Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот фай ...

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Название: «Сделать все возможное»

Автор: Р.С. Грей

Количество глав: 26 глав + эпилог

Переводчик: Алина Семëнова

Редактор: Александра Вилкова

Сверка: Анна Саленко

Вычитка: Lisi4ka, Алина Семëнова

Оформление: Lisi4ka

Обложка: Алина Семëнова

Перевод группы: https://vk.com/stagedive

18+ 

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Лукас Тэтчер всегда был моим врагом.

С тех пор, когда я видела его последний раз, прошло одиннадцать лет. Но все эти года, которые мы провели на противоположных побережьях, больше напоминали временное прекращение боевых действий, чем долгосрочный мир. Теперь, когда мы оба вернулись в наш маленький городок, я точно знаю, что Лукас надеется продолжить войну. Но со времен старшей школы, я изменилась. И судя по всему, он тоже.

Высокомерный парень, который был моим соперником в детстве, теперь точеный доктор, вооруженный привлекательным внешним видом. Он — Лукас Тэтчер 2.0, новая и улучшенная версия, с которой мне снова придется конкурировать, но уже на работе, а не на школьном дворе.

Я не переживаю, теперь я тоже доктор, сертифицированная и сексуальная в своем белом халате. Но когда мне начинает казаться, что победить будет слишком просто, Лукас прибегает к новой тактике, которую мы оба раньше не использовали: сексуальное воздействие.

С того дня, когда он прижал меня к стене и поцеловал, я не могу отделаться от мысли, этот поцелуй был наполнен — страстью или ядом? Каждое случайное прикосновение — это сладкая пытка. С каждым украденным поцелуем, мои стены все больше разрушаются. И теперь, Лукас точно знает, как лишить меня самообладания, но я не собираюсь так легко сдаваться.

Никогда не думала, что познавать своего врага, будет настолько приятно.

Не могу поверить, что я здесь, вернулась после стольких лет. Все это время, я представляла, каким будет этот день, день, когда я вернусь в Гамильтон, штат Техас, с воображаемой золотой медалью на шее. Я всегда мечтала, что в мою честь устроят парад. Конфетти, блестки и дешевые сладости, осыпающие головы детишек. Ну, или, по крайней мере, я надеялась, что у меня будет личный подиум, на котором я могла бы возвышаться. Я безнадежна. Может за то время, пока я собираюсь, моя мама все-таки вытащила какую-нибудь тумбу в коридор?

Я слышу, как внизу меня все ждут. Я почетный гость и причина, по которой над камином весит плакат с надписью: «Добро пожаловать домой, доктор Белл». Вечеринка началась около часа назад, и моя мама поднимается уже во второй раз, чтобы проверить как я. Относительно. В первый раз, я лежала, развалившись поперек кровати в халате, который не надевала со времен школы.

— Лучше завяжи его, прежде чем спускаться вниз, Дэйзи. Ты же не хочешь, чтобы все увидели, что под ним.

В этот раз, я уже одета, и стою у окна, торжественно уставившись на двухэтажный дом по соседству. Его дом.

— Если ты высматриваешь Мэделин, то она уже внизу.

— Её брата там ведь нет, правда?

Я знаю, что его там нет. Он в Калифорнии. Но мне нужно услышать это от неё.

— Нет, конечно, нет.

Я поворачиваюсь к ней и щурю глаза, пока не становлюсь уверенной в том, что она говорит правду. Вот, что он делает со мной — заставляет усомниться в собственной матери. Это побочный эффект, возвращения в Гамильтон, на наше старое поле сражений. Каждый квадратный метр в этом городе, пропитан нашей кровью, потом и слезами. Однажды, под соседским дубом, я врезала ему в глаз, когда он сказал, что никто не захочет пойти со мной на выпускной вечер в восьмом классе. Все закончилось тем, что я ушла на танцы под руку с Мэтом Дел Реем, в то время как Лукас остался дома, с прижатым мешочком теплого гороха, к своему лицу.

Я не осталась безнаказанной. После того, как моя мама узнала об этом, она подтолкнула меня прямо к его входной двери, чтобы извинится. Неудовлетворенные моим саркастичным «простиииии», наши мамы решили, что нам нужно обняться. Я помню, как потянула его в сладкие объятия и наши щеки соприкоснулись, так, что я могла прошептать ему угрозу на прощание, что бы наши родители ничего не услышали.

— Если ты еще раз, наябедничаешь, то я поставлю по синяку под каждым твоим глазом, — прошипела я.

Воспользовавшись своим положением, он сжал мои ребра, как удав, что наши мамы сочли весьма милым.

— Надеюсь, тебя собьет школьный автобус, — прошептал он в ответ.

— Дэйзи? — говорит мама, возвращая меня обратно из воспоминаний. — Ты готова спуститься? Всем не терпится тебя увидеть.

Я отворачиваюсь от окна и разжимаю свои кулаки. Этот случай произошел пятнадцать лет назад, но мои костяшки иногда еще побаливают, интересно, его глаз тоже?

Внизу меня ожидают довольно разнообразные гости, пришедшие отпраздновать мое возвращение: старые соседи, друзья, преподаватели и даже мальчик, доставляющий газеты. Я не знаю и половины из них, но, опять же, я не называла Гамильтон — домом, с тех пор, как одиннадцать лет назад уехала учиться в колледж.

Как только я оказываюсь в поле зрения, все начинают кричать и шуметь — моя мама управляет всеми, как чрезмерно усердный руководитель, возглавляя всех у подножия лестницы.

— Добро пожаловать домой, док!

«Поехали, Дэйзи!» — проносится в моей голове.

Все хлопают меня по плечу и чокаются со мной своими напитками. Вообще, я не любитель вечеринок, но сегодня, мне есть что отпраздновать. Я, наконец-то, собираюсь исполнить свою мечту: начать собственную практику. Это причина, по которой я вернулась в Гамильтон, и по которой, я много и усердно трудилась в медицинской школе и ординатуре.

Чтобы избежать распития шотов со своим учителем физкультуры из средней школы, я направляюсь на кухню, где нахожу Мэделин. Она готовит пунш. Я не удивлена, что моя мама напрягла её работой, ведь она моя давнишняя и самая лучшая подруга.

— Я все думала, когда же ты собираешься спуститься. Подожди, на тебе, что, платье со школы? — спрашивает она.

Я пожимаю плечами.

— Я еще не успела распаковать свои вещи, когда увидела его, висящим в шкафу, и приняла это за вызов.

Она ухмыляется и перекидывает часть своих каштановых волос через плечо.

— Ну, сейчас оно смотрится на тебе лучше, чем тогда.

На «Кривой Гаусса» женских тел я нахожусь где-то слева от середины — худая и среднего роста. Моя грудь выросла только после школы, в то время, как у остальных одноклассниц, она уже была. Все же, когда наверху я надела свое платье и посмотрелась в зеркало в полный рост, меня обрадовало увиденное, я стала своей подростковой мечтой. Спасибо, Кэти Пэрри.

— Тебе нужно было подняться наверх, — говорю я.

Она указывает на полупустую чашу пунша.

— Твоя мама попросила меня помочь, как только я вошла.

— Предлагаю оставить его и взять бутылку вина, держу пари, мы успеем полностью осушить ее, до того, как кто-нибудь заметит.

— Ты же в курсе, что мы уже взрослые, да? Нам больше не надо прятать алкоголь.

Я пожимаю плечами и начинаю крутить у ее лица бутылку каберне.

— Да, но так гораздо веселее. Плюс ко всему, я заметила доктора Маккормика по пути сюда, и если он увидит нас, то с нами покончено. Нам придется болтать с ним весь вечер.

Карие глаза Мэделин расширяются, как два блюдца.

— О, Боже! Ты права. Бежим! Я захвачу бокалы.

— Дэээйзиии!

Поющий голос моей матери останавливает меня на полпути нашего бегства. Мои инстинкты говорят бросить бутылку и притвориться, что я тут не причем, но затем я вспоминаю, что мне уже двадцать восемь лет.

— Смотри, что только что доставили!

Я поворачиваюсь и чуть на самом деле не выпускаю бутылку из рук. Она заходит на кухню, держа в руках бомбу.

— Что. Это? — хриплю я.

— Эти цветы для тебя! — светится она, — смотри, здесь около двух дюжин.

Что бы быть точной, их было три дюжины. Больших. Белых. Маргариток (прим. переводчика: на английском маргаритка произносится как «дэйзи»).

— Выброси их!

— Что? Не будь дурочкой! Их только что доставили.

Она наполняет вазу водой, наклонившись у раковины, в тот момент, когда я вырываю букет из ее рук, обрызгав перед своего платья. Замечательно, теперь я мечта каждого подростка.

— Дэйзи!

— Нет. Нет. Нет.

Мне требуется сделать три шага, чтобы добраться до задней двери во двор, четыре, чтобы спуститься по лестнице, и, наконец-то, выкинуть этот букет в мусорный контейнер. И вдруг, я замечаю, дразнящую карточку, которая выглядывает поверх выброшенных цветов.

Он никогда не упускал деталей: она бледно-розового цвета, и это окончательно выводит меня из себя!

— Ты собираешься прочитать ее? — спрашивает Мэделин.

Она стоит за моей спиной, выглядывая из-за плеча, и смотрит прямо на карточку.

— Нет.

— Может быть, там написано, что-нибудь милое?

Я игнорирую её. Как его сестра, неосознанно, она становиться на его сторону. Она всегда так делала.

— Как он написал это? — спрашиваю я.

— Что?

Я пытаюсь держать свой тон ровным.

— Если он в Калифорнии, как он написал это? — я указываю на записку, — это его почерк.

— Ох, ну…

— Мэделин?

— Я думала, ты знаешь…

— Знаю, что? — У меня пересыхает во рту. — Ты думала, я знаю, что?

— Он вернулся. Переехал обратно на прошлой неделе. Я действительно думала, что ты знаешь.

И вот так, парад в честь меня заканчивается, и все что от него осталось, это конфетти, застрявшие в моих туфлях.

Дело не в том, что я не люблю цветы; я их люблю, я просто ненавижу маргаритки. От них у меня начинается нервная чесотка. Они воплощают в себе то, какой меня хотят видеть другие. Для всех, я милая блондинка с большими голубыми глазами. Они бы с радостью отрезали мою голову и посадили её у себя в саду. Я, ни разу, не маргаритка! Я — доктор. Я никогда не хотела, чтобы обо мне так думали, и Лукас знает это, лучше, чем кто-либо другой.

После того, как закрываю крышкой контейнер, я тащу Мэделин в свою комнату. Если Лукас вернулся обратно в Гамильтон, я должна знать, почему. Как бурундук собирает свои орехи, я должна собрать всю информацию, до тех пор, пока мои щеки не лопнут.

— Мэделин, почему он вернулся?

— Ну… он закончил ординатуру, как и ты, и приехал, чтобы начать работать. — Она избегает моего взгляда.

— Что за работа?

Она нервно сжимает свои руки.

— На доктора Маккор…

— НЕТ! — перебиваю её я, — Боже, только не это!

Она, наконец-то, поворачивается ко мне, на ее лице читается сочувствие.

— Мне очень жаль, Дэйзи! Я думала, ты знаешь! Почему доктор М. не сказал тебе, что вы будете работать вместе?

Прикрыв свой рот рукой, я чувствую, как учащается мой пульс. Я нервно начинаю ходить по комнате. Этому должно быть какое-то объяснение. Но факты ведь на лицо: доктор Маккормик владеет единственной семейной клиникой в нашем городе, и он намекнул мне о том, что собирается на пенсию. Его офис предназначен только для одного специалиста, и во время последнего года моей ординатуры, он сам предложил мне работу. Очевидно, можно продолжить праздновать парад в честь меня.

Так какого чёрта, Лукас делает в этом уравнении? Я цепляюсь за последний кусочек оптимизма. Может доктору М. потребовался офисный менеджер, или, что еще лучше, санитар?

Мэделин преграждает мне путь, что заставляет меня остановиться.

— Ты не думаешь, что настало время оставить все между вами позади? Прошло уже одиннадцать лет. Вы оба собираетесь стать успешными врачами. Серьезно, вам не обязательно до сих пор ненавидеть друг друга.

Из меня вырывается истерический смех.

— Ооо, Мэделин! Мэделин! Мэделин!

— Прекрати, называть мое имя.

— Ты помнишь, как в выпускном классе, после инцидента на парковке, миссис Бэквит, наш школьный психолог, затащила Лукаса и меня в свой кабинет?

— Нет.

— Нам потребовался всего лишь час, чтобы сломать её. Она решила сдаться и больше не пытаться перевоспитать нас, она уволилась в тот же день, переехала в Нью-Йорк, и начала выращивать овощи. Она сказала, что Лукас и я — и я цитирую её заявление об уходе — лишили её веры в человеческое будущее.

— Звучит так как будто ты это только что придумала!

— Я знаю твоего брата, возможно даже лучше, чем ты. Эти одиннадцать лет ничего не значат. Ничего не изменилось. Эти годы дали нашей ненависти окрепнуть и созреть, как с годами созревает хорошее вино, или еще лучше — вонючий сыр.

— Разве ты не должна была изучать медицину все это время?

— Ох, поверь мне, я изучала! Я представляла, что все ужасные кожные заболевания, кисты и папилломы, про которые нам рассказывали, есть у Лукаса. Я воображала, что вместо безымянного больного, который участвовал в исследованиях, это он страдает от всех самых медленных и мучительных болезней. Именно это, помогло мне запомнить многое из того, что мы изучали.

— Ты безнадежна. — Она поднимает руки в воздух и направляется к выходу. — Я собираюсь вниз, развлекаться с твоими гостями. А тебе нужно собраться со своими мыслями, Дэйзи. Нравится тебе это или нет, но Лукас будет работать с тобой на доктора Маккормика. И я предлагаю тебе, начать все с чистого листа. Смотри, что он сделал сегодня. — Она кивает в сторону моей кровати, на которой лежит бледно-розовая карточка. Мэделин успела вытащить её из контейнера, до того, как я чуть не отрезала ей руку, с силой захлопывая крышку. И теперь я жалею, что не пролила ее кровь. — Очевидно, что эти цветы — предложение мира.

Какая же она наивная девочка, не познавшая жизни, в постоянной вражде.

— Я тебя умоляю, это предупреждающий выстрел.

Она закатывает глаза и выходит, оставив меня одну в моем «Оперативном Штабе». Цветы — это секретное послание, его маленькое напоминание, что ничего не изменилось. Для всех остальных, это выглядит как добрый жест. Они не могут видеть подтекст — издёвку, и именно это, он и имеет в виду.

Я смотрю на карточку, а затем на открытую дверь. Я собираюсь прочитать её, но слышу, как мама кричит, что бы все использовали подставки. «А то, они не знают». Поэтому я подхожу к двери и закрываю ее.

Чтобы не передумать, я быстро смотрю на карточку. Из-за его острого почерка, мне приходится прищурить глаза.

«Если розы — красные,

То ты — маргаритка,

Я слышал, ты вернулась,

Что ж, как и я!»

Соревнование между мной и Лукасом Тэтчером началось с самого первого дня. И под первым днем я имею в виду — день нашего рождения. Разве что, родились мы с разницей в пятьдесят восемь минут.

Я первая поползла. Он первый заговорил. Я первая пошла, а он первый приучился к горшку.

И так все началось.

Родители даже совмещали наши дни рождения, и наряжали нас в дополняющие друг друга костюмы. Да, я видела наш детский фотоальбом, он заполнен фотографиями двух маленьких детишек: одна — милый ангелочек, а другой — мелкий хулиган. На моем любимом фото, которое я использую, как доказательство, нам около года, и мы сидим бок об бок на фестивале Хэллоуина. В надежде сделать милое фото, родители посадили нас на стог сена, но Лукас оторвал своими неуклюжими пальчиками маленький желтый бантик с моего платья и кинул его на землю. На снимок попал тот момент, когда я начала ему мстить, используя все зубы, которые вылезли у меня к тому времени.

Совершенно очевидно, что младенцы не рождаются с ненавистью в их маленьких сердцах, но я считаю наши дни рождения отправной точкой, потому что, никто точно не помнит, с чего все началось. Моя мама клянется, что первый раз мы набросились друг на друга, когда Лукаса выбрали старостой дошкольной группы в детском саду. Но я склонна не согласиться, в конце концов, нельзя возлагать всю вину на миссис Хэлоу, даже если выбрать Лукаса, была самая большая ошибка за всю её карьеру.

В свете такого длительного соперничества, люди всегда хотели узнать, какое ужасное событие повлекло за собой череду наших разногласий. Правда в том, что мы всегда были такими. Просто я — это Энни Оукли, а он — Фрэнк Батлер. И я твердо верю в то, чтобы он не сделал, я сделаю лучше.

Вражда, подобная нашей, всегда будет существовать, потому что, она постоянно развивается. В младшей и средней школе, мы использовали следующие приёмы: варварски изрисовывали художественные классы, воровали мячи на спортивной площадке, развязывали шнурки на ботинках во время перемен.

Эти столкновения неизбежно наносили ущерб. Домой направлялись письма об испорченном школьном имуществе и неприемлемом поведении. Благодаря Лукасу, мне пришлось понести свое первое и единственное наказание. Мы даже потеряли друзей — тех, кто не хотел становиться солдатами в нашей маленькой войне. Но самое главное, что мы начали терять уважение наших учителей. И по мере того, как мы становились старше, мы начали признавать значимость этих авторитетных фигур и оценок, которые они ставили. Теперь школьные табели, которые отправляли домой, стали объективным средством сравнения успехов в нашем соревновании. Каждые шесть недель, эти оценки могли сказать нам, кто из нас лучше, и кто в выигрыше.

Но сейчас, учителей больше нет, но есть доктор Маккормик, и мне повезло, когда следующим утром я случайно столкнулась с ним в «Кофейне Гамильтона».

Вообще я планировала позже заскочить к нему домой, но так даже лучше. Он сидит у окна в углу кафе, в руках у него воскресная газета и большой стакан кофе. Еще я замечаю два пустых пакетика сахара, которые лежат на столе, и делаю для себя заметку.

В старшей школе, он казался мне старым, но сейчас я понимаю, что он всего на пару лет старше моей мамы. У него сальные каштановые волосы и отрастающие седые усы.

— Доктор Маккормик, — говорю я, с выигрышной улыбкой на лице. — Рада вас видеть.

— Дэйзи!

Он искренне рад меня видеть, чему я очень благодарна. Пару минут мы обмениваемся любезностям, как могут делать только люди, живущие в маленьких городах. Обсуждаем строительство нового жилищного комплекса и супермаркета «Вол Март».

— Теперь мы знаем, что не умрем с голоду, — говорит он, качая головой.

Не спрашивая разрешения, я сажусь напротив него и сразу приступаю к делу.

— Я слышала, что Лукас вернулся. Странно, не правда ли? Ну, в смысле, какие были шансы, да?

Мой взгляд сосредоточен на моём латте, но все внимание на докторе Маккормике. Он начинает ерзать на стуле и тянется за кофе, который всё еще дымиться — слишком горячий, чтобы пить, а это значит, что доктор тянет время.

— Я надеялся, что у меня будет еще один спокойный день, прежде чем вы двое узнаете.

Моё сердце падает.

— Так, это правда? Он будет работать с нами?

— Начиная с завтрашнего дня, так же, как и ты.

Внутри я разбиваюсь на части, но вспоминая, что он смотрит, заставляю себя улыбнуться.

— Можно спросить у вас, почему? Конечно, только один из нас сможет занять ваше место, когда вы уйдете на пенсию, верно?

Он потирает подбородок, и я ловлю себя на мысли, что перешла границы. Но, тем не менее, он не уклоняется от ответа:

— Честно говоря, я этого не планировал. Просто так получилось. Однажды в церкви на воскресной службе я случайно проговорился паре человек, что собираюсь на пенсию. И ты знаешь, в понедельник утром я обнаружил у себя в почтовом ящике два электронных письма.

— От меня и Лукаса?

— В точку! Вот что я получил, за то, что не смог держать свой рот на замке.

Я хочу спросить, чьё письмо пришло раньше, но прикусываю язык, и он продолжает:

— Я был так горд, что вы оба решили заняться частной практикой. Но то, что вы собрались вернуться в Гамильтон после стольких лет, меня очень удивило.

У нас с Лукасом были достаточно высокие баллы, чтобы заняться более сложными специализациями. Пластическая хирургия, дерматология позволили бы заработать большое состояние, имея гибкий график работы. Семейные клиники не пользуются таким спросом.

— Но, как опытный врач, я решил посмотреть на эту ситуацию с другой стороны. Ты, наверное, заметила, что Гамильтон уже не такой маленький город, каким был раньше. Знаешь, чтобы я мог уделить всем нуждающимся время, мне приходилось последние пять лет пропускать обед.

Я поняла, к чему он клонит, и мне это не нравится. А от моей фальшивой улыбки, начинает сводить щеки.

— Я хочу сказать, что работы достаточно для двух врачей, может быть, даже трёх.

Мне не нужен обед. Я могу работать по субботам и воскресениям. Я хочу свою собственную практику. Это моя мечта, и он её медленно разрушает.

Но всё, что я на самом деле могу сказать, это:

— Хорошо.

Я стараюсь не показывать, что напугана. Я вернулась в Гамильтон несколько дней назад, предполагая, что эта работа уже моя, но быть доктором, также означает в нужной ситуации держать удар и уметь адаптироваться, даже если все идет не по плану. Поэтому, я улыбаюсь и решаю позаботиться обо всём потом.

Я отодвигаю стул, встаю и протягиваю руку через стол.

— Ну, доктор Маккормик, что бы ни случилось, я с нетерпением жду нашей совместной работы.

Он улыбается и выглядит довольным.

Выходя из кофейни, я беру с собой эспрессо, и, задумавшись о будущем, прихватываю еще один. Завтра утром я столкнусь лицом к лицу со своим врагом, и мне нужно заранее подготовиться к этой встрече.

Я иду по Мэйн-стрит в сторону самого большого салона красоты. Уже около года я не подстригала волосы. Так дело не пойдет. Я прошу сделать каскадную стрижку, чтобы подчеркнуть мои тонкие черты лица. Затем заказываю все СПА процедуры, которые у них есть. Я не пытаюсь понравиться Лукасу, он все равно как робот, не запрограммирован отмечать настоящую женскую красоту. Я делаю это для себя. Я генерал, готовящийся к битве. И пока мастер делает мне педикюр, я просматриваю свои старые медицинские учебники, на случай если завтра столкнусь с какой-нибудь непонятной, труднопроизносимой болезнью.

— А как насчет бровей? Хотите, чтобы мы их немного подправили?

Я смеюсь, потому что это глупый вопрос.

— Да, делайте всё, что нужно.

Когда позже я прихожу домой, моя мама сидит за обеденным столом, листая журнал и разговаривая по телефону. Она поднимает глаза в тот момент, когда я закрываю входную дверь, и ее рот открывается от шока.

— Я тебе перезвоню, — говорит она в трубку. — Кто-то похожий на Дэйзи только что вернулся домой.

Я бросаю сумки с покупками на диван и захожу на кухню. Она подходит ко мне, в тот момент, когда я откусываю от яблока большой кусок. Мама такая миниатюрная, даже ниже меня. А из-за того, что у нее светлые волосы, скрывающие небольшую седину, и она использует профессионально подобранный уход за кожей, она выглядит в свои пятьдесят лет на тридцать. Обычно её улыбка может осветить всю комнату, но сейчас она ничего не озаряет.

— Вижу, ты была занята сегодня, — говорит она, махнув рукой вверх и вниз по моему телу.

Я не совсем женственный тип девушки; у меня не было времени на все это, пока я училась в медицинской школе и ординатуре. Эта женщина с блестящими волосами и гладкими ногами кажется чужой даже мне. Но от этого я чувствую себя отлично.

— Что в сумках? — спрашивает она, пока я жую яблоко.

— Одежда для работы.

Она приподнимает бровь.

— Кажется, ты сказала, что тебе ничего не нужно.

— Это было до того... — Я прикусываю язык и поворачиваюсь к ней. — Я просто передумала, эта одежда новая и после обеда миссис Вильямс подогнала её под мои размеры.

Она ухмыляется.

— Значит, ты знаешь, не так ли?

— Вы о чём, мама?

Такое обращение, выдаёт моё раздражение к ней, так же, как, когда она использует моё полное имя.

Она трёт висок и вздыхает.

— Я сама узнала только за пару дней до твоего приезда и собиралась рассказать, но я слишком эгоистична, и хотела, чтобы ты вернулась домой. Тебя слишком долго не было.

— Ты все равно должна была сказать.

Она кивает, соглашаясь.

— Судя по новой одежде, ты не уезжаешь?

— Ты думаешь, я должна?

— Конечно нет.

— Хочешь посмотреть, что я купила?

Я протягиваю ей «оливковую ветвь» и она с радостью её принимает. Честно говоря, я не особо расстроена тем, что она не рассказала мне о Лукасе. Я понимаю её причины. Мы с ней всегда были близки, тем более, когда остались вдвоем, после того, как мой отец заболел, я тогда была маленькой. Она вряд ли хотела, чтобы я уезжала в колледж, и теперь, когда я вернулась, у меня больше нет намерений покидать этот город снова. Не тогда, когда, практика в клинике доктора Маккормика стала почти моей.

Мы находимся наверху в моей комнате, выбирая наряд для моего первого рабочего дня, когда звонит мой телефон. Номер незнакомый и я собираюсь проигнорировать звонок, но любопытство берет надо мной верх.

Выпроваживая маму из комнаты, я закрываю дверь и отвечаю.

— Алло?

— Дэйзи Белл? — Я не слышала этот голос одиннадцать лет.

— Кто это?

— Думаю, ты знаешь.

— Лукас Тэтчер. Ты звонишь со странного номера. Ты в тюрьме и потратил единственный звонок на меня?

— Я звоню из таксофона. Ты бы не взяла трубку, увидев мой номер.

— Сейчас 2017 год, где ты нашёл таксофон?

— Это не имеет значения. Мы давно не виделись, и я хотел растопить лед между нами. Не хочу, чтобы завтра, что-то пошло не так.

— Я понятия не имею, о чём ты говоришь. И с нетерпением жду, чтобы начать работать с тобой, Лукас.

— Знаешь, после всех этих лет, я все еще могу понять, когда ты врешь, но это не имеет значения. Это твой шанс красиво выйти из игры, Дэйзи. Ты можешь сказать всем, что у тебя появилась другая работа.

— Ты будешь единственным, кому нужна будет другая работа, когда доктор Маккормик, поймет, какую ошибку он совершил, наняв тебя.

— Сомневаюсь.

— Я собираюсь принести ему его любимое домашнее печенье.

— Мы планируем поиграть в гольф в эту субботу, и я позволю ему выиграть.

— Ты же не любишь проигрывать.

— Только тебе.

— Тогда следующие месяцы будут не особо приятными для тебя.

— Ты все сказала или мне кидать еще четвертак?

— Я вообще удивлена, что мне не пришлось самой оплачивать звонок.

Кажется, я слышу, как он смеется, но это может быть треск от древнего таксофона.

— Тогда увидимся утром, доктор Белл.

Я открываю рот, но затем решаю закончить разговор, не удостоив его ответом.

«Нет, если я увижу тебя первой».

Никто не удивился, когда узнал, что мы с Лукасом выбрали медицинское направление в колледже. А какой еще карьерный путь можно было избрать кроме медицины? Возможно юриспруденция? Но никому из нас не нравилось участвовать в разыгрываемых судебных процессах, которые мы едва пережили в девятом классе на уроках истории миссис Пайс. Единственная причина, по которой мы приложили хоть какие-то усилия, была в том, что мы представляли противоположные стороны процесса. И я выиграла, предоставив заключительный аргумент, которым бы гордился сам Аттикус Финч. Миссис Пайс пришлось выпить героическое количество Экседрина в том году.

В выпускном классе, Лукас получил приглашение: поступить в Стенфорд. Мне в свою очередь, тоже самое предложил Дьюк. Тот факт, что наши университеты находились на противоположных побережьях, еще больше укрепил наш выбор. На самом деле, я бы прошла весь путь до Новой Зеландии, если бы они предложили мне стипендию.

После того, как уехала в колледж, услышать, что-то о Лукасе я могла только от Мэделин. У нас было негласное правило, в котором я никогда не спрашивала о нем, а она рассказывала мне о нем так, будто мне было не все равно, что он делает со своей жизнью. Она была единственная, кто говорил мне о его предстоящих визитах домой, и, благодаря этому, я могла скорректировать свои. Убедившись, что он не собирается приезжать, я возвращалась домой на короткое и охваченное тревогой время. Из-за мысли о том, что он может появиться в нашем маленьком городке, я не могла нормально наслаждаться праздниками.

Благодаря моему тщательному планированию и невероятно подробному календарю Мэделин, я не видела Лукаса одиннадцать лет, даже на фотографиях. Я не пользуюсь Фэйсбуком. Однажды, в колледже, я решила больше не отвлекаться на социальные сети, и удалила свой аккаунт. Правда, ранее, той же ночью, Лукас был отмечен на фотографии с красивой блондинкой, во время зимнего бала в Стенфорде, но это никак не связано с моим решением. Просто, это действительно глупый сайт.

Я не могу нормально спать из-за того, что собираюсь встретиться лицом к лицу с Лукасом после стольких лет разлуки. Но меня это не беспокоит. На рассвете я встаю с кровати и начинаю собираться на работу. Я надеваю узкие серые брюки, черную блузку и подходящие балетки. Выглядит профессионально, и в то же время, в этом будет удобно принимать пациентов. Когда завершаю свою прическу и макияж, сажусь на велосипед и доезжаю до «Кофейня Гамильтона». Она находится прямо через дорогу от клиники, поэтому я занимаю своё место у окна, чтобы понаблюдать за Лукасом, когда он появится. Мне важно увидеть его до того, как он увидит меня, это даст мне преимущество.

Бариста приносит два кофе (один для меня, другой для доктора Маккормика) и шутит на счет выбора моего утреннего чтива: «Американский медицинский журнал». Это конечно не «Космо», но статьи могут меня немного отвлечь. Хоть во мне нет еще ни капли кофеина, мое сердце бешено стучит, я виню в этом поездку на велосипеде.

— Дэйзи Белл, это ты?

Я поворачиваюсь и вижу девушку, которую не видела со времен школьного выпускного.

— Ханна? — говорю я в надежде. Без Фэйсбука мне приходится полагаться только на мою память.

Она улыбается, и я понимаю, что права.

— Как дела? — спрашивает она, подходя ближе с широкой и уверенной улыбкой на лице.

Я киваю.

— У меня все хорошо, а как у тебя?

Я вижу, как ее рука с бриллиантом на пальце поглаживает уже прилично округлившийся живот.

— Все хорошо. Уже восьмой месяц, правда, сейчас не особо удается поспать.

Это объясняет, что она делает в кафе так рано, когда обычные посетители ‒ это люди, которые работают по сменам, или безумные доктора, преследующие своих врагов.

— Поздравляю, ты замечательно выглядишь.

Она закатывает глаза в недоверии.

— Это вежливо с твоей стороны. Тодд говорит, что я никогда не выглядела лучше, но я думаю, он…

— Тодд Бьюкенен?!

Она смеется и кивает.

— Он самый! Мы поженились несколько лет назад.

Мне кажется, что я нахожусь в какой-то сумеречной зоне. Мои одноклассники женятся и заводят детей. Мне двадцать восемь лет, и я никогда никому не говорила, что люблю. И единственный, перед кем я в ответе, это мой робот-пылесос. Как такое вообще возможно? Почему я так сильно отстаю?

— Это здорово, — отвечаю я хриплым голосом.

— Боже, ты выглядишь по-другому, — восклицает она, махая рукой от моих светлых волос до носков моих балеток. — Я имею в виду, ты была красивой в старшей школе, но ты никогда не знала, что делать со всеми этими волосами и веснушками. Я рада, что ты их не скрываешь.

Я прикасаюсь к щеке, немного шокированная её откровенностью.

— Спасибо.

— Знаешь, я на днях видела Лукаса, — продолжает она. — Он переносил свои вещи на верхний этаж.

Моё тело напрягается, скорее всего благодаря кофеину, хотя я не сделала еще ни глотка. Должно быть, таким же действием обладают и его пары.

— Хм?

Это новость для меня: я думала, что он у родителей временно. Лукас и я жили по соседству всю нашу жизнь. Пока мы были маленькими, это особо не напрягало, но, когда мы стали учиться в старшей школе, все изменилось. Не было никакого спасения. Мы знали каждый шаг друг друга. Каждый раз он оказывался снаружи дома в тот момент, когда парни забирали меня на свидание, и портил все впечатление. Он мог проверять почту, косить газон или мыть машину. Этими обычными занятиями он пытался скрыть свое истинное намерение: залезть мне в голову и испортить момент.

Я не была такой смелой. Когда происходили такие моменты, я сидела в своей комнате у окна и подглядывала. Когда нам было четырнадцать, он целовался с Кэрри Хокер на крыльце, а я наблюдала, прикованная к стеклу, и пыталась подавить рвотный рефлекс. Мне было интересно, как она вообще может это выносить.

Я тянусь за своим кофе и, ворочая чашку в руке, изучаю его молочно-коричневый цвет, а затем снова смотрю на Ханну. Она немного ухмыляется и наклоняется ближе ко мне, чтобы бариста её не услышал.

— Он до сих пор самый горячий парень, который учился в нашей школе.

Если бы в этот момент я сделала глоток кофе, то выплюнула бы его прям ей в лицо.

— Судя по твоей реакции, вы до сих пор не ладите? — продолжает она.

Я не удивлена, что она помнит нашу вражду. Мне кажется, что однажды, даже администрация Буша была проинформирована о наших выходках.

— Разве может кто-то ладить с кем-то, настолько высокомерным? — шучу я, пытаясь возложить всю вину на Лукаса.

Она смеётся.

— Ты была единственной, у кого с ним были проблемы. Мы никогда этого не понимали. Ходили даже слухи, что…

Я смеюсь громко и чересчур агрессивно. Мне необходимо, чтобы она заткнулась и пошла рожать ребёнка куда-нибудь.

— Ну, я не хочу тебя задерживать и мне нужно вернуться к чтению.

Она понимает намек и отступает. Я желаю ей удачи с беременностью и делаю вид, что продолжаю читать журнал. Только когда она уходит, я понимаю, что не спросила, что она имела в виду, когда сказала, что он переносит вещи наверх.

Я слышала, что в этом здании перестроили второй этаж под лофт, но, конечно, он не может быть прямо сейчас надо мной. Меня охватывает дрожь, и я медленно поднимаю глаза к потолку, ожидая, что, как в фильмах ужасов, капельки крови начнут капать мне на лицо.

Вместо этого, я вижу только открытые воздуховоды и проводку, и чувствую себя дурой. Я думала о Лукасе больше, чем хотелось. Такое чувство, что я уже проигрываю соревнование, которого даже не существует, так что, следующие несколько минут я притворяюсь, что вернулась в Дьюк, за миллион миль от Лукаса. Это медленно успокаивает мои нервы, и я почти представляю мир, в котором его не существует.

Как только я достигаю спокойствия, достойного Оскара, и, которое собираюсь излучать сегодня, я вижу, как открывается наружу соседняя с парадным входом в кафе дверь. Я морщу брови и наклоняюсь ближе к окну, медленно наблюдая, как на тротуар выходит человек. Человек, которого я надеялась избегать всю жизнь, или, по крайней мере, еще пять минут. Человек, который является проклятием всего моего существования.

У меня пересыхает во рту, и дрожат руки. Мой желудок падает, а затем переворачивается снова и снова, как на американских горках, установленных на максимальной скорости. Технически, моё желание исполняется: я вижу его до того, как он видит меня, но теперь мое намерение изменилось, и я хочу, чтобы он исчез, вернулся в свою нору и остался там навсегда.

Он стоит ко мне спиной, и я начинаю оценивать его, с научной точки зрения, конечно. Его волосы темно-каштановые, густые и подстриженные кем-то, кто точно знает своё дело. На нем темно-синие брюки и белоснежная рубашка. А его коричневые кожаные часы подходят к ремню и туфлям. Видимо, какая-то женщина за долгие годы все-таки смогла научить его, как правильно сочетать цвета, правда, после, он, скорее всего, жестоко с ней разделался.

Прежде чем перейти улицу, он смотрит по обе стороны дороги. Он делает это не потому что мама так научила, а потому что он ищет меня. Он хочет убедиться в том, что я не подстерегаю его на новеньком «Форд Бронко», готовая сбить в любой момент. На несколько секунд моему взору предстает его профиль. Ну, конечно. Про себя я проклинаю время и тестостерон: одиннадцать лет взяли его пухлые щечки и заточили их в острые скулы. Они вытянули его тело и взорвали, как мускулистый воздушный шар. Без сомнения, он употребляет протеин и регулярно ходит в спортзал.

В старших классах он предпочитал контактные линзы. Теперь на нём очки в толстой чёрной оправе, как будто после работы он собирается идти на прослушивание для нового фильма про супергероев, и заранее пытается вжиться в роль. Слишком пафосно, но они ему идут.

Как только он уверен, что ему ничего не угрожает, Лукас делает шаг на улицу. Беззвучно, я поднимаюсь со стула и слежу за ним, как коп под прикрытием. Когда я тихонько выхожу из кафе, Лукас не оборачивается, но сразу замечает меня в отражении витрины здания, которое стоит перед семейной клиникой доктора Маккормика: мои волосы слишком яркие, чтобы остаться незамеченными. Наши глаза встречаются на зеркальной поверхности, но никто из нас не поворачивается и не колеблется. Мы единственные на улице и в моей голове мелькает мысль: вылить на него кофе, которое я несу доктору Маккормику, и заявить, что это был несчастный случай. Его слово против моего, он бы не смог ничего доказать, ведь я очаровательна, но у этого кофе другое предназначение.

Наши шаги звучат в унисон: левая, правая, левая, правая. Я жажду первой прикоснуться к дверной ручке, но это будет возможно, только если я побегу. А это слишком отчаянно даже для меня. Так что, он первый подходит к двери, и, предполагаю, что, войдя внутрь, сразу закроет ее за собой. Вместо этого, он отступает и держит её открытой для меня.

Я знаю, что это просто игра. Благородство погибло, Лукас убил его.

Когда я нахожусь в шаге от него, он застенчиво улыбается и выставляет ногу вперед, чтобы сбить меня с толку. Не нарушая такт, я перешагиваю через неё.

— Тебе понравились цветы? — спрашивает он.

Его голос глубже и мягче, чем был по телефону: как терпкий алкоголь, который вызывает неприятное похмелье.

Я улыбаюсь.

— Они гниют в мусорном баке.

— А карточка?

Его злобный тон подтверждает, что цветы и открытка были не подарком, а засланным в мою душу троянским конем.

— Она красиво горела.

Это первая встреча за столько лет, и она оказывается достаточно резкой. Я не удивлена, что мы продолжаем с того места, на котором остановились одиннадцать лет назад.

Мы входим в вестибюль, где доктор Маккормик ждет нас с остальным персоналом. На их лицах сияют улыбки, и я осторожно отворачиваюсь от Лукаса, чтобы он не заметил мою.

Они все кричат:

«Добро пожаловать», — указывая на самодельный баннер, висящий за стойкой регистрации.

Моя улыбка расширяется, когда наш босс двигается нам на встречу.

— Всем доброе утро! Доктор Маккормик, я принесла вам кофе, как вы любите. Что касается остальных, первый кофе-брейк сегодня за мой счет.

Они приятно удивлены, Лукас ‒ нет. Я протягиваю кофе нашему боссу и, наконец, поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Лукаса. Моя улыбка кажется искренней, потому что еще секунду назад она такой и была. За эти годы я научилась кое-каким трюкам.

Лукас оценивающе смотрит на меня. Его темный взгляд скользит с кончиков моих балеток до моих блестящих волос; уверенна, он задается вопросом: достойный ли я все еще соперник. Когда уголок его рта медленно приподнимается в ухмылке, знаю, что он в восторге вновь встретиться со своим старым врагом, и мечтает отделить мясо от моих костей.

Доктор Маккормик представляет нас другим работникам, и пока Лукас пожимает всем руку и улыбается, я делаю кое-что позначительнее. Я запоминаю их имена и начинаю разрабатывать план давления на каждого из них. Итак, два фельдшера, медсестра и офис-менеджер. Все, кроме офис-менеджера, выглядят молодо, примерно моего возраста, но все они женщины, поэтому сразу влюбляются в Лукаса. Это биология и я не могу конкурировать с этим, поэтому прибегаю к другой тактике.

— Какие здесь восхитительные комнатные цветы, Кейси!

Медсестра начинает светиться от моего комплимента.

В то время, Джина ‒ офис-менеджер, обходит стойку регистрации и снимает с вешалки два белых халата. Один для Лукаса и один для меня. Лукас забирает оба и разворачивает мой, чтобы я смогла его надеть. В его руках он смотрится смехотворно маленьким.

— Я не знал, что их стали шить в детских размерах, — говорит он, озаряя меня дьявольской ухмылкой.

Я стискиваю зубы и молчу, в то время как другие сотрудницы хихикают, как будто его шутка смешная. И с этими людьми мне придётся работать. С неохотой, я просовываю одну руку и поворачиваюсь к нему спиной. Он делает шаг вперед, когда моя вторая рука оказывается в рукаве, между нами возникает самое маленькое расстояние за одиннадцать лет. Он касается пальцами моего затылка, расправляя воротник на халате.

Это бесполезная попытка выбить меня из колеи. В белом халате я чувствую себя устрашающей и полной решимости. На нём вышиты: с одной стороны ‒ логотип клиники доктора Маккормика, а с другой ‒ доктор Дэйзи Белл. Доктор Маккормик смотрит на нас глазами полными слёз. Он очень сентиментальный человек.

— Я так горжусь вами.

Я подхожу немного ближе к нему, и Лукас следует за мной.

— Итак, время для небольшого отступления. Я думаю, что дам вам испытательный срок, чтобы вы смогли приспособиться. Вы оба жили в больших городах и поймёте, что ведение практики в маленьком городе отличается. Здесь, на пятьдесят миль вокруг, больше нет специалистов. Вы это увидите и мне нужно знать, что вы оба справитесь с этим.

— А если один из нас не справится, что тогда? — невинно спрашиваю я.

Возможно у меня все еще есть шанс владеть собственной практикой. Моя мечта не совсем умерла.

— Ох, я сомневаюсь, что это произойдет. Вы оба способные врачи. Этот испытательный срок больше для меня, чем для вас. Всё-таки эту работу будет трудно отпустить.

Он ходит вокруг да около, но факт в том, что он действительно думает, что Лукас и я будем делить практику. Кажется, кто-то подсыпал ему в завтрак таблетки, которые сделали его сумасшедшим.

— Я заметил, что у вас, кажется, есть сомнения по поводу совместной практики. И это не какой-то розыгрыш, так что я не буду держать никого из вас, если вы захотите принять работу в другом месте. Я знаю, у вас обоих было много предложений.

Он совсем меня не знает, если думает, что я сдамся только из-за того, что Лукас Тэтчер ‒ мой коллега. Теперь я еще больше предана этой работе, чем когда-либо прежде.

— Конечно, нет. Спасибо за такую возможность, — говорю я искренне.

— Я с лёгкостью приму эту должность, — говорит Лукас.

Слышатся вздохи облегчения среди присутствующих.

Доктор Маккормик смеется и вытирает со щеки слезу. Затем, кивнув головой, переводит клинику обратно в рабочий режим.

— Хорошо, давайте продолжим. Сегодня будет напряженный день. Мы заранее уведомили пациентов о вашем появлении. Я приму их, если они будут настаивать, но рано или поздно им придется привыкнуть к тому, что теперь это ваша работа.

Нет, им придется привыкнуть ко мне, и они будут счастливы. У меня замечательный врачебный такт. Я нежная и понимающая. И я хороший слушатель, в отличие от Лукаса. Держу пари, он тяжело вздыхает и смотрит на часы во время приема. А ещё, торопит своих пациентов, когда они хотят рассказать ему всё в подробностях.

— Пойдемте со мной, — говорит Джина. — Я провожу вас в ваши кабинеты.

Она указывает на дверь возле стойки регистрации, мы начинаем идти и Лукас завязывает с ней беседу. Я держусь позади, надеясь, что Джина видит его очевидную попытку: влюбить её в себя. Судя по блеску в глазах, я подозреваю, что она счастлива, быть пешкой, пока король выглядит так, как он.

Наши кабинеты небольшие: почти всё пространство заняли два шкафа, которые стоят вдоль одной стены. Они освободили их для нашего пользования. И я отмечаю, что мне нравится то, что вижу. Думаю, Джина относится с подозрением к моему энтузиазму. Ведь я с трудом могу развернуться в таком маленьком пространстве, а коробки, которые стоят у дверного проема, почти блокируют вход.

— Хорошо. Ну, а там кухня, — говорит она, указывая на помещение за её спиной. — Я варю кофе по утрам, но, если он будет заканчиваться, дайте мне знать, я приготовлю ещё. Не оставляйте посуду в раковине и убирайте за собой. Я офис-менеджер, а не горничная.

— Я кофейный маньяк, и буду счастлив приготовить его сам, — говорит Лукас с идеальной улыбкой.

Она кивает, прежде чем отвернуться, по-видимому, оценивая его приземленное отношение. Это фальшивка. Как только она поворачивает за угол, обратно в коридор, мы в первый раз остаемся наедине. Мы стоим бок о бок, в дверях наших кабинетов, без малейших движений. Наши руки скрещены, и я пытаюсь держать спину как можно прямее.

— Ты ничуть не изменилась, — наконец говорит он.

— На самом деле? Потому что ты, выглядишь намного хуже.

— Ты, вероятно, права.

Он наконец поворачивается ко мне лицом, и я ошеломлена тем, насколько годы сделали его красивым. У него четко очерченная челюсть, прямой нос и соблазнительные карие глаза. Это несправедливо. Он наклоняет голову, и я моргаю, осознавая, что, вероятно, рассматривала его слишком долго.

— Послушай, Дэйзи, я знаю, что у нас были разногласия в прошлом, но мы оба повзрослели, и я просто надеюсь, что мы сможем начать все с чистого листа. Никто из нас не хочет рисковать этой возможностью, так что давай оставим детские шалости позади.

Его сердечная речь звучит искренне, и на мгновение я гадаю, так ли это, но затем его злая ухмылка выдаёт его. Это коварно. Любая другая женщина, возможно, поверила бы ему, но я ломаю его оливковую ветвь о своё колено.

— Я очень тронута, Лукас. Ты долго практиковался перед зеркалом прошлой ночью?

Прежде чем он сможет продолжить свои умственные трюки, я поворачиваюсь и закрываю дверь своего кабинета. Комната размером с наперсток, она даже для меня маленькая, а это значит, что по соседству кому-то совсем тесно. Я представляю Лукаса, запихнутого вовнутрь, и от этого на моих губах появляется улыбка.

Я роняю свою сумку и смотрю на список пациентов, подготовленный для меня. Итак, на повестке дня двадцать четыре пациента. Восемь из них посещают доктора Маккормика, а остальные шестнадцать распределяются между доктором Тэтчер и доктором Белл.

В голову приходит идея, и мои руки начинают дрожать от прилива адреналина. Я вскакиваю из-за стола, распахиваю дверь и почти бегу к стойке регистрации.

Испытательный срок доктора Маккормика ‒ это наш шанс проявить себя перед ним. Я могу продолжать покупать ему кофе и осыпать комплиментами, так я и буду делать, но это только первый этап моего плана: «Завоевать любовь доктора Маккормика». Если я хочу реализовать свою мечту о собственной практике, мне нужно, чтобы Лукас казался странным человеком для двух других групп в этом уравнении: офисного персонала и пациентов. С офисным персоналом, состоящим в основном из женщин, Лукас обязательно одержит верх. По-видимому, большинство женщин находят его тип привлекательным, и, если я не готова изуродовать его лицо, это не изменится. Однако нашими пациентами будут и мужчины, и женщины всех возрастов. Они захотят приятного, сострадательного врача независимо от пола или количества мышц. Если я смогу склонить пациентов на свою сторону, и доктор Маккормик услышит, как они бредят мной, ему придется пересмотреть свое решение: включить Лукаса в свое наследие. Персонал и пациенты являются избирателями демократии, и я получу их голоса. А Лукас получит от меня билет на автобус из города.

Итак, начинается этап №2: «Завоевать любовь сотрудников клиники и пациентов».

Я прохожу мимо двух ассистентов, Мэрайи и Бекки, они готовят смотровые для наших пациентов. Я очень широко им улыбаюсь. Джина и Кейси сидят за стойкой регистрации, работают. Рядом с компьютером Джины есть ящик, заполненный файлами с историями пациентов, которые придут сегодня. Пока, из всех, мне нужно прочитать только восемь: это пациенты, которые находятся на границе между слегка раздраженными и очень сердитыми тем, что их врач уходит на пенсию. Они нервничают, а я возьму их за руку и проведу через этот период перемен. К тому времени, как мы закончим осмотр, они даже не вспомнят, кто такой доктор Маккормик.

Я спокойно просматриваю истории своих пациентов, когда Мэрайя и Бекки возвращаются к стойке регистрации с только что сваренным кофе в руках. «Этап №2», думаю я про себя, прочищая горло.

— Итак, я знаю, что сегодня утром принесла кофе только доктору Маккормику, но я надеюсь, что вы все присоединитесь ко мне на кофе-брейке, я угощаю, — сверкаю я. — Только мы, девочки…

Дверной звонок прерывает мой добрый жест. Я наклоняюсь над стойкой регистрации и смотрю на паренька, который тащит два здоровенных пакета. За его спиной весит шляпа, а его глаза говорят, что он предпочел бы поспать.

— Ох! Это специально для нас? — Джина встает и радостно хлопает в ладоши.

— Ну, уж точно не для меня, — паренек пожимает плечами, а затем смотрит на записку, которую держит в руке. — Это доставка от какого-то парня по имени Лукас.

