Глава 1

Весь мир — театр.В нем женщины, мужчины — все актеры.У них свои есть выходы, уходы,И каждый не одну играет роль. Уильям Шекспир Лондон, Май 1896 Дейзи Меррик – безработная. Впрочем, ничего удивительного… Дейзи и прежде не раз доводилось попадать в такой переплет. Некоторые, включая ее сестрицу, склонны были полагать, что в непрерывной чехарде нанимателей Дейзи виновата сама, но девушка почитала такое мнение в высшей степени несправедливым. Вот и сегодня – отличный тому пример.

Кипя от негодования, она промаршировала к выходу из конторы Петтигрю и Финча после того, как ведающая там машинистками матрона, уведомила Дейзи, что в ее услугах они больше не нуждаются. «И нет, – добавила Надзирательница, – у них нет желания снабдить ее рекомендациями. Учитывая ее бесстыдное поведение, ни о каком положительном отзыве не может быть и речи».

– Это мое-то поведение бесстыдно? – бормотала Дейзи, стоя на обочине в попытках разглядеть в кутерьме запруженной Треднидл-стрит проходящий мимо омнибус. – Если кому и нужно стыдиться, так это мистеру Петтигрю!

Когда сей джентльмен зажал Дейзи в углу каморки с припасами, схватил за руки и признался в глубокой и пылкой страсти, она, как и любая другая приличная женщина на ее месте, напрочь отказалась уступить его посягательствам. Однако вскоре, когда Дейзи услышала от Надзирательницы Уизерспун, что ее работе здесь пришел конец, возмущенные объяснения никак не помогли ей сохранить место. «Мистер Петтигрю, – с едва заметной улыбкой превосходства напомнила Надзирательница, – партнер-основатель крупной банковской фирмы, а Дейзи Меррик – машинистка, вовсе не представляющая собой никакой важности».

Из-за угла показался омнибус, и Дейзи помахала рукой, останавливая запряженную лошадьми повозку. Омнибус остановился, Дейзи забралась внутрь и протянула три пенса – столько стоил проезд до ее дома. Экипаж тронулся, она заняла свободное место и принялась раздумывать, как же лучше объяснить Люси, почему ее сестра вновь потеряла работу.

Хотя Дейзи знала, что ее не в чем упрекнуть, она также понимала, что старшая сестра вполне может с ней и не согласиться. Люси примется перечислять все замечания по поводу наглости Дейзи, полученные той от Надзирательницы за все три месяца работы на Петтигрю и Финча. Несомненно, Люси вспомнит, как неделей ранее мистер Петтигрю стал свидетелем подобного нагоняя, как похлопал ее по руке, стоило лишь пожилой даме удалиться, как назвал ее честность «освежающей» и заверил, что Дейзи совершенно не о чем волноваться, ибо он, как сам выразился, «позаботится о ней».

В своем занудстве Люси даже может дойти до того, что припомнит свои предостережения касательно заверений мистера Петтигрю и то, как беспечно сестра ими пренебрегла.

Дейзи закусила губу. Оглядываясь назад, она уже понимала, что следовало послушать Люси и сообщить мистеру Петтигрю, что она никак не может позволить ему вступаться за нее перед Надзирательницей. Поступи она так, возможно, сей неприятности удалось бы избежать. Но иметь сестру, которая вечно оказывается права, порой так невыносимо, что зачастую возникает неодолимое желание пойти наперекор ее благонамеренным советам. Этот случай как раз из таких.

Вечно преследовавшие Дейзи неудачи с работой само собой в жизни не случались с ее сестрой.

«Люси, – с оттенком зависти подумала Дейзи, – само воплощение тактичности».

Если бы немолодой, грузный, потнолицый мистер Петтигрю принялся бы хватать ее за руки, разглагольствовать о неистовстве своих чувств и обещать приличный доход и домик в «безопасной» части города, Люси бы и бровью не повела. С глубоким чувством собственного достоинства она бы сообщила, что не принадлежит к женщинам подобного сорта и вряд ли сам мистер Петтигрю желает опорочить их обоих унизительными предположениями касательно добродетели своей служащей. Выслушав столь строгую, исполненную оскорбленной невинности отповедь… вкупе с мягким напоминанием о жене и детях… мистер Петтигрю, один из самых преуспевающих лондонских дельцов, повесил бы нос, словно напроказивший школяр. Вне себя от стыда, он ретировался бы из каморки, и вопрос можно было бы считать исчерпанным.

Дейзи же была сделана из иного теста. Лишь на пару секунд она, открыв рот, оцепенело уставилась на потеющее лицо мистера Петтигрю, прежде чем в характерной для себя манере выпалила первое, что пришло на ум: – Но вы же такой старый!

Сей необдуманный поступок и предрешил ее дальнейшую судьбу. Вместо того чтобы, устыдившись, тихонько ретироваться из кладовой, мистер Петтигрю выскочил оттуда в приступе уязвленной мужской гордости, а Дейзи потеряла уже четвертое меньше, чем за год, место.

Из-за своей пресловутой прямоты Дейзи вечно умудрялась сесть в лужу.

Работая у одной модной портнихи, она обнаружила, что большинству женщин вовсе не нужна правда о выбранной ими одежде. Продавщица, мнения которой спросили, не должна говорить богатой, но толстой клиентке, обожающей серебристый атлас, что эта ткань еще больше ее полнит.

Не добилась она успеха и в должности гувернантки. Леди Бэрроу предупредила, что дочери барона не должны играть в игры, вроде лапты. И заполнять свои альбомы изображениями оранжевой травы, зеленого неба и девочек с фиолетовыми волосами.

Им нет нужды решать задачки и учиться делить столбиком. Нет, баронские дочки обязаны безупречно вышивать, рисовать безупречные копии с полотен итальянских художников и мастерить бесполезные – но безупречные – безделушки для друзей. Когда же Дейзи заявила, что глупее ничего нельзя придумать, ее с позором отослали из Кента домой.

В качестве машинистки в юридической фирме Ледбеттера и Гента она на собственном горьком опыте узнала, что не стоит ждать признательности от мистера Гента, когда какая-то простая машинистка указывает ему на ошибки в его юридических документах.

А теперь вот мистер Петтигрю… могущественный, влиятельный банкир и впридачу развратная скотина.

«Впредь будет наука», – со вздохом подумала горемыка. Женщине, самой зарабатывающей на жизнь, необходимо уметь тактично справляться с бесчестными предложениями сильного пола.

Ну да ладно. Дейзи попыталась отнестись ко всему философски. Пожав плечами, она заправила за ухо выбившуюся огненную прядь.

«Все будет в порядке», – убеждала она себя, откинувшись на спинку сиденья и глядя из окна на кирпичные фасады издательств, выстроившихся вдоль всей Флит-стрит. Ведь не окажется же она вовсе на улице. Люси владела собственным агентством по найму, и после неизбежных бесконечных «я же тебе говорила» сестра непременно настоит на том, чтобы подыскать Дейзи новое место.

Дейзи не хотела показаться неблагодарной, но не в силах была с особым восторгом встретить перспективу помощи Люси. Ее сестра имела склонность в каждой должности рассматривать лишь практические стороны, никогда не принимая в расчет, насколько она интересна. Дейзи вспомнила о леди Бэрроу, мистере Ледбеттере и мистере Петтигрю и подумала, что, наверное, на сей раз стоит поискать работу себе по душе. И может, тогда ей посчастливится больше.

«Как здорово было бы, – подумала Дейзи, – объявить сестре, что да, она потеряла работу у Петтигрю и Финча, но тотчас нашла себе другое место».

Люси не сможет наградить ее тем самым рассерженным взглядом и тяжелым вздохом разочарования, коль скоро следующее трудоустройство уже будет fait accompli[1].

Омнибус оставил позади «Сакстон и Компанию», издательство, напомнившее Дейзи о полудюжине рукописей, рассованных по ящикам ее письменного стола.

Она улыбнулась собственным мыслям. Что ей по-настоящему стоит сделать, так это бросить заниматься чепухой и стать настоящим писателем.

В конце концов, ее подруга Эмма весьма в этом преуспела.

Люси это не понравится. Невзирая на пример Эммы, Люси постоянно расхолаживала сестрины литературные амбиции. «Самое что ни на есть ненадежное занятие», – частенько подчеркивала она, исполненная неприятия и критицизма. И плата, если таковая вообще имеется, нерегулярна и зачастую угнетающе мала. Эмма, будучи замужем за своим богатым издателем-виконтом, могла не принимать этой детали в расчет, в то время как для Дейзи с сестрой сей вопрос был жизненно важен. Две девушки-холостячки, одни во всем мире, им самим приходилось зарабатывать себе на жизнь.

Омнибус притормозил на Боуэри-стрит, чтобы подобрать очередного пассажира, и пока Дейзи разглядывала сделанную на углу дома надпись с названием улицы, ее вдруг осенило: здесь, на Боуэри-стрит, расположены издательские конторы виконта Марлоу, мужа Эммы. Как удивительно, что кому-то понадобилось остановить омнибус в квартале от «Марлоу Паблишинг» как раз в то самое мгновение, когда она задумалась о карьере писательницы.

Дейзи решила, что здесь не могло быть обычного совпадения. Это Судьба.

Омнибус уже тронулся вновь, когда Дейзи внезапно вскочила на ноги.

Перегнувшись через соседа, она резко дернула за колокольчик, отчего остальные пассажиры принялись ворчать, сетуя на очередную задержку.

Экипаж накренился, когда кучер резко надавил на тормозной механизм, и Дейзи одной рукой в перчатке ухватилась за латунную ручку над головой, дабы удержаться на ногах, а другой – придерживала свою соломенную шляпку- канотье, не давая ей свалиться. Как только повозка полностью остановилась, девушка двинулась вперед, не обращая внимания на враждебные взгляды попутчиков.

Она выбралась из омнибуса и замерла на обочине, устремив взор через всю Боуэри-стрит на кирпичное здание на следующем углу. Возможность когда- либо превратиться в публикуемого автора для нее существовала где-то на грани между сомнительным и невероятным, но Дейзи отринула прочь все сомнения и зашагала прямо к «Марлоу Паблишинг».

Она была уверена: ей судьбой предназначено стать писателем.

Дейзи была не только порывистой и несдержанной на язык. А еще и безнадежной оптимисткой.

Премьеры всегда оборачивались сущим адом.

Себастьян Грант, граф Эвермор, мерил шагами дубовые половицы олд- викского[2] закулисья, слишком взволнованный, чтобы сесть. Столько времени прошло с тех пор, как на сцене ставилась его пьеса, что он уже и позабыл, на что похожи премьеры.

– Как пить дать, она провалится, – на ходу бормотал он. – Моя прошлая пьеса оказалась настоящей катастрофой, а эта – и того хуже. Господи, ну почему я не сжег глупую вещь, когда у меня была возможность?

Большинство людей было бы потрясено, услышав, как известнейший английский романист и драматург в подобной манере поносит свое произведение, но его друг – Филипп Хоторн, маркиз Кейн, – выслушивал обличительные тирады Себастьяна в адрес его последней пьесы с невозмутимостью человека, слышавшего все это и прежде.

– Ты сам не веришь ни единому своему слову.

– Еще как верю. Эта пьеса просто чушь собачья. – Себастьян добрался до конца подмостков и, развернувшись, зашагал назад. – Полнейшая чушь.

– Ты всегда так говоришь.

– Знаю, но на сей раз это чистая правда.

Казалось, Филиппа его слова не впечатлили. Оперевшись плечом на колонну и сложив руки на груди, он наблюдал, как его друг расхаживает туда и обратно.

– Некоторые вещи не меняются.

– Лучше тебе пойти домой до начала, – мрачно посоветовал он, оставив без внимания тихое замечание Филиппа. – Избавь себя от пытки смотреть на это.

– Совсем ничего стоящего?

– Ну, начинается она неплохо, – неохотно признал он. – Но во втором акте вся история летит в тартарары.

– М-м… – Кульминация столь невыразительна, что с таким же успехом ее могло и вовсе не быть.

– М-м… – А что до сюжета… – Себастьян запнулся и с издевательским смешком взъерошил свои темные волосы. – Весь сюжет построен на глупых недоразумениях.

– Что ж, значит, у тебя неплохая компания. Дюжины шекспировских пьес основаны на недоразумениях.

– Вот почему Шекспира явно переоценивают.

Филипп громко расхохотался, чем вызвал озадаченный взгляд проходившего мимо друга.

– Что здесь такого забавного?

– Только с твоим высокомерием можно считать Шекспира переоцененным.

Но Себастьяну было не до смеха.

– Мне нужно выпить.

Он прошествовал к закулисному столику, где для артистов было выставлено множество прохладительных напитков. Выбрав бутылку, он с вопросительным взглядом продемонстрировал ее Филиппу, но тот покачал головой, и Себастьян наполнил джином только один бокал.

Поставив бутылку на место, он поднял бокал и продолжил обсуждение новой пьесы: – Уэсли вообще незачем было обманывать Сесилию. Но скажи он правду, письмо в сумочке утратило бы всякий смысл, развязка наступила бы еще до конца второго акта, и пьеса была бы окончена.

– Зрители ничего не заметят.

– Само собой, не заметят, – Себастьян залпом осушил бокал. – Они будут спать.

Филипп фыркнул: – Сомневаюсь.

– А я ни капельки. Я был на репетициях. Неделя – , и эту пьесу прикроют.

Не услышав от друга ответа, он обернулся через плечо.

– Что, даже ради дружбы не поспоришь?

– Себастьян, возможно, пьеса великолепна.

– Нет, точно нет. Она недостаточно хороша. – Он замер. Будто бы из детства до него донеслись отзвуки отцовского голоса, изрекавшего эти самые слова почти обо всем, что Себастьяну, будучи ребенком, доводилось делать. – Все всегда недостаточно хорошо, – пробормотал он, прижав ко лбу холодный бокал.

– Неправда, – вернул его к действительности голос Филиппа. – Ты замечательный писатель, и ты чертовски превосходно это знаешь. – По крайней мере, – сразу поправился он, – когда не изводишь себя мыслями о том, насколько ты ужасен.

Себастьян сделал глубокий вдох и обернулся.

– Что, если критики разнесут меня в пух и прах?

– Тогда поступишь, как всегда поступаешь. Скажешь, чтобы отвалили, и напишешь что-нибудь еще.

Себастьяну был не столь радужно настроен.

– А что, если они правы? Вспомни мой последний роман? Когда его опубликовали четыре года назад, от него плевались все. Даже ты признавал, что он совершенно не удался.

– Я вовсе не так сказал. Ты потребовал моего мнения, и в ответном письме я сообщил, что он не вполне отвечает моим личным вкусам – и на этом все.

– Ты так любезен, Филипп. – Себастьян отхлебнул джина и поморщился. – Это было низкопробное чтиво. Я за полдюжины лет не написал ничего отвратнее.

Критики это знают. Ты знаешь. Я знаю. Завтра от меня не останется и мокрого места.

Последовало затянувшееся молчание, которое прервал Филипп: – Себастьян, я знаю тебя с тех пор, как мы были мальчишками. Двадцать пять лет тому назад на полях Итона я наблюдал, как ты каждый раз, пропустив мяч, клянешь себя, на чем свет стоит, но стоило тебе самому забить гол, и ты начинал фанфаронить, словно был божьим даром футболу. В Оксфорде я видел, как ты мучился над каждым словом своего романа, но когда его опубликовали, ты принимал свалившуюся на тебя славу с таким самодовольством, что мне хотелось придушить тебя за твое тщеславие.

– К чему ты ведешь?

– Меня никогда не переставала поражать эта двойственность твоей натуры. Ты непревзойденно высокомерен во всем, что касается твоих работ, но в то же время борешься со своей мучительной неуверенностью. Как могут в одном человеке уживаться две такие противоположные черты? Интересно, все писатели таковы или же только ты?

В те дни он не чувствовал ни толики высокомерия, о котором упомянул его друг, а вот неуверенности ощутил с избытком.

– Прошло восемь лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Жизнь за границей изменила меня. Я не могу… – Себастьян замолчал, не смея озвучить правду, хотя она непреложной истиной звучала у него в голове. Он больше не мог писать, но не в силах был произнести это вслух. – Я не тот человек, которого ты знал, – вместо этого закончил он.

– Ты точно такой же. Расхаживаешь туда-сюда, словно кот на раскаленной крыше, в худших выражениях понося свою работу и рассказывая каждому, кто готов слушать, что написанное тобою – полная чепуха. Ты уже высказал обычные зловещие пророчества о том, что пьеса никому не понравится и тебя ждет жалкий провал. Теперь я жду, когда ты перейдешь к той части, где объявляешь, будто твоей карьере конец, и круг замкнется. – Филипп покачал головой. – Нет, Себастьян, нет, ты можешь думать, что изменился, но этого не произошло. Ни на йоту.

Филипп чертовски сильно ошибался. Он изменился, и произошло это по причинам, которых его друг, вероятно, никогда не поймет. Однако, не было смысла объяснять Филиппу, какой разрушительный след оставили на нем последние восемь лет. Не стоило сообщать другу, что Себастьян уже никогда не возьмется за новую книгу, или же новую пьесу. С ним было покончено.

Опустошение пришло внезапно, погасив пламя его душевных сил. Он опустил голову, зажав переносицу между большим и указательным пальцами, не в силах противостоять волне непреодолимого желания схватиться за кокаин. Три года прошло с тех пор, как он в последний раз употреблял эту дрянь, но, Боже правый, он все еще ее жаждал. Кокаин заглушал губительные творческие сомнения, и писать становилось так легко. Его не заботило, хорошая работа или нет, потому что впервые в жизни она была достаточно хороша. Благодаря кокаину он чувствовал, что ему все по плечу: отразить любые напасти и восторжествовать над любыми обстоятельствами. Кокаин делал его непобедимым.

До тех пор, пока чуть его не убил.

– Себастьян? – вторгся в его мысли голос Филиппа. – Ты в порядке?

Подняв голову, он выдавил из себя улыбку.

– Разумеется. Ты же знаешь, каким угрюмым я бываю перед премьерой.

Прозвенел колокольчик, оповещая, что представление начнется через пять минут, и Филипп, отлепившись от колонны, выпрямился. – Мне лучше занять свое место. Иначе жена будет гадать, что же со мной сталось.

– Тебе не стоило приходить.

– Ладно, признаю, я мазохист.

– Не иначе. Пьеса – полный бред.

– Ты всегда так говоришь. – И его невозмутимый друг направился к левой стороне зала.

– Знаю, – бросил ему вслед Себастьян. – Но на сей раз это действительно так.

– Бред? – Себастьян недоверчиво уставился на развернутую газету в своих руках. – «Соушиал Газетт» назвала мою пьесу бредом?

Аберкромби, расценив сей вопрос как риторический, оставил его без ответа.

Вместо этого, камердинер взял поднос с бритвенными принадлежностями и, окинув Себастьяна пытливым взглядом, замер в ожидании. Саундерс, лакей, принесший утренние газеты, безмолвно торчал здесь же, выжидая, когда его, наконец, отпустят.

Себастьян не обращал внимания на них обоих. Он вновь перечитывал вступительные строки отзыва, напечатанного в утреннем выпуске «Соушиал Газетт»: «Себастьян Грант, некогда причисляемый к самым блестящим авторам девятнадцатого столетия, бездарно провалился, впервые попытавшись написать комедию. Сюжет «Девушки с красной сумочкой» – полный бред…» Себастьян остановился на том же самом месте, что и в прошлый раз, и взглянул на имя автора статьи.

– Джордж Линдсей, – пробормотал он, оторвав от газеты сердитый взгляд. – Кто такой, черт побери, этот Джордж Линдсей?

Аберкромби промолчал, вновь справедливо рассудив, что ответа от него не требуется. Он продолжал стоять возле кресла для бритья, ожидая, когда хозяин соизволит сесть.

Вместо этого Себастьян продолжил чтение.

– Сюжет «Девушки с красной сумочкой» – полный бред, – с нарастающим гневом повторил он, – с невыносимо избитой идеей и совершенно неправдоподобной фабулой. Коль скоро речь идет о комедии, сии изъяны были б простительны, будь пьеса по-настоящему забавной. Увы, ваш рецензент, нашел три проведенных в «Олд Вике» часа не забавнее визита к дантисту.

До глубины души уязвленный уже прочитанным, Себастьян хотел было отшвырнуть газету прочь, но передумал, когда любопытство все-таки перебороло брезгливость. Он продолжил читать: – Всем известно, что Себастьян Грант носит аристократический титул графа Эвермора и содержание его поместий обходится недешево в наш век сельскохозяйственного упадка. В свою очередь, театральные комедии нынче не только модны, но и весьма прибыльны. Вашему рецензенту остается лишь заключить, что в написании этой пьесы, автор руководствовался скорее денежными, нежели литературными интересами. – Прервавшись, он обратился к Аберкромби. – Да, признаю, – он наигранно рассыпался в извинениях, – я предпочитаю получать деньги за свою работу. Возмутительно, не правда ли?

Себастьян не стал утруждаться тем, чтобы подождать, пока камердинер попытается ответить.

– Исход плачевен, – продолжил он. – Вместо того, чтобы вернуться в Лондон первоклассным Себастьяном Грантом, он предпочел возвратиться второсортным Оскаром Уайльдом.

С воскликом негодования Себастьян отшвырнул газету, отчего страницы разлетелись в разные стороны.

– Второсортным Оскаром Уайльдом? – прорычал он. – Невыносимо избито?

Совершенно неправдоподобно? Какая, черт подери, наглость! Как смеет этот критик… как смеет он рвать мою пьесу на клочки в такой манере?

Когда Саундерс принялся собирать страницы газеты, Аберкромби наконец заговорил: – Должно быть, мистер Линдсей – человек дурного воспитания, сэр. Вы желаете побриться сейчас?

– Да, Аберкромби, благодарю, – проговорил граф, радуясь возможности отвлечься. – Этот критик называет мою пьесу бредом, но это его рецензии самое место на помойке. Саундерс, – добавил он, – отнесите этот идиотский треп туда, где ему и полагается быть.

– Очень хорошо, сэр. – Лакей поклонился, но стоило ему направиться с уже аккуратно сложенной газетой к выходу, как любопытство Себастьяна вновь одержало над ним верх. Потянувшись, он выхватил у лакея газету, взмахом руки отослал того прочь из туалетной комнаты и уселся в кресло для бритья.

Пока Аберкромби намыливал помазок, Себастьян продолжал читать отзыв. И занятие это приводило его в ярость.

Пьеса, как заявлял мистер Линдсей, основывалась на неубедительных недоразумениях, а главный персонаж, Уэсли, был слишком блеклым, чтобы вообще о нем упоминать. Все могло разрешиться простым объяснением между ним и его возлюбленной, леди Сесилией, еще во втором акте. Попытки Уэсли поухаживать за леди Сесилией, по всей видимости, должны были рассмешить зрителей, но, по правде говоря, на них больно было смотреть – наверное, каждому в зале было стыдно за бедного парня. Тем не менее, концовка пьесы оказалась довольно-таки сносной, хотя бы потому, что была концовкой.

– Ха-ха, – кривя губы, пробормотал Себастьян. – Как умно, мистер Линдсей. Вы настоящий остряк.

Он приказал себе прекратить чтение этой тарабарщины, но оставалось совсем немного, а посему он решил, раз уж на то пошло, закончить.

Те, кто надеялся, что появление Себастьяна Гранта после столь долгогозатишья ознаменуется возвратом к сильным, проникновенным работам егоранних лет, будут разочарованы. Бывший лев английской литературыпредпочел предстать перед нами с неглубокой, банальной безвкусицей, что вобщем-то характерно для восьми последних лет его творчества.Вашего рецензента не может не огорчать то обстоятельство, что самыеблестящие работы Себастьяна Гранта уже лет десять, как остались позади.

Себастьян зарычал, изрекая проклятья, достойные матроса-индейца, и вновь отшвырнул газету. Она пролетела над головой успевшего пригнуться Аберкромби и спланировала на пол.

Когда камердинер выпрямился, Себастьян уже сверлил взглядом неопрятную кучку бумаги на полу и ощущал непреодолимое желание вновь перечитать статью. Вместо этого он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, но, пока камердинер совершал над ним ежедневный ритуал бритья, у Себастьяна из головы не шли слова Джорджа Линдсея.

…не забавнее визита к дантисту… второсортный Оскар Уайльд… самыеблестящие работы уже лет десять, как остались позади… Он давно уже научился принимать нападки критиков как неотъемлемую часть своей профессии, но сей язвительный приговор перешел все границы. И то, что его опубликовали в «Газетт», принадлежащей его собственному издателю, лишь сыпало соли ему на рану. Да кто же он все-таки, этот Джордж Линдсей? Какой такой опыт давал ему право камня на камне не оставить от авторской работы, да в придачу обозвать ее бредом?

– Милорд?

Открыв глаза, Себастьян увидел, как Аберкромби отступает в сторону, открывая взору графа дворецкого, Уилтона, стоявшего рядом с подносом в руках.

– Пришло письмо от мистера Ротерштейна, сэр, – сообщил дворецкий. – Передано через его личного секретаря. Я подумал, что в нем может быть что-то важное, и решил сразу отнести его вам.

Себастьян выпрямился и, одолеваемый дурными предчувствиями, взял с подноса письмо. Сломав печать, он развернул послание и прочитал его, совершенно не удивившись черным жирным строкам, написанным почерком Джейкоба Ротерштейна.

Билеты на сегодняшнее представление упали в цене на треть. Если такпойдет дальше, пьесу к концу недели придется прикрыть. К слову сказать,«Газетт» права – пьеса совершенно провальная. Какого дьявола? Могли мы,по крайней мере, рассчитывать на пристойный отзыв в газете твоегоиздателя? Предлагаю тебе немедленно обсудить сложившееся положение сМарлоу.Дж. Р. Себастьян с проклятиями бросил письмо обратно на поднос. Разумеется, Ротерштейн прав. Необходимо что-то предпринять. Себастьян решил сегодня днем нанести Марлоу визит и прояснить ситуацию. Может, Джордж Линдсей еще не в курсе, но его карьере театрального критика пришел конец.

Примечания: [1] Fait accompli (франц.) – свершившийся факт.

[2] «Олд Вик» (англ. Old Viс Theatre) — театр в Лондоне, расположенный к юго- востоку от станции Ватерлоо на углу Кат и Ватерлоо Роуд. Королевский Кобург Театр (Royal Coburg Theatre) был построен в 1818, в 1880 название было изменено Эммой Конс на Королевский Виктория Холл (Royal Victoria Hall). В 1898 племянница Конс Лилиан Бэйлис приняла на себя руководство, а в 1914 начала ставить на сцене Олд Вика пьесы Шекспира.

Evelina 22.08.2013 20:08 » Глава 2 Глава 2 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya Передо мной ваша рецензия. Скоро она окажется позади меня. Джордж Бернард Шоу – Почему Джордж Линдсей? – Люси подняла глаза от газеты в руках и встретилась взглядом с сестрой, завтракавшей напротив. – Что побудило тебя выбрать этот псевдоним?

– Многие великие писательницы творили под именем Джордж, – пояснила Дейзи, потягивая утренний чай. – Жорж Санд. Джордж Элиот.

Прочие дамы, собравшиеся в столовой меблированного дома на Литтл-Рассел- стрит, оказались слишком вежливы, чтобы указать Дейзи, что она пока еще не великая писательница, а просто литературный критик, да и на этой должности лишь временно.

– А что касается Линдсея, – продолжала Дейзи, – мне кажется, это звучит вполне интеллектуально и литературно.

– Да, но зачем вообще нужно было брать псевдоним? – спросила ее подруга Миранда Дикинсон, сидевшая рядом. – Разве не обидно, что твоя первая публикация подписана не твоим настоящим именем?

Дейзи была слишком взволнована, чтобы обижаться.

– Критик не может пользоваться настоящим именем. Представьте себе последствия! Обиженные авторы приходили бы излить желчь на беднягу критика всякий раз, получив нелицеприятный отзыв.

Другие леди принялись перешептываться, выражая свое согласие, а затем заговорила домовладелица.

– Неважно, под каким именем, – сказала миссис Моррис, – ты теперь публикуемый автор, Дейзи. И мы все очень за тебя рады.

– А еще мы завидуем! – со смехом добавила Миранда. – Билеты на премьеру пьесы Себастьяна Гранта и десять шиллингов гонорара за то, чтобы написать отзыв о ней для газеты? Жаль, что я не догадалась прийти к Марлоу и предложить писать рецензии!

Не то чтобы Дейзи ему это предложила; вчерашним днем, когда она пришла к лорду Марлоу справиться о возможности зарабатывать себе на жизнь писательством, тот как раз только узнал, что его постоянный литературный критик заболел и не сможет присутствовать на премьере новой пьесы Себастьяна Гранта. Так что своей первой публикацией Дейзи обязана лишь чистому везению – Конечно, одна рецензия – это не много, но это начало. – Дейзи бросила на сестру неловкий взгляд. – Лорд Марлоу согласился прочитать один из моих романов и составить собственное мнение относительно его пригодности для публикации. Сегодня днем я отвезу рукопись к нему в контору.

Некоторые дамы выразили свои поздравления в связи с этой новостью, но Люси не принадлежала к их числу.

– Ты попросила лорда Марлоу прочитать твою работу? – спросила она, сердито сдвинув светлые брови. – Ты навязалась мужу Эммы?

– Я вовсе не навязывалась ему, – немедленно заверила Дейзи. – Он сказал, что рад возможности почитать творение нового автора и что моя дружба с его женой не имеет к этому никакому отношения.

Люси фыркнула.

– Разумеется, он так сказал. Он же джентльмен. Почему ты не рассказала мне об этом вчера вечером?

– Не было времени. Ты пришла домой, как раз когда мы с миссис Моррис уже уходили, так что объясняться было некогда, а вернулись мы уже поздно.

Повезло, что миссис Моррис смогла меня сопровождать.

– Я была счастлива помочь. – Их домовладелица обвела взглядом всех собравшихся за столом девушек. – Как вдова, я прекрасно подойду на роль компаньонки для любой из вас, когда потребуется. Честно говоря, я буду только рада.

– С какой стати ты вообще решила отнести лорду Марлоу свою писанину? – возвращаясь к прерванному вопросу, поинтересовалась Люси. – Я понятия не имела, что ты об этом подумываешь.

– Да у меня и мысли такой не было, – призналась Дейзи. – Я просто ехала домой, когда омнибус остановился прямо у «Марлоу Паблишинг», чтобы подобрать очередного пассажира, и тут меня осенило, что стоит поговорить с его сиятельством. – Дейзи умолкла. Она понимала, что должна рассказать Люси об увольнении, но не хотела обсуждать щекотливую ситуацию с мистером Петтигрю при остальных, а посему попыталась сменить тему. – Я и не предполагала, что он в этот же день поручит мне задание. А когда он предложил заплатить мне за рецензию на новую пьесу Себастьяна Гранта, я просто не поверила своим ушам. Себастьян Грант? Один из самых известных писателей в мире?

– Печально известных, ты имела в виду, – вставила Миранда. – Уверена, Пруденс о нем наслышана. Я читала в одной бульварной газетенке, что они с герцогом Сент-Сайресом, живя во Флоренции, слыли в городе совершенными дикарями… женщины, выпивка, скандальные дебоши. Только до тех пор, разумеется, пока герцог не вернулся домой и не женился на нашей Прю, – добавила она, обращаясь к их общей подруге и бывшей соседке, Пруденс Босуорт, которая работала швеей до того, как унаследовала миллионы фунтов и вышла замуж за некогда пользующегося дурной славой герцога Сент-Сайреса.

– Мария тоже его знает, – потянувшись за джемом, добавила Дейзи, говоря о еще одной бывшей обитательнице Литтл-Рассел-стрит. – Знает Себастьяна Гранта, я имею в виду. Мы с миссис Моррис видели ее вчера в фойе «Олд Вика» перед началом представления. У нас не было возможности как следует поболтать, но она упомянула, что ее муж отправился за кулисы, чтобы пожелать ему удачи. Сказала, муж считает этого человека невероятно талантливым.

– Кажется, наша Дейзи с ним не согласна, – с веселой искоркой в глазах заметила Люси, передавая газету сидевшей рядом Элоизе Монтгомери.

– Но я и впрямь считаю его гениальным, – запротестовала Дейзи, оторвавшись от намазывания джема на тост.

– Чего не скажешь по твоей рецензии, – подметила Люси. – Едва ли она делает честь ему или его произведению.

Дейзи ощутила укол беспокойства.

– Считаешь, я была слишком резка?

– Резка? – Люси подняла брови. – Дорогая моя, ты сравнила просмотр его пьесы с визитом к дантисту.

– Дейзи, ты не могла! – у Миранды вырвался подавленный смешок, будто бы она не знала, смеяться ей или плакать. – Скорее, Элоиза, передай сюда «Газетт».

Я должна увидеть эту статью.

– Писать оказалось гораздо труднее, чем я предполагала, – призналась Дейзи. – Когда виконт попросил меня подготовить рецензию на пьесу, я так надеялась, что получу удовольствие от работы. Какое разочарование, – раздосадовано вздохнув, добавила она и бросила ложку обратно в горшочек с джемом. – Ну что вдруг графу сдались эти легкие, пушистые вещицы? В них же нет никакого смысла. Его ранние работы намного лучше, они гораздо более сильные и волнующие. Правда, Люси, я вовсе не хотела, чтобы моя рецензия вышла злой, но мне заплатили за критику. Я должна была честно высказать свое мнение.

− Не могу представить, дорогая Дейзи, чтобы ты когда-нибудь была нечестна, − вставила с улыбкой миссис Моррис. – Но впредь, милая, тебе следовало бы развить в себе толику деликатности. Особенно если критикуешь чью-то работу.

− Постараюсь запомнить, мэм, хотя сомневаюсь, что мне еще доведется писать рецензии. Я и эту написала лишь потому, что в «Газетт» заболел критик. А я явилась в контору виконта как раз в нужный момент. Можно сказать, это судьба.

− Как бы то ни было, я не могу не восхищаться твоей находчивостью, − промолвила Люси. – Ты развлеклась вечером да вдобавок заработала денег на мелкие расходы. Конечно, Петтигрю и Финч платят щедрое жалование, но десять лишних шиллингов никогда не помешают.

При упоминании бывших нанимателей, Дейзи заерзала на стуле.

− Да… конечно… − промямлила она, внезапно почувствовав, будто эта тайна легла на плечи тяжестью весом в десять тонн. – Э-э… да.

Люси уловила ее замешательство.

− Что не так? – спросила она. – О чем ты мне не говоришь?

Загнанная в угол, Дейзи приготовилась к неминуемой стычке.

− Я больше не работаю на Петтигрю и Финча. Я намерена зарабатывать на жизнь писательством.

− Ты уволилась из конторы Петтигрю и Финча, чтобы стать писателем?! – воскликнула Люси. – Ты с ума сошла? – Последний вопрос обнаружил совершенно несвойственную Люси брешь в ее тактичности, и она сама, казалось, это почувствовала, ибо умолкла и заговорила вновь лишь через несколько секунд. – Писательским трудом толком себе на жизнь не заработаешь, − наконец выговорила она. – Мы решили это давным-давно.

«Нет, ты решила», − подумала Дейзи, ощутив вспышку негодования. Впрочем, она совладала с собой.

− Мне всегда нравилось писать, и я подумала, что было бы превосходно для разнообразия зарабатывать деньги, делая то, что мне действительно по душе.

− Полагаю, так и будет, − немедленно парировала Люси. – А пока ты наслаждаешься, бремя нашего содержания вновь целиком ляжет на мои плечи.

Эти слова задели Дейзи за живое, потому как были ни чем иным, как правдой.

Пятнадцать лет назад, когда отец умер, оставив их без гроша, Люси, будучи на четыре года старше, взвалила на себя почти весь груз ответственности за их финансовое благополучие. Дейзи с болью осознавала, что мало чем тогда помогла сестре, но теперь появился шанс все изменить.

− Мне жаль, − с достоинством ответила она. – Знаю, что снова тебя подвела, но я сделала это не нарочно.

− Возможно, стоит вернуться к Петтигрю и Финчу и попросить, чтобы тебя восстановили в должности, − с ноткой отчаяния в голосе предложила Люси. – Скажи им, будто сожалеешь о своем увольнении и понимаешь теперь, что опрометчиво совершила ошибку.

Если уж говорить правду, то говорить ее всю.

− Я не увольнялась. Меня уволили.

Люси застонала: − Мне следовало догадаться. Что ты там натворила? Без сомнения, опять наболтала лишнего.

− Я не виновата, − принялась защищаться Дейзи. – Мистер Петтигрю зажал меня в углу кладовой, старый развратник… − Она осеклась, запоздало вспомнив, что они с сестрой в комнате не одни. Щеки залил жаркий румянец, она быстро оглянулась вокруг, но другие женщины, казалось, обнаружили внезапный интерес к содержимому своих тарелок. Благодарная им за это, Дейзи вновь обратилась к сестре и увидела, что та вполне успела осознать случившееся.

− О Господи, − в ужасе прошептала Люси. – Что произошло? Ты в порядке?

− В полном, но оскорблена до глубины души. Поверь, дорогая сестра, у меня была веская причина уволиться, но Надзирательница освободила меня от должности прежде, чем я сама успела уйти. И она отказалась предоставить мне рекомендации.

− Боже правый. − Люси выглядела потрясенной. – И подумать только, я сама тебя туда устроила.

− Все нормально, − поспешила заверить Дейзи, желая поскорее выкинуть из головы омерзительное происшествие. – Это уже не важно. Как и говорила, я обратилась к лорду Марлоу насчет возможности писать профессионально, и он оказался самой щедростью. Сразу же согласился прочитать мою работу и при этом не казался нисколечко обремененным. О, разве не чудесно было бы, опубликуй он один из моих романов?

Люси не ответила, и, выжидая, когда сестра вымолвит хоть словечко, Дейзи все больше и больше уверялась, что грядет настоящая проповедь о ненадежной природе писательского труда вкупе с несколькими непривлекательными предложениями новых, более подходящих занятий.

Но Люси удивила сестру.

− Полагаю, нам повезло, − со вздохом заметила она, − что наше выживание не зависит от твоего дохода.

Дейзи моргнула.

− И ты даже не собираешься просить меня бросить мечты о писательской карьере и подыскать заработок понадежнее?

− Нет.

− Не станешь доказывать, насколько разумнее работать машинисткой? И не напомнишь, насколько малы наши сбережения?

− Нет. Дела в агентстве идут достаточно неплохо, чтобы не дать нам умереть с голоду до тех пор, пока не выясним, насколько серьезны твои намерения и сумеешь ли ты на этом поприще преуспеть. Не буду притворяться, будто твоя авантюра не кажется мне сомнительной, но у меня уже иссякли для тебя вакансии.

С восторженным криком Дейзи вскочила на ноги и уже было принялась огибать стол, чтобы обнять сестру, когда следующие слова Люси заставили ее остановиться.

− С другой стороны, − добавила Люси с суровостью, вернувшей Дейзи обратно на стул, − возможно, вскоре тебе придется нести ответственности больше, нежели ты предполагаешь. Конечно, замечательно посетить одну пьеску и черкануть о ней отзыв. Но если лорд Марлоу согласится опубликовать твой роман, он, определенно, пожелает получить другой, а потом еще один. И тогда тебе придется соблюдать сроки и выполнять контракты.

− Разумеется, я исполню любые обязательства перед лордом Марлоу.

Ее сестра не казалась столь уверенной.

− Марлоу друг нашей семьи, − напомнила она. – Не подведи его. – С этими словами она поднялась. – А теперь мне нужно в агентство. Если уж ты собралась стать писателем, Дейзи, − добавила она, направляясь к двери, − я бы посоветовала тебе послать свой лучший роман лорду Марлоу как можно скорее.

Будем надеяться, он оставит у виконта самые благоприятные впечатления, потому как от твоей рецензии его точно хватит апоплексический удар.

Дейзи озадаченно нахмурилась.

− Это почему же?

Уже на полпути из столовой Люси остановилась и обернулась через плечо: − Романы Себастьяна Гранта печатаются в «Марлоу Паблишинг». Он их самый успешный автор.

− А я обозвала его второсортным Оскаром Уайльдом, чьи лучшие работы остались далеко позади! – с ужасом простонала Дейзи. – Ну почему я всегда умудряюсь угодить в подобный переплет?

− Это твой особый дар, дорогая, − отозвалась Люси с печальной улыбкой и скрылась за дверью.

− Ты и в самом деле назвала его второсортным Оскаром Уайльдом? – спросила Миранда.

− Назвала, − с очередным стоном призналась Дейзи. – Мне даже в голову не пришло, что лорд Марлоу публикует его романы. Ох, что виконт должен обо мне подумать?

− Уверена, он не рассердится, − попыталась утешить ее Элоиза, передавая газету через стол Миранде. – Он очень хороший джентльмен. Кроме того, он ведь не хотел, чтобы ты солгала и написала, будто тебе понравилась пьеса, когда это вовсе не так?

− Наверное, нет, − вставила миссис Моррис, − но лорд Эвермор мог и не оценить искренность нашей Дейзи. Как я уже говорила, джентльмены обычно очень чувствительны. Даже легкая критика может чрезвычайно их огорчить.

Дейзи удивленно уставилась на домовладелицу.

− Полагаете, моя рецензия могла ранить чувства Себастьяна Гранта?

− Думаю, это вполне возможно, моя дорогая. А ты как считаешь?

Дейзи не могла в это поверить.

− Но ведь он титулованный джентльмен, граф, гораздо более значительная фигура на этом свете, нежели какой-то литературный критик. А учитывая его печально известную репутацию, приобретенную в Италии, сложно представить, будто его заботит, что о нем говорят люди. И кроме того, он уже написал несколько действительно потрясающих книг. Он знаменитость, − со смехом добавила она. − Самая известная фигура в английской литературе со времен Вальтера Скотта! Вряд ли рецензия, написанная таким маленьким ничтожеством, как я, произвела на него хоть какое-то впечатление.

Себастьян решил, что нехорошо замышлять убийство. Даже если предполагаемая жертва – критик.

С другой стороны, он же писатель, размышлял граф, откинувшись на спинку сиденья экипажа и прикрыв глаза. Он зарабатывает на жизнь воображением, а посему что плохого в измышлении способов, каковыми Джордж Линдсей может встретить свой несчастливый конец?

Такие в своем роде недобрые мысли одолевали разум Себастьяна, пока его ландо совершало долгое, неспешное путешествие из Мэйфера в Сити. В кулаке он сжимал свернутый экземпляр утренней «Соушиал Газетт», но ему не было нужды открывать театральную страничку, чтобы освежить в памяти напечатанные там слова. Они были выжжены у него в голове.

Неправдоподобно… избито… не забавнее визита к дантисту… Он вспомнил, что в столе лежит пистолет. Двадцать второго калибра с перламутровой ручкой. Может, даже заряженный Экипаж остановился, и Себастьян оторвался от приятных мыслей о том, как выпускает в критика пулю. Он открыл глаза, но одного мимолетного взгляда хватило, чтобы понять: до «Марлоу Паблишинг» они еще не доехали. Его кучер ждал возможности вклиниться в плотное движение Трафальгара, дабы оттуда свернуть на Стрэнд. Себастьян снова закрыл глаза.

…его самые блестящие работы уже лет десять, как остались позади… В Себастьяне нарастал страх… темный, удушающий ужас. Удивительно, почему эти слова пробудили в нем такие переживания, ведь прошло уже некоторое время с тех пор, как он смирился с этой правдой. Так чего ему теперь бояться?

Он беспокойно заерзал на сиденье. Вероятно, стоит покинуть Лондон, уехать отсюда вновь. Граф только что вернулся домой, но это не означает, что он обязан здесь оставаться. Он уже посетил премьеру своей новой пьесы. По сути, его больше ничего тут не держало.

Себастьян подумал об Африке и ощутил легкое любопытство. Ему уже довелось побывать в Марокко и Тунисе. Но можно рискнуть отправиться дальше на юг… Он принялся воображать, как путешествует через Кению на сафари, странствует по саванне среди львов и слонов, вдыхая запах опасности; подобное приключение непременно пробудит хоть какие-то творческие порывы, не так ли? Бесспорно, вопрос о том, как оплатить путешествие в Африку, остается открытым. Себастьян на мели, и похоже, благодаря мистеру Линдсею, в обозримом будущем таковым и останется.

Второсортный Оскар Уайльд… второсортный… лучшие работы уже летдесять, как остались позади. Гореть всем критикам в аду. Паразиты, вот кто они; неспособные сами ничего написать, кормятся за счет людей, которые обладают талантом, работают, рискуют и расплачиваются за это.

Экипаж остановился, вновь оторвав Себастьяна от обиженных размышлений о критике, и на сей раз, открыв глаза, граф обнаружил, что прибыл к месту назначения. Он не стал ждать, пока Саундерс откроет дверцу, а сам распахнул ее и, выпрыгивая из ландо, приказал кучеру: − Забери меня через час, Мерриман.

− Как скажете, сэр. – Кучер подобрал вожжи, Саундерс вскочил обратно на запятки, и ландо прогрохотало по улице в поисках стойла, в то время как Себастьян вошел в контору «Марлоу Паблишинг».

Граф не стал возиться с лифтом. Вместо этого он пошел по лестнице на четвертый этаж, и с каждым шагом, приближавшим его к издательству Марлоу, чувство досады достигало в нем следующей отметки. Возможно, «Девушка с красной сумочкой» не самая лучшая из написанных им вещей, но разве обязательно было газете его собственного издателя раструбить об этом на весь Лондон?

Одно дело самому поносить собственные работы… он всегда так поступал, ибо творения Себастьяна никогда не оправдывали его ожиданий, и он в жизни не бывал ими доволен. Но совсем другое − быть разнесенным в пух и прах газетой твоего же издателя, видеть, как писанина какого-то маленького ничтожества не оставляет ни единой возможности вылезти из долгов и хоть немного заработать.

Граф вошел в контору Марлоу, и секретарь виконта тут же поднялся, с интересом взирая на него, но стоило Себастьяну представиться, как вежливое любопытство на лице секретаря сменилось выражением паники.

− Л-лорд Эвермор, мы… эээ… мы не ждали вас. – Он потянулся к обтянутому кожей ежедневнику – У вас назначена встреча с лордом Марлоу?

− Нет. – Себастьян обошел секретарский стол, направляясь к закрытой двери кабинета Марлоу. – Он здесь?

− Да, милорд, но… − Превосходно, − перебил его Себастьян и открыл дверь. Широко распахнув ее, он вошел в комнату и тут же заметил Марлоу.

Его издатель стоял за огромным столом красного дерева, держа в руке перевязанную бечевкой рукопись.

− Себастьян? – удивленно воскликнул он, отложив кипу бумаг в сторону. – Себастьян Грант, ей-богу, ты наконец-то вернулся на родину.

Из дверного проема раздался голос секретаря: − Прошу прощения, сэр. Лорд Эвермор настоял на встрече с вами.

Марлоу взмахом руки отослал служащего прочь: − Все в порядке, Куинн. Можете идти. – И вновь обратил все внимание на Себастьяна. – Бог мой, дружище, сколько же мы не виделись? Лет восемь?

Но Себастьян в настоящий момент не склонен был к болтовне о старых добрых временах. Он швырнул смятый экземпляр «Соушиал Газетт» издателю на стол.

− Что случилось с Бэзилом Стивенсом, Гарри? Ты вышвырнул его после покупки «Газетт»?

Издатель разулыбался, чем еще больше раздосадовал Себастьяна.

− Мистер Стивенс простудился. Я нашел другого человека, чтобы написать отзыв на твою пьесу.

− И где ты отыскал этого кретина? В любимом пабе?

− Кретина? – рассмеялся Гарри. – Знай ты Джорджа Линдсея, вряд ли описал бы его так.

− Не сомневаюсь, что минутной беседы хватило бы, чтобы добавить к моему описанию слова «глупый» и «косноязычный».

− Как ты сердит! Но не могу согласиться с такой оценкой. Мне показалось, Джордж Линдсей обнаружил выдающееся красноречие, измываясь над твоей пьесой.

− Спасибо, Гарри. Твоя забота о моих чувствах согревает мне душу. Полагаю, раз мистер Стивенс заболел, мистер Линдсей лишь временно пребывает в роли театрального критика?

− Не скажу точно. Вероятно, я попрошу его и дальше писать отзывы. – Оставив без внимания брезгливое фырканье Себастьяна, издатель указал на рукопись, которую только что положил на стол. – А еще я согласился прочесть его роман.

− Мои соболезнования.

− Если он хорош, я, несомненно, его опубликую.

− Хорош? – Себастьян не мог поверить своим ушам. – Как он вообще может оказаться хорош? Ни один знающий себе цену писатель ни в жизнь не подастся в критики.

– Ты говоришь так лишь потому, что не в духе из-за отзыва, написанного им о тебе.

− Чепуха, − рявкнул Себастьян. – Мне нет дела до чьего-то невежественного мнения.

− Рад слышать, что ты не огорчен.

Эвермор оставил без ответа сию жизнерадостную реплику.

− Зато есть дело другим. Все читают отзывы в «Соушиал Газетт». И прислушиваются к ним. Эта рецензия может навредить пьесе. – Он склонился над столом, оперевшись на него кулаками. – Я требую опровержения.

Гарри тоже подался вперед, подражая угрожающей позе графа.

− Нет.

− Тогда какого-то иного мнения.

− Нет.

Рассерженно выдохнув, Себастьян выпрямился.

− Вчера билеты упали в цене на треть.

Гарри пожал плечами.

− А мне что с того? Я лишь публикую твои романы. Пьесы меня не интересуют.

− Мне нужны деньги, черт бы тебя побрал!

Гарри встретил рассерженный взор Себастьяна своим, не менее жестким, взглядом.

− Если бы ты написал тот роман, что обещал мне еще три года назад, то сейчас не был бы ограничен в средствах, не правда ли?

Себастьян в ответ свирепо уставился на издателя. На него вдруг снизошло, что в своих утренних кровожадных размышлениях он, возможно, остановил выбор не на той жертве.

Должно быть, какие-то чувства отразились у графа на лице, потому как Марлоу покачал головой, глядя на Себастьяна с притворной грустью.

− Ты слишком сварлив. Не похоже, чтобы жизнь в Швейцарии пошла тебе на пользу. Что, климат оказался чересчур холодным, после стольких-то лет в Италии?

− Очевидно, меня слишком долго не было в Англии, − парировал Себастьян. – В мое отсутствие ты успел превратить «Соушиал Газетт» из бесспорного судьи лондонского театра в юмористическую газетенку, под стать «Панчу». Эта рецензия смешна.

− Жаль, нельзя то же самое сказать о вашей пьесе, − тихо проговорил сердитый женский голос прежде, чем Гарри успел ответить.

Себастьян недоуменно нахмурился, потому как сие нахальное замечание принадлежало явно не секретарю. Он обернулся к открытой двери, но никого там не увидел, что ввело его в еще большее замешательство. Но тут дверь подалась вперед и захлопнулась, явив взгляду до тех пор скрытую за ней женскую фигурку. Судя по тому, что стояла она возле вешалки с темно-зеленым плащом в руках, его внезапное вторжение дверью отрезало ей путь из кабинета, не позволив уйти.

Брови Себастьяна поползли вверх при взгляде на нечаянную охотницу подслушивать. Та представляла собой несколько несообразное с конторой его издателя зрелище. На ней были надеты соломенная шляпка, накрахмаленная белая блуза, застегнутая на пуговки до самого подбородка, немаркая темно- синяя юбка и вязаные белые перчатки. Повседневная одежда школьниц и старых дев, но, впервые окинув ее беглым взглядом, Себастьян, обычно со знанием дела оценивающий слабый пол, не смог решить наверняка, к кому же из этих классов относится незнакомка.

Она обладала по-девичьи стройной фигуркой, розовыми губками и светящейся кожей, но, шагнув вперед, чтобы получше ее рассмотреть, Себастьян заметил едва заметные, но недвусмысленные линии на лбу, явно говорящие о том, что уроки французского и вышивание окончились для нее по меньшей мере лет десять назад. Нет, никакая не школьница, а вполне зрелая женщина, и все-таки было в ней нечто юное − в россыпи веснушек на носу и щеках и личике в форме сердца, нечто столь безыскусное и открытое, что любой, обладающий хоть каплей проницательности, сумел бы прочитать ее, словно открытую книгу.

Он заметил, что брови девушки слегка нахмурены и опустил взгляд чуть ниже, чтобы посмотреть ей в глаза. И тут же затаил дыхание, потому как цвета они оказались необыкновенного… глубокого, яркого зеленовато-голубого, которому его писательский ум немедленно попытался подобрать описание. Цвета оперения голубокрылого чирка, эвкалиптового леса или же причудливо освещенных вод пруда Моне в Живерни. Они были ослепительны в обрамлении густой бахромы золотисто-каштановых ресниц.

Ярко-рыжие локоны выбились из-под полей соломенной шляпки, и, несмотря на выдавшееся у графа адское утро, при виде их он едва не улыбнулся. Должно быть, она ненавидела цвет своих волос… как и большинство обладателей такого огненного оттенка… но в голове Себастьяна промелькнула картина того, как эти волосы смотрелись бы распущенными и спадающими на обнаженные белые плечи. Невероятно соблазнительный образ.

Взгляд Себастьяна скользнул ниже. Для женщины она была высока, всего на несколько дюймов ниже его самого, и очень стройна, хотя под безобразным одеянием он явственно различил изгибы.

Приподняв бровь, граф обернулся к Марлоу. Что это полное жизни, хорошенькое создание делало за закрытыми дверьми кабинета его издателя? В голове мелькнуло смутное воспоминание о женитьбе виконта несколько лет тому назад. Если это жена Гарри, тогда все замечательно. А если нет… гадкий, гадкий Гарри.

− Кажется, ваша пьеса задумывалась комедией? – спросила незнакомка, прервав его размышления и вновь обратив на себя внимание. – Если вдруг соберетесь написать еще одну, − фыркнув, добавила она, − я бы посоветовала вам все-таки рассмешить зрителей.

После сей реплики пламенные волосы и изумительные глаза несколько утратили для него очарование. Себастьян заключил, что она, должно быть, старая дева, потому как ни один мужчина не женится на женщине с таким острым языком.

− Кто вы, черт возьми, такая?

Каким бы ни был ее ответ, смех Гарри его опередил. Виконт вышел из-за стола и встал рядом с Себастьяном.

− Разрешите представить вас, − произнес он и торжественно указал на женщину.

– Себастьян, познакомься с мистером Джорджем Линдсеем.

Evelina 27.08.2013 10:45 » Глава 3 Глава 3 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya «Писательство сродни проституции. Сначала ты делаешь это по любви, затем для ближайших друзей, а потом за деньги». Мольер Дейзи решила, что многие сочли бы Себастьяна Гранта несколько устрашающим. Вообще она мало чего боялась, но с первого же мимолетного взгляда на знаменитого автора даже ей пришлось признать, что он был весьма пугающей фигурой.

Во-первых, высокий – выше, чем большинство мужчин… с исключительно широкими плечами, могучей грудью и сильными руками. Его внешность была совершенно не такой, как она себе представляла. Самому известному британскому писателю полагалось быть худощавым ботаником, вероятно, в очках и с глубокомысленным выражением лица. Этот же крупный, сильный и вспыльчивый мужчина показался ей каким-то неправдоподобным.

Глядя на непослушные черные волосы и глаза цвета ружейной стали, Дейзи легко могла поверить, что он с лихвой заслужил свою сумасбродную репутацию.

«Ему бы сплавляться по рекам Аргентины, − подумала Дейзи, − или буянить в бангкокских тавернах». Мысль о графе, сидящем за столом с пером и чернилами или стучащем на печатной машинке, казалась до невозможности смехотворной.

Только веселые слова представившего их друг другу лорда Марлоу повисли в воздухе, Дейзи заметила, как именитый литератор неодобрительно сдвинул темные брови. Когда же он вперил в нее проницательный взгляд, глаза его сузились, а над сильной квадратной челюстью заходили желваки. Дейзи бы не удивилась, начни он раздувать ноздри великолепного, по-римски прямого носа.

− Вы Джордж Линдсей? – уточнил он и смерил ее с ног до головы еще одним безапелляционным взглядом. – Вы?

Любой критик смутился бы, повстречавшись с недовольным автором, которому он намедни задал жару, но граф уже успел немного отыграться, заявив свое пренебрежительное о ней мнение. Дейзи дерзко встретила полный затаенной злобы взгляд.

− Джордж Линдсей – мой литературный псевдоним, − ответила она. – А судя по столь грубому вторжению и всем этим воинственным тирадам, я так понимаю, вы Себастьян Грант.

Лорд Марлоу расхохотался, не дав литератору ответить.

− Вы верно догадались, − промолвил виконт, указывая на стоящего подле него мужчину. – Позвольте представить вам Себастьяна Гранта, графа Эвермора.

Себастьян, мисс Дейзи Меррик.

Дейзи видела, что Эвермор пытается обрести хотя бы некое подобие благовоспитанности. Он поклонился ей, а когда выпрямился, хмурое выражение исчезло с лица, хотя, Дейзи подозревала, не без некоторых усилий с его стороны.

− Как поживаете?

Ради приличия она ответила небрежным реверансом: − Лорд Эвермор.

Не отрывая взгляда от ее лица, Себастьян слегка повернул голову, обращаясь к издателю: − Все это довольно неожиданно, Марлоу. Тебе следовало как-то меня предупредить, когда я вошел.

− Прости, старина, − без толики раскаяния ответил виконт, − но ты не дал мне такой возможности.

Лорд Эвермор еще раз окинул Дейзи пронизывающим взглядом, заставив ее почувствовать себя насаженной на булавку бабочкой.

− Так вы и есть тот ядовитый критик, порвавший меня на клочки сегодня утром?

− Сожалею, что моя рецензия пришлась вам не по нраву, милорд, но у меня имелись этические обязательства дать честный отзыв о вашей пьесе.

Он приподнял бровь: − Этичный критик. Как… необычно.

Под сказанными учтивым тоном словами крылась явная насмешка. Это задело Дейзи за живое, и хотя она понимала, что вступать в ссору с Себастьяном Грантом перед его издателем − человеком, который, как она надеялась, купит ее собственные работы, – не самый мудрый поступок, но почувствовала, что вынуждена ответить.

− Взявшись за гуж, милорд, − сладким голосом произнесла она, − не стоит, пожалуй, говорить, что не дюж.

Себастьян усмехнулся.

− Да, критики всегда так говорят. По той причине, что их собственная работа не рискует подвергнуться публичному осмеянию. Куда легче высказывать критику, нежели испытывать ее на себе.

− Некоторым, возможно, но если мне настолько повезет, что я увижу свои романы опубликованными, то я буду более чем готова выслушать чужие о них замечания, − заверила Дейзи. – И надеюсь, я спокойно восприму мнение критиков.

− Поверь мне, цветочек, не выйдет.

Дейзи хотела оспорить сие циничное утверждение, но граф опять заговорил, не дав ей произнести ни слова.

− Да и что в вашем понимании спокойно? – спросил он. – Как должен писатель отвечать на уничижительные рецензии?

Лорд Марлоу тихонько покашлялся.

− Не обращать внимания? – с надеждой предложил он.

− Не обращать внимания? – эхом отозвался Эвермор. – Но если мы перестанем обращать на критиков внимание, Марлоу, исчезнет сама цель их существования.

– Он прервался, широко улыбнувшись Дейзи. – Как это было бы прискорбно.

Он пытался вывести ее из себя, но Дейзи не намерена была позволить этому случиться.

− Мне кажется, писателю пойдет на пользу изучить отзыв, обдумать приведенные беспристрастным наблюдателем доводы и, вероятно, поучиться на своих ошибках.

− Поучиться на ошибках? – Ее слова рассмешили Себастьяна. – Боже правый.

Дейзи немного вздернула подбородок.

− Не вижу, что здесь такого смешного.

− Прошу прощения, − немедленно извинился он, хотя нисколько не выглядел раскаивающимся. – Только честно, мисс Меррик, вы всерьез полагаете, что критика может чему-то научить писателя?

Несмотря на явную издевку, Дейзи с серьезным видом принялась обдумывать его вопрос.

− Да, − спустя мгновение ответила она. – Я в этом уверена.

− Тогда вы ничего в этом не понимаете. Единственный способ чему-то научиться – это писать.

− Не соглашусь. Всегда есть возможность поучиться у других, если вы человек с незашоренным взглядом.

Себастьян открыто забавлялся, глядя ей в глаза, и Дейзи в ответ смерила его обвиняющим взором: – И в придачу скромный.

− В самом деле? – Прямые, густые и черные как смоль ресницы немного опустились, а насмешливое выражение исчезло с лица, и лишь один уголок рта продолжал кривиться в легкой полуулыбке, когда Эвермор, склонив голову на бок, изучающее посмотрел на нее. – А если я предоставлю вам такой шанс, цветочек, − промурлыкал он, − чему вы сможете меня научить, мм?

Этот произнесенный столь тихим голосом вопрос заставил Дейзи покраснеть, и она ощутила отчаянную потребность хоть что-нибудь сказать.

− Возможно, нахальством будет со стороны новичка, вроде меня, предлагать совет кому-то, обладающим вашим богатым опытом, но коль скоро вы спросили, я отвечу. На мой взгляд, у вашей пьесы есть все шансы на успех.

− Да что вы? Благодарю, − с поклоном отозвал граф.

При этом он настолько походил на снисходительного взрослого, похлопывающего ребенка по голове, что в Дейзи взыграл норов. Но, досчитав до трех, она взяла себя в руки и продолжила: − Однако чтобы сделать ее действительно стоящей… по сути, дабы вообще хоть что-нибудь из нее сделать… вам следует ее переписать.

− Переписать? Моя дорогая девочка, пьеса уже в постановке. Только совсем неопытный новичок мог предложить начать переделку на этом этапе.

Несмотря на его покровительственное отношение, Дейзи продолжала упорствовать: − Согласна, к этому сезону уже не успеть. Но если вы собираетесь ставить пьесу и дальше, то стоит ее переписать, а уж после проблемы с ней решатся без особого труда.

− Всегда легко решать проблемы, когда это не ваша пьеса. Но признаю, вы возбудили во мне любопытство. – Он перестал веселиться, и внезапно что-то мелькнуло в его глазах, нечто опасное. – Как можно исправить пьесу, которая так же утомительна, как визит к дантисту?

