УРОК ЛИТЕРАТУРЫ

Пушкин — брат Козьмы Пруткова

За последнее время мы привыкли к сенсациям политическим, экономическим, историческим, криминальным и всяким прочим. Но случаются ещё сенсации-открытия и в мире литературы. О них известно меньше — как-то не до литературы сейчас, да и говорится-сообщается о них в изданиях сугубо специальных, малотиражных. О такой литсенсации и пойдёт сегодня речь.

В журнале «Классическая литература» (№ 3 за этот год) появилась статья израильского литературоведа Арона Шулермана «Мифический поэт», которая, без преувеличения, потрясёт всю читающую Россию. За недостатком места не будем подробно излагать сенсационную гипотезу почтенного филолога, а суть её вкратце такова: великий поэт Александр Сергеевич Пушкин — это гениальная мистификация. История литературы знает примеры такого рода. Так и не доказано, например, существовал ли на самом деле легендарный Гомер, до сих пор спорят о том, является ли автором «Гамлета», «Отелло» и прочих бессмертных пьес Уильям Шекспир, да и мистификация с нашим незабвенным Козьмой Прутковым разоблачена была далеко не сразу — современники долгое время верили в реальное бытование на свете такого колоритного сочинителя.

Арон Шулерман предполагает, что и Пушкин — это тоже всего лишь литературное имя. Вернее, человек такой жил-существовал: родился в 1799 году, учился в Лицее, погиб на дуэли в 1837-м. Всё, как и описано биографами-пушкинистами. За исключением одного: реальный Пушкин если и пописывал стишки, то весьма посредственные. Всё началось, по версии Шулермана, с лицейского экзамена, на котором присутствовал Державин. Стихотворение «Воспоминание о Царском Селе», которое читал перед патриархом русской литературы юный Пушкин — это плод коллективного сочинения его приятелей Дельвига и Кюхельбеккера. Придумали они это шутки ради, да и хотелось поразить великого пиита: дескать, вот как лицеисты умеют сочинять! Доверили же играть роль юного поэта Пушкину — как самому бойкому. Кстати, много лет спустя друзья Пушкина как бы проговорились, поставив в известной строке местоимение во множественном числе: «Старик Державин НАС заметил и, в гроб сходя, благословил…»

Постепенно шутка затянулась, переросла в серьезное, эпохальных масштабов дело. В творчестве Пушкина принимали участие более десяти литераторов, как бы создавая коллективно русского гениального писателя. Пушкин в поэзии — это уже упоминаемые лицеисты, а кроме них свою лепту внесли Жуковский, Веневитинов, Тютчев и даже молодой Лермонтов. Недаром потом в своем знаменитом стихотворении «Смерть Поэта» он обмолвится:

Погиб Поэт! – невольник чести,

Пал, оклеветанный молвой,

С свинцом В ГРУДИ и жаждой мести… 

Какая там грудь! Реальный Пушкин, как известно, был ранен в самый низ живота, почти в пах, но юный Лермонтов приподымает реальность, романтизирует: да, русская литература была смертельно ранена в самое сердце — уже никакими коллективными усилиями второго такого гения не создашь.

Что касается прочих жанров, то здесь случай играл ещё большую роль. Бывало так, что иные произведения крупных литераторов по тем или иным причинам под их именами публиковать было невозможно, и тогда они появлялись на свет под фамилией Пушкина. Так, «Капитанская дочка», «Повести Белкина» и большинство других прозаических вещей, а также «История пугачевского бунта» принадлежат на самом деле перу Карамзина. А «Борис Годунов» и «Маленькие трагедии» были обнаружены в архиве Грибоедова после его смерти.

И при жизни Пушкина и уже более полутора веков после его гибели исследователи жизни и творчества поэта не перестают удивляться: какой контраст между Пушкиным-пьяницей, повесой и дуэлянтом в жизни, и Пушкиным-творцом, какая фантастическая широта жанров и тематики в его творчестве, какие удивительные перепады в стиле и слоге…

Что ж, гипотеза Арона Шулермана во многом проливает свет на эти странности.

Непечатное издание

В редакции газеты «Губернскiя чернуха энд порнуха» — летучка. Главный редактор окидывает пламенным взором шайку борзописцев, как шутейно именует он в спокойную минуту своих поджарых помощников-подельников, скребёт заскорузлым пальцем в давно не чёсанной бороде и рявкает:

— Ась?! О народишке позабывать зачали? О быдле, для коего газетку нашу стряпаем, а?.. Кстати, плюйте тому в харю, кто наши «Губернскiя чернуху энд порнуху» бульварной газеткой обзовёт. Какая ж она бульварная, коли в городе нашем бульваров вовсе нету? Она у нас, напротив, — скверная газетка, ибо скверов у нас полным-полно.

Так вот, чево-то вы, фраера-рецидивисты газетные, халтурить принялись. В последнем номере «ГЧП» вон чего проскочило, какая корявая фраза (раскрывает газету и, зажимая нос, вычитывает): «Он убил её ножом». Ась? Чему я вас только учил! Вот как надо: «Жутко оскалившись, он с леденящим душу криком схватил громадный страшный тесак с зазубренным леденящим сердце лезвием и вонзил в беспомощную жертву по рукоять, которая завизжала леденящим уши голосом! Хлынул водопад кровавой крови!» Усекли?

— А это что? — ревёт дальше леденящим загривки подчинённых голосом редактор. — Зачем это плоскогрудую лахудру на первой полосе тиснули, да ещё и в такой скромной позиции? Учу вас, учу — посиськастее надо, порасщеперистее на первую. От газеты нашей должон запашок клубнички подкисшей клубиться, чтобы приванивало сально — читатель-обыватель должон душок за версту чуять, на него должон бежать и раскошеливаться.

— И ещё! — орёт леденящим пятки юных борзописцев голосом редактор. — Во всём номере всего-навсего тридцать пять опечаток и всяких прочих ляпов. Вы что же это, с нормальными газетами сравняться вознамерились? Мы чего, для вшивых ынтыллихентов, что ли, сочиняем-пишем-стряпаем? Чтобы не менее полста ошибок ляпали, а не то!.. И сенсаций давайте, сенсаций — покровянее, позапашистее!

— Шеф, — робко квакает один из патлатых гэчэпистов, — мы шухер-мухер наведём, мы исправимся — век свободы не видать! Для следующего номера уже и гвозди есть, и шилья — всё путём. Вот, слушай (громко, взволнованно читает): «Леденящий тело ужас приподнял скотника Алкашова над землёй и потряс. Волосья его встали дыбом. Продрыхнув утром с похмела, ёлы-палы, он увидел, что укокошил намеднись лемехом от плуга жену, тёщу, соседку, собаку, двух тараканов и кастрировал самого себя…»

— А вот ещё: «Девушка-свинарка 42-х лет в пьяном угаре изнасиловала, бля, восемь мужиков извращенческим способом, при этом они кричали леденящим пупок голосом…» А? Каково, шеф?

— Гм, неплохо, ёлы-палы, я бы даже сказал — клёво! Шевелите, шевелите рогом. Лопуха-обывателя ошарашить надо, под дых ему шибануть. Обыватель нонешний одного требует — хлеба и чтива!..

Летучка заканчивается. Юнкоры-гэчеписты, кровожадно урча, разбегаются в поисках кровавых сенсаций. Редактор врубает редакционный компьютер, придвигает поближе калькулятор и принимается подбивать бабки: сколько барышей на хлеб с чёрной икрой принесли ему за последний месяц скверная его газетёнка да приложения к ней — «Чёрный гробик» и «Сексгадалка».

Барыши приятно приванивали. 

Рецензия

Редактор респектабельной местной газеты взялся читать очередной материал своего молодого сотрудника Ануфрия Вязанкина — рецензию:

«Виват! Ура! Свершилось! Никогда ещё книги, подобные сборнику стихов Скучномира Серого «Символ абракадабрности», у нас не выходили. Наши издатели всегда слепо шли на поводу у примитивных наших читателей. Москва, страшно сказать, смотрела на наш город как на амбивалентно глухую литпровинцию. И вот теперь книга Скучномира Серого обратит наконец на болото наше изумлённое внимание всей Европы, Америки, а может быть, даже и — Израиля! Ура-а-а!

Почтенным старичкам из Шведской академии не придётся теперь ломать седые головы — кому отдать ближайшую Нобелевскую премию. Фонд Сороса просто обязан свой самый большой грант выделить нашему Скучномиру Серому. А Букер поступит просто-напросто глупо, если и в этом году свою вкуснопахнущую премию присудит пусть и авангардному, но романисту в этой стране (я имею в виду нашу убогую Русь), а не, как должно, нашему гениальному земляку-поэту.

Скажу сразу и честно: стихи Серого — не для рядового читателя. Даже я с трудом вник в их смысл, вернее, с радостью убедился, что в смысл вникнуть невозможно. Это и грандиозно! Это и футуристично! Кто ищет в поэзии смысл, пусть читает всяких там рубцовых, есениных, пушкиных наконец, но пусть не лезет со своими потными подмышками в наши элитарные круги.

Итак, вчитаемся в Серую абракадабру, или, иначе говоря, в абракадабру Серого. Она может показаться на первый взгляд даже и заумью. Но каковы у Серого реминисценции, а! Каковы ассоциации и пертурбации! Вот, к примеру, в стихотворении «Атлантида-сити» встречается буква-звук «у». Что это? Догадываетесь? Ну, конечно же, это чётко выраженный литературный ареол из Велимира Хлебникова. А вот в стихопоэзе «Пена мусора» совершенно отсутствуют знаки препинания... Во-первых, это же явное и гениальное подражание Алексею Кручёных, а во-вторых, — какая экономия выразительных, типографских и денежных средств!

Отметим, что наш Серый не чужд посостязаться и с пресловутым Пушкиным. Так, у него (у Серого) на стр. 137 встречается словечко «мгновенье», и в памяти подготовленного, как я, читателя, конечно же, сразу отзвуком задиссонансирует — «Я помню чудное мгновенье...» Удивительное мастерство! (Я имею в виду Скучномира Серого.)

Особенно потрясли меня поэма про ежа, который изнасиловал ужа (или наоборот — там разобраться-понять трудно), и то запредельно-гениальное место в сборнике, где описывается, как слова говорят словам о словах при словах словами, не употребляя при этом слов... Пот-ря-са-ю-ще!!!

Конечно, нашлись сразу злопыхатели-завистники, закричали, будто Серый просто-напросто выёживается и словоблудит. Что с этих критиканов возьмёшь — серые! Они не в состоянии понять элитарную поэзию Серого. Как не может какой-нибудь работяга или пейзанин раскушать прелесть и элитарность сыра рокфор. Да, не каждому дано понять вкус этой возвышенной плесени!

И последнее: пускай пока мало в нашем диком чернозёмном захолустье таких, как я, испытывающих контрапунктную ауру при чтении творений Скучномира Серого. Но мы должны активно презирать и бороться с моноструктурной местной литературой и андеграундно поднимать квинтэссенцию стилевого содержания поэзии, чтобы лексическое наполнение фабульной основы не доминировало над формой.

Поэтому я и кричу, обращаясь к родимым нашим власть имущим благодетелям, которые уже выделили толику средств на издание этой «Абракадабры»: даёшь ещё денег на переиздание шедевра Скучномира Серого массовым тиражом! Книгу «Символ абракадабрности» — в каждый дом, в каждую детскую и, пардон, колхозную библиотеку! Ура!»

Редактор покрутил заболевшей головой, сморщился и чертыхнулся:

—  Чёрт, ничегошеньки не понял! Но ставить надо — элитарность, рокфор, Москва, Израиль...

Он тяжко вздохнул и подписал рецензию в набор. 

Есть ли критика?

Дискуссия на страницах «Окололитературной газеты»

ОТ РЕДАКЦИИ

Мы долго думали, прежде чем решились открыть дискуссию в нашей почти что уважаемой газете на такую, прямо скажем, пряно-острую тему. Во-первых, подумали мы, получится ли дискуссия (то есть, спор — в переводе с иностранного, что ли?) на такую тему, скажем откровенно, острую и пряную, если спорить здесь, собственно, не о чем? Во-вторых, сомневались мы, если и получится эта так называемая дискуссия, — нужна ли она нашим почти что многочисленным читателям? А в-третьих, размышляли мы, если и получится и даже нужна — сумеем ли мы вовремя прекратить её и завершить каким надо послесловием от редакции?!

Страхи и сомнения позади — дискуссию нам разрешили. Её мы начинаем без всякого желания с нашей стороны, прямо скажем, слишком остропряным письмом широко неизвестного в окололитературных кругах поэта-кубиста Такого-то.

ВОПРОСА НЕТ!

Есть ли критика?.. Для меня лично вопроса нет. Есть! Есть!! И даже — жрать!!! Я лично съел бы его без соли и хлеба, каналью!!!! Стоит только два-три кубометра моих гениальных стихов где-нибудь протолкнуть, как этот писака тут же обрушивается на них!.. Есть и жрать!!!!!!!

ТАКОЙ,

поэт-кубист.

БОЖЕ СОХРАНИ!

Анадысь лицезрел я в издании вашем, наиглубокоуважаемая редакция, грамотку виршеплёта Такого-то. Ажник слеза меня проняла — какова крамола! Егда бы Критика на свете не было, кто бы нам, достойным, хвалу расточал? Критик нужон, пущай живёт и благоденствует и вкупе с нами, истинными подвижниками глагола, народишко простой вразумляет. А уж мы Критика благорасположением нашим ужо не оставим.

СЯКОЙ,

прозаик-ухреалист,

 лауреат премий колхоза «Красный хомут»

 и Мочевично-бобового завода,

 кавалер набрюшного значка «Ударник тяжёлого слога».

АМБИВАЛЕНТНОСТЬ КОНГЕНИАЛЬНОСТИ

Вступая в дискуссию, испытываю контрапунктную ауру в душе. Предыдущие оппоненты не смогли вычислить сюрреалистическую структуру темы, заявленной в заглавии дискуссии. Критика — это ведь критики. Важно синтезировать, что трансцендентальнее — бытие критики или критика бытия? Или, моноструктурнее говоря: критика как литература или — критика как квинтэссенция стилевого содержания художественного текста? Вот в чём вопрос, как констатировал Шекспир.

Отсюда ясно, что сюжетное построение фабульной основы в её лексическом наполнении композиционно доминирует в стилистических пластах данного предмета дискуссии.

Что касается критики, она есть — образец, как говорится, перед вами.

Nulla dies sine linea!

РАЗЭТАКИЙ,

критик, литературовьед.

ГЛАС НАРОДА

Уважаемая редакция! В перерывах между летне-стойловыми и зимне-посевными работами всем коллективом нашего отсталого хозяйства от нечего делать читаем "Окололитературку". Бывает интересно. Особенно про политические потрясения на Фильдеперсовых островах. Но сейчас речь не об этом. Внимательно вот уже четвёртый год следим за ходом дискуссии "Есть ли критика?" Дюже интересно! Только объясните всё же толком, что такое — критика? Одни из нас думают одно, а мы — другое. С уважением!

Простые труженики, жители деревни Кудамакартелятнегоняловки

СИДОРОВ, ГУСЕВ, ЧУПРИЧИН, НОВИКОВ, ИВАНОВА, ИВАНОВА, ИВАНОВА, АННИНСКИЙ, ЗОЛОТУССКИЙ, КОЖИНОВ, ОСКОЦКИЙ, БОЧАРОВ и др. (всего много подписей).

ОТ РЕДАКЦИИ

Уф! Вот и закончилась наша дискуссия. Многие прозаики, поэты, критики подзаработали в ходе её гонорарий. Мнения, как видим, разделились. Социалистический плюйрализм торжествует! Редакция в чём-то согласна с теми, кто высказал одну точку зрения. Но, в то же время, есть и рациональное зерно в суждениях тех, кто высказал другую точку зрения.

Ребята, давайте жить дружно!

Классики в газете

ПОПРАВКА К ИСТОРИИ РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Молодой поэт Миша Лермонтов принёс редактору молодёжной газеты новые стихи. Редактор прочитал:

И скучно и грустно, и некому руку подать

В минуту душевной невзгоды...

— Ты знаешь, совсем неплохо, — сказал он обрадованному поэту. — Конечно, не шедевр, но весьма неплохо. Правда, надо будет подработать. Без этого у нас нельзя — областной уровень. Но ты не волнуйся, Миша, я сам подправлю...

Через несколько дней Лермонтов раскрыл свежий номер «Младого племени» и увидел:

Не скучно не грустно, и есть кому руку подать

В минуту душевной невзгоды...

Он достал свой дуэльный пистолет, подсыпал на полку сухого пороху и приставил дуло к виску.

— Мишель, подожди Мартынова! — вскричал кто-то из его приятелей.

— Зачем? — грустно ответил Михаил Юрьевич. — Меня уже убил редактор «Младого племени».

И он нажал спусковой крючок.

УГАДАЙ ПРОИЗВЕДЕНИЕ

Несколько классиков предложили свои произведения в газету. Вскоре на её страницах появились аннотации о предстоящих публикациях этих произведений, но почему-то их названия в редакции были изменены. Догадайтесь: о каких произведениях идёт речь?

«Намеченное — выполним!» — исторические записки Л. Н. Толстого о том, как русский народ принял на себя повышенные обязательства полностью и в кратчайшие сроки изгнать французов из страны в 1812 году и намеченное с честью выполнил.

«Будни народного контроля» — проблемный материал Н. В. Гоголя о том, как народные контролёры на иных местах работают не в полную силу, никто в лицо их не знает и даже бывают случаи, когда за контролёра принимают совсем постороннего проезжего человека.

«За преступление — к ответу!» — судебный очерк Ф. М. Достоевского о представителе молодёжи, вставшем на тяжкий путь нарушения законности и правопорядка и понесшем заслуженное наказание, также размышления автора о том, как равнодушие окружающих молодого человека людей и общественных организаций способствовало совершению преступления.

«Выбор цели» — поэтическая зарисовка А. С. Пушкина о представительнице молодого поколения, активистке, которая твёрдо выбрала свой жизненный путь, в том числе и мужа.

ИЗ ПРИКАЗА ПО РЕДАКЦИИ

«Сотрудник отдела культуры и искусства И. А. Гончаров, возвратясь из длительной командировки, привёз всего лишь одну серию очерков под неудачным и плохо продуманным названием «Фрегат “Паллада”». Таким образом, за данный период работы коэффициент трудового участия (КТУ) т. Гончарова составил менее ста строк в день, что является ниже нормы.

В связи с вышеизложенным приказываю:

§1.

Гончарову И. А. строго указать.

§2.

Предупредить т. Гончарова, что в случае повторного с его стороны нарушения творческой дисциплины он будет переведён в отдел сельского хозяйства сроком на три месяца.

Редактор газеты. 

Тамбовские байки

ПИСАТЕЛЬ-КУЛИКАЛА

Слово «куликала» (с ударением на предпоследнем слоге) в переводе на современный язык означает всего лишь — алкаш, пьянчуга. Увы, такой титул заслужил самый первый писатель земли Тамбовской — Пётр Михайлович Захарьин. Ему помог выбиться в писатели сам Гаврила Романыч Державин, тогдашний наместник тамбовский и знаменитый пиит.

Главное произведение Захарьина, длиннющая повесть «Арфаксад», сегодня не интересует даже специалистов-филологов, а вот фраза-характеристика о Захарьине в «Записках» Державина дошла до наших дней: «…он несколько недель с приятелями своими не сходил с кабака, ибо также любил куликать». Так расправлялся Пётр Захарьин с первыми гонорарами.

С тех пор по примеру праотца тамбовской литературы большинство (если не все!) тамбовские писатели считают своим долгом с каждого гонорара неделями «не сходить с кабака» и от души куликать…

Чтобы хоть как-то остаться в истории российской словесности!

ОТВЕТ ДЕРЖАВИНА

О самом Гавриле Романыче Державине ходит такая байка.

Как известно, против его благородных и честных нововведений на посту тамбовского наместника всячески боролись местные чиновники-казнокрады и купцы-хапуги. Врагов у поэта хватало.

И вот как-то на улице в присутствии толпы один из местных богатеев-самодуров взялся бранить и поносить Державина. Гаврила Романыч спокойно выслушал хмельного помещика, глядя на его лысину (тот взопрел от возбуждения и даже парик снял), а затем сказал:

— Над тобой смеяться я не стану. А вот волосы твои похвалю: они правильно поступили, сбежав с такой глупой головы!

ОБЛЕГЧИЛ ДУШУ В ОДИНОЧЕСТВЕ

Тамбовский поэт и журналист Г. (ныне покойный) славился своими приколами, совершёнными в хорошем подшофе. Однажды, к примеру, он после изрядного застолья ехал в троллейбусе домой. Народу, несмотря на поздний час, хватало — возникло естественное желание пообщаться.

— Товарищи, а погодка-то?

Все молчат, отворачиваются.

— А луна-то какая — красотища! — не унимается Г. 

Ему опять никто не отвечает.

— Ну, раз никого нет, — расстёгивает он ширинку, — тогда я отолью…

МИЛИЦЕЙСКАЯ ЛЮБОВЬ

А вот с известным тамбовским поэтом Аркадием М. сама жизнь-злодейка постоянно творит приколы. Дело в том, что Аркадия чрезмерно возлюбила наша доблестная милиция: стоит поэту выпить чуток — обязательно привяжется. Дело доходит иной раз в прямом смысле слова до анекдотов.

Не так давно, к примеру, его опубликовали в Москве в коллективном сборнике. Собрался Аркадий в первопрестольную за гонорарием. Только в вагон сел, тут же достал припасённую бутылочку и вознамерился на радостях клюкнуть. Откуда ни возьмись — два сержанта: пожурили, бутылку отобрали, протокол составили и штрафанули.

В столице Аркадий гонорар (и довольно приличный по нашим временам) получил, в ресторане Дома литераторов его обмыл и к Павелецкому вокзалу, как и положено поэту, на тачке подкатил. Билет купил, а до поезда еще часа четыре, и пива хочется. Взял наш Аркадий пару «Жигулёвского», устроился скромно на ступенечках и попивать-смаковать принялся. А патрульным, опять же двум сержантам, возьми это и не понравься: ведь Аркадий развалился в позе отдыхающего Нерона со своими двумя бутылками аккурат перед главным парадным входом в вокзал. Ему же на людях хотелось пивка попить!

Доставили тамбовского пиита в дежурку, подержали час в клетке-загородке вместе с проститутками и наркоманами, оштрафовали и выпустили.

Идёт Аркадий по улице Кожевнической обратно к Павелецкому, ругается, конечно, от души и вслух, а навстречу новый патруль:

— Пройдёмте, гражданин!

— Помилуйте, — взмолился бедный Аркадий, — да я от вас только!..

Ничего не хотят слушать «менты поганые»: скрутили поэта и доставили по назначению. Протокол составили. Оштрафовали.

Опять плетётся Аркадий к родимому вокзалу, чуть не плачет. Дабы успокоиться, свернул к ближайшему ларёчку-комку, принял кой-чего на грудь и пивка сверху добавил. Присмотрел и укромное местечко неподалёку, чтобы прежнее пивко отцедить…

И пристроиться толком не успел, как его опять хватают, опять пытаются руки ему выкручивать, куда-то тащить хотят… Мать честная, да сколько ж этих патрулей в Москве-матушке!? И опять Аркадию М. пришлось уплачивать штраф — благо гонорарные деньги ещё не все иссякли…

Ну уж на этот раз он к вокзалу взялся вдоль стен и заборов пробираться, совсем молча и поминутно крестясь. До отхода поезда оставалось полчаса. Аркадий уже на перрон выруливал, уже родимый 31-й скорый узрел, как вдруг увидел впереди двух людей в милицейской форме. Они направлялись прямо к нему, к Аркадию…

И нервы поэта не выдержали: он завизжал нечеловеческим голосом, выхватил остатние деньги из кармана и бросился к ментам сам:

— Нате, штрафуйте, гады! Всё заберите! И квитанцию себе в задницу засуньте — у меня их девать уже некуда! Ваша сила! Штрафуйте!

На счастье Аркадия М. майор и капитан внутренних войск находились сами подшофе и в благодушном настроении — кого-то провожали в путь. Они посмеялись над Аркадием, как могли его успокоили и даже помогли сесть в вагон.

И тем самым сохранили большого и легкоранимого поэта для тамбовской литературы.

ЛУЧШЕЕ СРЕДСТВО ХОРОШО ВЫГЛЯДЕТЬ

Два тамбовских писателя идут за гробом своего собрата по перу.

— Глянь, — говорит один другому, — как Иван хорошо в гробу выглядит — даже помолодел.

— Ну еще бы! Он же уже третий день не пьёт!

А ГДЕ Ж ВИНОВНИК ТОРЖЕСТВА?

В деревне Софьинке Умётского района, на родине Е. А. Баратынского, завершился очередной, уже традиционный, праздник поэзии, посвящённый известному русскому поэту. Журналист, собирающий материал об этом поэтическом празднике, спрашивает местную старушку, понравился ли он ей?

— Ничего, славный праздничек, милок… Да вот беда — сам Баратынский-то опять не приехал!..

ОБНАДЁЖИЛ

К известному тамбовскому издателю и писателю А. М. Акулинину пришла местная поэтесса с рукописью очередного сборника. Она отдала ему папку и, кокетливо закатив глаза, призналась:

— Эти стихи содержат самые интимные тайны моего сердца!..

— Не волнуйся, — сказал Александр Михайлович, — о них никто, кроме меня, не узнает.

ТВОРЧЕСКИЙ МЕТОД ЮМОРИСТА

Не так давно умерший известный тамбовский поэт, сатирик и юморист Геннадий Попов славился тем, что очень быстро писал свои юморески. Товарищи как-то поинтересовались у него — в чём же причина такой спешки?

— Поспешишь — людей насмешишь! — ответил Геннадий Александрович.

ГРИМАСЫ ЖИЗНИ

(А)моральный кодекс строителя капитализма

Будь предан и продан делу капитализма.

Стыдись своей ещё некапиталистической Родины, беззаветно и рабски люби страны капитализма, а особливо — Соединённые Штаты Америки.

Сотвори себе кумира в виде доллара и поклоняйся ему.

Добросовестно трудись на благо личного обогащения: свой кошелёк — ближе к телу.

Будь индивидуалистом: один против всех, все на одного.

Живи по законам джунглей: человек человеку — враг и тамбовский волк.

Почитай отца твоего и матерь твою — если они богаты и умножают наследство тебе путями неправедными.

Кто ударит тебя по правой щеке, тому выбей око за око и зуб за зуб, а потом ещё переломай ему и руки-ноги с помощью своих братков.

Убивай.

Прелюбодействуй.

Воруй.

Лжесвидетельствуй.

Желай жены ближнего твоего и особняка ближнего твоего, и дачу его, и качков-охранников его, и «мерседеса» его, и всего, что есть у ближнего твоего. А также и у дальнего твоего.

Аминь!

Нарочно не придумаешь

Автор, будучи студентом факультета журналистики МГУ, собирал-коллекционировал вместе с товарищами-однокорытниками убойные выдержки из писем трудящихся в газеты и журналы. Ежедневные летние практики в редакциях давали для коллекции богатый материал. Вот небольшой фрагмент из этой коллекции.

 ИЗ ПИСЕМ В ЖУРНАЛ «ЗДОРОВЬЕ»

·  Правда ли, что от веснушек можно избавиться, если опустить лицо в муравейник на 5-6 сантиметров?

·  Ваши статьи о половом воспитании способствуют укреплению нашей воинской дисциплины.

·  Я лечился десять лет, из них семь лет в тюрьме.

·  Я себя чувствую, но плохо.

·  Я пошла к врачу, начала говорить о решениях съезда, а он говорит: «Больничный я вас не дам!»

·  Я работаю учительницей, но сильно гнусавлю. Вы ведь не хотели бы, чтобы вашему сыну преподавал учитель-гнус?

·  Я плаваю в половом вопросе по верхам, т. к. знаний в институте не получил.

·  Я не могу иметь детей. Если есть хорошего качества и проросшие зародыши, нельзя ли их завезти в аптеки г. Тамбова?

·  Что такое аборт? Мои подруги думают одно, а я — другое.

·  Если бы я был полноценным мужчиной, как было бы приятно и мне, и окружающим.

·  Я страдаю половой слабостью по месту жительства.

·  Она оскорбляет нас отлагательными прилагательными сексуального порядка.

·  Я ни с кем не была в анатомической близости.

·  Моя жена без сношений слепнет.

·  Могут ли от полового сношения ноги стать кривыми?

·  Когда мне было 15 лет я прочёл в журнале «Здоровье» про онанизм и решил попробовать сам.

·  Как вступить в половое сношение, чтобы не обидеть женщину?

·  Адрес на конверте: Москва, журнал «Здоровье», отдел половых сношений и климакса.