— Это доктор Тэтчер, — Джина, хмурясь, поправляет его.

Он пожимает плечами: за семь баксов в час ему явно все равно. Ему нужны чаевые, которые Лукас протягивает через мое плечо. Я не заметила, как он подошёл, и теперь я очень злюсь на него за то, что он додумался до такой блестящей идеи, а я нет. Я чувствую запах пончиков, все любят пончики, особенно я.

— О, и еще кое-что от… — паренек снова смотрит на записку. — Дэйзи.

Я смотрю на Лукаса, но его лицо ‒ маска забвения. В какую игру он играет?

— Это так мило с вашей стороны! — говорит Кейси, обойдя стол, чтобы взять два пакета у паренька, и он смог бы наконец убежать из клиники.

Весь персонал следует за ней на кухню, и мы наблюдаем, как она разворачивает пакеты. В одном из них четыре коробки теплых глазированных пончиков. От них до сих пор поднимается пар.

— Это от меня, — говорит Лукас с улыбкой.

Из другого пакета Кейси достаёт хилую композицию из фруктов, и я чувствую, что все улыбаются.

— И это от Дэйзи, — подхватывает Лукас. — Находчиво, правда?

Это отвратительная, и совсем непохожая на бренд «Edible Arrangment» (прим. переводчика: компания, которая специализируется на производстве фруктовых букетов, корзин с фруктами и различных подарочных наборов) композиция из печальных обмякших дынь и небольшого количества странного винограда, насаженного на деревянную шпажку. Пока мы разговариваем, все эти фрукты начинают подгнивать, а цвет у этого всего, как у побледневшей плоти.

— Ох, эм, какая прекрасная идея, доктор Белл! — говорит Кейси, набитым шоколадной крошкой ртом.

Она вытаскивает огромную зубочистку из фруктовой композиции и едва скрывает своё отвращение.

Я стою в дверном проеме и смотрю, как все сотрудники бегают вокруг шведского стола, наполняя свои тарелки пончиками, пропуская сырые фрукты, которые Лукас приписал мне.

— О, сегодня утром я уже ела фрукты, — объясняет Джина, избегая моего взгляда, когда выскальзывает из кухни.

— Я... вернусь за некоторыми фруктами позже, Дэйзи, — слабо обещает Мэрайя.

Когда наступает очередь Бекки, она громко откашливается, когда проходит мимо фруктовой композиции, едва подавляя рвотный позыв. Она даже никак не оправдывается, прежде чем взять два пончика.

Мы с Лукасом остаёмся одни на кухне и меня трясет от ярости. Я расстроена даже не из-за него, я расстроена из-за себя. Я недооценила его и не позволю этому случиться снова.

Он обходит меня, и тянется к маленькому белому бумажному пакетику, который я раньше не заметила. Это особая доставка и он передает ее мне.

— С баварским кремом.

Я хочу размазать этот крем по его лицу и испачкать его очки.

— Я уже позавтракала.

Мой желудок урчит, считая по-другому, но Лукас не упоминает об этом.

— Хорошо. Я просто оставлю его здесь.

Он держит зрительный контакт, когда убирает пакетик обратно на стол. Глаза светло-карие, цвета грецкого ореха. Это не совпадение, что я всегда ненавидела именно этот орех.

Мое утро проходит в неловких встречах с пациентами и с тайным, злобным поеданием пончика с баварским кремом, который я была вынуждена принять. Лукас проходит мимо моего кабинета и подозрительно смотрит на меня, именно в тот момент, когда я съедаю последний кусочек.

— Батончик гранолы, — говорю я, когда капельки углеводов слетают с моих губ.

— Никто тебя не обвиняет, — отвечает он. — Но, если ты не собираешься есть пончик, который я тебе дал, уверен, доктор М. с удовольствием его съест. Могу я получить его обратно?

— О, мне пришлось выбросить его ‒ пахло так, как будто крем испортился, — бормочу я, дожевывая остатки пончика.

Около обеда доктор Маккормик вызывает нас в свой офис. Полагаю, это потому что он уже принял решение уволить Лукаса.

— Садитесь, мои маленькие рок-звезды, — он указывает на изношенные кожаные кресла, которые стоят перед его столом.

Лукас любезно протягивает руку, указывая, что я могу сесть первой. Я внимательно осматриваюсь, просто на случай, если он планирует выдернуть из-под меня стул. Сомневаюсь, что он опустится так низко перед доктором Маккормиком, но после утреннего фокуса, я уже ничему не удивлюсь.

— Как бы я не ценил маленький банкет этим утром, я не хочу, чтобы вы двое думали, что вам нужно приносить угощения каждый день, чтобы получить моё одобрение, — он похлопывает себя по животу, как будто говорит, что его здоровье не выдержит, если наша игра будет продолжаться в том же духе. — Хотя, если вы действительно хотите быть полезными, мне необходимо заменить масло в моём грузовике, — добавляет он со смехом.

Лукас закатывает рукава своего белого халата, как будто собирается сам открыть капот машины доктора Маккормика.

— Обычное или синтетическое?

«Еще в задницу поцелуй!»

— Я скажу то, что действительно хочу видеть от вас двоих: что бы вы проявили теплоту и уважение к вашим соседям. Видите ли, я горжусь тем, что веду практику, которая взаимодействует с обществом. Слишком часто врачи так увлекаются заработком, что забывают о том, зачем они вообще пошли в медицину: чтобы помогать людям. Скажите, кто-нибудь из вас помнит четвертую строчку Клятвы Гиппократа?

Лукас и я нервно смотрим друг на друга, прежде чем кивнуть.

— Я не ожидал этого от вас, но для меня это имеет особое значение, поэтому я повесил её прямо здесь, — он указывает на рамку, которая весит на стене позади него. — Я буду помнить, что есть искусство и в медицине, и в науке, и что теплота, сочувствие и понимание могут перевесить нож хирурга или лекарство химика, — говорит он.

Я почтительно киваю.

— Это моя любимая часть.

Лукас смотрит в мою сторону, и я чувствую, как он испускает волны презрения на меня.

— Вы, дети, только что окончили ординатуру, и я уверен в том, что вы думаете, что знаете, как быть семейным врачом, но будьте уверены, что вам еще многому нужно научиться. В таком маленьком городке, как этот, на ваших глазах проходят поколения. Из этого скромного офиса я наблюдал, как дети растут и начинают воспитывать своих собственных детей. Я был со стариками, когда они умирали. Я пытаюсь донести до вас то, что вы станете для этих людей больше, чем просто врачами, вы станете частью их семей. Как думаете, справитесь с такой ответственностью?

Во время его речи, я так наклонилась вперед, что чуть не упала со стула, когда кивнула.

— Да, — Лукас и я говорим в унисон.

— Хорошо. Тогда следующие несколько месяцев я буду вас испытывать. Я хочу видеть страсть, когда буду отдавать вам своих самых трудных пациентов. Я хочу видеть от вас внедрения новшеств, видеть, что вы не просто совершаете какие-то телодвижения, как это делают многие врачи в эти дни. Удивите меня! Я хочу, чтобы вы стали лучшими!

Энергия, излучаемая мной и Лукасом, ощутима. Мы Титаны, а доктор Маккормик ‒ Дензел. (прим. переводчика: из фильма «Вспоминая титанов» 2000 года. История чернокожего тренера, которого играет Дензел Вашингтон, и его команды по американскому футболу, которые столкнулись с проблемой расовой дискриминации). Я хочу стучать шлемом об стену раздевалки и кричать «ура».

— Я не подведу вас, сэр, — говорит Лукас и встает.

Я вскакиваю на ноги и подхожу к столу с протянутой рукой.

— Всю мою жизнь я шла к этому моменту.

Доктор Маккормик улыбается каждому из нас и сообщает, что мы можем приступать к дневным встречам. Раньше между нами была напряженность, но доктор Маккормик только что поднял ее до беспрецедентного уровня. Он выстрелил из стартового пистолета, и мы выбегаем из его кабинета, толкая друг друга, проходя по длинному коридору.

— Ты опозоришься, если останешься, — насмехаюсь я.

Мы находимся в нескольких шагах от наших кабинетов, и я собираюсь забежать внутрь, когда он поворачивается и прислоняет меня к стене. Я не съеживаюсь; я прижимаюсь прямо к нему, поднимая голову вверх, чтобы посмотреть в его уродливые глаза, цвета грецкого ореха.

Он протягивает руку и теребит нашивку на моем белом халате.

— Когда через несколько недель ты соберешь свои вещи, я позволю оставить тебе этот халат, чтобы ты могла вспоминать о том, что могло бы случиться.

Думаю, он чувствует, как мое сердце бешено колотится. Я в ярости. Но у меня нет достаточно хорошего ответа, поэтому я иду в наступление.

— Ты слышал его? Он не ищет приятеля по гольфу, он ищет теплоту, — я прикасаюсь к его лицу бархатной тыльной стороной ладони. — А что может быть теплее, чем женское прикосновение?

Помимо подергивания щекой, он равнодушен.

— Это действительно была твоя любимая часть клятвы?

— Если это любимая часть доктора Маккормика, то и моя тоже, — говорю я с невинной улыбкой.

Он прищуривает глаза.

— Не знал, что ты теперь марионетка. Если я ткну в тебя пальцем, ты выполнишь мою просьбу?

Мэрайя вежливо кашляет в конце коридора, и мы внезапно осознаем, что уже не одни.

— Простите, что прерываю, сэр... мэм, доктор Белл, но Миссис Харрис ждёт вас в третьей палате.

Я улыбаюсь и прохожу под рукой Лукаса, как будто на этом мы закончили, но мы далеки от этого. Я прохожу мимо Мэрайи, благодарю её за карту и ухожу от перестрелки, прежде чем шальной выстрел поймает меня на выходе. Как только я поворачиваю за угол, моя уверенная улыбка спадает.

Пришло время начать этап №3: «Вытеснение Лукаса».

В шесть вечера я встаю из-за стола и начинаю собираться домой. Оставшиеся к тому времени пончики быстро расхватывают, и Джина вручает мне фруктовую композицию, от которой с большим успехом, будь мы в мультфильме, могли исходить видимые волны вони.

— Вы можете забрать это домой? Она привлекает мух.

Я натягиваю улыбку и киваю, двигаясь к входной двери с фруктовой катастрофой в руках. Я припарковала свой велосипед у «Кофейни Гамильтона», и он все еще там, а его веселая, зеленая окраска как будто насмехается надо мной.

— Отличная работа, доктор Тэтчер! — говорит Джина позади меня.

— Превосходный первый день! — присоединяется Кейси.

На прощание они похлопывают его по спине, и если я сейчас повернусь, то меня стошнит.

Я выхожу через парадную дверь клиники, и Лукас следует за мной. На секунду мне кажется, что он что-то замышляет, но потом я вспоминаю, что он живет через дорогу. Как удобно.

Я ускоряю шаг, чтобы увеличить расстояние между нами. Улица с двусторонним движением узкая, а мой велосипед так близко ‒ я чувствую вкус свободы.

Я схожу с тротуара и слышу, как визжат покрышки. Раздаётся оглушительный гудок, и Лукас Тэтчер хватает меня за локоть и дергает назад, спасая от столкновения с передним бампером грузовика, мчащегося по улице.

— Осторожно! — кричит из окна водитель.

Я качаю головой и быстро моргаю.

Мое сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Дыхание короткое и учащенное. Я смутно замечаю, что дрожу от шока.

— Не делай всё слишком легким для меня, — дразнит Лукас.

Его рука все еще сжимает меня, и в течение длинной секунды, я закрываю глаза и стою там, позволяя ему держать меня. Вторая секунда проходит быстро, и мой шок заменяется яростью, направленной на себя. Как я могла быть такой глупой, что даже не посмотрела по сторонам, прежде чем перейти улицу?

Я вырываюсь из его рук.

— Вероятно, это не первый раз, когда кто-то прыгнул под колёса после того, как провел с тобой весь день.

Это хорошее возвращение, но я все еще не могу поверить, что он только что спас меня. Это так волнительно.

Убедившись, что дорога пуста, я бегу через улицу и убираю свою сумку и фрукты в корзинку моего велосипеда. Кипя от злости, я надеваю шлем и вытаскиваю свой велосипед из стойки немного агрессивнее, чем планировала. Вечернее солнце начинает низко опускаться над горизонтом, и к тому моменту, когда я еду на запад в сторону дома, я почти ничего не вижу, ослепленная солнцем. Так или иначе, но Лукас тоже в этом виноват.

Через полмили у меня учащается сердцебиение, и его слова проносятся эхом в моей голове.

«Ты ничуть не изменилась, Дэйзи…»

«Эти фрукты от Дэйзи…»

«Я не знал, что ты теперь марионетка…»

Я начинаю вымещать свою злость на велосипеде, давя на педали с такой силой, как если бы вместо них были нежные части тела Лукаса.

Когда я подъезжаю к последнему повороту на Магнолия-авеню, приведенный в действие моим гневом велосипед набирает впечатляющую скорость. Я наклоняюсь в сторону поворота, чтобы компенсировать центробежную силу, и мои изношенные шины вдавливаются в тротуар.

Но ненадолго.

Я наезжаю прямо на лужу разлитого машинного масла ‒ подарок окружающей среде от одного из старых дырявых фермерских грузовиков Гамильтона. Заднее колесо велосипеда теряет сцепление с дорогой, а руль начинает раскачиваться в тщетных попытках выровнять идущий ко дну корабль. Время как будто замедляется, и мой велосипед летит по направлению, перпендикулярному движению, заваливается набок и загружает меня, как циркового артиста в пушку. И как раз перед моим столкновением с землёй, время ускоряется.

Мой мозг начинает действовать, вынуждая мою левую руку принять на себя всю тяжесть падения. Героически, рука выскакивает в последнюю секунду, как будто хочет пообщаться с дорогой. К сожалению, дорога может многое сказать. Я слышу тошнотворный треск чуть громче, чем остальной шум аварии, а затем над сценой оседает резкая тишина.

— Милый гипс, — говорит Лукас на следующее утро.

— Не разговаривай со мной.

— Они позволили тебе самой выбрать цвет?

Он кислотно-зелёный, мой любимый цвет.

— Нет, — лгу я. — Они сами такой выбрали.

— Доброе утро, — говорит Джина с улыбкой, пытаясь скрыть, как она пялится на Лукаса. У неё плохо получается.

На нём надета светло-голубая рубашка, которая идеально сочетается с его загорелой кожей, и, судя по всему, Джина сейчас как раз думает об этом.

В течение последних нескольких минут Лукас и я стояли на маленькой кухне, ожидая пока сварится кофе. Клянусь, он просачивается еще медленнее, чем обычно.

— О нет! Доктор Белл, что случилось?

Наконец она отвела взгляд от Лукаса и заметила в комнате кислотно-зеленого слона.

— Вчера я попала в аварию на своём велосипеде, — я пожимаю плечами, поднимая сломанное запястье. — Земля появилась из ниоткуда.

Кроме того, у меня ещё несколько ушибов на ребрах и приличная рана на лбу, которая в настоящее время заклеена соответствующим кислотно-зеленым пластырем. Как только я покину кухню, поменяю его на скучный бежевый, чтобы сбить Лукаса со следа.

Доктор Маккормик подходит к Джине и качает головой.

— Жаль слышать об аварии, Дэйзи. Твоя мама звонила мне и сказала, что вы провели в больнице почти весь вечер.

Я стону про себя. Конечно, моя мама подумала, что было бы уместно связаться с моим боссом. В ее глазах я двадцати восьмилетний ребенок.

— Ничего страшного. Перелом дистального отдела лучевой кости, быстрое восстановление, гипс в течение шести недель.

Он торжественно кивает.

— Боюсь, всё равно вам придется вместе принимать пациентов, пока ты не поправишься.

Я оборачиваюсь, чтобы проверить, находится ли в этой крошечной кухне, кто-нибудь ещё, кроме Лукаса.

— Что?! — восклицаем мы, одинаково возмущенные этой идеей.

— Доктор Маккормик, — я стараюсь быстро реабилитироваться. — Уверяю вас, мне не нужна его помощь в наблюдении за пациентами. Я вполне способна одна справится с работой.

Чтобы доказать свою точку зрения, я достаю карту пациента, которую принесла на кухню и кладу ее под руку. Между зубами я помещаю батончик гранолы, а затем свободной рукой тянусь за пустой кружкой.

— Вуаля.

В этот момент батончик выскальзывает изо рта и приземляется со шлепком прямо на коричневые кожаные мокасины доктора Маккормика.

Он качает головой, разворачиваясь, и совсем не выглядит изумлённым, каким должен быть.

— Диана ждет вас в четвертой палате, — говорит Мэрайя. — Не торопитесь. Я уже уложила её на кушетку и надела халат.

Лукас и я смотрим друг на друга, а затем вместе выходим из кухни.

— Послушай, безопасность при езде на велосипеде это не то, что можно игнорировать, — говорит он, указывая на мой гипс. — Я думаю, что мои родители еще хранят старые тренировочные колеса Мэделин в гараже. Буду счастлив установить их для тебя.

Я закатываю глаза и позволяю его словам оттолкнуться от моего силового поля, предназначенного не пропускать всякое дерьмо. Когда все это закончится, мне будет вдвойне приятно осознавать, что я победила его с одной функционирующей рукой.

— Не могу поверить, что мы должны осматривать пациентов вместе, как будто мы стажеры первого курса.

Я толкаю его локтем, чтобы он убрался с дороги, и я смогла первая взять карту Дианы.

— Ох, да ладно. Ты не понимаешь, как тебе повезло пойти со мной в смотровую.

Он почти улыбается, но скрывает это громким кашлем. Мое сердце подскакивает, и я начинаю перекрывать его кашель своим. И вот мы, два ненормальных доктора, стоящих в коридоре и находящихся в нескольких шагах от того, чтобы быть запертыми по разным мягким комнатам психбольницы.

— Итак, как мы будем делать это? — говорит он, меняя тему.

— Давай поочередно брать инициативу, — предлагаю я дипломатически. — Я буду первая.

— Конечно.

Вчера, пока я была в приемном покое больницы, у меня было достаточно времени, чтобы хорошенько обдумать свой трёхэтапный план. Доктор Маккормик уже установил критерии, которые он ищет: взаимодействие с обществом и удовлетворенность пациентов. Последнее произойдет само собой: после моей работы в клинике в течение нескольких недель, и основательно поселится в сердцах моих пациентов. Первый критерий требует некоторой изобретательности и у меня уже есть блестящая идея.

Каждый год, в день города, старшая школа Гамильтона устраивает ярмарку, что дает повод детям всех возрастов есть сладкую вату, пока их не стошнит. Родительский комитет приглашает компании брать в аренду торговые палатки, и я планирую забронировать одну для семейной клиники доктора Маккормика. Взаимодействие с обществом – есть.

— Доктор Белл, вы уже закончили просматривать карту? Я никогда не видел такой врачебной преданности делу в отношении насморка, — говорит Лукас, отвлекая меня от мыслей.

Я закрываю карту Дианы и открываю дверь.

— Мисс Пекос, как вы себя чувствуете сегодня?

— Ужасно, — отвечает она с преувеличенным техасским акцентом.

— Что вас беспокоит?

— Заложенный нос, слезящиеся глаза. У меня ужасная головная боль, которая проходит только тогда, когда я сплю. И так уже третий день.

Я проверяю, нет ли у неё температуры.

— Мисс Пекос, похоже на простуду. Мы возьмём несколько анализов для подтверждения. Возможно, вам придется просто позволить ей пройти самой…

— Нет! Так не пойдёт! — она разводит руки. — Видите ли, есть один парень. Сегодня вечером у нас должно быть третье свидание.

— Ну, если вы беспокоитесь, что это может быть заразно, вы всегда можете отменить…

— Нет, вы не понимаете. Это самый сексуальный парень, с которым я встречалась, и мне кажется, что сегодня вечером он хочет поднять отношения на новый уровень.

— Мне очень жаль, не знаю…

— Я не могу делать... это... с насморком и опухшими глазами! — она выглядит безумной.

— Ну, если он хороший парень, — говорит Лукас. — Он поймет, у вас же простуда.

Она смотрит на нас двоих так, как будто мы два идиота.

— Нет! Разве ни один из вас не был с кем-то, кто вас так сильно привлекает, что вы с трудом можете это вынести?

Я сглатываю.

— Будто вы даже не можете находиться с ним в одной комнате. Ваши руки потеют, сердцебиение учащается и… — мы с Лукасом встречаемся глазами, а затем сразу отводим взгляд. — И я просто хочу, чтобы все было идеально. Вы должны мне помочь.

Я подталкиваю Лукаса поближе.

— Понимаю. Не волнуйтесь, мисс Пекос, мы сделаем все возможное, чтобы вам помочь. Мой помощник возьмет мазок с вашего горла, чтобы исключить бактериальную инфекцию.

Лукас раздраженно оглядывает меня, но все равно тянется за длинной ватной палочкой.

Как только он берёт мазок с ее горла, сразу передаёт образец Мэрайе в лабораторию.

— Как давно вас беспокоят глаза? — спрашивает Лукас. — Были ли они раздражены до того, как вы заболели?

Я протягиваю руку, чтобы отгородить его от мисс Пекос.

— Прошу прощения за эти двадцать вопросов: он сегодня в роли моей тени, все еще учится взаимодействовать с пациентами. Сядьте прямо передо мной, давайте послушаем ваше дыхание.

Я обхожу смотровой стол и встаю в позицию только для того, чтобы понять, что это почти невозможно. Я пытаюсь одной рукой надеть стетоскоп и вижу, как ко мне приближается Лукас.

— Мне не нужна твоя помощь, — бормочу я.

Он наклоняет голову и смотрит, как я борюсь.

Через десять секунд стетоскоп оказывается на мне.

— Итак, все хорошо. Сделайте глубокий вдох.

Я прижимаю свою здоровую руку к её спине и пытаюсь переместить диафрагму стетоскопа своей сломанной рукой. Мои попытки тщетны.

Лукас теряет терпение и приближается, чтобы заменить меня. Я не двигаюсь с места, слишком много поваров для одной маленькой кухни.

— Если вы отойдете в сторону, доктор Белл, я смогу послушать легкие нашего пациента и исключить проблемы с дыханием.

— У меня всё под контролем.

Он протягивает руку, хватает меня за бицепс и с лёгкостью сдвигает с места, как будто я наполнена одним лишь воздухом.

Я возвращаюсь обратно. Он не выгонит меня из этого кабинета. Мисс Пекос начинает неловко ёрзать на месте.

— Доктор Белл, не могли бы вы на минутку выйти со мной в коридор? — говорит Лукас размеренным голосом. — Думаю, у Мэрайи готовы результаты анализов.

Не дожидаясь моего ответа, он подходит к двери и держит ее открытой, как родитель, который поймал ребёнка за нарушением комендантского часа. Я мягко улыбаюсь мисс Пекос и в отчаянии ухожу.

Когда мы выходим в коридор, он поворачивается ко мне.

— В чём твой план, Дейзи? Мы не можем следующие шесть недель танцевать этот танец с каждым пациентом.

— Ты абсолютно прав. Вот мой план: ты увольняешься, а я продолжаю жить, счастливее, чем когда-либо.

— У тебя одна рука…

— Лукас, ты, как никто другой, должен знать, как много можно сделать одной рукой.

Я опускаю глаза на его брюки не потому что меня волнует, что находится под ними, а для того, чтобы донести до него двусмысленность моих слов через его толстую черепушку.

Он подходит ближе, продолжая мою шутку.

— Ты говоришь так, будто знаешь по опыту.

На нём хитрая улыбка и это не та улыбка, которая была у него в подростковом возрасте. От той было легко уклониться. Эта небольшая ухмылка носит в себе темные обещания, и вдруг я понимаю, что теперь Лукас ‒ человек, который наслаждается тем, как он может легко нарушить моё пространство и залезть мне в голову. Я пытаюсь смотреть мимо него, но мне мешают его слишком широкие плечи, и он ждет ответа, поэтому я открываю рот и говорю:

— Эм... мисс Пени… эм, я имею в виду, мисс Пекос, ждёт нас.

Я прочищаю горло и смотрю в коридор, молясь, чтобы Мэрайя появилась из-за угла. «СКОЛЬКО ВРЕМЕНИ НУЖНО, ЧТОБЫ СДЕЛАТЬ ЭТОТ ЧЁРТОВ АНАЛИЗ?» Её до сих пор нет, я стою одна с Лукасом и здесь становится жарче, чем в аду. Я берусь за лацканы халата и обмахиваюсь ими, обдувая свою блузку.

— Думаю, мы должны... быть врачами ‒ перестань так на меня смотреть. Просто отвернись, пока мы ждем Мэрайю.

— Ты покраснела, — говорит он, выглядя довольным.

С меня хватит, я поворачиваюсь и отправляюсь найти Мэрайю и этот Богом забытый анализ.

Я нахожу её в лаборатории, увидев меня, она наклоняет голову, а её глаза настороженно оценивают меня.

— Все в порядке, доктор Белл?

— Да.

— Вы выглядите очень возбужденной.

— Сколько градусов показывает термостат?

— 62.

— Это по Фаренгейту?

— Хотите присесть? Почему вы себя так обмахиваете?

Она обращается со мной так же, как я обращалась с пациентами во время психологической практики, и, к сожалению, она умна, чтобы дать мне широкую оценку.

Это второй день и Лукас уже начинает нервировать меня.

После самого длинного рабочего дня в моей жизни, я стою на обочине и жду, пока меня заберет мама, как будто я снова вернулась в третий класс.

— Ехууу, вызываю доктора Белл!

БИИИП! БИИИИИП!

Моя мама сворачивает прям передо мной и ведёт себя так, как будто она мама какого-нибудь футболиста, и снимается в спортивной рекламе. Следующие шесть недель она будет моим водителем. Мой гипс препятствовал не только возможности самостоятельно обследовать пациентов, но и принудил к автомобильной зависимости от моей громкой матери. Я не смогу управлять велосипедом одной рукой.

— О, это так весело! Так же, как когда я забирала тебя рано из школы, когда ты писалась в штаны или плакала после посещения зоопарка на экскурсии. Ты хотела освободить всех этих животных, — ее глаза сверкают. — Мой маленький активист.

Я закрываю глаза и проскальзываю на пассажирское сиденье.

— Мам, — шиплю я. — Пожалуйста. Тебя могут услышать. Прекрати себя так вести. Кому ты машешь?

— Посмотрите-ка, кто это! — она опускает стекло и кричит. — Лукас! Ой, извините! Точнее сказать, доктор Тэтчер!

Можно не поворачиваться, чтобы убедиться в том, что она машет Лукасу, показывая, подойти ближе к машине.

— Доктор Лукас Тэтчер! — кричит она, а потом говорит мне: — Он превратился в такого красавца.

Я не буду сидеть сложа руки, пока она одаривает его комплиментами.

Полминуты мы боремся за контроль над кнопкой регулировки моего стекла. Вверх-вниз, вверх-вниз. Я фокусирую все мышцы своего тела на крошечной кнопке, но она использует свой самый мощный инструмент: детский замок. Она ловко им управляется, и моё стекло с лёгкостью опускается вниз.

— Добрый вечер, миссис Белл, — говорит Лукас где-то справа от меня. Я смотрю с застывшим взглядом на лобовое стекло. — На секунду мне показалось, что Дэйзи забирает одна из подруг. У вас что, новая стрижка?

Моя мама хихикает и трогает кончики волос.

— О, перестань. Ничего особенного. Просто слегка освежила причёску.

— Мам, нам лучше поторопиться. Движение становится плотным, — говорю я, указывая на лобовое стекло.

— Ерунда! В нашем расписании нет ничего, кроме поедания остатков вчерашнего ужина и просмотра «Театра шедевров», и я так давно не видела Лукаса. Последний раз на прошлый День Благодарения, да?

В прошлом году, на День Благодарения, я была в Северной Каролине, и моя мама впоследствии порадовала меня рассказами о том, как Тэтчеры пригласили ее в свой дом на ужин в честь праздника. Она и Лукас якобы часами играли в веселые игры.

Лукас наклоняется и упирается локтями в открытое окно.

— Вы ‒ чемпион «Ассоциации». Ваши еженедельные занятия живописью действительно окупились, Миссис Белл.

— О, ты же знаешь, я хожу туда только из-за вина.

Моя мама флиртует. Я поворачиваюсь спиной к Лукасу и смотрю на центральную консоль.

— Мама, я устала и проголодалась.

— Может быть, теперь, когда вся банда вернулась в город, мы сможем собрать всех вместе и устроить вечер игр?

Она прижимает меня к сиденью рукой. Её способность игнорировать меня сбивает с толку. Удивительно, почему я в детстве была всегда накормленной.

Я обдумываю, возможно ли опуститься вниз и надавить на педаль газа моей забинтованной рукой. Правда, впереди нас дети переходят улицу, но это того стоит. У нее безаварийный водительский стаж и нет судимостей ‒ с правильным судьей и хорошим поведением она выйдет из тюрьмы в кратчайшие сроки.

— Серьезно, мам. Я чувствую слабость, — мой голос звучит вяло и слабо.

— В моей сумочке есть пол батончика гранолы «Fiber One». Слушай, Лукас, скажи маме, что я позвоню ей на этой неделе, и мы обо всём договоримся.

— Да, мэм, — соглашается он.

«Кого он обманывает?»

— Увидимся утром, Дэйзи, — говорит он, прежде чем постучать по капоту и обойти машину спереди.

Пешеходы на тротуаре вытягивают шеи, чтобы посмотреть на него, как будто он что-то особенное.

Я закатываю глаза.

— Тяжелый день?

— Очень. Знаешь, я не понимаю, почему ты до сих пор с ним разговариваешь. Ты должна быть на моей стороне. Ты моя мама.

— Я была бы на твоей стороне, если бы ты была права, но в данном случае вы оба не правы. Вы двое взяли мелкую детскую горочку и переименовали ее в гору.

— Ты ничего не понимаешь. Лукас для меня, как Ванда Уэйд для тебя. Помнишь, когда она подкупила судей своими помидорами и вытеснила тебя с конкурса за лучший сад Гамильтона в 2013 году?

— Это совсем не так, как у вас с Лукасом: Ванда Уэйд просто лживая сука. А Лукас такой замечательный!

В этом диалоге нет ничего нового. У нас с Лукасом есть по две личности: одна на время, когда мы наедине и одна на время, когда мы на публике. Вот почему никто никогда по-настоящему не понимает, что мы представляем друг для друга. Я бесчисленное количество раз пыталась указать матери на ее ошибки, когда дело касалось Лукаса, но он много лет назад промыл ей мозги. Я была одинока в своей ненависти к королю выпускного бала школы Гамильтона, и это было особенно утомительно, потому что коронованы мы были вместе. Все в нашем классе, по-видимому, подумали, что было бы весело посмотреть, как мы двое будем медленно танцевать под неоновыми огнями, установленными в спортивном зале.

Я до сих пор помню эти ошеломленные лица, которые наблюдали, как двое смертельных врагов Гамильтона прижаты друг к другу на танцполе. Я помню, как тряслись его руки: он был так взбешен, что избиратели вынудили нас на это. Я чувствовала его пульс через ладонь.

— Твоя мама завязывала тебе галстук или он на липучках? — насмехалась я.

— Просто заткнись и кружись, — ответил он, вертя меня, как глупую балерину.

— Если ты планируешь бросить меня во время кружения, я потащу тебя за собой.

На половине песни я заметила, как он смотрит на меня, его глаза сосредоточены, а выражение лица замучено.

— Перестань смотреть на меня так, как будто я каким-то образом подмешала голоса. Поверь мне, ты ‒ последний человек, с которым я хочу танцевать, — сказала я в ответ на его странный взгляд.

Он покачал головой и отпустил меня, достигнув своего предела.

Толпа вокруг нас зашумела.

— Одна минута пятнадцать секунд! — кто-то прокричал, размахивая часами в воздухе. — Кто поспорил, что они не продержаться больше, чем полторы минуты?! Заберите свои деньги возле чаши пунша!

— Дэйзи, — моя мама вытаскивает меня из далекой памяти, когда мы подъезжаем к дому, — у тебя такое же выражение лица, как и в старших классах. Ты все еще думаешь о Лукасе?

Я закрываю глаза.

— Не по своей воле.

На следующий день мне просто необходимо было выйти из дома, поэтому я вызвалась в продуктовый магазин. Конечно, управлять автомобилем моей неуклюжей загипсованной рукой не так уж и легко, но мне удалось найти просторное место на задней части парковки. Я устала после работы и вечером могла бы расслабиться дома, но моя мама слишком опекает меня, особенно теперь, когда считает меня беспомощной. По сравнению с её чрезмерной заботой, вызывающей клаустрофобию, прогулка по продуктовому магазину под хрипящие звуки песни «Uptown Girl» Билли Джоэла, может сойти за спа-день.

Вскоре я осознаю, как была не права. Раньше, по возвращению в Северную Каролину, я спокойно могла выйти из дома, не боясь столкнуться с одним знакомым мне человеком. Здесь, в Гамильтоне, все как раз наоборот. Я закрываю глаза и пытаюсь представить, как я сейчас выгляжу. После работы я приняла душ, надела штаны для йоги и футболку. Мои волосы все еще влажные, а лицо без макияжа. «Не лучший твой вид, Дэйз».

По дороге к раздвижным стеклянным дверям меня останавливают не менее пяти человек, как будто это организовано каким-то жестоким Богом. В основном люди просто здороваются или интересуются, как дела у моей мамы. Но, когда соседка просит посмотреть на родинку на верхней части её бедра, я останавливаю этот поток людей.

Оказавшись внутри, я чувствую себя в безопасности, но на всякий случай выхватываю со стойки журнал «People» для маскировки. Я многофункциональна: пока упаковываю кабачки, читаю интервью о Бене Аффлеке ‒ и тут, на противоположной стороне овощной секции, вижу Лукаса. Он тоже переоделся после работы. На нем спортивная одежда и бейсболка. Он снял очки, а его футболка выглядит влажной, как будто он только что из спортзала.

Он поднимает глаза и видит, что я смотрю на него. Я тут же прикрываю лицо журналом.

«Уходи. Уходи. Уходи».

Я повторяю эти слова себе под нос, в надежде, что он исчезнет, как Битлджус. На всякий случай, если мое волшебное заклинание не сработает, я поворачиваюсь к нему спиной и запихиваю кабачки в свою тележку так, как будто по каналу CNN только что объявили о нехватке кабачков во всем мире.

Могу только представить его ехидное замечание: «Большая поклонница кабачков?»

Я стою там, дрожу и думаю, сколько времени ему потребуется, чтобы прийти сюда и затеять драку? Но через пару минут я оглядываюсь и понимаю, что его там нет. Он решил не подходить.

«Ха».

Я расправляю плечи и, проходя через продуктовые отделы, чувствую, как меня охватывает страх. Внезапно высокие проходы кажутся стенами лабиринта, а минотавр Лукас прячется где-то внутри. Я решаю пропустить половину магазина и направляюсь к дальнему отделу с мясными и молочными продуктами, надеясь заметить Лукаса прежде, чем он увидит меня.

«Фух». Он на два шага впереди, выбирает курицу. Я знаю, что он видит меня краем глаза, но не поворачивается. Он берёт упаковку низкокалорийных куриных грудок, которые, я уверена, после употребления, каким-то образом превратятся в еще один ряд кубиков на его прессе. Он продолжает идти в нескольких метрах от меня. Это пытка. Кажется, что меня больше не интересует соус для спагетти, когда я знаю, что Лукас находится на другом конце прохода и выбирает между двумя брендами макарон.

«Неужели он меня не видит? В какую игру он играет?»

Я намеренно подольше задерживаюсь перед стойкой с чипсами, спойлер: Бен Аффлек, вероятно, собирается вернуться к Дженнифер Гарнер. Я надеюсь навсегда потерять Лукаса из вида, но это бесполезно. Мы снова встречаемся в секции замороженных продуктов. Проходя мимо него, я готовлюсь услышать какую-нибудь подколку, но ничего не происходит. Он проносится мимо меня, как будто мы незнакомы. Я останавливаюсь и оборачиваюсь. Он выбирает мороженое. Теперь я знаю, что он притворяется: он в слишком хорошей форме, чтобы есть сладкое. В его спортивной одежде я вижу каждый дюйм его широкой груди и подтянутых ног.

Прежде чем понимаю, что делаю, я толкаю свою тележку прямо к нему. Однако из-за гипса, у меня не получается проконтролировать ее траекторию движения, поэтому в итоге, я тараню его тележку своей. Это было не преднамеренное применение силы, но мне нравится тон разговора, который он задает.

— Привет, Дэйзи, — говорит Лукас.

Он ухмыляется, но его взгляд прикован к мороженому.

Я наклоняюсь вперед, стараясь встретиться с ним глазами.

— Довольно, Лукас. Я знаю, ты видел, как я ходила по магазину.

Он наклоняет голову к витрине с мороженым:

— «Роки роуд» или «Мятный шоколад»?

Это должно быть какая-то игра, но как само провозглашенный знаток мороженого, я не могу не ответить.

— Ты что, издеваешься? «Роки роуд» ужасное. Кто любит в мороженом орехи?

Он протягивает руку, хватает «Роки роуд», кладёт в тележку и поворачивается ко мне спиной. К тому времени, когда до меня доходит, что меня только что отшили, он уже проходит мимо отдела с замороженной пиццей.

Несмотря ни на что, я тянусь за мятным мороженым с шоколадной крошкой.

У прилавка с молоком я его догоняю. Он выбирает 2% так же, как и я. Лукас достаёт пакет и держит его для того, чтобы я смогла его осмотреть. Я киваю, и он убирает его в мою тележку.

— Спасибо.

Когда он тянется за йогуртом, его взгляд падает на мои покупки.

— Ты ещё кому-нибудь оставила кабачки?

— Ха! Я знала, что ты что-нибудь скажешь по этому поводу!

Я выгляжу очень довольной, как будто я детектив, и преступник только что признал свою вину.

— Мне просто интересно, что ты или хоть кто-нибудь смогли бы приготовить из такого количества? Они занимают четверть твоей тележки.

Я не думала так далеко вперед.

— Хлеб, — гордо заявляю я, как ребёнок, знающий двенадцать слов.

— Хлеб из кабачков?

Похоже, он не верит, что это возможно. Но каким-то чудом, так и есть.

— Это очень вкусно. Как банановый хлеб, но лучше.

Он кивает.

— Я поверю тебе на слово. Йогурт?

— Греческий.

— Тоже. Вот, попробуй с клубникой на дне. Мой любимый.

Я не возражаю, потому что это тоже мой любимый. С полки свисает несколько купонов на скидку в один доллар, и я хватаю их все для себя, пытаясь вывести его из этого странного спокойствия. К сожалению, он только улыбается и направляется вперед.

— Ты закончила с покупками? — спрашивает он.

Я киваю.

Мы, молча, идем к кассам. Перед нами никого нет, поэтому мы заканчиваем одновременно. Увидев мой гипс, молодой парень ‒ упаковщик предлагает помочь загрузить продукты в мою машину, но я отказываюсь. Это скользкая дорожка на пути к превращению в пожилую леди, и я не сделаю свой первый шаг в двадцать восемь лет.

От Лукаса не так легко отмахнуться.

— Тебе понадобится час, чтобы загрузить все эти сумки одной рукой.

Как будто мы снова вернулись на работу, где я получаю снисхождение от своего врага. Может, у меня и нет выбора, чтобы отказаться от его помощи с девяти утра до пяти вечера, но сейчас я могу это сделать.

— Я в порядке. Правда.

— Хорошо, тогда ты не будешь возражать, если я помогу.

Мои самые драматичные клетки мозга посылают сигнал, что он просто хочет остаться со мной наедине на задней части парковки, чтобы запихнуть меня в багажник, и никто бы этого не заметил. На самом деле, он быстро загружает сумки в мамину машину, а затем отступает назад, поднимая руки в воздух в знак капитуляции.

— Это было не так уж и плохо, правда?

Боже, он такой милый в тусклом свете фонарей и почти ребяческий в этой бейсболке.

— Это была пытка, — задумавшись, говорю я.

Он качает головой и, улыбаясь, опускает взгляд на тротуар в нескольких футах от меня. Как будто ему нравится моя дерзость. Я думаю, что да. После стольких лет он, так же, как и я, должен наслаждаться нашей борьбой. Любой другой уже давно бы это прекратил.

Он начинает отступать к месту, где оставил свою тележку.

— К твоему сведению, это ты подошла ко мне.

— Что?

— Я знаю, что большинство женщин не любят натыкаться на знакомых, когда на них надеты тренировочные штаны. Я пытался быть вежливым: притвориться, что не вижу тебя.

— Я думала, ты пытаешься вывести меня из себя.

Он смеется и оборачивается, бросая последние слова через плечо.

— Ага, мне кажется, это уже не имеет значения. Думаю, ты выглядишь довольно мило.

Он имеет в виду, в леггинсах и без макияжа? Я действительно ошарашена, даже мои драматичные клетки мозга думают, что он звучит искренне. Я смотрю ему вслед, пытаясь понять, что же произошло за последние пол часа. И только по дороге домой я замечаю себя в зеркале заднего вида и кричу. «Нет. Нет. Господи, нет». Я забыла, что надела дурацкие патчи под глаза. Мама хотела, чтобы я их опробовала. Они уже час были приклеены к моим щекам. Я выгляжу совершенно безумно, как переувлажненный енот.

Вот почему Лукас делал вид, что не замечает меня. Он пытался спасти меня от позора.

Мама уверяет, что все не так плохо, как кажется.

— Зато твоя кожа выглядит действительно здорово.

Я издаю стон и запихиваю пакет молока в холодильник.

— И еще, Дэйзи... что, черт возьми, мы будем делать со всеми этими кабачками?

Многие задавались вопросом, была ли моя дружба с Мэделин тщательно продуманной стратегией, словно для меня она была только глазами и ушами в тылу врага. Хотя, иногда, я испытывала искушение использовать её в качестве шпиона, но моя любовь к Мэделин не была связана с желанием заполучить информацию о её брате. Прожив почти двадцать лет с ней по соседству, она стала для меня младшей сестрой, которой у меня никогда не было.

Мэделин ‒ это полная противоположность Лукаса: она дружелюбная, порядочная и гуманная. Она на два года младше нас, но во время учебы в школе, я часто это забывала. Она была умна не по годам, и, хотя я много раз пыталась настроить ее против брата, Мэделин никогда не выбирала чью-либо сторону. «Он очень добр ко мне», — сказала она, когда я попросила помочь мне купить куклу Вуду. «Не будь так строга с ним», — настаивала она после того, как я придумала дьявольский план по его депортации.

После переезда из Гамильтона в колледж, я взвесила все «за» и «против» продолжения моей дружбы с Мэделин. Она, бесспорно, была моим самым близким другом, но также оставалась последней связью с Лукасом, но это я отказывалась использовать против неё.

В колледже я смогла заблокировать Лукаса во всех социальных сетях и удалить его номер телефона. Но так как я хотела сохранить отношения с Мэделин, мне приходилось терпеливо выслушивать случайные упоминания о нём. А когда я начала наслаждаться возможностью следить за ним издалека, эти упоминания превратились в регулярные обсуждения: все сочные сплетни без каких-либо личных инвестиций.

— Он кого-то встретил, — сказала она во время одного из наших разговоров по скайпу, на втором курсе медицинской школы.

— Еще одного дьявола?

— Думаю, она ему действительно нравится.

— Остерегайся шрама от лоботомии или дьявольской метки. Она может быть спрятана под волосами.

— Он приедет с ней на Рождество, чтобы познакомить с нашими родителями.

— Поднеси к ней зеркало и посмотри, есть ли у неё отражение.

Месяц спустя Мэделин сообщила мне, что Лукас расстался со своей девушкой незадолго до праздников. Внезапно мне стало жаль бедную девушку. Она не могла знать, каким бессердечным монстром он был. Его имя действительно должно быть занесено в правительственный список.

С годами это стало своего рода игрой. Когда Мэделин говорила о Лукасе, я вела себя скучно и бескорыстно, но не настолько, чтобы она перестала это делать. Я никогда, ни при каких обстоятельствах, не смогла бы начать этот разговор первой. К счастью, на протяжении многих лет, я стала очень хороша в этой игре правдоподобного отрицания.

— Моя мама хочет устроить вечер игр, — говорю я, отламывая ложкой еще один кусочек брауни.

— О, забавно! — соглашается Мэделин, сидя на противоположной стороне кабинки.

Мы заканчиваем ужинать. И с тех пор, как моя мама предложила Лукасу провести вечер игр, прошло два дня.

— Да, лично я предпочла бы вылечить зуб или, может, сделать спинномозговую пункцию. Но она серьёзно настроена на эту идею, поэтому я просто хотела посчитать количество гостей. Так что... буду я, ты, моя мама, твои родители и Лукас. Получается шесть, верно? Если только ты или Лукас не хотите пригласить ещё кого-нибудь? Мне просто нужно знать, сколько дополнительных стульев вытаскивать из гаража, и я собиралась сделать дюжину кексов, то есть по два на каждого, если только…

— Ты хочешь знать, встречается ли он с кем-нибудь, не так ли? — она звучит не слишком обвинительно, просто как будто констатирует факт.

Вдруг я понимаю, что не так хороша в этой игре, как думала.

— Нет, просто эти стулья очень тяжелые…

— Дэйзи, я знаю тебя лучше всех. И понимаю странные трения, которые у тебя с моим братом, так что не нужно беспокоиться о моих суждениях.

— Трения подразумевают контакт. А у нас магнитное отталкивание.

— Ну, как бы ты это не называла, тебе не о чем беспокоиться. Он ни с кем не встречается со второго года ординатуры, и он определенно ни с кем не спит с тех пор, как вернулся домой.

Я отламываю еще кусочек брауни.

— Ты улыбаешься, — обвиняет она

— Я не из тех людей, которые радуются чужому горю, но мне нравится мысль грустного и одинокого Лукаса.

— Наслаждайся, пока можешь. Теперь, когда ходят слухи, что он вернулся, я получаю подозрительное количество звонков от старых друзей и знакомых. Они делают вид, что хотят просто поболтать, но каждый разговор приводит к Лукасу и его семейному положению, — она театрально прищуривает глаза. — Не так уж и отличается от твоего вопроса…

— Не сравнивай меня с этими стервятниками. Я просто хочу узнать, какое количество шарад готовить.

— Угу. Ты жалкая. Можно мне этот кусочек?

— Он последний.

— Как насчет того, чтобы отдать его мне, а я не скажу брату, что ты о нем спрашивала?

Я протягиваю ей ложку.

— Ты дьявол.

Она улыбается.

— Меня устраивает шантаж. Вы двое не единственные, кто за эти годы научился нескольким трюкам.

Мы доедаем десерт и обсуждаем, могут ли пострадать наши желудки от второго раунда.

— Не рассчитывай на меня, — говорю я, роняя ложку и откидываясь в кабинке. — На данный момент я больше шоколад, чем женщина.

— Я тоже. Давай допивай вино, и я отвезу тебя домой.

Я киваю.

— Хотела спросить еще раньше, ты с кем-нибудь встречаешься? — спрашивает она.

— Мэделин.

— Что? Я просто спрашиваю.

— Ты же знаешь, я все еще не заполнила свою анкету на Тиндере. Как только я её опубликую, парни будут так быстро стучать по клавиатуре, что их большие пальцы отвалятся.

— Ты уже год пытаешься сделать это. Там всего две строчки текста и пара фоток, насколько это сложно?

— О Мэделин. Ты еще молода и не обучена любви. Привлекательность ‒ это искусство.

— Да, размести фотку в бикини и расслабься, пока парни начнут потеть.

— Если бы я хотела найти мужчину, который ценит меня только за мое сексуальное тело, я бы просто носила бикини каждый день, — говорю я саркастически.

— Ты права, тебе нужны фотографии, которые показывают, что ты больше, чем просто красивое личико. Может, попозируешь в белом халате и назовешь себя «Доктор Любовь»?

Честно говоря, свидания не совсем моя специальность. Для докторов, заканчивающих ординатуру, нет золотой середины: они либо замужем и имеют четырех детей, либо они упустили свой шанс и остались совершенно, и безнадежно одни. Я отношусь ко второму типу. Медицинская подготовка отсрочила мою жизнь. Из-за этого у меня есть длинный список наполовину испеченных отношений, которые никогда не выходили из духовки.

Теперь пришло время снова сосредоточиться на моей личной жизни. В двадцать восемь я чувствую себя в самом расцвете сил. Чисто случайно, я нахожусь в хорошей форме, несмотря на отсутствие времени на тренировки. В ординатуре я не могла переваривать больничную еду. В сочетании с лихорадочными спринтами по больнице и ежедневными поездками на велосипеде, я поддерживала иллюзию, что уделяю немного внимания своей физической форме. Еще один плюс для меня заключается в том, что в основном мужчины ошибочно принимают мой больной бред и честное суждение за юмор и индивидуальность.

В заключение, даже если парни смогут закрыть глаза на мой кислотно-зеленый гипс и впечатляющий список недостатков (который обновляется каждый день!), то увидят, что я холодная, как лёд, одиночка.

— У меня есть идея, но я знаю, что она тебе не понравится, — говорит Мэделин, когда везёт меня домой.

Я пожимаю плечами и смотрю в пассажирское окно.

— Скорее всего, ты права. Не говори мне.

— На следующей неделе в Гамильтоне будет проводиться вечер для одиночек.

— Да, это звучит как веселое путешествие, чтобы отправится туда одной.

— Ну... я записала нас обеих.

— Какая смешная шутка, Мэделин, — невозмутимо говорю я. — Может, вместо этого мы отправим тебя на вечер открытого микрофона?

— Встреча в следующую среду, начало в семь вечера.

— Я так рада, что ты чувствуешь себя достаточно комфортно, чтобы поделиться этими деталями со мной, но они не имеют значения, учитывая, что я не собираюсь идти.

