Переведено группой «Исторический роман» в 2019 году.

Переведено группой «Исторический роман» в 2019 году.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: nvs1408, mrs_owl, Oigene и gojungle.

Подписывайтесь на нашу группу В Контакте!

Джорджу Мартину,

хорошему учителю и отличному другу

Пролог

Холден

Крисьен Авасарала умерла.

Она скончалась во сне, на Луне четыре месяца назад. После долгой плодотворной жизни и короткой болезни Авасарала покинула человечество совсем не таким, каким увидела при рождении. Новости полнились некрологами и воспоминаниями, записанными заранее и готовыми для трансляции в тысяче трехстах системах, унаследованных человечеством. Броские заголовки и бегущие строки: «Последняя королева Земли» или «Смерть тирана», или «Последнее прости Авасаралы».

Но, что бы там ни говорилось, Холдена всё это больно ранило. Ведь невозможно представить вселенную, не подчинённую воле этой маленькой старой женщины. Даже когда на Лаконию пришло подтверждение сообщений о смерти, в глубине души Холден продолжал верить, что она всё ещё где-то там — вечно раздражённая, сквернословящая, готовая переступить любые человеческие условности ради того, чтобы прогнуть историю, на долю градуса отвести от кошмара. И только теперь, спустя почти месяц после того, как впервые услышал эту новость, Холден позволил себе поверить. Крисьен Авасарала мертва.

Но это не означало, что с ней покончено.

Пока не вмешался Дуарте, государственные похороны планировалось провести на Земле. Время, когда Авасарала была генеральным секретарём ООН, стало важным периодом для истории. Служа не только своей планете, но всему человечеству, Авасарала заняла в его истории почётное место, которое никогда не будет забыто. Однако Первый консул Лаконии счёл справедливым и правильным, если место последнего упокоения Авасарала обретет в самом сердце новой империи. Похороны должны состояться в Доме правительства. Для Авасаралы построят мемориал, и она никогда не будет забыта.

Период, который определил карьеру Авасаралы, когда Дуарте был замешан в огромных разрушениях и гибели людей на Земле, тихо замяли. История находилась в процессе переписывания победителями. Холден был абсолютно уверен, что даже если это и не попало в пресс-релизы и ленты государственных новостей, все помнят, что в те дни Авасарала с Дуарте находились по разные стороны баррикад. А если забыли — он точно помнил.

Её мавзолей — только её, поскольку пока нет никого достаточно высокого статуса, чтобы его разделить — построили из белого камня, отполированного с точностью до микрона. Огромные двери уже закрыты, церемония завершена. Центральное место на северном фасаде строения занимал запечатленный в камне портрет Авасаралы вместе с датами её рождения и смерти и несколькими строчками — цитатой, которую Холден не вспомнил. Сотни кресел, окружавшие подиум, откуда произносил речь священник, теперь были заполнены только наполовину.

Люди прибыли на похороны со всей империи и сейчас разбивались на небольшие группы, общаясь со знакомыми. Трава вокруг усыпальницы росла совсем не такая, как на Земле, но заполняла ту же экологическую нишу, вела себя подобным образом, и потому её называли травой. Дул достаточно тёплый ветерок. Когда дворец находился у него за спиной, Холдену почти удавалось поверить, что он может выйти в дикие дебри за пределы дворца и отправиться, куда сам решит.

Он носил одежду лаконийского военного кроя: синюю, с эмблемой в виде раскинутых крыльев, которые Дуарте выбрал символом своей империи. Высокий и жёсткий ворот царапал Холдену шею. Место для знаков различия на мундире пустовало. Видимо, пустота служила символом высокого статуса пленника.

— Желаете пройти в зал, сэр, на приём? — спросил охранник.

Холден прикинул, что произойдёт, если он скажет «нет». Представил, что он свободен и отказывается от гостеприимства. Что бы там ни было, он был совершенно уверен — всё уже продумано и отрепетировано. И возможно, ему это не понравится.

— Одну минутку, — ответил Холден. — Я только хочу... — он неопределённо указал на гробницу, как будто именно неизбежность смерти была чем-то вроде универсального разрешения на проход. Напоминание, что все правила в этом мире временны.

— Конечно, сэр, — ответил охранник и снова растворился в толпе. Однако Холден не почувствовал себя свободным. Ненавязчивое ограничение — вот всё, на что он мог рассчитывать.

У подножия мавзолея, глядя вверх, на изображение Авасаралы, стояла одинокая женщина. Ослепительно-синий цвет её сари был достаточно близок к цветовой гамме Лаконии для проявления вежливости и достаточно далёк, чтобы дать понять — эта вежливость вынужденная. Даже если бы женщина не походила так на свою бабушку, её выдало бы это тонкое «да пошли вы...». Холден направился к ней.

Её кожа была темнее, чем у Авасаралы, но, когда она подняла на Холдена взгляд, разрез глаз и сдержанная улыбка показались ему знакомыми.

— Сочувствую вашей утрате, — произнёс он.

— Благодарю вас.

— Нас не представили. Я...

— Джеймс Холден, — продолжила женщина. — Я знаю, кто вы. Бабушка иногда говорила о вас.

— Вот как. Хотел бы я услышать. Наши взгляды не во всём совпадали.

— Да, не во всём. Я Кайри. Она звала меня Кики.

— Она была удивительной.

Два долгих вздоха оба молчали. Ветерок теребил ткань её сари, покрывая рябью, как флаг. Холден уже собрался уходить, когда Кайри снова заговорила.

— Она бы это возненавидела. Её притащили в лагерь врагов и теперь радуются, что больше она не пнет их по яйцам. Забрали себе, как только она не могла больше сопротивляться. Она так переворачивается сейчас в гробу, что, если подсоединить турбину, хватило бы энергии на целую планету.

Холден издал еле слышно хмыкнул, который должен был означать согласие.

— А может, и нет, — пожала плечами Кайри. — Она могла просто счесть всё это забавным. С ней никогда нельзя было знать наверняка.

— Я ей многим обязан, — ответил Холден. — Тогда я этого не понимал, но она делала всё возможное, чтобы мне помочь. Мне так и не выпало шанса поблагодарить её. Вернее... был, я думаю, только я им не воспользовался. Если я могу что-то сделать для вас или вашей семьи...

— Кажется, вы не в том положении, чтобы оказывать другим одолжения, капитан Холден.

Холден бросил взгляд на дворец.

— Да, сейчас я не в лучшей форме. Но я всё равно хотел это сказать.

— Я ценю, — ответила Кайри. — Как я слышала, вам удалось обрести здесь некоторое влияние? Заключённый, к которому прислушивается император.

— Мне об этом ничего не известно. Я много говорю, но не уверен, что кто-нибудь слушает. Разумеется, кроме службы охраны. Они, полагаю, прислушиваются ко всему.

Она усмехнулась, и это прозвучало теплее, с бо́льшим сочувствием, чем он ожидал.

— Так трудно не иметь в собственной жизни уголка для себя. Я выросла, зная, что каждое моё слово будет услышано, запротоколировано, каталогизировано, подшито к делу и оценено на предмет возможности скомпрометировать меня и мою семью. И где-то в архивах разведки есть записи о каждой моей менструации.

— Из-за неё? — Холден кивнул на гробницу.

— Да, из-за неё. Но она научила меня с этим справляться. Использовать всё постыдное в жизни как оружие, чтобы унизить тех, кто жаждет унизить нас. В этом то и секрет, понимаете?

— Что за секрет?

Кайри улыбнулась.

— Те, кто имеет над вами власть, тоже слабы. Они гадят, у них тоже месячные, тоже боятся, что дети их больше не любят. Они стыдятся глупостей, сделанных в молодые годы, о которых все остальные давно забыли. Поэтому они уязвимы. Мы определяем себя по поведению окружающих, такие уж мы обезьяны. Нам этого не переступить. И потому, следя за тобой, они дают тебе силу изменять их самих.

— И она вас этому научила?

— Научила, — ответила Кайри. — Но она этого не узнала.

Как будто в подтверждение сказанного к ним через газон двинулся охранник, постоял на почтительном расстоянии, пока не уверился, что его заметили, дал им время договорить, прежде чем приблизиться. Кайри обернулась к нему, подняв бровь.

— Приём начинается через двадцать минут, мэм, — произнёс охранник. — Первый консул очень рассчитывал с вами встретиться.

— Я даже не помышляла его разочаровывать, — сказала она с улыбкой, которую Холден видел и прежде, на других губах. Он предложил руку, и Кайри её приняла. По пути он кивнула в сторону гробницы, на высеченные слова: «Если жизнь после смерти есть, значит, я найду тебя в ней. Если нет, то и в небытии».

— Интересная цитата, — сказал он. — Мне кажется, я должен бы её узнать. Кто это написал?

— Не знаю. Она лишь велела нам написать это на её могиле. Она не сказала, откуда это.

* * *

В Лаконии сошлись все, кто что-либо значил. На разных уровнях. План Дуарте по переносу центра всего человечества из Солнечной системы в собственную империю встретил согласие и поддержку такого масштаба, что Холден сначала был потрясён. Потом это перешло в стойкое ощущение разочарования в человечестве как в виде. Все самые известные научно-исследовательские учреждения переместили свои головные офисы на Лаконию. Четыре разных балетных труппы отбросили многовековое соперничество, чтобы объединиться в одном лаконийском Институте искусств. Знаменитости и учёные поспешили в новые, роскошные и просубсидированные государством поместья в столичном городе. Там уже снимались новые фильмы. Мягкие, но мощные щупальца культуры уже готовились проникнуть во все каналы и программы, превознося Первого консула Дуарте и успехи Лаконии.

То же происходило и в бизнесе. Дуарте заранее построил банки и офисы, ждущие арендаторов. Ассоциацию миров уже не представляла Керри Фиск в занюханном офисе на Медине. Теперь это был целый храм в самом центре столицы, с вестибюлем просторней ангара и бесконечными стенами из цветного стекла. Здесь же расположилось и правление Транспортного профсоюза — в несколько меньшем здании и не столь красивом, что и физически, и социально показывало, кто в фаворе, а кто под присмотром. Всё это Холден наблюдал из Дома правительства, ставшего его жильём и его тюрьмой, как будто он жил на острове.

Внутри городской черты Лакония выглядела чище, новее, ярче и более упорядоченной, чем большинство станций, на которых бывал Холден. Сразу за этой чертой начиналась глушь, как из детских сказок. Древние заросли и руины чужой цивилизации, для исследования которых потребуются столетия. Холден слышал сплетни и россказни об остатках технологий, кое-как возвращённых к жизни с помощью ранних работ с протомолекулой — сверлильные черви размером с летательный аппарат, собакоподобные ремонтные дроны, не различавшие железо и плоть, кристаллические пещеры с пьезоэлектрическим эффектом, которые вызывают звуковые галлюцинации и головокружение. Несмотря на то, что столичный город стал символом всего человечества, планета вокруг него оставалась чужой. Одинокий и совершенно знакомый остров в море пока-непонятно-чего. В некотором смысле это показывало, что даже Дуарте, при всех его замашках верховного императора, так и не смог за несколько десятилетий добиться всего.

С другой стороны, это устрашало.

Приёмный зал был роскошным, но не чрезмерно. Если Лакония строилась по планам Дуарте, то в душе Первого консула присутствовала странная сдержанность. Как бы ни был величественен этот город, несмотря на непомерность амбиций Дуарте, его дом и дворцовый комплекс не выглядели ни безвкусными, ни даже чрезмерно украшенными. Чистые линии и сдержанная цветовая гамма банкетного зала оставляли впечатление элегантности и равнодушия к любому постороннему мнению. Тут и там размещались кушетки и кресла, гости могли их переставлять. Молодые люди в военных мундирах разносили вино и чай со специями. Дело не только во власти — Дуарте умел заставлять всё вокруг излучать уверенность. И вполне успешно — даже для Холдена, раскусившего этот трюк, он работал.

Холден принял от молодой женщины стакан вина и стал пробираться через движущуюся толпу. Нескольких человек он сразу же узнал. Кэрри Фиск из Ассоциации миров, восседающая за длинным столом в окружении полудюжины губернаторов-колонистов, состязающихся за право первым рассмеяться в ответ на её шутку. Торн Чао, лицо самого популярного канала новостей с Бара-Гаона. Эми-Мишель Ли в гладком зелёном платье, ставшем её фирменным знаком вне киноэкрана. И на каждого, кого Холден знал по имени, приходился десяток смутно знакомых лиц.

Он пробрался сквозь рой вежливых улыбок и приветственных кивков, имеющих мало общего с реальным участием. Он был здесь потому, что Первый консул хотел, чтобы Холдена видели, но подмножества людей, стремящихся выслужиться перед Дуарте, и тех, кто готов был общаться с важным государственным пленным, рискуя вызвать неудовольствие консула, почти не имели пересечений.

Но всё же имели.

— Я еще недостаточно напилась для этого.

Президент Транспортного профсоюза Камина Драммер облокотилась о барный столик, руки обнимали стакан. При личной встрече она выглядела старше: Холден видел морщины вокруг глаз и губ гораздо отчетливее, чем, когда его с ней разделяли камера, экран и миллиарды километров. Она слегка подвинулась, освободив место за столом, и он принял приглашение.

— Не уверен, до какой степени нужно напиться в этом случае, — произнес он, — в хлам? До состояния «всех порву»? Или до состояния я-поплачу-в-уголке?

— Да у тебя вообще ни в одном глазу.

— Точно. В последнее время я в основном вообще не пью.

— Сохраняешь ясность ума?

— И берегу желудок.

Драммер невесело рассмеялась.

— Почётному пленнику разрешают бывать на людях. Это заставляет меня думать, что ты им уже не особо полезен. Что, выжали из тебя все соки?

Она поддразнивала Холдена, как могли бы общаться двое бывших коллег, сброшенных с вершин власти и выживающих в сумраке политического приспособленчества. Возможно, было в тоне Драммер и нечто большее. Попытка спросить, вынудили его сдать подполье Медины или пока ещё нет. Намерены ли они его сломать. Драммер так же хорошо, как и он, понимала, кто слушает их разговор, даже здесь.

— Я как мог помогал разобраться с опасной инопланетной угрозой. А мои ответы на всё прочее, о чём он меня спрашивал, в любом случае — уже вчерашние новости. И думаю, я здесь сейчас потому, что Дуарте считает, что я ему здесь пригожусь.

— Это просто часть цирка с ослами.

— С конями, — ответил Холден и, видя её удивление, добавил: — Говорят «цирк с конями».

— Ну конечно, — сказала она.

— Ну, а ты? Как идёт демонтаж Транспортного профсоюза?

У Драммер загорелись глаза, улыбка сделалась шире. Она отвечала хорошо поставленным, как для ленты новостей, голосом, звонким и чётким — и совершенно фальшивым.

— Я полностью удовлетворена плавным переходом к более полному надзору лаконийских властей и Ассоциации миров. Наша задача — продолжать использовать выработанные нами старые методы работы, модернизируя их, и интегрировать новые процедуры, чтобы обрезать сухие ветки. Мы поддерживаем на прежнем уровне и даже повысили эффективность торговли без ущерба для безопасности, как того требует великая судьба человечества.

— Всё так плохо?

— Мне не стоит скулить. Могло быть и хуже. До тех пор, пока я — послушный солдатик, и Дуарте считает, что с моей помощью может выманить Сабу, в загоне я не окажусь.

По толпе от главного входа разнёсся ропот волнения. Внимание ползло через зал, как железные опилки, притягиваемые магнитом. Холдену не требовалось оборачиваться, чтобы понять — прибыл Уинстон Дуарте, но он всё-таки обернулся.

Мундир на Дуарте был почти такой же, как у Холдена. От него, как всегда, исходило приветливое спокойствие. Но его охрана была куда заметнее, чем любая слежка за Холденом. Двое крепких телохранителей с оружием и поблёскивающими в глазах имплантами. Кортасар тоже прибыл с Дуарте, но держался в сторонке, как подросток, оторванный от игры ради семейного ужина. Настоящий подросток, дочь Дуарте Тереза, скользила рядом с отцом, словно тень.

Бросив круг своих губернаторов, Кэрри Фиск метнулась к Дуарте, пожала руку. Они минуту поговорили, потом Фиск обернулась к Терезе и тоже пожала девочке руку. За спиной Фиск начала уплотняться небольшая толпа — люди старались незаметно маневрировать, занимая позицию для встречи великого человека.

— Жуткий он, этот сукин сын, да? — сказала Драммер.

Холден что-то пробормотал. Он не знал, о чём она говорит. Может, просто о том, как окружение консула выдрессировано повиноваться. Достаточно, чтобы счесть его жутким. Но возможно, она видела и то, что заметил Холден — подёргивание глаз, жемчужную тень под кожей. Холден видел протомолекулу в действии — насколько это возможно для того, кто не был в лаборатории Кортасара. Может быть, поэтому для него более очевидны побочные эффекты терапии Дуарте.

Он вдруг понял, что не сводит глаз с консула. Больше того, на него смотрят все, и Холдена затягивал этот общий поток внимания. Он взглянул на Драммер, сознавая, что старается отвернуться. Это оказалось труднее, чем Холден готов был признать.

Он хотел спросить, есть ли новости о подполье или на просторах вакуума между мирами царство Дуарте оказалось столь же неотвратимо, как и здесь, в его доме.

— Слышно что-нибудь о подполье? — спросил он.

— Всегда есть какие-нибудь оппозиционеры, — сказала она, стараясь держаться в безопасных границах. — Как насчёт тебя? Как проводит здесь дни знаменитый капитан Холден? Ходит на вечеринки? Машет крошечными кулачками в бессильной ярости?

— Ничего подобного. Замышляет и ждёт момента, чтобы ударить, — ответил Холден.

Оба заулыбались, словно это была просто шутка.

Глава первая

Элви

Вселенная всегда причудливее, чем вам кажется.

Любимая фраза одного профессора во времена ее учебы в аспирантуре. Профессор Эрлих, старый ворчливый немец с длинной седой бородой, напоминавший Элви садового гнома, повторял ее каждый раз, когда кого-то удивляли результаты лабораторных исследований. В то время она считала присказку банальной. Конечно, у Вселенной имеются для них сюрпризы.

Наверняка профессор Эрлих уже мертв. Он почти исчерпал возможности антивозрастных технологий, когда Элви было едва за двадцать. Ее дочь сейчас старше. Но будь он жив, Элви послала бы ему пространные и сердечные извинения.

Вселенная не просто причудливее, чем вам кажется, она причудливее, чем вы способны вообразить. Каждое новое чудо, каким бы невероятным оно ни выглядело, становилось лишь ступенькой к новому потрясающему открытию. Вселенная и постоянно изменяющееся определение того, что считается невероятным. Открытие того, что все сочли инопланетной жизнью, на Фебе потрясло человечество до глубины души, однако не так сильно, как то, что протомолекула оказалась не столько самой жизнью, сколько инструментом. Этакая инопланетная отвертка, превратившая астероид Эрос в космический корабль, захватившая Венеру, создавшая кольцо врат и внезапно подарившая доступ к тринадцати сотням миров за ними.

Вселенная всегда причудливее, чем вам кажется. Чертовски верно, профессор.

— Что это? — спросил ее муж Фаиз.

Они находились на мостике ее корабля, «Сокола». Корабля Лаконийской империи. Экран перед ними медленно заполнял так называемый «объект». Планетарное тело чуть больше Юпитера и почти прозрачное, похожее на огромный хрустальный шар едва уловимого зеленого оттенка. Единственная структура в системе Адро.

— Пассивная спектрометрия говорит, что это почти на 100% углерод, — ответил Тревон Бэрриш, не отрываясь от рабочего экрана, по которому бежали данные. Ну конечно, их сухарь-материаловед, как обычно, дал Фаизу буквальный ответ на вопрос. Элви знала, что муж спрашивал не об этом. Он спрашивал «почему оно здесь»?

— Упакованный в плотную решетку, — добавила физик Джен Ливли.

Она замолчала, и Элви закончила за нее:

— Это алмаз.

В семилетнем возрасте Элви Окойе вместе с матерью вернулась в Нигерию, когда умерла ее двоюродная бабка, которую она никогда не видела. Пока мать занималась похоронами, Элви слонялась по дому. Попытки восстановить образ покойной по оставленным ею после себя предметам превратились для нее почти в игру.

Снимок улыбающегося молодого мужчины с темной кожей и светлыми глазами на полке у кровати. Муж, брат или сын? В крохотной ванной, среди россыпи упаковок дешевого мыла и чистящих средств, красивый хрустальный флакон с таинственной зеленой жидкостью. Духи? Яд? Все вещи незнакомой женщины казались загадочными и значительными.

Спустя много лет она чистила зубы, и запах вдруг пробудил воспоминание. Элви поняла, что зеленая жидкость была всего лишь ополаскивателем для рта. Одной тайной меньше, но тут же родились новые вопросы. Почему она перелила ополаскиватель в такой красивый флакон, а не оставила в бутылке из перерабатываемого пластика? Откуда взялся хрустальный флакон? Она использовала его по назначению, или ополаскиватель имеет какие-то неведомые скрытые функции? Поскольку объяснить уже некому, это так и останется тайной. Кое-что можно понять только в контексте.

На экране зеленоватый алмаз с идеально гладкой поверхностью одиноко парил в солнечной системе, вращаясь вокруг гаснущего белого карлика. Бутылка ополаскивателя в резном хрустале, окруженная дешевым мылом на грязной полке в ванной. Фаиз прав. Единственный важный вопрос — это «почему?», но все, кто мог бы ответить, мертвы. Оставался только ответ профессора Эрлиха.

«Сокол» был разработан по личному приказу Первого консула Дуарте специально для нее, с единственной целью — отправиться в «мертвые» системы за вратами в поисках каких-нибудь следов безымянного врага, уничтожившего цивилизацию строителей протомолекулы, или этих странных нематериальных пуль, которые они — или оно, или любое другое местоимение, которое следует использовать для экстрамерных предшественников — оставили.

«Сокол» побывал уже в трех таких системах, и каждый раз это было чудом. Элви не нравилось словосочетание «мертвые системы». Люди начали их так называть из-за того, что там не было планет, пригодных для жизни. Элви считала классификацию раздражающе упрощенной. Да, никакой жизни в человеческом понимании не могло быть на алмазе размером с Юпитер, плавающем вокруг белого карлика. Но и никакой естественный процесс не мог создать подобный артефакт. Кто-то его сделал. Фантастическое инженерное искусство в буквальном смысле этого слова, вызывающее восхищение и страх в равной степени. Записать его в мертвые лишь потому, что на нем нет растений, означало, что страх победил.

— Они смели́ всё, — сказал Фаиз, листавший изображения солнечной системы, полученные с радаров и телескопов. — На расстоянии светового года от звезды даже пояса комет не осталось. Они собрали всю материю в этой системе, превратили ее в углерод и слепили из него этот чертов алмаз.

— Раньше люди дарили бриллианты перед тем, как сделать предложение, — заметила Джен. — Может, кое-кто хотел удостовериться, что ему не скажут «нет».

Тревон поднял голову, оторвавшись от консоли, и, моргая, уставился на Джен. Его жесткий буквализм означал также и абсолютное отсутствие даже подобия чувства юмора, и Элви не раз видела, как беспечная ирония Джен ставит его в тупик.

— Я не думаю, что... — начал Тревон, но Элви перебила его.

— Займитесь делом, народ. Нам нужно узнать об этой системе всё, прежде чем приведем в действие катализатор и начнем крушить.

— Вас понял, босс, — отозвался Фаиз и незаметно подмигнул ей.

Остальные члены ее команды, самые лучшие ученые и инженеры, отобранные по всей империи лично Первым консулом, вернулись к своим дисплеям. В научных вопросах, касавшихся текущей миссии, ее приказы имели силу закона империи. Никто из команды ни разу их не оспорил.

Жаль, что не все входили в ее команду и не каждый вопрос считался научным.

— Сама скажешь ему, что мы откладываем развертывание, или я?

Она с тоской посмотрела на экран. В алмазе наверняка имелись структуры. Следы, бледные чернила мертвого манускрипта, которые могли бы привести их к новой тайне, новому открытию, новой невыразимой загадке. Она не хотела никому и ничего говорить, она хотела исследовать.

— Я позабочусь об этом, — сказала Элви и двинулась к лифту.

***

Адмирал Мехмет Сагале, человек-гора с угольно-черными глазами на плоском как блин лице, командовал военной частью их миссии. В основном он не вмешивался в дела ученых, но, если вопрос касался области, которой распоряжался он сам, адмирал становился неумолимым и недвижимым, соответственно своим размерам. Сидеть в его спартанском кабинете — почти что наказание, как оказаться у директора школы за списывание на экзамене. Элви ненавидела играть роль просителя перед военным начальством. Но в Лаконийской империи военные всегда находились на вершине власти.

— Доктор Окойе, — адмирал Сагале потер переносицу пальцами-сосисками и воззрился на нее с той же смесью нежности и раздражения, как она смотрела на своих детей, когда они делали какую-нибудь глупость. — Как вам известно, мы жестоко отстаем от графика. Мои приказы...

— Эта система просто невероятна, Мет. — В использовании прозвища крылась легкая агрессия, но он ее стерпел. — Слишком невероятна, чтобы просто отбросить ее из-за спешки. Нужно уделить время изучению этого артефакта до того, как вы расчехлите катализатор и посмотрите, не взорвется ли что-нибудь.

— Майор Окойе, — Сагале использовал ее звание в качестве толстого намека на разницу в их положении в иерархии. — Как только ваша команда закончит предварительный сбор данных, мы приведем в действие катализатор и проверим, имеет ли эта система какую-то ценность для военных нужд, в соответствии с нашими приказами.

— Адмирал, — сказала Элви, понимая, что сейчас, когда он в таком расположении духа, агрессия не пройдет, и стараясь продемонстрировать уважение. — Мне просто требуется еще немного времени. Мы можем наверстать его на пути обратно. Дуарте дал мне самый быстрый научный корабль за всю историю человечества, чтобы я могла уделять больше времени науке, а не полётам. Именно об этом я и прошу.

Напомнить Сагале, что она имеет прямой доступ к Первому консулу, и он ценит ее работу настолько, что специально для нее построил корабль. Не слишком тонкий ход.

Сагале не впечатлился.

— У вас двадцать часов на завершение сбора данных, — сказал он, сложив руки на необъятном животе, как Будда. — И ни минутой больше. Сообщите своей команде.

***

— Вот из-за такого ограниченного мышления и невозможно нормально заниматься наукой под правлением Лаконии, — пожаловалась Элви. — Надо было мне стать деканом биологического факультета в каком-нибудь университете. Я слишком стара, чтобы мной командовали.

— Согласен, — ответил Фаиз. — Но мы здесь.

Они заскочили в ее каюту, чтобы принять душ и наскоро перекусить, прежде чем Сагале и его штурмовики достанут живой образец протомолекулы и рискнут уничтожить древний артефакт, просто чтобы посмотреть, не взорвется ли он с пользой для дела.

— Конечно, если из него не выйдет бомба получше, то не жалко и расколотить его!

Она резко обернулась к Фаизу, и он отступил на полшага. Элви поняла, что еще держит в руке свою тарелку.

— Я не брошу ее, — сказала она. — Я не кидаюсь посудой.

— Кидаешься. — Фаиз тоже постарел. Некогда черные волосы стали почти совсем седыми, вокруг глаз появились смешливые морщинки. Элви не возражала, ей нравилось, что он больше улыбается, чем хмурится. Вот и сейчас он улыбался. — Кидалась.

— Я никогда... — начала она, пытаясь понять, действительно ли он испугался, что она от злости швырнет в него тарелкой, или просто дразнит ее для поднятия настроения. Даже после проведенных вместе десятилетий она не всегда понимала, что происходит у него в голове.

— Бермуды. Сразу после того, как Рик уехал учиться в университет, мы отправились в первый за много лет отпуск, и ты...

— Там был таракан! На моей тарелке сидел таракан!

— Ты мне чуть голову не снесла.

— Ну, я испугалась.

Она засмеялась, и Фаиз расцвел, будто выиграл приз. Значит, он хотел ее рассмешить. Элви поставила тарелку.

— Слушай, я знаю, что, получая ученую степень, мы не планировали отдавать честь и выполнять приказы, — сказал Фаиз. — Но такова новая реальность, пока Лакония стоит у руля. Так что...

То, что ее занесло в Директорат по науке — лишь ее собственная вина. Лакония в целом предоставила людей самим себе. Планеты выбирали себе губернаторов и представителей в Ассоциацию миров. Они могли устанавливать собственные законы, если те прямо не противоречили законам империи. И, в отличие от большинства диктатур, Лакония не ограничивала высшее образование. По всей галактике университеты работали так же, как раньше. А порой и немного лучше.

Но Элви совершила ошибку, став ведущим экспертом по протомолекуле и по создавшей ее исчезнувшей цивилизации. В молодости ее отправили с научной экспедицией на Илос, исследовать инопланетную биосферу. До того ее специализация в экзобиологии оставалась теоретической, в основном сфокусированной на жизни в толще льда и подводных глубинах, на бактериях, которые могли быть найдены под поверхностью Европы.

Бактерий на Европе так и не нашли, но открылась сеть врат, и внезапно экзобиология стала реальной и получила тысячу триста биомов, требующих исследования. Элви отправилась на Илос, собираясь изучать аналог ящериц, а вместо этого оказалась лицом к лицу с артефактами галактической войны древнЕе, чем ее подопытные. Ее охватила одержимость познания. И неудивительно. Дом размером с галактику, комнаты которого набиты удивительными вещами, чьи хозяева мертвы уже тысячи лет. Остаток профессиональной жизни она посвятила их изучению. И потому, когда Уинстон Дуарте пригласил ее возглавить команду по исследованию этой тайны и выделил бездонный грант, она не могла отказаться.

На тот момент она имела представление о Лаконии только из новостей. Невероятно могущественная, непобедимая империя, но при этом не заинтересованная в этнических чистках и геноциде. Возможно, даже пекущаяся об интересах человечества. Элви не сильно сомневалась, принимая деньги Лаконии для науки, тем более, что другие варианты отсутствовали. Когда король призывает тебя служить ему, не так много возможностей сказать «нет».

Сомнения пришли позже, когда она оказалась в их армии и узнала, откуда у Лаконии такое ошеломительное технологическое превосходство.

Когда встретилась с катализаторами.

— Нужно возвращаться, — сказал Фаиз, заканчивая убирать посуду. — Часики тикают.

— Одну минуту, — ответила она, скрываясь в крошечной ванной, которую они делили друг с другом. Одна из привилегий ее статуса. Из зеркала над раковиной на нее смотрела пожилая женщина. В глазах женщины застыла тревога из-за того, что она собиралась сделать.

— Ты скоро? — крикнул Фаиз.

— Иди, я догоню.

— Боже, Эл, ты же не собираешься снова на это смотреть?

Это. Катализатор.

— Это не твоя вина, — сказал Фаиз. — Не ты планировала это исследование.

— Я согласилась его курировать.

— Милая. Дорогая моя. Свет моей жизни. Как бы мы ни называли Лаконию на публике, под оберткой это диктатура. У нас не было выбора.

— Я знаю.

— Тогда зачем себя мучаешь?

Она не ответила, поскольку не могла объяснить, даже если бы хотела.

— Я догоню.

***

Катализатор содержали в самом сердце «Сокола», окружив со всех сторон толстым слоем обедненного урана и самой замысловатой клеткой Фарадея в Галактике. Довольно быстро выяснилось, что протомолекула общается со скоростью выше световой. Главной теорией стало квантовое сплетение, но каков бы ни был механизм, протомолекула побеждала пространство примерно так же, как созданная ей система врат. Кортасару с командой понадобились годы, чтобы понять, как предотвратить общение образца протомолекулы с остальными, и за десятилетия они в конце концов придумали комбинацию материалов и полей, заставлявшую звено протомолекулы потерять связь с другими.

Звено. Оно. Катализатор.

Дверь охраняли двое морпехов Сагале в синей силовой броне, скрипевшей и щелкавшей при движении. У каждого имелся огнемет. Просто на всякий случай.

— Мы собираемся использовать катализатор, я хочу его проверить, — сказала Элви в пространство между двумя охранниками. Несмотря на полученное воинское звание, она зачастую не могла определить старшего офицера среди присутствующих. Ей не хватало курса молодого бойца и практики длиной в целую жизнь, имевшейся у всех лаконийцев.

— Конечно, майор, — сказала та, что слева. Слишком молода, чтобы быть старшим офицером, но среди лаконийцев такое встречалось часто. Большинство из них выглядело слишком молодо для своих званий. — Вам требуется сопровождение?

— Нет, — ответила Элви. — Нет, я всегда делаю это в одиночестве.

Женщина тронула что-то на запястье своей брони, и дверь скользнула вбок.

— Дайте знать, когда соберетесь выходить.

Комнатой катализатору служил куб. Четыре метра в каждом измерении. Ни кровати, ни раковины, ни туалета. Только цельный металл и решетка стока. Один раз в день помещение заливали растворителем, а затем жидкость откачивали и сжигали. Лаконийцы одержимо соблюдали протоколы обеззараживания, когда дело касалось протомолекулы.

Катализатор когда-то был женщиной под шестьдесят. В официальных записях, доступных Элви, отсутствовали сведения о ее имени и причине, по которой ее отобрали для заражения протомолекулой. Но, оказавшись в лаконийской армии, Элви быстро узнала о Загоне — месте, куда отправляли приговоренных преступников для намеренного заражения, чтобы у империи был неограниченный запас протомолекулы.

Этот катализатор оказался особенным. Благодаря действиям Кортасара или какой-то особенности генетики, женщина была только носителем. Она демонстрировала ранние признаки заражения — изменения в коже и скелете — но за месяцы, проведенные на «Соколе», эти изменения нисколько не прогрессировали. И она так и не дошла до фазы, которую все называли «блюющий зомби», когда инфицированного тошнило протомолекулой в попытках распространить инфекцию.

Элви знала, что находиться в одном помещении с катализатором абсолютно безопасно, но все равно каждый раз содрогалась, входя туда.

Зараженная женщина посмотрела на нее пустыми глазами и пошевелила губами в беззвучном шепоте. Пахла она в основном ежедневной ванной из растворителя, но к этому примешивалось кое-что еще. Запах гниющей плоти, как в морге.

Нормально приносить в жертву животных. Крыс, голубей, свиней. Собак. Шимпанзе. Биология всегда страдала когнитивной двойственностью, доказывая, что люди лишь подвид животных, и в то же время заявляя о моральных отличиях. Нормально убить шимпанзе во имя науки. Но ненормально убить человека.

Очевидно, за некоторым исключением.

Может, катализаторы сами соглашались. Может, перед ними стоял выбор — либо это, либо более жестокая смерть. Если таковая существует.

— Мне жаль, — сказала Элви, как делала каждый раз, когда приходила в эту комнату. — Мне так жаль. Я не знала, чем они занимаются. Я бы никогда не согласилась.

Голова женщины качнулась, будто карикатурно выражая согласие.

— Я не забуду, что они с тобой сотворили. Если я когда-нибудь смогу это исправить, я это сделаю.

Женщина оттолкнулась руками от пола, будто хотела встать, но в руках не хватало силы, и они безвольно повисли. Просто рефлексы, сказала себе Элви. Инстинкт. Мозг женщины умер или превратился в нечто, что нельзя назвать мозгом. Под этой кожей по-настоящему нет жизни. Больше нет.

Но была.

Элви вытерла глаза. Вселенная всегда причудливее, чем вам кажется. Порой она полна чудес. А порой — ужасов.

— Я не забуду.

Глава вторая

Наоми

Наоми скучала по «Росинанту», но теперь она по многому скучала.

Её старый корабль и дом до сих пор стоял на Фригольде. Прежде чем покинуть его, они с Алексом отыскали на южном континенте планеты систему пещер достаточной глубины, чтобы вместить корабль. Они опустили его в пересохший тоннель и несколько недель устанавливали покрытия и уплотнения, чтобы удержать от проникновения местную флору и фауну. Когда бы они ни вернулись к «Роси», он будет ждать их наготове. А если никогда не вернутся, он останется там навек. В вечном ожидании.

Временами во сне Наоми снова ходила по кораблю. Она помнила каждый его сантиметр, от верха кабины до изгиба двигателя. Она представляла себе этот путь, в невесомости или под тягой. Она слышала, что в древности на Земле таким образом учёные строили дворцы памяти. Алекс в кабине, с часами в руках. Потом вниз, на полётную палубу, где Кларисса и Амос перебрасывают друг другу мяч голго с цифрой два на боку — уменьшаем вдвое начальную скорость. Потом вниз, к их с Джимом каюте. Джим один. Джим — перемещение. Простое кинематическое уравнение, три равные переменные, легко запомнить, поскольку все они ранили её сердце.

Именно по этой причине, когда к ней дотянулись Саба и подполье, она согласилась на игру в наперстки. Воспоминания похожи на призраки, и до тех пор, пока нет Джима и Амоса, «Роси» тоже будет немного призрачным.

Нет не только Джима, хотя он ушёл первым. Наоми потеряла ещё и Клариссу, которая умерла бы медленно от яда своих имплантов, если бы не предпочла смерть в бою. Амос взялся выполнить опасное задание подполья, глубоко на вражеской территории, а потом умолк, пропускал один сеанс связи за другим, пока они в конце концов не потеряли надежду снова его услышать. Даже Бобби, пусть она в полном порядке, но теперь в капитанском кресле собственного корабля. Все они потеряны для Наоми, только Джим был самой серьезной потерей.

С другой стороны, по Фригольду она совсем не скучала. Некоторое время была своя прелесть в жизни под открытым небом, но тревога продлилась дольше, чем ощущение новизны. Если приходится жить как беглец, вне закона, то уж лучше там, где воздух держится в чём-то видимом. Её новое жилище, пусть жалкое и ужасное, по крайней мере, этим преимуществом обладало.

Снаружи её конура походила на стандартный грузовой контейнер для перевозки маломощного планетарного ядерного реактора. Такие использовали колонисты тринадцати сотен новых систем, чтобы обеспечить энергией небольшой город или среднего размера горнодобывающую станцию. Места в контейнере хватало для кресла-амортизатора на карданной подвеске, аварийной системы жизнеобеспечения, запаса воды и полудюжины модифицированных торпед ближнего действия. Кресло служило Наоми кроватью и рабочим столом. Система жизнеобеспечения обеспечивала её энергией и едой и утилизировала отходы. Экипажу застрявшего корабля такая система дала бы возможность прожить несколько недель, правда, далеко не в комфорте. Запас воды предназначался для питья, но часть расходовалась для того, чтобы спрятать корабль, направлялась к маленьким панелям испарителя на внешней поверхности контейнера для выведения избыточного тепла.

А торпеды Наоми использовала для общения с миром.

Только не сегодня. Сегодня она собиралась повидать реальных людей. Подышать их воздухом, коснуться их кожи. Послушать живые голоса. Она не понимала толком, то ли волнуется из-за этого, то ли энергия, бурлящая где-то внутри — дурное предчувствие. Одно сильно смахивало на другое.

— Разрешение на открытие, — сказала она, и монитор кресла-амортизатора, поколебавшись, отправил-таки сообщение, а спустя пару мгновений выдал: «Подтверждено. Отбытие в 18.45. Не опаздывать».

Наоми отстегнулась от кресла и пролетела к внутренней двери контейнера, на пути закрепляя шлем на скафандре. С виду застёжки на скафандре надёжны, но она всё же проверила их ещё раз, потом откачала воздух в резервную систему контейнера, сбросив давление в нём почти до вакуума. Когда давление достигло предела эффективности блока и перестало падать, Наоми толкнула дверцу контейнера и выбралась на простор грузового отсека.

«Последняя Истина», переделанный ледовоз, теперь служил дальнобойщиком, доставлял грузы в колонии. Его трюм был огромен, как небо Фригольда, или казался таким. Там мог поместиться «Росинант» и ещё одиннадцать таких кораблей, и они бы не мешали друг другу. Вместо этого на креплениях были установлены тысячи контейнеров, подобных жилищу Наоми, ожидавших загрузки и перевозки из системы Сол к какому-нибудь новому городу или станции, которые строило человечество. Укрощение дикой природы новых планет, не ведавших про генетический код человечества или про древо жизни. И большая часть контейнеров содержала то, что заявлено — почву, инкубаторы для производства дрожжей, хранилища бактерий.

А некоторые, как контейнер Наоми, и ещё кое-что.

Это и была игра в напёрстки.

Наоми не знала, сам ли Саба додумался до этой идеи, или его жена, номинальный президент Транспортного профсоюза, нашла тайный способ ему подсказать. После того как станция Медина и медленная зона оказались под жёстким контролем Лаконии, самой большой трудностью для подпольщиков стало перемещение кораблей и людей из одной системы в другую. Даже маленький корабль вроде «Роси» не мог прошмыгнуть мимо сенсоров Медины незамеченным. Контроль трафика через сеть врат был слишком важен, чтобы подобное допустить.

Но поскольку Транспортный профсоюз до сих пор сам распоряжался собственными кораблями, эти записи можно было подделать. Грузовые контейнеры вроде того, что у неё, можно перемещать с корабля на корабль, затрудняя, а то и просто не позволяя отследить её контакты — или контакты Сабы, Вильгельма Уолкера или любого из руководства подполья — с каким-либо судном.

Или, если имело смысл рисковать, контрабандой можно провезти что-то важное и опасное. Например, захваченный военный корабль «Близкий шторм» таким образом мог проникнуть в систему Сол. А вместе с ним — Бобби Драпер и Алекс Камал, которых она уже больше года не видела. Именно они сейчас ждали Наоми на тайное рандеву.

С выработанной годами практики точностью она пронеслась мимо ряда контейнеров. По краю контейнеров мигали огоньки указателей, маркирующие контрольные панели этого постоянно изменяющегося лабиринта и указывающие путь к люку для экипажа. Реальное пространство для экипажа здесь было, наверное, меньше, чем на «Росинанте». Её секретный контейнер — такой же просторный, как их каюты.

Наоми не знала команду корабля, который вёз её последние несколько месяцев. Большинство из них и не в курсе, что она здесь. Так всё устроил Саба. Чем меньше знают, тем меньше смогут сказать. На старом астерском это звалось «геррарегл». Законы войны. Она подчинялась им девчонкой, в нелёгкое давнее время. Так Наоми жила и сейчас.

Она отыскала ведущий в корабль шлюз и прошла в него. Связной её уже ждал. Совсем юная девушка, не старше двадцати, с белой кожей и темными, широко расставленными глазами. Должно быть, голову девушка брила, чтобы выглядеть суровей, но Наоми её причёска напомнила младенческий пушок. Возможно, её звали и не Бланкой, но Наоми знала её под таким именем.

— У вас двадцать минут, мэм, — сказала Бланка. Голос у неё был приятный, звонкий и чистый. Марсианский акцент напомнил Наоми об Алексе. — Потом моя смена заканчивается. Я могу находиться поблизости, но сменщика задержать не получится.

— Этого более чем достаточно, — сказала Наоми. — Мне только нужно добраться до жилого кольца.

— Без проблем. Мы собираемся передать ваш контейнер на «Мосли», причал шестнадцать-десять. Это займёт несколько часов, но наряд уже выписан.

Шарик перекатывается под другой стаканчик. К тому времени как Наоми подготовит к передаче очередной блок расчётов и указаний, «Последняя истина» окажется за вратами системы Сол и будет мчаться к какой-то другой. А Наоми останется в той же маленькой норке, будет спать в том же самом кресле, только лететь на другом корабле. Бланку заменит новый связной, ждущий Наоми у доков. Она уже потеряла счёт, сколько раз всё это проделывала. Почти рутина.

— Спасибо, — сказала Наоми и свернула к причальному шлюзу.

— Для меня это честь, мэм, — ответила Бланка, быстро выговаривая слова. — В смысле, встретиться с вами. С Наоми Нагатой.

— Спасибо за всё, что ты делала для меня. Я это ценю гораздо больше, чем могу выразить.

Бланка вытянулась по стойке «смирно». Наоми отсалютовала девушке, хотя, должно быть, это выглядело слишком театрально. Для Бланки это, видимо, что-то значило, и не ответить с той же серьёзностью было бы грубо. Хуже того, жестоко.

Потом Наоми протиснулась в узкий зелёный коридор «Последней истины», оставив Бланку позади. Они вряд ли снова увидятся.

***

Третья внутренняя транзитная станция находилась между орбитами Сатурна и Урана, напротив врат в Сол. Её архитектура была знакомой — большой сферический док, способный принимать десятки кораблей, и жилое кольцо, вращающееся на трети G. Станция — критически важный хаб для трафика в Сол и из него, а также широко известный складской комплекс. Корабли со всей системы свозили сюда грузы, готовые для отправки в колониальные миры, или забирали поступившие. Наверняка инопланетных артефактов на транзитной станции всегда было больше, чем в любом другом месте системы.

В общей сложности станция могла принять двадцать тысяч человек, хотя трафик редко требовал полной загрузки, если это вообще когда-либо происходило. Здесь находились только постоянный персонал, экипажи прибывающих и уходящих кораблей, а также подрядчики, управлявшие больницами, барами, борделями, церквями, магазинами и ресторанами, что сопровождают человечество, куда бы оно ни двигалось. На этой базе команды кораблей со всей системы или из других систем у дальнего края колец могли на несколько дней избавиться друг от друга, посмотреть на незнакомые лица, услышать не те голоса, которые слушали месяцами, улечься в постель с кем-то, кого не воспринимали как члена семьи. Постоянно возникающие связи с местными привели к тому, что жилое кольцо станции приобрело неофициальное название «дорога отцов».

Наоми нравилось это место. В стабильности человеческого поведения всегда есть что-то успокаивающее. Чужие цивилизации и галактические империи, война и сопротивление никуда не исчезали. Но есть ещё пьянство и караоке. Есть секс и младенцы.

Опустив голову, она шла по общему коридору жилого кольца. Подполье сделало для неё фальшивую идентификацию в станционной системе, поэтому биометрия не подняла бы тревогу, но ей не хотелось выставлять себя напоказ — просто так, на случай, что кто-то может узнать.

Местом встречи был ресторан на самом нижнем и удалённом от центра уровне кольца. Наоми ждала, что её проведут в кладовую или холодильник, но человек у двери провёл её вглубь помещения, в отдельный кабинет. Ещё не переступив порог, она поняла, что друзья уже здесь.

Бобби увидела её первой и, улыбаясь, встала навстречу. На ней был невзрачный лётный костюм без нашивок или эмблем, однако она носила его как мундир. Рядом с ней Алекс выглядел потрёпанным. Он похудел, коротко постриг остатки волос. Он мог бы сойти и за бухгалтера, и за генерала. Они без слов шагнули друг к другу, раскинув руки. Тройное объятие — голова Наоми у Алекса на плече, щека Бобби рядом с её щекой. Тепло их тел согревало сильнее, чем ей хотелось бы.

— Ох, чёрт возьми, ну как же я рада опять тебя видеть, — сказала Бобби.

Объятие разомкнулось, они вернулись за стол. Их ждали бутылка виски и три стеклянных стакана — будут плохие новости, верный признак. Сказать тост, почтить память, принять очередную потерю. Наоми взглядом спросила — кто?

— Ты же знаешь про Авасаралу, — ответил Алекс.

Облегчение не заставило себя ждать, за ним появилась досада за то, что она почувствовала облегчение. Значит, это только из-за смерти Авасаралы.

— Знаю.

Бобби налила всем троим и подняла свой стакан.

— Огонь была женщина. Теперь таких больше нет.

Они чокнулись, и Наоми выпила. Потеря старухи была тяжёлым ударом, и для Бобби, возможно, тяжелее, чем для любого из них. Но пока они скорбят не по Амосу. Не по Джиму.

— Итак, — начала Бобби, отставляя стакан, — как живётся тайному генералу сопротивления?

— Предпочитаю «тайного дипломата», — сказала Наоми. — И — так себе.

— Постойте-постойте, — перебил Алекс. — Не будем начинать разговор без еды. Если стол пустой — это не семья.

В этом ресторане имелось хорошее астерско-марсианское меню. Нечто под названием «белый киббл», отдалённо похожее на настоящий, зато со свежими овощами и ростками фасоли. Кольца искусственно выращенной тушёной свиноговядины в форме чаши Петри, политые сладкой горячей подливой. Они изучали меню на столике, совсем как в прежней жизни на «Росинанте».

Наоми не осознавала, как сильно скучает по смеху Бобби или по тому, как Алекс подкладывает лишний кусочек ей на тарелку, когда она почти закончила есть. Привычка десятилетиями жить в тесной близости. А потом разлучиться. Наоми загрустила бы, если бы так не радовалась от того, что в сейчас эти двое с ней рядом.

— «Шторм» довольно неплохо укомплектован, — продолжала Бобби. — Но я переживала из-за того, что это будут настоящие астеры. Ну, то есть, Саба тут бы лучше справился. А то — пара марсианских ветеранов ведёт команду, в которой полно народа, до сих пор называющего нас внутряками.

— Да, могли быть проблемы, — согласилась Наоми.

— Саба подогнал нам кучу ветеранов флота ООН и марсианского, — сказал Алекс. — И молодых заодно. Так странно быть среди тех, кому столько лет, как было мне, когда уходил в отставку. Они ж как дети, понимаешь? Все свеженькие и серьёзные.

— Я знаю, — рассмеялась Наоми. — Любой младше сорока теперь для меня ребёнок.

— Они что надо, — сказала Бобби. — Пока стоим на причале, я постоянно провожу учения и тренировки.

— Была пара драк, — вставил Алекс.

— Это просто нервы, — ответила Бобби. — Когда закончится миссия, всё это дерьмо испарится.

Наоми сунула в рот новый кусочек киббла, чтобы не хмуриться. Но не сработало. Алекс откашлялся и заговорил, чтобы сменить тему:

— Я так понимаю, от здоровяка до сих пор нет ни слова?

Два года назад у Сабы появилась возможность внедрить на саму Лаконию оперативника с оружием и закодированным трансмиттером для приёма и передачи. Миссия с дальним прицелом вызволить Джима или разрушить правление Лаконии, уничтожив её главу. Саба спросил у Наоми, кому она может доверить столь важное дело. И такое опасное. Когда про это прослышал Амос, он в тот же час собрал вещи. С тех пор Лакония развернула новую систему обороны. Подполье лишилось большей части присутствия в системе Лаконии, и Амос умолк.

Наоми покачала головой.

— Пока нет.

— Ну что ж, — сказал Алекс. — Возможно, скоро.

— Возможно, — согласилась Наоми, как и всякий раз, как они заводили об этом разговор.

— Хотите кофе? — спросил Алекс. Бобби покачала головой, Наоми одновременно с ней сказала «Я — нет», и Алекс поднялся. — Тогда пойду рассчитаюсь.

Когда дверь за ним затворилась, Наоми наклонилась вперёд. Ей так хотелось оставить этот момент как есть — воссоединение семьи. Она хотела, но не могла.

— Операция со «Штормом» в Соле — адский риск, — сказала она.

— Реальный шанс привлечь некоторое внимание, — согласилась Бобби, не глядя в глаза. Тон был небрежным, но в нём слышалось предупреждение. — Она не только моя, ты же знаешь.

— Саба.

— И другие.

— Я всё думаю об Авасарале, — сказала Наоми. В бутылке осталось немного виски, и она налила в свой стакан, на палец. — Она была отличным бойцом. Никогда не сдавалась, даже когда проигрывала.

— Она была единственной в своём роде, — признала Бобби.

— Она была бойцом, но не воином. Вечно вела борьбу, но делала это, выискивая окружные пути, чтобы добиться своего. Альянсы, политическое давление, торговля, логистика. Насилие занимало последнее место в её стратегии.

— У неё было преимущество, — напомнила Бобби. Она руководила планетой. А мы — кучка крыс, выискивающих в бетоне трещины. Нам приходится действовать по-другому.

— У нас тоже есть сила, — сказала Наоми. — И больше того, мы можем её развивать.

Бобби очень осторожно опустила вилку. Взгляд потемнел — не от гнева. Или, вернее, не просто от гнева.

— Лакония — военная диктатура. Если хочешь, чтобы кто-то выступил против Дуарте, мы должны показать людям, что с ним можно бороться. Военные действия дадут им понять, что надежда есть. Ты астер, Наоми. Ты это знаешь.

— Я знаю, что это не работает, — сказала Наоми. — Пояс столетиями сражался против внутренних планет...

— И выиграл, — вставила Бобби.

— Нет, мы не выиграли. Не победили. Мы выстояли до тех пор, пока не пришло нечто новое, опрокинувшее игровое поле. Ты в самом деле считаешь, что мы получили бы что-то вроде Транспортного профсоюза, если бы не появились врата? Добиться успеха нам помогла только неожиданность, сменившая правила. А теперь мы действуем так, словно это снова сработает.

— Мы действуем?

— Саба действует, — сказала Наоми. — А ты поддерживаешь его.

Бобби откинулась назад, потянулась, как всегда, когда бывала раздражена. От этого она казалась ещё крупнее, чем была, однако Наоми нелегко испугать.

— Я знаю, ты не согласна с таким подходом и недовольна, что Саба не посвящает тебя во все подробности, но...

— Проблема не в этом, — сказала Наоми.

— Никто не против других рычагов воздействия. Никто не говорит, что мы не должны рассматривать в том числе и политические методы. Но пацифизм работает, только когда противник имеет совесть. В Лаконии глубоки традиции поддержания дисциплины через наказание, и я знаю... Нет, ты послушай. Я это знаю, поскольку это и традиции Марса. Ты выросла на Поясе, ну, а я — на Марсе. Ты говоришь, мой путь не ведёт к победе? Допустим, я тебе верю. Но я говорю, что с теми людьми твой мягкий подход не сработает.

— Так что же нам остаётся?

— То же, что и всегда, — ответила Бобби. — Изо всех сил стараться делать, что можем, и как можно дольше. И ждать, что произойдёт нечто неожиданное. К счастью, нечто неожиданное происходит почти всегда.

— Это не так хорошо, как ты думаешь, — улыбнулась Наоми, пытаясь сгладить ситуацию.

Бобби этого не приняла.

— Потому что иногда неожиданное — это потеря Клариссы и Холдена. Или Амоса. Или меня. Или Алекса. Или тебя. Но такое случается. Мы постоянно рискуем потерять друг друга, так было ещё до того, как мы стали командой. Для этого достаточно лишь родиться на свет, всё остальное просто специфика. Моя — возглавить сверхсекретную военную миссию в системе Сол, используя против врага захваченный у него же корабль. А если это не очень хороший план, так он единственный, какой у меня есть. И может быть, я рискую, чтобы дать тебе этот твой рычаг.

«Но я не хочу, чтобы ты чем-нибудь рисковала, — подумала Наоми. — Я слишком многое потеряла. Я не вынесу новых потерь».

Черты лица Бобби смягчились, совсем чуть-чуть. Возможно, она поняла.

Звук знакомых шагов за дверью объявил об Алексе так же ясно, как если бы он назвал своё имя. Наоми вздохнула поглубже и постаралась расслабиться.

Ей не хотелось испортить встречу и для него.

Глава третья

Алекс

Бобби и Наоми снова взялись за старое.

Но вели себя как всегда, когда Алекс вернулся в комнату, хотя он с точностью мог сказать, что за время его отсутствия тут кипели жаркие баталии. Наоми опустила голову, пряча глаза за завесой волос, как делала, когда была расстроена, а лицо Бобби было на полтона темнее обычного — от возбуждения или гнева. Алекс прожил на одном корабле с Наоми десятилетия, а с Бобби лишь немногим меньше, так что друг от друга скрыть им что-то было почти невозможно.

Его немного огорчало, что они попытались это утаить, теперь ему тоже придется скрывать, что он всё понял.

— Всё улажено, — сообщил Алекс.

Бобби кивнула и забарабанила пальцами по столу. Наоми слабо улыбнулась сквозь завесу волос.

Алекс мог побиться об заклад, что это спор из разряда тех, в котором они уже многократно практиковались со времени отлета с Фригольда. Притвориться, будто ничего плохого не случилось — единственный верный способ. Мудрец не станет влезать между двух дерущихся животных, и даже полный придурок не станет встревать в спор между Наоми Нагатой и Бобби Драпер, если хочет сохранить все пальцы и зубы. Фигурально выражаясь, естественно.

— Итак... — начал Алекс и позволил этому слову повиснуть в воздухе до тех пор, пока на возникла неловкая пауза.

— Ага, — отозвалась Наоми, — у меня куча дел перед тем, как утрамбуюсь обратно в свой ящик.

Бобби кивнула, начала говорить, но запнулась. В мгновение ока она приблизилась к Наоми и обхватила ее. Обе были примерно одного роста, но Бобби килограмм на сорок тяжелее: как будто полярный медведь обхватил вешалку. На начало драки не похоже, потому что обе плакали и хлопали друг друга по спине.

— Была рада тебя повидать, — произнесла Бобби, еще крепче стискивая Наоми и приподнимая ее.

— Я по тебе скучала, — ответила та, — по вам обоим. Даже словами не выразить.

Это было так похоже на приглашение, что Алекс подошел и сгреб женщин руками, а секундой позже тоже заплакал. Немного погодя, выждав приличествующее время, они разомкнули объятия. Бобби вытерла глаза платком, Наоми же не обращала внимания на ручейки на щеках. Она улыбалась. Алекс вдруг понял, что это ее первая искренняя улыбка с тех пор, как Холдена увезли на Лаконию, и задумался, насколько одинокую жизнь Наоми сейчас ведет, забившись в грузовой контейнер и перемещаясь с корабля на корабль и со станции на станцию. Даже принимая во внимание, что они вместе приняли это решение, Алекс почувствовал укол вины, что оставил ее одну. Но Бобби нуждалась в пилоте, а Наоми для своей роли блуждающего государственного деятеля — нет. Да и не хотела кого-то рядом.

— Когда снова увидимся? — спросила Бобби.

— Хотела бы и я знать, — ответила Наоми. — Сколько времени вы планируете пробыть в Соле?

— Сама не знаю.

Бобби пожала плечами.

Так и было, но даже будь оно не так, ответ остался бы тем же. Никогда не знаешь, кто тебя подслушивает, и даже здесь, на станции Транспортного профсоюза, в задней комнате симпатизирующего АВП бара, старая привычка к конспирации брала свое.

Как бы подтверждая это, терминал Алекса тревожно прожужжал. «Шторм» готовились переправить с одного корабль на другой. Наоми — не единственная, кто играет в наперстки по высоким ставкам.

— Босс, я пригляжу за перемещением, — сообщил Алекс Бобби.

— Я тоже пойду, — отозвалась она и напоследок еще раз крепко стиснула Наоми в объятьях. — Береги себя.

— Именно этим я и занимаюсь в последнее время, — грустно усмехнулась Наоми.

Не брать ее с собой как-то неправильно, но так было всегда.

Алекс никогда бы не признал это вслух, но «Близкий шторм» пугал его до усрачки. Его первая любовь — это «Росинант». Как инструмент, чья ручка со временем принимает форму сжимающей ее ладони, «Роси» был знакомым, уютным, безопасным. Грозный военный корабль ощущался домом. Чем-то родным. Алекс жутко по нему скучал.

А в «Шторме» как будто живешь внутри чужеродного организма, притворяющегося сверхмощным гоночным кораблем, к которому кто-то прикрутил хренову тучу огневой мощи. Управляя «Роси», чувствуешь единение: корабль — продолжение пилота. Управляя «Штормом», как будто укрощаешь опасное животное. Каждый раз, садясь в пилотское кресло, он боялся, что его укусят.

Бобби вместе с механиками облазила корабль вдоль и поперек и уверила Алекса, что там нет ничего угрожающего для команды. По крайней мере, ничего сверх обычных опасностей космического корабля. Но Алекса это не убедило. Когда он отдавал команды, то испытывал чувство, что корабль не реагирует на его вводные, а как-то преобразует их, соглашается с ними, но принимает еще и свои чертовы решения. Этими мыслями он поделился только со своим вторым пилотом Каспаром Асу.

«Да, я тоже ощущаю, что отклик довольно вялый, но не уверен, что это сопротивляется корабль», — ответил Каспар, кинув на Алекса подозрительный взгляд. Больше эту тему Алекс не поднимал, но он уже отлетал на космических кораблях кучу лет и знал наверняка: «Шторм» — это не только металл, углепластик и хрен знает какая кристаллоподобная фигня. Даже если больше никто этого не замечает.

Но всё же это чертовски красивый корабль.

Алекс стоял около небольшого иллюминатора и наблюдал, как корабль перемещался из открытого ангара одного судна в другое. Передвижения «Шторма» закрывали два здоровенных транспортника, а над ними нависала огромная центральная часть станции. Всё очень тщательно продумали, чтобы перекрыть обзор всем известным правительственным телескопам и радарам.

Лаконийская империя узнает только, что два тяжелых транспортника ненадолго припарковались к одному и тому же терминалу, выгрузили или забрали какие-то грузы и разлетелись в разные стороны. Перемещение украденного лаконийского корабля с одного транспортника на другой не отразится ни в каких записях или видео, а значит, «Шторм» и его экипаж смогут жить дальше и однажды вступить в бой. Если только они ничего не упустили.

Казалось, что даже в сумраке расщелины, образованной двумя транспортниками и станцией, сияющие кристально-металлические бока корабля излучают внутренний свет. Из маневровых двигателей вырывались яркие белые облака перегретого газа. Каспар должен сидеть за пультом управления, уверенно и мягко подталкивая лаконийский эсминец из открытого грузового отсека их старого корабля в новый. В эту игру они играли часто, и оба пилота стали экспертами по управлению кораблем в очень тесном пространстве.

Как бывший военный, Алекс всегда поражался, что они сумели сохранить всё в тайне. Они украдкой протащили украденный имперский корабль через систему врат, спрятав его в недрах кораблей Транспортного профсоюза. В это напрямую вовлечены десятки, если не сотни человек. Но всё же им как-то удалось проскочить.

Принцип бритвы Оккама относится почти ко всем теориям заговоров, люди хреново хранят секреты, и чем людей больше, тем всё хуже. Но с помощью бывших друзей из АВП в Транспортном профсоюзе они месяцами крались и прятались, и их не поймали. Свидетельство того, что за последнюю пару сотен лет астеры с детства привыкли к неповиновению. У них уже в ДНК зашита привычка скрывать восстание от превосходящих сил противника. За двадцать лет службы в марсианском флоте и сражений с Вольным флотом Алекс принимал участие в охоте на наиболее радикальные фракции АВП. Его часто приводила в бешенство способность астеров ко всяким трюкам и партизанским хитростям. Теперь же это буквально спасало ему жизнь.

Алекс не знал, иронично это или нет. Может, просто забавно.

«Шторм» загрузился в новый транспортник. Слоноподобный грузовоз «След маятника», похожий на толстую пулю. Створки грузового отсека закрылись, и Алекс ощутил еле уловимую вибрацию палубы. Двери размером больше эсминца весили немало.

Алекс вытащил терминал и набрал Бобби:

— Крошка втиснулась. Можем двинуться, когда скажешь.

— Принято, — ответила Бобби и отключилась.

Она заканчивала последние приготовления со своим отрядом. Цепь осведомителей Сабы не сообщила, в чем заключается миссия в системе Сол, но Бобби постоянно муштровала своих на том основании, что спецмиссия превратилась в перечень дерьма, которое нужно подтереть. Алекс скептически относился к тому, что Бобби взяла сборную солянку из старой гвардии АВП, упаковала их в силовую броню лаконийских морпехов и сказала, что сделает из них настоящий спецназ для тайных операций. Но, черт возьми, именно это она из них и сделала. Бойцы провели три спецоперации со стопроцентным успехом и без потерь. Похоже, настоящее призвание непобедимой Драпер-пали-без-передыху — тренировать замену самой себе.

И однажды наступил момент, когда всё это вошло в привычку. Играть «Штормом» в наперстки (в роли наперстков — транспортники), пока Саба, Наоми и другие руководители сопротивления подбирают для них цели. Алекс не мог сказать, в какой момент это произошло, но сейчас будто вернулся в давние времена, когда пилотировал корабль в марсианском военном флоте. Каждый день нес риск обнаружения и плена. Или смерти. Каждая операция посылала Бобби и ее команду в мясорубку лаконийской империи. Несмотря на все свои успехи они ходили по лезвию бритвы. Ему могло бы это понравиться, будь ему двадцать лет и не знай он о собственной бренности.

Алекс отвернулся от иллюминатора и подхватил сумку с инструментами. Пока он шел, терминал пиликнул.

— Зафиксирован и заглушен, — сообщил Каспар.

— Я видел. Ловко проделано. Пали-без-передыху муштрует своих, я иду туда. Корабль пока в твоем распоряжении.

— Принято.

Коридоры станции были пусты и функциональны. Серо-бежевые керамические стены и слегка пружинящий пол, чтобы у обитателей не болели мышцы ног от гравитации вращения жилого модуля в одну треть G. Алекс прошел с полкилометра и постучал в дверь с табличкой «Склад 348-001».

Дверь приоткрыл седой астер, глянул в оба конца коридора. Серые волосы, торчащие ежиком по-военному, бесстрастный взгляд стальных глаз. Алекс заметил, что, осматривая коридор, за спиной он прячет тяжелый черный пистолет. Звали его Такеши Оба, один из убийц в команде Бобби.

— Чисто, — с улыбкой произнес Алекс, и Оба, что-то проворчав, пустил его внутрь.

Пустая комната пять на десять метров, те же самые скучные керамические стены, что и в коридоре. Отряд Бобби выстроился в шеренгу перед ней, пока она что-то говорила. Заметив Алекса, она чуть заметно кивнула, но речь не прервала.

— Будьте уверены, — сказала она, — система Сол — самый опасный театр военных действий из всех, где мы побывали. Для наших тайных операций уровень угрозы выше только на Лаконии. Почти на каждом астероиде или куске льда, если он чуть больше десантного транспортника, есть телескоп или радар. Здесь глаза повсюду.

Прокатился шепоток, но Алекс не уловил, ворчание это или согласие.

— А флот коалиции Земля-Марс полностью под контролем Лаконии, — продолжила Бобби. — Это означает, что относительно небольшое количество лаконийских кораблей — а именно это позволяло нам пока действовать — здесь уже не поможет. Что еще хуже, лаконийцы оставили на околоземной орбите линкор «Сердце бури». По большей части — это угроза внутренним планетам, чтоб не рыпались, но бьет рикошетом и по нам, мы в заднице. «Шторм» не выдержит битвы с линкором класса «Магнетар». Конец сказочке.

— А есть информация по цели? — спросила Джиллиан Хьюстон, дочь губернатора Фригольда Примуса Хьюстона и одна из первых добровольцев в команде Бобби. Высокая и стройная блондинка с мышцами и костями урожденной землянки и постоянной складкой между бровями. Неофициально она стала заместителем Бобби, и Алекса это беспокоило. Джиллиан опасна как змея. Алекс сказал Бобби об этом, но та лишь ответила, мол, будет следить, чтобы девчонка никогда не оставалась без мышей. Алекс до сих пор так и не понял смысл этих слов.

— Нет, ребятки наверху пока держат это в секрете, — ответила на вопрос Бобби. — Похоже, мы узнаем, что делаем, уже в процессе.

— Ничего себе, — съехидничала Джиллиан.

— «Шторм» заперт здесь, и мы на «Маятнике» через тридцать часов отправимся в Сол, так что наслаждайтесь пребыванием на «Дороге отцов», но через двадцать четыре часа будьте на корабле и готовы к отбытию, а не то напинаю по задницам.

Слушатели добродушно хохотнули.

— Разойтись.

Через пару секунд толчеи Бобби, Джиллиан и Алекс остались в комнате втроем. На Бобби всё еще был тот же невзрачный лётный костюм, что и на встрече с Наоми, а на Джиллиан — черный комбинезон, который ударная группа Бобби неофициально сделала своей форменной одеждой, и большой пистолет в кобуре. Без него Алекс девушку никогда не видел. Для жителей Фригольда ходить без пистолета — всё равно что без штанов.

— Мне не нравится, что Саба использует нас втемную, — произнесла Джиллиан, — такое чувство, что он хренов импровизатор.

— Может быть куча обоснованных причин, почему детали задания еще не сформулированы, — ответила Бобби голосом тихим, но твердым: мол, я понимаю твою озабоченность, но всё равно сделаю, как хочу.

— Должно быть, это Каллисто, — продолжила Джиллиан, как бы не услышав тихой угрозы в голосе Бобби, — это единственное, что представляет собой хоть что-то стоящее и находится на подходящем расстоянии от линкора.

Бобби шагнула к ней ближе и расправила плечи, подавляя собеседницу размерами. Джиллиан замолчала, но не отступила. Опасна, как змея, и со стальными яйцами, подумал Алекс.

— Подобные измышления непродуктивны. И, откровенно говоря, опасны, — ответила Бобби, — держи их при себе. Сходи выпей бокал, да хотя бы и пять. Ввяжись в драку в баре, если угодно, но вернись на «Шторм» завтра и без всякой дури. К этому моменту мы будем знать больше. Вольно.

До Джиллиан наконец-то дошел посыл. Она насмешливо отсалютовала и неторопливо вышла.

Алекс открыл рот, но Бобби ткнула в него пальцем:

— Заткнись.

— Понял. — И Алекс сказал не то, что намеревался: — День безделья на станции. Вот бы Наоми была неподалеку. Мы бы сделали нечто больше, чем просто съели вместе дерьмовый киббл.

— У нее своя задача.

Губы Бобби сжались в тонкую бледную полоску.

— Итак, — продолжил Алекс, — ты расскажешь мне, что между вами, или мне это из тебя выбить?

Застигнутая врасплох Бобби, как Алекс и надеялся, лающе хохотнула. Как будто моська угрожала слону, и Алекс улыбнулся, показывая, что шутит.

Бобби вздохнула.

— Она всё еще считает, что мы должны вести переговоры. По данному пункту мы расходимся. Те же яйца, только в профиль.

— Она многое потеряла и боится потерять всё.

Бобби взяла Алекса за локоть и сжала в знак признательности.

— И вот на этой почве я и стараюсь прийти с ней к согласию, друг мой. В битве подобной этой, если ты не готов пожертвовать всем ради победы, то потеряешь всё, проиграв.

Глава четвертая

Тереза

— Мы не знаем, как они себя называли, — сказал полковник Ильич, растянувшись на траве и закинув руки под лысую голову. — Мы даже не знаем, называли ли они себя как-то. Может, они обходились вообще без языка.

Тереза знала полковника Ильича всю жизнь. Он был такой же частью вселенной, как звезды и вода. Спокойный и рассудительный человек среди других спокойных и рассудительных людей. Отличало его то, что он всецело сосредоточился на Терезе. А еще — он ее не боялся.

Он потянулся.

— Кое-кто называет их протомолекулой, хотя это просто инструмент. Всё равно что назвать людей гаечными ключами. Скорее уж, создатели протомолекулы, но это как-то длинно. «Первичный организм», «чужие» или просто — Создатели. Всё это примерно одно и то же.

— А вы как их называете? — спросила Тереза.

Он хмыкнул.

— Я называю их римлянами. Великая империя, возникшая и павшая в античности, которая оставила после себя дороги.

Интересная мысль. Тереза покрутила ее в голове несколько секунд, пробуя на вкус. Аналогия понравилась ей не из-за точности, а потому что вызывала массу образов. Для этого и нужны аналогии. Ее разум бродил по этой кроличьей норе несколько секунд, рассматривая, что там есть интересного, и решил спросить Тимоти, что думает он. Его точка зрения всегда удивляла Терезу. Вот почему он ей нравился. Он боялся ее не больше, чем полковник Ильич, но уважение Ильича отдавало уважением к ее отцу, и потому оно становилось... не то чтобы менее ценным. Просто другим. А Тимоти весь принадлежал ей.

Молчание слишком затянулось. Ильич ждет от нее реплику, но о Тимоти уж точно говорить не стоит. Тереза нашла нужную фразу:

— Так значит, именно они всё это построили?

— Не всё. Врата, строительные платформы и дроны-ремонтники. Все эти артефакты. Но поначалу в других мирах существовала жизнь. Стабильное воспроизводство жизни — не такой уж редкий случай, как мы привыкли думать. Немного воды, немного углерода, достаточный приток энергии от солнца или термальных источников. И через несколько миллионов лет, скорее всего, что-нибудь возникнет.

— А если не возникнет, то римлянам не с чем будет работать.

— Нам известны тысяча триста семьдесят три таких случая, — сказал Ильич. — Это немало.

Миры колоний, включая систему Сол, попали в сеть врат потому, что там зародилась подходящая для римлян жизнь. Несколько сотен систем в галактике, состоящей из миллиардов. Ильич достаточно стар, чтобы это казалось ему чудом. В отличие от него, Тереза выросла уже не в одинокой вселенной. Хотя она и росла в своего рода одинокой вселенной, но совсем другой.

Она закрыла глаза и обратила лицо к солнцу, почувствовав кожей приятное тепло и свет. Яркий свет проникал сквозь веки, и всё стало выглядеть красным. В крови словно вспыхнула термоядерная реакция.

Она улыбнулась.

Тереза Анжелика Мария Бланкита Ли-и-Дуарте знала, что она необычный ребенок, это было как знание о том, что отраженный от ровной поверхности свет поляризуется. Не особо полезный научный факт. Она единственная дочь Первого консула Уинстона Дуарте, что само по себе означало необычное детство.

Всю жизнь она провела в Доме правительства Лаконии, лишь иногда тайком выбираясь из него. С детства к ней приводили других детей, чтобы было с кем дружить и учиться. Обычно из самых привилегированных семей империи, но иногда отец просто хотел, чтобы она познакомилась с разными людьми. Хотел, чтобы она сблизилась с ними, как в обычной жизни. Как если бы она была обычным четырнадцатилетним подростком. И это более-менее получалось, но раз она могла судить только по собственной жизни, ей трудно было определить, насколько.

Терезе казалось, что это, скорее, знакомые, чем друзья. Мюриэль Коупер, Шань Элисон были ей ближе остальных, по крайней мере, они обращались с ней, как с другими сверстниками.

А еще Коннор Вейгель, учившийся вместе с ней почти с самого начала. Он занимал особое место в ее сердце, но, что странно, Терезе не хотелось в этом копаться.

Раз уж она одинока, а она полагала, что так и есть, то сравнить всё равно не с чем. Если всё вокруг красного цвета, то никто этого не поймет. Находиться одновременно везде — всё равно что стать невидимым и отовсюду исчезнуть. Лишь контраст придает всему форму. Яркий свет определяет темноту. Заполненность — пустоту. Одиночество определяется границами того, что можно назвать противоположностью одиночества. Всё познается в сравнении.

Она гадала, не таковы ли жизнь и смерть? Или жизнь и не-жизнь.

— Что их погубило? — спросила Тереза, открыв глаза. Всё стало синим. — В смысле, ваших римлян.

— Это уже следующий шаг, — сказал полковник Ильич. — Вычислить это и выработать стратегию, как поступить. Но что бы это ни было, оно еще здесь. Мы видим, как оно откликается на наши действия.

— Тот случай на «Буре», — отозвалась Тереза.

Она смотрела отчеты. Когда адмирал Трехо впервые воспользовался главным оружием корабля класса «Магнетар» в нормальном пространстве, что-то случилось и на несколько минут выключило сознание всех людей в системе Сол, а на самом корабле возникла неподвижная визуальная аномалия. Вот почему во дворец привезли Джеймса Холдена, и именно это оказало серьезное влияние на Терезу.

— Именно так, — сказал Ильич. Он перекатился на живот и приподнялся на локтях, чтобы посмотреть на нее. Встречаясь с ней взглядом, он давал понять, что говорит нечто важное. — Это самая серьезная угроза нашей безопасности. Либо римляне погибли, натолкнувшись на какую-то природную силу, к которой не были готовы, либо их убил враг. И в этом нам предстоит разобраться.

— Как? — спросила Тереза.

— Мы не знаем, как погибли римляне. Мы пока еще лишь приблизились к пониманию, кем они были по сравнению с нами.

— Нет, я про то, как мы узнаем — враг это или природная сила?

Полковник Ильич кивнул, как бы говоря, что это хороший вопрос. Он вытащил ручной терминал, пощелкал по нему, и появилась таблица.

Тереза

Сотрудничество

Джейсон

Сотрудничество

Джейсон

Отказ

Т3, Д3

Т4, Д0

Тереза

Отказ

Т0, Д4

Т2, Д2

— Дилемма заключенного, — сказала Тереза.

— Помнишь ее?

— Мы оба решаем, сотрудничать или отказаться. Если мы оба сотрудничаем, то получаем по три очка. Если сотрудничает один, то он не получает очков, зато отказавшийся получает четыре. Если оба отказываются сотрудничать, то каждый получает по два очка. Проблема в том, что отказ — всегда лучшая стратегия, что бы ни выбрал другой. Я получу четыре очка вместо трех, если другой сотрудничает, и два вместо нуля, если он откажется. То есть, всегда нужно отказываться от сотрудничества. Но раз другой думает так же, то и он откажется. И значит, мы оба получим меньше очков, чем если бы сотрудничали.

— И как это исправить?

— Никак. Это как сказать: «Это утверждение ложно». Логическая дыра, — ответила Тереза. — То есть... разве не так?

— Нет, если сыграешь больше одного раза, — сказал полковник Ильич. — Представь, что ты играешь много раз, очень долго. И каждый раз, когда противник отказывается от сотрудничества, ты делаешь так же. А потом снова начинаешь сотрудничать. Это называют «зуб за зуб». Могу показать тебе анализ игры, согласно теории игр, если хочешь, но тебе он не нужен.

Тереза кивнула, хотя и неспешно. Голова отяжелела, как когда Тереза думала о чем-то, не вполне понимая, о чем. Обычно вскоре ей приходило на ум нечто интересное. Ей нравилось это чувство.

— Представь, что ты дрессируешь Ондатру, когда она была еще щенком, — предложил Ильич. — Щенок написал на ковер, и ты его бранишь. Ты не будешь вечно ему выговаривать. Только сразу, когда это случилось, а потом снова начнешь играть с ним и ласкать, как обычно ведут себя со щенком. Он отказывается от сотрудничества, и ты вслед за ним, но потом вы возвращаетесь к сотрудничеству.

— Пока он не сообразит, что это более успешная стратегия, — сказала Тереза.

— И поменяет поведение. Это самый простой путь переговоров с тем, с кем мы не можем поговорить. Но если ты будешь вести себя так же с приливом? Наказывать волны за то, что намочили ковер?

Тереза нахмурилась.

— Точно, — сказал полковник Ильич, словно она ответила. — Если начнешь бранить прилив, ничего не изменится. Ему плевать. Он не учится. Более того, он не меняется. Твой отец собирается поиграть в «зуб за зуб» с тем, что убило римлян. И посмотрим, поменяет ли это нечто поведение. Если нет, мы примем за гипотезу, что имеем дело с законом природы вроде создающей приливы гравитации или скорости света. Тогда мы это изучим и поймем, как себя вести. Но если эта сила изменится...

— Мы будем знать, что это живое существо.

— В этом и заключается разница между исследованием и переговорами, — кивнул полковник Ильич.

Тереза расцвела от радости, как всегда, когда хорошо справлялась с заковыристой задачей, но что-то ее тревожило.

— Но это погубило римлян.

— Война — это тоже переговоры, — отозвался он.

Жила Тереза в северном крыле Дома правительства, как и ее отец. Другого дома она не знала. Спальня, устроенная по-военному, отдельная ванная и игровая, теперь превратившаяся в офис, хотя изменения были чисто косметическими. Когда настало время избавиться от украшений в виде мультяшных динозавров и щенков, Тереза сказала об этом, и на следующий день пришел дизайнер и помог ей с выбором новой цветовой гаммы и планировки. Ее уголок Дома правительства не был большим или показушным, зато полностью принадлежал ей, она переделывала его на свой вкус. Микрокосм ее автономии.

Ее офис напоминал исследовательскую станцию. Высокий стол, чтобы можно было работать и стоя, но рядом стулья на длинных ножках, если она решит сесть. На восточной стене — единственный экран, установленный на показ компьютерной анимации или простых математических теорем, когда Тереза не смотрела новости или развлекательные каналы. Не то чтобы она хорошо разбиралась в математике, но формулы выглядели красиво. В них была элегантность, и глядя на них, Тереза яснее осознавала собственный интеллект. Ей нравилось осознавать собственный интеллект.

А еще здесь стояла длинная кушетка, на которой умещалась не только она, но и мог свернуться в ногах лабрадор Ондатра. И настоящее стеклянное окно, выходящее в сад церемоний. Порой, когда она не встречалась с полковником Ильичом и не ходила на занятия, Тереза проводила целый день за чтением книг или просмотром фильмов, свернувшись на кушетке вместе с Ондатрой. Она имела доступ ко всему, одобренному цензурой — в отношении литературы и фильмов отец был настроен весьма либерально, и Терезу влекло к рассказам о девушках, живущих в одиночестве в замках, дворцах или храмах. Но историй подобного рода оказалось не так много.

Сейчас ее любимым числился десятичасовой сериал о Марсе тех дней, когда еще не обнаружили врата, назывался он «Пятый тоннель». Героиня, которой было двенадцать, то есть меньше, чем сейчас Терезе, но больше, чем, когда она посмотрела сериал впервые, открыла под городом Иннис-Дип секретный тоннель и, следуя по нему, наткнулась на подземное поселение эльфов и фей — они нуждались в помощи, чтобы попасть обратно в свое измерение.

Всё это выглядело очень экзотично, а сама идея о девочке, живущей под землей, настолько захватила воображение Терезы, что она завесила окно одеялом, как будто эта темнота — глубины Марса. Когда отец сказал, что это отчасти правда, что Иннис-Дип и впрямь существует, а марсианские дети жили в тоннелях и подземных городах, выдуманы лишь эльфы и феи, Тереза была потрясена.

Когда вошел отец, она снова пересматривала сериал. Тереза как раз дошла до той части, где девочка, чье имя не называлось в сериале, бежала по темному коридору, а ее преследовала злая колдунья по имени Пиявка. И тут в дверь постучали. Она уже собиралась ответить, но дверь открылась. Лишь отец вот так открывал дверь. Все остальные дожидались, пока откроет Тереза.

За последние несколько лет терапия сильно его изменила. Но Тереза и сама менялась, взрослея, потому это не казалось странным. Белки его глаз переливались, словно масло на воде, а кутикула на ногтях потемнела, но это лишь внешность. Во всем остальном он остался прежним, а только это имело значение.

— Я не помешал? — спросил он, как обычно.

Это была наполовину шутка, потому что Тереза не занималась ничем таким, чему можно помешать, но шутка всё равно только наполовину. Если бы она ответила утвердительно, отец бы ушел.

Безымянная девочка вскрикнула, когда на нее набросилась Пиявка. Тереза поставила воспроизведение на паузу, жертва и охотница замерли. Ондатра фыркнула и забила по кушетке хвостом, а отец Терезы потрепал длинные уши собаки.

— Через два часа у меня встреча, — сказал он. — Мне бы хотелось, чтобы ты присутствовала.

Тереза ощутила укол раздражения. После сериала она собиралась выбраться и встретиться с Тимоти. Если обнаружат, что она покидала здание без разрешения...

— Я сделала что-то не так?

Отец прищурился, а потом засмеялся. Ондатра ткнулась мордой ему в ладонь, требуя внимания. Он снова погладил собаку по ушам.

— Вовсе нет. Адмирал Уэйт доложит о плане по расширению комплекса Бара-Гаон. Тебе не обязательно выступать, но мне хотелось бы, чтобы ты послушала. А потом мы это обсудим.

Тереза кивнула. Если он этого хочет, конечно, она так и сделает, хотя это и скучно. И странно. На мгновение отцовский взгляд стал затуманенным, как иногда бывало, а потом он тряхнул головой, словно пытаясь прояснить зрение. Он прислонился к подлокотнику кушетки — вроде бы не сел, но уже и не совсем стоял. Потом дважды хлопнул Ондатру по боку, показывая, что ласки закончены. Собака вздохнула и положила голову на кушетку.

— Тебя что-то беспокоит, — сказал он.

— Ты всё чаще меня об этом просишь, — заметила Тереза. — Я делаю что-то не так?

Он тепло рассмеялся, и Терезу слегка отпустило.

— В твоем возрасте я уже готовился к поступлению в университет. Ты похожа на меня. Ты быстро учишься, и я стараюсь тебя в этом поддерживать. Я чаще ввожу тебя в курс дел, потому что ты уже достаточно взрослая и понимаешь то, чего не могла понять в детстве. А полковник Ильич говорит, что твоя учеба идет по плану. Даже с опережением.

Тереза ощутила проблеск гордости, но еще и смущения. Отец вздохнул.

— Обеспечивать людям безопасность — тяжелая задача, — сказал он. — Частично потому, что мы столкнулись с чем-то крайне опасным и неизведанным. Хотел бы я, чтобы это было не так, но обратно ничего не воротишь. А другая проблема в том, что мы имеем дело с людьми.

— А люди — это просто кошмарные обезьяны, — вставила Тереза.

— Именно так. Мы всё время видим только очень близкий горизонт. Даже я. Но я пытаюсь стать лучше.

Он сказал это тоном усталого человека. Тереза подалась вперед, Ондатра решила, что хозяйка хочет кого-то приласкать. Собака поерзала и жарко задышала в лицо Терезе, пока та не оттолкнула лабрадора.

— Так значит, расширение комплекса Бара-Гаон очень важно? — спросила Тереза.

— Всё важно. Всё вокруг, — ответил отец. — И нужно сделать так, чтобы отказ одной части не уничтожил весь проект. Включая меня. Вот почему я чаще стал просить тебя присутствовать на совещаниях.

— Ты о чем?

— Я здоров. Всё в полном порядке. Проблем нет. Просто... Если они возникнут, в будущем... Через несколько десятилетий. Кто-то должен понимать план целиком, быть способен взять всё в свои руки. А люди доверяют тому, кого уже знают. В любых обстоятельствах им будет сложно принять нового Первого консула, но всё равно проще, если за ним будет стоять некая история. Преемственность. Я хочу подготовить тебя к тому, что, если (не дай Бог) со мной что-то случится...

— Но почему ты решил, что я для этого подхожу, раз подходишь ты? — спросила Тереза. — Нет причин так считать. Это глупо.

— Да, — согласился отец. — Но люди совершали эту ошибку на протяжении всей своей истории. А раз нам это известно, мы можем воспользоваться инструментом, который держим в руках. Приходи на совещания и встречи. Слушай. Наблюдай. Обсуждай их со мной после. Это следующий этап твоего обучения. И когда придет время занять это место, ты уже будешь подходящим человеком.

Потребовалось несколько секунд для осознания истинного значения его слов. Кажется, что такие значимые мгновения должны сопровождаться бо́льшими эффектами и церемониями. Важные, меняющие всю жизнь слова должны отдаваться эхом. Но ничего подобного. Они звучали как любые другие.

— Ты хочешь подготовить меня к тому, чтобы я стала следующим Первым консулом?

— На случай, если что-то со мной случится, — сказал Дуарте.

— Но это только на всякий случай. Просто на всякий случай.

— Просто на всякий случай, принцесса, — повторил он.

Глава пятая

Элви

Несколько десятилетий назад примерно в двухстах тысячах триллионов километров отсюда крошечное звено протомолекулы в биологической матрице попало на орбиту планеты под названием Илос, незаметно путешествуя на борту корвета «Росинант».

Когда сверхъестественный полуразум протомолекулы попытался вступить в контакт с другими звеньями давно умершей империи строителей врат, он пробудил спавшие миллионы, а то и миллиарды лет механизмы. В итоге ожил древний завод, началась массивная атака роботов, расплавился один искусственный спутник планеты и взрыв электростанции едва не разломил планету пополам.

Опыт, прямо скажем, очень неприятный.

Так что, когда команда Элви выводила катализатор из изоляции в неизведанных системах, чтобы попробовать так же дотянуться до артефактов и останков, она принимала меры предосторожности. Они наблюдали за происходящим, были готовы немедленно вернуть катализатор на место и не подходили ни к чему слишком близко.

— «Сокол» на позиции, — доложил пилот.

Если что-то пойдет не так, пилот, Сагале или Элви скажут: «Экстренная эвакуация», свое имя и код авторизации Дельта-8, и корабль унесет их оттуда. Учитывая огромный двигатель и высокое ускорение «Сокола», все, кто не пристегнут к специально разработанным для высоких перегрузок креслам, получат травмы или погибнут, но собранные данные сохранятся. В Лаконии часто использовались подобные процедуры защиты от сбоев, и Элви не слишком любила эту часть своей работы.

— Благодарю, лейтенант, — ответил адмирал Сагале. Он тоже был пристегнут к креслу на мостике. Еще один признак, как серьезно все относятся к этой части миссии. — Майор Окойе, можете продолжать.

— Выводите ее, — сказала Элви по радиосвязи. В данной ситуации «она» могла быть только одна.

Элви сидела в своем привычном кресле-амортизаторе в окружении экранов. Инструменты могли исчезнуть меньше чем за секунду, и капсула кресла сразу наполнится дыхательной жидкостью для высоких перегрузок. Элви относилась к немногим людям, достаточно ценным, чтобы принимать меры по сохранению их жизни. Все это напоминало работу внутри торпеды и вызывало у нее ненависть.

На одном из экранов камера отслеживала перемещение катализатора. Покрытую сенсорами женщину выкатили из комнаты на высокотехнологичном инвалидном кресле. Коммуникации протомолекулы идут в обе стороны, и происходящее с образцом не менее важно, чем то, что случится в мертвой системе, которую они собирались активировать.

Кресло двигалось на магнитных колесах по коридору к отсеку в корпусе корабля, прочь от радиационной защиты и другого технологического волшебства, с помощью которого команда Кортасара блокировала общение их образца с остальными.

Ничего не происходило.

— Пока отклика нет, — сказал Тревон.

— Да ладно, — ответил Фаиз. Сарказм в его тоне предназначался всем, кроме Тревона, который его не распознает.

Хотя протомолекула могла общаться на скорости, превышающей световую, коммуникации начинались не сразу. Пространство не имело для протомолекулы большого значения, но скорость света тем не менее играла свою роль, Элви подозревала, что сначала происходил обмен сигналами на скорости ниже световой, во время которого звенья протомолекулы договаривались о том, какой протокол использовать. Это было нечто среднее между предположением и метафорой, но помогало Элви в размышлениях над вопросом.

Ее образец появился в загонах лаборатории Кортасара и до недавнего времени не существовал. А то, с чем они намеревались взаимодействовать, ожидало их с тех пор, как человечество было не более чем извращенной идеей, придуманной парой амёб. И потому, когда её звено впервые появилось неподалёку — в смысле, в пределах той же солнечной системы — им пришлось создавать некую связь друг с другом прямо на ходу. Это потрясающе и в то же время странно. И совсем не так, как работает квантовое сплетение, но в то же время и так.

За время работы с протомолекулой и создавшей ее цивилизацией Элви не раз порадовалась, что она не физик. То, что творила протомолекула в биологическом плане, пусть и не было полностью объяснено, но хотя бы оставляло надежду, что когда-нибудь это случится. Механизм захвата жизни и приспособления ее под свои цели был чрезвычайно продвинутым, но тем не менее не слишком отличался от вирусов и паразитирующих грибов. Элви пока не поняла все правила, но чувствовала, что смогла бы при наличии времени на исследования.

На физическом уровне это больше походило не на изменение и улучшение стандартных моделей, а на опрокидывание шахматной доски со всеми фигурами. Элви задумалась, не пытается ли Джен Ливли своими вечными шуточками защититься от подступающего безумия, когда привычная картина мира ежедневно рвется в мелкие клочки.

— Есть реакция, — сказал Тревон.

— Да, — подтвердила Джен, — в объекте что-то происходит.

— Какая задержка? — спросила Элви.

— Восемнадцать минут.

Они находились в девяти световых минутах от объекта, и это означало, что проверка связи произошла почти на световой скорости. Ей в самом деле нужно записать эту гипотезу и обсудить с наноинформатиками.

На мониторах Элви запестрили данные с сенсоров катализатора. Слишком много, чтобы анализировать в реальном времени, и Элви просто позволила этой волне графиков и цифр катиться сквозь нее. Еще будет возможность разобраться, что все они означают.

— Пока выглядит стабильно, — сказал Тревон.

— Всегда радуюсь, когда что-нибудь не взрывается прямо на глазах, — буркнула Элви, но никто не засмеялся.

— Знаете, из-за чего алмаз зеленый? — спросила Джен всех вместе и никого в отдельности. — Я это выяснила.

— Радиация, — отозвался Фаиз. Конечно, он знал. Он тоже был на Илосе в качестве геолога. Если открытие врат подарило Элви тринадцать сотен биосфер, то Фаиз получил в десять раз больше объектов исследования. Некоторые столь экзотические, как огромный кусок углеродного кристалла приятного оттенка.

— Алмазы, формирующиеся под воздействием радиации, могут приобретать зеленый цвет. Иногда их даже принимают за изумруды, но это совершенно иной минерал. Изумруды — это берилл, а не углерод.

— Испортил мне весь эффект, дружище, — сказала Джен. — Но спорим, это значит, что здешняя звезда была намного активнее, когда сформировался объект. По моим прикидкам, основанным на угасании звезды, объекту почти пять миллиардов лет. Он висит тут треть времени существования вселенной.

— Значит, это один из старейших среди найденных нами артефактов, — заметил внезапно заинтересовавшийся Тревон. — Может, создан на самой заре их цивилизации.

— Очень интересно, — сказал Сагале. Его сдержанный тон выдавал нетерпение. — Что он делает?

Он имел в виду «Что он делает такого, что поможет нам в борьбе с упырями из другого времени и пространства?» Несмотря на выделенный Элви бездонный бюджет, команду лучших из лучших ученых и специально построенный великолепный корабль, Первого консула и Директорат по науке интересовал лишь один результат. Как остановить то, что съедает проходящие сквозь врата корабли.

— Не знаю, — ответила Элви. — Дайте взглянуть.

***

Через восемнадцать часов сбора данных Элви скрылась в своей каюте. Она быстро поняла, что военная дисциплина Лаконии не предполагает принуждение людей к работе без отдыха. Дуарте требовалась максимальная эффективность. Это значило, что большинство людей проводят треть дня во сне. Когда Элви выбралась из кресла со словами, что ей нужно поспать, прежде чем начать анализ, Сагале и глазом не моргнул.

Этой уловкой Элви покупала себе рабочее время. Еще с аспирантуры она могла работать двадцать четыре часа подряд. Немного кофеина в таблетках и горячего чая, и она продержится сорок восемь, если необходимо. Отсутствие сна покупало ей восемь-девять часов без вопросов Сагале о результатах и расписании.

Но трюк работал, только если все притворялись, что она спит, поэтому то, что Фаиз прервал ее якобы «сон», означало, что он обнаружил нечто важное.

— Он сделал копию.

Прежде чем Элви успела спросить, кто сделал копию чего, он подплыл к обеденному столу в центре ее каюты и плюхнул на него свой терминал. Электромагнит, встроенный в стол, удержал терминал, а Фаиза отнесло к стене. Он родился и вырос на Земле, и сколько бы ни прожил в космосе, никак не мог распроститься с подсознательным ожиданием гравитации. Отплывая, он кричал столу: «Покажи ей! Покажи ей... эту штуку! Покажи последний файл, объемное изображение».

Над столом появилось голографическое изображение чего-то, похожего на человеческий мозг, светившийся синаптической активностью, вероятно, снимок фМРТ или БИК-спектроскопии. Элви видела этот мозг достаточно часто, чтобы определить, что он принадлежит катализатору. Что некогда это была женщина. Фаиз оттолкнулся ногой от переборки и присоединился к ней у стола.

— Высокая активность, — сказала Элви. — Но, возможно, это стресс из-за того, что ее вытащили из камеры, или физический дискомфорт. Ничего необычного.

— Да, это ее нормальное состояние, — сказал Фаиз, тряхнув головой и что-то набирая на терминале. — Но ты посмотри на это.

Появилось второе изображение. Элви не сразу поняла, что это копия мозговой активности катализатора, только без физической структуры мозга.

— Я не понимаю. Откуда это второе изображение?

— Оно передается с объекта, — ухмыльнулся Фаиз.

— В смысле, он весь копирует ее мозговую активность?

— Нет, — ответил Фаиз и поколдовал над монитором. Второе изображение стало уменьшаться, пока не появился весь объект целиком с крохотной белой точкой на его поверхности. — Точка не в масштабе, конечно. С такого расстояния она была бы размером с Гренландию. Но это примерное месторасположение.

Он повозился еще, и изображение сменилось длинными строками данных сенсоров.

— Джен начала улавливать электромагнитные колебания на поверхности объекта. Я хочу сказать, они слабенькие, но объект совершенно инертный, а сенсоры нашего корабля чувствительны настолько, насколько можно купить за деньги галактического тирана.

— Ладно. И что это такое, по ее мнению?

— Сначала было похоже просто на скачущие туда-сюда фотоны, пока Джен не сделала эту карту. Никто не понимал, что это, пока Тревон не сказал: «Похоже на МРТ». Я включил мониторинг катализатора, и до нас дошло.

Элви в целом неплохо жилось в космосе, но сейчас ей очень не хватало возможности рухнуть в кресло. Она чувствовала, как от выброса адреналина покалывает ладони и немеют ноги.

— Значит, они отражают друг друга?

— Как в зеркале.

— Ага. Ясно. Вот это да.

— Всё еще круче, — сказал Фаиз. — По всему объекту мы наблюдаем вспышки радиации, — он приблизил одну, и на экране появился поток данных, — типа вот этой.

Он нетерпеливо смотрел на Элви, ожидая, пока она свяжет одно с другим. Она вроде бы не чувствовала сильной усталости, но озарение никак не приходило.

— Я сдаюсь.

— Нам тоже понадобилась пара минут, — успокоил Фаиз. Он вывел третье изображение. — Это тот же вид излучения, который исходит из врат во время прохода.

Еще до появления данных на экране Элви все поняла:

— Оно коррелирует с катализатором.

— Да. Мозг катализатора, копия зеленого алмаза и необычное излучение врат, всё по одному шаблону.

Элви уменьшила изображение огромного зеленого алмаза, чтобы видеть его целиком. Казалось, он поблескивает крошечными звездочками, появляющимися и исчезающими в тех местах, где компьютер отмечал вспышки излучения.

— Эта штука наполнена... вратами? Как бы, в самой физической структуре объекта?

— У нас есть теория, — Фаиз сиял, как в тот день, когда она впервые согласилась на секс с ним. Все-таки он чудак, но Элви нравилось то, что делало его счастливым: знание и она.

— Слишком рано для теорий, — возразила она.

— Знаю, но все-таки она у нас есть. В первую очередь у Тревона, но мы все внесли вклад. Объект вступает в контакт с зараженным протомолекулой разумом, делает его копию, и по всему объекту появляются эти излучения врат. Тревон начал говорить о том, как работают защищенные хранилища данных. Берутся зашифрованные данные и разбрасываются по разным местам хранения с тэгами и встроенным кодом. Так, чтобы при утрате любой части остальные знали, как ее восстановить из рассыпанных фрагментов.

Элви, разбиравшаяся в компьютерах намного лучше Фаиза, начала говорить:

— Это не совсем...

— А Джен вдруг говорит: «Алмаз — это невероятно плотная и упорядоченная масса атомов углерода. Если уметь перемещать их, не повреждая общую структуру, получилось бы шикарное хранилище данных.»

Элви помолчала, перебирая в уме возможные выводы.

— Например, с помощью крошечных кротовых нор, — сказала она.

— Так ведь? Мы знаем, что, по всей видимости, у строителей протомолекулы был коллективный разум. Или единый мозг, называй это как хочешь. Мгновенные коммуникации между любыми звеньями из любого уголка галактики. Но форс-мажор случается даже у них. Астероиды, землетрясения, вулканы и тому подобное. Всё, что хранится в разрушенном звене, утрачивается навсегда. Что, если мы смотрим на резервную копию всей их цивилизации? Все их знания, сжатые в углеродную решетку размером с Юпитер?

— Да это же гигантский логический скачок.

— Ага, — кивнул он, все так же сияя улыбкой. — Абсолютно безосновательно, одни догадки. Нам потребуются поколения научных исследований, чтобы подтвердить, что это за штука, и еще поколения, чтобы вскрыть код и добыть данные, если они существуют. Но, Эл, — продолжил он, задыхаясь от волнения. — А что, если это правда?

***

Адмирал Сагале парил у стола, просматривая навигационные карты на большом стенном экране. Элви видела курс, проложенный из их текущей позиции, через врата Калмы в медленную зону и снова через врата Текомы в следующую мертвую систему.

— Только не говорите мне, что это самое важное научное открытие всех времен и народов, — не глядя на нее сказал Сагале, когда Элви вплыла в его кабинет.

— Вполне может быть...— начала Элви.

— Но большой хрустальный цветок в системе Нарака уже был самым важным открытием.

— То был потрясающий артефакт. Но в сравнении с...

— А до того это были тройная звездная система в Хароне и планета, где с неба сыплются стеклянные осколки.

— Это было очень круто. Вы должны признать, что зрелище было потрясающее.

Адмирал повернулся к ней.

— Я слышу — опять — как вы говорите, что в этой системе имеются артефакты, критически важные для будущих исследований, — сказал Сагале, казавшийся усталым и слегка разочарованным. — В точности как тот большой хрустальный цветок.

Элви ввела его в курс дела, и по мере рассказа теория Фаиза казалась ей все более правдоподобной. Сагале наблюдал за ней из-под полуприкрытых век. Когда она сообщила, что в алмазе может храниться вся информация, имевшаяся у строителей врат, у него дернулась щека, но больше ничто не выдало удивления.

— Интересно. Пожалуйста, запишите эту теорию и включите в блок данных, которые мы отошлем на Лаконию во время перехода. Прошу прощения, что припомнил цветы и стеклянный дождь. Это действительно впечатляет.

Его неохотное признание слегка задевало, но Элви не стала углубляться.

— Сэр. Возможно, это именно то, за чем посылал нас Первый консул.

— Нет, — ответил Сагале.

Но она продолжила:

— Я настоятельно прошу отправить в адмиралтейство запрос дать нам еще время. Мы можем провести еще тысячи тестов в ожидании дополнительного персонала и кораблей. Если бросим всё сейчас, это ничего не даст.

— И вы считаете, что сможете получить доступ к этим данным, если я предоставлю вам время?

Элви едва не солгала из желания остаться еще ненадолго, узнать еще немного, но...

— Нет, я не могу этого обещать. Почти наверняка это работа на десятилетия, если не на века. Если вообще это возможно. Но это наша лучшая находка. Мы не обнаружим в Текоме ничего более важного. Я совершенно уверена.

— Значит, будем действовать по плану и посмотрим, правы ли вы, — сказал Сагале, отворачиваясь от нее. — Займите свое место, мы отправляемся к Текоме через восемьдесят минут.

***

Через семьдесят восемь минут Элви лежала в кресле-амортизаторе, ожидая, когда начнет тонуть.

С самого начала главной проблемой космических полетов была хрупкость человеческого тела. Но несмотря на эти ограничения, человечество многого достигло еще до Лаконии, а теперь прогрессировало огромными скачками. По сравнению с обычными научными и гражданскими кораблями переход «Сокола» от одной системы к другой длился совсем недолго. Путь длиной в недели занимал несколько дней. «Сокол» мог потягаться даже с большинством военных кораблей Дуарте. Но ценой такого ускорения стало кресло-амортизатор с полным погружением. Дьявольское изобретение, в котором тело полностью окружает амортизирующий гель, а легкие заполняются жидкостью с высоким содержанием кислорода, чтобы оградить грудную полость от сдавливания. На несколько дней.

— Я не понимаю, чего он хочет, — сказала Элви.

— Он сложный человек, — отозвался Фаиз из соседнего кресла.

— Он будто не желает, чтобы мы нашли что-нибудь интересное. Каждый раз дуется.

— Ты приняла предполётные лекарства?

— Да, — ответила она, хотя точно не помнила. Это не критично. — Такое чувство, что у него есть другие задачи, о которых он нам не сообщает.

— Наверняка именно потому, что у него другие задачи, он нам о них и не сообщает, — ответил Фаиз. — Не стоит удивляться, Эл.

— Они не могут быть важнее этого. Что может быть важнее?

— Для него? Понятия не имею. Может, он ненавидит знания. Получил травму на научной ярмарке в детстве. Десять секунд. Люблю тебя, Эл.

— И я тебя. Помню времена, когда сок заливали в вены, а не давали вдыхать. Мне тогда это не нравилось.

— Цена прогресса.

Она хотела сказать что-нибудь умное в ответ, но полившаяся жидкость заставила ее замолчать.

Глава шестая

Алекс

«Близкий шторм» — настоящее произведение искусства лаконийских военных технологий. Предполагалось, что как только первый экземпляр поступит на вооружение, он станет прототипом целого флота быстроходных ударных эсминцев, которые смогут патрулировать многие системы и распространят власть Лаконии во все уголки империи. На киле установили рельсовую пушку, способную каждые пять секунд стрелять трехкилограммовыми снарядами и дырявить насквозь небольшие спутники планет.

Эсминец был вооружен двумя раздельными торпедными батареями с четырьмя отсеками и системой быстрой перезарядки, чтобы дать следующий залп менее чем через семьдесят секунд. Защиту со всех сторон обеспечивали двенадцать скорострельных орудий ОТО. Откуда враг ни напади, по нему могли одновременно стрелять минимум четыре орудия. Как остроумно шутил второй пилот Каспар, «Шторм» — это пара тысяч тонн смертоносных колотушек, упакованных в небольшой рюкзак.

Но в объемистом трюме «Маятника» корабль был беззащитен.

Алекс, сидевший в пилотском кресле в ожидании сигнала, понимал — если о том, что они здесь, узнают и начнут стрелять, он даже на радаре ничего не увидит, и от этого у него начинала зудеть голова. «Маятник» передавал данные со своих приборов наблюдения, так что «Шторм» не совсем уж слеп, но «Маятник» — грузовик, тяжёлый и неуклюжий. Главная угроза для него — не напороться на блуждающий осколок скалы. Алексу приходилось наблюдать через низкоуровневый радар и телескоп с зернистым изображением, а это нервы не особенно успокаивало.

— Значит, вы с боссом давно знакомы? — спросил Каспар.

Он сидел во втором пилотском кресле «Шторма», справа за Алексом. Каспар Асу, тощий парень с татуировкой на плече в виде бегущего гепарда и едва заметным намёком на эспаньолку. Несмотря на то, что выглядел он чересчур молодым для такой работы, пилот чертовски хороший. Оперативно реагирует на приказы, замечательный компаньон. Алекс быстро понял, что у них нет ничего общего, кроме любви к полётам, и потому, не считая случайных приветствий, общались они, лишь сидя за панелями управления «Шторма».

Алекс не держал за это обиды на парня. Он помнил, как сам был молодым пилотом и старался скрывать, что робеет, разговаривая со старшими офицерами.

— Да. Мы с сержантом знаем друг друга страшно сказать, сколько лет.

— Слушай, вот что забавно. Она капитан корабля, но ваши все зовут её сержант. Это что, звание? Со времён Марса?

— Вроде того, — сказал Алекс. — Для меня она навсегда останется сержантом.

За разговором Каспар проверял предполётное состояние, пальцы мягко постукивали по экрану. По монитору Алекса бежал контрольный список систем — каждая проверена и отмечалась зелёным, прежде чем Каспар переходил к следующей, и Алекс подтверждал выполненную работу. Его второй пилот — старательный и умелый. И относится к делу серьёзно. Алекс предпочел бы, чтобы Каспар был лет на тридцать постарше, тогда они могли стать друзьями.

— Она тебе хоть намекнула, что там за операция? — спросил Каспар и перебросил перечень боезапаса на экран Алекса для перепроверки.

— Вижу двести снарядов в обойме рельсовой пушки, восемьдесят рыбок в торпедных отсеках, все ОТО готовы к работе и загружены под завязку, — сказал Алекс, ведя пальцем по списку. — Нет, она тертый калач. Из тех, кого выучили держать рот на замке.

— Понял, двести в рельсовой пушке, восемьдесят торпед, ОТО в готовности, подтверждаю, — отозвался Каспар. — Ага, но раз вы друзья, может, она тебе хоть намекнула?

— Нет. И спрашивать я не стану. Мы всё узнаем, когда придёт время, и этого мне достаточно, — ответил Алекс и, закончив проверку, развернул кресло к Каспару. — Но нервничать — это нормально.

Каспар кивнул. Он не стеснялся говорить о своём страхе, и Алекс с новой силой ощутил симпатию к своему второму пилоту. Хороший парень. Алекс очень надеялся, что он выйдет невредимым из операции против Лаконии, но шансы у всех невелики.

— Я знал одного парня на Палладе, — заговорил Каспар. — Не так чтобы очень близко. Мы с ним не встречались, ничего такого. Ну, пересекались, когда я бывал с грузовыми рейсами на станции. Бен Джи. Он мне нравился. — В уголке его глаза набухла слеза, но не скатывалась по щеке при мягкой четверти G, которую держал двигатель «Маятника».

— Он не эвакуировался?

— Нет, — Каспар вытер глаза. — Говорят, «Буря» разнесла станцию в щепки мгновенно, никто даже не понял, что на них напали. Я думаю, если уж умирать, это не самый плохой вариант.

— Мне очень жаль, — ответил Алекс.

Каждый на «Шторме» имел собственную причину ненавидеть лаконийцев. У каждого своя история. А ответить можно только одно — мне жаль. Слабое утешение.

— Если наша операция не удастся, — Каспар снова вернулся к экрану и ещё раз пролистал список, — я хочу, чтобы ты знал. Не нужно меня щадить. Если эта здоровая тварь, «Буря», за нами погонится, мне важно одно — как в ней сделать дыру.

— Я знаю, приятель, — Алекс похлопал Каспара по колену и отвернулся. — Не сомневайся.

— Камал? — раздался голос Бобби у него в ухе, куда был вставлен наушник. Бобби называла его по фамилии только на операции, когда слышали и другие. Значит, время пришло.

— Принято, Камал в рубке, — ответил он, выпрямляясь в кресле. По шипению стабилизаторов у себя за спиной Алекс понял, что то же сделал и Каспар. Даже кресла на «Шторме» звучали гладко.

— Жду подтверждения готовности, — сказала Бобби. — По твоей команде «Маятник» нас выпустит.

— В рубке все готовы, ждем приказа.

— Отлично, — ответила Бобби. — Так, ребята, приказ получен, операция началась. Слушайте внимательно, потому что повторять времени нет.

Алекс ненавидел пассивный неуправляемый полет. Если основной двигатель выключен, значит, у него есть только маневровые. Без активных сенсоров — это всё равно что пилотировать корабль наполовину вслепую.

Для такого огромного корабля «Шторм» имел крошечный профиль обнаружения. Что-то в материалах корпуса просто поглощало или отражало лучи почти любого радара. А кроме того, корабль мог несколько часов подряд сбрасывать отработанное тепло во внутренние радиаторы и прогонять сквозь капилляры в обшивке жидкий водород, сохраняя температуру корпуса близкой к нулю. Тому, кто не ищет именно «Шторм», он казался просто чуть тёплым пятном в пространстве с радарным профилем как у кровати. Алекс не забыл, как эсминец с подобной технологией уничтожил его корабль, «Кентерберри». Помнил ужас, когда боевой корабль как будто материализовался из темноты космоса и начал выпускать торпеды. Должно быть, теперь это стало стандартом. Однако он мог представить, что чувствуют те, кто окажется их мишенью.

— Одна минута, — ответил Каспар.

Не время для сострадания.

— Минута, принято, — сказал Алекс и переключил связь на Бобби. — Кэп, выдвигаемся через шестьдесят секунд. Твоя команда готова?

— Ребята пристёгнуты и готовы к скачке, — ответила она.

— Принято, — отозвался Алекс и дождался, когда таймер обратного отсчёта на экране сбросится в ноль. — Три... два... один... пуск.

— Пуск, — подхватил Каспар, и «Шторм» вокруг них ожил. Экраны переключились на активные сенсоры и телескопы, нацеленные на мишень — пузатый грузовик Транспортного профсоюза в сопровождении двух лаконийских фрегатов. А за грузовиком простиралась громада Юпитера.

В этом, согласно предполётной инструкции Бобби, и заключался смысл их тайных приготовлений. Удача предстоящей атаки зависела от сигнала о курсе судна от бойцов сопротивления из экипажа грузовика с лаконийским военным комиссаром на борту и от времени входа в систему Сол. Чтобы атака прошла успешно, нужно действовать, пока Юпитер закрывает линию обзора для Земли и расположенного на ее орбите линкора класса «Магнетар».

В плане имелась куча возможных сдвигов, любой из которых мог в один момент всё обрушить, а атака приведет к разоблачению некоторых шпионов профсоюза. Если дело пойдёт не по плану, «Шторм» убирается обратно в трюм «Маятника» и улетает, экипаж цели ни о чём не подозревает, и шпионы на грузовике остаются нераскрытыми.

Но добыча стоила риска. Корабль прямо из Лаконии, с важным грузом, который связан с каким-то секретным лаконийским проектом, и запчастями для самой «Бури». А возможно, там найдётся и пара тех странных топливных блоков, используемых лаконийскими кораблями. Их не производили больше нигде, а запас «Шторма» снизился до опасного уровня. Боеприпасы для орудий «Шторма» и для марсианской брони, которую носила команда Бобби. Захватить это судно означало на годы обеспечить подполье превосходным оружием.

И что самое ценное — лаконийский военный комиссар. Взять его живьём — огромный прорыв для разведки.

Если Алекс сумеет справиться с двумя фрегатами сопровождения и доставить капсулу Бобби к грузовику.

— Они нас заметили, — сказал Каспар.

Неудивительно. Если «Шторм» использует активный радар, он сияет как новогодняя ёлка.

— Включаю генератор активных помех, — сказал Алекс, и «Шторм» залил шумом маленький флот, отрезав их друг от друга и от внешней поддержки.

Три корабля не сменили курс — видимо, решено было зайти за Юпитер. Для них это лучший выбор, Алекс сделал бы то же самое.

И поэтому был к такому готов.

— Запускаю вас, кэп. Постарайся вернуться, — сказал Алекс, нажимая на кнопку и выбрасывая высокоскоростной штурмовой челнок к грузовику. Бобби и её боевая команда шли на абордаж вражеского корабля, как пираты. Пока челнок мчался к судну Транспортного профсоюза, Алекс сделал два точных выстрела из рельсовой пушки в двигатель грузовика. Снаряды за пару секунд преодолели тысячи километров, разделявшие корабли, и двигатель грузовика заглох.