− Себастьян, − вставил Марлоу, − тебе совсем не обязательно ставить эту девушку на место подобным образом.

− Но, Марлоу, мисс Меррик указала на недостатки моей пьесы и знает способы их устранить. Я просто не могу не расспросить ее как следует. Посоветуйте мне, мисс Меррик. Как можно поправить мою совершенно неправдоподобную сюжетную линию?

Его голос был мягок, манеры приятны, но то была лишь неубедительная маска.

Под ней явно ощущалась обида, и с некоторым удивлением Дейзи поняла, что мисс Моррис оказалась права в своих предостережениях. Дейзи ранила его своим отзывом. Почувствовав, что вот-вот разразится ссора, Дейзи на удивление сочла мудрым выказать деликатность, воздержатся от споров и удалиться.

− Лорд Эвермор, я не верю, что вам действительно хочется услышать мое мнение. Вдобавок, я и без того уже достаточно сказала.

Она уже было обернулась к лорду Марлоу, чтобы пожелать тому хорошего дня, как Эвермор вновь заговорил прежде, чем она успела вымолвить хоть слово.

− Ну же, мисс Меррик. Докажите, что вы способны не только на критику. Как бы вы устранили недостатки моей пьесы?

Сей вопрос нес в себе вызов. Себастьян полагал, что она все равно не скажет ничего толкового, а потому подстрекал Дейзи его опровергнуть. И она не смогла оставить этот вызов без ответа.

− Вам следовало лишь подправить одну сцену в первом акте, и получился бы приемлемый сюжет. Нужно, чтобы в своем письме Уэсли осудил Сесилию.

− Что? – Эвермор недоверчиво уставился на нее, словно не мог поверить, что кто-то вдруг предложил подобную нелепость.

Дейзи упорно стояла на своем: − Порицание со стороны Уэсли создало бы действительный, а не основанный на недопонимании конфликт между возлюбленными. Если Уэсли в своем послании разобьет Сесилию в пух и прах, она будет публично унижена, когда Виктор прочтет это письмо вслух на домашнем празднике. Тогда у вас появится конфликт… − Да, да, − пренебрежительно перебил он, − у меня появится конфликт, достойный глупой романистки.

Если Дейзи и ощутила некое мимолетное чувство вины из-за того, что задела его гордость, теперь от него не осталось и следа. Она шагнула вперед и встала на цыпочки, приподнявшись до уровня его глаз.

− Лучше уж конфликт романистки, − парировала она, − чем тупое недоразумение, а вообще никакой не конфликт!

− Ладно, вы двое, − вмешался лорд Марлоу, − полагаю, для одного дня довольно литературных дебатов. Хватит дразнить девочку, Эвермор.

− Я не дразню, − с легким укором возразил лорд Эвермор и, прижав руки к груди, раздражающе изобразил смирение. – Я надеюсь научиться. – Он оставил без внимания скептическое хмыканье друга. – Вы должны держать меня в курсе своих собственных успехов на литературном поприще, мисс Меррик. – Он опять улыбался. – Мне не терпится узнать, чему вас научит критика, если вам когда-нибудь удастся опубликовать роман.

− И это событие произойдет задолго до того, как мы увидим вашу новую книгу, − отрезала она, устав от его несносного высокомерия. – Кажется, уже почти три года прошло с тех пор, как вышла последняя?

Его улыбка нисколько не поблекла.

− Почти четыре, цветочек, − легкомысленным тоном поправил он. – Господи, я и понятия не имел, что кто-то еще считает.

− Я считаю, − вставил с нажимом Марлоу. – И кстати говоря, я рад, что ты заскочил ко мне. Отличная возможность обсудить твой следующий роман, коль скоро мои письма и телеграммы к тебе, кажется, продолжают теряться в пути. – Он взглянул на Дейзи. – Вы извините нас, мисс Меррик?

− Разумеется. – Дейзи была рада уйти. Если она останется, позволив этому мужчине и дальше играть с ней, словно кошка с мышкой, то определенно скажет что-нибудь, о чем после будет жалеть.

Дейзи заставила себя присесть перед графом в вежливом реверансе прежде, чем повернуться к лорду Марлоу.

− Встречаемся на следующей неделе, милорд? Вы ведь это предложили, − не удержавшись, добавила она, − как раз перед тем, как нас прервали?

− Именно так, − ответил лорд Марлоу, шагнув к ней, чтобы предложить руку. – Распорядитесь, чтобы мой секретарь назначил встречу на четверг или на пятницу, − добавил он, провожая ее до двери. – Я как раз успею прочитать вашу рукопись.

− Благодарю.

Покинув контору лорда Марлоу, Дейзи вздохнула с облегчением. Неожиданное столкновение с Себастьяном Грантом оказалось в высшей степени неприятным.

Наконец-то Дейзи повстречалась с легендарным писателем и решила, что вполне переживет, если никогда больше его не увидит.

Глупая романистка, как же! Ужасный человек, такой заносчивый и снисходительный. Дейзи не сомневалась, что и он составил о ней в равной мере нелестное мнение, но нисколько не намерена была расстраиваться.

«Это какое-то издевательство, − с досадой подумал Себастьян, окидывая взглядом изгибы бедер мисс Меррик, пока та шествовала к выходу из конторы Марлоу. – Издевательство, что женщина с такой изящной попкой должна была оказаться критиком».

Стоило Марлоу закрыть за ней дверь, как ее образ вновь возник у Себастьяна перед глазами, еще больше его рассердив. Природа обладает воистину изощренным чувством юмора, коль скоро поместила сии прекрасные глаза на ту же головку, куда и острый язычок вкупе с довольно неглупыми мозгами.

Ну и дерзкая же негодница. Высказывала свое мнение с такой беспечной уверенностью, даже не помышляя о том, чтобы взять свои слова назад. Черт побери, у него за плечами двадцать лет писательского труда, десять романов, семь пьес и полдюжины сборников рассказов. Она же, не считая одной рецензии, непубликуемое пустое место. Какое она имеет право давать ему литературные советы?

Сочинить осуждающее Сесилию письмо от Уэсли. Ничего глупее не придумать.

− Она права?

Голос Гарри вырвал Себастьяна из раздумий.

− Мм? Что? – Он обернулся и увидел, что издатель, обогнув стол, вернулся на прежнее место. – Прости. Ты что-то спросил?

Гарри сел за свое рабочее место.

− Она права?

Себастьян потянул за кресло со своей стороны стола и тоже присел.

− В чем?

− Не прикидывайся. В том, что она сказала насчет пьесы? Она права?

Граф беспокойно поерзал на стуле.

− Конечно же, нет. Она несла чушь.

− В самом деле? А по мне, так ее слова звучали вполне разумно.

− Единственная разумная вещь, сказанная мисс Меррик, заключалась в том, что нахально со стороны новичка, вроде нее, давать мне литературные советы.

− Бог ты мой, − протянул Гарри, − а ведь она задела тебя за живое. Не думал, что когда-нибудь увижу тебя в ярости из-за какой-то рецензии. Ты ворвался сюда, насмехался над бедной девочкой… − Я не насмехался!

− …пренебрежительно отзываясь о ней и ее рецензии, требуя, чтобы я напечатал опровержение или же альтернативное мнение, а когда обнаружил, что она слышала каждое твое слово, что ты тогда сделал? Повел себя как джентльмен? О нет. Боже упаси тебя извиниться. Понимаю, но ведь ты даже не смог вежливо удалиться. Ты потребовал, чтобы она высказала свои суждения, а когда она их озвучила, пропустил мимо ушей. Короче говоря, вел себя как осел с того самого момента, как вошел в эту дверь. И мне очень хотелось бы знать почему.

Себастьян отвел глаза.

− Я уже говорил тебе, − отозвался он спустя пару мгновений. – Эта рецензия была очень важна. Мне необходимы деньги от продажи билетов… − К черту продажу билетов. Знаешь, о чем я думаю?

Себастьян стиснул зубы.

− Сомневаюсь.

− Ты потому бесишься из-за этого отзыва, что все, написанное в нем, правда, и твоя писательская совесть терзает тебя. В конце концов, ты чувствуешь вину за то, что твое произведение оказалось столь недостойным твоего таланта.

− Бред! – немедленно отозвался граф, но болезненный спазм в животе опроверг его возражения.

− Я видел вчера твою пьесу. Сначала вообще не собирался идти, но в последнюю минуту передумал. После просмотра я с уверенностью могу заявить: рецензия мисс Меррик точна во всех отношениях, включая утверждение о том, что написал ты эту пьесу ради денег.

− Разумеется, ради денег! – заорал Себастьян прежде, чем Марлоу успел его остановить. Он извернулся в кресле и ткнул пальцем через плечо на дверь позади себя: − И мне не нужно, чтобы эта старая дева с огненной шевелюрой и змеиным жалом вместо языка указывала на то, что «Девушка с красной сумочкой» банальна, избита и просто глупа. Я и так это знаю, но уже согласился начать ее постановку. Теперь у меня нет выбора. – Себастьян выдохнул. – Три года назад мне написал Ротерштейн. Попросил написать для него пьесу.

Предложил две тысячи фунтов предоплаты и двадцать процентов от выручки. Я уже годами ничего не писал, Гарри. Я был совершенно разорен и погрязал в долгах, а посему не мог себе позволить отказаться. – Он мрачно хмыкнул. – Как там говорил Мольер? Писательство сродни проституции? Так оно и есть.

− Что ж, если это так, как думаешь, сможешь поблудить достаточно долго, чтобы написать роман и для меня?

Себастьян недоверчиво уставился на издателя.

− Тебя все это забавляет, − обвиняющее заключил он. – Эта женщина разнесла меня в пух и прах и, вполне вероятно, уничтожила все шансы моей пьесы на успех, а тебя это веселит.

Гарри не стал отрицать: − Ты меня в этом винишь? По мне, так ты получил ровно то, чего заслуживаешь. Качество твоих работ стало ухудшаться с тех пор, как ты отправился в Италию. Писал ты быстро, но содержание страдало. Каждый роман, каждый рассказ становился чуть легче, чуть мельче, пока я не перестал узнавать тот блестящий талант, который впервые опубликовал восемнадцать лет тому назад. Я пытался тебя предостеречь. Пытался сказать, что стоит попридержать коней. Отправлял тебе письмо за письмом, но ты не слушал. Не обращал внимания на мои просьбы внести исправления и не оставлял мне иного выбора, кроме как публиковать твои работы в первозданном виде, дав критикам повод не оставить от них камня на камне. Что они и принялись делать с утомительным постоянством.

− Гарри… − Продажи твоих последних книг неуклонно падали, − перебил Гарри, не дав ему закончить. − Последний роман был обещан мне еще три года назад, роман, за который тебе уже частично заплачено, но я до сих пор не увидел ни единой страницы рукописи. Но, несмотря на то что твоя карьера шла ко дну, ты, судя по всему, весьма приятно проводил время в Венеции. Я слышал обо всех этих гулянках, женщинах и совместных с Сент-Сайресом эскападах по городу… Себастьян застыл, опасаясь самого худшего.

− Что он тебе рассказал?

− Можешь отдать парню должное. Он ничего не рассказывал. Но ему и не нужно было, Себастьян. Об этом писали во всех скандальных газетенках, включая мою. Я прочитал о твоих подвигах в собственной проклятой газете. И как я уже говорил, неоднократно писал тебе о своих тревогах, но не получал ответа. Ты даже не потрудился ответить, когда я телеграфировал тебе о том, что женился и что мы с женой собираемся в наш медовый месяц посетить Флоренцию, потому как я хочу познакомить ее с тобой.

− Тебе требовался лишь предлог, чтобы увидеться со мной, потому что тебе нужна была чертова книга, − парировал Себастьян.

− Именно, а вовсе не потому, что мы вроде как друзья.

Себастьян резко втянул воздух, эти слова подействовали на него, словно удар хлыста.

− Вообрази мое удивление, − продолжал Гарри, – когда навестив твой пансион во Флоренции, я обнаружил, что ты там больше не живешь.

Совершая осмотр местных достопримечательностей, я выяснил, что ты уже несколько месяцев, как отправился посмотреть Швейцарию.

− Отправился посмотреть? Ради всего святого, я же не шлялся по европейским столицам, словно какой-нибудь благоговеющий американец с «Бедекером»[1]!

Я… − Он умолк, потому как вовсе не намерен был выкладывать издателю причину, приведшую его в Швейцарию. Но прежде чем он успел придумать другое правдоподобное объяснение, Гарри заговорил вновь.

− Я знаю, чем ты там занимался.

− В самом деле? – спросил Себастьян в то время, как разум его пытался это опровергнуть.

« Ты не знаешь, − думал он. – Не можешь знать. Никто не знает».

− Твоя тетушка оказалась весьма добра и объяснила, что ты чувствуешь себя превосходно, отсиживаясь в одном альпийском домике и работая над книгой.

Себастьяна затопило чувство облегчения. Конечно же, тетя Матильда. Она знала лишь то, о чем он сам ей сказал, и, принимая все за чистую монету, передавала эти сведения его знакомым и друзьям.

− Но прошел еще один год, − продолжал Гарри, − а потом еще один, и еще, и что же, я так и не получил от тебя ни книги, ни весточки. Единственной причиной, по которой я знал, что ты еще не умер, была Матильда, уверявшая меня, что ты действительно работаешь над рукописью. И вот, прошлой осенью, на одном балу мне посчастливилось встретить Ротерштейна. Представь мое удивление, когда от него я узнал, что в апреле в «Олд Вике» ставится твоя новая пьеса. Будучи в Швейцарии, ты вовсе не писал обещанный мне роман. Ты писал пьесу для него.

− Но я… − И теперь, по прошествии всего, ты влетаешь сюда, полный праведного негодования, прерываешь меня посреди встречи, чего-то требуешь и жалуешься на свой чертов низкий доход? Прости, если я не сумел в должной мере тебе посочувствовать.

С этим Себастьян не мог поспорить. Все сказанное было правдой, и его издатель обвинял его куда меньше, чем он заслуживал. Обида померкла, оставив лишь ужасное чувство беспомощности. Он подался вперед, с размаху поставил локти на край стола и потер лицо ладонями.

− Я написал эту пьесу еще до отъезда из Италии, − пробормотал он, оперевшись о руки лбом. – Я ничего не писал в Швейцарии.

− Тогда какого дьявола ты там делал?

Приподняв голову, Себастьян взглянул на Марлоу. Он не мог рассказать ему о своем пребывании в Швейцарии – о том долгом, мучительном отвыкании от кокаина и последовавшем за ним упадке творческих сил. О тех бесконечных часах, когда он сидел, уставившись на чистый лист бумаги, не чувствуя ни единого проблеска вдохновения, а лишь отчаянную жажду наркотика, которого не мог более получить. О том, как от отчаяния пытался отвлечься на что-то другое – карабкался на горы, пересекал ущелья, учился ходить на лыжах и снегоступах. Черт побери, даже учился доить козу. Что угодно, лишь бы забыть о кокаине, единственной вещи, позволявшей ему с легкостью писать.

Пришло время взглянуть правде в глаза, не так ли? Он выпрямился в кресле.

− Я закончил пьесу три года назад, и это последняя написанная мною вещь.

После я пытался, но все без толку. Гарри, я больше не могу писать.

Взгляд Гарри был задумчив и не лишен сострадания.

− У всех писателей случаются периоды застоя. В твоем случае он вполне объясним. За короткое время ты проделал огромную работу. Это временно, Себастьян. Это пройдет.

− Нет, Гарри. – Пытаясь писать без кокаина, он чувствовал себя тонущей в патоке мухой. – Эта пьеса, эта глупая, скучная пьеса будет последним, что я напишу. Я устал. – Он откинулся на спинку кресла. – Я так чертовки устал.

Гарри сцепил руки на столе.

− Я никогда не даю советов своим авторам, потому что обычно это пустая трата времени. Но тебе я все же скажу. Для разнообразия пойди мне навстречу и прими его. – Он умолк, а когда заговорил вновь, голос его был столь серьезен, что Себастьян просто не смог пропустить слова друга мимо ушей. – Прекрати бичевать себя из-за нескольких недотянувших до совершенства рассказов.

Перестань идти на поводу у своих сомнений. – Он откинулся на спинку кресла.

– Хватит избегать печатной машинки. Сядь и начни работать. История придет к тебе.

− Нет никакой истории. И я не собираюсь ее придумывать. Как понимаешь, это проблема. Мне просто-напросто на все плевать.

− Себастьян, преодолеть подобное можно только действием. Нужно сидеть каждый день и писать. И даже если сюжет кажется ужасным, а так, давай будем честны, кажется всегда, все равно нужно писать. Одно слово, затем другое, и еще, пока не получится книга.

− Черт побери, дружище, ты глухой? Нет никакой книги. Я вообще не собираюсь ее писать. Мне больше нечего сказать.

− Писателю всегда есть, что сказать. Ты просто недостаточно просидел за пишущей машинкой, чтобы понять, что именно. – Он с задумчивым видом нахмурился. – А ты никогда не подумывал взять напарника? Работать с другим автором?

− О нет. – Себастьян покачал головой. – Нет, нет, нет. Я не стану соавторствовать. Написание книг – такая вещь, которой нужно заниматься в одиночку.

− Тебе и не придется соавторствовать. Послушай меня минутку, − добавил он, увидев, что Себастьян вновь приготовился возражать. – Знаю я вас, писателей.

Знаю, как вы доходите до такого. Вы садитесь работать, это тяжело, вы стараетесь, потом бросаете. Пытаетесь снова, это еще тяжелее, и опять бросаете.

С каждым разом становится все труднее сесть в это кресло. Подобно плесени, уныние потихоньку берет свое, а когда ты это понимаешь, оказывается, прошли годы, а ты так ничего и не написал.

− Спасибо за повторное описание последних лет моей жизни.

Гарри пропустил его слова мимо ушей.

− Напарник станет вдохновлять тебя не бросать попыток, следить, чтобы ты не сбегал при первой трудности, и поможет увидеть хорошее в работе, которую сам ты считаешь никудышной. Ты сделаешь то же самое для него. Вдвоем вы сможете критиковать друг друга и советоваться, подбрасывать идеи, когда кто- нибудь из вас зайдет в тупик, и все такое.

Себастьян знал, что многие писатели прибегают к помощи коллег, но сам он был сделан из другого теста. Для него писательский труд был тяжким, требующим сил, одиноким восхождением, восхождением, на которое у него более не осталось сил. В конце концов Гарри придется это принять.

− Мне не нужен напарник. – Себастьян вытащил часы. – Что мне действительно необходимо, − продолжил он, стараясь, чтобы голос звучал беспечно, хотя сам он был весьма далек от этого чувства, − это ланч.

Казалось, Гарри его не слышал.

− Это должен быть кто-то, кого ты не сможешь запугать, − произнес он, по всей видимости, до сих пор увлеченный своей идеей. – Кто не станет сбегать, сломя голову, подобно испуганной мыши, всякий раз, как ты выйдешь из себя.

Это уже начинало раздражать.

− Я не выхожу из себя! – Насупившись, Себастьян сунул часы обратно в карман жилета. – Так ты хочешь пообедать со мной или нет?

− Пообедать? – На секунду Гарри непонимающе уставился на него, затем потряс головой, словно стряхивая оцепенение. – Да, разумеется, − проговорил он, вставая. – Всенепременно.

Они пообедали в «Савое», и, к огромному облегчению Себастьяна, за едой Гарри наконец оставил тему литературного творчества. Вместо этого они обсуждали политику, вероятных победителей грядущих скачек в Аскоте и волнующие возможности недавнего научного изобретения, именуемого рентгеновскими лучами, и между тем поглощали превосходные котлеты из ягненка и яблочный пирог.

Затем Себастьян отбыл, предоставив Гарри оплачивать счет. Пускай он не написал ни одной книги за четыре года, да и не намерен был делать этого в будущем, совесть его была спокойна. Издатели, по его мнению, вечно недоплачивали за книги. И угостить обедом своего впавшего в нищету автора было меньшим, что они могли сделать.

Примечания: [1]«Бедекер» – название широко распространённых путеводителей по различным странам для путешественников и туристов, содержащих обширный фактический материал (на немецком и других языках). Название получили по имени немецкого книготорговца и издателя К. Бедекера (К. Baedeker, 1801—59), первоначально составившего свои путеводители на основе данных, полученных им в результате путешествий и поездок. В 1827 им было создано в Кобленце специальное издательство таких путеводителей.

Evelina 02.11.2013 11:36 » Глава 4 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 4 Если хочешь стать писателем – пиши! Эпиктет

Дейзи чувствовала, что встреча с лордом Марлоу прошла хорошо. Он ни словом не обмолвился о ее злобной рецензии на его самого известного автора и воспринял ее роман «Убывающая луна» с энтузиазмом, который Дейзи сочла в высшей степени вдохновляющим. Пусть даже встреча с Себастьяном Грантом оказалась весьма неприятной, Дейзи покинула «Марлоу Паблишинг», полная самых радужных надежд.

Всю следующую неделю она со всем возможным усердием и самоотдачей корпела над своими трудами. В надежде, вдруг Марлоу настолько понравится книга, что он попросит и остальные ее работы, она вытащила все старые рукописи, выбрала одну и засунула ее в позаимствованный у сестры кожаный портфель. Затем Дейзи положила оставшиеся рукописи обратно в глубины ящика стола, где они хранились, попыталась выкинуть из головы размышления о том, каким будет мнение лорда Марлоу, и вернулась к работе над текущим романом. Только она села за письменный стол в своей тесной спаленке и принялась марать бумагу, на нее снизошло ощущение счастья и убежденности, которой она не испытывала прежде, и сильнее, чем когда-либо, она почувствовала, что ей судьбой предначертано стать писателем.

Невзирая на эту убежденность, ко дню второй встречи с виконтом, Дейзи представляла собой сплошной комок нервов. Пока омнибус вез ее в Сити, дурные предчувствия возобладали над счастливым восторгом, но она попыталась унять сомнения и страхи мечтами об успехе. Она мечтала о публикации, известности и одобрении критиков. Она мечтала о том дне, когда сможет протянуть Люси свою первую изданную книгу, тем самым демонстрируя сестре явные доказательства того, что в чем-то смогла преуспеть.

Этого ей хотелось больше всего остального.

К тому времени как Дейзи добралась до «Марлоу Паблишинг», ее нервное возбуждение походило на огромный, блестящий пузырь, больно давящий изнутри на грудь. Виконт встретил ее с еще большим обаянием и дружелюбием, нежели в прошлый раз, но когда Дейзи присела напротив, глядя на него поверх груды рукописей, которыми был завален стол, она вдруг почувствовала, что не может дышать.

− Я прочитал роман, что вы мне дали, − проговорил Марлоу, указывая на отдельно лежащую стопку страниц на столе.

При этих словах обычный для Дейзи солнечный оптимизм покинул ее. Она так крепко сцепила на коленях руки в замок, что заболели пальцы.

− И? – прошептала она, чувствуя, что сердце колотится уже где-то в горле.

− Рад сообщить, что у вас врожденный талант, мисс Меррик.

Это немного успокоило ее страхи.

− История интересная и необычная, и мне очень понравился замысел, − продолжил он. – Ваша работа весьма многообещающая.

Дейзи несколько воспрянула духом.

− Однако вам еще многому предстоит научиться, − добавил он прежде, чем она успела насладиться сим радостным мгновением. – Боюсь, ваша книга слишком сыра для немедленной публикации. Мне жаль.

Пузырь внутри нее лопнул. В дымке тающих надежд Дейзи наблюдала, как лорд Марлоу берет ее рукопись и кладет перед ней на стол. Несколько мгновений она лишь потрясенно смотрела на нее, не желая признавать произошедшее и в то же время ругая себя за то, что тешилась столь неправдоподобными надеждами. Она заставила себя забрать стопку со стола и опустила голову, пытаясь стряхнуть разочарование и силясь подыскать слова.

− Может… − У Дейзи перехватило горло. Она умокла, тяжело сглотнув, прежде чем попытаться заговорить вновь. – Может, у вас есть для меня некие конструктивные предложения? – спросила она, хотя страницы на коленях расплывались перед глазами. – Какой-нибудь совет, как сделать ее лучше?

− Я кратко изложил для вас свои соображения, − мягко ответил виконт.

Дейзи несколько раз моргнула, дабы избавиться от застилавшей глаза пелены слез, и заметила, что сверху к рукописи приложено напечатанное на машинке письмо за подписью виконта. Одна часть ее хотела немедленно прочитать письмо, горя от нетерпения узнать, в чем же ошибка, но другая – порывалась швырнуть его в первый встречный костер и навсегда оставить все попытки.

− Мне не терпится прочитать ваши комментарии.

Дейзи открыла портфель и засунула рукопись внутрь, рядом с давешней работой, которую он теперь, вероятно, никогда не прочтет.

− Надеюсь, вы найдете мои замечания полезными, − произнес лорд Марлоу, пока она застегивала папку. – Если вы намерены учиться, если продолжите писать и приложите усилия, чтобы совершенствоваться, не сомневаюсь, однажды вы станете настоящим писателем.

Руки Дейзи замерли в воздухе, она не могла не вспомнить, как в этой же самой комнате уверяла Себастьяна Гранта, что спокойно воспримет любую критику и будет учиться на своих ошибках. Вот бы он сейчас посмеялся, если б узнал.

Как бы то ни было, она не лицемерка. И намерена следовать собственным словам. Дейзи сделала глубокий вдох и подняла голову, прилагая все усилия, дабы скрыть разочарование.

− Спасибо, милорд. Я чрезвычайно благодарна за ваше время и уделенное мне внимание.

− Не стоит благодарности. Я буду рад прочесть ваши будущие работы.

Это несколько утешало, но не слишком.

− Я ценю это, − пробормотала она и начала было вставать, но следующие слова виконта ее остановили.

− Моя жена рассказала, что в настоящее время у вас нет подходящей работы.

Дейзи опустилась обратно в кресло, щеки ее загорелись при упоминании о нынешних обстоятельствах.

− Да.

− Еще она поведала, что вы и прежде сталкивались с подобными трудностями, в основном благодаря своей способности высказывать первое, что придет на ум.

Как вы полагаете, это справедливое утверждение? Прошу прощения, − немедленно добавил он, − но хотя сей вопрос может показаться назойливым, у меня имеются причины его задать.

Дейзи с трудом выдавила: − Боюсь, я, на свою беду, слишком откровенна в суждениях. – Она попыталась улыбнуться. − Не сомневаюсь, вы уже подметили сию мою слабость, милорд.

Как и лорд Эвермор, к сожалению.

Марлоу улыбнулся в ответ, поняв, что Дейзи имеет в виду происшествие, имевшее место в его конторе неделю назад.

− Поверьте, я вовсе не считаю чистосердечность слабостью. Что до Эвермора, ему только на пользу, если изредка сбивать с него спесь. Слишком уж он высокомерен. Худшее, что можно сделать, это потворствовать ему и тешить его самолюбие. – Виконт умолк, откинулся на спинку кресла и, постукивая карандашом по столу, пристально разглядывал девушку несколько мгновений, прежде чем вновь заговорить. – Судя по вашей рецензии, вы знакомы с остальными его работами.

Дейзи изумленно уставилась на лорда Марлоу.

− Ну разумеется. Я прочитала их все. Он написал такие чудесные книги. «Сила Шторма». «Расплата епископа». А его пьеса «Третья жена»… О, я все представление просидела как на иголках.

− Но его более поздние произведения вас не впечатлили.

Дейзи прикусила губу и промолчала. Она пыталась… на самом деле пыталась… понять, когда же стоит придержать язык за зубами.

Марлоу взял в руки газету и зачитал: − Бывший лев английской литературы предпочел предстать перед нами с неглубокой банальной безвкусицей, что, в общем-то, характерно для восьми последних лет его творчества. Вашего рецензента не может не огорчать то обстоятельство, что самые блестящие работы Себастьяна Гранта уже лет десять как остались позади.

Дейзи пустилась в объяснения: − Когда я писала это, я не знала… то есть не подумала, что «Марлоу Паблишинг» печатает его книги. Конечно же, вы сердитесь. А как иначе, и когда мы встретились в прошлый раз, я была уверена, вы поднимете это вопрос, но вы ничего не сказали и… − Мисс Меррик, умоляю, не терзайте себя. Я знал об этой рецензии, прежде чем газету отправили в печать. Мистер Тремейн, редактор «Газетт», позвонил мне поздно вечером домой и прочитал ваш отзыв, спросив, хочу ли я его опубликовать. Я велел ему не менять ни слова.

− Правда?

− Я видел пьесу, мисс Меррик. Ваша оценка совершенно справедлива. Более того, Эвермор и сам это знает.

− Знает? – Дейзи издала недоверчивый смешок. – Простите, но, по мне, в это несколько трудно поверить.

− Тем не менее, это так. – Он на секунду замолчал, затем продолжил: − Хотя ваше произведение, на мой взгляд, слишком сыро, чтобы немедленно его опубликовать, я подметил некоторые иные ваши качества, которые весьма и весьма меня заинтересовали.

Дейзи была поражена.

− Иные качества?

− Да. Как мы уже обсудили, вы обладаете непревзойденной способностью быть искренней. Я нахожу это освежающим.

Дейзи не смогла сдержать безрадостной улыбки.

− Думаю, вы первый, кто сделал мне подобный комплимент.

Он ухмыльнулся в ответ.

− Неудивительно. А еще вы способны четко выражать свое мнение, этот талант вы продемонстрировали, написав отзыв на пьесу Эвермора. Мне вполне понятно, что некоторые, лорд Эвермор в том числе, не способны в должной мере оценить эту черту вашего характера, зато я могу. – Он наклонился вперед в своем кресле и отбросил в сторону карандаш. – У меня есть для вас необычное предложение. Приняв его, вы окажете огромную услугу одному моему старому другу, а заодно и сами поднатореете в писательском искусстве.

− Я не уверена, что понимаю вас, милорд. Что именно вы мне предлагаете?

− Работу, мисс Меррик. Я предлагаю вам работу.

Мрачное предсказание Себастьяна, высказанное его другу, лорду Кейну, в ночь премьеры, сбылось точнее, нежели только можно было себе вообразить.

Инвесторы, вложившие деньги в «Девушку с красной сумочкой», прикрыли пьесу спустя всего лишь неделю после открытия. Никогда прежде пьеса Себастьяна Гранта не сходила с подмостков за какие-то несчастные семь дней, но поток разгромных рецензий, почти столь же безжалостных, как и в «Газетт», вкупе с падающей продажей билетов значительно ускорил сие решение.

Ротерштейн был в ярости и винил во всем Себастьяна. Себастьяну же было все равно. Джин, по его мнению, мог подсластить пилюлю даже еще более сокрушительного провала. По крайней мере, до следующего дня.

Ото сна его пробудил Аберкромби, по какой-то идиотской причине вдруг решивший покопошиться в его комнатах с каминной кочергой.

− Эй, ради всего святого, прекрати бренчать этой штуковиной! – проворчал Себастьян, накрывая ухо подушкой. – На дворе май. Нам не нужен чертов огонь.

− Разумеется, нет, сэр. Простите, сэр.

К его облегчению, камердинер прекратил забавляться с каминными принадлежностями. Но стоило Аберкромби удалиться, как в спальне Себастьяна появился Саундерс и звонким голосом объявил: − Утренняя почта, сэр.

«И зачем обязательно так орать?» – с недовольной гримасой подумал Эвермор.

Не в силах выказать хоть малейший интерес к утренним письмам, он что-то пробурчал, перевернулся и вновь уснул.

Но провести весь день в постели ему, видимо, было не суждено. Он не знал, сколько еще проспал после ухода Саундерса, прежде чем покой его снова был нарушен, на сей раз экономкой.

− Доброе утро, сэр, − глубоким тягучим голосом произнесла миссис Партридж, широко распахнув дверь.

Себастьян подскочил, напуганный этими звуками, столь грубо вырвавшими его из дремы, и приоткрыл один глаз.

− Да, Партридж, в чем дело?

− Одиннадцать часов, сэр, − ответила экономка, словно бы он спросил у нее, сколько времени. – На буфете в столовой вас ожидает на подогретых блюдах завтрак. Повар собирается убрать его, говоря, что уже слишком поздно, но я пришла сперва услышать ваши пожелания.

Желудок протестующе сжался при одном только упоминании пищи.

− Никакого завтрака, − прохрипел Себастьян, поражаясь, как кому-то могло прийти в голову, что одиннадцать часов – это поздно. – Я просто хочу побыть один.

Он уже было начал переворачиваться, намереваясь вновь провалиться в сон, как экономка опять заговорила: − Я так и предполагала, сэр. Велю повару убрать со стола.

Себастьян ждал, пока закроется дверь, ознаменовав тем самым уход экономки, но этого не произошло и, собравшись с силами, он взглянул на нее через плечо.

Сей безмолвный намек послужил для Партриж достаточным поощрением: − Мы с Темпл собирались убрать комнаты, сэр.

Себастьян понятия не имел, в чем именно заключается «уборка комнат», но твердость в голосе экономки, казалось, предупреждала, что та не потерпит никаких возражений от простого хозяина дома, который, валяясь в постели весь день напролет, нарушает четко выверенный распорядок всего британского быта.

Однако Себастьяну это было безразлично.

− Партридж, − произнес он, облизнув сухие губы, − вы превосходная экономка, и я ценю вашу расторопность. А теперь убирайтесь.

Он увидел, как внушительный бюст грозной экономки неодобрительно колыхнулся, но та без единого слова удалилась к огромному облегчению Себастьяна.

Поток воды, с грохотом льющийся из труб в наполняющуюся в соседней комнате ванну, стал последней каплей.

− Ради бога! – проревел Себастьян и тут же об этом пожалел. От крика голову пронзила мучительная боль, и он со стоном прижал руки к вискам. Как только боль отступила, он немного расслабился и сел на кровати.

И тут, словно по сигналу, вошел Аберкромби.

− А, вы уже встали, сэр. Я готовлю для вас ванну.

− Да, я уже понял, − пробормотал граф, прижимая ладони к голове. – Хотя пистолет, наверное, был бы уместнее.

− Пистолет, сэр?

− Так бы я смог вышибить себе мозги и избавиться наконец от зверской головной боли, − объяснил Эвермор, затем встал, отшвырнув в сторону простыни, и сделал несколько осторожных шагов.

Невзирая на медлительность движений хозяина, камердинер оказался столь же расторопен, как и прочая челядь, а посему час спустя Себастьян уже был вымыт, выбрит и одет. Опрокинув в себя приготовленное Аберкромби особое секретное снадобье от последствий чрезмерных алкогольных возлияний – отвратительное варево из ивовой коры, перечной мяты и множества других еще более загадочных ингредиентов – Себастьян начал подумывать, что жизнь, может, и стоит того, чтобы жить. Правда, вопрос о том, чем он будет заниматься остаток этой самой жизни, оставался открытым.

Он побрел вниз в сторону кабинета и по дороге наткнулся на Саундерса, входящего в комнату с каким-то деревянным ящиком в руках. Движимый любопытством, граф последовал за ним и обнаружил, что этот ящик далеко не единственный, что успел притащить сюда лакей. Дюжина или около того похожих ящиков были свалены на полу вкупе с двумя увесистыми чемоданами.

− Что это?

Лакей наклонился, чтобы поставить свою ношу на пол.

− Последние ваши вещи прибыли из Швейцарии, сэр, − выпрямившись, объяснил он. – Мистер Уилтон решил, что вы, должно быть, пожелаете все осмотреть, прежде чем мы унесем их в мансарду.

Себастьян понятия не имел, что могло находиться в коробках, потому как всеми сборами занимался Аберкромби. Но коль скоро он дома уже месяц, вряд ли содержимое сих ящиков и чемоданов могло понадобиться ему прямо сейчас. С другой стороны, почему бы и не осмотреть их? Раз уж все равно пока нечем заняться.

Он кивнул, и лакей удалился. Себастьян снял пиджак, расстегнул запонки, закатал рукава и принялся за работу.

Чемоданы были забиты старой одеждой. В первых двух ящиках лежали книги, в третьем – различные канцелярские принадлежности. В четвертом он обнаружил свою печатную машинку.

Сидя на корточках, он рассматривал потрепанный, некогда любимый «Крэнделл». Черная эмаль была поцарапана и потерта тут и там, а перламутровая инкрустация облупилась, но в целом, он был на удивление в хорошем состоянии для машинки, на которой стучали – порой с варварским исступлением − каждый божий день на протяжении десяти с лишним лет.

Он смотрел на нее и не чувствовал ничего. Странно. Когда-то эта печатная машинка была самой ценной его собственностью, а теперь, глядя на нее, Себастьян ощущал лишь любопытную отстраненность, словно столкнулся на улице с кем-то, кто окликнул его как старого знакомого и которого он даже не узнал.

Двумя руками он вытащил машинку из ящика. Под ней находилась стянутая бечевкой, пожелтевшая стопка бумаги – какая-то старая рукопись. Себастьян застыл с машинкой в руках, уставившись на кипу страниц, угнездившуюся среди клочков соломы и изорванной мешковины, использованных для упаковки ящика.

«Очень старая рукопись», − подумал Эврмор, заметив строчки, выведенные его собственной рукой.

− «Он отправился в Париж», − негромко прочитал заглавие Себастьян. В голове шевельнулось смутное воспоминание, и он рассмеялся: – Бог ты мой.

Это был его первый законченный роман. Граф отставил машинку в сторону, вытащил стопку бумаги из ящика и тут же мысленно унесся обратно в те времена, когда написал эту книгу, когда все еще только начиналось.

То лето, после окончания Итона и до начала учебы в Оксфорде, он впервые провел за границей – в Париже. Там он мог писать, не опасаясь отцовского презрения и порицания. Когда он сидел в тамошних кафе, его перо исступленно носилось по этим самым страницам, слово за словом лилось из него, его семнадцатилетнее сердце было таким жаждущим, а написанные строки − столь шероховатыми. Он думал не о сюжете и диалогах, а лишь о том, чтобы изложить на бумаге историю, родившуюся у него в голове. Но стоило дойти до конца, как Себастьян осознал, что она недостаточно хороша для публикации. Он убрал рукопись подальше, уехал в Оксфорд, а потом и вовсе про нее позабыл.

Шел последний год его обучения в университете, когда Себастьян принялся за вторую рукопись, с куда большим старанием, нежели в первый раз. Теперь он был уверен, что каждое слово должно быть отточено, ибо намеревался преуспеть на литературном поприще и доказать, что отец не прав. На завершение той рукописи ушло три года, и все равно она не была достойна публикации, но Филипп убедил его отправить роман их общему другу Марлоу, в ту пору лишь начинавшему издательское дело. Гарри купил книгу и опубликовал – так началась писательская карьера Себастьяна.

Затем последовали другие, чрезвычайно популярные, романы с дюжиной рассказов и тремя успешными пьесами в придачу. Литературное признание вкупе с финансовым благосостоянием пролились на него дождем, и хотя отец презирал его профессию и из-за этого отрекся от него, Себастьяну надоело переживать о том, что тот подумает. Он купил «Крэнделл» и разъезжал с ним по всему миру, путешествуя и творя, он воплощал в жизнь свою давнюю мечту.

Но мечта имела цену. Новая история давалась тяжелее предыдущей. С каждым годом его творения становились все банальнее, а сам процесс мучительнее, до тех пор пока Себастьян и вовсе не смог игнорировать бесконечный парад самокритичности, до тех пор пока ему не пришлось через силу выдирать из себя каждое слово. Но потом он открыл для себя кокаин, и кокаин изменил все.

Поначалу он казался безвредным, всего лишь забавный эксперимент в одном из парижских салонов. Но позже, живя в Италии, Себастьян обнаружил, каково писать под действием наркотика, и кокаин превратился в волшебный эликсир, побеждающий разрушительную неуверенность, ставшую чумой для его творчества. С наркотиком любимое занятие опять приносило радость, писалось столь легко и волнующе, будто он вновь проживал то первое лето в Париже, а следом наступил самый плодотворный период его карьеры, ознаменовавшийся созданием еще шести романов и четырех пьес.

Эвермор не мог сказать точно, когда именно все пошло наперекосяк, когда опьяняющая радость от творчества на кокаине превратилась в зависимость от самого наркотика. Писательство из главенствующей страсти его жизни стало утомительной обязанностью, мешавшей развлекаться. Италия, вместо того чтобы служить источником вдохновения, обратилась бесконечной чередой гулянок и женщин, с эликсиром, на поверку оказавшимся далеко не волшебным.

Себастьян отложил рукопись и вновь обратил внимание на «Крэнделл».

Пробежавшись кончиками пальцев по верхнему ряду клавиш, он вспомнил тот роковой день во Флоренции три года тому назад, когда он написал «Девушку с красной сумочкой». Всего лишь за сутки он настрочил комедию из трех действий, барабаня по клавишам печатной машинки со всей скоростью и самоуверенностью, что мог дать ему только кокаин. Впоследствии он не потрудился поправить или хотя бы прочитать свою работу.

Выслал ее Ротерштейну в Лондон, потребовал первой выплаты по контракту и вознаградил себя трехдневным разгулом пьянства, дебоширства и еще большей дозой кокаина.

Себастьян не помнил, как вдохнул последнюю дозу. Не помнил, как потерял сознание. Но помнил, как очнулся во флорентийской аллее, ощущая в ноздрях омерзительный запах собственной рвоты. Помнил, как его друг Сент-Сайрес стоял подле него на коленях, громко зовя доктора, но итальянские слова медленно и приглушенно доносились до его ушей. А затем глаза резанул яркий свет, возникло странное дергающее ощущение, словно кто-то внутри схватил его за грудки и оторвал от земли, однако это не причинило ему боли. Тогда он понял, что умирает.

Себастьян, как ему помнилось, боролся, отпинываясь, извергая проклятья, крича Богу и дьяволу, чтобы те оставили его в покое, ибо он ни с кем из них никуда не пойдет – он вовсе не хотел умирать. Он хотел жить.

И в конце концов, получил желаемое, придя в себя в итальянском госпитале, мучаясь от вызванной кокаиновой ломкой боли. И там длиннолицый британский доктор отказался снабдить Себастьяна наркотиком, необходимым, дабы облегчить его страдания. Врач сообщил, что кокаин убьет графа, если тот продолжит его принимать, и посоветовал тихое, уединенное местечко в швейцарских Альпах.

Выдержав столь тяжелое сражение за свою жизнь, Себастьян был намерен и дальше бороться изо всех сил, лишь бы ее сохранить. Он уехал в Швейцарию, где избавился от физической тяги к наркотику. Но гораздо тяжелее оказалось преодолеть эмоциональную зависимость от него. Даже теперь, спустя три года, ему порой страстно хотелось вернуть те безумные, донкихотские деньки, проведенные в Италии, воскресить то время, когда все сомнения были немы и он чувствовал себя непобедимым. И неважно, что сами его труды в ту пору оставляли желать лучшего, – тогда он этого не знал и не хотел об этом думать, он наслаждался эйфорией самообмана. Физическая зависимость осталась в прошлом, но то чувство, что сопутствовало наркотику, ни с чем не сравнимое ощущение неуязвимости… тоска по нему никогда не проходила. И никогда не пройдет.

Себастьян легко ударил кончиком пальца по клавише, и в голове его эхом раздались слова Гарри, сказанные неделю назад: «Нужно сидеть и писать… одно слово, затем другое, и еще, пока не получится книга». Если бы все было так просто.

Схватив печатную машинку, Себастьян поднялся. Петляя между чемоданами и коробками, он пробрался к письменному столу. Уронил машинку на свое пресс- папье и вытащил из среднего ящика стопку писчей бумаги. Уселся за стол, вставил один лист в машинку, глубоко вдохнул и положил пальцы на клавиатуру.

Она настигла его сразу – та зияющая пустота, тот всепоглощающий, бессмысленный, безотчетный страх. Себастьян стиснул зубы.

«Напиши что-нибудь, − приказал он себе. − Ради бога, напиши хоть что-то». Дверь распахнулась.

Себастьяна захлестнуло облегчение, он поднял голову в надежде на возможность отвлечься, но при виде возникшего в дверях дворецкого понял, что надежда оказалась тщетной. В отвлекающих делах Уилтон был совершенно безнадежен.

− Да, в чем дело?

− К вам посетитель, милорд, − сообщил слуга в столь любимой всеми дворецкими скучающей, самодовольной манере. – Молодая женщина.

Вот и вся польза от титула и поместья.

− Черт подери, парень, разве я не говорил тебе не беспокоить меня визитами глупых, помышляющих лишь о замужестве дебютанток и их мамаш-сводниц? – Он забарабанил по клавишам «Крэнделла» и напустил на себя благонравный вид. – Я работаю.

− Я извиняюсь, сэр, но мне думается, что именно с этой женщиной вы, возможно, захотите встретиться.

Настойчивость Уилтона пробудила в Себастьяне интерес. Обычно дворецкий не позволял себе подобных дерзостей.

− Почему? Она хорошенькая?

Но смутить Уилтона, прежде служившего лакеем в доме тети Матильды, было невозможно. Матильда, его сугубо правильная незамужняя тетушка, ожидала, чтобы ее слуги неукоснительно держались в невозмутимой манере, невзирая на любые возможные обстоятельства. Так что вышколенный ею Уилтон научился не терять присутствия духа задолго до того, как был повышен до должности дворецкого скандально известного племянника Матильды.

− Полагаю, любой джентльмен счел бы ее весьма хорошенькой, сэр, − ничуть не поменявшись в лице, ответил дворецкий.

Повисла пауза, и Себастьян догадался, что есть еще что-то, о чем дворецкому не терпится поведать.

− И? – поторопил он Уилтона.

− Она пришла без сопровождения, сэр.

При упоминании столь значимой детали Себастьян поднял брови.

Респектабельная юная женщина, решившая без сопровождения нанести визит неженатому мужчине, относилась к разряду невозможных вещей. В ином разе, она вовсе не была респектабельной. Воображение тут же начало рисовать интермедию любовной интриги, Себастьян ощутил немедленный подъем духа, и все намерения попытаться что-нибудь написать пошли прахом.

Он улыбнулся, вставая.

− Вы всегда изыскиваете способы сделать мой день ярче, Уилтон.

− Благодарю, сэр.

− А у молодой женщины есть имя? – спросил Себастьян и, стряхивая с рукавов пыль и соломинки, взглянул на дворецкого.

Уилтон поднес к глазам визитную карточку.

− Мисс Дейзи Меррик, − прочитал он. – Холборн, тридцать второй дом по Литтл-Рассел-стрит.

Себастьян застонал, все его надежды разбились в мгновение ока.

− Только не эта маленькая нахалка! Что, ради всего святого, она здесь делает?

− Она здесь по просьбе лорда Марлоу.

Все хуже и хуже.

− Да хоть по просьбе королевы, мне плевать! Мисс Меррик одна из этих современных эмансипированных старых дев, безнаказанно и без малейшего чувства такта выражающих свои взгляды. Видишь ли, такие, как она, всюду идут напролом, маршируют по улицам с плакатами, приковывают себя к рельсам, требуя права самим зарабатывать себе на жизнь. – Он бросил раздосадованный взгляд на стоявшую на столе машинку. – Будто человек, обладающий здравым смыслом, может такого пожелать.

− Только они не старые девы, сэр, − благодушно поправил его Уилтон. – Кажется, в наши дни их называют холостячками.

− Холостячки? Боже правый, ну и прозвище. Называй ее, как знаешь, но мисс Дейзи Меррик – наихудшее из зол, что могло приключиться с человечеством: она критик. Всем и каждому готова высказать свое наглое мнение, даже когда понятия не имеет, о чем, собственно, вообще говорит. Очевидно, Марлоу считает забавным прислать ее, чтобы та меня донимала. – Себастьян пренебрежительно махнул рукой. – Отошли ее прочь.

Уилтон виновато кашлянул.

− Прошу прощения, сэр, но учитывая… ммм… сомнительное на сей день положение вещей и принимая во внимание то обстоятельство, что ее прислал лично лорд Марлоу, возможно, вы сочтете мудрым… ээ… уделить ей минутку своего времени?

Заглянув в ясные глаза дворецкого, граф вспомнил, что задолжал парню жалование за три месяца. Уилтона вместе с поваром, экономкой, лакеем, горничной и кучером прислала из Девоншира тетушка, дабы подготовить дом к приезду племянника в феврале, но, к сожалению, Матильда в придачу не прислала денег, чтобы им платить. И если вскоре Себастьян не сумеет выполнить свои обязательства, все они подыщут себе новое место работы, о чем Уилтон деликатно напомнил хозяину. Даже Аберкромби, старый верный пес, прошедший с ним через тяготы черных швейцарских дней, может покинуть его, не получив должной оплаты.

Себастьян задумчиво поскреб подбородок. Пьесу закрыли, оставив его без гроша. Из-за смерти отца он задолжал казне ее величества внушительную сумму денег наследственными пошлинами, а, учитывая нынешние неудачи на литературном поприще и некогда расточительный образ жизни, у него вдобавок имелись собственные долги. Его девонширское поместье было заложено и перезаложено, и вследствие сельскохозяйственных невзгод, поразивших всю британскую экономику, от Эвермор-парка в любом случае не стоило ожидать больших доходов. Финансовое положение было поистине удручающим.

В отличие от него лорд Марлоу был очень богат, и Себастьян вскоре, возможно, вынужден будет попросить у него очередной аванс за несуществующую следующую книгу. Какую бы шутку на его счет не решил сыграть Марлоу, прислав мисс Меррик, лучше Себастьяну оставаться вежливым. И пусть она самоуверенная старая дева с неистощимым запасом дерзостей, созерцать ее все же куда приятнее, нежели чистый лист бумаги.

− Мудрый ты человек, Уилтон, − произнес он. – Куда ты проводил девушку? В гостиную, полагаю?

Дворецкий кивнул, и Себастьян продолжил: − Замечательно. Передай ей, что я немедленно спущусь.

Уилтон был не столь дурно воспитан, чтобы выказать хоть какие-то признаки облегчения, но Себастьян и без того все понял.

− Да, сэр, − ответил дворецкий и удалился.

Себастьян последовал за ним не сразу. Вместо этого он медлил, пытаясь постигнуть, что же у Гарри на уме, но спустя несколько мгновений вынужден был оставить размышления. Порой его издатель был непредсказуем, так что нет смысла гадать, что за безумная идея взбрела ему в голову. Себастьян раскатал рукава, застегнул их запонками, одернул свой аспидно-голубой жилет, провел пальцами по волосам, дабы привести непослушные пряди в некое подобие порядка, и разгладил синий шейный платок. Затем спустился к гостиной и замер у открытых дверей.

Внешность мисс Меррик, как он мог заметить, выглянув из-за дверного косяка, не сильно отличалась от прошлого раза. Такая же простая накрахмаленная белая рубашка в сочетании с зеленой на сей раз юбкой. Темно-зеленые ленты украшали воротничок и соломенную шляпку. Дейзи сидела на самом конце длинной желтой софы, сложив руки на коленях. Она взволнованно барабанила по коленям пальцами и притопывала ногой, словно бы сильно нервничала.

Подле на полу примостился кожаный портфель.

Себастьян в ужасе воззрился на этот портфель. Что если Гарри хочет, чтобы он прочитал ее роман и дал рецензию? Его издатель обладал извращенным чувством юмора. Вполне в духе Гарри притвориться, что собирается опубликовать эту девчонку, и шантажом заставить Себастьяна прочитать восемьсот страниц плохой прозы, прежде чем объявить, что это все шутка. Или же – еще более тошнотворная перспектива – может, она и впрямь хороша и Гарри действительно намерен издать ее книгу, и ему на самом деле требуется его рецензия.

В любом случае, Себастьяну это было неинтересно. Стараясь не выдать видом своего мрачного настроения, с наклеенной на лицо улыбкой он вошел в гостиную.

− Мисс Меррик, какая приятная неожиданность.

Дейзи поднялась с софы, пока граф шел через комнату, чтобы поприветствовать ее, и ответила на его поклон реверансом: − Лорд Эвермор.

Взглянув на часы на каминной доске, Себастьян заметил, что уже без четверти пять. Невзирая на то что с ее стороны было неподобающе без сопровождения наносить визит холостяку, джентльмену в данных обстоятельствах приличествовало предложить чай. Однако вежливость Себастьяна не простиралась столь далеко.

− Мой дворецкий передал, что вы здесь по просьбе лорда Марлоу?

− Да. Сегодня виконт отбыл из Лондона в Торки. Там он со своей семьей намерен провести лето. И все же перед отъездом он попросил меня навестить вас, чтобы от его имени обсудить один деловой вопрос.

Значит, все-таки попросит рецензию.

− Писатель и его непреклонный критик встречаются по просьбе их общего издателя, чтобы обсудить дела? – пробормотал он, не переставая улыбаться, пока размышлял, как бы повежливее сказать «ни за что на свете». – Какая незаурядная мысль.

− Да, это несколько необычно, – согласилась мисс Меррик.

Себастьян наклонился ближе, изображая доверительную, «как автор автору», манеру: − В этом весь Марлоу. Он всегда был немного эксцентричен. И похоже, наконец-таки спятил.

− Лорд Эвермор, я знаю, что мой отзыв задел ваши чувства… − Ваш отзыв и семь других, что за ним последовали, − любезно добавил он. – Пьесу, знаете ли, прикрыли.

− Да, я слышала об этом. – Она прикусила губу. – Мне жаль.

Граф пожал плечами, словно потеря нескольких тысяч фунтов вообще не представляла для него никакой важности.

− Все нормально, цветочек. Мне всего однажды пришла в голову мысль броситься под поезд, но я опомнился. – Он умолк, но все-таки, не удержавшись, добавил: − Правда, должен признать, мысль о том, чтобы отвезти вас на вокзал «Виктория», до сих пор не лишена для меня некоторой привлекательности.

Мисс Меррик вздохнула, вид у нее был несчастный. Впрочем, так ей и надо.

− Я понимаю, что вы расстроены, но… − Моя дорогая, я ни капельки не расстроен. − Себастьян вдруг почувствовал себя обязанным ее разубедить. – Кажется, тогда я повел себя несерьезно. По правде говоря, теперь я полном порядке. Видите ли, последовал вашему совету.

− Моему совету?

− Ну да. Я решил стать человеком с незашоренным взглядом, спокойно изучить ваш отзыв и вынести из критики урок. – Он воздел руки в жесте доброй воли. – В конце концов, что пользы автору в обычной похвале?

Мисс Меррик, по всей видимости, не уловила сарказма.

− О, − выдохнула она и, коротко рассмеявшись, прижала ладонь к груди. – Какое облегчение, слышать это от вас. Когда виконт объяснил, почему хочет нашей встречи, я боялась, вы станете возмущаться, но ваши слова дают мне надежду на то, что мы сработаемся.

В душе у Себастьяна вспыхнула тревога.

− Сработаемся? – эхом отозвался он и сдвинул брови, невзирая на отчаянные попытки продолжать улыбаться.

− Да. Понимаете… − Мисс Меррик умолкла, и улыбка ее поблекла, сменившись серьезным выражением лица. Она сделала глубокий вдох, словно готовилась сообщить неприятную новость. – Лорд Марлоу нанял меня помогать вам.

Тревога Себастьяна переросла в ужас, пока он вглядывался в запрокинутое к нему лицо, светившееся неподдельной искренностью. Он вдруг понял, что это вовсе не одна из шуточек Гарри. Ему захотелось отвернуться, но он словно оказался свидетелем железнодорожной катастрофы. Когда никто не в силах отвести взгляд.

− Черт возьми, помогать мне в чем?

− В вашей работе. – Она жалобно взирала на его потрясение. – Я здесь, чтобы помочь вам написать следующую книгу.

Evelina 28.12.2013 09:25 » Глава 5 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 5

Дорога к невежеству вымощена хорошими издателями.Джордж Бернард Шоу Сказать, что Себастьян Грант выглядел недовольным, было бы в некотором роде преуменьшением. Когда эти стальные серые глаза сузились и принялись, подобно пылающим кострам, испускать неприязнь, даже извечно оптимистичная Дейзи подрастеряла веру в приведшую ее сюда миссию.

Со вчерашнего дня, стоило ей покинуть контору лорда Марлоу, она по меньшей мере дюжину раз отрепетировала в уме этот миг. Но перспектива в действительности сказать одному из величайших английских писателей, что его издатель прислал ему на помощь неофитку, оказалось куда более пугающей, чем в ее воображении. Он выглядел готовым разрубить ее на кусочки и скормить своре голодных псов.

Дейзи не могла его за это винить. Граф имел полное право злиться. Ведь она изничтожила его пьесу, а теперь, когда он находился в разгаре творческого застоя, явилась, дабы помочь ему. Досадная, должно быть, для него ситуация.

Однако Дейзи приняла предложение лорда Марлоу, и не было пути назад.

Жалея, что не обладает хоть толикой сестриного такта и хладнокровия, Дейзи сделала глубокий вдох, собралась с духом и попыталась объяснить, что имел в виду виконт, не оскорбив притом еще больше этого мужчину.

− Лорд Эвермор, я понимаю, что ситуация несколько необычна… − Вы собираетесь помочь мне писать? Вы? Критик, которая ненавидит мои работы? – Он рассмеялся, и сей резкий звук заставил Дейзи поморщиться. – Это, должно быть, шутка. Потому как слишком нелепо, чтобы быть чем-то еще.

− Будь это шуткой, лорд Марлоу в жизни не выбрал бы меня для ее воплощения, − ответила Дейзи, силясь улыбнуться. – У меня нет таланта к розыгрышам. Я всегда все ужасно путаю.

− В таком случае, это оскорбление. Кто вы такая, что думаете, будто ваше мнение стоит хоть выеденного яйца? Когда у вас за плечами окажется двадцать лет писательского труда и несколько успешно опубликованных работ, я, может, и придам какое-то значение вашему мнению. А до тех пор можете убираться к чертям и прихватите с собой Марлоу.

Дейзи поджала губы, взирая на Эвермора с некоторым намеком на сочувствие.

− Не сомневаюсь, что ситуация видится вам несколько оскорбительной, − согласилась она. – Но виконт искренне за вас переживает. И полагает, что я обладаю определенной проницательностью, которая может помочь преодолеть ваши творческие затруднения.

Дейзи увидела, как граф напрягся, стоило ей произнести последние два слова, и испугалась, что ее осмотрительно изложенная речь была напрасна. Он расправил широкие плечи, вновь напомнив ей рассерженного быка, и Дейзи продолжила, прежде чем бык успел ринулся в бой: − Что бы вы ни думали, я вовсе не ненавижу ваши работы, милорд.

− Неделю назад вы чертовски хорошо это продемонстрировали.

− Это правда, что мне не понравилась ваша новая пьеса, но… − Как, видимо, не полюбились вам и все мои недавние литературные потуги.

Она отказывалась допустить, чтобы их беседа опустилась до бессмысленного и мелочного спора о том отзыве.

− Как бы то ни было, я считаю вас одним из величайших писателей, рожденных английской литературой, и почту за честь работать с вами. Я прочитала все ваши книги, просмотрела все пьесы… − И какие же, − вновь перебил ее граф, ни капельки не польщенный попытками Дейзи потешить его гордость, − творческие затруднения я испытываю, по мнению лорда Марлоу?

Она решила последовать его примеру и сразу же перейти к сути вопроса.

− Лорд Марлоу сказал, вы не можете писать.

− Марлоу ошибается.

При виде сурового выражения на лице графа, Дейзи несколько подрастеряла веру в успех. Как? − уже, должно быть, двадцатый раз за прошедшие сутки спрашивала она себя. − Как новичок, вроде нее, собирается помочь такому прославленному автору написать книгу, особенно если ясно как день, что он вовсе не желает ее помощи? Это определенно невозможно.

Только сие заключение пришло ей в голову, Дейзи вновь отогнала от себя подобные мысли. Марлоу своим отказом ясно дал понять, что ее мечта зарабатывать на жизнь писательским трудом куда более труднодостижима, нежели казалось на первый взгляд, и предложил ей пятьсот фунтов, если она выполнит это задание. Но Дейзи понимала, что на кону стоит больше, чем деньги, и именно по этой причине согласилась. Речь тут шла о гордости и самодостаточности, об уверенности и самоуважении, о том, чтобы хоть в чем-то достичь совершенства.

Она откашлялась, дабы как-то нарушить повисшее в комнате молчание.

− Если Марлоу ошибается, − мягко заметила она, − то почему уже четыре года минуло с тех пор, как вышла последняя ваша книга?

Серые глаза вспыхнули мерцающей сталью.

− Даже если в рамках обсуждения допустить, что у меня имеются проблемы, какого дьявола вы намерены с ними делать?

− Лорд Марлоу предлагает мне стать вашим соавтором.

− Так и знал! — Он ударил кулаком по другой ладони. – Черт бы побрал моего чокнутого издателя вместе с его несуразными идеями. Назойливый выскочка.

Никто не будет писать за меня книги. Никто. – Запнувшись, он сердито посмотрел на нее. – И уж точно не вы, ради всего святого!

Столкнувшись с подобной неприязнью, любой простил бы ей, брось она в отчаянии всю эту затею, но Дейзи пообещала Марлоу сделать все, что в ее силах, и ни в коей мере не собиралась сдаваться.

− Я здесь не за тем, чтобы писать за вас книгу, − возразила она. – А чтобы помочь вам написать ее.

Стиснув зубы, Себастьян скрестил руки на широкой груди.

− И как же вы намереваетесь это сделать?

Дейзи еще сама толком не знала, но решила, что объяснений, которые при найме дал ей Марлоу, пока достаточно, чтобы ответить на этот вопрос.

− Я буду для вас… кем-то вроде хорошего слушателя, что, вероятно, спровоцирует некие мысли и обсуждения, которые приведут вас к замыслу романа. А потом… − Что ж, по крайней мере в этом Гарри оказался прав, − перебил ее Грант. – Вы провоцируете меня сверх всякой меры, мисс Меррик. Раз или два я даже ощутил желание свернуть вашу хорошенькую шейку.

− И мне порой хочется стукнуть по вашей невыносимой физиономии, − тут же парировала она. − И клянусь, если это поможет вам написать проклятую книгу, я так и сделаю! А пока не могли бы вы перестать перебивать меня, чтобы я наконец смогла ответить на ваш вопрос?

Руки его все так же были скрещены на груди, но он едва заметно кивнул.

− Прошу прощения. – Граф покрутил рукой в воздухе, поставил локоть на другую руку, подпер кулаком подбородок и выжидающе уставился на Дейзи. – Умоляю, продолжайте. Заверяю вас, я весь как на иголках.