Она останавливается прямо между домом её детства и моим. Мэделин там больше не живет; она арендует небольшой дом недалеко от главной улицы, а это означает, что наши старые рации находятся вне зоны действия (я убедила её проверить). Таким образом, я единственная, кто погружается в прошлое, оставаясь в своей детской спальне со слишком маленькой кроватью, пытаясь притвориться, что за одиннадцать лет, которые я отсутствовала, я на самом деле повзрослела.

Мэделин продолжает настаивать на том, что я пойду с ней на вечеринку, а я продолжаю давать ей отпор. Честно говоря, я уже знаю, что пойду, ненавижу разочаровывать её. Когда иду по подъездной дорожке, то не могу избавиться от страшной мысли, которая меня посетила.

К двадцати восьми годам мне действительно необходимо все выяснить. Я уже должна была построить полноценную жизнь, но на самом деле застряла в одной петле уже почти три десятилетия. Фон изменился, и второстепенные персонажи мелькают туда-сюда, но сценарий остался прежним: я, Дэйзи Белл, соперница Лукаса Тэтчера, и груз этой ненависти начинает всё больше подавлять меня. В глубине души я начинаю забывать, что именно ненавижу в Лукасе. Сейчас я могу объяснить это при помощи логики. Я хочу иметь собственную практику и не умею делиться, поэтому я хочу выгнать Лукаса из этого города. Но если было бы все так просто, то последние одиннадцать лет я не провела бы, мысленно бросая дротики ему в лицо. Мы были частями одной страны, отделившимися друг от друга, и я по-прежнему давала ему свободу и собственное правление.

Это наводит меня на мысль, что это неизлечимая болезнь. В данный момент моя ненависть к нему стала ощущаться как еще одна функция моего тела. Есть, пить, ненавидеть. Когда я начинаю думать о Лукасе, мой желудок сжимается, а мое сердце бешено колотится. Я пытаюсь выбить все мысли о нём, как в игре «Попади в крота» (прим. переводчика: настольная игра, в которой из нор выскакивают кроты, и нужно успеть ударить по ним молотком), а мой мозг продолжает закидывать четвертаки для продолжения. Однажды я даже попробовала специальную терапию: я надела на запястье резинку, как курильщик, который пытается избавиться от привычки «пачка в день», и каждый раз, когда мысль о Лукасе появлялась у меня в голове, я щелкала резинкой. К концу дня мое запястье сильно опухло, а кожа стерлась чуть ли не до крови.

Если моя ненависть к нему сидит на водительском сиденье, а у автомобиля отсутствуют тормоза, то надеюсь, что работа с доктором Маккормиком вылечит меня. Я завершу все три этапа моего дьявольского плана и смогу убедить доктора Маккормика назвать меня своим единственным наследником. У меня есть все основания полагать, что как только это произойдет, моя ненависть к Лукасу будет изгнана одним махом.

Всё будет кончено. Finito. Я буду писать новый сценарий. Я буду Дэйзи Белл, милосердной победительницей, прекрасной и честной. Я не буду тыкать его в это лицом или злорадствовать. Я просто забуду о нем.

Боже милостивый, пожалуйста, позволь мне забыть о нем.

Однажды в школе нас с Лукасом объединили в напарники для рецензии на книгу «Над пропастью во ржи». Мы оба прочитали книгу и договорились встретиться в библиотеке (нейтральная территория) для работы над презентацией. Это было единственное, о чем мы смогли договориться.

— Холден Колфилд ‒ избалованный лицемер. И единственная причина, по которой он так зол ‒ это то, что его вывели на чистую воду, — утверждал Лукас.

— Он всего лишь ребенок! — настаивала я. — Все дети в какой-то степени незрелые, но это не означает, что его критика взрослого мира становится менее правдивой. Мир взрослых ‒ отстой.

— Значит, все остальные виноваты в том, что его исключили из всех школ, в которых он учился?

После часа дебатов, гигантский плакат для презентации был разорван посередине. Когда пришло время выступать перед классом, мы решили, что каждому представится возможность выступить в течение пяти минут. Но ни один из нас не хотел отказываться от чести идти первым, поэтому всё отведённое время, мы просто пытались перекричать друг друга.

Совместная работа с пациентами очень похожа на тот проект.

— Может быть ушная инфекция, — размышляю я.

— А как насчет потери аппетита? — спорит Лукас.

— Это симптом.

— Думаю, будет лучше, если мы также исключим проблемы с кишечником.

— Не думаю, что нужно проводить дополнительные дорогостоящие анализы…

— Эм... простите? — Мисс Келлер, мать нашей пациентки, пытается привлечь наше внимание, но мы игнорируем её, продолжая наш спор.

Мы оправдываем наш непрофессионализм тем, что по всем объективным показателям пациенты получают от нас больше времени и вдвое больше опыта. На самом деле, это, конечно же, перебор и субъективные меры быстро догоняют нас.

— Итак, вы двое. Я получил кое-какую обратную связь от ваших пациентов, — говорит доктор Маккормик в пятницу днем после первой недели нашей совместной работы.

Я улыбаюсь, готовясь к похвале.

— Некоторые пациенты жаловались на плохое отношение и на ваши споры из-за мелочей. Я думал, что во время работы, вы двое отложите свои старые игры, но, похоже, я ошибался.

Я удручена, это вина Лукаса. Я не буду колебаться, прежде чем толкнуть его под автобус. Я открываю рот, но Лукас оказывается быстрее.

— Думаю, что мы немного перегнули палку, пытаясь сработаться, — я рассержена его словами, — но теперь всё позади и в понедельник мы не подведем вас.

Доктор Маккормик хлопает его по плечу, как приятель приятеля.

— Именно это я и хотел услышать, сынок.

«СЫНОК?!»

— Могу рассчитывать, что завтра ты присоединишься ко мне на поле? — продолжает он. — Я хочу добраться до всех восемнадцати лунок, пока солнце не поднимется слишком высоко.

Лукас улыбается своей очаровательной улыбкой с ямочками и ровными белыми зубами. Я моргаю, чтобы избежать ее.

— С нетерпением жду этого, сэр.

Кивнув, доктор Маккормик возвращается в коридор, а Лукас поворачивается ко мне, улыбка все еще на месте, хотя теперь это оружие.

— Не волнуйся, я не собираюсь использовать время, проведённое наедине с доктором Маккормиком, чтобы подговорить его уволить тебя. Но кто знает? Может, пока мы будем пить пиво в клубе, он сам придет к такому выводу?

Я щурю глаза.

— Ты хуже всех.

— Извини, ты думала, что я стал мягким?

Это вопрос с подвохом, но его улыбка замедляет мой ответ. Мой взгляд опускается ниже к его сильному, точно не мягкому телу и, когда понимаю, что делаю, я резко поворачиваюсь и ухожу.

— Удачных выходных, Дэйзи, — кричит он мне вслед.

Он не может казаться более довольным собой.

В понедельник утром Лукас выглядит более загорелым, чем в пятницу, а это значит, что он играл в гольф с доктором Маккормиком. Интересно, кто победил, но, проходя мимо него по коридору, я не спрашиваю об этом.

— О, Дэйзи, — говорит он позади меня. — Я оставил кое-что на твоем столе.

Я не отвечаю. Мне необходимо выпить унцию кофеина: мой мозг ещё слишком медленно работает. Кроме того, мне любопытно, что там. Еще один букет маргариток? Результаты их игры в гольф?

Ни то и ни другое.

В центр клавиатуры вставлена фотография четыре на семь, на которой изображены доктор Маккормик и Лукас на поле для гольфа. Они стоят бедром к бедру, как будто сиамские близнецы, каким-то образом разделенные тридцатью годами. Доктор Маккормик смеется, а глаза Лукаса, кажется, следуют за мной по комнате.

Замечательно. Пока он болтал с нашим боссом во время долгой игры, я была дома, в пижаме, и смотрела старые фильмы с мамой и Мэделин.

Я достаю из ящика стола маркер, и вдруг Лукас щеголяет с дьявольскими рогами и хвостом. Разрисованная фотография не приближает меня к победе, но когда я прикрепляю её на доску объявлений рядом с компьютером, то чувствую себя немного лучше.

Моя первая встреча с пациентом будет только через пятнадцать минут, поэтому я решаю сделать то, о чем мечтала всю последнюю неделю. Это довольно неэтично, но технически законно, по крайней мере, я так думаю. Я захожу на сайт поиска работы и нахожу вакансии докторов по всем Соединенным Штатам: чем дальше от Гамильтона, штат Техас, тем лучше. Ой, смотрите-ка, в Гонолулу нужны врачи. С помощью простого перетаскивания, я отправляю им резюме Лукаса, которое скопировала с сайта нашей клиники. Вот так просто мой понедельник улучшается. «Алоха, Лукас».

В среду, после работы, моя мама моет мне голову в раковине. С моим гипсом легче просто позволить ей сделать это, чем бороться с моей гривой одной рукой. Она вымоет меня с ног до головы, если я ей позволю. Ох уж эти мамы.

Несколько минут назад она начала говорить о том, что собирается вызвать в дом дезинсектора, но я не особо её слушаю. У меня и своих проблем хватает.

— В любом случае, они сказали, что нам придется уехать на неделю или две, пока они поставят один из этих больших цирковых шатров на весь дом! Я не уверена, что могу решиться на это. Ой, смотри! Там Лукас.

Я дергаюсь и ударяюсь лбом об кран.

Моя мама, благослови её Господь, не смеется.

— Ой. Ты в порядке милая?

— Нормально.

Я тру лоб и подбегаю к окну. Это правда: Лукас снаружи косит наш газон в чём мать родила. Ну не совсем, конечно, на нем шорты с низкой посадкой, но он без футболки, и я бегу обратно к раковине, притворяясь, что от его вида меня сейчас стошнит.

— Ну, конечно, это же против правил, — говорю я. — Разве нет законов приличия?

— Это Техас, Дэйзи. На улице около тридцати градусов, кто может винить мальчика?

Она называет его мальчиком, но Лукас ‒ настоящий мужчина.

— Пойду, проверю почту, — говорю я.

У меня, что я могу, конечно, только предположить, начинается прилив. Возможно, вид блестящего от пота Лукаса заставил меня впасть в раннюю менопаузу?

Мама кричит мне вслед, но я игнорирую её и дергаю входную дверь.

Лукас что-то замышляет. Стрижка газона перед домом моей мамы? Он не делал этого с тех пор, как мы уехали в колледж, и она наняла специальную службу. Тот факт, что он делает это сейчас, одиннадцать лет спустя, совершенно абсурден.

Он останавливается, когда видит, что я иду по дорожке, но ни слова не говорит, и я тоже. Я топаю, топаю, топаю к почтовому ящику, дергаю дверцу, вижу, что он пустой и захлопываю.

Когда я оглядываюсь, то вижу, как по груди Лукаса стекает пот. Дорогой Боженька. Я все еще уверена, что это противозаконно. Я замечаю группу женщин, занимающихся быстрой ходьбой, которые остановились на углу улицы, и глазеют на Лукаса. Неужели? Всем четверым одновременно понадобилось завязать шнурки? Народ, уже давно изобрели двойной узел!

Я машу рукой, чтобы прогнать их, и они убегают, смущенные, но недостаточно.

— Ты устраиваешь представление, — огрызаюсь я на Лукаса. — Наверное, ты и в одежде сможешь косить траву.

— Я могу снова надеть футболку, если для тебя это проблема.

— Для меня это не проблема. Мне всё равно.

— Правда? Поэтому ты так проверяешь почтовый ящик?

Я скрещиваю руки на груди.

— Что ты хочешь этим сказать?

— У тебя шампунь в волосах.

Вот тогда я чувствую, как мокрая пена стекает по моим щекам и груди, впитываясь в майку.

— Это несмываемый кондиционер.

— Очаровательно.

— Дэйзи, милая! — зовёт мама с крыльца. — Ты уже забрала почту ранее. А теперь заходи и оставь бедного Лукаса в покое. Мне все равно нужно домыть твои волосы.

Её способность испортить момент поразительна.

— О, и Лукас, — продолжает она. — Я оставила тебе лимонад на случай, если ты захочешь пить.

— Дьявола не мучает жажда, — бормочу я себе под нос, волоча ноги вверх по дорожке.

Последнее, что я вижу, это отражение Лукаса в окне: обнажённый, потный, обезоруживающе красивый. Ночью, перед сном, я достаю из гаража огромный вентилятор, включаю его на полную мощность и направляю прямо на кровать. Кажется, прилив только усиливается.

В пятницу днем мы с Лукасом встречаемся с мистером и миссис Роджерс. В свои почти пятьдесят, они молодожены, со склонностью всё делать вместе. Поэтому настаивают на совместном обследовании и сидят вместе на кушетке, держась за руки. В их заявлении на приём, упоминалось о болезненных высыпаниях, но этого мало.

— Видите ли... мы отправились в поход, в наш медовый месяц, и вы знаете, как романтично это может быть на природе…

Мистер Роджерс краснеет и щиплет жену за бок.

— Слишком много информации, Кэтлин.

— Они же врачи! Они должны знать всю историю, если хотят нам помочь, Митч.

Лукас добродушно кивает.

— Значит, вы шли пешком, а потом?

— Ну, мы молодожены, — продолжает миссис Роджерс, и они одновременно сверкают кольцами. — Мы уже упоминали об этом? Что мы только что поженились? Это безумие. Мы с Митчем ненавидели друг друга в школе. Он издевался надо мной на детской площадке! Разве это не смешно? Ну, так или иначе, мы столкнулись друг с другом в баре, одно привело к другому, ну и…

— Я сделал ей предложение на нашем первом свидании. Я знал, что она предназначена мне, ещё в начальной школе.

Мне необходимо срочно прочистить горло, но я не хочу привлекать к себе внимание. Я знаю, Лукас хочет, чтобы я посмотрела на него, чтобы он выгнул бровь и сказал: «Разве это не интересно?». Но я сопротивляюсь.

— Давайте вернемся к делу. Куда именно вы ходили? — мой голос звучит странно.

— К «Большому повороту». Мы решили разбить там лагерь.

— И по пути вам стало немного жарковато? — предполагаю я, пытаясь соединить всё воедино.

— Это была идея Митча! — хихикает Кэтлин. — Он поклялся, что никто не увидит, ну а потом, я думаю, мы немного увлеклись…

Пятнадцать минут спустя, после быстрого осмотра, становится ясно, что мистер и миссис Роджерс порезвились недалеко от ядовитого плюща, и теперь последствия их действий сконцентрировались вокруг нижних областей их тел. Вот, чёрт.

В результате они уходят с рецептом мази гидрокортизона экстра-усиленного действия и чёткими инструкциями: отложить секс до тех пор, пока не пройдёт сыпь. Не думаю, что они будут им следовать. Я улыбаюсь и качаю головой, когда заканчиваю записывать заметки в карту миссис Роджерс. Лукас стоит рядом со мной, прислонившись к стене и скрестив руки на груди.

— Ты не собираешься заполнять карту мистера Роджерса? — спрашиваю я, глядя на него из-под ресниц.

— Я уже заполнил.

Я смотрю вниз и начинаю писать ещё быстрее.

— Так вот в чем дело, не так ли? — спрашивает он.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

На самом деле, я понимаю, но хочу, чтобы он сменил тему.

— Ты все это время была влюблена в меня, как мистер и миссис Роджерс?

Из меня вырывается громкий смех. Он звучит вымученным и фальшивым.

— Неужели тебе больше нечем заняться? Например, ты можешь запланировать свою следующую игру с доктором Маккормиком.

— Я уже внёс её в своё расписание, а ты избегаешь ответа на вопрос.

— Это потому, что я пытаюсь работать, — говорю я, записывая в пятый раз одно и то же слово в карту миссис Роджерс. Спасибо Господи за изобретение штриха-корректора.

— Все в порядке. Я сохраню твой секрет.

Такое чувство, что он забирается мне под кожу. Мне трудно поверить, что, ведя эту старую битву, в его арсенале осталось ещё какое-то неиспользованное оружие, но это что-то новенькое, и мой разум от этого пошатывается.

Я щурю глаза и пытаюсь понять мотивы, но его нейтральное выражение лица ничего не выдает. Я не знаю, хирург ли он с ножом или ребенок с камнем ‒ в любом случае, он хочет, чтобы у меня отвисла челюсть, и мое сердце забилось быстрее, и я его не разочаровываю. Мое лицо горит. Он нашел новую, скрытую щель в моей броне, какими бы ни были его намерения. Лукас и я враждуем так долго, что он очень редко получает от меня неожиданную реакцию. Я встаю, разворачиваюсь и захлопываю дверь кабинета, нервно гадая, каким будет его следующий шаг.

От: lucasthatcher@stanford.edu

Кому: daisybell@duke.edu

Тема: Неотправленное письмо №349

Это немного странно. Я давно не писал тебе ни одного из этих сообщений: с тех пор, как вернулся в Гамильтон. Могу ли я вообще называть их сообщениями, если я никогда не нажимал на кнопку «отправить»? Я даже не уверен, что ты пользуешься этой электронной почтой. Доктор Маккормик до сих пор обещает дать нам новые почтовые адреса для работы, но, исходя из того, что парень все еще использует Windows 98, я бы не рассчитывал, что это произойдет в ближайшее время.

Я посмотрел на днях, просто из любопытства, когда первый раз написал одну из этих... «записей в журнал»? «криков в пустоту»? Как бы я ни называл эти сообщения, первое было написано на первом курсе в Стэнфорде. Прошла неделя первого семестра, и, думаю, можно было смело сказать, что я соскучился по дому. По крайней мере, это то, что я написал тебе по электронной почте. Я все говорил и говорил о том, что скучаю по Гамильтону, но ни разу не упомянул, что скучаю по тебе.

Думаю, я довольно хорошо умею хранить секреты. Я никогда не говорил тебе, что подал заявление в Дьюк. Мне предложили стипендию, как и тебе, но потом я подслушал твой разговор с Мэделин перед выпускным. Ты всё говорила и говорила о том, как рада переезду. Тебе не терпелось выбраться из Гамильтона и быть подальше от меня.

Я получил сообщение. Чётко и ясно. Возможно, это был первый раз в нашей жизни, когда кто-то из нас понял намек, ха.

Я поступил в Стэнфорд, и был готов начать все сначала, но вместо этого провел весь первый год, думая о переводе в Дьюк. Я не вступал ни в какие клубы и не заводил друзей на всю жизнь, которые в итоге становятся твоими шаферами. Я тусовался в своей комнате в общежитии и слушал CD-диски, которые ты записала для Мэделин. (Перед переездом я украл большую часть её коллекции.) Было что-то успокаивающее в том, чтобы слушать песни, которые ты выбрала сама, даже если они были записаны не для меня.

Боже, это было так давно, десять лет назад, и все же, я до сих пор помню, как был тем восемнадцатилетним парнем в колледже: я так тосковал по дому, что было больно.

Я преодолел это, я преодолел много вещей, но по сей день меня мучает один вопрос, который слишком поздно задавать.

Было бы не так больно, если бы я просто отправил, то, первое письмо?

Нынешнее сражение с Лукасом отличается от того, что мы вели раньше. Одиннадцать лет назад наше оружие было традиционным и простым: табели успеваемости, бег на время, результаты тестирования и смертельные взгляды, которыми мы одаривали друг друга. Не было никаких намеков на прелюдию. Я бы даже предположила, что в старших классах Лукас не смог бы отличить слово «прелюдия» от слова «предплечье». Но взрослый Лукас может. Похоже, Стэнфорд обучил его не только биологии. Я должна написать письмо декану с поздравлениями и благодарственными словами.

У меня нет проблем с ведением войны.

Просто дело в том, что я понятия не имею, что поджидает меня за углом, и, какие маленькие трюки Лукас припрятал на сегодня в своем рукаве ‒ и это меня нервирует. Это заставляет меня сомневаться в каждом решении, которое я принимаю.

В понедельник утром я надеваю черное платье до колен, стою перед зеркалом и пытаюсь рассмотреть себя со всех сторон. Да, спереди оно выглядит подходящим, но что, если мне придется нагнуться и поднять карандаш? Будет ли разрез выглядеть безвкусно, или он будет кричать «еее-хууу»?!

Я меняю черное платье на брюки и блузку. Никакого риска в шерстяных обтягивающих брюках.

Но только не сейчас, теперь пребывание рядом с Лукасом влияет на мой внутренний термостат. Я больше не могу регулировать температуру тела так, как привыкла. Поэтому меняю шерстяные брюки на тонкую юбку-карандаш, и быстро выхожу из комнаты, прежде чем бросить еще один неподходящий предмет одежды на пол.

Прошло две недели с тех пор, как мы с Лукасом начали работать вместе в семейной клинике Маккормика. Прошло достаточно времени, чтобы привыкнуть к нему, и все же, когда в понедельник утром я захожу в офис и вижу, как он готовит кофе на кухне, его вид все еще шокирует меня.

Проходят миллисекунды, в течение которых я вижу Лукаса таким, каким его видят все остальные: высокий красивый доктор с густыми каштановыми волосами и идеальной белой улыбкой, но это мираж, вымышленный оазис, который разочаровывает, когда я приближаюсь и вспоминаю, что этот образ принадлежит Лукасу Тэтчеру.

— У тебя по понедельникам дела? — спрашивает он, подозрительно глядя на меня.

— Неужели тебе так интересно? — вздыхаю я, прежде чем подойти ближе к моему кабинету и оказаться в относительной безопасности.

После того, как бросаю свои вещи рядом со столом, я открываю сумочку и вытаскиваю предметы, которые приготовила дома: флакончик красного лака для ногтей для Кейси и издание «Чёрной материи» в твердом переплёте для Джины. Это не взятка, а просто подарки, предназначенные для получения поддержки ‒ всё это часть этапа №2.

После того, как книга и лак для ногтей с благодарностью приняты, я плыву вокруг, в торжествующей дымке. Отдавать действительно приятнее, чем получать. Я иду в смотровую, чтобы встретиться с нашим первым пациентом: миссис Викерс, пятьдесят шесть лет. Боль в лодыжке и небольшой отёк. У меня есть преимущество, но Лукас, несомненно, в какой-то момент вмешается, чтобы «вставить свои пять копеек». Я хочу разбить его копилку.

— Миссис Викерс, доброе утро. Я доктор Белл, и сегодня я буду заботиться о вас.

— Господи! Наконец-то!

Она швыряет журнал на пол. Я наклоняюсь, чтобы поднять его и вернуть ей, но она не принимает его обратно, поэтому я неловко сжимаю его в руках.

— Где вы пропадаете, заставляя людей ждать? У меня была назначена встреча в 7:45, а сейчас уже 8:00. Думаете, я могу просто сидеть здесь и ждать вас весь день? Знаете, у меня тоже есть работа.

Я хочу поправить её: наши первые встречи всегда начинаются в 8 утра, но я все еще плаваю в облаках из сахарной ваты.

— Я искренне сожалею об этом, — сладко говорю я. — Я ценю ваше время, и позвольте извиниться. После того, как вы уйдете от нас, зайдите в кофейню и закажите кофе за счёт доктора Белл.

— От кофе у меня начинается диарея. Послушайте, леди, вы думаете, что раз носите белый халат, то можете командовать всеми вокруг? Но угадайте, что? Я этого не потерплю. И вам лучше поверить в то, что я обязательно оставляю плохой отзыв о вас.

Чувствую, что Лукас стоит позади меня и, без сомнения, наслаждается происходящим. Не так уж и хочется иметь дело с таким пациентом, да, доктор Тэтчер?

— Миссис Викерс, чтобы вам больше не пришлось тратить здесь своё время, мне необходимо вылечить вас, так что давайте перейдем к делу: вы упомянули об отёке и боли в правой лодыжке?

Ее руки скрещены, а глаза прищурены. Я могу с уверенностью сказать, что она ожидала вспышку гнева в ответ на её провокацию, но я разочаровала её.

— Да, так и есть, — бормочет она, отворачиваясь.

— Тогда давайте, посмотрим.

Я кладу её карту и журнал на стол, и делаю шаг вперед. Еще пять минут мы играем в её игру, и она, наконец, позволяет осмотреть ногу. Синяки и повышенная чувствительность в сочетании с историей падения с лестницы определенно заслуживают беспокойства.

— Думаю, мы должны отправить вас в окружную больницу, чтобы сделать рентгеновский снимок. Это определенно растяжение, но мы должны исключить худшее.

— Вы не можете сделать это здесь?! Это просто смешно!

— Простите. Мы небольшая клиника. У нас нет подходящего оборудования…

— Прибереги свое дерьмо для кого-нибудь другого, блондиночка. Мой отзыв на Yelp становится только длиннее, — рычит она, вытаскивая свой инкрустированный стразами смартфон.

— Всё, довольно.

Голос Лукаса гремит у меня за спиной, что заставляет меня напрячься.

— У вас, очевидно, плохой день, но, если вы не можете относиться к доктору Белл с тем же уважением, с каким она относится к вам, я думаю, вы должны удовлетворить свои потребности в лечении в другом месте. Когда вы доберетесь туда, я бы также порекомендовал сначала сделать рентгеновский снимок вашей лодыжки.

Мои глаза так сильно округляются от шока, что, должно быть, занимают половину лица. Может быть, впервые в жизни миссис Викерс потеряла дар речи; она явно привыкла издеваться над молодыми кассирами в Дилларде. В течение нескольких секунд она, молча, смотрит на Лукаса, потом поворачивается ко мне и, не глядя мне в глаза, говорит:

— В какую, вы говорите, больницу нужно ехать?

Когда позже этим утром я захожу на кухню, то снова нахожу там Лукаса, он наливает вторую чашку кофе. Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему, понимая, что мы уже стояли тут точно так же сегодня утром: он с чашкой кофе в руке, а я потерявшая дар речи.

Я бы открыто оценила проявление поддержки от кого-нибудь другого, но не хочу, чтобы Лукас видел во мне девчонку, которая впервые оказалась в стрессовой ситуации. Работа в сфере медицины подвергла меня гораздо большему риску, чем миссис Викерс, и я научилась справляться с этим по-своему.

— Ты рассказала, что случилось доктору Маккормику? Я дам подтверждение твоим словам, если это необходимо, — он говорит так, будто мне необходимо алиби в деле об убийстве.

Я пожимаю плечами, стараясь не обращать внимания на возникшее желание поблагодарить его.

— Он не был удивлен. Похоже, она и раньше доставляла неприятности. Не думаю, что она вернется.

— Хорошо, и кстати... — его брови хмурятся, а на лице появляется обеспокоенное выражение. — Знаю, что у тебя всё было под контролем, но я не мог просто смотреть и позволять ей так с тобой разговаривать.

Я наклоняю голову и изучаю его.

— Да? То есть, ты единственный, кому можно издеваться надо мной?

Наступает тишина, и она отличается от того, что я слышала раньше. Это не просто отсутствие звуков, это больше похоже на то, как задерживается дыхание или как будто нервные слова застряли в нервном горле.

Он поворачивается ко мне, и несколько секунд мы смотрим друг на друга. Его брови снова нахмурены, и в моей голове возникает мысль: «он прекрасен». Мысль возникает из ниоткуда, и я пытаюсь засунуть её обратно. Жаль, что это не срабатывает. Нет смысла отрицать это. Он стоит и смотрит на меня своими идеальными карими глазами, это как удар под дых. Мое дыхание учащается, и Лукас замечает это. Он смотрит на меня, как будто чего-то хочет.

Как будто он хочет меня.

Я вся дрожу. Я хочу, чтобы он ответил на мой вопрос, чтобы я смогла спрятаться от него в своем кабинете, но вместо этого он ставит свой кофе и отталкивается от стойки. Он вторгается в мое личное пространство. Это слишком интимное приближение, он делает это с каким-то умыслом. И когда я понимаю, что прижата к стене, мой сердечный ритм пытается установить мировой рекорд Гиннеса. Колибри ничего не имеют против меня.

Мне нужно посмотреть наверх, чтобы увидеть выражение его лица, и даже это мне не помогает. Я не могу ничего понять. Разве я оскорбила его? Или возбудила? Я почти смеюсь над вторым вариантом, но затем его взгляд скользит по моим губам и мне больше не хочется смеяться.

Он наклоняется ниже, и в моём животе всё переворачивается. По какой-то непонятной причине мне интересно, поцелует ли он меня. Прямо здесь, прямо сейчас, после двадцати восьми лет войны. Может быть, он понимает, что у него нет шансов идти против меня, используя только свои мозги, поэтому прибегает к другим частям своего тела? Но он должен знать, что улица, на которую он толкает меня, ведёт в обе стороны, и все мечи, с которыми он играет, острые с обоих концов. Конечно, он больше не тот худощавый Лукас, каким был десять лет назад, но даже с его новым телом, он должен просчитать весь риск, играя на моих чувствах.

Я наклоняюсь вперёд, пытаясь показать ему, что близость меня не беспокоит. Мое тело касается его, и я подавляю отвращение, или это похоть? В любом случае, я здесь, чтобы выиграть. Я потрусь об его лицо своим лицом, если придется.

Его тело прижато к моему, а в коридоре слышны голоса. Когда кто-то завернет за угол, ему придется отступить.

— Я задала тебе вопрос, — говорю я и жалею об этом, потому что мой голос дрожит.

Это всё ещё часть войны?

Он нависает надо мной и подносит руку к моему горлу. На одну ужасную секунду мне кажется, что он меня задушит, но вместо этого он проводит большим пальцем по моей ключице. Мягко. Мучительно.

— Если ты подойдешь ближе, я закричу, — предупреждаю я.

— Не думаю, что ты это сделаешь.

Я закрываю глаза, готовясь к смерти, но вместо этого его губы прижимаются к моим. Я все еще жива.

Может быть, больше, чем когда-либо.

Я поднимаю руки, чтобы оттолкнуть его. После двадцати восьми лет, это происходит на уровне инстинкта самозащиты. И когда мои руки добираются до его груди, мои синапсы, должно быть, перестают функционировать, потому что Лукас Тэтчер целует меня, а я его не отталкиваю. Лукас Тэтчер, проклятие моей жизни и главный герой моих кошмаров, целует меня, а моя здоровая рука обхватывает воротник его белого халата и тянет ближе.

Сильно.

Против моей воли.

Мой мозг работает на максимальной мощности, но все нейроны лишь сталкиваются друг с другом, в попытке объяснить этот обмен. Возможно ли, убить кого-нибудь поцелуем? Думаю, это именно то, что он делает: убивает меня своим ртом. Он наклоняется и грубо кусает мою губу. Знаю, что единственная надежда на возмездие ‒ это хорошенько затуманить ему мозг. Поэтому я провожу языком между его губ и углубляю поцелуй.

Что ты на это скажешь?

Он издает хриплый стон и прижимает меня к стене. Он удерживает меня своими бедрами, и я смутно осознаю, что, либо, кафельный пол перестал существовать, либо, меня с него подняли. Он удерживает меня так, как хочет, а мое натренированное тело отказывается спускаться вниз. Моя грудь сильно и плотно прижимается к его груди. Даже мои соски тянутся к нему. Мне нужно сменить трусики, и мне стыдно, но не на столько, чтобы остановиться. Лукас на секунду отступает, с трудом переводя дыхание, и я прыгаю на него, возвращая его губы к себе.

Я скажу, когда все закончится.

Его рука обвивается вокруг моей шеи, запутываясь в распущенных волосах. Я дрожу, и он ещё крепче сжимает меня. Боже, как он хорошо целуется. Конечно же. Нет ничего, в чем Лукас Тэтчер не преуспел бы, и я понимаю, насколько он искусен в этом бою.

Это слишком хорошо. Он наклоняет мою голову и хватает за шею. Слегка сдавливает и углубляет поцелуй, пока я не начинаю задыхаться. Пока тяжесть не оседает у меня между ног, и я чувствую его эрекцию на своём животе.

На вкус он как грешное удовольствие, которое, несомненно, станет горьким, когда я снова останусь одна. Мы враги. Противники. И все же, когда Лукас держит меня за талию своими большими руками и двигает своими бедрами вместе с моими, я чувствую, что мы работаем вместе, чтобы что-то построить. Взаимно гарантированное уничтожение.

— Я звонила им три раза.

Я слышу голос Мэрайи, но он кажется слишком далеким, по меньшей мере, мили до нас.

— Правда? Пойду, их поищу.

Теперь это доктор Маккормик. Он сворачивает за угол, в коридор, который мы используем как испытательный центр нашего нового оружия, и Лукас так быстро отскакивает назад, что у меня нет времени, даже встать на ноги. Я падаю на плитку и растекаюсь в луже желания и бесполезных конечностей.

— Дэйзи? Почему ты на полу? Мэрайя звонила тебе.

— Она потеряла пуговицу, — Лукас предлагает безумное объяснение.

Мой рот открыт. Губы красные и опухшие. И совершенно определенно не способны говорить.

Доктор Маккормик, как ни странно, не задает нам вопросов. Он слишком занят пациентами, чтобы задумываться о том, откуда я точно знаю количество пуговиц на своем халате, и почему мои волосы торчат в разные стороны.

— Ладно, найдёшь её позже. Вас ждут пациенты.

Он поворачивается и покидает нас, а я смотрю на Лукаса, ожидая, увидеть на его лице «я так доволен собой» ухмылку.

Вместо этого, я вижу омут его темно-карих глаз, которые пылают огнём.

Он также громко и тяжело дышит, как и я, его брови сдвинуты вместе, как будто он сердится. Губы сжаты в плоскую линию, как будто он в замешательстве, и затем я понимаю, что целовала эти губы.

О, боже мой!

Я поцеловала Лукаса Тэтчера.

Земля что, только что содрогнулась?

Он наклоняется, чтобы помочь мне подняться, и я жалею, что не подумала быстрее и не сделала это сама. Я не готова к тому, чтобы он прикасался ко мне, не тогда, когда я все еще напряжена, как пружина под давлением. Он продолжает держать меня за бицепс, пока я не успокаиваюсь. Я смотрю на его мускулистые руки, изучая, как крепко они меня сжимают. Это так возбуждает.

Он осторожно стряхивает пыль с моего халата и отходит. Он выглядит так же, как десять минут назад. Доктор Тэтчер. Уверенный. Красивый. Устрашающий. Я? Я жалкое подобие человека, который ели стоит на дрожащих ногах.

— На твой предыдущий вопрос: да.

— Что? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Я единственный, — говорит он, прежде чем уйти.

С тех пор, как произошел наш маленький инцидент в коридоре, у меня появилось то, что мы в медицинской сфере называем «навязчивыми мыслями» с участием Лукаса. Их так называют потому, что они нежелательны, как правило, неуместного характера и их совершенно невозможно подавить. Особенно огорчает тот факт, что мои мысли о Лукасе, потому что, кроме одного сна, вызванного Найквилом (средство от простуды, принимаемое перед сном), который у меня был в одиннадцатом классе, я могу честно сказать, что никогда не думала о Лукасе таким образом.

Я ем свой обед, запертая в обувной коробке, под названием кабинет, пока на скорую руку отправляю резюме Лукаса в высококлассные больницы Аляски. После того, как я в пятый раз нажимаю «отправить», мой желудок начинает переваривать сэндвич с индейкой, а я начинаю переваривать мотивы поцелуя Лукаса. Я знаю, что он пытается залезть мне в голову. И ему это удается, наш детский шахматный матч превратился в игру по захвату флага категории «для взрослых», только вместо флагов, наше нижнее бельё. Я серьезно подумываю о том, чтобы пойти в коммандос (отряд специального назначения, сформированный для проведения десантных и разведывательно-диверсионных операций) на несколько недель, но не думаю, что это притупит мои навязчивые мысли.

Лукас, невинно наполняющий водой кружку, превращается в Лукаса, который поворачивается ко мне и обрызгивает водой перед моего белого халата.

Лукас, который вежливо наклоняется, чтобы поднять мою упавшую ручку, превращается в Лукаса, который становится на четвереньки и умоляет меня.

Медицинские разговоры превращаются в грязные разговоры. А стетоскопы и тонометры становятся секс-игрушками.

Во вторник, к закрытию клиники, я хочу сдаться и признать поражение. Я прожила двадцать восемь лет, даже не взглянув с этой точки зрения на придурка, которого я называла «Лукас-Слизь», и вдруг он, зацепил меня. Мне нужно пойти домой и изгнать демона, которого он во мне пробудил. Мне необходимо найти на Amazon какого-нибудь экстрасенса и провести древний ритуал очищения под полной луной, в центре города. Мне нужно загуглить, как стереть несколько часов из памяти, чтобы я могла вернуться к тому моменту, когда я была ДП (до поцелуя).

Я рассыпаюсь на части и хочу сбежать, но перед уходом мне все еще нужно поговорить с доктором Маккормиком. У меня есть план, как наладить взаимодействие с обществом (Этап №2), который поразит его. Я планировала поговорить с ним наедине, ближе к концу рабочего дня, потому что я трусиха.

Без двух минут шесть я открываю дверь своего кабинета и смотрю налево, чтобы убедится, что Лукас уже ушёл. Дверь его кабинета закрыта, но это все равно не успокаивает мои нервы. На цыпочках я выхожу в коридор, осторожно обходя место, где произошел инцидент, а затем стучу в дверь доктора Маккормика. Он что-то печатает на своём древнем компьютере, приветствует меня своей усатой улыбкой и машет рукой.

— Решила зайти перед уходом?

— На секундочку.

Я улыбаюсь и поднимаю пакет с печеньем.

— Хотела занести вам это.

Его глаза загораются от идеального сочетания корицы и сахара.

— Ещё печеньки?

— По маминому рецепту, — злорадствую я. — Я сказала ей, что мне нужно умаслить вас, а она ответила, что знает рецепт.

Клянусь, он краснеет.

— Есть причина, по которой эта женщина собирала больше всего средств при продаже выпечки в Гамильтоне, пока ты училась в школе. Я думаю, что купил все чертовы рогалики, которые она, когда-либо пекла.

Да. Я помню это.

Как только пакет находится в пределах досягаемости, он разрывает его, и я использую эту возможность, чтобы озвучить хорошо отрепетированную речь.

— Итак, я думала о том, что вы сказали на прошлой неделе о взаимодействии с обществом, и взяла на себя инициативу, забронировав одну из палаток на ярмарке, в честь основания Гамильтона, которая произойдет в следующую субботу. Она будет проходить на территории школы. Мы можем бесплатно измерять артериальное давление, а также вес и рост, и делать недорогие прививки от гриппа и тому подобное.

Он откидывается на спинку кресла, она настолько изношена, что боюсь, будет прогибаться под тяжестью его веса, пока не окажется на земле. Каким-то образом он останавливается прежде, чем она успевает занять горизонтальное положение. Он указывает на меня недоеденным печеньем и кивает.

— Это просто фантастика. Наша клиника не спонсировала ярмарку уже много лет. Это как раз то, что я ждал от вас.

Я сияю, но доктор Маккормик портит момент.

— Вы оба пойдете.

— Ох! — я неистово качаю головой. — В этом нет необходимости. Ярмарка не такая уж и большая. Я более чем способна сама справиться.

Его взгляд падает на мой гипс всего на мгновение, но этого достаточно, чтобы понять: он думает, что я не справлюсь без помощи Лукаса. Если бы я могла, я бы отгрызла этот гипс зубами, просто чтобы доказать свою дееспособность.

— О, я знаю, что ты сможешь, но думаю, что лучше, вам обоим пойти, — повторяет он, заканчивая дискуссию. — Надеюсь, ты расскажешь ему все подробности.

И вот так, моя гениальная идея раскалывается пополам. Я выхожу из кабинета, удрученная мыслью о том, что мне придется делить палатку с Лукасом. Даже по дороге домой, обещанная жареная курица не поднимет мне настроение.

— Я буду только салат, — говорю я маме.

Она резко тормозит, а потом грозится отвезти меня в больницу на обследование. Я вру, что плотно пообедала. Затем сжимаю губы. Я не доверяю себе, боюсь, что мысли о Лукасе выскользнут наружу без моего одобрения. «Я ПОЦЕЛОВАЛА ЕГО!» — кричу я в своей голове. К счастью, мама не настаивает на разговоре. Даже когда позже моет мои волосы в раковине, она начинает говорить о какой-то ерунде.

— Доктору Маккормику понравилось печенье?

— Он всегда любил его.

— Правда?

Она закидывает удочку.

— Он просто бредил им. Я никогда не видела его таким счастливым, — продолжаю я.

Она светится. Я немного преувеличила, но смысл комплимента остался прежним.

— Мам, ты намыливаешь шампунем мои глаза.

— Ох! Так лучше?

— Нет. Ой! Хватит тыкать полотенцем мне в глаз.

Вот так прошла моя неделя. Сначала навязчивые мысли. Затем доктор Маккормик заставляет меня разделить торговую палатку с Лукасом. Теперь мне приходится лечить повреждённую роговицу. Моё хрупкое дно не выдерживает и всё больше опускается к большим темным глубинам. Пока Лукас витает в облаках, я нахожусь на сто миль ниже земной коры.

В среду днём, после звонка Мэделин, я вспоминаю о настоящем дне, на котором мне предстоит оказаться.

Я стою посреди буфета с морепродуктами, на встрече одиночек Гамильтона. Здесь можно и поесть, и кого-нибудь встретить. Как стайку креветок, так и мужчин. До сих пор первое занимало львиную долю моего внимания.

— Есть хорошие перспективы? — спрашивает Мэделин.

— Лично я наслаждаюсь креветками в кокосовой корочке.

— Человеческие перспективы, Дэйзи. Положи уже эти креветки.

— Послушай, Мэделин, как я это представляю: возможно, сегодня я и встречу отличного мужчину, но эти креветки ‒ беспроигрышный вариант. Посмотри на того парня, он накладывает уже как минимум четвёртую тарелку. Он явно знает, как отработать свои деньги.

— Ну, во-первых, ты в пять раз меньше него. Во-вторых, я думаю, у него сложилось впечатление, что это поедание на скорость.

— Может мы родственные души, — мурлычу я и изображаю смайл emoji, у которого сердечки вместо глаз.

Чувствую, что Мэделин сыта мной по горло. Теперь я в этом уверена, потому что она отбирает у меня тарелку и с раздраженным вздохом передает ее прыщавому официанту.

— Один неплохой парень спрашивал о тебе. Он стоит у автомата с мороженым.

Она кивает в его сторону, и я получаю подмигивание и улыбку от одинокого ковбоя. Вместо шестизарядного револьвера он держит в руках крохотный сахарный рожок. Это портит всё впечатление.

— Слишком много джинсовой ткани для меня.

— Он очень симпатичный! В некоторых частях света этот наряд называют канадским смокингом.

— Ну, а в моей части света это называется силовым полем, защищающим девственность.

Она поднимает руки в отчаянии и бросает меня. Наконец-то.

Следующие тридцать минут я сижу рядом с парнем, поедающим креветки на скорость, он это ‒ инь для моего янь. Мы не разговариваем до тех пор, пока я не отрезаю кусочек чизкейка. Мужчина ровесник моего дедушки, и если бы он был моложе, мы бы уже сбежали отсюда. Я пытаюсь узнать, как его зовут.

— Где ваша табличка с именем? — спрашиваю я, наконец-то осознав, что этот человек мог просто прокрасться на это мероприятие.

— Моя… что?

— Вы здесь ради встречи одиночек? — спрашиваю я, указывая на стадо пасущихся людей, с которыми я не хочу иметь ничего общего.

— Каких одиночек?

Он плохо слышит, но я не унываю.

— Да, я тоже. Вы собираетесь это доедать?

Он чуть ли не бьёт по моей руке, когда я пытаюсь украсть кусочек его брауни. Он не из тех, кто делится десертами. Я уважаю это.

— Это твой друг? — спрашивает он, указывая своим толстым пальцем на улицу перед рестораном.

Я поднимаю взгляд и сталкиваюсь лицом к лицу со своим худшим кошмаром.

Лукас стоит снаружи ресторана, по другую сторону грязного стекла, он похож на кошку, которая поймала канарейку. В одной руке он держит плакат, на котором написано «Встреча одиночек Гамильтона», а в другой руке ‒ мое достоинство.

— Он выглядит так, как будто ужасно рад тебя видеть.

— Это потому, что так и есть, — стону я, сползая со своего места, пока полностью не оказываюсь под столом.

От: lucasthatcher@stanford.edu

Кому: daisybell@duke.edu

Тема: Неотправленное письмо №350

Ты, наверное, думаешь, что я счастлив, что заметил тебя на том мероприятии для одиночек, и ты права, но не по тем причинам, о которых ты подумала. Я улыбался, потому что, судя по всему, тебе удалось найти единственного мужчину во всём ресторане, который тобой не интересовался.

Спасибо тебе за это.

Думаю, сегодня я буду спать спокойнее, зная, что ты ни с кем не пошла домой, и, зная, что у меня еще есть шанс.

С другой стороны, может быть, мне нужно устроить тебе ад за то, что ты вообще была там? Я имею в виду, конечно, давай! Вечер для одиночек? Да тебе не нужна ничья помощь в этом деле. С тех пор, как мы вернулись, каждый парень в городе спрашивал меня о тебе.

Я пытаюсь препятствовать каждому, но очень скоро один из них всё-таки наберется смелости и что-то предпримет.

Думаю, мне придется их опередить.

— Дэйзи Белл, ну, не она ли самая завидная невеста в округе Гамильтон.

— О! Смотрите, Лукас Тэтчер, единственный человек без сердца.

На следующее утро после вечера для одиночек Лукас идёт за мной в лабораторию. Нам нужно исследовать слайд на наличие инфекции, вместо этого он исследует меня на наличие слабостей.

— Знаешь, я могу помочь тебе в твоей ситуации, если нужно. Просто скажи хоть слово.

— Во-первых, у меня нет никакой ситуации и, во-вторых, единственные слова, которые я могу сказать тебе, звучат несколько нецензурно.

Пока я смотрю в микроскоп, он подходит ко мне сзади и убирает распущенные волосы с моей шеи. Я замираю, потому что ничего другого мне не остаётся. Мой мозг превратился в лужу.

Я чувствую его дыхание на моём позвоночнике. А его пальцы касаются моего пульса. Я дрожу.

— Я бы солгал, если бы сказал, что не думал об этом все эти годы.

Я упираюсь локтем в его ребра, но этого недостаточно. Мне стоит резко ударить рукой прямо ему в нос ‒ это движение из самообороны, которое я всегда мечтала опробовать на Лукасе.

— Это сексуальное домогательство.

Я говорю, как HR-менеджер на презентации.

— Так доложи на меня.

— Вы уже посмотрели на слайд?

Веселый голос доктора Маккормика рикошетит по коридорам, и Лукас, наконец делает шаг назад.

— Да, сэр. У неё высокий уровень лейкоцитов, и Лукас только что предложил мне заняться с ним сексом.

Вторая часть остается у меня в голове.

— Тогда все в порядке. Давайте пропишем ей антибиотики.

Он уходит, а я поворачиваюсь к Лукасу. На нем ухмылка, которую я хочу стереть.

— Я доложила на тебя в своей голове, — говорю я ему.

— Я тоже кое-что сделал в своей голове.

Мои щеки горят от смущения. Он уже слишком долго одерживает верх надо мной. Он поцеловал меня в коридоре, потом заметил на встрече одиночек, и теперь дразнит меня в лаборатории ‒ всё это ставит меня в отчаянное положение. Этап №3 отстает от графика, но я не могу сказать ему об этом.

Я поворачиваюсь и иду в смотровую, которая находится напротив, и выдергиваю из папки карту пациента. Я чувствую, как Лукас заглядывает мне через плечо, и изо всех сил стараюсь наклонить её так, чтобы ему было неудобно смотреть. Это единственное возмездие, которое мне удалось придумать.

Эта подстава окончательно достала меня. Из-за гипса я не могу встречаться со своими пациентами одна. Наша близость не дает мне возможности перегруппироваться или выработать стратегию. Он побеждает и знает об этом. Пришло время наконец взять верх. Когда Лукас одерживает победу, он начинает злорадствовать, думаю, я смогу использовать эту самоуверенность в своих интересах. Трудность состоит в том, чтобы знать заранее, когда появится такая возможность, и я смогла бы перевернуть сценарий. Так что, как мстительному бойскауту, мне необходимо подготовиться.

На следующее утро я прихожу на работу на двадцать минут раньше всех остальных и не с пустыми руками, а с сумкой, полной боеприпасов. Я завариваю кофе с фундуком ‒ тайное удовольствие Лукаса. После того, как аромат наполняет коридор, я иду в свой кабинет и достаю из сумки пять вещей: контейнер, в котором лимонные кексы с маком, сексуальный спортивный костюм, секундомер и два кубика Рубика. Мой план заключается в следующем: после того, как уйдёт последний пациент, я разогрею домашние кексы в микроволновке, чтобы они стали мягкими и теплыми. Кто-то мог бы ввести в них слабительное, но не я. Я просто сделала их охренительно вкусными. Пока они будут разогреваться, я надену обтягивающую майку и шорты из спандекса. Не знаю, есть ли у Лукаса сердце, но благодаря роковому инциденту с брюками в средней школе, я знаю, что он настоящий мужчина. Когда микроволновка издаст сигнал, Лукас пойдёт попробовать кексы (он не сможет устоять перед лимонными с маком), а затем выйду я, как будто направляюсь в спортзал.

— Это кубики Рубика? — спросит он.

Я сделаю вид, что удивлена его внезапным интересом.

— Ты имеешь в виду это? Я нашла их на улице сегодня утром.

— Понятно, — ответит он, проглатывая ложь, скрытую в моем троянском коне хлебобулочных изделий. — А что это за костюм на тебе?

Он будет притворяться незаинтересованным, но его адамово яблоко покачнется, и он украдкой взглянет на меня. Но слишком поздно поймет, что я наблюдаю за ним, и, когда его глаза встретятся с моими, я медленно потяну за темный шнур, висящий на моей шее, и вытащу секундомер из моего декольте. И наконец я брошу ему кубик.

— Я как раз собиралась отнести их в вечернюю школу для молодежи из группы риска, но прежде чем я это сделаю, может сыграем? — сладко спрошу я.

