Глава 3

— ДА, ТЫ НЕ В СЕБЕ, — сказала я. Мой голос дрожал, даже когда я пыталась быть стойкой. Мне показалось, что вселенная вдруг превратилась в песок, и всё задвигалось подо мной. — Не то чтобы это было новостью, я уже и так поняла, что ты должен быть сумасшедшим, раз уж решительно настроен убить меня. Но кто тебе сказал, что я Лилит? Собака твоего соседа?

Он уставился на меня.

— О чём ты говоришь?

— Сын Сэма1, — коротко ответила я. — Ну, знаешь, серийный убийца? Полагаю, ты изучал его дело.

Он покачал головой.

— Я не серийный убийца. Считай меня палачом.

— О, это очень утешает.

Я сжала руки, так крепко, что их свело судорогой. Я ничего не добилась своим нытьём, мне стоило начинать мыслить логически.

— Послушай, если предположить, что по какой-то дикой случайности я действительно была этой самой Лилит, зачем тебе убивать меня? Она ведь была первой женой Адама, не так ли? Поверь мне, я и близко не чувствую себя такой старой. Если уж на то пошло, я не думаю, что верю в Адама и Еву. Это хорошая история, но не более того. И даже если бы я была Лилит, разве это причина, чтобы убивать меня?

— Мне нужно тебе всё это рассказывать?— сказал он, не обращая внимания на мои протесты. — Ты была первой женой Адама и отказалась возлечь с ним. Ты убежала, а когда он умолял тебя вернуться, ты отказалась. Ты решила вступить в союз с дьяволами и забирать души младенцев, ты такая же кровавая и ужасная, как Кали Разрушительница или любой другой демон, который бродил по вселенной. Ты прелюбодействуешь с монстрами, ты соблазняешь людей в их снах, и ты убиваешь новорождённых.

Я уставилась на него, ошеломлённая, и сумела вытянуть одну последнюю унцию протеста из моей усталой души, не совсем готовая сдаться.

— Милый, — протянула я, — я никого не соблазняю, ни во сне, ни наяву. Не сплю со зверьми, не убиваю детей.

— Я сказал с монстрами. Другие демоны, ни животные, ни люди. И ты можешь спорить сколько угодно, я знаю, кто ты и что ты, а ты призналась, что не знаешь кто ты.

— В таком случае, тебе не кажется, что ты должен дважды подумать, прежде чем убить меня?

— Нет.

Было что-то неумолимое в этом коротком, равнодушном слове, и я сдалась, уставившись на чахлый, пустынный валежник. Всё это не имело никакого смысла — с таким же успехом он мог говорить о незнакомке.

За исключением части о новорождённых. Почему я испытывала отчаянную потребность удалиться как можно дальше от новорождённой крестницы? Это был всего лишь инстинкт, достаточно сильный, чтобы заставить меня бросить всё и исчезнуть.

И что именно я бросила? Ни памяти, ни истории, ни семьи. Может ли он быть прав? Я откинула голову назад и закрыла глаза, забывая всё, сомнения, блуждающие мысли и страх. Я закрыла глаза и стала ждать, что будет дальше.

Должно быть, прошло несколько часов прежде, чем машина остановилась. Я села, ошеломлённо оглядываясь вокруг. Солнце уже клонилось к горизонту, и мы подъехали к заброшенному зданию, которое когда-то могло быть чем-то вроде фермы. Окна, двери и большая часть крыши давно исчезли, и казалось, что уже много десятилетий к нему никто не приближался.

Азазель посмотрел на меня. Должно быть, он почувствовал, что я больше не буду сопротивляться. Я отстегнула ремень безопасности, который я пристегнула, хотя это было и глупо, учитывая, что я всё равно умру, а затем выскользнула с переднего сиденья и вышла на палящий зной позднего дня, ожидая, когда он обойдет машину.

— Внутрь, — сказал он.

Я пошла. У меня уже не было романтических иллюзий, как у Марии Антуанетты на эшафоте. Насколько бы невероятным это ни казалось, то, что он сказал, несло в себе жуткий смысл. Я знала, что должно было быть какое-то разумное объяснение, но я не могла найти его, и я устала бежать. Если в его безумных утверждениях была хоть капля правды, а я начинала верить, что она могла там быть, то... тогда я не собиралась с этим бороться. Если я каким-то образом была причастна к смерти младенцев, невинных новорождённых, я скорее умру, чем рискну сделать это снова.

Внутри дома ничего не было, кроме единственного стула, привинченного к полу в центре главной комнаты. Рядом аккуратной стопкой лежали цепи и верёвки, и меня охватила запоздалая паника.

— Нет, — ответила я. — Ты не сожжёшь меня заживо.

— Нет. Сядь.

Как будто у меня был выбор. Он мог двигаться быстрее, чем я, он был сильнее, и если я была демоном, как он говорил, все мои способности исчезли вместе с моими воспоминаниями.

— Я могу что-нибудь сказать, чтобы заставить тебя передумать? — по крайней мере, мой голос звучал не так жалко, как я себя чувствовала.

Хотя почему смерть с достоинством несла в себе весьма спорный характер. Если я буду кричать, плакать и умолять, никто не узнает, кроме этого сукина сына. Никто не будет судить.

Я села. Он опустился на колени у моих ног и начал связывать мои лодыжки вместе, а я смотрела на него сверху вниз, на широкие плечи, на шелковистые чёрные волосы, упавшие вперёд, скрывая его холодное лицо, пока он готовил меня к казни, и я понятия не имела, почему подняла руку.

