Лили Сен-Жермен Семь сыновей Серия: МК Братья-цыгане #1

Данная книга предназначена только для предварительного ознакомления! Просим вас удалить этот файл с жесткого диска после прочтения. Спасибо.

Переводчик: Afortoff

Сверщик: belly_page(пролог-5 глава), Jane Doe(6-11 главы), Lisi4ka(12-18 главы)

Редактор: Pandora (пролог-5 главы), К. Кочева (6-18 главы)

Вычитка: Pandora

Оформление: Lisi4ka, Pandora

Обложка: Дарья Сергеевна

Совместный перевод группы https://vk.com/stagedive

18+ 

(в книге присутствует нецензурная лексика и сцены сексуального характера)

Любое копирование без ссылки

на переводчика и группу ЗАПРЕЩЕНО!

Пожалуйста, уважайте чужой труд!

Конфуций сказал: «Прежде чем Вы встанете на путь мести, выкопайте две могилы».

Я планировала выкопать семь.

Иногда я не думаю об этом несколько часов. Иногда может пройти целый день, но эти воспоминания всегда будут там — под поверхностью, сжигая мои внутренности со зверством этой правды. Моей правды.

И я доберусь домой с бесперспективной работы в этом грёбанном городе где-то в заднице штата Небраска, и практически смогу весь день не думать об этом — о моём отце, Дорнане Россе и его сыновьях.

Но потом сделаю что-то, не задумываясь, типа разденусь, чтобы лечь спать или скользну под одеяла на моей кровати. И вижу отметины, что  выжжены на моём правом бедре — семь горизонтальных линий, каждая соединяется на вершине друг с другом, появившиеся от раскаленного на огне тупого края ножа и затем приложенного к моей плоти. Линия для Дорнана Росса и каждого из его шести старших сыновей. Зарубки как на столбике кровати. Шрамы на всю жизнь, чтобы я никогда не смогла забыть. Некоторые толще, чем другие, некоторые короче, другие длиннее, но каждая из них разрушительное напоминание обо всём, что они забрали у меня в ту ночь.

Даже если я остаюсь в несвежей одежде, чтобы избежать взгляда на мои шрамы, я всё равно не могу убежать от них. Я не могу нормально спать. Я ворочаюсь и кручусь, судорожно двигаюсь и вся пропитана потом, когда просыпаюсь от кошмаров, где они находят меня и переворачивают нож острым краем. Где они не просто клеймят меня — а режут, пока я не умру, чтобы я не донесла в полицию. Понимаете, я слишком много знаю. Я знаю то, что не знает полиция: о купленных алиби, о местах захоронения тел, где избавляются от тел, о слишком многих пропавших девочках, и слишком многих мужчинах, хранящих слишком много тайн.

Обычно я хочу каждый день и каждую ночью забыть об убийстве моего отца, и то, что он сделал с нами. Но не сейчас. Теперь я хочу помнить каждую крошечную деталь, чтобы я смогла точно осуществить свою месть.

Завтра всё будет по-другому. Завтра мой двадцать первый день рождения — день, когда я получу доступ к тайному наследству. Несколько сотен тысяч, которые мой отец сумел спрятать, прежде чем Дорнан подставил его с убийством полицейского и его семьи — преступление, которое совершил Дорнан и его старший сын, в то время как возмездие за изъятие наркотического препарата практически уничтожило весь клуб. Это могли быть и грязные деньги — мой отец не брезговал отмыванием денег и производством наркоты, но это были его деньги. Дорнан сумел захватить контроль над остальным, когда он приписал ему разрушительное предательство.

Завтра — мой настоящий день рождения, я стану другим человеком. Сегодня меня зовут — Джульетта Портленд, но завтра я проснусь кем-то совершенно другим.

Тем, кто поставит Дорнана Росса и МК «Братья-цыгане» на колени.

Я никогда раньше не выезжала из страны, но меня это не беспокоит. В ночь моего двадцать первого дня рождения, я не праздновала, а прибыла в Таиланд после длинного и переполненного рейса из США, в котором я потеряла время, но уже утром оказалась в Бангкоке. Я направилась непосредственно в больницу, где у меня будет процедура, в конце концов — это не экскурсионная поездочка. Я здесь не ради забавы. Я здесь, чтобы переродиться.

Сотрудники осторожны. Меня приняли, и хирург окончательно пробегается по компьютерно-увеличенным фотографиям, которые демонстрируют, как я буду выглядеть после. Перед операционной я вхожу в ванную и раздеваюсь. У меня возникает момент неожиданной печали, пока я изучаю себя в последний раз. Я уже покрасила рыжевато-светлые волосы в глубокий каштан, но кроме этого я всё такая же, какой и была рождена. Я выгляжу, как моя мать. Высокая, худая, зеленоглазая. Легкий налёт веснушек на моём носу — это единственная вещь, которая мне досталась от отца, и лазер сожжет их навсегда. Мой нос, когда-то величественный и тонкий, теперь свёрнут набок, благодаря Дорнану, который сломал его шесть лет назад. Он так и не зажил должным образом, и это главная причина, почему я не могу вытерпеть собственную внешность.

Но сейчас, стоя здесь полностью обнаженная и одна — я проливаю единственную слезу. За моего отца. За маленькую девочку, которой я была, и у которой отняли всё, что было.

У меня скатывается слеза, поскольку эта девочка исчезнет навсегда через шесть лет после того, как обманула смерть.

Я вытираю слезу и надеваю синюю больничную рубашку, завязывающуюся сзади. Выхожу из кабинки, вхожу в комнату, где будут выполняться мои процедуры. Требуется всего двенадцать часов, чтобы сделать из меня полностью нового человека — с новым носом, новой кожей, фарфоровыми винирами на зубах, с более полными скулами, и новыми сиськами. Я хотела, чтобы они удалили шрамы на моём бедре — но потребуются месяцы выжигания лазером, чтобы избавиться от этого кошмара. Вместо этого я набью татуировку, когда вернусь в Штаты.

Когда ложусь на операционный стол, медсестра возвышается надо мной с маской в руке. Прежде чем она опускает её, доктор показывает ей подождать.

— Последний шанс, — говорит он мне. — Вы уверены, что хотите пройти через это? — Он превосходный хирург, насколько я выяснила, и добрый семейный человек. Хотя он азиат — он напоминает мне моего отца. В его глазах есть патриархальная доброта, которую я не видела очень долгое время.

— Уверена, — говорю я, жестикулируя, чтобы медсестра опустила маску.

— Вы станете ещё более красивой, — произносит хирург несколькими мгновениями позже, и всё становится чёрным.

Требуется две недели, чтобы достаточно восстановиться после операции, чтобы свободно перемещаться, и один месяц, прежде чем я стану напоминать нормального человека. Я провожу время у бассейна в самой дорогой гостинице в Бангкоке, меня посещают только медсестры, которые проверяют заживление моих ран, и официантки, которые приносят мне напитки с зонтиками.

На протяжении всего времени, все внутри меня кипит так же, как и последние шесть лет. То, что было рождено, как страх и печаль давно переродилось в ненависть и гнев. Через пять недель после моей операции, я возвращаюсь в США, вызываю такси из аэропорта Лос-Анжелеса, и направляю водителя к «Винис-Бич». Наконец-то, после шести долгих лет — я отомщу.

Жарко, я ощущаю бусинки пота, которые начинают собираться между моими новыми грудями. Забавно, я всё ещё привыкаю к фактическому наличию чего-то приличного на моей грудной клетке. Хотя, невозможность спать на животе — отстой. Как только всё закончится, я определенно их уменьшу.  Пока же у меня полная чашка пятого размера. Поскольку я точно знаю, что Дорнан «През» Росс любит: брюнеток с большими сиськами и загорелой кожей. Я вообще-то удивлена, что он вообще изнасиловал меня. Старая я — определенно не его тип.

Я останавливаюсь перед «Ва-Ва-Вум» —  стриптиз-заведение, которое принадлежит и управляется клубом, всего лишь в несколько кварталов от клуба «Братьев-цыган». Когда мой отец был жив «Ва-Ва-Вум» был фактически элитным бурлеск-клубом. Никаких приватных танцев. Никаких проституток. Никакой грязи. Дорнан изменил всё это после того, как убил моего отца.

Я толкаю дверь, открывая, закатывая свой маленький чемодан позади себя. В нём всё, что мне потребуется для прослушивания в бурлеск-шоу. Костюм, некоторый реквизит, косметика. Я танцевала в своей затемненной спальне в штате Небраска в течение многих лет, практикуясь всё время именно для этого момента.

Клуб тёмный и пахнет как несвежее пиво, смешанное с дешевыми духами, с оттенком пара посудомоечной машины. Сегодня четверг. Несколько сотрудников расположились вокруг барной стойки в конце большого открытого пространства клуба, и привлекательные женщины в маечках и джинсовых шортах практикуют свои шаги и сплетничают на сцене. Середина места пустынна, и я стою в центре овальной комнаты, моё прошлое пульсирует в голове как пулевое ранение с сочащейся кровью. Я снова смотрю на сцену и вспоминаю то, что произошло там шесть лет назад.

— Давай, дорогуша, — смеётся Дорнан, подталкивая меня в круг, сформированный его шестью сыновьями. Старший — Чад, поймал меня за плечи и раскрутил так, чтобы я оказалась лицом перед каждым, кроме него. 

— Ладно, разве ты не выглядишь очень славно, — произнёс третий брат — Макси, подкрепляя свою оценку свистом. Его оценка. Его глаза проскользнули вверх-вниз по моему телу и я, съежилась, глядя в пол. Он потянулся и шлёпнул меня по заднице, заставляя взвыть от удивления. Я была в ужасе. Мне было пятнадцать.

 — Ты понимаешь, почему ты здесь, дорогуша? — спросил Дорнан у меня со злым умыслом в его чёрных глазах. Я покачала головой и вернула взгляд к потёртой деревянной сцене под ногами. Я никогда не была здесь раньше без отца, и даже тогда, когда была здесь с ним, то только после закрытия клуба, если он должен был что-то забрать из офиса наверху или завести связку ключей, чтобы закрыли клуб.

На краю сцены была установлена видеокамера, направленная на круг из мужчин. Я чувствовала их пот и кожу, и отчаянно боролась с набегающими  слезами.

Хоть мне и было всего пятнадцать, и я была девственницей, я знала,  что произойдёт дальше. 

Я покачала головой и сказала: 

— НЕТ. 

Дорнан рассмеялся и сжал мой подбородок между своими толстыми пальцами, поднимая мою голову. Он указал на камеру и стёр слезу с моей пепельного цвета щеки. Он наклонился ближе так, чтобы только я могла бы его услышать.

— Скажи привет камере, — прошептал он в ухо. — Я сделаю тебя звездой.

Я оглядываю барную стойку на наличие знакомого лица. Любого из братьев Росс или отца этих ублюдков. Здесь нет ни одного в отличие от шести лет назад. Только одинокий парень, на вид моего возраста, протирает пивные стаканы за стойкой. У меня занимает одну минуту, чтобы оценить его прекрасные руки, пока я пересекаю комнату. Он действительно высок, гораздо выше шести футов, и сексуален. Его руки покрывают рукава татуировок. (прим.пер.: «рукав татуировки» на тату сленге обозначает полностью забитая татуировками рука от плеча до запястья). Его лицо излучает противоречие. У него есть сексуальность и мужская наглость, с этими его большими карими глазами, густыми бровями красивой формы и кожей оливкового оттенка. Его губы полные и широкие, и на долю секунды я задумываюсь — на что будет похоже их поцеловать. Его тёмно-каштановые волосы коротко подстрижены. Все это сочетается со взглядом в его глазах, который кричит «мальчик» — невинный и наивный.

Он выглядит смутно знакомо, но я не волнуюсь, что он узнает меня. Я изучила профили каждого действующего члена МК «Братья-цыгане» отделение «Винис-Бич» и он в них не фигурировал.

— Я могу вам помочь? — говорит он, его глубокий голос подобен мёду и маслу.

Я растягиваю губы в фальшивой улыбке и встаю немного прямее. Мои сиськи фактически вываливаются из крошечной маечки, но он даже не одаряет их поверхностным взглядом. Тем не менее, он вне моего гей-радара, поэтому, возможно, он просто джентльмен.

 — Я ищу мистера Росса, — сладко произношу я, выдавая слова с небольшим южным протяжным акцентом. Это один из основных моментов проживания в чёртовой дыре в течение последних шести лет — приобрести акцент. Я не хочу рисковать, что кто-нибудь узнает мой голос. — У меня прослушивание.

— Подождите здесь. — Он поворачивается, давая мне шанс оценить его задницу и…

Моё сердце замирает на секунду, когда я вижу, что у него герб семьи «Братьев-цыган» на шее. Герб, который зарезервирован исключительно для президента клуба, его братьев, и его сыновей.

Ох, бл*дь, он…?

Мои худшие опасения подтверждаются, когда он останавливается наверху лестницы, которая ведёт в офис и кричит в приоткрытую дверь.

— Пап! Какая-то девушка пришла, чтобы поговорить с тобой по поводу работы.

Конечно же, это он. Джейсон Росс. Самый младший сын Дорнана. Я практически перестаю дышать от того, что вспомнила, как в последний раз видела его.

Мальчик кричал. Два его старших брата крепко держали его, пока он бесполезно боролся с ними.

— Ты займешь очередь, сын? — спросил Дорнан самого младшего сына. Джей был на попечении своего отца в течение очень короткого времени (менее года), и он боролся, чтобы приспособиться к жизни МК после смерти матери. Каждый думал, что Дорнан был тем, кто ввёл матери Джея смертельную дозу героина — женщина была чиста в течение шестнадцати лет, после того как обнаружила, что беременна Джейсоном и оставила клубную жизнь, чтобы вырастить сына в нормальной обстановке.

Я помню, как лежала на полу, осколки впивались в мою голую спину, желая, чтобы я уже смогла умереть. Дорнан и его шесть старших сыновей уже отымели меня по кругу (некоторые уже по несколько раз) и моё тело было опасно близко к отключке.  Меня избили практически до смерти, и я могла чувствовать кровь во рту, сломанный Дорнаном нос, и у меня так ужасно пульсировало между ног — казалось,  будто кто-то пытался разорвать меня пополам.

Я никогда прежде не доходила до «второй базы». И это был ужасный и опустошительный способ потерять девственность — её у меня украли.  Я смотрела сквозь покрытые кровью ресницы, как Джей сражается против своего отца, даже если он знал, что дорого заплатит за это.

— Пожалуйста, пап, пожалуйста, нет, они причинили ей боль, пожалуйста, остановитесь, ХВАТИТ, ХВАТИТ!

— Давай, сын, — зарычал Дорнан, и я услышала, как взвёлся курок пистолета. — Будь мужиком.

О боже, я помню, как подумала. Это всё. Они собираются убить меня.

Я бы почувствовала жалость к Джейсону, если бы не была так близко к забвению от боли. 

Я захныкала, когда что-то холодное и металлическое протиснули между моими стучащими зубами. Дорнан засунул пистолет в мой рот.   Я сжалась от ожидания. Вот и всё. Он собирался застрелить меня, и я умру.

— Лучше вытаскивай свой член и трахни эту маленькую суку, или я выстрелю ей в рот. Ты понял, сын?

Я слышала, но в то же самое время уплывала. Маленькие белые пятна начали появляться перед моими глазами, когда невыносимая боль начала отступать.

Джей кинулся на своего отца, и я слышала грохот, сопровождаемый дракой и воплями. Хотя, становилось всё труднее расслышать. Всё становилось белым, и я уплывала на этой белизне, наконец-то с облегчением придя к последнему моменту.

— Пап, — услышала, как сказал Чад. — Пап!

— Что?! — взревел Дорнан.

— Я думаю, что она умирает.

— Херня. — Грубые руки затрясли моё тело, там стояла ругань и толкотня, когда меня подняли и понесли. Мир стал белым, а затем тёмным, пока мое сознание уплывало  мирно вдаль.

Когда я очнулась, мир не был белым, а угнетающе бежевым.

Боль подкралась и сильно врезалась мне в живот. Я попыталась сесть, но эта затея с треском провалилась. Некоторые из моих рёбер определенно сломаны. Я почувствовала тёплую руку на своей и посмотрела на того, кто был рядом со мной, ожидая увидеть мою мать. Вместо этого, я увидела — свой ночной кошмар, от которого думала, очнулась.  Крик умер в горле, когда Дорнан жестом показал мне оставаться тихой: прижав палец к губам. Я даже никогда не рассматривала бросить ему вызов, так как была ужасно напугана.

— Полиция захочет с тобой поговорить, — серьёзно произнёс Дорнан. — Я сказал им, что моя дорогая племянница сначала нуждается провести немного времени наедине с семьёй. — Я в недоверии уставилась на него, чувствуя отвращение от того, что он подразумевал. Дядя Дорнан изображал из себя гребаного героя из-за смерти моего отца.

Я попыталась выдернуть руку, но он сжал её сильнее, отрезав циркуляцию крови, так что у меня перехватило дыхание.

— Что ты собираешься им сказать, Джули — детка?

Я резко обрушилась на кровать — побеждённая. 

— Ничего.

— Я не слышу тебя.

— Ничего! — сказала я немного громче, и вырвала свою руку из его, когда он ослабил хватку.

— Хорошо, — сказал он, вставая и поправляя свой кожаный жилет. — Мне ненавистна мысль проделать с твоей матерью то, что мы сделали с тобой.

Я съежилась от его не очень скрытой угрозы и задрожала, когда он оставил поцелуй на моем лбу. 

— Не веди себя как жертва, — прошептал он в моё ухо. — Я знаю, тебе понравилось. 

Он натянул фальшивую улыбку, бросил букет цветов на кровать рядом со мной, и покинул комнату. Это был последний раз, когда я видела его.

И, по иронии, вещь, которая жгла меня больше всего — больше, чем предательство, было желание понять, в чём же смысл. Я хотела узнать почему. Но затем, двумя днями позже, когда Дорнан убил моего отца, выстрелив ему в голову с близкого расстояния из дробовика. Снеся ему на хрен башку.

После того как Эллиот сказал мне, что мой отец мёртв, я прекратила задаваться вопросом почему.

Джей спустился вниз по лестнице, переступая через две ступеньки, как будто спешил убраться прочь из офиса. Он вернулся на своё место за барной стойкой и взял ткань для полировки.

— Он скоро спустится. — Я не отвечаю ему сразу же, и он смотрит на меня из-под тех великолепных чёрных ресниц, за которые я обычно его поддразнивала. Я, должно быть, выгляжу ужасно, поскольку он резко дергает головой и хмурится.

— Ты в порядке?

Я медленно киваю головой, хватаясь за барную стойку двумя руками.

— Ты уверена? — Он поднимает секцию барной стойки и возвращается ко мне, стакан с ледяной водой появляется в его руке как по волшебству.

— Ты выглядишь так, будто вот-вот вырубишься, — произносит он, ставя воду на картонный подстаканник передо мной. Он приносит барный табурет и ставит позади меня.

Я принимаю воду и стул с благодарностью, всё моё тело внезапно болит и устало.

Ты знала, что есть шанс, что ты встретишь его. Ты знала, что это часть дела.  Я пожимаю плечами и делаю глоток воды, пытаясь собраться. Чтобы мой план сработал, мне нужно собраться и довести дело до конца.

— Должно быть, это солнце, — говорю я, и невинно улыбаюсь. — Я не привыкла к такой высокой температуре.

Надеюсь, что он не спросит меня, откуда я. Штат Небраска даже ещё более жарок, чем Калифорния. Я чувствую, как моя история уже начинает трещать под тяжестью хитрости.

— Ладно, не делай резких движений, — говорит он, возвращаясь на свою сторону барной стойки.

— Спасибо, — кротко говорю я, слова на моём языке ощущаются как горькая ложь.

Дорнан появляется через некоторое время наверху лестницы, громко свистя.

— Давай наверх — говорит он, зазывая меня в офис. Я оглядываюсь вокруг, неуверенная, что он даже говорит со мной.

— Да, ты. Торопись, я не намерен тратить весь день. — Он исчезает за дверью, а я соскальзываю с табурета. Глубоко вздыхаю. Мой момент правды. Мой единственный шанс сыграть, по-моему, в игру с Дорнаном, чтобы поставить эту ублюдочную семью на раздробленные коленные чашечки.