Под игрой я подразумеваю состязание, и это не одно и тоже. Как только я соберу кубик Рубика быстрее Лукаса, он будет на крючке. Ничто так не взбесит его, как проигрыш. Баланс будет восстановлен.

Звук захлопывающейся задней двери вырывает меня из моих мыслей, и на мгновение наступает паника, но потом я слышу, как скрипит дверь кабинета доктора Маккормика. Еще есть время собраться, прежде чем я увижу Лукаса.

И все же, я не могу взять себя в руки.

Утром я чуть не выдаю свои намерения. Мой дьявольский план буквально просачивается из пор.

— Ты слишком веселая, даже для пятницы, — замечает Лукас, когда мы просматриваем карту нашего первого пациента. — Твой друг с мероприятия по свиданиям наконец позвонил?

Необходимость участвовать в реальном мире вырывает меня из моих злодейских интриг.

— Лукас, ты же понимаешь, что единственное, что может быть печальнее, чем быть на свидании в маленьком городке ‒ это прятаться и наблюдать за одним из них?

Мой ответ ненадолго отвлекает его, но он все еще подозрителен.

— Ты опять ухмыляешься, — говорит он перед обедом.

— Неужели?

— Да, как Чеширский кот.

В этот момент из-за угла выходит Мэрайя. За последнюю неделю я осыпаю её улыбками, фраппучино и обещанием прибавки, как только доктор Маккормик выберет меня. Она у меня в кармане.

— Пациент во второй палате ждёт вас, доктор Белл, — лучится она.

— Прекрасно, — отвечаю я с благодарной улыбкой. — Спасибо, Мэрайя.

Я стучу в дверь второй смотровой и вхожу, оставляя Лукаса за собой.

Знаю, что вид счастливой меня бросает его на петлю, а его мозг замыкается при мысли о том, что от него скрывается сочная информация. Весь день я наслаждаюсь тем, как мое молчание достаёт его. Он не перестает смотреть на меня во время наших встреч с пациентами. Я чувствую, как он мучается в догадках, что же я могу скрывать, и пытается раскрыть мои мотивы своим взглядом. Мои загадочные улыбки ‒ предупредительный выстрел. Когда он принимает своего последнего пациента, я готовлю апперкот, нагревая кексы и надевая спандекс. Я напеваю какую-то мелодию. Меня трясет от волнения. Выражение его лица, когда я побью его в собирании кубика Рубика, успокоит меня на несколько дней, если не недель.

— Доктор Белл?

Это снова Мэрайя, по другую сторону двери моего кабинета, она не решается войти.

— Входите же! — я почти пою слова, как персонаж из мультика Диснея. Если бы я знала лирическую хореографию, я бы еще и станцевала.

— Вау! Доктор Белл…

Когда я оглядываюсь через плечо, Мэрайя стоит в дверях, уставившись широко распахнутыми глазами на мой наряд. Через десять секунд её гетеросексуальные глаза все еще не отрываются от моего декольте. Лукас описается.

— Что случилось?

Ее рот приоткрыт. Она закрывает его и качает головой.

— Доктор Тэтчер нуждается в вашей помощи…

Как по сигналу, в офисе раздается громкий вопль. Последним пациентом Лукаса был шестимесячный ребенок, которому нужно сделать прививки.

— Он с миссис Хэкманн и ее ребенком. Он попросил вас быстрее подойти.

Может ли этот день стать ещё лучше?

Мое сердце трепещет, и я снимаю бесполезный секундомер со своей шеи. Мэрайя с таким же успехом могла объявить, что рождество наступило раньше.

Видите ли, с самого начала нашего соперничества каждый из нас придерживался единственного негласного правила: никогда не просить другого о помощи. Заболела, пропустила школу и нужна копия конспектов? Я бы прошла несколько миль до другого одноклассника, но никогда не позвонила бы в соседнюю дверь. Из носа пошла кровь от упавшего карниза на школьном спектакле? Мне было бы все равно, даже если бы Лукас был директором ткацкой фабрики, я бы истекла кровью, прежде чем попросить у него платок. Так что, если Лукас действительно просит у меня спасательный круг, мне больше не нужны кексы или кубики Рубика. Я уже победила.

Плач становится всё громче, и у меня нет времени переодеваться. Я хватаю с двери белый халат и накидываю его прямо на тренировочный костюм. Халат чуть длиннее моих коротких шорт, и я знаю, как пошло это выглядит. Внезапно я стала секси-доктором, как будто надела костюм прямо со стойки в супермаркете, на Хэллоуин. Я улыбаюсь про себя.

Мэрайя ведет меня в первую смотровую, дверь открыта и манит меня войти. На кушетке сидит беспокойная мама и держит на коленях своего ребенка. По её выражению лица, я понимаю, что она очень встревожена, что даже не замечает мою неподходящую одежду. Но я все равно объясню.

— Миссис Хэкманн, я направлялась в спортзал, когда услышала плачь, — говорю я со сладкой улыбкой. — Доктор Тэтчер, нужна моя помощь?

Лукас поворачивается при звуке моего голоса и, как в мультфильме, его язык вываливается, чтобы застелить им вход в смотровую. Это непроизвольная реакция пещерного человека, которую он почти сразу же подавляет. Я почти чувствую себя плохо, как будто я жульничаю. Его челюсть плотно стиснута, а большие руки сжаты в кулаки.

Я знаю, что ему нужно от меня, но все равно жду, когда он это скажет. Я бы не хотела предполагать.

— У меня проблемы с уколами.

«И?» — говорю я глазами.

— Думаю, что пациенту будет удобнее, если их сделаешь ты.

Я подхожу к металлическому подносу, который он поставил перед собой. Я могу передвинуть поднос, но что в этом веселого? Моя задница, одетая в спандекс, находится менее чем в футе от его лица. Он мог бы откатить свой стул назад, но думаю, что это тоже не весело.

— Как её зовут? — спрашиваю я, пытаясь таким способом отвлечь маму.

— Ава, — застенчиво отвечает миссис Хэкманн.

Я снимаю колпачок с первого шприца. Лукас уже наполнил их лекарством, так что все, что мне нужно сделать, это проявить ловкость рук.

— Какое красивое! — я поворачиваюсь к миссис Хэкманн. — Это семейное имя?

Во время педиатрической практики, много лет назад, я научилась трюку, как делать уколы детям: необходимо отвлечь и ребенка, и мать. Лукас, вероятно, пренебрегает второй частью. Если мама напряжена, ребенок напряжен и так по кругу.

Я разговариваю, корчу рожицы, играю в прятки и совершаю магический фокус, который начинается с нескольких уколов и заканчивается улыбающимся, привитым ребенком.

— Большое спасибо, — говорит миссис Хэкманн, глядя на меня, как будто я мессия, пришедшая освободить её народ. Она пытается пощадить чувства Лукаса. — Иногда она нервничает рядом с мужчинами.

Когда мы выходим в коридор, Лукас снимает очки. Он больше не кроткий Кларк Кент, а пугающий и злой.

В моей голове я говорю ему, чтобы он не вешал нос, прежде чем похлопать по его белому халату, прямо над вышивкой «доктор Лукас Тэтчер». Я говорю ему, что буду более чем счастлива помочь ему в любое время.

В реальной жизни Лукас ведет меня обратно в мой кабинет. Он стоит на пороге, а его руки скрещены ‒ я чувствую себя зверем в клетке, когда он так блокирует мне выход. Он слишком большой и это определенно в его пользу. Бедная Ава, наверное, подумала, что он медведь. В старшей школе он никогда не тренировался, оставаясь длинным и худым. Теперь он высокий, и, как будто сделан из кирпича. Большой и злой волк не смог бы сбить его с ног.

Я колеблюсь, прежде чем снять свой белый халат. Я хочу снова надеть блузку и юбку поверх тренировочной одежды, но я уже слишком далеко зашла, чтобы сейчас отступать.

— Ты хорошо ладишь с детьми, — говорит он, и в свете моей победы, я сдуру проглатываю приманку.

— У тебя удивленный тон.

— Думаю, что не должен быть удивлён: вероятно, тебе легче манипулировать, такими невинными умами.

— Ха-ха, Лукас, поэтому в твою голову так сложно залезть? Отсутствие невинности?

Он не отвечает, но и не уходит. Я достаю кроссовки из спортивной сумки, замечаю кубики Рубика и чувствую себя идиоткой. Он бы никогда не попался на мою уловку. Жар заливает мои щеки, и я опускаю голову, завязывая шнурки.

Воздух вокруг нас напряжен. Не хочу проходить мимо него, но я не могу больше выносить его взгляд. Со скучающим вздохом я встаю и бросаю сумку через плечо. Как только я думаю, что почти выбралась, он блокирует выход своим телом. Он пахнет так, как будто только что принял душ в дикой природе, а лесные обитатели вытерли его насухо ‒ я замечаю запах сосны и сандалового дерева.

Его нос тоже не бездельничает.

— Это что, лимонные кексы на кухне?

Я смотрю прямо перед собой, на его грудь.

— Они для книжного клуба.

— Да? — он мне не верит. Я никогда не была девушкой, вступающей в клубы, и он это знает. — И что ты читаешь?

Чтобы звучать правдоподобно, я поднимаю голову и смотрю ему прямо в глаза.

— Игру престолов. Ты мне очень напоминаешь Джоффри.

Он ухмыляется, и я моргаю, чтобы мысленно сфотографировать его на потом.

Тем не менее, он не дает мне пройти, и я начинаю потеть. Думаю, что он догадывается об этом. Он знает, что мяч вернулся на мою площадку, но он все еще хочет играть.

— Дайте пройти, доктор Тэтчер.

Его лицо опускается вниз, и его губы почти касаются моей щеки.

— Развлекайтесь в книжном клубе, доктор Белл.

Я дрожу и протискиваюсь мимо него.

По дороге домой я проезжаю мимо группы детей, играющих в футбол за старой церковью. Я чувствую себя странно, подъезжая на машине и предлагая им бесплатные угощения ‒ они так жадно пожирают кексы, предназначенные для Лукаса. Но это того стоит, ведь не каждый день ты побеждаешь Лукаса Тэтчера и кормишь местную молодежь. Я складываю ладони вместе и стряхиваю с рук остатки мака на землю, в движении «работа сделана».

Позже, тем же вечером, Мэделин приглашает меня к себе домой, чтобы компенсировать дерьмовый вечер одиночек, на который она меня затащила. И, хотя, я бы могла и дальше на неё злиться, я принимаю это предложение, потому что знаю из многолетнего опыта, что все равно уступлю через несколько дней. Я не обладаю достаточной силой воли, чтобы долго обижаться на неё. Кроме того, не похоже, что мой социальный календарь трещит по швам от многочисленных запланированных встреч.

Мне сказано немного нарядиться, потому что возможно будут присутствовать другие гости; я думаю, она боится, что я надену пижаму и опозорю её перед новыми друзьями. Кто они такие, я понятия не имею. Мы с Мэделин были единственными настоящими подругами больше двадцати лет. Мы как антисоциальные бабочки, которые так и не выбрались из кокона.

За исключением того, что, когда я подъезжаю к её дому, я потрясена тем, что обнаружила присутствие не только нескольких дополнительных гостей, но и множество автомобилей, заполняющих всю её улицу. Я оставляю машину в квартале от её дома и возвращаюсь, пытаясь определить, откуда звучит громкая музыка. Первое, что я могу предположить, это то, что в дом Мэделин кто-то вломился. Преступники решили остаться и устроиться поудобнее, они почувствовали себя как дома и закатили вечеринку. Это гораздо вероятнее, чем Мэделин Тэтчер, отдающая свой дом на растерзание студенческому братству.

Я уже на полпути к дому, с предварительно набранным номером 911 на моем телефоне, когда открывается дверь, и моя лучшая подруга появляется в дверном проеме. На ней надето обтягивающее синее платье, которое подчёркивает её стройную фигуру и каштановые волосы. Она выглядит потрясающе, хихикает ‒ я даже не буду забегать вперёд, если скажу, что она пьяна.

— ДЭЙЗИ! Ты пришла! — затем она продолжает кричать через плечо: — ЭЙ, ВСЕ! ДЭЙЗИ ПРИШЛА!

«Все» приветствуют меня, словно знают, кто я, и когда я вхожу в дом, то шокирована тем, что они на самом деле это знают. Это как настоящая встреча выпускников нашей школы, если бы я когда-нибудь видела хоть одну.

Я машу рукой, стараясь изо всех сил улыбнуться, а затем поворачиваюсь и тащу Мэделин на кухню.

— Могла бы и предупредить меня! — шиплю я.

— Что? Почему?! Ты выглядишь мило!

На мне мои любимые джинсы и кремовый свитер. Очевидно, что я выгляжу мило; но это не то, что я имела в виду.

— Ты сказал мне, что это ночь кино.

Она смеется и тянется за открытой бутылкой виски «Fireball», которая стоит за моей спиной.

— Ночь кино, ночь шмино. Это твоя настоящая «добро пожаловать» вечеринка! Теперь давай, выпей со мной стопку и расслабь свой хмурый взгляд. У тебя появятся морщины.

Я не хочу принимать виски от Мэделин, потому что она навязывает их мне, но все же выпиваю одну стопку, а потом другую. Если я собираюсь вернуться в гостиную и поговорить с людьми, которых не видела со школы, я должна быть под влиянием алкоголя. Как взрослая.

Я чувствую, как алкоголь начал выполнять свою функцию, потому что толком ещё не ужинала; я планировала набить рот попкорном, пока мы бы смотрели фильмы. Но теперь ясно, что это уже не вариант.

Мэделин проводит меня по гостиной, парадируя звуки трубы, чтобы каждый присутствующий увидел, что я пришла. Я пытаюсь запечатлеть в своем сознании все изменения: кто выглядит иначе, чем в средней школе, чьи безымянные пальцы теперь украшают кольца. Почти все выглядят примерно так же, какими я их помню.

Вечеринка так же распространилась и на задний двор, где ребята установили импровизированные столы для пивного понга, и я даже заинтригована незнакомцем, который стоит ко мне спиной. Мы назовем его «отличная задница». Мистер «отличная задница». Мэделин вручает мне третью и последнюю стопку, я опрокидываю её, и показываю на него, как будто выбор сделан. «Вот этот». Горький привкус от виски все еще сохраняется у меня во рту, когда я подхожу к мистеру ОЗ (для краткости). Я уже готова наложить чары, как вдруг он поворачивается, и я замечаю кое-что еще, помимо его задницы. Его профиль заставляет меня остановиться. Я застигнута врасплох сюрпризом.

Лукас?!

Мэделин хихикает за моей спиной, очень довольная собой.

Лукас оглядывается через плечо и видит меня. Я тихонько машу ему рукой в гипсе. Он хмурится и явно не рад меня видеть, но, благодаря виски, я рада видеть его. Это единственный вариант, которым я могу объяснить то, что я чувствую по поводу его темно-синих брюк и белоснежной рубашки. Он надевал их на работу, но, с закатанными до локтей рукавами, он перешел в игровой режим... и, возможно, я тоже.

Я уже собираюсь отругать Мэделин за то, что она пригласила Лукаса, но понимаю, что её ответ будет содержать в себе сестринское чувство вины. Она просто переполнена им. Я? Я считаю, что мне повезло быть единственным ребенком. Никаких мерзких старших братьев, которые тащили бы меня вниз.

— Развлекаешься, Лукас? — спрашиваю я, прерывая игру в пив-понг, в которую он играет с нашим одноклассником, Джимми Матерсом.

Джимми останавливается на полпути.

— О, привет, Дэйзи. Счастливого возвращения домой.

Кажется, никто из них не особо рад меня видеть. Но я не позволяю этому факту испортить мне веселье.

— Как насчет того, чтобы я сыграла с победителем?

Джимми смеется.

— Ну, учитывая, что Лукас собирается выиграть у меня второй раз подряд, я просто уступлю. Эта партия ваша.

Лукас берет пиво и качает головой.

— Не думаю, что это хорошая идея. Почему бы тебе не пойти в дом?

Я кудахтаю, изображая цыпленка, и слышу, как это веселит других гостей.

Лукас вытирает рот тыльной стороной ладони и на его лице появляется крошечная улыбка. Я так и знала.

— Хорошо. Джимми, тащи сюда пиво. Дэйзи, должно быть, хочет пить.

К вашему сведению, я никогда в жизни не играла в пив-понг. В колледже я большую часть времени проводила в библиотеке. Но это не первый раз, когда соперничество с Лукасом заставляет меня быстро чему-то учиться. Летом, перед младшим классом средней школы, я выучила за три месяца трёхгодовую программу по испанскому языку, когда узнала, что Лукас брал тайные уроки, чтобы повысить вероятность поступления в колледж. Lo siento, Lucasito. (Прости, Лукас).

Лукас расставляет передо мной десять красных стаканчиков в виде треугольника, и я одобрительно киваю.

— Очень хороший способ расставления. Я именно такой и предпочитаю.

— Ты хоть знаешь правила?

Я смеюсь.

— Пффф. Ха. Знаю ли я правила? Хватит о правилах, неженка. Давай начнем.

Мне повезло, что мой гипс не на моей рабочей руке, но мне все равно никого не удается обмануть. К моему третьему броску, я даже в футе от стола не могу отбить мячик. Лукас, между тем, потопил почти все свои мячики, заставляя меня пить из стаканчиков теплое пиво.

— Ты можешь сдаться, если хочешь, — говорит он, а его глаза полны озорства.

— Я бы предпочла спрыгнуть с миллиона мостов.

Эти слова мой мозг посылает моему рту, чтобы озвучить, но даже я замечаю, что получается у меня это не очень разборчиво. Он, наверное, слышит, что-то вроде: «Я б предпочл срыгнуть с милона мстов».

— Давай сократим игру в половину? — говорит Лукас, глядя на мои пустые стаканы. — Выиграет тот, кто забьёт пять мячей.

Он хитрый обманщик, но я вижу его насквозь.

— Ты действительно думаешь, что я не могу победить тебя? — говорю я, прицеливаясь для следующего броска. Я пробую другую тактику: закрыть один глаз и выровнять траекторию своего мяча, используя только направление ветра. Я бросаю, мячик пролетает над головой Лукаса... и бьет Джимми Матерса прямо в ухо.

— Эй! Смотри куда бьёшь!

— Ха! — я хлопаю в ладоши. — Я играю по правилам восточного побережья. Если вы попадаете последнему проигравшему прямо в голову, то автоматически выигрываете.

— Хорошая попытка. Ты же понимаешь, что цель игры в том, чтобы закинуть мяч прямо в стакан, да?

Он бросает ещё несколько раз, и я выпиваю еще пару стаканчиков пива.

— Хорошо, думаю, что для этой партии достаточно. Ты сегодня ужинала?

— Да. Я ходила на свидание с сексуальным парнем. Он купил мне много вкусной еды и позволил съесть всё прямо с его пресса.

Еще один мой мяч летит через задний двор. Примечание для себя: испанский язык легче выучить, чем научится играть в пив-понг.

Я начинаю жалеть, что бросила вызов Лукасу, но потом из дома раздается громкий шум, который спасает меня. Музыка умолкает, и кто-то кричит о том, что нужен врач и о вызове 911.

— Я врач! — кричу я, бросаясь внутрь, чтобы спасти этот вечер.

Я представляю себе выполнение трахеотомии шариковой ручкой или зашивание смертельной раны с помощью рыболовной лески.

Я разочарована тем, что обнаруживаю. Гостья резала лайм для напитков и порезала палец. Другая увидела кровь и потеряла сознание. Я пытаюсь сосредоточиться на обеих вещах, но мой разум немного размыт, и я не могу вспомнить, какой сегодня день.

— Окей. Кто-нибудь может еще раз повторить, что произошло? На этот раз помедленнее?

Мимо меня проходит Лукас.

— Эй, Мэри-Энн, давай-ка промоем твой палец, чтобы я смог посмотреть, не нужно ли накладывать швы.

Вот так просто он берет все под свой контроль. Уверенный. Сильный. Относительно трезвый. Мэри-Энн смотрит на Лукаса так, будто он только что предложил ей заняться сексом. Он ведет её к раковине и промывает палец водой. Она морщится либо от боли, либо от оргазма.

— Слава Богу, он здесь, да?

Я слышу, как кто-то позади меня шепчет эти слова и мне хочется блевать.

— Еще секунду, — обещает Лукас, наклоняя ее руку, чтобы лучше рассмотреть рану. — Всё кажется намного страшнее, чем есть на самом деле. С тобой все будет хорошо.

— Ты чуть не задела артерию. Наверное, лучше наложить швы, Мэри-Энн.

Таков мой совет. Я специалист в области здравоохранения, так что она должна принять его.

Лукас не согласен.

— Пластырь и антибактериальная мазь должны помочь.

Я поднимаю руки вверх. Мэри-Энн, вероятно, последовала бы совету Лукаса, даже если бы он предложил ампутировать руку по локоть. Так, где тот, другой пациент, что с головой?

Она лежит на диване, с пакетом льда на голове. Я поднимаю её ноги и сажусь.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты разве врач?

Я улыбаюсь.

— Бинго.

— Кажется, у меня сотрясение мозга или что-то вроде того.

Я была подготовлена к таким случаям. Травмы головы были обычным делом во время практики в экстренной помощи, хотя, если честно, я лечила такие случаи со значительно меньшим количеством алкоголя в моей крови. Это я и говорю своему пациенту.

— Отлично, — говорит она с сарказмом. — Ты напрасно тратишь время. Я хочу Лукаса.

Я закатываю глаза.

— Чушь. Теперь следуй за моим пальцем.

Что она и делает.

— Сколько пальцев ты видишь? — спрашиваю я.

— Только один? — предлагает она скептически.

Я бью ее по носу тем же пальцем.

— Правильно!

На меня падает тень, и глаза моего пациента увеличиваться.

— Лукас! Наконец-то. Я надеялась получить... второе мнение о состоянии моей головы. Я упала в обморок, когда увидела порез Мэри-Энн.

Он отмахивается от ее беспокойства.

— Наверное, это просто небольшая шишка. Пусть кто-нибудь отвезет тебя домой. Если ты почувствуешь дискомфорт или головную боль, которая не пройдет, ты можешь обратиться к врачу.

Она хмурится, явно разочарованная тем, что не получит своего собственного медицинского осмотра от «Лукаса-Слизи».

Я стою, раздраженная тем, что все считают его авторитетом в медицине.

— Нет, продолжай, Лукас. Она хочет, чтобы ты прикоснулся к ней. Осмотри её.

— Я ударилась головой! — настаивает она. «О, теперь она изображает скромницу».

— Дэйзи, могу я поговорить с тобой минутку?

Лукас пытается увести меня из гостиной, подальше от других гостей, но я не хочу. По крайней мере, я пытаюсь вырваться из его объятий, но мне кажется, что он обладает сверхчеловеческой силой, и, в конце концов, он с лёгкостью уводит меня туда, куда хочет: на крыльцо.

— Ты в порядке? — спрашивает он, положив руки мне на плечи и наклонив голову, чтобы встретиться со мной взглядом.

Я улыбаюсь.

— Bien (в переводе с исп. — хорошо).

— Дэйзи, перестань притворяться. Вокруг никого нет. Тебе нужно выпить воды и что-нибудь съесть, и протрезветь.

Я вижу его насквозь.

— Теперь я ‒ твой третий пациент? Ты осмотрел голову и порезанный палец, теперь тебе нужно проверить бедную пьяную Дэйзи?

Он отпускает мои плечи и проводит рукой по своим волосам.

— Я могу отвезти тебя домой, если хочешь.

Я смеюсь, как будто он только что предложил мне свидание.

— Нет, спасибо.

Он щурит глаза, и я вспоминаю высокого мистера «отличная задница». Внезапно у меня возникает желание наклониться вперед и сказать Лукасу, что, несмотря на то, что он все еще в своей рабочей одежде, а его волосы растрепаны, благодаря его рукам, он, потрясающе красив для заклятого врага.

Я действительно думаю, что скажу ему это. Я открываю рот, а моя загипсованная рука прижата к его груди, поэтому я могу наклониться и прошептать ему это, но открывается входная дверь, а за ней появляется Мэделин. Я отхожу назад, покачиваясь на ногах.

— Ребята, я вас везде искала, — говорит она, слегка рассеяно. — Лукас, Мэри-Энн спрашивает о тебе. Дэйзи! Пойдём, я собираюсь сбежать отсюда.

Она тащит меня по дорожке к своей машине, и я оглядываюсь на Лукаса, который наблюдает, как мы уходим. Он выглядит странно грустным, стоя на крыльце, под светом фонаря, в полном одиночестве. У меня возникает желание крикнуть ему на прощание и напомнить о ярмарке, которая пройдёт завтра утром, но потом я вспоминаю, что не хотела, чтобы он там был... не хотела, но сейчас хочу, но это не точно. Я не хочу, чтобы он там был. Моя ненависть к нему жива и здорова.

По крайней мере, так должно быть.

Решение, надеть на ярмарку короткие джинсовые шорты и пару красных ковбойских сапог, является чисто стратегическим; я не хочу выделяться в опрятном деловом костюме, как будто я, какая-то городская мошенница. Мой кислотно-зелёный гипс меня не украшает, но мама завила мои волосы, и внезапно я стала похожа на Джессику Симпсон начала двухтысячных. Когда я приезжаю на ярмарку и получаю несколько не двусмысленных взглядов от ковбоев FFA, то понимаю, что не прогадала с нарядом. Да, мальчики, эти сапожки определенно созданы для того, чтобы их носили.

Уверена, моя палатка будет хитом. Конечно, у меня до сих пор небольшое похмелье с прошлой ночи и, конечно, организаторы ярмарки засунули меня в никем не занятое место: между палаткой с жареными Твинки (англ. Twinkie – бисквитные пирожные с кремовым наполнителем) и пожилой женщиной, торгующей ослепительными ловцами снов, но я не позволю этому помешать мне. После того, как я скажу доктору Маккормику, что сотни, нет, тысячи людей выстроились в очередь, чтобы измерить свое давление, он осыплет меня комплиментами, прежде чем печально посмотреть на Лукаса. А что он сделал за последнее время?

Я принесла с собой реквизит: небольшой плакат с описанием, как важно следить за здоровьем сердца, который я сняла со стены в смотровом кабинете, и несколько фирменных ручек, которые нашла в нижней части шкафа. Они пыльные и в большинстве из них высохли чернила, но это лучше, чем ничего.

Запах свежеиспеченных Твинки доносится до меня ‒ и на секунду я сомневаюсь в своих силах. К ним уже выстроилась дюжина человек, а на мою палатку даже бегло никто не взглянул. Есть небольшой шанс, что я всё-таки переоценила участие нашей клиники в ярмарке. А от моего плаката «Здоровье сердца» оторвался уголок и теперь завивается на ветру.

Я поворачиваюсь, чтобы поправить плакат и вижу его: Лукаса Тэтчера.

Какого черта он так рано здесь делает?

В записке, которую я ему оставила, было написано: «Палатка №1933, шесть вечера».

Но палатки под №1933 не существует, а ярмарка в пять вечера уже закончится.

— Доброе утро, — говорит он, довольный тем, что не попался в мою ловушку.

— Лукас — киваю я, оценивая его. — Рада, что ты смог прийти.

На его черной бейсбольной кепке и соответствующей ей футболке напечатаны логотипы семейной клиники доктора Маккормика. Он похож на голливудского актера, которому мы заплатили, чтобы он был нашим представителем. На его плечах весят две тяжелые сумки. Он роняет их на стол, и мои ручки разлетаются в стороны.

— Полегче, Господи. Там что, трупы?

— Нет, но эта палатка действительно похожа на морг.

Он смотрит на дюжину разбросанных ручек, как на мусор. Затем расстегивает первую сумку и начинает выгружать настоящие сокровища: хорошие и дорогие вещи. Очаровательные кружки, на которых написано красивым дизайнерским шрифтом: «Сохраним Гамильтон здоровым», много бейсболок и футболок.

— Несколько местных компаний согласились спонсировать лотерейные призы, — говорит он, вытаскивая лотерейные билеты. — Чтобы поучаствовать, посетителям просто необходимо измерить свое кровяное давление, рост или вес. Они должны объявить об этом по громкой связи.

Это блестящая идея, но я ему этого не говорю.

— Да, но ты загромождаешь палатку всем этим барахлом, так что не мог бы ты просто…

— О, эти кружки такие милые! — вмешивается пожилая леди с ловцами снов.

Я хочу сказать ей, чтобы она присматривала за своим столиком, но Лукас опережает меня. Он берет одну из кружек и передает ей.

— Благодарю. Если у вас будет время, мы бесплатно измерим ваше давление.

Она улыбается ему, с обожанием в глазах, и прижимает кружку к груди, как будто будет лелеять её вечно. Меня сейчас стошнит.

Через несколько минут Лукас занимает весь стол. Теперь он выглядит ярким и привлекательным. У нас было уже четыре человека, которые остановились, чтобы принять участие в лотерее, а ярмарка официально еще даже не началась.

— Я и тебе принес футболку, — говорит Лукас, протягивая её.

Похоже, это мой точный размер.

Я выдергиваю её из рук и после того, как переодеваюсь, мы превращаемся в двух одинаковых, улыбающихся докторов. Мы скоро станем самой популярной палаткой на ярмарке, но по причинам, которых ни один из нас не мог себе представить.

— Лукас Тэтчер и Дэйзи Белл?! — один из наших одноклассников останавливается и смотрит на нас. — Это правда? Вы действительно работаете вместе? Эй, Барб! Ты не поверишь в это.

Барб не верит, но, когда видит нас, говорит об этом Аманде, которая сообщает Сэму, а тот говорит Райану. Вскоре это распространяется на всю ярмарку, в честь дня основания Гамильтона. Хотя я и предполагала, что лотерея Лукаса привлечет много людей в нашу палатку, но в конечном итоге люди выстраиваются в очередь, чтобы потаращиться на величайшее шоу всех времен: Дэйзи Белл и Лукас Тэтчер вместе делят одну палатку и при этом не устраивают кулачные бои. Для многих - это невообразимо.

— Так, ты и Дэйзи, хмм? — спрашивает Бен, еще один одноклассник, пока Лукас размещает манжету для измерения артериального давления на его руке.

— Что? — спрашивает Лукас.

— Вы действительно вместе? Вы двое даже не смогли бы осилить школьную алгебру, если бы мистер Лоппер не рассадил вас по разным углам класса.

— Мы работаем вместе, — поправляет Лукас. — И мне хотелось бы думать, что с тех пор мы повзрослели.

Я встречаю взгляд Бена через плечо Лукаса и качаю головой.

— Это не так, — произношу я.

К обеду у нас заканчиваются все лотерейные билеты, а моя рука болит от надувания манжеты для измерения давления. К счастью, несколько минут назад начали жарить барбекю, что наконец-то отвлекает внимание от нашей палатки.

Я сажусь и сдергиваю стетоскоп с шеи.

Лукас садится рядом со мной.

Я чувствую запах копченой грудинки, и у меня во рту скапливаются слюнки.

— Ты голодна? — спрашивает он.

Это первый нормальный разговор, который он заводит со мной, и я очень боюсь смотреть на него. Мои навязчивые мысли не уменьшаются, а становятся только хуже. Во вторник он поцеловал меня. В среду, он заметил меня на встрече одиночек. В четверг он заигрывал со мной в лаборатории. В пятницу он не выпускал меня из моего кабинета, а потом я чуть не начала соблазнять его на вечеринке у Мэделин. Я ломаю шаблон. В субботу все будет по-другому. Я собираюсь взять эти навязчивые мысли и похоронить их в шести футах под землей.

— Не собираешься со мной разговаривать?

Я пожимаю плечами.

Он игнорирует мое молчание.

— Как прошла встреча в книжном клубе?

Я больше не могу сопротивляться. Я поворачиваюсь к нему и вижу, как он смотрит на мои ноги в том месте, где заканчиваются джинсовые шорты. Его глаза становятся цвета поджаренных грецких орехов, темные, как после нашего поцелуя. Я прислушиваюсь к тому, о чём они сигнализируют и встаю, оставляя Лукаса одного на корабле.

Я успокаиваюсь, чувствуя, что между нами появляется дистанция. Каждый шаг, который я делаю, дает мне надежду. Контроль. Я блуждаю по ярмарке, используя толпу людей, чтобы оградить себя от тревожных правдивых мыслей, которые пытаются пролезть в мой мозг. Написала ли я Лукасу неправильную информацию о палатке, чтобы мне не пришлось делиться с ним похвалой от Маккормика, или это было потому, что я не могу доверять себе, находясь рядом с ним? В какой-то момент я даже обнаружила, что наблюдаю за Лукасом, пока он разговаривал с пышной брюнеткой, задаваясь вопросом, считает ли он её красивой. Я была так взволнована этим зрелищем, что не заметила, как посинели пальцы моего одноклассника Бо, от того, как сильно я надула манжету для измерения давления на его руке. Ну, его пальцы могли быть синими и до того, как он пришел к нам.

Я обхожу всю ярмарку. Дважды. Я съедаю сэндвич, а затем возвращаюсь и снова встаю в очередь, чтобы купить еще один для Лукаса. Я стою в двух шагах от кассы, когда понимаю, что делаю и убегаю. Меня не волнует, голоден ли Лукас.

Когда я, наконец, возвращаюсь в нашу палатку, то вижу, как Лукас упаковывает свой стетоскоп и манжету для измерения давления.

— Куда ты собираешься?

Неужели меня не было весь день? Я смотрю наверх, солнце все еще высоко в небе. Он решил сбежать пораньше.

— Теперь ты со мной снова разговариваешь? — говорит он, с хитрой улыбкой на лице.

Я ненавижу, когда он это делает. Так улыбается.

— Ты уезжаешь?

Я осознаю, что подошла ближе и сжимаю ручку его сумки, чтобы вырвать её из его руки и заставить его остаться. Я отпускаю её и делаю шаг назад.

Когда я говорю снова, я убеждаюсь, что мой голос ровный и нормальный.

— Я имею в виду, все в порядке. Мне просто было интересно.

Он качает головой и встает.

— Мне позвонил доктор Маккормик. Ему нужно, чтобы я приехал в клинику.

— Зачем?

— Туда направляется один из его близких друзей. Джеймс Холдер. Помнишь парня, который пришел с симптомами гриппа в прошлый понедельник? Видимо, ему стало совсем плохо.

— Хорошо, я поеду с тобой.

— Ты не можешь.

Я закатываю глаза.

— Черта с два я не могу. Ты не поедешь один спасать положение, а меня оставишь здесь. Кроме того, половина людей, чьё давление мы измеряем, все равно потом идут в палатку за «твинки». Думаю, мы проигрываем эту битву.

— Хорошо. Мы можем поехать вместе.

Этим утром мама довезла меня до ярмарки на машине, а до клиники больше мили. Я подумываю отказаться, но не доставлю ему удовольствия полагать, что он заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Да, хорошо. Без разницы.

Я говорю Лукасу, чтобы он держал сумку открытой у края стола, и сбрасываю всё оставшееся добро внутрь. Затем, пока Лукас не видит, я выкидываю в мусор все дешевые ручки.

Его грузовик старый, черный, как его душа, и нуждается в капитальном ремонте. Я удивлена, что он хранил его все эти годы. Эта машина досталась ему от родителей, когда ему было шестнадцать, и, когда мы учились в старших классах, он проводил свободное время, ремонтируя ее. Я даю этому драндулету шанс ‒ пятьдесят на пятьдесят, добраться до клиники, не сломавшись.

Я открываю пассажирскую дверь и смотрю внутрь. Там одно длинное сиденье, заполненное вещами, принадлежащими Лукасу: дополнительный стетоскоп, беговые кроссовки и спортивная одежда, аккуратно сложенная на пассажирском сиденье. Лукас всё убирает, и, когда я вскакиваю и сажусь, понимаю, что оказываюсь охвачена им. Его запахом. По спине пробегает дрожь, и я понимаю, что нахожусь в его логове.

Он заводит грузовик и пристегивается. Я пытаюсь сделать то же самое, но ремень мне не поддаётся.

— Он сломан. Вот, давай я, — он отстегивается и протягивает руку, чтобы помочь мне.

Секунду назад я сидела на скамейке запасных, а теперь Лукас здесь, прямо надо мной. Его твердая грудь касается моей, и внезапно я осознаю, что каждый нерв в моем теле оживает. Его рот в нескольких дюймах от моего и, поскольку я не доверяю своему телу, я сжимаю губы и так сильно вдавливаюсь в сиденье, что моя кожа сливается со старыми тканевыми волокнами. Моя здоровая рука прижата к моему боку.

— Ты должна как бы закрутить его, а затем потянуть, — объясняет он.

Мы говорим о ремне безопасности?

— Дэйзи?

В какой-то момент я закрываю глаза, а когда открываю их, то вижу, как он нависает надо мной с улыбкой на лице.

— Ты опять покраснела.

Он считает, что знает что-то, но я не могу этого допустить.

— Я просто вспомнила то время, когда ты ездил в этом грузовике в старшей школе.

Он щурится и мне нравится, как меняются наши роли, поэтому я продолжаю.

— Как-то раз, на физкультуре, Джессика Майвезер все говорила и говорила о том, что вы двое будете делать в этом грузовике. Надеюсь, ты почистил эти сиденья, Лукас?

Он сильно дергает за ремень безопасности и пристегивает меня. Слишком туго, но я не сопротивляюсь.

— Она преувеличивала.

Я поворачиваюсь к окну, чтобы он не увидел мою улыбку.

Мы не разговариваем всю дорогу до клиники. Это облегчение, учитывая, что я все еще не могу поверить, что сижу в его грузовике после всех этих лет. И о том, что я сказала раньше, я даже не врала. Джессика Майвезер каждый день болтала без умолку, хвастаясь своими похождениями с Лукасом. Вообще-то, они были вместе в нашем предпоследнем классе, в течении пары недель. В моей голове это были годы.

— Не знал, что ты так осведомлена о моей личной жизни в школе, — говорит он, когда мы выезжаем на главную улицу.

Ну, не то, чтобы у меня была своя собственная личная жизнь, на которой я могла сосредоточиться или что-то еще…

Я пожимаю плечами.

— Девушки болтливы.

— Парни тоже разговаривают.

— Да?

Он паркует свой грузовик перед клиникой.

— Да, я припоминаю, как Бобби Дженкинс говорил о том, как трудно было добраться до второй базы вместе с тобой. Сказал, что ты была очень чопорная.

У меня на щеках ожоги второй степени. Если я, когда-нибудь, снова, увижу Бобби Дженкинса, я воткну кинжал ему в сердце. Ну что, кто теперь чопорный?

Рядом с нами паркуется дорогой, синий, спортивный автомобиль, и я узнаю за рулем Джеймса Холдера, нашего пациента. Не говоря больше ни слова о моих подростковых навыках в спальне, мы с Лукасом переключаемся в режим докторов. Я обматываю стетоскоп вокруг шеи и выскакиваю из грузовика. К тому времени, как Лукас отпирает входную дверь, мистер Холдер заходит внутрь, выглядя в десять раз хуже, чем две недели назад.

— Мистер Холдер? — спрашивает Лукас, спеша помочь ему дойти.

Лукас провожает его в смотровую. Я достаю карту из приемной и присоединяюсь к ним.

— С тех пор, как я впервые пришел к вам, мне стало еще хуже, — объясняет он. — Я не могу есть, а когда мне удаётся заснуть, почти сразу просыпаюсь весь в поту. В остальное время я просто кашляю кровью. Это должно быть грипп.

Тогда диагноз гриппа имел смысл: был как раз сезон простуд, мистер Холдер уже в возрасте и принимает лекарства, которые ослабляют его иммунную систему. Поскольку он является другом доктора Маккормика, мы решили не рисковать и отослали образец мокроты в районную лабораторию.

— Дэйзи, — начинает Лукас, — я знаю, что сегодня суббота, но не могла бы ты позвонить в лабораторию и узнать, готовы ли у них результаты?

Сейчас не время спорить о том, кто должен работать за администратора. Я иду к столу Джины и звоню в диагностическую лабораторию. После нескольких звонков мне предлагают оставить сообщение, это нам совсем не помогает. Я возвращаюсь в смотровую.

Лукас проверяет сердце и легкие.

— Сделайте глубокий вдох.

Мистер Холдер подчиняется, и я начинаю задавать вопросы.

— Вы изменяли свой рацион или лекарства в последнее время?

— Нет.

— Вы недавно были за границей?

— Нет.

— У вас когда-нибудь уже были такие симптомы?

— Нет, хуже мне никогда не было. Единственный раз, когда я видел, чтобы кто-то так кашлял, был в то время, когда я посещал трущобы в Индии. Мы отправились в миссионерскую поездку с церковью, и я никогда не забуду, как кашляли некоторые из тех бедных людей из-за всего этого загрязнения.

Мои глаза расширяются, и я перелистываю его карту.

— Мне показалось, вы говорили, что давно не путешествовали?

— Ну, это было больше двух лет назад! Может вы еще хотите знать, что я ел в день, когда подстрелили Рейгана? — он пытается посмеяться, но это вызывает только новый приступ кашля.

— Во время этой поездки вы близко контактировали с кем-нибудь, кто выглядел больным? — спрашиваю я.

— Черт, они все выглядели довольно плохо. Они были из касты неприкасаемых. Мы мыли им ноги, раздавали Библии…

Его рассказ прерывается очень неровным кашлем, и, когда он убирает руки ото рта, его ладони покрыты кровью.

Я бросаю обеспокоенный взгляд на Лукаса и качаю головой. Нам нужно отойти от мистера Холдера. И так, что дальше? Инстинкты подсказывают мне, что мы имеем дело с чем-то более страшным, чем грипп. Я нахожу две маски в шкафу и передаю одну Лукасу. Я ожидаю, что он будет спорить, но он надевает её и поворачивается, убедиться, что моя маска плотно закрывает мой рот.

Мы возвращаемся в смотровую и видим, как Мистер Холдер наклоняется, обхватив голову руками, он явно измучен. Без лабораторного диагноза или рентгена грудной клетки мы ничего не сможем сделать. Мы собираем всю возможную информацию: его температуру, давление и, где именно он путешествовал по Индии ‒ и все указывает на один диагноз.

После того, как мы делаем все анализы, которые позволяет наша маленькая клиника, мы просим его остаться и подождать нас, а сами идем в смотровую комнату, которая находится напротив, чтобы поговорить наедине.

— Я полагаю, мы оба думаем об одном и том же. Отправим его в окружную больницу? Здесь мы больше ничего не можем сделать.

— Согласен, но попробуй позвонить в лабораторию последний раз.

— Черт возьми! — восклицаю я, бросая трубку после очередного бесполезного звонка.

Я в отчаянии закрываю глаза, и, когда снова открываю их, замечаю, что на автоответчике мигает маленькая красная лампочка. Джина обычно проверяет сообщения за выходные в понедельник, но на всякий случай я нажимаю на кнопку прослушивания, вдруг это нам поможет.

— Доктор Маккормик, у Билли ветрянка…

Дальше.

— Вы можете меня принять в понедельник? Мне нужно еще…

Дальше.

— Коровы снова вышли с пастбища, нужно решить…

Дальше.

— Алло? Это Эрика из Лаборатории. Крайне важно, чтобы вы ответили на этот звонок как можно скорее. Мы получили положительный результат, на наличие вируса туберкулёза у вашего пациента, мистера Холдера, его необходимо изолировать немедленно. Любой человек, находящийся с ним в тесном контакте, также должен пройти обследование. Если мы не получим ответ в понедельник утром, мы обязаны будем предупредить ЦКЗ (Центр контроля заболеваний).

— Лукас! — кричу я. — НЕ ВОЗВРАЩАЙСЯ В СМОТРОВУЮ!

— Это твоя вина.

— О, правда? — отвечает Лукас. — Пожалуйста, скажи мне, в чем же это моя вина? Может быть, в том, что наш евангельский пациент, с ослабленным иммунитетом, отправился в Индию более двух лет назад, прежде чем я даже познакомился с ним?

— Я все еще считаю тебя ответственным за это.

Лукас закатывает глаза и падает обратно на смотровую кушетку ‒ наша маленькая кровать, по крайней мере, на ближайшие двадцать четыре часа.

ЦКЗ оказались очень быстрыми, вероятно, они все еще перестраховываются после недавней паники эболы, которая охватила страну. В течение часа в нашей клинике побывало четыре сотрудника центра здравоохранения. Двое из них сопроводили мистера Холдера в машину скорой помощи, а остальные остались с нами. Я надеялась, что они просто хотят узнать историю болезни пациента и задать нам несколько вопросов, но, когда я увидела надетые на них защитные костюмы, выходящие за рамки разумного, идея полномасштабного карантина стала очевидной.

Сотрудники спокойно провели нас с Лукасом в смотровую и велели оставаться на месте. Они обещали вернуться через несколько минут, и мы им поверили... так же, как мистер Холдер поверил нам. Быстрее, чем я могла себе представить, они натянули защитную ленту, и заперли нашу дверь снаружи. И тут я запаниковала.

— Эй, подождите! — кричала я, колотя по двери, чтобы привлечь их внимание.

— Мэм, пожалуйста, успокойтесь. Мы переводим мистера Холдера в изолятор, в Хьюстоне, для дальнейшего лечения.

— Замечательно, — сказала я, дёргая дверную ручку, чтобы выйти из комнаты. — Так мы можем идти?

— Не так быстро, — сотрудник поднял свою руку в перчатке. — У меня есть хорошая и плохая новость. Плохая новость состоит в том, что из-за вашего тесного контакта с пациентом, вам нужно оставаться здесь: в зоне карантина, пока мы не убедимся, что вы не подхватили инфекцию. Хорошая новость заключается в том, что, если после двадцати четырех часов анализы будут отрицательные, вы будете свободны.

Двадцать четыре часа? Как может быть хорошей новостью тот факт, что мне предстоит быть запертой в одной комнате с Лукасом?

— Хорошо. Вы собираетесь держать здесь только доктора Тэтчера, потому что он единственный, кто прикасался к мистеру Холдеру, а я пока подожду результатов дома? Звучит разумно. Если вы немного отодвинете ленту, я смогу пролезть и выйти.

Они выглядели равнодушными и не потакали моей истерике.

— Радуйтесь, что это всего лишь один день. Поскольку вы впервые увидели Мистера Холдера две недели назад, любая инфекция успела бы проявить себя.

Он сказал нам все это час назад, и с тех пор я не теряю надежды вырваться. Что же касается Лукаса, он лежит на кушетке, положив руку на глаза. Мне кажется, он спит.

Мой побег должен быть единоличным.

— Эй, пссс, приятель. Приятель!

Я стучу по окну на двери смотровой и пытаюсь привлечь внимание человека, стоящего снаружи. Он мой тюремщик и у меня есть план.

— Я знаю, что ты меня слышишь. У тебя есть имя?

Он не двигается. Его предыдущая работа, должно быть, была в королевской гвардии.

— Слушай, я хочу, чтобы ты знал, что я очень сексуальный доктор, с крепкой иммунной системой, — мой голос слегка истеричен, но я надеюсь, что он звучит соблазнительно. — Если ты меня выпустишь, я расстегну этот виниловый костюм, что на тебе, сорву маску и покажу, насколько я здорова.

Мое предложение его не соблазняет, поэтому я пытаюсь действовать более очевидно.

— Ууупсс. С меня только что спала моя одежда. Я стою голая прямо за этим стеклом. Такаааая голая. Голая, как в день моего рождения, но гораздо сексуальнее.

— Дэйзи, у него наушники, — говорит Лукас позади меня.

Я хмурюсь.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел.

Это становится последней каплей для меня. Я отворачиваюсь от двери и начинаю расхаживать по маленькой смотровой.

— Ты издеваешься надо мной?! Мы застряли в этой комнате и нам нечем заняться, а он там слушает радио?

— Может быть, это аудиокнига…

Он выглядит довольным.

Он застрял в этой комнате со мной на следующие двадцать четыре часа и просто лежит на кушетке с небольшой ухмылкой на лице, как будто он находится на пляже, где-нибудь на Ибице.

— Подожди, — меня охватывает паническая мысль. — Как мы собираемся прожить двадцать четыре часа без еды?

— Они дали нам еду.

Он указывает на небольшой контейнер, который стоит на столе, и я подхожу, чтобы осмотреть его. Там несколько батончиков мюсли, бутылки с водой. Я продолжаю рыться, пока не нахожу шоколадное печенье, которое они, должно быть, подбросили, чтобы поддержать боевой дух. Когда я уверена, что Лукас снова закрыл глаза, кладу печенье в карман.

Я оглядываю комнату и мне кажется, что стены немного сдвинулись, и комната стала еще меньше. Но, когда я вижу маленькую ванную комнату, пристроенную к смотровой, я вздрагиваю.

— Я должна писать, когда ты находишься всего в пяти футах от меня? Ты издеваешься надо мной?

— Ты можешь потерпеть.

Из моего горла вырывается писклявый и жалкий звук.

— Ты потихоньку сходишь с ума? Потому что, если это так, ты должна дать мне знать, чтобы я смог тебя изолировать.

Я бросаю на него взгляд.

— Хотела бы я посмотреть, как у тебя это получится.

Движение в коридоре отвлекает меня, и я прыгаю к двери.

— Эй! Ехуу!

Представитель ЦКЗ просто пододвинул стул к двери, чтобы присесть. Я впадаю в отчаяние: в такое отчаяние, что кричу через дверь, что у меня начинают проявляться симптомы туберкулеза. Надеюсь, это не правда.

— Знаете, что? — я кашляю, кашляю, как Карен из «Дрянных девчонок». — Кажется, у меня начинается озноб и лихорадка, и я чувствую боль в груди. Думаю, вам лучше отвезти меня в Хьюстон.

Наконец он поворачивается ко мне.

— О, слава богу!

Я чувствую вкус свободы. Он меня выпустит. Он должен меня послушать, в конце концов, я же врач. Когда результаты анализов окажутся отрицательными, мы посмеёмся над этим, и я пойду домой с набитым карманом шоколадного печенья. А Лукас останется и будет есть холодную овсянку.

