головами, — сказал старик. — Помню, однажды в Мексике… ладно, странник, может быть, в другой раз. Я думаю, тебе лучше уйти. И удачи тебе. У меня такое чувство, что мы увидимся снова. А теперь меня ждут мои сокровища…

И с этими словами он развернулся и пошёл прочь.

А Партридж остался стоять. Ему снова повезло, уже не в первый раз за последние дни. Но сколько такое везение может продолжаться?

Он вышел на улицу и чуть не попал под карету. Водитель обозвал его несколькими неприличными словами и поехал прочь.

А Партридж молча смотрел ему вслед.

Сзади на карете была надпись «ЕГИПЕТСКИЙ ОТЕЛЬ». Партридж решил, что это знак свыше.

Возможно, Гиббонс действительно был его ангелом.

ГЛАВА 11

То сырое серое утро в Викенбурге, когда власти повесили «Черного Джейка» Партриджа, было началом новой жизни для осужденного. Вероятно, очень немногие могли похвастаться таким воскрешением.

Для этого потребовались деньги и определенные политические связи, но все прошло прекрасно. Настолько прекрасно, что Черный Джейк смог сам наблюдать, как его вешают. А потом продолжить своё дело.

И оно вот-вот должно было приблизиться к завершению. Теперь он настолько приблизился к Нейтану и деньгам, что практически ощущал их грязный привкус на языке.

На холмах над Дед-криком он потягивал кофе из помятой оловянной чашки, пока на горизонте не появились всадники. Он не сделал ни малейшего движения в сторону своего кольта калибра.44. Он просто ждал, прислушиваясь, как горный кот. Он прислушивался к лошадям и к тому, как они скачут.

Никакой опасности, это были его люди.

Их было трое. Все, что осталось от его маленькой шайки налетчиков — и все, что было нужно сейчас: Сантос, Ногуэрро и Торра Мертвое Дерево. Когда-то они были воинами племени кайова под твердой и коварной рукой Сатанты, вождя племени. Но потом наступила резервация и полная беда. Они сбежали и отправились в набеги с двадцатью своими братьями.

Но только когда они познакомились с «Дьяволицым» Чёрным Джейком Партриджем, то по-настоящему овладели освященным веками искусством белых людей грабить и убивать.

Они привязали лошадей и подошли к нему.

— Он в городе, — сказал Торра Мертвое Дерево. Выросший в белых миссионерских школах, Торра говорил по-испански, по-английски и немного по-французски. Он также мог по памяти цитировать Библию и Шекспира. Он не был дикарем по образованию, но в глубине души оставался истинным сыном своего народа.

Черный Джейк снял шляпу, сорвал с неё несколько ворсинок и провел длинными пальцами с узловатыми костяшками по редеющим седым волосам.

— Тогда, джентльмены, я бы сказал, что дела идут в гору. Ветер дует в нашу сторону.

И это было хорошо. Черный Джейк уже начал беспокоиться.

Конечно, Крегер направил Нейтана в Дед-крик, но это было лишь частью плана. Выйдя на тропу, Розман и его ребята должны были либо найти его и последовать за ним, либо подружиться с ним и поехать вместе. Но ничего хорошего из этого не вышло, потому что до Черного Джейка дошли слухи, что Розман и остальные мертвы.

Так что Торра принёс хорошие вести. Всё ещё могло получиться. Могло…

— Да, я думаю, это может оказаться выгодным для всех заинтересованных сторон, — сказал он вслух.

Сантос и Ногуэрро, почти не говорившие по-английски, тем не менее, поняли его и радостно улыбнулись.

А Торра Мёртвое Дерево не улыбнулся. Как и Черный Джейк, он был на это неспособен. Его лицо было обветренным и высушенным, как лоскут кожи, оставленный болтаться на ветру пустыни.

— Но я беспокоюсь, — сказал он. — Твой сын… да, я думаю, мы сможем его переиграть. Возможно. Но он хорошо управляется с ружьем и, видимо, не боится им пользоваться. И этот второй… Маршал Пеппер… он может доставить нам неприятности. Если мы покончим с этим до его приезда…

— А почему ты считаешь, что он приедет? — поинтересовался Чёрный Джейк.

И хотя он был не в состоянии улыбаться, его глаза теперь светились весельем.

— Он приедет. Он не из тех, кто испугается.

Черный Джейк вздохнул, понимая, что это правда.

Он был хорошо знаком с яростной решимостью этого человека. Пеппер был одним из Маршалов США, которые охотились за Черным Джейком с самых первых дней.

Некоторые мужчины способны забыть, сдаться, но только не Джон Пеппер. Он был одержим. Это стало его навязчивой идеей. Черный Джейк был почти уверен, что законнику придется умереть. Он не видел другого выхода.

Это, если честно, его удивляло.

Удивляло, что он действительно обдумывает другой способ — способ, которым он мог бы оставить этого человека в живых. Он никогда не гнушался убийства и не размышлял, как бы сохранить противнику жизнь.

Если кто-то представлял проблему, он убивал. Похоже, он всё-таки начинает стареть…

И именно поэтому он так хотел заполучить добычу Нейтана — ее было более чем достаточно, чтобы уйти на покой и провести оставшиеся дни в роскоши.

Но Пеппер мог стать проблемой.

Чёрный Джейк уже знал от Крегера, что маршал его подозревает. Каким-то образом этот хитрый ублюдок собрал воедино все кусочки мозаики. И это определенно стало проблемой.

Черный Джейк закурил сигарету и уставился на слабый, угасающий огонёк. Все это пронеслось у него в голове — сын, маршал, деньги. Проклятье, ситуация становилась всё сложнее.

«Пеппер, сукин ты сын, — подумал он, — ты слишком стар для этого. Может быть, ты и не так стар, как я, но ты слишком стар для этой игры. Мы оба такие. Мы оба становимся медлительными, и нет смысла притворяться, что это не так. Я вижу, как приближается день нашей встречи. Один из нас сгниет в могиле, прежде чем все это закончится. А может быть, и оба».

Сантос и Ногуэрра сели, прислонившись спинами к косым валунам, торчащим из земли. Ножами они нарезали тонкие полоски вяленого мяса и посасывали их, смакуя сок.

Торра Мертвое Дерево не присоединился к ним, а присел на корточки рядом с Черным Джейком.

— Что мы будет делать дальше? — спросил он.

— Ждать. Ждать и наблюдать. Может быть, сегодня вечером я поеду в город и посмотрю, что там происходит. Кроме этого, мы ничего пока не можем сделать.

Черный Джейк сидел, уставившись в огонь, и пил кофе, который, как и его кровь, из горячего превратился в теплый. Всё дело было в возрасте. Конечно, в возрасте.

Отступники Кайова были преданы ему и считали его великим воином. Но как только он получит деньги, они ему больше не понадобятся, и он, черт возьми, не собирался делиться с ними.

Их осталось всего трое, и он мог не беспокоиться. И избавиться от них без угрызений совести.

Это всегда было его сильной стороной.

И они не поймут ничего другого.

Он уважал их так же, как они уважали его. Их садизм уступал только его собственному. Они наслаждались убийством во всех его проявлениях. И особенно хорошо они умели мучить людей самыми отвратительными способами, какие только можно вообразить.

Чёрный Джейк подумал про Викенбург. Подумал о шерифе Билле Теллере.

Теллер был продажным и жадным и, как и Крегер, считался законником только по названию. Это он все устроил для Черного Джейка. Выбрал заключенного, которого повесят вместо него. Организовал побег.

В то утро только Теллеру было позволено увидеть осужденного. Осужденным был бродяга-алкоголик по имени Найлс. По телосложению он был подобен Черному Джейку, а под морфием и в капюшоне, никто разницы и не заметил.

Теллер привел его накануне вечером и продержал в камере до утра. И только после того, как капюшон был натянут на самые глаза, помощникам шерифа позволили его увидеть.

За пять тысяч золотых Черный Джейк стал свободным человеком. Конечно, через полгода он вернулся и убил Теллера, чтобы сохранить свой секрет в безопасности. Это нужно было сделать. И, по правде говоря, жителям Викенбурга стало намного лучше без этого сукина сына.

Вскоре после этого Черный Джейк присоединился к Торре Мертвому Дереву и его воинам.

Возможно, «присоединился» — не совсем подходящее слово, потому что они устроили на него засаду в Черных горах на западе Нью-Мексико. Они наткнулись на него через два месяца после того, как он был «казнен», однажды днем, когда он коротал время, пытаясь разобраться в своем будущем. У него было оружие, которое было необходимо апачи, и четверо из них выскользнули из-за скал бесшумно, как тени.

Они набросились на него прежде, чем он успел выхватить оружие.

У них были ножи, и они намеревались пустить их в ход. Черный Джейк вытащил свой — и понеслось. Один индеец, подпитываемый отчаянием и ослепленный, возможно, высокомерием, подобрался близко. Слишком близко.

Черный Джек уклонился от выпада, схватил его за гриву черных волос и, откинув назад голову, перерезал ему горло так красиво, как только возможно. Другого он ослепил ударом по глазам, а третьему вспорол брюхо. А потом что-то ударило его по голове, и он провалился в темноту.

Когда он проснулся, была уже ночь, и он находился в их лагере.

Они позволили ему жить до сего момента, потому что не убивали людей без сознания. В этом не было никакого азарта. Они хотели, чтобы он проснулся; хотели заставить его кричать. Это была своеобразная игра. Чёрный Джейк сидел с кляпом во рту, привязанный к пню.

Несмотря на то, что Черный Джейк не понимал их языка, он знал достаточно, чтобы понять, что тощие и отчаявшиеся налетчики, собравшиеся вокруг костра, обсуждали только одно: его смерть.

Он знал, что Кайова могут быть очень терпеливы, когда речь заходит о том, как лучше всего убить человека. Они хотели сжечь его живьем? Содрать с него кожу? Разрезать на куски? Протащить по полю за своими лошадьми? Засунуть горящие угольки ему в глотку и в задницу? Их изобретательности не было предела.

Время от времени один из индейцев обходил пленника и изучал его лицо. Казалось, они благоговеют перед ним. Может быть, потому, что он убил троих из них, прежде чем они добрались до него.

Кайова не относились к храбрости и жестокости в бою легкомысленно; они были впечатлены этим. Они уважали её.

Наконец, один из них подошел к Чёрному Джейку и сел, скрестив ноги. Позже старший Партридж узнал, что этого человека зовут Торра Мертвое дерево, но тогда он был просто еще одним диким язычником. Он был одет в поношенные бизоньи шкуры и держал в руках кувшин, сделанный из мочевого пузыря бизона. Он прижал его к губам Черного Джейка.

Кровь. Они предлагали ему кровь. Отказаться было бы признаком слабости, оскорблением. Кровь животных была обычным напитком среди Кайова.

Черный Джейк попробовал содержимое кувшина на вкус. Кровь была еще теплой, насыщенной, красной, с металлическим привкусом. Он проглотил то, что ему предложили. Он уже пил кровь раньше, так что это не было чем-то новым.

— Расскажи нам, кто ты и откуда пришёл, — потребовал индеец.

И Черный Джейк поведал Торре Мертвому Дереву усеченную версию своей жизни. Рассказал о партизанских отрядах, с которыми он сражался во время войны. О бандах, с которыми ездил. О побеге с виселицы. Он сказал ему правду, зная, что лгать Кайове недопустимо.

После некоторого обсуждения они оставили его в живых. Он присоединился к ним и стал одним из них. Он узнал, что все они родом из Техаса и были оттеснены на запад Армией, которая была занята искоренением и уничтожением банд индейских мятежников.

У каждого из них были свои причины ненавидеть белых.

Набеги Кайова были прибыльными, но никто не богател. Они жили, они выживали, и хотя этого было достаточно для них, этого было недостаточно для Черного Джейка.

Через две недели после того, как он застрелил Теллера, он и десять Кайова совершили налет на шахтерскую контору в Марикопе. В последовавшей перестрелке были убиты семеро храбрецов, но рядом с Чёрным Джейком вспыхнула бочка с керосином и поглотила нападавшего.

Торра Мертвое Дерево вытащил его обожженное тело и излечил его. Но левая сторона его тела… ей уже никогда не суждено было стать прежней.

Он был обезображен, отвратителен, но его утешало одно: никто никогда больше не посмотрит ему в лицо и не узнает в нем «Черного Джейка» Партриджа.

Он заплатил высокую цену за свою свободу.

Через некоторое время он стал больше похож на Кайова, чем на белого. Кайова были охотниками на бизонов, и хотя бизоны почти исчезли, они все еще оставались охотниками.

Черный Джейк тоже носил шкуры. Он говорил на их языке. Он видел в сострадании и милосердии слабость, как и его новые друзья. Он жил в доме, сделанном из шкур и костей. Он жег навоз, чтобы обогреть жилище. И, как и Кайова, иногда он жарил мясо, а иногда ел его сырым, отрезая кусочки и проглатывая их, как птица, наполовину прожевав. Он высасывал жир и пил кровь, научившись по-настоящему любить ее вкус.

Вместе они жили в горах и вместе совершали набеги: в Мексику — за женщинами, а на территории своей страны — за деньгами и товарами.

Они регулярно нападали на фургоны и торговые посты команчеро⁹, отбирая у них деньги, виски и лошадей — всё, что попадалось им под руку.

Их любимой добычей были шахтеры в горах. Они грабили и убивали людей десятками.

Такая жизнь приносила удовольствие.

Черный Джейк научил их, как держать и заряжать винтовки. Показал самый быстрый способ обезглавить человека и повесить его голову, как трофей, у седла, как делал Кровавый Билл во время войны. Он с лёгкостью стал самым извращённым садистом среди них, изобретая всё новые пытки и улучшая старые.

Вместе с индейцами он грабил и насиловал всех, кто попадался под руку. Они запихивали горячие угли в глотки пленников. Они выкалывали им глаза. Они прославляли то, что Черный Джейк называл «стрижкой»: медленное срезание плоти с человека. Непрерывный процесс, который мог длиться часами, пока жертва молит о смерти. Кайова были впечатлены изобретательными методами, которые придумывал Черный Джейк.

В крошечной деревушке на реке Сан-Хуан в северной Мексике он познакомил их со средневековым способом казни, известным как четвертование.

Их жертвой стал деревенский священник, который знал, где находится тайник с армейскими карабинами, которые были позарез нужны Черному Джейку, но отказался им говорить.

Его лодыжки и запястья были туго связаны веревками. Противоположные концы были привязаны к луке седла четырех мощных гнедых. На гнедых вскочили четверо индейцев Черного Джейка и медленно повели лошадей в разные стороны, пока священника не натянуло на верёвках. С каждым шагом лошади его распинало, как крест, подвешенный над землей, с вытянутыми руками и ногами. И все же он ничего не сказал, хотя его лицо покраснело и покрылось испариной, и было слышно, как трещат его суставы и связки.

В конце концов, Черный Джейк подал сигнал, и каждый из всадников Кайова с диким воинственным кличем рванул вперёд, ударив пятками в бока своих скакунов. Гнедые дёрнулись вперёд, и на долю секунды священник оказался натянут, как проволока… а потом раздался отвратительный, хлюпающий, рвущийся звук, и лошади понеслись прочь, каждая таща свою веревку и свою конечность.

Священник, превратившийся в безрукий и безногий обрубок, извивался на сухой, иссушенной земле, поливая её кровью из разорванных артерий. Вскоре он потерял сознание и умер.

Но он был не последним, которого четвертовала их банда, потому что Кайова пришлось по вкусу такое развлечение.

Черный Джейк показал им и другие методы пыток и казни. Жертв «разглаживали»: обездвиживали и заваливали тяжелыми камнями, пока тех не раздавливало. Их насаживали на заостренные колья. Их хоронили заживо головой вниз.

А в одном из самых мрачных настроений Черного Джейка их банда привязала к тополю мексикашку и зашила его голову в мешок с техасскими гремучниками. Змеи кусали его, не переставая, и к тому времени, когда индейцы срезали мешок, лицо их пленника превратилось в одну сплошную распухшую пурпурно-черную гематому. Подкожно-жировая клетчатка настолько отекла от яда, что глаза заплыли, а нос слился со щеками, полностью окружённый мясистым мешком, который когда-то был лицом.

Вот так Черный Джейк жил с Кайова.

Он наслаждался этим, но с течением времени возраст начал брать своё, и он впервые задумался о спокойной и легкой жизни. Несколько лет назад ему исполнилось шестьдесят, и он уже не был таким бодрым, как раньше. Он хотел уйти на покой.

Но каким образом?

И когда из тюрьмы сбежал Нейтан, у него появилось пару идей.

Черный Джейк вернулся к реальности, находя забавным, как легко его мозг перемещался между воспоминаниями и текущими событиями. Память начинала его подводить, и, возможно, однажды она вообще не вернется.

«Это старость», — подумал он.

Его воспоминания, пусть темные и жестокие, были очень ценны. Он мог в любой момент закрыть глаза и заново пережить свои достижения. Ему нравилось, что он мог по собственному желанию заново ощущать прежний восторг.

Иногда он думал о войне. Как разъезжал с «Кровавым Биллом» Андерсоном и его партизанами-конфедератами. Они якобы сражались за дело Конфедерации, но на самом деле грабили, насиловали и убивали, и война была только предлогом. Вместе с ними Черный Джейк участвовал в зверствах в Лоуренсе и в резне в Сентралии.

Но все убийства и грабежи резко прекратились в октябре 1864 года в Миссури, когда войска Союза разгромили партизан, а Кровавый Билл был убит в перестрелке.

Черный Джейк был среди налетчиков, которые отчаянно пытались вернуть тело предводителя, но это оказалось безнадежно. Некоторые даже говорили, что Кровавый Билл вовсе не был убит.

Но это была просто чушь.

Очаровательная сказка, которая помогала успокоить сочувствующих Конфедерации, все еще страдающих из-за потерь от рук Союза. В ней было не больше реальности, чем в сказках о Спящей красавице или Зубной фее.

Черный Джейк видел, как Кровавый Билл получил пулю в прямо голову. Его убили, это точно. И теперь он не менее мертв, чем туша, полная личинок.

О том, что произошло после этого, Черный Джейк узнал от очевидцев.

Тело Кровавого Билла было обезглавлено, а голова насажена на заострённый телеграфный столб. Изуродованное тело протащили по улицам Ричмонда, где, как слышал Черный Джейк, на него плевали и выливали ночные горшки.

Унизительный конец для унижавшего человека…

Сам Черный Джейк был типичным представителем тех, кто ездил с Кровавым Биллом. Хотя он в той или иной степени поддерживал лояльность Конфедерации, его истинный интерес заключался не в том, чтобы отплатить войскам Союза и сочувствующим им, а в том, чтобы грабить и убивать мирных жителей.

На любой войне можно было заработать деньги. И клятва в верности той или иной стороне давала идеальный способ набить карманы.

Когда Черный Джейк думал о войне, его не волновал её исход, и он был только раздосадован, когда всё закончилось.

Но не для него.

Он вернулся мыслями к сыну. Но были они не тёплыми и отеческими.

— Держу пари, — произнёс он, — что сейчас Нейтан бродит по городу, думая о своей возлюбленной. Уверен в этом.

С каждым днём он становился всё ближе и ближе к деньгам.

ГЛАВА 12

Через два дня после убийства Джоша Крегера Джон Пеппер выехал из Чимни-Флэтс.

На обратном пути он миновал развалины фермы Партриджа. Может быть, он искал вдохновения, а может, ответы на все вопросы, которые вертелись у него в голове. Но ответов не было; были одни загадки.

Пеппер спрашивал себя, хватит ли ему сил справится с этим делом и довести его до конца. Потому что теперь он точно знал, что со здоровьем у него беда. Проблемы с головой не уменьшились, а только усугубились. Но вёл ли он спокойный образ жизни? Отдыхал, как было нужно?

Черт, конечно, нет! Он отправился на очередную охоту за Нейтаном Партриджем и, может быть, за его отцом, Чёрным Джейком.

«Я не сдамся, — думал он, идя по тропе через сосновые леса и каменистые холмы, торчащие из земли, как обломки скелета. — Я не сдамся, и не брошу это дело. Я умру, как мужчина, с пистолетом в руке. Всё остальное — неприемлемо».

Он думал о Черном Джейке, уверенный теперь, что этот сукин сын все еще жив. Пеппер не знал, как он всё это провернул, но уже ни в чём не сомневался.

На данный момент его больше интересовала поимка Чёрного Джейка, нежели его сына. Если Нейтана он просто хотел найти, то старшего Партриджа — жаждал.

«Если я не смогу сделать ничего другого, — подумал Пеппер, — то хотя бы закопаю этого монстра в землю, и тогда смогу спокойно умереть».

Он продолжал идти по тропе, пока справа от него не открылся луг: широкий, плоский и поросший травой. Сосны напирали со всех сторон. Вдалеке виднелись остатки лагеря. Но что притягивало его, как голодную собаку к куску мяса, так это вонь в воздухе. Пеппер знала этот запах — запах смерти. Он висел в воздухе, сладкий и отвратительный запах гниющей плоти. Конечно, это могло быть и животное, но…

Но он знал. Знал.

Он привязал своего чалого к упавшему дереву и спустился вниз; голова начала слегка пульсировать. Но на это не было времени. Не сейчас. Он двинулся сквозь спутанный пырей. Над лугом, как бледные трепещущие листья, порхали бабочки, а из под ног выскакивали кузнечики.

Пеппер осмотрел лагерь.

Ему совсем не понравилось то, что он нашел.

Ужас, густой и ледяной, как смола, скрутился внутри Пеппера. Он слышал, как кровь стучит у него в висках, а сердце глухо колотится. Он нашел разбросанные повсюду остатки поленницы. Трава была примята копытами лошадей и колесами повозки. Пеппер почувствовал, как его начинает тошнить.

Он подошел к кострищу. Пепел. Обугленные бревна. Но в воздухе ещё присутствовал странный запах — запах горелого мяса. Взяв палку, он порылся там и…

Господь милосердный.

Пеппер молча смотрел на то, что обнаружил. Смотрел и не мог отвести взгляд, пока гудящая тьма не накрыла его с головой.

В яме лежали человеческие останки — ребро, подвздошная кость, что-то похожее на раздробленную бедренную… И всё — обугленное от пламени.

Он копнул глубже и, — да, Боже, вот оно — последнее проклятое доказательство. Череп без челюсти, затылочная кость которого была разбита вдребезги. Он просунул кончик палки в одну из обугленных глазниц и выудил его оттуда.

Пеппер положил череп на бревно, и он уставился на маршала с непостижимым равнодушием. У него были тайны, он видел ужасы, но не хотел говорить о них.

«Кто-то пытался сжечь улики, — подумал Пеппер. — Но зачем? В чём причина?»

Он поднялся на ноги, разогнув спину, скрипевшую сильнее, чем старая крыша в бурю, и ещё раз оглядел лагерь.

«Думай, думай, Пеппер!»

Запах разложения привел его в лес.

Пеппер знал, что он здесь один — знал с того самого момента, как ступил на луг… и все же, чувствуя, как по коже бегут мурашки от страха и дурных предчувствий, он отстегнул один из своих кольтов. Затем решительно облизнул губы и протиснулся между сосновыми ветвями.

То, что он чувствовал, то, что он ощущал, превратило его кровь в лед и скрутило внутренности в узел. Ему не нравились мысли, которые бурлили в его голове. Они были темными, неописуемыми, но, тем не менее, от них было никуда не деться.

На толстой сосновой ветке болталось тело.

Его с ног до головы облепили мухи. Труп был связан за запястья длинной пеньковой веревкой и подвешен над землей.

