Без названия

ТРИ ПУТЕШЕСТВИЯ В ПОИСКАХ РОДИНЫ

Кубинская проза начала 80-х годов — литература, вступившая в пору зрелости. Уже более четверти века минуло после победы Революции 1959 года; за это время сформировалось и обрело известность новое поколение писателей. В обществе, разбуженном революционной перестройкой, материалом для художественного освоения стала действительность принципиально иного типа, складывающаяся буквально на глазах. И если проза первого послереволюционного десятилетия, которая стремилась прежде всего запечатлеть происходящее, ограничиваясь подчас минимальными выразительными средствами, создавала вдохновенный «репортаж с места событий», то за последние годы в ней стали очевидными качественные изменения. Не только запечатлеть, но осмыслить, проанализировать, прочувствовать, вновь увидеть с дистанции стольких лет свершения 1959 года, сравнить мироощущение кубинцев «накануне» и «после», выявить глубинные закономерности, обусловившие «перестройку души» современников исторических перемен, — вот задачи, которые ставят перед собой сегодняшние кубинские писатели.

С недавних пор наметилась вполне определенная тенденция: кубинская литература идет по пути охвата все более широкого диапазона проблем, все более многогранного отображения национальной жизни. И особенно следует подчеркнуть: писатели в 70—80-е годы приходят к необходимости осмыслить действительность философски, стремясь рассмотреть кубинское «здесь и сейчас» в двойном аспекте — как звено в цепи преемственности исторических свершений нации и как вклад в общее сегодняшнее дело всего человечества. Не случайно как раз в эти годы на Кубе начинается расцвет такого жанра, как «субъективная эпопея». Эпохальные события, коренные социальные сдвиги, пропущенные через восприятие индивидуального сознания, словно преломленные сквозь призму индивидуального опыта, ложатся в основу таких произведений, вышедших из-под пера мастеров старшего поколения, как романы Алехо Карпентьера «Весна Священная» (1978), «Улица Бедной скалы» (1980) Синтио Витьера, «Весь наш мир» (1982) Хосе Солера Пуига. Почти век кубинской — и не только кубинской, но и всемирной — истории предстает перед нами в размышлениях и воспоминаниях, газетных вырезках, дневниках и письмах героев. История эта исполнена битв и свершений во славу свободолюбия и справедливости; дух ее передается из поколения в поколение сегодняшним кубинцам; это История в развитии, в направленном и непрерывном движении. Таким мировосприятием пронизана и кубинская повесть, один из наиболее излюбленных жанров в литературе Кубы.

Перед нами произведения трех известных писателей «среднего поколения» — Ноэля Наварро (род. в 1931 г.), Мигеля Коссио (род. в 1938 г.) и Мигеля Барнета (род. в 1940 г.). Со страниц их повестей также встает недавняя история, осмысляемая при помощи прошлого. Пульсация живого времени, его движение почти физически ощутимы у этих различных по художественной манере писателей. Герои трех повестей, вглядываясь в лицо изменяющегося мира, ищут и открывают каждый «свою» правду о родине. Три повести — три путешествия к этой правде.

За последние годы в обширном спектре тем кубинской прозы выделился еще один, до недавнего времени мало разработанный аспект. Речь идет об обращении писателей — среди них можно назвать такие известные имена, как Алехо Карпентьер, Хосе Солер Пуиг, Густаво Эгурен, Давид Бусси — к раздумью о родине, о кровной связи с ней, к разговору о судьбах тех кубинцев, кто вольно или невольно, поддавшись на уговоры или просто, в безотчетном страхе перед неизвестностью, покинул родную Кубу в 60-е годы, кто тосковал в отрыве от «корней», кто дорого расплачивался за совершенную ошибку. Не подлежит сомнению актуальность этой проблематики. На рубеже 80-х годов массовое возвращение когда-то обманутых — или обманувшихся — кубинцев на родную землю стало знаменательным явлением национальной действительности.

У одних писателей, таких как Бусси и Эгурен, тема родины становится смысловым стержнем, вокруг которого и строится все повествование. У других, таких как Карпентьер, Витьер и Солер Пуиг, она органически вплетается, наряду с иными темами и мотивами, в широчайшее и многокрасочное полотно национальной истории.

Прямо или косвенно, эта тема окрашивает и повести Ноэля Наварро, Мигеля Коссио и Мигеля Барнета, придавая раздумьям героев оттенок ностальгии или вновь обретенной светлой радости.

Имя Ноэля Наварро знакомо советскому читателю. У нас его знают в первую очередь как автора рассказов и новелл, неоднократно переводившихся на русский язык. Кроме того, перу Наварро принадлежит ряд повестей и романов. Писатель дебютировал в 1961 году романом «Дни скорби нашей», сразу же получившим признание критики и премию на одном из кубинских литературных конкурсов. К этому времени тридцатилетний Ноэль Наварро перепробовал множество профессий — был и продавцом, и уборщиком, и клерком, одновременно занимаясь журналистикой и литературой. После выхода первой книги успех неизменно сопутствовал молодому писателю — роман «Начало и конец» (1965) был удостоен премии в Испании, а в 1967 году кубинское издательство «Гранма» присудило Наварро первую премию за повесть «Дороги ночи». С тех пор писатель выпустил еще несколько повестей и сборников рассказов. Повесть «Уровень вод» (1980) отчасти перекликается с первым романом Наварро, посвященным пробуждению революционного сознания кубинцев.