— Готовься, сейчас они нападут на нас, — предупредил Алекс Каспара, и почти сразу же «Шторм», как по команде, разгневанно загудел, предупреждая, что их пятнают прицелами.

— ОТО готовы, — сообщил Каспар, и Алекс удивился спокойствию его голоса. Несмотря на печаль и страх, о которых парень говорил перед боем, сейчас, когда он начался, Каспар действовал почти как машина. — Готовы к атаке. Торпедные аппараты два и четыре на цели.

— Надо подойти немного поближе, не оставить им выбора, — сказал Алекс. Эти два фрегата были немалой угрозой, но «Шторм» серьёзно превосходил их в тоннаже и огневой силе, поэтому не стоило особенно беспокоиться, можно лететь прямо к ним и постараться быстро закончить бой.

— Понял. Первое и третье заряжены и наведены — на случай, если понадобятся.

Ускорение вжимало Алекса в кресло, пока он сокращал разрыв между кораблями. Вдалеке челнок Бобби достиг подбитого грузовика и выстрелил захватами для стыковки. Фрегаты теперь не могли общаться друг с другом, но у экипажей явно имелись какие-то планы на случай нештатной ситуации, поскольку корабли разделились и скоординированным маневром разошлись от грузовика в противоположных направлениях.

— Пытаются обойти нас с двух сторон, — сказал Алекс, но Каспар уже среагировал, нацелив половину ОТО на один фрегат, а половину — на другой. Неважно, пусть подходят одновременно с обеих сторон — зенитный экран «Шторма» способен их удержать.

За капсулой Бобби внезапно вспыхнул мощный шлейф включившегося торможения. Алекс подбил двигатель грузовика, но корабль продолжал двигаться по инерции с той же скоростью, что и до повреждения. Капсула была запрограммирована сопротивляться его движению под таким углом, чтобы удержать грузовик под прикрытием Юпитера. Сначала тяга капсулы, потом вспомогательных двигателей грузовика, а позже — временного тормозного двигателя.

— Мы на борту, — произнесла Бобби. Голос, прорвавшийся через их глушилку, скрипел, как у робота.

— К нам летят торпеды, — предупредил Каспар, и одновременно на экране Алекса появилось предупреждение об угрозе.

Оба фрегата разряжали в них торпедные аппараты. Алекс проигнорировал сообщение, дожидаясь, когда торпеды войдут в зону действия ОТО и «Шторм» с ними разберётся.

— Идём вперёд, открываем ответный огонь, — скомандовал Алекс, и мгновением позже «Шторм» содрогнулся, словно от удовольствия, сам выпустив четыре торпеды.

Прежде чем быстро сближающиеся торпеды успели хотя бы разминуться, две вражеские торпеды по широкой дуге повернули в сторону.

— Позаботься о тех двух, что ещё идут к нам, — сказал Алекс Каспару, а потом и думать о них забыл. Две лаконийских торпеды шли теперь по широкой дуге в сторону грузовика. Два фрегата тоже встряхнулись и на ускорении рванули назад, к тому, кого до этого охраняли.

Они не могли отогнать или сбить «Шторм». Похоже, их план Б — подорвать грузовик. Жестоко, но предсказуемо. Алекс дал полную нагрузку на реактор, стремясь как можно скорее перехватить стремительно замедляющий ход грузовик, переходя от атаке добычи к ее защите. За одно мгновение всё вокруг устремилось в центр, которым стал подбитый корабль — «Шторм», восемь торпед, идущих по широкой дуге на цель, и два фрегата, которые на ускорении возвращались назад. На экране у Алекса это выглядело так, словно грузовик стал чёрной дырой, и его гравитация засасывала всё вокруг, и большое, и малое. По-своему это было красиво.

А потом все стали стрелять.

ОТО Каспара немедленно сбило все четыре лаконийских торпеды, а две торпеды «Шторма» поразили нос одного из фрегатов, и плазменные боеголовки превратили переднюю половину корабля в рдеющий шлак. Второй фрегат крутился и уворачивался, сбил преследовавшие его торпеды, а после, продолжив разворот, выпустил по грузовику и пристыкованному к нему челноку Бобби полную обойму из всех орудий ОТО. Грузовик превратился в решето, из дыр шлейфами утекала атмосфера, кроваво-розовая в свете приближающегося Юпитера. Или, может быть, к ней в самом деле примешивалась настоящая кровь. Грузовик получил столько пробоин, просто невозможно поверить, что на борту никто не пострадал.

— Размажь и этого, — отдал приказ Алекс.

Но Каспар уже отвечал:

— Ублюдок точно в прицеле.

Мощным выбросом из маневровых двигателей фрегат остановил разворот, а потом врубил главный двигатель. И хотя он только замедлился, показалось, будто фрегат прыгнул прямо на несущийся к нему «Шторм». Корабли сближались на большой скорости, паля из ОТО.

Фрегат, гораздо меньший размером, был одновременно сражён снарядами полудюжины ОТО «Шторма» и, похоже рассыпался на ходу облаком мелких обломков. Но погибая, успел послать огневой шквал прямо в борт «Шторма».

С контрольных панелей корабля внезапно раздалась какофония предупреждений, сирен и сигналов тревоги.

— Повреждение! — выкрикнул Алекс сквозь этот звон. Шум понемногу стихал, что означало постепенную потерю атмосферы, по крайней мере в рубке. Алекс выхватил из-под кресла шлем и пристегнул его. Он видел, что Каспар делает то же самое.

— Повреждение! — крикнул он снова, но услышал только статику динамиков скафандра. В отчаянии он грохнул кулаком по шлему и развернулся. Каспар указывал себе на рот и уши, давая понять, что связь и у него не работает.

Алекс пролистал всплывающие на экране страницы отчётов о повреждении и обнаружил виновника. Снаряд ОТО пришёлся на компьютерный узел, контролировавший все внутренние и внешние коммуникации корабля, а резервная система по какой-то причине не сработала. Возможно, и она повреждена. Похоже, на инженерной панели горит много красных огоньков.

«Шторм» залечит дыры в корпусе, как и всегда. А команды ремонтников уже спешат привести остальные системы в порядок. Алекс был уверен, что «Шторм» восстановится.

А вот грузовик, на котором сейчас Бобби со своей штурмовой командой, кувыркался в пространстве — неуправляемый, без атмосферы. С неисправной радиосвязью Алексу невозможно узнать, есть ли там ещё кто живой.

Глава седьмая

Бобби

— Кэп, запускаю вас. Постарайтесь вернуться, — произнёс Алекс.

Абордажная капсула затряслась, вылетая из «Шторма». Спустя мгновение включился двигатель, и Бобби вдавило в кресло, лишив возможности что-либо делать, пока вокруг гремит бой.

Капсула «Шторма» была немного технологичнее марсианской версии, на которой тренировалась Бобби, но лишь настолько, насколько возможно для такого простого объекта. Базовая концепция — маленький десантный транспортник с двигателем на одном конце и шлюзом, способным пробить дыру во вражеском корабле, на другом. Интерьер — глухой металлический ящик, снабжённый креслами-амортизаторами. «Летающий гроб» — старинная шутка морпехов, которую поняли бы даже солдаты древности, катившие в бой на колесных бронетранспортерах — ещё до битвы ты приготовлен к вечному упокоению.

Люди всегда повторяли, что ожидание сражения есть самая трудная его часть. В молодости Бобби тоже так говорила. Когда бой приближается, когда он неизбежен — так давайте начнём его, мать вашу. А в бою всё случается слишком быстро, чтобы о чём-нибудь беспокоиться. Страх инстинктивный и не связан с интеллектом. Почему-то это всегда успокаивало.

С возрастом всё изменилось. Она научилась смотреть на спокойные мгновения перед боем как на благословение. Дар. Не многие идут на смерть, понимая, что происходит, и ещё меньше людей имеют время посидеть и задуматься о своей жизни. О том, что успели сделать значимого. И будет ли смерть достойной.

Отец Бобби стал легендой Марсианского Морского корпуса ещё до её рождения. Когда его семья начала увеличиваться, он оставил службу на передовой, став ещё более знаменитым сержантом-инструктором. Целое поколение училось тому, как стать марсианским морпехом под руководством старшего сержанта Драпера на базе Геката. Здоровенный мужик с лицом, словно вырубленным из кремня, он всегда выглядел непобедимым. Незыблемое творение природы, оживший символ горы Олимп среди простых смертных.

Перед смертью он превратился в крошечную, иссохшую оболочку. Лёжа в кровати, обвешанный трубками и мониторами, которые лишь на время откладывали неизбежное, и держа Бобби за руку, он сказал:

— Я готов. Я это делал раньше, десяток раз.

Тогда она не поняла, но теперь думала, что отец говорил о том ожидании, в котором она находилась сейчас. В десантной капсуле, летящей в бой, она пересматривает свою жизнь, которая, возможно, несётся к концу. Кто я? Имело ли смысл то, что я делала? Будет ли после меня вселенная лучше, чем до меня? Если я не вернусь, о чём мне стоит жалеть? И чего я добилась?

Возможно, это состояние способен понять только воин. Только тот, кто решился бежать в огонь, а не удирать прочь. Это чувство было для Бобби священно.

— Отсюда ни шагу дальше, — шептала она.

Её литания перед лицом тиранов, деспотов и агрессоров. Отсюда ни шагу дальше. Если моя жизнь что-то значит и после того, как уйду, думала Бобби, я надеюсь, что именно это.

— В чём дело, босс? — спросила Джиллиан. Номер два, пристёгнута в челноке прямо напротив Бобби.

— Просто разговариваю сама с собой, — ответила Бобби. И запела: — Всё, что можешь ты, я могу сделать лучше. Я могу что угодно сделать лучше тебя.

— Никогда не слышала такую песню, — заметила Джиллиан, подхватывая припев. — Новая? Похоже, астерская.

— Без понятия, — рассмеялась Бобби. — Её любила напевать моя мать. Братья у меня были старше, и я терпеть не могла хоть в чём-нибудь им уступать. Я рыдала, если они выигрывали, а мама пела мне эту песню. Из тех, что схватываешь ребёнком и уже никогда не забудешь.

— Мне нравится, — Джиллиан прикрыла глаза и начала мурлыкать себе под нос. Как будто молилась. Бобби знала, что это не так. Джиллиан снова и снова прокручивает в уме их миссию. Два метра сквозь проломленный корпус до первой развилки. Свернуть налево. Двенадцать метров до инженерного люка. Пробить и зачистить. Три метра вправо, пульт управления. Литания другого бойца.

Те, кого я люблю. Те, кто любит меня. Я сражалась за то, во что верила, защищала своих, как могла. Я держала свои позиции вопреки подступающей тьме.

Ну, неплохо.

Абордажная капсула коротко взвизгнула — сигнал тревоги. «Шторм» послал пару зарядов из рельсовой пушки настолько близко от корпуса, что Бобби могла бы дотянуться и потрогать их по пути.

— Приготовиться к столкновению, — сказала она командным голосом. Мощно, но без крика. Теперь это её работа. Казаться незыблемым творением природы. Символом горы Олимп, возвратившимся к жизни и шагающим по полю боя. Ты сейчас бог войны. Иссохшая оболочка — потом. Может быть. Если не повезёт.

Все вокруг, её отряд из шести тщательно отобранных членов штурмовой команды, пристегнулись и наполнили гелем кресла. Все в броне лаконийской морской пехоты, только синюю цветовую гамму сменили на чёрную. Все они, как сказал бы её отец, были лучшие в этом помёте. Джиллиан с Фригольда и пятеро астеров.

Астеры были старой выучки, из АВП, поседевшие ветераны бесконечной войны с внешними планетами, ставшей бессмысленной после вторжения лаконийцев. Закалённые в борьбе пожилые мужчины и женщины. В её команду на «Шторме», общим числом сорок человек, входили бойцы почти из всех прежних группировок. Но для молниеносной абордажной операции лучших бойцов, чем астеры, не найти.

— Боевой режим, — произнесла Бобби, и её броня ожила, загудела в предвкушении битвы. Головной дисплей высветил перечень включённого оборудования, потом минимизировал окно в углу поля обзора. Появилось схематичное изображение плана грузовика, который они собрались штурмовать. Сместилось на другой угол. Перечень из шести имён с зелёными метками — признак того, что они живы и не ранены, прокрутился в левой части экрана и остался на месте. Привести всех с задания с теми же зелёными метками, а не с чёрными — всегда приоритет миссии, пусть никогда и не главный.

В центре поля обзора появилось мерцающее сообщение: «Подтверждение неограниченного огня».

— Неограниченный огонь, команда альфа, — сказала она. — Капитан Роберта Драпер. В наушниках скафандра она слышала приглушённые щелчки — шесть комплектов брони активировали оружие. Ей никогда не приходилось этого делать во времена службы сержантом в группе огневой поддержки Марсианского Корпуса морской пехоты. Корпус выдавал людям оружие, предполагая, что они сами способны правильно им пользоваться с учетом умений и навыков. Лаконийцы же больше ориентированы на команды сверху. Уинстон Дуарте основал Лаконию, предав Марс и ограбив флот. Поэтому не особенно удивительно, что его цепочка командования основана на недоверии к людям.

На дисплее Бобби вспыхнула новая диаграмма. Положение абордажной капсулы относительно грузовика при быстро сокращающемся расстоянии до цели.

— Готовность, — рявкнула Бобби своей команде. — Пять секунд!

Абордажная капсула содрогнулась, выбрасывая захваты и цепляясь к грузовику. Короткий рывок вбок — и два корабля прочно соединены. Последовал сильный удар о грузовик, но поскольку Бобби находилась внутри мягкой гелевой оболочки своей высокотехнологичной брони и размещалась на надутой подушке кресла-амортизатора, он ощущался только как внезапное давление на грудь, почти мгновенно исчезнувшее, как только капсула потеряла ускорение и перешла в свободное падение. Это хороший знак. Это означало, что Алекс поразил цель из рельсовой пушки, и грузовик дрейфует.

— Приготовиться к торможению! — крикнула Бобби, и последнее слово почти потонуло во внезапном рёве тормозных двигателей абордажной капсулы, запустившихся для удержания грузовика под прикрытием Юпитера. Кресло Бобби автоматически разблокировалось и качнулось в противоположную сторону, развернув её спиной по направлению ускорения. Давление нарастало, грудь с новой силой сдавило.

Ускорение начало затухать, и она закричала «Пошли, пошли!», но в этом не было необходимости. Вся ударная группа оказалась на ногах через секунду после того, как выключился двигатель. Джиллиан стукнула по стенной панели, выбрасывая стыковочный рукав. Шлюз герметично соединился с грузовиком, палуба завибрировала. Двумя секундами позже кумулятивные подрывные заряды внутри рукава пробили дыру в обоих корпусах грузовика Транспортного профсоюза, и люк шлюза отъехал в сторону.

Первой сквозь ещё горячую, светящуюся красным дыру в грузовик вошла Джиллиан. Она оттолкнулась от переборки в коридоре, где оказалась, и рванулась налево, в сторону инженерной палубы. Эрнандес и Орм последовали за ней.

— Мы на борту, — сообщила Бобби на «Шторм» Алексу через командный канал связи. Их лаконийская система модулировала сигнал в соответствии с помехами радиоподавления, что позволяло надеяться на нормальную связь, но Бобби не была целиком уверена в этой системе. Правда, пока это не имело большого значения. Алекс поглощён боем с двумя фрегатами, и ему не до её команды. Любые сообщения до того, как «Шторм» обеспечит безопасное пространство вокруг грузовика — просто формальность.

Бобби тоже проследовала в пролом, за ней — остальные три бойца ударной команды. Наткнувшись на стену коридора, она повернула направо, к командной палубе. Проход, в котором они оказались, на самом деле был шахтой центрального лифта корабля, и каждая палуба, которую они проходили, отмечалась закрытым люком. Большая часть из них вела к грузовым отсекам. Несколько — к каютам экипажа. Один приведет на командную палубу, Бобби нужен только он.

Джиллиан и её команда возьмут под контроль двигатель и системы жизнеобеспечения внизу, на инженерной палубе. На Бобби — командная палуба, а ещё нужно обрубить связь с внешним миром. Если на командной палубе не окажется военного комиссара, это неважно. Возьмут корабль под контроль и поищут как следует. Потребуется минут пять, может, десять.

— Следите за люками, — приказала она, скользя вдоль переборки к командной палубе. Излишняя команда. Их броня сканировала каждый квадратный сантиметр вокруг, проверяя на тепло, радиацию и даже на уникальный электромагнитный сигнал, генерируемый бьющимся человеческим сердцем. Бойца в лаконийской броне непросто застать врасплох. Но Бобби хотела напомнить команде, что она здесь, что всё под контролем и идёт как надо.

— Понял, — отозвался Такеши. — Большинство люков даже не тёплые. Думаю, их груз в вакууме.

— Вероятность, что к нам подкрадётся какой-нибудь тип в скафандре, довольно низкая, — согласилась Бобби, — но всё же не нулевая.

Дисплей мигнул, выделяя на схеме дверь палубы перед ними.

— Вот оно, — сказала Бобби, и отряд занял позиции. В микрогравитации обездвиженного грузовика пришлось с оружием наготове удерживаться на переборках вокруг люка. Не важно, какова ориентация корабля под тягой, для группы прорыва командная палуба находилась внизу.

— Не забывайте, — сказала Бобби, — возможно, там есть свои.

В этот момент на всех их экранах появился вращающийся 3D-профиль двух женщин.

— Сперва защищаем этих двух, потом берём пленных. Понятно?

В ответ раздался гул одобрения. Бобби шлёпнула по панели рядом с люком, и её броня начала проделывать проход, взломав электронную защиту за долю секунды. Люк мягко открылся.

Потом все стали стрелять.

Известно, что в ближнем бою всё происходит почти одновременно, но, когда начинаешь потом вспоминать, мозг всё равно пытается развернуть события в последовательное повествование.

Бобби мгновенно бросилась через люк на командную палубу, группа держалась у неё за спиной. Вражеские пули вспыхивали на дисплее яркими полосками, так что Бобби могла отследить источник стрельбы. Часть пуль попадала в неё и её людей. Однако с их бронёй шанс получить реальное повреждение ничтожен, и Бобби выстрелы игнорировала. Семь человек, находившиеся в отсеке, были в лёгкой защитной броне. Одного их них её скафандр отметил как «своего». Один из двух участников сопротивления. Пятеро с пистолетами, стреляют в неё. Ещё один предпочёл спрятаться за креслом-амортизатором. Если она не ошибается, он и есть тот военный комиссар.

Рука Бобби дёрнулась прежде, чем она успела об этом подумать, и оружие, встроенное в запястье, мгновенно выпустило очередь, разрубив пополам двоих из вооружённого экипажа. Остальные трое под шквалом огня абордажной команды превратились в брызги крови и ошметки тел. Весь бой длился не дольше пары секунд, хотя, когда Бобби потом о нём вспоминала, мозг разворачивал его в повествование, казавшееся куда длиннее.

Менее чем полминуты после того, как она открыла люк, двое из ударной команды загородили бойца сопротивления, а Такеши прижал военного комиссара к переборке и связывал ему руки. Бобби проверила палубу. Её броня подтвердила — повреждений в корпусе нет. Лаконийские противопехотные пули для внутрикорабельного применения — отличная вещь. Летальный исход для легковооружённых противников, но сами пули просто рассыпались в порошок при ударах о переборки.

— Командная наша, — сказала Бобби.

— Инженерная наша, — немедленно отозвалась Джиллиан. — Один из двух шпионов у нас. Второй у вас?

— Точно. Все целы, и мы захватили цель.

— Отлично, — ответила Джиллиан. — Не могу дождаться, как увижу его лицо, когда он поймёт, что его жизнь улетела в утилизатор.

— Джиллиан, сопроводи своего сюда, — приказала Бобби. — Пусть оба надевают аварийные скафандры, готовь их к переходу на «Шторм». Всем остальным рассредоточиться и произвести короткий осмотр. Когда подойдёт «Шторм», нужно забрать с собой всё лучшее оборудование, а времени будет не много. Приступайте.

— Принято, — ответила Джиллиан.

— Похоже, мы выиграли, — сказала Бобби Такеши.

Тот ухмыльнулся в ответ.

— Лёгкий был... — начал он, и разлетелся в клочья.

Умом Бобби понимала, что они, видимо, получили от кого-то очередь из ОТО. Но изнутри корабля это выглядело так, словно переборка сама по себе вдруг взорвалась по обе стороны отсека, причём сразу в десятке мест. Помещение наполнилось сверкающей шрапнелью, отскакивающей от стен и панелей, и серым дымом испарившегося металла. От Такеши остался только спутанный клубок плоти и металла, плавающий посреди туманности из шариков крови.

Похоже, больше ни в кого не попало, но прежде чем Бобби успела отдать приказ, из помещения вышел почти весь воздух. Слишком много дыр с обеих сторон. Только что они находились в герметичной каюте, а в следующее мгновение оказались в вакууме. Всё произошло так быстро, что синий мундир лаконийского военного комиссара почти даже не помялся.

— Надевайте на них скафандры! — крикнула Бобби, но было уже слишком поздно. Она — марсианка. Она начала тренировать пребывание в вакууме ещё в начальной школе. Пятнадцать секунд — и ты теряешь сознание. Всё, что ты должен сделать, нужно успеть за эти пятнадцать секунд, или не делать вовсе. Если скафандр от тебя дальше чем в пятнадцати секундах — жизнь, считай ушла.

Теперь ей оставалось просто смотреть, как их сторонница, которая помогла захватить корабль, испускает облачко пара, свой самый последний вздох. Военный комиссар, весь смысл их пребывания здесь, умер секундой позже, с выражением глубокого недоумения на лице. Тысяча секретов и фактов, которые могли составить разницу между успехом подполья и их общей гибелью, испарились, умерли вместе с клетками мозга этого человека.

Все панели на командной палубе, какие ещё работали, мигали красным. Корабль тоже мёртв.

— «Шторм», это абордажный отряд, — сказала Бобби, открывая командный канал связи. В ответ она услышала только мёртвую тишину и слабое потрескивание фоновой радиации. — «Шторм», отзовись.

Ничего.

— Чёрт, — произнесла Джиллиан. Она вошла на командную палубу, волоча за собой их мёртвого союзника с инженерной. — Мы что, и «Шторм» потеряли?

— Чама, — кивнула Бобби одному из своих. — Выйди наружу, попробуй поймать «Шторм». Может, связь на прямой видимости сработает. Всем остальным — задача не изменилась. Оборудование ко мне. Готовим его к быстрому перемещению, как только отыщем корабль.

— Или, — продолжила Джиллиан, — готовимся упасть на Юпитер и умереть, поскольку теперь скорость у нас ниже орбитальной, а движка нет.

— Или так, — согласилась Бобби, удивляясь тому, как сильно ей сейчас хочется пронестись через комнату и врезать Джиллиан по морде. — Но до того миссия продолжается. Так что, вали на хрен отсюда и займись упаковкой груза.

Один из товарищей Джиллиан по команде сказал по радио:

— Босс, тут много всего. Снаряды, топливо, прям золотая жила. С главной миссией мы в пролёте, но вторичная выиграна.

— Ну, разве что морально выиграли, — вздохнула Бобби.

— Ты знаешь, кто болтает о моральных победах? — спросила Джиллиан, выплывая из комнаты. — Команда-лузер.

Глава восьмая

Наоми

Связь была проблемой.

Кольцо врат создавало помехи, затруднявшие передачу через них сообщений, а прохождение узконаправленного луча делалось практически невозможным. Лакония контролировала и ретрансляторы по обе стороны врат, и станцию Медина посередине этого громадного перекрёстка империи. У нее имелись глаза и уши в каждой системе, а алгоритмы по поиску совпадений прочёсывали все частоты спектра.

Саба умел пробивать дыры то здесь, то там — узконаправленные антенны с устаревшими или дефектными кодами безопасности, способные исключать из логов входящие записи; новостные каналы, которые можно изменять, встраивая в поток видеосигнала скрытые сообщения. Старые трюки АВП, которыми пользовались ещё до рождения Сабы, обновляли, трансформируя под новые обстоятельства. Опасность была двойная: первое — силы Лаконии могут перехватить и расшифровать сообщение, второе — что они отследят путь сообщения до источника.

С первой проблемой справляться было непросто, но способы решения существовали. Встроенное шифрование, сигнатуры помех, контекстный сдвиг лингвистического кодирования. Ничто не совершенно, и даже расследование, которое Бобби и её команда проделали на «Близком Шторме», полномасштабная переработка лаконийских армейских сигналов, состояла на три четверти из догадок и на одну — из надежд на подполье. Но Наоми была в ней уверена настолько, что сна не лишилась.

Вторая проблема — отслеживание обратной трассировки сигнала — решалась проще, способом бутылочной почты.

Наоми никогда вживую не видела океана, разве только на видео, но в человеческой речи хранится память о давно ушедших понятиях. Узконаправленный луч до сих пор имел «линии», хотя физическая проводка уже многие поколения назад сменилась светом. Солнце до сих пор сохранило своё название, хотя теперь на головы человечества светило ещё тринадцать сотен ему подобных.

Понятие «сообщение в бутылке» имело для землян много нюансов и ожиданий, которые Наоми могла узнать только из третьих рук — через шутки, комиксы и развлекательные каналы. Ее бутылки — это торпеды, хранившиеся в контейнере, в каждой из них содержались трансмиттер и взрывчатое вещество, достаточное, чтобы превратить всё оборудование в светящуюся пыль. Она сама разработала кодировку и знала, что та надёжна.

Чтобы получить информацию от Сабы и подполья, Наоми нужно только слушать. Всё было там, выкрикнутое в пустоту и усиленное сетями — Наоми знала, какие каналы смотреть. Сообщения встраивались в сплетни и новости, в пустую свистящую статику. Даже в лаконийскую пропаганду. Иногда даже ретранслируемые речи Дуарте доносили ей вести от Джима.

Не важно, на каком корабле она находилась, информация продолжала идти, пассивно и не оставляя следов. Она копировала её в локальную систему своего кресла и ручной терминал — необработанная информация превышала объем, который она прочла бы за всю жизнь — и Наоми постоянно её обновляла. А система всё обрабатывала и формировала отчёты.

Наоми выполняла анализ, готовила рекомендации, что и как делать тем, кто пытается противостоять этим новым внутрякам. Когда всё было готово, когда поджимало время или когда она чувствовала, что подошла к критической точке, она передавала информацию на одну из торпед и сигнализировала своему связному на корабле. Как только ракета выбрасывалась из шлюза, её код срабатывал.

Случайное направление, скорость и число ускорений и поворотов, случайное расстояние и время ускорений, случайное время до момента доставки. Иногда она сбрасывала торпеду за пару дней до того, как покидала систему, или после того, как корабль-скорлупка, на котором она находилась, отправлялся в путь. Иногда нет. Шаблоны, даже предназначенные для сокрытия перемещений, были её врагами.

Когда приходило время, «бутылка» единым импульсом выбрасывала всё, что ей сообщила Наоми. Где-то в системе у Сабы имелась антенна, слушавшая именно её. Тихо, пассивно и незаметно. Этакое космическое чревовещание, именно так подполье получало и передавало информацию — медленно и несовершенно, в то время как враг мог слать сообщения куда угодно со скоростью света.

Вот что значит быть проигравшим.

Самым трудным было время между отправкой бутылки и моментом, когда она сдетонирует. Часы или дни, иногда недели догадок. Конечно, если она где-то ошиблась, копаясь в собственных планах и предположениях, рвущуюся сквозь систему торпеду уже не остановить. Однако Наоми прослушивала всю новую входящую информацию, которая могла бы изменить тот или иной аспект в том, что уже сказано и назад не вернёшь.

Именно этим Наоми сейчас и занималась.

Её контейнер переехал с «Мосли» на новый корабль, почти двойник, под названием «Бхикаджи Кама». Они шли на четверти G к Оберону, со взятым по дешёвке на Марсе из утиля горнодобывающим оборудованием.

Теперь Наоми так свыклась с гулом двигателей, что даже его не слышала, если только не выполнялась какая-нибудь корректировка скорости или траектории, лишь тогда появлялся какой-нибудь звон из-за резонанса вибраций. Её пищевой рацион, прощальный подарок с «Мосли», был произведён на Земле. Рис, растительный протеин и соус карри, которые вполне сошли бы за астерскую еду, если бы не добавка изюма.

Она настроила систему на работу локально, чтобы вообще не подключаться к компьютерам «Камы», разве что ей потребуется что-нибудь, имевшееся только там. Играла музыка — лёгкое мамбо цересиано, как то, под которое она танцевала девчонкой, и в её распоряжении было столько лент новостей, сколько удавалось поймать.

Жилое пространство Наоми обустроила так, что оставалось место для растяжки и упражнений, и она с религиозной строгостью придерживалась расписания, заставляя себя потеть дважды в день. Спала она тоже по расписанию, приглушая свет на восемь часов, не больше, но и не меньше, и никогда не спала в другое время. Никогда не дремала. Рутина не давала подступать окружающей тьме.

А в промежутках она опять изучала данные и ожидала подрыва самой недавней бутылки.

Монитор показывал схематическое изображение комплекса Бара-Гаон с обеими существующими колониями и планируемым новым расширением. Бара-Гаон был одной из самых успешных новых систем, занятых человечеством, с тремя планетами, уже гордящимися самодостаточными городами; независимым горнодобывающим кооперативом, исследующим необычайно богатый астероидный пояс, и базами на двух спутниках единственного газового гиганта системы.

Карта человеческого присутствия в этой системе напоминала прорастающий первый лист — бледный, хрупкий и тонкий и всё же обещающий вырасти в огромную силу. Первые волны привела сюда сельскохозяйственная корпорация, базировавшаяся на Ганимеде, и мусульманское сообщество из Зоны долевого участия на Большом Тераи. Между двумя общинами установились конструктивные партнёрские отношения, что за два десятилетия привлекло на Бара-Гаон ещё пять волн поселенцев.

Колония была осколком системы Сол, но это недолго продлится. План расширения на годы увяз в капкане переговоров, пока по нему не прокатилась Лакония, и теперь воля Дуарте проталкивала его вперёд.

Предлагалось строительство пяти новых городов, по два на каждой из ближайших к их солнцу планет, и одного — на более холодной внешней. Создание высокочувствительной сенсорной сети, способной картографировать систему в течение следующих шести лет и восемнадцати новых исследовательских миссий. Расширение гражданской инфраструктуры с двухлетним шагом прироста и акцентом на науку и поддержку культуры. Если это сработает, Бара-Гаон затмит Сол за одно столетие. Самый амбициозный план, какой Наоми когда-либо видела, и даже вполне осуществимый.

Эти амбиции были также и самой большой надеждой подполья. И главной надеждой Наоми.

Она пробежалась по списку проектных заявок. Она уже сто раз все их видела. У каждой фазы имелись собственные потребности. Только для сенсорной сети требовалось нанять сто тридцать инженеров и узких специалистов. И хотя основной функцией сети было картографирование, не нужно быть гением, чтобы понять — потенциально это система слежения. И если бы процентов десять-двадцать этих инженеров и специалистов оказались бы людьми Сабы, это облегчило бы операции подполья на Бара-Гаоне.

Наоми разработала собственный план проекта. Не препятствовать расширению, а взять над ним контроль изнутри. Управление персоналом на Бара-Гаоне стало её первой целью. Они уже отправили запрос в бюро оценки новых кадров. Наоми определила семь критичных позиций и сформировала профили кандидатов, которые Саба мог использовать для заполнения вакансий своими сторонниками.

Важно, чтобы эти люди были не с фальшивыми удостоверениями личности, а настоящими, с реальной историей и квалификацией. Если бы сейчас удалось получить две из этих семи позиций, это в дальнейшем дало бы им преимущество. Три — и они смогут так хорошо заметать следы, что докопаться до них станет непросто, даже если у Лаконии появятся подозрения. Пять — и Саба получает реальный контроль над расширением комплекса Бара-Гаон.

Кроме того, Наоми выделила и проблемные места. Главным администратором провинции Зеханат на Бара-Гаон-6, планеты под названием Аль-Халуб, был близкий друг Кэрри Фиск, открыто поддерживающий власть Лаконии. Важно, чтобы проекты для этой местности стали неприоритетными, а его личный авторитет подорван.

Профсоюзы на спутниках газового гиганта были связаны со старыми группами противников внутренних планет, и до сих пор с рвением самопровозглашённого угнетённого класса сопротивлялись всему, что сделал Транспортный профсоюз. Сабе нужно найти здесь новых союзников. В местном правительстве имелись общинные фракции, где всё громче говорили о вооружённом сопротивлении Лаконии, и если их не обуздать, это не принесёт реальной пользы, только привлечёт ненужное внимание.

«Нельзя приходить на перестрелку с ножами», — сказала Наоми воображаемая Бобби.

— Посмотрим, — ответила ей Наоми. Её голос эхом отозвался в контейнере.

Она ощутила укол раздражения. Наоми закрыла свои файлы и отодвинула монитор. Покинув систему Сол, она всё надеялась, что последний их разговор хоть немного забудется, но он был как заноза под кожей — немного колет всякий раз, как дотронешься.

Что выйдет, если в бой вступят двое, но только у одного есть оружие и желание им воспользоваться? Чертовски короткая схватка.

Только на этот раз она слышала не голос Бобби. Голос Амоса. За несколько десятков лет, проведённых вместе на корабле, в голове у Наоми возникла уменьшенная копия её семьи. Часть их всех, её часть, даже когда она не особенно жаждала их присутствия. Даже когда это маленькое их отражение говорило ей лишь о том, что их спор не закончен.

Наоми поднялась с кресла, подвески зашипели. Чтобы взбодриться, она переключила музыку на более жизнерадостную и ритмичную. По расписанию ещё рановато для тренировки, но ей нужно подвигаться. Как будто работа мышц рук, ног и спины могла облегчить напряжённость между ней и людьми, которых сейчас здесь нет.

— Это ни разу не короткая схватка, — сказала она, преодолевая сопротивление укреплённой на потолке эластичной ленты. Когда Наоми впервые вошла в этот маленький ящик, крепёж был покрашен в серый. Теперь он сверкал отполированной сталью. — Она началась за сотни лет до того, как я впервые вышла на этот ринг. Невозможно проложить путь к миру оружием.

Мир — не единственное условие достойной победы. Может, нам стоит огнем и мечом пробить себе путь к свободе и справедливости.

Наоми опустила ноги в крепления на полу, пристегнулась, закрепила ленты и потянула. Работа тяжёлая. Немного больно, но потерпеть стоило. Теперь голос в её воображении принадлежал не Амосу, а Джиму.

Всё дело в единоличной власти. Это выглядит довольно прилично, но до поры до времени. Жить, во всяком случае, можно. Но только пока не станет нельзя. Тогда понимаешь, что уже слишком поздно.

— Я борюсь, — сказала Наоми, выдохнула и опять с усилием потянулась. — Тайная работа — это тоже борьба. И лучшая. С ней мы можем выиграть.

— Не в этой жизни, — отозвалась Бобби.

И вообще-то, смысл в этом был. Глубокий и правильный, который Наоми составляла по-своему, споря со всеми любимыми голосами в ее голове.

На лбу каплями выступил пот, а тяжести четверти G недостаточно, чтобы он стекал вниз с лица. Руки дрожали при каждом усилии. Она заставляла себя двигаться медленно. Это делало упражнение тяжелее, что ей нравилось. И снижало вероятность покалечиться, что критично. Медленно, осторожно, сосредоточенно. Избегая травм.

«Это звучит как метафора», — сказал голос Джима, и она рассмеялась над его шуткой.

Когда стареешь, всё неважное отпадает. И сильнее начинаешь ценить всё то, что достаточно важно, чтобы остаться с тобой.

Наоми отстегнула ленты и начала переустанавливать их, чтобы потренировать спину, когда раздался сигнал предупреждения. Одновременно звякнули и монитор, и ручной терминал. Она свернула и убрала ленты. Закончит потом.

На мониторе всплыло единственное сообщение. «Кама» перехватил зашифрованную передачу, соответствующую её шифру. Бутылка разорвалась далеко за эклиптикой Оберона, выплеснув данные.

Наоми выхватила из корабельного буфера копию и запустила в своей системе сравнение. Конечно, будет некоторое искажение. Всегда бывает. Но в сигнале есть повторы и контрольные суммы. Чтобы размыть её работу до неузнаваемости, потребуется или полная невезуха, или высокая радиация. И она просто убедилась, что всё правильно.

Все отчёты и файлы копии соответствовали оригиналу. На экран с сухим, как щелчок пальцев, треском всплыл вердикт: «Невосполнимые потери отсутствуют».

Значит, сделано. Выпущен на волю ещё один блок инструкций и рекомендаций. Наоми, конечно, уже начала работать над следующим. Но всё же наслаждалась успехом.

Она переключилась на ленту новостей, удалила из своей локальной системы все неотмеченные копии и опять заменила на свежие — словно погружаешь чашку в источник, который никогда не иссякнет. Постукивая пальцами по экрану, она выбирала пункты, которые, возможно, имеют к ней отношение.

На малозначительных выборах на Санаанге неожиданно победил кандидат, идущий вторым в рейтингах, именно так, как она рекомендовала в предыдущей бутылке. Производитель кодеров с Марса заключил договор с Мединой на создание новой охранной инфраструктуры — не то, что она хотела, но этот шаг был в её списке приемлемых отклонений. Из системы Сол поступили сигналы тревоги. Высокая опасность, но без подробностей трудно судить, о чём речь.

Вообще-то, что бы там ни случилось, Наоми это знала. Война Бобби. Та, с перестрелкой.

Где-то там, так далеко, что даже для скорости света это часы, Бобби и Алекс рискуют жизнью. Возможно, гибнут. Наоми тут ничего не может поделать. На неё накатила тоска. Или просто осознание того, что тоска всегда теперь с ней.

Она предпочла эту роль. Сама выбрала это место, и сама помогла обустроить эту маленькую горошину для игры в напёрстки, в которой теперь жила. У неё был десяток других способов работы с подпольем. Тысяча путей, чтобы строить новую жизнь без них. Но она была здесь потому, что сама так решила. И контейнер ощущался как уединение, а не изоляция. Убежище, где она могла подождать, пока муть в её сердце осядет, а разум очистится.

Тогда этот план казался хорошим, она думала, он сработает. Но сейчас, когда кончики её пальцев зависли над сообщением о тревоге, Наоми больше не была так уверена.

С глухим стуком, словно убив насекомое, она захлопнула ленту новостей. За ней на экране до сих пор висел отчёт её системы анализа данных, радостно сообщавший: «Невосполнимые потери отсутствуют».

— Выглядит как метафора, — сказала она и услышала, как рядом с ней рассмеялся Джим. Сейчас они обменялись шуткой, совсем как в прежние дни.

— Чёрт возьми, надо выбираться из этой паршивой коробки, — заключила Наоми спустя минуту.

Глава девятая

Тереза

Кэрри Фиск возглавляла Ассоциацию миров. Значимость ее должности определялась тем, что президенту Фиск позволяли встречаться с отцом Терезы во время завтрака. Тереза сидела справа от отца за маленьким столиком, а Фиск — напротив него, и потому Терезе казалось, будто, слушая их разговор, она наблюдает за партией в пинг-понг.

— Торговое соглашение между Обероном и группой из пяти миров даст ряд существенных преимуществ, — сказала Фиск. — Сосредоточившись на нескольких системах, мы можем быстро достигнуть прогресса. Оберон или Бара-Гаон всего за семь-десять лет доведут еще три или пять систем до полной автономии, и тогда эти системы сами займутся другими. Такая модель геометрической прогрессии отстроит оставшиеся системы быстрее, чем если заниматься всеми одновременно.

Отец Терезы медленно кивнул. Она знала этот жест. Он посмотрел на нее и поднял бровь, как бы признавая соучастником. Фиск слегка поерзала. Эта женщина так стремилась добиться одобрения Первого консула, что даже было слегка неловко за нее. Тереза передернула плечами. Движение амплитудой всего в несколько миллиметров, означающее «Хочешь, чтобы я задала вопрос?» Отец кивнул.

— А как насчет коррупции? — спросила Тереза.

Фиск рассмеялась.

— Репутация Оберона известна. Губернатор Риттенаур заверил меня, что всё под контролем. Была пара гнилых плодов, но это вполне ожидаемо в нерегулируемой колонии. Теперь, когда она под присмотром Лаконии, с проблемой разобрались.

Тереза кивнула и откинулась назад, чтобы посмотреть на реакцию отца. Он не торопился. Тереза снова принялась за яйцо. Желток был жидким, как она любит, и Тереза выковыряла его кусочком поджаренного хлеба. Келли, отцовский камердинер, принес Фиск новую чашку кофе. Когда Первый консул вздохнул, в глазах Фиск явственно читалось поражение. Всего один миг, потом она взяла себя в руки, но Тереза заметила.

— Идея хороша, — сказал отец. — Не уверен, что эти пять миров годятся в качестве первых. Позвольте мне подумать над этим, вернемся к этому вопросу через неделю.

— Да, сэр, — ответила Фиск. — Конечно.

Когда встреча за завтраком окончилась, Фиск ушла, а Тереза осталась. Келли унес тарелки, отец встал, потянулся и повернулся к ней.

— Что ты заметила? — спросил он.

— Она нервничала.

— Она всегда такая, — отозвался он. — Потому я ее и выбрал. Когда люди излишне расслаблены, они распускаются. Становятся слишком небрежными. Что еще?

— Она ждала вопроса о коррупции. И говорила об Обероне, а не о пяти выбранных мирах.

— Пыталась что-то скрыть?

— Не думаю, — сказала Тереза. — Скорее, как мне кажется, знает, что у Оберона дурная репутация, и просто упомянула очевидное. А когда ты сосредоточился на выборе систем, она, похоже... почувствовала облегчение?

— Согласен. Ладно. Это было занятно. У меня встреча по военной стратегии с адмиралом Трехо из системы Сол. Хочешь послушать?

Конечно же, нет. В этот день у нее были занятия со сверстниками, а значит, она увидится с Коннором. Ей хотелось попасть в класс даже больше, чем прокрасться наружу и повидаться с Тимоти, больше, чем играть с Ондатрой, даже больше, чем быть с отцом. Но она чувствовала себя виноватой из-за этого желания. Отец, чего доброго, решит, что он не имеет для нее значения, тем более, когда это в некоторой степени правда...

— Если хочешь, — ответила она, придав голосу бодрости и беспечности.

Отец хмыкнул и потрепал ее по волосам.

— Необходимости нет. Можешь поработать с полковником Ильичом. Если Трехо скажет что-нибудь важное, я тебе сообщу.

— Хорошо, — ответила она, а потом добавила, потому что он наверняка знал, о чем она думает: — Спасибо.

— Всегда пожалуйста, — сказал отец и махнул рукой, отпуская ее.

Войдя в класс, Тереза сразу поняла — что-то не так. Обычно остальные разбивались по группкам и валялись на диванчиках и креслах в зоне отдыха, завязывая разговоры. Они бы заметили ее появление, но не стали бы пялиться так откровенно. Сегодня же все разбрелись по углам и стояли, прислонившись к стенам и колоннам, как жертвы в ожидании хищника. Коннор был в одиночестве и хмуро таращился в наладонник, словно тот его оскорбил, и Коннор пытается сдержать гнев. Другие глянули на нее и тут же отвернулись, но Коннор не посмотрел в ее сторону, что явно казалось намеренным.

— Скоро вернусь, — сказал полковник Ильич, тронув ее за плечо. — Нужно принести кое-что, прежде чем мы начнем.

Тереза кивком его отпустила. Ее внимание привлекла Мюриэль Коупер. Она была на год старше Терезы, с тускло-каштановыми волосами, сколотым передним зубом и талантом рисовальщицы, а потому именно она делала макияж для всех сборищ. Она подошла к Терезе. Мюриэль дрожала, напоминая этим Кэрри Фиск.

— Тереза, — сказала она. — Можно... Можно тебя на пару слов?

Тереза ощутила укол страха, но кивнула. Мюриэль сделала пару шагов к двери во двор, а потом остановилась и оглянулась, как иногда вела себя Ондатра, проверяя, следует ли за ней Тереза. Во дворе Мюриэль сложила руки на животе, как малыш, которому устраивают нагоняй. Терезе хотелось схватить ее руки и убрать в нормальное положение. Тревога Мюриэль была ощутимой, как жар от огня, и передавалась Терезе.

— Что происходит? — спросила Тереза.

Мюриэль облизала губы, сделала глубокий вдох и посмотрела на Терезу.

— На прошлой неделе в школе устраивали поход с ночевкой, несколько человек удрали ночью купаться, и Коннор меня поцеловал.

Тереза толком не поняла, что она почувствовала, но это гнездилось где-то внутри, чуть ниже пупка, достаточно глубоко, чтобы понять — мышцы тут не при чем. В голове костяшками домино посыпались выводы. Коннор поцеловал Мюриэль. И это еще не всё, Коннор хотел поцеловать Мюриэль. И это еще не всё, Мюриэль знала, что Терезе не всё равно. Как знали и все остальные.

О боже, значит, и Коннор.

— Я могу с ним порвать, если хочешь, — мягко сказала Мюриэль.

— Мне плевать, чем вы там занимаетесь, — ответила Тереза. — Если тебе с Коннором приспичило целоваться в лесу, то мне нет до этого дела.

— Спасибо, — сказала Мюриэль и вернулась обратно в комнату отдыха чуть ли не вприпрыжку. Тереза последовала за ней, стараясь, чтобы на лице не отразилось происходящее внутри. Одновременно с ней вошел и полковник Ильич, тепло улыбаясь. Под мышкой у него был черно-белый шар размером с отрубленную голову.

— Сегодня, — объявил он, — мы изучим некоторые футбольные приемы. После дождя восточная лужайка отсырела, так что прошу следовать за мной в спортзал, дамы и господа, там вы переоденетесь.

Середина дня была заполнена зычными окриками и болью в ногах и спине. Тереза пинала мяч слишком сильно и мазала чаще, чем могла бы, и всё это время чувствовала прикованное к себе внимание одноклассников. И Мюриэль. И Коннора. Даже полковник Ильич заметил, что она отвлекается от игры, но задал только вопрос, хорошо ли она себя чувствует, и не продолжал эту тему. Когда настало время идти в душ и переодеваться, Тереза не пошла к шкафчикам вместе с остальными. У нее есть собственная квартира. Ей незачем больше быть рядом с ними. Ни с кем из них.

Уходя, Тереза посмотрела — не рядом ли с Мюриэль Коннор. Не держатся ли они за руки. А может, целуются. Но ничего подобного — Коннор стоял у питьевого фонтанчика вместе с Харидом Марксом, а Мюриэль притворялась мертвой, ее унесли с площадки Аннеке Дуби и Майкл Ли. Терезе казалось, что от этого вроде должно полегчать, но не так-то было.

В одиночестве своей квартиры она позволила себе расплакаться. И почувствовала себя глупо. Коннор ничего для нее не значит — просто мальчишка, о котором она думала больше, чем о других. Тереза никогда не целовалась с ним и не держала его за руку. До сегодняшнего дня она даже не знала, в курсе ли он, что она его выделяет. В курсе ли кто-либо. Но теперь он тайком выбрался из палатки посреди ночи, вместе с этой дурой Мюриэль Коупер. Кто там вообще руководил этим походом, что такое допустил? Кто-нибудь мог утонуть или стать добычей хищника. Некомпетентность! Вот в чем проблема. Именно из-за этого — как же иначе! — она и рыдала.

Ондатра настойчиво тыкалась под руку толстым носом. В глазах старой собаки явственно читалось беспокойство. Густой хвост неуверенно вилял.

— Я просто дура, — сказала Тереза и удивилась, насколько усталым звучит голос. — Настоящая дура.

Ондатра тихонько тявкнула и дернула передними лапами. Недвусмысленное приглашение. Давай забудем обо всем и поиграем. Тереза рухнула на кровать в надежде, что либо ее накроет сон, либо кровать разверзнется, как в кино, и ее затянет в другое измерение, где никто ее не знает. Ондатра снова фыркнула. Потом гавкнула.

— Ладно, — сказала Тереза. — Дай мне переодеться во что-нибудь не такое вонючее от пота. Глупая собака.

Ондатра усерднее завиляла хвостом. Искренне.

Утренние облака разошлись, но все вокруг было еще сырым после дождя. Всем мирам империи присущ круговорот воды. Везде, где жизнь, там и ливни, и грязные лужи. Тереза прошла по обрамленной колоннами дорожке к менее населенным частям Дома правительства. Сейчас ей не нужна компания, хватит собаки и жалости к себе.

Тереза гадала, могло ли всё быть по-другому. Если бы она сказала Мюриэль, чтобы та порвала с Коннором. А ведь она могла бы сказать. И по-прежнему может, вероятно. Если она пойдет к полковнику Ильичу и скажет, что ей не нравится общество Мюриэль, девчонку выпихнут из класса. Тереза может даже потребовать, чтобы Коннор больше времени проводил в Доме правительства, и так оно и будет.

Но все поймут, почему она так поступила, а значит, она этого не сделает. Вместо этого она шагала по серо-зеленому саду, глядя на зелень гор позади Дома правительства, и ей хотелось сбежать, умереть или повернуть время вспять.

Ондатра насторожилась, темные висячие уши приподнялись от возбуждения. Собака радостно гавкнула и бросилась вперед быстрее, чем можно ожидать от старого пса с изношенными суставами. Вопреки всему, Тереза засмеялась.

— Ондатра! — крикнула она, но собака и не подумала вернуться. Толстый виляющий хвост скрылся за живой изгородью из сирени, привезенной с Земли, и Тереза побежала следом.

Она почти ожидала, что Ондатра вспугнула дергунчика, пепельную кошку или еще какую местную живность, бродящую по территории. Собака иногда их ловила и ела, хотя потом ей было плохо. Тереза всегда боялась, что однажды в сад прокрадется хищник покрупнее. Но когда она обогнула живую изгородь, то обнаружила Ондатру рядом с человеком, сидящим на траве и устремившим взгляд на горизонт. Седеющие коротко стриженные волосы. Лаконийский мундир без знаков различия. Дружелюбная, но ничего не значащая улыбка.

Джеймс Холден. И Ондатра растянулась на траве рядом с ним, катаясь по земле, чтобы почесать спину. Тереза резко остановилась. Холден неспешно протянул руку и потрепал собаку по животу. Ондатра вскочила на ноги и гавкнула Терезе: «Ну давай же!» Почти против воли Тереза шагнула к самому известному заключенному империи.

Холден ей не нравился. Она ему не доверяла. Но когда бы они ни разговаривали, он всегда оставался вежлив и доброжелателен. Как будто его всё слегка забавляло в каком-то философском смысле, и потому легко было проявлять ответную вежливость.

— Привет, — сказал он, не глядя на нее.

— Здравствуйте.

— А знаешь, что странно? — сказал он. — Дождь пахнет так же, но мокрая почва — нет.

Тереза промолчала. Ондатра переводила взгляд с заключенного на нее и обратно, как будто чего-то ожидая. Через мгновение Холден продолжил:

— Я вырос на Земле. Когда я был в твоем возрасте — тебе ведь четырнадцать, так? Когда я был в твоем возрасте, я жил на ранчо в Монтане с восемью родителями и кучей животных. Дождь пах в точности так же. Я думаю, это озон. Ну, знаешь, от электрических разрядов? Но почва после бури пахла так сильно... Похоже на... даже не знаю. Приятно. А здесь пахнет мятой. Это странно.

— Я уже сталкивалась с мокрой почвой, — ответила она как будто защищаясь. — Этот запах называется «петрикор». Его дают споры актинобактерий.

— Этого я не знал. Но запах приятный. Мне его не хватает.

— Это моя собака.

Холден не понял (или сделал вид), что это значит «оставь ее в покое».

— Ондатра, — сказал он, и собака завиляла хвостом, радуясь, что ее включили в разговор. — Интересное имя. Это ты выбрала?

— Да.

— Ты когда-нибудь видела настоящую ондатру?

— Конечно, нет.

— Так откуда же такое имя?

Он задавал вопросы на удивление прямо. Почти невинно. Как будто это она взрослая, а он ребенок.

— Это персонаж из книжки с картинками, которую читал мне отец.

— И это была ондатра?

— Наверное, — сказала Тереза.

— Теперь понятно, — отозвался Холден. — Загадка раскрыта. Знаешь, не стоит меня бояться. Она ведь не боится.

Тереза сменила позу. Земля под ногами была еще мягкой после дождя, и он прав — пахла мятой. В голову пришло сразу несколько возможных ответов, например, развернуться и уйти или сказать, что она его не боится и глупо думать, будто боится. Если бы Тереза не чувствовала себя униженной и злой, вероятно, она бы просто посмеялась. Но вышло так, что ей хотелось на ком-то сорваться, а Холден дал ей такую возможность. Он был одним из немногих людей, которых можно кусать без последствий.

— Вы террорист, — сказала Тереза. — Вы убивали людей.

Выражение лица на миг изменилось, почти незаметно, а потом он снова заулыбался.

— Наверное, я им был. Но теперь — нет.

— Не понимаю, почему мой отец не держит вас в тюрьме.

— На этот вопрос я знаю ответ. Я его танцующий медведь, — сказал Холден, снова лег на траву и посмотрел в небо.

Высоко на голубом фоне висели белые облака, а над ними мерцал свет строительных платформ. Тереза поняла суть игры. Он втягивал ее в разговор. Эта фраза про дождь и почву. И откуда Ондатра получила кличку. И этот загадочный комментарий про танцующего медведя. Всё это — приглашение, но она сама выбирает, играть ли дальше.

— Танцующий медведь?

— Древние короли держали при дворе опасных животных. Львов. Пантер. Медведей. Их учили всяким трюкам или хотя бы не есть слишком много гостей. Это способ показать власть. Все знают, медведь — убийца, но король так могущественен, что для него медведь всего лишь забава. Если Дуарте держал бы меня в камере, люди решили бы, что он меня боится. Или что я стану угрозой, если выберусь. А если он меня не удерживает, позволяет бродить по округе, как будто я свободен, то все посетители дворца решат, что он держит меня за яйца.

В его голосе не слышалась злость. Но не слышалось и смирение. Как будто Холдена это даже забавляло.

— Если будете так лежать, то промокнете.

— Я знаю.

Пауза затянулась и стала гнетущей.

— Сколько человек вы убили?

— Зависит от того, как считать. Я старался по возможности никого не убивать. Но видишь ли, я в тюрьме. Сейчас я совершенно уверен, что по крайней мере два опытных снайпера готовы вышибить мне мозги, если я тебя обижу. Так что я не только не желаю тебя обижать, но и не могу, даже если бы мне пришло такое в голову. В этом и смысл танцующего медведя. Он безобиднее любого другого при дворе, потому что все это знают. Опаснее всего те, кому ты доверяешь. Гораздо больше королей и принцев были отравлены друзьями, чем съедены медведями.

Ее терминал чирикнул. С ней хотел поговорить полковник Ильич. Тереза приняла запрос, но не соединилась с полковником. Холден с улыбкой посмотрел на нее.

— Долг зовет? — спросил он.

Тереза не ответила, лишь похлопала себя по ноге. Ондатра прыгнула к ней и завертелась, не зная, чего ей больше хочется — уйти или остаться. Тереза развернулась к Дому правительства. Когда Холден ее окликнул, в его голосе слышался какой-то звон. Словно он пытался вложить в слова больше смысла, чем могли вместить слоги.

— Если ты обеспокоена, то приглядывай за мной.

Она оглянулась. Холден сел. Как она и предупреждала, его спина потемнела от влаги, но ему как будто было плевать.

— За мной постоянно наблюдают, — сказал он. — Даже когда кажется, что нет. Приглядывай за мной.

Тереза нахмурилась.

— Ладно, — сказала она и ушла.

Она направилась к своей квартире и к полковнику, довольная Ондатра бежала рядом, а Тереза пыталась разобраться в своих чувствах. Мысль о Конноре и Мюриэль всё еще была болезненной, как и стыд из-за того, что это причиняет боль. Но присутствовала и какое-то подспудное беспокойство, которое Тереза никак не могла осмыслить, она знала лишь одно — это связано с тем, что Ондатре нравится встречаться с Джеймсом Холденом, а ей нет.

Полковника она нашла в общем зале. Когда все ученики разошлись, диванчики и кресла выглядели по-другому. Даже стены как будто разошлись, чтобы зал выглядел еще более пустым. Шаги отдались эхом, как и поцокивание когтей Ондатры по полу. Ильич что-то просматривал на ручном терминале, но встал, стоило Терезе приблизиться.

— Спасибо, — сказал он. — Надеюсь, я ни от чего не оторвал?

— Ничего такого. Я просто гуляла.

— Прекрасно. Твой отец просил узнать, свободна ли ты.

— Что-то произошло?

— Пираты в системе Сол, — ответил Ильич. И добавил секунду спустя: — Пираты, чьи действия привели к неприятным последствиям. Возможно, потребуется принять серьезные меры.

— Пропало что-то важное?

— Да. Но сначала пойдем к твоему отцу. — Лицо Ильича смягчилось. На мгновение выражение было похоже на то, которое она только что видела на лице Джеймса Холдена. Немного жутковато. — Не хочу вмешиваться, но мне показалось, что на сегодняшнем семинаре что-то произошло у тебя со сверстниками.

Это был момент выбора. Нужно только сказать, что ей разонравилось общество Мюриэль, и та больше никогда не появится в Доме правительства. Или сказать, что тоже хочет пойти в школьный поход с ночевкой. Тогда она тайком выберется ночью и будет целоваться с мальчиком у воды. Тереза чувствовала эти слова во рту, крепкие и твердые, как леденец. Но тогда Ильич всё поймет. Да он уже понял.

Опаснее всего тот, кому доверяешь.

— Тереза? — окликнул ее Ильич. — Что-то не так?

— Нет, — ответила она. — Всё хорошо.

Глава десятая

Элви

Что-то случилось. Она не знала, что, только чувствовала ошеломляющую угрозу и потерянность. Элви кашляла, ее тошнило дыхательной жидкостью, а Фаиз куда-то исчез. Кресло сухое, значит, мужа нет уже довольно давно. Элви медленно приходила в себя. Она была на «Соколе». Они летели к Текоме. Она лежала в кресле-амортизаторе. И что-то пошло не так.

Она попыталась спросить: «Что случилось?», но вышел какой-то нечленораздельный набор звуков.

— Не пытайтесь пока говорить, — попросил её медицинский техник, приятный молодой мичман по имени Келвин, с темной кожей и чертами лица, заставлявшими Элви предполагать, что его предки происходили из той же части Западной Африки, что и ее. Но она никогда не спрашивала, поскольку вряд ли он знал. Лаконийцы не разделяли интерес землян к этническим корням. Лицо Келвина расплывалось перед глазами, а разум Элви казался странным образом отключенным от тела.

— Что... — начала она, игнорируя его совет, и ее снова вырвало.

— Прекратите, — настойчивее произнес Келвин. — У вас реакция на седативные препараты. Нам пришлось провести некоторые тесты и процедуры, прежде чем разбудить вас, нужно было убедиться, что мы не нанесли никакого ущерба.

Келвин снял с ее руки медицинский манжет, которого она раньше не заметила, и иглы обожгли кожу. От манжета тянулись трубки к инъекционному монитору. Элви попыталась прочесть на экране, чем ее накачивали, но не смогла сфокусировать взгляд, и слова остались таинственным пятном.

— Что... — умудрилась выдавить она без очередного приступа тошноты, но в комнату ворвался Фаиз.

— Вы ее разбудили? Почему меня никто не позвал?! — заорал он на Келвина. — Дайте посмотреть ее карту!

Фаиз схватил ее за руку и сжал слишком сильно. Вблизи Элви увидела, что глаза у него красноватые и опухшие. Он что, плакал?

— Сэр, — ответил Келвин, — она проснулась, потому что закончилась процедура. Все снимки чистые, мозг не поврежден. Ухудшения его работы быть не должно.

— Мозг не поврежден? — хрипло переспросила Элви. — А с чего вы думали, что он поврежден?

Голос хрипел. Фаиз схватил пластиковую бутылку с соломинкой и поднес к ее губам. Элви жадно выпила. Очевидно, ей хотелось пить. Приятно это знать.

— Были некоторые опасения, что у тебя угнетены дыхательные функции, — ответил Фаиз. — Мы просто хотели проверить.

— Маловероятно, — добавил Келвин. — Но мы хотели принять все меры предосторожности.

— Что случилось? — наконец удалось сказать Элви после того, как жажда была утолена.

— Ты ей не сказал? — накинулся на Келвина Фаиз. — Эл, дорогая, у тебя случилась реакция на...

— Нет, — перебила она. — Это я знаю. Где мы? Я чувствую гравитацию. Мы прошли врата?

Келвин начал убирать инструменты. Похоже, что бы там с ней ни случилось, лечение окончено.

— Да, — ответил Фаиз. — Мы в Текоме, заканчиваем торможение.

— Я была без сознания так долго?

— Я до смерти напугался, Эл. Я провожу целую охапку тестов, пытаясь удостовериться, что такого больше не произойдет.

— Но планы Сагале....

— Сагале согласился со мной. Я сам удивился. Похоже, от перспективы потерять любимого биолога Дуарте он обмочил свой мундир.

Келвин фыркнул.

— Я закончил. Что-нибудь еще?

— Нет, — ответила Элви. — Да. Когда я могу вернуться к работе?

— Сейчас, если хотите.

— Спасибо тебе, Келвин.

Он отдал ей честь и улыбнулся:

— Не за что, майор.

И вышел из отсека.

— Может, тебе стоит отдохнуть. — Фаиз, нахмурившись, вглядывался в нее.

Элви рассмеялась. Он почти никогда не хмурился, и с его детским лицом теперь был похож на обиженного малыша.

— Всё в порядке. Ладно, не в порядке, но будет. Это всё из-за полета.

— Мне это не нравится, — сказал Фаиз.

Элви взяла его за руку. Ее кожа казалась какой-то липкой. Нужно хорошенько вымыться.

— Значит, система Текома, — сказала она. — Зонды передавали, что это нейтронная звезда?

Она попыталась сесть. Голова немного плыла, и Элви решила задержаться в этом положении.

— Да, — согласился Фаиз, придерживая ее за спину. — Но все немного страннее.

Головокружение прошло, и глаза стали лучше фокусироваться. Пятна на экранах вокруг снова превратились в буквы и цифры.

— Помоги встать, — попросила Элви и опустила ноги на пол.

Фаиз обхватил ее за талию, и она попробовала подняться. В ногах небольшая слабость, но, похоже, они шли примерно на четверти G, и стоять было легко. Муж посмотрел на нее и убрал руку, подстраховывая на случай, если она упадет. Она не упала.

— Мне нужна какая-нибудь одежда. — Фаиз кивнул и открыл ближайший шкафчик. — В каком смысле страннее?

— Она опустошена, — ответил Фаиз и бросил ей мундир и бельё. — Огромная, быстро вращающаяся нейтронная звезда и ни планет, ни планетоидов, ни астероидов, ничего.

Элви стянула тонкий комбинезон и направилась в душ. Фаиз с полотенцем в руках последовал за ней. От горячей воды снова закружилась голова, но, подержавшись за стену и глубоко подышав, Элви за несколько секунд с этим справилась. Фаиз внимательно наблюдал, но, убедившись, что все в порядке, расслабился. Элви смыла с себя остатки липкости и сказала:

— Они все убрали, чтобы сделать еще одну алмазную резервную копию.

— Не так все просто. Я говорил не только о планетарных телах. Я имел в виду — нет ничего. Ни микрометеоритов. Ни пыли. Ни свободных протонов. Вакуум настолько полный, насколько это возможно.

— Это... да. Странно. — Элви выключила воду, и муж кинул ей полотенце. — То есть, это вообще возможно?

— Нет. Если только нечто здесь не поддерживает его в чистоте. Мы все еще на Млечном пути. Тут должна летать всякая всячина. Так что система не просто вычищена, а что-то продолжает ее чистить. И представляешь, врата здесь в пять раз дальше от звезды, чем где-либо. И они над плоскостью эклиптики, девяносто градусов. А я еще не говорил о самой звезде.

— А что со звездой?

— Тяжелая. Такая тяжелая, что плюнь на нее, и начнет превращаться в черную дыру.

— Хорошо, что плевать тут некому.

— Точно. В общем, оказывается, нейтронная звезда — довольно скучное зрелище. Раз магнитные поля не видны, она просто... никакая. Ну да, плотная материя, излучение такой силы, что может разрывать пространство-время, и охренительно яркая. Но я ожидал световое шоу или что-нибудь в этом роде. А она выглядит как обычное солнце, только меньше и злее. Вращается достаточно быстро, чтобы оказаться пульсаром. Мы находимся далеко от зоны самого сильного магнитного возмущения.

Элви глубоко вздохнула. Она слышала тревогу в его словах. И понимала, что они значат.

— Я в норме, — сказала она.

— Нет. Ты могла умереть.

— Но не умерла, и теперь все будет хорошо.

— Как скажешь.

Элви вытерлась и сунула полотенце в утилизатор. Фаиз вынул из шкафчика крем для кожи головы и принялся втирать в ее короткие завитки. Очень приятно. Когда найдешь мужчину, которому нравится помогать тебе бороться с сухостью кожи, держись за него, подумала Элви.

— Можешь продолжать так целый день, если хочешь, — сказала она вслух.

— Если бы у нас был весь день, мое внимание сдвинулось бы пониже, — ухмыльнулся он. — Но мы затормозим через пару часов, а я ни за что не поверю, что ты хоть на секунду отложишь работу.

Он закрыл банку с кремом и убрал обратно, пока Элви одевалась.

— Так о чем они думали? — спросила она.

— А?

— Когда делали нейтронную звезду такой величины, что она балансирует на грани коллапса, а потом убирали все из системы, чтобы этого не произошло. Когда передвигали кольцо из эклиптики.

— Думаешь, они создали нейтронную звезду? Скорее, просто построили врата в дефектную систему.

— Как? Для постройки врат нужна жизнь. Это была живая система, как Сол, которую превратили в... — Элви махнула рукой.

— Да, — согласился Фаиз. — Не знаю. Если честно, от всех этих чудес у меня порой голова кругом.

Элви закончила одеваться и почистила зубы, а Фаиз наблюдал за ней. Последний раз критически оглядев себя в зеркале, она сказала:

— Пойдем, нанесем визит боссу.

Фаиз обхватил ее, смяв так тщательно расправленный мундир.

— Спасибо, что не умерла, Эл.

***

Через сорок восемь часов они закончили. Системы корабля проанализировали данные телескопов. Элви навестила катализатор, как всегда, и провела эксперимент. Протомолекула попыталась выйти на связь, и экраны заполнили данные. «Сокол» искал хоть какие-нибудь изменения, любую реакцию. На этот раз Элви действительно позволила себе поспать. Очевидно, клиническая смерть не прошла для нее даром, и к тому же смотреть было особенно не на что.

Когда они закончили с анализом, на мостик вплыл Сагале и закрепился за поручни ногой и рукой. Он с явным удовольствием пробежался глазами по экранам.

— Мехмет, — сказала Элви.

— Майор Окойе. — Сагале кивнул на главный монитор. Увеличенное изображение крошечной, но тяжелой звезды было единственным объектом на два световых года от врат Текомы. — Ну, скажИте же мне, что эта система — самое важное научное открытие всех времен.

— Нет, — ответила Элви. — Это звание, несомненно, еще принадлежит большому зеленому алмазу. Но она поразительная.

Нейтронная звезда на экране была слишком горяча, чтобы излучать много энергии видимого спектра, но, тем не менее, монитору пришлось затемнить ее, чтобы не ослеплять присутствующих.

— Больше трех звездных масс спрессовано в шарик вполовину меньше Род-Айленда, — прокомментировала Джен.

— Что за Рот? — спросил бывший марсианин Тревон.

— Майор Окойе, — продолжил Сагале, игнорируя болтовню. — Всё действительно так, как выглядит? Единственная бесполезная звезда в системе, где нет других артефактов или пригодных к эксплуатации планет?

Что-то в его тоне царапнуло Элви, какая-то строгая официальность, будто он допрашивает ее под присягой. Ей показалось, что ее втянули в какой-то ритуал, которого она, в отличие от Сагале, не понимает.

— Да, это так, — осторожно ответила Элви.

Сагале кивнул, излучая удовольствие.

— Пройдемте в мой офис на пару минут.

Он оттолкнулся и полетел по коридору. Фаиз поднял бровь.

— Мне тоже тревожно, — сказала Элви.

Она в последний раз проверила данные, будто готовясь к экзамену. Ее не покидало неприятное ощущение, что она что-то в них проглядела.

— Кофе? — спросил Сагале, когда она вошла. Он парил у встроенной в переборку кофемашины, рядом плавали две груши. Адмирал впервые предложил ей хоть что-то, и Элви еще больше встревожилась.

— Конечно, — сказала она, чтобы не выдать этого.

Машина зашипела и поочередно впрыснула кофе в груши.

— Подсластитель? Сливки? — спросил Сагале.

— Нет.

Адмирал повернулся и легонько подтолкнул к ней одну грушу. Элви поймала её, нажала на пузырь на крышке, чтобы жидкость начала поступать в трубочку, и сделала глоток. Идеальный кофе, горячий, но не обжигающий, горький, крепкий, с легким ореховым привкусом.

— Спасибо, — сказала Элви, выжидая.

— От имени Лаконийской империи я хотел бы поблагодарить вас за работу над этим проектом. Теперь, когда мы обнаружили систему, не имеющую практической ценности, мы переходим к военной фазе операции, — глотнув кофе, сказал Сагале.

— Что?!

— В данный момент в систему входят два корабля. Оба без команды, удаленно управляются отсюда. Это два больших грузовика, один из них пустой.

— А другой?

— Первый консул сумел использовать строительные платформы над Лаконией для выделения и удержания антивещества. На втором корабле чуть больше двадцати килограммов в магнитной ловушке.

Элви снова почувствовала головокружение. Последствия клинической смерти, или все от того, что старший офицер только что сообщил, что может легко расплавить поверхность целой планеты? Вероятно, и то, и другое. Она подождала, пока немного придет в себя.

— И зачем? — спросила она.

— Первый консул обозначил для нашей экспедиции двойную цель. Первая часть касалась той миссии, которую вы с вашей командой выполнили как нельзя лучше, о чем я и доложил командованию флота.

— Ага. Спасибо. А вторая?

— А вторая находилась вне вашей компетенции, и поэтому доступ к информации был ограничен. Нам следовало найти систему с минимальной ценностью. Такую, как эта.

Элви выпустила из рук грушу с кофе.

— Позволено ли мне знать, в чем заключается вторая фаза? Иначе наш разговор кажется нечестным.

— Да. На самом деле, вы играете в ней значительную роль, и я совершенно уверен, что вы продолжите блестяще работать после смены цели миссии, несмотря на то, что больше не будете ей руководить. — В глазах Сагале читалось что-то похожее на сочувствие. Впервые Элви показалось, что она нравится адмиралу. Или хотя бы он ее уважает. — Главная цель Первого консула — защитить человечество от того, что уничтожило строителей врат. — Он на секунду остановился, будто сам не до конца верил в то, что собирается сказать. Будто долго ждал момента, чтобы сказать это: — Испытания, которые мы проведём, положат начало этому процессу.

Он дотронулся до стола, и над ним появилась карта системы Текома. Нейтронная звезда в центре, далекие врата, «Сокол» между ними и два новых грузовика у самого входа.

— Мы будем мониторить систему всеми доступными средствами, как и всегда. Но на этот раз система управления трафиком будет проводить корабли через врата до тех пор, пока энергетическая нагрузка не достигнет критической. И тогда мы выведем из этой системы пустой грузовик.

— Вы намеренно пожертвуете кораблем?

— Да. Когда он исчезнет, и пока уровень энергии будет оставаться критическим, делая проход невозможным, я проведу второй корабль. Он тоже исчезнет, но установленный таймер взорвет груз.

Элви будто ударили под дых.

— Зачем...

— Затем, что верно лишь одно из двух, — ответил Сагале, — либо за вратами есть разум, принимающий решение уничтожать наши корабли, либо это происходит по какой-то естественной причине. Так мы сможем определиться.

Элви уцепилась за поручень в переборке позади нее и подтянула себя к стене. Сердце выскакивало из груди.

— Думаете, вы сможете их убить?

— Смысл не в этом. Умрет нечто по ту сторону или нет, главное, что оно будет наказано. После эксперимента мы снова поднимем уровень энергии до критического и посмотрим, исчезнет ли следующий корабль. Если корабль сможет пройти, мы поймем, что бомба убедила нашего противника изменить свое отношение к нам.

— Ужасный план.

— Если оно изменится, мы будем знать, что враг способен меняться. Что он действует намеренно и, вероятно, разумно. Если нет, мы будем повторять испытания, пока не убедимся, что ничего не меняется. По вашему лицу я вижу, что у вас есть некоторые соображения касательно нашей миссии, которыми вы хотели бы поделиться.

Голос Элви прозвучал возмущенно даже для нее самой.

— Когда мы рассердили их в последний раз, они вырубили сознание всех в системе Сол, и произошла массивная вспышка активности виртуальных частиц. Они выпустили пулю, механизм действия которой мы до сих пор пытаемся понять. Все это полностью ломает наши представления о реальности. А теперь мы собираемся бросить в них бомбу?

Сагале кивнул, соглашаясь с ней и одновременно отметая ее аргументы.

— Если бы мы могли послать им строгое письмо, то начали бы с этого. Но именно так ведут переговоры с тем, с чем невозможно поговорить. Когда оно делает то, что нам не нравится, мы делаем ему больно. Каждый раз, когда оно делает что-то не то, мы делаем больно. Один раз. Если оно в состоянии связать причину и следствие, оно нас поймет.

— Господи.

— Агрессоры здесь не мы. Мы ни на кого не нападали. Мы всего лишь до сих пор не ответили на удар.

В словах адмирала Элви слышала голос Уинстона Дуарте. Ей хотелось запустить грушу прямо ему в лицо. К счастью, груша отплыла на несколько метров в сторону, что спасло Элви от трибунала.

— Благодаря вам мы нашли подходящую систему. Это самое безопасное место в империи для наших испытаний.

— Это плохая, очень плохая идея. Но, похоже, вы меня не слышите.

— Когда люди начали экспериментировать с атомными бомбами, — продолжил Сагале, будто ничего не слышал, — они использовали необитаемые острова. Считайте это нашим атоллом Бикини.

Элви рассмеялась, но в ее смехе не было ни капли веселья.

— Господи, какие же вы все-таки тупые. — Сагале нахмурился, но ее это не остановило. — Во-первых, атолл Бикини не был необитаем. У людей отняли дома и насильно переселили. И на островах были животные и растения, их уничтожили взрывы.

— Мы сошлись на том, что в этой системе нет...

Элви не дала ему закончить.

— Но, если отвлечься от этого, я уже говорила: нечто, живущее по ту сторону врат, имеет совершенно отличное от нашего понимание физики. Будет ли их гнев ограничен лишь одной системой? Вы этого не знаете. Не можете знать.

— Пассивность не спасла строителей врат. Первый консул взвесил все риски и счел прямой, проактивный путь лучшим из имеющихся.

Элви развела руками. Что тут поделаешь? Слово Дуарте было как будто одной из сил природы, неизбежной и неотвратимой. Все равно, что говорить с видеозаписью.

— Вы собираетесь провести эксперимент с n=1, где n — это число вселенных, которые мы можем уничтожить в попытке удовлетворить любопытство Дуарте.

Глава одиннадцатая

Алекс

Верфи Каллисто служили прекрасной иллюстрацией старого убеждения, что и здания, и корабли продолжают жить своей жизнью и развиваться даже после того, как достроены. Ход истории захватывал всё, что встречал на пути, обращая на пользу настоящего времени и переделывая пространство в соответствии с текущим моментом, пока сама история не становилась зодчим.

База Каллисто была когда-то разделена. Как средневековые поселения, которые строились прямо за стенами замка, вокруг базы марсианского военного флота появлялись гражданские верфи, разросшиеся так, что почти сравнялись с военной базой размерами. Вольный флот, в то время фактически еще даже не существующий, разгромил марсианскую часть Каллисто, превратив половину станции в прах и пепел.

А потом, после огромного предательства, заложившего основу Лаконии, марсианскую верфь так до конца и не восстановили. В голодные годы верфь забросили, но здания остались, и когда потребности снова возросли, прежние военные постройки опять пошли в ход. Всё погибшее становится фундаментом для идущего следом.

Они стояли на Каллисто уже восемь дней и неизвестно, когда соберутся уйти. Здесь находились несколько тяжёлых грузовиков Транспортного профсоюза, которые могли бы контрабандой увезти «Шторм», если решит подполье. Или они, возможно, останутся в системе Сол.

При всех лаконийских амбициях, в Соле по-прежнему было больше станций, кораблей и людей, чем во всех остальных системах вместе взятых. Однако положение менялось. Когда-нибудь, ещё при жизни Алекса, черту перейдут, и Солнечная система реально станет одной из многих. Конечно, она останется самой старой, самой привычной людям системой империи. Но уже не домом. Появится тысяча новых домов, и, если верить истории, спустя одно-два поколения все будут думать, что главное место там, где живут они сами.

Например, ресторан, в который затащил его Каспар, находился под укрепленным куполом и явно был когда-то строением марсианской военной базы. Возможно, складом. Теперь все двери исчезли, а усиленные стены были увешаны батиком и гобеленами, которые декораторы штамповали рулонами. Меню считалось марокканским, но кускус приготовили из грибов, а структура говядины была слишком однородной, а значит, ее вырастили в чане. Рецепты, может, и родом с Земли, но Алекс всегда узнавал астерские блюда.

Они с Каспаром, как и остальная команда, носили комбинезоны с логотипом в виде треугольника и полумесяца, подразумевающими, что они трудятся на газодобывающий кооператив под названием «Харом аллам», работающий на спутниках Юпитера. «Близкий Шторм» спрятали в заброшенной старой шахте, которая в путеводителе обозначалась как закрытая в связи с обрушением пятнадцать лет назад.

Теперь она служила подпольной базой АВП. Согласно плану, они намеревались оставить корабль там на пару недель, пока лаконийские силы безопасности находятся в состоянии повышенной готовности. Это означало, что какое-то время команда может провести вне корабля: пьянствуя, шляясь по борделям, играя в голго, гандбол и двупольный футбол. Или развалившись на мягких шерстяных подушках, слушая игру флейты и барабана из скрытых колонок и зачерпывая кусочки грибов, притворяющихся пшеничной крупой, и кубики пряной говядины, не имеющей ничего общего с коровой.

Еще одно преимущество остановки на Каллисто в том, что можно прочувствовать настроение системы Сол. Увидеть, как все реагируют на новости об атаке подполья. Похоже, реакция была вовсе не такая, как рассчитывал Алекс.

— Ничего? — спросил Каспар.

Алекс снова пробежался по новостным источникам. В этом квартале выросло производство продовольствия на Земле и Ганимеде, легко достигнув плановых показателей. Какая-то группа в Зоне долевого участия «Красноярск-Саха» просила о торговой автономии. Поселение на Навнан-Гаре сообщало об обнаружении обширной подземной кристаллической сети, а специальная научная комиссия собралась, чтобы определить — это инопланетный артефакт или естественное образование. Солист группы «Тува Т.У.В.А» отправил свои фотки в обнаженном виде несовершеннолетней фанатке, и власти теперь расследуют этот случай.

Лаконийский Директорат по науке докладывал о потенциальном прорыве в исследовании мертвых систем — огромном зеленом алмазе. По мнению экспертов, он мог содержать записи, расшифровка которых объяснит историю существ, создавших систему врат.

О том, что в системе Сол уничтожены два лаконийских фрегата и грузовик, перевозящий важного военного комиссара, не сообщалось нигде.

Или, по крайней мере, нигде, если в поиске не вбивать конкретно это, а поскольку Саба из достоверного источника знал, что Лакония пристально следит за поисковыми запросами, Алекс всё просматривал новости и надеялся. Ничего. Но...

— Неа, — подтвердил он, — ничего.

Каспар взял кусочек хлеба и подхватил кусочек мяса с овощами.

— Даже не знаю, хорошо это или плохо.

— Когда мне было столько же, сколько тебе, это гремело бы из всех источников. Земля и Марс выпустили бы официальные обращения, а восемнадцать основных каналов анализировали бы их с разных сторон. На Поясе на тысяче пиратских станций вещания не меньше десятка групп взяли бы на себя ответственность за нападение, а парочка заявила бы, что это всё — иезуитский заговор.

Каспар ухмыльнулся. Один из его клыков слегка пожелтел. Раньше Алекс этого не замечал.

— Похоже, ты по этому скучаешь, дедуля.

Алекс вопросительно посмотрел на него. Каспар комично нахмурился и произнес, преувеличенно растягивая слова:

— Когда мне было столько же, сколько тебе, нам приходилось по капле добывать воду, а по долине Маринер бродили динозавры.

Реплика неприятно кольнула Алекса, но он отмахнулся и рассмеялся.

— Было хоть какое-то разнообразие. — Он махнул в сторону новостной ленты, скользящей по настольному монитору. — Похоже, что всё это цензурировал один и тот же бюрократ на Луне. Все как близнецы.

— Возможно, так и есть.

— Ага, — согласился Алекс, выключая монитор, — возможно, так и есть.

Каспар потянулся, как кот после сна, потом коснулся монитора, появилось меню ресторана.

— Можем поделить на двоих, — предложил Алекс.

— В следующий раз заплатишь ты. Всё равно, это же не деньги, да?

На Каллисто у команды «Шторма» были поддельные удостоверения личности, созданные подпольщиками и вписанные в систему. Всё, включая биометрические данные и банковские счета. Когда легенда такая хрупкая, жить неуютно. Поддельные записи Алекса могли вскрыться, если лаконийская система безопасности выставит красный флажок. Эту ночь и остаток жизни он может провести в тюрьме. В любой момент конструкция может развалиться.

Если быть честным, так всегда и было. Но сейчас всё сложнее про это забывать.

— Я встречаюсь с нашими техниками на третьем уровне. Там бар, в котором живое камеди-шоу и вИски в полцены. Есть караоке, и симпатяга вроде меня даже может найти, у кого сегодня переночевать.

— Выпей за меня стаканчик и не наделай того, о чем можешь пожалеть завтра утром, — посоветовал Алекс, поднимаясь с подушки. — Мне тоже есть чем заняться.

— Замётано. Увидимся, когда увидимся.

В коридоре они разошлись в разные стороны. Каспар направился в проход, ведущий глубже, а Алекс повернул налево, в сторону доков и капсульного отеля для отдыхающих экипажей. Людей вроде него. Он шел, глубоко засунув руки в карманы, глядя в пол перед собой и избегая зрительного контакта с прохожими. Коридор привел на T-образный перекресток с матовой стальной скульптурой то ли человека, то ли грузового челнока. Над ней горел список кораблей и их причалов. Всех, кроме его корабля.

Когда Алекс еще мальчишкой жил на Марсе, его двоюродный дед Нарендра приехал на неделю побыть с семьей, пока переделывали его групповой дом в Иннис-Шеллоу. Алекс и сейчас помнил, как двоюродный дед гулял по коридорам Банкер-Хилла со спокойным, но озадаченным выражением лица, а они с Джонни Чжоу рассказывали преимущества игры, в которую играли. У Алекса на лице появилось сейчас именно такое выражение.

Может, такое происходит с каждым поколением — это ощущение, что ты не на своем месте. Может, это какой-то осколок способа, которым человеческое сознание привязывало ярлык «нормальное» к своему первоначальному опыту, а затем противилось всему, что не вполне этому соответствует. А может, то, к чему привел захват Лаконией, отличалось от всего, что было раньше. В любом случае, верфь Каллисто больше не ощущалась частью системы Сол, по крайней мере, не той системы, что помнил Алекс. Чувство, как в первые дни правления Лаконии. Чувство страха и хрупкости, словно звон в ушах, который никогда не исчезал. Амос говорил, что Балтимор везде. Это больше не так. Теперь везде Медина.

Его капсульный номер находился рядом с доками. Один из самых больших — аж метр с чем-то в высоту, в нем даже можно было сидеть. Матрас из старого переработанного геля амортизационного кресла, а стены и потолок покрыты слоеным стеклом и лампочками, создавая трехмерное ощущение космоса.

Алекс вполз внутрь, закрыл дверь и устроился поудобнее. Он подумывал проверить пару новых развлекательных каналов. За долгие годы Алекс стал экспертом по детективам в стиле нео-нуар, а на Церере, еще до захвата Лаконией, вышло одно видео, в котором с помощью монтажа Пилки проделывали интересные трюки. Он размышлял, не выдаст ли его выход в сеть через систему отеля.

Знает ли Лакония об Алексе Камале достаточно, чтобы сложить воедино фильмы, которые он смотрит, еду, которую ест, походку и прочую информацию, чтобы сорвать с него маску, подобранную Сабой? Если он остается собой, то не окажутся ли у него под дверью сотрудники службы безопасности? Может, имеет смысл посмотреть что-нибудь популярное и универсальное, не выделяясь из толпы?

Алекс отключил свой профиль от гостиничной сети. Красная иконка показывала шифрованное соединение с «Бурей». Немного иронично — он больше опасается, что Лакония схватит его, когда он посмотрел определенный канал, а не того, что его выдаст вот этот зашифрованный канал связи с подпольем. Такие дела. Вступая в борьбу, Алекс принял решение довериться спецам Сабы из прежнего АВП. Теперь нет смысла сомневаться. Алекс открыл сообщение, и на экране появился его сын.

— Привет, па, — с ухмылкой, напомнившей о Гизелле, произнес Кит. Сын больше похож на мать, чем на него. И слава богу. — Весьма необычно так скоро получить от тебя новое сообщение. Ты в системе? Ладно, не говори, знаю, мы все тут шу-шу-шу. В общем, привет. В этом семестре всё прекрасно, я получил высший балл по трем модулям, и, — улыбка стала грустной, — у меня хороший репетитор для двух других. А еще... ммм... да. Итак, я встречаюсь с девушкой, и думаю, что всё уже довольно серьезно. Ее зовут Рохани. Я не рассказывал ей о... гм... тебе. Есть ли шанс, что ты с ней когда-нибудь встретишься? Мама общалась с ее семьей, и видимо, скоро она может стать твоей невесткой. Было бы неплохо, да?

Послание продолжалось, Алекс слушал его, а в груди разливалось какое-то теплое чувство с примесью печали. Он не встретится с этой девушкой. Он не прилетит на свадьбу, если она вообще состоится. Рохани попадет в один список с Амосом, Холденом и Клариссой. Еще одна утрата. Очередная. Ему придется с этим жить. Он привык.

Звякнул ручной терминал, выскочило предупреждение от подставного контакта, который Саба использовал для важнейших сообщений. С тяжелым предчувствием Алекс открыл сообщение.

ЗНАЙ, «БУРЯ» УШЛА С ОРБИТЫ И ДВИЖЕТСЯ К ЮПИТЕРУ.

— М-да. Вот дерьмо.

— Мой паренек собирается жениться? — спросила Бобби, продолжая при этом смотреть на контейнеры с продовольствием. — Девчонке повезет, если я не утащу его первой.

Склад располагался на краю комплекса.

К энергосистеме станции он не был подключен, а систему жизнеобеспечения приспособили из старого бункера, она оставляла конденсат на стенах и потолках, от чего покрытие стало пятнистым, как шкура леопарда. Более крупное снаряжение, например, торпеды, всё еще находилось на «Шторме», но добычу поменьше перенесли на четыре широких ряда из поддонов. Проводя собственную инвентаризацию, Бобби распаковала их, разбросав ящики по всему полу. На некоторых темнели подпалины. В воздухе висел запах жженой керамики.

— Ты как-то чересчур спокойно приняла новость, что самый большой корабль в империи летит к нам, — произнес Алекс.

Бобби глубоко вздохнула, ее голос звучал спокойно.

— Джиллиан всем сообщила. «Буря» в нескольких днях пути, но работу всё равно нужно сделать. Надеюсь, что к тому времени, когда я с этим покончу, у меня появится план.

— И как продвигается?

— Пока никак. Я дам тебе знать.

Алекс сел на ящик. Он ощущал страшную тяжесть в ногах, необъяснимую при столь низкой гравитации спутника.

— Бобби, какого хрена мы тут торчим?

Бобби внимательно посмотрела на него. У нее на лице могла отобразиться куча разных выражений, и большую их часть Алекс уже знал. Он знал, когда это разговор с другом, а когда — с капитаном. Сейчас она слушала его как женщина, с которой он в прежние времена летал на «Роси». Та, что знала его еще до Ио.

— Мы деремся с врагом, — ответила она, — снижаем его способность концентрировать силы и влияние. Не даем воспользоваться источниками снабжения.

— Согласен, но зачем? Я хочу сказать, пытаемся ли мы вернуть всё к тому состоянию, когда всем заправлял Транспортный профсоюз? Или мы хотим сделать так, чтобы каждая планета принимала самостоятельные решения, и посмотреть, что из этого выйдет?

Бобби скрестила руки и откинулась на штабель ящиков. Резкое дежурное освещение показывало на ее лице и руках мельчайшие изъяны, оставленные десятилетиями тяжелой работы и радиацией. Годы ее украшали. Такой она и должна быть.

— Я так понимаю, ты спрашиваешь, не является ли авторитаризм естественным злом? Я правильно понимаю? Потому что, да, это так.

— Я не это имел в виду. Это... я не знаю, что. Я очень устал. И возможно, слегка деморализован.

— Да, как и все мы.

— И ты тоже?

— Мы потеряли цель. Тот военный комиссар мог дать нам нечто, что могло бы вогнать ублюдков обратно в каменный век. Может, и нет, но теперь я этого уже не узнаю. Так что да, я брюзжу. Но, как я понимаю, это не совсем то, что тебя мучает?

— Я не знаю, как выглядит победа.

— Что касается меня, победа выглядит как смерть с пониманием того, что после моей смерти человечество станет чуть лучше, чем если бы я вообще не родилась. Чуть свободнее. Чуть добрее. Чуть умнее. Что благодаря мне сволочи и садисты причинили вред чуть меньшему количеству людей. Этого будет достаточно.

— Согласен, — сказал Алекс.

— Стратег из меня так себе, оставим это яйцеголовым, — продолжила Бобби. — Я пехотинец, им и останусь. Эти люди хотят, чтобы каждая планета превратилась в тюрьму, а они будут решать, кто станет тюремщиками, а кто — заключенными.

— А мы против. — В голосе Алекса прозвучали усталость и согласие. — А ты не думала, что Наоми права? Может, лучше встроиться в систему? Изменить ее изнутри?

— Она права, — ответила Бобби, снова начав копаться в ящиках, — но и я права. Наоми хочет, чтобы был только один способ всё исправить, но чтобы при этом не проливать кровь.

— Но существует два пути, — сказал Алекс, подумав, что соглашается.

— Нет никаких путей, — возразила Бобби, — мы можем только тыкать их всем, что под руку попадется, и надеяться, что переживем ублюдков.

— Счетчик тикает, — произнес Алекс, — а я думаю про Такеши.

— Я послала сообщение его семье. Всегда тяжело кого-то терять, и до этого момента нам везло. Такое не могло продолжаться вечно.

— Я думаю, он был одним из лучших. Ему уже почти шестьдесят стукнуло. Если отбросить Джиллиан, Каспара и еще парочку, наше подполье состоит из старых астеров. Старого АВП.

— Согласна. Возблагодарим бога за это. Большая часть из них понимает, чем занимается.

— А за ними целое поколение, никогда не входившее в АВП. Никогда не сражавшееся за независимость с внутренними планетами. Разжиревшее и разбогатевшее на грузовиках Транспортного профсоюза, с уважаемой и важной работой. Детишки вроде Кита. Как ты собираешься убедить их бросить всё, что они получили, и вступить в драку?

Бобби прекратила копаться в ящиках и обернулась к нему.

— Алекс, откуда всё это?

— Я думаю, сейчас у нас есть подполье, потому что с нами куча старых ребят, всю жизнь сражавшихся с противником слишком сильным, чтобы его побить. У них прививка от страха поражения, но когда все они умрут, то думаю, мы проиграем. Как движение. Как историческая сила. Потому что мы не убеждаем тех, кто родился после создания Транспортного профсоюза, сражаться в драке, в которой нельзя победить. И может быть, в долгосрочной перспективе план Наоми выиграть политически — это всё, что нам остается.

Он увидел, как взгляд Бобби потух.

— Драка, в которой нельзя победить? — спросила она.

— Да. А разве не так?

Глава двенадцатая

Бобби

Драка, в которой нельзя победить.

Алекс ушёл на «Шторм» — разбираться, какие у них есть реальные варианты эвакуации. Если вообще есть. А слова Алекса остались.

Временный ангар, который подыскали для них друзья из АВП, весть пропах горелой керамикой и затхлостью холодильника. Бобби работала здесь уже довольно давно, и вонь больше не включала у неё рвотный рефлекс, что было своего рода победой.

Она отметила галочкой в списке припасов — двенадцать ящиков лаконийских топливных гранул. Предназначались для «Бури», но «Шторму» тоже сгодятся, а поскольку реакторы лаконийских кораблей соглашались использовать только этот сорт гранул, то её корабль ещё полетает. Если только «Буря» не разнесёт всех на атомы. Но на «Шторме» места для хранения маловато.

Скоро им потребуется принимать решение о том, какую часть награбленного брать с собой, а что припрятать или продать. Снаряды, топливо или еда. Пирамида потребностей военного времени. Теперь, когда к ним направляется линкор класса «Магнетар», каждое решение становится ещё ответственнее.

Драка, в которой нельзя победить.

Когда «Буря» в самый первый раз вышла из врат Лаконии, Бобби находилась на станции Медина. Она видела, как «Буря» применила своё основное оружие против рельсовых орудий обороны, расщепив их на атомы одним выстрелом. И хотя Бобби не участвовала в обороне системы Сол при атаке линкора класса «Магнетар», она читала отчёты. Объединённая мощь коалиции Земля-Марс оказалась неспособной даже ненадолго остановить «Бурю». И у Бобби не оставалось иллюзий насчёт того, что у их единственного эсминца есть шанс. Теперь им остаётся лишь бежать и прятаться.

Прежде чем стать пилотом на «Росинанте», Алекс двадцать лет прослужил в военном флоте. Он всегда держал удар. Но во время их последней встречи с Наоми что-то произошло. Или, может быть, дело в его мыслях о браке сына. Или он просто немного умнее Бобби, или чуть менее злой, или более реалистичен. Может быть, потому он быстрее неё разглядел, отчего в этом бою не победить. Подполье и в лучшие времена держалось на соплях и изоленте.

Саба изо всех сил старался помогать бойцам старого АВП создавать лаконийцам проблемы, какие только возможно, но правда в том, что «Шторм» — их единственный серьёзный актив. Этот корабль и, если на то пошло, её ударный отряд — вот и всё реальное оружие сопротивления против Лаконии. У Транспортного профсоюза нет рельсовых пушек, а по мирному соглашению космические города разоружены. Флот коалиции Земля-Марс не поможет, даже если бы захотел — все высшие командные должности занимают лаконийские офицеры, докладывающие обо всем напрямую адмиралу Трехо.

Если даже Алекс пал духом, то Бобби ни на миг не верила, что лишь он один. Неудачи с захватом военного комиссара и угрозы приближающегося линкора достаточно, чтобы заставить её команду задуматься, зачем они рискуют головами, сражаясь с непобедимым врагом.

И, как бы это ни было неприятно, Алекс прав.

Только отношение старой гвардии АВП к сопротивлению как к борьбе ради самой борьбы помогло им продержаться так долго. Часть задачи Бобби — воспитание нового поколения бойцов. Но пока они как-то не рвутся вступать в борьбу. Дуарте и его люди совсем не глупы.

Они не позволяют ситуации ухудшиться слишком быстро. Говорят, правильные слова про уважение и автономию. Позволяют людям верить, что королевская власть не допускает ошибок. И к тому времени, как новые бойцы подрастут, а дела станут настолько плохи, чтобы навести молодёжь на мысль о сопротивлении, Бобби, Алекс и АВП старой школы окажутся за бортом. Кто тогда останется, чтобы сражаться? И с чего им верить, что ещё есть надежда?

Набор пополнения не входил в задачу Бобби. Этим занимались Саба, или Наоми, или кто-то ещё из тайных вождей подполья, однако Бобби не могла об этом не думать. Алекс обозначил проблему. Теперь она неотступна.

Бобби закончила проверять ящики с топливными элементами и перешла к тому, что в списке обозначалось как компоненты сенсоров. Команда стянула их с грузовика, потому что любой ремонт «Шторма» делался своими руками и на ходу. Дополнительные запчасти шли на вес золота.

Внутри ящика обнаружилась серая запечатанная коробка размером примерно с тостер, с семью входными разъёмами на боку. С помощью ручного терминала Бобби проверила серийный номер. Эта штука числилась как узел управления массивом активных сенсоров — маленькая станция обработки и координации данных, поступающих с радаров и лазерных датчиков, первый уровень анализа, мозговой узел между главным компьютером и самими сенсорами.

Экспертная система подбора деталей обладает голубиным умишком. Раз они шлют новый блок для «Бури», то, возможно, корабль лишился такого же в бою за систему Сол. Мысль приятная, уж точно. А значит, непобедимый корабль получил в бою повреждения, которые не мог устранить на ходу. И это имело смысл. Странные корпуса, двигатели и реакторы их кораблей могли самовосстанавливаться, как будто корабль живой, но это протомолекулярные технологии. Однако сенсоры и компьютеры кораблей Лаконии — техника человеческая. Всё сделанное людьми приходится ремонтировать вручную или заменять. Это одно из немногих слабых мест гибридных кораблей.

И если у Бобби в руках запчасть для замены, это могло означать, что в сенсорном оснащении «Бури» появилась дыра. Если они сумеют определить, где она, то, вероятно, подберутся близко к огромному кораблю незамеченными. Они могли бы... выпустить одну ничего не значащую торпеду прежде, чем гигантская тварь развернётся и разнесёт их на атомы. Нарисовать на корпусе что-нибудь неприличное. Нагадить. Слова Джиллиан о моральных победах обидны, но это не делает их бессмысленными.

Бобби уложила сенсорный узел на место и отметила, что этот ящик нужно обязательно взять с собой. Часом позже она закончила разбирать контейнер с запасными частями и все пометила «взять». Её терминал играл в свою маленькую трёхмерную игру «упакуй все трофеи». Каждый раз, когда Бобби отмечала контейнер, программа перемещала всё, сложенное в грузовом отсеке «Шторма», чтобы найти свободное место. Ещё немного — и придётся складывать вещи в общих залах и коридорах, этот час недалёк.

Она открыла коробку с протеиновыми добавками для пищевого аппарата и сделала отметку «не брать». Начала закрывать коробку, вздохнула и исправила на «взять». Терминал проиграл коротенькую схему перетасовки. Как говорили в старину, голодный солдат опасней врага, и люди, рискующие ради дела жизнью, должны хоть иногда получать вкусную еду.

Однако занятно, что «Буря» идет за ними. Приятно знать, что они ударили врага достаточно сильно, и рана саднит. Может быть, это просто гордость. Адмирал Трехо зол, что пираты посмели действовать в его системе. Или, возможно, военный комиссар был близок с кем-то из высшего командования настолько, что теперь это личная месть. Или лаконийцы просто хотят получить обратно свой ароматизированный протеин. Какой бы ни была причина, по которой Лакония засуетилась после нападения, Бобби надеялась, что враги так же встревожены, как она.

Она дошла до конца одного ряда ящиков, а значит, работа наполовину закончена. Еще несколько часов в них порыться, и она улизнет в какой-нибудь старый бар в порту и зальет проблемы спиртным. Или хотя бы загонит их поглубже — до тошноты и похмелья. А может быть, она возьмёт стейк. Саба и подполье от одного стейка не разорятся. От этой мысли в животе заурчало. Или стоит все бросить прямо сейчас. Она придёт завтра и закончит.

В сторонке от рядов паллет маленькой кучей были сложены высокопрочные ящики. На них виднелись разного рода метки с предупреждениями, поэтому экипаж поставил их на некотором расстоянии от прочих припасов. Ну ладно. Пройдёмся ещё по этому опасному барахлу — и закругляемся.

Предупреждение на верхнем ящике гласило: «опасные химикаты», он был наполнен баллончиками обезжиривающего спрея. Прямой угрозы для здоровья и жизни нет. Бобби передвинула ящик к обычным припасам. Ящик под ним был промаркирован «взрывоопасно», внутри — заряды ракетных установок, встроенных в марсианскую силовую броню. Она отметила, что его точно надо взять, и отставила в сторону.

Ниже оказался большой металлический контейнер. Табличка на нём гласила: «Магнитная ловушка. Взрывоопасно». Странно. Слова для Бобби никак не соединялись во что-то осмысленное. Она сверила серийный номер на боку ящика со своим терминалом и получила ответ «идентификатор не найден».

Всё страньше и страньше.

Ничто на ящике не указывало, что открывать защёлки опасно, поэтому Бобби расстегнула их и подняла крышку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Возможно, усилена свинцом. Внутри, среди наполнителя, которого хватило бы для сохранения яйца малиновки неповреждённым при маневрах на большом G, покоились четыре металлические сферы размером примерно с два кулака Бобби. От всех четырёх провода тянулись к массивному блоку питания, который издавал глухой гул высокого напряжения. Индикатор на силовом блоке показывал восемьдесят три процента. На каждой сфере имелся свой собственный индикатор в том месте, куда подходил кабель блока питания. Они все показывали полный заряд.

Бобби очень осторожно убрала от ящика руки и отступила на шаг. Ничто в нём не выдавало высокой опасности. Всего лишь четыре железных шара и батарея большой ёмкости. Но каждый волосок на её теле встал дыбом. Хотелось броситься прочь, но она постаралась взять себя в руки.

Бобби опять опустилась перед ящиком на колени и со всей осторожностью извлекла один металлический шар, следя за тем, чтобы провод оставался подсоединённым к блоку питания. Как только шар покинул ложе в уплотнителе, стала заметна надпись: «Не допускать разрядки магнитного контейнера — взрывоопасно». Ещё одна табличка, поменьше, гласила: «Не допускать работу от внутреннего источника питания дольше двадцати минут». На шаре виднелась эмблема лаконийского Директората по науке. Не военного, если забыть о том, что на Лаконии всё военное. В любом случае, необычные боеприпасы. И незнакомые.

Бобби вернула сферу в уплотнитель. И села. Что-то внутри этих сфер взрывается при нарушении магнитной ловушки. Таким же образом работает термоядерный реактор. Реакцию синтеза способна приостановить только магнитная ловушка, поскольку ничто материальное не выдержит такую температуру. Однако эти маленькие шары — не реакторы. Термоядерный реактор огромен. Он требует дорогих механизмов поддержки для введения топливных гранул и перевода реакции в электричество. Эти лаконийцы, конечно, продвинутые, но вряд ли настолько, что способны создать реактор размером с мячик. И эти штуки сами потребляют энергию, а не генерируют.

Бобби извлекла терминал и набрала Рини Глодин, старую астерку со «Шторма». В былые дни она получила научную степень по физике высоких энергий в политехе Цереры, но в колледже связалась с радикалами и провела несколько десятилетий в тюрьме ООН, после чего помогала «Коллективному Вольтеру» клепать свои бомбы. Теперь она стала главным инженером и техническим специалистом на «Шторме».

— Босс, — отозвалась Рини через пару секунд. Голос звучал сонно. Или не очень трезво.

— Я не вовремя?

— Теперь тебе пора уходить, — сказала Рини, но приглушённо, как будто прикрывая рукой микрофон. И минутой позже: — В чём дело?

— Тут у меня непонятная штука, — ответила Бобби. — Но если ты не одна...

— Он уже ушёл. Был неплох, но разговор после секса — не самая сильная его сторона. Так что там такое?

— Я роюсь в нашей добыче с грузовика, — сказала Бобби. — Нашла ящик с чем-то, что мне сложно идентифицировать. Подумала, может, ты сумеешь помочь.

— Ты в том хранилище, возле поверхности? Сейчас, накину на себя что-нибудь и приду.

— Нет, — возразила Бобби. — Не надо. Я думаю, это может оказаться опасно, и я хочу, чтобы сюда никто не входил, пока сама не разберусь. Погоди, я сейчас пришлю тебе видео.

Бобби провела терминалом вокруг ящика, дав Рини как следует рассмотреть и силовой блок, и сферы. Потом прислонила терминал к краю ящика, чтобы освободить руки, подняла сферу и показала на камеру предупредительный текст. Закончив, спросила:

— Ну как, есть идеи?

Последовала долгая пауза. Бобби чувствовала, что изнутри, как тошнота, подступала тревога.

— Твою ж мать, — наконец произнесла Рини.

— Как думаешь, что это?

— Знаешь, энергия — самое непонятное в кораблях класса «Магнетар», — начала Рини. Фоном слышалось много каких-то шумов — она спешно одевалась. Открывала и закрывала ящики. Натягивала одежду. — У звезд, в честь которых названы корабли, охренительные магнитные поля, но это быстро вращающиеся нейтронные звезды. И как же получить тот луч на кораблях, не раскручивая нейтронную звезду?

— Понятно, — сказала Бобби. Знания по астрофизике у неё были довольно скудные. — И как?

— Никто не знает! — ответила Рини. — Но энергии для этого требуется гораздо больше, чем выдаёт обычный термоядерный реактор. И все считают, что у Лаконии просто реакторы лучше наших. Но вот взять наш «Шторм» — реактор хороший, но никаких принципиальных отличий.

— Пока ты говоришь, я тут сижу рядом с этой штукой, так что давай уже побыстрее.

— Антивещество даёт стопроцентное преобразование материи в энергию. Ничто другое и рядом не стояло. Если лаконийцы используют антивещество для зарядки лучевого оружия, это вполне логично.

Бобби рассмеялась. Правда, весёлого здесь мало.

— Рини, значит, я сижу рядом с четырьмя бутылками антивещества?

— Возможно. Ну, то есть единственный способ удерживать его — магнитное поле. Коснётся чего-нибудь — взрыв. Очень может быть.

— Как ты думаешь, сколько его там, внутри?

— Не знаю, может, где-то кило? Один грамм этого вещества — бомба, способная сравнять с землёй город. Судя по размеру шаров, тебе тут хватит, чтобы проделать дыру в этом спутнике. Если, конечно, там то, что я думаю.

— Понятно, — сказала Бобби. — Спасибо. Я буду на связи.

— К чёрту связь, я уже иду, — ответила Рини и разорвала соединение.

По крайней мере, теперь Бобби понимала, почему «Буря» так всполошилась из-за их набега. А от вида металлических шаров в ящике у неё волосы на голове шевелились.

Потом вдруг перестали.

Расстановка сил в схватке только что изменилась. И Бобби знала, как победить.

Глава тринадцатая

Наоми

— В первую очередь, вопрос в том, — сказал на мониторе Саба, — почему там вообще оказался военный комиссар, да?

«Бхикаджи Кама» сейчас шёл без тяги. Ещё через полнедели начнёт тормозить на слабой четверти G, и через несколько недель будет на Обероне. Корабельные двигатели могли всю дорогу выжимать полную G, но эффективность и скорость не всегда одно и то же. Нести реакторную массу, необходимую для ускорения, и интенсивно сжигать ее означало бы пожертвовать частью места для груза.

Возможно, когда-нибудь лаконийские технологии преодолеют инерционные ограничения — протомолекула делала это ещё со времён Эроса — но пока что эта тайна так и оставалась тайной, как и множество других. Куда девались пропавшие корабли? Что вызывает внимание и гнев того, что уничтожило создателей протомолекулы?

Или, на более приземленном уровне, почему лаконийский военный комиссар летел на грузовике Транспортного профсоюза?

Новость о неудаче добиралась до Наоми медленно. В первом отчёте, небрежном и кратком, было сказано только то, что налёт прошёл неудачно. Погибли военный комиссар, информаторы с грузовика и один член штурмовой команды. На следующие тридцать четыре часа жизнь для Наоми превратились в ад, она ждала полный отчёт, абсолютно уверенная, что Бобби в числе убитых.

Но это всё-таки была не она. Один из членов её экипажа погиб, цель миссии просочилась сквозь пальцы, но Бобби, Алекс и «Шторм» выжили, чтобы снова сражаться. Гибель военного комиссара — просто нелепый случай, одна из трагедий, происходящих где угодно и когда угодно, но в сражениях — гораздо чаще. Если бы комиссар выжил, они куда больше знали бы о том, что он там делал. Хотя у них уже появились предположения.

— У нас есть подтверждение, что он направлялся на пересадочную станцию Транспортного профсоюза на Земле, — продолжил Саба. — Но на постоянную работу или это была просто остановка на более длинном пути... — Он красноречиво пожал плечами.

Наоми потянулась. Ей нравилась свобода невесомости, хотя для неё это означало удваивание ежедневных упражнений. А может, как раз поэтому. Больше часов с эластичной лентой — по крайней мере, хоть какая-то физическая работа. Возможность почувствовать своё тело. И ощущение, что она сейчас там, где и должна быть. Судя по записи, Наоми поняла, что Саба находится в каком-то месте с постоянной гравитацией. Такими же были последние четыре сеанса связи, а значит, его удерживает вращение станции или достаточно крупного объекта. На ускорении никто не пробыл бы так долго.

Вообще-то, нет ничего удивительного в том, что происходящее на Земле настолько важно и на пересадочную станцию делегируют представителя. Кроме постоянной роли родного дома всего человечества в системе Сол, планета еще оставалась крупнейшим центром сосредоточения людей в сети врат. Население Земли — наибольшее среди всех планет.

Даже с учётом таких поселений, как Оберон или расширяющийся комплекс Бара-Гаон, никаких кораблей или трафика не хватило бы для перевозки массы людей, сравнимой с миллиардами, до сих пор живущими на Земле. Но что именно Уинстон Дуарте думал о системе Сол, оставалось важным вопросом. И они получили бы на него ответ, улыбнись им удача.

Наоми подумала, потёрла глаза и нажала «запись». Прежде чем доверить ответ торпеде, она его отредактирует, но произнесённые вслух слова помогали думать. И она могла сделать вид, что не так изолирована и одинока, как есть на самом деле.

— Потеря информаторов на том корабле будет иметь для нас значительные последствия, — начала она. — Без них мы вообще не узнали бы, что там был военный комиссар. И если бы они не сообщили нам, возможно, до сих пор были бы живы. Не лучший довод, чтобы работать с нами. Об их семьях следует позаботиться, и это должны сделать мы. Не люди Дуарте. Иначе в будущем мы получим меньше наводок.

— Отношения важны всегда, — сказал в её воображении Джим.

— Отношения важны всегда, — произнесла она. — Мы должны выполнить нашу часть сделки. Позаботиться о своих. С другой стороны, если мы собираемся выяснять, что там затевает Дуарте, нам понадобится кто-то свой на той станции. Нужно либо найти сочувствующего из имеющегося персонала, чтобы снабжал информацией, либо внедрить кого-нибудь в администрацию. А пытаться использовать «Шторм» для перехвата ещё одного грузовика — слишком высокий риск.

Но она считала возможным, чтобы кто-то со «Шторма» внедрился на ПСЛ-5. Могла бы пойти и Бобби. Отчасти Наоми верила, что такое возможно. В конце концов, это опасное назначение. Но трудно представить, что Бобби оставит пост капитана «Шторма», даже ради чего-то важного.

Но она опережает события.

— Прежде чем начинать действовать, нужно закончить полную инвентаризацию того, что было в грузовике. Если найдутся какие-то необычные припасы или оборудование, тогда, возможно...

Система выдала сигнал предупреждения, и вопреки здравому смыслу, сердце Наоми подпрыгнуло.

Это было новое сообщение от Джима.

Дуарте стал делать так почти сразу после того, как Джима увезли на Лаконию. Не совсем открытые сообщения, хотя были среди них и такие. Они передавались широким вещанием и принимались пассивно по старой и взломанной схеме шифровки. Кто угодно мог узнать, что в них, однако...

Гораздо важнее безопасности была подпись. Адрес. Лакония могла рассылать сообщение по всем системам сети врат, но только Наоми способна его просмотреть. Точнее, она и «Роси». Ещё точнее — любой, кто не поленился бы взломать старые коды «Роси».

Однако послание было личное, лишь для неё и Джима, ну, и ещё для любого высокопоставленного правительственного цензора из Лаконии. Она смутно помнила, что в древности на Земле у знати на свадебной ночи присутствовали свидетели, следившие, как совокупляются новобрачные. Примерно столь же достойно.

И всё-таки ничто ни под одним из солнц не помешало бы ей просмотреть это сообщение.

Сообщение началось с синего, похожего на крылья, герба Лаконийской империи, потом шел тональный сигнал, потом появился он. Джим смотрел в камеру с мягкой усмешкой, в которой не многие распознали бы раздражение. На нём была рубашка без воротника, волосы зачёсаны так, что заметно, как линия роста немного отступила назад. Средства против старения раздвинули продолжительность человеческой жизни почти вчетверо от тридцати-сорока лет, как в древние времена, однако жизненные передряги по-прежнему идут в счёт. А Джиму в жизни досталось больше страданий, чем он заслуживал.

Потом наигранная улыбка сменилась искренней, он улыбнулся по-настоящему, и десятилетия улетучились. Наоми услышала его раньше, чем он заговорил. В его глазах была смесь грусти и веселья, как у гостя на вечеринке, которая оказалась такой неудачной, что пошлость приобрела гротескную форму и от того снова стала немного забавной.

Она остановила запись, когда Джим собрался заговорить, чтобы провести одну секунду рядом с ним. Пусть даже с изображением. Потом набралась решимости и запустила воспроизведение.

— Привет, Костяшка. Прости, что на этот раз прошло столько времени, но тут было слегка напряжённо. Я думаю, ты слышала о смерти Авасаралы? На похороны во дворец съехалось много разных гостей.

Использование прозвища «Костяшка», которым Джим никогда не звал её, когда они были вместе — признак того, что он знает, за ней всё так же охотятся. Ещё Наоми услышала тень сарказма в том, как он говорил о гостях, но цензоры не услышали. В самом деле, непросто контролировать общение двух людей, которые близки так давно, как она и Джим. Их тайный язык для чиновников непроницаем, а что не видишь, тому и не помешать. Вот так теперь ей проходится жить.