Он покачивался там, поджариваясь на жаре, уже несколько дней. Раздутая, гниющая плоть стала мягкой, как разросшаяся плесень.

Ноги трупа уже отвалились, а бедренные кости выпали из вертлужных впадин и остались валяться под телом, изъеденные животными и покрытые ковром из муравьев.

Пеппер с трудом сглотнул и отогнал мух от тела. Оно медленно и лениво покачивалось на лёгком ветерке. Внутри всё, до самых костей, кишело личинками. Перед маршалом висел просто окровавленный скелет, изъеденный до самого черепа. Челюсти распахнулись, словно в крике.

Превозмогая тошноту, Пеппер заставил себя рассмотреть тело поближе.

Покрасневшие кости были усеяны отметинами. Пеппер знал, что ни одно животное не оставило бы таких следов: это были зазубрины от ножа. Он видел такие знаки и раньше… но никогда они не были нанесены так методично.

Этот человек и останки того, другого, в яме для костра, подверглись пыткам. Но было ли это ради садистского удовольствия или чего-то гораздо худшего?

Пеппер разрезал верёвку, удерживавшую тело, и оставил его под деревом. Забравшись обратно на чалого, он подумал о Кое и Джоне Лайле Фарренах. И то, о чем он думал, было действительно ужасно.

* * *

— Очень трудно сказать наверняка, — сказал доктор Паккард Пепперу в то утро. — Видите ли, я не невропатолог и не специалист в таких вопросах. Но я практикую уже тридцать с лишним лет. Вряд ли осталось много болезней, которых я не встречал.

Пеппер почувствовал лёгкое беспокойство, но не подал виду, а просто слушал Паккарда, пока тот ходил вокруг да около.

Пеппер решил навестить его этим утром, полагая, что и так слишком долго оттягивал неизбежное. Паккард тщательно осмотрел его, но больше всего заинтересовался глазами Пеппера.

— Выкладывайте, доктор, — сказал он наконец. — Я уже не молодой человек. Я прожил полную жизнь. Я понимаю, что это не будет продолжаться вечно.

Паккард провел тонкими пальцами по редким седым волосам.

— Я вижу проблемы, маршал. Смотрите: левый зрачок расширен, а правый — нет. Это признак черепно-мозговой травмы. Но вы утверждаете, что не получали травмы головы, и это в сочетании с вашими симптомами…

— Ну же, доктор. — Пеппер почувствовала себя червяком на крючке, болтающимся перед щелкающими челюстями большой щуки. — Говорите прямо.

— Да. Да, конечно. — Паккард откашлялся и оглядел свою смотровую — книги, медицинские карты, полки с химикатами и инструментами. Казалось, он смотрел куда угодно, но только не на своего пациента. — Я полагаю, у вас одно из двух: либо эмболия сосудов головного мозга, либо опухоль.

Пеппер почувствовал, как кровь отлила от его лица. Он уже и сам не раз раздумывал над этим, но слышать подобный диагноз от кого-то другого… Это было ужасно. Никакое другое слово не опишет это лучше.

— Вот как? — пробормотал он.

Паккард кивнул.

— Карцинома, то есть опухоль, будет означать медленную, болезненную и изнуряющую смерть. Но я не уверен, что вы страдаете именно от неё. Остальные симптомы явно не соответствуют общей картине. Поэтому я склоняюсь к теории эмболии. Эмболия вызвана закупоркой кровеносного сосуда, маршал. Возможно, из-за сгустка крови или инородного тела. Этот эмбол оказывает давление на ваш мозг, вызывая головные боли, головокружение, проблемы со зрением. К сожалению, он будет продолжать расти, как карман с кровью, и рано или поздно…

— Разорвётся?

— Да, боюсь, что так, — ответил Паккард. — И когда это случится, смерть наступит моментально.

Пеппер почувствовал, как внутри всё напряглось, а за глазными яблоками вновь всё начало пульсировать. Он тяжело сглотнул.

— И не существует никакой операции? Никакого лечения?

— В данный момент, нет. Может быть, когда-нибудь оно появится. Там, на Востоке, в одном из учебных госпиталей, возможно, и существует экспериментальная процедура, но, боюсь, ее шансы на успех невелики.

Пеппер поблагодарил доктора и расплатился. В каком-то смысле ему было жаль Паккарда, за то, что ему приходится рассказывать людям о их болезнях. Это была не самая приятная задача. Но он полагал, что за каждого приговорённого к смерти человека врач спасал еще пятерых и принимал в родах еще пятерых младенцев, принося в этот мир жизнь. Это уравновешивало ситуацию. Паккард дал ему пузырек опиумной настойки от боли, но больше он ничего не мог сделать.

Пеппер пошел в ближайший салун и быстро проглотил три порции виски. Это немного успокоило его, но не оживило. Подобно черным глубинам океана, солнечный свет никогда больше не коснется его души.

* * *

Самым жутким происшествием за последние несколько дней стало убийство Джоша Крегера. Его нашёл помощник шерифа Тилбери и тотчас позвал Пеппера.

Мужчина был расстроен и сбит с толку. Потребовалось некоторое время, чтобы Тилбери смог собраться с мыслями, но, в конце концов, все начало обретать для Пеппера смысл. Все, что знал помощник шерифа, — это то, что у Крегера вечером была назначена встреча с владельцем ранчо.

Пепперу не нужно было долго думать, чтобы прийти к выводу, что нападавший — не владелец ранчо, а сам «Черный Джейк» Партридж. Какое бы грязное дело ни произошло между ними, Черный Джейк завершил его так же, как и все свои прежние сделки.

Пеппер вместе с гробовщиком бегло осмотрели тело. Маршал видел достаточно мертвецов — достаточно ЗАСТРЕЛЕННЫХ мертвецов, — чтобы понять, что Крегер был убит из крупнокалиберного оружия. Его голова представляла собой кровавое месиво.

А фирменным оружием Черного Джейка был «кольт» калибра.44.

Пеппер больше не нуждался в доказательствах, этот сукин сын жив.

* * *

Позже в тот же день он посетил хижину Крегера. Она оказалась загроможденной, грязной и отчаянно нуждалась в женском прикосновении, но в целом, в ней не было ничего необычного.

Он изучил все, что касалось Крегера: его книги, оружие, журналы, сувениры из мест, где он побывал. Под расшатанной доской он обнаружил гроссбух. В основном это касалось финансовых дел Крегера — сколько он платил своим помощникам, во сколько обходилось содержание пленных, расходы на винтовки и новых лошадей, — но в конце было несколько нацарапанных пометок.

В основном они состояли из цифр и повторяющегося имени мистера Джонса, обычно упоминаемое в цитатах. Не потребовалось сверхъестественной дедукции, чтобы понять, что «мистер Джонс» был просто псевдонимом. И не потребовалось много времени, чтобы догадаться, кто такой «мистер Джонс» на самом деле.

Крегер записал еще два интересных числа: 80 000 и 100 000 долларов. Оба они были обведены красным и сопровождались вопросительными знаками. Пеппер хорошо знала эти числа. Второе — сколько денег, по утверждению газетчиков, припрятал Нейтан Партридж. А первое приближалось к реальной сумме, которую банда Гила-Ривер забрала при последнем ограблении банка.

Да, все начинало становиться на свои места.

По скудным уликам Пеппер смог предположить, что Крегер и Черный Джейк вместе замышляли завладеть тайником Нейтана. В этом был смысл.

Партридж сбежал из тюрьмы, вероятно, потому, что его жена, охранявшая эти деньги, якобы погибла при пожаре. И он пришёл за своей добычей.

Поэтому Черный Джейк пошел к Крегеру и предложил разделить с ним добычу, если они смогут ею завладеть. Все это, казалось, имело определенный смысл… но как быть с нацарапанными записями места под названием Дед-крик и заведения, именуемого «Египетским отелем»?

Пеппер знал, что есть только один способ это выяснить. Поэтому на следующий день он решил посетить Дед-крик.

Как и Нейтан Партридж за несколько дней до этого, Пеппер ехал верхом через горы Гила и восхищался прекрасным пейзажем. Однако он не позволил себе отвлекаться надолго, пока вел своего чалого через лабиринт каньонов, ущелий и скалистых утесов. Густые заросли сосен, можжевельника и колючего кустарника были и всегда останутся прекрасными укрытиями для бандитов и мятежников-индейцев. Поэтому, как человек, в любую минуту ждущий опасности, он не спускал глаз с горизонта.

Однако его мысли витали совсем в другом месте.

Он думал о лагере и о человеческих останках, которые нашел. Он даже не позаботился похоронить их, а оставил труп и кости там, где они и лежали.

И с тех пор, как и многое другое, он не мог выкинуть это из головы. Тело свисало с дерева… оно было почти ритуально разрезано и соскоблено ножом. Он был в этом уверен. Но не это стало причиной смерти. На теле имелись многочисленные рубящие повреждения костей шеи, груди и головы. Как будто кто-то убил несчастного ублюдка мачете, а потом повесил. Но если человек был мертв до того, как его повесили, то плоть с него срезали явно не ради пыток.

Вероятно, ради чего-то другого…

Пеппер мог придумать только одну причину, и от этого его начинало мутить.

Господь милосердный, из всех мест — именно здесь и сейчас?

Но это случалось и раньше — и экспедиция Доннера¹⁰ была лишь одним из примеров. Однако там всё случилось из-за острой необходимости. А здесь… Здесь — по желанию.

Холмы были густо усеяны дичью, и в Чимни-Флэтс не было недостатка ни в еде, ни в провизии. Если это были Фаррены… тогда что же, во имя всего святого, с ними случилось? Что превратило их в монстров?

Пеппер покачал головой, придержал коня и аккуратно свернул сигарету. Табак помог ему прочистить мозги и отогнать злобные, тянущиеся тени, страшилищ и их клацающие зубы. Его разум искал более приятные темы и не находил ни одной. Все, о чем он мог думать, — это его собственная неминуемая смерть.

Доктор Паккард сказал ему, что если это действительно эмболия, то сосуд может разорваться в любой момент: и через пять минут, и через пять месяцев, и через пять лет.

Но, учитывая тяжесть и скорость прогрессирования симптомов, было очевидно, что всё произойдёт в ближайшее время.

А это может означать либо быструю смерть — если ему повезет, — либо инсульт, от которого он сильно ослабнет, а то и станет полноценным овощем. И в последнем случае, сказал ему Паккард, лучше Партриджу молиться о смерти. Все это было очень тяжело принять. Тяжело смириться с неизбежным. Пеппер уже давно знал, что в его голове зреет какая-то проблема, но в глубине души надеялся, что это пройдет. Что смерть придет в виде пули или внезапного сердечного приступа во сне и будет быстрой и окончательной. Не даст ему времени на размышления о собственной угасающей жизни и о собственной смертности.

Нехорошо человеку думать о таких вещах.

Но не думать об этом было почти невозможно. Теперь это стало естественным, как дыхание или сердцебиение. Пеппер решил, что теперешнее дело — его последнее, и он должен сделать все возможное.

Нужно использовать оставшееся время в полной мере. Это навело его на мысль о Нейтане Партридже. Он все меньше и меньше интересовал маршала. Да, он был преступником и вором, и да, он убивал людей. Но его действия были продиктованы исключительно жадностью, и Пеппер мог это понять. Как любовь или ненависть, она была неотъемлемой частью человеческого существования. Пеппер не уважал этого человека, но понимал его.

Но Черный Джейк… это совсем другое дело.

Этот человек был вероломным садистом, который наслаждался убийством. Это доставляло ему удовольствие. По мнению Пеппера, он был насквозь мерзким и злобным существом. Как большой и отвратительный ядовитый паук, он должен был быть раздавлен. Такое создание было богохульным и не имело право на существование.

И Пеппер решил, что миссия всей его жизни — точнее, оставшейся части жизни, — состоит в том, чтобы загнать этого ублюдка обратно в могилу, из которой он так давно сбежал.

Он найдёт его и раздавит. Но для этого нужно найти его сына. И может быть, если ему повезет, он доберется до Нейтана раньше Черного Джейка.

Потому что в одном Пеппер не сомневался.

Черному Джейку нужны были деньги Нейтана, и ради того, чтобы их получить, он готов убить родного сына.

* * *

Для Пеппера эта поездка оказалась тяжёлой. Каждые несколько часов ему приходилось останавливаться, потому что головные боли брали верх. Дни до Дед-крика тянулись медленно и мучительно. Не один раз за дорогу его руки немели от обморожения, а зрение расплывалось, как жидкая акварель. Когда это случалось, ему приходилось останавливаться и отдыхать.

Ближе к закату на второй день пути его голову пронзила, как железнодорожный штырь, боль. На этот раз приступ был таким сильным, что у него закатились глаза, начались судороги, и он непроизвольно обмочился. Именно тогда он принял первую дозу опиумной настойки. Это была пурпурная жидкость с горьким, неприятным привкусом. Паккард сказал ему, что это всего лишь раствор опия в спирте, но к нему со временем развивается привыкание. Поначалу он творит чудеса, но постепенно теряет свою силу.

Пеппер сидел у маленького костра, ожидая темноты, в голове пульсировала боль, а потом… Потом наступило блаженство. Это было похоже на падение в складки мягчайшего, теплого бархата. Он упал, и нежная колыбель окутала его, прижала к себе. Маршал ухмыльнулся и даже пару раз хихикнул.

Никогда в жизни он не испытывал такого спокойствия.

Полной гармонии.

Если смерть придёт в таком покое, то и умереть не страшно.

Пеппер расстелил спальный мешок и устроился в нем под холодным взглядом звезд.

Вместе со сном пришли и сны. Дурацкие, сюрреалистические, приключенческие сны, из которых, тем не менее, маршалу пришлось возвращаться в реальный мир.

ГЛАВА 13

— Мне кажется, дорогой брат, — сказал Кой Фаррен, — что мы допустили небольшую ошибку. Непредвиденную ошибку, незначительную оплошность и, возможно, непростительный проступок, который может привести к определенным неприятностям различной степени тяжести.

Джон Лайл — крупный, злой и такой же умный, как козлиное дерьмо в блестящей коробке — просто смотрел на брата своими покрасневшими глазами в полном замешательстве. Он редко понимал, о чём говорит его брат; не понимал и сейчас. Но он был уверен, что это важно. В этом он не сомневался. Он не задавал вопросов, а просто соглашался.

Кой Фаррен вытащил ковш из деревянной бочки с водой, стоявшей рядом с фургоном, и осторожно отпил. Затем вернул ковш на место и задвинул крышку длинными тонкими пальцами.

— Я хочу сказать, Лайл, что мы сами могли навлечь на себя беду. — Он тяжело вздохнул. — Я виню только себя. Всё дело было в спешке, не так ли, Лайл?

Джон Лайл почесал спутанную черную бороду, свисавшую ему на грудь, как шкура черного медведя.

— Да, думаю, так и было.

— Видишь ли… Виноват я и только я! Я непростительно торопил нас, хотя должен был позаботиться о том, чтобы замести следы. Ты понимаешь, о чем я говорю, Лайл?

— Ага. — Большая голова закачалась вверх-вниз, как манекен на десятицентовом карнавале.

Кой взъерошил растрепанные волосы брата, зная, что Джон Лайл редко что-то понимал; не понимал и сейчас.

Когда речь шла о размышлениях, Джона Лайла можно было в это уравнение не включать. Кой безоговорочно это принимал. Заговоры и стратегии были исключительно его сферой деятельности.

От матери не было никакой пользы, а от отца, доброго майора Фаррена — и того меньше. Вот и выпало на долю Коя следить за семьёй сквозь путаницу, повороты и дыры жизни.

А в их лагере на холмах над Чимни-Флэтс он совершил серьезную ошибку, которая, возможно, будет дорого им стоить.

Когда они разбивали лагерь, Кой обычно брал на себя заботу о том, чтобы все было приведено в порядок после их отъезда. Чтобы вокруг не осталось ни клочка улик.

Но в Чимни-Флэтс он так не сделал.

Все, что он чувствовал, — это ветерок, дующий от денег Нейтана Партриджа, и он ослепил его, заставив забыть обо всём остальном. Жадность погнала его вперед, заставила выйти на тропу раньше, чем это было допустимо или необходимо.

Кой вытащил тонкую сигару из суконного пальто и поджег ее горящей палочкой от костра. Он смотрел, как солнце опускается все ниже и ниже к горизонту, словно огромное кровоточащее глазное яблоко, и не переставал задаваться вопросами.

Если кто-то случайно наткнётся на их предыдущий лагерь, если кто-то станет совать туда свой нос… Это будет неприятно.

«Кой Фаррен, — подумал он, — ты зашел слишком далеко, чтобы послать сейчас всё к чёрту».

Они разбили лагерь в стороне от главной дороги, в нескольких милях от Дед-крика. С их места открывался прекрасный вид на город, прилепившийся к скалам внизу. По обе стороны тянулись густые леса и дикие холмы. Братья Фаррен спрятались на небольшом лугу. Они были в безопасности. Они были скрыты от посторонних глаз, и никто не смог бы приблизиться к ним незамеченным или неуслышанным.

И всё же Кой беспокоился.

Он выпустил голубоватое облачко дыма, которое, танцуя на ветру, рассеялось. Он услышал донёсшийся из леса стон и хитро улыбнулся, как крыса при виде сыра.

— Лайл, — сказал он, — подбрось в огонь одно-два поленца. Думаю, время уже близко.

Джон Лайл сделал, как было велено. Он принес к костру охапку дров, которые ранее расколол на тонкие щепки. Он бросил их на землю и начал подкармливать пламя, огонёк за огоньком.

Он смотрел на костёр с почти ритуальным благоговением, как дикарь, созерцающий своего бога. Огонь отражался в его пустых, мертвых глазах. С его губ свисала полоска слюны, и он вытер ее грязной рукой.

Кой вошел в лес, нырнул под ветви сосен и очутился на небольшой поляне. К обеим сторонам ствола приземистого дуба были привязаны две женщины с кляпами во рту. Это были мать и дочь Папаго. Их племя давным-давно было переселено армией в резервации, но эти двое остались в горах, влача там жалкое существование.

Мать была худой и костлявой; ее плоть была покрыта шрамами и морщинами, как ссохшаяся на солнце буйволиная кожа. У нее слезились глаза. Она, казалось, не понимала, что происходит, и, вероятно, к этому моменту своего жалкого существования ожидала от белых только худшего.

И в этот раз она окажется абсолютно права.

Кой возвышался над ней, крепко зажав сигару в уголке рта, и смотрел на нее с полным безразличием. Затем ткнул ее носком ботинка. Она попыталась отпрянуть, но веревки держали крепко. Она отказывалась смотреть на него, и тогда Кой присел на корточки рядом с женщиной.

Она не подойдёт. Абсолютно не подойдёт.

Вытащив из ножен на поясе нож для снятия шкур с длинным изогнутым лезвием, Кой осторожно провел им по большому пальцу. На коже мгновенно выступила кровь. Он слизнул несколько капель, не вытаскивая изо рта тлеющую сигару.

— Вы извините меня, мадам, — сказал он и быстро, как кошка, ударяющая свою жертву когтями, полоснул её ножом по горлу.

Ее глаза расширились, края раны раздвинулись, как надутые губы, и красная волна крови хлынула на серое платье. Она дрожала и билась в судорогах, но довольно быстро умерла.

— Пожалуйста, примите мои извинения, — повторил Кой.

Он подошёл к противоположной стороне дерева.

Ее дочь была полной противоположностью. Она была полной и пухленькой, как спелая вишня. Хорошо накормленная, она проводила ночи в лагерях шахтёров в горах. Это было унизительно и бесчеловечно, но ей платили едой. Столько, сколько она пожелает. Кой любовался ею, и ему нравилось то, что он видел. Кой с аппетитом облизнулся и несколько раз ткнул ее пальцами.

Она была толстой и мягкой, как новорожденный ребёнок. Ее огромные глаза испуганно смотрели на своего мучителя и блестели, как черные жемчужины в русле ручья.

Кой отвязал её от дерева.

Ее лодыжки и запястья все еще были связаны, но она пыталась медленно продвигаться вперед, словно гигантский червяк. Кой продолжал пинать ее, направляя в нужную сторону. С каждым ударом у неё прерывалось дыхание. Она попыталась заговорить, но изо рта вырвался лишь приглушенный стон.

Когда она оказалась около фургона, Кой оставил ее в покое.

Костёр пылал, горячий и готовый к жертвоприношению. Кой наблюдал за ним и слушал искаженные стоны скво. Внутри фургона что-то стукнуло, что-то сдвинулось, что-то заскользило.

— Позаботься о своей дорогой маме, Лайл, — сказал Кой, и его голос звучал глухо, как капающая в пещере вода. — И будь так добр, зайди к майору, пожалуйста. Посмотри, как у него дела.

Скво извивалась и корчилась в траве.

Кой вспомнил о том, как нашёл её. Они с матерью пришли днём ранее в их с Лайлом лагерь просить милостыню. Но получили они далеко не пищу…

Кой достал холщовую сумку и положил ее перед огнем. Осторожно, как будто имел дело с драгоценными древностями, он развернул его и с восхищение воззрился на открывшуюся перед ним картину.

Блеск серебра, бритвенные лезвия, инструменты ремесленника. Скво увидела их и снова начала выкручиваться, осознав ужасное значение всего этого — пил, ножей, ножниц и тесаков. Орудий мясника.

Джон Лайл вернулся и, не дожидаясь приказа, привязал кусок веревки к фланели, которой были связаны запястья женщины. Другой конец он перебросил через толстую ветку дерева. Продемонстрировав огромную силу, он потянул за веревку и постепенно поднял женщину над землёй. Она боролась и извивалась, как кошка в мешке, но это ей не помогло.

Когда ее ноги оказались в десяти-пятнадцати дюймах от земли, Лайл обмотал веревку вокруг ствола дерева и закрепил ее.

Он стоял рядом с братом, дыша медленно и неглубоко, как будто даже не сделал никакого усилия. Он смотрел на женщину, не испытывая ни радости, ни печали от ее затруднительного положения. Всё было так, как было. Такова природа: как кролик в капкане или свинья, созревшая для разделки. Вот как это представлял себе Джон Лайл. Кем бы он ни был раньше, теперь он был лишь монстром, которого видела перед собой женщина.

Бородатый великан без моральных ценностей, не признававший ни единого табу своей расы. Всё это он оставил в Эльмире. Вместе со здравомыслием.

— Никогда раньше не ел индейца, — сказал он будничным тоном. — Ни разу.

Кой рассмеялся и похлопал брата по спине.

— И ты чувствуешь некую неуверенность, да, Лайл? Ты это пытаешься мне сказать?

— Ага, наверно.

Кой снова рассмеялся.

— Мы такие, какими нас сделало наше окружение, не так ли? Нас учат, что некоторые вещи правильны, а некоторые — нет. Нас учат, что белые во всех отношениях превосходят тёмные, менее просвещенные расы. Но поверь мне, дорогой брат, плоть есть плоть, а кровь есть кровь. Вспомни библейское учение, Лайл: «Ибо кровь есть жизнь». Ты понимаешь это, Лайл?

— Да, понимаю, — пробурчал Джон Лайл.

Кой подошёл к женщине и провёл пальцем по её щеке.

— Жирная и вкусная. Моя дорогая, ты заставляешь мой рот наполняться слюной, а вкусовые рецепторы — расцветать слаще, чем девственные азалии весной. О да, моя дорогая, о да. Я благодарен тебе за жертву, которую ты нам принесёшь.

Он прижался губами к щеке скво, потом провёл по её коже языком.