Мигель Коссио, экономист по образованию, был преподавателем в Гаванском университете. Известность пришла к нему в 1970 году, когда его первый роман «Сакарио» был удостоен награды международной латиноамериканской организации «Каса де лас Америкас» («Дом Америк»). Эта книга впоследствии неоднократно переиздавалась. «Брюмер» — второе прозаическое произведение Мигеля Коссио, который выступает также и в драматургии.

Мигель Барнет хорошо известен в нашей стране как поэт и публицист, автор стихов и сказок для детей. Этнограф и фольклорист по образованию, переводчик, исследователь народного творчества, он много путешествовал, сотрудничая в кубинской и зарубежной печати. Широкое признание пришло к нему в 1967 году, когда за сборник стихов «Святое семейство» он был удостоен премии «Каса де лас Америкас». Впоследствии огромную популярность снискала серия его повестей. Первая из цикла — «Биография беглого раба» (1966) — послужила основой для создания одноименной оперы западногерманского композитора Х. Вернера Хенце, а по последней — представленной в нашем сборнике — снят многосерийный испано-кубинский телефильм «Галисиец». В 1984 году за это произведение писателю была присуждена одна из важнейших литературных премий Кубы — Премия критики.

…Бесшумно скользит по морской глади лодка; беглецы всматриваются в даль — скоро ли Майами?.. Новобранцы-милисиано с тревогой переглядываются в кузове грузовика, который везет их к месту сбора… На палубе трансатлантического корабля стоит эмигрант-галисиец с узелком в руках, направляющийся в Гавану…

Движение, перемещение, путешествие изначально заданы уже в завязке трех повестей, они создают определенный настрой и ритм, особым образом организуют повествовательную структуру произведений. Итак, все три сюжета связаны с путешествием. Но не только с путешествием в пространстве: параллельно разворачивается не менее важный второй план — путешествие во времени, в прошлое, по дорогам памяти.

Откуда начался этот горестный и безнадежный «бег» (вспомним булгаковский образ) героев повести Ноэля Наварро «Уровень вод»? Писатель внимательно и подробно изучает причины разлада с новой действительностью Кубы своих девяти персонажей. Надо сказать, что фигуры многих из тех, о ком говорится в повести Наварро, для кубинских читателей старшего поколения легко опознаваемы. Это реально существовавшие люди — банкиры, сотрудники охранки, идеологи режима Батисты. Однако нельзя считать, что повесть создана на документальной основе: Наварро ставит своей целью заострить внимание не на конкретных фактах, а на типичности тех или иных ситуаций, поэтому фамилии реально существовавших людей здесь видоизменены. Более того, уровень обобщения в повести настолько высок, что один из пластов этого многопланового произведения — главы «Море» — читается прямо-таки как притча, грустная притча о бесславном «исходе» с родной земли. Биографии участников переправы образуют как бы вертикальный социологический срез той части кубинского общества, кому так или иначе оказалось не по пути с творцами революционных преобразований в стране.

Не всегда, говорит Ноэль Наварро, за решительным шагом стоит четкая и осознанная политическая позиция как таковая. Это совершенно очевидно на примере несчастной старушки, для которой переправа в лодке угрюмого перевозчика Луго оказывается последним путешествием в жизни. Дряхлая, забитая, она знает только одно: там ее дети, они зовут ее, и выбора уже нет. Не совсем понимает причины и цель своего бегства и Луиса, ставшая игрушкой в руках неискренних советчиков, успевших настроить против нового строя ее сына. Иное дело — Иньиго, бывший шпик и палач батистовской охранки. В Майами его гонит животный страх: те, кого он изобретательно пытал в свое время, теперь на свободе. Марсиаль и Гарсиа представляют в этом сообществе деловые, финансовые круги дореволюционной поры. Университетские умы Орбач и Гаспар — это, несомненно, духовная элита своеобразного микрокосма, сложившегося в пути. Здесь же — бывший служащий Габриэль Дуарте и старый рыбак Луго, нарушающий закон береговой охраны, чтобы немного подработать перед уходом на покой… Среди множества мифологических и литературных ассоциаций, которые неминуемо напрашиваются, когда речь идет о стихийно возникшем в открытом море сообществе, особенно выделяется всем хорошо известный библейский образ — Ноев ковчег. Действительно, Луго, подобно Ною, везет самые различные образчики человеческой породы. Везет, как всем им кажется, в новую жизнь. Спасает — вспомним метафору, скрытую в заглавии повести, — от потопа, от вод, поднявшихся и угрожающих их жизни.

Но на самом ли деле перед нами слепок целой нации, ее модель в миниатюре, как это кажется Гаспару? Неужели здесь, пользуясь его образным сравнением, представлено все, чем дышат и живут кубинцы — «справа — конга, слева — церковь, Бах», то есть от наивного жизнелюбия простого народа до высоких парений духа мыслителя, поднявшегося над толпой, — ведь именно такими полярно противоположными точками некоего единства видятся Гаспару Иньиго и доктор Орбач? На поверку, однако, выходит совсем иное.

Воспоминания отбрасывают путешественников на девять лет назад — и не только для того, чтобы высветить в прошлом событийные корни их сегодняшнего разрыва с родиной, но и для того, чтобы стало яснее: кто они, эти кубинцы, так много говорящие и размышляющие о своей стране и о себе? Кем они себя ощущают? Что значит для них судьба Кубы? Иными словами, за вереницей их высказываний и поступков, ошибок и преступлений необходимо разглядеть сплав истины и мифов национального сознания, разглядеть и постараться отделить истину от мифа.