— Она лжет. Она просто хочет уйти, — предупреждает Лукас, скучая.

Где-то в комнате он нашел стресс-мяч и подбрасывает его над головой. Снова, и снова, и снова.

— Вру? — кричу я, хорошо осознавая, что превысила громкость внутреннего голоса. — Я не вру!

Парень качает головой, похоже, его уже тошнит от моего дерьма. Он увеличивает громкость на своем iPhone, и мельком я замечаю аудиокнигу, которую он слушает: «Гарри Поттер и Узник Азкабана». Какая ирония! Я не могу не чувствовать родства с Сириусом Блэком, исключение лишь в том, что вместо того, чтобы быть запертой с тысячами сосущих душу дементоров, у меня есть только один, и он в настоящее время смотрит на меня.

— Можешь расслабиться, — говорит он. — Мы не выберемся отсюда, пока наши анализы не будут отрицательными.

Он все еще кидает этот проклятый стресс-мяч, а я чувствую, как достигаю своего предела. Не раздумывая, я несусь через комнату и вырываю мяч у него из рук. Под влиянием сверхчеловеческой силы, я разламываю его. Крошечные кусочки пенопласта начинают кружиться вокруг нас, и в течении нескольких секунд, мы оказываемся внутри дерьмового снежного шара.

— Ну, ты официально сошла с ума, — говорит Лукас.

— Сколько еще времени нам тут торчать?

Он проверяет свои часы.

— Двадцать два часа и тридцать пять минут.

Я этого не переживу.

— Лукас.

— Да?

— Я думаю, тебе пора меня изолировать.

Второй час.

Чтобы отвлечь меня от покидающего чувства здравомыслия, Лукас соглашается провести быструю инвентаризацию комнаты. У нас есть некоторые вещи, которые могли бы развлечь нас в течение следующих двадцати двух часов:

Пять детских журналов-раскрасок, три из которых раскрашены;

Один маркер и одна ручка;

Шесть коробок с перчатками, восемьдесят семь депрессоров для языка, пятьдесят пять ватных палочек и сто шестьдесят четыре ватных тампона;

Одна коробка с бумажными полотенцами;

Семь универсальных халатов;

Два одеяла и раскладушка, выданные ЦКЗ; и куча других медикаментов, которые не помогут мне забыть, что я нахожусь в плену.

— Ну, есть только один логический вариант пережить это, — говорю я, собирая депрессоры для языка и поднимаясь на ноги.

Лукас смотрит на меня с любопытством. Я стою у двери и начинаю отмерять шагами комнату. Сто двадцать квадратных футов, разделенных на две площади, то есть по шестьдесят квадратных футов для каждого. Конечно, один из нас получит кушетку, а другой получит доступ в ванную, поэтому нашим двум автономным государствам придется установить какую-нибудь форму торговли.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

Я толкаю его ногой. Он стоит посередине моей разделительной линии, составленной из депрессоров для языка

— Я очерчиваю границу. Это сработало для Кореи, может сработать и для нас.

К сожалению, она не может надолго сдерживать его.

— Эй, ты должен получить официальное разрешение, если хочешь войти на мою территорию.

— На твоей стороне вся еда.

Это не было случайностью.

Он обшаривает наши запасы и берёт яблоко. Следующие десять минут я, стиснув зубы, слушаю, как он грызёт его.

— Как ты можешь так просто с этим мириться?

Он смотрит на меня поверх своего недоеденного яблока.

— Ты никогда не думала, что, может быть, я не против застрять здесь с тобой?

Я смеюсь.

— Смешно.

Он пожимает плечами и откусывает еще кусочек яблока. Он либо тренировался перед зеркалом, либо это был не сарказм. Ни одна из моих тренировок не подготовила меня ко второму варианту.

— Слушай, хватит с меня терапии. У меня есть последняя идея, как нам отсюда выбраться.

Он не смеется надо мной, и я продолжаю.

— Если ты меня поднимешь, то я смогу дотянуться до панелей на потолке. Я сниму одну из них и вылезу через вентиляционную шахту. И когда я найду время, то вернусь за тобой.

Он доедает яблоко и бросает огрызок в мусорную корзину, которая, кстати, находится на моей стороне. Потом направляется в ванную, чтобы вымыть руки, а я все еще жду его ответа. Он медленно вытирает их, насухо, и выходит, затем прислоняется к смотровому столу и скрещивает руки на груди. Его глаза встречаются с моими. Он наклоняет голову и изучает меня. Я начинаю потеть под его взглядом.

— Почему ты так сильно хочешь выбраться отсюда?

Я хмурюсь.

— Разве это не очевидно? Кто хочет застрять в карантине на двадцать четыре часа?

— Нет, ты не хочешь здесь быть со мной. Почему?

— Если ты не понимаешь этого после всей нашей истории…

— Я думаю, ты хочешь, чтобы я снова тебя поцеловал.

Я открываю рот, и слова выскальзывают из меня, как камни, падающие в воду.

— Я? Хочу. Чтобы ты. Снова. Поцеловал. Меня? Ха-ха.

Удивительно, но он не понимает мой новый диалект английского.

— Я просто предположил, — говорит он, а затем спокойно меняет тему. — Давай сыграем в маленькую игру: «Правда или действие».

— У нас нет времени на игры.

Это первый раз, когда моё возражение не принимается. У нас нет ничего, кроме времени. Я вздыхаю.

— Хорошо, — я закатываю глаза, чтобы не потакать ему. — Действие.

— Давай потихоньку начнём. Спорим, ты отдашь мне шоколадное печенье, которое ты спрятала в своём кармане.

Сколько у него глаз?!

— Нет! — я похлопываю себя по карману, чтобы убедиться, что оно надежно спрятано. Это мой крошечный кусочек надежды на безрадостное существование и, чтобы сохранить его, я должна изменить свой выбор. — Хорошо. Правда.

Он ухмыляется, довольный собой.

— Ты фантазировала о нашем поцелуе в коридоре?

Лукас устраивает настоящее шоу, поедая печенье, которое мне пришлось ему отдать. Оно с крупными кусочками шоколада, и я уверена, что он этого даже не ценит.

Он засовывает вторую половину обратно в целлофановую обертку.

— Думаю, остальное приберегу на потом.

— Или ты можешь отдать его мне.

Он выгибает бровь.

— О? Ты готова ответить на вопрос?

— Не так быстро, придурок. Теперь твоя очередь. Правда или действие?

— Действие.

Мое воображение разыгралось от возможностей. Шанс заставить Лукаса Тэтчера сделать все, что я захочу. Я не могу все испортить.

— Тебе нужно…— мои глаза направлены на дверь в ванную комнату.

— Я не собираюсь лизать унитаз, Дэйзи.

— Ааа, хорошо. Я приказываю тебе отдать мне вторую половину печенья.

Когда он передает его мне, то, кажется, выглядит разочарованным. Я пытаюсь угадать, на что он надеялся, что я попрошу его сделать что-то смешное, или что-то сексуальное?

Третий час.

— Что ты делаешь? — спрашивает он.

— То, что делают все в таких ситуациях, я превращаю неодушевленные предметы в друзей. У Тома Хэнкса был Уилсон, а у меня ‒ Гэри.

Я поднимаю голубую, нитриловую перчатку, искусно набитую ватой. С помощью маркера, я нарисовала Гэри лицо.

Лукас улыбается на долю секунды, прежде чем повернуться и покачать головой.

— Мы всё видели, — говорим мы с Гэри.

Шестой час.

Пока Лукас дремлет, я копаюсь в его вещах. Обычно я не шпионю, но мне очень скучно. Когда я пересчитывала веснушки на руке и подняла глаза, то заметила кучу его вещей, лежащих на столе: ключ от машины, разная мелочевка и бумажник.

Бумажник был слишком соблазнительным, чтобы в него не заглянуть.

Его кожа гладкая и изношенная: я думаю, он носит его целую вечность. Все отделы и кармашки чем-то заполнены, и я не тороплюсь, просматривая каждый, оборачиваясь через плечо каждые несколько секунд. Он все еще спит на раскладушке.

Там немного наличных, несколько разных визиток, карта клиента «Кофейни Гамильтона». Все очень типично. Я достаю его водительские права и, молча, смеюсь над старой фотографией. Сравнивая Лукаса, на фото, с тем, который спит в углу, я могу только восхищаться, как с течением времени черты лица, которые я раньше игнорировала, стали точенными и мужественными. Я пытаюсь засунуть права обратно в карман, но мне что-то мешает: маленький свернутый лист бумаги. Я достаю его и понимаю, что это фотография.

Не смотря на выцветшие линии от складок, я узнаю, чья она, и я в шоке. Это одна из моих школьных фотографий. Седьмой класс. Худшее школьное фото в моей жизни. Даже сейчас я съеживаюсь. Позвольте описать: мои светлые, кудрявые волосы выглядят безумно; я щеголяю большими выпученными глазами; мои веснушки заметны на носу и щеках; брекеты превратили мой рот в металлический, а брови вышли из-под контроля.

Я думала, что конфисковала и сожгла все копии этого фото, но, видимо, Лукас заполучил одну из них. Вероятно, он бережёт его для моих похорон, где увеличит и подопрёт букетом маргариток, рядом с гробом. У меня возникает соблазн разорвать его на миллион крошечных кусочков, но не хочу, чтобы он знал, что я рылась в его вещах.

Я слышу шум позади себя и, со сверхчеловеческой скоростью, возвращаю на место фотографию и его права. К тому времени, как я слышу, что его ноги достигают пола, бумажник лежит как раз там, где я его нашла.

— Что ты делаешь?

Я не оборачиваюсь.

— Ничего.

Мой голос говорит иначе.

Он задумчиво смеется.

— Ты хоть знаешь, каково это, говорить правду?

Он подходит и хватает со стола свои вещи. Мой взгляд прикован к полу.

— Именно так я и думал.

Седьмой час.

Я немного задремала на кушетке и, когда просыпаюсь, вдыхаю резкий запах паров, если быть точной, перманентных, маркерных паров. Когда я поднимаюсь, чтобы потереть глаза после сна, запах становится хуже, а затем передо мной открывается ужасная картина: весь мой гипс изрисован.

— ЛУКАС!

Я сажусь и вижу, как он разбирает всё содержимое своего бумажника, сидя на стуле в углу комнаты.

— ЛУКАС! — кричу я снова.

Он все еще не поднимает глаз. Он достает из бумажника старую визитку и бросает ее в мусорное ведро.

— Я не могу поверить, что ты это сделал.

— Что?

— ЛУКАС, ТЫ ИЗРИСОВАЛ ВЕСЬ МОЙ ГИПС! Я выгляжу так, будто только что вернулась из церковного лагеря в средней школе!

Я поднимаю руку, чтобы мы оба могли посмотреть на гипс. Он взял маркер и нарисовал на всей поверхности сердечки и надписи.

Я люблю Лукаса;

Женись на мне, Лукас;

Дэйзи + Лукас = <3.

— Похоже на любовные бредни девочки-подростка. Ты уверена, что сама не сделала этого во сне?

— Ха-ха, — говорю я, достаточно успокоившись, чтобы оценить тот факт, что сделала бы с ним то же самое. — Хорошо сыграно. Объективно, это даже забавно, что твое лицо покрывает мое предплечье. Ты даже сделал затенение. Хвалю. А теперь отдай мне дурацкий маркер.

Он указывает на маркер, лежащий на столе.

— Боюсь, он высох.

Еще одна бесполезная карточка из его бумажника падает в мусорное ведро.

Он совершенно безмятежен, но его невозмутимое лицо выдает легкий изгиб у рта. Он доволен моими паническими попытками реанимировать маркер.

— Ну же! Давай!

Я бью его об край стола, пытаясь вытрясти чернила, застрявшие на дне. Я облизываю кончик и съеживаюсь от вкуса.

— Ха, думаю, он все-таки не умер, — говорит он, глядя на мою новую татуировку на языке.

После того, как смываю вкус чернил со рта, я остаюсь в ванной, решая, как действовать дальше. Закрашивать все это будет трудоемко и некрасиво.

Кроме того, я более творческий человек.

Каждая надпись: «Я люблю Лукаса», превращается в «Я люблю Джорджа Лукаса».

Его большой портрет удивительно легко трансформируется в абстрактную интерпретацию R2-D2.

Сердечки, которые он нарисовал по бокам, стали крошечными звездами смерти.

Мой изрисованный гипс теперь ‒ дань уважения «Звездным войнам», и, когда я возвращаюсь в смотровую, Лукас кивком признает мое лукавство.

— Ты, кажется, очень хотела скрыть тот факт, что любишь меня. Леди слишком много протестует?

— Леди протестует как раз столько, сколько нужно. А теперь, если вы меня простите, я собираюсь потусоваться у вентиляционного отверстия, потому что я немного под кайфом от всех этих испарений. Кроме того, думаю, что если правильно настрою себя, то смогу притвориться, что тебя не существует.

Девятый час.

Сейчас девять вечера, рановато для сна, но я очень хочу, чтобы этот день поскорее закончился. Ранее мы закрыли маленькое стеклянное окошко на двери занавеской, чтобы не пропускать свет из коридора.

— Эй! Ух ты! Не спеши, стрипазавр Рекс, — вскрикиваю я.

Он оборачивается через плечо.

— Извини. Не могу спать в джинсах.

— Ооо, да ладно!

— Зачем мне лгать об этом?

У меня нет времени, чтобы ответить, потому что он уже расстегивает штаны, и они сползают по его ногам. Я отворачиваюсь, но успеваю заметить его задницу, одетую в обтягивающие черные боксеры. Затем он снимает футболку, и моему взору предстает обнаженная плоть: широкие плечи и гладкая, загорелая спина, которая сужается к талии. Я отвожу взгляд. Но затем решаю еще разок быстренько взглянуть. Мне не следовало этого делать. Внезапно мне кажется, что они перекрыли подачу кислорода в нашу комнату. Я делаю глубокий вдох, а потом медленно выдыхаю, чтобы он не заметил.

Я ложусь на спину и смотрю в потолок, натягивая одеяло, выданное ЦКЗ, немного выше. По правде говоря, я тоже не хочу спать в джинсовых шортах. Как только Лукас закроет глаза, я спрыгну с кушетки и незаметно стащу их.

Когда я слышу, как Лукас усаживается на раскладушку, я поворачиваюсь ровно настолько, чтобы увидеть его обнаженную грудь и плечи, которые выглядывают поверх армейского зеленого одеяла. С такого положения, которое занимаю на кушетке, я прекрасно его вижу. Когда мы взрослели, я сотни раз видела его обнаженную грудь на тренировках по бегу или на вечеринках у бассейна. Раньше меня это никогда не беспокоило, но эта версия Лукаса, где он может быть дублером Генри Кэвилла, действительно не даёт сфокусироваться на чём-нибудь другом. Я очень хочу прикоснуться к нему, провести рукой по его загорелой коже.

Я смахиваю эту мысль и беззвучно делаю еще один глубокий вдох.

Не смогу заснуть. Я сажусь и решаю, что если переоденусь, то почувствую себя лучше. Беру синий медицинский халат и иду в ванную. Когда выхожу, Лукас смотрит в потолок, закинув руки за голову. Я стою у края его раскладушки, и медленно его взгляд падает на меня. Он улыбается, когда видит мою самодельную пижаму.

— Мило.

Я приближаюсь на дюйм ближе к его кровати и трогаю царапающий материал своего халата. Лукас садится, и одеяло спадает до его пояса. В тусклом свете он выглядит как дурной сон. Острая челюсть. Взъерошенные каштановые волосы. Подтянутая грудь. Воздух вокруг нас электризуется, и мы больше не в смотровой, мы во сне, в котором я не воюю с Лукасом Тэтчером.

Нет.

Нет. Нет. Нет.

Я прогоняю от себя все навязчивые мысли, приходящие мне на ум. «Подойти ближе. Наклониться и оседлать его на койке».

— Дэйзи…

Лукас произносит мое имя, и наши глаза встречаются. Мои мысли написаны на щеках. Они горят румянцем, который я не в силах спрятать. Он прищуривает глаза, как будто пытается прочитать меня. Конечно, он может это сделать. Для него я открытая книга.

«Я так сильно хочу тебя», — говорит мое тело.

Я качаю головой и пытаюсь пройти мимо, но Лукас ловит меня за руку. Сжимает пальцы вокруг моего запястья. Он не говорит ни слова, но этого и не нужно. Как только он прикоснулся к моей коже, я стала его.

Такое ощущение, что душа покинула моё тело, потому что мозг говорит мне продолжать идти дальше, забраться на свою кушетку и спать, а мое тело делает совершенно другое. Мои навязчивые мысли наконец-то стали навязчивыми действиями.

Я не уверена, кто двигается быстрее. Он держит меня за руку и тянет вниз, но я и так уже это делаю.

Я наклоняюсь, и мои колени падают по обе стороны от его бедер, так что я седлаю его, как отчаянно хотела. Вместе мы едва умещаемся на этой раскладушке, но он держит меня за бедра, и я знаю, что, в случае чего, он меня поймает.

Долгое время я не двигаюсь. Я парализована. Он сжимает мои бедра и пытается встретиться со мной глазами, но я смотрю на его грудь. Я протягиваю свою здоровую руку и провожу ладонью по его коже. Это твердая, мускулистая стена, но я чувствую, как под моей рукой бешено бьется его сердце. Я останавливаюсь, пораженная тем, как влияю на него, но он становится все нетерпеливее. Его руки кружат на моей пояснице, беспорядочно комкая материал халата около моих бедер.

В отместку я стягиваю с него одеяло, обнажая пресс. Он действительно сверхчеловек. Боже. Я перебираю руками каждый дюйм его тела. Скоро я приду в себя и спрыгну с кровати, но сейчас я во сне.

Но он заканчивает эту игру. Он проводит рукой вверх, по моему позвоночнику, и толкает меня вперед, пока моя грудь не падает на него. Мы идеально подходим друг другу, и я так рада, что сняла лифчик, когда переодевалась в халат. Мы голые, разделенные лишь тонким материалом, и ощущение такое чувственное, что тепло расцветает внизу, между моими ногами. Я закрываю глаза и прижимаюсь к его груди, жадная до большего. Я в тылу врага и чувствую себя живой. Насколько возбужденной он может меня сделать? Я хочу это выяснить.

Моя грудь тяжелая и полная, и он скользит одной рукой от моей спины к одной из грудей, а затем и другой рукой дотрагивается до второй поверх моего халата. Я чувствую тепло его ладоней даже через материал. У него такие большие руки. Уверенные. Он проводит ладонями, задевая мои соски, и я выгибаюсь, как жадная кошка. Он терпеливый, опытный. Лучше, чем я себе представляла.

То, что мы молчим, меня не шокирует. Мы идем по тонкому льду. Мы задерживаем дыхание. Наши слова могут нарушить хрупкий мир, который мы построили.

Я ничего не скажу, если и ты не скажешь. Я подаю сигнал, вращая бедрами.

Он издаёт стон, и тем самым подписывает наш юридический контракт.

Мой халат похож на бикини, и, развязав два простых узелка за шеей и за спиной, я могу стать обнаженной до пояса.

Сначала он развязывает узел у меня на спине. С помощью одного движения руки исчез бантик ‒ и подарок почти развернут. Он упивается ожиданием, скользя руками по моей обнаженной спине, вокруг моих ребер, и затем обхватывает мою грудь под драпировкой ткани. Кожа к коже, наконец. Он проводит ладонями по моим соскам, туда-сюда, нежно дразня. Это маленькая эротическая игра, потому что он не трогает узелок на моей шее. Он чувствует, но не видит. Прикасается, но не может вкусить до конца.

Я выпрямляюсь и прижимаю руку к его груди. У него крепкие мускулы под теплой, загорелой кожей, а я все это время думала, что он хладнокровен. Его глаза встречаются с моими, и они такого оттенка коричневого, которого я раньше никогда не видела. Я дрожу и чувствую, как он крепчает подо мной.

«Как далеко ты собираешься зайти?» — спрашиваю я безмолвно, приподняв бровь. «Сколько ты сможешь принять?»

Его руки скользят по моей шее, и он дергает за последний узелок. «Да», — думаю я, ныряя в логово льва. Боже, да. Я хочу, чтобы Лукас меня увидел. Всю меня. Материал падает и собирается вокруг моей талии, и каков бы мир не был до этого, он исчез. В его глазах опасность не от ярости, а от голода. Он принимает меня всю, от раскрасневшихся щек до дрожащего живота. Это все для него, чтобы он мог всё осмотреть. Каждый невидимый шрам от нашей войны.

— Дэйзи, — хрипло шепчет он.

Внезапно я чувствую себя израненной куклой.

Я готова освободиться.

Мне это необходимо.

Я наклоняюсь, беру его руку, которая лежала на моей талии, и начинаю скользить вниз вдоль моего живота. Под моим руководством он проводит рукой под моим халатом по влажному материалу моих трусиков. Мои бедра раскинуты в стороны над его ногами, и только шелк отделяет его пальцы от меня. Я закрываю глаза и приоткрываю рот. Я издаю низкий вздох от потрясения того, что он может делать своим большим пальцем. Он двигается сначала осторожно, намекая на то, что должно произойти дальше. Он проводит мягкие дразнящие круги по тому месту, где я жажду его прикосновений больше всего. Он приближается ко мне с ухмылкой на губах, и я понимаю, что Лукас каким-то образом точно знает, как нужно прикасаться ко мне. Выражение «Знай, своего врага» обретает для меня новый смысл. Я откидываю голову назад, давление нарастает, становится жарко, и, мысленно, я тянусь, чтобы дотронуться до выпускного клапана. Я вытягиваюсь, я почти достигаю..., я…

И вдруг резкий, громкий стук в дверь ‒ это как укол в наш воздушный шар.

Я вскрикиваю и спотыкаясь, спрыгиваю с него. Я натягиваю халат, чтобы прикрыть грудь, и только потом вспоминаю, что мы закрыли окно, чтобы не пропускать свет из коридора. Мы скрываемся.

— Эй! У вас там все в порядке? — спрашивает сотрудник ЦКЗ. Видимо, теперь у него есть время для разговоров. — Вы установили раскладушку?

— Чёрт возьми, — шипит Лукас себе под нос, садясь и дергая руками за волосы.

Еще один стук означает, что мы должны ответить.

— Все прекрасно! — кричит Лукас. — Мы спим!

— О, простите. Доброй ночи.

Моя нервная система, реагируя на коктейль стресса и возбуждения, затапливает мою кровь адреналином. В результате мой пульс и давление зашкаливают, зрачки расширены, а дыхание сбито. Таким способом моё тело пытается либо снова сражаться, либо спрятаться, но из-за того, как все шло с Лукасом, знаю, что я готовилась к совершенно другому слову на букву «С».

Я начинаю приходить в себя и понимаю, что мне некуда идти. Я в клетке десять на двенадцать, с Лукасом, который сейчас смотрит на меня и ждет, когда я заговорю.

— Дэйзи? Должны ли мы…

Я отворачиваюсь, прежде чем он успевает договорить, и бегу обратно в ванную, чтобы снять халат. Затем, хорошенько подумав, вместо этого, решаю надеть еще один поверх него. Я как подросток, который удваивает защиту, потому что думает, что это поможет. Но это не так.

Когда я возвращаюсь в комнату, Лукас лежит на боку, отвернувшись к стене.

Видимо, уже нет смысла что-то говорить. Возможность заняться сексом улетучилась, и для нас двоих остался лишь один вариант ‒ это отвернуться друг от друга и постараться уснуть.

Я забираюсь на кушетку, стараясь быть как можно тише, пытаюсь притвориться, что меня больше нет в этой комнате. Я действительно не хочу говорить о том, что произошло, но воздух не понял моего намека.

Комната наэлектризована, и каждое движение Лукаса искрится во мне.

Я не могу уснуть. Я лежу как на иголках и жду, когда он заговорит или закричит, да что угодно. Мы никогда не были настолько близки, но в этот момент я чувствую, что пропасть между нами больше, чем за те одиннадцать лет, которые мы провели в разлуке.

Восемнадцатый час.

Утром Лукас пребывает в плохом настроении, вероятно, расстроен, что ему пришлось спать с эрекцией. Это, глупо. Мы оба надеялись на лучшее окончание ночи.

— Можешь передать мне омлет? — спрашиваю я добродушно.

Без единого слова он бросает мне контейнер.

— Твое здоровье, — ворчу я.

Я не комментирую его очаровательную причёску или тот факт, что он не надел футболку. По крайней мере, на нем джинсы, которые прикрывают половину его тела. Я кладу в рот кусочек омлета и замечаю, что на вкус он не похож на кошачий помет, как я думала.

Все утро мы избегаем друг друга, насколько это позволяет наша камера. Я создаю подругу для Гэри, по имени Гленда, и кладу набитые ватой перчатки на стол, кажется, что они держатся за маленькие пальчики. Отлично, теперь мне кажется, что даже неодушевленные предметы не такие недееспособные, как я и Лукас.

Двадцать второй час.

Гэри и Гленда лежат в мусорке, а у Лукаса начинается нервный срыв. Он расхаживает по комнате, разминая плечи, и источает «оставьте меня в покое» феромоны. Я хочу спросить его, все ли с ним в порядке, но предполагаю, что он набросится на меня, если я это сделаю, а я не готова к повторению прошлой ночи. Меня тошнит от одной мысли об этом.

Так что, все.

Его психическое состояние меня не волнует. Тем более, что через несколько часов мы будем свободны.

— Виууу, виууу, — произношу я, изображая предупреждающую сирену, после того, как он пнул по дюжине депрессоров для языка.

Я притворяюсь, что мои пальцы ‒ это ракеты, запускаемые, в отместку, за нарушение границы. Мои указательные пальцы петляют и кружатся под звуки реактивной тяги перед тем, как прицелиться в его нос. Они останавливаются за дюйм перед контактом, застывшие от его взгляда.

Его брови сдвинуты вместе, образуя сердитую линию посередине лба. Я съеживаюсь.

— Я прощаю тебя, — говорю я с легкой улыбкой и пожимаю плечами. — Я просто выстрою её снова.

Примечание для себя: Лукас не в настроении для игр. Просто спроси Гэри и Гленду.

Двадцать третий час.

Мне не нравится эта новая, сердитая версия Лукаса. Он вспыльчивый и грубый. За несколько часов он не сказал мне ни слова, и это начинает меня беспокоить. Переодеваясь в ванной в шорты и футболку, я думаю, как далеко готова зайти, чтобы вернуть старого Лукаса. Для этого нужно проглотить свою гордость.

Когда я выхожу, то вижу, что он уже одет в джинсы и футболку, а его лицо сосредоточено. Он стоит у стола и листает журнал с детскими загадками.

Я жду, когда он поднимет глаза и признает моё существование, но я для него невидимка.

— Да, — говорю я.

Он переворачивает страницу.

Когда я скажу то, что собираюсь сказать, мне нужно, чтобы он смотрел на меня.

Я подхожу к нему и не останавливаюсь, пока чуть ли не залезаю на него. Теперь он не сможет меня игнорировать.

— Лукас.

Он едва поднимает глаза, но я все равно это засчитываю.

— Правда: да, я фантазирую о нашем поцелуе в коридоре.

Он выгибает бровь, изучает меня в течение трех секунд, а затем снова смотрит на свой журнал. Как будто я вообще ничего не сказала.

— Разве ты меня не слышал? Я фантазирую о нашем поцелуе. Я хочу, чтобы ты поцеловал меня снова! Остановись, просто перестань притворяться, что ищешь различия! Они уже все найдены!

Я выдергиваю журнал из его рук и швыряю его через смотровую. Он приземляется с хлопком на плитку.

Кажется, я наконец-то привлекла его внимание. Он скрещивает руки на груди и смотрит на меня. Молча.

Мне хочется закричать.

— Я фантазирую о нашем поцелуе! Как тебе это?

Он качает головой и наклоняется вперед, приближая свои губы опасно близко к моим.

— Я и в первый раз тебя услышал.

А потом он просто отстраняется и встает.

Вот так.

Как будто я только что не попросила его поцеловать меня.

Кем, черт возьми, он себя возомнил?

Я прижимаю его к столу и сжимаю в своей ладони его футболку. Я снова пытаюсь наклонить его голову, что бы он посмотрел на меня, и в течение двух секунд он не шевелится. Потом он потакает мне и наклоняется. Мы встречаемся лицом к лицу. Наши губы находятся близко друг к другу. Мои глаза обжигают его. Мне кажется, он выглядит довольным.

— Послушай меня, Лукас Тэтчер. Я ненавижу тебя, но ты меня поцелуешь. Ты поцелуешь меня и не остановишься.

Он улыбается, и мне кажется, что он сейчас рассмеётся, но я ему это не позволяю. Я приподнимаюсь на цыпочках и прижимаю свои губы к его губам. Это наказание. Жесткая любовь. Я целую его для его же блага.

Сначала он застывает в замешательстве. Я целую губы, которые не целуют меня в ответ, и начинаю сгорать от стыда, но он хватается за мои бедра и подтягивает меня ближе к себе. Я налетаю на него и прижимаюсь к его твердому телу. «О, слава богу» — думаю я. Он наклоняет голову и прикусывает мою нижнюю губу. Хоть он и вел себя плохо, но я готова разделить с ним наказание.

Он кусает мои губы, и мне приходится сжать мои бедра вместе.

«Будь хорошим» — предупреждаю я свое тело. Мы поцелуемся, но не более того.

Когда его руки начинают тянуть мою футболку вверх по животу и ребрам, я оправдываю это тем, что хлопок ‒ действительно неподходящий материал для поцелуя. Мои джинсовые шорты? Они тоже мешают.

Мы ‒ один из видов непредсказуемого безумия, и это пугает меня. Пальцы на руках начинают покалывать, а на ногах ‒ скручиваться. Мое сердце поднимается к горлу, а желудок переворачивается где-то неподалёку. Я провожу пальцами по его густым волосам, и он рычит мне в рот. Это самый сексуальный звук, который я когда-либо слышала, и в качестве приза, я забрасываю сначала одну ногу, а потом и другую вокруг его талии. Все правильно, Лукас, при таком хорошем поведении, я смогу смягчить тебе наказание.

То, что я обвиваюсь вокруг Лукаса Тэтчера, как питон, раньше шокировало бы меня, но в данный момент преобладают другие эмоции, которые сражаются за мое внимание. Страх и страсть пытаются бороться за первое место, но последняя побеждает.

Мои трусики касаются его джинсов, и это ощущение я никогда не забуду. Это так грубо и беспощадно. Он такой же твердый, как и прошлой ночью, и на этот раз я не позволю никому прервать нас. Я хорошо понимаю, что сотрудники ЦКЗ могут постучать и выпустить нас в любую секунду, поэтому снимаю его футболку через голову и ясно выражаю свои намерения: продолжай или умри.

Он поворачивается и прижимает меня к стене. Он даже не извиняется, когда текстурная поверхность царапает мою спину, а его щетина превращает мою кожу на шее в малиновую.

Его губы кажутся знакомыми, даже на том месте, где они никогда не были. Они оказываются на подбородке, затем на шее, и все ниже и ниже, пока он не целует мою грудь через тонкий бюстгальтер. «Технически ‒ это все еще поцелуй», — говорю я себе, гордясь своей логикой. Его язык смачивает кружево, и оно становится полупрозрачным. Мои тугие соски полностью видны, и очевидно, что там я стала чувствительна. Он использует свои знания, с лёгкостью сосет и облизывает их, он настолько уверен в себе, что я убеждена, что однажды он брал уроки.

Пока его рот занят, его сильные руки берут на себя ответственность за исследование. Он чередует легкие ласки и сильное давление, как бы напоминая мне, что он все еще опасен. Он откидывается назад, и я наблюдаю, как он медленно смотрит на мою грудь, а затем ниже, между ног. Мои трусики совсем маленькие, и это последний барьер. Он наклоняется и проводит костяшками пальцев по моему центру. Я открываю рот. И закрываю. Я прикусываю свою губу, чтобы не закричать что-то неуместное. Я думала, что ощущение его джинсов было приятным, но оно не сравнится с его прикосновением, он отодвигает мои трусики в сторону и останавливается на влажном месте, будто на вечность, а затем погружается в меня.

— Я всегда хотел, чтобы ты обвилась вокруг моего пальца.

Я снова раскрываю рот, но не издаю ни звука.

Лукас Тэтчер никогда не обладал мной так, как сейчас.

Он выиграл, и по его ухмылке, я понимаю, что он это знает, но он не жадный. Он собирается разделить приз. Он заставляет меня чувствовать себя так же хорошо, как и он. Его длинный средний палец скользит глубоко в меня и медленно выходит назад. Так всегда было у нас с Лукасом: кто может пойти глубже? кто может добраться туда быстрее? Я сжимаю своей здоровой рукой его плечо, шею и бицепс. Я пытаюсь стабилизироваться при помощи всего, что мне под силу, но он двигается слишком быстро, вытягивая приятные покалывания, которые я не могу больше скрывать.

Он кладёт свою голову мне на шею, и своим дыханием согревает моё ухо. Его палец всё кружит и кружит, погружаясь внутрь меня, и возвращается к моему самому чувствительному месту. Еще несколько таких кругов, и я для него погибну.

— Ты близко, — хрипит он, это скорее приказ, чем утверждение.

Я хочу его поправить, но это правда.

Я впиваюсь зубами в его плечо, как только начинают лететь первые искры. Он сказал мне кончить, и я делаю это. Его пальцы продолжают свой темп, и я начинаю дрожать в его руках, пытаясь ухватиться за каждую волну. Он продолжает выводить круги по моему чувствительному месту, пока последняя вспышка удовольствия не захлестывает меня, и я мякну в его объятиях, он целует меня в шею, чуть ниже уха. Его губы нежные и сладкие. И он не злорадствует, как я предполагала.

Это означает, что он заслуживает небольшой награды.

Я позволяю своим ногам упасть с его талии. Я едва могу на них стоять, после того, что он только что сделал со мной, поэтому опускаюсь на колени.

Некоторые женщины считают, что оральный секс ‒ это акт подчинения или подхалимства мужчинам. Но когда глаза Лукаса расширяются от шока, а его рот приоткрывается, я понимаю, что никогда раньше так сильно не была с чем-то не согласна. Там, стоя на коленях, я ощущаю всю власть, которую могу иметь, и даже больше.

Он спрашивает меня, что я делаю, как будто любой мужчина не понимает, что происходит, когда женщина смотрит на него из-под ресниц, дергая пряжку на ремне его джинсов. Он спрашивает из вежливости. В данном случае, вопрос: «что ты делаешь?», означает: «ты уверена?»

Я отказываюсь отвечать ему. Я расстегиваю его джинсы и стягиваю их вместе с боксерами. Я не такая терпеливая, как он. В конце концов, у меня нет времени дразнить его, когда сотрудники ЦКЗ могут войти в любой момент.

Лукас Тэтчер тверд в моей руке. И такой большой. Я ухмыляюсь ему; неудивительно, почему он такая самоуверенная задница. Он не видит, что я на него смотрю. Его голова откинута на стену, а глаза закрыты. Его брови нахмурены, а губы раскрыты на выдохе. Он как скульптура в стиле барокко: «Экстаз Лукаса Тэтчера».

Я держу его в кулаке и скольжу вверх и вниз, пока в моей руке он не вырастает еще на дюйм. Это то, чего я всегда хотела: Лукаса под моим контролем ‒ просто я никогда не думала, что это произойдет таким способом.

Я обхватываю губами его кончик, а затем беру глубже в рот. Первого вкуса почти достаточно, чтобы сломить нас обоих.

— Боже, Дэйзи.

Он не уверен, кому именно поклоняться, но я достаточно быстро убеждаю его, что мне. Я обхватываю ладонью основание его члена и двигаю ртом вверх и вниз. Я двигаюсь медленно, растягивая каждое движение, так же, как он поступал со мной. Это так чувственно: держать его у себя во рту. Я пробую языком его вкус и закрываю глаза, пытаясь соблазнить его так хорошо, насколько это возможно.

Он пропускает пальцы через мои волосы, напрягаясь, когда я оказываюсь в нужном месте.

«Тебе это нравится, не так ли?»

Я играю с ним, ничего не могу с собой поделать.

Затем он опускает руку и обхватывает меня за затылок. Он покончил с играми.

Я ухмыляюсь и беру его еще глубже, двигая рукой.

Он не ослабляет хватку, и мне становится трудно дышать. Я хватаю его за бедра и позволяю трахать мой рот. Это интимный момент: доверять ему в том, чтобы он не навредил мне.

— Я так давно этого хотел, — говорит он, лаская рукой мою щёку.

Я закрываю глаза, чтобы он не смог прочесть в них эмоции.

И затем он кончает. Без каких-либо намёков и предупреждений.

Я едва замечаю ещё что-то, кроме звука, исходящего из его рта. Глубокий, удовлетворенный стон. Его бедра выгибаются вперед, выходя из-под контроля. Он полностью потерян во мне, и я уверена, что дальше так оно и будет. Долгое время, мы как будто парим, восстанавливая дыхание. Я стою на коленях и смотрю на него, и наконец он смотрит на меня. Мы впервые встретились глазами с тех пор, как я поцеловала его, и близость зрительного контакта шокирует меня больше того, чем мы только что занимались. Отложенное чувство уязвимости выходит наружу, и инстинкт самосохранения берет верх.

Я отвожу взгляд и поднимаюсь.

Я запираюсь в ванной и смотрю в зеркало на свое отражение. Я вся потная и красная. Дыхание все еще затруднено, но потихоньку восстанавливается. Мои губы опухшие, свидетельствуют о том, что я только что делала, а глаза округлены. Я все еще в шоке.

Я наклоняюсь вперед и брызгаю водой себе на лицо. Это то, что нужно, поэтому делаю это еще несколько раз. Когда я вытираю руки, Лукас стучит в дверь и сообщает мне, что наши анализы отрицательные, и они готовы выпустить нас.

Я ожидаю увидеть на улице парад в нашу честь и стайку местных и национальных репортеров, которые дерутся друг с другом, чтобы заполучить сенсационные новости. Америка так будет рада увидеть нас свободными и в безопасности, что объявит сегодня национальный праздник. Но, когда мы выходим из клиники, не глядя друг другу в глаза и держась на расстоянии, улица оказывается пуста, и единственный парад ‒ это шествие нового эмоционального багажа, который каждый из нас тащит за собой. Вот и все мои пятнадцать минут славы.

Зато моя мама, к её чести, стоит через дорогу, у «Кофейни Гамильтона». Увидев меня, она машет над головой пакетом.

— Дэйзи! Я принесла тебе чистое белье!

Вселенная временами может быть такой жестокой.

От: lucasthatcher@stanford.edu

Кому: daisybell@duke.edu

Тема: №351

Иногда врать самому себе может быть полезно. Даже целебно. Но бывают такие моменты в жизни, когда правда настолько раскалена, что у тебя даже нет шанса игнорировать её. Она требует, чтобы её услышали.

Спроси себя, Дэйзи: «Ты сожалеешь о том, что случилось?»

Я нет.

На несколько часов ты, наконец-то, прекратила воображаемую войну, которую ведёшь внутри своего прекрасного разума. Ты отпустила все те эмоции, которых не должно быть, и угадай, что? Это было чертовски сексуально. Я не удивлюсь, если ты уже убедила себя в том, что это был какой-то проигрыш. Но не волнуйся, Дэйзи. Даже если ты та, кто стояла на коленях в кабинете, я был единственным, кто дрожал. Я держал твои светлые волосы в руках. Твои тонкие черты лица были так безмятежны, так сосредоточены на том, что ты делала. Твой рот в форме сердца. Твои губы…

Господи, Дэйзи.

Неудивительно, что ты испугалась потом. Твои большие, голубые глаза встретились с моими, и ты замерла. Не думаю, что мы когда-то были ближе, чем в тот момент.

Так что я не собираюсь останавливаться.

Не тогда, когда знаю, насколько это может быть хорошо. Насколько это правильно.

Вот увидишь.

Из вежливости, в понедельник, доктор Маккормик дает нам с Лукасом выходной, чтобы мы смогли отдохнуть после карантина. По-видимому, мистер Холдер выздоравливает в Хьюстоне, и я этому рада, но не могу думать ни о чем, кроме того, что произошло в смотровой. Это разъедает меня изнутри.

В понедельник вечером, моя мама становится подозрительной из-за того, что я не обрадовалась домашнему куриному пирогу. Факт в том, что я едва ли могу хоть что-нибудь съесть. Я сижу напротив неё, за нашим обеденным столом, пока она развлекает меня рассказами о своих выходных без меня, и, кажется, я ловлю каждое её слово, как будто через плохую, сотовую связь. Она знает, что что-то не так, и думаю, поэтому зовет Мэделин. Она как особое спецподразделение.

Она появляется в тот момент, когда я, вернувшись наверх, стою у окна своей спальни и смотрю на детскую комнату Лукаса. С задернутыми занавесками я почти ничего не вижу.

— Каким путём ты предпочитаешь пойти, простым или сложным? — заявляет Мэделин, входя в мою комнату с сумкой в руках.

Она достаёт бутылку вина, шоколад и кислые мармеладные червячки.

Я не ведусь на её уловку, до тех пор, пока не делаю свой выбор и не разрываю пакет с червями.

— Боже. Что-то действительно случилось! — говорит она, и трясущейся рукой прикрывает рот, как будто я только что объявила о смертельном диагнозе рака.

Я бросаю пакет обратно на кровать и тянусь за шоколадом.

— Уже слишком поздно! Ты схватила червей! Что, черт возьми, происходит?

Видите ли, Мэделин знает, что у меня есть поговорка: вино на каждый день; шоколад для заурядного плохого дня; но мармеладные черви ‒ это красная тревога, код для мрачной ситуации.

Не вижу смысла ходить вокруг да около. Я прокручивала эти мысли в голове весь день. Её мнение может помочь.

— Мы с Лукасом чуть не занялись сексом, когда были на карантине в клинике.

После того, как приговор оседает в комнате, кажется, что у Мэделин случается микроинсульт, потому что у нее начинает дергаться левый глаз, а движения её рта становятся вялыми. Я протягиваю палец и говорю ей следить за моими движениями, но она отталкивает его и сжимает мои плечи.

— Что ты только что сказала? — спрашивает она, пытаясь вразумить меня.

— Мы с Лукасом дурачились. Ну, ладно. Вообще-то, это произошло дважды. Думаю, мы бы и сексом занялись, если бы сотрудники ЦКЗ не были так пунктуальны.

— Фу! — наконец она отходит и стряхивает с себя образы, кружащиеся у нее в голове. Ее руки прикрывают уши. — Нет. Нет. Нет. Я не хочу думать о том, что мой брат делает это.

— Ты думаешь, я хочу?! Нас практически заставили сделать это!

— Что значит заставили? Это было частью протокола ЦКЗ по заражению? Трахнуть своего заклятого врага?

— Не было никакого шанса избежать этого. Воздух, который был в смотровой, был таким плотным, что его можно было разрезать скальпелем. Мы двое просто не предназначены быть запертыми вот так, это так же легко могло закончиться убийством.

— Ты сейчас серьезно?

— Да. И имея это в виду, я полагаю, мы должны считать себя счастливчиками. Честно говоря, Мэделин, это разрушило все мои предположения о том, почему он не смог удержать ни одну девушку все эти годы. У парня есть навыки.

— СТОП!

— Прости, ты мой единственный друг. Ты должна выслушать меня.

— Нет. Это вредно для моего здоровья.

— О, пожалуйста. Это ты хотела, чтобы я поладила с ним! Ну, угадай что, мы неплохо поладили. Мы ладили по всему чертову кабинету!

Мэделин падает на мою кровать и зарывается под подушки, пытаясь заглушить звук моего голоса. Но я все равно продолжаю.

— Я много думала об этом с тех пор, как нас выпустили, и решила, что это ничего не меняет. Я до сих пор его ненавижу.

— Конечно.

— Честно говоря, тот факт, что он квалифицирован в этом деле, меня еще больше бесит.

— Так что ты собираешься делать, когда увидишь его завтра на работе?

— Как ты думаешь, что я буду делать, Мэделин? Вести себя как взрослый человек, которым я и являюсь. Поскольку ничего не изменилось, я не изменю и своего поведения. Ничего не изменилось. Еще раз повтори вместе со мной: ничего не изменилось.

— Ты звучишь не очень уверенно.

— Хорошо, но завтра утром буду. А теперь передай мне этих мармеладных червей.

Когда на следующее утро я захожу в клинику доктора Маккормика, то являюсь образцом профессионализма. На мне надеты самые шикарные черные облегающие брюки и кремовая шелковая блузка. За счет каблуков я становлюсь на несколько дюймов выше, а еще, совсем недавно, я накрахмалила свой белый халат. Также я навожу справки обо всех пациентах, которых сегодня мы будем принимать, и проверяю, чтобы в каждой ручке были чернила.

Лукас сделал то же самое. Его волосы выглядят гуще, чем обычно. Более коричневого цвета. И умоляют о моих руках. Его челюсть недавно выбрита, а очки уверенно покоятся на переносице. Он ‒ кукла Кен, маскирующийся под доктора, и меня беспокоит то, что, вероятно, он таким просыпается.

— Ты избегаешь меня, — говорит он, когда я прохожу мимо него на кухне. Моя кружка дымится от только что налитого кофе.

Я хлопаю его по плечу.

— Не больше обычного, доктор Тэтчер. Ты весьма избегаемый.

Прежде чем я успеваю вернуться в свой кабинет, он хватает меня за руку.

— Мне нравится твоя блузка. Как далеко, по-твоему, отлетят пуговицы, когда я разорву ее?

— Да, — отвечаю я, повышая голос. — У меня были хорошие выходные. Спасибо, что спросил.

Доктор Маккормик приближается к кухне. Я услышала, как он идёт по коридору, раньше Лукаса. Я ухмыляюсь, и он отступает, отпуская мою руку.

Доктор Маккормик весело улыбается, наполняя свою чашку кофе. С каждым днем он веселее, вероятно, взволнован перспективой предстоящего выхода на пенсию.

— Приятно видеть вас вместе этим утром. Карантин, должно быть, пошел вам на пользу.

— Думаю, доктору Белл понравилось больше, чем мне, — отвечает Лукас. — По крайней мере, она была красноречивее на счёт этого.

Его двусмысленность проносится мимо нас со всей тонкостью товарного поезда, но доктор Маккормик не показывает никаких признаков понимания. Я вонзаю каблук в его ногу, прежде чем отвернуться.

— Доктор Тэтчер был настоящим солдатом. На самом деле, заключение, казалось, даже устраивало его. Думаю, в тюрьме он бы справился.

Доктор Маккормик смеется.

— Думаю, некоторые вещи никогда не меняются.

Пятнадцать минут спустя, мы с Лукасом стоим в коридоре, готовясь к встрече с нашим первым пациентом. Сейчас без пяти минут восемь и мне жарко. И я сексуально озабочена. Картина моего профессионализма превращается в порнографический снимок полароида.

— Может ты прекратишь это? — выпаливаю я в гневе.

— Что прекратить? — спрашивает он.

Отточенная невинность капает с его точеных черт.

— Перестань смотреть на меня, как будто ты видел меня голой, — шиплю я себе под нос.

Его рот оживляется.

— Не думаю, что ящик Пандоры так работает. Как бы ты хотела, чтобы я смотрел на тебя?

— Как и раньше. С ненавистью. И немного с презрением.

— Так?

— Еще хуже.

Он стоит рядом со мной, и его грудь прижата к моей руке, я раскачиваюсь, как стопка блоков.

— Просто посмотри в другую сторону. Я пытаюсь дочитать эту карту.

— Я уже говорил об этом. Мистер Николс, пятьдесят восемь лет. Обычный ежегодный осмотр. Могу я посмотреть на тебя еще раз?

— Он не упоминал о каких-либо жалобах в бланке записи на прием? И нет. Между нами ничего не изменилось. То, что произошло в смотровой, останется в смотровой.

— Нет претензий. Он как огурчик. Согласен, смотровая под запретом, так что, встретимся в моем кабинете во время обеда? Я бы хотел провести второй раунд, и, судя по тому, как ты смотришь на меня все утро, знаю, что ты тоже этого хочешь.

Мои глаза округляются от его наглости. Говорят, что глаза ‒ это зеркало души, но в этот момент они обнажают мое либидо. Мне бы шторы.

Я стучу в дверь смотровой, где находится мистер Николс и вхожу. Сейчас очередь Лукаса возглавить приём.

— Доброе утро, мистер Николс. Я доктор Тэтчер, а это моя коллега, доктор Белл.

— Почему вас двое?

Я поднимаю свою руку в гипсе, который теперь тонированный, благодаря моей попытке скрыть работу Лукаса. Дань уважения «Звездным войнам» была только временной мерой; мне необходимо было стереть его почерк и сердечки с моей руки.

Я сажусь в углу кабинета, и Лукас начинает осмотр. Он слушает сердцебиение мистера Николса, и тут я понимаю, что мы вернулись на место преступления. Это та самая смотровая комната. Мэрайя заменила журналы «Хайлайтс» свежими изданиями, а моя граница из депрессоров для языка исчезла. Остальное в том же виде, в каком мы её оставили. Стена, к которой Лукас прижал меня, находится прямо передо мной. Насмехается. Когда я моргаю, то вижу там нас: Лукас прижимается ко мне, притираясь своими бедрами к моим. Я вижу, как моя голова откинута назад, а его руки обнажают меня. Я голая и его губы на мне. Горячие и влажные. Опускаются ниже, заставляя меня стонать.

Щелчок нитриловой перчатки возвращает меня в реальность.

Лукас заканчивает с ежегодным осмотром. Он уверяет Мистера Николса, что для обследования мы используем свою лабораторию. Он выходит из смотровой и тянет меня за собой, а я лишь чуточку больше осведомлена, чем комнатное растение.

— Ты бледная, — говорит Лукас.