− Пока вы будете писать, я буду критиковать вашу работу.

− О, вот теперь перспектива и впрямь радужная.

− Могу представить. – Она открыто встретила его насмешливый взгляд. – Ведь и вы в свою очередь будете критиковать меня.

− В самом деле? – В его глазах мелькнул проблеск интереса, первый обнадеживающий знак с момента ее появления.

− Да. Сможете всласть точить свои ножи о мою работу, а мне… − Она запнулась, силясь выдавить из себя улыбку. – А мне останется лишь спокойно воспринять сие и поучиться на собственных ошибках.

− Умно, цветочек, − одобрительно протянул он. – Очень умно. Вы закинули наживку, на которую я действительно склонен клюнуть.

− Лорд Марлоу считает, что мне как писателю на пользу пойдут ваше мнение и советы и мои работы от них только выиграют.

− А-а. − Постучав костяшками пальцев по подбородку, он бросил на нее понимающий взгляд. – Так он не принял вашу книгу?

Ей претило признавать перед этим человеком правду, но выбора не было.

− Лорд Марлоу назвал мои работы весьма многообещающими, − с достоинством поведала Дейзи.

− Многообещающими? – словно бы забавляясь, повторил Эвермор. – Разве это не походит немного на то, как сказать невзрачной девице, что у нее приятный характер?

− О! Вы действительно самый невыносимый… − Дейзи едва не выпалила в ответ оскорбление, но удержалась, напомнив себе, что «такт» теперь ее второе имя. Тем не менее, она понимала, что нельзя спускать ему подобные заявления, иначе этот человек будет вытирать об нее ноги.

− Вы так намекаете на мою невзрачность, милорд? – требовательно вопросила Дейзи, нарочно переиначивая его слова.

Она заметила, как граф окинул ее тем же пристальным оценивающим взглядом, что непонятным образом заставил ее покраснеть в конторе Марлоу. Чувствуя, что вновь заливается краской, Дейзи прокляла свою светлую кожу, но взгляда не отвела.

− Это вы имеете в виду?

− Я имею в виду, что вы очаровательная красотка с восхитительными волосами, изящной попкой и неистощимым запасом дерзостей.

Дейзи задохнулась, потрясенная сим в наивысшей мере неприличным упоминанием о ее ягодицах − она даже не сразу осознала, что граф вдобавок похвалил ее волосы. Удивительно было уже то, что он вообще счел что-то в ней привлекательным, но волосы? Морковного цвета копна, в детстве делавшая ее излюбленным объектом для насмешек?

Дейзи нахмурилась. Может, он дальтоник? Или же просто псих. Прежде чем она смогла решить, он продолжил: − Но откуда мне знать, что ваша писанина стоит хоть ломаного гроша?

Дейзи пришлось постараться, чтобы сохранить самообладание.

− Лорд Марлоу сказал, у меня врожденный талант и свежие идеи.

− Чудно. Что ж он тогда не принял вашу рукопись?

− Также он сказал, что прежде мне нужно еще кое-чему научиться.

− И предполагается, что я буду вас учить? В этом его задумка?

− Да.

Эвермор убрал руки от груди и шагнул вперед, сократив расстояние между ними.

− Думаю, вам определенно есть чему у меня поучиться, − промурлыкал он, придвигаясь ближе, настолько близко, что, чтобы взглянуть на него, ей пришлось запрокинуть голову. – Но выйдет ли из вас усердная ученица?

По спине пробежала дрожь, ощущение… нет, не опасности. Что-то еще заставляло ее смущаться и нервничать, но не страх. Он, кажется, задал вопрос, но Дейзи не могла вспомнить, какой именно. Граф глядел на нее, один уголок рта кривился в едва заметной улыбке. Он считает ее волосы восхитительными.

И у нее изящная попка. Дейзи почувствовала, что краснеет еще больше.

Дейзи попыталась заговорить: − Я… ээ… я… − но умолкла, когда он опустил ресницы, устремив взор на ее губы.

Граф чуть-чуть склонил голову, и Дейзи с ужасом представила, что он собирается ее поцеловать. Сердечко ёкнуло. О Боже. Он с ней заигрывает.

Напомнив себе, что из-за подобных вещей она и вылетела с последнего места работы, Дейзи поспешно отступила и попыталась вернуться к обсуждению дел.

− Главное, − произнесла она, хотя даже ей собственный голос показался сдавленным, − я здесь, чтобы помочь вам с книгой. И надеюсь, вы в свою очередь поможете мне. К тому же я смогу выполнять канцелярскую работу. Я превосходная машинистка. Могу быть вашим секретарем, стенографистом или как вам угодно будет это назвать.

− Я назову это идиотизмом.

Если секундой ранее она и ощущала некое притупляющее тепло, то последние слова литератора не оставили от него и следа.

− Я сделаю все от меня зависящее, − сквозь стиснуты зубы процедила Дейзи, − чтобы «Марлоу Паблишинг» получило от вас книгу.

− А Марлоу хоть оплачивает эти ваши бессмысленные потуги?

− Ну разумеется, я делаю это не из-за вашего очаровательного нрава и приятных манер.

Он хохотнул.

− Бог ты мой, признаю, мужества вам не занимать!

− Моя первейшая задача, − упрямо продолжала Дейзи, − добиться, чтобы вы восстали из творческого упадка и выполнили условия контракта. Взамен мне будет уплачен гонорар в размере пятисот фунтов. Вдобавок, я всем сердцем желаю, чтобы ваше влияние и чуткое руководство помогло мне состояться на писательском поприще. Если вы как учитель хоть чего-то стоите, − добавила она, − Марлоу опубликует не только вашу следующую книгу, но и мою.

Странное выражение промелькнуло на его лице, тень необъяснимой грусти. Со вздохом он запустил в волосы пятерню.

− Я не могу научить тебя быть писателем, цветочек.

− Но вы можете научить меня работать над собой, стать лучшим писателем, нежели сейчас. И возможно, я смогу помочь вам преодолеть застой, в котором вы ныне пребываете. На это надеется Марлоу. И я. – Дейзи замолчала, изучающее глядя на него. – Да и вы, полагаю, в глубине души тоже.

После этих слов всякая мягкость в выражении его лица бесследно испарилась.

− Вы ничего не можете для меня сделать. Что же до помощи вам, это бесполезно. Как я уже говорил, есть только один способ стать писателем – писать. Этому я научить не могу. Видит Бог, − добавил он, и голос его вдруг прозвучал устало, − если б в моих силах было научить писать, я научил бы самого себя.

Наклонившись, он подхватил ее портфель и вложил ей в руку, накрыв ладонью пальцы.

− Хорошего дня, мисс Меррик.

− Милорд, я понимаю, эта идея кажется неординарной, но мы оба можем извлечь из нее выгоду.

− Сомневаюсь. – Он выпустил ее руку, сжал локоть и развернул к двери.

− Определенно стоит попытаться, − продолжала спорить Дейзи, пока граф выпроваживал ее из гостиной. – И мне действительно хочется вам помочь, если это в моих силах.

Он остановился у самой двери.

− Мисс Меррик, вы можете помочь только одним способом.

− Правда? – Дейзи немного приободрилась. – И как же?

− Уйти. – Эвермор еще крепче сжал ее локоть, и прежде, чем она успела осознать происходящее, он вытолкнул ее из гостиной в коридор. Уже у лестницы Дейзи вонзила каблуки в пол и вырвала локоть из его хватки.

− Лорд Марлоу пожелал, чтобы мы попытались поработать вместе.

− Он полный псих, этот Марлоу. – Обвив девушку рукой за талию, граф подхватил ее с пола, невзирая на жалобные протесты. – Говорят, безумие в их семье наследственное, − добавил он, спускаясь по лестнице, зажав болтающую ногами Дейзи под мышкой. – Лично я полагаю, невменяемым он стал, столько лет вращаясь среди писателей. Они кого угодно сведут с ума.

Дейзи поняла, что, продолжая сопротивляться, рискует свалиться с лестницы вместе с графом. Но стоило ему преодолеть последнюю ступеньку и опустить ее на ноги, она уронила портфель и ухватилась за стойку перил.

− Но ведь и я нуждаюсь в вашей помощи, − выпалила она, изо всех сил цепляясь за резной столбик тикового дерева. – Разве вы не хотите мне помочь?

− Не хочу. Такая вот я скотина. – Себастьян принялся отдирать пальцы Дейзи от столбика, и хотя она лишь крепче вцепилась в стойку, граф все же значительно превосходил ее силой. Секунду или две спустя он уже оттащил девушку от лестницы.

− Марлоу сказал, вы собираетесь начать новый роман, − проговорила Дейзи, когда Эвермор вновь опустил ее на ноги, вручил портфель и двинулся через фойе к парадной двери, проведя ее мимо угрюмого дворецкого, который при том не повел даже бровью. – По его словам проблема заключается в том, что вы, видимо, никак не можете приступить.

− Нет, проблема в том, что я вообще не хочу писать. А если бы и хотел, к вам бы это все равно никак не относилось. – Он отпустил ее у самых дверей. – Пожалуйста, передайте Марлоу, я тронут его заботой обо мне, − добавил он, распахивая двери, − но не нуждаюсь ни в напарнике, ни в помощнике.

− Я могу печатать вашу рукопись.

− Нет никакой рукописи, а если б и была, я бы сам ее напечатал, благодарю.

Дейзи не сумела помешать графу вытолкать ее через порог, но стоило ей оказаться на крыльце, она вновь обернулась к нему: − Я могу ее редактировать… − У меня уже есть редактор, и Марлоу это отлично известно, поскольку он сам им и является. Хорошего дня, мисс Меррик. – Он поклонился и принялся закрывать дверь.

− Я могла бы помочь, − в отчаянии убеждала она. – Правда могла бы, если б вы только… Дверь перед ее носом захлопнулась.

− Дали мне шанс, − закончила Дейзи, обращаясь уже к ярко-красным дверным панелям.

Опять напортачила. Плечи Дейзи уныло опустились.

«Вот так всегда», − обескуражено подумала она. Каким-то образом ей вечно удается все испортить. Люси бы, без сомнения, куда лучше справилась с подобной ситуацией.

Мысли о сестре отрезвили Дейзи, и ей вдруг расхотелось себя жалеть.

Она поклялась себе, что на сей раз не оплошает. Ей нужны предложенные Марлоу пятьсот фунтов. Машинисткой ей не заработать столько и за полдюжины лет, а за столь короткое время и подавно, и ее писательское мастерство могло бы возрасти и наконец стать достойным публикации. Кроме того, Дейзи не горела желанием искать очередное место работы. Но самое главное, ей хотелось доказать Люси и себе, что она в чем-то может преуспеть.

Человек по ту сторону двери являлся ключом к достижению всех этих целей.

Так или иначе, нужно заставить его написать роман. Должен быть какой-то способ. Дейзи заглянула в окно и увидела, что Эвермор все еще стоит в холле, наблюдая за ней. Их взгляды встретились, Дейзи нажала на электрический звонок возле двери и не удивилась, когда он, скрестив руки на груди, не сдвинулся с места.

«Упрямый, своевольный дурак», − раздраженно подумала она, но вместе с тем на ум ей пришли слова Марлоу.

Ему только на пользу, если изредка сбивать с него спесь. Слишком уж онвысокомерен. Худшее, что можно сделать, это потворствовать ему итешить его самолюбие. Дейзи поразмыслила над ними пару мгновений, и в голове тут же начал оформляться план. План смелый, требующий немалого мужества, но, как заметил сам Эвермор, как раз мужества ей не занимать.

Дейзи мило улыбнулась мужчине по ту сторону стекла, получив немалое удовольствие при виде его подозрительно сдвинувшихся черных бровей. Не переставая улыбаться, она помахала ему, развернулась и сошла с крыльца.

Себастьян Грант может пока этого не знать, но вскоре он напишет книгу. Она намеревалась не оставить ему иного выбора. Переполняемая новоявленной решимостью, Дейзи направилась по тротуару на поиски телеграфа.

Evelina 17.03.2014 18:41 » Глава 6 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 6

Враг может довести человека почти до гибели, но, чтобы доконать егоокончательно и бесповоротно, требуется добрый неосторожный друг.Марк Твен Себастьян Грант, всякий раз вспоминая довольную улыбку Дейзи Меррик, все больше убеждался, что видел девушку не в последний раз.

Спустя всего три дня ему довелось убедиться в своей правоте. Он был в кабинете, разбирал последний привезенный из Швейцарии ящик, когда вошел Уилтон и объявил, что мисс Меррик вновь нанесла визит.

Граф застонал: − Я знал. Господи, неужели она вообще не понимает значения слова «нет»?

− Очевидно так, сэр.

− В таком случае, выставь ее вон, − приказал Себастьян, вытаскивая из стоящего на полу ящика книгу. – Я ведь говорил, для этой женщины меня никогда нет дома. И пришли сюда Саундерса, слышишь? – добавил он, заталкивая книгу в надлежащее место на книжной полке. – Некоторые ящики нужно отнести в мансарду.

Уилтон помешкал, оглядывая стол Себастьяна: − Вы упаковали печатную машинку, сэр?

− Упаковал. – Он не видел смысла мучить себя, оставляя чертову вещицу у себя на виду, но не собирался объяснять слуге свои мотивы. – Что-нибудь еще, Уилтон?

− Нет, сэр.

Дворецкий удалился, не сказав больше не слова, но, разумеется, простого приказа было недостаточно, чтобы избавиться от мисс Меррик. Несколько минут спустя Уилтон вернулся.

− Простите, сэр, − принялся извиняться он, − но эта девушка настаивает на встрече с вами. Говорит, пришла по юридическому вопросу, касающемуся вас и «Марлоу Паблишинг» – в общем, что-то жизненно важное.

− По юридическому вопросу? Черт возьми, парень, разве эта девица похожа на солиситора?

− Нет, сэр.

− Тогда какой же юридический вопрос мог привести ее сюда? Женщины не имеют никакого отношения к праву. Слава богу, им не позволено заседать в суде. Будь иначе, только представь, какой хаос они бы там учинили. Мужчины бы не выиграли ни одного спора. Независимо от того, о чем он. Говорю тебе, выставь ее отсюда.

− Прошу прощения, милорд, но она уверяет, что дело не терпит отлагательств.

Марлоу прислал ее выяснить ваши намерения, дабы «Марлоу Паблишинг» могло предпринять соответствующие действия.

− О, ради всего… − проглотив ругательство, Себастьян затолкал том, что держал в руке, на полку книжного шкафа. Должно быть, это уловка, выдуманная, чтобы вновь попытаться убедить его написать книгу. Он уже собирался вновь велеть Уилтону выпроводить ее, но вдруг остановился, призадумавшись.

Его издатель обладал извращенным чувством юмора. Если и впрямь имелось некое юридическое дело, с Гарри сталось бы прислать хорошенькую и вредоносную мисс Меррик об этом сообщить. Вероятно, вопрос всего лишь в правах на перевод одной из его книг во Франции или же некая американская газета предложила публиковать отрывками сборник его рассказов. Себастьян надеялся на второе. Американцы платили лучше. В отличие от скаредных французов. В любом случае речь шла о доходах, коими он никак не мог себе позволить пренебречь. Обладай Себастьян средствами, нанял бы собственного солиситора улаживать подобные дела, но он и без того задолжал «Бэссингтон и Бартон» порядочную сумму, и новые долги были последним, в чем он нуждался.

Не то чтобы эта девчонка могла уговорить его написать вообще хоть что-то.

«Хотя, − поправился он, когда зрелище зеленоватых глаз и полных розовых губ предстало перед его мысленным взором, − наверное, приятно будет понаблюдать за ее попытками».

− Хорошо, − проговорил он. – Спущусь через минуту.

Уилтон удалился, а Себастьян, повернувшись, прислонился спиной к книжному шкафу, вспоминая последнюю встречу с мисс Меррик. Он почти поцеловал ее в тот день. И даже сейчас не вполне понимал, почему. Правда, она так хороша, что любому на его месте едва ли нужны были особые причины, но в их случае это всего не объясняет. Девушка не нравилась ему. Он счел ее чертовски назойливой. Она выводила его из себя сверх всякой меры. Да, весьма странно, что эти самые качества делали мысль о поцелуе с ней столь интригующей. Да и она, он знал, испытывала те же чувства, и они ее пугали. Она подпрыгнула, словно испуганная лань, стоило ему подойти слишком близко. Возможно, на сей раз удастся оказаться ближе. Ему вдруг пришло в голову, что близость к мисс Меррик сродни поджиганию спичек подле пороховой бочки, но некоторые вещи стоят того, чтобы рисковать. И Себастьян отважился спуститься в гостиную.

К сожалению, она вновь была одета, словно старая дева, и держала в руках свой чудовищный портфель, но граф обрел некое утешение в том, что солнечный свет, льющийся сквозь окна гостиной позади нее, обрисовал скрытые хлопковой блузой формы, стоило лишь ей подняться с софы.

− Милорд, − произнесла она, приветствуя его реверансом.

− Мисс Меррик. Какое счастье снова видеть вас. – Себастьян кивнул и жестом предложил ей занять прежнее место, что она и сделала, а он, вместо того чтобы занять кресло напротив, предпочел опуститься рядом. – Надеюсь, вы в порядке?

Она отодвигалась в сторону, пока не оказалась на противоположном конце софы.

− Все хорошо, спасибо. Но это не визит вежливости, − добавила она, сев в полоборота, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. – Вопрос чисто деловой, так что, может, сразу к нему приступим?

Строгая деловитость в ее голосе прозвучала столь наигранно, что Себастьяну захотелось улыбнуться. Она снова смущалась.

− Разумеется, − ответил он. – Дворецкий упомянул, что вы пришли, дабы просветить меня касательно некого юридического вопроса?

− Именно так. – Она потянулась за портфелем, поставила на колени, открыла и извлекла из него кипу документов. – Здесь копия вашего последнего контракта с «Марлоу Паблишинг». – Застегнув портфель, она положила поверх бумаги, вытянула последний лист и подняла так, чтобы ему было видно. – Это ваша подпись, лорд Эвермор?

Себастьян ощутил слабый проблеск беспокойства, но ничем не выказал его.

− Да, − подтвердил он, вытянув руку вдоль спинки софы, принимая позу совершенно спокойного человека. – А почему… − Превосходно, − перебила она и вернула страницу на прежнее место. Она просмотрела первую страницу, ведя по строчкам указательным пальцем, и наконец задержалась в самом низу.

− Раздел Два, подраздел А, параграф Один вашего контракта гласит, что вы соглашаетесь предоставить рукопись, содержащую не менее ста тридцати пяти тысяч слов, «Марлоу Паблишинг» к тридцать первому января тысяча восемьсот девяносто третьего года. – Она подняла глаза: − Вы опоздали.

Только дурак мог не понять, куда ведет сия беседа. Чертов Гарри и его гаденькое чувство юмора. Себастьян придвинулся ближе, повернув голову и наклонившись так, словно хотел прочитать лежавший на коленях девушки документ. Та шелохнулась, и прядь огненных волос выбилась из-под полей нахлобученной на голову шляпки. Завиток на ее щеке мерцал в солнечном свете, подобно язычку огня. И вновь Эвермор представил, как бы она выглядела, будь эти великолепные волос распущены, но на сей раз он нарисовал их себе раскинувшимися вокруг нее по зеленой траве и ощутил, как в теле затрепетало возбуждение.

− Неужели я и впрямь так опоздал? – низким голом спросил он. – Покажите.

Не глядя на него, Дейзи склонилась над лежавшим на коленях контрактом и постучала по нужному абзацу указательным пальцем: − Вот здесь.

− Мм… − Он притворился, что читает, в действительности не отрывая глаз от ее профиля. Золотистые веснушки на щеках напоминали карамельную крошку в блюде с кремом, и, представив, как целует их, Себастьян почти ощутил на губах сладость ее кожи. – Да, − согласился он, − кажется, с тех пор прошло некоторое время.

− Три года, три месяца и двадцать дней, если быть точнее.

− О Боже, как летит время.

Граф приблизился еще немного и уловил тонкий свежий аромат чего-то, что не сумел определить. Каким-то образом сей запах вновь вызвал эротический образ ее, лежащей под ним на траве. Себастьян прикрыл глаза. Глубоко вдохнув, он попытался удержать ускользающее видение.

Послышался шелест бумаги, когда Дейзи перевернула страницу: − Далее, согласно разделу Два, подразделу Б, параграфу Один, − продолжила она, − в случае, если вы не сможете предоставить вышеупомянутую рукопись к требуемому сроку, то обязуетесь попросить отсрочку.

Он сделал еще один глубокий вдох и внезапно понял, что источало то едва уловимое садовое благоухание. Всего-навсего мыло… если быть точнее, грушевое мыло, реклама которого, видать, была правдива, поскольку он и впрямь ощутил свежий и сладкий аромат английского сада. Никогда ни один запах не казался ему особенно эротичным, но в сочетании с картинами в голове этот – действительно возбуждал.

А девушка рядом продолжала бубнить, зачитывая его контракт: − Любые просьбы об отсрочке должны быть изложены в письменном виде и рассмотрены лично руководством издательства. В случае если издатель согласится с отсрочкой, автору будут установлены разумные сроки. Вы просили об отсрочке, лорд Эвермор?

Ее вопрос на мгновение отвлек Себастьяна от фантазий о любви на траве.

Открыв глаза, он обнаружил, что она смотрит на него в ожидании ответа.

− Нет. Не просил.

− Значит, несмотря на ваши ложные уверения в обратном, ничего из вышеперечисленного выполнено не было. Как «Марлоу Паблишинг» не получало от вас никакой корреспонденции, так и вы не отвечали на все вопросы лорда Марлоу, касаемо этого дела.

Стоило мисс Меррик воспроизвести гневную отповедь его издателя, как вспышка страсти к ней стала угасать.

− Мы с Гарри обсудили это, − начал Себастьян, но она его перебила.

− Вы не предоставили просьбу об отсрочке и отказались добровольно обсудить предложение «Марлоу Паблишинг» о продлении сроков, а посему не соблюли контракт. – Она нахмурилась, сдвинув брови в попытке принять строгий вид.

Однако, благодаря россыпи прелестных веснушек на личике, ей это мало удалось.

− Да, похоже, я вел себя очень дурно, − лениво согласился он. – Меня отправят в постель без ужина?

При столь явном отсутствии раскаяния, Дейзи нахмурилась еще сильнее.

− Как я понимаю, вы уже получили предоплату по контракту в размере пяти тысяч фунтов?

Себастьян с сожалением вздохнул: последние следы самой что ни на есть эротической фантазии испарились.

− Верно.

− А можете, положа руку на сердце, назвать дату, к которой обязались предоставить рукопись «Марлоу Паблишинг»?

Граф раздраженно фыркнул. Гарри до сих пор пребывает в заблуждении, будто Себастьяну требуется лишь просиживать все дни за печатной машинкой, и волшебным образом вскоре появится книга. Хотя весьма поразительно, с чего Гарри взял, что прислав мисс Меррик зачитать сию юридическую ерунду, заставит его немедля засучить рукава.

− Я уже отказался от предложения Гарри рассмотреть вас в качестве напарника, помощника или как вы двое это называете, а посему теперь он использует вас, дабы напомнить мне об условиях контракта? Считает, вам удастся образумить меня убедительнее, чем какому-то длиннолицему солиситору?

− Поскольку вы нарушили контракт, − будто не слыша его, продолжила мисс Меррик, − и наотрез отказались добровольно договориться с «Марлоу Паблишинг» о продлении, то должны возвратить издательству предоплату.

Себастьян подскочил: − Что?

Дейзи постучала по лежавшей на коленях странице: − Вот здесь. Раздел Два, подраздел Б, параграф Два.

− Черт возьми, мне плевать, какой это раздел. Я думал, Гарри нанял вас убедить меня написать книгу. Для этой цели вы избрали не самый действенный способ.

− Ваш твердый отказ обсуждать написание новой книги вынудил лорда Марлоу пересмотреть положение вещей. Вы возвратите аванс, тем самым ваш контракт утратит силу.

− Гарри знает, что я не в состоянии выкупить свой контракт. Ему известно, что у меня нет ни гроша. – Себастьян сердито уставился на нее. – Обстоятельство, возникшее отчасти потому, что некий критик, работающий на газету, принадлежащую моему же издателю, разгромил мою пьесу, тем самым разрушив всякие надежды получить с нее доход!

Дейзи пожала плечами.

− Вините меня во всех грехах, но это ничего не изменит. Вы задолжали «Марлоу Паблишинг» сумму в размере пяти тысяч шестьсот тридцати четырех фунтов и одиннадцати шиллингов.

− Марлоу заплатил только пять тысяч. С чего он требует еще шесть сотен сверху?

− Проценты.

− Что? – У него вырвался смешок, ибо вся их беседа уже смахивала на абсурд. – Марлоу начислил на мой долг проценты?

Она вновь постучала указательным пальцем по странице: − Согласно разделу Два, подразделу В, параграфу Один, если вы не предоставляете приемлемую рукопись в течение трех лет с указанной даты сдачи вышеупомянутой рукописи, издатель, начиная со срока сдачи, вправе начислить на любые выплаченные вам средства четыре процента годовых.

Отсюда эта сумма, которая, кстати сказать, подлежит уплате по первому требованию. Вот почему я здесь, лорд Эвермор.

Она протянула руку ладонью вверх, словно ожидала, будто он прямо здесь и сейчас выложит почти шесть тысяч фунтов.

− Ничего более идиотского… − Себастьян осекся, вспомнив, что разговаривает с женщиной, хотя в любом случае, он был слишком зол, чтобы озвучить то, что действительно хотел сказать. – Ради всего святого, мисс Меррик, опустите руку, − вместо этого промолвил он. – Я не имею обыкновения таскать в карманах такие деньги.

Дейзи убрала руку.

− Если желаете сходить за чековой книжкой и выписать чек, − проговорила она и, сцепив руки в замок, умостила их поверх контракта, − я с радостью подожду.

− Я не могу так сразу выплатить подобную сумму. И Гарри чертовски хорошо об этом знает.

− В случае неуплаты, мне велено сообщить о вашем отказе мистеру Джонатану Генту, эсквайру, из фирмы «Ледбеттер и Гент». Их контора представляет юридические интересы «Марлоу Паблишинг», так что он проследит, чтобы в отношении вас были приняты соответствующие меры.

− Он что, подаст на меня в суд? Гарри не посмеет.

Дейзи кивнула, словно ожидала такого ответа. Она вновь открыла портфель, извлекла оттуда сложенный лист бумаги и, не говоря ни слова, протянула ему.

Себастьян схватил письмо, сломал восковую печать и развернул его. Стоило ему увидеть логотип «Ледбеттера и Гента» вверху страницы и подпись самого Джонатана Гента внизу, он понял, что угодил в серьезный переплет. В письме подтверждалась готовность юридической фирмы начать процедуру взыскания через суд присяжных в случае, если Себастьян Грант, граф Эвермор, откажется погасить свой долг перед «Марлоу Паблишинг».

Оторвавшись от письма, он в смятении уставился на женщину перед ним.

− Боже правый. Судебное разбирательство превратит мою личную жизнь в балаган.

− Что ж, весть об этом несомненно получит широкую огласку, − согласилась она с приведшим Себастьяна в ярость самодовольством, − как и о том, что вы лишились контракта с «Марлоу Паблишинг», и никогда не получите его вновь.

Уверена, желтая пресса не преминет начать строить предположения о глубине вашей финансовой несостоятельности… − Разумеется, черт бы их побрал! Гарри вообще представляет, какой мне это нанесет ущерб? Учитывая мое нынешнее положение, мне не удастся занять денег, пусть даже от этого будет зависеть моя жизнь.

− Мне неизвестно, что лорд Марлоу представляет, а что нет. Я лишь следую его указаниям.

Себастьян взглянул на устроившуюся на софе очаровательную девушку, которая выводила его из себя, и в очередной раз огорчился, что природа ухитрилась создать подобный парадокс. Вероятно, в тот день во Флоренции он все же умер и теперь пребывает в аду. Несложно представить, что эта огненноволосая девчонка послана, дабы вечно терзать и мучить его.

Откинувшись на спинку софы, он потер лицо рукой, размышляя о перипетиях юридической битвы с Марлоу. Финансовые сложности сами по себе уже были весьма неприятны, но оставалось еще одно, куда более важное затруднение.

Журналисты примутся разнюхивать подробности его частной жизни. Мысль о том, что правда о давешнем пристрастии к кокаину выйдет наружу и станет темой уличных газет, была невыносимой.

− Правда, есть иное решение.

Ее голос вторгся в его мысли и, повернув голову, Себастьян обнаружил, что она за ним наблюдает.

− Какого рода решение? – спросил он сквозь стиснутые зубы.

− Вы можете написать книгу.

− Будь вы неладны! – Вскочив на ноги, он отошел к окну. − Следующей книги не будет. Почему вы все не можете этого принять?

Он услышал звук ее шагов, когда мисс Меррик подошла к нему, но даже не взглянул на нее. Не смог. Гнев и отчаяние подобно кислоте выжигали его изнутри.

− Милорд, − тихо произнесла она, − как ваш друг, лорд Марлоу желает увидеть, что вы снова пишете.

Себастьян издал горький смешок: − Скажите моему другу, чтобы катился подальше.

− Если хотите, я передам ему ваши слова, но если вместо этого решите выполнить условия контракта, лорд Марлоу согласится предоставить отсрочку.

В разумных, само собой, пределах.

Он сделал глубокий вдох.

− Насколько разумных?

− Скажем, сто двадцать дней?

− Четыре месяца? Да вы шутите.

− Милорд, я уже говорила, что не шучу. Это не входит в число моих талантов.

Так вам нужна отсрочка?

Он ни за что ни сумеет создать рукопись за четыре месяца. И даже четыре года, если уж на то пошло. Ему придется пережить скандал, встретить свой финансовый крах и наблюдать ликование, с коим критики и прочие авторы примутся комментировать гибель его карьеры.

Разве что… Себастьян воспрял, ощутив проблеск надежды.

− В отсрочке нет нужды, мисс Меррик. Гарри хочет книгу? Ради бога, он ее получит.

− Куда вы? – окликнула Дейзи, когда он направился к двери.

− Ждите здесь.

Широкими шагами он вышел из гостиной и направился в кабинет. Среди загромождавших пол ящиков он отыскал нужный и открыл его. Как примечательно, подумал он, глядя на обнаруженную несколько дней назад рукопись, завершить карьеру первой написанной им вещью.

Себастьян потянулся к ящику, затем замешкался, рука его сжалась в кулак, когда он вспомнил, почему не предлагал этот роман ни одному издателю. Тот был недостаточно хорош.

Правда, сейчас это едва ли имело значение. Его литературная карьера и без того уже достигла самого дна, так что изменит еще одна плохая книга? Либо эта рукопись, либо ничего. Он достал кипу бумаги, захлопнул крышку ящика и вернулся в гостиную, к окну, где его ждала мисс Меррик.

− Вот, − объявил он, суя ей перевязанную бечевкой пачку. – Здесь моя следующая книга. Передайте Гарри: она же и последняя.

Себастьян ощутил мрачное удовлетворение при виде того, как эти сочные губки приоткрылись от удивления, когда рукопись оказалась у нее в руках.

− Но я полагала, вы сказали, у вас нет книги.

− Я ошибся.

Девушка опустила глаза.

− Она старая, − нахмурившись, проговорила Дейзи, пробежав кончиком пальца по скрученным уголкам. – Бумага пожелтела. И она рукописная. Вы же говорили, что печатаете свои рукописи. – Она вновь подняла глаза. – Когда же вы написали эту?

− Какое это имеет значение? Это законченный роман. В котором, осмелюсь предположить, примерно сто тридцать пять тысяч слов.

− Но старая рукопись – совсем не то, что требуется лорду Марлоу! Ради вашего же блага он хочет, чтобы вы вновь начали писать.

− Мне плевать, что там ему хочется. Я исполнил свои обязательства. Отдайте ему книгу и передайте, что я ожидаю выплату оставшихся пяти тысяч фунтов согласно условиям контракта.

Дейзи замешкалась, затем со вздохом уступила: − Хорошо. Я передам лорду Марлоу ваше послание.

Стоило ей принять рукопись из его рук, Себастьян тут же преисполнился чувством сокрушительного облегчения. Все кончено. Больше ему не придется написать ни слова. Все, наконец, кончено.

Мисс Меррик же, казалась, придерживалась иного мнения. Вместо того, чтобы удалиться, она стояла, разглядывая рукопись в своих руках.

− Вы… − Она запнулась и, подняв голову, взглянула на него. – Что вы собираетесь теперь делать?

Сей вопрос испортил Себастьяну минутную радость избавления. Дело сделано, и нет пути назад. Он больше не писатель. Осознав это, он вновь ощутил разверзшуюся внутри пустоту. А кто он тогда, если не писатель?

Но свои дурные предчувствия Себастьян оставил при себе: − Хорошего дня, мисс Меррик.

Поколебавшись еще мгновение, она развернулась. Наблюдая, как Дейзи уходит, он пытался воссоздать блаженное чувство облегчения, посетившее его минутой ранее, но оно исчезло.

Дойдя до софы, она помедлила, и Себастьян напрягся: «Уходи, − с нотками отчаяния подумал он. − Ради всего святого, просто уйди».

Прижав одной рукой к груди рукопись, она присела и подхватила свободной рукой портфель. Сделала еще шаг к двери, но вновь остановилась и обернулась через плечо.

− Чего вы ждете? – не выдержал он. – Вы получили то, что хотели. Теперь оставьте меня. И никогда не возвращайтесь.

Поджав губы, Дейзи коротко кивнула и повернулась к выходу. Она молча вышла из комнаты, но легче от ее ухода не стало. В мыслях он видел ее несчастное лицо, а ее вопрос повис воздухе без ответа.

Что вы собираетесь теперь делать? Он не ответил, потому что существовал лишь один ответ. Ответ, которого он не мог дать.

Писать новую книгу. Вот истинная причина его внутренней пустоты. Единственное, чем он хотел заниматься, потеряно навсегда, и он знал: ничто в мире не сможет ему этого вернуть.

Evelina 21.03.2014 22:50 » Глава 7 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 7

Когда я говорю «письмо»… о, поверьте мне,это переписывание того, что есть в моей голове.Роберт Льюис Стивенсон Одетая ко сну, Дейзи растянулась на ковре в своей комнатке на Литтл-Рассел- стрит. Лежа на животе в лужице света лампы, она разглядывала рукопись Себастьяна Гранта на деревянном полу перед собой. Тут же имелись перо, чернила и писчая бумага, с которыми она не расставалась последние три дня, набрасывая заметки и вопросы по мере одоления книги.

Медленно, но верно Дейзи добралась до конца. По правде говоря, она только что закончила. Глубоким унылым звоном пробили внизу дедушкины часы, и Дейзи с удивлением поняла, что пялится в рукопись уже больше часа.

Встряхнувшись, она потянулась за пером и очередным листом бумаги с намерением записать последние соображения, прежде чем отправиться в кровать. Но вдруг остановилась, рука так и замерла над страницей, а в голове вновь эхом раздался вопрос, не дававший ей покоя весь прошлый час.

Что, если она ошиблась?

Дейзи крепче сжала в пальцах перо, стараясь не слушать сей шепот сомнений, но не в силах его заглушить.

Ее собственную работу не приняли. Так с чего бы ей или, если уж на то пошло, отказавшему ей издателю полагать, будто она хоть чем-то может быть полезна другому автору? Дейзи окинула взглядом пачку записей, сделанных за последние несколько дней, и мысли ее огласил гневный голос Себастьяна Гранта.

Кто вы такая, что думаете, будто ваше мнение стоит хоть выеденногояйца? Дейзи вновь посмотрела на чистый лист бумаги перед собой, но, вместо того чтобы написать комментарий, принялась чиркать по нему, лениво выводя цветочки и человечков, пока обдумывала этот вопрос.

В дверь постучали, и Дейзи, подняв глаза, увидела, как в комнату, тоже в ночной рубашке, вошла сестра.

− Вижу, ты все работаешь, − улыбнулась Люси; босиком она неслышным шагом пересекла спальню и положила руку Дейзи на плечо. – Дорогая, уже жутко поздно.

− Знаю. Обещаю, что скоро лягу. – Она вывела на бумаге очередной завиток.

Наклонившись, Люси усмехнулась.

− Редактируешь рукопись этого человека египетскими иероглифами? – выпрямившись, поинтересовалась сестра.

− Нет, я просто… − Дейзи запнулась и, беспомощно взмахнув рукой, прекратила выводить каракули. – Я не знаю, что делать.

− Это непохоже на Дейзи, которую я знаю, − удивленно заметила Люси. – Обычно тебе чужда малейшая нерешительность.

− Да, верно. – Дейзи со вздохом отложила перо. – Я вечно несусь вперед на всех парах, словно трансатлантический лайнер.

− Что тебя тревожит? – Люси уселась в стоящее рядом кресло. – Книга ужасна?

Дело в этом?

− Она не ужасна, хотя, думаю, требует основательной доработки.

− И? – выдернула ее из задумчивости Люси.

− Что, если я ошибаюсь. – Дейзи указала на свои записи. – Хочу сказать, на мой взгляд, в этой рукописи уйма вещей, которым следует уделить внимание.

Сюжетные нити ни к чему не приводят. Главные герои совершают несвойственные им поступки. – Она помолчала, затем добавила: − Но что дает мне право указывать литературной легенде на огрехи?

− Лорд Марлоу верит, что ты достаточно для этого способна.

− Да, отчасти это меня и беспокоит. – Дейзи села, задрав ночную рубашку так, чтобы удобно было скрестить ноги. – Имею в виду, что когда три дня назад лорд Марлоу не принял мою книгу, я была потрясена. Такого я не ожидала.

Конечно, тщеславно с моей стороны… − Это не тщеславие, − перебила Люси. – Скорее, твой отъявленный оптимизм.

Коему, кстати сказать, я частенько завидовала.

− Завидовала? – изумилась Дейзи. – Но почему?

− Ты всегда так смела, дорогая. Так уверена, что все сложится хорошо. Ты обладаешь огромной верой в людей. – Слегка нахмурившись, Люси перекинула свою длинную светлую косу через плечо обратно на спину и плотнее закуталась в халат. – Я переживаю, беспокоюсь и вечно во всем и вся предполагаю худшее.

− По крайней мере, ничто не застает тебя врасплох. Я же всегда поражена, когда дело оборачивается не так, как ожидалось.

− Верно, − согласилась Люси. – Поражена и, полагаю, задета.

Дейзи склонила голову, умостив подбородок на согнутых коленях, и подняла глаза на сестру.

− Ты, наверное, думаешь о папе?

− Не только, хотя наш отец, не хуже любого другого примера. Я помню твои глаза, когда он вернулся домой из Манчестера и ты поняла, что он пьян. Боже правый, ты не удивилась бы сильнее, вытащи он пистолет и выстрели в тебя. О, как ты его за это ненавидела.

− А ты разве нет?

− Не по той причине. Я ненавидела его за то, что он причиняет тебе боль. А ты ненавидела, потому что он обещал измениться, ты поверила в него, а он тебя предал. Нет ничего разрушительнее несбывшихся надежд. – Люси печально улыбнулась. – Я научилась не ждать ничего от людей. Таким образом, меня ничто не разочарует.

− Не думаю, что когда-нибудь смогу стать такой же практичной, как ты.

− Вероятно, нет, − согласилась Люси. – Но мы отошли от темы. Что же на самом деле тебя волнует? Неужели то, что книгу не приняли, так тебя ранило, что ты утратила веру в себя?

− Не совсем так. Меня и впрямь расстроил отказ в публикации моего романа, я была ошеломлена, но стоило лорду Марлоу предложить мне помочь Эвермору и пообещать за это заплатить, я тут же согласилась, не задумавшись, к чему это приведет. – Дейзи скорчила гримасу. – Трансатлантический лайнер понесся на всех парах вперед.

− Ты говоришь так, будто совершила ошибку, решив принять предложение Марлоу.

− А если так? Я не подумала об этом вовремя. Обрадовалась при мысли, что могу сделать нечто стоящее и отыграться после провала, а мысль о том, что Себастьян Грант прочитает мою работу и поможет сделать ее лучше… что ж, я ухватилась за эту возможность. Последние несколько дней я была поглощена чтением и набрасывала пометки для исправлений. Но теперь, когда я закончила и готова изложить свое мнение, меня вдруг захлестнули сомнения.

Дейзи заметила, что сестра хочет возразить, но опередила ее.

− Марлоу не счел мою книгу стоящей. По его собственным словам… − Смутившись, она замолчала, затем прочистила горло: – Он сказал, мой роман тяжеловесен и перегружен описаниями. Сюжет затянут, и я слишком много повторяюсь.

Дейзи увидела, что Люси сочувственно взирает на нее, и попыталась улыбнуться.

− Все не так плохо. Он сказал, это общие ошибки среди начинающих писателей, что несколько меня утешило. Так странно, − добавила Дейзи, пораженная внезапной догадкой, − очень похожие ошибки я вижу в романе Эвермора.

Вероятно, он написал его еще до того, как начал публиковаться.

− Думаешь, книга настолько старая?

− Не знаю, − медленно ответила Дейзи, прокручивая эту мысль в голове. – Но, по всему, выходит так. Стиль куда более соответствует его ранним работам, нежели та глупая чепуха, что он накропал за последние годы. – Она тяжело вздохнула. – Но что я могу понимать? Я сама не дотягиваю до уровня печатаемого автора, а коль уж мне не хватает опыта увидеть и исправить ошибки в собственной работе, как я сумею помочь куда более искушенному писателю? Когда я успела стать таким экспертом?

− Марлоу нанял тебя написать рецензию на пьесу Эвермора из практических соображений, однако согласился с твоим отзывом. И взял тебя на работу, потому что понимает: качество произведений Эвермора падает и что графу нужно, так это посмотреть правде глаза. Марлоу знает, что ты, не стесняясь в выражениях, эту самую правду выскажешь. По-моему, довольно проницательно с его стороны.

Однако, Дейзи оставалась при своем: − Возможно, но… − И, − перебила ее Люси, − Марлоу согласился с последующим твоим планом поднажать на Эвермора, используя в качестве козыря контракт, и план этот сработал. А когда ты сообщила, что заполучила от Эвермора рукопись, разве это не было той новостью, что он надеялся услышать. Он дал тебе полное право редактировать ее по своему усмотрению и сотрудничать с Эвермором в ее исправлении. Пока что, я бы сказала, твой успех говорит сам за себя.

− Спасибо, но… − Кроме того, раз ты можешь заметить в работах Эвермора то, чего не видишь в своих, значит, Марлоу был совершенно прав. Вы с графом в силах помочь друг другу.

− Его лицо, − выпалила Дейзи.

− Чье? – ничего не понимая, моргнула Люси. – Марлоу?

Дейзи покачала головой.

− Нет, Эвермора. Уходя с рукописью, я обернулась и увидела его лицо. В выражении его была такая усталость и тоска. Словно… − Она умолкла, силясь подобрать слова. – Словно его покидала любимая.

− Крайне причудливое описание. Возможно, тебе показалось. У тебя, знаешь ли, яркое воображение.

− Нет, − покачав головой, возразила Дейзи. – Мне не показалось. Не думаю, что он еще когда-нибудь напишет книгу.

− Если даже так, то это его выбор, дорогая.

− А что, если я отчасти в этом виновата? Когда я раскритиковала пьесу, то не думала, что его сколько-нибудь заденет мое мнение, но теперь, оглядываясь назад, я понимаю, как он страдал. Я больно ранила его и ругаю себя за бесцеремонность. Испытав на себе критику, теперь я знаю, как она горька. Если я вернусь и выскажу, что думаю обо всех недочетах рукописи, что тогда станется с ним? Мне не хочется обидеть его снова.

− Значит, предпочитаешь отдать Марлоу рукопись как есть, забрать гонорар и отправиться своей дорогой?

Все в Дейзи взбунтовалось против такого хода вещей. И все же, вспоминая муку на лице графа, она боялась сделать еще хуже.

− Не знаю, что делать, − прошептала Дейзи. – Просто не знаю. А если я снова ошибаюсь?

− Дейзи Меррик, я не верю своим ушам. – Люси соскользнула с кресла и опустилась на ковер подле нее. – Мы обе знаем, что в вещах, подобных театру, живописи и литературе, не существует понятий «правильное» и «неправильное». Есть только мнения, с которыми можно соглашаться либо нет.

Марлоу верит, что Себастьян Грант вновь захочет писать, но для этого ему нужна помощь. И нанял тебя, чтобы эту самую помощь оказать.

− Будь ты на моем месте, как бы поступила?

На мгновение Люси задумалась, затем произнесла: − Никак. Я бы без зазрения совести махнула рукой на Себастьяна Гранта, вернула Марлоу рукопись и с радостью забрала бы гонорар. Но ты не я, Дейзи.

Ты ненавидишь ставить на людях крест и никогда не простишь себе, если даже не попытаешься ему помочь.

− Эвермор не хочет моей помощи. Он велел мне убираться с глаз долой и никогда не возвращаться.

Протянув руку, Люси убрала со лба Дейзи выбившийся локон.

− А разве не так говорят люди, когда больше всего нуждаются в помощи?

− Пас, – объявил Себастьян, оценивая выпавшие карты, пока оставшиеся игроки боролись за взятку, правда едва ли он слышал голоса трех своих партнеров по висту. Мысли его занимал иной голос, тот, что эхом раздавался в голове на протяжении уже трех дней.

Что вы собираетесь теперь делать? Черт бы побрал эту женщину. Ее слова преследовали его с того момента, как он передал ей рукопись. Мысленно он все еще глядел в ее хмурое и печальное лицо. Она выполнила задание и заработала пять тысяч фунтов. О чем ей было грустить?

− Себастьян?

Звук собственного имени вывел его из забытья.

− М-м?

Его партнер, барон Уэстон, озадаченно хмурился, взирая на него через стол: − Твоя заявка, старина?

− Прошу прощения. – Он взглянул на карты, что мало ему помогло, ибо он весьма смутно представлял, как только что проходили торги. – Тройка бубен.

Возможно, смена обстановки пойдет ему на пользу. В конце концов, ничего более его здесь не держало. Он вновь подумал об Африке, но с неохотой вынужден был оставить эту мысль. Будь даже у него деньги, путешествие не было тем, к чему он стремился. Он хотел… Боже помоги ему, он даже не знал, чего ему теперь хочется.

Уэстон только что заявил… пики, решил Себастьян и заставил себя сосредоточиться. В висте им с партнером не было равных, и если они выиграют роббер, заработают примерно сотню фунтов. Вновь изучив свои карты, он решил, что вполне может поддержать пики.

− Семерка пик.

Стоило произнести эти слова, как он понял, что совершил ошибку. Партнер слева, лорд Фолкнер, перебил его двойкой, и Уэстон тяжело вздохнул. Десять минут спустя Фолкнер с партнером выиграли партию и роббер, вынудив Себастьяна прибавить еще двести фунтов к его и без того непомерным долгам.

− Пики? – проворчал Уэстон, когда они стояли снаружи, поджидая экипаж Себастьяна.

− Почему пики? О чем ты только думал?

− Я думал, ты заявил пики.

− Не представляю, как тебе в голову могла прийти подобная мысль, потому что я объявил пятерку бубен. Подыгрывал тебе. Живя за границей, ты окончательно разучился играть в вист. – Уэстон с подозрением на него взглянул. – Ты в порядке?

− Разумеется, − без заминки солгал Себастьян. – Я сегодня немного рассеян, и всего то.

Возникла пауза, которую нарушил Уэстон: − Я слышал о твоей пьесе. Черная полоса, дружище.

− Это не имеет значения. – Себастьян ощутил всепоглощающую потребность улизнуть. Повернув голову, он всмотрелся вглубь улицы, но экипажа нигде не было видно. – Оправлюсь я, пожалуй, домой.

− Домой? Я думал, мы поедем на званый ужин к Левертону.

Он и об этом умудрился забыть. Что с ним творится? Себастьян потер лоб.

− Я, наверное, не пойду к Левертону, Уэс, если ты не возражаешь. – И, сочиняя на ходу, добавил: − У меня адски разболелась голова. Мой экипаж в твоем распоряжении до конца вечера.

Что вы собираетесь теперь делать? Возможно, вопрос мисс Меррик тревожил его потому, что прежде ему на него отвечать не приходилось. Всю жизнь он жил лишь одним стремлением, был одержим лишь одной страстью. Он был писателем. И никогда не представлял, что может заниматься чем-то иным. Даже титул и поместье были менее важны, к огромному разочарованию отца. Только литература имела значение. Теперь же, наконец признав, что с писательством покончено, он чувствовал себя неприкаянным, словно обломок плавника.

Он хотел… Себастьян вновь попытался ухватиться за какую-нибудь новую цель. Черт возьми, чего же он хотел?

Умиротворения. Слово пришло на ум столь внезапно, что он так и застыл на тротуаре. Он хотел довольствоваться всем. И понятия не имел, как этого достичь, ибо такого не случалось ни разу за все его тридцать семь лет.

Себастьян зашагал дальше, свернул на Саут-Одли-стрит и поднялся по ступенькам к парадной двери своего дома. Вошел внутрь, уронил ключ на столик у двери и, зажав шляпу под мышкой, стащил перчатки, попутно отметив, что вечернюю почту уже принесли.

В коридор вышел Уилтон, и Себастьян, передав тому шляпу с перчатками, принялся за письма. Поднимаясь по лестнице, он успел перебрать их и, войдя в кабинет, первым делом отправил счета в мусорную корзину. Какой смысл хранить их, если платить все равно нечем. Письмо от надоедливой двоюродной кузины Шарлотты последовало за счетами, остался только ежеквартальный отчет от управляющего и письмо от тетушки Матильды.

Себастьян с улыбкой отложил конверт от тети и первым делом вскрыл отчет мистера Каммингса. Управляющий сообщал, что поместью удалось – правда, с трудом – окупить свои расходы с марта по июнь, хотя наследственные пошлины, наложенные в связи с кончиной прежнего графа, случившейся полтора года назад, до сих пор не оплачены. Богатые американские арендаторы, снимавшие Эвермор, съехали, решив, что Дартмут никак не отвечает их вкусам, и перебрались в Торки, служивший летом модным центром английской общественной жизни. Тем не менее, арендная плата уплачена до конца сентября, и тетя Матильда пожелала переехать из летнего домика в главное здание до тех пор, пока не найдутся новые арендаторы.

Что ж, неудивительно. Тетушка понимала все нынешние экономические реалии землевладения, но ей тяжело было видеть, как незнакомцы живут в доме, где она выросла. Она всегда любила Эвермор, да так сильно, что приехала в город лишь однажды с тех пор, как Себастьян вернулся в Англию. И оставалась лишь столько, чтобы поприветствовать его дома и подарить обставленные апартаменты с горсткой слуг, прежде чем спешно вернуться в Девоншир.

Он отложил письмо Каммингса и вскрыл тетушкино послание. И правда, Матильда спрашивала позволения вновь перебраться в особняк. А также предлагала ему обосноваться на лето там же, сие предложение она многократно повторяла и прежде, на что он всегда отвечал отказом, но в этот раз Себастьян всерьез призадумался над такой возможностью.

Если кто-то ищет умиротворения и душевного покоя, лучше места, чтобы обрести их, нежели сельская Англия, не сыскать. Прежде он не испытывал умиротворения в Эверморе, но тогда был жив отец, и в этом вся разница.

Всякий раз, когда туда наезжал старик, Себастьян с радостью оказался бы где- нибудь в другом месте. Будучи мальчишкой, он только ради тетушки приезжал на каникулы домой.

Но теперь отец мертв, и необходимость избегать домашнего очага отпала. Он вспомнил Эвермор: его крытые соломой коттеджи и фермы, дремучие леса и мшистые лощины, где в ручьях в изобилии водилась форель, а в озерах – лини, его извилистые каналы и рвы с изгородями в тени плакучих ив, и решил, что поездка домой − то, что нужно, чтобы наконец взбодриться.

А если бы и это было недостаточным поводом уехать, стоило вспомнить, что Девоншир достаточно далек от Лондона, дабы избавить Себастьяна от дальнейших визитов мисс Меррик. Себастьян вытащил бумагу и перо и впервые за долгие годы написал тете, что приедет домой.

Четыре дня спустя, уже будучи в Эверморе, Себастьян удобно устроился в гамаке у мельничного пруда с бутылкой эля в руке. На траве стояла корзина с остатками пикника. Светило солнце, кожу обдувал весенний ветерок, а гамак тихонько покачивался вперед и назад. Если он искал умиротворения, то это место как нельзя кстати подходило, чтобы его обрести.

Больше никаких романов. Никаких докучливых сроков. Никаких ожиданий – ни от себя, ни от других. Бессмысленных дней, проведенных за печатной машинкой в попытках отыскать хоть что-нибудь, достойное изложения на бумаге. Отчаянных попыток подобрать верное слово, безукоризненное предложение, безупречный сюжет. Нет больше навязчивых стремлений к совершенству и потребности в кокаине, чтобы эти стремления подавить.

Казалось, он совершил полный круг. Если бы отец дожил до этого дня, старый граф удовлетворенно бы торжествовал оттого, что сын наконец бросил свою писательскую чепуху.

Себастьян нахмурился, ощутив легкий всплеск беспокойства, словно наяву из детства до него донесся презрительный голос отца: Тратишь попусту каникулы, сочиняя истории? Что с тобой не так, парень? В самом деле, я уж потерял на тебя всякую надежду – занимаешься таким бессмысленным делом. Себастьян почувствовал, как ускользает от него хорошее настроение, и постарался выкинуть мысли об отце из головы. Вместо них он сосредоточился на скрипе водяного колеса, жужжании пчел, ветерке, колышущем листья над головой, и мимолетная тревога улетучилась. Как хорошо, подумал он, быть дома.

− Лорд Эвермор?

О, Господи! Всякий налет с таким трудом завоеванной Себастьяном умиротворенности растаял при звуках уже знакомого голоса. Открыв глаза, он так резко повернулся в гамаке, что чуть из него не выпал, и в десяти футах от себя с ужасом обнаружил Дейзи Меррик.

− Снова вы? – простонал он. – Что вы здесь делаете?

− Я прочла вашу рукопись, милорд.

Себастьян окинул взглядом ее мятый зеленый дорожный костюм и только потом заметил стопку пожелтевшей бумаги под мышкой. Он вновь поднял глаза к веснушчатому лицу: решительное его выражение мало вязалось с целью, ради которой он оказался в деревне.

− Браво, дорогая. Не скажу, что вы не одиноки. Лично я не читал ее с тех пор, как написал. – В знак приветствия он приподнял бутылку с элем и сделал глоток. – А вы, случаем, не захватили чек?

− Нет.

− Разумеется, нет. Это сделало бы ваше присутствие на удивление полезным. – Откинувшись в гамаке, Себастьян смиренно вздохнул. – Так что привело вас в Девоншир? – поинтересовался он, чувствуя, что пожалеет о своем вопросе. – Ваша семья живет где-то по соседству?

− Я приехала обсудить с вами рукопись.

Сердце Себастьяна объяло ужасом. В отчаянии он закрыл глаза. Может, если не обращать на нее внимания, она исчезнет.

− У вашей истории прочная основа и впечатляющий замысел, − объявила она, словно он спросил ее мнения. – Она напоминает мне ваши ранние работы. И поскольку рукопись очень старая, полагаю, мои догадки небезосновательны.

Дейзи помолчала, будто ожидая от него ответа. Себастьян не ответил.

− С другой стороны, − продолжила она, − боюсь, в ней имеются недочеты. Вам придется внести существенные исправления, дабы сделать роман пригодным для печати.

Черта с два он это сделает.

− Я не собираюсь ничего исправлять. – Он упрямо держал глаза закрытыми. – Я не изменю ни слова.

− Милорд, боюсь, у вас нет выбора. Я не могу принять рукопись как есть. Вы должны ее исправить.

Этого Себастьян уже спустить не мог. Просто никак. Он открыл глаза и, повернув голову, сердито посмотрел на нее.

− Да кто вы, черт возьми, такая, − свирепо огрызнулся он, − чтобы говорить мне, что я должен делать?

− Я ваш редактор.

− Что? – презрительно усмехнулся он, отказываясь поверить услышанному. – Какая чушь. Мой редактор Марлоу.

− Теперь нет. – Подойдя к гамаку сбоку, Дейзи вытянула с самого верха зажатой под мышкой бумажной стопки сложенный лист бумаги и протянула ему.

Отставив в сторону эль, Себастьян выхватил у нее бумагу, развернул и пробежал глазами по расшифрованным строкам телеграммы: МИСС МЕРРИК ЗПТ Я НАЗНАЧАЮ ВАС РЕДАКТОРОМ ЭВЕРМОРА ТЧК ПРАВЬТЕ РУКОПИСЬ КАК ПОСЧИТАЕТЕ НУЖНЫМ ТЧК ЭВЕРМОР НЕ ПОЛУЧИТ ДЕНЕГ ПОКА ВЫ НЕ БУДЕТЕ ДОВОЛЬНЫ РЕЗУЛЬТАТОМ ТЧК МАРЛОУ − Чертов Гарри! Это уже переходит все границы! – Себастьян сел и скомкал телеграмму в шарик. Отклонившись, он зашвырнул его что есть мочи. Тот пролетел мимо ствола ивы, но не попал в пруд, приземлившись на берегу в нескольких дюймах от кромки воды. Граф перекинул ноги через край гамака и встал, вынудив Дейзи отступить на шаг назад. – Я отказываюсь принимать вас в качестве редактора.

Но эти великолепные глаза смотрели твердо.

− Вам придется, − тихо повторила она. – Если хотите получить деньги, у вас нет иного выбора.

− Зачем вы это делаете? – с оттенком отчаяния спросил он. – Ну какая разница, хороша книга или нет? Почему вас это заботит?

− Потому что когда-то вы были превосходным автором, одним из лучших среди тех, что я прочла, и Марлоу нанял меня, чтобы вы вновь им стали. – Дейзи вытащила стопку бумаги из-под мышки и подняла перед собой. − Эта рукопись может стать гениальной, стоит лишь ее подправить.

− Нет, все не так! – прорычал он так громко, что голос отразился эхом от воды и лежащих за ней холмов. – Боже правый, ну почему меня никто не слушает? Я не могу сделать того, что от меня требуют.

− Конечно же, можете. Должны, если хотите получить деньги.

Дейзи протянула ему рукопись, но он не взял ее, скрестив руки на груди, тогда она уронила связку листов на траву.

− Я приложила письмо, в котором обрисовала увиденные мной огрехи в сюжете и различные предложения по их устранению. Как только я буду довольна результатом исправлений, то одобрю рукопись, а вы получите деньги.

− Я не собираюсь исправлять ни слова, − повторил он. – Принимайте книгу как есть или не принимайте вообще.

Дейзи вздохнула.

− Мне и впрямь нужно вновь цитировать ваш контракт? Ваш редактор. − Сделав паузу, она ткнула себе в грудь. – Теперь это я, − напомнила она, словно он мог позабыть сие вопиющее обстоятельство. – Ваш редактор должен одобрить рукопись, и лишь потом вы получите оплату. А я не одобрю роман, пока вы его не исправите.

− Что за глупость… − Себастьян не продолжил и, тихо бормоча под нос ругательства, наклонился за пачкой бумаги. Увидев сверху напечатанное на машинке письмо, он выдернул его из-под бечевки. И тут же поразился толщине конверта. Прижав рукопись к себе локтем, он распечатал письмо. Даже не читая, он пролистал его, пересчитал страницы и спустя мгновение вновь возмущенно уставился на нее. – Боже правый, это какие же вам нужны поправки, что для их описания потребовалось двенадцать листов. Женщина, ты хоть что-нибудь понимаешь в литераторстве? Главное в произведении – краткость.

− Совершенно верно. – Дейзи не моргнула и глазом. – Я была кратка, насколько только возможно.

Сделав глубокий вдох, граф вернулся к первой странице. Письмо начиналось с обычного вежливого приветствия: благодарим за рукопись, для «Марлоу Паблишинг» было честью получить ее… Себастьян пропустил эту часть. Лишь беглого взгляда удостоились и льстивые вступительные замечания о книге – как необычен и занимателен замысел, выразительны герои и вообще невероятно увлекательна вся история.

Вместо этого Себастьян перешел сразу к сути.

Перевернув вторую страницу, он обнаружил пронумерованный перечень вопросов, которым, по ее мнению, следовало уделить внимание. Но дальше первого он не ушел.

− Нет посвящения? – пробурчал он и снова взглянул на нее. – Это ваше главное замечание? Что в книге нет посвящения?

− Я нумеровала примечания не по значимости, а по хронологии. Мне показалось, так вам будет проще вносить исправления.

− Исправлять никогда не просто, мисс Меррик. Походит на геморрой.

Дейзи и бровью не повела от его грубости.

− И кстати, − продолжила она, − не все комментарии в перечне являются замечаниями. Тот, что о посвящении, к примеру, это лишь мое наблюдение. Я подумала, вдруг вы просто забыли его включить.

− Не забыл, − заверил ее Себастьян, чувствуя себя уязвленным и загнанным в угол и не вполне понимая почему, коль его совершенно не заботит ее мнение. – Я никогда никому не посвящаю свои книги. И раз уж вы мните себя знатоком моего творчества, мисс Меррик, то должны бы это знать.

Дейзи поджала губы, словно сдерживаясь от едкого ответа. Но через мгновение заговорила: − Я лишь хотела дать вам возможность дописать посвящение, если вы вдруг того пожелаете.

− Отлично, я не желаю. Посвящения глупы, бессмысленны и отдают сентиментальщиной. Осмелюсь сказать, их используют романистки, − добавил Себастьян, нарочно ее провоцируя, − но не серьезные авторы.

− Безусловно, − парировала Дейзи, − Герман Мелвилл глупая романистка, а «Моби Дик» − бульварный роман.

Себастьян решил, что с него хватит. Он свернул письмо, вытащил из-под мышки рукопись и затолкал конверт назад под бечевку.

− Я не стану этого делать, − заявил он и бросил рукопись на траву. – Я не могу.

Разумеется, Дейзи не обратила на его слова никакого внимания.

− Осталось всего сто тринадцать дней отсрочки, − напомнила она, − а вам еще столько предстоит сделать. Полагаю, вы приступите как можно скорее.