Важно сразу же определить ту характерную черту, тот критерий, по которым меж пассажирами лодки проходит линия разделения. Одни — как Габриэль, Луиса, даже старушка или перевозчик Луго — стараются поступать в соответствии с определенной системой нравственных ценностей, они болезненно ощущают рвущиеся с их отъездом связи и способны судить себя. Другим уже нечего терять: это люди, сами лишившие себя всего, что соединяет человека с его исконными корнями и придаст смысл сегодняшнему существованию; они — люди без будущего, без идеалов и надежд, вырождающаяся каста. Символом вырождения целого класса, целой эпохи становится не только несостоявшийся наследник Гарсиа, недееспособный сын-идиот, — признаками вырождения отмечена вся жизнь самого Гарсиа, попусту растраченная в суетливой погоне за прибылями, обернувшаяся отчуждением в семье, неизлечимой болезнью, одиночеством.

Обманут в своих расчетах преуспевающий коммерсант Марсиаль, за несколько лет до победы революции утверждавший, что кубинцы как нация вообще не способны к самоуправлению, что латиноамериканцы никогда не были людьми действия. Тогда эти воззрения были удобны всем, кто не желал стоять в оппозиции к диктатуре Батисты, отрицал перспективы подпольной борьбы. А теперь, когда сама действительность опровергла ожидания Марсиаля, наглядно продемонстрировав самостоятельность и решимость кубинцев, отвечающих за судьбу своей родины, выяснилась правда: и «способность к самоуправлению», и «готовность к действиям для философствующего коммерсанта намного менее желательны, нежели откровенный террор Батисты, раз под угрозой оказалось его собственное процветание.

Куда опаснее философия доктора Орбача, ибо в ней нет примитивного плутовства Марсиаля, неуклюже жонглирующего историческими именами и датами, открыто воспевающего «извечную креольскую лень». За плечами Орбача — годы негласной, неявной оппозиции к режиму диктатуры, авторитет признанного духовного вождя многих из тех, кто связал себя с левыми силами. Его кредо — «против насилия», против кровопролития, против активных форм борьбы. На первый взгляд поведение Орбача кажется последовательным — но только на первый взгляд. При более пристальном внимании к биографии доктора выясняются немаловажные детали. Так называемая «левизна» философа и историка оборачивается всего лишь модной и дозволенной позой, а отказ от насилия — паническим желанием самому укрыться в безопасности, быть над схваткой. Впрочем, на поверку и эти убеждения оказываются очередной маской. Санкционируя и организуя убийство астролога, Орбач вступает в тот самый порочный круг насилия, «извечного латиноамериканского зла», которое брезгливо обличал. Но значит ли это, что философ был в свое время прав и обращение к насилию — фатальность? Нет, ибо все его построения проводились лишь в узких рамках определенного мироощущения, мироощущения пассивного или скорее — воинствующего индивидуализма. А новое мироощущение, которое пришло на смену эпохе индивидуализма, Орбачу познать и разделить не дано.

Все словопрения о лени, пассивности и обреченности кубинской нации приводят «философов» типа Марсиаля к выводу о неминуемости возвращения кубинской — и латиноамериканской — истории «на круги своя», о бесполезности революций и социальных преобразований. Эта мысль настойчиво звучит и в рассуждениях Хайме Комельяса. Отсидеться, уцелеть при любом режиме, приспособиться и вновь карабкаться вверх в поисках успеха — вот нехитрая мораль, которой он пытается обучить Габриэля. Все исторические потрясения и социальные ломки воспринимаются им как стихийные бедствия, как потоп, и всегда остается надежда на то, что «уровень вод снизится до обычной отметки». В этих словах — ключ к пониманию заглавия повести Ноэля Наварро. Уровень вод — скрытая от глаз суть исторических перемен, затрагивающих не только политику и экономику страны, но и глубинные пласты сознания ее обитателей. Философские построения уходящих классов оборачиваются лишь иллюзорной их самозащитой, словесной игрой, оправданием бегства.

Итак, уровень вод больше не снизится до обычной отметки; бородачи Фиделя Кастро оказываются серьезными политическими противниками, способными не только разрушить старый строй, но и созидать новое. Для Марсиаля, Гарсиа, Орбача, Иньиго пути назад нет. Медленно приходит прозрение к Габриэлю Дуарте: в лодке Луго — не кубинское общество в миниатюре, но те, кто созидать не хочет и не способен.

Габриэлю с ними не по пути: вся его жизнь — лишь подтверждение того, что в «ноев ковчег» Луго он попал в результате трагической ошибки. Сын весьма обеспеченных родителей, зять военного, занимавшего при Батисте значительный пост, Габриэль еще студентом порывает со своей средой. Поиски справедливости, пока стихийные, неосознанные, приводят его в организацию левого толка. Габриэль хорошо знает, против чего он боролся, рискуя свободой и жизнью: против кровавой диктатуры Батисты, против террора и произвола во всех сферах жизни, против пошлости, фальши и разложения, царящих в его кругу. Но что придет на смену этому насквозь прогнившему, выморочному существованию, за что следует бороться теперь — этого он еще не понимает. Парадоксом звучат слова Хайме, который через семь лет после победы революции предоставляет Габриэлю то же убежище, что и при Батисте: и в самом деле, раньше Габриэль прятался «ради этой жизни», теперь — «от этой жизни». Долгожданный миг свержения ненавистного режима Батисты стал для героя повести Ноэля Наварро рубежом, за которым его ожидала неизвестность. Действительность показалась ему враждебной; происхождение, знакомства, связи, весь груз прошлого начал восприниматься как неодолимая преграда между ним и новой жизнью. «Что будет дальше? — думает Габриэль. — Я человек переходного времени, это ясно: во мне еще живет прошлое, и оно влияет на настоящее. Кто я? Кто я такой, черт возьми? Я, Габриэль Дуарте. Человек меж двух станов».