— Прими наше гостеприимство. Брать — твоё естественное право. Всё, что у нас есть, — твоё. А всё, что есть у тебя, — он хищно усмехнулся, приоткрыв пожелтевшие зубы, — конечно же, наше.

Джон Лайл заскрежетал заостренными зубами, как будто собирался проглотить ее прямо здесь и сейчас.

Кой остановил его, вытянув руку.

— Вспомни о хороших манерах, Лайл. Стол должен быть накрыт так, чтобы джентльменам было приятно вместе преломить хлеб. Разве ты не согласен? В конце концов, мы ведь не животные. Мы не варвары. Мы — люди. И к тому же — южане.

— Ага, люди. Южане.

Кой вытащил нож для снятия шкур и принялся за работу, а его брат таращился на него и пускал слюни, словно дикарь из каменного века.

«О да, мой прекрасный богатый мистер Партридж, Фаррены наверняка нанесут тебе визит. Можешь на это рассчитывать. И ты насладишься нашим обществом так же, как мы насладимся твоим».

Женщина закричала.

ГЛАВА 14

«Этому надо положить конец, — подумал Партридж, — так или иначе. Жизнь и так была непростой, а эти деньги принесли лишь неприятности. Я сбежал из тюрьмы, чтобы забрать свою добычу, и с тех пор жизнь превратилась в одну сплошную гонку. Куча убийств и куча разочарований, и, похоже, это еще не конец».

Так думал Нейтан Партридж, сидя на скамейке на дощатом тротуаре перед табачной лавкой напротив «Египетского отеля».

Наступил второй день его пребывания в Дед-крике. Был яркий полдень. Он низко надвинул шляпу и постарался слиться с толпой, как краска на стене, надеясь, что никто его не узнает.

Он действительно не хотел никого убивать. Его руки и так были настолько красными от крови, что никогда не станут полностью чистыми, но всегда оставалась надежда. Надежда на избавление и, черт возьми, может быть, даже на искупление. Никогда нельзя сказать наверняка.

Сейчас он думал только о том, как ему везло последние недели с тех пор, как он сбежал из тюрьмы в Юме. Казалось, сама судьба освещала каждый шаг на его пути. Каждая встреча, каждая проблема, каждый намек на неприятности, казалось, в конце концов, разрешались в его пользу. Да, это здорово, но как долго это может продолжаться? Когда вокруг него опустится тьма?

Ведь он прекрасно понимал, что никогда не был счастливчиком и баловнем судьбы. И когда все карты будут розданы, настанут плохие времена. Очень плохие. Когда придёт боль, она накроет его с головой.

Дед-крик бурлил, и казалось, что по-другому и быть не может. Фургоны, повозки и тележки двигались по плотно утрамбованным дорогам из песка и гравия. Мимо проезжали всадники на лошадях: богатые люди на гордых жеребцах, рабочие на усталых клячах, старатели, ведущие караваны тяжело нагруженных мулов. В город приходили и уходили люди всех мастей и экономических возможностей. Ни один из них не обратил ни малейшего внимания на худощавого, усатого, сурового на вид человека, сидевшего перед табачной лавкой. В этих краях отчаявшиеся люди с глазами темными, как обожженное дерево, не были редкостью.

Партридж наблюдал за ними, изучал их, все время думая: «Смотри, как они приходят и уходят, суетятся и спешат. Шахтеры, ковбои, шлюхи, лавочники и извозчики всех мастей. Клянусь Богом, даже дети в этом чёртовом месте чертовски спешат. И среди всей этой суеты — я, в богом забытом, проклятом судьбой месте».

Не важно.

Партридж смотрел сквозь людей, и вскоре остался лишь шум толпы — а может, это была вовсе не толпа, а жужжание надоедливого насекомого, которого стоит прихлопнуть.

В тюрьме Нейтан Партридж научился отгораживаться от происходящего. А по-другому там и нельзя, если хочешь сохранить рассудок. Это был один из тех тяжелых уроков, которые Партридж усвоил, как бродячий мальчишка, которого ежедневно бьют хлыстом. Неважно, катил он тележку или разбивал камни, тащил ли гравий для новой дороги или складывал глинобитные кирпичи один на другой — он был там только физически. А мысли всегда были заняты чем-то другим. И именно эта способность удерживала его от того, чтобы кричать по ночам или безумно броситься к воротам и получить несколько пуль в спину в качестве платы за сумасшествие.

В жизни есть вещи, о которых человек не хочет думать, и есть места, в которых он не хочет останавливаться.

Прямо сейчас Партридж смотрел сквозь снующую толпу на фасад дома напротив. Он был построен из красного кирпича и имел мансардные окна и балконы на верхних этажах.

Рядом со здание находился собственный каретный двор, хозяйственные постройки и подъездная аллея, которая обвивала его, как ленивая змея. Судя по экипажам, ожидавшим снаружи, это было, как сказал Гиббонс, любимое место людей, у которых денег куры не клюют. Резные побеленные ступени вели наверх к богато украшенной дубовой двери, которая идеально бы вписалась в экстерьер какого-то средневекового замка. На одной стороне двери сусальным золотом было написано «Египетский», а на другой — «Отель». Да, местечко ещё то.

После двух часов наблюдения и ожидания в глаза Парптриджа будто насыпали дроблёного стекла. Ему нужно было немного поспать, но он просто не мог бросить свою вахту.

Не сейчас.

У него была комната на другом конце города, но он не собирался туда идти. Не раньше, чем что-нибудь увидит. Поэтому он ждал и наблюдал, постепенно растекаясь по скамье, и довольно скоро задремал.

Ему снилась Анна-Мария.

Снилось, что он снова в Чимни-Флэтс. Он только что сбежал из тюрьмы, проехал через пустыню и добрался до фермы, которая, к его удивлению, все еще стояла на месте.

Он вошел в дверь, и она радостно ему помахала. Она стояла голая и сказала ему: «Хорошо, что ты, наконец, вернулся». А затем выхватила пистолет и выстрелила в Партриджа.

Он очнулся весь в поту, и оказалось, что на скамейке он уже не один.

— Приснилось что-то хорошее, странник? Да, у меня самого, как известно, время от времени бывают хорошие сны. Не могу сказать, о чем твои, но мои — всегда о провалах и обрушивающихся туннелях. Но, подозреваю, каждому свое.

У Гиббонса была с собой корзинка для пикника. Он вытащил две бутылки пива и сунул одну Партриджу.

— Глотни, странник, и тебе станет лучше. Нет, ты выглядишь совсем нехорошо, если позволишь так выразиться. Я как-то знал одного парня — он прокладывал рельсы; произошел взрыв, и ему прямо в голову попал железнодорожный штырь. Прямо через чертов череп, заметь. И он всё равно остался жив. Даже оставил кусок штыря торчащим из головы. Из-за этого ему, конечно, было трудно найти подходящую шляпу… так вот, странник, дело в том, что ты выглядишь еще хуже, чем он.

Партридж хмыкнул. «Да, старик, ты даже не представляешь, через какое дерьмо я прошел».

Он отхлебнул пива, и оно приятно потекло по пищеводу. Напиток был прохладным и освежающим, как родниковая вода. Он сделал еще один глоток.

— Что привело тебя сюда? Просто проходил мимо или присматриваешь за мной?

Гиббонс рассмеялся.

— А от тебя ничего не утаишь, да, странник? Немного и то, и другое. Видишь ли, я искал тебя. Я сказал тебе, что я твой ангел-хранитель, и так оно и есть. И меня очень беспокоит то, что если я смог найти тебя, то смогут и другие.

— Какие «другие»? — спросил Партридж.

— Те, кто захочет тебя отыскать.

— А почему они захотят меня отыскать?

Гиббонс пожал плечами.

— Не знаю и знать не хочу. У меня просто такое чувство, что тебя могут разыскивать. Понимаешь?

Конечно, он понимал. А почему нет? Совсем недавно на него из сортира с диким блеском в глазах выскочил охотник за головами. Старик не был глупцом. Он знал. Он все прекрасно понимал.

Гиббонс снова открыл корзинку для пикника и протянул Партриджу сэндвич.

— Жареная свинина. Повезло тебе. Если тебя хоть немного откормить мясом, то начнёшь хоть человека напоминать, а не ходячий скелет, которым пугают детишек.

Партридж съел свой сэндвич. Он был отличным, как и пиво. Партридж и не подозревал, как сильно проголодался. В последнее время он был так одержим, так целеустремлен, что часто забывал закинуть в свой желудок что-нибудь вкусненькое.

Он доел сэндвич и допил пиво.

— Не возражаешь, если я буду тебя опекать, странник?

— Ну, кто-то же должен.

По подъездной дорожке подкатила карета, и люди расступились, чтобы пропустить ее. Это был черный четырехколесный фаэтон с откидным верхом, запряженный двумя чистокровными лошадьми. Он был такой же блестящий, как полированное красное дерево. Спицы были позолочены и блестели на солнце, как настоящее золото. Фаэтон подъехал к дверям «Египетского отеля» и остановился там.

— Вот это видок, — хмыкнул Партридж.

— Ты про коляску? — произнёс Гиббонс. — Это ещё ерунда. Сейчас посмотришь, кто выберется наружу.

Извозчик был приземистым, мощным чернокожим мужчиной, который выглядел так, словно был выкован из черной стали. Такой человек мог бы жевать железо и плеваться десятипенсовыми гвоздями. Он был одет в высокие английские сапоги для верховой езды, такие же черные, как он сам, и блестящие, как масло на воде. На нем был красный бархатный смокинг с накрахмаленными, острыми, как ножи, фалдами, почти касавшимися земли, и цилиндр из того же материала.

Он открыл дверь, и его белые зубы на черном лице засверкали, как бриллианты в лунном свете, а глаза напоминали серебряные монеты

— Господь милосердный, — хмыкнул Партридж. — Похоже, теперь я видел всё.

Но Гиббонс покачал головой.

— Нет, странник. Подожди немного, и поймешь, что не прав.

Извозчик в малиновом бархате открыл дверцу, и оттуда вышло нечто такое, что действительно заставило Партриджа переключить своё внимание. Оттуда вышел мужчина — и какой мужчина!

Высокий, стройный, одетый в темно-синий сшитый на заказ костюм с украшенными драгоценными камнями манжетами, шёлковый жилет и цилиндр. На лацкане его пиджака красовалась роза, и он размахивал тросточкой с набалдашником в виде золотой головы льва. Его лицо было словно высечено из мрамора, а усы — навощены и закручены.

От него просто исходил запах денег и жёсткого, непоколебимого высокомерия.

— Это, должно быть, лорд Джонни Макс Сильвер, — сказал Гиббонс, насвистывая себе под нос, — и кажется, слово «денди» здесь не совсем уместно. Он скорее напоминает короля, сошедшего с трона. Этот высоколобый сукин сын владеет «Серебряным долларом», тремя или четырьмя другими салонами, полудюжиной салунов, рудником и серебряной шахтой в горах. Говорят, что каждый раз, когда он садится на корточки и гадит, то выплевывает пятидесятидолларовые купюры.

Да уж, это было нечто.

Но Партридж быстро забыл, как все это диковинно. Потому что увидел женщину, вышедшую следом из фаэтона. На ней было длинное платье из пурпурного шелка с кружевами, едва скрывающими пышное декольте.

Она раскрыла зонтик и поправила атласную шляпку с оборками, которая только подчеркивала каштановые локоны, ниспадавшие на плечи и поясницу. Ее губы были полными и влажными, а глаза огромными и темными, как дорогой шоколад.

Да, она немного изменилась, но только к лучшему.

Партридж постарался тут же не вскочить. Но сдержался, понимая, что сейчас явно не время.

— Впечатлился, странник? — хмыкнул Гиббонс. — Да, это владелица «Египетского отеля». Подходящая партия для короля, правда, странник?

— Ты слишком оптимистично на всё смотришь, — сказал Партридж, переполненный дикими, как бушующее море, и совершенно не поддающимися классификации эмоциями. — А она точно такая, какой я ее запомнил. Даже лучше.

— Знаешь её?

— Да, — выдавил Партридж. — Это моя жена.

* * *

Для банды Гила-Ривер всё закончилось резко, как кол в сердце или пуля в голову, в тот самый день, когда они ограбили Сберегательный банк округа Кочиз в Чарльстоне.

Малыш Кирби получил наводку — около 100 000 долларов в долларах и серебряной монете. Заработная плата и деньги для горнодобывающего концерна и животноводческого комбината. Больше добычи за один раз, чем они когда-либо видели.

Большой куш.

Банда на некоторое время затаилась после убийства шайки охотников за головами Пирса. В газетах об этом писали много всякой чепухи, но ни одна из них не была правдой.

В газетах расписали, будто это была какая-то перестрелка со страниц бульварного романа, хотя на самом деле это было больше похоже на стрельбу по мишеням на ярмарке. Люди Пирса перешли дорогу банде Гила-Ривер, и теперь они, все до единого, протянули ноги.

А Кирби и ребята после этого решили на какое-то время отойти в тень. Это была часть плана.

Плана Кирби.

К этому моменту их дело приобрело определенную известность, и каждый лагерь, поезд, банк и расчетный офис на территории Аризоны их ждал.

Поэтому они почти два месяца ничего не делали, давая достаточно времени для того, чтобы пыль осела и охранники потеряли бдительность. Деньги были на исходе, но Кирби сказал им, что, когда придет время, это затишье сыграет им на руку.

Газеты потеряли к ним всякий интерес, и все сходились на том, что дни банды Гила-Ривер подошли к концу.

И снова, по приказу Кирби, они надели одинаковые черные пальто и шляпы с плоскими полями. В руках у них были «кольты-миротворцы» и обрезы Гринера. Они отправлялись на дело, чтобы разбогатеть или умереть, пытаясь это сделать, и, если понадобится, захватить с собой столько противников, сколько потребуется.

Чарльстон был местом переработки серебряной руды из близлежащего Томбстоуна. За год или около того, прошедший с тех пор, как Кирби был здесь в последний раз, город вырос как на дрожжах — магазины, гостиницы, мясные рынки, рестораны, пансионаты и салуны, которых было больше, чем щетины на заднице у свиньи.

Но жизненной силой, притягивающей сюда рабочих, были шахты.

Стоял конец сентября, и, хотя язык не поворачивался назвать его прохладным, мужчинам было гораздо комфортнее, чем в тот знойный день, когда они въехали в Седону. Небо было голубым и лишь слегка тронутым перистыми облаками. Было тепло, но дул легкий ветерок, и пыль клубилась песчаными облаками, поднимаемыми самими шахтами. Сновали люди, но все они были заняты — таскали тележки, грузили корм, подметали дощатые тротуары. Очень немногие бездельничали.

Впереди ехали Кирби и Партридж, за ними — Джонни Блант и Мексиканец Джо. Братья Вебб должны были позаботиться о чёрном выходе. Никто не обращал на них особого внимания, потому что улицы были запружены лошадьми, повозками и тележками с рудой, направлявшимися к шахте.

Банк был зажат между салуном и китайской прачечной. Это двухэтажное здание с кирпичным фасадом и фальшивыми карнизами. Окна чистые и блестящие, а золотистая надпись выглядела совсем новой.

Кирби, Партридж и Мексиканец Джо вошли внутрь, а остальные остались снаружи присматривать за вещами и лошадьми. Они не стали привязывать лошадей к столбу перед зданием; когда Кирби и остальные выйдут, им придется быстро уезжать.

Кирби и Партридж все спланировали заранее, и уже представляли, что всё проходит как по маслу.

Внутри сидели три кассира, а в клетке напротив — мужчина с дробовиком. Но для банды в этом не было ничего удивительного, поскольку Кирби не раз бывал там на стадии планирования.

Когда они с Партриджем подошли к окну и достали пистолеты, Мексиканец Джо вытащил кольт и приказал охраннику бросить оружие. Мужчина даже не успел вскинуть дробовик, и тот по-прежнему лежал на коленях. Очевидно, он никогда не думал, что ему действительно придется им воспользоваться. Он уставился на Мексиканца Джо, и его кадык подпрыгнул вверх-вниз. По глазам охранника было видно, что он замышляет что-то опасное.

— Не делай этого, — сказал ему Мексиканец Джо, — иначе пожалеешь.

Кирби и Партридж вытащили из-под пальто мешки из-под корма и бросили их кассирам.

— Откройте сейф, — сказал им Кирби, — и наполните сумки. А если вы этого не сделаете, я убью вас всех прямо здесь и сейчас. У вас есть десять секунд.

Главный кассир — маленький, похожий на птицу человечек с повязкой на глазу и подтяжками, — открыл рот и… благоразумно закрыл. Затем кивнул, подошел к сейфу и набрал комбинацию.

До этого момента все шло очень хорошо.

Мексиканец Джо все еще стоял над охранником.

— Бросай оружие, — сказал он.

Возможно, этот бедный тупой ублюдок начитался проклятых десятицентовых романов, потому что считал себя очень хитрым персонажем. Он опустил дробовик на землю, а затем попытался поднять тяжёлое оружие очень быстро и легко, но с треском провалился.

Мексиканец Джо дважды выстрелил ему в грудь; вторая пуля попала прямо в сердце. Охранник издал хрипящий, скулящий звук и упал навзничь, мёртвый.

Но этот крошечный эпизод стал сигналом для того, чтобы всё пошло наперекосяк.

Пока главный кассир и его помощник набивали сумки, Партридж держал пистолет наготове, а Мексиканец Джо продырявливал насквозь охранника, второй кассир решил сыграть в героя и бросился к «Ремингтону» калибра.44, лежащему под прилавком. Он быстро поднялся, но не успел нажать на спусковой крючок раньше, чем Партридж выстрелил ему прямо под левый глаз. Его лицо разлетелось вдребезги, как окно, рассыпаясь на мелкие костные осколки. Таков поцелуй пули калибра.44, попавшей с близкого расстояния.

Мужчина отшатнулся назад, разбрызгивая кровь и осколки костей, но рефлекторно нажал на спусковой крючок.

«Ремингтон» выстрелил, как пушка, и Партридж почувствовал, как пуля прошла так близко от его правой руки, что опалила волосы на предплечье. Она прошла мимо Партриджа и нашла Мексиканца Джо. Пуля прошла сквозь грудную клетку, пробила внутренности, отскочила от позвоночника и вышла из нижней части спины через дыру размером с кулак.

Мексиканец Джо упал.

Партридж вскрикнул и всадил во второго кассира еще две пули. К тому времени он уже был мертв и лежал, растянувшись на деревянном дощатом полу, обделавшись и излив большую часть своей крови.

Оставшиеся кассиры замерли, и Кирби прикрикнул на них:

— Наполните эти грёбаные сумки сейчас же! Шевелите своими чёртовыми задницами, пока в ваших чёртовых лёгких ещё есть хоть капля воздуха!

Обливаясь потом и дрожа от страха, они продолжили делать это с удивительной скоростью и ловкостью, пока над ними парил призрак смерти. В банке воняло горелым порохом, дерьмом и кровью.

Партридж пошел к Мексиканцу Джо, но знал, что это безнадежно. Мексиканец Джо истекал кровью, как дырявый мешок с водой. Кровь была повсюду, и Партридж чуть не поскользнулся и не упал в нее задницей. Он держал Мексиканца Джо на руках, и его жесткое, морщинистое лицо было белым, как мука, а огромная лысая голова стала такой же желтой, как черепа в склепе.

Он попытался заговорить, но кровь и желчь потекли у него изо рта, и все, что услышал Партридж, было жутким булькающим звуком.

— Мне жаль, — прошептал Партридж. — Мне так жаль.

Они схватили сумки — а их оказалось целых шесть, и было нелегко тащить сумки и одновременно цепляться за оружие. Седьмая и восьмая сумки были полны монет, а не купюр, и Кирби решил их оставить.

Они выскочили на улицу; Джонни Блант дрожал как осиновый лист. Он уже достал дробовик и был готов стрелять, хотя и не знал, в кого именно.

— М-м-мексиканец Джо… Г-г-где Д-д-джо…

— Он мёртв, — ответил Партридж, — или вот-вот умрёт. Запрыгивай, чёрт тебя дери, запрыгивай!

Они привязали мешки с деньгами к лошадям Партриджа и Кирби, и именно тогда наперекосяк пошло то, что ещё совсем недавно, казалось, шло по плану.

Все началось с того, что из магазинов напротив появились вооруженные обезумевшие лавочники. Пули начали сверкать в воздухе, как разъяренные шершни.

Кирби и остальные начали стрелять в ответ, и улица превратилась в бойню. В последовавшей неразберихе оказались убиты и вооружённые, и безоружные.

Джонни Блант разрядил дробовик, бросил его и вытащил пистолеты. Он попытался прорваться сквозь наступивший хаос и убил не менее трех стрелков, прежде чем из салуна вышел ковбой с дробовиком и с близкого расстояния выстрелил из обоих стволов. Удар выбил Бланта из седла, как бутылку, стукнутую кирпичом. Он слетел на землю, почти разорванный пополам, и рухнул в грязь изуродованной грудой.

Ковбой стал перезаряжать ружьё, и Генри Вебб, подойдя ближе и задержав дуло своего пистолета в десяти сантиметров от его лица, нажал на спусковой крючок. Лицо ковбоя превратилось в пятно крови и слизи. Удар отбросил его обезглавленный труп назад внутрь салуна сквозь распахнутые двери.

Остатки банды начали выезжать из города и миновали, наверное, полквартала, когда прямо на них выехал отряд шерифа. Генри Вебба вышибло из седла — шесть или семь пуль прошили его насквозь.

Его брат Риз принял две или три пули, и дальше было довольно трудно сказать, что именно произошло. Отряд поскакал на них, оголив оружие, Генри начал ловить свинец, а Партридж и Кирби начали стрелять.

Выстрелами из пистолетов они сбили с ног четырех человек и ранили еще двоих. Риз Вебб, издав дикий вопль, полный бешеной ярости из-за смерти брата, выехал вперед и разрядил свои пистолеты в толпу. Которая к тому времени состояла из трех или четырех человек, пытавшихся стрелять и безуспешно пытавшихся оседлать своих лошадей, которые бегали кругами, взбесившись от выстрелов.

Партридж увидел, что Риз поймал еще одну или две пули, но даже это его не остановило. Он поскакал галопом, сжимая в кулаке револьвер, пока не подъехал совсем близко и не оказался около самого шерифа, который пытался успокоить взбушевавшегося коня. Шериф попытался сделать точный выстрел, но лошадь была слишком непослушна.

Он кричал. Он ругался. Он крыл лошадь последними словами.

В конце концов, он попытался выпрыгнуть из седла, но было уже чертовски поздно. Риз выстрелил в него дважды с близкого расстояния, и грудь шерифа взорвалась, как гнилая дыня. Он упал боком с лошади, но его нога застряла в стремени, и обезумевшее животное потащило всадника по сумасшедшему кругу, в то время как другие лошади отряда топтали его, и все, что слышали окружающие, — это звуки выстрелов и крики людей; а копыта лошади ломали кости шерифа, как сухие доски.

Наконец, его лошадь вырвалась на свободу и помчалась по пыльным улицам, волоча за собой труп. К этому времени он был уже раздавлен, окровавлен и искалечен, напоминая восемьдесят килограммов сырого мяса, засунутого в форму и ботинки шерифа.

Вот так примерно всё и вышло.

Вот как умирали преступные банды. С криками и скулежом, болью и кровью. Сияние славы? Может быть. Но больше походило на ужасное стечение обстоятельств и безумства судьбы. Бардак. Огромный, ужасный грёбаный бардак.

