Полный карман песка

Полный карман песка

Автор: М. Лейтон

Книга: Полный карман песка

Серия: Вне серии

Переводчик: Аура Лопес

Редактор: Анна Ковальчук

Вычитка: Светлана Павлова

Русификация обложки: Александра Волкова

Глава 1

Иден

Октябрь

Лицо Эмми светится, когда она бежит на полной скорости к кромке воды, гонясь за отливом. У меня на сердце теплеет от ее радостных криков, когда вода гонится за ней в ответ. Они двигаются взад и вперед, затянутые в бесконечный танец отливов и приливов.

Всего несколько раз за шесть лет ее жизни я видела ее такой счастливой, такой беззаботной и оживленной. Одно это оправдывает данный переезд. Может, нам и не придется покидать это место. По крайней мере, какое-то время.

Маленькие ножки неустанно несут ее, когда она бежит от пенистых волн, поднимая брызги воды и песка. Я наблюдаю за ее игрой, чувствуя удовлетворение, которого не было уже давно. Может быть, это пойдет ей на пользу.

В конце концов, глотая воздух, она не поворачивается, чтобы бежать за отливом, а направляется ко мне, пока не врезается своим маленьким телом в меня, подобно крошечной пуле. Я хватаю ее, крепко прижимаю к себе и, зарываясь носом в ее шею, вдыхаю запах детского порошка, свежего воздуха и маленькой девочки.

Когда она отодвигается, то улыбается.

— Это было весело, мама. Ты видела, как я быстро бежала? Даже волны не могли схватить меня.

Желтовато-зеленые глаза сияют, а щеки розовеют от холодного воздуха. Ее горячее дыхание смешивается с океанским бризом, проникая в меня, подобно счастью, наконец целиком заполняющему меня.

— Видела! Ты бежала так быстро, что я с трудом удержала тебя.

Она возбужденно хлопает.

— Мы можем прогуляться, прежде чем уйдем?

Я смотрю на часы. Предполагалось, что мы встречаемся с домовладельцем в три часа в его офисе, но мы успеем, если вернемся к машине в течение часа.

— Конечно, но мы не сможем остаться надолго.

Не успеваю я закончить фразу, как она уже на ногах, вне пределов досягаемости, и, сверкая на фоне пляжа, ее длинные волосы развеваются позади нее, как полночное пламя.

Этот ровный участок пляжа практически пуст, поэтому я позволяю ей бежать так быстро, как ей хочется. Скорее всего, обратно мне придется ее нести, но я не возражаю. Я высоко ценю любую возможность быть рядом с ней и притворяться, что ничто в мире не сможет отнять ее у меня. К тому же, все эти упражнения означают, что она, скорее всего, уснет у меня на руках сегодня вечером. Она будет утомлена. Я улыбаюсь при мысли об этом. Отличное завершение дня, который кажется почти идеальным.

Впереди Эмми останавливается в нескольких шагах от того, что мне теперь удается распознать — кто-то строит изящный замок из песка. Я вижу, как она засовывает большой палец в рот, поэтому прибавляю скорость. Для нее это явный признак несчастья. Это и тот факт, что она идет, словно статуя, не двигая ни одним мускулом. Это — единственные внешние признаки ее состояния.

Не глядя назад, будто ощущая мое присутствие, когда я останавливаюсь рядом с ней, она тянется свободной рукой к моим пальцам, сжимая их так крепко, как может.

Я приседаю; это то, о чем я узнала, успокаивая ее. Когда ее что-то тревожит, ей нравится иметь возможность спрятаться. Несмотря на то, что она укрывается за моими ногами, если я стою, она расслабляется намного быстрее, если я опускаюсь вровень с ней, где могу обнять ее.

Она удивляет меня, когда не поворачивается к моей груди, чтобы спрятать лицо, как обычно делает в подобных ситуациях. Вместо этого она стоит совершенно спокойно, глядя на мужчину, который, опираясь на руки и колени, строит замок. Он повернут к нам спиной, и я сомневаюсь, что он догадывается о нашем присутствии; он слишком сосредоточен на том, что делает. Очевидно, он серьезно относится к сооружению замка; это дает мне достаточно времени, чтобы изучить обстановку.

Замок выше, чем Эмми, и имеет, по меньшей мере, дюжину шпилей и башенок разных размеров. Вероятно, его сооружение заняло целый день. Есть даже деревья в «замковых угодьях», что сбегают вниз, к подножию холма, который он в настоящее время копает. Весь целиком замок производит сильное впечатление. Но и близко не так впечатляет, как парень, который его строит. Я признаю это сразу, как только обращаю на него внимание.

Его руки широкие и с длинными пальцами, загорелые и выглядят умелыми, словно бы ими часто пользовались, и вероятно, мозолистые. Я взглядом следую по ним вверх к мускулистым предплечьям, покрытым толстыми венами и лентами сухожилий, бицепсам, которые выступают под темно-синим хлопком его футболки. Материал сильно натянулся на его широких плечах, слишком сильно, что только подчеркивает его узкую талию.

Я оцениваю мужчину таким же бесстрастным образом, что и замок — определяя форму и структуру. Ничего больше.

Так и есть, пока он не поворачивает свою лохматую светлую голову, чтобы посмотреть на меня.

По морщинам, что появляются на его лбу, и теням в ярко-голубых глазах, я могу сказать, что мы застали его врасплох. Обычно я стараюсь быть вежливой и извиняюсь, но в тот момент мои мысли так же разрознены и неуловимы, как и мое дыхание.

Он красивый, да. Хорошо сложен, да. Уверена, в другой жизни, или если бы я была кем-то еще, он бы привлек меня. Только меня не привлекают мужчины. Или женщины. Больше нет. Меня больше никто не привлекает.

Тогда почему я не могу дышать? Почему чувствую себя так, будто только что упала в черную дыру, которая высосала весь воздух из мира, наполнив мой желудок горячими камнями?

Он откидывается назад, садясь на корточки, почти зло отряхивая руки. Внутри у меня все трепещет, когда он смотрит на меня. Это не настоящий страх или смущение. Больше похоже на… осознание. Особенное осознание.

Эмми шевелится, заходит за меня, чтобы выглянуть через мое плечо, и ее движение притягивает его пронизывающий взгляд. После этого, думаю, я перестаю существовать.

Когда он пристально смотрит на нее, краски покидают его красивое, золотое лицо, унося с собой хмурость, что была на нем. Его рот приоткрывается, и я слышу звук вырывающегося из него дыхания. Если бы я не знала, то сказала бы, что он выглядит шокированным. Я только не знаю, почему.

Он изумленно смотрит на Эмми несколько долгих секунд, прежде чем безмолвно отвернуться. Сначала он ничего не делает. Не двигается, не говорит. Даже, кажется, не дышит. Просто стоит на коленях, отвернувшись от нас, и глядит на замок из песка. Но потом, спустя мгновение, он поворачивается к своему холму. Яростно копается в песке, почти зло, и я удивляюсь, что его пальцы не кровоточат.

Я на самом деле не знаю, должна ли сказать что-то или нет, поэтому решаю не говорить. Он уже не кажется слишком взволнованным нашим присутствием. Но еще одно вмешательство может быть воспринято еще хуже.

Как только я поднимаюсь, чтобы подхватить Эмми на руки и отнести ее отсюда, мужчина останавливается и поворачивает голову, бросая беглый взгляд на пучок ромашек, чьи стебли глубоко закопаны в песок перед замком. Его плечи заметно опускаются. Я вижу, как его рука выдается вперед, затем останавливается, а потом начинает двигаться снова. Он тянется за одним цветком, вытягивает его из связки и вертит в пальцах. Я знаю, что должна уйти, оставить его с делами и мыслями, что занимали его до нашего прихода, но не могу. Не сейчас. Не могу, только не знаю, почему.

Наконец он снова смотрит на нас, на Эмми. Его взгляд не слишком прямой, словно он знает, что моя дочь тяготится излишним вниманием. Я смотрю, как он протягивает цветок, и его рука слегка дрожит, когда он держит его перед ней. Я готова взять цветок, но Эмми удивляет меня, хватая подарок самостоятельно: ее тонкая маленькая ручка тянется, чтобы осторожно забрать ромашку из его рук.

Незнакомец слегка улыбается ей и снова отворачивается. Он не видит, как губы Эмми кривятся вокруг большого пальца, все еще засунутого в рот. Он не видит, как она после этого смотрит на него.

— Спасибо, — тихо говорю я ему.

Он останавливается, повернувшись настолько, чтобы я могла увидеть его сильный профиль — прямой нос, резной рот, квадратный подбородок. Он кивает и затем возвращается к своей работе, будто пытаясь вернуть тот момент, когда мы прервали его.

Озадаченная и растерянная, я отворачиваюсь и несу дочь обратно туда, откуда мы пришли. Запах свежесрезанных ромашек терзает мой нос, а тихое мурлыканье ребенка щекочет мое ухо.

Глава 2

Коул

«Кто, черт возьми, это был?» — думаю я, удивляясь, почему чувствую себя так, словно только что получил кулаком в живот. Я сдерживаю желание повернуться, чтобы посмотреть, как она уходит. Или пойти за ней.

«Кто, черт возьми, это был, и что, черт возьми, она только что со мной сделала?»

Глава 3

Иден

Связка колокольчиков звенит над головой, когда я проталкиваюсь через дверь «Питстопа Бэйли». Этот адрес дал мне домовладелец, когда сообщал, где забрать ключи от нашего коттеджа. Быстрый взгляд вокруг, и я понимаю, что в магазине пусто. Неуверенно делаю шаг вперед, практически волоча Эмми за собой. Она так крепко держится за мою левую ногу, что я с трудом могу идти.

— Здравствуйте, — тихо говорю я.

— Привет!

Я подпрыгиваю, когда из-за прилавка, где стоит кассовый аппарат, внезапно появляется женщина с дико торчащими коричневыми волосами. Она широко улыбается. В руке у нее покрытый инеем стакан. На вид я бы дала ей тридцать с хвостиком, возможно, лет на десять старше моих двадцати трех. Она прелестна — нос кнопкой, большие карие глаза, — даже несмотря на ощущение, что она с трудом держится в вертикальном положении.

— Привет, я ищу Джейсона Бэйли. Я пришла не туда? Этот адрес…

— Нет, милочка, ты именно там, где нужно. Проходи, — произносит она, смеясь, и протягивает руку, с энтузиазмом подгоняя меня вперед. Я плетусь к ней, в то время как Эмми висит на моей ноге. Когда женщина замечает мою дочь, ее карие глаза начинают светиться.

— А это кто? — спрашивает она мягко.

Я наклоняюсь, чтобы погладить волосы Эмми, почти не удивившись, увидев, что она сосет большой палец. Она смотрит на женщину, как на пугающего пришельца.

— Это Эмми. Она очень застенчивая, — объясняю я. Я говорю это всем. Намного проще, чем сказать правду.

— Все принцессы такие, — невозмутимо заявляет женщина. — Я Джордан. Чем могу помочь двум милым леди? У нас есть все – от красок до вина и от приманок до хлеба. Гриль-бар, если вы голодны, и бар, если хотите пить.

— Только Джейсона Бэйли, пожалуйста, — повторяю я, глядя, как она пытается собраться, одергивая смятую рубашку и приглаживая растрепанные волосы.

— О, хорошо. — Она слегка поворачивает лицо в сторону и кричит: — Джейсон! Подойди сюда. — Улыбка не покидает ее лицо.

В большинстве маленьких городков новые люди привлекают внимание, словно язвы на больших пальцах, и Миллерс-Понд, штат Мэн, не исключение. В 2001 здесь произошел демографический взрыв, в итоге город вместил колоссальное количество человек – три тысячи четыреста. А теперь – три тысячи четыреста два. Думаю, именно поэтому в этом магазине было всего понемногу. Сети больших супермаркетов или универмагов еще не нашли сюда свой путь. Судя по карте, ближайший супер-центр по меньшей мере в тридцати милях отсюда.

— И что же привело вас в Миллерс-Понд? — спрашивает она.

Я улыбаюсь и откашливаюсь, мне неловко от ее вопросов. Но у меня есть тщательно составленная история, как раз для таких случаев.

— Ну, я родилась в Бангоре. Просто приехала поближе к дому.

— Поближе, но не слишком близко? Умная девочка.

Я улыбаюсь ее наблюдению и добавляю:

— К тому же нам нравятся маяки, а в Миллерс-Понд есть один из самых старых в стране… ну, я так слышала.

Это довольно уместный ответ; надеюсь, достаточно уместный, чтобы удержать ее (или кого-либо еще) от дополнительных вопросов. Конечно, все это выдумка. Стопроцентная ложь. Но так и должно быть.

— Все верно, милочка. Вы приехали в правильное место. И ты только что подружилась с человеком, который может рассказать тебе все, что нужно знать об этом

городе и его людях. Кроме того, я делаю шикарный ром с «Колой», — признается она, подмигнув, ее голос понижается до громкого шепота. Полагаю, из уважения к Эмми.

— Ром с «Колой» может сделать и деревенский дурачок, Джордан, — произносит мужчина, появляясь в дверях позади прилавка. Похоже, он примерно того же возраста, что и Джордан и, судя по его светло-коричневым волосам и такого же цвета глазам, я бы сказала, что они родственники. — Или, в данном случае, городской пьяница.

Хотя его слова язвительны, он улыбается Джордан, и она смеется, шутливо ударяя его по руке. Ее кулак соскальзывает, и она почти падает, но парень хватает ее за плечи и, более-менее поддерживая, поднимает. Он качает головой, и, наконец, переводит взгляд на меня.

— Джейсон Бэйли, брат Джордан. Вы, должно быть, Иден.

— Да. Приятно познакомиться с вами.

— Я слышу южный говор?

Мои губы нервно кривятся. Я приложила много усилий, чтобы побороть любой намек на акцент в голосе, поэтому его наблюдения меня беспокоят. Готовой лжи на этот случай у меня не припасено.

— Да. Я пробыла там недолго, но, должно быть, прилипло.

Он кивает, кажется, удовлетворенный ответом.

— А это ее дочь, Эмми. Она застенчивая принцесса, — сообщает Джордан.

Я не могу не заметить, как Джейсон проводит по мне взглядом от груди до ног и обратно, после чего обращает внимание на Эмми. Он просто улыбается ей, не пытаясь заговорить, что к лучшему. Когда его теплые глаза снова встречаются с моими, мне приходит в голову, что он красив и явно заинтересован. По крайней мере, внешне. Только мне этого не нужно. Вероятно, нормальную женщину это бы подкупило. Но я не нормальная. Хотелось бы быть, но не уверена, что когда-нибудь стану.

— Что ж, приятно познакомиться с вами обеими. С нетерпением жду, когда смогу вас узнать.

Его улыбка такая же вежливая, как и слова, но что-то подсказывает мне, что в его намеке нет ничего невинного.

Я только киваю, думая про себя, что он никогда не сможет узнать меня настолько хорошо.

— У нас был длинный день. Если я могу просто получить ключи…

Полагаю, предложить оправдание моему отсутствию интереса — лучший способ не задеть его самолюбие, и мне это удается. Все, что угодно, чтобы избежать неприятностей.

— Конечно. Пойдемте в мой офис, — говорит он, шагая к концу прилавка и указывая на еще одну дверь.

Оказавшись внутри, я копаюсь в сумочке в поисках бланка, который заполнила. Это простой лист, ничего слишком навязчивого или сложного. Фактически, простые требования к аренде этого коттеджа и были решающим фактором в выборе Миллерс-Понд. Джейсон позволил мне безопасно оформить аренду посредством отправленного по факсу соглашения, не спрашивая номера моей социальной страховки, и дал возможность заплатить за шесть месяцев вперед банковским чеком, который я отправила ему по электронной почте. Теперь осталось только получить ключи.

Джейсон вытаскивает конверт из верхнего ящика стола. На нем небрежно нацарапано «Иден Тейлор» и адрес коттеджа. Он открывает его и вытряхивает ключи себе на ладонь, делает несколько пометок, а затем протягивает их мне.

— Вы знаете адрес?

— Да, мы проезжали его по пути сюда.

— Тогда добро пожаловать в Миллерс-Понд.

И только в это мгновение я выдыхаю. Может, это то место, что мы наконец сможем назвать домом. Безопасным домом.

Глава 4

Иден

Тринадцать дней спустя

В нашем маленьком коттедже тихо, когда я встаю. По пути в ванную я закрываю дверь Эмми. Она спит как сурок, за исключением случаев, когда у нее ночные кошмары, но мне нравится, чтобы ее укрытие было настолько мирным, насколько это возможно, пока она не проснется.

Полы из твердых пород дерева холодят ноги, пока я молча пробираюсь к плите и хватаю чайник с горячей водой. Мне нравится наш дом. По какой-то причине, будь то очаровательное изогнутое крыльцо или большой дуб на переднем дворе, или успокаивающие бежевые стены и уютный старый камин, здесь присутствует ощущение дома. Уже. А мы не пробыли в этом коттедже и полных двух недель.

Я поднимаю взгляд, когда наливаю воду в чайник. Внутри зарождается трепет, когда я вижу его. Он здесь. Я надеялась, что он будет здесь.

Мы переехали тринадцать дней назад, и с тех пор я каждое утро наблюдаю, как мужчина, строивший замок из песка, приходит работать в коттедж, расположенный через улицу, по диагонали от моего. Дождь или солнце — он здесь. Я не знаю, кто он или почему притягивает меня к окну каждый день, но все повторяется из раза в раз.

Я нахожу, что часто поглядываю на него. Вероятно, чаще, чем следовало бы. Но как бы сентиментально это ни звучало, что-то в нем затрагивает меня. Почти зовет. И я не могу это побороть.

Конечно, смотреть на него — одно удовольствие. Когда это говорит кто-то вроде меня, это многое значит. Физически — он все, чего может хотеть женщина: высокий, подтянутый, рельефно вылепленный во всех нужных местах. В большинстве случаев он не носит ничего, кроме выцветших джинсов, рабочих ботинок и пояса с инструментами. Иногда бейсбольную кепку. Редко рубашку. Если и было тело, созданное для того, чтобы ходить без рубашки, это его тело. Но не это притягивает меня к окну раз за разом, день за днем. Даже не татуировки на его ребрах — одна слева, гласящая «всегда», другая справа, — «никогда». Нет, что-то еще побуждает меня смотреть на него. Нечто… большее.

Я заметила, сооружает ли он что-то, выскабливает или носит что-либо через дверь, — он окутан аурой одиночества. Словно мир покинул его. Или, может быть, он покинул мир. Не могу точно сказать. Я только знаю, что подобное определенно несвойственно мужчине с его внешностью.

Я думаю о нем, сидящим на пляже в тот день. Строящим замок из песка так, будто в мире нет ничего важнее этого действия. Для человека, который выглядит как он, странно быть таким… одиноким.

Может, это и привлекает меня — его уединение. Конечно, я не могу быть уверена, но что-то говорит мне, что у него нет жизни помимо работы. Иногда он появляется раньше, чем я встаю, а это рано, и остается работать допоздна, заканчивает даже позже, чем я купаю Эмми. Он в одиночестве ест ланч на лужайке, и я никогда не вижу, чтобы он разговаривал по мобильнику или общался с людьми, что проходят мимо. Он просто появляется, чтобы побыть одному. Совсем одному.

Мы попадаем в странный ритм. Это всего лишь мелочь, но она кажется значимой. Каждый день, в какой-то момент, он застает меня смотрящей на него. Каждый день. И каждый день удерживает мой взгляд, даже издалека. У меня вызывает озноб то, как он смотрит на меня в ответ. Но затем, прежде чем отвернуться, он хмурится, как на пляже в тот день. Как будто я заставляю его думать о чем-то, о чем он думать не хочет. И моя потребность узнать, в чем дело, возрастает с каждым проходящим днем. Потребность, не желание.

Я не уверена, что его сломленность проявляется в чем-то еще, кроме нашего

случайного контакта (если это вообще можно назвать «контактом») или все это — лишь в моей голове, но по какой-то причине именно это слово приходит на ум, когда я вижу его — сломленность. Тот, кто сломлен.

Внешне он практически идеален. Ну, даже не практически. Он идеален. Безупречен. Бесподобен. Но слишком тих, слишком замкнут, слишком… одинок для такого красавца. Может быть, поэтому я думаю, что он сломлен. Уверена, в городке такого размера каждая одинокая женщина на десять миль вокруг стала бы стучаться в его дверь, предлагая помочь с тем, в чем он нуждается. Или хочет.

И еще, кажется, у него никого нет. Я также заметила, что его безымянный палец пуст. Как, похоже, его жизнь.

Может быть, у него есть темные тайны, от которых защищается город. Жуткий скелет в шкафу, монстр-маньяк под кроватью. Возможно, это причина номер один, единственная, что нужна мне, чтобы держаться подальше, вдали от него. И именно это я и делаю. Большей частью потому, что и он остается вдали от меня, никогда не предлагая зайти или поговорить, когда мы проходим мимо. Он просто держится сам по себе, и я делаю то же самое.

Но все же он притягивает меня.

Поэтому я здесь. Смотрю. Жду, кажется. Чего — не знаю. Я часто чувствую, что вот-вот что-то случится. Только ничего не происходит.

Громкий стук в дверь пугает меня, и я проливаю кофе на свою футболку. Хватаю салфетку и вытираюсь, стремительно направляясь к двери прежде, чем кто бы то ни был сможет разбудить Эмми. Она спит допоздна. Иногда я думаю, что Господь создал ее такой, чтобы защитить.

Я выглядываю сквозь квадратик стекла наверху обычной деревянной двери и вижу Джордан, которая улыбается мне. Этим утром она выглядит удивительно собранной и причесанной, учитывая, как она, по всей вероятности, провела ночь.

Я поспешно снимаю дверной засов и открываю.

— Привет, Джордан.

— Привет, милочка, — говорит она, протискиваясь за мной и неся в гостиную коричневую картонную коробку. С первого дня нашей встречи она воспринимает меня как свою надолго потерянную лучшую подругу.

Раньше она никогда не приходила ко мне домой, но очевидно, что уже была внутри еще до моего приезда. Она пристраивает коробку на кофейный столик и усаживается на край софы, повторяя ежедневный ритуал.

— Мне всегда нравился этот материал, — сообщает она, поглаживая рукой бархатистую светло-коричневую ткань обивки.

— Ты была здесь раньше?

— Раз или два. Я встречалась с парнем, который жил здесь до тебя.

— Встречалась? — удивляется Джейсон позади меня. Он входит, неся другую коробку. — Ты не встречаешься.

— Почему, черт возьми, я не встречаюсь?

— Ты похожа на городской велосипед. Ты катаешься. А не встречаешься.

— Ух! — пищит Джордан, обиженная. — Ты это слышишь? — Она кажется разгневанной, но затем так же быстро, как рассердилась, она отмахивается от него, и улыбка возвращается на ее лицо, сводя на нет недовольство. Я не могу решить, то ли это добродушное подшучивание, чтобы подразнить, или у них отношения на грани любви-ненависти. — Итак, твой домовладелец заказал несколько вещей. Хотел, чтобы мы принесли их, когда они прибудут.

— Домовладелец? — спрашиваю я в замешательстве. — Я думала, Джейсон был домовладельцем.

— Нет, он просто лакей.

— Я менеджер по недвижимости, не лакей, — резко отвечает Джейсон. Затем он

поворачивается ко мне. — Владелец собирался заменить несколько вещей прежде, чем вы въедете, но не было времени. Хотя лучше поздно, чем никогда, верно?

Я киваю, немного стесненная тем, что в мое пространство так резко и неожиданно вторглись.

— О каких вещах мы говорим?

— Новая микроволновка, — говорит он, указывая на самую тяжелую коробку, которую принес, — новые жалюзи для кухни и новая кофеварка.

Я оживляюсь при упоминании о кофеварке.

— Это мило. Я кипятила воду каждое утро.

— Ну, больше не будешь, — заявляет Джейсон с улыбкой.

Джордан поднимается и прохаживается по кухне, останавливаясь, чтобы выглянуть в окно, как часто делала я. Я размышляю, видит ли она парня, создателя песочного замка. Потом размышляю, знает ли она его.

— Проклятие, — произносит она со вздохом. — Стыдно закрывать этот вид новыми жалюзи. — Таким образом, я знаю, что она его видит. В окрестностях нет ничего впечатляющего, кроме него. Она поворачивается ко мне с широкой улыбкой. — Разве что именно поэтому он прислал новые жалюзи.

— Поэтому кто прислал мне новые жалюзи?

— Владелец, — многозначительно отвечает она. — Коул Дэнзер. — Он, должно быть, заметил их отсутствие.

Я присоединяюсь к ней в кухне, глядя туда, где великолепный мастер измеряет кусок дерева.

— Как он мог узнать?

— Ну, полагаю, Коул не слепой и может видеть за сто шагов, — объявляет она с улыбкой, склоняя голову к окну.

— Подожди, так это он владелец? — спрашиваю я, восхищаясь движением мускулов на его плечах во время работы.

— Да. Коул Дэнзер. — Мечтательный вздох в ее голосе соответствует выражению ее лица.

— Чокнутый Коул, — так мы зовем его, — говорит Джейсон, протискиваясь между нами, чтобы положить жалюзи на раковину.

Джордан задыхается.

— Мы?

— Да, мы, — хмуро подтверждает Джейсон. — Ты сама начала это.

— Нет, я зову его «чокнутый горячий Коул». Но ты никогда не называл его чокнутым.

— Это потому что я работаю на него.

— А что, сегодня ты на него не работаешь? — На это Джейсон ничего не говорит, но я вижу, как его ноздри раздуваются. — О, или это потому, что тебе нравится наша милая маленькая мисс Иден? И ты не хочешь, чтобы она имела виды на прекрасного «лакомого» мужчину через улицу?

— Джордан, просто заткнись. Это даже не имеет никакого смысла, — возмущается ее брат.

Когда Джейсон слегка наклоняется, чтобы вытащить жалюзи из коробки, Джордан указывает на него и беззвучно шевелит губами за его спиной:

— Ты ему нравишься!

— Джордан, иди открывай магазин. Вернешься за мной через час, — резко говорит Джейсон.

— Хорошо, — раздражается она. — Проводи меня, Идди.

«Идди? Это что-то новое», — думаю я.

Джордан тянется к моей руке и хватается за нее, практически уволакивая меня к двери. Выталкивает меня на маленькое изогнутое крыльцо, но и там не останавливается.

Когда она продолжает идти, я начинаю сопротивляться.

— Это достаточно далеко, Джордан. Я не в том виде!

Я думаю о своих прямых черных волосах, собранных в хвост, овальном лице и орехово-серых глазах, лишенных косметики, об облитой кофе футболке и розовых шортах с надписью «Сочная штучка» на заднице. Я чувствую, что мое лицо горит от смущения.

Она останавливается и смотрит на меня.

— Ты превосходно выглядишь. Теперь пойдем со мной.

Прежде чем я начинаю спорить, она тащит меня во двор. Автоматически мои глаза находят путь к Коулу в то мгновение, когда он попадает в поле зрения. Он все еще во дворе, но теперь двигает лестницу.

— Привет, Коул, — вопит Джордан, заставляя мой желудок скатиться к голым пальцам ног. Трава покрыта холодной росой ранней осени, которая покрывает мои ноги. Я сдерживаю дыхание, когда Коул смотрит на нас, его брови немедленно сходятся на переносице. Он не отвечает. Просто держится совершенно неподвижно, его длинные пальцы обвиваются вокруг лестницы, предплечья напряжены, бицепсы увеличились в размере. — Ты уже встречал Иден?

Поскольку Джордан тащит меня, словно мешок, я ощущаю на себе его глаза, поразительно-голубые, полностью проникающие сквозь одежду к скрытой под ней коже. Руки и ноги покрываются мурашками, и, к моему полному унижению, напрягаются соски. Жар его взгляда и прохлада утра — слишком сильный контраст для моего тела, чтобы это осталось незаметным.

Когда мы останавливаемся в футе от него, я вижу, как он прикрытыми глазами окидывает меня с головы до пят. Мои соски натягивают футболку, привлекая его внимание по пути обратно. Я скрещиваю руки на груди, молясь, чтобы это закончилось.

Долгое время он молчит. Достаточно долго, чтобы показаться грубым, но у меня не создается впечатления, что он такой. Такое ощущение, что он просто задумался. Он хмурится еще сильней, и на секунду кажется, будто он намерен отвернуться, чего все же не делает. Вместо этого прислоняет лестницу к одному плечу и протягивает свою руку.

— Коул Дэнзер.

Его голос. Боже! Он вызывает у меня желание застонать. Он похож на шелковую ткань, наброшенную поверх зубчатого гравия. Он принадлежит спальне. Темной, теплой спальне. Где удовольствие и боль мирно сосуществуют, усиливая ощущения и скручивая пальцы ног. Он мог бы быть сексуальным в любых обстоятельствах, даже если бы вслух читал энциклопедию или объяснял план страхования.

Неохотно я протягиваю свою правую руку, и моя ладонь скользит в его. Его рука мозолистая, пальцы грубые; так и знала, что они будут такими. Как увидела его почти две недели назад, умело возводящего замок из песка, так с тех пор и подозревала, что они будут такими. Они царапают мою чувствительную кожу, заставляя стенки желудка пульсировать от шквала ощущений.

— Иден Тейлор, — отвечаю я.

Несмотря на его внешнюю холодность и более чем недружелюбное выражение, его прикосновение теплое и каким-то образом убеждающее, что он мог бы исправить, исцелить, вернуть обратно к жизни все, за что бы он ни взялся этими руками.

Это смешно; первый признак того, что я, вероятно, теряю рассудок.

Я не такая. Не из тех женщин, что тают от мужчины. Любого мужчины. Но этот делает что-то со мной. У меня ощущение, что, если бы обстоятельства были подходящими, я бы растаяла для него. Или с ним.

Он кивает один раз и быстро отпускает меня. Я размышляю, почувствовал ли он тоже что-либо.

— Джордан, — выпаливает он резко, кивая, прежде чем схватиться за лестницу и продолжить свою работу, будто мы не стояли во дворе.

Джордан, еще улыбаясь, снова берет меня за руку и ведет обратно туда, откуда мы

пришли, словно для этого загадочного мужчины это было совершенно нормальное приветствие. Когда мы выходим из зоны слышимости, Джордан избавляет меня от необходимости завести разговор о Коуле.

— Почему все горячие парни должны быть такими чертовски чокнутыми? — спрашивает она раздраженно.

— Почему ты так говоришь? Я имею в виду, что он — чокнутый.

Не глядя на меня, она отвечает:

— Потому что он определенно чокнутый. Похоже, из тех, что говорят с мертвецами. Чокнутый из «Пролетая над гнездом кукушки».¹ Чокнутый из «Двенадцати обезьян».² — Она останавливается посередине дороги и смотрит мне в глаза. — Что не делает его менее привлекательным. Я имею в виду, боже, что бы я ни отдала, чтобы раздеть этого мужчину. Шестью разными способами, начиная с воскресенья.

Она задумчиво улыбается, продолжая идти, наполовину таща меня за собой. В голове вращается миллион вопросов.

— Он на самом деле говорит с мертвыми?

— Да, — отвечает она. — Ну, предположительно. Я этого никогда не слышала, но это общеизвестный факт.

«Черт! Это довольно безумно!».

— С кем он разговаривает?

Она не отвечает, пока мы не возвращаемся в мой двор, и даже тогда понижает голос.

— Со своей дочерью. По крайней мере, я только о ней знаю.

«Его дочь умерла?».

Я закрываю глаза, сопротивляясь побуждению наклониться и засунуть голову между коленей. О, боже! Я чувствую, будто кто-то ударил меня кулаком в грудь, весь воздух выходит из моих легких с резким шипением.

— Е-его дочь?

Джордан кивает.

— Да. Я думаю, она могла умереть в автокатастрофе. Хотя, кажется, подробностей никто не знает. Либо просто не говорят об этом. Ну, в знак уважения.

Я хочу задать еще кучу вопросов, но не могу. Слова не срываются с моих губ. Все, о чем я могу думать, — это о своей Эмми, и что бы я делала… что бы чувствовала, если бы она…

Нет. Я не могу об этом думать. Я не смогла бы жить без нее. Просто не смогла бы.

— Думаю, во многих отношениях его жизнь закончилась в тот день. Весь мир был на его ладони. Богатый, горячий, успешный футболист, красивая жена, обожаемая дочь, а потом — БАМ. Ушло. Все.

— Как это…

Мой вопрос прерывает Джейсон.

— Джордан, я же сказал тебе идти открывать магазин. Стром Таггл только что звонил. Он ждет на парковке больше пятнадцати минут.

— О, доставучий Стром. Он там только для того, чтобы, как и каждый другой день, взглянуть на мой зад. Он может подождать. — Джордан кидает на меня извиняющийся взгляд и крутит ключи на пальце. — Иногда заходи в гриль-бар. Я куплю тебе выпить и сэндвич с цыпленком.

— Я на самом деле не могу… не с Эмми… — Я указываю большим пальцем на коттедж, мое сердце болит, когда я думаю о своей маленькой девочке, своем целом мире, мирно спящем внутри. Живом и здоровом.

— О, хорошо, хорошо. Ну, тогда я приду к тебе. Мне нужна новая подруга. Этот городок страшно нуждается в ком-то не стервозном, — объявляет она с усмешкой.

— Джорда-а-ан, — предупреждающе взывает Джейсон.

— Иду. Иду.

Пока Джордан неторопливо идет к грузовику, я стою, уставившись ей вслед, желая, чтобы она вернулась и ответила на миллион вопросов, роящихся у меня в голове.

Глава 5

Иден

Старая духовка прогревается, а я замешиваю смесь для кексов, когда Эмми выбегает из своей комнаты.

— Доброе утро, спящая красавица! — зову я через плечо, когда слышу топот ее ног. — Что у тебя…

— Мамочка, посмотри, что я нарисовала! — возбужденно говорит она, останавливаясь рядом со мной и приподнимаясь на цыпочки, чтобы сунуть лист бумаги мне в лицо.

Я опускаю миску и беру из ее пальцев карандашный рисунок. Пусть он нарисован грубо — подобно тому, как рисует большинство детей шести лет, — но легко можно узнать замок из песка и слишком большую ромашку на верхушке одной из башенок.

— Как красиво, ягодка, — восклицаю я, мое сердце снова пронзает боль, когда я думаю о мужчине на той стороне улицы. — Может, мы попробуем построить такой в следующий раз, как пойдем на пляж.

— Мы можем пойти сегодня?

— Нет, у тебя сегодня домашнее задание, юная леди. Но, может быть, завтра. Если не будет слишком холодно.

С визгом Эмми выхватывает картинку из моих пальцев и бежит к холодильнику, где выдергивает из-под магнита рисунок двухдневной давности и заменяет его этим. Когда она пытается уйти, я ее останавливаю.

— Эммелин Сэйдж, пожалуйста, подними его и положи в ящик. — Я уже снова вожусь с тестом, поэтому головой указываю на рисунок, что теперь покоится на полу. Этот изображает собаку, которую мы видели на днях; она куда-то бежала.

Эмми не жалуется; она просто подхватывает листок и отправляет его в кухонный ящик, куда попадают все остальные ее работы, когда она устает видеть их на холодильнике.

Она убегает, и, мгновение спустя, я слышу щелчок телевизора, сопровождаемый музыкальным звуком ее любимого мультфильма. Я выливаю синее тесто в форму для кексов, выскребая последние ягоды черники из миски. Я слизываю немного смеси с пальцев, одновременно ставлю миску в раковину и пускаю воду.

Когда я открываю дверцу духовки, чтобы поставить кексы, оттуда вылетает облако дыма, заставляя меня задохнуться. Кашляя и чихая, со слезящимися глазами, я ставлю противень и машу рукой в воздухе; наконец, я вижу, как пробраться к окну, чтобы открыть его.

Конечно, его заклинило; оно запечатано толстым слоем свежей краски. Я бегу к двери и рывком открываю ее, толкаю дверь-ширму в надежде, что дым найдет свой путь наружу. Хватаю с крыльца кресло-качалку с прямой спинкой и вклиниваю его в проем, чтобы дым мог выйти наружу, а сама возвращаюсь внутрь, чтобы выключить духовку.

Я машу журналом, словно веером, когда топот ног привлекает мое внимание к двери. И я перестаю — двигаться, думать, дышать — когда вижу его. Коул Дэнзер, огромный, вдвое более привлекательный, идет по моей кухне. Мгновение он осматривается, потом тянется над раковиной, чтобы распахнуть заклиненное окно. Он делает это с поразительной легкостью, и на несколько секунд я фокусируюсь только на гладких мускулах его бицепсов.

Я словно под сильным гипнозом, к тому же потрясена. Само собой. Он только что возник из ниоткуда. И теперь он здесь. В моем доме. В моем личном пространстве.

И я понимаю, как сильно я хочу, чтобы он был здесь. В моем доме. В моем пространстве.

Я гадаю, почему просто стою статуей — в своей все еще запачканной футболке,

держа журнал, с приоткрытым ртом смотрю на него. Я не удивляюсь его грубости, когда он обращает свой почти яростный взгляд на меня. Начинаю думать, что он всегда такой.

— Я подумал, что ваш дом горит, — рычит он своим хриплым сексуальным голосом. — Что случилось?

Он похож на грозовую тучу, что внезапно возникает, потрескивая от рвущегося наружу электричества. Он даже заставляет подняться волоски на моей руке, подобно тому, как меняет полярность вокруг меня. Думаю, это от его близости.

Его лицо в нескольких дюймах от моего, я все еще упираюсь в угол шкафа. Я выдувала дым через дверь. Теперь просто стою здесь, странно смущенная.

Стоя передо мной здесь, в моей крошечной кухне, он кажется даже выше и шире. И, несмотря на удушающий дым, я могу почувствовать запах его мыла — свежий и хвойный. Я делаю ошибку — глубоко вдыхаю, и это заставляет меня закашляться.

Присущая ему хмурость становится глубже, стоит мне чихнуть, но, когда я задерживаю дыхание, он смягчается, поднимает бровь. Словно безмолвно произносит: «Ну так что?»

Когда он так на меня смотрит, я даже не могу вспомнить вопрос.

— П-простите? — заикаюсь я, продолжая разглядывать его, несмотря на то, что могу показаться грубой.

Боже, он потрясающий! Конечно, я подумала, что он невероятно красив, еще в первый раз, как увидела его. И он все еще красив, зол ли он, или хмурится, или пытается меня игнорировать. Но вот так… когда он не смотрит на меня сердито… он самое великолепное существо из всех, что я когда-либо видела. Его голубые глаза кажутся более яркими, губы — более точеными, челюсть — более сильной. Притяжение к нему моего тела, моей души — магнетическое. Гравитационное. Непреодолимое.

— Что случилось? — повторяет он, помогая мне выйти из ступора.

— Я… я не знаю. Я прогревала духовку, чтобы испечь кексы. — Я гляжу на противень, что покоится на столешнице. — А потом…

После того как большая часть дыма выплывает через открытое окно, Коул распахивает дверцу духовки. Оттуда извергается еще одно серое облачко. Он просто смахивает его прочь и наклоняется, чтобы заглянуть внутрь.

— Что-то застряло в решетке. Вы не почистили ее, прежде чем включить?

Его вопрос заставляет меня обороняться. Теперь моя очередь хмуриться.

— Вообще-то почистила. Полагаю, я просто не подумала проверить нагревательные элементы. Да и зачем бы это? Кто готовит еду на решетке?

— Ну, она слишком горячая, чтобы чистить сейчас. Вам придется подождать, пока она остынет, — объявляет он, закрывая дверцу и выпрямляясь.

— Спасибо за этот мудрейший совет, — резко отвечаю я, мой голос сочится сарказмом.

Брови Коула снова принимают хмурое выражение.

— Я просто не хотел, чтобы вы обожглись. — Его забота кажется искренней.

О.

Теперь я чувствую себя супер-чувствительной задницей.

— Я знаю. Простите. Просто… это была длинная пара недель.

Коул смотрит на меня гипнотизирующими голубыми глазами. Не говорит ни слова, просто смотрит. Я могу сказать, что он думает. Его губы двигаются, будто он кусает внутреннюю сторону щеки.

— Что привело вас сюда? В Миллерс Понд? — наконец спрашивает он, почти нехотя, как если бы на самом деле спрашивать не хотел, но не смог сдержаться.

— Новое начало, — отвечаю я, забыв всю тщательно отрепетированную полуправду и откровенную ложь.

— А что было не так со старым?

Я смутно думаю про себя, что должна укорить его за чрезмерное любопытство, чтобы отбить желание задавать столько вопросов в будущем. Но прежде чем успеваю это сделать, я вижу, как в поле зрения позади Коула медленно возникает любопытное маленькое лицо.

Эмми.

Должно быть, она не в настроении.

Я бросаю свой журнал и протискиваюсь между Коулом и столешницей; теперь я могу направиться к дочери. Ее большой палец уже во рту.

Когда я беру ее на руки, она поворачивает свою голову и прижимает щеку к моей; наши лица повернуты к Коулу. Ее большие зеленые глаза решительно направлены на него.

— Это мистер Дэнзер, — говорю я ей, не доставая обычными «мамочкиными» фразами вроде: «Можешь сказать «Привет». Она не станет. И доктора говорят мне, что не стоит ее заставлять. Это лишь добавляет чувство давления, а дополнительные волнения ей ни к чему. — Это моя дочь, Эмми.

Коул немного бледнеет. Он не выглядит таким… нездоровым, как в тот день, когда мы бежали к нему на пляже, но в его взгляде все еще читается испуг; и теперь я его понимаю. Я размышляю о ребенке, которого он потерял — сколько лет ей было, на кого была похожа, были ли они близки? Полагаю, что были.

— Привет, Эмми, — здоровается он; когда он обращается к ней, его голос приглушенно-хриплый. Он вызывает у меня мурашки на руках и ком в горле. Я представляю, что это его «отцовский» голос, который говорит: «Ты любима, я никогда не раню тебя». Я слышу это ясно, как день, и в моей груди ноет при мысли о его потере.

Коул не приближается к нам, а Эмми, конечно, ничего не говорит. Хотя, посмотрев на него несколько мгновений, она поднимает свободную руку и указывает на холодильник. Напряженные голубые глаза Коула поворачиваются в том направлении и останавливаются на висящей там картинке. Он медленно подходит к ней, тянется, чтобы коснуться пальцем ромашки.

— Песок и ромашки, — говорит он, его голос чуть выше шепота.

Он смотрит на изображение несколько долгих секунд, и я в растерянности, не знаю, что сказать. Чувствую, как его печаль наполняет мою кухню туманом, таким же плотным, как дым.

Когда он, наконец, приходит в себя, то поворачивается к нам и — Боже, помоги мне — он улыбается. И что это за улыбка! Она полностью меняет его лицо. Он был великолепен раньше. Даже умопомрачителен. Но когда его губы кривятся, его зубы блестят, а глаза светятся, он, на мой взгляд — самая действенная мужская сила, которую я когда-либо встречала.

Я беспомощно смотрю, как он разговаривает с моей дочерью.

— Красиво, Эмми. Я рад, что тебе понравился замок.

Ее глаза устремлены на Коула (и я не могу ее за это осуждать). Эмми покачивается, пока я не опускаю ее вниз. Она медленно пятится, не отводя взгляда и не вытаскивая палец изо рта. Когда она доходит до края кухни, то поднимает свои пальцы, показывая ему жестом следовать за ней.

Коул смотрит на меня, ожидая одобрения. Я киваю; понятия не имею, куда это заведет, но жажду узнать. Эмми никто не привлекает. Никто с тех пор, как мы покинули дом. Именно по этой причине теперь мое сердце так полно надежды, что я практически могу чувствовать его трепет, словно предвкушая нечто чудесное.

Коул следует за Эмми, а я следую за Коулом назад в комнату Эмми. Она останавливается в дверном проеме и указывает на ромашку, которую Коул дал ей. Она захотела поместить ее в рамку, чтобы можно было повесить на стену.

Она не выпустила ее из рук, пока мы не пришли домой в тот день. Когда наконец сделала это, то настояла, чтобы мы ее сохранили. Я позволила ей помочь мне сжать цветок между газетами и картоном, а затем мы придавили ее на неделю тяжелой книгой.

Когда все было готово, я использовала одну из своих старых рамок, чтобы разместить ромашку. Эмми захотела повесить ее прямо у кровати, где могла бы видеть ее каждый день, — так она сказала.

Коул садится на корточки в холле, снаружи комнаты Эмми, не приближаясь к ней слишком близко.

— Ты сама это сделала?

Она трясет головой и указывает на меня.

— Твоя мама помогала?

Она кивает.

— Мамы — хорошие помощницы, так ведь?

Она снова кивает.

— Ну, вы проделали хорошую работу. Может быть, однажды ты сможешь помочь мне сделать такую же. Для подарка.

Эмми ничего не говорит, только смотрит на нашего посетителя как олененок, попавший в свет фар. В этот странно-трогательный момент мы все совершенно неподвижны. В конце концов, Коул медленно встает и говорит, ни к кому особенно не обращаясь:

— Думаю, я лучше пойду.

Он поворачивается, чтобы проскользнуть мимо меня в узкий коридор, запах его мыла терзает мой нос, а тепло его тела — остальную часть меня. Я вжимаюсь в стену, боясь коснуться его. Ради меня или него, не знаю. Чувствую только, что это могло бы открыть дверь к чему-то такому, что я не смогу контролировать.

Эмми выходит в коридор, и мы обе смотрим, как он уходит. Только перед тем, как он исчезает, я говорю:

— Спасибо.

Он поворачивается, вновь кивает с тем же непроницаемым лицом, что и раньше, а затем уходит.

Когда мы с дочерью смотрим сквозь пустой дверной проем в пустой двор, я спрашиваю себя, было ли хорошей идеей позволить ему приблизиться к Эмми, увидеть ее комнату. Ведь если он сумасшедший, кто знает, на что он способен?

Обычно я не насмехаюсь над своей паранойей, но в этот раз делаю исключение. Что-то говорит мне, что Коул скорее умрет, чем позволит Эмми пролить хоть слезинку. Или любой маленькой девочке, если на то пошло. Я бы сказала, что, если бы она и оказалась когда-то в хороших руках, сумасшедших или нет, эти руки принадлежали бы Коулу Дэнзеру.

И я гадаю, относится ли то же самое и ко мне.

Глава 6

Коул

Я знаю, что эта маленькая девочка — не Черити. Она похожа на нее. Практически в точности. Даже пахнет так же — тот же сладкий запах порошка, что я буду помнить до самой смерти. Но я знаю, что это не она. Просто не может быть она. Знаю.

Хотя я бы отдал что угодно, чтобы это была она. Чтобы получить второй шанс. Стать лучшим отцом. Проводить больше времени, уделять больше внимания, делать все то, что был должен. Мог бы делать. И не делал. Но я утратил свой шанс и никогда не прощу себя за это. Никогда. Просто не смогу.

Вот почему я не могу позволить ей уйти. Не на этот раз.

Несмотря на разговоры о том, что я сумасшедший, несмотря на мнение докторов по поводу того, что я вижу и слышу, я знаю, что моя дочь ушла. Знаю, что не могу ее видеть или слышать, или говорить с ней. Но все же делаю это. Потому что боюсь, что иначе потеряю ее навсегда. А я не могу так рисковать. Не могу позволить ей уйти.

Я никогда не хотел снова чувствовать. Ничего. Вообще ничего, кроме мучительной тоски, что напоминает мне о том, что случилось. О том, кто я и что сделал. Я больше никогда не хотел чувствовать надежду, любовь, желание… Я не заслуживаю чувств. По крайней мере, хороших. Лишь боль, страдание и тоску. И вину. Удушающую вину.

Но, черт возьми, как же это трудно с ней! Когда она смотрит, проникая в меня своим взглядом, в котором отражается душа. Смеется со своей дочерью, с девочкой, слишком похожей на все то, что я потерял.

Я знал, когда впервые увидел их в тот день на пляже, что они принесут мне проблемы. И был прав. Я уже не могу перестать думать о них — маленькой девочке, которая так похожа на мою, и женщине, чье лицо я вижу во сне.