·  Я очень быстрый в жизни с женщинами. Как жить в таком случае?

·  Прочитал вашу статью в журнале, но не понял, что такое шейка матки.

·  С семи-восьми лет в нашей деревне начинают заниматься онанизмом. Попал в эту группу и я.

 ИЗ ПИСЕМ В ГАЗЕТУ «ИЗВЕСТИЯ»

·  Буду писать прямо, причём по национальности я — киргиз.

·  Я заболел, ушёл в болезнь целиком: даже перестал платить профвзносы.

·  Мне 39 лет. Работаю передовиком производства.

·  Мне 25 лет. Не замужем в исконно российском смысле этого слова.

·  Прошу именем закона о девочках, выведенных из строя через обманутую честь, лишить его звания офицера.

·  Я прошу вернуть моего мужа в первобытное состояние, т. е. демобилизовать из армии.

·  Я проживаю с единственной сестрой-девушкой 67 лет.

·  Гражданин ворвался в общежитие рабочих девушек, хватая за неположенные места, которые сопротивлялись.

·  Она смазала меня по челюсти так, что начался массовый падёж зубов.

·  Я живу со своим мужем, как Анна Каренина: ни расписана, ни прописана.

·  В настоящее время я глубоко беременна третьим ребёнком.

·  Никакого изнасилования между нами не было.

·  В результате плохих условий труда я заболела внематочной беременностью.

·  Из всей моей семьи только мой член трудоспособен.

·  Он говорит, что это было в экстазе, а я точно помню, что это было в сарае. 

ЗАНОЗЫ (Из записных книжек)

Писатель — Герой Соцреалистического Труда.

Гимн лесбиянок советских времён: «Все подружки по парам в темноте разбрелися, только я в этот вечер засиделась одна…»

Каждой колхозной библиотеке — роман Джойса «Улисс»!

Все мы живём-находимся на склоне, стараясь не видеть края пропасти, к которому неуклонно приближаемся-скатываемся и рано иль поздно упадём в бездну, ослабев от возраста, болезней или несчастного случая…

Радио: «Передачу начинаем с водкой… новостей».

По наличию галстука всегда можно отличить уважаемого человека от народа.

Книгу А. И. Солженицына «Бодался телёнок с дубом» гебисты используют как учебник.

В буфете ЦДЛ каждый посетитель Гоголем ходит.

Если есть «Советское шампанское», значит должна быть и «Французская московская».

Писатель может сказать: «Мозги чешутся по работе!»

Ни дня без строчки?.. Нет, уж лучше — ни года без Болдинской осени!

Графоманам всегда кажется, что их место в литературе занимает кто-то другой.

Какому-нибудь Потапенко легко было хвалить Чехова, потому что — правда. Но и Чехову легко было похвалить Потапенко — от широты душевной, с высоты таланта.

Литературно-авансовая наглость Бабеля.

Писатели любят стриптизировать душой. Э. Лимонов в романе «Это я — Эдичка» обнажился до кишок.

Профессор-филолог как жук-трупоед копался в умерших словах.

Развязная закомплексованность.

Миловидная интеллигентного вида девушка с большими печально-томными очами, широко разинув пасть, зевнула.

Хармсоватый юмор.

Чтобы воспринимать творчество Д. Хармса, надо быть сильно хармснутым и хармсанутым.

Рекламщики любят демонстрировать на экране оральное отверстие женского тела.

Анти-Лермонтов: воздух грязен и вонюч, как поцелуй похмельного алкаша.

Анти-Экзюпери: Самая величайшая тягость на свете — это тягость человеческого общения.

Раздражают не прыщи на лице, раздражает непрыщавое поведение их хозяина-владельца.

Дурнушка, которая держит себя дурнушкой — вызывает жалость. Дурнушка, которая держит себя красавицей — вызывает раздражение. Красавица, которая держит себя красавицей — вызывает восхищение и даже страсть. И только красавица, которая держит себя дурнушкой — способна вызвать любовь, подлинное глубокое чувство.

По улицам бродили одинокие люди, начитавшиеся Дейла Карнеги.

Не так сладок сам поцелуй, как воспоминания о нём.

Фамилиё критикессы: Даженеиванова.

Авангардную, так называемую «элитарную» литературу можно сравнить с сыром рокфор: едят немногие, кушают манерно и ставят своим вкусом нормальных людей в тупик.

В литературе (и вообще в искусстве) только один критерий бесспорен: нравится — не нравится.

Из характеристики демократа 1990-х: выблядок компартии.

Человек при разговоре в трёх случаях уводит взгляд в сторону: когда стыдится, когда боится и когда разговаривает с дураком.

Окружающая действительность требует просторечия.

Писатель-букермен.

Россия блядями славится. Но всё равно удивительно: откуда их столько отыскалось для радио- и телерекламы — сплошь блядские голоса!

Босховские времена.

Из воспоминаний профессора о студенческой юности в пединституте: «Я был студентом-педиком…»

Предновогодняя распродажа со вскидкой цен.

Старичок решил помолодеть самым лёгким способом — выбрал пепси.

Лицо человеческое — зеркало истории: когда смотришь, к примеру, на Зиновия Гердта — веришь: да, человек произошёл от обезьяны; когда смотришь на меня — не сомневаешься: да, монголо-татарское нашествие на Русь было.

Прочитал «повесть» Ю. Нагибина «Тьма в конце туннеля» и захотелось уточнить в словаре, что такое — «старческий маразм»?

Посмотрел «Похороны Сталина» Евг. Евтушенко… Чёрт побери, да что такое всё же — «старческий маразм»?!

Пишущие делятся на три вида: 1) писатели, 2) собаки и 3) графоманы. Писатель — есть что сказать людям и может сказать; собака — есть что сказать, но не может; графоман — и сказать нечего и говорить не умеет, однако ж говорит, говорит, говорит…

Есть писатели популярные и такие, которых знают два-три студента и десяток психбольных. Естественно, вторые причисляют первых к «масскульту».

Средства массовой дезинформации.

Подвиды литературы: сортирная проза, скатологическая поэзия, фекальная драматургия…

Есть писатели, которые пишут гениально, но скучно. Большинство же пишут просто скучно.

Надо обязательно читать творения своих сотоварищей по перу. Обязательно! Чтобы учиться у них, как не надо писать.

Когда я смотрю на коммунистов — чувствую себя демократом; когда гляжу на демократов — чувствую себя коммунистом. Когда смотрю на тех и других одновременно — чувствую-ощущаю себя человеком.

«Я тебе правду-матку всю в глаза выскажу!» — «Ой не надо, не надо пугать меня матками!»

Лучший способ похудеть — гельминтоз.

Из деревенской прозы: «На лугу паслась говядина…»

Да, Наталия Медведева писала свой роман «Мама, я жулика люблю» кровью… Но не сердца, а — менструальной.

Графоман — человек, страстно мечтающий стать аристократом.

Может ли антисемит быть графоманом?.. А — гурманом?..

У Лермонтова: «…с свинцом в груди и жаждой мести…» Ничего себе грудь — Пушкин ранен был практически в пах…

На встрече читателей с Э. Лимоновым: «Скажите, если не секрет, а кто является прототипом главного героя романа “Это я — Эдичка”?..»

Геройское в глазах друзей-приятелей умение выпить литр водки и не забалдеть на языке медицины называется прозаичнее и скучнее — вторая стадия алкоголизма.

Кандидат скатологических наук.

Мальчик-дрочун.

Клинический диагноз: верит рекламе.

Маститый писатель?.. Маститой может быть только писательница; писатель, разве что, — простатитым…

Убеждённый мазохист: регулярно истязает себя похмельным синдромом.

Назвав даму красивой, джентльмен весьма сильно польстил… своему вкусу.

Тексты Владимира Сорокина так же похожи на литературу, на прозу, как коровьи лепёшки на лепёшки обыкновенные, сдобные.

На ломоть хлеба толсто намазал горчицу, сверху положил кус густо проперченного копчёного сала, посыпал измельчённым репчатым луком, облил хорошенько кетчупом, затем наполнил стакан до краёв самогоном и всё это, перекрестясь, принял… Так кончают самоубийством язвенники.

Прямо не девушка, а… комбинация отверстий для сексуальных игрищ!

Все рекламируемые товары — фальсифицированы!

Лучше стоять в очереди в вендиспансер, чем — в крематорий.

Уже по первой главе романа Т. Толстой «Кысь» видно-чувствуется — какая это гнусь!

На небе то Луна, то Месяц… Господи, везде трансвеститы!

ФИШКА ДВОЙНАЯ. Вариант 1 (для умных): Умный дурака узнает всегда, дурак же умного — никогда. Вариант 2 (для дураков): Умный дурака узнает всегда, потому что сам был в его шкуре, пока не набрался ума-разума; дурак же умного — никогда, потому что никогда им не был.

Когда автор ворует у одного — это плагиат; когда у многих — постмодернизм.

Докомпьютерный писатель.

Из воспоминаний о Бунине: перед тем, как начать писать новый рассказ, он за несколько дней до этого полностью прекращал употреблять спиртное… Смешно и с ног на голову. Наоборот, Иван Алексеевич писать начинал потому, что не пил уже пару недель и полностью протрезвлялся.

В стол пишут Платоновы и Булгаковы. Чтобы писать в стол, надо доказать вначале, что имеешь на это право, талант.

Оказывается, существуют: писатель-реалист, писатель-антифашист, писатель-шестидесятник, писатель-демократ, писатель-новатор, писатель-деревенщик… Всего 33 разновидности согласно словарю. Ничего себе, выбор для мечтающих о писательской стезе!

Современный писатель-постмодернист вещает в телеинтервью: «Я уж не говорю, что Достоевский не художник…» Здесь это «я уж не говорю» особенно умиляет.

Литература буквально измельчала: брошюрку в 20 страниц называют книгой, произведение в сто страничек считают романом… Скоро, вероятно, появятся однострочные рассказы и двухстраничные повести.

Начитались… Что дальше?

У Достоевского совершенно не хватало времени, чтобы писать коротко.

В литературе, как и в обществе, можно обратить на себя внимание сразу: сказать умное новое слово или… демонстративно испортить воздух. Последнее сейчас в моде.

Как есть публичные девки, точно так же существуют и публичные писатели.

Исповедальная проза иных писателей очень похожа на стриптиз души.

Выражение «Словам тесно, а мыслям просторно» употребляют обычно в похвалу. А ведь если вдуматься в смысл: слов много, им тесно, а мыслей, наоборот, маловато, просторно им. То есть пустословием человек занимается, многословен.

Иск к писателю: по вашей милости сломал себе челюсть. Как так? Читал вашу книгу и такая зевота одолела… Сломал-с!

Вопрос писателю: «Вы пишете по вдохновению?» «Непременно! Встаю утром, писаю, завтракаю, вдохновляюсь и пишу 5,5 страниц каждый день…»

Страшный сон середины 1990-х: война началась — то ли с Америкой, то ли с Украиной…

Писательские профессии и социальные роли наших дней: писатель-коммерсант, беллетрист-предприниматель, сочинитель-кооператор, властитель дум и кошельков, поэт-торговец, романист-спекулянт, повествователь-барышник, прозаик-хапуга, новеллист-хват, драматург-коммивояжёр, критик-волкодав…

Бунин сделал резкое замечание собеседнику за то, что тот сказал «отнюдь» вместо «отнюдь нет». А сам пишет неблагозвучное «с раннего утра» и тавтологическое «в своей автобиографии»… Учителем быть сложно и ответственно!

Как хорошо, что Лев Толстой и Чехов не стали лауреатами Нобелевской премии. И жаль Максима Горького, что он им не стал…

Социальное положение периода перестройки: домашний хозяин.

Интервью по телеящику с представителем нового правительства: «Скажите, почему цены подскочили в сто и более раз, хотя вы обещали не более 5-кратного повышения?» «(простодушно-бессовестно) Ну, представьте, что бы было, если б мы сразу сказали правду — нас бы просто смели…»

Свобода маленького человека — в отсутствии ответственности.

Не каждый человек, помнящий свою национальность — националист.

Диалог начала 1990-х: «Ну, как жизнь идёт?» «Да так — ваучерно. И всё ваучернее и ваучернее!»

Трагедия умного человека в том, что он понимает бессмысленность жизни.

Вышла первая книга писателя. Громадный неуспех! Наутро он проснулся незнаменитым.

Стать писателем — зависит от человека; стать известным писателем — от случая.

Может быть, Гоголь сжёг вторую часть «Мёртвых душ», надеясь отодвинуть смерть? Он ведь уверен был, что умрёт, как только исполнит предначертанное ему на земле…

Одиночество — неизбежность. С этим надо мириться. Уж если Антон Павлович Чехов (!!!) был одинок…

Иногда трудно понять-определить: писатель ещё неизвестный или уже неизвестный?

Бесспорно, это прекрасно — новая женщина, новый город, новая книга… Но только истинный гурман жизни понимает прелесть и ностальгическую сладость новой встречи с прежней любовью, городом юности, ошеломившей тебя когда-то книгой, старым фильмом…

Человек стоящий на лоджии 25-го этажа невольно ощущает себя Богом…

Неразрешимая загадка для любого из нас, ещё живущих, — самоубийство другого человека.

Хемингуэй своей судьбой ярко доказал, что жизнь человеческая зависит только от Всевышнего: десятки раз погибал на фронте, охоте, в авто- и авиакатастрофах, от болезней, а кончил самоубийством…

Спор между материалистами и идеалистами смешон. Да, мир объективен и существует независимо от сознания, но каждый человек видит свой мир, свой вариант, созданный собственным мозгом, воображением.

Если б человек был бессмертен в земной жизни, тогда б только самоубийство имело смысл.

Смотришь на картину иного художника, читаешь под названием: «Холст, масло, 150х180 см» — как жалко и холст, и масло, и эти 150х180 см!

«Вы антисемит?!» — «Ни в коем случае! Я всего лишь — юдофоб.»

В русской литературе только одно произведение эпического жанра поражает зрелостью юного автора — «Герой нашего времени». Даже «Бедные люди» и «Детство» — сентиментально-юношеские.

По набережной Цны идёт парочка и щебечет по-французски. Сразу пахнуло сеном.

Истинно гордый человек не тот, кто стыдится, например, сдавать пустые бутылки или просить в долг, а тот, кто сдаёт бутылки и одалживается у соседей, сознавая при этом, что входит в сотню людей, которые только и останутся в истории от текущего времени.

Авангард: для немногих истинно талантливых и искренних (и авторов, и читателей) это — своеобразный наркотик. В основном же это — прибежище бездарей, графоманов, ходульное кривляние, попытки создать из пустоты видимость.

Жёсткий реализм: невероятность обыденного.

Достоевский в «Бесах» в судьбе Степана Трофимовича Верховенского, в описании его последних дней с точностью до мелочей за 40 (!) лет предсказал и описал уход Л. Толстого.

Задачка для иностранцев, изучающих русский язык: существует ли один синоним к словам «сделать», «запретить» и «реабилитировать»? Оказывается, есть — «снять»: снять фильм; снять фильм с проката; снять фильм с полки. О великий и могучий!

Для человека малообразованного и ограниченного знамениты только те люди, о которых знает он.

Кто остановится перед мутным, холодным, бурливым, но мелким ручьём Страха, тот не погрузится в безбрежные тёплые волны моря Победы.

Чтобы любить и понимать Рубцова и Есенина, надо прежде всего быть русским.

У нас много людей, прекрасно знающих географию и экономику всех зарубежных стран — то и дело слышишь: «Ни в одной стране мира этого нет!..»

«Вы антисемит?!» — «Нет, я мизантроп.»

Идея — это одно. Партия — другое. Партаппарат — третье. Кто этого не понимает — дурак. Кто понимает, но продолжает смешивать и подменять — подлец и негодяй.

Главное — литература. Всё остальное для неё лишь материал и фон.

В литературе существует пять рангов-степеней: графоман, профессионал, хороший писатель, талантливый и гениальный.

Как есть половые извращения, так есть и умственные, творческие. Но если педерасты, мастурбаторы и педофилы, как правило, напоказ выставлять себя не решаются, то модернисты-онанисты, андерграундные педики и авангардисты-зоофилы гордятся-кичатся собой, своей болезнью. Этим-то они и особенно отвратны.

Трагедия графомана: ни разу не испытал оргазм вдохновения.

Искусство чистой формы (авангард, заумь) может вызвать удивление, раздражение и даже у отдельных снобов восхищение, но оно не способно вызвать наивысший отклик в душе читателя (зрителя) — смех или слёзы.

Все мы — созревающие трупы.

Если есть физические лица с физическими недостатками, значит должны существовать и юридические лица с юридическими недостатками.

Психология читателя. Будут рядом опубликованы две статьи: о человеке, подавшем 25 рацпредложений, и о человеке, изнасиловавшем 25 женщин, — сто процентов читателей кинутся читать вторую…

Из предвыборных агитречей: «Этот кандидат для многих избирателей отнюдь не тёмная лошадка, а вполне светлый жеребец…»

Прежний статус — старый еврей. Нынешний статус — новый русский.

Диетическая проза.

Любовь может быть фальшивой: ненависть — всегда искренна.

Это была яркая личность, в нём всё было выражено ярко — даже похмельный синдром…

Истерический роман.

Журналисту избавиться от вранья не так уж и трудно. Для начала надо забыть про зачины типа: «Всем известно…» и «Каждый знает…»

Биологи делят развитие человеческого организма на 11 стадий: оплодотворение — эмбриогенез — роды — грудной период — ясельный — дошкольный — школьный — юношеский — взрослый — старческий — смерть. Очень удобно: знаешь, сколько ступенек уже прошёл, сколько осталось. Если, конечно, не обманывать себя на переходе от взрослости к старости.

У него даже зуб мудрости запломбирован.

А что если Достоевский в «Бесах» не предвидел, а — подсказал? Что если бесы восприняли роман как руководство к действию?..

Чтобы умнеть, повышать свой интеллект, надо — читать. Но мало читать, надо — понимать читаемое. Но мало понимать, надо — осмысливать. Но мало осмысливать, надо — запоминать осмысленное. Но мало запоминать, надо — использовать-применять в жизни.

Жизнь прожить надо так, чтобы в старости во время вечернего променада с бадиком было о чём вспоминать.

В вашем произведении много нового и интересного. Но, к сожалению, интересное не ново, а новое не интересно.

Компромиссный антисемит: евреев не любит, а евреек, особенно в постели, — обожает.

Самый лучший способ избежать страданий от общения с женщинами, это — онанизм.

В русской литературе для настоящего писателя есть два пути: 1) не пить, работать на износ и закончить литкарьеру «Братьями Карамазовыми»; 2) сразу написать-создать «Тихий Дон», а потом работать спустя рукава, пропивая талант.

И пить и плодотворно работать могли только американцы — Фолкнер, Хемингуэй, Лондон…

Когда присутствуешь на 80-летнем юбилее иного писателя Пупкина, в голову невольно лезут нехристианские мысли: ну почему Господь такой жизненный срок вместо Пупкина не подарил Лермонтову, Чехову или Достоевскому?..

При виде плавающих уток на пруду один жалеет, что не прихватил ружьё, другой, что не захватил краюху хлеба…

Самые великие писатели умирают не раскрывшись, не реализовав себя, инкогнито.

Совершенство — это тупик.

Каждый тупик при приближении к нему может оказаться поворотом.

Не любить и презирать писателя, отказывать ему в таланте можно только — прочитав его.

Писатель-реалист — творец. Писатель-модернист — конструктор.

Вездесующий человек.

Вот так и проходит — мать её! — глория мунди…

Три мужика, купившие ночь любви с Клеопатрой ценой жизни, просто дураки: вся сладость не в самой ночи любви, а в воспоминаниях о ней.

Человека от животного отделяют всего несколько ступенек, и самая высокая из них — Литература.

Диагноз: у этого писателя запор мыслей и диарея слов.

Если бы Пушкин прожил как Лев Толстой до 82 лет, он умер бы в один год с Достоевским!

Запойный читатель — это кокон-куколка, из которого при благоприятных условиях может вылупиться мотылёк-писатель.

Каждый человек живёт с Надеждой. Поменьше людей — с Верой. Ещё меньше — с Любовью. И уж совсем редко у кого живёт-ночует София. А так хочется (в этом смысле) быть султаном и иметь полный гарем!

Многие думают, что самые типичные и распространённые писательские болезни — графомания и мания величия, а на самом деле… геморрой.

Нарядился шутом — звени бубенчиками!

ФИО для дамы: Мокрица Таракановна Каракатицева.

Литругательства: Амфибрахий долбанный! Анапест вонючий!..

Хотел сказать о юбиляре: «Это очень скромный человек!», но проговорился и ляпнул вместо «человека» — «талант»…

Слова «дворянин» и «дворник», между прочим, — одного корня.

Правитель Горелпут и его поданные горелпуты. (ГОРбачёв, ЕЛьцин, ПУТин).

Если у человека нет врагов, он — пустое место.

Деньги — мусор. Стоит ли кичится тем, что ты активнее других играешь роль мусоропровода?

«Сложные» писатели-модернисты напоминают врача, который гланды пытается вырезать через задний проход, а геморрой оперирует через носоглотку.

Цезарь и Наполеон говорили невнятно, но это была проблема не Цезаря и Наполеона, а — окружающих.

На его лице печать интеллекта отпечаталась не очень отчётливо.

Почему-то когда в Германии делают малолитражку, получается «Фольксваген-жук», когда в России — «Ока».

Писатель — это вуайерист и эксгибиционист в одном флаконе.

«Санькя» Захара Прилепина — это же «Андрей Кожухов» нашего времени.

Любовь ужасна. Сначала она делает человека сентиментальным и глупым, затем злым и мстительным, а в итоге — просто несчастным.

Когда жена говорит мужу, что он придурок, она просто констатирует факт, что он живёт при дуре.

Девушка гордо несла полную пазуху грудей.

Девушка была укомплектована по полной: в пирсинге, тату, бородавках, прыщах…

Девица с силиконовым ртом, весьма напоминающим коровий анус.

Меня не волнует, что думаю обо мне другие. Мне важно, что думаю о других я.

Трудно признать умным человека, демонстративно сверкающего дырками на джинсах.

Человек, использующий мат в речи, в прямом смысле слова — примат.

Бездарь пишет сложно о простом. Профессионал умеет писать просто о простом. Таланту по плечу написать сложно о сложном. И только гений способен написать просто о сложном.

Смена эпох: было аналоговое время, теперь — цифровое…

На обложке книги замануха — «Премия “Национальный бестселлер”». В конце указан тираж — 5000 (пять тысяч) экз. Просто анекдот!

Нина Садур «Детки в клетке» — на 2-й странице: «У него был красивый еврейский нос…» На 10-й странице: «У неё были невыразительные славянские глаза…» Мда-а-а!..

Феномен дневникового помешательства Ясной Поляны…

Из рецензии в «ЛГ»: «Стихотворное творчество не выходит за границы благоразумной посредственности…» Умри, Денис!..

Ложь — средство от одиночества.

ЗАМЕТКИ ЗОИЛА

«Ундервуд» с дискетой

В наше время престиж писательского труда упал-опустился ниже пресловутого плинтуса. По многим причинам. И не последняя из них — откровения плодовитых авторов (преимущественно дам-детективщиц), на голубом глазу уверяющих в интервью, будто они каждый день без выходных и праздников настукивают на компе по 20 страниц текста, вот мол и выпекают каждый месяц по книженции. Есть наивные люди — верят. Таким хочется посоветовать: попробуйте сами набрать-напечатать на клавиатуре 20 страниц хотя бы уже готового текста…

Казалось бы, удивляться уж нечему. Ан нет. Еженедельник «Семь дней», специализирующийся на рассказах о гламурных проблемах телекинотусовки, в 12-м номере за этот год несколько страниц посвятил почему-то некоей «писательнице» Юлии Шиловой. Интервью с ней обильно иллюстрировано фотографиями роскошных интерьеров жилья успешной героини — особняк забит блестящими стульями, столами, кроватями в сусальной позолоте (со вкусом у «писательницы» явные проблемы). Удивился я отсутствию даже в «рабочем кабинете» сочинительницы компьютера и принтера, пробежал текст по диагонали и уже собирался закрыть интервью, как взгляд зацепился за такое откровение литдамочки: «Я издала уже восемь десятков романов…»

Согласитесь, считать романы, как яйца, десятками — это что-то новое. Просмотрел интервью внимательнее, и, как выражаются эти самые современные «писатели», волосы в жилах дыбом встали. Да и то! Оказывается, эти «восемь десятков» книг наша Юленька настряпала всего за несколько лет. Однажды «купила старую печатную машинку. И началось… Вечером уложу детей спать — и давай строчить страницу за страницей…» Настрочила-натюкала маникюрчиком первый «роман», принесла «дискету» (!) в крупное издательство, запугала мифическими покровителями «начальника» (о главных редакторах и директорах издательств Юля, видимо, не подозревает), тот испугался, «дискету» взял, но поставил условие, чтобы новорождённая «писательница» представила для серии ещё пять романов…

Дальше надо цитировать дословно, иначе меня заподозрят в мистификации: «Выбила три недели… Всё это время практически не спала — днём занималась с детьми, а ночью писала. Сосуды на глазах полопались, но к сроку успела. Приехала в издательство с пятью дискетами, совсем без сил…»

Уточняю-подчёркиваю: наша Юля уверяет, что выдавала по роману каждые четыре дня, вернее, ночи! Достоевский с его 26-ю днями просто отдыхает. Но главное даже не это. Признаюсь, когда в первый раз выскочила дискета, подумалось, что это ошибка-опечатка. Но когда их выскочило из «Ундервуда» целых пять! После такого уже почти и веришь, что эта жрица творчества сумела за три недели пять романов родить. Почти уже веришь и следующему пассажу-откровению: «Первые 12 романов я написала бесплатно — так хитро был составлен контракт издателем. Но на это я даже внимания не обращала — балдела от стука пишущей машинки…» Жаль, балдеющая Юля так и не уточнила, как и куда в свою пишущую машинку она вставляет дискеты…

Ну а если серьёзно… Кукловоды даже не удосужились хотя бы объяснить «писательнице» процесс и технику писательского труда, не посчитали нужным. Свечку, конечно, никто не держал и кто там знает — нормальным или групповым творчеством занимаются все эти раскрученные сериальные авторы-детективщики, но прежде они, по крайней мере, хотя бы наивных читателей могли уверить, что можно каждый день настукивать-выдавать на компьютере страниц 20 нового текста и выдавать каждый месяц по книге. А теперь, выходит, так заелись и покрылись сусальным золотом, что правдоподобно сочинять даже в своих гламурных интервью не считают нужным. 

Макулатурная память

В «брежние» времена, как к ним ни относись, было много хорошего. В передаче 1-го канала «Какие наши годы! 1975», показанной в праздник 1-го мая, в общем-то, вспомнили немало: достижения в космосе, выпуск модерновых мопедов, начало массового строительства 16-этажек, новые веяния в моде…

Однако только лишь разговор коснулся литературы — странный сбой. Нет, непреложность факта, что Советский Союз был действительно самой читающей страной в мире вроде бы не отрицался, но преподнесено-показано это было сквозь призму макулатурной темы. Ведущие Леонид Парфёнов и Татьяна Арно, пригласив в качестве эксперта-собеседника детективщицу Татьяну Устинову, вместе с ней начали нас убеждать, что главным литературно-читательским событием 1975 года якобы был роман «Три мушкетёра», который можно было достать-обменять на 20 кэгэ макулатуры. Тогда юной и ещё незадачливой Т. Устиновой Д’Артаньян со товарищи не достались — «писательница» до сих пор в скорби…

А мне лично, как, думаю, и многим другим читателям старших поколений, помнится из литературного 1975-го другое: очереди в библиотеках за номерами «Огонька», в котором публиковался новый роман Юрия Бондарева «Берег». Да и в книжных магазинах (уж за макулатуру или просто за деньги — право, не помню) расхватывали только что вышедшую, как бы мы сейчас сказали, культовую книгу той эпохи — «Судьбу» Петра Проскурина. А помимо этого далеко не всем желающим доставались и другие новинки-«бестселлеры» 1975 года: первый посмертный сборник рассказов Василия Шукшина «Беседы при ясной луне», сборники стихов Евгения Евтушенко «Отцовский слух», Андрея Вознесенского «Дубовый лист виолончельный», Беллы Ахмадулиной «Стихи», Бориса Соколова «Четверть века», Евгения Винокурова «Контрасты», Владимира Солоухина «Лирика»…

Вот какая была в наши годы наша литература!