Он менее пугающий, чем я его запомнила, и должна я напомнить себе, что стала выше и  сильнее, чем была в пятнадцать лет. Когда я была так юна. Плюс на мне нелепые каблуки, которые делают меня ещё более высокой. Дорнан сидит за столом (старым столом моего отца) и перебирает документы, по-видимому, не обращая внимания на тот факт, что я здесь стою. Я использую время, чтобы приспособиться к окружению. Ничего особенного — типовой стол из ДСП, искусственный цветок в горшке, пара высоких металлических картотечных шкафов позади стола. Единственный вещь, которая выглядит дорогой — картина на стене: похоже на пляж Гавайев или чего-то такого же красивого. Она вообще не подходит комнате, и я задаюсь вопросом, принадлежала ли она когда-то моему отцу.

— Ищешь сейф, милая?

Я возвращаю своё внимание обратно к Дорнану, который ухмыляется, пока набирает цифры на калькуляторе своими длинными, толстыми пальцами.

— Ищу сцену, — отвечаю я, пытаясь разрядить обстановку. Весь мой план зависит от того, наймет ли он меня в качестве танцовщицы клуба. Если он этого не сделает, я должна буду перейти к плану «Б». А его пока у меня нет.

Он откидывается назад на своём стуле и впервые рассматривает меня должным образом. Я терпеливо жду, зная, что соответствую всем его требованиям: брюнетка, загорелая, большие сиськи и достаточно молодая, чтобы трахаться и быть принятой на работу без опасений ареста за работу малолеток в клубе. Я хлопаю ресницами и изучаю его лицо. Сейчас он старее, но всё ещё обладает сильными чертами, которые делают каждого из его семи сыновей без сомнения его. У него нет дочерей, что могло быть просто предоставлением небольшого милосердия от судьбы.

— Как тебя зовут, дорогуша? — наконец спрашивает он, очевидно удовлетворенный моей внешностью. Он всё ещё точно так же откровенно привлекателен, как и шесть лет назад. Чёрные волосы. Пухлые чувственные губы. Трёхдневная щетина на лице, которая придает ему жёсткий и суровый вид, но не слишком непривлекательный. Мой живот сжимается, когда я понимаю, что была неправа — он и Джей вообще-то поразительно похожи.

— Астрид, — отвечаю я, чувствуя, как моё сердце грохочет в груди.

— Не сценическое имя, — произносит он, выглядя раздраженным. — Твоё настоящее имя.

— Саманта. Самми.

Он не впечатлён.

— Тебе есть двадцать один?

Я киваю.

— В действительности даже двадцать два.

— Есть удостоверение личности, чтобы доказать это?

Я киваю, вытаскивая поддельные документы из заднего кармана, и вручаю их ему. Я борюсь с желанием сбежать, когда мои пальцы соприкасаются с его. Он отклоняется в кресле и изучает маленькую прямоугольную карту. Я знаю, что он ищет признаки, что это фальшивка. Он подносит его к свету, крутит в ладони, скребёт ногтем большого пальца вдоль края.

— Оно настоящее, — говорю я. Он не отвечает.

— Как ты сказала, тебя зовут?

— Сэмми. Саманта Пейтон.

— Как будто вместо фамилии у тебя тоже имя. Сразу два имени? — с сомнением говорит он. — У кого два имени?

Я улыбаюсь.

— Я не знаю, мистер Росс. Это немного странно.

Он ухмыляется, самая близкая вещь к улыбке вырывается у него с тех пор, как он позвал меня сюда наверх.

— Хорошо, Самми-два-имени-Пейтон, какую работу ты ищешь?

Я не могу поверить, что говорю это.

— А какую работу вы хотите, чтобы я делала?

Он перестаёт улыбаться.

— Я занятой человек. Давай перейдём к сути. Ты танцуешь?

Я киваю.

— Приватные танцы?

Я киваю.

— Делаешь что-то ещё, что выделит тебя из другой сотни девочек, которые приходят сюда каждую неделю в поисках работы?

Я порочно улыбаюсь.

— Я могу смещать челюсть так, что мой рот открывается реально широко.

Он смеётся и хлопает по столу перед ним, из-за чего документы рассыпаются в разные стороны.

— Ты мне нравишься, — выдаёт он. — Так почему сюда? Я имею в виду, уверен, что ты в курсе нашей… репутации.

Я пытаюсь выглядеть юной и беспомощной.

— Я только что выбралась из плохих отношений, — говорю я. — Дома в штате Техас. Я смогла бы воспользоваться защитой, которую вы предлагаете вашим служащим.

Он всасывает свою нижнюю губу, раздумывая над этим.

— Твой бывший, — говорит он. — Он член какого-то конкурирующего МК? Полицейский? Связан с кем-то, о ком мне следует знать?

Я качаю головой:

— Нет.

— Ты уверена в этом?

Я киваю.

— Ага. Он просто мудак, который возомнил, что владеет мной.

Он кивает, очевидно, удовлетворенный ответом.

— Ты хочешь сначала станцевать или трахнуться? — небрежно спрашивает он.

Я усмехаюсь от уха до уха, поскольку я в деле. И я знаю это.

— Мистер Росс, — говорю я, наклоняясь над столом так, что мои сиськи оказываются в дюйме от его лица, — после того, как я трахнусь с вами, будет не важно, как хорошо я танцую.

Дорнан проскальзывает мимо меня, захлопывает и закрывает дверь на замок, удостоверившись, что прижимается своей твердостью к моей заднице, когда протискивается мимо. Позади меня много места, и уж точно нет необходимости прикасаться ко мне, когда он идет мимо, но он, очевидно, чувствует потребность утвердить свою власть надо мной. Он становится позади меня, пока я стою перед столом, и я могу ощутить его теплое дыхание на плече.

— Обернись, — командует он, и я это делаю. Он стоит так близко ко мне, что я могу ощутить жар, исходящий от него в уже душной комнате. Его зрачки расширены, и он явно возбуждён.

— Снимай верх, — командует он, и я повинуюсь, стягивая через голову, на мне остаются только крошечные джинсовые шорты и кусочки кружева, которые стоят намного больше, чем лифчик этого размера должен стоить. Я расстёгиваю лифчик и позволяю ему упасть на пол между нами.

— Мило, — говорит он, обхватываю грудь каждой рукой. — Хотя и не настоящая.

Я пожимаю плечами.

— Сомневаюсь в том, что у любой из ваших танцовщиц настоящая.

Он ухмыляется, а я дрожу изнутри. Я сделаю тебя звездой.

— Шорты, — говорит он, стаскивая джинсу, что обхватывает мои бёдра. И в этот момент, я паникую.

О, бл*дь.

Кость моего бедра. Шрамы. Я действительно не ожидала трахнуться с ним прямо здесь в его офисе, не сегодня. Я ожидала, что приду, поговорю о деле, и вернусь на прослушивание ночью, когда будет установлена сцена для остальной части танцовщиц. Я знаю, что произойдёт, если он увидит их.

Он убьёт меня.

И всё это будет впустую.

Он видит моё сомнение и отстраняется.

— Ты уверена, что справишься с такой работой? — спрашивает он меня, очевидно не впечатлённый.

Я сильно улыбаюсь.

— Конечно. Просто я не ожидала того, что это произойдёт сегодня.

— Ты собираешься трахаться лучше на следующей неделе? — нетерпеливо спрашивает он.

— Нет, — быстро отвечаю я. Я поворачиваюсь, выскальзывая из шортиков и трусиков, так что оказываюсь полностью голой, и он кладёт мои ладони на стол. Я поворачиваю свою голову, чтобы увидеть Дорнана, смотрящего на меня с тем, что напоминает смесь похоти и заинтересованности.

— Я просто подумала, — я пожимаю плечами, одаряя его порочной усмешкой, — что должна показать вам первым делом мой лучший ракурс.

Он смеётся и хлопает по моей голой заднице ладонью, сжимая плоть.

Дорнан наклоняется ближе к моему уху, накручивая на кулак мои длинные каштановые волосы, оттягивая голову назад.

— Что ты хочешь от меня? — спокойно спрашивает он.

Я думаю о том, как он разрушил мою жизнь, как оторвал моего отца от меня, как забрал мою девственность и разделил её с его таким же больным ублюдочным потомством. Я думаю о прошедших шести годах, как я скрывалась и опасалась за свою жизнь, и сжимаю челюсть.

Я хочу заставить тебя страдать.

— Я хочу, чтобы ты сделал меня звездой, — сладко произношу я. Я хочу похоронить тебя живьём, ты  долбанный, ублюдочный убийца.

Он усмехается.

— Тогда я с этим разберусь.

Я поворачиваю обратно к столу и глубоко вздыхаю.

— Хорошо, тогда давай, — говорю я, прижимая себя к его твердости. — Прежде чем я передумаю.

Я слышу застежку-молнию, и чувствую его пальцы, когда они исследуют мою киску.

— Ты не изменишь своего мнения.

Я сжимаюсь, зажмуривая глаза, и прикусываю губу, чувствуя кровь, когда он плюет на свою руку, используя слюну, чтобы смазать член. Я напряжена, когда ощущаю кончик головки его члена, прижимающегося к моему отверстию. Я стону от боли, когда он засовывает свой член глубоко внутрь моей задницы и громко стонет.

— Думаю, тебе очень нравится так, милая, — говорит он, его яйца со шлепками ударяются о мою плоть, когда он набирает скорость своих толчков. Каждый раз, когда он отстраняется, он толкается назад с удвоенной силой, и я хочу закричать.

— Обожаю это, — шепчу я, ненавидя каждую секунду.

Я заставляю себя двигаться с ним в унисон, благодарная, что он не увидит моё многоговорящее клеймо, и клянусь сделать татуировку перекрывающие мои глупые грёбаные шрамы первым же делом завтра утром.

У меня перехватывает дыхание, когда я чувствую, палец, прижимающийся к моему клитору, и, несмотря на всю мою ненависть, моё предательское тело отвечает, тая, как масло на солнце в полдень. Я всасываю воздух, когда он продолжает доставлять мне удовольствие, и чувствую, как моё внутренне сопротивление разваливается на куски и слабеет с каждым кругом, который выводит его палец.  Моя задница — это катаклизм удовольствия и боли, и то, как он барабанит своими пальцами по моему клитору, приводит меня к опасной близости к оргазму.

Я беззащитна под его опытными руками, когда он подводит меня к вершине оргазма — ожесточенная война ведётся внутри меня. Поскольку это не должно ощущаться так хорошо.

Я стону, резко толкаясь бёдрами к нему навстречу, когда всё моё тело предаёт меня, жадное до этого кульминационного момента, стремясь к освобождению.

— Крошка, — стонет Дорнан, когда я разлетаюсь на миллион кусочков под его ловкими пальцами. Это должно быть завело его, поскольку, как только моё лоно сжимается, и я кончаю, Дорнан выходит из меня, оставаясь полностью неподвижным на мгновение, а затем стонет тем самым стоном, прижимая моё лицо к столу и выплескивая горячую сперму на поясницу.

Я заставляю себя оставаться совершенно неподвижной, мои ноги слегка дрожат, поскольку я стояла на цыпочках, моя щека прижата к холодному столу, поскольку если я перестану так делать — то закричу. Я буду кричать, и вцеплюсь ему в глаза, пытаясь их выцарапать.

А я не могу. Я не могу просто пустить под откос всё это, особенно, теперь, когда позволила ему снова побывать внутри меня. Он пыхтит, восстанавливая дыхание, его руки, всё ещё вокруг моих бедер. Я неловко наклоняюсь к столу, внимательная к тому что, если я встану прямо, то устрою бардак на полу. Дорнан тянется к коробке с салфетками на столе и вытирает свою липкую жидкость с моей кожи.

— Спасибо, — бормочу я, поворачиваясь к нему лицом, моя рука преднамеренно прикрывает бедро. Он определенно выглядит более расслабленным, чем когда я пришла, хотя также он выглядит усталым. Слишком много поздних ночей. Слишком много крови на его руках. Слишком многие невинные жизни оборвались по его воле.  Он, по всей видимости, рассеяно поглаживает мои груди. Я хочу оттолкнуть его, схватить серебряный нож для писем со стола и воткнуть его прямо в герб семьи на задней части его шеи.

— Ты можешь привести себя в порядок там, — говорит он, указывая на ванную, которая примыкает к офису. — Прими душ, если хочешь.

Я приму душ. Самый горячий грёбаный душ, чем когда-либо, чтобы сжечь твои прикосновения к моей коже.

— Я быстро, — говорю я, стремительно двигаясь в ванную с одеждой по-прежнему прижатой к туловищу, закрывая шрамы. Я захлопываю дверь, борясь с внутренним сражением: должна ли я закрыть дверь или нет. В конце концов, я не закрываю, но немедленно надеваю шорты, не запариваясь принять душ. Я немедленно чувствую себя лучше, как только они застёгнуты и прикрывают изуродованную плоть на моём бедре. Я хватаю полотенце с полки и мочу его под краном, пока вода тёплая и добавляю немного мыла на материал. Я мою спину так хорошо, как только могу. Я просто должна выглядеть достаточно презентабельно, чтобы вернуться в гостиницу, прежде чем подарю себе обжигающий душ. Я надеваю лифчик, натягиваю обратно майку и смотрю на себя в большое зеркало, которое висит над раковиной.

Абсолютная незнакомка смотрит на меня, настолько другая, что я не могу в ней узнать себя. У Джульетты были светлые волосы до плеч, бледная кожа и зелёные глаза.

Девочка, на которую я пристально смотрю, с тёмно-каштановыми волосами, что достают до задницы, благодаря наращиванию, загорелую кожу, благодаря часам лежания на шезлонге, и тёмно-синие глаза, которые по-прежнему отражают самый крошечный намек на коричневатый оттенок, который не могут убрать даже контактные линзы.

Я скучаю по Джульетте. Но в тоже время я ощущаю, как активизировалось моё новое  «Я». Анонимность позволяет мне кое-что, что я недооценивала, когда Доктор Ли и я пробегались по моим хирургическим планам изменений. У меня зашкаливает адреналин, только что трахнув Дорнана, моя задница пульсирует, но мой дух ликует.

Я сделала это. Я, бл*дь, сделала это. Я одурачила его.

Он понятия не имеет — кто я.

Когда я выхожу из ванной, Дорнан уже вернулся за свой стол, как будто ничего и не происходило.

— Итак, — говорю я, как будто ещё не знаю. — Я получила работу?

Он рассекает своей ручкой воздух, жестикулируя мне, чтобы я села. Я вытаскиваю металлический табурет из-под стола (стола, на котором мы только что трахались), и сажусь на него своей пульсирующей задницей.

— Ты на наркотиках? — спрашивает Дорнан. — Пьёшь? Какая твоя тема?

Я пожимаю плечами.

— Я вообще-то действительно скучная.

Дорнан знающе улыбается,  обнажая идеальные зубы. Он и его сыновья могли быть грубыми, покрытыми татуировками, но у них у всех удивительно прямые белые зубы.

— Ладно, — говорю я, неловко ерзая на месте. — У меня было много секса с большим количеством разных людей. Это может быть проблемой?

Его улыбка растягивается так широко, что думаю, его лицо может сломаться под весом этого.

— Нет, я не вижу в этом проблемы.

— У меня есть одна проблема, — говорю я, глядя в пол. — Ну, я только что приехала из Техаса, никого не знаю… Я остановилась в хостеле для туристов в нескольких районах отсюда, но такими темпами я скоро исчерпаю всю наличку.

Он кивает.

— Тебе нужна наличка?

Я качаю головой.

— Я не беру деньги, если не зарабатываю их. Мне просто нужно… место где-нибудь, чтобы остановиться на несколько недель максимум.

Скажи это, Дорнан. Давай, бл*дь, скажи это.

— Это не проблема, — произносит он, делая пренебрежительный взмах рукой. — Ты можешь остановиться в клубе. Там много дополнительных комнат. Тебе придётся подписать соглашение о неразглашении и согласиться не разговаривать ни с кем о том, что там происходит, конечно.

Попался на крючок. Ублюдок.

— Что там происходит? — спрашиваю я, мои глаза, как у Бэмби, такие же огромные насколько я только могу их раскрыть.

— Крошка, — отвечает он, явно давая себя «пять» за такую удачу. — Почему бы тебе не увидеть это лично?

Он записывает адрес на обороте визитной карточки и вручает её мне, позволяя своим пальцам снова прикоснуться к моим. Я вижу подёрнутый пеленой взгляд в его глазах и с маленьким всплеском адреналина в животе осознаю, что он чертовски очарован Самантой Пейтон.

— Вот, — говорит он, протягивая мне свёрнутые в трубочку стопочку свежих пятидесяток. На них скорей всего остался кокаин. — Купи себе немного хорошей одежды. Проклятье, мне нравятся эти шорты, но тебе придется носить что-то немного более элитное, если собираешься здесь работать.

Я улыбаюсь сама себе, думая, что он всё ещё держит свой клуб с большим уважением, даже если и превратил его из артистического бурлеск клуба в стрип-клуб и публичный дом.

Сотовый телефон на его столе вибрирует, он дарит мне один последний взгляд.

— Я должен ответить. Иди на шоппинг, купи себе несколько милых вещей, и встретимся здесь, — он указывает на адрес на визитной карточке, — сегодня вечером. Будь там к восьми. Тогда мы по всему и пробежимся.

Я широко улыбаюсь и протягиваю руку. Он смотрит на неё, берёт и притягивает меня через стол. Я чувствую его губы на моих, и единственное, на что я способна — это ответить. Он хорошо целуется, даже если ощущение его горячего языка в моём рту заставляет меня захотеть сжать зубы и откусить его.

Он отдаляется и отпускает меня.

— Думаю, что это немного более соответствует ситуации, чем рукопожатие, не находишь?

Я хихикаю, облизывая губы.

— Да, сэр.

Его телефон продолжает яростно жужжать.

— В восемь, — говорит он, отвечая на телефон и поднося его к уху. — Теперь уноси отсюда свою задницу, прежде чем я проведу весь день, трахая её. — Он начинает что-то гаркать в телефон, и я двигаюсь в обратном направлении, захватывая чемодан на колёсиках, и ухожу так быстро и тихо, как только могу вниз по лестнице.

Я прохожу мимо Джея, который всё ещё полирует пивные стаканы, но не смотрю в его глаза. Я нахожусь практически у дверей, откуда могу выйти наружу, наполнить лёгкие свежим воздухом и полностью расслабиться, когда он заговаривает практически позади меня.

— Получила работу?

Я медленно поворачиваюсь, стыдясь, что ему приходится видеть меня такой. Шлюхой.

— Ага, — спокойно отвечаю я. — Я получила работу.

Джей выглядит заинтригованным, и я задаюсь вопросом, чувствует ли он что-то относительно меня. Относительно нас. В конце концов, теперь я могу быть и Самантой, но прежде я была Джульеттой — первой девочкой, в которую он когда-то был влюблён.

— Как тебя зовут? — спрашивает он меня, ставя поднос со стаканами на стол между нами.

Джулс! Не трогайте её! Оставьте её! Джульетта!

Я поворачиваюсь, проглатывая целый океан слёз, и улыбаюсь ему.

— Саманта. Ты можешь называть меня Сэмми.

Он кивает.

— Хорошо, увидимся Сэмми.

— Ага, — говорю я, и внезапно моя печаль становится такой тяжёлой, что я боюсь, что развалюсь на части перед ним. Но нет. Я проглатываю твёрдую глыбу в горле и разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Увидимся.

Когда я бросаю украдкой взгляд через плечо, пока толкаю тяжёлые двери, он по-прежнему смотрит на меня.

Я бы вряд ли выбралась из Лос-Анжелеса живой. Если бы не Эллиот, который тайно вывез меня из города и отправил в Небраску, я могла бы умереть каждую ночь, что лежала в больнице — сломанная и истекающая кровью. Второй сын Дорнана — Дони был на пути в больницу, чтобы ввести мне в вену смертельную дозу героина, когда Эллиот задавал мне вопросы.

— Кто сделал это с тобой? — мягко спросил молодой полицейский. Я смотрела в пространство, не способная сформулировать слова.

— Я предпочту остаться в живых, — наконец произнесла я, качая головой. Он наклонился ко мне ближе и прошептал, так близко, что я практически смога ощутить кофе в его дыхании.

— Это был Дорнан Росс, не так ли?

Страх, отразившийся в моих глазах, видимо подтвердил его подозрения.

— Я думаю, они планируют убить тебя, скажешь ты мне или нет, — быстро произнёс он. — Они дежурят возле твоей комнаты весь день, ожидая, когда я уйду.