Глава 7

Иден

Сегодня воскресенье. Мы провели в Миллерс-Понд ровно месяц. Мы с Эмми идем на пляж. Я подумала, что лучше насладиться им, пока можем. Кажется, погода день ото дня становится холоднее. К тому же, мне нужно было выбраться из дома. Я ловлю себя на том, что одержимо высматриваю, не появится ли Коул поработать в доме через улицу, но его нет. Первое утро, когда он отсутствует, с тех пор, как мы здесь, и по какой-то причине мне не по себе.

Я провела первые два часа, постоянно поглядывая в окно, не пришел ли он. Затем, когда он не появился, следующие два часа я раздумывала, почему. Что-то не так? Он закончил свою работу? Куда он теперь пойдет? Увижу ли я его снова?

Конечно, у меня нет ответов, что расстраивает еще больше. Так что мы с Эмми решили выбраться на прогулку.

Я одеваю ее в толстовку с капюшоном поверх кофты, прежде чем мы направляемся на короткую прогулку по пляжу. Я хотела, чтобы она надела перчатки, но она любит чувствовать песок, и, поскольку я не могу позволить ей ходить босиком, мы сошлись на том, что я понесу ее перчатки в кармане. Они могут ей понадобиться еще до конца дня.

— Мы можем сегодня построить замок из песка?

— Не сегодня. Слишком холодно. Вода может превратить тебя в кубик льда размером с Эмми, и что я буду с ним делать?

Она хихикает.

— Ты не сможешь положить меня в свой напиток. Я утону.

Я улыбаюсь.

— Да, ты утонешь, если я положу тебя в напиток, поэтому давай обойдемся без замка из песка, пока не станет теплее. Хорошо, глупая букашка?

— Хорошо. — Она не кажется излишне разочарованной.

На пляже Эмми гоняется туда-сюда за волнами, но не так долго, как обычно, поскольку не может мочить ноги. Она подбирает немного мокрого песка и несколько раз бросает его в прибой, но и это не длится долго. Через двадцать минут она подбегает ко мне, так что можно идти гулять.

— Теперь мы можем прогуляться, мамочка?

— Конечно, — отвечаю ей. — Давай я проверю твои руки.

Она послушно кладет свои пальчики на мои, так что я могу чувствовать температуру. Они замерзают.

— Время для перчаток. — Я достаю их из кармана и держу открытыми, чтобы пропихнуть ее крошечные руки внутрь. Она сгибает пальцы несколько раз, пока перчатки не садятся как следует. Затем я трогаю ее уши и нос. — И давай наденем капюшон. У тебя уши холодные.

— Мама, — ноет она. Я знаю, что когда она зовет меня «мамой», то недовольна.

— Не «мамкай». Надевай капюшон, или пошли домой.

Уставясь на меня угрюмым взглядом, она надевает капюшон и протягивает мне веревочки, чтобы завязать под подбородком.

— Спасибо.

Мы направляемся вдоль пляжа. Эмми бросается вперед по пустому ровному участку. Она бежит так быстро, как могут нести ее маленькие ноги по твердому, слежавшемуся песку.

Думаю, мы обе видим замок одновременно. Я благодарна, что Эмми замедляется, так что я могу схватить ее и остановить раньше, чем она подойдет ближе.

— Он строит другой замок, мамочка, — говорит она возбужденно, с расширившимися глазами, когда голова Коула появляется из-за строения. — И еще есть цветы.

Она порывается подойти, но я останавливаю ее.

— Может быть, ему нравится это делать, когда никто не смотрит, Эм. Давай позволим ему достроить, а мы можем вернуться завтра и посмотреть, когда все будет готово. Что скажешь?

— Но у него есть цветы, — печально спорит она, указывая на букет ромашек, закопанных в песок. — В прошлый раз он дал мне один.

— Я знаю, малыш, но, думаю, ему хотелось бы оставить их здесь для кого-то особенного.

Я раздумываю, имеет ли это какое-то отношение к его мертвой дочери. Очевидно, что увлечение замками — нечто большее, чем просто забава. Даже с этого расстояния я вижу, какими красными и злыми выглядят его сильные руки. И могу только представить, как холодно им, должно быть, работать с мокрым песком в такой промозглый, ветреный день. К тому же, кто знает, сколько он пробыл здесь, строя очередной замок.

Каждая его деталь так же тщательно продумана, как в первом, что мы видели. Может быть, даже больше. Почему он это делает? Для кого он их строит?

Эмми, должно быть, раздумывает над тем же самым, потому что начинает задавать вопросы, когда я разворачиваю ее, чтобы вернуться тем же путем, которым мы пришли.

— Для кого он оставляет цветы, мамочка?

— Я не знаю, милая, но, бьюсь об заклад, они для кого-то очень особенного для него.

Задумчивая пауза.

— Где его маленькая девочка?

Я устремляю на нее взгляд, к мудрым зеленым глазам, что смотрят на меня. Она так быстро растет. Слезы затуманивают мое зрение, когда я фиксирую каждую деталь этого момента — розовые щеки Эмми, пряди темных волос, выбивающихся из-под капюшона, ее маленькие пальчики в перчатках, сжимающие мои. Она моя причина, чтобы жить. Была ей с того самого дня, как родилась. Все, что я делала, было для нее. Я не могу представить свою жизнь, если Эмми не будет ее частью. И даже не хочу этого.

— Что заставляет тебя думать, что у него есть маленькая девочка?

Она пожимает плечами, не отвечая на мой вопрос. Она очень проницательная, но я не могу предположить, что привело ее к этому заключению.

— Так есть?

— Больше нет.

— Что с ней случилось?

— Я не знаю.

— Она на небесах?

— Думаю, да.

Она успокаивается на несколько минут, пока мы идем, ее пальцы твердо обхватывают мои. Когда она, наконец, заговаривает снова, ее слова разбивают мне сердце.

— Некоторым малышам не суждено остаться внизу со своими мамами. И папами. Некоторые малыши — ангелы. А ангелам суждено быть на небесах.

Она не спрашивает меня. Она рассказывает, словно взрослая, пытается деликатно объяснить. Будто помогая мне понять.

— Может быть, милая.

— Некоторым из них суждено быть здесь совсем немного, а потом уйти.

— Возможно.

Я раздумываю над ходом ее мыслей, над тем, как она в своей голове оправдывает смерть ребенка. Я не знаю, в каком возрасте большинство детей способны реально понять смерть, но Эмми достаточно сообразительна, чтобы правильно выразиться уже сейчас. Я не хочу добавлять еще тревог, объясняя бессмысленную трагедию.

И снова длинная пауза; Эмми на ходу рассматривает носки своей обуви.

— Ты будешь такой же печальной, как он, если я уйду на небо?

Мое сердце замирает в груди. Всего лишь мысль… но от нее перехватывает дыхание

самым болезненным способом.

— Я бы никогда снова не стала прежней, — говорю я ей, пытаясь контролировать дрожь в голосе.

— Но я не хочу, чтобы ты была печальной. Я хочу, чтобы ты была счастлива, даже если меня не будет рядом, чтобы сделать тебя счастливой.

— Я никогда не смогу быть счастлива без тебя, Эмми. Ты весь мой мир. Мой солнечный свет.

Она молча обдумывает это, и я немедленно сожалею, что была с ней так откровенна. Я не хочу, чтобы она несла это бремя — удерживать свою мать от падения. Нет ребенка, способного выдержать подобную ответственность.

— Может быть, тогда я смогу остаться, пока у тебя не появится еще что-то счастливое.

Я останавливаюсь, приседаю перед своей дочерью, беру обе ее руки в свои. Смаргиваю слезы. Я не хочу ее пугать.

— Эмми, ты никуда не уйдешь. Его маленькая девочка погибла в аварии. Такое иногда случается, но это не значит, что то же произойдет с тобой.

— Но я не смогу всегда быть рядом, мамочка. И я не хочу, чтобы ты была печальной. — В ее взгляде отражается сердце. Она на самом деле беспокоится об этом. Обо мне. О том, что может случиться со мной, если ее здесь не будет.

Я прикасаюсь к ее гладкой, холодной щеке.

— Не беспокойся обо мне, малыш. Это моя работа — беспокоиться о тебе. Не наоборот.

Она смотрит глубоко в мои глаза, в ее юном мозгу крутятся мысли, которых мне, вероятно, никогда не понять.

— Мамочка?

— Что, милая?

Весь этот разговор приводит меня в ужас. Я сопротивляюсь желанию схватить ее в объятия и держать так крепко, что она станет частью меня, так же, как тогда, когда я носила ее почти девять месяцев.

— Ты обещаешь попытаться?

— Попытаться что?

— Быть счастливой, когда я буду на небесах.

— Эмми…

— Мама! — в отчаянии выкрикивает она.

— Эмми, что все это означает?

— Обещай!

Я сглатываю комок в горле. Никогда откровенно не лгала своей дочери. До сегодняшнего дня. И даю обещание, которое я точно не способна исполнить.

— Я обещаю.

Она похлопывает меня по руке — слишком «старческий» жест для кого-то такого юного.

— Но это обещание, о котором нам с тобой не стоит волноваться. Тебе суждено быть здесь, со мной, Эммелин Сэйдж. Не думай ни о чем другом.

Возвращаясь в коттедж, мы не разговариваем. Воздух тяжел от множества эмоций, которых просто не должно быть.

Глава 8

Иден

Очевидно, что в штате Мэн погода может измениться внезапно. Хотя вчера и было очень холодно — такой ветер мог бы дуть зимой, — но сегодня холодно вдвойне.

С тех пор как я учу Эмми на дому (больше из необходимости — из-за ее тревог и наших частых передвижений), жизненно необходимо найти что-то, чем можно заниматься, сбежав за пределы дома, где бы мы в данный момент ни находились. Здесь, в Миллерс-Понд, в качестве побега выступали прогулки вниз по дороге или к пляжу, поскольку ближайший город, Эшбрук, — еще миль на тридцать дальше. Но теперь, с изменением погоды, пляж отпадает, поэтому я рассматриваю причины отважиться выбраться в «Бэйли». Сегодня я решаю вывести Эмми на обед. А в «Бэйли» есть гриль.

Когда мы приходим, Джордан, постоянная принадлежность всеобъемлющего магазина, встречает нас за кассовым аппаратом.

— Ну, привет, леди! — восклицает она; в ее речи явно заметен северный акцент. Может, говори она более внятно, он не был бы так ярко выражен.

«Уже выпила? В полдень?»

Я начинаю думать, что у Джордан могут быть некоторые проблемы с выпивкой.

— Привет, Джордан!

Эмми, как всегда, крепко сжимает мои ноги.

— Что сегодня привело вас двоих? Мое великолепное искусство общения? Мое невероятное чувство юмора? Мое непоколебимое равновесие? — Она произносит последнее, изображая, что идет по канату и почти оступается на слове «непоколебимое». При этом она смеется, и я не могу удержаться от улыбки. В конце концов, она забавная, когда выпьет.

— Ее необъяснимая способность раздражать покупателей? — Джейсон появляется за прилавком, как часто делает.

Джордан окидывает его взглядом, полным отвращения, но он игнорирует ее, улыбаясь мне.

— Привет, Иден. Рад тебя видеть.

— Привет, Джейсон.

— Я заходил к тебе домой в прошлое воскресенье. Думал взять вас с Эмми на пикник.

Меня это удивляет.

«Он заходил? На пикник? Даже не спросив заранее?»

Когда я впервые встретила его, то догадывалась, что Джейсон — немного самоуверенный, но это как-то слишком… дерзко для меня. И не особенно нравится.

— О, ну… нас там не было.

— Да, я это заметил.

Я смеюсь, чувствуя себя глупо. Я ужасно лгу «на лету». Мне нужно время, чтобы обдумать, спланировать, отрепетировать. Хотя это и не было ложью, по какой-то причине он всегда заставляет меня испытывать дискомфорт. Словно хочет знать обо мне слишком много. То, как он на меня смотрит, следуя за мной своим взглядом...

— Мы ходили на пляж.

Он кивает, и, поскольку молчание затягивается, я пытаюсь придумать хороший способ отговорить его впредь от подобных «заездов». Прежде чем я могу что-то предложить, он сам дает мне возможность.

— Я бы позвонил, но у меня нет твоего номера.

— У меня нет телефона.

Он хмурится.

— Думаешь, это хорошая идея, если учесть, что у тебя ребенок?

Конечно, я не могу объяснить своих причин для этого, но, даже если бы и могла, то не прониклась бы его замечанием. Очевидно, и Джордан тоже.

— У тебя же так много детей, которым нужна забота. Идиот! Почему бы тебе не заткнуться, к черту, и перестать третировать моего покупателя?

— Твоего покупателя? Единственная причина, почему ты не довела нас до банкротства, это я. Думаю, это тебе нужно сменить поведение.

— По крайней мере, я не достаю каждого, кто сюда заходит, засранец!

Эмми все сильнее цепляется за мою ногу по мере того, как их ссора обостряется.

— Думаю, мы лучше присядем, — говорю я спокойно, направляя свою дочь к табурету в той стороне, где расположен бар-закусочная.

Их голоса скатываются до раздраженного шипения, пока я снимаю куртку Эмми и кладу ее себе на колени. Когда я открываю для нее меню, Джейсон появляется у соседнего стула.

— Я достаю тебя? Серьезно? — судя по выражению лица, он искренне раскаивается.

— Все в порядке, — отстраненно отвечаю я.

— Я не хотел. Клянусь. Я только… всего лишь немного беспокоился. Вот и все. Я хочу сказать, что, если хочешь, я был бы счастлив поставить тебе телефон.

Я чувствую, что голова Эмми тыкается мне в руку, толкая ее вбок, чтобы прислониться к моей груди. Похоже, она пытается вжаться в меня, чтобы скрыться. Повышенные голоса вызывают у нее тревогу. А этого у нее и так в избытке.

— Я это ценю, но мы в порядке.

— Ты уверена?

— Уверена. Мы просто пришли немного поесть. Вот и все. — Я смягчаю фразу улыбкой, чтобы это не прозвучало грубо.

— О, хорошо… ладно. — Тон его голоса меняется, и теперь сильно напоминает его сестру. Шлепнув ладонью по стойке, он встает. — Тогда я вас оставлю.

Кивнув, Джейсон поворачивается, чтобы уйти. В этот миг дверь со звоном распахивается, привлекая взгляды всех присутствующих. Входит Коул Дэнзер во всем своем мужском великолепии — ошеломляющем, заставляющем замирать сердца. Его взгляд мгновенно находит меня, удерживает на месте, не отпуская. Внезапно я чувствую, что задыхаюсь, словно он, открыв дверь, выпустил из комнаты весь воздух.

Снова увидеть его для меня подобно физическому удару. Я не видела его неделю. С тех пор, как погода стала холоднее, он, должно быть, занимается чем-то другим. Или работает внутри, и я просто не вижу, когда он приходит и уходит. А я смотрела. Часто. Поверьте мне. Но снаружи никогда не было машины или грузовика, так что, если он здесь, то, должно быть, живет достаточно близко, чтобы дойти пешком.

При этой мысли словно холодные пальцы пробегают вниз по моему позвоночнику, вызывая дрожь. Всего лишь мысль о том, что он мог быть так близко от меня… все это время… днем и ночью…

— Че-ерт возьми, — шепчет Джордан, вероятно, громче, чем намеревалась. Полагаю, это все недостаток сдержанности, вызванный алкоголем. — Привет, Коул.

Коул отпускает мой взгляд ровно на столько, чтобы взглянуть на Джордан и кивнуть. Затем его глаза снова возвращаются к моим, а он приближается.

Я так поглощена его появлением, что забываю — Джейсон все еще слишком близко.

— Кстати, Иден, — произносит Джейсон, склоняясь ко мне, — если тебе нужна какая-то помощь, то я здесь. В это время года погода может быть жестокой.

Я откашливаюсь, переводя взгляд на него; отклоняюсь подальше, пока он не выпрямляется.

— Думаю, у нас все будет в порядке, но, если что, я знаю, где тебя найти.

Джейсон не делает даже движения, чтобы уйти. Он просто поворачивается лицом к Коулу и скрещивает на груди руки. У меня неосознанное подозрение, что это его способ застолбить свое право или что-то в этом роде.

— Как дела, Коул? — спрашивает он достаточно любезно.

В то время как его вопрос невинен, язык его тела говорит совсем иное, и это беспокоит меня. Оно произносит: «Она моя», но это совсем не так. Оно предупреждает: «Назад», но я не хочу, чтобы Коул отступал. Оно также сообщает: «Я буду бороться за нее», а у меня это вызывает ненависть. В общем, мне совершенно не нравится то, что я вижу.

Коул останавливается в нескольких шагах, его голубые глаза скользят по Джейсону. Он снова кивает:

— Джейсон.

В комнате повисает напряжение. На лице Коула обычное выражение — странная пустота. За исключением хмурости, которую иногда он обращает на меня, это выражение лица он носит чаще всего. Но не его выражение создает напряжение в комнате. А то, как он стоит напротив Джейсона, словно ждет его движения. И это создает ощущение что, несмотря на тот факт, что они работают вместе, между этими двумя нет любви.

Эмми, словно чувствуя повисшее в воздухе напряжение, заползает ко мне на колени и засовывает большой палец в рот. Коул краем глаза перехватывает ее движение и переводит взгляд на нее. Его жесткое выражение смягчается, а губы кривятся. Лишь в уголках. Это не улыбка, но для Эмми, должно быть, этого достаточно; она бросает на него взгляд, ее голова покоится на моей груди. Я вижу, как поднимается ее крошечная ручка, а пальцы один, два, три раза приветливо машут.

Он снова переводит взгляд на Джейсона. Они не обменялись ни словом, но Джейсон перемещается влево, уходя с пути Коула. Коул оседлывает стул через два от того, на котором сидим мы с Эмми. Он поднимает меню, словно говоря, что, что бы еще ни произошло, какие бы подводные течения ни топили всех остальных, на него они не повлияют.

Джейсон уходит, не говоря ни слова, и приближается Джордан, вьется вокруг Коула, словно пчела, притягиваемая его необычной разновидностью меда. Она смотрит на него, бесстыдно опершись локтем и крутым бедром на барную стойку. Все, чего ей не хватает, — это жвачки, чтобы надуть ее, а затем лопнуть пузырь.

— Что я могу предложить тебе, красавчик?

Коул даже не смотрит.

— Думаю, они пришли сюда первыми. Возьми заказ у них, но включи в мой счет.

— В этом нет необходимости, — произношу я.

Коул переводит взгляд своих красивых голубых глаз на меня, пригвождая к месту. Какое-то время он молчит. Только заставляет меня таять под этим взглядом.

— Я знаю. Но поскольку вам так и не досталось кексов…

— Но это была не ваша вина.

Он пожимает плечами, его взгляд падает на Эмми. Он подмигивает ей, прежде чем возвращает свое внимание к меню. Я смотрю вниз, вижу, что она ухмыляется. Что в нем привораживает ее? Я читаю это на ее лице так же ясно, как чувствую на своем.

«Может, это генетическая слабость, что передалась ей от меня? Словно Коуломания, или зависимость от Коула?»

Он, кажется, притягивает ее так же неотвратимо, как и меня.

— По мне, так все в порядке, девочки, — присоединяется Джордан. — Никогда не спорь с потрясающим мужчиной, который хочет тебе что-то купить. — Она сверкает своей улыбкой в сторону Коула, но он, кажется, даже не замечает, продолжая изучать меню.

В конечном счете, я заказываю Эмми жареный сыр с мелким картофелем, даже не уверенная, что она будет сейчас есть, а себе беру сэндвич с цыпленком. Джордан уверяет меня, что это — просто умереть, и единственное, что может сделать его еще лучше — это «Кровавая Мэри».

— Лучше не надо, но спасибо, — отвечаю я задумчиво.

— Что я могу предложить тебе, Коул? Что-нибудь из того, что видишь, вызывает аппетит? — спрашивает она, невозмутимая в своей погоне за его вниманием. Мне немного

стыдно за нее. Но я благодарна, что, кажется, она слишком пьяна, чтобы на самом деле беспокоиться, что выставляет себя дурой.

— Двойной чизбургер комбо. С собой, — говорит он, кладя меню обратно на место и вставая. — Я сейчас вернусь.

Он уходит, направляясь к двери с универсальным знаком, обозначающим мужскую комнату. Мы с Джордан смотрим ему вслед.

— Проклятье на этого мужчину! Он так хорошо сопротивляется моему шарму. Я делаю все, почти бросаюсь перед ним на стол, но… ничего. Nada. — Она преувеличенно вздыхает. — Но, в конечном счете, я его добью. Он — мой личный Эверест.

— Как это?

— Он — то единственное, что я твердо намерена покорить, даже если это меня убьет.

Она подмигивает мне, затем поворачивается, чтобы крикнуть заказ кому-то, кто готовит; кому-то по имени Рауль, если я правильно ее поняла. Затем плавной походкой движется прочь, насвистывая и качая бедрами, поднимает из-за прилавка припрятанный напиток. Я знаю, что она осушает его до дна, поскольку слышу, как соломинка начинает всасывать воздух. Могу только предположить, что это было.

Она уносит стакан прочь, исчезая в задней комнате, вероятно, чтобы заново наполнить его из своего собственного запаса. Пока ее нет, Коул возвращается из уборной.

Он скользит обратно на свой стул и, когда заговаривает, то даже не смотрит на меня.

— Я слышал, что сказал Джейсон.

Его голос достаточно громкий, он вызывает дрожь в моих руках. Но не думаю, что имеет значение, что именно он сказал, или где, или когда он это сказал. Думаю, я всегда реагирую на его проклятый голос.

— О?

Он кивает.

— Я живу недалеко. Всего лишь вверх по дороге от вас. Хижина на пляже, — объясняет он. Я точно знаю, какую он имеет в виду. Только один дом на самом деле выглядит как хижина. Мы с Эмми проходим мимо каждый раз, как идем этим путем. — Если вам что-то нужно, когда испортится погода, приходите ко мне.

Почему-то знать, где он живет, кажется… интимным. Я бы сказала, многие знают, где можно найти этого мужчину, но, могу поспорить, сам он рассказал об этом всего нескольким из них. И вот он здесь, практически приглашает нас в свою жизнь, если нам что-то понадобится. Я чувствую почти гордость, словно он одаривает нас чем-то необычным и драгоценным.

— Спасибо. Я это ценю.

Он поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом. И снова удерживает его. Совершенно без усилий. Немилосердно. Я чувствую, что не могу отвернуться. Или, может быть, не хочу. Будто, сделав это, рискую потерять что-то совершенное. Не знаю, почему, но такое чувство, что это… важно, словно мы медленно строим что-то бесценное.

— Я могу прийти и проверить вас, когда выпадет снег. Если вы хотите.

— Я бы не хотела причинять вам неудобство.

«Но втайне мне хотелось бы, чтобы ты появлялся у моей двери. Каждый день. Всегда.»

Он пристально смотрит на меня, прежде чем ответить. При этом говорит так мало, так осторожно выбирая каждое слово, что, кажется, это еще больше говорит о нем. Делает его даже более притягательным.

— Это не доставит мне проблем, поверьте, — произносит он своим богатым, сотканным из гравия голосом. Дрожь снова пробегает по моим рукам, и я вздрагиваю — слегка. Но достаточно для того, чтобы Эмми заметила. Она поднимает голову и смотрит

на меня. Я убираю несколько прилипших темных прядей с ее щеки, там, где она прижималась ко мне.

— Мы, конечно же, ценим это, так ведь, Эмми?

Она смотрит на Коула своими большими зелеными глазами и кивает, ее губы снова кривятся в еле заметной улыбке.

Он кивает ей в ответ. В то же время откуда-то из-за окна, что ведет на кухню, звонит колокольчик. Оттуда все еще никто не идет, хотя… в шаге от меня мог бы произойти взрыв, и я бы не заметила. Так на меня влияет этот мужчина. Вероятно, мне стоило бы бояться. Только я не боюсь. Я заинтригована и… очарована; больше, чем когда-либо, насколько я помню. Больше, чем, как я думала, вообще способна.

Стремительно появляется Джордан, ставит свой предсказуемо полный стакан обратно за прилавок. Она тянется через окно и берет сумку из чьих-то рук; кажется, она появляется из ниоткуда. Может, на самом деле Рауль маленького роста.

Она несет ее к Коулу, держа так, будто это приглашение на секс-вечеринку.

— Наслаждайся, — говорит она самым хриплым голосом.

Коул кивает, непроницаемый к ее усилиям, и бросает на стойку банкноту.

— Этого должно хватить. Спасибо, Джордан.

— В любое время, — говорит она, в то время как он встает и берет сумку.

Затем, без лишних слов или взглядов, Коул направляется к двери. Три пары глаз смотрят ему вслед.

Глава 9

Иден

Как бы сильно я ни любила наш маленький коттедж, в нем, должно быть, целая куча трещин. Кажется, его невозможно согреть. Не имеет значения, как сильно я поворачиваю термостат, теплее все равно не становится. Не холодно, но и не тепло. Мы с Эмми носим свитеры, даже когда находимся внутри.

Я выглядываю в окно, когда прохожу через гостиную. Теперь это стало привычкой, хотя с тех пор, как сильно похолодало, я не вижу, что Коул работает через улицу. Но все еще смотрю… на всякий случай…

И сегодня это сработало. Через окно коттеджа, по диагонали от моего, я вижу его. Сердце трепещет в груди, заставляя меня на секунду потерять дыхание.

Должно быть, там тепло, потому что на нем лишь белая футболка. Я могу видеть его лишь до пояса, но и этого достаточно. Достаточно, чтобы заставить запорхать бабочек внутри и послать холодной коже волну тепла.

Коул стоит напротив окна, между губ зажато несколько гвоздей; он что-то прибивает над головой. Я позволяю себе скользнуть по нему голодным взглядом, пробежаться по божественному лицу, рельефным мускулам, узкой талии. Ткань его футболки поднимается, когда он тянется вверх, обнажая нижний ряд мускулов на рельефном животе. У меня внутри все сжимается, когда я представляю, на что похожа по ощущениям эта кожа ― гладкая и твердая. Вероятно, теплая. Даже горячая.

― Что это, мамочка?

Я виновато подпрыгиваю, ― настолько очарована, что не слышу, как она подошла.

― Ты меня напугала! Ты что ― ниндзя на тренировке? ― дразню я.

Глаза Эмми светлеют.

― Как в «Черепашках Ниндзя?» ― спрашивает она.

― Даже лучше! Ты не зеленая и не обязана целыми днями носить на спине этот тяжелый панцирь. Но если хочешь попытаться, ты можешь начать носить меня.

Я хватаю ее и притворяюсь, что пытаюсь вскарабкаться ей на спину. Она визжит и извивается, поэтому я щекочу ее.

― У тебя руки холодные, ― говорю я ей, когда она пробегает маленькими ледяными пальчиками по моей шее в попытке пощекотать меня. ― Как насчет горячей ванны, чтобы тебя согреть?

― Ванны? — спрашивает она в ужасе. ― Бр-р-р!

Как и у всех детей в мире, ванна находится в списке наименее любимых вещей Эмми.

― Чистая маленькая девочка? Бр-р-р! ― мои пальцы танцуют вверх-вниз по ее позвоночнику, и она извивается, пытаясь увернуться от них. ― Прекрасно. Полагаю, тогда придется удовлетвориться чистой и теплой мамочкой.

― Это звучит лучше, ― признает она с проказливой усмешкой.

― А после этого… ланч. Затем домашнее задание, ― предупреждаю я.

Я вижу, как глаза Эмми округляются, затем она отворачивается от меня, чтобы убежать обратно в гостиную. Домашнее задание, особенно с тех пор, как она на домашнем обучении и лишена товарищей, чтобы смягчить удар, стоит как раз над ванной в ее «списке вещей, которые я не выношу». Заставлять ее делать что-либо из этого списка ― словно выдергивать ей зубы.

В ванной комнате я поворачиваю кран с горячей водой, чуть смягчаю ее холодной, потом скручиваю волосы и избавляюсь от одежды. Думаю, мои глаза расширяются, когда я опускаю в воду большой палец ноги. Я погружаюсь в теплую жидкость, не сдерживая стон.

― Черт возьми, как же хорошо! — объявляю я пустой комнате.

Здесь довольно тихо, спокойствие нарушает лишь приглушенный гул телевизора.

Я позволяю глазам закрыться, в мои мысли проскальзывает Коул. Его красивое лицо, невероятное тело, неприкрытая сила. Скрытая уязвимость. Он похож на нечто прекрасное, восхитительное, искусно созданное, загадочное, и словно упакован в коробку с надписью «Держись подальше», небрежно выведенной спереди. Что создает самую непреодолимую комбинацию, которую я когда-либо встречала. Так легко представить его сбивающим меня с ног, держащим в своих сильных руках, сокрушающим мои губы своими идеально вылепленными губами, согревающим мою кожу своим шершавым прикосновением. Боже!

Я не знаю, сколько времени провела в мире своих фантазий; наконец, поднимаю голову, чтобы осмотреться. Эмми счастливо поет вместе с одним из своих любимых DVD-дисков, а моя вода значительно похолодела. Не готовая еще отказаться от Коула, я цепляюсь большим пальцем ноги за затычку и дергаю. Позволяю спуститься паре дюймов почти холодной воды, прежде чем снова затыкаю ванну и поворачиваю кран, чтобы добавить еще горячей. Я слышу приглушенный звон, и практически вся конструкция остается в моей руке, за ней следует шквал воды.

Тяжелые брызги ударяют мне прямо в лицо. Я визжу и прижимаю руку, чтобы заткнуть дыру в трубе. Вода попадает мне в глаза, вздымается к потолку и выливается из ванной на пол прежде, чем я успеваю среагировать. И даже после она все еще извергается, словно безумная. И становится все горячее.

― Мама! Что случилось?

Эмми стоит в дверях с широко раскрытыми глазами. Я расправляю ладонь у основания трубы, чтобы остановить течь, осматриваясь вокруг в поисках какого-либо вентиля, отключающего воду. И вижу лишь один, как раз рядом с ванной ― для унитаза.

Мои мысли несутся вскачь. Я не сантехник! И понятия не имею, что делать в подобной ситуации, помимо того, чтобы позволить воде затопить дом, ― а это окажется настоящим кошмаром! Одна мысль, один человек, и словно хлопок в моей голове. Разумно это или нет, но я цепляюсь за этот образ.

― Эмми, мне нужно, чтобы ты сбегала в коттедж через улицу. Ты знаешь, где мистер Дэнзер работал летом?

― Да, я знаю, в каком.

― Иди прямо туда и постучи в дверь. Не останавливайся и не разговаривай больше ни с кем, слышишь?

― Я не буду, мамочка. ― Ее глаза смотрят испуганно, но она уже пятится из ванной.

― Эмми, найди мистера Дэнзера и приведи его сюда, хорошо?

Она кивает и затем поворачивается, готовая бежать.

― Эмми! ― кричу я. И облегченно вздыхаю, когда она снова появляется в дверном проеме. Мои щеки пылают. ― Дай мне два полотенца, ― прошу я.

Она хватает одно с раковины, где я его оставила, другое достает из шкафчика внизу, и протягивает оба мне. Вода обильно вытекает из-под моих пальцев, когда я ослабляю хватку, чтобы обмотать одно полотенце вокруг тела, при этом протащив половину его по воде, а другое запихать в трубу, чтобы остановить поток горячей воды.

― Хорошо. Иди, иди, иди!

Она бежит прочь, а я молюсь о том, чтобы это оказалось верным решением. Сейчас ужасное время года для поиска альтернативного жилья. И если кто-то и сможет все это починить, держу пари, что это Коул.

Я снова выдергиваю пробку и слушаю, как булькает, спускаясь, вода в ванной, а мой желудок сжимается от тревожного ожидания.

Глава 10

Коул

Часть меня рада, что Иден больше не появляется в окне. Довольно тяжело просто выбросить ее из своих мыслей, но когда я могу ее видеть… когда она спокойно стоит в своей кухне и смотрит на меня…

Я закрываю глаза и стискиваю зубы от ненужного ощущения, что прорывается во мне. Не хочу к ней что-либо чувствовать. Не хочу думать о ней или представлять, что чувствую ее мягкие губы своими. Не хочу лежать ночью без сна и думать о том, что она делает, что надевает, когда ложится в кровать, или на что похожа, когда спит. Не хочу ничего подобного.

Но это не имеет значения. Я увяз в любом случае. Неважно, как сильно я с этим борюсь, она — это все, о чем я могу думать. Включая и день на пляже.

Я почти не слышу стук в дверь. Слишком погружен в раздумья, а звук очень мягкий. На секунду перестаю стучать молотком, чтобы послушать; возможно, я мог ошибиться, приняв посторонний шум за стук. Но затем я слышу его снова, нерешительный, но настойчивый.

Я кладу молоток и иду к двери, приоткрываю ее, чтобы выглянуть наружу. На крыльце стоит дочь Иден, Эмми. Ее глаза размером с чайные блюдца, палец уютно засунут в рот, и она покачивает одной ногой, полностью скрытой чем-то, подозрительно похожим на ботинок ее матери.

Во мне вспыхивает жгучая паника. Я рывком распахиваю дверь и опускаюсь перед ней на одно колено.

― Эмми, что это? Твоя мама ранена?

Она медленно трясет головой, подозрительно глядя на меня, словно я могу попытаться схватить ее и убежать. Облегчение омывает меня, и на секунду я опускаю голову. Я не могу проявлять беспокойство. Не могу выказывать больше, чем простую вежливость, что проявляют люди, когда тревожатся о том, что случилось с кем-то, кого они едва знают. Но на самом деле все иначе. Это облегчение… паника, что я почувствовал вначале… все это намного больше, чем простая вежливость. Чертовски больше.

И я понятия не имею, почему.

Снова коротко, неясно мелькает мысль: «Что, черт возьми, она со мной делает?»

Эмми поднимает руку и указывает назад, на свой дом. Ее сообщение ясно.

Я мог бы ответить, но слова застревают у меня в горле, когда она, удивляя меня, тянется к моей руке и обвивает свои маленькие пальчики вокруг моих. Что-то перехватывает у меня в груди. На несколько секунд мир становится тревожно-эмоциональным. Проходит какое-то время прежде, чем я могу говорить.

С волнением она тащит меня за собой.

― Тебе нужно, чтобы я пошел с тобой? — наконец выдавливаю я.

Она кивает.

Я протягиваю руку назад, чтобы толчком закрыть дверь; теперь я могу следовать за ней. Она держит мою руку, ее пальчики сжимаются сильнее по мере того, как она спускается по ступенькам в своей слишком большой обуви. Ботинки гремят по доскам, и я медленно иду рядом с ней, осторожно поддерживая, чтобы она не упала. Это горько-знакомое ощущение, из тех, которыми хочется насладиться и одновременно убежать прочь.

Только я не могу. Эта маленькая девочка нуждается во мне. Ее мать нуждается во мне.

Пока мы пересекаем улицу, мое внимание раздваивается. Часть меня размышляет над тем, что я могу найти в коттедже впереди, а другая напоминает, почему я не хотел снова чувствовать. Если я почувствую хоть что-нибудь, то обречен чувствовать все. Хорошее и плохое. Мирное и болезненное.

На своем собственном крыльце Эмми освобождает мою руку, скидывает обувь и

скачет вверх по ступенькам. Она оставляет дверь открытой и несется через дом, бросив взгляд назад, чтобы убедиться, что я последую за ней.

Я ставлю ботинки ее матери, которые подобрал на нижней ступеньке, рядом с дверью, и направляюсь внутрь. Эмми бежит к ванной и встает рядом с дверью, заглядывая внутрь; она все еще сосет свой большой палец.

― Привет? — зову я, чтобы объявить о своем присутствии.

― Я здесь! — доносится обреченный ответ.

Я направляюсь к ванной комнате, не зная, чего ожидать. При виде открывшейся картины у меня чуть не подгибаются ноги. Пресвятая Матерь Божья! Это Иден. В ванной. На коленях. Совершенно мокрая. Прикрытая лишь промокшим насквозь полотенцем, которое самым аппетитным образом обрисовывает каждый ее изгиб.

Только спустя несколько мгновений я снова могу говорить. При этом чувствую себя так, словно меня ударили кулаком в живот. Что такого есть в этой женщине, что заставляет меня так сильно ее хотеть? Спустя столько времени и столько женщин с их попытками, почему она? Почему сейчас?

У меня нет ответов ни на один из этих вопросов. Я только знаю, что все мое тело туго натянуто, словно чертов барабан, просто оттого, что я на нее смотрю.

― Вы можете отключить воду? ― произносит она, вырывая меня из задумчивого состояния.

Я быстро поворачиваюсь и направляюсь наружу, вокруг дома к водопроводной магистрали, что скрывается во дворе рядом со счетчиком. Кручу ручку, чтобы закрыть вентиль, потом снова направляюсь внутрь, оставив крышку открытой до тех пор, пока не буду готов снова пустить воду.

В ванной я вижу, что течь уже пошла на спад, и Иден дышит немного легче. Мышцы на тонких руках все еще напряжены под блестящей от воды кожей. Груди вздымаются под узлом полотенца. Тяжело, адски тяжело снова перевести взгляд на ее лицо.

Но ее лицо… Боже, она прекрасна! Ее волосы насыщенного черного цвета, как у ее дочери, а кожа фарфорово-кремовая. Даже если она не мокрая, то светится атласным блеском, что вызывает в кончиках пальцев непреодолимое желание прикоснуться. Нос маленький и изящный, губы розовые и сочные. Но захватывают меня ее глаза. То, как она на меня смотрит, то, что светится в их ореховой глубине. Словно она может видеть меня насквозь.

Даже теперь, когда вода остановилась, а она поворачивается ко мне, позволив упасть усталым рукам, ее глаза меня притягивают. Удерживают там, где я стою. Не позволяют уйти. Хотя часть меня и так этого не хочет.

Ее губы ломаются в измученной улыбке.

― Уф! Вот это было купание.

Эмми хихикает, и Иден ей подмигивает. Внутри меня растет странное удовлетворение, словно парообразное тепло ванны греет меня изнутри. Сердце само завязывается в узел, состоящий из миллиона эмоций. Но лишь от одной из них внутри все сжимается.

Предательство.

Предательство моей дочери. Ее памяти. Я не могу быть счастливым. Без нее ― нет. Если она не может находиться здесь и быть счастлива, тогда и я не могу. Я дал ей обещание. И намерен его сдержать.

Глава 11

Иден

Мне показалось, всего на секунду, что я увидела в глазах Коула какую-то вспышку. Словно таяние льда. Или решение смягчиться.

Но затем она исчезла. Словно я только что ее придумала. Теперь он такой же, как и всегда — великолепный, безразличный мужчина.

― Чтобы это починить, мне нужно взять кое-что в «Бэйли». Так что на время вам придется побыть без воды. Если возникнет проблема, добро пожаловать через улицу. Там тепло и есть вода.

― Думаю, какое-то время мы будем в порядке, ― отвечаю я, дрожа без горячей воды, что поддерживала тепло.

Коул хмурится, когда его взгляд скользит по мне. Несмотря на выражение его лица, мое тело отзывается горячим трепетом там, где он касается его взглядом.

― Вы замерзнете.

Словно по сигналу, мои зубы начинают стучать, а холод окружающего воздуха, словно лед, оседает на мокрых конечностях.

― Если вы дадите мне всего минуту, чтобы одеться…

Я не хочу, чтобы он сбежал. Лучше померзнуть еще несколько минут и обойтись без воды, чем позволить ему сейчас уйти. Но так не должно быть.

Складка меж его бровей углубляется.

― О, простите. Я… я вернусь.

И он уходит, снова оставляя нас с Эмми смотреть ему вслед.

⌘⌘⌘⌘

Просидев полтора часа будто на иголках, я, наконец, слышу снаружи рев машины, который быстро смолкает. Эмми бежит к окну, но я заставляю себя сидеть на месте. Он может постучать, и тогда я пойду открывать дверь. Но я не хочу, чтобы он думал, что я сидела и ждала его все это время.

Хотя именно этим я и занималась. С того самого момента, как он оторвал свои обжигающе-холодные голубые глаза от моего мокрого тела, я не смогла изгнать его из своих мыслей.

«Кого, черт возьми, я дурачу? Я слишком много думаю о нем… постоянно!»

― Это Джордан, мамочка, ― сообщает мне Эмми.

Мое настроение резко падает. Я не знаю, как воспринимать Джордан, и не совсем ей доверяю, так что время, проведенное с ней, не доставит удовольствия. Тем более, что вместо нее я ждала Коула. Нечестная сделка. Совсем нечестная.

Но я поднимаюсь и иду к двери, выглянув наружу, прежде чем ее открыть. Мой желудок сжимается, когда я вижу, что, направляясь к моей двери, позади Джордан идет Коул. Учитывая, как сильно она виляет бедрами, нетрудно догадаться, что она лелеет надежду, что он обратит внимание на ее зад.

Когда я открываю дверь, она широко ухмыляется и подмигивает мне, словно знает — я прекрасно понимаю, чего она добивается.

― Он смотрит? — шепчет она, когда останавливается передо мной.

Я перевожу глаза с нее на Коула. Его прямой взгляд устремлен на меня, приводя в замешательство. Привычная хмурость никуда не исчезла с его лица, но голубые глаза вспыхивают, встречаясь с моими. Внезапно мне становится трудно дышать и приходится приложить усилия, чтобы заставить свои легкие растягиваться и сжиматься снова и снова.

― Да? — шипит Джордан прежде, чем Коул поднимается на крыльцо.

Я только улыбаюсь и киваю, с трудом пытаясь сфокусировать взгляд и внимание на ней, а не на мужчине, идущем позади нее.

― Поскольку он не водит, я привезла этого великолепного мужчину сюда со всеми

сантехническими товарами.

«Не водит?»

И пусть я никогда не видела его на машине, мне и в голову не приходило, что Коул может не водить.

― Я сказал тебе, что могу прогуляться, ― произносит он ровно, останавливаясь позади Джордан.

Повернув голову, она обращает на него через плечо улыбку в миллион ватт.

― И упустить возможность пофлиртовать с тобой? Без шансов.

Когда она поворачивается ко мне, то округляет глаза, а губы ее складываются в возбужденное: «Боже мой!» Судя по румянцу на ее щеках и нехарактерному блеску в глазах, я бы сказала, что сегодня она явно счастлива, вне зависимости от наличия алкоголя. Даже если она и выпила, как обычно, то этого не заметно.

― Мы можем войти? — спрашивает Коул, в голосе отчетливо слышится раздражение. У меня чувство, что он не слишком рад своему затруднительному положению.

Я подавляю усмешку.

― Конечно.

Я отступаю и открываю дверь шире. Джордан шагает первая, Коул плетется следом за ней. Мои губы дергаются, когда я смотрю на его хмурое лицо.

― Не вздумайте смеяться! — он наклоняется и шепчет мне, когда проходит мимо. После этого сдерживать веселье становится еще тяжелее.

Когда я закрываю за ним дверь, с трудом удерживаюсь, чтобы не улыбаться от уха до уха. И только отчасти потому, что его реакция на Джордан так забавна. Главная же причина в том, что у меня теплеет внутри, и волна жара накрывает с головы до пальцев ног лишь оттого, что он поделился этим со мной. Почти похоже на личную шутку. И я понимаю, что мне нравится разделять подобное с этим мужчиной. И что я хочу узнать его лучше.

Намного лучше.

У меня такое чувство, что в жизни Коула примерно столько же людей, которым он может доверять, как и тех, кому могу доверять я — ни одного. Ну, за исключением Эмми.

Но что-то подсказывает мне, что я могу доверять ему. И я хочу ему доверять. Я хочу быть способна доверять хоть кому-то. Это было так давно…

Коул шагает прямиком к ванной. Удивительно, но моя дочь идет следом за ним, оставляя меня наедине с Джордан, которая, кажется, не слишком торопится уйти. Она уже устроилась на софе, поэтому я смиряюсь с тем, что придется проводить время с ней, пока она намерена оставаться здесь.

Я размещаюсь на большом стуле лицом к ней, поджимая под себя холодные ноги. Джордан это замечает.

― У тебя здесь не особенно тепло? — спрашивает она резко.

― Да, это не очень теплый дом.

Она дрожит, несколько раз проводит ладонями вверх и вниз по рукам.

― Похоже на правду. А я даже не захватила с собой ничего, чтобы согреться, ― добавляет она, понимающе подмигивая.

― Все в порядке. Я начинаю к этому привыкать.

― Так ты не работаешь?

Я знала, что эта женщина из тех, что идут прямо напролом, но — вау! — она только что превзошла себя.

― М-м-м… не за пределами дома. Я обучаю Эмми на дому, так что… ― я умолкаю, надеясь, что она позволит этой нити порваться.

― Ну, это же не приносит денег, так ведь?

Я напряженно смеюсь.

― Нет, но у нас есть небольшие сбережения.

И это правда. Ей ни к чему знать все омерзительные подробности того, как эти деньги попали ко мне или сколько от них осталось. Они надежно укрыты под фальшивым дном моего чемодана, которое я оторвала и снова пришила на место.

Джордан смотрит на меня и кивает. Не совсем подозрительно, скорее… с любопытством.

― А где отец принцессы?

«О, Боже! И так будет продолжаться все утро?»

― Я… м-м… на самом деле я не говорю об этом при Эмми, ― отвечаю я низким голосом. И это тоже правда. В некоторой степени, Эмми — чрезвычайно восприимчивый ребенок. На самом деле, она никогда не выспрашивала у меня подробностей о своем отце. Думаю, каким-то странным образом она понимает, что ей лучше не знать.

― Оставим это, ― дружелюбно уступает она. — Тогда давай пошепчемся о твоем горячем сантехнике. Между вами двоими что-то происходит, или что?

― Конечно, нет. Почему ты спрашиваешь?

Джордан бросает на меня испепеляющий взгляд.

― Я, может, и пьяница, но не дура. И обращаю внимание на то, что меня интересует. И знаешь, милочка, этот мальчик меня интересует. — Ее улыбка искренняя. Кажется, она ни в малейшей степени не расстроена тем, что он может интересоваться мной.

А если верить ее словам, так оно и есть.

Хотя на самом деле я этого не замечаю, не могу сказать, что подобная мысль не вызывает волнения. И могу только представлять, на что может быть похоже стать объектом чего-то, что отличается от его привычной хмурости и спокойной, задумчивой отрешенности.

― Почему же тогда вы двое никогда… м-м… не встречались?

Я вспоминаю комментарий Джейсона о ее принадлежности к городским «велосипедам».

Она громко вздыхает.

― Не имеет значения, как сильно я пытаюсь вытащить его из панциря… и из одежды заодно, ― добавляет она, шаловливо сморщив нос, ― он держится сам по себе. Я знаю, что парень сломлен и все такое, но порой меня начинали посещать мысли, что он гей.

Я размышляю о том, что же я знаю в этом плане о Коуле. И ничто ни малейшим намеком не заставляет меня усомниться в том, что он — стопроцентное воплощение восхитительно-темной, отважной мужской силы.

― Но теперь ты так не думаешь?

Она лишь отмахивается от меня.

― Нет, и, наверное, на самом деле никогда так думала. Просто это было проще понять и принять, чем его отказ. — Ее комментарий, неожиданно проницательный, застает меня врасплох.

― О, ― говорю я ровно, не зная, что можно еще сказать.

Лицо Джордан становится непривычно серьезным.

― У меня у самой за плечами непосильная ноша. И я не стану проклинать кого-то просто за то, что он держит дистанцию. Хотя это и ранит.

― Почему ты так говоришь?

Она смотрит на свои руки; ее пальцы непроизвольно перебирают, подтягивают, перекручивают бахрому на диванной подушке. Такой я вижу ее в первый раз: напряженная, не уверенная в себе и, думаю, слегка опьяненная.

