Продавец лошадей

Annotation

Мы снова возвращаемся в Сагу о Полдарках, к разным ее героям и в разные времена.

Сборник включает рассказ "Продавец лошадей", главу, не вошедшую в позднее издание романа "Демельза", и рассказ "Гувернантка".

Продавец лошадей

«Демельза» - Часть 1, глава 6

Гувернантка

notes

1

Перевод группы «Исторический роман», 2020 год.

Над переводом работали: gojungle, nvs1408 и liudmila511 .

Помощь группе: https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

Продавец лошадей

Жизнь Джуда Пэйнтера никогда не была легкой. Он возмутился бы, скажи кто-нибудь, что он сам делает ее таковой из-за своего скверного характера, да и не смог бы вникнуть в такие сложные рассуждения, однако, на первый взгляд, его жизненные обстоятельства жалоб не заслуживали.

Жил он в домишке из грубо отесанного камня и глины, на краю деревни Грамблер.

Дом стоял крайним с востока, и ничто не закрывало вересковые пустоши, с заброшенной шахтой Грамблер справа и великолепным видом на море слева.

Нампара, резиденция Полдарков, стояла внизу, в долине, рядом с пляжем Хендрона, и видна не была, но группа потрепанных жестоким ветром елей обозначала местоположение Фернмора, дома Чоуков — тучного доктора и его шепелявой жены Полли.

Джуд с выгодой подрабатывал рытьем могил на погосте при церкви Святого Сола в Грамблере.

Холода обычно приносили хороший навар со стариков и обездоленных, хотя Джуд предпочитал эпидемии кори, поскольку они обеспечивали работой, а могилы требовались меньшего размера, так что и труда меньше.

Его работа имела отношение к мертвым, но коттедж стоял в идеальном месте для наблюдения за живыми, и редко какие события в деревне могли застать Джуда врасплох, разве что события счастливые, которых он ждать не привык.

Несколько лет назад его самого чуть по ошибке не похоронили, чего он, по счастью, избежал, но шуточки и смешки по этому поводу улеглись еще не скоро.

А еще у него была жена.

Хотя, когда его спрашивали, а чаще, когда не спрашивали, среди самых тяжких ударов судьбы, делающих его существование таким жалким и невыносимым, Джуд перво-наперво называл Пруди.

Она не просто постоянно находилась рядом, но день-деньской отчитывала его и шпыняла, сетовала на свои ноги, на погоду, на соседей — и на Джуда.

Любое его действие (или бездействие) в ее глазах выглядело неправильным, но, по мнению Джуда, это она все делала не так, а он-то был прав.

Они скрежетали друг на друга как два гнилых зуба, с каждым движением и с каждым вдохом, и кроме пивнушки по вечерам у Джуда осталась единственная отдушина — кладбище, где, выкопав несколько футов песчаной и каменистой почвы, он опирался на лопату, раскуривал трубку и хмуро пялился на окрестности, наконец-то в тишине.

Самая большая, мстительная обида на жену заключалась в том, что он рисковал жизнью, давая показания в суде и тем самым заработав несколько гиней, за что его потом избили, а она, приняв его за покойника, растранжирила заработанное потом и кровью на пьянку во время поминок, и в результате, когда он неожиданно пришел в себя, почти весь доход от опасной, но благородной затеи испарился. Был растрачен. Пропит. Пущен на ветер. И всего-то за три дня кутежа.

Змеюка подколодная извела золотые гинеи все за три дня!

Кипя от ярости после этого события, он в основном проводил время в постели, частично потому, что был серьезно изувечен и чувствовал себя паршиво, но также и чтобы избежать насмешек и подтрунивания местных хохмачей, которые не переставали спрашивать, как обстояли дела по пути туда и обратно — перемолвился ли Джуд словечком со святым Петром или даже с Сатаной. А кроме того, к нему проявили живейший интерес три доктора в черных сюртуках, решившие, что его случай заслуживает тщательного и пристального изучения.

Его официально признали мертвым, а потом он воскрес.

Ушел навсегда и снова вернулся.

Доктора посчитали, что осмотр Джуда поможет определить, как это произошло и можно ли каким-то образом воспроизвести оживление тканей, чтобы применить метод к престарелым и больным пациентам.

Один косоглазый и беззубый костолом в парике из лошадиного волоса даже хотел выстрелить над головой Джуда из ружья и посмотреть на результат контузии.

Но тут появился доктор Энис, вразумил своих коллег, и они наконец-то убрались восвояси.

Лишь несколько человек понимали, насколько горька и несправедлива его жизнь, какова тьма, разъедающая его душу; и среди них была госпожа Демельза Полдарк, жена капитана Росса. Джуд помнил ее еще тощей длинноногой девахой с чумазым лицом и грубыми манерами, когда капитан Росс подобрал ее на ярмарке в Редрате. Но с тех пор она изменилась.

Что есть, то есть. Нужно признать, что деваха изменилась. Сейчас она стала настоящей леди, в красивом платье, и говорит как дама — в общем, вошла в роль жены сквайра. Но хотя бы не забыла, что именно они всему ее научили. Пруди была для нее как мать, а он, Джуд, присматривал за тем, чтобы знала свое место и вела себя как подобает, показал ей, что к чему.

Теперь она приходила раз в неделю, чтобы поблагодарить их обоих, и часто приносила подарок из своей кладовой — утку, фазана, кусок свинины. Всё сгодится в хозяйстве, хотя они-то, конечно, заслужили большего.

А недавно она даже пару раз сунула Джуду монетку, шестипенсовик, пока Джуди не видит. Разумеется, Джуд заслужил это по праву — кто как не он спас юного капитана Росса от виселицы своими показаниями, но, похоже, такого же мнения придерживалась только госпожа Демельза Полдарк. Больше ни от кого ни пенни не дождешься. Даже «спасибо» никто не скажет.

Джуд держал свои скромные сбережения в кошельке в углу у потолочной балки, куда не дотянется Пруди. А Пруди в точности так же тщательно прятала от его жадных глаз те деньги, которые скрытно давала ей Демельза перед уходом.

Сейчас в его кошельке лежало две золотых гинеи — всё, что осталось от «наградных».

Единственным скромным воздаянием за перенесенный кошмар стала лошадь. Смерть и воскрешение Джуда так повеселили сэра Джона Тревонанса, который к тому же чувствовал себя в долгу перед госпожой Полдарк за исцеление его призовой кобылы от вздутия живота, что послал в подарок бывшему слуге Полдарков старую лошадь.

Коня звали Математик. Сэру Джону от него уже не было проку, но несколько лет он еще мог протянуть. А кроме того, подарок был легким способом успокоить совесть, ведь сэр Джон так мало сделал для Росса Полдарка во время судебного процесса и отвернулся, когда Полдарков чуть не выкинули из дома за долги.

Джуд принял Математика с неохотой. В конце концов, коня ведь не подоишь, не сострижешь с него шерсть, он не откладывает яйца, и нет смысла откармливать его к Рождеству.

Пруди первой разглядела ценность подарка — лошадь может перевозить ее тучное тело, когда она навещает кузину Тину. Хотя поездка все равно получалась не из приятных, но задница Пруди оказалась более стойкой, чем ноги. Теперь Пруди не нужно было столько ходить, и она привыкла полагаться на такой способ передвижения.

А потом Джуд и сам понял выгоду и по вечерам начал ездить к Салли-забери-покрепче верхом. Лошадь вскоре научилась самостоятельно находить дорогу домой.

Кличку быстро сократили от Математика до Мата. Джуд с Пруди постоянно материли лошадь почем зря. Иногда Джуд, пренебрегая своими отрывочными знаниями о животном царстве, клялся, что мать коняги путалась с мулом. Мат был, в сущности, благодушным животным, просто медлительным и упрямым, и обладал достаточным умом, чтобы чувствовать, как далеко может зайти с новыми хозяевами, прежде чем на него посыпется не только ругань.

Но через пару лет Мат стал еще более медлительным и упрямым, и Джуд решил с ним расстаться. «Он даже подковы свои не отрабатывает», объявил Джуд.

Когда погода ухудшалась, Математик стоял в пристройке, что отделяла их дом от соседнего, где жили супруги Томас. Пристройка, возведённая ещё предыдущими хозяевами, состояла из обломков древесины, всплывших после кораблекрушения. Когда Джуд и Пруди заселились в дом, пристройкой вообще не занимались, так что от крыши мало что осталось из-за сильных ветров, а в стенке зияла дыра, поскольку пара досок сгнила и развалилась.

Однако когда лил дождь и дул ветер, Мат точно знал, где встать, чтобы не намокнуть.

Они завели разговор о покупке другой лошади вместо этой, чего позволить себе не могли. По крайней мере, Джуд божился, что им не потянуть, хотя втихаря умудрился скопить около четырёх гиней и хранил их в кошельке под стропилами: две гинеи он с таким трудом заработал, когда шёл суд над капитаном Россом, а ещё почти две насобирал с денежных гостинцев Демельзы.

Джуд заявил, что «ни шиша не потратит на дрянную лошаденку, до полусмерти замученную на шахте, норовистую и не знающую, как себя вести».

Но куда деть Математика? Он старый, нечёсаный и чубарой масти. Да у него рёбра можно пересчитать — кто его купит? Красная цена ему — пять шиллингов на живодёрне. В конце месяца в Митиане будет ярмарка. Если они хорошенько его расчешут и дадут побольше корма в следующие три недели, то могут выручить за него гинею.

Жители Сент-Агнесс отличаются доверчивостью. А вдруг какая-нибудь престарелая вдовушка захочет ездить на нём в церковь или часовню, такое ведь возможно?

Деревушка Митиан находилась менее чем в трёх милях, так что если продать лошадь, домой идти будет не шибко далеко. Так Пруди сказала Джуду на радостях.

Поэтому судьба Математика была предрешена. В день ярмарки Пруди не стала помогать с лошадью. Когда дошло до дела, она разрыдалась и стала божиться, что теперь уж точно не увидит Тину, раз лошади у неё больше не будет, а поскольку у самой Тины сейчас прямо беда с венами, то навещать Пруди она тоже не сможет.

Джуд чихать хотел на Тину, однако понял, что добираться до пивнушки по вечерам и возвращаться домой теперь будет весьма затруднительно.

Мата не почистили и не расчесали для последней поездки. Пруди сказала, что у нее кости ломит, и на целый день осталась в постели.

— Ну, так сама о себе и позаботься, — сказал Джуд. — Дома шаром покати, так что коли оголодаешь и помрешь, мне дела нету.

— Ты-то уж точно найдешь себе выпить и пожрать, — ответила Пруди, заворочавшись, как престарелый тюлень, под старыми мешками, служившими ей одеялом. — Если выручишь за конягу восемь шиллингов, то напьешься на все девять.

— Хотя ты вряд ли сдохнешь с голодухи, — продолжил Джуд собственную мысль. — Как же, как же. С таким-то жиром. Да ты можешь протянуть на одном горбу, как верблюд. На одном горбу, ага.

Он цыкнул на Мата, чья голова была уже в коттедже, и конь попытался дотянуться до сочной травы у двери. Джуд нахмурил плешивые брови и сердито уставился на темную гору ляжек супружницы.

— Кстати, давеча я кое-что слыхал у Салли. Джака Хоблин распинался. Дескать, в былые времена бабы жили между дверью и очагом. Цельный день только шили и стряпали, и мастерили свечи из бараньего жира. А вылезали из своей норы, только чтоб подать еду мужикам и ублажить их. А по ночам, после того-этого, их отправляли спать на псарню вместе с собаками, чтоб охраняли дом и поднимали тревогу, а ежели что, они первыми попадали под мечи и топоры налетчиков.

Пруди не откликнулась, и он гаркнул:

— Слыхала, что я сказал?

Пруди заворочалась и хмыкнула.