В апреле 1961 года на Плая-Хирон произошло сражение Повстанческой армии Кубы с десантом контрреволюционеров, вторгшихся на кубинскую территорию. Царящая в стране после этих событий атмосфера строжайшей дисциплины, бдительного контроля, тщательных проверок; добровольные дежурства, энтузиазм тех, кто занят на сверхурочных работах или выезжает из Гаваны помогать в уборке сахарного тростника, — характерные приметы начала 60-х годов, насторожившие Габриэля. Трудно освоиться, за требованиями дисциплины чудится диктат, за контролем — недоверие и слежка. Так появляется трещина, которая грозит перерасти в окончательный разрыв с родиной — если только лодка Луго доберется до Майами.

Впрочем, то, второе путешествие — «в себя», в поисках правды о своем месте в жизни, о глубинных корнях, тесными узами связывающих Габриэля с кубинской землей, — завершается задолго до того, как становится известен исход плаванья. Воспоминания героев прерываются все более ожесточенными стычками; все более явно чувствуется разобщенность путешественников. Особый, напряженный внутренний ритм, которому подчиняется повествование, нарастает. Те противоречия, что таило в себе общее прошлое беглецов, проявляются в настоящем. В открытом море разыгрывается настоящая драма: спадают маски напускной благопристойности, в экстремальных условиях люди вынуждены определиться, высказаться до конца — быть может, впервые в жизни. И не только высказаться. В микросоциуме разворачивается что-то наподобие внутренней войны «за место под солнцем» — этакая модель в миниатюре извечных процессов, характерных для общества, живущего по волчьим законам: грызня, торговля, безумие, убийство… Все это время лодку с заглохшим мотором носит взад-вперед по воле прилива и отлива. Такой «бег на месте» становится одной из ведущих метафор повести. Ведь в конечном счете как иначе назвать бегство от самих себя, заведомо обреченное на провал?

И бегство в прямом смысле слова, и бегство от себя оказались неосуществимыми. Волны приносят лодку назад, к кубинскому берегу. Облегчение, которое неожиданно испытывают Габриэль и Луиса, — закономерный итог проделанного ими «внутреннего путешествия», обращения к своему сердцу, своей совести. Эти раздумья в пути стали для них поистине дорогой домой, приблизили миг избавления от ошибок и заблуждений прошлого. Ноэль Наварро оставляет своих «блудных детей» у порога, за которым — теперь уже несомненно — их ждет другая жизнь.

Брюмер, второй месяц французского республиканского календаря, приходится на самый конец осени — октябрь-ноябрь. Мигель Коссио выбирает это торжественно-грозное название для тех осенних дней 1962 года, которые вошли в учебники новейшей истории как «карибский кризис» («октябрьский кризис»), вызванный агрессивными действиями США против Кубы. Судьба завоеваний Кубинской революции, судьба страны, региона, да и всего человечества решалась в те дни. На Кубе была объявлена мобилизация, и всего за несколько часов привычная жизнь Давида, главного героя повести Коссио, неузнаваемо изменилась.

Чрезвычайное положение, повышенная боевая готовность, поездка по ночной дороге в военный лагерь, неумелое пока еще обращение с оружием, неловкость рук, привычных к мирному труду, — все это есть в повести «Брюмер». Но основная смысловая нагрузка приходится не на событийную сторону происходящего. «Брюмер», как и «Уровень вод» Ноэля Наварро, привлекает глубиной философского осмысления современной действительности.

Мигель Коссио создает повесть о взрослении, о становлении личности. Череда фактов, исторических событий, которыми насыщена книга, не просто вехи, знаменующие различные этапы «воспитания чувств» Давида, и, уж конечно, не просто «документальный фон». Они служат той силой, которая закаляет Давида, заставляет его проявить себя, формирует его личность. Этим определяется и своеобразное построение «Брюмера». Повествование здесь, как и в предыдущей книге, — неоднопланово, временные пласты чередуются между собой: опять перед нами что-то вроде «двойного путешествия». Настоящее — это «брюмер», ощущение грозной опасности, разговоры с собратьями по оружию, тревожные мысли и попытки дать оценку происходящему. Прошлое же складывается из вереницы эпизодов — знаменательных, поворотных и тех, что на первый взгляд кажутся пустяковыми. Оба плана нерасторжимо связаны внутренней логикой: это цепь испытаний на прочность, на самостоятельность, на человечность наконец, и события месяца «брюмера» — самые важные из них.