Партридж выезжал из города вместе с Ризом Веббом, а потом случайно посмотрел туда, где в последний раз видел Кирби. Его лошадь скакала рядом с ними, но самого Малыша Кирби нигде не было видно.

Партридж оглянулся; невозможно было понять, застрелили ли его, или он просто свалился с седла, как клоун на родео. Все, что видел Партридж, — это клубы пыли и толпа людей.

«Возможно, Нейтан, ты видел Малыша Кирби в последний раз…»

Он схватил лошадь Кирби под уздцы, и они выехали из города, словно сам дьявол кусал их за задницы. По воле провидения или милостью Божьей их никто не преследовал. Они проехали мимо шахты и углубились в каменистую местность. Риз едва держался в седле. Он был залит кровью и выглядел так, будто ему оторвало большую часть нижней челюсти. Под этой дурацкой шляпой его бледное, забрызганное кровью лицо походило на жуткую маску с огромными вытаращенными глазами, выступающими верхними зубами и окровавленными сухожилиями вместо подбородка.

С каждым рывком и покачиванием своей клячи он чуть не падал задницей на землю и не целовал камни пустыни. Он шатался в седле, как пьяный.

Партридж не пострадал, если не считать шальной пули, которая оцарапала ему макушку и сбила шляпу. Рана была поверхностной, но, тем не менее, сильно кровоточила, оставляя на коже Партриджа два симметричных ручейка, чертивших дорожку через заляпанное грязью лицо.

Кирби ранее наметил маршрут их бегства, и Партридж сейчас просто следовал его указаниям. Они ехали на север по сухому руслу реки почти два часа, пока она не пересеклась с мелким ручьем.

Они шли вдоль ручья несколько часов, и где-то в этом промежутке времени Риз умер и выпал из седла. И самое печальное, что Партридж этого даже не заметил.

Партридж шел впереди, а Риз следовал за ним.

Время от времени он оглядывался назад и видел, что Риз все еще сидит в седле… а потом, в какой-то момент, он исчез. Возвращаться за ним не было смысла.

Партридж скакал три дня и, наконец, добрался до Чимни-Флэтс.

Анна-Мария позаботилась о нем и предложила захоронить деньги — более 80 000 в долларах Казначейства США — под погребом.

Газеты устроили настоящий праздник, смакуя подробности так называемой «Чарльстонской резни», выдвигая различные версии. Самое странное, что тело Малыша Кирби так и не нашли. Остальные — Мексиканец Джо, Джонни Блант, Генри Риз — были идентифицированы как члены банды Гила-Ривер. Партридж сбрил бороду и подстригся, став совсем другим человеком.

А неделю спустя отряд под предводительством окружного Маршала США приехал в Чимни-Флэтс и арестовал его.

Но не из-за Чарльстона, а из-за ограбления поезда полгода назад. Очевидно, его опознали. Его подробно расспрашивали о Чарльстоне, но даже кассиры банка не могли с уверенностью сказать, что этот чисто выбритый человек был одним из грабителей.

Так что Партридж скатился к заключению и получил десять лет за ограбление поезда. Его быстро осудили и вынесли приговор.

И тогда жизнь для него превратилась в отчаяние и страдания в Аризонской территориальной тюрьмы в Юме.

* * *

Партридж без труда прошёл через дверь.

Гиббонс пошел с ним, и хотя они оба выглядели немного потрепанными и немного уставшими, у них были деньги. Учитывая все обстоятельства, у Партриджа было около сотни долларов. У Гиббонса — гораздо больше.

Они направились в гостиную и заказали выпивку. Это было нечто. В вазах стояли свежесрезанные цветы, и в глазах рябило от хрусталя и бархатной мебели, атласных и шелковых драпировок. На стенах висели кричащие картины маслом, которые заставили бы покраснеть проповедника. Вдоль стен в золотых канделябрах были расставлены свечи. В комнате было тепло и сумрачно, пахло духами, маслом для тела и плотскими удовольствиями.

И, конечно, здесь было много женщин — блондинок, брюнеток, рыжих.

Здесь были даже азиатки и индеанки. Они были худыми и царственными, толстыми и грудастыми, простыми симпатяшками с соседней улицы и экзотическими красавицами. Если хоть на одну из них у вас не встал, значит, вашего мертвеца уже ничего не расшевелит.

— Ну что ж, странник, — сказал Гиббонс, обнимая цветную девушку с соблазнительными раскосыми восточными глазами, — делай, что считаешь нужным, но держись подальше от неприятностей. Оглянись вокруг, ради любви к Иисусу и Марии… Ты уверен, что твоя жена того стоит? Ты уверен, что хочешь с ней разбираться, когда сам застрял посреди Сада земных наслаждений?

— Я должен её увидеть, — ответил Партридж. — Именно поэтому я приехал в Дед-Крик.

— Ну, как знаешь. Как закончишь, я буду здесь. — Он засмеялся и уткнулся носом в пышногрудую блондинку. — А может, черт возьми, и не буду. На самом деле, я чертовски уверен, что буду нежиться в ванне с красотками, шлепая их по попкам и распевая церковные псалмы. Да, странник, хвала Господу и его творениям! У меня такое чувство, что сегодня старая мачта наконец-то поднимется!

«Для него всё так просто, — подумал Партридж. — Но не для меня…»

Он кивнул Гиббонсу. Пора было разобраться с делами.

* * *

Он подождал, пока она не осталась одна.

Её комнаты располагались на верхнем этаже.

Человек размером с небольшой горный хребет попытался удержать его, но Партридж хладнокровно взвел курок пистолета и запер его в чулане. Затем он вошел в ее комнату. Он нашел ее в маленькой, роскошно обставленной гостиной.

В первую секунду она его не узнала. Наверно, она не узнала, что сделала с ним тюрьма. Теперь он стал крепким и жилистым, сложенным так, словно вырезан из дуба. Его лицо было худым и острым, а скулы так и норовили прорезать плоть под темными безжалостными глазами. А ещё он отпустил усы, свисавшие сейчас до самого подбородка.

— Какого чёрта ты тут забыл? — произнесла женщина, и в ее голосе прозвучала резкость, которую он никогда раньше не слышал.

О да, это был голос Анны-Марии, но теперь она привыкла отдавать приказы, которые беспрекословно выполнялись.

— Лучше бы тебе развернуться и бежать к двери, пока ещё можешь!

Но Партридж не двинулся с места. Он стоял и смотрел на неё, впитывая каждую частичку, как измученный жаждой человек у ручья. При одном взгляде на неё у Партриджа внутри всё кипело.

— Здравствуй, Анна, — выдавил он, наконец. — Хорошо выглядишь.

Она сидела на диванчике, обитом роскошным пурпурным бархатом, с гроссбухом на коленях. Добросовестная деловая женщина, как и всегда. Она снова посмотрела на посетителя, а потом Партриджу показалось, что ее челюсть вот-вот упадет на ковер. Она нервно облизнула губы, но быстро взяла себя в руки.

— Нейтан, — прошептала женшина. — Матерь божья…

— Выглядишь вполне здоровой для женщины, погибшей при пожаре.

Анна-Мария вздохнула.

— Ты не понимаешь…

— Да, наверно, не понимаю. Так может, просветишь меня прямо сейчас? И знаешь: я и так уже убил людей больше, чем могу припомнить. Поэтому будет лучше, если мне понравится твой рассказ.

Она отложила гроссбух в сторону и начала приподниматься, но тут же снова села.

— А что, если я скажу, что скучала по тебе?

— Тебе это зачтётся.

— Я скучала, — произнесла она, но слова прозвучали сухо и ненатурально. — Ты, наверное, думаешь, что я просто сбежала с деньгами и забыла о тебе. Но это не так. Поверь мне, это не так, позволь мне объяснить…

— Да уж, постарайся.

Нейтан снял шляпу и сел напротив нее на диван, в который провалился, как в пух. Он никогда раньше не чувствовал такого комфорта.

Мужчина расположился так, чтобы хорошо видеть запертую дверь и входы в соседние комнаты. На правом бедре у него висел «шофилд» калибра.45. Он оставил револьвер в своей арендованной комнате, полагая, что привлёчёт больше внимания, если станет ходить по городу, обвешанный оружием. А лишнее внимание ему сейчас было ни к чему.

На хрустальном подносе для компота лежали только что свернутые сигары. Партридж взял одну и удивился, насколько они гладкие. Деньги и положение, несомненно, имели свои преимущества.

— Давай кое-что проясним, Анна, — сказал он, выпуская из ноздрей густой и приятный дым. — Если кто-нибудь решит прийти к тебе на помощь, я убью его. Если кто-нибудь из твоих парней вломится в эту дверь, я пристрелю их к чертовой матери. А, может быть, и тебя заодно. Это ясно?

Она сглотнула.

— Предельно.

И начала говорить.

— Нелегко было быть женой Нейтана Партриджа. Это было чертовски трудно, понимаешь? Куда бы я ни пошла в этом городе, я чувствовала, что все смотрят на меня и показывают пальцем. Жена преступника. Жена убийцы. Но, несмотря на все это, я любила тебя и хранила верность. Однако потом стало слишком тяжело…

За год их брака, пока он был свободным человеком, она видела его очень редко. Она просто застряла на ферме в городе, где никого не знала. У самого Нейтана друзей не было, и у нее тоже.

После того, как его отправили в тюрьму, она осталась в горах совсем одна. Но она оставалась верной и любила его, писала ему письма и даже дважды навещала его.

Да, это было немного, но ровно столько она могла вынести.

Но время шло, а она оставалась одна. Совсем одна. Десять лет в тюрьме казались неисчислимым количество времени. Но после первых трех лет она убедила себя, что это не так уж и долго. Если бы у нее были друзья, все было бы проще. Но она была женой преступника, и мало кто хотел иметь с ней дело. Точнее, вообще никто.

Ее мать умерла, а на востоке жила тетка, которую она не знала, а кроме нее у Анны был только дядя Джон. Но Джон Пеппер был в ее представлении жестким и пустым человеком. Бесстрастным и холодным, как деревянная статуэтка. Он проповедовал высокую мораль и свою драгоценную этику, но, похоже, не применял их к своей собственной жизни, которая состояла из охоты на людей и убийств. Он не нравился Анне сейчас и не нравился никогда.

В семье все знали, что у него где-то есть сын, которого он бросил во время войны; так кто он такой, чтобы проповедовать добродетель?! Кроме того, он никогда не интересовался ее образом жизни и выбором мужа.

— В общем, я осталась одна, а ты ушёл, и я сходила с ума. Это правда. И вот однажды я проснулась в подавленном настроении и начала строить планы. Деньги не были проблемой. Кроме зарытой добычи у нас было больше пяти тысяч в банке. Именно тогда я поехала в Дед-крик. Я сказала соседям, что у меня там семья, но правда была в том, что мне там понравилось. Это был процветающий город, и правильные инвестиции в нужные места могли принести много денег. Поэтому…

— Поэтому ты купила это место, отстроила его, а потом сожгла ферму, — закончил за неё Партридж.

— Да, именно так. Я потратила около десяти тысяч из денег, оставшихся после ограбления, не больше.

— И теперь ты — преуспевающая деловая леди, — Партридж затянулся сигарой. — А я? Разыскиваемый преступник. Где мои деньги?

— У меня. Я всё сохранила, и даже вернула те десять тысяч, которые одолжила. Всё у меня, в целости и сохранности.

Партридж кивнул. Уже кое-что. По крайней мере, у него остались деньги.

— Я понимаю правильно: ты построила это местечко для нас? Чтобы мы смогли жить вдвоём припеваючи, когда я вышел бы из тюрьмы?

Она слегка покраснела, и Партридж сразу понял, что это неправда. Но Анна продолжила свои сладкоречивые сказки:

— Конечно. Я всем сердцем надеялась, что ты отсидишь срок и станешь свободным человеком. Но сейчас… Я не знаю…

— Но ты была верна мне?

— Да, конечно!

— Чушь собачья, — сказал он. — А кем тогда был тот скользкий кусок дерьма, с которым я тебя видел?

— Лорд Джонни Макс Сильвер. Он — мой деловой партнёр. Не больше.

Партридж затушил сигарету, встал и подошел к ней. Она напряглась от беспокойства и, возможно, от страха. В зеркале он видел своё отражение, приближающееся к ней с другой стороны. Он также видел, что она больше не любит его. А может, никогда и не любила.

— Как твой муж, я имею определенные неотъемлемые права, не так ли?

Он подошел ближе, схватил ее за кружевной корсаж и, прежде чем она успела ахнуть, разорвал его прямо на плоском животе. Великолепная грудь, о которой он мечтал в тюрьме, оказалась выставленной на всеобщее обозрение. Молочно-белая, налитая, полная обещаний. Они вздымались вверх-вниз в такт дыханию. Партридж наклонился, обхватил губами один из сосков и начал посасывать его, пока тот не стал твердым, как наперсток.

Он не оставил без внимания и вторую грудь. Анна-Мария его не останавливала. Он сорвал с нее оставшуюся часть платья, затем — кружевное бельё. Его язык плавал в горячем океане ее рта. Он расстегнул молнию на штанах и скользнул вглубь неё. Он начал врезаться в нее мощными толчками. Комнату заполнили звуки соприкасающихся тел и прерывистое дыхание Анны-Марии.

А потом они кончили практически одновременно… к удивлению обоих.

* * *

Развалившись на диванчике, они курили, пили вино и говорили о старых временах, но все это было пустым звуком.

Однако они продолжали в том же духе, сидя по обе стороны дивана и стараясь друг друга не касаться. Они были друг для друга чужими, воспоминаниями прошлых лет.

Наконец наступила тишина.

— Я запер твоего охранника в чулане в коридоре, — нарушил молчание Партридж.

— Ты же его не…

— Нет, просто вырубил. С ним всё будет в порядке.

Она облегчённо вздохнула. Она, как и он, насладилась сексом, но это была чистая физиология. Может быть, она тоже мечтала и фантазировала о том, как это произойдёт снова. И теперь оба знали.

Анна-Мария взяла себя в руки.

— Ты порвал моё платье, — с усмешкой протянула она.

— Уверен, у тебя есть куча других.

— Что ты собираешься делать дальше?

Партридж ненадолго задумался.

— Я не могу здесь оставаться. Я нигде не могу оставаться. Мне нужно куда-то ехать. Может, в Мексику. Может, в Центральную Америку. Я слышал, там тепло и можно собирать бананы прямо с деревьев. — Он замолчал и застегнул молнию. — Полагаю, с моей стороны было бы чертовски глупо просить тебя продать это заведение и поехать со мной?

Ответом ему было молчание.

— Где мои деньги, Анна?

— У меня.

— Это ты уже говорила. Где именно?

— Мы с тем мужчиной — лордом Джонни Максом — являемся партнерами по серебряному руднику в горах Суеверий.

Он бросил на нее угрожающий взгляд.

— А в чем еще он для тебя партнёр?

— Ты несправедлив. — Анна отшатнулась, словно ей дали пощечину, но быстро пришла в себя. — Шахтерский лагерь называется «Дюрант». Его легко найти. Дорога там размечена, фургоны с рудой приходят и уходят весь день в направлении Дед-крика. Деньги находятся в сейфе шахтерского управления в черном чемодане. Я пошлю человека предупредить, что за деньгами придет человек, и они отдадут этот чемодан тебе.

— А сама не хочешь со мной туда съездить?

Она покачала головой, и ее каштановые волосы рассыпались по золотистым плечам.

— Нет. Нельзя, чтобы меня видели с тобой.

Партридж взял себя в руки и надел шляпу.

— Не пытайся обмануть меня, Анна-Мария. Если я нарвусь на ожидающий меня отряд, то вернусь сюда, за тобой. — Он взял еще одну сигарету. — В тюрьме я стал жестоким. Жестким и подлым, и я думаю, что такой образ жизни вытравил из меня все хорошее и порядочное, что у меня когда-либо было. Мне больше нечего терять. Но скажи мне — какое бы сердце у меня ни осталось, — скажи мне правду. В то время… ты меня любила? Ты действительно меня любила?

Ее лицо озарило странное сияние.

— Да, — ответила она. — Я очень тебя любила.

Она говорила правду, и Партридж это видел. Этого было достаточно.

— Предупреди своих людей, что сегодня я заеду за деньгами.

— Хорошо.

Он повернулся, чтобы уйти, и уже взялся за ручку двери.

— Я тоже любил тебя, Анна-Мария, и часть меня до сих пор любит.

Глаза женщины наполнились слезами.

— Забирай свои деньги, Нейтан, и когда они будут у тебя… пожалуйста, не приходи сюда больше.

* * *

Партридж вернулся в свою комнату в пансионе.

Он не стал проверять, нет ли поблизости Гиббонса. Если этому сумасшедшему старику повезло, то он снова переживал свою молодость в ванне, полной женщин. Партридж не хотел его видеть. Он никого не хотел видеть.

Он побродил по улицам и зашёл в конюшню. Посмотрел, что за его лошадью хорошо ухаживают, и остался доволен. Затем зашел в салун, названия которого потом даже не вспомнил, и выпил виски.

И уже только после этого вернулся в свою комнату. Он заказал у хозяйки ванну и поднялся по скрипучей узкой лестнице к своей койке.

Закрыв за собой дверь, он не был уверен, что чувствует. Угрызения совести? Депрессия? И это, и слишком много других эмоций. Он все время твердил себе, что ему нужны именно деньги, но, находясь рядом с Анной-Марией, Партридж понял, что дело совсем в другом.

«Клянусь Богом, я действительно люблю эту женщину, но теперь уже слишком поздно, потому что все кончено, и, может быть, если мне повезет, я уйду от всего этого с чемоданом наличных и оставлю всё позади».

Опустошающая победа.

Партридж бросил шляпу на кровать, вылил воду из кувшина в фарфоровую миску и принялся тереть лицо. Затем сменил повязку на руке.

В комнате стояла отвратительная вонь. Он решил, что запах доносится из уборной в переулке внизу, и закрыл окно. После этого Партридж упал на кровать, настолько обессиленный всем произошедшим за последнее время, что даже не понял, что находится в комнате не один.

До того момента, как дверь шкафа со скрипом приоткрылась и оттуда появилась темная фигура с пистолетом в руке, и тихий голос произнёс:

— Нейтан Партридж, я полагаю?

ГЛАВА 15

Джон Пеппер приближался к горам Суеверий и думал: «Теперь всё почти закончилось. Черт возьми, я сделал это. Каким-то образом мне это удалось. Я сделал свою работу и практически отыскал и отца, и сына. Может быть, я сошел с ума; может быть, я потерял остатки разума, но я это чувствую. Я почти ощущаю их запах и знаю, что здесь все и закончится».

Хотя боль охватывала его голову, как огненные муравьи человека, намазанного медом, Пеппер все еще был в состоянии мыслить трезво. И его мысли были острыми, сверкающими лучами солнечного света в этой пульсирующей болезненной темноте.

Наверно, если бы он был животным, то давно бы лег и умер. Но он мужчина и не мог сдаться.

У него были мозги, и они не переставали думать — пусть и вяло, пусть и неохотно, но они указывали ему путь, как уставший перст.

Боль приходила и уходила, сменяясь относительным благополучием, как времена года. И, как все времена года, зима, казалось, держалась дольше остальных и проходила тяжелее остальных.

Настойка опия уже не помогала, как прежде, и теперь Пеппер дозировал её не ложками, а глотками. Он уже опустошил половину бутылки. Опий помогал справиться с ноющими головными болями, которые отдавались напряжением в глазных яблоках.

Но он не мог справиться с острыми, режущими, как кинжал, болями, которые пронизывали его мозг и били по голове, как дубовое полено.

И проблема была в том, что с каждым днем промежуток между ними становился все меньше и меньше. Пеппер уже представлял себе, что его ждет: беспрерывная, мучительная агония, которая либо убьет его, либо сведет с ума. Без всякого облегчения. Постоянная, сводящая с ума боль.

Тропа к Дед-крику и горам Суеверий была чем-то выдернутым прямо из кошмара. Пеппер почти ничего не помнил, кроме обрывков воспоминаний, и не совсем понимал, что было реальностью, а что — опиумным сном. Только его железная воля смогла довести его сюда, на эти холмы, возвышающиеся над Дед-криком.

С трудом удерживаясь в седле, Пеппер закурил сигарету.

Покуривая, он смотрел вниз со сланцевого склона, сидя верхом на своём чалом. Дома и общественные здания цеплялись за эти дикие и вздымающиеся холмы, как грибы цепляются за пни деревьев.

Он видел, как поднимается пыль, слышал шум, вдыхал горячий и напряженный запах человеческого поселения. И где-то в его недрах прячутся Нейтан Партридж и, возможно, Черный Джейк.

Понимая, что у него осталось мало времени, чтобы сделать то, что нужно, Пеппер вздохнул и начал спускаться по склону.

В этот момент о камни прямо позади него щёлкнула пуля. Он слышал, как эхом отдается выстрел из винтовки.

Игра началась.

Его лошадь нервничала, и он никак не мог отвести ржущее животное в безопасное место. Она двигалась кругами, вздрагивала, то и дело замирала. Мимо маршала просвистело ещё несколько пуль, и он понял, что лишь вопрос времени, когда в него попадут. Он напрягся изо всех сил, натягивая поводья и впиваясь шпорами в бока, но лошадь не приходила в себя. В возможно, сам Пеппер был слишком ослаблен болью и плохими новостями, поэтому просто не мог справиться с ситуацией.

Потом щёлкнуло еще одно ружье, и чалый дёрнулся как раз вовремя, чтобы получить пулю прямо в голову. Кровь и кости хлынули из раны, веером оросив песок вокруг.

Пеппер спрыгнул и приземлился на твёрдую, пыльную землю.

Чалый лежал на боку. Он сделал несколько неровных вдохов и затих. Всё и так складывалось не очень хорошо, но еще хуже было то, что его винчестер лежал в седельной сумке и теперь был зажат под мертвым животным.

Без шляпы, чувствуя себя усталым, старым и измученным, Пеппер спрятался за камнями и убрался с линии огня. Он был пронизан болью и страданиями, и это не имело ничего общего с тем, что происходило в его черепе; все было связано с возрастом. Он чувствовал, с каким трудом гнутся конечности, и как трудно дышать.

Он оказался в ловушке.

Его загнали в высеченную в камне нишу. Внизу простиралась широкая открытая местность, а сверху нависал утес, откуда доносились выстрелы.

Он серьезно влип, и, похоже, выхода не было. Только если… да, стоило рискнуть. Собравшись с духом, Пеппер быстро пополз по каменистой земле к подножию утеса.

Еще несколько пуль разнесли камни вокруг него. Перед маршалом открылась пещера — или шахта, — вырубленная в склоне холма. Отверстие было небольшим, но человек мог проскользнуть туда на четвереньках. Похоже, когда-то оно было шире, но много лет назад рухнуло под дождем валунов и камней.

Пеппер смутно представлял себе, какие существа могут там обитать, но понимал, что выбора у него нет.

У него были только пистолеты. У стрелков — винтовки. Как и в тот день на ферме Партриджа, ему придётся заманить их поближе.

Так или иначе.

Он скользнул в дыру и увидел, что это действительно заброшенная шахта. Там до сих пор стояли старые потрескавшиеся стропила, поддерживающие крышу. Они были сильно искорежены и местами полуразломаны. Похоже, они не могли бы удержать даже мешок с кормом, не говоря уже о горе камней. Но каким-то образом подпорки всё ещё держались, и Пеппер надеялся, что они простоят ещё немного.