— Что ты, что твой Джака. Два старых петуха-пустозвона. Вонючие, трусливые старые пердуны. Так что давай, забирай старую клячу, и чтоб был дома до темноты. А не то утопнешь в болоте. Таперича у тебя не будет Мата, чтоб добраться домой, вот и сдохнешь в канаве, как в прошлый раз, только теперь уж взаправду.

Джуд стянул шляпу, почесал голову грязным ногтем и харкнул на пол. Потом подошел к старому могильному камню, украденному на кладбище, встал на него и неуклюже забрался на лошадь.

Математик дернул ушами, не желая трогаться в путь, но тычки и поводья в конце концов вынудили его неторопливо двинуться в сторону Митиана.

Ежегодная ярмарка в Митиане была не бог весть каким событием, потому как устраивалась в крохотной деревушке, однако с годами здесь начал собираться народ из окрестных поселений — обменяться сплетнями перед Рождеством и поглазеть, что продают.

В десятке хлипких шатров по трем сторонам Митианского пруда располагались торговцы, жестянщики, цыгане, бродячие лекари и тому подобный сброд, а четвертая сторона пустовала, не считая представления кукольного театра про Панча и Джуди и нескольких редких лотков.

Утром, пока Пруди вышла облегчиться, Джуд встал на табурет, забрал из своей заначки пару гиней и сунул их в передний карман штанов. Тратить их он не собирался, но вдруг подвернется выгодное дельце.

На ярмарке было три торговца лошадьми, но Джуд знал только одного из них, однорукого и одноглазого старика по имени Марк Джаго. Однако не успел Джуд подвести Мата поближе, как понял: надеяться не на что. Перекошенное в результате взрыва на шахте лицо Джаго выражало откровенное презрение.

Такая лошадь годится только для живодерни. Два шиллинга и шесть пенсов максимум. Другой торговец согласился на три шиллинга, но никак не желал прибавлять.

Тогда Джуд решил, что пора промочить глотку, привязал Математика, уселся в ближайшей палатке и выпил пару пинт эля. Тот оказался дерьмовым, ничего общего с выпивкой у Салли, женщиной честной и порядочной, нужно отдать ей должное.

Стоял хмурый ноябрьский день с нависшими тучами и периодически налетающим с моря мелким дождем.

— Вот говенная погодка, — выругался Джуд.

Он глазел на торговца, продающего цветные бумажные флажки и серпантин. Рядом шныряла ребятня, у которой, похоже, не было и гроша за душой. Вот ведь, мелкое крикливое отродье.

На другой стороне пруда дребезжала шарманка, и звон музыки доносился вместе с гулом голосов, фырканьем животных и ревом ослов. Три шиллинга, думал Джуд. Ради этого и приходить не стоило. Лучше вернуться домой верхом и заглянуть в таверну к Гернси. Максимум три шиллинга. Прийти домой с тремя шиллингами в кармане? Смысла никакого.

К Джуду подсел человек среднего возраста, с близко посаженными осторожными глазами — похоже, он слишком часто в жизни сталкивался с неприятными сюрпризами. Он был в выцветшем зеленом сюртуке, грубой оранжевой рубахе и потертых черных штанах.

— Доброго дня.

Джуд подозрительно хмыкнул и больше ничего не сказал. Незнакомец заказал стакан джина. Голова у него была чуть менее лысой, чем у Джуда, с зачесанными сзади на лысину волосами. Надолго наступило молчание, оба рассматривали шныряющих вокруг оборванцев, но незаметно поглядывали друг на друга.

Человек был явно не из Грамблера или Сола, да и не из Митиана или Баркла-Шопа, иначе Джуд его знал бы.

Оба взяли еще по стакану, Джуд нащупал в переднем кармане пенни и неохотно с ним расстался. Они прикончили свою выпивку.

— Отличный денек, — сказал незнакомец.

Джуд снова хмыкнул, на этот раз выразив несогласие. Рядом шатался еще один тощий бездельник, будто стоял на стреме.

— Всё ж таки лучше вчерашнего, — добавил незнакомец. — Вчерась в Марасанвосе лило как из ведра.

В молчании выпили еще по одной. Мат шумно облегчился у стенки палатки.

— Твоя лошаденка? — поинтересовался незнакомец.

— Может, и моя, — сощурился Джуд.

— Слыхал, ты ее продаешь.

— Может, и так. Или нет, — ответил Джуд.

Опять наступило молчание. Скрежет шарманки вдруг прекратился.

— И сколько за нее хочешь?

— Сорок шиллингов, — брякнул Джуд.

— Ха! Да она и близко к этому не стоит. За такую цену оставь себе.

Джуд понаблюдал за спорящими из-за коровьей лепешки воробьями.

— Меня звать Уилл Барагванат, — представился незнакомец. — А тебя как?

— Пэйнтер, — ответил Джуд. Он вспомнил, что тридцать с чем-то лет назад в Меллине жили Барагванаты, но давным-давно съехали или плохо кончили. Подозрительный тип, решил он. — Откуда ты?

— Из Марасанвоса.

Может, он из той самой семейки, только Джуд не припоминал, чтобы Тина, кузина Пруди, когда-либо о них говорила, а она-то как раз живет в Марасанвосе.

— Еще по пинте? — предложил Уилл Барагванат.

— Не откажусь.

— Пожалуй, я бы дал двенадцать шиллингов, — сказал Барагванат, когда принесли эль.

Джуд стянул шляпу и осторожно поскреб голову пальцем. Наконец-то затеплилась надежда.

— Славный конь, — сказал он. — Видок не очень, но настоящий труженик, прям неутомимый. Тридцать шиллингов. Согласен на тридцать.

Начали торговаться. Сговорились на восемнадцати шиллингах. После эля Джуд хлопнул рюмку рома. Его вены расширились, как и словарный запас, и в лице Уилла Барагваната он нашел благодарного слушателя. Тот называл Джуда мастером Пэйнтером и выказывал должное уважение.

— Слышь, — перебил Джуда Уилл, — ежели я куплю твоего конягу, как ты доберешься домой?

— Пешком, будь оно неладно.

— Слышь, я могу купить твоего старого коня и продать тебе молодого. Как тебе такое, мастер Пэйнтер?

— Какого еще молодого? — спросил Джуд, тут же проникнувшись подозрениями. — Кто это тут болтает про молодого коня?

— Я.

— И где же он?

— Не здесь, мастер Пэйнтер. Он в Гунбелле. Оставил его там подковать. Сейчас уже наверняка подковали. Пойду приведу. Ежели я куплю твоего конягу, то могу поскакать туда и приведу его быстрее.

— Не собираюсь я покупать лошадь, — сощурился Джуд. — Средств нету.

— Отдам за три гинеи. Он стоит дороже. Если поторговаться, то и за шесть можно сбыть. Но готов расстаться с ним за три, ежели быстро ударим по рукам.

Мат заржал и топнул копытом. Выглядел он таким же немощным, как и его хозяин.

— Не-а, — протянул Джуд. — Я пришел сюда продать лошадь, а не покупать.

— Слышь, — сказал Барагванат. — Давай так. Я плачу тебе гинею за твою лошадь, а таких денег тебе точно не видать в другом месте, и ты даешь мне две с половиной за мою. Вот, гляди. Я заплачу прямо сейчас, деньги на стол, и возьму твою лошадь. Так? Поскачу в Гунбелл, заберу Солтэша, я зову его Сол, и приведу сюда, чтоб ты посмотрел. Сам увидишь, что это самый распрекрасный конь, которого можно купить за такие деньги, а ежели он придется тебе не по нраву, то и сделке конец.

Джуд размышлял, уже почти кивнув, но все же пытался обдумать предложение.

— В общем, мастер Пэйнтер, Математика я всё равно куплю. Но ежели не возьмешь Солтэша, дам за него только пятнадцать шиллингов.

Голова у Джуда соображала туго, мысли лениво сменяли друг друга, не давая ему разобраться до конца. Джуд чуял подвох, вот только никак не мог понять, в чём он заключается. Ему думалось, что он ничего не теряет. Он продаст лошадь за гинею, если сваляет дурака и купит лошадь Барагваната. Но пятнадцать шиллингов у него в кармане в любом случае — больше, чем он рассчитывал выручить за эту старую костлявую клячу. Что он теряет-то? По правде сказать, чудна́я какая-то сделка получается, но ведь он ничего не теряет!

Пребывая в лёгком опьянении, Джуд согласился на гинею, потёр её, попробовал на два оставшихся задних зуба и, убедившись, что она настоящая, положил в передний карман. Монета звякнула с успокаивающим душу звоном, стукнувшись о две другие. Джуд проводил взглядом Барагваната, который подошёл к Мату, похлопал его по морде и отвязал от коновязи. Мат закатил глаза при взгляде на чужака, но сопротивляться не стал — стар он уже был для этого, да и вообще изрядно устал от своей жизни.

— Дорога дотудова и обратно займет где-то с час, — сказал Уилл. — Туда и обратно. Через час я тебя найду, мастер Пэйнтер. А мой товарищ Джо Хиггинс присмотрит за тобой, чтоб не дал деру.

Как и Мат, Джуд настороженно скосил глаза на тощего коротышку, стоящего рядом. Джуд надеялся, что приятели уйдут вдвоем, и тогда он преспокойно пойдет домой со своей гинеей. Так не придется отказываться от их лошаденки и возвращать пять шиллингов.

Но Джо остался, так что план не удался, ну и плевать. Джуд снова заказал рома, и тогда ему еще больше стало плевать. А кроме того, почему бы не взглянуть на лошадь Барагваната? Конечно, Джуд и в мыслях не держал заплатить за какую-то клячу две с половиной гинеи но, если животина придется ему по душе, можно отдать полторы, только чтобы насолить Пруди. Она-то ожидает, что Джуд вернется с непроданным Матом или приплетется домой по грязи и дождю с шестью или семью шиллингами, а то и меньше, потому как пару шиллингов пропьет. Ему льстила мысль явиться домой на отличном коне, который обошелся всего в полгинеи вдобавок к вырученному, и теперь можно будет каждый день ездить к Салли. Мастер Пэйнтер, так его будут называть, станет ездить в пивную на благородном коне. Теперь-то уж над ним не будут насмехаться или игнорировать.

Теперь орава ребятишек танцевала вокруг шарманщика, который снова начал играть. На некоторых детях были бумажные шляпы, а некоторые вплели в лохмотья ленты. Детвора смеялась, пела и танцевала. Смеялась и пела. Джуд гадал, сколько из них преставится за зиму.

Прошел почти час. Многочисленные башмаки и копыта животных взбили мокрую траву в вязкую грязь, у Джуда закоченели ноги, и он переместился вглубь палатки, ближе к сиянию угольной печки. Подошла за подаянием нищенка с младенцем, чей живот раздулся от голода. Джуд дал ей корку от пирога и произнес назидательную речь о беззаконии, расточительстве и транжирстве. За этот час Джо Хиггинс принес Джуду еще две рюмки рома, и когда народу в палатке прибавилось, несколько мужчин и женщин затянули песню. У Сент-Агнесс на прошлой неделе случилось кораблекрушение, и кое-кто набил карманы. К вящему раздражению Джуда, ему об этом не сказали, пока всю лучшую поживу не растащили.

Короткий день сжимался как кулак. В сумерках морось прекратилась, но на небе угрожающе висели тучи, в готовности оросить землю.

— Мастер Пэйнтер.

Это был Уилл Барагванат, расплывшийся в улыбке.

Джуд посмотрел на него с достоинством, но не заговорил.

— Мастер Пэйнтер, я привел Солтэша, чтоб ты поглядел.

Джуд осушил кружку и задумался о жизни. Спешить некуда. Ему хотелось встать и объявить всем собравшимся в палатке, что пришло время для раскаяния, время отринуть грешный путь и повернуться лицом к Господу, прежде чем будет слишком поздно, прежде чем они сгорят в геенне огненной, в аду и вечном проклятии. На эту тему у него имелось много заготовленных вариаций, и сейчас Джуду не терпелось их выложить.

— Мастер Пэйнтер.