— Рассказывать особо нечего. Ты знаешь, как это. Да, кстати, я познакомился с теми, кто будет проверять это сообщение перед отправкой. Привет, Марк. Привет, Каньо. Надеюсь, у вас, ребята, денёк тоже неплохой. А так, дела тут идут отлично. По вечерам иногда дождит, в Лаконии сейчас середина лета. Меня понемногу выпускают на воздух, и я навёрстываю упущенное в чтении. Марк и Каньо говорят, мне нельзя рассказывать, что именно я читаю, но всё же это приятно. Ещё я смотрю новостные ленты, и эти дела Дуарте... Они хотят, чтобы я называл его Первый консул Дуарте, но это как-то претенциозно. Но в общем, работа, которой он занимается, разбираясь с вратами и с тем, что случилось с создателями протомолекулы, очень впечатляет. По другим вопросам мы с ним не согласны, но тут он на своём месте. Насколько мне известно, конечно. Ну, будем надеяться...

И я надеюсь, что у тебя всё хорошо. Передавай ребятам наилучшие пожелания, а я совсем скоро пришлю тебе новое сообщение — как только у Марка и Каньо появится окошко в расписании. Они неплохие парни. Тебе бы понравились. Люблю тебя.

Изображение сменилось синим экраном, и Наоми перевела дух. Всегда больно видеть его. «Ребята» — Алекс, Бобби, и Амос. Он не мог знать, что Амос для них потерян, возможно убит на той же планете, где Джима держат в плену. Или то, что Алекс и Бобби в первых рядах возглавляют борьбу как пираты или мятежники. Но несмотря на всё это, ей всегда становилось немного легче, когда она его слышала. Это доказывало, что он жив — насколько возможно. Больным не выглядел. Разговаривал не как под принуждением...

Картинка опять сменилась, и появилось новое изображение. Темноглазый мужчина, щербатое лицо — неестественно спокойное, как у робота. Наоми шарахнулась от экрана ещё до того, как поняла, на кого она смотрит. Первый консул Уинстон Дуарте, император тринадцати сотен миров, улыбался так, будто видел её реакцию и сочувствовал ей.

— Наоми Нагата, — сказал он, и голос звучал пронзительно, но приятно. — Обычно я не влезаю в подобные сообщения, надеюсь, вы простите мою невежливость. Я не хотел вмешиваться, но думаю, нам следует поговорить — вам и мне. Свяжитесь с любой из моих служб безопасности на любой станции, городе или базе, и я гарантирую вашу неприкосновенность. Я понимаю, что вы и ваши друзья-партизаны не разделяете моих взглядов на пути продвижения человечества в будущее. Давайте поговорим. Убедите меня. Не так уж я безрассуден, и я не жесток. В сущности, за последние несколько лет выяснилось, что с капитаном Холденом у нас много общего.

Наоми фыркнула, не смогла удержаться. Ага, как же.

— Вы видели, как обращаются с Холденом. Если вы придёте ко мне как гостья, вас примут с той же любезностью и радушием, и это позволит вам защищать ваши убеждения, не прибегая к насилию или убийствам. Хотя мы с вами и не встречались, всё, что о вас рассказывал Холден, убеждает меня, что вы не какой-то там антиправительственный экстремист старого образца. Холден верит вам и убедил меня тоже поверить. Примите моё предложение и не успеете оглянуться, как будете завтракать вместе с Холденом. Он сам расскажет вам, что я гостеприимный хозяин.

Он изобразил самоуничижительную улыбку.

«Приманка выложена», — подумала Наоми. Теперь дело за палкой.

— Если же вы предпочитаете отказаться — что ж, это ваше право. Но вы враг государства, так что последствия могу быть не особо приятными. Будет лучше для вас и для меня, и — простите, если это звучит напыщенно — для всего человечества, если вы придёте как гость. Прошу вас хотя бы подумать над моим предложением. Всего хорошего.

Сообщение закончилось. Наоми опять покачала головой, стараясь сдержать гнев, словно это вакцина против чего-то худшего. Неважно, что Дуарте этого не говорил, но предложение означало продажу всего, что ей известно о Сабе и подполье. В обмен она могла бы просыпаться с Джимом и жить в тюрьме, которая в тысячу раз больше той, что она сама выбрала. Всё это очевидно.

Яд был заключён в остальном — доступ, воздействие, влияние на императора. Это именно тот путь, который она отстаивала. Работа внутри системы, переворот без голодных смертей, ненависти и мёртвых детишек. Ей только что предложили его на тарелочке, возможно — просто возможно — даже искренне.

Всё, что Саба узнал через свои источники, подтверждало — с Джимом действительно обращались прилично. Он гость в той же мере, как пленник. Но это сыр в мышеловке. Хитрость на грани мудрости. Если бы в душе она верила, что Дуарте нарушит слово, было бы в тысячу раз легче ему отказать. Но сказки, где дьявол заключает сделку, а после обманывает, упускают самое главное. Весь ужас в том, что дьявол не лжет. Даёт именно то, что и обещал.

А в обмен забирает твою душу.

Она вздрогнула от стука, раздавшегося как из другого мира. За миг до этого Наоми была на Лаконии, в Эдеме, где змий. Теперь она вернулась в свой ящик и зависла в нескольких сантиметрах над гелем кресла, ремни колыхались вокруг неё, как водоросли над утопленником. Она переключила свой монитор на внешний периметр контейнера, боясь увидеть главу безопасности «Бхикаджи Камы», который пришёл за ней, но отчасти и надеясь на это.

Женщина снаружи ухватилась за поручень и смотрела прямо в скрытую камеру. За ней плыл застёгнутый на молнию чёрный армейский мешок. Она была крепко сложена, волосы с проседью затянуты сзади в тугой пучок, а тёмная кожа вокруг глазниц казалась ещё темнее, как будто женщина долго плакала. Наоми узнала в ней агента Сабы на корабле, но не вспомнила имя.

Оттолкнувшись от кресла, Наоми быстро проплыла в дальний угол. Она приземлилась вперёд ногами, погасив инерцию коленями, и набрала секретный код на замке. В тишине, как выстрелы, щёлкнули магнитные затворы. Дверь Наоми открыть не успела — это сделала гостья. Она проскользнула внутрь, втащив за собой мешок, захлопнула дверь и оглядела контейнер, как будто в нём могло оказаться что-то неожиданное.

— В чём дело? — спросила Наоми.

— Посреди прошлой смены поступил звонок капитану, — женщина говорила с лязгающим акцентом, который Наоми принимала за европейский. — Чтобы сделать копию, мне потребовалось больше времени, чем следовало бы. Виновата.

Она сунула Наоми мешок. Даже не открывая его, нельзя было не заметить в нём очертания магнитных ботинок и не услышать шелест скафандра. Наоми не стала ждать. Она расстегнула молнию и, пока женщина говорила, принялась натягивать скафандр поверх одежды.

— К нам направляется лаконийский эсминец. Должен подойти через восемнадцать часов. Говорят, будут проводить полный досмотр, так что аллес ла... — она обвела рукой вещи Наоми. Дом, который она для себя создала. — Да, придётся нам постараться, чтобы привести тут всё в соответствие с грузовой декларацией.

— Досмотр?

— Полный, — подтвердила женщина. — Вот это всё должны быть образцы бактерий. А они увидят...

Если они увидят фальшивый контейнер, то поймут, каким образом подполью удаётся скрываться. По этой же схеме работают и некоторые фракции Транспортного профсоюза. Даже если это не станет концом всей игры в напёрстки, то может оказаться той критической точкой, после которой за подобным Лакония еще долго будет наблюдать. И для Наоми это будет конец.

— Только нас проверяют? — спросила Наоми.

— А что, надо больше? Это наша проблема. Сосредоточься на...

— Нет, — перебила Наоми. — Я получила предложение об амнистии, если сдамся. И сразу это? Они проверяют разные корабли, или им уже известно, что я здесь?

Лицо женщины посерело.

— Не знаю. Я могу выяснить.

— Давай побыстрее. И дай мне погрузчик. Попробую это прикрыть.

— Да, — согласилась женщина. — И список команды. Я должна каким-то образом внести тебя...

— Это не главное, — сказала Наоми.

— Но... — начала было женщина. — Да. Поняла.

Наоми окинула взглядом контейнер. Теперь, когда пришла пора его покинуть, он казался ещё печальнее. Придётся стереть систему, на всякий случай, если захватят. И все пожитки тоже должны исчезнуть. Она снова начнёт всё с нуля.

Или можно подойти к офису службы безопасности, раскрыться и остаток жизни просыпаться рядом с Джимом. Есть настоящую пищу. Возможно, даже уговорить Дуарте дать всему человечеству лучшее, более благостное и менее авторитарное будущее. Если это ловушка, то неплохая. Предложить выход, пригрозить, а потом закручивать гайки.

Будь Наоми моложе, ей хватило бы этого, чтобы впасть в панику. Убедить её сдаться. Пойти на сделку. Это было бы проще, она даже могла бы сказать себе, что защищает подполье и людей вроде этой женщины. А она скажет Дуарте лишь то, что не может выдать Сабу и его сеть. Что не станет угрозой для Бобби, Алекса и «Шторма».

Наоми могла представить такую себя, которая на это способна. Не много разницы с той, какая она сейчас. Моложе, вот и всё.

— Эмма, — сказала гостья. — Мы собираемся выдать тебя за члена команды, значит тебе нужно знать имена. Я Эмма Зомороди.

— Ты можешь звать меня Наоми.

— Я знаю, кто ты, — сказала Эмма. — Попробуй найти того, кто не знает.

Эта женщина — Эмма — опять на неё посмотрела, потом покачала головой и отвернулась. Заметно было, что ей очень страшно. Наоми хотелось сказать: «Ничего. Я знаю, что делать. Всё будет в порядке». Но это было бы ложью.

— Идём, — сказала Наоми. — У нас нет времени.

Глава четырнадцатая

Тереза

— Да, — сказала Тереза. — Я знаю. Хорошо. Дайте мне собраться.

Ондатра гавкнула, как будто поняла слова. Может, так и есть. У собак обширный вокабулярий, как часто говаривал доктор Кортасар. Он считал очень важным, что не только люди имеют сознание. А для Терезы это всегда было очевидным.

Тереза установила в комнате режим уединения и сна, приглушила освещение и заперла двери. Теперь никто ее не побеспокоит, разве что в случае эвакуации Дома правительства. Пока Тереза переодевалась в простую толстовку и брюки, которые обычно носила в саду, Ондатра так энергично виляла хвостом, что ходили ходуном задние лапы. Одежда самая обычная, без подключения к сети дворца. Тереза включила развлекательный канал на низкой громкости, словно задремала, просматривая «Приключения Каза Пратихари»

В раме окна был сенсор, оповещающий охрану, если окно открывают. И потому Тереза всю неделю открывала его время от времени, пробуя разные способы отключить сенсор. Он электронный? Она соединила окно и раму медной проволокой. Охрана получила оповещение. Оптический? Она поискала что-то похожее на глазок камеры или фотодетектор, но ничего не обнаружила. Датчик движения? Она приоткрывала окно очень медленно в течение нескольких дней, но на пятый охрана получила предупреждение. Реагирует не на движение, но срабатывает, только когда между окном и рамой образуется зазор в одиннадцать миллиметров. Это интересно.

Оказалось, что сенсор магнитный. Слабосильный магнит закреплен в окне, и когда он отодвигался от рамы, датчик срабатывал. Тереза решила проблему с помощью пластиковой карточки с крохотным магнитом из детского алфавита. Она двигала его потихоньку, открывая окно, пока однажды не сумела открыть окно так, что никто снаружи не обеспокоился.

Теперь она сразу сунула магнит на нужное место, открыла окно и осторожно выпустила наружу Ондатру. После этого перебралась сама и закрыла окно за собой. Довольная Ондатра побежала по тропинке к краю дворца, и Тереза последовала за ней.

Она слишком долго ждала. Пора повидаться с Тимоти.

Секретный тоннель она обнаружила почти год назад. Он был скрыт под камнем в рощице красивых деревьев. Поначалу Тереза решила, что его выкопал какой-то зверь. Подземные осы оставляли ямы наподобие этой, когда умирали, а их улей обрушивался. Но оказалось, что это часть дренажной системы, чтобы ливень не затопил сад. Тоннель вел под стенами, окружающими территорию дворца, на поле за его пределами.

Умом Тереза понимала, что нормальная девочка не пошла бы по тоннелю из свежей земли с запахом мяты, покрытой тонким слоем слякоти. Но она миновала его легко, даже играючи, и через несколько мгновений темноты оказалась по ту сторону периметра, впервые в жизни совершенно свободной.

Она шла дальше. Исследователь. Первооткрыватель. Бунтовщик, как положено всякому подростку. А самое главное, она наконец-то завела первого настоящего друга.

Тереза и Ондатра шли по протоптанной животными дорожке. Здесь жили костяные лоси, норные кабаны и плоскомордые лошади, не имеющие отношения к земным лосям, кабанам и лошадям. Тереза шла по тропе, сунув руки в карманы. Ондатра скакала в рассеянной тени, гавкая на солнечников и улыбалась, свесив язык, когда те шелестели в ответ. Тереза так давно не видела Тимоти и столько всего хотела ему рассказать. Даже в голове всё сразу не умещается.

Лес на краю Дома правительства был плотным, и вокруг сгущался сумрак, а потом начался подъем. Тереза стала дышать глубже, это было приятное ощущение. Вскоре тропа вывела ее из леса на поляну у подножия гор. На занятиях Тереза узнала, что гора искусственного происхождения, какой-то давно забытый инопланетный проект. Как зАмок из песка, но такой высокий, что как будто касался облаков, хотя Тереза никогда не забиралась на вершину. Пещера Тимоти была гораздо ближе.

Вход находился в маленькой ложбине неподалеку от поляны, на которую она вышла. Ондатра знала путь лучше Терезы. Она спустилась по светлой песчаной тропе, проделанной давно высохшим водным потоком. Путь отмечали широкие и свежие следы лабрадора. К тому времени, как Тереза оставила позади последние куцые деревца, собака уже лаяла и виляла хвостом на повороте.

— Иду, — сказала Тереза. — Вечно ты меня достаешь.

Ондатра стряхнула оскорбление, развернулась и поскакала вперед как щенок. Тереза увидела ее снова, лишь когда оказалась под нависающей песчаной плитой в глубине пещеры. Природный камень почти тут же уступил место мягкому сиянию пещеры. С потолка яркими сосульками висели сталактиты, а спиральные узоры на стенах напоминали ракушки и одновременно евклидовы доказательства теоремы Пифагора. Терезе иногда казалось, что стены меняются, приветствуя ее, но, конечно же, точно она сказать не могла, ведь она не знала, как выглядят стены в ее отсутствие.

Мимо волной пронеслась туча сверкающей мошкары, как будто Тереза находилась под водой. Воздух был густым и терпким, а от стен исходила прохлада.

Из глубины пещеры раздались странные шлепки. Явно не человек и не Ондатра. Шаги тоже не были похожи на шаги животного. Дроны-ремонтники размером были чуть меньше Ондатры, с темными жалостливыми глазами и многочисленными ножками на шарнирах. Совершенно инопланетные, но ближе всего к псовым из всей местной фауны, и настоящая собака побежала к ним, радостно поскуливая и обнюхивая их сзади, как настоящих псов. Тереза покачала головой и двинулась дальше. Дроны-ремонтники вопросительно пикали, пытаясь разобраться, чего хочет Ондатра. Намерения людей они угадывали на удивление хорошо. Но настоящие собаки ставили их в тупик.

Дроны-ремонтники, светящиеся мошки и медленно ползущие, похожие на червяков, камнекопатели — все они населяли это странное место между жизнью и не-жизнью. Созданные разумом, чья эволюция пошла в совершенно другом направлении, нежели у людей. Но для Терезы они не были совершенно чужеродными. Для Терезы они всегда обитали здесь, как данность.

— Привет! — позвала Тереза. — Ты тут?

Слова отразились странным эхом из глубины.

— Привет, Кроха. Я все гадал, когда ты снова придешь.

Часть пещеры, принадлежавшая Тимоти, была словно в другой стадии изменений. От инопланетной природы к человеческому существованию, пусть и не к тому, которое привычно Терезе. У стены помещался компактный реактор, провода от него тянулись к деревянной стойке с аккуратными, тщательно ухоженными устройствами. Она распознала среди них дрожжевой инкубатор и аварийный регенератор, какие видела во время туров в ранние поселения. Остальные полки ей неизвестны. В целом, всего этого более чем достаточно, чтобы Тимоти мог всю жизнь прожить как монах и мудрец на своей горе. Постелью ему служила лежанка возле стены, с одеялом из тканого поликарбоната, которому, кажется, нет износа. Подушки у Тимоти не было.

Сам хозяин сидел рядом с большим куском дерева, с ножом в массивной грубой руке. Под ноги ему насыпалась кучка кудрявых стружек. Он был лысый и бледный, с густой и кустистой седой бородой, широкими плечами и мускулами на руках, похожими на канаты.

Тереза столкнулась с ним много месяцев назад, во время одной из своих первых вылазок. Она хотела забраться повыше в гору, увидеть оттуда Дом правительства, и наткнулась на Тимоти, он жевал свой обед и запивал водой из потрепанного керамического очистителя. Больше всего он походил на просвещённого гуру из старого мультика, медитирующего на вершине горы. Если бы в его улыбке мелькнула угроза, Тереза могла испугаться. Но ничего такого она не заметила, и потому не боялась. Да и Ондатре Тимоти сразу понравился.

— Прости, — сказала она, усаживаясь на край лежанки. — Была занята. У меня куча новых предметов, которые приходится изучать. А что это ты делаешь?

Тимоти разглядывал деревянную заготовку.

— Собрался сделать ресмус. У меня есть один, но великоват для тонкой работы.

— А инструментов много никогда не бывает, — сказала Тереза. Эта фраза была чем-то вроде их общей шутки, и Тимоти улыбнулся.

— Чертовски верно. Ну, в чём же дело?

Тереза подалась вперёд. Тимоти нахмурился и отложил в сторону деревяшку и нож. Она не знала, с чего начать, и потому начала с плана отца по её обучению.

Тимоти как-то так умел проявлять внимание, что Тереза чувствовала — он действительно слушает, а не просто ждёт, когда она замолчит, и заранее готовит ответы. Он концентрировался на ней так же, как на деревяшке, которую вырезал, или на еде, которую готовил. Не судил её. Не насмехался. Она никогда не боялась, что Тимоти будет разочарован её словами.

Тереза хотела бы, чтобы так её слушал отец — если бы он не был её отцом.

Она переходила от темы к теме, рассказывала Тимоти о Конноре и Мюриэль, о встречах и брифингах, которые отец добавил в её расписание, и про все ежедневные заботы и мысли, которые накопились почти без её участия, и, наконец, о тревожащем разговоре с танцующим медведем Холденом и о его странных словах — «Приглядывай за мной», как будто они могут быть важнее, чем кажутся...

Когда все слова закончились, Тимоти откинулся назад и почесал бороду. Ондатра свернулась клубком на полу между ними. Собака тихонько сопела, одна лапа подрагивала во сне. Два дрона-ремонтника щебетали на понижающихся музыкальных тонах, что-то выспрашивали друг у друга. Уже от того, что история высказана, Тереза чувствовала себя лучше.

— Да, — заговорил он после паузы. — Ну, как бы там ни было, не для тебя первой капитан — заноза, которую не вытащить. Так его многие воспринимают. Но раз он сказал, что ты должна за ним приглядывать, может быть, стоит так и делать.

Тереза прислонилась к стене, подтянула колени к груди.

— Я просто хочу понять, почему он так меня тревожит.

— Он не обращается с тобой, как с кем-то особенным.

— Ты не обращаешься со мной, как с кем-то особенным. Мы друзья.

Он задумался.

— Может быть, это из-за того, что он считает твоего отца мерзавцем.

— Мой отец не мерзавец. А Холден — убийца. Не ему судить о других.

— Твой отец, пожалуй, всё же мерзавец, — задумчиво и спокойно возразил Тимоти. — И убил он куда больше людей, чем Холден.

— Это другое дело. Это война. Он должен был, иначе никто и не сумел бы всех собрать. Мы просто оказались бы неподготовленными к следующему конфликту. Отец старается нас защитить.

Тимоти поднял палец, как будто она только что подтвердила его слова.

— Теперь ты мне рассказываешь, почему хорошо, что он — мерзавец.

— Я не... — начала Тереза и остановилась. Замечание Тимоти напомнило ей об уроках философии, о том, что Ильич говорил о консеквенциализме. Намерение не имеет значения. Важны только результаты.

— Не стану никого учить жить, — продолжал Тимоти. — Но если собираешься заявлять о моральном превосходстве своей семьи, готовься к разочарованиям.

Тереза фыркнула. Если бы такое сказал кто-то другой, она бы разозлилась. Но это же Тимоти. Это всё меняло. Она была рада, что нашла время выбраться, повидаться с ним.

— Почему ты называешь его капитаном?

— Потому что так его зовут. Капитан Холден.

— Он не твой капитан.

По лицу Тимоти промелькнуло изумление, словно ему в голову никогда раньше такое не приходило.

— Пожалуй, и нет, — сказала он и, помолчав, добавил помедленнее: — Наверное, нет.

— Отец говорит, он боится, — сказала Тереза. — Ну, то есть, Холден. Не папа.

— Они оба боятся. — Тимоти снова поднял нож. — Ребята вроде них всегда чего-то боятся. Это таких, как мы с тобой, не напугать.

— Тебе никогда не бывало страшно?

— В последний раз я боялся, когда был младше тебя, Кроха. У меня было трудное детство.

— У меня тоже. Мама умерла, когда я была совсем маленькой. Я думаю, отцу не нравится, чтобы рядом со мной были женщины, потому что это будет выглядеть как её замена. Все мои учителя — мужчины.

— Я тоже свою никогда не знал, — ответил Тимоти. — Но позже я выбрал для себя то что-то вроде семьи. Для выросшего на моей улице это было неплохо. Пока не закончилось. В общем, тяжёлое у меня было детство. Но с твоим ни в какое сравнение не идет.

— Моя жизнь прекрасна, — сказала Тереза. — Я могу получить всё, что хочу. И когда хочу. Ко мне все хорошо относятся. Отец следит, чтобы меня тренировали и обучали для управления миллиардами человек на тысячах планет. Ни у кого нет таких возможностей и преимуществ, как у меня, — она умолкла, смущённая горьким тоном своего голоса.

— Ага, — согласился Тимоти. — Теперь понятно, почему ты всё оглядываешься через плечо, когда выбираешься повидаться со мной.

Той ночью, вернувшись домой, она не могла уснуть. Лёгкий ночной шум в Доме правительства словно стал сильнее, раздражал и пугал. Даже тихое пощёлкивание в стенах, отдающих ночное тепло, звучало так, будто кто-то стуком привлекает её внимание. Тереза попробовала перевернуть подушку, прижаться щекой к прохладной стороне, включить лёгкую и успокаивающую музыку. Не помогало. Каждый раз, когда закрывала глаза, заставляя себя заснуть, через пять минут Тереза обнаруживала, что глаза открыты, а сама она продолжает воображаемый спор с Тимоти, Холденом, Ильичом или Коннором. После полуночи она встала с постели.

Ондатра поднялась вместе с ней, поплелась следом из спальни в кабинет, а когда Тереза села на стул, свернулась у ног и немедленно захрапела. Ничем её собаку не растревожить, по крайней мере, надолго. Тереза включила старый фильм про семью, которая жила на Луне в доме с привидениями, но мысли убегали от развлечений так же быстро, как и от подушки. Она подумывала выйти, прогуляться по парку, но это тоже тоскливо. Она занялась тем, чего на самом деле хотела уже давно. Признаваться себе в этом было капитуляцией.

— Доступ к логам службы безопасности, — произнесла она, и лунные коридоры с бродячими призраками в её системе сменились строгим пользовательским интерфейсом. Несмотря на своё высокое положение, к некоторым файлам она доступа не имела. Никто, может, кроме отца и доктора Кортасара, не имел, к примеру, доступа к записям из Загона. А вот приватность частной жизни Холдена никого не интересовала. При желании она могла бы посмотреть, как он спит.

Она запросила в системе полную выборку по Холдену за прошлую неделю и пробежалась по ней. Она знала, что Дом правительства напичкан камерами наблюдения, но любопытно было посмотреть, где именно стоят микролинзы и как много захватывают, оставаясь невидимыми. Следя за Холденом в зданиях и парке, она размышляла, что могла бы проследить и за другими. За Коннором и Мюриэль, например.

На экране Холден сидел на траве, глядя на ту гору, где обитает Тимоти. Из-за ускоренной перемотки его движения и жесты казались судорожными. Он как будто дрожал. Потом с ним рядом появилась Ондатра. И сама Тереза. Она выглядела совсем не так, как представляла. В воображении волосы у неё более гладкие, и осанка получше. Она машинально подвинулась на стуле, усаживаясь ровнее. Холден плюхнулся на траву, потом сел с промокшей спиной, а затем Ондатра с Терезой исчезли из кадра. Она уже забыла про осанку и снова ссутулилась.

Холден на экране поёрзал, поднялся и пошёл прочь. Запись Тереза проматывала в двадцать раз быстрее реальной и через час получила полное представление обо всём его дне. Холден за обедом читает что-то на ручном терминале. Холден прогуливается в той же общественной зоне, где у неё занятие, останавливается поболтать с охранником. Холден в тренажёрном зале, упражняется со старомодными аппаратами, какие использовались на кораблях. Холден сидит за столом на веранде с видом на город, вместе с доктором Кортасаром и бутылкой вина...

Она остановила просмотр, вернула нормальную скорость и нашла аудиодорожку.

— ...а также медузы, — говорил Кортасар. — Turritopsis dohrnii, «бессмертная медуза», классический пример, но есть ещё полдюжины других. Взрослые особи под воздействием стресса возвращаются к состоянию колонии полипов. Как пожилой человек, обращающийся в эмбрион. Мы используем не эту модель, но это значит, что организм не имеет ограничения максимального срока жизни, — он сделал большой глоток из бокала с вином.

— А какую модель вы используете? — спросил Холден.

— Источником нашей идеи первоначально стали тела, попавшие к дронам-ремонтникам. Речь не о реальном бессмертии, а о воссоздании организмов заново, с некоторыми улучшениями. Вот где и происходит прорыв. Вот на чём нам действительно следует сфокусироваться, даже если это требует жертв. Здоровый субъект с хорошо проработанным базисом вместо этого... — в его голосе зазвучало презрение, — этой самодеятельности. Как достичь более прочного гомеостаза. То, что этого достичь сложно, не делает задачу неразрешимой в принципе.

— То есть, в этом нет ничего противоестественного, — вставил Холден, подливая в бокал доктора ещё немного вина из бутылки.

— Бессмысленный термин, — отрезал Кортасар. — Человечество развивалось внутри природы. Мы и есть природа. Как и всё, что мы делаем. А сама идея, что мы особенные — из области чувств и религии. Не имеет отношения к научной парадигме.

— Значит, если мы приходим к тому, что все могут жить вечно, это не противоречит природе? — в голосе Холдена слышалась неподдельная заинтересованность.

Кортасар придвинулся к заключённому, размахивая левой рукой, а в правой сжимая бокал.

— Все ограничения мы выстраиваем для себя сами. Совершенно естественно стремиться к выгоде для себя. Совершенно естественно давать преимущества собственным отпрыскам, отбирая их у других. Совершенно естественно убивать врагов. Это даже незачем насаждать извне. Всё это изначально заложено в структуру нормального распределения.

Тереза подперла подбородок руками. Кортасар точно пьян. Сама она в таком состоянии не бывала, но видела других взрослых, и на государственных должностях, с таким же расфокусированным взглядом и слегка не в себе.

— Однако вы правы, — сказал Кортасар. — Абсолютно. Нам нужна обширная и надёжная база. Это верно.

— Бессмертие — это игра с высокими ставками, — произнёс Холден, как будто соглашаясь.

— Да. Проникновение в глубины протомолекулы и всех имеющихся артефактов — работа длиной в сотни жизней. Если её исследователи смертны, сменяются другими, менее знающими людьми, это несомненно реально плохая идея. Но таков политический курс. Это наш путь вперёд. Вот такой.

— Потому что Дуарте установил такой курс, — заметил Холден.

— Потому что мы все приматы и придерживаем самое ценное для своей родни за счет всех остальных, — сказал Кортасар. — «Лишь один человек может стать бессмертным», вот как он заявил. Но потом он сам сменил правила. И она тоже может, он сделал исключение для своей дочери. Потому что она не что иное, как его продолжение. Я от этого не в восторге. Просто такие уж мы создания. Я не в восторге. Но это не важно.

— И отлично, — сказал ему Холден.

— Важно получать хорошие данные. Один подопытный. Много людей. Всё едино. Но плохая проработка эксперимента — вот где подлинный грех, — невнятно бормотал Кортасар. — Впрочем, он не мой. Природа всегда пожирает детей.

Холден подвинулся, заглянул прямо в камеру наблюдения, словно знал, где спрятан объектив. Словно знал, что Тереза смотрит. «Ты должна за мной приглядывать». Даже после того, как он отвёл взгляд, у Терезы оставалось глубоко закравшееся ощущение, что он её видел так же ясно, как и она его.

Тереза выключила воспроизведение, почистила логи и вернулась в постель, но уснуть так и не смогла.

Глава пятнадцатая

Наоми

Исполняешь мечту — получаешь по хребту. Наоми отогнала от себя эту мысль, как и десяток раз до этого.

Первая часть разорения её убежища оказалась самой простой. Наоми много лет провела в полётах, ей случалось самой возить грузы, воевать с контрабандистами для АВП или Транспортного профсоюза. Она знала все эти трюки. Демонтаж кресла-амортизатора и всей системы — дело на два часа. Всё ее имущество состояло из модулей. Легко разобрать, легко пустить в оборот как запчасти. Всё это запросто могло раствориться в большом корабле, превратиться в горстку лишних деталей, просчёт инвентаризации.

С пустым контейнером справиться чуть посложнее, но ненамного. В соответствии с грузовой декларацией, её контейнер должен быть заполнен тем же грузом выращенных на земных фермах бактерий и микроорганизмов и питательной почвы, что и семьдесят других контейнеров на корабле. С помощью перемещения содержимого примерно десятка других контейнеров и чуть менее плотного заполнения образовался некоторый избыток, достаточный для загрузки её бывшего дома. К тому времени, как груз дойдёт до места назначения, она уже будет где-нибудь в другом месте. И даже если Лакония задним числом отследит неточности, вряд ли возникнут какие-то подозрения, кроме обычного воровства.

Настоящей проблемой было время. Ну, то есть, первой существенной проблемой.

Корабль Лаконии уже тормозил на подходе. Оставшиеся до встречи восемнадцать часов — не так много на всё, что предстояло сделать Наоми. Эмма ей помогала. Эта женщина работала на грузовиках гораздо дольше Наоми и погрузочным мехом управляла как частью своего тела. Но всё же они с трудом успевали.

И каждый час шипения и скрежета меха, запаха промышленной смазки и мучительной боли — ещё одна возможность постоянному экипажу заметить, что здесь происходит нечто странное. Ближе к концу Наоми отослала Эмму обратно, узнать, есть ли новая информация о ситуации в целом. Останавливают ли прочие корабли. Это лишь совпадение или на эсминце точно известно, что Наоми здесь.

Пока не знаешь, нужно думать, что есть надежда. Еще один девиз её нынешней жизни.

Наоми переместила последние поддоны в сталь и керамику, которая месяцами служила ей домом, закрыла дверь, запечатала и наклеила поверх печати стикер таможенного досмотра. Ещё ей придётся складывать мех и заменять стикеры на всех вскрытых контейнерах, но это займёт только несколько лишних минут. До досмотра оставалась почти половина смены. Чуть больше четырёх часов на то, чтобы заново придумать себя и смешаться с остальным экипажем. Вот это — вторая подлинная проблема...

Исполняешь мечту — получаешь по хребту.

Они сидели в баре на Палладе-Тихо, вскоре после того, как две станции стали единым объектом. Кларисса чувствовала себя тогда относительно хорошо. Во всяком случае, настолько, что пошла выпить. Наоми не помнила, в каком именно баре это происходило, лишь то, что там была гравитация, а значит, наверняка в старом жилом кольце Тихо. Она помнила, что там был и Джим. Они говорили о предстоящем изменении семейного положения Алекса.

О том, приведёт ли он свою новую жену на корабль или будет брать отпуск, чтобы побыть с ней, или как-то еще. У каждой опции имелись свои преимущества и недостатки. Оглядываясь назад, Наоми подумала: все они понимали — эти отношения обречены. Кларисса откинулась на спинку стула со стаканом виски в руке.

— Исполняешь мечту — получаешь по хребту, — сказала она. Голос звучал задумчиво.

— Когда я была в тюрьме, мне ничего не хотелось сильнее, чем оказаться где-нибудь в другом месте. Потом я вышла наружу.

— В апокалиптический ад, — заметила Наоми.

— Даже после этого. Когда мы выбрались на Луну, когда попали на «Роси». Было тяжело. Я знала, кем я была в тюрьме. Чтобы понять, кто я на воле, понадобились годы.

— Мы ведь тут говорим о браке.

— Исполняешь мечту — получаешь по хребту, — повторила Кларисса.

Наоми коснулась рукой контейнера. Она сама заключила себя в тюрьму ради безопасности, и безопасность превратила её в пленницу. Ей больше всего на свете хотелось снова проснуться рядом с Джимом. Чего-то вроде беспечной спокойной жизни с ним бок о бок. Но теперь, хотя она этого и не получила, ей хотелось лишь вернуть назад свою отшельничью хижину.

Звякнул её ручной терминал. Это мог быть только один человек.

— Ну, как наши дела? — спросила она.

— У меня появился план, — ответила Эмма. — Жду тебя возле третьего медотсека.

— Я не знаю, где это. У этого корабля есть функция указателя направления? А то мне кажется, что спрашивать, как пройти, не самая лучшая идея.

— Чёрт. Ладно. Жди на месте. Спущусь минут через десять. Я тебя отведу.

— Принято, — сказала Наоми, разрывая соединение. Это давало ей время запечатать контейнеры.

Эмма, парившая рядом с ней, держала иглу для подкожных инъекций между большим и указательным пальцами, как будто играет в дартс. Если не думать о её медицинских навыках, план выглядел надёжным, насколько Наоми могла надеяться — за такое краткое время. Она опять подняла подбородок, и Эмма нанесла новый удар, короткий укол в челюсть справа, симметрично уже отекающей левой стороне.

— Как ощущается? — спросила Эмма.

— Зудит, — сказала Наоми.

— Так что, продолжаем с глазами?

— Да.

Воткнуть Наоми в корабельный реестр было невозможно. Даже если бы удалось задним числом оформить все документы в последнем порту пребывания «Бхикаджи Камы», Эмма всё равно не имела необходимого допуска. А путаница в системе прямо перед досмотром — считай, катастрофа. Прикрыть исправления не получится, а изменения, сделанные в последний момент, станут ясным указателем на то, что как раз хотелось бы спрятать.

Поэтому сделать из Наоми Нагаты постоянного члена экипажа никак невозможно, но зато сделать её не совсем соответствующей биометрическим параметрам Наоми Нагаты — вполне. Всё, что для этого требовалось — несколько уколов в нужных местах и немного жидкости, вызывающей умеренную отёчность. Единственная хитрость в том, чтобы изменить форму её лица, сделав Наоми похожей на кого-то другого, а не на саму себя, только опухшую.

Медицинский отсек был старый, но неплохо укомплектованный. Новизной ничто не блистало. Всё потрёпанное. Но подержанное, а не запущенное. Наоми бывала в таких местах достаточно долго, чтобы понимать разницу. Она изучала своё новое лицо с помощью камеры ручного терминала. Первым делом Эмма подбрила ей волосы так, что лоб стал выглядеть выше, а глаза — ближе посаженными. От уколов в челюсть и лоб черты лица уже изменились. Системное совпадение с её нормальным лицом теперь только восемьдесят процентов. Достаточно для того, чтобы даже если её идентифицируют, совпадение было отменено как ложно-положительное.

Если только им заранее не известно, что она здесь.

— Я включаю тебя в команду, работающую на радиаторе, — сказала Эмма. — Шеф приказал им поменять охладитель.

— Хорошо, — сказала Наоми.

— Из-за вони ты будешь там в маске, — продолжила Эмма. — Команда смешанная, из разных смен. Если повезёт, каждый подумает, что ты из другой.

Эмма воткнула иглу в кожу под глазом Наоми. Больно было совсем чуть-чуть.

— Сколько времени у нас есть?

Эмма проверила свой терминал и негромко выругалась.

— Нам пора идти. — Она в последний раз воткнула иглу Наоми в лицо. — Они уже на подходе.

— Если меня возьмут, — сказала Наоми, — я попробую продержаться, пока ты не сбежишь. Но тогда торопись, и дай знать Сабе, что случилось.

Эмма кивнула, избегая встречаться с ней взглядом. Риск присутствовал всегда, и они на него подписались. Эмма дала ей маску, и по пути вниз на инженерную палубу Наоми гадала, как Бобби с Алексом узнают, что её схватили. И что скажут Джиму. Искушение ещё оставалось. Если она это сделает, если прыгнет, не дожидаясь, когда столкнут, она сможет контролировать падение.

Трубопроводы подачи охлаждающей жидкости на «Бхикаджи Каме» были старого образца, но в приличном состоянии. Она промывала похожие на ледовозе, процесс не особенно сложный. Грязно и тяжело, но несложно. В команде было еще четыре человека. Всего пятеро из трёх смен. Так себе маскировка.

Если дело пойдёт хорошо, весь процесс — часа на четыре. Наоми надеялась, что этого времени лаконийцам хватит на то, чтобы войти, выполнить досмотр и убраться. А ей надо только стать маленькой и незаметной, пока не пройдет опасность. Она углубилась в работу, слушала приказания бригадира и старалась без лишней суеты выполнять свою часть. К тому моменту, как поступила команда прерваться, она почти позабыла беспокоиться о чём-то более важном, чем слишком большое количество охладителя в воздушных фильтрах.

— Проверка! Проверка! Вы, ублюдки, всем прекратить работу и построиться, понятно?

Все остальные перекрыли трубопроводы. Наоми сделала то же самое. Выбора особо и не было.

Мимо жёлтого рабочего ограждения тащился человек в мундире главного механика. Вслед за ним — три военных в лаконийских синих мундирах, один с капитанскими нашивками. Наоми закрепилась ступнёй за настенный поручень. Сердце бешено колотилось, подступившая тошнота не имела отношения к зловонию охладителя. Главный механик жестом велел всем снять маски. Если она сейчас промедлит, это лишь привлечёт внимание, что ни к чему.

Наоми стянула маску.

— Обсуждалось ли это с руководящим составом? — требовательно задал вопрос лаконийский капитан, продолжая какой-то начатый ранее разговор.

— Нет, — ответил главный инженер, молодой, но с грубым и покрытым шрамами лицом, которое делало возраст неопределённым. — А зачем? Капитан приказал. Мы выполняем. Всё как всегда. В чём проблема?

Один из лаконийцев поднёс к лицу бригадира свой ручной терминал. Терминал звякнул. Наоми ощутила какое-то болезненное облегчение.

— Это нарушение правил, — сказал лаконийский капитан. — И когда вы придёте на пересадочную станцию, военный комиссар потребует у вас полный отчёт.

— Военный комиссар? — переспросил главный инженер. И Наоми невольно насторожилась. Если это имеет отношение к миссии в Соле, если Лакония принимает ответные жёсткие меры, возможно, они здесь и не для того, чтобы найти её. Надежда слабенькая, но всё-таки.

— Новые правила надзора, — произнёс капитан лаконийцев, а ручной терминал тем временем скользнул по лицу Наоми.

— Я про них ни разу не слышал.

— Вы про них слышите прямо сейчас, — сказал капитан.

Солдат нахмурился.

— Сэр? Этой нет в списке экипажа.

«Я Наоми Нагата. Я согласна принять приглашение Первого консула Дуарте. Пожалуйста, сообщите ему. Это всё, что я могу вам сказать». В том, что она сделала, что могла, прежде чем сдаться, было даже некоторое утешение.

Главный механик посмотрел на неё и пожал плечами.

— Разумеется, нет. Она тут на стажировке.

Лаконийский капитан с сомнением посмотрел на неё. Она старалась не выдать растерянности. Ведь на корабле никто кроме Эммы не должен был знать, что Наоми здесь. «Подыграй, — сказала она себе. — Просто подыграй».

— Старовата она для стажёра, — усомнился капитан.

— Проблемы дома, — сказала она. — Вот, решила попробовать что-нибудь новое.

Солгать оказалось несложно.

— Она должна быть в списках экипажа, — сказал лаконийский капитан, отворачиваясь от Наоми.

— Зачем? — спросил главный инженер. — Она не в команде. Она стажёр.

— Стажёры тоже часть экипажа, — в голосе капитана слышалось лёгкое раздражение.

— Впервые об этом слышу, — возразил главный инженер. — Если я её запишу, придется рассчитывать соцпакет, как на члена команды. Так не делают.

— Это вы тоже можете согласовать с военным комиссаром, — сказал капитан.

Последний из пяти членов команды был просканирован и проверен.

Они уже уходили. Главный инженер обернулся и встретился взглядом с Наоми. В его глазах искрилась скрытая радость.

— Всем продолжать работу. Это дерьмо само себя не обслужит.

— Да, шеф, — сказала Наоми и натянула маску.

Они погрузились в работу в привычном ритме, но мысли Наоми не были сосредоточены только на трубопроводах. Другие члены команды, казалось, и не заметили ничего странного в этой беседе. Один из них, толстомордый, по имени Кип, стал обращаться с ней немного хуже, но, может, лишь потому, что теперь счёл её ниже статусом. В этом нет ничего особенного. К тому времени, как новые обменники установили, старые упаковали, а диагностика показала оптимальный режим, Наоми не хотелось уже ничего, только в душ и поесть. Своей каюты у неё не было, она не знала, где бригадные души, и шкафчика там у неё тоже не было.

Даже если она попадёт в нужное место, после душа придётся опять надевать тот же самый костюм, провонявший охлаждающей жидкостью. Думать об этом — ещё противнее, чем о невозможности помыться.

Вслед за остальными она пошла на жилую палубу. Плелась позади. Ей хотелось вернуться назад, в свой контейнер. Необходимость проверить входящие сообщения жгла так же сильно, как зуд в челюстях, где уже начинал спадать отёк. Только контейнера больше нет. Привычки, выработавшиеся за месяцы жизни в нём, стали теперь неуместными, и она плелась через грязно-белые коридоры, перебираясь от поручня к поручню, с чувством, словно проснулась от долгого сна и обнаружила, что оказалась на чужой и незнакомой станции.

В столовой сидели шестеро, но рассчитана она была не менее чем на тридцать человек. Наоми потянулась к распределителю, но еды не получила. Ему требовался код доступа или идентификатор, которых она не имела. Наоми вернулась в угол ни с чем, зацепилась за вмонтированный в стену поручень и стала ждать, сама не зная чего.

Среди чужих разговоров она молча думала о своём. Когда час спустя появилась Эмма, Наоми почти удивилась, увидев её. Эмма взяла двойную порцию еды и принесла Наоми.

— Они полетели дальше, — тихо сказала Эмма. Пристыковались, прошерстили весь чёртов корабль от кормы до носа, велели капитану связаться с кем-то на пересадочной станции и ушли.

— С военным комиссаром, — сказала Наоми. — Я слышала. Нам сообщали, что такой же направляется и к пересадочной станции в Сол. На Землю.

— Да, похоже, теперь у нас появились военные комиссары, — кисло сказала Эмма.

Наоми сжала кулак. Значит, карательные меры расширены. Усиливается контроль над всем Транспортным профсоюзом. Более того, это может быть знаком, что Дуарте и его аппарат начинают догадываться о роли Транспортного профсоюза в переброске подполья из системы в систему. Или имеют другие планы, требующие преданности и надёжных людей среди губернаторов и их персонала.

Если игра в напёрстки раскрыта, для подполья это, в лучшем случае, серьёзное изменение методов работы. А в худшем — подполью конец. Медина контролирует медленную зону, и, если методы перемещения раскроют, для подполья это реальный шанс расколоться на тринадцать сотен фрагментов — изолированные движения, неспособные поддержать друг друга или помочь.

— Значит, никто тебя не проверял? — спросила Эмма.

— Ну, они её проверяли, — произнёс голос позади них. Главный инженер завис над ними, а потом занял место рядом. — И поймали.

Эмма побледнела. Значит, с инженером она никак не связана.

— Я ценю, что вы прикрыли меня, — сказала Наоми. — Возможно, для вас лучше просто оставить как есть. Не хочу, чтобы у вас из-за меня были проблемы.

— Шутите? — спросил главный инженер. — Это лучшее, что случилось со мной за весь рейс. Нет, серьёзно, я рад был помочь.

— Я ценю ваш энтузиазм, но...

Он протянул ей карточку.

— Доступ к каюте и счёт в столовой. Это идет мимо официальных записей, поэтому при аудите просто спишется как неиспользованное и перерасход.

Наоми посмотрела на карточку, потом на него. Есть поговорка, что дарёному коню в зубы не смотрят. Но это плохой совет.

— Полагаю, вы хотите что-то взамен? Думаю, нам надо полностью прояснить ситуацию.

— Нет, — ответил главный инженер. — Ничего. Вы мне уже заплатили. Я просто рад возможности вернуть долг.

— Простите мою невежливость, — сказала Наоми, — но я никогда не верила в бескорыстную доброту незнакомцев.

— Вы мне не чужая, — ответил главный инженер. — Из-за вас я и стал инженером. Мой отец ребёнком был на Церере, когда их ограбил Вольный флот. Вы и ваш экипаж принесли нам мир посреди гражданской войны. Вы построили Транспортный профсоюз. Как по мне, я бы вышвырнул капитана из его каюты и отдал бы её вам. Вы этого более чем заслуживаете.

Наоми потянулась было к волосам, чтобы набросить их на лицо, но после недавней эмминой стрижки волос осталось маловато.

— Значит, вы меня узнали.

Главный инженер усмехнулся.

— Конечно, узнал. Любой на Поясе узнает знаменитую Наоми Нагату. Только лаконийские идиоты могут не видеть того, на что смотрят. И ещё раз скажу — для меня это настоящая честь.

— Чак, — произнесла Эмма, и в её тоне слышалось предупреждение.

— Больше не повторю, — сказал главный инженер Чак, поднимая руку. — Но вы обе не волнуйтесь. Как только подойдём к порту, я дам вам шаттл. Со мной вы в безопасности.

Наоми кивнула в знак признательности, и Чак просиял. Теперь она поняла, как он молод. От его довольного вида у неё ныло сердце. Он сумел справиться с проблемой и сейчас светился от гордости. И Наоми даже догадывалась, на кого похожа в его глазах — на полубожество. На фигуру из мифов, появившуюся вдруг в его жизни. Знаменитость. Бог свидетель, она видела много людей, которые с таким выражением глазели на Джима. Должно быть, тогда он чувствовал себя так же, как и она сейчас.

И она тут же возненавидела это чувство.

Глава шестнадцатая

Элви

Это были старые грузовики, перевозившие в Поясе астероидов системы Сол людей и припасы за поколение до открытия первых врат. Элви смотрела на них через самые мощные оптические телескопы «Сокола», но изображение все равно оставалось размытым. Оба корабля — не больше нескольких десятков метров в длину, а располагались у самых врат Текомы, почти в миллиарде километров от нее.

Если бы сенсоры «Сокола» не были на несколько порядков чувствительнее её глаз, корабли вообще невозможно было бы увидеть. Но она различала ползающие по ним дроны и мехи, проводившие последние автоматические проверки. Огни их маневровых двигателей расцветали и гасли, пока дроны продвигались по обшивке и соплам, проверяя и перепроверяя, чтобы все пошло по плану. Элви видела в этом глубокую иронию, но начинала злиться, если долго размышляла о ней.

— Милая, — окликнул её от входа Фаиз, — принести тебе что-нибудь?

— Нет, как и три минуты назад, — рявкнула она и тут же пожалела об этом. — Прости. Это было грубо.

— Нет, я все понимаю, — ответил ее муж и многолетний интеллектуальный компаньон. — Я над тобой нависаю. Смотри.

Он отпустил поручень и свободно повисел некоторое время, ухмыляясь своему каламбуру. Элви больше рассмешила его улыбка, чем сама шутка.

— Всё нормально, — сказала она. — Честное слово, всё в полном порядке.

— Хорошо. Очень хорошо, потому что у некоторых людей, когда они едва не помрут, почти утонув в инопланетной жиже во время полета на высоких G, случается сыпь. Или прыщи. От близкой смерти бывают жуткие прыщи.

— Прости, что напугала тебя. Я не хотела. Но сейчас всё нормально.

Фаиз втянул себя в комнату, неловко изогнувшись, чтобы зацепиться ногами за поручни и погасить инерцию коленями. Он встал на стене рядом с Элви, глядя на ее экран.

— Прости, что моя экзистенциальная паника перед лицом твоей смерти улеглась не так быстро, как твоя, — сказал он.

— Ничего. На твоем месте я тоже не была бы так спокойна. К тому времени, как я всё узнала, я уже не была мертва. Уже не так страшно, когда пропустишь все это «выживет — не выживет».

— Да уж, мне это не понравилось, — согласился Фаиз. — Откровенно говоря, мне не нравится и происходящее сейчас.

Она протянула руку, и он сплел свои пальцы с её. Как всегда. Десятилетия, проведенные вместе, скрыли их истинные чувства за шутками и остротами, но Элви знала, что горе мужа настоящее. И она бесится не столько из-за него, сколько из-за идиотизма, который творится сейчас у кольца. Она глубоко вдохнула и медленно выдохнула сквозь зубы.

— Я чувствую себя дурой, — сказала Элви. — Я и правда думала, что мы научная миссия.

— А это не так?

Она ткнула пальцем в монитор.

— Это не наука. Поджигать всякую хрень и смотреть, что из этого выйдет — не наука. Это как бросать в пруд динамит, чтобы посмотреть, не всплывет ли рыба.

— Значит... естествознание?

— Милитаристская чушь. Решать любую проблему, просто пытаясь ее взорвать.

— Угу, — сказал Фаиз. — Почти заставляет пожалеть, что не можешь все бросить, да?

Элви оттолкнулась от монитора. В невесомости это был единственный способ бросаться предметами. Фаиз не сводил с нее темных глаз.

— Эта мысль посещает меня не впервые.

— Но.

— Я знаю. Если бы не мы, нашлись бы другие. Те, кто знает меньше, чем мы. Просто...

— Думаешь, то, что находится по ту сторону, ответит на удар?

— Да, возможно, — ответила Элви. — Не знаю. Я не люблю, когда что-то может произойти только один раз. Нельзя в чем-то разобраться, если нет повторяемости. Единственный результат — всё равно что никакого.

— Тебе полегчает, если нашему адмиралу поручено сделать это раз двадцать-тридцать?

В нескольких миллиардах километров от них на секунду зажегся огонек двигателя, моргнул и потух.

— Думаю, так и есть.

***

Элви не вполне понимала настроение собравшихся на научной палубе. Ей хотелось верить, что их так же, как её, беспокоит план Сагале, и потому они его не обсуждают. Но в реальности Джен и Тревон выглядели радостно-возбужденными. На их мониторах отображались данные с десятка зондов и сенсоров, рассыпанных в вакууме, и три таймера обратного отсчета. Один показывал минуты, оставшиеся до прохода первого корабля через врата в небытие. Другой, отставая всего на несколько секунд, отсчитывал время до того, как за ним последует второй корабль с бомбой. И таймер детонатора, ровно на три минуты позже.

Они слишком далеко и не смогут отключить бомбу с антивеществом. Если эксперимент провалится, этим придется заниматься станции Медина. Если корабль с бомбой вдруг пройдет через врата, Медина обезвредит бомбу, не взрывая. Удалившись почти на световой час, «Сокол» наблюдал за пустотой в поисках признаков того, что нечто за вратами — или внутри них — вообще заметило их суету.

— Знаете, что будет забавно? — спросил Фаиз. — Если этот взрывной план разрушит врата, и мы застрянем на корабле до конца своих дней.

Сагале злобно зыркнул на него и кашлянул.

— Вы правы, — сказал Фаиз. — Еще не время.

Первый таймер дошел до нуля и вместо голубого стал красным, начав отсчитывать время после прохода. Через час они увидят, что произойдет, и услышат отчет технического корабля. В безбрежном вакууме им оставалось лишь предполагать, что исполнение плана идет своим чередом.

— Всем пристегнуться, — сказал Сагале. — Если враг выпустит по системе одну из своих «пуль», мы можем потерять сознание.

Джен и Тревон надели ремни. Элви уже была пристегнута. Она дважды переживала отключающий сознание контрудар разозленных убийц протомолекулы, кем бы они ни были. Первый раз на Илосе в компании готовых разорвать ее роботов-насекомых, а второй — смотря новости в зале ожидания на Луне, когда «Буря» собиралась уничтожить Палладу. Элви почти привыкла к этому, ну, или так себя успокаивала. Но все же не слишком хотела повторения. Второй таймер достиг нулевой отметки. Корабль с бомбой прошел во врата и, предположительно, тоже исчез.

Казалось, секунды побежали медленнее. На экране два корабля замерли у врат, готовясь к проходу. Это ожидание, когда произойдет то, что уже произошло, напоминало взгляд в прошлое. Свет, отразившийся от кораблей и дошедший до нее, опаздывал почти на час.

Обнулился последний таймер. Где-то гораздо дальше, чем на расстоянии в обычный световой час, в не-пространстве врат, произошло нечто ужасное. Элви затаила дыхание.

— Мы что-нибудь видим? — напряженно спросил Сагале.

— Пока ничего, — ответила Джен.

Элви ждала, когда же случится то странное расширение восприятия, будто видишь атомы и волны, ощущаешь всё в таких деталях, что исчезают границы между тобой и окружением, твое тело и вселенная смешиваются, как краски на акварели под струей воды. Один вдох, затем другой. Ничего.

— Ладно, — сказал Сагале. — Протокол предписывает оставаться на местах, пристегнутыми к креслам, пока...

— Ни фига себе, — сказал Тревон. — Вы тоже это видите?

На экранах космос вокруг них кипел. С внешних зондов начали поступать подтверждения тому, что видит Элви. Один за другим они сообщали об одном и том же. Всплеск квантовой аннигиляции частиц. Тихий гул вакуума превратился в крик.

— Это прекрасно, — прошептал Тревон. — Только посмотрите.

— Докладывайте, — приказал Сагале.

— Похоже на то, что мы видели в Соле, сэр, — отозвалась Джен. — Значительное увеличение активности виртуальных частиц. Должна сказать, они нас заметили.

— Проверьте время. Мы отключались? Или все время были в сознании?

— Да, — ответила Элви еще до того, как сверилась со временем. — Я имею в виду, второе. Мы оставались в сознании.

— Да, и наш эксперимент с квантовой запутанностью тоже не нарушился, — сказала Джен. — В Соле они все провалились, а наш в норме. Что бы это ни было, это нечто иное.

Сагале хмыкнул, и его губы растянулись в широкой улыбке. Элви подумала, что впервые видит этого человека по-настоящему довольным.

— Что ж, — сказал он. — Это интересно.

— Черт возьми, — сказал Тревон, — смотрите сюда. Это невероятно.

Сенсоры захлебывались от данных о возникновении и аннигиляции виртуальных частиц. Все показания застыли на уровне черт-его-знает-сколько-но-больше-чем-я-могу-уследить. Элви прижала кончики пальцев к губам. Она готовилась к странной потере сознания, но то, что этого так и не случилось, почему-то казалось еще хуже.

— Продолжайте наблюдение, — приказал Сагале. — Первый консул будет доволен.

— Чем? — спросила Элви.

Сагале недоумевающе посмотрел на неё.

— Поведение изменилось. Значит, с нашим врагом можно вести переговоры.

— Нет никаких изменений. В системе Сол вы ударили магнитным излучателем, и оно ответило пулей на «Буре». Сейчас вы совершили совершенно иное, и оно ответило иначе. Из этого просто нельзя извлечь никаких данных.

— Теперь мы знаем, что, когда послали корабль с наказанием, враг это почувствовал. Это всё ведь не из-за исчезновения пары кораблей. Они исчезали с самого начала использования врат. И значит, созданный нами инструмент может наносить им ущерб. Это очень важно. Мы не узнаем, можем ли научить их, пока не повторим эксперимент.

Вот оно. Повторим эксперимент.

— Джен, — подал голос Тревон, не слышавший ничего из сказанного Сагале, поскольку все его внимание было приковано к экранам. — Ты это видишь? Есть осадок.

— Есть что? — переключился на него Сагале. — Что вы видите?

— Виртуальные частицы аннигилируют не полностью. Они генерируют... вроде как ионы водорода? Обычные протоны.

— Это опасно?

— Нет, обычное дело. В нормальном межзвездном пространстве найдется пара атомов на кубический сантиметр, а здесь еще далеко до этого уровня. Если бы в этой системе не было так пусто, я бы вообще их не заметил. Полагаю, за несколько десятилетий это могло бы превратиться в проблему. Может быть.

Сагале посмотрел на Элви. Его плоское лицо ничего не выражало, и от этого он казался самодовольным.

— И все же, — сказала Джен, — Если это целый солнечный пузырь, это, грубо говоря, хренова туча энергии.

— Энергии? — переспросил Фаиз.

— Энергии. Материи. Какая разница. Если они создают материю, то значит направили на нас кучу энергии.

— Она поступает равномерно? — спросил Фаиз, и Элви что-то услышала в его голосе. Хрипотцу, выдававшую страх.

— Ой, — сказала Джен. — Ох, чёрт.

— Вроде как рано об этом говорить, — сказал Тревон, явно не успевающий за ходом их мысли. — У нас всего пара десятков зондов. А что такое?

— Да-да, я знаю, что всего лишь геолог, — сказал Фаиз. — Но разве мы не в двух световых часах от нейтронной звезды? Которая поразила нас тем, как ловко балансирует на грани взрыва? А сейчас некто добавляет в систему энергию и массу. Похоже на проблему.

Элви похолодела.

— Погодите, — сказала Джен, и ее пальцы заплясали по кнопкам, создавая графики энергии относительно времени и массы. Экран заморгал. Через несколько секунд Джен издала такой звук, будто ее ударили под дых. — Вот чёрт.

— Давайте не будем забегать вперед, — вмешался Сагале. — Еще ничего не случилось. Звезда выглядит стабильной.

— Она выглядела стабильной два часа назад, — ответила ему Джен. — Но когда быстро вращающаяся нейтронная звезда схлопывается в черную дыру, из ее полюсов исходит гамма-луч. За несколько секунд высвобождается столько энергии, сколько Солнце дает за десять миллиардов лет. Это очень редкое явление.

Лицо Тревона стало пепельно-серым. Элви ощутила, как глубоко внутри ее раздирает страх и благоговение.

— Коммандер Ливли, именно это сейчас и произойдет? — спросил Сагале, но Джен уже по уши погрузилась в вычисления.

— Это не могло достигнуть критической точки, — сказала Джен. — Пока. Если предположить, что скорость осаждения постоянная, чего на самом деле я не знаю. Но нам нужно убираться отсюда как можно быстрее.

— Как можно быстрее, не убивая при этом Элви, — поправил Фаиз. — Мы уже едва не потеряли ее. Мы не можем идти на максимальной тяге.

— Если мы все умрем, будет не лучше, — возразил Сагале. Несмотря ни на что, Элви позабавило, как быстро он мог изменять мнение под влиянием обстоятельств.

Адмирал поджал губы и задумался, глядя куда-то внутрь себя.

— Коммандер Ливли, отошлите данные своего анализа на технический корабль и станцию Медина. — Он дотронулся до контрольной панели, и его голос разнесся по кораблю: — Всем приготовиться. Нас ожидает продолжительный полет на высоких G.

— Нельзя просто рвануть в кольцо, сэр — возразил Тревон. — До него миллиард километров, и еще миллион, чтобы затормозить с той стороны. Меньше, если пойдем под углом, но нужно не воткнуться в Медину и центральную станцию, поэтому...

— Мне это известно, — сказал Сагале. — Приготовьтесь, пожалуйста. Майор Окойе, прошу вас пройти в медицинский отсек. Как я понимаю, будет безопаснее, если мы не станем подвергать вас седации в кресле. Будет неприятно.

— Ничего страшного, — сказал Фаиз. — Она справится. Я тоже пойду с ней, — он повернулся к Элви. — Прости, милая. Мне правда нужно, чтобы ты не умерла.

— Я понимаю, адмирал, — сказала Элви. — Уже иду.

Сагале сухо кивнул. Элви отстегнулась и осторожно оттолкнулась, паря в прохладном воздухе. Фаиз уже летел по коридору в медицинский отсек. Элви ухватилась за поручень и остановилась. Она не понимала, что чувствует — гнев, страх или какое-то горькое веселье. Что бы это ни было, это чувство отдавалось в груди холодом.

— Адмирал...

— Да, майор Окойе?

«Я же вам говорила». Ей не требовалось произносить это вслух. Он и так услышал.

На экране позади него ожил и двинулся в сторону врат первый корабль. Иллюзия, что он еще может остановиться — что они могут отменить сделанное — была столь же сильной, сколь и ложной. Через секунду вспыхнул выхлоп двигателя корабля с бомбой.

В меньшем окне на том же экране в сердце мертвой системы ярко светилась крошечная нейтронная звезда.

Глава семнадцатая

Алекс

Спрятать корабль в космосе ничуть не труднее, чем спрятаться самому на школьной игровой площадке. Найди что-нибудь крупнее себя и поставь это между собой и ищущим. Даже если спрятаться не за чем, задача не становится нереальной. Космос огромен, а дрейфующие в нем объекты по большей части холодные и темные. Если получится не излучать тепло и свет, то можно затеряться.

Алекс просмотрел перемещения в карте системы Юпитера в ближайшее время. Спутники вращались вокруг газового гиганта, возможные траектории расчерчивали воображаемый космос, подчиняясь сложному взаимодействию орбитальной скорости, температуры и постоянно изменяющегося взаимного притяжения. Пока он рассчитывал вероятности: какие пути откроются, если изменить наклон корабля на пол градуса, и какие закроются, если сократить время ускорения. Пути появлялись и исчезали. План медленно оформлялся.

Найти путь отступления «Шторма» с Каллисто до вхождения лаконийского линкора в зону поражения означало выработать такой курс, чтобы ускоряться, только когда массивная туша Юпитера находится между ними и внутренней системой, а потом дрейфовать холодной темной точкой. Одно это сужало количество вариантов. Но всё еще сложнее.

На Ио, Европе и Ганимеде располагались наблюдательные станции, которые могли находиться под лаконийским контролем и были в состоянии увидеть их старт и пометить его как «подозрительный». Стартовать нужно, когда Юпитер закрывает Каллисто от солнца и трех других спутников Юпитера. Алекс еще раз проиграл орбитальный симулятор. Решение есть. Когда Каллисто в одиночестве находилась на затененной стороне Юпитера, существовало окно, достаточно долго прикрытое тенью, чтобы «Шторм» успел смыться. Окно довольно узкое. Может, даже слишком узкое.

У них есть определенные преимущества: покрытие «Шторма» обеспечивало намного меньшую обнаружаемость радарами, чем у других кораблей, внутренние радиаторы несколько дней могли накапливать отработанное тепло, а капилляроподобные микротрубки в корпусе могли заполняться жидким водородом, из-за чего температура корпуса становилась лишь на пару градусов теплее космоса. В таком режим это был почти корабль-невидимка. Если лаконийцы ищут обычный горнодобытчик или отремонтированный военный корабль, то радарный профиль «Шторма» покажется слишком маленьким. Алекс проверил запасы водорода, подправил температурные режимы в настройках и проверил теорию еще раз. Окно приоткрылось чуть шире.

Они могут взлететь с Каллисто, когда спутник спрячется за Юпитером, затем один раз мощно ускориться, пока планета закрывает их от «Бури» и наблюдательных постов внутренних планет. Это не значит, что другие корабли и небольшие станции не увидят вспышку двигателя — в системе слишком много глаз, от всех не скроешься, каким бы сложным ни был маневр.

Но до полета в «холодном» режиме, пока «Шторм» закрыт от основных наблюдателей, получится приличный набор скорости — несколько часов. Потом они могут выключить тягу и лететь по инерции, насколько хватит внутренних радиаторов. Как только они удалятся на приличное расстояние от системы Юпитера, то смогут соскользнуть на маршруты с малой гравитацией, которыми пользуются астеры и мелкие горнодобытчики, прикрыться фальшивым радиомаячком и начать неспешное ускорение в сторону врат, надеясь, что «Шторм» выглядит как один из многих кораблей, что движутся в этом направлении.

Хорошо удалившись от Юпитера, они свяжутся с Сабой и узнают, не найдется ли на каком-то из кораблей Транспортного профсоюза достаточно места, чтобы подобрать их и увезти подальше от Сола.

Ужасно ненадежный план, как все планы на спасение. Но они живут в ненадежные времена.

Алекс погонял симулятор туда-сюда, добавляя различные комбинации ускорения, пока не выработал план, который компьютер одобрил как наиболее успешный из возможных. Если только он ничего не упустил. Если вероятности оценены правильно. Если боги не решили сегодня его возненавидеть.

Алекс откинулся назад, череп пульсировал, как будто мозг рвался куда-то наружу. Алекс потянул шею. Мышцы ныли, будто по ним врезали кулаком. Бывали времена, когда он часами мог оттачивать план полета. И до сих пор мог, но цена стала выше. Алекс шлепнул по столу, отключая дисплей с голографической картой.

Лампы освещали крохотную и грязную рабочую комнатку, которую он занимал во время пребывания на Каллисто. Панель напрямую подключена к системе «Шторма», так что ни один его запрос не просочится в общую сеть Каллисто. Настенный экран с доступом к паре тысяч информационных и развлекательных потоков. В углу — пропахшая плесенью комбинированная ниша с раковиной, унитазом и душевой. Запах прилагался бесплатно. У него даже была кровать с плоской подушкой и изношенным одеялом, если он решит не возвращаться в свой капсульный отель. Все неудобства холостяцкой конуры на военной базе. Но ностальгии это не вызывало.

Алекс взболтал в стакане воды белый болеутоляющий порошок, частички лекарства кружились, как звезды, и тут его терминал заиграл первые такты его любимой песни «Старый бегун».

— Прими звонок, — крикнул он и выпил лекарство. Горечь ползла по языку, словно живое существо, и он содрогнулся. — Эй, Бобби, как дела?

— Встретимся в столовой через двадцать минут, — сообщила она и отключилась, прежде чем Алекс успел открыть рот.

«Столовая» — это кодовое слово, обозначающее небольшой отсек-склад возле редко используемого бокового тоннеля. Одна из полудюжины комнат, которые они использовали для тайных встреч. Каждые пару дней они проверяли их на предмет прослушки, а члены ударной группы Бобби, одетые в штатское, приглядывали за этими местами, чтобы узнать, входил ли туда кто-нибудь еще.

Когда Алекс служил на флоте, то либо находился на борту корабля, либо на военной базе, ожидая новое назначение. Он никогда не был ни разведчиком, ни спецназовцем, в отличие от Бобби, и обнаружил, что постоянная паранойя, сопутствующая секретным миссиям, утомляет.

— Наверное, мне нужно взять где-то еды, — сказал он своему терминалу.

Тот подтверждающе звякнул и отправил заказ в магазин лапши уровнем ниже. Владелец магазина входил в сопротивление. Он отправит Каспару уведомление о заказе. Это еще один код. Алекс не чувствовал голода, но, если кто-то услышал его или получил копию сигнала, это прозвучит безобидно. Больше ничто в его жизни не было таким, каким казалось.

Десять минут спустя Алекс вошел в заднюю комнату магазина лапши и обнаружил там Каспара. Когда они не пользовались этим местом для тайных встреч, оно служило кладовой для сухих товаров, и у стен громоздились коробки с припасами. Теплопроводы станции были перекрыты, поэтому комната оставалась градусов на десять холоднее, чем сам магазин, и Алекс видел в воздухе облачка своего дыхания.

— Сколько тебе нужно времени? — сразу спросил паренек.

— Без понятия. Дай мне два часа, а после встретимся в казино. Блэкджек. Я буду за пятидолларовым столом.

— Принято. — Каспар снял тяжелую куртку с капюшоном и протянул ее Алексу, который надел ее и передал свой терминал Каспару. Парень будет пару часов бродить по станции. Удачи тому, кто решит проследить за Алексом по местонахождению терминала. Хотя и маловероятно, что кто-либо их отслеживает. Терминалы были максимально урезаны в функционале и обезличены, насколько это вообще возможно. Если бы их фальшивые личности уже раскрыли, их бы, вероятно, уже схватила охрана и допросили лаконийцы. Но Бобби установила закон о соблюдении мер безопасности, и все следовали ее правилам до буквы.

Каспар взял терминал и запихнул его в карман комбинезона, помахал рукой на прощанье и направился к двери.

— Погоди, — окликнул его Алекс.

— Всё в порядке? — что-то в голосе Алекса немного насторожило парня, и он нахмурился.

Алекс хотел сказать, что всё хорошо, но передумал.

— Будь осторожен. Если с тобой что-то случится, мне придется работать за двоих. — Алекс хотел обернуть всё в шутку, но не вышло.

Каспар нахмурился еще сильнее.

— Алекс, не надо со мной сюсюкать, я знаю свое дело.

— Да, извини, — произнес Алекс, прислонился к стене и потер глаза. От головной боли захотелось прижаться лицом к стене. Только тонкий слой композитов и изоляции отделял его от тоннеля. Может, лед, столь же старый, как сам Сол, окажется достаточно холодным, чтобы заглушить молотки в висках.

— Это всё фигня, — сказал Каспар, — но мой отец смылся, когда мне только исполнилось семь, с той поры я в папаше не нуждаюсь, а теперь — тем более.

— Справедливо. Но правда в том...

Каспар ждал. Алекс тяжело вздохнул.

— Правда в том, что я до усрачки беспокоюсь за своего сына и проецирую это на тебя. Не принимай это как-то иначе, хорошо?

Алекс ждал, что Каспар уйдет, но он остался, сел на коробки с надписью «Соевая лапша» и скрестил руки на груди.

— Думаешь, лаконийцы знают, что это были мы?

— Что? Нет, я не это хотел...

— Не ходи кругами, Алекс. У меня тоже есть семья.

— Дело не в этом, — сказал Алекс, он заметил пакетик с сухими луковыми кольцами и поднял его.

Пакет холодил ладонь, и Алекс с облегчением прижал его к виску. Каспар сидел на коробках, смотрел и нетерпеливо качал коленом.

— Так в чем дело?

— Он взрослеет, — сказал Алекс, — может, уже женился. Скорее всего женился. И поэтому я думаю, как же мне не хочется накосячить с ним. Всегда думаешь, что для своего ребенка сделаешь все лучше, чем было у тебя самого. Но не в моем случае.

Алекс приложил пакет с луком к другому виску, но он уже не охлаждал.

— Беспокойство дает тебе ощущение, что ты хоть что-то делаешь, — заметил Каспар. — Но я понял. Когда я начал летать на кораблях профсоюза, то беспокоился за маму, чтобы не чувствовать себя виноватым, когда оставил ее одну.

— Для своих лет ты очень сообразителен, но да, дело, вероятно, в этом. Или где-то так. Я был дерьмовым отцом еще задолго до того, как оставил семью, чтобы поиграться в революционера.

— Я не... — начал было Каспар и запнулся. — Мой отец свалил, потому что мать попросила его не тратить предназначенные на съем жилья деньги на «пыльцу фей». Ты завоевал бы титул «отец года», если б с ним соревновался.

— Спасибо, — поблагодарил Алекс и, к своему удивлению, засмеялся. — Да это суперкомплимент.

В кармане Каспара загудел терминал Алекса. Парень вытащил его и сообщил:

— Кэп хочет знать, где тебя носит, мать твою.

— Я уже в пути.

«Столовая» — это заброшенный склад площадью в шесть квадратных метров со стенами из вспененного изоляционного покрытия и дверью из углеродного волокна, на которой даже не было защелки. Трубопровод, который проходил через стены, а затем просто обрывался, намекал, что в прошлом тут было машинное отделение, хотя какое именно оборудование тут стояло — загадка для истории. В нижнем левом углу двери в окружении другого граффити виднелся крошечный крестик, нарисованный зеленым мелком. Граффити — в основном, бандитская похвальба и утверждения в сексуальной силе. Зеленый крест означал, что помещение проверили на предмет слежки менее тридцати часов назад и признали чистым. Будь он красным, подполье оставило бы тут все коммуникаторы и покинуло бы комнату.

Бобби уже его ждала. Большинство людей и не заметило бы, в каком она нетерпении. Она не расхаживала, никогда не качала ногой. Алекс только один раз слышал, как она хрустит суставами — это было перед спаррингом в спортзале. Но едва войдя в комнату, Алекс знал: что-то произошло. Бобби стояла совершенно неподвижно, но она была напряжена, как будто слегка напрягла каждую мышцу своего тела в состоянии готовности.

— Ты опоздал.

— Я разговаривал с Каспаром, а теперь ты меня немного пугаешь.

— Линкор, уничтоживший объединенные флоты Земли, Марса и Транспортного профсоюза, летит к нам, потому что мы убили высокопоставленного офицера-лаконийца. Если ты еще не испугался, то ты чертовски туп, а я знаю, что ты не туп, Алекс, — сказал Бобби.

— Принято, сержант. Справедливо, — ответил Алекс и поднял руки, притворно сдаваясь. «Столовая» — самое нелюбимое место для встреч, особенно потому, что в ней не на чем сидеть. Алекс нашел кусок стены без торчащих труб и прислонился к изоляции. — Почему ты меня не поторопила?

— Извини. — Бобби сжала кулаки запихнула их в карманы. — Я злюсь на тебя, но это не твоя вина.

— Что я могу прекратить не делать, чтобы это навсегда осталось не моей виной?

Бобби хохотнула и криво улыбнулась. Шутка — так себе, но Алекс знал — Бобби ценит, что он не принимает ее гнев на себя лично.

— Кое-что меня беспокоит. Ты прав. И Наоми права. Время нашего скромного сопротивления заканчивается, и чего же мы добились? Раздразнили империю, захватили несколько кораблей и немного припасов. Убили парочку лаконийцев. Возможно, я слишком привыкла думать, что достаточно плюнуть врагу в глаз, пока он тебя душит. Но я раздумывала о словах Джиллиан относительно объективной ценности моральных побед, и она тоже не ошибалась.

Бобби замолчала, как будто слушая только что произнесенные слова. Возможно, она только сейчас озвучила эти мысли вслух.

— Мы сейчас говорим о том, о чем я думаю?

— Я не знаю, о чем, по-твоему, мы говорим, Алекс.

— Потому что, если мы говорим о том, что признаем свое поражение, то намного легче убраться с Каллисто самим по себе и не брать с собой «Шторм». Хочу сказать, я всё равно разработал план взлета, но...

— Нет, — возразила Бобби, мы говорим не об этом.

Гнев исказил ее лицо. Алексу захотелось убраться подальше. Сбежать. Но он знал Бобби достаточно долго, чтобы знать — с ней такое не пройдет. Что бы она там ни думала, кто-то должен ей возразить. Задабривая ее, он никого не осчастливит. И не обеспечит безопасность. Даже если она немного его пугает, это все равно Бобби Драпер, его старый друг и соотечественник.

Но еще она и жесткий человек, чьи срывы выходили им боком.

— Понял, сержант, — произнес Алекс, стараясь не выглядеть переговорщиком об освобождении заложников.

— Я не сдаюсь, — продолжила мысль Бобби, — я пытаюсь разработать план победы. Как мы можем из текущего положения предпринять неожиданный ход, внезапную атаку, которая обернет поражение в победу. Что мы можем сделать, чтобы не просто выжить, а добиться чего-то большего?

— Выжить — само по себе уже неплохо, — сказал Алекс. — Я разработал план взлета «Шторма» с Каллисто, если это поможет.

— Да, поможет. Но простое бегство не решит большую проблему.

— Кэп... Бобби, во вселенной три корабля класса «Магнетар», и один из них — тот, что надрал задницу объединенному флоту, прямо сейчас несется к нам. Драться с ним — всё равно что мне драться с тобой. Не испугаться — чертовски тупо, если говорить твоими же словами.

Бобби не ответила, но вытащила из кармана терминал. Дешевка, которую за пару баксов можно купить в автомате при супермаркете. Батарея держит всего пару часов, затем кидаешь его в мусор и покупаешь следующий. Она передала терминал Алексу. На экране — изображение небольшого металлического шара с каким-то текстом, из верхушки отходит кабель.

— Это еще что за херня? — удивился Алекс.

— Отчет прикреплен.

Алекс скользнул пальцем по экрану, картинка сменилась статьей о теоретических возможностях использования антивещества в супермощных реакторах. Но даже прочитав статью, Алекс с минуту соображал, что всё это значит.

— Нет, — не поверил своим глазам он.

— О да, — ответила Бобби. — Рини уверена на 99%. Она изучает их и проводит исследования. Мы издавна могли производить крохотные количества антивещества, но никогда не использовали на практике. Теперь это стало возможным. Лаконийцы знают, как его производить и хранить. Держу пари на недельное жалование, его делают на тех же строительных платформах, где «Шторм» и «Бурю», и оно входит в снабжение линкора. Большая пушка должна потреблять сумасшедшее количество энергии при выстреле.

— Лакония — непростая цель, но если ты права, и мы придумаем, как сбить эти платформы...

— Да, захватить их припасы — это отлично, — развивала мысль Бобби, — но это только тактическая победа. Такая цель годится для меня. Но не для тебя и не для Наоми.

— Цель для меня?

— Если мы собьем лаконийские строительные платформы, Дуарте и его адмиралы будут знать, почему это произошло. А друзья Кита в университете? Ведь именно их мы и должны вдохновить, показать им то, что они заметят. Мы должны показать, что Лакония уязвима. Это наш шанс привлечь к борьбе новое поколение.

— Ты хочешь сбросить эти шары на Лаконию? — ужаснулся Алекс. Да, они враги, но сама идея уничтожить планету, населенную людьми, устрашала. Даже на войне есть пределы, за которые никто не должен заходить.

— Если мы начнем бомбить гражданских, то мы хуже наших врагов.

У Алекса упал камень с души. Он по-прежнему дерется за хороших парней.

— Отлично, здорово. Я не думаю, что ты...

— Я хочу уничтожить «Бурю», — докончила мысль Бобби. — Покажем Земле, Марсу, всем на Поясе и каждой колонии за вратами, что линкор Лаконии уязвим. Покажем, что мы можем побеждать. Запалив самый огромный костер, что когда-либо видело человечество, мы создадим целое поколение людей, готовых сражаться.

— Бобби, — сказал Алекс. Что-то в ее взгляде пугало еще сильнее, чем сжатые кулаки. Какой-то не виданный никогда ранее огонек. Страх и отчаяние внезапно трансформировались в нечто на грани фанатизма. — Это безумие.

— Нас поимели, мы играли, только чтобы не проиграть. Я собираюсь начать игру на победу.

— Нет.

Бобби уставилась на него, выпятив нижнюю челюсть. Каждая клеточка тела молила Алекса отступить, и только краешком мозга он понимал: проявление слабости сейчас — путь к катастрофе.

— Нет, ты этого не сделаешь, — повторил он. — Тебе неймется, потому что победа была у нас в руках, но мы ее упустили. А Джиллиан провернула нож в ране, потому что ее это бесит, а она та еще стерва. И еще мы нашли вот это, — он поднял вверх терминал с информацией про антивещество, — так что тебе кажется, будто вселенная вручила тебе способ восполнить убытки. Но на самом деле ты пытаешься отыграть проигранное, пойдя ва-банк. Дерьмовый ход в покере, а как стратегия в битве — еще хуже.

— Да пошел ты, Алекс. Я в этом собаку съела.

— И в этом ты хороша. Ты ловкая. А я — просто известный водитель автобуса, который отвозит тебя, куда нужно, чтобы ты могла убивать. Но в этом ты ошибаешься, и знаешь, что ошибаешься.

— Я совсем не об этом.

— Ты хочешь огромную победу-символ, — сказал Алекс. — Когда это было умным ходом?

И тут впервые за всё время в глазах Бобби мелькнула тень сомнения. Она скрестила руки на груди, но в глаза не смотрела. Он наклонился вперед.

— Да, ты расстроена. Ты чувствуешь, что тебя загнали в угол. А когда расстроена и тебя загнали в угол, ты привыкла бить в ответ. Но позволь мне вытащить нас отсюда. Мы доставим эти адские шарики Сабе. И да, может, он отправит нас обратно, и мы уничтожим «Бурю». Или он поступит иначе. Но давай соберем больше голосов за этот план, прежде чем пойдем в лобовую атаку. Хорошо?

— Ты думаешь, что это драка, в которой нельзя победить. Вот что ты только что сказал.

— Сказал, — признал Алекс. — Но я уже дважды разводился. Я не принимаю свои слова как Святое Писание. Я могу ошибаться во многом. Да, твои лучшие бойцы — ветеранская кость, как мы с тобой. Но и молодежь вроде Каспара тоже здесь. Не так много, как мне хочется. Не так много, как, я полагаю, нам понадобится. Но они есть. Не думаю, что мы должны необдуманно разбрасываться ими. Давай выберемся из Сола. Пусть высоколобые повертят в головах эту новую информацию, и посмотрим, что они сочтут правильной стратегией.

Бобби глубоко вздохнула и выдохнула сквозь зубы.

— Как долго до отлета? Если мы бежим?

— Немного времени у нас есть.

— Хорошо, — ответила она, — я подумаю.

— Отлично, — Алекс поднялся, давая ей пройти.

— Алекс?

— Да, сержант?

— Не пойми это неправильно.

— В смысле?

— Если ты действительно считаешь, что мы не можем победить, то подумай, отправишься ли ты со мной, когда настанет время.

Глава восемнадцатая

Наоми

Наоми не впервые оказывалась новичком в сработавшемся экипаже. Это всегда непростой период, даже в самых благоприятных обстоятельствах. Всякому, кто включается в сеть уже сложившихся на корабле отношений, вражды и личных симпатий, нужно время, чтобы найти или завоевать своё место. Время одиночества среди толпы.

В этом смысле её появление на «Бхикаджи Каме» не отличалось от других случаев. А в том, что Наоми оказалась там на полпути и без остановки на станции или передачи с другого корабля — даже несколько более странно. Поскольку её прятали от Лаконии, маленький мирок экипажа разъедала тайна. Несмотря на то, что командный состав предпочёл не замечать её существования, все знали, что она здесь.

Её присутствие было в равной мере затруднением для Транспортного профсоюза, угрозой для экипажа и самым интересным происшествием за долгие недели транзита. Пробираясь по коридорам или получая еду в столовой, Наоми чувствовала внимание, которое проявлялось в том, что люди избегали встречаться с ней взглядом и прекращались все разговоры.

Когда они дойдут до Оберона, Наоми придётся на некоторое время исчезнуть и надеяться, что её таинственное появление превратится в слух или вымысел. «В прошлом году я работал на корабле, и после обыска в экипаже вдруг появилась Наоми Нагата. Она оставалась с нами до конца рейса». Слишком нелепо, чтобы кто-нибудь поверил. Иначе могут возникнуть проблемы.

В любом случае, ей придётся связаться с Сабой и выяснить, какие для неё есть варианты. Преимущество подполья в том, что никакой единичный провал не разрушил бы всего. Неудобство — в том, что ей никак не увидеть общей картины. Даже как один из ведущих стратегов Сабы, Наоми знала лишь то, что он считал нужным открыть. И возможно, даже вполне вероятно, что он сам предпочитал оставаться в неведении о некоторых операциях.

В большой столовой поместилось бы разом пятьдесят человек, однако Наоми старалась приходить в неурочное время, когда все три смены находятся в середине цикла работы или сна. Столы были прикручены к полу, но в невесомости их всё равно никто не использовал. Пищевые распределители, старенькие автоматы серого цвета, сцеживали питательную суспензию с восемью разными вкусами прямо в повторно перерабатываемые груши.

Даже самый дрянной рудовоз с Пояса выглядел презентабельнее. На стенах кто-то нарисовал яркие цветы — жёлтые, розовые и бледно-голубые маргаритки, — чтобы сделать это место уютнее. Как ни странно, отчасти это сработало. Зацепившись ногой за поручень на стене, Наоми ела жёлтую размазню со вкусом карри. Но потом пила кофе, который оказался в тысячу раз лучше.

На дальней стороне комнаты группой парили три техника жизнеобеспечения, обсуждая проблему с системой очистки воды. Искушение влезть в разговор было сильным, но Наоми сдержалась. Слушать нормальный человеческий разговор, не имея возможности поучаствовать — всё равно как умирая с голода чуять запах еды, которую нельзя сунуть в рот. Она даже не понимала, как сильно истосковалась по людям, пока опять не оказалась среди них. Поэтому вид вплывающей в столовую Эммы стал для Наоми истинным облегчением.

За время изгнания из убежища Наоми узнала, что фамилия Эммы была Панкара, потом она взяла фамилию Зомороди, общую с четырьмя партнёрами. У неё были братья и сёстры на Европе в системе Сол и на Сарасвати — одной из трёх обитаемых планет системы Тридеви. Прежде чем присоединиться к Транспортному профсоюзу, она работала в частной службе безопасности. И у неё имелся кальян, приспособленный для функционирования в любом состоянии между пятью G и невесомостью. Кроме того, Эмма охотно беседовала с Наоми, что делало её общество ценнее золота. Сейчас она остановилась у автомата, взяла себе грушу чего-то и, подлетев к Наоми, остановилась с ней рядом и в той же ориентации.

— Всё в порядке? — спросила Наоми.

Эмма покачала открытой ладонью, жест мог значить и «да», и «нет».

— Капитан Бирнхем не разговаривает со мной, а Чак не унимается.

— У тебя проблемы из-за меня, — сказала Наоми.

— Мои проблемы из-за меня самой, — Эмма сняла крышку с груши с едой. — Ты появилась, как раз, когда всё на меня навалилось.

— Понятно, — сказала Наоми. Удивительно, как хорошо разговаривать с кем-то лично, без световой задержки. Даже когда разговор ни о чём. Может, в этом случае даже особенно хорошо. — Чак, похоже, неплохой человек. Он состоит в подполье?

Эмма фыркнула.

— Он для этого не годится. Суетится чересчур много. Сейчас не впал в эйфорию лишь потому, что понимает — никто не жаждет общаться с тем военным комиссаром на пересадочной станции. У половины народа на корабле есть что-нибудь, что они предпочли бы не демонстрировать слишком явно, другой половине приходится с ними работать.

— Выглядит ненадёжно.

— Это да, — согласилась Эмма. — Но работаем с тем, что есть. Кроме того, за это мы и воюем, разве не так?

— О чем это ты? — спросила Наоми.

Эмма не спеша отхлебнула из своей груши, глотнула и пожала плечами.

— На первом корабле, где я служила после того, как покинула «Пинкуотер», помощник капитана влюбилась в одного из механиков. Оба были совсем младенцы. Гормонов больше, чем крови. В компании были запреты на близкие отношения, но что тут поделаешь? И этот помощник старалась бывать там, где механик. Начала использовать корабельные системы для наблюдения, на смене он или нет. Механику это не нравилось. Дошло до того, что они устроили громкий скандал посреди медотсека. Помощник рыдала. Два дня не выходила потом из каюты. Хотя была неплохим работником. Механик тоже знал своё дело. Однако обоих уволили. Ну, правила, ты понимаешь.

— Значит, вот как ты видишь подполье, — Наоми искренне улыбнулась. — Добиться свободы романтических похождений на кораблях профсоюза?

— Легко устанавливать правила, — ответила Эмма. — Легко построить систему с идеальной логикой и порядком. Всё, что нужно, только исключить сострадание, так? А когда человек попадает в эту систему, и она его перемалывает и уничтожает — он сам виноват. А не правила. Всё, что мы можем сделать сто́ящего, это только с людьми. Несовершенными, глупыми, лживыми, нарушающими все правила. Лаконийцы совершают ту же ошибку, что и всегда. Наши правила хороши, и они бы отлично работали, но с другим биологическим видом.

— Ты говоришь как один мой знакомый, — сказала Наоми.

— Я умру ради этого, — продолжала Эмма. — Я умру ради того, чтобы люди могли ошибаться и всё-таки получать прощение. Разве ты здесь не ради этого?

Наоми смотрела на собеседницу. Гневно сжатые челюсти, в голосе боль. Она подумала, уж не Эмма ли была тем старшим помощником. Впрочем, это неважно.

— У всех нас свои причины быть здесь, — сказала Наоми. — Не так важно какие, главное, что мы на это пошли.

— Точно, — сказала Эмма.

Наоми рассмеялась, смех звучал горько и резко.

— Я уже слишком много времени провела с людьми, которые готовы убить, если не подчиняешься правилам. Я всю жизнь стараюсь по полной.

— Пусть всем нам хватит сил, — ответила Эмма.

В столовую вплыл плосколицый тип в командирской форме, бросил на них взгляд и тут же пригляделся внимательнее. Техники жизнеобеспечения посмотрели на него, потом на Наоми, а после побросали пустые груши в утилизатор и удалились. Офицер подошёл к распределителю, взял какой-то напиток — кофе, чай или матэ — и удалился, не оглядываясь. От его недоброжелательности так и веяло холодом.

— У тебя есть всё, что нужно? — спросила Эмма, как будто плосколицего здесь и не было.

Сам вопрос был важнее, чем просто слова.

— Всё нормально, — сказала Наоми. — Но когда придём в порт...

— Мы тебя безопасно высадим, — перебила Эмми. — После этого...

— Знаю, — сказала Наоми. После этого она так и останется преступницей. Останется в бегах. Мышкой, ищущей безопасную норку. Вот что будет.

— Может, у Сабы есть что-нибудь для меня.

— Буду за тебя молиться. А пока, если тебе нужно что-нибудь, всё же лучше ко мне, чем к Чаку, — сказала Эмма, потянула из груши остатки пасты, промокнула губы и направилась к двери. Наоми повисела в столовой одна ещё несколько минут. Забирая грушу с чаем к себе в каюту, она чувствовала себя виноватой, но совсем чуть-чуть.

«Бхикаджи Кама» — огромный корабль. Три четверти километра в длину, и настолько широкий, что на схемах казался коротким. Его построили несколько десятилетий назад для перевозки большого количества людей и припасов к одному из внешних миров, чтобы прибывшая колония сразу стала самодостаточной. Дома, утилизаторы, почва, реакторы и топливо.

Всё, необходимое человечеству для создания точки опоры во враждебной чужой экосфере — за исключением красоты и понимания, как среди всего этого жить. Коридоры корабля были однообразно-зелёными, с поручнями для рук и ног, нечищеными по меньшей мере пару недель. Корабль тщательно экономил воду — для отопления вместо каналов-испарителей использовались пассивные радиаторы, отчего воздух был горячее, чем предпочла бы Наоми.

Каюта у неё была крошечная. Не просто меньше, чем прежний контейнер — меньше, чем какая-нибудь кладовка на «Роси». Кресло дешёвое, с пованивающим гелем, и в нём нельзя было даже расправить руки. На Поясе такой тип дизайна назывался albuepartir из-за того, что во сне руки плавали и неожиданное ускорение могло их сломать.

Кто-то из предыдущих жильцов изобразил на антиосколочном покрытии сцену сложной и яростной перестрелки меж двумя группами условных фигурок, одни с цветными кругами вместо голов, другие с бесцветными. Наоми пристегнулась к креслу, вошла в систему с поддельным идентификатором, который дал Чак, и погрузилась в работу.

Забавно, что с нынешним доступом она могла получить больше информации, чем по своим прежним пассивным каналам. Она пыталась быть с этим поаккуратнее и не злоупотреблять доступом, чтобы не создавать больше красных флажков, чем уже есть.

Но всё же она сделала запрос в зеркало базы данных профсоюза насчёт военных комиссаров и изменений в регулировании Лаконией транспортных узлов. На корабле вроде «Камы» подобные вещи мог просматривать и, возможно, уже запрашивал кто угодно другой. Наоми отличалась от них только взглядом на получаемую информацию.

Она ошибалась, решив, что военный комиссар, направленный в систему Сол, означал что-то особенное относительно этой системы. Они все тут ошибались. Ещё одного отправили на Оберон, и это меняло масштаб. Теперь, когда Наоми знала, что нужно высматривать закономерности, она их увидела. Как грузовики перенаправляли на Медину транзитом или их задерживали. Проверки жизнеобеспечения на кораблях, которые шли с загрузкой, приближенной к максимальной.

Это ещё нельзя считать подтверждением. Не точно. Но если в колониальные миры негласно направляется волна бюрократов Лаконии, то есть, без фанфар и предупреждений на местах создаётся инфраструктура нового уровня — это выглядит именно так.

Один военный комиссар, направленный на Землю, это возможность. Два, размещённые на постах в системе Сол и на Обероне — угроза. Соглядатаи, которых новый лаконийский мандаринат негласно помещает в транспортные узлы — это эскалация. Если Лакония будет действовать в том же духе и поставит своих офицеров на самих кораблях — это значит, игре в напёрстки конец.

Наоми пролистала данные, выискивая места, где, возможно, ошиблась. Где её интерпретация могла оказаться неверной или к тем же данным подходила другая трактовка. Она цеплялась за надежду, как пациент хватает за руку доктора и слушает его вердикт — вдруг он ещё не на последнем издыхании?

Эмма приняла соединение почти сразу же после запроса.

— Мне нужно послать сообщение, — сказала Наоми.

— Куда? — спросила Эмма сквозь шум других голосов.

— Наверх. Хочешь, чтобы я назвала имя?

Помолчав минуту, Эмма ответила:

— Найдешь дорогу к командной палубе?

— Встретимся там, — ответила Наоми и разорвала соединение.

Когда мысли заняты чем-то другим, она проворнее перемещалась по кораблю. Как будто тело, избавившись от контроля сознания над ритмами корабля, само попадало в них. Пока перед ней мелькали палубы, Наоми продумывала сообщение — как говорить, чтобы сделать ситуацию прозрачной для Сабы, но непонятной для всех, кто мог перехватить луч здесь или на ретрансляторах, преодолевавших помехи врат.

Эмму она услышала, не доходя до командной палубы. Голос звучал визгливо и резко, как пила. Наоми втащилась на палубу и потянулась к поручню, чтобы остановиться. Эмма повисла в воздухе рядом со станцией связи, руки сложены, челюсть выдвинута вперёд. Её собеседник, человек с бородой цвета соли с перцем, длиннее, чем коротко остриженные волосы, отвёл взгляд от Эммы довольно надолго, чтобы увидеть Наоми, потом с отвращением опять обернулся к Эмме. Мундир идентифицировал его как капитана Бирнхема. Инженер связи, оказавшийся между ними, напоминал мышку в кошачьей драке.

— До сих пор, ответ был «нет». А теперь, когда вот эта, — Бирнхем ткнул подбородком в сторону Наоми, — шляется по моей палубе, ответ «пошли вон отсюда».

— Это же ничего не значит, — сказала Эмма. — Пять минут узконаправленной связи с Мединой. Никто и мигнуть не успеет. Обычное дело.

— Ну, это уж слишком, — он обернулся и теперь смотрел на Наоми. — Можете ничего мне не говорить. Я знаю, кто вы такая, и знаю, что из себя представляете, и оказал вам это нежданное гостеприимство исключительно из чёртовой стариковской добросердечности.

— Вам, как и ей, есть что скрывать, — сказала Эмма. — Все знают про запечатанные каюты.

Связист вжался в гель своего кресла, как будто хотел в нём раствориться. Наоми рассматривала капитана «Бхикаджи Камы» со всем спокойствием и достоинством, на какие была способна.

— Я очень ценю тот огромный риск, которому моё присутствие подвергло вас и ваших людей. Я не пошла бы на это, если бы был лучший путь, но его нет. Если бы всё шло так, как я рассчитывала, вы никогда не узнали бы о моем присутствии здесь. Но случилось иначе. Теперь мне требуются пять минут вашей узконаправленной связи.

Бирнхем протестующе поднял руку ладонью вперёд.

— Мэм, сам я не партизан, но знаю, что в моём экипаже много таких. Я из тех, кто соображает, когда лучше помалкивать и заниматься своими делами. Я не сдам вас военному комиссару, но не принимайте это за преданность вашему делу. Я стараюсь не подставлять свою шею и, глядя на вас, убеждаюсь всё больше и больше, что запереть вас в каюте и заварить дверь было бы проще, чем тот путь, который я выбрал.

— Это важно, — сказала Наоми.

— Это мой корабль. И я сказал «нет», — его взгляд был жёстким, но в глазах страха столько же, сколько и гнева. Наоми подождала минутку, прислушиваясь к тому, что ей подскажет чутьё. Напирать или отступить. Эмма вздохнула, а капитанская борода дёрнулась над крепче сжавшейся челюстью.

— Понимаю, — сказала Наоми. На долю секунды она встретилась взглядом с Эммой, а потом они обе двинулись к переборке. Эмма злилась молча, пока они не свернули к шахте лифта.

— Жаль, что так вышло, — заговорила она. — Сволочь он.

— Я без спроса влезла к нему на корабль и подвергла его риску попасть к лаконийцам на допрос, — сказала Наоми. — Ожидать, что в придачу к этому он станет исполнять мои приказания, это и правда слишком. Я найду другой способ.

— Я могу помочь распаковать пару тех коммуникационных торпед, — извиняющимся тоном ответила Эмма.

— Я бы лучше поискала другую возможность воспользоваться связью. Время может быть важно. Но тебе следует быть осторожнее, Эмма.

— Он не уступит, — сказала Эмма. — Я с этим человеком летаю достаточно давно, чтобы понимать — он на пределе. Я его насквозь вижу. В покер вчистую бы обыграла.

— Я не это имела в виду, — возразила Наоми. — Ты сказала про пять минут разговора с Мединой.

— Ведь они всё равно узнают, куда ушло сообщение, — сказала Эмма. — Как иначе.

— Я не знала, находится ли Саба на Медине, а сейчас знаю. Теперь, если меня поймают, это его выдаст.

Эмма прижала руку к губам.

— Прости. Я решила, что... Мне так жаль.

— Мы ему сообщим. Я уверена, у него есть куда перебраться, если понадобится.

Эмма кивнула, потом тихо выругалась себе под нос. Несмотря на мысли о том, как найти другие способы связи, у Наоми нашлась минутка посочувствовать ей.

Ручной терминал Эммы звякнул одновременно с терминалом Наоми. Ещё один — где-то в конце коридора. Общекорабельное предупреждение. Или что-то похуже. Наоми открыла сообщение, коснувшись экрана.

«Всем кораблям Профсоюза: Высокий приоритет. Весь трафик через врата приостанавливается по приказу Лаконийского военного командования. Всем кораблям запрещён проход сквозь врата до особого уведомления. Все транзиты прекращаются. Всем кораблям на подходе — немедленно освободить полосу до восьми АЕ.»

Эмма быстро пробежалась по блокам данных, переходя от одного окна к другому, и так углубилась в свой терминал, что не заметила, как начала дрейфовать. Наоми поймала её за локоть и притянула к стене.

— Что случилось?

— Не знаю, — покачала головой Эмма. — Что-то серьёзное.

Глава девятнадцатая

Элви

Бегство из Текомы без седации было настоящим адом. Кресло казалось тесным, как гроб. Дыхательная жидкость застревала в горле. Элви пыталась уговорить себя, что это всего лишь сон, в который она никак не могла погрузиться, каждые несколько минут ощущая приступы животной паники. Большую часть истории эволюции человека пребывание в заполненной водой трубе без возможности выйти означало мучительную смерть, и ей сложно было убедить свои инстинкты в том, что на этот раз все иначе.

Как ни странно, изображение на мониторе было четче, чем обычно. Это как-то связано со способностью или неспособностью жидкости рассеивать свет. Или знак, что пора делать коррекцию зрения, одно из двух. Но она могла следить за продвижением корабля в его отчаянном броске к кольцу, и с зондов поступали данные. В системе продолжали бурлить таинственные фотоны и магнитные поля, сгенерированные вращением звезды, собирали новую материю в растущий сияющий диск. Это было прекрасно, за исключением того, что в любой момент все могло превратиться в черную дыру и выбросить гамма-луч, который убьет их так быстро, как могут гореть нейроны.

Из-за регулируемой плавучести резервуара ускорение не столько давило сверху, сколько сжимало в огромном невидимом кулаке. Красные буквы и цифры данных о полете напоминали о хрупкости ее положения. Пережить тягу в тридцать G в обычном кресле-амортизаторе возможно с той же вероятностью, как и падение с орбиты на кучу ножей.

Достигнув середины пути, «Сокол» заглушил двигатель, развернулся и приступил к торможению меньше чем за минуту. Элви почувствовала лишь секундное головокружение, перед глазами заплясали и быстро рассеялись черные точки. В ней вновь пробудилась звериная паника, и она старалась не поддаваться ей.

«Не нравится мне все это», написала она Фаизу, жалея, что не может сказать вслух или услышать его голос.

Через секунду пришло сообщение:

«Знаю. Не могу решить, я панике или мне скучно. Читал руководство по безопасности. Оказывается, мужчин настоятельно предостерегают от мастурбации в геле во время ускорения. Интересно, как выглядел протокол испытаний?»

Из-за жидкости смеяться было трудно. Вряд ли ее муж стал бы хорошей парой для кого-либо. Но для нее он просто идеален.

Через несколько часов они прошли сквозь врата в так называемую медленную зону. «Сокол» затрясся, когда маневровые двигатели увели их с математической прямой, проходившей через врата и звезду. В идеальных условиях кресло должно прогнать три цикла всё менее плотной жидкости, прежде чем полностью откачать ее, но Элви уже была сыта по горло. Она выбрала «Немедленное отключение» в системном меню, подтвердила выбор и услышала звук насоса, заменяющего жидкость на насыщенный кислородом воздух. Несколько часов она будет задыхаться и кашлять, будто при бронхите, но ее это совершенно не волновало.

Адмирала Сагале, видимо, тоже, поскольку первое, что она услышала, когда отщелкнулась крышка ее кресла, был его бесстрастный голос.

— ...для немедленной эвакуации. У нас данные, особо санкционированные Первым консулом.

Элви выбралась из кресла и поплыла на мостик. Тело болело, словно ее отходили молотом. Когда она ухватилась за поручень, чтобы остановиться, суставы будто выгнулись в обратную сторону. Кресло Сагале было открыто, но на его руке и волосах еще оставалась жидкость. Запах слишком сложный, чтобы как-то идентифицировать. Ее мозг пытался найти подходящее сравнение, но тут же отбрасывал — виноградное желе, корица, уксус, мускат, и так далее. Позади нее застонал Фаиз. Сагале, нахмурившись, посмотрел на них.

— Вам не следовало покидать кресло, майор Окойе.

Прежде чем она успела ответить, отозвался канал связи.

— Ваш запрос принят, — сказал знакомый голос. Элви понимала, что должна была узнать его. Возможно, высокие перегрузки повлияли на нее сильнее, чем она думала. — Я сделаю, что смогу.

— Губернатор Сонг, — ответил Сагале. — «Сокол» выполняет критически важную для империи научную миссию. Если мы рвали задницы, чтобы помереть, ожидая здесь в очереди...

До Элви дошло. Чжэ-Юн Сонг. Губернатор станции Медина. Она часто слышала об этой женщине, но они никогда не встречались.

— Адмирал Сагале, — ответила Сонг. Как же странно находиться так близко к другому кораблю, что световая задержка позволяет перебивать друг друга. — Меня об этом не предупреждали. У меня в зоне было шестьдесят четыре корабля, считая Медину и «Тайфун». Я сократила их число до двадцати восьми, в то время как вы орали на меня сквозь врата и путали очередь. Дайте моим специалистам время произвести расчеты.

На лице Сагале отобразилось нечто среднее между гневом и раздражением, но голос остался профессионально-нейтральным.

— Принято, губернатор. Мы не хотели вам мешать. — Он отключил микрофон ударом кулака.

— Что... — начала Элви, но закашлялась. Рядом появился Фаиз с салфеткой, и она выплюнула комок дыхательной жидкости. — Что происходит?

Сагале вывел на главный монитор объемную карту. Инопланетная станция висела в самом центре тысячи трехсот семидесяти трех врат, равномерно распределенных по поверхности сферы, за пределами которой была пустота. Значками отмечены переоборудованный корабль поколений — старейшая станция в пространстве между мирами, а также новейший лаконийский военный корабль класса «Магнетар». Вокруг них в пространстве чуть меньше земного Солнца рассыпаны корабли. В масштабе значки были бы размером с пылинку. Меньше сотни пузырьков воздуха в пространстве объемом в миллион планет Земля.

— Губернатор Сонг пытается организовать эвакуацию из кольца врат по моей рекомендации. Также она пытается отвести станцию Медина подальше от траектории возможного гамма-луча из врат Текома. Но это оказалось непросто, поскольку необходимо остановить вращение барабана и включить двигатели, которые не использовались несколько десятилетий. И в этих обстоятельствах я попросил приоритетный проход на Лаконию.

— И? — спросил Фаиз.

— И ее команда производит расчеты, — Сагале произнес раздельно каждое слово.

Он боялся. И правильно. Элви тоже напугана.

— Где Джен? — спросила Элви. Грудь прошила резкая боль. Снова выходит жидкость.

— Остальные под седацией, — ответил Сагале. — Нет причин их будить.

— Она могла бы мониторить данные, поступающие с Текомы, — сказал Фаиз. — Я, конечно, тоже могу, но Джен в этом понимает больше.

— Я лучше постараюсь сохранить ее в живых, чтобы она могла разобраться позже, — ответил Сагале.

— Он ударит по станции, да? — сказала Элви. — Звезда, врата и инопланетная станция, они все на одной линии.

— Да.

Фаиз поднял руку, будто школьник на уроке.

— М-м-м, можно уточнить? Мы правда хотим совершить проход прямо перед тем, как это случится? Потому что, если я правильно помню, единственная причина, по которой здесь находится корабль класса «Магнетар», заключается в том, что, если ударить по этому шарику энергией, происходит экспоненциально усиленный выброс гамма-радиации изо всех врат.

— Да, мы могли использовать этот эффект для обороны всех врат одновременно, — подтвердил Сагале. — Стратегия «пушки на скалах».

— А разве мы не хотим находиться на другой стороне от этих пушек, когда они выстрелят? — Фаиз говорил слишком быстро. Элви взяла его руку и сжала, надеясь, что его это успокоит. — Я просто интересуюсь, поскольку так спешить в безопасное место, чтобы нас поджарило последствиями, как-то не очень приятно.

— Это сознательный риск. Мы не уверены, что станция переживет удар. И не знаем, что будет, если не переживет.

Элви смотрела, как в глазах ее мужа разворачиваются новые катастрофические перспективы. Станция может не выдержать. Медленная зона может быть разрушена. Это было немыслимо ровно до того момента, как он об этом подумал.

— Ага, ладно, — сказал Фаиз. — Справедливое замечание.

— Адмирал Сагале? — донесся по связи голос губернатора Сонг.

— Да? — ответил Сагале, потом вспомнил, что отключал микрофон, и включил его. — Да, губернатор. Слушаю.

— Мы дали «Соколу» приоритетный проход во врата Лаконии. Я отсылаю данные в службу контроля трафика. Не спешите. Мы держимся на пределе, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь исчез.

Голова Сагале чуть дернулась, как будто эта мысль застала его врасплох, но голос остался четким.

— Принято. Спасибо, Чжэ-Юн.

— Если мы это переживем, с вас бутылка, — ответила губернатор Медины. — Перед вами идет «Иорданская долина» через врата Кастилы. Следите за ними и действуйте соответственно. Доброго пути, Мехмет.

Сагале перевел свое внимание на приборную панель, и через секунду зазвучало гравитационное предупреждение. Не то чтобы кто-то еще на корабле мог его услышать. Элви с трудом подавила желание выкрикнуть приказ об экстренной эвакуации и предоставить остальным кораблям самим решать, как они будут выбираться из всего этого.

— Сколько нам осталось? — спросила Элви и рассмеялась. Как будто она спросила, сколько им осталось жить, и, поскольку, в некотором роде так оно и было, это показалось забавным. Сагале не оценил юмора.

— Некоторое время мы будем идти на четверти G. Если хотите, разомните ноги, — ответил он. — Потом придется вернуться в кресла. Когда пройдем сквозь врата, я разверну траекторию корабля перпендикулярно кольцу, чтобы убрать нас с дороги.

— На случай перелива, — вставил Фаиз.

— От избытка предосторожности, — сказал Сагале и провел рукой по глазам.

Элви поняла, что, несмотря на всю его стоическую сдержанность, адмирал плачет. Включился двигатель, и она опустилась на палубу. Фаиз положил руку ей на плечо и отвел в сторону.

— Это плохо, – мягко сказал он.

— Знаю.

Фаиз кивнул.

— Мне просто нужно было сказать это вслух.

Она взяла его руку и поцеловала. До сих пор пахнет дыхательной жидкостью.

— Если это все, что есть... Хреново тогда.

— Согласен с тобой, милая, — он обнял жену. — Все это было совершенно ужасной идеей, правда?

— Мы не могли это предвидеть, — сказала она. — Если только...

В голове Элви что-то шевельнулось. Что-то насчет кораблей класса «Магнетар» и того, как «Сердце бури» уничтожило рельсовые пушки на инопланетной станции во времена первого вторжения Лаконии. И того, как она уничтожила Палладу. Тогда враг реагировал иначе.

— Ты о чем-то думаешь, — сказал Фаиз. — Я слышу, как мозги скрипят.

— Пока не знаю, о чем. Но да, я думаю.

С мостика донесся новый голос. У Сагале все еще был открыт канал связи. «Это «Иорданская долина» проход через две минуты подтверждаем. Десять секунд на отмену».

Другой голос ответил. «Контроль трафика Медины. Готовьтесь к проходу». Сагале что-то бормотал себе под нос. Может, ругательства. Может, молитву. Объемный дисплей показывал одинокую красную точку, движущуюся к белому огоньку врат.

— Нам лучше вернуться в свои кастрюльки, — сказал Фаиз.

— Да, — сказала Элви, но не пошевелилась. — Она была разработана, так ведь? Система Текома было создана. Чтобы... Вот для этого?

Фаиз погладил ее по голове. Жидкость уже подсохла и стала липкой, но все равно было приятно.

— Элви, ты свет моей жизни. Женщина, которую я люблю и знаю лучше, чем кого-либо, и не проходит дня, чтобы я не ошибся насчет того, о чем ты думаешь или чего хочешь. Создатели протомолекулы — это какой-то квантовый высокоэнергетический улей, я понятия не имею, что там они замышляли.

— Нет, — сказала Элви, направляясь к своему креслу на легкой четверти G. — Она была создана. С какой-то целью.

— Это нам чем-то поможет? Было бы здорово, но я пока не понимаю, чем.

«Это «Иорданская долина», передаем наш статус. Мы на подходе к...»

Экран задрожал и выдал ошибку. Свет погас, гравитация исчезла.

— Держитесь! — крикнул из черноты Сагале.

Элви пошарила в темноте в поисках поручня на стене.

— Что случилось?

Включилось аварийное освещение.

— Сенсоры не выдержали нагрузки, — ответил Сагале. Его голос дрожал. — Они перезагружаются. Мне пришлось остановить корабль, пока.

Он не закончил мысль. Поручень легонько загудел от вибрации маневровых двигателей, и «Сокол» повернулся, так что ноги Элви оторвались от палубы. Фаиз помог ей сориентироваться, когда прозвучало гравитационное предупреждение и вернулись «верх» и «низ». На объемном дисплее появилось сообщение «НЕТ ВХОДЯЩИХ ДАННЫХ. ТОЛЬКО ПРЕДПОЛАГАЕМОЕ МЕСТОРАСПОЛОЖЕНИЕ». Сагале врубил двигатель, и «Сокол» превратился в несущийся к верхним этажам лифт. Затем адмирал отключил его, и Элви снова поплыла в невесомости.

Все трое молчали, ожидая, пока подключатся резервные сенсоры. Коммутатор щелкнул, задребезжал и наполнился гомоном панических голосов. Сагале вырубил общий канал и подключился к закрытому.

— Станция Медина, это адмирал Сагале с «Сокола». Доложите статус, пожалуйста.

Элви подтянула себя к месту Тревона. Она не поняла, потребовалось ли кораблю на секунду больше обычного времени, чтобы идентифицировать ее и вывести ее данные на монитор, или это адреналин изменил ее ощущения. Основные массивы сенсоров были мертвы. Выжжены за долю секунды. Запасные системы медленно пробуждались к жизни. По всему корпусу «Сокола» камеры и телескопы выезжали из своих отсеков и настраивались. Повреждено больше, чем она ожидала. Но не всё. Элви открыла окно и вызвала на экран данные с обшивки «Сокола». Среди темноты был свет.

— «Сокол», это губернатор Сонг, — сказал женский голос, вибрирующий как скрипка. — Кораблю и команде причинен ущерб, мы ведем оценку.

Пространство между кольцами было заполнено белым. Инопланетная станция в центре, окруженная вратами, как сердцевина одуванчика семенами-пушинками, светилась ярче солнца. Какое-то облако пыли или газа улавливало этот свет и мерцало. Оно было везде. Это было прекрасно. И ужасающе.

— Все будет нормально, губернатор, — сказал Сагале, почти убедительно. — Мне нужно знать статус «Иорданской долины». Они совершили проход?

— Мехмет, я не...

— Это важно. Корабль прошел?

С того момента, как она, как и все остальные, впервые увидела пространство колец, оно было темной безликой сферой, своего рода черный пузырь изнутри. Теперь на поверхности нефтяным пятном переливалась радуга энергии или материи. Темнота позволяла Элви воображать сферу бесконечной, как бескрайнее и беззвездное небо. А теперь она казалась ограниченной и тесной, и все вокруг стало более хрупким. По самому краю сознания Элви прокатилась волна тошноты, будто принадлежащая какому-то чужому телу.

— Нет, — ответила губернатор Сонг. — Они были слишком близко к вратам, когда случился взрыв. Энергия, поступившая через врата Текомы, наверное... Нет, они не прошли.

— Медина, подтвердите. Вы сказали, что корабль «Иорданская долина» исчез.

— Да. Мы их потеряли.

— Благодарю вас, Медина. Пожалуйста, дайте указания контролю трафика прекратить транзит до особых указаний. Никто не должен ни покидать это место, ни прибывать сюда. Пока я не дам разрешение.

Слева от Элви Фаиз сидел на месте Джен и, предположительно, видел то же, что и она. Чувствовал ту же смесь благоговения, ужаса и удивления.

— Принято, — ответила губернатор Сонг. — Я этим займусь.