Всё моё больное тело напряглось, а моё сердце начало биться так быстро, что я подумала, что оно взорвётся в груди и окрасит бежевые стены потоком красного.

Глаза Эллиота посмотрели на маленькую тележку для уборки в углу комнаты. Он поднял крышку и посмотрел внутрь, вытаскивая окровавленный комплект зелёной больничной одежды кончиками своих пальцев. Он быстро и эффективно разделся до боксеров, вид которых должен был окончательно травмировать меня, я не могла поверить, что он пытался помочь. Он натянул зелёную робу через голову, подпрыгивая, пытаясь так быстро насколько возможно натянуть штаны.

Он подошел обратно к кровати и вытащил мою капельницу со стенда. У меня был мешок с морфием, присоединённый к основному пакету с физраствором, и небольшая кнопка, чтобы я могла нажимать, обеспечивая себя новой дозой помощи от боли каждые пятнадцать минут. Эллиот нажал и удерживал кнопку, вкачивая в меня максимально возможную дозу, и почти немедленно, я почувствовала лёгкость и онемение.

— Быстро смываемся, — сказал он, осматриваясь вокруг себя. Он поднял меня настолько нежно, насколько только возможно, но я всё же не смогла сдержать крика от боли из-за сломанных костей.

— Прости, — сказал он, закрывая мой рот, чтобы не вылетел ни один звук.

Он передвинул меня в краю кровати, так что мои ноги свисали, и опустил в тележку для уборки. Я скорчилась внизу, кусая свой кулак, чтобы воздержаться от крика, и устроила себя так, чтобы крышка закрыла меня с головой.

— Вот, — сказал он, вручая мне свой пистолет, и в этот момент все подозрения, которые у меня были относительно его намерений — растаяли.

— Если это не сработает, и кто-то ещё откроет эту крышку… стреляй и продолжай стрелять, слышишь?

Я кивнула.

— Ты умеешь пользоваться пистолетом?

Я кивнула, слёзы покатились по щекам. Мой отец, вплоть до нескольких недель назад, был президентом наиболее известного и нагоняющего страх МК в Соединенных Штатах. Конечно, я знаю, как пользоваться пистолетом.

— Я собираюсь вытащить тебя отсюда, ребёнок. Обещаю.

И он это сделал.

Шестью годами позже Эллиот — больше не полицейский. Фактически, он ушел из их рядов практически сразу же после того, как перевёз меня в безопасный дом в Небраске к своей бабушке. Сообщалось, что Джульетта Портленд умерла в больнице от внутреннего кровотечения в ночь, когда он вывез меня, и хотя мы думаем, что Дорнан купился на историю, вполне возможно, что он всё ещё ищет меня.

Я стою снаружи здания с вывеской на фасаде «Татуировки затерянного города», моя пошлая одежда поменялась на белое летнее платье на бретельках до колен, которое представляет в выгодном свете мой завидный загар. Я только что потратила последний час, вычищая каждый свой дюйм в душе гостиничного номера. Я вообще-то не остановилась в грязном хостеле. У меня номер в «Бель Эйр». Я полагаю, что могу насладиться своими последними часами свободы перед переездом в клуб сегодня вечером.

Я толкаю дверь, открывая, и меня немедленно поражает поток холодного воздуха. Прохладный воздух — счастье для моей покрасневшей кожи, которая стала немного сухой всего лишь после нескольких мгновений снаружи. Внутри намного холоднее, и я думаю, что могу никогда отсюда не уходить.

Я ожидаю услышать жужжание машинки для татуировки, но всё тихо. Я осматриваю комнату, но никого не вижу.

— Есть кто-нибудь? — зову я, ожидая ответ.

— Привет, — произносит голос позади меня, ошеломляя. Я кручусь вокруг, чтобы увидеть Эллиота — по-прежнему выглядит он великолепно, такой же, как я видела в последний раз, только сейчас взрослее и с татуировками, покрывающими каждый видимый дюйм его кожи. На нем белая футболка и тёмно-серые шорты, и пара ярких синих кроссовок на ногах. Его лицо — это единственная вещь, которая заверяет меня, что это именно он.

Я изучают его лицо, и задаюсь вопросом: знает ли он кто я, но затем решаю, что скорей всего нет.

— Не узнаешь меня?

Он немедленно становится подозрительным.

— Нет. А должен?

Я качаю головой, мой фальшивый южный акцент сильно тянет слова.

— Это не важно. Я пришла сюда, потому что мне нужна татуировка. Все говорят, что ты лучший.

Он улыбается, облизывая свои губы, и я вижу вспышку, которую принимаю за пирсинг языка.

— Тогда проходи, — говорит он, ведя меня к одному из твердых кожаных кресел. — За татуировкой какого типа ты пришла?

— Такой, что скроет шрам, — говорю я, прикусываю губу.

Он кивает, похлопывая по креслу. Я сажусь, пристально изучая его лицо. Он лучший человек, которого я когда-либо встречала, думаю про себя. Он по-настоящему рисковал своей жизнью, чтобы спасти мою.

— О’кей, — говорит он с улыбкой. — Где твой шрам?

Я сильно сглатываю, собирая платье в кулаке, и приподнимаю его так, чтобы он смог увидеть.  Его лицо искажается, как будто его подвергли пыткам. Он смотрит на меня, затем на шрамы, затем опять на меня.

— Джулс? — шепчет он. Он рассматривает мои волосы, кожу, синие глаза, новый нос. И отстраняется, как будто в ужасе.

— Теперь Саманта, — говорю я, и акцент пропадает, моё дыхание застревает в горле. — И мне нужна твоя помощь.

Он молчит. Не двигается. Вдруг меня начинает тошнить, как будто я сделала неправильно, заговорив с ним.

— Прости, — произношу, поправляя платье и слезая с кресла. — Я не должна была приходить сюда.

Пытаюсь уйти, но он хватает меня за локоть, поворачивая к себе.

— Подожди, — говорит. — Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты уходила. Я просто немного... шокирован. Я не видел тебя три года. Я просто-напросто стою там, чувствуя себя ничтожеством.

— Джульетта, — мрачно проговаривает он. — Что ты здесь делаешь?

— Осматриваю достопримечательности, — невозмутимо отвечаю.

Он отпускает мой локоть и идет ко входу в салон. Переворачивает вывеску, висящую на двери, на «закрыто», и поворачивает ключ, опуская жалюзи, чтобы никто не мог посмотреть внутрь.

— Моя квартира наверху, — говорит, глядя на меня так, будто мое присутствие причиняет ему физическую боль. — Думаю, нам нужно поговорить.

— А потом ты сделаешь мне татуировку? — с надеждой спрашиваю я.

Выглядит так, словно он ведет внутреннюю борьбу.

— Если расскажешь мне, зачем тебе закрывать эти шрамы, то конечно, я сделаю тебе лучшую гребаную татуировку, которую ты когда-либо видела.

— Я расскажу тебе зачем, если ты пообещаешь, что не будешь пытаться отговорить меня от этого.

Внезапно он выглядит усталым.

— Давай просто поднимемся наверх, — произносит. — Прежде чем кто-нибудь еще увидит тебя здесь.

Я оглядываюсь вокруг заброшенного помещения, не понимая, кто именно может разглядеть меня в салоне, который сейчас заперт, но все равно иду за ним наверх.  Приятно удивляюсь, когда вхожу в квартиру. Она выкрашена не в такой белый цвет, как в салоне, и кажется на удивление просторной. Декорирована в ретро-стиле, все черное и красное, с акцентами канареечно-желтого цвета. Стены покрывают различные плакаты. Бегло осмотрев их, узнаю «Рамоунз», «Роллинг Стоунз» и «Ред Хот Чили Пеперс». Под моими ногами паркет из полированного дуба. Два черных кожаных дивана стоят друг напротив друга, между ними находится стеклянный журнальный столик, а в боковой части комнаты расположена черная глянцевая кухня. Эллиот заходит за стойку и несколько минут спустя возвращается с двумя открытыми бутылками «Будвайзера» (марка пива, — прим. пер.).

— Хорошая идея, — говорю я, когда протягивает мне одну.

Он сидит напротив меня. Ничего не могу поделать и вспоминаю, как впервые увидела его после смерти отца, когда вернулся в Небраску.

Меня тошнило. Сначала бабушка списала это на желудочный вирус и неделю держала меня в постели. Но одна неделя медленно переросла в две, потом в три, а я все еще болела и лежала в кровати целый день. Врач, в конце концов, подтвердил то, чего она тайно боялась, и то, о чем я никогда не думала. Услышала, как поздно ночью бабушка разговаривала по телефону с внуком, когда не могла уснуть.

— Ты должен приехать сюда, — попросила она. — Все плохо, милый. Все очень плохо.

Она знала все. Бабушка знала, что они сделали со мной. И теперь она в курсе, что я носила в себе непреклонное напоминание об их предательстве.  Эллиот приехал на следующий день, сидел рядом, пока меня рвало в старую железную миску. Он держал мои светлые волосы и прижимал холодную фланель к моей шее. Заботился обо мне так, как я отчаянно в этом нуждалась.

— Что ты собираешься делать? — спросил меня. Даже тогда, когда мне было всего пятнадцать, а ему всего лишь двадцать три, он относился ко мне, словно к самому важному человеку в мире.

— Я просто хочу, чтобы это исчезло, — сказала я. — Ты можешь сделать так, чтобы оно исчезло?

Он сдавил мою руку. Мы оба пойманы в кошмаре, который никогда не закончится.

— Да. — Его сжатая челюсть и злость в голосе предназначались им, а не мне. — Я могу сделать так, чтобы это исчезло.

Мы ехали в клинику молча. Он заполнил за меня документы, использовал поддельное удостоверение личности, чтобы никто не знал моего настоящего имени.

Весь этот период он держал меня за руку: во время консультации, как готовили к операции и когда остатки лицемерия Дорнана болезненно выскребали из моего пульсирующего чрева.

Эллиот сидел у подножия моей кровати, пока я истекала кровью и плакала. Он гладил по моим волосам и обещал убить Дорнана Росса и его сыновей за то, что они сделали со мной. Заставить их заплатить. За все.

Я выбрасываю эти ужасные воспоминания из памяти и сосредотачиваюсь на здесь и сейчас.

— Ты будешь смотреть на меня весь день? — мягко интересуюсь я, пытаясь получить от него улыбку.

Он с грохотом ставит пиво на стеклянный кофейный столик, и пена разливается на деревянный пол.

— Долбаный призрак только что вошел в мой салон и попросил татуировку, — серьезно говорит. — Прости, что мне нужна минутка, чтобы прийти в себя.

Я опускаю взгляд в пол.

— Призрак — это тот, кто умер. Я не умирала.

— Нет, — говорит он, покачивая головой. — Но все в этом городе думают иначе.

Я делаю глоток пива, изучая замысловатую сеть татуировок Эллиота, которые отходят от каждого запястья до плеч, прежде чем исчезнуть под рубашкой.

— Зачем ты вернулась, Джулс? — спрашивает он, пристально глядя на меня. Мое сердце падает, когда я вижу, как дрожат его руки.

— Эй, — произношу, ставлю пиво и кладу руки поверх его. Так что теперь мы вдвоем держим его бутылку. — Прости. Я не хотела тебя напугать.

— Бл*дь, — с горечью выплевывает он. — Последний раз, когда я видел тебя...

— Успокойся, — перебиваю. — Никто не знает, что я здесь, клянусь.

Забираю бутылку у него из рук, оставляю возле своей и сажусь рядом с ним.

— Помнишь последнее, о чем мы говорили? — шепчу и беру его ладони в свои. Прошло столько лет, но кажется, что это было пять минут назад, когда он так же держал меня за руки и обещал месть.

Мотает головой.

— Нет.

— Да, ты помнишь, — уверенно проговариваю. — Ты пообещал мне заставить их расплатиться.

Его глаза становятся огромными, и он, наконец, понимает, зачем я здесь.

— Джулс, нет...

— Эллиот, да, — едва слышно говорю. — Пришло время. Пришло время заставить их заплатить за свои грехи.

Он отстраняется от меня и встает, подойдя к окну. В комнате блаженно прохладно и тускло по сравнению с палящим зноем на улице. Я смотрю на свой айфон, зная, что должна быть в клубе через четыре часа. И мне нужна татуировка, сделать которую займет не меньше пяти часов. Тем не менее, терпеливо жду, боясь подтолкнуть Эллиота, иначе он откажет в помощи вообще. На самом деле, я могу пойти к любому татуировщику и попросить закрыть мои шрамы.

Но в городе, которым управляет Дорнан Росс, не имею возможности рисковать, показывая его чудовищную ручную работу ни единой душе. Потому что если кто-нибудь узнает меня, мои дни сочтены. И мне еще так много чего нужно воплотить в жизнь.

— Это должен был сделать я, Джулс, а не ты.

— Бабушка рассказала мне о твоей дочери, — нежно произношу.

Он выглядит напуганным. Страх отражается в его глазах.

— Что я хочу сказать, — быстро говорю. — Понимаю, почему ты не мог ничего сделать с… — У меня вдруг не хватает слов. — Ну, ты знаешь.

Эллиот потирает глаза, и я задаюсь вопросом, сколько бессонных ночей было у него с тех пор, как мы встретились в палате неотложной помощи, выкрашенной в бежевый цвет и облитой моей кровью шесть лет назад. Или сколько ночей без сна прошло с момента, когда он уехал и оставил меня одну три года назад? Эллиот продолжает качать головой.

— Ты не должна была возвращаться, — проговаривает он. — Ты должна была остаться в стороне.

Я встаю с дивана.

— У меня есть четыре часа, чтобы набить татуировку, перекрывающую эти шрамы. Я сделаю это с тобой или без тебя. Ты поможешь, или мне уйти и найти другого татуировщика, который перекроет это дерьмо?

Он поворачивается, выглядя шокированным моей решимостью.

— Дорнан знает всех мастеров города. Ты не можешь показать свои, — его голос надламывается, — шрамы.

— Эллиот, — твердо произношу. — Я мечтала об этом много лет. Танцевала после захода солнца, обучаясь тому, что мне нужно знать. Запомнила каждую вещь о Дорнане Россе и выгравировала ее в памяти. Я сделаю это с твоей помощью или без нее.

Сказав последнюю фразу, разворачиваюсь, чтобы уйти. Я блефую, но он об этом не догадывается. Я вспоминаю о том, когда мы были вместе в последний раз, три года назад, и не в силах думать о том, как Эллиот ушел от меня.

Было жарко и душно. Всегда было пипец как жарко и душно. Прошел год с тех пор, как я «умерла», когда меня вывезли из больничной палаты, окруженной людьми, какие хотели меня убить, и доставили на конспиративную квартиру за тысячи миль от всего, что я когда-либо знала.

Эллиот казался моей единственной константой. Он был нежным и добрым. Прислушивался ко всем демонам внутри меня, которые кричали, желая задушить меня, уничтожить. Держал меня, пока я плакала. Вытирал мои слезы. А потом, непонятно почему, он влюбился в меня.

Мы долго ждали, чтобы сделать что-то большее, чем просто ходить вокруг да около. И как только совершили этот последний шаг, я стала его — душой и телом. Я любила его. Он являлся моим миром.

Только чтобы прогнать демонов, его оказалось недостаточно. Ничего не было достаточно.

Первые три года после того, как сбежала, я оставалась сломанной скорлупой, пытаясь выжить, стараясь забыть. Шрамы — мое постоянное напоминание. Звук мотоцикла. Прикосновение к коже кончиками пальцев. Нахождение в замкнутом пространстве.

Я была сломлена, разрушена, и как бы Эллиот ни старался, у него не получалось исцелить меня.

Впервые попыталась покончить с собой, выпив целый пузырек обезболивающих из аптечки в ванной его бабушки. Это не сработало. Проснувшись, я все еще была жива.

Эллиот умолял меня пообещать никогда больше не поступать подобным образом. Я так и сделала, но и на следующий день подключила шланг к выхлопной трубе его машины, заперла гараж и ждала сладкого освобождения. Конечно же, он нашел меня. Проломил топором дверь и спас мою жалкую задницу.

На третий раз я была настолько предсказуема, что он обнаружил меня в ванной еще до того, как успела загнать лезвие бритвы в запястье.

После третьей попытки Эллиот ушел. Потому что я была тьмой, и он тонул в ней. Каждый раз, когда пытался вытащить меня, я тянула его за собой.

Я поняла. Его существование вращалось вокруг спасения моей жизни целых три года, и он больше не мог меня спасать.

— Мне больше нечего тебе дать, — сказал, прежде чем сесть в свою машину и уехать.

Только после того, как он бросил меня, я поняла, что делала все неправильно.

Что это было не прощение и не забытье — чего моя душа на самом деле жаждет.

Едва я нацелилась на месть, жизнь обрела совершенный смысл.

Но тогда для нас с Эллиотом стало слишком поздно. Наше время истекло. Он уже был вместе с другой девушкой, которая носила его ребенка.

Так что я осталась в Небраске и училась танцевать, мечтая о мести.

— Подожди, — говорит он.

Я останавливаясь, все еще глядя на входную дверь. Эллиот громко вздыхает.

— Я сделаю это. Если ты расскажешь, что собираешься делать.

Поворачиваюсь, не в силах сдержать улыбку.

— Я рассказывала тебе, — произношу, улыбаясь, как идиотка. — Я собираюсь убрать их. Дорнан Росс будет пожизненно гнить в тюрьме, и его сыновья тоже будут страдать.

Эллиот насмешливо смотрит на меня.

— Копам никогда не удавалось найти что-либо на Росса или его сыновей. Почему ты думаешь, что у тебя получится?

Смеюсь.

— Ну, я же мертвая девушка, не так ли? Найду ту запись, которую он сделал со мной, и отправлю ее на все телеканалы страны. У них не останется выбора, кроме как обвинить его в моем убийстве.

Эллиот кивает, и медленная, сладкая улыбка расползается по его лицу. В три шага он преодолевает расстояние между нами и затягивает меня в медвежьи объятия так крепко, что я едва в состоянии дышать.

— Я скучал по тебе, — проговаривает, крепко прижимая к себе.

Я размышляю о том, как мы когда-то были чужими, сведенными вместе обстоятельствами и горящей жаждой к выживанию. Как, несмотря на то, что мы так давно не виделись, Эллиот — единственный человек на этой планете, который по-настоящему понимает меня и мое прошлое.

— Я тоже скучала по тебе, — печально бормочу, желая, чтобы все было по-другому, но зная без тени сомнения, что так оно и есть.

Спустя четыре с половиной часа бегу по адресу, который дал Дорнан. Конечно, мне не нужно смотреть на карточку: я точно знаю, где находится клуб. Почти на месте, когда до меня доходит, что адрес выглядел немного по-другому, и останавливаюсь, чтобы вытащить визитку из сумки.

Естественно, адрес на карточке вообще не клубный. Я стою под желтым свечением уличного фонаря, пытаясь массировать рубец на животе, не касаясь свежей татуировки, наколотой на боку.

Разблокирую экран айфона и захожу в карты. Вбиваю адрес, какой Дорнан вручил мне, и нетерпеливо жду, пока загрузится. Маленькая красная точка говорит идти в противоположном направлении — двести метров к тому, что кажется заброшенным складом. Я бегу двести метров и останавливаюсь перед помещением, поглощенная страхом. Мое сердце уходит в пятки, когда задумываюсь над тем, почему Дорнан позвал меня сюда, а не в клуб.

Внезапно подпрыгиваю, как только темная фигура материализуется из тени. И сразу же узнаю, кто это. Джаз, пятый сын Дорнана. Он сильно исхудал, и не нужно быть гением, чтобы понять — у него проблемы с наркотиками.

— Эй, солнышко, — зовет меня. — Как тебя зовут?

— Сэмми, — отвечаю я с колотящимся в груди сердцем.

— Ты опоздала, — говорит Джаз, открывая огромную старую дверь и жестом приглашая меня внутрь. — Тебе лучше поторопиться и войти.

Мгновение я колеблюсь. Мои ноги не могут принять решение. Пошло оно все. Перекидываю сумку через плечо, вздергиваю подбородок и иду к дверному проему, ныряя под роликовую дверь. Стараюсь не вздрагивать, когда она захлопывается за мной и по ногам тянет холодным воздухом. Склад тускло освещен, и трудно увидеть больше, чем поверхностные фигуры, едва мои глаза приспосабливаются к темноте. Различаю несколько теней, которые передвигаются по помещению. Из того, что я вижу, все мужчины. Прежде чем смогу разобрать их лица, Джаз вырывает мою сумку и сразу же начинает рыться в содержимом.