Внутри пещера была больше, но у дальней стены виднелось ещё одно обрушение. Пол усеян камнями и мусором. Помётом животных. Гнилыми досками. Осколками старого разбитого фонаря.

Крыша стонала, скрипела и шаталась. Пеппер вытащил кольты и стал ждать у входа.

Вскоре он услышал приглушенные голоса и топот сапог, приближающихся к шахте. Преследователи знали, где он, но не знали, жив он или мертв. Это было его преимуществом.

Голоса становились все отчетливее, и когда Пеппер их узнал, у него по спине пробежал холодок.

— Ты попал в него или нет, я спрашиваю? — произнес голос с отчётливым южным акцентом. — Ты серьёзно ранил нашего друга или думаешь, что он лежит в засаде, исполненный жгучей мести?

— Не знаю, — ответил грубый, низкий голос.

— В любом случае, дорогой братец, я подозреваю, что он находится в довольно опасном положении. Ты согласен с этим, Лайл?

— Ага, согласен.

«Господь милосердный, — подумал Пеппер. — Эти двое. Эти чертовы ублюдки».

У маршала с самого начала были на их счёт серьёзные подозрения. Но после того, что он обнаружил в холмах над Чимни-Флэтс, эти подозрения переросли в страшную и зловещую уверенность. Он знал, кто они такие, и знал, что лучше умрет, чем попадет в их руки. Голова снова начала болеть, но пока ещё несильно. Тело немного ныло от падения с лошади, а руки были исцарапаны острыми камнями.

— Эй, там, внутри, слышишь меня? — крикнул Кой Фаррен. — Ты ранен? Не бойся, мы пришли, чтобы помочь, чтобы оказать любую возможную услугу. Мы прогнали тех презренных бродяг, которые пытались причинить тебе вред. Ты можешь говорить? Ответь мне, друг мой! Нет смысла прятаться там, как паразит в норе. Никогда не знаешь, какие ужасные вещи могут случиться с человеком внутри шахты.

Пеппер стиснул зубы. Черт. Этот сукин сын, должно быть, решил, что маршал — полный кретин. Неужели Фаррен действительно думает, что Пеппер купится на это?

Голоса стихли, и, возможно, это было ещё хуже.

Он знал этих двоих и знал, что они просто так его не бросят. Они что-то задумали.

Пеппер ждал. Голова начала раскалываться.

«Не сейчас, Господи, не сейчас. Если я сейчас отключусь… то проснусь на вертеле. Не допусти этого, Господи. Пожалуйста, только не так…»

Всё началось с легкой головной боли, которая с каждой минутой всё нарастала, пока Пепперу не начало казаться, что его мозг сдавливает лапой какой-то дикий мощный зверь. Пальцы начало покалывать, руки онемели, и он не был уверен, продолжает ли сжимать кольты. Его зрение затуманилось, и все, казалось, пришло в движение; волны тошноты прокатились по телу, и маршала вырвало, и, возможно, он даже закричал.

Всё складывалось очень плохо: Пеппер не мог контролировать свои конечности; они судорожно дергались, оружие выпало, а зубы впились в нижнюю губу.

Словно за множество километров он услышал плывущий к нему, как в тумане, голос Коя Фаррена:

— Бросай своё оружие, и я приду тебе на помощь самым решительным образом. Даю тебе слово джентльмена из Вирджинии…

Он говорил что-то ещё, но Пеппер уже не слышал.

Он лежал на полу, свернувшись калачиком, изо рта текла слюна, один глаз был открыт и неподвижен, другой закрыт, веко дрожало. Его лицо было бесцветным, искаженным маской мучений.

Пеппера снова начало рвать, голова кружилась немилосердно, а земля и небо уже несколько раз поменялись местами.

Он слышал голоса, и что-то в его мозгу подсказывало ему, что сейчас разворачивается самый худший из всех возможных сценариев. Потом его схватили руки — огромные, мозолистые руки, — и он подумал о великане из сказки.

Потом он почувствовал на себе солнечный свет, головокружение прошло, и он лежал, просто глядя на эти злобные, отвратительные лица. Но он не мог вспомнить, кто они такие и как он оказался рядом с ними.

Тот, что поменьше ростом, произнёс:

— Ну и ну, да это сам маршал Пеппер во плоти. — Он щелкнул языком и ухмыльнулся оскалом зверя, которому самое место в клетке. — Да ты только посмотри на этого бедного, жалкого человека, Лайл! Я совершенно искренне верю, что он болен, что его сразили в самом расцвете его плодотворных лет…

После этого тот, что крупнее, подхватил его и понес куда-то, в то время как меньший все бубнил и бубнил тем певучим голосом, который укутывал Пеппера с головой, как одеяло.

И Пеппер потерял сознание.

* * *

— Ах ты, сукин сын! — пробурчал Партридж. — Да за такое тебе нужно пулю пустить в брюхо. Ты напугал меня до чёртиков!

— А я ведь даже и не старался, — произнёс чужак из шкафа. — По крайней мере, пока.

Партридж сидел на кровати в рубашке; пистолеты лежали неподалёку, но не настолько близко, чтобы он смог ими воспользоваться, если бы незнакомец был врагом, а не другом. Он сидел и смотрел на покрытое шрамами лицо и на эти серые, водянистые глаза, похожие на холодную подливку.

Длинные волосы, которые падали на плечи и свивались там, как спаривающиеся змеи. Их уже коснулась седина, словно поцелуй инея на обугленной земле. И эта клочковатая борода, которая выглядела так, будто в ней могла бы поместиться целая семья белок…

Малыш Кирби. Господь милосердный…

Партридж порылся в кармане пальто в поисках сигареты, но ничего не нашел. Кирби протянул ему сигарету и фляжку с виски. Партридж сделал глоток и закурил, не сводя с гостя глаз.

Он почувствовал, как на его лице расцветает улыбка, словно весенняя оттепель, разрушающая месяцы черного зимнего льда. Партридж не стал сопротивляться. После тюрьмы с каждым днём улыбаться становилось всё легче.

Он выпустил в воздух кольца дыма.

— И какого хрена ты ещё живой?

Кирби рассмеялся и сел на кровать рядом с Партриджем.

— Это так ты приветствуешь старого друга, деревенщина? А где твои манеры, Монстр Гила-Ривер?

Партридж покачал головой.

— Если ты призрак — говори быстро, что хотел, и исчезни, как дурной запах. Если нет… Господь милосердный, да ты не можешь быть живым!

— Но я жив и похотлив, как разгоряченная гончая с двумя членами, деревенщина.

— Как ты меня нашёл?

— Так же, как и любой удачливый охотник за головами — я видел, как ты шел по улицам. Но к тому времени, как я закончил мочиться, ты уже ушел. И я всё равно тебя отыскал, так что всё в порядке.

— Зачем ты пришёл?

— Я пришел, чтобы найти тебя, деревенщина. Ходили слухи, что ты направлялся в этот город.

Чёрт. Если Кирби слышал об этом, то, вероятно, слышали и все остальные. Тот факт, что Партридж до сих пор оставался жив и свободен, был еще одним свидетельством его удачливости.

— При нашей последней встрече твоя лошадь была без седока, — произнёс он.

Кирби запустил грязные пальцы в бороду, и, судя по исходящему от мужчины запаху, вши там водились целыми семьями.

— Это долгая и странная история, друг мой. Когда-нибудь, может быть, у нас будет время поласкать наши члены и обменяться любезностями, но не сейчас. Хотя я должен сказать тебе, чёртов деревенщина, что, безусловно, рад тебе. Да, я так счастлив видеть твое жестокое, убийственное лицо, что готов наделать себе в штаны.

Он наклонил голову к промежности и преувеличенно громко фыркнул.

— Черт, возможно, я уже это сделал. Ты готов помыть мне спинку, деревенщина? Клянусь, от неё несёт не приятнее, чем от дерьма в уборной.

Кирби был прав: вонь от него шла такая, что глаза слезились. Словно он собрал на себе все самые отвратительные запахи этого городка.

— Знаешь что, Малыш, пахнет от тебя просто ужасно. Насколько я помню, ты никогда особо не дружил с мылом и водой, но у меня для тебя сюрприз, — сказал Партридж. — Пока ты был в отъезде и трахал овец в горах, люди придумали новое изобретение. Оно называется «ванна».

— Серьёзно?! И на хрена она нужна?

Партридж расхохотался. Господи, как же редко он смеялся в последние месяцы и годы!

— Не надо мной подшучивать, деревенщина. Времена были тяжелые. Я уже несколько месяцев не видел мыла, и мне не стыдно в этом признаться. — Кирби сделал глоток виски. — А когда у нас будет время, я расскажу тебе о своём браке.

— Твоём?! Ты был женат? На женщине?!

— Нет, на своей любимой дырке в заборе! Хватит издеваться надо мной, чёртов янки! Да, на женщине. И, хочешь — верь, хочешь — нет, я мылся в ванне почти каждый день. А ночью… Да, деревенщина, моя кровать скрипела, раскачивалась, танцевала и пела. Конечно, я был в ней один, но пахло от меня очень приятно. — Кирби вздохнул и похлопал Партриджа по плечу. — Ты такой чертовски милый, что мне хочется тебя расцеловать. Но скажи мне, как, во имя всего святого, ты выжил после той Чарльстонской херни? Последнее, что я помню — тебя окружили со всех сторон.

Партридж быстро обрисовал картину.

Как расстреляли практически весь их отряд, и как они отплатили той же монетой. Как ушли только он и Риз Вебб с лошадью Кирби на привязи. Как Риз умер по дороге, и Партридж спрятал деньги. И как его потом арестовали.

— Газетчики назвали это «Чарльстонской резнёй», - закончил он.

— Да, я знаю, деревенщина. Ты не единственный, кто умеет читать.

— Серьёзно? — удивлённо вскинул брови Партридж. — А я и не подозревал. Не думал, что алабамское отребье учат азбуке.

— Это только подтверждает тот факт, что такому глупому канзасцу-янки лучше вообще не думать. Я читаю получше, чем ты, наверно; просто никогда не рассказывал. А ещё я умею мастерски дрочить, хочешь послушать?

— Спасибо, уверен, папаша тебя обучил всем премудростям, — покачал головой Партридж.

Кирби это показалось забавным, и он смеялся до тех пор, пока его лицо не покраснело, как висконсинская вишня, и он чуть не лопнул от хохота.

— Ох, деревенщина, ты просто нечто. — Он протянул Партриджу бутылку виски. — Но у нас нет времени на это дерьмо. Я имею в виду… Черт возьми, ты просто дятел! Половина Аризоны хочет поймать тебя и получить куш за твою задницу. Этот город кишит охотниками за головами, ты же сам знаешь. И лучше бы тебе убраться из города подобру-поздорову, пока ты снова не начал смотреть на этот мир сквозь прутья решётки.

И Партридж выложил ему все.

Кирби имел право знать: половина этих денег по праву принадлежала ему. Партридж рассказал ему о том, что Анна-Мария погибла при пожаре, а потом оказалась очень даже живой хозяйкой весьма доходного борделя.

Как она утверждала, что деньги были в сейфе на шахте под названием «Дюрант». Как он собирался отправиться туда этой ночью, чтобы забрать то, что принадлежало ему… и Кирби.

— Это ловушка, деревенщина, — сказал Кирби. — Я это чувствую всеми фибрами души, словно мне в задницу кто-то всунул палец и шевелит им там. Ты же и сам это понимаешь, не так ли?

— Подозреваю.

Кирби пожал плечами.

— Ну, думаю, с этого и надо начинать. Если ты в деле, то и я тоже. Если она прикупила себе такой бордель, значит, планирует остаться. Если что-то пойдет не так… мы вернемся за ней. Вот так.

— Я ей так и сказал.

— Нам лучше составить какой-никакой план, деревенщина. Но сначала я хочу опробовать то приспособление — ванну, — о котором ты говорил. Почему бы тебе не позаботиться об этом, а?

Кирби встал, потянулся и направился к двери.

— Ты куда? — спросил Партридж.

— В церковь, помолиться, — ответил Кирби и спустился вниз, в сортир, где он мог пообщаться со своим Господом.

* * *

Когда Партридж закрыл глаза, то увидел территориальную тюрьму в Юме.

И особенно отчетливо — как он сам умирал день за днем за этими высокими серыми стенами. Тюрьма была идеальным местом, чтобы потерять свою душу и, возможно, свою личность, и чтобы там выжить, нужно было в первую очередь отбросить всю свою человечность.

Чтобы добраться до тюрьмы, которая издалека напоминала просто груду необожжённого кирпича и гранита вперемежку с отчаянием, нужно было взобраться на холм.

Главные ворота представляли собой огромную двойную железную решётку, вставленную в овал, высеченный из светлого камня. Первое, что бросалось в глаза, когда тебя загоняли в этот битком набитый двор, были ряды двух- и трехэтажных строений с остроконечными крышами. По ночам они напоминали зазубренные шипы каких-то доисторических зверей, нежащихся в сухом зное и ждущих, когда жара немного спадёт, чтобы они могли проглотить тебя и поковыряться в зубах твоими костями.

Здесь было всё, что необходимо, для поддержания и контроля криминального сброда — столовая, зона отдыха, конюшня, склады и даже больница рядом с главным тюремным блоком. По другую сторону раскинулась тюремная «промышленность»: матрацная фабрика, вагонный завод, портняжная мастерская и кузница.

За воротами постоянно следили стражники с винтовками, стоявшие на стенах и башнях. На противоположной стороне от них стоял основной блок — массивное, длинное глинобитное здание без окон.

Дальше — железная дверь, которая выглядела так, будто ее вытащили из клетки с тигром. Вниз по каменному коридору с дверями камер по обе стороны. В камерах — вдоль стен два ряда коек, по три в высоту.

В камерах было сыро и прохладно даже летом. Шесть человек втиснуты в пространство размером два на три метра. Стены, казалось, пропитаны влагой и кишели насекомыми. Мужчины спали на тонком матрасе на железной койке, и этот матрас казался набитым камнями.

Первые несколько недель от этого матраса болело всё тело. Но через какое-то время человек начинал привыкать и уже ничего не чувствовал. Отхожее место представляло собой помойное ведро в углу, и если в камеру попадал новичок — или индеец, или мексиканец, или чернокожий — опорожнять его приходилось только ему.

В первое же утро Партридж прочувствовал это на собственной шкуре.

Охранники в серой форме вваливались в коридор, колотили дубинками по дверям камер и кричали:

— Просыпайтесь! Просыпайтесь! Просыпайтесь, чёртовы куски дерьма! Обувайтесь! Складывайте аккуратно одеяла! Сходите в туалет! Наступил очередной прекрасный день!

Один за другим мужчины делали то, что им было сказано, и по очереди гадили в помойное ведро. В камере Партриджа находились трое мексиканцев, отбывавших срок за грабеж, мескалеро-апачи, отбывавший пожизненный срок за убийство ножом шерифа округа, и двое белых — Карузо и Чемберс.

Чемберс был рассеянным идиотом с умом семилетнего ребенка. Он изнасиловал и убил школьную учительницу в Глоубе и, похоже, даже не понимал, почему оказался за решёткой. Он просто продолжал жить.

Карузо же считал себя стрелком и грабителем банков. Он утверждал, что ездил с бандой Джеймса-младшего, но Партридж сразу понял, что это полная чушь. Единственным реальным фактом о Карузо было то, что он убил из дробовика двух безоружных шахтеров и украл их лошадей… хотя, если послушать его рассказ, это была самая крупная перестрелка на территории Юты.

Кроме того, он был крупным, злобным и опасным. И он сразу же невзлюбил Партриджа, потому что тот был настоящим преступником, членом банды Гила-Ривер — в отличие от Карузо, который умел лишь языком молоть.

И Партридж это знал, и не выказывал Карузо никакого уважения.

В большинстве камер заключенные по очереди опорожняли помойное ведро, но только не в камере № 14 — камере Карузо. Обычно это делали мексиканцы, а иногда — Чемберс.

Мескалеро время от времени вызывался добровольцем, но никто его не заставлял, даже Карузо, потому что он был суровым малым, а глаза у него горели, как угли в доменной печи.

В то первое утро Карузо сказал:

— Партридж, опорожни ведро с дерьмом.

— Ладно, — кивнул Партридж. — Сегодня — я. А завтра — ты.

Карузо решил, что это шутка.

— Не-не, это не так работает. Ты — завтра и ты — в течение следующего месяца. Так что пошевеливайся.

Партридж не стал спорить.

Он поднял ведро и швырнул его в здоровяка, заливая того фекалиями и мочой. Карузо пришел в бешенство и стал похож на большого жирного гризли с зажатыми яйцами, выскочившего из своей берлоги. Он начал замахиваться…

Партридж сумел уклониться от первых двух ударов и дважды ударил Карузо по свиному уродливому рылу. Карузо ударил его сбоку в висок, а затем отбросил от себя измазанным в дерьме кулаком. Партридж вскочил на ноги прежде, чем Карузо успел его затоптать, подтянул этого здоровенного ублюдка к себе и пнул его в живот. Когда тот упал, Партридж чуть не снес ему голову с плеч.

В результате он провел десять дней в карцере, или «змеином логове», как его обычно называли.

Его посадили в яму на голый земляной пол в ножных кандалах, которые были прикованы к кольцевым болтам, вцементированным в пол. Ни матраса, ни одеяла. Никакого помойного ведра. Он питался зачерствевшим хлебом и водой и жил в собственных испражнениях.

«Логово» было полно насекомых, которых привлекали разлагающиеся фекалии, и Партридж проводил практически всё время, отмахиваясь от кусачих муравьев и жуков размером с его большой палец. Единственный свет, который падал в его камеру, исходил из вентиляционного отверстия в потолке, и то только в полдень.

Когда он вышел, его перевели в другую камеру, где заключенные делили между собой работу уборщика.

Шли годы, и он становился худощавым, но тренированным от дробления камней в гравий и расчистки кустарника вдоль реки. Он работал в бригаде по производству кирпичей. Он трудился в бригаде каменотесов. Вычищал камеры после чахоточников. Он строил стены и дороги и держался особняком. Он никому не доверял и не имел друзей. Другие заключенные знали, что он был именно тем, за кого себя выдавал, — просто человеком, который хотел отсидеть свой срок и выйти на свободу.

Он несколько раз ввязывался в драки, а однажды, разбивая камни, раскроил кувалдой голову заключенному, когда этот сукин сын намекнул на возможность их близких отношений. И его снова посадили в яму, на этот раз — на тридцать дней.

Годы текли медленно — ползли, как безногие ящерицы. Но они шли.

Анна-Мария несколько раз навещала его, и он никогда не был уверен, хорошо это или плохо. Это прерывало уже привычное течение вещей; это наводило его на мысли, которые мог бы иметь человек — настоящий человек, а не пленник. Животное в клетке. А он уже не был человеком и не мог думать о таких вещах.

После пяти лет каторжного труда и лишений он понял, что едва ли когда-то был человеком. Его единственным развлечением, казалось, было доведение себя до предела возможностей и открытие всё новых и новых пределов.

Он словно играл в игры с самим собой — как долго он сможет обходиться без воды, сколько тележек с камнями он сможет перекатить без перерыва, сколько дней он сможет провести без разговоров. Как долго он сможет задерживать дыхание? Как долго он сможет держать двадцатикилограммовый камень над головой в этой палящей жаре пустыни?

И так продолжалось до тех пор, пока однажды он не обнаружил, что может выдержать наказание и боль, которые убили бы других, более слабых духом и плотью людей.

Единственное, что доставляло ему удовольствие, — это смотреть, как въезжают и выезжают грузовые повозки. Они предоставляли десяток возможностей для побега, но Партридж не позволял себе даже думать о таких вещах. Подобные мысли только сделают его заключение более невыносимым.

А потом погибла Анна-Мария. Точнее, Партридж так думал.

И он начал размышлять о своих деньгах. Поэтому через пять лет он решил сбежать.

Однажды они работали у реки: разбивали камни вдоль русла. Солнце палило нещадно, и охранники изнемогали от жары.

В такие дни даже охранники не обращали на пленников особого внимания. В такую жару ни у кого не было сил бежать, да и куда они побегут в кандалах?

Побегу Партриджа способствовал Карузо.

В условленный момент Карузо и еще полдюжины заключенных набросились на охранников и принялись колотить их кувалдами. А затем забрали их винтовки.

Они сбросили с ног кандалы и бросились бежать. Именно этого и ждал Партридж. Он взял свою тележку и последовал их примеру. Так же, как и пять или шесть других человек.

Первая группа, возглавляемая Карузо, направилась на юг, намереваясь бежать в Мексику. Вторая группа пересекла реку и оказалась на равнинных пустошах Калифорнии. Партридж видел, как они исчезли среди грязного кустарника в мерцающем жаре пустыни. Он полагал, что когда бегство наконец будет замечено — вероятно, не раньше, чем через несколько часов, — отряды выследят две большие группы заключённых и, если повезет, он проскользнет мимо, как мышь сквозь щель.

Он побежал вниз по илистым отмелям и нырнул в реку Колорадо. Цепляясь изо всех сил за темный берег и густые спутанные заросли, он позволил течению увлечь себя в Юму.

К закату той же ночи, на их поимку была мобилизована, казалось, половина штата. Промокший и продрогший в тюремной униформе, Партридж тем не менее не вылезал из воды. Несколько раз он буквально погружался с головой в грязь и втягивал воздух через тростник, когда мимо проходили поисковые отряды.

Оказавшись в Юме, он под покровом темноты проскользнул на Южную Тихоокеанскую железнодорожную станцию. Ему нужно было как можно дальше уйти от этого района, и поезд казался вполне логичным решением.

На следующее утро, сразу после рассвета, со станции отправился локомотив, буксировавший два багажных вагона, три пассажирских вагона, почтовый экспресс-вагон и ряд грузовых вагонов. И был в них, по меньшей мере, один пассажир-безбилетник — Нейтан Партридж. Распластавшись, как паук на стене, высасывающий солнечный свет, он вцепился в крышу товарного вагона. Солнце с каждым часом поднималось еще выше и нагревало докрасна железную крышу, на которой можно было жарить сосиски.

Где-то рядом с Сентинелом сгоревший и практически обожжённый Партридж спрыгнул с крыши вагона прямо в пустыню, скатившись с холма в пересохшую пойму. Он не смел пошевелиться, пока поезд не скрылся из виду.

Затем поднялся в горы.

Он нашел источник, напился и искупался, жалея, что у него нет ничего, кроме выцветшей серо-белой полосатой одежды каторжника. Еды у него не было. Оружия не было. Ни черта не было.

Но он был свободен и взбирался все выше и выше в горы. Он решил, что чем дольше ему удастся ускользать от поискового отряда, тем больше у него шансов. К этому времени две другие группы, вероятно, уже были пойманы. Он находился в чертовски трудном положении.

И вот тогда провидение дало ему шанс.

Он шел вдоль ручья через лощину у подножия неровного склона. Наступала ночь, у него не было провизии, и он был голоден и измучен. Ручей вился и вился, и вскоре Партридж дошёл до плоской болотистой местности, которую он прорезал; комары там вились так густо, что из них можно было бы связать свитер. Но чуть дальше, у подножия скалистого холма, он увидел лошадь. Пятнистую кобылу.

Она заржала, когда он подошел поближе, а затем беззаботно вернулась к жеванию травы. Рядом раскинулся небольшой лагерь со спальным местом и почерневшим кофейником, стоявшим у потухшего костра.

В нескольких метрах от него, как мокрая тряпка, лежал человек.

Он был опухшим, раздутым, в черно-синих рубцах, как какая-нибудь экзотическая рептилия. Он был мертв, но не очень давно. Партридж решил, что его укусили гремучие змеи, и, судя по отметинам на руках и шее, их было немало.