— Оставь меня в покое, — отмахнулся Джуд от попытки помочь ему подняться.

Но всё равно встал и зашагал к выходу, хотя палатка почему-то резко накренилась. В двери Джуд обернулся, чтобы зычным голосом обматерить собутыльников, но обнаружил прямо перед собой смазливую рожу Джо Хиггинса, держащего под уздцы ухоженную и симпатичную пегую лошадь.

— Это Солтэш, — сказал Барагванат. — Ему всего-то пять годков, он прослужит тебе еще целую прорву лет. И такой благонравный, ни одной дурной мысли в голове.

Славная лошадь. Аккуратная грива, здоровые лоснящиеся бока, короткий хвост с бантом. Конь не юный, это видно, но куда моложе Мата и совсем не такой унылый. Несколько лет точно будет хорош. Но...

— Я отсутствовал дольше, чем рассчитывал, — сказал Уилл. — Оказывается, Гунбелл дальше, чем я думал. Но ты только глянь на него. Никогда не работал на шахте. Принадлежал одной вдове, тетушке Мэри Сандерс, которая отошла в мир иной. Так что, сам видишь, мастер Пэйнтер, он точно стоит три гинеи. Что скажешь?

Джуд посмотрел на лошадь, потом на Барагваната, а затем на нищенку с младенцем, до сих пор топчущуюся поблизости в надежде получить еще какие-нибудь крохи. Он сплюнул на раскисшую землю.

— Три гинеи? Да брось. Видал я таких лошадей, вроде на вид хороши, а дунет ветер — и с ног сшибет. Как по мне, ничего хорошего. Забери его.

Несмотря на резкие слова, лошадь Джуду приглянулась — ее блестящая шкура и стать. Все будут таращиться, если он приедет на такой домой. Но три гинеи! Да ни в жисть!

Новые приятели купили ему еще одну кружку, и все трое снова расселись у входа. Одноглазый и однорукий Марк Джаго давно куда-то делся, и хотя с несколькими из присутствующих Джуд был шапочно знаком, доверительно посоветоваться было не с кем. Да и всё равно, он-то разбирается в лошадях получше большинства.

А домой добираться три мили или около того, вверх и вниз, вверх и вниз. После того как его чуть не убили, Джуд не любил долго брести в темноте.

Утки уже собрались спать, вода в пруду стала неподвижной и блестела в последних лучах солнца словно щит. Два лоточника зажгли фонари в надежде привлечь публику. В затуманенную голову Джуда вкралась мысль, что все-таки жаль продавать Мата.

После очередной пинты он снова начал размышлять о духовном, и когда, облегчившись, вернулся, немного нетвердо стоя на ногах, потому что земля постоянно норовила превратиться в крутой склон, то принялся рассказывать Барагванату и Хиггинсу, как Господь однажды ехал верхом на осле, а народ обмахивал его фиговыми листьями в приветствии.

— Я не стал предлагать его никому, кроме тебя, мастер Пэйнтер, — сказал Барагванат. — Но раз уж я купил твоего коня, то отдам всего... всего за две с половиной гинеи. Два фунта, двенадцать шиллингов и шесть пенсов. А? Что скажешь?

— Там была гора Миллионская [1], — сказал Джуд, — и повсюду росли фиговые деревья. Вот. И тут появился Господь верхом на осле... — Он моргнул, снял шляпу и почесал голову. А потом обнажил два передних зуба в хитрой ухмылке. — Полторы гинеи. Столько он стоит. Возьму его за полторы гинеи. Ясно? Ни больше, ни меньше. И лучше мне отправляться сейчас, пока Пруди не подумала, будто что-то стряслось, как бывалочи.

— Нет, — ответил Барагванат. — Он обошелся мне в две гинеи, когда я купил его у сына тетушки Мэри Сандерс. Я потеряю деньги, так не годится. Две с половиной гинеи — моя последняя цена.

Они до одури торговались, пока не стемнело. Снова заморосил дождь. И наконец, сошлись на двух гинеях. Сели за стол, и Уилл купил еще по стакану рома всем троим. Выпив ром, Джуд нетвердой рукой залез в карман штанов и аккуратно, чтобы монеты не звякнули, выдав присутствие других, вытащил две золотые гинеи и неохотно вложил их в грязную лапу Уилла.

Выпили по рюмашке, чтобы обмыть сделку, и Солтэша передали новому владельцу. Теперь Джуд уже точно не мог идти, его взгромоздили коню на спину, он вцепился в гриву и пнул каблуками коню по бокам. Дернув поводья, указал путь, и лошадь поплелась в сторону Грамблера.

С каждой минутой становилось всё темнее, и Джуд мог определить дорогу лишь по колеям, по которым приехал. При мысли об удачной сделке его на миг охватила эйфория, но потом все потонуло в хмурых мыслях и предчувствии вселенской катастрофы. Он обругал сгрудившихся на дороге коз, и они прыснули врассыпную от его зычного голоса. Несколько редких прохожих поздоровались с ним, и он ответил парой слов, наполненных жалостью, ибо все они обречены гореть в аду.

Дважды он чуть не свалился и пожалел об отсутствии у коня длинной спутанной гривы, как у Мата, было бы за что ухватиться. Но вскоре взошла луна, и на фоне посветлевшего неба показались разрушенные дымоходы Грамблера. Джуд развернул коня к дому, смутно понимая, что Пруди уже наверняка спит. Лучше поставить коня в пристройку, и пусть останется там на ночь, а с утреца Джуд похвастается удачной покупкой перед старой кошелкой.

Джуд плюхнулся с лошади в живую изгородь, перекатился и кое-как вскарабкался на ноги. Земля под ногами ходила ходуном, как будто он в море. Он взял нового коня под уздцы и, покачиваясь, завел в пристройку. Солтэш как будто сразу во всем разобрался, а может, просто почуял, что к чему, и отошел в заднюю часть навеса, где до него не добирались ветер и дождь. Джуд решил, что накормит его утром, и открыл скрипучую дверь коттеджа. По дому раскатывался громогласный храп Пруди. Джуд снял шляпу и башмаки и рухнул подле нее.

Утром он проснулся поздно и сел на кровати. Голова раскалывалась. Привычное состояние — вообще-то, редкие пробуждения без головной боли случались лишь тогда, когда Джуд был на мели, но сегодня боль оказалась сильнее обычного. Пруди уже встала, снаружи слышалась ее возня.

Теперь ее могучая тень загородила дверь.

— Чего это ты опять учудил, а?

Джуд зажмурился от рези в глазах из-за яркого утреннего света, а потом вспомнил.

— Ха! — сказал он. — Вот уж сюрприз, да?

— Сюрприз? Не знаю, что и думать, старый глист. Что ты сотворил с Матом?

Джуд медленно спустил ноги с кровати и нашарил башмаки. Лысая голова блестела на солнце, несколько седых волосков колыхались в сквозняке, идущем от двери.

— Вырядил его как цыганского пони, расчесал хвост, подрезал гриву, почистил и ленты вплел. И с чего вдруг ты удумал покрасить его в черный и белый? Хочешь стать Майской королевой?

Джуд встал и потер щетину на подбородке. Затем прошел мимо жены и, спотыкаясь, поковылял к пристройке. И замер, выпучив глаза.

Сзади подошла Пруди.

— Говорила же, ни в жисть ты его не продашь. Но нет худа без добра. В четверг все-таки поеду на нем к Тине.

«Демельза» - Часть 1, глава 6

издание 1946 года

(в современных изданиях глава полностью пропущена, она следует за главой о вторых крестинах).

В Грамблере актёры сыграли для зрителей «Месть шахтёра» — пьесу, специально написанную корнуольцем Ричардом Картью. За последнее время многие полегли с летней лихорадкой; но когда сам Аарон Отвэй и актёр-комик Таппер утром и днём прошествовали по деревне Сол и Грамблер с барабанами и трубой, вещая о представлении, они привлекли на представление кучу народу. Кое-кто из зрителей уже видел их игру в библиотеке в Нампаре, однако пришли посмотреть на новую пьесу. Среди них присутствовал Марк Дэниэл, который всю пьесу просидел неподвижно, и его худощавое лицо землистого цвета ничего не выражало, так что нельзя было понять, о чём Марк думает и что чувствует.

Заки Мартин тоже пришёл, хотя его жена не одобряла театральные пьесы и зрителей. Заки всегда читал колонку о театре в газете, которую давал ему Росс. Заки взял с собой Джинни. Его дочь всё ещё переживала из-за Джима, поэтому Заки решил, что театральное представление отвлечёт их обоих от забот.

Сам он ни на что не жаловался, ведь здоровье пока его не подводило, зарабатывал он достаточно, чтобы прокормить свою большую семью. Однако Заки знал, что сегодня вечером состоится ежеквартальное собрание акционеров шахты Грамблер, и примерно понимал, о чём там пойдёт речь.

Актёры Аарона Отвэя уж постарались, чтобы Заки позабыл о своих тревогах. Декорации пьесы оказались такими же, как во время представления в Нампаре, костюмы пообтрепались, так что актёрам во многом пришлось полагаться на богатое воображение зрителей и их доброжелательность. Но если потрудиться, то пылкость и находчивость искупят остальные недостатки, так что «Месть шахтёра» прошла с успехом.

Зрители-шахтёры вели себя гораздо спокойнее жителей обычной деревни или маленького городка, охотнее аплодировали хорошей игре и терпимее относились к плохой. Под конец представления они поднялись, спели всё ещё весьма популярный гимн «Боже, храни короля», и в ранних сумерках понемногу начали расходиться парами или маленькими группами, направляясь в ближайший домик с красными ставнями — выпить и поделиться впечатлениями об увиденном. Образцовая публика, как сказал Отвэй.

Карен, уставшая после напряжённого вечера, решительно оспаривала его мнение. По её словам, публика состояла исключительно из придурков и недоумков — смеялись не в тех местах и не встретили аплодисментами её монолог в конце третьего акта. Она заявила, что устала от всего, связанного со сценой, от бродячей жизни, отсутствия приличной публики, от напрасной траты ораторского таланта перед глупой деревенщиной, от того, что иногда бывает нечего есть. И она с такой же охотой связалась бы с передвижной ярмаркой или зверинцем, как плясала бы под дудку тех, кто приходит на их представления.

— Тише, тише, цыплёночек, — произнёс Отвэй, набив полный рот пирога с крольчатиной. — Этакое ворчание тебя не красит. У нас нынче удачное время, а ты кривишь ротик, словно полумесяц перед дождём. Скверно быть недовольной успехом. Ты же знаешь, за одну ночь не стать миссис Сиддонс.

— Да ни за ночь, и никогда, если я останусь в этих диких местах, среди олова и грубиянов. Кто меня здесь увидит, кто здесь знает, что такое актёрское мастерство?

— Я, например, — усмехнулся Таппер, — и тебе ещё есть чему поучиться, даже у таких старых развалин, как мы.

Карен поднялась, не обращая внимания на эти слова. Она зевнула с наигранной грацией, зная, что кучка местных, ещё толпящихся в дальнем конце навеса, наблюдает за ужинающими актёрами, как за ярмарочными медведями.

— Жарко здесь. Я такую затхлость терпеть не могу. Портит весь аппетит.

— Ну конечно, — ехидно продолжил Таппер, — нашу маленькую акстриску можно не учить прочим видам искусства. Например, с самым честным видом красть деньги. Или жульничать с двойкой, когда у тебя есть девятка. Или заставлять других делать то, что ты хочешь. В общем, всем женским штучкам. Тут с тобой никто и не сравнится. Только, может, ты в очередной раз споткнёшься...

— Заткнись! — Карен рванулась к нему и едва не схватила нож со стола, но Отвэй поймал её за руку и встал между ними. — И ты тоже на его стороне! — прошипела она. — Отвяжись, старая ты свинья.

Она развернулась и выскочила из сарая, а вслед ей несся хохот Таппера.