Развернувшись, она без единого слова удалилась, а Себастьян, наблюдая, как она уходит, вновь убедился, что не ошибался в отношении нее. Мисс Меррик послал сам дьявол, дабы превратить его жизнь в ад. И до сих пор ей это прекрасно удавалось.

Evelina 01.04.2014 11:40 » Глава 8 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 8

Треклятый мой роман вгоняет меня в холодный пот.Гюстав Флобер − Должно быть, вам просто необходим чай. – Леди Матильда потянулась за чайником, изысканной фарфоровой вещицей, расписанной розовыми бутонами еще в прошлую эпоху. – Спорить с Эвермором – довольно пугающее занятие, − проговорила она, наливая светлый китайский чай в хрупкую чашечку того же сервиза. – Особенно когда он не намерен уступать. После такого любому нужно подкрепиться. Сахар? – уточнила она, берясь за щипцы.

Дейзи кивнула: − Да, будьте добры. Два кусочка. И лимон.

Добавив в чашку требуемые ингредиенты, леди Матильда помешала чай крохотной серебряной ложечкой.

− Надеюсь, мой племянник был не слишком груб?

− Не груб, вовсе нет. Хотя особой радости при виде меня тоже явно не испытал.

Кстати говоря, спасибо вам, − добавила она, беря чашку, − за то, что послали экипаж встретить меня с поезда. Я так понимаю, лорд Марлоу уже объяснил вам ситуацию?

Пожилая дама кивнула.

− Марлоу сейчас в Торки и несколько дней назад навестил меня вместе с женой.

Я поняла, что вы подруга виконтессы?

− Да, мэм. Мы с леди Марлоу знакомы уже много лет.

− Чудесная женщина, и превосходный писатель. Знаете, ведь только что вышел ее второй роман. Верно, что вы тоже начинающий писатель, мисс Меррик?

− Да, мэм. – И помолчав, Дейзи добавила: − В доме не найдется комнатки, где я смогла бы работать? Впрочем, подошла бы и моя спальня, но… − Ваша спальня? О нет, дорогая, это исключено. Ведь там даже нет письменного стола, только туалетный столик. Могу предложить воспользоваться библиотекой. – Леди Матильда махнула рукой в сторону соседнего помещения, прямо за спиной у Дейзи. – Здесь недалеко, в ней вы найдете несколько отличных больших столов. Да к тому же, там много света.

Дейзи обернулась через плечо, но высокие двери орехового дерева позади нее были закрыты, скрывая от взгляда расположенную за ними комнату. Она вновь обратилась к хозяйке: − А разве ваш племянник сам не пользуется этой комнатой?

− Для творчества, вы имеете в виду? О, нет. У Себастьяна имеется собственный кабинет, хотя не сказать, чтобы он много писал в Эверморе. Его отца, моего покойного племянника, всегда огорчали литературные амбиции сына. Ладно бы еще сочинительство служило ему хобби, но отец полагал, что во главу угла Себастьяну должно ставить свое положение как будущего графа Эвермора.

Себастьяна же, напротив, не устраивало писать просто для развлечения. Он хотел, чтобы его книги печатались, и по этому поводу бессчетное множество раз ссорился с отцом.

Дейзи понимающе кивнула.

− Моя сестра точно такая же. Ее заботит только проза жизни.

− Ах да, Марлоу упоминал о вашей сестре. Ее, должно быть, беспокоит, что вы путешествуете через всю страну одна, да еще и останавливаетесь у посторонних.

Заботы Люси главным образом сосредоточились на том обстоятельстве, что сестра будет жить в одном доме с мужчиной со скандальной репутацией. Но Дейзи сочла лучшим об этом не упоминать.

− Как только леди Марлоу заверила сестру, что, оставаясь здесь, я могу рассчитывать на вас в качестве компаньонки, тревоги ее тут же улеглись, − вместо этого пояснила Дейзи, гордясь своей тактичностью.

− Я счастлива оказать вам эту услугу, дорогая. Могу лишь надеяться, что Марлоу прав, и вы сумеете помочь моему племяннику в работе. Хотя, должна признаться, не завидую вам в вашем деле. Себастьян славный мальчик, но притом темпераментный и зачастую весьма несговорчивый в том, что касается его трудов. Он художник. И очень напоминает мне его деда, моего брата. Генри был поэтом и обладал точно такими же качествами.

Дейзи не была уверена, что Эвермор такой уж славный мальчик, каким его описала леди Матильда, но определения «темпераментный» и «несговорчивый» казались вполне справедливыми.

− Себастьян, − продолжала леди Матильда, − всегда поступает лишь по своему усмотрению, так что ему чрезвычайно сложно принять чью-то помощь, пусть даже он и нуждается в ней. Он всегда был таким. Гордым, как дьявол. Особенно в отношении его книг. – Она рассмеялась. – Помню, как он впервые показал мне написанную им историю… кажется, ему тогда было одиннадцать… о, вот было шуму, стоило мне предложить, чтобы вместо колдуна главным героем стал обычный мальчик. Да что там, он не меньше недели перечислял мне все причины, по которым это не годится. И представьте только мое удивление, когда выяснилось, что он очень близко к сердцу принял мой совет и переписал рассказ с учетом моих предложений.

− Вы можете мне что-нибудь посоветовать, мэм?

На мгновение она призадумалась.

− Марлоу считает, что последние его книги не дотягивают до уровня прежних работ. Говорит, в них не хватает души. Полагаю, вы тоже согласны с сим утверждением?

− Да, именно.

− Вот и мне так кажется. – Помолчав секунду, леди Матильда продолжила: − Марлоу считает, что вы привнесете в творчество Себастьяна некое вдохновение, недоступное нам с виконтом. И раз уж вы знакомы с Себастьяном совсем недавно, то сможете быть объективнее, нежели кто-то из нас.

− Надеюсь на это, леди Матильда.

− Я очень привязана к племяннику, мисс Меррик, и уже давно беспокоюсь о нем. Он изменился, пожив за границей. Не знаю почему. Он принялся писать с головокружительной быстротой и в результате создал немало произведений, но вот качество их пострадало. Он все реже стал писать домой, а потом и вовсе забросил письма. Я знаю, произошло нечто ужасное, но не понимаю, что именно. Конечно, все эти годы из Италии до меня доходили некоторые слухи, но… − Она умолкла. – Неважно. Вы просите совета? Мой совет: всегда говорите ему то, что действительно думаете. Не пытайтесь быть доброй и подсластить пилюлю. Он тут же видит насквозь подобный вздор.

− У меня имеются недостатки, мэм, − печально ответила Дейзи, − но лесть не в их числе.

Пожилая дама окинула ее проницательным взором.

− Несомненно, поэтому Марлоу и выбрал для этой работы вас. Если мой племянник уважает ваши суждения, он прислушается к ним, даже если станет спорить до хрипоты. Так что, если считаете, что правы, стойте на своем до конца. Не позволяйте запугать себя или спровадить вон.

− Он уже попытался это сделать. Но безуспешно.

− Хорошо. А вы, я вижу, крепкий орешек. Что ж, в таком случае следует подготовиться к неприятностям, дорогая. Чувствую, грядет буря.

Дейзи вспомнила взгляд Эвермора – как от негодования глаза его темнели до стального цвета грозовых облаков − и не смогла с ней не согласиться.

Любопытство – опасная вещь. Оно сгубило кошку. Вероятно, это оно побуждает мотыльков лететь к огню, и из-за него падают в колодцы дети. Движимый им, любой здравомыслящий писатель идет на безумные поступки: к примеру, читает отзывы на свои пьесы и письма с поправками к книгам.

Себастьян уставился на перетянутую бечевкой рукопись на траве неподалеку, зная, что пожалеет, если поддастся любопытству. И тем не менее, страстно желая узнать, что же там написала мисс Меррик.

Граф нагнулся вперед, отчего гамак, в котором он лежал, опасно накренился, но с такого расстояния все равно не смог прочитать письмо. Он вытянул шею и скосил глаза, но и так не смог разобрать напечатанные слова. Не выдержав, он вновь сел.

Как бы там ни было, какое дело ему до ее мнения? Несостоявшаяся писательница, разъяренный критик… может, и редактор из нее никакой. Его ни капли не интересует, что она имеет ему сказать.

Себастьян вновь склонился, опершись локтями о колени. Она заявила, что у истории впечатляющий замысел, но едва ли ее слова пролили хоть какой-то свет. Черт, да он написал роман двадцать лет назад. Он уже даже не помнил, какой там был замысел. И все же ему безудержно хотелось выяснить, что она решила изменить.

Эвермор уставился на рукопись, покусывая ноготь большого пальца, любопытство в нем боролось со здравым смыслом.

Как ни крути, лучше было бы выбросить письмо в пруд, велеть ей убираться ко всем чертям и телеграфировать Гарри в Торки, что он не станет менять ни слова.

Но что делать, если Гарри заупрямится и продолжит поддерживать мисс Меррик в ее бессмысленных попытках? Себастьян подумал обо всех письмах с замечаниями, отправленных Гарри в Италию, обо всех редакторских правках, что он тогда отказался внести и обо всех опасениях, выказанных Гарри касательно ухудшающегося качества его работ. Он вспомнил тот день в «Марлоу Паблишинг», когда Гарри осыпал его упреками, и понял, что терпение издателя подошло к концу.

Себастьян уставился на рукопись, его начинало мутить. Он не мог позволить себе юридическую битву с «Марлоу Паблишинг», но и выполнить то, что от него требовали, тоже не мог.. Не в его силах вернуться назад. Невозможно создавать книги исключительно силой воли. Это слишком тяжело, слишком болезненно и изматывающее.

Но какой у него выбор? В Италии, в наркотическом тумане его тамошнего существования, так просто было забыть об обязательствах. В отдаленной части швейцарских Альп несложно было отрицать ответственность. Но здесь, в доме предков, рядом с любимой тетушкой все это было непросто и нелегко. Он загнан в угол, не в состоянии дальше убегать от суровых реалий своего положения, жалеет, что вообще вернулся домой.

Что вы собираетесь теперь делать? Треклятый вопрос Дейзи Меррик вновь эхом раздался в голове, и Себастьян поднял глаза, вперив невидящий взгляд сквозь воды пруда, мельницу и лес позади.

Его пьесу закрыли. Если и Марлоу решит не платить за книгу, он еще больше погрязнет в долгах. Опустится до того, что начнет занимать у друзей. У Филиппа, к примеру, или Сент-Сайреса. Его гордость взбунтовалась при мысли о жизни за их счет, подобно какому-то жалкому дальнему родственнику.

Должен же быть иной выход.

Себастьян вновь обратил внимание на пачку бумаги. И предположил, что с него не убудет, если он по крайней мере прочитает письмо. Возможно, изменения, что она хочет внести, не стоят потраченной на их описание бумаги. Возможно, невзирая на все заверения в краткости, ее письмо вовсе не было сжатым, а напротив, расписывало на десяти страницах несколько мелких, легко поправимых недостатков.

Приблизившись к рукописи, Эвермор опустился на траву и вытянул письмо – все двенадцать страниц − из-под бечевы. Вероятно, он об этом пожалеет, подумал Себастьян, и принялся читать.

Через пять минут он отшвырнул письмо, его опасения о состоятельности мисс Меррик как редактора полностью подтвердились. Она спятила, если полагает, что он внесет столь значительные изменения. С тем же успехом она могла потребовать с него совершенно новую книгу.

В памяти всплыло ее лицо с прелестными золотистыми веснушками и бирюзовыми глазами. Он как-то должен убедить ее бросить эту глупую затею с исправлениями, опубликовать книгу в теперешнем виде и выплатить ему деньги. Но как?

Себастьян решил, что можно прибегнуть к подкупу, предложить ей долю своего гонорара, если она оставит рукопись как есть. Но тут же отмел эту мысль. Если бы ее прельщали деньги, она б одобрила книгу и уже получила свое жалование.

Можно стать таким несговорчивым и сварливым, насколько возможно, но граф подозревал, что и это не сработает. Мисс Меррик не пугливый маленький кролик. Она достаточно упряма, чтобы выстоять, несмотря на самые воинственные попытки выпроводить ее.

Где-то в отдалении зазвонили церковные колокола, вырвав Себастьяна из размышлений. Что толку гадать об этом сейчас. Чтобы решить, как лучше всего настроить мысли мисс Меррик на нужный лад, придется сперва поближе с ней познакомиться, и сегодня представляется отличная для этого возможность.

Себастьян поднял рукопись и направился обратно к дому, дабы переодеться к ужину.

Если бы Дейзи сочиняла роман, где действие разворачивается в загородном графском поместье, то этот дом вряд ли был бы похож на Эвермор-Хаус. Она бы нарисовала в воображении нечто роскошное, с позолоченными потолками, ворсистыми обоями и мебелью, сплошь увешанной бахромой из бархатных шариков. Но Эвермор был совершенно иным.

Он представлял собой добротное трехэтажное строение из скучного красного кирпича и серого камня, обставленное скорее удобно, нежели изысканно.

Мраморные каминные полки отделаны незамысловатой резьбой, стены украшены простыми обоями, белой лепниной и пейзажами в позолоченных рамах – и нигде ни намека на бахрому из бархатных шариков. Это был очаровательный дом, элегантный, но непретенциозный, и совершенно не вязавшийся с представлениями Дейзи об аристократии.

Еще до ее тринадцатилетия нортумберлендский сквайр потерял свои земли из-за глубокой любви к картам, полного неумения играть и еще более глубокого пристрастия к выпивке, так что Дейзи выросла далекой от сельской жизни.

Недостаток роскоши в доме тем не менее с лихвой возмещался нарядностью сада. Из любого окна, включая ее собственное, можно было насладиться июнем во всей его красе. Из ее спальни открывался вид на цветочный островок в окружении широких газонов. В вечерних сумерках пурпурные розы, голубые побеги дельфиниума, бледно-зеленые веточки манжетки и белые соцветия маргариток казались особенно яркими.

Ее взор миновал лужайку. В отдалении виднелась мельница с каменными стенами и соломенной крышей. Дейзи могла разглядеть пруд с ивовыми деревьями и даже гамак, но мужчины, которого она оставила рядом с ним, уже не было, и, должно быть, в десятый раз после возвращения в дом, девушка понадеялась, что поступила правильно.

После разговора с Люси около недели тому назад, Дейзи долго и напряженно размышляла, каким должен быть ее следующий шаг. В конце концов, пришлось признать, что она несет обязательства: во-первых, перед Марлоу как перед нанимателем, во-вторых, перед собой и своим личным чувством достоинства, а в-третьих, как она уже начинала понимать, перед своим подопечным.

Обязательство это, Дейзи полагала, во многом походило на врачебный долг, поскольку требовало от нее в первую очередь не навредить. Она понимала, что уже переступила эту черту своей разгромной рецензией. И хотя не жалела о высказанном мнении, однако сознавала, что должна была предугадать действие, которое окажут ее слова на Эвермора. Дейзи отвела взгляд от мельницы и понадеялась, что сегодняшний шантаж не принесет больше вреда, нежели пользы.

Поздно сомневаться, решила Дейзи. Если граф выведет ее на чистую воду и откажется исправлять книгу, это будет его выбор, и только Марлоу станет решать, принять книгу или же отказаться издавать ее в таком виде. Дейзи получит вознаграждение при любом раскладе. Марлоу сам ее в этом заверил. В письме она изложила свое мнение как можно тактичнее. Если Эвермор откажется вносить изменения, она будет свободна от обязательств и отправится домой, зная, что сделала все возможное.

Почему бы вам всем не оставить меня в покое? Дейзи вспомнила его отчаянный, сердитый голос, и осознание того, что она сделала все возможное, перестало казаться таким уж утешением.

В дверь тихонько поскреблись, и, отвернувшись от окна, Дейзи увидела строгого вида служанку в сером ситцевом платье, накрахмаленном переднике и чепце, вошедшую в комнату с кувшином горячей воды и стопкой белоснежных полотенец.

− Меня зовут Элисон, мисс, я горничная, − объявила служанка, положив полотенца и наливая горячую воду в таз на малахитовой столешнице умывального столика. – Миледи велела прислуживать вам, поскольку вы не привези из Лондона собственную горничную.

− О, но… − Дейзи вовремя прикусила язык, чуть не признавшись, что у нее никогда в жизни не было горничной. Она напомнила себе, что вовсе не обязательно признаваться в таких вещах едва знакомой женщине. – Благодарю, мисс Элисон, − вместо этого произнесла она. – Я ценю вашу помощь.

Если горничная и посчитала эту сцену странной, то была слишком вышколена, чтобы выказать удивление.

− Я распаковала ваши вещи, мисс. Голубое шелковое платье я отправила в прачечную для глажки, а юбки повесила в гардеробе. Надеюсь, вы не против?

− Нет, разумеется, − повернув голову, Дейзи потрясенно оглядывала упомянутый гардероб. Этот предмет мебели сохранился с прошлого века, когда дамы носили кринолины, а на платье требовалось шесть ярдов ткани. Ее три юбки из тонкой летней шерсти и полдюжины блуз выглядели удручающе несоразмерными с зияющей пропастью шкафа.

− Остальные вещи в туалетном столике, − продолжила Элисон, вновь обратив на себя внимание Дейзи. – А вашу маленькую кожаную папку я положила прямо возле него. Когда ваш вечерний наряд будет готов, я немедленно его вам принесу. А покамест, если вам что-то понадобится, мисс, просто позвоните.

Сонетка здесь, у кровати.

Посмотрев на украшенный кисточкой шнур из золотистого шелка, висевший возле простой кровати с пологом на четырех столбиках, Дейзи кивнула.

− Вижу. Во сколько здесь подают ужин?

− В восемь, мисс. Первый гонг прозвучит за полчаса, чтобы гости могли начать собираться в гостиной.

Совсем как на Литтл-Рассел-стрит. Дейзи улыбнулась этой мысли, ибо во всех прочих отношениях ничто здесь не напоминало ей прозаичную благородную нищету меблированных комнат в Холборне.– А завтрак?

− В восемь утра в столовой на буфет выставляют подогретые блюда, и гости могут угощаться. Если, конечно, вы не желаете, чтобы вам подали завтрак в комнату. Леди часто предпочитают завтракать у себя.

− Нет, Элисон, благодарю. Я спущусь к завтраку.

− Хорошо, мисс. – Горничная присела в реверансе и удалилась, закрыв за собой дверь.

Дейзи воспользовалась горячей водой, чтобы смыть дорожную пыль, надела свежее нижнее белье и чулки и уселась за туалетный столик, где горничная уже разложила ее черепаховую щетку, гребень и зеркало. Она распустила волосы, расчесала их, затем свернула и заколола в тугой непокорный шиньон на затылке, но отражение в зеркале не принесло ей удовлетворения. Плохо, что нельзя надевать на ужин шляпку, подумала она, состроив рожицу. Для обладателей морковного цвета волос просто обязаны были сделать исключение.

Я имею в виду, что вы очаровательная красотка с восхитительными волосами,изящной попкой и неистощимым запасом дерзостей. Дейзи вспомнила язвительные слова Себастьяна Гранта и хотя понимала, что этот мужчина не имеет никакого права разглядывать ее попку, по всей видимости, не могла вызвать в себе должного негодования. Дотронувшись до волос, она намотала на палец выбившийся завиток. Он назвал ее волосы восхитительными.

С болезненной ясностью она вспомнила, как безжалостно дразнили ее соседские девчонки, как часто дети обзывали ее «каланчой», «конопатой» и «морковной головой».

Она понимала, что Себастьян Грант заносчивый, упрямый человек, в котором больше гордости, нежели ума, и ей не стоит придавать хоть какое-то значение его мнениям. Да и не то чтобы его реплика задумывалась как комплимент. И все же никто прежде не называл волосы Дейзи восхитительными.

Она вспомнила, что он чуть не поцеловал ее в тот день. А что, если б он это сделал? Если б подхватил ее на руки и прикоснулся к ней губами. Представляя эту картину, Дейзи ощутила легкий сладостный трепет. За всю жизнь, прожитую под бдительным оком сестры, Дейзи всего лишь раз поцеловали – ей было четырнадцать, когда она испытала жуткое разочарование от быстрого влажного прикосновения губ сына деревенского рыбника. Она прижала палец к губам, подозревая, что поцелуй Себастьяна Гранта оказался бы чем-то совершенно иным. Не зря же он пользуется опасной славой среди женщин.

Вернулась служанка, вырвав виновато вздрогнувшую Дейзи из грез. Она резко опустила руку, стоило Элисон торопливо войти со свежевыглаженным вечерним нарядом из голубого шелка. Горничная затянула ей корсет, помогла надеть облегающее платье, застегнуть пуговки на спине и справиться с огромными, до локтя, буфами на рукавах. Дейзи скользнула в черные лайковые туфельки и уже натягивала белые шелковые перчатки, когда прозвучал гонг.

− Как раз вовремя, Элисон, − похвалила она горничную. – Благодарю вас.

Невозмутимая горничная не улыбнулась, но Дейзи показалось, что та тем не менее довольна комплиментом.

− Вы только не опоздайте к ужину, мисс, − произнесла она, напоследок подтянув перчатку и удовлетворенно кивнув. – Суп остынет.

Дейзи направилась к двери, но остановилась. До ужина еще четверть часа. Она успеет отнести письменные принадлежности в библиотеку и приготовить все к завтрашнему дню.

Она прихватила кожаную папку и спустилась на первый этаж в элегантную, отделанную в багряных и зеленых тонах гостиную, где они с леди Матильдой пили днем чай, и обнаружила, что, по всей видимости, явилась к ужину первой, поскольку комната оказалась пуста. Двойные двери в библиотеку были открыты, и сквозь дверной проем виднелись стены, уставленные полками с книгами. Как чудесно писать в окружении работ других авторов. Что может быть более вдохновляющим?

Дейзи вошла в библиотеку, и взгляд сразу же упал на прекрасный, украшенный затейливой резьбой секретер в центре солнечно-желтой комнаты. Это, как она тут же поняла, ее стол. Дейзи положила папку на покоившееся на полированной поверхности пресс-папье, открыла ее и извлекла оттуда рукопись и пачку чистой бумаги. Она заметила, что на столе стоял письменный набор с наполненной чернильницей и двумя отточенными страусиными перьями. С минуту она зачарованно разглядывала их и даже вытащила одно из серебряной подставки, чтобы получше рассмотреть, но в конце концов решила, что предпочитает пользоваться собственными. Дейзи вынула деревянную коробочку с обычными гусиными перьями и вставочками и поместила ее на пресс-папье. Закрыв портфель, она поставила его на пол и со счастливым вздохом пробежалась пальцами по гладкой поверхности стола. Ей не терпелось приступить к работе.

Негромкое покашливание за спиной подсказало Дейзи, что она в комнате не одна. Обернувшись, она обнаружила, что позади возник лорд Эвермор. Одетый к ужину в черный вечерний костюм с белой льняной рубашкой, он стоял возле одной из ниш с книжными полками с открытой книгой в руке. Свет газового рожка мерцал в его черных волосах и отразился от серебряной запонки, когда граф, зажав пальцем нужную страницу, закрыл книгу и поклонился.

− Добрый вечер, мисс Меррик, − с улыбкой произнес он.

Улыбка эта несколько озадачила Дейзи. Она направилась к графу, разглядывая по мере приближения его лицо, но не заметила в его выражении ничего, кроме приятной, приличествующей джентльмену учтивости и задалась вопросом, читал ли он вообще ее письмо. И уже хотела выяснить сей вопрос, но все же, хоть и с трудом, сумела обуздать любопытство.

− Что вы читаете? – спросила вместо этого она, остановившись прямо перед ним.

Эвермор приподнял томик, и она смогла прочитать напечатанное на простом переплете название.

− «Шропширский парень», − прочитала она, − Альфред Эдвард Хаусман. – Дейзи подняла глаза. – Никогда не слышала об этой книге. Это роман?

Себастьян покачал головой: − Нет. Стихи.

Она покосилась на него.

− Вы читаете стихи?

− Не стоит так удивляться, мисс Меррик. Все английские мальчики изучают поэзию в школе.

− Но далеко не всем она нравится, − парировала Дейзи. – К тому же, − добавила она, изучающее глядя на него, − если бы при нашей первой встрече меня спросили, относитесь ли вы к мужчинам, читающим стихи, я бы ответила нет.

Честно говоря, мне показалось, вы вообще не похожи на писателя.

− Какое же занятие, по-вашему, мне подошло бы?

Дейзи рассмеялась.

− Я подумала, что вам пристало сплавляться по Гангу, исследовать Америку или искать подобные приключения.

− Как-то я провел лето на перевале Большой Сен-Бернар, где взбирался с монахами-августинцами по Пеннинским Альпам. Мы спали в палатках, а воду и пищу тащили на закорках. Это считается?

− Боже правый, а печатную машинку вы тоже несли на закорках?

Что-то мелькнуло в его серых глазах, нечто опасное, пошатнувшее былую доброжелательность.

− В этом не было нужды, − отрезал граф. – Я не писал в Альпах.

Глядя ему в глаза, Дейзи решила, что пора сменить тему беседы.

− Вы читаете стихи, а писать их когда-нибудь пробовали?

− Боже упаси, − ответил Себастьян, изобразив такой ужас, что Дейзи не удержалась от смеха. – Читать стихи мне нравится гораздо больше, чем писать их, − признался он. – Уверен, публика мне за это благодарна. А вам нравится поэзия?

− Не знаю, − честно ответила Дейзи. – Я всегда предпочитала романы. И не увлекалась особо стихами.

− Это преступление. – Себастьян поднял руку с книгой, его темные ресницы опустились, когда он устремил взор на страницу: «Терзают сердце слёзы, Лишь вспомню о друзьях: О девах, губки – розы, Стремительных парнях. Где реки быстротечны, Могилы тех ребят; В полях девчонки вечно Средь роз увядших спят». − Невероятно грустно. И все же, стихотворение прекрасно.

− Что ж, если вы так считаете, скажите об этом Марлоу. Может, он купит следующий сборник этого парня. Этот, как я понимаю, Хаусман опубликовал за свой счет после того, как несколько издателей ему отказали.

− В самом деле? Как думаете, почему стихи не приняли?

− Кто знает? – Он закрыл книгу и повернулся, чтобы поставить ее обратно на полку. – Нет смысла гадать о причинах. Они не имеют значения.

− Не имеют значения? – Дейзи не верила своим ушам. – Вы же сами автор, как можно такое говорить? Если бы вам отказали, неужели вы бы не хотели знать почему?

− Не особо.

− Но ведь полезно знать причину отказа?

Эвермор вновь повернулся к ней.

− Для чего?

− Разумеется, чтобы в следующий раз не оплошать. Чтобы чему-то научиться.

− А, мы опять вернулись к старому.

Его тон, снисходительный и немного насмешливый, огорчил ее.

− Мне нравится верить, что любой из нас способен стать лучше, − пояснила Дейзи, многозначительно глядя на него.

− А если он не хочет становиться лучше? Если он вполне доволен собой таким, как есть.

Дейзи, не впечатлившись, фыркнула.

− Человек не должен никогда довольствоваться тем, что есть. Каждому следует стремиться к совершенству.

Взгляд Эвермора скользил по ее лицу с открытостью, которую она сочла обескураживающей.

− Господи, − едва заметно улыбнувшись, пробормотал он, − как же вы молоды.

− Молода? Мне двадцать восемь!

− О, конечно, в таком случае вы отстали от меня всего лишь на какое-то десятилетие. И уже впали в маразм. Признаю ошибку. – Его улыбка стала шире, образовав смеющиеся морщинки в уголках глаз. – Это все веснушки, они ввели меня в заблуждение.

Дейзи раздраженно вздохнула.

− Не дразните меня веснушками! Ненавижу их. Как бы я хотела, чтобы существовало косметическое средство, способное их вывести. Или по крайней мере скрыть.

− Что? – Он потрясенно уставился на нее. – И зачем, во имя всего святого, вам понадобилось их скрывать? Все равно, что желать спрятать прелестный нос или красивые ноги!

Она нахмурилась, озадаченная тем, что граф смотрел на нее, как на сумасшедшую, в то время когда сам, по всей видимости, выжил из ума.

− Но ведь никому не нравятся веснушки. Они некрасивые.

− Чушь. Очевидно, что вы и понятия не имеете о женской красоте. Предположу, что вы вдобавок еще мечтаете о голубых, как у ребенка, глазах, − насмешливо добавил он, − золотистых волосах и губах, подобных бутону розы.

С легкой завистью Дейзи вспомнила сестру.

− Да, − призналась она. – Не без этого.

− Тогда вы сами не понимаете, что несете. Что неудивительно, − добавил Себастьян. – Это обычное для вас дело. Если наступит день, когда вы скажете нечто дельное, я рухну от потрясения.

Дейзи разглядывала его профиль, сомневаясь, чувствовать ей себя польщенной или же оскорбленной.

− Воистину вы самый несносный человек из всех! – вскричала она. – То делаете комплимент, то следом тут же оскорбляете.

− Женщины скрывают веснушки. – Эвермор, все так же не сводя глаз с книжной полки, покачал головой. – Господи, помилуй. Что будет дальше? Марксисты в правительстве?

− Боже, Себастьян, − донесся от двери голос. – Обсуждать марксизм? Ты же знаешь, перед ужином никаких разговоров о политике.

Они обернулись и увидели леди Матильду, входившую в библиотеку, шурша черной шелковой тафтой. Остановившись в дверях, она огорченно воззрилась на племянника.

− Ты даже не налил мисс Меррик шерри? И впрямь, где твои манеры?

Эвермор поклонился и побрел в гостиную на поиски шерри, а Матильда обратилась к Дейзи: − Мой племянник обычно не бывает столь неучтив. Вы должны его простить.

Дейзи коснулась щеки кончиками пальцев, все еще потрясенная тем, что граф считает ее веснушки красивыми.

− Здесь нечего прощать, − пробормотала она. – Совершенно.

Evelina 08.04.2014 09:46 » Глава 9 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 9

Не можешь избавиться от критика, тогда соблазни его.Себастьян Грант Себастьян Грант никогда не принадлежал к людям, которые верят во всю ту чепуху, якобы женщины глупее мужчин. Однако временами казалось, что слабый пол просто пренебрегает здравым смыслом.

Ну зачем женщине скрывать свои самые очаровательные черты? Весь ужин он обдумывал этот вопрос, украдкой наблюдая за мисс Меррик со своего места во главе стола, но к тому времени, как они, закончив, перешли в гостиную почитать, Себастьян был вынужден признать, что зашел в тупик. Зачем прекрасная в присущем только ей роде женщина предпочитает быть похожей на куклу с восковым личиком, как те, что выстроены в ряд на полках отдела игрушек в «Хэрродс»?

Разумеется, женщины часто жертвуют самыми привлекательными особенностями в угоду моде. Они портят роскошные фигуры безнадежно неудобными корсетами и скрывают лица непомерными шляпами, вот и мисс Меррик, видимо, не исключение: мечтает скрыть свои немодные веснушки. Но, как мужчина, он считал это непостижимым. Совершенно напрасно она считает веснушки на носу непривлекательными. Совсем напротив, они, по сути, придают ее лицу причудливую волшебность, будто некая фея, благоволя девушке, одарила ее россыпью золотой пыли.

Себастьян потянулся за стоявшим на подлокотнике бокалом коньяка и еще раз тайком взглянул поверх книги на Дейзи. Та сидела на диванчике напротив, рядом с тетушкой, склонив голову над книгой, а спокойный свет ламп сиял в ее волосах, превращая их в пылающий костер. И вновь, как при первой их встрече, граф представил эти волосы рассыпавшимися вокруг нее, только на сей раз он вообразил их в свете свечей, и тут же по его телу прокатилось возбуждение. Он представил, как стоя за ее спиной, отводит в сторону волосы, чтобы можно было поцеловать каждую веснушку на обнаженных плечах.

Не впервые уже Эвермор думал о поцелуях с мисс Меррик. Он почти воплотил свои фантазии в жизнь тогда, в его лондонских апартаментах, но она вдруг принялась говорить о критике работ, о том, чтобы стать его помощником – в общем, нести всякий вздор, чем разрушила то, что воображение Себастьяна могло превратить в самый что ни на есть восхитительный денек.

Граф сделал еще глоток коньяка, не сводя с Дейзи взгляда, и вспомнил тот день в Лондоне. Он тогда самым неподобающим образом отозвался о форме ее соблазнительной попки. За это ей следовало отвесить ему пощечину, но она этого не сделала. Разумеется, мисс Меррик выглядела потрясенной, но также и недоверчивой – похожее выражение он видел сегодня вечером, когда уверял, что ее веснушки красивы. Она поджала губы, удивленно, так, что между бровей появилась маленькая складочка, взирая на него, словно состояние его душевного здоровья было под вопросом.

Очевидно, у Дейзи Меррик сложилось весьма скромное и совершенно неточное мнение о собственной привлекательности. Есть много способов показать, что у него по этому поводу иное мнение, и при мысли о некоторых из них желание Себастьяна разгоралось еще сильнее.

В попытке подавить его он нехотя вновь перевел взгляд на книгу. Но как ни приятны были эротические фантазии, они ни на дюйм не приближали его к цели, разве что он решит соблазнить девушку, чтобы добиться своего.

Впрочем, над этим стоило поразмыслить. Себастьян крепче сжал в руке бокал, прикидывая, как соблазнение поможет ему выбраться из этой передряги. Мало того что это весьма заманчивая идея, она еще и впрямь могла сработать.

Разумеется, здесь были свои недостатки. Дейзи Меррик – соблазнительная красотка, это верно, но кроме того она благовоспитанна и, вероятно, невинна. А он джентльмен, и лишить ее девственности будет самым что ни на есть бесчестным поступком. Он прожил бурную жизнь, и приобретенная в Италии репутация была им вполне заслужена, но даже он никогда не соблазнял девственниц.

С одной стороны, он в отчаянии, а ее упрямство оставляет ему мало выбора.

Себастьян уставился невидящим взором в строки стихов Хаусмана, в то время как разум его пытался найти хоть одно благородное решение, но такового не было. С некоторым цинизмом граф подумал, что, стань они любовниками, все было бы куда проще.

С другой стороны, разве обязательно заходить так далеко? Если он немного умаслит ее, притворившись, что согласен участвовать в плане, который они с Гарри состряпали, то вскоре она собственными глазами увидит, что такое для него писать. А если он немного позаигрывает с ней, сорвет один-другой поцелуй, то Дейзи начнет смягчаться и принимать его сторону. А там уже несложно будет убедить ее опубликовать рукопись и заплатить ему.

Себастьян поднял глаза от книги, чтобы взглянуть на Дейзи, и вновь в мысли вторгся ее образ с рассыпавшимися по обнаженным плечам волосами.

Соблазнить девушку, не доводя дело до постели, было единственным имеющимся у него выходом, однако Себастьяна не покидало мрачное предчувствие, что это обернется для него агонией.

И снова Эвермор пялился на нее. Переворачивая страницу, Дейзи подняла глаза и обнаружила, что он наблюдает за ней через разделявший их маленький позолоченный столик. Граф сидел напротив, развалившись, в алом бархатном кресле, склонив голову набок и изогнув уголок рта в улыбке. В одной руке он держал бокал коньяка, в другой открытую книгу, те самые стихи, что он читал до ужина, но не похоже было, что Себастьян увлечен чтением: каждый раз, поднимая глаза, Дейзи замечала, что он за ней наблюдает. Это весьма нервировало. Столь задумчивое, оценивающее изучение оказалось удивительно интимным, почти как прикосновение.

При этой мысли Дейзи почувствовала, что лицо ее заливает краска, и поспешно опустила глаза, но была слишком взволнована, чтобы полностью сосредоточиться на книге, которую держала на коленях. Она продолжала ощущать на себе взгляд Эвермора, затем поняла, что пробегает глазами по одним и тем же предложениям, не вникая в смысл.

Дом затих, все слуги отправились спать, слышно было только тиканье маятника часов, раскачивающегося вперед и назад, отсчитывая секунды. Глухой стук заставил Дейзи оглядеться по сторонам, она заметила, что книга леди Матильды соскользнула с колен, а голова запрокинулась: очевидно, пожилая дама уснула.

Дейзи вновь вернулась к собственной книге. Поняв, что уже прочитала эту страницу, она перелистнула ее и, снова уловив краем глаза, что Эвермор за ней наблюдает, решила, что больше не собирается терпеть. Когда Матильда начала тихонько похрапывать, Дейзи закрыла книгу и встала.

Эвермор тут же последовал ее примеру, в свою очередь поднявшись на ноги.

− Мисс Меррик? Надеюсь, вы не лишаете нас своего общества на этот вечер?

− О, нет… − ответила Дейзи. – Я только… − Она умолкла, подыскивая повод избежать беседы наедине. – Эта книга показалась мне немного скучной, вот и все. Я решила поискать в вашей библиотеке что-нибудь поинтереснее. – Она взглянула на похрапывающую леди Матильду и вновь обратилась к Эвермору. – Можете что-нибудь посоветовать, милорд?

− Разумеется. – Он отложил книгу и прошествовал вместе с ней в библиотеку. – Вчера из Лондона прибыли почтой несколько книг, включая некоторые последние художественные работы. Разрешите показать их вам?

Дейзи позволила ему взять ее под локоток и отвести к той стене, где над камином располагалась ниша с книжными полками. Они остановились слева от камина, и граф принялся просматривать тома в кожаных и матерчатых обложках прямо перед собой.

− Например, эта, − сказал он, доставая одну из книг.

Дейзи взяла книгу в руки.

− «Проклятие Терона Уэра»[1], − прочитала она заголовок.

− Некоторые персонажи выписаны просто блестяще, особенно один по имени Свенгали. Но если она не в вашем вкусе, посмотрите вот эту. – Он вытащил еще один том и протянул его Дейзи. – «Сердце принцессы Озры». Того же автора, что написал «Узник Зенды»[2]. Действие так же происходит в Руритании, но несколько раньше. Это своего рода предыстория «Зенды».

В другой раз Дейзи, возможно, заинтересовалась бы, ведь «Узник Зенды» принадлежал к любимым ее романам, но сейчас мысли были заняты другим.

− Почему вы все время пялитесь на меня? – прошептала она.

Повернув голову, граф посмотрел на нее.

− Разве я пялюсь? – тихо ответил он.

− Да, и я хочу, чтобы вы прекратили. Это невежливо.

− Прошу прощения. Просто для меня вы загадка, которую я пытаюсь разгадать, мисс Меррик.

− Что же во мне такого загадочного?

− Я пытаюсь понять, почему женщины полагают, будто необходимо скрывать такую прелестную особенность, как веснушки.

Дейзи нахмурилась, с сомнением глядя на него: − Вы себя хорошо сегодня чувствуете?

− Замечательно. Почему вы спрашиваете?

− С вами приятно.

Эвермор рассмеялся.

− В ваших устах, это звучит как обвинение. Знаете ли, я способен иногда быть приятным. Остается лишь сожалеть, что прежде вы не были знакомы с этой стороной моего характера.

Дейзи скептически хмыкнула. Он вел себя совершенно не так, как ожидалось, и эта внезапная дружелюбность казалась крайне подозрительной.

− Просто это нисколько на вас не похоже, особенно в отношении меня.

Единственное объяснение, которое приходит на ум, что вы нездоровы. – Замолчав, она прищурилась. – Или же, − добавила Дейзи, − ваша предупредительность и комплименты имеют под собой некие скрытые мотивы?

− А может, я просто устал воевать с вами и пытаюсь объявить перемирие.

− Перемирие, как же, − проворчала она. – Полагаю, вы стараетесь быть милым и делаете комплименты, потому что не желаете вносить те изменения и надеетесь с помощью лести этого избежать.

− Какая великолепная идея. – Эвермор широко улыбнулся. – А это сработает?

Дейзи затаила дыхание при виде его ослепительной улыбки. Она никогда не видела, чтобы он так улыбался, и, возможно, будучи столь неожиданной редкостью, улыбка эта оказала просто умопомрачительное действие. Смягчив резкие черты лица, она сделала его не просто красивым, но и по-мальчишески обаятельным. Сильнее, чем когда-либо, Дейзи ощутила, что плывет по неисследованным водам.

− Вся ваша лесть ничего не изменит. Если хотите получить деньги, вам придется исправить рукопись.

− О, ну хорошо, − со вздохом согласился он. – Если вы решили упрямствовать, полагаю, у меня нет выбора. Но я не лгал.

− Не лгали?

− По поводу веснушек. – Смешливое выражение исчезло с его лица. Ресницы опустились. – Готов подписаться под каждым словом.

Когда Себастьян поднял руку и прижал ладонь к ее щеке, у Дейзи вдруг перехватило дыхание. Когда он коснулся большим пальцем ее губ, внутри все затрепетало, и ее окатила жаркая волна, разлившаяся по всему телу.

«О Боже, − подумала она, − теперь я в смятении».

Дейзи приехала в Девоншир, готовая к его обычной вспыльчивости. Она ожидала, что Эвермор изо всех сил станет сопротивляться на каждом шагу. Но не ожидала, что он будет очаровательным. А еще больше ее удивило то, как подействовала на нее перемена в его поведении. Эта легкая ласка лишала Дейзи способности трезво мыслить, колени странно ослабели и задрожали, а сердце пустилось вскачь.

А что, если б он ее поцеловал? Каково это чувствовать, как их губы соприкоснутся, а он заключит ее в объятия и прижмет к себе? Когда граф шевельнулся, склонив голову, будто собираясь ответить на сей вопрос, рука его скользнула на затылок, большим пальцем за подбородок приподняв ее лицо, приятное тепло внутри переросло в пылающее предвкушение, подобного которому Дейзи не чувствовала прежде.

В попытке обрести рассудок Дейзи напомнила себе, что леди Матильда находится прямо в соседней комнате. Пожилая дама могла проснуться в любую минуту и увидеть их через дверной проем, стоит ей только оглянуться. Дейзи вовсе не мечтала опозориться, будучи застигнутой в столь компрометирующей ситуации. Кроме того, на ней лежат некоторые обязательства. Она здесь, чтобы помогать Эвермору в работе, и его романтические ухаживания были последним, в чем она нуждалась. Она проработала достаточно, чтобы вдоволь насмотреться на подобный вздор – ничем хорошим это не заканчивалось. К тому же она далеко не дурочка. Дейзи прекрасно понимала, зачем граф заигрывает с ней, и не собиралась идти у него на поводу.

Когда Себастьян наклонил голову ниже, Дейзи уперлась ему ладонью в грудь: − Это не сработает.

Он выпрямился, глядя на нее с видом невинного школьника, чем ни на мгновение ее не обманул.

− Не знаю, что вы имеете в виду.

− Разумеется, не знаете. Полагаю, поцелуи – это способ объявить перемирие?

К ее досаде он рассмеялся: − Один из способов.

При звуках его смеха Дейзи бросила неуверенный взгляд в дверной проем, но, к ее облегчению, леди Матильда все еще спала и, запрокинув голову, похрапывала в потолок. Дейзи вновь сосредоточилась на стоявшем перед ней мужчине и поняла, что он все еще касается ее. Она отдернула ладонь с твердой, как стена, груди и, схватив Себастьяна за запястье, скинула его руку, но в то же самое мгновение ощутила немедленную потребность воздвигнуть между ними какую-нибудь преграду.

Подняв предложенные книги, Дейзи прижала их к груди.

− Раз таков ваш способ объявить перемирие, значит, теперь вы намерены исправить рукопись?

− Ну, я не собираюсь переписывать роман заново. Слишком много работы, а я ужасно ленив. Помните, вы ведь предложили мне несколько вариантов?

Двусмысленность вопроса не ускользнула от Дейзи, но он не дал возможности уточнить.

− Коль вы разложили здесь свои письменные принадлежности, − оглядываясь, продолжил Эвермор, − полагаю, вы решили, что мы будем работать в этой комнате?

− Мы? – удивленно повторила Дейзи. – Вы собираетесь писать здесь? Но леди Матильда сказала, у вас имеется личный кабинет.

− Да, но, боюсь, та комната не подойдет.

− Почему?

Себастьян доверительно склонился к ней.

− Она рядом с моей спальней, − объяснил он и улыбнулся, заметив, как она покраснела. – Никогда не знаешь, когда снизойдет вдохновение, поэтому я нахожу удобным писать неподалеку от того места, где сплю.

В голове Дейзи промелькнул яркий образ: вот граф просыпается среди ночи, вдохновленный внезапной идеей, и встает обнаженным с постели, а его голая грудь светится в лунном свете, словно мрамор.

Дейзи глубоко вдохнула, пытаясь выкинуть из головы эти несколько непристойные картины.

− Не понимаю, какое это должно иметь отношение ко мне.

− Предполагается, что мы станем работать вместе, − напомнил ей Эвермор. – Помогать друг другу. Помните?

− Да. Совершенно верно. – Даже для самой Дейзи ее голос прозвучал сдавленно, образы Себастьяна без одежды никак не шли из головы. Она отчаянно пыталась вернуть самообладание. – Но зачем обязательно работать в одной комнате?

− А что, если вы понадобитесь мне? Или я вам? Чертовски неудобно, если мы окажемся в разных концах дома, вы не находите? – Не дожидаясь ответа, он огляделся и указал на крепкий стол тикового дерева, стоящий прямо напротив облюбованного ею секретера. – Воспользуюсь им.

− Не уверена, что нам будет удобно работать в подобной близости. Разве это не станет слишком отвлекать?

− Полагаю, совсем наоборот. Вы же видите, у меня теперь проблемы с дисциплиной. За мной нужно присматривать, следить, чтобы я усердно трудился.

Учитывая, что он только что пытался ее поцеловать, у Дейзи было полное право скептически отнестись к его кажущимся столь благими намерениям. С другой стороны, если граф будет у нее на глазах, она, по крайней мере, сможет быть уверена, что он работает каждый день. Дейзи капитулировала.

− Что ж, замечательно. Начнем завтра. В девять утра.

− В девять? – простонал он. – Не помню, когда в последний раз вставал в такую рань. – Вы просто деспот, мисс Меррик.

− Пока нет. – Она направилась к выходу. – Я стану им завтра.

Примечания: [1] «Проклятие Терона Уэра» (1896) – психологический роман американского писателя Гарольда Фредерика, в котором изображены душевные терзания молодого американского методистского священника, осознающего несовершенство существующих церковных институтов, а также собственную слабость и неспособность к борьбе за их радикальную перестройку. По ходу повествования герой знакомится с ученым доктором Ледсмаром, католическим священником Форбсом и красавицей-католичкой Селией Мэдден, под влиянием которых увлекается новыми идеями, выходящими далеко за пределы затхлого мирка провинциальной общины. При этом он все более отдаляется от своей жены и подпадает под очарование Селии, однако та неожиданно порывает с ним всякие отношения. Этот удар в дополнение к ставшему уже очевидным разладу с церковью едва не сводит Уэра в могилу. Оправившись после тяжелой болезни, он вместе с женой уезжает на Запад, в Сиэттл, решив посвятить себя мирским делам — бизнесу и политике.

[2] «Пленник Зенды» (1894) – приключенческий роман английского писателя Энтони Хоупа, действие которого происходит в вымышленном королевстве Руритания.

Спойлер Evelina 19.04.2014 08:56 » Глава 10 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 10

Я каторжник пера и чернил.Оноре де Бальзак − Сэр?

Себастьян почувствовал на плече руку Аберкромби, но глаз не открыл.

− Мм? – пробурчал он.

− Сэр, уже полвосьмого. Себастьян не мог припомнить, когда в последний раз вставал ни свет ни заря. Наверное, с монахами. Он поерзал, пытаясь стряхнуть руку камердинера, но если думал, что этим заставит Аберкромби убраться, то ошибался.

− Сэр, вы хотели успеть до девяти принять ванну и позавтракать. Помните?

Сегодня вы приступаете к работе над книгой.

К работе над книгой? При этих словах затуманенное сном сознание Себастьяна презрительно усмехнулось. Он ведь больше не пишет. Он что-то протестующее промычал и перевернулся, полагая, что зрелище его спины образумит Аберкромби и тот оставит его в покое. Но когда камердинер, покашляв, вновь потряс хозяина за плечо, граф понял, что недооценил настойчивость слуг, которым задолжали жалование.

− Прошу прощения, сэр, но вы настоятельно просили разбудить вас в это время.

Вы сказали, мисс Меррик несомненно оценит пунктуальность.

Мисс Меррик? Ах, да. В голове тут же замаячил ее облик: стройное тело, небольшие округлые груди и изящная попка, светящаяся кожа и золотистые веснушки. Она считает, что веснушки следует скрывать. Глупая женщина. Он мечтал поцеловать каждую из них. Все… до… единой.

Предаваясь сим эротическим мыслям, Себастьян глубже зарылся в подушку и представил, как прикасается к Дейзи, скользя кончиками пальцев от ключицы ниже, к вершинам грудей… − Сэр, ванна уже готова. Если вы сейчас же не встанете, вода остынет.

Себастьян застонал при вторжении камердинера в то, что могло оказаться чертовски приятной фантазией. Напомнив себе, что все равно не суждено воплотить ее в жизнь, граф заставил себя проснуться и встать с постели.

Вымытый и выбритый, Себастьян обдумывал свои планы в свете событий прошлой ночи. Граф вспомнил, как провел пальцем по бархатистым губам и изумление, с которым Дейзи на него смотрела, – он был уверен, что поцелуй неизбежен. Но эта умница видела Себастьяна насквозь и холодно остановила.

Ее прекрасные глаза светились решительностью, это выражение уже было хорошо ему знакомо, и Себастьян осознал: чтобы расположить ее к себе, потребуется куда больше изобретательности, чем он сперва думал. Камердинер извлек на свет божий старый, изрядно поношенный костюм, в котором Себастьян всегда любил писать, и он одобрительно оглядел удобные фланелевые брюки и заляпанную чернилами белую льняную рубашку. Если стараешься произвести на женщину впечатление, следует прилично одеваться, но в их случае более действенно поступить наоборот. Он ведь пытается предстать страдающим писателем в муках творческой агонии. Лучше одеться соответственно.

Натянув брюки, Себастьян склонился над туалетным столиком к зеркалу и потер ладонью по свежевыбритой щеке. Может, не бриться несколько дней и уйти в запойное пьянство? Ничто не придает столь безумно артистичный и страдающий вид, как отросшая щетина и похмелье.

Он спустился вниз, когда часы пробили половину девятого и ожидал встретить за завтраком мисс Меррик, но к его удивлению Дейзи в столовой не оказалось.

Зато была тетушка Матильда: попивая чай, она вскрывала письма. Тетя сообщила, что мисс Меррик уже позавтракала и теперь трудилась в поте лица в библиотеке. Прочитав в глазах двоюродной бабки упрек за то, что не занимается тем же самым, Себастьян спешно проглотил чашку чая и порцию бекона с почками, засучил рукава рубашки, дабы продемонстрировать горячее желание работать изо всех сил, и объявил тетушке, чтобы их с мисс Меррик до обеда не беспокоили. Избавив себя от всяческих неуместных вмешательств со стороны тети или слуг по крайней мере на ближайшие четыре часа, Себастьян удалился в библиотеку.

Он обнаружил ее за столом, строчащую что-то пером по бумаге. В профиль, залитая солнечным светом из окна, высветившим все медные искорки в волосах, она напомнила ему полотна Ренуара. Остановившись в дверях, Себастьян прислонился плечом к косяку. Дейзи не обратила на него внимания, и с минуту он, незамеченный, с удовольствием разглядывал ее и наслаждался зрелищем. За все эти годы Себастьян стал весьма искушен в отыскивании причин, отвлекающих его от писательских трудов, но Дейзи Меррик могла оказаться самой восхитительной отдушиной из всех.

Ее волосы были собраны в массу мягких локонов и завитков, что очень понравилось Себастьяну, потому как казалось, что они в любое мгновение рассыпятся. Он повернулся, немного наклонившись, чтобы оценить стройный изгиб шеи и миловидную линию щеки над строгим белым воротником блузы.

Эвермор представил, как нагибается, чтобы поцеловать нежную кожу ее ушка.

Занятый этими упоительными размышлениями, Себастьян не сразу заметил, что когда она пишет, то не делает пауз и не сомневается, просто выводит одну строку за другой без всякой опаски. До того, как он стал злоупотреблять кокаином, ему никогда не удавалось так писать. Терзаемый вечными сомнениями, он всегда имел привычку останавливаться и перепроверять предложения, но ей, казалось, неведомы подобные сомнения. Кончик пера издавал скрежещущие звуки, пока она бегло водила им по бумаге и лишь единственный раз остановилась, чтобы окунуть перо в чернильницу. Себастьян наблюдал за ней с легкой завистью. Как можно так писать?

Тем временем Дейзи закончила страницу, поставила перо в подставку и промокнула лист бумаги. Повернувшись, чтобы поместить ее поверх кипы страниц рукописи, она заметила в дверях графа.

− Боюсь, вы вновь застали меня за подглядыванием, − проговорил он, отлепляясь от косяка, − но вы казались столь увлеченной творческим сочинением, что я не хотел портить момент. Кроме того, − добавил он, входя в комнату, − сидя здесь, вы представляете собой чертовски симпатичную картину.

Все равно что лицезреть Ренуара.

Дейзи не выглядела впечатленной.

− Я уже говорила, что умасливание меня комплиментами вас не спасет.

− Возможно, не спасет, − согласился он, пересекая комнату по направлению к столу, − но, думаю, и не повредит. Кроме того, прошлым вечером я уже сказал, что не делаю пустых комплиментов.

Дейзи не стала продолжать спор. Вместо этого она пером указала на стол тикового дерева подле него. – Ваш камердинер спустился рано. Он принес ваши письменные принадлежности и подготовил рабочее место.

Себастьян взглянул через плечо на стол. Его «Крэнделл» стоял прямо на пресс- папье посреди стола. Выше располагался латунный письменный набор с двумя перьями и перочинным ножом. Слева от печатной машинки лежала старая пожелтевшая рукопись и запас свежей бумаги. Он уставился на белоснежные и пожелтевшие листы и ощутил приступ паники.

− Я заметила, что у вас «Крэнделл»[1].

Ее голос вырвал его из дурных предчувствий.

− Да, − отозвался Себастьян, напомнив себе, что это всего лишь спектакль. Он здесь не для того, чтобы писать, а затем, чтобы от этого отвертеться. – Уже много лет. Старая потрепанная вещица, но все еще работает. – Он взглянул на стол Дейзи, впервые заметив, что у нее нет печатной машинки. – Я думал, вы квалифицированная машинистка. И пишете рукописи от руки?

− Дома у меня есть печатная машинка, но я никогда ею не пользуюсь. Клавиши западают, а поскольку бумага у нее находится внутри, я не вижу, когда делаю ошибки. Проще написать от руки. – Она бросила взгляд на его стол. – Если бы у меня был «Крэнделл», − завистливо добавила она, − я бы, не сомневаясь, бросила все эти перья. Прекрасная машинка.

− Мне, как и вам, нравится видеть то, что я печатаю. К тому же «Крэнделл» легкий. Я всегда много путешествовал и всюду брал его с собой.

Дейзи склонила голову набок.

− Но не в Пеннинские Альпы, − пробормотала она.

Любопытство девушки было очевидно, но Себастьян не намерен был посвящать ее в детали. Он здесь, чтобы показать ей, сколь невозможно для него сочинительство, сыграть измученного художника, но черта с два он обнажит перед ней душу.

− Нет, − поспешно ответил он. – Не в Альпы.

Граф обогнул свой стол и отодвинул кресло. Присев, он уставился в отполированную черную жесть и блестящую сталь «Крэнделла», страх камнем упал ему в желудок.

Сделав вдох, он отбросил все опасения и потянулся за чистым листом писчей бумаги. Чтобы осуществить свой план, нужно создать видимость работы.

Эвермор заправил бумагу в «Крэнделл», но стоило ему коснуться пальцами клавиш, он ощутил приступ чистой необъяснимой паники. И тут же отдернул руки.

− Что-то не так?

Подняв голову, он обнаружил, что Дейзи взирает на него с легкой озабоченностью.

− Ничего, − солгал он, хотя правда лучше послужила б его цели. – Почему вы спрашиваете?

− Вы выглядите… обеспокоенным.

− Я в полном порядке.

Удовлетворившись ответом, она вновь сосредоточилась на работе. Себастьян опять положил руки на клавиши и застыл, парализованный. Белый лист бумаги маячил перед ним, подобно ледяным просторам Арктики. Он закрыл глаза, но стало только хуже, поскольку ощутил предательскую жажду просачивающегося в кровь кокаина. Он не мог этого сделать. Не мог даже притвориться, что пытается. Его руки соскользнули с печатной машинки. Он разразился тихими проклятиями.

− Милорд?

Себастьян вновь поднял глаза и увидел, как она тихонько кашлянула.

− Прежде чем вы попытаетесь исправить роман, − мягко предложила она, − может, стоит его сперва прочитать?

− Прочитать? – Он ухватился за эту мысль с глубоким облегчением. Читать, даже собственную прозу, куда лучше, чем притворяться, что пишешь. – Да, разумеется. Это будем отличным первым шагом.

Сдвинув в сторону список ее замечаний, лежавший сверху, он сгреб стопку пожелтевших страниц, откинулся в кресле, напустив на себя самый, как он надеялся, добросовестный вид. Себастьян чувствовал на себе ее задумчивый и несколько озадаченный взгляд, но не обращал внимания, заставляя себя приступить к чтению рукописных строк, выведенных им много лет тому назад.

Это была мука. К концу первой главы он не мог взять в толк, с чего, ради всего святого, в свои семнадцать он был так самонадеян, что полагал, будто обладает хоть каким-то талантом. К концу второй не понимал, как у Гарри мог оказаться настолько плохой вкус, чтобы опубликовать хоть одну его работу. К концу третьей убедился, что проявил завидную рассудительность, ни разу за все годы не взяв в руки этот роман. Это просто мусор.

Себастьян изводил себя все утро, но к концу восьмой главы, рукопись стала столь невыносимо скучной и банальной, что он просто вынужден был остановиться.

В противоположность ему мисс Меррик, все еще поглощенная работой, строчила по бумаге, и Эвермор вновь задался вопросом, как можно так писать.

Она занималась этим уже несколько часов, затерявшись в волшебном писательском мире, где важна только история и ничего больше. Ах, жить так, забыть обо всем и обо всех и полностью погрузиться в работу – каким это было благословением. До кокаина подобные моменты случались нечасто, но Себастьян до сих пор вспоминал, каково это: возбуждение от льющихся потоком слов, радость от выразительно построенного, совершенного предложения, удовлетворение от правильно выписанной ключевой сцены, облегчение, с которым пишешь самое любимое слово «Конец».

Но Себастьян помнил и темные стороны и потому завидовал Дейзи. Она так свежа и наивна, так целеустремленна и настойчива. И он когда-то был таким, много лет назад, в самом начале. Сейчас слова льются из нее с естественной легкостью, свободной от неизбежных сомнений, разочарований и язвительной критики. Это придет к ней, с каждым годом, с каждой книгой писать будет все труднее. Из льющегося потока слова превратятся в ручейки, а затем в драгоценные капли. В душе поселится отчаяние, потом паника. И тогда она попробует кокаин, абсент, а может, джин, но несмотря на все попытки в конце концов станет похожей на него. Все писатели в итоге к этому приходят.

Словно чтобы рассеять эти мрачные размышления, из-за облаков выглянуло солнце. Пролившись сквозь окно, солнечный свет наполнил комнату, четче обрисовав контуры тела девушки, чем сразу же поднял Себастьяну настроение.

Он заметил, что на ней корсет, потому как разглядел крошечные рукава- фонарики того, что явственно было лифом-чехлом, вырисовывающимся под блузой с буфами. На деле совесть не позволила бы графу затащить ее в постель, но представлять он мог все, что угодно. Слой за слоем, он бы избавил ее от одежды, начав с этой строгой накрахмаленной блузы.

Дейзи шевельнулась, но тем не нарушила страстных грез Себастьяна, потому как закрыла глаза и со стоном запрокинула голову, открыв взгляду нежную шейку, что только пуще распалило пожар в его теле. Она свела лопатки вместе, при этом груди подались вперед, отчего его возбуждение разгорелось в знойную всепоглощающую страсть. В его мыслях она вдруг предстала пред ним обнаженной и он обхватил ее груди ладонями.

− Вы снова это делаете.

Внезапное возвращение к действительности оказалось болезненным. Поерзав в кресле, Эвермор заставил себя встретиться с Дейзи взглядом.

− Прошу прощения?

− Пялитесь на меня.

Он посмотрел на восьмую главу, затем вновь на мисс Меррик, и решил, что с него хватит. Ему необходимо отвлечься.

− Простите. Я размышлял, как вам удается так писать.

Неодобрение в ее глазах сменилось замешательством.

− Что плохого в том, как я пишу?

− Я не сказал, что в этом есть что-то плохое. Просто вы пишете без всяких колебаний, и это привлекло мое внимание.

Казалось, его слова ее озадачили.

− Ну, пока нет нужды в каких-то перерывах. В конце концов, это просто наброски.

− Да, но разве вам не требуется время на размышления?

Теперь Дейзи выглядела еще больше озадаченной.

− Вообще-то нет. Я же сказала, это черновик. На данном этапе, я просто пишу, как можно быстрее, стараюсь каждый день заканчивать по меньшей мере десятью новыми страницами.

Бывало и ему такое удавалось. Доза кокаина и четыре эспрессо, с некоторой ностальгией вспомнил Себастьян, и он мог писать страницу за страницей без остановки. Он взглянул на строки текста, которые она так быстро выводила, затем на пустой лист бумаги в своей печатной машинке, и ощутил, как зависть перерастает в отчаяние. Он никогда не сможет снова так писать. Не сможет писать, как она.

− Сколько вы пишете в день?

Голос Дейзи вторгся в его мысли, и Себастьян выкинул из головы воспоминания об Италии. С кислым лицом он поднял перед ней чистый лист: − Вот так теперь завершается каждый мой день всякий раз, когда я пробую писать.

− Всякий раз? Вы преувеличиваете.

− Нет, цветочек, нисколько. Поэтому я и бросил. – Со вздохом он кинул бумагу на стол рядом с «Крэнделлом» и потер кончиками пальцев над глазами. – Это так чертовски тяжело.

− Да, тяжело. Временами.

Опустив руку, Эвермор уставился на Дейзи, негодуя на нее, ее энтузиазм и чертовы десять страниц в день с неистовством, удивившим его самого. Он-то считал, что его уже ничто не трогает.