— Спасибо, Чжэ-Юн. Нам нужно кое-что сделать. Нам потребуются отчеты из других систем. Полагаю, с другой стороны врат тоже нанесен какой-то ущерб. Вероятно, понадобится время, чтобы....

— Врата сдвинулись, — будничным голосом сообщил Фаиз. Бельё высохло. Обед готов. Врата сдвинулись.

— Что? — переспросил Сагале.

— Да. Не сильно, чуть-чуть, но все врата. Сами посмотрите.

Сагале сдвинул главный экран. Появилась медленная зона, а с ней врата. Корабли на месте, все соответствуют ожидаемым векторам и позициям. Но у врат висели маленькие желтые сообщения об ошибке, отмечающие место, где они должны быть, и где находились теперь. Сагале побледнел. Элви задумалась, сколько еще потрясений сможет перенести адмирал. Или, если на то пошло, сколько сможет вынести она.

— Так что, — сказал Фаиз, — похоже, я знаю, что происходит. Они просто перестроились, потому что их стало меньше. Равные промежутки между ними стали шире. Врат Текома больше нет и... Ага. Смотрите. Врата Танджавур располагались напротив, и их тоже нет. Мы потеряли пару врат, адмирал. И за одними из них находился целый населенный людьми мир.

Глава двадцатая

Тереза

Научная выставка была развёрнута в общественном зале и снаружи возле него. Сводчатый потолок придавал помещению такой вид, словно оно естественное, а не построенное, контроль акустики удерживал шум голосов, который мог бы всё затопить, на низком, спокойном уровне. Тысяча детей в возрасте от пяти лет до шестнадцати бегали, болтали и собирались в группы, общаясь, в основном, со знакомыми или с теми, кто ходил в ту же школу.

Все общественные школы представляли на выставке свои экспозиции, где показывалось, чему школьники обучались в прошедший год и какой вклад внесут в общее дело империи. Некоторые темы, вроде круговорота воды, были базовыми, предназначенными для малышей. Другие, как «лес жизни», демонстрирующий сравнение различных экосистем новых миров, или программируемое производство материи, где показывались самые последние научные достижения с Бара-Гаона, были достаточно сложными, чтобы представлять интерес для Терезы.

А ещё там был Коннор.

Время шло, Тереза заметила, что её боль из-за романа Коннора и Мюриэль становится меньше. Однако сцена их поцелуя, довольно яркая для воображаемой, ещё тревожила. Поэтому, когда она проходила мимо и Коннор кивнул и попытался чуть улыбнуться, Тереза не знала, что думать. Она ему ещё нравится? Или он хочет сказать, что Мюриэль была ошибкой? Или просто рад, что они с Терезой остались друзьями?

Она не знала, какой вариант для неё предпочтительнее. И хочет ли она хоть чего-нибудь. Коннор её смущал. Мюриэль и другие из её школы представили стенд об изучении почвы и о производстве микробов, распространяющих питательные вещества между организмами из различных биомов. Формально Тереза должна быть с ними. Но ей не хотелось. На самом деле, она вольна идти, куда хочет. И не похоже, чтобы кто-то вздумал ей запрещать.

Вместо своей экспозиции она направилась к стенду-головоломке, где младшие дети возились с блоками, пытаясь перестраивать формы, или спорили из-за того, как вписать круг в квадрат, или собирали сложную пирамиду. Тереза тысячу раз решала все эти головоломки, когда была маленькой. Она ходила вокруг, хвалила, подсказывала... И гадала, пойдёт ли Коннор за ней.

За одним столиком, нахмурившись, сидела девочка лет шести. Тереза села напротив — так лучше видно место, откуда мог появиться Коннор.

Девочка подняла взгляд, и, кажется, взяла себя в руки. Она заговорила — натянуто и официально, как тот, кто научен, как и что следует говорить.

— Привет. Меня зовут Эльза Сингх. Рада знакомству.

— А я Тереза Дуарте.

— Вы учитель? — спросила Эльза.

— Нет, я здесь живу.

— Никто со мной не хочет играть, — Эльза снова нахмурилась.

— Могу чему-нибудь тебя научить, если хочешь.

— Хочу, — ответила Эльза и словно ещё глубже вжалась в деревянный стульчик. Тереза окинула выставку взглядом. Коннор обсуждал что-то с Мюриэль, но говорила больше она, губы шевелились быстро, как будто она старалась его удержать. К своему удивлению, Тереза ощутила что-то вроде сочувствия к этой девочке. Что если Коннор убедил Мюриэль оттолкнуть Терезу Дуарте, дочь Первого консула и, может быть, будущую правительницу Лаконийской империи, а потом охладел? Не очень красиво. Но эффективно — сочувствие угасло так же быстро, как подступило. Пусть Мюриэль сама разбирается со своими ошибками.

— Ну ладно, Эльза, — сказала она, возвращаясь к девочке и вытаскивая ручной терминал. — Это называется «дилемма заключенного». Вот, посмотри...

Тереза выстроила таблицу, как делал Ильич для неё, и стала объяснять правила: каждый игрок должен решить, сотрудничать или отказываться, и выгоднее отказываться, но в долгосрочной перспективе лучше сотрудничать. Эльза не выказывала особенного интереса, но внимательно слушала.

Коннор отделился от своей группы, когда к ней прибавились новые шумные и весело болтающие докладчики. Он почти скрылся среди толпы, но Тереза отмечала, где мелькает его каштановая шевелюра. Она решила, что Коннор направился к ней. Сердце забилось немного чаще. Она не могла решить, чего больше хочет — чтобы он нашёл её или нет.

Она продолжила играть с девочкой, делая вид, что игра для неё интереснее, чем толпа за плечом. Несколько раундов они с Эльзой объединялись, а после, когда Тереза почувствовала, что пора показать стратегию «зуб за зуб», она отказалась сотрудничать. Эльза с растерянным видом смотрела на результаты в терминале с игрой, как будто это какая-то чепуха.

— Теперь, — сказала Тереза, — всё дело в том, что когда кто-то вот так поступает, ты должна решить, что...

— Так нечестно! — голос девочки прозвучал не просто громко. Это был гневный вопль. Лицо исказилось яростью и потемнело от прилива крови. — Ты же сказала, мы будем дружить!

— Нет, — возразила Тереза. — Это часть урока...

— К чёрту твой сраный урок! — крикнула Эльза. Такая грубость от маленькой девочки была как пощёчина. Эльза сгребла со стола терминал, швырнула в толпу и вскочила так резко, что её стул с грохотом опрокинулся. Прежде чем Тереза успела что-нибудь сделать, Эльза рухнула на пол и завопила.

Охранники уже поспешно пробирались к ним сквозь толпу, но Тереза взмахом руки остановила их. Она разрывалась между желанием утешить Эльзу, подобрать терминал или с позором удрать. Рыдания Эльзы опять превратились в вопль. Кто-то рядом выкрикнул «Чудище!», и на миг Тереза решила, что это о ней. Рядом с ней оказалась женщина. Строгая, с глазами той же формы, что и у Эльзы, с кожей того же оттенка. Мать подхватила девочку на руки, нежно укачивая её.

— Всё в порядке, Чудище. Всё хорошо. Мама здесь. Ну, ничего. Успокойся.

Эльза зажала руками уши, зажмурилась, утонув в объятиях матери, а та покачивала девочку, что-то ласково приговаривая. Тереза шагнула вперёд.

— Я прошу прощения, — произнесла мать. — Эльза слишком перевозбуждается. Это больше не повторится.

— Нет, — сказала Тереза. — Это моя вина. Не её. Это всё я. Я не объяснила правила игры как следует.

Женщина улыбнулась и снова переключилась на Эльзу. Тереза ждала, что мать начнёт задавать малышке вопросы. «Что случилось», «где ты ошиблась», или «что надо сделать иначе в другой раз». Всё, что спрашивал бы её отец, чтобы она извлекла урок. Но мать Эльзы ничего такого не делала, она только утешала дочь и говорила, что всё будет хорошо. Что она её любит. Тереза смотрела на них с каким-то незнакомым ей чувством.

Она не замечала, что к ней подошёл полковник Ильич, пока тот не тронул её за плечо.

— Прошу прощения, что помешал. Тебя хочет видеть отец. И лучше прямо сейчас.

— Конечно, — сказала Тереза и последовала за ним, помедлив лишь для того, чтобы подобрать терминал.

Личный кабинет у отца был маленький. Небольшой письменный стол со встроенным в крышку монитором, который мог отображать в плоскости или объёмно. Когда Тереза вошла, там висело схематичное изображение медленной зоны — врата, инопланетная станция, Медина в центре и несколько десятков кораблей, разбросанных на этих семистах пятидесяти триллионах кубических километров. Пространство меньше, чем внутренний объём звезды. Отец рассматривал всё это, неподвижный, как камень. Похоже, в дыхании он больше не нуждается.

— Что-то случилось? — спросила Тереза.

— Что ты помнишь об эксперименте в системе Текома?

Тереза опустилась на маленькую кушетку, поджала ноги. Она старалась припомнить всё возможное про научные конференции, на которых присутствовала, но все её мысли были о маленькой плачущей девочке и её матери.

— Это там мы проводили первый эксперимент «зуб за зуб», — наконец сказала она. — Чтобы посмотреть, поддаётся ли враг дрессировке.

То, что она только что снова обратилась к «дилемме заключенного» и всё вышло так плохо, начинало казаться дурным знаком.

— Верно. Чтобы посмотреть, можем ли мы влиять на его поведение, — подтвердил отец, а потом усмехнулся, невесело и негромко. — Есть хорошие новости и плохие, — он провёл над монитором рукой, перекидывая отчёт на её терминал. — Изучи и скажи мне, когда разберёшься.

Тереза открыла отчёт, как будто это тест от полковника Ильича. Отец смотрел, как она читает, просматривает вложенные таблицы и пытается всё понять. Тереза не стала читать окончательное резюме адмирала Сагале. Она должна попробовать сама сделать выводы.

Потом она добралась до той части отчёта, которую пришлось перечитать трижды, чтобы убедиться, правильно ли она поняла, и почувствовала, как от лица отливает кровь.

— Она обратилась... обратилась в чёрную дыру? Они превратили нейтронную звезду в чёрную дыру?

— Мы так считаем. Она находилась в состоянии неустойчивого равновесия, и, видимо, мы не понимаем, каким образом оно поддерживалось. Когда к звезде добавилось больше массы, баланс нарушился. — Отец закрыл ладонью отчёт и взглянул Терезе в глаза. — Доктор Окойе и её группа предвидели, насколько это опасно. Ты понимаешь, что произошло?

— Выброс гамма-лучей, — сказала Тереза. — Самое энергоёмкое физическое явление. Мы видели гамма-взрывы в других галактиках.

— Верно, — кивнул отец, но Терезе никак не удавалось сосредоточиться. — Ну, а что ты помнишь о системе Текома?

В голове было пусто. Но она должна знать. Должна вспомнить.

— Полюса оси вращения этой звезды расположены на одной линии с вратами, — мягко напомнил отец. — Ни одна из известных систем так не ориентирована.

— Что случилось? — спросила Тереза, и отец опять убрал руку, чтобы она дочитала оставшуюся часть отчёта. — Мы лишились двух врат?

— Да, мы их потеряли, — сказала отец, как будто это совершенно нормально. — И мы видели шлейфы гамма-радиации со стороны солнечных систем всех остальных врат кольца, очень похожие на те, которые наблюдались, когда «Буря» ударила инопланетную станцию в хабе кольца генератором магнитных полей. И...

Словно слышать, как однажды проснулся утром, а какого-то цвета нет. К примеру, красный исчез. Или что цифру три можно снести с числовой оси. Узнавать, что врата возможно разрушить — это как вдруг обнаружить возможность попрать основополагающие законы вселенной, настолько привычные, что даже не рассматриваются как правила. Если бы отец сказал «на самом деле у тебя два тела», или «иногда можно проходить сквозь стену», или «вдыхать можно и камни», это не казалось бы более странным. Не так сильно смущало бы.

Отец поднял брови. Что ещё? Тереза заглянула в отчёт. Она испытала шок, но руки не затряслись. Чтобы дочитать, потребовалась всего пара секунд.

— И «Иорданская долина» не завершила транзит, — сказала она. — Мы потеряли корабль.

— Да, — подтвердил отец. — Так что, проблема, очевидно, важнейшая. Как и решение, которое предстоит принять. Что теперь со всем этим делать?

Тереза покачала головой, не в знак несогласия, а просто пытаясь хоть что-нибудь прояснить. Масштаб ущерба — чудовищный. Отец сцепил пальцы, откинулся на спинку кресла.

— Это политическое решение. А политические решения тяжелы, поскольку правильного ответа может и не быть. Поставь себя на моё место. МЫсли глобальнее. Не только сейчас и не только здесь, но всюду, куда придёт человечество. И навсегда. Какой способ действия для меня теперь самый разумный?

— Не знаю, — голос Терезы стал тоненьким, даже для неё.

Он кивнул.

— Это хотя бы честно. Позволь мне сузить твой выбор. Теоретически, правила игры таковы, что, когда исчезает корабль, мы наказываем оппонентов. Я лично установил это правило. И теперь, в свете произошедшего, мы должны ему следовать или остановиться?

— Остановиться, — не колеблясь отозвалась Тереза. Она видела разочарование в отцовских глазах, но не понимала причины. Это же очевидный ответ.

Он сделал глубокий вздох и, прежде чем продолжить, на миг прижал пальцы к губам.

— Давай я добавлю некоторый контекст, — начал он. — Помню, когда ты была маленькой, произошёл один инцидент. Твоя мама тогда ещё была с нами, ну, а ты была совсем крошкой. Только начала говорить. У тебя была любимая игрушка — деревянная резная лошадка.

— Я её не помню.

— Ничего страшного. В тот день тебя надо было укладывать спать, ты устала, и тебе нездоровилось. Мама хотела тебя покормить, как всегда перед сном, но ты грызла свою лошадку, рот был занят. И поэтому мама забрала у тебя лошадку, а ты ударилась в слёзы. В тот момент у нас было два варианта. Мы могли забрать у тебя игрушку, чтобы ты делала то, что нужно. Или отдать обратно и таким образом дать тебе понять, что истерика помогает.

Перед ней словно отражением мыслей появился образ — Эльза в объятиях матери. Неужели это неправильно? И разве мать Эльзы, утешая своё дитя, объясняет ей, что можно кричать и опрокидывать стол? В тот момент Терезе так не казалось.

— Ты считаешь, что мы должны... Ты пошлёшь за врата корабль с бомбой?

— Зуб за зуб, — сказал он. — Это значит, придется на какое-то время остановить трафик через кольцо врат. Это значит больше не эвакуировать корабли до тех пор, пока не проведем эксперимент. Но зато дадим знать врагу, что способны его наказать. Или можем показать, что не способны.

— Ох... — сказала Тереза. Она просто не знала, что ещё тут можно сказать.

Отец наклонил голову. Голос остался таким же мягким, почти утешающим.

— Вот почему я хочу, чтобы ты была рядом со мной. Таким, как мы, приходится принимать подобные решения. Простым людям — нет. Здесь требуется применять логику и дальновидность, которые есть у нас. И мы будем беспощадны. Для иного выбора ставки чересчур высоки.

— Это для нас единственный способ выиграть, — сказала она.

— Не могу утверждать, что мы выиграем, — ответил отец. — И никогда не мог. Я всегда знал только то, что мы будем сражаться. С того момента, как открылись врата, я знал, что мы пройдём через них. И что нам придётся столкнуться с тем, что уничтожило цивилизацию, бывшую здесь до нас.

— Готы, — сказала она. — Готы и свинцовые водопроводные трубы.

Отец усмехнулся.

— Полковник Ильич опять рассказывал о Древнем Риме. Ну ладно. Мы можем называть их и готами, если тебе так нравится. Как только мы узнали о существовании этого «нечто», то поняли, что когда-нибудь придётся вступить с ним в конфликт. С той самой секунды, как появляется оппонент, война становится неизбежной. Не знаю, будет ли победа за нами. Но знаю, что если мы победим, то лишь так. Интеллект, беспощадность и стремление к цели. Из всего нашего вооружения это главное.

Тереза кивнула.

— Прости, — сказала она. — Я дала неверный ответ.

— Я знаю, на что ты способна, — ответил отец. — Вот почему я тебя позвал. Пройдёт время, и ты научишься рассуждать как я. Научишься быть таким лидером, каким смог стать я. Для этого потребуются определенные усилия. Но отчасти это будет происходить естественно, по мере твоего взросления. А кое-что, я думаю, придёт, когда ты... изменишься.

— Изменюсь?

— Трансформируешься. Станешь бессмертной. Я поговорил с доктором Кортасаром о начале проведения процедуры с тобой. Конечно, это займёт какое-то время, но с тех пор как я начал, я многому научился. Такому, чего не знал, когда был просто... пожалуй, просто человеческим существом.

Он взял её за руку. На миг в его глазах и на коже ярче вспыхнуло опаловое свечение. Когда он заговорил, голос звучат так гулко, словно в маленькой комнате вдруг появилось эхо.

— Я вижу так много такого, чего не мог видеть раньше. Ты это тоже увидишь.

Глава двадцать первая

Элви

По плотно сжатой челюсти и пустоте в глазах она поняла, что Сагале приготовился к ее реакции. Элви зацепилась ногой и рукой за поручни на стене и поискала в себе какие-нибудь чувства, соответствующие его ожиданиям, но нашла лишь слабое разочарование. Даже голова не кружилась.

Когда адмирал вызвал ее к себе, Элви заподозрила неладное. Теперь, когда остальная команда разбужена и введена в курс дела, всё, что говорилось на мостике даже шепотом, за минуты становилось известно всем и каждому. Так действует на людей страх, заставляя быстро делиться слухами.

— А если я против этого плана? — сказала она. — Потому как мы оба знаем, что я против.

— Я передам это лично Первому консулу Дуарте. Для него не менее важно, чем для меня, чтобы вы понимали, насколько серьезно мы относимся к вашему мнению.

— Это что-нибудь изменит?

— Честно?

— Ну вашу ж мать. Еще один корабль с бомбой? После... — она сделала рукой неопределенный жест, означавший пространство врат, потерянные врата и все остальное. У нее было три дня, чтобы переварить случившееся, но она не смогла. Слишком оно было огромным.

Трех дней оказалось достаточным для Сагале, чтобы доложить, а Дуарте обдумать и ответить. Но, вероятно, недостаточно, чтобы Сагале успел возразить и получить отказ. Он даже не пытался. Вот что разочаровывало.

— У нас есть протокол. Если корабль исчезает при проходе, следует послать в те же врата корабль с бомбой. Только так мы сможем донести наше сообщение.

— А потом посмотрим, не лишимся ли еще парочки врат?

— Наши потери... значительны. Но по мнению Первого консула, они не свидетельствуют об эскалации со стороны врага.

— И как же вы пришли к такому выводу?

Сагале поднял руку, но мягкость во взгляде превратила этот жест скорее в просьбу выслушать его, чем в приказ замолчать. Элви скрестила руки на груди и кивнула.

— Атаки врага были неэффективны в том... в том, что они нанесли незначительный ущерб. Потеря сознания, которую мы пережили в Соле, когда погибла Паллада, возможно, была смертельной для создателей протомолекулы, но нам не причинила вреда. Ответный удар в системе Текома в любом другом месте оказался бы ерундой. Эффект был вызван... неудачным стечением обстоятельств, скажем так, особенностями ландшафта, которых нет больше нигде в империи.

— То есть я просто выбрала не тот атолл Бикини?

— Никто не винит вас в том, что произошло, доктор. Вы не могли знать больше, чем мы. Если и была допущена стратегическая ошибка, то мной. Я рассматривал негостеприимную природу системы как преимущество и проглядел возможные последствия.

Он развел руками.

— Или, — сказала Элви, — это была ловушка.

— Я не понимаю, как...

— Помолчите. Теперь моя очередь. То, что мы видели в Текоме, совершенно не похоже на предыдущие случаи. Мы все время оставались в сознании, наше восприятие или что-либо не изменялось. Это было нечто совсем другое. И если вы ищете в этом логику, найти ее не так уж сложно.

— Просветите меня.

— Та звезда не естественного происхождения, ее создали. Сконструировали из системы, похожей на Сол. Ее сделали и нацелили на врата, как будто привязали спусковой крючок ружья к дверной ручке. Наш корабль с бомбой как-то активировал ее. Может, он заставил нечто посмотреть на нас и таким образом запустил процесс. Я не знаю. Но это была мина-ловушка.

— Интересная интерпретация, — с кислой миной, будто укусил гнилое яблоко, заметил Сагале.

— Они выстрелили из самого большого ружья, какое только можно создать, учитывая физические законы вселенной. И при этом что? Станция была построена так, чтобы пережить это. Она приняла гамма-луч взорвавшейся нейтронной звезды и не погибла.

— Вам это кажется важным.

— Мне это кажется явным признаком того, что мы ввязались в драку далеко не в своей весовой категории, и нужно перестать наносить удары!

— Не нужно кричать, доктор.

Элви разжала кулаки и попыталась расслабить челюсть. Лицо горело, и она не знала, от страха или от злости, если обычные эмоции вообще подходят к подобной ситуации. У Сагале зазвенело какое-то предупреждение, и он его отключил.

— Не то чтобы я с вами не согласен, — сказал он. — Но что значит «перестать наносить удары»?

— Например, для начала было бы неплохо не посылать корабли с бомбами.

— Возможно. Или полностью прекратить использование врат. Вы это нам порекомендуете? Некоторые колонии погибнут, но, может, это приемлемые потери. Однако, когда проблемы начались в прошлый раз, отключение врат не спасло существ, использовавших их. Когда мы включили систему, они были мертвы.

— Я предлагала не создавать проблемы.

— Они начались задолго до существования Лаконии. Корабли исчезали десятилетиями. Что бы это ни было, оно началось до того, как мы его распознали. Лучший способ разрушить стратегический план — это забросить его раньше, чем на то появятся достаточные причины. Первого консула ввели в курс дела, и он считает, что план «зуб за зуб» по-прежнему имеет смысл.

— И значит, вы это сделаете.

— Я делаю то, что приказано, доктор. Я офицер армии Лаконии. Как и вы.

***

Настроение на «Соколе» проявлялось в мелочах. Вместо того, чтобы, размышляя о чем-то, бродить в столовую и обратно, Джен оставалась на рабочем месте. Тревон слонялся по кораблю, выстукивая рваный ритм большим и средним пальцем каждый раз, когда приходили новые данные о состоянии Медины и «Тайфуна». Сагале большую часть времени оставался у себя, избегая Элви, Фаиза и остальных ученых, как будто их неодобрение его волновало.

Где-то там, у Медины, капитан вытянул короткую спичку, и новым кораблем-бомбой стала «Причуда Мирона». На главном экране рой мехов и дронов выгружал из его трюмов груз. Маленькие огоньки их двигателей напомнили Элви термитник.

На Медине хранилось антивещество как раз для подобного случая. Инженеры губернатора Сонг разгонят реактор корабля до критического уровня и отключат системы безопасности, чтобы, когда сработает бомба, добавить к ее разрушительной мощи взрыв реактора. Но оставалась проблема, как заставить корабль исчезнуть при отсутствии трафика.

Кривая безопасности основывалась на объеме материи и энергии, проходившем сквозь сеть врат. Обычно это означало сдерживание потока на безопасном уровне, но сейчас требовалось поднять его выше порогового значения, не посылая во врата корабли. Как неустанно напоминал Сагале, заминированный корабль должен быть следующим, что пройдет во врата. Если они пропихнут сначала десяток других кораблей, враг может не понять сообщение Первого консула.

Для этого требовалось направить во врата мощный поток энергии. Излучатель магнитного поля с «Тайфуна» мог справиться с задачей, но сначала необходимо убедиться, что по ту сторону врат ничто не пострадает. От сочетания осторожности и безрассудства у Элви захватывало дух.

— Я должна поговорить с ним еще раз, — сказала она.

— Сказать ему, что он не прав, понастойчивей? — возразил Фаиз. — Вдруг он изменит свое мнение, если ты сильнее с ним не согласишься?

— Он не так плох, — сказала она и, поскольку знала, что он именно таков, добавила: — Должно быть хоть что-то.

— Нет, милая.

Джен посмотрела на них со своего рабочего места. Губы сжаты в линию, в глазах беспокойство.

— В системе Танджавур восемьдесят тысяч населения. Одна обитаемая планета с тремя городами, база на главном спутнике. И они... Я просто не могу это осознать. Их больше нет.

— Может, с ними все в порядке, — сказала Элви, — просто они... вне досягаемости. Возможно, им даже лучше, чем нам, если на то пошло.

— Если только их солнце не взорвалось. Об этом ведь рассказывали, не так ли? Как создатели протомолекулы выжигали целые системы?

Тревон снова защелкал пальцами по монитору.

— Танджавур всего в восьми с половиной световых годах от Гедары. Если там была крупная вспышка, мы об этом узнаем, — сказал он.

— Мне это не нравится, — сказала Джен.

— Никому из нас не нравится, — ответил Фаиз. — Честно говоря, думаю, старик Сагале тоже соскочил бы, если бы мог.

— Что? — спросила Джен. — А, нет, не это. Ну, то есть, это мне тоже не нравится. Но я вот про что.

Она вывела на главный монитор какие-то неизвестные Элви данные. «Причуда Мирона» исчезла, сменившись энергетическими кривыми. Джен повернулась с таким видом, как будто их значение очевидно.

— Я биолог, — сказала Элви.

– Мы наблюдаем излучение, исходящее из пространства между вратами. Раньше его не было. Там нечему излучать. Эта маленькая карманная вселенная просто заканчивается у колец. Все остальное исчезло, будто ушло за горизонт событий. А с момента... ну, с тех пор как мы... Сюда что-то проходит.

— Что-то скребется на чердаке, — сказал Фаиз. — Это как-то не успокаивает. По крайней мере меня.

— Что ты об этом думаешь? — спросила Элви.

— Не знаю. Я просто вижу данные, которые говорят, что происходит нечто, чего раньше не происходило. И это не успокаивает.

Голос в ее памяти сказал ясно и отчетливо: «Распределенная ответственность — это проблема. Один человек отдает приказ, другой его выполняет. Один может сказать, что не нажимал на спусковой крючок, другой — что выполнял приказ, и оба ни при чём». Элви медленно выдохнула сквозь сжатые зубы.

Она запросила связь с офисом Сагале. К его чести, он ответил немедленно:

— Доктор Окойе.

— Адмирал, не могли бы вы присоединиться к нам на мостике? Вы должны взглянуть на кое-какие данные.

Она ощущала его сомнения — он решал, не уловка ли это, чтобы остановить план. То, что данные реальны, не означало, что это не уловка.

— Иду, — сказал Сагале и разорвал соединение.

— Никогда не поздно взбунтоваться, — жизнерадостно объявил Фаиз.

— У нас нет шансов, — сообщил Тревон. — Я провел навигационный анализ. Даже если мы перехватим управление кораблем, «Тайфун» превратит нас в пыль до того, как мы высунемся из врат.

— Господи Иисусе, Тревон, я пошутил.

— А. Извини.

— Помнится, когда-то я была просто ученым, — сказала Элви. — Мне это нравилось. Было здорово.

***

Через пять минут на мостике появился Сагале и поплыл к своему месту, будто никого не замечая. Элви вспомнила его, мокрого после кресла-амортизатора и плачущего. Сейчас это был другой человек. На секунду она против своей воли почувствовала восхищение. Сагале молча смотрел на дисплей. Самыми громкими звуками были шелест систем регенерации воздуха и пощелкивание среднего и большого пальцев Тревона.

Сагале нетерпеливо рассматривал графики энергии, пока Джен снова объясняла их значение. Когда она закончила, он спокойно пристегнулся к своему креслу и взглянул на Элви. Она что-то уловила в его глазах. Возможно, благодарность.

Сагале жестом открыл канал связи.

— Адмирал Сагале, — сказала губернатор Сонг. — Чем могу помочь? — в голосе слышался намек на тягучий акцент долины Маринер. Элви задумалась — это признак марсианина, работавшего на Лаконию, или лаконийца, пронесшего свой акцент сквозь чужие миры? Присуще ли такое послушание только людям Дуарте или оно всегда было частью марсианского характера?

— Мои яйцеголовые выдали анализ, и я хотел бы, чтобы ваши яйцеголовые на него взглянули. Может, это ерунда, но я бы порекомендовал приостановить работу с заминированным кораблем, пока мы не поймем, что это такое.

Возникла длинная пауза.

— Вы меня заинтриговали, адмирал. Присылайте, что у вас там.

— Спасибо, — ответил Сагале, и губернатор отключилась. — Отправьте это на «Тайфун» и Медину, доктор Ливли. Посмотрим, разделят ли они вашу встревоженность.

— Есть, сэр, — сказала Джен и принялась собирать информацию с таким видом, будто ей добавили пять минут к выпускному экзамену.

Фаиз тронул Элви за плечо и едва слышно сказал:

— Думаешь, мы смогли улизнуть...

Вселенная взорвалась.

Если бы был звук, он был бы оглушающим. Элви все равно зажала уши руками. Рефлекс. Джен кричала. Элви попыталась опуститься на палубу, но смогла только поджать под себя ноги и парила в позе зародыша. Изгиб поручня рядом с ней стал изысканным и прекрасным. Темное пятно там, где стерлась смазка, походило на карту какого-то бескрайнего побережья, фрактального и сложного. Она ощущала рядом присутствие Фаиза, волны давления, проходившие между ними, накатывавшие и отражавшиеся, пока они оба кричали. Воздух превратился в туман из атомов. Сагале стал облаком атомов. Она стала облаком.

«Так уже было, — подумала Элви. — С тобой это уже было. Не отвлекайся. Не теряй себя».

Облако, вибрации в вакууме, бывшее ее рукой, скользнуло сквозь пустоту и стукнулось об облако, бывшее поручнем. Энергетические поля между ее атомами и атомами переборки затанцевали под давлением, и молния прошила ее руку, слишком сложная, чтобы проследить за ее рисунком. Элви понимала, она что-то чувствует, но происходило столько всего, что трудно было осознавать свои ощущения.

Она обнаружила, что видит сквозь внезапно ставший облачком тумана корабль и облака других кораблей вокруг него. Медина грозовой тучей висела в центре.

Сквозь облака что-то двигалось, темное и гибкое, как танцор, скользящий меж капель дождя. И еще. И еще. Они были повсюду, проходили сквозь газ, жидкость и твердую материю, рассеивая облачка. Они были твердыми. Реальными, а облака материи — нет. Реальнее, чем что-либо виденное ею. Щупальца тьмы, никогда не знавшие света. Никогда не узнающие света. Ты уже видела это отсутствие света раньше. Тьму, похожую на око разгневанного бога...Ты уже говорила кому-то.

Одно закрутилось вихрем слева от нее, если «лево» еще что-то значило. Изогнулось вопросительным знаком, атомы и вибрации кружились в нем и вокруг него. От красоты и изящества не отвести глаз. Облака смешались, завихрились абсолютно чистыми цветами. С усилием Элви поняла, что это кровь.

Да, такое уже случалось. В первый раз это ее ошеломило. И сейчас тоже, но теперь она хотя бы знала, что это, и могла мыслить разумно. Хотя бы секунду.

Ты молодец, детка. Молодец. Ты сможешь. Еще немножко. Давай.

Она попыталась вспомнить, где у нее горло. Представить, как точки материи и пустоты раньше произносили слова. Что они все еще на это способны. Они были ее телом, воздухом, которым она дышала. Она попыталась заставить их закричать.

«Экстренная эвакуация. Майор Окойе, код дельта-восемь». К ней метнулось щупальце темноты...

... и отдернулось. Они все ускользали, опадая черными снежинками сквозь облако вибраций, раньше бывшее палубой. Всё закружилось, одна форма перетекала в другую, тело Джен, покатившееся, когда маневровые двигатели превратили пол в склон холма. Чья-то рука от пальцев до локтя. Сияние главного дисплея, слишком значительное само по себе, чтобы нести какой-то иной смысл, кроме простой элегантности захваченных фотонов. Она ощущала свою боль как звук далекого водопада и провалилась сквозь нее в какое-то подобие сна.

И через секунду вернулась. Ускорение, может, в треть, а может, и в пять G, тянуло ее вниз. Когда Элви заставила себя сесть, выяснилось, что кровь приклеила ее щеку к полу. В воздухе воняло какой-то адской смесью запахов, слишком сложной, чтобы разобрать на составляющие. Бессмысленной какофонией звенели сигналы тревоги, отражаясь эхом друг от друга. Всё разом пошло не так. Элви усилием воли подняла себя на ноги.

Мостик представлял собой сцену из ночного кошмара. Целые куски переборок, палубы и оборудования исчезли, будто какой-то художник стер случайные участки картины. И людей.

Сагале так и сидел на своем месте, часть его головы и правого плеча просто исчезла. Джен лежала у стены неподвижной грудой, залитой кровью, возможно, ее собственной. Рука Тревона валялась рядом с его станцией, но там, где раньше было его кресло, зияла дыра, ведущая на следующую палубу и еще ниже. Будто коралловый риф, сделанный из ее корабля, друзей и...

— Фаиз! — закричала она. — Фаиз!

— Здесь, — сказал его голос рядом с ней. — Я здесь. Я жив.

Он на две трети выбрался из кресла. Жидкость в резервуаре переливалась через край и утекала.

— Я жив, — повторил он.

— У тебя нет ноги.

— Знаю. Но я жив.

Элви захромала к консоли управления, с виду почти неповрежденной. Идти было трудно, она не понимала почему, пока не взглянула на ноги и не обнаружила на бедре дыру размером с бейсбольный мяч. И сразу ощутила боль.

Корабль поменьше уже сто раз погиб бы, но «Сокол» был крепким орешком. Он сращивал множественные повреждения корпуса достаточно быстро, чтобы удерживать воздух. Реактор плевался ошибками с такой скоростью, что Элви не успевала следить. Она вывела данные с сенсоров, и на экране появились звезды. Корабль вышел из медленной зоны и колец. Система определила небо Лаконии. Элви нацелила сенсоры обратно на врата позади корабля. Они выглядели спокойными, будто ничего и не произошло. В ее горле забулькал смех, и Элви постаралась подавить его, боясь, что, начав, уже не сможет остановиться.

Она открыла канал, молясь, чтобы от «Сокола» осталось достаточно, и он сумеет послать сигнал. Секунду система не отвечала, и Элви похолодела. Затем передатчик ожил.

— Спасибо тебе, — сказала она кораблю. — Спасибо, спасибо, спасибо.

Она собралась с силами, размышляя, сколько крови потеряла. Сколько у нее осталось.

— Всем кораблям. Это майор Окойе из Директората по науке. Мне нужна немедленная помощь. У нас значительные потери...

Глава двадцать вторая

Тереза

— Никогда я раньше не видела, чтобы кто-нибудь так сердился. — Она рассказывала историю о маленьком Чудище Сингх и её матери. — Нет, я, конечно, бешусь иногда, но это другое. Понимаешь, та девочка...

— Серьёзно, Кроха? Да ты же одна из самых злющих людей, каких я встречал, — перебил Тимоти.

На одеяле был разложен его пищевой регенератор, разобранный на детали, всё аккуратно на своём месте, как на сборочном чертеже. Только встроенный источник питания до сих пор оставался внутри каркаса. Тимоти перебирал детали, каждую тщательно осматривал и начищал. Искал следы износа. Тереза сидела на его лежанке, прислонившись спиной к стене пещеры и поджав ноги, рядом довольно посапывала Ондатра. Дроны-ремонтники притаились в тени, в вытаращенных глазах застыла обида на Тимоти, который не дал им самим позаботиться об оборудовании.

— Я вовсе не злюка, — возразила Тереза и, подумав, добавила: — Думаю, нет.

Тимоти достал пару тёмных защитных очков и протянул ей. Тереза надела очки и закрыла ладонью глаза Ондатре, чтобы та не ослепла. Спустя пару секунд перед ними маленькой зелёной звездой вспыхнула сварочная горелка. Терезе нравился едкий металлический запах дыма.

— Такое дело, — заговорил Тимоти, громко, чтобы перекрыть шум горелки. — Есть только две причины для злости. Либо ты сердишься, потому что чего-то боишься, либо потому что расстроена.

Горелка выключилась с громким щелчком.

— Уже не опасно? — спросила Тереза.

— Конечно. Ты можешь их снять.

Когда она так и сделала, всё вокруг показалось ярче, чем до очков. Даже в таком освещении её глаза адаптировались к темноте. Она почесала Ондатру за ухом, а Тимоти продолжил:

— Если ты... ну, не знаю. Если ты боишься, что твой отец, возможно, не тот, кем кажется, это может злить. Или если боишься, что кто-то тебя подставит. Как твой Хлюпик.

— Его зовут Коннор, — сказала Тереза, но улыбнулась.

— Ага, как он, — согласился Тимоти. — Или ты можешь бояться выглядеть глупо перед своей командой. Тогда ты злишься. А что, если тебе плевать, жив твой старик или помер? Если тебе не волнуют ни Хлюпик, ни твоя команда? Тогда тебе и не страшно. С другой стороны, вот ты стараешься что-то заставить работать. Возишься с чем-то часами, а когда почти всё готово, железяка погнулась, и всё, начинай сначала. Тогда тоже злишься, но это другая злость. Без страха.

— Значит, ты взглянул на меня и сразу понял, что я напугана и расстроена? — Тереза пыталась шутить.

— Ага.

Насмешливость улетучилась, и Тереза обхватила руками колени. Совсем не похоже на то, какой она сама себя видела, но что-то в её душе отозвалось на эти слова. Как будто она вдруг глянула на себя под новым углом, как никогда раньше. Интересно.

— А ты как с этим справляешься?

— Да чёрт меня побери, если я сам знаю, Кроха. Никак.

— Ты что, не злишься?

— От страха — точно нет. Я даже не помню, когда в последний раз был напуган. Скорее, огорчён. Но вот была у меня подруга, и я наблюдал, как она медленно умирает. Я ничего не мог поделать. Это было печально и злило. И я начал искать, на ком сорвать злость. Но у меня был ещё один друг, который помог мне прийти в себя.

— И как?

— Она просто выбила из меня всю дурь, — сказал Тимоти. — Мне помогло. А с тех пор, кажется, ничего и не стоило того, чтобы выходить из себя.

Он покрутил в руке яркий серебряный конус размером с палец, нахмурился.

— Что это такое? — спросила Тереза.

— Инжектор немного вытерся у основания, только и всего, — сказал Тимоти. — Могу подправить. Придётся мне пока пить дрожжевые котлеты вместо того, чтобы есть.

— Ты много с возишься с этой штуковиной.

— Позаботься о своих инструментах, и они позаботятся о тебе.

Тереза прислонилась к стене. Камень холодил спину. Температура в глубине пещеры держалась примерно на среднем климатическом значении. Толстые стены и глубина сглаживали и дневную жару, и прохладу, и даже сезонную разницу между зимой и летом. Тереза понимала это в теории, но не представляла в реальности, пока не попала в пещеру Тимоти, где всегда прохладно в жару и тепло в холода.

— Слушай, ну ты прямо хрестоматийный мудрый отшельник с горы, — она улыбнулась, чтобы Тимоти не решил, будто она огрызается. — Но всё равно, бояться мне нечего.

— К примеру, убийц с карманными ядерными бомбами, — ответил Тимоти, вставляя инжектор на место в кожух.

Тереза рассмеялась, и через секунду Тимоти тоже улыбнулся.

— Если кто и намерен меня убить, так разве что доктор Кортасар, — сказала она.

— Правда? А почему?

— Да это просто шутка. Я понаблюдала за Холденом, как мы говорили, помнишь? И услышала его разговор с доктором Кортасаром.

— О чём? — лениво поинтересовался Тимоти.

Тереза задумалась. О чём же они говорили? В основном она помнила, как Кортасар болтал о природе, пожирающей своих детей, а еще как Холден заглянул в камеру. Но разговор зашел и об её отце.

Она сделала вдох, собираясь заговорить, но воздух загрохотал в её горле и лёгких миллионами крошечных, размером с молекулу, шариков, бьющихся о мягкую плоть. Её дыхательная система превратилась в пещеру внутри пещеры Тимоти, и Тереза вдруг ощутила, как сложно устроено её тело и как запутана пещера вокруг неё. Трещинки и фрагменты стены перед ней рассыпались и вновь собирались вместе. Гравитация старалась накрепко прижать её к полу, удивительной сложности пляска электронов камней и плоти отталкивала назад.

Тереза успела подумать — может, она под наркотиками, но сознание уже преодолевало внезапно проявившуюся сложностью структур воздуха и её собственного тела, и граница, которая пыталась отрезать её от остального мира, расплывалась всё больше и исчезала...

Ондатра яростно лаяла. В какой-то момент, не сознавая что делает, Тереза рухнула на лежанку. Тимоти стоял рядом, взгляд сосредоточенный, но не на регенераторе. Дрон-ремонтник повизгивал, пытаясь подняться, и шатался как пьяный.

— Это не только я чувствовал? — спросил Тимоти.

— По-моему, нет, — отозвалась Тереза.

— Ну ладно. Было весело, Кроха, но сейчас тебе надо домой.

— Что это было? Здесь что-то с воздухом? Какие-то испарения?

— Нет, — сказал Тимоти, взял её за руку и поднял с лежанки. — Воздух в порядке. Это что-то другое. Возможно, это коснулось многих людей, они испугаются, начнут беспокоиться о тех, кто важен для них, о тебе. Поэтому не стоит здесь оставаться.

— Я не понимаю, — сказала Тереза, но Тимоти уже вёл её к выходу из пещеры. Он крепко, как в тисках, сжимал её руку. Лицо пустое. Случившееся его испугало. Ондатра бежала следом и тявкала, словно пыталась о чём-то предупредить.

Мир за стеной пещеры остался нормальным. Странные ощущения, которые Тереза только что испытала, казались теперь кошмаром или несчастным случаем. Тимоти взглянул вверх, проверяя небо, потом кивнул.

— Порядок, Кроха. Вы с этим шерстяным шариком идёте домой.

— Я вернусь, как только смогу, — сказала Тереза. Непонятно, почему, но хотелось его утешить.

— Ладно.

Всё дело в том, как он это сказал. Как будто мыслями он уже далеко. Взрослые и раньше так обращались с ней — мило и вежливо, но думая о чём-то другом. Только не Тимоти. Он был не такой. Он не должен быть как они.

— Ты здесь будешь, когда я приду?

— Думаю, мне придётся. Я ещё не закончил, так что...

Тереза его обняла — как будто обняла дерево. Он высвободился, и ей показалось, что во взгляде Тимоти мелькнуло что-то, похожее на сожаление. Не может быть, чтобы жалость.

— Удачи, Кроха.

Он повернул назад, к своей пещере, и скрылся. Ондатра гавкнула разок в его сторону, расстроенная, как и хозяйка.

— Пошли, — сказала Тереза, и по тайной тропинке они двинулись к Дому правительства, домой. Прохладный полдень. Листья уже начинали прятаться в зимние оболочки, оставляя деревья будто бы ощетинившимися. Солнечник, сидевший на низко спускавшейся ветке, раскинул кожистые крылья и зашипел на Терезу, но она не обращала внимания. На горизонте клубились тяжёлые облака, за ними серой завесой двигалась гроза. Если так пойдёт дальше, дренажный тоннель станет непроходимым, и она окажется запертой за оградой, снаружи. Она прибавила шаг...

Где-то в вышине возник звук — свист летящего вдалеке транспортника — и становился всё громче. Меньше чем за минуту после того, как Тереза его заметила, звук перерос в рёв. Чёрная ламинированная туша с тремя маневровыми двигателями возникла над верхушками деревьев и опустилась на маленькую лужайку, едва вписавшись в прогалину. Дверь распахнулась. Тереза ожидала увидеть синие мундиры охранников, приготовилась объявить, кто она, и сказать, что хотела прогуляться пешком. Это только отчасти ложь.

Но хотя два вооружённых охранника там всё же были, первым из транспортника показался полковник Ильич и с мрачным видом поспешил к ней. Двигатели не полностью заглушили, поэтому, подбежав к Терезе, он вынужден был кричать.

— Поднимайся в транспортник.

— Что такое?

— Иди, сейчас же. Тебе нужно немедленно вернуться в Дом правительства.

— Я не понимаю.

Ильич крепче стиснул зубы, кивнул на открытую дверцу.

— Марш сюда. Быстро. Это несложно.

Тереза отшатнулась как от пощёчины. За все годы, что Ильич был её наставником, он никогда не вёл себя грубо. Никогда не выказывал ничего кроме терпения, поддержки и одобрения. Даже когда она не справлялась с задачей или делала что-то не так, наказанием была лишь продолжительная беседа о том, почему она сделала именно такой выбор и каковы цели обучения. А сейчас Тереза как будто увидела другого человека в образе Ильича. Она ощутила, что на глаза навернулись слёзы. Она прочитала на его губах ругательство, но не услышала его.

Ильич чуть поклонился и изобразил приглашающий жест, как слуга, указывающий путь хозяину, но Тереза чувствовала нетерпение. Неуважение. Гнев.

«Ага, — сказала она себе, поднимаясь в транспортник. — Он напуган».

Ондатра лаяла, и, прежде чем Тереза успела её успокоить, Ильич приказал одному из охранников выйти и возвращаться с собакой пешком. Дверь с громким лязгом захлопнулась, и они поднялись над деревьями. Корпус транспортника снаружи выглядел матовым, но с её места был прозрачным, почти как тонированное стекло. И как только из поля зрения исчезли ветки деревьев, показался Дом правительства.

— Как вы узнали, где я? — спросила Тереза.

Ильич покачал головой, и на минуту ей показалось, что он не собирается отвечать. Когда он заговорил, голос уже больше походил на обычный — мягкий и терпеливый. Разница только в том, что теперь ей известно — это лишь маска.

— Когда ты родилась, в твою челюстную кость имплантировали маячок. Не было ни секунды, чтобы охрана не знала, как тебя найти, а твоя безопасность — часть моего священного долга.

Она слышала всё это как чужой, едва знакомый язык. Она понимала значение каждого отдельного слова, но с трудом могла ухватить общий смысл. Сама идея была совершенно чуждой. Слишком неправильной.

— Твой отец считал, что для тебя важно иметь собственный опыт неподчинения и право на самостоятельность, поэтому мы допускали эти твои экскурсии, пока они не заводили тебя чересчур далеко от Дома правительства. Он говорил, что в твоём возрасте выбирался в одиночку на поверхность Марса и благодаря этому многому научился. Он надеялся, что и тебе пригодятся независимость и уединение.

Уединение. Значит, он не знает о Тимоти. А Терезу ничто на свете не заставит рассказать. В её горле бурлил гнев.

— Значит, вы просто позволяли мне думать...

Транспортник пролетел над внешней стеной Дома правительства и повернул к востоку. Они направлялись не на посадочную площадку, а на лужайку перед резиденцией. В парке Тереза заметила одиноко стоящую фигуру, наблюдавшую за их перелётом. Должно быть, это Джеймс Холден.

— Я с уважением относился к твоей личной жизни, в пределах, которые допускают протоколы секретности, — сказал Ильич. — Но мне нужно было иметь возможность найти тебя в случае чрезвычайной ситуации.

— И сейчас чрезвычайная ситуация?

— Да, — подтвердил он. — Именно она.

Отец улыбался ей, морщинки в уголках глаз были глубже, чем она помнила. Опаловое свечение его радужек стало более явным, и что-то словно светилось под кожей. Давно, когда он ещё спал, его кабинет служил спальней. С тех пор прошло много лет. Теперь здесь стоял письменный стол ручной работы из лаконийского дерева с серой, как булыжник, широкой столешницей, полка с полудюжиной настоящих книг и диван, на котором отец сидел. Где он сидел, когда произошли изменения.

— Отец? — позвала Тереза. — Ты меня слышишь?

Его губы сложились в букву «О», как у ребёнка, который видит что-то чудесное. Он потянулся, похлопал по воздуху рядом с её головой. Она взяла его руку — горячая.

— Он говорил что-нибудь? — спросила она.

Келли, личный камердинер отца, покачал головой.

— Несколько слов, но ничего осмысленного. После того как это случилось, я пришёл посмотреть, как он, и он был вот такой. В точности как сейчас. — Келли кивнул на доктора Кортасара, сидевшего у края стола. — Я сразу же пригласил доктора Кортасара.

— Ваше мнение? — задал вопрос Ильич. Голос прозвучал холодно, и отец на него вообще не отреагировал. — Что с ним не так?

— Я могу только предполагать, — развёл руками Кортасар.

— Значит, предполагайте, — сказал Ильич.

— Это... событие, потеря сознания. Мне кажется, оно соответствует тому, о чем докладывал адмирал Трехо из Сола. Теории о том, что именно это оружие убило создателей протомолекулы. Как бы ни был устроен их разум, этот... эффект разрушил его. Ну, а наш Первый консул с годами становился всё больше и больше похожим на них. Возможно — только возможно — именно это и сделало его более уязвимым к такой атаке, чем остальных.

В груди у Терезы ныло, как от удара. Она опустилась на колени возле отца, но тот только хмурился, глядя на что-то у неё за спиной. Или в никуда.

— Как скоро он восстановится? — спросил Келли.

— Если бы мне позволили иметь для тестирования больше одного субъекта, возможно, я смог бы сказать, — ответил Кортасар. Таким же тоном, как говорил о том, что природа всегда пожирает детей. От этого по коже Терезы побежали мурашки. — А как обстоят дела? Он может в любую минуту прийти в себя. Или останется таким на всю жизнь — в его случае это очень долгий срок. Если бы я мог забрать его в лабораторию и провести кое-какие тесты, то получил бы более глубокое понимание.

— Нет, — возразил Келли. По тону было понятно, что он говорит это не в первый раз. — Первый консул останется в своих апартаментах, пока...

— Пока что? — спросил Кортасар.

— Пока ситуация у нас под контролем, — отрезал Ильич. — Кто-нибудь вне этой комнаты знает о его состоянии?

Терминал первого консул звякнул — запрос высокоприоритетного соединения. Трое мужчин встревоженно переглянулись. Отец нахмурился и с трубным звуком выпустил газы. Так неприлично и унизительно, это ранило Терезу как нож. Её отец. Правитель всего человечества, решительный и проницательный. Тот, кто понимает всё, кто знает, как должно быть. А это тело, что перед ней — просто изувеченный человек, слишком сильно изломанный, чтобы смущаться. Звон повторился, и Келли перевёл запрос на свой терминал.

— Боюсь, Первого консула сейчас нельзя беспокоить, — сказал он, уходя из комнаты. — Я могу принять сообщение для него.

Дверь за Келли закрылась.

— Я могу доставить сюда некоторое оборудование, — сказал Кортасар. — Конечно, будет не так хорошо, как если бы его отвезли в Загон, где настоящая аппаратура, но я смогу сделать... что-нибудь.

Ильич почесал затылок, перевёл взгляд с отца Терезы на Кортасара, а потом на окно, выходившее в бамбуковый сквер — в другую вселенную, где солнце продолжает светить, и жизнь не разбита. Тереза шевельнулась, и Ильич взглянул на неё. На долгий миг их взгляды встретились.

На Терезу нахлынула волна паники.

— Теперь я должна встать во главе?

— Нет, — ответил Ильич, словно её испуг что-то решил. — Нет, во главе Первый консул Уинстон Дуарте. Он занят, консультируется с доктором Кортасаром по критически важным для империи и государства вопросам. Его нельзя беспокоить ни при каких обстоятельствах. Легко запомнить, поскольку так и есть. Он лично приказал Келли не допускать в резиденцию никого, кроме доктора и тебя, потому, что ты его дочь. До дальнейшего уведомления. Ты ведь помнишь, он отдал такой приказ?

— Я не... — начала Тереза.

— Тебе нужно вспомнить, как он это говорил. Он сидел здесь. Это было сразу после... события. Мы все вернулись к себе, и он в твоем присутствии сказал Келли, что ему нужен Кортасар и его не следует беспокоить. Ты вспомнила?

Тереза представила эту картину. Услышала голос отца, спокойный и твёрдый как камень.

— Я помню, — сказала она.

Вернулся Келли.

— Что-то произошло у кольца. «Сокол» выполнил незапланированный транзит. Сейчас он передаёт сигнал бедствия. Корабль с помощью уже в пути, но ему ещё несколько часов добираться. Может быть, целый день.

— Понятно, — сказал Ильич. — Нам нужен защищённый канал с губернатором Сонг и адмиралом Трехо. Кто-то должен взять на себя координацию вооружённых сил. Никто кроме них ничего знать не должен.

— До тех пор, пока мы снова не приведём в норму Первого консула, наша группа заговорщиков и есть империя.

Глава двадцать третья

Наоми

Шлейф энергии, выброшенный кольцом врат, был невидим невооружённому глазу. Оптический телескоп уловил бы не более нескольких вспышек света там, где одно мгновение, прежде чем распасться, пылали захваченные фрагменты материи. Двигаясь на скорости света, выброс энергии конусом расширялся в пространстве, там, где вероятнее всего находились корабли, идущие к Оберону или готовящиеся его покинуть — сотня тысяч километров за сотней. Если при распространении шлейф и становился слабее, то недостаточно для спасения «Сан-Сальвадора». Этот корабль Транспортного профсоюза на малой скорости выходил из запретной зоны, и почти мгновенно превратился в пепел вмести со всеми, кто был на борту.

Сидя в столовой, Наоми на повторе проигрывала ленты новостей о его гибели, смотрела, как корабль вспыхивает белым пламенем и погибает так быстро, что частота кадров едва успевает схватить момент. Наоми почти всю жизнь провела на станциях и кораблях. Шесть из них пострадали от метеоритных ударов, два теряли атмосферу. Однажды ей пришлось сбросить ядро, чтобы не дать реактору расцвести вспышкой, как маленькое недолговечное солнце. Она перепрыгивала между кораблями без скафандра, и ощущение дыхания в вакууме до сих пор, спустя десятилетия, посещало её в ночных кошмарах. Она могла бы сказать, что самым тесным образом знакома со всеми возможными опасностями жизни вне атмосферы.

Но это было нечто новое.

— Ты думаешь, это сделали они? — спросила Эмма, сгорбившаяся над грушей с утренним чаем. «Бхикаджи Кама» теперь уже шёл с торможением. Одна треть G ощущалась странно — пока Наоми не сообразила, что до сих пор никогда не была на палубах экипажа, когда корабль дёргает вверх и вниз. После этого ощущения так и остались странными, но она поняла почему.

— «Они» — это Лакония или люди Сабы?

Эмма подняла бровь.

— Я спросила про первое, но мало ли.

Экипаж в столовой разбился на тихие группы по два-три человека, друг с другом они обращались с осторожной учтивостью, как на похоронах. Некоторые, вероятно, знали команду «Сан-Сальвадора», но даже если и нет — это был такой же корабль, как и их. Его гибель напоминала о возможной собственной смерти, она пока ещё где-то вдали, но уже приближается.

— Не знаю, — сказала Наоми. Весь смысл держать «Тайфун» на Медине был в том, чтобы в любой момент оборонять любые врата. Ударить станцию лучом его магнитной пушки, и врата поджарят любого, кто окажется слишком близко, но...

— Я видела данные, когда они это сделали. Было гораздо слабее.

— Даже не близко, — согласилась Наоми.

Эмма глотнула из своей груши, сгорбилась чуть сильнее и понизила голос:

— У нас проводится операция? Мы пытаемся захватить медленную зону?

— Если там и планировалась атака, я об этом не знала, — сказала Наоми, но с тяжёлым сердцем. Она не думала, что Саба организовал бы что-то столь дерзкое без неё, но всё же это возможно. Она отстаивала сдержанные, менее насильственные и долгосрочные линии поведения. Если этой тактикой она только вывела себя из игры... Она представила Бобби и Алекса, и «Близкий шторм», несущийся в сторону врат вместе с импровизированным разношерстным флотом. Не могут же они быть так глупы. Но если бы такое случилось, выброс гамма-лучей от врат был бы куда сильнее...

— Ты можешь найти, куда мы убрали мою систему? — спросила Наоми. — Если я сумею её восстановить, может, удастся поймать сигналы Сабы. Получить отчёт.

— Возможно, получится отследить, — ответила Эмма. — Но через четыре часа мы поместим тебя в шаттл до Большой Луны, ты улетишь раньше, чем мы окажемся в зоне досягаемости пересадочной станции. Времени маловато.

— Так давай поторопимся.

Теперь, когда из-за тяги всё перемешалось, оказалось сложнее разыскать все уцелевшие фрагменты её прежней кельи. Но Наоми все и не нужны. Физическое оборудование имело встроенную защиту, облегчавшую поиск, но недоступную без ключей и информации, которые она хранила только в собственной памяти. Её записи за время долгого перехода в контейнере стёрты. Даже если лаконийцы обнаружат устройства, им не извлечь из них секретов подполья. Но и Наоми тоже.

Эмма привела погрузочный мех, разобрала тяжёлые поддоны, которые они перемещали, и Наоми обнаружила нужные части — процессор обработки сигналов из кресла-амортизатора, монитор — не совсем такой, как был у неё, но довольно похожий, модуль для подключения ручного терминала. Рабочее помещение они устроили в подсобке у машинного отделения. Ни одна из них не говорила об этом вслух, но обе понимали, что когда дело будет сделано, нужно всё опять разломать и спрятать подальше.

Подсобка была маленькая и грязная, покрытие стен в больших бурых пятнах. Шкафы с инструментами столько лет использовали, что керамика стёрлась, и под ней поблёскивал титановый скелет. Пахло машинным маслом и потом, и Наоми понравилось здесь больше, чем в любом другом месте на «Каме», где она побывала.

Она стала проверять все места, где Саба обычно прятал контакты подполья, но большей части из них теперь вообще не существовало. Не просто пустые или скрытые сообщения — каналы полностью отсутствовали. Линии Транспортного профсоюза для учёта локализации и направления кораблей просто повторяли сообщение об ожидании. На развлекательном канале с Медины, где какой-то молодой человек часами болтал о трёхфакторной философии дизайна, вещания вообще не было. Коммуникации Медины закрыты из-за работ, скрыты, или что-то ещё.

— Это хороший знак или плохой? — спросила Эмма.

— Я не знаю, — сказала Наоми.

— Давай уже доставим тебя на шаттл.

— Ещё пару минут.

Эмма поёрзала, стараясь не показывать нетерпения. Дело было не только в том, что поджимало время до шаттла. Вся ситуация становилась опасной.

Наоми уже была готова смириться с неудачей, когда обнаружила сообщение. Оно было скрыто за поддельно-случайными колебаниями навигационного маячка для ретрансляторов, передающих сигналы связи через помехи у врат. Для подбора правильного ключа Наоми потребовалось шесть попыток. Всплывшее на мониторе сообщение содержало текст. Ни голоса, ни картинок. Ничего, способного выдать, что оно от Сабы — кроме самого факта существования.

«Серьёзный инцидент в медленной зоне. Остановить все операции, уйти в укрытие. Непосредственной опасности для организации нет, но высока угроза вражеской слежки. По приказу Лаконии полностью закрыт транзит в обе стороны через все врата. Двое врат потеряны. Дальнейшие уточнения последуют».

— Двое врат потеряны? — повторила Эмма. — Что это за чертовщина?

— Похоже на «наберитесь терпения и узнаете», — сказала Наоми.

Она отключила свою систему, слова мигнули и ушли в темноту.

Шаттл оказался двухместной моделью. Без эпштейновского движка, но реактор достаточно неплохой для орбитальных перелетов продолжительностью не больше пары месяцев. Наоми не собиралась оставаться на челноке дольше пары дней. Шаттл был из тех, что арендовал бы начинающий изыскатель для обзора участка или пожилая пара для длительного и немного рискованного отпуска.

Хотя Джим никогда не бывал на борту, Наоми ощущала его отсутствие. После того как «Бхикаджи Кама» остался далеко позади, и она запустила первый долгий рывок к аванпосту на Обероне, Наоми проверила сигнал радиомаячка. Всего сутки назад этот шаттл проходил техобслуживание как транспортник профсоюза. Сегодня он стал арендованным судном, зарегистрированным за «Уимси энтерпрайзис», и якобы числился таковым последние полтора года. Корабль не волнует, какую историю для него сочинят. Он просто работает.

Наоми настроила местную цензурированную ленту новостей, бодрый узколиций диктор, излагающий позицию официальной Лаконии, служил ей в качестве белого шума, пока она размышляла. За те часы, что вещала лента, ни этот диктор, ни сменившая его суровая и серьёзная женщина ни разу не упомянули Медину, «Тайфун» или выброс гамма-лучей. И не сказали о том, как это возможно — потерять пару врат.

Она пыталась себя убедить, что как бы там ни было, по крайней мере, это не Бобби и Алекс попались в зубы боевому кораблю класса «Магнетар» и погибли. И даже есть ещё шанс, что этот кризис, чем бы он ни был вызван, откроет какие-то новые возможности для подполья. Поскольку её «бутылки» потеряны, она должна найти другой способ послать Сабе сообщение.

Оберон стал одной из новых систем с успешной историей. Обширная планета с чистой водой, покрытая сочной растительностью, сотня перспективных микроклиматических зон и древо жизни, сосуществующее с земной биохимией в каком-то взаимно-снисходительном пренебрежении. Говорили, что на ферме Оберона могли бок о бок расти местные саженцы и терранские зерновые, и каждый воздействовал на другой как удобрение. Это звучало как преувеличение, но в нём было семя правды.

За воду и пищу на Обероне не требовалось бороться, в отличие от многих других миров. Планета имела двенадцать городов с населением больше миллиона и обширную сеть маленьких городков, ферм и исследовательских станций. Станция на спутнике снабжала грузами и припасами ближайшие астероиды и горстку карликовых планет, достаточно больших, чтобы иметь гражданское население. Оно составляло почти одну десятую процента от популяции Земли на пике её развития, и уже больше двадцати лет находилось на самообеспечении.

Наоми это место казалось слегка пугающим.

Когда она добралась до доков, они оказались чище любых других, которые ей довелось видеть за целую жизнь путешествий по Солу. Однако Наоми не нравилось не только это жуткое совершенство. Космические города, давняя мечта астерской культуры, воплотившаяся в реальность, были такими же новыми, сверкающими и оптимистичными, как база на спутнике Оберона. Но у астерских городов имелись корни в истории. Всё в Соле, от огромного порта Цереры до шахт, добывающих руду и воду на астероидах, где камня вряд ли хватит, чтобы заполнить трюм, имело общее прошлое. Да, расширение и захват пространства были жестоки, кровопролитны и более наполнены насилием, чем единением, но всё это подлинное. Настоящее.

На этой станции не было старых уровней, поскольку не было ничего старого. Некоторые кварталы на Церере построили в полостях, где прежде размещались огромные двигатели, вращавшие астероид. На Ганимеде некоторые уровни тоннелей забросили во время войны, но так и не восстановили. На Земле стояли города, возведённые на руинах старых, разрушенных городов, слой за слоем, тысячелетиями. А Оберон был чем-то вроде Диснейленда. Готовая блочная культура, которую так же бодро можно собрать где угодно. Она не воспринималась как человеческая.

Офис «Уимси энтерпрайзис» размещался за дверью размером как у шкафа, зажатой между лавчонкой с мороженым и конторой землемера. Внутри пахло словно в контейнере с гидропоникой, и ещё свежим пластиком. За стойкой вроде тех, с каких Наоми брала еду навынос, стояла коротко стриженая женщина примерно её возраста.

— Здравствуйте, — произнесла она, едва сдерживая улыбку.

— Хочу вернуть вам корабль, — сказала Наоми.

— Не узнаёте меня? — спросила женщина из-за стойки. — Я вас не виню. Прошло много времени. Я была в команде вашего корабля.

— Моего корабля?

— «Росинанта», под командованием капитана Холдена. В старые недобрые времена, когда бросали метеориты. Вы тогда были всё время заняты, са са ке? С тем мерзавцем Инаросом. Когда мы вытащили вас из того гоночного катера, вы выглядели, как будто попали в утилизатор.

Память Наоми, отбросив годы, округлила собеседнице щёки, убрала старческую седину. Она была пилотом. Работала на Тихо с Фредом Джонсоном.

— Чава Ломбау?

— Добро пожаловать на Оберон, — ответила Чава. Здесь, со мной, можете говорить свободно. Я через день проверяю тут насчёт слежки и сделала специальную проверку перед твоим прибытием.

Наоми подошла к стойке и наклонилась поближе.

— За это спасибо. Ты знаешь, что происходит?

— Не точно, но могу сказать, что с тех пор как пришло первое сообщение о запрете транзита, служба безопасности Лаконии прямо на ушах стоит. Мы не смогли расшифровать их каналы, но объём трафика просто огромный. Губернатор Сонг суетилась как чёрт, чтобы вывести все корабли из медленной зоны до выброса гамма-лучей, а теперь не позволяет никому проходить ни туда, ни обратно.

— У тебя есть способ связаться с Сабой? — спросила Наоми.

— Лаконийцы усилили контроль за ретрансляторами, — сказала Чава. — Но у меня ещё есть пара лазеек.

— А ты уверена, что они безопасны? — спросила Наоми. Голос прозвучал странно, она словно услышала в нём что-то постороннее. Обертоны и полутона запульсировали — вибрация коснулась жёстких поверхностей стойки, пола и стен и отозвалась эхом, создавая новые волны. Наоми отступила назад, глаза Чавы расширились. Наоми различила в них крошечные темные точки слёзных протоков, кровавый узор сосудов в белках этих глаз, похожий на карту незнакомого мира.

— Чёрт, — произнесла Чава, звук превратился в симфонию, головокружительную и сложную. Наоми чувствовала, как падает в этот звук, он ширится и заполняет всё вокруг...

Когда она снова пришла в себя, её голова оказалась прижатой к шершавому промышленному ковролину. Чава так и оставалась за стойкой, в лице ни кровинки. Она обводила комнату взглядом, пытаясь сфокусироваться, найти Наоми. На это потребовалось несколько секунд.

— Что... — заговорила Чава. — Что это было...

— То же самое, что происходило в Соле, когда уничтожили Палладу. Сколько мы были без сознания?

— Я... я не...

— У тебя же есть записи? Камеры наблюдения?

Чава кивнула, от чего с ней случилось нечто вроде нервной дрожи — кивала так, что, казалось, не в силах остановиться. Она открыла изображение с камеры на настольном дисплее. На нем был только вид входной двери снаружи. Пока Чава прокручивала назад, до прихода Наоми, из станционных громкоговорителей раздались сигналы предупреждения, достаточно громкие и слышные в офисе. «Сообщение службы общественной безопасности. Пожалуйста, оставайтесь там, где вы находитесь. Если вам нужна помощь, используйте тревожную кнопку на своём терминале, и к вам придут сотрудники государственных служб реагирования. Не пытайтесь искать помощь самостоятельно. Не покидайте свои дома или рабочие места».

— Три минуты, — сказала Чава. — Просто как один миг.

— На Обероне есть корабль класса «Магнетар»? Только они на такое способны... кажется.

— Нет, вроде нет.

— Нам придётся рискнуть твоей лазейкой на ретранслятор. Нужно передать Сабе сообщение. Здесь что-то происходит, и если это важно для Лаконии, он должен об этом знать.

Чава сделала знак Наоми зайти за стойку.

— Идём со мной.

Офис у Чавы был маленький, с простой белой мебелью из керамики и металла, однако хорошо оснащённый. Наоми села за письменный стол хозяйки и наспех, не думая об ошибках, составила короткое сообщение. Врата Оберона в пятидесяти пяти минутах световой задержки от планеты. Даже если Саба отзовётся немедленно, она услышит его только через два часа, а он ведь может и задержаться с ответом.

Ожидание вышло долгим. Чава заварила ромашковый чай из своих офисных припасов. Сладость мешала, но Наоми всё-таки выпила. Хоть какое-то занятие. Тревогу отменили через час тридцать пять минут после начала. «Станция защищена и в безопасности. Пожалуйста, возвращайтесь к вашим обычным занятиям». Это звучало до наивности оптимистично.

Система Чавы Ломбау пискнула немногом менее чем за десять минут до двухчасовой отметки. Сообщение Чава открыла хлопком, как ужаленная. Прочла — и скрипнула зубами.

— Что там?

— Там ничего, — Чава подвинула монитор, чтобы Наоми видела.

«Ошибка передачи. Ретранслятор не отвечает. Сообщение помещено в очередь для последующей доставки».

— Не работает ретранслятор? — спросила Наоми.

— Да, — ответила Чава. — Тот, что внутри кольца. Ретранслятор со стороны Оберона сформировал сообщение, но соединения нет. Но можно попробовать ещё что-нибудь сделать. Помехи на кольце врат адские, но через них пробиться возможно. У меня есть арендованные корабли с узконаправленной связью, и если мне удастся поймать...

Наоми покачала головой.

— Нет. В открытую нам нельзя. Я хотела его проинформировать, но не ценой разоблачения организации. Пусть Саба получит сообщение, когда получит. Он знает, как нас найти.

Чава огорчённо вздохнула, допила остатки чая.

— Тогда давай я отведу тебя в безопасное место. Мы хотя бы сможем грызть ногти в более комфортных условиях. Лакония всерьёз взялась за ретрансляторы. Что бы ни происходило, восстановление связи будет в высшем приоритете.

— Благодарение Богу за то, что враг такой расторопный, — сказала Наоми, обращая всё в шутку. Чава даже почти засмеялась.

Но через день ретранслятор по-прежнему не работал. И ещё через день. Прошла почти неделя, прежде чем высокоскоростной зонд проделал длинное путешествия к кольцу врат, прошёл через него и отправил обратно изображение, которое не смогла удержать в секрете даже канцелярия цензора.

Все в системе Оберона, включая Наоми, Чаву и экипаж «Бхикаджи Камы» увидели водоворот красок, сменивший черноту внутри кольца врат. Теперь все поняли, почему не отвечал ретранслятор со стороны медленной зоны. Он просто исчез, и с ним остальные такие же. И «Око тайфуна» тоже исчез. И станция Медина, и все корабли, стоявшие в карантине внутри пространства кольца. Осталась только инопланетная станция посередине, пламенеющая синим, как маленькое яркое солнце.

Наоми смотрела на всё это почти до головокружения, потом отвела взгляд, и снова пришлось вернуться, проверить, что это реальность. И ещё раз, и ещё — она никак не могла поверить увиденному.

Всё человеческое бытие маленькой искусственной вселенной между вратами было стёрто напрочь, как будто и не существовало, и то, что его убило, не оставило даже следа.

Глава двадцать четвёртая

Бобби

Бар оказался хуже, чем просто паршивым. Паршивый имеет лицо. Это место было безликим. Поддельный камень напоминал о разрисованных граффити тоннелях Цереры или Паллады и мог показаться стильным — пока не заметишь, что паттерн рисунка повторяется каждую пару метров. Подделка под субкультуру, сляпанная корпоративным дизайнером.

Еда была неплохая. Искусственно выращенные рёбрышки в горячем маринаде, не переваренный в кашу растительный киббл. Пиво приличное, хоть немного и слишком игристое на её вкус. Экран на задней стене обычно показывал лучшие моменты футбольных матчей со всей системы. Сейчас там шла лента новостей. И хотя чаще всего экран оставался фоном для разговоров и выпивки, сегодня все на него смотрели.

«Это событие — копия того, когда «Буре» пришлось применять генератор магнитных полей против сил сепаратистов на станции «Паллада», — вещала с экрана бледнокожая женщина с длинными тёмными волосами и серьёзным выражением лица. Бобби решила, что передача с Луны, но с таким же успехом она могла быть с Марса или Цереры. Теперь все они выглядят одинаково. — Но в то время как предыдущие события имели очевидную причину и ограничивались системой Сол, корабли, совершившие транзит в Сол после сообщения об этом событии, передают, что это гораздо более масштабное явление, возможно, затронувшее все системы. Потеря станции Медина и «Тайфуна» наряду с гражданскими кораблями в пространстве колец, предположительно, связаны с этим, однако официальными отчётами это пока не подтверждено».

Каспар издал сдавленный звук, что-то среднее между кашлем и фырканьем. Джиллиан, сидевшая напротив него, вопросительно вздёрнула подбородок.

— Более критична, чем обычно бывают их ручные журналисты, — пояснил Каспар.

— А всё равно заметно, что за неё шевелит губами рука цензора, торчащая из её задницы, — ответила Джиллиан. — Если бы у нас была свободная пресса, они бы рвали жопы этим ублюдкам по восемь штук в час, пока не добились бы объяснения.

На экране рядом с темноволосой ведущей появился пожилой человек в рубашке без воротника. Он растерянно улыбался, словно камера на него нападает. Бегущая строка идентифицировала его личность и полномочия, но экран висел слишком далеко, а шрифт был чересчур мелкий, чтобы Бобби могла разобрать — она различила только имя Роберт. Она подалась вперёд, стараясь расслышать получше.

— Профессор, что вы можете сказать нам об этих событиях? — спросила ведущая.

— Хм, да. Да. Во-первых, конечно то, что использование множественного числа здесь ошибочно, понимаете? События — это множество. А то, что мы наблюдаем, лучше рассматривать как единственное, но выходящее за рамки локального событие. Что соответствует всему, известному нам о... Мне не хотелось бы говорить «инопланетная жизнь». Слишком самонадеянно. Назовём это предыдущими обитателями и их противниками, — улыбка старика, довольного собственной шуткой, стала чуть теплее и шире.

Бобби поблагодарила добрых ангелов за то, что не он читал ей курс в университете.

Джиллиан усмехнулась.

— Они всего-то и потеряли, что линкор, центр контроля трафика кольца врат, дофига кораблей и пару чёртовых врат — и они ещё хотят говорить о локальных пределах? — она ткнула в сторону экрана белой костью, которая совсем недавно была обёрнута мясом рёбрышек. — Эти люди — идиоты.

Каспар пожал плечами.

— Мы вот только что потеряли координацию с подпольем через Медину и устраиваем барбекю с пивом.

— Мы тоже идиоты, — сказала Джиллиан.

— Ты уж точно, — ответил Каспар, но улыбнулся.

Известие, что врата Сола закрыты для переходов до дальнейших уведомлений, не радовало никого. Никто из её команды не говорил этого вслух, да и незачем. Без кораблей, входящих и выходящих из системы, игра в напёрстки невозможна. Они ещё могли бы бежать. Украдкой покинуть Каллисто, подыскать корабль Транспортного профсоюза и укрыться на нём.

Но даже если удастся, этот корабль никуда не пойдёт, пока не снят карантин. Нет надежды ускользнуть в другую систему, спрятаться на каком-нибудь необжитом спутнике до тех пор, пока не будет забыто неудачное нападение в системе Сол. Вместо этого они пытаются скрыться от тигра, не покидая его клетки.

Потом дела пошли ещё хуже.

Бобби спала, когда это случилось. Отдохнуть хоть немного становилось всё тяжелее. Она плелась на свою койку в комнатке, которая когда-то была складским офисом, вырубала свет — и мысли начинали метаться по планам побега, захвата или насилия, пробиваясь через все стечения обстоятельств, какие только можно вообразить.

Она считала удачей, если удавалось поспать хоть пять полных часов за цикл, поэтому, проснувшись заторможенной и ничего не соображающей, решила, что усталость её окончательно доконала. До тех пор, пока не звякнул ручной терминал, давая знать, что все, от её команды до службы спасения на Каллисто и главных новостных лент Сола стараются привлечь внимание Бобби. Она поняла: случилось что-то серьёзное.

— Важно понимать, — продолжал старик, пялясь в камеру как всеобщий добренький дядюшка, — что, хотя эти инциденты весьма огорчительны и стали причиной ряда несчастных случаев, когда люди оказывались в центре произошедшего, сами по себе они не представляют реальной угрозы.

— Вы можете пояснить? — спросила ведущая.

— За прошедший период не проявилось никакого долговременного эффекта. В самом деле, никаких признаков, разве что некоторое неудобство. Разумеется, важно помнить, что подобное может случиться, по крайней мере до тех пор, пока Директорат по науке не разберётся в причинах и... эмм... не возьмёт их под контроль. До тех пор всем следует убедиться в отказоустойчивости наших средств передвижения и оборудования. Но ведь это в любом случае хороший совет, согласны?

Каспар хриплым голосом передразнил старика:

— И не переживайте из-за того, что это уничтожило корабли и врата. О нет, не надо. Не волнуйтесь об этом, милые детки.

— Где Алекс? — спросила Бобби.

— Когда я последний раз его видела, направлялся домой, — ответила Джиллиан.

«Домой» означало на «Близкий шторм». Окно для побега скоро появится. Возможно, поэтому он пошёл на корабль. А может, потому что избегает её. Во время последнего разговора Бобби давила на него сильнее, чем обычно, а она знала, что Алекс всегда старается уходить от конфликтов. Она никогда не говорила этого вслух, но всегда хотела, чтобы Амос или Наоми до сих пор были с ними. Или даже Холден. Она всегда побаивалась нечаянно ранить Алекса.

— Я ухожу, — сказала она, покидая и этот паршивый бар, и лаконийскую пропаганду.

А вся компания осталась приканчивать своё пиво и сплетни. Они понимали, что Бобби не нужно их общество.

Она шла через общие коридоры станции, глубоко засунув руки в карманы, опустив взгляд. С её габаритами и привитым с самого детства навыком контроля занимаемого пространства ей было непросто стараться выглядеть незаметной.

Но это важно. Они и так уже пробыли на Каллисто дольше, чем хотелось бы, и Бобби видела, что экипаж уже начал к этому привыкать. У них появлялись любимые мерзкие бары, бордели, парикмахерские, кофейни и салоны игровых автоматов. Адаптироваться — это, в общем, нормально. Нормально устраивать свою жизнь там, где ты оказался. Однако это для них опасно, ведь так ты становишься заметным, а быть чересчур заметным для них означает тюрьму, загон или могилу.

На повороте она с помощью ручного терминала разблокировала служебный проход и нырнула в лабиринты верфи. Путь через плохо отапливаемые коридоры к старому логову контрабандистов АВП был долгий. Шаги Бобби отдавались эхом вместе с неравномерными звуками капель конденсата и гулом регенераторов. Стены украшали старые граффити, большая часть надписей — на астерском арго или в кодах. То немногое, что она могла разобрать, были недобрые пожелания в адрес ООН и Марса. Теперь та прошлая ненависть смотрелась странно. Вражда из прошлого казалась теперь доброй стариной. Лучше уж старый враг, чем Лакония.

Что я сделала в этой жизни? И после того как уйду, останется ли вселенная лучше, чем была до меня?

В юности Бобби думала, что понимает, чего ждать от будущего. Улучшений. Прогресса. Она собиралась служить своему народу, защищать усилия по терраформированию от злобной Земли и дикого Пояса.

С тех пор как научилась говорить, она знала, что не доживет до того, как люди будут свободно ходить по поверхности Марса, но верила, что умрёт в мире с порослью выращенного мха и сиянием магнетосферы.

Ее теперешняя жизнь, радикально отличалась от этой мечты. Была более удивительной и более разочаровывающей. И Бобби утратила чувство причастности к этому миру. У неё была своя роль, сначала на «Росинанте», теперь на «Шторме». У неё были команда и долг. Это Марс изменился и потускнел. Из метастазов родилась империя и грандиозный проект, в котором она не желала участвовать

Если Бобби продолжит заботиться о здоровье и тренироваться, у неё есть ещё несколько десятилетий. Вселенная, в которой она умрёт, может быть, станет лучше той, где она живёт сейчас, но в такое время непросто верить, что лучше той, в которой она родилась. Слишком много потеряно, а уцелевшее изменилось так, что уже за пределами понимания.

Ручной терминал звякнул. Сообщение от Джиллиан, до сих пор остававшейся в баре. Бобби посмотрела с сомнением. Джиллиан — умная женщина и хороший боец. Ещё пара десятилетий, и она, возможно, придёт к тому, чтобы строить свою команду вместо того, чтобы разрушать. В нынешнем настроении Бобби была не уверена, что хочет выслушивать Джиллиан. Но она капитан, а Джиллиан — её старший помощник. Она открыла соединение. Запись имела тег: «Думаю, ты захочешь это увидеть». Бобби запустила воспроизведение.

Экран бара ожил. Частота кадров не совпадала с записью на экране, лицо ведущей искажали помехи, но не настолько сильно, чтобы Бобби не узнала её. Или человека в окне рядом с ней. Старик исчез, сменился знакомым лицом. Адмирал Антон Трехо с «Бури», фактический губернатор системы Сол.

Бобби остановилась.

— ...распланировано на месяцы вперед, — говорил Трехо.

— Значит, ваше возвращение на Лаконию не имеет отношения к событиям в пространстве колец? — спросила ведущая.

— Совершенно никакого, — с улыбкой ответил Трехо. Врать он умел в тысячу раз лучше, чем эта дикторша. — Но я понимаю, как люди пришли к этому заключению. То, что случилось с Мединой, это трагедия, и я так же, как и все, глубоко скорблю по погибшим. Однако Директорат по науке и лично Первый консул заверили меня, что ситуация под контролем. Я просто старый солдат, направленный на очередную должность, и не более того, ничего драматического. Вице-адмирал Хоган — достойный человек и готов принять командование. Я в нём абсолютно уверен.

Изображения Трехо и ведущей стали меньше, помехи усилились. На экране всплыло третье окно — вице-адмирал Хоган, серьёзный молодой человек в синем лаконийском мундире. Он мог бы быть старшим братом Каспара.

— От имени граждан системы Сол я хотел бы поблагодарить вас за...

Запись кончилась. Бобби одним пальцем настучала ответ. «Да, интересно». Она прислонилась к стене. Трехо покидает систему Сол. Возможно, уже в пути. Командование «Бурей» принял новый офицер, лакониец, а не ветеран Марсианского флота. Если у неё ещё и оставались сомнения, этого достаточно, чтобы её убедить.

«Шторм» стоял на мобильной посадочной платформе, такой широкой, что поместились бы ещё три таких корабля. Гусеницы, предназначенные для перемещения платформы через огромную пещеру, где её прятали, были выше Бобби. Полкилометра в сплошной темноте, наклонный проход к потайному ангару на поверхности спутника. И вот — корабль, закреплённый в портальном кране, высокий, как башня, конусы двигателей почти касаются платформы, вершина теряется в темноте у Бобби над головой.

Она стала подниматься по крану наверх, к шлюзу, ступень за ступенью по металлической лестнице, которую предпочла лифту. Когда люк открылся и Бобби ступила внутрь, она отсоединила свой терминал от системы Каллисто, прежде чем синхронизироваться со «Штормом». Двойное соединение вряд ли могло их выдать, но всё же такое возможно, лишний риск ни к чему.

Корабль подсказал ей, что Алекс в машинном отсеке, а четверо других членов экипажа — в разных частях. В данный момент для Бобби это значило только то, что Алекс один. Разговор будет не для чужих ушей. По крайней мере, пока.

Машинное отделение походило не на производственный цех, как на «Росинанте», а скорее на выставочный салон или спа. Шкафчики были встроены в мягко скруглённые стены, швы настолько тонкие, что и не увидишь. Свет исходил от самих стен, обшивка корабля нежно и равномерно поблескивала, мягко освещая отсек.

Алекс стоял возле стойки с производственным принтером, походившим больше на нечто, выросшее из зёрнышка, а не сконструированное. С тех времён, когда Алекс был женат, он похудел почти вдвое. Остатки волос стали совсем седыми, на тёмных щеках проступала бледная щетина. Он напомнил Бобби торговца мороженым возле её школы, из детства. Но он кивнул, и воспоминание погасло. Теперь это снова был просто Алекс.

— Что-то сломалось? — спросила она, кивнув на принтер.

— Центральный раскос моего кресла-амортизатора слегка износился. Я выломал старый кусок, хочу напечатать замену, — ответил он. — Что привело тебя на корабль?

— Искала тебя, — ответила Бобби. — Нужно поговорить.

— Я не против.

— Помнишь, что ты сказал в прошлый раз? О том, почему я... пытаюсь чего-то добиться. Возможно, тогда ты был прав.

— Спасибо.

— Но теперь уже нет, — продолжала Бобби. — Ситуация изменилась в нашу пользу. Чаша весов сместилась, когда они перекрыли врата.

— Всё равно остаются корабли Транспортного профсоюза, с которыми мы можем встретиться. А врата когда-нибудь откроют. Я имею в виду, они не станут держать их закрытыми вечно, и неважно, что там произошло.

— Но пока врата перекрыты, мы заперты в системе Сол. Не в этом дело. Они потеряли «Тайфун». У них было всего три таких монстра. «Сердце бури» контролирует Сол, поскольку это власть и ресурсы. И население.

— И история, — сказал Алекс. — Память о времени, когда Лакония не была во главе.

— И это тоже, — согласилась Бобби. — «Око тайфуна» защищал врата. «Голос вихря» — в Лаконии, охраняет их дом. Теперь, из-за той катастрофы, они одного лишились. И они встревожены. Трехо отзывают назад, на Лаконию. Кольцо врат контролировать некому. И мои прежние слова о том, как нужно показать людям, что можно выиграть эту битву, остаются в силе. Если это сработает, мы сократим количество их линкоров до одного. Может, они оставят его на Лаконии. Может быть, если думают, что случившееся не повторится, опять переместят к пространству колец. Не сюда. И подполью станет намного легче перемещаться по системе Сол. Она по-прежнему остаётся самой важной, вернув её, мы продвинемся далеко вперёд. Победа будет не символической, а еще тактической и стратегической. Я не могу упустить такую возможность.

— Я тебя слушаю, — сказал Алекс.

Несколько секунд принтер щелкал в тишине.

— Знаю, у тебя есть сомнения, — продолжала Бобби. — И я это уважаю. Серьёзно.

— Да дело не в этом, — начал Алекс. — Я просто...

— Я не хочу вовлекать тебя, если ты не уверен. Нет, послушай. Это рискованное предприятие. «Буря» — самая чудовищная машина из всех, что создало человечество. Мы оба знаем, какова она в битве. Даже если нам удастся доставить наш груз, я совсем не уверена, что антивещества хватит, чтобы её уничтожить. У тебя есть ребёнок. Вскоре, возможно, он тоже обзаведётся детьми. Холдена с нами нет, и Амос ушёл. Наоми работает в одиночестве. «Роси» законсервирован. И... если план не сработает, «Шторм» тоже будет потерян. Если хочешь уйти — в этом нет ничего плохого.

— Если я хочу уйти?

— Если хочешь уйти на покой. Сделаем для тебя новую личность или новые данные для той, что есть. Найдём работу на Церере, на Ганимеде или здесь. Всё, что хочешь. Можешь поехать к Киту, познакомиться с его женой. Никто тебя не осудит.

— Возможно, — ответил Алекс.

— Ты нужен мне на все сто — или никак.

Алекс почесал в затылке. Принтер звякнул, извещая, что работа закончена, но Алекс не стал его открывать и забирать новый раскос.

— Ты говоришь как капитан этого корабля, — сказал он. — Когда ты главная, ты всё произносишь немного иначе. Ты знаешь об этом? Почти неуловимо, но это так. Как капитана, я тебя понимаю. И знаю, почему ты так говоришь. Но как мой друг, сделай мне одолжение.

«Никаких одолжений, никаких компромиссов. Ты либо участвуешь, либо нет», — едва не сорвалось с её губ.

— И что ты хочешь? — спросила она.

— Согласуй дело с Наоми. Если она скажет, что это неправильно, прислушайся к ней. Узнай, что она об этом думает.

Бобби всей душой была против этой идеи. Та старая ссора оставалась как узел в её душе, тяжёлая, будто камень. Но...

— А если она согласится?

Алекс расправил плечи, выпрямился и доброжелательно улыбнулся. Никто другой на этом корабле не разглядел бы подражания Амосу. Но Бобби узнала.

— Тогда мы пойдём и отдрючим этих ублюдков.

Интерлюдия

Танцующий медведь

Холдена разбудил солнечный свет, льющийся в высокое окно и отбрасывающий по камере тени. Последние остатки сна утекли прочь — что-то про крокодилов, которые забрались в водоочиститель, они с Наоми пытались выманить их оттуда солонкой. Он потянулся, зевнул и поднялся с широкой постели с мягкими подушками и пушистым одеялом. Минутку постоял босиком у кровати, приветствуя утро. Цветы в вазе возле окна. Изящное плетение орнамента на простынях. Он ощутил под пальцами ног мягкий и тёплый коврик. И про себя повторил слова, которые произносил всегда, с самого начала и каждое утро.

«Это камера. Ты в тюрьме. Не забывай».

Он удовлетворённо улыбнулся, зная, что за ним наблюдают.

Душевая кабина была выложена речными камешками, гладкими и красивыми. Вода всегда тёплая, мыло пахло сандаловым деревом и сиренью. Полотенца мягкие, толстые и белые, как свежевыпавший снег. Холден побрился перед зеркалом, которое подогревалось, чтобы не оседал конденсат. Его лаконийский мундир — настоящая ткань, не из переработанной бумаги — ждал на комоде, выглаженный и вычищенный. Холден одевался, мурлыча песенку, которую помнил с детства, зная, что кто-то слушает.

Сначала его поместили на Лаконии в куда менее приветливую камеру. Допрашивали, держали в клетке. И били. В те давние дни ему грозили гораздо более страшными карами. Теперь соблазняли свободой. Даже властью. Всё могло сложиться намного, намного хуже. В конце концов, он участвовал в нападении, которое повредило Медину и закончилось тем, что агенты подполья рассыпались по системам всей империи.

Кое-кому даже удалось украсть у лаконийцев из-под носа эсминец одной из первых серий. Холден много знал о том, как функционировало подполье Медины, кто в нём участвовал и где можно найти этих людей. Он сейчас жив, сохранил все пальцы и даже ногти на них только потому, что ещё он знал о «мёртвой зоне», которая появилась на «Буре», когда та использовала генератор магнитных полей в нормальном пространстве.

И о мёртвых зонах во всех системах, кроме Сола. Он единственный из всего человечества, кто в сопровождении порабощенных чужаками останков детектива Миллера побывал внутри инопланетной станции и своими глазами видел судьбу создателей протомолекулы. С тех самых пор, как ему позволили, Холден вываливал всё, что про это знал. Сказать, что он пошёл на сотрудничество в этой области, было бы большим преуменьшением, а его знания о подполье с каждой неделей всё сильнее устаревали. Становились менее нужными. Его об этом даже спрашивать перестали.

Дуарте — человек разумный, грамотный и цивилизованный. И в то же время — убийца. Он бывал весёлым и обаятельным, чуть меланхоличным и, насколько мог судить Холден, совершенно не осознавал чудовищности своих амбиций. Этот человек как религиозный фанатик верил, что цель оправдывает все его деяния. Даже когда это привело его к идее бессмертия, сначала для себя, а потом для дочери, Дуарте, отказывая в нём всем остальным, умудрился изобразить это как тяжёлое, но необходимое бремя ради блага всего человечества. Несмотря на всё обаяние — это мелкая хитрая крыса. Холден понемногу проникался к этому человеку уважением и даже симпатией, но старался никогда не упускать из вида тот факт, что Дуарте — монстр.

На двери жилья Холдена имелся замок, но ему неподконтрольный. Он сунул в карман свой терминал, вышел во внутренний дворик и прикрыл дверь за собой. Кому надо — могут входить. Если его по какой-то причине захотят запереть внутри или снаружи — пусть. Сунув руки в карманы, он побрёл по дорожке, обрамлённой колоннами. На газонах рос папоротник, привезённый с Земли. Возможно, и почва тоже оттуда. Из дверного проёма впереди Холдена показался какой-то мелкий чиновник, обернулся и проскользнул мимо, как будто никого здесь и нет. В некотором смысле, Холден тоже как папоротник. Декоративный.

Столовая была больше всей палубы «Росинанта». Светлый сводчатый потолок, открытая кухня с тремя дежурными поварами в любое время дня или ночи. Несколько столиков возле окон, десяток в другом дворике, позади. Свежие фрукты. Свежие яйца. Свежее мясо, сыры и рис. Всего понемногу. Эти люди считали утонченностью чувство долга и уважение труду, а не бессмысленные траты. Преданность для них важнее богатства. Удивительно, сколько можно о ком-то узнать, если много месяцев тихо сидеть, изучая то, что они построили.

Он, как обычно, взял резной деревянный поднос, поставил тарелку с рисом и рыбой. Блюдце с дыней и ягодами. Кофе светлой обжарки в белой керамической кружке размером с небольшую супницу. Возле задней стены, в алькове, в одиночестве сидел Кортасар, разглядывал что-то в своём ручном терминале. В нарушение дисциплины Холден улыбнулся, подошёл и уселся напротив профессионального вивисектора-социопата.

— Доброе утро, док, — заговорил он. — Давненько не виделись. Вселенная к вам в хорошем расположении?

Кортасар закрыл файл, который читал, однако Холден успел поймать слова «неопределённый гомеостаз». Он не знал, что именно это значит, и поискать так, чтобы кто-нибудь не узнал, он тоже не мог.

— Всё отлично, — сказал Кортасар, блеск в глазах подтвердил, что всё так и есть. И это, возможно, значило, что у кого-то другого всё ужасно. — Очень хорошо.

— В самом деле? И в чём же благая весть?

Секунду Кортасар балансировал на грани, готовый что-то сказать, но сдержался. Подтверждение его хорошего настроения. Доктору нравилось знать больше всех вокруг. Это давало ему ощущение власти. Если его оборона ослабевала, значит, он злится или раздражён. Или пьян. Пьяный жалующийся Кортасар — лучшая версия этого человека.

— Ничего, о чём я могу рассказывать, — он поднялся с места, не доев даже половины. — Прошу прощения, не могу задержаться. График.

— Если у вас будет время попозже, — ответил Холден, — отыщите меня, можем поиграть в шахматы. — Он много раз проигрывал Кортасару. Не пришлось даже поддаваться, доктор хорошо играл. — Вы всегда найдёте меня дома.

Оставшись в одиночестве, Холден ел завтрак, позволяя себе погрузиться в атмосферу столовой. За то время, что был пляшущим медведем, он усвоил ещё одно — не искать ключи ко всему. От усилий можно что-нибудь проглядеть. Лучше оставаться пассивным, замечать то, что есть. Как повар, нахмурившись, говорит о чём-то другому. С какой скоростью заходят и выходят чиновники, как напряжены у них плечи.

Со времени последних событий — странного сдвига восприятия, пропажи временнОго промежутка и сознания — атмосфера в Доме правительства оставалась такой. Что-то происходило, но Холден не знал, что именно. При нём никто об этом даже не упоминал. А сам он не спрашивал. Поскольку всегда кто-то слушал.

Покончив с едой, он оставил тарелки неубранными, как всегда взял две чашки кофе навынос, завернул и сунул в карман пару сосисок.

Он пошёл через парк. Становилось слегка прохладно. Сезоны на Лаконии были длиннее, но осень определённо уже начала пускать во всё свои корни. Высоко в небе как облако плыло странное существо, похожее на медузу, через его прозрачную плоть проглядывала синева. Простая стойка поста охраны, за ней – молодой человек с квадратной челюстью, который мог запросто сойти за одного из кузенов Алекса.

— Доброе утро, Фернанд, — произнес Холден. — Вот, принёс тебе кое-что.

Улыбнувшись, охранник покачал головой.

— Я по-прежнему не могу принять это у вас, сэр.

— Понимаю, — ответил Холден. — И, знаешь, это досадно, ведь кофе в столовой для больших шишек отличный. Зерна свежайшие, и не пережжённые так, словно кто-то пытался скрыть улики. Вода немного минерализована, совсем чуть-чуть, ощущение, будто пьёшь из источника. Отличный кофе, ну что ж...

— Звучит восхитительно, сэр.

Холден поставил на стойку одну из взятых навынос кружек.

— Я просто оставлю здесь, чтобы ты мог спокойно с ней разобраться. А с этой пусть разберётся лейтенант Яо. Тут добавлено немного сахара.

— Я передам ей, что нужно от него избавиться, — улыбнулся охранник. Чтобы так далеко зайти в общении с этим парнишкой, Холдену потребовалась не одна неделя. Немного, но лучше, чем ничего. С каждым новым знакомым в Доме правительства, с каждым, кто, ежедневно встречая Холдена, видит в нём человека, его становится на каплю труднее убить. По отдельности эти мелочи не имели значения. Но все вместе могут в будущем определить выбор между снисхождением к нему и пулей в затылок. Поэтому Холден посмеялся шутке охранника, как будто тот его друг, и побрёл дальше по парку.

Жизнь в Доме правительства имела свои шаблоны. У каждого свои каждодневные обязанности, неважно, сознаёт он это или нет. Здесь, в самом сердце империи, где постоянно снуют тысячи людей, в источнике имперской власти, Холден дни напролет наблюдал за всеми. Как будто сидишь возле муравейника, наблюдая за роящимися насекомыми, пока они в целом не превращаются в единый орган с более обширным сознанием.

Даже если прожить столько, сколько собирался Дуарте, всё равно не понять все тонкости. Поэтому в качестве реальных целей Холден выбирал нечто небольшое. Вроде того, что Кортасар наслаждается выигрышем в шахматной партии, лейтенанту нравится кофе с сахаром, а дочка Дуарте выходит в парк поздним утром, особенно если расстроена.

Правда, не каждый день. Иногда Холден проводил целые часы там, где рассчитывал её встретить, читал старые приключенческие романы или смотрел одобренные цензурой развлекательные каналы. Не новостные. Он имел доступ к лентам государственной пропаганды, но не мог заставить себя их смотреть. Они злили, а ему нельзя позволять себе злиться. Кроме того, повторенное многократно начинало казаться правдой. Этого Холден тоже не мог допустить.

Сегодня он выбрал маленькую пагоду, стоявшую возле искусственного ручейка. Тут растения уже были местные. Листеподобные структуры темнее, чем у земных растений, сине-чёрные от аналога хлорофилла в лаконийской истории эволюции. Но тоже широкие, как и листья — чтобы улавливать энергию солнца. Растения так же тянутся вверх в старании обойти соперников. Сходные проблемы приводят к общим решениям — точно так же способность летать пять раз независимо эволюционировала на Земле. Как говорила Элви Окойе, удачные ходы, определяемые пространством.

Он открыл терминал и позволил себе почти на два часа погрузиться в старый детектив про убийство на ледовозе с Пояса до открытия врат, написанный кем-то, кто явно ни разу в жизни не был на ледовозе. Первым знаком, что он уже не один, послужил лай. Холден отложил чтение как раз в тот момент, когда из-за живой изгороди галопом выскочил старый лабрадор, улыбаясь, как умеют только собаки. Холден вытащил из кармана сосиску и позволил собаке есть из его ладони, а он тем временем почесал ей за ушами. Нет лучшего способа выглядеть достойным доверия, чем подружиться с собакой, и нет лучшего способа поладить с собакой, чем взятка.

— Кто тут хорошая собака? — сказал он.

Собака фыркнула, когда показалась девочка. Тереза, наследница престола. Принцесса империи. Четырнадцать лет — возраст, когда все эмоции отражаются на лице. Холдену хватило одного взгляда, чтобы понять — она чем-то очень расстроена.

— Привет, — произнес он, как всегда. Каждый раз одни и те же слова, чтобы сделать шаблон привычным. Ведь то, что знакомо, не представляет угрозы.

Обычно она отвечала «здравствуйте», но сегодня шаблон был нарушен. Она вообще не ответила и смотрела только на собаку, избегая встречаться с Холденом взглядом. Под покрасневшими глазами залегли тёмные круги. Что бы ни произошло, для неё это личное. Это сужало выбор.

— Знаешь, что меня удивило, — заговорил он. — Я встретил за завтраком доктора Кортасара, и он ужасно спешил. Обычно он охотно останавливается потрепаться, а тут прямо рванул из столовой. Не потрудился даже разгромить меня в шахматы.

— Он сейчас очень занят, — сказала Тереза. Голос был такой же несчастный, как и она сама. — У него пациент. Доктор Окойе. Из Директората по науке. И ее муж. Она ранена и находится здесь, в Доме правительства, чтобы отец мог с ней поговорить. Она пострадала не слишком сильно. Она поправится, но доктор Кортасар помогает её лечить.

В конце речи девочка закивала, словно пересмотрела сказанное и подтверждает. Такой простой жест. Из тех, что лишит её кучи денег, если она вздумает поиграть в карты.

— Мне жаль это слышать, — ответил Холден. — Надеюсь, она выздоравливает.

Он не стал спрашивать, что случилось. Не стал выпытывать информацию. Нужно пускать это на самотёк. С тактической точки зрения, всё, что сверх — ошибка.

— Ну, ничего, — сказал он. — Может, я и не тот, от кого бы ты хотела это услышать, но что с того? Всё будет хорошо.

Глаза девочки распахнулись шире, потом взгляд стал жёстким. Это заняло не больше секунды.

— Не знаю, о чём это вы, — она отвернулась и пошла прочь, похлопав себя по бедру, чтобы подозвать собаку. Лабрадор переводил взгляд с неё на Холдена, в карих глазах светилась досада. Надежда на сосиску против недовольства хозяйки.

— Беги, — Холден кивнул вслед уходящей Терезе.

Собака дружелюбно тявкнула и поскакала за ней.

Холден попытался вернуться к недочитанной книге, но мысли разбегались. Он ждал почти час, потом убрал терминал и пошёл. Подул прохладный ветер. Холден подумал было вернуться за курткой в свою камеру, но решил, что не стоит. Иногда можно и потерпеть маленькое неудобство. Вместо этого он свернул к мавзолею.

В том углу, где камень встречался с почвой, покоились гирлянды цветов. Красные, белые и ярко-лиловые. Некоторые — из местных, лаконийских растений, другие — продукт гидропоники. Их будут менять на свежие, пока не придёт приказ прекратить. Если власти об этом забудут, на могиле Авасаралы свежие цветы будут вечно.

Сама она, вырезанная из камня, смотрела сверху на Холдена. Выглядела довольной, хотя может быть, это просто воображение. Как будто теперь, когда она умерла и больше не несёт ответственности за исправление масштабного, таинственного и грязного шоу под названием «история человечества», она наконец-то поняла, в чем шутка. Он смотрел на неё, вспоминая голос и жесты. И глаза Авасаралы, живые и умные, и безжалостные, как у ворона.

— Что же тут происходит? — тихонько спросил он у Авасаралы. — Что всё это значит?

Неважно, что его слушают. Без контекста, без его мыслей, слова ничего не стоят.

Тереза расстроена. Дом правительства вибрирует от тревоги. Кортасар, властный, самовлюблённый, увлечённый протомолекулой Кортасар безмятежно счастлив. С другой стороны — странная потеря временОго промежутка и сознания, как минимум в системе Лаконии, а может быть, и за ней. Возвращение Элви Окойе — история для прикрытия присутствия Кортасара в Доме правительства. Он нужен там, он счастлив там быть, и кто-то хочет скрыть почему.

Учитывая всё это — что-то случилось с Дуарте.

Если так, значит, руки у Кортасара развязаны, и значит, его планы подвергнуть вивисекции и убить дочь Дуарте теперь могут набирать обороты. Кроме того, Элви Окойе вернулась из миссии в других системах, значит, планы Холдена могли тоже продвигаться быстрее. Теперь это гонка, и есть сильное подозрение, что он отстаёт. Досадно. Он надеялся, что будет иметь больше времени.

«Не будь мелкой плаксивой сучкой, — произнесла в его воображении Авасарала. — Надежда в одной руке, а дерьмо в другой. Посмотрим, которая первой наполнится. Давай, поднажми».

Сначала он рассмеялся, потом вздохнул.

— Что ж, справедливо, — сказал Холден покойнице. На этот раз она не ответила. Джеймс развернулся и пошёл назад, к зданиям. По воздуху уже пробежала первая прохлада, ветерок шевелил местное подобие травы. К ночи точно будет гроза. А может, и снег. Снег везде одинаков.

Ему нужно выбрать следующий шаг. Возможно, Элви. Или Фаиз, её муж. Он всегда нравился Холдену. Может, Тереза. А может, пора подбираться к Дуарте, если, конечно, уже не поздно. Вот если бы побольше времени...

Беда любого «тысячелетнего Рейха» – он вспыхивает и угасает как светлячок.

Глава двадцать пятая

Наоми

Наоми долго жила на свете и не раз видела, как менялась история. В том мире, где она родилась, Земля и Марс заключили союз, чтобы держать тяжёлый сапог на шее у астеров вроде неё. Идея инопланетной жизни была чем-то из области научных домыслов и ужастиков с развлекательных каналов.

Некоторые перемены происходили так медленно, что их легко было пропустить. Изменение положения астеров от низшего слоя до фактически правящего — в десятилетия, когда окреп Транспортный профсоюз. Восстановление Ганимеда после коллапса. Другие перемены случались внезапно или казались такими. Когда улетел Эрос. Когда открылись врата. Когда на Землю обрушились метеориты. И когда вернулась Лакония.

Все внезапные изменения, пусть и разные, всегда шли по одинаковому шаблону. После того как что-то — неважно, что именно — происходило, люди впадали в состояние шока. Не только сама Наоми и те, кто вокруг неё, но весь человеческий род, огромный и разнообразный. И ненадолго могло показаться, что это всё те же приматы в африканской саванне, впадающие в ступор от рыка льва. Все правила, по которым они до сих пор жили, внезапно подвергались сомнению. Внутренние планеты всегда были моими врагами, но так ли это теперь? Дальние пределы системы Сол по-прежнему не освоены, но можно ведь пойти дальше? Земля это выдержит, разве нет?

Наоми не нравилось это чувство, но оно ей знакомо. И больше того, она видела его силу. Подобные моменты давали возможности, могли привести к новым союзам, новому сопереживанию, новому и захватывающему единению в общем человеческом племени. Или могли стать ядом, который десятилетиями отравлял разум людей, и войны древности вспыхивали новыми кровавыми битвами.

Оберон затаил дыхание, боясь, что хищники придут и за ним. Наоми видела это в лентах внутренних новостей, которые стали теперь единственными. Это читалось во взгляде лаконийского губернатора. И, нужно признать, это было в её собственном сердце.

«Тайфун» был символом абсолютного доминирования. Лаконийское правление окончательно установилось после жестокого захвата «Бурей» системы Сол. И не только потому, что Лакония нашла способ разом защитить пространство колец от атаки со стороны любых или даже всех врат, хотя это немаловажно. Но ещё теперь всем понятно, что «Тайфун», находящийся в медленной зоне, уже на полпути к дому каждого. И когда он пойдёт вперёд, то не остановится ни перед чем, кроме прихоти империи.

Теперь он исчез.

Станция Медина, бывшая одним из первых кораблей, прошедших через врата системы Сол, с самого начала стала частью пространства колец и заняла своё место ещё до того, как открылись другие врата. Медина была самым дальним торговым постом в новой гонке за землями, а после — регулировщиком трафика между колониальными мирами. Её история религиозного корабля поколений, а потом боевого корабля АВП, сложна и богата событиями, как и жизни её жителей. Станция служила подтверждением прохода человечества через кольца, устойчивым и постоянным, как само пространство колец.

Медина тоже исчезла.

Случись только одно или другое — было бы проще. Но одновременное бесследное исчезновение и молота, нависшего над каждой головой в империи, и самого давнего и обжитого людьми объекта у врат вызывало противоречивые чувства. Наоми испытывала и радость, и скорбь. А ещё — глубокое беспокойство от напоминания о том, что быть с чем-то знакомым и понимать — совсем не одно и то же.

— Ты какие яйца предпочитаешь? — спросила Чава.

Наоми, сидевшая за стойкой для завтрака, потёрла заспанные глаза.

— Обычно восстановленные, из дозатора.

— Значит... омлет?

— Было бы здорово.

Квартира Чавы располагалась в фешенебельной части станции (предположительно, имелась и нефешенебельная). Оберон существовал ещё не настолько давно, чтобы иметь историю, выстроенную на костях. Нет пока ничего повторно используемого, перестроенного или сменившего назначение. И агрессивно-промышленный белый цвет кухни Чавы остался точно таким, как задумал дизайнер.

Папоротники в гидропонных вазах, демонстрирующие белизну корней и зелень крон, располагались именно там, где лучше смотрелись бы на фотографии. Окна, достигая желаемого эффекта, выходили на общественную площадку тремя этажами ниже, совсем как в городских апартаментах Земли, разве только почище. Спустя поколение, а может, и через четыре, здесь выработаются и свой стиль, и характер, но пока их нет.

А может, Наоми просто стоило попить кофе и успокоиться. Такое тоже возможно.

— Ты хорошо спала? — спросила у неё Чава сквозь шкворчание яиц на раскалённой сковороде. — Обычно у меня гостей не бывает. Ты первая осталась в гостевой комнате дольше, чем на ночь.

— Там очень уютно, — сказала Наоми. — Есть новости?

Чава поставила белую керамическую чашку на стойку возле локтя Наоми, потом прямо перед ней — маленький стеклянный кофейник, уже наполненный чёрным кофе.

— Военный комиссар пересадочной станции заявил, что всё движение через врата запрещается до тех пор, пока не придут указания из Лаконии. А это непросто, учитывая, что ретрансляторы по-прежнему не работают. Один грузовик подошёл, как раз когда случилось это дерьмо, и Транспортный профсоюз говорит, что если он не отвезёт свой груз в систему Далекий дом, там через год люди начнут умирать от голода.

Наоми налила себе кофе. Чёрный цвет смешался с ядовито-белым, над чашкой поднялся пар. Запах казался слабее привычного. Она подумала — понравится ли бы он Джиму?

— Что слышно от губернатора?

— Тишина в эфире, — ответила Чава. — Болтают, что губернатор давно берёт взятки. Непонятно, на чьей стороне он играет.

— Отлично бодрит, даже странно, — сказала Наоми. На вкус кофе был лучше, чем казался по запаху. Долой ещё один покров сна, который она даже не замечала. И запах яиц стал казаться куда привлекательнее.

Чава заметила это и улыбнулась.

— Проголодалась?

— Похоже, да, — согласилась Наоми. — Насчёт местного подполья. Какое оно? Какими ресурсами располагает?

— В точности я не знаю, — пожала плечами Чава. — Саба старается держать нас в неведении. Я даже не могу сказать, сколько ему самому известно, только то, что он знает, к кому обратиться. — Она поняла ошибочность сказанного и сжала губы в тонкую линию. — Я хотела сказать, он знал. Не могу поверить, что он...

— Понимаю, — сказала Наоми. — На самом деле, без координации мы теперь не подполье. Мы — тринадцать сотен рассыпанных групп, которые не могут договориться.

«Связь, — подумала она, допивая кофе, — это всегда проблема».

Чава встряхнула сковородку с яйцами и выложила пышное жёлтое облачко на тарелку.

— Но с другой стороны, теперь появилось тринадцать сотен новых Лаконий. Ну, меньше, конечно. У многих мелких колоний пока нет губернаторов на местах, и они, по сути, свободны.

— И им грозит опасность вымереть без поддержки. Я не уверена, что умереть свободным так уж приятно, когда это уже не фигура речи.

— Верно, — согласилась Чава.

Вкус у яиц был странный. Насыщеннее и гуще тех, что готовил «Роси», и с другим послевкусием — Наоми сразу не поняла, нравится ей или нет. Но всё равно замечательно, когда живот набит. И с кофе зашло неплохо.

Чава не поднимала тему будущего Наоми. Обе знали, что неопределённости сейчас чересчур много, чтобы какие-то планы хоть что-то значили. Даже если бы нашёлся корабль, который можно вовлечь в напёрсточную игру — нет Сабы, некому присылать Наоми информацию для анализа или рассматривать её рекомендации. Её роль в подполье, способность подполья выжить — всё теперь совершенно неопределённо. Чава и Наоми прикрыли эти провалы гостеприимством и доброжелательностью. Наоми осталась у Чавы. Спала в её гостевой комнате. Питалась её запасами и пила её кофе, как будто они сёстры.

Странно думать, что можно так жить. Не только простым горожанам. Люди из подполья — в отличной квартире, со старательно подобранным видом из окон, с кофе и свежими фруктами. Это было настолько преувеличенно обыкновенно, что ощущалось как сыр в мышеловке. Способна ли Чава уйти от этого, всё бросить, как Наоми оставила «Роси», Бобби и Алекса? Или, если что-то пойдёт не так, этот комфорт перевесит? А может, что-то уже не так?

— Проблемы? — спросила Чава, и Наоми осознала, что хмурится.

— Я думала о... — она перешла к другой теме, менее грубой, чем «подсознательное неприятие твоего образа жизни», — о контроле трафика в пространстве колец. Если тот грузовик всё же повезёт груз, он пойдёт вслепую. Как и все прочие. — Теперь, сказав вслух, она всерьёз над этим задумалась. — И будет давление с той стороны. Все те колонии, которые не могут себя полностью обеспечивать, какое-то время они подождут, потерпят. Но рано или поздно сознание, что они погибают, перевесит риск перехода.

— Всё так. — Чава разбила на сковороду ещё яйцо. — Но не вижу я и восстановления инфраструктуры в пространстве колец. Не раньше, чем мы выясним, что произошло, и есть ли способ не допустить такого ещё раз. Понимаешь? Лакония может отправить ещё один из линкоров-убийц и снова припарковать здесь. Но только если готова рискнуть его потерять.

— Похоже, это плата за риск, — Наоми старалась, чтобы это звучало небрежно. Не получилось. Пока.

— Можно только гадать, — ответила Чава, и на сковороде зашипело и запузырилось от жара новое яйцо. — Может, это было разовое явление. Или случается раз в тысячу лет. Или теперь каждый четверг такое будет происходить. Мы до сих пор даже не знаем, чем это вызвано.

— К тому времени как наберётся достаточно точек на хорошую диаграмму, погибнет ещё куча кораблей.

— Если в принципе существует способ узнать, когда корабль превратится в летучий голландец. Никто не наблюдает, так кому вести записи? В данный момент вся коммуникационная сеть разрушена. Если кто-то и знает, надо ещё найти способ сообщить нам. Никто этим не управляет. Хочешь ещё кофе?

— Нет, спасибо, — сказала Наоми, её мысли уже неслись дальше.

Такие разговоры сейчас ведут не только она и Чава. Тысячи других людей на Обероне рассуждают о том же в ресторанах и барах, на кораблях, идущих сквозь бескрайнюю пустоту между местным солнцем и вратами. Именно так начинает отступать шок. Люди постепенно приходят в себя.

И не только на Обероне. Все системы вокруг кольца врат задаются теми же вопросами, опасаясь того же возможного будущего. Все системы. Включая Лаконию.

Эта мысль её захватила. Горе от потери Сабы и Медины, внезапная надежда увидеть гибель «Тайфуна». Боязнь таинственного врага и растущий счётчик потерь. Всё вело к единому выводу.