Неадекваканье

При Тамбовской писательской организации немало лет существует-действует литобъединение «Радуга». За четверть века через это лито-сито прошло сотни три самодеятельных авторов. Для некоторых (единиц!) творчество стало серьёзным делом — со временем они пополнили ряды областного отделения Союза писателей. Большинство же «радужан», как водится, с удовольствием творят самодеятельность: пишут тексты столбиком, обсуждают их на занятиях, радуются редким публикациям в коллективных сборниках-альманахах, которые, скинувшись, издают за свой счёт. Некоторые замахиваются и на отдельную книжицу (благо, заплатить и самиздаться сегодня не проблема), дарят-подписывают её родным и знакомым и на этом успокаиваются.

Ведь каждый более-менее адекватный сверчок знает свой шесток.

Но в наши свихнувшиеся времена, когда литература (как и вся окружающая действительность) всё более начинает походить на балаган, этот благостный литкустарный процесс не мог не дать сбой. И он дал. Некий «радужанин» Неадекватов (назовём его так), дядя уже пенсионного возраста, года два назад тоже замахнулся на самиздат. Да выдал не просто сборничек-брошюрку, а отпечатал в местной типографии тиражом 500 экземпляров целый том своих виршей — в твёрдом переплёте, с фотоиллюстрациями из семейного альбома (в помощь, видимо, будущим биографам).

Очень хотелось порадоваться за седовласого доморощенного пиита — такой финал-апофеоз! Но не успели мы толком поздравить Неадекватова, как выяснилось, что он, напротив, считает выход «книги» всего лишь триумфальным стартом и только началом своей поэтической карьеры. Он решительно выдвинул три требования. Во-первых, считать его отныне ПОЭТОМ. Во-вторых, немедленно к его 60-летнему юбилею издать новую «книгу» массовым тиражом уже на бюджетные деньги. И, в-третьих, безотлагательно принять его в Союз писателей.

Казалось бы, посмеяться или пожалеть злосчастного Неадекватова, у которого чрезмерно закружилась голова, но ни до смеха, ни до жалости дело не дошло. Дело дошло до милиции, прокуратуры, до судов. Именно так — во множественном числе. Бывший «радужанин» практически один и тот же текст в виде жалоб, заявлений, исков начал рассылать и подавать в эти строгие инстанции. Мол, кто считает, что его стихотворное творчество не выходит за рамки самодеятельности, любительского уровня, отказывается издать его книгу на деньги налогоплательщиков и не стремится принимать его в СП — тот клевещет на него и его оскорбляет (соответственно статьи 129 и 130 УК РФ).

Нас, основных мучеников, коих неугомонный Неадекватов таскает по судам, человек пятнадцать: председатель правления писательской организации (аз грешный) и члены издательской комиссии — работники управления культуры, руководители библиотек, профессора-филологи… Позади уже в общей сложности пять судов — мировых и районных. И это только первой инстанции! То есть плюс ещё не менее пяти судебных заседаний в областном суде, где рассматривались апелляционные жалобы неутомимого «поэта». Конечно, судьи каждый раз адекватно оценивают претензии Неадекватова и выносят решения не в его пользу, но нам-то от этого не легче. Только представить себе: достаёшь из почтового ящика очередное извещение, мчишься на почту, получаешь заказное письмо с повесткой (в которой тебя именуют «подсудимым»!), в определённый день и час, отбросив все нужные дела, летишь сломя голову в суд, томишься там час, а то и два в душном зале, выслушивая в сотый раз бред «обвинителя-потерпевшего», который декламирует свои вирши, пытается уверить судью, что остальные тамбовские поэты ему в подмётки не годятся… И таких заседаний в каждом судебном процессе, как правило, два-три, а то и четыре!

Вернёшься, бывало, после очередного судебного сидения домой, измотанный и подавленный, включишь телевизор, а там Президент, премьер или депутат какой с озабоченностью говорят-рассуждают о перегруженности наших судов, о замотанности-усталости судей…

Ну а наш непризнанный пиит между тем освоил и Интернет-пространство. Опять же без устали взялся размещать свои неадекватные претензии-заявления на серверах типа Стихи.ру, Самиздат.ру, Изба-читальня и пр., в многочисленных форумах, гостевых книгах, рассылает по электронной почте знакомым и незнакомым людям… И здесь, в отличие от судебных исков, в выражениях уже и вовсе не стесняется: помимо нас, главных подсудимых «врагов», изрыгает хулу уже и на судей, прокуроров, «ментов», а также чиновников вплоть до руководства области и даже на писателей-гостей из Москвы, которые приезжают к нам на литературные фестивали. Мы, по уверению Неадекватова, «неучи», «мошенники», «главари», «мафия», «моральные киллеры», «нечисть» и т. д.

И что же нам остаётся теперь: становиться на четвереньки и лаять в ответ?

Вспоминается ещё один недавний литбалаганный случай, такой же, а может быть, и ещё более нелепый. Ушёл в мир иной местный писатель Графоманов (назовём-обозначим так), который числился даже в писательской организации, имел корочки СП. Правда, в Тамбове его в союз упорно не принимали, но он смотался в Москву и писательский билет там достал-выбил (в лихие 1990-е и это делалось легко). Этот Графоманов, что называется писатель из народа, от станка, всю жизнь писал многотомный псевдоисторический якобы роман об одном местном купеческом семействе и выпустил один за другим шесть частей-томов — несуразных по содержанию и совершенно безграмотных по исполнению. Печатал книжки за свой счёт, без редактора и даже корректора, небольшим тиражом, сам продавал. Короче, самодеятельность чистой воды.

И вот, не прошло и полгода после кончины Графоманова, как его сын задумался: а как бы увековечить память отца-писателя помимо плиты на кладбище? Думал-думал и ничтоже сумняшеся заказал местному скульптору мемориальную доску. Тот изготовил, деньги взял и только после этого предупредил-подсказал, мол, такие доски без разрешения развешивать где попало, в общем-то, нельзя. А чтобы разрешение получить, необходимо заручиться ходатайством писательской организации.

Решение-ответ правления писательской организации на запрос-требование графоманского сына было вполне чётким и резонным: для установления мемориальной доски писателю Графоманову нет никаких оснований. Ни малейших.

Не будем вдаваться в изнурительные подробности, но сын не унялся и спустя пару месяцев вышло-таки постановление городской Думы об увековечивании памяти Графоманова мемориальной доской на доме, где он жил. И это при том, что в Тамбове до сих пор нет мемориальной доски одному из творцов бессмертного Козьмы Пруткова Алексею Жемчужникову, прожившему последние 18 лет своей жизни в Тамбове — именно здесь он сочинил-создал свои хрестоматийные стихи, вошедшие в книги «Песни старости» и «Прощальные песни». Нет доски и Андрею Платонову, который жил в Тамбове несколько месяцев, написал здесь ряд своих классических произведений, в том числе повесть «Город Градов». Не увековечена до сих пор (несмотря на ходатайства!) память Майи Румянцевой, не последней поэтессы в Советском Союзе, которая двенадцать лет возглавляла Тамбовскую писательскую организацию…

Ну а самое нелепое в этой истории то, что на все протесты правления писательской организации и вообще здравомыслящих людей против установления мемориальной доски доморощенному сочинителю Графоманову ответ-аргумент был железобетонно прост: но ведь доска уже готова, деньги на неё потрачены.

Вот такая логика.

Ну и как же дальше будет развиваться пресловутый литпроцесс по такому балаганному пути? Может быть, уже вскоре новые неадекватовы начнут подавать иски на читателей, которые не желают читать их вирши и тем самым оскорбляют и наносят моральный вред, а суды эти иски будут рассматривать. Или новые графомановы, поднакопив деньжонок, ещё при жизни возьмутся заказывать самим себе памятники и устанавливать их на центральных площадях…

Как говаривал тот же Козьма Прутков: глядя на всё это, нельзя не удивляться!

«Скучная история» наших дней

«Скучная история» — одно из самых «чеховских» произведений Чехова. Повесть  опубликована в «Северном вестнике» 125 лет назад, в ноябре 1889 года.

Антон Павлович беспокоился, что повесть не понравится читателям из-за «отягощённости размышлениями», «длинных рассуждений» героя. Однако и читатели, и критики в основном сразу же поняли-разобрались, что размышления и рассуждения героя, мучающегося отсутствием «общей идеи», и есть главное в «Скучной истории».

Чехов возражал против отождествления себя с автором-героем («Если я преподношу Вам профессорские мысли, то верьте мне и не ищите в них чеховских мыслей…» — из письма Суворину).

Но А. С. Суворин, В. Л. Кигн, Н. К. Михайловский и многие другие критики считали, что от имени Николая Степановича сам Антон Павлович высказал наболевшие мысли-суждения о текущей действительности — литературе, театре, науке, образовании, молодом поколении…

И они высоко оценили «Скучную историю» именно как достоверную картину жизни русского общества 1880-х гг.

В этом плане особенно интересно то, что многие сентенции героя (автора) из «Скучной истории» сохранили свою актуальность до наших дней и спустя 125 лет воспринимаются угнетающе злободневно.

«Исключая двух-трёх стариков, вся нынешняя литература представляется мне не литературой, а в своём роде, кустарным промыслом, существующим только для того, чтобы его поощряли, но неохотно пользовались его изделиями. Самое лучшее из кустарных изделий нельзя назвать замечательным и нельзя искренно похвалить его безно, то же самое следует сказать и о всех тех литературных новинках, которые я прочёл в последние 10-15 лет: ни одной замечательной, и не обойдёшься без но. Умно, благородно, но не талантливо; талантливо, благородно, но не умно; или, наконец — талантливо, умно, но не благородно.

 Я не скажу, чтобы французские книжки были и талантливы, и умны, и благородны. И они не удовлетворяют меня. Но они не так скучны, как русские, и в них не редкость найти главный элемент творчества — чувство личной свободы, чего нет у русских авторов…

…в тех новинках, какие приобрела в последние 10-15 лет наша изящная словесность, герои пьют много водки, а героини недостаточно целомудренны…»

«По моему мнению, театр не стал лучше, чем он был 30-40 лет назад. Когда актёр, с головы до ног опутанный театральными традициями и предрассудками, старается читать простой, обыкновенный монолог “Быть или не быть” не просто, а почему-то непременно с шипением и с судорогами во всём теле… то на меня от сцены веет тою же самой рутиной, которая скучна мне была еще 40 лет назад… Не знаю, что будет через 50-100 лет, но при настоящих условиях театр может служить только развлечением. Но развлечение это слишком дорого… Оно отнимает у государства тысячи молодых, здоровых и талантливых мужчин и женщин, которые, если бы не посвящали себя театру, могли бы быть хорошими врачами, хлебопашцами, учительницами, офицерами…»

«…прежде я презирал только деньги, теперь же питаю злое чувство не к деньгам, а к богачам, точно они виноваты; прежде ненавидел насилие и произвол, а теперь ненавижу людей употребляющих насилие, точно виноваты они одни, а не все мы, которые не умеем воспитывать друг друга…»

«Мне не нравится, что они (студенты)курят табак, употребляют спиртные напитки и поздно женятся… Они не знают новых языков и неправильно выражаются по-русски… Они охотно поддаются влиянию писателей новейшего времени, даже не лучших, но совершенно равнодушны к… классикам… и в этом неумении отличать большое от малого наиболее всего сказывается их житейская непрактичность…»

«…равнодушие — это паралич души, преждевременная смерть.

…во всех картинах, которые рисует моё воображение, даже самый искусный аналитик не найдёт того, что называется общей идеей, или богом живого человека.

А коли нет этого, то, значит, нет и ничего…»

Эти и многие другие срезы настроения и состояния тогдашнего общества периода развивающегося капитализма, общая тональность, атмосфера пессимизма «Скучной истории» явно экстраполируются на нашу сегодняшнюю постсоветскую рыночно-буржуазную эпоху.

Никчёмная в массе своей литература существует только ради поощрения никчёмными премиями с нелепыми названиями вроде «Русский Буккер» или «Национальный бестселлер», которые  издаются потом тиражом в 3-5 тысяч экземпляров («бестселлеры»!) и пылятся на полках магазинов. Книжный рынок захватили дамы-детективщицы и бойкие литераторы, к русской литературе отношение имеющие весьма косвенное.  Литпроцесс приобретает всё более балаганные черты. Некогда респектабельные уважаемые журналы-«толстяки», руководимые известными писателями, окончательно растеряли и редакторов с именами, и своих читателей, зато плодятся новые диковинные издания с вычурными названиями типа «Сетература» или «Интерпроза», в которых публикуется-штампуется нечто похожее на прозу и нечто напоминающее поэзию. Мало того, что некогда уникальный Литинститут окончательно потерял свой престиж, но ещё и расплодились его клоны, которые за якобы умеренную плату обещают выдать диплом полноценного литератора не только за обучение в стационаре но даже и по Интернету. За деньги теперь можно поучиться и на Высших литературных курсах при Литинституте, но и здесь в наши прагматические времена дело застопорилось: не стало слушателей уровня Айтматова, Астафьева, Белова — прежних славных выпускников…

Театр «закис» окончательно. Бесконечно и безгранично, экономя на авторских, рутинно пережёвывает классику, пичкает зрителя переводными балагурными пьесками, пытается приучить к трескучим карнавальным мюзиклам. А нередко псевдоноваторы от театра пробавляются и скандально-эпатирующими постановками, коверкая похабно ту же классику, представляя, к примеру, трёх сестёр лесбиянками, вводя сцену с обнажёнкой в «Дяде Ване»… Не так давно уже и до Большого добрались. Современная российская драматургия в загоне, низведена до «новой драмы», в основном пытающейся завлечь зрителя вербатимом, обсценной лексикой, эпатажем, не рождаются новые яркие театры вроде МХТ в чеховские времена или «Современника» с «Таганкой» в советские…

Думается, что и кино наше в его нынешнем состоянии, а уж тем более мыльно-сериальный поток, да и телевидение в целом с его культом шоу-бизнеса никак нельзя причислить к прогрессивным по сравнению с чеховскими временами явлениям. Именно эта чёрная дыра отнимает у государства тысячи молодых, здоровых мужчин и женщин, которые могли бы быть врачами, хлебопашцами, учительницами, офицерами…

Про образование и говорить нечего — деградирует. Расплодились псевдовузы, дающие липовые знания и выдающие липовые дипломы. Нынешние студенты (и вообще молодые) не только курят, пьют, но и употребляют наркотики.  Если раньше всем этим отличались-бравировали именно студенты, парни, то теперь и студентки. Девушки даже перещеголяли парней — по крайней мере процент курящих среди них явно больше… А чего стоит повальный уход молодых от действительности в виртуальный мир, в сети интернета…

В мире А. П. Чехова, сумрачном, наполненном пессимизмом, где герои страдают, задыхаются от вселенской тоски и безысходности, то и дело звучали мечтательные ноты о том, что через «сто-двести лет», или хотя бы «через тысячу лет человек будет счастлив». Правда, доктор Астров в «Дяде Ване» всё же добавлял осторожное «если» — «если через тысячу лет человек будет счастлив»…

А вот мечтатель-оптимист Вершинин в «Трёх сёстрах» убеждён, что «Через двести-триста лет жизнь на земле будет невообразимо прекрасной, изумительной… Настанет новая счастливая жизнь…»

Минимальный срок для перехода к счастливой, исполненной гармонии и смысла жизни — сто-двести лет.

Поиски «общей идеи» привели Россию в постчеховские времена к великим потрясениям, череде катастроф, гибели миллионов людей.

Герой «Скучной истории» в финале тоже мечтает: «Хотел бы проснуться лет через сто и хоть одним глазом взглянуть, что будет…» В первую очередь его интересует наука, но и, понятно, хотел бы он взглянуть-узнать и что будет с литературой, театром, «общей идеей», вообще — ЧТО будет. Так вот, если бы эта предсмертная мечта Николая Степановича осуществилась, то он, проснувшись через сто лет в конце 1980-х, увидел-наблюдал бы поиски очередной «общей идеи» в самом разгаре — «перестройку». Миллионные тиражи журналов, бурный поток возвращённой литературы, эйфория гласности, свободы, в том числе и в театре… Если бы наш профессор попал на характерный спектакль того времени — «Вальпургиева ночь» по Веничке Ерофееву в Студенческом театре МГУ, который располагался в стенах университетской церкви Святой Мученицы Татьяны, он бы тут же и скончался вторично: милые девушки-актёрки так подчёркнуто лихо и смачно матюгались на сцене, что со стен осыпалась штукатурка, обнажая церковные фрески…

 Вакханалия с печатанием-изданием возвращённой литературы вскоре закончилась-иссякла.  Наелись, как говаривал Шукшин, что дальше? А дальше выяснилось, что современная словесность загнана на задворки и захирела, молодые да начинающие и вовсе засохли, не успев расцвесть, потерялись в необъятных болотах Инета. Театр так и пошёл далее по наклонной вниз в рутину, в псевдодокументальный натурализм и эпатаж… «Общая идея» опять перевернулась-деградировала, породив новые потрясения — раскол общества, госперевороты, разгул дикого капитализма, гражданские войны…

Минуло ещё четверть века. И вот настали времена, когда «Скучная история» с её упадническо-тупиковым настроем и тональностью, тоской по отсутствию «общей идеи» вновь воспринимается актуально, словно написана нашим современником. Всё вернулось на круги своя.

Куда же идёт нынешняя постсоветская Россия?

Чем продолжится и кончится наша сегодняшняя «скучная история»?..

Азбучные истины

В Тамбове вышла в свет «Литературная азбука Тамбова» (Издательство «Юлис», 2015).

Замечательно, что издана такая книга именно в Год Литературы. Но не очень замечательно, что по мере листания страниц «Азбуки» вопросы всё множатся, недоумение растёт. Правда, авторы-составители ещё в аннотации к книге подчёркнули, что «текст подготовлен не профессиональными литераторами и литературоведами…» Вот и первый вопрос: а почему? Ведь ещё дедушка Крылов резонно заметил, что пироги-то должен печь пирожник…

Нет, повторяю, замысел чудесный — на каждую букву алфавита дать ёмкую справку только об одном литераторе или литературном явлении, связанном с нашим краем. Но «Читатели и Почитатели печатного слова» (так авторы именуют себя в аннотации) почему-то посчитали, что главное в названии проекта прилагательное «литературная», а не существительные «азбука» и «Тамбова» — то есть, самое основное и значимое в литературе именно с тамбовскими корнями, тамбовское из тамбовских. Но такое впечатление, будто авторы слегка стесняются за свой родной Тамбов: мол, особых литдостижений у нас нет, большими талантами Тамбовщина не шибко-то богата. Вот и заполнили «Тамбовскую азбуку» писателями-варягами, имеющими к Тамбовщине отношение весьма условное и косвенное, зато они лауреаты премий вплоть до Нобелевской, классики и известны всему миру. А порой выбор и вовсе непонятен.

Вопросы начинаются уже с буквы «А». Почему «АЗ» (Академия Зауми, литературное объединение узкого круга любителей формалистской экспериментальной поэзии), а, допустим, не прозаик и издатель Александр Акулинин, автор исторической повести о зарождении Тамбова «Крепость на Цне», замечательных детских книжек, создатель первого частного издательства в Тамбове «Книжная лавка писателя» и многолетний руководитель писательской организации?

Тамбовскую букву «Г» удостоился представлять Максим Горький, который во время своих скитаний по Руси побывал мимоходом пару раз и в наших богоспасаемых местах, посвятил этому несколько страничек в своём творчестве. А почему, к примеру, не Виктор Герасин, вся писательская судьба которого связана с Тамбовщиной? Виктор Иванович десятилетиями по праву считался ведущим тамбовским писателем, его произведения, печатающиеся в столичных журналах, книги, издаваемые в издательствах Воронежа и Москвы, повышали литературный престиж Тамбова…

И с буквой «Е» непонятно: какой-то Николай Енгалычев, «князь, драматург» из Темниковского уезда, водевили которого когда-то, дескать, имели успех у зрителя. Просто смешно. Почему не Иван Елегечев?! Ведь это безусловно крупный писатель и драматург, автор знаковых, классических для Тамбовщины романа «Губернатор Державин» и пьесы «Что есть истина…»

Буква «М» подарена Осипу Мандельштаму — поэту, конечно, замечательному, но безальтернативно считать его представителем тамбовской литературы можно только при очень игривом отношении к логике и заявленной теме — полторы недели лечился в тамбовском санатории и вследствие этого посвятил нашему гостеприимному городу несколько поэтических строк. А ведь в истории тамбовской литературы был и есть Семён Милосердов, и родившийся, и до конца жизни живший в Тамбове — не последний российский поэт и создатель тоже по-своему ставшего частью тамбовской истории литобъединения «Радуга».

А почему в «Азбуке» фигурирует Борис Пастернак, хотя и нобелиант, но всего лишь побывавший проездом на тамбовской земле и сочинивший несколько стихов об этом, а не известный тамбовский писатель, автор эпопеи «Посреди степей» Борис Панов, или хотя бы Андрей Платонов, который всё же прожил в Тамбове полгода и посвятил нашему городу несколько знаменитых произведений?..

Почему на «С» Александр Солженицын (дважды наезжал в Тамбов в творческие командировки), а не тамбовские писатели Сергей Сергеев-Ценский (даже за один псевдоним!) или Александр Стрыгин, автор «Расплаты» и создатель Тамбовской писательской организации?..

Зачем, для чего у Воронежа «украден» Гавриил Троепольский, когда на букву «Т» сам Бог велел поместить сведения о Тамбовской писательской организации, отмечающей как раз в эти дни своё 55-летие, или детском литературно-творческом объединении «Тропинка», которое в Год Литературы тоже отмечает 30-летний юбилей и давно уже стало одним из литературных брендов Тамбова? Если об «Академии Зауми» поведали, почему бы и о «Тропинке» не рассказать, не напомнить?!

И уж совсем в ступор можно было впасть, когда очередь дошла до буквы «Ш» и выяснилось, что тамбовскую литературу здесь доверено представлять… Бернарду Шоу! Он, видите ли, всемирно известен, нобелиант и даже действительно побывал однажды в нашем Кирсанове в 1931 году и чего-то там в своей Англии об этом потом написал-упомянул… Думаю, бедный Иван Шамов, уроженец Тамбовщины, прославивший её своими стихами и песнями, в гробу перевернулся…

Невольно подумаешь, что повезло-таки тамбовскому поэту Евгению Харланову, удостоился чести — слава Богу, что ни Даниил Хармс, ни Велимир Хлебников, ни, тем более, Олдос Хаксли не сподобились побывать в Тамбове ни разу, а то составители «Тамбовской азбуки», можно не сомневаться, и не вспомнили бы о нашем Харланове.

Одним словом, эта «Литературная азбука Тамбова», по-моему, не очень соответствует своему названию, явно искажает историю тамбовской литературы, пытается зачем-то приукрасить её, неуклюже возвысить. Конечно, в подобных случаях авторы резонно отвечают-парируют: мол, мы сделали как сумели, не нравится — попробуйте сами. Это не ко мне. Я уже попробовал: в 1993 году был издан в тамбовском издательстве «Новая жизнь» мой очерк истории тамбовской литературы «От Державина до…» Так что, если б нашёлся какой меценат и предложил мне в Год Литературы переиздать книжку хотя бы в виде вот такой краткой «Азбуки», я бы, как уже понятно, оставил в ней во многом другие имена, чем авторы-составители нынешней «Литературной азбуки Тамбова», которые явно придерживаются принципа: нет, мол, пророков в своём Отечестве.

И в конце не могу ещё раз не подчеркнуть-напомнить: именно в эти дни Тамбовская писательская организация празднует своё 55-летие — более оскорбительного «подарка» к юбилею, чем это странная «азбука», трудно и вообразить.

Наших не трогать?

Столичные писатели смешат честной народ своими громкими драчками, ссорами, скандалами, поливая друг дружку грязью, так сказать, по идейным соображениям. В наших тамбовских палестинах профессиональные литераторы тоже в основном не шибко между собою ладят, однако ж публично не бранятся, политические ярлыки друг на друга принародно не навешивают. Оно бы и ладненько — в тиши спокойнее живётся, лучше сочиняется и пишется. Да вот, поди ж ты, со столичной литбратии вдруг решили взять дурной пример местные творцы из литактива, литераторы-любители.

Суть дела. В Тамбове первый юбилей, годовщину, справило новое периодическое издание «Рассказ-газета». Редакция «Города на Цне» попросила меня сделать обзор годовой подшивки «юбиляра». По этическим соображениям (мой рассказ к тому времени был принят к публикации в «Рассказ-газете») я подписал свой обзор «Зеркало тамбовской литературы» («Город на Цне», № 13) псевдонимом Н. Николаев. И вдруг нежданно-негаданно через номер («Город на Цне», № 15) — дуплетом залп реплик, да не по моей рецензии, а — персонально по мне. И обе по одному поводу: как я смел написать, что не шибко глянулся мне рассказ некоего В. Степанова «Нептисфор», что произведение сие меня не потрясло и не восхитило. Авторы реплик намекают: мол, у меня не очень богато со знаниями, плоховато с памятью, избегаю я умственного напряжения, плюс ко всему, критикуя «сложную вещь» Степанова, «не слишком утруждал себя внимательным чтением» (Владимир Руделёв); и вообще я даже не понимаю значения употребляемых мною слов: «если учесть, что слово “заумный” имеет значение “сверх-умный”, то “сверх-заумный” будет читаться как “сверх-сверх-умный”. Лучше не придумаешь!» — иронизирует уже Сергей Бирюков.

Тут можно было бы пикироваться по мелочам (однако — характерным!): к примеру, Руделёв попрекает меня невнимательным чтением и возмущён, что, по его мнению, я несправедливо обзываю прозу Степанова «метафизикой» и «схоластикой», а сам — прочитал ли рассказ своего подзащитного? Ведь слова эти — цитата из «Нептисфора». («А почему бы, если уж так хочется размышлять, не ограничиться метафизикой и схоластикой»). А Бирюкову неплохо бы заглянуть в словари, где сказано: «Заумь — нечто заумное, бессмыслица» (С. И. Ожегов) «Заумиться — рехнуться, пустить ум за разум…» (В. И. Даль). Именно в этих значениях я и употребил слово «сверхзаумь», определяя прозу Степанова с точки зрения нормального среднего читателя.

Можно было бы и в свою очередь поиронизировать: подумаешь, какая «сложная вещь» этот «Нептисфор», какая сверхэлитарная… Только почему-то «Улисса» Джойса мне читать интересно, «Кентавра» Джона Апдайка я понимаю и воспринимаю, Достоевского читаю и перечитываю с наслаждением, а вот Степанов мне не по зубам, грамотёшки не хватает. Правда, признаюсь, Джойса я читал с комментариями и вообще слыхал, что подобную прозу, опирающуюся на универсальные мифологические архетипы бытия и литературные реминисценции (в этом направлении и пытается работать Степанов), без комментариев воспринять практически невозможно, будь ты хоть архипрофессор и доктор сверхфилологических наук. Вот бы Бирюкову с Руделёвым объяснить читателям «Нептисфор», показать его ценность, прокомментировать…

Впрочем, о литературе говорить и спорить не хочу, ибо не литература предмет волнения моих оппонентов, им важно осадить человека, осмелившегося высказать своё — непредвзятое, независимое — мнение об одном из членов их литнаправления. Вот и проскользнули в их репликах серьёзные довольно вещи, пропустить которые невозможно. Руделёв пытается обвинить меня в махровой групповщине, в захваливании «светлых» (?) и критическом разгроме «тёмных» (?) имен, но автор реплики так путанно, так неуклюже «кричит» на меня, что толком понять его невозможно. Замечу в скобках: литературный талант заключается, в частности, и в умении ясно, чётко и литературно правильно излагать свои мысли на бумаге.

Сергей же Бирюков искренне меня огорчил. «Приятно видеть, что соцреалистический метод критики непотопляем, даже половины из набора определений, умещённых Н. Николаевым в один абзац, хватило бы в старые времена для “литературных” выводов…» Я с вас смеюсь, как говорят в Одессе. Значит, при «соцреализме» Степанова критиковали, не печатали и это было плохо — душили талант. А теперь, при «демреализме», выходит, Степанова уже критиковать нельзя ни под каким соусом? Это ли не «соцреалистическое» понимание литературного процесса? Сами же мои оппоненты не замечают, что «соцреализм» у них в крови, что в литературе они видят прежде всего идеологию, политику, групповщину.

Притом С. Бирюков недвусмысленно заявляет, что-де я настрочил на Степанова «литературный донос», и теперь его, беднягу, снова нигде публиковать не будут… Ну, знаете ли, остаётся, опять же в скобках, напомнить простую истину: если лично ты чужд доносительства, то тебе и в голову не придёт подозревать в этом других.

А вообще прав Владимир Руделёв вкупе с Николаем Васильевичем Гоголем: скучно (грустно) на этом свете, господа! Мы не только писать не умеем, мы обыкновенную литературную полемику вести не умеем.

Вот до чего дошло.