− Но и приносит удовольствие, − мягко продолжила она. – Вам должно быть это известно. Вы оставили богатое наследие. Если б творчество не приносило вам радость и удовлетворение, зачем бы вы стали им заниматься?

− Сумасшествие?

Казалось, она не отнеслась к его предположению с должной серьезностью.

− Ведь вы должны находить в нем какую-то награду?

− Возможно, − признал он, − но большую часть времени это мука. Все равно, что карабкаться на четвереньках по острым скалам. Голым, − добавил он для лучшего сравнения. – А твоя муза все это время нашептывает, что ты никогда не достигнешь вершины и, должно быть, безумен, раз пытаешься.

Дейзи молча изучала его, ее прелестное веснушчатое лицо преисполнилось сочувствием.

Этого Себастьян не мог вынести. Вскочив на ноги, он подошел к одному из французских окон, ведущих на террасу. И уже принялся открывать дверь, думая лишь о побеге, но ее голос его остановил.

− А что, если посмотреть на все иначе?

Он замер, рука его застыла на дверной ручке.

− Что вы имеете в виду?

− Воспринимайте это как развлечение, а не как муку.

− Развлечение? – эхом отозвался он и бросил хмурый взгляд через плечо. – Вы ведь не всерьез?

Но Дейзи не шутила. Судя по задумчивому выражению лица.

− Мне кажется, если верить, то все получится.

− Нет, не получится. Это ложь, а ложь еще никому не помогала.

Раздраженно фыркнув, Дейзи отложила перо и встала.

− Иной взгляд на вещи – не ложь! − заявила она и встала подле него перед французским окном. – В позитивном мышлении нет ничего дурного или лживого.

− Стакан наполовину полон, в этом суть? А вы всегда такая?

− Какая такая?

− Сама безмятежность, хорошее настроение и солнечный свет?

Дейзи не обиделась. Напротив, она вдруг улыбнулась.

− Похоже на то, − призналась она. – Боюсь, это ужасно раздражает мою сестру.

− В самом деле? Не представляю почему.

Она состроила Себастьяну рожицу.

− Дразнитесь, если хочется, мне все равно, я предпочла считать писательство забавой. А вы нет, вот почему для вас это так тяжко.

Ее точка зрения так незамысловата.

− Писательский труд не забава. Это одержимость. Это зависимость. Согласен, в нем можно обрести удовлетворение и, вероятно, даже очищение. Лично я всегда ощущал ошеломительное чувство облегчения, заканчивая книгу, но лишь потому, что проходила та порабощавшая меня одержимость. У творчества много сторон, но это не забава. Меня ставит в тупик, как вы вообще можете так считать.

− Я просто включаю воображение. Всякий раз, садясь за работу, я представляю, что отправляюсь в удивительное путешествие, а моя история – место, наполненное очаровательными людьми, загадочными улочками и спрятанными сокровищами.

Себастьян с трудом сдержался, чтобы не закатить глаза.

− И я стараюсь не умалять значимость своих первых шагов, − продолжила она. – Поэтому как можно быстрее пишу первые наброски. Это трудно, но я пытаюсь отложить критический разбор на потом, когда буду более объективна.

Эта мысль показалась ему разумной. Прежде ему такое не могло и в голову прийти. С другой стороны, он никогда не делал несколько набросков. Он выписывал одну, и только одну, линию. Всегда.

− А если страницы, что вы настрочили с такой скоростью, окажутся ерундой?

Вы просто потеряете время.

− Лучше терять время, когда пишешь что-то, чем терять его, не делая ничего!

Эти слова подействовали на Себастьяна, подобно физическому удару. Повернув голову, он посмотрел в окно.

− Справедливо, − пробормотал он, прижавшись лбом к стеклу. – Весьма справедливо.

Между ними повисло молчание. Оба вернулись к своим столам, где она продолжила писать, а он вновь взял в руки рукопись. Но слова Дейзи продолжали эхом звучать в его голове, и он счел, что продолжать чтение невозможно.

Писательство – забава? Он ощутил странный проблеск душевного волнения.

Некого старого, забытого чувства: слабого, заплесневелого и совершенно неожиданного.

Стремление. Себастьян попытался выбросить эту мысль из головы, насмехаясь над нелепыми взглядами мисс Меррик. Бесконечно повторяя себе одно и тоже, не сделаешь это правдой. И он не желал, чтобы это становилось правдой. Однако, результаты, которых она добилась, говорили сами за себя. Или нет?

Задавшись этим вопросом, он вдруг понял, что не имеет представления о ее творчестве, и ощутил внезапное, всепоглощающее любопытство – вот бы прочитать то, что Дейзи строчила с такой легкостью и быстротой, понять для себя, есть ли в такой работе что-то стоящее и действительно ли у нее талант? И дело не в том, что он не вправе читать ее работы. Напротив, от него этого ждали. Состряпанный Марлоу план одним выстрелом убивал двух зайцев.

До Себастьяна вдруг дошло, что став ее наставником, он скорее достигнет своей цели. Прочитает ее работу, похвалит, заверит в том, что она великолепно справляется сама и не нуждается в помощи закатившейся звезды, вроде него.

Подняв глаза, он обнаружил, что Дейзи вновь склонилась над столом и что-то лихорадочно пишет. Должно быть, ее писанина ужасна, решил Себастьян.

Никому не под силу семимильными шагами ваять достойную прозу. Он поморщился. Нет занятия хуже чтения плохой прозы, но если это поможет ему выбраться из сей передряги, не взявшись за перо, то оно будет стоить каждого отвратительного слова.

Примечания: [1] Crandall (Crandall Machine Company). Кротон, Нью-Йорк, 1886. Одна из самых красивых пишущих машинок на свете, к тому же обогнавшая свое время: 84 символа на ней можно было напечатать, используя всего 28 клавиш.

Evelina 22.07.2014 19:10 » Глава 11 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 11

Торговля авторством – сильная и неразрушимая навязчивая идея.Жорж Санд Он ненавидел писать. Дейзи находила это сложным для понимания. Мгновения, затраченные на изобретения истории, для нее были самыми счастливыми за день. А ведь он Себастьян Грант – самый известный и преуспевающий писатель их поколения. Как можно достигнуть таких высот в том, что ненавидишь?

В тот день она сидела за столом, притворяясь, что проглядывает последние свои несколько глав, а сама украдкой изучала его, пытаясь понять. В его голосе, когда он говорил о писательстве, бесспорно звучала враждебность, объяснявшая, почему за три года «Марлоу Паблишинг» не получило от него ни единой рукописи и почему он изо всех сил противится ей, но как помочь ему преодолеть эту неприязнь? Если граф ненавидит свою работу, если не желает более ею заниматься, что она могла сказать или сделать, чтобы это изменить? Те крохотные намеки, высказанные раньше, оказались удручающе недейственными. Что же еще она могла сделать?

Вероятно, ничего, с несвойственным ей пессимизмом признала Дейзи. В конце концов, нельзя заставить другого человека что-то полюбить.

Но что именно отвратило его от работы? И как это можно преодолеть?

Она вновь покосилась на Эвермора, наблюдая, как тот читает рукопись. Когда он нацарапал что-то на полях листа, прядь черных волос упала ему на лоб. Он откинул ее рассеянным жестом, затем потянулся за письмом Дейзи. Себастьян скользил пальцем вниз по странице, ища что-то в тексте, а остановившись на отдельном абзаце, нахмурил лоб. Побарабанив кончиком пальца по строкам, он нахмурился еще сильнее.

Может, что-то, написанное ею, расстроило его? Рассердило? Смутило?

Прежде чем Дейзи смогла решить, он отложил письмо, окунул перо в чернильницу и вывел на полях еще одну заметку.

− Полагаю, око за око? – спросил он, не поднимая головы.

Дейзи моргнула.

− Прошу прощения?

− Вы упрекали меня за то, что я пялюсь на вас, − пояснил он, не отвлекаясь от разложенных перед ним страниц. – А сами наблюдаете за мной весь день.

− Ерунда. – Дейзи опустила глаза. – Вы не настолько очаровательны.

Себастьян рассмеялся.

− Чем же я тогда заслужил столь пристальное внимание – никак у меня на подбородке после обеда осталось пятно черничного соуса, а вы втайне надо мной смеетесь?

Дейзи вздохнула, жалея, что из нее такая никудышная лгунья. Отложив перо, она поставила локти на стол и, переплетя пальцы, водрузила на них подбородок.

− Ну хорошо, допустим, − продолжила она, наблюдая, как он вновь что-то помечает на полях рукописи. – Почему вы ненавидите писать?

− Если это тот вопрос, из-за которого вы таращитесь на меня вместо того, чтобы работать, почему было просто не спросить? – не отрываясь от романа, поинтересовался он.

А она-то думала, что он слишком поглощен работой, чтобы заметить ее разглядывания.

− Потому что бессмысленно. Вы бы просто ответили, что это не мое дело и велели держать свои неуместные вопросы при себе.

− Вполне возможно, − признал граф, − но не думаю, что вас бы это отпугнуло. – Он бросил на нее насмешливый взгляд. – Вас вообще не просто запугать, мисс Меррик. Даже писательство не представляет для вас никакого страха.

− А разве должно? Чего здесь бояться?

− Вот в чем вопрос, не правда ли? – весело парировал он. – Как раз под этой кроватью прячется столько страшилищ, что не перечесть.

− Что вы имеете в виду? – Дейзи смотрела на него во все глаза, и на нее вдруг снизошло озарение. – Так вот почему вы больше не пишете, − пробормотала она. – Вы ненавидите писать, потому что боитесь.

Сжав губы, он не стал подтверждать ее предположение, да этого и не требовалось.

− Но почему? – воскликнула она. – Вам совершенно нечего бояться. Вы блестящий писатель.

Он едва заметно улыбнулся: − Вы имеете в виду, когда я не второсортный Оскар Уайльд?

− Ох, да забудьте вы уже про эту рецензию! Если бы я знала… Она осеклась, но было слишком поздно. Его улыбка исчезла, а в выражении лица появилась некая неумолимая жесткость.

− И что тогда, цветочек? – спросил он, откладывая перо. – Если бы вы знали, что вид чистого листа повергает меня в панику, то не сказали б правды о моей пьесе?

− Мне жаль. – Дейзи уставилась на него, чувствуя себя отвратительно. – Но в любом случае, ведь нельзя бояться критики, хоть и неприглядной?

− Нет. Все куда запутаннее.

− К тому же критика может пролить свет. Действительно может, − добавила она, настаивая на своем, пусть даже менее уверенная в этом утверждении, нежели раньше. – Знаю, вы в это не верите.

− Но вы верите. И потому… − Голос Эвермора сорвался, и он встал. – Думаю, настало время привнести в нашу ситуацию немного равноправия.

Дейзи моргнула.

− Прошу прощения?

− Марлоу хотел, чтобы мы работали вместе, − напомнил ей Себастьян. – Мы должны критиковать друг друга и помогать друг другу. Чтобы это сделать, мне нужно сперва прочитать вашу работу.

Внезапно Дейзи пронзило дурное предчувствие.

− Не думаю, что это действительно сейчас необходимо, − услышала она собственный голос. – Не стоит обо мне беспокоиться. Вам следует сосредоточиться на романе. Ведь осталось всего сто двадцать дней.

Пожатием широких плеч он отмел любые возражения.

− Сомневаюсь, что несколько часов, потраченных на чтение вашей работы, существенно повлияют на мои сроки.

Дейзи уставилась на него, чувствуя, как засосало под ложечкой, чувство, причины которого она не могла понять. Ведь прежде она с энтузиазмом согласилась на этот план, полагая, что жаждет услышать мнение своего напарника. Теперь же, когда осталось лишь протянуть ему листы, она ощутила странное, необъяснимое нежелание это сделать.

− Вряд ли она стоит вашего времени, − пробормотала Дейзи, сгребая страницы незаконченной рукописи в аккуратную стопку. – Я написала всего две сотни страниц – меньше половины.

− Превосходное начало, − с вежливым одобрением проговорил он. – Я постараюсь вынести вердикт прежде, чем вы зайдете слишком далеко. Куда легче вносить исправления, когда готова только половина. Уж поверьте. Я в своем творчестве достаточно заходил в тупики, чтобы знать наверняка.

Она вдруг ощутила непреодолимое желание потянуть время.

− Может, лучше подождать?

Эвермор хмыкнул, забавляясь: − Чего? Когда ад замерзнет?

Дейзи казалось вполне разумным выждать некоторое время, но она воздержалась от такого заявления.

− Вот эти страницы? – уточнил он, указывая на стопку перед ней. Граф поднялся из-за стола и обошел вокруг, словно собирался забрать их себе, и Дейзи ощутил приступ чистой паники.

Подпрыгнув, она сгребла наброски прежде, чем он успел до них дотянуться.

− Это всего лишь черновик. Я еще не успела его выправить.

− Что ж, так даже лучше. Позже сможете внести исправления уже с учетом моих замечаний.

Звучало вполне логично, но Дейзи все равно не могла смириться с тем, что придется уступить.

− Думаю, его стоит сперва немного «причесать».

− Не соглашусь.

Обогнув стол, Себастьян остановился подле нее. И уже было хотел забрать листы, когда Дейзи отвернулась, прижав страницы драгоценной рукописи к груди.

Он положил руки ей на плечи.

− В чем дело, Дейзи? – рядом с ее ухом прошептал он.

Она окаменела, чувствуя, что оказалась в западне.

− Вы все-таки настояли на своем, − с досадой проговорила она и обернулась на него через плечо. – Куда легче критиковать, чем самому служить предметом критики. Завтра, без сомнения, вы разнесете меня в пух и прах во имя литературы и скажете, что мне должно спокойно это воспринять.

Эвермор не стал отрицать. Крепче сжав плечи Дейзи, он развернул ее к себе.

Она заставила себя посмотреть ему в глаза, но к своему удивлению не заметила в них даже проблеска удовлетворения. Кажется, он не собирается дразнить или высмеивать ее.

Выражение его лица было серьезно, с оттенком понимания и чего-то еще, что Дейзи так и не смогла определить.

− Не стоит бояться, − проговорил он, освобождая страницы из ее хватки.

Дейзи неохотно уступила, позволив ему завладеть рукописью.

− Только не ждите слишком многого, − с мукой в голосе прошептала она. – На самом деле, это сущий вздор.

Уходя с дорогими ей страницами, граф негромко рассмеялся: − Все писатели так говорят.

Часы пробили полночь, и все уже давно отправились по кроватям, когда Себастьян дочитал почти законченный черновик Дейзи. Отложив последнюю страницу, он откинулся в кресле, огорченно глядя на стопку рукописных листов.

Все оказалось гораздо сложнее.

Отвоевывая у Дейзи эти страницы, он полагал использовать их как средство смягчить ее и самому выпутаться из всей этой передряги. Но прочитав ее работу, он понял, что у его плана имелся существенный изъян − его совесть. Он просто не способен из лести хвалить чужое творчество. Это шло вразрез с его чувством этики, чувством, о существовании у себя которого он успел забыть.

И дело не в том, что девушка бездарна. Совсем наоборот. Завистливая часть его натуры в какой-то мере надеялась, что с ее методами работы можно наваять только ужасную прозу, но сия мелочная надежда развеялась уже к третьей прочитанной странице. Мисс Меррик обладала талантом рассказчика, ее стиль очарователен и в меру остроумен. С другой стороны, Себастьян понимал, почему Гарри не принял ее работу. Текст был сырым, и даже очень. И еще граничил с мелодрамой, а главные персонажи зачастую оказывались слишком самоотверженными и героичными, чтобы казаться настоящими. И все же, несмотря на это, он запоем прочел две сотни страниц. А это многое говорило о ее способностях. Ей просто требовалась практика. И вероятно, небольшой совет.

Себастьян взялся за перо, дотянулся до чистого листа писчей бумаги и принялся составлять список аспектов ее рассказа, коим следует уделить внимание. К примеру, та романтическая сцена между Ингрид и Далтоном в седьмой главе слов нет, как приторна. Очевидно, у мисс Меррик мало опыта в делах любовных, потому как ни один мужчина, держа в объятиях прекрасную женщину, в жизни не станет думать столь высокопарными выражениями. Эту сцену нужно переписать без всяких там напыщенных сантиментов. И о спасении собаки в двенадцатой главе не может быть и речи.

Он дописал страницу до конца и уже собирался продолжить на следующей, когда вдруг осознал, что делает. Прервавшись, он с проклятиями отшвырнул перо, впервые поняв, зачем Гарри натравил на него мисс Меррик и изобрел свою маленькую схему. Гарри мог видеть то, чего не замечал сам Себастьян – у них с этой девушкой было нечто общее. Каждый из них обладал творческой сознательностью, той ее разновидностью, что требует правды об их работах.

Разумеется, Гарри надеется, что на этой общей почве счастливо произрастут плоды двух одаренных авторов в виде готовых романов для «Марлоу Паблишинг». Себастьян со вздохом откинулся в кресле. Если бы все было так просто.

Глядя на сделанные заметки, Себастьян понимал, что лучше бы ему прямо сейчас отослать ее обратно к Гарри. Учитывая, что правдивая и вдумчивая критика может лишь только вдохновить ее и преисполнить решимости помочь ему в ответ. И все-таки ему не под силу мило ей солгать. Себастьян мог изображать измученного автора, без зазрения совести использовать легкое соблазнение или же играть на сочувствии, но не умасливать Дейзи незаслуженными похвалами ее работе. А хуже всего то, что он действительно хотел помочь. Какая ирония – ведь он никогда не верил, что чужое мнение может помочь писателю стать лучше. Однако, размышлял Себастьян, глядя на свои записи, ей не повредит узнать, что он думает. Черт побери, может, он обретет умиротворение, обучая ее, раз уж для себя ничего сделать не в силах. И если в результате Гарри опубликует ее книгу, вероятно, это утешит ее в том, что она не смогла помочь ему.

Себастьян вновь взялся за перо, дабы обобщить свои комментарии. Окунув перо в чернильницу, он посмотрел сквозь дверной проем библиотеки и в гостиной увидел Дейзи. Она сидела возле тети, спиной к нему, погрузившись в чтение.

Он улыбнулся. Ему по нраву пришлась мысль о роли наставника прелестной протеже. Это было клише, а он, как правило, осуждал клише, но в их случае не имел ничего против. Обучение Дейзи даст ему множество возможностей немного ее обольстить, в чем, по мнению Себастьяна, не было ничего дурного.

Дейзи плохо спалось. Ночь напролет она пялилась в потолок, думая обо всех изъянах своей книги, обо всем том, от чего Себастьян, без сомнения, не оставит камня на камне. Следующим утром она спустилась к завтраку с дурными предчувствиями, убежденная, что он будет столь же беспощаден к ней, как она в свое время к нему.

Но даже приготовившись к худшему, Дейзи не до конца растеряла присущий ей оптимизм. Граф мог воспользоваться этой возможностью, чтобы отомстить, но несмотря на неприязнь, питаемую им ко всей затее в целом, он все же не производил впечатление злопыхателя. А возможно… маловероятно, но возможно, рукопись ему понравилась. Раньше Дейзи часто зачитывала свои рассказы дамам с Литтл-Рассел-стрит, и, кажется, они всегда с удовольствием слушали ее.

Конечно, Себастьян Грант – совсем другое дело, нежели холостячки с Литтл- Рассел-стрит. По большей части он нетерпелив, циничен и вдобавок ужасный пессимист. И если Эвермору не понравится ее творчество, он без угрызений совести об этом скажет, потому как такта в нем не больше, чем в ней, зато чужие чувства заботят куда менее. И все же прошлым вечером Дейзи уловила некий проблеск под его резкой, суровой наружность.

Руки Дейзи на миг прекратили намазывать джем на тост, когда она вспомнила взгляд, с которым граф забирал рукопись из ее рук. В его выражении сквозил оттенок понимания вкупе с чем-то еще, чего ей не удалось распознать.

Эвермор к завтраку не спустился, чем только усугубил ее тревогу. Дейзи отправилась в библиотеку и попыталась работать, но попытки оказались тщетны. Она так и не смогла сосредоточиться.

Только в половине одиннадцатого граф наконец спустился с рукописью Дейзи в руке, но по выражению лица никак нельзя было понять, каково его мнение.

Пока он шел через библиотеку, Дейзи ощутила порыв притвориться, что полностью поглощена работой. Окунув перо в чернила, она вывела на полях черновика несколько бредовых записей, надеясь, что выглядит так, словно ее совершенно не заботит, что он там собирается ей сказать. Тем не менее, когда Себастьян остановился перед ее столом, Дейзи больше не смогла притворяться.

Она замерла, крепко сжимая в руке перо, и исподлобья взглянула на него. С этой выгодной точки ей было видно, как его сильные пальцы сжимают страницы, на которые она изливала свои надежды и мечты. Осудит граф ее, гадала Дейзи, или похвалит?

Как выяснилось, он не сделал ни того, ни другого. А сказал то, что она меньше всего ожидала услышать.

− Вам нужно убить собаку.

Дейзи уставилась на него в изумлении.

− Прошу прощения?

− Собаку маленькой Джеммы. – Он нетерпеливо взмахнул свободной рукой, увидев, что она продолжает на него пялиться. – Ту, которая потерялась в двенадцатой главе. Далтон отправляется на поиски и спасает ей жизнь.

Помните?

Он рассуждает о собаке? Дейзи покачала головой и чуть не рассмеялась от облегчения. Он мог порвать ее работу на клочки, но по крайней мере резкое заявление об отсутствии у нее таланта не было первым, что слетело с его губ.

Дейзи постаралась взять себя в руки.

− Да, разумеется, я помню собаку. Просто это… это не то, что я ожидала от вас услышать. Я думала, вы заявите, какой я никчемный писатель и что помогать мне – бессмысленная трата времени.

− Чепуха. Вы вполне сносный писатель. И однажды можете стать превосходным автором, если сумеете умерить свою склонность к метафорам и мелодраматизму.

− Благодарю.

Граф ухмыльнулся, заслышав кислые нотки в ее голосе, положил рукопись рядом с чернильницей, затем удобно привалившись к собственному столу, скрестил руки на груди.

− Марлоу прав. У вас талант. Ваши темпы из ряда вон, но история неплоха. С другой стороны, − продолжил он прежде, чем Дейзи успела посмаковать эту крупицу похвалы, − ваша проза довольно сыра. Понимаю, это черновик, но, тем не менее, придется изрядно поработать, чтобы сгладить огрехи. К тому же вы часто переусердствуете, используя слишком много прилагательных и наречий, и слишком вдаетесь в несущественные детали. Сократите описания лишь до самых необходимых и, ради бога, перестаньте говорить метафорами. Они вам не удаются.

Когда он умолк, Дейзи, сделав глубокий вдох, спросила: − Это все?

− Нет. Есть еще один серьезный недостаток, который не исправить простым редактированием, пусть даже и тщательным.

Это не сулило ничего хорошего. Дейзи собралась с духом: − Что за недостаток?

− Вы пишете слишком слащаво и слишком сентиментально.

− Вот как, − пробормотала она, хотя на самом деле ничегошеньки не поняла.

− Впрочем, не беспокойтесь, − продолжил Эвермор. – Не все потеряно. Вы можете разбавить эту слащавость, сделать историю сильнее и достовернее с помощью одной простой вещи. Убейте собаку.

Творческие инстинкты Дейзи всячески воспротивились столь варварскому предложению.

− Я не могу убить собаку! – воскликнула она, уронив перо и вскочив на ноги. – Никто никогда не убивает собак!

Ее потрясенный взгляд он встретил невозмутимо серьезным.

− Придется. В теперешнем виде, когда он спасает собаку и приносит ее домой к маленькой девочке, все это слишком тошнотворно и приторно. У ваших читателей заболит живот.

− Но ведь именно собака сводит влюбленных вместе!

− Пусть их объединит общее горе – что может быть лучше? Послушайте, − добавил он, когда Дейзи несогласно пискнула. – Уже само по себе плохо, что Далтон спасает собаку каким-то чудесным и совершенно неправдоподобным образом, но когда он приносит ее домой к Джемме и Ингрид, вся история скатывается до сопливой бестолковщины на розовой водичке. Разумеется, если вы не пишете эту книгу для детей, в таком случае следует придержать спасение собаки для конца… − А может, вы просто так пресыщены и циничны, − перебила его Дейзи, − что не представляете возможной веру в светлые, счастливые моменты.

Себастьян пожал плечами.

− Хорошо. Не убивайте собаку. Превратите своих персонажей в однобоких бумажных кукол, а роман – в глупый фарс. В конце концов, это же ваша книга.

В Дейзи взыграл норов.

− Одно то, что я предпочитаю спасти собаку, не делает моих персонажей однобокими, а роман глупым фарсом!

− Еще как делает, и в этом ваша вина. Вы как автор подготавливаете почву для решительного момента и ведете к нему читателя, надо признать, довольно умело. Убийство собаки вписывается идеально. – Через стол он бросил на нее проницательный взгляд. – Но когда этот момент настает, вы не находите в себе сил это сделать, понимаете? Потому что вы уже превратили собаку в отдельного персонажа и печетесь о ней. Это побуждает вас спасти ее, свернув историю в совершенно неправдоподобное русло, тем самым теряя последнюю возможность поразить читательские чувства сильной, душераздирающей сценой. Вместо этого вы предпочитаете превратить историю в сомнительный, сентиментальный вздор.

Сжав губы, Дейзи отвернулась. Он прав. Когда настало время убить собаку, она не смогла этого сделать. Дейзи пыхтела целыми днями, силясь изыскать правдоподобный способ спасти животное, но даже ей самой было понятно, что результат вышел неубедительным. Она с самого начала знала, что собака должна умереть, но когда это подтвердил другой, тот, чьи работы она уважала, у Дейзи противно засосало под ложечкой.

Она вновь посмотрела на него.

− А может, есть какой-нибудь способ… − Голос Дейзи сорвался, и она проглотила комок. – Может, есть способ ее спасти?

Она и без того знала, что это невозможно, и, когда граф покачал головой, сдалась.

− Что ж, хорошо, − пробормотала она, чувствуя себя совершенно раздавленной.

– Я убью собаку. Но если эту книгу когда-нибудь опубликуют, многие будут на меня сердиться.

Серые глаза смотрели твердо, и ответ был беспощаден.

− Вы не можете позволить чувствам аудитории диктовать, что будет происходить в вашей книге. Храните верность сюжету. Сюжет – единственное, что имеет значение. Сюжет перевешивает все.

Дейзи кивнула. Вот что сделало из него стоящего автора, поняла она. Он ставил сюжет на первое место, впереди любых личных чувств. Вот чему ей надо поучиться. Подняв голову, она попыталась собраться с духом.

− Ладно, но если уж я отправлю собаку на тот свет, то намерена хорошенько себя за это вознаградить! Пожалуй, шоколад подойдет, поскольку, боюсь, я буду совершенно подавлена.

Лицо Себастьяна смягчилось, и он неожиданно рассмеялся.

− Не сомневаюсь. Убийство собаки может напрочь разрушить писателю весь день. – Склонив голову набок, он все еще улыбался, скрестив руки на груди. – И частенько вы себя вознаграждаете?

− Да. Всякий раз, когда предстоит сделать что-то трудное, меня подбадривает мысль о том, что по завершении меня ждет поощрение. – Внезапно ее осенило. – Вы могли бы тоже попробовать этот метод – как знать, вдруг поможет.

– Еще один способ сделать из работы развлечение?

– Именно. – Дейзи состроила рожицу. – Смейтесь надо мной, если хотите.

Улыбка исчезла с лица Себастьяна.

– Я вовсе не смеюсь.

И тут она вновь увидела некий проблеск в его глазах. Ей не удалось распознать его прошлым вечером, но теперь, глядя на него, она поняла, что это. Нежность.

В горле пересохло, она могла лишь смотреть на Себастьяна, не в силах отвести взгляд. Но в гостиной гулко пробили большие старинные часы, их тяжелый бой разрушил чары.

Дейзи тихонько покашляла.

– Есть что-нибудь еще, о чем мне стоит знать?

– Да. Вы понятия не имеете, как писать роман.

– Что? – негодующе воскликнула Дейзи, и всякая теплота по отношению к нему начала испаряться. – Это нелепо.

– Очевидно, вам нравится писать истории о романтических приключениях, – будто не слыша ее, продолжил граф. – И в приключенческих аспектах вы все делаете правильно, хотя они местами и притянуты за уши. Например, Далтон очень вовремя спасает собаку из болота Моркамб-бей[1]. Но когда дело доходит до любовных сцен, цветочек, вы, на мой взгляд, несколько «плывете».

Обидно, но, тем не менее, правда. Живя с шестнадцати лет под опекой и защитой сестры и респектабельных незамужних дам с Литтл-Рассел-стрит, Дейзи мало что знала о романах. Быстрый поцелуй украдкой с сыном деревенского рыбника за церковью. Отчаянные приставания старика в кладовке.

Этими и еще парой подобных, в равной степени неудачных эпизодов и ограничивался весь романтический опыт Дейзи.

И дело не только в сложившихся обстоятельствах. Дейзи болезненно сознавала, что ее рост, худоба, морковные волосы и веснушки являлись атрибутами, в жизни не вызывавшими особо романтического отношения со стороны противоположного пола.

Она подозревала, что Себастьяну Гранту неведомы эти чувства. Перед его ошеломительно красивой внешностью, впечатляющим сложением, аристократическим происхождением и громкой славой женщины наверняка падали штабелями, куда бы он ни пошел. Судя по его репутации, у него были дюжины романов. А у нее ни одного.

Опустив голову, Дейзи разглядывала разложенные по столу страницы. Теперь она поняла, почему у нее вечно возникало столько трудностей с романтическими сценами в ее книгах. Ей недоставало знаний.

– Вы, разумеется, правы, – промямлила она. – Я ведь не могу писать о том, чего не знаю, правда?

– Я мог бы вам с этим помочь.

– Да, – с вымученной улыбкой согласилась Дейзи. – Не сомневаюсь. Как наверняка уже помогли дюжинам других честолюбивых писательниц.

Предаваясь любви с большинством из них, осмелюсь предположить.

– Верьте или нет, прежде у меня никогда не было протеже. – Себастьян шевельнулся, отлепился от стола и взял в руки стопку набросков, что она дала ему прочитать. Обойдя секретер, он встал рядом с ней. Положил рукопись ей на стол и принялся перелистывать страницы.

– Здесь, – произнес он, ткнув пальцем в абзац, где он нацарапал несколько пометок на полях. – Вот пример того, о чем я говорил. Сцена, где Далтон признается Ингрид в любви. Она слабая.

Дейзи подалась вперед, хмуро уставившись на указанную страницу.

– Что же здесь слабого?

– Далтон. Он так благороден и так добр, что просто челюсти сводит. Он готов бросить все и ради чего? Ради любви Ингрид.

Презрение, с которым он изрек последние слова, было слишком очевидно, чтобы Дейзи могла это спустить.

– О, ради всего святого, – воскликнула она, оборачиваясь к нему. – Не только у меня герои жертвуют во имя любви. Я постоянно читаю о подобном в книгах.

Другие же об этом пишут.

– Во второй главе?

Сие замечание весьма поубавило ее пыл.

– Может и нет, – вынуждена была признать Дейзи. – Вы это имели в виду, говоря о темпах?

– Да. Другое дело, если б вы начали историю с того, что Далтон уже изнемогал от любви к ней, но ведь они встретились только в первой главе, и после одной- единственной беседы он уже готов пожертвовать всем? Не верю. И кроме того, – добавил Себастьян, прежде чем она успела оспорить его довод, – мне плевать, что там пишут другие. И вам следует. Вы пишете куда лучше многих.

Дейзи заморгала, удивленная комплиментом, но уже спустя мгновение сквозь нее просочилось удовольствие, словно она только что завернулась в теплое одеяло.

– Я? Правда?

– Ну, по крайней мере могли бы. – При виде ее улыбки, он добавил: – Но, ради бога, прекратите рисовать главного героя столь чертовски самоотверженным.

При их встрече Далтон знает, что не интересует ее и она влюблена в другого, но собирается рискнуть всем единственно ради ее счастья? – Граф усмехнулся. – Мужчины далеко не так благородны, как вам, видимо, кажется, если только они не дураки.

– Или герои.

– Герои, дураки – без разницы, – добавил Себастьян, прежде чем Дейзи успела продолжить спор. – Поведение Далтона неправдоподобно. Мужчины так себя не ведут.

– Есть мужчины, готовые пожертвовать всем во имя безответной любви!

Правда, есть, – настойчиво повторила Дейзи, когда граф скептически фыркнул.

– Я таких не встречал.

Сложив руки, Дейзи свирепо уставилась на него.

– Вообще-то, такое мнение может вытекать из ваших пресыщенных взглядов.

Вероятно, вы просто гораздо эгоистичнее прочих мужчин.

– Не хочется вас огорчать, но я совершенно типичный представитель мужского рода.

– Что ни говорите, но я нахожу эту мысль сомнительной.

Граф ухмыльнулся.

– Жаль портить ваши идеалистические представления о нас, но это так.

Мужчины эгоистичны. Когда Далтон встретил Ингрид, думал он уж точно не о самопожертвовании.

– Разве?

– Да. – Подняв руки, Себастьян заключил в ладони ее лицо, и Дейзи задохнулась от изумления, когда его пальцы коснулись ее щек.

– А… – Она осеклась, облизнула губы кончиком языка и прошептала: – А о чем же он тогда думал?

Глаза Себастьяна вспыхнули расплавленным серебром. Он надавил большим пальцем на подбородок так, что голова Дейзи слегка запрокинулась.

– Об этом, – сказал он и поцеловал ее.

Примечания: [1] Моркамб-бэй - одно из самых больших болот в мире. Его площадь триста девятнадцать квадратных километров. Расположено болото в знаменитом Озерном крае, воспетом многими писателями.

Evelina 06.08.2014 18:17 » Глава 12 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 12

Писатели творят ради славы, богатства, власти и любви женщин.Зигмунд Фрейд В то самое мгновение, когда Себастьян коснулся губ Дейзи Меррик, он понял, что ошибался, страшно ошибался, полагая, что никому не будет вреда от того, что он сорвет у нее несколько поцелуев, что ему довольно будет лишь чуточку ее обольстить. Ее губы оказались мягкими, в точности как он воображал, и столь же сладкими на вкус, но он и представить не мог, как на него подействует их поцелуй.

Прикосновение ее губ породило в нем волны наслаждения, столь пронзительного, что почти напоминало боль. Сердце рвалось из груди, а по телу мгновенно прокатилось возбуждение. Он чувствовал себя зеленым шестнадцатилетним юнцом, впервые целующимся с девушкой. Ее вкус затмил все, что он испытывал ранее, заставляя одно-единственное слово стучать в голове и пульсировать в венах.

Еще. Себастьян губами раздвинул ее губы и проник языком внутрь. Он понял, что его напористость потрясла Дейзи, потому как она издала слабый, придушенный возглас и, разжав руки, уперлась ими в его грудь, словно собираясь оттолкнуть.

В каком-то темном уголке сознания Себастьян отметил ее потрясение и понял, что причиной ему неопытность, но его жажда была столь отчаянной и непреодолимой, что он оказался бессилен против нее. Когда он коснулся ее языка своим, Дейзи сделала едва уловимое движение, словно могла вырваться – это было невыносимо. Рука графа скользнула за ее затылок, удерживая Дейзи на месте, и поцелуй стал еще глубже.

Его тело незамедлительно отреагировало самым головокружительным образом.

В одно мгновение дурманящим потоком нахлынула эйфория, и, вместо того чтобы удовольствоваться этим, он ощутил еще более всепоглощающую жажду.

Себастьян отстранился ровно настолько, чтобы глотнуть воздуха, затем, склонив голову в другую сторону, продолжил поцелуй. Пока он, исследуя рот, пробовал Дейзи на вкус, в разум, помимо вкуса поцелуя, стали просачиваться и другие ощущения. Волосы на ее затылке щекотали подушечки его пальцев.

Жесткий высокий воротник блузы почти хрустел под ладонями. Кожа щечек под его большими пальцами была подобна теплому атласу. Шейка, стройная и нежная, казалась в его руках хрупкой, как стебелек цветка. Он держал ее бережно, изо всех сил сдерживая свои порывы.

И вновь Эвермор отстранился в надежде погасить яростный прилив желания прежде, чем оно захлестнет их обоих. Но Дейзи неожиданно воспротивилась этому. Обвив его шею руками, она еще крепче прижалась к нему, ее губы искали его с неловкостью, говорившей о неискушенности, но со страстью под стать его собственной.

Ее приоткрытые губы слегка коснулись его рта, и страсть разгорелась еще жарче… как будто подкинули дров в и без того пылающий костер... и он понял… слишком поздно… что их поцелуй вместо того, чтобы освободить его, напротив лишь заключил в ловушку. Ему хотелось большего.

Ослепленный желанием, Себастьян накрыл ее рот своим в искреннем, хмельном поцелуе. Все еще придерживая ладонью ее нежную шейку, другой рукой он дернул за конец полушелковой ленты, красовавшейся на горле Дейзи, и развязал бант. Расстегнув три верхние пуговицы блузы, пальцами раздвинул ее края.

Оторвался от ее губ, желая увидеть то, что перед ним открылось. Один беглый взгляд на ирисочно-золотистые веснушки, рассыпавшиеся по коже над розовым кружевом корсета, грозил свести его с ума. Сомкнувшись на вырезе, его руки дрожали от попыток сдержать, побороть варварское желание разорвать рубашку донизу, чтобы увидеть больше.

Медленно, неимоверно медленно Себастьян склонил голову и уткнулся в вырез ее расстегнутого воротничка, вдыхая свежий садовый аромат и женственное тепло, исходящее от кожи. Когда он прижался губами к основанию изящной шейки, его одурманило ритмичное биение ее сердца.

– Боже мой, – выдохнул он, – как ты прекрасна.

Все еще желая большего, Себастьян переместил руку ниже, обхватив маленький округлый холмик ее груди под несколькими слоями одежды, и тут же понял, что зашел слишком далеко. Ее тело дернулось в ответ, и Дейзи пихнула его в грудь, отталкивая от себя.

– Господи, – еле переводя дух, проговорила она, ее частое дыхание пробивалось сквозь припухшие от поцелуев губы. – Что мы делаем?

– Превращаем работу в развлечение? – предположил граф и наклонил голову в надежде вновь завладеть ее ртом.

– Прекратите. – Упершись ладонью Эвермору в подбородок и вдавив пальцы ему в лицо, она пресекла это движение. Стоя с откинутой головой, он опустил взгляд и меж пальцев Дейзи увидел, как сузились ее глаза.

– Если вы хоть на минуту подумали, что я намерена спустить это вам с рук, – выдохнула она, – то жестоко ошиблись!

Она с новой силой оттолкнула его, ожидая, что он отпустит ее и отойдет, но Себастьян не склонен был принять столь внезапное отступление. В нем все еще бушевало желание, и он был слишком захвачен им, чтобы позволить ей уйти.

Дейзи, казалось, не была расположена ждать, пока он вновь обретет самообладание. Вскинув руки и оттолкнув его, она вырвалась и отступила назад.

– Вы настоящий дьявол, – накинулась она с обвинениями. – Хитрый расчетливый дьявол.

Без нее в своих объятиях, Себастьян почувствовал себя до странности обделенным, но когда потянулся к ней снова, ее ладонь уперлась ему в грудь, сдерживая порыв.

– Не смейте больше меня оскорблять.

– Оскорблять? О чем вы говорите?

– Вы действительно полагали, что любовные ласки убедят меня позволить вам увильнуть от исполнения обязательств?

– Я поцеловал вас не поэтому, – пробормотал он, силясь собраться с мыслями. – Просто я… вы так прекрасны, что я не сдержался.

Стоило это произнести, как все его творческие инстинкты немедля взбунтовались. Ни один писатель, обладающий хоть каплей таланта, подумал Себастьян в приступе отвращения к себе, не сочинил бы такого избитого сюжета. Никогда прежде, соблазняя женщин, он не прибегал к подобной банальщине. Но сию секунду голова шла кругом, тело сгорало в огне и он просто не смог придумать лучшего объяснения.

Вполне понятно, что Дейзи ему не поверила.

– Вы, должно быть, считаете меня совершенной маленькой дурочкой.

– Нет, вовсе нет. Возможно, вы чуточку наивны, но… – Он замолчал, вдруг поняв, что сказать такое было, вероятно, не лучшей идеей. – Я никогда не считал вас дурочкой. По правде говоря… – Могу только представить, как вы себе это вообразили, – отрезала она. – «Вы так прекрасны, Дейзи» и «я просто не смог удержаться, Дейзи». – Умолкнув, она закатила глаза и усмехнулась. – Само собой мне, как какой-нибудь пустышке, полагалось, не помня себя от восторга, упасть в ваши объятия. И в этот самый момент вы нанесли бы решающий удар: «О, кстати, дорогая, мне ведь не придется и впрямь вносить эти исправления»?

Похоже, на этом плане можно было поставить крест.

– Что-то вроде того, – со вздохом признался Себастьян.

– Какая наглость! Полагать, что ваши заигрывания увлекут меня настолько, что я позабуду об обязательствах по отношению к своему нанимателю! Уж не говоря о моей чести и самоуважении.

Эти слова уязвили его.

– Вряд ли несколько поцелуев поставили под угрозу вашу честь и самоуважение! И в свою защиту, – добавил он, – хочу заметить, что вы не особо сопротивлялись.

– Мне бы и не пришлось! – парировала Дейзи. – В первую очередь вам не следовало делать из меня объект своих нежелательных ухаживаний.

– Нежелательных? А, значит, так вы объясняете то, что обняли меня за шею и целовали в ответ.

– Я не делала ничего подобного!

– Лгунья.

Сложив руки, Дейзи сердито воззрилась на него.

– Единственный лжец здесь – это вы, – возразила она, отказываясь становиться в положение защищающегося. – Вы ведь даже не собирались вносить те поправки, верно?

– Мои намерения здесь не при чем. Вы требуете слишком существенных изменений, а рукопись слишком сыра. Мне бы пришлось начать с самой первой страницы и переписать всю книгу целиком. Я не могу этого сделать.

– Вы имеете в виду, что не станете этого делать.

– Понимайте, как вам хочется. Писательство давно стало для меня невыносимым, но не по моей воле. Мне нечего добавить, потому что вы все равно не поймете.

Дейзи глубоко вздохнула.

– А вдруг пойму. Объясните.

Застигнутый врасплох, Себастьян запрокинул голову, уставившись в потолок.

Как, черт возьми, он мог объясниться, не вдаваясь при этом в подробности?

– Сначала, писательство – это желание, – начал он. – Желание выразить себя, желание быть услышанным, убежденность в том, что тебе есть, что сказать. – Опустив голову, Себастьян заглянул ей в глаза. – Вы понимаете, о чем я?

– Конечно. Продолжайте.

– Когда тебя публикуют, писательство становится навязчивой идеей, потребностью… не только быть услышанным, но еще и потребностью в восхищении, даже в обожании. Чем больше внимания получаешь, тем больше жаждешь. Эту жажду не утолить. Но теперь все чего-то от тебя ждут: твой издатель, твоя семья и друзья, читатели – и ты понимаешь, что однажды разочаруешь их, потеряешь их восхищение и, возможно, даже уважение. Итак, ты усерднее работаешь, больше пишешь, не спишь ночами. В душу начинает закрадываться отчаяние, потому что глубоко внутри ты понимаешь, что заведомо обречен на провал. Попытки оправдать свои и чужие ожидания изматывают, и однажды ты… – Себастьян умолк, тщательно подбирая слова. – Наступает момент, когда ты больше не можешь это терпеть, когда ты вымотан и опустошен и тебе больше нечего рассказать другим. Вдохновение покинуло тебя. Ты иссяк.

– Для того, кто слишком измотан и опустошен, чтобы писать, вы тратите массу времени и сил, изобретая пути этого избежать.

Эвермор отвернулся.

– У меня на то свои причины, – тихо проговорил он. – Причины, которые вас не касаются. Суть в том, что у меня больше нет желания ничего писать. Никогда.

– А что если мы сможем сделать так, чтобы оно появилось? Хоть раз, не спорьте со мной, – добавила она, заметив, что он приготовился заговорить. – Просто подыграйте мне чуть-чуть. Что если мы найдем способ сделать так, что вам снова захочется писать?

– Ради всего святого, женщина, вы совсем не умеете мириться с очевидным? И мне непонятно, как это вообще так или иначе вас касается. Вы должны были проследить, чтобы я предоставил Марлоу книгу. Я это сделал. Какое ваше дело, хороша эта книга или нет.

– Вы одаренный автор, и я отказываюсь позволить вам растрачивать талант зря!

– По какой причине? – Себастьян не сумел сдержать смех 5634cd. – Из чувства творческого альтруизма?

– Нет, черт побери! – отрезала Дейзи. Ее руки сжались в кулаки. – Я делаю это потому, что хочу хоть в чем-то преуспеть! Я хочу стать отличным писателем, и вы мне в этом поможете!

Себастьян смотрел на нее, и в ее глазах видел не только злость, но еще и надежду. Он глубоко вздохнул.

– Я уже говорил вам, что мне нечему вас научить.

– Я говорю не только о моей книге. Но и об обязательствах по отношению к лорду Марлоу. Он нанял меня не для того, чтобы получить посредственную рукопись, написанную вами много лет назад, только лишь бы вы выполнили условия контракта.

– Довольно! – прорычал в ответ Себастьян, ненавидя ее за то, что она связывала с ним свои надежды, стремления и мечты. Он не желал нести подобную ответственность. – Во мне не осталось ни крупинки вдохновения. Мне больше нечего сказать.

– Со мной вы никогда не лезете за словом в карман, и по большей части это выходит грубо. Возможно, вы самый грубый, самый несдержанный человек, какого я только встречала, но вы не опустошены. И не иссякли. Я отказываюсь в это верить.

– Почему? Потому что вы каждый день строчите одну страницу за другой без остановки? Потому что если станете отрицать мой творческий застой, сумеете убедить себя, что такого никогда не случится с вами?

Себастьяну показалось, что он увидел, как проблеск его собственного страха отразился в ее глазах, но тот исчез прежде, чем он смог в этом убедиться, сменившись прежней решимостью.

– Мы должны найти способ возродить к жизни ваши творческие порывы.

– Я не хочу возрождать их к жизни. Я много лет из кожи вон лез, цветочек, чтобы удовлетворить эти творческие порывы. Я скитался по всему треклятому миру. У меня репутация человека крайностей, причем заслуженная с лихвой. Я скандалил, выпивал и играл в карты в самых грязных тавернах, которые вы только можете вообразить. Я принимал… – Он осекся, потрясенный и смущенный осознанием того, что чуть не признался в своей самой темной и предательской крайности. – Хотите знать, почему я творил все эти вещи?

Потому что всегда боялся, вот почему!

– Боялись чего?

– Что однажды у меня закончатся мысли, о которых можно написать. – Он горько усмехнулся. – И вот, посмотрите на меня. Ирония, скажете вы? Одна из насмешек Господа. Мой отец был бы чертовски доволен собой, если б узнал об этом.

– Ваш отец?

– Он не хотел, чтобы я писал. Считал это занятие глупым и бессмысленным, и всякий раз, когда заставал меня за ним, тут же выходил из себя. Он часто говаривал, что мне предстоит стать следующим графом Эвермором. Мне судьбой уготованы более благородные занятия, нежели корпеть над печатной машинкой, словно какой-нибудь клерк. Хотя я никогда не понимал, почему, по его мнению, тратить деньги, не имея источника дохода, благородно. Он угрожал отречься от меня, когда я не согласился публиковать свою первую книгу под псевдонимом. И осуществил эту угрозу, когда я отказался жениться на американской наследнице, которую он для меня выбрал. Так что, покидая Англию, я не намерен был возвращаться, пока жив отец.

– Превосходный сюжет для романа.

– Правда? Тогда почему бы вам не написать его и не оставить меня в покое?

С тем же успехом он мог разговаривать со стеной.

– Должно быть что-то, что сподвигнет вас, вдохновит, разбудит чувства.

– Разумеется, это вы, – не раздумывая, согласился Себастьян. – Вы разбудили мои чувства сверх всякой меры.

– Я серьезно.

– Я тоже, – с чувством произнес он. – За долгое, долгое время я не испытывал ничего восхитительнее нашего поцелуя.

Дейзи не выглядела польщенной. Погрузившись в молчание, она задумчиво нахмурилась и, склонив голову набок, изучала графа. Если б он взялся догадаться, о чем она думает в этот момент, то предположил бы, что как-то его осуждает, но Дейзи уже не в первый раз удивила Себастьяна.

– Что ж, хорошо. – Выпрямив плечи и приподняв подбородок, она с некоторым вызовом встретила его взгляд. – Сколько моих поцелуев вдохновят вас исправить чертову рукопись?

Дейзи уставилась на Себастьяна, потрясенная собственным возмутительным предложением. Она, должно быть, сошла с ума, раз предложила такое, но мысль о том, чтобы взять свои слова назад, была невыносима. Сердце пустилось вскачь, голова почти кружилась от волнения.

Себастьян же, казалось, вовсе не разделял столь головокружительных чувств.

– Замечательная идея, цветочек, – протянул он, – предложить в качестве поощрения поцелуи. Но думаю, вы не вполне понимаете, что делаете.

Дейзи осознавала, что эта мысль безумна… безумна, безнравственна и опасна.

Они чудовищно рисковали, если их поймают, последствия окажутся губительными, особенно для нее. Ощущая в горле комок, она подняла взор на Себастьяна и выкинула сомнения из головы.

– Я вполне понимаю, что делаю, – заверила она со всей бравадой, какую только удалось изобразить. – К тому же вы сами говорили. Я не могу достоверно описывать романтические моменты в книгах, пока не испытаю их на себе. Вы можете помочь мне, я могу помочь вам. Разве не по этой причине я здесь?

– Превосходно подмечено. – Себастьян разжал руки, потянулся и коснулся ее щеки, очертив скулы кончиками пальцев. Затем заключил в ладони ее лицо и склонился ближе. Сердце Дейзи затрепетало в груди, когда он легонько скользнул ртом по ее губам. – Но почему-то, – прошептал он возле ее лица, – мне кажется, что Марлоу имел в виду несколько другую помощь.

– Вы бываете так чертовски упрямы, – прошептала она в ответ, – что я вынуждена импровизировать.

– Я упрям? – Он рассмеялся рядом с ее губами. – Кто бы говорил.

Себастьян легонько надавил ей на затылок, будто вновь собирался поцеловать, но Дейзи не питала иллюзий относительно его мотивов. Нагнув голову, она высвободилась из его хватки.

– Не так быстро, – укоризненно произнесла она, обходя стол и вставая по другую его сторону, чтобы оказаться на безопасном от Эвермора расстоянии.

Когда между ними оказался этот солидный палисандровый барьер, Дейзи почувствовала себя гораздо более готовой к дискуссии на тему поцелуев.

– Если мы… собираемся заключить сделку, следует обговорить условия.

– Условия? – Он улыбнулся, и сердце Дейзи ухнуло вниз, оставив ощущение невесомости, будто она только что спрыгнула со скалы.

– Да, условия, – твердо стояла на своем Дейзи. Умолкнув, она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить свои расстроенные нервы и придумать, как воплотить в жизнь эту безумную идею. – Первое правило, – продолжила она спустя мгновение, – вы не можете целовать меня, когда вам вздумается.

– Почему?

– Поцелуи – это способ заинтересовать вас и наградить, – напомнила она, – а не отвлечь.

– Это начинает напоминать пытку.

Дейзи не пожелала проникнуться сочувствием.

– Вы уже получили один поцелуй, этого должно быть достаточно, чтобы вдохновить вас на некоторое время.

– Не думаю. – Себастьян прислонился к секретеру, он улыбался, а в глазах мерцали озорные искорки. – Я все еще чувствую себя немного выдохшимся.

– Очень жаль. Но если желаете получить еще один поцелуй, придется потрудиться.

– Каким образом?

Дейзи придвинулась ближе. Она услышала, как он затаил дыхание, и этот звук наделил ее пьянящим ощущением власти, подобного которому она не испытывала прежде. Она опустила взгляд ниже, на твердую, чувственную линию его рта. Он желал ее поцелуев, но достаточно ли сильно? Дейзи выжидала, притворяясь, что раздумывает, и заставляя его томиться в ожидании.

– Когда исправите первые сто страниц рукописи, – наконец произнесла она, – получите еще поцелуй.

– Сто страниц? Вы шутите.

– Я уже говорила, что не никогда не шучу.

– Цветочек, будьте разумны, – промурлыкал Себастьян, стараясь ее умаслить. – Такими темпами я заслужу ваш поцелуй лишь где-то к Михайлову дню[1], если повезет.

– Неправда. У вас всего сто двадцать дней на то, чтобы исправить всю рукопись целиком. Чтобы соблюсти сроки, вам придется исправить сто страниц задолго до Михайлова дня.

– Вы же не всерьез собираетесь заставить меня придерживаться столь жестких сроков?

– Сто двадцать дней.

Его ресницы опустились.

– Раз придется переписать всю книгу за такое короткое время, меня нужно будет хорошенько поощрить. – Он вновь посмотрел ей в глаза. – Я хочу поцелуй за каждые пятьдесят страниц.

Дейзи не могла уступить. Только она дает ему палец, как он силится оттяпать руку. Если у нее и впрямь появилась над ним власть, придется за нее держаться и пользоваться ею сейчас, пока она есть.

– За каждые сто страниц, – повторила она. – И я буду выбирать место и время. И одобрять исправления, прежде чем вас поцеловать.

Он молчал, и на мгновение она испугалась, что оттолкнула его слишком далеко, потребовала слишком многого. Хоть они и не касались друг друга и между ними стоял стол, Дейзи ощущала напряжение в его теле, чувствовала его мятежный дух. В любой момент он мог послать ее ко всем чертям.

Себастьян медленно выдохнул.

– Хорошо, – согласился он. – Значит, сделка. Сто страниц за поцелуй.

Дейзи ощутила вспышку триумфа и облегчения, но граф не дал возможности ею насладиться.

– Но, – продолжил он, заставив ее насторожиться, – я настаиваю на некоторых своих условиях.

– Что? – Отпрянув от стола, Дейзи уставилась на него. – Исключено.

– Не только я получаю выгоды от нашей маленькой игры, – напомнил Себастьян. – Предполагается, что мы станем учить друг друга, помните?

Учиться друг у друга. Помогать друг другу. – Он улыбнулся. – Услуга за услугу, мисс Меррик. Мы оба от этого выигрываем, следовательно, оба можем устанавливать правила.

Дейзи недоверчиво изучала эту улыбку, чувствуя подвох.

– Какие правила вы имеете в виду?

Себастьян наклонил голову, словно раздумывая.

– Ну, не знаю, – ответил он наконец. – Мне нужно подумать. Я оставляю за собой право ввести свои правила позже.

– Это нелепо! Я не согласна с подобной неопределенностью!

Он скрестил руки на груди.

– Тогда я не стану ничего исправлять.

– Тогда вам не заплатят.

– Пускай. А вам придется взглянуть Марлоу в лицо и сказать, что вы провалились.

Дейзи судорожно вдохнула. Хитрый ублюдок, думала она, глядя на Эвермора и видя проблеск удовлетворения в его глазах. Он знал, что нашел ее слабое место, и даже не делал вид, что это не так. Дейзи с досадой подумала, что в применении власти она всего лишь новичок. Он же настоящий мастер.

– О, ну хорошо, – сердито согласилась она. – Спорить с вами все равно что спорить с быком. Можете добавить свое условие.

– Три условия, – тут же уточнил граф. – Вы же поставили три. И я имею право на столько же.

Ей следовало догадаться, что на одно он не согласится.

– Ладно, ладно! Но, – добавила Дейзи, прежде чем он принялся торжествовать победу, – ни одно из выдвинутых вами условий не должно противоречить уже поставленным. Нельзя менять сто страниц на пятьдесят или один поцелуй на два.

– Я бы в жизни так не поступил, – заявил он с таким невинным видом, что Дейзи поняла: она была права.

– Именно так вы бы и поступили, – возразила она. – У вас это на лбу написано.

Себастьян не стал спорить. Вместо этого он протянул руку: – Мы договорились?

Дейзи опустила взгляд на простертую длань: длинные, сильные пальцы, ласкавшие ее лицо, широкую ладонь, так нежно касавшуюся ее сквозь одежду.

Какие он еще придумает условия? В голове вновь послышался шепоток сомнений, сомнений и осторожности, но она отказалась к нему прислушаться.

Взамен этого она протянула руку и пожала его широкую ладонь своей изящной ладошкой, скрепляя сделку.

– Договорились.

Примечания: [1] 29 сентября – Михайлов День в Англии. В этот день на обед подают гусей, а в высших учебных заведениях начинаются занятия. Кроме того, этот день - один из четырех дней, являющийся началом очередного квартала года.

Evelina 14.08.2014 17:25 » Глава 13 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 13

Наполни бумагу дыханиями своего сердца.Уильям Вордсворт Дейзи не могла уснуть. Ее возмутительное предложение трубным ревом отдавалось в голове, так что о сне не могло быть и речи.

Сколько моих поцелуев потребуется, чтобы исправить эту рукопись? Господи, о чем она вообще думала? Она же не какая блудница, а добродетельная, хорошо воспитанная женщина. Что на нее нашло? Люси наверняка в жизни бы так не поступила. Но ведь она не Люси. Как она ни старалась, но так и не сумела овладеть искусством такта и сдержанности.

Дейзи вздохнула в темноте. Сегодня в ней не было и следа сдержанности.

Любая другая задохнулась бы от праведного гнева и отвесила ему пощечину за то, что он сделал. Но не она, нет. Она поступила в точности наоборот. Она предложила ему больше.

Вероятно, она выжила из ума. Это все объясняет.

Взбив подушку, Дейзи перекатилась на спину, размышляя над вопросом своего душевного здоровья и разглядывая замысловатые белые завитки лепнины и темные тени, отбрасываемые ими на потолок. Было уже за полночь, и дом погрузился в тишину, но ей не спалось. Несмотря на свежий весенний ветерок, гулявший по комнате, ей было жарко, тело все еще горело от поцелуев Себастьяна и всех волнений, пережитых после.

Дейзи убеждала себя, что не сошла с ума. Она не просто так изобрела эту дикую идею с поцелуями. Она надеялась, что это поможет ему, вдохновит, подтолкнет внести те исправления.

Так она говорила себе, но в глубине души понимала, что это ложь. Их сделка могла спасти его литературную карьеру, сподвигнуть вновь взяться за перо, но Дейзи не в силах была притворяться, что действует бескорыстно. Она делает это не ради него. Дейзи прикусила губу. Совсем не ради него.

Себастьян прав. У нее мало опыта в романтике. В каждой написанной ею истории присутствует влюбленная пара, но до сегодняшнего дня Дейзи не понимала, почему у нее вечно возникают сложности с описанием их чувств и выражением страсти. И вот у нее появилась возможность наконец-таки понять, чем занимаются влюбленные в темных уголках и о чем шепчутся так, чтобы не слышали компаньонки. А после, когда она узнает, как ведут себя друг с другом влюбленные, какие романтические поступки совершают, – тогда сумеет достоверно это описать.

И даже когда Дейзи призналась себе в этом мотиве, она сознавала, что и тут не до конца честна. Вовсе не литературные соображения подтолкнули ее сделать столь дерзкое, опрометчивое предложение самому скандально известному мужчине из всех, кого она знала.

Да, она гадала, на что похож его поцелуй, и была уверена, что он не имел бы ничего общего с ее первым поцелуем много лет тому назад, но прикосновение его губ превзошло все возможные фантазии. Это было самое удивительное чувство в ее жизни. И к своему стыду она хотела испытать его снова.

Дейзи всегда считала, что поцелуй должен быть нежным, трогательным, блаженным. Но теперь знала, что он совсем иной. Хмельной, щедрый, страстный обмен, в котором приоткрыты губы и соприкасаются языки. Он пробудил в ней ужасающе странные ощущения – ноющее тепло, и жажду, отчаянную потребность в большем. Она вспомнила, как он расстегнул пуговицы ее блузы и прижался губами к основанию шеи и что она почувствовала в этот момент – словно вот-вот растает лужицей на полу. Вспомнив, что все не ограничилось одними лишь его поцелуями, Дейзи залилась краской в темноте.

Она тоже к нему прикасалась.

О Боже, что же она натворила?

Дейзи перевернулась набок, прижавшись пылающей щекой к прохладному краю подушки. Воспоминание о том, как он обхватил ладонями ее груди, как его прикосновения, казалось, обжигали прямо сквозь одежду, до сих пор было столь ярким, что даже сейчас она могла вновь ощутить биение сердца и то, как изгибалось ее тело в ответ.

Откинув одеяло, она со стоном села на кровати: в голове опять эхом раздались собственные слова: Сколько моих поцелуев потребуется, чтобы исправить эту рукопись? В голове возник образ графа, и, закрыв глаза, она откинулась на локтях, размышляя о его губах, прижимающихся к ее шее.

«Когда?» – гадала она, и в ней нарастало предвкушение, столь острое, что оно стерло все сожаления и страхи. Когда он поцелует ее снова?

Это, думала Дейзи, самый настоящий роман. И она хотела его, так сильно – почти невыносимо. Может, это грешно, безнравственно и просто неправильно, но она не могла найти в себе сил отказаться от заключенной сделки. Даже если это была сделка с дьяволом.

Здравомыслящий человек ответил бы «нет». Здравомыслящий человек вчера выпроводил бы изящную попку мисс Меррик вместе с ее соблазнительным предложением прямиком за дверь и отправил бы первым же поездом обратно в Лондон. Но обладай Себастьян здравым смыслом, он никогда бы не стал писателем.

Положив руки на печатную машинку, он уставился на заправленный в каретку лист и два напечатанных на нем слова. «Крэнделл» до сих пор работал исправно, и Себастьян еще помнил, как им пользоваться. Ему без труда удалось напечатать слова «ГЛАВА ПЕРВАЯ», но сразу же за сим образовались сложности.

Убрав руки с машинки, он сверлил «Крэнделл» тоскливым и враждебным взглядом, чувствуя, как кокаин влечет его, подобно змею-искусителю. Эта тяга отдавалась шепотом в ушах, текла по венам, маня, соблазняя, пытаясь отвлечь на каждом шагу.

Он с этим завязал, напомнил себе граф. Он сумел отказаться. Глубоко вздохнув, Себастьян взял в руки письмо Дейзи с замечаниями. Он прочел его уже дюжины раз, но продолжал читать снова – так он мог заниматься чем-то, а не просто бросить все к чертям.