― Мой муж бросил меня три года назад. Но прежде он успел перетрахать половину города и рассказать всем о том, как я пыталась забеременеть. Он был настоящим сукиным сыном. И я признаю, что он больно меня ранил, и с тех пор я не смогла стать прежней. Но просто… просто… это так унизительно, ― признается она со слезами в голосе. Я слишком шокирована ее историей и той неожиданной мягкостью, что проявилась в ней,

так что просто сижу, уставившись на нее. К счастью, она на меня не смотрит. Громко засопев, Джордан трясет головой, будто избавляясь от плохих воспоминаний. Наконец, она поднимает свои блестящие карие глаза и улыбается. — Именно тогда я начала пить. И с тех пор не оглядывалась назад.

Я никогда не видела, чтобы кто-то так гордо заявлял о пристрастии к алкоголю, но, думаю, в некотором смысле она заработала свою слабость. Кроме того, кто я такая, чтобы судить? Мы все исцеляемся или справляемся (или избегаем сражений, как в данном случае) различными способами. У меня достаточно проблем, чтобы еще критиковать эту раненую женщину за сделанный ею выбор, когда муж от нее отвернулся.

― Так что теперь ты можешь понять, почему моя миссия — залезть к этому мужчине в штаны, ― произносит она, кивая по направлению к ванной.

― М-м, ― уклоняюсь я от ответа.

«Нет, я совсем не вижу связи».

Она пожимает плечами.

― Если выпьешь больше, все станет очевидней, ― объясняет она с усмешкой. — Но я рада, что ты этим не занимаешься. Твоя маленькая девочка в тебе нуждается.

В этот момент я решаю, что мне нравится Джордан Бэйли. Очень. Даже если она сломалась и вступила на опасный путь со всей этой выпивкой. Иногда я думаю, что сломленные люди притягиваются друг к другу, словно разбитые осколки; притягиваются на каком-то глубинном уровне, недоступном тем людям, на чьих душах не осталось шрамов.

Я смотрю в сторону ванной комнаты, размышляя о мужчине внутри, которым так восхищается моя дочь. Может, именно поэтому меня так непреодолимо притягивает к нему. Может быть, он сломлен больше всех нас.

Глава 12

Коул

Она проникла в меня. Я думал об Иден с той секунды, как оставил ее — с отремонтированным краном и текущей водой. Думал, она существует сама по себе, что Джейсон может прийти и проверить ее, особенно после того как Джордан расскажет ему о случившемся. И это меня гложет. Трудно признавать, как сильно беспокоят меня мысли о том, что он находится в ее доме, находится рядом с ней. На самом деле, это касается любого мужчины.

Даже несмотря на то, что я не хочу привязанностей, не хочу чувств, каким-то образом я ощущаю, что Иден уже моя. Или, по крайней мере, должна быть. А того, что принадлежит мне, не коснется другой мужчина. А если попытается, то не сможет рассказать об этом несколько дней, пока не поправится.

Конечно, это не имеет смысла. У меня нет на нее прав. Даже нет права заботиться. Но я это делаю. Всевышний Боже, я это делаю!

Вот почему, хотя я и не должен — не должен заботиться, не должен вмешиваться, не должен все только ухудшать — я отправляю электронное письмо своему агенту и прошу его прислать мне как можно скорее телефон без договора. Как бы неразумно это ни было, я хочу, чтобы она имела способ связаться со мной. И только со мной.

Глава 13

Иден

Прошло всего два дня с тех пор, как я видела Коула, но такое ощущение, что это было вечность назад. Я словно наркоман, испытывающий потребность в следующей дозе. Что со мной не так? Никогда такого не было. Ни с кем, и тем более с мужчиной! Слишком много плохого опыта. Слишком тяжелый груз прошлого. Я даже не хочу желать кого-то подобным образом.

И все же я здесь. Желаю. И как-то извращенно наслаждаюсь этим. Предвкушение, восприятие, возбуждение — они как зависимость, как сам Коул — переворачивают существование. Однако меня беспокоит, что они такие же пагубные, как одержимость.

Я не могу позволить этому дойти до крайней точки. В первую очередь необходимо защитить Эмми. И пусть я чувствую, что Коул может быть хорошим и… каким-то безопасным, если течение переменится, я должна быть готова выплыть. Сначала Эмми. Всегда. Так и должно быть.

Стук в дверь вырывает меня из беспокойных мыслей. Я смотрю на Эмми, сидящую на полу. Приступающую к очередному рисунку. Вероятно, она даже не знает, что я в комнате. Когда у нее в руке цветной карандаш, она теряет связь с реальностью. Я рада, что у нее есть эта отдушина, отгораживающая ее от мира вокруг и того уродства, что порой возникает в нем.

Я поднимаюсь и иду к двери. Поскольку я совсем рядом, мне даже не нужно вставать на цыпочки, чтобы выглянуть через верхнее стекло. Сердце убыстряет ход при виде тусклой блондинистой шевелюры. Я знаю, кто снаружи. Каждый нерв в моем теле кричит его имя.

Сбрасываю цепочку и отпираю засов, открывая дверь Коулу. Его удлиненные волосы обрамляют лицо. Несмотря на холод, он одет только в толстовку и джинсы. Но я забываю об этом, лишь только поднимаю взгляд. В тот момент, когда я встречаюсь с его напряженными небесно-голубыми глазами, я застываю. Захвачена им. Тону в море синевы.

Никто из нас не произносит ни слова. Тяжелый удар в бедро возвращает меня к реальности. Это моя дочь, подбежав, врезается в меня, чтобы остановиться. Я опускаю глаза.

Ее палец снова во рту, но она уже улыбается. Осторожно она отодвигается от меня — не очень далеко, чтобы быть способной держаться, — но достаточно, чтобы протянуть руку Коулу. Она обхватывает его пальцы своими и тянет его к нам.

Когда он шагает вперед, его глаза снова находят мои. Все еще захваченная его взглядом, я не отступаю. Мы просто стоим в дверях, почти касаясь друг друга, его красивое лицо — чуть выше моего. Так близко, что я могу сосчитать каждую длинную ресничку, что обрамляют его ясные глаза, каждый светло-коричневый волосок, что усеивают его худые щеки. Он — прекрасная комбинация красоты и мужества.

― Могу я войти? — спрашивает он, и его голос вызывает во мне волну дрожи. Чувствую, как Эмми тянет его, притягивает ближе ко мне. Я не отступаю. Что-то во мне страстно желает его близости. Хочет большего.

Я поднимаю вверх подбородок. Мои губы покалывает от невысказанного желания, чтобы он коснулся их, ласкал их. Поглощал их.

― Конечно, ― отвечаю я, но никто из нас не двигается.

На несколько долгих секунд мы прикованы к месту, притяжение между нами — так же ощутимо, как живое существо.

Но затем он сдвигается в сторону, обходя меня, позволяя Эмми утянуть его в гостиную, чтобы показать свой рисунок. Она поднимает листок и протягивает ему. Он мягко берет бумагу из ее пальцев. Рисунок выглядит таким маленьким, когда его держат большие руки Коула. Он мог бы с легкостью его смять, вероятно, даже раздавить в пыль, но он этого не делает. Он держит листок бережно, словно это — самая драгоценная вещь в мире.

Перед приходом Коула я была так погружена в свои мысли, что на самом деле не видела, что нарисовала Эмми. Но теперь, глядя поверх руки Коула, я ясно вижу, что она пыталась изобразить его. На рисунке Эмми держит его за руку, а ее ботинки — по меньшей мере, размеров на пять больше положенного. Я размышляю, не связано ли это с тем днем, когда Эмми пошла, чтобы привести Коула ко мне, в то время как я застряла в ванной, сдерживая потоп.

Коул опускается перед ней на корточки, поворачивая лист бумаги к ней рисунком.

― Это я? — спрашивает он, указывая на высокого мужчину с бледными, желтовато-коричневыми волосами. Эмми кивает, вертя в руках край футболки с изображением Гермионы. — Это прекрасно. — Выражение лица Коула говорит о том, что он не просто старается быть милым. Он на самом деле впечатлен.

Конечно, я горжусь ей. Когда Эмми чем-то увлечена, она делает это прекрасно. Она часто добавляет детали, которые меня удивляют. Все доктора, что наблюдали ее с тех пор, как мы уехали, поддерживали ее стремление рисовать как средство терапии. К счастью, она, кажется, в самом деле наслаждается этим.

Коул протягивает рисунок Эмми, но она толкает его обратно к нему.

― Это для меня? — Она кивает. ― Спасибо. Я уже знаю, куда повешу его.

Он встает, держа лист бумаги в руке, и улыбается Эмми. Я вижу, что ей становится неудобно от его спокойного внимания. Она опускает глаза и пододвигается ко мне, прислоняясь, в конце концов, лбом к моему боку.

Когда Коул переводит взгляд с Эмми на меня, в нем так ясно читаются скорбь и тоска, что это почти лишает меня равновесия. Я думаю о том, что каждый раз, как он смотрит на мою дочь, то вспоминает о своей потере.

― Коул, я… ― Я даже не знаю, что сказать. Вероятно, мне не стоит заговаривать об этом. Несмотря на то, что мне известно о его потере, предполагается, что я не должна знать об этом. Но я чувствую необходимость что-то сказать, как-то утешить его, хотя и знаю, что это невозможно. Не думаю, что существует утешение для родителя, потерявшего ребенка.

Он снова хмурится, как и всегда, словно скрывая этим малейшее проявление эмоций. Или, может, всего лишь хороня свою боль. Вероятно, я этого никогда не узнаю.

― Я кое-что вам принес, ― начинает он.

Меня так захватило его всепоглощающее присутствие, что я забыла даже предположить, почему он может быть здесь. Коул тянется к своему карману и извлекает мобильный телефон. Айфон, если быть точной.

― Я хотел, чтобы у вас было что-то на крайний случай. Мой номер в него уже занесен.

У меня не хватает мужества сказать ему, что у меня есть телефон. У меня ребенок. И с моей стороны должно быть совершенно безответственно не иметь способа, по крайней мере, позвонить в 911. Тем не менее, это — прекрасный телефон. Настоящий телефон. Из тех, которыми я пользовалась, когда жила еще у своей тети.

Мысль эта порождает стремительную череду мельтешащих образов и эмоций, вызывая чувство, будто сердце замерло в груди.

― Это всего лишь телефон, ― произносит Коул.

Я отвожу глаза от плоского, прямоугольного экрана.

― Что?

Он хмурится еще сильнее.

― Это всего лишь телефон. Он не кусается.

― Да, верно, я знаю… Простите… я просто задумалась.

― Вам не обязательно использовать его, чтобы звонить мне. Я просто хотел, чтобы

он был у вас на случай необходимости. Зима здесь…

― Жестокая, я знаю, — заканчиваю я за него, избавляясь, наконец, от озноба, накатившего на меня. — Я и в самом деле это ценю. Но вам не стоит беспокоиться.

Он пожимает плечами.

― Я знаю.

Я не знаю, что на меня находит. Возможно, необходимость узнать хоть что-то об этом загадочном мужчине, пока он стоит здесь, в моей гостиной, чувствуя себя благодетелем.

― Почему вы это сделали?

― Почему я сделал что?

― Почему вы принесли мне телефон?

― Я сказал вам. Я…

― Я знаю, что вы мне сказали, но мы — не ваша забота.

Его губы кривятся от досады.

― Я и не утверждал обратного. Просто пытался помочь. Но теперь вижу, что совершил ошибку.

Он кладет телефон на кофейный столик и пытается отвернуться, но я останавливаю его, положив руку на его предплечье. Я чувствую, как он откликается на мое прикосновение, ощущаю кончиками пальцев пульсацию его мышц.

― Подождите! Я не это…

― Я не должен был приходить.

― Коул, стойте! Пожалуйста. Я не это имела в виду. Я просто… Я не хочу, чтобы вы о нас беспокоились. Кажется, у вас… у вас и без нас достаточно поводов для беспокойства.

Его глаза похожи на бурное море.

― И что, по-вашему, это означает?

Я вздыхаю, злясь на себя за то, что только все испортила.

― Я просто имею в виду… Боже! Не знаю, что я имею в виду. Но точно не то, как это прозвучало. Я… я благодарна за подарок. Спасибо. Я только… мне не хотелось бы создавать вам дополнительных проблем. Джордан… Джордан сказала, что вы не водите машину, и я… я…

Его лицо каменеет, от него веет холодом.

― Люди многое обо мне говорят.

― Так вы водите?

Его черты заостряются еще сильнее. Кажется, это и есть ответ на вопрос.

― Пользуйтесь телефоном, если он вам нужен. Если нет, то выбросите в помойку.

Коул отшатывается от меня и направляется к двери длинными, злыми шагами. Мне остается только снова смотреть, как он уходит. Или погнаться за ним.

На этот раз я иду за ним следом.

― Коул, подожди.

Он останавливается, рука замерла на ручке двери. Он не поворачивается лицом ко мне, и я вижу напряженный профиль, твердые очертания его челюсти и маленькую жилку, что ритмично бьется на горле.

― Да?

Я подхожу вплотную к нему, снова обвиваю пальцами его руку и, поднимаясь на цыпочки, прижимаюсь губами к его холодной щеке.

― Спасибо, ― шепчу я его коже.

Я отстраняюсь, когда он поворачивается, чтобы посмотреть на меня. Его рот — в дюйме от моего, и я замираю, завороженная магнетизмом, что существует между нами.

Я вижу, как его пронизывающий взгляд падает на мои губы. Знаю, что должна отодвинуться, но не делаю этого. И не уверена, что смогу; мышцы ног дрожат так, что удивительно, как они еще меня держат.

Рука Коула — возле моей груди, и что-то побуждает меня прижаться к нему, чтобы облегчить боль, что становится сильнее с каждым проходящим днем. Словно бы способный почувствовать ее, Коул наклоняется ко мне. Всего чуть-чуть. Самым мимолетным движением. Но и этого достаточно. Достаточно, чтобы раздуть пламя нашего притяжения.

Я подпрыгиваю, когда грубый стук в дверь разбивает волшебство. Несколько секунд никто из нас не двигается, не решаясь позволить этому уйти. Чем бы «это» ни было.

На втором стуке я снова твердо встаю на ноги. Коул прочищает горло и отступает в сторону, чтобы я могла открыть дверь, но его взгляд все еще на мне. Я чувствую его, словно бархатные пальцы, которые меня обнимают. Приводя в замешательство.

Дрожащей рукой я тянусь к ручке и рывком распахиваю дверь. На моем крыльце стоит Джейсон. Он улыбается.

― Джейсон. Привет, ― выдавливаю я. Я чувствую, словно мне не хватает дыхания.

― Иден, ― кивает он, его улыбка становится шире. — Могу я войти?

― О, конечно, ― я заикаюсь, отступая назад, чтобы позволить ему войти.

Я точно вижу тот момент, когда он замечает Коула. Язык его тела полностью меняется. Он словно застывает, а его улыбка становится холодной. Он пытается это скрыть, но только полный дурак мог бы не заметить.

― Привет, Коул. Не знал, что ты здесь, ― произносит он, будто бы не замечая напряжения, повисшего в комнате.

― Джейсон, ― кивает Коул. — Что привело тебя?

Джейсон демонстрирует белый бумажный бланк.

— Принес товарный чек на то, что ты купил в магазине. Джордан забыла о нем, когда упаковывала товар. Я ей сказал, что занесу. Но поскольку тебя не было дома и в коттедже через улицу, я решил оставить его Иден. Ну, ты же здесь что-то ремонтировал.

Я думаю, что в этом есть смысл, но как-то слишком много возни из-за товарного чека.

― Спасибо, ― Коул спокоен. Он тянется к бумаге, складывает ее и сует в карман джинсов.

― Ты ведь уже уходил? — невинно интересуется Джейсон у Коула, указывая за свое плечо, на дверь.

Коул невозмутим:

― Фактически, да.

Джейсон делает пару шагов в сторону гостиной, а Коул снова приближается к двери.

― Звоните, если я вам понадоблюсь, ― произносит он. Затем, окинув меня долгим взглядом, уходит, оставляя в комнате свободное пространство такого размера, что и десять Джейсонов не смогли бы заполнить. Я чувствую странную… утрату. Это ощущение становится отчетливее с каждым разом, когда я нахожусь рядом со своим прекрасным арендодателем, а потом он уходит.

― Я думал, у тебя нет телефона, ― напоминает о себе Джейсон после того, как закрывается дверь, а комната погружается в тишину.

― Коул принес его мне, ― признаюсь я, не следуя за ним в гостиную.

Его брови поднимаются.

― Он это сделал? Ну, похоже, тебе удалось вытащить парня из его панциря.

Я пожимаю плечами. Не знаю, что на это сказать, хотя его наблюдение меня радует.

― Парню нужны все друзья, каких он только сможет заполучить. На самом деле, никто не хочет иметь с ним ничего общего, так что…

Я понимаю, что он делает. Понимаю, чего добивается. И это приводит меня в ярость. Однако, я не позволяю ему этого увидеть.

― Тогда я рада, что отличаюсь от них.

― Ты определенно отличаешься, ― соглашается Джейсон. Его искренняя (слегка похожая на акулью) улыбка возвращается, а взгляд благодарно скользит по мне.

Словно бы ощущая мой дискомфорт, Эмми оставляет свое место на полу и подбегает ко мне, обвивая руки вокруг моей талии и глядя на меня своими большими, сияющими зелеными глазами.

― Спасибо, что принес чек для Коула. Мы с Эмми как раз собирались заняться уроками.

Выражение его лица серьезное, но он все еще кажется достаточно приятным.

― Тогда я пойду.

Когда он проходит мимо меня, намного ближе, чем мне бы хотелось, то останавливается и наклоняется к моему уху.

― Если тебе понадобится помощь, лучше будет позвонить мне. Не думаю, что ты захочешь положиться на Коула. Только не с его историей.

Я хмурюсь. Мне хочется спросить. Уверена, он знает, что мне захочется. Но в эту ловушку я не попадусь.

― Думаю, тогда ты должен оставить мне свой номер.

Кажется, это удовлетворяет его совсем немного. Он вытаскивает бумажник и извлекает из пачки визиток одну. На ней написано: «Джейсон Бэйли. Пит-стоп «Бэйли». Управление недвижимостью «Бэйли». Импорт «Бэйли».

Чего он не делает в этом городе?

― Звони мне в любое время. Я серьезно.

Он слегка проводит согнутым указательным пальцем по моему подбородку, словно мы настолько близки, а потом тянется к ручке двери. Задержав дыхание, я жду, чтобы он исчез. Как не похоже на Коула — мне пришлось сопротивляться побуждению умолять его остаться. И когда дверь за Джейсоном закрывается, я не могу сдержать вздох облегчения. Ничего похожего на пустоту и сильное желание, что оставил после себя Коул.

После ухода Джейсона Эмми снова возвращается на свое место на полу. Я придвигаю стул и сажусь, глубоко погруженная в мысли. Что Коул со мной делает? Как я могу быть так очарована кем-то, кого едва знаю? Что в нем притягивает меня, удерживает с такой силой и не позволяет уйти?

Что. Есть. В. Коуле?

Я не знаю, сколько прошло минут — десять, двадцать, шестьдесят? — когда чей-то настойчивый кулак барабанит в дверь. Два резких удара. Мое сердце тяжело бьется в груди, когда я поднимаюсь, чтобы идти открывать. Но это ничто по сравнению с тем диким галопом, что начинается, когда я вижу за дверью Коула, который смотрит на меня голодными глазами.

Коул.

Он вернулся.

И он собирается меня поцеловать.

Я чувствую это словно статическое электричество, поднимающее каждый тонкий волосок на моем теле.

А потом он притягивает меня к себе и кладет конец моему любопытству.

Его губы. Я знала, что их вкус будет похож на небеса. Так и есть. Они — идеальная смесь твердости и мягкости, и они движутся на моих с силой, на которую, я всегда знала, он способен. Она бродит в нем, всего лишь под поверхностью, словно запертое в клетку животное. Прямо сейчас животное едва сдерживается. Я чувствую это, когда его губы побуждают мои раскрыться, когда его язык оплетает и берет верх над моим, посылая взрывные волны дрожи по телу во всех направлениях. Чувствую это, когда его рука пробирается в мои волосы, чтобы удержать неподвижной, позволяя ему меня опустошать.

Он захватывает меня.

И я позволяю себя захватить.

Он хочет меня.

И я полностью принадлежу ему.

И мне это нравится. Все это мне нравится. Больше, чем я могла представить.

Когда мы оба начинаем задыхаться, Коул поднимает голову и пронзает меня голубым взглядом, горячее, чем кончик пламени. Когда я смотрю, как он облизывает свои губы, будто наслаждаясь моим вкусом, мой рот наполняется слюной, заставляя желать свежий источник его языка больше, чем когда-либо. Теперь, когда я знаю, на что это похоже, я уже не смогу насытиться.

― Иден, ― произносит он чарующим голосом, глядя на меня своими невероятными глазами.

― Да? — я вся в его власти, загипнотизированная чарами, что он на меня наслал.

Он мог бы попросить что-нибудь прямо сейчас, все, что угодно, и я бы на это согласилась. Я словно воск в его руках.

― Уйди из моей головы. Пожалуйста. Я не хочу, чтобы ты там находилась. — Его слова мягкие. Искренние. И разрывают сердце.

Но прежде, чем появляется опустошение, я полностью осознаю, что он сказал. Что имел в виду. И меня пробирает дрожь.

Я в его голове.

Глава 14

Иден

Когда утром начался снег, я была готова к тому, что мы окажемся погребены под сугробами в фут высотой и не сможем откопаться до весны. Что-то подобное я слышала про Мэн, но так расплывчато, что сомневалась в точности данных. Большие, толстые, красивые хлопья падали весь день. Однако дороги все еще чистые, а значит, жизнь в Миллерс-Понд идет своим чередом.

Я рано бужу Эмми. Нужно прокатиться до «Бэйли», запастись припасами на всякий случай. Купить еду, спички, несколько свечей, еще два шерстяных одеяла и множество забавных, но не столь необходимых вещей, вроде пастилы и настольной игры. Хотя теперь я чувствую, что это было несколько преждевременно. Кажется, снег намерен прекратиться прежде, чем сможет засыпать нас двухфутовым сугробом и запереть внутри.

― Мамочка, мы можем сегодня пойти на пляж? А когда вернемся, попьем горячего шоколада с пастилой?

― Слишком холодно, Эмми. Ты будешь…

― Пожа-а-алуйста! Я тепло оденусь. Я обещаю. Я хочу построить на пляже снеговика!

― Милая, еще слишком мало снега, чтобы построить хорошего снеговика.

― Тогда маленького снеговика. Пожа-а-алуйста!

Когда я посылала арендную плату Джейсону, то купила ей зимний комбинезон и ботинки. Я знала, что при жизни на севере для Эмми соблазн построить снеговика может быть слишком большим. И сомневалась, что смогу это выдержать, не сойдя с ума.

― Сначала теплое белье. Две пары носков и… ― Я еще не успеваю закончить, а она уже несется к своей спальне. — И шерстяную шапку, юная леди! — я почти кричу, надеясь, что в своем возбужденном состоянии она сможет меня услышать.

Десять минут спустя она несется обратно в гостиную, хотя и движется теперь медленнее. При этом вид у нее — словно у близкого родственника человечка с логотипа фирмы «Мишлен»³. На виду только нос, рот и глаза. Все остальное скрыто.

Эмми останавливается передо мной для осмотра. На покрытом румянцем лице ярко сверкают изумрудные глаза. Я быстро заглядываю за ворот ее куртки, чтобы удостовериться, что теплое белье на месте. Затем приспускаю один носок. Под ним скрывается другой эластичный манжет. Так что все в порядке.

― Хорошая девочка, ― похлопываю я ее по раздутой заднице. — Теперь позволь одеться мне.

Она почти приплясывает, пока я надеваю на нее ботинки, а затем обуваюсь сама и надеваю куртку. Мы пересекаем улицу и направляемся вниз, к пляжу. Когда мы проходим мимо хижины, которая, как я теперь знаю, принадлежит Коулу, маленький холодок пробегает вниз по позвоночнику. И это не имеет никакого отношения к температуре или падающему снегу.

На самом деле, это красивый дом. Не слишком большой, но милый. Темно-коричневые доски, фасад по большей части каменный, переднюю дверь окружают шесть высоких окон. Большое изогнутое крыльцо с креслом на одной стороне и качелями на другой. Похоже, что на них голубые подушки, но сейчас все сиденья покрыты несколькими дюймами толстого белого снега.

Когда мы проходим мимо, я вижу дым, вьющийся из каменного дымохода. Это вовсе не означает, что он дома, но я представляю, что он здесь, возле огня. Я размышляю, думает ли он о нашем поцелуе так же часто, как и я, да и наблюдает ли он вообще за мной, когда работает через улицу. Я думаю о многом, о том, что у меня нет никакой возможности узнать. Просто потому, что я не видела Коула с того момента, как он попросил меня уйти из его головы.

― Пойдем, мама, ― громко зовет Эмми. Я вижу, что она раздражена, потому что я двигаюсь не так быстро, как бы ей хотелось.

― Посмотрите, какая спешка. Ставлю пари, что я тебя обгоню, ― я направляюсь к ней быстрым шагом.

С пронзительным криком она поворачивается и пускается наутек, вниз по тротуару, подобно толстой розовой вспышке. Хихикая, она преодолевает остаток короткой дистанции к покрытому снегом пляжу.

На мгновение я застываю, восхищаясь окружающей красотой. Пляж словно обсыпан конфетти и покрыт пушистыми шариками ваты. Нетронутое покрывало тает вдали, там, где море встречается с песком, а прибой наслаждается морозным угощением. Еще дальше расстилается океан, словно голубое поле под грозным небом. Снежинки падают на его вздымающуюся поверхность, а затем исчезают, как по волшебству. Картина спокойствия, мира и чистоты. Мелькает мысль, что это захватывающее зрелище, но я быстро понимаю, что есть нечто более поразительное. Немного впереди, на пляже, вырисовывается фигура мужчины.

Строящего замок из песка.

При виде него мое сердце воспаряет, но его тут же пронзает болью. Что же должен чувствовать он, чтобы находиться здесь, в очередное воскресенье, строить песочный замок, невзирая на снег и холод?

Я знаю, что это Коул. И пусть за набором инструментов виднеются лишь огненно-красные обнаженные руки, я знаю, что это он. Чувствую это. Ощущаю скорбь, окружившую его волнами, гораздо большими, чем океан позади него.

Я знаю, что не смогу постичь всю глубину его утраты, но мне все более любопытно, почему он так категорично, с завидной регулярностью, сооружает эти замки. Дождь или солнце, тепло или холод, — кажется, он сооружает свой монумент, не взирая ни на что.

Прежде, чем я могу ее остановить, Эмми мчится вниз по пляжу по направлению к нему. На этот раз он достаточно близко, поэтому я не успеваю ее задержать.

Он снова к нам спиной, так что не видит Эмми. Вероятно, он даже ее не слышал. Почти оглушительно воет ветер, соединяясь с грохотом волн. Я догоняю ее и беру за руку; когда она поднимает на меня взгляд, прикладываю палец к губам. Не думаю, что она может что-то сказать, но я хочу, чтобы она знала, что я тоже буду вести себя тихо. Я чувствую, будто бы наше присутствие посягает на что-то глубоко личное и очень особенное, и не хочу в это вторгаться.

Замок, кажется, уже закончен. У него снова шесть шпилей и башенок, склон холма, полный заснеженных деревьев, и ров, оберегающий все это. Должно быть, к берегу прибило какие-то обломки, потому что у замка есть даже подвесной мост. Я не могу представить, во сколько нужно приходить сюда, чтобы закончить постройку к обеду.

Прежде, чем я могу отвернуться, я вижу, что Коул встает. Я замираю, не хочу быть грубой, но он все еще не видит нас. Мы с Эмми, держась за руки, начинаем пятиться прочь. И в этот момент я вижу, как Коул наклоняется и набирает пригоршню песка. Несколько секунд он смотрит на него, а затем мягко ссыпает песчинки в карман брюк. После этого похлопывает по нему рукой, будто бы хочет удостовериться, что песок на месте.

Часть меня хочет убраться прочь. Я чувствую, что стала свидетелем чего-то такого, что никто не должен видеть, чего-то настолько личного, что увидеть это — словно украсть кусочек его души. Но другая часть меня не может сдвинуться с места. Я слишком переживаю за него; такое чувство, будто бы и я тоже что-то потеряла. И единственное, чего я хочу, — это подойти к нему, обвить свои руки вокруг его больших, сильных плеч и снять с них часть ноши. Я интуитивно ощущаю, что они несут слишком много.

Прежде, чем я могу решить, сбежать или остаться, Коул поворачивается и выхватывает взглядом розовый костюм Эмми. Он идет совершенно спокойно, глядя на нее так, будто бы увидел духа, а не маленькую девочку, с которой встречался прежде уже несколько раз. Под двухдневной щетиной на обветренных щеках его лицо так же бледно, как окружающий снег.

Я беззвучно произношу: «Простите», хватаю Эмми на руки и иду обратно туда, откуда мы пришли. К тому месту, где мы вошли на пляж. И мы играем там ближайшие два часа. Больше Коула я не вижу. Даже несмотря на то, что ищу его взглядом почти так же часто, как дышу.

⌘⌘⌘⌘

Мы с Эмми обсуждаем, что приготовить на ужин — она хочет спагетти, а я хочу, чтобы она поела чего-то здорового — когда раздается стук в дверь. Крылья тысячи бабочек воспаряют у меня в животе при мысли о том, что случилось в прошлый раз, когда в дверь стучали. Я почти чувствую свежую сладость языка Коула у себя во рту. Жар, предвкушение, желание охватывают меня, и руки мои дрожат, когда я направляюсь к двери.

Я не выглядываю через стекло; я просто предполагаю.

И ошибаюсь.

Когда я открываю дверь, мне улыбается Джейсон. Мне приходится приложить титанические усилия, чтобы разочарование не читалось на моем лице или не звучало в голосе.

― Джейсон! Что привело тебя сюда в такую погоду?

Он держит белый бумажный пакет, по виду довольно тяжелый.

― Я принес суп. Хотя для обеда он немного густоват. Зато идеален снежным вечером.

«Черт!»

Я приклеиваю на лицо улыбку.

― О, ну… это так заботливо. Спасибо.

Я пытаюсь взять у него пакет, но он его отодвигает.

― Позволь мне его разложить. Он кладется слоями с крекером, иначе вкус испортится.

Слоеный суп? Он действительно использовал это как предлог, чтобы прийти и пообедать со мной?

― Ну, мы с Эмми только что собирались приготовить…

Что? Поесть? Да, собирались. И вот теперь он здесь, с едой. Это не оправдание. А я ужасная лгунья. Поэтому я просто сдаюсь. Кажется, на мгновение я замираю.

― Мы только решали, что приготовить, поэтому твой выбор прекрасен. Входи, ― я отступаю назад, чтобы он мог войти.

Из-за спинки дивана, ее любимой позиции, Эмми подозрительно разглядывает Джейсона. Ее большой палец еще не во рту. Пока.

― Привет, милая, ― произносит он довольно дружелюбно. Он не пытается заставить ее говорить или приблизиться к ней, и я это ценю. В противном случае мне пришлось бы проявить твердость и строгость.

Джейсон направляется в кухню так уверенно, словно был здесь тысячу раз. Снимает куртку и бросает ее на стул у стола, затем достает из шкафа тарелки, которые, вероятно, годами стояли на том же самом месте. Он насвистывает, когда разливает суп, добавляет в каждую тарелку гребешков из пакета, а затем сверху доливает еще суп.

― Нужно дать ему осесть несколько минут. Почему бы тебе не приготовить нам что-нибудь попить?

― О, прости. ― Мне немного неловко от всей этой ситуации. Словно я нахожусь на кухне с мальчиком, который слишком обидчив.

Я протискиваюсь мимо Джейсона, чтобы достать стаканы. Он даже не трудится подвинуться, чтобы освободить пространство, лишь слегка отклоняется назад, и тут же сталкивается со мной, пихнув локтем, когда я выпрямляюсь.

― Все в порядке, верно?

Я улыбаюсь, не говоря ни слова. В голове же крутится мысль, что нужно было все это пресечь, даже если бы он и вышел из себя. На самом деле, не стоило этого делать, но… он не оставил мне выбора.

― У меня есть молоко или сладкий чай. Или вода, ― объявляю я.

― Сладкий чай? Ты с юга. — Я не отвечаю, просто улыбаюсь. Это мой план на вечер — удерживать улыбку, пока все не закончится. После я смогу решить, как избегать его в будущем. — Я буду молоко.

Я наполняю три стакана молоком и ставлю на стол. Он не сказал, что останется на ужин, а я не спрашивала, но, думаю, это и так предполагалось.

По большей части ужин проходит ровно. Джейсон напоминает печь. Отличие в том, что у печи есть функция самоочистки, у Джейсона — саморазвлечения. Все, что мне нужно делать, — это улыбаться и кивать, об остальном заботится он сам. Его любимая тема разговора — нечто, связанное с ним. И он хорошо разбирается в предмете, его истории мелькают бесконечно, двигаясь от одного достижения или случая к другому. И все сосредоточены на нем.

Эмми съедает большую часть своего супа. Она почти не поднимает глаз, но хотя бы не сосет большой палец. Я вижу, как часто ее взгляд скользит к Джейсону, словно бы она удостоверяется, что он не собирается потянуться и схватить ее. К сожалению, я чувствую почти то же самое. Когда Эмми заканчивает есть, она умоляюще смотрит на меня, и я киваю по направлению к гостиной, молча освобождая ее от дальнейшей пытки.

Я жду, пока Джейсон сделает паузу, прежде чем прервать его.

― Мне жаль заканчивать все это, но у меня ничего нет на десерт. В любом случае, нужно подготовить Эмми ко сну.

Джейсон смотрит на часы.

― Так рано?

― Она маленькая девочка. Ей нравится играть, пока она принимает ванну. А не когда ее торопят.

― О, я знаю вас, женщин, с вашими ваннами, ― невозмутимо произносит он.

Я сопротивляюсь побуждению закатить глаза от этого намека. Как будто у него такой уж большой опыт с дамами.

Я смеюсь, хотя по большей части юмором здесь и не пахнет.

― Мы не сомневаемся, что так и есть.

― Ты точно не хочешь, чтобы я остался и прибрался, пока ты будешь заниматься с ней? Я был бы счастлив.

― Так мило с твоей стороны… Но я обо всем позабочусь. В любом случае, здесь особо нечего делать.

― Я могу, по крайней мере, поставить тарелки в раковину, ― произносит он, вставая.

Я кладу руку на его предплечье.

― Нет. Я настаиваю. Ты принес еду. Я могу хотя бы прибраться.

Он ухмыляется.

― О, значит ты одна из этих женщин.

― И что это за женщины?

― Которым нравится быть равными. Во всем.

Блеск в его глазах, гипнотический тон… опасная дрожь пробегает вниз по моей спине. Я откашливаюсь и скольжу вокруг стола, направляясь к двери.

― Еще раз спасибо за суп. Мы с Эмми действительно это ценим.

Джейсон хватает свою куртку и перебрасывает ее через плечо. Уверена, это всего лишь щегольской жест, но у меня он вызывает мурашки. На самом деле, сам Джейсон вызывает у меня мурашки.

― Я вернусь завтра, чтобы проведать вас. Сегодня ночью передают резкое похолодание, а я заметил, что у вас даже нет огня, ― он кивает на пустой камин.

― Я не была уверена, что он работает, а спросить забыла.

― Он работает. Коул следит за чистотой дымохода. Но у тебя, вероятно, даже нет дров. Я могу принести тебе немного и…

― Не создавай себе из-за нас новых хлопот. У нас все будет в порядке. Я позвоню тебе через пару дней, просто чтобы дать тебе знать, что у нас все хорошо.

Если обещание позвонить ему удержит его на расстоянии, я с удовольствием это сделаю.

― Хорошо, хорошо, мисс Независимость, ― дразнит он.

Я открываю перед ним дверь.

― Еще раз спасибо, Джейсон.

― Для меня это было удовольствием. — И снова его тон… и то, как он подчеркивает слово «удовольствие»…

Я едва дожидаюсь, чтобы он освободил дверной проем, прежде чем закрыть дверь. Я сползаю спиной по холодному дереву, радуясь, что он, наконец, ушел. Тем не менее, мое облегчение недолговечно, ― я слышу болезненный рев двигателя машины, который сопротивляется попытке его завести.

― Нет, нет, нет, ― бормочу я, вопреки всему надеясь, что у него нет проблем с машиной.

Но когда я слышу глухой звук захлопываемой дверцы и грохот топающих ног, я знаю, что мое желание не исполнилось. На этот раз я жду стука в дверь прежде, чем его слышу. Со вздохом я открываю, снова приклеив на лицо улыбку.

По крайней мере, у Джейсона хватает такта выглядеть смущенным.

― У меня грузовик не заводится. Мало топлива. Думаю, из-за этого вода внутри замерзла.

― В самом деле? Так быстро?

Он пожимает плечами.

― Это случается.

Я ничего не говорю. Он тоже молчит. Мы просто смотрим друг на друга, пока он, наконец, не спрашивает:

― Могу я войти?

― Конечно, ― говорю я, едва удерживаясь от раздражения. — Тебе нужен телефон, чтобы кому-то позвонить?

― В городе только один буксир, но они, вероятно, уже ушли. Остается только Джордан. Но мне бы не хотелось, чтобы она выходила на ночь глядя.

Я стискиваю зубы.

― Я могу отвезти тебя до того, как буду купать Эмми.

― Нет, мне бы не хотелось, чтобы ты выходила в такую погоду. К утру потеплеет, если…

Этого достаточно, чтобы меня добить.

― Я сожалею, но ты не можешь здесь остаться, Джейсон. У меня есть ребенок, а ей нужна спокойная, предсказуемая обстановка.

― Это только на одну ночь. Я могу спать на диване.

«Можешь? Можешь?! Какую еще, черт возьми, альтернативу я могу, по-твоему, тебе предложить?»

― Сожалею, но ты должен найти другое решение.

Мой тон суров, и, вероятно, лицо утратило большую часть притворной любезности.

― Хорошо, хорошо. Я понял, ― произносит он миролюбиво. — Могу я, по крайней мере, подождать внутри, пока не появится Джордан?

Пытался ли он заставить меня почувствовать себя снобом или нет, не знаю, но впускаю его. Я не так бессердечна.

― Конечно, можешь.

Я прошу Эмми поиграть в своей комнате, а сама убираю кухню, пока Джейсон звонит. Очевидно, что буксир на самом деле не работает, и он три раза звонит Джордан, безрезультатно.

― Она, вероятно, уже выпила, ― объясняет он.

Несколько минут он сидит неподвижно, опустив голову, зажав телефон между коленями, словно ждет, что я что-то ему предложу. «Скорее ад замерзнет», — думаю я про себя. Наконец он снова берется за телефон. Громко и драматично вздыхает.

― Наверное, я могу попытаться позвонить Джепу. Может, он сможет меня отвезти.

К моему огромному облегчению, Джеп отвечает на звонок и соглашается приехать за Джейсоном.

― Он будет здесь через пятнадцать минут.

На этот раз моя улыбка искренняя.

― Хорошо.

Я не добавляю, что думаю о том, почему он не может приехать еще быстрее.

Глава 15

Иден

Следующим утром снова начинается снег. Только этот ― совсем другой. Иначе выглядит, по-другому ощущается. Просто… другой. В воздухе царит спокойствие, и это напоминает мне затишье перед бурей. Не помогает даже то, что метеоролог обещает северо-восточный ветер, который принесут нисходящие воздушные потоки, если влажность останется прежней… бла-бла-бла… Я не слишком обращаю на это внимание, поскольку мы с Эмми запаслись и готовы ко всему. И больше ничто не имеет значения. Лишь бы только Джейсон забрал свой грузовик и больше не пытался заглянуть на огонек. И тогда я в порядке.

Джейсон появляется поздно вечером, когда давно уже стемнело. Приехал на пассажирском сиденье того самого грузовика, что забрал его накануне вечером. Вероятно, мне стоило бы выйти и поговорить с ним, но я не хочу. Лучше притворюсь, что не видела его. Пусть это и неправда. Хотя, честно говоря, заметила я его только потому, что смотрела на дом через улицу, гадая, там ли Коул.

После пляжа я его не видела. И пусть это было только вчера, я хочу его видеть. Снова. И снова. Конечно, это не имеет смысла, но фактов не меняет. Я так часто думаю о нем ― о его жизни и его прошлом, о том, как он смотрит на меня, и о том поцелуе. Он сказал, что я в его голове. Что ж, а он в моей. В моей голове, под моей кожей. Везде. Даже если его нет рядом.

Я едва сдерживаю рычание, когда слышу стук в дверь. Эмми выглядывает из своего убежища за спинкой дивана, ее зеленые глаза смотрят настороженно. Ей тоже не нравятся визиты Джейсона.

― Кто это, мамочка? ― громко шепчет она.

Я прикладываю палец к губам.

― Джейсон, ― тихо отвечаю я.

― Не позволяй ему войти!

― Я попытаюсь, но не могу же я быть грубой.

― Да нет, можешь, ― она проказливо ухмыляется.

― Могу, но не должна, Мисс Всезнайка.

Когда я прохожу мимо, то ерошу ей волосы. Она снова приглаживает их. Я натягиваю на лицо свое любезное выражение и немного приоткрываю дверь.

― Мисс Независимость, ― произносит Джейсон в явной попытке быть остроумным.

― Джейсон, ― мягко отвечаю я.

― Я только хотел сообщить, что забираю грузовик. Купил немного топлива, чтобы добавить в бак. Я совершенно уверен, что проблема в этом.

Я ничего не говорю, но внутри все кипит. Если проблема не в этом, тогда его транспортное средство будет стоять здесь до тех пор, пока он не найдет кого-то, кто знает, что, черт подери, в нем нужно починить или заменить.

― Я бы приехал быстрее, но пришлось ждать, пока Джеп сможет меня привезти. Джордан у Коула, и изрядно выпивши. Не знаю, сколько она там пробыла. Вероятно, со вчерашнего дня.

Сердце спотыкается у меня в груди. Даже практически останавливается на несколько секунд, пока я перевариваю его слова. Джордан у Коула? Выпивши? Они вместе? С прошлого вечера?

Не знаю, почему, но я не смогла бы причислить Коула к пьяницам. Кроме того, я думала, что он даже не интересуется Джордан. Похоже, я ошиблась в обоих подсчетах.

Отвратительно ошиблась.

― Ну, хорошо. Я надеюсь, она заведется.

― Я тоже. Не хотелось бы остаться без транспорта. Иначе я не смогу привезти суп моим любимым девочкам, ― и улыбается так самонадеянно, что мне хочется ему врезать. Может, и не стоило бы так резко реагировать, но у меня нет настроения терпеть его

наглость.

― Мы в порядке. Но я уверена, она нужна тебе, чтобы ездить по окрестностям.

― Я подумал, что если бы вы с Эмми захотели, я бы…

― Прости, Джейсон, ты должен меня извинить, ― и я захлопываю перед ним дверь.

Внезапно его навязчивого внимания становится слишком много. При мысли о том, что Коул и Джордан были вместе, во мне поднимается волна горечи, а внутренности скручиваются узлом, так что моему терпению приходит конец.

Я чувствую подступающие слезы. Я-то думала, что у нас с Коулом есть связь, нечто реальное. Что-то такое же странное для него, как и для меня. Но если он пил и развлекался с Джордан, он явно не тот мужчина, каким я его считала.

И разочарование сокрушает.

До этого момента я не понимала, как много надежд и эмоций вложила в наше краткое, невинное противостояние с Коулом. И для чего? Зачем я так отчаянно стремилась его узнать? И почему его?

Я в жизни не испытывала необходимости, да, честно говоря, и желания иметь рядом мужчину. Сама заботилась о себе и Эмми. Что же такого есть в Коуле, что это изменило? Почему я чувствую себя такой счастливой только при мысли о том, что он сможет помочь Эмми построить на пляже замок из песка? Или о том, что он сможет поддержать ее, когда ей страшно, успокоить, когда ей снова приснится кошмар? И почему сейчас? Почему он?

Я не знаю. У меня нет ответов. И нет способа их получить. Знаю только, что какая-то часть меня надеялась, желала. Хотела. Но, кажется, лучше мне обойтись без пустых надежд и желаний.

⌘⌘⌘⌘

С каждым часом в доме становится все холоднее. Если бы Эмми не спала у меня на руках, я бы замерзла. Еще сильнее, чем обычно. Я смотрю на пустой камин. В коттедже есть масляный обогреватель, так что я не сильно задумывалась о камине, зная, что у нас будет тепло, если держать полным бак с маслом. По словам парня, который приходил проверять его как раз после того, как мы переехали, в нем был еще двадцать один дюйм масла. Полагаю, его нетехнический способ проверки ― измерять содержимое окунанием длинной палки ― точнее, чем куча сложных вычислений.

Почти одиннадцать, когда я, наконец, несу Эмми в кровать. Ее электрическое одеяло я включила раньше, чтобы быть уверенной, что ей будет тепло и уютно. Она даже не двигается, когда я кладу ее и натягиваю теплый покров. Спит как младенец. Большую часть времени.

Двигаясь по дому, я выключаю свет, когда слышу стук в дверь. Громкий и тяжелый, почти как удар дубинкой. Мелькает мысль, что это может быть Джейсон. Его настойчивость, кажется, не знает границ.

Я подкрадываюсь к окну рядом с дверью, собираясь взглянуть краем глаза, кто это, прежде чем ответить, когда слышу голос. Глубокий и такой знакомый. Он отдается дрожью узнавания в моем теле.

― Иден?

Это Коул.

Мое сердце пропускает удар. Уже поздно. Должно быть, что-то случилось.

Рывком открываю дверь и вижу, что он склонился к дверному косяку, а голова безвольно свисает вниз. Моя первая мысль, что он ранен.

― Коул, ты в порядке? Что-то не так?

В слабом свете, льющемся из открытой двери в мою спальню, я осматриваю его в поисках крови на одежде. Ничего не нахожу, но это лишь слегка успокаивает.

― Ты, ― тихо произносит он.

― Прости?

Он поднимает голову и пронзает меня своим властным взглядом.

― Ты. Вот что не так. Я не могу перестать думать о тебе.

Не знаю, что на это ответить, да он и не дает мне времени на раздумья. Его руки запутались в моих волосах на затылке, большие пальцы твердо удерживают мое лицо, а его губы сокрушают мои.

И я это принимаю. Принимаю его. И даже не собираюсь этого отрицать. Я жажду его, так же, как испытываю потребность в солнечном свете, воздухе, влаге, любви. Его запах, его вкус… они плетут вокруг меня чувственное заклинание, наполняя мою кровь жаром потребности.

Он наклоняет голову, и поцелуй становится глубже. Его язык играет с моим, обещая наслаждение, которого я никогда не знала, да и не испытывала в нем особого интереса.

До этого момента.

До Коула.

Когда он проскальзывает внутрь дома, я не сопротивляюсь. Я потерялась в ощущениях, что он пробуждает во мне, и мой мозг полностью отключается. Коул толкает ногой дверь, и я слышу, как она закрывается, но это последняя связная мысль до того момента, как я чувствую его руки на своей груди.

Мои соски болезненно напрягаются, из горла вырывается стон, когда Коул сдавливает один между своих пальцев, крутит его через ткань кружевного бюстгальтера и тонкого вязаного свитера.

― Мне нужно быть внутри тебя, ― стонет он, его другая рука падает на мою задницу, притягивая нижнюю часть моего тела к его. Я чувствую твердый холм его возбуждения, и мои трусики становятся влажными. ― Я не могу думать. Не могу есть. Даже не могу больше горевать. Это все из-за тебя. Все из-за тебя.

Когда он говорит, я ощущаю запах алкоголя. И это подобно ведру холодной воды мне в лицо. Очевидно, Джейсон был прав. Коул был с Джордан. Пьяный.

Я толкаю его в грудь.

― Коул, подожди.

Его руки везде; дразня и насмехаясь, пробуждают ощущения, что я и не ожидала когда-либо испытать в руках мужчины. Но я должна спросить его о Джордан. Должна знать, прежде чем все это может зайти дальше.