В ряд выстраиваются факты и даты: произвол батистовских охранников, чувство унижения и беспомощности; радость освобождения той новогодней ночью 1959 года — казалось, все мрачное теперь уже позади; день, когда Давид записывается в народную милицию, чтобы «защищать дело бедняков и подлинную социальную справедливость, о которой у тебя было тогда весьма смутное представление». Затем последующий год — срок, за который это понятие социальной справедливости обретает все более четкие контуры. Затем день, потребовавший окончательного выбора: либо эмигрировать вместе с родителями в Соединенные Штаты, либо навсегда расстаться с семьей. День встречи Давида с Эленой и день, когда он узнал, что у них будет ребенок, — время, показавшее всю меру ответственности не только за совершенный выбор, но и за судьбу другого человека. Наконец, первый день «брюмера»…

В повести Коссио преобладает рассказ от второго лица. Это порой задушевное, порой чуть ироничное «ты» означает полное сведение счетов со своей совестью, со своим прошлым и настоящим, без уверток и умолчаний. Мы присутствуем при искреннем и бескомпромиссном подведении итогов всей — такой еще недолгой — жизни Давида перед лицом смертельной опасности.

Тема атомной войны, бомбы, которая по мановению руки американского президента («достаточно нажать кнопку — красную? синюю? белую?») может привести к всемирной катастрофе, входит в повесть Коссио с первых же страниц и присутствует, скрыто или явно, во всех, даже самых «мирных» ее эпизодах.

Укором звучат слова: «Ты ничего не слышал о Хиросиме». Тогда, в 1945 году, маленький кубинский мальчик не мог, конечно, осознать все чудовищное значение происшедшего. Потом, спустя годы, вместе с кадрами фильма «Хиросима, любовь моя», пришло понимание и боль, а с кадрами кинохроники — гнев. И вот «брюмер» 1962-го несет угрозу повторения: старые кадры могут ожить. Ощущение рубежа, часа, когда история вот-вот совершит крутой поворот и увлечет в хаос войны миллионы человеческих жизней, придает новую ценность и почти символическую весомость самым будничным, вчерашним (еще мирным!) переживаниям и поступкам: выходит, все, что было, было в последний раз!

Личные заботы, печали, предчувствие утрат и прощаний неразрывно связаны у Давида с осознанием причастности к событиям огромного, планетарного значения. Постоянно сосуществуют, взаимопроникают два измерения, два масштаба происходящего — большое и малое, общечеловеческое и глубоко личное. Писатель добивается особого эффекта: читая «Брюмер», следишь за тем, как по ночной дороге передвигаются грузовики с бойцами, и в то же время как бы видишь перед собой карту мира с пульсирующей болевой точкой — Карибским бассейном.

В повести повторяется образ шахматной партии. Этот распространенный литературный мотив у Мигеля Коссио обретает новое звучание. Когда-то шахматы были любимым времяпрепровождением Давида и его друга Серхио, по прозвищу Интеллектуал; теперь же они символизируют напряженный политический поединок между силами мира и силами войны. Себе в этой «партии» Давид отводит роль пешки, но в таком образе нет ничего от слепого фатализма или самоуничижения. Он чувствует себя частью слаженного живого, несдающегося организма, одной из миллиона клеточек того активного целого, которое, несмотря ни на что, верит в человека, в его возможности, верит, что потомки «навсегда искоренят на земле жестокость, ненависть, враждебность», и готов отдать за это жизнь.

Давид ощущает себя частью новой человеческой общности, где отношения еще только складываются. Трудно представить более непохожих друг на друга людей, чем бойцы взвода, где оказался герой Мигеля Коссио: Серхио Интеллектуал с его тетрадками, набросками будущей книги, учебником русского языка; и неунывающий негр Чано, который вчера еще, кажется, посещал радения афро-кубинских культов, а сегодня штудирует курс общественных наук; и бравый вояка сержант Тибурон… Но речь идет не только о тех связях, которые крепнут между бойцами взвода. Тысячи невидимых нитей, показывает писатель, соединяют Давида и его товарищей с людьми, тревожно ждущими исхода кризиса, следящими за его развитием с разных точек планеты.

И есть еще одна связующая нить — нить поколений, преемственность коих сейчас особенно хорошо понимает Давид: «В такой битве гибнет не просто чья-то человеческая жизнь (твоя, например, которую ты отстаиваешь, потому что считаешь ее прекрасной и неповторимой), но все то, что люди, поколение за поколением, с превеликим трудом создавали и строили, стремясь стать бессмертными, подобно богам». Этот эффект связи времен, всеобщей сопричастности происходящему расширяет горизонты повести, захватывая все новые и новые даты и имена.

Тема отцов звучит в рассказе о том, как однажды бессонной ночью, под небом чужой страны, родители Давида осознали непоправимость своей ошибки. И, совсем в другом ключе, в описании «взвода стариков» — кубинских ветеранов гражданской войны в Испании и борьбы против режима диктатора Мачадо на Кубе в 30-е годы, добровольцев, вступавших в ряды милисиано одновременно с Давидом. Звучит эта тема и в удивительном жизнеописании дяди Хорхе, участника Мексиканской революции 1910—1917 годов, на долгое время отошедшего потом от всего, что было связано с активной политической деятельностью. Для старого фаталиста «брюмер» оказался пробуждением к жизни. И вновь та же тема — в разговорах Давида и Серхио о блокаде Ленинграда. Так вычерчивается траектория основного направления современной истории, содержание эпохи: революционная Мексика, республиканская Испания, героический Ленинград, противостоящий фашистам, и революционная Куба.