– Вступление слишком нудное, – пробормотал он себе под нос, – напоминает чтение описаний из Бедекера.

Разумеется, она права. Путешествие главного героя через канал, поездка на поезде из Кале в Париж, описание вокзала Сен-Лазар и в самом деле напоминали выдержки из путеводителя Бедекера.

Выпрямившись в кресле, Себастьян отложил письмо и вновь положил пальцы на клавиши «Крэнделла». Он решил придумать книге новую завязку. Что- нибудь живое и эмоциональное.

– Сэмуэль Риджуэй, – бубнил он, печатая, – слыл многообещающим молодым человеком.

Нет, слишком бездеятельно. Перечеркнув крест-накрест эту строчку, он попытался вновь.

– Когда Сэмуэль Риджуэй сошел с поезда, на вокзале Сен-Лазар кипела суета.

Прервавшись, он закатил глаза. Разумеется, там кипела суета. Ради бога, это ведь вокзал. Вновь он вычеркнул написанное и, глядя на перекрещенные линии, красовавшиеся на каждом напечатанном абзаце, ощутил приступ отчаяния. Как, черт побери, он мог исправить всю рукопись, когда ему даже не под силу сочинить приличное вступление.

«Есть более легкий способ, – прошептало подсознание. – Ты знаешь какой».

В отчаянии он выбросил змеиное шипение из головы, полностью сосредоточившись на желании иного рода, желании, куда более сладостном, нежели наркотик.

Откинувшись на спинку кресла, Себастьян прикрыл глаза. В голове тут же возник ее образ: кремовая кожа, ирисочные веснушки, розовая пена кружев, белый нансук[1] и коричневая тесьма. Он представил соблазнительный холмик ее груди в своей ладони, и его захлестнула страсть. Машинально втянув носом воздух, он почти ощутил ее нежный цветочный аромат. В своем воображении он почти ощущал сладость ее губ, почти чувствовал ее руки, обнимающие его за шею и прижимающие ближе к себе. Почти.

Себастьян со стоном открыл глаза. Уже достаточно скверно то, что он каким-то образом согласился переписать чертову рукопись. Но теперь ему вдобавок приходится кружить в изысканном танце соблазнения с женщиной, слишком невинной для серьезных вещей. Когда она предложила в качестве вдохновения поцелуи, Себастьян едва смог поверить в свою удачу, но сейчас, глядя на перечеркнутые строки текста в печатной машинке, он осознал, как на самом деле ему «повезло». Он ощущал себя проклятым, взирающим на рай из глубин ада.

Себастьян попытался взглянуть на все с хорошей стороны. По крайней мере, это всего лишь исправления, ему ведь не придется писать всю книгу с чистого листа. И за каждые сто страниц он получит восхитительную награду за свои труды. К тому же можно и поднять ставки, решил он, вспомнив, что может добавить три правила в придуманную ею игру.

Каким же будет первое правило? Лениво водя кончиком пальца по краю списка с правками, он обдумывал сей занимательный вопрос. Оно не должно слишком ее шокировать. Последнее, в чем он нуждался, так это, проделав всю работу, свести ее на нет, а посему, какое бы условие он ни поставил, оно должно сполна вознаградить его за тяжкий труд, но в то же время быть довольно романтичным, соответствуя ее невинным ожиданиям. Все оказалось немного запутанным.

Солнце встало из-за горизонта, и сквозь французские окна в библиотеку полились утренние лучи. Себастьян несколько раз моргнул, застигнутый врасплох неожиданно ярким светом, и протянул руку к настольной лампе.

Стоило ему погасить ее, повернув медную ручку, как солнечные лучи упали на ткань штор, пробившись сквозь украшенную кисточками бахрому. Взявшись за одну из кистей, Себастьян принялся лениво теребить ее в руках и, глядя, как утренний свет мерцает на ярко-оранжевых, золотых и коричневых нитях, вдруг понял, каким должно быть первое правило.

Улыбнувшись, он опустил руку и вновь обратил взгляд на лист бумаги в печатной машинке. В голове промелькнула некая мысль: смутная и расплывчатая, но определенно верная. Улыбка исчезла с его губ, и Себастьян, вдруг встрепенувшись, выпрямился в кресле.

Не до конца сознавая, что делает, он положил руки на клавиатуру и быстрыми чеканными ударами напечатал первое предложение. Поразмышляв секунду, с неторопливой решимостью, написал второе. Затем еще одно. Медленно, из самых глубин души, появился слабый проблеск надежды.

Спустившись в библиотеку, Дейзи обнаружила, что Себастьян явился раньше и уже трудился не покладая рук. С бешеной скоростью он отбивал на печатной машинке слова, и Дейзи замешкалась в дверях, сомневаясь, входить ли, ибо не хотела его отвлечь.

С этого места ей хорошо было видно лицо Эвермора. Хотя брови его были сосредоточенно сдвинуты, печатая, он едва заметно улыбался, и Дейзи ощутила чувство глубокого удовлетворения. Впервые со дня их встречи, он выглядел довольным. Будучи писателем, она поняла, что это значит. Работа спорилась.

Она уже было хотела уйти, но вновь замерла при звуках его голоса.

– И куда это вы решили улизнуть? – не отрываясь от своего занятия, спросил он.

– Не хотела мешать вашему приступу творчества.

– Хм, по мне, звучит, как отговорка.

Перестав печатать, он окинул ее притворно суровым взглядом, постукивая указательным пальцем по верхушке печатной машинки.

– Если уж я вынужден работать, то и вам придется.

– Это и есть первое правило?

– Нет, цветочек. – Показная строгость исчезла без следа. Его взор прошествовал вниз по ее телу и вернулся назад к лицу так медленно, что почти смахивал на ласку. – Я приберегу свои правила для более важных вещей.

По спине Дейзи пробежала дрожь, восхитительная дрожь предвкушения. Дабы не выдать себя, она притворилась оскорбленной.

– Полагаете, убедиться в том, что я пишу свою книгу, – неважно? – спросила она, входя в библиотеку и направляясь к своему столу.

– Такого я не говорил, – возразил Себастьян, когда она уселась напротив. Он наклонился ближе, грудью задев верх печатной машинки. – Но в этой игре, есть вещи, для меня более ценные, нежели ваша книга.

– Что же это?

Он рассмеялся.

– Поживем – увидим.

Следующие две недели Дейзи только и оставалось, что ждать и гадать, но она была рада видеть, что ее возмутительная игра, по всей видимости, все же оказала на графа желаемое действие.

Себастьян ясно дал понять тетушке и слугам, чтобы те не беспокоили их за работой. Закрыв двери и исключив всяческое вмешательство, они каждое утро и почти всегда после обеда работали засучив рукава.

По крайней мере, Себастьян. Удивительно, но теперь Дейзи писательство вдруг показалось нелегким подвигом. Ей все же удалось убить собаку и, как и предсказывал Себастьян, эта перемена сделала историю сильнее. Но потянула за собой ряд прочих поправок и привнесла целую уйму новых и непредвиденных обстоятельств, обстоятельств с которыми она совершенно не готова была иметь дело, особенно теперь, когда ей, кажется, не удавалось сосредоточиться дольше, чем на пять минут.

Она обнаружила, что ее мысли дюжины раз на дню возвращаются к их сделке, всякий раз распаляя в ней предвкушение. Она частенько наблюдала за ним в их совместные часы в библиотеке, и хотя рада была видеть его за работой, гораздо приятнее оказалось то, что он старается ради ее поцелуя. Ничего более романтичного нельзя и вообразить.

Проведя столько часов вместе и украдкой наблюдая за графом, Дейзи начала видеть его в ином, нежели прежде, свете. Когда он останавливался, чтобы перечитать написанное, поставив локоть на стол и положив подбородок на руку, она замечала линии сухожилий и мышц его сильной руки ниже закатанных манжет рукава. Видя, как он барабанит пальцами по столу, он вспоминала, как эти самые кончики пальцев касались ее лица. Когда он задумчиво глядел в окно, чувственная линии его рта пробуждала воспоминания о том волнующем поцелуе, заставляя жаждать его снова. Но все это было бесполезно для ее работы. Дейзи попыталась заставить себя вернуться к ней, но, прочитав последнее написанное предложение, поняла, что оно бессмысленно. Зачеркнув его, она увидела, что целая страница уже заполнена зачеркнутыми предложениями. Перевернув ее, она обнаружила на обороте то же самое – ни единой пригодной строчки на всем листе.

С разочарованным вздохом, Дейзи скомкала исписанный лист и закинула его в мусорную корзину рядом с креслом. Окунув перо в чернила, она начала снова.

Написала два предложения, остановилась, недовольная, и вновь все зачеркнула.

Написав еще немного, остановилась опять, с ужасом осознав, что Далтон только что сгреб Ингрид в свои сильные мужские объятия и поцеловал.

Такое недопустимо в ее книге! Далтон с Ингрид даже не женаты. В любом случае, наберись она смелости описать столь эротичный момент, использовать столь недвусмысленные выражения определенно непозволительно. Боже, она ведь так и написала – «страстный поцелуй». Что сказали бы леди с Литтл- Рассел-стрит, прочитай они это.

Издав раздраженный вздох, Дейзи перечеркнула целый абзац и начала опасаться, что совершила серьезную ошибку. В то время как их с Себастьяном поцелуй, казалось, подстегнул его творческие инстинкты, ей он не помог нисколько. Она хотела научиться лучше, правдоподобнее описывать романтические моменты, но ведь она не собиралась писать порнографию!

Вздох над очередным перечеркнутым абзацем прозвучал столь тоскливо, что, подняв глаза, Дейзи обнаружила, что Себастьян смотрит на нее.

– Проблемы? – с невинным видом поинтересовался он, но Дейзи безошибочно сумела разглядеть в его глазах проблеск юмора.

Дейзи почувствовала, как щеки заливает предательский румянец. Напомнив себе, что он никоим образом не мог догадаться о содержании только что написанного ею, она заправила за ухо выбившийся завиток и приняла благочестивый вид.

– Никаких, – заверила она.

– Рад слышать.

Он вернулся к работе, и Дейзи попыталась последовать его примеру, но спустя час скомкала очередной исписанный лист.

Себастьян воспринял это, как крик о помощи.

– Хорошо, – произнес он, перестав печатать. – Очевидно, у вас все же проблемы. Давайте поглядим, сумею ли я помочь.

Он начал подниматься, словно собирался обойти стол и прочитать, что она написала, поэтому Дейзи его опередила, подняв одну руку в предупреждающем жесте, другой стиснула, защищая, скомканные листы.

– Нет-нет, все в порядке, правда.

К ее облегчению, он вновь опустился на свое место, но не позволил ей отойти от темы.

– Дейзи, за это утро вы исписали по меньшей мере дюжину страниц. И если вы не зачеркиваете предложения и не комкаете бумагу, то вздыхаете, постукиваете пальцами, вертитесь в кресле или же хмуро пялитесь в рукопись. Очевидно, у вас возникли сложности. Позвольте помочь вам.

– Нет-нет, в этом нет необходимости, – заверила она его, заталкивая главу, над которой работала, в папку. – Я просто не привыкла писать так подолгу, целыми днями напролет. Полагаю, мне просто требуется передышка.

Он уставился на часы, затем с сомнением вновь на нее.

– Но ведь еще даже не подошло время обеда, – заметил он, когда она встала. – Вы собираетесь пропустить день? Вы? Настоящий деспот?

Она состроила гримаску.

– Я бы хотела, чтобы вы перестали меня так называть. Я не деспот. – Дейзи выглянула в окно. – Чудесный день. Думаю, я отправлюсь на прогулку.

– Если вы не деспот, докажите это, позволив мне сопровождать вас.

– Отлично. Но только если вы покажете мне самые красивые места.

Раздобыв на кухне корзину для пикника, Себастьян вывел спутницу наружу через огород, мимо обнесенного стенами сада по бескрайним полянам зеленого дерна.

Преодолев ступени изгороди, они направились по тропинке, ведущей к густой березо-дубовой роще. Стояло погожее летнее утро, приятно в такой день не думать о работе.

– Как же замечательно в деревне, – заметила во время прогулки Дейзи. – Лондонский воздух так грязен.

– Верно, и с каждым годом становится еще грязнее. Я был несколько потрясен, вернувшись из Италии: такое ощущение, что в Лондоне стало вдвое больше угольной пыли, чем когда я уезжал.

– А в Италии нет угольной пыли?

Себастьян покачал головой.

– Видите ли, там гораздо теплее. И в угле нет особой нужды. И разумеется, там не бывает проклятой английской сырости, из-за которой сажа черным облаком висит над головой.

– Я бы очень хотела увидеть Италию. Моя подруга Эмма – жена лорда Марлоу, они ездили в Италию в свадебное путешествие, и она привезла оттуда несколько прелестных фотографий и рисунков. Наверное, они навещали вас там?

– Нет. Мы не виделись. – Помолчав, Себастьян добавил: – К тому времени я уже был в Швейцарии. Я и не знал, что виконтесса ваша подруга.

– О, да. Я познакомилась с Эммой, когда мне было шестнадцать. – И вот она уже обнаружила, что рассказывает ему о меблированных комнатах на Литтл- Рассел-стрит и обо всех тамошних друзьях.

– Не думал, что у нас есть общие знакомые, – отметил Себастьян. – Трое из ваших подруг замужем за людьми из моего круга. Марлоу, маркиз Кейн и герцог Сент-Сайрес – все они мои друзья.

Дейзи рассмеялась.

– Миссис Моррис говорит, что Литтл-Рассел-стрит – просто магнит для потенциальных мужей. Моя лучшая подруга Миранда искренне надеется, что это так. Больше всего на свете ей хочется стать замужней дамой с целом выводком детишек. На ее глазах столько наших подруг вышли замуж, а она до сих пор одна, и это приводит ее в ужас.

Себастьян расхохотался.

– А вы? Не используете свои связи, чтобы заполучить мужа? Любая на вашем месте именно так бы и поступила.

– Подруги, разумеется, предлагали представить меня обществу. Но… – Дейзи замолчала, подбирая слова. – Но мы, Меррики, слишком гордые и независимые.

Моя сестра, – добавила она, – стала настоящей деловой женщиной. Она владеет агентством по найму, подбирает прислугу для зажиточных матрон, машинисток для солиситорских контор и прочее в этом духе. Она весьма успешна.

Казалось, он видел ее насквозь.

– Вы ей завидуете, верно?

Споткнувшись, она остановилась.

– Да, – призналась она прежде, чем Себастьян успел ее остановить. – Это делает меня ужасной?

– Нет, цветочек, – мягко произнес он, остановившись рядом. – Это делает вас человеком.

Дейзи взглянула ему в лицо.

– Моя сестра – совершенство, – вдруг заговорила она. – Всегда говорит правильные вещи и поступает правильно. Она преуспевает во всем, за что берется. А еще она красавица. А я слишком высокая, слишком худая, да еще все эти веснушки и волосы морковного цвета. Люси совсем на меня не похожа. У нее как раз те золотистые волосы, по-детски голубые глаза и губы, подобные бутону розы, о коих вы как-то упоминали. Она прекрасна. И вдобавок, тактична и благовоспитанна. Она управляет процветающим делом и уже получила три предложения руки и сердца. Три!

Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, но Дейзи продолжала: – К сожалению, я не обладаю ее умом, чтобы открыть дело. И мне двадцать восемь, а я не получила ни единого предложения. У меня даже никогда не было поклонника.

Ни одна здравомыслящая женщина не станет признаваться в подобных вещах, особенно мужчине, и все-таки Дейзи не в силах была остановить хлынувшие потоком слова.

– Вы были правы, сказав, что я не умею писать о романтике, потому что не знаю как. И не то чтобы я хорошо образованна. Я не умею вышивать и играть на фортепьяно. Не умею танцевать, рисовать, петь, я слишком прямолинейна и слишком откровенна для умной беседы.

Выговорившись, Дейзи почувствовала себя легко, как никогда прежде. Не зря говорят, будто признание – половина наказания.

– Я сменила с дюжину должностей, – продолжала она. – Служила гувернанткой, машинисткой, телефонисткой, помощницей модистки, но меня неизменно вышвыривали с каждого места работы, потому что я никак не научусь держать язык за зубами. Вот почему я здесь и занимаюсь этим. Марлоу нанял меня, чтобы помочь вам, и я отказываюсь подводить его. Я отказываюсь вылетать с еще одной работы.

Она прижала ладонь к груди.

– И если я стану превосходным писателем, Марлоу опубликует мой роман. Если он это сделает, у меня появится что-то свое, только мое собственное, некое достижение, которое можно взять в руки и сказать: «Да, я сделала это». Вот почему я так настойчиво толкаю вас написать вашу книгу и убеждаю научить меня всему, что знаете, чтобы я смогла стать таким же великим писателем, как вы. Хоть раз в жизни я хочу в чем-то преуспеть.

Уронив корзину для пикника, Себастьян заключил ее в объятия, с такой силой притянув к себе, что Дейзи захлебнулась в потрясенном вздохе.

– Это самая нелепая чушь, какую я только слышал, – свирепо заявил он. – Я ведь уже говорил, что ты чертовски привлекательная женщина. Боже, неужели ты полагаешь, что я согласился бы вновь взяться за перо, если бы наградой за мои мучения служили поцелуи дурнушки? Признай, я разбираюсь в женщинах, ладно?

Она открыла рот, но он не дал ей вставить слово.

– Если я еще раз услышу, как ты поносишь свои изумительные веснушки или эти роскошные волосы, – продолжал он, – то сорвусь и разобью себе голову об стену. Не хочу умалять обаяние твоей сестры, но, полагаю, те брачные предложения она получила не невзирая на свое процветающее дело, а благодаря ему. Как я уже говорил, большинство мужчин эгоистичны, а некоторые, жаль признавать, вдобавок жадны и ленивы. Найдется немало таких, кто будет счастлив через женитьбу прибрать к рукам успешное дело, нежели построить его тяжким трудом.

Он умолк, чтобы перевести дух, затем продолжил: – Что же до светских манер, я знал дюжины хорошо воспитанных женщин. Я был окружен ими всю свою жизнь, и да, они умеют вышивать, петь и рисовать, но что касается интеллигентных бесед, у большинства из них все мысли уместятся в наперстке! Кроме того, ты жила в меблированных комнатах для женщин, сама зарабатывала себе на жизнь и писала книги. Гувернантка?

Помощница модистки? Единственная причина, по которой у твоей двери не выстроился целый ряд поклонников, проста. Ты не встречала мужчин. Между прочим, к занятию писательством это тоже относится, так что хватит жаловаться. Просто ты большую часть времени проводишь в одиночестве. А раз уж мы об этом заговорили, позволь добавить, что ты и без того уже хороший автор и тебе не нужен никакой издатель, дабы облечь свои слова в кожаную обложку, чтобы это доказать. Но если ты чувствуешь потребность быть опубликованной, дабы ощутить себя по-настоящему успешной женщиной, не беспокойся. Чтобы стать публикуемым, писателю, помимо таланта, нужно обладать двумя вещами: упорством и смелостью. Поверь, цветочек, оба этих качества у тебя в избытке!

На этом он умолк, но Дейзи была так изумлена, что не могла придумать, что сказать. Только что Себастьян описал ее саму и обстоятельства, в которых она оказалась, с неведомой ей прежде стороны, так что только через несколько секунд она, наконец, нашлась с ответом.

– Спасибо, – выдавила она.

Выпуская ее из рук, он казался почти смущенным этой вспышкой .

– Пожалуйста.

Подняв корзину для пикника, он продолжил путь, но Дейзи не двинулась с места. Вместо этого она глядела ему вслед, а по губам ее медленно расползалась улыбка, счастье, подобно солнечному свету, затопило ее изнутри. Люси, со всеми ее хорошими манерами, достижениями и поклонниками, в жизни не слышала таких речей. И Дейзи была сим чрезвычайно довольна.

Примечания: [1] Нансук (франц. Nansouk) – легкая, тонкая хлопчатобумажная ткань, из которой шьют нижнее и постельное белье.

Evelina 18.09.2014 10:39 » Глава 14 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 14

Завоевывать недостаточно – надо научиться соблазнять.Вольтер Себастьян быстро шагал вниз по тропе, под каблуками ботинок хрустел гравий, а в голове до сих пор звенели слова Дейзи.

Чтобы я смогла стать таким же великим писателем, как вы. Осознание того, что она питает столь большие надежды в отношении него и успеха их затеи, пугало Себастьяна до чертиков. Если он и мог чему-то ее научить, то только тому, что не стоит связывать с писательством столь грандиозные мечты. Сие занятие причудливо, жестоко и непредсказуемо, и вовсе не из тех, на которые стоит возлагать чьи-то надежды или самооценку. А еще он неимоверно злился, слушая, как она отзывается о себе, словно, кроме писательского таланта, в ней нет ничего примечательного. Словно ее честность, оптимизм и жизнерадостность не стоят и гроша. Что станется с ней, если писательство погубит в ней все эти качества? Что будет, если она станет похожей на него? Почему-то больно было, заглядывая в будущее, представлять Дейзи этаким пресыщенным, видавшим виды циником, в которого превратился он сам. А это произойдет, если она не будет осторожна и если никто не наставит ее на верный путь.

Остановившись, он с отчаянным стоном прижал ладони ко лбу. Вся эта чушь с наставничеством была лишь хитростью. Он не собирался заниматься им на самом деле.

Хруст гравия заставил Себастьяна опустить руки и оглянуться через плечо.

Увидев, как Дейзи выходит из-за поворота, а солнечные лучи играют в блестящих волосах, волосах, которые она даже не считала красивыми, он не сдержался.

– Когда-то я был совсем, как вы, – произнес он, оборачиваясь. – Считал, что писательство – это все, ради чего стоит жить. Думал с помощью него доказать отцу и самому себе: я что-то значу не потому, что от рождения принадлежу к определенному классу, не оттого, что мне судьбой уготовано стать следующим графом Эвермором, но потому, что могу в чем-то достичь совершенства.

Подобно вам, я желал чего-то, что смогу назвать своим. В душе я ощущал некую пустоту и полагал, что творчество ее заполнит. – Он глубоко вздохнул. – Но этого не произошло. И не произойдет. Это невозможно.

Дейзи собралась ответить, но он ее опередил: – Хотите быть писателем? Что ж, хорошо. Но не считайте сие занятие большим, нежели оно на самом деле есть. Пишите, дабы поведать свою историю, и ни по какой иной причине. С помощью него не достичь величия, это иллюзия. Только ты начинаешь считать себя великим, как тут же скатываешься до посредственности. Поверьте, уж я-то знаю. Откуда, думаете, взялась та банальная безвкусица, о которой вы писали отзыв? Просто я считал себя великим, когда на самом деле был всего лишь гордецом. Не позволяйте писательству сделать с вами то, что оно сделало со мной. Не позволяйте ему стать для вас всем. Потому как, только это произойдет, оно исчезнет без следа, оставив вас ни с чем. Творчества недостаточно, чтобы наполнить вашу жизнь и придать ей смысл. Для этого нужны иные вещи.

– Какие же?

Себастьян едва заметно улыбнулся.

– Не знаю, цветочек. И до сих пор ищу.

Они устроили пикник в тени огромного дуба, самого большого и старого дерева в Эверморе. Себастьян рассказал, что его посадил первый граф Эвермор в 1692 году или около того.

За едой они почти не разговаривали, ибо каждый, по всей видимости, был занят собственными мыслями. Дейзи не ведала, что у Себастьяна на уме, но сама она размышляла о своих бесчисленных признаниях ему. Прежде она никому не сознавалась в столь личных чувствах, даже Люси. Особенно Люси, ибо зависть сестриной красоте и достижениям – черное и горькое чувство, которое Дейзи отрицала и всячески пыталась задавить.

Но Себастьян выслушал ее ужасные признания, не моргнув глазом. По сути, он воспринял ее зависть, как нечто вполне понятное и естественное.

При этой мысли Дейзи не смогла сдержать улыбку. В первую встречу с Себастьяном Грантом она бы в жизни не подумала, что с ним может быть так легко разговаривать. Вообразить только, стояла там, как идиотка, болтала без умолку и перечисляла самые свои вопиющие недостатки, не допуская даже мысли, что ее нелестное мнение о себе вызовет его недовольство.

Если я еще раз услышу, как ты поносишь свои изумительные веснушки или этироскошные волосы, то сорвусь и разобью себе голову об стену. Улыбка Дейзи стала шире, в ней вновь расцвело ощущение счастья и оставалось с ней весь день, пока Себастьян водил ее с экскурсией по поместью.

Оставив корзину для пикника на ферме, они посетили некоторые из любимых Себастьяном в детстве убежищ: обветшалый домик на дереве, который они с кузенами построили, еще будучи мальчишками, башни, где они любили разыгрывать осады и сражения, и огромный самшитовый[1] лабиринт. Хотя прошло много лет с тех пор, как Себастьян ходил по нему в последний раз, он без труда провел ее меж высоких зеленых изгородей к открытой площадке в центре, где посреди круглого фонтана возвышались скульптуры девяти женщин.

– Музы, – широко улыбнувшись, пояснил он. – Их возвел мой дед. Он был поэтом, и летом особенно любил работать здесь. Наверное, из-за тишины. – Себастьян указал на место, рядом с которым стояла Дейзи. – Бывало, растягивался прямо на траве. Так, лежа на животе, он целыми днями напролет царапал в своей тетради вирши. Порой я тоже приходил сюда, и мы писали вдвоем.

– Вдвоем прятались от вашего отца? – догадалась Дейзи.

– Пожалуй, – согласился он. – И от всех гостей.

– Гостей?

– Отец был настоящим сельским джентльменом. Летом в Эверморе вечно устраивались загородные приемы, но здесь, в лабиринте, никто не смог бы нас отыскать, и мы спокойно могли писать.

Что-то в его голосе пробудило в Дейзи любопытство.

– Не любите приемы?

– Не особо. – Ее замешательство было столь очевидно, что он пояснил: – Для меня не секрет, что в Италии я приобрел репутацию сумасброда, но не потому, что получаю удовольствие от такого рода вещей. Я имею в виду… – Умолкнув, Себастьян отвел глаза, уставившись на высокую зеленую изгородь. – Италия для меня – отрезок жизни, который я бы предпочел забыть. Там я стал другим человеком и провел три года в Швейцарии, пытаясь вновь стать самим собой.

Но нельзя войти в одну реку дважды. – Он посмотрел на Дейзи, и что-то в его взгляде ранило ее в самое сердце. – Нельзя… Граф шевельнулся, переминаясь с ноги на ногу.

– Идем дальше?

Они вышли из лабиринта, и Себастьян провел их сквозь густые дубовые и березовые рощи к колодцу желаний, где дал Дейзи полпенса, чтобы бросить вниз. Он не спрашивал, что она загадала, но Дейзи все равно сказала. Услышав ее желание, он Себастьян вздохом покачал головой, глядя на нее, как на безнадежную дурочку.

– Никогда не загадывайте публикацию, – посоветовал он.

Она состроила рожицу.

– А что нужно загадывать?

– Гонорары, цветочек. – Повернувшись, он направился к лесу. – Большие- пребольшие гонорары. И права на публикацию по частям.

Дейзи рассмеялась, следуя за ним по истоптанной грязной тропинке меж деревьев и кустов.

– Потому что, если они есть, значит, публикация уже состоялась?

– Именно. – Он остановился так резко, что Дейзи едва не налетела на него.

– Черт побери! Я чуть не забыл показать вам дугу Осборна. Нашел же, о чем забыть.

– Что такое дуга Осборна?

– Одно из прекраснейших мест в Эверморе. Идем.

Развернувшись, Себастьян повел Дейзи через рощи туда, где березы уступили место ивам. Они остановились у сонной извилистой реки.

– Это, – с непонятным ей странно благоговейным трепетом выдохнул он, – дуга Осборна.

Дейзи с сомнением взирала на дугообразный изгиб ручья перед собой.

Солнечный свет пятнал водную гладь сквозь завесу огромных плакучих ив, а по другую сторону из густых зарослей кустарника выступал старый причал. К нему была пришвартована плоскодонка, над кормой которой возвышалось прав ило.

– Очень милое местечко, – отметила Дейзи, – но я не вижу в нем ничего особенного. Обычная излучина.

– Обычная? Женщина, это дуга Осборна, на этом плесе[2] ловится лучшая форель во всем Дартмуре.

– О.

Видя, что его любимое место не вызвало у Дейзи особого восторга, Себастьян вздохнул: – Вы, очевидно, недооцениваете важность хорошей плесовы.

– Простите. Умей я рыбачить, вероятно, оценила бы.

Она устремила взгляд дальше, мимо реки и причала. Справа, на вершине покатого холма, рядом с еще одной березовой рощей расположилось маленькое круглое каменное строение, увенчанное куполом.

– Что это? – спросила Дейзи, указав туда.

– Павильон «каприз» [3]. Правда, раньше его называли иначе. Он носил куда более внушительное имя: храм Аполлона. Его построил мой прадед, Уильям Грант, четвертый граф Эвермор, когда реставрировал парки и сады в 1770 году.

Оригинальностью он не отличался, ибо полностью, вплоть до названия, содрал его с постройки в Стоурхеде[4]. Поговаривали, сэр Генри Хор, владелец Стоурхеда, был в ярости из-за того, что его храм скопирован, но что он мог сделать? Видите ли, храмы тогда были в большой моде. У каждого пэра имелся такой.

– Знаю, но для чего? Зачем такие расходы и сложности ради того, что не приносит никакой пользы?

– Остается лишь догадываться, цветочек, – усмехнулся Себастьян, – но полагаю, не зря мы теперь зовем их «капризами».

Дейзи рассмеялась, и он засмеялся вместе с ней.

– Ну конечно же, – согласилась она, коснувшись пальцами лба, признавая собственную бестолковость. – Так и есть.

– Считается, что такие строения предназначены для тихих раздумий, – склонившись ближе, промурлыкал ей на ухо Себастьян. – Хотя, если желаете знать правду, они всегда служили излюбленными местами для свиданий. Я подумал, вам стоит знать, – добавил он, прикинувшись виноватым, когда она вспыхнула. – В исследовательских целях.

– Благодарю, – съязвила Дейзи, встретив холодным взглядом смешинки в его глазах. – Вы так добры.

Она вновь принялась изучать пейзаж за рекой. Всего лишь в нескольких ярдах от павильона стояло другое здание, столь отличное по стилю, форме и назначению, что Дейзи тут же поняла, что возведено оно другим, более поздним поколением. То был дом – аккуратный, похожий на кукольный домик, – угнездившийся между деревьями. Выкрашенный белой краской, с кровельной крышей и покатой верандой, с которой открывался вид на реку. Плетистые розы на фасаде цвели вовсю, целое буйство розовато-желтых цветов обвивало сверху донизу колонны и карнизы веранды.

– Какой прелестный коттедж, – восхитилась Дейзи, указывая на него.

– Довольно милый, – согласился Себастьян. – Это летний домик.

– Летний домик? – удивленно переспросила она. – Но он выглядит по- настоящему жилым.

Граф выглядел удивленным.

– Вообще-то, так и есть. Здесь обычно живет моя тетушка. Главный дом большую часть времени сдается, и, пока в нем обитают арендаторы, Матильда устраивается в летнем домике. Одна американская семья сняла Эвермор на осень, но вместо этого решила отправиться в Торки.

– В наши дни многие пэры сдают свои дома, правда?

– В силу необходимости. Поместья дорого содержать. У нас есть несколько владений, в которых я едва ли когда-нибудь бывал, потому как они всегда сданы в аренду, включая большой, просторный особняк в Лондоне. Как бы то ни было, всякий раз, когда Эвермор свободен, тетушка возвращается в него до тех пор, пока не отыщутся новые арендаторы, ведь летний домик весьма прост.

– У нас тоже был летний домик, – проговорила Дейзи, ну тут же поправилась, – точнее, мы называли его летним домиком. На самом деле, это была обычная деревянная беседка. Мне рассказывали, что летними вечерами моя прабабушка подавала в ней чай. Мы, разумеется, никогда этого не делали. Беседка почти развалилась к тому времени, как мы с Люси выросли настолько, чтобы звать кого-либо на чай. Не то чтобы мы вообще… Она осеклась, решив, что, наверное, лучше не упоминать, что они вообще не осмеливались звать гостей, потому как никогда не ведали, будет ли папенька трезвым.

– В любом случае наш летний домик был совсем не похож на этот. – Оглянувшись, Дейзи приметила неподалеку мостик. – Можно взглянуть на него?

– Разумеется, хотя внутрь нам не попасть. Этот домик так далеко от главного дома, что мой управляющий запирает его в отсутствие тетушки, а у меня с собой нет ключей.

Себастьян провел ее через мост и вверх по низкому холму. Когда они достигли домика, он произнес: – У меня сложилось впечатление, что вы из Холборна, но я не могу вообразить, где среди холборнских кирпичных домов мог бы уместиться летний домик.

– Сейчас я живу в Холборне, – пояснила она, пока они взбирались по ступеням коттеджа. – Мы с сестрой снимаем там квартиру. Но сами мы из Нортумберленда, из деревеньки под названием Ривертон.

Дейзи остановилась перед одним из окон, приложив руки к стеклу так, чтобы рассмотреть внутреннее убранство коттеджа. Она поняла, что перед ней гостиная, и хотя мебель в ней была накрыта белыми полотнами, комната, очевидно, отличалась той же роскошью и удобством, что и главный дом. Стены были оклеены красивыми обоями в стиле шинуазри[5], из-под полотнища на полу выглядывал угол толстого обюссонского ковра, а на каминной полке зеленого мрамора стояло высокое зеркало в позолоченной раме.

Губы Дейзи изогнулись в печальной улыбке. Она вспомнила, что над камином в их гостиной в Нортумберленде тоже имелось зеркало, хотя с него уже тогда давным-давно стерлась позолота.

Подумав о доме своего детства, с его обитыми ветхим ситцем креслами, потертыми коврами и облезшей золотой краской, она не смогла удержаться от смеха. Их с Себастьяном представления о простоте разительно отличались.

Выпрямившись от окна, в отражении стекла она заметила озадаченное выражение лица мужчины за ее спиной, и почувствовала, что обязана объяснить, что ее так развеселило.

– Вы сказали, что этот коттедж весьма прост, – проговорила она, оборачиваясь.

– Судя по тому, что я увидела, едва ли это так.

– Я лишь имел в виду, что здесь нет ванной и газового освещения. Только свечи, медные ванны и ночные горшки. В плане современных удобств главный дом обустроен куда лучше.

– Страшно представить, что бы вы сказали о доме, где я жила, будучи девочкой, – все еще улыбаясь, заметила Дейзи. – Большая старая ветхая развалина, едва не рассыпающая на куски. Большая часть мебели исчезла оттуда еще до того, как мне исполнилось десять.

– Ваш отец был землевладельцем?

Она кивнула.

– Сквайром. Денег у него не водилось. Зато имелось чрезмерное пристрастие к картам.

– А.

– К тому времени как мне исполнилось двенадцать, он спустил все. Дом пришлось продать, чтобы погасить долги. Он умер, когда мне было тринадцать.

– Она помолчала, сделала глубокий вдох, затем добавила: – Он пил. Бренди.

Сказать по правде, очень много бренди.

– Должно быть, вам с сестрой пришлось тяжело. А что с вашей матерью?

– Я ее не помню. Она умерла, когда мне едва исполнилось пять. Холера. – Сцепив руки за спиной, Дейзи вновь склонилась к окну. – Будь она жива, все могло быть по-другому. Отец мог быть другим человеком.

Себастьян прислонился плечом к оконной раме.

– Сомневаюсь.

Дейзи ощутила внезапную вспышку гнева.

– Вам обязательно всегда быть столь чертовски циничным?

Он пожал плечами.

– Предпочитаю считать себя реалистом. Люди не меняются, Дейзи. Будь ваша мать жива, ваш отец все равно бы остался тем же человеком, с теми же слабостями.

Ее гнев угас столь же быстро, как появился.

– Вы говорите, как моя сестра. Когда мы потеряли дом, нам с Люси пришлось поселиться у кузины, а отец отправился в Манчестер в поисках работы. Он обещал послать за нами, когда обустроится. Обещал, что позаботится о нас, перестанет играть в карты и бросит пить. Люси ему не поверила.

Себастьян окинул ее проницательным взглядом.

– В отличие от вас.

– Да, – признала Дейзи. – Я поверила. По сути, я не усомнилась в нем ни на секунду. Я была совершенно уверена, что он никогда нас не предаст. – Внутри нее поднялась волна горечи. – Какой же я была дурочкой.

– Нет. Просто вы ожидали большего, нежели ваш отец мог дать.

– В свой тринадцатый день рождения я узнала, что все было ложью. Месяц за месяцем он обещал вернуться домой, но все откладывал. Тогда я сказала, что хочу праздник по случаю дня рождения, потому что если мы устроим праздник, он обязательно вернется домой. Люси все организовала и написала папе, но предупредила, чтобы я не обнадеживалась сильно, ведь он может и не вернуться, но я верила, что он приедет.

– А он не приехал.

– О, нет, – возразила Дейзи, – приехал. Явился прямо в разгар празднества, но пьяным. Я за полтора метра учуяла запах бренди. Как, впрочем, и все остальные. Надо сказать, – с невеселым смешком добавила она, – праздник оказался коротким. Все ушли, а между ним и Люси разгорелась ссора. Она велела ему уходить и никогда не возвращаться. Спустя несколько недель он умер, и мы узнали, что он так и не прекращал пить и никогда не искал работу в Манчестере. Все это время он жил на содержании у какой-то женщины.

Выпрямившись от окна, она повернулась к нему, в приступе внезапного отчаяния, желая понять причину.

– Зачем? – спросила она. – Зачем отец так поступал?

Себастьян отвел глаза.

– Господи, – пробормотал он, – почему вы меня спрашиваете?

– Вы говорили, что сами были человеком крайностей. Что пили и играли. – Сердце Дейзи вдруг сжалось от страха. – Вы такой же, каким был он?

Себастьян окаменел, и страх еще глубже проник ей в душу, но она настаивала: – Скажите! Стали бы вы лгать семье, разрушили бы свою жизнь?

– Ради выпивки? Нет. Ради очередной карточной партии? Нет. Позволил бы я женщине содержать себя? Господи, конечно нет.

Ощутив, как облегчение захлестнуло ее мощной волной, Дейзи прикрыла глаза.

– Но, – тихо добавил он, – у каждого из нас свои слабости, цветочек.

Открыв глаза, Дейзи обнаружила, что Себастьян смотрит на нее. Вопрос вылетел у нее прежде, чем она успела себя одернуть: – И в чем же ваша слабость?

Он выпрямился, и Дейзи почувствовала, что между ними словно бы выросла стена.

– Кажется, скоро время чая, – обронил он. – Нам лучше вернуться.

Дейзи смотрела, как он пересек веранду и уже наполовину спустился с лестницы, когда она заговорила: – Вы мне не скажете, верно?

Остановившись, Себастьян обернулся через плечо, и у нее перехватило дыхание, ибо в глазах его светилась нежность.

– Нет, – ответил он и продолжил свой путь вниз по ступеням.

В последующие две недели Себастьян продолжал писать, как одержимый. К тому времени как Дейзи спускалась вниз, он уже трудился в библиотеке и зачастую продолжал работать вечерами, требуя, чтобы ужин ему подали на подносе прямо туда. Матильда выразила некоторую озабоченность тем, что племянник столько часов проводит за печатной машинкой, но когда она спросила Дейзи, что привело к столь непостижимой перемене, та не сумела внятно просветить ее на сей счет.

Не могла же она поведать его двоюродной бабушке об игре, которую они с Себастьяном затеяли, и то обстоятельство, что ее должно держать в секрете, делало оную куда более волнительной. К тому же на него она, кажется, возымела действие. Дейзи же, напротив, продолжала вымучивать свой роман, что на удивление не особо ее печалило. Стоило ей взглянуть на неуклонно растущую стопку законченных страниц на соседнем столе, как нарастало в ней и предвкушение.

Вопросы то и дело мелькали в голове. Что будет, когда он закончит первую сотню страниц? Как все произойдет? Захочет ли он сначала обсудить исправления? Или лишь протянет ей страницы, подхватит на руки и поцелует?

Эти и дюжины других вопросов неистовым рикошетом отдавались в голове у Дейзи, с каждым днем усиливая тревогу до тех пор, пока она не стала почти невыносимой.

И вот одним июльским утром, оказалось, пришло время ей получить ответы на некоторые вопросы. Спустившись в библиотеку поработать, Дейзи обнаружила, что на сей раз Себастьян не явился раньше нее. Вместо этого на столе ее ждала аккуратная стопка отпечатанных страниц, перевязанная бечевой. Под бечевку была подоткнута записка.

При виде записки Дейзи пронзило восхитительное волнение. Немедленно схватив ее, она сломала восковую печать и развернула один-единственный листок.

И тут же поняла, что перед ней не записка, а карта. Карта лабиринта, где красными чернилами четко был отмечен путь к центру. В центре тем же красным цветом он написал: «В четыре часа».

Взглянув на часы, Дейзи раздосадовано вскрикнула. Только-только минуло девять. Как же ей дождаться четырех? Опустив руку, сжимавшую записку, она устремила взгляд на страницы, что он оставил ей прочесть, и напомнила себе, что приехала в Девоншир вовсе не за поцелуями. Дейзи принудила себя спуститься с небес на землю и уселась за стол. Свернув карту, она положила ее в карман, затем развязала бечеву и взялась за перо. Заставив себя сосредоточиться на лежавших перед ней страницах, она принялась читать.

Незадолго до того, как пробило четыре, Дейзи взяла карту Себастьяна и отправилась через лабиринт. Добравшись до центра, она обнаружила, что граф уже там и ждет ее. Дейзи замерла у проема в изгороди и наблюдала за ним с противоположной стороны фонтана Муз. В руке Эвермор держал маленький красный томик, но было не похоже, что он читал, потому как, стоило ей ступить в круг, Себастьян тут же ее заметил и захлопнул книгу, зажав нужное место пальцем.

– Ну как? – требовательно спросил он прежде, чем она успела заговорить. – Вы прочли?

– Да.

Она видела, что он напряжен, заметила, как лицо его стало настороженным, приняло выражение уязвимости, которое она сочла до ужаса трогательным.

Он сделал глубокий вдох.

– И?

– Это чудесно, – вымолвила она, рассмеявшись при виде облегчения в его глазах. – Действительно чудесно.

– Слава Богу, – пробормотал Себастьян, запустив в волосы пятерню. – Я несколько часов кряду метался здесь, словно тигр в клетке, – признался он. – Я боялся, вы скажете, что это мусор.

Дейзи улыбнулась.

– Разве не этого боятся все писатели? – спросила она, вспоминая, как он взял почитать ее рукопись.

– Именно. Значит, теперь вам нравится завязка?

– О да! Когда он сходит с поезда, буквально сталкивается с ней и понимает, что его жизнь никогда не станет прежней… это куда более волнующе, нежели раньше. А та часть, где он обнаруживает, что она замужем... ох, я даже не могу сказать, что именно изменилось, но когда я читала роман в этот раз, он до самого конца держал меня в напряжении. Хотелось читать дальше и дальше… – Она огорченно вздохнула. – Вот только кончились страницы.

– Я напишу еще, – пообещал Себастьян. – Но не сейчас. – Он умолк, и нечто в выражении его лица напомнило Дейзи, зачем она здесь. – Прямо сейчас, – добавил он, и уголок его рта изогнулся в полуулыбке, – мне предстоит нечто более важное.

Дейзи почувствовала, как ее вновь объяло не отпускавшее всю неделю беспокойство, и замерла в ожидании, когда же он приблизится к ней.

– Вы говорили, что никогда не читали Байрона, – не шелохнувшись, произнес граф, – но, кажется, я вам не верю. Думается, вы с ним мыслите одинаково в том, что касается вдохновения.

Открыв книгу в том месте, что прежде зажал пальцем, Себастьян прочитал: Не бойся, что Феб[6] отвратит свои взоры, О помощи муз не жалей, не тоскуй. Что Феб Музагет! Что парнасские хоры! Заменит их первый любви поцелуй! От этих слов у Дейзи перехватило дыхание, с усилием воли она напустила на себя равнодушный вид, не имевший ничего общего с ее чувствами.

– Кажется, – спустя мгновение выговорила она, – Байрон был невероятно прозорлив.

– Полностью согласен. – Себастьян захлопнул книгу, но не сдвинулся с места.

Его взгляд был прикован к ней. – Распустите волосы.

Дейзи моргнула от столь резкой перемены темы, и ее кажущееся равнодушие в мгновение ока растаяло без следа.

– Прошу прощения?

– Ваши волосы. Распустите их.

Вдруг жутко смутившись, она невольно подняла руку, прижав ее к туго стянутому пучку на затылке.

– Мои волосы? Зачем?

– Это и есть первое правило. Волосы должны быть распущены.

Опустив руку, Дейзи сцепила пальцы за спиной. Неделями она жила, словно на иголках, пытаясь представить, как он намерен потребовать свою награду и какие правила внесет в затеянную ими игру. Каких только волнующих поступков она не воображала!

«Но, – в панике подумала Дейзи, – распущенных волос среди них не было».

От Себастьяна не укрылась ее нерешительность.

– Я выполнил свою часть сделки. А вы намерены отказаться от своей?

Дейзи представила, как вся копна апельсиново-рыжих крутых завитков свесится обычным безнадежно спутанным клубком, и мысль отказаться от сделки вдруг показалась ей весьма заманчивой.

– Не могу взять в толк, зачем вам понадобилось смотреть на мои распущенные волосы, – отведя глаза, с застенчивым смешком промямлила она. Мысленно, Дейзи пыталась найти повод для отказа, но не смогла придумать ни одного.

Вновь встретившись с ним взглядом, Дейзи сказала правду: – В детстве мальчишки дразнили меня из-за волос. Они обзывали меня «морковной головой».

– Я не стану дразниться. – Себастьян шагнул к ней. – Мне этого хочется, Дейзи.

Хочется видеть твои волосы распущенными: как они ниспадают и переливаются в солнечном свете.

Не отводя взгляда, она нерешительно подняла руку, дабы исполнить его просьбу. Дрожащей рукой Дейзи зажала узел на затылке, другой принялась вытаскивать шпильки. Лишь когда последняя шпилька очутилась у нее на ладони, она отпустила волосы, позволив им свободно упасть.

Дейзи откинула их назад.

– Ну вот, – чувствуя себя едва ли не бунтовщицей, проговорила она и сунула шпильки в карман.

Обогнув фонтан, Себастьян направился к ней, и с каждым его шагом сердце Дейзи билось все сильнее, и когда он наконец остановился перед ней, она была уверена, что и ему слышен частый глухой стук. Никогда прежде Дейзи не чувствовала себя более незащищенной, более уязвимой, нежели теперь.

Себастьян не произнес ни слова. Книга выпала из его руки на траву, но он не обнял Дейзи, не попытался поцеловать. Вместо этого набрал полную горсть ее волос и поднял руку выше, позволив длинным прядям медленно выскользнуть из пальцев. Пригладив их ладонью, опять собрал в горсть и начал все снова.

Он играл с ее волосами.

Дейзи стояла неподвижно, изумленно глядя на него. Он уже говорил, что ее волосы красивы, но она не восприняла его слова всерьез. Теперь же, глядя ему в лицо, она уверилась, что это так. Он смотрел на них, не отрываясь, словно ее волосы – самое захватывающее зрелище в мире. Он выглядел… восхищенным.

– Красиво, – выдохнул он, словно обращаясь к самому себе.

Из самого ее средоточия поднялся волной жар и заструился по коже, сие блаженное тепло развеяло страхи и принесло с собой столь глубокое наслаждение, что Дейзи не сдержала улыбки.

Эта улыбка не ускользнула от внимания Себастьяна. Он шевельнул рукой, и его пальцы еще сильнее запутались в ее волосах. Нежно запрокинув ее голову, он склонился ближе.

– Если хочешь отступить, – порывисто и хрипло произнес он рядом с ее губами, – сделай это сейчас, потому что следующие условия будут только сложнее.

От легкого прикосновения его губ пожар внутри нее усилился, разгоревшись сильнее и ярче. По телу пробежала дрожь. Небеса, он еще даже не поцеловал ее, а она уже пришла в такое волнение, что едва могла дышать.

Себастьян выжидал, его губы замерли на волосок от ее рта, и Дейзи понимала, что он ждет, пока она решит, идти вперед или же положить всему конец.

– Я не отступлю, – прошептала она.

Больше Себастьян не дал ей ничего сказать. Он крепко прижался к ней губами, и наслаждение оказалось столь острым, удовольствие столь пронзительно сладким, что Дейзи вскрикнула, не отрываясь от его губ. Его пальцы все еще были запутаны в ее волосах, свободной рукой он обхватил ее за талию, приподнял на носки, крепче прижав к себе. Как в прошлый раз, он разомкнул ее губы своими, устроив празднество страсти для всех ее чувств.

Тело Дейзи затрепетало и ожило, словно каждая его частичка – каждая клеточка и каждый нерв – существовала только ради этого мгновения и этого поцелуя.

Ничто больше не имело значение, ничто на свете.

Дейзи впитывала его вкус и запах. Прижимала руки к его груди, ощущая сквозь лен рубашки твердые мускулы, дыхание, от которого вздымалась и опадала грудь, биение его сердца.

Как и при первом их поцелуе, Дейзи почувствовала, что больше не властна над своими действиями. Вовсе не осознанная мысль заставила ее прижаться крепче к нему. Вовсе не разум подсказал обвить руками его шею или обхватить его ногу своей в отчаянной попытке оказаться к нему еще ближе. Ее тело жило собственной жизнью. Ею правило нечто, незнакомое прежде. Чувственность.

Она потерлась о его бедра своими, единственным ее желанием было насладиться странными, новыми ощущениями.

Но Себастьян не позволил. Со стоном оторвавшись от ее губ, он отвернулся, прервав поцелуй. Рука, обвивавшая ее талию, ослабла, медленно опуская Дейзи до тех пор, пока ее ноги не коснулись земли. Сжав ее руки он немного отодвинул ее, разъединив их тела, и зарылся лицом в ее волосы. Она ощущала его глубокое прерывистое дыхание на виске.

Сама Дейзи дышала точно так же неровно. Колени подогнулись, и она вцепилась в Себастьяна, словно он был единственной твердой опорой в этом вращающемся мире. Она была потрясена собственными чувственными желаниями, о существовании у себя которых прежде и не подозревала. Не менее удивительной оказалась мучительная боль, которую она ощутила, когда Себастьян отстранился, словно перед ней положили соблазнительную пищу, а затем выхватили из рук, стоило ей откусить лишь кусочек.

Когда его руки упали вдоль тела и он стал отдаляться, инстинктивно она еще крепче обхватила его за шею. Ей не хотелось, чтобы это мгновение заканчивалось.

– Не искушай меня, – простонал он, прижавшись поцелуем к ее волосам. – Я должен отпустить тебя, пока в силах это сделать.

Когда он отступил, Дейзи почувствовала себя обделенной и все еще сбитой с толку. Он наклонился, подняв книгу с земли, там, где она упала на траву.

– Вот, – сказал он и протянул томик ей. – Теперь она твоя.

– Спасибо. – Взяв книгу, она раскрыла ее и заметила на форзаце слова, написанные его размашистым почерком.

«У каждого писателя должен быть свой экземпляр Байрона. С.Г., 12 июля 1896г.» Дейзи вновь ощутила прилив счастья и подняла глаза, желая поблагодарить его, желая увидеть, как эти серые глаза смотрят на нее, а суровую линию губ смягчает улыбка, но Себастьян уже ушел.

Дейзи не последовала за ним. Вместо этого она обхватила себя руками, прижав его подарок к груди, мечтая удержать в себе все эти чувства, продлить блаженную эйфорию настолько, насколько возможно, не расставаться с ней до тех пор, пока он не закончит следующую сотню страниц.

 Пиши быстрее, Себастьян, – прошептала она. – Пиши очень, очень быстро.

Примечания: [1] Самшит — одно из самых древних декоративных растений, которые использовались для озеленения и в декоративном садоводстве (часто под названием «буксус»). Ценится за густую красивую крону, блестящую листву и способность хорошо переносить стрижку, что позволяет создавать из них живые изгороди и бордюры, а также долго сохраняющие форму причудливые фигуры [2] Плес - часть русла с небольшими глубинами; расположен обычно на излучине. Ниже середины излучины у вогнутого берега расположена наиболее глубокая часть — плесова [3] Постройки в виде искусственных руин в пейзажном парке, садовых павильонов и т.п.; относятся, в большинстве своем к XVIII веку [4] Стоурхед - один из самых своеобразных парков Англии, в нем воплощен замысел художника-любителя Генри Хора. Он преобразовал, как вспоминали современники, один из самых унылых ландшафтов Англии. Павильоны здесь так прекрасны, что неоднократно копировались не только в Англии, но и в других странах. Есть даже миниатюрная копия римского Пантеона, храм Солнца, Сельская хижина, храм Флоры, Грот, Приют отшельника и башня Альфреда. Эти сооружения, а также украшавшие их скульптуры отличаются высокими художественными достоинствами, не всегда свойственными парковым «малым формам».

[5] Шинуазри , шинуазери (от фр. chinoiserie), дословно «китайщина» — использование мотивов и стилистических приемов средневекового китайского искусства в европейской живописи, декоративно-прикладном искусстве, костюме, в оформлении садово-парковых ансамблей XVIII века.

[6] Аполло н (др.-греч. Ἀπόλλων), по прозвищу Феб (др.-греч. Φοῖβος, «лучезарный», «сияющий») — в древнегреческой мифологии златокудрый сребролукий бог света (отсюда его прозвище Феб, солнечный свет символизировался его золотыми стрелами), покровитель искусств, предводитель и покровитель муз (за что его называли Музагет).

Evelina 18.10.2014 09:46 » Глава 15 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 15

Я могу сопротивляться всему, кроме искушения.Оскар Уайлд Себастьян писал о ней. Он назвал ее Амели, придумал ей мужа и волосы цвета воронова крыла, но мысленно все-равно видел в героине Дейзи.

Он мечтал о ней. О богатом пламенеющем цвете ее волос, о глубине зеленовато- голубых глаз, о нежной, сладкой податливости губ – и в его теле разгорался огонь, а ноздри щекотал аромат персикового мыла.

Он думал о ней. Вероятно, тысячи раз на неделе вспоминал, как ее руки обвивали его шею, притягивая ближе, как ее язычок пробовал его на вкус, а тело тесно прижималось к нему. Он безошибочно распознал пробуждение ее страсти.

И такие мысли только больше раздували пламя его собственного желания.

Себастьян представлял ее. День за днем, пока сидел напротив Дейзи, он отчасти был сосредоточен на работе, отчасти же – занят тем, что мысленно освобождал ее от одежды, целовал губы, любовался улыбкой. Печатая на бумаге слова, Себастьян воображал, как эти же самые пальцы ласкают ее. И чем больше он размышлял о Дейзи, тем больше писал об Амели. Страсть Сэмуэля Риджуэя стала его собственной страстью, и история лилась на страницы с легкостью, неведомой Себастьяну с Италии.

Он понимал, что затеял опасную игру, но не мог остановиться. Ожидание и напряжение стали почти невыносимыми, удовольствие представить себя вновь рядом с ней было слишком соблазнительным, чтобы ему противостоять, и Себастьян вдруг понял, что вновь и вновь мыслями возвращается к мгновениям, проведенным с ней наедине. После поцелуя в лабиринте он неделями работал и предавался фантазиям. Роман, который он исправлял, казалось, зажил собственной жизнью: преобразился в нечто, совершенно отличное от оригинала.

И стал хорош, чертовки хорош – одно из лучших написанных им произведений.

Даже он признавал это – глубоко в душе, под всей чертовой неуверенностью, какая-то частичка Себастьяна знала, что его творение исключительно.

Он подозревал, что Дейзи не так просто, как ему, обуздывать страсть и превращать ее в предложения, сцены и главы. Он даже не совсем понимал, как ему самому это удается – что-то двигало им, и пусть он не до конца осознавал, что именно, но намеревался использовать это, пока есть возможность. Спустя три недели после поцелуя в лабиринте Себастьян отчеканил на двухсотой странице одно-единственное предложение, остановился и выдернул лист из печатной машинки.

Дейзи обернулась на звук, и Эвермор услышал, как она затаила дыхание. Она догадалась.

– В четыре часа в лабиринте?

– Нет. – Он поднялся, сгреб страницы рукописи и, обогнув стол, остановился прямо перед Дейзи. – В храме Аполлона. Почему бы не воспользоваться им по назначению.

Уголки ее губ изогнулись в улыбке, но она взглянула на него широко раскрытыми невинными глазами.

– Для тихих размышлений?

– Нет, – уронив станицы на стол, ухмыльнулся в ответ Себастьян. – Для романтических свиданий.

К четырем часам Себастьян прокрутил в голове по крайней мере с дюжину эротических сценариев с участием Дейзи Меррик. День за днем его мучили и одновременно вдохновляли воспоминания об их поцелуе, но сегодня он намеревался заполучить новое воспоминание и обрести новый источник вдохновения.

Она вошла в павильон, запыхавшись, словно всю дорогу бежала, глаза ее искрились от волнения, уже распущенные волосы рассыпались в беспорядке по плечам. При виде нее у Себастьяна пересохло в горле, ибо он знал, что ею владеет то же предвкушение, тот же голод, та же потребность, что и им.

– Тебе понравилась рукопись? – спросил он, когда она замерла в дверях.

– Да. Отличная работа. Ты… – умолкнув, она сделала глубокий вдох, – хочешь поговорить о ней сейчас?

– Нет. – Он не собирался тратить драгоценное время на предмет, который можно обсудить и позже. – У меня новое правило.

– Да, – спокойно отозвалась она. – Я так и думала.

– Закрой дверь, Дейзи. А лучше, запри на замок.

Он увидел, как ее глаза расширились, но она подчинилась, и тяжелая деревянная дверь со стуком захлопнулась. Этот звук эхом отразился от каменных стен и купола над их головой. Щеколда бряцнула под рукой Дейзи, неловко пытающейся задвинуть ее в паз. Наконец засов щелкнул, Дейзи обернулась и двинулась навстречу графу.

– И каково новое правило?

Себастьян отметил, что голос ее уже не столь спокоен. Пока она приближалась, он вновь напомнил себе, что не следует так поступать.

«Да, – добавил он про себя, окинув взглядом ее стройное тело, – и правда, не следует».

Но именно это он и собирался сделать. Главное помнить, что нельзя терять голову. Он вновь встретился с ней глазами.

– Тебе придется целовать меня в одном только нижнем белье.

Она остановилась в дюжине футов от места, где он стоял, на лице ее отобразилось потрясение.

– Я не могу!

– Конечно, можешь Это второе правило.

Едва заметно покачав головой, Дейзи поднесла руку к горлу.

– Это низко! – прошептала она, теребя пальчиками пуговицу, скрытую под голубой шелковой лентой воротника.

– В одном нижнем белье, Дейзи.

Ее щеки порозовели.

– Но ведь светло!

Себастьян решил, что не время объяснять, что люди испокон веков занимались подобными неприличными вещами при свете дня.

– Правила есть правила.

Их взгляды скрестились. Он понимал, что толкает ее далеко за пределы того, что могло нарисовать ее куда более невинное воображение, но не в силах был уступить. Он так сильно этого желал. Так в этом нуждался.

Под его непреклонным взглядом она развязала воротничок, потянув за ленту. И даже расстегнула первые две пуговицы, прежде чем остановиться.

– О Боже, – пробормотала она, опустив руку и отводя взгляд со смешком, вызванным, как он подозревал, скорее нервозностью, нежели весельем. – Я не могу.

– Если ты не хочешь этого, тогда тебе лучше уйти прямо сейчас. – Еще только произнося эти слова, Себастьян уже обругал себя за сей внезапный приступ рыцарского благородства. Он в тишине отсчитывал секунды – одна, две, три, но Дейзи не сдвинулась с места.

– Ты сделаешь это, Дейзи?

– Да, – не глядя на него, ответила она. Так тихо, что он едва разобрал. Она попыталась расстегнуть третью пуговицу, но руки у нее затряслись.

– Позволь помочь.

Несколько размашистых шагов – и вот он уже стоит перед ней. Дейзи безвольно уронила руки, Себастьян откинул ее волосы за спину и принялся расстегивать пуговки, одну за другой. Беспокойно шевельнувшись, Дейзи прикрыла глаза, явно взволнованная, но все же не остановила его. Когда блуза распахнулась и взгляду Себастьяна открылись кружево, ленты и нансук лифа, желание обдало его мощной жаркой волной.

Он заметил, что Дейзи дышала тяжело, словно бы за двоих, ее частое дыхание вырывалось меж разомкнутых губ. Она отвернулась, щеки ее заливала краска, глаза были крепко зажмурены. Он не мог понять, что послужило тому причиной: возбуждение или страх.

Себастьян заключил, что, вероятно, и то, и другое, но его это не остановило.

Расстегнув пояс, он уронил его на каменный пол, затем уже свободно снял с Дейзи блузу и стянул сорочку с плеч.

Открывшееся перед ним зрелище опьяняло. Лучи послеполуденного солнца отражались от старых известковых стен, озаряя комнату мягким золотистым светом. В этом сиянии волосы Дейзи казались раскаленными, каждый волосок сверкал ярким огнем. Усыпанные веснушками плечи, скромное белое белье, округлости маленьких сладких грудей – все это манило Себастьяна, страсть внутри него ширилась, растекаясь по членам.

Себастьян склонился ниже, и, когда вдохнул нежный цветочный аромат, его обдало теплом ее тела. Тогда он придвинулся еще на дюйм и запечатлел поцелуй на верхушке ее груди, над узкой кружевной каймой, и, коснувшись губами обнаженной кожи, ощутил столь сильное наслаждение, что у него вырвался стон.

Дейзи владели те же чувства, ибо ее тело подалось навстречу в ответ на прикосновение его губ.

– О, нет, нет, – тихо простонала она, прижав ладони к его рубашке, словно собиралась оттолкнуть, хотя запрокинутая в истоме голова говорила об обратном. – Мы не должны этого делать. Уверена, что не должны!

Себастьян тоже был в этом уверен, но останавливаться не собирался. Он работал как проклятый, чтобы оказаться здесь, и не мог все прекратить сейчас.