— Эй! — протестую. Потом кто-то болезненно заламывает руки за спину. Меня толкают к кирпичной стене, выбивая ветер из легких.

Оставайся спокойной.

Я чувствую, как кто-то начинает обыскивать меня сверху вниз, сначала по делу, а потом замедляется, когда достигает внутренней части моих бедер. Остаюсь совершенно неподвижной, только кто-то (кто именно — понятия не имею), начинает нежно дразнить мой клитор. Я не реагирую.

— Где Дорнан? — задаю вопрос. — Он сказал найти его здесь.

— Заткнись, — говорит другой голос, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, кто это.

Похоже, что контактный обыск моего тела закончился, и теперь снова разрешено свободно передвигаться. Передо мной стоит старший сын Дорнана Чад. Мой айфон в его руке.

— Какой здесь пароль? — спрашивает.

Я усмехаюсь.

— М... У... Д... А...

Не успеваю я закончить это слово, как он бросает телефон на пол настолько сильно, что тот разлетается на миллион крошечных кусочков. С отвращением смотрю на землю, а потом возвращаюсь к Чаду.

— Ой, — проговаривает он, поднимая брови для эффекта. Я ничего не говорю, просто решительно удерживаю его взгляд.

— Как тебя зовут? — интересуется Чад, повторяя последний вопрос Джаза.

Если бы ты знал, кто я, выстрелил мне в голову прямо здесь и сейчас.

Я смотрю на Джаза, как бы спрашивая, почему бы тебе не сказать им? Он молчит.

— Сэмми, — отвечаю. — Саманта.

Джаз бросает мой кошелек Чаду, который вытаскивает оттуда водительское удостоверение и внимательно изучает его.

— Какой у тебя адрес? — задает вопрос. Я делаю скучающий вид и без запинки произношу свой адрес, а потом дату рождения, когда меня спрашивают.

— Какой номер лицензии? — допытывается. Я знаю его, но также уверена, что большинство людей не знают. И назвать его, вероятно, будет более подозрительно, чем притворяться, будто не помню.

— Откуда, бл*дь, я знаю? — удивленно выдаю, перебрасывая свои длинные волосы через плечо. — А ты знаешь номер своей лицензии?

Он смеется и запихивает мои фальшивые права обратно в кошелек, бросает его Джазу, какой передает все мне вместе с сумкой.

— Где Дорнан? — повторяю. — Я должна была начать работать на него. Не хочу опоздать.

Дорнан выходит из тени, и слегка подпрыгиваю, не ожидая, что он все это время наблюдал.

— Крошка, — говорит, и его низкий голос внушает уважение сыновьям, которые, похоже, тут же встают по стойке смирно. — Ты уже опоздала.

Я нервно улыбаюсь.

— Мне так жаль. Татуировщик так долго...

— Татуировщик? — резко перебивает меня Дорнан. — Что за татуировщик?

Пожимаю плечами.

— Какой-то парень возле пирса. Хотите взглянуть?

Он улыбается, и, несмотря на мою ненависть к нему, я определенно могу представить, почему так много женщин бросается на него. Его глубокий, рокочущий голос; его бесспорно привлекательный вид, что он, конечно же, передал всем своим сыновьям; угольно-черные глаза, которые ничего не упускают и ничего не выдают. Да, я понимаю, почему у него семь сыновей от пяти разных женщин. Просто у него есть кое-что, чего не отнять. Харизма, очарование и невероятное обаяние. Даже в сорок восемь лет. С возрастом он становится только красивее.

Это заставляет меня ненавидеть его еще больше.

— Конечно, — говорит, выглядя нетерпеливым. Я улыбаюсь, поднимаю белое платье, чтобы он увидел мои кружевные трусики, и оттопыриваю бедро в сторону.

Дорнан присвистывает.

— У тебя красивая татуировка, солнышко.

— Я сделала ее для вас, — смущенно улыбаюсь. — Знаю, что они есть у всех ваших девочек.

Сыновья не выглядят впечатленными. На самом деле, у большинства из них скучающий вид и они смотрят на пол. Это иронично, правда. Такие хитроумные, как все они, даже не представляют, что перед ними стоит их судья, присяжный и палач в одном лице, разрисованный розами и чернилами.

Мое сердце парит от мысли о том, что я сделаю с каждым из них.

Двадцать минут спустя мы находимся в спальне Дорнана в клубе. Я знаю, что у него есть собственный дом, но, скорее всего, там его жена. Бедная женщина. После моего унизительного интим-обыска он увел меня оттуда наверх, подальше от любопытных глаз своих сыновей и товарищей по клубу. Я в равной степени рада и раздражена. Облегчение от того, что мне не пришлось устраивать шоу перед огромным количеством скользких парней или танцевать моей только что сделанной татуировкой. А разозлилась, поскольку не могу нормально дышать в этой комнате — такой большой, где на всех окнах металлические решетки, и я безошибочно нахожусь в ловушке. Одна. С ним.

Мои шрамы искусно спрятаны под татуировкой, которую мне сделал Эллиот, но если кто-то будет знать, что искать, он непременно найдет их.

— Ты понимаешь, почему я поручил моим мальчикам обыскать тебя, прежде чем привести сюда?

Вытягиваюсь на его кровати, опираясь на локти, и пытаюсь выглядеть невозмутимой.

— Конечно. Ты же не хочешь, чтобы сюда пришла какая-нибудь сумасшедшая сучка.

— Или полицейский, — говорит он, глядя на меня сквозь густые ресницы. Господи, его голос настолько глубок, и я чувствую все, что он говорит. Как будто сквозь меня с грохотом проезжает грузовой поезд.

— Когда я начну танцевать? — спрашиваю его. Мне не нравится быть запертой в комнате с ним наедине, и я жажду свежего воздуха.

Он угрожающе улыбается, и мой желудок ухает вниз, когда вспоминаю, что у меня больше нет телефона. Тот идиот разбил его сразу после того, как его брат почти трахнул меня пальцем. Дерьмо.

— Ты не будешь танцевать, — проговаривает.

— Оу, — выпаливаю, притворяясь разочарованной. — Ты хочешь, чтобы я была официанткой или что-то вроде того? Потому что у меня есть опыт...

Дорнан встает передо мной на колени, и лицо его в дюймах от моего. Я чувствую запах мяты в его дыхании и какой-то лосьон после бритья, смешанный с потом. Запах не отвратительный, за исключением того, что этот аромат его.

— Я весь день не переставал думать о тебе, — говорит, проводя пальцами вверх по моим бедрам. Я игриво улыбаюсь, пока он засовывает палец мне в трусики.

Вздрагиваю, когда Дорнан находит мою киску и вставляет один палец, потом два, а потом три. Ничего не могу с собой поделать. Я стону, как только он нажимает на мой клитор подушечкой большого пальца. И не в силах продолжать смотреть на Дорнана. Мне необходимо закрыть глаза, поэтому я притягиваю его лицо к своему, и наши губы яростно обрушиваются друг на друга.

Он убирает руку и поднимает мое платье, стаскивает через голову, а потом бросает на пол. Я дрожу, когда нежно проводит по замысловатым узорам роз и феникса, поднимающегося из пепла, который теперь украшает мою талию.

— Мне нужно быть внутри тебя, малышка, — стонет, расстегивая джинсы, и позволяет своей твердости возбудиться до предела.

У меня есть шанс изучить его поближе. Ага. Неудивительно, что моя задница так болит. У него огромный член. Он даже не утруждает себя тем, чтобы снять с меня трусики, а просто отодвигает их в сторону грубыми, безумными руками. Я нахожусь в полном восторге и ужасе от того, что оказала на него такое воздействие за несколько коротких часов. Бегло думаю о своем перевоплощении и мысленно даю себе пять. Я все сделала абсолютно правильно.

Он толкает меня на кровать, нависая своим членом между моими бедрами.

— Теперь ты моя, — произносит, проникая внутрь с достаточной силой, чтобы заставить меня кричать. Он сразу же начинает двигаться сильно и быстро. Мой мозг вступает в бой с телом. Настолько много противоречивых эмоций борется в подсознании, и это переполняет меня.

Ох-х-х.

Я открываю глаза, вижу Дорнана над собой и прихожу в ужас, превращаясь в истекающую кровью пятнадцатилетнюю девочку.

Нет. Не думай об этом. Представь, будто он кто-то другой. Вспомни, зачем ты здесь.  И это восхитительное осознание моего обмана поднимает что-то плотское в моем животе. Змеиного рода желание, которое расползается вокруг меня и плотно сжимает. Да. Так лучше.

Я протягиваю руки и обхватываю его шею, и почти достаточно трепета от моего коварства, чтобы испытать оргазм.

— Мне так хорошо, — стону, а он ухмыляется, поскольку думает, что имеет меня, когда на самом деле это я его имею.

Он искусный любовник. Мне не с кем его сравнивать, кроме школьной влюбленности из Небраски. Но как только Дорнан подводит меня к грани кульминации на белоснежной волне удовольствия и лжи, я не могу не закричать. После мы лежим рядом, восстанавливая дыхание. Я искоса поглядываю на него, чтобы увидеть, каким взглядом он смотрит в ответ.

— Где ты была всю мою жизнь, детка? — спрашивает, проводя руками по моей груди и между ног. Его прикосновение повсюду, везде на мне, обозначая меня как его собственность, которую он пометил.

Я робко улыбаюсь.

— Скорее всего, в школе, — и хихикаю.

— Эй, — игриво отвечает он, — только не говори, что я должен доказать тебе, что возраст не имеет значения?

— Мне кажется, ты только что это сделал, — вздыхаю.

Мы лежим в тишине несколько благословенных мгновений. Это дает мне время подумать. Время спланировать. Голос Дорнана нарушает тишину, разрушая момент моего уединения.

— У меня лишь один вопрос к тебе, малышка.

Один вопрос. Звучит просто. Я поворачиваюсь к нему лицом и киваю в предвкушении.

— Твой бывший. Как его звали?

Еще одна крошечная наглая ложь.

— Майкл, — говорю я, и моя поддельная предыстория мерцает перед моими фальшивыми голубыми глазами. — Майкл Тревин.

Кивает.

— Он больше никогда не причинит тебе вреда. Почему он больше не обидит тебя?

Я мечтательно улыбаюсь, представляя выражение лица Дорнана, которого одевают в оранжевый комбинезон и навсегда закрывают в тюремной камере. Возможно, ему даже подпишут смертный приговор. Было бы неплохо.

— Потому что, — игриво произношу, очерчивая его губы пальчиком, — я твоя?

Он просто, бл*дь, смеется.

— Что я сделал, чтобы заслужить тебя? — Дорнан вздыхает.

Теперь я буду той, кто смеется.

Я выросла рядом с океаном. До пятнадцати лет понятия не имела, что некоторые люди могут прожить всю жизнь, так и не увидев моря.  А потом одной ночью была вынуждена бежать от него, навсегда оторвавшись от его красоты. Я не видела пляжа шесть лет. Заблокирована и уязвима, окруженная грязью, бурями и ночными кошмарами с участием Дорнана Росса.

Поэтому, проснувшись, так нормально и не поспав, увидев его небритое лицо, которое сверху смотрело на меня, я не смогла сдержать крик.

— Воу, — говорит он, улыбаясь, словно кошка, наевшаяся долбаной сметаны. — Плохой сон?

Сажусь, стягиваю с себя простыни, чтобы обнаружить, что я совершенно голая. Моя татуировка болит, покраснела и горит. Эллиот предупреждал об этом. Но вместо того чтобы пытаться не думать о боли, наслаждаюсь ею. Жжение помогает мне вспомнить, почему я здесь.  Оно заставляет меня почувствовать, как хорошо быть живой.

— Доброе утро, — произношу, потирая глаза. Откидываюсь назад, выставив грудь напоказ, чтобы Дорнан мог насладиться видом.

— О боже, — выпаливает, громко простонав. Я вижу выпуклость в его штанах. Человек буквально готов действовать в любое время суток.

— Мне бы так хотелось остаться, малышка, — говорит он, вручая мне кружку горячего черного кофе. — Но нужно идти работать с мальчиками.

— Ничего страшного, — отвечаю, расправляя простыни вокруг себя. — В любом случае, я должна пойти и закончить эту татуировку.

— О, ты никуда не пойдешь, — проговаривает он.

Я чуть не давлюсь кофе.

— Прости? — спрашиваю, вытирая темную жидкость с подбородка.

— Предупреждали о сильной буре, — объясняет Дорнан, засовывая бумажник в задний карман джинсов. — У меня есть около десяти минут до того, как эта долбаная погода снаружи станет чертовски невозможной для передвижения. Повезло, что мы не планировали никуда ехать.

— Так ты хочешь, чтобы я осталась тут? — переспрашиваю. — Одна?

Он выливает собственный кофе.

— Неа. Мой сын будет здесь. Джейс. Он останется с тобой. — Странно смотрит на меня, и не могу сказать, о чем думает. — Кроме того, этот недомерок единственный из тех, кому я доверяю заботиться о твоей прекрасной заднице. — Наклоняется ближе и заговорщически усмехается. — Я на восемьдесят процентов уверен, что он гей. Только никому не говори. Если кто-нибудь узнает, братья забьют до смерти маленького ублюдка.

Джейс. Бл*дь.

Всего лишь рассеянно улыбаюсь. Мой разум мчится со скоростью миллион километров в час. По сути, я в ловушке, без телефона и выхода. Запомнила номер Эллиота, но на самом деле это не имеет значения, когда у меня нет возможности позвонить ему. И я не хочу вызывать подозрений, связываясь с ним. Просто молюсь, чтобы он набрался терпения и не заявлял о моем исчезновении. Тем более что формально я уже мертва.

— Хорошо, — улыбаясь, говорю. — Куда ты едешь?

Дорнан ухмыляется, надевая кожаный жилет на черную футболку. Мое горло сжимается, только вижу клубные цвета, украшающие черную кожу, и значок президента. Он точно такой же, как на жилете, который носил мой отец.

— Это сюрприз, детка. Скоро увидишь.

Сюрприз. Интересно, какая хрень это может быть. Приходится сдерживаться, чтобы не закатить глаза.

— Мне нравится твой жилет, — полушепотом произношу я. — Выглядит удобным.

Он надувает грудь и изучает себя в зеркале рядом с кроватью.

— Я получил его, когда стал президентом этого клуба, — отвечает, и что-то внутри меня умирает. Значит, это жилет моего отца.

— Одевайся, — командует Дорнан, все еще любуясь собой в зеркале. Я повинуюсь и слезаю с постели. Найдя свою сумку около кровати, выбираю новый наряд — темные джинсы и белый топ на бретельках, красиво подчеркивающий мое декольте. Натягиваю джинсы и блузку, затем прохожу в соседнюю ванную комнату, чтобы нанести немного туши и собрать волосы.

Десятью минутами позже меня представляют членам клуба, какие все еще никуда не уехали. Мы находимся внизу, в главном зале, где повсюду много кожаных диванов с низкими спинками, полностью укомплектованный бар, перед которым стоим, и небольшая сцена. Здесь нет окон — это заставляет меня поежиться. Я знаю почему. Окна означают, что люди могут заглядывать внутрь. Окна означают, что люди могут стрелять сквозь них.

Я смотрю вокруг, сканирую десяток парней и девчонок, впитывающих в себя каждое тошнотворное слово Дорнана. Думаю, большинство людей решили вернуться домой после того, как было объявлено штормовое предупреждение. Возвращаюсь к тому, о чем говорит Дорнан, когда уже подходит к концу.

— Никто ее не трогает, — заканчивает он. — Она моя. Слышите?

Рассеянно улыбаюсь, пока несколько парней дают друг другу «пять» и присвистывают, а кучка клубных шлюх с завистью оглядывает меня с ног до головы. Дорнан щелкает пальцами и хватает меня за руку.

— Пошли, — говорит. — Мне пора.

Я плетусь за ним, как послушный щенок, вникая в каждую мелочь, которую вижу здесь.

Некоторые вещи изменились, другие — остались прежними. Дорнан до сих пор мудак — это неизменно.

Я следую за ним из главного зала клуба вниз по узкому коридору, пройдя мимо нескольких закрытых дверей, в итоге оказавшись в большой кухне, где стоит парочка обеденных столов.

— Жди здесь, — проговаривает, ударяя пальцем по столу.

Сажусь и смотрю на Дорнана.

— Чего я жду?

Он опирается о край стола и изучает мое лицо.

— Мы просто ждем, только и всего.

Киваю, осматривая комнату. Стены усеяны фотографиями членов клуба. И мое горло сдавливает, когда взгляд падает прямо на фото, какое я так хорошо помню. Фотография, которую носила с собой в течение шести лет. В данный момент моя копия лежит в сейфе под фальшивым именем в центре Лос-Анджелеса.

Мой отец.

Я заставляю себя отвести глаза, потому что Дорнан наблюдает за мной. Может, он и принял меня в свой клуб, но я чертовски хорошо знаю, что ни капли мне не доверяет.  Через несколько мгновений Джейс спешно заходит в помещение, как будто только что принимал душ полностью одетым. Там, где он шел, виден мокрый след, и когда останавливается перед отцом, этот след превращается в полноценную лужу.

— Иисус, долбаный, Христос, — выплевывает Дорнан, возвышаясь над своим сыном, хотя они оба примерно одного роста.  — Ты устраиваешь чертов бардак, парень.

Джейс вытирает воду с лица, и еще больше дождевых капель падает на пол. Я пытаюсь не засмеяться. Джейсу явно нравится действовать отцу на нервы.

— Мне пришлось ехать по дождю. Там творится безумие.

Только теперь я замечаю, что он держит черный мотоциклетный шлем в руке, намотав подбородочный ремешок на пальцы.

Дорнан качает головой.

— Возьми, бл*дь, напрокат машину в следующий раз, — говорит он. — Мне не нужно, чтобы ты там умер.

Джейс кивает.

— Почему ты вызвал меня? Думал, хочешь моего присутствия сегодня в клубе.

Дорнан делает шаг в сторону, чтобы Джейс смог меня увидеть. Парень сразу же не выглядит впечатленным.

— Мне нужно уехать на день или два, — проговаривает Дорнан. — Я хочу, чтобы ты сохранил для меня эту компанию.

— Эту? — язвительно спрашивает Джейс. — Разве эта не должна работать сегодня вечером?

Дорнан переводит взгляд с меня на своего сына и вздыхает.

— Послушай, мальчик, у меня сейчас нет на это времени. Она особенная, слышишь? Я решил, что лучше она составит компанию твоему старику здесь в клубе.

Я умираю от желания заговорить, но знаю, что Дорнану нравятся глупые и послушные женщины, так что держу рот на замке.

— Как долго ты планируешь отсутствовать? — спрашивает Джейс, выглядя абсолютно незаинтересованным.

— Максимум два дня, — отвечает Дорнан. — Пусть Кэти прикроет тебя в клубе. И, сын... — Он поднимает меня с места за плечо и ставит перед Джейсом. — Я бы никогда не подпустил твоих братьев и близко к Сэмми, понимаешь?

«Ага, конечно», — думаю про себя.

— Но ты, сынок, я знаю, что тебе было очень тяжело с тех пор, как Ралин ушла от нас. Да благословит Господь ее душу. Так что, если хочешь попробовать эту прекрасную попку, — он шлепает меня по заднице своей широкой рукой, — можешь это сделать в любое время, понял?

Я слегка подпрыгиваю от шлепка и вопросительно смотрю на Дорнана.

Джейс вперился взглядом в своего отца, отказываясь смотреть на меня и даже признавать мое присутствие.

— Мне не нужны твои потрепанные шлюхи, — говорит он Дорнану, и меня начинает тошнить.

Это намного труднее, гораздо более реально, чем я могла себе представить. И от того, как Джейс смотрит на меня — если вообще смотрит, — мне хочется кричать.  Он далеко не тот парень, который вчера предложил мне присесть и стакан воды. Даже близко не похож на мальчика, какой когда-то хотел спасти меня от всего этого.

Мальчика, которого я любила.

— Уверен, что ты не один из этих *баных п*даров? — уточняет его отец, явно злясь на вопиющее неприятие сыном того, что Дорнан несомненно считает щедрым предложением.

Джейс просто закатывает глаза.

— Я уверен, пап. Иди, пока не стало слишком поздно. Эта буря — с*ка, и становится только хуже.