Такая связь, наследие отцов, воспринимается у Коссио как ось истории, которая не просто тянется из прошлого, скрепляя его с настоящим, но — и это главное — устремлена в будущее. «…Через несколько недель, когда сержант Тибурон зачитает… приказ о демобилизации…», опасность войны минует, возобновится прерванная мирная жизнь, а дни «брюмера» останутся в воспоминаниях «ужасным сном, куском жизни вне времени, в другом измерении». И вместе с воспоминаниями о пережитом останется еще и книга, которую напишет Серхио о «брюмере», о поведении людей перед лицом угрозы атомной войны, правдивая история без громких и пышных слов, «эпопея и в то же время трагедия». Героем ее будет рядовой милисиано, один из многих, готовых принять на свои плечи груз опасности вселенского масштаба, — такой же, как герой Коссио.

Много общего в повестях Ноэля Наварро и Мигеля Коссио. В глаза бросаются сначала приметы внешнего плана — сходство композиции, особенности внутренних монологов. Охвачен приблизительно один и тот же временной отрезок — предреволюционные и первые послереволюционные годы. Можно найти черты сходства и в самих фигурах главных героев, словно пропускающих сквозь свою душу это бурное время, людей, честных перед собой, до конца раскрывающихся, непримиримых в нравственных исканиях. Похожи чем-то и даты-вехи, точно высвеченные в ночи памяти, означающие меты испытаний, искусов, выбора. И главное — Габриэль и Давид движимы стремлением определиться, найти свое место, свои «координаты» в переломную эпоху.

Герой Наварро, давая оценку собственному человеческому предназначению, считает себя частицей многострадальной нации, человеком, которого сформировало кубинское общество 50-х годов, наследником определенных национальных и классовых традиций.

У Коссио Давид воспринимает себя уже не только как кубинец, а как сын и наследник всего человечества, современник сегодняшнего дня планеты, объект и субъект необратимого исторического процесса, что в свою очередь позволяет ему быть кубинцем, остро сознавать ответственность за судьбу страны, совершившей революцию.

Но Габриэль — человек-одиночка, личность, утерявшая необходимые для полноценной жизни связи, отгороженная стеной отчуждения от своих попутчиков, а контакт с новым сообществом кубинцев так и не найден. Давид, напротив, показан Коссио как «человек среди людей», во всей полноте и богатстве человеческих привязанностей. В лодке Луго попутчики предельно разобщены; во взводе Тибурона царит доверие и взаимная поддержка. В этом коренится принципиальная разница мироощущения героев «Уровня вод» и «Брюмера», различие, каким обусловлен весь настрой двух повестей.

Несмотря на то что в «Брюмере» изображена острейшая драматическая ситуация, порог, за которым угадывается возможность подлинной и всеобщей трагедии, — сама атмосфера повести светлее и чище. Давид знает, что он не один. За ним миллионы людей, в чей разум он верит. Давид понимает, что, если человеческая мудрость победит безумие «брюмера», настанет эра созидания, творчества, мира. В этой уверенности — гуманистический смысл повести.

Трагедия Габриэля Дуарте, «человека меж двух станов», — трагедия индивидуалиста, нашедшего было дорогу к людям и остановившегося на полпути, оказавшегося в плену у своей ошибки. Не случайно вся поэтика повести подчинена образу плена. Вчитаемся повнимательней: Наварро мастерски подчеркивает мотивы заточения, скованности, четырех стен. Душный «Кантри клаб», квартира Марсиаля, кабинет Орбача, «подпольное» житье на вилле у Хайме, львы, изнывающие от бессильной ярости в клетках зоопарка неподалеку, тюремная камера. Изображение замкнутого пространства, где все нестерпимее атмосфера пустопорожних споров, трусливой демагогии и угроз, равномерно чередуется со сценами в море. Но здесь, на просторе, ощущение несвободы, вынужденного соседства лишь усиливается. Настоящая, большая жизнь страны, соотечественников, с их новыми заботами, трудом и радостным ожиданием, идет где-то по ту сторону существования Габриэля и Луисы, добровольно избравших плен.

Единственной нитью, связывающей плен и большой мир, остаются пока дети Луисы и Габриэля. «…Если я борюсь, то делаю это как раз для сына», — говорил Габриэль во времена подпольной борьбы. Он готов был скомпрометировать себя, чтобы вызволить сына Луисы. И чтобы спасти соседскую девочку, покидает укрытие, попадая в камеру батистовской охранки.

Вероятно, впоследствии эта нить окрепнет. Связь с грядущим страны, забота о том поколении, которое не изуродовано отчуждением и ненавистью, поможет Габриэлю еще раз выйти из добровольного плена. Финал повести Ноэля Наварро — открытый. Сходен с ним и финал «Брюмера», написанный как будто из будущего: «…через несколько недель, когда сержант Тибурон зачитает… приказ о демобилизации…» Замыкается определенный цикл, жизнь вступает в новую фазу, опыт выстрадан.

Если в повестях Мигеля Коссио и Ноэля Наварро сразу же можно выделить немало общих черт, то «Галисиец» Мигеля Барнета на первый взгляд стоит от них особняком, напоминая мемуары, интервью, романизированную биографию. В Латинской Америке этот все более популярный жанр называют «свидетельством». История литературы, в том числе и советской, знает немало примеров создания художественного произведения по такому принципу — на документальной основе. Обычно материалом для повествования служит биография выдающегося человека, героя или отрезок героической эпохи, документ, фиксирующий исторические потрясения. Мигель Барнет в своем творчестве избирает другой путь, модифицируя сложившиеся установки жанра.