Как ночной кошмар, когда всю ночь бежишь от чего-то страшного, а оно всё равно тебя догоняет. Никто этим не управляет.

— Извини? — переспросила Чава, выкладывая яйцо с золотистым желтком к себе на тарелку. — Ты что-то сказала?

— Нам придётся нарушить некоторые протоколы, — сказала Наоми. — И мне нужен доступ к верфи. Ты не знаешь, где бы я могла получить пару торпед? Боеголовок не надо. Только движки и корпуса. Дальнего действия, если можно.

— Я могу поискать, — ответила Чава. — Тебе сколько нужно?

— В идеале — тринадцать-четырнадцать сотен.

Чава рассмеялась и тут же посерьезнела, взглянув на лицо Наоми.

— И, — продолжала Наоми, — если предложение пока в силе, я бы выпила ещё чашечку.

Верфь, которую нашла Чава, дома, в системе Сол, сочли бы мелкой. По Поясу таких разбросано тысячи. Импровизированные судоремонтные мастерские, обслуживавшие горнодобытчиков и частников, которые не могли позволить себе платить парковочный сбор на Каллисто или Церере, или в другом крупном центре. Такая верфь могла найтись где угодно — за исключением того, что на этой не было ничего, произведённого более пятнадцати лет назад.

Управляющего мастерской звали Зеп, и на шее у него виднелась полустёртая татуировка — разомкнутый круг. Он говорил на английском, китайском и португальском, а также на астерском диалекте, выдававшем в нём выходца с марсианских точек Лагранжа. Зеп устроил Наоми экскурсию по всей верфи. В высокой тусклой полусфере из керамики и металла, освещённой льющимся сверху жёстким белым светом, каждое утро распыляли масло, чтобы уловить лунную пыль. Всё здесь было немного липким от масла и воняло порохом. Здесь, впервые на Обероне, она хоть чуточку ощутила себя как дома.

Но даже несмотря на масло, крошечные, меньше пылинок, частички камня, не сглаженные эрозией, были опасны настолько, что Наоми приходилось надевать маску и защиту для глаз. Она шла сквозь ряды списанных кораблей, изъятых за неплатежи, повреждённых в результате несчастного случая или злого умысла до такой степени, что разумнее было бы продать их как лом. В основном — орбитальные шаттлы и полуавтоматические разведчики. Шаттлы были ей ни к чему, но на некоторых разведчиках имелись зонды. Ни дальности, ни скорости реальных торпед, но попытаться стоит. За одно длинное, полное тяжёлой работы утро Наоми отобрала полдюжины таких, на которые стоило поглядеть внимательнее.

Идея ненамного отличалась от её прежнего использования бутылок. Дело только в масштабе. И в ставках. Она может начинить зонды передатчиками и взрывчаткой и отправить их через разные врата. При этом никто не подвергнется опасности перехода сквозь недавно потревоженную медленную зону, а сообщения не отследить. Услышит любой, кто слушает — как и те «бутылки», что она раньше бросала. Нужно продумать точную формулировку. После Медины это будет первый голос подполья. Важно сделать всё правильно. Но ещё важнее — сделать быстро.

В нео-нуарных фильмах, которые всегда смотрел Алекс, был момент, который повторялся так часто, что превратился в клише. За годы она это видела не меньше десятка раз и не обращала внимания. Сражение могло начаться с боевой хореографии, с немыслимо скорострельного вооружения. Герой и злодей по сценарию преодолевали кучу препятствий, какие только мог изобрести режиссёр, чтобы сделать свой фильм отличающимся от других. И вот, наконец, в кульминации два врага встречались лицом к лицу, и у обоих закончились боеприпасы. И все героические усилия в итоге сводились к тому, кто сумеет быстрее перезарядить оружие.

У этого рубежа сейчас стоят и империя, и подполье. Оба дезорганизованы. Выживет тот, кто первым сумеет собраться. На стороне Лаконии по-прежнему огневая мощь и новейшие технологии. Но если подполье быстрее восстановит коммуникационную сеть, оно сможет изменить неизбежное течение истории. Тут преимуществ Лаконии будет мало.

Скорость имела значение. Будь Саба до сих пор жив, если бы уцелела Медина, это дало бы ему время подняться, заявить о себе, стать публичным лицом оппозиции. Возможность собрать вмести тринадцать сотен подпольных организаций, теперь отрезанных друг от друга, и использовать замешательство во вражеском стане, пока Дуарте опять не встал на ноги. Использовать этот кризис, сделать его поворотным моментом, даже если это будет означать усиление давления на Драммер и профсоюз. Наоми сказала бы Сабе, что это необходимо сделать. Она уверена.

Звякнул ручной терминал. Она сняла защитные очки и воздушный фильтр и приняла вызов от единственно возможного адресата. Чава находилась у себя в офисе, волосы идеально уложены, блузка безукоризненна, а манеры так вежливы и профессиональны, как будто по-другому она не умеет.

— У меня есть защищённое соединение, которое ты просила, — сказала она. — Но из-за световой задержки диалог не получится.

— Насколько? — спросила Наоми.

— Примерно пятьдесят минут в одну сторону.

Наоми нарисовала в воображении систему Оберона. Его три газовых гиганта, большой и малый пояса. «Бхикаджи Кама» ещё довольно далеко от кольца. У неё есть время.

— Спасибо, — сказала она.

— Без проблем, — ответила Чава. — Сейчас вышлю тебе маршрут и шифр. Придёшь сегодня на ужин?

— Не хочу тебе надоедать.

— Ты не надоедаешь, — сказала Чава. — И так безопаснее, чем в любом другом месте.

— Тогда да, спасибо, — согласилась Наоми.

Чава улыбнулась и разорвала соединение. Наоми просмотрела присланные конфигурационные данные и подключилась. Если сработает, сообщение проскользнёт незамеченным в систему связи Транспортного профсоюза и дойдёт до Эммы Зомороди.

Наоми рассмотрела себя в окне предварительного просмотра. Пыльная, липкая от пота кожа. Волосы скорее тусклые, чем чёрные. Женщина, отклонившая приглашение Первого консула Уинстона Дуарте жить в мире и покое во дворце и с любимым мужчиной, ради того чтобы взвалить на себя работу, которую никогда не хотела. Она улыбнулась, и женщина на экране показалась счастливой. Усталой, да. Потрёпанной жизнью. Но всё же — счастливой. Она начала запись.

«Эмма, я вынуждена попросить тебя нарушить протокол. Пришли мне всё, что тебе известно о состоянии и работе подполья. Контакты. Названия кораблей. Процедуры безопасности. Скажи мне всё, что ты знаешь. И если ты можешь передать сообщения своим оперативникам, скажи им, пусть тоже скоро ждут от меня такого же сообщения.

Я понимаю, это именно то, что раньше я тебе категорически запрещала, но ситуация изменилась. Медина вышла из игры, Сабу мы потеряли. Нам нужно перегруппироваться и реорганизовать подполье. И кто-то должен взять инициативу в свои руки».

С виска сбежала тонкая струйка пота и начала свой медленный путь к брови. Наоми смахнула её, откинув волосы с глаз.

«Пока ты не услышишь от меня иного, подпольем буду руководить я».

Глава двадцать шестая

Элви

Элви проснулась от собственного крика. Она не помнила сон, только ощущение безумного страха и паралич. Попытки заставить услышать себя, кажется, длились несколько часов, но вышел лишь этот слабый стон, вернувший ее в сознание. Она оказалась в темноте, мокрая от пота и благодарная за грядущие несколько бессонных часов.

Квартиру им любезно предоставила империя Лаконии. Две кровати со встроенными автодоками для нее и Фаиза, к счастью, по-прежнему глубоко и тяжело дышавшего. Элви и не глядя знала, что не разбудила его, и была благодарна и за это. Она не стала включать свет. Трость стояла рядом, и она без труда ее нащупала, подтянула себя к краю кровати, собралась с духом и опустила ноги на пол. Жуткая боль, но всего на несколько секунд. Стоять было легче, и опиралась на трость она уже меньше.

Но ночные кошмары не проходили.

Стараясь не шуметь, Элви пробралась сквозь темноту к шкафу. Горничные оставили для них обоих халаты из плотного фактурного хлопка с подкладкой, похожей на шелковую. Она поочередно просунула руки в рукава, завязала пояс и вышла во двор к каменной скамье, изрезанной сложными геометрическими узорами, как в мечети.

Воспоминания о спасении были в лучшем случае фрагментарными. Элви помнила, как дала «Соколу» команду экстренной эвакуации. Помнила, как пришла в себя в нормальном космосе и послала сигнал бедствия. Как ползла в крови и амортизирующем геле к Фаизу. Это она помнила особенно четко. Затем несколько ярких образов, где она пытается закрепить на икре Фаиза ремень в качестве жгута.

В какой-то момент она решила, что теряет слишком много крови, и сунула в дыру на ноге кулак, чтобы пережать рану. Вероятно, это должно было стать самым худшим воспоминанием — запястье, уходящее в кожу ее собственной ноги, будто засбоил графический движок. Но на самом деле она тогда чувствовала только гордость за изящное решение. Со жгутом оказалось тяжелее.

Ей сказали, что она оставалась в сознании, когда подошел спасательный корабль, но Элви этого не помнила. Из отчетов она узнала, что Джен жива, ее лечат где-то в городе. Адмирал Сагале погиб, ему снесло полголовы. Тревон числился в пропавших без вести, поскольку теоретически мог где-нибудь выжить и без руки, которая осталась на корабле.

Остальная команда понесла схожие потери. Выжила примерно половина, но никто не остался невредим. «Сокол» стабилизировали и отбуксировали домой, ремонтировать и изучать.

Закричал какой-то местный зверёк. Четыре ноты, повторяющиеся снова и снова в разном темпе. Брачный призыв. Предупреждение. Сообщение сородичам об источнике пищи. Элви не знала, что он значит, но звук милый. Ночной воздух холодил почти неприятно, но ей не хотелось возвращаться за пальто. Она просто подождет, пока устанет, и вернется в постель или найдет себе другой уголок в величественном здании, где можно посидеть до рассвета. Если кто-нибудь спросит, что там делает женщина в банном халате и с тростью, она просто ответит, что это государственная тайна.

Экзобиология — не медицина. Элви больше знала о предсказательных параллельных эволюционных моделях, чем о заживлении ран. Если бы не должность в Директорате по науке, она никогда бы не увидела свою медицинскую карту, и на то были веские причины. Опасно пытаться интерпретировать информацию в близкой, но все же иной области, не обладая нужным опытом. Обычные люди не понимают, насколько научная литература посвящена тонкостям и общему пониманию. Даже при помощи экспертных систем Элви с большей вероятностью избежит ошибок, интерпретируя физический анализ Джен Ливли, чем собственную медкарту, хотя бы потому, что знает, как мало понимает в физике.

Но Элви все равно в нее заглянула.

Медики отважно боролись за их с Фаизом жизни. Раны были очень странные, и кровь сворачивалась тоже необычно, напомнив Элви о летучих мышах-вампирах и пиявках — организмах, питавшихся кровью и производящих антикоагулянты, но вряд ли это могло относиться к нападавшим. Повреждения корабля имели те же хирургически ровные края.

Более вразумительный отчет еще составлялся, но она получила доступ к наброскам. Сагале, по всей видимости, погиб мгновенно. Другие члены команды прожили достаточно долго, чтобы «Сокол» вынес их из опасности сквозь врата, но умерли от потери крови или шока. Утраченная материя просто отсутствовала, оправдывая свое название.

Кусок ее бедра. Стопа Фаиза. Большая часть одного полушария Сагале. Весь Тревон, за исключением руки. Их забрали... куда-то. В целом, «Сокол» потерял двенадцать процентов массы, явно в случайном порядке. Темные щупальца не целились в команду, они собирались забрать всё. Человеческие части просто попались на их пути. И от этого всё выглядело еще хуже. У убийц хотя бы есть мотивы.

Она отогнула полу халата и взглянула на рану. Заменявший отсутствующую ткань бледный медицинский гель постепенно розовел. Элви уже могла проследить линии, где начали формироваться кровеносные сосуды. В следующие несколько месяцев появятся мышцы и кожа. В итоге у нее будет слегка отличающаяся по цвету заплатка с молодой кожей на ноге. А Сагале... Элви вздрогнула. До сих пор трудно поверить, что он погиб.

Она пропустила момент, когда начало рассветать. Двор выходил не на восток, и потому небо лишь медленно серело, приглушая сияние звезд и строительных платформ. Но Элви заметила не это, а то, что местные организмы стали громче, и появился легкий уксусный запах, который испускал при пробуждении во время брачного сезона один из здешних аналогов птиц. Ей было холодно и неудобно, но она не пошевелилась, пока не появился Келли, личный помощник Дуарте.

— Майор Окойе, — сказал Келли. — Вы сегодня рано на ногах.

— Или поздно, — Элви попыталась натянуть улыбку, но ничего не вышло.

— Вчера вечером из Сола вернулся адмирал Трехо.

— Быстро он.

— Как я понял, они шли на пределе. И все же он просит вас присоединиться к нам за завтраком.

— Присоединюсь. Но вообще-то мне нужно поговорить с Первым консулом.

Улыбка Келли осталась непроницаемой.

— Вам стоит обсудить это с адмиралом.

Раньше Элви видела адмирала Трехо только на экранах. Вживую он ее слегка разочаровал, но через несколько минут она поняла, почему он получил больше наград, чем любой в лаконийской армии. Коренастый, с тёмными редеющими волосами, сквозь которые просвечивала кожа черепа, и ярко-зелеными глазами. Несколько лет назад он завоевал всю человеческую цивилизацию меньше чем за месяц. Манеры его были мягкими, будто все вокруг кроме него слишком хрупкие, и он не хочет их случайно разбить.

Он не производил впечатление человека, которому нужно что-то доказывать.

Переговорная оказалась совершенно обычной. Гобеленовые диваны и длинный низкий стол из полированного камня. За исключением Элви в комнате находились только мужчины. Полковник Ильич, с которым она виделась несколько раз, когда только оказалась в армии Лаконии, Келли, приведший ее сюда, и ее непосредственный начальник Паоло Кортасар, возглавлявший Директорат по науке и координировавший практически все лаконийские исследования. Уинстон Дуарте отсутствовал.

— Благодарю, что нашли время присоединиться к нам, доктор, — сказал Трехо, когда Элви села напротив. — Я читал отчеты об инциденте в пространстве колец. Настоящая жопа.

Она приняла ругательство как знак уважения. Адмирал обращался с ней как с ровней.

— Так и есть. Надеюсь никогда больше этого не повторять.

— Мы постараемся, чтобы этого не произошло. Я и сам немного боялся совершать проход. В смысле, я в это время спал. Я слышал, что вы были в сознании в кресле полного погружения? Не думаю, что мне бы такое понравилось. Я не люблю летать на двадцати G во сне, и уж тем более не хочу на это смотреть.

— Я рада, что у вас получилось, — сказала Элви. Кортасар пожал плечами и принялся разглядывать свои ногти. Демонстративная скука. Он не в восторге от того, что Элви здесь. Из вредности она нашла способ потянуть обмен любезностями подольше. — Надеюсь, у вас не было сложностей?

— Нет-нет. Всё в порядке. Однако проблемы есть. Люди начали совершать проходы на свой страх и риск. Один бедолага из Беллерофона попытался проскочить, влететь в пространство колец и вылететь из него на одном ускорении. Он не слышал, что врата немного сдвинулись. Корабль ударился о край хаба примерно в трехстах км левее врат, в которые он метился.

— Ого.

— Люди приходят в отчаяние. На каждую самодостаточную систему приходятся десятки тех, кто не может полностью обеспечивать себя. Торговля для них — это жизнь и смерть. И без службы контроля трафика смерть приходит намного чаще.

— Мне жаль Медину и «Тайфун».

— Адмирал Сонг погибла на боевом посту. О такой смерти мечтает любой из нас. Но время поминать мертвых еще будет. У меня проблема, доктор. И я решил сделать ее отчасти и вашей проблемой.

Кортасар вздохнул и посмотрел в сторону. Трехо рассказал, что случилось с Первым консулом, потом попросил Келли принести чай, чтобы Элви могла оправиться от шока. Чай, налитый в черные керамические кружки из чугунного чайника, оказался зеленым. Понадобилось две чашки, чтобы Элви вновь обрела почву под ногами.

— Значит, империей никто не управляет, — сказала она.

— Мы управляем империей от имени Первого консула, до тех пор пока он не сможет приступить к своим обязанностям, — ответил Трехо и после паузы добавил: — Или пока его дочь не повзрослеет достаточно, чтобы занять его место.

— Она очень умна, — сказал полковник Ильич. — И она управляема. Первый консул считал, и я с ним согласен, что установки на преемственность должны быть знакомыми и обнадеживающими. Майорат характерен для многих культур. Конечно, никто не собирается наделять ее всей полнотой власти, пока она не продемонстрирует готовность и способности.

— Сколько ей? — спросила Элви.

— Дуарте надеялся, что у него будет пара веков на ее обучение, — ответил Трехо. — Черт, он надеялся, что она останется на скамейке запасных навсегда. Но сейчас у нас вот такой расклад на руках, с ним и играть. Я не буду пытаться подсластить пилюлю. Нам придется многое вынести, и большая часть бремени падает на Директорат по науке.

— Как я могу помочь? — спросила Элви. Это звучало лучше, чем «Какого хрена мне с этим делать, по-вашему?

— Ваша главная задача — вернуть Первого консула. Доктор Кортасар введет вас в курс и расскажет обо всем, что он уже сделал. Мы надеемся, что свежим взглядом вы увидите что-нибудь, чего он не видит.

Элви посмотрела на Кортасара, тот глядел в сторону. Так вот почему он дуется, Трехо поставил под сомнение его компетентность. Похоже, будет нелегко.

— А тем временем я верну дела под контроль, — продолжил Трехо. — «Голос вихря» сойдет со стапелей только через несколько недель, но мы не держим в пространстве колец ни одного корабля с командой и сильно ограничиваем транзит. «Вихрь» будет защищать Лаконию. «Буря» останется в системе Сол. Ситуация там требует присмотра, это самая неуправляемая система из всех.

— А контроль трафика? — спросила Элви.

— Мы не можем контролировать внутреннюю сторону врат, — сказал Трехо. — Поэтому придется взять внешние. У нас двести восемьдесят эсминцев класса «Пульсар» на тысячу триста семьдесят одни врата.

На секунду Элви увидела огромный груз, давящий на плечи Трехо. Ярко-зеленые глаза смотрели в никуда, жизнерадостное и уверенное лицо выглядело просто усталым. Но он тут же взял себя в руки.

— Я отправлю их в системы с потенциально высоким трафиком. Мы возобновим работу систем связи. А после достройки «Вихря» начнем производить на строительных платформах антивещество. Что приводит нас к вашему приоритету номер два. Думаю, мы все согласимся, что план «зуб за зуб» пошел не слишком гладко. Нужно готовиться к настоящей войне. Все, что вы можете найти нам в помощь...

Элви затопило адреналином, сердце молотом стучало по ребрам.

— Вы что, спятили на хрен?

Ильич и Келли многозначительно переглянулись, будто она что-то подтвердила. Кортасар ухмыльнулся.

— Простите, — сказала Элви. — Хотя нет, не прощайте. Вы нахрен спятили? Вы разве не видели, что произошло?

Трехо опустил голову. Сквозь редкие волосы поблёскивал череп.

— Я понимаю, для вас сейчас это трудный разговор, доктор. Вы многое пережили. Но я военный, и факт в том, что мы воюем. Мы воюем с тех пор, как не смог пройти первый корабль.

— Эти штуки убили...

— Я знаю, что они сделали. — Резкий голос Трехо толкнул ее обратно в кресло. — И знаю почему. Потому что им было больно, а значит, им можно нанести ущерб, и если они не найдут какой-то способ попросить мира, я намерен подготовить наши войска к нанесению нового удара. Мне самому это не нравится. Мы собираемся выступить против того, чего не понимаем, с незнакомым вооружением на поле боя, чьи ограничения узнаем по мере продвижения. Это глупая война, но мы ее ведем. Если ее вообще можно выиграть, я намерен выиграть. А вы мне поможете.

В голове Элви пронеслась сотня возражений, но все растворились под взглядом ярко-зеленых глаз.

— Да, сэр.

— Хорошо. Пожалуйста, приступайте к работе с доктором Кортасаром и докладывайте мне о любых находках и продвижении.

— Да, буду держать вас в курсе, — ответила Элви одновременно с Кортасаром, сказавшим «Мы будем». Трехо принял ответы, будто они были одинаковыми, но дальше обратился к Элви:

— Если вы не одобряете мой план действий, можете легко меня остановить. Просто верните моего начальника.

— Я попытаюсь, — сказала Элви.

***

Прежде чем покинуть Дом правительства, Элви пошла к себе. Ей хотелось, чтобы в голове прояснилось, но ничего не получалось. Каждая мысль будто пробивала свой путь сквозь гель. Нога болела сильнее, и бессонные часы давали о себе знать, подталкивая ее к кровати, хотя теперь у нее появились неотложные дела. Или она просто начала осознавать, что время реабилитации после травмы закончилось, а она и близко не восстановилась.

Парк был прекрасен, лучше, чем на самом престижном курорте. Высоко над зданиями сновали солнечники — странные кожистые создания, больше напоминавшие летучих мышей, чем птиц. Мимо Элви пронеслось некое подобие стрекозы, шум крыльев был одновременно таким же и совершенно другим, чем на Земле.

Масштаб происходящего слишком велик. Слишком много миллиардов человек в слишком большом количестве солнечных систем, чтобы кто-то мог действительно его осознать. Любому человеку это не под силу. Может, поэтому Уинстон Дуарте решил перестать быть человеком. Либо он, либо его дочь. Элви пожалела, что не получила степень по математике. На Илос не отправляли ни одного математика. А без Илоса ей бы в жизни не стать экспертом по дырам в реальности, которые оставляют эти темные штуковины. И ее не призвали бы на Лаконию. И она не была бы сейчас здесь. Такая маленькая перемена могла бы полностью изменить ее жизнь.

Элви завернула за угол перед своим двориком и увидела сидевшего в саду Фаиза. Одна его нога заканчивалась ярко-голубым контейнером размером с ботинок, внутри уже отрастала новая стопа. Вторую он вытянул вдоль скамейки, на спинку которой опирался Джеймс Холден.

Будто почувствовав ее взгляд, Холден поднял голову и помахал. Постарел, но при этом будто совсем не изменился. Элви заковыляла к скамейке, налегая на трость сильнее, чем раньше. Гель в ноге словно горел. Перспектива еще много часов стоять и ходить по лабораториям Кортасара казалась просто ужасной.

Холден и Фаиз обменялись парой слов, и Джеймс поспешно ушел. Когда Элви добралась до скамьи, Холден уже исчез за забором.

Фаиз подвинул здоровую ногу, чтобы она села. Под глазами темные мешки, но насмешливая улыбка всё та же, что и в день первой встречи. Или в день свадьбы. Или в день, когда они едва не погибли, потому что террористы заминировали посадочную площадку.

— Кажется, я как-то неправильно прожила свою жизнь.

— Знакомое ощущение. Но потом я вижу тебя и думаю, что все-таки что-то пошло как надо. Даже если все остальное поступает со мной так, будто в прошлой жизни я убил священника.

Она взяла его за руку, сплела пальцы. Будущее стало казаться чуть менее мрачным.

— У меня только что состоялся весьма занимательный разговор, — сказал Фаиз.

— Могу сказать то же самое. Но он совершенно секретный, поэтому начнем с тебя.

— Ну, он говорил обиняками, однако, похоже, наш друг Холден сообщил мне, что Кортасар замышляет убийство.

Глава двадцать седьмая

Тереза

Всё теперь изменилось. Она пыталась притворяться, что это не так. Что отец просто болен, как болеют иногда все отцы. Она просыпалась утром, с ней рядом была Ондатра. Тереза ходила по парку и по Дому правительства, как всегда. И все, кого Тереза встречала, вели себя с ней как обычно. Кроме Ильича — он знал правду.

Она думала, все считают, что отец очень занят, обсуждает случившееся с «Тайфуном» с лучшими умами империи. В него верили. Лакония — это он. Ей казалось, что охранники чуть сильнее вытягиваются, когда она идёт мимо. Повара в столовой оставляют ей лучшие блюда. И не потому, что она их заслуживает — просто это всё, чем они могут быть сейчас полезны отцу, и они хотят принести ему подношение. Все напуганы тем, что видели, как и она сама. Но у них есть сказка о том, что всё будет в порядке, а у Терезы — нет.

Ильич ей теперь ближе всех, но чаще его рядом нет. А когда Тереза встречалась с ним, единственным предметом занятий были новые правила. Не говорить ни с кем о Первом консуле. Не показывать страха. Не покидать территорию Дома правительства.

Она пыталась смотреть любимые фильмы и каналы новостей, но внимание на них не фиксировалось. Пыталась читать любимые книги, но слова скользили мимо сознания. Тереза попробовала бегать вдоль стены Дома правительства как можно быстрее и дольше, пока от одышки и боли не становилось невозможно о чём-либо думать. Это всё, что она могла сделать, чтобы успокоиться.

А вечерами она сидела с отцом. Он терпел, когда Келли мыл его и одевал, и когда бы она ни пришла, выглядел чистым и аккуратным. Тереза садилась с ним рядом за его письменный стол и показывала на дисплее простенькие теоремы или диаграммы древних сражений. Иногда он кивал, глядя на картинку, словно в глубокой задумчивости. Иногда пытался погладить воздух вокруг её головы, как будто что-то там видел.

Она ловила себя на том, что присматривается к отцу. Разглядывает. На щеках — грубые старые рубцы. Волосы на висках слегка поредели. Шея под челюстью уже начала старчески обвисать. Иногда под кожей, как перламутр, проступало опаловое свечение, иногда почти исчезало. А глаза стали тёмными, как грозовое облако.

Чем дольше она смотрела, тем меньше он походил на её отца — великого человека, уверенно, словно бог, правившего и всей вселенной, и жизнью дочери. Он всё больше напоминал ей теперь... просто случайного человека. Хуже всего бывало, когда отец как будто грустил. Или чего-то пугался. И совсем не замечал её слёз.

Ильич делал всё, что мог.

— Извини, я не так много времени уделяю тебе с тех пор... да. С тех пор.

Они сидели возле фонтана, где он когда-то рассказывал ей про водоизмещение. Как можно заставить плавать то, что тяжелее воды, сделав его пустотелым. Тереза смотрела на покрытую рябью поверхность воды и думала о том, сможет ли теперь плавать сама.

— Ничего, — отозвалась она. — Я понимаю.

Его кожа казалась пепельно-серой. Глаза потускнели от усталости и напряжения. Но улыбка осталась такой, как всегда. Она подумала — раньше он улыбался так, потому что не боялся её. А теперь это просто привычка.

— Может, от этого и не легче, — сказал он, — но то, что ты сейчас чувствуешь, отчасти совершенно нормально. В конечном счёте, каждый когда-то переживает момент понимания, что родители — просто люди. Что эти мифические фигуры, как и все, борются и сомневаются. Что стараются изо всех сил, не всегда зная, куда стремиться.

Гнев, поднявшийся в груди у Терезы, стал первым горячим чувством за много дней.

— Мой отец — правитель всего человечества, — сказала она.

Ильич усмехнулся. Он всегда вот так усмехался, или она только сейчас заметила?

— Да, в некотором смысле это что-то меняет. Но мне бы не хотелось, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

«Вы надеетесь помочь мне не быть одинокой? — хотела спросить Тереза. — Или речь только о чувствах?»

— Я знаю, как нелегко хранить эту тайну, — продолжал он. — Но мы делаем это лишь по одной причине — твой отец и ты для нас очень важны.

— Я понимаю, — отозвалась Тереза, воображая, как топит его в фонтане. — Я справлюсь.

Той ночью она не спала. Гнев, который так удивил в Эльзе Сингх, заразил и её. Стоило положить голову на подушку и прикрыть глаза — и она спорила с Ильичом. Или с Кортасаром. Или с Джеймсом Холденом. Или с отцом. Или с Коннором, Мюриель, или даже с Богом. Стоило хоть ненадолго ускользнуть от себя самой, как спустя пару минут она просыпалась, и зубы ныли от скрипа. «Ты серьёзно? Ты одна из самых злющих людей, каких я встречал, Кроха», — вспоминала она слова Тимоти. Сейчас это было похоже на правду.

После полуночи, когда Тереза больше не пыталась уснуть, Ондатра дважды стукнула хвостом по полу.

— Ну, что еще случилось? — заворчала Тереза.

Ондатра перестала махать хвостом, серые собачьи брови удивлённо приподнялись. Тереза включила ленту государственных новостей и смотрела, как профессиональный «голос Лаконии» издаёт успокоительный шум. Замена ретрансляторов врат уже в процессе и восстановление коммуникационной сети — вопрос нескольких недель. После этого, очень скоро, возобновится нормальная торговля между мирами. До тех пор Первый консул решает, какие из кораблей с припасами наиболее критичны в данный момент для империи, и одобряет транзит в каждом отдельном случае. Директорат по науке заверяет, что нет никаких признаков возможности повторения трагедии в кольце врат, которая унесла жизни стольких людей, верных Лаконийской мечте. Ложь, полуправда, выдумки — сплошь дерьмо.

Гнев и горе боролись в сердце Терезы, а за ними уже поднималось сознание огромного, больше небес, всепоглощающего предательства, для которого у неё пока не было имени.

Ондатра встревоженно тявкнула. Рот Терезы растянулся в улыбке.

— Мне не позволено говорить правду. Мне нельзя ничего говорить, мне нельзя чувствовать. Мне запрещено покидать эту конуру, — сказала она собаке. — Я ничего не могу поделать. А знаешь почему? Потому, что я так важна.

Тереза вскочила, подошла к окну и распахнула его. Ондатра беспокойно оглядывалась.

— Ну? — спросила Тереза. — Ты идёшь или нет?

До сих пор ей не случалось бывать за территорией ночью. В темноте всё казалось крупнее. На земле роились крошечные насекомоподобные существа, она шла по узорам из светящихся ползучих полосок, и казалось, её шаги вызывают на почве рябь. Прохладный ветер шелестел в голых ветках деревьев. Вдалеке что-то вскрикнуло, голос походил на звук флейты. Ещё дальше отозвались двое других. Ветерок доносил запахи ванили и перца. Ильич как-то рассказывал ей о том, что это химия Лаконии, столь непохожая на земную, в соединении с попытками организма её идентифицировать, обращается в знакомые запахи, которых на самом деле не существует. Но Тереза выросла здесь, и это казалось ей совершенно обычным.

Ондатра трусила с ней рядом, каждые несколько шагов поднимая взгляд на хозяйку, словно спрашивала: ты уверена? Тереза как свои пять пальцев знала дорогу к этой горе и совсем не боялась сбиться с пути.

В её воображении яростно возмущался Ильич. Говорил, что правила существуют не зря. Для её же собственной безопасности. Что нельзя просто так уходить и делать всё, что ей вздумается. Он, конечно, узнает, что её нет. Что она его не послушалась. И отчасти поэтому она и ушла. Что он сделает? Запрёт её в комнате? Вот когда отец снова придёт в себя, Ильичу придётся ответить за всё, что он сделал. Отец знал, что Тереза уходила за территорию. Если он её не останавливал, то и Ильич не должен. Он не смеет навязывать ей свои правила. А закон без наказания — не закон. Это вообще ничто.

Первым признаком, что она уже близко, стал шорох в живой изгороди — на неё сконфуженно смотрели выпученные искусственные глаза дронов-ремонтников. Они исполнили серии из трёх щелчков с понижающимися интонациями — привычный запрос, на который у Терезы не было времени отвечать. Обычно Ондатра лаяла и пыталась поиграть с дронами, но сегодня она обращала внимание лишь на хозяйку.

Дроны проводили их до ущелья. Трудно было выбирать дорогу в густой темноте, но она продолжала идти вперёд. Теперь, когда она зашла так далеко, её начинали преследовать другие тревоги. Что, если она ошибётся пещерой и разбудит какого-нибудь местного зверя? Что, если Тимоти нет? Высоко в небе струилась светящаяся рябь орбитальной строительной платформы. Присмотревшись внимательнее, она даже могла бы разглядеть «Вихрь», третий из кораблей класса «Магнетар». Или нет. Он теперь второй. Повторился звук, похожий на флейту, на этот раз ближе. Зря она не захватила с собой фонарик. Кто же знал, что при свете звёзд так темно.

Глубокая тень впереди — должно быть, козырёк из песчаника. Вытянув перед собой руку, Тереза нырнула под него. Всего через несколько шагов появились пещерные огоньки. Пещера стала светлее ночи, да и теплее. Дроны-ремонтники, следовавшие за ней, тоже вошли внутрь, а может, это другие, которые здесь и были. Она их не различала.

Сердце забилось чаще. Тереза была уверена, что, свернув за последний поворот, обнаружит, что Тимоти нет, его привал пуст.

— Тимоти? —позвала она дрожащим голосом. — Ты здесь?

Где-то справа раздался тихий металлический звук, и из тени выступил Тимоти с пистолетом в руке.

— Ты бы поаккуратнее, Кроха, — покачал он головой. — Глаза у меня уже не те, что раньше.

Выражение лица Тимоти и небрежность, с которой он держал оружие, были так забавны, что Тереза не могла не засмеяться. А когда начала, стало трудно остановиться. Этот смех словно существовал сам по себе, рвался из неё, полный веселья, неукротимый и яростный. От смущённого выражения лица Тимоти стало ещё веселее. Она всхлипывала, согнувшись, держась за бока, и в какой-то момент поняла, что это больше не смех. Что она рыдает.

Тимоти смотрел так, словно она рожает, а он не доктор. Явно понимая, что тут надо что-то делать, только неизвестно, что. Наконец, к ней подошла Ондатра, прижалась тяжёлой и толстой лохматой мордой. Истощённая этим взрывом эмоций, Тереза теребила собачьи уши, а хор дронов-ремонтников пытался её опрашивать — они поняли, тут что-то сломано, но не знали, как починить.

— Да... ну ладно, — помолчав, заговорил Тимоти. — Тяжёлая ночка. Я понял. Можешь... я не знаю, что тебе делать, только я бы присел, так что идём сюда.

Ноги у Терезы отяжелели, но на сердце стало легче. Словно весь этот путь она прошла ради того, чтобы просто сказать, как ей плохо. И хотя он не мог ничего изменить, всё равно ей стало немного лучше.

Здоровяк сел на свою лежанку, потёр глаза. Тереза устроилась напротив него, на металлическом ящике, сложив на коленях руки.

— Ну, на самом деле я не знаю, что делают в таких случаях. Но я думаю, раз ты вот так пришла, значит, хочешь рассказать, что тебя беспокоит?

— Понимаешь, столько всего случилось.

— Да?

И она ему рассказала. Абсолютно всё. Начиная с плана отца «зуб за зуб» против тех, кто прячется за вратами, потом про гибель «Тайфуна» и закончила заговором, скрывавшим болезнь отца и то, каким отстранённым он стал. Чем больше она говорила, тем становилось легче. Тимоти почти всё время молчал, только иногда задавал вопросы по ходу. Он давал ей своё внимание и не требовал ничего взамен.

Поток слов наконец иссяк. Горе не ушло никуда из груди, такое же болезненное и тяжёлое, но стало не таким, как раньше, терпимым. Тимоти провёл ладонью по своей голове. Сухой еле слышный звук, как шелест песка за окном. Ондатра возле входа в пещеру довольно тявкнула.

— Да уж, хреново всё, — сказал Тимоти. — Так иногда случается.

— Но потом ведь становится лучше, да?

— Иногда. А бывает, что один сандвич с дерьмом за другим, — он пожал плечами. — Что ты тут сделаешь? Выбора нет.

— Я хотела только...

Тимоти поднял руку, давая знак замолчать. Ондатра снова залаяла, так она обычно приветствовала друзей. А за ней уже слышались голоса. Тимоти подхватил пистолет, его взгляд остановился на входе в пещеру.

— Ничего, — сказала Тереза. — Они, наверное, просто пошли за мной.

Тимоти кивнул, ничем больше не показывая, что услышал.

— За тобой?

— Во мне маячок. Его вживили в меня, представляешь?

Глаза Тимоти на секунду расширились.

— Эх, Кроха. Я такого не ожидал.

Тереза не смогла бы сказать, что видит в его лице — сожаление или разочарование, а может и то, и другое. Возможно, смирение.

— Ложись на пол, — продолжил он. — Прижмись и не двигайся, и уши закрой руками.

— Кто здесь? — раздался голос у входа, резкий и жёсткий.

— Нет, всё в порядке. Они не будут на тебя злиться, — сказала Тереза, а из мрака выступил полковник Ильич с винтовкой в руке. За его спиной — три охранника из Дома правительства.

Все молчали.

Внезапно Тереза ощутила, как сердце заполняется ужасом, пониманием, что она в чём-то страшно ошиблась. И сделанного назад не вернёшь.

— Ты! — рявкнул Ильич. — Брось оружие! Отойди от девочки!

— Закрой глаза, Кроха. Незачем тебе на такое смотреть.

— Стойте, — сказала Тереза. — Он мой друг.

Грохот выстрела пистолета Тимоти был громче любого звука, какие Тереза когда-либо слышала. Это было как будто удар сразу со всех сторон. Звук, который сам по себе насилие. Она рухнула на колени, прижала ладони к ушам. Вспышки выстрелов. Испуганный полковник Ильич подбежал к Терезе, толкнул на пол и накрыл своим телом.

Тимоти зарычал, яростно и громко, как зверь. Он рванулся мимо Терезы и Ильича к охранникам, как будто хотел отшвырнуть их от входа. Атака, похоже, заставила одного из них забыть, что он держит в руках оружие. Он попытался вцепиться в Тимоти, но тот легко, как само собой, схватил его за запястье и с хрустом вывернул. Ильич опять прижал Терезу к земле, и ей пришлось сопротивляться, чтобы всё видеть. Ещё один выстрел. И кто-то кричал, не Тимоти.

Тереза, придавленная коленом полковника, извивалась, стараясь увидеть в сумраке Тимоти. Она высвободила голову настолько, что смогла его разглядеть как раз в тот момент, когда на его ноге расцвела алым рана. Он упал, и красные пятна покрыли пещеру у него за спиной. А Тимоти, подёргиваясь, остался лежать в быстро расползающейся луже собственной крови. Пытался встать, как будто не знал, что его нога превратилась в клочья. Оскалив зубы в гримасе боли и гнева, он направил своё оружие в сторону Ильича. Тереза крикнула: «Нет!». Она почувствовала, как это вырвалось из её горла, но не услышала.

Кто-то выстрелил дважды. Первый выстрел снёс Тимоти верхнюю часть головы. Следующий проделал в его груди большую дыру. Тимоти рухнул и остался лежать без движения. Наступившая тишина гудела, как колокол.

— Что вы наделали... — сказала Тереза. Она не знала, к кому сейчас обращается. Ильич поднял её, сгрёб в кулак ворот её рубахи и протащил Терезу мимо тела Тимоти.

— Уходим, — сказал Ильич. — Назад, в грузовик! Девчонка у нас.

Тереза сопротивлялась, пыталась вырваться и вернуться в пещеру. Тимоти ранен. Она должна ему помочь. Ильич толкал её вперёд.

— Стивенс тяжело ранен, — сказал один из охранников.

— Так тащи его. Мы не можем здесь ждать. Мы не знаем, была ли цель только одна. Нам нужно увозить девочку.

— Он мой друг, — кричала Тереза, но Ильич не слушал. Или ему было плевать.

Ночной воздух теперь стал холодным. В свете фар транспортника охраны она видела облачко своего дыхания. Ильич запихнул Терезу на заднее сидение, потом сам плюхнулся рядом. Раненого охранника забросили в кузов, он стонал, когда грузовик подпрыгивал на ухабах. Ильич, склонившись к Терезе, бормотал что-то, тихо и быстро. Слух ещё не восстановился, и только изогнувшись так, чтобы видеть его губы, она разобрала, что он яростно матерится. По его шее струилась кровь, тёмная и густая.

— Сэр! — заговорил водитель. — Как вы? Вы ранены.

— Что? — переспросил Ильич. — Тереза, ты как? Скажи мне, что ты цела!

Грузовик наехал на какую-то кочку, их тряхнуло, и шок вдруг прошел. И она ясно поняла, что сейчас произошло. Она сжала кулаки и завизжала.

В лечебнице было тихо. Тереза не переставала дрожать. Кортасар, Трехо и Келли стояли в приёмной, встревоженно переговаривались приглушёнными голосами. В соседнем автодоке

— Ильич с повязкой на плече и шее. Рассвет уже скоро. Ей всё равно, но скорей бы. Автодок вливал в кровь что-то холодное. Должно быть, опять успокоительное. Она от этого была как в тумане, но не засыпала. И может быть, больше никогда не уснёт.

Дверь открылась, и вошёл Трехо, одетый в серую фланелевую пижаму, тесноватую для его пуза. Он совсем не похож на тайного правителя человечества, он похож на сонного дядюшку. Адмирал подтащил кресло к кровати Терезы, уселся и тяжело вздохнул.

— Тереза, — строго заговорил он, — Ты должна рассказать мне всё, что тебе известно о том человеке в пещере. Что он тебе говорил. Что ты говорила ему. Всё.

— Он был моим другом, — сказала Тереза.

— Нет. Не был. Мы получили данные с нательных камер полковника Ильича и поисковой команды. Данные программы распознавания лиц совпадают с... со следами крови. Мы узнали, кто он. Как только обеспечим безопасность периметра, в ту проклятую пещеру направят команду чистильщиков, и тогда у нас, может быть, появится представление о том, что он здесь делал. Но мне нужно услышать всё от тебя. Сейчас.

— Его звали Тимоти. Он был моим лучшим другом.

Трехо сильнее стиснул челюсть.

— Его имя — Амос Бартон. Он был террористом, убийцей и механиком на корабле Джеймса Холдена. И, по-видимому, месяцами распивал чаи с дочкой Первого консула. Всё, что ты говорила ему, может знать подполье. Поэтому начинай с самого начала. Не спеша и подробно. Расскажи мне, что ты, чёрт возьми, натворила.

Глава двадцать восьмая

Наоми

Наоми удивило, как быстро всё произошло. Как мало потребовалось, чтобы убедить людей. Она допускала, что Эмма и Чава согласятся, поскольку знают её лично. У них было общее прошлое. Возможно, объединиться с ней согласились бы и их контакты, поскольку поручатся известные члены подполья. Кроме того, Наоми считала, что убедить сеть Сабы открыться ей будет трудно, может, и невозможно. Каждый в подполье подвергается опасности умереть, а то и похуже. Они должны быть максимально подозрительны и осторожны.

Она упустила из виду, что она — Наоми Нагата, а страх заставляет людей искать лидеров. Эмма имела пять контактов в подполье. Три из них на кораблях в других системах, но один оказался техником на планетарной пересадочной станции Оберона, а другой — инженером на корабле Транспортного профсоюза, который находился сейчас в системе.

Контакты Чавы были, скорее, локальными. Врач в одной из главных больниц в глубине гравитационного колодца. Налоговый агент и юрист-консультант на контракте с Лаконией. Менеджер шикарного борделя в правительственном центре. Муж специалиста по безопасности, заключившей с Лаконией контракт на поддержание и защиту системы биометрической идентификации. Некоторые из этих людей были одиночными узлами в сети, другие — лидерами ячеек из четырёх-пяти новых контактов, кое-кто из которых знал пару других людей... и так далее, до тех пор, пока не стало казаться, что подполье приобрело не меньше сторонников, чем губернатор.

Это была иллюзия, однако действенная.

— Всё из-за того, что эти твари явились сюда как потоп, — рассуждал человек, сидевший за столом напротив Наоми. Он работал инженером-связистом в независимой проектной конторе, занимавшейся созданием сети узконаправленной связи — ретрансляторов и передатчиков — в до сих пор неисследованной обширной пустоте Оберона. Он называл себя Боном, но Наоми была уверена, что это лишь кличка, которую он сам придумал. — Превосходящие силы Лаконии. Непреодолимые. Ну да, так и есть. Только реку можно бить сколько угодно, течь она от этого не перестанет.

— Даже не знаю, — сказала Наоми. Но если он и услышал, его это не остановило. Некоторые люди становятся жутко болтливыми, когда нервничают.

— У них только одна система, и не особенно густонаселённая. За помощью им обращаться некуда, разве что к нам, жалким местным ублюдкам. И эта Лакония... — он усмехнулся, — у них нет привычной жизнерадостной коррупции. Они её не ожидают и, столкнувшись с ней, не будут знать, что делать. Разве что создавать образцовых людей новой породы.

— Дай только время, и они всё наверстают, — сказала Наоми. — Если мы им позволим.

Бон ухмыльнулся. Левый верхний клык у него был декорирован и казался выполненным из камня. Мода никогда не останавливается. Наоми многое нравилось в своем возрасте, в том числе и то, что можно ни о чём таком больше не беспокоиться. Она улыбнулась в ответ.

Общественный парк был ещё одним символом успеха и процветания Оберона. Дизайнеры базы соединили общие зоны с открытым пространством. Купол над ними оставался под лунной поверхностью, но подсветка панелей создавала эффект простора, как на курортах Титана. Дети скакали вприпрыжку в низкой гравитации, перепрыгивали с бруса на брус или карабкались по специальным стенкам высотой в половину «Роси». При полном G поскользнуться и свалиться с такой — смертельно. А здесь только синяк получишь.

Капельный фонтанчик рядом с ними наполнял воздух белым шумом, крошечные капли соскальзывали с потолка, стучали по наклонной поверхности и медленно стекали вниз, в бассейн, полный рыбок. Наоми чувствовала себя здесь чужой.

— Ретрансляторы, — произнесла она, возвращаясь к предмету обсуждения.

— Да-да-да, — кивнул Бон. — Мы выполнили ваш замысел. Сеть бутылок уже в пути. Хорошо придумано, да? Дёшево. Любой корабль профсоюза, оказавшийся близко к вратам, может что-нибудь выкинуть из шлюза, — Бон изобразил рукой грациозный, как в танце, жест, потом щёлкнул пальцами. — Будем приторговывать свежими сплетнями, вы и не узнаете.

— В приоритете система Сол и Бара-Гаон.

— Бутылки к ним уже брошены. Им известно и то, что вы здесь, и чем занимаетесь, и эти сведения будут распространяться дальше.

— А Лакония?

Бон пожал плечами.

— Надо думать, они ставят новые ретрансляторы. Однако мы пока не получили ни одного, а ведь у Оберона есть деньги. Значит...

Значит, они должны быть в приоритете. Возможно, ретрансляторы были, но их уничтожили другие ячейки подполья. Бутылочная сеть работает медленнее привычных им передач со скоростью света, зато её трудно остановить.

Ретрансляторы возле врат были статичными, или почти статичными целями. Легко идентифицировать, легко разрушить. То, что делало их надёжными и безопасными все те годы, когда они были глазами Медины в медленной зоне, наверняка сработало против них, когда их уничтожили. Теперь наблюдающих глаз в медленной зоне нет, и невозможное вдруг стало реальным.

— А как наша локальная сеть? — спросила Наоми. — Её не взломают?

— Взломать можно всё, — ответил Бон. — Но мы заставим их потрудиться. Доступ там по разделам. Если какую-то часть взломают, мы отключим ее до того, как раскроют всех.

Ответ правильный. Если бы он сказал «безопасна», Наоми бы не поверила.

— Бьен аллес, — сказала она, поднимаясь. Бон последовал её примеру и неуверенно протянул руку, как будто трепеща перед героиней. Наоми её пожала. Что бы ни произошло в будущем, Бон пройдёт через всё с воспоминанием, что пожимал руку Наоми Нагате. Ей не нравилось носить маску, навязанную окружением, но это цена, которую она платила за то, что должна сделать.

— Я буду на связи, — сказала она, и каждый направился в свою сторону.

Коридоры и переходы на этой базе были широкими, но для человека её роста имели низковатые потолки. Белая плитка одинаково поблёскивала на стенах и на полу. В ряд здесь могли пройти тридцать человек. Наоми сунула руки в карманы и опустила взгляд, чтобы не привлекать внимания случайных прохожих. Ходьба помогала ей думать.

Её проблема, как и проблема врага, — масштаб всего происходящего. История человечества тысячелетиями разыгрывалась на поверхности одной планеты. В бескрайнем пространстве между мирами — всего лишь столетия. И всё это происходило до её рождения. Вселенная, которую знала Наоми, всегда имела станции у Юпитера и Сатурна, а горнодобытчики Пояса с трудом зарабатывали себе на жизнь. Почти все врата вели в другие системы, обширные и богатые, но безлюдные. И без истории. Без инфраструктуры, которую люди всегда принимали как должное, на которую опирались.

Когда существовал хаб, всё казалось проще. Теперь кто угодно мог перемещаться повсюду, никто этого не координировал и не записывал. Чем больше Наоми об этом думала, тем меньше ей нравилась идея реконструкции внутри медленной зоны. Медина, «Тайфун» и корабли Транспортного профсоюза, пропавшие там, доказывали небезопасность самой природы того пространства. Помещать туда базу с людьми значило рисковать их жизнью.

А строить автоматизированную станцию — это полагаться на надёжность компьютера, исторически неоправданную. Удерживать и охранять более тринадцати сотен врат, обращённых к звёздам — совсем не то, что занимать уверенную позицию в центре. Огромный флот, больше, чем человечество когда-либо создавало, потребовался бы лишь для того, чтобы следить за вратами, и это совсем не гарантирует контроль систем за ними.

Дуарте пришёл со стратегией, допускающей существование местного управления, пока оно подчиняется его законам. Тогда это выглядело великодушием. Сейчас больше смахивает на необходимость.

И, что гораздо серьёзнее — жуткая весть о потере двух врат.

Был момент, когда они могли отстраниться. Когда Джим и она, и, может, горстка других могли, вглядываясь в кольцо врат и бесконечность пространств за ними, увидеть опасность и осторожно отойти прочь. Для этого было достаточно предпосылок. Цивилизация, создавшая всю эту бесконечную и невообразимую силу, разбросана как сухие кости. С чего люди взяли, что это для них безопасно? Что стоило такого риска?

Она пошла в метро к блоку Чавы, совсем как местная. Толпа на платформе была разномастной. Бодренькие, отдохнувшие, ясноглазые — третья смена, спешащая на работу. Усталые — со второй, они едут домой или куда-нибудь ужинать. Горстка вызывающе одетых юнцов — полуночные прожигатели жизни из первой смены.

Наоми держалась тихо и отстранённо. Она ценила красоту всего этого. Невинность. Примерно около ста человек ожидают поезд в метро, на спутнике, над планетой, вращающейся вокруг не того солнца, которое породило человечество, и стараются пролезть в вагон первыми, занять место получше. Возможно, это самое естественное человеческое качество.

Молодой человек в коричневой майке с открытым воротом нахмурился, заметив её пристальный взгляд — решил, что она насмехается. Наоми кивнула в знак извинения и отвернулась.

Гостить у Чавы было приятно. Спать на настоящей кровати, мыться водой, которая не прошла цикл очистки дважды за время, пока стоишь в душе, есть пищу, имеющую более одного вкуса. Долгие месяцы, проведённые Наоми в контейнере, всё больше и больше напоминали паломничество, пройденную дорогу, которая её изменила. Тогда она такой не казалась.

Их графики не совпадали, и когда Чава уходила в постель, Наоми не спала ещё долго. Она старалась вести себя тихо, но всё же работала. Подполье на Обероне было неплохо построено, но пока она не решила, что настало время убирать губернатора и его военных советников, возможности ограничены. Внедряться. Искать дыры в их безопасности. Подрывать устои врага. Но о стратегии Лаконии ничего не известно. Они так же отрезаны, как и она.

Потом, спустя всего несколько дней после того, как сообщения Наоми ушли через кольца, бутылки начали возвращаться. Ручейки данных поодиночке просачивались в систему. Отчёты, запросы и сообщения, закрытые свежайшими шифрами.

Бара-Гаон блокирован, но узлы связи разведчиков до сих пор независимы. Новый Альбион воспользовался возможностью, устроил диверсию на лаконийской пересадочной станции, теперь их преследуют местные силы безопасности. Корабли Транспортного профсоюза начали выполнять неотложные рейсы к системам типа Табальты и Надежды, где поселенцы на грани гибели. Всё это напоминало постепенное восстановление зрения после почти полной слепоты.

Сообщение из системы Сол отправлено с Каллисто, блок скрытно прошёл через базу данных Цереры и был переупакован в бутылку на корабле Транспортного профсоюза рядом с вратами Сола. Сообщение перенаправили к ней.

Бобби на экране выглядела уставшей и мрачной. Черты лица заострились, а мышцы на плотной шее стали напоминать проволоку. Сбой перекодировки блокировал угол изображения, и часть плеча Бобби словно застыла во времени, но остальная часть двигалась.

— Привет, — сказала в камеру Бобби, и Наоми на миг накрыла такая тоска, о которой она даже не подозревала. Воспоминание о последнем объятии перед тем, как она покинула Сол, было живее и реальнее, чем память об их с Джимом последней встрече. — У меня тут есть кое-то. Возможность, мне кажется. И Алекс хочет, чтобы я обсудила это с тобой.

Наоми слушала, как Бобби описывает ситуацию. «Шторм» застрял в Соле, сначала из-за катастрофы в медленной зоне, теперь из-за присутствия «Бури». И антивещество.

Наоми чувствовала, что снова начинает мыслить аналитически, как в дни своей жизни в контейнере. Она совсем недавно оттуда — всего несколько недель на «Бхикаджи Каме» и здесь, у Чавы — но, думая о том времени, уже чувствовала холод и тесноту. Её разум выхватывал то, что стояло за осуществлением плана Бобби — раскрытие «Шторма», привлечение внимания врага к базам на спутниках Юпитера, символический и практический результат потери Лаконией второго корабля класса «Магнетар».

И в то же время, часть её души предавалась тихому горю.

В тот день, когда Наоми ушла жить в контейнер и стала горошинкой в игре в напёрстки, она оставила «Росинант» позади. Какое-то время это ощущалось как облегчение. Как будто душа стёрта в кровь, а контейнер стал перевязкой. Всю жизнь она переживала непереносимое, отступая и делаясь незаметной. И каждый раз возвращалась назад исцелённой. Иногда в шрамах. Но исцелённой.

Общение всего с горсткой людей дало ей понять, что та Наоми, которая ушла жить в контейнер — не та, которая вышла. Прошло время, и она обрела покой, который искала.

Она взяла на себя роль Сабы по необходимости, но ещё потому, что была к ней готова. Только поняв, что значит быть лидером и какую цену за это нужно платить. Это жертва, которой требует роль вождя.

Зашумела вода, в спальне Чавы открылась и снова закрылась дверь. Хозяйка проснулась и принимает утренний душ. А Наоми пора идти спать. А ещё — спокойно ответить Бобби, не становясь невежливой гостьей. Забавно, что это ещё имеет значение.

Наоми поймала себя в камеру терминала, потом воспользовалась защитным фильтром, чтобы скрыть фон. Если сигнал перехватят, тут могут найтись предметы, которые приведут прямо к Чаве. Теперь получилось, что Наоми как будто плавает в бесцветном пространстве. Она начала запись.

— Привет, Бобби. Твой план... похоже, надёжный. Я помню, когда мы в последний раз говорили, я была против, но ситуация изменилась. Даже несколько ситуаций. Я по-прежнему считаю, что использование политических средств очень важно для мира. Но если бы был хоть шанс мирным путём сбросить удавку корабля класса «Магнетар» с горла Сола. Будь это просто корабль, тогда ещё могли бы остаться сомнения. Но ты права. Дуарте использует «Бурю» как символ. Не часто нам выпадает шанс убить легенду врага о самом себе. Доброй охоты, Бобби. Люблю тебя.

Наоми закончила запись, включила локальное шифрование и отправила сообщение в очередь к Бону, в сеть его системы. Может быть, оно только через несколько дней попадёт в бутылку и уйдёт за врата. Она побарабанила кончиками пальцев по столу. Хотелось вернуть сообщение. Ещё есть время остановить его. Скоро не будет.

— Привет, — в её комнату вошла Чава, уже одетая на работу. Строгий костюм, волосы аккуратно уложены. — Что делаешь в такое славное утро?

— Сомневаюсь в себе, — сказала Наоми. — И думаю, у меня сейчас вечер. Хотя тебе я сделала кофе.

— Заботливая ты женщина, — Чава наполнила свою чашку. Поток кофе лился в чашку медленным водопадом. — И добрая. Но у тебя будут проблемы с анализом трафика.

— Ты хочешь сказать, из-за того, что на Оберон и обратно идёт больше бутылок, чем в любую другую систему? — спросила Наоми. — Ну да, проблема. А это намёк? Я знаю, ты не искала соседку в свою квартиру.

— Ты можешь здесь оставаться, пока это правильно. Но лишь бы не дольше. — Улыбка Чавы угасла. — Что-то не так?

Наоми невесело улыбнулась.

— Кроме того, что я, возможно, только что послала на смерть двух самых любимых людей? — она вытерла глаза. — Вот чёрт.

Чава поставила чашку, взяла руку Наоми в свои. Прикосновение чужих пальцев Наоми едва могла выдержать, почти оковы.

— Я потратила кучу времени, стараясь не быть такой, — сказала Наоми. — Старалась не принимать определённых решений. И вот опять...

Минуту обе молчали. Когда Чава заговорила, голос звучал легко. Почти небрежно.

— Давно, когда я ещё училась, самым трудным для меня была ручная стыковка. Каждый раз во время квалификационных проверок было совершенно неважно, сколько я тренировалась. Я отключала систему, брала контроль и думала только одно — не промахнись, не промахнись, не промахнись. И промахивалась. Я была сосредоточена на том, чего опасалась, и каждый раз промахивалась.

— Это ты так пытаешься меня подбодрить?

— Нет, — ответила Чава. — Мы для этого слишком стары. Я пытаюсь заставить тебя почувствовать, что ты с этим не одна. Это всё, что я могу сделать.

В душе Наоми что-то перевернулось. Эмоции, которые она так давно сдерживала, рвались на свободу. Она чувствовала, что сейчас разрыдается, но вышел только глубокий вздох. Её мечта всегда с ней, она никогда не сдастся. Она найдёт способ собрать вместе свою семью. Они все выживут в этой мясорубке истории. Всё как-нибудь наладится.

Был когда-то один момент. И не так давно. Всё, что ей надо было сделать — открыться, принять приглашение Дуарте и оставить всю эту борьбу позади. Она уже точно не помнила, как решилась вступить на сегодняшний путь, но теперь она здесь. И винить ей некого, только себя. Она представила, как просыпается рядом с Джимом. Пьёт с ним кофе. Слушает шутки Алекса и Амоса, а за ними, фоном, тихое гудение «Росинанта». И она отпустила эту мечту.

А потом сжала руку Чавы — и тоже отпустила.

Глава двадцать девятая

Элви

Элви сидела на заднем сидении кара, глядя в затылок молодому водителю с коротко стриженными кудрявыми волосами. Когда Дом правительства остался позади, вокруг развернулся город. Элви вспомнила, как впервые его увидела в сопровождении солдат, обладавших безукоризненной вежливостью портье роскошного отеля, только с оружием. Улицы шире, чем где-либо, с рядами деревьев по бокам. Вздымались высокие и прекрасные здания с собирающими свет окнами и садами на крышах, будто Фрэнк Ллойд Райт родился вновь и строил свои небоскребы. Масштаб города был огромен и хвастлив. Элви вспомнила, как в первый раз он ее ошеломил.

Теперь он казался странно хрупким. В столице жили миллионы человек, но почти все появились здесь в последнее десятилетие. Для нее остановили движение, и по пути она видела, как обычные люди — гражданские и военные с более низким статусом, — вытягивали шеи, пытаясь понять, кто она такая и следует ли им прийти в восторг при виде ее. Ни памятников, ни рекламных щитов, ни старых районов. Элви испытала своего рода ненависть.

— Не хотите воды, мэм? — спросил водитель.

— Нет, спасибо.

Он кивнул, не глядя на нее. Элви откинулась на плюшевом сидении и попыталась вытянуть ногу. Боль не утихала.

***

Огромные лаборатории технически относились к университету Лаконии, но управлялись как военный лагерь. Охрана у ворот пропустила их без проверки, и кар запетлял по кампусу к Загону. Элви боролась со своей тростью. За последним поворотом она увидела человека, явно ожидавшего ее. Прилив облегчения от того, что это не Паоло Кортасар, говорил о многом.

— Доктор Очида, — сказала Элви, выбираясь из кара.

— Доктор Окойе. Как хорошо, что вы вернулись. Я слышал о вашей полевой работе и должен сказать, что ни за что не променял бы на нее свою уютную, безопасную лабораторию.

— Ну, зато данные мы получили интересные.

Они пошли по дорожке к Загону — темному кубу без окон, укрепленному против любого нападения даже в самом центре империи, где оно казалось немыслимым. Говорят, Бог не играет в кости, но, если бы играл, они бы выглядели именно так. Огромными, квадратными, непостижимыми.

— Слышал, вас отправили в святая святых, — сказал Очида. — Паоло не особенно распространяется о своем проекте по старению.

— Я этого не просила.

— Первый консул делает то, что считает нужным, — ответил Очида, когда они приблизились к охране. Элви отдала свой пропуск и прошла процедуру сканирования. Всего лишь прикосновение к запястью, но ощущалось как более глубокое вмешательство.

— Все богатые и власть имущие нетерпеливы, — сказала она. Охранники расступились, давая им пройти. Дверь открылась с легким щелчком, и вместе с ними в комнату ворвался воздух. Внутри следующий набор протоколов безопасности обдал их воздухом и просканировал каждый миллиметр тел, прежде чем открыть внутреннюю дверь.

Загон успокаивающе напоминал лабораторию, в которой Элви провела несколько десятилетий, и десяток других университетов и исследовательских институтов. На стенах висели протоколы безопасности, напечатанные ярким шрифтом на шести языках. Пахло фенольным мылом и воздухоочистителем.

— Пойдемте, — улыбнулся Очида, — я вас провожу.

«Не расслабляйся, — сказала себе Элви. — Ты здесь не дома. Тут небезопасно».

«У меня только что состоялся весьма занимательный разговор», — сказал Фаиз в тот день, когда ей поставили эту задачу.

«Могу сказать то же самое. Но он совершенно секретный, поэтому начнем с тебя».

«Ну, он говорил обиняками, однако, похоже, наш друг Холден сообщил мне, что Кортасар замышляет убийство».

Элви тогда рассмеялась, поскольку страшные слова никак не вписывались в приятные декорации, да и порой чувство ошеломления бывает даже забавным.

— Не уверена, что готова разбираться с этим сейчас, — сказала она. — Так и сказал?

Фаиз пожал плечами.

— Нет. Очень осторожно и подчеркнуто НЕ сказал. Мы мило беседовали о том, насколько важно рассказывать детям о негативном пространстве как инструменте политического анализа. Затем мы обсудили всех научных шишек кроме Кортасара, и он со значением посмотрел мне в глаза, после чего внезапно совершил экскурс в историю борьбы за власть на старой Земле, отдельно выделив Ричарда Третьего.

— Как-то это туманно.

— Вовсе нет. Шекспир написал о нем пьесу

— Как она называлась?

— «Ричард Третий», — ответил Фаиз. — Ты хорошо себя чувствуешь?

Элви положила голову на плечо мужа. Горячее обычного, но при регенерации конечности субфебрильная лихорадка не редкость.

— Я не театралка, и у меня был тяжелый день. О чем там?

— Подонок Ричард убил кучу людей, но в частности, пару детишек. Наследников трона или что-то такое.

— Ты тоже не театрал.

— Не-а.

Над головой по небу плыла тонкая пелена облаков, пряча одни звезды и открывая другие. Элви хотелось закрыть глаза, уснуть и проснуться в их убогой квартирке на Церере, когда она и слыхом не слыхивала о Лаконии и Дуарте. Пусть всё, что она узнала с тех пор, все деньги, открытия и статус растают как сон, и она всё равно будет счастлива, если и остальное исчезнет.

— Так значит, негативное пространство, а потом все, кроме Кортасара, и король, убивший каких-то детей.

— Технически, принц, который выгрыз себе путь к власти, убив каких-то детей, я полагаю.

— Нарядная логика, — сказала она.

— А разве Кортасар не работал на «Протоген» до Эроса?

— Во время Эроса, — поправила Элви.

— Я к тому, что ему не впервой.

— Он создал катализатор, — сказала Элви. — Для меня. Но это не значит, что я убийца.

— Да, — согласился Фаиз. Но он знал, о чем она думает. «В некотором роде, так оно и есть». На то и нужны десятилетия брака. Близость и одинаковый образ мысли, сродни телепатии.

Он вздохнул, подвинулся и обнял ее.

— Может, я надумал себе больше, чем было сказано. Просто это выглядело странно и как-то утрированно.

— Он хотел этим что-то сказать. Может, не совсем то, что ты понял. Но определенно что-то.

— Думаешь найти его и спросить?

– Вот именно.

— Если он был уклончив из-за того, что Дуарте следит за ним, с тобой он не станет говорить яснее, чем со мной.

«Если только я не дам ему знать, что сейчас Дуарте не следит ни за чем», — подумала Элви. Мысль обдала холодком страха или восторга, или и того и другого вместе. Она задалась вопросом, что подумал бы Трехо, и был ли вообще Холден на радарах нового тайного императора.

— Может, я что-нибудь придумаю, — сказала Элви.

И может, она бы придумала, если бы в ту ночь не накрыли Амоса Бартона с его карманной атомной бомбой, и Холдена не заперли в камеру еще до наступления утра.

***

Увидев ее, Кортасар дежурно улыбнулся. Ответный кивок Элви показался ей таким же фальшивым, но, может, он не заметил или ему все равно.

— Я могу помочь чем-то еще, Паоло? — спросил Очида.

— Нет, спасибо, — ответил Кортасар. — Мы справимся.

Очида отошел. Все выглядело таким обычным и вежливым. И ощущалось угрозой. Кортасар встал и направился к металлическим дверям. Элви пришлось ускориться, чтобы его догнать.

— Простите, что не смогли начать до обеда, — сказал Кортасар. — Я все утро провел в офисе службы безопасности, просматривал то, что они забрали у шпиона.

— Амос Бартон, — сказала Элви. — Келли мне рассказал. Как странно, ведь я его знала. Мы оба были на Илосе. Он спас моего мужа.

— Ну, у него была бомба, так что... — Кортасар неопределенно помахал рукой. — Я работал с аналитиками. Трехо тщательно проверяет связь. Похоже, этот ублюдок сидел тут довольно долго.

— Мы знаем, чего он хотел?

— Пока нет, но, может, сумеем спросить его.

— Я думала, он мертв.

— О да. Вполне себе.

— И как же тогда?

Кортасар приложил свой бейдж к замку, и дверь открылась. Элви последовала за ним в темный коридор с более толстыми, усиленными стенами. Мысль о том, что протомолекула в Загоне — не самое страшное в этой лаборатории, слегка холодила.

— Ильич сильно напортачил, — сказал Кортасар, — но это не его вина. Он не знал, что нельзя оставлять тело.

Двери за ними гулко захлопнулись. Как в тюрьме. Коридор служил воздушным шлюзом.

— Когда они прострелили этому засранцу голову, Ильич отозвал всех защищать принцессу, — продолжил Кортасар, и Элви услышала в его голосе насмешку. Ричард III. — Ему следовало оставить кого-нибудь сторожить тело. Или хотя бы сжечь его перед уходом. Но он не виноват. Он знает правила насчет дронов-ремонтников, но не знает, что за ними стоит.

Открылись другие двери, пролив в коридор свет.

— Я не понимаю, — сказала Элви.

— Поймете, — небрежно ответил Кортасар, входя в свою личную лабораторию. Он ее дразнил.

Лаборатория была меньше, чем Загон. Она узнала кое-какое оборудование из своей экзобиологической лаборатории — секвенсоры, анализатор протеома, инфракрасные и низкорезонансные сканеры. Остальное казалось совершенно непонятным, как и все инопланетные артефакты, встречавшиеся на ее пути. Кортасар, не обращая на оборудование никакого внимания, прошел к клетке из прозрачного полимера, размером как те, что обычно использовались в исследованиях на обезьянах и других крупных животных.

— Трехо считает, что незамыленная пара глаз нам поможет, но на самом деле вам придется нагонять материал несколько месяцев, чтобы хотя бы начать задавать осмысленные вопросы, — сказал Кортасар. — Но для начала вот. Это первые образцы. Песчинка в нашей ракушке.

В клетке сидели дети, мальчик лет семи-восьми и девочка-подросток. Глаза совершенно черные, будто зрачок полностью поглотил радужку и склеру. Девочка встала и подошла к передней стенке клетки. Ее кожа имела сероватый оттенок. Движения почти обычные, но, когда она остановилась, ее полная неподвижность показалась Элви жуткой.

— Что... — Элви не знала, как закончить вопрос. Она слышала выражение «мороз по коже», но до сих пор считала его фигурой речи.

— Их звали Александр и Кара Биссет, когда они еще были живы, — сказал Кортасар. — Дети первой научной экспедиции, жившей здесь до того, как Первый консул перевез сюда своих сторонников. Мальчик погиб от несчастного случая, а девочка вскоре отравилась какой-то местной флорой. Вот что бывает, когда рядом с телом оказываются дроны-ремонтники. Ну, то есть, иногда. Они не всегда сами решают что-то починить, но когда такое происходит... — он кивнул на мертвых детей: — Получается вот такое.

— Я вас не знаю, — сказала девочка.

— Меня зовут Элви.

— Я Кара. Вы тоже будете делать нам больно?

«Боже, — подумала Элви, — к черту все это. Как только выйду отсюда, я найду способ больше никогда не возвращаться. Любой ценой».

— Оригинальные тела мертвы примерно двадцать лет, — пояснил Кортасар. — А эти артефакты, построенные из них, с тех пор находятся в статичном состоянии.

— Значит, они навсегда останутся юными?

— Ну, они всегда будут выглядеть как незрелые человеческие особи. Но это не одно и то же. В основном у них та же структура и химия, что и у оригинальных тел, только очень стабильная. Теломеры не сокращаются. Митоз может идти бесконечно. Клетки не стареют. Иммунитет имеет несколько интересных дополнительных структур. Очень хорошая работа, откровенно говоря.

— Это потрясающе, — сказала Элви. Слова пустые и глубокие одновременно, все равно что камень, летящий на дно колодца.

— С них начался интерес Первого консула к бессмертию. Он посчитал, что если мы сможем понять отличия в структуре и функционировании этих образцов и воссоздать их в живом организме... ну, это будет интересно. Сначала я провел ряд опытов на животных и получил достаточно хорошие результаты, чтобы решиться на эксперимент с человеческим телом.

Она оперлась на трость, борясь с головокружением.

— И Дуарте на это согласился?

Кортасар в замешательстве повернулся к ней.

— Конечно, согласился. Это же решение его главной проблемы. Как сохранять целостность галактической империи поколение за поколением? Нужно, чтобы ей управлял кто-то, кто не умрет. И вот, у них есть то, что нужно, чтобы не стареть и не умирать.

— Он не беспокоился, что... ну, я не знаю... Что-то пойдет не так?

— Он осознавал риски, но считал, что возможный результат их покрывает. Мы двигались очень осторожно, и Первый консул верил в мои способности.

— Ясно, — сказала Элви. — Понятно.

— Все шло хорошо, пока вы не активировали это... — он указал на ее раненую ногу. — Все работало. Еще может сработать при некоторых подстройках и на новом субъекте.

— Я ничего не активировала. Это Сагале, и он выполнял приказ, — возразила Элви, но мысли ее были заняты другим: «Новый субъект — Тереза. Нет, здесь что-то не то».

Кортасар снова занялся детьми в клетке.

«Нет, он делает это для себя самого».

— Конечно, у меня есть все записи, — сказал Кортасар. — Я собрал их для вас в локальной системе. Смотрите, сколько вам потребуется.

— Здесь?

— За пределами этой комнаты проект не существует. Первый консул дал на этот счет совершенно ясные указания, и я не представляю, чтобы адмирал Трехо мог понизить уровень секретности.

Секретная лаборатория была меньше ее кабинета в Доме правительства. Младший, мальчик, подошел и встал рядом с сестрой. Похоже, они будут следить за Элви всё то время, что она проведет здесь. Она задалась вопросом, не позаботился ли Кортасар об этом намеренно, чтобы заставить ее понервничать. И даст ли он ей полную информацию...

— Погодите, – сказала Элви. — Тело Амоса Бартона ведь не нашли.

— Его ищут прямо сейчас. Будет чрезвычайно полезно для сравнения получить взрослый образец. То есть, было бы лучше, если бы я получил его старые сканы и медицинские записи. С ними мы могли бы действительно продвинуться вперед. Но и так сойдет. В коридоре есть туалет. И если хотите есть, лучше принимать пищу снаружи. У нас был всего один непреднамеренный случай заражения протомолекулой, но...

— Ясно, — сказала она и села у низкого монитора. Кресло скрипнуло.

— Я загляну к вам позже. — На этот раз Кортасар забыл улыбнуться. Двери за ним закрылись, и Элви обратилась к отчетам и данным. В голове будто жужжал целый улей. Слишком много информации, и она нервничала и дергалась. Ей казалось, что работа Кортасара отскакивает от ее головы и собирается в лужу на полу. Даже просто участвовать в этом — уже слишком.

Но начав просматривать данные, она ощутила, как возвращается сосредоточенность и знакомое спокойствие. Другие люди находят умиротворение в руках любимого или в чашке травяного чая — на самом деле, просто настоя, поскольку в нем нет чайных листьев, но люди все равно называли его «чай», что всегда казалось Элви интересным. В голове Элви могла помещаться либо работа, либо паника, но не то и другое вместе, а паниковать ей не нравилось.

Первое, что поразило ее — насколько малы оказались различия. Кортасар был не биологом, а наноинформатиком, эта область имела с биологией значительные пересечения по части генетики, эпигенетики, наследуемых цитоплазматических протеинов и тому подобного, но ей не хватало основ вроде анатомии. То, как изменились детские сердца, чтобы приспособиться к иной вязкости плазмы, как в их крови появился более эффективный, внеклеточный аналог гемоглобина и другие настройки и модификации, нельзя назвать принципиальными изменениями. Просто улучшения.

Эволюция из дерьма и палок наспех сооружает такие нелепые процессы, как прорезывание зубов или менструация. «Выживает сильнейший» — всего лишь технический термин, за которым скрывается, скорее, «и так сойдет», чем какой-то разумный замысел.

Когда она оторвалась от экрана и встретилась взглядом с детьми, прошло пять часов. Ее нога горела огнем, а страх исчез. Серостью кожи они обязаны особенностям транспортировки кислорода. Черные глаза — это оптическая структура, лучше улавливающая свет. Что бы там ни происходило в новом типе нейронов и дополнительном слое в их неокортексе, все старые, истинно человеческие структуры никуда не делись.

Процесс воссоздания всего этого, используя инструменты из арсенала протомолекулы, требовал такой невероятной гордыни, что у Элви перехватило дыхание. Если в деле участвовал кто-то еще, кроме Дуарте и Кортасара, вероятно, их устранили. Эти двое, убежденные в своей исключительности, могли легко перепрыгнуть пропасть между не самой удачной идеей и чем-то абсолютно незаконным. Элви пришла к выводу, что Кортасар завидовал тому, что Дуарте решил бросить в эту мясорубку собственную дочь, а не придворного ученого.

Она с трудом поднялась и подошла к прозрачной клетке. Мальчик отступил, будто испугался. Девочка — Кара — осталась на месте.

Развитие во взрослую особь не равно старению и умиранию. Может быть, дроны этого не понимали. И значит, это кое-то говорит о том, как функционировали создатели протомолекулы. То, что они не брали в расчет рост и взросление означает, что у них существовала только зрелая форма. Взрослые, создающие взрослых. Она попыталась вообразить, как это было.

— Можно мне задать тебе вопрос? — спросила Элви.

Секунду Кара оставалась совершенно неподвижной, как камень. Когда она кивнула, это напомнило Элви ожившую статую.

— У вас с братом пропадали промежутки времени?

— Когда случилось странное, и мы могли видеть воздух?

— Да, тогда.

— Я не знаю. Он не дает нам часов…

— Значит, вы были в сознании. Вы не... Вы не просто...Вы с братом наделены чувствами? Самосознанием?

Огромные черные глаза изменились. Заблестели. По щеке Кары скатилась крупная слеза. Элви приложила к стеклу клетки ладонь.

— Мне жаль, — сказала она. — Мне очень, очень жаль.

Глава тридцатая

Бобби

Бобби никак не могла уснуть.

Это было нечто новое для неё, во всяком случае, с самой юности она не могла такого припомнить. Раньше, когда она служила в Марсианской морской пехоте, всякий раз, как выпадало несколько свободных минут, стоило только прикрыть глаза — и она тут же проваливалась в забытье. А вот так лежать на кушетке в импровизированном офисе, пристегнувшись, чтобы не свалиться в умеренной гравитации Каллисто, и глазеть в потолок... Та Бобби Драпер не поняла бы.

Но сейчас три часа в её цикле сна, а она здесь, проверяет мышцы и заставляет расслабиться те, что напряжены. Работающий на палубе монитор отбрасывает пятна света и темноты над ней. Она заметила, что напряжение опять сжало плечи, и заставила себя их расслабить — в четвёртый раз или в пятый, или уже в двадцать пятый. Прикрыла глаза и твёрдо решила не открывать. В коридоре что-то закапало. Конденсат мог появиться из-за сбоя в системе отопления или воздухоочистителей. Бобби старалась не обращать на это внимания.

Её экипаж разбрёлся по станции или по «Шторму», или по собственным койкам в комплексе пещер контрабандистов на Каллисто. Она тревожилась, что её люди вот так рассеиваются среди гражданских. И кроме того — удастся ли их собрать вместе, когда появится настоящая цель? Силам лаконийской охраны требовался только счастливый случай. Ей нужны все.

Её плечи опять напряглись.

Вот чёрт.

Одной рукой Бобби отстегнула ремни крепления и поднялась. Может быть, час в тренажёрке «Шторма» поможет пережить бессонницу. Но по пути к ангару она остановилась на палубе и ещё раз проверила, как делала по пятьдесят раз за день. Карта была разбита на два сегмента. Меньший показывал относительные позиции главных объектов системы Сол, отслеживая, как в планетарии, предсказуемые и неизбежные изменения в картографии.

Больший экран отображал систему Юпитера в высокой детализации, с данными из логов контроля трафика. На меньшем экране Юпитер и его спутники выглядели спокойными и безмятежными, невозмутимо двигаясь через безбрежный космос. Вблизи они напоминали улей. Сотни кораблей — от стареньких старателей и горнодобытчиков до «Бури», и все прочие между ними.

Бобби интересовала именно «Буря».

Трехо вывезли из системы на одном из скоростных лаконийских шаттлов, немедля отправили на Лаконию, чтобы разобраться с кризисом в медленной зоне. Ну, а «Буря», как сторожевой пёс, осталась шнырять возле спутников Юпитера в поисках потерянного антивещества. Большую часть времени корабль ходил по сложной орбите у Ганимеда, но как-то сделал вылазку и к Европе. Рано или поздно, «Буря» явится на Каллисто, и у Бобби не будет выбора. А до тех пор ей оставалось лишь представлять, как новый лаконийский вице-адмирал валяется без сна в своей койке из-за того, что груз антивещества, достаточный, чтобы уничтожить спутник планеты, пропал, и его надо найти.

Бобби выбрала на карте красную точку, «Бурю». «Всё, что можешь ты, я могу сделать лучше».

На экране всплыло оповещение. Лента новостей с Цереры, экстренные новости. Она открыла сообщение — из-за письменного стола на неё смотрел молодой человек с серьёзным лицом.

— Это Дэвид Майлз и «Голос Цереры», — заговорил он с лунным акцентом, — а позади меня вы можете наблюдать, как сотрудники службы безопасности совместно с агентами государственной безопасности Лаконии обезвреживают ячейку преступников-сепаратистов. Здесь, в самом сердце станции Церера, где, как считается, произошёл самый большой провал с момента присоединения коалиции к лаконийской Ассоциации миров.

Бобби почувствовала, как стал туже зажим в спине. И не только из-за того, что каждая потеря в подполье означала новый риск для неё и её людей. Она терпеть не могла смотреть, как на глазах переписывают историю. «Присоединение системы Сол к Ассоциации миров» — чертовски далёкий от правды способ сказать, что Лакония ворвалась туда на полу-инопланетном военном корабле и убивала всех на пути, пока мы не легли кверху брюхом.

Даже если не придёт ответ от Наоми, настало время сделать древний человеческий выбор — дерись или беги. Когда репортёр принялся захлёбываться в восторге от того, как много взято оружия и бойцов врага, Бобби хрустнула костяшками пальцев. У неё есть три варианта. Взяться за «Бурю», лететь к вратам или уничтожить «Шторм», а его команда растворится среди населения. Каждый из вариантов по-своему плох.

— Эта ячейка была раскрыта благодаря обнаружению зашифрованного пакета данных, передаваемого по общей системе, — продолжал репортёр, и в окне ленты новостей появилась широколицая женщина с россыпью родинок на щеках, как в брызгах краски.

— Структура раскодированного пакета совпадала с данными, перехваченными сегодня от известных нам сепаратистов, — начала она, и Бобби вырубила вещание.

Она активировала соединение с Джиллиан. Её первый помощник сразу приняла вызов, как будто ждала. Прежде чем Джиллиан успела заговорить, Бобби спросила:

— Бутылка пришла?

— Да, — ответила Джиллиан. — У нас полная копия данных. Я хотела дать тебе выспаться, пока не закончится дешифровка.

— Мы ведь запускаем дешифровку в своей системе?

— Ты смотрела новости с Цереры, — сказала Джиллиан. Это был не вопрос. — Те простофили оказались настолько тупыми, вот теперь и умрут. Туда им и дорога. Мы не тупые. Мы не умрём.

— Сколько ждать, пока данные не прочтутся?

Джиллиан пожала плечами.

— Может быть, ещё час.

— Я в тренажёрном зале, — сказала Бобби. — Как только будет готово — сразу ко мне. В тот же момент. Поняла?

— Да, понятно, — ответила Джиллиан, и Бобби разорвала соединение. Теперь надежда поспать испарилась. Нервы раскалились как звезды. Она опять вызвала на экран тактическую карту. Красная точка «Бури» до сих пор оставалась у Ганимеда. Она долго всматривалась в неё, как будто капитан вражеского корабля мог почувствовать её внимание, мог испугаться. Потом отключила дисплей и пошла на «Шторм».

Спортзал был ярко освещённый и чистый. Всё оборудование — марсианского дизайна, наложенного на лаконийские технологии. Бобби бросилась заниматься, как будто это могло помочь всё забыть. Отчасти так и случилось. Она пробыла в геле-сопротивлении сорок минут, когда пришло сообщение Джиллиан. Бутылка, полученная с Оберона. От Наоми. Тот ответ, которого она так ждала. Задыхающаяся и вспотевшая от напряжения, Бобби открыла послание.

Наоми воспользовалась фильтром фона, и потому находилась как будто в безликом белом пространстве. Как ангел, который принёс письмо с каких-то абстрактных небес. Наоми неосознанно наклонила голову прежде, чем начать говорить, как всегда, когда приносила плохие вести.

— Привет, Бобби, — заговорила она. — Твой план... кажется мне надёжным.

Бобби расплылась в улыбке, до боли в щеках.

В свои последние дни её дед иногда говорил о том, что его ранние воспоминания становятся до странности ясными. Он мог не припомнить имя сиделки или когда кто-то в последний раз его навещал, но мелочи из своего детства видел живо и ясно. Как будто прошлое для него становилось важнее настоящего, а будущее истончалось.

Он рассказывал ей о том, как впервые в жизни увидел живого кота и как странно было взять его на руки — каждый раз с тем же трепетом в голосе. Память Бобби не вела себя так, пока нет. Но, кажется, это что-то похожее. Когда она вызывала свой экипаж на «Шторм» для совещания, все мысли были о давней службе на Марсе.

Её первой огневой группой командовал сержант Хук — ростом почти на полголовы ниже Бобби, с залысинами и резкими, как у терьера, чертами худого лица. Ни до, ни после того никто не мог так, как он, заставить её подчиняться или внушить такой страх.

Она была совсем новобранцем, таким же зелёным, как остальные, и он обращал её в подлинного морпеха. До брифинга по каждой миссии он находил способ её поддержать. Кивнуть, дотронуться до плеча или руки — что-нибудь, означавшее «неважно, что будет дальше, ты не одна». Он ни разу не унизил её, произнеся это вслух, и ни разу не оставил несказанным. Когда он ушёл в отставку, Бобби узнала, что он делал это для каждого.

Теперь, когда её люди возвращались назад на корабль, она делала что-то подобное. Стояла в шлюзе, смотрела, как они поднимались на борт. Тимон Коул со старой татуировкой, разомкнутым кольцом АВП, поблёкшим от времени так, что теперь это просто голубоватая клякса на тыльной стороне руки. Лиз Чоу с седоватыми светлыми волосами. Каспар Асу, похожий на тинейджера в окружении дедушек. Дениз Ли. Скальди Остин-Бей. Йен Фриман. И чуть ли не последний — Алекс Камал. Алекс, её самый старый друг и человек, рядом с которым она как будто уже провела с десяток жизней.

Он выглядел усталым, словно Бобби оторвала его от сна. Может, так и есть. Алекс не стал бы жаловаться. Он помедлил, оказавшись с ней рядом, как будто они снова на «Росинанте». Как будто дома. Она коснулась его руки, и он кивнул, словно всё понял. И может, так и было.

Когда в столовой собралась вся команда, Бобби вызвала из памяти свою карту. Она заполнила стену. Кто-то сзади покашлял, и Бобби сообразила, что глядит на неё уже несколько долгих секунд. И что ей это нравится.

— Итак, — начала она. — Мы получили послание сверху. Новая миссия. Высокий уровень риска. Высокие ставки, — она переключилась на изображение «Бури». Странно, несмотря на все особенности архитектуры «Шторма», язык его форм такой же, как был у кораблей Марса задолго до оккупации. А «Буря» — нечто совсем иное. Тусклая, асимметричная, с кривыми линиями и выступами, напоминающая какой-то чудовищный позвонок. — Мы уничтожим эту штуковину.

Она подождала минутку, думая, что услышит немедленное возмущение. «Буря» без видимых усилий накинула на горло Сола удавку. Бобби могла бы сказать: «Мы вывернемся наизнанку и все превратимся в чаек», и это было бы почти так же реалистично. Но спорить никто не стал. Глядя в их лица, она видела заинтересованность. Ожидание. Она видела в них надежду и понимала, что не ошиблась.

— Мы заполучили небольшой груз, который поможет это провернуть, — и она кивнула Рини Глодин, стоявшей сзади.

— Что за груз? — спросил кто-то.

— «Магнетары» работают на антивеществе, — пояснила Бобби. — Запасной заряд «Бури» был на том грузовике, что мы взяли.

— Господи, — ахнул Каспар.

— Точно, — отозвалась Бобби. — Но воспользоваться им будет трудно, шанс у нас только один. При последней миссии вместе с этим антивеществом мы ещё захватили запчасти для сенсора, очень похожего на те, что на «Шторме». Я просматривала записи боя и знаю, как «Буря» смела разом всё, что направила против неё коалиция Земля-Марс. Но...

Она вывела схему. На экране из «Бури» исходили перекрывающиеся поля, как перья павлина. Диапазоны сенсоров. Она щёлкнула, выделяя один из них.

— Судя по ударам, которые получил корабль и по тому, как он летал после этого, я думаю, что им нужно менять вот этот массив. Если наша информация достоверна, значит, у «Бури» есть слепое пятно. Вот здесь.

Она переместила изображение на экране, чтобы продемонстрировать узкий чёрный конус в том месте, куда не мог заглянуть глаз вражеского корабля.

— А если мы не ошиблись в том, что им требуется антивещество, излучатель магнитного поля они не смогут использовать. Что значит, в их распоряжении остаётся только традиционное оружие.

— Капитан, — подал голос Каспар. Джиллиан нахмурилась, словно собиралась заткнуть мальчишку, но Бобби кивнула, чтобы он продолжал. — Я не пойму... Ну, то есть, у них же торпеды и рельсовые орудия, и даже если там есть потеря данных...

— Они по-прежнему могут снять нас прямым ударом, и всё так же заметят, что мы подходим, — закончила за него Бобби. — А мы позволим им нас заметить. Возьмём шаттл с Каллисто, частный, маленький. Даже без эпштейна. И выпустим его, — она переключилась назад, к изображению Юпитера и двух его спутников. Там появилась одинокая ярко-синяя точка, — вот сюда. И на орбитальном маршруте, как будто направляемся к Аматее. Экипаж из двух человек и газовая торпеда. Да, они относительно медленные. Но зато имеют холодный ход. Практически без тепловой подписи.

— Бист бьен, — подал голос Тимон. — Сто раз такие водил, типа. На Церере, дома, са са?

— А можно не перебивать капитана? — голос Джиллиан звучал строго.

— Трудная часть — вовлечь «Бурю» в схему полёта вроде... такой.

На экране появилась отходящая от Ганимеда дуга красного цвета. Каждая точка на линии имела временную отметку. Кривая росла, показывая, как маленький синий шаттл попадёт в зону слепого пятна, и на долгие секунды останется там.

— Это окно, — пояснила Бобби. — На капкан не похоже, поскольку мы же не прячемся. Мы придём туда первыми, как будто нам по пути. И тогда всё, что нужно — приманка. Что-нибудь настолько критичное, чтобы «Буря» решила пойти туда, куда мы хотим. Это будет «Шторм».

Она дала им осознать, что сказала. И увидела, как понимание проступает на каждом из обращённых к ней лиц. Это был жестокий удар. Один выстрел — и в случае неудачи они все до единого будут мертвы. А подполье лишится единственного военного корабля с лаконийской техникой.

— «Шаттл» поведу я, со мной Рини, как технический специалист. Джиллиан будет командовать «Штормом».

Услышав об этом, старший помощник Бобби немного сильнее выпрямилась, выдвинула подбородок. Она походила на охотничью собаку, взявшую след.

— Задача «Шторма» — удерживать «Бурю» на этом курсе так, чтобы шаттл оставался в слепом пятне.

Алекс, сидевший в сторонке, наклонился вперёд. Руки сложены на коленях, взгляд блуждает по палубе. Бобби не знала, о чём он думает.

— Если кто-то не желает в этом участвовать, — продолжала она, — заставлять я не собираюсь. До того как шаттл будет подготовлен и орбиты сойдутся, как мне нужно, остаётся четыре дня. До тех пор я принимаю отставки. Не стану скрывать, это самая опасная миссия из всех, в каких мы участвовали. Не исключены большие потери. Мы можем многое потерять, даже если выиграем. Но я даю всем вам слово — если бы я считала эту миссию безнадёжной, мы бы за неё не брались. Подробные сводки я разослала командирам всех групп. Просмотрите их. Если у вас есть вопросы — пожалуйста, задавайте. Мы же не хотим провалить всё дело из-за того, что кто-то свернул налево, а не направо. Всем понятно?

По столовой прокатилось сдавленное бормотание в знак согласия.

— Я спросила — всем всё понятно?

Теперь отклик больше походил на одобрение. В нём послышалась сила.

— Превосходно. У всех есть задания. Разойтись.

Джиллиан тут же вскочила в места и принялась направлять экипаж, как стадо овец, подгонять. Ей следовало избавиться от этой привычки, прежде чем получить под командование собственный экипаж. Но сейчас Бобби не возражала — надо же как-то справляться со всплеском энергии. Она его тоже чувствовала.

Вернувшись в свою каюту на «Шторме», она занялась рутинной уборкой и наведением порядка. Каюте это и ни к чему, зато нужно ей самой. Этот ритуал успокаивал. Она вдруг обнаружила, что напевает, и неизвестно, как долго. Уже пора было возвращаться в их маленький лагерь, убирать все следы присутствия, но Бобби всё медлила. Она уже решила, что Алекс не явится поговорить с ней, когда раздался стук в дверь.

— Привет, — сказала она.

— Значит, Наоми одобрила эту идею?

— Так далеко она не заходила. Скорее, она считает, что на данный момент — это правильная плохая идея.

Алекс изобразил слабую улыбку. Его меланхолия заставлял Бобби чуть ли не стыдиться своего приподнятого настроения.

— Если ты решишь отойти — никто тебя не осудит. Кит — твой сын. Ты часть его жизни... Если ты выбираешь это — я понимаю.

— Ты опустила часть своего плана. Что случится после удара?

— Раньше мы никогда такого не делали. Ядерный взрыв по сравнению с этим покажется фейерверком, больше не знаю, что и сказать. Но «Шторм»— надёжный и прочный корабль. Даже если в него попадут осколки, он выдержит. Я надеюсь.

— Но ведь твоему шаттлу понадобится какая-нибудь поддержка, — ответил Алекс. — Возьми на него меня. Я выведу в безопасное место.

— Ты нужен на «Шторме». Будешь удерживать «Бурю» там, где мне надо. Для этого потребуется идеальный пилот. Это ты. Мы с Рини наденем силовую броню. Шаттл, конечно, может разнести в клочья, но мы будем защищены лучше, чем он. А потом ты нас подберёшь.

Алекс неуклюже подвинулся. Она понимала, что он ищет способ не согласиться — как тот, кто уже давно в браке, понимает, когда партнёр хочет попросить его передать соль.

— Мне тоже не нравится, что мы с тобой оказываемся на разных кораблях, — продолжала Бобби. — Но так будет правильно.

— Да, капитан. Согласен, — он вздохнул, а потом, к её удивлению, улыбнулся. — Наверное, адское выйдет родео.

— Они даже не узнают, что их поразило, — ответила Бобби. — Мне жаль одного — что, когда мы превратим их корабль в пепел, Трехо на нём не будет.

— А мы его после отыщем, — сказал ей Алекс. — Тогда я пойду запускать диагностику всех систем, чтобы точно знать, что у меня всё под контролем.

— Неплохо звучит, — согласилась Бобби. — Я пока остаюсь здесь, посмотрю, много ли людей из моего экипажа предпочтут уйти.

— Никто не уйдёт. Эти люди с тобой пойдут даже ад штурмовать. Мы тебе доверяем, — он помолчал минуту. — Я тебе доверяю.

Дверь за ним закрылась, и Бобби, как в тёплую ванну, опустилась в своё кресло-амортизатор. И уснула, едва закрыв глаза.

Глава тридцать первая

Тереза

— Тимоти правда был моим другом?

Холден сидел на койке, прислонившись к стене. Бумажная роба измята, вся в пятнах засохшей крови. Правый глаз затёк кровью и весь распух. Щека под ним тёмная и отёчная. И хуже того, заключённый двигался с осторожностью, а значит, болело всё. Камера совсем крошечная. Самый маленький шкаф в её гардеробной больше, наверное, раза в два. Единственный свет проникал сквозь узкую, как карандаш, щель вверху стены — яркий, если смотреть прямо, но оставляющий остальную часть комнаты слишком тёмной для чтения.

— Если он говорил, что твой друг, значит был, — сказал Холден. — Амос не из любителей врать.

— А зачем он был здесь? — услышала Тереза собственный голос. Ей приказали это спросить.

Холден с трудом сглотнул, казалось, ему это непросто. Он выглядел огорчённым. Нет, сожалеющим. Это хуже.

— Они у меня это уже спрашивали. Мне жаль, что теперь заставляют это делать тебя.

Трехо велел Терезе придерживаться сценария и говорить только то, чему научили, но сейчас она рискнула чуть отступить.

— Возможно, они думают, что тому, кого вы можете ранить, солгать труднее?

— Может быть. Я скажу тебе то же самое, что и им. Я не знал, что он здесь. Я с ним не контактировал. Я не знаю, какова была его миссия, кто его послал и как долго он здесь находился. Если у него и была связь с подпольем, мне о ней не известно. И я не знаю, зачем ему рюкзак с ядерной бомбой, могу только предполагать, что он хотел получить возможность что-то взорвать. Если бы я знал, что он здесь, то постарался бы его остановить.

Тереза взглянула на камеру. Холден ответил на следующие четыре вопроса, не дожидаясь, когда она их задаст. Теперь она не знала, следует ли ей пропустить эту часть, или заставить его повторить.

— Как твой отец? — спросил Холден, прерывая её сомнения. — Никто мне не говорил, но, учитывая происходящее, я понял — что-то не так. Плюс то, что он не приходит меня допрашивать. Мне кажется, мы с ним в таких отношениях, что он непременно пришёл бы.

«С отцом все хорошо», — мысленно сказала Тереза. Она не могла заставить себя это произнести.

— Не волнуйтесь о нём. Вам стоит побеспокоиться о себе.

— О, разумеется. Я беспокоюсь за нас обоих. За всех нас.

— Что произошло с его телом? — спросила Тереза, пытаясь вернуться назад, к сценарию.

— Твоего отца?

— Тимоти.

— Я не знаю.

Она помолчала. В груди давило, и в горле стоял комок. Такое с ней часто случалось в последние дни.

— Он умер. Я видела.

— Они мне так и сказали. Он был хороший... Ну ладно, идеально хорошим он не был. Но он хотя бы старался. И он был чертовски преданным, — Холден помолчал. — Он был моим братом. Я его любил.

— А чем занимается подполье?

Холден пожал плечами.

— Пытается ослабить хватку твоего отца на горле человечества, полагаю. Как и я. Постой... — Холден выпрямился и сказал прямо в камеру: — Нельзя ли нам сократить эту часть? Ей, кажется, тяжело, и это ничего не изменит.

Сначала ответа не было, потом громко лязгнули магнитные защёлки открывшейся двери. Холден снова сел. Тереза содрогнулась от облегчения — ей было так страшно оставаться один на один с этим человеком. Как она рада, что эта часть пытки закончилась.

— Они не позволили бы мне причинить тебе вред, — сказал Холден. — Даже если бы я хотел. Ну, то есть, я не хочу, но, если бы.

Её вдруг охватил приступ гнева, внезапный и яростный.

— Вы больше не танцующий медведь.

Холден откинулся на стену. Он улыбнулся, и Тереза увидела, что у него выбит один зуб.

— Однако, приятно, когда тебя воспринимают всерьёз.

Дверь распахнулась, и, скрипя ботинками по выложенному плиткой полу, вошли полковник Ильич и пара охранников. Те двое держали руки на дубинках, но не доставали их. Пока ещё нет. Ильич положил руку на плечо Терезы, и они вышли.

«Если он говорил, что твой друг, значит был». Хотелось в это верить, но не получалось.

— Порядок, — сказал Ильич, когда дверь за ними закрылась. — Ты отлично справилась.

Магнитные защёлки двери снова лязгнули. Холден заперт. Ей стало немного спокойнее. Они прошли по длинному коридору, мимо полудюжины таких же дверей. Если за ними и были люди, Тереза не знала, кто они и почему оказались здесь. Теперь перед ней каждый день открывалось что-то новое и огромное, чего она раньше не знала.

С той страшной ночи она и сама в немалой степени чувствовала себя заключённой. Трехо заставил её выложить всё, что она знала о Тимоти — как они встречались, что он говорил, о чём Тереза ему рассказывала, как он ладил с дронами-ремонтниками и почему она никогда никому о нём не говорила. После нескольких часов Ильич потребовал остановиться, но допрос продолжался, пока она не начала плакать, и даже после этого.

Она не знала, сколько времени это длилось. Не один раз, но часы или дни — она не смогла бы сказать. Всё теперь погрузилось в безвременье, словно только что произошло, но и тянулось бесконечно. Тереза ощущала себя марионеткой, которую дергает за ниточки кто-то чужой. Выспрашивал ли её Трехо или она сидела с тем существом, в которое превратился отец, или во время еды, притворяясь, что всё в порядке, она чувствовала, как её настоящее «я» сжимается в маленьком тёмном уголке, где должно быть сердце. Ильич беседовал с ней о травме и о насилии, обещал, что со временем ей станет легче. Кортасар взял на себя медицинский контроль над ней, сканировал её мозг и брал кровь, но особо не говорил. Терезу это устраивало. Говорить совсем не хотелось.

Когда она засыпала, кошмары были ужасными. Теперь она не могла больше спать без кошмаров.

Комната наблюдения была выкрашена в нейтральный зелёный цвет. В воздухе пахло освежителем, а ещё ванилью и перцем лаконийских цветов. Трехо и Кортасар прокручивали на объёмном дисплее комплексы блоков данных, напоминающих волны или бегущие облака. Охранники заняли свои места за дверью, Ильич подошёл к Трехо и Кортасару. Тереза подумала было подойти к креслу, но ей показалось, что это чересчур далеко, и она просто села на пол.

— Ну, и что мы тут видим, док? — спросил Трехо.

Кортасар покачал головой.

— Паттерны его ответов всегда слегка странные. Все эти шумы — в рамках его обычной погрешности. Нечто подобное можно наблюдать у людей с серьёзными психическими проблемами, обычно у женщин. Но я бы сказал, что смена интервьюера вообще не повлияла на основные его показатели. Учитывая его базовый уровень, я сказал бы, что он говорит правду.

— Уверены?

— Нет, — сказал Кортасар. Только процентов на восемьдесят. В следующий раз надо попробовать с доктором Окойе. У него с ней знакомство гораздо более долгое. И они дружелюбно друг к другу относятся.

— Если вы считаете нужным отрывать её от текущей работы, — сказал Ильич.

Трехо раздражённо хмыкнул. Тёмные круги вокруг его глаз выдавали усталость. «Сейчас на нём одном вся империя», подумала Тереза. Ей показалось, что это сказал кто-то другой, и, возможно, он лжёт.

— Есть ли какие-нибудь результаты поиска... тела? — спросил Ильич.

— Нет, — сказал Трехо. — Я отдал приказ стрелять при контакте, но сейчас у меня на сковородке есть рыба крупнее, чем шатающийся по лесу зомби. Если он вернётся назад, доступа к припасам у него не будет. Может, нам повезёт, и дроны решат, что на самом деле он настольная лампа.

Что-то шевельнулось в душе Терезы. Что-то слабое.

— Думаю, вы должны понимать, — заворчал Кортасар. — Наличие дополнительного субъекта для опытов сделало бы мою работу с Первым консулом...

— Мы дождёмся ответа Окойе, прежде чем что-то менять, — объявил Трехо. — Контроль над сепаратистами — важнейшая наша задача.

— В самом деле? — возмутился Ильич. — Я думал, самое важное — разобраться с тем, что сожрало наши корабли и сломало Дуарте. Он говорил об отце, но это ничего страшного. Это относилось и к ней, значит, она тоже участвует в совещании. Учитывая его базовый уровень...

— Это наша вторая проблема, — отрезал Трехо, — и мы ей займёмся. Но если я не смогу разобраться с первой, то, когда здоровье Первого консула восстановится, ему просто нечем будет руководить.

Растерянность в его голосе казалась знакомой, и Тереза присмотрелась к Трехо внимательнее. Она ещё не избавилась от унижения после долгих часов допросов, но его усталость и страх трудно не заметить. Она потеряла отца. Трехо потерял лидера. Его горе едва не заставило Терезу ему посочувствовать.

Её словно отбросило в прошлое, в тот момент, когда Тимоти разнесло выстрелом голову. Она судорожно вздохнула и опять вернулась к реальности. Травматические воспоминания. Ильич говорил, что возможен возврат к моментам, которые сознание не может интегрировать. Велел сообщить ему, если такое случится. И вот случилось, а она промолчала. Трехо перевёл взгляд на неё, потом на Ильича.

— Ты должен отвезти её назад, в Дом правительства, вовремя, чтобы её видели одноклассники.

Ильич словно застыл.

— Со всем уважением, адмирал. Проблем более чем достаточно для того, чтобы не обращать внимания на небольшие отклонения от расписания. Если она слегка опоздает к началу урока, никто и не заметит.

— Я считаю это необходимым, полковник, — произнёс Трехо, чуть пожёстче выделяя слоги в звании Ильича, чтобы подчеркнуть его место. Когда все думают, что приближается наводнение, каждый, даже небольшой нормальный поступок — это мешок с песком. Если это само по себе и не помешает событиям выйти из-под контроля, то хотя бы отчасти внесёт порядок. И кроме того, небольшая проверка пленного с её участием закончена. Мы ничего не выиграем, держа её здесь.

Он имел в виду «Мы ничего не выиграем, держа ТЕБЯ здесь». Ильич сохранил спокойствие, а Тереза позволила себе улыбнуться.

После той страшной ночи между этими тремя людьми возникли какие-то новые отношения. Тереза видела и понимала, что это значит. Ильич был частью тайного заговора вокруг состояния её отца. Трехо ему доверял. А потом оказалось, что Ильич позволял ей тайком покидать Дом правительства и проводить время с террористом из подполья. Трехо доверял Ильичу, а теперь понял, что это доверие не оправдано.

Или, может быть, ей теперь всё казалось таким.

— Понял, — ответил Ильич. А потом, обращаясь к Терезе, сказал: — Я доставлю тебя на занятия. Всё будет хорошо.

Терезе хотелось разрыдаться или кричать, или броситься на пол и молотить по нему руками как капризный младенец. Хотелось опрокинуть стол и вопить, как Эльза Сингх. Но слишком много лет её обучали сдерживать чувства. Она кивнула и поднялась на ноги. Но, когда Ильич двинулся по коридору, Тереза за ним не спешила.

— Восемьдесят процентов, — сказала она Кортасару. — Вы уверены на восемьдесят процентов.

В глазах Трехо вспыхнуло раздражение, но Кортасар, казалось, был рад ответить.

— Ну разумеется, это приблизительная оценка. Но вегетативная функция — мой конёк в последние годы. Активность мозга, связанная с памятью и приобретением новой информации — обширная область. Возможно, этот субъект построил и заучил блоки ложных данных, которые и вспоминает. Однако, поскольку при новом интервьюере и неожиданных вопросах в памяти и креативном мышлении не были обнаружены области отклонений, оценка — восемьдесят. Может быть, даже меньше. Весьма вероятно, что Холден говорит нам ту правду, которую знает.

«Если он сказал, что был твоим другом, значит, был».

Перед ней возник Тимоти, такой, каким был всегда, и сказал: «Инструментов слишком много не бывает».

Тереза не знала, чем же она была, другом или инструментом.

Не знала, но должна узнать.

Её класс был сегодня в музее Дома правительства. Просторные светлые стены с белой, не гаснущей годами подсветкой, позволяющей рассмотреть малейший оттенок каждой картины или скульптуры. Воздух здесь контролировался — не жарко, не холодно, не сыро и не слишком сухо. Полковник Ильич торопливо провёл детей мимо великих работ прошедших столетий, словно было невежливо их тревожить. Он убил Тимоти, он противостоял Трехо, несущему на плечах всю тяжесть империи, а улыбка и голос полковника оставались такими же, как всегда. И Тереза думала — что ещё он скрывал от неё все эти годы?

Коннор и Мюриэль стояли рядом, рассматривали картину, изображавшую какого-то человека почти в полный рост. Руки незнакомца раскинуты, лицо обращено вверх, словно он смотрел на что-то в небе. Вместо одежды к телу прижата серебристая ткань, ничего не скрывающая. Скрестив руки, Тереза остановилась. Изображение было выписано так детально, что она могла рассмотреть каждый волосок на руках того человека. Для фотографии это было чересчур совершенно.

— Эта картина называется «Икар в ночи», — пояснил Ильич. — Её автора звали Кингстон Ху. Он первый великий художник Марса. Когда появилась эта картина, его едва не депортировали на Землю. Может кто-нибудь сказать почему?

Тереза видела, как все переглядываются, посматривают на неё. А она не знает, и ей всё равно. Её память как будто ободрана. Ничего не осталось.

— Из-за этой ткани? — попробовала угадать Шань Элисон.

— Да, — ответил Ильич. — Так выглядел материал, который древняя медицина использовала для трансплантаций. И обратите внимание, этот человек темнокожий. Ранняя история Марса полна конфликтов между государствами, которые основывали там колонии. Модель, с которой рисовал Ху, из местности, называвшейся Пакистаном. Художник — из места под названием Китай. И между ними тогда шла война. Изображать врага в момент исцеления и в эротическом контексте было в политическом отношении очень опасно. За эту работу Ху мог оказаться в тюрьме. Или на каторге.

«Или в Загоне», — продолжила про себя Тереза, хотя это было не так. До протомолекулы таких «Загонов» не существовало.

— Но тогда зачем же он это сделал? — звук собственного голоса показался Терезе почти незнакомым.

— Он думал, что это важно, — ответил Ильич. — Ху воспринимал человечество как части единой семьи. Различия между нами он считал ничтожными в сравнении с глубиной объединяющих факторов, которые собирают нас воедино. Вот почему твой отец повесил здесь эту картину. Проект объединения человечества — идея Лаконии.

Такая странная мысль. Они только что пытали Холдена из-за политических разногласий. Они убили Тимоти, а он, возможно, прилетел на Лаконию, чтобы убивать их. И вот пожалуйста — делают вид, что едва прикрытый пенис какого-то давно умершего типа — символ того, как все они стремятся к единству. Это просто глупо.

И даже хуже, чем глупо. Это нечестно.

Ильич, видимо ощутив, что её настроение становится всё более мрачным, повёл семинар к коллекции абстрактных скульптур, которые недавно привезли с Бара-Гаона. Тереза двинулась было вместе со всеми, когда из-за угла появился улыбающийся доктор Кортасар.

— А, вот вы где, полковник! Нельзя ли мне позаимствовать у вас Терезу на пару минут? Рутинный медицинский контроль.

Ильич был захвачен врасплох. Тереза увидела, как старательно выверенная маска чуть сдвинулась, в глазах мелькнул всплеск раздражения. Даже гнев. От этого ей захотелось встать на сторону Кортасара.

— Ничего страшного, — сказала она. — Я могу потом сама всё осмотреть.

Улыбка Ильича опять вернулась на место.

— Не знаю, стоит ли...

Кортасар взял её за руку.

— Это недолго. Туда и обратно. Вот и отлично.

Пока Кортасар её уводил, она испытывала что-то вроде радости или гнева. Маленький уголёк мятежа, ещё горячий и алый среди остывающего пепла её мира. Тереза пыталась его удержать. Кортасар бормотал что-то себе под нос. Он шёл чуть не вприпрыжку и казался очень довольным. Она выждала, когда они окажутся недосягаемы для чужих ушей, и только тогда спросила:

— Всё хорошо?

— Отлично. Великолепно. У меня появились некоторые идеи насчёт случившегося. Ну, с Первым консулом, понимаешь? Хочу провести кое-какие тесты.

— Базовые параметры?

Улыбка Кортасара сделалась шире.

— Да, что-то вроде того.

Они прошли через Дом правительства к закрытому медицинскому крылу. Все охранники их узнавали. Тревожиться было не о чем. Чтобы не отставать от широко шагающего Кортасара, Терезе приходилось чуть не бежать.

У неё не было никаких дурных предчувствий, пока они не вошли в медицинский бокс — тот самый, куда она ходила дольше, чем могла вспомнить, на ежегодные осмотры и при случайных заболеваниях. За докторским пультом сидела Элви Окойе. И даже тогда Тереза не поняла, что именно не так — ну, разве что настроение Кортасара внезапно испортилось.

— Доктор Окойе. Боюсь, сейчас не самое подходящее время.

— Я обнаружила некоторые моменты, которые должна прояснить с вами, — сказала она.

— Сейчас не самое подходящее время, — повторил Кортасар уже жёстче. Стремление к бунту и тепло в груди Терезы сменились чем-то больше похожим на страх. Она не понимала этого чувства, но сразу ему поверила. «Тебе стоит за мной приглядывать», — сказал Холден где-то в глубине её памяти. А за ним голос Кортасара. «Природа всегда пожирает детей».

— Если с Терезой происходит что-то критическое, — сказала Элви Окойе, — я думаю, мы обязаны сообщить адмиралу Трехо.

Молчание затянулось. На миг Тереза опять оказалась в пещере, и Тимоти велел ей закрыть уши руками. Она дышит слишком часто. Края поля зрения начали сверкать так ярко, что это было как темнота.

Кортасар перевёл взгляд на Терезу.

— Ты можешь идти. Мы сделаем это в другой раз.

Тереза кивнула и пошла назад в музей, к своему классу, с ощущением, что сейчас чуть было не произошло что-то важное. Что-то опасное. Но она не вполне понимала, что.

Глава тридцать вторая

Бобби

— «Белая ворона», приём, приём. Траектория полёта изменена. Ты готова, са са?

— Принято, поняла, — ответила Бобби. — Спасибо, Центр.

Узконаправленная связь с центром контроля трафика на Каллисто оборвалась, и Бобби сместила свой маленький шаттл, ощутив лёгкое давление, когда заработали двигатели. Даже положение кресла-амортизатора из-за такого перемещения менять не понадобилось, но его достаточно, чтобы отклонить траекторию кораблика как раз так, как надо. У дисплея был хороший захват, и она могла наблюдать всю картину плана, не боясь ничего упустить. Где сейчас «Буря», где появится «Шторм», где нужно быть ей.

Она вытянула руки и включила натянутые на них перчатки лаконийской брони. Через чёрную краску кое-где проглядывал синий цвет. Чёрный и синий — неправильные цвета, во всяком случае, для неё. Её броня должна быть красной. Она открыла узконаправленное защищённое соединение, подождала подтверждения. Всё происходило так близко, скорее всего, никакой световой задержки. Их ждёт не глобальная битва, не ближний бой, а что-то неясное между.

— Капитан, — произнесла Джиллиан Хьюстон.

— Мы получили одобрение от контроля трафика. Мониторь нашу позицию и будь готова идти.

— Принято, — ответила Джиллиан и разорвала соединение. Хорошая выучка — не держать соединение дольше, чем требовалось. Хотя теперь это не имеет большого значения. К тому времени как силы Лаконии отследят их сигнал, всё уже будет кончено. Или зайдёт слишком далеко, чтобы остановить.

«Белая ворона» была маленьким кораблём в ужасающем состоянии. Даже если бы Бобби сейчас не вела его в бой, ей хотелось, чтобы скафандр был застёгнут покрепче. Обшивка на переборках была светлая, в местах повреждений от времени или радиации проглядывали белые полосы. Жёсткие и бугристые кресла-амортизаторы медленно реагировали на изменения в направлении движения корабля. Все поручни на стенах отполированы от прикосновений многих поколений рук, как стёртые каменные ступени средневекового собора на Земле. Корабль изжил своё время, но двигатель до сих пор работал, а большего Бобби от него и не нужно.