На улице почти стемнело, спускалась ночь, но не такая чудесная, как предыдущая. Слабый ветер метался между навесами, горами щебня и каменным сараем для насоса. В паре сотен ярдов лязгали, стучали и стрекотали два самых крупных насоса — их удары, заставлявшие пламя свечей дрожать, ощущались на протяжении всего представления. А за ними теперь можно слышался более далекий стук и скрежет, в долине Сола. Тут и там горели огни над шахтами, но все вокруг казалось Карен враждебным, а больше всего раздражал ветер. Дрожа, она подтянула повыше ворот тонкого платья на шее. За спиной метнулась тень.

Она отскочила, как испуганный жеребёнок, готовый броситься прочь. Но помедлила — что-то напомнило прошлую ночь.

— Это ты?

— Я был там, — отозвался Марк. — Ты меня видела?

— Да, — соврала она. — Я высматривала тебя.

— Я у двери был. Кажись, видел, как ты на меня глядела.

— Да... у двери.

Они замолчали. Говорить друг другу им было больше нечего.

Он не привлекал Карен — слишком уж грубый, но высоким ростом и широкими плечами выделялся из толпы. Это взывало к её инстинктам. Нет, она не была порочной, лишь расстроена и устала.

— Я заметила твой красный шейный платок, — сказала она.

Он потрогал шейный платок пальцем.

— Я его в схватке выиграл.

— Симпатичный, — сказала она, желая польстить.

— Тебе нравится?

Не отвечая, Карен смотрела, как он стаскивает платок с шеи и протягивает ей. Она взяла платок, их руки соприкоснулись, и она поняла, как этот тип расчувствовался. И это из-за неё. Недовольство Карен начало улетучиваться. Если она способна растрогать этого типа, почему бы когда-нибудь ей не справиться со всем Лондоном?

Она властным жестом вернула платок и приказала:

— Надень его на меня.

— На тебя?

Карен кивнула, и он неловко и неуклюже обернул платок вокруг её шеи. Как большой дрессированный зверь, исполняющий трудный и сложный трюк. При этой мысли она подавила смешок. Она чувствовала его дыхание на своих волосах, ощущала грубый землистый запах одежды. Запах этого зверя был тёплым и не противным.

И вместе с запахом к ней неслись волны напряжённого возбуждения, пытались её заразить. Ну уж нет!

Он вдруг резко опустил руки, словно обжёгся. Отступил на полшага назад.

— Вот...

Она тронула платок.

— Завтра мы поедем в Сент-Агнесс. А потом в Иллаган, если там не разыгралась лихорадка.

— Я там буду.

— После мы опять вернёмся в Редрат.

— Где же ты живёшь? — спросил он. — Ты должна же где-нибудь жить?

— Вовсе нет. А фургон чем плох?

— Разве ты не скучаешь по дому?

— Никогда у меня его не было. Ничего похожего.

На мгновение он прислушался к звукам шахты.

— Это там ты работаешь? — спросила она.

— Да. На шестьдесят саженей ниже поверхности.

— А что делаешь? Добываешь олово?

— Медь. На медной шахте. Я всегда работал вольным рудокопом. Эту куда лучше, чем на жаловании, если знаешь своё дело. Я ни в чём не нуждаюсь.

В её взгляде блеснул интерес. Карен не понимала шахтёрский жаргон, но смысл последней фразы точно уловила. Они вдвоем медленно удалялись от навеса, где остальные актёры трапезничали вдали от лязга подъёмника. Ей и в голову не приходило, что оставаться наедине с этим неотёсанным мужланом рискованно. Она не знала, что собой представляет этот человек, и самоуверенно считала, что вполне может себя защитить.

— Я была сегодня хорошенькой? — спросила она.

— Ты красавица, — низким резким голосом сказал он.

— Почему я тебе нравлюсь? Что во мне красивого? Ну, скажи.

— Всё красивое... Ничего, чтоб нет... — Он пытался справиться со своей речью. — Только глянуть в твоё лицо...

Карен заинтересованно слушала.

— Как тебя зовут?

— Дэниэл... Марк Дэниэл.

— Дэниэл Марк Дэниэл?

Она захихикала.

Марк попробовал объясниться, но ей хотелось его поддразнить.

— А ты любишь театр, Дэниэл Марк Дэниэл?

— Никогда ни в одном раньше не был. Тут и нету театра...

— А, — сказала она, — значит, дело во мне.

Марк угрюмо кивнул. Её привычка видеть самую суть находила в его сердце отклик.

— Ты капитан той шахты? — спросила Карен.

— Я не мастер поговорить, — сказал он. — Не моё это, играть со словами. Я увидал тебя вчера вечером и уж больше и думать ни о чём не мог.

— Ну, а мне что с того?

Он стоял и смотрел на Карен в темноте.

— Не умею я больше сказать.

Она рассмеялась.

— Есть идея — давай вернёмся. У меня там остался пирог, если этот ворюга Таппер его не сожрал.

— Нет, погодь. — Марк порылся в кожаном поясе вокруг талии. — Тута я принёс тебе кой-чего.

Карен с любопытством смотрела, как он вытаскивает маленький хлопковый мешочек, перевязанный куском верёвки. Свёрток был не больше младенческого кулачка, но он звякнул в её руке.

Развязав мешочек, она увидела внутри серебряные монеты.

— Ты где это взял? — изумилась она.

— Это моё. Я дарю их тебе.

Карен уставилась на него — наконец посерьёзневшая, наконец впечатлённая, но не в силах его понять.

— Почему?

— Я никогда не думал о женитьбе. А теперь вот подумываю.

Марк ждал, что она рассмеётся, однако этого не случилось. Ещё три минуты назад она бы хохотала, если бы сейчас не ощущала в ладони приятную тяжесть мешочка с серебром. Карен не знала, что Марк всю жизнь прожил в отцовском доме и оплачивал только собственные нужды, что с четырнадцати лет мастерски работал и ему везло на своей делянке, иногда он зарабатывал в месяц аж пятьдесят-шестьдесят шиллингов. Не знала она, что Марк не пропустил ни одного рабочего дня по болезни или из-за несчастного случая, не потратил ни одного лишнего пенни и часто выигрывал денежные призы в рукопашных боях. Карен лишь знала, что этот мужчина вот так просто подарил ей мешочек, в котором лежало в пять раз больше, чем она может заработать за одну удачную неделю.

Всё это её не убедило; тем не менее Карен теперь смотрела на него другими глазами. Впервые мужчина просил её руки и не шутил при этом — она это ясно поняла. Всё это развеселило бы Карен, если бы не мешочек в ладони.

— Вот уж не знала, что шахтёры живут припеваючи, — сказала она.

— Хочешь жить в своём доме? — спросил Марк. — Я сам его для тебя построю.

— А где ты возьмёшь денег, если отдал мне всё серебро?

— У меня дома ещё есть. Я не транжира. — На секунду он коснулся ручищей её запястья. — Слушай...

Карен тут же отпрянула, избегая его прикосновения.

— Эй, не так резво! Ты что себе позволяешь! Я о таком и не помышляла! Бросить сцену? Ещё чего! На, забери свои деньги!

Он даже не заметил, что Карен не протягивает руку с мешочком.

— Утро вечера мудренее, — хмуро уговаривал он. — Возьми себе серебро, не потеряй его. Ты заслуживаешь большего. Завтра вечером я буду в Сент-Агнесс, жду тебя там.

— Не знаю, стану ли я тебя высматривать, — заносчиво отозвалась она.

— Встретимся после спектакля. Расскажешь, чего накупила на серебро.

Карен неуверенно хихикнула, словно услышала мрачную шутку, красивые зубы сверкнули улыбкой. Она вскинула голову и повернула обратно к навесу, где ужинали актёры. У дверей Карен обернулась, чтобы проверить, идёт ли он за ней. Однако Марк ушёл. Карен спрятала мешочек в юбках и ворвалась внутрь, готовая даже простить Таппера за утерянные пенсы.

***

Элизабет спустилась по лестнице. Она знала, что встреча закончилась уже больше четверти часа назад, и ее четкий слух уловил, как один за другим уходят акционеры. Но Джеффри Чарльз проснулся и требовал внимания, и Элизабет сидела у его постели, в тревоге глядя на пылающий лоб и стиснутые кулачки, пока он вновь не заснул.

Подходя к повороту лестницы, она взглянула на себя в высоком зеркале и провела тонкими дрожащими пальцами по юбке, расправляя платье на последних восьми ступенях. Она вспомнила, как несколько лет назад делала то же самое в тот вечер, когда ужинала здесь во время объявления помолвки с Фрэнсисом, и тут вдруг появился Росс, запыленный с дороги, нежданно-негаданно приехал из Америки, из Винчестера, из Труро, чтобы напомнить о ее ребяческом обещании — как будто восстал из мертвых.

Она вот так же расправляла юбку полтора месяца спустя, в день свадьбы, когда здесь собралась половина округи, и во время свадебного завтрака затеяли петушиный бой, а старый Чарльз рыгал и кипятился, и выиграл сотню гиней у отца Джорджа Уорлеггана. А на крестинах Джеффри Чарльза она этого не делала, тогда слег старик Чарльз, а она была слишком слаба, чтобы ходить, и Фрэнсис отнес ее и уложил на кушетку в зале, перед камином, и все друзья и родственники собрались вокруг, чтобы выразить свое почтение и полюбоваться Джеффри Чарльзом.

Тот день был венцом их счастья. Именно с того дня, с того вечера, радость постепенно ускользала и истончалась, даже когда ее пытались удержать. Похожего на гору старика Чарльза отнесли в постель, и суеверные гости решили, что это дурное предзнаменование. Элизабет из-за чего-то повздорила с Фрэнсисом, и как бы они ни притворялись, но так до конца и не примирились, потому что корень пустяковых разногласий лежал глубоко и недвижимо в самих их характерах.

В те ранние годы она была молода и трепетна, легко отдавалась счастью, легко впадала в печаль. Её чувства обитали так близко к поверхности, что в повседневной жизни зависели от малейшего изменения обстоятельств. Она не забыла боль в сердце, которую испытала тем ранним весенним утром, когда появился Росс и неожиданно обвинил её в неверности и вероломстве. Тогда оба они были молоды, серьёзны и очень наивны.

Теперь она повзрослела, теперь она хозяйка этого дома и поместья, супруга сквайра, привычная к своему положению и обязанностям. Привыкла контролировать чувства и прятать под маской разочарование. О, как она изменилась! Не внешне — внешне трудно было что-либо заметить — в конце концов, ей всего лишь двадцать четыре, совсем не много, да и ребёнок всего один. Но внутренние изменения были обширны.

Она спустилась в просторный зал, сейчас освещённый единственным канделябром, прошла по коврам и полированному дубовому полу и вступила в большую гостиную.

Сюда перенесли остальные свечи. У незакрытого шторами окна стоял Фрэнсис, глядя на собственную тень, отброшенную светом на кусты. Верити не было, и Элизабет это обрадовало.

В руке муж держал длинную трубку, которая уже погасла. От запаха табака Элизабет поморщилась. Фрэнсис выглядел опрятно, как и всегда, его светлые волосы сияли над высоким воротом широкополого сюртука из красного бархата. За эти несколько лет он изрядно поправился и оттого казался старше своих лет.

Он не обернулся на стук двери. Элизабет подошла и встала рядом с ним у окна. В неровные стёкла бились три больших мотылька. Теперь она ощутила слабый дух бергамота — напоминание о миссис Тренвит — и мысли быстро вернулись к другим заботам.

— У Джеффри Чарльза жар, — сказала она. — Молюсь и надеюсь, что он не подхватил заразу.

По чуть напрягшимся плечам мужа она поняла, что сказала что-то не то.

— Ты молишься и надеешься добрых четыре дня, а он ничего пока не подхватил. Ты же знаешь, ему вечно то лучше, то хуже.

— Да, но сегодня его стошнило после ужина. Верити не было, и мне пришлось помогать миссис Табб с его одеждой.