Жанр конъюнктуры

Штатные советские «литературовьеды» привыкли объяснять рождение нового направления в русской литературе второй половины прошлого века «назреванием первой русской революции». Демократическая литература, литература шестидесятников, разночинная литература, семинарская… Каких только терминов не изобретали, чтобы объединить произведения Николая Успенского, Решетникова, Слепцова — «певцов народного горя».

Но есть ещё один термин, который очень точно определяет суть этого направления, — конъюнктурная литература. Слово «конъюнктура» само по себе совсем не плохое и означает всего лишь положение вещей в какой-либо области; конъюнктурщик же — человек, который эту сложившуюся обстановку тонко понимает и умно использует. И почему словцо это приобрело вдруг негативный смысл?..

Так вот, перед реформой 1861 года и после неё на первое место в российской действительности выдвинулся вопрос о положении крестьянина, «реконструкции» строя в стране. Это волновало всё образованное общество, всю читающую Россию, и конъюнктурная проза «шестидесятников» сосредоточилась на этой теме. И вот ведь что интересно: ни один писатель-разночинец или народник не достиг художественных высот Тургенева, Гончарова, Достоевского, Толстого, Чехова… «Шестидесятники» вообще пренебрегли художественностью, превратив прозу в очерковую, журналистскую литературу. И — опять же странность — почти все эти литераторы опустились и спились, словно неся наказание Божие за какие-то свои творческие и человеческие прегрешения…

Тамбовщина «делегировала» в это литературное направление Александра Левитова, автора книг «Степные очерки», «Московские норы и трущобы», «Горе сёл, дорог и деревень». При жизни он приобрёл довольно громкую известность, его хвалили тогдашние критики за «очерковость», «калейдоскопичность» произведений, за достоверность изображаемых событий. Но сейчас, когда имя Левитова и его творчество всё глубже погружаются в топь забвения, уже ясно: не только бедность, алкоголизм и недостаток образования, но в первую очередь тенденциозность помешала развиться природному таланту Левитова. Под конец жизни (а умер он в 1877 году 42 лет от роду), спохватившись, Левитов попытался создать крупное художественное произведение, роман «Сны и факты», но уже не хватило у него ни творческих сил, ни времени.

Демократическая конъюнктурная литература бурно развивалась и в XX веке превратилась окончательно в литературу-пропаганду, литературу-агитацию. В школах нам вдалбливали, что-де вершинными произведениями отечественной словесности являются такие книги, как «Мать», «Железный поток», «Цемент» и разные прочие «Гидроцентрали». Ещё совсем недавно совершенно серьёзно писалось, к примеру, об «огромном вкладе» Тамбовского отделения Пролеткульта в общероссийскую литературу и о том, что в Тамбове «творили видные деятели этой организации» вроде Дальнего, Докукина, Якубовского, Евгенова и т. п. И в голову никому не приходило, почему же эти «видные деятели» и следа не оставили в памяти читателей.

Впрочем, осуждать самих этих «видных деятелей» трудно. Это — беда многих тогдашних литераторов, имевших не слишком богатый талант. Конъюнктура сгубила их, притом конъюнктура слепая, безудержная, безгранично тенденциозная. Если Левитов со товарищи были писателями-конъюнктурщиками для своего времени прогрессивными, то пролеткультовцы, рапповцы и прочие литераторы-большевики, соцреалисты соизмеряли правду жизни не с жизнью, а с революционной доктриной и потому с идейным восторгом принялись белое называть чёрным и наоборот. Демократы и народники мечтали о счастье народа, благе родной страны, большевики же и их подпевалы — о практической реализации учения Маркса, об эксперименте над страной, о собственной диктатуре. И расплодилось племя литераторов, стремящихся польстить моменту, выдать желаемое за действительное, угодить властям.

«Закономерность» — так, по названию одного из романов Николая Вирты, можно обозначить и личную судьбу этого довольно крупного и типично соцреалистического писателя. Вирта, наш земляк, прожил внешне блестящую писательскую жизнь: четырежды лауреат Сталинской премии, романы его и пьесы сразу печатались в журналах, ставились на сцене, тиражировались отдельными изданиями. Но фактически судьба Вирты-писателя ужасна — его толстенные тома уже в «брежние» времена мало кого интересовали, безнадёжно устарев. Сейчас и вообще трудно представить себе читателя, к примеру, «Одиночества» (лучшего, пожалуй, романа в творческом наследии Вирты!), где, по оценкам тех лет, один из главных героев — «матёрый кулак, враг новой народной власти», где романист стремился «с наибольшей полнотой показать, как подготавливались великие перемены, в корне преобразившие жизнь России» (если вдуматься — в этих словах есть зловещая правда!), где «с беспощадной правдивостью писатель показывает жалкую участь» сельского священника и «ему подобных». Мало того, в романе этом показано, как «партия большевиков последовательно и настойчиво завоёвывала доверие и поддержку крестьянских масс» (опять-таки, какая зловещая двойственность смысла в хвалебном лепете критиков!).

Вирта одним из первых стал летописцем кровавых трагических событий, обозначенных историками как «антоновщина». Сейчас в ходу другое обозначение — крестьянская война под предводительством А. С. Антонова. Для Вирты однозначно и одномерно Антонов — кулацкий главарь, его сподвижники (тамбовские крестьяне) — бандиты, убийцы, враги русского народа…

Николай Вирта был сыном своего времени, а ведь писатель должен быть хотя бы чуть над своим временем, видеть дальше, глубже своих современников, понимать больше. Только тогда ты — Писатель. Это особенно бесспорно, если вспомнить, что одновременно с Виртой, писавшим каждый свой роман как бы уже с прицелом на Сталинскую премию, жили и писали М. Булгаков, М. Пришвин, А. Платонов…

Событиям периода Антоновского мятежа посвящён и роман-дилогия «Расплата», главное произведение другого тамбовского прозаика, Александра Стрыгина, который принадлежит уже к поколению писателей, родившихся при Советской власти. Правда, последние 20 лет он живёт на Кубани, но связи с родной Тамбовщиной не прерывает. Известны его книги «Красный камень», «Тёрны», «Бриньковские были», «Твердь земная».

Совсем недавно, уже в разгар перестройки, в 1990 году в Краснодаре вышло очередное, шестое издание «Расплаты». В аннотации сказано, что роман дополнен новыми документами и это, мол, помогло автору показать более правдиво истоки народной трагедии в те годы. И тут же в предисловии утверждается, что А. Стрыгин по сравнению с Н. Виртой «возвысился в историческом и художественном постижении корней и мотивов антоновщины».

Увы, утверждения эти более чем спорны. Невозможно произведение, созданное по канонам «социалистического реализма», несколькими вставками, малыми усилиями превратить в подлинно реалистическое, правдивое повествование. Начиная с тенденциозного названия и кончая явно самохвалебными и приукрашенными воспоминаниями одного из самых безжалостных и ретивых исполнителей красного террора на Тамбовщине Котовского, роман «Расплата» преследует одну и главную цель всей соцреалистической конъюнктурной литературы — оправдание большевистской власти, пропаганда коммунистической диктатуры. Дух этот в романе остался и определяет его суть. Достаточно сказать, что Александр Антонов аттестуется в «Расплате» как «главный виновник кровопролитий», словно бы не большевики развязали кровавую бойню в России, словно бы не «Советская» власть грабила тамбовских крестьян, обрекая многих из них на голодную смерть.

Это было характерно для агитпроповской литературы — ставить всё с ног на голову и человека, защищающего себя от убийц, самого обзывать убийцей.

Вообще жанр конъюнктуры в тамбовской литературе советского периода был, к сожалению, чрезвычайно популярным.

С первых своих строк и до сего дня остаётся пламенно-революционным, комсомольско-большевистским, идейно выдержанным поэтом Иван Кучин. Есть в его сборниках «Светлый путь», «Юность»,» «На том стою», «Моя передовая» и лирические стихи, но не они делают погоду. «Родина, партия, Ленин, ратные и трудовые подвиги советского народа, борьба за мир — вот главные темы в творчестве поэта. Своими произведениями он утверждает пафос советского образа жизни, торжество ленинских идей мира и коммунизма, дружбы народов и социальной справедливости на земле», — так сказано в рекламном буклетике к 60-летию И. Кучина, которое справлялось в 1984 году. Но можно не сомневаться, что уже тогда его громкие поэмы вроде «Мы — ленинцы» или «Продолжается первый субботник», типичные произведения советской идеологической поэзии, мало трогали сердце читателя, уставшего от лозунгов и в повседневной жизни.

Подобный жанр особенно безобразен тем, что он кажется легкодоступным. Для молодого, начинающего писателя, мечтающего поскорее войти в литературу, стать известным (а для этого надо издаваться!), пример старших, получающих тиражи, гонорары и премии за угодные начальству произведения, весьма заразителен. Многие и сгубили себя на этом.

Жанр конъюнктуры имеет право на существование только в виде конъюнктуры жанра. Это не игра словами. К примеру, если читатель требует остросюжетной литературы, то писателю не в стыд серьёзное содержание облечь в интригующую, увлекательную форму, чтобы сказать о наболевшем как можно большему числу людей, как умел это делать Ф. М. Достоевский.

Вот такую «конъюнктуру» можно только приветствовать.

Дурнопахнущее слово

Большого шуму наделало в своё время критическое эссе Абрама Терца (А. Синявского) «Прогулки с Пушкиным». Многим любителям русской литературы показался оскорбительным, невозможным подобный тон в разговоре о классике. Но пример литературоведа-эмигранта вдохновил других любителей скандальной славы, которые на эпатаже, глумлении над святыми именами делают себе литературную карьеру. Из таковых сейчас особенно усердствует скандально известный в литературном мире Виктор Ерофеев.

Хотя, к чести и Терца, и В. Ерофеева, и некоторых других подобных «литературоведов-новаторов», надо заметить, что они, во-первых, безусловно талантливы и, во-вторых, обливая грязью русских классиков, речь ведут всё же о литературе, о творчестве великих писателей, пытаются дискредитировать лишь их наследие. Не то у наших доморощенных провинциальных ерофеевых. Восприняв внешний блеск эпатажного успеха, они примитивно и грубо пытаются обратить на себя внимание публики похабными выпадами в адрес литературных колоссов прошлого.

Впрочем, буду конкретен. Случайно попался мне на глаза номер газеты Мичуринского района «Наше слово» от 1 сентября с. г. В День знаний сие печатное издание решило порадовать своих читателей, в том числе и школьников, большой подборкой стихов некоего Михаила Жукова под рубрикой «Истина одного поэта». Правда, редакция во врезке предупредила, что-де поэтическая «истина» М. Жукова может вызвать у читателей «чувство неприятия отдельных моментов стихотворений», но что приём «версификаторства с сатирой (?!) — далеко не нов и получил широкое распространение у многих (?!) писателей».

Итак, против кого же направлена «сатира с версификаторством» современного и, вероятно, молодого (пока у него один только сборник вышел) пиита? Вот «стихотворение» «Сон»:

«Я сидел с Достоевским, была поздняя осень,

Он разбавленным пивом запивал колбасу…»

Нет, цитировать далее всё же не могу — тошнит. Да и в рифму, в поэтической форме всё это передавать грустно. Ведь там дальше у Жукова много чего наворочено отвратного про классиков. Белинский ковыряется в носу, пьяный Пушкин хватает официанток «за зад» и, пардон, портит воздух в комнате, Есенин спаивает и уламывает Инессу Арманд, Блок сокрушается, что Незнакомка ему «пятый год не даёт», Некрасов разит перегаром и бахвалится своими сексуальными похождениями, а Достоевский, «Михалыч» по терминологии «лирического» героя опуса, в конце концов стал «хорош» — упился… Невольно подумаешь: здорово повезло Гоголю, Лермонтову, Тургеневу и Льву Толстому — стихотворец Жуков о таких писателях, видно, ещё не слыхал.

О литературе — ни полсловечка. Как видим, и с Пушкиным, и с Блоком Жуков не просто на дружеской (куда до него Хлестакову!), а на фамильярной, на панибратской ноге. Для мичуринского абрама терца и Некрасов, и Есенин не тем интересны, что они поэты, что они гении, творцы, гордость русской литературы, а тем, что имеют желудок, кишечник и детородные органы. Да чего там, они для автора «Сна» просто-напросто грязные негодяи, подонки и алкаши. Так как вряд ли Жуков почерпнул такие гнусные подробности о повседневном житье-бытье писателей-классиков из мемуарной литературы (иначе он бы узнал, например, что Достоевский терпеть не мог спиртного, был трезвенником), то остаётся предполагать, что творец этих отвратительных портретов создавал их по образу и подобию своему.

И вообще, при чтении этого опуса приходит на память фраза из романа Ф. М. Достоевского («Михалыча») «Идиот»: «Это чёрт знает что такое… точно пятьдесят лакеев вместе собрались сочинять и сочинили».

Мне могут возразить: мол, заглавие-то — «Сон», всё это лишь приснилось автору. Что ж, тогда остаётся лишь сказать, что если человеку снятся такие шизофренические сны, ему пора уже обратиться к психиатру. Или, по крайней мере, не пересказывать свои патологические сновидения людям, да ещё в стихах.

Уж больно, простите, смердит от таких «стихов».

Порочные наши писатели

Вероятно, не все тамбовчане в курсе, что в их родном городе живут писатели. Самые настоящие живые писатели. Сужу об этом, как модно ныне выражаться, по двум парадигмам. Приходилось мне, к примеру, интересоваться преподаванием литературы в наших школах. Учителя-филологи любят проводить со своими подопечными всяческие олимпиады, викторины, игры, ринги и прочие литзабавы. Так вот, изучают, играючи, детишки в тамбовских школах творчество Пушкина, Лермонтова, Тургенева и других классиков — и это замечательно. Из современных же писателей кого только не тревожат — Михалкова, Бондарева, Распутина, Троепольского… Короче, всех, кроме своих, тамбовских, прозаиков и поэтов. Не заслужили, видно.

Вторая же эта самая парадигма ещё более убийственна. Провёл я как-то небольшой опрос среди студентов и преподавателей тогда ещё пединститута на предмет: знают ли они такого-то или такого-то местного писателя? Называл я имена самых маститых прозаиков, авторов многих книг. И — что же? Народ их, увы, не знает. Хотя, для полноты картины стоит добавить, что большинство тех же самых студентов и их наставников не читали, к примеру, Владимира Маканина или Виктора Ерофеева…

А писатели у нас в Тамбове есть. Более того, у нас, как и в столицах, имеются аж две писательских организаций — нормальная и альтернативная. Так что поэтов и прозаиков на Тамбовщине никак не меньше тридцати, а то и сорока. Они пишут, сочиняют и публикуют свои творения в газетах, выпускают даже книжки в основном за счёт редких доброхотов спонсоров. Не буду преувеличивать, не все, конечно, местные Есенины и Платоновы достойны олимпиад и викторин. Скажу больше: в литературе существует пять званий-рангов писателей — графоман, профессиональный писатель, хороший, талантливый и, наконец, гениальный. Так вот, насчёт гениев в Тамбове туго, с талантами, может быть, напряжёнка, графоманов — пруд пруди, и их в расчёт принимать не стоит; но вот профессиональных поэтов и прозаиков у нас хватает и хорошие писатели, слава Богу, есть.

Это и в Москве так, и во всём мире. Литературу создают профессиональные и хорошие писатели, таланты являются поштучно, раз в десять лет, а уж гении и вовсе редко забредают в этот скучный, плоский и однообразный мир. Жёстко и, может быть, по-забугорному цинично, но очень образно сказал об этом профессор Лондонского университета, специалист по русской классической литературе Дональд Рейфилд: «Литературные неудачники нужны, как миллионы сперматозоидов, чтобы хоть один удачник появился и оплодотворил литературу…»

Для «инженеров человеческих душ», для «властителей умов и сердец», как именовали в разные эпохи писателей, наступили мрачные, голодные времена. Особенно для местных. Сейчас выживают и неплохо кормятся те «рыцари пера», которые, почуяв ветер перемен, забросили это самое перо куда подальше, зачехлили пишмашинки, приобрели компьютер и принялись с его помощью штамповать книги за считанные дни — по роману в неделю. Конечно, нормальному человеку лучше шизофренией заболеть, чем прочитать очередной «бестселлер» какого-нибудь Доценко, Незнанского или, простите, Шитова, но это не мешает последним огребать за своё «творчество» большую деньгу, рождая мифы о благополучии нынешних писателей.

В Тамбове, слава Богу, таких преуспевающих дельцов от литературы нет. Местные сочинители — люди докомпьютерные, творческие, живут бедно. Разве кроме прозаика А. Акулинина, но он зарабатывает на житьё-бытьё отнюдь не пером, а — издательской и книготорговой деятельностью. Другие же, даже самые маститые, тамбовские литераторы перебиваются с хлеба на квас, а иные из них ходят и с протянутой рукой в поисках спонсора. Доходит до парадоксов: совершенно не пьющему прозаику денег на очередную книжку отстёгивает от своих пьяных доходов частное коммерческое кафе…

Просить, однако, способен не каждый. Я, к стыду своему, однажды, потеряв надежду издать хотя бы одну свою книгу, сломался, пошёл по банкам и биржам с рукописью: помогите, мол, земляку писателю книжку издать. До сих пор от позора муторно на душе: эти разъевшиеся сальные рожи новоявленных нуворишей, эти их дебильные масленые глаза с недоумённым в них вопросом — а зачем, дескать, мне это надо? Доходов не принесёт, да и не читаю я книжки совсем, писателей знать не знаю! Пытался я что-то толковать толстосумам этим о благородном меценатстве, о рекламе, о налоговых льготах — метал перед боровами бисер…

О властях я не говорю. Власти тамбовские, такое впечатление, любят литераторов весьма избирательно: помогают издаваться только альтернативным писателям, демонстрируя свою любовь лишь к андеграунду, к убогому местному постмодернизму. А уж о постоянном каком-то вспомошествии от властей предержащих остается только мечтать. А между прочим, в соседнем с нами Орле каждый член Союза писателей ещё в прошлом году получал из местного бюджета по 200 тысяч рублей ежемесячно, а ныне и того больше. Впрочем, в Орле крепки литературные корни и традиции, начальство там, видимо, читать книги любит, писателей местных интеллигентно уважает. Счастливая сторона!

Кто-то, может, видит и знает только внешнюю сторону нашей провинциальной литературной жизни. Да, тамбовские Евтушенки и Прохановы живут не дружно — ссорятся, ругаются, обзывают друг друга печатно графоманами, а в устных беседах и непечатно; да, иные из них закладывают за воротник изрядно, поддерживая этим реноме творческой личности и отвлекаясь от нищей действительности; да, многие писатели местные позорно поддакивают-подпевают тем или иным политиканствующим проходимцам, славословили власть прежнюю или подсюсюкивают власти нынешней; да, книжки их невзрачны и залеживаются-киснут на прилавках…

Впрочем, последний пункт обвинительный надо переправить по другому адресу. И самим нашим авторам тамбовским обидно видеть свои книжки — и хорошие, читабельные книжки, — выпущенные местными издательствами, залежавшимися на прилавках, хотя цена их уступает порции мороженого или упаковке жвачки. Наша монопольная областная типография с фанфарным до сих пор названием «Пролетарский светоч», но с ископаемым оборудованием и грабительскими расценками просто-напросто не в состоянии обеспечить товарный вид книги. А ведь законы времени, законы рынка требуют этого в первую очередь. Недавно сто российских издателей, по данным журнала «Принт энд публишинг», отвечали на вопрос: чем привлечь читателей-покупателей сегодня? Издатели на первое место поставили именно оформление, обложку книги, на второе — содержание, на третье — цену, только на четвёртое — имя автора и на последнем месте оказалось название. Так что мне, к примеру, совсем не стыдно за суперобложку моей книги «Осада», которая вышла не так давно в московском издательстве «Голос»: да, просто жуть — какой-то мясник в фартуке на балконе городской квартиры свежует посинелый труп… Лично я за содержание своей книги, за её, так сказать, уровень спокоен, да и отклики большей части читателей, отзывы критиков это подтверждают. Но, разумеется, не будь моя «Осада» так ярко-зазывно оформлена, никогда стотысячный тираж никому не известного Наседкина не разошёлся бы.

И в конце, возвращаясь к вопросу о нищете литераторов. Бедность, как известно, не порок. Но, как правильно поправил в своё время Достоевский, нищета — порок. Сегодняшние писатели, получается, — самые порочные люди. Так будет ли когда-нибудь нормальной, достойной жизнь у русского литератора? Ведь писательский дар — вещь редкая. Умение так отбирать слова, так расставлять их на бумаге, чтобы читатель на другом краю земли и через много лет рыдал и смеялся вместе с автором — это даётся от Бога и только избранным. И общество, в котором банкир, чиновник, депутат или торгаш получает в несколько раз больше писателя, никогда не станет цивилизованным, интеллектуальным, духовно развитым. Это будет лишь общество банкиров, чиновников, депутатов, торгашей и — ничего больше.

Падшее общество совершенно падшего рубля и падшей общественной морали…

Власть и интеллект

Социологические опросы — примета нашего якобы демократического сегодня. Хочется, видите ли, услышать глас народа.

Заразился и я — решил провести мини-опрос на шибко интересующую меня тему. Опросил я ровно десять человек, дабы легче было в процентах бабки подбивать. Итак, я поинтересовался у своих знакомых: знаете ли вы, кто сидит мэром в Курске?.. А в Иркутске?.. А кто губернаторствует в Вологде и Красноярске?.. К слову, среди опрашиваемых не было бомжей, алкашей и олигофренов необразованных: знакомые мои все люди интеллигентные и даже с вузовскими дипломами. Но — вот поди ж ты! — ни единый на простенькие вопросы эти не ответил. Ну не знает наш народ тамошних мэров-пэров да губернаторов-администраторов.

А вот на следующий вопрос ответили 70 % моих респондентов (так, кажется, принято их обзывать?), а ещё 30 % ответили хотя бы частично. Вопрос же звучал так: знаете ли вы кого-нибудь из писателей, проживающих в этих городах и губерниях? Ну, ещё бы! В Курске — Евгений Носов («Усвятские шлемоносцы», «Красное вино победы»…), в Иркутске — Валентин Распутин («Деньги для Марии», «Прощание с Матёрой», «Живи и помни», «Пожар»…), под Вологдой — Василий Белов («Привычное дело», «Плотницкие рассказы», «Кануны»…), в Красноярском крае — Виктор Астафьев («Пастух и пастушка», «Звездопад», «Царь-рыба», «Последний поклон», «Прокляты и убиты»…)

Казалось бы, радоваться надо — так и должно быть. Ещё русский литератор XIX века Г. Данилевский хлёстко сформулировал: «Писатель выше любого чиновника, ибо служит Богу, а не царю». Но вот беда-то в том, что сами чиновники этого не понимают и ни малейшего пиетета к писателям не испытывают, да и вообще знать о них не знают и думать не хотят.

Вот не так давно отшумела-отсвистала у нас в Тамбове избирательная кампания местного пошиба. Сколько было тиснуто в газетах интервью с претендентами на мягкое губернаторское кресло! И что же? Тщетно было искать в этих газетных беседах чего-нибудь о литературе, об искусстве. Хотя, надо признать, что и журналисты наши тамбовские в массе своей далеко не профессионалы, ни единый не догадался спросить кандидатов: кого из местных писателей (артистов, художников, композиторов) они знают? Знакомы ли им беды и заботы творческой интеллигенции города и области?.. А ведь это один из верных способов узнать о содержании человека: скажи мне, что ты читаешь, и я скажу — кто ты…

Впрочем, если бы наших чиновников высокопоставленных интересовали эти вопросы, они и без газетчиков-неумёх завели бы на эту тему разговор. А они словно не понимают (вернее — точно не понимают), что писатели и художники — это не просто несколько рядовых особей из электората, а громадная интеллектуальная собирательная сила, и только полнейший остолоп способен недооценивать её как силу дружественную или, напротив, оппозиционную. Горьковский вопрос 1930-х годов «С кем вы, “мастера культуры”?» в его прямом, изначальном смысле актуальности отнюдь не потерял.

Правда, в одной нашей местной газетке одному из кандидатов на пост губернатора всё же был случайно задан дежурный обтекаемый вопрос: как он досуг свой проводит — может, читает? «Нет, не читаю, — был ответ, — не люблю. Да и некогда — хозяйственных забот хватает…»

Батюшки мои! Так вот в чём разгадка! Они, вожди наши, кесари доморощенные, вообще не читают, считая самодовольно, что и так головы у них полным-полнёшеньки, и с интеллектом (знакомо ли им это слово?) у них всё в порядке. Однако ж и у Страшилы из сказки «Волшебник Изумрудного города» (уж это-то читывали?) голова была плотно набита-наполнена… мякиной. А что касается интеллекта, то давно уже доказано и проверено жизнью — его, интеллект (разум, мыслительную способность), развивают и пополняют в первую и главную очередь книги, литература.

Ну ладно, трудно, неинтересно вам читать-осиливать «Государство» Платона, «Историю одного города» Салтыкова-Щедрина или, допустим, роман «Бесы» Достоевского, хотя эти книги должны быть настольными у каждого градоначальника и губернатора, но уж нашумевший криминальный роман Виктора Пронина «Банда», который прочитала буквально вся страна, начальникам нашим одолеть надо в обязательном порядке. Ведь в произведении этом увлекательно и наглядно описан беспредел нынешний, что творится-происходит и у нас в Тамбове…

Впрочем, надо оговориться, наши местные провинциальные «отцы» пример берут, конечно, со столицы. Закончилась эпопея с выборами президента. Уж чего только не наговорили кандидаты в ходе предвыборной шумихи, чего только они о себе не рассказывали, иные даже круп собственной жены по телевидению демонстрировали. Лишь одного подавляющее большинство претендентов на царскую корону не демонстрировали — интеллекта, начитанности.

Вообще, если проследить историю нашего вождизма с точки зрения отношения к литературе и отобразить в виде графика, то кривая устремится неуклонно вниз. Ленин (как к нему ни относись) прочитал за свою жизнь целую библиотеку, и его суждения, отзывы о литературе, рецензии и статьи составили отдельный томище в полтысячи страниц. У Сталина (тоже как к нему ни относись) с образованием и начитанностью было послабее, но и он во всяком случае читал все новые произведения тогдашних крупных писателей и лично распределял премию имени себя. Хрущёв читал уже явно поменьше, но всё равно был в курсе всех писательских дел, публично распекал авангардных поэтов-«пидарасов» и тоже лично распределял премии и произносил на съездах писательских увлекательные речи-импровизации о литературе. Брежнев (хоть никак к нему не относись) настолько, без всяких шуток, уважал литераторов, что сам возжелал заделаться писателем и худо-бедно с чьей-то помощью накропал аж тетралогию.

Нынешние, с перестроечных времён, наши верховные вожди тоже беспрестанно чего-то автобиографическое пописывают и печатают на финской бумаге, но уже ясно видно: литература, и особенно текущая, для них терра инкогнита, то есть — неизвестная земля.

И вот среди десяти кандидатов на высший пост в государстве появился наконец не просто Читатель, но даже — Писатель. Я имею в виду, конечно же, Юрия Власова. И как же его облик выгодно выделялся на фоне соперников — именно интеллектуальное одухотворённое лицо. Увы, у Юрия Петровича не хватало ни опыта предвыборной борьбы, ни средств и политической наглости на рекламу… А поверьте — это был самый достойный кандидат на роль вождя нации!

Неудивительно, но литература сейчас в стране — на положении падчерицы. И если кое-где (на Орловщине, например) умные, грамотные и любящие книгу местные руководители уважают писателей, поддерживают их морально и материально, то у нас в Тамбове с этим, прямо скажем, дело швах. Доходит до анекдотов: не так давно с помпой, шумом и гамом отмечали юбилей областной библиотеки имени Пушкина. Наприглашали на торжество всяких чиновников и начальников всех мастей, а тамбовских писателей пригласить позабыли. То ли посчитали, что рожей и талантом не вышли, то ли — что писатели никакого отношения к библиотеке не имеют…

Остаётся надеяться бедным (и в прямом, и в переносном смыслах) литераторам, что всё это временно. Придёт время, обязательно придёт, когда Россию возглавит человек с печатью интеллекта на лице, когда кандидаты на пост мэра и губернатора будут сдавать публичный экзамен по истории и литературе родного края, когда журналисты в каждом интервью будут настойчиво интересоваться у наших отцов-благодетелей — а что они прочитали за последнее время и что думают по поводу прочитанного?..

А пока с властью у нас проблем нет — ни единое начальническое «святое место» не пустует.

А вот с интеллектом начальническим явная напряжёнка.

Увы!

Непечатное слово хорошо печатается

Не так давно «двухсерийный» выпуск телепередачи «Тема» был посвящён прессе. Среди прочих проблем участники шоу обсуждали и такой: а дозволительно или недозволительно выражаться с телеэкрана, да и на страницах газет-журналов матом?