Я запустила пальцы в его волосы и погладила его жёсткое лицо, как любовница, мои пальцы ласкали его кожу и танцевали на его губах. Он замер и посмотрел на меня, его тёмно-синие глаза впились в мои с таким жаром, что всё мое тело охватило возбуждение, и я качнулась к нему, желая его губы.

Он отшатнулся от меня, выругавшись, и холодная реальность ударила меня ещё раз. Я опустила руку и отвернулась, отказываясь смотреть на него.

— Если ты ещё раз это сделаешь, — сказал он резким голосом, — я сам тебя придушу. Хотя ты, вероятно, предпочла бы это, не так ли?

Он вернулся, схватил меня за запястья и связал их быстрыми, отрывистыми движениями. Я проигнорировала боль — она больше не имела значения. Меня тошнило от того, что я сделала, от нахлынувших эмоций и тоски по моему будущему убийце.

Я умудрилась вымолвить:

— Предпочла бы удушение чему? Ты сказал, что не собираешься меня сжигать. Ты просто оставишь меня здесь умирать с голоду?

Он покачал головой, натягивая тяжёлую цепь вокруг моих связанных запястий и лодыжек и прижимая её к полу. Он действительно не хотел рисковать. Он отодвинулся, и потрясённое выражение исчезло с его лица, оставив его суровым, холодным и прекрасным в угасающем свете дня.

— Я оставлю тебя для Нефилимов.

— И они?..

Его недоверчивое фырканье рассердило бы при любых других обстоятельствах.

— Они отвратительны. Как и ты. Тебя нельзя убить человеческим способом, а я предпочитаю не прикасаться к тебе. Нефилимы подходящий конец для тебя.

— А кто такие Нефилимы? — снова спросила я, не уверенная, что хочу услышать ответ.

— Они охотятся на неземное. Тебя. И мой вид, — сказал он. — Мы убили большинство из тех, кто бродит по миру, но несколько из них ещё пока осталось здесь, в Австралии. Я оставляю тебя для них, — он стряхнул грязь со своей тёмной одежды, словно стряхивая с себя вину за то, что убьёт меня. — Будет больно, — сказал он. — Но это быстро закончится. И тебе не придётся слишком долго ждать.

В его голосе прозвучала чуть ли не доброта. Милость палача. Я смотрела, как он двинулся к двери, его фигура была очерчена заходящим солнцем, и мой голос остановил его лишь на мгновение.

— Не надо, — на этот раз мой голос сорвался. — Пожалуйста.

Но он ушёл, не оглянувшись, и через мгновение я услышала, как завелась машина, услышала шорох шин по пересечённой местности. Я прислушивалась, пока не наступила полная тишина, и темнота начала смыкаться вокруг меня.

И я ждала смерти.


ОН ЕХАЛ БЫСТРО. Открыл все окна, не обращая внимания на пыль, клубящуюся в Форде, и резко нажал на акселератор. Автомобильная авария его не убьёт. То, что было верно для Лилит, подходило и для него. Чтобы прикончить его, потребуется какое-то потустороннее существо, и как бы заманчиво это ни звучало, рядом не было никого, кто мог бы выполнить эту работу.

Он мог бы и подождать. Привязать себя к стулу рядом с ней и позволить Нефилиму подойти. Когда он почувствовал, как её прохладная рука скользнула по его разгорячённой коже, ему захотелось этого. Но ничто не могло заставить его захотеть отпустить её, совсем ничто, но смерть рядом с ней, возможно, имела определённую отчаянную симметрию.

Он мог бы подождать, чтобы убедиться, что они прикончили её, но он знал, что он мог и не мог сделать. И он ни за что не смог бы смотреть, как они разрывают её на куски, питаясь её плотью, в то время как её сердце всё ещё качало бы кровь. Он вернётся при свете нового дня и найдёт следы, кровь, кости и кожу. Нефилимы оставляют после себя разрушение, и если бы Уриэль зачет удостовериться, у него останется достаточно доказательств.

Он ехал на восток, и в зеркале заднего вида он видел солнце на горизонте, опускающееся всё ниже, яркие осколки света пронзали небо, устремляясь к нему. Они придут за ней, как только солнце скроется за горизонтом. Они придут, и они будут пировать, и всё будет кончено. И ни одному из безумных пророчеств не суждено будет сбыться. Лилит больше не будет убивать невинных новорождённых, она не станет проникать в чужие сны и лишать дыхания.

И она никогда не выйдет замуж за короля падших ангелов и не будет править адом на земле.

Именно это пророчество было выжжено в его мозгу с начала времён. Он понятия не имел, кто существовал дольше, Лилит или Падшие, но они оба были из тех времён, когда время ещё не измерялось. Суровый судья, который изгнал род Азазеля и проклял их, был тем же самым, кто проклял первую человеческую женщину, причем проклял намного ужасней. Падшие были оставлены в покое, просто чтобы служить курьерами для душ между смертью и потусторонним миром, проклятые питаться кровью. Лилит была схвачена демонами и вынуждена возлечь с ними, и она исчезла.

Он слышал о ней ещё в средние века, она прокрадывалась во сны мужчин и оставляла их истощёнными и почти мёртвыми, оставляя младенцев безжизненными в их кроватках, но потом она снова исчезала в неизвестности. На этот раз она уйдёт навсегда, и Падшие продолжат свои бесконечные поиски Первого. Люцифер, Несущий свет, погребённый в живой тьме, ждёт их.