Среди вещей лежали инструменты старателя. Вероятно, в поисках золота или серебра он втиснулся в некое ущелье и оказался прямиком в гнезде техасских гремучников. Вероятно, он успел доползти до лагеря, где и умер.

Партридж похоронил мужчину и начал перебирать его припасы.

Он поел консервированных помидоров, консервированной говядины и крекеров. С собой он забрал сигары погибшего, его оружие и лошадь.

В седельной сумке лежала одежда, и немного поработав иголками и нитками, — а этому он научился в тюремной мастерской, — у него оказался целый ворох одежды, которая прекрасно подходила ему по размеру. Партридж спрятал свое тюремное одеяние среди деревьев, повесил провизию на кобылу и отправился в путь.

А путь его лежал в Чимни-Флэтс.

* * *

— Это самая безумная история, которую я когда-либо слышал, — произнёс Малыш Кирби, когда они шли по изрытой колеями пыльной горной дороге к шахте «Дюрант». — Даже не знаю, верить ли в неё до конца.

После того, как в Чарльстоне в него стреляли — одна пуля попала ему в плечо, а вторая царапнула вдоль линии роста волос, — он вылетел из седла, как птенец, выброшенный из гнезда. Но, как и положено Кирби, он не просто свалился раненым на пыльную улицу, нет. Он вылетел из седла прямо в несколько тюков сена, лежавших возле конюшни. По странной прихоти Вселенной, сверху на него обрушился дождь из сухого сена, закрыв раненого с головой.

Только он об этом не знал, потому что моментально потерял сознание. Следующее, что он помнил — как лежит в мягкой постели, а женщина с глазами голубыми, как летнее небо, и губами полными и сладкими, как персики Джорджии, меняет повязку на его плече и промывает рану на голове.

— Говорю тебе, деревенщина, я думал, что попал в рай. Эту женщину с волосами цвета пшеничной мякины и сиськами, похожими на спелые дыни, звали Сэди Кросснер, и она была вдовой. Не повезло старику, подумал я тогда. Сэди подробно рассказала мне о своей жизни и пообещала присматривать за мной, пока я не почувствую себя лучше. Похоже, её не очень беспокоил тот факт, что я был обычным преступником. Она владела конюшней и неплохо зарабатывала на этом. Ещё она владела большим домом на заднем дворе, и сдавала там комнаты. Ей не хватало только мужчины. Она накормила меня, одела, а потом попросила жениться на ней.

У нее было несколько тройняшек, и все они были красивы, все белокуры и голубоглазы, с фарфорово-белой кожей. Как живые куклы. Только от них Кирби бросало в дрожь.

У них была неприятная привычка говорить все в унисон, как будто одна и та же мысль приходила в голову каждому из детей одновременно. Они ходили плечом к плечу, одновременно чихая, почесывая носы и даже зевая вместе. Они даже ели одновременно и ложки поднимали синхронно.

Как бы то ни было, Сэди попросила его жениться на ней, и Кирби, взвесив все варианты, согласился. Её друг-проповедник быстренько обстряпал дельце.

Кирби вытащил из кармана пачку табака и отрезал ножом кусочек.

— Да, деревенщина, Сэди была проклятой женщиной. При нашем первом знакомстве она была холодна, спокойна и напомнила мне змею, спящую в норе. Её сыновей — Питера, Пола и Прескотта, — я так никогда и не научился отличать друг от друга. Но как бы то ни было, в первую ночь в постели Сэди ожила, как кабан с раскаленным лезвием под яйцами. Она вытрахала меня до тех пор, пока я не превратилась в тряпичную куклу, а потом захотела продолжения. Она жаждала член, как собака жаждет кость. Ну, ты меня понимаешь. Черт возьми, я был счастливее, чем клещ на мошонке… Но постепенно мне начинало это нравиться всё меньше…

Жизнь Кирби текла своим чередом.

Мальчики стали называть его отцом, и он особенно не возражал. Но они по-прежнему оставались странными. Очень странными. И однажды Кирби заметил, что, помимо всего прочего, они любят собирать мёртвых животных. Это само по себе было не очень хорошо, а потом он ещё и узнал, что они не только собирали их, но и варили их мясо и мех в большом котле в сарае позади дома и склеивали вместе голые кости.

— Деревенщина, если бы ты это увидел, то оценил бы по достоинству. Стены этого старого сарая были сплошь увешены скелетами, которые они склеили сами: кошки, кролики, ящерицы, мыши, змеи и даже большая старая рысь. Однажды ночью я вошел туда со старой масляной лампой и увидел все своими глазами. Я чуть на месте не обмочился. Эти кости и черепа, злобно глядящие на тебя, как призраки… Черт. Я сказал Сэди, но она заявила, что уже знает. И не видит в этом ничего плохого. Но я-то видел.

Кирби решил, что по этим детям плачет исправительная колония. Ну, или хотя бы школа-интернат. Где будет строгий режим, свободное время по расписанию и все дела.

Кирби начал серьёзно беспокоиться. Эти дети точно не были нормальными. Они не ловили лягушек, не засовывали ужей в карманы — если, конечно, те не были уже мертвы… Они не бегали на речку рыбачить и не дразнили соседских девчонок. Они ходили в одинаковых вельветовых костюмах и коротких штанишках, как английские мальчишки, и всегда были чистенькими — аккуратно причесанными и красивыми, без сопливых носов и оббитых коленок. Кирби начал подумывать, что Сэди держит их в одинаковых коробках и каждое утро заводит ключиком.

— Черт возьми, деревенщина, я уже серьёзно начинал беспокоиться. Все это съедало меня изнутри, как соль в заднице.

Он покачал головой и сплюнул на землю табачный сок.

— Сэди все еще гладила мой член каждую ночь, требуя, чтобы он встал и отработал по полной. Как я уже говорил, эта женщина заводилась с пол-оборота. Но дело было в том, что она оказалась ничуть не лучше своих сопляков. Она тоже становилась странной. Если раньше она прыгала на моем члене и мяукала, как кошка, и пела, как попугай, то теперь просто лежала. Иногда мне казалось, что я трахаю кусок мяса. Это заставило меня думать, что все те оргазмы, которые были раньше, были просто игрой.

Примерно в это же время пропали пистолеты Кирби. Он не слишком забеспокоился, потому что рассчитывал навсегда от них избавиться. И все же ему это не понравилось, а Сэди и дети утверждали, что ничего не знают.

И учитывая то, что происходило, он не стал напирать.

Но однажды ночью, после того как Сэди должным образом поработала, и он оказался в райских кущах, храпя, как сломанная бензопила, он проснулся. Безо всякой причины. Просто резко проснулся, как будто знал, что что-то не так. Он на цыпочках подошел к двери, приоткрыл ее… И что же он увидел?

— Господи Боже мой, деревенщина… Вот они, все четверо, идут по коридору голые, как новорожденные, и несут свечи. Забеспокоился ли я? Да, черт возьми! Если бы мой член однажды ночью встал и убежал, я бы и то забеспокоился меньше. Так что, будучи любопытным сукиным сыном, я последовал за ними в подвал и дальше — в угольную. Я никогда там не был — Сэди утверждала, что потеряла ключ. И угадай, что я там увидел?

Посреди помещения располагался небольшой алтарь, и все четверо стояли перед ним на коленях. Повсюду горели и мерцали свечи, отбрасывая казавшиеся живыми тени.

В воздухе стоял неприятный, спёртый запах, сразу напомнивший Кирби мертвецкую. Их маленький алтарь был украшен костями, как и сарай на заднем дворе, только здесь были человеческие кости. Черепа, кости ног и рук и все такое прочее. Сложены и свалены в кучу, как щепки для растопки. Центральное место занимали разрисованные краской кости, украшенные бусами и перьями.

— Я чуть не обделал своё нижнее бельё, деревенщина. Дело в том, что они услышали меня, и следующее, что я помню, это то, что у старой Сэди оказался дробовик, и она заставила меня подняться на чердак и лечь в постель, где мальчики привязали меня, как брыкающегося бычка.

С каждой минутой это становилось всё более странным.

Но Кирби уже почти все понял. У них постоянно появлялись и исчезали жильцы — ковбои, шахтеры, бродяги, солдаты и прочие. Сэди постоянно продавала лошадей и паковала коробки с подержанной одеждой в церковь.

Черт, все сходилось. Кирби понял, что они с мальчишками время от времени убивали гостей, которых никто не хватится. Забирали у них наличные, продавали лошадей и все такое. А кости? Ну кто же, во имя всего святого, знал?!

Но Сэди ввела его в курс дела. Да, они убивали людей — в основном, отбросы общества. Делали им одолжение своим безумным образом мыслей. Но мальчикам нужен был отец, и она хотела, чтобы им стал Кирби.

«Черт возьми, эти мальчики нуждаются в руководстве, в мужском влиянии, — сказала она, — и они не могут тратить свое время на разговоры с отцом на алтаре — том, что был украшен, как рождественский подарок. Со временем, — сказала она Кирби, — ты примешь наш образ жизни и захочешь к нам присоединиться».

— Я рассказал эту историю одному умному парню, которого встретил в Дакоте, деревенщина. Он рылся там в поисках костей больших ящеров, которые, по его словам, плавали в море еще до библейских времен, — сказал Кирби. — Он сказал мне, что то, чем они занимаются, называется «поклонение предкам». Дикари постоянно так делают — помещают кости усопших в свои хижины и поклоняются им, как Иисусу или святым. Для белых это чертовски странно, а для них — абсолютно обыденно.

Следующие две недели Кирби абсолютно голый сидел взаперти в той комнате. И вот однажды вечером Сэди с мальчиками отправились на церковный ужин, а Кирби перегрыз веревку, как бобр кору, и сбежал к чертовой матери.

— Знаешь, деревенщина, Чарльстон — чертовски злой город, и я никогда не намерен туда возвращаться. Если тебе когда-нибудь нужно будет там задержаться, скажи мне. Уверен, я сумею найти тебе вариант получше.

История была захватывающей, но у Партриджа в голове крутились совсем другие мысли.

«Неужели я хоть на секунду поверю в то, что какой-то парень, которого я никогда раньше не видел, сразу вручит мне восемьдесят тысяч? Неужели я действительно в это поверю?»

Но как же он хотел в это верить, Господи…

Анна-Мария сказала, что когда-то любила его. Возможно, она действительно любила. Он верил в это вопреки собственному опыту; ему нужно было в это верить.

Они с Кирби добрались до высокогорной местности, следуя по извилистой неровной дороге через заросшие можжевельником склоны и возвышающиеся над ними голые вершины. Из земли торчали выступы и обломки скал, а по периметру дороги виднелись огромные рыжие валуны.

— Мы должны разобраться с тобой в некоторых моментах, деревенщина, — в конце концов сказал Кирби; его лицо скрывалось под тенью широкополой шляпы. — Ты любил эту девчонку, и, возможно, она тоже любила тебя. Но это было довольно давно. И теперь все по-другому. Здесь только ты и я, и Бог знает, что ждет нас там, наверху.

Глаза Партриджа сверкнули на осунувшемся лице, как обломки кремня, и он произнёс:

— Если у тебя есть план, Малыш, то сейчас самое время им поделиться.

Кирби промолчал.

Они ехали по этой дороге еще двадцать минут; наконец, деревья с кустарниками начали редеть, и сквозь листву стал виден дневной свет. Они были уже близко. Шахта должна располагаться прямо за поворотом.

Они подошли поближе и разглядели буровые вышки и шахтные копёры, от поверхности которых отражался солнечный свет.

— Теперь у нас два варианта: мы можем поехать прямо туда, — сказал Кирби, — а можем сделать все по-умному: затаиться за кустами и понаблюдать.

Они повели своих лошадей через скалы в лес, пока не нашли тенистую защищенную пещеру, где можно было привязать животных и не бояться, что они убегут.

Они двинулись через подлесок пешком, опасаясь, что через час или около того стемнеет; тени уже начали удлиняться и ползти, как извивающиеся щупальца.

Они с Кирби двигались как можно тише, но оба уже давно не охотились и никого не преследовали, поэтому звуки оказались гораздо громче, чем хотелось бы — под ногами хрустели листья и сухие ветки. Кирби чуть не наступил на большую древесную гремучку, растянувшуюся у подножия травянистого холма, и когда она загремела трещоткой и откинула назад смертоносную лопатообразную голову, он плюнул ей в глаза табачным соком, и змея скользнула прочь сквозь сосновые иголки и ветки.

Они вышли на край небольшого лесистого хребта, и солнце снова стало пригревать. Они смотрели вниз, в небольшую лодкообразную долину, густо поросшую деревьями — теперь уже не соснами, а густыми лиственными породами, листья которых окрасились в багряные, оранжевые и золотистые цвета от прохладных ночей в горах.

Прямо под ними расположилась шахта «Дюрант» — нагромождение лачуг и пандусов, надворных построек и рифленых крыш, копёров и навесов для подъемников. Там же стояли загоны с большими тягловыми лошадьми и выстроенные в ряд повозки.

Но дело было в том, что там, внизу, стояла мертвая тишина. Ничто не двигалось, не шевелилось и не дышало. Было лишь слышно, как ветер шелестит в кронах деревьев. По периметру поднимались огромные уродливые кучи шлака, а в воздухе стоял тяжёлый запах дыма, золы, химикатов и смазки.

«Как на кладбище», — подумал Партридж.

Шахта, которая должна была работать до самой темноты, молчала, как могила. А в таком месте, где деньги достают буквально из-под земли, не привыкли сидеть, сложа руки.

У Партриджа по спине пробежал холодок.

— Мне это совсем не нравится, — прошептал Кирби.

И вскоре они поняли причину.

Лучи солнца поменяли угол падения и начали отражаться от предметов внизу — и не только от кусков слюды и кварца, железа и стекла, но и от стволов винтовок. Винтовок, которые держали люди, прячущиеся среди зданий, загонов и скал. Люди, которые сидели в засаде и ждали.

— Всё-таки подстава, — хмыкнул Кирби. — Наверно, нужно им намекнуть, что мы уже приехали.

Мысль была безумной, но Партридж был достаточно взбешён, чтобы пойти на поводу у Кирби.

Кирби вскинул винтовку и дважды выстрелил. Сидевшие в засаде даже не поняли, откуда были выстрелы, и начали палить в белый свет, как в копеечку, тем самым раскрывая свои позиции.

Некоторые из них встали и начали стрелять в сторону дороги, другие поливали пулями холмы. Партридж прикинул, что противников было не меньше двадцати, а может, и больше.

Но уже через две-три минуты Кирби со своим «Генри» и Партридж с «Винчестером» проредили их ряды на добрый десяток. Они постоянно перебегали на новую позицию и вносили еще больше сумятицы.

В конце концов, они перестали стрелять и начали просто наблюдать за неразберихой внизу. Наконец, какой-то большой и злобный сукин сын поднялся и начал что-то кричать.

— Кажется, нам пора валить, — заметил Кирби.

И в этот самый момент они услышали, как по дороге приближаются всадники. Отряд? Трудно было сказать; в поле зрения появились лишь четверо, и Партридж увидел, что трое из них были одеты как воины-апачи, а четвертый носил чёрную широкополую шляпу и плащ цвета хаки, который развевался вокруг него, как флаг на высоком шесте. У него были жесткие седые волосы, рассыпавшиеся по плечам, как вьющиеся лозы.

Партридж не сводил глаз с этого человека, и по спине у него побежали мурашки.

Было в нём что-то, что-то…

— Перестаньте стрелять!

Это прокричал Глен Маккол — суровый управляющий шахты «Дюрант». Конечно, его никто не послушал. Стрелки опустошали обоймы так быстро, насколько позволяло их оружие.

Выброшенные из стволов пули летали в воздухе, отражая лучи послеполуденного солнца. Стрелки перезаряжали винтовки, не останавливаясь. Макколл, стоя на коленях за осколком скалы, призывал их прекратить стрелять, но они не останавливались. Может быть, они не слышали его из-за треска и грохота винтовок, а может, просто испугались. Эти люди были шахтерами, обычными рабочими, а не профессионалами.

Большинство из них носили винтовки на плече, но очень немногие когда-либо использовали их против другого человека. От зрелища своих друзей, распростертых в траве — с дырами в животе, с пулями в голове, пущенными с идеальной точностью этими ублюдками на хребте — что-то щёлкнуло у них в голове, затопив разум страхом и паранойей.

В конце концов, Макколл не выдержал и вскочил на ноги, подставляя себя под огонь, но к тому моменту ему уже было плевать.

— Прекратите стрелять, чёртовы засранцы! — закричал он, вырывая винтовки у нескольких человек и швыряя их на землю.

И вот это возымело эффект.

Джонни Макс Сильвер сказал Макколу, что в их шахту направляется беглый преступник, собравшийся ограбить контору казначея. Именно так ему всё преподнесли.

Как он остановит этого человека, зависит только от него. У Макколла оставалось очень мало времени, чтобы подготовить приличное ополчение. Он собрал всех рабочих, которые были на местах, и куда это его привело?

Господь милосердный…

Около дюжины убитых, еще трое или четверо тяжело ранены. Повсюду были разбрызганы кровь, мозги и осколки черепа. Мужчины стонали. Мужчины всхлипывали. Мужчин тошнило от вида кровавой бойни.

Макколл посмотрел вверх, на границу подлеска, зная, что тот, кто был там, уже сбежал.

— Итак, — произнёс он. — Те из вас, кто умеет ездить верхом, вперёд! Мы отправляемся за этими ублюдками. — Он посмотрел на двух мужчин, которых сильно трясло. От них не будет никакой пользы. — Вы двое! Погрузите раненых на повозку и отвезите их в Дед-крик. Все остальные — за мной!

Примерно в это же время на дорогу, ведущую в долину, спустились четыре всадника.

— Господи, — произнёс один из мужчин. — Чёртовы индейцы!

Маккол повернул голову и не смог поверить собственным глазам.

Индейцы-апачи под предводительством белого.

И снова началась стрельба.

* * *

Было уже темно, когда Джон Пеппер пришёл в себя.

Он очнулся в панике; в голове у него стучало, он понимал, что надежно связан, и, хоть убей, никак не мог вспомнить, как очутился здесь. Он помнил, как ехал в горы, кружил вокруг Дед-крика, а потом…

Что же, во имя всего святого, произошло потом?!

«Вот видишь, идиот, — подумал он, — вот до чего ты докатился. Ты думал, что у тебя остался последний шанс, но ты был совершенно неправ. У тебя не осталось ничего, и посмотри, к чему тебя это привело, посмотри…»

Пеппер огляделся вокруг; это было нелегко, потому что зрение на левом глазу было затуманено, а правый не хотел прекращать слезиться. Похоже, теперь это состояние стало постоянным.

Вся левая сторона его тела безумно колола, как будто муравьи забрались под кожу и сновали под ней. На самом деле, она не только колола, но он даже не чувствовал свою левую руку, а левая нога была похожа на деревянный протез, который кто-то пришил ему в шутку. Даже если бы его не связали, он понимал, что не смог бы встать. Его лицо онемело, и когда он попытался пошевелить губами, чтобы к мышцам прилило хоть немного крови, оно оказалось холодным и бесчувственным.

На этот раз он действительно попал в передрягу.

Господи, и что это за запах?!

Правый глаз перестал слезиться, и он смог сосредоточиться, но только собрав всю силу воли в кулак. Пеппер увидел старую повозку, и его мозг, по-прежнему неплохо работающий, со страхом напомнил ему, кому она принадлежит, и кто держит его в плену.

Солнце клонилось к закату, и на земле лежали густые тени.

Пеппер лежал на небольшом лугу, окруженном со всех сторон стеной деревьев. Горел костер.

Мужчина заставил себя поднять голову и оглядеться.

— Рад, что вы смогли присоединиться к нам, маршал, — сказал Кой Фаррен, поправляя потертую шляпу-котелок на узкой голове. — Мне кажется, вы в плохом состоянии и отчаянно нуждаетесь в немедленной медицинской помощи. И поверьте мне, сэр, мое христианское сердце искренне сочувствует вашим очевидным страданиям. Но я чувствую, что ваше положение, увы, безвыходно. Ты согласен со мной в этом, Лайл?

Джон Лайл стоял возле повозки и точил боевой нож о камень. Он скрежетал зубами, и его глаза горели диким и голодным огнём.

— Ага, согласен. Положение безвыходное.

Пепперу пришлось проглотить страх, который скрутился у него в животе. На языке остался лишь отвратительный металлический привкус. Он попытался заговорить, но, похоже, просто не знал, как это сделать. Его губы казались резиновыми, а язык — просто мокрым куском ткани.

Он вспомнил доктора из Чимни-Флэтс — видел перед собой его лицо, но не помнило имени… Доктор говорил ему, что вскоре Пепперу стоит ожидать либо инсульта, либо массивного кровоизлияния.

Пеппер понял, что это уже произошло, и пожалел, что не умер.

Всю свою жизнь он мечтал умереть легкой смертью. Если не быстрой, то хотя бы как мужчина. С достоинством и гордостью. А теперь… Господи, да он обделался, как маленький мальчик! Никакого шанса на самоуважение.

— Конечно, — сказал Кой Фаррен, — вы, наверное, задаётесь вопросом: позволим ли мы вам умереть медленной и уродливой смертью или ускорим ход событий. Вы ведь думаете об этом, сэр? Конечно, думаете. По правде говоря, я еще не принял окончательного решения. Но даже сейчас, когда мы говорим, шестерёнки в моём мозгу вертятся и вертятся. Может, мне просто позволить Лайлу перерезать вам горло? Тебе бы это понравилось, правда, Лайл?

Джон Лайл довольно хрюкнул.

— Ага, понравилось бы.

В фургоне кто-то был, Пеппер это прекрасно слышал. Еще один пленник? Еще одна жертва? Может быть. Пеппер отчетливо помнил свою первую встречу с этими выродками.

Разве Кой не говорил что-то о том, что его мать и отец были в фургоне, или это была просто очередная чушь от человека, который извергал ее, как фонтан — воду?

Кой почесал жиденькую бородку.

— Хм, хм, хм. Что же нам делать, что делать…

Пеппера тошнило от запаха, исходившего от этого человека, — и не только от запаха вонючего немытого тела, но и еще более въевшегося запаха крови и старого мяса. Отвратительного запаха. И весь лагерь сейчас пах именно так — как на бойне… или в морге.

— Я мог бы играть с вами, как кошка с мышью, медленно и очень болезненно. Я, как известно, занимаюсь подобными практиками, да, сэр. — Фаррен вытащил из-под пальто почерневшую трубку и неторопливо набил ее табаком. Затем зажёг её, затянулся и выпустил дым изо рта и ноздрей. — Но должен ли я делать это медленно? Вот в чем вопрос. Вы в ужасной форме, маршал, но вы по-прежнему остаётесь отчаянным и опасным законником. Мысль о том, чтобы повернуться к вам спиной, пробирает меня до костей. А тебя пробирает, Лайл?

— Ага, до самых косточек, — пробурчал Лайл.

Пеппер сконцентрировал все свои усилия на том, чтобы заговорить. В этот момент он ничего не хотел сильнее. Губы по-прежнему были деревянными, но уже могли шевелиться. Язык казался неуклюжим, но Пеппер решил, что справится. Он открыл рот, и из него вырвался сухой хрип.

Кой Фаррен вынул изо рта трубку и наклонил голову так, чтобы его ухо оказалось на несколько сантиметров ближе к маршалу.

— Что вы сказали, мистер Пеппер?