Она подождала несколько минут, которые долго тянулись и внезапно закончились. Время перед битвой течет медленно, а в битве все происходит мгновенно. Всё правильно.

— Ну, как там у нас, Рини? — спросила она. Ответная задержка времени от шлюза была ненамного меньше, чем при разговоре с Каллисто.

— Я чувствую себя так, будто держу яйца дьявола, — ответила Рини. — Но... да. Всё, похоже, в порядке.

Бобби проверяла торпеду до того, как они снялись с места. Самая маленькая и самая быстрая, какую ей удалось найти, чёрная, прямоугольная, не длиннее ноги. Дизайн торпеды, и без того достаточно скромный, Рини свела к минимуму, убрав лишний вес традиционной боеголовки, чтобы при ускорении выиграть несколько лишних миллисекунд. Вместо подрыва маленького атомного ядра сенсор приближения должен отключить силы, ограждающие антивещество от всей остальной вселенной, и физика выпустит его на свободу. Бобби должна лишь подвести торпеду поближе.

Она проверила курс. «Белая ворона» уже почти там, где надо.

— Я почти готова выдернуть чеку, — сказала Бобби. — Если тебе нужен перерыв на туалет, сейчас самое время.

Смех Рини прозвучал коротко и безрадостно.

— Кэп, я писаюсь под себя с тех пор, как ты сообщила мне этот план. А в данный момент удивляюсь, как у меня мочевой пузырь до сих пор не выпал.

— Уже скоро, — сказала Бобби и переключилась на узкий луч.

— Статус?

— Жду твоего приказа, — ответила Джиллиан.

Настал самый последний момент. Бобби ещё могла сдать назад. Провести «Белую ворону» по запланированному полётному плану, распустить на четыре стороны свой экипаж, сбросить антивещество в гравитационный колодец Юпитера и полюбоваться на фейерверк. Не многие поворотные моменты в жизни она осознавала, когда они происходили. Обычно понимание приходило потом.

— Уводи её, «Шторм», — скомандовала она.

— Есть, — односложно ответила Джиллиан резко и жёстко, как будто бросила камень.

Бобби сделала глубокий вдох, выдохнула. Там, на Каллисто, оживал «Близкий шторм» — вылетал из укрытия и прорывался к звёздам через разреженную атмосферу. Экипаж вдавило в кресла-амортизаторы, словно Бог положил им ладонь на грудь. Ей осталось только сидеть, вслушиваться в открытый канал и ждать, когда кто-нибудь заметит шлейф двигателя там, где его быть не должно.

Сквозь шум голосов раздалось сообщение о тревоге. Распоряжение прояснить ситуацию. Система Юпитера с плотным трафиком, десятками спутников и многомилионным населением, втиснутыми в объём меньше медленной зоны, только что сделалась полем боя. Бобби запустила двигатель «Белой вороны», как будто собиралась уходить в безопасное место. Её тело ощущало спокойствие и тепло. «Буря» на тактическом дисплее смещалась туда, куда им и нужно, выбрала вектор движения, которого ожидала Бобби, и готовилась атаковать. Когда она переключилась на визуальное отображение, корабль походил на мелкую кость, темнеющую на фоне шлейфа собственного двигателя.

На дисплее появились быстро движущиеся объекты — торпеды, уже летящие от «Шторма». Потом — крошечные вспышки огня там, где рельсовые орудия на «Буре» стреляли через отверстия в её похожей на шкуру зверя обшивке, пытаясь сбивать торпеды. По тактическому дисплею прокатил конус от слепого пятна врага. Скоро Бобби войдёт в него. Сейчас...

— Осторожнее, Рини, — сказала она. — Нас может тряхнуть.

— Скорее бы уже.

«Белая ворона» вошла в тень, Бобби резко развернула корабль и включила полное ускорение. Спина вжалась в кресло-амортизатор. Кровяное давление подскочило, и на экране брони замигало медицинское оповещение об опасности, а потом погасло после стабилизации до нормального уровня. На тактическом экране было больше целей, чем Бобби могла отследить. Джиллиан Хьюстон бросала в «Бурю» всё, что было в распоряжении «Шторма», «Буря» отвечала ей залпами.

Но до сих пор нет никаких признаков генератора магнитных полей, значит, их опасная игра пока срабатывает. Бобби подводила «Ворону» ближе, стараясь сократить разрыв между ней и врагом. Ускорение оставалось тяжёлым. Броня на ногах и руках пульсировала в ритме сердца, проталкивающего кровь, защищая ее от застоя. Несмотря на это, по краям поля зрения начинала наползать темнота. Голоса в радиопередатчике Бобби слышала как отдалённые звуки из другой комнаты. Она скрыта сейчас от «Бури» в середине её слепого пятна. Самое безопасное место посреди всей стрельбы, и всё же не особенно безопасное.

Она переключилась на внутрикорабельную связь, и вся остальная вселенная смолкла.

— Приготовиться к запуску.

Она осталась совершенно уверена, что услышала сказанное сквозь зубы подтверждение Рини. Она проверила двигатель. Семь G. Прежде ей случалось выжимать и побольше семи G. Чёртова старость.

Она не просто почувствовала толчок, но ощутила, как через массу всего корабля он пробился в её броню. Глубокий и мрачный лязг, как будто кто-то ударил в плохо сработанный колокол.

— Похоже, мы пропустили удар, — сказала она. — Доложи обстановку, как ты?

Рини не отвечала. Сопротивляясь тяжести гравитации, Бобби переместилась к сетевому дисплею. Силовая броня Рини оставалась активной, но все датчики перешли в аварийное состояние. Море красного там, где должно быть зелёное. Бобби снова вызвала Рини, но уже понимала, что ответа не будет.

Шлюз размещался палубой ниже, в десятке метров от шахты лифта. Если она отключит двигатель, «Белая ворона» выпадет из слепого пятна, «Буря» может подстрелить ее из ОТО. Если торпеда пострадала...

Если бы торпеда пострадала, Бобби уже превратилась бы в стремительно растущее облако светящейся плазмы. По крайней мере, антивещество до сих пор не затронуто. Значит, надежда есть. А раз есть надежда — расслабляться нельзя. Бобби перевела органы управления пилотированием на свою броню, проверила состояние и герметичность — несколько медицинских параметров в жёлтом цвете, но в красном нет ничего — и отстегнулась от пилотского кресла. Силовая броня заскрипела под собственным весом, плечи повело вниз. Кровь в венах рванулась к ногам, и броня сжала бёдра, выталкивая её снова вверх. Бобби едва справилась с волной тошноты. Сделала первые восемь шагов к лифту. Она сможет. Она должна.

С палубы донеслось приглушённое дребезжание. Заработали маневровые двигатели. Хорошего это не предвещало. Она добралась до лифта, и понижение ускорения, пока лифт шёл вниз, было для неё как капля воды умирающему от жажды. Оно прекратилось, когда лифт остановился.

Шлюз превратился в кашу. Оба дверных блока распахнуты в пустоту. Там, куда попали снаряды из ОТО, переборка просто сложилась. Кинетическая сила вбила внутрь корабля часть корпуса, в нём зияли рваные дыры. Торпеда лежала на полу, в дальнем углу под стеной, рядом с ней — тело Рини. Бобби подошла сбоку и опустилась перед ней на колени, искусственные мышцы её брони напряглись от нагрузки.

Смерть к Рини пришла мгновенно. Возможно, она даже не поняла, что это случилось. Её броня, почти полностью чёрная, как и у Бобби, продолжала трудиться, сохраняя уже ушедшую жизнь. Пять пробоин в спине и руке, слишком сильное кровотечение, гравитация выжала кровь из трупа. Бобби отодвинула Рини в сторону. Время скорби придёт потом.

Рини защитила торпеду от худшего повреждения, но её маленький двигатель не уцелел. Белый след виднелся там, где кусок шрапнели раздробил керамику вокруг конуса двигателя. Бобби попыталась поднять торпеду, чтобы оценить размер повреждения, но не смогла. Ускорение слишком высокое, несмотря даже на силовую броню. Позвоночник ныл, а одно ребро, которое смещалось, когда Бобби была под чересчур большим ускорением, опять соскользнуло с места. Из-за него стало больно дышать.

«Белая ворона» выдала новое тревожное оповещение. Маневровые двигатели на трети реакторной массы, запрос на разрешение воспользоваться резервом. Бобби потребовалась всего секунда, чтобы понять масштабы проблемы. Очередь из ОТО срезала начисто одну из внешних секций обшивки. На более крупном корабле это бы не имело значения, но «Ворона» настолько маленькая, что сместился центр массы. Маневровые двигатели работали, не давая ей крутиться на месте. И будут, пока горючее не закончится.

Она скомандовала кораблю открыть узконаправленную связь со «Штормом».

— Сообщи что-нибудь хорошее, капитан, — голос Джиллиан из-за ускорения звучал хрипло и сдавленно.

— Рини больше нет. И корабль, и торпеда повреждены. Мне нужно, чтобы вы заставили «Бурю» остановиться. Я ещё могу справиться, но не на таком ускорении.

Секунду ответа не было.

— Как? — спросила Джиллиан, но в канал вмешался голос Алекса.

— Дай мне секунду, Бобби. Я сделаю всё как надо.

Она прикрыла глаза. Сознание расплывалось. И только сила воли заставила её вернуться к заряду. Четыре маленьких сферы — магнитное поле, вакуум и адский огонь. Сенсор приближения. С виду ничего не повреждено. Бобби проверила тактический дисплей. Она всё ещё в слепом пятне. Она развернула корабль, сдала назад на маневровых двигателях. Если она намерена сойти с курса, так по крайней мере нужно сделать это в правильном направлении. В рамке проёма открытого люка мимо неё, как комета, пронёсся шлейф двигателя «Бури».

— Алекс? — позвала она. — Дай мне хоть что-нибудь.

И как будто в ответ, «Белая ворона» перешла в невесомость. Бобби поплыла вверх, потом подключила к палубе магнитные сапоги. Шлейф движка «Бури» исчез. Пока она отделяла боеголовку и сенсор торпеды, тошнота то подкатывала, то отступала. «Белая ворона» утрачена. От торпеды остались клочья. Она не справилась. Но один путь у неё ещё есть. Она сняла боеголовку, прижала её к груди и шагнула из шлюза. И не медлила на пороге.

Бобби включила двигатели лаконийской брони и направилась в сторону «Бури» — астероида, идущего по орбите странной формы вокруг маленького далёкого солнца. Бобби близко к линкору настолько, что видит невооружённым глазом. Много ближе, чем она ожидала. Может быть, километров сто. Может, меньше. Машина, поставившая на колени систему Сол. Непотопляемый флагман Лаконии. А где-то за ним, справа, «Шторм». Её корабль. И они не стоят на месте. Во вселенной нет ничего неподвижного. Просто векторы их движения ненадолго совпали. Неподвижность — только иллюзия.

Что-то вспыхнуло и погасло. Торпеда, сбитая ОТО «Бури». Маленький всплеск огня выделялся среди мерцания неподвижных звёзд. Ещё один. И ещё пригоршня. И дуги испускаемых «Бурей» торпед. Расстояния такие огромные, что казалось, они движутся медленно.

— Держись, — произнесла она, но связь не включила. То была скорее молитва, чем сообщение.

Бобби проверила свой тактический дисплей. Он ещё оставался соединённым с «Белой вороной», но на маленьком корабле устройства связи не самые лучшие. Обновление ситуации заняло почти секунду.

Нелегко было выстроить баллистику. Боеголовка в её руках — как дротик, и она пытается попасть им в кофейную чашку с расстояния километра. Она проверила свой скафандр. Двигатели в порядке, несмотря на слишком большой расход топлива. «Буря» стала уже чуть больше. Бобби сбросила ускорение и развернулась, центрируя её между ногами. Падение на врага с чудовищной высоты. Держа боеголовку на животе, она в последний раз проверила датчики и соединения. Отключение питания убрано? Да. Запасная батарея отсоединена? Да. Сенсор приближения установлен на срабатывание по кораблю? Есть.

Бобби сделала глубокий вдох. Ещё раз. Повреждённое ребро встало на место с глубоким болезненным щелчком, и она улыбнулась. Теперь «Буря» выглядела заметно крупнее. Бобби по-прежнему лихо неслась в её сторону, хотя почти и не чувствовала движения. Она прикинула траекторию, скорректировала и велела скафандру перепроверить. Уточнила линию от пальцев своих бронированных ног до «Бури». А потом осторожно подняла обеими руками тяжёлую твёрдую боеголовку — и отпустила. Даже крошечное отклонение, усиленное быстро сокращающимся расстоянием, может стать катастрофой. Бобби выждала долгий момент — и боеголовка поплыла в нужное место, едва не коснувшись её. Без отклонений. Отлично.

Она понемногу включала двигатели скафандра, отплывая в сторону сантиметр за сантиметром, стараясь, чтобы шлейф не коснулся бомбы. Оказавшись метрах в четырёх-пяти, включила ускорение, и боеголовка словно отпрыгнула от неё. Она слышала громкий звук собственного дыхания. Очень частого. Радиаторы из последних сил отводили тепло, и скафандр начинал нагреваться. Пустота космоса холодна, лишь когда ты мёртв.

Для неё уже слишком поздно. Часть сознания Бобби поняла это сразу, когда увидела белый шрам на торпеде. Теперь, когда дело сделано, можно было об этом подумать. Если бы всё шло как надо — она, и Рини, и «Белая ворона», рванули бы прочь от «Бури» в тот самый момент, когда сбросили свой заряд, постарались бы опередить взрыв. А «Шторм» ещё отвлекал бы врага, что тоже не удалось. Ну, как уж есть.

Бобби развернулась в сторону, потянулась. По бесконечному небу рассыпаны звёзды диска галактики. Свет некоторых шёл к ней столетиями. Тысячу лет. Ещё дольше. Многие из тех звёзд погасли до того, как она родилась. Странная судьба у протона — быть выброшенным из огненного ядерного шара, пройти сквозь безбрежную пустоту между звёздами и приземлиться в сетчатке морпеха с Марса, пока она для себя решает, боится смерти или готова к ней. Она думала об этом тысячу раз.

«Буря» становилась всё больше. Бобби не смогла полностью остановить своё движение в её сторону. Она не знала, сможет ли это и «Шторм». В бою один на один он заранее обречён. С таким же успехом Джиллиан с Алексом могли бы вступить в схватку с кораблём класса «Доннаджер» на чём-нибудь вроде «Росинанта». Но пока «Буря» не запустила двигатель, стоит попробовать. Пиррова победа — всё же победа, и врагу это будет стоить гораздо больше, чем ей.

Бобби подумала, что надо бы соединиться со «Штормом». Сказать «прощайте». Но их нельзя отвлекать. Уж лучше наоборот, постараться отвлечь на себя врага, не союзника. А всё остальное — жалость к себе. Удар она нанесла, и с ней ещё не покончено.

Она проверила уровень вооружения в своём скафандре. Пополнен. В движках ещё оставалось горючее, а кислорода ей хватит ещё на тридцать минут, даже если не переходить в режим экономии. Она активировала оружие, переключала дисплей с локального на тактический и улыбалась. Кто я? Имело ли смысл то, ради чего я жила? Оставлю ли я вселенную после того, как уйду, лучшей, чем до меня? Если я не вернусь, о чём я жалею? Чего я добилась?

— Спасибо за всё, — сказала она вселенной, как будто была гостем хорошего праздника, который вот-вот закончится. Она обернулась к «Буре». Ещё одна вспышка света. Ещё залп торпед пронёсся сквозь темноту. Ещё одна угроза её кораблю и её команде.

— Ну ладно, сволочь. Ты хочешь потанцевать? Давай потанцуем.

Она зафиксировала систему прицеливания скафандра на лаконийский корабль, переключилась в режим боевой стрельбы и начала ускорение. Спустя пятьдесят семь секунд Бобби вышла из слепого пятна «Бури».

Глава тридцать третья

Алекс

— Статус? — запросила Бобби.

От звука ее голоса на командной палубе Алекс еще сильнее ощутил отсутствие Бобби. Все вокруг на своих постах. Напряжение так и висит в воздухе. Каждый взгляд, каждый вдох, каждая нервная ухмылка говорят об одном: вот дерьмище, мы и правда собираемся это сделать.

— Ждем твоего приказа, — ответила Джиллиан, еще сильнее ослабляя воротничок мундира. Алекс вспомнил себя молодым, когда его волновало, как он выглядит перед боем.

Каспар барабанил пальцами по креслу. Джиллиан наклонилась вперед из своего — ремни впились ей в плечи. Алексу хотелось удариться головой. Каждый справлялся с ожиданием и страхом по-своему.

Они часами готовились, вытаскивая «Шторм» из укрытия, проверяя все помещения и системы. Теперь от открытого космоса «Шторм» отделяла лишь пара старых дверей и приказ Бобби на выдвижение.

— Давай, «Шторм».

— Есть, — подтвердила Джиллиан и разорвала соединение. — Камал, вылетаем.

Алекс нажал кнопку и увидел на мониторе, как перед ними раскрываются двери. Маневровые двигатели мягко толкнули их прочь от поверхности спутника. Вылетев из дока, Алекс запустил двигатель Эпштейна, и его вдавило в гель кресла, по шее и ребрам пополз холод. Каллисто отлетала прочь, её поверхность светилась оранжево-золотым в том месте, где ее раскалил выхлоп двигателя.

— Все системы в норме, — доложил Каспар, хотя никто его не спрашивал. Парню нужно было просто найти себе занятие. — Мы... Ладно. У меня запрос с Каллисто от службы трафика.

— Удиви их, — приказала Джиллиан, — «Бурю» видишь?

— Поймал, — ответил Алекс.

— Покажи.

Алекс перебросил карту системы Юпитера на главный экран. Их позиция, спутники, дуга газового гиганта под ними. На посторонний взгляд маршруты кораблей выглядели спутанным клубком, но Алекс читал их как раскрытую книгу. Грузовые маршруты — серые, силы безопасности Лаконии — золотые, Бобби и «Белая ворона» — зеленые, а их цель, «Буря», — алая, как свежепролитая кровь.

Изменчивая гравитация этой системы проложила маршруты, позволяющие затрачивать минимальное количество энергии, и движение между спутниками следовало за ней, как железная стружка за магнитом. На таких расстояниях даже не нужен двигатель Эпштейна. Приличному кораблю почти ничего не требовалось для перемещения. Экономия топлива создала эту маршрутную сеть. Одной этой причины хватало.

— Давай же, — произнесла Джиллиан, ни к кому не обращаясь. — Отрасти же яйца и попробуй меня схватить, толстый говнюк.

— Предупреждение, открытый канал, — доложил Каспар. — Они знают, что мы здесь. «Буря» движется. Преследует нас.

— Дай им пинка, Камал, — приказала Джиллиан.

Её бравада звучала почти убедительно. Наверное, Каспар не заметит, что прячется за ней, подумал Алекс.

И Алекс дал пинка. На его мониторе зеленая точка «Белой вороны» находилась почти в нужном месте. «Буря» следовала предназначенным курсом. Челюсть заныла от ускорения, а от бегущего по венам «сока» он одновременно чувствовал себя так, будто перепил кофе или не пил его вовсе. «Буря» — огромный корабль, но с мощным двигателем, так что инерцией можно пренебречь. «Шторм» — меньше, легче, не такой мощный, возможно, более маневренный, но сейчас это не поможет: если Алекс собирается дать Бобби проскочить через игольное ушко, то свободы маневра у него нет.

Но определенные преимущества всё же есть. Основное — они впереди, а «Буря» их преследует. Выхлоп «Шторма» дает некоторое прикрытие. Торпедам с «Бури» придется маневрировать, чтобы их не спалило. А еще им придется догонять «Шторм». Кроме того, всё, что запускает «Шторм», летит навстречу «Буре», поэтому у ОТО «Шторма» чуть больше времени на прицеливание, а у «Бури», соответственно, меньше. Маршрут, разработанный Бобби, требовал удерживать разрыв между ними так, чтобы он позволял вести огонь по «Буре», находясь чуть за пределами радиуса ее орудий. В теории всё великолепно. На практике всё намного сложнее, потому что их могут задавить.

Задавят.

— Торпеды, — выдохнул Каспар, — много.

Джиллиан мучительно кашлянула. Алекс уже ждал, что она станет отдавать текстовые приказы, но та справилась и громко произнесла:

— Орудия точечной обороны в автоматический режим. Ответный огонь.

Трещотка ОТО внесла свой вклад в шум и дрожь погони. Как пытающийся удрать от копа пацан, «Шторм» проскочил мимо «Белой вороны», за которой неслась «Буря». Алекс не мог сказать, отчего возникла вибрация — вследствие гармоники двигателя, повышенного кровотока или всего вместе. Корабль Бобби тоже включил ускорение, метя в слепое пятно врага.

Скоро. Скоро всё закончится. Алекс заставил себя сглотнуть. Мучительное ощущение.

«Шторм» дернулся.

— Попадания не было, — крикнул Каспар, — близко подобралась, но мы ее сбили.

— Увеличь дистанцию, Камал, — потребовала Джиллиан, но этого сделать он не мог, потому что «Буря» тоже ускорится. Бобби нужно, чтобы линкор летел с этой скоростью и курсом. Алекс слишком сосредоточился на управлении, чтобы объяснять — этот приказ никуда не годится. Поэтому он просто его проигнорировал. Если «Шторм» получит несколько попаданий, значит, так тому и быть.

Приближающееся пламя напоминало огромный распустившийся цветок. Огненные следы отделялись от «Бури» и по дуге устремлялись к ним, исчезая, когда «Шторм» сбивал торпеды. Алекс кинул взгляд на количество оставшегося вооружения. Больше, чем он ожидал. Все его привычки основывались на старых технологиях, и лаконийский стиль быстро печатать снаряды еще не воспринимался как должное.

Если они продолжат как сейчас — мчаться как вихрь, надеясь добраться до ворот и выскочить из системы, это будет отчаянным дельцем. Расстояние между Юпитером и вратами — огромное, а «Шторм» сдерживают как собственная реакторная масса, так и хрупкость тел экипажа.

А еще опасность просвистеть через медленную зону слишком быстро, даже не зная, какая там сейчас обстановка. Алексу придется включить торможение до того, как они достигнут врат, и «Буря» поймает их. Если Бобби не справится, то всё может закончиться именно так. Алекс вдруг понял, что обдумывает другие варианты — нырнуть в верхние слои атмосферы Юпитера и попытаться сбросить «Бурю», развернуться в сторону Солнца и попытаться заставить противника перегреть двигатель и отстать... и остановился. Они еще не отступили до последнего рубежа.

— Приближается еще одна волна! — выкрикнул Каспар. — Мы не сможем сбить все.

— Камал, уклоняйся, — рявкнула Джиллиан, и Алекс слегка изменил курс, но совсем чуть-чуть. Если «Буря» повернется или наклонится, то обнаружит «Белую ворону». Да где же Бобби?

— Тормози, — сказал Каспар, и секундой позже кресло-амортизатор вздыбилось, пнув его как лошадь. Даже несмотря на гель, из легких выбило весь воздух. Пару секунд он потерял. Снова такое они позволить себе не могут.

— Каковы повреждения? — прохрипела Джиллиан, но никто не ответил.

Ожила узконаправленная связь. Это Бобби.

— Сообщи что-нибудь хорошее, капитан, — попросила Джиллиан. Ее лицо блестело от пота.

Алекс со страхом и надеждой ждал ответа.

— Рини больше нет. И корабль, и торпеда повреждены, — сообщила Бобби. Ее голос звучал напряженно, но со спокойной уверенностью профессионала, действующего в знакомой обстановке. Тем же самым тоном она доложила бы, что нашла способ уничтожить врага или что ей отрезало ноги. — Мне нужно, чтобы вы заставили «Бурю» остановиться. Я ещё могу справиться, но не на таком ускорении.

Казалось, пауза тянется целую вечность. Алекс обдумывал повороты и ускорения, ожидая приказа Джиллиан.

А она лишь спросила:

— Как?

— Дай мне секунду Бобби, — произнес Алекс, — я сделаю всё как надо.

Движок остановлен. Ускорение исчезло в мгновение ока. Алекс перехватил у Каспара канал связи и включил сигнал маяка «не приближайся». Тактически, в этом нет никакого смысла. Именно на это он и полагался.

— Камал, что ты творишь? — спросила Джиллиан. В ее голосе звучало нечто среднее между гневом и надеждой на то, что он, возможно, что-то знает.

— Притворяюсь, будто у нас на корабле мятеж, — пояснил Алекс. — Посмотрим, понравится ли им идея получить свой корабль обратно.

— Как он и надеялся, «Буря» тоже выключила ускорение. Они скользили сквозь темноту по схожим орбитам. Каллисто уже осталась далеко позади. Даже Юпитер заметно уменьшился. Такое чувство, что они одни, но сейчас на них обращены все глаза в системе.

— Лече бао, — сквозь зубы прошипел Каспар, — они собираются нас прикончить.

— Сколько им угодно, пока они не включают двигатель, — сказала Джиллиан, и Алекс даже слегка ею загордился. Молодая, но быстро учится. Почти целую минуту оба корабля неслись в тишине и напряженном ожидании. С «Бури» поступил запрос на соединение. Джиллиан его не приняла. Алекс заметил, что она затаила дыхание.

— Торпеды, — сообщил Каспар.

— Сбивай всё, что сможешь, и пали в ответ, но не меняй курс и не давай им повода сменить свой, — скомандовала Джиллиан.

Алекс наблюдал, как экипаж отбивает атаку. Если бы командование того хотело, всё уже было бы кончено. Единый массированный удар, и «Шторм» испарится. Вместо этого, как рестлер медленно давит руку оппонента, так и «Буря» неторопливо наращивала число торпед. Всё быстрее и быстрее, пока защита «Шторма» не перестала справляться с нагрузкой. Они хотели повредить корабль и допросить экипаж. Они не встречались с Бобби. Или с Джиллиан Хьюстон. Иначе бы разнесли «Шторм». Алекс знал, что смотрит смерти в глаза.

«Давай, Бобби, — думал он, — я в тебя верю».

— Я думаю... Это же капитан? — спросил Каспар. — Полагаю, это капитан.

Он перебросил изображение с внешних сенсоров на главный экран. Изображение слегка дрожало, по углам слишком резкое, но неподалеку от «Бури» пикировала фигурка в силовой броне. На руках мелькали вспышки выстрелов, посылая два ручейка бесполезных пуль в громаду лаконийского дредноута. Вид одинокой человеческой фигурки, летящей к линкору, давало ошеломительное представление о размерах корабля. По сравнению с ним Бобби выглядела как злая мошка, нападающая на кита.

— Следи за приближающимися торпедами, — приказала Джиллиан, — если это Драпер, она делает это не просто так.

Крохотная фигурка летела рваным непредсказуемым курсом. Ее поливал дождь снарядов из ОТО. Мухобойка и мошка. Невозможно представить, что нечто столь мелкое может что-то сделать против размеров и мощи этого корабля. Но это же Бобби, а потому невозможно представить, что она не справится.

Алекс начал прокладывать курс на ускорении.

— Я могу к ней подобраться, — сказал он, — это значит подобраться к этой хреновине невероятно близко, но...

Фигурка дернулась. Что-то вспухло у нее на спине. На мониторе это выглядело мелочью. Руки вскинулись вверх, ноги обвисли. Из фигурки вырывался пар. Воздух. Кровь.

— В нее попали из ОТО, — сказала Джиллиан, — она погибла.

Алекс ее не слышал. Точнее, слышал, но не понимал. Скорбь скрутила его, как удар шокера. Оглушающая. Жестокая. Разрушительная.

— Я могу к ней подобраться, — повторил Алекс, снова концентрируясь на панели управления. «Сок» в его кресле какой-то неправильный — он не может вздохнуть. — Дьявольское будет ускорение, но мы можем... мы можем...

Его панель управления мигнула — Джиллиан отключила его от управления.

— Верни мне долбанные кнопки! — взревел Алекс. — Мы должны ее подобрать!

— Алекс, — позвал Каспар, мягкость в его голосе была просто невыносима.

Силовая броня дрейфовала. Ее всё еще несло в сторону «Бури». Инерция несла ее к цели, даже когда это уже не имело значения. Даже после ее смерти. Алекс ударил по панели управления, как будто существовал способ повернуть время вспять.

— Вот дерьмо. Вот дерьмо! — крикнул Алекс. В горле возник кислый привкус блевотины, он с трудом сглотнул, подавляя этот порыв. План провалился.

Бобби погибла.

— Что нам делать? — произнес Каспар, в его голосе звучала паника. Алекс не успел ответить — с громким хрустом сенсоры отключились, завизжала радиационная тревога.

«Буря» в одиночку выстояла против объединенных сил Земли, Марса и Пояса. И победила. Накинула ярмо Лаконии на всё человечество. Живой символ того, почему сопротивление Первому консулу Дуарте бесполезно. И всегда будет так.

Когда сенсоры перезагрузились, «Буря» уже исчезла.

Без защиты жуткого кожеподобного покрытия «Шторма» выброс рентгеновских лучей и гамма-излучения убил бы их всех. Даже с ним половина команды пострадала слишком сильно, чтобы выбраться из кресел-амортизаторов. Медицинский отсек был полон людей, выблевывающих слизистую желудочно-кишечного тракта. Корабельные запасы противорадиационных лекарств уже были почти на нуле, и, если уровень заболеваемости раком будет соответствовать моделям, онкоциды кончатся следом.

Корабль тоже пострадал. Не сломан. Пострадал. Регенерирующее покрытие «Шторма» начало пузыриться и утолщаться, как первые стадии рака кожи. Вакуумные каналы, направлявшие энергию, иногда выходили из строя по непонятной причине, становясь настолько ненадежными, что ремонтные бригады начали тянуть резервные цепи из медного провода, крепя их к внутренней стороне коридоров. Двигатель все еще давал тягу, хотя и и с сильным выхлопом.

Они победили. Это было почти невозможно, но они это сделали. Выйти из такой передряги без шрамов — это за пределами везения.

Алекс дрейфовал между онемением и горем. Когда он немного пришел в себя, то посмотрел новостные ленты со всей системы, воспроизводящие взрыв, который он не видел, потому что находился слишком близко. Лучшее изображение было с Земли. Ручная камера, на которую снимали детские соревнования по запуску воздушного змея, была нацелена на правую часть неба, когда там вспухла вспышка, Даже на таком расстоянии ее яркость на фоне синего неба напоминала маленькое недолговечное солнце.

Все в системе следили за «Штормом», пока он летел к вратам. Ни у кого не хватило смелости следовать за ним. Ленты новостей были полны разной аналитики. Это атака в отместку за разгром подполья на Церере. Это саботаж на самой «Буре», свидетельствующий о том, что во флоте Лаконии куча группировок и несогласных. Это первый шаг подполья к освобождению системы Сол или провокация, которая заставит Первого консула уничтожить всю систему. В девяти случаях из десяти ведущие праздновали поражение Лаконии.

Были и другие новости: стихийные демонстрации на Марсе и Рее с призывом вышвырнуть лаконийцев. Официальное сообщение с ПСЛ-5 о том, что должность военного комиссара Лаконии останется вакантной, пока не восстановят ​​регулярное сообщение через сеть врат. Появился десяток пиратских каналов, обвиняющих лаконийцев в том, что они проводят опасные эксперименты в мертвых системах и тем самым ставят под угрозу все человечество.

Это не хаос, а если и он, то не сильнее обычного. Расцвет надежды там, где раньше ее вообще не было. Это всё то, что хотела Бобби, за исключением одного.

Что касается Алекса, то он мучился от лучевой болезни, но физическое расстройство, по крайней мере, занимало его разум. Когда он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы работать, то трудился с ремонтными бригадами. Он не удивился, когда Джиллиан Хьюстон — капитан Хьюстон — позвала его в свою каюту. Он этого ожидал.

Каюта была маленькой и скудно обставленной. Лаконийские офицеры не любили показуху. Еще одна черта, унаследованная от Марса. Алекс вспомнил, как его собственные командиры поддерживали ту же аскетичность, когда он еще был другим человеком, а вселенная имела смысл. На столе лежали несколько украшений и вещей Бобби. Джиллиан выглядела похудевшее и бледнее. Лучевая болезнь ударила по ней сильнее, но не сломила.

— Алекс, — обратилась к нему она. Голос звучал мягче обычного. Как будто, получив власть, ей уже не нужно быть такой агрессивной. — Я хотела тебе... Я думала, она бы хотела, чтобы ты позаботился о ее вещах.

— Спасибо. — Алекс потянулся за ними.

— Прошу, сядь.

Алекс сел. Джиллиан наклонилась вперед, сложив пальцы домиком.

— Нам нужно отремонтировать корабль. Нужно перегруппироваться. Нужно где-то залечь, пока Лакония не собрала дерьмо в кучку и не послала за нами корабли в погоню.

— Всё верно, — согласился Алекс.

Но сердце к этому не лежало. Может, потому что он болеет. Может, из-за скорби. Сложно или даже просто невозможно определить, где кончается одно и начинается другое.

— Я решила вернуться на Фригольд. Там нас поддержат. Это база «Шторма». Там мы приведем его в форму. Пополним запасы с помощью колонии. Спланируем следующие шаги.

Она выжидающе на него посмотрела. Алекс не знал, что сказать, и рассматривал предметы на столе. Китель, небольшая грамота ООН из стекла и керамики, подписанная Крисьен Авасаралой. Он удивлялся, что вещей так мало, и почти не удивился, что вещей так много.

— Думаю, это хороший план, — произнес он, — самое рискованное — пробраться через врата, но раз нет станции Медина, то не нужно и прятаться в чьем-то брюхе. Тут всё упрощается.

Когда Джиллиан снова заговорила, в голосе появилась хрипотца. Как от страсти или скорби. Или от ярости.

— Драпер была хорошим капитаном и еще лучшим военачальником. Она превратила этот корабль в то, чем он стал, и никто на «Шторме» этого никогда не забудет, как и ее жертвы, сделанной ради нас.

— Спасибо.

— Мне нужно сделать из «Шторма» свой корабль. Согласно ее представлениям о традициях и чести, но под моим командованием. Мне бы всего этого не хотелось, но дела обстоят именно так. Сам понимаешь.

— Понимаю.

— Отлично. Потому что ты мне нужен как старпом.

Алекс взглянул на нее. Он знал ответ, как и то, что намеревался сделать, так четко, будто давно раздумывал над этим. Перед ним развернулись его следующие шаги.

— Благодарю, но нет. Это твой корабль, так и должно быть. У меня есть собственный.

Глава тридцать четвертая

Элви

Элви проснулась, задыхаясь.

— Тише, тише, — успокаивал ее Фаиз, поворачиваясь в постели рядом. Его рука на ее спине вернула Элви к реальности, заставила сон слегка отступить.

— Кошмар приснился? — спросил муж.

— Хуже. Знаешь этот сон, когда у тебя серьезная презентация, о которой напрочь забыл, и теперь вынужден притворяться, что восемь месяцев работал над тем, о чем не имеешь никакого понятия?

— Твой главный кошмар.

— Да, только обычно мне достаточно проснуться, чтобы дела пошли на лад, — сказала Элви, приглаживая волосы. — Я бы отдала три пальца и глаз, чтобы волноваться только об испорченной лекции.

— Как твой желудок? — Она не ответила. — Тебе нужно есть, милая.

— Да. Я буду. Просто...

— Я знаю.

Она потянулась за тростью, но, встав, оперлась на раненую ногу сильнее. Боль казалась чем-то правильным. Элви сходила в ванную, потом начала одеваться. Снаружи было еще темно, за исключением огней Дома правительства, свечения города и мерцания строительных платформ на фоне звездного неба.

— Ложись, — сказал Фаиз. — Еще слишком рано.

— Все рано больше не усну. Пойду в университет, начну побыстрей этот день.

— Тебе нужно отдыхать.

— Отдохни за меня, — сказала она и поцеловала его в щеку, а потом в шею. Мгновение они оставались неподвижными.

Когда Фаиз заговорил, в голосе не было обычной беспечности.

— Я найду способ вытащить нас отсюда, если это возможно.

— Отсюда?

— Отсюда, где ты окружена психопатами и политиками. Украдем маленький кораблик, улетим в какую-нибудь захолустную колонию и проведем остаток жизни в попытках вырастить огурцы в ядовитой почве. Будет круто.

— Просто рай. Иди спать. Вернусь, когда смогу.

Дом правительства ночью казался намного приятнее. Тишина создавала иллюзию свободы. Столько же охранников, столько же дронов наблюдения. Может, это тысячелетия эволюции заставляют мозг верить, что всё происходящее в темноте скрыто, таинственно и странно. Элви сунула руки в карманы и пошла в столовую. Там что-нибудь найдется, хотя бы кофе и сладкий рис. Вряд ли она сможет удержать в себе что-то более серьезное.

Работа в лаборатории Кортасара изматывала. Парочка вполне приличных виртуальных контекстных переводчиков неплохо помогала, когда его заметки изобиловали терминами наноинформатики — функции Деринера, косвенный мультипликатор, комплексная мнимая потеря информации. Элви понимала их в терминах экзобиологии, таких как функциональная регуляция постоянства местообитания. Но она и вообразить не могла, как объяснить всё адмиралу Трехо. Однако когда-то ей удавалось донести до студентов теорию конвергентной эволюции, так что, возможно, она что-нибудь придумает.

В столовой было светло и тихо. Дежурный кивнул, когда она вошла. А может, это был охранник. Какая разница. Элви взяла себе чашку чая — запах кофе показался ей слишком кислотным и агрессивным — и рогалик с маслом и желе. Ей не хотелось идти в Загон или личные лаборатории Кортасара. Не хотелось провести еще день в компании Кары и Ксана. И не хотелось оставаться здесь. Но больше всего ей не хотелось делать то, что она была должна — рассказывать Трехо о Кортасаре.

Она хотела отыскать в его записях какую-нибудь улику. Она прошерстила всё, что смогла найти о пресуществлении Дуарте — таков был ее личный термин — в надежде обнаружить нечто, доказывающее, что Кортасар не собирается и не собирался отправлять Терезу по стопам отца. Ничего не нашлось. Либо он ничего такого не записывал, либо тщательно уничтожил все следы.

В ее ручном терминале имелась функция напоминаний. Предполагалось, что она будет предупреждать ее о начале совещаний, а также она могла сообщить, когда другие уже собрались. Элви создала фиктивную встречу с Кортасаром и Терезой с нефиксированным временем, и теперь, когда эти двое оказывались неподалеку друг от друга, ей приходило предупреждение. И будет приходить, пока кто-то из них не заметит и не удалит встречу из своего расписания. Она была почти уверена, что только ее неожиданное появление в медицинском крыле удержало Кортасара от того, чтобы начать работу с Терезой.

И под «работой» она подразумевала вивисекцию.

Элви доела рогалик и допила чай. До расвета еще несколько часов. Если подождать, мужество ее покинет. Она убрала тарелку и чашку, потянулась до боли в ноге и пошла к дежурному.

— Чем я могу помочь, мэм?

— Мне нужно поговорить с адмиралом Трехо.

Когда она зашла в кабинет, Трехо был полностью одет. Глаза опухли от недосыпа, а рубашка выглядела так, будто ее носили уже несколько дней. На столе лежала груда использованных одноразовых дисплеев, останки широкого потока особо секретных сообщений из внутренней системы и крохи, добытые из систем за ее пределами. Его хорошо натренированная улыбка была теплой и, вероятно, неискренней.

Элви с трудом выдерживала напряжение, жонглируя безумным императором, ученым-убийцей и разрушающими цивилизации монстрами, уничтожившими ее команду и откусившими кусок ее собственной плоти. Мысль о том, что Трехо находится под еще большим давлением, ее тревожила.

— Доктор, — сказал Трехо. — Вы рано встали.

— Как и вы.

Адмирал жестом пригласил ее сесть.

— Я не рано, а поздно. Координация с другими системами... сложна. Я делегирую, что могу, но Первый консул вообще не спал, а быть одновременно и им, и мной... требует напряжения сил.

— Когда вы последний раз спали?

— Целую ночь? Честно говоря, сразу и не отвечу.

Элви села, сложив руки на коленях. Тревога фейерверком шипела и кружилась в груди. «Спать» казалось словом из какого-то незнакомого языка. Ни один из них больше не знал, что оно означает.

— Что я могу сделать для вас, доктор Окойе? — поторопил Трехо.

Элви поняла, что на секунду отключилась.

— У меня нет веских доказательств, но я полагаю, что доктор Кортасар хочет причинить вред дочери Первого консула. Возможно, даже убить ее.

Трехо вздохнул и опустил взгляд. Элви приготовилась, понимая, как слабы ее доводы. Даже если тут вдруг появится Холден и выдвинет обвинение, они не станут весомее. Ее вера в него скорее понизит ее собственный статус, чем придаст значение его словам. Все, что у нее есть — лишь глубокая убежденность в своей правоте. Она готова защищать свою позицию, пока Трехо не отнесется к ней серьезно.

Элви ждала, что он скажет: «Чем вы можете это доказать?» Или «Почему вы так думаете?» Или «Зачем ему это?» Но адмирал потянул шею, пока не хрустнули позвонки.

— Есть изменения в состоянии Первого консула?

— Я не заметила. Но...

— Какие у нас перспективы по части его возвращения?

— Не знаю. Честно говоря, я даже не уверена, что это возможно.

— Мы же сами это сделали, — сказал Трехо. Голос стал хриплым. Разочарование, страх или гнев. — Так почему не можем вернуть все назад?

— По той же причине, по которой не можем отделить молоко от кофе и сделать целым разбитое яйцо. В физике полно того, что работает лишь в одну сторону, и это именно такой случай.

— Мы можем регенерировать его центральную нервную систему так же, как сделали бы после травмы?

Элви почувствовала замешательство. Она представляла себе несколько вариантов этого разговора, но ни один из них не включал в себя игнорирование ее опасений и смену темы. Она не знала, что делать.

— Ну... тут несколько иной случай. Клетки его мозга невредимы. Кортасар изменил их работу. Регенерация ткани подразумевает обнаружение поврежденных участков и стимулирование клеток восстановить их.

— А если мы намеренно повредим его мозг и закачаем туда нормальные клетки, он вырастет заново?

— Что, простите?

— Выжжем его гиппокамп, регенерируем его. Затем затылочную долю или что там еще. Часть за частью убьем старое и заменим свежей тканью, которая работает как обычная человеческая плоть, и так выстроим его заново. Может получиться?

— Я... я не знаю, — ответила Элви. — Это парадокс корабля Тесея. Если все составные части исходного объекта были заменены, остаётся ли он всё тем же объектом. Это философия. Но в любом случае регенерация центральной нервной системы — дело сложное. Нам нужно поговорить с медиками, физиологами. Я биолог.

— Кортасар такое делал.

— У Кортасара глубочайшие проблемы с этикой, — возразила Элви. — Я почти уверена, что он использовал Дуарте в качестве подопытного кролика, чтобы довести до ума будущую терапию для себя самого, и думаю, что и Терезой он собирается пожертвовать для того же. Вот что я пытаюсь вам сказать.

— А что насчет тех, кто атаковал пространство колец? Мы можем с уверенностью сказать, представляют ли они сейчас угрозу или нет? Если я поставлю на месте Медины другой корабль, его тоже съедят? Или мы в безопасности, пока не взрываем нейтронные звезды?

Элви не хотела смеяться, так вышло само собой. Профессиональная маска Трехо на миг соскользнула, и она увидела скрытые под ней гнев и отчаяние.

— Почем мне знать? — Ее голос оказался громче, чем ей хотелось, но она решила не сдерживаться. — Я не знаю, что они собой представляют или как съели корабли. У нас есть отчеты? Данные? Без них я могу только строить предположения. И какое это имеет отношение к Терезе Дуарте?

Трехо подошел к столу, открыл новое окно и передал на ее ручной терминал. Элви узнала «Сердце бури», самый известный лаконийский корабль. Изображение имело чрезмерную реалистичность стабилизированных и обработанных снимков оптического телескопа. Вокруг появилось несколько мерцающих точек.

— Был бой? — спросила она, и изображение стало таким белым, что заболели глаза.

— В системе Сол уже знают, а скоро узнают по всей империи. «Буря» уничтожена. Террористическая ячейка сепаратистов украла секретную лаконийскую технологию и использовала против нас. И теперь у меня один корабль класса «Магнетар», тринадцать с лишним сотен врат, которые нужно контролировать, и единственное место, откуда это возможно, посещает... — он указал на ее ногу. Как бы ни называлась эта неведомая хрень.

— Я понимаю, — сказала Элви.

— Мы не можем организовать работу ретрансляторов. Каждый раз, когда я отправляю их на орбиту, кто-то их сбивает. Террористы посылают друг другу сообщения сквозь врата, используя технологию на уровне консервных банок и жвачки, и я не могу остановить их. Если я могу поместить флот в пространство колец, я контролирую все, потому что это узкое место. Очень узкое. Если не могу, то не контролирую империю.

— Если только не... — начала она, но Трехо уже было не остановить, его слова неслись как лавина.

— Каждый — в буквальном смысле каждый — на каждом корабле и станции будет ждать, что предпримет Первый консул. А он тут, через два коридора, машет руками как хренов первокурсник под галлюциногенами. Существование правительства основано на уверенности, а не на свободе. Не на справедливости. Не на силе. Оно существует, пока люди верят, что оно что-то делает, и не задают вопросов. А Лакония столкнулась с кучей вопросов, на которые мы не можем ответить.

К концу речи он повысил голос, почти кричал. Элви вдруг посетило яркое воспоминание из детства в Кархуле. Управляющий бакалейного магазинчика, куда они с отцом ходили каждую неделю, узнал, что арендный платеж вырос и он должен либо переехать, либо закрыться. У него был такой же голос, такое же ошеломление и гнев перед лицом безжалостной реальности. Что-то было странно утешающее в том, что скромный лавочник и самый могущественный человек в галактической империи могут иметь нечто фундаментально общее. Не думая, она дотронулась до руки Трехо. Он отшатнулся, будто она его обожгла.

Пару раз неровно вздохнув, он вернул самообладание. Когда он заговорил снова, это опять был знакомый ей Трехо.

— Ваша проблема, доктор Окойе, заключается в том, что вы думаете, будто проблема, непосредственно находящаяся у вас перед носом, и есть самая неотложная. Но это не так. Кем бы ни был Паоло Кортасар — а у меня нет иллюзий насчет этого человека — он незаменим.

Их молчание продлилось дольше, чем возможно. Элви казалось, что она смотрит вниз с края скалы, на которой оказалась, сама того не понимая.

— Вы говорите, что вас это устраивает.

— Я постараюсь присмотреть за девочкой, — сказал Трехо. — Сделаю, что смогу, чтобы эти двое не оставались наедине.

— Но если он придет сюда с ее головой под мышкой, вы просто пожмете плечами и оставите все как есть?

Трехо развел руками.

— Если он скажет, что сможет исправить весь этот кошмар, принеся ее в жертву, я дам ему нож. Это мой долг. Я офицер лаконийской империи. Как и вы, — добавил он после паузы.

Воздух в комнате казался разреженным, Элви едва дышала. Трехо либо этого не заметил, либо не хотел замечать.

— Ваша главная задача, доктор Окойе, заключается в том, чтобы обеспечить вторую пару глаз и опыт в помощь доктору Кортасару. Вы с ним партнеры. Если вам это кажется трудным или отвратительным, мне все равно. Мы переживаем критический момент истории, и вы должны собраться и выдержать испытание.

— Она ребенок, — сказала Элви.

— Согласен, что будет лучше, если она останется в живых. Я сделаю, что смогу. Но между нами не должно быть недопонимания в том, что является приоритетом. Чем скорее вы с ним найдете способ отделить молоко от кофе, тем скорее девочка окажется в безопасности. Всё, что мешает усилиям по исцелению Уинстона Дуарте — ваш враг. Всё, что помогает — друг. Вам ясно?

Ей хотелось подать в отставку. Слова ощущались как нечто физическое, имели форму. И Элви знала, что Трехо не позволит ей уйти. Из этой точки нет возврата.

— Яснее не бывает, — сказала она.

— Спасибо за уделенное время, доктор. Мои двери всегда открыты для вас.

Какой ироничный способ отправить ее восвояси.

Она встала и вышла через коридор в просторный вестибюль, а потом в темноту сада. На востоке первый рассветный луч гасил тусклые звезды. В воздухе пахло жженой корицей — брачный призыв здешнего животного, напоминавшего гусеницу. На Земле пели бы птицы. Элви постояла, глубоко вдыхая аромат.

Она десятилетиями занималась полевой работой, перемещаясь между новыми мирами с сумками для образцов и исследовательскими наборами. Она, вероятно, единственный человек, видевший столько разных древ жизни. Все бесчисленные решения, выработанные эволюцией под разными звездами, но в ответ на более или менее одинаковые вызовы. В каждом мире — глаза, поскольку существа, ощущающие свет, выживут с большей вероятностью. Рот недалеко от органов чувств, так как существа с пищевой координацией оказались приспособлены лучше, чем без нее. Вероятно, Элви убила и препарировала во имя науки больше особей, чем кто-либо в истории. И все же не считала себя убийцей. Или причастной к убийству. Или чудовищем.

На горизонте поднялись клубы дыма, на самом деле состоявшие из миллионов зеленых спиралевидных червячков. Они мерцали в рассветных лучах, наглядный пример биолюминесцентности. Природа везде прекрасна. И жестока. Элви и сама не знала, почему ожидала, что человечество будет иным. Почему притворялась, что законы жизни горных львов и ос-паразитов не распространяются на нее. Кровь на зубах и когтях, повсеместно. Даже ангелы в Библии убивали детей человеческих, когда им приказывал Бог.

Рой на горизонте закончил рекламировать себя в брачных целях, свет поблек, тела стали сереть. Облака приняли розово-красный оттенок, как на любой планете, где достаточно кислорода, чтобы рассеивать короткие волны. Запах корицы усилился.

— Удачи, червячки, — сказала она. — Надеюсь, у вас все получится.

Она вернулась в Дом правительства и прошла на другой конец территории, где ее ожидал кар. Элви молча, без обычного обмена любезностями с водителем, села в него, и они отправились в город, где уже гасли огни. Небоскребы, улицы, склады, театры — все напоминало ей не более чем огромный улей.

В университете она заставила себя пройти от парковки к Загону. На скамейке возле куба без окон сидел Кортасар с чашкой кофе в руке и кукурузным маффином на колене.

— Прекрасное утро, не правда ли? — улыбнулся он, когда Элви подошла ближе.

У него были темные глаза. Смуглые щеки с островками белой щетины, где он недобрился. Так выглядит какой-нибудь профессор химии, а не чудовище.

— Пора за работу, — сказала Элви.

Глава тридцать пятая

Наоми

Всю жизнь для Наоми было проблемно решить, какой информации стоит верить. Доступ к сети есть у нескольких миллиардов человек, а новостных лент так же много, как и передатчиков. На каждом углу, в каждой норе системы Сол легко можно было узнать чьи угодно мнения, какие только возможно. Как только ретрансляторы прекратили работу, для обмена информацией с далёкими мирами по ту сторону врат остались только слова, и то со световой задержкой в часы.

Чтобы привыкнуть к своей новой реальности, Наоми использовала модель из древней истории, когда единственными средствами для хранения или передачи данных был живой голос или запись на физические носители. Древняя Северная Америка использовала службу, называемую «пони-экспресс». Животные, запряжённые в перекладные тележки, перевозили груз рукописной информации через обширные для того времени пустыни. Вернее, так Наоми, ни разу не видевшая ни пони, ни бумажного письма, понимала этот процесс.

Сегодня пони превратились в корабли и торпеды, буквы сжаты в пакеты данных, пустыни сменил безбрежный вакуум космоса с центром в пустоте хаба врат. Но в результате новости из дальних миров стали недостоверны. События на Обероне и в системе Оберона приобрели преувеличенное значение, потому что Наоми узнавала о них немедленно. А то, что происходило на Бара-Гаоне, в Лаконии, системе Сол, на Фригольде, Новом Кипре или Гетене, стало чужой экзотикой, поскольку доходило нечасто.

Известие о том, что «потеряны двое врат», означавшее, что врата Танджавур и Текома разрушены, а системы за ними оказались без помощи, лишь добавило ощущение, что там, далеко, произошло нечто чудовищное. Вселенная снова расширилась, и то, что было недавно близким, теперь отдалялось. Отчёты, которые доходили, стали драгоценными, как воздух на корабле с утечкой.

И потому, когда из системы Сол пришло известие, что уничтожена «Буря», это воспринималось как откровение.

Сообщение поступило не от источников из подполья. Бобби не прислала отчёт, а если и присылала, её бутылка утеряна по пути или застряла, так что её опередили гражданские новости. Впервые Наоми услышала это на лаконийском государственном канале, находившемся в ведении губернатора. Тон изложения был возмущённый, предназначенный для внушения страха. Террористы убили лаконийского дипломата и украли военные технологии, которые использовали для уничтожения защитника системы Сол. Если верить этой новостной ленте, опасность хаоса и мятежа в системе Сол просто катастрофическая. Вооружённые силы Лаконии готовились защищать невинное гражданское население от волн насилия и репрессий, которые непременно последуют.

Возможно, для лаконийцев это выглядело достоверно. Глубоко въевшаяся убеждённость, что Лакония несёт только добро, а оппозиция — исчадие ада, срабатывала как слепое пятно, когда речь шла о пропаганде. Но для Наоми и Чавы это стало долгожданным избавлением от неопределённости. Теперь они знали, как сработал план Бобби. А для всех обычных граждан Оберона это послание говорило о том, что необоримую силу Лаконии на самом деле можно остановить. И остановили. Уверенность, что всё идёт по законам империи, дала трещину такой ширины, что может пройти корабль.

Как все хорошие новости, эта несла с собой целый ряд новых проблем. Хороших, таких, на какие Бобби с Наоми надеялись, но всё же проблем.

— Удалены отчёты о перевозках за пять лет, — сказала Чава. — Стёрты.

— И это не наши сделали?

— Из тех, о ком мне известно — нет. — Чава налила себе чашку кофе. — Ты знаешь подполье лучше, чем я, но...

— В таких случаях их могут просто взять из резервных копий, — сказала Наоми, принимая чашку. Она уже начала привыкать к кофе из френч-пресса Чавы. Напиток получался крепкий и горький, и иногда в нём оставалось немного кофейной гущи. Наоми обнаружила, что он нравится ей больше нормального кофе из распределителя на корабле. — Но тут, похоже, кому-то удалось добраться и до бэкапов. Внести туда то, что хотят, в качестве официальной истории.

— Я так и подумала. Возможно, какая-нибудь наша ячейка действует независимо. Или гражданские перехватили инициативу. Или преступники. Чёрт возьми, да может, и лаконийцы воспользовались возможностью скрыть что-то, чего натворили, и обвинить нас. Однако неважно, кто это, но до сих пор они не рисковали идти на такое, а теперь решились. И что происходит? Повсюду что-то подобное.

Децентрализацию власти астеры проводили с самого начала, когда возможность отдавать приказы превосходила возможность принуждать к их исполнению. В те давние дни радикализма старый Рокку говорил, что внутряки — как меч, который бьёт со всей силы и крушит всё в месте удара. А Пояс подобен воде, способной выталкивать одновременно и отовсюду.

Гибель «Бури» на самом деле ничего не меняла для остальных систем за пределами Сола. И не похоже, чтобы Дуарте хотел отправить военный корабль-убийцу планет разбираться с подозрительной потерей данных. Что изменилось — так это уверенность людей в системе, а неопределённость создавала в ней новые дыры и трещины, и новые перспективы.

Лакония сильна тем, что имела единое видение, за всем стоял единый блестящий ум. Подполье, как до него АВП, имело, наверное, столько мнений, сколько в нём людей. Наоми, даже как номинальный лидер — лишь один из множества голосов. Контроль Дуарте был ограничен. Когда в ограниченный промежуток времени происходит много событий, его внимание может рассеяться. В этом его слабость и их сила.

— А ещё появляются новые контакты, — сказала Наоми. — После первого отчёта получен ещё десяток.

— Это хороший знак. Люди чувствуют изменение ситуации.

— Некоторые — да, — сказала Наоми. — Но кое у кого другие намерения. Я много месяцев придумывала, как внедрить наших, чтобы их нанимали лаконийские менеджеры. Они могут проделать то же самое с нами.

— Я буду осторожна, — ответила Чава. — Наведение справок, наблюдение за новыми рекрутами, тестовые задания. Вот это всё. Я никому не позволю пробраться через задний шлюз.

— И всё же они пролезут, — сказала Наоми. — Тестируй и тех людей, кому доверяешь. Делай это случайным образом. И пусть кто-то присматривает за тобой. Это как проверять герметичность застёжек скафандра. Все проверены, всё должно быть нормально. Контроль всех и всего должен стать привычкой. И будьте готовы к карательным акциям. Они грядут.

Чава отхлебнула кофе из чашки и кивнула.

— Я хочу, чтобы ты осталась. Ну, то есть, здорово, что я опять смогу приглашать друзей в дом, но... я рада, что ты жила здесь.

— Несмотря даже на смертельный риск для тебя?

Чава умела хмуриться, просто наморщив лоб.

— Может, как раз из-за этого. Для менеджера по найму кораблей я, наверное, слишком завишу от адреналина. Если бы не ты, я бы рванула в отпуск.

Наоми покончила со своим кофе, в последний раз отставила белую фарфоровую чашку и обняла Чаву на прощанье. Всё её имущество уже лежало в туго завязанном пакете у двери. Он легко поместился подмышкой. Наоми в последний раз окинула взглядом жилище Чавы. Кухня, гостиная, коридор к спальне, которая так недолго была её. Но всё же настолько долго, что за то время всё изменилось как минимум дважды.

Комок в груди у Наоми — не печаль о том, что она всё это покидает. Ей нравилась Чава, и жить здесь было приятно, но это не дом. Вот о чём она тосковала — о своём собственном доме. О людях, которых знала дольше, чем по нескольку недель каждого. Ещё больнее потому, что когда-то у неё это было. Был дом, и была семья. Она никогда не перестанет по ним скучать.

Кары в тоннелях базы Оберон ходили каждые семь минут, указатели и дорожные знаки понятные и грамотно разработанные. Совсем несложно было добраться к докам от дома Чавы, а потом от доков — к маленькому кораблю, снятому на поддельное имя, привязанное к несуществующей корпорации, и застрахованному по фальшивому полису.

Оберон был мишенью, и не только как процветающая колония. Любой лаконийский анализ трафика мог выдать высокую загрузку врат Оберона — из-за «бутылок» подполья. Теперь, после гибели «Бури», предпримут ответные меры, и ни Наоми, ни Чава, ни остальные контакты высокого уровня не сомневались, что часть репрессий достанется Оберону. А лучший способ пережить удар астероида — не находиться на этой планете.

Дожидаясь своей очереди на контроле, Наоми открыла на терминале окно с визуальным отображением планеты, лежащей внизу. Ещё один голубой шарик в пространстве. Огромный вихрь урагана над океаном, которого она прежде не видела. Россыпь континентов на видимом полушарии — как кости, брошенные на стол в игре.

Обширная и прекрасная сфера, совсем малонаселённая. Города с университетами, чьи студенты не знают другого неба. Наоми сомневалась, что когда-нибудь снова всё это увидит, и потому смотрела, стараясь запомнить. Так много последних моментов прошли неузнанными. Сознание, что это последний миг и больше не повторится — бесценно.

Очередь в диспетчерской службе продвигалась довольно живо.

— Шаттл восемнадцать сорок два, ваш транзит до Бара-Гаона одобрен. Можете вылетать.

— Контроль, принято. Освобождаю зажимы.

Маленький, лёгкий, как пустая консервная банка, корабль дернулся в момент отстыковки зажимов, и Наоми запустила двигатель. Изображение Оберона на экране становилось всё меньше и меньше, пока она не закрыла окно. Время прошло.

Кораблик был крошечный, слишком непримечательный и мелкий даже для того, чтобы как-то называться. Только код радиомаячка, номер и сляпанные кое-как документы. Внутри тесно, как на гоночном корабле, но без его маневренности и профессиональных кресел-амортизаторов. Предназначен для переходов в системе, главным образом, между планетами на схожих орбитах. Лететь на нём вглубь системы, сквозь кольцо, а потом в некий звёздный гравитационный колодец — означало выходить далеко за пределы его возможностей. Но Наоми это не страшило. Ей случалось в жизни заходить куда дальше и глубже. Спустя несколько дней жёсткого ускорения она перешла на свободный полёт.

Она провела много часов, перепроверяя систему, какой бы та ни была. Убедилась, что смеситель воздуха, реактор и емкости для воды в правильном состоянии. Узнала всё о своём маленьком пузырьке воздуха, и жизнь стала комфортнее. Если словишь микрометеорит, будет поздно разбираться, что делать. Подготовься к худшему, и тебя ждёт приятное удивление. На корабле не было спортивного тренажера, но Наоми взяла с собой эластичные ленты, оставшиеся от жизни в напёрстке. Она могла ко всему адаптироваться. Она всегда так делала.

Неожиданно для себя она начала вести воображаемые беседы с Сабой и Джимом, с Бобби и Алексом. Обсуждала стратегические решения, которые предстоит принять. Победу Бобби, положившую на лопатки Дуарте.

Теперь, когда корабль класса «Магнетар» оставался всего один, у подполья появляется шанс загнать Лаконию в оборонительную позицию. Даже ограничить её одной своей системой. Это подразумевало бы создание значительной и реальной угрозы для самой Лаконии, но стало возможным. Только этого недостаточно.

Было время, когда Транспортный профсоюз и правительства Земли и Марса ожидали, что Лакония станет такой же, как любой другой колониальный мир — борющейся за базовое выживание и нацеленной на создание через несколько поколений самодостаточной агрокультуры. Но Дуарте захватил с собой протомолекулу вместе с опытом её использования и нашёл строительные платформы, способные создавать корабли, подобные «Буре» и «Шторму». И, видимо, способ создания и хранения антивещества.

Недостаточно только угрозы. Нужно найти способ уничтожить подобную мощь производства. Если Лакония рухнет, её падение должно стать тяжёлым. Империя должна будет узнать, что с её мечтами покончено, что Лакония не исключительна. Как только удастся низвести её до уровня прочих миров, её можно будет вернуть к ним. Реинтегрировать. В этом-то и есть фокус. Урок Пояса и внутренних планет. АВП и Транспортного профсоюза.

Был один, самый главный вывод, который вселенная демонстрировала Наоми всю жизнь, и который она только сейчас со всей ясностью осознала: войны никогда не заканчиваются из-за того, что одна из сторон побеждена. Они заканчиваются, только когда враги примиряются. Всё остальное — лишь отсрочка следующего витка насилия. Теперь это её стратегия. Синтез мнений, её и Бобби. Наоми хотела бы, чтобы они пришли к нему вместе, пока обе живы.

Когда дойдёт до Бара-Гаона, ещё одного из самых успешных колониальных миров, нужно будет прикинуть, какие военные корабли она могла бы собрать, и время транзита. Если бы удалось выманить силы Дуарте из системы Лаконии, а потом вторгнуться, когда их флота там почти не останется — это может сработать.

Переходя опять к ускорению, Наоми не переставала думать об этом, представляя, что скажут Саба, Бобби и Джим. А спустя несколько часов после этого через врата Оберона прошла бутылка из Сола. Корабль перехватил зашифрованные данные, точно так же, как делала система Чавы на планетарном спутнике. Распаковка заняла половину дня, и прошли часы, прежде чем Наоми услышала голос Алекса и узнала, что они потеряли ради победы.

Он казался... не постаревшим. Он не выглядел старым или уставшим. Раньше ей случалось видеть его уставшим. Алекс словно потух. Казалось, горе забрало цвет его глаз.

— В общем, тут я, кажется, больше не нужен, — сказал он ей в приватном сообщении. — Тот молодой парень, которого я учил, должен справиться вместо меня. Мы идём в... в наш маленький сухой док. Ты его знаешь. — Даже при трёхуровневом шифровании Алекс не стал произносить слово «Фригольд». — Когда будем там, я сойду. Хочу проверить нашего старичка. Проверить, что ничего в нём не поселилось. А после — даже не знаю. Думаю, выбор за тобой, теперь тебе править бал. Если ты против — я не стану его выводить. Ты и я теперь всё, что осталось. Да. Жаль, что так вышло. Я не должен был отпускать Бобби.

— Не надо передо мной оправдываться, — сказала Наоми в экран. Слёзы, как линзы, застилали глаза. — Ох, дорогой, не извиняйся за это.

Но сообщение кончилось, и уже был близок проход в кольцо врат. Она входила в медленную зону с тяжёлым сердцем, но не от тревоги об уровне изменения скорости.

Это её первый транзит с тех пор, как они потеряли Медину. И Сабу. И понятную ей модель человеческой цивилизации. Место в середине кольца светилось как яркая маленькая звезда, ещё излучая поглощённую энергию гамма-всплеска. Поверхность пространства колец, некогда безжизненно-чёрная, теперь переливалась полярным сиянием и выглядела ещё более страшной и угрожающей. Но больше всего Наоми пугали корабли.

Она ожидала, что пространство будет пустым. Что после всего случившегося трафик полностью прекратился. Она ошибалась. Её маленькое судёнышко уловило сигналы радиомаячков почти двух десятков кораблей, и ещё больше сигнатур двигателей. Лаконийская директива о запрете подхода к кольцу врат нарушалась в нереальном масштабе, так опасно, что дыхание перехватывало. Без контроля переходов со стороны Медины шанс стать летучим голландцем сильно возрастал.

Она совершала транзит беспорядочно, без расчёта, вполне могла при этом исчезнуть, и никто даже не узнает почему. И это, если считать, что событие, уничтожившее «Тайфун», Медину и двое врат, не изменило правила. Возможно, порог исчезновения теперь стал другим, это никому не известно. И не выяснить без тестирования.

Может быть, корабли здесь ради доставки припасов к уязвимым колониям или ради шанса перевезти товары, не заплатив профсоюзу. Может, дело в том, что, глотнув свободы, люди позабыли о возможных последствиях. Наоми испытала нечто-то вроде шока, когда обнаружила два идущих к ней лаконийских боевых корабля типа «Шторма», которые не сразу заметила. В суете движения и из-за собственного внутреннего хаоса она не видела те корабли, пока её челнок не получил запрос на соединение от «Муссона».

В её системе был софт для искажения голоса и внешнего вида, и прежде чем принимать запрос, Наоми пять раз проверила, что он работает.

— Это старший офицер корабля «Муссон», — сказал мужчина с экрана. — Вы нарушаете карантин. Пожалуйста, немедленно покиньте пространство кольца.

В его голосе слушались нотки раздражения человека, декламирующего ненавистный заученный текст.

— Простите, — отозвалась Наоми. — Я не хотела. Понимаете, у меня брат заболел. Я должна была вернуться к нему ещё пару недель назад. Клянусь, у меня нет никакой контрабанды.

— Мне неважно, куда вы летите, — сказал лакониец. — Просто убирайтесь отсюда и оставайтесь снаружи кольца. Скоро здесь будут постоянные вооружённые силы, а они за такое расстреливают. Так что, когда они явятся, вам лучше быть где-нибудь в другом месте.

— Да, сэр, — сказала Наоми. — Я немедленно ухожу, сэр.

Соединение разорвалось. У лаконийцев полно работы, больше того, в медленной зоне у них есть корабли, которые не прекращали контролировать это пространство. Это значило, что либо они понимают опасность и стараются свести к минимуму воздействие на кольцо врат, чтобы не допустить повторения катастрофы, убившей станцию Медина и «Тайфун», либо у них есть дела поважнее. А может, и то, и другое. И она видела, что лаконийские эсминцы идут к Оберону.

— Вы подобрались близко, — тихонько сказала она. — Но чуточку не дотянулись.

Врата Бара-Гаон располагались на линии, пересекающей кольцо врат почти пополам — на максимальном расстоянии от Наоми. Система навигации корабля не совсем точно указала их место. Потеря врат Танджавур и Текомы заставила сместиться все остальные — совсем немного, но для сбоя программы хватило. Наоми принялась корректировать курс вручную... и остановилась.

«Моему брату плохо, — подумала она. — А значит, и мне».

Наоми скорректировала курс челнока и направила его на Фригольд. Домой.

Глава тридцать шестая

Тереза

День, когда Тереза в конце концов сорвалась, начался как большинство её дней теперь. С ночного кошмара.

Она не спала до раннего утра, смотрела старые фильмы и развлекательные программы, которые видела раньше. Пыталась искать в них утешение, потому что они ей знакомы. Знание, что произойдёт дальше, давало ощущение безопасности. В отличие от реальной жизни. Она старалась не спать так долго, как способен выдержать организм. А когда больше не могла бодрствовать ни минуты, к ней сейчас же являлись сны, как будто они её караулили. Как будто они голодны.

Основных снов было три. В первом она находилась в незнакомой части Дома правительства, и отца — а иногда мать — убивали в комнате неподалёку, и она могла это остановить, если найдёт нужную дверь. В другом планету Лаконию охватывал какой-то недуг, и куски земли начинали проваливаться вниз, в раскалённое ядро. Не оставалось ни одного стабильного и безопасного клочка. Третий сон — бесформенный и полный насилия. Не фантазия, а скорее, вариации на тему того, как Ильич убил Тимоти.

И каждый из вариантов повторялся так регулярно, что Тереза уже начинала их узнавать и даже комментировать. Когда в её сознании возникал новый кошмар, она думала — это совсем как во сне, только теперь в реальности. От этого ночные кошмары делались ещё хуже, от них никуда не спрятаться. Они отравляли и те часы, когда она не спала. Насилие, страх и потери подстерегали в любой момент и в любом месте, и ни на что нельзя положиться.

Всё было ужасно, поскольку на самом деле происходило.

Тереза проснулась от тихого стука слуги и громкого лая Ондатры. Старая собака обожала завтраки. А может, любую еду.

Слуга внёс белый керамический поднос с тарелкой сладкого риса с яйцами, стаканом арбузного сока и колбасой с тёмной зернистой горчицей, её любимой. Вернее, раньше ей нравилась. Теперь еда Терезу не интересовала. Ковыряя рис, она смотрела официальные лаконийские новости, с восторгом вещавшие о том, как корабли Лаконии помогают местным органам власти в продолжающейся борьбе с сепаратистами. Люди в лаконийских синих мундирах серьёзно беседовали с правителями Земли и Марса. Тереза задумывалась — а верит ли этому хоть кто-нибудь? И верит ли она сама?

Она знала, что, если не будет есть, об этом доложат Трехо. Такое уже случалось. Взяла кусочек яйца, но резиновый белок встал поперёк горла. Хватит и риса. Должно хватить. Накануне вечером она едва одолела половину ужина. Понятно, что голодать вредно, и что Ильич и Трехо этого не одобряют. Отчасти поэтому она и не ела. Тереза зачерпнула полную ложку риса, высосала густой сладкий соус и выплюнула остатки. На экране адмирал Гуджарат рассказывала об оснащении «Вихря», новейшего корабля класса «Магнетар» — как будто он теперь не единственный. Как будто первые два уже не мертвы.

Тереза взялась за колбасу. Та омерзительно пахла жиром и солью. Теперь Тереза видела здесь только тонкую оболочку с месивом из убитых животных. Тереза бросила колбасу Ондатре. Собака перевела взгляд с подачки на хозяйку и снова на колбасу. И заскулила.

— Бери, — сказала Тереза. — Я это и не собиралась есть. Теперь уж точно не буду.

Ондатра пару раз неуверенно махнула хвостом. И со смущённым видом начала есть. Тереза на миг утратила равнодушие, и на глаза навернулись слёзы. Дом правительства полон людьми из всех систем Лаконийской империи. Есть люди, чей долг — готовить еду для неё, учить, следить, чтобы одежда была вычищена, убирать. Но никому по-настоящему нет до неё никакого дела. Единственное существо, которое её ещё замечает — собака.

В её сознании вдруг зазвучал чей-то голос, так ясно, как будто рядом, но тише. Похожий на её собственный, но спокойнее. Сдержанней. Она сама, только взрослее, чем казалась себе, другая Тереза, глядящая назад через время. «Ондатре нравится Холден».

Голос не умолкал. Тереза взглянула в сочувствующие карие глаза собаки, и горе вышло из берегов.

— Наверное, ты хреново разбираешься в людях, — сказала она. — Мне жаль, собачка.

К ней в дверь опять постучали, и ещё не открыв, Тереза знала, что это Ильич. Она перемешала еду, чтобы казалось, будто она съела больше, и позволила ему войти. Ильич взглянул на неё, его улыбка сделалась неуверенной.

— Я знаю, — сказала она прежде, чем полковник заговорил. — Очень важно поддерживать иллюзию, что всё нормально. Вы каждый день это мне говорите. Она вскочила, раскинула руки. — Вот, это нормально. И у меня всё прекрасно.

— Конечно, — ответил Ильич с терпеливой улыбкой, которая означала, что он не намерен с ней спорить. — У тебя скоро начнётся урок. Сегодня его проводит доктор Окойе, а я могу встретиться с адмиралом Трехо.

Он имел в виду «значит, я могу заняться чем-то более важным». Слова не сказаны вслух, но Тереза их слышала. Ондатра сопела и виляла хвостом, предчувствуя прогулку и приключения. Тереза пожала плечами и пошла к двери, надеясь, что Ильич не уступит дорогу. Он уступил.

Дом правительства оставался таким же, как и всегда. Сводчатые проходы, колоннады, сады. Ничего не менялось. Это дом Терезы, её королевство. Но Ильич и все остальные заставляли её ощущать себя в клетке. Ей подчинялись, и оказывали почести, и обращались со всем уважением — если она делала то, что ей сказано. Её мнение с серьёзным видом выслушивали, а потом игнорировали. Тереза подошла к классной комнате, прикидывая, что будет, если сейчас зайти, взять микрофон и закричать: «Мой отец лишился рассудка, и всё не так». Это заставило её улыбнуться.

Как оказалось, фантазия и не сработала бы. Для сегодняшнего занятия аудиторию для лекций реорганизовали — поставили шесть обитых металлом столов, двумя рядами по три. Другие ученики — её так называемые товарищи — уже сидели там. Должно быть, Ильич потому и пришёл, что она запаздывала.

В комнате стоял сильный запах чего-то едкого. Во всех окнах работали встроенные очистители — забирали летучие соединения и возвращали очищенный воздух. На столах расставлены маленькие лотки, по два на каждом, а перед ними разложены разные скальпели, пинцеты, булавки и ножницы. Между учениками расхаживала, опираясь на трость и что-то вещая, Элви Окойе, и Тереза опять разозлилась. Элви Окойе должна сейчас сосредоточиться на отце, а не проводить занятие для кучки детишек. Но, конечно, Терезе нельзя этого говорить. Потому что это не выглядело бы нормальным.

— Рада видеть тебя, Тереза, — сказала Элви, касаясь её руки. — Хорошо, что ты пришла.

Пожав плечами, Тереза прошла вперёд, прислонилась к столу. Теперь, подойдя поближе, она увидела распростёртые на лотках приколотые булавками тушки. Мёртвые звери. Мёртвый Тимоти. Мёртвые, как её мать. Как все те люди в кольце врат.

— Итак, полковник Ильич предложил мне преподать вам сегодня небольшое... э-э-э... введение в параллельную эволюцию. Поэтому сейчас перед нами два разных вида из двух разных древ жизни. Один из них — местный, с Лаконии, другой — с Земли. Оба называются лягушками, поскольку занимают одну и ту же экологическую нишу и имеют некоторое сходство в анатомии. Начнём. Надеюсь, вы уже разбились на группы по трое? Я проведу для вас разбор препарирования.

Тереза рассматривала лягушек. У обеих животы были бледнее, чем остальная кожа, хотя знакомый ей вид гораздо темнее. Задние лапы по-разному сложены, передних у одной лягушки две, у другой четыре. Насколько видела Тереза, основное сходство в том, что обе мертвы. Она взяла двумя пальцами скальпель, оценила остроту лезвия. А сумеет она разрезать лягушку без приступа тошноты? Плюс в том, что в желудке почти ничего нет. Прекрасно.

— Привет, — сказал Коннор.

Тереза и не заметила, как он подошёл. Соломенные волосы, мягкий взгляд. Когда-то её заботило его мнение. И ей хотелось поцеловать его. Теперь Тереза вспомнила это как просмотренный фильм, а не настоящее чувство.

Зажав лезвие скальпеля между пальцами, она протянула Коннору рукоять.

— Хочешь резать?

Он взял скальпель, растерянно отвёл взгляд. Прекрасно. Третьей к их группе присоединилась Шань Элисон. Когда остальные разобрались, Элви Окойе открыла объёмный дисплей со схематичным изображением двух лягушек, подобных тем, что в лотках.

— Итак, — начала рассказывать Элви, — одним из общих объектов в биомах Лаконии и Земли является вода. И здесь перед нами животные, которые используют преимущества жизни отчасти в воде, отчасти вне её. Мы их называем амфибиями. Обе ваши лягушки — амфибии. Поскольку вода химически идентична в обоих мирах, а взрослые формы нуждаются в воздухе для дыхания, в процессе развития оба вида столкнулись с некоторыми проблемами. И некоторые решения у обоих выглядят очень похоже, а ряд стратегий сильно отличаются. Давайте начнём с рассмотрения лёгких земной лягушки. Каждая команда должна сделать первый разрез — вот здесь...

Медленно, шаг за шагом, они расчленяли лягушек. К своему удивлению, Тереза обнаружила, что заинтересовалась процессом. Тем, как лягушка с Лаконии прокачивала воду через грудную полость, выполняя ту же работу, которую земная проделывала диафрагмой. Тем, как механизмы питания — рот и кишечник земной лягушки, многокамерный рот и внутренности лаконийской — выполняют одну и туже функцию разными способами. Терезе казалось, что это рассказ о чём-то более глубоком и важном, чем биология. Что это о ней и людях вокруг. О том, сможет ли она когда-нибудь стать одной из них

Она поняла, что мысли где-то блуждают, когда с ней снова заговорил Коннор. Голос звучал тихо и неуверенно.

— Моя мама...

Тереза нашла взглядом Элви. Та беседовала с другой группой в противоположной стороне комнаты.

— И что с ней? — спросила Тереза.

— Ну, просто моя мама, она... Понимаешь, она смотрит новости. Про всё, что сейчас происходит.

Он посмотрел на Терезу и отвёл взгляд, как будто стыдится. Как будто сказал что-то постыдное. Шань Элисон не говорила, но наблюдала, как будто ждала вспышки гнева. Получилось неловко и странно — как будто он назвал часть пароля, а Тереза не знала отзыва.

Спустя мгновение, она поняла. Он просил её сказать что-нибудь успокаивающее. Его родители напуганы. И сам он боится. И раз они в одном классе, и она дочь своего отца, Коннор хотел от неё услышать, что всё будет хорошо. Что она всё знает и не боится, а значит, и ему нечего.

Она облизнула губы и подождала, что из них выйдет.

— Не стоит ей тратить на новости много времени. Я понимаю, насколько жутко всё выглядит, но это не такая уж большая проблема. Отец работает с лучшими умами империи, и с каждым днём ситуация проясняется. Ведь всем известно, что иногда возникают препятствия.

— Да, — сказал Коннор. — Да. Всем известно.

Выходит, она солгала. Интересно. Сказала Коннору то, что он хотел слышать, и даже не ради того, чтобы его успокоить или защитить. Нет, всё куда проще. Тереза только что поняла, почему взрослые врут детям. Не из любви. От изнеможения. Теперь она стала такой же. Они её съели.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила Шань, и голос, казалось, раздался ближе, чем она находилась. Как будто эта девочка не сидела за столом напротив Терезы, а прямо в ухо нашептывала.

— Да, — ответила Тереза. Но своих слов не услышала.

Ей вдруг захотелось сейчас же уйти. Как будто если она выпьет глоток воды и на минутку приляжет, в ушах перестанет так сильно шуметь собственное дыхание. Она поняла, что идёт. У самой двери её испугала вдруг появившаяся прямо перед ней чья-то рука. Её собственная. Тереза пошевелила рукой, зачарованная контролем над ней и полной эмоциональной отстранённостью от этой руки.

С ней рядом как будто из сна возникла Элви Окойе. Она что-то говорила, спрашивала, но прежде чем Тереза успела ответить, она забыла вопрос.

«Наверное, я умираю», — мелькнула мысль, и она не показалась Терезе особенно неприятной.

На некоторое время она утратила чувство реальности. На нее налетел шквал сенсорных впечатлений — движения, голоса. Кто-то касался её рук и шеи. Яркий свет слепил глаза. Очнувшись, она поняла, что лежит. Комната казалась знакомой, но Тереза узнала её, только когда услышала голоса.

— Я не делаю никаких заключений, — произнёс доктор. Не Кортасар, её старый детский врач, доктор Кляйн. Он обращался к Элви Окойе. — Могу лишь сказать, что она обезвожена и истощена. Возможно, причина в каких-то проблемах с усвояемостью. Возможно, аллергическая реакция на что-то. Или уровень стресса очень высок, и это соматика. Или — я только предполагаю — она сама себя морит голодом.

Она лежала на каталке в медицинском крыле Дома правительства. К вене на тыльной стороне руки подсоединён автодок. Пошевелившись, Тереза почувствовала под кожей иглу и холодок лекарства.

— Я пропустила завтрак. — Её голос снова звучал нормально. — Это моя вина. Я сглупила. Просто потеряла счёт времени.

Они оказались рядом, Тереза даже договорить не успела. Доктор Кляйн был довольно молод, с волнистыми каштановыми волосами и зелёными глазами, напоминавшими глаза Трехо. Терезе он нравился — когда она была младше, он угощал её сладостями после медосмотров и никогда не обращался с ней свысока. Сейчас он изучал показания автодока, стараясь не встречаться с ней взглядом. Элви опиралась на трость и выглядела пепельно-бледной. Она посмотрела Терезе прямо в глаза, и Тереза не отвела взгляд.

— Это из-за лягушек, — соврала Тереза. Это оказалось несложно. — Я не позавтракала, и у меня ещё до них закружилась голова.

— Возможно, — сказал доктор Кляйн. — Но, если в основе имеется проблема с желудком, мы должны её быстро вычислить. На Лаконии есть микробы, вызывающие инфекции, похожие на грибковые. К этому нельзя относиться легкомысленно.

— Нет, дело точно не в этом, — сказала Тереза. — Мне можно минутку поговорить с доктором Окойе?

Последовало минутное замешательство, как будто Кляйн мог отказать, и она никак не понимала почему. Но потом...

— Конечно, — он кивнул Элви. — Майор...

И вышел.

Когда он уже не мог их услышать, Тереза заговорила сердитым шёпотом:

— О чём вы думали, когда привели его? Здесь не должно быть посторонних. Мой врач — доктор Кортасар.

— Он не врач, — ответила Элви. — У него докторская степень по наноинформатике. И прав лечить пациентов не больше, чем у меня.

— Но он знает, что происходит. Хотите, чтобы доктор Кляйн начал расспрашивать, почему у меня такой стресс? Хотите, чтобы он всё узнал?

Приятно было бросить в неё всё то, что они сами говорили Терезе. Приятно видеть, что Элви вздрогнула. Тереза смотрела, как эта женщина пыталась справиться с чем-то, потом приняла решение. Элви села на край каталки, вздохнула, перенося вес с больной ноги. Провела ладонью по лбу.

— Послушай, — сказала она. — Я не должна этого говорить, но тебе не следует доверять Кортасару. Почти уверена, что он собирается причинить тебе вред. Возможно, убить, — она помолчала. — Да, возможно, убить.

Тереза ощутила волну головокружения, и автодок выдал предупреждение. Это всё оттого, что она голодна. Нужна вода, вот и всё. Она покачала головой.

— Почему?

Элви вздохнула поглубже и тихо заговорила.

— Я думаю, он хочет отдать хорошо знакомый субъект дронам-ремонтникам для восстановления. У него уже есть два других, но с ними он не проводил сканирований и предварительных исследований, как с тобой. Вот из-за этого, и... ещё потому, что он хочет получить то, что должны были иметь твой отец и ты. Он тоже хочет жить вечно.

Как с лягушками, подумала Тереза, сдерживая желание зло и отчаянно рассмеяться. Он хочет обойтись со мной как с лягушками. Природа всегда пожирает детей.

Холден тоже знал. Пытался сказать ей. Два таких разных человека об этом предупреждали. Два совсем непохожих человека обнаружили одно и то же. Элви взяла её за руку. За ту, которая без иглы.

— Я пыталась держать его подальше его от тебя, — продолжала Элви. — Но Кортасар очень влиятелен. Без него... выздоровление твоего отца пойдёт куда тяжелее. Всё пойдёт тяжелее.

— Мы должны рассказать Трехо, — сказала Тереза.

— Он знает, — голос Элви стал мрачным. — Я ему говорила. Мы делаем всё, что можем. Но тебе следует знать. Ты должна защитить себя.

— Как?

Элви начала что-то говорить, остановилась и начала снова. На глазах у нее выступили слёзы, но голос остался твёрдым.

— Я не знаю. У меня это просто в голове не укладывается.

— Да, — сказала Тереза. — У меня тоже.

Глава тридцать седьмая

Алекс

— Тебе следует отдохнуть, — предложил Каспар. — Сколько сдвоенных вахт ты уже выдержал?

— Не знаю, — ответил Алекс, прислонившись спиной к переборке столовой. — Но не думаю, что еще одна меня убьет.

— Не убьет до тех пор, пока не убьет. Но дело не только в этом. Ты так много работаешь, что начнешь делать ошибки.

Алекс усмехнулся. Он знал, Каспар не хотел его обидеть. Зная это, он не злился. По крайней мере, не показывал этого.

— Когда застигнешь меня в момент совершения ошибки, тогда я и перестану нести сдвоенные вахты, а до той поры...

Каспар, сдаваясь, поднял руки вверх, и Алекс продолжил есть. Текстурированная дрожжевая лапша и груша с водой. Если он во второй смене — это обед, если в третьей — то завтрак. Так что в какой-то мере это одно и то же.

«Шторм» разогнался, удирая от сил Лаконии, но никто их не преследовал. Никто не осмелился. Судя по новостным каналам, большинство людей не понимали, как именно они уничтожили «Бурю», и боялись, что это может повториться. Это оказалось очень кстати ещё и потому, что чем сильнее разгонялся «Шторм», тем становилось понятнее, какой ущерб нанесла ему победа.

Каждую смену на корабле обнаруживалась новая, неожиданная неисправность. Вакуумные каналы не передавали энергию, регенерирующее покрытие прекратило регенерацию, атмосфера утекала так незаметно, что они не могли определить место утечки, только наблюдали медленную и постоянную потерю давления. Алекс не был инженером, но жил на «Шторме» уже давно, как и все остальные, а в космосе провел столько времени, сколько иные даже не прожили. Когда он не спал, то чинил корабль и останавливался, только когда усталость обещала быстрый, глубокий сон без сновидений.

Он не впервые сдерживал эмоции, заглушая их работой. Временами в его жизни случались ситуации, подобные этой, когда глубина переживаемых чувств была непереносимой. Кто-то напивается или лезет в драку, или тренируется в спортзале до упаду. Он все это пробовал, но сейчас «Шторм» так поврежден, а значительная часть экипажа еще больна, поэтому ничего не поделаешь. Это не дает ему отвлечься и сохраняет корабль в рабочем состоянии.

Но даже так это не идеально. Он знал, что не исцелился, и подозревал, что даже не начал исцеляться. Боль впивалась неожиданно. Когда он только проснулся или готовился лечь, и его мысли блуждали. В этот момент наверняка. Но бывало, и когда он пробирался по техническим тоннелям, выискивая перебитый трубопровод, или в медотсеке, когда получал ежедневную дозу лекарств, чтобы снова не облезла слизистая. Боль прокрадывалась внутрь, и на несколько секунд Алекс погружался в свои мысли и океан скорби.

Всё, конечно, из-за Бобби, но иногда скорбь захлестывала. В самые тяжелые моменты он вдруг осознавал, что думает о грядущей свадьбе Кита. О Холдене и ужасных событиях на Медине, когда его схватили. О Талиссе, первой жене, и Гизеле — второй. Об Амосе — самой тяжкой утрате, поскольку тот просто пропал в тылу врага. Алекс может так никогда и не узнает, что с ним случилось. Обо всех своих семьях и о том, как он их потерял. Всё это было невыносимо, но он как-то справлялся. А через несколько минут худшее схлынет, и он сможет вернуться к работе.

Переход через врата в систему Фригольда прошел именно так, как они и рассчитывали. Алекс поручил пилотирование Каспару — скоро это станет его работой, так что пусть тренируется. Они неслись как сумасшедшие, сильно изогнув траекторию к вратам Фригольда, а затем выпали в обычный космос. Теоретически, возможно попасть во врата из реального пространства под идеальным углом и проделать путь через кольцо врат по прямой. В реальности обычно требовалась корректировка.

Каспар хорошо справился. Не хуже Алекса. Они выпустили торпеду в единственную штуковину, которая походила на сенсоры Лаконии, разнеся ее в клочья еще до того, как скорректировали курс. Анонимность не худшая, чем при игре в наперстки.

Фригольд — достаточно простая и небольшая система. Единственная обитаемая планета — чуть меньше Марса. Затем еще одна, чуть больше, дальше от солнца и с непригодной для жизни атмосферой, и серия из трех газовых гигантов, защищающих внутреннюю систему. Здесь и была база «Шторма», в тени гиганта, который называли Большой брат, если вежливо, и Здоровенный гад — если нет. Размерами он был чуть больше Юпитера, с зелено-голубой изменчивой атмосферой и непрерывными электрическими бурями, создающими дуги разрядов длиннее диаметра Земли.

Алекс наблюдал, как увеличивается в размерах планета, видел черную точку на ее фоне — каменистый спутник, где они раньше прятались. Давно остановившаяся вулканическая деятельность оставила после себя тоннели в лаве достаточных размеров, чтобы спрятать «Шторм» и небольшой флот из ему подобных. Туда-то они и направлялись. К постоянной базе инженеров Пояса и оперативников подполья, которых Бобби называла «подземная команда».

В дверь каюты вежливо постучали. Даже робко. В коридоре висел Каспар, зацепившись за поручень.

— Привет, — поздоровался парень. — Ты идешь?

— Куда?

— На мостик. Ты должен ввести нас на базу, так ведь? Традиция. Когда пилот уходит в отставку, он сам доставляет себя в последний порт.

— Это что еще за традиция? — усмехнулся Алекс. — Никогда о такой не слышал.

— А я сам ее изобрел, — не стал отрицать Каспар, — только что. Не смог отказаться от такого — придумать собственную традицию.

— Ты можешь сам все сделать, — сказал Алекс, — тебе все равно нужно практиковаться.

— Нет, давай ты, или мы просто пропашем долбаной штуковиной по спутнику и скажем, что так и должно быть.

— Хреновый из тебя врун, — сказал Алекс, но отстегнулся от кресла, — тебе следует над этим поработать.

— Как и над всем остальным. Ты и вправду уходишь?

— Да. Вправду ухожу.

— Ты отличный пилот.

— И ты таким станешь. Я тебе здесь больше не нужен.

Алекс выплыл из каюты, торможение слегка тянуло вниз. Он направился к центральному лифту и вверх — на мостик. Когда он в последний раз появился на мостике, весь экипаж встал его поприветствовать. Каспар позади него захлопал, остальные подхватили. К тому времени, когда Алекс добрался до своего кресла, выступившие слезы исказили всё вокруг.

— Жду приказа, капитан, — произнес он.

— Введите нас в порт, мистер Камал, — отдала распоряжение Джиллиан.

С технической точки зрения предстоящее приземление — дело простое. Даже в побитом состоянии «Шторм» помнил, где находятся стены, а где вкрапления людских построек. Алекс ощутил, как с сердца свалился огромный камень.

Специальные захваты, построенные, когда они только-только захватили этот корабль, скользнули на место с еле слышным звуком и легкой дрожью.

— Добро пожаловать обратно, путешественники, — произнес по связи голос с густым астерским акцентом. — Похоже, вы неслабо угрохали корабль?

— Это задаст вам работенки, ленивые ублюдки, — ответила Джиллиан, как сделала бы это Бобби. С теми же интонациями и прочим.

Алекс не смог бы объяснить почему, но ему казалось правильным, что девушка обращала столько внимания тому, как Бобби всем руководила. Даже когда их не станет, следующее поколение сохранит их отголоски.

Шаттлом до Фригольда служил однокорпусный транспортник «Драйбек», начавший свою жизнь как рудовоз, а лет двадцать назад подвергшийся переделке. У владевшей им компании были желто-зеленые корпоративные цвета, и на переборках мостика всё еще просвечивал призрак ее логотипа. Двигатель маленький и своенравный, склонный к перебоям при смене ускорения, ограниченный крошечным резервуаром с реакторной массой. В трюме стояли ряды кресел-амортизаторов, и несколько членов экипажа, наиболее пострадавшие от взрыва «Бури», возвращались домой — скорее как груз, чем как попутчики.

Долгое падение от газового гиганта проходило через область, которая в Соле стала бы зоной оживленнейшего трафика. Сотни кораблей шныряли бы между Сатурном, Юпитером и внутренними планетами. А на Фригольде здесь летали с полдюжины кораблей. С растущим чувством пустоты этой системы, которую не заполнят даже десятилетия, Алекс наметил курс. Всё слишком огромное. Слишком огромное. Он с самого начала стал участником проложенной человечеством дороги к звездам, но до сих пор не мог свыкнуться, насколько обширно это пространство.

Его удивило, что за несколько минут до отбытия на крохотный мостик пришла Джиллиан и, не пристегиваясь, села в соседнее кресло.

— Летишь с нами вниз? — поинтересовался Алекс.

Несколько секунд Джиллиан молча смотрела на него. Она выглядела старше, чем он привык, как будто бремя командования состарило ее уже за столь короткое время.

— Нет, семья хочет со мной повидаться, и я хочу того же. Но на это будет время после войны.

«Восхищаюсь твоим оптимизмом», — чуть было не произнес Алекс, но это как-то слишком мрачно. Он не хотел портить ей настроение своим скептицизмом. Вместо этого он кивнул и неопределенно хмыкнул.

— В порту тебя ждет быстрый вездеход, — сообщила она, — на нем достаточно воды, топлива и дрожжей, чтобы ты мог продержаться.

— Спасибо. Я это ценю.

— Это не альтруизм. Твой корабль старый, но это военный корабль. Намного лучше многого, что подполье клепает здесь.

— Возможно. А может там вообще свили гнезда птицы из пустыни. Я как раз собираюсь это выяснить.

— Когда выяснишь, выходи на связь. В одиночку летают только раздолбаи и полные придурки. Нужно, чтобы кто-то мог тебя подстраховать.

Пиликнула связь. Шаттлу разрешили вылет. Алексу оставалось только подтвердить. Он набил сообщение, но не отправил.

— Ты о чем? — спросил он.

— С нами не покончено, — сказала Джиллиан. — Даже не так. Мы побеждаем. Подполью потребуются все доступные корабли, и неплохо бы иметь в команде и твой. Если тебе будет нужна команда — только скажи, и я ее тебе найду.

Алекс не знал, что ответить. Правда в том, что у него не было никакого плана. Добраться до «Росинанта», а потом... Но она права. Есть и что-то после. После Бобби. После Амоса. И после Холдена. Что бы он ни делал, он отправляется туда не умирать. Только прийти в себя.

— Я дам тебе знать, как обстоят дела, — сказал он. — Выработаем план.

Джиллиан встала и протянула ему руку. Он, не отстегиваясь, пожал ее.

— Было здорово, — сказала Джиллиан. — У нас отлично получилось.

— Еще бы, — согласился Алекс.

После ее ухода он снова проверил все системы. Обычно Алекс избегал полетов на однокорпусных кораблях, но даже если он столкнется с микрометеоритом, то, скорее всего, выживет. Да всё равно — жизнь полна риска.

Он опять включил связь.

— Это «Драйбек». Подтверждаю готовность к запуску.

— Взлет разрешаю, «Драйбек», — отозвался кто-то на той стороне. — Никто больше не взлетает, и никто не садится. Ге кон готт, я? Станция Драпер разрешает взлет.

Станция Драпер, думал Алекс, выводя корабль из тоннеля при помощи маневровых двигателей. Он впервые услышал, что ее так называют. И ему это понравилось.

Фригольд, как и большинство планет обитаемой зоны, отличался разнообразием ландшафтов. Соляные пустыни располагались на том же континенте, что и роскошные горы, в которых прятался Алекс, когда впервые сюда прилетел, здесь находился и поселок, выросший уже в приличный город. Белые дюны и плоские холмы из красного камня простирались от горизонта до горизонта. В некоторых местах поднимались одинокие скалы и мощные горные гряды, не то останки инопланетных цивилизаций, не то просто красивые геологические образования. Здесь были теплые розовые рассветы и зелено-золотистые закаты. Алекс не знал, почему так. По ночам пустыня пела. От сильного температурного перепада песок звенел как бокал.

Быстроходный вездеход был по большей части автономным и прокладывал курс, как и морские капитаны древности на Земле, в зависимости от времени суток и положения солнца. Никакие входящие или исходящие сигналы не могли выдать расположение Алекса. Широкие протекторы из титана и резины лучше преодолевали бесплодные пустоши, чем простейший полет на корабле. Полное и утешительное одиночество. Алекс ожидал, что ему станет одиноко в поездке, но ошибся.

Как оказалось, притворство на «Шторме», что всё в порядке, выматывало. Алекс даже не сознавал, что это ему чего-то стоит, пока не остался один. Спал он на крохотной койке в брюхе вездехода, а дни проводил на крыше машины, наблюдая за солнцем, небом, звездами и даже не слушая взятую с собой музыку.

Дважды неподалеку от него шли огромные неуклюжие животные с похожими на тонкие деревца ногами и напоминающими желтый мох шкурами. Второй раз его сопровождали почти полдня, потом зверь трижды прогукал и отстал. Насколько знал Алекс, кроме него этих животных никто еще не видел.

Он не раз задавался вопросом, зачем Наоми решила поселиться в потайном транспортном контейнере, но теперь понял. Удовольствие от одиночества обратило траур в нечто иное, странное и милосердное.

Пещера, где спрятали «Роси», находилась в западной части пустыни. Алекс выбрал это место, потому что рядом залегал пласт с радиоактивной рудой, добавлявший чуток маскировки, если будет искать враг, и выступающий ориентиром для него.

Сейчас его преследовал страх, что «Роси» его не ждет. Что в его отсутствие рухнул нависающий над кораблем каменный козырек. Или что не выдержали герметики, которые нанесли для защиты обшивки, или их повредили пустынные животные и корабль, созданный для вакуума, подвергся эрозии ветра, песка и соли. По мере приближения беспокойство росло. Мирный пейзаж пустыни проплывал мимо, пока вездеход не достиг цели автоматического курса и не остановился у огромного камня.

Алекс взял фляжку с водой и салфетку, чтобы обмотать нижнюю часть лица, после чего спрыгнул на круто просоленный песок. Тень под камнем дарила прохладу. Алекс пошел по следам, оставленным маневровыми двигателями «Роси» — спекшемуся в стекло песку. Такое ощущение, что с той поры прошла уже целая вечность.

Старый марсианский корвет ждал его в глубине пещеры. Тёмный, недвижимый и абсолютно не пострадавший. Что-то поцарапало герметик — может, животные, может, ветер с песком из пустыни, но ничего не сломано. Воображение нашептало, будто корабль приветствует его. Алекс знал, что это самообман. Ну и пусть.

Большую часть дня Алекс прорубался через защитное покрытие, чтобы добраться до шлюза, а потом дело пошло значительно бодрее. Перед консервацией они слили воду из баков, но запасов вездехода хватило, чтобы заполнить их наполовину, а вот заново запустить систему очистки и переработки — задача посложнее. Полдня Алекс проверял трубопроводы, пока не нашел лопнувший, а потом полдня потратил, чтобы его заменить. У Наоми, Амоса или Клариссы это заняло бы полчаса.

В вездеходе он больше не ночевал (особенно с тех пор, как заработала кухня «Роси»). Учитывая ограниченность припасов, еда получалась спартанская, а из напитков были только вода и зеленый чай. Корабль лежал на земле, поэтому всё находилось под углом в девяносто градусов от желаемого и до каюты и кресла-амортизатора приходилось карабкаться.

Алекс настолько погрузился в работу по возвращению старого корабля к жизни, что почти сумел притвориться, будто ждет свою старую команду. Что они снова будут в машинном зале и на командной палубе, будут смеяться, спорить и закатывать глаза, как и раньше. Неделя усилий измотала его, он рухнул в кресло, даже не пообедав. Алекс обнаружил, что дрейфует между сном и явью, слыша голоса в коридоре: сухой шепот Клариссы и озабоченность Холдена, будто они действительно там, и если он сосредоточится, то разберет и слова. Раздался сигнал тревоги — открыт шлюз — и послышались знакомые шаги в коридорах.

Когда в дверном проеме обозначился силуэт, Алекс еще думал, что спит. Звук живого голоса, первый с того момента как он покинул Фригольд, привел его в чувство.

— Привет, — сказала Наоми.

Глава тридцать восьмая

Наоми

— Привет, — сказала Наоми.

Алекс зашевелился в кресле-амортизаторе, подвески знакомо скрипнули. Он растерянно смотрел на Наоми, смущённый и сонный.

— Серьёзно? — произнёс он.

— Серьёзно, — сказала Наоми.

— Нет-нет. Я просто... Я не ожидал, что ты придёшь.

Простые слова. Банальность. Но за ними столь многое.

Время и случившая трагедия сделали лицо Алекса более худым, кожу под глазами темнее. Он радостно улыбался, но радость выглядела болезненной. Восторг и счастье, которые мог испытывать только тот, кто понял, как они драгоценны и как непрочны. Наоми решила, что и сама выглядит точно так же.

— Я получила сообщение, что ты решил вернуться сюда, и... Ну, у меня были другие планы, но чем больше я размышляла, тем правильнее мне казалось вернуться на «Роси».

— И долго ты думала?

— Целых десять секунд, может, даже пятнадцать.

Алекс сдавленно рассмеялся и поднялся из кресла. Наоми вошла в каюту, и они обнялись. В последний раз они прикасались друг к другу на дальней пересадочной станции в системе Сол. Тогда их было трое.

Спустя мгновение оба отступили назад. Наоми сама удивлялась, как приятно видеть Алекса вот так, в знакомой обстановке «Росинанта», даже при том, что корабль непривычно повёрнут на девяносто градусов.

— Как ты сюда добралась? — спросил он, ещё улыбаясь.

— На коробчонке с эпштейном, — ответила Наоми. — С Оберона прямо сюда. Но тот корабль не рассчитан на атмосферу, поэтому я припарковалась на пересадочной станции и спустилась на шаттле.

— И ты опять на твёрдой земле.

— Мои колени уже её ненавидят. Но я в корабле, так что не очень-то страшно, — сказала она. — Ты никогда меня не убедишь, что эта штука, «небо» не адски жуткая. Нет уж, спасибо. Мне нравится, когда воздух заключен в видимых границах.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Наш старый «Роси» не сказать, что в полном порядке, но чай для тебя сделать способен. Возможно, уже и матэ, зависит от того, как дела с системой переработки.

— Не откажусь, — согласилась Наоми и, поскольку не сказать этого было бы ещё страннее, чем сказать, добавила: — Мне очень жаль Бобби. Я плакала целый день.

Алекс смотрел вниз и в сторону. Улыбка застыла и превратилась в маску.

— А я и сейчас иногда. Накатывает неожиданно, как в первый раз. Как будто всё случается снова, — ответил он.

— Со мной такое бывает, когда я думаю о Джиме.

— Если бы ты её видела, старпом, — сказал Алекс, сопроводив слова чем-то средним между смешком и всхлипом. — Ну просто валькирия, представляешь? Неслась на тот толстозадый корабль, как будто сама могла его разнести.

— Так и есть. Я считаю, она сама его и уничтожила.

Алекс кивнул.

— Раз ты здесь, значит, у тебя есть план?

Он больше не мог говорить об этом. Она поняла и попробовала сменить тему.

— Я следовала за тобой, — сказала она разворачиваясь, чтобы подняться на палубу к главному лифту, в данный момент — коридору. — Теперь, когда исчезли «Тайфун» и Медина, мы фактически снова можем перемещаться между вратами.

— Это открывает для нас некоторые возможности, — согласился Алекс. — В моём списке дел есть два главных пункта. Первый — привести в порядок нашего старика, а второй — решить, что же делать дальше.

— Безупречный план, — согласилась Наоми. Они уже подходили к кухне. Столы торчали из стены сбоку, но там были встроенные откидные сидения, как раз для такого случая. Она откинула пару. — Давай так и сделаем.

Оказалось, что по первому пункту Алекса ей пришлось работать несколько дней. Он неплохо начал процесс восстановления, но «Росинант» слишком застоялся. Возможно, это самая длинная пауза со времён его постройки несуществующим ныне Марсианским флотом.

Большая часть систем была старой, а те, что поновее — замены, не совсем соответствующие оригиналам. На защитном покрытии реактора появилась коррозия. Ничего особенного, просто время и износ, но нужно присматривать. Наоми снова включилась в знакомый ритм, забытый, но узнаваемый. В обычное состояние. Такой и должна быть жизнь, а всё остальное, неважно насколько комфортное — лишь отклонение.

Они с Алексом день за днём перебирали корабль, искали и устраняли неисправности в каждой системе. Полный экипаж справился бы с этим часов за десять, но их только двое. Однако они всё же справились — реактор, связь, силовая сеть, двигатели, вооружение. В некоторых процедурах по обслуживанию должна бы участвовать команда из четырёх человек, но они выискивали обходные пути и решения. И по кусочкам «Росинант» возвращался к жизни.

В процессе работы она увидела, что время на «Шторме» кое в чём изменило Алекса. Заметил ли он сам или нет, но в электрике он теперь разбирался лучше, чем прежде. И научился кое-каким новым трюкам в проверке стабильности углесиликатного покрытия, что позволило на полдня сократить расчётное время.

По ночам они спали в своих прежних каютах. Наоми не знала, проверил ли Алекс свои шкафы, но она свои перерыла. У неё никогда не было особенно много вещей, которые она могла бы назвать собственными, но то немногое, что оставалось, казалось теперь частью жизни другой, старой Наоми. Как будто случайно находишь старую игрушку из своего детства и вспоминаются связанные с ней полузабытые моменты жизни. Её поношенные рубашки, которые нравились Джиму. Магнитные ботинки с дополнительным ремнем на голени, который помогал зафиксировать колено. Сломанный ручной терминал, который она собиралась чинить как раз перед тем, как ушла.

На корабле были и другие каюты с личными вещами. Пожитками Бобби и Амоса. Может быть, даже Клариссы. И Джима. Обычные остатки жизни. У Наоми было искушение разобраться и с ними, но она отказалась от этой мысли. Она ещё не была уверена, что это правильно, и для неё это имело значение.

Как только заработала связь, «Роси» начал собирать скрытые сообщения от подполья. С тех пор как Наоми покинула свой челнок, через врата Фригольда прошли три «бутылки». Одна из Сола, одна из Приюта и одна из Патрии. Будут и ещё. Когда Наоми не работала на корабле, она изучала полученную информацию и выслушивала отчёты лидеров сопротивления. Её подполья.

Со времени её прибытия прошло полторы недели. Наоми вышла наружу, сидела на песке под закатным солнцем. Несмотря на то, что ей так нравилось жаловаться на жизнь на земле, от пребывания под этим огромным куполом воздуха она испытывала что-то вроде нереального трепета. Уйти внутрь нужно не позже, чем через час, иначе она начинала дергаться. Но первые тридцать минут — это прекрасно. Солнечный свет, казалось, вливался в песок и шёл изнутри. А поле звёзд, цветущее над её головой, выглядело знакомо, хотя из-за воздуха в вышине неподвижные звёзды как будто мерцали и колыхались.

Очень странно находиться в таком спокойном, мирном, почти пустом месте, и в то же время посреди войны.

Она услышала шаги по песку, мягкие и размеренные, как тихое постукивание воздухозаборника. Она выпрямилась, смахнула песок с ладоней. На Алексе был лётный комбинезон, слегка болтающийся на нем. Несмотря на свою обычную лучезарную улыбку, он выглядел несколько опустошённым. Алекс с ворчанием опустился на песчаный бархан рядом с Наоми.

— Ну как ты, справляешься? — спросил он.

— Всё прекрасно, — сказала Наоми.

— Я спрашиваю только потому, что ты много времени работаешь на «Роси» со мной, а как закончишь, переходишь к своим отчётам и лентам новостей. У тебя почти нет свободного времени.

Наоми ощутила тень знакомого раздражения, и это было странно приятно. Если в Алексе снова ожили привычки матери-клуши, это значит, он чувствует себя лучше. Он не восстановился, этого может и никогда не случиться, но всё же ему лучше.

— Заниматься отчётами для меня отдых.

— Координация развёрнутого сопротивления против авторитарной империи, распростёртой на всю галактику, для тебя просто хобби?

— У меня не было выбора. У нас же нет здесь стола для голго, и... Без обид, ладно? Даже если бы был, ты играешь как марсианин.

Он фыркнул, показывая, что понял шутку.

— Тебе есть что ответить? Вбросить ещё одну бутылку в системы?

Непростой вопрос. Даже когда Наоми была поглощена работой с панелями и проводкой «Росинанта», часть её сознания занимали мысли о глобальной стратегии подполья. Об ограничении мощи Лаконии, о том, как воспользоваться преимуществами брешей, возникших в результате ошибок врага.

И ещё о конечной цели. В этом фокус глобальной стратегии. Знать, где закончится путешествие, даже когда просчитываешь каждый отдельный шаг в том направлении.

Работа на «Роси» обострила понимание, к которому Наоми пришла по пути с Оберона. Пока она работала руками, её мысли блуждали повсюду, превращая смутное вИдение будущего в глубокую уверенность. До тех пор, пока Лакония способна строить корабли вроде «Тайфуна» и «Бури», им не избавиться от имперского гнёта. А мечта об империи может умереть, лишь когда уйдёт на покой извечная мечта Марса о независимости через продвинутые технологии.

Нападение на Лаконию сталкивалось с несколькими неразрешимыми проблемами, и Наоми считала, что решение как минимум четырёх из них у неё уже есть...

— Мне нужно кое-что переслать. Я могу перебросить данные на ретрансляторы Фригольда и дальше, на «Шторм». Даже если ближе к вратам не найдётся других кораблей, они могут отправить одну из своих торпед. А если на Фригольде всё сделали как надо, у них уже есть наготове несколько «бутылок» у врат.

— Скорость света лучше любого двигателя, — глубокомысленно кивая сказал Алекс. — Попытка послать отсюда «бутылку» займёт кучу времени. Но знаешь, есть способ сократить время отправки твоих сообщений на пару секунд.

Наоми подвинулась, чтобы взглянуть на него. Солнце село, в серовато-розовых сумерках Алекс казался моложе. Наоми подняла бровь, приглашая его продолжить. Он смотрел на неё с наигранным простодушием.

— Нам только надо стать на несколько световых секунд ближе, так?

Наоми не ожидала, что испытает такое огромное облегчение. Она подняла взгляд вверх, на небо Фригольда, и через него на звёзды.

— Ты прав, — согласилась она. — Давай так и сделаем. Мне уже тошно ходить по стенам.

Спустя час они уже пристегнулись к креслам-амортизаторам на командной палубе. Наоми проверила выходные профили маневровых двигателей. Работать с органами управления «Росинанта» — как петь со старым другом. Реактор стабилен. Тяга в порядке. Силовая сеть устойчива даже после длительного простоя.

— Мы готовы, — сказала Наоми. — Выводи его.

— Отлично.

Корабль дернулся, и пилотские кресла изменили ориентацию. Они ускорялись, Наоми охватило знакомое чувство движения. Корабль выскользнул из пещеры на маневровых двигателях. Палуба начала разворачиваться и очутилась под ней, Алекс уводил их прочь от земли, и Наоми погрузилась в гель кресла.

Рывком включился двигатель, корабль завибрировал и взревел. Наоми почувствовала укол иглы, а потом холодок «сока» в венах, он защитит её от последствий ускорения. Их старый корабль поднимался вверх, в огромную пустоту, и Алекс улыбался, как ребёнок на дне рождения. Наоми следила за температурой за бортом, атмосфера становилась всё холоднее, но и всё более разреженной, пока наконец полностью не перестала разогревать корабль.

Вибрация прекратилась, теперь слышался только гул воздуха в регенераторах да случайные пульсации двигателя при резонансе частот. На тактическом дисплее планета удалялась всё дальше и дальше, они уже преодолели вторую космическую скорость. Теперь они уже даже не на длинной орбите Фригольда. Они сами по себе. На свободе.

Наоми издала громкий победный клич. Алекс подхватил. Она откинулась в кресле, позволяя себе просто наконец побыть дома. Хоть на минутку.

Теперь их «Роси» — старый корабль. Ему никогда больше не быть чудом техники. Но, как старенький инструмент, потрёпанный, но хорошо ухоженный, он стал чем-то большим, чем обшивка и провода, трубопроводы, хранилища и массивы сенсоров. Старый Рокку любил говорить, что корабль, пролетавший полвека, имеет душу. Для неё, девчонки, это выглядело забавным суеверием. Теперь стало ясно, что так и есть.

— Боже, как же я соскучился по всему этому, — сказал Алекс.

— А я, думаешь, нет?

Через час Алекс вывел их в свободный полёт, и Наоми отстегнулась от кресла. Система Фригольд была так пустынна, что не имела управления контроля трафика. Ни полётных планов, ни патрульного наблюдения за шлейфами двигателей без радиомаячков. Наоми запустила цикл диагностики, но по звуку двигателя и вкусу очищенного воздуха уже всё знала заранее. Она переходила от пульта к пульту, проверяла дисплеи и органы управления — как будто здесь присутствовали другие члены команды, которые могли ими воспользоваться.

Пока Алекс не заговорил, Наоми не замечала, что его настроение изменилось.

— Я так старался спасти ей жизнь. В самом деле старался. Перед самым концом она готовилась сбросить снаряды на ту огромную тварь, а я хотел всех забрать. Провести «Шторм» прямо туда, попытаться поднять её на борт. Только времени не хватило, — в его вздохе послышалась дрожь. — Если бы я это сделал — просто всё пропало бы.

Наоми обхватила рукой ножной захват и закрепилась. Обернулась, чтобы посмотреть на него, и на этот раз их глаза встретились.

— Она была замечательной, — сказала Наоми. — Нам повезло, что мы её знали.