― Коул, пожалуйста.

― Пожалуйста ― что? Пожалуйста, сними мою одежду? ― произносит он своим хриплым голосом, а его руки тянут за край моего свитера. Я отталкиваю их прочь, но они снова возвращаются. ― Пожалуйста, коснись меня? Пожалуйста, попробуй меня? Потому что я так и сделаю. Я буду касаться тебя, пока ты не сможешь больше ни о чем думать. Я буду пробовать тебя, пока ты не станешь умолять меня позволить тебе уйти.

У одной части меня его слова вызывают дрожь, но другой моей части необходимо время и пространство. Необходимо, чтобы он остановился, всего на минуту. Между нами другой голос и другой мужчина, что так же касается меня, но пугает больше, чем доставляет удовольствие.

― Коул, стой. Мне нужно с тобой поговорить.

― Я не хочу разговаривать. Я хочу чувствовать. Мне нужно чувствовать.

Он не слушает меня, и запах алкоголя, кажется, становится все сильнее, извлекая из памяти то, что я пыталась похоронить годами.

― Коул, пожалуйста, ― умоляю я, отталкивая его руки, пытаясь сохранять спокойствие. Подбородок у меня дрожит, и я чувствую, как ледяные пальцы паники сжимают сердце.

― Пожалуйста. Мне нравится это слово на твоих губах, ― признается он, еще не способный распознать истерику, что спиралью поднимается во мне.

― Коул, стой! Я именно это и имею в виду! ― Чем более настойчивой я становлюсь, тем больше, кажется, его провоцирую. ― Коул!

― Иден, ― шепчет он, и легкое слияние звуков снова возвращает меня назад во времени.

Я должна вырваться. Он должен прекратить меня лапать. Я не могу дышать, и это не сулит ничего хорошего.

Я вонзаю ногти в тыльную сторону его рук, отталкивая их прочь.

― Стой! ― Мои слова вдребезги разбивают молчание, возникшее между нами, и он, наконец, поднимает голову. Теперь я чувствую себя на грани полной паники и не могу сдержать слез. ― Уходи из моего дома!

Он выглядит пораженным, а еще смущенным. Я вижу, как ошеломленно его глаза смотрят в мои. Он пьян. Это не тот Коул, которого, я думала, знаю. Коул, которого я знала, никогда не сделал бы ничего подобного. Но, может, я на самом деле и не знала его. Может, Коул, которого я якобы знала, был всего лишь плодом моего воображения.

Сильные, яростные рыдания вырываются у меня из груди, и ноги перестают меня держать. Хрупкая стена, что я построила, отгородив свое прошлое от настоящего, разрушается, тает, как и власть, что была у меня над моим спокойствием. Воспоминания захватывают все пять чувств, и внезапно мужчина передо мной ― тот же самый, что еще охотится за мной, наполняя страхом мои сны.

― Иден, ― начинает он, но я его прерываю.

― Уйди, Коул. ― Когда он не двигается, а только стоит, уставившись на меня, я кричу: ― Уйди!

Я складываюсь пополам, обвивая себя руками в попытке успокоить внутреннюю дрожь. Вижу, как заснеженные ботинки Коула направляются к выходу. Я не двигаюсь, пока холодный ветер из открывшейся двери не ударяет мне в лицо. А после падаю на колени и рыдаю, пока не погружаюсь в сон без сновидений.

Глава 16

Иден

Эмми читает мне, и я концентрируюсь на ее голосе. Это часть ее школьных занятий. Она учится лучше, если занятия доставляют ей удовольствие. Полагаю, как и большинство детей. Кроме того, для меня это ― самая волшебная часть дня. Ее ум и вдохновение никогда не иссякают, заставляя мое сердце раздуваться от гордости.

Я наблюдаю за ней. Ее маленький ротик формирует слова, далекие от уровня чтения других детей ее возраста. Маленькие пальчики все быстрее переворачивают страницы, по мере того, как она становится старше. Маленькие глазки, сверкая радостью, скользят от фразы к фразе, следя за развитием истории. Эта маленькая девочка ― мое маленькое чудо, весь мой мир. С того самого дня, как родилась. Она спасла меня от… ну, она просто спасла меня. Все очевидно и просто.

Я всегда так полно, так глубоко любила ее, защищая и заботясь о ней, и больше ничто не имело значения. И пусть в этом плане ничего не изменилось, сейчас это средство, кажется, не слишком эффективно, чтобы успокоить боль, сочащуюся из моего сердца с момента пробуждения.

«Коул».

У меня внутри все болезненно сжимается, стоит его имени проникнуть в мои мысли. Оно тянет за собой страх и разочарование прошлой ночи.

Как могла я так вести себя с мужчиной, которого едва знаю? Почему позволила этому произойти, явно получив целую кучу проблем?

И опять тот же вопрос, снова и снова: «Почему он? Почему он? Почему он?!»

У меня даже близко нет ответа.

Снег заполняет окрестности, хороня нас все глубже и глубже в зимней стране чудес. Прежде я с каким-то странным нетерпением ждала, когда пойдет снег. Теперь я лишь чувствую, что задыхаюсь.

Около восьми вечера отключают электричество. При свете свечей я купаю Эмми остатками горячей воды. Она смеется и играет, считая, что все это очень весело. И лишь когда я вытаскиваю ее, чтобы вытереть полотенцем, то в очередной раз осознаю, как мудра порой бывает моя дочь для своих лет.

― Мамочка, почему ты грустишь? ― спрашивает она, прикладывая свою крошечную ручку к моей щеке.

― Я не грущу, милая. Всего лишь стараюсь, чтобы моя дочь не превратилась в ледяную скульптуру у меня на глазах.

Но беспокойство не уходит из ее глаз. И то, что в них читается нечто иное, кроме по-детски невинной любви, благоговения и беззаботного счастья, разбивает мне сердце. Ее глаза слишком много видели за такую короткую жизнь; я не хочу добавлять к ее страхам еще и свои.

― Ты боишься?

Я закрываю глаза и прислоняюсь к ее теплой ладони.

― Нет, малыш. А ты?

― Я только боялась, что покину тебя.

― Ну, тогда ты не должна бояться. Тебе не придется меня покидать.

― А если все же так случится? Тогда ты будешь грустить, и больше никто не сделает тебя счастливой.

― Милая, ты всегда будешь здесь, чтобы делать меня счастливой. Ведь ты ― это все, что мне нужно.

Оставить Коула в прошлом, вернуться к прежней жизни ― лишь я и Эмми, вдвоем против всего мира. Раньше нам никто не был нужен. Не будет и сейчас.

Эмми уже сухая, и я торопливо начинаю натягивать на нее одежду.

― Думаешь, он все еще грустит, потому что у него больше нет маленькой девочки? ― спрашивает она, держась за мое плечо, просовывая ноги в штанишки.

Нет необходимости спрашивать, о ком она говорит, но мне очень любопытно знать, почему она думает о нем. Кажется, Коул имеет влияние на все семейство.

― Вероятно, он всегда будет грустить, но это не ее вина. Просто это означает, что он любил ее слишком сильно.

Эмми ухмыляется.

― Ты заставляешь его перестать грустить.

― Почему ты так говоришь?

― Мамочка, он смотрит на тебя иначе. Хочет тебя поцеловать. Точно говорю, ― хихикает она, снова становясь маленькой девочкой. ― Мамочка и Коул сидят на дереве, це-е-елу-у-у-ясь, ― поет она.

― Не думаю, что мамочка и Коул в скором времени будут целоваться, ― говорю я, пропихивая ее голову в пижаму.

― Но ты этого хочешь.

― Нет, не хочу.

Она снова хихикает.

― Может, если ты поцелуешь его, то тоже будешь счастлива.

― Кажется, ты считала поцелуи мальчиков неприличными, ― напоминаю я о ее отношении к сильному полу в той, далекой, жизни.

― Не для больших девочек. Для больших девочек они волшебные.

Я беру ее на руки, и она обвивает мою шею руками.

― Единственные волшебные поцелуи, что мне известны, ― вот эти, ― я целую ее лицо, волосы, и тема исчерпана.

Надеюсь, в отличие от меня, она сможет выбросить это из головы. Выбросить из головы его.

⌘⌘⌘⌘⌘

Я завидую способности Эмми быстро засыпать. Надеюсь, это означает, что, несмотря на все беспокойство и вопросы, мысли ее по большей части беззаботны. Мне же, напротив, они не дают уснуть. Я все еще сижу в темноте, завернувшись в одеяло, глядя на пустой камин, размышляя. Только поэтому я слышу мягкий стук. Если бы я находилась в другом месте, а не в нескольких шагах от входной двери, то никогда бы его не услышала.

Внутри все сжимается, и, повернувшись к источнику раздражающего звука, я спорю с собой, ответить или притвориться, что я уже в кровати. Наконец, на цыпочках иду к двери; прижимаюсь к ней ухом, чтобы понять, если мой полночный гость уйдет. Я слышу едва различимый царапающий звук, будто грубая ладонь трется о дерево между нами.

― Иден, ― произносит хриплый голос.

Не знаю, ждал ли он, что я услышу его. Может, и нет. Может, он знает, что не должен здесь находиться, и сожалеет, что пришел.

Или, может, сегодня он трезв. Может быть, это тот самый Коул, которого, я думала, что знаю.

― Пожалуйста, не спи, ― в его просьбе слышится тихое отчаяние. Словно удар кулаком, оно пронзает дверь насквозь и проникает в меня. ― Мне нужно с тобой поговорить.

Мне не стоит даже раздумывать над тем, чтобы открыть дверь. Я должна списать его, как безнадежный случай, и продолжать жить своей жизнью. Снова стать такой, как до встречи с ним. Но часть меня хочет, чтобы он все исправил, все прояснил. Чтобы сказал мне, что я ошибаюсь. Что он ошибается. Пообещал, что никогда больше так не сделает.

Нечто внутри меня сильно этого хочет. Очень, очень сильно.

И это нечто заставляет замолчать все другие голоса, побуждая мою руку потянуться к замку.

Я отпираю дверь, слегка приоткрываю ее, ― всего лишь настолько, чтобы увидеть, как Коул отдергивает руку прочь. Вот что за звуки я слышала. Его глаза находят мои, и даже в темноте я могу разглядеть в них бездну эмоций. Сейчас на них нет брони. Они не скрывают от меня его мыслей. Именно сейчас они открыты.

Он открыт.

И потому я позволяю ему войти.

Я отступаю назад, и он проскальзывает мимо меня, но не двигается дальше. Закрываю дверь, скрещиваю руки на груди, и мы стоим, глядя друг на друга.

― Я знаю, уже поздно, но я хотел с тобой поговорить. Наедине.

― Ну, я здесь. Говори. ― Мой голос полон горечи.

Коул проводит руками по волосам, отводя светлые пряди, что спускаются до плеч, прочь от лица. Густая щетина тенью лежит на его щеках. Он выглядит изможденным, взъерошенным. Словно бы не спал с тех пор, как я видела его в последний раз. Может, так оно и есть.

«Это просто честно», ― по-детски мстительно думаю я; я-то ведь спала не больше.

Внезапно, будто что-то поняв, он опускает руки. Знакомая складка вновь портит его гладкие брови.

― Здесь холодно.

― Везде холодно.

Повернув голову, он смотрит через плечо в гостиную.

― Нет огня.

― Нет.

Я не добавляю: «Еще бы!», хотя язвительные слова вертятся на языке. Полагаю, причина моего неумеренного раздражения в том, что я слишком рада его присутствию, счастлива, что он трезв, что вернулся тот самый Коул, пробудивший нежные чувства. Мне не стоит этого чувствовать. Должно быть, я сошла с ума. Хотя нет. Определенно, нет. Это не сумасшествие; наверное, я просто успокоилась, потому что он вернулся. Потому что его чувства ко мне достаточно сильны, чтобы сожалеть о произошедшем.

― Можно? ― спрашивает он, указывая на пустой камин.

― У меня нет дерева.

― Я сейчас вернусь.

Он выходит в холодную ночь, и на секунду я жалею, что не сказала ему «нет». Что не удержала его, позволила вновь выйти в эту дверь. Я начинаю ненавидеть, когда он уходит. Все эти вещи… этот дом… сама жизнь становится лучше, когда он рядом.

И это чистое безумие.

Через пять минут Коул возвращается с охапкой дров ― пара больших поленьев, несколько маленьких.

― Небольшой запас из дома через улицу, ― объясняет он, направляясь в гостиную. Он кладет свою ношу перед камином и ловко разводит огонь. Всего через несколько минут пламя начинает весело потрескивать.

― Должно быть, часто приходилось заниматься подобным, ― вскользь замечаю я, уютно устраиваясь на краю дивана ближе к огню. Я чувствую, что напряжение понемногу отпускает меня.

Коул пожимает плечами.

― Раз или два.

Изгиб его губ искушает взгляд, словно шоколад. Одновременно сладкий и очень сексуальный. Как и сам Коул.

Глядя на пламя, он поднимается на ноги, снимает куртку, бросает ее на стул. Однако сам не садится; просто возвращается к огню, так пристально глядя в пламя, словно он может видеть в нем будущее. Или, может, прошлое?

Он не слишком близко. Но и этого достаточно. Все мое существо реагирует на него. Удовольствие, возбуждение, удовлетворение и любопытство в равной мере наполняют

мою кровь.

Мерцание огня лишь подчеркивает черты его лица ― квадратный подбородок, прямой нос, высокие скулы, сильный лоб. Он великолепен. И это никогда не изменится.

― Мне было семнадцать, когда я встретил Брук. Ей ― пятнадцать. Всего лишь дети. Глупые дети, ― начинает он, и голос его мягко заполняет тишину. ― Я получил футбольную стипендию в колледже Техаса. На этом, вероятно, наши отношения должны были закончиться, но она не сдавалась, приезжая навещать меня по выходным. Думаю, она не хотела разрыва, потому что я был ее «легендарным парнем из колледжа». Я же просто был парнем. С возлюбленной в старшей школе и кучей девочек из колледжа одновременно, и чтобы никто ничего не знал. Фактически, так и было. Пока она не забеременела. ― На мгновение он умолкает, и лишь треск горящих поленьев нарушает тишину. ― Я женился на ней. Потому что так поступают хорошие парни из Техаса. Поначалу все шло неплохо. Она поддерживала меня с учебой. Я выпустился через три года. Тренеры помогли мне, когда я сказал, что хочу участвовать в отборе. Я вышел в следующий тур. Для меня это была мечта, ставшая явью. ― Его голос звучит задумчиво. ― Поэтому мы упаковали вещи и переехали сюда, в Новую Англию, чтобы я мог профессионально играть в футбол. Нашли прекрасный домик ― идеальное место, чтобы растить нашу маленькую девочку. Ее звали Черити. ― Его голос ломается, когда он произносит это вслух.

Ком эмоций подкатывает у меня к горлу. Я знаю, что за этим последует. Неважно, насколько прекрасна и идеальна была его жизнь. Мечта закончилась трагедией.

― Она была самым прелестным существом на свете. Эмми так на нее похожа, что это ранит. Черные волосы, большие зеленые глаза и прелестный маленький ротик. Как лук Купидона, ― при воспоминании об этом губы Коула трогает легкая улыбка. Всего лишь на пару секунд. Вскоре уголки их снова опускаются. ― Пока не начались футбольные тренировки, я проводил с ней каждую свободную минуту, но потом мне пришлось работать. В конечном счете, ведь вся моя жизнь вращалась вокруг игры. Однако никто не предупредил, что стоит быть осторожным; что этот мир может превратиться в западню. Море внимания. Вечеринки и празднества. Фанаты и поклонники. А я был слишком молод, чтобы знать. Да и чтобы просто беречься.

Так тяжело. Воздух так переполнен страхом, что, кажется, его можно резать ножом.

― В течение недели я тренировался, но в выходные этот мир полностью менялся. Выпивка, вечеринки, частные самолеты. Но я же был со своей командой, так что это считалось работой. Сплочением команды. По крайней мере, так я говорил себе. Все это привело к тому, что я редко видел свою семью. Я чувствовал вину. Безмерную вину. Вот почему я начал привозить сюда Брук и Черити. Несколько дней мы играли в семью, строили замки из песка, готовили бургеры. Этого хватало на какое-то время. Пока чувство вины не возвращалось снова. ― Он замолкает, и снова легкая улыбка на краткий миг мелькает на его губах. Как прежде. ― Однако, все это было мило; на самом деле мило. Мы с Брук уживались. А Черити… я никогда не мог даже мечтать о чем-то более чудесном. Часами мы оставались на пляже. Строили замки из песка. Она их любила. И прежде чем мы уходили, она набивала мой карман песком. Каждый раз. Она говорила, что так мы можем захватить с собой кусочек счастья.

Я закрываю глаза. Эмоции переполняют меня. Теперь все обретает смысл. И мое бедное сердце чувствует, что может разорваться.

Когда я вновь открываю глаза, чтобы взглянуть на Коула, то вижу, что его веки опущены. Словно так он ограждает себя от боли, от воспоминаний. Или, может, вновь переживает те счастливые времена. Которые закончились так плохо.

Я встаю, замирая всего лишь на биение сердца, прежде, чем шагнуть к нему, словно притягиваемая непреодолимой силой. Силой по имени Коул. Он же продолжает свой рассказ, будто я и не двигалась вовсе, будто он сам затерялся в прошлом.

― Я истратил понапрасну так много времени. На алкоголь и вечеринки. На ничего

не значащих людей. То время, что я мог бы провести с ней. Это… ― Коул вздыхает и трясет головой, словно пытаясь вытряхнуть плохие мысли. ― С тех пор, как она умерла, я не притрагивался к алкоголю. Ни разу. До прошлой ночи. ― Еще одна пауза. ― До тебя.

Я не знаю, что на это сказать. Чувствую, будто должна оправдаться, но не знаю, как. Не знаю, что я сделала, и виновата ли я вообще в том, что он вновь начал пить.

― Когда Джордан рассказала мне, что Джейсон той ночью поехал сюда и не вернулся домой… когда утром я увидел здесь его грузовик… Боже! Мне хотелось кого-то прибить. В основном, Джейсона. Мысль о том, что он прикасается к тебе руками… губами… ― Коул резко закрывает глаза, словно видение причиняет физическую боль. ― Долгое время я ничего не чувствовал. Ни-че-го. Кроме боли и опустошения. И мне хотелось, чтобы так было и впредь. Словно это было… почти искупление. Будто бы я был должен это моей маленькой девочке. Никогда не быть счастливым вновь, ведь ее здесь нет. Но затем я встретил тебя. ― Он поворачивается, его взгляд проникает в меня, а губы изгибаются в кривой усмешке. В ней нет юмора. Словно он сообщает, что не хочет моего присутствия в своих мыслях. Создается впечатление, что он совсем не рад тому, что происходит между нами. ― Ты заставляешь меня многое чувствовать. Слишком многое. То, что я чувствовать не хотел. Но ты не сможешь это прекратить. Просто. Не сможешь. Прекратить.

Я глубоко вздыхаю.

― Э-это было не намеренно, Коул, ― я начинаю злиться. Почему он изображает все так, будто это плохо? И, к тому же, делает виноватой меня? ― Я приехала сюда не в поисках кого-то. Я просто хотела…

Он прерывает меня, приложив палец к моим губам.

― Тебе и не нужно ничего делать. Достаточно просто посмотреть. Эти большие серые глаза и сочные губы. Боже, эти губы! Я думал, что сойду с ума, если не смогу тебя поцеловать. Всего лишь раз. Но одного раза не хватило, ― его лицо внезапно мрачнеет. ― Я был в ярости. На тебя. На себя. Поэтому пошел и взял бутылочку «Уайлд Тёки»⁴ в «Бэйли». Должно быть, Джордан восприняла это как «зеленый свет», потому что после она появилась с добавкой. Я не отказался. Хотя, мне не стоило даже начинать. Но я был так… Боже! ― Он снова зарывается руками в волосы; глаза сверкают яростью.

У меня внутри все опускается.

― Значит, она осталась? Я имею в виду Джордан…

― Ненадолго. Потом я попросил ее уйти.

― Т-так… между вами… ничего? ― я заикаюсь. Хотелось бы выразиться более связно.

Он смотрит на меня так, словно у меня выросла вторая голова.

― Я и Джордан? Боже, нет! Она милая, но она… просто нет.

Я пожимаю плечами.

― Я не знала.

― Ты и не могла знать, что ты ― единственная женщина, которая меня интересует. Единственная женщина за долгое время. Вот почему я был так зол из-за Джейсона, ― он вздыхает; его глаза умоляют. ― Пожалуйста, скажи, что между вами ничего нет.

Мое сердце бьется в бешеном ритме; его стук отдается у меня в ушах, вибрирует на кончиках пальцев. И я гадаю, не слышит ли этого Коул.

― Нет, между мной и Джейсоном абсолютно ничего нет.

В его взгляде отчетливо читается облегчение. Конечно, напряжение не уходит, но становится меньше.

― Не думаю, что смог бы вынести, если бы что-то было. Я не могу… просто мысль об этом… Дерьмо!

― Но ничего ведь нет, так что не стоит об этом думать.

― Это сводит меня с ума. Ты сводишь меня с ума. ― Я знаю, что это неправильно, но дрожь охватывает меня при этих словах. Потому что Коул тоже сводит меня с ума. ― Думаешь, ты когда-нибудь сможешь простить меня за то, что я сделал прошлой ночью? Если бы я смог все вернуть, я бы это сделал. Иден, ты не представляешь, как сильно я об этом сожалею. Я…

Теперь моя очередь заставить его замолчать, приложив палец к губам.

― Давай просто забудем об этом. Хорошо?

Он кивает.

― Такого больше никогда не произойдет. Я даю тебе слово.

― Я верю тебе, Коул.

И я на самом деле верю. Ведь это тот самый мужчина, каким я его считала. Тот самый, что, как я надеялась, скрывался под тем опустошенным, задумчивым человеком с пляжа и дома через улицу. Тот самый, что смог изменить все во мне.

Мы стоим молча, практически нос к носу, по меньшей мере, несколько минут. Растворившись в океане его голубых глаз, я понимаю, что могла бы в них утонуть и умереть счастливой женщиной.

Когда его взгляд опускается на мои губы, я рефлекторно провожу по ним языком. Каждая моя клеточка жаждет его поцелуя.

― Мне нечего дать тебе, Иден. Я разбит. Больше, чем можно представить. Но, если хочешь, возьми то, что от меня осталось. Лишь это немногое я могу тебе дать.

― Это все, чего я хочу, Коул. Все, чего я хочу

Глава 17

Коул

Наши взгляды все еще прикованы друг к другу, когда я делаю шаг вперед и склоняюсь над ней. Я вижу, как трепещут, закрываясь, ее веки, и наши губы встречаются. И в этот момент мне нужна вся моя сила воли, чтобы не сойти с ума. Ее вкус… Боже! Это самое восхитительное, что я когда-либо пробовал. Когда я проникаю внутрь ее рта, то с трудом сдерживаюсь, чтобы не спешить. Каждый фибр, каждый нерв, каждый мускул моего тела хочет раздеть ее и опустошить. Прикоснуться губами к ее коже, исследовать каждую впадинку, попробовать ее на вкус.

Я не могу вспомнить, что хотел чего-то так же сильно. Когда-либо. Все в ней притягивает меня. Ее глаза, ее улыбка, ее смех, ее тело. Я хочу потеряться в ней. И так и происходит. Сейчас я не думаю ни о чем, кроме Иден. И эта передышка от привычной боли почти ошеломляет.

Я чувствую, как ее руки осторожно касаются моей груди. Мышцы тотчас же напрягаются в ответ на ее холодное прикосновение. Мои пальцы путаются в ее шелковистых волосах. Твердо удерживая ее голову, я проникаю глубже в ее рот, мучительно желая быть внутри нее.

Когда ее ладони скользят вниз по моей груди к животу, мое естество реагирует так быстро, что это почти болезненно. Я не могу сдержать стон.

Резко поднимаю голову вверх; чувствую, что практически потерял контроль.

― Иден, не стоит этого делать.

― Чего именно? ― спрашивает она. Взгляд ее широко распахнутых глаз невинный и сексуальный одновременно.

― Так прикасаться ко мне. Это… Прошло много времени...

Я чувствую на своем лице ее дыхание, когда она легко прикасается губами к моим губам.

― Для меня тоже.

Ее руки обвиваются вокруг моей талии, а губы прижимаются к моему горлу. Я чувствую прикосновение плюшевых холмиков ее грудей и стискиваю зубы, чтобы не сделать глупость. Я чувствую себя как бомба, готовая взорваться и снести, к чертям, целый городской квартал.

― Иден, я серьезно.

― Я тоже. Я не хочу, чтобы ты со мной сдерживался.

― Но я не хочу тебя ранить.

― Ты меня не ранишь.

― Я… у меня нет защиты. Я не планировал…

― Я долгое время ни с кем не была. Я чиста, ― шепчет она.

― Я тоже. Долгое время.

― И у меня стоит спираль.

Одно короткое предложение… Святой Боже! Это словно удар в живот. И в голове только одна мысль: убрать все преграды между нами, проложить путь внутрь нее, проникнуть в ее жаркое лоно, излиться в нее каждой каплей… Это почти моя погибель.

― Иден, подари мне всего лишь раз, и я отплачу тебе за это. Обещаю. В следующий раз все будет медленно. Но сегодня ночью…

Ее легкое «да» ― всего лишь выдох, и я отпускаю себя. Она просила не сдерживаться. Но, если бы она не сказала про спираль, вероятно, мне пришлось бы уйти и вернуться позже. Все или ничего. Сейчас только так.

Я обвиваю руки вокруг нее, прижимая ее к себе, всю, от губ до коленей. Чувствую каждый изгиб ее тела рядом с моим. И опускаю ее на коврик перед огнем. Мелькает мысль, что после будет время насладиться каждым дюймом ее тела. Но сейчас я должен оказаться внутри нее.

Расстегиваю пуговицу и тяну вниз молнию на ее джинсах, распахиваю их резким движением. Наши языки переплелись, и даже через ткань моих собственных джинсов я могу чувствовать ее жар. Моя плоть готова ее принять. Все мое существо сосредоточено на ней ― на том, как она пахнет, какова на вкус, на том, как я чувствую ее под собой.

Я слегка отстраняюсь, лишь для того, чтобы стянуть с нее джинсы и трусики. Откидываюсь назад, чтобы полюбоваться ей. Ее раскинутые ноги обнажают естество, мерцающее в свете камина розоватыми отблесками. Не в силах сдержаться, я склоняюсь над ним, касаюсь влажных складок языком.

Хочу насладиться ей хотя бы немного, опасаясь слишком бурной реакции моего тела. Но лишь только мой язык касается ее, моя трепещущая плоть восстает.

Здесь она такая же сладкая. И мягкая. Шелковистая. На несколько секунд я забываю обо всем; лишь ее вкус наполняет меня. Она как наркотик, меняющий сознание. Афродизиак. Она опьяняет. Вызывает привыкание. Внезапно накрывает желание получить больше, все, что она может дать. Скользнув под нее руками, я подхватываю ее ягодицы и притягиваю средоточие сладости ко рту; пью ее, словно воду из чаши.

Мой большой палец уже внутри нее. Она такая влажная. Под молнией джинсов моя плоть подрагивает от нетерпения. Я жажду почувствовать больше, попробовать больше, взять больше. Развожу ее ноги шире; сейчас я похож на изголодавшегося зверя.

Опускаю ее бедра на пол, проникаю внутрь двумя пальцами, чувствуя тугой захват ее тела. Рыча, тянусь к собственной молнии, зная, что, если не получу ее сейчас, может случиться конфуз.

Высвободив свою дрожащую плоть, я вытягиваюсь на Иден, захватывая ее губы поцелуем, вызывающим огонь в крови. Мои бедра ― меж ее разведенных ног. Опираясь на предплечья, чтобы убрать с нее мой вес, заключаю ее тело в некое подобие клетки. Слышу ее резкое дыхание, едва удерживаясь от попытки не обрушиться на нее всем телом.

Головка моего органа находит вход с безошибочной точностью, словно я был здесь раньше. Или, может, мне предназначено быть здесь. Будто я уже знаю ее тело.

Плавно скольжу на пару дюймов вперед; ее тело немного сопротивляется, приспосабливаясь ко мне.

― О Боже, Иден. Ты такая тугая. Такая тугая…

Не знаю, как еще сдерживаюсь. Должно быть, я сильнее, чем думал. И это хорошо. Иначе я бы не почувствовал, как ее руки сжимают мне плечи. Потому что они не удерживают меня рядом с ней. Они отталкивают прочь.

И тогда я понимаю, что тихие звуки, что вырываются из ее горла ― уже не стон удовольствия. Они наполнены страхом.

Я резко отодвигаюсь, словно обжегшись. Стремительно возвращается память о ее реакции прошлой ночью. Все предельно ясно.

Я поднимаю голову, чтобы взглянуть на Иден. Испуганные, широко распахнутые глаза полны слез. Она смотрит на меня так, словно я незнакомец. Ее тело подо мной твердо, как доска.

― Иден, я сделал тебе больно? Боже, мне так жаль...

Ее дыхание прерывается, а голос дрожит, когда она произносит:

― Н-нет... М-мне жаль, Коул. Просто… я не могу. Не сейчас. Я… я не… ― Она начинает всхлипывать, и это мягкое рыдание рвет мне сердце. Что я сделал?

― Клянусь, я не хотел причинить тебе боль. Я… я… Боже, я такая задница!

Когда я отстраняюсь от нее, она стремглав отодвигается прочь, подтягивая ноги к груди в защитном жесте.

― Ты можешь уйти? Коул, пожалуйста. Мы можем поговорить завтра, но сейчас… просто прошу. Пожалуйста, уйди.

― Конечно, ― соглашаюсь я. Что еще я могу сказать? Я чувствую себя, словно дерьмо, хотя даже не знаю, что сделал. И это, вероятно, самое худшее. ― Иден, я…

― Это не ты… это я, Коул.

Привожу в порядок одежду и поднимаюсь на ноги; тянусь, чтобы взять куртку со стула. Я не могу отвести от нее глаз. Она чего-то боится; уязвимость сочится из нее, как холодный воздух, проникая в меня. Сквозь кожу, мышцы и кости. Прямо в сердце.

Больше всего на свете я хочу взять ее в объятия, сказать ей, что, что бы ни случилось, все будет хорошо. Но она этого не хочет. Я вижу это в побелевших суставах ее пальцев, в прямой спине. В непроницаемости ее лица. Она нервничает и просто хочет, чтобы я ушел.

Проходя мимо нее, я замираю. Хочу наклониться и поцеловать ее, чтобы все это могло закончиться на хорошей ноте, но не решаюсь. У меня чувство, что уже ничто не сможет спасти эту ночь. Только я не знаю причины.

Она так и не произносит ни слова. Я же иду к выходу и закрываю за собой дверь.

Глава 18

Иден

Сердце колотится о грудную клетку, словно шар для пинбола весом в восемь унций. Я едва могу вздохнуть. Воспоминания, словно демоны, атакуют, наступая со всех сторон. Снова и снова повторяю себе, что все это в прошлом, что он больше не сможет меня ранить. Внушаю себе, что Коул ― другой. Но его слова… они эхом отражаются внутри меня. Как крик, гулко звучащий в пустой пещере. Сквозь коридор времени.

Я даже не беспокоюсь о том, чтобы одеться. Просто перекатываюсь на бок и сжимаюсь в тугой клубок. Закрываю глаза, концентрируясь на жаре пламени. Представляю, как его утешающие руки тянутся ко мне, чтобы мягко коснуться лица. Как они согревают меня, прогоняя прочь холод, рассеивая страх. И тьму. И демонов.

Я не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я, наконец, задремала. Час. Три. Неделя. Целая жизнь…

Я просыпаюсь словно от толчка. Лежу на животе, лицом к угасающему пламени, а пульс бешено колотится. Как будто кто-то шепнул прямо в ухо, что пора просыпаться. И я кристально ясно осознаю, что позволила чему-то удивительному выскользнуть у меня из рук. А все потому, что нечто ужасное случилось в прошлом. Сколько еще я буду позволять Райану охотиться за мной? Решать мое будущее? Как долго буду узницей вчерашнего дня? И сколько «завтра» из-за этого пострадает?

Я думаю о дочери, крепко спящей в своей кроватке. О ее недавних вопросах, ее страхах, что мое счастье ― ее бремя. Ни один ребенок не должен чувствовать подобную ответственность. Тем более, имея за плечами груз плохих воспоминаний, давящих на хрупкие плечи.

Коул подошел бы в этом плане. Мне. Нам. Я это чувствую. Всем своим естеством. Он сломлен, да, но не порочен. Не как Райан. Даже не так, как я. Он сломлен, но благороден.

И из страха я оттолкнула его. Лишь на мгновение позволила воспоминаниям захватить себя. И провалилась во тьму, в глубокую пропасть, где прячутся монстры. И они пресекли единственную попытку быть нормальной, стремиться к счастью. Вероятно, даже к любви. К малейшей надежде на любовь.

⌘⌘⌘⌘

Демоны прошлого охотятся за мной. Прошлой ночью они бежали, свирепствуя, сквозь мои сны, превращая их в ночные кошмары, заставляющие проснуться в луже холодного пота. Сегодня они шептались в углах. Это повторяется уже несколько лет. Они уверяют меня, что я ненормальная, «испорченный товар», что никто даже не захочет меня. И я им верила.

До этого момента.

До Коула.

Весь день я наблюдала за ним. Я видела его в доме через улицу, ждала, когда он соберется уйти. Но он так и не ушел. Во тьме видно, как изнутри струится свет.

Я возвращаюсь в гостиную, прочь от окна. Подальше от Коула. Но не покидаю его. Я беру его с собой. Думаю о нем, устраиваясь перед камином и глядя в огонь, о котором заботилась с тех пор, как он его создал. Каким-то образом я связала его с тем пламенем, что горит между нами; будто бы, если я позволю огню умереть, между нами исчезнет притяжение. Возможность. Надежда.

«Надежда Коула».

Меня никогда так не влекло к другому человеку. Я не желала кого-то подобным образом. Но, Боже, как же я его хочу! Еще прежде, чем он произнес те слова, чем заключил меня в клетку своих рук, я уже была потеряна. Исступленно, восторженно.

И я позволила это разрушить. Монстру, что живет лишь у меня в голове, ведь он за тысячи миль отсюда. Все, чего я когда-либо хотела, ― быть нормальной, счастливой, здоровой, целостной… И часть меня верит, что с Коулом бы это получилось. Лишь ему предназначено вырвать меня из прошлого. Но я не думаю, что он способен настоять, если я буду против. Прошлой ночью он остановился сразу же, как почувствовал мое сопротивление. И это ранило его. Я видела. Он пытался притворяться, но я видела его замешательство и боль.

Что, если это полностью опустошило его? Если он не захочет попытаться снова? Вдруг он думает, что я «испорченный товар», и не захочет иметь со мной дел? Что, если я не получу второго шанса? Если смотрела в его красивые, глубокие голубые глаза в последний раз?

Я представляю свою жизнь, как череду пустых, повторяющихся дней. Я люблю свою дочь и живу для нее, но Коул… он словно часть чего-то еще, одна половинка целого… я никогда не понимала, что может так быть. Что я могу чувствовать подобное.

Но, может, все кончено. И до конца своей жизни я больше этого не испытаю. Не будет бабочек возбуждения. Я не буду таять от взгляда, гореть от прикосновения, страстно желать кого-то. И все потому, что я испугалась. Позволила тому, кто больше не может причинить вред, ранить меня. Так и будет, если я с этим не покончу.

Сейчас.

Я вглядываюсь в пальцы света, протянувшиеся к темным теням в углах комнаты. Или, может, это темные тени вторгаются в свет? Подобно силам, что сражаются во мне. Мое прошлое ― черное небытие, что затаилось и тихо подкрадывается, насмехаясь. Мое настоящее ― теплое золото обещаний. Живое.

Не думая о том, что делаю, я впихиваю ноги в ботинки, подкрадываюсь к спальне Эмми ― проверить ее — и направляюсь прямиком к двери. Даже куртку не беру. Просто вываливаюсь в холодную снежную ночь и направляюсь к дому через улицу.

Я шлепаю через сугробы, не замечая ни ветра, дергающего меня за волосы, ни снежинок, увлажняющих щеки. В мыслях только одно ― Коул. Я нуждаюсь в нем. Мне нужно, чтобы он вернулся. Чтобы заставил меня забыть и не вспоминать. Чтобы заменить уродство красотой.

Я поднимаюсь по ступенькам и стучу в дверь. Он, возможно, ответит. А, может, нет. Но я не уйду отсюда. Потому что нуждаюсь в нем. И, думаю, он во мне тоже.

Я вздрагиваю, когда дверь резко распахивается. Я не ожидала такого быстрого ответа.

На несколько секунд безмолвно застываю, захваченная жаром его диких голубых глаз. Они такого восхитительного цвета и то, как они удерживают меня… то, как он на меня смотрит… такое чувство, что он прикасается ко мне. Снова и снова.

Движением головы Коул отбрасывает волосы назад. У него великолепные волосы. Сексуальные. Создается впечатление, будто парикмахер сперва уложил их, а потом безжалостно взъерошил. Пряди свисают почти до подбородка, обрамляя его великолепное лицо.

Мое сердце спотыкается, когда я охватываю взглядом его обнаженный торс и джинсы на бедрах. Рискуя ляпнуть нечто глупое, просто наклоняюсь и хватаю ботинки, стоящие у двери, протягивая их Коулу. Задерживаю дыхание в ожидании его реакции. Что, если я больше не интересую его? Или он начнет задавать вопросы, на которые у меня нет ответа? Вдруг все это огромная ошибка?

Я резко останавливаю себя. Теперь нет пути назад. Просто нет. Не для меня.

Коул снова хмурится. Я почти научилась любить это его выражение. На мгновение кажется, что он будет сопротивляться или попросит меня уйти. Но все не так. Он безмолвно берет ботинки из моих рук и бросает их на крыльцо. На секунду мое сердце замирает, предчувствуя неудачу. Но затем, удерживая мой взгляд своим, он шагает вперед.

Нерешительно я протягиваю к нему руку. Внутри все трепещет, когда его пальцы обвиваются вокруг моих. Другой рукой он тянется назад, чтобы закрыть дверь.

Торопливо снова пересекаю улицу. Решимость еще не угасла, но нервы уже не так напряжены, возвращается беспокойство, заставляя спешить еще больше.

― Иден, что-то не так? ― наконец, спрашивает Коул, когда мы приближаемся к моей двери.

На крыльце я поворачиваюсь к нему лицом. Поднимаю голову выше и выше, пока не встречаюсь с его бездонным полночным взглядом.

― Прошлой ночью я проснулась, а ты ушел, ― объясняю я. ― Это казалось неправильным. Совсем неправильным. И сегодня…

Он не двигается, глядя на меня; и пусть его большая рука все еще держит мою, он по-прежнему хмурится.

― Я не смог уснуть прошлой ночью. Совсем. Вот почему сегодня я работаю, ― признается он наконец.

Я чувствую облегчение. Возможно, он сможет не обращать внимания на мое безумие. Сможет любить меня, несмотря на мои проблемы. Лишь только он один. И, может, это ― первый шаг.

А второй шаг ― это стать ближе. К нему. И я его делаю. Двигаюсь вперед, останавливаясь только тогда, когда моя грудь касается его. Кладу свои ладони на его холодный плоский живот, чувствуя судорожное движение его мышц. Потом ответное подергивание моих собственных.

― Ты мне нужен, Коул, ― шепчу я. ― Нужно, чтобы ты снова коснулся меня, поцеловал. ― Я слышу, как он резко втягивает воздух. ― Я нуждаюсь в тебе. Пожалуйста. ― Я поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать его подбородок.

Подобно ветру, мягко взметающему падающий снег в водоворот белого тумана вокруг, Коул подхватывает меня на руки. Медленно несет вверх по ступенькам в дом. Он останавливается только для того, чтобы сбросить ботинки; его взгляд не отрывается от моего, удерживая меня так же надежно, как и его сильные руки.

Когда мы снова рядом с огнем, всего лишь в нескольких дюймах от того места, где были прошлой ночью, он опускает меня на ноги.

― Я буду любить каждый дюйм твоего тела, пока ты не попросишь остановиться, ― шепчет он.

Это чувственное обещание, но и знак того, что он не сделает ничего против моей воли. Но на этот раз я не буду его останавливать. Мне это нужно больше, чем ему.

Пристально глядя на меня, Коул кивает по направлению к коридору.

― Эмми? ― спрашивает он.

― Спит, ― сообщаю я. ― Как сурок.

Коул берет меня за руки и притягивает их к своим губам. Покрывает костяшки пальцев невесомыми поцелуями; едва заметная усмешка дразнит ямочками на его щеках.

― В любом случае, мы будем вести себя тихо, ― он медленно поднимает мои руки над головой. Просовывает холодные пальцы под край моей футболки, касаясь живота. ― Очень. Очень. Тихо.

Каждое слово он подчеркивает легким поцелуем в губы, затем его руки начинают медленно двигать ткань вверх по моему телу.

Он стягивает с меня свитер и, не глядя, бросает его на диван. Словно не решается отвести от меня взгляд, как и я от него. Этот момент… он кажется таким хрупким. Я почти боюсь отвернуться. Разбить чары. Даже на секунду забыть об этом. О том, как он смотрит, какие вызывает чувства.

Подушечками пальцев Коул проводит по кружевному краю моего бюстгальтера. Потом, вдоль бретельки, вверх, к плечу. По груди пробегает холодок, когда он тянет ее вниз по руке, пока она свободно не повисает на моем локте. Я чувствую, как чашечка бюстгальтера скользит вниз по соску и задевает твердый холмик. Стою совершенно неподвижно, стараясь дышать ровно и спокойно, хотя все внутри дрожит.

Больше книг на сайте - Knigoed.net

С мучительной неспешностью он повторяет движение с другой стороны, и вот уже мои груди практически обнажены. Соблазнительно полуприкрыты.

Коул безмолвно смотрит на меня, наклоняется ближе, и наши глаза встречаются, потом он снова исчезает из поля зрения. Секундой спустя я чувствую его губы на своем ухе.

― Такая прекрасная, ― шепчет он, обводя раковину кончиком языка, дразня мои ноющие соски прикосновением пальцев.

Потом его губы и язык смещаются ниже, вдоль моей челюсти, прямо к губам. Он застывает в непосредственной близости от моих губ, достаточно близко, чтобы поцеловать, однако не делает этого. Кончиком языка касается уголка моего рта, и мои губы рефлекторно приоткрываются, стремясь почувствовать его вкус. Но он не двигается. Хотя и понимает, что со мной делает. Я чувствую тепло его дыхания и легкий рокот смеха, потом мягкое:

― Будь терпелива.

Я закрываю глаза. Коул прокладывает дорожку из поцелуев вниз, по горлу, через ключицу, к выпуклости моей груди. Чувствую его теплое дыхание. Жажду прикосновений так сильно, что руки дрожат.

Слегка выгибаю спину, молчаливо моля его взять то, что я предлагаю. Но он этого не делает. Просто едва касается приоткрытым ртом моих пульсирующих сосков, дразня их своим дыханием. Дразня, но не касаясь.

Я чувствую, как его руки скользят по моим ребрам, легко касаясь кожи. С внезапным щелчком, легким и мягким, как поцелуй бабочки, его пальцы расстегивают мой бюстгальтер.

Когда он отстраняется от меня, я это чувствую. Ощущаю потерю его горячего тела, безумного притяжения, повисшего между нами. И когда он делает вдох, я чувствую движение воздуха, словно рисунок его дыхания порождает вакуум, пузырь, где существуем только мы вдвоем.

Когда тишина становится невыносимой, я открываю глаза. Взгляд Коула прикован к моей груди, а руки тянутся к бретелькам, висящим на локтях, стягивая их вниз, медленно, мучительно, дюйм за дюймом. Мне приходится прикусить язык, чтобы сдержать стон, когда соски освобождаются от кружева. Дыхание Коула вырывается сквозь стиснутые зубы.

― Проклятье, ты великолепна, ― выдыхает он, его зрачки расширяются, поглощая меня. Честно говоря, никогда не чувствовала себя более красивой, чем сейчас, под его взглядом, которому явно нравится то, что он видит.

Коул позволяет бюстгальтеру упасть на пол. Мучительно медленно он тянется к моим грудям, обхватывает их, взвешивает, оперяет вершинки подушечками пальцев. Мои соски съеживаются, и он хрипло стонет. На секунду закрывает глаза. Кажется, время замирает. Но когда он снова их открывает, напряженный взгляд приковывает мой, как и всегда. Пылающий, словно пламя позади.

― Идеальна, ― шепчет он, склоняясь, чтобы коснуться языком моей трепещущей плоти.

Я откидываю голову назад, путаясь пальцами в его волосах, чтобы держать его ближе.

― Как хорошо, ― мурлыкаю я, сжимая ноги, усиливая восхитительную пульсацию между ними.

― Я никогда не видел ничего более прекрасного, ― шепчет он. ― Сочная. Круглая. А твои соски… Боже! Они прекрасно подходят к моему рту. Они умоляют меня их полизать… пососать… укусить. ― Последнее слово больше похоже на рык. Оно вызывает трепет в моей груди, заставляя соски сжиматься еще туже. ― М-м-м! ― бормочет он, слегка прикусывая их, вызывая дрожь во всем теле.

Возможно, достичь оргазма в данный момент вечера и неловко. Вызывает смущение, но это так удивительно. Никто другой раньше не доставлял мне удовольствие. Лишь мне. И моему воображению. Фантазиям о мужчине, что может изменить все. Подобном Коулу. Так что на этот раз, в реальной жизни, я, вероятно, не смогу удержать тело от реакции.

Коул издает голодные звуки, словно поглощая мои груди. Я так сильно выгибаюсь ему навстречу, что удивительно, что еще не вся моя грудь у него во рту. Но я хочу, чтобы она там была. Чтобы он поглотил меня. Съел живьем, не оставив ничего, кроме костей.

Его пальцы без усилий находят путь к моему поясу, расстегивают пуговицу и молнию на джинсах, а губы пытаются меня ослабить. Он опускается передо мной на колени. Его язык все еще прикован к левому соску, когда он стягивает брюки и трусики вниз по моим ногам.

Когда я чувствую, что они падают на пол, выхожу из них, отбрасывая в сторону. Воздух циркулирует у меня между ног, охлаждая горячую, влажную плоть. Стимулируя. Терзая. Мышцы дрожат и сжимаются, говоря мне, что я приближаюсь к грани.

― Боже всемогущий! ― стонет Коул, оставляя мой сосок и переключаясь на гладкую плоскость живота. ― Я чувствую тебя. Такая сладкая, что мой рот наполняется влагой.

Лава устремляется к средоточию моей женственности, и чем ближе к ней Коул, тем тяжелее становится держаться прямо. И Коул это замечает. Словно не способный подождать ни мгновения, он заставляет меня опуститься на колени, а потом кладет на спину перед огнем.

Затем его рот снова возвращается ко мне. Сминая губы, посасывая язык, омывая соски, пробуя на вкус пупок. И когда его руки тянутся к моим ногам, разводя их широко в стороны, я уже не дышу от предвкушения. На этот раз я здесь лишь с Коулом. Нет ни воспоминаний, ни призраков. Нет трагедий и нет боли. Только «сейчас». Прекрасное «сейчас».

Он стонет, когда его язык касается моего естества. Он упивается им, лижет, а его пальцы, дразня и насмехаясь, входят и выходят из меня. Не слишком глубоко, не достаточно, чтобы удовлетворить. Только чтобы помучить. Ах, эта сладкая мука.

И пусть он не пытается подтолкнуть меня к грани, я не могу сдержать реакций своего тела. Мне слишком хорошо, и я слишком сильно хочу его.

Когда первая волна оргазма проходит сквозь меня, я перестаю дышать. Такая медленная и глубокая, доставляющая столько удовольствия, что я просто замираю в ожидании, пока она не схлынет. Пока не освободит от своего колдовства.

Только это не заканчивается.