Прижавшись губами к округлому холмику груди, он скользнул рукой под сорочку, и под тугой преградой корсета его пальцы нащупали набухший сосок.

Сие прикосновение оказалось чрезмерным для уже и без того обострившихся целомудренных чувств Дейзи. Вскрикнув, она уперлась ладонью Себастьяну в подбородок, другой рукой пихнула его в грудь и развернулась, словно собралась бежать.

– Не уходи, – обвив рукой ее талию, он вновь прижал Дейзи к своей груди. – Не уходи, Дейзи. Я еще не получил свой поцелуй.

– Нет, получил. – Она ткнула пальцем себя в грудь. – Ты поцеловал меня сюда!

Несогласно хмыкнув, он прижался губами к ее плечу, возле сборчатой кромки корсажа.

– Это не поцелуй.

– Нет, неправда, – тихо простонала она, от волнения сжимая его руку. – Ты поцеловал мою… мою… – От возбуждения не в силах назвать вещи своими именами, Дейзи поправилась: – Поцеловал мою сорочку. Теперь ты должен отпустить меня. О, перестань!

Она подпрыгнула, когда он языком попробовал ее кожу на вкус. Себастьян чувствовал ее смущение, видел, что волнение в ней уступает место панике, и отчаянно пытался придумать, как удержать ее и тем самым продлить мгновение.

– Это не поцелуй. Поцелуй – это когда губы в губы.

– Что ж, хорошо.

Внезапно, так, что он и опомниться не успел, она развернулась, приподнялась на цыпочках и коснулась губами его рта. Все закончилось прежде, чем Себастьян успел осознать произошедшее, а затем Дейзи поднырнула под его рукой и, наклонившись, подхватила с пола пояс с блузой.

– Ну вот и все.

– Нет, не все. – Себастьян вновь притянул ее к себе. – Даже если это был поцелуй – не уверен, слишком уж быстро все случилось – ты сняла верхнюю одежду лишь наполовину. На мой взгляд, нужно снять юбку, чтобы поцелуй был засчитан.

Он потянулся к пуговице юбки, и Дейзи вдруг перестала сопротивляться. Она замерла, все еще прижатая спиной к его груди, ее стройное тело оцепенело в его руках.

– Ну же, Дейзи, – уговаривал Себастьян, уткнувшись ей в ушко. – Ты же тоже этого хотела. Помнишь?

Дейзи не уступала и, собрав всю волю в кулак, Себастьян заставил себя дать ей выбор. Он ослабил хватку настолько, чтобы она могла высвободиться.

Дейзи этого не сделала. Осталась там, где была, хотя он чувствовал, как она дрожит мелкой дрожью в его легких объятиях. Медленно, очень медленно Себастьян наклонился, повернул голову и поцеловал ее шейку. Мышцы под его губами оказались натянуты, словно струны арфы, но Дейзи не вырывалась.

Боясь спугнуть удачу, он оставил свое намерение снять с нее юбку.

Вместо этого Себастьян нежно обнял Дейзи, осторожно притягивая ближе, пока ее ягодицы не прижались к его бедрам, а его рука не легла ей под грудь.

Себастьян прикрыл глаза, вдыхая ее тепло и аромат. Пушистые волосы щекотали его щеку, когда он поцеловал ее в ушко. Он почувствовал, как в ответ по ее телу пробежала легкая дрожь, которая усилилась, когда он ткнулся языком в мочку уха. И вот Дейзи уже затрепетала в его объятиях.

Повернув руку, он накрыл ладонью одну грудь и одобрительно хмыкнул, оценив ее округлую, совершенную форму. Попытайся он снять с Дейзи корсет, она, вероятно, дала бы деру, так что Себастьян заставил себя удовольствоваться тем, что ласкал ее грудь через нижнее белье.

Осторожно, не переставая целовать шею и поглаживать грудь, он развернул их обоих к ближайшей стене. Одна его рука все еще накрывала ее грудь, а свободной он принялся подбирать юбки, пытаясь просунуть под них ладонь.

Шевельнувшись, Дейзи тихонько запротестовала: – Этого не было в правилах.

Очень зря. Но Себастьян понимал, что вышел далеко за рамки любых заключенных ими соглашений или правил. Тем не менее он был вынужден настаивать на своем, его принуждала сила, до сей поры неведомая Дейзи. Но он знал, что скоро все изменится.

Себастьян хотел, чтобы прежде, чем они покинут эту комнату, она возжелала большего, в точности, как он сам.

– Я остановлюсь вовремя, – пообещал он, задирая юбки еще выше. – Доверься мне.

С кривой усмешкой он подумал, что это самая затасканная фраза, какую мужчины издавна говорили женщинам, но его тело горело огнем, разум ускользал, и избитое, заезженное клише было всем, на что он сейчас способен.

Себастьян чуть согнул колени, чтобы прижаться пахом к ягодицам Дейзи, и когда она подалась навстречу, радость его была столь велика, что грозила сбить с ног и заставить нарушить только что данное обещание.

Страсть бушевала в его теле. Себастьян был тверд как камень и ощущал ноющую боль, он хотел увлечь Дейзи на пол и овладеть ею здесь и сейчас, прямо так, на коленях, но не мог. Боже правый, ведь он только что попросил довериться ему.

Кроме того, он не предпринял обычных мер предосторожности. И она к тому же невинна, едва ли из тех, с кем можно поразвлечься на каменном полу. Придется удовольствоваться тем, что он доставит наслаждение ей.

Целуя изгиб ее шеи там, где она переходит в плечо, он рукой прокладывал себе путь под юбки. Приподнял их, зажав складки голубой шерсти и белого муслина меж их тел, затем скользнул рукой под ягодицы, медленно провел между бедер и через повлажневшие панталоны накрыл ладонью венерин холмик.

Дейзи вскрикнула и резко дернулась, ощутив его прикосновение. Она подалась вперед, словно хотела сбежать, но бежать было некуда, и ее ладони уперлись в стену. Повернув голову, она прижалась пылающей щекой к каменной стене и что-то неразборчиво простонала.

Кажется, прозвучало его имя и что-то насчет дневного света, но он не собирался останавливать из-за подобной чепухи, не сейчас, когда ее тело двигалось в такт его прикосновениям. Она была близка, неимоверно близка к блаженству. И ничто не могло удержать Себастьяна от того, чтобы подарить его ей.

Он водил рукой вперед и назад, используя трение влажной ткани, чтобы возбудить Дейзи еще больше, вознести еще выше. Теперь она тяжело дышала, издавая тихие вздохи желания и тревоги.

Он слышал, как отвечает ей, слышал свой шепот, хриплый от усилий сдержать собственную страсть в узде.

– Все в порядке, – произнес он, пытаясь возбудить ее и одновременно упокоить.

– Все в порядке, цветочек. Ты чувствуешь то, что должна чувствовать. Просто позволь этому случиться.

Еще только произнося эти слова, он ощутил, что она быстрее принялась тереться о его руку. Неловкими, но исступленными рывками она стремилась навстречу тому, о приближении чего еще не ведала. Наблюдая за ней, Себастьян пожалел, что не может развернуть ее к себе, ибо сейчас к нему был обращен лишь ее профиль – разгоряченная щека, прижатая к гладкому холодному известняку, но если б он сейчас остановился, чтобы сменить позу, то полностью разрушил бы мгновение. Пришлось довольствоваться видом залитой краской щеки, усыпанной прелестными веснушками, и выбившихся из-за уха непослушных рыжих завитков, и пусть он видел лишь половину лица, но не было в его жизни зрелища прекраснее, чем написанное на нем наслаждение в момент, когда она наконец достигла пика.

Тяжело дыша, Дейзи привалилась к стене, но Себастьян выждал, когда последние конвульсивные волны оргазма отступят, и только потом убрал руку.

Опустив юбки, он разгладил их в прежнем порядке, изо всех сил стараясь не думать о болезненной, ноющей потребности собственного тела. Себастьян развернул Дейзи к себе так, чтобы видеть ее лицо целиком, и, когда она изумленно открыла глаза, ощутил всплеск удовольствия не менее мощный, нежели любое когда-либо испытанное им сексуальное освобождение.

Заправив ей за ушко выбившийся локон, он заставил себя отпустить Дейзи.

– Вот, – проговорил он, отступив назад, – такой поцелуй я и имел в виду.

Так не целуются. Дейзи не понимала, что с ней только что произошло, но знала, что с этим не мог сравниться даже их страстный поцелуй в лабиринте.

Она во все глаза смотрела на Себастьяна, оцепенев от охватившего ее вихря ощущений. Она до сих пор вздрагивала, хотя граф уже не касался ее. И несмотря на тишину в комнате, в ушах до сих пор эхом отдавались ее собственные стоны.

Себастьян отвернулся, чтобы собрать снятую раньше с Дейзи одежду.

Казалось, с тех пор прошла целая вечность. Он протянул ей вещи, но она не спешила их надевать. Прежняя стеснительность исчезла без следа. После всего случившегося ее уже не сильно заботило, что она стоит перед ним полуодетая в залитой светом комнате.

Ее тело было объято экстазом и все еще исполнено некой странной апатии.

Какая-то часть ее не желала ничего, кроме как обвить руками его шею, поцеловать и остаться здесь так надолго, насколько только возможно, но Себастьян, казалось, не горел желанием задерживаться. Он помог ей надеть блузу и даже было принялся застегивать пуговицы, но, глубоко вздохнув, остановился.

– Полагаю, тебе лучше закончить самой, – выдохнул он, убрав руки. – Не думаю, что я сейчас способен с этим справиться.

Он не стал вдаваться в объяснения, но Дейзи различила хрипотцу и напряженность в его голосе. Прежде чем он отвернулся, Дейзи случайно опустила взгляд, и, когда заметила твердую выпуклость под брюками, понимание внезапно проникло в ее потрясенный разум.

– Ты в порядке?

Язвительный смешок эхом отразился от стен.

– Нет, пока что нет, – бросил он через плечо и направился к выходу. – Но ничего, переживу.

Между ними повисло молчание. Никто не проронил ни слова, пока Дейзи не закончила одеваться и не подошла к дверям, к тому месту, где стоял он.

– Лучше иди первой, – обронил Себастьян. – Если по пути вдруг встретишь тетушку или кого-нибудь из слуг, скажешь, только что вышла на вечернюю прогулку по имению. Старайся вести себя так, словно ничего не произошло.

Дейзи опасалась, что он требует невозможного. После необычайных событий сегодняшнего дня, едва ли когда-нибудь она вновь станет прежней.

Evelina 02.11.2014 10:56 » Глава 16 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 16

Обуздать желание можно, если желание слабо.Уильям Блейк На следующее утро Дейзи обнаружила, что Себастьян уехал. Непредвиденные дела в Лондоне, объяснила за завтраком леди Матильда, но Дейзи подозревала, что причиной тому скорее события минувшего дня, нежели какие-то дела, которые ему понадобилось уладить в городе.

Сообщая новость об отъезде племянника, леди Матильда внимательно наблюдала за гостьей, и та почувствовала неодолимое желание последовать совету Себастьяна. Попыталась сохранить безразличный вид, но подобные фокусы плохо ей удавались, так что леди Матильда сразу же ее раскусила.

– Понимаю, это досадно, – проговорила пожилая дама, – но вовсе не обязательно выглядеть щенком, которого не взяли на прогулку, дорогая.

Сделав глоток утреннего чая, Дейзи спешно изобрела оправдание разочарованному выражению, которое Матильда разглядела на ее лице.

– Я надеялась, его сиятельство прочтет несколько моих новых глав и выскажет свое мнение, – объяснила она, стараясь говорить бодрым деловым тоном. – Боюсь, теперь придется продолжать в одиночку и надеяться, что я на верном пути.

На этом Матильда, казалось, успокоилась, но до самого конца завтрака Дейзи ощущала на себя пронзительный взгляд голубых глаз пожилой дамы и подозревала, что ее объяснение прозвучало почти так же правдоподобно, как истории Жюля Верна об отправленных на Луну вагонах-снарядах.

Под столь испытующим взором, в голове стали настойчиво всплывать воспоминания о вчерашнем вечере, заставляя Дейзи чувствовать себя так, словно на груди у нее вышита огромная алая буква «А»[1].

Как можно быстрее она сбежала из-за стола и укрылась в библиотеке, исполненная решимости отбросить прочь всякого рода беспутные мысли и поработать.

Но вновь, несмотря на все благие намерения, писать Дейзи не смогла.

Воспоминания о вещах, которые творил с ней Себастьян, продолжали вспыхивать в мозгу. Ощущение его твердого тела, прижимающего ее к стене, низкий голос, шепчущий ей на ухо, его необычайные прикосновения – все это продолжало мучить Дейзи.

Она со вздохом откинулась на спинку кресла и, отняв руки от пишущей машинки, посмотрела через два стола на пустующее рабочее место. Неделями они каждый день проводили здесь вместе, и теперь казалось странным не видеть его напротив, не слышать клацанье печатной машинки.

Себастьян забрал «Крэнделл» с собой, и это должно было утешить Дейзи, ибо означало, что он намерен и вне дома продолжать работу. Но уставившись на пустое кресло, Дейзи вовсе не чувствовала себя утешенной. По правде говоря, она была совершенно опустошена.

Лондон в августе оказался волнующ, словно лекция по латыни. Парламент давно распустили, сезон закончился, и каждый, представляющий хоть отдаленный интерес, отправился в Торки, Найс или же в чье-нибудь загородное поместье. Себастьян, приехавший в город в надежде отвлечься, лишь по приезду вспомнил, как скучна столица его родины в это время года.

Не то чтобы он вообще много раздумывал, прежде чем покинуть Эвермор. Тот вечер с Дейзи в павильоне преследовал его всю ночь, лишая сна. Себастьян лежал в кровати, мучая себя воспоминаниями об их маленьком эротическом приключении и придумывая бесчисленные вариации на эту отдельно взятую тему. В отчаянии, зная, что она лежит в постели всего лишь через несколько дверей от его собственной спальни, Себастьян спустился в библиотеку и попытался работать. Но и тут его постигла неудача, ведь их разделяло всего два этажа, так что соблазн был все еще чересчур близок.

На рассвете он отчаялся и принялся прочесывать библиотеку в поисках справочника Брэдшоу[2]. Обнаружив оный, Себастьян выяснил, что в семь утра из Дартмура идет поезд до вокзала Виктория[3], разбудил Аберкромби и велел камердинеру паковать вещи. Оставил записку для тетушки и отбыл из дома, полагая, что Лондон находится достаточно далеко от Дейзи Меррик, чтобы сохранить в целости ее девичью добродетель.

Себастьян смутно надеялся, что сможет преобразовать страсть в страницы и главы, но быстро обнаружил, что, когда Дейзи не сидит напротив, писать становится почти невозможно. Он поймал себя на том, что постоянно поднимает глаза от печатной машинки, намереваясь задать Дейзи вопрос, узнать ее мнение или попросить совет, и лишь потом вспоминает, что он больше не в Эверморе рядом с ней.

Он неизбежно оставит попытки и отправится на поиски чего-то, чего угодно, что поможет выкинуть ее из головы. Светлая сторона, если в пребывании в аду вообще может быть светлая сторона, заключалась в том, что на сей раз потребность в Дейзи, а не в кокаине, заставила его забросить печатную машинку. Страсть к женщине, даже если эта страсть не находит удовлетворения, все же предпочтительнее страсти к наркотику. Однако проблема в том, что Лондон в августе не столь волнующ, чтобы хоть от чего- нибудь отвлечь, а в особенности от эротических фантазий о рыжеволосой прелестнице с совершенной грудью, длинными ногами и соблазнительной попкой. Вскоре у Себастьяна вошли в привычку очень длинные прогулки и очень холодные ванны.

Но шли недели, и август сменился сентябрем, а Себастьяну никак не удавалось избавиться от мучившего его желания. Что бы он ни делал и куда б ни шел, все напоминало ему о Дейзи. Только-только начавшая опадать с вязов листва навевала мысли о ее пламенеющих волосах. Выставка полотен Моне в Национальной галерее воскрешала в памяти яркие зеленовато-голубые глаза.

Даже поход по магазинам на Бонд-стрит не помог выкинуть ее из головы.

Мельком взглянув на одну из витрин, Себастьян остановился как вкопанный.

Он сделал шаг назад и, еще раз посмотрев сквозь витринное стекло, застонал от досады. Черт возьми, неужто он даже не способен прогуляться по лондонским улочкам без того, чтобы его не мучила тоска по ней? Прижавшись ладонями к витрине, граф смотрел через стекло, но более не видел того, что привлекло его внимание. Как не видел собственного отражения и названия магазина, написанного золотыми буквами на стекле. Нет, он видел лишь ее лицо – милое, невинное, веснушчатое лицо, изумленно вспыхнувшее от эйфории ее первого оргазма.

Боже всемогущий. Ему захотелось разбить голову о стекло.

Отвернувшись, Себастьян потер глаза. Ни к чему хорошему это не приведет, напомнил он себе. Он понимал, что играет с ее целомудрием, невинностью, вероятно, даже с сердцем. Но что там, его, подлеца, это мало заботило. Только благодаря ей он вновь стал писать. И не мог от этого отказаться. Не мог отказаться от нее. Не теперь. Когда днем и ночью его терзала страсть, не оставляя ни на минуту.

Зачем же бороться с ней?

Выругавшись, Себастьян рывком открыл дверь и вошел внутрь.

Дейзи старалась не считать дни, минувшие с отъезда Себастьяна, но не могла сдержаться. Она скучала по нему. Каждый вечер уныло смотрела на пустующее место во главе обеденного стола. Каждое утро спускалась по лестнице в надежде обнаружить его за письменным столом, но всякий раз оказывалась разочарована. Каждый день она гуляла по территории Эвермора, возвращаясь в те места, где они побывали.

Она бросила полпенни в колодец желаний и загадала, чтобы Себастьян вернулся. Осмотрела дугу Осборна, пытаясь понять, как кому-то может показаться забавным выдергивать бедную беззащитную форель из ее домиков.

Прошлась по лабиринту, в то время как в ушах звенел его голос, цитирующий стихи. Ее терзали воспоминания о том, что случилось в павильоне, и спустя месяц после отъезда Себастьяна она вновь оказалась там. Дейзи глядела на ту самую каменную стену, где он так неописуемо ласкал ее, и на нее вновь нахлынули тот голод и отчаянная потребность, что она испытывала тогда. Ей страстно захотелось, чтобы он вернулся и вновь проделал с ней все эти беспутные вещи.

Минувший месяц показался ей вечностью, и не было ни намека на то, когда он собирается вернуться. Если вообще собирается. Матильда получила от Себастьяна письмо, в котором сообщалось, что он подыскал для Эвермора новых арендаторов, так что к концу ноября она должна обратно переехать в летний домик, а вот Дейзи не получила ни единой весточки.

Вероятно, думала она, покинув павильон и направившись к дому, ей следует написать ему в город и прямо спросить, когда он намерен вернуться. Всегда можно сослаться на сроки, напомнить, что у него осталось меньше тридцати дней, и спросить, как продвигается книга. Идя через террасу к ведущим в библиотеку французским дверям, Дейзи убеждала себя, что имеет полное право справиться о нем.

Войдя в библиотеку, она стащила соломенную шляпку и перчатки. До вечернего чаепития оставался всего час. Пора уже перестать слоняться без дела и сесть за работу. Бросив шляпку с перчатками на ближайшее кресло, Дейзи направилась к столу, но вдруг остановилась, пораженная увиденным.

Это был «Крэнделл» – прекрасный, блестящий, совершенно потрясающий черный «Крэнделл».

Вскрикнув от удивления и восторга, Дейзи бросилась к письменному столу. Она даже потрогала машинку, чтобы убедиться, что ей не мерещится. Но прочный металл под пальцами уверил, что это не плод ее воображения. По всей видимости, новая, более усовершенствованной, чем у Себастьяна, модели.

Перламутровая инкрустация была расписана красными розами. Машинка была прекрасна.

Но откуда она взялась? Кто… Подняв глаза, Дейзи заметила, что старая потертая машинка Себастьяна вновь заняла свое законное место. Он вернулся.

Радость взорвалась в ней вспышкой фейерверка. Она сделала шаг, собираясь сразу же отыскать его, но вновь нечто привлекло ее внимание, заставив остановиться. Возле нового «Крэнделла» лежала записка с графским гербом.

Схватив ее, Дейзи сломала печать и развернула листок.

«В полночь. В летнем домике.С.Г.» Сердечко Дейзи воспарило к небесам.

«Как же вытерпеть до полуночи?» – размышляла она, свернув записку и положив ее в карман. Наверняка это будет агонией.

Так оно и оказалось. По сравнению со следующими восемью часами, предыдущий месяц показался ей одним мгновением. Сославшись на головную боль, Дейзи предпочла отказаться от чая и попросила, чтобы поднос с едой принесли в комнату, ибо просто не смогла бы вынести ужин под бдительным оком своей компаньонки, зная, что собирается ускользнуть на тайное свидание с Себастьяном под самым носом у его тетушки.

Но неприличность этой встречи не удержала Дейзи, а запретная сторона их игры только подхлестнула ее волнение.

За несколько минут до назначенного времени, Дейзи выскользнула из дома через боковую дверь, которой почти никто не пользовался, и отправилась в летний домик. На счастье, тропу освещала полная луна, потому что всю дорогу Дейзи бежала бегом.

Добравшись, она обнаружила, что в коттедже темно, но все же поднялась по ступеням на веранду, вытащила шпильки и распустила волосы. Сунув шпильки в карман, Дейзи открыла дверь. Откинув назад теперь уже свободно рассыпавшиеся волосы, она вошла внутрь и закрыла за собой дверь.

Ей пришлось несколько раз моргнуть, потому как внутри коттеджа оказалось темнее, нежели на залитой лунным светом веранде. Дейзи стояла в фойе, справа от нее располагалась та самая гостиная, которую она рассматривала через окна в тот день, когда они приходили сюда вместе с Себастьяном, правда, теперь она могла увидеть чуть больше, чем в свой предыдущий визит.

Полотна с мебели сняли, без сомнения, в преддверии возвращения сюда Матильды, но темнота мешала Дейзи разглядеть детали убранства. Однако из комнаты слева в фойе просачивался слабый мягкий свет.

– Себастьян? – тихо позвала она. – Ты здесь?

Не успела Дейзи договорить, как он уже возник в дверях. В руке Себастьян сжимал единственную свечу в подсвечнике, освещавшую золотистым светом его белую льняную рубашку.

– Ты пришла, – произнес он.

Дейзи удивилась: – А ты думал, я не приду?

– Я не знал. Полночное свидание для любой женщины, определенно, представляет неоспоримый риск.

Ей не хотелось думать о рисках.

– Пришлось прийти. В любом случае я должна поблагодарить за пишущую машинку. Это самый прекрасный подарок, какой я когда-либо получала.

Переступив с ноги на ногу, Себастьян с почти смущенным видом отвел взгляд.

– Что ж, любой великой писательнице нужна достойная ее печатная машинка.

Дейзи затаила дыхание.

– А я великая писательница?

– Ты ею станешь.

Уверенность, с которой он это произнес, заставила душу Дейзи воспарить ввысь, но следующие его слова вновь обрушили ее на землю.

– Боюсь, я не выполнил свою часть сделки, ведь у меня нет для тебя ста страниц.

Тяжело сглотнув, Дейзи постаралась не выдать голосом охватившее ее разочарование, но стоило заговорить, и она поняла, что не преуспела.

– Без страниц я не могу тебя поцеловать, – печально подытожила она.

Но Себастьян неожиданно рассмеялся.

– По правде говоря, поцелуи необязательны. По крайней мере, для мужчин.

Дейзи не представляла, что он имел в виду.

– Тогда зачем мы здесь?

– Затем, что мне нужно было тебя увидеть.

Чтобы лучше ее видеть, он поднял свечу, и даже в таком тусклом свете Дейзи смогла различить следы усталости на его лице.

– Боже, – воскликнула она, подходя ближе, – ты выглядишь измотанным. Чем ты занимался в Лондоне? Уж точно не спал. Ты… – Она осеклась, не решаясь задать вопрос, неуверенная, что хочет знать ответ.

– Оправдывал свою репутацию? – словно прочитав мысли, закончил за нее Себастьян. – Нет.

Миновав вестибюль, Дейзи встала перед ним, с тревогой взирая на его лицо.

– Себастьян, с тобой все нормально?

– Боюсь, что нет.

Свободной рукой он коснулся Дейзи, откинув прядь волос с ее щеки.

– Я во власти безумия, цветочек. Ты права, я не спал, по крайней мере как следует. Я не могу думать. И определенно не могу писать. Поэтому-то у меня не набралось для тебя сотни страниц, разве что с десяток. – Он поставил свечу на серебряный поднос для визиток, затем потянулся к Дейзи и обхватил ладонями ее лицо. – Я вернулся в надежде, что ты сжалишься надо мной и вновь одаришь меня своим особым вдохновением.

Одного его прикосновения оказалось достаточно, чтобы Дейзи задрожала от волнения, и ей вдруг стало неважно, выполнил ли он свою часть сделки или нет.

Он вернулся, и только это имело значение.

– Хочешь нарушить правила?

– Да, и если у тебя осталась хоть капля здравого смысла, ты ответишь «нет» и уйдешь.

Когда она не двинулась с места, Себастьян наклонился ближе, но не поцеловал ее.

– Я хочу, чтобы ты поняла, – сказал он. – Если бы я остался, то не сумел бы предотвратить неизбежное. Но проведя месяц в аду, я устал бороться. Дейзи, ты преследовала меня, подобно призраку. Куда бы я ни шел, все напоминало мне о тебе. Я пытался писать, но без тебя всякий раз заходил в тупик. Я стал таким, каким был до встречи с тобой, – пропало вдохновение и цель. Я хочу тебя, и да поможет мне Бог, я не в силах перестать хотеть. Поэтому я вернулся домой и попросил тебя о встрече.

Его слова взволновали Дейзи до глубины души.

– Со мной происходило то же самое, – призналась она. – Потому я и пришла.

– Не стоило. Если ты останешься… – Себастьян умолк, его взгляд блуждал по ее лицу. – Тогда мы станем любовниками, Дейзи, – закончил он, вновь встретившись с ней взглядом. – Во всех отношениях. Больше никаких поцелуев и прогулок, никаких игр, никаких правил.

Он крепче сжал руки, его пальцы легли на ее затылок, губами он почти касался ее губ.

– Понимаешь, что это значит?

На самом деле, не совсем. До этого момента, она вообще не представляла, куда может завести эта игра. Ее воображение не заходило дальше его неописуемых прикосновений в павильоне. Но теперь, здесь, посреди ночи, очутившись в доме с ним наедине, она поняла. Их свидание вело к тому, о чем леди с Литтл-Рассел- стрит говорили не иначе, как шепотом, и никогда прямым текстом, и о чем в книгах упоминалось с такой деликатностью, что было не догадаться, делят влюбленные ложе или же играют в пикет.

Дейзи глубоко вдохнула, пытаясь собраться с духом.

– Да, Себастьян, я понимаю. Ты хочешь… – Голос подвел ее, и Дейзи изо всех сил пыталась совладать с ним, чтобы произнести эти слова вслух. – Ты хочешь лечь со мной. Спать со мной.

Себастьян убрал руки.

– Это больше, нежели просто вздремнуть в горизонтальном положении на кровати.

– Я знаю. – По крайней мере, она догадывалась, но о чем именно шла речь, не могла сказать.

– Ты не можешь знать, – возразил он, словно бы прочтя ее мысли. – Не наверняка. До тех пор, пока это не случилось с тобой. Но однажды утраченная невинность, утрачена навсегда. Ее уже не вернешь.

Дейзи словно бы услышала голос миссис Моррис, презрительным шепотом сплетничавшей со своей подругой миссис Инкберри об одной из соседок Дейзи по Литтл-Рассел-стрит: «Она утверждает, что все это время работала в магазине, но уж я-то знаю. Эта маленькая шлюшка спит с тем мужчиной».

Глядя в красивое лицо стоящего перед ней Себастьяна, Дейзи ни в коей мере не чувствовала себя шлюхой при мысли, что переспит с ним. Она ощущала себя счастливой, взволнованной и опьяненной.

– Полагаю, все рано или поздно ее теряют, – ответила она. – Себастьян, мне двадцать восемь и до встречи с тобой я никогда не испытывала влечения. Я пыталась писать о нем, пыталась его понять, но до тебя это было невозможно.

Сколько я себя помню, меня окружали женщины, лелеявшие меня, защищавшие и оберегавшие от всего, что они могли счесть развратным, возбуждающим, болезненным или же просто трудным. И этим только отравляли мне жизнь, я чувствовала, что задыхаюсь.

– Не сомневаюсь, они хотели лишь защитить тебя.

– Я понимаю, но не могу быть им за это благодарна. Каждая женщина в своей жизни должна познать романтический трепет. Ты и сам говорил, что у меня не было поклонников, потому что я не была знакома с мужчинами.

– Я не твой поклонник, – неожиданно грубо произнес он. – Я не настолько благороден.

Она с улыбкой коснулась ладонью его щеки.

– От тебя меня не нужно защищать.

– Как бы не так, цветочек. Именно от таких, как я, тебя и защищали.

– Для того, кто устроил это свидание, ты слишком стараешься меня разубедить.

Поднявшись на цыпочки, Дейзи едва не касалась губами его рта.

– Новое правило, – прошептала она, обвив руками его шею. – Муза теперь может дарить вдохновение по своему усмотрению, когда только пожелает. – С этими словами она прижалась поцелуем к его губам.

Себастьян не шевельнулся, но Дейзи почувствовала, как по его крупному телу пробежала дрожь.

– Господь проклянет нас обоих за глупость, – пробормотал он возле ее лица. А затем обнял Дейзи и раздвинул ее губы своими.

Прикрыв глаза, она простонала, не прерывая поцелуя. Как она вообще могла подумать, что позабудет, какое это наслаждение? Как она могла хотеть забыть?

Крепче обняв Себастьяна за шею, Дейзи запуталась пальцами в непослушных прядях его волос, внутри нее нарастала тоска по его прикосновениям.

Он хрипло простонал в ответ и углубил поцелуй, пробуя ее языком, забирая весь воздух из легких, отчего у Дейзи голова шла кругом. Этот поцелуй был не похож на прочие – грубый, необузданный, почти первобытный.

Внезапно Себастьян прервался и, прерывисто дыша, отстранился чтобы взглянуть на Дейзи. Он хотел что-то сказать, но сумел выговорить лишь ее имя, затем умолк и обхватил ладонями ее лицо. И снова поцеловал, на сей раз нежнее, мягче, медленнее, упиваясь поцелуем, от которого по членам растекалось ноющее тепло. Дейзи чувствовала себя невесомой, бесплотной.

Одной рукой Себастьян обнял Дейзи за талию, а другой, наклонившись, подхватил под колени и оторвал от пола.

– Захвати свечу, – сказал он, и с нею на руках направился к лестнице.

Дейзи подчинилась, одной рукой держа свечу, свободной она обхватила его за шею. Себастьян поднялся по лестнице, позволив Дейзи насладиться очередным романтическим переживанием и миновав половину коридора, очутился в спальне.

Как и в нижней гостиной, здесь уже успели снять с мебели накидки, и, когда Себастьян поставил Дейзи на ноги, она смогла различить мерцание латуни на кровати справа от себя и темные очертания мебели в других частях комнаты.

Дейзи поставила свечу на ближайшую поверхность, которая оказалась мраморной столешницей умывальника.

Вновь обернувшись, она увидела, что Себастьян по-прежнему стоит перед ней.

– Ты уверена? – спросил он.

Она улыбнулась при виде его серьезного лица.

– Да, Себастьян, уверена.

– Что ж, хорошо. – Откинув ее волосы за спину, он едва заметно улыбнулся. – Хоть ты и прекрасна в свете свечи, милая, я жалею, что сейчас не день. Мне нравится наблюдать, как в твоих волосах играет солнечный свет.

– И это не перестает меня удивлять, – прошептала она и протянула руку, чтобы коснуться его груди. Стоило ощутить под ладонью твердые мускулы, как внутри нее разгорелось пламя, пламя, о существовании которого Дейзи не догадывалась еще месяц назад. Пламя возбуждения.

Себастьян не двигался, но, расстегивая пуговицы рубашки, Дейзи чувствовала его взгляд на своем лице. От предвкушения, волнения и мучительной неуверенности тряслись руки, но, когда он вознамерился помочь, Дейзи лишь покачала головой.

– Нет, я хочу сделать это сама.

– Хорошо.

Он помог ей, стянув с плеч лямки подтяжек, расстегнув манжеты и вытащив рубашку из-за пояса брюк.

Покончив с пуговицами, Дейзи распахнула рубашку и стащила ее с плеч. Та упала за спиной Себастьяна, и Дейзи завороженно принялась изучать его грудь в свете пламени свечи. Подняв руку, она коснулась его и изумленно проговорила: – Ты красивый... Словно статуя.

Себастьян стоял неподвижно, пока Дейзи изучала могучие руки и грудь, проводя пальчиками по линиям мышц и сухожилий, обводя темные плоские диски сосков и опускаясь ниже, к поясу брюк.

Но тут он ее остановил.

– Моя очередь, – сказал Себастьян, взяв Дейзи за запястья и мягко убирая ее руки, а затем принялся раздевать ее, как тогда в павильоне. Его пальцы ловко справлялись с пуговками, куда более умело, нежели ее трясущиеся руки расстегивали его рубашку. Не мешкая, он расстегнул корсаж и, вместе с платьем стянув его с плеч, прижался губами к открывшейся взгляду обнаженной коже.

Судорожно вдохнув, Дейзи запрокинула голову. Это не история в книге. Это реальность. Она почувствовала, как губы Себастьяна прокладывают дорожку вдоль ее ключицы, и сердце забилось с такой силой, что его грохот отдавался в ушах. Тело просило поцелуев и прикосновений, жаждало уже испытанных тогда, в павильоне, ласк, но Дейзи словно онемела, не смея попросить об этом вслух. Опустив голову, она посмотрела ему в лицо и, не говоря ни слова, взяла его руку и прижала к своей груди.

Себастьян раскрыл ладонь, и даже через корсет и сорочку Дейзи ощутила на груди тепло его руки. По телу начало разливаться желание – на сей раз она его узнала, распознала самую его суть. Желание хлынуло волной горячего меда, когда Себастьян бережно обхватил ладонями ее грудь. Постепенно оно нарастало, ширилось, до тех пор, пока Дейзи уже не в силах была терпеть.

Она просунула пальцы под его ладони, чтобы расстегнуть корсетные крючки, но Себастьян вновь придержал ее запястья и отвел руки в сторону.

– Сделай милость, не мешай мне наслаждаться, – с показной строгостью произнес он. – Ты испортишь все веселье.

– Тогда не мог бы ты наслаждаться побыстрее, Себастьян, – с нотками раздражения в голосе попросила Дейзи.

Он тихонько рассмеялся – Я хочу, чтобы мы наслаждались этой ночью вместе, – сказал Себастьян, запечатлев поцелуй на ее носике. – Я не намерен спешить, так что поумерь немного пыл. Заниматься любовью нужно медленно. – Говоря это, он тем не менее уступил ее желаниям и расстегнул крючки корсета.

– Подними руки, – попросил он, уронив корсет на пол.

Дейзи подчинилась, и Себастьян взялся за подол сорочки. Когда он снял ее через голову, Дейзи вдруг объял приступ стеснительности. Стоило ей осознать, что выше пояса она теперь обнажена, как давешнее желание стало ускользать, подобно очертаниям в тумане. Она наклонила голову и при виде своей обнаженной, усыпанной веснушками груди почувствовала себя еще более уязвимой, чем прежде, этой уязвимости она не ощущала секундой ранее.

Дейзи вдруг захотела прикрыться.

Но вновь посмотрев на Себастьяна, она увидела, что его губы изогнуты в столь любимой ею полуулыбке.

– Ты так прекрасна, – пробормотал он, коснувшись кончиками пальцев ее сосков, и внезапная стеснительность Дейзи исчезла без следа. Впервые в жизни она наконец поверила, что действительно красива.

Себастьян наклонил голову, и Дейзи подумала, что он собирается ее поцеловать, но он лишь скользнул губами по ее губам, а затем опустил голову ниже. Когда он коснулся поцелуем груди, у Дейзи вырвался стон, и она вновь почувствовала слабость в коленях. Дабы удержаться на ногах, она судорожно схватилась за медное изножье стоявшей позади кровати.

Себастьян последовал за ней, сделав шаг вперед. Подняв руку, он обхватил ладонью грудь, только на сей раз между ней и его теплой гладкой кожей не было слоев ткани. Он склонился к другой груди, но теперь его прикосновение не было простым поцелуем. Вместо этого он приоткрыл губы и втянул сосок в рот. Дейзи задохнулась от пронзивших ее острых ощущений и выгнулась навстречу, все еще не выпуская изножье из рук.

Себастьян нежно тянул губами сосок, шаловливо играл с ним языком. Дрожа и постанывая, Дейзи продолжала цепляться за кровать, терзаемая голодной потребностью. Той же самой, что она ощутила в павильоне, но на сей раз куда более сильной и мощной, ведь теперь Дейзи знала, что она означает, к чему ведет.

Она выгибалась навстречу, желая большего, и когда ее бедра прижались к его чреслам, их соприкосновение послало искры наслаждения по всему ее телу.

Казалось, Себастьян почувствовал это. Отыскав наощупь пуговицу юбки, он расстегнул ее. Заодно развязал завязки нижней юбки и, опустившись на колени, дернул обе юбки вниз. Высвободив их из-под ног Дейзи, Себастьян стащил башмачки и швырнул через плечо.

– А как же насчет того, чтобы делать все медленно? – поддразнила Дейзи, но ее вопрос оборвался изумленным вздохом, когда пальцы Себастьяна скользнули под край панталон и забрались внутрь чулок, чтобы погладить ямочки под коленями. От его прикосновения у Дейзи по ногам забегали восхитительные мурашки. – И что, – сумела она добавить придушенным шепотом, – случилось с твоим терпением?

– Боюсь, оно быстро испарилось, – последовал ответ. Голос Себастьяна звучал столь же прерывисто, пока он пытался справиться с подвязками. Стянув с нее чулки, он занялся панталонами. Когда шелковистый нансук соскользнул с ног, Дейзи вдруг поняла, что ее тело теперь совершенно обнажено перед его взором.

Никогда прежде она не представала полностью раздетой перед другим человеком, но тем не менее ею уже не владело прежнее смущение. Теперь она преодолела его.

Дейзи коснулась волос Себастьяна, пропустила между пальцами густую прядь и откинула назад. В это мгновение ее накрыла волна нежности, сладкой щемящей нежности, которой она доселе не испытывала. Он наклонился, чтобы поцеловать ее в живот, и от горячего влажного поцелуя в самом ее средоточии собралось жидкое тепло и растеклось от пупка по каждой частичке тела. Боже правый, изумленно думала она, глядя на Себастьяна сверху вниз, получается вот этим и занимаются влюбленные?

Дейзи чувствовала, как горячая ладонь скользит вверх по обнаженному бедру, и нежность уступила место чему-то более чувственному, гораздо более ненасытному. С согласным стоном она прислонилась к кровати, зная, что сейчас грядет и приветствуя это.

Медь холодила спину, но прикосновение Себастьяна опалило, когда он коснулся ее в том же месте, где прежде. И как прежде, эта ласка пронзила ее осколками неописуемого наслаждения.

Себастьян знал это, понимал, что она чувствует и чего хочет, и, казалось, получал огромное удовольствие, мучая ее своим знанием.

– Тебе ведь нравится? – промурлыкал он рядом с ее животом. – Не так ли, цветочек?

– Ммм, – только и сумела выдавить Дейзи и судорожно кивнула, просто на случай, если он не понял, что ее невнятный ответ был утвердительным.

Каким-то образом его поддразнивания и горячее дыхание, опалявшее живот, только больше накалили чувства Дейзи, сделав наслаждение еще острее. Ее бедра двигались, терлись об его руку, в то время как ею завладевала ненасытная, отчаянная потребность, нарастая внутри, подводя к той упоительной вершине, где она уже побывала раньше.

Себастьян опустился чуть ниже, проведя языком вниз по животу, и краем сознания Дейзи разгадала его намерение.

– О, нет! – изумленно задохнулась она, вцепившись в шелковистые пряди его волос. Но Себастьян был непоколебим, и, когда он поцеловал самое ее сокровенное местечко, казалось в Дейзи что-то воспламенилось, и протесты уступили место совершенно иному отклику.

– Да, о да! – вскрикивала она, потрясенная звуком собственного голоса, прозвеневшего с такой распутной несдержанностью. Наслаждение от его чувственного поцелуя было неописуемым; оно омывало волнами, каждая сильнее и изысканнее предыдущей, они накатывали вновь и вновь, пока это стало невозможно описать словами. Дейзи могла лишь тяжело и быстро дышать, исступленно двигаясь навстречу его рту, пока, наконец, не изнемогла – все ее силы растворились в сладком забытьи.

Поднявшись, он обхватил ее за талию, не дав упасть на колени.

И вновь Себастьян подхватил ее на руки и осторожно опустил на кровать.

Он стоял над Дейзи, в тусклом свете свечи на умывальном столике за его спиной ей был виден лишь силуэт. Себастьян стал раздеваться, широкая грудь нависала над ней темной стеной, пока он стаскивал с плеч рубашку. Задернутые шторы не пропускали лунный свет, так что Дейзи не видела даже лица Себастьяна и, услышав, как его ботинки стукнулись о пол, ощутила внезапную дрожь сомнения.

– Себастьян? – прошептала она, когда он спустил с бедер брюки.

Внезапный страх в ее голосе не остановил его, и он поспешно снял белье и присоединился к ней в кровати.

– Все хорошо, – проговорил Себастьян. Одной рукой поглаживая ее щеку, другую он опустил с кровати и нащупал под ней шелковый конвертик, который положил туда перед приходом Дейзи. Прижавшись поцелуем к ее губам, он извлек из конверта презерватив, и хотя его член был тверд как камень, а тело снедала неутоленная жажда, он не стал надевать кондом. Еще не время. Есть вещи, которыми следует заняться в первую очередь.

Отчасти он разделял опасения Дейзи. Прежде он никогда не спал с девственницей, но был совершенно уверен, что большинство из них едва ли считают свой первый раз незабываемым опытом. Он хотел, чтобы первый раз Дейзи стал другим.

Себастьян целовал ее и шептал ободряющие слова, в одной руке держа презерватив, другую он просунул меж ее ног. Она была влажной и готовой, но он медлил, поглаживая пальцем теплую шелковистую плоть ее расщелинки, наслаждаясь тихими вскриками и ритмичными толчками бедер о его руку, пока он дарил ей наслаждение во второй раз.

Однако есть предел мужскому терпению, и пусть ее второй оргазм не уступал первому, его собственное тело к тому времени просто вопило о разрядке. Убрав руку, Себастьян надел презерватив и лег сверху, умостив свое крупное тело меж стройных бедер. Несмотря на тонкую резиновую преграду, прикосновение головки члена к ее лону оказалось чистой мукой, но Себастьян заставил себя еще немного повременить.

– Дейзи, – хрипло прошептал он ей на ушко, – пора мне очутиться внутри.

Понимаешь? – Не дожидаясь ответа, он быстро продолжил: – Не хочется причинять тебе боль, но я не могу больше ждать.

– Себастьян? – Голос Дейзи дрожал от страха, когда он начал входить в нее, ее бедра дернулись, словно в попытке сбросить его. Накрыв ее губы своими, Себастьян крепко поцеловал Дейзи и глубоко вонзился в нее.

Он заглушил крик боли поцелуем, но Дейзи крепко обняла его за шею, а ее тело словно окаменело. Со всхлипом она прервала поцелуй и зарылась лицом ему в шею. Себастьян замер, борясь с быстро захлестывающей страстью.

– Прости, цветочек, – выдавил он сквозь зубы, – но все будет хорошо. Обещаю.

Еще только произнося эти слова, он почувствовал, как напряжение начинает покидать ее тело. Надеясь, что боль также утихла, Себастьян начал двигаться.

Он старался быть нежным, ласкал ее грудь, покрывал поцелуями лицо, нашептывая возбуждающие словечки, но наслаждение от ее тугих ножен вокруг него, конвульсивно сжимающихся мышц, затягивающих его все глубже, оказалось нестерпимым, и Себастьян потерял голову.

Он ускорил темп, вонзаясь все глубже, сильнее и быстрее, двигаясь навстречу вершине, и, когда он достиг самого края, все его существо разлетелось снопом раскаленных искр и погрузилось в чистое, блаженное забытье.

______________ Примечания: [1] «Алая буква» (англ. The Scarlet Letter) — magnum opus американского писателя Натаниеля Готорна. Опубликован в Бостоне в 1850 году и с тех пор считается одним из краеугольных камней американской литературы. Главная героиня — Эстер Прин — в отсутствие мужа зачала и родила девочку.

Поскольку неизвестно, жив ли муж, xанжески настроенные горожане подвергают её относительно лёгкому показательному наказанию за возможную супружескую измену — она привязана к позорному столбу и обязана носить на одежде всю жизнь вышитую алыми нитками букву «А» (сокращение от «адюльтер»).

[2] Справочник Брэдшоу – справочник расписания движения пассажирских поездов в Великобритании (Bradshaw's Monthly Railway Guide).

[3] Виктория (англ. London Victoria Station) — железнодорожный вокзал в Лондоне. Вторая по загруженности и станция метро в Великобритании (после Ватерлоо). Назван по имени близлежащей Виктория-стрит, которая в свою очередь названа в честь королевы Виктории.

Evelina 11.04.2015 16:43 » Глава 17 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 17

Человеку свойственно естественное желание иметь больше хороших вещей,чем ему необходимо.Марк Твен Прежде Дейзи об этом и не догадывалась. Расскажи ей кто-нибудь, каково спать с мужчиной, заниматься с ним любовью, она ни за что бы не поверила.

Тело Себастьяна последний раз содрогнулось и обмякло. Он был довольно тяжелым, но не причинял ей особых неудобств. Он все еще находился… внутри нее, соединенный с ней таким неописуемым способом.

Боль, к счастью, утихла, осталось лишь саднящее ощущение, сравнимое с першением в горле или с треснувшей губой. В физическом смысле Дейзи могла лишь заключить, что невредима. Но вот эмоционально пребывала в полнейшем разладе. Сие… совокупление, оказалось самым необычайным и ошеломительным событием в ее жизни.

Поначалу все было чудесно, даже лучше, чем в тот день в павильоне, особенно когда он целовал ее, поглаживал и говорил, что она прекрасна. Как и в прошлый раз, она ощутила все нарастающее, глубокое наслаждение от его прикосновений и последовавшие за тем вспышки экстаза. Даже сейчас при одном только воспоминании об этом она ощущала волнение и возбуждение.

Но когда он втиснулся в нее, жалящая боль от его вторжения загасили сладостные ощущение столь же верно, как ведро воды – костер.

Он старался предостеречь ее, подготовить, хотя Дейзи сомневалась, что какие- либо слова могли подготовить к подобным вещам.

Частое дыхание Себастьяна обдавало теплом ее висок. Она чувствовала под собой его убаюкивающие руки. И когда он прижался поцелуем к волосам и выдохнул ее имя, Дейзи остро ощутила, как ее затопила внезапная волна нежности. Протянув руки, она обняла его и принялась ласкать, проводя ладонями по гладким твердым мускулам спины, наслаждаясь этими новыми сладостными ощущениями. Боль отступила, став вовсе незначительной.

Себастьян пошевелился, немного приподнявшись над ней, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Ты в порядке? – спросил он, перенеся весь вес своего тела на локти.

– Кажется, да. – Дейзи сделала глубокий вдох. – Это всегда… бывает так?

Что-то в ее вопросе или, вероятно, в интонации, с которой он был задан, вызвало смятение на его лице.

– Нет, Дейзи, нет, – ответил он, вытащив из-под нее руку, чтобы коснуться ее лица. – Клянусь, больно больше не будет. Только в первый раз.

– Это несколько обнадеживает, – пробормотала она, обхватив его своими внутренними мышцами и вновь поразившись тому странному ощущению от единения с другим человеком в столь буквальном смысле. – Никто никогда не рассказывал мне об этом. То есть, я видела животных… – Осекшись, она покачала головой. – Но была уверена, что у людей все должно происходить иначе.

– Увы, нет. Но если это тебя утешит, то мужчинам тоже едва ли об этом рассказывают. Я разузнал обо всем, когда один из старшеклассников в Итоне взял меня с собой в бордель. Мне тогда было пятнадцать. А у нее оказалась необъятная грудь и несвежее дыхание. Я был совершенно разочарован тем опытом.

Услышав это, Дейзи не сдержала смешок.

Он засмеялся вместе с ней, его безупречно белоснежные зубы сверкнули в темноте, как у пирата. Прижавшись поцелуем к ее губами, Себастьян поменял позу.

– Тебе, наверное, уже тяжело, – тихо проговорил он, и Дейзи почувствовала, как его рука скользнула меж их тел и он приподнялся с нее. Скатившись с Дейзи, он встал с кровати, один его кулак был сжат, словно Себастьян что-то прятал.

– Что у тебя в руке? – с любопытством спросила она.

– Объясню позже. – Наклонившись, он поцеловал ее в нос. – Я скоро вернусь.

– Себастьян вышел из комнаты, а когда спустя несколько минут вернулся, в кулаке уже ничего не было. Вместо этого он принес миску с водой и платок.

Присев на край кровати, он поставил миску на пол.

– Что ты делаешь? – спросила Дейзи, глядя, как он окунает платок в воду и выжимает его. Он не ответил, только развел ей ноги, и она увидела на бедрах темные пятна крови. Неудивительно, что было больно, подумала Дейзи, потому как знала, что месячные еще не начались. Он тоже знал, поняла она, наблюдая, как он нежно стирает кровь.

– Прости, – произнес Себастьян. – Знаю, что было больно.

– Немного, – призналась она. – Это… – Запнувшись, она вздохнула. – Это не очень-то романтично, правда? – с некоторым сожалением проговорила она.

– В первый раз – нет. – Он остановился, стиснув в кулаке платок. – Хотел бы я, чтобы было иначе. Ради тебя, цветочек, я бы этого хотел.

Он возобновил свое занятие, и, глядя на него, Дейзи ощутила, как ее вновь переполняет сладкая пронзительная нежность, чувства распирали изнутри, отчего в груди становилось теснее и теснее, сердце болело от радости, и внезапно она поняла, что это за чувство.

– Я люблю тебя, – выпалила она.

Его рука замерла, и Дейзи ощутила укол страха, хотя не поняла, чего именно боится. Казалось, минула вечность, прежде чем он посмотрел на нее, и когда их глаза встретились, весь страх угас, ибо Себастьян едва заметно улыбался.

– Значит, по-твоему, заниматься любовью неромантично? – спросил Себастьян, уронив платок обратно в миску на полу. Он склонился над ней. – Почему бы не показать тебе, как сильно ты ошибаешься, мм?

Тоненький голосок зашептал где-то на задворках разума, что Себастьян не ответил на ее признание, но, когда его губы коснулись ее рта, сие секундное замешательство исчезло без следа.

Не прерывая поцелуя, он опустился рядом с ней на кровать, его рука блуждала по ее груди. Он принялся ласкать Дейзи, и в ней вновь разгорелось желание.

– А это романтично? – спросил он, накрыв ее грудь ладонью.

Дейзи шевельнулась, ее желание усилилось.

– Не уверена, – возразила она, стараясь говорить безразлично, хотя и подозревала, что улыбка несколько подпортила впечатление.

– Не уверена? – Себастьян рассмеялся низким, хриплым смехом. – Тогда, может, ты предпочитаешь это? – Он принялся играть с ее соском, мягко перекатывая его меж пальцев.

Улыбка исчезла с ее лица, и ей пришлось сжать губы, дабы сдержать стон наслаждения.

– Неплохо, – выдавила Дейзи, когда наконец смогла говорить. – Но романтично ли? – Подумав, она покачала головой. – Нет, не думаю.

– Неплохо? – немного уязвленно отозвался Себастьян. – Хм, похоже придется поработать.

Его рука скользнула вниз, а губы обхватили сосок. На сей раз Дейзи не удалось сдержать гортанный стон, она выгнулась навстречу ему, в пламени страстных поцелуев забыв о притворном безразличии. Когда Себастьян отстранился, ее стон обернулся мольбой.

Он вновь сменил гнев на милость и припал поцелуем к ее груди. Задрожав, Дейзи закрыла глаза от постыдного возбуждения, пронзившего ее, когда он вобрал в рот сосок.

Он посасывал ее грудь, зубы и язык смыкались над соском, дразня Дейзи, играя с ней, извлекая из самого ее средоточия острые ощущения. И вновь она выгнулась дугой, но на сей раз он не отстранился. Вместо этого стал посасывать грудь еще чаще, и возбуждение Дейзи разлилось по телу, стало глубже и горячее. Ее бедра неустанно двигались.

Словно по сигналу, кончики пальцев Себастьяна протанцевали вниз по животу – очередное поддразнивание – и Дейзи не смогла сдержать рвущегося из горла согласного вздоха.

– Да, о да!

Однако в этот раз он не дал ей того, что она хотела. Вместо этого прижал ладонь к ее животу, едва касаясь кончиками пальцев завитков внизу.

– Себастьян, – взмолилась она.

– Мм? – Он поднял голову от ее груди. – Да? – Его пальцы шевельнулись, но рука не опустилась ни на дюйм. – Тебе чего-то хочется?

– Да, да, – тяжело дыша, она приподняла бедра. – Коснись меня.

– А это будет романтично?

Дейзи судорожно кивнула, потому как единственно это удалось ей в промежутке между глубокими вдохами.

Себастьян опустил руку ниже, между ног, затем вновь скользнул кончиком пальца по складкам лона, а после убрал руку, к огромному разочарованию Дейзи.

– Себастьян!

– Терпение, моя сладкая. – Его рука плавно поднялась вверх, затем скользнула к бедру, легонько подтолкнув Дейзи, в то время как другую руку он просунул под нее. – Перекатись на бок, – велел он, одновременно переворачивая ее.

Дейзи подчинилась, и в следующую секунду он уже пристроился позади. Его твердый член толкнулся меж ног прямо под округлой попкой, но не вошел в нее.

Вместо этого Себастьян принялся двигать бедрами, используя самую твердую и возбужденную часть тела, чтобы возбудить и ее.

Пока его член скользил туда и обратно по ее промежности сзади, Себастьян ласкал Дейзи спереди, нашептывая ей на ушко словечки, самым восхитительным образом подогревавшие ее возбуждение.

– Тебе нравится? – спрашивал он, перекатывая сосок между пальцев. Она кивнула, и его рука переместилась вниз к животу, легко коснувшись завитков, и наконец опустилась меж бедер, слегка раздвинув ноги.

– А так? – он ввел палец в лоно, затем вытащил и погрузил еще глубже. – Так ведь не больно?

– Н-н-нет, – кое-как выдавила Дейзи.

– Тебе хорошо? – И вновь его палец скользнул внутрь, прошелся по влажным складкам и коснулся самого чувствительного местечка. – А так?

– Да, да. О да. – Ее тело беспомощно двигалось в такт его руке, порабощенное пробудившимися ощущениями. Она приподняла бедра, стремясь навстречу грядущей разрядке. Она чувствовала ее приближение в растущем всепоглощающем наслаждении.

– Перевернись на живот, – проговорил Себастьян, прерывисто дыша ей в ушко.

Дейзи подчинилась, он просунул под нее руку и, приподняв попку, поставил ее на колени. – Раздвинь ноги, – велел он, устраиваясь сзади. – Сейчас я войду в тебя.

С сим кратким предостережением, он обхватил ладонью ее венерин холмик и с силой толкнулся бедрами. Дейзи вскрикнула, ощутив в себе горячее копье, но то был вскрик удивления, ибо на сей раз, она не почувствовала боли, лишь только прилив чистого блаженства. Он начал двигаться, лаская ее спереди и одновременно вонзаясь сзади. Дейзи прижалась разгоряченной щекой к подушке, но не смогла сдержать исступленных нечленораздельных всхлипов наслаждения, накатывавшего волнами, одна за другой, вновь и вновь, и снова, пока, наконец, они оба не пресытились им. Себастьян медленно опустился вместе с Дейзи и перекатил их обоих на бок.

Так они и лежали, словно две ложки в буфете, тишину нарушало лишь их поначалу частое и хриплое, но вскоре успокоившееся дыхание.

– Так лучше? – наконец спросил он, все еще оставаясь внутри Дейзи, обнимая ее за талию и поглаживая живот.

Она кивнула: – Да, но… Замолчав, Дейзи повернула голову, с сомнением взглянув на него через плечо.

– Себастьян?

– Да, цветочек?

– Все равно мне это не кажется особо романтичным.

Это было совсем неромантично, но Себастьян просто не смог сказать ей об этом. Не в силах сосредоточиться, он уставился на печатную машинку. Но видел перед собой не лист бумаги, а ее лицо, обращенное к нему прошлой ночью, и светившиеся обожанием глаза. Голос, такой искренний, продолжал звучать в ушах, заглушая стук ее новой печатной машинки.

Я люблю тебя. Он поднял на нее глаза, но, в отличие от него, Дейзи, по всей видимости, была преисполнена решимости этим утром поработать. Она казалась довольной «Крэнделлом» и весьма умело с ним обращалась, поскольку строчила с обычной для себя головокружительной быстротой. Себастьян изучал ее лицо, вспоминая, как сияло оно прошлой ночью, после первого любовного опыта. С рассыпавшимися по плечам волосами, горевшими жидким огнем в пламени свечи, она выглядела невероятно красивой.

Я люблю тебя. Себастьян с трудом оторвал от нее взгляд. Он знал, что на самом деле это не любовь. Понимал, что она испытывает лишь обычную влюбленность, страсть и приятное послевкусия от плотских утех. И все же, на одну секунду, одно краткое счастливое мгновение ему захотелось поверить, что ее чувства к нему глубже. Заглянув в эти лучистые глаза, он захотел поверить, что ее чувства настоящие и что она всегда будет смотреть на него так, как смотрит сейчас. Что их любовь будет длиться вечно и выдержит любые неизбежные разочарования, наступающие, когда чувства остывают, уступая место действительности.

Я люблю тебя. Скольким женщинам он уже говорил эти слова? Десяти, возможно, больше. Но как часто они были правдивы? Себастьян не знал. Конечно, они казались правдой: всякий раз, признаваясь женщине в любви, Себастьян верил в свою честность. Но после, когда роман сходил на нет, он постоянно приходил к выводу, что на самом деле кривил душой. Он не мог сказать точно, какой же роман и какая женщина в конце концов заставили его окончательно потерять веру в любовь, но полагал, что это уже не важно. Теперь у него не осталось романтических иллюзий. И вообще никаких иллюзий, по сути говоря.

Себастьян со вздохом откинулся на спинку кресла и уставился в потолок.

«Господи, – подумал он, – и когда же я успел стать таким циничным ублюдком?» – Что-то не так?

– Мм? – Вздрогнув, Себастьян вынырнул из задумчивости и осознал, что Дейзи перестала печатать и наблюдает за ним.

– Нет, – солгал он. – Все в порядке. Почему ты спрашиваешь?

– Ты уже по крайней мере час пялишься на печатную машинку, но до сих пор не написал ни слова.

Она улыбнулась, и ее лицо вновь осветилось тем волшебным светом.

– Тяжело сосредоточиться сегодня утром?

Больно было смотреть на нее и видеть эту улыбку. Она не понимала, в панике размышлял Себастьян. Не понимала, что он все тот же, в то время как для нее минувшей ночью изменилось все. Она больше не девственница. Дейзи считает, между ними любовь, и, когда выяснится, что она ошибалась, это знание разобьет ей сердце.

Он знал об этом с самого начала, с того пресловутого дня, когда Дейзи предложила поцелуи в обмен на страницы. Но все равно поступал по-своему, намеренно повышая ставки, зная, каков будет результат, когда она не имела никакого о том представления. И теперь, боже правый, этот ягненок взирает на него, словно он властелин мира. Себастьяна пронзило чувство вины, и он вновь отвел глаза, но продолжал чувствовать на себе ее обожающий взгляд и понимал, что обязан хоть что-то сказать.

– Я просто… эээ… – Он замолчал и покашлял, судорожно раздумывая. – Я думал над… мм… сюжетом в плане… в плане… – В отчаянии схватившись за ее список замечаний, он заглянул в него. – Концовки, – объявил он, радуясь, что нашел тему для обсуждения. – Я как раз дошел до середины, и пора начинать вести повествование к логическому завершению. Пока что я в растерянности.

– У тебя все получится, – уверенно заявила Дейзи. – Ты обязательно найдешь выход.

Учитывая его полнейшую неспособность написать хоть слово в течение последних трех лет, Себастьяна крайне удивляла такая уверенность в его силах.

Вот он ее определенно не чувствовал.

– Возможно, – согласился он, – но я не уверен, что результат тебя устроит. В конце концов, ты самый строгий мой критик.

– Уверена, все, что ты напишешь, будет чудесно.

Она уже возвела его на пьедестал, уныло подумал Себастьян. Прежде за ней такого не водилось. Дерзкая, нахальная женщина, обожавшая ставить его на место, превратилась в существо совсем иного сорта… в женщину, видевшую любые его слова и поступки в самом выгодном свете и доверявшую ему больше, нежели он заслуживал. Отныне она не обращала внимания на самые вопиющие его недостатки.

Как долго он продержится на этом пьедестале? Как скоро увидит разочарование в ее глазах и перестанет быть для нее чудом из чудес?

– Хватит, – отрезал он с откуда-то взявшейся жестокостью. – Ради всего святого, прекращай эти восторженные излияния.

Он посмотрел на нее, уверенный, что обидел Дейзи. Но нет, она все еще улыбалась, глядя на него с терпеливой серьезностью.

– Хочешь обсудить свою проблему? – спросила она.

Себастьян со вздохом опустился обратно в кресло, рассудив, что поговорить о книге лучше, чем в пустую растрачивать время.

– Тебя тошнит от концовки.

– Ты преувеличиваешь. Меня от нее не тошнит.

Склонившись над столом, Себастьян постучал пальцем по нужному абзацу в письме и зачитал выдержку из него. Концовка совершенно неудовлетворительна, вызывает лишь разочарование и даже гнев, – процитировал он и поднял на Дейзи глаза. – Похоже, меня от нее тошнит. Дейзи состроила рожицу.