Пеппер собрал воедино все силы, всю стойкость, что в нём сейчас была.

— Иди ты на хрен… мудак чёртов… сукин сын…

Кой Фаррен отшатнулся, как от пощечины, изобразил потрясение и приложил грязные пальцы одной руки к губам.

— Ой-ёй-ёй, — сказал он. — Господь милосердный. Боже мой! Таких непристойностей мои уши никогда не слышали. Как вам не стыдно, маршал. Позор, позор! Ненормативная лексика — это признак слабого ума.

Джон Лайл сделал несколько шагов вперед, держа нож наготове, но Кой остановил его взмахом руки.

Он снова затянулся трубкой и окинул пленника взглядом.

— В старые добрые времена, маршал, еще в Вирджинии, до того, как эти проклятые янки разнесли в клочья моё имущество, у меня был раб по имени Джим Генри. Хороший негр. Большой и мощный — просто гора мускулов, — и кожа восхитительного шоколадно-коричневого цвета. Прекрасное создание. Но гордый и свободомыслящий.

Фаррен покачал головой и прищелкнул языком.

— Я сказал, что не могу позволить ему обращаться ко мне таким высокомерным тоном. Я приказывал, умолял, уговаривал. Я даже наказывал его кнутом и тем, что спал с его женщиной и принуждал ее к самым отвратительным поступкам. И все же Джим Генри не сдавался. Ну и что честному белому человеку делать с таким негром? Вот скажите мне, маршал?

Пеппер даже не стал пытаться. Этот человек был ничем иным, как человеческой грязью. Думать о какой-то мести этому чудовищу было бессмысленно. Нельзя наказать гремучую змею за то, что она змея, или гризли за то, что он медведь, или паука за то, что он высасывает свою добычу досуха.

Поэтому нельзя было надеяться наказать Коя Фаррена за то, что он был монстром. Рожденный таким или воспитанный — это уже не имело значения, ибо он действительно был чудовищем. Все, что можно было сделать, это пристрелить его, как бешеную собаку, и покончить с этим. Пеппер очень хотел оказаться тем, кто выпустит последнюю пулю.

Кой снова раскурил трубку.

— Как я уже говорил, старый Джим Генри не понимал ни мягкого убеждения, ни жесткой дисциплины. В те далекие времена здесь находилась прекрасная плантация, которой владел и управлял замечательный, образованный джентльмен по имени Перл. Гораций Перл. Возможно, вы знакомы с его семьей и их обширными, грандиозными владениями? Нет? Впрочем, неважно. Мистер Перл был любезным и образованным человеком, говорил на нескольких языках и даже получил несколько дипломов в престижных университетах. О его гостеприимстве ходили легенды. Кроме того, у него была целая армия негров, обрабатывающих хлопковые плантации.

Кой ухмыльнулся, вспоминая былые деньки.

— В общем, мистер Перл много путешествовал, особенно на Восток, где у его семьи тоже были владения. И, находясь там, он подвергался некоторым, скажем так, экзотическим практикам.

— И когда я окончательно разозлился на Джима Генри, то отослал его к мистеру Перлу на неопределенный срок. Мистер Перл был в некотором роде распутником, как я уже говорил, и предавался некоторым порокам, которые строго запрещены библией. У него был особый вкус к рослым, сильным неграм; у него просто слюнки текли при одном их виде. В общем, дорогой мистер Перл оказывал Джиму Генри свое неприличное и мерзкое внимание. И Джим Генри вернулся ко мне изменившимся. Он съежился и целовал мне ноги, когда я снова впустил его в дом. Я понял, что ему не очень понравились ночные встречи с мистером Перлом, и он находил их нечестивыми и богохульными.

Солнце садилось, окрашивая западный горизонт в красный цвет — кровью и оранжевый — обещанием. Лицо Коя Фаррена представляло собой лабиринт движущихся теней, что придавало ему определенно ненормальный, скелетоподобный вид.

Он постучал трубкой о колено.

— Конечно, вы задаетесь вопросом, сэр, в чем смысл этого несколько странного повествования. Молитесь, скажу я вам. Даже для самых гордых и злобных людей существует наказание, которое поставит их на колени и превратит в рыдающих младенцев. Такое наказание существует и для вас, маршал.

Пеппер не хотел знать, что это было за наказание; он только надеялся, что умрет быстро. Ибо смерть была бы сейчас благословением. Не только из-за его физического состояния, но и из-за какого-то дикого плана, который даже сейчас зрел в мозге Коя Фаррена.

— Маршал, я когда-нибудь рассказывал вам о матушке Фаррен? О её особенностях? О её… аномалиях, скажем так? И о том, как война, несомненно, усилила их? Нет? Хм…

Он походил взад-вперед, потом постучал пальцем по носу, а Пеппер смотрел на него со всей ненавистью, на какую был способен.

— Да, сэр, — произнёс наконец Кой, — думаю, что сегодня вечером я представлю вас матушке Фаррен. Отличная идея. Я уверен, что вы найдете эту встречу очень… откровенной. Да, после неё вы уже никогда не будете прежним…

* * *

— Думаю, нам лучше убраться с дороги, — произнёс Кирби.

Партридж тоже об этом думал. Он слышал вдалеке топот приближающихся копыт — и довольно много, судя по звуку. Стрелки на шахте, без сомнения, бросились за ними для последней атаки. Партриджу не нравилась мысль о продолжающейся перестрелке в темноте с превосходящим их по силам противником.

— Согласен, — кивнул он и повел своего коня в лес, где подлесок был густым и заросшим, поэтому двигаться можно было лишь медленным шагом.

Через некоторое время они спешились и повели лошадей под уздцы. Вокруг деревьев, через овраги, вверх по заросшим кустарником склонам. В темноте лес казался почти непроходимым из-за внезапных ущелий и выступающих скал. Становилось холодно, и над переплетёнными над головами ветвями стали проступать звезды. Не было слышно ни жужжания насекомых, ни посторонних звуков, ни крадущихся вдали животных.

Через некоторое время мужчины остановились и закурили.

Примерно в это же время внизу, на дороге, они услышали одинокого всадника, мчащегося к Дед-крику, а всего в нескольких минутах позади него — дюжину всадников, которые, очевидно, за ним охотились.

— Должно быть, это всё, что осталось от тех индейцев, — предположил Кирби. — Скорее всего, деревенщина, они даже не знают, что на них напали мы.

Партридж решил, что в этом есть смысл.

Но сейчас это не имело для него особого значения. Ему ужасно хотелось доверять Анне-Марии. Может быть, он нуждался в ней больше, чем в чем-либо еще, и теперь это чувство превратилось в пепел.

Она послала его прямиком в засаду, и ничто в мире не заставит его поверить, что это не было сделано с одной-единственной целью — избавиться от него.

«Ладно, сука, — подумал он. — Ладно. Я дал тебе шанс. Я поверил тебе, а ты меня подставила. Что ж, придётся снова к тебе наведаться».

У них пока не было никакого реального плана, но Партридж решил, что они затаятся на некоторое время, а потом поедут в город и нападут на «Египетский отель». И кто бы ни стал между ним и Анной-Марией, он умрет мучительной смертью. Теперь другого выхода не было. Это должно закончиться именно так.

— Глянь-ка туда, — кивнул Кирби. — Видишь?

Партридж обернулся. Вдали, ближе к городу, горел костер. Это может быть как хорошо, так и плохо.

— Что скажешь? Подойдём, посмотрим? — предложил Кирби. — Если все в порядке, мы могли бы погреться у этого костра по-дружески и подумать, что делать дальше.

Они отвели лошадей вниз и привязали их на приличном расстоянии. Затем спустились по заросшему кустарником склону холма и вышли на опушку леса.

Там стояла старая повозка и горел костер. Они увидели двух мужчин, стоявших плечом к плечу, и третьего, который явно был связан.

— Чёрт побери, — прошептал Кирби. — Ты это видишь?

Партриджу происходящее совсем не нравилось.

— Слышишь запах?

— Ага.

Они оба прекрасно знали этот запах. Запах смерти.

Но запах и вид мужчин были не самым худшим; связанный человек перед ними — вот что наводило на кошмарные мысли.

— Похоже, они поймали заложника, — сказал Кирби. — Бедный ублюдок. Готов совершить доброе дело, деревенщина?

Партридж был готов.

— Надеюсь, вы найдёте этому хорошее объяснение, — произнёс Партридж, обойдя фургон, с такой ненавистью в голосе, которая могла бы убить пробегавшую мимо полёвку.

Партридж направил «винчестер» на тощего мужчину, стоявшего возле костра. Тот был худым, как скелет, с лицом грызуна и слишком большим количеством длинных желтых зубов во рту. Одет он был в потрёпанный плащ, а на боку у мужчины висел «ремингтон» в самодельной кобуре.

— Ну, так что? Нет объяснения? Вы, придурки, мало что можете сказать по этому поводу, не так ли? — Он сердито посмотрел на тощего. — Лучше скажи своему большому другу у фургона, что если он не перестанет играть с ножом, мне придется снести эту уродливую шайбу, которую он называет головой, с его гребаных плеч.

Великан у повозки нож не бросил.

Он продолжал стоять, не шевелясь, огромный и неуклюжий. На нем была безрукавка из бобровой шкуры — такая же засаленная и грязная, как и он сам, а голые руки напоминали двух толстенных питонов. Мускулы перекатывались под толстой кожей. Он ухмылялся из-под лохматой бороды, и его зубы были остры, как лезвия ножей. Он был похож на дикаря из дешевого романа. Внезапно великан сделал шаг вперёд.

— Лайл, — произнёс худощавый, — нам лучше…

Но Партридж не стал ждать. Он выстрелил прямо над головой дикаря. Тот даже глазом не моргнул, но остановился.

Партридж хотел убить его. Что-то внутри него требовало этого незамедлительно. Потому что это… это было отвратительно, это было преступно, Боже правый, это была пародия на что-то даже отдаленно человеческое или приличное.

Внутри него стало холодно и мрачно. Такие вещи, как милосердие, сострадание и порядочность, исчезли. Потому что то, что он видел перед собой, требовало действия. Оно требовало, чтобы его стерли, убрали, раздавили. Партридж собрал всю силу воли, чтобы не застрелить этих ублюдков прямо на месте.

Господи, этот запах…

Он был внутри него и снаружи. Он цеплялся к коже, как едкий туман.

Партридж испытывал ужас и отвращение. Немыслимое отвращение. Он не мог поверить своим глазам. Слов, чтобы должным образом передать его ужас, его гнев, его абсолютное отвращение к этому кошмару, просто не существовало.

Связанный у костра мужчина — это плохо. Два извращённых, ненормальных урода — еще хуже. Но и сам лагерь… Господь милосердный, такого быть не должно.

Неподалёку висели тела двух женщин: одной толстушки, а второй — тощей, как смерти. Им отрезали головы, вспороли от шеи до промежности, выпотрошили и подвесили, как скот на бойне. Сами тела были привязаны вверх ногами к двум крестообразным конструкциям, напоминавшим приспособления для пугал: лодыжки туго примотаны верёвкой к верхним планкам, а запястья — к нижним. Их плоть была выбеленно-белой, бескровной. Партридж заглянул внутрь вспоротых тел и увидел, что все внутренности вычищены, а сама плоть тщательно вымыта, как у цыплёнка перед запеканием.

Кирби стоял у Партриджа за спиной, держа винтовку наготове и с отвращением глядя перед собой.

— Что это, мыть вашу, такое? — прохрипел он, словно во рту внезапно пересохло.

— Мясная лавка, — сказал Партридж, и впервые за много лет ему захотелось заплакать. Это было слишком. — Малыш… эти бочки… как думаешь, что в них?

Кирби с трудом сглотнул и попытался облизать губы. У дальнего края повозки стояли три бочки. Кирби поддел дулом винтовки крышки и сорвал их одну за другой.

Он чиркнул спичкой о латунную трубку винтовки. Но стоило ему заглянуть внутрь, как у него затряслась нижняя губа, он резко отвернулся, выронил спичку и прицелился в здоровяка.

— Там… там внутренности, Нейт… а в этой… Господи… в этой — женские головы. — Он держал себя в руках, как мог. — Вы, парни, жрёте людей? Больные ублюдки.

Партридж посмотрел на худого, и его едкий взгляд мог бы расплавить чугун.

— Полагаю, вечеринка окончена, потому что сейчас вы оба отправитесь к своему создателю.

— Когда я был ещё мальчиком и жил в Алабаме, — произнёс Кирби, — у меня была бабушка, которая любила рассказывать нам, молодым, страшные истории о существах, живущих в горах. О созданиях, которые выглядят как люди, но ими не являются. Она рассказывала, что эти чудовища любят убивать других людей. Черт возьми, я даже не догадывался, что мне посчастливится встретить кого-то их них.

Кой Фаррен не мог стереть развратную улыбку со своего лица.

— Джентльмены, этому есть очень логичное объяснение. Клянусь вам. И если вы только дадите мне немного времени, я вам всё объясню…

— Закрой на хрен пасть! — рявкнул Партридж.

— Прошу вас, сэр, умоляю. Меня зовут Кой Фаррен, а это — мой дорогой брат…

— Я же велел тебе заткнуться, черт побери, — прорычал Партридж, — и я не шутил. — Он сплюнул на землю. — Мудак.

Связанный человек пошевелился, пытаясь освободиться от пут. Он стонал и пытался заговорить, но получались лишь неразборчивые булькающие звуки.

Партридж представил себе, что кипит в большом почерневшем от пламени котле, подвешенном на треноге над огнем. От варева пахло сладким, пряным и нездоровым, от чего к горлу подкатывала тошнота.

— Он должен был стать вашим следующим блюдом? — дрожа от ярости, спросил Партридж. — Так?!

— Это же безумие, полное безумие, — протянул Кой Фаррен и попытался как можно быстрее выхватить из кобуры оружие.

Но он так и не успел выстрелить, потому что Партридж выстрелил ему в грудь, перезарядил и проделал дыру в животе. Фаррен развернулся вполоборота, разбрызгивая кровь, визжа и щелкая зубами.

Партридж в последний раз перезарядил и всадил ему пулю в затылок. Лицо Коя Фаррена оторвалось от расколотого черепа, и было слышно, как мясо и кости разбрызгиваются по листве.

Он упал, раскинув руки, прямо в костёр, перевернув большой котел и выплеснув его мерзкое содержимое в огонь, где оно зашипело и задымилось, как и сам труп, мертвое лицо которого оказалось прямо на углях.

Здоровяк бросился вперед, выставив блеснувший в лунном свете нож. Прежде чем Партридж успел выстрелить или хотя бы подумать об этом, Кирби начал стрелять из своей винтовки. Четыре пули вошли в этого большого сукина сына, но даже не замедлили его. Он бросился на Партриджа и вонзил нож ему в бок. Истекая кровью и завывая, как дикое животное, он вытащил нож и замахнулся для следующего удара, но вдруг его затылок разлетелся на кровавое конфетти. Выстрел винтовки Кирби с близкого расстояния тут же положил ему конец.

Партридж оттолкнул остывающее тело в сторону.

Лезвие было настолько острым, что легко распотрошило бы все внутренности. Но по милости Божьей, нож скользнул по касательной и лишь оцарапал рёбра. Но рана все еще кровоточила и чертовски болела. Партридж поднялся на ноги, задыхаясь и ругаясь под нос, прижав растопыренные пальцы к боку.

— Вот чёрт, деревенщина, — скривился Кирби. — Чёрт побери! Да ты весь…

Но закончить он не успел.

Позже Партридж так и не понял, что именно произошло в этот момент. Когда дикарь-великан бросился на него, он услышал какой-то звук из фургона… шорох, волочение, что-то еще. А потом этот псих набросился на него.

Потом он умер, Партридж поднялся на ноги, Кирби начал говорить, а потом… а потом дверь в задней части фургона распахнулась — всего в полутора метрах от того места, где стоял Кирби.

Партридж разглядел какое-то движение… силуэт, тень, призрак… и лунный свет, мерцающий на смертоносной бритвенной стали, а затем эта сталь погрузилась в шею Кирби, почти обезглавив его. Все еще давясь словами, он сложился пополам и рухнул в траву.

Когда Партридж подбежал к Кирби, он уже был одной ногой в могиле. Кровь пузырилась на его губах, дыхание прерывалось, а через несколько секунд взгляд полностью остановился и глаза остекленели.

Партридж закричал, чуть не свихнувшись на месте.

Затем он схватил винчестер, не обращая внимания на боль, пронзившую его бок, словно острие зазубренного копья, и вытащил из костра горящее бревно. Связанный мужчина за его спиной издавал ужасные скулящие звуки.

Но Партридж не мог думать об этом сейчас. Он обошел фургон сзади и бросил бревно прямо в открытую дверь. Пламя прекрасно осветило все вокруг. Фургон был набит тяжелыми мешками, деревянными ящиками и еще несколькими бочонками.

С потолка, прикреплённые на проволоке, свисали куски мяса и человеческие конечности, высушенные и засоленные, мумифицированные и сморщенные, болтающиеся, как сосиски в витрине мясной лавки. Все они слегка покачивались и поворачивались вокруг своей оси. Их были десятки. А сразу за этими ужасами — изъеденный молью красный бархатный занавес, выцветший и заплесневелый. Партридж поднял винчестер и уже собрался выпустить в него парочку пуль, когда…

Когда на него выскочило существо, больше напоминавшее ходячий скелет. В иссушенном кулаке оно держало мясницкий тесак. Череп был обтянул тонкой сморщенной кожей, а из-за обвисших губ выглядывали острые пожелтевший зубы и чёрные гнилые дёсна. Голову венчал безумный паклеобразный парик из белых волос, а глаза… глаза были желтыми, сверкающими и полными животной ярости, как у бешеного волка.

Тварь была обнажена, если не считать гниющих остатков платья; пара обвисших грудей раскачивалась из стороны в сторону, пока она… пока она карабкалась вперед, двигаясь со смертоносной настойчивостью, которая говорила Партриджу о том, что он был для нее не более чем мясом.

Он выстрелил ей в грудь, а когда она отпрянула, пронзительно взвизгнув, он продолжил стрелять, пока винчестер не опустел. Она упала замертво на ящики и соскользнула вперед, свалившись с задней части фургона бесформенной кучей костей и гнилостной плоти.

Полено все еще горело, создавая жуткое шоу дрожащих теней. Несколько дерюжных мешков уже занялись от огня, и языки пламени пробовали на вкус рваную занавеску. А за ней, в этой черной и зловещей оболочке вони склепа, виднелась еще одна фигура.

Это был усаженный в кресло и прислонённый к стене человек. Одет он был в форму майора Конфедерации — если не считать того, что униформа истлела и покрылась плесенью. В мерцающем свете костра Партридж увидел его и понял, что он не представляет никакой угрозы.

Он уже давно был мёртв.

Просто мумия, которую плохо забальзамировали несколько лет назад; его кожа напоминала тонкую и крошащуюся пергаментную бумагу, а череп был изъеден бесчисленными отверстиями. Пламя продолжало разгораться, и глава рода Фарренов принял, наконец, положенное забвение.

Партридж попятился к костру. Обессиленный. Дрожащий. Отчаявшийся. Он подошёл к тому месту, где лежал связанный человек. С каким-то невероятным усилием он перерезал веревки, и человек чуть не упал прямо на него. Он был одет в плащ и кожаные штаны, и так и остался лежать, растянувшись на коленях Партриджа.

— С тобой всё будет хорошо, — монотонно пробормотал Партридж. — Теперь всё будет хорошо.

Партридж подтянул мужчину повыше, чтобы рассмотреть его лицо в свете костра. Тот выглядел не очень хорошо. Мужчина был бледен, а заросшее щетиной лицо было перекошено набок, как расплавленный и остывший воск. Он провел языком по губам, потом поднял руку и схватил Партриджа за плечо.

Это лицо. Это морщинистое, обветренное лицо.

И кристально-голубые глаза.

«Господи, — подумал Партридж. — Я ведь знаю этого человека. Это…».

— Джон Пеппер, — произнёс он.

Дядя Анны-Марии. Маршал Соединённых Штатов. Но в тот момент Партриджу было все равно. Он был благодарен за компанию. Любую компанию. Даже компанию человека, который никогда его не любил и был против женитьбы на племяннице.

— Нейтан… — медленно, с большим усилием произнес Пеппер. Его речь была невнятной и трудной для понимания. — Осталось не так уж много времени… ты должен…

Он начал дрожать, и Партридж обнял его изо всех сил. Он знал, что у Службы Маршалов могло быть много причин послать Пеппера в Дед-крик, но в тот момент ему пришла в голову только одна: Пеппер приехал, чтобы отыскать беглого заключенного.

Дыхание маршала было редким и прерывистым. Из уголка рта тянулась струйка крови. Партридж решил, что это, вероятно, имеет мало общего с тем, что сделали его похитители, а все из-за того, что он, похоже, перенес инсульт.

— Не торопись, Джон. Отдохни, — сказал он. — Я так понимаю, ты приехал, чтобы отыскать меня?

Пеппер кивнул.

— Они тебя схватили. У тебя случился инсульт. Так?

Пеппер закивал энергичнее.

Черт. Что ж такое… Партриджу не очень-то нравилась перспектива встретиться с этим человеком лицом к лицу, но он предпочел бы иметь дело со здоровым и крепким Джоном Пеппером, а не с этим беднягой.

Он заслуживал лучшей смерти, чем эта — человек, который жил так, как жил он. Это было ужасно. Анна-Мария никогда не любила своего дядю, и для Партриджа сейчас это было самой лучшей похвалой. Самой высокой.

Пеппер никогда не испытывал к нему симпатии, но Партридж понимал, что это из-за того, что маршал всегда видел его насквозь. Знал, кто он на самом деле. Но это было так давно, словно в другой жизни.

Он прислонил Пеппера спиной к дереву возле костра. Устроил его поудобнее, как только мог. Отшвырнул тело Коя Фаррена подальше от костра, потому что оно начало вонять. Затем снял с «крестов» двух распятых женщин, чтобы им с маршалом не приходилось смотреть на эти ужасы, и протянул Пепперу флажку с виски, выпавшую из кармана Коя Фаррена.

Он скрутил сигареты для них обоих и закурил, положив одну между губ Пеппера. Маршал благодарно кивнул. Его правая рука работала нормально, и он мог сам держать сигарету.

Они сидели, глядя друг на друга, и, возможно, понимая, наконец, что у них много общего. Партридж заговорил. Начал рассказывать Пепперу обо всем, что случилось с ним с тех пор, как он сбежал из Юмы. Это была краткая версия, но самые важные моменты она отражала.

— … мы с Кирби увидели тебя и решили… Ну, мы решили, что должны помочь.

Пеппер снова благодарно кивнул и осторожно, переводя дыхание, произнёс:

— Будь… осторожен… будь осторожен… Чёрный Джейк… он не мёртв…

Потом сигарета выпала из его пальцев, и он рухнул на землю, глядя перед собой невидящим взглядом. Партридж подошел к нему. Из ушей маршала текла кровь. Кровоизлияние в мозг… что-то вроде этого. В общем, он был мёртв.

Партридж закрыл глаза и задумался о предсмертных словах Пеппера.

Пятнадцать минут спустя он все еще над ними размышлял.

Когда он, наконец, смог думать трезво и чётко, он перевязал себя в свете костра полосками ткани, оторванными от покрывала. Способ был не самым лучшим, но на первое время сойдёт. Превозмогая боль, Партридж привел свою лошадь и лошадь Кирби обратно в лагерь.