― Боже, да! ― шепчет Коул, а его пальцы и язык соперничают во мне, пытаясь достичь восхитительного компромисса. С каждым касанием, захватом, прикосновением языка очередная волна разбивается о меня, сжимая внутренности, заставляя спину выгибаться. Мои бедра ритмично сжимаются, а пальцы яростно цепляются за ковер. В ушах звенят отзвуки его страсти и моего экстаза, и больше я ничего не хочу слышать.

Прежде, чем последний спазм идет на убыль, Коул прокладывает губами дорожку вверх по моему телу, неся мой вкус ко мне в рот, обвивая кончик языка вокруг моего. А затем он толкается в меня. Медленно, безостановочно. Давая мне время растянуться для него, чтобы принять его и двигаться вместе с ним.

Когда он начинает отстраняться, я обвиваю ноги вокруг его бедер, стремясь удержать его ближе. И он снова вонзается в меня, еще глубже, еще чаще.

Взад-вперед, взад-вперед, он освобождается и затем вонзается снова. Не так, чтобы на самом деле меня ранить, но достаточно, чтобы я почувствовала восхитительную боль, сладостное напряжение. И я не могу удержаться от удивления, как много его я способна вместить.

Я подгоняю его пятками вперед, и он поднимает голову, чтобы взглянуть на меня. На его лице отражается почти боль, а лоб светится бисеринками пота.

― Я дал тебе обещание. И не хочу снова дать тебе повод попросить меня остановиться. Но, черт возьми, Иден, я больше не могу сдерживаться.

Он изгибает бедра, будто бы дикий зверь сидит на его спине, и он всеми силами пытается его удержать. Чтобы спасти меня от этого зверя. Или от самого Коула.

Только на этот раз я не желаю спасения. Я не боюсь. Я никого не вижу, не чувствую, никого, кроме Коула.

И теперь я хочу почувствовать его целиком.

Надавливаю ему на плечи, пока он не наклоняется ко мне. Лицо снова хмурое. Я держу его, пока, извиваясь, не выползаю из-под него, затем, нажимая сильнее, заставляю лечь на спину. С отчаянием, которого не вполне понимаю, я карабкаюсь на него, устраиваясь поверх его тела. Наши глаза встречаются, и в его взгляде больше пламени, чем в камине позади. Он красив и напряжен, и я чувствую его желание, словно жар, ласкающий щеки, целующий губы, обволакивающий тело.

Мои соски сжимаются от первого прикосновения его большой головки к моему входу. Коул стонет и напрягается, его глаза закрыты. Я чувствую себя могущественной и чувственной, более женственной, более нормальной, чем когда-либо раньше.

Я опускаюсь на него, всего немного, прежде, чем двинуться обратно. Я чувствую улыбку на своих губах. Желание, свернувшееся внутри меня.

Глаза Коула внезапно распахиваются, словно он тоже это чувствует. Он тянется к моей груди, крутит соски между пальцев, тянет и сжимает их. Я в изнеможении откидываю голову назад, влага затопляет то место, где соединились наши тела. И затем, обвив одной рукой мою талию, терзая губами грудь, Коул толкает меня вниз, на него, одновременно приподнимая бедра.

И пронзает меня.

Я таю, сидя на Коуле.

Он двигается во мне.

Громкий стон срывается с моих губ, и его рука притягивает мое лицо к его собственному, глотая звуки моей покорности, моего тела, полностью подвластного ему. Я сверху, но контроль не за мной. В данный момент он владеет мной. Обладает. И я с радостью это позволяю.

Его губы поглощают мои, пальцы искушают и дразнят. Коул двигает меня на себе. Все быстрее, все неуклоннее. Все выше.

И я снова на вершине. Падаю с обрыва. Лечу по воздуху тысячей крошечных птиц.

Прихожу в себя только когда чувствую, что он переворачивает меня на спину, затем его тяжесть и тепло снова накрывают меня. Он не перестает меня целовать. Вызывать во мне дрожь. Пронзает меня снова и снова, пока я не начинаю ощущать тяжелую пульсацию его члена. Жар наполняет меня, и я обхватываю его всеми конечностями, удерживая рядом, во мне. Я хочу получить все, что он может дать. Каждое слово, каждый звук, каждую каплю. Я хочу его всего.

― Такая прекрасная, ― шепчет он, в то время как его движения замедляются, становясь блаженно-апатичными. ― Такая прекрасная…

Обессиленно свернувшись в объятиях мужчины, я погружаюсь в мирный сон. Мужчины, который превратил сегодня девочку в женщину. Нормальную женщину.

Глава 19

Иден

Я просыпаюсь от самого восхитительного запаха. Бекон, одно из моих любимых блюд. Поворачиваюсь на бок, чувствуя легкость и расслабленность во всем теле. Улыбаюсь, не в силах сдержаться.

Мои глаза ищут Коула. Я знаю, что он все еще здесь. Чувствую глубоко внутри, в душе, как теплый бриз.

Улыбка становится шире, когда я его вижу. Коул стоит у кухонной плиты, омываемый лишь светом свечей и слабым голубоватым отсветом газовой конфорки. Он обнажен, лишь вокруг талии повязан передник. В принципе, это все, что я замечаю. Не могу отвести глаз от его невероятной задницы. Боже, она великолепна! Твердая и узкая, с красиво очерченными ягодицами и чуть заметными ямочками с обеих сторон. Мужское совершенство в чистом виде.

Я слышу хлопок и шипение горячего жира. Принимаю сидячее положение и откидываюсь на пятки. Не уверена, к чему меня тянет сильнее ― к бекону или мужчине, что его готовит.

Мое тело горит, словно я приближаюсь к плите, к Коулу. А я всего лишь смотрю на него и…

С губ срывается неконтролируемый стон. Практически вылетает, когда я сжимаю ноги, силясь подавить пульсирующее желание.

Коул поворачивает голову, останавливая на мне взгляд. Темный, пламенный. Он тоже голоден.

Вытянув ленточки бекона со сковороды, он кладет их на бумажное полотенце, чтобы обсушить. Потом несет все блюдо, вместе с рулоном бумажных полотенец, в гостиную.

Я улыбаюсь, когда вижу его перед, укрытый фартуком. Натянувшимся фартуком. Щеки обжигает румянец. Не могу поверить, что нечто подобного размера было внутри меня.

И тут же приходит воспоминание о том, каково это ― полностью слиться с ним, об ощущениях, что вызывает его плоть, беспощадно врезаясь в мое тело.

― Если не прекратишь, весь этот бекон пропадет зря, и мы умрем голодной смертью, ― предупреждает он бархатистым голосом. Лишь один его голос мог бы заставить меня возбудиться.

Я пытаюсь сдержать энтузиазм.

― А зачем передник? ― спрашиваю я, беря предложенное блюдо.

― Не хотел забрызгать свою «штучку» горячим жиром. Ты меня осуждаешь?

Кажется, он шокирован. Я смеюсь.

― Полагаю, что нет. Честно говоря, я даже не думала об этом.

― Потому что в опасности была не твоя «штучка», ― объясняет он, снимая передник и бросая его на стул прежде, чем сесть рядом со мной и взять полоску бекона.

Откусив часть ломтика, он предлагает мне оставшийся кусочек. С готовностью открываю рот, слегка трепеща, когда его взгляд останавливается на моих губах.

Не хочу, чтобы он так на меня смотрел.

Желаю, чтобы он не отводил взгляда.

Это смущает. Но и заставляет смягчиться, вызывая путаницу в чувствах. И мне это нравится.

Мы смотрим друг на друга, жуя соленое мясо. Коул тянется за другим ломтиком, проводя хрустящим лакомством по моему соску. Я резко втягиваю воздух; хорошо, что смогла не подавиться кусочком бекона.

Его глаза неотрывно следуют за движением рук, вновь темнея и наполняясь предвкушением. Я чувствую себя главным блюдом в меню. И не желаю ничего другого.

― Тебе нравится мой бекон? ― хрипло спрашиваю я, чувствуя возрастающее желание.

― Это самый великолепный бекон, что я когда-либо пробовал. Если не буду осторожен, могу пристраститься к нему, как к наркотику.

― Всегда пожалуйста, ― отвечаю я, стараясь подавить стон, когда Коул проводит по соленому соску пальцем, а потом берет в рот. ― У меня его очень много.

― Уверена? У меня огромный… аппетит.

Он подносит кусочек бекона к моим губам, и я позволяю положить его на язык.

Когда я смыкаю губы вокруг плоского ломтика, Коул склоняется между моих ног и скользит пальцем внутрь. Вкус у меня на языке, его мягкое прикосновение… непередаваемая смесь ощущений, подчеркивающих друг друга.

Взгляд Коула притягивает мой, проникая внутрь, как и его палец. Входит и выходит, входит и выходит, не убыстряя движений, даже когда он кладет кусочек бекона себе в рот.

Внезапно все заканчивается, разбивается знакомым пронзительным криком: «Неееет!» Простое слово вызывает ужас.

Меня охватывает паника. Я вскакиваю, сгребая с дивана свитер, просовываю в него голову и бегу в коридор.

Эмми в своей кровати, твердая, как доска, мечется головой по подушке. Будто бы не может двигать телом, только головой. И поэтому я знаю, что она спит.

Беру ее на руки, прижимая к груди.

― Ты в безопасности, Эмми. В безопасности, малыш. Это просто я. Просто мамочка.

Я укачиваю ее, пока она не расслабляется. Почти мгновенно, как всегда. Лишь только мои слова проникают в ее страх, разбивают держащий ее ночной кошмар, она становится безвольной, как тряпка. Всегда.

Ее крик растворяется в легком всхлипывании и тихом шепоте. Я так и не смогла их понять. Может, так она себя успокаивает. Что-то шепчет себе, чтобы вернуться в реальность. Я не знаю. И, вероятно, никогда не узнаю. Я уже спрашивала ее об этом, но она не помнит, что что-то говорила.

Но продолжает шептать. Всегда.

Я не отпускаю Эмми, пока ее дыхание не становится глубже, и я понимаю, что она скользнула обратно в мирный сон в безопасности моих рук. Потом кладу ее на матрас и укрываю холодные маленькие руки одеялом, но не ухожу. И лишь когда я вижу первые отблески снежного света, проникающие сквозь разрез в шторах Эмми, то вспоминаю, что Коул ждет меня в соседней комнате.

Он сидит на стуле, полностью одетый, с непонятным выражением глядя в коридор. Когда его глаза захватывают мои, я останавливаюсь, и какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Кажется, целую вечность. Безмолвно. Задумчиво. Предполагая. Воображая.

Я подхожу к дивану и сажусь лицом к Коулу, поджав под себя ноги. Прежде, чем успеваю повернуться к огню, Коул заговаривает. Его голос тихий, но напряженный.

― Ты расскажешь мне об этом? ― спрашивает он.

На этот раз я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на языки пламени. Рассматриваю, как они лижут почерневшие бревна. Размышляю над их безжалостностью и красотой.

Не нужно спрашивать, что имеет в виду Коул; я и так знаю. Он может говорить лишь об одном. О том, что, кажется, висит в воздухе ― голоса, преследующие нас из прошлого, грохочущие цепи наших оков. Кровавые брызги из ран.

Я размышляю над тем, рассказать ли ему. В конце концов, я никому не говорила об этом. Это была моя собственная ноша, мой личный ад. Но ему я расскажу. Я понимаю это прежде, чем на самом деле принимаю решение. Знаю так же уверенно, как и то, что мягкий бархатный материал дивана щекочет мои голые ноги, когда я двигаю пальцами. Не знаю, почему, но чувствую, что это важно. И даже не рассматриваю это как нечто фатальное. Просто так нужно.

― Трудно понять, кому можно доверять, ― начинаю я со вздохом.

Коул не начинает убеждать, что я могу доверять ему. Не умоляет раскрыть все секреты. Не пытается убедить меня раскрыться перед ним. Он просто ждет. Молча. Словно камень. В истинной своей манере.

Я отвожу взгляд от завораживающего пламени, чтобы утонуть во взгляде мужчины. Всматриваюсь в его глаза. Изучаю их. Проникаю внутрь. Ищу скрытые планы, нечто, что может ранить меня или Эмми. Но ничего не нахожу. Лишь мягкое осторожное любопытство. И только этот покой, невысказанное терпение, непоколебимое самообладание проникают в мой страх и заменяют его решимостью. Возможно, пришло время разделить мою ношу с кем-то другим. Позволить кому-то еще взять на себя ее тяжесть, пусть всего лишь на несколько минут.

― Но я хочу довериться тебе.

Он спокоен, ничего не говорит. Только смотрит на меня. В молчании, в котором ощущается твердость. Словно сам воздух шепчет мне, что Коул ― скала, что я могу на него опереться. Он сможет это принять. Пусть он сломлен, но все еще достаточно силен, чтобы это выдержать.

― Мои родители уехали в Папуа-Новую Гвинею, когда мне было пятнадцать. Они оба состояли в «Докторах без границ» еще до моего рождения. Меня они не планировали. Я стала сюрпризом, практически повергшим их в ужас. Я изменила их жизни, а они не хотели ничего менять. Конечно, они никогда не говорили мне об этом, но и не могли скрыть. В конечном счете они перестали бороться с собой и оставили меня с тетей Люси, чтобы совершить еще одну поездку. По крайней мере, так они сказали. Каждый год они присылали открытки на Рождество и мой день рождения. Но я не видела их с пятнадцати лет.

Взгляд Коула падает на мою ногу, где указательный палец бессознательно рисует кружочки. Нервная привычка. Уверена, что и он это понял. Снова наваливаются все эмоции, страх и… одиночество, с которыми я боролась, не позволяя вновь захватить себя. Будто бы воспоминания имеют жизнь. Или могут ее похитить.

Выражение лица Коула трудно понять. Но большего и не стоило ожидать. Он хорошо скрывает то, что чувствует. Пока сам не захочет показать.

― В общем, Люси ― юрист. Честолюбивая. Властная. Холодная. Честно говоря, никто и не удивился, когда она вышла за Райана, парня на десять лет моложе нее. Ей было тридцать пять, ему ― двадцать пять. Время от времени он подрабатывал моделью, демонстрируя нижнее белье, но при этом отлично выглядел и в смокинге. Она была при деньгах и покупала ему все, чего бы он ни захотел. И это срабатывало.

Я опускаю глаза, когда чувствую, что начинаю хмуриться. Так происходит всегда, стоит лишь подумать об этом. Всякий раз, когда приходится признать, что, может быть, родители знали. Пусть я и надеюсь, что нет. Даже мысль о том, что они могли знать, заставляет на мгновение задохнуться. Чувство предательства так сильно. Я должна сосредоточиться, чтобы сделать вдох, выдох, вдох, выдох, стараясь успокоиться.

Я прочищаю горло.

― Не знаю, знали ли об этом мама и папа. Хотелось бы думать, что нет, но… я никогда не смогу быть уверена.

Я снова останавливаюсь, размышляя, не совершаю ли я ошибку, собираясь вернуться назад, в то время, что чуть не убило меня.

― Иден, не нужно... Мне не стоило спрашивать, ― тихо шепчет Коул, вновь притягивая мой взгляд. Его лицо все еще непроницаемо. И, вероятно, так лучше.

― Я хочу.

Пусть мне тяжело думать и говорить об этом периоде моей жизни, я чувствую, что мне нужно ему рассказать. Он должен знать обо мне. О нас. Правда должна выйти наружу. Вероятно, так будет правильно. Она слишком долго разъедала меня изнутри.

― Райан много пил. От него всегда несло алкоголем. Он часто бодрствовал по ночам и отсыпался днем. Он был парнем вечеринок. Ручным и сладким. Мужем-трофеем. И ему это нравилось. Полагаю, мне стоило понять, что лишь определенный тип мужчин живет подобным образом. Но я и понятия не имела о таких мужчинах.

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь расслабить напряженные мышцы. Напоминаю себе, что я выжила. Вместе с Эмми. И что мы в безопасности. Отчасти это помогает, но я все еще ощущаю тугой узел внутри, возникший, едва первые слова сорвались с моих губ.

― В первую ночь, когда он пришел в мою комнату, он сказал, что услышал крик и подумал, что мне приснился кошмар. Я не помнила криков, но и не могла с уверенностью сказать, что этого не было. Я подумала, что это мило с его стороны, когда он подвинул меня и залез в кровать рядом со мной. У меня никогда не было никого, кто заботился бы обо мне настолько, чтобы успокоить, когда снились кошмары.

Мне противно от того, насколько печально звучит мой голос. Противно, что то, что я считала проявлением доброты, оказалось в результате мерзким и грязным, опустошив юную девушку, которая хотела всего лишь быть любимой. И не быть одинокой.

― Потом это стало происходить чаще. Он говорил, что слышал мой крик, а я не помнила, что мне снились кошмары. Но однажды я поняла, что происходит. И не могла поверить. Хотелось, чтобы он просто заботился обо мне. Но нет. Я нужна была ему… для другого.

Я борюсь с волной тошноты, словно внезапно меня настигает сладковатый алкогольный запах дыхания Райана. Будто он здесь, рядом, шепчет, что планирует со мной сделать. Он так и поступал. Хоть я и не хотела.

Я цепляюсь за реальность, за запах дров, горящих в паре футов от меня, за едва различимый аромат мыла мужчины рядом со мной. За то, что здесь, в настоящем. Где прошлое не может меня ранить.

― В первый раз, когда это случилось, он заполз в кровать рядом со мной, и я опять уснула. Не знаю, как долго он ждал или сколько я спала, но проснулась я от того, что его рука скользнула в мои трусики под ночной рубашкой. ― Мое горло сжимается, будто сильная рука обхватывает шею. Такое случалось пару раз, когда Райан был пьян. Пытаюсь сглотнуть. И найти в себе силы. Чтобы вытолкнуть слова изо рта, из губ, в воздух, где они обретут свободу. ― Несколько секунд я не двигалась. Я не знала, что делать. Даже подумала, что, может, он спал. Или я. Но нет, я не спала. И он тоже. Когда я потянулась к его руке, чтобы попросить остановиться, он перевернул меня на спину и прижал руки к бокам. Он был таким сильным и… таким тяжелым… Я… не могла двигаться. Я… ― наклоняюсь вперед, борясь с жжением в легких и подступающей влагой в глазах.

«Его здесь нет. Он не может меня найти. Это всего лишь воспоминания. А они не могут меня ранить. Уже нет.»

Коул ничего не говорит, а я боюсь на него взглянуть. Боюсь того, что увижу.

― Я помню, как быстро билось сердце, когда я смотрела на его лицо. Он выглядел более жутко, чем при дневном свете. Райан больше не был великолепным парнем старше меня по возрасту. Он был… настоящим. Словно бы обычно он носил маску, и лишь я увидела его реальное лицо. «Не кричи, ― предупредил он. ― Так будет только хуже». Поэтому я и не стала. Я… не закричала. Ничего не сделала. Просто лежала, позволяя ему себя трогать. И единственное, что он сказал мне еще, ― что я была тугой. «Боже, Иден. Ты слишком тугая».

Мой голос ломается при мыслях о той ночи, когда я потеряла невинность. Как испугана, потрясена и разочарована я была. Будто бы Райан вырвал меня из детства и лишил всех возможностей в жизни всего лишь несколькими словами и одним резким движением.

― Боже! Вот почему… когда я сказал, что?.. Вот почему ты?.. ― он спрашивает о моем безумии прошлой ночью.

Я киваю, закрыв глаза, и заставляю себя продолжить. Хочется покончить с этим. Позволить выйти наружу и снова оставить позади.

― В течение недели он приходил ко мне каждую ночь. Я надеялась, что он устанет от этого или от меня. Но нет. Так продолжалось каждую ночь. Он мог прийти раньше или стянуть с кровати одеяла, полностью раздеть меня и целовать везде. Трогать везде. А если я начинала бороться, мог остановиться и прижать мои руки к бокам. Будто угрожая. Ему даже не надо было слов. Все говорили действия.

Я начинаю злиться. И чувствую облегчение. Проще укрыться за злостью, чем тонуть в страданиях о том, чего уже не изменить. Однажды это уже спасло меня. И спасет снова.

Я вытираю лицо, смахивая слезы; даже не осознавая, что плачу. И продолжаю. Это еще не самая худшая часть. Если я расклеюсь сейчас, то не смогу закончить.

― Когда прошла та неделя, я поняла, что должна рассказать Люси. Думала, она сможет мне помочь. Должна помочь. Когда в тот понедельник я пришла домой из школы, то ждала ее. Я не знала, что она будет работать допоздна. Райан принес готовую еду, будто заботливый, безумно любящий дядюшка. Мы смотрели фильм. Он даже сделал попкорн. Это было так… нормально, даже в самой больной и извращенной ситуации в мире. Но знание о том, что последует, всегда сидело внутри. Словно часы, отстукивающие минуты. Или бомба, ведущая обратный отсчет перед взрывом. Я так боялась идти в кровать, что уснула на диване в гостиной. И не проснулась, пока он нес меня вверх по ступенькам. И пусть я притворялась спящей, его это не остановило. Но я не боролась с ним. Знала, что пользы не будет. Я просто хотела, чтобы все закончилось, и я могла лечь спать. И утром рассказать Люси. Только в этом не было нужды. ― Я остановилась, вновь переживая тот болезненный момент, словно все произошло несколько секунд назад; словно с тех пор не минули годы. ― Я не видела, что она стояла у двери, пока Райан не перевернул меня на живот. Не знаю, как долго она смотрела. Сколько ночей там провела. Вероятно, большую часть из них.

Мое сердце болезненно сжимается при воспоминании о том, какой бессильной я чувствовала себя в тот момент. Никогда я не была такой одинокой и испуганной. Но я и понятия не имела, что может стать еще хуже.

― Полагаю, в тот момент, когда я увидела ее, Люси пыталась притвориться, что не знала. Или что не наслаждалась этим. Я помню, как смотрела на нее той ночью, пока она шла к кровати. Глаза в глаза. На секунду я подумала, что она собирается его остановить. И надеялась, что она сможет это сделать. Молилась, чтобы смогла. Только она не стала. Она просто стояла у края кровати, долгое время глядя на меня, а потом начала раздеваться.

Желчь подкатывает к горлу, словно кислота, заливая изъеденную рану, скрытую и заброшенную на долгое время.

― Люси получила все и сразу. Все танцевали под ее дудку. Или так казалось. На самом же деле, точно никто не знал. Какой бы дерзкой она ни была, даже она не переставала думать о предохранении. Либо Райан ей лгал. Я не уверена. В любом случае, думаю, он хотел, чтобы я забеременела. Иногда после того, как он… ― Я умолкаю. Даже не могу заставить себя это сказать. ― После он мог запихнуть все это в меня и велеть мне лежать спокойно. Обхватывал меня руками, чтобы быть уверенным, что я не двигаюсь. ― Рыдания рвутся из груди, и я силюсь их подавить. ― Если именно этого он и добивался, то получил. Тактика сработала. Четыре недели спустя я обнаружила, что беременна. В неполных шестнадцать лет. От мужа моего опекуна.

Я продолжаю, пытаясь просто изложить факты. И, вероятно, не преуспеваю.

― Люси лишь сказала, что заберет меня из школы. Что Райан может учить меня на дому, ведь мы целый день вместе. Я недолго проучилась в этой школе, поэтому у меня не было друзей, к которым я могла бы пойти, и не могла добраться до родителей. Я просто была убита. Но держалась, решив для себя, что убегу, как только родится ребенок. Раньше я бы не смогла этого сделать. В тот момент я даже не хотела ребенка. Думала, может, они заберут ее себе, а мне позволят уйти. Не глядя. В противном случае, я собиралась покончить с собой. Даже спланировала это на всякий случай. Но все это было до того, как я увидела Эмми.

Даже посреди таких унизительных, болезненных воспоминаний я чувствую, как на меня нисходит покой, стоит лишь произнести ее имя. Эмми спасла мне жизнь.

― В то мгновение, как я увидела ее, поняла, что никогда не смогу покинуть. Что не смогу без нее жить. Каким-то образом она стала всем моим миром в тот момент, когда начала дышать. Моей причиной жить. Выжить. Но и они об этом знали. Люси и Райан. Оба знали. Все, что было нужно ― лишь пригрозить мне: забрать ее, причинить ей боль или объявить меня неподходящей матерью ― и я бы сделала что угодно. И поэтому они добились своего. Получили секс-игрушку, чтобы отвлечься от своих тайных вечеринок. И я молчала, пока они не трогали Эмми. Они знали, что я способна на все ради нее. Умереть. Стать рабыней. Отдать всю себя. Я осталась лишь из-за нее, и они это знали. Знали, что я не стала бы рисковать тем, что не смогу заботиться о ней. Или проиграть ее Райану, если он захочет ее забрать. Я была всего лишь ребенком. Совершенно одна, и с собственным ребенком на руках. Ребенком, у которого ничего нет.

Я сглатываю, во рту пересохло. Сердце бьется часто. Я готовлюсь рассказать остаток истории. Худшую ее часть. Ту, что больше всех меня пугает.

Наконец, поднимаю взгляд на Коула. Размышляю, может ли он видеть кровь и плоть, то, как кто-то невидимый будто полосует мою грудь ножом мясника, отрывая сухожилия от мышц, плоть от костей. Потому что именно так я себя чувствую. Каждый раз, как об этом думаю, я распадаюсь на кусочки, обнажая душу.

Коул качает головой.

― Нет. Не рассказывай…

Я ничего не говорю. Словно предчувствуя неизбежное, он стремительно встает со стула и идет к камину. Широко разводит руки и опирается ладонями о стену, тяжело привалившись к ней и опустив голову вниз. В тишине я слышу его дыхание. Тяжелое, затрудненное. Злое.

И я заканчиваю. Я слишком далеко зашла, чтобы теперь остановиться.

― За четыре долгих года мало что изменилось. В течение дня Эмми была вся моя. Я заботилась о ней, поддерживала, защищала. Кормила ее, купала, укладывала в кровать. Но ночами… ночи принадлежали Райану и Люси. В конечном счете, я будто оцепенела. Жила только ради дней. Мне позволяли поспать несколько часов после того, как они уходили, и после я проводила каждую свободную секунду с Эмми. Но ночами… Я была, словно зомби. Но меня ждала Эмми. И только это имело значение. Она была одета и накормлена, у нее были игрушки, парки и площадки для игр, и пока с ней все было хорошо, я тоже была в порядке. Пока однажды все не изменилось.

Я чувствую слезы, горячие, настойчивые, обжигающие. Сердце колотится в груди, требуя освобождения. Будто сами воспоминания живут во мне. Чужие когти на пути к свободе.

― Я уснула всего на несколько минут. Эмми заболела, и я провела рядом с ней две бессонные ночи. Она смотрела мультфильмы, когда я прикорнула на диване. Когда я проснулась, ее не было. Я обошла весь дом в поисках ее. Даже проверила задний двор, предположив, что она могла выйти наружу покататься на качелях. Но и там ее не было. Как и Райана. ― Моя речь становится все более торопливой, дыхание ― более неистовым. Голос с трудом походит на мой собственный. Он звучит резко и нетвердо. ― Даже не помню, как поднялась по лестнице. Только помню, как молилась, чтобы с ней ничего не случилось, чтобы он ее не тронул. И тогда я услышала ее крик. В точности как тот, что ты слышал недавно.

Я закрываю глаза. Нужно заставить себя успокоиться, вспомнить, что она в безопасности. Что мы скрылись туда, где никто не сможет нас найти. Даже Райан.

― Он снял с нее штаны и трусики и держал ее, п-пытаясь…

― Стой! ― резко говорит Коул. ― Пожалуйста, хватит. ― В его голосе звучит мука. И я чувствую нечто подобное.

Закрываю лицо ладонями и позволяю рыданиям вырваться наружу. Глубоким, причиняющим душевную боль. Вместе с ними выходит и часть моей души, та, что была надежно спрятана с тех самых пор. Но так нельзя. Ради Эмми. Меня переполняет злость. Страх парализует. Но я нужна Эмми, поэтому нужно все это преодолеть. Стать сильнее.

― Когда Люси увидела, что я сделала с лицом Райана, когда услышала, что собирался сделать он, то на следующий день отвезла меня в город, дала пятьсот тысяч долларов и велела исчезнуть. Ей не нравилось, что Райан слишком сильно хотел меня. Хотел Эмми. Это больше не было забавно. По крайней мере, не для нее. Но меня это устраивало. Что угодно, лишь бы убраться подальше. И мы так и сделали. Мы с Эмми исчезли. Это было два года назад.

Коул поворачивается ко мне, на его лице ― смесь ярости и боли. Я ясно вижу это, несмотря на слезы, заливающие глаза. Как и всегда, сначала он просто смотрит на меня, но потом подходит ближе. Медленно опускается на колени, берет меня за руки. Смотрит на них так, словно в любой момент они могут заговорить. Потом подносит их к губам, целуя каждый пальчик. Когда он заканчивает, поднимает на меня взгляд.

― Иден, я… ― начинает он. Его голос низкий. Хриплый.

Он не заканчивает фразу. Вместо этого стягивает меня на пол и заключает в объятия. Мы достаточно долго стоим так ― на коленях, моя щека прижата к его груди, его губы касаются моих волос. Так долго, что я уже знаю ритм его сердца лучше, чем свой собственный. И мое сердце начинает следовать за ним, выравнивая ритм, биение за биением.

Мы дышим вместе, сердца бьются в унисон, оба получили достаточно ран, но теперь мы даже ближе, чем тогда, когда его плоть проникала глубоко в меня. Теперь мы одно. Два сломленных существа, черпающих силу в том, что осталось от другого. Нам обоим сильно досталось, и дорогой ценой было заплачено за то, что пришлось оставить, за то, что было позволено сохранить. Может быть, этого будет достаточно, чтобы создать нечто целое. Склеить наши осколки. Вместе.

Проходят минуты, часы, дни прежде, чем Коул произносит:

― Она поэтому не разговаривает?

Я киваю.

― Избирательная немота. Она разговаривает лишь со мной с того самого дня, как я оттащила от нее Райана. ― Мой голос ― шепот в тишине, шелест дождя в коридорах мавзолея.

― А ночные кошмары?

― Их становится все меньше. И она быстрее избавляется от них. Но она все еще сосет большой палец. Эмми снова начала делать так после Райана. Доктора говорят, что время и нормальная безопасная жизнь помогут ей излечиться.

Еще одна длинная пауза. Я слышу ровное биение сердца Коула, его отрывистое дыхание. И затем его зловеще-холодное:

― Если я когда-либо увижу его, то вырву ему глотку.

Я лишь зажмуриваюсь при мысли о том, что снова могу увидеть Райана.

― Он не сможет нас найти. Никогда. Я не могу рисковать Эмми. Он может попытаться забрать ее.

― Я никогда не позволю этому случиться. Ему придется сначала убить меня.

Ярость в его тоне не пугает меня. Лишь позволяет почувствовать, что я в безопасности. Как и его сильные руки, что до сих пор не отпускают меня.

― Мамочка? ― доносится сонный голос.

Коул замирает, словно мы ― двое молодых любовников, застигнутых под трибуной ректора в момент поцелуя.

― Черт, ― мягко шепчет он мне в волосы.

Я освобождаюсь из рук Коула и поворачиваюсь к Эмми. Не хочу виновато отскакивать прочь, словно мы делаем нечто плохое. Мы просто стоим на полу на коленях, крепко обнимаясь. Ничего недостойного или пошлого. Просто моя дочь прежде не видела хорошей, здоровой близости между мужчиной и женщиной. Это может удивить ее или смутить. И еще я радуюсь, что мы не занимались кое-чем другим.

«Мило, Иден. Очень мило. Хорошее, твердое воспитание».

― Иди сюда, малыш, ― говорю я ей, распахивая объятия. Эмми сонно трет глаза, шагает через гостиную и бросается ко мне. Она проснулась немного раньше, чем обычно, вероятно, из-за ночного кошмара.

Я чувствую, как она вытягивает шею, чтобы посмотреть на Коула, который отступил на несколько шагов. Он интуитивно чувствует, что может ей не понравиться, на уровне подсознания, как может лишь тот, кто когда-то был отцом.

― Ты голодна, обезьянка? ― спрашиваю я, гладя шелковистые волосы Эмми.

Я чувствую ее кивок.

И почти сразу раздается щелчок, снова вспыхивают лампы.

― Электричество вернулось! ― сообщаю я Эмми. ― Ты волшебница? ― спрашиваю я, щекоча ее бок пальцами. Она дергается, и я слышу сдавленное хихиканье. Но она все еще выглядывает у меня из-за плеча. Вероятно, смотрит на очаровательного мужчину позади. ― Коул пришел, чтобы соорудить нам завтрак. Как насчет того, чтобы наполнить твой животик, а затем выйти во двор слепить снеговика? Согласна?

Эмми отстраняется, ее ясные глаза светятся счастьем. Она снова кивает.

Она смотрит на Коула. Ей не нужно говорить, чтобы передавать мысли. Выражение лица и язык тела говорят обо всем. Ее брови подняты, глаза широко распахнуты, и она чуть не подскакивает от возбуждения.

Я тоже смотрю на Коула, который теперь сидит на краю стула.

― Думаю, это значит, что стоит поторопиться, ― громко шепчу.

Он встает, улыбка касается кончиков его великолепных губ.

― Кто любит французские тосты? ― Эмми с энтузиазмом поднимает руку. ― Можешь показать, где у вас хлеб? ― спрашивает он. Он не заставляет ее говорить, вовлекает в общение случайным образом. И это хорошо.

Может, Коул будет благом. Для нас обеих. Только время покажет. А его у нас в избытке.

Глава 20

Коул

Когда Эмми осторожно отступает от матери и направляется ко мне, эмоции бушуют внутри, сменяя друг друга. Сначала ― затаенная нежность, какую обычно вызывают дети. Но потом она засовывает в рот большой палец. И во мне вспыхивает ярость ― ведь я знаю, почему она это делает. Боль вонзается в грудную клетку, а затем и прямо в сердце, словно острое копье. Если бы я мог его найти, сейчас я бы с радостью уничтожил человека, сделавшего с ней подобное. Оторвал бы его мерзкие, грязные ручонки одну за другой.

Но потом снова все меняется. Эмми тянется ко мне, обхватывая мою руку крошечными пальчиками, и ведет за собой в кухню. Ярость немедленно забыта, сменяясь покоем и утешением, что дарит эта маленькая девочка моей разбитой душе. Когда я смотрю на нее, почти верю, что вернулась Черити. По крайней мере, отчасти. И меня не покидает мысль, что, может быть, я смогу что-то сделать для Эмми, как-то возместить то, что случилось с моей собственной дочерью, спася кого-то еще. Хотя, это и не отменит того, что я сделал. Не вернет похищенную мной жизнь.

По пути в кухню я ощущаю, как нежно смотрит на нас Иден. Такое теплое чувство, словно счастье и благополучие исходят из нее, подобно солнечным лучам. Я оглядываюсь через плечо, а шагающая впереди меня Эмми направляется к шкафу. Я был прав, Иден улыбается, но даже на таком расстоянии замечаю слезы в ее глазах. И понимаю, что не хочу видеть в них боль или печаль. Никогда. Лишь удовлетворение. Или желание. Любовь.

Возвращаюсь к насущной проблеме, открываю шкаф и вытаскиваю хлеб, потом сажусь на корточки перед Эмми. И она отступает назад, лишь на шаг. Думаю, это прогресс.

― Хочешь помочь? Будешь моим мини-поваром?

Она переводит застенчивый взгляд от меня к своей матери и обратно. И, не отвечая, бросается обратно к Иден. Тянет ее за руку, и Иден наклоняется; Эмми что-то шепчет ей на ухо, потом снова бежит ко мне.

― Когда мы с Эмми готовим, мы всегда слушаем музыку, ― объясняет Иден, и, включив телевизор, находит музыкальный канал.

― Тогда так и сделаем, ― сообщаю я Эмми, хлопнув в ладоши и широко разведя руки, и предлагаю: ― Давай я подниму тебя сюда, так будет проще помогать.

Сначала Эмми просто на меня смотрит. Где-то позади мягко играет музыка. И я уже пытаюсь придумать что-то, чтобы ее отпустить, когда она вытаскивает изо рта большой палец и протягивает ко мне руки.

Что-то вспыхивает в груди, когда я тянусь к ней, мягко подхватываю под руки и поднимаю вверх, к столешнице. Она легкая как перышко. Маленькая и изящная. Хрупкая. Как мог кто-то даже подумать о том, чтобы причинить ей вред?

Я отгоняю мысли прочь. Здесь им не место. Не сегодня.

Сначала Эмми серьезна, ищет взглядом свою маму. И когда находит, ее улыбка может растопить самое холодное из сердец. Думаю, пока она может видеть Иден, то чувствует себя в безопасности.

Я снова перевожу взгляд на Иден. Она танцует для дочери, покачивая головой, закрыв глаза. А распахнув их, видит, как я на нее смотрю, и сразу краснеет. Потом начинает смеяться, и рядом с собой я слышу ответное хихиканье.

Глаза Эмми светятся, когда она смотрит на свою мать. И снова мое сердце сжимается, но на этот раз от теплоты и нежности. Вызывая печаль. Не ту безнадежность и тоску, что я испытывал так долго. Просто хотелось бы, чтобы здесь могла быть моя собственная дочь, наслаждаясь таким вот завтраком. Но и этой маленькой девочке все это нужно не меньше. По крайней мере, для нее я могу быть здесь.

Глава 21

Иден

Похоже, я веду себя глупо. Но именно сейчас я чувствую себя счастливой; подобного я не испытывала долгое время. А, может, и никогда. Мои родители не были весельчаками. Работа для них всегда была важнее меня. Уделять внимание ребенку не являлось приоритетом.

Потом, когда они отправили меня к Люси, внимания было в избытке. Правда, оно сильно отличалось от того, о чем я мечтала. Когда появилась Эмми, я поклялась, что ее детство будет совсем другим. Она получит всю мою любовь и внимание, у нее не будет повода сомневаться, что она для меня драгоценна. Мы станем смеяться, делать глупости и наслаждаться каждым днем. И тысячи прекрасных воспоминаний о детстве смогут затмить кошмары. Сегодняшний день добавится к тем, хорошим, воспоминаниям. Со времен Райана она не позволяла мужчине себя коснуться, даже случайно. Даже врачам.

До настоящего момента.

До Коула.

Кажется, она в нем что-то чувствует. Сломленность? Доброту? Печаль? Безопасность? Не знаю. Но уже два года ни с кем она не вела себя так непринужденно.

Сегодня Эмми счастлива. Ее улыбка ласкает мою душу как песня, играющая позади, ласкает слух. И Коул… наблюдать, как он ведет себя с Эмми, следить за выражением лица, когда он на нее смотрит… этот день не мог быть более идеальным. И он только начался.

Начался с разговора о худшем периоде моей жизни. Может быть, он закончится смехом.

― Давай, Эмми. Танцуй, как на сиденье в машине, ― приглашаю я дочь. Поднимаю руки и хлопаю в ладоши в такт музыке; я часто видела, как она так делает.

Эмми качает головой, ее взгляд быстро перебегает ко мне, потом к Коулу, и снова возвращается ко мне.

Коул это замечает.

― Что-то вроде этого? ― спрашивает он, дергая бедрами и плечами.

И пусть он всего лишь дурачится из-за Эмми, я вижу, что у него есть ритм. И почему-то это сильно на меня действует. Вызывая мысли о ритмичности других движений; мысли, которых не должно быть в голове, когда рядом моя дочь. И еще я чувствую тепло и счастье. И… надежду.

Улыбаясь Коулу, Эмми поднимает ладошки, всего чуть-чуть, и хлопает ими в такт.

― Давай, Эмми! Давай, Эмми! ― восклицает Коул, когда она начинает покачивать плечами. Ее лицо светится, будто от фейерверка в честь Четвертого июля.⁵ Я никогда не видела ничего более чудесного. Даже на фоне великолепного мужчины рядом с ней, то, что она делает этот маленький шаг вперед, захватывающе прекрасно.

Я руковожу процессом готовки из гостиной, наблюдая, как Коул достает миску и вилку, берет из холодильника яйца, масло и молоко, вытаскивает корицу из шкафа и сковороду из-под плиты.

Он движется так, словно ему комфортно на кухне. Полагаю, что так и должно быть. Он ведь холостяк. Готовить или голодать.

― Думаешь, я смогу разбить это яйцо одной рукой? ― спрашивает он Эмми.

Широко открытыми глазами она наблюдает, как он проделывает именно это. Она впечатлена, что только усиливается, когда Коул, танцуя, движется к мусорному ведру, чтобы выбросить пустую скорлупу. Эмми ловит каждое его движение, в уголках ее губ все время играет улыбка. Полагаю, она, как и я, считает его невероятным.

Пока Эмми взбивает смесь из молока и яиц, Коул поворачивается ко мне. Когда его взгляд снова притягивает мой, я перестаю дышать. Он всегда до невозможности красив, но, когда он такой, как сейчас ― расслабленный и игривый, заботится о моей дочери ― ловлю себя на мысли, что на всей планете не найдется более привлекательного мужчины. Его просто нет.

― Пойдем, мамочка, ― приглашает Коул, протягивая мне руку. ― Помоги нам сделать танцующие французские тосты.⁶

Так я и делаю. И это лучшие французские тосты в моей жизни.

⌘⌘⌘⌘

Мы решили слепить снеговика в маленьком дворе Коула. Эмми не приходится долго убеждать, что так лучше, особенно когда Коул сообщает, что у него в доме есть морковка. Ведь снеговик будет несчастным, если ему не приделать нос. После этого она практически тащит меня всю дорогу к его дому. Снеговик не должен быть безносым и несчастным!

Теперь мы сидим в его кухне, разглядывая снеговика на заднем дворе. Пообедали супом и копченым сыром, и Коул готовит нам горячий шоколад. Эмми смотрит мультики на огромном телевизоре, сквозь носки играя с пальчиками на ногах, а глаза прикованы к экрану.

― Почему ты на самом деле захотел, чтобы снеговик стоял на твоем дворе? ― спрашиваю я. Этот вопрос беспокоил меня целый день. Казалось, Коул очень стремился привести нас сюда, чтобы построить снеговика именно здесь.

Он смотрит на Эмми, потом снова переводит взгляд на меня. Как всегда, пусть даже после столь короткой передышки, я сражена силой его ясных голубых глаз. Думаю, в буквальном смысле, могу чувствовать, когда он на меня смотрит. На самом деле.

― Так ужасно, что я хотел видеть тебя здесь? Как ты играешь в моем дворе, сидишь за моим столом, наблюдаешь за своей дочерью из моей кухни?

Эти слова согревают сильнее, чем огонь, что, потрескивая, ярко горит в огромном камине.

― Полагаю, не слишком ужасно, ― уклончиво отвечаю, опуская глаза, ― так он не сможет увидеть, как много удовольствия доставили мне его слова.

Коул тянется ко мне, подцепляет пальцем подбородок, поднимая, и вот уже опять я смотрю в его глаза и не могу отвести взгляд.

― Я удержал бы тебя здесь, если бы мог. Запечатлел тебя в каждой комнате в этом доме. Он никогда не был бы снова пустым. Он пах бы тобой, дарил ощущение тебя. Содержал бы тебя.

Я не могу удержаться от улыбки.

― Тогда, может, стоит начать. Провести экскурсию по всем этим комнатам, чтобы я смогла там остаться?

― Мне бы хотелось показать тебе окрестности. ― Его улыбка останавливает сердце. Боже, я почти желаю, чтобы он так не делал. Особенно когда я этого не жду. В легких заканчивается воздух. Внутри зарождается волнение, наполняя тело жаром. Горячим и беспокоящим.

Коул выключает плиту и ставит кастрюлю с какао на подставку.

― Эмми, хочешь посмотреть другие комнаты? ― спрашивает он, беря меня за руку и ведя к ней, в гостиную. Она вытянулась на диване, голова покоится на одной из подушек.

Эмми смотрит на него сонными глазами и с улыбкой качает головой. Потом быстро отворачивается, снова вернув внимание мультфильмам.

― Восхищаюсь такой сосредоточенностью, ― кривится он, ведя меня за собой к двери на противоположной стороне комнаты.

В домике есть гостиная и кухня — по сути, одна большая открытая комната, окна от пола до потолка с видом на океан. Каменный камин на правой стене и пара дверей на левой. Два коридора обрамляют кухню; думаю, мы скоро доберемся и до них.

За первой дверью кабинет. Обжитой и аккуратный. Полагаю, Коул делает здесь большинство своих дел. Обхожу вокруг массивного стола из красного дерева, проводя пальцами по краю. Он ему подходит. Красивый и мужественный, темный и чувственный. Как Коул. Точь-в-точь.

Поднимаю взгляд и вижу, что Коул на меня смотрит. Тем же напряженным взглядом голубых глаз, что и всегда, но сейчас они не так недосягаемы. В них ощущается голод. Он так смотрит на меня… будто безумно хочет есть, а я ― его любимое блюдо.

При этой мысли волна дрожи катится вниз, по позвоночнику, замирая между ног.

Я почти стону. Сдерживаюсь с трудом.

То, что я снова с Коулом наедине (пусть мы и не совсем одни) после целого дня рядом, когда не было возможности даже его коснуться (а я хотела этого, и сильно), внезапно придает мне смелости, я даже чувствую себя чуть-чуть опасной. Я рядом с его стулом, касаюсь пальцами гладкой деревянной поверхности.

Стараюсь говорить тише, чтобы звук телевизора легко перекрыл мои слова, не позволив им проникнуть в гостиную.

― Итак, мистер Дэнзер, после того, как запомните меня в этой комнате, что вы собираетесь со мной делать?

Как только слова слетают с моих губ, зрачки Коула расширяются, почти полностью скрыв голубую радужку.

― О, значит, вот как ты хочешь поиграть. ― Его голос… Боже, он восхитительный.

― А кто играет?

Одна светлая бровь приподнимается, когда он шагает ближе к столу. И останавливается только тогда, когда нас разделяет лишь пространство из красного дерева.

― Я бы представил, что ты мой личный помощник. На тебе облегающая юбка выше колен и шелковая блуза, застегнутая вот досюда, ― произносит он и тянется через стол, касаясь пальцем ложбинки между моими грудями. Его прикосновение словно электрический разряд.

«Черт, может, не стоило это начинать», ― проносится мысль, когда трусики наполняются влажным жаром.

― Это очень… необычно. ― У меня перехватывает дыхание, но я не хочу, чтобы он убирал палец. Однако он его убирает.

― Ты была бы на высоких каблуках и в черных чулках, а волосы были бы собраны в пучок, удерживаемый карандашом.

Его слова практически обретают реальность. Я почти чувствую трение юбки о бедра, когда вхожу в его кабинет, а он сидит за своим большим столом.

― Я бы принесла тебе кофе? ― спрашиваю я, скользя в видение.

― Мне плевать, что бы ты мне принесла. Главное, чтобы вообще принесла хоть что-то. Потому что я бы встретил тебя у двери и закрыл бы ее за тобой. В твоих больших серых, широко раскрытых глазах светилась бы невинность, как иногда бывает, и ты бы медленно попятилась к столу. И остановилась бы только тогда, когда почувствовала, как он касается твоих ягодиц. И когда я бы приблизился к тебе, ты бы остановила меня, упершись рукой мне в грудь, и попросила бы не портить твою помаду. Я бы засмеялся, развернул тебя и наклонил над столом. Я бы расстегнул юбку и не нашел бы под ней нижнего белья. Ни ниточки. Потому что ты ужасная маленькая хитрюга.

Его усмешки достаточно, чтобы вся моя одежда растаяла. Здесь и сейчас. Я практически задыхаюсь в ожидании продолжения.

― Я упал бы на колени и целовал эти кремовые бедра. Эту милую попку. Этот сладкий бутон. И не прекращал бы целовать… полизывать... касаться, пока ты не была бы готова. И тогда я бы встал и вошел в тебя. Снова. И снова. Пока бы ты не достигла оргазма. И вся эта сладость сочилась бы по твоим ногам. Потом я бы застегнул твою юбку. И развернул тебя кругом. И ты бы ударила меня. Но я бы тебя поцеловал и все равно размазал твою помаду. Ты бы не жаловалась. Потому что тебе бы это понравилось. Нам обоим понравилось бы.