Сам ведущий Ю. Гусман от имени «отцов» заявил категорическое «нет», иные же из молодых журналистов, напротив, ратовали за безграничную свободу слова, в том числе и — непечатного. В конце концов пришли спорщики к выводу, мол, если и матюгаться печатно, то лишь в специальных изданиях, а издания эти продавать только в специально отведённых местах.

— Ребята, — хотел я крикнуть участникам передачи, — а с книгами как? Что с ними-то делать?

Да разве через экран докричишься. А между тем, тут же проведя ревизию своей домашней библиотеки, я обнаружил уже более десятка книг, в которых пресловутые словечки-выражения на букву «х», «п» и прочие хорошо и отчётливо пропечатаны тем же шрифтом и без всяких отточий, что и соседние обыкновенные слова. Причём большая часть этих книг куплена в наших тамбовских общедоступных магазинах, и стояли они там на полках среди детских сказок и произведений классики.

Например, в бывшей «Технической книге», что на Первомайской площади, приобрёл я два сквернословных издания: шикарно оформленный роман «Жюстина» Маркиза де Сада и словарь В. Быкова «Русская феня». Маркиза, придумавшего в своё время садизм, думаю, представлять не надо, и понятно, что похождения своих героев-извращенцев он описал до предела откровенной лексикой. Впрочем, не зная оригинала, трудно судить, насколько адекватно переводчик передал французскую ненормативную лексику обильным расейским матом. Что касается «Русской фени», то в самом блатном жаргоне чистого сквернословия практически нет, а вот для его толкования автор-составитель порой использует матерки, без чего вполне можно было обойтись.

Толстенный том в суперобложке «Избранного» Генри Миллера я купил в почтенном «Букинисте» на Носовской. Напомню, что этот американский прозаик был долгие годы запрещён у себя на родине и в Европах, как писатель «порнографичный» и «нецензурный». Да и то! Его романы и повести «Тропик Рака», «Тропик Козерога», «Тихие дни в Клиши» и другие — чтение совсем не для подростков и не для дам. Кстати, вильнюсское издательство «Полина» выпустило этот том Генри Миллера в серии «Короли литературных скандалов».

В магазинчике «Книги» на Советской возле гостиницы «Толна» удалось приобрести «Заветные русские сказки» А. Н. Афанасьева, о которых все мы, грамотные люди, слыхивали, но доселе читывать такого матерного фольклора нам не доводилось. Вторую бесценно-обсценную книгу, что я купил здесь, оскоромилось и выпустило Центрально-Чернозёмное книжное издательство, которое в брежние времена считалось чопорным и пуританским. Причём под одной обложкой воронежские издатели соединили два романа тогда ещё супругов — «Это я — Эдичка» Эдуарда Лимонова и «Мама, я жулика люблю!» Наталии Медведевой.

А вот совершенно неприличную «Философию в будуаре» того же Маркиза де Сада я выкопал в букинистическом отделе респектабельного магазина «Books» на Интернациональной. Садистская «Философия» лежала между сказками А. С. Пушкина и томиками А. Гайдара.

На лотках же мне удалось купить только весьма скоромный матершинный роман Виктора Ерофеева «Русская красавица».

Для полной картины добавлю, что уже в Москве (но опять же — в обычных магазинах) отхватил я впервые изданный сборник знаменитейшего поэта-сквернослова XVIII века Ивана Баркова «Девичья игрушка» и нашумевший «Дневник» Юрия Нагибина, в котором то и дело мелькают сочные простонародные матерки. Ну и, наконец, недавно подарили мне совершенно уникальную книгу, которая в рейтинге еженедельника «Книжное обозрение» попала в разряд самых скандальных книг 1996 года. Это — толковый словарь (!) «Русский мат», выпущенный московским издательством «Глагол» тиражом 10 тысяч экземпляров. Между прочим, автором-составителем этого толкового словаря является дама — профессор Т. В. Ахметова. И вообще, почти во всех вышеперечисленных книгах редакторами и корректорами значатся женщины. Но это так — к слову.

А подчеркнуть я хочу вот что: книги-то эти в большинстве своём неплохие или, по крайней мере, лично мне для работы нужные — потому и купил. Ну, согласитесь, сколько можно употреблять термин «садизм», рассуждать об этом явлении, а самого де Сада не читать? Или те же «Заветные сказки», тот же Барков — это история нашей литературы, и почему я должен судить о них с чужих слов? А, например, Генри Миллер или «Это я — Эдичка» Э. Лимонова мне вообще нравятся как вещи высокохудожественные, в отличие, скажем, от романов Наталии Медведевой или Виктора Ерофеева.

Кстати, очень хорошо чувствуется, когда без мата ну не мог автор обойтись, а когда — навтыкал его в текст дебильно в расчёте на дешёвый успех. Именно поэтому у меня родилась реплика-заноза: «Наталия Медведева свой роман “Мама, я жулика люблю!” написала кровью, но не сердца, а менструальной». И вот ведь хохма: один из местных тамбовских литераторов, пишущий в назидательно-скучной манере наших прадедушек, возмутился этой моей «занозой»: как, дескать, можно такие грубости сочинять и печатать! Это уж сверхханжество. Выходит, на пошлые бездумно-матерные романы отзываться можно только в возвышенном стиле, а лучше стихами? Так и хочется ответить таким замшелым святошам последними (в прямом и переносном смыслах) словами из действительно замечательного романа Э. Лимонова, только, естественно, используя по привычке отточия: «Я е…л вас всех, ё…е в рот суки! Идите вы все на х…!»

Нет, действительно, отточия для меня привычнее. Я вообще принципиально уже лет двадцать в быту не матюгаюсь. И хотя подростком, как и все мы, любил щегольнуть фразой «в семь этажей», но только в своём пацаньем кругу. Боже упаси при девчонке сматериться или, тем более, при взрослых. Помню, как я краснел и маялся, когда довелось мне перед классом читать есенинскую «Песнь о собаке». Последнее слово в строке «Семерых ощенила сука», — я буквально проглотил. А уж чтобы прочесть вслух стихотворение Маяковского «Вам!», где есть строка «Я лучше в баре блядям буду подавать  ананасную воду», — и вовсе было немыслимо.

Нынешние школьники, вероятно, уже вовсю читают-декламируют на уроках творения Баркова вроде «Оды п…де» или знаменитого «Луки Мудищева». Что ж, другие времена — другие песни.

Только вот столкновения между отцами и детьми на этой почве, увы, кончаются иной раз кроваво и трагически. В газетах уже появилось сообщение о страшной дикой истории, случившейся на днях. В автобусе 11-го маршрута двое пьяных «детей» беседовали меж собой обычным своим языком — матюгальным. Все по привычке терпели. Наконец один пассажир не выдержал, одёрнул: хоть потише ругайтесь-то!

Выволокли на улицу, били-пинали, резали ножом — не препятствуй нашему лексикону, козёл ё…й!!! Застывшее тело мужчины обнаружили под утро.

А казалось бы — слова и ничего больше.

Две литературы

В России издавна существуют-имеются две литературы. Конечно, и во Франции или, скажем, в Американских Штатах изящная словесность тоже подразделяется на «серьёзную» и «массовую», однако ж этим, чисто внешним (тиражи и жанры) обстоятельством-признаком там дело и ограничивается. У нас же всё гораздо сложнее, у нас литература разделилась-раскололась на два непримиримых и даже враждующих лагеря ещё и по идеологическим, мировоззренческим, концептуальным, политическим, национальным и ещё Бог знает каким причинам.

Правда, в XIX — золотом — веке русской литературы причины раскола были ясны, путаницы в терминологии не возникало, и каждому более-менее грамотному человеку было понятно, кто такие «западники» и кто такие «славянофилы». В наши дни, когда дело дошло до буквального раскола на два писательских союза, с причинами и терминологией путаница начала твориться непонятная и невообразимая. У рядового читателя возникает резонное подозрение, что истинные причины вражды и разделения инженеры человеческих душ скрывают, а ему, простому читателю, говоря попросту, пудрят мозги размытой, двусмысленной и противоречивой терминологией.

Ну, в самом деле: в одном писательском лагере делят литературу на «подлинную» и «графоманскую» (к первой, естественно, относя своё творчество), или — «демократическую» и «соцреалистическую», или — «элитарную» и «ширпотребовскую», или, наконец, — «независимую» и «конъюнктурную». В литлагере противоположном терминология такова: есть писатели «настоящие» и «графоманы» (к первым, само собой, относят только себя), или — «патриоты» и «космополиты», или — «народные» и «местечковые», или — «русские» и «русскоязычные», или, наконец, — «непродажные» и «продавшиеся Западу»…

Тут голова может пойти кругом! Впрочем, это в основном в столице идёт брожение писательских умов, кипят нетворческие страсти. В провинции литературная борьба между Евтушенками и Бондаревыми местного розлива — процесс вялотекущий, носит подражательно-пародийный характер, так что наш тамбовский читатель-обыватель в массе своей так и оставался до последнего времени в недоумении: чего ж это наши расейские литераторы никак поделить не могут и в чём же всё-таки принципиальная разница между членом Союза писателей России и членом Союза российских писателей?

И вот наконец у нас появилась возможность самим ответить на этот вопрос благодаря уникальному событию: в кои веки почти одновременно Тамбов посетили недавно две бригады известных московских литераторов: как раз одна «писателей России», другая — «российских писателей». И действительно, члены этих двух литбригад оказались совершенно разными, словно представляли литературы разных стран, разных народов. Остановлюсь только на трёх моментах, показавшихся мне наиболее характерными.

Во-первых, как столичных гостей нам представляли. Когда — «русских» прозаиков Петра Проскурина, Арсения Ларионова и поэта Валентина Сорокина, то в первую очередь с восторгом перечислялось, кто из них лауреат Государственной премии СССР, кто — РСФСР, а кто — Шолоховской, а также кто из них служит сопредседателем Союза писателей России, а кто — директором крупного издательства…

И это было наивно и чуть смешно, ибо авторитет, имя писателю создают совсем даже не премии, награды, звания и должности. Когда же буквально через три дня в том же актовом зале областной Пушкинской библиотеки представляли тамбовчанам «российских» поэтов Инну Лиснянскую, Татьяну Бек, Тимура Кибирова и Алексея Алёхина, то их адепты точно с таким же придыханием и восторгом восклицали-подчеркивали, будто к нам приехали «настоящие поэты», «поэтические таланты» (читай уж — гении!), «ведущие поэты России», «истинные поэты» и прочая в том же духе. И это было совсем не смешно и даже не остроумно. Ибо, как гласит восточная мудрость, скажи хоть сто раз слово «халва» — во рту слаще не станет.

Нет, конечно, собравшиеся в зале «эстеты-интеллигенты» воспринимали «мудрые, философские, тонкие, ироничные», короче — «настоящие стихи» гостей с упоением, ощущая «холодок по коже» и испытывая «катарсис» (все закавыченные восторженные всхлипы взяты из газетных отчётов), но на любой непредвзятый взгляд, даже невооружённым глазом видно, что это всего лишь профессиональные поэты — не более. А порой и — менее.

Возьмём, к примеру, стихотворение Тимура Кибирова под ну очень оригинальным названием «Романс», провозглашённое в качестве образца «настоящей поэзии». Что же нового поведал нам этот яркий представитель «новой поэтической школы» и «нового поколения» поэтов? Лирическому герою «Романса» стукнуло тридцать девять, он вдруг понимает, что юность ушла, что жизнь его в силу обстоятельств и времени бесцветна и напрасна, так что остался теперь один лишь вопрос: с чем их (в конце лирический герой как бы от лица всего своего поколения говорит) сравнить — с листвой опавшей или же с уткой, летящей «в тёплый край из юдоли родной»?.. Само собой, посвящённые должны уловить подтекст: мол, кто-то уехал-улетел за «бугор», а кто-то в «этой стране» гнить остался…

Впрочем, поэты из «российского» лагеря форму считают значимее содержания, однако и в этом плане «Романс» Кибирова трудновато посчитать за образец недосягаемых высот и открытий: обычные четырёхстрочные строфы с перекрёстной рифмой. Причём рифмы чаще всего весьма приблизительные, неряшливые, что вряд ли свидетельствует о мастерстве, скорее — скорописи и ремесленничестве: «гниют — пруд», «очень — осень», «сода — чего ты», «похмелья — неумело»…

Второй характерный штрих во впечатлениях от двух московских групп литгостей — это разность того, о чём они говорили. Пётр Проскурин со товарищи — всё больше о России, о трудной и трагической судьбе своей страны, о нынешних бедах русского народа. Авторы же «Ариона» («единственный в стране поэтический журнал, с ним сотрудничают все ведущие поэты России и русского зарубежья…») на встрече с читателями-поклонниками говорили всё больше о себе любимых, о своих нелёгких творческих судьбах, личных издательско-публикаторских проблемах.

Инна Лиснянская, к примеру, в советские времена долго была в невыездных (каким образом это могло мешать сочинению стихов — непонятно), а ещё её не печатали из-за… дружбы с Булатом Окуджавой. При этом как-то умалчивалось, что сам Булат Шалвович ещё в 1956 году, вступив в ряды КПСС, тут же выпустил сборник стихов под названием «Лирика» и затем с завидным постоянством почти каждый год выпускал то новый сборник лирики, то прозы, то драматургии, прожил очень завидную творческую судьбу, которую почему-то не очень испортила его дружба с самим собой.

Жаль, не смог приехать в Тамбов заявленный Евгений Рейн — тот самый, которого Иосиф Бродский как-то в весёлую минуту неосторожно назвал своим учителем, и на основании этого Рейн числится теперь в гениальных поэтах, выпускает книжку за книжкой и не слазит с экрана телевизора. Уж Евгений-то Рейн пожалился бы, порасписывал, поживописал, как не давали ему в былые времена развернуться, проявить себя, блеснуть гениальностью…

Вообще, по-моему, это очень грустное явление, когда человек, числящий себя писателем, даже на закате жизни не в состоянии понять одну простую вещь: чтобы в литературе состояться и, даже несмотря на препятствия, проявить свой талант, как тот же Булат Окуджава или Иосиф Бродский, или, допустим, Николай Рубцов и Николай Глазков, надо всего лишь его иметь — этот самый талант, дар Божий, вот и всё…

Ну и, наконец, третья характерная черта в несходстве поведения столичных гостей состояла в том, что П. Проскурин, А. Ларионов и В. Сорокин после встречи с читателями в переполненном зале областной библиотеки на следующий день поехали-выбрались в самую что ни на есть глубинку Тамбовщины, в Мордовский район. Если бы сам не видел, никогда не поверил, что такое в наше время возможно: и Дом культуры в райцентре, а затем и один из сельских клубов были забиты до отказа. Причём было очень много молодёжи, детей, и слушали они писателей, как говорится, с неподдельным вниманием, от души аплодировали…

«Лучшие» же поэты после тусовки в библиотеке с тамбовскими «эстетами-интеллигентами» отправились на следующий день, не замочив ног, на встречу с питомцами литературной студии «Академия зауми» — подрастающей «поэтической элитой». В российскую сельскую глубинку ехать авторы «Ариона» не решились, видно, справедливо полагая, что вряд ли им удастся очаровать своим поэтическим пением простецкий русский провинциальный люд.

К слову, древнегреческому поэту Ариону удалось очаровать своим искусством даже дельфина, который после кораблекрушения вынес его на берег, спас.

Видимо, талантлив был Арион по-настоящему, без дураков…

Алкогольные размышления

К Владимиру Семёновичу Высоцкому отношение у меня (как и у многих людей моего поколения) — трепетное. Я вырос на его песнях. С тех пор, как 14-летним подростком (1967 год) в глухом сибирском селе я впервые услышал на чужом «маге» «Парус», «Звёзды», «Про дикого вепря» и другие его ранние песни, я «заболел» Высоцким и «болею» до сих пор. Мне лично Владимир Семёнович, без преувеличения, помогает жить и выживать.

Но это так — прелюдия к разговору. Разговор же наш грустный сегодня вот о чём. Накануне 18-й годовщины со дня смерти Высоцкого я решил сделать себе подарок и, разорившись на пятицелковый, приобрёл в газетном киоске книжицу некоего Владимира Селивёрстова «Многоликий Высоцкий». И — лучше бы этого не делал! Я стараюсь вообще больше не пополнять свою домашнюю «высоцкиану», ибо в последние годы пишут и издают о Владимире Семёновиче такую дребедень, что просто жаль становится и денег, и затраченного времени, и загубленных нервных клеток.

Но здесь я соблазнился привлекательной обложкой (художник В. Беркетов), тем, что книжка выпущена в Тамбове (Комитет по печати администрации области), к тому же громадным по нынешним временам и провинциальным меркам тиражом — три тысячи экземпляров. Не будут же, наивно предположил я, тратить такое количество бумаги и денег (правда, не указано — чьих: автора, спонсора или налогоплательщика) на тиражирование каких-нибудь глупостей. И ещё меня привлёк подзаголовок — «Размышления современника»: чертовски захотелось узнать, о чём размышляет мой нынешний земляк и современник, а одновременно и современник Владимира Семёновича (автор — 1945-го года рождения).

Не скрою, меня, книгочея со стажем, сразу насторожило отсутствие фамилии редактора в выходных данных: значит, можно догадаться, текст выпущен в авторской редакции, а это, как правило, чревато ляпами и ляпсусами. Однако ж то, что обнаружилось под красивой обложкой «Многоликого Высоцкого», превзошло все и всяческие предположения.

Уже на одной из первых страниц обнаружилось свыше полутора десятков (!) ошибок всех мастей, а когда я убедился, что они наляпаны даже в цитатах из песен Высоцкого, — постарался далее не обращать на них внимания, хотя, признаться, давалось это с превеликим трудом. Катастрофически не в ладах автор с пунктуацией и особенно — с тире и запятыми. Они выскакивают у него в совершенно неожиданных местах, но зачастую бесполезно искать их там, где они просто обязаны находиться сообразно правилам русской речи.

Порой «Многоликий Высоцкий» и вовсе ставит в тупик. К примеру, я так и не смог догадаться, почему строфы песен в книге закавычены, хотя они и так резко выделяются размером шрифта и набором в столбик, а все прозаические цитаты из «источников текстов и информации» (так у В. Селивёрстова), напротив, красуются «голышом», без кавычек, так что очень трудно понять-разобраться, где заканчивается цитата и начинаются собственно «размышления современника». Правда, уже в конце книги исчезают кавычки и у стихотворных текстов, что доказывает полнейшее своеволие автора, мол, хозяин — барин: хочу закавычиваю, хочу — нет!

А может, рискну высказать предположение, автор просто-напросто не задумывался над тем, что и как пишет? Вот лишь несколько образчиков его текста. Изобрёл, к примеру, В. Селивёрстов русско-латинский неологизм «зауряд-сапиенс», обозначив им, в отличие от гениев, нас, простых смертных. И получилось — зауряд-разумный, хотя он, вероятно, намеревался красиво нас обозвать «хомо-заурядами», что звучит тоже несколько коряво, но зато со смыслом — человек заурядный.

Или вот ещё: категоричность автора порой просто безгранична. Он, ничтоже сумняшеся, утверждает, будто за столом в любой компании только лишь разговор заходит о простой русской пище, «обязательно» прозвучит песня Высоцкого про картошку, которую «все мы уважаем, когда с сольцой её намять…» Готов спорить с В. Селивёрстовым на свои последние сто деноминированных рублей — не обязательно! В другом месте автор опять же самонадеянно заявляет, что-де «в любой больнице» можно услышать строки Владимира Семёновича про наркоз и седого хирурга старика… Готов поставить на спор единственную свою ценность, рыжего кота — не в любой!..

А думал ли над смыслом наш доморощенный «размышлитель», заявив: «Пацаны, родившиеся, когда Высоцкого уже не стало, вернулись с ближних и дальних войн…»? 25-го июля 1998 года, в годовщину смерти Владимира Семёновича, когда я читал эти строки (а написаны они, надо полагать, были намного раньше), ни единому из этих пацанов не исполнилось ещё и восемнадцати. Уж не берётся ли В. Селивёрстов утверждать, что в Афгане воевали наши октябрята и пионеры, а в Чечне — комсомольцы-школьники?..

К слову, автор, увы, действительно не в ладах и с арифметикой. Как вам такой, например, пассаж: «До смерти (Высоцкого. — Н. Н.) ещё девять лет (1973 год)», — а? Неужели трудно было столбиком вычесть от даты 1980 дату 1973 и вычислить искомое?

Не повезло в книжке тамбовского «размышлителя», кстати, и Сергею Есенину, с которым сравнивает Владимира Высоцкого. Оба — «великие поэты», для того и для другого время и пространство «спрессовалось и закрутилось (Так у автора — в единственном числе. — Н. Н.) в фантастическую вЕртуальную (Так! — Н. Н.) реальность, унося на планету олимпийцев (?! — Н. Н.), куда пароль для всех один — Гений — проходи! (?! — Н. Н.)». И, наконец, «обеих (Так, через «е» и без предлога! — Н. Н.) с гибельным восторгом осыпает мозги алкоголь…»

Так вот, сопоставив судьбы двух русских гениев, В. Селивёрстов категоричен: с помощью алкоголя они «сами себе определили срок жизни. Есенин — тридцать. Высоцкий — сорок два года». Насчёт Владимира Семёновича спорить не буду — не выдержало сердце очередного запоя и передозировки наркотиков, остановилось. Но вот самоубийство Сергея Александровича в последнее время подвергается большущему и убедительному сомнению. Но даже если В. Селивёрстов и убеждён, что поэт повесился сам, то достоверно засвидетельствовано многими мемуаристами, что в вечер и трагическую ночь смерти он был трезв, так что алкоголь если и играет в его гибели роковую роль, то весьма косвенную.

А дальше и вовсе, как говорится, ни в какие ворота: «Последние стихи Есенина знает каждый — это “Чёрный человек” — они датированы 10 декабря 1925 года. Через две недели его не стало». Вот и поздравляем вас, «господин соврамши»! Во-первых, и опять же, — не каждый: есть много людей, равнодушных к поэзии Есенина и не знающих ни единой его строки. Во-вторых, есениноведы, по-видимому, ещё не ведают об «открытии» В. Селивёрстова и до сих пор уверены, что последним стихотворением Есенина является — «До свиданья, друг мой, до свиданья…», написанное кровью за день до смерти, то есть 27 декабря 1925 года, а окончание работы над поэмой «Чёрный человек» датируется 14-м ноября того же года. Ну и, в-третьих, если б даже последние строки Сергей Александрович написал и 10 декабря, то и тогда «размышлителю» надо вновь поставить двойку по арифметике — до дня гибели оставалось без малого три недели.

В книжке В. Селивёрстова не менее 70 процентов занимают чужие тексты (в конце приложен библиографический список из 20 названий), так что к титулу «автор» вполне можно через дефиску присоединить «составитель». Но это так — к слову. А подчеркнуть хочется вот что: пока идут цитаты, то, если не обращать внимания на орфографию и пунктуацию, текст вполне понятен, но как только начинаются «размышлизмы» автора — тут хоть святых выноси.

Из этих «размышлизмов» можно узнать, что Блок и Есенин (опять!) писали стихи «безо всякого усилия мыслительного аппарата…», что своими песнями Высоцкий «растягивал жилы-чувства слушателей на колках своей гитары» и «силовыми образами» бил их, слушателей, «как обухом по голове», чем «выводил человека из состояния дремотного равнодушия…», что Высоцкий обогатил «народный фольклор…», что голос Высоцкого бьёт слушателей «по ушам, по лицу, по коже…».

Впрочем, хватит о безграмотности и дилетантизме, пора сказать о главном — о тенденциозности и конъюнктуре. Подбор цитат в большинстве своём просто угнетает свой однонаправленностью. Целая глава (из четырёх) книжки «Многоликий Высоцкий» так и озаглавлена — «Хронический алкоголизм». Но весь опус В. Селивёрстова целиком можно так озаглавить, ибо алкоголизм Владимира Семёновича — основная и главенствующая тема тамбовского автора.

Непонятно, с какой стати тамбовский «размышлитель» вздумал описывать, да ещё с чужих слов, запои Высоцкого, при этом взяв на себя роль судии и порицателя. Причём, судя по отдельным восклицаниям в адрес Владимира Семёновича, может быть, автор и действительно любит его, но, как говорится, — избави, Боже, от такой любви! Тем более что есть опасения предполагать: будет и продолжение размышлений. К следующей годовщине со дня рождения или смерти Владимира Семёновича может появиться в киосках новый опус В. Селивёрстова про «Одноликого Высоцкого». На какую тему? Да на любую, лишь бы поскандальнее, в расчёте на «массового читателя». Авторские задумки можно уже углядеть в данной книжке. «У великих вдохновение в голову ударяет, а у других — в мочу со спермой…». Голос Высоцкого, оказывается, «рождает сексуальность, затрагивая эндокринную систему женщин, безошибочно ударяя по эрогенным зонам…». А в Саратове на выступлении Высоцкого, пересказывает-смакует В. Селивёрстов, у одной «малотемпераментной женщины… начало тянуть низ живота» и затем «трижды наступал оргазм» от его песен… Правда, пишет В. Селивёрстов, Владимир Семёнович «был нормально ориентированный, гетеросексуальный человек, без инверсий» и (вот горе-то!) «нигде и ни у кого нет упоминаний и каких-либо намёков об отклонениях в сексуальной сфере Высоцкого…».

Думаю, автор для продолжения своих «размышлений» подобные скабрёзные упоминания и намёки разыщет или, на худой конец, придумает. На что только не пойдёшь, дабы приобщиться к бессмертным.

Сам В. Селивёрстов в предисловии к «Многоликому Высоцкому» справедливо заметил, что о Высоцком написано уже «слишком много». А ещё, пеняя Владимиру Семёновичу вослед, напомнил, что пьянство — самое худшее из всех смертных грехов.

Право, писать безграмотные книжки о великих людях «безо всякого усилия мыслительного аппарата» — грех ещё более тяжкий, чем алкоголизм.

Мадам Злюкина, или К вопросу о профессионализме

Любому понятно, что между различными изданиями существует конкуренция. И даже ежу понятно, что журналисты одной газеты не обязательно испытывают любовь и уважение к коллегам из другой. Но интеллигентные культурные люди (к коим, думается, должны причисляться журналисты априори) умеют скрывать свои низменные чувства-страсти, не выплёскивать их на публику, то бишь — читателей.

Увы, нельзя этого сказать о региональном выпуске «Московского комсомольца», вернее его авторше-командирше тамбовского выпуска Ольге Лапиной. В одном из номеров «“МК” в Тамбове» (18-25 января 2001 г.), комментируя празднование Дня российской прессы, эта Злюкина-Вреднюкина (так игриво подписывается сия дама или, прошу прощения, девица) c такой неприкрытой злобой потопталась по местным газетам, столько желчи вылила на коллег из других изданий, что, право, читать неловко. А всё дело в том, что многим другим дали к профессиональному празднику награды и премии, а тамбовский корпункт «Московского комсомольца» и лично Злюкину-Лапину обошли. Видимо, так и невдомёк девушке Вреднюкиной, что награждали газетчиков именно за профессионализм.

В «профессиональных» же качествах О. Лапиной я не так давно имел несчастье убедиться сам. И дело касается не столько лично меня, сколько читателей-любителей литературы и, в какой-то мере,  репутации газеты «Московский комсомолец», поэтому и позволю себе рассказать эту прискорбную историю..

Надо ли объяснять, какие глухие мрачные времена переживает сейчас провинциальная культура вообще и провинциальная русская литература в частности. Одни писатели бросили перо, зачехлили пишмашинки (или продали-обменяли их на хлеб!), другие, плюнув на стыд и позор, пошли клянчить деньги на издание своих книг у спонсоров или, хуже того, у мэров-губернаторов и, скрепя совесть, издают плоды своего вдохновения тиражом в 300-500 экземпляров на деньги бедных налогоплательщиков. Но всё же бывают-случаются, как это и произошло со мной, счастливые исключения…

Представьте себе: сидит писатель Н. Наседкин вечерами-ночами и в выходные (ибо вынужден ходить на службу зарабатывать на хлеб-чай нищенскую зарплату!), пишет-создаёт два года роман, потом ещё целых три года рассылает-предлагает его издательствам, и вот — о, чудо! –– вдруг одно из самых престижных столичных издательств «АСТ» берёт роман провинциала и издаёт его. И это чудо особенно ещё и потому, что роман, несмотря на название («Алкаш»), отнюдь не боевик, не детектив, не триллер, не чернуха с порнухой, а — социальный роман о нашей сегодняшней жизни, и среди главных героев не маньяки и киллеры, а — журналисты, писатели, художники…

Тамбовские газеты, конечно же, постарались как можно оперативнее донести эту новость-информацию до своих читателей. Мало того, что в кои веки в Москве вышел роман местного автора, так ещё так символично получилось-совпало, что, по существу, это — последняя книга XX века, по крайней мере, в тамбовской литературе, да ещё и многие герои в «Алкаше», как уже упоминалось, журналисты, так что информация именно об этой новинке литературы накануне Дня российской прессы получала как бы дополнительное освещение…

Так вот, представьте моё изумление, когда в корпункте родимого «Московского комсомольца» (с которым я активно сотрудничал, когда учился на журфаке МГУ) вот эта самая Ольга Лапина на просьбу сообщить своим региональным читателям (среди которых ведь наверняка же есть и любители литературы!) о событии в культурной жизни Тамбова огорошила: это — реклама! Дескать — гоните денежки!..