— Всю дорогу обратно я думал о том, как теперь скажу Киту, что его тёти Бобби нет?

— Ну и как, сказал?

— Пока нет. Когда мы были в системе Сол, я просто не мог. А теперь... я до сих пор не уверен, смогу ли. Я скучаю по ней. Мне всех их не хватает, но... но я смотрел, как она умирает, и... Вот чёрт.

— Я понимаю, — сказала Наоми. — Я часто вспоминаю о ней. Я дала ей добро на ту миссию.

— Ох, Наоми. Нет. Это не твоя вина.

— Я знаю. Не всегда чувствую так, но знаю. Это странно, но знаешь, чем я себя утешаю? Думаю о множестве других способов, как она могла умереть. Вроде онкоцидо-резистентного рака. Сбоя реактора. Или просто могла бы стариться и слабеть до тех пор, пока антивозрастные лекарства не перестанут действовать.

— Да, мрачная перспектива — ответил Алекс. И спустя минуту добавил: — Но да, я хорошо понимаю, о чём ты.

— Это же была Бобби, — сказала Наоми. — Она понимала, что жизнь не вечна. И если бы она выбирала способ уйти, клянусь, этот был бы в её первой пятёрке.

Алекс на несколько мгновений затих, потом шмыгнул носом.

— Я скучаю по ней, каждую минуту каждого дня, но, чёрт возьми, так и есть.

— Сойтись один на один в бою с кораблём, с которым не могли справиться объединённые силы Земли, Марса и Транспортного профсоюза. И победить.

— Да. Если нам суждено умереть, этот путь довольно неплох. Но всё равно. Мне жаль, что приходится умирать.

— Смертным это всегда не нравится.

— А какой бы способ выбрала ты?

— Не знаю. Я думаю не об этом, — сказала она, с удивлением обнаружив, что знает, какой именно аспект собственной смерти для неё важен. — Мне всё равно, как я уйду. Только есть вещи, которые я хочу успеть сделать до этого.

— Что, например?

— Я хочу снова увидеть Джима. И Амоса. Чтобы эта война закончилось, чтобы установился настоящий мир. Такой, где люди могут злиться и ненавидеть друг друга, и никто не должен из-за этого умирать. Этого мне достаточно.

— Да, — кивнул Алекс. — Точно. Я много думаю про Амоса. Ты считаешь...

Раздалось что-то вроде огромного беззвучного хлопка — детонация почти без удара — и Наоми упала. Могла бы упасть, если бы направление продолжало существовать. Всё исчезло, вспышка света перед глазами сменилась давящей чернотой. Нечто роилось и жужжало вокруг, словно пыталось напасть. Где-то рядом кто-то кричал. Может, это Алекс. Или её собственный голос.

Сверкающая пустота, в которую она падала — летела во все стороны сразу — имела форму внутри свечения, зазубренную и переменчивую, как гало при мигрени. Наоми чувствовала, что в ней самой чего-то недостаёт, но не смогла бы сказать, чего именно. Это пугало сильнее, чем внезапность и странность смещения. Ощущение отсутствия, когда никто не ушел, потери без осознания, что ты потерял.

Она пыталась закрыть глаза, но ничего не менялось. Пыталась до чего-нибудь дотянуться, но тянуться было не к чему. Или нечем. Она не могла сказать, провалилась ли в этот свет на мгновение или это длилось часы.

Она почувствовала, как скользнула во что-то иное. Это было как сон, но не сон, и она инстинктивно сопротивлялась. Глубокий страх охватил её, и она за него цеплялась, будто он мог её защитить.

А потом всё закончилось — точно так же, как и началось, без предупреждения. Наоми оказалась снова на лётной палубе «Росинанта», выплыла из своего кресла-амортизатора. Рядом с ней закашлялся Алекс. Она ухватила поручень, закрепилась. Тело было выжатым и бессильным, словно она много дней не спала и усталость просочилась во все мышцы.

— Мы... — заговорила она, голос странно отозвался в ушах. Она сглотнула и попыталась ещё раз: — Мы потеряли временной промежуток?

Пальцы Алекса мягко постукивали по приборной панели. Наоми прикрыла глаза, ощутив несказанную благодарность за темноту, наступившую, когда опустились веки. Подкатила волна тошноты и опять ушла.

— Потеряли, — ответил Алекс. — Почти... почти двадцать минут.

Она рывком двинулась к своему креслу, повинуясь скорее инстинкту, чем разуму. Пристегнулась к нему с чувством удовлетворения. Лицо Алекса посерело, словно он только что видел нечто ужасное.

— Это было... совсем не так, как в тех случаях, — сказал он. — По-другому.

— Это да, — согласилась Наоми.

Алекс стал проверять состояние «Росинанта», и похоже, это его успокаивало. Нервы Наоми жгло и покалывало, как булавками, но без конкретной привязки к телу. Словно разум медленно возвращался. Это было очень странное чувство.

— Чёртов Дуарте, — сказала она. — Богом проклятая Лакония, их поганые эксперименты.

— Как ты думаешь, что они на этот раз сделали?

Глава тридцать девятая

Элви

Ручной терминал снова звякнул. Давно пора уходить, но она никак не могла себя заставить. У девочки в стеклянной клетке не было стула, поэтому Элви тоже сидела на полу. Перспектива вставать с больной ногой не внушала энтузиазма.

— Значит, — сказала она, — сознание не изменилось?

Последовал момент жутковатой неподвижности, их обычная, сбивающая с толку пауза, а затем Кара покачала головой.

— Я хочу сказать, трудно быть уверенной, как произошло на самом деле, но я не чувствую никакой разницы. Кроме библиотеки, конечно.

«Библиотекой» Кара и Александр — которого дома звали Ксан — называли информацию, которая появилась у них в головах после воскрешения дронами-ремонтниками. Дети говорили, это все равно как иметь знания без необходимости что-то учить. Часть информации была простой и понятной, вроде данных о местной окружающей среде. А часть — загадочной, например, то, что организмам из субстратного слоя сложно преломлять яркий свет. Очень интересный пример, поскольку Кара понимала, что такое субстрат, преломление и природу света, но эти понятия никак не связывались воедино.

Никакого общего контекста с пищей, деревьями, водой. С любыми человеческими знаниями. Все равно, что найти морскую черепаху, прекрасно понимающую теорему Геделя о неполноте, но не имеющую понятия, зачем она в ее черепашьей реальности, думала Элви.

Такого рода когнитивные артефакты во многом стали причиной умозаключения Кортасара о том, что Кара и Ксан — не те дети, которыми они были до «восстановления», а инопланетная технология, использовавшая человеческие тела. Сложный вопрос, который мучил Элви. Детей, безусловно, трансформировали. Достаточно того, что они не старели и не развивались. А чернота глаз и серость кожи определяли их прямо в «зловещую долину» Масахиро Мори, как роботов, которые слишком похожи на человека и одновременно чем-то неуловимо отличаются, отчего в глубине души Элви до сих пор испытывала отвращение и ужас.

Но иногда, когда никто не наблюдал за ними, Ксан клал голову на колени Кары, и сестра ерошила ему волосы. Так делали приматы со времен плейстоцена. Или Кара отвечала на вопрос Элви шуткой и почти застенчиво улыбалась, когда та смеялась. Мнение Элви о них постоянно менялось. Иногда она была уверена, что они лишь марионетки какой-то непостижимой инопланетной технологии. Иногда казалось очевидным, что Кортасар настаивал, будто они не люди, лишь для того, чтобы десятилетиями держать их в клетке и проводить опыты. Элви не могла определиться, они ей нравятся или пугают. Проходят ли они тест Тьюринга, или это она его заваливает.

Однако любопытно, что работа Кортасара с Дуарте не привела к тому, что Первый консул получил доступ к «библиотеке», и странное отключение сознания не сломало Кару и Ксана так, как его. В этом скрывался какой-то ключ. У Элви были данные, нужно только найти подходящую решетку, и они обретут смысл. Она это чувствовала.

Терминал снова ожил. Сообщение. Прибыл ее транспорт. Она опаздывает на совещание. Пробормотав какое-то ругательство, Элви стала подниматься.

— Мне надо идти.

— Что ж, мы будем здесь, когда вы вернетесь, — сказала Кара, и после паузы Ксан засмеялся.

Элви тоже улыбнулась. Глупо было общаться с ними так, будто она должна пораньше уйти с дружеского обеда, но она порой глупа.

Она оперлась на трость и прошла сквозь лаборатории на свежий воздух. Регенерация, как бы проста она ни была, шла медленно. Не как надо. Кожа на новой ноге Фаиза была чуть бледнее и мягче, мышцы сводило судорогой от долгой ходьбы. Но он уже отрастил кости, сухожилия и нервы, а она до сих пор опирается на трость.

Она понимала, что всё дело в стрессе. В ее нынешней жизни Фаиз выполнял практически декоративную функцию. Он спал, ел в Доме правительства, встречался с кем-нибудь в саду, читал книги или смотрел старые развлекательные передачи. Он восстанавливался. А Элви, если не изучала состояние Дуарте и не пыталась уберечь Терезу от убийства во имя любознательности, то погружалась в пучину данных Кортасара или просматривала собственные данные с «Сокола». Она почти не спала, а когда ложилась, то лишь для того, чтобы увидеть, какая разновидность кошмара выпадет ей сегодня.

Настанет момент, когда она сломается. Когда не сможет еще раз отмахнуться от навязчивого образа Сагале без половины головы. Но не сейчас, и потому ей придется продолжать. Она прекрасно понимала, что работает по протоколу, который Фаиз называл «если это не происходит прямо сейчас, то и хрен с ним».

Хуже того, ей уже почти нравилась эта напряженность. Никогда в жизни у нее не было такого стресса, разве что давным-давно на Илосе, когда все потихоньку слЕпли, из земли вылезали ядовитые слизни, оживали инопланетные артефакты, а люди убивали друг друга по политическим мотивам и из личных амбиций. Все зависело от ее таланта и остроты ума. И вот опять. Часть ее радовалась этому, как конфетке. Вероятно, не самая здоровая часть.

У ожидавшего водителя оказался зонт, прикрыть ее от моросящего дождя. Он ничего не сказал. Добравшись до машины, Элви наклонилась к нему:

— Сообщите Трехо, что я еду.

— Уже сделано, доктор.

Странные люди эти водители, думала Элви. Если бы кар забирал ее и отвозил без участия другого человека, было бы проще. Включение в процесс еще кого-то, чья работа зависит от ее расписания, только его замедляет. Лишний уровень обработки, как та пауза у «детей». Может, она сродни заиканию? Нужно об этом почитать. Возможно, найдется что-то полезное.

Дом правительства окутывал туман. Обогреватель в каре не справлялся с холодом, исходившим от окна. В начале зимы на Лаконии — по крайней мере, в здешних местах — бывало множество прохладных дней и ледяных ночей. Как только зайдет солнце, туман превратится в ледяную корку. Все местные деревья втянули листья, а привезенные прошли стадию гибели хлоропластов и теперь сбрасывали красные, желтые и коричневые останки.

Внутри было сухо и тепло, климат контролировался не хуже, чем на корабле, но свет из окон проникал серый и приглушенный. В воздухе все еще пахло дождем. Другой слуга принял у нее куртку и спросил, не желает ли она перекусить или чашку чая. Элви по привычке ответила «да». Ее внимание было занято прошлым (детьми или инопланетными марионетками в детских телах) и будущим — ее анализом последнего случая массовой потери сознания. Для настоящего просто не осталось места.

В роскошной переговорной стены красного дерева украшал тонкий золотой орнамент, матовые светильники не оставляли места тени. Трехо, Кортасар и Ильич уже сидели за малахитовым столом. Трехо выглядел так же плохо, как Элви себя чувствовала, а Ильич еще хуже. Только Кортасар хорошо выдерживал стресс. Элви не сомневалась — это всё потому, что ему безразлично, выживут остальные или погибнут.

— Простите за опоздание, — сказала она. — Уверена, вы меня поймете.

— Да, мы все сейчас очень заняты, — сказал Трехо. То ли тонкий упрек, то ли нет — она не могла понять. — Тем не менее, теперь мы все собрались. И нам нужно сделать заявление о... о последних событиях. Что сказал бы Первый консул? Что нам известно? Не желаете начать, полковник Ильич?

Ильич кашлянул.

— Ну, мы снова испытали некое событие, повлиявшее одновременно на всех в системе. И под «одновременно» я подразумеваю, что это, по всей видимости, было единое нелокальное событие, случившееся... повсеместно. У нас есть данные, что, то же самое произошло как минимум еще в двух системах.

Кортасар поднял руку, как школьник на уроке, и Трехо кивнул.

— А что произошло в пространстве колец? — спросил Кортасар. — То же, что и в системах?

— Мы не знаем, — ответил Ильич. — В пространстве колец не было ни одного нашего корабля. Есть некоторые признаки, что корабли там были... э-э-э... съедены, если можно так выразиться, так же, как «Тайфун» и Медина. Но у меня нет подтверждения. Событие не кажется связанным с какими-то нашими действиями, однако наш флот в данный момент присутствует всего лишь в ста двадцати системах. Если что-то произошло за пределами оных, мы можем просто не знать.

— Серьезно? — спросил Трехо.

— Разрушительные последствия потери станции Медина невозможно переоценить, сэр. На этом поводке, контролируя это бутылочное горлышко, мы держали всю империю. Без него...

Трехо сердито откинулся на спинку кресла и жестом предложил высказаться Элви и Кортасару. Кортасар не отреагировал, но Элви обнаружила, что послушно подалась вперед, готовясь говорить, будто она что-то задолжала адмиралу.

— Могу я предложить взглянуть чуть шире?

— Прошу вас, — сказал Трехо.

— Все это связано с природой сознания.

— Кажется, для меня такой взгляд слишком широк, майор.

— Потерпите минутку, — ответила Элви. — Если не обращаться за объяснениями к религии, а я не тот человек, который мог бы давать комментарии по такому вопросу, то сознание есть свойство вещества. Это элементарно. Мы состоим из вещества, мы обладаем сознанием. Наши мысли — это продукт работы мозга. Кроме того, есть энергетическая составляющая. Мы знаем, что активация нейронов является признаком некоего определенного вида сознательного опыта. Например, если взглянуть на ваш мозг в то время, как вы что-то представляете в своем воображении, я с достаточной степени надежности могу предположить, представляете ли вы песню или картинку — по тому, какая зона коры мозга активируется, зрительная или слуховая.

— Как скажете, — сказал Трехо.

— Нет причин полагать, что только мозг может иметь эту комбинацию структуры и энергии. Фактически, имеется достаточно подтверждений тому, что строители врат имели сознательную структуру — нечто, схожее с мозгом — вещественный компонент которой совершенно отличен от нашего. По некоторым данным, мы обнаружили как минимум одну мозгоподобную структуру — алмаз размером с Юпитер.

— Не понимаю, о чем вы, — сказал Трехо.

— Это вроде того как вместо стальных контейнеров для ядерных реакторов мы теперь используем магнитные ловушки. Магнитные поля выполняют те же функции, что и вещество. Древние цивилизации, похоже, развили свое сознание в форме, которая больше полагается на энергетические поля и, возможно, какие-то структуры из неподдающегося наблюдению вещества. Также существуют некоторые признаки того, что к нашей осознанности имеют отношение квантовые эффекты. Если это верно для нас, то, вероятно, верно и для них.

В свой диссертации, над которой работала до прибытия сюда, я исследовала идею, что наш мозг является чем-то вроде боевой версии сознания. Не слишком сложный. Не слишком много технических прибамбасов, но может выдерживать тяжелые нагрузки и продолжать функционировать. Возможно, у нашего мозга есть эффект механического запуска, чтобы в случае нарушения квантового взаимодействия, лежащего в основе переживания различного опыта, его легче было возобновить. Вам понятно?

— Не очень, — буркнул Трехо одновременно с Кортасаром, сказавшим «Конечно», и эти двое переглянулись.

Элви взбесили оба, но она продолжила.

— Итак, сценарий, который Джеймс Холден вынес из инопланетной станции в пространстве колец, заключался в систематическом уничтожении сознания древней цивилизации. Ее убивали. Предшествующая цивилизация пыталась избавляться от систем. Пробуждала сверхновые. Но это не помогло. Наконец, они закрыли врата, но это тоже не решило проблему, поскольку нечто их все равно уничтожило.

И тут появились мы. Мы обнаружили — а я непосредственно наблюдала — явление, которое мы называем «пули», «шрамы» или «постоянные нелокальные полевые эффекты». Проще говоря, то, что делают ненавистники врат, чтобы разрушить сознание на планете или в системе. Или во всех системах. Я подозреваю, но не могу подтвердить даными, что наш враг вычислил, как убить все системы разом, активны врата или нет. Я полагаю, что наши полеты сквозь врата чем-то раздражают эти сущности. Может, наносят им какой-то ущерб, и когда масштаб полетов достигает определенного предела, они реагируют.

— То есть, когда я уничтожил станцию Паллада в Соле...— начал Трехо.

— Вы, фигурально выражаясь, щелкнули по носу какое-то таинственное, не-физическое темное божество. И оно ожидаемо ответило. Если вам помог укол пенициллина, то, заболев в следующий раз, вы попробуете его снова. Только оказалось, что наше сознание отличается от сознания строителей врат. Мы не так легко ломаемся и лучше восстанавливаемся. То, что уничтожило их цивилизацию, у нас всего лишь украло пару минут времени.

— Какое разочарование для темного божества, — заметил Трехо.

— Да? Но оно не закончило. Особенно, не в обиду будет сказано, после того, как мы начали кидаться в них бомбами, играть в «зуб за зуб». Вспомните, что в этот раз все было иначе. Свет и формы вместо невероятно обостренной осознанности?

— Я заметил, — сухо сказал Трехо.

— Я полагаю, что враг, кем бы он ни был, экспериментирует с методами разрушения систем, обладающих сознанием. Разрушением мозга. Думаю, мы для него эквивалент пенициллин-резистентной инфекции, и последние события — это проба тетрациклина.

— А триггер? — спросил Трехо.

— Триггер не нужен, если враг перестал быть просто реактивным. Может, мы убедили его принимать нас всерьез.

Трехо слегка съежился, когда до него дошло значение слов Элви.

— Это новая информация? — спросил Кортасар. — Мне кажется, все это уже обсуждалось. В смысле, ничего по-настоящему нового, не так ли?

Трехо и Ильич переглянулись.

— Для меня получить резюме доктора Окойе весьма полезно, — сказал Трехо. — Поэтому — да. Есть ли какой-то прогресс в излечении Первого консула?

— Было бы неплохо исследовать беглеца, — ответил Кортасар. — Полагаю, никаких новостей о нем нет?

Трехо с видимым усилием сдержал гнев.

— Прежде чем мы перейдем к этому, нельзя ли узнать о здоровье Первого консула?

— Он стабилен, — ответил Кортасар. — Весьма стабилен. Замечательно.

— А улучшения?

— Нет.

— И нет никакой возможности вернуть его? — сдавленным голосом спросил Ильич.

Элви больше не позволит Кортасару вешать всем лапшу на уши. Либо у него есть план, который он по каким-то причинам придерживает, либо нет. Она подалась вперед и положила руки на стол, будто открывая карты в покере.

— Лично я не вижу никаких реалистичных возможностей вернуть его в прежнее состояние.

Трехо кивнул ей и обратился к Кортасару.

— Вы не согласны?

Кортасар заерзал.

— В прежнее состояние? Вероятно, нет. Но продвинуть его в новое состояние вполне возможно. Даже легко. И более того, необходимо.

Трехо устрашающе замер. В дверь тихо постучали, и вошел слуга с едой для Элви, о которой она совсем забыла. Когда дверь снова закрылась, Трехо не шевельнулся. Его взгляд был расфокусирован, кожа побледнела. Элви не сразу поняла, что это значит.

Все это время Трехо надеялся. Он верил, что его лидер вернется, истинный король восстанет и займет свой трон. Несмотря на все слова Элви, адмирал верил, что Кортасар, как Мерлин, вернет его Артура из безумия. И сейчас она наблюдала, как Трехо понимает, что всего лишь позволял кому-то играть с трупом. Элви ощущала нечто среднее между страхом за него и облегчением — ведь он наконец услышал, что она говорила все это время.

— Ладно, — сказал Трехо и повторил еще раз, медленнее: — Ладно. Первый консул все равно должен сделать заявление. Мы что-нибудь напишем.

— Мы можем сказать, что это были испытания, — предложил Ильич. — Элитная команда Первого консула совершила прорыв. Новое оружие против врага.

— Или можем сказать правду, — сказала Элви.

Трехо встал и сцепил руки за спиной. Ярость и иррациональность на его лице отражали горе. Горе сводит людей с ума. Когда он заговорил, в голосе звенел едва сдерживаемый гнев. Не из-за Кортасара. Из-за нее.

— Не думаю, что вы полностью осознаете всю тяжесть нашего положения, доктор Окойе. Я веду войну на два фронта без каких-либо фронтов. Сейчас не время подрывать уверенность наших солдат или ободрять террористов. Вы только что обрисовали нам войну в космическом масштабе. Я не могу вести войну против вашего темного божества, когда партизанские действия ослабляют наши силы. Нам нужно объединить человечество, выступить единым фронтом. Мы не можем больше заниматься ерундой, сбивая ретрансляторы друг друга. Так мы все погибнем. Вы слышите, что я говорю?

— Да, — ответила Элви, удивившись твердости в собственном голосе. Трехо тоже ее уловил. — Я слышу, как вы говорите, что не можете с этим справиться. Хотите прекратить войну с подпольем? Легко. Сдайтесь.

— У вас несмешные шутки, — сказал он.

— Да, когда я не шучу.

Глава сороковая

Тереза

Каждый день, отправляясь спать, Тереза думала — может, завтрашний день вернёт ей отца. Как в истории про ящик Пандоры, остальные кошмары и страхи становились терпимыми от одной этой надежды. Каждое утро она просыпалась с предвкушением, которое жило до тех пор, пока она не заставляла себя проверить. А потом Келли, личный камердинер отца, скажет ей, что нет изменений, потому что, конечно, их нет. Она снова разочаруется, но потом, как у глупого персонажа из мультика с пустой улыбкой, к ней опять вернётся надежда. Может, завтра. Вечное «может, завтра».

Его комнаты не были особенно пышными. Никогда не были. Кровать из натурального дерева с тонким матрасом, на которой он отдыхал, даже когда уже перестал нуждаться в сне. Письменный стол с металлическими запирающимися ящиками и встроенным в поверхность экраном. Единственные украшения — детский портрет Терезы, принадлежавший покойной матери, и простая стеклянная ваза, довольно большая для единственного цветка, который Келли каждый день заменял. Уинстон Дуарте, Первый консул Лаконийской империи, гордился простотой своего жилища. Величие Лаконии не в помпезности, а в её делах. На фоне необъятных имперских амбиций любой бы выглядел мелким. Даже отец. Во всяком случае, так считала Тереза.

Сейчас он сидел за столом и вертел головой, как будто следил за полётом какого-то насекомого, видимого лишь ему. Руки иногда поднимались, а потом плавно опадали, словно он собирался потянуться за чем-то, а после забыл. Келли принёс Терезе плетёное кресло, поставил напротив. Она сидела, сложив руки на коленях, и высматривала хоть малейшие признаки улучшения. Надежда, что сегодня то самое «завтра», давала сил жить.

— Папа? — произнесла она, и, кажется, он отозвался на этот звук. Он чуть обернулся к ней, и хотя не смотрел в глаза, на губах появилось что-то вроде улыбки. Келли следил, чтобы волосы отца были тщательно уложены, но, насколько Тереза помнила, они поредели. Поседели. Казались более жирными. Из-за старых рубцов лицо отца выглядело более грубым, он казался старше. На лице застыло изумлённое выражение, будто он постоянно видел что-то интересное, отвлекающее его внимание от Терезы.

— Папа, — повторила он. — Он хочет убить меня. Кортасар, помнишь? Он хочет меня убить.

Отец побольше развернулся к Терезе, брови слегка насупились. Может, услышал, а может, и совпадение. Он вытянул руки, погладил по воздуху вокруг её головы, как всегда. Но на этот раз Тереза поймала его ладони, приблизила лицо отца к своему.

— Папа, ты здесь? Ты понимаешь, что я тебе говорю? Он хочет меня убить. Хочет приколоть булавками и разрезать, как тех лягушек. И никто мне не помогает. Никому даже дела нет.

Теперь она плакала и ненавидела себя за это.

— Вернись, — прошептала она. — Папа, вернись ко мне.

Он открыл рот, как будто собрался заговорить, но издал только какие-то шлепки. Как мясо, которое переворачивает мясник. На миг он нахмурился, потом опять отвернулся к окну.

— Папа, — опять позвала Тереза. — Папочка!

Он вздрогнул от этого звука.

Дверь неё за спиной отворилась, и Тереза услышала деликатное покашливание Келли. Она отпустила руки отца и смахнула слёзы. Ей не скрыть, что она плакала. Лучшее, что она могла сделать — это показать, что уже успокоилась.

— Я могу чем-нибудь вам помочь, мисс? — спросил Келли. На нём был привычный красный мундир камердинера. Тереза знала его всю жизнь, с тех пор как ребёнком бегала по здешних коридорам со щенком, который вырос в Ондатру. Келли приносил чай, накрывал на стол, а Тереза обращала на него не больше внимания, чем на дверь или картину на стене. Относилась к нему как к полезной вещи. А теперь, в этой комнате, увидела в нём личность. Пожилого человека, преданного её отцу, как никто другой. Как она сама, посвящённого в тайну, что отец стал вот таким.

— Он меняется? — спросила Тереза. — Он хоть иногда бывает другим?

Келли поднял брови, думая, что сказать. Взгляд был мягкий и виноватый.

— Трудно сказать, мисс. Иногда бывают моменты, когда кажется, что он понимает, где он. И кто я. Но возможно, я выдаю желаемое за действительное.

Отец отклонялся назад, следуя за невидимыми жучками в воздухе. Если бы он её хоть услышал, если бы что-то понял, он бы расстроился. Тереза подвинулась, и плетёное кресло заскрипело под её тяжестью.

— Я вернусь. Если он изменится, если вдруг ему станет лучше...

— Я прослежу, чтобы вам немедленно сообщили, — ответил Келли.

Она встала, ощущая себя отдельно от собственных движений. Как будто она смотрит на воздушный шарик в форме Терезы, которому обрезали нитку. Келли подошёл, чтобы убрать кресло, а она направилась к двери.

— Он был бы рад узнать, что вы приходили, — произнёс Келли. — Я не могу сказать, понимает ли он, что вы здесь. Но если бы знал, то был бы рад. Я уверен.

Келли старался её утешить, но она не могла заставить себя на это отреагировать. Она уходила, не поблагодарив слугу, не огрызнувшись — просто молча переставляла одну ногу за другой, пока не ушла из отцовской спальни.

Общественная часть Дома правительства, где сновали сотрудники государственного механизма, казалась такой же деловой и оживлённой, как и всегда. Как пчёлы или как муравьи в муравейнике, не знающие, что их королева мертва. Никто не остановил Терезу, никто не смотрел в глаза. Она, как призрак, шла знакомой дорогой домой. Хотелось только запереть за собой дверь, забраться в постель и молить о сне без кошмаров, который перенесёт её в завтра. Или ещё подальше. Неважно, лишь бы отсюда.

Но когда она подошла к своим комнатам, её дверь оказалась открытой. На кушетке сидел полковник Ильич и не поднял взгляд, когда Тереза вошла.

— Где Ондатра? — спросила она.

— Она в спальне. Ты пропустила занятие этим утром, — голос звучал вежливо и беспристрастно. И так же фальшиво, как его маска.

Тереза скрестила руки.

— Я была у отца.

— И я это уважаю, но твой отец не хотел бы, чтобы ты пренебрегала своими обязанностями. Включая учёбу, — Ильич поднялся во весь рост, как будто это могло придать больший авторитет. — И завтрак.

— Мне не хотелось есть.

— Это не повод пропускать завтрак. Сейчас...

— ...тяжёлые времена, — продолжила за него Тереза. — Нестабильная ситуация. Мы должны соблюдать приличия. Да, я знаю. Мне это все говорят.

— Тогда прекращай вести себя как избалованный ребёнок и делай то, что должна, — ответил Ильич.

Восхитительно было наблюдать за Ильичом, обычно всегда заученно сдержанным и профессионально дружелюбным, пока тот произносил свою речь. Ошеломление скользнуло по его лицу, а за ним сжала губы печаль. А потом — удовольствие. Даже гордость. Это заняло всего-то пару секунд, но они рассказали собственную маленькую историю.

— Ты — дочь Первого консула, — продолжил Ильич прежде, чем она смогла подобрать слова и швырнуть в него. — Ты лицо семьи. Символ стабильности всей империи.

— Сраные колёса империи останавливаются! — выкрикнула Тереза. — Всё рушится. Что мне, по-вашему, с этим делать?

Голос Ильича звучал твёрдо и сдержанно.

— Я хочу, чтобы ты не забывала есть. Хочу, чтобы посещала занятия. Хочу, чтобы ты поддерживала спокойствие, душевное равновесие и уверенность в тех, кто на тебя смотрит. Поскольку это твой долг перед отцом и империей.

Терезу охватил гнев. Она не знала, что говорить, у неё не было ни продуманных доводов, ни уверенности — только невыносимое возмущение, которое больше нет сил терпеть.

— А вам можно целыми днями выслеживать Тимоти? Вы можете переложить преподавание на доктора Окойе, чтобы не отвлекаться от убийства моих друзей? Вы не выполняете свою задачу, так что не смейте учить меня выполнять мою. Это лицемерие!

Ильич посмотрел на неё пристально, долго и прямо. Усмехнулся. Протянул руку и взъерошил ей волосы — как будто она Ондатра, и он почесал ей уши. Ласково и унизительно. Гнев Терезы стих и угас, его сменило смущение. Ей хотелось, чтобы вернулась злость.

— Ах ты, бедный ребёнок. Это всё из-за того шпиона? Ты из-за него на меня злишься?

— Я злюсь из-за всего, — сказала она, но силы в её словах больше не было.

— Он не был твоим другом. Он был шпионом и террористом. Он явился сюда, чтобы убить нас. Помнишь его пещеру? Это место он выбрал как укрытие при подрыве атомной бомбы. А гора была знаком на местности для его эвакуационной команды.

— Это неправда.

Крепкой хваткой Ильич сжал ей за руку возле плеча.

— Этим утром ты пропустила занятие. Мы немедля его проведём. Ты должна кое-что узнать.

Офисы службы безопасности Дома правительства были хорошо знакомы Терезе. Такие же, как и в других ответвлениях комплекса, только кое-где встречались укреплённые двери и взрывоустойчивые замки. Там же размещались и камеры для политических заключённых, хотя она не знала, содержится ли в них кто-то кроме Джеймса Холдена. Однако в судебно-медицинскую лабораторию Тереза попала впервые. Это было просторное помещение с высокими потолками и подвижными перегородками для разделения секций. Вдоль одной стены протянулись лабораторные вытяжные шкафы с удаленным доступом и противоударными стёклами.

Между столами, заполнявшими середину комнаты, шли широкие проходы, чтобы при необходимости подвозить специальное оборудование — химическое, биологическое, электронное или вычислительное. У рабочих столов — несколько лаборантов. На столах лежали вещи Тимоти. Вырезанные из дерева инструменты. Лежанка. Его футляры и ящики. Даже один дрон-ремонтник, видимо, повреждённый при перестрелке, размером и формой напоминавший какого-то мёртвого зверя.

Ильич приказал всем, кроме них, покинуть помещение. Техники уходили, стараясь слишком явно не таращиться на Терезу. На их лицах она видела любопытство. Что здесь делает дочь Первого консула. Что всё это значит? Их внимание давило, как тяжёлая рука на плече.

Когда они остались вдвоём, Ильич усадил Терезу за стол и положил перед ней блок носителей данных. Он был из пещеры Тимоти, хотя в то время его почти не замечала. Ильич подключил монитор, вызвал на экран каталог файлов и отстранился, приглашающе махнув рукой. Ну давай. Смотри.

Тереза поняла, что не хочет.

— Начинай с текстовых файлов, — сказал Ильич. — Посмотри, каким другом был Тимоти.

Тексты представляли из себя даты и время. Сначала она не замечала в них никакой закономерности, но в тех, что уже рассматривались, имелись примечания техников службы безопасности. Открыв их, Тереза увидела, что записи Тимоти соответствовали логам охраны за те же даты. Он наблюдал за охраной Дома правительства. Изучал поведение и привычки. Искал дыру в защите. А ещё он следил за Джеймсом Холденом. Эти записи были менее упорядоченными, потому что Холден почти не повторялся. Он бродил между домами или по парку, а Тимоти — Амос, его звали Амос — отмечал каждый раз, когда видел Холдена со своего наблюдательного поста на горе.

Просмотрев файлы с записями, Тереза не остановилась. Она открывала файлы с тактическими картами и узнавала на них архитектуру города, Дома правительства. Имелась и серия файлов со структурой радиуса поражения небольшой ядерной бомбы. Если поместить устройство на стену. Поставить в городе. Внедрить в Дом правительства. Каждый расклад содержал примечания об убитых и разрушениях инфраструктуры. Тереза открыла файл, озаглавленный «протокол эвакуации». Первая эвакуационная площадка, отмеченная на карте, находилась недалеко от места, где она впервые встретила Тимоти-Амоса, вторичная — в паре дней пути. В примечаниях он добавлял, какие части защитной сети должны быть заглушены для безопасности каждой площадки.

Здесь описано то, как он собирался нас уничтожить. Как потом уйти. Есть один человек, которого он явился спасать, есть люди, которых был должен убить. Тереза ждала, что вернётся гнев. Надеялась. Но вместо этого пришли мысли о Джеймсе Холдене. «Если он говорил, что твой друг, значит, был».

— Ну, теперь ты видишь? — спросил Ильич. — Понимаешь теперь, кем он был?

Все эти планы убить её и отца. Уничтожить их всех. «Ложись на пол. Прижмись и не двигайся. И закрой уши руками». Разве такие слова говорят тому, кого хотят убить?

— Да, я вижу, — соврала она. — Поняла.

Ильич выключил монитор.

— Значит, с этим всё.

Он опять взял её за руку и повёл из лаборатории. Тереза не заметила, чтобы он заказывал еду, но, когда они вернулись в её жилище, еда была уже наготове. Густое и белое протеиновое желе, как будто приготовленное для больных. Стейк из искусственно выращенного мяса, чёрный сверху и телесно-розовый в середине. Яйца. Сыр и фрукты. Сладкий рис со стружкой сушёной рыбы. Всё на металлическом подносе, со столовым ножом и вилкой. Ондатра вбежала внутрь, но сразу сообразила — что-то не так. Когда Ильич протянул руку, предлагая ей почесать за ушами, собака его проигнорировала и уселась у ног Терезы.

— Теперь давай, ешь, — приказал Ильич. — Хорошенько отдохни ночью. Завтра явишься на занятия вовремя. Мы будем в восточном парке, где нас увидит вся обслуга, и ты будешь вести себя так, словно всё нормально. Поняла?

— Я не хочу это есть. Я не голодна.

— Мне всё равно. Ты немедленно будешь есть.

Тереза посмотрела на стоящую перед ней еду. Нехотя взяла вилку. Почему-то ей вспомнился старый фильм про девочку из системы Сол. С Земли.

— Я не обязана этого делать. Неприкосновенность тела прописана в конституции.

— Но не в нашей, — отрезал Ильич. — Ты будешь есть, и прямо сейчас, пока я сижу здесь и смотрю на тебя. Потом будем сидеть ещё час, пока пища не переварится. А иначе я вызову доктора Кортасара с трубками для питания, и мы будем кормить тебя насильно. Ты меня поняла?

Тереза взяла вилкой кусок стейка и отправила в рот. Умом она понимала — это должно быть вкусно. Она проглотила, Ильич удовлетворённо кивнул.

— Ещё, — сказал он.

Когда он ушёл, Тереза не сдвинулась с места. Осталась сидеть на кушетке, ощущая в животе тяжесть. Она уже несколько недель не ела так много и сейчас паршиво себя чувствовала. Ондатра, понимая, что что-то не так, смотрела на неё умными карими глазами, положив большую косматую голову на колени хозяйке.

Тереза включила программу. Ту, которую смотрела в детстве. Безымянная марсианская девочка и злая колдунья по имени Пиявка. Мелькание знакомых картинок давало хоть чуточку утешения. Хотя бы ощущение предсказуемости. Тереза знала, что в конце сказки безымянная девочка сбежит из страны фей. Вернётся домой, к семье, в Иннис-Дип. Что в самой последней сцене она соберёт детские игрушки и поедет в университет, во взрослую жизнь. Это символ того, что девочка победила. Она свободна жить, как хочет, не пленницей эльфов.

Тереза улеглась на кушетку, положив голову на подушку.

Девочку опять похищала Пиявка, но она снова старалась вырваться. Бежать. Тереза включила серию с начала.

Заключенные и их дилемма. Она оставила сказку включённой, взяла ручной терминал. В заметках нашла старую диаграмму, составленную Ильичом.

Тереза

Сотрудничество

Джейсон

Сотрудничество

Джейсон

Отказ

Т3, Д3

Т4, Д0

Тереза

Отказ

Т0, Д4

Т2, Д2

Тереза пробежалась по диаграмме. Она забыла, что Ильича зовут Джейсон. Она много всего забыла.

Загадка, ее неразрешимая часть, была в том, что какой бы выбор она ни делала, для остальных выгоднее отказаться от сотрудничества. Если она ведет себя хорошо — у них преимущество. Если плохо — оно всё равно у них. Та же логика применима и к ней, но она ей не следовала. Все остальные уходили в отказ, а когда она не хотела сотрудничать, они её заставляли. Значит, отказ — единственное, что имеет смысл.

Пиявка обнаружила, что девочки в камере нет, и раскричалась. Тонкие пальчики сжались в стилизованные кулачки. Ондатра тяжело вздохнула, мохнатая тушка теснее прижалась к Терезе. Она опустила руку, почесала старую псину. Черную с серым шерстистую морду, такие же уши. Всё, что ей до сих пор хотелось не знать, вдруг подступило к горлу, поднялось вверх, как воздушный пузырь из глубин океана. Тереза словно смотрела, как он всплывает, и знала, что, когда он достигнет поверхности, ничто в её жизни не останется прежним. Всё изменится, потому что изменится она сама.

И это случилось, без крика, одним только выдохом. Она наклонилась к Ондатре, едва не касаясь губами висящего уха. Когда она заговорила, голос звучал как шёпот.

— Это больше не мой дом, Ондатра. Я не могу здесь остаться. Мне нужно уйти.

Собака посмотрела на неё и, соглашаясь, лизнула в щёку.

Глава сорок первая

Наоми

Врата Фригольда, как и все остальные, располагались неподвижно относительно местного солнца. Почему они не падали к далекой звезде — одна из многих загадок, но поскольку «Роси» не мог зацепиться за них цепью и висеть на ней, то они ничего не выигрывали от антигравитационных свойств врат, поэтому Алекс оставил «Роси» вблизи врат, уравновешивая притяжение солнца небольшой тягой.

Полёт к кольцу врат получился мрачным. «Росинант» служил для Наоми домом дольше, чем любое другое место. Большую часть ночей в своей жизни она спала в этих креслах-амортизаторах, большую часть еды проглотила в этой столовой. Она вдыхала воздух, прошедший сквозь эти воздуховоды и фильтры больше раз, чем могла сосчитать. Но теперь, находясь на корабле, она чувствовала присутствие остальных. Рядом с ней жили воспоминания. Самое удивительное — это было не больно.

Она оставила «Роси» вскоре после того, как Амос принял на себя тайную миссию на Лаконии. Алекс собирался присоединиться к Бобби на «Шторме». Все они считали, что Наоми наймёт на «Росинант» временную команду и удержит его на плаву. Но она так не сделала. И тогда не смогла бы объяснить почему.

Она ещё помнила некоторые свои оправдания — боевой корабль спрятать трудней, чем человека, «Росинант» имеет символическое значение как трофей, что повышает риск, если его задействовать. А она или подполье Фригольда смогут воспользоваться кораблём, если возникнет необходимость в защите.

Это всё и было правдой, и нет. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что ушла, потому что остаться было бы тяжелее. Она не позволяла себе переживать потерю Джима. Или Амоса. Или Клариссы. Бобби звала её присоединиться к команде «Шторма», но Наоми не приняла приглашения, и Бобби не настаивала.

Сейчас, пристегнувшись внутри паукообразной конструкции меха-утилизатора, она летела к кольцу со своими двумя ретрансляторами и катушкой провода и оглядывалась на корабль — её корабль, и это ещё было больно. Но терпимо. Она заперлась вместе со своим горем, потому что осталась без кожи. На тот момент это был лучший способ не воспринимать каждый новый день как щепотку соли на рану. Но то была другая Наоми.

Она скорбела, но с тех пор она изменилась. Теперь она совсем не та, какой была в день, когда пропал Джим. И даже не та, которая не приняла приглашение Дуарте. За время между потерей Сабы и победы Бобби над «Бурей» Наоми переродилась, так тихо, что сама еле заметила. Единственное свидетельство тому — она снова могла находиться на «Росинанте». Смогла вернуться домой.

— Ты почти на месте, — сказал Алекс. — Ну, как они?

— Здоровенные, — отозвалась Наоми.

Врата были всего тысячу километров в поперечнике, но когда находишься так близко, с таким же успехом они могли бы занимать половину вселенной. Так далеко от солнца, что дисплею меха пришлось добавлять искусственное увеличение освещённости, чтобы разглядеть яснее, с чем она имеет дело. Наоми выполнила торможение. У неё совсем мало времени до того, как орбита проскользнёт мимо, но трансмиттеры уже соединены между собой проводами.

Она набрала коды инициализации, и сжатый азот двигателей понёс трансмиттер через врата. Первый прошёл за кольцо, а вторичный остался в стационарной позиции относительно кольца врат, только медленно дрейфовал на поверхности самого кольца. Ретрансляторы были наипростейшей версии — один шаг от консервной банки с верёвочкой. Но им и не придется существовать долго.

— Ну, как там дела?

— Я наблюдаю, — ответил Алекс. — С этой стороны импульс есть. Жду ответа от... Ага, есть. Порядок. Можешь вернуться.

— Поняла, направляюсь домой. С лёгкой частью дела покончено.

— Работаем с тем, что есть.

Наоми развернулась в сторону «Росинанта» и включила двигатели. У меха они достаточно мощные, вернуться можно за пару часов без всякого риска, но она предпочла не спешить. Охлаждение на старом устройстве уже не то, а может, она стала хуже выносить перегрев.

К тому времени, как она подплыла к кораблю, выполнила шлюзование, упаковала и убрала мех и вплыла на лётную палубу, трансмиттер работал без малого три часа. Первый цикл был пассивным — уловить сигналы любых кораблей в пространстве колец и как можно больше из них идентифицировать. Оказалось, что в данный момент их там более десятка, но все распознавались как корабли Транспортного профсоюза или контрабандисты. Ни единого ответчика или сигнатуры двигателя эсминца класса «Шторм», ничего похожего на «Вихрь». Лучше бы кораблей вообще не было, но и как есть — неплохо, насколько она могла ожидать.

Запрос соединения стал первым реальным риском, на который она пошла. Если в пространстве колец присутствовали лаконийские сенсоры, это тут же выдало бы врата, за которыми имелись активные ячейки подполья. Но если дела пойдут так, как Наоми надеялась, эта информация не будет иметь большого значения. Это сознательный риск.

Ответа не было почти минуту. Самые дальние врата — на расстоянии чуть меньше миллиона километров. Световая задержка должна быть почти незаметна. Наоми испытывала тревожное чувство — что, если они одни? Что, если их план уже провалился? Но тут же начали приходить запросы соединения. Сначала один, потом горстка, потом небольшой поток. Всего пятьдесят три запроса. Пятьдесят три системы с готовыми к сражению кораблями выходят из тени под её командование. Кораблей там, наверное, сотни.

— Неплохо, — подал голос Алекс из своего кресла.

— Отлично — пока не начнёшь считать. Потом окажется, что девяносто шесть процентов не отвечают, — сказала Наоми, но улыбнулась при этом.

Давно, ещё с тех пор, как переходя от системы к системе она отправляла свои бутылки, её план распространялся дальше, чем лишь на одну Лаконию. Дальше, чем на пятьдесят три системы, присылавшие корабли для сопротивления. Прямо когда она устанавливала свой самодельный ретранслятор, пришло срочное сообщение с пересадочной станции Нинчи-Синь. Пираты ворвались в лаконийский склад на самом большом спутнике крупнейшего газового гиганта системы Заповедник. В системе Ясамал зарегистрирована массивная утечка данных на верфи.

Есть надежда на десятки других мелких акций и инцидентов повсюду в системе, где имелись эсминцы класса «Шторм». После гибели «Бури» лаконийские силы и подчинившиеся им фракции, должно быть, занервничали. Это были меры её воздействия. Это позволяло Наоми и её людям отвлекать врагов и истощать их силы. Теперь в каждом уголке империи им приходилось с опаской оглядываться, поскольку они уже выглядели слабыми.

На следующей фазе было покончено с анонимностью, а заодно и с бутылочной безопасностью. С ощущением, словно ведёшь корабль под незнакомым небом, Наоми выбрала первый запрос на соединение и открыла его. Многослойное шифрование оставило после себя шипение статики и звуковой компрессии.

— Это Нагата, — сказала Наоми.

— Зомороди на связи, — через пару секунд отозвался знакомый голос Эммы. — У нас «Кама» и пара десятков старателей с установленными рельсовыми пушками, и десять кораблей-перехватчиков, недавно освобождённых с губернаторской верфи на Ньюбейкере.

— Боеприпасы?

Отставание всё же присутствовало, но не настолько, чтобы пришлось обмениваться записанными сообщениями. Оперативность ощущалась почти как близость.

— Вот чёрт. Я так и знала, что чего-нибудь да забуду, — ответила Эмма. По голосу Наоми поняла, что она шутит. — Конечно, мы всё загрузили. На «Каме» трюм тоже полон. Если кому-то понадобятся припасы — мы наготове. Пока нас не убили, конечно. Тогда припасов станет не так много.

— Неплохо. Пришли мне спецификации и коды радиомаячков. А что случилось с капитаном Бирнхемом?

— Ранний выход в отставку, — сказала Эмма. — Обналичил свою долю и купил часть медицинской клиники.

— Возможно, он разумнее всех нас вместе взятых.

— По мне — больше похож на труса.

— Рада тебя слышать, Эмма. Держи двигатели наготове. Я пришлю лётный план, как только свяжусь со всеми.

— Буду ждать, адмирал. До связи.

Наоми разорвала соединение и включила следующее. Восемь кораблей из стелс-композита старого образца со встроенными радиаторами. Короли космоса пару поколений назад, но и сейчас неплохи. В следующей группе был извлечённый из нафталина линкор класса «Доннаджер». Четверть миллиона тонн запчастей скрытно доставили на пустой спутник и сложили как детский конструктор масштаба один к одному. Если повезёт, появится ещё три-четыре таких. Их сборка была любимым проектом Сабы.

Он это начинал, но не дожил, чтобы увидеть в действии. Люди, с которыми говорила Наоми, чьи жизни сейчас, в лучшем случае, подвергались риску, а худшем — просто закончены, были сетью Сабы. Они — меч, оброненный им на поле боя, который она подняла.

Пятьдесят три системы. Четыреста восемнадцать кораблей, среди них пять судов Транспортного профсоюза с припасами, три боевых корабля класса «Доннаджер» и «Шторм», ещё не восстановленный окончательно, но уже способный летать, уже в пути. Лучшие ударные силы, какие сумело собрать подполье.

И это пока не составит даже половины флота, уничтоженного «Бурей» в Соле. Можно надеяться, что этого хватит — если она всё сделает правильно. Если ошибётся — платить придётся всем. Но Наоми была твёрдо уверена, что права.

Едва получив все характеристики, она начала сортировать их по моделям двигателей, массе кораблей и общему энергетическому профилю. Алекс зашёл к ней с тубой чечевицы со специями и грушей холодного чая. До тех пор Наоми даже не чувствовала, как голодна, и теперь жадно заглатывала пищу. Отодвинув в сторону монитор, она крутила и выжимала тубу, извлекая каждый ароматный кусочек. Когда от еды не осталось ничего, кроме жгучего послевкусия и приятной тяжести в животе, она вздохнула.

— Совсем как в старые времена, — сказал Алекс. — Когда у тебя бывали проблемы, которые надо решить, ты всегда забывала поесть.

— Таких проблем, как нынешние, у меня раньше не было. Это посерьёзнее, чем решать, как безопасно дойти до следующего порта.

— Разве мы не об этом думаем? — улыбнулся Алекс.

— К безопасности это точно отношения не имеет. Это именно то, чего я никогда не хотела делать. Сражаться. Убивать людей. А я даже пистолета никогда в руках не держала.

— Я так и знал, — сказал Алекс, и его улыбка стала чуть мягче. — Ещё есть время. Отменяем всё, летим назад, в порт. Вернёмся к проталкиванию наших представителей в Ассоциацию миров.

Наоми молчала, её разум и сердце не соглашались друг с другом, как часто бывало. Алекс неправильно её понял.

— Это шутка только наполовину. — продолжил он. — Ещё есть время для отступления. Мы еще не бросили этих людей против всех сил Лаконии. Еще нет.

— Нам придётся. Есть ли ещё есть время... не знаю. Может быть. Может быть, нужно продолжить поиск, пока я не найду другой способ. Не такой, как этот.

Диоды системы связи тревожно замигали оранжевым, оповещая о поступлении входящего сообщения. Но это всего лишь «Шторм», обновление срока прибытия. Наоми сунула в карман пустую тубу от еды. Выбросит в утилизатор потом, когда закончит с этим. Груша с чаем холодила ей пальцы, испуская в воздух лёгкий шлейф конденсата.

— Ты считаешь, что обязана пойти на это ради них? — мягко спросил Алекс. — Ради Бобби, Сабы. Ради Амоса.

— Нет, — сказала Наоми. — И даже не ради Джима. Это не из-за чувства вины. Это... возможность? Я не хочу сражаться. Я не хочу никому причинять боль. Не хочу, чтобы кто-то умирал. Ни с нашей стороны, ни даже с их. Я хочу примирения. Вот почему Бобби всегда меня огорчала. Она хотела победы.

— Похоже, теперь и ты хочешь.

— Проблема в том, что трудно достичь примирения, если ты проиграл, — сказала Наоми. Когда кто-то берёт в свои руки власть, а ты пытаешься его образумить? Это капитуляция. Не думаю, что насилием можно с чем-то справиться, даже с этой ситуацией. Даже сейчас. Но возможно, победив, мы станем снисходительными.

— Договориться с Дуарте о компромиссе? — спросил Алекс.

По его тону Наоми понимала, что он не убеждён. Если ей даже его не склонить на свою сторону, то может, надежды и нет. Но она попыталась.

— Дать ему возможность отступить. Может быть, он это примет, а может, и нет. Может быть, если не он, то его адмиралы что-то поймут. Смысл этой битвы не в том, чтобы уничтожить Лаконию. Он в том, чтобы сократить разрыв между ней и всеми остальными. Вероятно, при этом придётся наказать каких-то людей. И кто-то ответит за былые преступления. Но это должно означать путь вперёд.

— Уверена, что дело совсем не в Холдене? — спросил Алекс. — А то до ужаса похоже на его слова. Нельзя не заметить.

— Не знаю, — сказала она. Возможно. Сейчас нужно быть Сабой, и я им стану, раз уж пришлось. Но потом придёт время, когда понадобится быть Джеймсом Холденом. И если его не будет рядом, нам придётся взять на себя и это.

— А как же Наоми Нагата?

— Наверное, ей нужно закончить решение проблем контроля трафика. Я не хочу, чтобы кто-нибудь стал летучим голландцем. Или произошёл ещё один инцидент с потерянным временем. Если получится, надо этого избежать, — сказала Наоми. Связь снова выдала предупреждение, и на этот раз она ответила: — Это «Росинант».

— Это эсминец «Близкий шторм», — отозвался женский голос, звенящий от гордости и предчувствия боя. — Запрашиваем разрешение на стыковку и переход экипажа.

Алекс поднял руку.

— Этим кораблем я займусь сам, адмирал.

Наоми переключила управление на Алекса.

— Привет, Джиллиан. Это Алекс. Готовы к стыковке, но убедись, что Каспар знает, как проскользнуть сбоку. Может, и незаметно, что наш двигатель на ходу, но это так. Я не хочу доказывать это, поджарив вас.

— Как будто твой мелкий движок может нас обжечь, — ответила женщина.

— Просто я за вас беспокоюсь. Я вышлю коды.

— Буду рада повидаться с тобой, старик, — ответил «Шторм» и разъединился.

— Джиллиан Хьюстон, — сказал Алекс. Она ничего. Из неё получится отличный капитан.

— Я помню её отца, та ещё была сволочь.

— В своём роде, она тоже сволочь.

Прошло три часа, прежде чем «Шторм» подошёл сбоку к «Росинанту» и выдвинул стыковочный переходник. Странно было видеть лаконийский корабль с инопланетными технологиями, но с тем же историческим дизайном, что и у «Росинанта». Наоми иногда забывала, что Лакония по многим статьям — наследница Марса, пока что-то подобное ей об этом не напоминало.

Когда появилась новая команда, Наоми ещё вносила последние штрихи в графики транзита, и Алексу пришлось несколько раз подтолкнуть её, чтобы заставить спуститься в шлюз. Он, конечно, поступил правильно, но проект такой сложный и уже так близок к завершению, что нелегко было оторваться.

Годами «Росинант» летал с минимальной командой из четырёх человек, теперь она увеличилась до шести. А планировался корабль на двадцать два члена экипажа. Те, кто сейчас вошёл, скользя в микрогравитации, были смешанной группой. Астеры и жители Фригольда, стрелок из Новой Бразилии, присоединившийся на Ганимеде. Наоми тепло приветствовала всех, кто поднялся на борт, старалась запомнить сразу каждое имя, чтобы не путать потом. Белинда Росс. Акация Киндерманн. Йен Кефилве. Джона Ли.

Они смотрели на неё с официальным почтением, и она чувствовала себя немного неловко. Для них она — Наоми Нагата, не просто их капитан, а адмирал флота и лидер подполья. И кроме того, они знали её как старого товарища по команде их капитана Драпер. Наоми далеко не была уверена, что заслуживает такого отношения.

Ещё более странно было смотреть на Алекса рядом с ними. Один парнишка по имени Каспар пришёл даже не ради того, чтобы присоединиться к «Роси». Просто повидать Алекса. Все вместе они выглядели как большая семья, съехавшаяся на свадьбу. Или на похороны. Алекс повёл всех на экскурсию, показывать «Роси». Он назвал это «вводным курсом», но больше похоже было хвастовство своими владениями. Когда-то он мог лишь рассказывать истории о своём корабле, теперь они обретали жизнь.

Когда он повёл всю компанию вниз, в машинное отделение, Наоми вышла и отправилась на лётную палубу, к своей почти завершённой работе. Отвлекшись на новый экипаж, она несколько минут не могла сосредоточиться, разыскивая место, где прервалась, и восстанавливая ход мысли. Сделать осталось меньше, чем она думала.

Она ввела последние команды. «Теперь пора отдохнуть», — сказал ей воображаемый Алекс, в то время как настоящий на нижней палубе демонстрировал своим друзьям и товарищам по оружию как заряжаются ОТО «Роси», или как перенаправили силовую сеть для питания килевой рельсовой пушки, или ещё что-нибудь.

Где-то там, далеко внизу, слышался незнакомый смех.

Это его творение. Когда Наоми сидела взаперти, Алекс пошёл вслед за Бобби и создал новый экипаж, новую семью. Ее восхищало, что он сделал это так естественно, сам того не заметив. Сейчас он не с ними по единственной причине — Алекс сам так решил. Даже этот краткий контакт показал Наоми, как к нему хорошо относятся. Он построил для себя ещё один дом во вселенной.

Наоми надеялась, что не отнимает этого у Алекса. Она зашифровала приказы, открыла канал связи и отослала.

Глава сорок вторая

Алекс

Подготовка к атаке была важна, но Алекс все равно ненавидел ее. Они не знали, что ждет по ту сторону врат Лаконии. «Вихрь» мог притаиться сразу за вратами, готовый разнести одного за другим, как только они пройдут врата. Конечно, разведданные показывали, что «Вихрь» держится около главной планеты, но никто этого не гарантирует. Чем быстрее они пройдут через врата Лаконии, тем лучше.

Звучит просто замечательно, вот только это означает ввести силы пятидесяти трех систем в медленную зону, собрать их вместе, прежде чем первый нырнет в Лаконию, а затем прыгнуть сквозь вражеские врата один за другим как можно быстрее, но так чтобы не исчезнуть. От всего этого занервничаешь.

— Так всегда было? — спросил Йен, новый инженер по связи. Он родился и вырос на Фригольде и не бывал дальше станции Драпер. — Каспар сказал, что раньше было иначе.

— Это верно, — подтвердил Алекс, — раньше было иначе.

Шли дни и недели, станция в центре медленной зоны темнела. Из слепяще-солнечной белизны она остыла до угрожающе-оранжевого. Пространство медленной зоны, ранее черное и невыразительное, всё еще выглядело как полярное сияние. Причем казалось, оно становится только ярче.

— «Избавление» на связи, — доложил голос по открытому каналу, — мы завершили переход из Хамшалима.

— Принято, «Избавление», — подтвердил Йен, — «Бенедикт», переход подтверждаю.

Прошла паре секунд.

— Это «Бенедикт», понял. Начинаем ускорение.

Через врата прошли уже две сотни кораблей. Как и «Роси», они направлялись к вратам Лаконии. Остальные пока находились за вратами своих систем, проходя в соответствии с расписанием Наоми. Поскольку Медина больше не контролировала трафик, чтобы никто не превратился в «Летучего голландца», приходилось полагаться на ее расчеты, которые работают, пока в одну единицу времени не пройдет слишком много других кораблей. Пока что поведение врат не изменилось.

И это не единственный новый риск медленной зоны. Алекс всё еще помнил первый переход через врата Сола. Тогда медленная зона была местом страха и ужаса, инопланетных артефактов и смерти. До произошедшего с Мединой он бы сказал, что за десятилетия люди ее приручили. Сделали это место чем-то изученным и понятным.

Каждый раз, когда он думал о том, что медленная зона способна к изменениям, которых они не понимают, его терзали смутные опасения. Алекс тянулся к пульту управления, желая провести корабль через врата чуть быстрее, чуть раньше. Он направлялся в битву с врагом намного сильнее его, но, по крайней мере, это известное зло. Постоянное напоминание, что они проложили дороги через пасть дракона, заставляло поволноваться.

Всё дело в гордыне, но это стало понятно лишь в ретроспективе.

— «Бенедикт» на связи, мы завершили переход из Хамшалима.

— Принято, «Бенедикт», — подтвердил Йен, — «Чет Лэм», переход подтверждаю.

Алекс прикоснулся к панели тяги, потом откинулся назад.

— Ты в норме? — спросил Йен, когда Алекс отстегнул ремни.

— Пойду налью себе чая. Тебе принести?

— Нет, спасибо, — ответил Йен, и Алекс оттолкнулся в сторону лифта. Ему хотелось включить тягу, и не только чтобы убраться отсюда, но и потому, что в дрейфе передвигаться по кораблю было слишком легко. Если бы он прилагал хоть какие-то усилия, может, беспокойство улеглось бы.

На камбузе он вытащил ручной терминал. В очереди исходящих одно сообщение стояло на удержании. Алекс зацепился правой рукой и ногой, покручивая терминал в воздухе как спиннер и думая о сообщении. Экран улавливал, где находится Алекс, и постоянно менял ориентацию, уравновешивая вращение. Через несколько секунд это стало раздражать. Алекс схватил терминал и открыл сообщение. На экране высветилось его собственное лицо. Из динамика раздался его голос.

«Кит. Я собираюсь кое-что сделать и, возможно, не вернусь. В общем, это рискованное дело. Когда я шел на такое в прошлый раз, то о тебе подумал, уже когда всё было кончено. Я знаю, мы с твоей мамой не были вместе, и я, наверное, был не таким отцом, как следовало бы...»

Он остановил запись, смотрел на нее долгое мгновение и удалил, так и не отослав. Ему казалось, что одно сообщение может изменить целую жизнь неверных решений. Но в сущности, он не сказал ничего, чего Кит уже не знает. Если план Наоми выгорит, Алекс вернется и скажет все нужные слова лично. А если нет, то Киту лучше не контачить с отцом-мятежником.

Вошли Белинда и Джона, они сияли, как два человека, только что насладившиеся друг другом в уединении. Что ж, до начала заварушки осталось несколько часов. Алекс еще помнил время, когда он и сам расслаблялся таким способом. Они кивнули ему, а он кивнул в ответ, будто ни о чем не догадался. Но по правде говоря, если это не сказывается на работе корабля, романы в экипаже — это даже к лучшему. Отношения Наоми и Холдена много лет служили негласным центром притяжения всей команды «Роси». Вот почему потеря Холдена пробила такую брешь.

А теперь он здесь, и Наоми здесь, они снова на корабле и готовятся рискнуть головой. Почти как в старые добрые времена.

Чирикнул ручной терминал. Наоми.

— Адмирал? — отозвался он.

— Меня устроит и «капитан».

— Ну ладно. В любом случае, это звучало диковато.

— Ну так вот. Я тут кое-что надумала.

— Кое-что?

— Ну, вроде как речь толкнуть, как подобает адмиралу перед войсками.

— В шутку? — хохотнул Алекс.

— Всерьез, — ответила Наоми, но не сердито. — Осталось три перехода, и весь флот соберется здесь. Я разослала приказы остальным кораблям. Думаю, пора сделать заявление. Сказать что-нибудь экипажу. Бобби так делала?

Алекс задумался.

— Типа того.

— А я-то надеялась, ты скажешь «нет».

— Нервничаешь?

— Да лучше бы в меня стреляли.

— Ну, если все получится, сможешь сравнить ощущения. Уже лучше?

— Возможно.

— Ладно, я поднимаюсь.

Алекс в последний раз отхлебнул из груши с чаем и бросил остаток в утилизатор, потом подтянулся к центральному лифту и двинулся к летной палубе. Он чувствовал разгорающееся возбуждение, но не понимал толком — то ли это восторг, то ли страх.

Когда он добрался до своего кресла, Йен уже не трепался по открытой линии связи. Парень выглядел мрачным — губы плотно сжаты, а пальцы танцуют по монитору, словно ищут себе занятие. Алекс пристегнулся и поднял вверх большие пальцы, даже не зная, что хочет этим сказать, не считая простой эмоциональной поддержки.

На палубу влетела Наоми. Она была в строгой черной одежде, как будто в мундире. Сейчас седые волосы ее не старили. Она выглядела потрясающе. Лицо серьезное и суровое, движения плавные и уверенные. Наоми села в кресло-амортизатор, подтянула к себе тактическую панель и просмотрела данные. Ее корабли. Ее флот. Все взгляды на командной палубе устремились на нее. Наоми посмотрела на Йена.

— Открыть связь со всеми кораблями, — приказала она.

— Есть, капитан, — отозвался Йен.

Наоми откашлялась, и звук прокатился эхом по кораблю.

— Это Наоми Нагата, — начала она. — Мы собираемся войти в Лаконию. В самое сердце вражеской территории. Все мы видели, что сделала «Буря» с объединенным флотом внутренних планет. Я знаю, о чем вы сейчас думаете. Я думаю о том же.

Но сейчас будет по-другому. Мы не могли остановить «Бурю», когда Лакония вторглась в Сол...

Кто-то палубой или двумя ниже крикнул: «Зато потом ей надрали задницу!». Последовали одобрительные возгласы, но Наоми их проигнорировала.

— Мы не пытаемся остановить «Вихрь». Мы хотим его увести. Как именно всё будет, зависит от того, что мы обнаружим за вратами. Точную тактику мы выработаем в полете. Но основная стратегическая цель ясна. Мы должны уничтожить строительные платформы Лаконии. Инструмент Дуарте, с помощью которого он строит корабли класса «Магнетар» и эсминцы вроде «Шторма». И производит антивещество. Всё это должно закончиться. А с этим закончится и попытка Лаконии стать империей. Мы это сделаем.

Каждый корабль флота сыграет свою роль. Самая опасная роль — непосредственное нападение на платформы. Если повезет, это сделаем мы. Ударная группа будет состоять из «Шторма» с Фригольда, «Кассиуса» из системы Сигурта, а также «Куинна» и «Лика ангела» из Хазы. Всего пять кораблей, но мы будем не одни. Каждый корабль, каждая группа, каждый член экипажа будет нас прикрывать.

Сражение будет долгим. И тяжелым. Но мы победим. И потому, если вы проголодались, поешьте. Если вам надо в туалет, у вас есть пять минут. После этого мы выступаем.

Послышался хор одобрительных выкриков, и Наоми оборвала соединение. В невесомости она не могла откинуться на спинку кресла, но если бы могла, наверняка бы так и сделала, Алекс в этом не сомневался. Он подтянул свою консоль, выбрал уже проложенный курс и отстучал Наоми сообщение:

«Отличная речь. Ты сделала всё, как надо».

Оно выскочило на ее мониторе. Наоми слабо улыбнулась. Через несколько секунд Алекс получил ответ:

«Ненавижу выступать на публике. Ненавижу. В следующий раз сам будешь говорить».

«Согласен, если ты обеспечишь следующий раз», — ответил он.

Ее смех скорее напоминал кашель. Уже хорошо, если удалось хоть немного снять напряжение. Так странно видеть ее в роли Бобби. И странно осознавать, что в его представлении эта роль принадлежит Бобби. Больше не Холдену. Алекс задумался, что еще изменилось, пока он этого не замечал.

— Так, — сказала Наоми достаточно громко, чтобы услышали все в рубке. — Пора. Алекс?

— Есть, кэп, — отозвался Алекс.

Он включил на корабле оповещение о начале ускорения, подождал двадцать секунд, пока все рассядутся по креслам, и «Роси» резво подпрыгнул. Гель кресла-амортизатора вдавился под спиной, обдав прохладой, и Алекс понял, что улыбается. На головном дисплее высвечивался путь к вратам, и Алекс гадал, насколько хреново всё окажется по ту сторону. Страх перед медленной зоной испарялся, но нарастал страх покидать ее и лететь в Лаконию.

За ними расцвел двигатель другого корабля. «Шторма». А потом «Квинна». И «Кассиуса». Все было рассчитано до секунды. Алекс почувствовал, как впивается игла и впрыскивается «сок». Такие перегрузки и для него тяжеловаты, а для астеров — просто ад. Для Наоми.

Он не сводил взгляда со статуса главного двигателя и маневровых. Полет будет быстрее обычного, и если маневровые включатся не вовремя, «Роси» сойдет с курса, и его отбросит в клубящуюся пустоту на краю медленной зоны. Алекс не знал, хорошая это смерть или нет, и не собирался это выяснять.

Без визуальной телескопии круг врат диаметром в тысячу километров выглядел не больше песчинки на мониторе, прежде чем они через них не прошли. И почти сразу после прохода «Роси» включил маневровые. Кресла почти не шипели, скорее щелкнули, качнувшись вправо, а потом резко вернулись назад. Поле зрения немного потемнело по краям, кровь в мозге еще двигалась по инерции.

Теперь самое главное — враги. Радар «Роси» обшаривал систему, телескопы выискивали шлейфы двигателей, а радио слушало сигналы радиомаячков лаконийских кораблей. Появилось уже пять кораблей, но они были опознаны как принадлежащие Транспортному профсоюзу, с официальным маршрутом в системе.

В системе Лаконии было мало интересного. Она оставалась еще слишком молодой, чтобы построить россыпь станций, как в Соле. Хотя кое-что все же имелось. На ледяном спутнике единственного в системе газового гиганта стоял научный аванпост. На одной внутренней каменистой планете уже лет пять добывали титан. Ходили слухи, что Дуарте выбрал одну карликовую планету размером с Цереру в качестве места для гигантского арт-проекта, уже строящегося. Первого врага «Роси» встретил почти на полпути к сердцу империи. К вратам на полной тяге шли два эсминца класса «Шторм». А за ними, ближе к планете, шлейф и всплеск энергии определенно указывал на линкор класса «Магнетар».

Алекс приложил пальцы к боковой контрольной панели и набрал сообщение:

«Врата не охраняются. Нас не ждали».

Несколько минут спустя Наоми сумела ответить:

«Или не ждали, что кто-либо окажется так туп».

Он бы рассмеялся, если бы мог вдохнуть. После врат они шли на восьми G. Бывало и хуже, но тогда он был моложе. «Шторм», «Квинн», «Кассиус» и «Лик ангела» летели за «Роси», их траектории составляли тонкий веер. У врат вынырнул в нормальное пространство первый линкор класса «Доннаджер» и свернул под другим углом от их траектории. На экране Наоми пороговое значение для прохода слегка упало, высчитывая массу и энергию для безопасного транзита.

Когда оно стало достаточно низким, появился второй линкор. Световая задержка с вратами Лаконии составляла почти три часа. А значит, всё, что они видят в системе, уже в прошлом. Но это также означало, что ближайший лаконийский корабль не узнает о появлении врага еще полтора часа, а Лакония — в два раза дольше. Алекс не снижал скорость. Когда Лакония ответит, их флот должен рассеяться по системе как можно дальше друг от друга.

Если сравнить с футболом, Лакония обладала голкипером мирового уровня и парой профессиональных нападающих против команды Наоми из четырехсот школьников и трех футбольных хулиганов класса «Доннаджер». Дуарте выиграл бы любое лобовое сражение. Так что лучше в него не вступать. Пока Наоми не решит обратного.

Алекс переключился на визуальные телескопы и оглянулся на отдаляющиеся врата. Они были уже крошечными, но он различил шлейфы двигателей от прибывающих кораблей, они вспыхивали, как новорожденные звезды. А за ними на широком и прекрасном пятне галактики сияли настоящие звезды. Всё как и всегда, более-менее.

Три часа спустя вражеские эсминцы заглушили двигатели. Учитывая световую задержку, это означало, что они заметили вторжение в систему и отреагировали, но на «Роси» увидели этот ответ только сейчас. Алекс гадал, когда они выключили двигатели — заметив приближающегося «Роси» или, когда засекли несколько вспыхнувших у врат шлейфов и занервничали. Будь это ему и впрямь интересно, он бы произвел вычисления. Но пока ему достаточно знать, что новости о прибытии флота еще не достигли Дуарте и столицы Лаконии, но это случится уже очень скоро.

Йен охнул. На мгновение Алекс решил, что это какая-то медицинская проблема. Некоторые люди очень плохо реагировали на долгий полет под тягой. Но потом пришло сообщение от Наоми.

«Сбросить тягу. У нас послание».

Алекс сбросил тягу до половины G и услышал, как все вокруг вздохнули. Как и он сам.

— Кефилве, — сказала Наоми, — примите сообщение.

— Есть, капитан, — ответил Йен. — Перевести на вашу консоль?

— Думаю, это интересно всем.

На мониторах появилась женщина ненамного старше Йена. Резкие черты лица, бледные губы и синий мундир Лаконии. Она хмурилась. Явно была сбита с толку. Но не встревожена.

— Говорит капитан Кеннеди Ву с лаконийского эсминца «Ветер пустыни». Обращаюсь к неопознанному эсминцу и его сопровождению. Вы совершили неразрешенный транзит в лаконийское космическое пространство. Прошу вас немедленно выключить двигатели. Если вам нужна какая-либо помощь...

За спиной Кеннеди кто-то встревоженно крикнул. Алексу показалось, что-то вроде «Это же «Шторм» или «Там же «Шторм». Что-то вроде того. Озабоченность лаконийского капитана за секунду сменилась страхом и гневом. Алекс попытался представить себя на ее месте. Украденный корабль, уничтоживший гордость ее флота, разрушивший то, что невозможно разрушить, вдруг появляется там, где ему совершенно не место. Алекс и Наоми знали, что весь запас антивещества был израсходован на «Бурю», но капитан Кеннеди, судя по ее виду, в этом сомневалась.

— Внимание, «Близкий шторм». Немедленно заглушите двигатели и передайте управление кораблем мне. Любая попытка приблизиться к Лаконии будет считаться враждебной и будет встречена...

Послышался другой голос. В этот раз Алекс точно разобрал слова. «Новые корабли. Один крупный. Вероятно, класса «Доннаджер». Капитан Кеннеди отвернулась от экрана, проверяя что-то на другом мониторе, и сообщение прервалось.

— Ну что ж, — сказал Алекс. — Кажется, нас заметили.

— Похоже, неприятный будет денек у Первого консула Дуарте, — сказал Йен.

Наоми подтянула тактический дисплей. Просторы системы Лаконии расширились до такой степени, что все проходящие через врата корабли превратились в одну крохотную желтую точку.

— Приказы? — спросил Алекс.

— Сначала они атакуют «Шторм», — отозвалась Наоми. — Веди нас на слабой тяге к газовому гиганту. И свяжите меня с капитаном Селлерсом на «Гарсии и Веласкесе». Сделаем вид, будто собираемся вступить в бой здесь, а «Неве Авивим» на всей скорости рванет в обход, как будто они хотят зажать врага в клещи. А пока эсминцы будут с этим разбираться, мы всё переменим.

— Понял, — сказал Йен.

Позади них через врата прошел еще один корабль. Сотни выхлопных шлейфов изгибались по и рассыпались в пространстве, как пыль по ветру.

Осада Лаконии началась.

Глава сорок третья

Элви

Если бы могла, Элви перенесла бы работу в другое место. Лучше всего в собственную лабораторию, но их с Фаизом комнаты тоже подошли бы. Однако данные находились в университете и Загоне, и потому она ходила туда. Сначала она сердилась из-за этого. Прорыв случился, когда она, наконец, отложила работу Кортасара по изменению Дуарте и вернулась к собственным данным.

Ее отчеты из мертвых систем казались письмами из прошлой жизни. Восторг, который она испытала, когда поняла, что на полупригодной для жизни планете в системе Харон в буквальном смысле идет стеклянный дождь, сейчас казался каким-то детским. Оглядываясь назад, она видела свое безграничное удивление и даже ощущала его отголоски. Огромный хрустальный цветок с жилками, пронизывающими лепестки, как вакуумные каналы, и собирающими энергию изменчивых радиационных и магнитных полей системы Харон как маргаритки собирают солнечный свет, если бы маргаритки имели тысячи километров в диаметре. Элви до сих пор считала, что хрустальные цветы могли быть какой-то естественной формой межзвездной жизни. А огромный зеленый алмаз...

Она долго смотрела на него, прежде чем поняла, о чем думает на самом деле, затем взяла планшет с данными в личную лабораторию Кортасара. Она ненавидела находиться там вместе с ним, ненавидела, когда он стоял у нее за спиной, но не имела альтернативы.

— Да, — сказала Кара, посмотрев на нее пустыми черными глазами. — Я знаю об этом.

Ксан спал. Или отдыхал с закрытыми глазами, с того места, где сидела Элви, не разобрать. Кортасар нахмурился, глядя из-за своего стола на Кару и Элви, прислонившихся с двух сторон к пластиковой стене клетки, как девушки, сравнивающие ланчи в университете, а затем с недовольным видом вернулся к своему сэндвичу.

— Можешь мне что-нибудь рассказать?

Кара нахмурилась, и даже в этом действии был момент дополнительной обработки. Будто девочке или существу, которое когда-то было девочкой, сначала требовалось вспомнить, как двигаться. Или это какая-то заминка в крупной моторике. Элви нужно при случае непременно вернуться к этой линии исследований.

— Оно... записывает? — сказала Кара. — Слово не совсем правильное. Это не похоже на запоминание. Больше похоже на все одновременно. Как фильм, который состоит из картинок, рассказывающих историю, и они все там, хотя вы смотрите их по-очереди. Я плохо объясняю.

— Гештальт, — сказала Элви.

— Я не знаю такого слова.

Ручной терминал Элви звякнул в то же время, как система Кортасара вывела на экран уведомление. Трехо через полчаса ждет в офисе на экстренное совещание.

— Проблемы? — спросила Кара.

— Слишком много начальников и мало времени. Вернусь сразу, как смогу.

Кортасар уже шел к двери, и Элви пришлось перейти на трусцу, чтобы его догнать. Ждавший снаружи водитель как-то умудрялся выглядеть одновременно угодливо и нетерпеливо. Холодный восточный вечер обжигал мочки ушей Элви. Она впервые проводила зиму на Лаконии и поняла, что станет еще намного холоднее, прежде чем вернется тепло.

На заднем сидении кара Кортасар хмуро глядел в окно, сложив руки на груди. Город сиял, в честь какого-то неизвестного Элви культурного события вывесили флаги. По улицам спешили люди в теплых куртках. Рядом с их каром недолго бежала пара смеющихся и держащихся за руки молодых людей, пока охранник в синей лаконийской форме не отогнал их.

Элви с трудом помнила, что по планете распределены миллионы людей, живущих в новой среде обитания, в то время как она напрягает мозг над кипами данных. В этом смысле город походил на любой другой, рядом с которым она проводила время.

— Я слышал, как вы говорили со старшим субъектом, — сказал Кортасар.

— Да? Это потрясающе, — Элви понизила голос и добавила марсианский акцент. — Мы считали, что это два разных дела, но это все время было одно и то же дело. — Когда Кортасар не ответил, она добавила: — Как инспектор Билгуун? Как они с Дороти всегда занимались разными расследованиями, но в итоге оказывалось, что те связаны?

— Никогда не смотрел, — сказал Кортасар. — Меня волнует, как вы обращаетесь с субъектами.

— С Карой и Ксаном?

— Вы относитесь к ним как к людям. А они не люди.

— И не крысы. Я работала с крысами, они совсем другие.

Он снова не понял шутку или не счел ее смешной.

— Они — механизмы, созданные из трупов детей. Они делают то же самое, что и дети, поскольку дроны-ремонтники работали с их частями. Эрос отличался лишь масштабом. Природа протомолекулы и всех связанных с ней технологий имеет ту же логику. На Эросе, если ей был нужен насос, она использовала сердце. Если требовалось чем-то манипулировать, приспосабливала руку. И здесь то же самое. Кара и Александр умерли, и дроны сделали нечто из мертвой плоти. Когда вы говорите с девочкой, ее там нет. Возможно, что-то есть. Нечто, сделанное из человеческих частей, как я могу собрать модель катапульты из куриных костей. Вы их антропоморфируете.

— Это проблема?

— Это неверно. Вот и все.

В Доме правительства их проводили в конференц-зал, где уже сидели Ильич и Трехо. Ильич выглядел хуже обычного, и, учитывая обстоятельства, это о чем-то говорило. С другой стороны, Трехо казался почти расслабленным. Он жестом пригласил их сесть, и Элви с Кортасаром послушались. Экран на стене показывал карту системы — солнце, планеты, спутники планет и корабли. Элви показалось, что кораблей как-то многовато.

— Как продвигается исследование? — коротко спросил Трехо.

— Прогрессируем. Мы уверенно прогрессируем, — ответил Кортасар.

— Вы согласны, майор Окойе?

— Мы обнаруживаем новые связи, — ответила Элви. — Нельзя заранее с уверенностью сказать, что важно, а что ерунда, но прогресс налицо.

— У нас новые обстоятельства, — сказал Трехо.

— Что случилось? — спросила Элви.

Так она узнала, что подполье развернуло полномасштабное вторжение. Трехо быстро ввел их в курс дела, а затем предоставил всем слово.

— Меня волнует, что такого они знают, чего не знаем мы, — сказал Ильич. — В этом проблема.

— Мне понятна ваша озабоченность. — Поднятая ладонь Трехо означала «Пожалуйста, прекратите скулёж».

— Во-первых, они видели «Бурю» в противостоянии со своим флотом. Знают, на что она способна. А мы увидели, как они уничтожили неубиваемый корабль. Мы не знаем, на что еще они способны.

— Данные из Сола подтверждают, что был использован весь отправленный нами запас антивещества, — сказал Кортасар.

— И больше его не пропадало, — сказал Трехо. — Все имеющееся либо изолировано на строительных платформах, либо отправлено на кораблях-бомбах в другие системы. Возможно, их прибрал к рукам наш враг, поскольку «Тайфун» потерян, но мы не слышали, чтобы какой-то из кораблей пропал.

— В таком случае, — продолжил Ильич, — что же у них в рукаве, если они бросают на нас триста...

— Четыреста, — прервал его Трехо. — Еще сотня на подходе.

— Бросают на нас четыреста кораблей? Если только они вдруг не решили дружно совершить самоубийство, надо полагать, они что-то знают.

Элви была склонна согласиться с мыслью Ильича, если не с его тоном. Также она поняла, почему так расслаблен Трехо. После всех этих инопланетных странностей и политических интриг старая добрая войнушка возвращала его в зону комфорта. Но не её.

— Предоставьте это мне, — сказал Трехо. — Я уже связался с адмиралом Гуджарат. «Вихрь» готов не на сто процентов, но она не против вывести его, пока он остается внутри системы. А я в любом случае не желаю проводить наш последний «Магнетар» сквозь врата. К этому мы готовы. А вот к чему мы не готовы, так это к молчанию Первого консула.

— Это покажется странным, — вставил Кортасар.

— Командование секретным подразделением, направленным против того, что убило Медину, вполне правдоподобно, — сказал Трехо. — И даже успокаивающе. А вот молчание перед лицом вторжения — нет. Нам нужно его лицо. Без вариантов.

— Не уверена, что это возможно, — сказала Элви. — Он не приходил в себя с...

— Мы все сделаем сами, — перебил Трехо. — Понимаю, работа не соответствует вашим высоким окладам, но у меня нет желания вовлекать сюда прессу. Мы сосканируем Первого консула, запишем его голос и сгенерируем послание врагам и империи. У вас ведь есть опыт работы с изображениями?

— Я в своей жизни препарировала кучу животных, — ответила Элви. — Это не совсем то, что нужно.

— У нас получится, — сказал Ильич.

— Хорошо, — сказал Трехо и встал. Элви подумала, что встреча окончена, и тоже направилась к двери. — Доктор Окойе. Мы не будем ждать, а займемся этим прямо сейчас.

Сканер был не особенно массивным, но комната Дуарте для него не предназначалась. Келли обрядил Первого консула в официальный мундир и помог ему сесть в кресло. Как поняла Элви, задумка заключалась в том, что, если сканировать мундир в том же ракурсе, что и человека, создать фальшивую версию будет проще.

— Останутся следы, — сказал Кортасар. — Так всегда бывает.

— У нас очень хорошие программы, — возразил Трехо, пытавшийся установить освещение.

— У других тоже. Я не критикую план, просто будьте готовы опровергать тех, кто скажет, что видео поддельное.

— Уже работаю над этим, — ответил Трехо и встал.

Осветительная аппаратура приготовилась улавливать тончайшие оттенки кожи и волос Дуарте. Он похудел, скулы резче выступили на лице. В расфокусированном взгляде еще светился ум. Элви показалось, что она видит под кожей череп, раньше такого не было. Келли причесал консула, пытаясь придать ему обычный официальный вид, но Дуарте не сиделось спокойно. Его руки стали тонкими, серыми и какими-то пыльными, и он беспрестанно ими размахивал, а глаза двигались, будто он следит за невидимыми бабочками.

— Нельзя ли его как-то заставить посидеть смирно хоть минуту? — спросил Трехо.

— Иногда такое бывает, — ответил Келли. — Он приходит в волнение в присутствии людей. Дайте ему время успокоиться.

Трехо что-то буркнул, но возражать не стал. Элви ждала остальных, наблюдая за человеком, который, пусть и недолго, был богоподобным императором галактической империи. Сейчас она видела лишь потерянного человека. Она вспомнила силу, исходившую от него в день их первой встречи. Ощущение полноты жизни и непобедимости. В его линии челюсти что-то напомнило ей Терезу. Легко забыть, что они тоже люди, отец и дочь. Что их связывают те же непростые, напряженные отношения, в которых человечество лавировало с тех пор, как обрело речь. А возможно, и раньше.

Сама не понимая почему, Элви подошла и взяла Дуарте за руку. Он отнесся к этому как к приятному сюрпризу. Она опустилась на колени, мягко улыбнулась, и его взгляд выплыл из неведомых темных вод, где он сейчас жил, и встретился с ее.

— Нам просто нужно вас сосканировать, сэр, — сказала она. — Больно не будет.

Его улыбка была нежной и исполненной невыразимой любви. Он легко пожал ее пальцы и отпустил. Элви встала, вышла из света и области сканирования. Дуарте оглядывал комнату, как добрый король на смертном одре, пока его внимание не привлек Кортасар.

— Ладно, — сказал Трехо. — Давайте покончим с этим, прежде чем...

Дуарте встал, наклонив голову так, будто что-то вспоминает, и отошел от кресла. Ильич тихо зашипел от расстройства.

— Ладно, — снова сказал Трехо. — Ничего. Давайте вернем его на место и попробуем снова.

Дуарте подошел и встал перед Кортасаром. Таким сосредоточенным Элви не видела Первого консула очень давно. Кортасар улыбнулся и кивнул, будто он этого ожидал. Челюсть Дуарте шевелилась, рот открывался и закрывался, но он произнес лишь тихое «о». Консул легонько махнул рукой, словно отгоняя дым, и грудь Кортасара стала прогибаться. Это происходило так медленно и мягко, и Элви не сразу поняла, что она видит.

Казалось, что Кортасар — это изображение, спроецированное на туман, и туман стал рассеиваться. Сквозь его грудь и лицо закружилась пустота. А позади него в воздухе парили спирали красного и розового, серого и белого, изящные и прекрасные, как след чернил на воде. Воздух наполнился металлическим запахом крови. Кортасар осел на пол, подогнув под себя ноги, а потом с долгим влажным выдохом рухнул набок. Левая половина его головы от челюсти до макушки отсутствовала. Сердце еще пыталось биться в открытой грудной клетке, но он уже умер.

Все потрясенно замерли. Дуарте поднял взгляд, что-то привлекло его внимание, и он заулыбался как ребенок, увидевший стрекозу, его руки бесцельно поднялись. Трехо опустил сканер на кровать, повернулся и тихо вышел из комнаты, прихватив с собой Элви. За ними последовал Ильич, а потом Келли, закрывший за всеми дверь. Все побледнели. Дом Правительства дрожал под ногами в унисон сердцебиению Элви. Она с трудом дышала.

— Так, — сказал Ильич. — Ладно. Это случилось. Просто случилось.

— Майор Окойе? — Обычно темное лицо Трехо было бледным и серым.

— Я никогда не видела подобной хрени. Никогда, — сказала Элви. — Твою же мать...

— Согласен, — сказал Трехо.

— Он знал, — сказала Элви. — Вот что это такое. Он знал о Терезе. Это вы ему сказали?

— Что с Терезой? — спросил Ильич. — Что он знал о Терезе? Какое она имеет к этому отношение?

— Давайте-ка не будем отвлекаться, ребята, — сказал Трехо, прислоняясь к стене. — Мистер Келли, не проводите ли Первого консула в другую комнату, пока мы всё тут не вычистим?

Келли посмотрел так, будто Трехо попросил его проверить, работает ли мясорубка, сунув в нее руку. На секунду Элви подумала, что он откажется, но лаконийцы — люди особой породы. Келли кивнул и на негнущихся ногах ушел.

— Можем сделать заявление и без него, — сказал Трехо. — Я могу. Как его... исполняющий обязанности главнокомандующего. Скажу, как польщен предложением занять эту должность, поблагодарю за доверие. В таком духе.

— Нужно его пристрелить, — сказал Ильич. — Что бы это ни было, это не Первый консул. Я не знаю, что это вообще такое, но единственная здравая вещь, которую можно сейчас сделать, это пустить ему пулю в лоб.

Трехо взял свой пистолет за ствол и протянул Ильичу.

— Если вы уверены, что это его убьет, то вперед, ни в чем себе не отказывайте.

Ильич поколебался, затем отвел взгляд. Трехо вложил пистолет в кобуру.

— Майор Окойе.

— Все понятно, — отозвалась она. — Еще один высший приоритет. Я приступлю немедленно, но...

— Но?

— Я знаю, что вы приказали Кортасару дать мне полный доступ, однако не уверена, что он послушался.

Трехо немного подумал. С другой стороны двери что-то грохнуло, будто опрокинулось какое-то оборудование. Будь это звуки борьбы, было бы даже в чем-то легче. Трехо вынул свой терминал, набрал код и что-то настроил.

— Майор Окойе, теперь вы Паоло Кортасар. Хотите пойти в его комнату и перетрясти его белье, вперед. Можете посмотреть, что он ел, проверить медицинскую карту на предмет сексуальных расстройств. Прочесть письма к его треклятой мамаше. Жизнь этого человека для вас открытая книга. Найдите в ней что-нибудь полезное.

— Постараюсь, — ответила Элви.

— И да, майор. Мне известно, что раньше вы были гражданской. Вас воспитывали иначе, чем нас, поэтому я объясню. Если скажете еще хоть слово о сдаче империи, я отдам вас под трибунал, а потом расстреляю. Идет война. Правила изменились.

— Ясно. Они частенько меняются в последнее время.

— Будь я проклят, если это не так, — сказал Трехо. — Полковник Ильич, вы пойдете со мной. Напишем уже это заявление.

Элви вышла из Дома правительства будто в дурном сне. Даже ледяной ветер казался нереальным. «Это шок, — подумала она. — Я в эмоциональном шоке. Такое бывает, когда у тебя на глазах умирают люди».

В лаборатории доктор Очида помахал ей и озадаченно посмотрел, когда она не ответила. Она знала, что нужно остановиться и поговорить с ним, но не представляла, что сказать. В личной лаборатории — ее личной лаборатории — Кара и Ксан сидели в клетке и играли в слова. Когда она вошла, они остановились, но не спросили, что случилось. Что не так.

На столе все еще лежал недоеденный сэндвич Кортасара, обернутый в коричневую бумагу. Элви бросила его в утилизатор и открыла свою рабочую программу. Все отчеты и данные, над которыми она ломала голову неделями. Она разделила экран и, воспользовавшись новыми правами, вызвала окно Кортасара.

У него оказалось на сто восемнадцать записей больше. Элви ощутила что-то, похожее на гнев, страх и злобное удовлетворение от того, что оказалась права.

— Вот же сволочь, — сказала она.

Глава сорок четвёртая

Наоми

Полёт на ускорении был тяжёлым и долгим. Несмотря на то, что кресло-амортизатор перераспределяло давление на каждый квадратный сантиметр её тела, Наоми часами терпела боль. Единственное облегчение доставляли перерывы на еду и гальюн, но она делала их краткими.

Лакония имела значительно меньшую гелиосферу, чем Солнце, из восьми планет обитаема только одна. Единственный газовый гигант с количеством спутников от восьмидесяти до сотни, в зависимости от того, где проводить границу. За ним, в глубине, две большие планеты и одна каменистая захваченная планета, размером не больше Луны, с ретроградной орбитой, выходящей далеко за эклиптику. Пять планет ближе к солнцу, и вторая из них — цель Наоми и сердце империи.

Пересадочная станция на газовом гиганте и инопланетная строительная платформа на орбите над необитаемым миром — теперь её поле боя, и она собиралась распределить по нему своё войско. А с вражеской стороны — лаконийский «Глас урагана», «Ветер пустыни» и ещё один корабль того же типа, плюс ещё четыре эсминца класса «Шторм».

Её кресло в этом полёте было почти так же изолировано, как и прежний контейнер. Её время, пусть и тяжёлое, принадлежало лишь ей одной. Она изучала карты, пока глаза не смыкались.

А в глубине сознания её ждала Бобби. Воспоминания, многолетняя привычка дышать тем же воздухом, пить ту же воду, быть частью единого организма — всё это сделало Бобби частью её. И у Бобби в её голове было много что ей сказать.

Кампания, подобная этой — спор. Ты пытаешься убедить врагов в чём-то. Уговорить. И что же на этот раз? Тебе надо приучить их, что на месте оставаться опаснее, чем следовать за тобой. Чтобы это сработало, каждый урок должен быть чем-то подкреплён.

«Мамматус», эсминец класса «Шторм», закончил миссию в системе Аркадия и возвращался на Лаконию за пополнением припасов. Транзит из Аркадии к пространству колец прошёл без происшествий, за исключением уже привычного неудобства из-за неработающих ретрансляторов.

Транзит до Лаконии вышел совсем другим. Когда эсминец появился в нормальном пространстве, его сенсоры захлестнул поток помех из многочисленных источников.

Несколько кораблей, стоящих сразу за кольцом врат, оглушили «Мамматус» радиошумом и светом. Для перезагрузки систем кораблю потребовалось меньше трёх секунд, но к тому времени в него уже врезались пять торпед, заранее выпущенных и искавших цель. После многомесячного анализа захваченного «Шторма» удары торпед оказались сокрушительными. «Мамматус» лишился маневровых двигателей левого борта и шести турелей ОТО. Хуже того, он начал терять атмосферу.

Его ответный удар получился запоздалым и слабым. Вражеские орудия перехватили торпеды, как только те были выпущены, и эсминец с ограниченной подвижностью и уязвимым левым бортом бежал с поля боя. Его рывок в сторону Лаконии и перспективы спасения были очевидными и предсказуемыми. Поврежденный, он не смог распознать поле осколков мусора со стелс-композитом на пути, а рой урановых микрометеоритов осыпал его и так уже повреждённый корпус и снёс часть обшивки.

Из-за сбоя энергосистемы маневровый двигатель дал осечку, заставив эсминец крутиться вокруг своей оси. Несмотря на всё это, чтобы уничтожить его, потребовалось ещё пять торпед и непрерывный огонь ОТО. «Мамматус» сопротивлялся изо всех сил и погибал мучительно, но всё же был уничтожен. Его последний час видел каждый в системе, а световая задержка для наблюдателей означала, что действовать уже поздно.

Урок первый: никогда не рассчитывай на подкрепление.

Дни в полёте на ускорении тянулись медленно. Наоми спала, когда могла спать, а когда нет — изучала перемещения врага и отчёты своего флота. Колени у неё ныли из-за того, что перегрузка давила на них, немного прогибая назад. Они не всегда летели в одном направлении. Алекс изменял его уже дважды. Не радикально, просто изменял вектор, чтобы подойти ближе к газовому гиганту.

Лаконийские эсминцы, находившиеся в системе, пустились к ним, и три линкора Наоми класса «Доннаджер» — «Каркассон», «Армстронг» и «Беллерофонт» — передислоцировались, как будто собирались вступить в бой прямо у пересадочной станции. Потом резко остановились, а со стороны солнца к внутренним планетам двинулся десяток кораблей поменьше. «Вихрь», способный легко уничтожить любой из них, остался на месте, а эсминцы бросились за ними в погоню.

Линкорами она рассчитывала отвлечь силы Лаконии, но не получилось. Эсминцы, преследовали её боевую группу, заставляя отступать по дуге над эклиптикой, но сами быстро повернули назад, не рискуя огибать орбиту газового гиганта. Позиция получалась не такой, как хотела Наоми, но это сработало. Должно сработать.

Когда ускорение прекратилось, она выдержала долгую паузу, прежде чем отстегнуться — просто чтобы насладиться физическим облегчением мягкой половины G. По пути вниз, в камбуз, ноги под ней подкашивались, а шея болела.

Остальные — её экипаж — уже собрались там, заглатывали из мисок лапшу с грибами, смеялись и разговаривали. Когда она появилась, все тут же стали серьёзны. Она для них старшая. Командир. Она сама значила для них меньше, чем её чин.

Наоми не возражала.

Алекса она обнаружила в грузовом отсеке, открывающим панель доступа. Вид у него был — как будто несколько дней не мылся. Возможно, оно так и есть.

— Проблемы? — спросила она.

— Нет. Всё в порядке. Просто давление на подаче воды к этому двигателю немного меньше, чем я бы хотел. Вот я и решил чуть подправить, пока есть возможность.

— Хорошая мысль.

— Я надеялся, что к этому времени мы будем уже на подходе к внутренним планетам.

— Ещё рано, — сказала она. — Время есть.

«Бхикаджи Кама» тяжело прошёл сквозь пространство, далеко отстав от других кораблей. Его трюм был распахнут в вакуум.

Две группы кораблей, восемь в одной и четырнадцать в другой, выпустили в пересадочную станцию торпеды дальнего действия. Ракеты летели на ускорении, потом переходили на баллистическую траекторию. Чуть меньше трёх сотен боеголовок, нацеленных на станцию, прорывались сквозь черноту с интервалом в секунды.

Все они, разумеется, были перехвачены. Большую часть уничтожили орудия ОТО со станции, горстка попалась противоракетным устройствам дальнего действия с «Вихря». Он не мог и не стал использовать магнитное поле. Несмотря на мощь корабля, расстояние до планеты невелико, а когда он последний раз стрелял в нормальном пространстве, все в системе Сол на три минуты лишились сознания. Лаконийцы не хотели рисковать.

Когда последняя торпеда из шквала была уничтожена, ударная группа повернула обратно, к «Каме». В погрузчиках и мехах экипажи вошли в огромное чрево грузовика, а вылетели оттуда со свежим запасом торпед, воды и зарядов для ОТО.

Через полторы недели после начала этой кампании, в определённое Наоми время, в систему совершила переход «Непреложная истина», корабль-близнец «Бхикаджи Камы». Она обогнул систему с противоположного края и открыла трюм.

Урок второй: для пополнения припасов у нас есть тринадцать сотен систем. У вас — лишь одна.

— Они преследуют «Шторм», — сказала Наоми. — Вы должны отделиться.

Джиллиан Хьюстон на экране нахмурилась.

— Когда придёт время, и ты выманишь с Лаконии этот адский корабль, тебя будут пытаться сбить системы планетарной обороны. Как минимум. Я буду тебе нужна, чтобы нейтрализовать зенитный огонь.

— Если ты пойдёшь в группе атаки, «Вихрь» даже не шевельнётся. Вообще. Мне и самой это нравится не больше, чем тебе, но твой корабль раньше принадлежал им. Они знают, что это лучшая машина нашего флота. Они с него глаз не спустят. Они считают тебя угрозой номер один, да так и есть.

Джиллиан невольно улыбнулась.

— Насчёт этого они правы.

— Я тебя передислоцирую. Будешь сопровождать «Армстронг». Когда придёт время...

— Я стану частью приманки, — перебила Джиллиан. — Мне так не нравится.

— Это риск. Но оно того стоит.

— Понятно, — ответила Джиллиан и разорвала соединение. Наоми потянулась, проверяя систему. До следующего рывка ещё восемь минут. Она попыталась выбрать, чего больше хочет — помыться или взять грушу чая. И если не поторопиться, то времени не хватит ни на что.

А может, получится и то, и другое.

— Алекс. Откладываем ускорение на полчаса. Я кое-что хочу сделать.

— Конечно, — ответил Алекс.

Наоми отправилась вниз, в свою каюту, к своему личному душу, прокручивая в уме карту системы. Если «Шторм» будет сам по себе, она сможет перенаправить «Каркассон» и примерно полсотни других кораблей поменьше в сторону пересадочной станции. «Роси», «Куинн», «Кассиус» и «Лик ангела» окажутся меньшей угрозой и продолжат двигаться в сторону солнца, используя внутренние планеты как гравитационную поддержку.

Можно было представить весь процесс как игру в голго. Оценить удар, понять, как срикошетит один мяч, как закрутит второй и как на это отреагирует другой игрок. Как каждое принятое решение изменит ситуацию на доске. Бобби, которая жила в глубине её разума, сказала: задачка для интеллекта, техники и умения.

Наоми понимала, как легко забыть, что ставки в её игре — это жизни людей.

Когда столица Лаконии оказалась в окружении кораблей подполья и Транспортного профсоюза, начался шквальный огонь. Пересадочная станция была забыта. В ход пошли не только торпеды дальнего действия, но и камни. Дёшево и эффективно.

Каждый корабль этой группы посылал на пересекающиеся орбиты ядерные заряды, тяжелые титановые стержни и полные трюмы гравия. Некоторые корабли двигались быстро, другим, чтобы добраться до Лаконии, потребовался не один месяц, что само по себе говорило, как долго подполье готовилось к этой битве. Они не целились в главные населённые пункты, но Лакония никак не могла этого знать. Безопасности ради, империи приходилось защищать всё.

Бомбардировка длилась день за днём. Камень за камнем, и каждый нужно перехватить. Торпеда за торпедой, и все нужно сбить. Бесконечный поток угроз, изматывающий, прижимавших врага к земле, один бесконечный час за другим.

Это был третий урок: защищаться — означает бесконечно прижиматься к земле. Когда-нибудь что-нибудь прорвет оборону.

«Вихрь» оставался на месте, охранял гравитационный колодец Лаконии, но эсминцы продвигались всё дальше. Когда враг подошёл слишком близко, флот Наоми рассыпался, как детишки, удирающие от полицейского. Не всем удалось сбежать. Старатель «Такумкари», переделанный для борьбы с пиратами в Аркадии, получил торпеду в конус двигателя и погиб в огненной вспышке. «Нанг Куок», стелс частной охранной компании уже два поколения как отживший свой век, не сумел увернуться от очереди ОТО.

Покалеченный, он попытался сдаться, но вместо этого был уничтожен лаконийскими кораблями. Были и другие. Горстка. Каждый — большая потеря. И всякий раз, когда у Наоми появлялся шанс ударить в ответ, заманить врага, уничтожить одного или двух, она его упускала. Это правило она разослала всем своим кораблям, всей системе. Лаконийские военные корабли, погнавшиеся за ними, возвращались домой нетронутыми.

Это был последний урок, преподанный врагу: преследовать нас — не опасно. Это ваш путь к победе.

И это ложь.

Первым признаком свежего сыра в мышеловке стало изменение «Беллерофонтом» сигнатуры двигателя. Линкор класса «Доннаджер» поспешно покидал Лаконию, направляясь куда-то в сторону «Последней истины». Шлейф его двигателя, как маленькая подвижная звёздочка, был виден невооружённым глазом даже с расстояния в половину системы.

А потом вдруг погас.

«Роси» и три его корабля сопровождения дрейфовали по другую сторону солнца от Лаконии. Они приближались к короне, пока температура держалась на грани возможного, хотя приходилось перекачивать и испарять запасы воды для охлаждения обшивки.

Температура оставалась в верхних границах для нормальной работы, однако пластик и керамика плавились. В воздухе ощущался запах, Наоми и весть остальной экипаж нервничали и чувствовали себя не в своей тарелке. Но для боевых лаконийских кораблей возле планеты они находились в слепом пятне. Вне поля зрения.

Когда двигатель «Беллерофонта» опять зажёгся, он выглядел тусклым. Спустя минуту снова погас. Как высший хищник, заманивающий преследователей, изображая жалобный вопль, «Беллерофонт» звал на помощь. И флот Наоми откликнулся. «Шторм», «Армстронг», «Каркассон» и почти четверть остальных кораблей на ускорении пошли к «Беллерофонту». Ему оставалось меньше половины пути до «Последней истины», но световая задержка с Лаконией была по-прежнему больше семидесяти минут.

Неисправный корабль сам по себе мог заинтересовать Дуарте и его адмиралов. Но с флотом сопровождения, идущим ему на выручку, это уже нечто большее. Это выглядело ошибкой. Возможностью.

— Вперёд, — скомандовала Наоми.

— Мне начинать? — спросил Алекс.

— Выводи нас на половину G, — сказала Наоми. Даже если план не сработает, им нужно уходить отсюда, и побыстрее. Как офицер связи, Йен передал команду другим кораблям, и «Роси» ушёл у них из-под ног.

«Вихрь» выдвинулся спустя два часа. Он на большом ускорении нёсся в сторону «Беллерофонта» и собравшихся кораблей эскорта. Для любого, кто видел, как «Буря» расправилась с объединённым флотом системы Сол, это выглядело словно акула, плывущая к мелководью, где плещутся малыши.

Спустя три часа с другой стороны гелиосферы к Лаконии двинулось несколько боевых групп повстанцев. Наперехват им пошли эсминцы, стремясь отхватить у «Вихря» свой кусочек победы.

Задолго до начала битвы Наоми знала, что это её окно. И дело не только в том, сколько времени потребуется «Вихрю», чтобы вернуться, но и в том, как долго он будет сбрасывать скорость, прежде чем хотя бы перестанет удаляться от Лаконии. То же самое относилось и к эсминцам. Временное окно ограничивалось массой и инерцией, перегрузками и хрупкостью человеческого тела. Потребуется время, чтобы до них дошли торпеды даже самого дальнего действия. Наоми просчитала время, когда враг увидит, как с восточной стороны вынырнет их небольшое войско. А тогда будет уже слишком поздно.

— Алекс?

— Готов, жду твоей команды.

— Давай.

Ускорение получилось тяжёлым и длилось часами. Расстояние от солнца до Лаконии было чуть меньше астрономической единицы. Если они будут держать ту же скорость на всей дистанции, то могут, не заметив, проскочить Лаконию слишком быстро. На полпути начался разворот и почти такое же тяжёлое торможение. Даже хуже, поскольку теперь их заметили силы обороны планеты. Торпеды летели в их сторону, но погибали в сети скоординированного огня ОТО четырёх кораблей.

Планета была прекрасна. Голубая с белым, как Земля, с зеленоватым, почти перламутровым тоном по краю. Наоми разглядела облака — циклон, формировавшийся в южном полушарии. Изрезанную чёрно-зелёную линию побережья, заросшего лесом. Наоми пыталась удержать виды в фокусе. Тяга деформировала её зрение.

««Вихрь» развернулся. Начал ускорение. Ведёт стрельбу торпедами дальнего действия».

Сообщение пришло от специалиста по сенсорам. Одного из её новых людей. Она всё же перепроверила и согласилась. Если не выйдет сейчас, не получится и потом. У неё был только один удар. Ноющими пальцами она набрала сообщение Йену, который мучился в соседнем кресле: «Выдавай приказ на эвакуацию. Всем сейчас же идти к вратам».

Он проворчал что-то в ответ, и Наоми приняла это как подтверждение.

Алекс выкрикнул сдавленным силой тяжести голосом:

— Огонь рельсовых пушек. Торможу. Для. Уклонения.

«Роси» кренился и переворачивался. С такого расстояния ещё можно уворачиваться от огня рельсовых пушек. Но чем ближе они подходили, тем это становилось труднее. Наоми вызвала на экран прицел — из прекрасной сине-зелёной сферы прорастали пять красных линий, изгибающиеся как корни дерева. Это платформы. Цели.

«Сосредоточить огонь по платформам, — набрала она. — Стрелять по готовности».

Слишком рано, но ненамного. Есть шанс удачного выстрела. Каждая упущенная секунда — их лишний шанс умереть. И хуже того — проиграть.

«Приближение торпед с «Вихря». Ожидаемое время подхода сто сорок минут».

Наоми удалила это сообщение. К тому времени всё уже будет кончено.

— Вырубай торможение, — выкрикнула она. — Немедленно.

«Роси» перешёл в свободный полёт и развернулся на сто восемьдесят градусов, готовый снова ускориться. Готовый смыться, как только прикончит врага. Часть полета пройдет мимо планеты. Если промахнутся — они покойники.

Корабль дёрнулся — Алекс увернулся от очередного снаряда. Грохот ОТО пронёсся через плоть «Роси», корабль словно говорил сам с собой и сердился. Челюсть Наоми ныла от напряжения, страха и радости. Маленькие зазубренные красные линии понемногу делались больше.

— Капитан? — позвал Йен. — У меня есть кое-что.

— Наверняка бесполезное, — огрызнулась Наоми. — Что там у тебя?

— Я не уверен.

Йен перевёл данные на её монитор. Входящее сообщение с поверхности Лаконии, закодированное по старой схеме, которую раньше использовало подполье. Запрос на эвакуацию.

Запрос на эвакуацию от Амоса.

— Алекс? — выкрикнула она. Корабль снова прыгнул, толкнул её слева, потом опять справа, кресло-амортизатор затрясло, как на ярмарочной карусели. — Алекс?

— Я вижу, — задыхаясь, прокричал он в ответ. — Что будем делать?

Глава сорок пятая

Тереза

«Мамматус» погиб на пути сквозь врата Лаконии, разорван в клочья вражескими кораблями за две ночи до дня рождения Терезы. Праздник провели в зеркальном зале, с тем же вкусом и сдержанностью, что и всегда. Шёлковые вымпелы ярких цветов, стеклянные свечи, которые Терезе понравились в восемь лет и с тех пор для неё зажигались, выращенные на гидропонных фермах их города цветы.

Невидимые музыканты играли лёгкую музыку, все композиторы и исполнители — лаконийцы. Половина гостей — политики и деятели культуры, взрослые, которые явились главным образом для того, чтобы позже похвастаться приглашением и узнать, кто сейчас в фаворе. А оставшаяся половина — её одноклассники и их семьи. Все одеты в официальный синий, как и сама Тереза. И похоже, никто особо не рад здесь находиться. Это событие для них как ещё один дополнительный школьный экзамен. Но с Терезой все были милы. Приходилось.

Чувство сдержанного удовольствия делало её почти счастливой. Все взрослые натянуто улыбались, устроив шоу из поздравлений, как будто не умереть за пятнадцать лет — большое достижение, которым стоит гордиться. Но даже пока гости притворно восторгались тем, какой взрослой и выдержанной стала Тереза, их взгляды метались по залу, пытались обнаружить её отца. Терезе приходилось играть свою роль, но, по крайней мере, им тоже. Никто не говорил о вторжении. Даже Керри Фиск в платье цвета шампань и с застывшей улыбкой, выглядела так, словно только и хочет, что броситься к двери. Камины Драммер не было, и Тереза гадала, что с ней случилось. То ли она лишилась контроля над Транспортным профсоюзом и теперь стала никем, то ли оказалась участницей спланированного вторжения, тогда ей повезло, если она не в Загоне.

Но Терезу это не волновало. У неё имелись свои проблемы.

Когда до ужина осталось тридцать невыносимо долгих минут, Ильич торжественно сопроводил Терезу на помост в глубине зала. Толпа без предупреждения, как по команде, затихла. Как будто готовились. Тереза тоже готовилась и знала, что делать.

— Хочу поблагодарить всех вас за то, что собрались здесь сегодня, — с улыбкой врала она. — Для меня честь быть в вашем обществе и сейчас, и все те годы, что я прожила рядом с вами. Как вам известно, моя мать скончалась, когда я была совсем маленькой, а отец несёт свою тяжёлую ношу. Его нет сейчас среди нас, поскольку долг перед вами не позволяет ему отвлекаться на подобные простые радости.

Плюс то, что он не в себе. Потерян для всех, и для меня, и для вас, но знаю об этом только я, уроды. Она улыбнулась в ответ на волны негромких аплодисментов, находя извращённое удовольствие в ситуации.

Тереза заметила в дальней части зала Элви Окойе. В жёлтом платье, под руку с мужем. Сжимает бокал с вином в кулаке, как будто собралась раздавить ножку. Она тоже знает.

— Все вы, пока я взрослела, стали моей семьёй, — продолжила Тереза. Слова Ильича, она сама никогда бы так не сказала, но никто из гостей не знал её настолько, чтобы это понять. — Для меня это честь. Я всем вам благодарна. — Раздалась новая волна аплодисментов, и Тереза склонила голову, как будто и впрямь благодарна. Как будто ей на самом деле не всё равно, сожгут ли в пепел всех здесь присутствующих вражеские корабли, идущие с окраин системы.

«Ты одна из самых злющих людей, каких я встречал». Теперь Тереза носила эти слова как накидку и улыбалась, и раскланивалась так, как будто это не было знаком её презрения.

— Пожалуйста, наслаждайтесь сегодняшним вечером, как мои гости и гости моего отца, — закончила она и спустилась с помоста. Гости, растерянные и испуганные, опять обратили внимание друг на друга — возвращение «Близкого шторма» и его пиратского флота интересовало их куда сильнее, чем Тереза. Они обсуждали не детство Терезы Дуарте, а страшную смерть «Сердца бури».

Тереза прошла через зал, избегая и Ильича, и Коннора с Мюриэль. Элви с мужем она обнаружила неподалёку от того места, где увидела. С помоста Элви казалась расстроенной. Вблизи она выглядела сердитой.

— Всё нормально? — спросила Тереза.

Элви вздрогнула, голос Терезы выдернул её откуда-то издалека. Минуту она молчала, а когда ответила, вышло неубедительно.

— Да, всё хорошо. Прекрасно.

— Понятно, — сказала Тереза. — С некоторыми исключениями.

Элви кивнула, движение более походило на готовность сражаться, чем на жест согласия.

— Да. С исключениями.

Прозвенел колокольчик, приглашая их в обеденный зал — как самое привилегированное стадо вселенной. Тереза пошла рядом с Элви. Её супруг опирался на трость и морщился при ходьбе. Очень кстати. Терезе хотелось идти помедленнее.

— Я недавно вспоминала про «Сокол», доктор Окойе, — сказала Тереза. — Я хочу узнать...

И снова Элви потребовалась минутка, чтобы вернуться к реальности.

— Что именно?

— Мне интересно, как проходит ремонт. Когда вокруг такие дела... Ну, то есть, эта штука ведь предназначена для высокого ускорения? И там есть кресла с дыхательной жидкостью.

Элви вздрогнула.

— Это неприятно, — сказал её муж.

— И всё-таки. Если война приблизится. На нем можно улететь?

Элви и её муж обменялись взглядами, значения которых Тереза не поняла. Между ними словно шёл свой разговор, который она не могла услышать.

— К несчастью, — сказала Элви, — «Сокол» повреждён очень, очень серьёзно.

— Я получил новую ногу, с пальцами и всем остальным, — добавил её супруг. — А тот корабль до сих пор в руинах.

— Вообще-то, я не думаю, что дойдёт до эвакуации, — продолжила Элви. — Ни одному из тех кораблей не дадут даже приблизиться к планете. И адмирал Трехо использует все имеющиеся средства, чтобы нас защитить.

— Может, тогда стоит ускорить ремонт? — спросила Тереза. — Вопрос получился более резким, чем ей хотелось бы, но Элви лишь рассмеялась. Странно.

— Возможно, и стоит, — вздохнула она. Они вошли в обеденный зал, и Терезу провели за почётный стол, где сидел Ильич и ещё несколько более достойных гостей, чем Элви Окойе.

Их ждал банкет. Свежая паста. Хвосты омаров — от настоящих омаров. Нежный мраморный стейк, выращенный из лучших образцов. Посередине на всех столах стояли цветы Лаконии, пахнущие мятой, железом и пластиком. Про доктора Кортасара никто не спрашивал. Как давно поняла Тереза, это одно из неписанных правил. Если кто-то исчез, не спрашивай почему. Интересно, вспомнят ли про неё после того, как она исчезнет? Конечно, если придумает способ.