Он перекинул Кирби через седло и повел коня в лес. В мягком склоне холма он похоронил его, несмотря на боль, которая съедала его бок.

Но он обязан был это сделать.

Скорее всего, в Кирби никогда не признают того, кем он был на самом деле. Но на тот случай, если действительно случатся невероятные, безумные вещи, Партридж хотел, чтобы его старый друг оказался подальше от этой бойни. Когда сюда прибудут законники, чтобы разобраться в произошедшем, — а так оно и будет, потому что Партридж твёрдо решил сообщить об этом местным властям, — он не хотел, чтобы Кирби оказался замешан в этом деле.

Пеппер — совсем другое дело.

Он снова усадил мертвого маршала спиной к дереву и вложил винтовку Кирби в застывшие пальцы Пеппера. Вот так. Должно сработать. Теперь люди будут думать, что Пеппер убил двух Фарренов при исполнении служебного долга и вскоре умер сам. Потому что такой человек, как маршал, имеет право на то, чтобы его помнили.

И его будут помнить.

Правду о братья-людоедах Фарренах посчитали непригодной для общественного разума, и, тем не менее, спустя годы, Джон Пеппер вошел в учебники истории как герой, умерший при задержании двух безымянных преступников.

* * *

Два часа спустя Партридж привязал лошадь в переулке позади «Египетского отеля» и пристегнул кобуру с кольтом калибра.38 на левое бедро. Винтовку «Шофилд» — на правое. Винчестер он оставил в седельной сумке, а вместо него взял обрез. Набил карманы своего плаща дополнительными патронами и обошёл здание, направляясь к главному входу.

Рана на боку болела и горела огнём, и каждый раз, когда он дёргался не в ту сторону, он чувствовал, что она снова начинает кровоточить. Но он решил, что для этого дела ему крови хватит.

«Вы только на меня посмотрите, — подумал он. — После всего того дерьма, через которое я прошел… И вот я здесь. Иду на смерть. Но это ничего, потому что сегодня я точно умру не один».

Он вышел из-за угла; на темных улицах не было прохожих, а перед входом в «Египетский отель» стоял только швейцар. Уже, вероятно, перевалило за час ночи, но швейцар всё ещё стоял на рабочем месте. В окнах горел свет, и Партридж слышал музыку.

Он тихо подошел к швейцару и произнёс:

— Добрый вечер.

Швейцар хотел ответить на приветствие, но при виде Партриджа по его лицу пробежала тень.

— Уважаемый, я должен осмотреть ваше оружие. Такова политика заведения и…

Но он так и не закончил фразу, потому что Партридж крутанул обрез и ударил швейцара прикладом прямо в лицо. Мужчина отшатнулся, ударился о перила и перелетел через них. И так и остался лежать внизу, в траве, не шевелясь. На побеленных ступеньках виднелась кровь и несколько жемчужно-белых предметов — скорей всего, зубы.

Партридж распахнул двери и ворвался внутрь, словно свирепый вихрь.

В прихожей его, разумеется, поджидал человек с оружием.

Когда дверь открылась, он поднял глаза и удивлённо уставился на вошедшего. Он знал, кто такой Партридж, и потянулся к висевшему на поясе кольту. Вытащил его с восхитительной скоростью и даже успел выстрелить. Но он не мог прицелиться по-настоящему, потому что от страха у парня дрожали руки.

Пуля ударила в дверь позади Партриджа, но к этому времени Партридж и сам уже выстрелил. И он не промахнулся. Грохот дробовика в узком коридоре напоминал по громкости обвал в шахте.

Дробь разнесла грудь стрелка в клочья и отбросила его назад на полтора метра; сердце и легкие превратились в месиво, а кусок позвоночника вывернулся наружу через отверстие размером с суповую тарелку. Парень рухнул кровоточащей, безвольной массой, и из входного отверстия вверх поднимался лёгкий дымок. Он лежал в растекающемся море крови, а причудливые обои позади него были забрызганы кровью и частицами плоти.

«Вот и всё», — подумал Партридж и начал подниматься по лестнице.

Посетители, находившиеся внутри «Египетского отеля», услышали выстрелы и, разумеется, сразу же встревожились. Многие из них бросились посмотреть, что случилось, но бармены и разношерстный управленческий персонал попытался их успокоить.

Им сказали, что стрельба была на улице, поэтому беспокоиться не стоит. Посетители легко поверили, обманутые бесплатными напитками и повышенным вниманием оплаченных ими девушек.

Персонал отеля заранее предупредили, что в здании может начаться стрельба, поэтому они успокаивали посетителей любыми сказками. И действительно смогли всё уладить.

* * *

Партридж неторопливо поднимался по устланной ковром лестнице, понимая, что теперь ему некуда спешить, потому что он был уверен, что не переживет этой ночи.

Винтовая лестница вела через «Египетский отель» таким образом, что впереди всегда оставалось слепое пятно. С другой стороны, ступени были хорошо освещены масляными лампами на стенах, так чего еще можно было желать?

Бок снова заболел так, словно в него снова и снова втыкали нож.

Партридж сделал несколько неглубоких вдохов и собрался с духом. Он завернул еще за один угол и увидел крупного мужчину с огромными черными усами, похожими на шкурку горностая, свисавшую у него из-под носа. Он не выглядел испуганным, а значит, ждал прихода Партриджа. Он явно был тёртым калачом, убившим не одного человека. Охранник поднял кольт «Миротворец» и осторожно выстрелил Партриджу в левое плечо.

И в то же время получил заряд картечи в живот. Партридж упал на колени, едва удержавшись от падения с лестницы.

Удар картечи отбросил стрелка к стене, где он соскользнул вниз, оставляя кровавый след. Пистолет выпал из его пальцев, и из почерневшей воронки в животе начало вытекать огромное количество крови. Его внутренности, разорванные и раздробленные, вывалились наружу, как искалеченные змеи. Его глаза были широко раскрыты и смотрели перед собой стекленеющим взглядом. Он лежал, прислонившись к стене, и умирал медленно и мучительно.

Партридж вскочил на ноги.

Он выбросил стреляные гильзы, зарядил новые патроны и защелкнул затвор. Его плащ и серая армейская рубашка были пропитаны алой кровью.

Каждое движение, каждое мышечное сокращение, необходимое для того, чтобы двигаться дальше и продолжать подниматься по ступеням, отдавалось адской болью.

Когда он приблизился к верхним ступеням, появился ещё один стрелок. Худой, испуганный, весь мокрый от пота; белая хлопчатобумажная рубашка прилипла к его худому телу, как вторая кожа. В каждой руке он сжимал по однозарядному «ремингтону». Он выскочил из-за угла и сразу же выстрелил. Одна пуля сбила с Партриджа шляпу, а другая угодила в масляную лампу, висевшую на стене, и оттуда, словно огонь преисподней, потекло горящее масло.

Партридж выстрелил противнику прямо в горло.

Его голова почти оторвалась от туловища, соединенная лишь несколькими полуразорванными нитями ткани. Парень пролетел мимо Партриджа и упал прямо в огонь. От удара о пол его голова все-таки оторвалась и покатилась вниз по лестнице, как детский мячик.

Партридж даже не остановился.

В коридоре наверху его ждал ещё один парень. Безоружный.

Точнее, пистолеты у него были, но сейчас они лежали перед ним на полу. Его трясло, а глаза, казалось, ещё чуть-чуть — и вылезут из орбит. Он опустился на колени рядом с пистолетами и сложил руки перед грудью.

— Господь милосердный, мистер Партридж, я не хочу с вами драться, — прохрипел он. — Отпустите меня, пожалуйста. Клянусь Богом, я выбегу прямо через парадную дверь и не остановлюсь, пока не окажусь в постели с женой.

Партридж действительно представлял собой жуткое зрелище: отсветы от масляных ламп отбрасывали диковинные тени на его застывшем, как маска, лице; широко раскрытые глаза горели нестерпимым огнём; из раны на плече на пол капала густая кровь.

— Не передумаешь? Не ударишь мне в спину? — произнёс Партридж.

«А может, стоит застрелить этого сукина сна прямо здесь, на всякий случай? Нет, не нужно…»

Мужчина дрожал, и до Партриджа донёсся стойкий запах мочи.

— У меня… у меня трое детей, мистер Партридж… подумайте о них… пожалуйста… о Боже…

Партридж задумался, стараясь отогнать боль, омрачавшую его мысли.

— Ладно, приятель, — кивнул он, и его губы дрогнули в подобии улыбки. — Беги прямо домой. Никакого шерифа. Никаких проблем. Иди домой и посмотри на своих детей. Воспитай их правильно, и, может быть, они не станут такими, как я.

Парень начал благодарить Партриджа, и на мгновение тому показалось, что он вот-вот начнет целовать его ботинки, но потом он поднялся на ноги и побежал по лестнице сквозь пламя, бормоча по дороге, что Нейтан Партридж — просто святой.

Партридж был готов расхохотаться, если б не болящий бок.

Подойдя к комнате Анны-Марии, Партридж стал сбоку и постучал в дверь. Ответом ему были несколько пробивших доски пуль.

Он слышал, как Анна-Мария ругала кого-то, как могла только она — за то, что он такой трус, — и обезумевший мужской голос приказывал ей заткнуться, истерично щёлкая пустым барабаном.

Партридж стал перед дверью и выстрелил сразу из двух стволов.

В досках появились две огромные дыры: первая снесла дверную ручку, а вторая чуть не сорвала саму дверь с петель, развернув её вовнутрь. Анна-Мария закричала, и кто-то начал стрелять. Но Партридж ожидал этого. Он отошел в сторону, взял одну из масляных ламп и бросил ее в открывшуюся дверь. Она ударился там обо что-то и разбилась; пламя вспыхнуло, наполняя комнату оранжевым мерцающим светом.

Партридж отбросил в сторону дробовик, вытащил кольт и бросился в дверной проём, приземлившись плашмя на живот. От удара о землю боль в ране была такой острой, что он едва не потерял сознание.

Он увидел съежившуюся за диваном Анну-Марию и человека, которого он знал как лорда Джонни Макса Сильвера, выдающегося сутенера, держащего в дрожащей руке шестизарядный револьвер. Он был в рубашке с короткими рукавами и брюках от смокинга; пиджак явно остался лежать в другом месте.

Лорд Сильвер то ли отбросил револьвер, то ли просто выронил из дрожащих пальцев — в любом случае, оружие упало на пол.

— Мистер Нейтан Партридж, — произнёс он. — Черт возьми, я уже давно хотел с вами познакомиться.

Партридж наставил на него свой кольт.

— Значит, это ты трахаешь мою жену, — приподнял он одну бровь. — И, вероятно, ты организовал на меня засаду на шахте.

Лицо Сильвера — такое бледное и аристократичное, словно его высекли из слоновой кости, — побелело ещё сильнее.

— О нет, уверяю вас, это…

— А я тебя уверяю, что ты умрешь — и пикнуть не успеешь.

Сильвер — человек, привыкший находить выход из любой ситуации, человек, у которого всегда был хорошо подвешен язык, — обнаружил, что не знает, что сказать, чтобы отговорить Партриджа от задуманного.

Его губы дрогнули в легкой и — как ему показалось — уверенной улыбке, пока мозг пытался сообразить, что можно было бы предложить такого, что заставило бы этого беглого преступника-убийцу опустить оружие.

Ничего.

— Прошу тебя, Нейтан…, - начала Анна-Мария, но её сердце и чувства были далеки от этой просьбы.

— Держи рот на замке, Анна, или я прострелю дырку в твоей хорошенькой голове.

Он и сам не понимал, почему ждал так долго.

Может быть, он хотел, чтобы внутри него ещё немного разгорелась ненависть, стала по-настоящему горячей и кипящей. Когда это, наконец, произошло, он поднял кольт и выстрелил Сильверу в лицо. Пуля пробила правое глазное яблоко, выбив его из глазницы и раздробив орбиту, в которой он плавал. Изменив слегка траекторию из-за встречи с костью, пуля прошла сквозь его голову, как сверло, размалывая серое вещество на своем пути, а затем вырвалась на свободу прямо над ухом, захватив с собой волосы, мозги и осколки черепа.

Сильвер упал на пол с глухим стуком, и на его некогда красивом лице застыло выражение крайнего изумления.

Анна-Мария закричала.

Партридж подошел к ней и три или четыре раза ударил по лицу, пока его мозолистые костяшки пальцев не разорвали плоть, а ее красивое фарфоровое личико не забрызгалось кровью. Женщина замолчала, но зубы у нее были стиснуты, а глаза пылали, как погребальные костры.

«Вот она — настоящая Анна-Мария, — подумал Партридж. — Присевшая в засаде, полная ненависти и готовая убить. Вот чудовище, на котором я женился. Чудовище, которое любит только секс и деньги. Вот она — в своей первобытной грёбаной красе».

— Мои деньги, — произнёс он. — Мне нужны мои деньги.

— У меня нет…

Он пнул ее в живот, и она согнулась пополам, задыхаясь и кашляя. Он схватил ее за волосы, рывком поднял на ноги и швырнул на середину комнаты.

— Мне нужны мои чёртовы деньги, — повторил он. — Если придется, я так искромсаю твое личико, что больше ни один мужчина тебя никогда не захочет. Его просто стошнит при виде тебя. Поэтому отдай мне мои деньги, жалкая сука. Живо!

Она поползла на четвереньках по полу; ее волосы напоминали разоренное воронье гнездо, а красное бархатное платье было порвано и перепачкано в текущей из носа крови. Всхлипывая, она вытерла ее тыльной стороной ладони, протянула руку и сняла со стены гобелен.

За ним был сейф.

Дрожа и плача, она начала выставлять код. Конечно, слезы были обычным спектаклем. При первой же возможности она вонзит Партриджу нож в спину, и он это прекрасно знал.

— Если вытащишь оттуда что-то, помимо денег, я всажу в тебя пулю, — пообещал он Анне-Марии. — И прекращай уже размазывать сопли.

— Ублюдок, — прошипела она.

В сейфе было много денег. Женщина взяла чемодан и наполнила его до краев купюрами.

— Это все, что у меня есть, сукин ты сын, — яростно прошипела Анна-Мария. — Здесь больше, чем было у тебя. Возьми и убирайся прочь с моих глаз. — Она пододвинула к нему чемодан.

Партридж наклонился, чтобы поднять его, и замер, осознав, что в комнате есть кто-то ещё.

— Черт побери, — произнес резкий и твёрдый, как металлическая стружка, голос. — Напоминает мне старый добрый семейный ужин.

Партридж обернулся. Прямо на него смотрел длинный металлический ствол кольта «драгуна». Оружия, способного проделать в нем дыру размером с блюдце.

Но не это заставило его замереть на месте, как замёрзший ручей в декабре.

Голос…

Этот ровный злобный голос преследовал его в детских воспоминаниях.

Перед Партриджем стоял человек, который въехал в шахту «Дюрант» вместе с индейцами-апачи. Он был одет в плащ цвета хаки и черную широкополую шляпу. Левая сторона его лица была покрыта ужасными шрамами, оттягивающими уголок рта в жуткой ухмылке, обнажавшей зубы и десны. Но правая сторона, несомненно, принадлежала его отцу, «Черному Джейку» Партриджу. Волосы у него были длинные и белые, как первый ноябрьский снег. Он определённо стал старше, измученный годами и жизнью в бегах.

Но это точно был его отец.

— Здравствуй, сынок, — произнёс он. — Анна-Мария.

— А ты ещё кто такой? — поинтересовалась она.

— Я? Твой свёкор. — Он посмотрел на женщину серыми и холодными, как сталь, глазами. — Рада, наконец, со мной познакомиться?

Анна-Мария побледнела, словно готова была упасть в обморок.

— Но ведь ты…

— Мёртв? Едва ли. Или ты веришь в призраков?

Он встретился взглядом с сыном. Они долго и пристально смотрели друг на друга, и если между ними и была какая-то теплота, то этого никто бы не заметил.

— Пойдем со мной, Нейтан, — предложил, наконец, Черный Джейк. — В чемодане достаточно денег для нас обоих. А если нам не хватит — украдём больше.

У Партриджа словно отнялся язык.

Он не был уверен, что чувствует. Ярость, предательство, ненависть. Но точно не любовь, не облегчение оттого, что его отец жив. Конечно, нет. Он очень надеялся, что Джон Пеппер бредит и сам не знает, о чем говорит. Черного Джейка повесили в Викенбурге.

По крайней мере, Партридж всегда так думал. А теперь оказывается, что этот скользкий, ублюдочный сукин сын выскользнул из петли и выбрался из могилы?

— Иди к чёрту, — рявкнул, наконец, Партридж, и почувствовал себя лучше.

— Вот так ты разговариваешь с отцом?

— Ты мне не отец, — отрезал Партридж. — И никогда им не был.

Черный Джейк провел языком по шелушащимся губам, и его лицо помрачнело, словно на него набежали тучи.

— Ты всегда был для меня разочарованием. Ты и всё моё потомство.

Он вскинул кольт, и Партридж понял, что уже мёртв. Невозможно пережить выстрел «драгуна» с близкого расстояния, а Чёрный Джейк был не из тех, кто промахивается.

Партридж ждал выстрела.

И он раздался. Но не из «драгуна», а из-за спины Черного Джейка. Пуля проделала дыру в его животе и забрызгала Партриджа и Анну-Мари кровью и ошмётками плоти.

Черный Джейк в последний раз посмотрел сыну в глаза, и в них не было ничего, кроме непоколебимой, неприкрытой ненависти. Ни печали. Ни любви. Ничего.

Его глаза были холодными и пустыми, как у щитомордника, который пытается тебя ужалить. Еще одна пуля раздробила Чёрному Джейку грудь и разорвала сердце на мелкие клочки. Он упал лицом к ногам Партриджа.

В дверях стоял Гиббонс с «миротворцем» калибра.45.

— Да уж, странник, быть ангелом-хранителем совсем не просто, что бы люди не говорили. Никогда не думал, что нам, святым, придётся использовать оружие. Век живи — век учись. Аминь.

* * *

Прошло два дня.

Партридж проснулся в постели в пыльной шахтёрской хижине, спрятанной в горах. Вздрогнув, он очнулся и тут же потянулся за оружием, но его рядом не оказалось.

Тупая боль в плече и острая боль в боку заставили его снова лечь. Была ночь, и Гиббонс подбрасывал дрова в пузатую печку. Чемодан, набитый деньгами, стоял в ногах его койки.

— Черт возьми, Лазарь очнулся, — произнёс Гиббонс. Он подошел к Партриджу, сверкая глазами и улыбаясь всеми оставшимися зубами. — Не шевелись, ради всего святого, а то порвешь эти прекрасные швы, которые я тебе наложил. Да, странник, думаю, что из меня получился бы неплохой хирург. — Он размотал повязку на плече Партриджа. — Твоя рана заживает быстрее, чем след от ремня на заднице у шлюхи. Да, тебе повезло, странник. Пуля, которую ты поймал, прошла насквозь и не унесла с собой слишком много мяса. Уверен, со временем ты поправишься.

К Партриджу медленно возвращались воспоминания.

Черный Джейк. Гиббонс застрелил его и оказал миру услугу, которую тот никогда не сможет оплатить. Затем Гиббонс помог ослабевшему от потери крови Партриджу спуститься по черной лестнице и сесть в седло.

«Египетский отель» к тому времени горел, как свечка, и бригады пожарных с вёдрами еле справлялись с пожаром. Анна-Мария отказалась уходить, и они оставили её в комнате.

Партридж не знал, смогла ли она выбраться. Да и ему было плевать.

— Ты потерял немало крови, но ты выкарабкаешься.

Партриджу удалось проглотить немного говяжьего бульона и помочиться в ведро. Потом он лежал без сознания до следующего дня. Большую часть времени он провёл в своей койке, курил, думал и ждал возвращения Гиббонса. Наконец, поздним вечером, тот вернулся.

— Ну что ж, странник. Провизией запаслись. Всё готово.

Партридж бросил на него косой взгляд.

— И куда мы отправляемся?

— Ну, мы точно не можем оставаться здесь. Это не обсуждается. Охотники за головами все еще ползают вокруг, как глисты в собачьей заднице. Нет, нам нужно убираться. Думаю, завтра вечером.

— И куда же?

— Ты когда-нибудь был в Мексике? — Гиббонс, похоже, загорелся этой идеей. Он сел на кровать и похлопал Партриджа по руке. — Я говорю о Сьерра-Мадре, странник. Я слышал, будто там прямо из песка сыпятся золотые, а если попить из их ручья, то и моча потом будет золотой. Серьёзно, странник, я не шучу.

Партридж дотронулся до его руки и легонько сжал.

— Ты ко мне чертовски добр.

— Я же говорил тебе, что я — твой чертов ангел-хранитель, помнишь? Теперь я знаю деревню в Сьерра-Мадре, которая стоит у подножия старой испанской церкви, и через нее протекает река. Там всё вокруг в цветочных полях и фруктовых деревьях. Никто никогда тебя там не найдёт. Я познакомлю тебя с большой толстой сеньоритой, которую знаю, и уеду в горы, а когда вернусь, ты уже будешь женат на одной из ее дочерей — такой же сочной, как сладкий виноград, — и будешь питаться, как король. Они будут любить тебя до самой смерти. И знаешь что, странник?

Партридж, поражённый силой духа этого человека, молча покачал головой.

— Может быть, ты даже научишься прилично улыбаться, смеяться и получать удовольствие от жизни.

«Вполне возможно», — подумал Партридж.

* * *

На следующий день они отправились в Мексику и через три недели добрались до маленькой деревушки. Как и говорил Гиббонс, это был настоящий кусочек рая.

И хотя Партридж прожил долгую жизнь, он больше ни разу не вернулся в Юму.

И не жалел об этом.

Заметки

[

←1

]

Desperado (исп.) — головорез, отчаянный человек (здесь и далее — примечания переводчика).

[

←2

]

Мрачный жнец — персонификация смерти в виде некоей физической сущности; чаще — в виде скелета с косой, облачённого в белый или чёрный балахон с капюшоном.

[

←3

]

Уильям Андерсон, также известный как «Кровавый Билл», — американский военачальник времён Гражданской войны, лидер крупного партизанского отряда сторонников Конфедерации, печально известный крайней жестокостью в рейдах против войск Союза, за что и получил своё прозвище.

[

←4

]

«Соберемся у реки» — христианский гимн, написанный в 1864 году американским поэтом и композитором Робертом Лаури.

[

←5

]

Техасский лонгхорн — порода крупного рогатого скота, известная своими длинными рогами, которые могут простираться от головы до кончика рога на расстояние до 180 см.

[

←6

]

Герефордский бык — порода крупного рогатого скота с небольшими рогами; масть у этой породы исключительно темно-красная с белой головой и с белыми отметинами на ногах, хвосте.

[

←7

]

Мескалеро — индейское атабаскоязычное племя. Входит в состав народа апачи.

[

←8

]

Джефферсон Финис Дэвис — американский военный и политический деятель, первый и единственный президент Конфедеративных Штатов Америки во время Гражданской войны в США.

[

←9

]

Команчеро — граждане, проживавшие на территории Новой Мексики, которые были связаны торговыми отношениями с племенами индейцев, населявших данный регион.

[

←10

]

Партия Доннера — группа американских пионеров, возглавляемая Джорджем Доннером и Джеймсом Ридом, которая отправилась в Калифорнию в мае 1846 г. Из-за серии неудач и ошибок группа задержалась в пути и провела зиму 1846–1847 гг. в горах Сьерра-Невада. Выжили и достигли Калифорнии 48 из 87 членов группы. Многим из них, чтобы выжить, пришлось есть умерших товарищей.