Над нашими головами раздается раскат грома, и я нервно подпрыгиваю.

— Что с тобой? — спрашивает Джейс.

Не выношу бури. Я, бл*дь, ненавижу их всей душой. В детстве скрывалась под одеялами и ждала, когда пройдет ярость матушки-природы. Иногда Джейс прятался вместе со мной.

— Ничего, — отвечаю. — Просто не люблю бури.

Джейс странно смотрит на меня, пробегаясь глазами сверху донизу. В этот момент задумываюсь, догадается ли он, кто я, в конце концов. Он умный и проницательный, а я, скорее всего, в шаге от того, чтобы вызвать у него подозрение парой неосторожных фраз.

— Из-за них мои волосы становятся похожими на мочалку, — добавляю, пытаясь придумать причины, по которым люди могут ненавидеть непогоду. — Мне приходится пользоваться утюжком для волос три раза в день, когда воздух такой влажный.

Джейс глядит на меня, будто на раздавленного таракана на подошве ботинка. Я съёживаюсь под силой его противоречивости. Когда-то ты любил меня.

Я не могу об этом думать прямо сейчас. Возможно, больше никогда не смогу.

Дорнан притягивает меня к себе и берет в руки мое лицо.

— Буду скучать по тебе, малышка, — говорит, присосавшись к моей шее, и у меня перехватывает дыхание. Он — взрослый мужик, делающий мне гребаный засос. Помечает меня как свою. Притягиваю лицо Дорнана к себе и неистово целую его этим «я хочу трахнуть тебя» поцелуем, который он должен прочувствовать всем своим телом до самых кончиков пальцев ног. Мелко дрожит, сдавливая меня в объятиях. Я ощущаю его твердость, прижимающуюся к моей зудящей заживающей татуировке, закрывающей уродливые шрамы.

— Тебе обязательно уходить? — мило интересуюсь я после того, как отрываемся друг от друга. — Мы только начали веселиться.

— Ох-х! — стонет Дорнан. — Ты убиваешь меня, принцесса. Мне нужно ехать. Мальчики ждут. Увидимся через день или два.

Я киваю, пытаясь выглядеть грустной, и взвизгиваю, когда он шлепает меня еще раз.

— Присматривай за ней, — произносит он, толкая пальцем Джейса в грудь. — Я уехал.

Дорнан уходит, не обернувшись, и я сразу же расслабляюсь.

— Рада, что он ушел? — мрачно спрашивает Джейс.

На мгновение я забыла, что он все еще здесь. Господи. Мне действительно нужно держать себя под контролем.

— Я голодна, — объясняю. — Все, чего хочет мужик, — это трахнуться, а я не ела со вчерашнего обеда.

Он смотрит на меня так безразлично, и требуется вся моя воля, чтобы не сломаться, не сказать ему, кто я на самом деле. Не ожидала, что мне придется быть с ним в одной комнате, не говоря уже о том, чтобы стал моим нянькой. Оказаться осужденной им, будто я обычная шлюха.

Джейс подходит к открытому окну, отделяющему кухню от столовой.

— Эй, Кэрол, ты там? — задает вопрос голосом, больше похожим на плюшевого мишку, чем того засранца, которым он разговаривал со мной.  Не успеваю подумать, как из-за угла выглядывает женщина и расплывается в улыбке.

— Привет, Джейс, — говорит она, взъерошивая его волосы. Я с трудом сглатываю и ищу выход, какого не существует.

— Сэмми пропустила завтрак. Как думаешь, мы могли бы взять хлопья или что-нибудь из кладовки?

Кэрол вытирает руки о полотенце и улыбается, глядя прямо на меня. Замираю, будто олень в свете фар. Ей всего сорок, но она выглядит ближе к пятидесяти. Жизнь, полная изобилия и насилия, написана в каждой глубокой морщине, которые тянутся под ее огромными зелеными глазами. Темно-русые волосы уложены в неопрятный французский пучок, усеянный тонкими прядями седины.

— Привет, Сэмми, — проговаривает Кэрол, протягивая руку. — Ты, должно быть, новенькая. Я могу тебе что-нибудь приготовить? Яйца? Тосты?

— Хлопьев достаточно, — выдавливаю, пожимая руку матери.

Моя мать продала меня за пакетик дури.

Вот.

Я сказала это.

Она была ужасной матерью, лгуньей, шлюхой и воровкой. Беременность мною оказалось несчастным случаем: ей едва исполнилось семнадцать, и только что познакомилась с моим отцом.

Пока я взрослела, папа был мне матерью. А моя мать, когда находилась рядом, походила на чужую старшую сестру, которая ругала меня, едва я что-то делала не так, и кричала, если я плакала. С самого раннего возраста научилась никогда не плакать. В три года я усовершенствовала свое покерное лицо. В то же время научилась и вылезать из собственной кроватки, двигать стул, готовить себе завтрак. Как звонить в 911, когда у матери случалась передозировка героином в ванной.

Она оставалась ужасной матерью, но по-прежнему была моей мамой. И я любила ее больше всего на свете.

День, когда Дорнан забрал меня — день, когда я «умерла», — казался таким же, как и любой другой. Отец все еще работал на фабрике. Мать рвала на себе кожу: у нее не было ни денег, ни метамфетамина.

А потом дядя Дорнан постучал в дверь, вместе с ним пришли Чад и Макси. Я была ребенком улицы. Выросла в клубе. Видела пистолеты, заткнутые за пояс, спрятанные под тонкими рубашками и кожаными жилетами с нашивками.

Моя мать открыла дверь. Я находилась на кухне и слышала голоса. Они искали моего отца. Был ли он дома?

Когда мать сказала, что отец пока на работе, Дорнан взбесился, видимо, недовольный ее ответом. Потом его взгляд упал на меня, и небритое лицо растянула говноедская ухмылка.

— Тебе лучше пойти с нами, Джульетта, — произнес он. Его голос, словно острый гравий, раздирал мою обнаженную кожу.

Я с тревогой посмотрела на свою мать. Что-то было не так.

— Зачем? — задала вопрос мама, царапая руку, как часто делала, нуждаясь в очередной дозе.

Из внутреннего кармана жилета Дорнан вытащил пакетик со светло-коричневым порошком и помахал им перед собой. Героин.

— Расслабься, дорогая, — проговорил, улыбаясь. Я почувствовала, что моя кожа начала покалывать, а сердце билось быстрее. — Мы вернем тебя сюда через несколько часов.

Моя мать выглядела неуверенно.

— Зачем тебе нужна Джули? — спросила. Она всегда звала меня Джули. Для всех остальных я была Джулс.

Кроме Дорнана. Ему нравилось называть меня полным именем.

Дорнан потряс пакетик.

— Нам просто нужно, чтобы она помогла кое-что найти, Кэрол. Это быстрая работа. Ничего страшного.

Мать закусила губу и смотрела то на Дорнана, то на меня, то на пакетик.

— Я плохо себя чувствую, — сказала маме, отступая назад. — Я не хочу никуда ехать.

Дорнан подошел ближе, возвышаясь над моими ста пятидесяти сантиметрами роста.

— Это важно, Джульетта, — произнес он. Его улыбка исчезла. — Джейсон ждет тебя.

Он схватил меня за локоть, направляя к входной двери.

— Мама, — возразила я.

Дорнан бросил пакет в ее открытую ладонь и расплылся в победоносной улыбке.

— Ты хорошая женщина, Кэрол. Я знал, что ты нам поможешь.

— Приведи ее домой к ужину, — ответила мать, поворачиваясь и убегая на кухню со своими наркотиками.

Дорнан сжал меня сильнее.

— Мама! — закричала я. Она не ответила. Проигнорировала мои мольбы, когда трое мужчин вытащили меня из дома и приказали сесть на заднее сиденье машины, двигатель которой все еще работал.

— Куда мы едем? — спросила я их, раздраженных и разочарованных.

Никто не ответил. Дорнан не смотрел мне в глаза. Просто посмотрел по сторонам нашей улицы, прежде чем захлопнуть мою дверь. Мгновение спустя он оказался на водительском сиденье и заблокировал центральный замок. Я была в ловушке.

Прислонила голову к окну и окинула взглядом свой дом в последний раз.

Я глядела на мать сквозь открытые занавески, когда Дорнан вывел машину с нашей подъездной дорожки. Мама выглядела полностью поглощенной, набирая мутную жидкость в шприц.

Она даже не попыталась предотвратить то, что ее единственную дочь увозили навстречу смерти.

Я сижу в ошеломительной тишине, засовывая «Чириос» в свой рот, благодарная, что по мере того, как зерна тают на моем языке, они смывают вкус прощального поцелуя Дорнана.

Я замираю.

Не знаю, смогу ли сделать это.

Не сейчас, когда увидела, как собственная мать смотрела на меня, будто на абсолютную незнакомку.

Она думает, что я умерла. В некоторой степени я тоскую по ней. Этого никогда не ожидала почувствовать. В конце концов, она предательница. Думаю, мать знала, что Дорнан собирался сделать с моим отцом, но ей было безразлично. Она не пошла и не предупредила папу или меня. Нет. Вместо этого побежала к Дорнану, умоляя о деньгах ради своей метамфетаминовой зависимости. Всегда просила денег. И даже когда я якобы умерла от его рук, она все равно не покинула это богом забытое место.

— Ты выглядишь так, будто увидела призрак, — тихо говорит Джейс, раскачиваясь на стуле таким образом, что только задние две ножки касаются пола.

Бросаю ложку в миску с молоком и вытираю рот тыльной стороной руки.

— Я все время буду получать едкие комментарии, пока твоего отца нет? — спрашиваю, отодвигая миску. — Потому что мне бы не хотелось.

Он, кажется, удивлен моим внезапным изменением настроения, и, честно говоря, я тоже.

Думала, что трахнуть Дорнана и заставить его смотреть на меня, как на больного щенка, — самая трудная часть всего этого. Видимо, я ошибалась. Глаза Джейса становятся шире, и он нахально ухмыляется.

— Привет. Это настоящая Саманта? Потому что она мне нравится больше, чем сказочная херня с зубной нитью, которую ты крутишь на глазах у Дорнана.

Я улыбаюсь в ответ, но моя улыбка вялая.

— Смотри, — вздыхаю, склоняясь над столом. — Мне нравится твой отец. Не пойми меня неправильно. Он дал мне место, где я могу остановиться, и деньги, чтобы разобраться в себе. Но...

— Что? — поддразнивает Джейс, опасно наклонившись далеко назад на стуле перед тем, как хлопнуть двумя передними ножками о пол, что его лицо оказывается перед моим. — Тебе не нравится, когда тебя запирают внутри, пока папа уезжает со своей веселой группой?

Моя улыбка исчезает.

— Что-то вроде этого.

Джейс вздыхает и кивает, сканируя комнату.

— Я понял. Это не то, на что ты подписывалась.

— Именно, — отвечаю. — Я благодарна, не пойми меня неправильно. Я просто немного... подавлена сейчас.

Джейс щурит глаза и выглядит поглощенным мыслями.

— Будь осторожна здесь, — говорит он. — Люди могут пострадать, если не будут делать то, что им говорят.

Пожалуйста, пап, пожалуйста, не надо. Они делают ей больно, пожалуйста, остановись.

ОСТАНОВИСЬ. ОСТАНОВИСЬ. ОСТАНОВИСЬ.

Я просто киваю, кусая губу.

— Спасибо за совет.

— Значит, ты ненавидишь бури? — произносит Джейс, наклоняя голову набок.

Думаю, он по-прежнему пытается понять меня. Все еще подозревает, что я больше, чем просто долбаная подруга его отца.

— Ненавижу влажность, — пожимаю плечами. — Вот и все.

— Хм. — На мгновение замолкает, а потом резко встает. — Хочешь ненадолго подняться на крышу?

Разве не там, бл*дь, буря?

— Я имею в виду, если только ты не боишься. — Это открытый вызов, который он бросает мне с вытянутой ладонью и нахальной улыбкой. Засранец.

Улыбаюсь, протягиваю ему руку и встаю.

— Только если после этого ты выпрямишь мои волосы, — игриво говорю я.

— Эм-м... договорились? Наверное? Как, черт возьми, ты выпрямляешь волосы?

— Утюжком, — усмехаюсь. — Идет?

— Наверное, — проговаривает он, не выглядя при этом слишком убедительным. Выведя меня обратно в коридор, выставляет руку за дверной проем и берет из кухни бутылку «Джека».

— Для светового шоу, — подмигивает, размахивая бутылкой.

Я просто наиграно улыбаюсь, пока мой желудок переворачивается, а сердце ухает вниз.

В клубном доме почти нет окон и хорошая звукоизоляция — это мечта для девушки, которая боится грома и молний. Едва мы достигаем верхней ступеньки лестницы и Джейс открывает пожарную дверь, я сжимаюсь от ярких вспышек света и грозного грома, какой прорывается сквозь все волокна моего существа. Как только дверь открыта, шум ветра и грома становится оглушительным. Задумываюсь насчет перспективы выйти в нее.

— Пошли, — Джейс кричит возле выхода, дергая меня за руку. — Доверься мне!

Довериться ему? Конечно, я ему доверяю. Он рисковал своей чертовой жизнью, чтобы попытаться спасти мою несколько лет назад.

Но доверяет ли ему Сэмми? Должна ли она доверять?

— Да пошло оно все, — выдыхаю, передвигая свои упрямые ноги и следуя за ним на улицу в завывающий ветер и неоновые вспышки. Наверное, было бы лучше застрять внизу с матерью. Я зажмуриваюсь, вздрагивая от внезапной атаки жгучих, острых капель дождя, которые почти достаточно твердые, чтобы считаться градом. Они пробивают мою кожу, как крошечные пули, жаждущие моей крови.

— Какого черта тебе здесь надо? — кричу на Джейса. Он тащит меня за руку, и мы продолжаем бежать. Видимость ужасная, и с трудом вижу то, что передо мной, кроме плотной занавеси ледяного дождя. Молния ударяет до ужаса близко. Я кричу, практически запрыгивая на Джейса. Он смеется, указывая на что-то перед нами. Сначала не понимаю, что там такое: пространство без стен, но внутри оно не мокрое.

Это не магия — это комната, полностью сделанная из стекла. Оранжерея.

«Как странно», — думаю я и снова визжу, когда еще одна молния бьет менее чем в ста футах. Я практически приклеена к Джейсу, будто паукообразная обезьяна, прилипшая к его спине.

Вздыхаю с облегчением, только он открывает стеклянную дверь и втягивает меня внутрь, закрывая ее позади нас. Буря все еще бушует вокруг, но я хотя бы чувствую себя немного более защищенной. Комната довольно большая, по крайней мере, шесть метров в ширину и с потрясающим видом на побережье Венецианского пляжа.

— Что это за место? — спрашиваю. — Для выращивания марихуаны?

Джейс ухмыляется.

— Так задумывалось. Пока копы не начали вести воздушное наблюдение. Теперь это мое убежище, когда мне надоедает быть там внизу с моими идиотскими братьями.

— Ты приводишь сюда всех шлюх своего отца? — интересуюсь у него, выжимая лишнюю влагу из длинных каштановых волос.

Парень хмыкает.

— Ты только что назвала себя шлюхой?

Я лукаво улыбаюсь.

— Давай будем смотреть правде в глаза, ладно? Я сплю с твоим отцом, чтобы он разрешил мне оставаться здесь, в его клубе. Как еще ты меня назовешь?

Джейс поднимает брови.

— Я не знаю. Девушка, которой пришлось принимать трудные решения, чтобы защитить себя?

Дрожа, пожимаю плечами.

— Это звучит гораздо лучше, — соглашаюсь я.

— Вот, — снимает свою кожаную куртку с длинными рукавами и надевает мне на плечи.

Не могу не заметить, что она простая, без нашивок и клубных значков. Думаю, это бесит Дорнана.

— Спасибо, — говорю и трепещу, когда Джейс проводит по моему плечу кончиками пальцев.

Я поражена. Даже спустя шесть лет, даже если он не знает, кто я на самом деле, между нами есть химия, которая трещит и искрится, как шторм, который бушует вокруг нас.

— Присаживайся, — произносит, доставая пару ящиков из-под молока. Он садится на один из них и вынимает полупустую коробку кренделей, чтобы съесть их с бутылкой «Джека», стоящей у его ног. Берет крендель, прежде чем предложить мне.

Я забираю, откусываю от кренделя и смотрю, как парень открывает виски и делает несколько больших глотков. Представляю, насколько это должно обжечь его горло, язык, губы.

Его губы.

— Ты всегда начинаешь пить в десять утра? — спрашиваю Джейса.

Он дерзко улыбается и смотрит на меня из-под своих густых черных ресниц. У него улыбка мамы — с ямочкой, и за это я бесконечно благодарна.

— Только когда нянчусь со шлюхами, — шутит, предлагая мне бутылку. Я делаю глоток, и жидкость обжигает до самого желудка.

— Ты меня даже не знаешь, — проговариваю, засовывая еще один крендель в рот. — Я не думаю, что даже нравлюсь тебе. Зачем ты меня сюда притащил?

Джейс забирает бутылку обратно и глотает горящую жидкость. Он мгновение изучает меня, вызывая неловкое ощущение в животе.

Потому что глядит так, будто знает меня.

— Ты напоминаешь мне девушку, которую я когда-то знал, — тихо говорит он, отводя глаза.

— Правда? — небрежно задаю вопрос. Река слез прожигает дыру в моем гребаном сердце. — Где она сейчас?

Он смотрит на пол, прежде чем снова встретиться со мной взглядом.

— Она умерла.

Я сглатываю огромный ком в горле. Мне нельзя плакать. Если заплачу, все будет кончено. А это не может закончиться. Не сейчас.

— Прости, — спокойно произношу я. Мои тщательно выстроенные планы грозят развалиться на куски, слово хрупкое стеклянное здание, в котором мы укрываемся.

— Все в порядке, — выпаливает он, небрежно махнув рукой. — Это было давно.

Некоторое время сидим в тишине, жуем крендельки и делим «Джека». Чуть позже я начинаю чувствовать расслабленность.

Хватит пить. Тебе нужно держать себя в руках.

— Твой отец немного... всепоглощающий, — наконец, говорю, нарушая тишину.

Джейс смотрит на меня с выражением, лишенным смеха и света.

— Он единственный в своем роде, — отвечает, и я слышу горечь в его голосе.

— Вы двое не очень близки? — Пожалуйста, скажи «нет», пожалуйста, скажи «нет».

— Ха! — хмыкает Джейс, но в его голосе нет радости. Больше похоже на задушенный крик отчаяния. — Нет. Мы не близки.

За произнесенными словами стоит гораздо больше. История, какой он хочет поделиться, но у него хватает ума не делать этого. Он меня не знает. Я могу пойти и рассказать все, что говорит мне, Дорнану.

— Он немного пугающий, правда? — осторожно интересуюсь. Не уверена, как много Джейс раскроет.

Просто смотрит на меня своими яркими голубыми глазами, пока я не начинаю краснеть.

— Что? — переспрашиваю. — Я слишком болтливая? Извини, — неловко ерзаю под его пристальным взором. — Ты меня пугаешь, — наконец, говорю, отводя взгляд.

— Прости, — произносит он, и напряжение снято. — Я просто...

— Ты просто что?

Он наклоняется ближе ко мне и нервно оглядывается.

— Ты должна быть осторожной, — выговаривает. Его голос пропитан беспокойством. — Ты кажешься милой девушкой. Мой отец встречается с такими, как ты, и становится слегка одержимым.

— Я заметила, — отвечаю. Теперь в моем голосе тоже не осталось юмора. Потом качаю головой. — Мне просто нужна была работа, — тихо шепчу. — Теперь, когда я здесь, чувствую, что он не даст мне уйти.

— Не даст, — проговаривает Джейсон. — Мой отец чертовски упрям. Он хочет тебя — он владеет тобой.

В ужасе смотрю на него. Когда я была ребенком, помню, насколько Дорнан казался одержим, но не так, как сейчас. Хотя он ведь организовал для своих сыновей изнасилование пятнадцатилетней девочки, которая называла его дядей. Поэтому, полагаю, ничего удивительного.

— С тобой все будет в порядке, — быстро говорит Джейсон, видя мое лицо. — Главное, не зли его. Через месяц-два у него появится новая одержимость, и тогда ты сможешь спокойно дышать.