Я так возбудилась, что, наверное, была бы благодарна, если бы у меня между ног дул сильный ветер. Прочищаю горло, выныривая из глубин игры, что я так смело начала. И даже не знаю, что сказать, потому что все, что приходит на ум, абсолютно неуместно, когда в соседней комнате находится моя дочь. Я отделываюсь нейтральным:

― Полагаю, в следующий раз, как поеду в Эшбрук, мне стоит купить юбку.

Коул снова улыбается. И мое сердце спотыкается. Это плохо, ведь сейчас мозгу нужен весь доступный кислород. Потому что, кажется, вся кровь прихлынула к… другим местам.

― Тогда давай я покажу тебе и другие комнаты. А ты составляй список.

Я дрожу от возбуждения. Этот мужчина, определенно, может быть опасен.

Глава 22

Коул

Я так возбужден, что, вероятно, смог бы забить гвоздь в цементный блок головкой своего члена. Я провел Иден по всем комнатам в доме, придумывая откровенные эротические истории о том, что мне хотелось бы с ней сделать в каждой из них. С каждым сценарием она возбуждалась все больше. Это заметно по румянцу на ее коже. По дрожанию ее руки в моей. По убыстрившемуся дыханию и хриплому голосу, которым она, включаясь в игру, задает вопросы.

Проклятие! Никогда не думал, что эти изумительные серые глаза могут принадлежать такому сексуальному созданию. Это словно награда, что в подобной женщине ― хорошей матери, достойном человеке, приятном собеседнике ― есть что-то от «плохой» девочки.

Огромная удача.

Я тяну Иден за собой в ванную во второй гостевой комнате.

― Здесь так просторно, ― шепчет она низким, хриплым голосом.

Я знаю, она пытается вести себя тихо, чтобы не разбудить Эмми, уснувшую в паре комнат отсюда. Но это невероятно сексуально. Не думаю, что она понимает, как это звучит, что могла бы попросить этим голосом сделать что угодно, и я бы сделал.

― Что ты сказала? ― интересуюсь я, прижимая ее к стене, подальше от двери. Просто на всякий случай.

Чувствую ее неровное дыхание. Вижу чувственный взгляд ее глаз. Сейчас она горит. Как и я.

― Я сказала, что здесь… просторно, ― повторяет она, ее взгляд падает на мои губы.

― Мне бы хотелось услышать, как ты говоришь этим голосом. Кучу разных слов, ― признаюсь я, мои губы замирают в дюймах от ее губ.

― Например? ― спрашивает она, вся такая невинно-сексуальная, пряно-сладостная.

― Скажи «член».

Ее щеки вспыхивают, но она не отводит взгляд.

― Член, ― мягко произносит она.

Я немного сгибаю колени, так что могу прижаться к ее бедрам своими. Ее судорожный вздох удовольствия ― почти погибель для меня.

― Ты сейчас мокрая?

― Да.

― Да?

― Боже, да!

― Покажи мне.

Ее глаза слегка расширяются. Я знаю, о чем она думает.

― Но Эмми…

― Лишь палец. Покажи мне на пальце.

Она даже не раздумывает; скользнув костяшками пальцев по моему твердому члену, просовывает руку себе в штаны.

― Глубже, ― направляю ее я; мне нравится наблюдать, как ее веки тяжелеют, а губы приоткрываются, словно она готова застонать. Я чувствую все, что она делает. Знаю, когда палец проникает внутрь. Ее дыхание легким дуновением касается моей щеки. Надеюсь, он вот-вот выйдет, потому что с трудом могу удержаться и не сделать того, о чем пожалею.

― Теперь дай мне попробовать.

― О боже, ― тихо стонет она, мягко вытягивая руку из штанов и нерешительно приподнимая. Когда она замирает, я тянусь к ее запястью. Не отводя глаз, притягиваю руку к своим губам и скольжу языком по ее мокрому пальцу, облизывая его от основания до кончика.

― На вкус ты лучше, чем мороженое, Иден Тэйлор, ― сообщаю я. И уступаю порыву ее поцеловать. Быстро и страстно. Безрассудно. А потом я ее отпускаю. Потому что это безответственно. Черт возьми, ведь в доме ее ребенок!

С неохотой я отстраняюсь от ее губ и прислоняюсь к ее лбу своим.

― Проклятье, женщина! Что за чувства ты вызываешь!

― Я совершенно уверена, это все ваша вина, мистер Дэнзер.

Когда я поднимаю голову, она мне улыбается. В жизни не хотел ничего, никого так сильно, как хочу сейчас эту женщину.

Я отталкиваюсь от стены и снова беру ее за руку.

― Пойдем. Если мы не остановимся, очень вероятно, что твоя дочь получит знания, для которых еще слишком мала.

Ее улыбка сообщает ― она знает, что я шучу.

По большей части.

Последний пункт экскурсии ― хозяйские апартаменты. Они занимают большую часть западной стороны дома. Я останавливаюсь в двойных дверях и жестом показываю ей идти первой. А сам просто стою сзади и наблюдаю.

Я смотрю, как она идет через комнату, касается льдисто-голубого одеяла, проводит пальцами по краю комода. И реальность того, что она здесь, накрывает меня, вызывая безумие чувств. Ее место здесь. Со мной. В этой комнате. В этом доме. В моей жизни.

― Это изумительно, ― благоговейно шепчет она, приближаясь к окнам от пола до потолка напротив кровати. Они наполнены заснеженным пляжем вдали.

Множество людей находят пляж успокаивающим ― волны, горизонт, бесконечное пространство песка. Но меня не волнуют остальные. Меня волнует эта женщина. И отчего-то я рад, что она реагирует подобным образом.

Я не приближаюсь к ней. Почему-то этот момент вызывает другое чувство. Не сексуальной природы, несмотря на все, что мы говорили и делали. Этот момент настоящий. Ошеломляющий. Головокружительный. Вызывает чувства там, где прежде было лишь онемение. Не думал, что это произойдет.

Она резко поворачивается и пронзает меня своим невероятным взглядом.

― О чем ты думаешь? Прямо сейчас?

Я направляюсь к ней; мне нравится, как она смотрит, нервно и возбужденно одновременно. Ее лицо так выразительно. Сомневаюсь, что она смогла бы скрыть то, что чувствует, даже если бы попыталась. Я с первого дня знаю, что ее тянет ко мне. Мне нравится, что я так легко могу ее читать.

И пусть чувства написаны у нее на лице, я не спешу рассказывать, о чем думал на самом деле.

― Мне нравится, что, хотя ты хорошая мать и леди из тех, что кладут салфетку на колени, ты согласилась на рискованный тур по моему дому и сказала «член» в гостевой ванной. Понимаешь, что это формально превращает тебя в мечту каждого мужчины?

― Так ты мечтаешь обо мне?

― Чаще, чем ты думаешь.

― Не расскажешь об этих мечтах?

― Думаю, я только что это сделал, но буду счастлив позже показать тебе, если интересно.

― О, весьма интересно.

Я так близко, что практически прижимаю ее спину к холодному стеклу окна. Так просто заставить ее выпрыгнуть из штанов и обвить эти соблазнительные ноги вокруг моей талии. Лишь застежка здесь да молния там.

― Ты опасна. Ты знала об этом? ― сообщаю я ей.

― Забавно, несколько минут назад я думала то же самое о тебе.

― Останься со мной, Иден, ― импульсивно шепчу. Я даже не уверен, что имею в виду, о чем ее прошу.

И снова ее прозрачные глаза сообщают мне, что она собирается сказать прежде, чем это произносят ее губы.

― Я не могу. Эмми…

― Конечно, она тоже может остаться. Я имел в виду вас обеих.

― Ей нужна ее комната, ее вещи. Ее стабильность. Мы так много переезжаем… так что это единственное, что я могу дать ей на постоянной основе. Помимо себя. Я… ну… полагаю, тебе придется прийти ко мне, ― добавляет она, сексуально сжав губы.

Я улыбаюсь ей.

― Даже табун диких лошадей не сможет меня остановить.

Глава 23

Иден

В маленьком коттедже, что почти три месяца мы называли домом, сегодня ощущается пустота. Коулу позвонил Джейсон ― его арендатор остался без горячей воды. Так что мы с Эмми направились домой, а он ― чинить поломку. Коул не знал, сколько это займет времени, поэтому мы не строили планов увидеться позже или поговорить. Может, именно из-за этого я неважно себя чувствую.

Казалось, поначалу, когда мы пришли, Эмми обратила внимание на тишину. Но сейчас она лежит на полу в гостиной, довольно раскрашивая картинку. Мы поиграли в игру и почитали, так что, надеюсь, она не ощутила его отсутствия. Или моей реакции на него. Что бы еще ни случилось в моей жизни, главное, чтобы это не навредило Эмми. И уныние, с которым я борюсь, заставляет задуматься, благо ли ― присутствие Коула в нашей жизни.

Хотя, теперь уже слишком поздно, и мысль о том, чтобы отказаться от него, все больше становится неприятной.

Я спокойно сижу на стуле, наблюдаю, как рисует моя дочь, слушаю звуки, которые она издает. Внезапно она бросает карандаш и вскакивает на ноги. Подбегает и бросается мне в объятия. Она прикладывает свои маленькие ручки к моим щекам и сжимает, изображая «рыбку». Ей нравится так делать.

Эмми улыбается, замечая:

― Мамочка, ты сегодня много смеялась.

― Да?

― Ага. ― На ее лице такое выражение, будто она раскрыла поразительный секрет. ― Он ведь тебе нравится?

Хм. И как на это ответить?..

― Думаю, он очень милый. А тебе?

Она с энтузиазмом кивает.

― Он делает хорошие французские тосты. И забавно танцует.

Эмми морщит носик, и я делаю то же самое, согласно кивая.

― Это точно.

Она хихикает.

― Но мне это нравится.

― Мне тоже.

― Он делает тебя счастливой, правда?

― Ты делаешь меня счастливой, ― уклоняюсь я.

― Но он мог бы сделать тебя счастливой, если бы меня здесь не было?

― Ничто не могло бы сделать меня счастливой, если бы тебя здесь не было. Я слишком сильно люблю тебя, глупая букашка.

Ее улыбка разочарованно тает.

― Но ты бы попыталась, так ведь?

Я стараюсь не придавать большого значения ее странным вопросам и заботам о моем счастье. Полагаю, это последствия эмоциональных шрамов от всего произошедшего. Я даже не пытаюсь понять, как работает разум ребенка, но меня беспокоят подобные разговоры.

― Эмми, почему тебя беспокоит, буду ли я счастливой без тебя?

― Потому что я не всегда смогу быть здесь.

― Почему ты так думаешь?

Она пожимает плечами, отводя ладошки от моего лица и устраивая их у меня на груди.

― Иногда ангелы уходят на небеса. А ты сказала, что я ангел.

― Ты мой ангел, но это не значит, что в скором времени ты уйдешь на небеса. Обычно Господь позволяет мамочкам и папочкам быть рядом с их ангелочками долгое-долгое время.

Она размышляет над этим, вытягивая губы трубочкой, словно для поцелуя.

― Но мистеру Дэнзеру ангелочка не оставили.

― Нет. Но тебя это не должно беспокоить, милая. Я здесь. И буду оберегать тебя.

Я знаю, что не должна давать обещаний, которые не смогу сдержать, но пока я жива, я буду ограждать ее от опасностей. Надеюсь, мое обещание облегчит груз ее тревог. Эмми достаточно забот и без беспокойства о смерти и мыслей, что случится с ее матерью, если она умрет.

Стоит лишь подумать об этом, как в горле встает ком, а желудок скручивает узлом.

Я подавляю эмоции и бросаю на Эмми забавно-подозрительный косой взгляд.

― Это такая тактика? Ты пытаешься избежать купания?

― Нет, ― отвечает она.

Конечно, я не думаю, что это имеет какое-то отношение к купанию, но мне нужно ее отвлечь. Я пробегаю пальцами вниз по ее боку, добиваясь визга.

― Ты уве-е-ерена?

― Уве-е-ерена! ― смеется она, пытаясь увернуться от моих щекочущих рук.

― Я не слышала.

― Уверена! ― снова произносит она, улыбаясь.

― Полагаю, единственный способ это доказать ― запихнуть твое тельце в ванну. Пойдем-ка, маленькая мисс, ― я подхватываю ее на руки. ― А потом… мороженое!

Она удивленно смотрит на меня. Обычно я не позволяю ей есть после купания и всеми силами контролирую употребление сахара, но сегодня вечером… Ну, возможно, сегодня мороженое ― неплохая идея.

⌘⌘⌘⌘

Прошлым вечером о Коуле я не слышала. Теперь снова настало время для ванной Эмми, и о нем все еще нет известий. Я хваталась за мобильник, по меньшей мере, дюжину раз, решая, что напишу ему, просто чтобы узнать, что он починил водонагреватель. Но так и не написала.

Последние 24 часа я убеждала себя, что, может быть, к лучшему, если я больше о нем не услышу. Но не могу решить, хорошо это или плохо для Эмми.

С одной стороны, он, кажется, на самом деле ей нравится. С первого дня на пляже она очарована им, необъяснимо тянется к нему, как и я. Только в другом смысле, конечно. И пусть она не произнесла перед ним ни слова, лишь позвала меня тем утром, она открыта, и мое сердце парит от счастья. К тому же, она, кажется, зациклилась на моем счастье. Может, для ребенка это естественное беспокойство, но, думаю, она маловата для подобных мыслей.

Но, несмотря на положительную сторону, я беспокоюсь: вдруг она слишком привяжется к нему, а у нас ничего не получится. Она будет раздавлена. В своей жизни она достаточно натерпелась от мужчин. И я не хочу рисковать ранить ее глубже.

Может, если Коул позвонит, нам стоит установить границы. Наверное, мне самой стоит установить их для себя.

После ванны, прежде чем идти спать, Эмми читает мне парочку своих любимых историй. Когда я смотрю, как движутся ее губы, и глаза бегло просматривают текст, когда понимаю, как блестяще работает ее молодой разум, то молюсь, чтобы не причинить ей боли, намеренно или нет. Дети не должны знать боли и страха, как знает их она. Вероятно, этого ей хватит до конца жизни. Может, дальше все будет ровно и спокойно.

Потом она засыпает, и, поскольку некому отвлечь меня, ночь затягивается. Я пытаюсь смотреть телевизор, но меня ничто не интересует.

Ловлю себя на том, что периодически выглядываю в окно, не понимая, на что смотрю.

Ну, да, так и есть. Я не смотрю на что-то, я ищу кого-то.

Коул. Когда я не сосредотачиваюсь на чем-то еще, он в моих мыслях. Я выключаю телевизор и иду на кухню за водой. Глаза автоматически тянутся к дому на другой стороне улицы. Вдруг он остался там на ночь? Очевидно, он был там той ночью, когда я пошла за ним. Сколько еще ночей он провел в том доме? Он и сейчас там? Если да, то почему не пришел? Почему я о нем не слышала?

Бесконечный ворох вопросов без ответов вызывает головную боль, так что я беру две таблетки тайленола⁷ и книгу, что купила у Джордан пару недель назад. И делаю все возможное, чтобы погрузиться в нее и позволить жару от камина снять напряжение.

Я просыпаюсь пару часов спустя, книга открыта и покоится у меня на груди, огонь почти погас. Я почти благодарна за шанс поспать. Пытаться не думать о Коуле так же трудно, как и утомительно.

Я раздуваю огонь, выключаю свет и направляюсь в кровать. Должно быть, я сразу же заснула, потому что это кажется сном: я чувствую, как нежные, но твердые губы трутся о мои, а холодная рука скользит вверх по внутренней стороне бедра.

Я на несколько секунд зависаю в том месте, где-то между сном и явью, наслаждаясь теплом, чувством легкости внутри и болью, что возникает между ног.

Но когда волна холодного воздуха накрывает меня — кто-то медленно стягивает с меня одеяло — я просыпаюсь.

― Я сплю? ― спрашиваю я вслух.

― Нет, но я — может быть, ― произносит шелестящий голос.

«Коул».

Мое сердце бьется в два раза быстрее, возбуждение течет сквозь меня, будя окончательно.

― Разбей и войди, да? ― игриво дразню я, более счастливая от того, что он здесь, чем хотела бы признать. Наконец-то. Кажется, я ждала вечность.

― Я ничего не разбил, но строю планы, чтобы войти. Честно говоря, несколько раз.

Я усмехаюсь, слушая шорох снимаемой во тьме одежды.

― Знаешь, это незаконно. Входить в дом арендатора без спроса.

Я слышу скрип пружин и чувствую, как опускается матрас, когда Коул опирается коленом на край кровати. Он скользит руками вверх по моим ногам, раздвигая их. Я чувствую касание его щетины в области паха, и грешная вспышка желания накрывает меня.

Я чувствую на себе его вес, жар обнаженного тела. Он отвечает за мгновение до того, как его губы захватывают мои.

― Так заяви на меня.

⌘⌘⌘⌘

― Ты расстроена, что я пришел? ― спрашивает Коул, прокладывая дорожку поцелуев от подбородка до уха, его тело еще полностью во мне.

― Ничуть.

― Хорошо, ― в его голосе слышится улыбка. ― Я слишком сильно по тебе скучал, чтобы оставаться вдали еще одну ночь.

― А почему ты не пришел раньше?

― Прошлым вечером, когда я разобрал водонагреватель, было уже поздно. А сегодня мне пришлось поехать с Джордан в Эшбрук за деталями, которых здесь у них не было. К тому времени, как я закончил, ты как раз укладывала Эмми спать. Я не хотел мешать, поэтому ждал. Но это было максимальное время ожидания. Еще бы пару минут, и я сломал бы твою дверь, ― признается он, почти рыча.

― Правда, мистер Тестостерон?

― Правда, черт возьми, ― он прижимается ко мне бедрами, вызывая у меня судорожный вздох; его твердеющая плоть начинает принимать форму внутри меня. ― Какие-то проблемы с моим тестостероном?

Он двигает бедрами, трется о меня как раз там, где нужно.

― Боже, нет, ― тихо стону я, наклоняя таз, чтобы принять его полнее.

― Потому что если я мешаю, то могу уйти, ― он приникает губами к одному соску, выходит, а потом снова толкается внутрь меня, достаточно глубоко, чтобы мои бедра дернулись назад.

― Мешаешь, ― сообщаю я ему, почти не дыша, ― но я бы ни на что это не променяла.

― Хорошо, потому что, думаю, пока ты здесь, ты привязана ко мне.

У меня нет возможности обдумать это заявление, потому что Коул подается назад и тянет меня за собой, усаживая, держит в объятиях и пронзает во всю длину. Но час спустя, когда я расслабленно лежу рядом с ним, ко мне возвращается способность думать.

⌘⌘⌘⌘

Как бы сильно мне ни хотелось проснуться рядом с Коулом, я боюсь, что Эмми снова встанет рано, случайно, и застанет нас в кровати вместе. Не думаю, что она к этому готова, и не имеет значения, что ей нравится Коул и она считает, что он сделает меня счастливой.

Но в предрассветные часы Коул, по-видимому, так же беспокоясь о благополучии Эмми, как и я, долго, страстно целует меня и сообщает, что уходит.

― Вероятно, когда Эмми проснется, меня здесь быть не должно.

Я не спорю, потому что думала о том же.

Я сажусь и смотрю, как он одевается; стрелы лунного света льются сквозь шторы, открытые по его настоянию.

«Я хочу тебя видеть, ― прошептал он. ― Хочу видеть твое лицо, когда проникну внутрь. Твои красивые, разведенные ноги. Хочу смотреть, как мой член, скользя, входит и выходит из тебя. Не хочу забыть, на что это похоже».

Как я могла отказать? И теперь получила преимущество. Я могу видеть изгиб его мышц, когда он натягивает штаны, словно гигантский механизм плавно скользит под безупречной кожей. Могу видеть его лицо, частично скрытое в тени, когда он смотрит на меня. Взглядом, в котором читается, что он может остаться здесь и вечно заниматься со мной любовью, и никогда не устанет. Который сообщает, что я нужна ему больше, чем пища. Который дает понять, что он хочет… большего. Только я не знаю точно, что для него это «большее».

― Увидимся позже? ― спрашиваю я.

― Как насчет сегодняшнего ужина? Я готовлю.

― Я обещала Эмми, что вечером возьму ее к «Бэйли» на чизбургер. Она хорошо сдала тест по математике и захотела это в награду, так что…

― Могу я прийти?

Я изо всех сил скрываю улыбку.

― Полагаю, еще один вечер мы сможем потерпеть твою беспрестанную болтовню. ― Я вижу, что он скривился. ― Чем ты теперь займешься? Дом через улицу закончен? Или ты будешь работать над чем-то другим?

― Я вернусь в дом через улицу завтра, ― туманно произносит он.

― А сегодня?

Он молчит. Колеблется. Похоже, я зашла слишком далеко.

― Сегодня я буду на пляже.

«Воскресенье».

― Строить замок из песка?

Он кивает, брови хмурятся. Я часто наблюдала подобное с тех пор, как познакомилась с ним. Но в последние несколько дней я не видела его хмурым.

― Мы… ну, мы можем прийти и помочь тебе, если хочешь. Или, может, тебе лучше сделать это самому…

Я обрываю предложение, изумляясь своей смелости. Что, черт возьми, со мной происходит? Будто бы я владею им, и он не может провести без меня ни минуты или спланировать свой день.

― Спасибо, но…

― Боже! Мне так жаль! Послушай… Я говорю как псих, который пытается все контролировать. Просто забудь, что я что-то сказала, ― молю я, спрятав лицо в ладонях. Как. Унизительно. Если он даже и предполагал, что в прошлом у меня были нормальные отношения, уверена, теперь он получил ответ.

Коул отводит мои руки от лица. Выражение его лица мягкое, но непонятное.

― Не извиняйся. Я хочу быть с тобой. Но, ― добавляет он, улыбаясь краешками губ, ― это нечто, что… должен сделать я сам.

― Я понимаю, Коул. В самом деле. Не знаю даже, почему предложила, ― я качаю головой.

― Потому что ты милая и заботливая и тоже хочешь быть со мной.

Я не подтверждаю и не отрицаю его предположение, но он прав. Я действительно хочу быть с ним.

― Я заеду за тобой в шесть. И надень что-нибудь официальное. Ты никогда не была в «Бэйли» вечером.

На долю секунды я размышляю, серьезно ли он.

― Ты шутишь, правда?

Он лающе смеется.

― Конечно, шучу. Ты видела «Бэйли»? Тебе даже не нужны зубы, чтобы тебя там обслужили.

― Хорошая попытка, ― признаю я. ― Я просто хотела удостовериться.

Коул наклоняется ко мне, сидящей на кровати.

― Если бы это зависело от меня, ты могла бы пойти голой. И была бы там одета лучше всех. Но есть Эмми. И полиция, конечно. Им, вероятно, не понравятся мои желания… чтобы ты каталась в баре на моем члене.

Я морщусь.

― Вот о чем ты думаешь, когда приглашаешь на обед в «Бэйли»?

― Не смотри на меня так. Если бы ты не была такой очаровательной, неотразимой, вызывающей чертову зависимость, я бы не думал о тебе все время. Так что это твоя вина.

Он склоняет голову, чтобы прикусить мою грудь зубами.

― Если собрался уходить, тебе лучше прекратить, ― предупреждаю я.

Его вздох долгий и глубокий.

― Хорошо. Полагаю, я пойду. У меня ведь есть уважительная причина? ― дразнит он.

― Эмми.

― Верно, верно. Очень уважительная причина.

Я ухмыляюсь, когда он твердо целует меня в губы и идет прочь с таким видом, словно я забрала его любимую игрушку.

Когда я слышу, как закрывается дверь и щелкает замок, то думаю о том, что не только он один зависим.

Глава 24

Коул

Возможно, поход в «Бейли» был ошибкой. Я ожидал шепотков и долгих, странных взглядов, но никогда не думал, что буду чувствовать себя таким… собственником. Я поймал себя на том, что пялюсь на каждого мужчину, смотрящего на Иден больше десяти секунд. А таких было множество. «Бэйли» ― единственное место во всем городе, где можно поесть. И по выходным здесь толпы народу.

К тому же, я был несколько раздражен с самого начала. Мне не хотелось оставлять Иден этим утром. Я жаждал остаться, чтобы наслаждаться ее прекрасной грудью, касаться атласной кожи, проникать глубоко внутрь ее тела и извлекать вздохи и стоны из непокорных легких. Это постоянно отвлекало, пока я шел на пляж.

И потом, когда я пошел домой и принял душ, то разрывался между мыслями о том, как выглядело бы влажное тело Иден в мыльной пене, и о том, какой же я подонок, что обрел толику счастья, когда моя собственная дочь счастлива быть не может.

В общем, мое настроение было несколько мрачным еще до того, как мы приехали в «Бэйли». А теперь, вдобавок, приходится терпеть всех местных парней, что пускают слюнки при виде моей прекрасной спутницы.

― Ты в порядке? ― спрашивает Иден, когда мы устраиваемся в одной из кабинок «Бэйли».

― Конечно. А что?

Она смотрит на меня с подозрением, ее орехово-серые глаза пытаются поймать мой взгляд, чтобы получить ответ, который я не хочу давать.

― Просто любопытно.

Я открываю меню и притворяюсь, что внимательно его рассматриваю. Хотя все помню наизусть и уже знаю, чего хочу. Мне просто нужно несколько минут, чтобы собраться и скрыть растущее беспокойство, что может отразиться на моем лице.

― Привет, милая, ― произносит Джордан, когда приближается к столику, чтобы взять у нас заказ. Она тянется, чтобы обнять Иден. ― Я намеревалась вытащить тебя из дома, но, похоже, ты и без меня очень занята, ― произносит она, кивая на меня.

Я сердито на нее смотрю.

― Да ладно, Коул! Ты же знаешь, в этом городе нет секретов. Обычно все становится известно.

Я стискиваю зубы.

― А, может, некоторым просто стоит заняться своими делами, ― мягко сообщаю я, удерживая взгляд ее карих глаз, и ее улыбка угасает.

― Ладно, ― Джордан прочищает горло и поворачивается к Иден. ― Что я сегодня вечером могу вам предложить?

Иден заказывает еду для Эмми, потом для себя. После того как я озвучиваю свой заказ, и Джордан уходит, она сообщает:

― Мы с Эмми хотим прогуляться к музыкальному автомату.

Она произносит это с улыбкой, но на ее лице читается напряженность.

Она не ждет моего ответа, а просто встает, дожидается, пока выскользнет Эмми, и они уходят.

Я напортачил. Знаю. Но, черт возьми! Сегодня я ненормальный. Мне полагается либо испытывать боль, либо вообще ничего не чувствовать. Только так.

Я смотрю, как уходит Иден. Ее попка потрясающе смотрится в джинсах, и розовый свитер сидит великолепно. Многие оборачиваются, когда она проходит мимо. Даже женщины, хотя они, вероятно, тоже ревнуют, потому что она невероятно красива. Или оценивают ее отношения с дочерью. Очевидно, что Иден обожает Эмми, и что она хорошая мать. Это проявляется в том, как Эмми на нее смотрит. И в том, что Иден все время держит ее за руку.

Чем дольше я на нее смотрю, тем больше понимаю: она ― идеальная женщина. И чем больше об этом думаю, тем сильнее гложет мысль, что кто-то еще ее захочет.

Когда она возвращается обратно в кабинку, то избегает моего взгляда, заставляя меня чувствовать себя еще большим засранцем за то, что испортил ее вечер с Эмми.

Я жду, пока они обе усядутся поудобней, и Эмми возьмется раскрашивать картинку, и только потом тихо произношу:

― Прости.

Ее тревожный взгляд возвращается ко мне.

― За что?

Она не разыгрывает непонимание. Просто спрашивает, что со мной произошло.

Я вздыхаю.

― Прежде я никогда не ревновал.

Ее брови поднимаются.

― Ревновал? К чему?

― Ко всем этим мужчинам, что смотрят на тебя.

Она оглядывается.

― Что еще за мужчины, которые на меня смотрят?

― Ты на самом деле не видишь?

― Вижу что? ― она искренне озадачена.

― Как волосы струятся по твоей спине, словно чернильный водопад. Как блестят твои глаза, когда ты смотришь на Эмми. Как твой смех заставляет улыбаться других людей. Как все хотят тебя.

Розовые пятна расцветают на ее щеках, и она отворачивается от меня, внезапно смущаясь.

― Ну, если вот что с тобой происходит, тогда, может, и не стоит извиняться, ― дразнит она с усмешкой.

― Стоит. Ты не заслуживаешь моего настроения. Как и Эмми.

Иден смотрит на свою дочь, которая раскрашивает чертовски хорошо для своего возраста. Потом переводит взгляд обратно на меня и пожимает плечами.

― У нас все хорошо, ведь и ты уже в порядке.

― Пытаюсь.

Она улыбается.

― Теперь ты знаешь, что я чувствую, когда Джордан с тобой любезничает.

Я усмехаюсь.

― Прошу тебя. В радиусе десяти штатов не найдется женщины, которая выдержит сравнение с тобой.

Чувствую, что мое замечание доставляет ей удовольствие.

― Ты заставишь меня возгордиться.

Я склоняю голову и рассматриваю ее.

― Нет. Ты не тщеславна.

― Правда? Тогда какая я?

Я делаю паузу, обдумывая, насколько правдиво ответить. В конечном счете, говорю именно то, что думаю.

― Идеальная.

Ее улыбка становится шире, а щеки еще больше розовеют, и именно сейчас я чувствую, что впервые за весь день смог расслабиться.

― Вы двое сможете поесть, флиртуя и улыбаясь одновременно? ― спрашивает Джордан, неся на подносе заказанную нами еду. ― Если нет, мы съедим это с принцессой. Так ведь, малышка Эмми?

Она подмигивает Эмми, а та наклоняет голову к руке Иден, чтобы скрыть лицо.

― Должно быть, это значит «нет».

― Со мной бы она поделилась. Так ведь, Эмми? ― спрашиваю я маленькую девочку, которая так сильно похожа на мою. Она застенчиво улыбается и кивает. ― Джордан не повезло? ― Она улыбается шире и кивает более решительно.

Я подмигиваю ей и в ответ получаю легкий смешок. Она еще не разговаривает со мной, но, думаю, тот факт, что она улыбается и не сосет большой палец, уже прогресс. И на этом пути я намерен хвататься за каждый крошечный кусочек, что смогу отвоевать.

⌘⌘⌘⌘

Я изучаю картинку, что Эмми нарисовала для меня после ужина, когда Иден тихо появляется в дверях гостиной. Уровень детализации замка из песка и цветов, вероятно, довольно высок для ребенка ее возраста. Но не это больше всего меня поражает. Дыхание перехватывает от того, что она, похоже, уловила ту пустоту, которую я сегодня там чувствовал.

― Что-то не так? Тебе не нравятся рисунки на холодильнике? ― спрашивает Иден.

― Очень нравятся. ― Я снова возвращаюсь обратно к рисунку, чувствуя неясное беспокойство, что разъедало меня раньше. Когда я был на пляже.

Иден подходит, садится рядом со мной на диван, поджимая под себя ноги и пряча руки между коленей, чтобы их согреть. Я вдыхаю чистый запах ее шампуня и легкий сладкий аромат парфюма или лосьона для тела. Что бы это ни было, запах ей идеально подходит.

― Серьезно, что случилось? Ты выглядишь так, словно только что увидел призрака.

Моя улыбка полна горечи.

― В том-то и проблема. Все наоборот.

― Наоборот? Что это значит?

Я вздыхаю и позволяю листу бумаги выскользнуть из моих пальцев и тихо опуститься на деревянный кофейный столик. Словно изгнать из памяти и смотреть, как он погружается в небытие. Только я этого не хочу.

― Все в этом городе думают, что я сумасшедший, ― начинаю я. ― Ты знала об этом?

Она не отвечает. Этого и не нужно. Ответ прямо здесь, в ее выразительных глазах. Думаю, порой они говорят мне больше, чем ей хотелось бы.

― Я не удивлен. Вероятно, это пикантная тема для разговоров в подобном городишке. Если бы сплетни можно было озаглавить, уверен, заголовок бы гласил: «Бывший профессиональный футболист разговаривает на пляже с мертвой дочерью». ― Я делаю паузу, собираясь с мыслями, осторожно выбираю слова, теребя рисунок Эмми. Мои пальцы касаются его снова и снова. ― Я не сумасшедший, Иден. Я хотел увидеть Черити. Услышать ее голос. Хотел так сильно, что мог ее видеть. И слышать. Но я знал, что она нереальна. Даже не призрак. Это просто был мой способ удержать ее в живых. Никогда не забывать даже самой маленькой детали. Например, звук ее голоса.

Я глубоко вздыхаю и закрываю лицо руками, заставляя себя расслабиться и выпустить бумагу.

― На пляже это всегда было проще всего. Строя те замки из песка. До сегодняшнего дня. ― Я закрываю глаза. В груди что-то сжимается лишь при мысли об этом. О потере Черити.

Голос Иден ― тихий шепот.

― Что ты имеешь в виду?

Я не смотрю на нее. Не могу.

― Я не слышал ее сегодня. Не видел. Я хотел. Сделал все правильно. Так, как делаю всегда. Цветы. Замок. Полный карман песка. Но ее там не было. В моих мыслях ее больше не было.

― Почему? Что случилось?

Я откидываю голову на подушку и смотрю на Иден. В мерцающем свете камина ее черты прекрасны, как всегда. Я рад, что она поддерживает огонь. Не знаю почему, но рад. Это кажется… каким-то символичным.

Я изучаю ее. Как всегда, ее глаза рассказывают мне все. В них беспокойство. И страх.

― Случилась ты. И Эмми.

― Коул, я…

Я прерываю ее, потому что мне нужно выговориться. Теперь, когда чувство вины съедает меня живьем.

― Я ни на кого не смотрел, Иден. Не пытался двигаться вперед, забыть ее, найти в жизни нечто большее. Я был доволен своими страданиями, ― я делаю паузу. ― У меня не было намерения преследовать тебя, несмотря на то, что меня будто кувалдой ударили в тот день, когда я увидел тебя на пляже. Но я не собирался ничего с этим делать. Только не смог держаться подальше.

― Коул, я никогда…

― Я знаю, знаю. И я тоже. Но я это сделал. И ты. Мы оба. А теперь… сегодня все, о чем я мог думать, — это о тебе. Как я не хотел оставлять тебя сегодня утром. Как жаждал снова увидеть тебя за ужином. Вас с Эмми. Увидеть ее улыбку и, может, услышать ее голос. Лишь однажды. И поскольку со мной была ты, для моей дочери места не было.

Это звучит горько. Возмущенно. Это не специально. Просто так вышло. Я должен извиниться. Но, чувствую, это будет еще большим предательством Черити.

Я полон страхов, пока жду ответа Иден. Не удивлюсь, если она попросит уйти.

― Коул, а ты не думал, что, может, всего лишь нашел некий благотворный компромисс?

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее. Она не выглядит рассерженной или обиженной. Просто кажется… спокойной. И говорит спокойно. Спокойно и практично.

― Как забвение моей покойной дочери может быть благотворным?

― Ты ее не забываешь. Ты сидишь здесь и говоришь о ней. Сегодня ты пошел на пляж, чтобы почтить ее память. Это не забвение. Но, Коул, я сомневаюсь, что, воображая, будто видишь и слышишь ее, ты добьешься чего-то полезного. Может, есть более подходящие способы горевать? Думать о ней, говорить. Посещать те места, которые она любила.

Я изучаю Иден. Почему я сейчас злюсь? Потому что чувствую, будто она пытается заменить мою дочь своей собственной? Или потому что они с Эмми разрушают то тонкое равновесие, что сложилось у меня между жизнью и скорбью? Или я просто зол на себя?

Иден тянется к моей руке, переплетает свои пальцы с моими. Я слегка дергаюсь, мое первое побуждение ― вырваться, из-за мыслей и чувств, что наполняют меня. Но она мне не позволяет. Просто сжимает руку сильнее. Подобно тому, как она все сильнее удерживает меня самого.

― Она не станет осуждать тебя за то, что ты будешь счастлив.

И вот оно.

Вина.

Вот что меня пожирает. Чувство вины. За то, что нашел кого-то, что пошел дальше, когда не имел намерения двигаться. Что позволил кому-то, кроме Черити, быть средоточием своей жизни.

Я вырываюсь и встаю, шагаю в другой конец гостиной.

― Тебе не понять, ― холодно говорю я ей. Вот что я чувствую ― холод.

― Я никогда не переживала того, что ты, Коул, но это не значит, что я не понимаю. Она была твоим ребенком. Она хотела бы, чтобы ты был счастлив. И никогда бы не желала, чтобы ты жертвовал своей жизнью, увековечивая память о ней. Несчастные случаи происходят. И даже если бы она была здесь, она бы тебя не осудила.

― Ты этого не знаешь, ― я не смотрю на нее. Не могу.

― Знаю. Она была ребенком. А дети всепрощающие и жизнерадостные. Больше всего она хотела бы, чтобы ты был счастлив. И перестал корить себя за то, что не мог контролировать.

― Но я заслуживаю упреков. Это мое наказание.

― Коул, ты не можешь нести бремя несчастного случая. Это ненормально!

― Правда? ― шиплю я, кидаясь к ней. ― Правда? Я убил ее, черт побери! Ненормально сносить укоры, потому что моя дочь умерла в результате аварии, когда я пьяный сел за руль? Из-за меня? Ненормально сносить упреки, когда она доверила мне свою жизнь, а я наплевал на это из-за какой-то вечеринки? Нет, это не ненормально, Иден. Это справедливо.

Моя грудь тяжело вздымается, пульс дробью стучит в ушах. Я не понимал, как громко, как грубо звучал мой голос, пока не наступила тишина. Теперь она подобна смерти, холодная и пустая.

― Т-ты пьяный вел машину, когда произошла авария, что ее убила?

Стыд. Боже, стыд… раскаяние… боль… это непреодолимо. Я поворачиваюсь и прислоняюсь лбом к стене, сопротивляясь побуждению ударить в нее кулаком. Но Эмми… Эмми спит. Ей не стоит быть здесь. Наблюдать за разложением Коула.

― Последний раз мы приезжали сюда три года назад. Брук захотела приехать на день раньше. Это были выходные перед седьмым днем рождения Черити, и она собиралась устроить для нее праздник-сюрприз. Мы поссорились, потому что я сначала хотел зайти на вечеринку к другу. В конце концов, я согласился, что привезу Черити сюда к восьми, только чтобы заставить ее замолчать. Но, в любом случае, я сначала пошел к другу. Оставался достаточно долго, чтобы успеть выпить несколько бокалов. И опоздать.

Я закрыл глаза. Все еще видел, как моя маленькая девочка улыбается с пассажирского сиденья. Невинная, доверчивая. Живая.

― Я не был пьян, но и трезв не был. На половине пути начался дождь. Я помню, как Черити говорила мне, что на этот раз собирается привезти в карманах столько песка, чтобы раздать понемногу всем друзьям. В наших поездках ее самым любимым занятием было строить замки из песка с папочкой на пляже.

Мне не нужно смотреть на Иден, чтобы понять, что она плачет. Я слышу ее прерывистое дыхание, тихие всхлипы. Только родители смогли бы понять боль, что несет в себе этот рассказ. Даже если они никогда не переживали подобного, то боялись этого. Видели во сне. Молились, чтобы с ними никогда такого не произошло.

― Я ехал на большой скорости, когда увидел грузовик, вывернувший из-за угла. Он был почти на своей полосе, но я все равно отклонился в сторону. И ехал все еще слишком быстро, когда моя правая шина ударилась о гравий на обочине дороги. Я потерял контроль. Не смог остановить занос. Там был крутой склон, и мы начали крутиться. Машина перевернулась четыре раза, прежде чем мы врезались в дерево. Сторону Черити больше всего сжало. Ее просто смяло, ― я дрожу. Чувствую, как зубы стучат, а внутренности пытаются выбраться наружу. ― Они сказали… что она умерла мгновенно.

Глава 25

Иден

― О боже, ― судорожно бормочу я. Даже не знаю, что сказать. ― О боже… боже… боже…

Я прикрываю рот руками. Когда вновь смотрю на Коула, прислонившегося к стене, потерпевшего поражение и опустошенного, то тянусь к нему. Как и всегда. Тянусь к его боли, ярости, силе. Я встаю и пересекаю комнату, останавливаясь в дюймах перед ним. И чувствую жар, исходящий от него, изгоняющий озноб, что накрыл меня.

― Коул, мне так жаль, ― я кладу руку на его широкую спину.

― Не надо, ― шепчет он печально. ― Пожалуйста, не надо.

― Ты не можешь наказывать себя вечно. Это была трагедия, да. Ужасная трагедия. Но это был несчастный случай. Ты никогда бы не причинил ей боль намеренно. Никогда.

― Я отдал бы все, чтобы иметь возможность рассказать ей об этом.

― Если бы она была здесь, она бы уже об этом знала. Коул, ты не можешь отказаться от жизни потому, что ее не стало. Как это почтит ее память? Влачить печальное существование, скорбя о ней, означает лишь добавить еще одну трагедию к общей куче. Ты не можешь просто продолжать ее любить? Найти любовь и счастье и взять ее с собой?

Коул поворачивается ко мне, его лицо выражает лишь опустошение. Он произносит слова, которых мне никогда не хотелось бы слышать.

― Нет. Я не могу этого сделать. Я говорил тебе, что сломлен. Сказал, что немногое могу дать. Просто ты мне не поверила.

― О чем ты говоришь?

Его выражение не изменилось, когда он потянулся, чтобы коснуться моей щеки. Его прикосновение такое легкое, почти бесплотное. Словно холодный ветерок или усик облака.

― Я мог бы влюбиться в тебя, Иден. Возможно, уже влюбился. Но это не имеет значения. Судья любил мою команду. Даже ударил меня по запястью. За убийство дочери. Но я заслужил наказание. А это мое искупление. И никогда не изменится.

Мое сердце ударяется о ребра, словно таран. Он только что сказал, что любит меня? Или что мог бы любить? А потом, со следующим вдохом, сообщил, что мы обречены?

― Почему бы тебе, по крайней мере, не попытаться?

― Я уже попытался. Влюбился. Был счастлив, тем больше, чем дольше тебя знал. И потерял ее. Я снова ее подвел. И не могу с этим жить.

― И что это означает для нас?

Я на самом деле хочу пояснений? Хочу услышать, как он это произнесет?

― Я бы сказал, что так не может продолжаться. По крайней мере, не так, как было. Я не могу быть с тобой, Иден. Не так, как ты хочешь. Как заслуживаешь. Я дал тебе все, что мог. Больше ничего нет.

Я чувствую недомогание. Физическую боль, словно кто-то взял горячую кочергу и перемешал мои кишки. Могу ли я быть с ним, зная, что у этих отношений нет будущего? Что «завтра» не существует? Что мы никогда не станем большим друг для друга?

Не знаю.

Но могу ли я позволить ему уйти? Сдаться? Отпустить его прямо сейчас? Идти вперед и никогда не оглядываться назад?

Даже не знаю, что могу сделать. Не знаю ни одного ответа. Знаю только, что, когда он наклоняется ко мне, когда трется своими губами о мой лоб и тянет меня в свои объятия, я чувствую, что есть нечто большее. Или может стать таковым. Если только я дам ему время.

Я наклоняю голову и прижимаюсь губами к его подбородку, а потом и к губам. Сильно. Я держу его, словно не хочу отпускать. Потому что на самом деле не хочу. Не могу. Не сейчас. Нам просто нужно время.

Я слышу его дыхание. Чувствую, как его руки удерживают мои. Это мое единственное предупреждение. Как и его остановка. Неподвижность. Способ сообщить, что, если я собираюсь его остановить, стоит сделать это сейчас.

Только нет. Я его не останавливаю, потому что не хочу. Вместо этого тянусь под его рубашку и прижимаю ладони к теплой коже. А затем мы горим. Два языка пламени, вышедшие из-под контроля. Вспыхнувшие, пылающие, всепоглощающие.

Я не замечаю, как мы остаемся без одежды, но, внезапно, его горячая, гладкая кожа ― все, что я могу чувствовать. Каждым дюймом своего тела. Скольжение, мука, поспешность.

Потом мои бедра касаются дивана. Он поворачивает меня. Наклоняет вперед. Его руки в моих волосах. Губы на моем плече. Бедра прижимаются к моим.

И он внутри меня.

Неистовый. Владеющий. Неоспоримый.

Он берет. Я даю.

Он спрашивает. Я отвечаю.

Наконец, я ― стекло. Расколовшееся. Разлетевшееся. Отражающее.

Сотню цветов. Тысячу огней. Миллион эмоций. Летая. Сталкиваясь. Вращаясь.

И в это мгновение я точно знаю, что влюблена в Коула Дэнзера.

⌘⌘⌘⌘

Я безвольно лежу рядом с Коулом. Я не просила его остаться. Он не сказал, что уходит. Просто поднял меня, когда я больше не могла стоять, и принес сюда, на ковер. Наш ковер.

Я обвожу буквы, что грациозно танцуют слева вверх по его ребрам. «Всегда». Я много раз восхищалась его татуировками, но всякий раз, как собиралась спросить о них, была слишком поглощена его присутствием, прикосновениями. Но теперь я должна знать. Хотя почти боюсь спрашивать, я слишком далеко зашла, чтобы теперь остановиться. Если я собираюсь найти способ его удержать, мне нужно знать все. Я не смогу исцелить его, если не буду знать об этом.

― Что это значит? ― тихо спрашиваю я; первые слова, сказанные между нами с тех пор, как он сообщил, что ничего больше не сможет мне дать. Однако, я не согласна. Просто я должна заставить его это понять.

― Это для Черити. Она всегда будет ближе всех к моему сердцу.

Я сглатываю. Еще одно повторение того, что он никогда не позволит мне стать ближе? Не знаю, но я должна заставить его понять, что мы с Эмми не заменим его дочь. Я никогда этого и не хотела. Но, конечно, он сможет нас любить. Непременно.

― Тебе не нужны слова на коже, чтобы она была к тебе ближе. Она твой ребенок. И всегда будет с тобой. На самом деле. Она ― часть тебя. Как Эмми ― часть меня. Никто и ничто не сможет этого изменить.

«Но это не означает, что я не смогу полюбить кого-то еще», ― молчаливо добавляю я, желая, чтобы он мог прочитать мои мысли.

Я подавляю вздох, когда он молчит.

― А что с другой стороны? ― спрашиваю я, имея в виду надпись, что я там видела. «Никогда». ― Что это означает?

― «Никогда» означает многое, ― загадочно произносит он. Еще один намек на то, чего у нас никогда не будет? Что он не сможет никогда дать?

― Что это означает для тебя?

― Никогда не забывать. Больше никогда. В моей жизни много «никогда».

Я чувствую, как слезы жалят глаза.

― А теперь «никогда» ― это я?

― Думаю, ты всегда им была.

Глава 26

Иден

День Благодарения⁸ прошел в Миллерс-Понд практически незаметно. У нас с Эмми были лишь пирожки с индейкой. Но Рождество… Рождество ― это совершенно другое дело. В то же мгновение, как открываю дверь в «Бэйли», я понимаю, что этот город любит Рождество.

― О-хо-хо, подружка! ― радостно приветствует Джордан из-за прилавка. Она одета в сомнительный костюм Санты, состоящий из шляпы, сильно декольтированной красной кофты, отделанной белым мехом, и плотно облегающих черных кожаных брюк. Ее широкий черный пояс украшен пряжкой размером с голову Эмми, инкрустированной вульгарными искусственными бриллиантами.

Она очень… привлекательна. И полностью в своем стиле.

― Привет, Джордан, ― отзываюсь я, и мы с Эмми направляемся к длинной барной стойке. Я говорю ей, что мы закажем на ланч копченый сыр, а потом пойдем за покупками.