В его голосе слышится беспокойство. Беспокойство!

Поэтому я хватаю его за лацкан халата и тащу за собой. Коридор пуст и его кабинет тоже. Он меньше, чем у меня. Я никогда не была внутри, потому что раньше не было причины входить сюда, но теперь у меня есть причина, и эта причина неудобно расположена между моих ног.

Я проверяю, чтобы никто не заметил, как мы проскользнули внутрь, и плотно закрываю дверь. Мы одни. Я запираю дверь на замок. Щелчок. Мы действительно одни. Лукас в шоке.

Но я уже снимаю свой белый халат.

— Послушай, Ромео, я тебя только использую, — говорю я.

Мой белый халат брошен на стул.

— Я хочу проникнуть в твою голову и притупить твои чувства, — продолжаю я.

Моя шелковая блузка снята через голову и брошена на пол.

— Мне нужно, чтобы ты влюбился в меня. Я хочу, чтобы ты добровольно отдал мне свое сердце, чтобы я могла разбить его. Тогда ты уйдешь и отдашь мне практику.

Я расстегиваю брюки и выхожу из них.

— Это самый старый книжный трюк, Лукас.

Я стою перед ним в кружевном белье, которое надела утром без всякой причины. Его взгляд пожирает меня с маленького расстояния. Он сжимает руки в кулаки. Разжимает. Снова сжимает. Затем скручивает свои губы и начинает снимать халат.

— Какое совпадение, Дэйзи. Я тоже только использую тебя, — заявляет он.

Он бросает халат на спинку стула, и мой живот опускается.

— Я хочу трахнуть тебя. Я заставлю влюбиться в меня.

Он делает шаг в мою сторону.

— Чтобы, когда я разобью твоё сердце, ты ушла и отдала мне практику.

Мое сердце колотится в ушах. У меня дрожат колени. Его руки обхватывают мою шею, и он наклоняет мою голову назад, так что следующие несколько слов произносит прямо мне в рот.

— И поверь мне, я действительно хочу трахнуть тебя.

Мои колени подкашиваются в тот самый момент, когда Лукас разворачивает меня и притягивает к себе. Я игрушка в его руках. Податливая. Гибкая. Его руки обвиваются вокруг моей груди и ласкают соски через лифчик. Он грубый. Притягательный. Я протягиваю руку и провожу ей по его волосам, в этот момент он тянет чашки лифчика вниз и берет мои обнаженные груди в свои руки. Они тяжелеют в его ладонях, заполняя его хватку, и он стонет от удовлетворения, насколько ему приятно.

Он целует мое плечо и сжимает грудь ладонями, обхватывая пальцами мои соски так, что, когда убирает руки, следы его прикосновений остаются на коже.

Если он ценит размер моей груди, то я ценю размер его рук. Он хватает меня за талию, как будто я ничего не вешу. Затем прижимает меня, запирая между ним и столом. Левой рукой тянется к моей груди, а правой упирается в пупок и опускается ниже. Устойчиво. Нежно.

Мои кружевные трусики такие тонкие, что не являются преградой для его прикосновений. Его рука скользит вниз и накрывает мое тепло поверх кружева. У меня сжимается живот. А мои нервные окончания возбуждаются.

Я не понимаю, что издаю какие-то звуки, пока Лукас не убирает свою левую руку от моей груди и не прикрывает мне рот.

— Ты нас выдашь, — предупреждает он. — Тогда никто не будет в выигрыше.

Предупреждение должно напугать меня, но я покинула реальность, как только вошла в его кабинет. Может быть, он знает это, поэтому не убирает левую руку, а его правая рука скользит вперед и назад между моими ногами. Своей ладонью он проводит по моему центру, прямо по пучку нервов, и я прижимаюсь к нему.

— Мне сделать так еще раз? — шепчет он мне на ухо.

Я киваю, как дурочка.

Он улыбается мне в шею и водит рукой туда-сюда, туда-сюда. Каждая область его ладони чувствуется по-разному. Твёрдая. Мягкая. Шероховатая. Гладкая.

Мне кажется, что он заставит меня кончить вот так, до тех пор, пока его рука не цепляется за трусики и отодвигает их в сторону. Один палец заменяется двумя, и он просто трахает меня вот так, у своего стола.

Я пытаюсь наклониться вперед, чтобы лечь грудью на холодное дерево, но он прижимает меня к себе. Я дрожу, когда он просовывает в меня два пальца, и снова, когда он медленно вытаскивает их. Мое желание просачивается из первобытного инстинкта и интуиции. Мой неолитический мозг сведен к основным импульсам: стонать, задыхаться, сжиматься.

— Я собираюсь заставить тебя кончить, Дейзи. Вот так просто.

Звучит, как гребаный план, я хочу накричать на него.

Но потом его пальцы движутся еще быстрее, и моя реплика звучит так: «Да. Пожалуйста. Боже, Лукас».

Волна желания пробегает от основания шеи до самого кончика позвоночника, и он чувствует это. Он использует это как предлог, чтобы двигаться еще быстрее и сильнее. Я потею у него на груди. Мои пальцы дергают пряди его волос так сильно, что почти вырывают их. Я близко, и мне нужно, чтобы он это знал. Я чувствую эти первые вспышки удовольствия, такое пьянящее обещание того, что произойдет через несколько секунд. Если только он продолжит в том же духе. Если только он коснется нужного места. Если только его левая рука скользнет по моему соску, что добавит ощущение прыжка с катапульты.

И.

Я.

Прыгаю.

Когда я сжимаю его ладонь своими бёдрами, он ртом захватывает мочку моего уха и нежно кусает. Снова и снова я содрогаюсь от его прикосновения. Одна волна переходит в другую, и, в конце концов, мои тихие крики превращаются в отдышку, а затем дыхание начинает восстанавливаться.

— У нас есть еще один пациент, — напоминает он мне, забавляясь.

Мои глаза открываются, и я возвращаюсь к реальности. Прямо сейчас доктор Маккормик находится по другую сторону двери, он разговаривает с Мэрайей на кухне. Я начинаю отходить от Лукаса и ударяюсь об стол, снова сталкиваюсь с Лукасом, а затем отбегаю, будто меня поразило током. Я еще не восстановила свои двигательные навыки.

— Да, пациент.

Я изображаю спокойствие, бегая по кругу и собирая одежду. Моя блузка так смялась, что несколько встряхиваний её не разглаживают. Я заправляю её в брюки, а затем пытаюсь скрыть всё под белым халатом. Я даже не смею думать о том, как, должно быть, выглядят мои волосы и макияж. А Лукас? Мои глаза избегают его любыми возможными способами.

— Я рад, что мы на одной волне, — говорит Лукас, протягивая руку, чтобы поправить мой халат, а затем заправляет несколько прядей моих длинных волос за ухо.

— Да, — мой голос дрожит. — Я думаю о том же.

Когда мы незаметно выскальзываем обратно в коридор, я понимаю, что понятия не имею, на какой странице описан этот книжный трюк, или даже в какой книге я могу его найти.

Семь привычек крайне неблагополучных врагов?

Куриный суп для похотливой души?

На следующий день, во время ланча, Лукас без приглашения заходит ко мне в кабинет и ставит на стол кружку кофе. Он даже нашел время добавить немного сливок.

— Что это такое? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от кружки, а не от Лукаса, стоящего у моего кресла.

— Кофе.

Небольшая доброта с его стороны похожа на бриллиантовое кольцо.

Я отгоняю эту мысль в сторону и тянусь за тарелкой с кофейным тортом, который сохранила для него.

— Торт, — говорю я, передавая ему тарелку.

Меня забавляет тот факт, что мы кормим и поим друг друга, как пожилая пара. Учитывая события последних нескольких дней, я подозреваю, что мы подсознательно подпитываем нашу энергию в ожидании импровизированных офисных оргазмов.

Я делаю глоток кофе, а он откусывает кусочек торта. Мы держим зрительный контакт, как будто подозреваем, что они отравлены.

Кофе как раз подходящей температуры.

— У тебя есть джинсы? — спрашиваю я небрежно, показывая на его выглаженные брюки.

— Они были на мне во время карантина.

С другой стороны, кофе слишком горячий. Я со вздохом ставлю его на место.

— Ну, надень их в субботу вечером. Вы с Мэделин приглашены на вечер игр. Моя мама настаивает.

Это ложь: она не поднимала эту тему уже несколько недель. Это моя идея. Слишком поздно игнорировать Лукаса, и на данный момент, все равно невозможно увеличить расстояние между нами. Итак, я решила использовать контролируемую среду обитания, чтобы изучить его и выяснить мотивы его последних действий. Это самое близкое к свиданию, что может быть у врагов.

— Что, если я занят в субботу? — застенчиво спрашивает он.

— Это сделало бы меня самой счастливой девушкой на свете, — говорю я, складывая руки в насмешливой молитве.

— Я дам тебе знать.

Он встаёт в позу, но я уже знаю его ответ. Преступники не могут не вернуться на место преступления.

— Ты придёшь. — Говорю я, поворачиваясь, чтобы он не видел моей улыбки.

Моя мама светится от удовольствия, что я не только согласилась присутствовать на вечере игр, но и от того, что я взяла на себя инициативу спланировать его.

В пятницу вечером мы отправляемся в продуктовый магазин. Нам нужна еда на закуски и много выпивки. И, определённо, нужен Джек и кола.

— Разве это не любимый напиток Лукаса? — спрашивает мама.

— Всем нравится этот напиток, мам.

— Не мне, от него у меня кислотная отрыжка.

— Ладно, всем до пятидесяти нравится.

Когда мы подходим на кассу, наша тележка заполнена припасами для вечеринки. Я выгляжу, как участница зачистки супермаркета, и кассир спрашивает, большая ли у нас вечеринка.

— Грандиозная, — вру я.

На следующее утро, Лукас снова косит наш газон, а я стою у окна с чашкой кофе и наблюдаю. Наша соседка через дорогу, миссис Бетти, делает то же самое. Я протягиваю свою кружку к ней, и она улыбается. Это молчаливое соглашение: «Я не скажу, если ты не скажешь».

— Наслаждаешься видом? — спрашивает мама, подходя ко мне сзади.

Сначала я паникую, что меня поймали, но потом вспоминаю, что не делаю ничего плохого.

— Просто хочу убедиться, что он не облажается.

— Ну, тогда пойдём. Мне нужна твоя помощь.

Она принуждает меня к работе по дому. Весь день я убираю и готовлю. Я делаю куриный салат и гуакамоле. Я чищу диванные подушки, отступаю назад, смотрю на них, а затем снова чищу. Я тщательно прячу любую детскую фотографию, которая показывает меня в плохом свете и, между всем этим, помогаю на кухне.

Мэделин ‒ настоящий герой. Она появляется около обеда с шампанским и апельсиновым соком для мимозы, и я с жадностью принимаю её предложение. Я пью стакан за стаканом, пока не начинаю ощущать приятное опьянение. Давление, оказанное на меня из-за планирования вечера игр, теперь лишь смутное воспоминание.

— Почему это так важно для тебя? — спрашивает Мэделин, когда мы поднимаемся наверх переодеться.

— Вовсе нет.

— Ты нарезала каждый сэндвич в виде сердца.

— Я подумала, что так они выглядят мило.

— Ты привязала шарики на почтовый ящик.

— Это вечеринка, Мэделин. Всё должно выглядеть празднично!

— Ты четыре раза переставляла мебель в гостиной.

— Да. Моей маме необходима помощь консультанта по фэн-шуй. В этом доме ощущается довольно плохая аура.

— Ох, ну да. Повернись, я застегну молнию.

Я не говорю Мэделин, что потратила столько же времени и мыслей на выбор идеального платья. Оно красного цвета, обычно я его избегаю. Я увидела его на манекене, в витрине магазина, и поняла, что оно должно быть моим. Оно короткое и кокетливое, и я никогда не носила ничего подобного.

— Чёёёёрт, Дэйзи! — говорит Мэделин, отступая назад, чтобы оценить меня.

Я успеваю улыбнуться лишь наполовину, когда кое-что передо мной бросается в глаза. Гости вечеринки!

Я подбегаю к окну и смотрю вниз. Моя мама и Мэделин уже здесь, а значит не хватает только Лукаса и его родителей, но человек, идущий по дорожке, ‒ неожиданный гость, разрешения, о приходе которого, моя мать определенно у меня не спрашивала.

— Келли О'Коннор? — спрашивает Мэделин позади меня, явно в шоке.

Я пытаюсь облокотиться рукой на подоконник, промахиваюсь, и ударяюсь лбом о стекло. Келли удивленно поднимает глаза, и я отпрыгиваю назад.

— Какого черта она здесь делает?!

Келли О'Коннор. КЕЛЛИ. О'КОННОР! Учительница первых классов. Председатель фестиваля тыквенных полей Гамильтона. Красивая. Сверкающая. И не имеющая врагов.

Мне нужно срочно поговорить с мамой.

К счастью, она на кухне высыпает чипсы в миску. Я прижимаю её к стойке.

— Келли О'Коннор? Серьезно?!

Она извивается, излучая:

— О, прекрасно, она уже пришла?

Раздается звонок, и я слышу, как Мэделин идет поприветствовать её.

— О чем ты думала, приглашая её? Терпеть не могу Келли.

— Ладно тебе, Келли не такая уж и плохая.

— Она настаивала на том, чтобы играть младенца Иисуса в церковном рождественском спектакле, пока ей не исполнилось тринадцать лет. Хуже того, все были счастливы отдать ей роль, потому что она была такой ангельской. Я, серьёзно, единственная в городе, кто считала, что брекеты у Божьего Агнца были немного перебором?

Мама смеется.

— Ну, я думаю, что она отлично справилась с ролью Иисуса, и в любом случае, я пригласила её не для тебя.

Меня осеняет, и это как пощечина: моя мама пригласила Келли для Лукаса.

Если бы эта женщина не родила меня, я бы убила её прямо сейчас.

Я не могу дышать. Моё платье было кокетливым, но теперь оно слишком тесное. Я хочу разорвать его и заполнить свои лёгкие максимальным количеством воздуха.

— Не впускай её, — требую я. — Скажи ей, что у нас в семье кто-то умер.

На данный момент, это очень даже возможно.

— Она в нашей гостиной, Дэйзи.

Я закрываю глаза и пытаюсь всё осмыслить. Келли тупая, как дверная ручка. Может, мне стоит сказать ей, что первая наша игра будет в прятки и убедить её спрятаться в кустах часов на шесть. Ты лучшая в этой игре, Келли. Всё правильно, просто свернись калачиком, как будто ты в детской кроватке вдвое меньше тебя.

— Я в замешательстве. Что именно тебя так расстраивает?

— Ты пытаешься его свести с кем-то.

— И почему тебе это не нравится?

— Потому что я хочу, чтобы Лукас был одинок! Печальный, несчастный и побежденный.

— Дэйзи…

— Хорошо. Без разницы. Я просто не вижу его с Келли. Они не подходят друг другу.

— О? Так с кем, по-твоему, я должна его познакомить?

— Как насчет того, чтобы попытаться, ну я не знаю, пристроить свою одинокую дочь? Не похоже, что после моего возвращения домой мужчины ломятся в мою дверь!

Через секунду раздается стук в дверь.

Тук-тук. Тук-тук-тук. Это маленькая бодрая песенка, а значит, это не Лукас.

Мама начинает вырываться.

— Это, должно быть, Патрик!

Патрик? Кто такой Пат…

— Патрик Брубахер?! — шиплю я, когда она выскальзывает из моей слабой хватки. Я застигнута врасплох, и это позволяет ей проскользнуть мимо меня в гостиную. Она полностью игнорирует мой вопрос, но это не важно. Я слышу голос Патрика, как только Мэделин впускает его.

Патрик ‒ это мужская версия Келли О'Коннор: стройный блондин, в меру красивый, как обувь, хорошего качества. Он ветеринар, который однажды спас собаку, вытащив из колодца и вылечив её. Вы видели такие фотоколлажи: день первый ‒ собака выглядит как покойник, день тридцатый ‒ на ней надета модная красная бандана и она улыбается вместе со своим новым владельцем. Патрик ‒ тот владелец.

— Дэйзи Белл? Господи, неужели это ты?

Естественно, Патрик рад меня видеть. Он никогда не испытывал других эмоций, кроме восторга.

Я позволяю ему обнять меня и чувствую запах его туалетной воды. Пахнет приятно. Он высокий, а его светлые волосы коротко подстрижены. Его улыбка ‒ это самая заметная черта, думаю, это его фишка. За ним стоит Келли, ожидая своей очереди, чтобы добраться до меня.

— Привет Келли, — говорю я, сразу же желая, попробовать произнести это ещё раз, с большим энтузиазмом.

Но она ничего не замечает. Как у неё это получается? Она запрограммирована вести такую жизнь: быть приятной или умереть. И она всё ещё дышит.

— Должна признаться, что, когда твоя мама пригласила меня на ужин, это был как взрыв из прошлого. Прошло так много времени с тех пор, как я видела тебя или Лукаса.

Мое сердце замирает. Это значит, что она согласилась приехать до встречи с Лукасом 2.0. Более высокой, первоклассной и мужественной версией Лукаса, который приедет в любую минуту и я уверена, что она будет приятно удивлена. С осознанием этого, я ненавижу свою мать еще больше.

Я отхожу от Келли и Патрика в тот момент, когда раздается сильный стук в дверь. Мэделин открывает её, и я застываю на месте, когда вижу, как в дом входит Лукас со своими родителями и доктором Маккормиком, в придачу. Я едва замечаю тот факт, что моя мама пригласила нашего босса, потому что на Лукасе надеты джинсы и синий свитер. Кобальтовый синий цвет шокирует меня, это цвет костюма Супермена. Какого хрена, Лукас? Какого хрена?

— Вау, — шепчет Келли себе под нос, краснея как школьница. Она смотрит на меня, в поисках поддержки, а потом понимает, что я не присоединюсь к ней в вожделении к Лукасу. Я его соперник.

— О, неважно.

Я оставляю их закончить приветствия и иду на кухню, чтобы налить себе выпить. Даже не осознаю, что налила Джека с колой, пока Лукас не подходит ко мне сзади и не выхватывает стакан из рук.

— С каких это пор тебе нравится Джек Дэниэлс?

— С каких это пор ты носишь свитера?

Тишина. Мой ответ немного слабоват, но он признаёт его.

— Что здесь делают Келли и Патрик?

— Их пригласила моя мама. Для нас.

— Для чего? Еще одни соперники для игры?

— Она думает, что Келли будет добиваться тебя.

Он смеется, и мое сердце в три раза увеличивается в груди. Это обеспечивает дополнительный приток крови, и я набираюсь смелости, чтобы посмотреть на него. Его каштановые волосы до смешного очаровательны и волнисты. Его скулы кажутся острее, чем когда-либо. Он подносит мой стакан к губам и делает глоток, прежде чем вернуть его мне. Я хочу вылить всё содержимое ему в лицо, но также я хочу поцеловать его. К счастью, через дверной проём на кухню, я вижу, как Келли смотрит на нас, и не делаю ни того, ни другого. Знаю, она хочет подойти и поболтать с Лукасом, хочет заявиться сюда и хлопнуть своими большими карими глазами. Картина, как она улыбается ему, сводит меня с ума.

— Значит, Патрик здесь ради тебя? — спрашивает он, привлекая моё внимание к нему.

Я кручу в руках свой стакан.

— Предположительно. Думаю, мама надеется, что он приютит меня как бродячую собаку.

— Ты слишком дикая. Ты съешь его живьем.

Я не отрицаю этого.

Мама хлопает в ладоши и объявляет начало вечера игр. Когда я возвращаюсь в гостиную с Лукасом, идущим за мной, то понимаю, что она переставила все вещи обратно, видимо в то время, когда мы с Мэделин собирались наверху. Вот тебе и фэн-шуй.

— Лукас, ты будешь сидеть здесь, а Дэйзи ‒ здесь.

Она рассадила нас по разные стороны, и все смеются, кроме Лукаса и меня.

— Вы же спрятали все острые предметы, верно? — смеется Патрик.

— У вас есть что-нибудь, чтобы мы могли использовать в качестве барьера между ними? — спрашивает мистер Тэтчер.

— Может лучше поставить забор? — добавляет Келли, оглядывая всех в комнате, чтобы удостовериться, что мы находим ее забавной.

Я хочу сказать ей, что она всё испортила. Шутка больше не смешная.

— Хорошо, давайте начнём, — говорит Лукас с легкой улыбкой. — Мы оба согласились вести себя цивилизованно, да, Дэйзи?

Это то, что он говорит, но мой мозг искажает его слова в прелюдию: «Мы же договорились вести себя прилично, не так ли, Дэйзи?»

Я прочищаю горло и слабо киваю.

Он сидит на другой стороне гостиной, улыбаясь своими идеальными губами и идеальными ямочками, одетый в этот ужасный кобальтово-синий свитер. Он красив. Я хочу растерзать его.

— Да. Я согласна. Давайте начнём шоу.

Следующий час мы проводим в аду. Я сижу между Патриком и миссис Тэтчер, и, так как я люблю миссис Тэтчер, я бы хотела с ней пообщаться, но мне не удаётся сказать ей ни слова, потому что Патрик делает всё возможное, чтобы завладеть моим вниманием. Келли тем временем зажала себя между Лукасом и нашим пыльным книжным шкафом. Там не было стула, но она его притащила. Ей явно неудобно, но она не возражает. Она сидит рядом с Лукасом, а её платье очень низкого кроя, и как я раньше этого не заметила? Каждый раз, когда она наклоняется, чтобы поговорить с ним, её сиськи задевают его руку. Я хочу объявить открытый кастинг для церковной рождественской постановки, чтобы она была вынуждена уйти.

Никто не сводит глаз с меня или Лукаса, и они смотрят на нас, как ястребы. Это похоже на то, если бы мы были новым сезоном давно отмененного телешоу, и они смотрели бы его, чтобы убедиться, осталось ли всё по-прежнему. Назло им, я веду себя идеально. Я встаю и принимаю очередь в шарады. Патрик, мой партнер, и он должен угадать, какое название фильма я изображаю, но его догадки не имеют смысла.

— Ммм... ммм... Крестный отец?! Нет... В поисках Немо!

Я оглядываюсь на Лукаса, и губами он произносит: «Звездные войны».

Я роняю свой воображаемый световой меч и застываю. Я снова стою на коленях в смотровой и чувствую его вкус во рту. Лукас знает это. Он наклоняет голову и улыбается. Звенит звонок, и мы проигрываем еще один раунд.

— Мы сделаем их в следующий раз, Дэйзи! — бодро говорит Патрик.

— Вы, ребята, отстаёте на десять очков, — указывает Мэделин, затем видя, как я хмурюсь, добавляет: — Но думаю, что всё возможно.

Келли и Лукас лидируют, и доктор Маккормик говорит, что они отличная команда. Мне надоело играть, и, может быть, когда я возвращаюсь на свое место, я ворчу слишком громко по этому поводу.

— Не будь злой неудачницей, Дэйзи, — говорит при всех моя мама.

Мои щеки горят.

— Напоминает мне о тех временах, когда Лукас выиграл у неё в борьбе за президента класса, — смеется миссис Тэтчер. — Она была в такой ярости.

Доктор Маккормик и моя мама следующие, и я смотрю на лестницу, задаваясь вопросом, будет ли неловко, если я уйду посреди вечера игр. Я почти решаюсь на это, но потом снова подходит очередь Лукаса и Келли, и я пристально смотрю на них, потому что это скручивающее ощущение в моем животе ново для меня. Оно новое и причиняет боль. Я фокусируюсь на ощущениях, когда Келли изображает Алису в Стране Чудес, а Лукас угадывает это в рекордно короткие сроки. Келли визжит и бросается в его объятия. Я вскакиваю со стула, и все вокруг смотрят на меня, ожидая моей реакции.

— Из… извините, — бормочу я. — Я не очень хорошо себя чувствую.

Может быть, я и в правду заболела, потому что мой желудок действительно болит. Я поднимаюсь наверх, в свою ванную, и наклоняюсь над унитазом, ожидая, когда же меня вырвет, и тогда я понимаю, что страдаю не от тошноты. Это кое-что похуже.

— Дэйзи? — Лукас стучит в дверь моей спальни, я смываю воду в пустом унитазе и выхожу, чтобы открыть ему дверь.

— Нужен доктор? — улыбается он.

Он стоит на пороге и держит в руках коробку крекеров и стакан воды.

Как будто это решит мою проблему.

— Ты в порядке?

— Все великолепно, — говорю я, отступая назад и оставляя дверь открытой для него.

Это прозрачное приглашение: он может войти, если хочет. За двадцать восемь лет он ни разу не был в моей комнате. Я смотрю, как он входит и закрывает за собой дверь. Он ‒ великан, входящий в кукольный домик; мои вещи кажутся маленькими и детскими по сравнению с ним. Он смотрит на трофеи и ленты, украшающие стены, на предметы, отсутствующие в его собственной коллекции. Он улыбается, проходя мимо грамот с наших школьных, научных ярмарок. Мои полки забиты старыми учебниками из колледжа. А на плакате, который весит над моей кроватью, не изображена музыкальная группа или один из актёров «Сумерек»; это анатомическая диаграмма человеческого сердца.

Я сижу и наблюдаю, как он осматривает мои вещи, и, когда он наконец поворачивается ко мне, его взгляд падает на мое тело, сидящее на маленькой кровати.

Я паникую.

— Мэделин, наверное, скоро придет проведать меня.

Он задерживает дыхание. Наверное, чувствует мой страх.

— Твоя мама вывела всех на задний двор, чтобы показать свой сад. У нас еще есть время.

— Как тебе удалось улизнуть?

— Я вызвался проведать тебя, учитывая, что ты заболела.

Кажется, его это забавляет.

— Я действительно плохо себя чувствую.

Он приближается.

— Да? И каковы симптомы?

— У меня что-то сжимается в груди. Я чувствую слабость. В животе как будто скручивается желудок. И у меня возникло непреодолимое желание нанести телесные повреждения Келли.

Он прячет улыбку и ставит воду, и крекеры на мою тумбочку.

— Именно этого я и боялся.

Я резко падаю на кровать.

— Я, наверное, не переживу эту ночь, не так ли?

Когда он опускается рядом со мной, старый матрас провисает под его весом. На секунду мы просто сидим на моей детской кровати, не прикасаясь друг к другу, соблюдая правила дома, но это длится недолго.

— Еще пару проверок, и мы все узнаем.

Его рука едва касается моего живота, а затем он рисует маленький круг, обвивая ткань моего платья вокруг своего пальца.

— Как насчет этого места? Здесь больно?

Я киваю и закрываю глаза.

— Да.

Он проводит рукой по моим ребрам и груди, пока не останавливается там, где моё сердце.

— А здесь?

Я отвечаю дрожащим голосом:

— Худшее, что я когда-либо чувствовала.

Он наклоняется, и его губы касаются моей открытой шеи.

— Здесь?

— Не уверена. Проверь еще раз.

Я чувствую его улыбку на своей коже, когда его рука скользит вниз между моими ногами. Он берет в руки шелковистую ткань моего платья и осторожно поднимает её. Теперь мои колени обнажены перед ним. Потом и мои бёдра. Нижняя часть моих трусиков едва видна, и прохладный воздух, попадающий в этот запретный участок кожи, заставляет меня дрожать.

Лукас делает паузу и отступает, оставляя меня открытой для его изучения.

— Раздвинь ноги, — говорит он.

Его слова повелительны, но тон нежен, настолько нежен, что я подчиняюсь. Я раздвигаю бедра, и моё платье поднимается еще на несколько дюймов, но на этом всё не заканчивается. Лукас касается края моих трусиков и стягивает их вниз по бёдрам. Я должна согнуть колени, чтобы он не смог стащить их с моих ног, но моё тело не принадлежит мне. Оно слушает его и делает именно то, что он хочет.

Как только я обнажаюсь ниже пояса, Лукас отталкивается от кровати.

Я приподнимаюсь на локтях, чтобы посмотреть, как он двигается по моей комнате, голодная до его мыслей. О чем он думает, прислонившись к моему комоду и оценивая меня? Он всё ещё в джинсах, у него преимущество. Я не одета, и, всё же, я ничего не делаю, чтобы опустить подол вниз.

— Покажи мне.

Я поднимаю на него глаза и вижу, что всё его внимание ‒ между моих раздвинутых ног. Его руки скрещены на груди. Губы сомкнуты в тонкую линию. А глаза горят огнём.

— Покажи мне, чем ты занималась в школе. Поздно ночью, когда была совсем одна. В то время, когда должна была спать.

Я ухмыляюсь.

— Дай мне старый учебник по математике, и я тебе покажу.

Он едва улыбается.

— Не верно.

Мой взгляд застенчиво скользит по окну. Мог ли он все эти годы видеть меня? Нет. Он не мог. Угол неправильный, и жалюзи блокируют силуэты. Тем не менее, он выглядит таким уверенным, наблюдая, как я пытаюсь восстановиться.

— Это что, твоя фантазия? — спрашиваю я.

— Фантазия ‒ это что-то воображаемое. А это ты, Дэйзи Белл, трогающая себя, это то, что я хочу увидеть.

— Твое эго действительно не знает границ, — ворчу я. Но, тем не менее, не прикрываю себя.

— Положи руку у себя между ног.

Я выгибаю бровь. Мои конечности не двигаются. Здесь не он должен командовать.

Затем он отталкивается от комода и начинает двигаться, как будто направляется к двери. Моя рука поднимается с кровати и опускается на бедро за рекордно короткий срок.

— Ну, вот, — говорю я, не так спокойно, как хотелось бы.

— Дэйзи, которую я знал, никогда не была такой застенчивой. Она никогда не сдавалась.

Это бесполезная попытка использовать обратную психологию. Он пытается мной манипулировать, но это его дело. Он становится нетерпеливым, отчаявшимся.

— Это что? — у меня перехватывает дыхание. — Вызов?

— Да.

Моя рука медленно скользит по бедру.

— Но вызов для кого?

Когда я прикасаюсь ближе к центру, его челюсть сжимается. И мне это нравится.

— Проведи пальцем вверх-вниз.

Мой взгляд скользит по двери. На окно. И на него. Он слегка наклоняется вперед, не хочу, чтобы он видел, как я возбуждена. Улики прилипли к моему пальцу. Я делаю то, что он мне говорит, потому что хочу и потому что мне приятно прикасаться к себе. Он командует, но это я прикусываю губу. Двигаю бедрами. И прикрываю от трепета глаза.

— Посмотри на меня.

Я смотрю.

— Это слишком просто. Если закрыть глаза, можно притвориться, что ты одна. А я хочу, чтобы ты знала, что я наблюдаю.

Тогда я понимаю, что кобальтово-синий свитер обманчив, ни один из моделей Gap никогда бы не приказал девушке прикасаться к себе пальцем. Он должен быть одет в кожу, цепи и маску.

— Дэйзи?

— Да?

— Окуни свой палец внутрь и скажи мне, что ты чувствуешь.

Я краснею так сильно, что у меня покалывает кожу, но мой средний палец уже двигается взад-вперед, по моим складкам, пока я мягко не нажимаю внутрь. Лукас издаёт стон, это подстегивает меня, и я просовываю палец еще на дюйм.

Я едва слышу, как он напоминает мне о своем приказе:

— Скажи, каково это?

— Туго, — говорю я.

Мое первое слово его уничтожает. Он отступает от комода, и я бросаю ему вызов, вытаскивая палец и снова вводя его внутрь.

— Тепло и мокро.

Три слова, и Лукас тянет меня вниз, пока моя задница не оказывается на краю кровати. Он опускается на колени между моих ног и берёт мой палец себе в рот. Прежде чем отпустить, он облизывает всё до капли. Затем я прикрываю рукой рот, чтобы заглушить свои крики, когда его голова опускается между моих бёдер. Видеть его там, чувствовать, как его дыхание касается этой чувствительной кожи, сексуально по той шкале, к которой я никогда не приближалась раньше. Своими руками он держит меня открытой для него, впиваясь пальцами в мои бёдра, оставляя следы. От первого нежного поцелуя никуда не деться. Он только пробует на вкус, но хочет большего.

Он целует выемку у основания моего бедра, участок кожи слева от того места, где мне нужно. Он кружит вокруг моего центра, и только когда я крепко прижимаю руку ко рту, он наконец позволяет себе провести языком по мне. Я подскакиваю на кровати, когда он начинает лизать выше, кружа своим языком и лаская меня. Лукас Тэтчер никогда не трахал меня, но своим ртом он приближается к этому.

Меня пронзает молния. Я хочу большего, я хочу всего. Своими поцелуями он проходит путь через центр моего тела. Я как орёл с распростёртыми крыльями, мои руки сжимают одеяло, по обе стороны от головы. Это единственное, что я могу сделать, чтобы прижаться к Земле. Потому что мне кажется, что я падаю.

Он раскрывает меня своими пальцами и окунается языком обратно.

— Это слишком, — кричу я, зажмурившись.

Он не соглашается и не сдается.

— Сли… А! Лукас! Это слишком!

Когда он добавляет ко всему свой палец, я чувствую, что скоро мне конец. Он вводит и выводит его из меня, работая в такт своим ртом. Я умоляю его не останавливаться. Я клянусь своим первенцем, практикой, каждым заработанным центом, только пусть он не прекращает делать это, прямо здесь, своими великолепными длинными пальцами, которые, кажется, тушат огонь, о котором я даже не знала.

Когда я провожу руками по его волосам, и он попадает в точку, мне кажется, что я больше не ненавижу Лукаса. Я совсем не ненавижу Лукаса. Его пальцы остаются внутри меня, когда я начинаю кончать, и мои бедра дёргаются, подталкивая меня к его рту.

Мой оргазм обретает свою собственную жизнь. Он бьёт рекорды и устанавливает новые. Я изо всех сил стараюсь не шуметь, но, если бы я могла, я бы кричала Лукасу дифирамбы во всю глотку.

ВСЕМ ПРИВЕТ, ОКАЗЫВАЕТСЯ, ЛУКАС ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ЗНАЕТ, ЧТО ДЕЛАТЬ В ПОСТЕЛИ!

Может быть, это к лучшему, что я этого не могу.

— Во… воды, — хриплю я, указывая на стакан на тумбочке.

Лукас смеётся, хватая его, и идет в ванную. Я слышу, как он брызгает водой на лицо, и когда возвращается, я всё ещё плаваю на волне своего пост-оргазма. Ничего не случилось, все прекрасно... это мультяшные птицы летают по моей комнате?

Я пью воду и напеваю, в знак признательности.

Лукас вежливо опускает моё платье вниз и ждет, пока я соберусь с мыслями. Он целует меня в щеку в тот момент, когда распахивается дверь и мамин голос заполняет комнату.

— Дэйзи! Как ты себя… О МОЙ БОГ!

Она не постучала.

КТО НЕ СТУЧИТСЯ?

Она перестаёт кричать, и керамическая кружка разбивается о твердую древесину. Дымящийся чай ошпаривает её ноги, и она вздрагивает, но её глаза прикованы к нам, застывшие на самом лёгком ребусе в истории: Лукас нависает надо мной на моей кровати, мое тело вспыхивает от оргазма, а мои глаза наполнены эмоциями, с которыми я не совсем готова справиться.

— ДЭЙЗИ БЕЛЛ!

Сначала мне кажется, что она в ярости, но потом она начинает смеяться. И это не прекращается. Она застряла в бесконечной петле.

— Миссис Белл, — говорит Лукас. — Подождите.

Он бросается в бой и хватает в ванной полотенце, чтобы вытереть пролитый чай.

Мэделин и миссис Тэтчер стоят в дверях, позади неё, как посетители музея. Ранее я их не заметила.

Я спрыгиваю с кровати и натягиваю свои трусики. Я чуть не теряю равновесие, но Лукас ловит меня в последнюю секунду. Я оказываюсь в его объятиях, мы в такой позе, как будто он наклоняет меня во время танца: без сомнения, в этой позе мы милые, как дерьмо.

— Это не то, что вы думаете, — говорю я.

Лукас выравнивает меня, и прежде чем отпустить, убеждается, что я твёрдо стою на ногах. Это обдуманный поступок, и все это замечают.

— О, ну и что же мы думаем? — говорит Мэделин со злой ухмылкой.

Миссис Тэтчер улыбается, поднимает руки и поворачивается к лестнице.

— Не надо ничего объяснять! Я ничего не видела.

— Эй, Патрик! Ты не принесешь метлу? — кричит моя мама.

— Уже иду!

Я подавлена. В течение следующих пятнадцати минут, этот парад продолжается. Вход в мою комнату ‒ это вращающаяся дверь. Доктор Маккормик приходит, чтобы убедиться, что ноги моей мамы не получили ожог. Патрик помогает Лукасу подметать керамические осколки, а Келли, благослови её Господь, просто берёт и садится на мою кровать. На тоже место, где я только что лежала. Моя задница была прямо там.

— О, тепло, — щебечет она, устраиваясь поудобнее. — Мы что, теперь здесь играем?

Меня умиляет её забвение. Моё унижение превращается в смиренное веселье, и я начинаю маниакально смеяться. Каким бы ни было моё состояние, оно оказывается заразным, потому что Мэделин присоединяется, затем моя мама, а затем и все остальные. Несмотря на то, что я смущена, я осознаю всю нелепость этой ситуации. Это всё равно, что войти в комнату и обнаружить хитрого койота и бегуна в одной постели (герои мультипликационного сериала «Хитрый койот и Дорожный бегун» – «Road Runner and Wile E. Coyote».)

— А-ха-ха-ха, А-ха-ха, — смеётся Келли. — Над чем мы опять смеёмся?

Наверное, было не правильным заходить так далеко с Лукасом. По той же причине, по которой вы не заводите детёныша питона только потому, что он милый (они вырастают всего на несколько футов, верно?), вы не начинаете дурачиться со своим пожизненным врагом только потому, что вы сексуально возбуждены. Иметь отношения с дьяволом, это превосходно и прекрасно, но до тех пор, пока дьявол не войдет в вашу комнату, не снимет с вас трусики и не покажет вам, насколько он действительно о вас заботится.

До того, как я начала смешивать работу и удовольствие, все было отлично. У меня было всё. Даже нрав. Мать, которая могла смотреть мне в глаза, не хихикая. И многоэтапный план по захвату практики доктора Маккормика.

А теперь я осталась без одной пары нижнего белья: я выбросила его в мусорное ведро после вечера игр ‒ и единственное место, куда я сейчас иду ‒ это «Дэйри Квин» (сеть фаст-фуд ресторанов с мягким мороженым и др. продуктами). Я в шоке. К моему сожалению, они закрыты; очевидно, я единственная, кому понадобилось съесть что-нибудь вкусненькое в понедельник в пол шестого утра.

Что заставило меня отклониться от двадцативосьмилетнего метода ведения войны, с проверенными результатами? Все, что мне нужно было ‒ это держать дистанцию. Стать крутым доктором. И заставить Лукаса плакать.

Это Лукас.

Он тот, кто всё изменил.

В ту минуту, когда он вернулся в Гамильтон, весь такой: «Посмотрите на меня с моими мускулами и обтягивающими брюками». Однажды я видела, как он ел киноа на обед, КИНОА ‒ зерно, о существовании которого он даже не знал, когда я видела его в последний раз.

Я должна была понять, что он преследует, какую-то цель и теперь это имеет смысл. Он не шутил, когда сказал, что хочет, чтобы я влюбилась в него, чтобы после того, как он разобьёт мне сердце, я переехала и отдала ему практику. Он действительно думает, что с помощью слова из шести букв, он выиграет эту войну.

Потребуется не один кобальтово-синий свитер, и не несколько случайных оргазмов, чтобы я забыла, кто он такой. Кто мы такие.

Мы враги.

— Вечер игр был веселым. Нужно будет как-нибудь повторить, — говорит Лукас, когда мы оба готовим кофе в понедельник утром.

— Какую именно часть? — спрашиваю я, излучая беззаботность.

Он передает мне сливки.

— Ту часть, где ты раздвигаешь для меня ноги.

Я со стуком ставлю кружку на стол, поворачиваюсь и толкаю его в ту часть кухни, которую не видно из коридора.

— Ты что, с ума сошел? Ты хочешь, чтобы нас уволили?

— Мы сейчас в клинике одни.

Это правда, мы здесь до смешного рано. Думаю, я не единственная, кто не смог уснуть.

— И все же, доктор Маккормик, наверное, установил где-то здесь микрофон или что-то подобное, — его взгляд падает на мои губы. — Так что перестань болтать.

Не осознавая этого, я прижимаюсь своими бедрами к Лукасу и сжимаю рукой его грудь. Его руки обвиваются вокруг моей талии, и я не могу сопротивляться.

Один поцелуй мне не повредит.

Два тоже.

Губы Лукаса, как упаковка печенья Орео: вы знаете, что лучше его вообще не есть, но стоит попробовать хоть одну печеньку, вы не сможете остановиться.

— Эти поцелуи не для тебя, — предупреждаю его я.

— Мне все равно.

Затем он берёт надо мной верх. Он поднимает меня и сажает на кухонный стол. Спиной я ударяюсь об шкаф, а своей задницей давлю несколько пакетиков с сахаром. Он рассыпается на пол, а Лукас наклоняет мою голову назад и прикусывает нижнюю губу.

— Я не могу, — выдыхаю я между поцелуями. — Детёныш питона.

— Что? — спрашивает он, проводя губами по моей шее.

— Орео.

Задняя дверь открывается, и на ручке звенят маленькие колокольчики. Джина напевает себе что-то под нос, и мы с Лукасом отпрыгиваем в разные стороны, пытаясь навести порядок на кухне. Когда она поворачивает из-за угла, я подметаю сахар с пола.

— Утренние, ранние пташки, — говорит она, наклоняя голову, прежде чем продолжить идти к своему столу.

Я стою, застывшая, ожидая, что она вернется и отчитает нас за то, что мы целовались до восхода солнца, но она не делает этого. До конца утра я хожу с дерьмовой улыбкой на лице, то есть, пока не появляется моя мама и не разрушает всё.

Она считает это разумным. На этой неделе наш дом будет обрабатываться от термитов или это были тараканы? Я точно не помню. Она клянётся, что говорила мне об этом, но я никак не могу вспомнить, когда мы с ней об этом разговаривали.

— Когда я мыла тебе голову! Ты не помнишь?

В последнее время я была слишком занята другими мыслями.

— Значит, над домом будет установлен один из этих больших шатров? Где мы собираемся жить? — спрашиваю я.

И тут она хлопает меня по плечу и передает мне сумку.

— Боюсь, это вопрос к тебе, а не к нам, милая. У меня есть место, где я смогу пожить следующую неделю, а вот тебе придется что-то найти. Уверена, ты справишься!

Мне двадцать восемь, и вдруг я стала бездомной сиротой.

— Где ты остановишься?

Она целует меня в щеку и начинает отступать в сторону коридора. Боже мой, она пытается сбежать.

— О, всего лишь у друга. Позвони, если что-нибудь понадобится. Покеда!

— Ты говоришь «покеда»? Кто ты такая?

Я возвращаюсь в свой кабинет и расстегиваю сумку, чтобы посмотреть на содержимое. На вещах лежит небольшая записка: «Только самое необходимое! Надеюсь, я позаботилась обо всем, что тебе может понадобиться. Люблю тебя, мама».

Конечно, она упаковала рабочую одежду и мою зубную щетку, но также, она взяла на себя смелость, копаться в ящике с моим нижним бельём. Половина сумки заполнена комплектами, которые я покупаю после дня Святого Валентина, когда они продаются по скидке, но никогда не ношу. Где, по её мнению, я буду находиться следующую неделю? В медовом месяце?

Из соседнего кабинета доносится голос Лукаса, и тут мне всё становится ясно. Она думает, что я останусь у него. Что за «сующая во всё свой нос» маленькая зануда! Я бы не удивилась, если бы в нашем доме не было никаких вредителей, а дезинсекторы были просто уловкой. Я имею в виду, что она даже не упаковала мое зарядное устройство, а кружевные трусики и прозрачный лифчик? Они учтены.

Я застегиваю сумку, бросаю её под стол и набираю Мэделин.

— Ха-ха! Нет. Извини.

Вот её ответ на мою просьбу, остаться у неё на пару дней.

— Мэделин! Да ладно, ты моя лучшая подруга. Ты должна быть рядом, когда мне нужна.

— Слушай, я бы с удовольствием, но сейчас мой дом не очень подходящее место для соседей. Тут повсюду коробки... и я, наверное, буду приводить парней домой почти каждую ночь... Может на следующей неделе?

— Ты ведь понимаешь, что я буду бездомной? Как «живущая в подземном переходе» бездомная.

— Где твоя жажда приключений?

— Боже мой, ты в этом тоже замешана? ЗАМЕШЕНА, НЕ ТАК ЛИ?!

— Я не понимаю, о чем ты говоришь. Слушай, мне звонит мой босс. Я поговорю с тобой позже. О, и не забудь прислать адрес твоего подземного перехода, чтобы я могла навещать тебя время от времени.

— Очень смешно. Пока.

Не требуется много времени, чтобы слухи о моей ситуации распространились по всей клинике. Моя мама рассказала Доктору Маккормику, он рассказал Мэрайе и так далее. Лукас узнаёт к обеду.

— Я слышал, что в мотеле «Одинокая звезда» в это время года недорогие номера, — говорит он, прислонившись к дверному проему моего кабинета.

— Забавно, что ты упомянул об этом, я там уже забронировала комнату, — злорадствую я.

— Это ужасно. Дэйзи, я пошутил. Конечно, ты можешь остаться у меня, если хочешь.

Я беру вторую половину сэндвича с индейкой.

— Не нужно, доктор Тэтчер. Я обо всем позаботилась. Не хочу хвастаться, но я забронировала эконом-люкс с видом на сад.

Оказывается, вид на сад был небольшим преувеличением. Тем же вечером я оказываюсь в гостиничном номере с видом на бугристую парковку и открытый бассейн, который разрушается сам по себе. Бассейн заполнен до краев мутной, голубовато-зеленой водой. Может, это бактериальный сад?

Я отворачиваюсь от окна и осматриваю комнату. Выцветшее цветочное покрывало. Осыпающийся потолок. Потрескавшийся линолеум. Тут даже лежит записка от гостя, который останавливался в номере до меня: «Остерегайтесь ночью сверчков. Они могут напасть на вас». Я не уверена, но мне кажется, что на нижней части страницы, я вижу размазанные сверчковые кишки.

Ничего страшного. Сейчас только пол седьмого вечера. Конечно, я не могу сидеть на тканевых поверхностях в комнате из-за боязни клопов, но я могу прижаться к стене, пока не устану настолько, чтобы уснуть. О, или, может быть, я просто пойду и посижу на краю эмалированной ванны ‒ оп, привет, гигантское пятно крови, которое собралось вокруг дренажа. Если вы не возражаете, я сейчас же заберу свои вещи.

Лукас Тэтчер, у тебя появиться новый сосед.

Лукас не выглядит удивлённым из-за того, что я стою у него на пороге. В руке он держит бутылку, наполненную водой со льдом, как будто в этот момент он как раз её наполнял. На нем надеты спортивные шорты и футболка, и я дрожу от возможностей, на которые намекает пояс его шорт.

Он отступает и машет рукой зайти, как будто это не самая безумная идея.

— Я собирался в спортзал.

— Разве ты не хочешь узнать, почему я здесь?

— Я знаю, почему ты здесь. Этот мотель отвратителен. Я слышал, что до осуждения этого места остались недели.

— Звучит вполне правдоподобно. Теперь я знаю, почему он называется «Одинокая звезда» ‒ это его рейтинг на Yelp.

Его лофт массивный, с открытыми балками на потолке и оригинальными стенами. Он имеет открытую планировку, поэтому гостиная и кухня занимают одно большое пространство. Свет от заходящего солнца струится через промышленные окна, занимающие всю заднюю стену лофта. Это мило, и это ставит меня в тупик.

Я все еще осматриваю его дом, когда он забирает сумку из моей руки и ставит её рядом с кухонным островом. Затем он продолжает наполнять бутылку водой.

Я остаюсь там, где нахожусь, на его коврике.

— Эй, Лукас, ты слышал о перемирии в канун Рождества, во время первой мировой войны?

— Когда солдаты с обеих сторон вылезали из окопов, пили, пели рождественские песни и вместе играли в футбол?

Я киваю.

— Вот что это. Как только я вернусь домой, война продолжиться.

Он смеется, подходит и хватает маленькую спортивную сумку, висящую у двери.

— Сейчас не канун Рождества.

— Я просто говорю, не слишком уютно устраивайся за пределами окопа.

— Ага. Что ты будешь делать, пока меня не будет?

— Наверное, постою здесь и подумаю, какие совершённые мной ошибки привели меня к этому.

Похоже, он собирается наклониться и поцеловать меня в щеку, но не делает этого.

— Ну, если ты когда-нибудь сойдёшь с этого коврика, то чувствуй себя как дома.

Ха.

Как дома.

Быть, как дома, в лофте Лукаса Тэтчера, какая нелепая идея. И дело не в том, что я не хочу здесь находиться. В течение многих лет я мечтала ступить на территорию, которая ему принадлежала, но эти мечты обычно включали в себя наличие лыжной маски и средства для удаления волос. Он уходит в спортзал, а я остаюсь здесь, на его территории, без присмотра и свободно могу делать всё, что захочу. На кухонном столе лежит его почта. Я могу покопаться в ней и выбросить квитанции на оплату счетов, тем самым ухудшить его кредитную историю. На кофейном столике лежит книга. Я могу переместить закладку на несколько страниц или написать спойлеры на полях. Его ноутбук. Видеорегистратор. Всё это легко можно использовать, чтобы навредить ему, но вместо этого, я продолжаю стоять прямо на этом коврике в прихожей, пока он не возвращается из спортзала.

Когда он заходит, дверь бьет меня по затылку.

— О, чёрт. Дэйзи, прости.

— Да. Нет проблем. Нет, все нормально. Нет, спасибо, я не голодна.