Я киваю, внезапно чувствуя усталость и клаустрофобию, несмотря на нахождение в комнате с прозрачными стенами. Забираю бутылку у Джейса и залпом пью из нее. К черту оставаться трезвой. Не знаю, каким образом, бл*дь, справлюсь с тем, что буду пленницей Дорнана, когда все, зачем я сюда пришла — танцевать в бурлеск-клубе и подобраться поближе к клубному дому. Наше сближение не входило в план. Хотя это очень удобно и, несомненно, значительно ускорит процесс.

— Что случилось с его последней одержимостью?

Парень забирает бутылку назад, но не пьет. Он думает.

— Наверное, я не хочу знать, — произношу.

— Я не могу говорить об этом, — наконец-то, подает голос Джейс. — Я только что встретил тебя. Он мой отец.

Киваю, но внутри сдуваюсь. Джейс его защищает. Он защищает Дорнана, который удерживал его школьную возлюбленную и насиловал ее. И заставлял Джейса смотреть.

— Я поняла, — безучастно проговариваю. — Он твой отец. Конечно, ты хочешь быть ему верным.

Джейс выглядит так, будто ему больно.

— Хочу? Приходится. Думаешь, только ты здесь в ловушке и у тебя нет выхода?

Я с трудом сглатываю и сижу там. Мое сердце грохочет в груди.

Он не защищает его.

Он тоже его заложник.

Теперь все становится предельно ясно.

Остаемся с ним в стеклянном доме еще несколько часов, в конечном итоге болтая о более простых вещах, и уходим только тогда, когда солнце решает спрятаться за горизонт. К тому времени, как мы это делаем, что-то определенно сдвинулось между Джейсом и Сэмми. Что является замечательной вещью, за какую можно зацепиться в безумии, в котором я тону.

Когда, наконец, в полночь падаю в королевского размера кровать Дорнана, пьяная и измученная, я могу только надеяться, что он будет отсутствовать еще один день.

Когда открываю глаза утром, я все еще одна. Спасибо Господу за эти маленькие чудеса. После проведенного блаженного дня с Джейсом последнее, что я хочу сделать, — проснуться в кошмаре. Очнулась ото сна, и у меня плохое предчувствие в нижней части живота. Нервное, назойливое напряжение, будто что-то не так. Интересно, это случайно не потому, что Элиот сходит с ума, пытаясь связаться с моим бесполезным, разбитым телефоном.

Раздается тихий стук в дверь. Я сажусь, напряженная от того, кто там может быть, желая, чтобы у меня оказался пистолет. Расслабляюсь, как только Джейс просовывает свою голову.

— Проснулась?

— Да, — отвечаю, лениво потягиваясь. Встаю, оживляясь, когда замечаю, что у него в руках поднос с двумя кофейными чашками.

— Мой отец уже на обратном пути, — говорит. — Должен быть здесь с минуты на минуту. Хочешь позавтракать? — Он держит коричневый бумажный пакет. — Я прихватил рогалики.

Я люблю рогалики.

— Конечно, — отвечаю. — Просто позволь мне переодеться.

— Встретимся на крыше, — произносит, оставляя мой кофе на комоде рядом с дверью.

Я потягиваю кофе, пока переодеваюсь в платье без рукавов бирюзового цвета с маленькими кружевными деталями по подолу. Пришлось купить новый гардероб после того, как сделала себе грудь. Ничего из старой жизни мне больше не подходило, что вроде как хорошо. Новая одежда для новой личности.

Я просовываю ноги в прозрачные пластиковые шлепанцы и завязываю волосы в небрежный пучок. Прихватив солнцезащитные очки и кофе, поднимаюсь на крышу.

Этим утром шторм утих, и вид на океан потрясающий. Джейс намазал маслом два черничных рогалика и положил их на бумажный пакет на край здания, который по высоте доходит до моей талии.

— Спасибо за завтрак, — проговариваю, заталкивая кусочек масляного рогалика себе в рот, попутно запивая его теплым латте. — Обычно я довольствуюсь «Чириоз» и растворимым кофе, но это восхитительно.

Джейс улыбается.

— Без проблем. Первый бесплатно.

— О, правда? — спрашиваю. — И сколько же будет стоить следующий?

Он открывает рот, чтобы ответить мне, но прежде чем успевает это сделать, дверь пожарной лестницы открывается, и появляются несколько братьев Росс. Я чуть не давлюсь своим рогаликом.

— Они здесь! — зовет Чад внизу лестницы.

Я стою там, высматривая оружие на всякий случай. Не знаю, что они задумали. Я ни на секунду не доверяю ни одному из них. Кроме Джейса.

Мой худший кошмар показывается на вершине ступеней, связанный, с кляпом во рту и окровавленный.

Бл*дь.

Дорнан толкает бедного парня вперед, и я спешу к ним, перепугавшись до чертиков.

Это плохо. Очень-очень плохо.

— Детка! — бурно грохочет Дорнан, явно подогретый смесью адреналина и какого-то наркотика. Возможно, кристаллического метамфетамина. — Получи свой подарок!

— Дорнан, — заикаюсь. — Что ты делаешь?

Он снимает с парня кляп, хватает за шею и направляет его взгляд на меня.

— Помнишь ее, ублюдок? — требовательно спрашивает Дорнан, слюна вылетает из его рта, приземляясь прямо на лицо парня.

— Дорнан, это не то, что ты думаешь!

— Закрой свой рот, — орет на меня. — Пусть он сам скажет.

О Господи. Что мне делать?

— Дорнан, он не тот, за кого ты его принимаешь…

— Чад, заткни ее нахер. Сможешь? — мужчина указывает на меня. И прежде чем я могу пошевелиться, Чад подбирается ко мне и захватывает в свои медвежьи объятия. Его рука крепко зажимает мне рот. Я задыхаюсь, не в силах кричать. Смотрю на Джейса, чей мирный завтрак был разрушен всем этим сыр-бором.

— Пап, — медленно произносит Джейс, — что происходит? Кто, твою мать, этот парень?

— Как тебя зовут, сынок? — требует Дорнан. — Говори!

— М-майкл. Майкл Тревин.

У меня к тебе всего один вопрос, детка.

Парень в ужасе. Один глаз заплыл, он весь в крови. И мне интересно, сколько времени было потрачено на то, чтобы избить его на обратном пути из Лос-Анджелеса.

В уголках моих глаз собираются слезы, когда я осознаю всю мощь одержимости Дорнана. Он оставил меня здесь ради этого. Спросил меня о том, кто мой бывший, а затем отправился путешествовать по всей стране ради похищения невинного парня из его дома. Парень, который никогда в глаза меня не видел. Парень, какого я нашла в интернете и добавила в историю Сэмми для убедительности. Парень с пистолетом, приставленным к его голове.

Я сражаюсь с крепкой хваткой Чада, но все бесполезно. Он крепко сложен и, вероятно, нюхал белый порошок с папочкой Дорнаном всю дорогу домой.

Кусаю Чада за руку. Убирает ее прочь, при этом заорав на меня.

— Он не мой бывший! — кричу, борясь против крепких объятий Чада.

Дорнан смотрит на меня, как одержимый. Человек на миссии.

— Я солгала, — задыхаюсь, все еще вырываясь. — Я никогда не встречала его раньше. Пожалуйста, просто отпусти его.

Дорнан опускает пистолет и осматривает меня сверху донизу.

— Тебе больше не нужно его бояться, — говорит он.

Поднимает пистолет, помещает палец на курок.

— Пожалуйста! — выкрикиваю я.

Мои мольбы остаются без внимания. Он нажимает на курок.

Происходят две вещи. Во-первых, рев единственной пули, когда она покидает пистолет Дорнана и попадает в затылок парня. Во-вторых, почти в то же самое время меня окутывают мелкие брызги крови и кусочки того, что, я полагаю, было черепом Майкла Тревина.

Майкл лежит на земле неподвижно. Красное облако вокруг его головы быстро растет, достигая моих шлепанцев. Я кричу, и Чад отпускает меня, позволяя упасть на землю. Ползу сквозь кровь и куски черепа, чтобы добраться до мертвого парня. Обхватываю его руками. Он тяжелый, мертвый груз, потому что умер. И это моя вина.

Я поднимаю парня к себе на колени и понимаю, что его глаза все еще открыты.

Бл*дь.

Протягиваю руку и дрожащими пальцами закрываю ему веки.

Я чувствую на плечах руки, оттягивающие меня назад. Сдерживаю себя, чтобы не пинать, не царапать и не кусать Дорнана, пока он уносит меня. Стаскивает с меня одежду и помещает под душ, где я сжимаюсь в клубок и смотрю на линии швов, которые разделяют каждую белую плитку.

Тебе больше не нужно его бояться.

Издаю задушевный рыдающий звук, но мое горло не покидает ничего, кроме сухого, жалкого визга.

Дорнан вытаскивает меня из душа, заворачивает в полотенце и подводит к своей кровати, усаживая на нее.

— Ты понимаешь, как сильно я забочусь о тебе? — спрашивает.

Горло наполнено гравием. Его руки лихорадочно повсюду на мне, и я не сопротивляюсь, когда прижимает меня к кровати и расстегивает ремень.

Просто лежу там в шоке. Губы Дорнана на моей шее, а руки блуждают по каждому сантиметру моего контуженого тела.

— Ты знаешь, почему я это сделал? — дышит мне в ухо, схватив за бедра и проникая внутрь.

Мое дыхание сбивается, только начинает вбиваться в меня, и я чувствую, как одна слеза скатывается по виску.

— Потому что я твоя, — шепчу в темноту.

Если я думала, будто смотреть, как Майкл умирает на моих глазах из-за неосторожной лжи, которую я создала, это плохо, то последствия оказались ужасающими.

Дорнан под кайфом. Кровь на его руках дочиста смыта, но она все еще оставляет невидимые отпечатки по всему моему телу, словно проклятые убийцы. Потому что это моя вина. Я не должна была использовать имя реального человека в моем фальшивом прошлом; я должна была его просто выдумать. Похоже, единственное, что заводит Дорнана больше, чем девушка, прослушивающаяся на работу, трахаясь с ним, — убийство ее предполагаемого бывшего парня.

Часы после того, как он застрелил Майкла, возможно, даже ужаснее, чем ночь шесть лет назад, когда Дорнан со своими сыновьями по очереди насиловали меня. Поскольку, по крайней мере, тогда я могла бороться.

Во всяком случае, в тот момент могла кричать. Теперь здесь я словно в аду, из которого мне никогда не сбежать. Шесть лет ночных кошмаров оживают в течение нескольких невероятно мучительных часов. Дорнан под кайфом, и он хочет трахаться.

— Что не так, крошка? — продолжает спрашивать меня снова и снова, пока мы трахаемся, и я лежу на спине без возможности двигаться.

У меня к тебе всего один вопрос, детка.

Это продолжается час или, может быть, больше, я, наконец, прочищаю свое горло.

— Остановись, — прошу.

Он не останавливается. Я отталкиваю его теплую грудь от своей. Мне нечем дышать. Меня вырвало завтраком в душе, когда наблюдала, как кровь Майкла и кусочки черепа смывало с моего тела вниз по водостоку, исчезая навсегда. Я трясусь и голодна. На мгновение подумала, что Дорнан прекратит, позволит немного отдохнуть перед тем, как снова продолжит.

— Пожалуйста? — спрашиваю его. — Пожалуйста, остановись всего на минутку.

Он не останавливается.

Это из-за наркотиков, я понимаю. Он раздражен. Твердый и возбужденный, и наркотики мешают ему получить то освобождение, в котором он так отчаянно нуждается, чтобы успокоиться.

— Остановись! — кричу я, толкая его в грудь со всей силы. Удивительно, но он не пригвождает меня, как я подозревала, но вынимает свой член из меня и скатывается в сторону, вставая рядом с кроватью. Подтягиваю колени к груди и в ужасе смотрю, что он достает блестящий черный пистолет со своего прикроватного столика. Только сейчас я замечаю, насколько трясет все тело Дорнана, балансируя на грани передозировки.

— Что ты принял? — спокойно задаю вопрос, сидя сбоку кровати. Я встревожена. Он не может умереть. Не сейчас, не до того, как заплатит. Было бы слишком легко для него просто словить передоз и сдохнуть прежде, чем я заставлю его пожалеть о том, что он когда-либо повстречал моего отца. Не отвечает, всего лишь начинает ходить по комнате со стояком, возвышающимся перед ним. Указательный палец мужчины нервно подергивается на спусковом крючке пистолета.

— Дорнан, тебе нужно успокоиться, — говорю я, по-прежнему находясь в шоке и не готовая к тому, что он и в меня выстрелит. — Ты что-то принял.

— Слишком чистый, — произносит, — слишком чистый. Нужно было срубить дозу, срубить…

— Эй! — проговариваю громко, пытаясь оборвать его бессвязный монолог.

Он разворачивается и прижимает дуло пистолета к моему лбу. Я хватаю ртом воздух.

— Зачем ты заявилась сюда? — спрашивает меня. Его вдохи короткие и резкие. Он зол. Зол и вспыльчив.

Придерживайся истории. 

— Мне больше некуда было идти, — честно отвечаю, и это правда. Мне больше некуда было пойти.

— Ты знаешь, что я сделал ради тебя? Риск, на который пошел?

Киваю.

— Знаю. Спасибо, что защищаешь меня. — Слова льются из моего рта прежде, чем могу даже подумать. Я готова на все, лишь бы он убрал пистолет от моей головы и успокоился.

— Я, мать твою, рисковал ВСЕМ ради тебя, а тебя это вообще не волнует?

О Боже. О Божеобожеобоже.

— Мне не все равно, — произношу и делаю единственное приходящее в голову, чтобы успокоить Дорнана. Беру его член в руки и начинаю поглаживать вверх-вниз, сжимая крепче кулак. Похоже, он сразу же расслабляется, но не отводит пистолет. Я смотрю на мужчину сквозь ресницы и вижу, как его лицо все еще невероятно напряжено. Тело дергается от огромной накопившейся энергии и высококачественного метамфитамина.

Мне нужно что-то предпринять. Обхватываю его член и аккуратно направляю в свой рот, поддразнивая нижнюю часть кончиком языка. Все тело Дорнана до сих пор трясет, но он стонет и убирает пистолет в сторону, второй рукой проводя по моим волосам. Я продолжаю. Спасибо, мне, по крайней мере, не приходится на него смотреть. Я притворяюсь, что мы другие люди, в другом месте. И это упрощает задачу. Вздыхаю с облегчением, когда пистолет падает на пол, и Дорнан обеими руками хватает меня за голову.

— Детка, — стонет он, ритмично раскачивая бедрами. Его член как всегда твердый.

Я беру его настолько глубоко, насколько позволяет мой рот, и Дорнан внезапно напрягается.

— Ох-х-х, — слышу, как выпаливает, пока горячая сперма покрывает заднюю стенку моего горла. Каждая мышца в моем теле жестко напрягается, чтобы я не задохнулась. Неожиданно охватывает клаустрофобия. Ощущение ловушки, которое исходит из моего рта во время всего своего путешествия вниз к желудку.

Дорнан отшатывается назад. На красивом лице мужчины застыла улыбка. Я тяжело сглатываю, оглядывая комнату на предмет чего-то, чего угодно, чтобы избавиться от его вкуса в моем рту. Я замечаю свой полувыпитый утренний кофе, мирно покоящийся на тумбочке. Понятие не имею, как он сюда попал. Тянусь к нему и делаю глоток холодной жидкости, вздыхая, когда она наполняет мой рот сахаром и горечью. Я замечаю что-то на чашке и приглядываюсь.

Вздрагиваю.

Мелкие брызги крови покрывают пластик, и я бросаю чашку на пол, словно она обожгла меня.

Переворачиваю руку, чтобы увидеть пятна крови, оставшиеся на моей ладони. Какая мерзость. Вытираю руку о темные простыни. Я поднимаю глаза и вижу, что Дорнан уже вырубился лицом вниз на кровати. Это не заняло у него больше десяти секунд.

Заканчиваю оттирать ладонь, выуживаю пару узких джинсов и огромную черную футболку с черепом и скрещенными костями из моего чемодана у края кровати. Быстро одеваюсь и на цыпочках, так тихо, как могу, выхожу из комнаты. Направляюсь к крыше и поднимаюсь, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Мне нужен свежий воздух в легких, иначе я закричу.

Толкая дверь пожарной лестницы, громко ахаю. Я делаю два шага наружу, когда осознаю свою ошибку, решив посетить место казни Майкла. Пытаюсь отступить назад, только обнаруживаю, что забыла подпереть дверь. Дерьмо. Я застряла здесь, с полуденным солнцем, какое нещадно жарит мой череп, и кровью под ногами.

По крайней мере, они унесли тело.

Не могу смотреть на пол, потому что меня вырвет, а в желудке уже ничего не осталось. Бетон еще влажный после чьих-то попыток смыть кровь, и я съеживаюсь, думая о крови бедного парня, которая теперь покрывает всю поверхность крыши микроскопическими деталями. Сосредотачиваюсь на морском бризе передо мной, ярком свете полуденного солнца над головой, океане, лениво омывающем берега в нескольких кварталах отсюда. Я так поглощена мыслями о виде, прислонившись к бортику крыши высотой с мою талию, а ладони впиваются в острые кирпичные края, что почти падаю за борт здания, когда слышу грохот позади себя.

Вздрагиваю, поворачиваюсь, чтобы посмотреть, откуда исходит шум. Это Джейс. Он выглядит обеспокоенным. Как только я вижу его, почти плачу. Но сдерживаюсь. Я проглатываю горькие слезы и возвращаюсь к виду на Венецианский пляж, не способная или просто не желающая смотреть на него — не совсем уверена, что именно. Чувствую, он занимает место рядом со мной, и отклоняюсь, когда проводит чем-то перед моим лицом.

— Эй, — говорит, придерживая меня легким прикосновением ладони к моему плечу. — Я почистил твои очки. Не упади с крыши, хорошо?

Забираю свои солнцезащитные очки и надеваю их с облегчением: пульсирующее солнце теперь немного менее интенсивно.

— Где ты была? — спрашивает.

Я вжимаю пальцы в острые кирпичи, чтобы не сломаться.

— С твоим отцом, — огрызаюсь.

Теперь я та, кто дрожит. Кожа скользкая от пота, и тепло исходит от меня, но мне так холодно, что зуб на зуб не попадает.

— Эй, — произносит Джейс, и я слышу беспокойство в его голосе. — Иди сюда, — прижимает руку к моей пояснице, как бы уводя от края. Вздрагиваю, уклоняясь от его прикосновений. Он поднимает ладони в жесте «я сдаюсь» и пожимает плечами.

— Я просто хотел предложить тебе присесть, вот и все, — объясняет он. — Ты голодна? Могу принести тебе чего-нибудь из еды.

Еда. Мой желудок решает за меня. Я слепо следую за Джейсом к оранжерее, спотыкаясь босыми ногами о слишком длинные джинсы, на цыпочках вокруг самой влажной части бетона — части, где Майкл Тревин истек кровью.

— Сюда, — указывает на изношенное коричневое кожаное кресло, которого вчера еще не было. — Присядь здесь. Я принесу тебе поесть. Даже отсюда я слышу, как твой чертов желудок урчит.

Опускаюсь в кресло, благодарная за снятую нагрузку с моих ног. Я сжимаю кожаные подлокотники, и время проходит. Сколько, я не уверена. Единственная точка отсчета, имеющаяся у меня, — солнце, которое сдвинулось с верхнего уровня и теперь прямо перед моим лицом. По моим подсчетам, около пяти часов дня, когда внезапно мысль врезается в мозг, как грузовой поезд.

Эллиот.

Дерьмо. Мне нужно позвонить ему. Необходимо навестить его. Прямо, мать твою, сейчас. Желание сбежать из этого места вызывает зуд по всему телу. Я хочу выбраться отсюда. Я хочу выбраться отсюда. Яхочувыбратьсяотсюда.

Джейс возвращается через некоторое время, удерживая тарелку с тем, что по виду напоминает мясную запеканку и картофельное пюре. Пахнет моим детством.

Черт. Я не смогу это сделать.

— Кэрол как раз подает обед парням, — говорит он, вручая мне тарелку с вилкой. Я беру тарелку. Мой голод побеждает эмоции, которые возникают от перспективы, что моя мать готовит это блюдо для братьев Росс в нескольких комнатах отсюда, пока я отсасываю у убийцы моего отца. Опустошаю тарелку в рекордно короткие сроки и на миг задумываюсь, не вылизать ли ее дочиста. Если бы я была одна, точно так и сделала. Ставлю миску на ноги и тупо гляжу перед собой.