Есть только два пустых табурета между парнем по имени Коди, которого я видела здесь раньше, и старым пьяницей, который, вероятно, вообще не уходит. Я сажаю Эмми рядом с Коди, а потом устраиваюсь на табурете рядом с пьяницей. Он слегка качается, явно уже потерян для общества. А ведь только без четверти двенадцать, и сегодня будний день. Лучшее, что я могу о нем сказать, ― что он, по крайней мере, не воняет. Полагаю, он искупался в алкоголе — так сильно им пахнет, но это лучше, чем запах тела.

Он одаривает меня неясной улыбкой, а затем вновь переводит взгляд на плоский экран, висящий на стене, что отделяет бар от кухни позади. Коди улыбается и кивает мне, когда я поворачиваюсь, чтобы помочь Эмми снять куртку.

― Дамы.

Я улыбаюсь в ответ. Эмми наклоняется ко мне, засовывая большой палец в рот. По крайней мере, она хотя бы улыбается, когда Джордан подходит, чтобы взять у нас заказ. Она тоже пахнет алкоголем, но, хотя бы, более работоспособна, чем старичок рядом.

― Вы двое готовы к Рождеству? ― спрашивает она, прислоняясь пышным бедром к стойке.

― Мы отстаем, но наверстаем за эту неделю, ― объясняю я, размышляя, что, вероятно, на самом деле нужно съездить в Эшбрук за кое-какими украшениями и купить несколько вещей для Эмми.

― Если нужен кто-то, чтобы присмотреть за маленькой принцессой, пока ты ходишь за покупками, просто скажи. Я хорошо лажу с детьми. ― Она подмигивает Эмми. Эмми утыкается лицом мне в бок.

― Держу пари, ты бы была отличной матерью, ― произносит Коди рядом с Эмми. Его мягкие голубые глаза благодарно смотрят на Джордан. Я и прежде замечала, что он на нее смотрит. И слышала, как произносит слова благодарности и комплименты. Хотя, Джордан всегда от него отмахивалась. Как и сейчас. И я размышляю, не упускает ли она нечто хорошее, что у нее прямо перед глазами.

― Ты, должно быть, так же пьян, как и она, Коди, ― произносит Джейсон, появляясь за барной стойкой у кассового аппарата. Он открывает кассу и вытаскивает несколько квитанций из-под ящичка с наличностью. Джордан бледнеет под макияжем. Я заметила, что она все менее и менее легкомысленно реагирует на жестокие поддразнивания брата. И это меня беспокоит. Она, несомненно, и так вдоволь натерпелась от жителей этого города, и последнее, что ей нужно, ― это добавки от брата.

― Я достаточно трезв, чтобы понять, какой ее брат козел, ― с улыбкой парирует Коди.

― Не заставляй меня выходить отсюда, парень, ― дружелюбно отвечает Джейсон.

Коди оборачивается ко мне.

― Он только лает, но не кусается.

― Я это слышал, ― бросает Джейсон через плечо, снова исчезая в своем офисе.

― Он просто не понимает, что его сестра нуждается лишь в любви хорошего мужчины, и тогда будет в полном порядке, ― подмигивает мне Коди, и я тоже усмехаюсь. О, да. Он определенно положил глаз на Джордан.

Улыбка Джордан поблекла, но она прочищает горло и пытается вернуться к делам.

― Что будем есть, девочки?

Я заказываю ланч нам с Эмми. И прежде, чем Джордан уходит, Коди встает и бросает несколько банкнот на стойку.

― Спасибо за ланч, Джордан. Увидимся позже.

― Пока, Коди, ― произносит она, забирая деньги и подхватывая его тарелку. ― Увидимся.

― Ловлю на слове, ― он широко улыбается ей, выходя через дверь.

Джордан ставит его грязную тарелку на серый поднос и пробивает его счет на кассе, убирая в карман сдачу, что он оставил «на чай». Потом кладет наш заказ на крутящееся колесо в углу кухонного окна и возвращается, чтобы убрать стойку там, где сидел Коди.

Когда она бросает столовые приборы в его пустой стакан и начинает протирать стойку, я тихо говорю ей:

― Джордан, думаю, Коди на самом деле тобой увлечен.

Стараюсь говорить заговорщическим тоном. Просто хочу выяснить ее мнение о ситуации. Делать что-то большее будет не слишком уместно.

Она не смотрит на меня, улыбка ее печальна.

― Он просто так думает. Что может милому парню вроде него понадобиться от кого-то вроде меня?

― Что ты имеешь в виду? Что с тобой не так? Ты красивая, милая, умная. И из тебя вышла классная миссис Клаус, ― добавляю я, оглядывая ее наряд.

― Во мне нет ничего такого, что достойный мужчина захочет привести домой. Разве что на одну ночь.

Это не похоже на Джордан. Обычно она так напориста, так самоуверенна. Тяжело видеть ее такой… павшей духом.

Я тянусь, накрываю ее руку своей, успокаивая, и встречаюсь с ней взглядом. Ее глаза блестят, и я понимаю, что слезы рядом. Мое сердце тревожится за нее. И я могу только придушить ее брата и ее бывшего за то, что превратили ее в развалину.

― Джордан, не недооценивай себя. Ты стоишь больше, чем одна ночь, и не можешь позволить кому-либо убедить себя в обратном. Я знаю это. Коди знает. И Джейсон тоже. Просто он слишком большая задница, чтобы это признать. ― Мне бы хотелось назвать его намного более неприлично, но маленькие ушки этому препятствуют.

― Ты на самом деле так думаешь? ― спрашивает она, ее голос дрожит.

― Я это знаю. Почему бы тебе не позвонить Коди? Просто чтобы увидеться. Чему это может повредить?

― Ранит мою гордость, ― отвечает она. ― И сердце.

― И то, и другое уже не в порядке, так ведь? ― Она пожимает плечами. ― Но если я права… Вдруг он сможет сделать тебя по-настоящему счастливой. Может, стоит рискнуть?

Долгое мгновение она смотрит мне в глаза, потом неохотно кивает.

― Полагаю.

― Я знаю, ― повторяю я, сжимая ее руку.

Когда я отворачиваюсь, то полна надежды, что у моего друга все сложится. И едва замечаю красивый южный голос, раздающийся из-за моего плеча. Пока не слышу произносимое имя.

― Простите, вы не знаете, где я могу найти Коула Дэнзера? Я заезжала к нему домой, но там его нет.

Я поворачиваюсь, чтобы увидеть, кому принадлежит голос, и потрясенно замираю. Позади меня стоит великолепная брюнетка, нерешительно, но мило улыбаясь Джордан. Ее волосы такие же черные, как мои, только волнистые, а лицо выглядит так, словно должно украшать обложку журнала. Судя по одежде ― белой зимней лыжной куртке и молескиновых⁹ штанах в тон ― она могла только что покинуть склоны Аспена¹⁰.

― Иден, ты знаешь, где он? ― спрашивает Джордан, привлекая мое внимание.

Несколько секунд я молчу. Пронзающая боль в области сердца говорит мне, что в этом нет ничего хорошего. Эта женщина собирается изменить правила той игры, что я уже рисковала проиграть.

Я не смотрю на женщину. Не хочу встречаться с ней взглядом. Не хочу отвечать на вопросы, кружащие в моем мозгу, например, откуда она знает Коула и кто она ему. Кроме того, полагаю, что уже знаю это.

― Думаю, сегодня он работал в коттедже через дорогу от моего, ― объясняю я, откидывая волосы с лица Эмми, просто чтобы занять себя чем-то спокойным. Она склоняет голову к моей груди, так что может посмотреть назад, на незнакомку, спрашивающую о Коуле. Я же не могу. И не хочу на нее смотреть.

Хотя, вздох, что я слышу, все равно притягивает мой взгляд. Женщина даже бледнее, чем была, когда вошла, и смотрит на Эмми так, будто увидела призрака.

Как и Коул, когда встретил ее впервые.

Глядя на мою дочь, она прижимает кончики дрожащих пальцев к губам. После нескольких напряженных секунд, что тянутся медленно, словно часы, она переводит шокированный взгляд на меня. Слезы выступают в уголках ее глаз.

― Вы знаете Коула?

Я киваю. Да, я его знаю. Знаю его прикосновения, его поцелуи, его страдания.

Она тоже кивает. И, судя по боли, что я вижу в ее глазах, она тоже понимает, насколько хорошо я его знаю.

― Тогда ладно. ― Я смотрю, как она берет себя в руки. Выпрямляет спину, поднимает подбородок, стирает упрямую слезинку со щеки. ― Спасибо.

И с этими словами поворачивается и грациозно направляется туда, откуда пришла.

⌘⌘⌘⌘

Оцепенев, я достаю продукты с заднего сиденья машины, чтобы отнести их внутрь. Все чувства, что еще остались в моем сердце, замерзают в то же мгновение, когда я вижу, как гладкий черный внедорожник останавливается на подъездной дорожке. Мои глаза встречаются взглядом с женщиной, той самой, что заходила в «Бэйли». Той самой, что знает Коула. С женщиной, которая, несомненно, была его женой. Но почему она здесь? Чего она хочет от меня?

Я улыбаюсь, останавливаюсь; в руках сумки с продуктами, холодный ветер ерошит волосы. Я смотрю, как она выбирается из машины и медленно направляется ко мне, осторожно ступая по очищенной от снега тропе.

― Иден, верно? ― спрашивает она, явно заметив, что Джордан ранее произносила мое имя.

Я киваю.

― Я Брук Дэнзер, жена Коула. Мы можем поговорить?

«Жена Коула».

«Коула».

«Жена».

Жена. Не бывшая жена. Жена. Настоящее время.

Я хочу спросить почему, зачем нам нужно говорить. Сказать, что не желаю с ней беседовать. Потребовать, чтобы перестала надоедать. Сообщить, что Коул мой, и что ей здесь нечего делать.

Но я так не поступаю.

Потому что не могу.

Он не мой, и я не знаю, что у нее здесь за дела. Я была так захвачена историей Коула о потерянной дочери, что никогда даже не спрашивала, что случилось с его женой. Просто предположила. Кучу всего, но ничего из этого не подтвердила. Просто заметила, что он был один. Одинок. Что не носил обручального кольца и не имел связей. А остальное отбросила в сторону.

Как глупый ребенок.

Я хотела слепо верить. И верила.

― Мы можем войти в дом? ― спрашивает она, ощутимо поежившись. Ее одежда, может, и выглядит красиво, и, вероятно, стоит целое состояние, но, очевидно, она не слишком соответствует погоде. Я хочу притворно усмехнуться. И сказать ей идти туда, откуда пришла.

Но нет, я так не поступаю.

Опять же, потому что не могу. Я должна знать. Неважно, сколько боли это причинит.

― Конечно.

Я веду ее внутрь, отношу остатки продуктов в кухню.

― Садитесь, ― предлагаю ей, пока устраиваю Эмми в комнате с новеньким альбомом для рисунков и набором цветных карандашей.

Когда я возвращаюсь, Брук не сидит; она стоит, глядя в кухонное окно. В направлении дома, где работает Коул.

Мое сердце обрывается.

Я прочищаю горло и начинаю разбирать сумку, вытаскивая продукты и убирая их в холодильник. Я не собираюсь разводить светских бесед. Подожду, пока она перейдет к делу.

― Как давно вы знаете Коула? ― наконец, спрашивает она, повернувшись ко мне. Я могу сказать это по тому, как четко звучит ее голос. Кроме того, волоски на моих руках встают дыбом. Словно реагируют на ее взгляд.

― Всего несколько месяцев.

― Какой он?

Я пожимаю плечами, вынимая из сумки молоко и осторожно убирая в холодильник.

― Полагаю, милый. Я не знала его прежде, так что…

― Хорошо, ― вот и все, что она говорит. После пары минут, в течение которых нервы мои напряжены до предела, она продолжает: ― Он рассказал вам обо… всем?

― Что означает это «все»?

― Черити, несчастный случай. Все, что случилось.

― Он рассказал мне, что она погибла в автомобильной аварии. И что он был за рулем.

― Он рассказал вам, что был пьян?

Я поворачиваюсь и встречаюсь с ней взглядом. Они красивого цвета зеленого лайма. Ошеломляющие, как и вся она.

― Да.

Она кивает и смотрит на кухонный стол. Я поворачиваюсь, чтобы положить сыр на полку.

― А он рассказал вам о нас?

Моя рука примерзает к сыру. Всего на несколько секунд.

― Кое-что.

― Он сказал, что мы все еще женаты?

― Нет, ― шепчу я, несмотря на ком в горле.

Ее смех горек.

― Я не удивлена.

― И почему?

― Он изменял мне больше раз, чем я могу сосчитать.

Я чувствую, будто бритвенно-острые кинжалы вонзаются мне в грудь.

― Мне жаль это слышать. ― Что еще я могу сказать?

― Я видела его всего несколько раз с тех пор… с несчастного случая. Он просто потерялся. Полагаю, мы оба. Утрата ребенка…

Я закрываю глаза и толкаю дверцу холодильника. Даже не пытаюсь повернуться, чтобы взглянуть ей в лицо. Я не хочу видеть боль. Могу представить, на что похоже лицо матери, когда она говорит о потерянном ребенке.

― Я не могла выдержать возвращение сюда. Он не мог оставаться вдали. Мы просто молчаливо согласились исцелить то, что могли, где могли. Но я никогда не переставала его любить. И, думаю, мы оба готовы попытаться снова. Когда я говорила с ним на прошлой неделе…

― Прошлой неделе? ― перебиваю я, мой желудок сжимается в тугой узел.

― Да. Конечно, мы поддерживали связь. Я хотела удостовериться, что он в порядке. Он не хотел, чтобы я сюда приезжала, навещала его, но сейчас Рождество. Мне неприятна мысль о том, что он проведет в одиночестве очередное Рождество, поэтому я решила его удивить.

«О, конечно, он будет удивлен».

Или все же будет? Он поэтому начал отдаляться? На самом деле из-за того, что мы стали слишком близки? Или решил, что он на грани разоблачения?

Эта мысль заставляет комнату покачнуться.

― Может, и не стоит предполагать, что между вами что-то есть, но, если есть, я хочу, чтобы вы знали, что я не пытаюсь обидеть вас. Коул великолепный, притягательный мужчина. Женщина должна быть слепой, чтобы этого не заметить. Но у нас с ним есть своя история.

Я киваю, пытаясь сглотнуть комок в горле.

― Я понимаю.

― Я надеялась, что поймете. ― Я слышу, как ботинки на мягкой подошве направляются в гостиную. Я беру себя в руки и улыбаюсь, поворачиваясь к ней.

― Очень… мило было с вами встретиться, Иден. Я желаю вам самого наилучшего.

― Вам тоже, ― говорю я так искренне, как могу. И, по большей части, так и думаю. Эта женщина достаточно потеряла. Я не хочу мешать ее попыткам спасти свой брак. Теперь, когда я знаю, что он существует.

― Я найду выход.

Я жду, пока не слышу, как заводится ее двигатель, а потом иду в комнату Эмми. Она рисует черепаху, симпатичную, на самом деле. Я приклеиваю на лицо яркую, возбужденную улыбку.

― Эй, хочешь сегодня совершить несколько рождественских покупок в Эшбруке?

Я должна выбраться отсюда. Должна быть там, где не смогу сидеть и думать, там, где не смогу увидеть из окна Коула с женой. Мне не нужна эта визуализация, чтобы добавить мучений.

― Да! ― восклицает она, спрыгивая с кровати и несясь к двери.

― Куртку, юная леди!

С ботинком в одной руке она бежит, чтобы взять куртку из шкафа в прихожей, потом несется назад, чтобы закончить одеваться. Я борюсь со слезами, напоминая себе, что нам с Эмми последние два года и так было хорошо. И так же будет и в следующие два. И в последующие два тоже. И еще в два после тех.

Это моя мантра по дороге в Эшбрук и обратно, три часа спустя.

⌘⌘⌘⌘

Я лежу в кровати, в темноте, несколько часов, не в силах заснуть. Не хотелось бы, чтобы Коул увидел свет, если вдруг пройдет мимо. Если будет беспокоиться.

Полагаю, так и есть. Скорее всего, он будет чувствовать вину. Пытаться объяснить, чтобы я его не возненавидела. Думаю, это могло бы его обеспокоить. Хотя, что, черт возьми, я знаю? Кажется, я очень мало знаю об этом мужчине. Откровения следуют одно за другим, и далеко не все они хорошие.

И еще, я все еще его люблю. Да. Фактически, если не считать последнего открытия, думаю, его сломленность могла бы заставить меня полюбить его еще сильнее. Если и есть то, что может меня затронуть, это сломленность. Потому что я ее видела. Чувствовала. Жила ей. Сколько себя помню, она была моим постоянным спутником. И я не думала, что могло стать хуже.

Я ошибалась.

Я сдерживаю дыхание, когда слышу мягкий стук во входную дверь. Не двигаю ни мускулом, словно бы он снаружи мог это почувствовать. Минуты тикают, как выстрелы дробовика, каждая грохочет по моим нервам. Спустя несколько минут я дышу легче. Уверена, он ушел. Конечно, ушел, когда я не открыла дверь.

А затем я слышу скрежет металла о металл. Ключ, скользящий в замок. Я поворачиваюсь и съеживаюсь на боку, натягивая одеяло на лицо, подглядывая сквозь почти закрытые веки. Из моей спальни можно видеть угол входной двери. Я вижу, как она двигается, открываясь, а потом быстро закрывается. Слышу мягкий шорох обутых ног, почти беззвучно шагающих через гостиную. Вижу тень – большую, широкоплечую тень Коула, движущуюся из прихожей ко мне.

Стараюсь, чтобы мое дыхание было медленным и глубоким, насколько возможно, учитывая, что сердце бьется, словно лошадь в галопе. Сквозь ресницы я вижу, как Коул останавливается в дверях. Он смотрит на меня девяносто четыре долгих секунды, каждую из которых я считаю, глубоко вдыхая и медленно выдыхая. С каждым вдохом чувствую специфический запах его соленой кожи и мыла. Словно море и человек стали единым. Оба достаточно большие, чтобы утонуть. Достаточно сильные, чтобы унести меня прочь. Такие же непокорные, как сердце бури.

― Иден? ― наконец шепчет он своим чувственным хриплым голосом. Я принуждаю себя держать глаза закрытыми. Одного моего имени на его губах, облаченного в боль, погруженного в раскаяние, достаточно, чтобы меня уничтожить.

Но этого не может быть. Брук меняет правила игры. Коул женат. Больше не о чем говорить.

Я едва слышу, как Коул подходит к кровати. Слышу трение материи о кожу, когда он опускается на колени на пол рядом со мной. Я держу глаза закрытыми, мое дыхание ровное, и я жду.

― Надеюсь, ты можешь меня слышать, ― шепчет он. Если бы я спала, не уверена, что его низкий, глубокий голос мог бы меня разбудить. Это больше гул, чем что-то еще. Такой сильный, что на секунду я чувствую вибрацию на своей коже, щекочущую каждый крохотный волосок, каждый дрожащий нерв.

― Она мне не жена, ― начинает он. Мое сердце спотыкается, и дыхание перехватывает. Надежда затопляет мою душу, и я могла бы ему ответить, если бы он так быстро не продолжил: ― Лишь по закону и никак иначе.

«О. Всего лишь?»

Я заставляю подбородок не дрожать от такого сильного разочарования.

― Я любил ее как старшеклассник может любить свою девушку. Мы едва бывали вместе, когда я пошел в колледж, но я был обычным парнем. Глупым. Озабоченным. Гордым. Когда она крутилась рядом, кем я был, чтобы ей отказать? Потом она забеременела. Я думал, что поступил правильно, женившись на ней. Но я никогда ее не любил. Нет так, как должен был. Не так, как люблю тебя.

О боже! Мое сердце! Я чувствую, словно оно было сделано из стекла и только что взорвалось внутри меня, а кусочки застряли в груди, словно шрапнель.

― Были и другие женщины. Она это знала. Знала, что я был вовлечен в мир славы, денег и фанатов. Она не заслужила того, что я с ней делал. И когда Черити… после Черити я знал, что пришло время ее отпустить. Она заслуживала лучшего, чем я. Кого-то, кто мог бы любить ее так, как ей было нужно. Кто мог бы помочь ей исцелиться. Дать ей еще детей. Кого-то, кроме меня.

Он замолкает, и я так сильно хочу открыть глаза. Но не открываю. Знаю, что лучше на него не смотреть.

― Я оставил ее и приехал сюда. Отослал ей бумаги на развод. Она их не подписала. На самом деле, меня это не волновало. Я дал ей способ уйти. Развод был не для меня. Я никогда не планировал, что встречу кого-то, что в моей жизни будет нечто большее, чем мучения, которые я заслужил. Вечность, чтобы оплакивать свою дочь. Но потом появилась ты.

Я чувствую тепло, исходящее от головы Коула, когда он кладет ее на матрас рядом с изгибом моего тела. Он меня не касается. Но это и не нужно. Я почти физически чувствую его прикосновение.

― Эмми так сильно похожа на Черити, но какой бы красивой и милой она ни была, не о ней я не могу перестать думать с самого начала. О тебе. Всегда лишь о тебе.

Еще одна пауза. Еще один глубокий вдох.

― Я долгое время был один, но ни разу не чувствовал одиночества. Лишение, да. Злость, черт возьми, да. Горечь, сожаление, безнадежность, да, но никогда одиночество. До тебя. Ты все изменила. И я был так захвачен тобой ― тем, как ты отвечала мне, когда я тебя касался, вкусом твоего тела, звуком голоса ― что не думал о завтрашнем дне. Или даже о вчерашнем так часто, как привык. В основном, я думал о тебе. Больше, чем о Черити. И не был к этому готов. Не был готов к тебе. И поэтому так плохо со всем справился.

Я слышу его неровное дыхание. Чувствую его искренность. Я хочу, чтобы это имело значение. Но это не так.

― Пожалуйста, прости меня. Я причинил вред стольким людям, но, клянусь своей жизнью, никогда не хотел навредить тебе. Надеюсь, ты этому поверишь.

Еще одна пауза. Коул неподвижен, его дыхание тяжело. Я дышу ровно, продолжая хитрить. Не могу позволить ему понять, что не сплю. Не могу, когда он здесь, в моей спальне, такой близкий и искренний, надеяться, что устою перед ним. Мне нужно время. И расстояние.

Я чувствую, как он отклоняется назад, отстраняется. И остаюсь совершенно спокойной.

― Мне 29 лет, а ты изменила во мне все. Заставила меня хотеть смеяться, любить и жить снова. Чувствовать, когда я думал, что не смогу когда-либо чувствовать вообще. Я только желаю, чтобы мог быть целым, когда мы встретились. Сказать правильные слова и совершить правильные поступки. Быть тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Тем, кого ты смогла бы полюбить.

Я слышу, как он двигается, потом чувствую легкое, как перышко, прикосновение его губ к моему лбу, кончику носа, изгибу щеки.

― Я знаю, что ты не спишь. И я люблю тебя, ― тихо говорит он, его рот около моего уха.

Я открываю глаза и встречаюсь с ним взглядом. Его глаза темны и бездонны в ночной тени. Я ничего не говорю. Он ничего не говорит. Мы просто смотрим друг на друга, запоминая линии и формы, углы и плоскости.

А затем он встает и идет прочь.

Мое сердце начинает биться снова, лишь когда он закрывает и запирает за собой дверь.

Глава 27

Коул

Я на пляже еще до восхода солнца. Я не мог спать после того, как ушел от Иден. И не хотел быть в доме, когда проснется Брук. Так что я пришел сюда. Это единственное место, что приносило мне хоть какое-то успокоение за последние три года.

До воскресенья.

Я раскидываю снег, пока не добираюсь до песка. Начинаю этот замок так же, как и всегда ― собираю землю, закладываю основание. Я вызываю мысленный образ Черити, рисуя ее лицо с такой четкостью, что болит в груди. Я вижу каждую крошечную деталь ― каждую веснушку у нее на носу, каждую золотую крапинку в ее зеленых глазах. Слышу ее смех.

Только она не приходит.

Из кучи песка я создаю высокое строение, с башенкой как раз в центре холма, и жду прихода своей дочери. Смотрю и слушаю, снова и снова оглядывая пустой пляж, но Черити там все еще нет.

Я откидываюсь на пятки; снег больше не холодит мои онемевшие руки и колени, и закрываю глаза, вновь пытаясь увидеть и услышать свою дочь. Мысленно просматриваю сотни различных воспоминаний, теряя в них себя. Но в тот момент, как открываю глаза, она уходит.

С примитивным рыком, что ветер относит прочь, одним грубым ударом рук я разрушаю башню замка, вина и боль выплескиваются из меня как извержение вулкана, пылая в моей груди, делая бесполезным все, чего касаются.

― Черити! ― пронзительно кричу я, оглядывая пляж в отчаянной надежде увидеть ее, снова сделать все правильно.

Но нет. Когда открываю глаза, я не вижу свою маленькую девочку. Не слышу ее голос.

Я разглаживаю холодный мокрый песок и пытаюсь снова, выравнивая землю, строя насыпь, вновь очерчивая основание башни. Я напряженно думаю о Черити, о моей маленькой девочке, и жду. Жду. Но ее нигде нет.

Снова.

Я разрушаю постройку во второй раз, прежде, чем встать на ноги и отвернуться от развалин. И направляюсь к твердому песку около линии прибоя. И пускаюсь бежать параллельно берегу. Так быстро, как могу; пока горят мои легкие и болят ноги, я бегу. До тех пор, пока больше не могу ни видеть, ни слышать, ни думать, я бегу. А когда больше не могу двигаться, то останавливаюсь и падаю на колени, закрывая свои горящие глаза.

И тогда я ее вижу. И слышу. Теперь я могу видеть и слышать ее только так ― отгородившись от мира вокруг себя, существуя только внутри своей головы. С ней.

Она протягивает руки, чтобы я поднял ее, что я и делаю. Она кладет свою голову мне на плечо; нечто, что она делала все время, когда уставала.

«Ты засыпаешь, малыш?» ― мысленно спрашиваю я ее.

«Да», ― тяжело шепчет она. ― «Папочка, думаю, пришло время набрать полный карман песка, чтобы взять домой».

«Ты хочешь сегодня построить замок?»

«Нет, думаю, я достаточно их построила».

Мое сердце с шумом останавливается.

«Но это твое любимое занятие».

«Но другой маленькой девочке нужно, чтобы ты построил замок вместе с ней».

«О, Господи Иисусе! Что она говорит?»

Я чувствую, словно остатки моего мира рушатся, падая на меня сверху. Лишая зрения, слуха и воздуха. Я не могу дышать.

Я не могу снова потерять свою дочь. Не могу снова позволить ей уйти.

«Я всегда буду с тобой, папочка. Ты не должен больше меня искать. И тебе не придется сожалеть. Я обещаю».

Холодная слезинка скользит из уголка моего глаза, чтобы медленно проложить свой путь вниз по щеке.

«Но ты для меня, малыш, ― самое важное в мире».

«Я знаю, папочка».

«Да? На самом деле знаешь?»

Она поднимает голову и смотрит на меня своими очаровательными зелеными глазами.

«Знаю. Ты все время говорил мне об этом, помнишь?»

И я вспоминаю. Когда я был со своей дочерью, я на самом деле был с ней. Она владела моим сердцем, моим вниманием, моей любовью. Всегда. Я могу только надеяться, что она знала, как сильно я ее любил. Всегда буду любить.

«Да, я помню».

«Я не забыла».

«И я тоже не забыл». ― И не забуду. Не смогу.

«Но ты печален, когда вспоминаешь. А ты не должен грустить. Я не хочу, чтобы ты грустил».

«Я не могу этого избежать, милая».

«Можешь. Ты должен попытаться».

«Но это нечестно по отношению к тебе».

«Ты был со мной достаточно долго. Я счастлива, папочка. Теперь и ты должен быть счастлив».

«Я не хочу быть счастлив без тебя. Это…»

«Это неправильно», ― собирался сказать я. Потому что так и есть.

«Ты и не будешь счастлив без меня. Ты будешь счастлив со мной. Тебе не нужно быть одному, чтобы быть со мной».

С улыбкой, что освещает все ее лицо, она обвивает свои руки вокруг моей шеи и кладет голову обратно мне на плечо.

А потом она уходит.

Глава 28

Иден

Какими бы болезненными ни были дни, я переношу их лучше, чем ночи. Ночи хуже. В тишине, после того, как Эмми ложится спать, приходит одиночество. Боль, что я испытываю из-за Коула, не только эмоциональная. Я чувствую, словно у меня болит все внутри. Три ночи я беспокойно металась в кровати, заново переживая каждое проведенное вместе мгновение. Каждую разделенную улыбку, каждое прикосновение. И, кажется, боль от потери становится только сильнее.

Не помогает и то, что каждую ночь я слышу мягкий стук в дверь. Всегда поздно, через какое-то время после того, как засыпает Эмми. Мое сердце тает при мысли, что он беспокоится о ней. Он никогда не стучит громко или больше одного раза. Словно дает мне шанс его простить. Но пока еще нет.

Я не могу. По крайней мере, не настолько, чтобы позволить ему вернуться в мою жизнь. Эмми не нужна сердечная боль, что может причинить такой мужчина. Я бы поняла это скорее, если бы знала, что он женат.

Но сегодня новый день. И, надеюсь, с ним придет немного спокойствия. Хоть чуть-чуть.

― Тебе нравится здесь, Эмми? ― спрашиваю я; она устроилась перед книжным шкафом, решая, какую книгу хочет почитать мне сегодня вечером.

― Угу, ― бормочет она, кивая. Мысли ее далеко.

― Ты была бы счастлива, если бы мы здесь остались?

Я не знаю, какого ответа от нее жду. Любой причинит боль, но «нет» может облегчить впоследствии мою совесть. Чтобы я могла оглянуться назад и понять, что все это было для счастья и благополучия моей дочери, что отдалиться от Коула было не трусостью, а лишь заботой о благе моего ребенка.

― Да. А ты? ― она поворачивается, чтобы посмотреть на меня, ловит мой взгляд. Определенно, теперь ее мысли со мной.

― Я счастлива, когда счастлива ты.

― Ты всегда так говоришь. Но ты также счастлива, когда рядом мистер Дэнзер. ― Ее губы растягиваются в озорную усмешку, на щеках появляются ямочки. ― Уж я-то знаю.

― Знаешь? И откуда ты это знаешь, всезнайка?

― Ты забавно на него смотришь.

― Забавно ― это как?

Она хихикает.

― Не знаю. Словно хочешь, чтобы он взял тебя за руку.

― Да?

Она кивает, все еще улыбаясь.

― Ну, мы ведь говорили не обо мне, так?

Эмми возвращается обратно к своим поискам. Я довольна, что вопрос исчерпан. Возможно, сейчас не подходящее время для подобных бесед.

― Почему он перестал приходить?

Она не поворачивается, когда спрашивает, и я благодарна за это. Не нужно беспокоиться о выражении лица.

― В город приехал кто-то из его семьи. Он занят с ними.

― Он вернется, когда они уедут?

― Не знаю, ― уклоняюсь я; ненавижу лгать своей дочери. Хотя я не могу быть полностью уверена, что нет. Так что, на самом деле, это не ложь.

― А ты хочешь?

― Да. ― Мой ответ рефлекторный. Я хочу его больше, чем что-либо еще. Но он не может. А я не могу ему позволить. И только это имеет значение.

― Когда ты возьмешь меня на встречу с Сантой? ― внезапно спрашивает она, позволяя избежать неудобной темы.

― Как насчет сегодняшнего вечера? Джордан сказала, что он будет в «Бэйли» всю неделю.

Эмми вскакивает на ноги, танцуя, движется ко мне. Обвивает руки вокруг моей шеи и стискивает так сильно, как только может.

― Ты лучшая мамочка в мире!

― Только потому, что ты лучшая в мире дочь, ― отвечаю я, прижимаясь лицом к ее пахнущим шампунем волосам.

Эмми отстраняется, чтобы взглянуть на меня, ее нос меньше, чем в двух дюймах от моего.

― Я рада, что теперь уже не только я делаю тебя счастливой. А то я беспокоилась.

Она беспокоилась?

Она такая зрелая для своего возраста, что иногда это беспокоит меня.

― Тебе не нужно беспокоиться обо мне, куколка. Никогда.

Она кивает и улыбается, но видно, что мои слова на нее совсем не действуют. По какой бы причине в последнее время ее так не заботило мое счастье, это все еще ее мучает. И ясно читается в ее печальном взгляде

― Я люблю тебя, Эммелин, ― шепчу я, трусь об ее нос своим.

― Я тоже люблю тебя, мамочка, ― она соскакивает с моих коленей так же быстро, как на них запрыгнула. ― Когда мы пойдем?

― А что если сразу после ужина? Я позвоню Джордан, чтобы убедиться, что он будет там.

Она подпрыгивает и, кружась, убегает, напевая что-то о том, чтобы увидеть Санта-Клауса и исполнить в этом году все желания. Будем надеяться, что, по крайней мере, хоть одна из нас исполнит в этом году все свои желания. Я совершенно уверена, до исполнения моих слишком далеко.

⌘⌘⌘⌘

Эмми захотела встать в очередь сама, только она и другие дети. Она не сосет большой палец, но, конечно, не сказала никому ни слова.

Она составила список для Санты за неделю. И принесла его с собой, чтобы ей не пришлось говорить с ним, если она не захочет. Мы обе знали, что, вероятнее всего, так и будет. Это была ее идея, не моя. Иногда она такая самодостаточная; будто бы знает о своих чувствах и поступках, что для нее лучше.

― Прелестная маленькая девочка, ― произносит Джейсон слева от меня. Он не отходит от меня с тех пор, как мы пришли. ― И такая разговорчивая. ― Он пихает меня локтем и смеется над собственной шуткой.

Прежде, чем с моих губ срывается резкий язвительный ответ, он исправляется. Отчасти.

― Я шучу. Мне не стоило так говорить. Она просто слишком тихая.

«А ты просто засранец», ― молчаливо добавляю я. Не знаю, почему меня удивляют его поддразнивания. Кажется, он такой со всеми, кроме меня. И я догадываюсь, почему являюсь исключением. Вероятно, тайна скрыта где-то в моих трусиках.

― Она говорит, когда ей удобно, ― мягко объясняю я, даже не глядя на него. Боюсь, что не смогу побороть желание вмазать по его самодовольной физиономии.

― Просто мне стоит приходить почаще, и тогда она сможет чувствовать себя со мной удобно. Ведь Коул больше не приходит, ― добавляет он, обвивая рукой мою талию.

Я стискиваю зубы и ничего не говорю. Не знаю, как он узнал, что происходит между мной и Коулом, или, может, просто сказал наугад. Но это неважно. Его это не касается, и я отказываюсь это обсуждать.

― А я думал, что ты очень любишь свои руки, ― раздается позади нас болезненно знакомый голос.

Мы с Джейсоном поворачиваемся одновременно. Меньше чем в футе от нас стоит Коул. Взгляд его голубых глаз направлен на Джейсона, их выражение такое же холодное, как и тон.

― Я не увидел на ней надписи «занято», Коул, ― произносит невозмутимо Джейсон.

― И надписи «лапай здесь» я тоже не заметил, ― парирует Коул.

― Она может говорить за себя. Если она не хочет, чтобы я был рядом, ей просто нужно сказать об этом.

― Если бы ты понял намек, ей бы не пришлось этого делать, ― рычит Коул.

― Думаю, ты слегка перегибаешь палку, приятель, ― сообщает Джейсон, делая шаг к Коулу.

Коул не двигается, и я понимаю, почему. Он такой высокий, выше Джейсона, по меньшей мере, на три дюйма. Вероятно, и тяжелее его фунтов на тридцать.

Как только я его вижу, меня тянет к нему. Лишь смотреть на него ― словно ощущать холодный компресс на горящем в лихорадке лбу. В глубине души рождается мысль, буду ли я сравнивать с ним каждого мужчину до конца своей жизни. С красивым, великолепным Коулом, который украл мое сердце. А потом раздавил его своей ложью.

Я чувствую, как печаль заползает мне в грудь и дергает подбородок. Я извиняюсь и отворачиваюсь прежде, чем хоть один из мужчин заметит, что он дрожит.

― Почти что очередь Эмми, ― бормочу я в виде объяснения.

Я спешу прочь, не оглядываясь. И неважно, как сильно этого хочу.

Я не видела Коула с той ночи, когда он прокрался ко мне в комнату и обнажил свое сердце рядом с кроватью. Хотя я никогда не забуду ту ночь, его слова и эмоции, которые, я чувствовала, изливались из него, это ничего не меняет. Он женат. Так что я не осмеливаюсь больше на него смотреть. В тысячу раз тяжелее держаться принятого решения, когда я могу видеть его великолепное лицо, изучать прекрасные глаза.

Я стою у переднего края очереди и смотрю на свою дочь. Она выглядит такой взрослой, стоя в толпе, держа листок в крошечных ручках. Внешне она похожа на нормальную, здоровую маленькую девочку. Глаза не могут разглядеть ее шрамов. Я только надеюсь, что однажды они так поблекнут, что даже она не будет знать, что они есть.

Джордан заставляет меня подпрыгнуть, когда появляется рядом и кладет руку мне на плечо, но, к счастью, она ― единственный человек, который ко мне приближается. Я не оглядываюсь на мужчин. Тем временем подходит очередь Эмми сесть на колени Санты, и, когда после мы поворачиваемся, чтобы уйти, их обоих уже нет.

Но еще прежде, чем мы проталкиваемся через входную дверь, я знаю, что сегодняшний вечер будет для меня особенно тяжелым.

⌘⌘⌘⌘

Я хмурюсь, когда мы въезжаем на подъездную дорожку, и я вижу припаркованный там черный внедорожник. Моя первая мысль о Брук, и ужас заполняет мой желудок словно кислота. Я выпускаю Эмми, пытаясь не обращать внимания на Брук Дэнзер, но вижу, что машина пуста.

«Это странно», ― замечаю я.

Я размышляю, вдруг она перепутала и решила, что находится у дома, где работает Коул. Но если это так, то где она? Только что вышла?

Я отпираю дверь нашего коттеджа и, толкнув, открываю, чтобы позволить Эмми войти. Отступаю назад к краю крыльца и смотрю на дом через улицу, чтобы понять, есть ли там свет. Света нет. И я направляюсь в дом вслед за дочерью. Прежде, чем успеваю вернуться мыслями к тому, что, черт побери, делает Брук, я слышу голос, который заставляет мою кровь похолодеть.

― Привет, дорогая. Прошло много времени.

Сердце, кажется, готово выскочить из груди, когда я вижу Райана. Он сидит на корточках в углу гостиной, держа Эмми между колен. Ее лицо бледное, как у призрака, а глаза большие и испуганные.

― Мамочка, ― в ужасе шепчет она.

В горле появляется ком. О боже, этот звук! В ее слабом голосе слышится страх. Дрожь. Мольба.

― Я здесь, малыш. Может, подойдешь и сядешь со мной на диван?

Она начинает двигаться, но Райан ее останавливает. И тогда ее глаза наполняются слезами. Она умная девочка. И знает, что это нехорошо.

― Не так быстро, детка. Давай поговорим несколько минут. Я не видел тебя два года. Ты выросла. Теперь ты такая красивая девочка, ― произносит он, гладя ее волосы, позволяя своей руке, движущейся вниз по телу Эмми, задержаться слишком долго на ее спине и попе, чтобы затем отпустить.

― Райан, позволь Эмми пойти в свою комнату. Мы с тобой можем поговорить здесь.

Я не хочу нападать на него и рисковать навредить Эмми. И не хочу говорить ничего, что может напугать ее еще сильнее. Я прилагаю усилия, чтобы мой тон и выражение были настолько спокойными, насколько возможно, несмотря на панику, что царапает меня изнутри. Панику и ярость. Единственное, что удерживает меня сейчас в здравом уме ― понимание того, что что бы я ни сказала, что бы ни сделала, это может повлиять на Эмми. Ей причинили достаточно вреда. Я не хочу, чтобы она жила с видением того, как ее мать на ее глазах убивает мужчину. Или, может, того, как ее мать умирает, если этот мужчина окажется сильнее.

Вот почему я должна сохранять спокойствие. Ради Эмми. Ради моей милой, прелестной дочки.

― Она похожа на тебя, ― произносит он, наклоняясь так, чтобы видеть лицо Эмми. Она стоит совершенно неподвижно, взгляд устремлен на меня. Я улыбаюсь ей, надеясь успокоить.

― Да, так и есть. Эмми, иди поиграй в свою комнату. Закрой дверь и не выходи, пока я к тебе не приду. Хорошо?

«Пожалуйста, Боже, пусть он ее отпустит. Пожалуйста, пусть отпустит».

Я перевожу взгляд с Эмми на Райана. Смотрю в его зловещие, знакомые глаза.

― Нам с дядей Райаном нужно немного поговорить. Наедине. ― Я подчеркиваю последнее, надеясь, что он поймет, что это значит. Если мне придется притвориться, что я готова к очередному изнасилованию, чтобы убрать свою дочь из этой комнаты, я это сделаю. Я сделаю все, скажу все, выдержу все, чтобы держать ее в безопасности и невредимой.

Райан смотрит на меня, сузив глаза, исследуя меня с головы до пят. Затем его взгляд медленно следует обратно, вверх по моему телу, задержавшись между ног и на моей груди, заставляя кожу покрываться мурашками. Не имеет значения, что он красив, что может получить практически любую женщину, какую захочет. Внутри он всего лишь больной дегенерат. Мужчина, который насилует детей. По моему мнению, нет хуже хищника, нет более убогого поступка.

Наконец, один уголок его рта злобно приподнимается.

― Да, почему бы тебе не уйти, маленькая Эмми? Нам с мамочкой нужно о многом поговорить. Кое-что наверстать.

Когда он встает, то потирает промежность. Внутри у меня все переворачивается.

Взгляд падает на Эмми.

― Не выходи, малыш. Неважно, что ты услышишь, не выходи, пока я за тобой не приду.

Она кивает, и я почти слабею от облегчения, когда она бежит по коридору и захлопывает дверь своей комнаты. Я слышу, как звенит ручка, когда она поворачивает замок.

«Хорошая девочка», ― думаю я про себя.

Теперь мне нужно понять, что делать с Райаном.

― Как ты нас нашел? ― спрашиваю я, преодолевая короткое расстояние до дивана.

― Ты на самом деле думаешь, что Люси просто позволила бы вам исчезнуть? Ты знаешь, что она из тех, кто следит за всем и каждым. Контролирует. Это ее долг.

Мое сердце падает.

― Она следила за мной?

Он кивает.

― С того самого момента, как ты покинула дом. Я удивлен, что ты этого не ожидала. Может, ты не так умна, как я всегда думал, ― произносит он.

Полагаю, я должна была этого ожидать. Но я была так напугана, так жаждала убежать, увезти Эмми, что просто ушла. Не оглядываясь назад. Ни разу. Даже чтобы посмотреть, не преследуют ли нас.

Райан приближается, садится рядом со мной на диван. Он так близко, что его бедро касается моего, вызывающе трется, когда он откидывается назад и скрещивает руки на своем плоском животе. Его взгляд устремлен на меня, и я выдерживаю его. Я его не боюсь. Не за себя. Я боюсь за свою дочь. Если со мной что-то случится, у нее не будет никого, чтобы защитить. Уберечь от людей, подобных ему. Ей придется жить с ними и терпеть жестокое обращение, пока она не сможет убежать. Но к тому времени будет уже слишком поздно.

― Почему ты ждал так долго, чтобы приехать сюда?

«Пожалуйста, Боже, не дай ему сказать, что он ждал, пока Эмми станет старше. Чтобы больше ему понравиться».

Внутри у меня все переворачивается при этой мысли.

― Она долгое время хорошо это скрывала. Но не только она умеет действовать в своих интересах. Так что я здесь. Чтобы увидеть тебя. И свою дочь.

Мой пульс ускоряется от того, как он подчеркивает, что Эмми его. Она биологически его потомок, но ни в коем случае не дочь. Это не считается. И никогда не будет. Пока я дышу.

Я поворачиваюсь к Райану, смотрю ему прямо в глаза, даже наклоняюсь немного ближе. Удерживаю его взгляд. И говорю медленно, четко.

― Ты на самом деле думаешь, что я не буду бороться за нее ногтями и зубами? Что когда-нибудь ты станешь частью ее жизни?

Самодовольно улыбаясь, он качает головой.

― Полагаю, мои шансы очень высоки.

― И почему ты так думаешь? Ты спятил?

― Я могу быть очень… убедительным, Иден, ― произносит он, тянется, чтобы провести по мне своим пальцем, вниз от подбородка до ложбинки между грудей. Я хочу сжать его в кулаке и сломать. Но не двигаюсь. Я все еще удерживаю его взгляд. Сегодня я не отступлю. Сегодня или любой другой ночью.

― Я лучше проведу жизнь в бегах за твое убийство, чем ты получишь пять минут с моей дочерью. ― Одна ровно изогнутая бровь приподнимается. ― И если ты не уберешь свой палец, имеешь хороший шанс его лишиться.

Пламя разливается во мне. Ярость, накопленная за годы, что я была безвольной секс-игрушкой, наполняет мои вены. Злость от того, что этот человек предъявляет права на мою дочь, как на свою собственную, горит внутри меня.

И в то же время я чувствую силы противостоять ему, злость от того, что ждала так долго, и ужас, что это не сработает в мою пользу.

Но это должно сработать.

Мне нужно это сделать.

Райан не шевелится и какое-то время молчит. Он не убирает свой палец, но и не продолжает движение.

Но затем все меняется.

Он так быстро начинает двигаться, что я взвизгиваю от удивления. Сжимает в кулаке мою рубашку и резко сдергивает меня с дивана, наваливаясь на меня, и мы оба падаем на пол. Резкий удар выбивает из меня воздух. Я судорожно пытаюсь вдохнуть, но не получается. Он давит на меня своим весом, и мои легкие не могут расшириться.

Я начинаю пинаться и царапаться, но он легко прижимает мои руки к бокам. Как привык делать.

И тогда появляется страх. На несколько секунд я снова ― испуганный ребенок, отданный на милость того, кто старше и сильнее. Мое сердце ускоряет ход, а грудь горит от потребности в кислороде. Я поднимаю вверх подбородок, отчаянно пытаясь хоть раз

вздохнуть. Но не получается. Райан прижимает меня своим мускулистым телом, и я чувствую, словно голова моя может взорваться.

Я едва слышу стук в дверь сквозь шум крови, пульсирующей у меня в ушах. Но слышу. И пытаюсь издать какой-нибудь звук, но все, что выходит, это хриплый дребезжащий стон. А потом рука Райана накрывает мой рот, и дышать становится еще труднее. Я извиваюсь, как только могу; все, что угодно, чтобы освободиться, чтобы хоть на дюйм высвободить руку или ногу. Но все бесполезно. Я слишком маленькая. Он слишком большой. Слишком тяжелый.

Моя голова начинает слегка кружиться от недостатка кислорода. Единственное, что еще приходит в голову ― вонзить зубы в палец, что касается моих губ. Что и я делаю. Собрав до капли всю силу, я сжимаю челюсти. Чувствую, как плоть отделяется от костей. Ощущаю медный привкус крови, проникающей мне в рот. Слышу рычание моего захватчика.

А потом я вижу Коула, яростного ангела, обрушившегося на Райана. Его большие руки, хватающие Райана за плечи. Чувствую, как мне становится легче, когда Коул сбрасывает его с меня. И облегченно дышу, когда в легкие устремляется свежий воздух.

Неуверенно отползаю прочь, сознавая только грохот ломающихся предметов. Я неистово стремлюсь в другой конец комнаты. Привалившись к углу возле двери, молча смотрю на Коула, зло выбивающего кровь и дыхание из Райана.

Он оседлывает его, жестоко ударяя то одним кулаком, то другим. Снова и снова, не останавливаясь.

Кровь начинает брызгать на стены, лицо и рубашку Коула. Райан перестал двигаться несколько ударов назад, и его лицо совершенно неузнаваемо. Какая-то часть меня наслаждается происходящим, но есть и другая часть, которая понимает, что это не закончится хорошо. Как бы сильно мне ни хотелось узнать о смерти Райана, как бы мало он ни заслуживал жить, этого не может произойти. Просто не может.