– Я правда так сказала? – Не дожидаясь ответа, она поднялась со своего места и, обогнув стол Себастьяна, из-за его плеча пробежалась глазами по строчкам. – Ммм, – пробормотала она, закончив чтение. – Кажется, я немного погорячилась.

– Самую малость, но дело не в этом. Я в состоянии выдержать критику. Суть в том, что мне непонятно, почему тебе так не нравится концовка.

Казалось, Дейзи изумил его вопрос.

– Амели ведь бросает его, – сказала она так, словно это все объясняло.

Себастьян оставался в недоумении.

– Ну да, разумеется. А в чем проблема?

– В чем? – эхом откликнулась она, пораженная тем, что он вообще спрашивает.

– В том, что это крушение всех надежд! Когда я дочитала книгу, то была настолько подавлена… Я не знала, или просто швырнуть рукопись через всю комнату, или все же пойти и скинуть ее с моста.

– Подавлена? – Он сжал кулак, сминая злосчастное письмо. – А на что ты вообще надеялась? – спросил он, не успев вовремя прикусить язык. – На искреннюю любовь и счастливый конец?

– Да, черт возьми, на это! Я прошла за тобой сквозь почти пятьсот страниц испытаний, невзгод, боли и желания и ради чего? Ради одинокой героини, которая, будучи благородного происхождения, расстается с любящим ее мужчиной лишь потому, что замужем и не готова ради Сэмюэля пройти через скандал? Разве не ты всегда говорил, что люди не склонны к самопожертвованию?

– Но ей пришлось его бросить.

Сложив руки на груди, Дейзи прислонилась бедром к столу и стиснула зубы.

– Почему?

Вопрос несколько озадачил Себастьяна.

– Ну, потому что… потому что… – Он медлил с ответом, раздумывая над объяснением. – Сэмюэлю пришлось понять, что можно жить дальше. Что любовь – это еще не все.

Дейзи в ужасе воззрилась на него.

– Но любовь – это и есть все!

Глубоко вздохнув, Себастьян откинулся назад, раскачиваясь на задних ножках стула, чтобы взглянуть на Дейзи.

– Я знаю, что женщинам всегда хочется так думать, но это неправда, – с усилием воли произнес он. – В жизни есть и другие вещи, которые куда важнее любви.

Кажется, он ее не убедил.

– Не знаю ни одной.

– Сказал некто, не имевший до недавнего времени никакого представления о любви.

Слова вылетели из его рта прежде, чем Себастьян успел подумать. Он увидел, как оцепенела Дейзи.

– Не делай из меня посмешище.

Ее обида откликнулась в нем почти физической болью, и это было невыносимо.

Тяжело вздохнув, он запустил в волосы пятерню.

– Я не делаю из тебя посмешище, цветочек, – произнес Себастьян, пытаясь объяснить свою мысль и в то же время пощадить ее чувства. – Но я и раньше влюблялся, и длилось это недолго. Когда любовь заканчивается, поначалу существование кажется адом. Но затем обнаруживаешь, что жизнь продолжается. В конце концов ты влюбляешься снова. И так раз за разом до тех пор, пока не пресытишься и не утратишь веру в любовь, либо станешь слишком стар для подобных перипетий.

– Звучит ужасно угнетающе.

– Жизнь вообще по большей части угнетает.

– Вот почему твоя книга должна быть совсем иной. Нет, только послушай, – добавила она, и Себастьян со стоном уронил стул обратно на все четыре ножки.

– Здесь ты создаешь нечто чудесное, красивую трогательную историю любви. – Дейзи прижала руку к сердцу. – Несмотря на недостатки этой книги, она все равно хороша, потому что Сэмюэль и Амели кажутся настоящими. Когда страдают они, страдаю и я. И в конце мне хочется отложить книгу, зная, что эти двое проживут счастливую, наполненную любовью жизнь вместе.

– И жили они долго и счастливо?

Дейзи вздернула подбородок, и в глазах ее появился тот самый упрямый блеск, напомнив Себастьяну их первую встречу.

– А мне нравятся счастливые концовки.

Душа художника, на которой без сомнения оставила свой отпечаток циничная натура и несчастливые концовки его собственных любовных интрижек, взбунтовалась.

– Это слишком прилизанно, – жаловался он. – Слишком аккуратненько, миленько, обернуто ленточками и бантиками и надето на верхушку рождественской елки. Я не могу такого написать.

Дейзи нетерпеливо фыркнула.

– Ради бога, Себастьян, иногда люди влюбляются и живут счастливо до конца жизни! Ты ведь знаешь, что так бывает.

Нет, не бывает. Эти слова вертелись у Себастьяна на языке, но он вовремя его прикусил. Он не мог произнести вслух, что любовь, как и все прочее, обречена умирать. Просто не мог. Не при Дейзи. Ему и так довольно скоро суждено свалиться с пьедестала. Не обязательно делать это сегодня.

Вместо этого Себастьян потянулся к ней.

– Ты ведь понимаешь, что сейчас вставляешь мне палки в колеса? – промурлыкал он.

Улыбнувшись, она обхватила ладонями его лицо, вся ее раздражительность улетучилась в один миг.

– Каким образом?

– Я в жизни не писал счастливых концовок. – Рука Себастьяна скользнула к ее бедру, и если прежде в нем еще оставались какие-то сомнения в том, что он полнейший мерзавец, то теперь от них не осталось и следа. Да и как иначе, если он только что провел все утро, измышляя причины, по которым нужно положить этому конец, и способы, коими он подготовит Дейзи к тому, что ее сердце будет разбито, и тем не менее, стоило ему прикоснуться к ней, как всякая мысль о разрыве показалась невыносимой. – Чтобы написать такое, мне потребуется уйма вдохновения.

Дейзи перебила Себастьяна, прижав два пальца к его губам.

– Нет, даже не думай, – смеясь, проговорила Дейзи и скинула его ладонь с бедра. – Больше никаких поцелуев. Я и так была слишком мягкосердечна.

Теперь ты не получишь поцелуя, пока я не увижу сто страниц исправленной рукописи.

Не унывая, Себастьян поцеловал ее пальчики, и Дейзи, с упреком взглянув на него, убрала руку.

– Сто страниц, – твердо повторила она и было направилась к своему столу.

Но обхватив Дейзи за талию, Себастьян усадил ее на колени. Она со смехом попыталась подняться, но граф не отпускал, не обращая внимания на возмущенные протесты насчет нечестной игры.

– Да напишу я эти сто страниц, – пообещал он, – но поцелуй хочу сейчас.

Покачав головой, Дейзи поджала губы, чтобы удержать рвущийся наружу смех.

– Нет, – ответила она, но уже не так убежденно, как раньше.

Себастьян провел рукой по ее спине, зарывшись в завитки волос.

– Ну же, Дейзи, – склонив голову набок, промурлыкал он. – Только один.

– Нет, – но произнося это, она уже закрыла глаза и приоткрыла губы. – Одного тебе всегда недостаточно. Ты жадный.

– Пусть так, – согласился Себастьян и поцеловал Дейзи прежде, чем она успела возмутиться.

Поцелуй, как всегда, был упоительно-сладостен, ее мягкие и теплые губы опьяняли, подобно сильному наркотику. Свободной рукой он провел по ее груди и закрыл глаза, вспоминая минувшую ночь, чувствуя, как его охватывает всеподавляющая страсть.

Сложно сказать, что заставило его открыть глаза… пожалуй, звук, едва слышный вздох изумления, подумал он. Их губы все еще были сомкнуты, а его рука покоилась у Дейзи на спине, когда он поднял глаза и увидел стоявшую в дверях леди Матильду, державшуюся рукой за дверную ручку, словно она только что вошла, и на лице ее было написано полнейшее потрясение.

Когда их взгляды встретились, Себастьян почти физически ощутил ее осуждение. Однако, она ничего не сказала. Без единого слова, без единого звука, леди Матильда вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Evelina 11.04.2015 17:04 » Глава 18 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 18

Любовь – это недопонимание между двумя друзьями.Оскар Уайльд Матильда времени даром не теряла. Себастьян одевался к ужину, когда один из лакеев доставил на серебряном подносе записку.

Читать послание не было надобности, он и без того догадывался о его содержании, но тем не менее развернул записку и обнаружил там несколько строк, подтвердивших его догадки. Леди Матильда просила графа присоединиться к ней в ее личных покоях, дабы выпить по бокалу мадеры перед ужином.

От графа не укрылась официальность сей просьбы, и, когда он отложил послание в сторону, в голове всплыло потрясенное лицо леди Матильды, и Себастьян вновь ощутил болезненный укол, припомнив ее осуждающий взгляд.

Он так долго жил вдали, избегая порицания людей, чье мнение для него что-то значило, и при мысли, что он потерял расположение важного для него человека, Себастьяна начинало подташнивать.

Как бы то ни было, рано или поздно ему придется встретиться с тетушкой лицом к лицу. И в назначенное время он вошел в ее будуар.

Матильда как раз потянулась за хрустальным графином.

– Закрой дверь, Эвермор, – велела она, наливая мадеру в два бокала.Столь официальное обращение нельзя было назвать хорошим знаком. Как, впрочем, и то обстоятельство, что, протягивая бокал мадеры, Матильда предпочла не встречаться с Себастьяном взглядом. Тот понял, что его ждет серьезная головомойка.

Удивительно, но тетушка не стала обрушивать на него поток уничижительной критики.

Вместо этого она ругала себя.

– Вот уж не думала, что я так беспросветно глупа, – проговорила она, задумчиво созерцая содержимое бокала, позади нее над открытой балконной дверью колыхались от сентябрьского ветерка шифоновые драпировки. – Но сегодня у меня возник повод пересмотреть свое мнение о себе. Все эти недели я полагала, что вы с мисс Меррик работаете в библиотеке.

– Мы и работали.

Кажется, ничто в мире не могло заставить взрослого мужчину почувствовать себя глупее, чем неодобрительный взгляд его незамужней тетушки.

– Я считала закрытые двери библиотеки чем-то совершенно невинным… предназначенным позволить двум авторам спокойно творить, избежав пустячных беспокойств, причиненных домашней челядью. – Леди Матильда самоуничижительно усмехнулась. – Теперь я вижу, насколько недалекой была.

Я ведь не какая-то зеленая девчонка. Мне следовало догадаться… мужчина и женщина без присмотра проводят вместе дни напролет. Я отчаянно виню себя за бестолковость.

– Это всего лишь поцелуй, – оправдывался Себастьян, радуясь тому, что Матильде известно только об этом. – Осмелюсь сказать, он совершенно безвреден.

– Безвреден? – Она окинула его холодным взглядом. – Я думала, что могу на тебя положиться, что ты станешь вести себя как джентльмен.

Ее слова стегнули его, словно кнутом, заставив мучиться угрызениями совести.

Себастьян одним глотком осушил мадеру, поморщившись от приторного вкуса.

– Тетя, – начал он, но та не дала ему договорить.

– Я слышала о твоих итальянских эскападах, но пыталась не доверять сплетням.

Я верила, что ты лучше, нежели тебя рисуют скандальные газетенки. Мне невыносимо думать, что мальчик, в котором я воспитывала должное отношение и уважение к женщинам, мог приобрести столь разнузданную репутацию, но сегодня я убедилась в том, что слухи были правдивы, а вот я ошибалась.

Себастьян не в силах был объяснить произошедшее в Италии.

– Я уже не тот, кем был раньше. За последние три года я изменился… – Ты любишь эту девушку? Собираешься жениться на ней?

Внезапный, взявшийся из ниоткуда вопрос застиг Себастьяна врасплох. Он изумленно воззрился на Матильду.

– Бог ты мой, нет.

Его резкий грубый ответ заставил их обоих вздрогнуть.

Матильда обмякла в своем креслице, словно худшие ее страхи только что подтвердились.

– Когда мисс Меррик прибыла сюда по просьбе лорда Марлоу, я без задней мысли согласилась быть ее компаньонкой, потому что, невзирая на твои интрижки с кокотками и замужними дамами, я даже не предполагала, что ты попытаешься поразвлечься с незамужней девушкой из респектабельной семьи в своем собственном доме, под моей крышей.

– Я не развлекался с ней!

– В самом деле? А как это назвать? Обсуждением очередного поворота сюжета твоей книги?

Себастьян со вздохом потер руками лицо. Он понимал, что должен хотя бы попытаться объясниться, но не был уверен, что одним объяснением все ограничится.

– Матильда, это не просто развлечение. Впервые за многие годы я снова пишу, и все благодаря ей. Она меня вдохновляет.

– Еще бы, я собственными глазами видела, как именно она это делает.

Он нетерпеливо хмыкнул.

– Это не то, чем кажется. Все начиналось как игра, но… Матильда в ужасе воззрилась на него: – Игра? Эвермор, девическая добродетель – не игрушки! Ты скомпрометировал ее?

До Себастьяна вдруг дошло, что защищать честь Дейзи теперь – все равно, что запирать конюшню после того, как лошадей украли, но деваться было некуда.

– Разумеется, нет, – солгал он прямо в глаза любимой тетушке. Слишком поздно он вспомнил, что ему никогда не удавалось обмануть Матильду.

Холод в ее взгляде сменился презрением.

– Значит, да. Ты превратил уважаемую молодую женщину в шлюху.

Его вновь кольнуло треклятое чувство вины, и, поджав губы, Себастьян отвел глаза.

– По крайней мере, можно радоваться, что я единственная видела вас сегодня днем. Слуги знают? Да что там, слуги всегда все знают, но с ними я сумею сладить. Вот если вас видел еще кто-нибудь, быть беде. – Отставив в сторону бокал, Матильда встала, в ней вдруг появилась некая решимость, будто вопрос теперь уладился к ее полному удовлетворению. – Если окажется, что в результате этой связи девочка забеременела, тебе, Эвермор, придется обеспечить ее и ребенка. Одному Богу известно, как в таком случае поступит Марлоу. Вероятно, пожелает твою голову на блюде. Ведь мисс Меррик – подруга его жены. – Тетушка направилась к двери. – Я немедленно отошлю девушку домой, к сестре, хотя единственное объяснение, которое я могу предложить… – Нет! – Все в Себастьяне взбунтовалось против такого расклада вещей. – Она не уедет домой. Она никуда не уедет.

Остановившись, Матильда обернулась и удивленно взглянула на племянника.

– Прошу прощения?

При одной только мысли о том, что придется писать без Дейзи, что ее не будет рядом, по венам Себастьяна начала растекаться паника.

– Она не может уехать. Только не сейчас. Мне нужно закончить книгу.

– Книгу? – Матильда недоверчиво уставилась на него.

– Тетя, эта книга действительно хороша, – отчаянно втолковывал ей он. – Лучшее, что я написал за последние десять лет. Я не могу объяснить почему, но причиной тому она. Она вернула мне цель жизни. Она нужна мне. Я должен закончить книгу и не справлюсь без нее.

– К черту вашу книгу, сэр! – возмущенно перебила его тетушка. – Эта молодая женщина находилась под моим присмотром, я согласилась выступить в качестве ее компаньонки и, сделав это, приняла на себя священное обязательство приглядывать за ней. Мне плохо при мысли, что я не выполнила свой долг и была так ослеплена привязанностью к тебе, что позволила респектабельной девушке превратиться в шлюху под самым моим носом.

– Она не шлюха! – крикнул Себастьян, взбешенный подобным сравнением.

– Она то, что ты из нее сделал.

Себастьян подавил боровшиеся в нем гнев, страх и чувство вины.

– Она не уедет, – сквозь стиснутые зубы повторил он. Беспощадный в своем намерении, он посмотрел леди Матильде прямо в глаза. – Я хозяин этого дома, и эта девушка никуда отсюда не уедет. Если сия ситуация оскорбляет ваши нежные чувства, мадам, вы вольны переехать в летний домик.

Матильда смотрела на него, словно он самый низкий мерзавец, какого только можно себе вообразить, но Себастьян не мог отступиться от Дейзи. Пока не мог, не теперь, когда он так в ней нуждался.

Он развернулся на каблуках и, хлопнув дверью, вышел из гостиной леди Матильды.

Бог ты мой, нет. Слова Себастьяна грохотом литавр отдавались у Дейзи в ушах, звуки его взволнованного голоса разрывали сердце на части. Дейзи уставилась на распахнутые французские окна, ведущие с балкона, подслушанный разговор продолжал эхом звучать в голове, и она вдруг поняла, что навсегда запомнит эту картину. Замысловатая ковка балконных перил, шифоновые драпировки лимонного цвета, темно-красные герани в терракотовых горшках.

Бог ты мой, нет. В свете этих слов, будто в насмешку, на Дейзи нахлынули воспоминания о волшебстве минувшей ночи: она вдруг поняла, что едва признавшись в любви, уже знала, что он не отвечает ей взаимностью. Знала, чувствовала и предпочитала не верить в это. Но теперь не было смысла отрицать очевидное, и Дейзи пожалела, что явилась к ужину первой, а не последней, и, дабы убить время, решила прогуляться по саду, и что любопытство побудило ее задержаться возле открытого окна, когда услышала, как упомянули ее имя. Но что теперь толку от сожалений.

Боль ударила прямиком в грудь, затем волнами растеклась по телу, вызвав дурноту. Она шлюха, поняла Дейзи, когда в ушах раздались слова Матильды о возможной беременности, отчего ее замутило больше прежнего. Возможно, она носит ребенка.

Дейзи вспомнила, как миссис Моррис шепталась с миссис Инкберри о гулящих девках, которые спали с мужчинами. Теперь она понимала, почему.

«Люси, Люси, – чувствуя приближение истерики, думала Дейзи, – почему ты не призналась мне, что истории про детей в капусте – неправда?

Зажав рот рукой, Дейзи заглушила рвущиеся из груди рыдания, рыдания, вызванные паникой и страхом. Что теперь делать? Если она забеременела, как ей смотреть Люси в глаза? А миссис Моррис? И всем подругам с Литтл-Рассел- стрит? Ее с позором сошлют рожать в деревню, подальше от людских глаз.

Скорее всего, это разрушит ей жизнь.

И все ради чего? Ради мужчины, который ее не любит и не хочет жениться на ней, которому нужно только закончить книгу. Вот что было для него действительно важно, а вовсе не она. Дейзи в жизни не чувствовала себя глупее.

Не отнимая ладони ото рта, едва сдерживая всхлипы, она вскочила на ноги, пронеслась вдоль стены и вбежала обратно в библиотеку. Единственное, чего ей хотелось, это убраться подальше отсюда, и как можно быстрее. Встречаться с ним или с его тетей лицом к лицу выше ее сил. Она не сумеет. Слишком уж унизительно.

В библиотеке она окинула взглядом книжные полки, зная, что где-то здесь должен быть действующий справочник Брэдшоу. Но в голове царила такая сумятица, что она никак не могла вспомнить, где именно, и во власти паники Дейзи потребовалось несколько минут, чтобы его отыскать.

Трясущимися руками она раскрыла справочник, сморгнула слезы, и принялась изучать расписание поездов. Она отметила, что дважды в неделю из Бови- Трейси отправлялся поезд в Эксетер, но следующий будет лишь через два дня.

Зато множество поездов шло из Торки, в том числе и завтрашний, если она успеет вовремя на него сесть.

Уронив справочник, Дейзи дернула за сонетку. Вытащив из кармана носовой платок, она промокнула глаза и постаралась к появлению слуги вернуть себе некое подобие самообладания.

Спустя несколько секунд в библиотеке возник один из лакеев, и Дейзи затолкала носовой платок обратно в карман.

– Велите мисс Элисон немедленно собрать мои вещи и подыскать экипаж до Торки, – приказала она, но стоило указаниям сорваться с губ, как она вспомнила слова Матильды насчет того, что слугам всегда все известно. Дейзи почувствовала, что краснеет.

Шлюха. В отчаянии она схватила письмо от сестры, доставленное с полуденной почтой, и, помахав им в воздухе, добавила: – Я получила известия, которые вынуждают меня немедленно вернуться в Лондон. Промедление смерти подобно.

С этими словами Дейзи отвернулась к окну. Она услышала, как лакей за ее спиной удалился и сделала глубокий вдох в попытке несколько успокоить нервы.

Дейзи показалось, что минули часы, прежде чем ее чемодан спустили вниз, хотя в действительности прошло всего семнадцать минут. Она знала точно, потому как стояла в фойе, глядя, как огромные напольные часы отсчитывают минуту за минутой.

От страха казалось, что время еле ползет. Страха, что в любое мгновение появится леди Матильда или, того хуже, Себастьян. Когда вещи уложили и лакей оповестил, что экипаж готов к отбытию, Дейзи ощутила неописуемое облегчение. Она вот-вот сбежит, ускользнув без лишних шума и суеты.

Однако облегчение оказалось скоротечным. Не успела Дейзи ступить за порог, как за спиной раздался крайне раздраженный и определенно мужской голос: – Куда это ты собралась?

Дейзи остановилась как вкопанная, страх вернулся и камнем лег на душу.

Она кивнула лакею, и тот вышел, закрыв за собой дверь. Дейзи слышала шаги Себастьяна, приближавшегося к ней по мраморному полу фойе, и усилием воли заставила себя обернуться.

– Я уезжаю.

Он замер, разглядывая ее зареванное лицо.

– Что стряслось?

– Что стряслось? – Дейзи едва не рассмеялась. – Да ничего. На самом деле, вечер такой чудесный, что я решила прогуляться по саду. По южной его части.

Себастьян тут же уловил намек.

– Ты подслушала.

– Да. – Раздался гонг к ужину, и Дейзи ощутила приступ паники. – Мне надо идти.

– Нет. – Граф покачал головой, казалось, убеждая в том не только ее, но и самого себя.

– Я не могу здесь оставаться, – прошептала Дейзи. – Леди Матильда считает меня шлюхой!

– Но ты не такая!

– Нет? – парировала она. – Тогда какая же? Я не твоя жена, и не стану ею, как ты категорично заявил своей тетушке. И даже предложи ты выйти за тебя замуж, я бы отказалась, потому что знаю, что ты не любишь меня. Не отрицай! – добавила она, когда он открыл было рот, чтобы возразить. – Да, я слышала ваш разговор, но я знала правду даже раньше. Я видела твое лицо прошлой ночью. Я старалась не верить в это, но… – Замолчав, она горько усмехнулась. – Но от действительности не убежишь. Раз ты не любишь меня и не собираешься жениться, то мы оба знаем, кто в таком случае я. Твоя любовница. Не меньше и, определенно, не больше. – Она слышала, как дрожит ее голос. – Да поможет мне теперь Бог.

– Тебе не о чем беспокоиться. – Себастьян подошел ближе. Обхватив ладонями ее лицо, он заглянул Дейзи прямо в глаза. – Я о тебе позабочусь.

Ах, да. Помнится, был такой мистер Петтигрю.

– Каким образом? – спросила она, теперь в ее голосе появилась издевка. – Выделив мне небольшое, но приличное содержание, – процитировала она бывшего нанимателя, – и домик в «безопасной» части города?

Себастьян не ответил, но Дейзи видела, как он поджал губы, и испугалась, что именно это он и собирался предложить. С внезапным, несвойственным ей цинизмом она подумала, что все мужчины одинаковы, независимо от возраста и положения.

Поэтому отвергла предложение прежде, чем он успел высказать его вслух.

– Нет, благодарю. Так романтично с твоей стороны, – с едким сарказмом добавила она, – что ты хочешь позаботиться обо мне, и все такое, но боюсь, не смогу воспользоваться твоей щедростью.

Дейзи скинула его ладони и почти успела отвернуться, но Себастьян схватил ее за руки.

– Не уезжай. Дейзи, нам нужно это обсудить. Обо всем договориться.

– Я не желаю с тобой ни о чем договариваться. – Она извернулась, пытаясь вырваться из его рук. – Отпусти.

Себастьян покачал головой и не ослабил хватку.

– Ты не можешь меня оставить.

– Я знаю, что самое важное для тебя – книга, но придется заканчивать ее без меня.

– Я не могу! Дейзи, я не сумею сделать этого без тебя. Если ты слышала наш разговор с Матильдой, то знаешь, как сильно я нуждаюсь в тебе. – Он легонько встряхнул ее. – Я не могу позволить тебе уехать. Не могу отказаться от тебя.

– Нуждаешься во мне? – эхом отозвалась Дейзи и вновь предприняла отчаянную попытку вырваться, но Себастьян по-прежнему ее не отпускал, и она почувствовала, как вновь накатывает паника. – Не сумеешь сделать этого без меня? – истерично вскрикнула она, извиваясь в его руках, словно пойманный в ловушку зверек. – Не можешь позволить мне уехать, не можешь отказаться от меня? Послушай себя. Ты говоришь обо мне, словно о какой-то зависимости!

Себастьян будто окаменел.

– Что ты сказала? – прошептал он.

– Ты рассуждаешь обо мне так, как отец говорил о бренди, – продолжала Дейзи, не обращая внимания на застывшее выражение его лица. – Лекарство – вот как он его называл. Вот чем я для тебя являюсь, Себастьян? Твоим лекарством?

Он отдернул руки, как от огня, но его серые глаза оставались ледяными, словно замерзшие озера, и по спине Дейзи пробежала дрожь.

– Тогда уходи, – сказал он, отступив назад. – Убирайся. Катись отсюда к чертям.

Оказавшись наконец на свободе, Дейзи развернулась и спешно покинула дом, чувствуя лишь невероятное облегчение. Сбежав по парадным ступеням, она забралась в экипаж, поджидавший ее на посыпанной гравием подъездной дорожке. Но стоило лакею закрыть за ней дверцу экипажа, как Дейзи допустила ошибку, выглянув в окошко, и чувство облегчения угасло, сменившись полнейшим унынием, когда она увидела Себастьяна, стоявшего в дверях. Лишь на мгновение их взгляды встретились, затем он шагнул внутрь. Когда дверь захлопнулась, сердце Дейзи разлетелось на осколки. Похоже, ее первой любви пришел конец.

Дейзи достала билет третьего класса на ночной поезд, идущий из Торки в Лондон, но когда поезд уже несся мимо сельских ландшафтов Девоншира, Сомерсета и Беркшира, ей не спалось. Вместо сна она глядела в темное окно, пытаясь решить, чем заняться дальше.

Что вы теперь собираетесь делать? Она вспомнила, как однажды задала Себастьяну этот вопрос. И словно в ответ на память ей пришли его слова.

В жизни есть другие вещи, которые куда важнее любви. Я и раньше влюблялся,и длилось это недолго. Когда любовь заканчивается, поначалу существованиекажется адом. Но затем обнаруживаешь, что жизнь продолжается. Ее жизнь должна продолжаться. Без него. Она не предоставила Марлоу рукопись, а значит, можно забыть о пятистах фунтах и подыскивать другую работу.

Скорее всего, машинистки – для этой должности она подготовлена лучше всего.

Вот только еще придется как-то объяснить Люси нынешний провал.

Прислонившись головой к окну, Дейзи со вздохом прижалась щекой к прохладному стеклу, не впервые уже сожалея, что из нее столь никудышная лгунья. Дейзи вовсе не горела желанием при встрече с идеальной во всем старшей сестрой сообщить, что потеряла не только работу, но и девственность.

Но сказать придется: соврать, хоть убей, не получится, а кроме того, остается вероятность того, что она беременна.

Ребенок. Дейзи опустила руку на живот. Что если там ребенок? Не было худшего позора для женщины, чем родить ребенка вне брачных уз, однако Дейзи теперь не ощущала прежнего панического страха. Она знала, что Люси поддержит ее. Сестра может читать нотации, может браниться, но точно не покинет в беде. Она не одинока – эта мысль утешала.

Правда, нужно признать, что она не сможет работать, пока беременна. Никто ее не наймет. Пожалуй, можно закончить роман и попытаться продать его издательству. Придется вновь привыкать писать от руки, ведь «Крэнделл» остался в Эверморе. Она не могла его взять. Любовницы могут принимать дорогие подарки. Уважаемые женщины – нет. Вероятно, поздновато теперь вспоминать о моральных устоях, но как бы то ни было, она не взяла подарок Себастьяна с собой.

Сердце Дейзи сжалось от боли, и она крепко зажмурила глаза. Лучше не думать о Себастьяне. Возможно, позже, когда мысли о нем перестанут быть так нестерпимы, но точно не сейчас.

Дейзи не заметила, как уснула, пока ее не разбудил свисток паровоза.

Подскочив, она увидела, что за окном светает, а поезд уже катится по лондонским предместьям. Спустя час на вокзале «Виктория» она договорилась о доставке багажа в гостевой дом, а сама поймала такси. Через два часа она оказалась в Холборне перед дверью дома номер тридцать два по Литтл-Рассел- стрит.

Дейзи задержалась на тротуаре, с нежностью взирая на аккуратный кирпичный домик с зелеными ставнями. Она скучала по меблированным комнатам и по всем своим друзьям. Скучала даже по сестре, что удивительнее всего. Сделав глубокий вдох, Дейзи открыла входную дверь.

Заслышав в прихожей доносившиеся из столовой женские голоса и среди них голос Люси, она поняла, что сейчас время завтрака. Поставив портфель возле вешалки, она вышла из фойе и прошла по коридору прямо к ним.

Когда она остановилась в дверях, ее приветствовали восторженными и удивленными возгласами, но голос сестры прозвучал громче прочих: – Дейзи? Что ты тут делаешь?

Дейзи постаралась выдавить улыбку.

– Я потеряла работу, – призналась она. – Снова.

Evelina 25.04.2015 08:32 » Глава 19 Перевод: Evelina Редактирование: kerryvaya

Глава 19

Мне сладких обманов романа не надо.Лорд Байрон Слова Дейзи звучали в ушах Себастьяна с того самого момента, как она вышла за дверь, и как он ни старался, не мог их заглушить.

Ты говоришь обо мне, словно о какой-то зависимости! Она и была зависимостью. Он хорошо знал, что это такое. И опознал симптомы.

Потребность в ней была столь же сильна, как некогда потребность в кокаине. Но рано или поздно от любой зависимости приходится отказываться, и за дни, минувшие с отъезда Дейзи, Себастьян обнаружил, что отказ от нее столь же болезнен.

Он пытался отвлечься, погрузившись в дела поместья, но без толку. В едва окупающем себя имении нашлось мало занятий, к тому же у него имелся управляющий.

Кроме того, куда бы Себастьян ни шел, все напоминало ему о женщине, которую он пытался забыть. Колодец, лабиринт, павильон, летний домик и даже любимая излучина – все пробуждало воспоминания о ней, в достаточной мере разжигая его жажду, чтобы не дать от нее освободиться.

Он попытался отвлечься иным способом. Но в местном пабе, дружелюбном к местным парням, захаживающим, дабы пропустить по кружке пива, воцарилась гробовая тишина, стоило войти местному лендлорду, да и слишком это жалкое зрелище – пить в одиночестве, чтобы забыть женщину.

Вечером устраивались скачки, и случайные загородные приемы оказались весьма приятны, но ни одно из этих развлечений не могло отвлечь Себастьяна надолго.

Прошла неделя, а он так и не обрел покоя. В отчаянии он обратился к последнему оставшемуся способу, к тому единственному делу, которого он так долго всеми способами избегал. Чтобы отвлечься и обрести покой, Себастьян попытался писать.

Первая после отъезда Дейзи попытка оказалась сущим адом. Себастьян поймал себя на том, что каждые несколько минут поднимает глаза, ожидая увидеть ее напротив, и всякий раз на секунду удивляется, натыкаясь взглядом на пустое кресло. Вторая оказалась не легче, и третья, и четвертая. Спустя неделю он уже готов был все бросить и вышвырнуть печатную машинку в окно.

Но он этого не сделал. Что-то… Себастьян не знал, что именно, заставляло его каждое утро садиться и пытаться вновь. Вероятно, он просто хотел доказать, что вовсе не нуждается в Дейзи. Или что у него есть цель, что он способен на большее, нежели просто занимать место. Или же что ему еще есть, что поведать миру.

Минул месяц, затем другой. Подошел и прошел срок сдачи. Чистой силой воли ему как-то удавалось заполнять страницы, но, невзирая на всю его настойчивость, писать оказалось куда тяжелее прежнего. Без Дейзи, не имея возможности поднять голову и увидеть ее лицо, обсуждать с ней проблемы и получать в награду поцелуи, исчезла радость от творчества. Да, он мог справиться и в одиночку. Но без нее это было совсем не весело.

Себастьян отбил строчку из букв Х, перечеркивая отвратительное предложение, что он только что написал. Книга почти закончена, но, черт возьми, ему никак не удавались заключительные штрихи. Как он ни старался, идеальная концовка ускользала.

Концовка совершенно неудовлетворительна, вызывает разочарование и дажегнев. Себастьян тихо выругался, когда список замечаний Дейзи вновь назойливо зазвучал в ушах, и, вырвав из «Крэнделла» страницу с перечеркнутыми предложениями, смял в комок и отшвырнул прочь.

– Проблемы?

Граф поднял голову, заслышав голос Матильды.

– Нет, – солгал он. – Никаких.

– Рада слышать. – Войдя в библиотеку, тетушка прошествовала к книжному шкафу. – Не собиралась тебя беспокоить, – добавила она, – но мне захотелось что-нибудь почитать.

Движимая этой целью, она обошла комнату, изучая книжные полки. Однако, остановив выбор на одном из томов, не спешила уходить. Вместо этого она устроилась в одном из кожаных кресел у камина и погрузилась в чтение, а Себастьян вернулся к работе.

Он напечатал предложение, вычеркнул его, напечатал другое и снова вычеркнул. Он стиснул зубы. Эта книга была хороша, действительно хороша, вероятно, лучшая из тех, что он написал. И он ни в коем случае не собирался испортить ее неправдоподобной, сопливой концовкой. Яростными ударами он отчеканил несколько предложений, заставив Амели написать записку, разорвать роман и уехать. Но к концу страницы остановился, в голове вновь прозвучал голос Дейзи.

Разве не ты всегда говорил, что люди не склонны к самопожертвованию? Она права. С такой благородной и бескорыстной героиней дело шло к концовке, в полной мере заслужившей критику со стороны Дейзи.

Выдернув только что напечатанную страницу из печатной машинки, Себастьян скатал ее в шарик и отшвырнул в сторону.

Подняв глаза, он обнаружил, что Матильда наблюдает за ним со своего кресла на другом конце комнаты.

– Ладно, у меня проблема, – признался он. – Меня коробит концовка. Что-то в ней не так.

– А чем все заканчивается?

– Героиня бросает главного героя. И ради его блага остается одна, но это не подходит. Слишком благородно для нее. Выглядит неправдоподобно. – Он замолчал, задумчиво барабаня пальцами по столу. – Полагаю, она могла бы оставить его ради другого.

– Звучит весьма угнетающе.

Себастьян застонал при этом очередном напоминании о Дейзи. Подавшись вперед, он уронил локти на край стола и потер кончиками пальцев уставшие глаза.

– И ты туда же? – пробормотал он. – Почему женщинам всегда хочется счастливого конца? – Подняв голову он хмуро посмотрел на тетю. – Черт побери, у этой истории его не будет!

– Почему нет? – Матильда недоуменно взглянула на племянника. – Почему история не может хорошо закончиться?

Себастьян ответил ей свирепым взглядом и встал.

– Потому что так не бывает! – отрезал он, подойдя к одному из французских окон. – Не бывает счастливых концов. Потому что собака умерла, любовь закончилась, а жизнь продолжается!

Он слышал, как за его спиной Матильда поднялась с кресла, прошла через всю комнату и остановилась рядом с ним.

– Знаешь ли, Себастьян, любви совсем не обязательно всегда приходит конец.

– Не смей, – перебил он. – Даже не смей заговаривать о Дейзи Меррик. Она уехала, и дело с концом.

– Как скажешь.

– Так и скажу.

Прислонившись плечом к косяку, Эвермор выглянул в окно, его взгляд переместился с террасы на сад позади нее. Отсюда не были видны летний домик и павильон, зато виднелся лабиринт. Себастьян уставился на стену высокой зеленой изгороди и устремил внутренний взор сквозь нее, прямо к центру. Там он видел, как она стоит возле фонтана муз и блестящие волосы, подобно языкам пламени, падают сквозь его пальцы.

«Как?» – подумал он с внезапным отчаянием. Как он думал перебороть свою потребность в ней, когда воспоминания преследуют его повсюду?

Наверное, он мог бы уехать. Но куда? Африка потеряла для него былую привлекательность. Аргентина тоже не манила. Франция, Италия и Швейцария не рассматривались по объективным причинам. Америка… Он задумался об Америке, стране новых начинаний. Конечно, в том, чтобы отправиться туда, была определенная ирония, но… – Странно, – вторгся в его мысли голос Матильды, – но теперь, думая об этом, я поняла, что ты не написал ни единой истории со счастливым концом.

Себастьян не обратил внимания на сие замечание. Америка вполне подходила, он слышал, что это изумительная страна, но… – Возможно, стоит это сделать.

Голос Матильды вновь прервал его размышления.

– Прошу прощения? – переспросил он, все еще во власти воображаемой картины.

– Я говорю, возможно, тебе стоит написать счастливую концовку.

Себастьян так глубоко погрузился в собственные мысли, что потребовалось некоторое время, чтобы ее слова просочились внутрь, но как только это произошло, на память пришли слова другой женщины, той самой, которую он изо всех сил пытался забыть.

Ради бога, Себастьян, иногда люди влюбляются и живут счастливо до концажизни! Ты ведь знаешь, что так бывает. Тогда он не обратил на слова Дейзи особого внимания, но теперь они поразили его, подобно землетрясению. Весь его мир треснул, затрясся и изменился. А затем у него внезапно возникло ощущение, будто теперь он видит все прямо, а прежде смотрел на вещи вниз головой. Он не желал никуда уезжать. Он хотел до конца дней жить здесь, в Эверморе, писать книги в этой библиотеке, рыбачить на дуге Осборна и проживать жизнь. С женщиной, которую любил.

– Ты права.

Себастьян направился к двери, прихватив по дороге рукопись.

– Куда ты?

– На поиски счастливого конца, – ответил он, надеясь, что отыщет оный не только в романе.

Дейзи вставила в печатную машинку чистый лист бумаги и провернула колесико. Трижды толкнула металлический рычажок, дабы отрегулировать ширину поля, затем, положив пальцы на клавиши, отыскала нужное место на середине рукописной страницы справа от себя и продолжила работу.

Роман пера Розамонд Дитрикс под названием «Там, где течет страсть» был ужасен, но в машинописном и секретарском бюро миссис Хотон Дейзи держали не за тем, чтобы она высказывала свое редакторское мнение. Она получала пять шиллингов в неделю за то, что превращала рукописные страницы в печатные, и стенографировала, когда требовалось.

Это место досталось ей не через агентство Люси. Дейзи отыскала его сама, и в ту самую секунду, как села за этот стол, она поклялась, что, несмотря ни на что, больше не потеряет свою должность из-за острого языка и несдержанного нрава.

За два месяца работы в бюро она не получила ни единого замечания. Люси очень ею гордилась.

«Он заключил ее в сильные мужественные объятия», успела напечатала Дейзи, прежде чем машинку заело и ей вновь пришлось остановиться. Откинув крышку «Ремингтона», она увидела, что ленту зажевало и принялась ее высвобождать.

По сути, Люси довольно спокойно восприняла всю ситуацию, к великому удивлению Дейзи.

Никаких нотаций, обвинений и упреков. Потеря должности в Девоншире не особо удивила сестру, в отличие от того обстоятельства, что, объявив об этом, Дейзи разразилась слезами. Однако Люси отреагировала со всем присущим ей непоколебимым спокойствием. Вскочив из-за стола, она препроводила всхлипывающую младшую сестренку в комнаты. И там, с помощью маленького стаканчика мерзкого сливового джина миссис Моррис и охапки льняных носовых платков, Дейзи выложила ставшей на удивление заботливой и сочувствующей Люси всю историю целиком, включая деликатно высказанное признание в потере невинности.

Когда вся правда открылась, Дейзи наконец сумела совладать с эмоциями, яростный гнев вставшей на ее защиту Люси несколько поулегся и Дейзи удалось отговорить сестру от того, чтобы найти папин пистолет и укоротить отпущенный Эвермору срок, она кратко изложила свои дальнейшие планы, включая намерения самостоятельно найти следующую работу и закончить роман.

За десять прошедших с тех пор недель Дейзи исполнила и то и другое.

Ее роман рассматривался у Марлоу, а она тем временем стала самой быстрой, самой аккуратной машинисткой и стенографисткой в бюро. Это не та волнующая должность, о какой ей мечталось, но это было ее дело, она преуспевала в нем, а жизнь продолжалась. Она пыталась довольствоваться тем, что имела. Но иногда по ночам, когда гостевой дом погружался в тишину и все остальные мирно спали, Дейзи сидела у окна, воскрешая в памяти лабиринт, павильон или же летний домик, и вспоминала, на что похожа любовь.

Работавшие рядом с ней машинистки производили жуткую какофонию звуков.

Один из клерков промчался мимо ее стола и, широко распахнув обитую зеленым сукном дверь, прошел в административное крыло. Дверь, по присущей всем клеркам привычке, он оставил открытой, Дейзи никак не могла подняться и закрыть ее, поскольку руки были заняты печатной лентой.

Она сидела ближе всех к выходу, поэтому через открытую дверь до нее вдруг донесся исполненный достоинства голос личной секретарши миссис Хотон.

Дейзи слышала, как та говорит по телефону: – О да, мадам. Машинописное бюро миссис Хотон немедленно отправит к вам стенографистку. Ваш адрес, пожалуйста?

Дейзи наконец удалось высвободить ленту и начался кропотливый процесс наматывания ее обратно на валик прямо внутри машинки, но, когда она услышала, что мисс Бейтмен произнесла ее имя, то, обнадеженная, прервала сие занятие.

– Мисс Меррик? Говорите, она уже работала на вас прежде? – Последовала пауза. – Безусловно, ваша милость. Возможно, у нее уже есть заказ, но да, я обязательно справлюсь у миссис Хотон. Могу я перезвонить вам чуть позже?

Мэйфер, шесть… два… четыре… четыре? Да, записала.

Дейзи едва не запрыгала от радости. Даже в такой холодный дождливый ноябрьский день отправиться на вызов куда лучше, нежели торчать в стенах бюро. Но когда несколькими мгновениями позже появилась миссис Хотон и остановилась возле ее стола, Дейзи удалось спрятать свой восторг под приличествующими леди достойными манерами.

– Да, мэм? – произнесла она, поднявшись из-за стола.

– Шесть двадцать четыре, Парк-лейн, – проговорила миссис Хотон. – Маркизе Кейн немедленно требуется стенографистка. Она спрашивала вас.

Дейзи моргнула. Мария позвонила, чтобы нанять стенографистку?

Миссис Хотон протянула ей шестипенсовик.

– Здесь должно хватить на такси до Мэйфера и на обратную дорогу на омнибусе. Ну же, не стойте столбом, мисс, – нетерпеливо добавила она, когда Дейзи не двинулась с места. – Хватайте свой макинтош, записную книжку, карандаши и отправляйтесь. Не годится заставлять маркизу ждать!

– Да, мэм.

Озадаченная Дейзи поступила, как велено. Некогда Мария жила на Литтл- Рассел-стрит, но переехала из меблированных комнат, чтобы открыть булочную, а впоследствии вышла замуж за маркиза. Это была весьма романтическая история, достойная, по мнению Дейзи, того, чтобы написать по ней роман. Но непонятно, зачем Марии вдруг понадобилась стенографистка.

Единственное приходящее на ум объяснение – подруга сделала это ради нее, ведь то, что о Дейзи спрашивала сама маркиза несомненно произведет на ее нанимательницу самое благоприятное впечатление.

Но когда в роскошной лондонской резиденции маркиза Кейна на Парк-лейн дворецкий забрал у нее плащ и препроводил в бело-золотую гостиную, Дейзи обнаружила, что ее там поджидает не одна только подруга.

Рядом с блондинкой Марией на софе сидел хорошо знакомый Дейзи темноволосый мужчина. Пока дворецкий объявлял ее имя, Дейзи застыла в дверях, глядя, как Себастьян поднимается и поворачивается к ней. Его лицо было серьезно, без всегдашней ироничной полуулыбки, но он был так же красив, как прежде, и по-прежнему больше походил на исследователя, чем на писателя. При виде него сердце скрутило от боли, но она стойко выдержала его взгляд.

– Дейзи, – шагнув вперед, поприветствовала ее Мария.

– Мария, – рассеянно пробормотала она и, не сводя с Себастьяна глаз, подставила щеку для дружеского поцелуя. – Ты посылала за мной?

– Я посылал, – в ответ поправил ее Себастьян. – Просто назвал адрес маркизы.

– Ты? Но зачем?

Этот вопрос вызвал у него улыбку. Один уголок рта немного изогнулся.

– Я подумал, что у нее лучше получится убедить тебя.

Поборов свое изумление, Дейзи вскинула подбородок и уставилась на него, пытаясь не выказать, что от волнения у нее по спине забегали мурашки.

– Чего ты хочешь?

– Мне нужна стенографистка, – просто ответил он.

Прежде чем Дейзи успела еще о чем-нибудь спросить, снова заговорила Мария.

– Оставляю вас решать ваши дела, – заявила маркиза. – Если понадоблюсь, я в библиотеке в конце коридора, – добавила она и, прежде чем Дейзи смогла воспротивиться ее уходу, направилась к двери.

– Нет, Мария, подожди! – воскликнула Дейзи, но подруга, кажется, внезапно оглохла. Не задерживаясь, она молча вышла из гостиной и закрыла за собой дверь.

Повернувшись к Себастьяну, Дейзи пихнула его записной книжкой в грудь.

– И с чего вдруг тебе понадобилась стенографистка?

– Может, хочу что-нибудь написать? – предположил он.

– Я ухожу, – объявила Дейзи и развернулась к выходу, но когда Себастьян заговорил вновь, его слова дали ей повод задержаться.

– У меня осталось кое-что твое.

Любопытство возобладало, и Дейзи, обернувшись, обнаружила, что он держит в руках томик Байрона, тот самый, что он подарил ей в лабиринте.

– Мне сладких обманов романа не надо, – процитировал он, шагнув ей навстречу. – Прочь вымысел! Тщетно души не волнуй! О, дайте мне луч упоенного взгляда и первый стыдливый любви поцелуй!

Воспоминание о том дне в лабиринте принесло с собой волну новой боли, взорвавшейся в груди.

– Прекрати! – воскликнула Дейзи. – Не нужно цитировать мне стихи о любви и поцелуях! Я думала, что ясно дала понять, что больше никаких поцелуев не будет. А ты ясно дал понять, что между нами не будет любви!

Себастьян протянул ей маленький томик стихов.

– Книга по-прежнему твоя.

Прикусив губу, Дейзи уставилась на экземпляр стихов Байрона в протянутой руке. Она оставила его намеренно, вместе с «Крэнделлом». И по той же причине.

– Я не могу принять ее, – сухо ответила она. – А теперь, лорд Эвермор, я должна вернуться к работе. Хорошего вам дня.

– Я твоя работа, цветочек. По крайней мере, на ближайший час. Я заплатил учреждению миссис Хотон за час твоего времени и рассчитываю его получить.

– На ее гневное восклицание он ответил извиняющимся взглядом. – Боюсь, если ты уйдешь раньше положенного времени, то можешь потерять работу.

– Это нелепо! – воскликнула Дейзи, поборов желание выбежать за дверь. – Зачем ты это делаешь?

Коль скоро она отказалась принять стихи, Себастьян положил томик на стол возле софы, и тогда Дейзи заметила, что там уже лежит перетянутая бечевой стопка страниц. Он взял ее в руки.

– Я закончил книгу. Только этим утром.

– Поздравляю, – не впечатлившись, пробормотала Дейзи. – Но ко мне это не имеет никакого отношения.

– Совсем наоборот. Уверен, миссис Хотон будет просто счастлива позволить мисс Меррик отредактировать, напечатать и выверить последний роман Себастьяна Гранта, прежде чем он отправится в «Марлоу Паблишинг».

Дейзи уставилась на него, чувствуя всевозрастающий страх с оттенком паники.

– Тебе ведь не нужно печатать рукопись, – возразила она. – Ты печатаешь сам.

– Поскольку мой редактор покинул меня более двухсот страниц назад, по крайней мере треть книги нуждается в проверке на предмет содержания. А после ее нужно выправить и перепечатать. Я бы хотел, чтобы ты занялась этим, любовь моя. Пока ты не одобришь роман, я никому и близко не позволю к нему подойти. Даже Гарри.

Паника Дейзи переросла в чистый ужас.

– Я больше не работаю в «Марлоу Паблишинг», и я не твой редактор. Как, впрочем, не корректор, не помощник, не секретарь, не соавтор и не твоя любовь.

Тебе я вообще никто и… – К глубокому ее унижению, голос сорвался, так что ей не удалось закончить уже готовую сорваться с губ ложь. Она не смогла сказать, что и он ей никто. – Я для тебя ничего не значу, – повторила она, дабы подкрепить свои слова.

Дейзи вновь направилась к двери, но на сей раз она не намерена была позволить ему остановить ее, что бы он ни говорил.

– Я сидел на кокаине.

Дейзи застыла. Медленно повернув голову, она взглянула на него через плечо и потрясенно прошептала: – Что?

Себастьян положил рукопись обратно на столик.

– Все началось в Париже. Не знаю почему, – пожав плечами, добавил он. – Наверное, от скуки. Я считал, в этом нет ничего особенного, просто получу новые ощущения, нечто, о чем можно будет написать. А затем, в Италии, я открыл для себя, каково писать под действием наркотика, это было словно манна небесная. Понимаешь, писательство всегда давалось мне с трудом, и пусть мне хотелось творить, я чувствовал в себе призвание да вдобавок заработал на том немало денег, я всегда мечтал найти способ облегчить этот процесс.

Стиснув зубы, Дейзи сложила руки на груди.

– Каким образом меня это должно касаться?

Если он и заметил суровость в ее голосе, то не подал вида.

– Отец ненавидел меня за то, что я стал писателем, он никогда не понимал, почему меня это заботит больше Эвермора. К тому времени, как я отправился в Италию, я уже зарабатывал достаточно, чтобы содержать фамильное поместье.

Возможность выделять отцу квартальное содержание оказалась сладка, но, как я уже говорил, мне всегда было нелегко писать… до тех пор, пока я не открыл для себя кокаин. Я узнал, что если принимать наркотик, можно без малейших усилий написать кучу книг. Не очень хороших, как ты понимаешь, зато много.

Впервые в жизни писать стало легко. Это оказалось весело. Я мог писать весь день напролет, а потом всю ночь кутить. Я думал, что достиг нирваны. – Себастьян замолчал, казалось, минула вечность, прежде чем он заговорил вновь.

– Эта нирвана длилась года три-четыре. А затем моя жизнь начала рушиться.

Теперь Дейзи поняла, о чем он говорил в тот день в летнем домике – кокаин был его слабостью. Такой же, как для ее отца – бренди. Воспоминания о ранимой тринадцатилетней девочке, которую постигло горькое разочарование, оказалось достаточно, чтобы не дать ей разжалобиться, так что Дейзи повернулась к нему спиной. Она направилась к выходу, но успела лишь взяться за ручку двери.

– Не уходи. – Голос Себастьяна раздался прямо у нее за спиной, он прижал дверь ладонью, не давая открыть ее. – Пожалуйста, Дейзи, не уходи сейчас.

Просто позволь мне досказать то, что я должен.

Но она не хотела позволять. Закусив губу, Дейзи глядела на выкрашенные бело- золотой краской дверные панели. Она не желала слушать, не желала знать об этих вещах, не желала понимать или прощать. Она хотела уйти, и все же, когда Себастьян отнял ладонь от двери, оказалось, что она не в силах заставить себя открыть ее и выйти.

Дейзи стояла так в нерешительности, взявшись за дверную ручку, и слушала продолжение его истории.

– Кокаин стал для меня важнее всего, – продолжил из-за ее спины Себастьян. – Меня перестало волновать качество моих творений, критики принялись рвать меня на куски, но мне было все равно. Я жил расточительно, но доходы стали стремительно падать. И я влез в долги.

Слова сыпались из него, словно он знал, что она вот-вот сбежит, и хотел прежде успеть объясниться.

– Дейзи, однажды ты спросила, почему люди ломают себе жизнь ради таких вещей, но, несмотря на то что это случилось и со мной, я не могу дать тебе ответа. Полагаю, просто наркотики притупляют нравственность. Это единственное объяснение, которое я могу дать.

– Значит, в скандальных газетенках писали правду. – Она повернула к нему лицо, желая использовать сие обстоятельство против него, уязвить Себастьяна его прошлым, но не смогла.

Несмотря ни на что, она все еще любила его и не могла произнести жестокие слова, чтобы его ранить.

– Да, – ответил он. – Безумные гулянки, выпивка, азартные игры – не было порока, которого бы я не вкусил. Почти все, что ты слышала или читала обо мне, – правда. Но кокаин… это было тайной. Об этом не знает никто. Никто, кроме моего друга Сент-Сайреса, английского доктора, живущего в Италии, и нескольких швейцарских монахов.

– Доктора? Так ты пытался вылечиться? – Дейзи еще только задавала этот вопрос, а ей уже захотелось стукнуть себя по голове. Он зависим. Подобно алкоголикам. Он никогда не вылечится.

– Мне пришлось, – признался Себастьян. – Однажды, я принял слишком много, и это едва не убило меня. Когда я очнулся, доктор, за которым посылали, сказал, что если я продолжу принимать кокаин, он погубит меня, и только что будучи на волосок от гибели, я понял, что должен остановиться. Для отвыкания доктор порекомендовал подыскать уединенное местечко в швейцарских Альпах… монастырь, на худой конец. – Себастьян попытался выдавить улыбку. – Я, и в монастыре. Можешь себе представить?

Дейзи чуть было не улыбнулась в ответ, но вовремя одернула себя.

– Продолжай, – закрыв глаза, жестко отрезала она. – Закончи рассказ, чтобы я могла уйти.

– Три года я провел, преодолевая свою зависимость. Я никому никогда об этом не рассказывал, даже Матильде, но твой отец пил, и я подумал, ты имеешь право знать, что и у меня есть подобная слабость.

Усилием воли Дейзи заставила себя взглянуть ему в глаза. И когда сделала это, нежность, что она увидела в них повергла ее в смятение. В душе начала подниматься надежда… глупая, глупая надежда. Она ощутила, как к ней возвращается прежний оптимизм, круша недавно и с таким трудом возведенные барьеры.

– Ты все еще принимаешь наркотики?

– Нет, Дейзи. Я не принимал их три года. Но будет честно признаться, что эта жажда навсегда останется со мной. Когда нечто подобное случается с тобой, обратного пути уже нет. Это как потерять невинность, – тихо проговорил он, легонько проводя кончиками пальцев по ее щеке.

Дейзи напряглась и отпрянула от его прикосновения. Себастьян опустил руку.

– Единожды сделав этот шаг, – продолжил он, – ты меняешься навсегда. Но я клянусь тебе, что никогда больше не прикоснусь к кокаину.

– Не уверена. – Вспомнив об отце, она попыталась погасить в себе надежду, задавить ее прежде, чем она возьмет верх.

– У тебя есть полное право не доверять мне, Дейзи, но я уверен, как ни в чем другом, что больше никогда не стану принимать кокаин. Понимаешь, в тот день в Италии, когда я переборщил с дозой, я понял, что умираю… я чувствовал, как это происходит со мной. – Поежившись, он прижал руку к груди. – Такое чувство, словно две противоборствующие силы тянут меня в разные стороны, одна вверх, другая вниз.

– Рай и ад?

– Мне показалось, что так. Я знал, не спрашивай, откуда, но знал, что мне полагается выбрать, какой из них уступить. Но я отказывался выбирать. Я сражался, Дейзи, сражался изо всех сил за жизнь, но когда очнулся, уже не мог вспомнить почему.

Оказалось, что без кокаина я больше не могу писать. Я старался, но всякий раз, лишь стоило сесть за печатную машинку, потребность в наркотике мучила меня столь невыносимо, что писать становилось невозможно. В конце концов я перестал даже пытаться. И считал, что больше никогда не возьмусь за перо. У меня пропала жизненная цель. – Он замолчал. – А потом появилась ты.

Дейзи почувствовала, как его нежный голос пробил очередную брешь в ее броне.

– Мне нужно идти.

Она ждала, что он станет спорить. Он не стал.

– Хорошо, – тихо согласился Себастьян и отступил.

Ее пронзило горькое разочарование, но Дейзи не могла допустить, чтобы Себастьян это заметил. Развернувшись, она потянулась к дверной ручке, но его голос вновь ее удержал.

– У меня есть еще кое-что для тебя.

Оглянувшись через плечо, Дейзи увидела, как он развернулся и подошел к софе.

Себастьян взял со стола рукопись. Когда с нею в руках он подошел к Дейзи, та покачала головой.

– Не нужно. Я больше не помогаю тебе.

Он остановился прямо перед ней.

– Дейзи, для меня в жизни не было ничего важнее писательства. Прочее же: кокаин, разгульная жизнь – все это существовало лишь потому, что я был убежден – это нужно для творчества. Такое вот подспорье, уловки, я привык убеждать себя в том, что пока они есть, я могу работать. Отказавшись от кокаина, я бросил писать, уверенный, что никогда не смогу заниматься этим без наркотика. Но потом, как я уже говорил, появилась ты. Ты заставила меня писать. Ты докучала мне, принуждала и третировала.

Дейзи не удержалась, чтобы не возразить: – Я не третировала тебя!

– О, еще как. И соблазняла, – с улыбкой добавил Себастьян, – и отказывалась ставить на мне крест, когда сам я давно уже это сделал. Каким-то образом твой оптимизм, упорство и сладостные поощрения, – он умолк ровно настолько, чтобы, наклонившись, запечатлеть поцелуй на ее губах, – заставили меня поверить, что я смогу писать вновь. Но до твоего отъезда я продолжал верить, что не могу обойтись без помощи извне. Я считал тебя своим последним наркотиком, своим подспорьем, своей уловкой. Когда Матильда узнала о нас и настояла, чтобы я отослал тебя домой, это было все равно, что отказаться от кокаина и вновь начать все с чистого листа. Я думал, что слишком нуждаюсь в тебе, чтобы отпустить. Но когда ты назвала меня зависимым, я понял, что обязан доказать себе, что смогу жить без каких бы то ни было наркотиков и писать без всякой посторонней помощи. Когда ты уехала, я отыскал в себе силы, о которых и не ведал, и закончил книгу. Мне пришлось наконец доказать себе, что я могу писать без всякого подспорья.

– Разумеется, можешь, – прошептала Дейзи. – Это всегда было внутри тебя.

Тебе не нужен кокаин. Не нужно никакого подспорья. Тебе… – Голос ее сорвался. – Тебе не нужна я.

– Вот тут ты ошибаешься. Ты нужна мне больше, чем можешь себе вообразить.

Вот почему я посвятил эту книгу тебе.

– Мне?

– Да, цветочек, тебе.

– Но… но ты же никому не посвящаешь своих книг. Ты сказал, это просто сопливые сантименты.

– Да, пускай, но для этой книги я сделал исключение. – Себастьян перевернул рукопись так, чтобы она смогла прочитать первую страницу.

«Посвящается Дейзи, моему вдохновению, моей любви,моей причине, чтобы жить.» Из ее горла вырвался всхлип.

– Знаю, – добродушно заявил он, кивая в знак согласия. – Это сопливо и сентиментально. Но мне нравится. А кроме того, это правда. Впервые я рад, что так отчаянно тогда боролся за жизнь. Потому что сейчас у меня появилась причина жить. – Рукопись отлетела в сторону и с глухим стуком ударилась об пол, а Себастьян поймал руки Дейзи в свои. – Я люблю тебя, цветочек.

Она услышала собственный голос: – Но я помню, как ты говорил Матильде обратное.

– Я не понимал этого, пока ты не уехала. Черт, я так давно утратил веру в любовь, что даже не мог вспомнить, на что она похожа. Я считал тебя лишь очередной привязанностью. Но теперь я понял, что все совсем не так.

Он заключил ее в объятия.

– Ты моя любовь. Ты моя жизнь. И я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж, мы вместе вернулись в Эвермор и ты писала свои книги прямо напротив меня, чтобы, работая, я в любой момент мог поднять глаза и увидеть твое прелестное, усыпанное веснушками лицо. А я буду помогать тебе писать, чем только смогу.

– И ты не уволишь меня за то, что я высказываю свое мнение?

– Нет. Тебе никогда не придется беспокоиться, чтобы сестра подыскала новую работу. Нам придется переживать разве что о том, чтобы соблюсти сроки. Ты же знаешь, в подобных вопросах издатели – такие зануды. – Себастьян поцеловал ее в носик. – А еще я хочу, чтобы мы занимались любовью, растили детей, целовались и спорили над каждой книгой до конца наших дней. Что ты об этом думаешь?

Дейзи подняла на него взгляд, сердце ее переполняла радость. Она любила этого мужчину, и то, что он только что описал, походило на рай на земле.

– Итак? – не дождавшись ответа, спросил Себастьян. – Будет ли у этой истории счастливый конец?

– Я думала, ты в них не веришь. Ты же никогда не пишешь их.

– Чушь, – усмехнулся он, кивнув на лежавшую на полу рукопись. – Я только закончил счастливым концом эту книгу.

– Правда?

– Да. И кажется, я начинаю к ним привыкать. – Себастьян положил руки ей на талию. – Между прочим, ты не ответила на мой вопрос. Так будет у нашей истории счастливый конец или нет?

– Да! – смеясь, воскликнула Дейзи 3142c7. – Да, да, да!

– Слава Богу, – пробормотал он. – Нет ничего хуже, чем читать чудесную историю, дойти до самого конца и обнаружить, что она плохо заканчивается.

Ненавижу, когда так происходит.

– Я тоже. – Скользнув ладонями по груди Себастьяна, Дейзи обвила его руками за шею.

– О Себастьян, я так люблю тебя!

– И я люблю тебя, моя дорогая.

С этими словами Себастьян Грант, граф Эвермор, заключил холостячку мисс Дейзи Меррик в свои сильные мужественные объятия и запечатлел на ее губах самый страстный поцелуй.

КОНЕЦDocument Outline 3044562 3215043 3221655 3324674 3410294 3546997 3554281 3571766 3583947 3600861 3726907 3747643 3756865 3803081 3844658 3865622 4106354 4106384 4126597