— И где бы он подхватил болезнь? Ты не выпускаешь его уже целый месяц.

— Брат Мэри Бартл заразился, а Мэри Бартл в воскресенье ходила домой. Если бы я только знала, ни за что не пустила бы ее обратно!

— Дорогая, мы не можем запретить всем слугам передвигаться, — раздражённо ответил Фрэнсис. — Поскольку мы живём не на необитаемом острове, то придется...

Вошла Верити.

— Хорошие новости, Фрэнсис? — спросила она. — Меня порадовало то, что говорил мистер Тренкром, садясь на лошадь...

Элизабет незаметно прикусила губу.

— Мы будем продолжать работу еще по меньшей мере три месяца, — сказал Фрэнсис. — Нужно добраться до уровня в восемьдесят саженей, но пока что результаты разочаровывают.

Бледное лицо Верити зарделось.

— И слава Богу! Это значит, мы продержимся и после Рождества, а к тому времени ситуация сама по себе улучшится. Не могу даже думать о нескольких сотнях обездоленных.

— Не говоря уже о нас, — бросил Фрэнсис.

— Какая удача для тебя, Фрэнсис! — сказала Верити. — Как ты сумел их убедить?

— Уорлегганы больше не дают ссуд, но согласились на приостановку платежей по процентам. Что касается остального, то мистер Тренкром, как я полагаю, самый богатый из нас благодаря занятию контрабандой, так вот, мистер Тренкром, мистер Саджен и миссис Тренвит разделят остальной риск.

— Великолепно. Разве не так, Элизабет?

— Разумеется. — Элизабет испытывала облегчение, но в ее голосе радость не прозвучала.

Такая невинная радость Верити предвосхитила реакцию Элизабет, и теперь ее восторги будут звучать подозрительно. Она упустила возможность произнести правильные слова в нужное время.

Фрэнсис снова раскурил трубку.

— Джеффри Чарльза стошнило после ужина, и Элизабет опасается, что у него оспа, четырехдневная малярия или летняя лихорадка.

Верити переводила взгляд с одного на другого, сообразив, что между ними что-то произошло.

— Вам нужно было позвать меня. Он потеет? Я дала тетушке Агате порошок доктора Джеймса, она пропотеет, и вскоре простуду как рукой снимет. Возможно, Джеффри Чарльз заразился от нее.

— У него жар, но небольшой, — сказала Элизабет. — Я решила последовать совету доктора Чоука — разжечь камин и завернуть ребенка в одеяло.

— Он не спит?

— Спал, когда я спустилась.

— Тогда не лучше ли оставить его в покое? Вполне может быть, что утром он проснется здоровым.

— Я подумала, что стоит разжечь там камин.

Верити откинула назад волосы.

— Да. Пожалуй, ты права, Элизабет. Пойду скажу миссис Табб.

Она вышла, обрадовавшись появившемуся предлогу.

На минуту в гостиной установилась тишина, а потом Элизабет взяла колпачок и начала тушить свечи.

Фрэнсис собрал кое-какие бумаги и уселся в кресло.

— Ваша встреча была долгой, — сказала Элизабет. — Наверное, многие голосовали за закрытие шахты?

— Только мелкие акционеры, жужжащие назойливые мошки, боящиеся потерять двадцать гиней. Не знал, что у тетушки Тременхир столько отпрысков. Плодятся как кролики, а болтают как обезьяны.

— Нам следовало бы разместить их здесь на ночь, — сказала Элизабет. — Они будут дурно о нас думать, раз мы не уделили им должного внимания.

— Все равно будут, если завтра я стану банкротом. Все до одного позеры и болтуны. А мистер Фартинг, тот проныра с налитыми кровью глазами, муж кузины Эллен, не только не имеет отношения к Полдаркам, но и в Тренвите-то ни разу не был, а всё туда же — имел наглость прочитать мне лекцию о вреде карточной игры. Как будто это поднимет цены на медь!

Элизабет молчала. Фрэнсис бросил на нее взгляд.

— Ты-то уж наверняка согласна с мистером Фартингом.

Элизабет грациозно склонила голову к чадящей свече, и на штукатурке потолка расплылась тучей огромная тень. В последнее время Фрэнсису нравилось вот так ее поддевать, словно он предпочитал открытую ссору невысказанному неодобрению. Элизабет могла бы счесть это хорошим знаком, показывающим, что Фрэнсису по-прежнему небезразлично ее мнение, но она была склонна принимать самые приятные события как должное, а самые неприятные со скрытым ожесточением, странным образом сочетавшимся с ее хрупкостью.

— Нет, — сказала она. — Но ведь игра в карты — для хороших времен, а не для плохих.

Отчужденность жены, которую, отчасти, он сам и создал, всегда раздражала Фрэнсиса. Он не мог достучаться до Элизабет в ее хрустальной башне демонстративной и незапятнанной утонченности.

— Игра хороша для всех времен, любовь моя. Она хороша вместе с едой, выпивкой, охотой и любовью и составляет одно из пяти главных удовольствий в жизни. — Он потянулся к графину с портвейном, мерцающему алым. — Как недавно снова понял кузен Росс благодаря визитам к Уорлегганам. Нужно спросить у Джорджа, сколько Росс выиграл в последний раз. Я был погружен в собственные заботы и не заметил, но с тех пор он сорит деньгами.

— В каком смысле? — спросила Элизабет.

Фрэнсис поднял бровь. Как всегда, упоминание Росса вызвало у нее интерес.

— Ну, эти крестины, да еще в два приема, сама понимаешь. А третьего дня он вытурил со своей драгоценной шахты Тома Чоука, заплатив за его долю чудовищную сумму. Вот бы за мою долю в Грамблере предложили хоть вполовину меньше в расчете за акцию.

— Возможно, это только слухи. Кто тебе сказал?

— Нотариус Пирс. А Том Чоук сегодня подтвердил, когда я с ним столкнулся. Вот почему он не пришел на крестины. Том отказался работать доктором на шахте, и ему пытаются найти замену.

— Что ж, Росс неплохо зарабатывает на Уил-Лежер.

— Прибыль там весьма скромная, ничего выдающегося. Будь я на его месте и получив хоть какие-то деньги, в кои-то веки, прежде всего нанял бы новых слух вместо этих Пэйнтеров, которые шастают по дому, словно получили его в подарок или купили. В конце концов, должен же он как-то поддерживать достойный своего статуса образ жизни.

— Возможно, его жена не одобрит новых слуг из боязни, что ее с ними спутают, — сказала Элизабет.

— Она быстро учится, — раздраженно буркнул Фрэнсис. — Признаюсь, на Рождество я нашел ее довольно занимательной. Что же касается вторника, то не следует винить человека за дрянную родню.

— Именно так и будут говорить о нас, если Демельза попытается изображать великосветскую даму, прежде чем хоть как-то научится вести себя как дама.

Фрэнсис пыхнул трубкой. В таком ключе он об этом еще не думал. И тут он рассмеялся.

— Дорогая, когда я размышляю о людях, которых мы принимаем, то опасаюсь не за Демельзу.

Элизабет окаменела.

— О ком ты?

— Что ж, ведь Полли Чоук — всего-навсего дочь пивовара. А Джордж Уорлегган — внук кузнеца. А Оджерс — жалкий полуголодный лакей с похожим на хомут воротником и париком из лошадиного волоса. Да черт побери, как истинный корнуолец, я мог бы легко спутаться с дочерью рудокопа!

Элизабет спустили с небес на землю, и она сказала, внезапно побелев:

— Удивительно, как это ты не женился на дочери рудокопа.

Нападение застало Фрэнсиса врасплох.

Он вытащил изо рта трубку и несколько секунд ее рассматривал.

— Я не ставлю под вопрос искренность этих слов, но сомневаюсь в их мудрости.

— Да как ты смеешь! — Элизабет повернулась к нему, дрожа от гнева. — Хочешь сказать, что только я несу обязательства в браке?

— Нет, но было бы неразумно предполагать, что их несу только я.

— Ты не можешь отрицать, что я сделала всё, лишь бы тебе помочь! Никто не сделал бы больше! Я только и думала, что о тебе и твоем отце, твоем доме и ребенке. Вечер за вечером сидела в этой гостиной в одиночестве, неделю за неделей, пока ты проигрывал в карты свое наследство и наследство своего сына! Я всячески старалась снизить расходы в тяжелые времена, пока ты швырял деньги на карточный стол и напивался до бесчувствия. И ни разу не дождалась от тебя благодарности или похвалы. Ты приберегаешь благодарности для... для какой-то шлюхи, а похвалы для попрошайки, на которой женился Росс!

Она стремглав выбежала из комнаты, вся в слезах и оставив дверь открытой. Фрэнсис услышал ее быстрые шаги по лестнице.

Прежде Элизабет так с ним не говорила. Если он ждал резкой отповеди, то должен был почувствовать удовлетворение. Однако брешь между ними стала только шире и зияла разверстой, ничем не скрытой пропастью.

Он тихо сидел и курил трубку, с задумчивым выражением привлекательного лица. Все слова Элизабет были правдой, признал он. Она следила за домом и украшала его своим присутствием. Вышколила прислугу, за манерами которой старик Чарльз совсем не следил. Фрэнсис знал, что Джордж Уорлегган и многие другие ему завидуют. Элизабет родила ему сына и со всей страстью этого сына оберегала — может быть, даже слишком. Подлинно благородная красавица-жена с высочайшими стандартами и верными идеалами, добропорядочная и способна понять. Она даже иногда делила с ним постель. Чтила его и довольно часто слушалась. И все же не любила, никогда не любила.

Фрэнсис потянулся к графину.

Гувернантка

Перевод: Анна Коржавина

— Мисс Пейшенс Тиг? Вам письмо, мэм.

Лакей в расшитой золотом ливрее Уорлегганов подал ей запечатанный конверт. У Джорджа даже слуги и то одеты лучше нее. Она как раз думала, заштопать ли еще раз чулки или все же выкинуть.

— И какие у тебя могут быть дела с самим сэром Джорджем? Который так вознесся, с тех пор как считался твоим женихом? — ехидно заметила сестра, узнав ливрею.

— Нет у меня с ним никаких дел, — буркнула Пейшенс, схватила письмо и убежала в сад.

Когда-то она ждала от Джорджа предложения. Верила, что нравится ему. Ее семья тоже в это верила. Уорлегган на ней женится, потому что он — внук кузнеца, а она — леди. Потому что его семья хоть и богата, но мало уважаема. Как же они все ошиблись...

Она и сама долго думала так же. Пока однажды на каком-то балу не увидела его рядом с Элизабет Полдарк. И поверить не могла, что Джордж Уорлегган, каким она его знала, может так смотреть, так улыбаться или так говорить. Это было вовсе не мимолетное увлечение и не каприз богача.

Пейшенс стояла недалеко и все видела. И слышала каждое слово. Он желает замужнюю женщину. Жену своего друга. Ее и никого другого.

— Джордж никогда на мне не женится. Не приглашай его к нам больше.

Они тогда поссорились. Страшно. Целую неделю с матерью не разговаривали. Но она все угадала верно, и Джордж в конце— концов заполучил вдову Фрэнсиса Полдарка...

Последний раз она видела его восемь лет назад. Они тогда случайно встретились возле его банка в Труро. Она могла бы стать хозяйкой Кардью. Ему ведь нужна новая жена, мать для его детей...

Все получилось хуже некуда. Джордж отвечал сухо, смотрел сквозь нее. Нет, все это безнадежно. Он, может, и вовсе никогда больше не женится. Если только кого похожего на Элизабет не встретит.

В ответ на приглашение заехать в гости Уорлегган глянул на Пейшенс с таким презрением, что ей стало не по себе. Что ему какая-то Пейшенс Тиг, с его— то богатством, с его связями и амбициями?

Все ее жалость, все сочувствие тут же испарились. Безутешный вдовец? Как бы не так. Элизабет умерла, но она-то чем перед ним виновата?