Он бросает пакетик замороженного горошка обратно в морозилку, когда я от него отказываюсь.

— Я пошутил на счёт того, что бы ты оставалась на коврике.

— Ты только что ушел.

— Это было сорок минут назад.

— Да? Ну, я уже собиралась сойти с него. Просто еще не решила, куда хочу пойти.

Он подходит и берет меня за плечи, физически заставляя сойти с коврика. Я ожидаю, что вместо пола, будет лава.

— Пахнет тобой, — объявляю я, — но ты только что въехал. Ты просто опрыскиваешь все помещение, когда душишься туалетной водой или типа того?

— Я ничего не чувствую.

— Ты и не должен.

Он смеётся и поворачивается ко мне.

— Я собираюсь приготовить ужин. Хочешь посидеть у барной стойки или на диване?

Ему приходиться спрашивать, потому что, если он отпустит меня, я останусь стоять здесь, в прихожей. Застывшая.

— На диване, наверное.

Он ведет меня туда и сажает прямо посередине.

— Я думала о том, чтобы вытащить батарейки из детекторов дыма, — признаюсь я, глядя на него, когда он подпирает подушку за моей спиной.

Он как мой опекун: опекун, который пахнет так, будто только что закончил тренироваться. Я должна ненавидеть это, но не ненавижу.

Он смеётся себе под нос.

— Меньшего я и не ожидал.

Он начинает выпрямляться, но я хватаю его за футболку и даю жизнь навязчивой мысли.

— Давай подурачимся?

Я крепко держу его, наклоняя над собой, и приглашаю в мое пространство.

Он улыбается.

— Я собираюсь приготовить ужин.

— Ужин может подождать. А я не могу.

Он не отстраняется.

— Разве ты никогда не слышала, что предвкушение ‒ это лучшая часть удовольствия?

— Это глупо.

— Бьюсь об заклад, ты была ребенком, который ест по одной запечённой зефирке вместо того, чтобы подождать двух.

— Может быть, — говорю я, отпуская его футболку. — Но мы же взрослые люди. Мы можем съесть всю упаковку, если захотим.

Он оставляет меня, чтобы вернуться на кухню и начать готовить.

Он готовит цыпленка?! Кто вообще может есть птицу в такой момент?

— Дэйзи, ты начинаешь меня пугать.

Наверное, это потому что, я уставилась в одну точку, сидя на диване с прямой спиной и руками, лежащими на коленках. Но теперь, сознательно, я откидываюсь назад и скрещиваю ноги. Всё. Теперь я выгляжу, как нормальный гость.

— Итак, я знаю, что зефир был метафорой для секса, но у тебя действительно он есть?

— Расскажи мне, как прошел твой день, — говорит он, игнорируя мой вопрос.

— Нормально. Я ходила на работу. Я ведь врач, ты же знаешь?

— Нет, — подыгрывает он мне. — И какого это?

— Я работаю с одним парнем. Его трудно полюбить. Все в клинике так думают.

— Да?

— Он просто хуже всех.

— И как ты справляешься?

Я поворачиваюсь, и мы встречаемся взглядами, поверх кухонного островка. Он занят обжаркой, а я занята представлением того, каково бы было, если бы он наклонил меня над этим столом и задрал платье.

— Я просто использую его для секса, обычно это его затыкает.

— Ты хочешь зеленую фасоль или спаржу?

— Что готовится быстрее?

— Фасоль.

— Тогда это то, чего я хочу.

Через несколько минут ужин готов. Это рекордное время, поэтому меня удивляет, что, когда я режу свою курицу, она розовая в центре.

— Лукас, — говорю я, поворачивая тарелку, чтобы показать ему. — Она не до конца прожарена.

Он поднимает голову, наполовину ошеломленный.

— Наверное, я немного торопился.

Я прячу свою улыбку, когда он встает, чтобы забрать у меня тарелку и вместе со своей поставить на кухонный стол. Он подпирает его руками и качает головой. В течение нескольких секунд он не двигается, пока я не прерываю его.

— Ну, ужин был замечательным, — поддразниваю я.

Мои глаза загораются, когда он встает и начинает стягивать футболку.

— Но теперь, думаю, пришло время для десерта? Да. Я думала о том же самом.

— Не так быстро. Мне все еще нужно принять душ.

— Почему? Потому что ты только что занимался? Потому что ты все еще немного горячий и потный, и от тебя до сих пор исходит мужской, мускусный запах?

Ничего он не знает. Он, как Джон Сноу.

— Лукас, — говорю я, делая глубокий вдох и обходя кухонный островок. — Я вежливо попросила тебя заняться со мной сексом. Теперь думаю, будет справедливо, если ты выполнишь эту просьбу.

Он ухмыляется.

— Повернись.

Я делаю так, как он говорит, и чувствую, как его теплые руки обхватывают мою шею. Он дразнит меня нежным поцелуем под волосами. Мне кажется, что он собирается расстегнуть мое платье и устроить вечеринку, но потом он говорит:

— На самом деле, мне нравится заставлять тебя ждать. Давай сначала поужинаем.

Затем его руки ускользают.

Я раздраженно смеюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

— Лукас, перестань! Ты вдруг стал неким джентльменом? Хочешь пригласить меня на свидание?

— Конечно. Называй это как хочешь.

У меня возникает мысль: снять платье и разрешить эту проблему, но даже у меня есть свой предел.

— Хорошо. К счастью для тебя, свидание обойдётся дёшево. Просто закажи пиццу. А я тем временем пойду приму душ.

Полчаса спустя мы сидим на диване, у меня мокрые волосы, и на мне надета пижама. Это самая скромная вещь для дома, которую упаковала моя мама, и всё равно она недостаточно скромна. Короткие шорты и майка, которая едва прикрывает грудь. Лукас тоже принял душ и переоделся, и теперь на нем надеты только фланелевые штаны. Шоу, которое мы смотрим, скучное, это какое-то кулинарное соревнование на PBS. Но никто из нас не делает шаг, чтобы переключить канал. Я быстро оглядываюсь на Лукаса, и вижу, как его взгляд устремлен на меня и обжигает мою кожу. Я думала, мой наряд понравится ему, но какое это теперь имеет значение? Кажется, момент упущен, потому что все, что он делал сегодня вечером, говорит только об одном: сегодня мы сексом не займёмся.

Звонят в дверь.

— Это пицца, — говорю я, вскакивая, чтобы открыть дверь.

— Я принесу, — настаивает Лукас, хватая бумажник с кухонного стола.

Я игнорирую его, и мы вместе открываем дверь. На пороге стоит Микки Чилдресс и держит в руках одну большую коробку с пиццей. Когда он видит, что я прячусь за Лукасом, в моем прославленном нижнем белье, его глаза округляются, как пицца, которую он принёс.

— Дэйзи Белл?! Лукас Тэтчер?!

Микки ‒ младший брат Бобби Чилдресса, нашего одноклассника из средней школы. Я не видела ни одного из них много лет, но Микки явно нас помнит.

— Он держит тебя в плену? — спрашивает Мики, полушутя, когда вручает Лукасу пиццу. — Я могу позвонить в полицию, если надо.

Лукас прижимает двадцатку к груди Микки и выталкивает его из дверного проёма.

— Спасибо, Мик. На этом всё.

— Просто моргни дважды, Дэйзи! Я пошлю команду спецназа!

Лукас захлопывает дверь перед его носом.

— Славный парень, — говорю я, вырывая коробку из рук Лукаса, и отношу её на кухонный стол.

— Он хотел спасти тебя только потому, что ты одета в это.

— Это называется пижама.

— Это довольно либеральный способ описать одежду, которая будет в пору карликовому пуделю моей мамы.

Открывается коробка, и, вдруг, всё в этом мире становится правильным. Пицца до сих пор горячая, как будто только что из духовки. Каждый из нас берёт по кусочку и не утруждает себя тарелками. Вместо этого мы стоим лицом друг к другу, прислонившись к стойке.

— Итак, значит ты говоришь, что тебя привлекают пудели?

Лукас качает головой, скрывая улыбку.

— Или ты говорил о том, что тебя привлекаю я?

— Ешь свою пиццу.

Я смеюсь, и Лукасу это надоело. Он берет кусок из моей руки и подносит к моему рту. Он кормит меня, чтобы я замолчала, и я на все сто согласна с этим. Я откусываю большой кусок и жую с уверенной ухмылкой.

Затем я позволяю своему взгляду опуститься ниже его шеи, что является критической ошибкой в стремлении удержать верх. Лукас без футболки, и какие бы упражнения он ни делал в спортзале, они работают. И очень хорошо. Он в отличной форме: широкие плечи, зауженная талия, которая полностью убивает женский мозг. Я никогда не заботилась о наличии кубиков на прессе, до того момента, пока не посмотрела вниз и не увидела, что у Лукаса есть кубики, которые ведут вниз к фланелевым штанам, низко сидящим на его бедрах.

— Это считается ужином, верно?

Взгляд, который он, наконец, бросает на меня своими темными глазами ‒ единственный ответ, который мне нужен.

Вот чёрт!

За считанные секунды на его кухне царит хаос. Куски пиццы брошены и забыты. Коробка отодвинута в сторону и опрокинута со стола. Но нам всё равно. Лукас поднимает меня и сажает на холодный гранит, который покусывает мои бёдра, и я ворчу как раз перед тем, как его губы опускаются на мои.

Рукой я обхватываю его голое плечо и тяну ближе, между своими раздвинутыми ногами. Его руки скользят вверх, по моим шелковым шортам, мимо задницы и сжимают талию, подтягивая меня ближе к краю столешницы. Я бы упала вперед, если бы он не держал меня, и вдруг мы продолжаем то, что начали этим утром, только теперь Лукас поднимает мою майку над головой и роняет свой рот на мою голую грудь. Всё происходит так быстро, как будто он учился этим движениям в течение нескольких недель. Я пытаюсь наверстать упущенное и просовываю свою здоровую руку за пояс его фланелевых штанов, и оборачиваю вокруг члена.

Кровати, свечи и стриптиз для людей, у которых много свободного времени или которым просто скучно. А у нас есть только голод. Мы в бешенстве, и это заметно.

Я всё еще держу его рукой, двигая вверх-вниз, когда он зажимает один из моих сосков между губами. Я кричу, и он нежно кусает его. Я отыгрываюсь, еще крепче сжимая его член.

В дверь стучат.

— Эй, Лукас! Мне надо было вернуться к машине, что бы принести сдачу…

Вернулся Микки Чилдресс, и Лукас вежливо говорит ему, чтобы он шел на хрен и оставил сдачу себе.

— Эй! Спасибо!

Я смеюсь, и Лукас, пользуясь случаем, стаскивает с меня шорты и трусики. Он так сильно дергает, что я слышу, как что-то рвется; не знаю, ткань ли это или мое здравомыслие. Несколько секунд я лежу голая, на холодном граните, совсем обнаженная перед ним. Он оценивает меня сверху донизу, на это требуется слишком много времени. Моя кожа начинает покалывать под его оценивающим взглядом, я тянусь к нему, и он прижимается ко мне, заворачивая в свое тепло.

Он спрашивает, не стоит ли нам переместится в другое место: диван, кровать, пол ‒ но становится очевидно, что этот островок для нас на идеальной высоте, как раз на уровне его бёдер. И когда я раздвигаю ноги и позволяю им раскрыться, он получает ответ. Здесь. Прямо сейчас. Плати по счетам, большой мальчик.

Я ожидаю, что он разденется, чтобы соответствовать мне, в моем естественном состоянии, но он только дёргает свои штаны вниз, достаточно, чтобы я увидела, как моя рука всё ещё обернута вокруг его члена. Мои глаза расширяются. Я имею в виду, что видела его раньше, я пробовала его на вкус, но с этой точки зрения, всё кажется слишком реальным.

— Ты понимаешь, что мы собираемся сделать, да? — спрашиваю я.

— У меня есть одна довольно хорошая догадка.

— Я так напряжена. У меня кружится голова.

— Я должен попросить тебя подписать форму согласия?

— Наверное, это хорошая идея. Могу я одолжить ручку?

— Дэйзи.

— Боже. Это так странно! Лукас Тэтчер собирается заняться со мной сексом.

— Да, собирается, — Лукас смеётся, прижимая меня к груди. Это объятие такое интимное и обнадеживающее.

— Мы не можем это сделать, — говорю я, притягивая его ближе.

— Если ты хочешь подождать, мы…

— Нет! БОЖЕ, НЕУЖЕЛИ ТЫ СОВСЕМ НЕ СЛУШАЕШЬ?!

При этом я прижимаюсь губами к его губам и поцелуем высасываю из него всю эту вечно любящую жизнь. Он стонет и отвечает взаимностью, дергая меня вперед, пока моя задница не оказывается на краю островка. Мы идеально выровнены, бедро к бедру, как я и планировала. Он впервые прикасается ко мне своим членом, моё сердце колотится, а покалывание поднимается по позвоночнику. Я хочу, чтобы он продолжил, но он дразнит меня своим прикосновением.

Он упирается ладонью мне в живот, а когда его большой палец касается сердца моих чувств, мурашки начинают бежать по моей коже. Легкие круги, которые он выводит, похожи на барабанную дробь, которая наращивает интенсивность, пока он не отходит и не смотрит между нами. Я закрываю глаза и сжимаю пальцы ног, когда он погружается на первый дюйм. Я раскрываю рот. Ещё дюйм. Крошечный стон ускользает от меня. Ещё один сильный толчок, и Лукас использует все эти с трудом заработанные мышцы, чтобы зарыться в меня по самое основание. Я растянулась до небытия.

— Не двигайся, или я разобьюсь, — говорю я Лукасу.

— Ты будешь в порядке.

— Ты убьешь меня.

Он осторожно выходит из меня, и я чувствую, как он дрожит. Из всех симптомов, которые я, когда-либо наблюдала, Лукас, испытывающий удовольствие от того, что находится внутри меня, является самым неотразимым.

— Сделай это снова, — умоляю я.

Он возвращается, входит в меня и медленно растягивает. Я обнимаю его за шею и прижимаюсь голой грудью к его груди. Его твердые мышцы дополняют мои женские изгибы. Во мне взрывается тепло ‒ первое ощущение, которое предупреждает о том, что должно произойти. Он сжимает мои бёдра и толкается быстрее. Если бы я могла говорить, мои слова звучали бы неразборчиво от его сильных толчков. От простого «да, прям так» до «Лукас ‒ ты Бог».

Его пальцы снова находят путь к моему центру, и он добавляет дразнящие маленькие круги в репертуар. Подушечка его пальца грубая, но мне нравится.

— Я так близко, — говорю я ему, и он продолжает эти сенсационные круги. Он держит их в нужном темпе, в нужном давлении, поэтому каждый раз, когда он скользит по этому пучку нервов, удовольствие взрывается через меня. Лукас поднимает меня с островка и прижимает к двери кладовки. Он использует другой угол, чтобы ещё глубже проникнуть в меня. Он выходит на совершенно новый уровень, и я уже несколько минут не дышу. Нет никакого способа узнать, умерла я или нет, потому что, конечно же, это именно то, на что должен быть похож рай.

Слишком долго каждое ощущение обволакивает меня, и я почти отключаюсь. Кажется, этого слишком много. Я сгораю изнутри, а потом его большой палец ударяет еще раз, и я наконец вспыхиваю. Лукас следует за мной, и мы вместе держим друг друга, задыхаясь и трепеща, неся друг друга к самым высоким вершинам. Мы не отходим от двери кладовки. На данный момент она удерживает меня больше, чем Лукас. Одна моя нога обернута вокруг его талии, а другая просто болтается, слишком слабая, чтобы держаться.

Так много слов срываются с кончика моего языка. Я извиняюсь, поздравляю. Часть меня почти признается в вечной любви. Для чего? Я не знаю. Но потом Лукас опускает меня на ноги, и мы смотрим друг другу в глаза. Впервые за долгое время мы смотрим друг на друга, и из меня вырывается короткий смешок. Я думаю, это остаточное удовольствие, которое все еще пульсирует во мне. Лукас тоже улыбается. Он выглядит ленивым и довольным.

Когда я чищу зубы, то чувствую, что у меня болит живот. Я узнаю это чувство: едва уловимый страх, связанный с переменами, смешанный с дозой приятного беспокойства. Так я себя чувствовала сегодня утром, перед тем, как Лукас обманом затащил меня на кухню.

Я смотрю на себя в зеркало и не узнаю девушку, которую там вижу. Я вытираю брызги со стекла, и понимаю кто она. Она ‒ это я, насытившаяся после секса со своим врагом.

Я выплёвываю пасту и продолжаю чистить зубы. Делаю всё, что угодно, лишь бы отсрочить следующие несколько минут.

Я подозреваю, что моё волнение имеет какое-то отношение к моей текущей жизненной ситуации. При нормальных обстоятельствах я бы сбежала. Я бы вернулась домой и спряталась под своим детским одеялом. Но я застряла в квартире Лукаса. В его ванной. И использую его мягкое полотенце для рук.

Лукас входит в ванную и в зеркале ловит мой взгляд. Ощущение, которое разрастается в моём животе, опасное. Меня может стошнить.

— Куда мне положить твою сумку?

Его вопрос состоит всего из пяти слов, но между ними много подтекста.

— В гостевую комнату? — пожимаю я плечами. — Ты считаешь, что именно туда её нужно отнести?

— Да, наверное... да, — говорит он, взваливая её на плечо.

— Если ты не думаешь…

— Нет, я имею в виду, ты и так через многое прошла. — Он кивает и уходит. — В шкафу в прихожей есть еще одна подушка, если она тебе нужна.

— Спасибо, — говорю я, с набитым ртом зубной пасты.

Мы ‒ две балерины, ходящие на цыпочках вокруг друг друга.

Всё становится хуже, когда я проскальзываю в гостевую комнату, пытаясь быть тише мыши, и на тумбочке замечаю стакан воды и книгу. Я вздыхаю. Пока я обдумывала, как пролезть через окно в ванной и убежать в закат, Лукас беспокоился о моей жажде. И, чёрт возьми, книга ‒ психологический триллер, мой любимый жанр.

Лукас, ты манипулирующий, очаровательный засранец.

На следующий день мы с Лукасом ‒ актеры, которые хорошо играют роли двух совместно проживающих взрослых. Когда я выхожу из гостевой комнаты, вижу, как он готовит блинчики. Лукас стоит с обнаженным торсом и наливает тесто на сковородку. Это воплощение мечты, которая хотя бы раз была у каждой женщины.

Мы рано приходим на работу и принимаем пациентов без всяких споров. Доктор Маккормик впечатлен, и он нам об этом говорит. Конечно, он не знает, что я сейчас сплю с Лукасом, но я не вижу смысла ему об этом сообщать.

После работы, прямо из клиники, мы направляемся через улицу, в квартиру Лукаса, обсуждая при этом планы на ужин. Я хочу пасту, а он планировал пожарить лосося, но он готов пойти мне навстречу. Мы поднимаемся наверх, и он отпирает входную дверь.

После того, как я переодеваюсь в домашнюю одежду, мы открываем бутылку хорошего вина, ставим спагетти на огонь и усаживаемся по разным краям дивана, чтобы пролистать медицинские журналы. Лукас подписан на самые лучшие из них, и я ему об этом говорю.

— Нельзя экономить на саморазвитии, — отвечает он.

— Несомненно.

— Кроме того, подписки облагаются налогом.

Посмотрите на нас, обсуждаем налоги, не испытывая при этом диких приступов секса.

— Какой ты смекалистый бизнесмен, — я даже не иронизирую. — Не мог бы ты передать мне бутылку вина?

Вместо того, чтобы передать бутылку, он наполняет сначала мой бокал, а затем свой. Бутылка пуста, а мы всё ещё взрослые, разумные сожители.

— Если хочешь, я могу приготовить соус для пасты, — предлагаю я, держа в руках бокал.

— Было бы замечательно.

Пока я достаю из холодильника ингредиенты, Лукас включает музыку. Это качественный джаз. Никто из нас не является настоящим поклонником джаза, но в этой фантазии мы ценители.

Лукас удивляет меня, подкрадываясь сзади и предлагая помощь в приготовлении соуса. Но не проходит много времени, прежде чем он обхватывает меня за талию и разворачивает лицом к себе.

— Давай сделаем небольшую паузу в приготовлении ужина?

— О, дорогой, от таких разговоров соус подгорит! — говорю я, как домохозяйка родом из пятидесятых годов.

Он смеётся себе под нос и наклоняет мою голову назад, чтобы получить доступ к моей шее. Он целует чувствительную маленькую область под моим подбородком.

— Я сделаю так, что ты не пожалеешь, — клянётся он.

Я хлопаю его по груди и делаю вид, что сопротивляюсь, но становится ясно, что наш небольшой спектакль быстро превращается в порно.

Я вскакиваю, обхватив ногами его талию. Он подходит к нашему предыдущему месту на кухонном островке, и я делаю ему выговор.

— Лукас, ради Бога, на этот раз диван. У меня синяки от гранита.

Я хочу лечь на спину и почувствовать его вес на себе. Он относит меня туда, и мы падаем на диван. Через несколько секунд его медицинские журналы валяются на полу, скинутые в одну кучу. Ногой он задевает свой телефон, и он тоже падает на пол. Звук мягкого джаза обрывается.

После нашей быстрой и грязной шалости, мы бросаем притворство. Вместо того чтобы распивать вино и обсуждать международные торговые сделки, мы едим сырую пасту с жидким соусом и переключаем телевизионные каналы, не в силах договориться, что смотреть.

— И что же ты смотришь, когда совсем один? — спрашиваю я.

— В основном новости или ESPN.

— Вау, я в шоке. Кстати об удивительном, включи HGTV: там должен начаться «Домашний ремонт».

— Сколько раз ты можешь смотреть, как Джоанна Гейнс говорит: «Здесь будут французские двери» и «Поставьте эту балку сюда», прежде чем это выйдет из моды?

До того, как я успеваю ответить Лукасу «Как ты смеешь оскорблять Джо», звонит мой телефон.

Я встаю, чтобы пойти за телефоном и с презрением смотрю на Лукаса.

— H. G. Т. V. Сейчас же.

К тому времени, как я добираюсь до своей комнаты, звонок переходит на голосовую почту. Я закрываю дверь и нажимаю «прослушать».

— Дэйзи! Это Дэмиан. Как у тебя дела? Уже целую вечность не общались. Я не удивлен, что попал на голосовую почту, ведь ты теперь большой, важный доктор. Когда будет время, перезвони мне. У меня есть интересное предложение для тебя, которое, я думаю, ты будешь рада услышать.

Дэмиан ‒ мой старый друг из колледжа; мы познакомились на первом курсе Дьюка. Да, у нас был короткий роман, но он был больше дружеским, чем любовным. По словам Дэмиана, благодаря этим мимолетным отношениям, он понял, что он всё-таки не был «би», а являлся старым, добрым геем. В свою очередь, я не знала, обижаться мне или радоваться, поэтому я просто поздравила его с открытием себя, и мы продолжили наши отношения, как друзья.

Я накидываю куртку и направляюсь к двери. Мне слишком любопытно, и я не могу ждать, пока он перезвонит.

— Я пойду, прогуляюсь, — говорю я Лукасу, который слишком поглощен просмотром «Закона и порядка», что даже ничего мне не отвечает.

Пока я спускаюсь по лестнице и записываю телефон Дэмиана в список контактов, я вспоминаю, что несколько лет назад он работал в сфере маркетинга в крупной корпорации по оказанию неотложной медицинской помощи. Интересно, он до сих пор там работает?

— Дэмиан? Это Дэйзи, — я улыбаюсь, когда слышу его голос. — Давно не общались.

— Дэйзи! — восклицает он — Ты будешь рада, что так быстро перезвонила.

— Почему? Тебе снова нравятся девушки?

— Даже не думай, Дэйзи. Этот корабль давно уплыл. Речь пойдёт о другом.

Мы перекидываемся ещё парой общих фраз, а затем он подходит к сути. Дэмиан сообщает, что он до сих пор работает в компании под названием MediQuik. Это корпорация, под брендом которой, открываются новые современные клиники, которые в последнее время появляются на каждом углу. Сейчас он отвечает за развитие бизнеса во всей восточной части Техаса.

— Дело в том, что я курирую открытие еще семидесяти пяти новых локаций, одна из которых будет в Гамильтоне, штат Техас. Когда мы в последний раз разговаривали, ты говорила о том, что хочешь вернуться туда и начать там практику.

— О, ну, я польщена, что ты подумал обо мне, — вежливо говорю я, догадываясь, к чему он ведёт. — Но у меня уже есть работа, Дэмиан.

— Я понял, но просто выслушай меня. Я хочу, чтобы ты возглавила клинику в Гамильтоне.

Он делает паузу, чтобы придать ещё больший эффект своим словам. Я молчу, потому что я в шоке.

— Это будет твоя практика. Мы берём на себя все организационные вопросы, выставление счетов, маркетинг и делаем тебе имя, всё это за небольшой процент от прибыли. Пациентам нравится у нас, не говоря уже о врачах ‒ мой телефон разрывается, от парней, которые мечтают у нас работать.

— Не знаю, это действительно звучит здорово, но я никогда не представляла, что смогу работать в одном из таких мест, — говорю я равнодушно. — Но всё равно, мне очень приятно, что ты подумал обо мне.

На другом конце провода повисает тишина.

— В том-то и дело, я звоню не из профессиональной вежливости и не пытаюсь тебе льстить. Я просто пытаюсь оказать тебе личную услугу.

— Что ты имеешь в виду?

— Послушай, не хочу показаться бесчувственным, но... дело в том, что семейные клиники, как правило, не могут конкурировать с MediQuik. Я могу отправить тебе данные по рынку за прошлый год, но суть в том, что редко, когда местные клиники прорабатывают хотя бы год, после открытия наших офисов.

Теперь я понимаю, что этот звонок не столько деловое предложение, сколько предупреждение о надвигающемся цунами. Приближается волна, хватай доску для серфинга или утонешь.

— Ясно, и ты уверен, что наш небольшой Гамильтон рассматривают для этой возможности?

— Мы будем подбирать площадку уже в следующем месяце. Гамильтон уже не маленький городок. Наши исследования показали, что он один из главных перспектив на следующий финансовый год, и я хочу, чтобы ты была у руля.

На мгновение я пытаюсь объективно рассмотреть его предложение. На первый взгляд, это дает мне все, что я изначально планировала получить.

Моя собственная практика.

Возможность жить и работать в Гамильтоне.

Шанс избавиться от Лукаса.

Я представляю себе сценарий, в котором вручаю доктору Маккормику заявление об увольнении и направляюсь в свою новую клинику. Это причинит ему боль, но он должен меня понять. А Лукас, вероятно, возглавит его клинику, хотя, если верить Дэмиану, ненадолго.

— Тут есть, над чем подумать. Не возражаешь, если я тебе перезвоню?

— Конечно, не торопись. Я поговорил со своим боссом, и он согласился подождать твоего ответа. Мы всегда предпочитаем сначала на местах набирать перспективных, молодых врачей, прежде чем приглашать из других городов.

О, Боже. Я осознаю, что не единственная в городе, кто подходит под это описание. Что, если я откажусь, и вместо меня они пригласят Лукаса?

— Хорошо, еще раз спасибо, Дэмиан.

— Не проблема. Я пришлю тебе контракт по электронной почте, ознакомишься, как вариант, ничего обязательного. Позвони мне, если возникнут вопросы.

Когда я поднимаюсь в квартиру, у меня кружится голова. Предложение Дэмиана оказалось очень неожиданным. Моя собственная практика? Свои пациенты? Я была настолько поглощена идеей заменить доктора Маккормика, что при переезде в Гамильтон никогда не рассматривала возможность возглавить другую клинику.

У меня был чётко разработанный план, и он работал... ну, почти. Несмотря на весь лак для ногтей и латте, которые я доставляла персоналу, не похоже, что они любят меня больше, чем Лукаса. И доктор Маккормик определенно не восхищается мной так, как я себе представляла. Ну и этап №3 «Заставить Лукаса уйти» теперь превратился в «Отыметь Лукаса на его кухне». Может быть, звонок Дэмиана как раз вовремя? Может, мне просто нужен пинок?

Я так долго мечтала заниматься своей собственной практикой. Я думала, что так и будет, когда впервые вернулась в Гамильтон, пока Лукас не ослепил меня. Я скорректировала свою мечту, привыкнув делить с ним нагрузку, но, возможно, теперь мне не придется этого делать. Может быть, ещё не поздно получить всё, что я всегда хотела?

— Суперсекретный телефонный звонок, да? — спрашивает Лукас, когда я закрываю входную дверь.

Я поднимаю глаза и вижу, что он всё еще сидит на диване, только теперь на кофейном столике стоит открытая бутылка красного вина и два бокала, которые ожидают, чтобы их наполнили. Я отвожу взгляд.

— Это была моя мама. Она хотела убедиться, что у меня есть куртка, так как надвигается холодный фронт.

Он оценивает мой ответ, как будто знает, что что-то не так. Для меня было бы более характерно сказать, чтобы он не лез не в своё дело. И, когда он кивает, я съеживаюсь. Лукас верит мне, а не должен.

Я сожалею, что перезвонила Дэмиану.

Я сижу в своём кабинете. Сейчас пятнадцать минут четвертого. Встреча со следующим пациентом будет только через полчаса, и я заперла дверь, подставив табуретку под дверную ручку. Чувствую себя преступником. Может быть, так оно и есть.

Первое, входящее письмо в моей электронной почте ‒ письмо от Дэмиана. Он не терял времени даром и отправил подробное предложение с электронной подписью, внизу страницы. Я просматриваю графики и цифры, которые подтверждают всё, что он сказал по телефону вчера вечером.

В городах, с таким же количеством населения, как наш, в среднем, одна клиника MediQuik каждый квартал удваивает свой доход, в то время как существующие семейные клиники теряют 40-60% своих пациентов. Анализ данных позволяет увидеть, что даже самые лояльные пациенты часто отказываются от привычных клиник родного города в пользу современных, которые позволяют экономить время. Никаких долгих ожиданий. Одно нажатие на кнопку, и кофе-машина Keurig сварит отличный ореховый или французский кофе.

Доктор Маккормик собирается профинансировать часть затрат на клинику, после своего ухода, но мне достаточно известно, чтобы предположить худшее. Открытие новой клиники для двух врачей, пытающихся оплатить счета и заработать на жизнь, станет ударом.

Я потратила весь день на изучение контракта. Я даже подписала его. Но это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Несколько недель назад я бы отправила его без колебаний. Это всегда было моей целью. К этому вели одиннадцать лет врачебной подготовки. Каждый раз, когда я училась ночами. Каждый раз, когда я отказывалась от общения с друзьями и парнями, так как работала в две смены. Каждый раз, когда пациенты грубили мне, отказывались от меня или считали медсестрой, я говорила себе, что это того стоит, потому что я смогу осуществить свою мечту и управлять собственной клиникой.

Сейчас я неподвижно сижу и смотрю на подписанное предложение, не в силах отправить его Дэмиану. В какой момент я изменилась? Доктор, сидящий в моем кабинете, не та женщина, которая была главным ординатором, лучшей на патоке, головорезом. Бизнес есть бизнес, разве не так говорят? Так почему я боюсь навредить Лукасу?

Конечно, я уже знаю ответ, и это нежное слово из шести букв.

В мою дверь стучат.

— Доктор Белл?

Мэрайя.

Я робко отодвигаю табуретку в сторону и открываю дверь.

Она сияет, когда видит меня.

— Мы собираемся выпить кофе. Хотите чего-нибудь?

— О, нет, спасибо. Во мне достаточно кофеина, чтобы разбудить мёртвого. Спасибо, что спросила.

Она кивает и идёт обратно по коридору в тот момент, когда Лукас выходит из кухни со стаканом воды.

— Чем занимаешься? — спрашивает он небрежно.

По его тону, я не могу понять, это невинный вопрос, типа: «Как дела?» или он пытается выведать что-то, «приковав к стулу и вылив воду в лицо», типа: «что ты задумала?». Я весь день старалась сохранять хладнокровие, но понимаю, что терплю в этом неудачу.

— Составляю график, — проглатываю я.

Он закатывает глаза и поворачивается, теперь я знаю, что это был не невинный вопрос. Я паникую и выпаливаю правду. Меня тошнит от этих слов.

— Лукас. Вчера вечером мне предложили другую работу. Собственную практику.

Он медленно поворачивается, подходит к моему кабинету и с интересом поднимает брови.

— Я знал, что ты что-то скрываешь. Где?

— В Гамильтоне.

Он, кажется, удивленным, но в тоже время на его лице мелькает облегчение, но, может быть, так просто действует флуоресцентное освещение, играющее с его лицом.

— Это MediQuik, — продолжаю я. — Они строят здесь клинику.

Ему не нужно смотреть на графики и цифры, отправленные мне по электронной почте, чтобы понять, что это значит. Его медленный кивок говорит сам за себя.

Несколько секунд мы стоим молча. Его взгляд падает через мое плечо, и я знаю, что он видит. Контракт, открытый на моем компьютере. Увеличенный. Подписанный.

— Кажется, ты недолго думала?

— Нет. Я не…

Я знаю, как это выглядит. Да, я подписала, но это не значит, что я решила его отправить. Это ведь две разные вещи. Верно?

— Давай, удачи, — угрюмо смеётся он. — Это же идеально, не так ли? Ты можешь избавиться от меня и иметь собственную практику. Так что, правильно, что ты согласилась.

— Всё совсем не так.

— Да? Поэтому мне звонят из клиник со всей страны? Кажется, я разослал им своё резюме. Кстати, спасибо тебе за это. Если ты хотела, чтобы я уехал из Гамильтона, ты должна была просто попросить.

— Лукас…

Он уже отступает назад. Он уже принял решение.

— Так будет лучше, Дэйзи. Правда. По крайней мере, я знаю, кто мы такие. Ты заботишься только о себе. Может, и мне пора начать делать то же самое?

— О, Лукас! — говорит Мэрайя, выглядывая из-за угла. Она, вероятно, слышала весь наш разговор, но ведет себя невинно. — Мы идём пить кофе. Тебе что-нибудь нужно?

Он пользуется моментом и сбегает обратно по коридору. Я не слышу его ответа, и остаток дня он избегает меня. Я стараюсь загнать его в угол между встречами с пациентами, но он умело притворяется занятым и лишний раз не попадается мне на глаза. Я собираюсь стоять за дверью его кабинета, пока он не выйдет, доктор Маккормик замечает меня и улыбается.

— Ты ведь не ждешь Лукаса? Он сегодня рано ушёл, сказал, что у него личные дела.

Личные дела? У Лукаса нет личных дел.

Я возвращаюсь в свой кабинет, и на столе нахожу ключ и записку: «Используй его. Вернусь поздно».

Я чувствую себя ещё хуже, от того, что прямо сейчас Лукас хоть и ненавидит меня, но он не хочет, чтобы я осталась бездомной.

Я сдаюсь и по дороге в квартиру Лукаса звоню маме.

Она звучит очень бодро.

— Мы можем вернуться домой пораньше? — умоляю я. — Например, сегодня?

— Извини, Дэйзи, если только ты не хочешь ещё несколько дней нюхать все эти нейротоксины. Всё в порядке? У вас с Лукасом всё хорошо?

Я не удивлена, что она в курсе. Мы, в конце концов, живём в Гамильтоне, штат Техас, где слухи распространяются со скоростью света.

— Нет, не совсем. Я хочу вернуться домой.

— Не в этот раз, Дэйзи.

— Что?

— Я сказала, не в этот раз. Ты уже взрослая, чтобы сбегать в свою комнату каждый раз, когда возникают проблемы, в надежде спрятаться от них и ждать, пока все решится само собой. Если что-то не так, ты должна разобраться с этим.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь.

— А, по-моему, имеешь.

Моя мама явно жила с каким-то хиппи последние несколько дней, потому что она извергает какую-то чушь по самосовершенствованию, что абсолютно бессмысленно. Я ей так и говорю, а она смеётся. И прежде чем она сможет продолжить сеанс терапии, я вешаю трубку.

Я открываю дверь в его квартиру, и, несмотря на то, что понятия не имею, что скажу, я надеюсь, что Лукас дома. Он был прав на счёт меня, двадцать восемь лет я ничего не хотела, кроме как уничтожить его, но это было раньше. А теперь он ошибается, и когда у меня есть шанс доказать это, я должна им воспользоваться. Наконец-то, шах и мат. Здесь нет моей вины.

— Лукас? — зову я.

Никто не отвечает.

Тишина ‒ это пытка. Это похоже на то, когда мама, которая должна кричать на тебя за проступок, вместо этого вздыхает и разочарованно качает головой. Я хочу сказать Лукасу, что он был не прав. Что я никогда, ни на секунду не задумывалась о том, чтобы отправить контракт. Что я не ненавижу его, и не хочу, чтобы все так закончилось.

Мне нужно сказать это вслух, чтобы, наконец-то, самой в это поверить.

Я пытаюсь дозвониться до него по номеру, который набирала три или четыре раза за всю свою жизнь. Он не отвечает. Я расхаживаю по квартире в поисках зацепок, где он может быть. На двери не весит его спортивная сумка, а на месте, где он вчера оставил кроссовки, пусто. Я предполагаю, что он пошёл на тренировку, но понятия не имею, куда. Мне стоит обойти все спортзалы Гамильтона и выкрикивать его имя, пока меня не вышвырнут?

Это хороший план, но я никуда не ухожу. Я хочу остаться здесь, пока он не вернется домой, пока он не войдет в эту дверь, и я не смогу убедить его выслушать меня, попытаться понять, что каким-то образом за все годы нашей вражды я всё-таки стала порядочным человеком, ну, почти. Что после каждой стирки я чищу фильтр, что помогаю пожилым людям перейти через дорогу, и что я не вонзаю людям нож в спину, даже если провела всю свою жизнь, соревнуясь с ними.

Лукас, где ты?!

Я переодеваюсь. Готовлю себе сэндвич. Возвращаюсь в гостевую спальню и сажусь на кровать, сожалея о том, что последние две ночи предпочла спать здесь, а не с ним. Это казалось слишком отчаянным. «О, прости. Мне нужно, где-то остановиться и место для ночлега, как насчет твоей кровати?» Теперь всё кажется глупым. Я добавлю это в список того, что скажу ему, когда он войдет в эту дверь.

Что он, наконец, и делает через час.

Когда он входит, я сижу на диване и смотрю на свой телефон в надежде, что он мне позвонит. Лукас вешает спортивную сумку на дверь и скидывает кроссовки. Я сижу и жду, когда он меня заметит. Он делает вид, что я невидимка, и идет на кухню за стаканом воды.

— Я не собиралась соглашаться на эту работу, — говорю я.

Надеюсь, мои слова ‒ это заклинание. Я скажу их, Лукас мне поверит, и бибиди-бабиди-бу, мы вернемся к тому, что делали на его кухонном островке.

Он качает головой и наконец поворачивается ко мне. Он побеждён. Его плечи опущены, а лицо удрученное.

Я повторяю заклинание, на случай, если оно не сработало с первого раза.

— Я не собиралась соглашаться на эту работу!

— Ты подписала контракт, Дэйзи.

— Лукас, ты меня не слушаешь!

Он проходит мимо меня и направляется в свою комнату, но я встаю перед ним и преграждаю ему путь. Он пытается пройти, но я прижимаю руки к его груди, удерживая его на месте.

— Я покончила с войной, Лукас! — говорю я, размахивая флажком, который сделала из зубочистки и бумажного полотенца. — Всё! Я сдаюсь. Хорошо? Хватит!

Он смеётся, и я понимаю, что сказала что-то не то.

— Нет никакой войны, Дэйзи. Для меня никогда не было.

Он берёт меня за локти и отодвигает. Я опускаю руки, и он просто проходит мимо.

— О чем ты говоришь?! — кричу ему вслед. — А как же гольф, корзина с фруктами? О, и я, кажется, помню еще пару десятилетий вражды до этого.

— Сегодня я кое-что понял, Дэйзи. И мне потребовалось двадцать восемь лет, на то, чтобы это понять.

— Да, и что же?! Скажи мне! Давай, ты не можешь просто уйти от меня, от нас!

— Нет никаких нас, Дэйзи! Ты думаешь только о себе! Ты считаешь, что эти двадцать восемь лет между нами была война? Для тебя всегда было только так? Но ради чего нам сражаться? Ради драки?

— Я... я не знаю.

— Ты так ослеплена конкуренцией, которую создала в собственной голове, что не можешь увидеть, что прямо перед тобой, что было там все это гребаное время!

— Тогда скажи мне, Лукас! Я здесь и умоляю тебя поговорить со мной. Ты не можешь вести себя так, как будто ты тоже не сражался со мной, ты не можешь притвориться, что всегда хотел быть со мной. А как насчет других девушек, с которыми ты встречался в колледже?! Как насчет девушки с Зимнего бала?

— Ты что, издеваешься надо мной?

Взгляд, которым он смотрит на меня, заставляет меня быть ещё упорнее.

— Как ты думаешь, почему у меня никогда не было серьезных отношений? А? — он продолжает настаивать на своем. — Как ты думаешь, почему я каждый раз рвал все знакомства, когда возвращался в Гамильтон? Это было из-за ТЕБЯ! Потому что я хотел только тебя! Все мои отношения были тщетной попыткой забыть тебя и двигаться дальше.

Его слова ‒ маленькие острые кинжалы, от которых я чувствую себя ещё хуже. Но я сражаюсь против них.

— О, да ладно тебе. Ты не можешь просто притвориться, что всё это время был мистером Хороший парень. Только потому, что ты спас нашу палатку в день основания Гамильтона и на время приютил меня, и... неважно. Я закончила. Ты не расслышал эту часть? Глупая война закончилась. Всё!

Он не слушает меня. Он поворачивается и хлопает дверью своей спальни. Некоторое время я стою с другой стороны и кричу на дерево. Я умоляю его поговорить со мной, но, когда он наконец выходит с сумкой в руке, я понимаю, что он больше не заинтересован меня слушать. Он выглядит побежденным больше, чем я когда-либо видела.

— Ты можешь остаться на ночь, но потом я бы хотел, чтобы ты нашла себе новое жилье.

Он даже не смотрит на меня. Как будто он говорит: «Квартира, не могла бы ты передать Дэйзи, что я не в настроении спорить, и она должна уйти».

— Нет. Останься. Я уйду. Ты не должен покидать свой собственный дом.

Но Лукас уже стоит у двери, открывает её и качает головой.

Он ушёл, у меня болит горло от криков, и я понимаю, что Лукас ни разу не повысил голос. Вспоминая всё, через что мы прошли, я предполагала, что наш конфликт закончится взрывом, а не тишиной. Теперь всё кончено, и тишина ошеломляет. Я помахала флагом, а Лукас ушёл. Двадцать восемь лет были перечёркнуты за один вечер и хуже всего, что это даже нельзя классифицировать как бой. Это была односторонняя отчаянная попытка заставить Лукаса понять причину.

Я слишком долго неподвижно стою, потому что в ту секунду, когда понимаю, что могла бы бороться сильнее и заставить его остаться, его машины внизу больше нет. Я понятия не имею, куда он уехал.

Я тщетно пытаюсь дозвониться до него. Сегодня Лукас не собирается отвечать на мои звонки.

И что теперь?

Мои пальцы жили собственной жизнью, поэтому мои волосы превратились в настоящий беспорядок, но я слишком боюсь смотреть в зеркало. Вместо этого я оглядываю комнату для гостей, где у одной из стен стоят коробки. На днях я спросила про них, он сказал, что его мама убиралась в доме и попросила их забрать, там его старые вещи. Мне это показалось немного суровым, но теперь, когда я вижу, сколько там вещей, мне интересно, что там такое, раз он хранил их на протяжении многих лет. Я отталкиваюсь от кровати и заглядываю в первую коробку. Я держу руки за спиной, полагая, что если ничего не трогаю, то это не считается вторжением в частную жизнь. Внутри коробки лежат награды и ленты, очень похожие на те, что украшают стену в моей спальне.

Одна из коробок полна старого снаряжения для бега по пересеченной местности. Старые кроссовки, изношенная униформа и несколько повязок, которые он носил во время бега, и, глядя на это, я понимаю, что действительно ненавижу эти соревнования. Так было всегда. Я занялась спортом только из-за Лукаса. Я улыбаюсь и перехожу к следующей коробке. Это золотая жила, коллекция домашнего видео. Переполненная ностальгией, я сажусь на колени, чтобы прочитать названия на коробках, все еще стараясь ничего не трогать. Каждый из DVD тщательно подписан, на некоторых написано: «Пасха 1989» или «Рождество 1997». Крошка Мэделин, вероятно, является звездой на всех этих видео, и я собираюсь посмотреть один из них, но еще одна стопка DVD бросается мне в глаза.

«Турнир дебатов Лукаса и Дэйзи ‒ 2006»

«Лукас и Дэйзи ‒ Научная выставка 1999»

«Школьная пьеса Лукаса и Дэйзи ‒ 1994»

«Лукас и Дэйзи ‒ Выпускной в детском саду»

Их десятки, и на всех написаны наши имена. Я решаю, что если там и мое имя, то это не вторжение в личную жизнь, не так ли? Я выхватываю первый в стопке диск и загружаю его в DVD плеер в гостиной. Изображение нечёткое, отчасти благодаря видео-оператору, миссис Тэтчер. Она так часто меняет фокус, что у меня начинает кружиться голова, и я замечаю нас двоих в кадре. Это одно из наших последних соревнований по бегу в выпускном классе. Мы закончили гонку, и Лукас взял золото среди парней. Он показывает свою медаль на камеру, а на заднем плане стою я и разговариваю с Мэделин. Миссис Тэтчер и моя мама пытаются заставить нас с Лукасом сфотографироваться, но выражение моего лица говорит за себя: «Это обязательно?» Лукас, очевидно, думает также.

Его щёки раскраснелись от бега, он качает головой и опускает медаль обратно на грудь.

— Мама, хватит.

Ему восемнадцать, он раздражен поведением наших родителей и не боится показать это. Он пропадает из кадра, а затем за камерой слышно, как моя мама и миссис Тэтчер смеются.

— Они такие смешные.

— Думаю, ты была права, единственные люди, которые не знают, что Лукас любит Дэйзи, это Лукас и Дэйзи, ‒ говорит моя мама, и миссис Тэтчер соглашается.

Подождите.

Что она только что сказала?

Я перематываю и смотрю видео с полдюжины раз, затем спрыгиваю с дивана и вытаскиваю DVD диск из плеера.

Я изучаю его, держа в руках, прежде чем снова убрать в коробку, затем прислушиваюсь к звукам шагов в коридоре, я хочу, чтобы Лукас вернулся домой, но вокруг лишь тишина. Я все еще одна в его квартире, жду, когда он вернется, чтобы мы могли продолжить сражаться. Ведь это то, что у нас получается лучше всего.

Я вставляю еще один диск и нажимаю на кнопку воспроизведения. На нём написано «Турнир дебатов Лукаса и Дэйзи ‒ 2002», проходит одна или две секунды видео, на котором мы с Лукасом сидим на школьной сцене в ужасно сидящей на нас одежде, и видео прерывается. Кто-то записал другое видео поверх этого.

— Красная кнопка означает запись? О! Хорошо, думаю, всё работает. Посмотри в камеру, назови своё имя и возраст.

Это голос миссис Тэтчер, но на экране никого не видно. Я не знаю, с кем она разговаривает, затем камера направляется вправо и фокусируется на Лукасе. Он сидит на полу в их гостиной, и что-то вырезает из бумаги.

— Мама, я занят.

— Ну, привет, «занят». Я думала, тебя зовут Лукас, — отвечает она так, как могут только матери. — А сколько тебе лет?

Он закатывает глаза и смотрит в камеру. Меня чуть не выворачивает наизнанку от молодой версии Лукаса. Ужасная стрижка и брекеты. Его руки и ноги длинные и тощие, но, даже несмотря на это, он был одним из самых популярных мальчиков в нашей школе.

— Тринадцать.

— А что ты делаешь, сидя на полу?

— Кое-что, — говорит он, глядя вниз, и возвращается к работе с ножницами.

Миссис Тэтчер не сдается. Она держит камеру нацеленной на него и подталкивает его к ответам.

— Это подарок?

— Типа того.

— Для кого этот подарок?

Он резко выпрямляет спину.

— Ни для кого.

— Знаешь, это выглядит так, будто ты вырезаешь маленькие, белые цветочки.

Я едва могу разглядеть краешек улыбки, которую он прячет от камеры.

— Мхмм.

Мое сердце сжимается в груди, и я сажусь на пятки, находясь всего в нескольких футах от телевизора.

— Они похожи на маргаритки.

— Мхмм.

— Они ей понравятся, — отвечает миссис Тэтчер.

Его взгляд скользит в ее сторону.

— Танцы уже на следующей неделе. Я подумал, что могу сделать букет и пригласить её, но кое-кто из парней сказал, что не надо делать ничего особенного, потому что, девочка может сказать «нет».

— А ты что думаешь?

— Я думаю, она хотела бы чего-то особенного.

На заднем плане я слышу, как кто-то поднимается по лестнице, а затем в видео попадает Мэделин.

— Эй, мам, можно нам с Дэйзи сходить за мороженым?

— Ужин скоро будет готов. Вам лучше подождать и сходить после.

— Хорошо. Лукас, что ты делаешь?

— Не трогай его, Мэделин. Иди наверх или поиграй на улице.

Она не слушает. Вместо этого она подходит и присаживается прямо перед Лукасом. И прежде чем он успевает остановить её, Мэделин берёт в руки маргаритку, сделанную из белой и зеленой бумаги. Она мнёт её в своей руке.

— Это для… ты не можешь быть серьёзным!

— Мэделин! — миссис Тэтчер роняет видеокамеру, комната поворачивается в сторону, и видео становится черным.

Тогда я понимаю, что помню тот день. Я узнаю синюю футболку и шорты, которые на Лукасе. Мы с Мэделин играли на улице, пока ждали ужин, а потом пошли за мороженым.