― Коул, стой, ― говорю я хрипло. Он даже не останавливается. ― Коул, стой! ― кричу я громче.

Это он слышит.

Когда он поворачивает голову, чтобы посмотреть на меня, кажется, будто он все еще видит Райана. Всего секунду. Может, две. Он выглядит смертоносно. И почти сбит с толку, что перед ним я. А потом выражение его лица смягчается. Настолько, что мне хочется заплакать, свернуться в его руках и никогда не двигаться.

Но затем он отворачивается. Обратно к Райану, который лежит под ним без сознания. Слезает с него, хорошенько пнув разок под ребра, потом лезет в карман за телефоном.

― Я позвоню в полицию.

И он так и делает.

Когда он говорит с оператором 911, я встаю на дрожащие ноги и направляюсь к комнате Эмми. Стучу в дверь.

― Эмми? Открой дверь, милая. Я хочу войти.

Я жду, слушая шорох или крик, боясь, что могу найти.

И ничего не слышу.

Стучу снова, на этот раз немного громче.

― Эмми, открой, малыш, это мамочка.

Жду. Слушаю. Ничего.

Я трогаю ручку. Она не поворачивается. Определенно, заперто.

― Эмми, ты меня пугаешь. Пожалуйста, открой дверь. Теперь ты в безопасности. Я обещаю. Коул здесь.

Мое сердце снова ускоряет шаг, душа сжимается от какого-то неясного страха. Я стучу снова. Опять дергаю ручку.

― Эмми, пожалуйста. Открой дверь.

Я чувствую присутствие Коула прежде, чем вижу, как рука его тянется к дверной ручке, дергает ее.

― Заперто, ― зачем-то объясняю я. ― Она закрылась, когда я попросила ее оставаться в комнате и не выходить, пока я за ней не приду.

― Эмми, ты можешь открыть дверь? Пожалуйста, ― просит он, стуча костяшками пальцев.

Нет ответа. Я прижимаю ухо к двери. Ни звука. Полная тишина.

― О боже, боже, боже, ― бормочу я, бросаясь в ванную за шпилькой для волос, чтобы открыть замок. Когда я возвращаюсь и склоняюсь, чтобы вставить ее в замок, Коул отодвигает меня в сторону и пинком распахивает дверь, заставив меня вскрикнуть.

Первое, что я чувствую, когда дверь открывается, это холодный воздух. Я вижу, что она открыла окно. И весь мир вокруг приходит в движение.

Глава 29

Коул

На ее выразительном лице читается страх. Ужас от того, что все, что любишь, все, ради чего живешь, висит на волоске. На невидимом волоске, держащем чашу неизвестных весов.

Паника туманит ей зрение. Взгляд Иден в замешательстве мечется по комнате и возвращается к открытому окну, снова пробегает по комнате, и опять ― к окну.

― Эмми! ― зовет она, пересекая комнату, словно что-то почувствовав. ― Эм-м-м-и! ― кричит, приближаясь к окну.

Внутри возникает томящая пустота, когда я смотрю на нее, на женщину, которую люблю. Она пытается осознать одну из самых ужасных вероятностей в жизни. И в то же время отвергает ее.

Я хочу что-нибудь сказать, но знаю: даже если можно было бы найти что-то утешительное, она бы это не услышала. Единственное, что нужно сейчас Иден ― найти дочь.

Так что это я и собираюсь сделать.

― Оставайся здесь. Я ее найду, ― спокойно произношу я. Мой голос звучит твердо, выражение лица уверенное, мое присутствие надежно. Устойчиво. Но внутри все сдавливает от страха. Ужас, сгустившийся в воздухе, слишком напоминает черные тучи.

― Я пойду с тобой, ― сообщает она, даже не встречаясь со мной взглядом. Сам дьявол гонит ее. Я хорошо знаю это чувство. И понимаю, что спорить бесполезно.

Я выхожу в коридор и тянусь за курткой Иден. Протягиваю ей, пока она обувается. Перед тем, как направиться к двери, я беру покрывало, что лежит на спинке дивана. Эмми оно понадобится, когда мы найдем ее.

А мы ее найдем.

Я обещаю это себе.

Мы выходим, оставив на полу, посреди гостиной Иден, подонка, что валяется без сознания среди обломков мебели и разбитых вещей. Теперь он ― последняя из моих забот. Будем надеяться, шериф приедет и позаботится о нем, пока мы не вернемся. Это более важно.

Важнее всего.

Иден не может потерять Эмми. Я знаю, как это влияет на человека, и не могу позволить, чтобы с ней случилось подобное. Кроме того, я тоже не могу потерять Эмми. Я нужен ей. А она нужна мне. Мы все нужны друг другу.

Мы идем по дороге, от дома к дому, оба зовем Эмми. Ветер дует с океана, завывая вдоль улиц, унося наши голоса к морю прежде, чем они разносятся в воздухе. Я слышу в голосе Иден поднимающуюся панику. Она все резче, все отчаяннее произносит имя Эмми.

Сердце тяжело стучит у меня в груди, и я пытаюсь представить, куда могла бы пойти маленькая девочка, когда монстр из ее прошлого внезапно возник у нее на крыльце.

Ледяные пальцы ужаса сковывают меня, когда я думаю о ее любви к пляжу, о том, что пустое пространство темного песка может показаться испуганному ребенку безопасным местом, где можно укрыться. Местом, где никто не стал бы ее искать. Я прогоняю мысль прочь. И отказываюсь рассматривать эту возможность, даже когда мои ноги поворачивают в этом направлении.

Мы зовем ее по имени. Тишина. Нет ответа. Как нет и маленьких фигурок, укрывшихся в тенях или бегущих к нам в лужах желтого света, льющегося из уличных ламп.

― Давай проверим дом, где я работаю, ― предлагаю я, направляя ее к тротуару. ― Может, она прячется там.

Я молюсь, чтобы она оказалась там, но сильное предчувствие подсказывает, что там ее нет. И, даже если она и приходила, то, увидев, что дом пуст, ушла.

Я отпираю дверь и открываю ее для Иден. Она входит, перемещаясь из комнаты в комнату, зовет свою дочь, а я обхожу дом снаружи, снова и снова повторяя ее имя.

― Ее здесь нет! Здесь нет! ― всхлипывает Иден, когда мы встречаемся у двери. Она

хватает меня за руку своими дрожащими пальцами, ее беспокойство растет. ― Где она может быть? Куда могла пойти? ― спрашивает она.

― Может, она пошла ко мне домой, ― предполагаю я, молясь, чтобы она так и сделала. Чтобы смогла найти его в темноте. И оказалась достаточно хладнокровна, чтобы подумать об этом.

― О боже, боже, боже, ― бормочет Иден, ее голос дрожит, когда мы минуем поворот, что ведет к пляжу.

Мы оба смотрим по сторонам, и зовем, зовем, зовем. Мой пульс учащается по мере того, как мы приближаемся к пляжу.

Лохмотья снега все еще покрывают длинные ряды песка. Они светятся серебром в лунном свете. Все остальное почти контрастно черное.

Сквозь порывы ветра я слышу прерывистое дыхание Иден. Тяжелые всхлипы, сопровождаемые печальной песней имени дочери, что произносят губы. Внутри у меня все сжимается. Сердце обливается кровью от страха за Эмми. Так похожей на мою дочь. Получившей свою долю страданий. Она не заслуживает этого. Они обе не заслуживают.

Мы быстро идем вдоль пляжа, все ближе и ближе подходя к моей хижине. И тогда я, переводя взгляд слева направо, вижу нечто. Оно плавает как раз возле берега, чуть дальше того места, где начинают разбиваться волны. И движется взад и вперед в луче лунного света, что склоняется к океану.

Не раздумывая, я бросаюсь бежать вниз по пляжу к кромке воды. Сосредотачиваюсь на плавающем нечто. Волны поднимают и скрывают его. Потом они разбиваются, и снова его открывают. Я вижу крошечную бледную ручку, плывущую по поверхности, и знаю, что это Эмми.

Я бросаю покрывало и бегу к воде. Почти не обращаю внимания на холодную воду ― пятьдесят с чем-то градусов¹¹, когда она врезается в мое тело. На то, как сжимаются мышцы живота, когда вода заползает под мой свитер. Я поднимаю подбородок, в груди у меня все немеет. Еще чуть-чуть, и я смогу схватить ее.

Всего лишь немного дальше.

Я поворачиваюсь боком и тянусь, вытягивая руку так далеко, как только возможно, чтобы ухватить пять маленьких пальчиков, что плавают ко мне ближе всего. Я сжимаю один, но мои суставы не гнутся, и он выскальзывает из моего захвата. Я бросаюсь вперед, хватаю снова прежде, чем она уплывет дальше на глубину.

На этот раз я сжимаю кончик ее пальца так сильно, как только могу, и подтягиваю к себе, пока не получается ухватиться лучше.

Палец. Два пальца. Пять пальцев. Ее рука. Пока я тяну ее к себе, каждое крошечное движение дается невероятно тяжело. Когда я, наконец, подтягиваю к себе холодное, безвольное тело Эмми, мои мышцы вялые. Я обнимаю ее и поворачиваю к берегу. Ноги борются с подводным течением. Стонут, когда я заставляю их нести нас вперед. Шаг за шагом.

Ближе к берегу помогают волны, выталкивая нас на песок. Я падаю на колени, бережно удерживая тело Эмми. Едва слышу крики за стуком собственного сердца. Мир безмолвен, и я вижу Иден, лишь когда она опускается передо мной на колени и тянется к своей дочери.

А потом я слышу ее крик.

― Не-е-е-е-е-е-е-е-ет!

Глава 30

Иден

― Нет! Эмми! ― кричу я, слезы заливают мое лицо, когда я беру ее из рук Коула. ― О боже, малыш, открой глазки! Посмотри на меня!

Она такая холодная. Как лед. Руки вяло покоятся на темной синеве мокрой рубашки, а ноги безжизненно свисают вниз.

― Эмми, малыш, пожалуйста, проснись, ― причитаю я. ― Что мне нужно делать? ― спрашиваю я Коула, который смотрит на меня так, словно заново переживает худший день в своей жизни.

― Иден, позволь мне помочь. Мобильник у меня в кармане, и я уверен, что сейчас он не работает, так что тебе нужно бежать ко мне домой. Боковая дверь не заперта. Немедленно звони в 911. Я пойду за тобой. Я сделаю ей искусственное дыхание и потом принесу ее внутрь. Дай мне пять минут.

― Нет, я не могу ее оставить. Я не могу покинуть ее, Коул! Она моя маленькая девочка. Мой малыш. Я не могу оставить ее. Она должна быть в порядке. Она испугается, когда проснется. Я не могу оставить ее.

Чем дольше я говорю, тем большую ярость чувствую. Я слышу свои собственные слова. Отчаяние. Страх. Их питает ужас, что нарастает внутри, вокруг меня. Угроза затопляет меня. Как океан, что пытался утопить мою дочь.

― Иден! ― резко кричит Коул, его пальцы сжимают мои плечи, зарываются в них. Его глаза ― обнаженные дыры, я вижу его беспокойство. Тревогу. Страх. Безнадежность. Борьба ― его способ оставаться на плаву. Бороться, чтобы контролировать. ― У нас мало времени. Делай, что я говорю, и быстро. Эмми нужна наша помощь. Прямо сейчас.

Не ожидая моего согласия, Коул берет Эмми из моих напряженных рук и мягко кладет ее на мокрый песок. Широко раскрытыми горящими глазами я смотрю на его действия ― он проверяет пульс на шее, слушает в груди звуки дыхания, поднимает вверх подбородок, зажимает нос, вдувает воздух ей в легкие.

Ее грудь поднимается и опадает, раз, два. Он бросает на меня резкий взгляд и одно громкое слово.

― Иди!

А потом тыльной стороной ладони нажимает ей на грудь, прокачивая спасительную, наполненную кислородом кровь через неподвижное тело моей дочери.

Рыдания вырываются из моего горла, я поднимаюсь на ноги и мчусь со всей возможной быстротой к дому Коула. Нахожу боковую дверь и распахиваю ее, даже не позаботившись закрыть за собой. Я бегу на кухню к телефону. Уверена, он должен быть там.

Я сразу замечаю его и набираю 911. Борясь с овладевающим мной упадком сил, я говорю с оператором, направляя спасателей в это место ― лучшее, что я могу сделать, не имея настоящего адреса. Она переключает меня на работника скорой помощи, который начинает задавать вопросы об обстоятельствах, в которых мы нашли Эмми. Он спрашивает о воде и о том, как долго она могла в ней находиться. О ее реакции и цвете ее кожи. Он уверяет меня, что сдавливание груди ― лучшее, что мы можем сделать до их приезда, и что согревать ее нужно очень медленно и удостовериться, что она будет спокойна и лежать в горизонтальном положении.

Когда я вешаю трубку и направляюсь обратно к боковой двери, то натыкаюсь на Коула, вбегающего с Эмми. Он несет ее в гостиную, отшвыривая с дороги кофейный столик, чтобы положить ее спиной на пол. Не говоря ни слова, он сразу же возобновляет сжатие груди.

Мой взгляд останавливается на дочери. Синеватый отлив кожи, темно-багряный цвет губ. Закрытые веки, безжизненные конечности.

Я даже не осознаю, что у меня подгибаются ноги, пока не оказываюсь на коленях в нескольких дюймах от ее тела. Я беру ее холодную руку в свою и подношу к своим

дрожащим губам.

― Пожалуйста, вернись ко мне, Эмми. Я не могу жить без тебя, милая. Ты ― весь мой мир, ― со слезами говорю я ей. ― Пожалуйста, Боже, не забирай ее! Не забирай ее у меня!

― Сними с нее одежду, ― спокойно произносит Коул. ― Потом мы укроем ее одеялами.

Когда я поднимаю на него вопросительный взгляд, он смотрит на меня. В его глазах боль и потеря, совершенное опустошение, что сжимает мне сердце. И в это мгновение я понимаю, почему. Понимаю, почему он здесь. Почему не смог уйти. Почему не может сдаться.

Его дочь. Моя дочь. Кровь от нашей крови. Смерть не изменит такую любовь. На самом деле она не разделяет родителей и детей. Ни в сердце. Ни в душе.

Я начинаю раздевать Эмми, не прерывая спасительного процесса прокачки сердца и наполнения воздухом легких. Не знаю, сколько прошло времени, когда мы слышим стук во входную дверь, и суровый деловой голос сообщает:

― Служба спасения.

С того момента, как открываю дверь, я оказываюсь в ночном кошмаре. Я смотрю на мужчин в толстых куртках и белых рубашках, которые обсуждают и оценивают мою дочь, обмениваясь такими фразами, как «почти утонула» и «переохлаждение». Наблюдаю сквозь прутья своего личного ада, как двое мужчин кладут крошечные подушечки на грудь моей дочери и питают ее сердце электричеством, следя за жизненным ритмом, возникающем на маленьком экране. После второй попытки я слышу обнадеживающий писк. И странный навязчивый стон. Чувствую руки, обвивающиеся вокруг меня. И только когда Коул прячет мое лицо у себя на груди, я понимаю, что его издала я.

Двое мужчин работают очень эффективно и слаженно, подготавливая мою дочь к транспортировке, принимая все меры, чтобы спасти ее жизнь, мозг, органы. Чтобы вернуть ее мне в состоянии, максимально возможно близком к тому, в каком она убежала из дома.

Я смотрю, убитая горем и ужасом, желая, чтобы я смогла как-то помочь. И зная, что ничего не могу сделать, лишь оставаться рядом с ней и молиться, чтобы она проснулась.

Поездка в больницу ― расплывшееся пятно. Скорость и сирены, мониторы и признаки жизни, теплые капельницы и согревающие одеяла. Я смутно помню, как Коул говорит, что догонит нас, но память отказывается работать так же, как и разум. Как сердце.

Я мучаю себя мыслями о жизни без Эмми, воспоминаниями о самых драгоценных моментах, вопросами о ее недавней одержимости моим счастьем без нее. Могла она как-то увидеть это в своем будущем? Каким-то образом узнать, что Господь заберет ее у меня?

Мысль вызывает тихие рыдания, что сотрясают все тело. Сидя рядом с носилками Эмми, я склоняюсь к ней, прислоняюсь лбом к ее лбу, борясь с безнадежностью и тошнотой, что угрожающе поднимается внутри меня. Она не умерла, напоминаю я себе. И не собирается. Ее сердце теперь бьется. Грудь поднимается от быстрого, неглубокого дыхания. Это признаки жизни. Жизни. Она еще может с этим справиться.

― Эмми, это мамочка, ― шепчу я, поглаживая тыльной стороной пальцев ее холодную щеку. ― Ты сильная, малыш. Такая сильная. Ты должна бороться, чтобы остаться со мной. Слушай мой голос. Чувствуй, как я касаюсь тебя. Знай, как сильно тебя любят. Больше, чем любую маленькую девочку в целом мире. Нам слишком многое еще нужно сделать, милая. Построить замки из песка, прочитать истории, посмотреть мультфильмы. И скоро наступит Рождество. У меня для тебя так много всего. «Я хочу посмотреть, как ты откроешь все свои подарки», ― говорю я ей, думая о том, что куплю ей даже луну, если она просто ко мне вернется. ― Дыши, малыш. Дыши и выздоравливай, чтобы тебе было тепло и уютно, а потом возвращайся ко мне. Хорошо? Да, Эмми?

Слезы капают с моих ресниц на ее влажные волосы. Я бы отдала ей свою кровь, если бы это помогло, свою жизнь, если бы она могла ей воспользоваться. Если бы она только проснулась и попросила меня об этом, я бы отдала ей все, чего желает ее сердце. Все. Все для моей маленькой девочки.

⌘⌘⌘⌘

Они позволяют мне остаться в углу палаты экстренной помощи, пока занимаются моей дочерью. Я заново оживаю, когда слышу нечто вроде «синусовый ритм», «чистые легкие» и «внутренняя температура поднимается». Они перебрасываются тысячей терминов, которых я не понимаю, нависая над неподвижным телом моей дочери. И все, что я могу, это смотреть. И слушать. И молиться.

Когда ее объявляют стабильной, доктор подходит, чтобы поговорить со мной. Я перевожу внимание на него. Хотя это и напоминает просмотр телешоу. Получается думать лишь половиной мозга и слышать так, словно я стою в другом конце туннеля.

Я мучительно пытаюсь уловить то, что он говорит, понимая лишь обрывки фраз.

Почти утонула.

Переохлаждение.

Непохоже, что она была в воде очень долго.

Сначала замедлилось поступление крови к конечностям.

Изменение сердечного ритма.

Кровоснабжение органов.

Насыщение кислородом.

Подвергалась риску.

Вероятно, ваша реакция спасла ей жизнь.

Теперь дышит сама.

Следующие восемь часов критические.

Усиленный педиатрический уход.

Говорить с ней.

Надеяться, что она скоро придет в сознание.

Подняться с ней наверх.

Я благодарю его.

Я думаю.

Вызовы сделаны. Отчет предоставлен. Все те же ключевые слова.

Медсестра, одетая во все голубое, просит меня пройти с ней. Она и еще одна медсестра везут Эмми к лифту. Я следую за ними.

Ее везут в крыло педиатрии, и мы идем вдоль коридора, окрашенного в спокойные желто-зеленые тона. На стенах медведи танцуют на больших красных мячах. Я заглядываю во все двери, мимо которых мы проходим. Вижу измученных родителей, некоторые плачут, некоторые нет, наблюдая за тем, как спят их тяжело больные дети. Они разного возраста, дети, но в глазах их родителей то же постоянство. Подавленность. Отчаяние. Безумное беспокойство. Оно здесь, в каждой палате, бродит, словно нежеланный гость.

Мы сворачиваем в палату, предназначенную для Эмми. Меня просят сесть на стул в углу, а мою дочь, находящуюся без сознания, перемещают на другую кровать и прикрепляют тянущиеся от нее различные трубки и шнуры к другой станции мониторинга.

Когда суматоха затихает, я остаюсь с одной медсестрой, наверное, лет на десять меня старше. Она обращается ко мне с доброй улыбкой, присев рядом со мной на корточки.

― Могу я называть вас Иден? ― спрашивает она. Я киваю. ― Хорошо, Иден, я Вера. Я буду присматривать сегодня за Эмми. Может, подойдете и расскажете мне о ней?

Так я и делаю. Иду с Верой к кровати Эмми и рассказываю ей все о своей дочери, пока она осматривает ее с головы до пят, слегка приоткрывая небольшие участки тела, что-то проверяя, а потом укрывая их снова. Она задает мне вопросы, такие, что одна мать может задать другой. Вопросы, что вызывают слезы у меня на глазах и панику в сердце. Этого не может быть с моей Эмми. Просто не может быть.

И вот Эмми укрыта и устроена в своей яркой палате; мягкий свет лампы льется из угла, где буду сидеть я. Вера берет меня за руку.

― Она будет в порядке, Иден. Вы просто все время разговаривайте с ней, будьте для нее утешением и силой. Я позабочусь об остальном. Может, вам что-нибудь принести? Что-то поесть или попить? Кофе?

Она должна знать, что я не буду спать. Я киваю.

― Это было бы чудесно. Спасибо.

Приближаясь к двери, она брызгает свою руку какой-то антибактериальной пеной, а затем снова поворачивается ко мне.

― Я могу вам кого-то позвать? Кого-то вы бы хотели здесь видеть? Для себя или для Эмми?

Она спрашивает о ее отце.

Но я думаю о Коуле.

«Коул».

Мое сердце, мое разбитое, ободранное, больное сердце сжимается при упоминании его имени. Оно соскальзывает с моего языка, словно мольба.

― Коул, ― говорю я ей. ― Коул Дэнзер, возможно, скоро будет здесь.

Сколько времени прошло с тех пор, как мы с Эмми покинули дом на «скорой»? С тех пор, как он сказал, что поедет следом?

Очередной приступ паники разрывает мне грудь. Что, если… Я задерживаю дыхание, стараясь успокоить дрожащие внутренности.

«Пожалуйста, Боже, пусть он будет в порядке. Сейчас я больше не вынесу. Ничего больше. Пожалуйста».

― Я оставлю сообщение в отделении экстренной помощи. Вероятно, сначала он заглянет туда.

Я пытаюсь улыбнуться. Не уверена, что мои усилия эффективны.

― Спасибо.

Она кивает.

― Конечно. Я вернусь с вашим кофе.

Как только дверь закрывается, я направляюсь к кровати Эмми. Сажусь бедром на край матраса.

― Эмми, это я, ― тихо сообщаю.

Я слушаю ответ. Что-нибудь. Слово, стон, всхлип. И не слышу ничего, кроме мягкого жужжания машины для обогрева, накачивающей теплый воздух в пластиковое одеяло, что покоится между ее кожей и тканью.

― Ты можешь открыть свои глазки и посмотреть на меня, малыш? ― я пытаюсь держать голос твердым, хотя он и хочет задрожать. Как мой подбородок. Но я сдерживаю дрожь, слезы, рыдания. Я хочу, чтобы она проснулась, а не испугать ее.

― Эмми. Эмме-е-е-лин Сэ-э-йдж, ― произношу я певучим голосом. ― Проснись, спящая красавица.

Она не шевелится. Я тянусь под одеяло и беру ее медленно теплеющую ручку, глажу каждый крошечный пальчик от основания до кончика, массируя их, пытаясь помочь убедить кровь вернуться в них.

Я начинаю напевать ее любимую песню. Из мультфильма, который она любит. Она всегда подпевает, когда он начинается, и потом снова, когда заканчивается. Я останавливаюсь каждые несколько фраз, чтобы произнести ее имя. Сказать ей, что люблю ее. Попросить ее открыть глаза.

Я чувствую запах кофе прежде, чем слышу, что Вера принесла его. Но когда я поворачиваюсь, чтобы поблагодарить, не Вера держит горячую кружку. Это Коул.

Он бледен. Его волосы в беспорядке, словно он провел пальцами по длинным локонам тысячу раз. Безжизненный взгляд встречается с моим.

― Ничего, что я здесь? ― спрашивает он, его низкий голос ― успокоительный бальзам для моих измотанных нервов.

Я киваю, неспособная найти слова, чтобы сказать ему, как сильно я благодарна, что он пришел сегодня вечером, что помог мне найти дочь, что помог спасти ее жизнь.

― Я увидел шерифа у твоего дома, так что остановился и все уладил.

Райан. Я и забыла о нем, когда пропала Эмми.

Эмми.

Моя драгоценная Эмми.

Я киваю, и всхлип прорывается. Я подавляю его прежде, чем он может прозвучать в палате, уткнув голову в руки и задушив звук. Запах кофе делается сильнее, когда Коул приближается. А потом все, что я вдыхаю ― его запах. Холодный океан и теплая кожа. Соль и мыло. Коул.

Он окутывает меня своим запахом, притягивая в объятия. Я прячу лицо на его шее и плачу. Молча. Все мое тело сотрясается от усилий оставаться спокойной. Я молюсь и кричу, прошу и проклинаю. Я люблю и ненавижу, и все это ― не издав ни звука. Лишь мое дыхание касается горла Коула.

Когда приступ проходит, я отстраняюсь, тихо шмыгнув носом, и поворачиваюсь обратно к Эмми. Снова беру ее руку в свою, и мы вместе, Коул и я, охраняем ее, защищаем, желая вернуть обратно к жизни.

В тишине палаты, с приглушенными гудками и жужжанием мониторов и машин на заднем фоне, Коул рассказывает Эмми историю.

― Давным-давно одинокий человек строил на пляже замок из песка. Он привык к холодному песку и пронизывающему ветру, но никогда не чувствовал бриза теплее, чем в один особенный день. Он прилетел с не моря или юго-востока, как это часто бывает. Этот прибыл из какого-то более близкого места. С руками, перепачканными в песке, человек вдруг остановился и обернулся. Позади него стояла самая красивая маленькая девочка. Она была так похожа на кого-то, кого он любил и потерял. У нее были блестящие черные волосы и большие зеленые глаза. Она была очень похожа на свою маму, которая стояла рядом с ней. При виде них человек лишился дыхания. Он хотел отвернуться, но не смог. Не смог повернуться к ним спиной. Вместо этого он дал маленькой девочке ромашку. Это были любимые цветы ребенка, которого он потерял. А потом маленькая девочка и ее мама ушли. Человек понял, что после этого уже никогда не будет прежним. Он знал, что никогда не забудет двух красавиц на пляже в тот день. И не забыл. Он думал о них каждый день. Иногда они ему даже снились, снилось, как они вместе смеются, вместе играют. Что он любит их так, как семьи любят друг друга. Он начал беспокоиться, что никогда их больше не увидит, но у Господа был иной план. Маленькая девочка и ее красивая мама переехали в соседний дом, и человек видел их каждый день. Иногда просто через окно, но этого было достаточно. Он понял тогда, что мог бы влюбиться в маленькую девочку и ее маму. И он так и сделал. Точно так же, как и мечтал.

Коул не смотрит на меня, пока его слова не затихают, не придают тяжесть молчанию и не падают бесшумно на пол. Но когда он поднимает взгляд, медленно переводя его с бледного лица Эмми на мое, я чувствую всю любовь, в которой он признался. Чувствую ее, словно жар пламени. Вижу, как цвет на картине. Дрожащие вспышки красного и зеленого, синего и желтого, усеивающие безрадостный пейзаж. Проникающие сквозь тучи.

Его взгляд прикован к моему, и он продолжает:

― Я люблю тебя, Эмми. И, надеюсь, ты тоже сможешь меня полюбить.

Ком нарастает у меня в горле, и слезы наполняют глаза. Еще столько нужно сказать,

так много вопросов, столько всего решить, но Коул любит меня. Он любит нас. Это ясно, как день. И я тоже его люблю. Нужно поверить, что с остальным мы разберемся позже. Сейчас время для любви, согласия и силы. Для Эмми. Сейчас она нуждается в нас.

Ее пальцы в моей руке подергиваются, и мое сердце замирает. Но снова бросается вскачь, когда Эмми издает низкий хныкающий звук.

Я встаю и склоняюсь над ней, провожу рукой по лбу.

― Эмми? Ты меня слышишь, милая?

Она не отвечает, но морщит бровь. Я поворачиваюсь к Коулу.

― Позови медсестру.

Он сразу же выбегает из палаты.

― Эмми, ты можешь открыть глаза? ― Я смотрю. И жду. Сдерживая дыхание. Ничего. ― Эмми, пожалуйста, малыш. Это мамочка. Ты можешь открыть глаза и посмотреть на меня?

Ее веки дрожат. Так ведь? Я смотрю на них. С усилием. Как если бы хотела, чтобы они двигались. Могла я это вообразить? Или они на самом деле двигались?

Коул возвращается с Верой, которая подходит к кровати и начинает проверку. Когда она собирается поднять левое веко Эмми, чтобы посветить внутрь, Эмми вздрагивает и отворачивает голову.

Медсестра опускает свет и тянется к горе покрывал.

― Эмми, меня зовут Вера. Можешь ты сжать мои пальцы? ― Нет ответа. ―Эмми? Ты можешь сжать мои пальцы?

Я чувствую, словно моя жизнь, все мое существование балансирует на булавочной головке. Мое сердце бьется так тяжело и так быстро, что я задыхаюсь. Словно я вскарабкалась на холм или пробежала забег. Хотя, и присутствует некое чувство, будто я по-прежнему бегу. И еще не достигла финиша.

― Эмми, мо… ― Веры замолкает и улыбается. ― Хорошая девочка. Можешь покачать пальцами на ноге?

Я вижу легкое движение под одеялами, но настоящее облегчение чувствую двумя минутами позже. Когда моя дочь открывает свои изумрудно-зеленые глаза, ищет взглядом мое лицо и хрипло шепчет:

― Я остаюсь, мамочка.

Глава 31

Коул

Прошла неделя с того дня, как мы с Иден привезли Эмми из больницы домой. Я вижу их каждый день. Не могу держаться в стороне, и, кажется, Иден сама этого не хочет. Да и Эмми тоже. Она открывается все больше с каждым разом, как я ее вижу.

Сегодня они пригласили меня на ужин. Стол накрыт, и Иден ждет, пока испечется хлеб. Эмми рисует на полу с тех пор, как я здесь. Все, от докторов до медсестер, были поражены и благодарны, что у нее не было каких-либо неврологических отклонений. Как и мы с Иден.

«Ваша быстрая реакция: вытащить ее из воды, немедленно начать делать искусственное дыхание, ― все благодаря этому. Несколько минут промедления, и ее могло бы не быть здесь сегодня».

Я вздрагиваю при мысли, на что это могло быть похоже. Знаю, я не смог бы снова подняться. А Иден… это разрушило бы ее мир. Что еще сильнее разрушило бы мой.

Внезапно Эмми вскакивает и направляется ко мне, протягивая рисунок.

― Это мне? ― спрашиваю я. Она кивает.

Восемь рук, все на разном месте, вокруг замка из песка. Расстановка немного нескладная, но для шестилетнего ребенка все удивительно точно и подробно. Легко можно понять, что это.

Я соскальзываю с кухонного стула и опускаюсь перед ней на корточки, собираясь поблагодарить. Но не успеваю. Эмми удивляет меня, обвивая свои ручки вокруг моей шеи. Нерешительно я обнимаю ее тонкое тельце, притягивая к себе. Она не отодвигается, не уклоняется, не испытывает неудобств. Просто сжимает меня так сильно, как могут позволить ее маленькие ручки.

Когда она отпускает меня, то засовывает большой палец в рот.

― Спасибо, Эмми. Это красиво.

Она внимательно смотрит на меня, потом, спустя несколько секунд, неохотно вытаскивает большой палец и еще больше меня удивляет, сказав мне первые слова.

― Ты знаешь, кто это? ― спрашивает она.

Я слышу позади себя судорожный вздох Иден. Не нужно поворачиваться, чтобы понять, что в ее глазах слезы или что у нее потрясающая улыбка. Которая, скорее всего, прячется под ладонью, прикрывающей рот. Я могу представить, как она стоит на кухне позади меня, так же четко, как вижу рисунок, что держу в руках. Тот, что Эмми нарисовала для меня.

― Нет, кто это? ― спрашиваю я.

Она указывает на две пары рук побольше.

― Это твои и мамины, ― объясняет она. ― Это мои. А эти ― твоей маленькой девочки.

Эмми робко поднимает на меня взгляд. Она стоит так близко и смотрит так пристально, что я могу сосчитать каждую темно-зеленую крапинку в радужке ее глаз. Я улыбаюсь. Молчу какое-то время. Не думаю, что сейчас способен говорить.

― Мы все четверо строим замок из песка, ― предполагаю я, когда мой голос становится тверже.

― Как семья.

Я киваю. Вижу, как пальцы ее ног сжимают коврик. Она нервничает.

― Как семья. Мне это нравится, Эмми.

Она больше ничего не говорит, просто поворачивается и убегает, оставляя меня гадать, что же я сделал, чтобы заставить ее уйти. Но спустя несколько секунд прибегает обратно, что-то свисает с ее рук.

Она останавливается передо мной, перебирая цепочки, выбирая из связки, что держит в руке, самую длинную и толстую.

― Это твоя, ― сообщает Эмми, протягивая ее мне. Это цепочка с подвеской, на конце

ее качаются песочные часы, наполненные песком. ― Мы сделали их для нас. Так что тебе больше не придется класть песок в карман. Он будет с тобой все время. Даже в магазине продуктов.

Я смотрю на Иден. Ее глаза сияют. Очевидно, она поделилась с Эмми моим карманом песка. Я не возражаю. Это ничего. Мне не стыдно и нечего скрывать.

Я перекидываю цепочку через голову, и Эмми надевает свою. Она короче и тоньше, как и цепочка Иден, которая подходит ближе, чтобы ее забрать. Эмми поднимает свои песочные часы, целует их, а потом несется в гостиную смотреть мультфильмы.

Я поворачиваюсь к Иден. Меня восторгает песок; нечто такое особенное для меня, надежно удерживаемое внутри маленького сосуда.

― На следующую ночь, как я привезла ее домой, она рассказала, что побежала к тебе за помощью, но тебя не было дома, так что она решила спрятаться в тенях вдоль прибоя, пока не станет безопасно. Полагаю, вода оказалась холоднее, чем она думала, и она… ― голос Иден прерывается хриплым, удушающим звуком, и я тяну ее в свои объятия. Знаю, пройдет время прежде, чем исчезнет потрясение и этот страх. Когда она приходит в себя, то отклоняется назад и смотрит мне в глаза.

― Вчера она захотела вернуться на пляж. Сказала, что не боится песка, что там мы встретили тебя и твою маленькую девочку. Она хотела, чтобы ты не забывал ни ее, ни свою дочь, так что решила сделать для нас это.

Слезы снова наполняют ее глаза, и я целую ее в лоб.

― Я никогда не смогу забыть о них. Черити была частью меня. И всегда будет. Но Эмми тоже проникла мне в сердце. Я хочу, чтобы она была в моей жизни. Она и ты, ― осторожно говорю я ей.

Я смотрю через плечо на Эмми, потом возвращаю взгляд обратно к Иден.

― Могу я сегодня ненадолго остаться? Чтобы мы могли поговорить? После того как Эмми пойдет спать?

Улыбка Иден легкая, но счастливая.

― Конечно.

Я вздыхаю с облегчением. Мысленно я составляю список всего, что хочу ей рассказать, всего, чем хочу поделиться. Например, что я сказал Брук, что все закончилось. Что я хочу начать заново с ней и Эмми. Что стоит двигаться постепенно, день за днем, чтобы мы могли узнать друг друга, повзрослеть и сделать все правильно. Так, чтобы все не испортить. Я чувствую, словно получил у жизни второй шанс и хочу это сделать. Для Эмми. Для Иден. Для себя. Для моей дочери. Она бы хотела, чтобы я был лучше для Эмми. В этом она была удивительно щедра. Ничто не заставит меня перестать ее любить. Или скучать по ней. Или желать, чтобы все могло быть иначе. Она всегда будет жить в моем сердце. В моей душе. Я никогда не отпущу ее и не заменю. Я могу только доказывать ей, каждый день, что она сделала меня лучше. Что, зная ее и любя ее, я стал таким человеком, который мог бы ее заслужить. Если бы вернул.

И все это начинается сегодня.

Иден пытается обойти меня, чтобы проверить хлеб. Я останавливаю ее, слегка сжимая плечо пальцами.

― Иден?

Она поднимает на меня глаза, большие, орехово-серые. Ее взгляд переворачивает все внутри меня. Это правильно. Она правильная. Для меня. Для моей жизни. Она ― красота на моем пепелище. И я надеюсь на ее сострадание. Мы подходим друг другу. Словно были созданы друг для друга.

― Я заставлю тебя влюбляться в меня все больше и больше. С каждым днем. Обещаю.

Она улыбается мне, иной улыбкой, и я знаю, что буду помнить ее до конца своих дней.

― Нисколько в этом не сомневаюсь.

Эпилог

Иден

Пять месяцев спустя

Сколько бы я ни жила, не думаю, что пляж когда-нибудь будет выглядеть одинаково. Особенно этот. Я смотрю на длинное пространство, что раскинулось слева, на тропинку, по которой мы идем из нашего маленького коттеджа, и вспоминаю первый раз, когда мы с Эмми вступили на этот песок. Это было в тот день, когда мы переехали сюда. Наш третий переезд в попытке найти «дом». В тот день мы встретили того, кто смог изменить наши жизни навсегда.

В то время я понятия не имела, что встречу кого-то такого сломленного. Или что он станет человеком, который сможет нас исцелить. Или что этот песок может так же угрожать жизни, как и поддерживать ее. Я все еще чувствую тонкую нить страха, когда Эмми оказывается рядом с прибоем. Она уже не раз объясняла, что теперь ей семь лет. Она знает, как беречь себя. Хотя я и не отвожу от нее взгляд. Вероятно, пройдут годы прежде, чем я почувствую, что это безопасно. Если такое вообще случится. Но теперь за ней присматривает и кое-кто другой.

Я смотрю назад, туда, где Коул разговаривает с Коди и Джордан, пока Эмми и две ее маленьких подружки с ведрами воды заполняют ров, который вырыли они с Коулом. Он внимательно смотрит на нее, даже когда разговаривает со своими друзьями. Я чувствую себя в полной безопасности под его защитой, и Эмми тоже в полной безопасности.

Его глаза следуют за девочками, когда они бегут к прибою и осторожно набирают морскую воду. Коул и Эмми соорудили огромный, очень тщательно продуманный песочный замок для сегодняшнего праздника-барбекю на пляже перед хижиной Коула. Я знаю, что, если подойти и похлопать по карману на шортах Коула, можно почувствовать комок песка. Он все еще это делает. Все еще приносит ромашки своей дочери. Но теперь он включил Эмми. Они делают это вместе, все трое, полагаю.

Мы пригласили Коди и Джордан, которые теперь очень счастливая пара, и двух маленьких девочек Коди, которые с зимы стали хорошими подругами Эмми. Райан в тюрьме за растление малолетних, насилие, сексуальное нападение и побои. Люси на свободе, но она расплачивается по-своему: не только деньгами, которые дала мне, но и общественным мнением. Я чувствую, словно эта часть моей жизни, моего прошлого, действительно больше не сможет навредить мне или Эмми.

Брук подписала Коулу документы на развод через несколько дней после того, как Эмми вернулась домой из больницы. Это случится в конце следующего месяца. В общем, кажется, жизнь почти близка к идеальной. Наконец-то. Словно нам пришлось заплатить авансом за обретенное счастье. И пусть было трудно, теперь я могу сказать, что оно того стоило. Единственное, что я бы изменила, это страхи Эмми ― от Райана и от пляжа. Она всегда будет носить эмоциональные шрамы, но с каждым днем исцеляется все больше. Просто нужно делать все, что в моей власти, чтобы удостовериться, что отныне и впредь ее жизнь будет ровной и гладкой.

Эмми и ее подруги возвращаются, чтобы вылить воду в почти полный ров, и я слышу, как Коул просит ее постоять несколько минут. Когда он встает и поручает Джордан присмотреть за ними, я знаю, что он идет ко мне. Мы никогда не находимся далеко друг от друга. Кажется, чем дольше мы вместе, тем ближе нам нужно быть. Прикасаться, вновь подтверждать. Он проводит каждую ночь в моем доме и «возвращается» после того, как просыпается Эмми. Время разлуки кажется почти невыносимым, но мы наверстываем его, когда мы вместе. Даже вдвойне после того, как засыпает Эмми. И мы можем касаться, пробовать и запоминать каждую крошечную деталь друг друга. Я никогда не встречала более совершенного мужчины.

Я рассматриваю его длинное, худощавое тело, когда он направляется ко мне по пляжу. Почти вижу его в футболке и гетрах, гоняющим по полю футбольный мяч.

Широкий разворот плеч, подтянутая талия, длинные сильные ноги и руки. Рельефный живот, исчезающий под шортами, и магия, что скрыта внутри них.

Внутри все трепещет при мысли об этом.

Он останавливается передо мной, самоуверенно улыбаясь.

― Я мог бы спросить, о чем ты думаешь, но не хочу попасть в неприятности.

― Не знаю, что ты имеешь в виду, ― не признаюсь я, когда он обхватывает меня руками, прижимая грудью к своей груди, а потом приподнимает, отрывая ноги от земли. Единственное, чего бы мне хотелось ― обвить ноги вокруг его талии, но я знаю, что возникла бы неловкая ситуация.

― Да, думаешь, о чем-то порочном, ― настаивает он, прикусив зубами кожу на моем горле. ― Чего бы я ни отдал за двадцать минут наедине с тобой прямо сейчас.

Его горячее дыхание вызывает мурашки у меня на руках, и я чувствую, как соски тоже сжимаются.

― Тебе было недостаточно прошлой ночи?

Он отклоняется назад, чтобы посмотреть на меня.

― Наверное, мне никогда не будет достаточно. Я думал, ты это уже поняла. Но буду счастлив доказывать это тебе. Снова. И снова. И снова.

Его голос становится ниже, превратившись в чувственный шепот. Но в его глазах… Боже! Не думаю, что когда-нибудь к ним привыкну. Они такие глубокие, напряженные и… сексуальные. Он может заставить меня пережить миллион ощущений, даже не открыв рта.

― Люблю, как это звучит, ― признаю я, почти не дыша.

― А я люблю тебя.

Мое сердце подпрыгивает. Не могу скрыть улыбку, что растекается по моему лицу.

― Никогда не устану слушать, как ты это говоришь.

― Ну, так уж случилось, что мне нравится говорить тебе об этом, так что мы подходим друг другу.

― Никогда не думала, что смогу так полюбить кого-то, ― признаюсь я, проводя пальцем по его полной нижней губе.

― Рад, что ты выбрала меня, ― хрипло произносит он, целуя кончик моего пальца.

― Не думаю, что у меня был большой выбор.

― Нет, но я рад, что ты не слишком сопротивлялась.

― Я тоже.

― У меня есть к тебе вопрос, ― вдруг сообщает он, опуская меня на ноги и беря за руку. Мы идем по песку, но больше он ничего не говорит.

― Какой вопрос? ― наконец спрашиваю я.

Он словно меня не слышит. Мы продолжаем идти, он по-прежнему держит меня за руку. Минуты три спустя он останавливается и кладет руки мне на плечи.

― Закрой глаза.

― Что?

― Ты меня слышала.

Я делаю, как он просит, и он снова идет, на этот раз медленно, его руки все еще на моих плечах. Полагаю, он движется спиной вперед. Когда мы снова останавливаемся, он слегка разворачивает меня и отпускает.

― Можешь открыть глаза.

Я так и делаю, и вижу Коула перед собой на коленях. Позади него на слежавшемся песке выведены слова: «Выходи за меня». Мое сердце запинается, спотыкается, и я судорожно вздыхаю. Я размышляла о том, сможет ли Коул снова жениться. Он всегда говорил о нас, что мы будем вместе навсегда, но никогда не упоминал о браке.

Он достает из кармана черную бархатную коробочку, стряхивая с нее песок. Он хранил ее в том же самом кармане, что и песок для своей дочери, словно мы на самом деле теперь вместе в его сердце.

― Ты сделаешь это, Иден? Отдашь мне все свои «завтра»? Мои уже принадлежат тебе. Я сам, все, что есть у меня, все, что когда-либо будет ― твое. Что бы ты ни сказала, «да» или «нет», я весь твой. Все разбитые кусочки. Пожалуйста, скажи «да». Сделай так, чтобы моя жизнь снова что-то значила.

Когда я падаю перед ним на колени, он вынимает кольцо из коробочки. В центре большой бриллиант, а на другой стороне ― четыре бриллианта поменьше, вдоль кромки. Платиновая основа сделана таким образом, что выглядит как двое песочных часов, обрамленные центральным камнем.

― Я сказала «да» прежде, чем ты даже спросил. Говорила «да» каждый день с тех пор, как встретила тебя. Я знала тогда… каким-то образом знала, что ты сможешь меня починить.

― А ты починила меня.

― Вместе мы не сломлены.

― Наши кусочки подходят друг другу. Идеально. Так идеально, словно ты подходишь моей душе. Я люблю тебя, детка. Очень сильно, ― искренне произносит он.

Сердце колотится где-то в горле. Коул берет мою руку и надевает кольцо. Оно теплое и немного тяжелое, и такое правильное. Я поднимаю палец, чтобы изучить его поближе.

― Где ты его взял? Уверена, не в «Бэйли».

Единственное, чего не найдешь в «Бэйли» ― это кольца с бриллиантом.

Он усмехается.

― Нет, не в «Бэйли». Я нарисовал его и позвонил ювелиру в Портленде. Он сказал, что сможет это сделать. Даже сам привез сюда, когда закончил.

― Это было мило с его стороны.

― Думаю, ему стало любопытно после того, как я заказал второе.

― Второе?

Коул поднимает бархатную подушечку со дна коробочки и вытаскивает крошечное колечко, которое выглядит как розовая версия моего. Идеально для маленькой девочки.

― Давай найдем Эмми, ― предлагает он.

Я улыбаюсь так ясно, что, думаю, солнце может показаться тусклым. Чувствую, как улыбка светит на моем лице, словно лампочка в миллион ватт.

Коул встает и подхватывает меня на руки, чтобы отнести обратно. По пути он скрепляет наше соглашение поцелуем. Поцелуем, что соединяет вместе все наши разнообразные кусочки в самое прекрасное целое, какое только видел этот мир.

Конец

Больше книг на сайте - Knigoed.net

Notes

[

←1

]

Роман Кена Кизи, действие которого происходит в психиатрической лечебнице

[

←2

]

Фильм режиссёра Терри Гиллиама, где главный герой переносится в прошлое, в котором его принимают за сумасшедшего и помещают в психиатрическую клинику.

[

←3

]

Мишле́н (Michelin) — французская компания, производитель шин, один из лидеров в своей отрасли

[

←4

]

Уайлд Тёки (англ. Wild Turkey — дикая индейка) — бренд прямого бурбона из Кентукки.

[

←5

]

День независимости США. Считается днём рождения Соединенных Штатов как свободной и независимой страны. Праздник сопровождается фейерверками, парадами, барбекю, карнавалами, ярмарками, пикниками, концертами и т.п. (прим. перев.)

[

←6

]

Французские тосты ― ломтики хлеба, пропитанные смесью молока и яиц и обжаренные на сковороде.

[

←7

]

Препарат, выпускаемый для облегчения боли, аллергии и лечения симптомов, связанных с простудой и гриппом.

[

←8

]

День Благодарения ― официальный праздник в США в память первых колонистов Массачусетса, отмечается в последний четверг ноября. Традиционное блюдо, подаваемое на праздничный ужин в этот день ― индейка.

[

←9

]

Молескин ― толстая, плотная и прочная хлопчатобумажная ткань с начёсом на внутренней поверхности и гладкой глянцевидной лицевой стороной

[

←10

]

А́спен (англ. Aspen) — город в штате Колорадо, известен горнолыжным курортом и как место отдыха знаменитостей.

[

←11

]

50 градусов по Фаренгейту ― это 10 градусов по Цельсию