А у нее разве горя нет? Три сестры, бедность и бесчисленные племянницы и племянники. Да оставь Джорджа в обществе шумных и крикливых детей Рут, он бы меньше чем через час счел бы себя любимцем фортуны. И сбежал бы с неприличной для джентльмена скоростью. А вот ей некуда сбегать.

В ту единственную встречу Уорлегган показался ей скорее угрюмым, нежели опечаленным. И очень надменным. Свою утрату он явно предпочитал переносить сам, одиночество его не тяготило. Его никогда не заботило, что о нем подумают люди. Потому, наверное, его так боялись и ненавидели.

Гувернантка? Для его дочери? Да как он смеет! Сжечь его наглое послание, сказать лакею, что ответа не будет, и никогда больше о том не вспоминать. Вот как должна на ее месте поступить леди.

Пейшенс вернулась в дом и поделилась с сестрами содержанием письма.

— Какая наглость!

— Кем он себя возомнил?

— Человеком, который может купить все.

Сегодня Рут опять приведет своих детей, Тренеглосы плодятся как кролики. А кто она сейчас? Нянька? Гувернантка? Нет, хуже. Нянькам и гувернанткам хотя бы платят. А там всего одна девочка. Которая наверняка не доставит особых хлопот.

— Но ты, разумеется, ему откажешь? Поставишь выскочку на место?

Пейшенс ничего не ответила. Какое-то время она молча разглядывала свое старое платье, обшарпанную мебель и надоевшие лица сестер. А потом взялась за перо…

Сэр Джордж был разочарован. От его так называемого сына ничего хорошего ждать не стоило. Он и не ждал. Но возлагал определенные надежды на дочь. И напрасно.

Никакого изящества, никакой хрупкости Элизабет. Нет и в помине ни ее белокурой нежности, ни ее небесных глаз. Волосы и глаза темны, как и у него. Нос у дочери обещал стать немаленьким, а руки были слишком велики для леди. Сними с нее дорогое и модное платье, надень передник и чепец — и нипочем не отличишь от крепкой и здоровой крестьянки.

Его плебейская кровь пересилила голубую кровь Элизабет, что было весьма обидно. Урсула подобно дочке Бассета могла привлечь мужчину только величиной приданого. Две самые богатые девушки графства были вполне заурядны во всем остальном. Однако Франсис Бассет хорошо играла и пела, и она — дочь пэра. А он пока только рыцарь, и Урсула не обладает музыкальными способностями. В отличие от своей матери. Он запретил ей и близко приближаться к арфе Элизабет.

И петь запретил. Не было у нее ни слуха, ни голоса.

От кривых и косых вышивок дочери он морщился. Танцевала дочь не более чем сносно. Неплохо держалась в седле.

Успехи Урсулы были невелики, а манеры ужасны. И приходящие учителя дело не спасали.

Джордж винил в этом свою мать, та до сих пор вела себя не как хозяйка огромного роскошного особняка, а скорее, как опытная служанка, которую повысили до экономки и теперь она всеми силами бережет хозяйское добро.

Его мать, разодетая в лучшее, что можно было купить за деньги, сама заходила на кухню и спрашивала, почем брали мясо. И зелень. И рыбу. И где брали. Всех поставщиков она желала знать лично. А раньше лично к ним ездила и торговалась. Хорошо хоть с возрастом перестала это делать.

Джордж давно махнул на мать рукой. А слуги привыкли. Он хорошо платил. И жалованье никогда не задерживал.

А кто станет болтать — уволит без рекомендаций. Или такое напишет, что больше ни в один дом в графстве их не возьмут. Слуги знали, что он вполне на это способен.

Переделать мать Джордж давно отчаялся. Он уже радовался и тому, что она перестала сама ходить на рынок вместе со слугами. Какой был позор. Отец проявил тогда чудеса терпения и убедил маму больше так не делать. А на упреки Джорджа резко ответил, что мать — превосходная хозяйка и всегда в него верила, как никто другой. И ни одна леди в графстве ей и в подметки не годится. Пусть Джордж сначала найдет такую же преданность и заботу в собственной жене, а потом уже говорит. Никакого желания спорить с отцом у него не было, и больше они на эту тему никогда не говорили.

Мать, уже давно ставшая богатой женщиной, но так к богатству и не привыкшая, все так же торговалась с портнихой. Не ради денег, как в молодости, а исключительно для собственного удовольствия. Дружила с кухаркой. Чуть ли не по-матерински опекала недавно нанятую экономку. Предыдущая, явно знающая об их семье больше, чем ему бы хотелось, к облегчению Джорджа скончалась. И какие манеры будут после этого у его дочери?

Единственную внучку мать обожала и никаких недостатков в Урсуле не видела. Как и в нем. Только от этого никому легче не было.

Элизабет упрекнула бы его, что он пренебрегает дочерью. Если бы была жива.

Может, выписать опытную гувернантку из столицы? Которая подолгу служила в хороших домах? Но при мысли, что гувернантка, выписанная из Лондона, увидит, как его мать сплетничает со слугами, сэра Джорджа бросило в дрожь. Нет уж. Он поближе поищет.

А Пейшенс Тиг болтать не станет. Не осмелится болтать.

От этого письма он получил даже некоторое удовольствие. После внезапной кончины Элизабет у него осталось не так много радостей.

Пока Пейшенс раздумывала, как бы уговорить сестру одолжить ей лошадь, Джордж предусмотрительно прислал за ней карету. Но хотя в его экипаже и было тепло, Пейшенс все равно била дрожь…

Кардью ничуть не изменился. Когда-то она танцевала здесь. Но теперь окружающая роскошь заставила Пейшенс чувствовать себя жалкой нищенкой. А сэр Джордж высоко держал голову и был преисполнен чувства собственного достоинства. Уорлеггана, десятью годами старше Пейшенс, ничуть не пощадило время, как и ее. Вот только она была безнадежной старой девой и вдобавок без собственного состояния, а он — богатым и могущественным мужчиной, которого никто не осмелился бы назвать стариком. На него до сих пор, должно быть, смотрели как на завидного жениха. Бедные дурочки.

Джордж и в молодости не отличался красотой, но обладал определенным обаянием. И мог быть приятным, когда этого хотел.

Владелец Кардью смерил ее взглядом с головы до ног и велел лакею отвести к миссис Уорлегган.

Когда-то, почти двадцать лет назад, Пейшенс Тиг ему даже нравилась. Немного, но нравилась. А теперь она всего-навсего высохшая старая дева. И одета отвратительно. Но зато она по достоинству оценила его великодушное и щедрое предложение, была сдержанна и почтительна. Из нее выйдет вполне приличная гувернантка, которая не станет сплетничать о его семье. За прошедшие годы ее манеры явно улучшились, о своем приглашении ему не пришлось жалеть. В свое время Джорджа изрядно забавляло, что Тиги всерьез ждут от него предложения руки и сердца. Как будто он способен прельститься Пейшенс Тиг. Он всегда метил выше.

Мать Джорджа изменилась мало. Все та же дородная пожилая дама. В черном атласе и кружевах, бриллиантовые серьги и брошь ослепительно сверкали.

— Пейшенс Тиг говорите? Что-то я вас не припомню. Вы здешняя?

— Да, мэм. Я когда-то здесь бывала. Еще до женитьбы сэра Джорджа.

— А, вспомнила. Мой сынок к вам все ездил и ездил, но глаз положил на другую. А как померла она — так и вовсе ни на кого не глядит. Мой муж все ждал да ждал, когда же Джордж снова женится, но так и не дождался.

— Соболезную вашей утрате, мэм.

— Мы хорошо с ним жили, получше многих... Замерзли верно, пока ехали. Вам надо лучше питаться, вы очень худая.

Пейшенс и ответить не успела, как миссис Уорлегган позвонила в колокольчик.

— Несите обед. И вино несите.

Она пыталась одновременно есть и слушать. Миссис Уорлегган с упоением рассказывала ей про свою внучку Урсулу. Не мешает узнать побольше, прежде чем приступать к работе. Джордж написал коротко и сдержанно, мол, он «желает, чтобы дочь приобрела манеры, подобающие леди». Внезапно одна фраза старой женщины заставила Пейшенс насторожиться:

— Внучка так на него похожа. Вся в нас пошла. И что только Джорджу не нравится?

Кажется, Пейшенс наконец-то начала понимать, с чего вдруг сэру Джорджу понадобилась гувернантка непременно из числа знакомых. И откуда вдруг взялось такое высокое жалованье, если она ни дня в жизни не работала гувернанткой…

В юности они с сестрами смеялись над матерью Джорджа. Сейчас же Пейшенс смеяться не тянуло. Теперь она считала, что эта женщина заслуживает уважения. Миссис Уорлегган, по слухам, дочь простого мельника, превосходно вышла замуж. Куда удачнее, чем многие знакомые ей леди.

И встретила старость в роскоши. Муж и сын обеспечили ей все самое лучшее.

Через два дня после приезда Пейшенс миссис Уорлегган умерла.

Урсула почти не видела отца. Для нее он был незнакомцем, интересным и загадочным незнакомцем. Она знала, что у отца много дел, что он очень, очень важный и могущественный человек. Бабушка им гордилась и говорила ей с самого детства, что она тоже должна гордиться.

Их большой дом оживал с его приездом. Но отец не так часто здесь бывал. Дела в Лондоне, дела в Труро, обо всем Урсула и не знала. Отец редко с ней разговаривал.

Отец был ею недоволен, вот только непонятно почему. Но все-таки ей было не на что жаловаться. Насчет себя она сомневалась, а старшего брата отец явно не любил и не трудился это скрывать. Это было очевидно каждому, кто их знал.

Урсула любила слушать историю про деда и бабушку, сына кузнеца и дочку мельника.

— Я знала, что у меня будет хороший муж. Было в нем что-то эдакое... чего ни в ком больше не было. У нас была мельница, что оставил мне отец, и кузница твоего деда. Но Николас все продал. И сказал, что мы переезжаем. Туда, где никто из моей родни отродясь не был…

Она страшно боялась уезжать и продавать мельницу боялась, хоть и верила деду.

— Мой Николас стал важным человеком, которого слушали благородные люди. И стал богаче тех, кто давно здесь живет. Они с братом такие умные. И хитрые. Они всегда видели, где деньги зарыты. И умели их достать. Джордж такой же. Я никогда не могла понять, о чем они говорят. И считают так быстро. Ой, он меня привел, как сейчас помню… я такого большого дома отродясь не видывала. «А мы не разоримся, Николас? — спросила я. – В таком доме только богачам и жить». «Мэри, мы теперь богачи. А наш сын женится на леди, которая знает, как обращаться с таким домом. Которая привыкла к такому дому».

Урсула немного помнила деда, он всегда на ее памяти был нездоров и редко покидал поместье. И свои комнаты тоже.

— И мы переехали сюда. Помню, Джордж сказал: «Мама, это самое большое поместье из тех, что продается. Мы будем самыми богатыми в графстве». Твой дед был осторожнее. Такая громадина стоит, наверное, кучу денег. Прямо как дворец. А сколько надо нанять людей… Но Джордж сказал, что мы можем себе это позволить. И с таким домом станем еще богаче. Мой Николас. Мой Джордж. Муж и сын — такие умные и ловкие, гинеи к ним сами льнут.

— И дядя?

— И Кэрри тоже.

Почему-то дядя часто выпадал из бабушкиной истории. На самом деле он Урсуле не дядя, конечно же, у отца нет братьев и сестер. Брат ее деда, в отличие от деда жутко тощий, но при этом куда более энергичный и здоровый.

Звучало все это как сказка. Они нашли близ кузницы клад и разбогатели? Может, им кобольды помогли?

— Для меня это было чудом, — призналась бабушка.

Из уст бабушки это звучит как колдовство какое-то. Были простые кузнецы и вдруг разбогатели. Няня рассказывала Урсуле сказки про людей, которые заключили сделки с волшебными существами. С феями и кобольдами. И еще с эльфами. Ничем хорошим обычно это не кончалось. Может, и ее семья такая же?