Жизнь безвестного человека, вроде бы ничем не примечательного, просто современника, немало потрудившегося на своем веку, немало выстрадавшего, — сколько интересного может она таить подчас!.. Эта идея и вдохновила писателя на создание упомянутого выше цикла повестей-«свидетельств», открывшегося «Биографией беглого раба», уже знакомой советскому читателю. Впрочем, герой этой повести Барнета — человек не совсем заурядный. Со страниц книги к читателям с рассказом о своей судьбе обращается стошестилетний (!) старик-негр, бывший раб, современник Хосе Марти, доживший до победы Кубинской революции. Во второй части задуманной серии, повести «Песня Рашели» (1969), в центре внимания писателя — история жизни актрисы гаванского театра, время действия — первая четверть нашего века.

Почему же Мигель Барнет теперь останавливает свой выбор на фигуре галисийского иммигранта Мануэля Руиса? Ведь, если внимательно проследить за воплощением авторского замысла, целью писателя было создать своеобразный «коллективный портрет» кубинского народа в рассказах. Негр-раб, гаванская актриса — кубинцы, а Мануэль Руис все-таки иностранец… Но сам писатель, говоря о своем герое, заявляет: «Его жизнь — органичная частица жизни нашей страны». Влившись в пестрое, но единое целое — население Кубы, галисиец Руис, как и тысячи иммигрантов других рас и национальностей, «внес свой вклад в формирование национальной самобытности кубинского народа». Мигель Барнет считает особенно важным проследить в судьбе Мануэля, одного из многих (это мог быть «Антонио, Фабиан или Хосе»), типичность его истории. Ту типичность, которая делает безвестного галисийца в конце концов характерной частичкой кубинского народа.

В этом — главная черта сходства столь необычной повести Барнета с произведениями Наварро и Коссио, позволяющая нам прочитать их все в едином контексте. Герою Барнета суждено претерпеть эволюцию сознания, близкую к той, что привела персонажей «Уровня вод» и «Брюмера» к новому пониманию своего места в жизни, к выстраданному обретению родины. Только путь ему пришлось проделать более дальний — и по расстоянию и по времени, — ибо он занял у Мануэля Руиса почти всю жизнь.

Первая часть рассказа о судьбе галисийского иммигранта несколько напоминает осовремененную версию плутовского романа. Мечта отправиться за океан на заработки родилась у Мануэля под влиянием довольно распространенного в неграмотных испанских семьях представления об Америке, которое складывается из непроверенных слухов и голодных фантазий. Миф о «заморском рае» в упрощенном, деревенском его варианте увлек шестнадцатилетнего паренька из Понтеведры, как увлекал он и многие поколения крестьян до него. Переезд через океан самым дешевым классом, среди воров и мошенников всех мастей, неприятные приключения, которые влечет за собой такое соседство, долгие дни в гаванском карантине среди беспаспортных бродяг — таким оказалось вступление Мануэля в Новый Свет, на землю его мечты.

Утрата иллюзий — лейтмотив первой половины книги. Сводить концы с концами в Гаване оказывается не легче, чем дома: тут хватает своих безработных и нищих. Наступают трудные годы адаптации. Галисийские иммигранты — мишень для шуток уличных торговцев, о них сочиняют куплеты, их стойкий акцент передразнивают, их национальные черты входят в пословицы и поговорки — ведь по своему «северному темпераменту» (немногословные, упорные, скуповатые) они — полная противоположность общительных, непосредственных, шумных кубинцев. Но дело не только в этом. Из патриархальной, словно застрявшей в средневековье деревушки, отрезанной снегами и горными перевалами от большого мира, юноша попадает в совсем другие условия. Он видит гигантский порт, столицу, расположенную на пересечении океанских путей, капиталистический город начала века. Мануэль Руис будто перешагивает через века. Однако героя плутовского романа из него все-таки не получается: сквозь все ловушки и искушения, которые щедро рассыпает перед ним жизнь, он проходит и остается честным и работящим, упрямым и целеустремленным человеком.

Процесс ассимиляции героя повести Барнета идет медленно еще и оттого, что Мануэль продолжает чувствовать себя иностранцем, он все еще мечтает заработать денег для своей семьи и вернуться на родину. Идут годы. Разнообразные их приметы чередуются в его воспоминаниях: вот гаванцы стали привыкать к трамваям, вот затонул трансатлантический пароход «Вальбанера», из самых низов выбился в люди знаменитый боксер Кид Чоколате… А тем временем у власти пребывает диктатор Херардо Мачадо, по ночам слышатся выстрелы, до зубов вооруженные шпики преследуют инакомыслящих. Но эта действительность остается где-то на периферии восприятия Мануэля, который принципиально открещивается от политики: кубинские дела для него — чужие заботы.

Когда же наконец, накопив немного денег, герой возвращается домой, в Понтеведру, ракурс восприятия опять меняется: теперь уже перед нами Галисия глазами «кубинца». Родина-миф, которую он идеализировал в течение почти двадцати лет, проведенных на чужбине, поражает его нищетой, снежными зимами, воем волков и забитостью крестьян. Сам того не ведая, Мануэль стал другим.