Она посмотрела на стол, где села Элви Окойе. Муж ей что-то рассказывал и размашисто жестикулировал, развлекая соседей. А доктор, казалось, ушла в свои мысли. Тереза задумалась, не лгут ли они насчёт «Сокола». Она не уверена и не знает, как это выяснить.

Тереза с сожалением отмела план, где они бегут от вторжения и забирают её с собой. Придётся придумать другой.

Шли дни. Недели. Остановить вторжение оказалось сложнее, чем все ожидали. Каналы государственных новостей, держа хорошую мину, рассказывали об угрозе скорее, как о помехе, созданной недовольными дураками, чем как о реальной опасности для империи. Тереза до сих пор могла пользоваться высокоуровневым доступом своего отца для чтения секретных отчётов и брифингов. Но даже если бы и не могла, понятно, что все эти отчёты — чушь.

Теперь все её занятия помимо уроков в классе были отменены. Тереза видела Ильича только во время еды. Он больше не повторял угрозы кормить её насильно, но это было и ни к чему. Теперь она понимала условия их отношений. Лишившись контроля над многим, Ильич восполнял это контролем над ней. И ей с этим ничего не поделать.

— На этот раз они ускользнули, — сказал Ильич. — Они запаниковали. Тот их здоровенный корабль лишился части своей магнитной ловушки, и всем им придётся его защищать.

— По-моему, неплохая идея, — отозвалась Тереза и запихнула в себя ещё одну ложку кукурузного супа. На вкус он был бы неплох, вот только чересчур вязкий и сладкий. Её чуть не стошнило.

Они сидели в закрытом внутреннем дворике с увитыми плющом стенами и искусственным освещением, которое притворялось солнечным. Реальной погодой была метель, засыпавшая парки сугробами по колено. Ондатра носилась по ним со счастливым оскалом, и на её шерсти намерзали маленькие шарики льда. Ильич не позволял впускать Ондатру, пока они не поели — от неё несло мокрой псиной.

— Если бы они могли как следует защищаться, такого бы и не случилось. Они живы только потому, что удрали. Мы могли бы прикончить любого из них, когда захотим, но Трехо ждёт.

— Чего?

— А вот чего, — ответил Ильич. Ему нравилось звучание своего голоса. Спокойный, терпеливый учитель, рассказывающий глупой маленькой девочке об устройстве вселенной. Годами это выглядело как доброта. Теперь больше смахивало на снисходительность. — Три марсианских линкора — незаменимое ядро их самодельного флота. А когда что-то для тебя очень важно, ты, естественно, стараешься это защищать. Но это — эмоциональный отклик, не тактика. Вот почему они за это заплатят.

То же самое он говорил и за завтраком — яйца, сладкий рис с рыбой, тушёный шпинат с миндалём — и Тереза не мешала ему повторять всё сейчас. Никакие его слова больше не имели для неё значения.

— Наш «Вихрь» пройдётся по ним, словно их и не было. Потом будет проведена зачистка. Всех мы, конечно, ловить не станем. Но главные корабли... Они даже «Шторм» подставляют. Их ждёт кровавая баня. И я...

Его перебил звонок терминала. Ильич нахмурился и принял вызов. Тереза положила ложку и отпила воды. Напряженный голос Трехо был хорошо слышен.

— Я хотел бы поговорить с вами в штабе, полковник.

Ильич не ответил, только кивнул, встал и ушёл, забыв про Терезу. Её это очень даже устраивало. Когда он завернул за угол, она поднялась и открыла дверь Ондатре. Та с сопением ввалилась внутрь. Тереза взяла терминал и открыла тактические отчёты.

Был в этом неприятный момент. Они то и дело случались. Воспоминание о том, как отец говорил ей, что она должна стать тем лидером, который нужен империи. Что он хотел научить дочь всему, что знал сам, просто на всякий случай. Тереза была тогда совсем другой. Отец был другим. Она скучала по ним обоим. Но боль утихала быстро, и, отпуская её, Тереза ничего не теряла. Боль всегда возвращалась.

Этот отчёт был странный, Тереза не сразу поняла, на что смотрит. Поврежденный корабль каким-то образом самовосстановился. А вражеский флот — да, бежал, но не к дальнему краю системы. Они шли к вратам. Во всяком случае, большинство. Почти все.

Все, кроме четырёх. И эти направлялись к Лаконии. Четыре корабля против «Вихря». Это самоубийство. Если только у них нет секретного оружия, как в системе Сол...

Но нет, «Вихрь» не сможет их остановить. Он уже отошёл слишком далеко, и даже начав торможение, вектор его движения всё ещё направлен от Лаконии. Он боролся со собственной массой и инерцией, как сопротивляющийся отливу пловец. Эсминцы оказались в таком же положении. Их перехитрили. Заманили корабли в сторону, а Лакония осталась лишь с планетарной системой обороны.

Но защита, скорее всего, справится. Четыре корабля — это совсем не много. Конечно, они причинят некоторый ущерб. И цель у них только одна. Тереза как раз в ней сидит.

Она понимала, что ей есть отчего испугаться, но она не боялась. Она выключила терминал, почесала спину Ондатре и задумалась. Она не решала проблему — скорее, вспоминала то, что знала всегда. Она вызвала карту системы, добавила вражеские корабли и их время и скорость. Многое зависит от того, как они будут тормозить, но Ильич много рассказывал ей о тактике боя, и она могла строить предположения. Могла планировать. Если просто обратиться к врагу — её убьют или возьмут в плен. Ей нужно что-то для торга, в обмен на возможность сбежать. Она не представляла, что.

Потом её осенило.

Она рассмеялась, и Ондатра подняла взгляд на хозяйку. Стук собачьего хвоста по земле прозвучал как согласие. Не раздумывая, Тереза сунула в рот полную ложку супа, нахмурилась и потрясла над тарелкой солонкой.

Следующий глоток был получше.

Время поджимало, но могло быть и хуже. Она влезла на подоконник, как раньше, когда убегала на встречу с Тимоти. Знакомое чувство. И успокаивающее. Тереза знала, что свои вещи и эту комнату видит в последний раз. В последний раз этой ночью спала на кровати, которая с детства была её. Но отец уже не один месяц мёртв, и, как оказалось, она его уже оплакала.

Ондатра вертелась, поскуливала, переступала с лапы на лапу.

— На этот раз ты со мной не идёшь, — сказала Тереза. — Мне жаль.

Собака скулила, подняв седеющие брови, с надеждой размахивала хвостом. Тереза наклонилась и в последний раз обняла Ондатру. Потом вылезла из окна и пошла, пока не растеряла решимость.

Первый шаг, самый трудный, — добраться до камеры. Сейчас ночь. Лёгкий снег ещё падает, но не выше голеней. С выходом наружу проблемы не будет

За камерами наблюдали двое охранников, мужчина и женщина. Когда вошла Тереза, оба вытянулись по стойке смирно.

— Я хочу поговорить с заключённым, — объявила она.

Охранники переглянулись.

— Не уверен... — начал мужчина.

Тереза нетерпеливо хмыкнула.

— Трехо просил меня допросить его. Это касается нападения. Времени у нас мало.

Страх делал своё дело. Сознание, что враг почти у ворот, и вера, что кто-то могущественный о тебе заботится. Даже если этому голосу власти всего пятнадцать. Терезу провели в камеру. Она дрожала от возбуждения. Она чувствовала себя такой же искательницей приключений, каких видела в фильмах, только реальной. У нее получилось.

Холден сел на постели, моргая от внезапного света. Волосы у него забавно торчали, лицо было в розовых полосах от подушки. Тереза обернулась к охраннику.

— Останьтесь. — Потом перевела взгляд на женщину. — У вас есть что-нибудь для сдерживания? Электрошокер?

— Да, — ответила женщина.

Тереза протянула руку, и охранница протянула ей чёрную сверкающую дубинку, которую всё это время крепко сжимала в руке. Оружие походило на обугленный кукурузный початок. Охранница показала, где предохранитель и как дубинка включается.

— Этого совершенно не требуется, — сказал Холден. — В чём дело? Я с тобой драться не собираюсь. Тебе это не понадобится.

— Это мне решать, — сказала Тереза. Она кивнула, приказывая охраннице удалиться. Они остались втроём — Тереза, Холден и охранник. Последний шанс остановиться. Ещё не поздно передумать...

Тереза отжала предохранитель дубинки.

Холден вздрогнул, ожидая шока и боли. Тереза ткнула дубинку в живот охраннику и нажала на кнопку. Охранник тяжело рухнул на пол, даже не сгруппировавшись.

— Да, — заговорил Холден после долгих секунд оцепенения. — Не ожидал.

— У нас совсем мало времени. Идёмте со мной.

— Э-э-э... что? Ну, то есть, мне нужно хоть какое-то объяснение насчёт... хм...

Тереза готова была взорваться от гнева, но на это не оставалось времени. Она начала сдирать с охранника форму, расстёгивала пуговицы и молнии, тянула за рукава.

— Ваши идут к нам. Ваш старый корабль. Всё это вторжение было уловкой, чтобы дать им приблизиться.

— А что, происходит вторжение? — спросил Холден. — Мне тут мало что говорят. Но ты меня спасаешь?

— Я вас использую. Мне нужно отсюда бежать. Вы — мой билет на те корабли. Давайте поскорее. Времени совсем нет.

Холден натянул форму поверх тюремного комбинезона. В заключении он так похудел, что второй слой одежды едва это восполнял. Тереза сняла с пояса валяющегося на полу охранника травматический пистолет и ключ доступа, открыла дверь. Они с Холденом вышли вместе. Женщина на посту охраны только и успела, что удивиться, прежде чем Тереза её вырубила.

— Это происходит на самом деле? — поинтересовался Холден, пока Тереза вела его вниз по холму, к судебно-медицинской лаборатории. — Если нет, то сон очень реалистичный.

— На самом деле. — Тереза хотела сказать «я и правда это делаю». — В меня имплантировано устройство слежения. Когда мы уйдём, нас будут преследовать.

— Понятно, — ответил Холден.

— Пришли, — сказала Тереза. Дверь была заперта, но ключ доступа её отворил. Она вошла в полутёмную комнату. С тех пор как она побывала здесь, вещи Тимоти могли переместить, но они должны быть где-то недалеко. Терезе переходила от стола к столу, обшаривая по пути каждый ящик. Это было здесь. Где-то прямо здесь.

— Слушай, — заговорил Холден. — Это... ядерная бомба? Та, что была у Амоса.

— Да, — кивнула Тереза.

— Я стою прямо рядом с ней.

— Точно.

— А тебе хоть бы хны, — сказал он. — В самом деле, безумная ночь.

Тереза наконец нашла что искала. Она включила экран, и тот засветился. Она ощущала, как утекают секунды. Где-то в высоте, над планетой, уже приближается корабль мятежников. Уже взаимодействует с планетарной защитой. Файлы открывались — защита и блокировки взломаны недели назад. Тереза нашла файл с протоколом эвакуации и без колебаний перевела вызов в активное состояние.

— Что ты делаешь? — спросил Холден.

— Вызвала эвакуацию, — Терезе нравился вкус этого взрослого слова. Нам остаётся только добраться в условленное место.

— Да уж, — ответил Холден. — Легко сказать.

Глава сорок шестая

Элви

На работу со скрытыми файлами Кортасара требовался не один день. Эта задача приводила Элви в ужас. Уинстон Дуарте верил не только в способности Кортасара, но и в его личную преданность. И в то, что Кортасар говорит ему правду. Изменение тела Дуарте при помощи протомолекулы представляло собой наихудший образец научного эксперимента — неконтролируемого, неэтичного, спекулятивного и рискованного. Кортасар преувеличивал свою уверенность в результате и преуменьшал риски, использовал процедуры, основанные лишь на догадках, возникших во время изучения Кары и Ксана, и одержимо собирал данные. Его записи нагоняли жуть не хуже любого фильма ужасов.

Когда Дуарте неожиданно изменился — перестал нуждаться во сне и обрел новые чувства — комментарии Кортасара тоже изменились. В них, может, и неосознанно, проникла горечь, зависть ко всему тому, чего он не сможет испытать. В голове ученого зрела алчность, которую он не замечал.

Элви старалась просматривать все в более-менее хронологическом порядке, но это оказалось сложнее, чем она ожидала. Во-первых, ей не давал сосредоточиться вражеский флот в Лаконии. Трехо уверял, что антивещество больше не пропадало, а сыплющиеся на планету обычные ядерные боеголовки — пустяковая опасность, которую легко нейтрализовать. У Элви начались кошмары, и сон не приносил ей отдыха.

Во-вторых, Кортасар не структурировал работу в хронологическом порядке. Заметки по одному из первых шагов — протомолекулярной модификации теломераз — находились в тех же файлах, что и данные по предварительному сканированию Терезы Дуарте. Результаты МРТ и БИК-спектроскопии Кары и Ксана из ранних исследований соседствовали с записями о структуре белка крови Дуарте, сделанными Кортасаром за день до смерти.

В этом были и некоторые плюсы. Перескакивая во времени туда-сюда, Элви начала понимать не только одержимость Кортасара, но и путь, по которому он прошел. Перемену. Ранние записи, касавшиеся Терезы, в целом напоминали план относительно Дуарте с небольшими вариациями. Решение убить ее и отдать дронам-ремонтникам посетило его совсем недавно.

И оно как-то выбивалось из общего ряда. Обычно Кортасар рвался вперед, пробуя новое. Решение притормозить и изучить поглубже нечто фундаментальное совершенно не подходило этому заядлому первооткрывателю.

Она далеко не сразу вычислила, кто убедил его отклониться от обычной стратегии.

И догадавшись, рассказала только Фаизу.

— Холден? — недоверчиво переспросил муж. — Джеймс Холден надоумил Кортасара убить Терезу?

— Я не знаю, — сказала Элви. — Но я так думаю. Возможно.

Они собирались на прием по случаю дня рождения Терезы Дуарте. Элви заказала желтое платье. На экране оно выглядело чудесно, но сейчас ее одолевали сомнения. Она не видела Фаиза несколько дней, уходя в лабораторию рано и возвращаясь поздно. И сегодня поступила бы так же, если бы Трехо не настоял на соблюдении приличий. Что становилось все сложнее, учитывая подозрительное отсутствие Дуарте и новости о том, что враг уничтожил эсминец «Мамматус».

— Ерунда какая-то, — возразил он, но Элви поняла, что муж ей поверил. — Зачем? С чего бы?

Запись не была скрыта. Она находилась среди медицинских сканов и анализов крови Терезы, простая и открытая, как напоминание найти свежие носки. «Аргумент Холдена верен? Рассмотреть возможность перезапустить протокол с дополнительным субъектом». Все последующие записи предполагали, что Тереза Дуарте к началу процесса уже мертва. Еще одна заметка, по всей видимости, содержала тезисы для разговора с Первым консулом.

«При вашей продолжительности жизни она все равно умрет раньше.

Важно, чтобы мы извлекли из ее жертвы как можно больше знаний.

В природе дети постоянно погибают. Здесь то же самое».

Но Элви все время к этому возвращалась: «Аргумент Холдена верен?»

— Она была... она — наследница империи, — сказала Элви. — Если бы Кортасар превратил ее в лабораторную крысу, это могло дестабилизировать Лаконию. Прервать линию наследования.

— Чертовски длинная игра, — отозвался Фаиз, обуваясь. — Все это объясняет, откуда Холден знал. Но зачем тогда он предупредил нас?

— Не смог с этим примириться? Холден — порядочный человек. Порядочным людям трудно убивать детей. Передумал? Усомнился? Я не знаю. Я больше ничего не понимаю.

— За что люблю инопланетную биологию и живущих вне измерений монстров, — вздохнул Фаиз, — так это за то, что их изначально понимать не предполагается.

Элви вздохнула в знак согласия и оглядела себя в зеркале. Нога уже не болит, но дыра еще выделяется более светлым куском кожи с неровными краями.

— Передашь мне трость? — попросил Фаиз. — Ты собираешься рассказать Трехо?

— Не знаю. Я не собираюсь скрывать, но... Кортасар мертв, Холден под стражей. Трехо и так жонглирует задачами, а тут от него уже ничего не зависит. И как я выгляжу? Как конфета в фантике? Чувствую себя карамелькой в шоколаде.

— Ты выглядишь прекрасно, — ответил Фаиз, поднимаясь. — Как всегда. Хотя то, что тебя волнует мнение любого из тех людей, очаровательно до безумия.

— С чего ты взял, что меня волнует их мнение? Я спросила тебя.

Он рассмеялся и шагнул ближе. Элви обхватила его руками, положила голову на плечо и закрыла глаза.

— Ненавижу, — прошептала она. — Я так это всё ненавижу и так устала бояться и ничего не понимать.

— Знаю. Мне и самому поднадоел адреналин. Может, нам стоит все бросить.

Она усмехнулась.

— Подать в отставку? Сказать, что хочу попробовать себя в другом месте? Вернуться к преподаванию, например.

— Я серьезно, — сказал Фаиз. — У тебя же остались командные коды «Сокола»?

Она отстранилась и посмотрела ему в глаза. Не шутит. Элви знала все его улыбки, и эта была серьезная.

— Какой-нибудь из двух флотов нас собьет.

— Может быть. А может, у нас получится перейти на другую сторону. Или просто сбежать, полагаясь на удачу, хуже-то уже не будет. Это место настолько же выстроено из дворцовых интриг и страха, насколько из бетона. И было таким еще до того, как мятежники вознамерились взорвать его к чертям. Скажи, что собираешься взглянуть на какую-нибудь там остаточную радиоактивную эктоплазму, они все равно не поймут. И посреди войны не станут преследовать таких старичков, как мы. Мы можем попробовать сбежать.

План был сущим безумием, и хуже того, он был заманчив. Элви представила, как просыпается в хижине на горе под каким-нибудь другим солнцем в каком-нибудь безымянном мире.

— Ты хотела уйти с тех пор, как оказалась здесь, — продолжил Фаиз. — Ты храбрилась, и я вместе с тобой. Но это убивает тебя, сантиметр за сантиметром.

— Дай мне подумать, — сказала она. — Я подумаю.

Они вошли в бальный зал вместе. Для пятнадцатилетия тинейджеров собралось маловато. Несмотря на внушительные размеры зала Элви ощущала духоту и спертость воздуха. Она взяла бокал вина, не заметив, кто его дал. От истощения, попыток разгадать план Холдена, страха перед войной в системе и прекрасной мечты о прощании с Лаконией все плыло, как в тумане.

— Всё нормально?

Рядом с ней стояла Тереза Дуарте. Элви слышала ее речь, но не слушала.

— Да, всё хорошо. Прекрасно.

Тереза ухмыльнулась.

— Понятно. С некоторыми исключениями.

— Да. С исключениями.

Прозвенел колокольчик, и Элви попыталась уйти, но Тереза осталась рядом. Девочка к чему-то готовилась.

— Я недавно вспоминала про «Сокол», доктор Окойе, — сказала Тереза. — Я хочу узнать...

По спине Элви пробежал холодок.

— Что именно?

— Мне интересно, как проходит ремонт. Когда вокруг такие дела... — Девочка изобразила безобидную улыбку. — Ну, то есть, эта штука ведь предназначена для высокого ускорения? И там есть кресла с дыхательной жидкостью.

— Это неприятно, — попытался сменить тему Фаиз.

Но Терезу было не свернуть.

— И всё-таки. Если война приблизится. На нем можно улететь?

Элви взглянула на Фаиза, его лицо ничего не выражало. Значит, он тоже недоумевает. Они были в своих комнатах, но это не значит, что за ними нельзя следить. Трехо установил слежку? Это проверка?

— К несчастью, — Элви крайне осторожно выбирала слова, — «Сокол» повреждён очень, очень серьёзно.

Фаиз последовал примеру.

— Я получил новую ногу, с пальцами и всем остальным. А тот корабль до сих пор в руинах.

Выражение лица Терезы изменилось, но Элви не смогла его разгадать и продолжила говорить, как человек, и не помышляющий о побеге.

— Вообще-то, я не думаю, что дойдёт до эвакуации. Ни одному из тех кораблей не дадут даже приблизиться к планете. И адмирал Трехо использует все имеющиеся средства, чтобы нас защитить.

— Может, тогда стоит ускорить ремонт? — резко сказала Тереза.

«Будто я сама этого не хочу», — подумала Элви и хихикнула.

— Возможно, и стоит, — сказала она, когда они вошли в столовую. Терезе наконец пришлось отойти. Элви чувствовала, что ускользнула от опасности. Фаиз обнял ее за талию и позволил проводить себя к их столу.

— Неуютненько было, — сказал он.

— Не придавай слишком большое значение, — ответила Элви, пока они искали свои места. — Но и не забывай.

Ужин продолжался, разговоры держались в безопасном русле. Элви выбросила из головы Холдена вместе с его ролью в плане Кортасара.

Она не вспоминала о нем несколько недель, и к тому времени события уже вышли из-под контроля.

— Холден сбежал, — кричал Ильич. Перегруженный динамик ее терминала делал его голос каким-то плоским. Элви попыталась прийти в себя. Трудно поверить, что она задремала, но сны до сих пор ее не отпускали.

— Нападение, — сказала она.

— Они здесь. Идет бой, а Холден на свободе.

Элви села в кровати. Она уснула одетой, и форма помялась. Она потерла ладонью шею. Холден улизнул из камеры в тот самый момент, когда ударные силы подполья напали на системы обороны. Это не могло быть совпадением. Он каким-то образом знал. И выбрался раньше, чем на Дом правительства полетят бомбы.

От страха, нараставшего с тех пор, как стал понятен замысел врага, у нее свело живот. Я умру. Фаиз умрет. Мы не увидим рассвет.

— Скажите Трехо. Нужно рассказать Трехо.

— Он занят, командует обороной. Холден вырубил охрану, они до сих пор без сознания.

— Господи Иисусе. Чего вы хотите от меня?

Ильич запнулся.

— Я не знаю.

— Обеспечьте охрану ядерной бомбы, находящейся в здании, а потом отправьте за Холденом команду безопасников.

— Да. Точно.

Ильич оборвал связь. Фаиз с широко распахнутыми глазами сидел на краешке кровати.

— Ильич не особенно хорош во время кризиса, — сказала Элви. — Я начинаю думать, что он выбрал не ту работу.

— Элви, — сказал Фаиз. — Холден. Тереза.

— Черт.

Элви пошла к двери, Фаиз не отставал. Холодный, влажный воздух обжигал, лицо тут же онемело. С неба, кружась, опускались хлопья снега, похожие на пепел. Где-то вдалеке рокотали наземные рельсовые пушки, и облака на севере окрашивались красным и оранжевым. Высоко над ними шел бой. Элви опустила голову и побежала. Фаиз держался позади, его шаги то попадали в ритм ее собственных, то выпадали из него.

По всему Дому правительства завыл сигнал тревоги, но Элви не знала, что стало причиной — война или побег заключенного.

Она забарабанила кулаком в дверь Терезы и выкрикивала ее имя, но в ответ раздался лишь отчаянный лай. Грохот планетарных систем обороны стал почти оглушающим. Ужасающе яркая вспышка где-то над облаками на три долгих секунды превратила заснеженный пейзаж в полдень.

— Нам нужно укрытие, — сказал Фаиз, и Элви пнула дверь. Фаиз присоединился. Казалось, они будут биться об нее целую вечность и никогда не попадут внутрь. Наконец, косяк не выдержал, и дверь рухнула в комнату. Собака Терезы тут же с безумным лаем убежала в ночь.

— Внутрь! — закричал Фаиз, но Элви уже мчалась вслед за собакой, скачками несущейся по снегу, вздымая облачка ледяной пыли. Ее призывный лай вел Элви за собой. Она не чувствовала ног, рана горела огнем, но Элви продолжала делать шаг за шагом.

Снегопад и отблески боя превратили сад в картинку из ада. Элви не понимала, где находится, где Дом правительства, куда она вообще идет, и просто следовала за отпечатками лап на взрыхленном снегу.

Ей надо было раздобыть пистолет. Она же майор, кто-нибудь дал бы ей оружие, если бы она попросила. А еще лучше позвать Ильича и взвод безопасников. Но уже слишком поздно. Возвращаться нельзя, придется верить, что Джеймс Холден послушает ее. Услышит. Остановит свой план, в чем бы он ни заключался, прежде чем девочка пострадает.

Собака, лая и скуля, исчезла во мраке впереди. Элви опять сглупила. Слишком много работы, Дуарте, Кортасар, война и эти штуки вне времени и пространства — все это ошеломило ее, и она потеряла из виду девочку и человека, планировавшего ее убить.

Вся паника, страх и желание сбежать кристаллизовались в этот момент, в эту обреченную погоню, снег и собачий вой.

И голоса.

— Стой! — хрипло закричала Элви. — Холден, остановись!

Следы вели почти к самой ограде. В темноте за Домом правительства возвышалась гора, превращенная снегом и тьмой в громадную серую волну. И там, в заснеженной канаве, стоял Джеймс Холден в черной форме охранника, растрепанный и бледный, за исключением ярких пятен румянца на щеках, оставленных холодом.

Возле него с лаем скакала собака. Холден поднял руку, будто неожиданно встретил друзей на коктейльной вечеринке. Но был и другой голос. Голос Терезы, бранящий собаку и велящий ей вести себя тихо.

— Холден, — выдохнула Элви. Бок болел, будто в него тыкали ножом. — Холден, остановись. Не делай этого. Ты не должен этого делать.

— Чего не делать? Что с тобой?

— Отпусти ее. Убив ее, ты ничего не добьешься.

Холден наморщил лоб, и на секунду Элви увидела молодого человека, каким он был десятки лет назад на другой планете. Она ухватилась за шанс, что где-то внутри он все еще тот самый человек.

— Убить? Кого, ее? — Холден указал на Терезу.

— Я знаю, что ты сделал, — сказала Элви, пытаясь отдышаться. — Знаю, что это ты надоумил Кортасара.

— Нам нужно идти, — вмешалась Тереза, и Элви впервые обратила внимание, что девочка чем-то занята. Она разгребала снег. Рукава Холдена были покрыты коркой льда — по всей видимости, он занимался тем же.

— Холден, она просто ребенок. Что бы ты ни задумал, ей незачем в этом участвовать.

— Пока это я участвую в ее плане, — возразил он.

— Надо идти! — повторила Тереза. — Нет времени на разборки. Ондатра, заткнись!

Собака виляла хвостом, радостно игнорируя приказ. Элви услышала позади шаги — Фаиз пробирается сквозь снег. С севера донесся глубокий раскатистый звук. Земля дрогнула, и вспышки рельсовых пушек прекратились. Без их грохота ночь казалась непривычно тихой.

— Что происходит? — спросил Фаиз.

— Я улетаю, — сообщила Тереза. — Обмениваю пленного на возможность убраться отсюда. Его корабль прямо сейчас летит за нами, надо успеть на место встречи.

— Он пытался устроить твое убийство, — сказала Элви. — Ты не можешь ему доверять.

—Я не могу доверять никому, — устало ответила Тереза с горечью, которая подошла бы гораздо более взрослой женщине.

— Нет, — сказал Холден, — Тереза здесь ни при чем. Это все ради тебя. Привет, Фаиз.

— Привет, Холден. — Фаиз повалился на колени рядом с Элви. Снежинки падали ему на волосы и не таяли.

— Я не понимаю.

— Это все было из-за тебя. Буквально с первой минуты, как я узнал о том, что на «Буре» появилась та инопланетная штука, я пытался убрать Кортасара и поставить на его место тебя. А об этом, — он обвел рукой пока что тихое небо, — я ничего не знаю. Я ни с кем не контактировал. Я здесь совершенно ни при чем.

Элви помотала головой.

— Не понимаю.

— Это я устроил тебя на работу. Сказал Дуарте, что ты изучала штуковину, убившую создателей протомолекулы. И да, я подговорил Кортасара, а потом постарался его сдать. Ни что другое не заставило бы Дуарте избавиться от своего безумного ученого. А поскольку ты эксперт, ты бы получила повышение.

Элви будто ударили в грудь. Она чувствовала себя преданной. Из-за Холдена ей пришлось увидеть смерть Сагале и Тревона, едва не потерять ногу и мужа, вынести все это, только из-за него.

— За что ты так со мной?

— Я хотел, чтобы у руля оказался кто-то вменяемый и рациональный, прежде чем Дуарте совершит какую-нибудь непоправимую глупость. — Холден поднял руки и беспомощно уронил их. — Не уверен, что план сработал, но это все, что я мог сделать.

Тереза встала. Ее черный свитер стал белым ото льда.

— Мы можем выбраться. Космос большой. Но как только я выйду за забор, охрана узнает. Мы уже не можем остановиться.

Холден кивнул, не сводя глаз с Элви.

— Прости меня.

«Так исправь все. Мы здесь, возьми нас с собой».

Но другая половина ее сознания думала о лабораториях, о Загоне. О «Соколе» и всех данных, собранных на нем, которые нужно обработать. Если она сбежит, ее место займет Очида? Будет ли он лучше Кортасара?

Есть ли хоть где-нибудь хоть кто-то, кому она может доверять больше, чем себе? А враг — глубинный враг — уже попытался нанести удар. Искал способы. Ее нога запульсировала, будто напоминая о темных сущностях. Кто еще их остановит?

Элви посмотрела на Холдена. Он из тех мужчин, что до самой смерти выглядят мальчишками. «Да чтоб ты провалился за то, что поставил меня на эту должность, — подумала она. — И за то, что заставляешь поступить правильно».

Но вслух она сказала другое.

— Идите.

Глава сорок седьмая

Наоми

— Алекс?

— Я вижу, — прокричал он. — Что будем делать?

Её затопила волна растерянности, как при внезапной невесомости после ускорения. Пока она извлекала и перепроверяла записи о миссии Амоса, корабль вокруг неё дрожал и подпрыгивал. Сообщение похоже на настоящее. Если и подделка, то убедительная.

Их план был — бить по платформам, потом уходить на скорости, пока враг не опомнился. Для этого у нее будет достаточно времени. Но добавление посадки на поверхность и эвакуации...

Но если она откажется, а там в самом деле ждёт Амоc? Или Джим...

— Наоми? — опять позвал Алекс. — Что делаем?

— Целимся в платформы, — сказала она. Потом добавила: — Сначала. Сначала целимся в платформы.

— Если мы собираемся приземляться, нужно начинать торможение, — сказал Алекс.

Наоми нуждалась во времени. А времени не было. «Роси» резко рванулся в сторону от огня пушек, потом нырнул вниз, ремни кресла впились ей в тело.

— Дай мне подумать, — попросила она.

— Подходим, — предупредил Алекс, и включилось оповещение об атаке. Они входили в зону вражеского огня, и уже нельзя было медлить.

— Йен! Вели всем следовать нашим курсом. Мы тормозим.

Наоми вызвала формат тактики, рывок скорости вдавил её спину вглубь кресла, в прохладу геля. Она не смогла бы сказать, отчего чувствует тошноту — из-за изменения скорости, скачков корабля, уворачивающегося от ударов, или из-за внутреннего ощущения обречённости. Но это неважно. Она прогнала формат тактики через систему «Роси», молясь неизвестно чему, чтобы решение существовало.

Информацию о сети обороны собирали для них по кусочкам корабли Транспортного профсоюза, летавшие по этой системе. Пять орудийных платформ, непроницаемо-чёрных, невидимых для радаров, держались на более высокой орбите, чем инопланетные строительные платформы, окутывая планету паутиной. Любой приближающийся корабль попадал на прицел как минимум с двух, чаще с трёх сторон. Они уже стреляли по маленькому ударному отряду Наоми, используя какую-то неизвестную технологию компенсации, так что снаряды не оставляли ни теплового, ни видимого следа, чтобы можно было взять их на прицел.

Строительные платформы располагались ближе к планете — длинные сочленения, соединённые исходящими нитями, как будто рассматриваешь под микроскопом загрязнённую воду. Они переливались на солнце. Все пять — на околоэкваториальной орбите.

Планировалось подойти, собрав свои корабли поближе, чтобы их видели одни и те же оборонительные платформы, разделить на всех заградительный огонь. Потом, когда окажутся близко, «Кассиус» и «Лик ангела» отделятся и обогнут планету по ходу вращения, а «Роси» и «Куинн» в это время очистят с другой стороны. И после этого все они рванутся в укрытие, к кольцу врат и сотням систем за ними.

Таков был план. Теперь он остался прежним, только замедлился. Больше времени под прицелом врага. Меньше шансов остаться невредимыми.

— «Кассиус» запрашивает разрешение отделиться, — прокричал Йен через непрерывный грохот огня ОТО, резонансный шум и гул двигателей. — Они готовы к прорыву.

— Подтверждаю, — сказала Наоми. — Давайте.

— Если они уйдут, у плохих ребят останется больше пушек для нас, — сказал Алекс. — Нас будет сильно трясти.

— Тогда что за хрень была до сих пор? — поинтересовался Йен.

— Прогулка по парку, малыш, — сказал Алекс.

«Кассиус» на тактическом дисплее развернулся, направив шлейф двигателя на трёх остальных, и заскользил к дальней стороне атакуемой планеты. Спустя несколько секунд за ним последовал и «Лик ангела». Как только они отделились, с Лаконии взлетела новая волна торпед.

— Сколько из них мы можем сбить? — выкрикнула Наоми, и незнакомый голос прокричал: «снаряды к ОТО на шестидесяти процентах», как будто отвечая на вопрос.

— Через восемьдесят секунд можем начать стрельбу, — сказал Алекс. — Семьдесят девять.

— Целься в строительные платформы, — приказала Наоми. Ноги у неё уже чуть не судорогой сводило. Её монитор выдал три низкоприоритетных медицинских оповещения. Она их проигнорировала. Корабль резко рванулся влево, уворачиваясь от снаряда рельсовой пушки. Они подошли так близко, что уклоняться становилось намного труднее.

— Разрешаешь сбить их орудия, капитан?

— Нет, — сказала Наоми. — Сначала сбиваем строительные платформы.

Она может погибнуть. Они все на грани. Но даже если погибнут, проиграть они не должны.

Она сопротивлялась искушению взять контроль над оружием на себя. Страх и напряжение заставляли мышцы дрожать, неуправляемые движения становились сильнее и чаще. Хотелось вернуть ощущение контроля. Прогнуть следующие несколько минут под свою волю. Довериться экипажу во всём — как лететь вслепую.

— «Лик ангела» докладывает, что «Кассиус» пропустил снаряд рельсовой пушки, — выкрикнул Йен.

— Насколько всё плохо? — спросила Наоми, выводя данные сенсоров на экран. К тому времени как Йен заговорил, она уже знала.

— «Кассиус» уничтожен.

Расклад опять изменился. Если «Лик ангела» тоже потерян, значит, придется самим обогнуть Лаконию и уничтожить оставшуюся платформу. Она только что приняла рискованное решение замедлиться и уже за него заплатила.

Она открыла управление связью и вызвала «Лик ангела». Как только соединение установилось, начала говорить.

— Это Наоми Нагата с «Росинанта». Прекратить торможение. Возвращаемся к первоначальной стратегии. Короче, уничтожить строительные платформы и лететь к вратам. После этого не сбрасывать скорость. Нас не ждите.

— Реконгут, «Росинант», — сказали в ответ. Акцент астерский, точно с «Цереры». — С Богом, са са?

Шлейф движка «Лика ангела» на экране тактического дисплея исчез, корабль как будто прыгнул вперёд.

— Мы почти в зоне досягаемости, — объявил Алекс.

— Мне всё равно, сколько тебе понадобится уворачиваться, — сказала Наоми. — Просто доставь нас туда.

— С оборонительной платформы выпущено ещё десять ракет, — сказал Йен. — ОТО на пятидесяти.

— Алекс?

— Делаю, что могу. Дай мне ещё тридцать секунд.

Наоми открыла канал связи с «Куинном».

— Доложите.

— Мы пропустили несколько снарядов в районе инженерной и машинного отделения, — ответил молодой мужской голос. — Пока справляемся.

— «Росинант» готовится к выстрелу. Прикрой нас.

— Понял, — ответили с «Куинна».

«Роси» ударило в левый борт, потом ещё раз. Кресло Наоми виляло, пытаясь уберечь её спину от давления, откуда бы оно ни шло.

— Я бы очень хотел. Чтобы. У них было поменьше рельсовых пушек, — выговорил Алекс сквозь стиснутые зубы.

— По крайней мере, пока нам удаётся уклоняться, — сказала Наоми.

— До тех пор, пока разок не удастся, — ответил Алекс, и «Роси» содрогнулся под ними от выстрела собственной рельсовой пушки. Наоми вызвала на экран изображение инопланетной платформы, всё ещё слишком далёкой, чтобы различить невооружённым глазом. «Роси» картинку стабилизировал, но несмотря на это, она тряслась и дрожала. Наоми подалась ближе, стараясь увидеть место удара. На таком расстоянии даже легкая вибрация в момент выстрела будет означать отклонение и промах.

Изображение на миг поблекло — вражеская торпеда разорвалась близко к линии прямого обзора, создав помехи для сенсоров. Потом восстановилось, как раз вовремя, чтобы увидеть, как платформа дрожит и смещается. Вся структура как будто поехала, сворачивалась вокруг места повреждения. И обрушилась разом, в едином спазме.

По ее хребту и вокруг него, вдоль структурных ветвей, метались отблески света, постепенно начинавшие угасать. Конструкция скручивалась, теряла жёсткую форму, падая в пустоту над безбрежным океаном Лаконии. Мелькали яркие вспышки огня, напоминавшие молнии или гибнущие нервные импульсы, и скользящая вниз платформа становилась темнее. «Роси» дрожал и трясся, а инопланетная структура умирала, тихо и грациозно.

Алекс вздохнул с облегчением, но отчасти и с трепетом. И Наоми его понимала. Она попробовала открыть соединение с «Ликом ангела», но его блокировало тело планеты, а ретрансляторов, которыми можно воспользоваться, поблизости нет. Придётся теперь действовать вслепую.

Алекс отключил двигатель. Они тормозили. Если продолжить, «Роси» снова может начать отдаляться от планеты. Теперь они находились на орбите. Невесомость могла бы дать облегчение. Но ощущалась угрозой.

— Где следующая? — спросила Наоми.

— На подходе, — ответил Алекс. — Она сейчас за линией горизонта. Увидим через восемь с половиной минут.

— Давай снесём ещё парочку оружейных платформ. Посмотрим, может поспокойнее станет.

«Роси» снова подбросило, к рокоту ОТО присоединился глубокий утробный рёв выпускаемых торпед. Наоми вдруг поняла, что улыбается, несмотря на боль.

— Что это? — спросила Наоми. Там внизу, на поверхности планеты, недалеко от середины одного из континентов, через толщу облаков пробивался свет. Огни города. Столица. Лакония. А чуть севернее сквозь атмосферу поднимался вверх другой свет — прямая линия огня и дыма.

— А, — сказала Алекс. — Это рельсовые орудия наземного базирования.

— Мы рассчитывали на такое?

— Впервые вижу.

— Это сильно усложнит приземление.

— Это да. — Алекс отвёл «Роси» с линии направленного огня. — В самом деле хочется, чтобы подбирать наших приходилось немного подальше от самой охраняемой части планеты.

— Мы задумали это давным-давно, — сказала Наоми. Просто они за прошедшее время, они, похоже, расширились.

Она проверила карты. Теперь город находился почти прямо под ними. Она давно не была так близко от Джима. Если «Лик ангела» не подвёл, оставалась только одна платформа. Из тех, что она видела на мониторе, одна уже взорвана объединённым огнём орудий «Куинна» и двух последних торпед «Роси».

Было бы так легко отдать приказ на снижение. Пролететь сквозь тяжёлый воздух Лаконии, подобрать своих, а на обратном пути уничтожить оставшуюся платформу.

Если только она уверена, что получится. Что при этом выживет и может рискнуть всем сделанным до сих пор. Нет, она не уверена.

— Держись прежним курсом, Алекс, — сказала она.

Внезапно ее оглушил грохот, как будто корабль взорвался. Наоми ожидала услышать шипение уходящего воздуха и тишину вакуума, но этого не случилось.

— Что случилось? — выкрикнула она.

— Осколочное попадание, — отозвался Йен. — У нас пробоина во внешнем корпусе.

— Следи за давлением. Если начнётся утечка, сообщи.

— Понял.

— Вижу последнюю, — сказал Алекс.

«Позади нас торпеды. ОТО на тридцати процентах».

Наоми открыла экран слежения. Теперь они были так близко, что через молочную атмосферу она различала в прицеле очертания Лаконии.

Поступил запрос на соединение. «Лик ангела» обогнул планету и находился в зоне прямого луча. Наоми приняла запрос.

— Дай мне хорошую новость, — сказала она.

— Клар и муэрте, — ответил «Лик ангела». — Ждём приказов, босс.

— Благодарю, — сказала Наоми.

«Ещё одна рельсовая пушка с поверхности».

— Что там ещё? — спросил «Лик ангела».

— По нам стреляют с поверхности, — сказала Наоми. — Ничего. Продолжайте действовать по лётному плану. Уходите отсюда. Немедленно.

— Может, я ещё что-нибудь могу сделать? — ответил «Лик ангела».

Но прежде чем она успела переспросить, о чём он, Алекс сказал:

— Есть прицел.

— Давай, — скомандовала Наоми.

«Росинант» снова взбрыкнул. От снаряда рельсовой пушки в раскалённом воздухе поплыл лёгкий чуть светящийся след. Наоми затаила дыхание. Снаряд задел дальнюю плоскость платформы, и её сенсоры перестали работать. Наоми проверила статус систем. Все сенсоры целы. Перезагрузка.

— Что... — начала она, и корабль загудел.

Наоми вцепилась в край безумно виляющего кресла-амортизатора. Их завертело. Ударная волна даже в разреженной атмосфере была настолько мощная, что их подбрасывало как мяч.

Свет мигнул, погас и опять загорелся. Кости старого корабля трещали, Алекс пытался стабилизировать ситуацию, и рёв маневровых двигателей оглушал. Массивы сенсоров всё ещё перезагружались, и Наоми ничего не видела, только чувствовала, как по обшивке бьют снаряды рельсовых пушек. Она готова была услышать, как они пробивают корабль насквозь. Дыра в реакторе — всем конец.

Когда сенсоры снова ожили, строительной платформы больше не существовало. На её месте переливался зелёным, красным и золотым ореол перегретого воздуха.

— Возможно, они создавали там ещё одну порцию антивещества, — сухо произнёс Алекс. — Не уверен, что это было хорошей идеей.

Наоми не отвечала. На поверхности планеты что-то происходило. Рельсовые пушки обороны планеты отображались горячими точками. И ни одна не стреляла. Наоми попыталась связать это с утратой платформы, но фрагменты мозаики не складывались. Произошло что-то ещё.

Входящий запрос на соединение. Снова «Лик ангела». Наоми его приняла.

— Вы что-то сделали? Что?

— Ну, у нас осталось полтрюма плазменных торпед, да? — ответили с корабля. — Не понадобились. Мы их сбросили на вашу базу рельсовых пушек, ке? Вам расчистили путь. Вопрос в том, что сделали вы? Это ядерный взрыв?

— Ещё круче, — сказала Наоми. — Спасибо, «Ангел». Мы справились. А теперь — уходите.

— Уже, — ответил корабль, и связь прервалась. Наоми отправила запрос по узконаправленному лучу на «Куинн». Он немедленно отозвался.

— Мы наблюдаем, что все оружейные платформы на полушарии пришли в негодность, — произнёс молодой человек. — У нас есть получасовое окно до того, как что-то достигнет этой части планеты.

— Уходите, — приказала Наоми. — Нам надо подобрать кое-кого с поверхности.

Они долго не отвечали, и Наоми уже решила, что потеряла соединение.

— Мы — твой эскорт, «Росинант». Делай что надо, мы будем здесь. Будь наш корабль рассчитан на атмосферу, мы пошли бы с тобой.

— Нет, «Куинн», — отозвалась Наоми. — Прорывайтесь к вратам. Это приказ.

Спустя мгновение шлейф движка «Куинна» расцвёл огромной и яркой вспышкой, и под безбрежным небом Лаконии «Росинант» остался один. В воздухе висел дым, но сообщений об аварии больше не поступало. Её кресло сбросило один из медицинских параметров к норме, однако два других показывали повышение кортизола и кровяного давления. Никто больше не кричал ей по связи, и это казалось странным.

— Алекс? — позвала она. — Мы готовы спускаться?

— Проверяю, — ответил он. — Тот удар осколка нарушил нам аэродинамику, но... я могу этим пренебречь. Нас будет чертовски трясти.

— Меня этим не испугать, — отозвалась Наоми. Веди нас вниз. И как можно скорее.

Лакония под ними погрузилась в ночь. И в этом была своя красота. Только слабая биолюминесценция отмечала береговые линии далёкого моря, а земля лежала во тьме. Этот единственный свет был прикрыт облаками. Видимо, так, или почти так, выглядела Земля до изобретения электричества. До первого спутника, до первого орбитального шаттла. До Марса. До Цереры. До Пояса. А сердце галактической империи до сих пор было оголённым и пустынным. На Обероне и Бара-Гаоне городов больше. У Земли история гораздо обширнее. У каждого места были свои мечты о том, чем оно может стать.

Но мечты слишком хрупки, чтобы из них что-то строить. Титан и керамика держатся дольше.

— Капитан?

Она взглянула на Йена. Совсем мальчишка. Возможно, постарше, чем была Наоми, когда погиб «Кентерберри» и она впервые ступила на «Росинант», но всё же просто мальчишка.

— Кефилве? — отозвалась она.

— Я вот думаю, может, мне опять взять контроль связи на себя, — ответил он. — Это же моя обязанность. Если вы...

— Извини, — Наоми вернула управление обратно к нему. — Старая привычка. Получилось невежливо.

— Просто я тоже хочу быть полезным, — неуверенно улыбнулся он.

— Порядок, — вмешался Алекс. — Насколько возможно, конечно. И медлить нам больше незачем, не поможет.

— Давай вниз, — отозвалась Наоми. Маневровые двигатели вспыхнули, замедляя движение, и корабль начал падать. Алекс развернул их в сторону укутанного облаками города, уже отнесённого от них вращением планеты на километры в сторону, опустил вниз нос «Росинанта» и переключил органы управления. Маневровые двигатели снова взревели.

Спустя ещё минуту «Росинант» прорезал атмосферу.

Глава сорок восьмая

Тереза

Сгорбившись, Тереза брела сквозь холод и темноту по ливневому каналу. Ботинки и нижняя часть её брюк вымокли насквозь от полузамёрзшей смеси воды и ила. Руки онемели от расчистки прохода, пальцы начинали болеть. Она не захватила перчатки — ещё одно неправильное решение, последнее в длинном ряду.

Позади неё скулила Ондатра.

— Я сказала — иди домой, — повторила Тереза, но собака игнорировала приказ. Несмотря ни на что, оставалась рядом с хозяйкой. За Ондатрой, хрипло дыша, тяжело шагал Холден.

Грязь под ногами становилась гуще, затвердевала. Через насколько шагов Тереза уже стояла на твёрдом льду.

— Мы почти дошли, — сказала она.

— Это здесь?

— На другой стороне ливневого канала.

— Площадка там?

— Нет. Придётся подняться на гору.

— Точно. На гору, — сказал Холден. — Ладно.

Смутный серый овал размером с небольшую подушку выплыл из темноты впереди. Лава нападавшего снега забила проход, но не настолько, чтобы Терезу это остановило. Она выталкивала снег вперёд, уминала и продиралась дальше. Где-то в Доме правительства взвыла сирена. Силы безопасности подняты из-за её побега. Она надеялась, их отвлечёт сражение, даст ей время.

— Ты промокнешь насквозь, — сказал ей Холден.

— Я отсюда выберусь.

После этого он замолчал.

Тереза изо всех сил рвалась прочь из этого мира. Позади оставались стены Дома правительства, впереди раскинулся дикий лес. Холден шел медленнее, и Ондатра держалась рядом с ним. Деревья втянули все листья, снег застревал в оголившихся ветках миллионами безликих масок. Всё вокруг изменилось. То же самое — и другое. В первый раз за всё время Тереза ощутила укол неуверенности. Это ведь её дом. Она хорошо его знала и умела ориентироваться. Или просто до сих пор так казалось.

Она первой пошла по дороге. Дыхание повисало перед ней плотным облачком при каждом выдохе, движение помогало сдерживать холод. Она хотела бы, чтобы вверху продолжалась стрельба — огонь помогал бы искать дорогу. Но это значит, что корабль с помощью уже близко, говорила она себе. Ей нужно спешить.

Лесная дорога казалась светлее неба над головой. Снег здесь лежал толще, почти до колен. Ондатра пыхтела и фыркала, пробивая дорожку рядом с Терезой, Холден шёл по их колее. Снег всё падал. Маленькие твёрдые снежинки бились о щёки и слезами стекали вниз.

На снегу попадались тропинки, где прошли звери, на коре одного дерева виднелась длинная свежая рана — кто-то в поисках пищи глубоко впивался зубами в застывшую в спячке мякоть. Делают ли такое звери и на других планетах, спросила себя Тереза, или так только здесь? Страх перед последствиями ее поступка разрастался и грозил её захлестнуть, но она гнала мысли прочь. Она больше не вернётся назад. Никогда, даже если бы и могла.

Что-то зашевелилось с левой стороны, за деревьями, и Тереза содрогнулась от ужаса. Через дорогу впереди перебежал и скрылся в темноте костяной лось, экзоскелет его ног тарахтел, как булыжники, катящиеся с холма. Ничего страшного.

Тереза повернула, как ей казалось, в нужную сторону, и дорога пошла вверх круче. В темноте над ними нависала гора. Ненастоящая. Артефакт, такой древний, что покрылся камнем. Или он таким и был создан. Полный тайн и заросший лесом, и года проходили над ним как дни.

Тереза пробилась к прогалине, предназначенной для приземления спасательного корабля. Широкая и ровная площадка перед уходящим к далёкой вершине склоном с одной стороны, и идущим вниз с другой, откуда открывался вид на Дом правительства. За летящим снегом домА с мягким светом в окнах казались дальше, чем на самом деле. Словно из страны сказок. Ни вспышек, ни звуков боя, город кажется умиротворённым. Он на самом деле другой, но отсюда выглядел так.

Вслед за ней на площадку поднялся Холден. Руки он для тепла засунул под куртку, и пустые рукава хлопали по бокам на ветру. Холден опустился на снег.

— Всё нормально?

— Потерял форму, — ответил он. — В другой раз буду больше тренироваться. Устрою себе спортзал в углу камеры или ещё как-нибудь.

Тереза общалась с Холденом достаточно долго, и потому понимала, что это шутка, хотя в голосе не звучало веселья. Никто в их кругу так не делал, и она находила это нелепым и раздражающим. Каждый разговор с Холденом из-за этого превращался в головоломку, которая разгадывалась по-разному в зависимости от того, серьёзен он или нет. Тереза подавила поднявшееся раздражение. Она нечасто бывала терпимой к людям. Пора начинать осваивать этот навык.

— Вот здесь я его и встретила, — сказала она.

— Кого встретила?

— Тимоти. Амоса.

— А, — произнёс Холден и отвернулся. Несколько секунд он молчал. — Здесь красиво. Понятно, что дико. Но всё же прекрасно. Хотел бы я увидеть побольше Лаконии. Не только парки.

— Я тоже. — Тереза смотрела на низкое серое небо. — Ну где же они?

Теперь, когда деревья не укрывали от ветра и не приходилось проталкиваться по снегу, холод жалил сильнее. Холден, казалось, ушёл в себя — кулаки сжаты, голова уткнулась в колени. Ондатра подбежала и села рядом, карие глаза смотрели обеспокоенно.

Тереза знала о гипотермии. Сама она чувствовала себя не так плохо, но Холден старше и долго сидел в тюрьме. Его это ослабило. Тереза подумала — надо бы сесть рядом с ним. Она вспоминала истории о людях, которые, оказавшись в глуши, строили в снегу укрытия, чтобы удержать и разделить тепло тел, но не знала, как такое осуществить. А если корабль эвакуации прилетит, когда Холден уже умрет? Что тогда они сделают с ней?

С вершины горы дунул ледяной ветер, поднял и закружил в кратком вихре верхний слой снега. Тереза сделала шажок к Холдену. Может, пока не придёт корабль, стоит отвести его в пещеру Тимоти? Оставить там, а она вернётся и приведёт спасателей. Если они прилетят. Если план сработает.

Тонкой чёрной струйкой к ней подбирался ужас. План должен сработать.

— Мне жаль, что тебе пришлось вот так об этом узнать, — заговорил Холден.

Тереза посмотрела на него. Она не помнила, бывает ли при гипотермии бред, но, похоже, такое возможно.

— О чём узнать?

— Вся та история с попыткой тебя убить. Я подтолкнул к этому Кортасара. Ничего личного.

Тереза смотрела на Холдена. Несчастный и жалкий, скрючившийся на снегу. Она понимала, что должна разозлиться. Когда-то она злилась всегда и на всех. Она вызывала гнев, но он не пришёл. И Холдена ей было только жаль.

Холден неправильно понял её молчание. Он продолжил говорить:

— Я не собирался причинять тебе вред. Я хотел вбить клин между Кортасаром и твоим отцом. Вот и всё. Это было возможно только через тебя. Все видели, как сильно отец тебя любит.

— Разве?

Холден кивнул в ответ. Медленно, словно уже застывал.

— Я знал одну женщину. Когда-то давно. Она говорила: «Никогда не суди о людях по словам. Суди по делам».

— А сама-то говорила.

— Да, забавно. Но я наблюдал и за тем, что и как она делала. Как умела понравиться людям. Как могла вызвать страх. Я не слишком преуспел по части второго, а вот в первом — вполне.

— Благодаря ей?

— Отчасти. Я наблюдал, как отец вёл себя с тобой. Как он с тобой обращался. И я этим воспользовался. Мне очень жаль.

— Неужели?

— Я не раскаиваюсь, — ответил он. — Просто сожалею.

— Сожалеешь так, что проделал бы всё это снова?

— Попытался бы провернуть немного быстрее, но да. Мне жаль, но это был лучший выход.

Тереза опять подняла взгляд на небо. Снег кружился и падал сверху. У неё уже начали гореть пальцы на руках и ногах. А корабля так и не было.

— Всё нормально, — сказала она. — Я же знала, что ты наш враг. Ты и поступал как враг. Гораздо хуже, когда так поступают друзья.

— Это да, — согласился Холден. И добавил: — Идёт машина.

Теперь она тоже слышала. Гул электромотора машины службы охраны. Снег глушит звук, и они, наверное, ближе, чем кажется. Она оглянулась в поисках места, где можно спрятаться, но снег её выдаст, куда ни беги, а Холден больше идти не мог.

— Не волнуйся, — сказала она. — Я с этим справлюсь.

В следующее мгновение Холден поднялся на ноги, и Ондатра озабоченно на него посмотрела. Выражение морды говорило: «Ты бы лучше сидел. Неважно выглядишь». Холден почесал собаку за ушами.

Теперь слышны были и голоса. Два точно. Возможно, трое. Внизу, на дороге, ведущей к Дому правительства, заплясал свет. Лучи фар быстро продвигались по снегу. Голоса выкрикивали её имя. Кар вырулил на площадку и остановился. В нем ехали трое. Два в форме, такой же, как та, которую украл Холден. Третьим был полковник Ильич.

Он выскочил из машины, направил на Холдена пистолет.

— Подними руки! Быстро!

— Сейчас, — Холден продел руки в рукава и поднял. — Я не вооружён.

— Тереза, иди в машину.

— Идите сами в свою машину, — сказала Тереза. — Я никуда не поеду.

Ильич растерянно глядел на неё. Тереза видела, что он начинает понимать ситуацию, и смущение сменяется гневом.

— Немедленно марш в машину.

— Не то вы меня пристрелите?

Охранники испуганно переглянулись, а Ильич двинулся к ней. Его оружие оставалось направленным на Холдена, но взгляд обратился к Терезе.

— Нет, я тебя не пристрелю. Но я приставлю к тебе охрану, до самого конца твоей жизни.

— Вы больше мной не командуете! — выкрикнула Тереза.

Ильич рассмеялся.

— Конечно, командую. Это в полном смысле слова моя основная обязанность. Проследить, чтобы девочка ела. Чтобы спала. Обучать её. Подготовить её к жизни в обществе. Я и есть твоя чёртова мамочка, и я приказываю — немедля тащи свою грязную, эгоистичную, самовлюблённую задницу в эту проклятую машину!

— Я не пойду, — Тереза скрестила руки на груди.

Похоже, Ильич растерялся. На миг Терезе показалось, что она победила.

— Пойдёшь, — сказал он. — Иначе я пристрелю собаку.

Он опустил пистолет чуть ниже. Весь мир словно перевернулся. Тереза всё по-прежнему слышала, но как будто издали. Она ждала, что вот-вот раздастся выстрел. Она не сможет этого остановить. «Не надо, я пойду с вами», — рвались из горла слова, но Тереза словно застыла. Горло больше не подчинялось ей, как и ноги. Ильич повернул голову на сантиметр в сторону, потом в другую. Он развернулся, целясь в Ондатру. Грянул выстрел, но не из его оружия.

Что-то происходило в каре охранников. Тереза не сразу поняла, что именно. Похоже, два охранника сцепились друг с другом, однако один уже вывалился и теперь лежал на снегу. А в каре продолжалась борьба. Боковым зрением Тереза увидела, как Холден, всё еще с поднятыми руками, шагнул вперёд, загораживая Ондатру, но Ильич больше не обращал на них внимания.

— Капитан Эрдер! Доложите! — рявкнул он, но никто не ответил. Вместо этого завопил охранник, который ещё оставался в каре. Раздался влажный хруст, и крик прекратился. Настала полная тишина. Ильич сделал шажок к машине. Ещё один.

Через сугробы, из темноты зк ним бежал Тимоти. Глаза у него были чёрные, кожа серая. Ильич начал стрелять, и на обнажившихся рёбрах Тимоти появился всплеск черноты. Он швырнул Ильича так, что тот ткнулся в снег, болтая ногами в воздухе, словно падал с большой высоты.

Всё произошло очень быстро. Тереза не знала, принадлежало ли это оружие одному из охранников или он отнял его у Ильича. Но в руке Тимоти пистолет выглядел крошечным. Ондатра радостно лаяла и размахивала хвостом, разметая снег.

Холден медленно опустил руки.

— Амос?

Тимоти, то есть Амос, перешагнул через Ильича и на миг застыл, а потом произнёс:

— Привет, кэп. Паршиво выглядишь.

У него под ногами кашлял Ильич — Тимоти выбил из него дух.

— Да ты и сам бывал посимпатичней.

— Точно.

Взгляд чёрных глаз Амоса обратился к Терезе, потом на снег, где валялся ещё кашляющий Ильич.

— Привет, Кроха. Этот тип тебе друг?

Тереза собралась было сказать «да», потом «нет», а потом поняла, о чём именно её спрашивают.

— Нет, — сказала она. — Он не на моей стороне.

— Понятно, — ответил Амос и дважды выстрелил. Вспышка, вырвавшаяся из его оружия, разорвала темноту вокруг.

— Как ты нас нашёл? — спросил Холден, с трудом державшийся на ногах.

— Спасибо той сволочи. Следил за ним каждый раз, когда он выезжал из-за забора. Надеялся, что рано или поздно получится его пристрелить. А вы удачно отвлекли внимание.

— Ты собирался его убить?

— Хотел сравнять счёт, только и всего. Уверен, что ты в норме, кэп? С виду не очень.

Мозг Терезы разрывался от десятка вопросов — где ты всё это время жил, как выжил без своего имущества, сильно ли тебя ранили, почему ты не умер... Но с губ слетел только один:

— Тебе не холодно?

Амос смотрел на неё, думая над вопросом. Снежинки опускались на его голую грудь и таяли. Дыра в боку, куда его подстрелили, не кровоточила. Спустя мгновение он пожал плечами.

— Переживу.

Прежде чем Тереза успела что-сказать в ответ, откуда-то сверху разнёсся утробный рёв. Первая мысль была — они спровоцировали лавину. Она представила, как её и всех остальных сметают несущиеся с горы тонны снега. Потом увидела в небе огонь.

Амос притянул её к себе за локоть и прокричал в ухо:

— Нужно отойти за деревья.

Тереза позволила себя увести, Ондатра и Холден последовали за ними. Огромный корабль падал с небес на площадку. Пламя маневровых двигателей мгновенно и начисто растопило снег, снесло кар охранников. Тереза укрылась среди спящих деревьев и сидела, закрывая руками уши, пока рёв не прекратился, и Амос не похлопал её по плечу.

Корабль оказался быстроходным фрегатом очень старой марсианской конструкции. Бока в разномастных заплатах. Со всех сторон от корабля валил пар, остывающий металл и углексиликатные швы щёлкали и постукивали. Тереза шла к нему, испытывая и ужас, и счастье, и глубокое удовлетворение. У нее всё получилось.

Шлюз открылся, в темноту, снегопад и туман высунулся человек, явно не в мундире.

— Кто здесь? — спросил мужской голос.

— Алекс? — окликнул Холден.

— Кто же ещё, чёрт возьми, — невозмутимо ответил голос.

К ним спустили шаткую металлическую лестницу. Холден стал подниматься первым, сначала неловко, но чем выше, тем всё увереннее. Ондатра растерянно шныряла вокруг основания лестницы.

— Даже не знаю, — сказала Тереза собаке. — Вот почему я говорила, чтобы ты оставалась дома.

— Поднимайся, — приказал Амос. — Я с этим справлюсь.

Тереза взялась за блестящий металл и начала карабкаться вверх, к протянутым ей с корабля незнакомым рукам. Позади неё, не держась за ступени, балансировал Амос — руки у него были заняты собакой. Чёрная рана на боку его, кажется, не беспокоила. Человек, ждавший их сверху, расхохотался при виде Ондатры, и собака неуверенно вильнула хвостом в ответ.

Помещение изнутри походило на гардеробную. Холден и темнокожий лысый человек, улыбаясь, обнимали друг друга. Тимоти — нет, Амос — втащил лестницу внутрь, и дверь шлюза за ними закрылась.

Она репетировала этот момент. «Я — Тереза Дуарте, я отдаю вам этого пленного в обмен на отлет из Лаконии». Но теперь, когда она очутилась здесь, всё это воспринималось как данность.

— Проходите на командную палубу, — сказал темнокожий, которого Холден называл Алексом. — Пора выбираться отсюда, а я не выпущу вас из вида, сукины дети.

Не зная, что ещё делать, Тереза пошла за ними. Вместе с ней через боковой лифт на лётную палубу поднялся и Амос. Там ждала красивая пожилая женщина с седыми вьющимися волосами, спадающими почти на глаза. При виде Холдена она судорожно вздохнула. Пленник взял её за руку.

— Так, — скомандовал Алекс. — Всем пристегнуться. Мы покидаем этот ком грязи.

Ему ответил общий грубый смех, и, к собственному удивлению, Тереза присоединилась к нему. Амос взял её за плечо и подвёл к древнему, сомнительного вида креслу-амортизатору.

— Лезь в него, Кроха, и пристегнись. У меня есть идея, что делать с ней, — он ткнул толстым пальцем в Ондатру. — А ты оставайся здесь, с Наоми и капитаном.

— Наоми? — повторила Тереза. — Это Наоми Нагата?

— И «Росинант», — сказал Амос. — Большинство остальных здесь я не знаю, но так или иначе, мы дома.

Потом Амос ушёл и Ондатру забрал с собой в трюм, оставив Терезу таращиться в монитор. Ощущалось всё странно, словно во сне, но в то же время обыденно, как будто идёшь немного непривычной дорогой. Она здесь. И она жива.

Корабль затрясся и загудел, поднимаясь вверх.

— Хотите, я врублю главный двигатель? — спросил Алекс, перекрывая гул маневровых. — Могу спалить весь этот дворец, если хотите.

— Нет, — сказал Холден. — Нет, не стоит. У нас там ещё остались друзья. Элви, например.

— Да? — сказал Алекс. — Можем забрать и её.

— Нет. Она там, где и должна быть.

«Росинант» устремился вверх, вжимая Терезу в прохладный синий гель кресла. Корабль дрожал и гудел. Потом, когда они поднялись на достаточную высоту, раздался новый, более глубокий гул, и они рванули вперёд. В темноту космоса. Оставляя всё позади. Тереза прикрыла глаза, пытаясь разобраться в собственных чувствах. Испытывает ли она хоть что-нибудь или, может, всё сразу.

Её дом, всё, что она когда-либо знала, остался теперь позади, и Тереза была уверена в одном — она никогда не захочет туда вернуться. Принцесса прошла через ад и сбежала из страны фей.

Ей внимание привлёк краткий звук аварийного предупреждения, и в тот же миг у пилота — Алекса — вырвалось ругательство. Тереза обернулась — его лицо стало пепельно-бледным.

— Алекс? — спросила женщина.

— Мы под прицелом, — ответил Алекс. — Задержались слишком надолго. Это «Вихрь».

Глава сорок девятая

Наоми

«Росинант» изначально был сконструировал для приземления на днище, поэтому Холден ступил на стену лётной палубы. Он выглядел исхудавшим, как будто долго болел. Морщины вокруг рта стали глубже, в улыбке теперь не было прежней лёгкой радости, скорее удивление, что всё же случилось что-то хорошее. Он казался внутренне израненным, но и только. Не уничтоженным и не сломленным.

Их взгляды встретились, и Наоми почувствовала неожиданное облегчение. Она вздохнула глубоко и прерывисто. Джим взял её за руку. Она думала, что этого больше никогда не случится, но он здесь и снова к ней прикасается.

— Привет, — сказал он так тихо, что никто кроме неё не услышал бы.

— Привет, — отозвалась Наоми.

Амос у него за спиной казался совсем не таким, как раньше. Кожа серая, глаза сплошь чёрные, без зрачков. Она видела на Палладе юнцов, добивавшихся такого эффекта с помощью красителей и татуировки склер, но на Амосе это не выглядело модным прикидом.

А ещё он вёл за собой большую чёрную собаку с седой мордой и растерянным видом. Девочка позади Амоса показалась Наоми знакомой, но не настолько, чтобы припомнить, кто она. Для рассказов у них ещё будет время.

Всё ещё улыбаясь, Алекс забрался в кресло-амортизатор.

— Так. Всем пристегнуться. Мы покидаем этот ком грязи.

Экипаж ответил возгласами одобрения, не совсем опьянённый успехом, но, быть может, немного навеселе. Или это только Наоми так себя чувствовала. Холден опустился в свободное кресло, держась ближе к девочке. Защищая.

Корабль медленно поворачивался, возвращаясь в нормальное вертикальное положение.

— Хотите, я врублю главный двигатель? — спросил Алекс. — Могу спалить весь этот дворец, если хотите.

Холден ответил прежде, чем успела Наоми.

— Нет, не стоит. У нас здесь есть ещё друзья. Элви, например.

— Да? Можем забрать и её.

Холден покачал головой, хотя Алекс на него не смотрел.

— Нет. Она там, где и должна быть.

Он меньше пятнадцати минут находился на корабле, но ответил как капитан. Если бы Наоми указала на это, он бы ужаснулся. И извинился, и, может, в другой ситуации, она бы ждала извинений. В конце концов, она возглавляет подполье, она разработала эту кампанию и ещё сотню других. Радость от его возвращения, от того, что она, и Алекс, и их корабль возвращаются к прежней жизни, была больше, чем она могла выразить. Словно проснулась от долгого страшного сна и поняла, что на самом деле ничего этого не случилось.

Это был, наверное, самый счастливый момент за всю её долгую жизнь.

Он продлился недолго.

Наоми чувствовала, как Алекс проводит корабль через атмосферу, как скользит над местностью и поднимается, чтобы шлейф двигателя не причинил вреда никому внизу. Главный двигатель включился, и корабль рванул вверх, к свету лаконийского солнца, преодолевая остатки атмосферы. Когда Алекс лёг на курс к кольцу врат, Наоми проверила по тактической карте свой флот. Все шли на предельно большом ускорении. На грани того, что способен вынести человеческий организм, но так менее вероятно, что их догонят лаконийские корабли. Кстати, насчёт вражеских кораблей...

Она вызвала верхним слоем экран наблюдения, который показал эсминцы и линкор класса «Магнетар». Как будто бросила случайный взгляд и обнаружила сороконожку у себя на руке. Поступивший сигнал тревоги скальпелем взрезал веселье и радость встречи.

— Алекс?

— Мы у них под прицелом. Задержались слишком надолго. Это «Вихрь».

Наоми вызвала поверх окно с данными сенсоров. Корабль класса «Магнетар» без масштабирования пока оставался почти ничем. Всего лишь тусклое пятнышко темноты на фоне ровно горящей звезды — шлейфа его собственного движка. Однако даже с минимальным увеличением он принимал ту же жуткую полуорганическую форму, что и «Буря». Бледная кость, позвонок какого-то невообразимо огромного зверя. Такой же корабль, как тот, что поставил на колени два флота.

Одинокий фрегат с почти истощённым боезапасом против него шансов не имеет. Вся её радость испарилась, сменившись болью. Интересно, позволит ли ей Дуарте видеться с Джимом, когда оба они окажутся в тюрьме? Чтобы пробиться через защиту планеты, потребовалось четыре корабля, одному это стоило жизни. Или, как покажут ближайшие минуты, возможно, и двум.

Но по крайней мере, «Вихрь» — последний построенный корабль класса «Магнетар». Она уничтожила строительные платформы, хотя бы так. Если ей, всем им суждено при этом погибнуть, Бобби всё же отомщена. Это стоило жертв.

— Поступил запрос с «Вихря», узконаправленное соединение, — доложил Йен. Голос был немного растерянным.

— Принимай, — сказала Наоми, и Йен взглянул на неё. Во взгляде явно читалось сомнение. Он не знал, намерена ли она сдаться или вести их всех на смерть. Она и сама была далеко не уверена. — Ну же, Кефилве. От ожидания легче не станет.

Он вывел входящее сообщение на все дисплеи, хотя работал только тот, что перед Наоми. Она не поняла — то ли Йен пытается заставить её показать весь разговор экипажу, то ли нервничает и ошибается. Впрочем, это неважно.

На её экране появилась женщина — молодая, с тёмной кожей и короткими прилизанными волосами. На синем лаконийском мундире виднелись адмиральские знаки отличия, в том же стиле, как носили на Марсе. Ярость в её глазах оставляла Наоми совсем мало надежды.

— Говорит адмирал Сандрин Гуджарат с лаконийского линкора «Глас вихря». У вас есть тридцать секунд на то, чтобы сбросить ядро, деактивировать системы оружия и открыть шлюз для абордажа. Следствием неточного исполнения этого приказа станет уничтожение вашего корабля.

Тридцать секунд. Наоми вызывающе вздёрнула подбородок. Если её возьмут, они рано или поздно получат всё, что ей известно. Контакты и связи в десятках систем. Долговременные планы и стратегии. Всё, что она построила за время работы с Сабой и позже, когда заняла его место. Это делало её ценным трофеем для врага. Весь корабль, полный её людей, замер, затаив дыхание, ожидая её решения — сдаваться им всем или умирать. Это было как перегрузка в сотню G и в то же время — как невесомость.

Голос, который ответил, не принадлежал Наоми. Она его даже не знала.

— Нет, адмирал Гуджарат. Уничтожен никто не будет. Вы немедленно отступите.

На экране глаза адмирала округлились от гнева, но также и от смущения. Наоми вытянула шею, чтобы видеть девочку, которая говорила. Сидя в кресле-амортизаторе, она жестом дала понять, что следует переключить на неё управление связью. Наоми мгновение колебалась, но выполнила просьбу. Когда на экране «Роси» появилось лицо девочки, лаконийский адмирал побледнела.

— Вам известно, кто я, адмирал?

— Я не... Первый консул...

— Да, я дочь Первого консула и его наследница, — продолжила девочка. Вы наконец-то поняли. Хорошо. Я на «Росинанте» по требованию отца. Ваша угроза нелепа. Вам приказано немедленно вернуться к первоначальной миссии — к защите Родины.

Девочке не исполнилось и шестнадцати, но в голосе явно слышалось высокомерие. Обернувшись к Джиму, Наоми беззвучно спросила — это правда? Он поднял руки, по-астерски пожимая плечами.

— Мисс, — безотчётно кланяясь, произнесла адмирал, — вы... Я не была осведомлена... Это против всех правил, мисс. Боюсь, я всё же не могу позволить этому кораблю уйти.

Девочка театрально закатила глаза.

— Есть какой-нибудь протокол? Протокол безопасности?

— Прошу прощения?

— Если у меня неприятности и меня задерживают против воли. Угрожают. Да всё, что угодно. Существует же фраза, которую я могу использовать, чтобы указать на это? Что-нибудь безобидное, что может проскользнуть в любом разговоре, и мои захватчики не узнают?

— Я... Это...

— Ответ должен быть «да», или «нет», адмирал. Это несложно.

Если так пойдёт, «Вихрь» взорвёт их, чтобы избавиться от этой девчонки.

— Да, мисс, — сказала адмирал Гуджарат.

— А я её произнесла?

— Вы не произносили.

— Значит, можно считать, что я здесь не по принуждению. Что между Первым консулом и руководством подполья происходит нечто, о чём я осведомлена, а вы — нет. Исходя из сказанного. Немедленно. Возвращайтесь. На пост.

Женщина на экране расправила плечи.

— У меня есть указания адмирала Трехо о том...

— Стоп, — перебила девочка. — Как его зовут?

— Кого?

— Адмирала Антона Трехо. Вам известна его фамилия?

— Трехо?

— Именно так, — девочка наклонилась так, что лицо заполнило весь экран. Тихий голос накалился от гнева. — А моя — Дуарте.

— Я прошу прощения, мисс, — ответила адмирал. — Но я не могу отпустить ваш корабль.

— Нет? Тогда сбейте меня на хрен, — она разорвала соединение и обернулась к Алексу, который таращился на неё с отвисшей челюстью. — Можем лететь. Эта женщина напугана до смерти.

— Готовы к высокому ускорению? — объявил Алекс по корабельному каналу связи.

Девочка кратко кивнула и откинулась в кресле.

— Джим? — произнесла Наоми.

— Знаю, — ответил он. — Сумасшедший выдался денёк.

— Мы думали, что ты погиб, — сказала Наоми, когда они вошли в лифт.

Амос на миг прикрыл пугающе чёрные глаза, а потом ответил:

— Да, босс, понимаю. Что тут скажешь? Прости.

Через восемь часов ускорения они вышли из зоны досягаемости «Вихря». Пятнадцать — увеличили расстояние между ними настолько, что Наоми чувствовала себя почти в безопасности. Не совсем, но достаточно, чтобы позволить себе покинуть командную палубу и начать разбираться во всём, что случилось, выслушать истории Джима и Амоса. И каким боком к этому имеет отношение Тереза Дуарте.

А заодно рассказать им, что произошло за время её долгого одинокого странствия. О том, что они потеряли. Алекс предложил провести церемонию, раз они вчетвером снова вместе. Словно боялся, что, если не использует этот подаренный им вселенной шанс, другого может и не случиться. И Наоми с Амосом сейчас направлялись к шлюзу. Казалось, прошлое вернулось. Но уже изменённым.

В Амосе произошли пугающие перемены. Его кожа каким-то образом выглядела одновременно и бледной, и потемневшей — как тонкий покров белого цвета над чернотой. Глаза тоже сплошь чёрные, и в том, как они двигались, было что-то странное. Но после долгой разлуки Наоми могла, наконец, думать о нём, не чувствуя тревоги и горя, и потому изменения были ей лишь интересны, и только. Они куда лучше всего, что она уже вынесла, тревожась о нём. Гораздо лучше потери.

— Я бы мог отозваться и раньше, но... Понимаешь, мне нельзя было уходить. Пришлось набраться терпения.

— А что там происходило?

Он пожал плечами.

— То одно, то другое. Но как же хорошо вернуться!

Лифт остановился. Наоми вышла, Амос за ней, на шаг позади.

— Ты стал другим.

— Ага, — сказал он, приветливо улыбаясь. Манера говорить — однозначно Амоса. Такая знакомая.

— Та бомба вышла из строя?

— Не, отличная была бомба.

— Тогда почему ты не выполнил миссию? Я не виню тебя, но... Что тебя остановило?

Амос на мгновение замер, как будто внимая чему-то, не слышному ей.

— Я встретил эту малышку, — ответил Амос. — Подумал, паршиво будет её убивать. И может, это неправильное задание, — он пожал плечами.

Наоми обернулась и обвила его руками. Ощущение было такое, как будто обнимаешь металлическую опору.

— Как хорошо, что ты дома.

Алекс и Холден уже ждали у внутренней двери шлюза. Алекс переоделся в мундир Марсианского флота. Артефакт из его прошлой жизни. Джим был в строгой белой рубашке. Он вымыл волосы и зачесал их назад. Он выглядел торжественно и печально.

Гроб в шлюзе был ненастоящий, обычный похоронный мешок со слегка выровненными боками. И пустой.

— Мы всегда так делали, — заговорил Алекс, когда все собрались. — Когда теряли кого-то и не могли вернуть тело. Мы хранили верность этой традиции.

Он потупил взгляд. Джим сделал то же самое. Лицо Амоса стало угрюмым — как всегда в такие моменты. Наоми охватили сложные чувства. Горе и радость, облегчение и опустошённость от невосполнимой утраты.

Алекс откашлялся, тыльной стороной ладони вытер глаза.

— Бобби Драпер была одним из моих лучших друзей. Морпехом до мозга костей. Всё прочее, что она делала, основывалось на этом. Она была смелой и гордой, и сильной. И отличным капитаном. Я помню, как когда-то давно Фред Джонсон пытался назначить её послом, а она продолжала вести себя так, как считала нужным, не играя в политику. Она всегда оставалась такой. Она взялась за невозможное задание и выполнила его.

Он глубоко вздохнул, открыл рот, как будто собирался продолжить, потом снова закрыл и покачал головой. Теперь прослезился и Джим. Как и Наоми. Странные чёрные глаза Амоса двигались, словно он читал что-то в воздухе. Он вздёрнул подбородок.

— Она была нереально крутой, — произнёс он, помедлил и удовлетворённо кивнул.

— Нам будет её не хватать, — сказала Наоми. — Отныне. И навсегда.

Минуту они стояли в молчании, потом Джим шагнул вперёд и запустил цикл внешнего шлюза. Когда люк открылся, маленькие химические усилители подтолкнули гроб к краю. Он скользнул вперёд и исчез. Джим включил обратное шлюзование, отступил внутрь, обернулся и обнял Наоми и Алекса. Спустя мгновение вокруг них обвились тяжёлые и жёсткие руки Амоса. Все четверо удерживали друг друга, а вокруг них урчал и гудел «Росинант». Они долго стояли так.

Корабли её маленького разношерстного флота, находившиеся ближе к кольцу врат, прошли внутрь задолго до того, как «Роси» пролетел полпути по системе. Алекс держал их на жёсткой тяге, балансируя между остатком реакторной массы и расстоянием до ближайшего лояльного пункта заправки в системе Госснер.

Если они и тормозили чаще, чем на время входа в систему, если шли с меньшим ускорением, то чтобы сохранить массу реактора и потому что «Вихрь» и отряд эсминцев, расположенных у Лаконии, до сих пор сбивали торпеды и камни, что Наоми и её флот запустили по дальним траекториям. Спустя три дня их полёта к вратам кто-то отрастил яйца настолько, чтобы отдать приказ, и «Вихрь» выпустил десяток торпед в спину бегущему «Роси». ОТО их сбили, но других не последовало.

Время, проводимое под тягой, Наоми использовала для расчёта графиков безопасного транзита через врата, потом передавала их другим кораблям. С начала военной кампании они потеряли тридцать два корабля и чуть больше двух сотен человек. Они вернули Джима и Амоса, забрали Терезу Дуарте и уничтожили лаконийскую базу производства высокомощных кораблей.

«Вихрь» по-прежнему оставался огромной машиной-убийцей, способной подчинить какую угодно систему. Но это только один корабль. Он не станет атаковать никого за кольцом врат, оставив Лаконию без защиты. Он на привязи.

«Шторм» достиг врат, и прежде чем пройти через них, официально поприветствовал Наоми. Джиллиан Хьюстон уводила свой корабль обратно, к станции Драпер, и ожидала новых приказов.

Странно было думать об этом. Наоми потратила так много сил и времени, сосредоточившись на победе в битве, и почти забыла про всё, что будет потом. Освобождение от Лаконии не означало фактического возвращения к правлению Транспортного профсоюза. И не могло. С одной стороны, нет больше Медины, и больше никто не станет строить постоянную базу в пространстве колец. С другой — Лакония заменила торговые и контролирующие структуры собственными.

Но всё же способы были. Пусть невозможно взять в руки пространство колец, как раньше, но можно поставить там сеть дешёвых, легко заменяемых ретрансляторов оповещения для входящего и исходящего трафика. Прежде чем совершить переход, корабли, как минимум, будут знать, каков шанс стать летучим голландцем. Ведь если люди не будут уверены, что выйдут с другой стороны кольца, желающих переходить найдётся немного.

Достаточно дать им всю информацию, и они сами смогут принять правильное решение. Однако это проблема более отдалённая. Сейчас Наоми смотрела на шлейфы двигателей — корабли один за другим покидали Лаконию и исчезали за гранью врат — и думала: мы спасены, спасены.

В перерывах между переходами на ускорении экипаж праздновал, и, как ни печально, грызся между собой. В напряжённой ситуации перед атакой Йен Кефилве и другой молодой человек, инженер по имени Сафван Корк, оказались в одной постели и теперь находились в трудной фазе романтических переживаний. Наоми старалась держаться подальше от всего этого, но однажды увидела, как Джим сидит с Йеном в одном из опустевших торпедных отсеков, выслушивает рыдания. Наверное, так и надо.

Корабль был всего в трёх сотнях тысяч километров от кольца врат, и всё оставшееся расстояние они тормозили, чтобы перейти, а не просто врезаться в другую сторону сферы и исчезнуть. Силы Лаконии за ними не гнались. Даже дальних торпед вслед больше не выпускали.

Тереза Дуарте оказалась поразительным существом. Наоми попробовала установить с ней контакт, правда, только раз. Они отдыхали. Алекс шел на приятной четверти G, и Наоми решила поужинать. Странно было сидеть в столовой полной народа. На её памяти здесь никогда не было больше шести человек — экипажа «Роси».

Тереза сидела в одиночестве, опершись на стену, в одной руке миска с лапшой, в другой палочки. Затянутые назад волосы делали её лицо старше. И никого рядом. Никто с ней не разговаривал. Может быть, никто просто не знал, что ей сказать.

Наоми наложила себе в миску белого киббла и села напротив девочки. Тереза подняла взгляд, и прежде чем сумела взять себя в руки, в нём вспыхнула злость.

— Не помешаю? — спросила Наоми.

— Это ваш корабль. Можете выбирать место, какое вам нравится.

— Должно быть, немного странно оказаться в подобном месте?

Тереза кивнула. Наоми проглотила чуточку киббла и подумала, что им, возможно, придётся сидеть в молчании. Тереза покачала головой.

— Кругом люди. И уйти от них некуда. Дома я могла побыть в одиночестве. А здесь никто не остаётся один.

— Ну, способы есть, — сказала Наоми, вспомнив свой грузовой контейнер. — Но здесь обычно поменьше людей. Мы слегка переполнены.

— Вы должны иметь экипаж из двадцати двух человек.

— Обычно мы работали вшестером. Иногда вчетвером.

— Мне здесь не нравится. — Тереза встала. — Как только уйдём из Лаконии, я хочу подыскать другое место.

Она ушла, больше ничего не сказав. Не поставила миску с недоеденной лапшой в утилизатор, и когда Наоми закончила есть, ей пришлось убрать за ними обеими. А потом Наоми пошла по коридору к своей каюте.

К их каюте.

Джим сидел в кресле-амортизаторе. Комбинезон на спине и под мышками промок от пота. Он поднял на неё взгляд и покачал головой.

— Ни за что, никогда больше не позволю себе так терять форму. Это ужасно.

— Ты поправишься, — сказала она, устраиваясь рядом.

Кресло сместилось, подстраиваясь под добавленный вес. Каждый раз, когда Наоми видела Джима, она чувствовала, что не может, не позволяет себе поверить, что он в самом деле вернулся, что это не сон, не временная передышка. Как будто вселенная снова его отберёт. Это чувство понемногу слабело, но Наоми сомневалась, что когда-нибудь пройдёт.

— Я виделась в столовой с твоей подружкой, — сказала она. — По-моему, у неё проблемы с адаптацией.

— Конечно. Она была единственным ребёнком императора всей галактики, а теперь ест овсянку на доисторическом военном корабле. Уж точно непростой переход.

— Что мы с ней будем делать, когда дойдём до базы? Ты же понимаешь, она слишком важна, чтобы позволить ей просто уйти.

— Не представляю, как мы можем заставить её остаться. Никак, разве что в тюрьму бросить. Но знаешь, есть и другие варианты.

— Правда?

— Много марсиан в те давние времена не ушли с Дуарте. Среди них найдутся её родственники. Если повезёт, они могут оказаться психологами или терапевтами. Или... не знаю. Может, владеют реабилитационными центрами.

— А если нет?

— Если нет, это можно устроить. Все родня всем, если копнуть поглубже. Придумаем что-нибудь, пока не найдутся нужные люди и не свяжутся с ней.

— Ты рассуждаешь, как Авасарала, — сказала Наоми.

— Я много думал о ней. В моей голове словно выстроилась её уменьшенная копия. У тебя бывало такое чувство?

— Да, это знакомо, — сказала Наоми. — Терезе нужно не просто место, где остановиться, и какие-то там родственники. Ей нужна любовь.

— Она у неё была. Её очень любил отец. Чего не было, так это чувства меры.

— А потом ты притащил её к нам.

— Она сама притащилась. Точно так же, как все мы. И каждый раз, когда такое случается, это головная боль для всех остальных. Что значит увеличить твою семью? Тяжёлый труд, даже в благоприятных условиях. Которых и нет.

Она легла рядом, устроившись на его руке. Неважно, что он взмок от пота. Кончиками пальцев она провела по его лбу и вниз, по щеке. Джим обернулся, прижался к её руке, как кот, который хочет, чтобы его погладили.

— Ты думаешь, она справится? — спросила Наоми.

— Понятия не имею. Возможно, а может, и нет. В любом случае, это зависит о неё. Но я совершенно уверен, она останется собой, что бы ни решила. Это её победа. А мы поможем, если сумеем. Если она позволит.

Появилось входящее сообщение. Переход сквозь кольцо через пять минут. Джим вздохнул, поднялся и стал переодеваться в чистое.

— А ты сам? — спросила Наоми.

— В каком смысле?

— Ты сам справишься?

Джим улыбался, в глазах было совсем немного усталости. Только чуточка грусти.

— Я разыграл длинную, страшную и гнусную партию, и я победил. А потом, после победы, наконец добрался домой. Просыпаюсь утром рядом с тобой. У меня всё отлично.

Глава пятидесятая

Элви

На следующий день после побега Терезы Элви провела предрассветные часы за просмотром новостей. Как только закончился бой, еще до того, как позаботились об убитых и раненых, истории начали обретать форму. Разница между официальными новостями и докладами службы безопасности создавала впечатление, что в них говорится о двух разных битвах.

Силы сепаратистов отброшены ошеломляющей мощью Лаконийского флота и сбежали к вратам. Или враг достиг всех своих очевидных целей и убрался по собственному желанию. Орбитальные системы обороны и наземные рельсовые пушки успешно защитили Лаконию от самоубийственной атаки противника. Или основополагающее допущение, что орбитальные платформы и база станут поддержкой флота, в пылу момента было проигнорировано.

И вражеские потери, пусть ощутимые, все же не были катастрофическими. Враг сбежал, и для устранения угрозы Лаконии требуется лишь небольшая зачистка. Или «Вихрь» обречен в обозримом будущем торчать у планеты, пока горстка эсминцев выслеживает случайные торпеды и брошенные камни, которые вполне могут нанести значительный ущерб.

Самая наглая ложь заключалась в том, что строительные платформы разобрали раньше, чем нападавшие могли до них добраться, и сейчас их разворачивают в секретном месте, чтобы защитить от будущих атак. Остальные истории можно было назвать крайними версиями реальных событий, но только не эту. Ничто в реальности не поддерживало заявление государства о том, что орбитальные строительные платформы пережили нападение. Бывшие верфи Лаконии превратились в мусор на орбите, и вся королевская конница, вся королевская рать не сможет их снова собрать.

Плюс все то, о чем трансляции новостей попросту умалчивали: скоростной фрегат, приземлившийся в двух шагах от Дома правительства. Побег дочери Первого консула с врагом — возможно, свежайший общечеловеческий рекорд в области подростковых бунтов. И то, что пленник, содержавшийся в Доме правительства, тоже сбежал.

По крайней мере, один.

— Майор? — произнес молодой человек. — Адмирал готов вас принять.

На стоявших в просторном холле с колоннами цвета песчаника диванах и креслах могло бы разместиться человек сто. Элви находилась там одна.

— Доктор, — поправила она.

Молодой человек смутился.

— Не понял вас.

— Я предпочитаю, чтобы вы называли меня «доктор». Майор — просто почетное звание, а свою докторскую степень я действительно заслужила.

— Да, доктор Окойе, конечно. Адмирал...

— ...готов меня принять, — перебила она, вставая и одергивая мундир. — Проводите меня.

Адмирал выбрал для встречи не одну из обычных комнат. Ни официального стола, ни объемного дисплея, ни обычной свиты преклоняющихся перед государственной властью и соперничающих за статус в ней. Только она и Трехо в закрытой столовой. Для каждого из них накрыт простой завтрак: кофе, фрукт и булочка с сахарной глазурью. Из окна шириной почти во всю стену открывался вид на заснеженный двор и просторы дальше, почти до самого горизонта. Вспоминать о недавнем бое казалось немного неприличным. А то, что они сидят не под землей в защищенном бункере, ощущалось еще одной разновидностью лжи.

— Адмирал, — сказала она, усаживаясь.

Молодой человек немедленно вышел, а Трехо лично налил ей кофе.

— Мы нашли Ильича, — сказал Трехо вместо приветствия. — Ну, то есть, его тело. Его вместе с двумя сотрудниками охраны убили сепаратисты.

Элви ожидала от себя каких-то чувств по этому поводу. Знакомый, профессиональный и рассудительный человек, с которым она вместе работала, погиб, и больше она его не увидит. Она уже теряла коллег. Задолго до того, как ее стали называть майором, еще в университете, трое преподавателей с ее факультета умерли за один семестр. Потеря большей части ученых с «Сокола» её просто опустошила. А сейчас ничего. Вместо потрясения и грусти она чувствовала лишь обиду глубиной с океан и даже не совсем понимала, на кого именно. На Дуарте. Трехо. Холдена. Всех разом.

— Печально, — произнесла она, поскольку должна была что-то сказать.

— Он был предан империи, — сказал Трехо. — Несмотря на все недостатки, он был предан.

Элви не знала, что ответить, и потому решила промолчать.

— Ситуация вновь изменилась, — продолжил Трехо и подул на свой кофе.

Он выглядел не просто усталым. Он выглядел на десять лет старше, чем в день прибытия, а уже тогда все безвозвратно летело к чертям. Еще парочка таких лет, и Трехо будет самым старшим из живущих, невзирая на его реальный возраст. Элви вспомнила миф о ком-то, пожелавшем вечную жизнь, но забывшим заодно попросить вечную молодость. И так он ссыхался и сморщивался, пока не превратился в цикаду. Интересно, Фаиз знает, о ком эта история?

Она вдруг поняла, что Трехо снова ждет от нее ответа, но не знала какого, и ей было в общем-то все равно.

— Вы хорошо себя чувствуете, майор?

— Доктор. Думаю, вам лучше обращаться ко мне «доктор». И да, у меня всё нормально. Просто многовато всего навалилось в последнее время. Уверена, вы понимаете, о чем я.

— Понимаю. Еще как понимаю. Строительные платформы. Именно они привлекли внимание Первого консула к Лаконии. Вы это знали? Он увидел их на первых сканах, полученных после открытия врат. На одной из них был недостроенный корабль. В смысле, нечто, похожее на корабль.

— Я слышала об этом, — сказала Элви. Кофе был хороший, а булочка слишком сладкая.

— Они — основа мощи Лаконии.

«Господи Боже, — подумала Элви. Трехо что, всегда был таким лицемером, а она не замечала? Или она просто стала слишком раздражительной?»

— Они забили нам гол, — продолжил он. — Я это признаю. Грязно сыграли, обманули нас, а мы купились. Один раз. Больше этого не повторится. Вы должны на время отложить то, чем занимаетесь. Знаю, вы скажете: «еще один наипервейший приоритет».

— Да, я бы начала с этого.

— Потеря платформ означает потерю мощнейших кораблей в человеческой истории. Потерю производства антивещества. Регенеративных резервуаров. Без них мы теряем возможность распространить свою власть за пределы системы. А она нам нужна, независимо от того, боремся ли мы с террористами или сущностями за вратами.

— Значит, то, чем стал Первый консул, откладывается. Разгадка природы врага откладывается. Тайна бессмертия? Откладывается.

— Я понимаю ваше разочарование и разделяю его, — сказал Трехо. — Но факт остается...

— Нет. Я не против. Но производство оружия — вовсе не приоритетная задача, — Элви вынула терминал, вызвала на экран свои заметки и передала его Трехо. — Видите? Вот мой первейший приоритет.

Трехо уставился на экран, будто она подсунула ему какое-то мерзкое насекомое.

— Система Адро?

— Большой зеленый алмаз, который, похоже, содержит записи всей протомолекулярной цивилизации. Ее расцвет и падение. Вероятно, я достигну наилучших результатов, если «Сокол» починят и наберут команду, специально подобранную для этого проекта. Я набросала список имен и перешлю его вам.

— Доктор Окойе...

— Я осознаю, что не могу вас заставить. Но я считаю, что все наши проблемы взаимосвязаны, и это, — она указала на схематическое изображение алмаза, — очень похоже на Розеттский камень. И поэтому я направлю свои усилия именно туда. По моему профессиональному мнению, смысла в этом намного больше, чем в производстве взрывчатки или поисках источника вечной молодости.

Трехо плюхнул терминал на стол. Его кофе выплеснулся из чашки, оставив пятно на белой скатерти.

— Идет война...

— Да, это вам тоже придется исправить.

— Что?

— Вы должны прекратить войну. Послать подпольщикам корзину фруктов или что угодно. Начать мирные переговоры, или как там это работает. Я уже говорила это, и говорила серьезно. Если хотите мира, проиграйте с достоинством. У нас есть проблемы посерьёзнее.

Элви доела булку и запила остатками кофе. Его горечь смягчила приторный вкус. Трехо сидел с каменным лицом. Она встала.

— Делайте то, что нужно, — сказала она. — Я пойду готовиться к работе, затем буду в лаборатории в университете. Если захотите отправить меня в тюрьму за нарушение субординации, или как у вас это называется, найдете меня там. А если хотите все исправить, дайте знать, когда «Сокол» будет готов, и я расскажу вам о своих находках.

Он не ответил. Элви коротко кивнула и вышла. Она надеялась, что почувствует себя лучше. Так и произошло. Но совсем чуть-чуть.

Небо над Лаконией прояснилось. Снеговые тучи ушли, воздух был чистый и свежий, с едва уловимым мятным запахом свежевскопанной лаконийской почвы. Высоко в небе летела стайка — или рой — каких-то существ, исчезая на фоне солнца и вновь появляясь на своем пути на юг. Какой-то организм, следующий за изменением температуры или градиентом питательных веществ, или каким-то еще экзотическим фактором, ей неизвестным. Да и никому пока неизвестным.

Но когда-нибудь они узнают. Если она сможет всё починить.

Когда она вернулась домой, Фаиз не спал. Он сидел на краешке кровати в мягкой хлопковой пижаме, которыми их одарила Лаконийская империя, и массировал свою новую ногу так, как рекомендовал врач. Он обеспокоенно посмотрел на нее. Фаиз тоже не спал с прошлой ночи. Они вернулись усталые, замерзшие и потрясенные. Элви была пешкой в игре Холдена. И Холден провел ее до конца и сделал ферзем.

— Ну? Что там Трехо? — спросил Фаиз, с сарказмом и надеждой одновременно. — Нас выслали?

— Не дождешься.

— Мы все равно можем сбежать. — Он шутил лишь отчасти.

Элви представила, как бы это было. Вернуть «Сокол». Ну, или взять любой другой корабль. Если удастся убраться с Лаконии, они могут отправиться куда угодно. У Трехо нет ресурсов, чтобы устроить погоню. Только не сейчас. Они могли бы полететь в Сол или в Бара-Гаон, или в любую из новых колоний и больше не вспоминать обо всем этом дерьме.

Если не учитывать, что нечто ищет способ отключить их сознание, и лучшее место для борьбы с этим — именно здесь. Ее держит взаперти не Трехо. Тайна требовала разгадки, и кто справится лучше Элви? Вот что полностью лишало ее выбора.

Она легонько поцеловала мужа в губы, а когда отстранилась, в его глазах не было юмора. Они прожили вдвоем слишком долго, много раз меняясь со временем, вместе становясь другими людьми. Элви чувствовала, как перемены надвигаются вновь. Она открывала новую главу своей жизни, что означало отбросить все басни о том, что она находится здесь лишь из страха перед властями. Властей больше нет. Она здесь, потому что так решила, и это меняло всё.

— Прости. Я знаю, что ты надеялся на почетную пенсию с пожизненным контрактом в тепленьком местечке для нас обоих.

— Согласен и для кого-то одного. Я не жадный.

— Прости, но ничего не выйдет.

Фаиз вздохнул и положил ногу на ногу.

— Ничего не поделаешь. Но ты-то со мной?

— Всегда.

— Уже хорошо. — Он похлопал по матрасу рядом с собой.

— Мне надо идти, — сказала Элви.

—Противоречивые сигналы, — возразил Фаиз.

— Вернусь после работы.

— Знаю я тебя. Только обещаешь, а потом найдешь что-нибудь интересное и застрянешь до полуночи, а вернешься, когда пора будет снова уходить.

— Вероятно, ты прав.

— Поэтому ты всем и нужна. Поэтому ты нужна мне, — сказал Фаиз. — Ладно, когда вернешься, я буду здесь.

— Спасибо.

— Жаль, что мы не можем сбежать.

— Может, в следующей жизни.

Вселенная всегда причудливее, чем вам кажется.

Неважно, насколько у нее богатое воображение, насколько циничное, жизнерадостное и открытое, хорошо развитое или буйное. Вселенная все равно причудливее. Любая мечта, любая самая невероятная игра воображения неизбежно бледнеет по сравнению с реальностью.

Элви родилась в системе с единственной звездой и горсткой планет. Изучала экзобиологию, когда та была чисто теоретической. Новоиспеченный доктор наук, она мечтала об исследованиях на Марсе, и возможно, вершина ее самых безумных надежд — найти какое-нибудь подтверждение тому, что там независимо развивалась жизнь. Это было бы самое поразительное и важное открытие, какое она могла вообразить. Она вошла бы в историю науки как женщина, открывшая живые структуры, имеющие внеземное происхождение.

Теперь мечта казалась ничтожно мелкой.

В лаборатории она остановилась поговорить с Очидой. Ей требовалась информация обо всех ведущихся исследованиях: на какой они стадии, кто возглавляет проект, каково его мнение о планах экспериментов. Даже после смерти Кортасара она еще не делала подобного. Не вела себя так, будто управляет лабораториями. Но Очида не возражал, и вероятно, это как-то подтверждало ее право.

В любом случае, он ответил на все вопросы, а Трехо не прислал за ней безопасников. А значит, фактически она управляет самым продвинутым исследовательским комплексом в истории человечества. И если годы в академической науке чему-то ее научили, так это тому, что власть означает политику.

— Нам нужно внести кое-какие изменения, — сказала она. — Мы закрываем Загон.

Очида забыл, куда направлялся. Скажи она, что все ученые с сегодняшнего дня должны ходить на руках, он поразился бы меньше.

— Но протомолекула... Запасы...

— У нас их достаточно. Необходимость в наращивании отпала вместе с гибелью строительных платформ.

— ... А заключенные? Что с ними делать?

— Мы не палачи, — сказала Элви. — И никогда не должны были ими становиться. Когда придет охрана, скажите, что мы никого не принимаем. Если Трехо хочет поставить людей к стенке и расстрелять, я не в силах ему помешать. Но я заявляю, что мы это не поддерживаем. И не будем основывать на этом свои исследования. С сегодняшнего дня либо информированное согласие, либо работайте с дрожжевыми грибами.

— Это же... Это будет...

— Скорость — не единственное мерило прогресса, доктор, — оборвала его Элви, но по глазам видела, что Очида ее не понял. — Просто сделайте, как я сказала. Хорошо?

— Да, доктор Окойе. Как сочтете необходимым.

Он почти что поклонился и убрался восвояси.

Вселенная всегда причудливее, чем вам кажется. Элви пошла в свою личную лабораторию. Так много нужно сделать, так много путей, по которым можно пойти. Сохранить состояние Дуарте в тайне или создать собственную группу из лучших умов Лаконии. Теперь конспирация Трехо сводилась лишь к ним двоим и Келли. А учитывая Терезу, сбежавшую с чертовым Джеймсом Холденом, делать из этого государственную тайну просто смехотворно.

Теперь, став ее собственным, кресло казалось удобнее. Элви знала, что оно не изменилось, это она стала другой. Она вызвала на экран входящие сообщения и пробежала глазами. Самое свежее пришло с верфи, отчет о состоянии «Сокола». Элви сочла это за оливковую ветвь от Трехо.

Продвигаясь по списку, она ощутила растущее спокойствие. Сосредоточенность. Сложный и туманный мир политических интриг отошел на второй план, сменившись сложным и туманным миром протоколов исследований и инопланетной биологии. Все равно что вернуться домой. Фаиз был прав. Она застрянет тут до утра, если не проявит осторожность. Но что бы она не сделала, по какому бы пути ни пошла, первый шаг будет один и тот же. Он необходим, даже если это плохая идея.

***

Черноглазые дети наблюдали, как она подходит к их клетке. Кара встала ей навстречу, как часто делала. Когда Элви отперла замок и отодвинула дверь клетки, Кара посмотрела с недоумением. Младший брат подошел к сестре, вложил ей в руку свою ладонь. Элви встала в стороне и кивнула им. Впервые за десятилетия дети свободно вышли из клетки. Грудь Ксана вздымалась и опускалась, переполненная эмоциями. По сероватой щеке Кары пробежала слеза.

— Правда? — прошептала Кара. «Мы правда свободны?» — хотела сказать она.

— Мне нужно разобраться кое в чем, — сказала Элви, и голос ее тоже дрожал. — Я надеялась, что вы захотите мне помочь.

Эпилог

Холден

Холден лежал пристёгнутым к автодоку, с закрытыми глазами. Корабль шёл без тяги, сберегая остатки реакторной массы. Холден не возражал. Невесомость интуитивно напоминала, что он больше не на Лаконии. И за это она ему нравилась.

В постукивании и гудении механизма звучал странный упрёк, автодок как будто пытался сказать, что тренироваться надо побольше, а в рационе уменьшить количество соли. Где-то слышались голоса. Теперь на корабле постоянно слышны чьи-то голоса. После стольких лет полётов с минимальной командой полный экипаж воспринимался как вечеринка, где слишком много народа и никто не собирается уходить.

В левую руку Холдена скользнула игла, автодок зашумел, закачивая ему в кровь специфичный коктейль из онкоцидов, антивозрастных средств и лекарств от давления. И возможно, что-нибудь для снятия стресса. Видит Бог, он сам напросился. От прохладной жидкости губы немного покалывало, появился привкус, который мозг распознавал как арахисовый. Потом игла вышла, вместо неё из автодока спустилась тонкая подвесная панель диагностики, оплела проводами его лицо. На экране появился контур его скул и губ с зелёными новообразованиями.

— Все детали на месте? — спросила появившаяся в дверях Наоми.

— Большая часть, — сказал Холден, и сканер недовольно пискнул. Пока процедура не кончилась, Холден замолчал. Когда трубки и датчики были убраны, он сказал: — Когда в моём возрасте начинают резаться зубы, чувствуешь себя как-то неприлично.

— Да, тебе же выбили зуб, — отозвалась Наоми.

Тон был мягкий, но за ним Холден слышал готовность убить. Он всё старался облегчить, но она понимала. В плену на Лаконии Холден относился к происходящему с оптимизмом. Чтобы бессилие не обернулось отчаянием, он выработал для себя правила. Он строил планы на будущее, искал возможности. Теперь это кончилось, а всё, чего он старался не чувствовать, до сих пор его поджидало.

— Отец говорил кое-что, когда путешествовал, — сказал Холден, пока автодок завершал своё дело.

— Какой из твоих отцов?

— Папа Цезарь. Он говорил, что, когда уходишь слишком быстро и далеко, душе нужно время, чтобы тебя догнать.

Наоми нахмурилась.

— Кажется, так религиозные фанатики доказывали, что астеры не имеют души.

— Такое тоже возможно. Папа Цезарь говорил о запаздывании биоритмов. В любом случае, теперь я вижу это... иначе. Ты понимаешь?

Он мало говорил о том дне, когда его арестовали. И ни с кем другим, кроме Наоми. Его посадили в тюрьму на станции Медина, допрашивали. И он не знал, проведёт в этом ящике остаток жизни или будет казнён в назидание остальным.

И губернатор Сингх отправил его на Лаконию, чтобы допросить о пришельцах, построивших пространство колец, и о том, что этих пришельцев убило. В самом начале и много раз после у Холдена было ощущение нереальности происходящего.

Вернее, всё реально происходит, но как будто не с ним. Тюрьма сделала его чуточку безумным, и он до сих пор до конца не поправился. Но каждый день, просыпаясь на «Роси», где рядом Наоми и Алекс в пилотском кресле, он чувствовал, что понемногу возвращается в норму. В метафорическом смысле — его душа подходила ближе к нему.

Оттолкнувшись, Наоми подплыла к нему и остановилась с неосознанной грацией того, кто для этого и рождён. Она взяла его за руку. В последнее время она часто так делала. Холдену это тоже нравилось. Особенно, когда он просыпался вдруг среди ночи, не понимая со сна, где находится, и пугался, что придут охранники и опять его изобьют. Голос Наоми успокаивал, но её рука справлялась быстрее.

— Мы собираемся ускоряться через сорок минут, — сказала она.

— Насколько жёстко?

— Алекс говорит, примерно три четверти G. Всё будет хорошо. Но я подумала, что всё же надо тебе сказать.

— Нам не придётся многие часы не вставать с кресла.

— Ну, из-за этого — точно нет, — сказала Наоми. Он даже не понял, был ли в её словах лёгкий сексуальный подтекст или это просто ещё один способ напомнить, что он дома. Но так или иначе, это его успокаивало.

— Только между нами, ладно? Я был бы рад, если бы здесь опять остались только мы. Они хорошие люди, но не наша семья, понимаешь?

— Понимаю, — согласилась она. — Но может... нам стоит подумать о том, чтобы кого-то нанять. Ведь больше нет Клариссы и Бобби.

— Да, — сказал Холден. — Посмотрим. — Он имел в виду «согласен, но не сейчас». Попозже. Когда я смогу.

Наоми всё это услышала.

— Я собираюсь пойти проверить трубопроводы системы охлаждения. Эти ребята выросли на кораблях поновее. Они не так терпимы к нашей жаре.

— Ладно, — ответил Холден. — Я с этим закончу и пойду на лётную палубу.

— Звучит неплохо, — она оттолкнулась и полетела обратно, не отводя глаз от Холдена, остановилась точно у двери и, не глядя, взялась за неё.

После её ухода автодок звякнул, выдавая больному разрешение отсоединиться. Холден двигался медленно, не из-за слабости, а потому что ему нравилось освобождаться самостоятельно. Отчёт уже висел на экране. В целом, всё неплохо. Холден вызвал запись, сделанную после его возвращения на «Роси», линии графиков это подтвердили. Явный рост показателей. Его душа на пути обратно.

Неплохо было бы опять стать собой. Наоми оказалась в центре планов подполья, и перешла к планированию будущего. Но она ясно дала понять, что одной миссии в качестве капитана военного корабля ей более чем достаточно на всю жизнь.

Кресло капитана на «Росинанте» — его. Однако, поскольку сейчас Наоми фактически адмирал флота сопротивления, его капитанство являлось скорее номинальным титулом. Но даже так оно всё равно возлагало некоторые обязанности. Пусть не сейчас, но скоро.

Холден поколебался и вызвал медкарту Амоса. В ней данных не было. Он минутку поразмыслил. Не хочется говорить об этом, однако придётся. Если он снова намерен быть капитаном, значит, надо им становиться.

Сначала он задержался в столовой, взял грушу с кофе и прессованную полоску того, что система называла беконом с грибами. Возле столика парили трое из нового экипажа, и Холден чувствовал, что они разглядывают его, точно так же, как люди в барах или в коридорах станций. Это тот самый Джеймс Холден? Раньше он мог это игнорировать. Теперь ощущал на себе чужое внимание как направленное оружейное дуло. Сделав вид, что не замечает их интереса, Холден двинулся в машинное отделение.

Посреди помещения плавала Ондатра в подгузнике с дырой для хвоста. Как только Холден вошёл, она тут же им завиляла, отчего её тяжёлая и малоподвижная тушка с быстро двигающимся хвостом закрутилась вокруг центра масс. Холден закинул ей в пасть кусочек бекона размером с палец, собака поймала.

— А ты всё лучше справляешься, — сказал он шумно чавкающей Ондатре.

Машинное отделение нисколько не изменилось. Запах высоконасыщенной смазки, избыточное тепло 3D-принтера и старая табличка на том же месте, где и была. «Ты хранишь корабль, он хранит тебя».

Снаружи послышался лязг, ритмичные удары, потом ворчание. В пространстве под палубой кто-то ползал.

— Привет, кэп, — сказал этот кто-то, оказавшийся Амосом, выбираясь из-под настила. В одной руке он держал гаечный ключ, в другой — воздушный фильтр. Его кожа выглядела такой же болезненно-серой, и от этого он казался остывшим. Совсем как утопленник.

— Всё путем? — Холден с преувеличенным весельем указал на собаку.

— Пока да. Оказалось, куча людей размышляла о том, как обращаться с собакой на корабле. Я только использую чужие решения, — он отпустил инструменты плыть по воздуху и одной рукой почесал Ондатру за ушами, придерживая другой за челюсть, чтобы она не уплывала.

— Должно быть, это непросто, — сказал Холден.

— Гордиться особо нечем. Вот, собираю дорожный набор для Крохи. Я так понимаю, куда бы она ни отправилась, собаку возьмёт с собой. Тут главное — фильтры. Оказывается, с собак лезет куча шерсти. На обычных очистителях воздуха резиновые уплотнители полетят очень быстро, если перед ними не улавливать шерсть.

Холден зацепился за поручень. Ондатра попыталась свернуть к нему, но не нашла, от чего оттолкнуться.

— Ты не в курсе насчёт планов Терезы? — спросил он, оттягивая разговор, ради которого и пришёл.

Механик поднял фильтр и стал изучающе водить пальцем по краю. Чернота, заполнившая его глаза, не позволяла понять, на что именно он глядит.

— Не-а. Когда мы в последний раз виделись, она, Алекс и парнишка из новой команды болтали о марсианских развлекательных каналах. Похоже, один из тех, которые смотрит она, интересовал Кита, когда тот был в её возрасте. Мне кажется, Крохе нравится иметь с людьми что-то общее, хотя бы фильмы.

— А я прямо из медотсека, — ответил Холден. — Заметил, что ты его не посетил.

— Это да. Теперь автодок вряд ли знает, что со мной делать.

— Как раз насчёт этого.

Холден колебался. Он не знал, как спросить, является ли Амосом то, что сейчас перед ним.

— Ты о чём?

— Ты сейчас настоящий Амос?

— Ага.

— Нет, я имею в виду, Амос... мёртв. Его убили. Потом дроны-ремонтники забрали тело, и... Мне нужно знать, ты в самом деле Амос Бартон? Тот Амос, которого я знал?

— Конечно. У тебя ещё что-то?

Холден закивал, скорее себе самому, чем кому-то ещё. Ондатра взвизгнула и попыталась подплыть к нему, молотя лапами воздух. Холден дотянулся до лапы, привлёк собаку к себе и погладил ей спину.

— Просто я думаю, что это важно.

— Похоже, кэп, тебе непросто принять ответ «да». Ну, это как посмотреть. Да, мне пришлось пройти через чёрт знает что. Меня это изменило. Теперь я кое-что знаю, такое, чего не знал раньше.

— Что, например? — спросил Холден, но Амос лишь отмахнулся.

— Пойми, дело в том, что ты тоже прошёл через дикие вещи. Ты изменился. И Наоми, и Алекс. Да чёрт возьми, даже Кроха уже не та, какой была, когда мы впервые встретились. Это просто жизнь. — Амос пожал плечами. — Вот псина эта, кажется, изменилась не сильно, разве что седой шерсти на морде стало побольше.

Ондатра завиляла хвостом.

— В философском смысле изменения — это нормально, — продолжал Амос. — Но ты спросил, остался ли я до сих пор собой? Остался.

— Ясно. Но я должен был спросить, — кивнул Холден.

— Нет проблем, — сказал Амос.

Холден в последний раз почесал Ондатру. Маленькое облачко шерсти поднялось в воздух, волоски сплелись в паутинную сетку и поплыли по направлению к воздухоочистителю.

— Теперь я понимаю, о чем ты говорил. Алекс включит ускорение минут через двадцать пять-тридцать.

— До тех пор я всё налажу, — ответил Амос.

Холден двинулся к двери. Уже на пороге голос Амоса заставил его обернуться.

— Можно ещё пару слов?

Холден остановился в дверном проёме. Пугающе чёрные глаза Амоса были обращены к нему.

— Конечно.

— Насчёт той штуки, которую разозлил Дуарте. Той, что сожрала Медину.

— Я знаю, о чём ты.

— Среди многого, что я теперь знаю — оно намерено уничтожить всех.

Минуту оба молчали.

— Да, — сказал Холден. — Я это тоже понял.

Для тех, кто хочет поблагодарить переводчиков:

Карта 5599005046981994

Яндекс Деньги 410011291967296

WebMoney:

рубли R142755149665

доллары Z309821822002

евро E103339877377

PayPal и др: https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199