Ей хотелось понять, как именно они разбогатели. А вдруг все богатство исчезнет, они проснутся в жалкой лачуге и снова будут кузнецами?

Люди в няниных сказах умирали или разорялись. Или отдавали детей в обмен на богатство. А вдруг отец ее тоже отдаст? Он ей недоволен, точно отдаст. И Валентина тоже отдаст не задумываясь.

— Ты почему не спишь?

— А бабушка хоть и выглядит медленной и сонной, но на самом деле все замечает.

— Мне страшно.

— Чего тебе бояться?

— А если нам снова придется жить в кузнице, как во времена деда? И у нас совсем не станет денег?

— С чего бы вдруг нашему богатству исчезнуть?

— А вдруг папа сговорился с нечистой силой, чтоб еще больше разбогатеть, и меня им отдаст? И Валентина?

— Нет, никто тебя не отдаст. Как и моего внука.

— Я хочу понять, как мы разбогатели.

— Вырастешь и узнаешь.

— Вырасту и узнаю.

Бабушка поклялась, что никто из Уорлегганов отродясь не знался с нечистой силой. Няню тут же рассчитали. А новая таких сказок не знала. Отец снова нанял дочку священника, которая и с его братом нянчилась...

— Никаких сказок. Нечего забивать моей дочери голову всякой дрянью. Лучше занимайтесь с ней математикой и музыкой. Научите ее играть что-нибудь милое и легкое. Научите ее вышивать.

Эта девица сделает все в точности, как он сказал. На Полли Оджерс вполне можно положиться…

Сэр Джордж редко снисходил до детской. А когда там появлялся, то угодить ему было непросто. Отец Полли, даже став викарием, все так же трясся как желе, услышав имя хозяина Кардью. И она тоже боялась банкира…

По словам бабушки, отец был слишком уж влюблен в мать Урсулы. И слишком уж убивался, когда она умерла.

— Мама из-за меня умерла? Отец так думает?

— Что ты, что ты. Это с каждой может случиться. Я говорила Джорджу, что надо брать жену покрепче и помоложе. И отец говорил. Но разве он кого станет слушать? Если ему что в голову втемяшится — то все, нипочем не переубедишь.

— Я на нее похожа?

— И хорошо, что не похожа. Нет, ты похожа на Джорджа.

Бабушка ее любит. Но ничего не знает о делах отца. Бабушка не разбирается в делах. В хозяйстве - да. Но в папиных и дядиных делах — нет.

Урсула расспрашивала, чем так занят отец. Бабушку, слуг, даже Танкарду доставалось.

Больше всех ей рассказывал дядя Кэрри. Долго и с цифрами. Но он не так часто бывал в Кардью...

Вот Пейшенс и живет в Кардью, куда так стремилась. Рядом с Джорджем Уорлегганом. Но не как его жена, а как гувернантка его дочери.

— Расскажите мне про отца, — попросила Урсула. — Слуги говорят, вы давно его знаете. У меня есть деньги. Я вам заплачу.

Как же она похожа на Джорджа! Отцовская порода, точнее, ее отсутствие лезла вовсю. Его кровь оказалась сильнее воспитания. Пейшенс стало смешно. Дочь сэра Джорджа с крестьянским напором торговалась о цене на масло. Вот она, кровь Уорлегганов, никуда ее не спрячешь. Все равно вылезет, несмотря на дорогое платье и дорогое образование. А Уорлегганы и были богатыми и безжалостными торгашами, купившими вначале поместье, потом должности и, наконец, титул.

— Я вам заплачу. Вы купите себе новое платье.

— Я не буду брать у вас деньги.

— Потому что отец заплатил за свои секреты больше? Я могу достать больше денег...

— Если у вашего отца и есть какие-то страшные тайны, то я о них ничего не знаю. И мы давно с ним не виделись. Здесь раньше устраивали балы. Приемы. Я здесь танцевала…

— И с папой тоже танцевали, да? С тех пор как умерла мама, отец почти ничего не устраивает. Я видела здесь гостей только дважды. Я была совсем маленькая, ибабушка разрешила мне посмотреть. Она сказала, что папа не любит, когда ее видят гости, почему-то принимают ее за экономку...

Пейшенс рассказывала про Джорджа, девочка внимательно слушала. С годами он обрел несокрушимую уверенность в своем могуществе и власти. Может, поэтому Пейшенс с таким удовольствием откровенничала с его дочерью? Урсула умная девочка и ее не выдаст.

— А моя мама? Вы ее знали? Я только портреты ее и видела. А бабушка ее не любила.

— Немного. Мы не были подругами. У нее было много поклонников, но твой отец оказался самым настойчивым. И самым богатым.

— Мама вышла за него из-за денег?

— Вряд ли только из-за денег. Твой отец много лет за ней ухаживал. Никто не верил, что она за него выйдет. Но она вышла.

— Отец любит музыку. Мама вот на арфе играла. А у меня не выходит.

— У меня четыре сестры, и только одна из них сносно играет. Не уверена насчет музыки. Думаю, что ему просто нравилась твоя мать с арфой. Она была очень красива, а с арфой выглядела как ангел. И без арфы тоже.

— Отец женился на ней из-за красоты?

— Из-за родословной. Чайноветы — самый древний род в графстве. Но ее семья никогда не была богата или могущественна.

— Отцу это помогло заработать еще больше денег?

Странный вопрос для дочери Элизабет. Но вполне логичный для дочери Джорджа.

— Этого я не знаю.

Джордж и нося траур по матери оставался важным и надменным. Но это соответствовало его натуре. Пейшенс подозревала, что он вовсе не по доброте душевной пригласил ее на это место. Но сэр Джордж Уорлегган предложил ей недурное жалованье в обмен на ее репутацию. А какая разница? Все равно она никогда уже не выйдет замуж. А тогда, в далекой юности, была слишком проста для него, слишком доступна. Не то что Элизабет. А так Пейшенс хотя бы оденется получше, позволит себе мелкие радости вроде нового пианино, фруктов и хорошего вина.

Было несколько непривычно называть его «сэр», но она справилась. Джордж предпочитал делать вид, что они едва знакомы. Но она уже ни на что и не надеялась.

— Моя дочь вас слушается, мисс Тиг?

— У вас приятная дочь, сэр. И так на вас похожа.

Довольно двусмысленное замечание. В тоне гувернантки ему почудилась издевка. Должно быть, он стал слишком мнителен. Наверное, показалось. Пейшенс Тиг не стала бы рисковать хорошим местом...

Пейшенс находила мрачную иронию в том, что сэру Джорджу не нравятся собственные черты, повторенные в дочери. И с каждым годом они будут становиться все заметнее.

Урсула буквально выпотрошила свою гувернантку. Про отца в молодости слушать было интересно. А эта дама могла бы стать ее матерью. Бабушка так говорила.

Урсула показала ей парк. Оранжерею. Лебедей на озере и кроликов.

— Иногда мы их едим. Иначе они слишком уж расплодятся и начнут вредить.

— У вас и косули есть?

Пейшенс видела их только в книге на картинке. Вот бы привести сюда детей Рут! Они были бы в восторге. Но Джордж на это никогда не согласится.

— Ручные совсем. Вы можете их погладить. Они давно здесь живут, еще с тех пор когда дед с отцом купили поместье. Парк остался от прежних хозяев, а руины дома снесли и построили наш особняк. Папа говорит, что он— самый большой во всем графстве.

Этот особняк и парк слишком велики для него и девочки. У семьи Пейшенс нет ни титула, ни денег, Джордж вряд ли захочет, чтобы Урсула знакомилась с ее родней знакомилась, не то чтобы позвала в гости кого-то из Тигов. Жаль, но похоже, для сэра Джорджа теперь все соседи по графству одинаково нехороши, не только Полдарки.

Рут была недовольна, часто писала, вскоре после отъезда Пейшенс выяснилось, что с детьми сестры лучше всех управлялась именно она. Но возвращаться Пейшенс не собиралась. Хватит с нее родственников, надо и для себя пожить. Вот скопит денег и, может быть, купит себе домик. Небольшой. Но с садом.

Она вежливо и почтительно расспросила мистера Танкарда, куда лучше вложить свое жалованье. И подробнейшим образом все записала. Он должен хорошо разбираться в делах, иначе Джордж давно бы его выгнал.

Про себя она так и называла хозяина — «Джордж». Привычки юности оказались куда сильнее, чем их теперешняя разница в положении.

«Джордж едва не разорился... выставил себя дураком, пока ухлестывал за герцогской дочкой». Слова дяди не давали Урсуле покоя. А отец как будто постарел на несколько лет всего за пару месяцев. Они с дядей что, поссорились?

— Мой отец плохо выглядит, мистер Танкард. У него какие-то неприятности в делах? — выловила она Танкарда и попыталась расспросить.

— Мисс, вам следует спросить у вашего отца, — замялся поверенный.

Напористая дочка сэра Джорджа весьма походила на его хозяина. Не станет он ей ничего рассказывать. Так можно и места лишиться.

— Отец мне ничего не рассказывает. А дяди здесь нет. А вы точно знаете, что происходит.

В него впился тот же самый взгляд, интонации тоже были отцовские. Танкард поежился. В юной леди все это выглядело особенно неприятно. Не уверен он насчет леди. Вот — ее гувернантка – настоящая леди. Тихая, вежливая и никогда не повышает голоса.

Поверенный размышлял, как бы отделаться от назойливой дочки хозяина. Повежливее и побыстрее. И гувернантка неожиданно пришла ему на помощь. Подопечная ее слушалась, но Танкард подозревал, что причиной этого был все тот же интерес к делам отца. К сердечным делам. Дочь совершенно очевидно утомляла сэра Джорджа, и тут Танкард понимал хозяина.

— Леди не говорят то, что думают. И не пристают к поверенным отца с расспросами.

— А к гувернантке можно?

Танкард поспешно сбежал. Нет уж, пусть хозяин сам рассказывает. Или не рассказывает. В семейные дела сэра Джорджа ему лезть вовсе не улыбалось. Дела эти были темны и запутанны настолько, что он, глядя на патрона, всегда радовался, что у него нет ни жены, ни детей.

— Леди говорят о погоде, о моде.

— О вышивании и музыке, — скривилась Урсула.

Пейшенс стало смешно. Вышивание воспитанницы она видела. О нем и впрямь лучше не говорить. Как и о музыкальных талантах дочери Джорджа. Точнее, об их отсутствии.

— Я хочу узнать все о папиных делах. Дядя мне рассказывает. Жаль, он редко здесь бывает.

— Ваш дядя... вашего дядю нельзя назвать джентльменом, — ответила Пейшенс.

«Ростовщик»вот самое мягкое, как называли в обществе Кэрри Уорлеггана. А она слышала прозвища и похуже.

Урсуле стало боязно, что семья может растерять состояние, но у Танкарда ничего узнать не удастся. Он не хуже цепного пса хранит отцовские секреты. Отца Урсула подкараулила в парке. Он казался полностью погруженным в свои мысли. И судя по лицу, они вовсе не были радостными.

— А мы и вправду разорены? Придется продать дом и рассчитать слуг?

Дочь застала Джорджа врасплох. По счастью, рядом больше никого не было. Неужели у него и впрямь все на лице написано? Ему следует лучше владеть собой.

— Нет. Я совершил ошибку. Очень дорогую. Но меня она не разорит. Никогда больше об этом не говори. Ни с кем. Ты меня поняла?

Отец со злостью ее тряхнул, так что она едва не упала.

— Поняла.

Значит, они все-таки разорились. Ясно, что отец больше ничего ей не скажет. Папе она не поверила. Может, потому что он подбирал слова еще осторожнее обычного? И сразу же после прогулки уехал в Лондон, даже ужинать не стал. Дядя скажет ей больше.

— А мы можем поехать в Труро? – спросила она гувернантку.