Попытался я напомнить этой Ольге Злюкиной-Вреднюкиной то, чему должны были учить её на факультете журналистики, но быстро понял, что ни в каких университетах она не обучалась, действительно не умеет отличить событийную информацию от рекламы, да к тому же патологически лишена чувства патриотизма и гордости за родную Тамбовщину (ведь не из Москвы же её к нам прислали?)…

Вернёмся к вопросу о репутации газеты. Если О. Лапина держит местных подписчиков-покупателей «МК» за дебилов и искренне считает, что  интересуют их только лишь сообщения об открытии в городе нового кафе-забегаловки, об уворованном из частного гаража мешке картошки да об ограблении пьяным бомжем пивного ларька (информации Злюкиной-Вреднюкиной из последних номеров), то мне тогда остаётся по этому поводу лишь выразить «Московскому комсомольцу» и его главному редактору Павлу Гусеву свои искренние сожаления.

Другой вопрос, что нашу провинциальную молодёжь жалко: многие из них, вероятно, уверены, что книги уже давно не пишутся и не издаются…

Как делать рассказы

Мы решили что-нибудь написать. Тема-то, главное, хорошая: мать-одиночка (это — всегда проблема!) взращивает жестокую, неблагодарную дочь. Ну буквально всё для неё, для дочурки отдала — и здоровье, и молодость, и красоту, и мечты, и чуть ли не жизнь… а дочурка с изъянцем получилась, эгоистка… И мама надумала как бы очнуться, как-то встрепенуться, оглядеться и решиться, наконец, и своей жизнью пожить. И выходит замуж.

Правда, тема несколько не нова (а совсем новую найдёшь ли?), да зато мы другим всё искупим — должна вещь получиться! На роман, правда, не вытягивает, а вот рассказ, длинный, наверняка отольётся и зазвенит.

Так-с. Начнём с формы. Надо что-нибудь этакое… Эге, фамилия у нас вроде мужская, а мы сразу начнём примерно так: «Не понимаю я мужчин-алкоголиков: как это не могут от водки отвыкнуть? Я вон как кино любила, а когда родила, то сразу и забросила…» И т. д. Интригует? Ещё бы! Это раньше всё объяснять приходилось, оправдоподобивать. Дидро там, например, нет, чтоб сразу свою «Монахиню» от «я» начать, давай подделывать в виде письма. Нет, мы сразу так и начнём: «Я родила…» Правда, в наше время иные мои товарищи по перу так и пишут, но всё равно — не многие, это-то и подействует.

Главное, нам тон выдержать. Сейчас ей, героине нашей, значит, за сорок уже будет, и сделаем мы её необразованной, но умной, доброй, но насмешливой, простоватой и робкой, но иногда и решительной, вроде и безответной, но с чрезмерным потенциалом иронии, благородной, но и чуточку пошловатой — в общем, живой, противоречивый и непонятный характерец замесим.

Теперь следующее. Раз у нас не роман, а всего-навсего рассказ (хотя и длинный), то и нечего чересчур в подробности входить, объяснять всё. Героиню мы назовём Антонидой и сразу же её родить заставим. Кто там её родители, кто её соблазнитель — не суть важно. О родителях совсем ни полсловечка, а того — Виктором назовём и довольно с него. И вот ещё, не забыть бы: она (то есть, «я») будет говорить, что вот помнила его, любила и даже плакала, но в тексте сделаем так, чтобы в это не верилось. Пусть понимают как хотят.

Итак, в начале Антониде — семнадцать, а Тамаре, дочурке, — дни считанные, а потом мы их состарим сразу на двадцать лет с лишком. На это — страничку… Нет, половину странички! Что, как, почему Томочка такой выросла — это мы полунамёками объясним. Или, лучше, вообще объяснять не будем: читатель, он сейчас думающий пошёл, сам допетрит. Да и форму надо выдержать: ведь мамаша сама пишет, что не может, необразованная, понять, почто дочка в этакое существо выросла.

Тамарочку мы замуж выдадим и пропишем её муженька в Антонидовой квартире. Его тоже не подарком сделаем, пускай Тоня наша мучается. Его необходимо попонятнее очертить (что-то вроде гения-неудачника), но, опять же, интригнём: он у нас нигде не будет работать. Почему его за тунеядство не привлекают — это уж для читателя запятая, пущай думает.

Ефима Емельяновича, за которого «я» замуж пойду, самым колоритным сделаем. Он у нас пожилой будет, без ноги, в первую встречу слегка затрапезным и в Льве Толстом до тонкостей разбирающемся. И будет он у нас за городом жить, на свалке, в небольшом своём домике и выбирать там себе жену. Они к нему приходят, претендентки-то, а он выбирает. Одна курит и Фимой начала его фамильярно звать — не подходит. Другая ещё что-то не то и не так… Не подходит. А Тоня наша придёт, в первый же день спинку ему потрёт в ванне и — понравится. Он её сразу Тонечкой начнёт звать, а она его, слава Богу, Фимочкой не осмелится.

Есть у нас в рассказе ещё Галя-мещанка (известный литературный тип!), бессловесная Тина, да комендант общежития Личагин с одной репликой (он необычно так «проздравляю» вместо «поздравляю» скажет), но это уже мелочи. Рассказ готов. Назовём его — «Впервые замужем» и подпишем: Павел Нилин. Не спрашивайте, зачем он написан, главное — как. А это я уже объяснил.

Не такое уж сложное дело.

Без задней мысли…

В истории литературы известен такой факт — прибегает Некрасов к Белинскому с первой рукописью молодого Достоевского и восклицает:

— Новый Гоголь явился!

А строгий критик восторженному поэту на это:

— У вас Гоголи-то как грибы растут.

К счастью, Некрасову не пришлось краснеть за своего протеже — Достоевский оказался достоин таких рекомендаций. А вдруг бы ошибся поэт?

Рискованно, ох рискованно представлять новое имя в литературе. С одной стороны, и подбодрить новичка хочется, но, с другой, так легко переборщить с маслом, которым, конечно, каши не испортишь, но… Так ли уж редки аннотации на возвышенных тонах к первым книгам начинающих авторов, в которых за восклицательными знакам так и слышится: новый Гоголь явился! Чувствуя себя в такие моменты, может быть, Некрасовым, рекомендатель не затрудняет себя вопросом: а Достоевского ли он рекомендует-представляет? Может, он переборщил, и читатель поймёт это?

Во вступительном слове к дебютному сборнику рассказов воронежского писателя Сергея Пылёва «И будет ясный день» (Воронеж, 1980) маститый Юрий Гончаров написал: «Что можно сказать о его прозе? Её питают лучшие традиции русской реалистической литературы…» Читатель верит Ю. Гончарову — почему же нельзя сказать? Сказать всё можно. И уже возникает смутное желание взять, да и прочесть эту книгу, напитанную лучшими традициями.

Тем более, что рекомендатель далее убеждает: «Пылёв ни в чём не прибегает к нарочитой усложнённости, изобличающей сочинённость: и сюжеты, и словесная ткань его рассказов отличаются простотой, которую хочется назвать умной…»

Трудно понять, что подразумевает Ю. Гончаров под нарочитой усложнённостью, если не замечает её в прозе С. Пылёва. Вот, к примеру, рассказ «Работящий». На поле бригадира Мохначёва приехали шефы из города долбить ломами (!) свёклу из мёрзлой земли. Среди них — бывший агроном этого колхоза Евгений Семёнович Крагин. И вот этот агроном с такой довольно редкой фамилией вцепился в лом и надолбил за день свёклы нормы на три. И ни он Мохначёва не узнаёт, ни Мохначёв его (хотя ему уже объяснили, что это — Крагин) до самого вечера. Автору надо, чтобы герои не узнавали друг друга до финала рассказа, и они (попрёшь разве против-то?) не узнают…

В следующем рассказе, «События межпланетного характера», весь сюжет держится на том, что старший мастер Егорунин, гуляя по осеннему лесу с женой, «просто так, без задней мысли, вдруг решил не разговаривать с Лелькой первым». Без задней мыслей он не разговаривал с супругой Лелькой день, не разговаривал два, а потом чуть и не изменил ей, всё так же, без задней мысли, ибо рядом работала Галя, и Галя такая, что Егорунин «с удовольствием думал об этой смелой хорошей девушке»…

В «Метеорите» два человека ищут этот самый небесный камушек и, в конце концов, находят. Только один искал ради наживы, в торой — в интересах науки. Оба с нормальным зрением, но по воле автора бескорыстный сразу разглядел, что это «обыкновенный железобетон от опоры», а корыстолюбцу глаза застит и застит, так он, бедный, до последних строк рассказа бетон за небесное вещество и принимает…

Да-а-а, не прибегает молодой автор к нарочитости в сюжетах, точно так же, как и в словесной ткани, по утверждению Ю. Гончарова. Он пишет нарочито просто:

«— Лягушки у тебя там (В банке с молоком. — Н. Н.) нет, хозяйка? — усмехнулся Голядин, помятуя, как однажды в Волгограде купил на рынке глечик молока с холодушками…» («Чемпион по игре в поддавки»)

«И думает Катя, что это будет детская забава, а гляди же, Витаха и взмокреет… Попросит его: — Дай хоть поглядеть, что ты там накуевдил?..» («Несправедливость»)

То вдруг С. Пылёв сообщит, что его герой носит шапку пятый сезон «и в хвост и в гриву», то вода в его рассказе вдруг «дерзко блистает», то вообще непонятные слова пойдут, вроде «оклыгать», «затетешкать», «чиргигигать», которых и у Даля не найдёшь. Многие герои С. Пылёва почему-то любят «строжеть», «становиться строгими», а многие ещё и любят «озадачиваться» — то один озадачится, то другой…

Немудрено, что озадачится иногда и читатель — просто так, без задней мысли. Этого озадачивания могло бы и не быть, если бы опытный писатель Ю. Гончаров, представляя младшего товарища по перу, предупредил, что С. Пылёву есть ещё над чем поработать, что встречаются у него слабые места, шероховатости. Притом, С. Пылёва есть за что хвалить, не прибегая к преувеличениям — отдельные рассказы в сборнике написаны вполне добротно.

И если в следующем сборнике молодого автора удачных произведений будет меньше, то не озадачится ли вместе с читателями уже и Ю. Гончаров?

Не без иронии…

Никто, наверное, не станет требовать от начинающего поэта, чтобы он писал стихи лучше Есенина или Блока, или хотя бы не хуже (а, собственно, почему бы и нет?). Но требовать, чтобы стихи эти были грамотными и имели хоть какой-либо маломальский смысл — наше, читателей, право. Можно подумать, что в этом требовании проскальзывает какое-то неуважение к молодым поэтам (и поэтессам), но на самом деле здесь высказана простая мысль, что, предлагая нам откровенно слабые стихи, они, поэты, выказывают нам своё неуважение и невольно этим провоцируют нас на подобающий тон.

Высказав эти, наиболее общие, замечания о поэзии, рассмотрим поэтическое творение Нины Красновой, всего только одно, и постараемся это сделать без всякой иронии, хотя это и будет трудновато (я имею в виду — обойтись без иронии). Вот первая строфа. В тексте мною сразу сделаны некоторые выделения для удобства разбора.

За тобой слежу не без иронии –

Полминуты, две минуты, три.

Ну чего ты смотришь на бегонии?

На меня смотри 

Как видим, человек, которого любит женщина, на неё не обращает внимания. О какой иронии здесь может идти речь? Она может, вероятно, смотреть в этот момент на него с болью, тоской, горечью, обидой и т. д. Или же здесь что-то новое открыто в сфере чувств? А может, просто незнание точного значения слова? Или желание во чтобы то ни стало подобрать рифму к красивому и редкому слову «бегонии»? Вопросов возникает предостаточно. Что же касается «чего» вместо «почему», то это никак не объяснишь, как просто безграмотностью.

Разве некрасиво это платье?

Разве я тебе не нравлюсь в нём?

Ты смущал меня по телепатии

Ночью, утром, вечером и днём. 

Сразу отметим, что если связать эти вопросы с содержанием предыдущей строфы, то получается, что героиня просит возлюбленного смотреть не на бегонии (невзрачные довольно-таки цветики), но и не на неё саму, а всего только… на её платье. Глубоко и загадочно!

И не могут не озадачить последние две строки: авторша, по-видимому, хотела сказать, что он смущал её круглосуточно или телепатией (что понятно почти), или, что он смущал её по телевидению (что понятно уже не совсем). Ужасно не хочется подозревать всю ту же безграмотность.

Всё предвижу, чувствую заранее.

Ем твою конфету, фантик мня.

Ну чего ты трогаешь вязание?

Так и быть – дотронься до меня. 

Первая фраза полна многозначительности. Но полна ли она смысла? Что хотела поэтесса этим сказать? Что героиня видит и предчувствует заранее? Это остаётся загадкой, ибо перед нами всё стихотворение, больше нет ни строки. Сногсшибательное «мня» добавляет против воли авторши иронии в это — по задумке — лирическое стихотворение. Знакомое уже «чего» и неизвестно откуда взявшееся вязание (ведь не хотела же она сказать, что, «мня» фантик, она одновременно там что-то вяжет?) вносят ещё больше несуразицы в этот двенадцатистрочный стишок.

Можно ещё добавить: если в первой строфе перечислительная строка о минутах поначалу не сильно обращает на себя внимание, то, прочитав «Ночью, утром, вечером и днём», поймёшь. Что это авторский приём и довольно неудачный.

А вообще же — стихи не доработаны и очень слабые. А ещё лучше сказать без всякой иронии — это не стихи. Поэтому и удивительно, почему довольно уважаемый журнал «Юность» опубликовал их на своих страницах.

ИЗ РАННЕГО

Борода

Вместительный зал заводского клуба блистал красками и весельем. Сверкала тысячью огней красавица ёлка, сыпался дождь конфетти, взвивались в потолок спирали серпантина. В фантастическом беспорядке смешались клоуны и балерины, мушкетёры и принцессы, рыцари и дамы в разноцветных цветастых сарафанах. Был даже один чёрт, в котором многие подозревали слесаря из второго цеха, прогульщика Звонарёва. Пробка, вылетев из бутылки с шампанским, не могла бы упасть на пол, столько было народу.

До Нового года оставалось полчаса.

Иван Никодимович Синебоков, бухгалтер — высокий, несколько лысоватый мужчина лет под пятьдесят, с удовольствием глядя на веселье, пробирался к буфету, намереваясь последний раз выпить… в этом году. Вдруг кто-то потянул его за рукав праздничного пиджака. Иван Никодимович обернулся и увидел Илью Солнышкина, комсомольского вожака завода.

— Иван Никодимович, дорогой, — почему-то трагическим голосом зашептал Илья, — пойдёмте!

— Куда? — не совсем приятно удивился Синебоков, печально посмотрев в сторону буфета.

— Идёмте, Иван Никодимович! Дело — государственной важности!

Хотя бухгалтер знал, что Солнышкин любит преувеличивать, однако под натиском его взволнованности подчинился. Илья, заметив, что Синебоков не сопротивляется, схватил его за рукав и потащил на второй этаж, в костюмерную. По дороге всё прояснилось.

— Понимаете, Иван Никодимович, Стульчиков заболел!

— Очень жаль, только я не виноват. Решил цехком его зарплату жене выдавать, вот я ему и не дал…

— Да не в том дело! Стульчиков же — Дед Мороз! Понимаете? Короче, Иван Никодимович, считайте это комсомольским поручением — сейчас вы станете Дедом Морозом!

— Но позвольте!— вскричал бедный Синебоков. — Я же, так сказать, из возраста вышел!

— Ну что вы, Иван Никодимович, Дед Мороз чем старее, тем лучше!

— Да я комсомольский возраст имею в виду!

Но Солнышкин уже втянул Синебокова в маленькую комнатушку с большими зеркалами.

До Нового года оставалось пятнадцать минут!

На слабо сопротивляющегося Синебокова напялили ярко-синий длинный халат с оторочкой из ваты, такой же бутафорский колпак, зато бороду приклеили настоящую, пышную и белую. Затем Ивана Никодимовича поставили в валенки сорок последнего размера, взвалили на него тяжеленный мешок с подарками и повели в зал.

Но тут случилось непредвиденное: только процессия спустилась с лестницы, как роскошная седая борода отделилась от лица Деда Мороза и улеглась на полу. Бегом побежали обратно.

До Нового года оставалось шесть минут!

С несчастного Синебокова дождём лил пот.

— Сейчас, сейчас, — бормотал Илья Солнышкин, роясь в шкафу, — у меня здесь клей был… Он даже подошвы к обуви приклеивал. Ага, вот он!

Ивана Никодимовича такое сравнение обидело, однако его возражений не стали слушать.

Люди в зале с тревогой посматривали на часы. Осталось всего полторы минуты!

Чёрт, в котором все подозревали Звонарёва, выскочил на сцену и, размахивая хвостом, объявил, что Дед Мороз — это он!

Но в этот момент распахнулись двери зала и произошло явление Деда Мороза народу. Большие настенные часы пробили двенадцать.

— С Новым годом, товарищи! — неуверенным голосом произнёс Иван Никодимович.

Громогласное «ура» было ему ответом. И веселье потекло с удвоенной силой. Дед Мороз, в начале робевший, под воздействием Снегурочки, очаровательной секретарши Настеньки, разошёлся и даже прочитал со сцены стихи, что-то вроде «В лесу родилась ёлочка». Ему дружно аплодировали и делали вид, что не узнавали.

Когда же все развеселились до такой степени, что забыли про Деда Мороза, Иван Никодимович исчез из зала.

Через четверть часа в дверях зала появился странный человек. Очень бледный, в обычном костюме, но с необычной роскошной длинной бородой. Это был Синебоков. Он отчаянно махал Илье Солнышкину. Когда комсорг подбежал, Иван Никодимович дрожащей рукой поманил его за собой в глубину фойе.

— Что случилось, Иван Никодимович? — встревожено спросил Солнышкин.

Синебоков оглянулся по сторонам и, с опаской показывая на бороду, обречённо прошептал:

— Она того, Илья, не отстёгивается!

— Как то есть не отстёгивается?! Не отлипает!?

— Да, да! Не отстёгивается! Не отлипает! Не отрывается в конце концов! Она приросла! — забыв про предосторожность, закричал Иван Никодимович.

Илья ухмыльнулся, что, конечно, не следовало делать, отвёл Синебокова ещё дальше в полумрак и, с его разрешения, подёргал за бороду. Борода не отставала. Тогда Солнышкин потянул за бороду ещё раз изо всех сил — борода держалась как настоящая. Тогда Илья упёрся коленом в живот Ивану Никодимовичу (опять же с его разрешения) и потянул бороду не на шутку. Лицо Ивана Никодимовича набрякло, он скрежетал сквозь стиснутые зубы:

— Мучитель!.. Я те… я те этого не забуду!

Увлёкшись, они не заметили, что стоят уже в кругу болельщиков. Солнышкин устал, его сменил кто-то, потом ещё кто-то. Всё напрасно, борода держалась.

— А что если сбрить её, Иван Никодимович? — догадался Илья.

— А толку-то! — вскричал плачущим голосом Синебоков. — Подкладка останется! Ещё страшней!..

Удивляются теперь люди, впервые видевшие Синебокова: откуда у этого сравнительно нестарого человека такая пышная седая борода? Иван Никодимович на вопросы отвечает шуткой или совсем отмалчивается. При этом поглаживает бороду.

Он регулярно моет её и тщательно расчёсывает специальной щёткой. Холит.

Ведь скоро — новый Новый год.

Сюрприз

Начнём с того, что сознаемся: да, рассказ наш, увы, о любви. Статистика утверждает, будто про любовь написано 999999999 рассказов, не считая повестей и романов. Ну что же, пусть наш рассказ будет миллиардным. Это будет даже не рассказ, а трагическая песнь (в прозе) о любви, за что мы заранее просим прощения у читателей. Итак, приступаем.

Наш герой служит в армии. Служит отлично! Про него так и говорят: ефрейтор Бубликов — орёл! Сами понимаете, с орлом просто так сравнивать не станут, заслужить надо. Из себя Семён Бубликов — парень хоть куда. В профиль походит на знаменитого артиста Финогенова, анфас он вылитый киноартист Сардинов, а когда фотографируется в «три четверти», то все утверждают, что на карточке не он, а популярнейший артист кино Викентий Пузаков. Короче, ефрейтор Бубликов красив, силён, смел, добр и т. д., и т. п., и пр. Не верите? Можете спросить у Оксаны. Кто такая Оксана? Оксана — самая красивая, самая нежная, самая милая, самая добрая, самая гордая девушка в мире. Не верите? Спросите у Семёна Бубликова.

Как ефрейтор Бубликов и студентка мединститута Оксана Василенко познакомились — это, наверное, военная тайна; потому что никто не знает. Но что они полюбили друг друга, это я вам могу доказать.

Во-первых, Бубликов, как я уже говорил, был отличным солдатом, настолько отличным, что почти каждое воскресенье командир роты выдавал ему увольнительную записку. И Семён, нагладившись, начистившись и наодеколонившись, спешил к маленькому белому домику на краю города.

А во-вторых, каждое воскресенье Оксана Василенко вставала чуть свет (хотя в выходной не грех и поспать), тщательно выбирала платье, долго мастерила прическу, надевала скромные, но красивые бусы и садилась у окна ждать Семёна. Это ли не любовь?

Домик, в котором жила Оксана, был беленький, славненький, утонувший в зелени нарядных яблонь и ветвистых груш, но гордостью Оксаны был цветник. О, это был сказочный цветник! Классические гладиолусы возвышались над скромными маргаритками и астрами, гордые розы покачивались в окружении анютиных глазок и львиного зева. Все цветы, какие есть на свете, наверное, росли на этих клумбах. Здесь же стояла скамеечка и, сидя на ней, Семён под руководством Оксаны уже мог отличать орхидеи от ромашек, а вьюнки от ирисов. Для Оксаны цветник был частью жизни.

Ну вот, что необходимо — мы объяснили, а теперь наступает кульминация нашей поэмы.

В один субботний июньский вечер ефрейтор Бубликов перед отбоем сидел в Ленинской комнате и, пользуясь свободной минуткой, сочинял стихи. Да, да! Если человек влюблён, ему 20 лет, дело происходит в июньский вечер, да ещё назавтра ему предстоит свидание с любимой девушкой, то такой человек непременно должен сочинять стихи. Когда Бубликов подбирал рифму к слову «душа», к нему подошёл рядовой Генералов.

— Семён, будь другом, дай пилотку.

— Зачем?

— Понимаешь, к Машеньке сегодня пойду, а моя вишь какая?

— В самоволку значит? — спросил Бубликов таким тоном, что Генералов сразу поскучнел.

Если ефрейтор Бубликов был правофланговым роты, то рядовой Генералов был наилевейшефланговым и, сами понимаете, в увольнения он почему-то не ходил. Зато он тоже был влюблён и даже (любовь-то слепа) любим! Ради своей Машеньки Генералов и нарушал требования уставов, совершая самовольные отлучки.

— Может, дашь? — с надеждой спросил он Бубликова. Тот вдруг протянул ему пилотку!

— На!.. Но с одним условием…

Семён захотел сделать Оксане сюрприз и ради этого решил таки пойти на компромисс со своей совестью.

— Слушай, Генералов, я тебя не выдам, дам тебе пилотку, только… только принесёшь мне букет цветов, хорошо?

Генералов, конечно же, согласился. Цветов — море, океан, трудно что ли!

Ночью роскошный, благоухающий букет стоял в банке с водой в сержантской комнате.

Утром ослепительный ефрейтор Бубликов шествовал по городу. Сверкали начищенные ботинки, сверкали пуговицы кителя, сверкала улыбка на лице Семёна, но больше всего привлекал внимание прохожих красочный, просто царский букет, который Бубликов нёс как факел. Надо ли описывать выражение лица ефрейтора?

Он был горд, он был счастлив и чуточку смущён всеобщим вниманием. Ах, какой сюрприз для Оксаны! Он ни разу ещё не дарил ей цветы, и сегодняшний букет в полном смысле слова сюрприз для милой, родной, очаровательной Оксаны.

Подходя к беленькому домику, ефрейтор Бубликов спрятал букет за спину. Как он и ожидал, Оксана вышла встретить его к калитке. Ах, какая она красивая, милая, нежная! Но что это? Почему нет улыбки на прекрасных губках Оксаны? Почему её голубые глазки потемнели от слёз, а носик, миленький носик в веснушках почему-то покраснел? Но сейчас все её печали рассеются…

Семён приблизился к Оксане, протянул ей сказочный букет и проворковал:

— Оксаночка, ягодка, это тебе…

Нет! Мы не в силах описать, что случилось дальше! Но мы должны, просто обязаны как беспристрастные летописцы сообщить следующий факт: глаза милой, доброй, нежной Оксаны сначала широко открылись от удивления, потом сузились (как у кошки), метнули молнию, и, может быть, эта молния, а может быть, ручка Оксаны ударила по щеке ефрейтора Бубликова-орла!

Не верите? Спросите у соседки Василенковых бабки Дударихи, которая «случайно» всё видела и даже слышала, как Оксана крикнула: «Наглец!»

А ещё бабка Дудариха может рассказать, как с вечера вышла она искать кота Дармоеда и видела, будто к Василенковым в сад кралась тёмная зловещая фигура и обратно вылезла с букетом цветов. Если бы у Дударихи не отнялся язык от страха, она непременно бы закричала (так она утверждает).

Древние римляне говорили: «Любовум — хрупкус стеклоум!», что в переводе означает: любовь — хрупкое стекло! Мы думаем, наш рассказ подтверждает эту истину. Оксана Василенко и Семён Бубликов расстались навеки.

Бабка Дудариха, знакомая с творчеством Шекспира, утверждает, что нет повести печальней в районе, чем повесть об Оксане и Семёне!

Права она или нет — судите сами.

Любовь и привычка

Любовь! Что только не делает она с человеком? Трусливого превращает во льва, тихоня становится бойким (а чаще — наоборот), умный на глазах глупеет.

С военным же строителем рядовым Мишкиным любовь сотворила худшее, что смогла — сделала его нарушителем воинской дисциплины. Стоило только Мишкину вспомнить огромные глаза Анечки, как он забывал про службу, про уставы и ночь-полночь на дворе, или ясный день, обойдя все препятствия, спешил он в город на свидание со своей «ягодкой». Ему хотелось лишний раз посмотреть на неё, читать ей стихи собственного сочинения…

Одним словом, Мишкин страстно любил Анечку. А Анечка? Анечка тоже любила. Сколько бы она ни говорила: «Петенька, не ходи! Ведь поймают тебя и… и… (тут Анечка всхлипывала)… посадят, и всё из-за меня!» — однако, ни одного свидания не пропустила, даже сердилась, если от Петеньки долго не было записочки, предупреждающей о месте встречи.

Шло время. Или у рядового Мишкина был трудолюбивый ангел-хранитель, или в нём пропадал талант чемпиона по бегу на длинную дистанцию, но так или иначе, а патрулю только раз удалось задержать его, да и то только потому, что, убегая, он выбил у проходящей мимо старушки полный кулёк яблок и пока собирал их, его схватили.

Мишкина на этот раз не было две недели, а точнее пятнадцать дней. Где он был и почему острижен наголо — Анечке при встрече не рассказал, сколько она его ни просила.

В одно ослепительное воскресное утро, когда август демонстрирует всю благодать недолгого забайкальского лета, рядовой Мишкин на гладил форменные брюки, надраил ботинки до хромового блеска, украсил голову новенькой фуражкой и устремился в город. В десять ноль-ноль уведомленная им Анечка должна ждать его около центральной почты.

Хотите верьте, хотите нет, а идти на свидание — огромное удовольствие. Мишкин шёл и напевал от счастья что-то романсоподобное. Ему представлялось, как он подойдёт к ней и скажет ласково: «Анечка!..»

…Анечка в праздничном голубом платье стояла возле почты, поглядывая на миниатюрные часики, и от нетерпения покусывала пунцовые губки. Петенька опаздывал уже на 1 минуту и 36 секунд.