Я помню, как она выбежала из дома, а за ней по пятам шёл Лукас. Она так отчаянно хотела мне что-то сказать, но Лукас заговорил первым. Он сказал мне, что, поскольку, вероятнее всего, я пойду на танцы одна, мне стоит пойти с ним, чтобы люди не показывали на меня пальцем и не смеялись. Я подошла и врезала ему в глаз, прямо под их дубом, и после этого попала в ад неприятностей. И все же мне разрешили пойти на танцы с Мэттом Дел Реем, а Лукас там так и не появился. Все эти годы я думала, что он был наказан за то, что нагрубил мне. Мне нравилось представлять его дома, с мешочком горошка, прижатым к ушибленному лицу.

Но, правда…

Правда гораздо хуже.

Я замечаю протечку в потолке Лукаса, а потом понимаю, что это я. Я плачу, потому что слишком поздно всё поняла. Потому что Лукас всегда любил меня, а я отправила его резюме на Гавайи.

Я звоню ему снова. И снова. Я набираю его номер так много раз, что боюсь, моя телефонная компания подумает, что я сошла с ума, и отключит мою связь.

Через некоторое время я понимаю, что, скорее всего, он поставил свой телефон в режим «не беспокоить», потому что ни один здравомыслящий человек не проигнорировал бы такое количество звонков. Я звоню Мэделин и их родителям, но никто не знает, где он. Я уже думаю проверить мотель «Одинокая звезда», но он находится далеко от квартиры Лукаса, а на улице уже темно.

Мне становится ясно, что сегодня я уже не смогу с ним связаться.

А потом слышу, как на мою электронную почту приходит письмо.

От: lucasthatcher@stanford.edu

Кому: daisybell@duke.edu

Тема: № 352.

За эти годы я написал тебе 351 письмо. Первое было написано после недели учёбы в колледже. Я был несчастен без тебя и слишком труслив, чтобы сказать это вслух, поэтому я написал письмо и сохранил в папке черновиков. Одиннадцать лет спустя в эту папку было добавлено 351 сообщение. Иногда я относился к ним как к дневнику, но на самом деле мне было необходимо ощутить связь с тобой, которую можно было обеспечить одним щелчком мыши. Это первое, которое я когда-либо отправил, и, вероятно, последнее:

«Позволь мне сказать тебе то, что я должен был сказать ещё тогда: «Уже на протяжении восемнадцати лет я люблю тебя».

Сейчас я люблю тебя уже двадцать восемь лет.

Это звучит как достижение, но мне всегда было так легко любить тебя. Несмотря на всю боль, на все конфликты, я всегда знал правду. Мы заботились друг о друге. Никто не борется за то, что не имеет для них значения ‒ они просто уходят. И я всегда знал, что, если ты действительно хочешь, чтобы я страдал, это всё, что тебе нужно сделать.

Просто уйти.

Теперь я понимаю, что был наивен. Мы никогда не были на одной волне. Ты думаешь, я хотел драться с тобой, потому что ненавижу тебя? Потому что я хочу победить? Что вообще значит «победить»? За что мы сражаемся? За работу? Быть героем родного города? За эти годы я потерял этому счет, я никогда не возражал, потому что для меня никогда не было войны, я никогда не старался тебя победить. Я просто хотел заполучить тебя любым способом.

Я сожалею, что зашел так далеко. Я должен был сказать что-то ещё десять лет назад. Мне не следовало возвращаться в Гамильтон. Вместо того чтобы писать то самое первое письмо, я должен был выйти из своей комнаты в общежитии и встретить девушку. Любую девушку. Но было уже слишком поздно: ни одна девушка, с которой я встречался за эти годы, не бросала мне вызов так, как ты. Да и как они могли? Мое сердце было с тобой.

Я знаю, ты никогда не просила меня многим жертвовать, чтобы любить тебя все эти годы. Ты доказала это, подписав контракт. Но пока ты наслаждаешься победным кругом, Дэйзи, я хочу, чтобы ты оглянулась на дверь, которую закрыла за собой, и задала себе один вопрос: «Это того стоило?»».

Лукас.

За все годы нашей войны, мне кажется, это первая настоящая ссора в нашей жизни. Боль и гнев Лукаса выпрыгивают на меня с экрана компьютера и пронзают насквозь. Я никогда раньше не ощущала такой неограниченной честности от него.

Я чувствую проблески своего прежнего «я», возникает желание наброситься на него за то, что он так долго ждал, чтобы сказать мне это, желание позвонить и свалить часть вины за этот хаос обратно на него. «Я готова нести бремя твоих слов, но не бремя двадцати восьми лет молчания. Это на твоей совести, Лукас».

Но теперь я понимаю, что мои обычные действия: атаковать, критиковать, оскорблять, на самом деле ‒ защитные механизмы, это способ скрыть от себя чувства, которые слишком больно признавать. Но сейчас, я достигла той точки, когда не говорить правду гораздо больнее.

Так что, я больше не заинтересована в борьбе и вместо того, чтобы продолжить войну, я нажимаю на «ответ» и надеюсь на Бога, что ещё не слишком поздно.

От: daisybell@duke.edu

Кому: lucasthatcher@stanford.edu

Тема: Ты ошибаешься, но по правильным причинам.

Пожалуйста, вернись домой, чтобы мы могли поговорить. Ты думаешь, что всё понял, но ты ошибаешься. Я никогда не собиралась соглашаться на эту работу. Да, я обдумывала это. Ты бы уважал меня, если бы я этого не сделала? Ты знаешь, что я всегда мечтала иметь собственную практику. В течение многих лет я работала ради этой цели, поэтому когда это предложение было подано на серебряном блюде, я должна была его обдумать.

Ты поверишь, если я скажу, что человек, которого ты знаешь всю свою жизнь, способен измениться? Я надеюсь на это, потому что мне кажется, это именно то, что случилось со мной. С нами. Разве ты не понимаешь? Твоё письмо не триста пятьдесят второе, оно первое.

Пожалуйста, пусть будет и второе.

С любовью, Дэйзи.

Всю ночь я провожу, обновляя браузер на своем компьютере, снова и снова, и снова. Я смотрю на свой почтовый ящик, ожидая нового письма от Лукаса, но он так и не ответил, это не удивляет меня. На следующий день, я иду на работу с опухшими глазами и опустившимися плечами. Доктор Маккормик говорит мне, что Лукас попросил отгул до конца недели. Злость, которая я надеялась, утихнет за одну ночь, только усиливается, и я не виню его. То, что вчера казалось раздражительным, теперь кажется вполне оправданным. У меня была целая ночь, чтобы обдумать свои действия, и я не виню Лукаса за то, что он злится на меня. Я не виню его за то, что он ушёл. Неудивительно, что он выглядел побеждённым. Неудивительно, что он не стал бороться. Насколько он устал после двадцати восьми лет одной и той же рутины? Он ставит всего себя на кон, а я полностью подавляю его чувства. Безразлично. Наивно. Эгоистично. Мысль о том, что я могла согласиться на эту работу, является для меня истинным уроком. Все эти годы я провоцировала Лукаса на ответные действия, но он никогда не был плохим человеком.

Это была я.

Я понятия не имею, где Лукас и как долго он собирается игнорировать меня, но я не собираюсь сдаваться.

Если я хочу поговорить с ним, мне придется постараться. И я сделаю это. Потому что в течение двадцати восьми лет Лукас очень старался ради меня.

От: daisybell@duke.edu

Кому: lucasthatcher@stanford.edu

Тема: Привет

Работа ‒ отстой без тебя. У меня был зуд под гипсом, и теперь там застряла одна из твоих палочек. Пожалуйста, перезвони мне, мне нужен доктор.

От: daisybell@duke.edu

Кому: lucasthatcher@stanford.edu

Тема: Письма

Прости, это была плохая попытка пошутить, я избегала быть честной. У тебя всё ещё есть то 351 письмо? Я бы хотела их прочитать. Даже если ты не хочешь иметь со мной ничего общего, меньшее, что ты можешь сделать, это отправить мне их. Или ты заставишь меня написать еще 350 писем, прежде, чем ответить? Это может занять некоторое время – я постоянно задеваю концом палочки о клавиатуру.

От: daisybell@duke.edu

Кому: lucasthatcher@stanford.edu

Тема: Re: Письма

ПРОСТИ МЕНЯ! ПРОСТИ МЕНЯ! ПРОСТИ МЕНЯ! ПРОСТИ МЕНЯ! ПРОСТИ МЕНЯ!

PS: Ты хоть читаешь это?

От: defnotdaisybell@gmail.com

Кому: lucasthatcher@stanford.edu

Тема: Привет

Привет, это… эмм, Мэйси. Я сексуальная одинокая девушка, проживающая в твоём районе, и мне было интересно…

Ладно, на самом деле, это я. Мы можем поговорить? ПОЖАЛУЙСТА? Я создала эту почту на случай, если мою старую ты заблокировал. Ты такой упрямый. Кто не отвечает на электронные письма и телефонные звонки в течение нескольких дней?! Ты пытаешься наказать меня? Я понимаю, я заслуживаю этого, но я хочу оставить все в прошлом, и у нас не получится так сделать, если мы не поговорим.

Кроме того, рана от палочки, вероятно, уже инфицирована. Так что, если в ближайшее время мы не поговорим, мне придется извиняться во время ампутации руки и дальнейшего выздоровления.

Дэйзи.

От: daisybell@duke.edu

Кому: lucasthatcher@stanford.edu

Тема: Re: Письма

Я не собираюсь сдаваться.

Дэйзи.

Я знаю, чтобы снова завоевать доверие Лукаса, мне потребуются решительные меры. Писем по электронной почте и телефонных звонков недостаточно; мне нужно проявить творческий подход. Поэтому я звоню Мэделин.

— Мне нужна твоя помощь. Ты должна сделать так, чтобы в субботу вечером Лукас оказался в одном месте.

— Правда? Я думала, ты уже давно перестала изводить его. Ты собираешься его разыграть, потому что…

— Нет, Мэделин, не в этот раз. Просто убедись, что он там будет.

Исходя из того видео, Лукас планировал пригласить меня на выпускной вечер в восьмом классе. Конечно, было бы намного романтичнее устроить мой маленький трюк на таких же танцах, но, к сожалению, до них еще несколько месяцев. У меня нет столько времени, чтобы ждать. Но удача оказывается на моей стороне, когда я узнаю, что в эту субботу в средней школе, будут проводить вечер танцев для шестых классов в честь Сэди Хокинс. Я вызываюсь волонтером в качестве сопровождающего, и организаторы неохотно принимают мою вакансию, так как, это очень странно, учитывая, что у меня нет детей, которые посещали бы школу. Я рассказываю о школьной медсестре, которой необходимо подкрепление, чтобы лечить любые танцевальные травмы, особенно в наши дни, когда дети стали слишком активные.

Найти платье, которое я надевала на танцы много лет назад, не проблема. Моя мама всё это время, хранила его в шкафу, так как она одержима памятными вещами. К сожалению, в средней школе у меня был скачок роста, и платье едва прикрывает мой пупок. Я пытаюсь застегнуть молнию на спине, и клянусь, что она смеётся, в тот момент, когда застревает в нескольких дюймах от того места, где началась. Я импровизирую, надевая его поверх джинсов и футболки с длинными рукавами. Я выгляжу как сосиска, но Лукас должен оценить мои усилия. Я надеюсь.

Я нахожу фото с танцев и точно воссоздаю свою причёску и макияж, вплоть до хрустящих локонов и размазанной красной помады. Я покупаю Лукасу бутоньерку и надеваю подходящий браслет, который налезает поверх моего кислотно-зеленого гипса. «Спасибо большое». Я покупаю одноразовый фотоаппарат и запихиваю его в крошечную сумочку. Это историческая инсценировка, народ, и я не скуплюсь на детали.

Все это кажется отличной идеей, пока я не приезжаю на танцы и вижу, как родители в замешательстве смотрят на меня. Во-первых, они, вероятно, думают, что я мамонт-школьник, который развился слишком рано, благодаря гормонам, которые в наши дни содержатся в молочных продуктах. Когда они понимают, что на самом деле я взрослый человек, то выглядят обеспокоенными тем, что я ненадолго отказалась от здравомыслия. Я улыбаюсь и двигаюсь вперед, не оставаясь на одном месте надолго, чтобы их любопытство не взяло верх, и они не подошли поговорить со мной. Мэделин уверяет меня, что они с Лукасом уже в пути, и, когда в моей руке пищит телефон, можно даже не смотреть вниз, чтобы понять, что время пришло. Они здесь.

Как раз вовремя. Я дохожу до маленькой сцены, которая находится в передней части танцпола, замечаю микрофон без присмотра и направляюсь прямо к нему. На другой стороне сцены я вижу школьницу маленького роста, которая бежит к тому же пункту назначения, что и я. Она находится ближе к микрофону и пытается опередить меня. В руке у нее карточки, а на лице решительное выражение. Она ‒ это я, четырнадцать лет назад.

Я поворачиваюсь и вижу, как через двери заходит Мэделин и тащит за собой взлохмаченного Лукаса. По нему видно, что он не хочет здесь находиться и понятия не имеет, что происходит, но мне необходимо, чтобы он остался.

— Добрый вечер, дамы и господа! — объявляет в микрофон маленькая девочка.

«Давай, мисс «Удостоенная чести», давай быстрее».

— Спасибо всем, что пришли на девятый ежегодный вечер в честь танца Сэди Хокинс, — говорит она, стараясь произнести каждое слово как можно чётче. — Настало время объявить наших победителей Мистера и Миссис Сэди Хокинс 2017!

Она ждёт аплодисментов, которые никогда не прозвучат.

Большинство «крутых» школьников игнорируют её, а у половины тех, кто слушает, выражения лица, сигнализирующее о том, что ещё несколько секунд и она потеряет всё их внимание. А я через несколько секунд потеряю Лукаса. Он качает головой и вырывает руку из хватки Мэделин. Он пытается пройти обратно к дверям и вернуться туда, где он прятался последние несколько дней, слишком упрямый, чтобы отвечать на мои звонки.

— Но сначала немного истории, — продолжает малышка школьница. — Как вы, наверное, знаете, день в честь танца Сэди Хокинс ‒ это американский народный праздник. Впервые этот танец был изображён в комиксах в начале 30-х годов и…

— ЛУКАС! — кричу я в микрофон, вырвав его из рук девочки и держа чуть выше её досягаемости. Звуки реакции толпы заглушаются резким гулом, исходящим из усилителей.

— Эй! Тебе нельзя этого делать! — выговаривает миниатюрная школьница. — Я президент школьного совета и председатель танцевального комитета!

Она почти достаёт до моих локтей, так что я могу притвориться, что не слышу её. Когда у неё закончится половое созревание, она поймет, почему я должна сделать то, что собираюсь сделать.

— Лукас! — кричу я снова. Он поворачивается и смотрит на меня. — Не уходи!

На секунду он перестает сопротивляться и останавливается, он в шоке. Мэделин отпускает его руку и тянется к телефону. Надеюсь, что ее телефон зависнет, прежде чем она успеет загрузить Snapchat.

Я никогда не видела Лукаса в таком состоянии. На нём джинсы и футболка. У него щетина и растрепанные волосы, которые торчат в разные стороны. Последние несколько дней он явно провел в аду, вероятно, пытаясь убедить себя, наконец-то, забыть меня. Я молюсь, чтобы не было слишком поздно.

— Ты должен выслушать меня, — продолжаю я. — То, что случилось с работой, было недоразумением.

Это слабое оправдание, и он это знает. Конечно, он, вероятно, не был в восторге от перспективы остаться без работы, но в глубине души я знаю, что его обида никогда не была связана с этим. Дело было во мне. Он в замешательстве из-за того, что потратил всю свою жизнь, любя человека, который с лёгкостью смог ударить его в спину. Он качает головой и начинает двигаться в направлении выхода, и я знаю, что должна сделать. Я кричу в микрофон, и от этого у каждого в зале звенит в ушах.

— Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ, ЛУКАС ТЭТЧЕР!

Наступает тишина. Мой отчаянный крик заставляет замолчать весь школьный зал. Чей-то свист разрушает заклинание, и несколько детей начинают смеяться, но Лукас останавливается. Он смотрит на меня и ждёт, когда я продолжу.

— Я люблю тебя, это кажется безумием, потому что еще четыре дня назад я действительно думала, что ненавижу тебя. Но если подумать, любовь и ненависть не так уж сильно отличаются, верно? Любить кого-то, означает стремиться стать лучше ради этого человека, не в этом ли заключалось наше ненавистное, маленькое соревнование все это время?

— Буууууу! — кричат какие-то мальчишки. — Сними комнату, бабуля!

Я продолжаю.

— Я чувствую себя такой глупой, потому что мне потребовалось так много времени, чтобы понять это. Ты с самого начала любил меня, и думаю, все знали это, кроме меня. Я не понимала этого, потому что была эгоисткой, с глупой потребностью выиграть каждую битву с тобой, а ты был терпелив всё это время. Ты играл со мной в эти игры, потому что мне это было необходимо, но твоё сердце никогда в этом не участвовало. Ты никогда не пытался уничтожить меня. Ты был в меня влюблен.

— Убирайся со сцены, чудачка! — кричит другой мальчик.

— И я знаю, что мне потребовалось много времени, чтобы всё понять, позорное количество времени, но теперь я это знаю, и не позволю тебе уйти от нас. Вот почему я так одета! У меня есть бутоньерка! И браслет! Я хочу вернуться в прошлое и все исправить!

На сцену поднимается учитель и пытается вырвать микрофон у меня из рук. Через несколько секунд меня увезут в наручниках с этих с танцев.

— Хэй! Подождите. Я должна ещё кое-что сказать…

— Мэм, вы должны покинуть сцену.

— Лукас! — кричу я прямо перед тем, как микрофон вырывают из моей руки. — Если ты ещё не понял, ты мой Мистер Сэди Хокинс 2017!

— Это не официальные результаты! — визжит маленький президент школьного совета, всё еще дергая за шнур микрофона.

Офицер, отвечающий за порядок в школе, очень быстро движется в мою сторону для такого пожилого человека. Через несколько секунд он стаскивает меня со сцены, и с помощью одного из учителей, сковывает мои руки за спиной, используя кабельную стяжку.

— Извини за это, Дэйзи.

Я смотрю через плечо и узнаю Тиффани Гоу, подругу детства, которая жила по соседству. Я забыла, что сейчас она преподаёт в средней школе. Она та, кто помогла меня задержать.

— О, привет, Тиффани. Как поживаешь?

— Неплохо. Точнее, по сравнению с тобой, думаю, что довольно хорошо, — шутит она, прежде чем быстро извиниться. Я говорю ей, чтобы она не волновалась: она права.

— Эмм, извините! — маленькая школьница возвращается, пыхтя сильнее, чем раньше. — Я здесь, чтобы выдвинуть обвинения.

Офицер качает головой.

— Боюсь, эта ситуация типа: «поймать и отпустить», мисси. Нет ничего противозаконного в том, чтобы позориться перед детьми.

— Дэйзи! — мелодраматично кричит Мэделин, пробегая ко мне через толпу. — Боже мой, офицер, не забирайте её в участок, она там не протянет! Я буду твоим звонком из тюрьмы, Дэйзи?! О, привет, Тиффани.

— Привет, Мэделин.

— Так куда вы её везёте? В тюрьму? — спрашивает Мэделин.

Офицер смотрит на меня.

— Если я разрежу эту стяжку, ты же не побежишь обратно на сцену и не станешь дальше портить детям вечер?

Я поднимаю глаза и вижу Лукаса, который возвышается над толпой, наблюдает за сценой и улыбается. Это маленькая улыбка, но всё же, она есть, и когда наши глаза встречаются, я не вижу никаких признаков ненависти, а только веселье. Это ответ, который мне нужен.

— Нет. Клянусь, я закончила.

— Ладно, но, просто чтобы показать этим детям и их родителям, что я не отпускаю тебя так просто, я сначала уведу тебя отсюда, а выпущу уже на улице.

— Это справедливо.

— Это несправедливо, — бормочет маленькая школьница, прежде чем взять микрофон и попытаться вернуть внимание толпы.

Меня выводят из зала под аплодисменты и свистки. Те самые мальчики, которые насмехались надо мной, пока я стояла на сцене, теперь считают меня крутой из-за наручников. Мой имидж уличного хулигана удваивается.

В общем, захватить сцену на вечере танцев, в средней школе, вероятно, не будет считаться одной из моих самых блестящих идей. Я уверена, что разнесется слух о том, что я сошла с ума и больше не могу заниматься медицинской практикой. Доктор Маккормик в понедельник утром, скорее всего, захочет со мной серьёзно поговорить. Но я всё объясню ему, и не сомневаюсь, что к завершению моего рассказа его глаза будут на мокром месте, не только потому, что он слишком мягкий человек, но и потому, что, я подозреваю, всё это время он, как и большинство людей в нашей жизни, тайно переживали за нас с Лукасом

О, точно. Лукас.

Очевидно, любовь всей моей жизни.

Я смеюсь, потому что меня это до сих пор веселит.

Я оглядываюсь, и вижу, как Лукас догоняет меня и сотрудников охраны. На его лице всё ещё эта тайная улыбка, и я хочу броситься ему на встречу и обнять его, но я закована в наручники. Я преступник.

— Хорошо мисс, — говорит охранник. — Если я поймаю вас в двадцати футах от этих танцев, я навсегда надену на вас наручники. Вы услышали меня?

— Да, сэр. Я усвоила урок.

Лукас выгибает бровь, наблюдая за нашим разговором и, вероятно, слишком этим наслаждается. После того, как с моих рук снимают стяжку, я разминаю их и растираю запястья, будто я была связана в течение долгих лет, а не минут.

— Думала, он собирается отвезти меня в тюрьму, — говорю я, бросая взгляд на Лукаса. Я не хочу, чтобы он сбежал после того, как убедился, что меня не арестуют.

— Ты сумасшедшая, — говорит он, подходя ближе.

Но в его словах слышится восхищение, и думаю, оно было там всегда, и теперь я это слышу. Я, наконец-то, слушаю.

— Я скучала по тебе.

Он наклоняет голову.

— Да?

— Конечно. Я съела всю еду, которая была в твоей квартире. Мне нужно, чтобы ты вернулся и купил еще.

Он смеётся и протягивает руку. Он обнимает меня за шею, притягивает ближе и прижимает к своей груди. Я закрываю глаза и вдыхаю.

— Очаровательно.

— Мне очень жаль, — говорю я напротив его футболки. — Та ситуация с отправкой твоего резюме вышла из-под контроля. Я никогда не хотела, чтобы ты уезжал.

— Я знаю.

— Где ты был все эти дни? — спрашиваю я.

— Прятался у Мэделин. Искал новую работу.

Я отступаю, чтобы посмотреть на него.

— Что?! Лукас, не говори глупостей. Очевидно же, что ты должен работать у доктора Маккормика.

— Не похоже, что это выход. Ты сама так сказала.

— Я отказалась от той работы. Я хочу, чтобы мы оба остались у доктора Маккормика.

— Я ценю этот жест, но... разве в этом есть смысл?

— У меня есть блестящий план по уничтожению MediQuik.

— Да?

— Первый шаг прост: мы работаем вместе.

— Неужели ад замерз?

— Нет, выслушай меня. Все эти годы нам многого удалось добиться, соревнуясь друг с другом. Только подумай, что будет, если мы будем работать в одной команде.

— Что у тебя на уме?

— О, много чего! Я думала об этом последние несколько дней. Способы уничтожить их. Способы похоронить их. Способы…

— Хоть что-то из этого законно?

— О, точно. Ну, думаю, нам придется вместе вернуться к этому вопросу.

Он кивает и делает шаг назад, давая себе немного пространства. Похоже, он всё ещё в шоке от того, что сейчас произошло, и пока не совсем готов нырнуть в омут с головой. После всех этих лет я принудила его быть сдержанным, и я не могу сразу заставить его мне доверять, хотя это именно то, чего я хочу.

Мы прощаемся с Мэделин: она хочет остаться и поболтать с Тиффани ‒ и идём в сторону парковки. Между нами до сих пор пространство, на самом деле ‒ это пропасть, и, хотя, я очень хочу взять его за руку, я этого не делаю.

Он тихий. Задумчивый. Я боюсь, что он уговаривает себя не прощать меня, или, что еще хуже, сочиняет какую-нибудь прощальную речь. Поэтому, прежде чем он сможет развить мысли, крутящиеся в его упрямой голове, я первая начинаю разговор.

— Я поняла, что люблю тебя ещё до того, как ты ушёл.

Он по-прежнему смотрит прямо перед собой, и я замечаю, как его рот сжимается в плоскую линию. Он слушает меня.

— Не знаю, имеет ли это для тебя значение, но я подумала, что ты должен знать. Чтобы понять, что я чувствую к тебе, мне не нужно было, чтобы ты уходил, или чтобы мы разругались с тобой в пух и прах. Я сидела в своем кабинете, смотрела на подписанный контракт и удивлялась, почему не могу отправить его Дэмиану. Я всегда мечтала иметь собственную практику, и все же я застыла на месте, застряла прямо на обрыве осознания правды.

Он кивает, понимая.

— А потом Мэрайя постучала в твою дверь.…

— А потом Мэрайя постучала в мою дверь, — повторяю я. — Я не буду вдаваться в подробности этого предложения или почему я в первую же секунду не отказалась от него. Не думаю, что это имеет значение. Я просто хотела, чтобы ты знал, что я полюбила тебя до того, как ты ушёл.

Он смотрит на меня и изучает.

— Конечно, я бы поняла это гораздо раньше, если бы не была такой испорченной. И сильно. Я упряма и, по-видимому, довольно эгоцентрична. Я буду над этим работать.

Уголок его рта поднимается вверх. Это едва можно назвать улыбкой, но потом он качает головой и подходит ближе ко мне. Он сокращает расстояние между нами и берёт меня за руку, чтобы мы вместе могли дойти до его машины.

Он все еще очень тихий. И мне необходимо, чтобы он заговорил.

На самом деле, я очень хочу услышать от Лукаса эти три нежных слова.

Три слова, которые никогда не казались мне такими важными.

— Знаешь, ты можешь это сказать. Я вроде как жду, когда ты это скажешь.

— Что сказать?

Он открывает пассажирскую дверь, чтобы я могла сесть, но я этого не делаю.

— Заявление о своих чувствах…

— О? Думаешь, я всё ещё люблю тебя?

Моё сердце замирает.

— Лукас! Меня только что арестовали на вечере танцев в средней школе! Меньшее, что ты можешь сделать, это сказать это.

Он ухмыляется и подходит ближе, прижимая меня к машине.

— Всё это было частью моего плана, Дэйзи. Помнишь?

Он делает ещё один шаг в мою сторону, и я задерживаю дыхание, когда его бедра касаются моих. Он низко наклоняется, держа одну руку над моей головой, а другую прижимает к моей шее, отбрасывая в сторону несколько прядей волос. Его тёплое дыхание касается моей обнажённой кожи, и по моему позвоночнику пробегает дрожь. Я наклоняю голову, давая ему согласие, но он останавливается. Он дразнит меня. Я обхватываю его бицепс, размышляя о том, чтобы взять дело в свои руки, но в этот момент он целует мою шею, чуть ниже уха.

— Я вернулся в Гамильтон, чтобы ухаживать за тобой, чтобы ты влюбилась…

Я закрываю глаза и думаю о Лорин Хилл, потому что он убивает меня. Мягко. Своими словами.

— Не могу поверить, что ты купилась на это.

Я сжимаю его бицепс. Это предупреждение.

Он смеется себе под нос и отстраняется.

— Конечно, я люблю тебя, Дэйзи. — он проводит рукой по своим волосам, отводит взгляд, а потом снова смотрит на меня. — Я имею в виду, да ладно, я люблю тебя с тех пор, как понял, что такое любовь.

— А как же те случаи, когда ты издевался надо мной?

Его улыбка падает.

— В большинстве случаев, когда люди покидают родной город, они заново обретают себя, учась в колледже, но ты знаешь обо мне все: хорошее, плохое и самое постыдное. Так что да, временами, я действительно не знал, как показать свои чувства, но будь уверена, это всегда была ты.

Мне кажется, что в моём животе поселяется целый рой бабочек.

Поездка к дому моей мамы оказывается дикой. Я выдаю событие за событием из нашего детства, пытаясь всё увидеть его глазами.

— Как насчет тренировки по плаванью?! Я слышала, как ты сказал Грегу Оливеру, что от меня пахнет козой!

Он пожимает плечами.

— Ты ему нравилась, а я этого не хотел. Мне было семь.

— Школьные дебаты, когда ты отказался быть в моей команде?

— А ты не хотела быть в моей. Мы оба знали, что было бы не так весело, если бы мы не соревновались друг с другом.

Почти вся наша жизнь прошла по такой схеме, и я не удивлена, что он тоже предполагал, что колледж и медицинская ординатура исцелят его. Все эти годы я думала, что переезд в колледж помог мне сбежать от него, и он думал тоже самое. К счастью, мы оба ошибались.

— Что тебе нужно в доме твоей мамы? — спрашивает он, когда мы выезжаем на нашу улицу.

— Мне нужно забрать остальные вещи. Вчера закончилась дезинфекция.

Он кивает.

— Переедешь в мою гостевую спальню на совсем?

Я ухмыляюсь.

— Я решила для разнообразия опробовать твою кровать.

Мне не нужно смотреть, чтобы убедиться в том, что он улыбается. Мы подъезжаем к дому моего детства. На подъездной дорожке припаркованы две машины: её маленький седан и старый черный внедорожник.

Мы оба сразу его узнаем.

— Это машина доктора Маккормика?

Я качаю головой, когда выпрыгиваю.

— Этого не может быть.

Я иду по дорожке и через окно в гостиной вижу, что там работает телевизор. Свой ключ от дома я оставила в квартире Лукаса. Поэтому я собираюсь постучать или позвонить в дверь, но замечаю, как Доктор Маккормик выходит из кухни с двумя бокалами вина в руках. Он идёт прямо к нашему дивану и плюхается на него рядом с мамой. Она берёт бокал вина и целует его так, словно это самая естественная вещь на свете.

Какого. Хрена?

— Что ты делаешь? — спрашивает Лукас у меня за спиной. — Просто постучи.

Но потом они целуются и…

— О боже! — я подпрыгиваю, разворачиваюсь и убегаю назад по дорожке. — БЕГИ. БЕГИ!

— Что с тобой? Что случилось?

— Там доктор Маккормик! Он целует мою маму!

— Что, правда? Вау, я смотрю, ты была готова на всё, чтобы заполучить практику. Я даже не думал о том, чтобы отправить свою мать соблазнить доктора Маккормика.

— Я тоже! О боже! Мне нужно стереть это из своей памяти.

Я запрыгиваю обратно в его машину и захлопываю за собой дверь. Я не могу оглянуться назад из-за того, что боюсь, что они видели, как мы за ними следили.

Лукас садится за руль и смеётся.

— Ты же знаешь, что это абсолютно нормально? Твоя мама уже давно одинока, а доктор Маккормик хороший парень.

Он прав. Конечно, он хороший. Моя мама заслуживает счастья, и в какой-то извращенной вселенной они с доктором Маккормиком действительно очень милая пара, но я не хочу об этом думать.

— Я только что видела, как они целовались по-французски. Лукас, дай мне секунду, чтобы всё это осмыслить.

— Думаешь, на работе тебе придется называть его папой?

— О боже! ХВАТИТ!

Он заводит машину.

— Значит, сегодня мы не заберём твои вещи?

— Ни в коем случае.

— Но ты все равно переезжаешь, верно?

— Ну конечно! Не думаю, что смогу снова сидеть на том диване!

Он начинает выезжать.

— Хорошо, тогда едем домой. Думаю, у меня найдётся старая футболка, которую ты сможешь надеть.

Остаток выходных мы провели в спальне, редко выползая подышать воздухом или поесть. К утру понедельника наши простыни отчетливо пропитались нашими запахами, а по всей кухне было разбросано полдюжины пустых коробок от пирожных и яичных вафель. Мы животные.

— Ты выкидываешь коробки, — говорит Лукас. — А я брошу простыни в стирку.

— Хорошо, и не забудь, нам нужно по дороге в клинику купить доктору Маккормику кофе! — кричу я из душа. — На случай, если он в курсе, что теперь я есть в базе уголовных правонарушений.

— А если он тебя уволит?

— Ну, я уже объявила войну MediQuik, так что, вероятно, я просто останусь здесь, в постели, и каждый день буду ждать, когда ты вернешься домой.

— Тебе станет скучно.

Я выключаю воду и выхожу.

— Он не станет меня увольнять.

Лукас стоит у раковины и чистит зубы, когда замечает, как я мокрая выхожу из душа, клянусь, у него слюни текут. Он поворачивается и оценивает меня взглядом, как раз перед тем, как я оборачиваю полотенце вокруг себя.

— Даже не думай об этом, — я бросаю на него тяжелый взгляд. — Мы опоздаем.

— Какой смысл жить вместе, если мы не можем заняться сексом перед работой?

Он задает этот вопрос, как будто мы нарушаем какой-то закон.

— Мы уже занимались сексом сегодня утром, Лукас. И примерно триста раз за последние два дня.

— Мы должны наверстать упущенное время, — ухмыляется он, и у меня сжимается живот. Я знаю, не составит труда убедить себя, что второй раунд ‒ хорошая идея, поэтому я бегу из ванной и запираюсь в спальне, чтобы начать собираться.

Он стучит в дверь.

— Эй, впусти меня. Мне тоже нужно одеться.

— Я тебе не доверяю.

— Мы взрослые люди, Дэйзи. Я не собираюсь бросать тебя на кровать и насиловать.

Я бросаю быстрый взгляд на голый матрас. Это слишком заманчиво, поэтому я не открываю дверь, пока полностью не одеваюсь.

— Я все еще могу задрать тебе юбку, — предупреждает Лукас, когда я прохожу мимо.

Я отбиваю его руку и направляюсь на кухню, чтобы порыться в шкафах. Я не шутила, когда говорила, что съела всю его еду. После работы нам обязательно нужно сходить в продуктовый магазин. Потому что, это те отношения, которые у нас сейчас. Мы ходим в магазин вместе, как... пара. Наши мамы не поверили бы, если бы увидели.

По дороге на работу, я настраиваю себя, пытаясь придумать ответы на вопросы, которые мне может задать доктор Маккормик. Согласна я с этим или нет, но врачи придерживаются более высоких стандартов, и это имеет смысл. Никто не захочет лечиться у психически неуравновешенного врача, но я не такая. Я буду ссылаться на временное помешательство из-за стресса, вызванного потерей Лукаса навсегда. Доктор Маккормик поймет. Кроме того, свежий кофе из «Кофейни Гамильтона» должен приглушить его гнев.

Я всё распланировала.

Когда мы приходим, доктор Маккормик сидит в своем кабинете и ждёт нас.

— Доброе утро, доктор Маккормик.

Он поднимает глаза от стола, который еще более захламлён, чем обычно. Клянусь, там больше документов, чем на стойке регистрации. Он уверяет, что способен упорядочить всё это в уме, но у меня есть сомнения на этот счёт.

— Входите, входите. Я хочу с вами поговорить.

Поговорить. Конечно. Я знала, что это произойдет. Вот почему я положила ещё один пакетик сахара в его ореховый латте.

— Конечно. Вот, я принесла вам кофе.

Он делает быстрый глоток, а затем жестом приглашает нас присесть. Он наблюдает за нами, и на несколько секунд мы теряем друг друга из вида, благодаря горе папок на его столе.

Он убирает несколько документов, и наконец мы встречаемся глазами, он выглядит немного усталым, может быт, разочарованным.

— Прежде чем вы что-нибудь скажите, вы должны знать, что в субботу я не хотела опозорить вашу клинику, — начинаю я. — У меня не было выбора. Мои действия, хотя и казались детскими, имели огромное значение.

Он смущенно смотрит на меня, а потом смеётся, когда понимает, о чём я.

— О, ты говоришь о танцах в средней школе?

Я сглатываю. Он собирается вернуть мне мои документы. Он хочет отправить меня на медкомиссию. Что подумает Лукас? Как долго мы продержимся, если я не буду работать, или если мне придется переехать?

— Да. Как я уже сказала, произошла небольшая ошибка…

Он перебивает меня.

— Я не поэтому вас сюда позвал, хотя, честно говоря, я удивлен, что этого оказалось достаточно, чтобы вернуть Лукаса. Я думал, что нужно какое-то чудо, учитывая, через что вам пришлось пройти.

Я не возражаю. Я слишком ошеломлена, чтобы говорить.

Лукас тянется к моей руке, чтобы успокоить меня.

— Я позвал вас сюда, чтобы сообщить, что в клинике мне осталось отработать еще две недели.

— Вы закрываетесь?! — я задыхаюсь.

Я начинаю паниковать. Должно быть, он слышал о MediQuik.

Он хмурится.

— Нет. Я ухожу на пенсию.

— Но почему так рано? Думаете, мы не можем конкурировать с MediQuik?

Лукас сжимает мою руку.

— Дэйзи, давай просто выслушаем его.

— Как вы знаете, мой первоначальный план состоял в том, чтобы поработать подольше, — продолжает доктор Маккормик, — дать вам время устроиться, но я нашёл любовь всей своей жизни, и не хочу проводить ни минуты больше в этом кабинете. У меня есть планы. Большие планы.

— Для ясности, вы говорите о моей маме, верно?

Его глаза расширяются.

— Она тебе рассказала?

— Скажем так, вы не единственный, кто может заметить любовь издалека, — отвечаю я, обходя момент с поцелуем, который мне пришлось наблюдать ранее. — Я счастлива за вас.

Теперь он светится. Он плывет в облаках, и я его понимаю. Зачем ему проводить здесь своё время? Он был один почти половину своей жизни, и теперь он счастлив. С моей мамой. Ха, кто бы мог подумать?

— Мы хотим купить дом на колёсах и путешествовать по США. Твоя мама до смерти хочет увидеть Аляску!

— А как же клиника? — спрашивает Лукас.

— Я оставляю её вам.

Он говорит это так просто. Никаких фанфар.

— Вы не можете просто отдать её нам! — настаиваю я.

Он потирает усы, как будто только сейчас осознал на сколько это серьёзно.

— Хорошо. Хотя я не считаю это необходимым, но если вы двое настаиваете выкупить её, то я настаиваю на предоставлении вам родственной скидки.

Мы обсуждаем мельчайшие детали по переходу клиники. И я с уверенностью могу сказать, что он уже какое-то время думал об этом, потому что его адвокат подготовил все документы.

Конечно, будут и недовольные пациенты, которым будет трудно принять тот факт, что их любимый доктор уходит на пенсию, но они всё поймут, когда мы объясним, что доктор Маккормик уезжает в закат, за рулем своего фургона, наслаждаясь заслуженным отдыхом... с моей горячей мамой.

Он передает нам на ознакомление несколько пакетов документов, и, когда через несколько минут мы выходим из его кабинета, совершенно ясно одно: нам с Лукасом предложили собственную практику. Мы будем совладельцами. То, на чем я сосредоточена больше всего, ‒ это приставка: «co», что означает совместный или объединенный. Несколько недель назад эта приставка высосала бы всю радость из этого момента, но теперь она заставляет меня улыбаться.

Я вернулась в Гамильтон, штат Техас, чтобы возглавить семейную клинику доктора Маккормика, победить Лукаса в его же игре и стать лучшим врачом, лучшим человеком, раз и навсегда. Я предполагала, что, достигнув этой цели, я излечусь от своей одержимости им. Я думала, что, наконец, меня перестанет заботить Лукас.

Но, как и во многом другом, я ошиблась.

— Тебя это пугает? Что ты будешь делить практику со мной? — спрашивает Лукас.

Он стоит со мной рядом, на кухне, и ждёт, когда я отойду от кофеварки, чтобы он мог налить себе кофе.

— Это должно пугать.

Он кивает, понимая.

— Я имею в виду, желание соревноваться с тобой ‒ это как будто ещё одна часть моего тела. Я, вероятно, всегда буду чувствовать это, даже если в этом больше нет необходимости. Я даже чувствую что-то типа разочарования, от того, что наша маленькая война закончилась.

— Ты хочешь, чтобы она продолжилась?

Я делаю шаг назад и уступаю ему место, и на кухне, и в моей жизни.

Я улыбаюсь.

— Нет. А ты?

Он непреклонно качает головой.

— Конечно, нет.

Я киваю.

— Хочешь знать, почему? — спрашивает он.

— Я уверена, что ты мне скажешь, даже если я не хочу.

Он смотрит на меня через плечо. На нём очки в толстой чёрной оправе. Его волосы слишком каштановые, а улыбка слишком соблазнительная. Он ‒ ходячая мечта, и он ‒ мой.

Лукас пожимает плечами.

— Да. Ты права. Нет необходимости это говорить.

Он делает три шага в сторону коридора, прежде чем я его догоняю, хватаю за запястье и осторожно дергаю.

— Конечно, но если ты собирался это сказать…

Он улыбается и поворачивается ко мне лицом. Я пытаюсь прикусить губу, чтобы скрыть свою реакцию. У меня ничего не получается.

— Потому что, Дэйзи, я победил. У меня есть всё, о чём я когда-либо мечтал.

Мы с Лукасом в церкви. На нём надет смокинг, а на мне такое пышное платье, что я едва могу удержаться на ногах. Мы стоим лицом к лицу, по разные стороны алтаря, и слушаем, как проповедник бубнит и бубнит. Я должна быть сосредоточена, но я наблюдаю за Лукасом. А он наблюдает за мной. Это наш маленький, немой разговор в разгар церемонии.

Я выгибаю брови, спрашивая его, хочет ли он выбраться отсюда.

Его ухмылка говорит мне, что мы должны остаться.

Мы ‒ это важная часть.

Нет, мы не жених и невеста.

Мы здесь ради моей мамы и доктора Маккормика. Два голубка женятся. Я ‒ подружка невесты, а Лукас ‒ шафер.

На данный момент, я счастлива стоять в стороне и не быть в центре внимания. Я хочу, чтобы наша с Лукасом свадьба была маленькой и интимной, может быть, только мы вдвоем.

Вся наша жизнь была представлением. И мы сами её такой сделали. Даже сейчас, через год после того, как мы возглавили семейную клинику Маккормика и вынудили MediQuik покинуть город, не проходит и дня без того, чтобы кто-то не упомянул нашу старую войну. Кажется, что половина людей в городе всё это время знала, в то время как другая половина всё ещё не может поверить, что мы любим друг друга. Они делают ставки на то, что рано или поздно, всё приведёт к большому взрыву. Конечно, иногда, я всё ещё хочу убить Лукаса (этот мужчина знает способ залезть мне под кожу), но эта страсть, которую я ощущаю во время наших споров, это та же страсть, которую я чувствую, когда Лукас подкрадывается сзади, пока я готовлю ужин, обнимает меня и заставляет забыть о том, что еда вообще, когда - либо существовала.

Он провокационно влияет на меня, и я до сих пор не могу описать всю свою любовь к нему. Масштабы чувств, которые я испытываю к старому врагу, временами, пугают меня. Недавно я лежала в постели, пытаясь читать, но вместо этого, смотрела, как он спит, задаваясь вопросом, сколько ещё времени мы будем так жить. Я потратила двадцать восемь лет своей жизни, ненавидя его, и кажется справедливым, если нам удостоено прожить в два или три раза больше, заглаживая свою вину.

Он наклоняет голову, вероятно, задаваясь вопросом, о чём я думаю.

Ему не трудно догадаться.

При виде его, в этом смокинге, мои мысли весь день блуждают где-то рядом с канавой.

Он улыбается, и проповедник объявляет, что доктор Маккормик может поцеловать невесту. Я возвращаюсь к церемонии как раз вовремя, чтобы увидеть, как он целует мою маму. Она почти в обмороке, ничего удивительного: она спятила, и абсолютно безумно влюбилась в Донни. Это его настоящее имя, но я отказываюсь его так называть. Для меня он всегда будет доктором Маккормиком или доктором Папой, как я в шутку начала его называть.

Толпа ликует. Лукас хлопает в ладоши, и я протягиваю маме букет, чтобы они впервые смогли пройтись в качестве супружеской пары.

— Я люблю тебя, — говорит она мне прямо перед тем, как доктор Маккормик утаскивает её.

Я не могу быть ещё счастливее за неё. Они идеально подходят друг другу, и наш холодильник, покрытый магнитиками, привезёнными со всех их путешествий, доказывает это.

Лукас подходит к алтарю и подставляет мне локоть. Я принимаю его и вместе мы следуем за женихом и невестой.

— Сколько слов из всей речи ты уловила? — шепчет он.

— Три. Максимум четыре.

— Да, я тоже.

— Когда мы решим пожениться, давай устроим свадьбу на пляже или еще где-нибудь, чтобы нашим гостям было на что посмотреть, пока они игнорируют клятвы.

— Да, — соглашается он. — Или мы могли бы просто сделать это в кинотеатре?

— Умно. Мы будем подавать попкорн в качестве закуски, а на заднем плане, на экране, будет идти Борн.

— Мне нравится ход твоих мыслей, Белл.

Мы подходим к задней части церкви, и он целует меня в щеку.

— Просто для ясности, — говорю я, — это не было предложением, верно?

Он ухмыляется.

— Нет. Я запланировал его на потом. Во время моего тоста.

Мои глаза широко округляются.

— Ты не посмеешь этого сделать. Не перед всеми этими людьми.

Он кивает.

— Ты права. Лучше я сделаю это прямо здесь. Прямо сейчас.

Он поворачивается ко мне.

Меня трясет. Он должно быть шутит. Из церкви выходят люди и с интересом наблюдают за нами. Мы практически под микроскопом.

Но тут Лукас улыбается.

— Что-то случилось? — спрашивает он.

— Очень смешно.

Он смеётся, потому что время от времени ему всё ещё нравится мучить меня. Старая привычка.

Я поворачиваюсь и направляюсь прямо к столику в углу. Он следует за мной.

— Вообще-то, у меня уже есть кольцо.

Я улыбаюсь.

— Я знаю. Я нашла его в ящике с носками, когда только переехала и искала место для своей одежды. — Я протягиваю ему бокал шампанского. — Это было год назад.

Он убирает свободную руку в карман. Я не могу не задаться вопросом, лежит ли оно там прямо сейчас.

— Да, оно у меня уже давно.

— Как давно?

— Я попросил его у мамы в тот же день, когда узнал, что ты переезжаешь в Гамильтон.

Он заканчивает свое признание долгим глотком шампанского.

— Самонадеянно, — говорю я, хотя мою мегаватную улыбку не так-то легко и скрыть.

— Возможно. Но я предпочитаю считать это уверенностью.

Мы оказались в небольшой беседке, вдали от толпы. В течение следующих нескольких минут — это только мы: он и я. Потом, нам нужно будет пройти в зал, произнести свои тосты, штурмовать бар и танцевать весь вечер напролёт.

— Ты можешь спросить меня. Я скажу да.

— Я ждал подходящего момента. Я хочу, чтобы все было идеально.

— Как насчет сегодняшнего вечера, когда мы пойдем домой? Мы примем ванну, снимем эту душную одежду, и ты сможешь спросить меня.

— Разве это не должен быть сюрприз? Не думаю, что ты можешь диктовать условия моего предложения.

Я улыбаюсь и наклоняюсь вперед. От него исходит его фирменный аромат, который я люблю.

— Ну, наверное, для некоторых людей это возможно, я думаю, что пережила достаточно сюрпризов на всю свою жизнь, особенно, от тебя.

— О, правда?

— Да. Как тебе такой? Оказывается, мой заклятый враг ‒ человек, которого я презирала и с которым соперничала с самого рождения ‒ любовь всей моей жизни.

— Вот это сюрприз.

Я быстро целую его в щеку.

— Я должна была и дальше соревноваться с ним. Это было в моих планах следующие сорок или пятьдесят лет.

— А что теперь в твоих планах?

— Хм, не уверена, — я подмигиваю. — Брак... дети. По крайней мере, двое?

— Трое, — говорит он, обнимая меня за талию.

— ЧЕТВЕРО, — я поднимаю ставки, все еще делая это соревнованием.

— Полегче, давай начнем с одного и посмотрим, как пойдет дальше.

Я улыбаюсь и делаю глоток шампанского.

— Хорошо, но где же будет жить наша свора детей?

— Может быть, дом с акрами земли и верандой.

— Мне бы этого хотелось.

— И собакой.

— Да. Определенно с собакой.

— Лукас?

— Да?

— Думаю, тебе стоит спросить меня сегодня вечером.

— Дэйзи?

— Да.

— Помолчи, чтобы я мог спросить тебя сейчас.

А потом Лукас Тэтчер, тот самый мальчик, с которым я соревновалась всю свою жизнь, опускается на одно колено и достает из переднего кармана маленькую черную, бархатную коробочку. Ту самую черную коробочку, в которую я заглядывала каждое утро в течение года. Я удивлена, что она всё ещё цела после всех моих рукоприкладств.

Нас никто не видит, и я начинаю плакать, кивая головой «да» снова и снова. Он надевает мне на палец винтажное кольцо с бриллиантом, фамильную реликвию от его мамы, и мы остаемся здесь, в беседке, целуемся, как похотливые подростки, пока ведущий не выкрикивает в микрофон наши имена. Видимо, мы им нужны.

Я делаю шаг назад, тщетно пытаясь расправить свое пышное платье. Одеть меня, как пуделя, было маминой идеей, и это была плохая шутка.

— Я хорошо выгляжу? — спрашиваю я.

— Да, просто несколько прядей немного не на своем месте. Но это не слишком бросается в глаза.

Я знаю, что он лжет. Я тщетно убираю их с лица.

— Боже. Моя мама точно узнает.

— Верно, но, с другой стороны, она всегда знала многое наперёд.

Я смеюсь, потому что это правда. Как всегда. Последние два человека, которые узнали, что Лукас и Дэйзи, собираются провести остаток жизни вместе, были Лукас и Дэйзи.