Пейшенс прекрасно понимала, что откажись она — и подопечная просто улизнет без нее. Ездить верхом Урсула умеет. Тогда Джордж точно выгонит нерадивую гувернантку. А в Кардью ей нравилось. У нее появились деньги, и никакой домашней работы. С сестрами было приятно увидеться. Иногда. А вот по детям Рут она и вовсе не скучала.

Все ясно. Урсула хочет в банк и к дяде. Съездить вдвоем все же приличнее. Пейшенс сходит в лавку, оставит Уорлегганов наедине. Ни к чему ей знать секреты Джорджа. Да при ней и не скажут ничего важного.

— Не стоит говорить сэру Джорджу то, что вы услышите от дяди, -предупредила она воспитанницу.

Может быть… если бы не Элизабет, это была бы ее дочь.

Племянник очень глупо женился, считал Кэрри.

Он не стал бы попусту терять время на девчонку, но увидел жадный интерес. И поразительное сходство с Джорджем, который с детства тянулся к деньгам и изобретал разные способы их заработать.

И сейчас Кэрри видел перед собой не дочку этой бледной малохольной вдовы Полдарка, которая не принесла им ни гроша. Ни связей. Одни расходы. И вдобавок родила на редкость никчемного и распутного сына, который только зря тратил время и деньги, как и все Чайноветы.

Глупости племянник Кэрри делал только из-за женщин. И выгоду упускал из-за них же.

Но, черт возьми, девчонка была их породы! Что удивительно, потому как покойную и ничуть не оплакиваемую Элизабет он на дух не переносил. И она его тоже.

Но сейчас он видел в Урсуле только Джорджа. Племянник быстро все схватывал, прекрасно видел возможную прибыль, обладал чутьем и хваткой. Словом, не хуже отца в делах. В устах Кэрри Уорлеггана это была высшая похвала. Девчонка походила на Джорджа. До того как он оторвался от семьи и помешался на высшем обществе. Это дочка Чайноветов сбила племянника с толку…

Джордж совсем свихнулся со своими приличиями, манерами и обществом. Пока у него есть деньги — есть и общество. Когда речь идет о знати, племянник до сих пор превращается чуть ли не в дурака. Такие же люди, как те же Чайноветы, просто имели более ловких предков. Разбогатели на пару веков раньше. А как разбогатели — уже и забыли. Вот и вся разница.

И чего так перед ними благоговеть? И восхищаться? Сделать из одной кузницы и одной мельницы весьма недурной капиталец куда труднее. И почетней. Как удалось ему с братом. Племянник тоже постарался, но фундамент-то заложили они!..

Жаль, что это всего лишь девчонка.

***

Дядя был очень зол на отца и все ей рассказал. Подробно и с удовольствием.

— Половина состояния... чуть не загубил все дело. Накупил мануфактур в Манчестере, а война-то возьми и не кончись! И еще неизвестно, когда кончится. Кому они нужны, эти мануфактуры, одни убытки! Они стоят, продавать товар некому, все впустую. Ухаживает он, видите ли! За герцогской дочкой! Распустил хвост как павлин. Как будто нужен он знатной, без денег-то? Без денег твой отец никому не нужен. И меньше всех мне. Подумать только, хотел выманить мои сбережения! На свою дорогостоящую глупость!

Только бы дядю не хватил удар. Кэрри шипел и брызгал слюной от ярости, а Урсула внимательно слушала. Значит, у нее скоро появится мачеха? Или все же нет? Не очень-то и хотелось. Ей и гувернантки вполне хватает. Неправда, что отца никто не будет любить без денег. Но говорить об этом дяде Урсула не стала.

Значит, они все-таки не разорены. Дядя Кэрри ее успокоил...

Воспитанница провела в конторе у старшего Уорлеггана немало времени. Но выглядела довольной, а не усталой.

Пейшенс не знала, кто шепнул Джорджу, что его дочь виделась с Кэрри Уорлегганом. Но ей сказали, что в этом доме в ее услугах больше не нуждаются. Это ее последняя ночь в Кардью. Завтра утром она должна уехать.

Это было глупо и опасно, но ей так хотелось услышать разговор отца и дочери. Урсула тоже упрямая и своевольная, явно пошла в Джорджа. Пейшенс ощущала неприличное для леди любопытство. Эта семья быстро опустила ее до своего уровня.

Джордж против собственной дочери? Такое нельзя пропустить. Пейшенс осторожно сняла туфли и прижала ухо к двери. Благо голоса у обоих были громкими.

— Да, все так. Я скоро женюсь. На леди Харриет Картер.

— Не браните мисс Тиг. Она очень старалась сделать из меня леди.

— Ты не похожа на леди. И сомневаюсь, что когда-либо ею станешь.

А похожа на него самого напором и упрямством, внезапно понял Джордж. Неудивительно, что Пейшенс Тиг не справилась с воспитанницей. Но леди Харриет несомненно обуздает падчерицу.

— Это из нее мы едва не разорились?

— Кто тебе это сказал? — Отец даже покраснел от злости, что с ним редко случалось.

— Дядя Кэрри. Он-то со мной разговаривает.

У его дочери совершенно нет такта. Все же кровь оказалась сильнее воспитания. Он тоже был бестактен и прямолинеен, и без Элизабет таковым бы и остался.

— Я запрещаю тебе с ним говорить. Это неподходящие разговоры для юной особы.

— Я могу вам спеть, отец.

— Никогда больше не пой. Моей дочери нельзя так позориться. Моя дочь должна быть безупречна.

— Не буду. Если вы мне ответите.

— Леди Харриет тут не при чем. Я пошел на риск. Неоправданный, — уверенно солгал Джордж. А Кэрри он еще это припомнит.

В отличие от своей матери, Урсула никакими светскими талантами блистать не будет, уже сейчас это видно. Что обидно вдвойне на фоне дочки судомойки, этой Клоуэнс Полдарк. Той точно не понадобятся деньги, чтобы удачно выйти замуж. Красоты и обаяния хватит с лихвой. Правда, дочка Полдарка и постарше будет, но Джорджа это никак не утешило.

Он очень рассчитывал на Харриет. Что она придаст его дочери лоска и расширит круг знакомств. Сестра герцога, он женится на сестре герцога! У Джорджа до сих пор кружилась голова от счастья и удивления. В следующем месяце. Он давно уже ничего подобного не испытывал. И она не какая-то уродливая старая развалина, леди Харриет Картер на двадцать лет его моложе. И она все равно согласилась выйти за него! Это почти затмило его провал с мануфактурами Манчестера.

Он очень надеялся, что леди Харриет отучит свою падчерицу лезть в его дела. Неуемное любопытство дочери может в будущем дорого обойтись.

— Урсула, я тобой недоволен. Ты некрасива, неумна и вмешиваешься, куда не следует. Мне стыдно иметь такую дочь. И потребуется целое состояние, чтобы выдать тебя замуж.

Сэр Джордж — холодный и жестокий человек, подумала Пейшенс. Разве можно говорить такое совсем еще юной девушке? Он слишком строг, его дочка, конечно, далеко не красавица, но приятная девочка. Усидчивая и умная. И вовсе не избалованная, чего боялась Пейшенс, когда приехала сюда в качестве гувернантки.

Урсула покраснела и выглядела виноватой. Джордж опасался истерики и слез, но опасался напрасно. Урсула гордо вскинула голову и задрала подбородок. Он тоже так делал, когда хотел спрятать обиду и злость. Это было бы смешно, если бы не ее слова.

— Тогда я вовсе не хочу замуж. Не хочу вас разорять. Мисс Пейшенс купит дом, и мы будем вместе там жить.

Она— еще ребенок. И почему он вечно об этом забывает?

— Нет ничего дурного в браке по расчету. Твоя мать вышла за меня из-за денег.

— Она не любила вас, отец? Совсем не любила? Но вы ведь сами ее выбрали.

— А потом… со временем все изменилось.

— Дядя научит меня обращаться с деньгами. Значит, у меня будет выбор. — Интересно, а эта леди Харриет тоже выходит замуж из-за денег? Урсуле было интересно это узнать, но спросить отца она не решилась. — И тогда я тоже смогу купить себе мужа.

И такта матери Урсуле тоже не досталось, невзирая на гувернантку из благородной семьи, Пейшенс Тиг. Дочь была прямолинейна до отвращения.

Но, может, оно и к лучшему? Не так уж и плохо знать, что Урсула унаследовала его характер. Обладает его выдержкой, его логикой и ее не так-то просто смутить.

Ей надо было родиться мужчиной. Толку в семейном деле от нее могло бы быть поболее, чем от его так называемого сына, от которого никакого прока. Джордж бы и рад поверить, что Валентин его сын, как того хотелось Элизабет, но как поверить, если у мальчишки никакого желания, никаких способностей вести дела? Ну как тут не вспомнить Полдарков? Росс лишь чудом до сих пор не разорился, будь у Джорджа его друзья, его связи, он бы уже давно утроил состояние. А этот авантюрист совершенно не умеет обращаться с деньгами.

Охотно верилось, что Валентин — бастард Росса Полдарка, иначе и быть не могло. Джордж дал юнцу свое имя, оплатил образование, и довольно с него. Кутежи, девицы, долги, а Джордж не так глуп, чтобы пустить все состояние по ветру. В этом юнце нет ничего от него и ничего от Элизабет. И какого дьявола нужен такой наследник?

Харриет родит ему сына, который унаследует все его состояние. Она еще молода, еще способна иметь детей, благороднейшая кровь со стороны матери, деловые таланты отца...

— Уорлегганы никогда не сдаются, да? Она и в самом деле сестра герцога? — спросила Урсула.

Дочь смотрела на него с восторгом, и это было почти приятно. Едва ли его собственная мать даже в молодости была красива, но ей это не помешало удачно выйти замуж. Отец ее любил, и других женщин у него не было.

— Да. Я лично проверял. У леди Харриет безупречная родословная.

— А бабушка говорила, что вы больше никогда не женитесь. У нас станет больше денег из-за того, что вы женитесь на сестре герцога?

— Да. И больше связей.

И вправду похожа на него. Джордж неловко обнял дочь. Чего почти никогда раньше не делал.

— Однажды я куплю тебе мужа. С поместьем и титулом.

В то, что Урсула Уорлегган послушно выйдет замуж за того, кого выберет ей Джордж, Пейшенс верилось с трудом. Точнее, вовсе не верилось. Она свою воспитанницу знает лучше, чем родной отец, и почему-то ей кажется, что во мнениях они не сойдутся. Но до этого еще далеко. Жаль, ее здесь к тому времени уже не будет…

Впервые увидев свою будущую мачеху, Урсула всерьез забеспокоилась за отца. Он ведь уже не молод, хоть и не жалуется на здоровье. И привык к беспрекословному подчинению. Отец привык, чтобы его слушались. Не очень-то ее мачеха похожа на женщину, которая будет это делать.

Кажется, папе будет не до нее. Снова. Леди Харриет займет все его время, это уж точно. Как бы отцу не пришлось пожалеть, что он снова решил жениться...

Когда-то Уорлегганы были простыми кузнецами. Но потом дед и дядя, и, конечно, ее отец все изменили. Не надо ей никаких титулов и родословной...

Пейшенс Тиг попросила мистера Танкарда помочь ей выбрать дом. Они посмотрели девять. А возле десятого дома Пейшенс так растерялась, что села на придорожный камень, прямо в новом платье. Генри Танкард предложил ей выйти за него замуж.

Перевод группы «Исторический роман», 2020 год.

Над переводом работали: gojungle, nvs1408 и liudmila511 .

Помощь группе: https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199

notes

Примечания

1

Джуд по своему обыкновению путает слова. Вот это место из библии: «Когда приблизились к Иерусалиму, к Виффагии и Вифании, к горе Елеонской, Иисус посылает двух из учеников Своих и говорит им: пойдите в селение, которое прямо перед вами; входя в него, тотчас найдете привязанного молодого осла, на которого никто из людей не садился; отвязав его, приведите. (Евангелие от Марка 11:1,2)