— Ты в порядке? — спрашивает меня Джейс. В его голосе слышится страх.

— Нет, — отвечаю.

— Я говорил тебе, иногда мой отец бывает чертовски одержимым. Просто… будь осторожна с тем, что говоришь ему, ладно?

Безучастно киваю, кусая губу.

— Сожалею о том, что случилось. Правда. Мои братья — они такие же, как он. Порой словно животные.

Я знаю.

— Могу ли я что-нибудь… сделать для тебя? Принести тебе что-то?

Я не отвечаю ему.

— Саманта?

Я отрываю взор от пола, чтобы встретиться с прищуренным взглядом парня.

— Хочу убраться отсюда, — говорю ему. — Всего на несколько часов. Просто чтобы остыть. Как думаешь, сможешь мне с этим помочь?

Я должна добраться до Эллиота, пока не отправился на мои поиски. Они убьют его, если он заявится — в этом я уверена. Джейс кивает. Похоже, с облегчением, что я вышла из ступора, чтобы ответить ему.

— Да, — произносит он, поглаживая мой сжатый кулак рукой. — Давай выбираться отсюда.

Когда я не двигаюсь, машет ладонью перед моим лицом.

— Земля вызывает Саманту?

Та мягкость, с которой он произносит имя Саманта, заставляет мое сердце немного быстрее биться.

— Почему ты не зовешь меня Сэмми? — спрашиваю, когда протягивает руку и поднимает меня на ноги.

Он хмурится.

— Не знаю. Саманта классная. Тебе больше подходит.

— Классная, — повторяю я. — Пф-ф. Не знаю, откуда у тебя эта идея.

Смотрит на меня с серьезным выражением на лице, все еще хмурясь.

— Что? — переспрашиваю.

Он пожимает плечами.

— Тебе действительно не место здесь, в таких краях. Я это понял в ту же самую минуту, когда увидел тебя.

Ты даже понятия не имеешь, как ошибаешься. 

— Я выросла в подобном месте, — проговариваю. — Прямо как возвращение домой.

Он не отвечает мне, но его глаза полны вопросов. Наполнены беспокойством. Переполнены прошлым.

— Пошли, — говорю я. — Давай сваливать отсюда, пока твой отец не проснулся.

Я следую за Джейсом вниз по лестнице и через кухню. Не смотрю на прислугу. Последнее, что перед отъездом хочу видеть — это мою мать, когда даже не знаю, вернусь ли. Мне страшно. Я забыла, каким сумасшедшим является Дорнан Росс. И не в силах выбросить из головы образ крови и частичек мозгового вещества того бедного парня.  Когда Джейс поворачивает налево по коридору, я колеблюсь.

— Пошли, — произносит он. — Мой мотоцикл в этой стороне.

— О, — говорю. — Я думала, мы просто прокатимся на машине или еще что-то.

Ухмыляется и глядит на меня сверху вниз.

— Мы в байкерском клубе, Саманта, а не в гребаном клубе минивэнов.

— У меня нет шлема. Или куртки, — смотрю вниз на свои босые ноги. — Или обуви.

Джейс просто смеется, продолжая спускаться.

— Думаешь, ты первая девушка, которая пришла без шлема, куртки или обуви?

Ну, мне нечем крыть. Я просто пожимаю плечами в ответ.

Парень сдвигает толстую стальную дверь в конце коридора и проводит меня внутрь. Я сразу чувствую запах масла, кожи и пота, смешавшиеся вместе. Оглядываюсь вокруг, восхищаясь впечатляющей коллекцией «Харлеев», которые размещены в большом и массивном гараже размером два на три.

— Тут много байков, — вздыхаю, щурясь под жесткими люминесцентными лампами, освещающими пространство склада.

Джейс подходит к дальней стене и роется в чистой ванне, полной шлемов. Выуживая один, он жестом подзывает меня к себе. Я осторожно прокладываю свой путь через лабиринт металла, помня, что если задену один байк, то запущу эффект домино эпических масштабов. Парень размещает шлем на стойку рядом с собой и протягивает мне пару женских белых кроссовок. Они, по крайней мере, на пару размеров больше, но я наклоняюсь, плотно их зашнуровываю, чтобы оставались на моих ногах. Затем он снимает потрепанную кожаную куртку шоколадного цвета с крючка и передает ее мне. Пожимаю плечами на это, нахожу застежку молнии и подтягиваю ее к подбородку.

— Вот так, — говорит, надевая открытый шлем мне на голову. — Как тебе этот?

Я собираюсь ответить, но дверь снова распахивается, и громкие голоса наполняют некогда мирное помещение.

Это двое из братьев Росс: Чад, который затыкал мне рот, пока я кричала, чтобы Дорнан пощадил невинную жизнь, и Микки — четвертый брат. Они болтают в оживленной манере. Каждое второе слово — бл*дь, когда их взгляды устремляются на меня.

— Привет, дорогуша, — произносит Чад, широко шагая сквозь безмолвные байки, направляясь к нам. — Куда-то собралась?

Джейс смотрит на него без единой унции братской любви.

— Я беру ее покататься, Чад, — огрызается он. — Тебе не о чем беспокоиться.

Чад проскальзывает между мной и братом, заставляя Джейса отступить.

Его грудь прижимается к моей, но я стою на своем месте, смотря на него сквозь туман жестоких воспоминаний. Моя челюсть упрямо сжимается.

— Извиняюсь за твоего маленького бойфренда, — проговаривает с широкой улыбкой, совсем не извиняясь. Он пробегается пальцем по моей руке от плеча до запястья и ухмыляется, как только я отдергиваю руку.

— Прошу прощения за твою маленькую ручку, — отвечаю, ни на секунду не отрывая от него глаз.

Его улыбка дрогнула, и на мгновение испытываю самое странное ощущение, будто он собирается замахнуться на меня. Вместо этого вплотную наклоняется. Так, чтобы я смогла почувствовать его дыхание на своем лице. Пахнет приторно-сладко, как ананасовый ароматизатор или эти энергетические напитки с ультракофеином.

— Я знаю, что ты задумала, — угрожающе произносит Чад. — Ты думаешь, можешь просто взять и прийти сюда, потому что трахаешься с моим отцом? Все не так просто, сахарок. Здесь есть правила.

Поднимаю брови и смеюсь, нервируя его.

— Ваш отец по уши в меня влюблен. Я очень сомневаюсь, что что-либо сказанное вами повлияет на его разум.

Ухмылка снова расползается по его лицу, и он припечатывает меня к стене с грубой силой, расположив руки по обе стороны от меня таким образом, чтобы я оказалась в ловушке.

— Эй! — ревет Джейс, пытаясь оттащить от меня своего брата с синдромом Халка.

Внезапно появляется Микки, и жестко оттягивает Джейса за рубашку на спине.

— Он не причинит ей вреда, братишка, — говорит, выглядя раздраженным и скучающим. Здесь все всегда либо жестокие, либо скучающие.

— Да, — растягивая слова, проговаривает Чад и трется собой об меня. Подобный ход не столько сексуальный, сколько доминирующий. — Я не причиню ей вреда, младший братик, — одной рукой при этом дергает мою черную футболку вверх, а другой — срывает с живота прозрачную повязку.

Дерьмо.

Освещение здесь очень яркое, а рисунок еще не закончен. Увидит ли он мои шрамы?

Неприятно царапает своей мозолистой рукой по всей длине свеженабитой татуировки, заставляя меня вздрогнуть. Он изучает дизайн, тыкая и проверяя, прежде чем позволить моей футболке снова опуститься, явно удовлетворенный.

— Милое тату, — произносит. Обнажаю зубы в злобной улыбке.

— Спасибо, — выплевываю я в ответ. — Если ты хотел ее увидеть, все, что тебе нужно было сделать, — спросить.

— Я не спрашиваю, сахарок. Я говорю. И знаешь, что еще я должен тебе сказать?

Закатываю глаза.

— Уверена, ты именно это и собираешься сделать.

Он наклоняется ближе и шепчет мне на ухо.

— Если ты злишься, забываешь о том маленьком южном акценте, когда притворяешься, дорогая.

Я не подаю никаких явных признаков, потому что уже знаю, что Чад относится ко мне с подозрением, но внутри замерзаю и наполняюсь ужасом.

— Этот паренек, Майкл, не видел твоего шлюшного лица при жизни, — выплевывает он. — Я слежу за тобой, дорогая. И как только пойму, во что ты играешь, эта игра для тебя будет окончена.

Не отвечаю. Любой аргумент, который изложу в дальнейшем, прозвучит как защита. Я размышляю о десяти различных ответах, и каждый из них заставляет выглядеть меня виноватой.

— Ты псих, — говорю вместо этого.

Он улыбается и отступает, все еще внимательно наблюдая за мной.

— Умный псих, — отвечает он. Его взгляд кажется позабавленным. И полагаю, что Чад точно так же, как и Дорнан, находился под кайфом, когда был ненасытен этим утром.

— Достаточно, — встревает Джейс, отталкивая брата в сторону. На это раз Чад позволяет ему, ухмыляясь.

— Она нравится тебе, младший братик? — дразнится тот. — Хочешь трахнуть ее? Потому что папа не делится своими женщинами со своими сыновьями.

Джейс игнорирует его, вручая мне шлем и направляя меня за руку к своему байку, который припаркован в море похожих.

— Проверь ее на оружие! — Чад зовет своего брата, смеясь при этом, будто мудак. — Обыщи сучку в промежности на случай, если у нее нож припрятан там — в ее лживой киске.

Поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него, и он ухмыляется. Я помню эту ухмылку. Она присутствовала в тысяче моих ночных кошмаров. Улыбка того, у кого нет души. Улыбка перворожденного сына, которому предоставили девственницу, чтобы он изнасиловал ее в наказание за грехи ее отца.

Как старшему брату, Чаду дали зеленый свет, чтобы пойти первым. Его младшие братья прижали меня к полу по одному на каждую руку, а другие держали меня за ноги.

Глаза Чада загорелись, как у ребенка в рождественское утро. Когда он подошел ко мне, его джинсы расстегнуты, а в руке жесткая и полностью готовая эрекция. 

— Ты уверен, что сам не хочешь сделать это, пап? — спросил он у Дорнана. Глаза были полны похоти и злобы.

Дорнан засмеялся и покачал головой, хлопая своего старшего сына по спине. Мои глаза расширились, как только он опустился на меня и просунул ногу между моими бедрами, создавая соединение.

Я сделала единственное, о чем могла думать. Начала умолять. 

— Пожалуйста, не делай этого, — молила я его. — Чад, пожалуйста. Я никогда… я никогда не делала этого раньше. — Стыд от того, что меня обнажили перед восьмью мужчинами, окрасил мою кожу, и я снова заплакала.

Чад ухмыльнулся той самой ухмылкой, и я начала бороться с руками, которые удерживали меня прижатой к полу. Брыкалась и кричала, словно дикое животное, пойманное в ловушку, когда Чад навис надо мной со злым блеском в глазах. Зажмурила глаза, не желая видеть то, что, как я знала, он собирался сделать.

А затем. Боль. Жгучая, невыносимая боль, какая никогда не прекращалась. Такое чувство, будто меня разрывали пополам. Я так громко орала. Горло саднило до такой степени, словно порвала голосовые связки. Рука накрыла мой рот, приглушая звуки, и я укусила эту мягкую плоть, задыхаясь, едва ощутила вкус медной крови.

— Сука! — закричал Чад, ударяя меня в челюсть настолько сильно, что я почувствовала хруст в кости. Выпустила невнятный шум, когда что-то мягкое, какая-то ткань, была засунута в мой рот, чтобы и дальше заглушать мои крики. 

— Как хорошо, будь я проклят, —  стонал Чад, в то время как я сгорала и рыдала. — Тугая маленькая сучка говорила правду.

С сердитым выражением лица отрываю взгляд от Чада и в нетерпении наблюдаю за Джейсом, когда заводит свой байк. Он ревет, оживая. Сладкий звук ревущего «Харлея» и выхлопные газы вызывают в памяти счастливые воспоминания о моем отце. Я сосредотачиваюсь на них, отчаянно пытаясь не проскользнуть обратно в другие моменты прошлого, решая не позволять Чаду одолеть меня еще до того, как устрою драку. Джейс кивает головой в сторону, и я перекидываю ногу через сиденье байка, придвигаясь ближе и обхватывая руками крепкую талию парня.

В ту минуту, когда мои ноги надежно закреплены на пассажирских подножках, Джейс срывается с места, и я крепче хватаюсь, как только ускоряется. Он ловко маневрирует своим монстро-байком сквозь кучу других сверкающих махин, пока мы не оказываемся у ворот-ролетта.  Парень достает пульт дистанционного управления из кармана, нажимает на кнопку, отсылая роллет в небо. Солнечный свет заглушает искусственный, и я прищуриваюсь без солнцезащитных очков.

Все мое тело расслабляется, когда мы проезжаем через открытые ворота и покидаем пределы клуба. Мотоцикл огибает дорогу, так как Джейс ездит с точностью и мастерством. Чувствую улыбку, растущую на моем лице. Мои длинные волосы развеваются позади, ноги обвиваются вокруг первого мальчика, которого когда-либо любила. Даже если он не знает, кто я, даже если он никогда не узнает… в этот момент мне достаточно просто побыть с ним наедине, на открытой дороге.

Проехав несколько миль, Джейс замедляет байк и тормозит около тротуару. Улыбаясь, он поворачивает голову.

— Куда теперь? — спрашивает.

Эллиот.

— Мне нужно закончить тату, — говорю достаточно громко, чтобы услышал меня сквозь рев двигателя. — «Затерянный Город Тату»?

Джейс кивает и поворачивает обратно на дорогу, проверяя свои зеркала. Мы снова срываемся, направляясь к Эллиоту, и его иглам, и его вопросам.

Думаю, мне нужно выпить.

Непринужденно прогуливаюсь по тротуару, Джейс рядом со мной. Я — извивающийся пучок нервов внутри от перспективы того, что Эллиот устроит мне разнос, но внешне стараюсь быть спокойной, умиротворенной и собранной.

— Мы на месте, — произношу я у двери студии Эллиота, вручая Джейсу свой шлем. — Встретимся здесь через несколько часов?

Парень выглядит так, словно находится в неудобном положении, и сканирует тротуар с обеих сторон.

— Что? — спрашиваю его.

Джейс в голос выдыхает.

— Если ты сбежишь, мой отец убьет меня. Буквально.

— Погоди, ты думаешь, что я собираюсь сбежать?

Пожимает плечами.

— Я бы на твоем месте так и сделал.

Указываю на «Хутерс» на другой стороне дороги.

— Ты можешь приглядывать за мной и заказывать пиво у горячих девчонок с симпатичными сиськами, — говорю. — Что скажешь?

Он переступает с ноги на ногу.

— Я просто войду с тобой, — отвечает.

— Постой, — выпаливаю, приложив свою ладонь к его груди. — Если хочешь знать, я вроде как… плакала, когда набивала тату в прошлый раз. И он говорил, что раскраска намного хуже, чем контур.

Джейс ощутимо расслабляется и отступает.

— Ладно, — произносит. — Ну, я буду через дорогу.

Я сладко улыбаюсь.

— Спасибо.

Терпеливо жду, пока он перейдет дорогу. Помахав ему и сделав глубокий вдох, открываю тяжелую стеклянную дверь в студию Эллиота. Колокольчик над дверью оповещает о том, что кто-то вошел, и я подпрыгиваю на десять футов в воздух.

Когда вхожу, Эллиот как раз набивает бабочку на пояснице какой-то женщине. Он сразу же замечает меня и останавливает свою работу. Пистолет с грохотом опускается на поднос рядом с ним.

— Хорошо, — говорит ей Эллиот. — Сегодня мы закончили. Не забудьте позвонить нам на следующей неделе и записаться на последнюю встречу.

Дама садится с растерянным выражением лица.

— Разве ты не собираешься закончить ее сейчас? — спрашивает она.

Эллиот покрывает кожу слоем антисептика и приклеивает сверху кусок марли с полиэтиленовой подложкой.

— Неа, — отвечает. — У вас слишком сильное кровотечение. Вы пили, мэм?

Виноватый взгляд на ее лице красноречивее ответа. Эллиот нежно, но твердо выталкивает женщину за дверь, обещая, что ее законченная татуировка будет выглядеть просто великолепно на следующей неделе. Как только дама уходит, он поворачивается ко мне.

— Где, черт возьми, ты была? — задает вопрос. Выражение его лица расстроенное.

Я улыбаюсь на случай, если Джейс увидит нас здесь.

— За нами следят, — говорю ему сквозь улыбочку «сладкая вата». — Ты собираешься сопроводить меня туда и раскрасить, или как?

Все поведение Эллиота меняется, только понимает, что на нас смотрят. Указывает на стол, на котором всего несколько минут назад была разложена старуха.

Снимаю футболку и вешаю на стул рядом со столом. Моя грудь прикрыта простым черным бюстгальтером, какой с трудом сдерживает ее приличный размер. Эллиот кажется немного взволнованным, и я зло ухмыляюсь.

— Они нравятся тебе? — спрашиваю его, ожидая, когда он клюнет. — Я приобрела их за хорошую цену.

— Заткнись и садись, как бы тебя там ни звали, — проговаривает, и не могу сказать, изумлен он или раздражен.

Я поднимаюсь на стол и ложусь, морщась, когда срываю повязку одним махом.

— Это всего лишь сиськи, Эл, — говорю, опираясь на скрипучий пластик.

Эллиот с минуту смотрит на них с сомнением, прежде чем переключить свое внимание на мое лицо.

— Они горячие. Тем не менее, я не хочу говорить о твоих сиськах.

Он открывает пластиковый пакет и извлекает одноразовую иглу, битком набитую чернилами, которые навсегда окрасят мою кожу.

— Я хочу поговорить о том, где ты, бл*дь, была три дня и почему не отвечала на мои звонки. — Его слова суровы. И могу точно сказать, что он не думал ни о чем другом, кроме меня и моей безопасности, с тех пор, как я ушла отсюда три дня назад.

— Мне жаль, — проговариваю тихо. — Они забрали и разбили мой телефон.

— Хорошо, ты в порядке? — спрашивает. Голос Эллиота напрягается, чтобы звучать нормально под тяжестью его отчаяния. Его глаза — океаны беспокойства и боли, и мне нужно отвести взгляд, пока реально не заплакала.

— Я в порядке, — отвечаю. — Я проникла туда. Они купились на мою историю. Вот и все.

— И это все? — Эллиот перестает возиться с иглами и упаковками и пристально смотрит на меня. — Что все это значит?

Я скрежещу зубами и делаю глубокий вдох. События последних трех дней, побившие все рекорды по боли, крови и похоти, проигрываются на повторе в моем подсознании. Не могу рассказать ему о Майкле. Эллиот никогда не заговорит со мной снова, если узнает обо всей глубине моего предательства.

— Я сразу понравилась Дорнану, — говорю монотонным голосом. — Я бы сказала, даже слишком.

Руки Эллиота пусты, и слышу, как его ногти впиваются в твердый пластик, покрывающий стол, на котором я лежу.

— Джулс… — рычит.

Горячие слезы наполняют мои глаза, и я сердито смотрю на него.

— Не называй меня так, — угрожающе произношу. — Ты больше никогда не назовешь меня так, понял? Ты хочешь, чтобы нас обоих убили?

Эллиот отпускает стол и качает головой.

— Он сделал тебе больно? — задает вопрос. Кулаки плотно сжаты.

— Да, — честно отвечаю, смаргивая слезы. — Но я позволила ему. Это все часть плана.

Он хватает меня за плечи, и я с тревогой смотрю на дверь.

— Джейсон наблюдает, — пронзительным голосом говорю я и  вижу, что Эллиот использует весь свой запас силы, чтобы отступить от меня и собрать тату-машинку на стойке. Готовит иглы, каждая из которых содержит краситель, какой скоро окажется на моей коже.

— Как ты вообще убедила его остаться там? — Эллиот безумно зол, но в то же время пытается вести нормальный разговор. Супер.

Растягиваюсь на мягком пластиковом столе.

— Я сказала ему, что плакала в прошлый раз, когда набивали тату, и что мне было бы слишком стыдно, если бы он наблюдал за этим.

Эллиот ухмыляется, несмотря на свою прежнюю тираду. Его игла нацелена на мою тазобедренную кость.

— Итак, — безжалостно интересуется он, — ты будешь плакать?