«Что же это? Может, он совсем не придёт? А вдруг уже с другой гуляет где-нибудь по городу?!» Анечка шмыгнула носиком, но в это время из-за угла появился Мишкин. Подпрыгивая от нетерпения, он приближался к ней. Вся грусть Анечки моментально исчезла, и она качнулась навстречу ему, как вдруг…

То, что произошло дальше, никак не хотело укладываться в Анечкиной головке. Лицо Петеньки вдруг как-то странно скособочилось, он скривился, будто увидел не Анечку, а старую Бабу-Ягу, и, резко повернув на 180 градусов, устремился прочь.

— Петенька! — горько охнула Аня и, не видя ничего от слёз, побрела в другую сторону.

Она не хотела ни в чём разбираться, ничего понимать: ясно, что он её разлюбил и шёл не к ней!

Ах, Анечка, Анечка! Вместо того, чтобы плакать, оглянулась бы лучше и увидела двух солдат с повязками на рукавах, которые, выйдя из дверей почты, подозрительно смотрели на удаляющегося Мишкина и устремились за ним. Не оглянулась Анечка, а пошла куда глаза глядят.

А Мишкин на крыльях страха мчался от преследователей. Мелькали удивлённые или сочувственные лица прохожих, ветер свистел в ушах мелодию «Погоня» из кинофильма «Человек-амфибия», фуражка чудом держалась на голове. Патруль стал понемногу отставать.

Но, видимо, ангел-хранитель Мишкина был в самоволке, и судьба сыграла с ним злую шутку: повернув в переулок, он налетел на другой патруль и, естественно, был схвачен.

В комендатуре старший лейтенант махал увольнительной запиской, которую извлекли из кармана Мишкина и кричал:

— Побаловаться захотел?! Поиграть? Отдохни теперь суток десять, будешь знать, как шутить!

А Мишкин? Мишкин никак не мог понять, как это он забыл, что у него есть увольнительная, что он на законном основании спешил на свидание…

Привычка!

Почему я не как все

Сейчас каждый имеет увлечение. Хобби — это модно. Один мой знакомый занимается боксом, приятель собирает бутылки (сдаёт по 12 коп. за штуку), ближайший друг изучает иностранные языки. Только я ничем не занимаюсь, ничего не изучаю. А что, я не как все, что ли? И тогда я решил заочно изучать стенографию.

Пришло первое занятие. Боже мой! Закорючки, крючочки и какие-то выкрючочки! Но взялся за гуж…

Я собрал всю свою волю в кулак (левый) и правой рукой начал выводить стенографические знаки. Через час сам я, стол и тетрадь — всё было мокро от пота, но зато я научился рисовать знак «Б». Занятия с каждым днём шли всё веселее. Я осилил первое задание, второе, третье…

Однажды я принёс учебник с тетрадью в цех (я работаю электриком на заводе), чтобы в часы перекура не тратить времени даром. Перекур начался в 8:00. Я сел за столик, приготовил всё для занятия и…

— Это чё-ё? — удивлённо спросил слесарь Гаечкин.

— Персидский язык изучаю, — пошутил я.

— Ух ты! А зачем?

— Ну как же, каждый современный человек должен знать иностранные языки, вот и я решил персидский знать.

Гаечкин с уважением посмотрел на меня:

— Тижало?

— А ты думал… — скромно ответил я.

На следующем перекуре только я успел написать одно предложение, как на плечо моё навалился токарь Загуляйко:

— Миш, шо это?

— Стенографию я, дядя Борь, учу.

— Как это перевести-то?

— Сокращённая запись слов: стенография. Ясно?

— Дюже ясно, — спихивая меня с табурета, пристроился Загуляйко за стол. — Дак, а каждая… букашка — слово, так я разумею?

— Да, да почти так.

— Ну, а шо я скажу, нарисуешь?

— Конечно.

— Пиши: хидроэлехтростанция.

Я написал. Дядя Боря залился счастливым смехом.

— Вот это да!.. Ну и ну!.. Во учудил!.. Ну-ка, прочитай!

Я прочитал:

— Нет, ты по-стенохрафически читай!

— Дядь Борь, — взмолился я, — это русский! русский! ру-у-усский язык! Только пишется по-другому!

Загуляйко обиделся:

— За дурачка считаешь?

Я плюнул и больше до конца смены тетрадь не раскрывал.

Вечером я пошёл на свидание с Оленькой. Она стояла под часами, глаза её метали молнии.

«Эх, чёрт, и надо же было опоздать!», — подумал я, но Оленька и не взглянула на часы.

— Что ты опять натворил?!

— ???

— Что там за стенография у тебя?!

Оленька вдруг заплакала.

— И вообще знай, мама сказала, что за стенографиста меня не отдаст!

— Олюшка, послушай, я же для себя учу! Ну… хобби у меня…

— А-а-а! — ещё сильней заплакала моя Джульетта. — Или я, или сте… сте… стенографии-ия!

Вы, конечно, догадываетесь, какой выбор я сделал? Смотрю я кругом: один охотой увлекается, другой женился уже на одиннадцатой, третий древнеримский язык изучает…

Только я вот такой… безхоббистый.

Как я сошёл с ума

Меня вызвал начальник. Я, разумеется, явился.

— Сидоров-Иванов? — спрашивает начальник.

— Ага, — говорю, — он.

— Ты, — спрашивает, — слесарем-сантехником у нас числишься?

— Работаю, — поправил я.

— Вчера я тебя в 16:00 искал, не нашёл.

— Я заболел. Могу справку показать.

— А позавчера в 10:27 опять тебя не было!

— Жену на вокзале встречал. Могу билет принести.

— А позапозавчера…

— В военкомат вызывали. Повестка в отделе кадров.

Не унимается начальник:

— До меня слухи дошли…

— Не верьте, — говорю, — врут люди!

— Нет, у меня свидетели есть… что ты в школе стенгазеты рисовал.

— Всё может быть, — глубокомысленно ответил я, а сам думаю: «К чему он клонит?»

— Так вот, дорогой Иванов-Сидоров (Сидоров-Иванов, — поправил я), да, да, дорогой товарищ Сидоров-Иванов, до 7 ноября — неделя!

Я удивился:

— Разве?

Начальник встал и принял торжественную позу:

— ЖКУ доверяет тебе написать праздничный лозунг! Общественное поручение, так сказать. Справишься?

— Но…

— Достанем!

— А…

— Дадим?!

— Так…

— Будет!!!

И я согласился (о, если бы я знал!).

Начальник на своей «Волге» довёз меня до центральной улицы города, где рядом с трибуной были сооружены длинные стенды из фанеры. Все они, кроме одного, были исписаны показателями СМУ, РСУ, ОРСа, ДДТ, АБВ и других организаций. Чистый стенд был приготовлен для меня. Вернее, для ЖКУ.

— Так вот, — объяснил начальник, — задача номер один: загрунтовать фанеру; и задача номер два: написать на ней наши показатели. Ну, давай, и, главное, не робей! Вот кисточка только маловата…

Он поставил на землю ведро с краской цвета «слоновой кости» и вытащил из кармана кисть. Вернее — кисточку. А ещё лучше сказать, кистёночку, потому что была она сантиметра полтора шириной. А стенд — метр двадцать на пятнадцать!

Мне бы, дураку, тут же отказаться, и был бы я сейчас нормальным человеком, но… такой уж у меня деликатный характер.

Я налил в баночку краски и, поплевав на ладони, приступил. Сразу же выяснилось, что придётся красить-грунтовать в два слоя — краска была чересчур жидкой. Я крепче стиснул зубы и ритмично замахал кисточкой. По улице шли прохожие. И тут началось.

Какой-то старикашка с хозяйственной сумкой ехидно прошамкал:

— Шинок, к пашхе поди жакончишь?

Я промолчал. Остановились две дородные дамы:

— Такие большие площади необходимо красить валиком.

Я послал их к чёрту (мысленно) и продолжал работать.

— Надо масляной и в красный цвет, — посоветовал мимоходом субъект в очках с портфелем в руке.

У меня задёргалось левое веко, и начала дрожать правая нога, но я продолжал красить. Плыла мимо парочка:

— Побольше кисть возьми, — посоветовала она и вполголоса добавила, — вот ведь несообразительный!

И я не выдержал!

— Милая девушка, — проворковал я, — вы всегда такая умная или по четвергам только?

Её рыцарь (метр девяносто!) лениво направился в мою сторону:

— Хамишь, парниша!

Когда я очнулся под стендом, левый глаз не открывался совсем, правым я видел мир узким, словно в панораме.

Думаете, я бросил художничать?

Ничего подобного! Назло! Из принципа! Я налил в банку новой краски (старая живописным абстрактным пятном желтела на моих брюках) и продолжал красить. Слышу детский голосок:

— Мама-а, класить хоцю-ю!

И мамин голос:

— Иди, иди, Пусенька, попроси у дяди кисточку.

«Пусенька» начал дёргать меня за штанину:

— Дай класить! Класить дай!..

Я, не вытерпев, повернулся к нему.

— Мальчик!..

Но тут, увидев мою физиономию, маленький троглодит попятился и… сел в ведро с краской!

От «пусенькиной» мамы прохожие узнали, что я хулиган, дурак, идиот, что у меня «не все дома»! Она также хотела, чтобы я «околел», чтобы меня «премии лишили», и чтоб я все праздники «проводил в КПЗ»! Ко всему ещё у меня почти совсем не осталось краски.

Но половина стенда на один раз была уже выкрашена. Я принял таблетку валидола, сделал десять глубоких вздохов и продолжил работу. В течение часа я услышал следующее:

— Дядя, ты краску прямо лей и размазывай чем-нибудь…

— Безобразие, праздник на носу, а они спохватились!..

— Раньше хулиганы улицы мели, а теперь вишь чё придумали!..

— Наказали, наверное, вот горемычный!..

Я начал потихоньку скрипеть зубами и рычать.

— Глянь, руки трясутся — алкоголик!..

— Верка, смотри какие ходули кривые, а ты говорила, у меня кривее всех в городе!..

— Вовочка, если ты не будешь кушать пончик, то будешь таким же тощим и маленьким, как дядя художник!..

— Эдик, секи, какие джинсы фартовые, сине-жёлтые! Кент, где отхватил такие?..

Я повернулся. Сзади стояла толпа и внимательно следила за моей работой.

— Господи, да это рецидивист какой-то! — ахнула невзрачная старушонка.

Толпа шарахнулась, а я побежал.

Меня нашли на железной дороге, где я своей кисточкой красил в жёлтый цвет рельсы магистрали Москва–Владивосток. Помешательство у меня тихое. Часто приходит в палату наш начальник, садится и, положив руку мне на голову, вздыхает:

— Эх, Иванов ты, Иванов-Сидоров, знал бы, что так получится, я бы из-под земли малярный валик достал…

А я в ответ радостно гукаю и пытаюсь раскрашивать его костюм химическим карандашом.

Кошмар

Федя Распашонкин проснулся неожиданно, ночью. Несколько мгновений, не открывая глаз, он размышлял, с чего бы это ему просыпаться, как вдруг услышал всхлипывания. Федя чуть-чуть разомкнул веки и увидел, что молодая жена его Валечка сидит на краю постели и плачет. Со дня их свадьбы прошло уже 2 года 3 месяца и 12 с половиной дней, но Федя, как ни странно, до сих пор ещё был заботливым, любящим мужем.

Он хотел встрепенуться, хотел броситься к Валечке, осушить поцелуями её слёзы и… не встрепенулся, так как то, что он услышал, заледенило кровь в его жилах, заставило сердце остановиться, придавило тяжёлой бетонной плитой к подушке (и все это одновременно!). Валя, его богиня, которую он обещал на руках носить (правда, пока не носил, всё некогда), одним словом, его законная жена сквозь всхлипывания шептала:

— Как он мне надоел! Долго я терпеть бу-у-уду? Боже, зачем я боялась?! Нужно было сразу же решиться!..

Состояние Феди Распашонкина было ужасное. Представляете, услышать от собственной жены, что ты ей надоел, и что она терпеть тебя не может? Кошмар!

Но что-то удерживало Фёдора от крика. Весь обратившись в одно сплошное больное ухо, он ждал.

— Нет, нужно вырвать его! Сил моих больше нет! Пускай мне будет ещё больней, зато потом станет легче!..

«Ага, — подумал Федя, — значит, любит всё же, если так больно ей меня из сердца вырывать?»

Валюша между тем встала с постели и начала ходить по комнате, закрыв лицо руками. Голос стал глуше, но всё равно можно было разобрать, что она шепчет:

— А Феденька спит и ничего не знает… Может, разбудить его? Сказать?.. Нет, пусть спит… Зачем же ему ещё страдать?..

Распашонкин покрылся холодным потом.

«Господи, так она ж не про меня говорит! Значит у неё кто-то есть?! Вернее, был! Будет?! Тьфу!..»

Федя начал чувствовать, что сходит с ума. Всё вдруг стало безразличным-безразличным.

«За что мне такое? Я ли её не любил? Вон даже на рука х носить обеща лся… Нет! Уйду!! Сейчас прямо и уйду!!!»

Федя откинул одеяло, сел на постели и каким-то глухим, не своим голосом произнёс:

— Я всё слышал, Валя… Я пойду!..

Валя бросилась к нему на шею:

— Милый, какой ты заботливый! Но не будем же мы из-за него «скорую» вызывать, а больница сейчас закрыта… — Валя положила свою руку на припухшую щёчку. — Как-нибудь дотерплю до утра, а там соберу всю свою смелость, пойду и вырву…

— Так у тебя болит з-у-у-б?! — вскричал Федя.

— Ну да, — удивлённо ответила Валя.

Федя подхватил жену на руки и закружил по комнате — впервые за 2 года 3 месяца и 12 с половиной дней.

У Вали сразу высохли слёзы и, кажется, перестал болеть зуб.

Подарок

Костя любил Дашу! Костя очень любил Дашу!! Костя боготворил Дашеньку!!! (Представьте силу его чувства!)

Но… он не смел ей об этом сказать… Робким, чересчур робким был наш герой, хотя на работе числился начальником и даже отдавал какие-то приказы.

Но когда Дашенька (его секретарша) входила в кабинет, Костя так густо краснел и делал такие телячьи глаза, что Дашенька, в свою очередь, очень мило краснела и спрашивала:

— Что с вами, Константин Иннокентьевич? Вы опять на одной бумаге четыре раза расписались…

Костя после таких слов совершенно терялся и машинально ставил ещё пять закорючек на той же докладной.

Одним словом, муки, сладкие муки терпел наш герой на работе. А дома в своей холостяцкой неуютной квартире Костя мечтал… О чём? Если б мечты можно было записывать на магнитофон, то на ленте за словом «Дашенька» следовало бы «люблю», а потом можно было бы услышать и про смелость, и про решительность, и про другие подобные вещи, столь необходимые влюблённому человеку.

О чём думала Дашенька, когда своими маленькими пальчиками стучала по клавишам разбитой «Башкирии», нам точно неизвестно, но когда она выходила из кабинета начальника, то в первые полчаса делала обычно очень много ошибок, что наводит на кое-какие мысли…

Приближалось 8 Марта. Ранняя весна заставила потемнеть снег, заголубила небо, оживила воробьёв и плеснула в душу Косте капельку мужества. Он решил на 8 Марта сделать Дашеньке подарок.

Но какой? Воистину гамлетовский вопрос, потому что Костя ещё ни разу в жизни не делал подарки любимой (мы вроде бы упоминали, что это была его первая любовь?). Он решил посоветоваться с замом.

— Егор Павлович, — спросил как бы ненароком Костя, — что вы купили в подарок жене?

— Я-то? Хе-хе… портсигар-зажигалку…

— Что, что?! Мария Фёдоровна разве курит?

— Нет, конечно, просто у нас договор такой, чтоб не ошибиться… Она мне к Дню Советской Армии термобигуди подарила!

— Ясно, — сказал Костя и пошёл искать главбуха. — Пётр Петрович, вы что жене на Восьмое марта подарить хотите?

Пётр Петрович огляделся по сторонам и шепнул начальнику на ухо:

— Достал импортный подарочек: чулки французские «сеточка» и этот… как его… ну с бретельками… польский!

Костя представил, как дарит Дашеньке «этот… с бретельками» и зарделся, словно красна девица. Вмешался в разговор помзамглавбуха Фёдор Иванович:

— А я так своей коньяк «Шан те флю» купил! Да-а-авно мечтал попробовать!

— А мне, — дрожащим голосом признался Николай Глебыч, — моя Анастасия Кекиморовна приказала путёвку за границу подарить, а финансов не хватает… Может?..

Костя пообещал Глебычу завтра дать взаймы денег и пошёл к себе в кабинет. Он сидел, слушал грохот «Башкирии», мучительно думал и — эврика! Нашёл!!

Он побежал к начальнику треста…

* * *

Придя накануне праздника на работу, Дашенька увидела, что машинка «Башкирия» исчезла, а на её месте стоит новенькая электрическая «Оптима», и в каретке белеет листок. Конечно же, это признание в любви! Дашенька схватила листок:

«Поздравляю Вас с праздником! Желаю на “Оптиме” делать меньше ошибок!»

Костя, затаив дыхание, прислушивался, и вдруг сквозь двери донеслись всхлипывания. Он выскочил в приёмную.

Дашенька повернула к нему заплаканные голубые глазки и отчаянно крикнула:

— А я буду! Буду!! Буду!!! Делать ошибки! Обязательно буду! Назло вам буду!

— Я люблю вас, Дашенька! — несколько невпопад брякнул Костя.

И вот тут случилось то, над чем стоит задуматься учёным: слёзы у Дашеньки моментально высохли.

— Правда? — тихо прошептала она…

В понедельник 8-е Марта Дашенька и Костя будут отмечать вместе — это мы вам гарантируем.

Вот так кончается любовь...

Его имя — Дормидонт. Друзья для удобства зовут его Дориком, а иногда, смотря по настроению, меняют «о», на «у», что звучит не очень-то… Но это неважно.

Важно то, что однажды студент Дормидонт стоял в очереди за деликатесом в пряностях, именуемой килькой, и высчитывал, сколько её купить, чтобы хватило до стипендии.

— Кто крайний? — послышалось сзади.

Дорик обернулся и увидел — Барбару Брыльску!

— Он… то есть мы… вернее, я… — вразумительно ответил Дормидонт и потерял себя, а может, сознание.

Короче, что-то потерял, хотя и оставался на ногах. Он недавно смотрел «Анатомию любви», и Барбара Брыльска стала часто сниться ему по ночам. Почему — наверное, объяснять не нужно.

Когда подошла его очередь, Дормидонт сказал:

— Мне триста граммов «пошехонского» сыра, полкило «краковской» колбасы и…

Тут он очнулся, потому что в кармане лежало всего 4 рубля 29 копеек в мелких купюрах. Расплатиться, к счастью, хватило, и Дорик выполз (не в прямом, конечно, смысле) на улицу.

Свежий мартовский ветер охладил его голову, и он здраво подумал:

«Во-первых, что делает Барбара в нашем Крюшонске? Во-вторых, почему она говорит по-русски? И, в-третьих, Брыльска она или не Брыльска, а я должен с ней познакомиться. Вперёд!»

Только он принял это геройское решение, как она вышла из магазина. Должен признаться, Дормидонт был довольно-таки решительным человеком — он бросился к ней, схватился за сумку (большая, хозяйственная) и предложил:

— Разрешите вам помочь?

Она нахмурилась, надменно вздёрнула бровки, но, посмотрев в детски невинные серые глазищи Дорика, сказала:

— Пожалуйста, только мне далеко.

— Это замечательно! — чересчур восторженно крикнул Дорик и, положив свой «пошехонский» и свою «краковскую» в её сумку, устремился вперёд.

О чем они говорили, подслушать было невозможно, и как Дормидонт ей представился — тоже неизвестно. Но она почему-то называла его Эдуардом, а он один раз обратился к ней громко:

— Надя!

Надежда жила в большом доме на шестом этаже, в 23-й квартире. У дверей она остановилась и смущённо сказала:

— Вы, Эдуард, извините, у меня такая маменька строгая, прямо ужас…

Дормидонт намёк понял и, распрощавшись, полетел на крыльях любви к себе в общежитие.

Только на следующий день до Дурика (ну как его ещё назвать?) дошло, что он не назначил Наде свидание. День он не ел. На второй не ел и не пил. (Сыр и колбаса висели за окном в авоське.). А на третий не выдержал и пошёл…

Дормидонт стоял на площадке перед 23-й квартирой и взвешивал все «за» и «против»: позвонить — не позвонить? Она выйдет или «маменька»? Внизу хлопнула дверь подъезда, и кто-то стал подниматься по лестнице.

«Только этот человек пройдёт, и я позвоню», — решил Дорик.

Показался парнишка с гаечными ключами в руках и шахтёрским фонарём через плечо, вероятно, сантехник. Дормидонта осенила блестящая идея: а что если?..

— Слушай, — остановил он паренька, — ты в какую квартиру идёшь?

— В двадцать седьмую, — ответил тот.

— Парень, — Дорик сделал страшное лицо, — дай на пять минут твоё снаряжение, во как надо!

— Так… я это… — замялся было сантехник, но Дормидонт уже ласково снимал с его плеча фонарь.

План был гениально прост: если откроет Надя, то дальнейшее ясно, а если кто из родителей, то Дормидонт извинится и вся недолга…

Вскоре после звонка в двери загремел ключ. Дорик прикрыл шарфиком галстук. Ярко накрашенная дородная женщина в халате удивлённо смотрела на него.

— Сантехника не вызывали? — скороговоркой промямлил Дорик и приготовился ретироваться.

Каков же был его ужас, когда женщина за рукав решительно втащила его в квартиру и плотно прикрыла дверь.

— Давно уж вызываем, да без толку! Из батареи капает месяц целый!

Дормидонт покорно поплёлся вслед за женщиной, не надеясь на спасение. Она втолкнула его в комнату, где на стене висел портрет Нади, и торжествующе указала:

— Вот!

В том месте, где труба входит в радиатор (или наоборот — выходит?), сочилась вода и звонко шлёпалась в стеклянную банку. Дорик с глубокомысленным видом потрогал гайку и… обжёг руку. Самое неприятное во всей этой истории было то, что Надина «маменька» стояла у него за спиной, ожидая решительных действий.

«Где же Надя-то?» — с тоской подумал Дормидонт и осветил гайку фонарём. Несколько минут он освещал радиатор, гайку, трубу (в окно лились потоки солнца), мучительно придумывая, что предпринять.

«Если логически мыслить, то раз течёт между гайкой и батареей, значит ослабла гайка…»

Дормидонт приладил ключ и сдвинул гайку с места… Ему показалось, что лопнула труба — кипяток свистя, хрипя и шипя вырвался из темницы и устремился на Дурика, «маменьку» и на мебель.

Дормидонт смело бросился… к двери. Заперта! Франко-канадо-английский замок никак не хотел открываться! Дорик приладил газовый ключ — хрясь! — и выскочил на площадку.

— Трубу разорвало!!!

Парнишка с секунду разглядывал его поглупевшую физиономию, выхватил инструмент, бросился в квартиру, через мгновение выскочил и побежал вниз.

«Хана! — подумал Дормидонт. — Если этот убежал, то что мне остаётся?»

Но он сдержался, набрал полную грудь воздуха и шагнул за двери. Сейчас телом ляжет на радиатор, пусть ошпарится, умрёт, но зато никто больше не пострадает! Где-то в глубине квартиры голосила «маменька» («Не застраховано!», — разобрал Дормидонт).

Вода в комнате покрывала уже весь пол, из-за пара в двух шагах ничего не было видно.

И вдруг шипение прекратилось!

«Неужели вода кончилась?» — подумал Дорик, но тут вошёл сантехник.

— Эх ты… хохма! — бросил он в его сторону и стал копаться в радиаторе.

Дормидонт малодушно смолчал и бочком начал пробираться к двери. Самое страшным было сейчас — встретиться с «маменькой».

Он открыл дверь подъезда и увидел Надю. Она прощалась с парнем. Дурик захлопнул дверь, юркнул в подвал и, мокрый, просидел там час тридцать семь минут, пока Надя не зашла в дом.

В общежитии, в своей комнате, окоченевший Дормидонт нарезал «пошехонского» сыру, «краковской» колбасы и закатил пир.

— А всё же, как она походит на Барбару Брыльску! — проговорил он вслух и немного погодя подумал:

«Надо где-то рубль до стипендии перехватить — на кильку…»

Любовь и... тефтели

В субботу Коля Сыроежкин вдруг начал ссориться со своей Наташенькой. Это была уже четвёртая размолвка за неполные три месяца совместной жизни. Да, собственно, начала-то опять Наташа:

— Ты почему это вчера с Любкой разговаривал, а?

— С какой Любкой, что ты, милая?!

— Думаешь, не знаю, всё шито-крыто будет! А с Танькой позавчера поздоровался? Поздоровался! Я молчу, молчу, да терпеть сил уже не-е-ет! — перешла жёнушка на фальцет.

— Да прекрати глупости говорить, Наталья! — вскричал Коля, но её остановить было уже невозможно.

«Эх, зачем я женился?» — огорчённо подумал муж уже четвёртый раз за неполных три месяца. Да, благо, человек он спокойный, решил переждать тайфун и замолчал.

Но в этот раз финал семейной сцены был трагическим. Только Коля хотел шуткой успокоить супругу, дескать, давай, Наточка, после обеда продолжим, как прекрасная половина семьи заявила:

— На обед не рассчитывай! Иди к своим Любам, Таням, Маням и там питайся! Я тебе не жена теперь!

Что и говорить, это был удар в солнечное сплетение. Николай даже опешил оттого, что его Наташенька может быть такой жестокой. Как-то втрое, вчетверо стало голоднее в груди, то бишь, — в животе. Может, шутит? Супруг неуверенно заискивающе улыбнулся, но жена уже снимала кастрюлю с плиты, в которой должен был сотвориться домашний борщ. Николай молча надел пиджак, совсем-совсем молча пошёл к двери и, ни слова не сказав, вышел.

Утверждать не буду, что Коля был чересчур сообразительный, однако минут через 15-20 голодных мучений до него дошло, что можно покушать в столовой. Он устремился к центру посёлка, где светлело здание общественного питания.

Там сделал ревизию своим карманам и обнаружил 72 копейки. Хватит. Так, бефстроганов — замечательно! Гуляш говяжий — отлично! Котлеты стограммовые — великолепно! Голодный муж Наташин перестал восторгаться, когда увидел цены. Он понял, что ни гуляша, ни тем более семидесятидевятикопеечного (уф!) бефстроганова ему попробовать не удастся. Кусаются. Путём высчетов и комбинаций стало ясно, что через мгновение он погрузит ложку в окрошку, вонзит вилку в котлетку и запьёт всё это компотиком.

— Нету окрошки, — сонно пробормотала тётя по ту сторону стойки.

— Мне бы тогда… рассольничек, — робко попросил Коля.

— И рассольника нет, щи только.

Николай взял щи и намекнул, что неплохо бы котлетку с гарниром.

— Котлет нет!

— Ну ладно, — начал снова подсчитывать голодный человек. — Если без компота и без гарнира, — то можно… Гуляш мне тог…

— Нет.

— Бери, что дают, — заворчали в очереди. — Ишь привередливый какой!

— Так, я по меню же, товарищи! — возмутился бедный Сыроежкин.

Какой-то завсегдатай хихикнул:

— Новичок, сразу видно… Меню-то вчерашнее, иль от голоду глазоньки сдали?

Но вот, наконец, наш страдалец сидит за столом под развесистым фикусом, к стене напротив прилеплена картина «Утро в сосновом лесу» Шишкина. Конец мукам голода! Да здравствует холостяцкая жизнь! Николай погружает ложку в щи и… отодвигает тарелку в сторону. Странно. Он пробует тефтели и неожиданно, плачущим голосом произносит в пространство:

— Дайте жалобную книгу!

Наступила гробовая тишина. Кто не успел донести ложку до рта, так и остановил руку на полдороге, кто не успел проглотить кусок, так и остался с раздутыми щеками. Кошмарная картина!

Первой очнулась кассирша:

— Что?!?

— Э-э, жа-жалобную к-книгу, — неуверенно повторил Коля и огляделся.

Все смотрели на него молча.

«Может, я что не так делаю?» — подумал он.

Кассирша быстро куда-то сбегала и возвратилась с легионом поваров, раздатчиц, буфетчицей и техничкой. Где он?! Через секунду Сыроежкин был окружён. Встать он не догадался и смотрел на толпу снизу вверх.

— Зачем вам книгу? — приступил к допросу главный повар.

— Я ничего, — испугался Коля, — я почитать просто хотел.

— Во-первых, книга у директора в кабинете, в сейфе с шифром, а во-вторых, что вам конкретно не понравилось?

— Да вот щи, — промямлил Николай, — жидковатые, и эти — как их? — тефтели какие-то не мясные вроде…

— Та-а-ак, а кем вы работаете — ревизором?

— Нет.