Я сжимаю кулаки, как только начинает тянуть острые иглы через чувствительную, покрытую шрамами плоть, которая покрывает мое бедро.

— Черт, нет. Нужно нечто большее, чем маленькая машинка для татуировок, чтобы заставить эту девушку плакать.

Спустя три часа, моя татуировка полностью заштрихована. Черные и темно-красные вихри с узорами и просачивающейся кровью закручиваются на моей талии. Я потею, моя кожа одновременно онемела и горит огнем. Каждый нерв ноет в своем собственном протесте.

— Я не ожидала, что это будет так болезненно, — говорю Эллиоту, пока он накладывает новую повязку. — Думала, будто все случится очень быстро, или что-то в этом роде.

Эллиот замирает, уставившись на новые синие и фиолетовы синяки на моих запястьях, оставленные Дорнаном во время секса после того, как он застрелил Майкла.

— Твоему телу всего лишь нужно было больше адреналина, — произносит, взяв мое запястье и изучая плоть с нечитаемым выражением лица. Он легонько проводит теплыми кончиками пальцев по синякам. Глубокий хмурый взгляд оседает на его лбу.

— Но, вероятно, ты его весь истратила.

Входная дверь звенит, пугая меня до чертиков, и я смотрю вверх, чтобы увидеть Джейса у стойки салона. Он смотрит на нас с опаской, явно замечая нежность, с которой Эллиот трогает мои ушибленные запястья.

— Ты закончила? — спрашивает меня.

Я энергично киваю, соскальзываю со скамейки и осторожно натягиваю футболку через голову. Вздрагиваю, когда ткань касается места, покрытого татуировкой; несмотря на то, что повязка образует барьер, она все же не препятствует моей коже протестовать против самого незначительного прикосновения.

— Не забывай промывать ее каждый день и храни в чистоте и сухости, — проговаривает Эллиот, как он, несомненно, говорил тысячу раз до этого. Вручает мне набор для последующего ухода, который включает марлевые повязки, солевой раствор, защитный крем и визитную карточку со стационарным номером студии, напечатанную крупным шрифтом на поверхности. Умно.

— Так точно! — произношу я, направляясь к двери, где ждет Джейс. Не оглядываюсь на Эллиота. Если обернусь назад, то я в жопе.

Помни, зачем ты здесь.

Моя мантра, которую я напеваю и, которая держит меня в здравом уме всякий раз, только я чувствую тревогу.

Поиметь Дорнана. Убить его сыновей. Остальных отправить в тюрьму. Найти эту запись.

Жить долго и счастливо. Пф-ф.

Мы выходим на улицу в практически полностью исчезнувший день; пучки облаков баклажанного цвета висят низко в небе, ожидая, когда ночное небо поглотит их полностью.

— Куда теперь? — задает вопрос Джейс, опуская солнцезащитные очки, чтобы посмотреть на меня.

Пожимаю плечами.

— Не знаю. Я вроде как проголодалась. Ты голоден?

Джейс улыбается.

— Да. Я звонил в клуб, отец все еще в отключке.

Парень, должно быть, заметил мое осунувшееся лицо, как он его называет, и дал заднюю.

— Прости, — запинается Джейс. — Я не хотел…

— Пиво, — говорю ему в ответ. — Мне бы не помешало пиво.

Хмурится и указывает на мою талию.

— Ты уверена, что тебе можно пить после того, как ты сделала татуировку? Разве это не спровоцирует большее кровотечение или что-то вроде того?

Я пожимаю плечами.

— Давай узнаем.

Он смеется, и это самый сладкий звук в мире полном боли и лжи.

— Тогда ладно, — произносит. — Я знаю одно место на пляже, которое тебе должно понравиться. Ты ешь мексиканскую еду?

Думаю о том, как, будучи подростками, мы сбегали на Венецианский пляж от наших родителей, где пили дешевое пиво и заказывали начос после многочасового купания в море. Я проглатываю комок, образовавшийся в моем горле, и улыбаюсь.

— Звучит отлично, — отвечаю.

Когда мы добираемся до пляжа, который находится всего в паре сотен метров, никак не могу выбросить из головы последние три часа. Разговор с Эллиотом походил на американские горки, мягко говоря.

— Ну и какой твой план игры? — Эллиот говорил с осторожностью, вдавливая острые иглы в мою плоть.

Я уже купалась в поту, мои пальцы вцепились в края стола. 

— Собираюсь убрать их. Одного за другим. Дорнана последним. — Я тяжело дышала из-за жужжания машинки.

— Убрать их? — пробормотал Эллиот. — Что ты имеешь в виду?

Встретилась с ним взглядом, он отошел от меня, держа машинку в руке, заглушив ее на мгновение. 

— Ты хочешь сказать, что собираешься убить их всех?

Я мрачно улыбнулась. И могу сказать, что Эллиот хватался за способ отговорить меня от этого.

— Ты должна была остаться в Небраске, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Это безумие. 

— Почему? — бросила я ему вызов. — Потому что они не заслуживают смерти?

Тату-машинка упала сбоку Эллиота, и он выглядел расстроенным.

— Ты не должна была оказаться той, кто сделает это, — произнес с чувством обреченности.

— Эллиот? Эй. — Я села и потянулась через пространство, разделяющее нас, касаясь замысловатого чернильного рукава, который украшал его мускулистую руку. 

— Мне очень жаль, что я не смог сделать это ради тебя, — сказал он, выглядя совершенно разбитым. — Я хотел. Не мог думать ни о чем другом. А потом…

— Я понимаю, — ответила, чувствуя себя обворованной, потому что не имела возможности прижать Эллиота к груди и крепко обнять. Вместо этого сосредоточилась на его руке и татуировках, украшающих ее. Там были звезды и черепа, довольно хорошенькая девушка со светлыми волосами, младенец в пеленке, серп и пистолет. Птицы разбросаны в местах, не забитых другими символами. Я с трудом проглотила ком, поняв: смотрю на историю его жизни без меня. Я слегка коснулась младенца в пеленке, уверенная, что это в честь его дочери. 

— Тебе есть ради чего жить, Эл. Нечто гораздо более важное, чем месть. У тебя есть семья.

Он печально улыбнулся и посмотрел вниз, где мои пальцы касались его кожи. 

— Кайла была случайностью, — произнес он, потирая пальцем. Поднял рукав своей футболки, и я увидела слово «Кайла», закрученное в виде красной ленты на его плече. — Мэнди хотела сделать аборт, но…

Мое дыхание на мгновение остановилось от этого слова.

— Я ей не позволил, — пробормотал он. — Рассказал ей, каково это — на самом деле смотреть, как все происходит. Боже, Джулс, прости, — закончил Эллиот, и не стала его поправлять. — Я не хотел упоминать это дерьмо.

Я улыбнулась сквозь свою грусть.

— Не извиняйся, — ответила. Мое сердце расширилось и сжалось от вызванных Эллиотом эмоций, которых не чувствовала уже много лет. — Я счастлива, что из чего-то такого ужасного вышло что-то хорошее.

Он расслабился и снова поднял тату-машинку.

— Мы должны это закончить.

— Да, — я кивнула и легла.

Эллиот поместил иглу над моей кожей.

— Кого первым? —  спросил он, и я сразу поняла, о чем шла речь. Кого из них убью первым.

— Чада, — тихо произнесла. — Самого старшего. — Худшего из всех.

Эллиот мотнул головой, и я напряглась, когда он резко опустил иглу на мою плоть.

— Эй. Земля вызывает Саманту! — Джейс машет рукой перед моим лицом.

Мы остановились в конце променада Венецианского пляжа и всего сумасшествия, что лежало вдоль него.  Я вижу парня, жонглирующего огнем, филиппинку средних лет, кошмарно поющую в караоке, и множество бодибилдеров, все еще тренирующихся на береговой спортивной площадке, которая оборудована на песке. Воспоминания о моих подростковых годах наводнили меня. Даже запах тот же. Я должна заставить себя обратить внимание на Джейса, пока он говорит.

— Ты хочешь есть? — спрашивает у меня.

Качаю головой.

— Давай поплаваем, — говорю я, меня тянет к океану, словно магнитом. Стягиваю свою одолженную обувь и оставляю ее на тротуаре, ступая на восхитительный теплый песок. Это заставляет меня чувствовать себя счастливой. Чувствовать себя как дома.

Джейс ухмыляется.

— У нас нет купальных костюмов.

Я пожимаю плечами.

— Мое нижнее белье прокатит, — отвечаю я, стаскивая футболку, и бросаю ее на землю рядом с обувью. Расстегиваю штаны и тяну вниз, кидаю их на образовавшуюся груду. На мне только черный лифчик и подходящие к нему трусики-бикини, и я знаю, что отлично выгляжу.

Оглядываюсь на Джейса и смеюсь.

— Давай, — произношу. — Если только ты не боишься.

— Боюсь быть арестованным, — дьявольски говорит он. — Я не ношу нижнее белье.

— Оу, — выпаливаю, приподнимая бровь. — Ну, тогда хотя бы закатай эти джинсы и зайди в воду вместе со мной.

Я оставляю его на тротуаре, ругающегося на зашнурованные сапоги и пытающегося их снять, и бегу по песоку к воде. Погружаясь под воду, держу глаза плотно закрытыми на случай, если мои контактные линзы сместятся. Сохранение такой маскировки — татуировка, контактные линзы и попытки не забыть свое поддельное имя — начинает действительно раздражать меня.

И это только начало.

Снова всплываю на поверхность. Соленая вода — желанное очищение от ужасов последних нескольких дней.

Джейс завис у кромки воды. Его пальцы на ногах едва намокли. Он снял свою кожаную куртку и рубашку. Из того места, где лениво плаваю, я могу оценить его шесть кубиков пресса и телосложение. Долговязый паренек, которого оставила, превратился в очень привлекательного  мужчину. Его татуировки отличаются от татуировок Эллиота, в основном связанных с бандитами. Когда Джейс поворачивается, чтобы посмотреть на пляж, я вижу его татуировку «Братья-цыгане». Он как две капли воды похож на спортивно сложенного Дорнана, и мой желудок скручивает. Повернись, Джейс.

Он делает это, заходя немного глубже, так что волны облизывают его лодыжки.

— Иди сюда, киска, — дразню его.

— Мои джинсы намокнут, — говорит он. Я выпячиваю губу и драматически дуюсь.

Он смеется.

— Вода про-о-о-о-сто супер, — произношу я. Джейс вытаскивает свои ключи и мобильный телефон из кармана, бросая их на песок вне досягаемости воды. Никто их не тронет. Он один из «Братьев-цыган». Они владеют большей частью Венецианского пляжа.

Заходит в воду, пока она не достигает его коленей. Низ джинсов мгновенно пропитывается соленой водой.

— Дальше, — зову я, отступая назад.

Он качает головой и не двигается. Подплываю к нему с дьявольской улыбкой на лице.

— Не стоит… — предупреждает он, но, прежде чем успевает закончить предложение, я тяну его за руки, опрокидывая в воду. Джейс выныривает, смеется и брызгается, и на сердце становится немного легче.

— Спасибо, — говорит он. Его голос прямо сочится сарказмом.

— Пожалуйста, — отвечаю я. — Говорила же, что вода просто супер.

Он всего-навсего качает головой, улыбается, забавляясь.

Поднимает взгляд к горизонту на мгновение, прежде чем сказать уже более серьезно:

— Так ты теперь типа старуха моего отца?

Я чуть не задыхаюсь.

— Что? — брызгаюсь.

— Мой папа. Вы, ребята, типа пара?

Моя улыбка исчезает, и я крепко вжимаюсь ногами в песок под собой. Но Джейс задал интересный вопрос. Считает ли Дорнан, что мы в отношениях, какими бы вопиюще неработающими они ни оказались и каким бы коротким ни было наше знакомство?

— Я не знаю, — отвечаю честно. Потому что действительно не знаю. Неожиданная близость с Дорнаном подарила и благословение, и проклятие: у меня есть уникальный доступ к нему, его клубу и его сыновьям; но в тот же самый момент если я продолжу, то большую часть времени мне придется проводить с человеком, которого ненавижу больше всего на свете. С человеком, какой разорвал мое существование на части и украл все, что мне было дорого.

— Я думаю, он сражен тобой наповал, — произносит Джейс, и не знаю, что слышу в его голосе — ревность или смирение?

Пожимаю плечами.

— Я только познакомилась с этим мужчиной. Все, чего я хотела, — это работу в вашем бурлеск-клубе.

Не желала, чтобы он застрелил моего предполагаемого бывшего парня — невиновного незнакомца, — а затем приставил пистолет к моей голове.

— Мой отец не из тех, кому можно отказать, — говорит серьезно, щурясь на солнце.

— И вот мы здесь, — проговариваю я.

Джейс не говорит ничего на протяжении нескольких минут, и пользуюсь моментом, чтобы медленно поплавать вокруг него.

— Прости за моего брата, он подсел на долбаные энергетические напитки, — наконец-то произносит.

— Простить? — переспрашиваю, прекращая плавать брасом. Я подплываю к нему, затем обратно встаю ногами на твердый песок.

— Чад, — говорит, задумчиво закусывая губу. — Люди всегда думают, что он под кайфом, но это не так. Он пьет эти гребаные гуараны с той минуты, как только выползает из постели утром. Когда-нибудь у парня случится сердечный приступ. Я пытался сказать ему, но…

Могу только представить, каким образом прошел тот разговор.

— Мне нравятся эти напитки, — произношу я, посмеиваясь. — Почти так же, как мне нравится пиво.

— Не трогай те, что стоят в холодильнике клуба, — предупреждает он. — Чад убьет тебя, пока ты будешь спать. По-видимому, они все принадлежат ему.

Я бессмысленно улыбаюсь. В моей голове начинает формироваться извращенная идея. Когда-нибудь у парня случится сердечный приступ.

Моя улыбка превращается в дикую ухмылку.

— Что? — спрашивает Джейс, расплескивая воду мне в лицо.

— Ничего, — говорю, плескаясь в ответ. — Я просто подумала о том, каким же замечательным будет это пиво прямо сейчас.

Мы натягиваем сухую одежду на наши мокрые тела, и она прилипает к коже, пока пьем пиво и едим рыбные тако на тротуаре. Становится темно, и я рассеяно наблюдаю за огненным жонглером, обдумывая детали своего плана.

Мой разум внезапно начинает такую активную деятельность, что я едва способна сосредоточиться на том, о чем говорит Джейс.

Потому что я поняла, как собираюсь убить Чада.

И это будет восхитительно.

Потребовалась неделя, чтобы организовать мой маленький план. Все это время Дорнан трахал меня при каждой возможности, которую только мог найти. Он трахал меня в душе, в кабинете, в его постели и на бильярдном столе. Благодарю небо и звезды за то, что не додумался отыметь меня на сцене бурлеск-клуба, потому что если бы Дорнан это сделал, думаю, я растворилась под бременем своей лжи. И он наверняка догадался бы: мое настоящее имя — Джульетта Портленд.

Через десять дней после своего появления я воплощаю план. В воскресенье в клубном доме царит тишина, а Чад один в огромном гараже, где паркуют все мотоциклы. Сегодня здесь их намного меньше. Дорнан и большая часть клуба на выезде, а Чаду пришлось остаться, так как ему совсем недавно прооперировали колено. Могу сразу сказать, он взбешен тем, что его оставили. Шатается по округе разъяренный, лязгая гаечными ключами и ругаясь. Пока его байк стоит, подпертый подножкой, большинство запчастей от него лежит грязными кучами на полу.

Я вхожу с открытой банкой любимого энергетического напитка Чада в руке и закрываю дверь.

— Приветик, Чад, — произношу, наклоняя банку, делая вид, будто пью из нее. Однако я и капле жидкости не позволяю коснуться моих губ. Ха-х, я-то не хочу умереть.

Смотрит вверх раздраженным взглядом, и его брови сходятся вместе, когда он видит меня.

— Какого хрена тебе надо? — спрашивает Чад. Еще громче стук инструментов разносится по помещению. Он присматривается и снова встает, хромая вокруг своего байка, направляясь ко мне. Вырывает банку из моей руки, и я изображаю удивление. — Не пей мои гребаные напитки, сука, — говорит, хлопая банкой по стойке рядом с ним. Терпеливо жду, пока продолжит работать над мотоциклом.

— Я не думала, что ты будешь возражать, — проговариваю, прислонившись к стойке около него, убедившись, что сейчас ему открывается хороший вид на мое декольте. Это всегда хороший отвлекающий маневр. — Знаешь ли, тебе не стоит так много пить этой штуки. Твое тело может не справиться.

Чад фыркает и бросает гаечный ключ на землю, едва не задев свой байк. Тянется к банке и делает гигантский глоток, высмеивая меня. Бинго.

— Какого хрена ты так лыбишься, сука? — задает вопрос, снова хлопая банкой рядом со мной. Почти сразу же он выглядит растерянным, и я способна лишь представить, как быстро начинает биться его сердце. Чад мгновенно покрывается потом и пошатывается, едва стоя на своих ногах.

Я пожимаю плечами, делая глаза большими и невинными.

— Ты себя хорошо чувствуешь, Чад? — интересуюсь, рассмеявшись, едва он падает на колени. Он кричит, когда его новенькое, реконструированное колено издает мясистый хлопок и треск, и могу только догадываться, что успех после операции сильно подпорчен.

— Какого…? — задыхается он, сжимая грудь обеими руками. Я опускаюсь на колени перед Чадом, чтобы оказаться с ним лицом к лицу, и снисходительно похлопываю его по голове.

— Вот так, вот так, — насмехаюсь я над ним,  — скоро все закончится, Чад. Ты не будешь страдать столько, сколько заставлял страдать меня. Это печально, но необходимо.

Его глаза на секунду закрываются, и я отползаю назад, не желая быть придавленной весом парня, когда он шлепнется через десять секунд.

— Кто ты такая? — хрипит он, держась за грудь.

Я улыбаюсь, пока ощущение запредельного триумфа омывает меня. Снова опускаюсь на колени и как можно ближе склоняюсь к его уху. Мое дыхание на его коже — это последнее, что он когда-либо почувствует.

— Меня зовут Джульетта, — шепчу я, — и тебя только что поимели, Чад.

Поднимаюсь на ноги и продолжаю наблюдать за тем, как он борется.

— Ты сука, — выплевывает он.

Его лицо краснеет. Он падает на землю, плечом ударяется об пол. Ему понадобилась целая вечность, чтобы сдохнуть.

Когда он готов и мертв, я улыбаюсь. Потому что это чертовски приятно. Даже лучше, чем я ожидала.

Один сукин сын готов. На очереди еще шестеро. Я вытираю свои отпечатки пальцев с банки, помещаю ее снова на стойку и переступаю через неподвижное тело Чада. Покинув гараж с грацией кошки, я остаюсь незамеченной и направляюсь на крышу. По пути беру пиво из холодильника и открываю его о край деревянной скамьи. Быстро и тихо поднявшись по лестнице, я врываюсь на крышу. Джейс сидит в кресле-мешке, который он откуда-то выкопал, наблюдая за закатом над Венецианским пляжем. Стою позади парня, восхищаясь видом.

— Привет, — говорит он. — Я вот вышел посмотреть на закат перед тем, как отправлюсь на работу.

Сажусь в огромное кресло-мешок рядом с ним. Мое тело так устало, так измотано.

— Ты даже принесла мне пиво, — шутит он, указывая на мою нетронутую бутылку «Короны». Улыбаюсь и делаю глоток, держа ее перед собой.

— Держи, — произношу. — Я только хотела попробовать.

Рука Джейса слегка касается моей, когда он забирает бутылку. Я на секунду дольше задерживаюсь, прежде чем отпустить. Наши глаза одновременно закрываются. Мрачное беспокойство залегло в чертах его лица, должно быть, он тоже почувствовал искру, которая пробежала между нами.

— Саманта… — говорит он.

Я качаю головой.

— Не надо.

Он хмурится и делает глоток пива.

— Что не надо?

Смотрю на свои руки.

— Не говори этого.

Джейс делает длинный, глубокий вдох и выпускает его со свистом.

— Откуда ты знаешь, что я собирался сказать?

Я кладу руку обратно на его, мы оба держим бутылку.

— Просто знаю, — отвечаю я, крепче сжимая его руку.

Думаю о том, как сильно любила Джейса, как всегда его любила. И этого достаточно, чтобы заставить меня разрыдаться. Но я не стану. Я не могу.

Я еще не закончила.

Еще столько всего нужно сделать.