— Может, в газету изволите пописывать?

— Что вы! Нет, нет!

— Тогда у вас родственник служит в милиции?

— Да нет же, уверяю вас.

— Зачем же в таком случае вам жалобная книга? Ишь, он не желает наши щи исть, а мы должны кашу, которую он заварит, расхлёбывать!..

— У тебя дети есть? — поинтересовалась раздатчица.

Вторая добавила:

— Интересно, какое у него образование?..

— А может, он ненормальный? — спросила третья.

— Да пьянёхонек он! — категорически заявила уборщица.

— Товарищи, отпустите меня! — взмолился Сыроежкин. — Я больше не буду… Никогда не буду… ходить в столовую!..

Столовские посовещались и решили его отпустить. Дома его ждала заплаканная Наташа и горячий, наваристый вкусный домашний борщ.

— Наташенька, милая! — вскричал Сыроежкин с порога. — Клянусь борщом, ни разу в жизни я больше не огорчу тебя!

И уже сидя за обеденным столом напротив счастливой супруги, он подумал:

«А всё же как хорошо, что я женился!..»

Советы начинающему фотолюбителю

Кто думает, что купить фотоаппарат — пара пустяков, пусть отойдёт в сторону: таким наивным людям бесполезно что-либо советовать. Это сложно. Сначала узнайте осторожно у супруги, что она намеревается приобрести в ближайшее время. Если термобигуди, то вы соответственно рассчитывайте на «Зенит» за 300 рублей. В случае, если ваша ненаглядная задумала купить каракулевую шубку, то приценивайтесь к «Киеву» за 90 рублей. Если же жена мечтает о «Жигулях», постарайтесь найти в магазинах «Смену». Ну, а когда ваша царица копит деньги на дачу с мансардой, купите футляр от фотоаппарата и повесьте на стенку. Больше вам ничего не остаётся.

Конечно, этот крайний случай мы в расчёт брать не будем. Мы обращаемся только к тем мужественным людям, которые выдержали разговор о покупке фотоаппарата с женой, тёщей, сестрой тёщи и тёткой сестры тёщи. Которые имели смелость после всего этого заявить, что к аппарату необходимы: фотоувеличитель, проявочный бачок, вспышка, глянцеватель, ванночки, ролик, красный фонарь, кадрирующая рамка, проявители, закрепители, плёнка, бумага и… Вобщем, масса нужных и ненужных вещей, всего на сумму в пределах одной трети «Жигулей» или полутора каракулевых шубок.

Уф!.. Всё куплено. Теперь нужна лаборатория. Некоторые слабохарактерные мужчины соглашаются заниматься фотоделом в платяном шкафу. Поверьте опыту, это так же неудобно, как делать физзарядку под диваном. Лучше уж отбить у домочадцев ванную. Если удастся, окошечко заколотите досками, на ванну положите крышку (можете снять её со стола в зале) и выбросьте в коридор стиральную машину. Если после этого вас не выбросят из квартиры, — приступайте.

Есть неудачники, которые ни разу в жизни не видели новенькую незафотографированную плёнку. Вам, скорее всего, это не грозит. Вы можете забыть, что плёнку нужно заряжать в темноте и проделать это при свете лампочки. Вы можете, вытащив плёнку из упаковки, уронить её и, проползав два часа на четвереньках под ванной, наконец включить свет и обнаружить плёнку на столе. Вы также можете забыть закрыться, и в самый критический момент откроется дверь и супруга спросит:

— Не здесь ли я забыла телефонный справочник?

Запасную плёнку вы, конечно, не догадались купить, поэтому вымолите у домашних мелочь, якобы на кружку пива (на плёнку вряд ли вам дадут) и бегите в магазин. Можно фотографировать и без плёнки, вам точно также будут улыбаться в объектив, но надеемся, что энную по счёту плёнку вам удалось пристроить внутри аппарата и даже закрыть крышку.

Теперь о съёмке. Фотографируйте всё подряд: себя, соседскую жену (только чтобы своя не заметила), у других соседей собаку (но не крупным планом, иначе цепь может оказаться длинной), улыбку тёщи (правда, это никому ещё не удавалось), Собор Парижской Богоматери (если есть такая возможность)… Одним словом, фотографируйте всё подряд. Всё равно ничего не получится.

Когда на тридцать шестом кадре вы, наконец, обнаружите, что до сих пор не сняли крышку с объектива, не бросайте аппарат об землю — от этого он может сломаться. Зарядив новую плёнку, снова щёлкайте тридцать шесть раз. В счётчике вы всё равно запутаетесь, лучше делать отметки химическим карандашом на манжете рубашки. Правда, стирать её потом придётся самому. На такие мелочи, как глубина резкости и диафрагмирование — на первых порах не обращайте внимания.

И последнее по съёмке. Если вы заметите, что окружающие странно посматривают на вас, значит, вы увлеклись, и уже дерево начинаете предупреждать: «Внимание! Сейчас вылетит птичка!» Остыньте и дайте остыть фотоаппарату.

После съёмок не нужно сразу пытаться что-либо рассмотреть на плёнке, даже если вы фотографировали Софи Лорен и сгораете от нетерпения ещё раз увидеть её лицо. Плёнку обычно сначала проявляют.

Мы не будем брать случаи, когда вы, заправив плёнку в проявочный бачок, забудете надеть крышку и включите свет, или вольёте в бачок горячий проявитель, или вперёд проявителя обработаете плёнку за крепителем… Мы возьмём случай, когда вы будете обрабатывать уже двадцать первую плёнку и, к своему дикому восторгу, обнаружите на ней какое-то подобие того, что видели в видоискатель.

Когда плёнка высохнет, приступайте к печатанию. Вскройте пачку фотобумаги и положите её под фотоувеличитель блестящей стороной вверх. Вы опять не потушили свет? Выбросьте эту пачку в мусорное ведро и следующую распечатайте уже при красном свете…

И вот в вашей душе звенят фанфары. Вы несёте на суд родичей ваш первый блин — их портреты.

— Дорогие мои, это — вы!

Если тёща вскрикнет дурным голосом: «Что?! Вот это я?!!», — не спорьте, это чревато. Спрячьте честолюбие в самую дальнюю кассету вашей души.

Всё равно вы теперь — настоящий фотолюбитель.

Мнение зрителя

Я в кино редко хожу. А тут смотрю — реклама: самый новый, ультрацветной, сверхширокоформатный, наихудожественнейший фильм «Новые приключения тех, кто возвращается». И внизу приписка: с удлинением.

Зашёл в кинотеатр. Купил билет (с рук), мороженое приобрёл в буфете и только место своё в зале нашёл, свет погас. Журнал не смотрел — эскимо таяло. Потом удлинение началось. Называется: «Опыление сербицидидо-морозушского сельдерея сернобористоканфолицитами от коррозийно-меднястого чешуйтокрылика в северо-западных районах южного Севера». Ничего так, интересно даже. Эти — как их? — чи… чу… чешуйтокрылики по экрану вжжжик-вжжжик! Думаю, умеют же у нас фильмы делать!

Только сами «Приключения…» начались, впереди меня голова села. С ушами. Каждое ухо на пол-экрана. Рядом свободное место было, я бесшумно на него перебрался — всё, как на ладони. Только мне не до приключений уже, чувствую, сам в какое-то приключение влип. И точно — влип! Сосед сконфуженно шепчет:

— Вы на мои, простите, «наполеоны» сели, их три там должно быть…

Подскочил я, сзади голос:

— Чево взбрыкиваешь-то, хюлиган!

Который с ушами обернулся и шипит:

— Нельзя ли потишшшше!!!

И от злости очки уронил, затрясся весь и под диванчик полез.

Я ещё в то время подумал: ну и фильм! Хотел обернуться, чтобы сзади сидящим объяснить что к чему, да поскользнулся на пирожных и — о, ужас! — прямо ушастику на шею угодил.

Что тут поднялось: подо мной этот несчастный верещит, кругом кричат: «Выведите пьяного!», улюлюкают, свистят… Позор!

Вывели меня. Иду и думаю: какой дурацкий фильм! Да за такой фильм — у-у-ух!

Дома посмотрел на брюки — мама моя, ведь двенадцать лет их носил! Злость такая внутри, обида, что помирать впору. Помирать я не стал. Взял лист бумаги, авторучку и пишу:

«Посмотрел фильм “Новые приключения тех, кто возвращается” и охватило чувство обиды за наше советское киноискусство. Что думал режиссёр (и вообще — думал ли?), создавая такую серую ленту! Обидно! Так обидно, что я, зритель, не дождавшись конца, вынужден был уйти с сеанса!..»

Накатал в таком духе три листа, в конверт и адрес приписал: Москва, редакция журнала «Советский экран».

Опубликуют. Сейчас, в основном, только отрицательные рецензии и печатают.

А на гонорар я себе брюки новые куплю. Те-то выбросить пришлось. 

Ревность

Трагедия

Мы с Машей жили хорошо. Да что там хорошо — даже отлично почти жили. Ну, правда, иногда, не в настроении, тиранит она меня (не обидел её Бог здоровьицем!). Потиранит, потиранит, да и отпустит. Я и не обижался: если за дело, то почему не потиранить.

Но чтоб насчёт измены — ни-ни! Не замечал и подозревать даже не смел… до вчерашнего дня. А вчера вот что произошло.

Пришёл я с работы домой уставший, но весёлый. Благодарность мне вынесли. Пока руки мыл, всё это Маше рассказываю. Она слушает и тоже вроде радуется. Только скрытная — не поймёшь. Рассказал, значит, потом и спрашиваю:

— А ты, Машенька, чем сегодня занималась?

Выходной у неё был.

— А я, — говорит, — щас тока с базара пришла и ещё не трескала, так что поживей давай полощись!

Это манера у неё такая разговорная.

Помыл я руки, да и к шифоньеру, чтоб переодеться. Без задней мысли открываю дверцу  и увидел… Что я там увидел — сказать страшно! Представляете, меж костюмами фигура мужского полу!!!

Я от такой неожиданности захлопнул дверцу, да и сел на пол перед шифоньером.

— Тебя что, кондрашка хватила, что ли?

«Ах ты, — думаю, — змея ты такая! Ах ты неверная! Ещё издеваешься! А что если они меня того сейчас, а?..»

И решил схитрить, будто не заметил ничего.

— Да что-то, — отвечаю, — Машенька, слабость в ногах открылась…

А она мне:

— Ну дёргай тогда на кровать, поваляйся немного.

«Ага, — думаю, — специально отсылаешь, чтобы выпустить его!»

А сам молчу, да в другую комнату. Упал на кровать и так противно мне, так тоскливо стало, что, ей-богу, заплакал. Жили с ней двадцать лет! Хлеб-воду и ложе брачное, как говорится, делили, а она!.. Осквернила! Всё святое в нашей жизни оплевала!..

Лежу я, плачу потихонечку в подушку. А потом подумал:

«Да что это творится! Да не мужчина я что ли?! Пойду сейчас и вышвырну и его и её! Сейчас же пойду!..»

Помечтал я так, помечтал, да и засыпать начал.

И тут она приходит.

«А-а, выпустила!», — думаю.

Она — хоть бы что: как всегда, к стенке меня оттиснула и спать собралась.

Тут уж я не выдержал! Собрал всю твёрдость, что в душе была и решительно, грозно говорю:

— Змея ты Мария!

— Что-о-о!!!

Бог свидетель, что лев африканский так рыкнуть бы не мог. Но я не испугался.

— Людей хоть бы постыдилась бесстыдница!

— Ах ты мозгляк! Да ты где это налакался нонче? А я-то думаю, чего он всё падает? Ну щас я тебе покажу кузькину мать!

И меня сгрести хотела. Я же, вцепившись в спинку кровати и всячески препятствуя её агрессии, продолжаю:

— Извольте знать, Мария Поликарповна, что я отлично видел соблазнителя вашего, в нашем шкафу находящегося!..

— Чего-чего?! Какого соблазнителя?! Да ты в своём уме?

Она опешила, и благодаря этому я на свободе очутился. Отретировался в дальний угол, да всё ей и выложил. А вид у неё непонимающий.

— Притворщица! — кричу ей. — Обманщица и…

Не дослушала она, как сиганёт с постели, халат накинула и в комнату. Я — за ней. Подбегаем к шифоньеру, открывает она дверцу…

ПУСТО!!! Ни фигуры, ни одежды.

Она на кухню, к буфету… Ложек серебряных нет!

Машенька повернулась ко мне и… Я, правда, пробовал убежать, но — бесполезно.

Что было, пусть читатели дополнят сами по мере своего воображения. Спросить только хочу: вы в жизни хоть раз живого тигра видели?

Я видел. Вчера. 

Семейная жизнь

Фантастическая пьеса в 1 действии

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Г о ш а, муж (лысоватый).

А л ь б и н а, жена (с сильным голосом).

В а н я,  М а н я,  А н я,  П е т я,  Ф е д я,  О л я,  К о л я  и  А л е к с а н д р, — дети Гоши и Альбины (старшему Ване 11 лет, младшему Александру 3 месяца).

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

Вечер. Вся семья в сборе.  А л ь б и н а  смотрит телевизор.  Г о ш а  стирает в тазу пелёнки, ползунки, колготки и прочие атрибуты семейной одежды. Дети резвятся.

Г о ш а (вытирает пот со лба). Альбиночка, я тебя очень прошу: не кури в комнате, ведь здесь дети, а им вредно…

А л ь б и н а. Ничего, кончишь стирать, сводишь их на прогулку.

Г о ш а. Хорошо, хорошо… Кстати, Альбиночка, что — получку-то получила?

А л ь б и н а. Получила.

Г о ш а. Так на хозяйство бы…

А л ь б и н а. Чёр-р-рт! Куда ты вечно деньги расходуешь? На вот рублёвый и чтоб до конца недели хватило!

Г о ш а (прячет рубль в носок на правой ноге). Альбиночка, Александра покормить бы…

А л ь б и н а. Ну так корми. Не мешай мне телек смотреть!

Г о ш а. Так… гм… он же… как бы это выразиться… грудной ещё, чем же я его?!

А л ь б и н а. Фу ты чёр-р-рт! Покой мне будет когда-нибудь в этом доме или нет?!

Она кормит Александра, а в это время Гоша моет полы, гладит бельё, укладывает детей спать, готовит ужин, штопает жене чулки, моет посуду и т. д., и т. п., и пр.

Альбина, отдав Гоше заснувшего Александра, переодевается, вертится перед трюмо.

Г о ш а. Альбиночка, ты куда?

А л ь б и н а. Не твоё дело.

Г о ш а. Как же не моё? Как же не моё?! (Плачет.) Думаешь я не знаю, почему у нас Анька, Петька, Федька и Александр рыжие?! А-а-а-а! Уходи и больше не возвращайся! Я в местком завтра пойду!!!

Альбина сильно хлопает дверью. Гоша падает на кровать и рыдает, рыдает, рыдает, рыдает, рыдает…

З а н а в е с

Душа

Апокриф

Раз сгорел у Господа Бога телевизор. Утащили ангелы «Лазурь-7» в небесную гарантийную мастерскую, и, как водится, застрял он там напрочь. Скука — смертная. Решил Всевышний от нечего делать на землю глянуть — давно этим не пробавлялся. И вдруг обнаружил…

Уж сколько тысяч лет назад, занимаясь как-то раз по молодости биологическими опытами, сотворил Бог нечаянно из обезьяны человека, и вот чуть ли не с тех самых пор человече этот о душе какой-то всё бормочет и поминает. Что за душа? Какая душа? Почему душа?!

И вот опять обратил Боже внимание — то там раздаётся: «Петров, у тебя души нет!»; то здесь слышится: «У Иванова вся душа нараспашку!»; то ещё чище: «У моего Сидорова прекрасная душа, только вы о ней не знаете!»

Господь Бог точно помнил (в тот день нектара и не нюхал!), что никакой такой души в человека не монтировал. Что за чертовщина! И решил Бог усовершенствовать человека — дать ему реальную, осязаемую душу вместо мифической и поглядеть, что получится. Всё ж занятие.

Ну раз эксперимент, значит всё надо по-экспериментаторски делать: с опытными образцами, с испытаниями и прочей необходимой бюрократистикой.

Не долго думая, призвал Господь к себе упомянутых Петрова, Иванова и Сидорова. А пока они с пересадками к «Главнебоуправлению» добирались — вдруг и задумался: куда же эту самую душу к человеку пристроить-привинтить? А из чего её склепать? В какой цвет покрасить?.. Ничего не успел Господь обмыслить (отвык у голубого экрана-то!), как ангел-секретарша по селектору воркует:

— К вам Петров, товарищ Бог.

Дабы не оплошать перед смертным подчинённым, выкрутил Бог вдохновенно из настольного светильника лампочку в сто ватт и вручил Петрову с кратким наставлением:

— Ныне, — вещает, — присно и вовеки веков вручается тебе, гражданин Петров, вот эта хрупкая душа. По твоему желанию будет гореть, по твоему —  гаснуть. Смотри не разбей, дубликат не выдаётся. Распишись в получении и пользуйся на здоровье.

Поблагодарил Петров от всей своей новой души Господа и, счастливый, полетел на землю, как на крыльях. Бог же приготовил ещё две лампочки (из торшера выкрутил) и точно так же, наедине, вручил по одной Иванову, а затем и Сидорову.

И начали жить-поживать на земле три по-настоящему душевных человека, ничего не зная друг о друге.

* * *

Петров, пришед домой, тщательно запер двери, заткнул хлебным мякишем замочную скважину от соседского нескромного взгляда и созвал всё своё многочисленное семейство.

— Поздравьте меня, — глаголет, — и возрадуйтесь: мне от Всевышнего премия вышла — лампочкой-душой награждён!

Возрадовались было чада с домочадцами, но потом даже чуть ли и не обиделись: чушь какая-то! Других вон месячным окладом премируют или, на худой конец, часами с кукушкой…

Повертела супруга стоваттку, потом тёща с тестем и четверо отпрысков на свет её поразглядывали и, пожав плечиками, плечами и плечищами, вернули душу Петрову. А тот (душевный человек!) простил их легкомыслие, обтёр стеклянный пузырь чистым рушником и на самое дно комода среди исподнего зарыл. Время от времени достанет, полюбуется и опять в бретельки да кружева упрячет — душа должна знать своё место.

Случилось же так, что дражайшая его половина полезла как-то раз перед банным днём за бельишком и лампочку ту нащупала. Вот, думает, к месту находка, забыла про неё, а в зальной люстре как раз один из светильников сгорел. Ввинтила она душу муженька в патрон, щёлкнула выключателем и… Такой волшебный, такой уютный, такой согревающий, какой-то весь розовый из себя свет залил квартиру, что просто — ну!

Пришёл Петров со службы (он имел диплом гидромелиоратора и потому в вытрезвителе работал), вскипел поначалу и хотел супружнице варфоломеевский вечер устроить — ан нет, не может. Душа так красиво светится, так хорошо греет… Сели все Петровы в зале и начали купаться в лучах души главы семейства.

Так и повелось: и сам Петров, и жёнушка, и тесть с тёщей, а также петровята страсть как домой теперь торопились. Наспех отработают, отучатся, отыграются, отгуляются и — домой. Смешно сказать, Петров теперь на работе алкашиков вместо получаса — пять минут стал под душем ополаскивать, до того домой торопился.

Соберутся, значит, окна зашторят-занавесят и включают душу: хорошо, уютно, света и тепла как раз на восьмерых.

* * *

Сидоров, тот как вцепился в свою благоприобретённую душу, выскочил из небесной канцелярии и мучиться начал: куда эту душу спрятать? Сунул было под пиджак, во внутренний карман, но душа такой неприличной, такой женственной округлостью встопорщилась, что просто срам. Втиснул в брючный карман — ещё порнографичнее. Пристроил тогда Сидоров душу свою в шляпу, поля её сложил в горсть, словно пяток яиц на свой холостяцкий ужин несёт, и побежал такси ловить — для такого случая и трояка не жалко.

Дома, в своей холостяцкой квартире, Сидоров Умелые Руки выдернул из пижамных брюк поясную резинку (для такого случая и пижамных брюк за 7 руб. 50 коп. не жалко!) и пришпандорил изнутри шляпы этакую удавочку для своей души. А чтобы, не дай Господь Бог, ветром когда шляпу ту не сдуло, он и на шляпу удавочку через горло сделал. Получилось как у ковбоев американских, о чём, правда, Сидоров не подозревал, ибо не только с американскими ковбоями, а и с соседями по лестничной площадке никогда не знался и знаться не хотел.

Стал так ходить. Смешно со стороны, конечно, смотреть, зато душа у Сидорова всегда при себе. Где приходилось шляпу снимать, на работе, предположим (он младшим бухгалтером во «Вторбрыкмыктыркмате» работал), так он невозмутимо и пыхтя левую ногу в шляпную удавку продевал и пристраивал шляпу на своём мягком колене. Душа отдыхала.

Долго ли коротко ли время шло, только однажды совершенно случайно Сидоров задержался на работе (была ревизия и пришлось на пышном банкете по этому скромному поводу присутствовать) и уже в потёмках, да притом с игривой головой до хаты (а она у него с самого что ни на есть краю была) добираться. Удивительно, что при всех этих зловредных обстоятельствах Сидоров проехал свою остановку. На конечной кондукторша разбудила Сидорова и обрадовала: машина, дескать, идёт в парк, освободите салон. Вышел бедный Сидоров из автобуса, огляделся и понял: его утартало в такие дебри города, что просто хоть «ау!» кричи.

«Вот так-то тебе, братец, по банкетам рассиживаться!», — трезво подумал Сидоров и, чуть подпрыгивая и чуть прискуливая, потрусил вдоль по улице, придерживая шляпу руками и посекундно оглядываясь.

Как специально, словно в кино «дефтективном», все фонари на этой Богом забытой улице или сгорели на работе, или были в пух и прах раскокошены аборигенами: темь — хоть очки разбей. Душа Сидорова, видимо, сжималась под шляпой от страха, если только способна стеклянная и хрупкая душа сжиматься. Сидоров об этом не знал, он шёл наощупь и думал только о том, чтобы не сверзиться в канаву или не поцеловать какой-нибудь заблудившийся столб.

Самое время сообщить: Господь Бог не спал в столь поздний час, что случается, может, раз в сто лет. Не спал из-за Сидорова. Бог смотрел на него сверху и мучился, видя, как тот мучается. Уже не раз Господь хотел крикнуть громоподобно:

— Олух жирный! Зажги душу хоть для себя-то! Спотыкаться не будешь…

Но нельзя было кричать: чистота эксперимента нарушится, Небессовет изобретение не утвердит — плакали тогда премиальные за тысячелетие. Однако ж, когда Сидоров гнусно всхлипывать начал и преподло взвизгивать от страха, Господь Бог не выдержал и…

Но Всевышнему помешали. Прямо возле Сидорова воздух вдруг свернулся хлопьями от чьёго-то хронического перегара и зловещий голос грубо проворковал:

— Э-эй, Шляпа, гони рупь! Плати аванс за собственные похороны!

— И-и-и-и! И! И! И! И-и-и-и! — заверещал Сидоров.

И — полетел. Первые полкилометра он не касался грешного асфальта ногами, но потом из-за отдышки на мгновение пришлось приземлиться. Сидоров приземлился. Споткнулся. И — хрясь! — шляпой о забор.

— Мать твою так! — смачно сплюнул Господь Бог, лёг под божественный бочок к своей богине и совершенно перестал интересоваться Сидоровым. Чёрт с ним, с этим недоумком!

И мы пока оставим Сидорова в тот печальный момент, когда он ползает на коленях в темноте под каким-то забором и со слёзными стенаниями собирает осколки собственной души в безобразно скомканную шляпу. Время от времени он шизоидно вскрикивает: «Карау-у-ул!», — ибо ему кажется, что приближается гражданин, озаботившийся его похоронами.

Добавим ещё, что всё это происходит под зашторенными окнами Петрова, который, слыша крики, сильнее жмурится в лучах своей души и блаженно лыбится.

Лыбятся и чада с домочадцами.

* * *

А Иванов? Иванов, если уж на полную откровенность, даже застыдился и засмущался, когда вышел из орехового кабинета Бога со своей душой в ладони.

«Вот незадача, — поскрёб он увесистой рукой в своих кудрях, — как же я с ней ходить буду? Подумает честной народ, что выставляюсь… Нет, право, незадача!..»

А так как пришёл он за душой самый последний, уже после смены на заводе, то и ехать домой пришлось повечеру. Сел он в трамвай, едет, а душу укромно в горсти держит. В салоне как обычно только один светильник с царством тьмы боролся. И безуспешно боролся-то. Впереди Иванова парочка студентов сидела и что-то из циклопически толстенной тетради в полумраке носами пыталась выклевать. Куда там!

Тогда Иванов длань свою над ними вознёс и, как Бог инструктировал, мысленно приказал: «Свети!». И душа воссияла. Не назойливо, мягко, в самый раз. Питомцы альма-матер, видимо, решив, что водитель очеловечился, и даже не взглянув наверх, замотали синхронно головами: туда-сюда, туда-сюда…

Иванов из-за них две лишних остановки проехал, ждал, пока дочитают. Когда джинсовая парочка выпорхнула, посмотрел — остальные пассажиры дремлют и посапывают. Притушил Иванов душу и пошёл к любимой жене и любимым близнятам — то-то сейчас радости будет!

И понеслось-поехало: тому посветить, этого обогреть, третьему просто показать душу-лампочку и веселей становится. Дома душа светится, на работе, на улице… Возле Иванова всегда люди — хорошо им с Ивановым, душевный он человек. Всевышний за ним сверху наблюдает, от удовольствия на облака поплёвывает и прикидывает уже, в каком месте воздушный замок-завод по производству электролампочек сотворить, и уже обмозговывает, а не попробовать ли пятисотваттовую душу человеку навесить?..

Только идёт однажды Иванов поздно вечером после патрулирования в народной дружине по тёмной улице, светит впереди себя душой, словно фонариком, и голосом хора имени Пятницкого «Во поле берёзка стояла» фольклорно напевает. И вдруг слышит совсем рядом некрасивый крик: «Кара-а-аул!..»

Надо ли расписывать, как Иванов ободрил Сидорова, обогрел светом своей души и даже выпростал из брюк подол собственной новой рубахи и слёзы все на сидоровском лице промокнул? (Уж такой он был, Иванов!)

А потом, когда горестную эпическую поэму о безвозвратной утере лампочки-души прослушал, то сам чуть не прослезился и совсем по-Божески сказал:

— Зажёг бы душу-то хоть для себя!  Видишь, здесь траншею поперёк тротуара вырыли и, видать, ещё в прошлом году… Ба-а, да здесь фонарь должен гореть на столбе — видишь, кто-то разбил нечаянно… Непорядок!

Иванов залез на столб (он всё умел — и на столбы лазать!) и пристроил в казённый патрон свою личную душу. Светло стало, как в метро, и даже цвет тяжёлых штор на окнах Петрова можно стало разобрать — бурые были шторы. И плотные.

— Порядок, — сказал Иванов, спрыгивая со столба (он и прыгать умел!). — Пошли, друг Сидоров, до остановки провожу.

У Сидорова нижняя челюсть на холм груди легла.

— Ты чё, душу оставишь?! Сопрут! Или кокнут! Ты чё?!!

— Пока кокнут, она ещё посветит. Нужна она здесь — факт. Пошли, пошли. Мы, брат Сидоров, и без лампочки, если надо, светить будем. Главное — захотеть…

* * *

А Всевышний у себя наверху подвёл неутешительные итоги: да, эксперимент не удался. Иванов действительно и без лампочки свет будет излучать, а Сидорову хоть прожектор морской на спину взвали, он всё равно в потёмках шастать будет. Да и Петров так или иначе будет хлебный мякиш на замочные скважины переводить, хоть душа у него будет светиться, хоть люстра итальянская с рубиновыми подвесками…

Господу Богу даже вроде как стыдно стало за свою недальновидность, и он совсем уже было собрался для успокоения совести наклепать на себя фельетон под псевдонимом в стенгазету «Гром и молния», но…

Зашуршали в прихожей крылья, два ангела-грузчика внесли «Лазурь-7» и установили в привычном углу на маленьком облачке. Всевышний, краснея, сунул им трёхрублёвую ассигнацию и пододвинул кресло к голубому экрану.

Однако, прежде чем щёлкнуть тумблером, он щёлкнул два раза божественными перстами. После первого щелчка лампочка-душа в квартире Петровых слабо квакнула и погасла («А-ах!!!»). После второго — откуда-то появился на улице пацанчик лет 25-ти, который сочно икнул, выудил из кармана солёный огурец и запустил в лампочку на столбе…

— Пущай людишки сами разбираются, у кого есть душа, у кого нет, — амбициозно заключил Господь Бог и врубил первую программу.

Шла его любимая передача «Атеистические чтения». 