Ностальгия по людным гаванским улицам, по жизнерадостным кубинским друзьям говорит о том, что Куба была для галисийца чем-то бо́льшим, нежели временным домом. Парадокс: из Гаваны он рвался в родную деревню, а в деревне мечтает о Гаване. Круг замыкается. Мануэль Руис, которому уже под сорок, все тот же полунищий, готовый начать жизнь сначала вечный труженик.

То, что казалось плутовским романом, становится «романом воспитания». Мелкие огорчения, обманы и измены, поиски и потери работы, невесть куда разошедшиеся деньги, заработанные долгими годами лишений, — все это, конечно, опыт, ступени лестницы, имя которой — житейская мудрость. Эту лестницу Мануэлю суждено пройти до конца. Его удивительная, живая речь, воссозданная писателем во всем ее богатстве, с характерными словечками, повторами, то мечтательной, то поучительной интонацией, пестрит приметами такой житейской мудрости. За пословицами, афоризмами, прописными, на первый взгляд, истинами стоит сама действительность. Из мелких случаев, историй, примеров складывается ее гигантская, впечатляющая мозаика. Но главное испытание, через которое суждено пройти герою повести Мигеля Барнета, — событие уже иного масштаба, нежели все то, с чем он сталкивался до тех пор: гражданская война в Испании становится переломным моментом в его судьбе.

Здесь уже необходимо заявить о своей позиции, и, не колеблясь, Мануэль Руис примыкает к республиканцам, принимает боевое крещение в осажденном Мадриде, сражается, теряет друзей и близких. Теперь это качественно иной опыт, иная, высшая мудрость. Поэтому, когда, в очередной раз все начав с нуля, несгибаемый Мануэль Руис возвращается на Кубу, он сходит на ее землю совсем другим человеком.

В этом возвращении теперь нет ничего от наивной мечты о легко достающемся богатстве, нет больше и отстраненного, «испанского» видения Кубы. Зато есть опыт боевой солидарности, уже не интуитивное, а трезвое и осознанное понимание социальной справедливости. Правда, еще долго — даже когда жизнь наладится и появится семья — его будет преследовать призрак нищеты, голодного детства, войны, пересылочного лагеря в Аржелес-сюр-Мер. Он останется все тем же бережливым галисийцем из поговорок, будет бояться за будущее своих детей…

Весть о победе Кубинской революции застает Мануэля в родной деревне, куда он приезжает навестить родных.

Символична одна из заключительных сцен повести. Мануэль с дочерью пробираются к выходу в переполненном гаванском аэропорту. Банкирам, фабрикантам и коммерсантам, которые торопятся покинуть революционную Кубу, странно видеть старика и девушку, прилетевших в такой момент из Испании. Кубинские эмигранты провожают вопросительным взглядом иммигранта-галисийца — таковы перекрестки судеб, перекрестки истории. Когда Мануэль Руис в третий раз ступает на кубинский остров, он знает, что вернулся домой.

Мигель Барнет постепенно, как бы исподволь, привлекая факты, житейские аргументы, показывает эволюцию человеческого сознания. Причем не только национального сознания личности — ассимиляцию галисийца среди кубинцев, — но и эволюцию самосознания человека в обществе. Мануэль Руис, не отдавая себе в том отчета, всю жизнь стремится преодолеть одиночество человека, оторванного от родины, обрести сверхсмысл своего нелегкого существования. И он обретает его, отбросив ограниченность «искателя удачи», слившись с миллионами таких же, как он, людей разных национальностей, «Антонио, Фабианов или Хосе», вместе со всем кубинским народом приветствуя новую судьбу страны, где он обрел свой второй дом.

Итак, три путешествия подходят к концу. Лодка с беглецами ударяется носом о кубинский берег… Скоро вернется в Гавану грузовик с бойцами-добровольцами… Мирно окончил странствия Мануэль Руис…

В повестях Ноэля Наварро и Мигеля Коссио путешествие в памяти охватывает несколько лет; воспоминания галисийца — дорога через пять десятилетий. Герои трех писателей во многом непохожи друг на друга: с одной стороны, рефлектирующие интеллектуалы — скептик Габриэль и оптимист Давид, с другой — Мануэль Руис, малограмотный крестьянин. Но в этих трех столь различных по духовному строю и житейским установкам людях на наших глазах совершается одна и та же работа. Им дано в конце концов постичь гуманистическое содержание истории или, как герою Наварро, вплотную подойти к этому постижению; дано осознать свое человеческое предназначение, выбрать и отстоять собственную позицию, почувствовать ответственность за судьбу других, за судьбу страны. И главнее — им дано ощутить, что конец путешествия — далеко еще не конец пути. Герои трех повестей — звено в цепи поколений своего народа, народов «пылающего континента», за их спиной — годы и века непрекращающегося труда, борьбы и надежд, а впереди — принадлежащее им будущее. В этой незавершенности — ощущение перспективы, устремленность в грядущее, жизнеутверждающий итог размышлений Ноэля Наварро, Мигеля Коссио и Мигеля Барнета.

В конечном счете перед нами — три разные стадии одного и того же процесса, три повествования о том, как вырабатывается высокий, осознанный патриотизм. Мигель Коссио и Мигель Барнет прослеживают это явление и дальше, в его неразрывной связи с новым интернационалистским мироощущением, характерным для нашего современника-кубинца. Новым звучанием в наши дни наполняются страницы, рассказывающие о борьбе за упрочение первых завоеваний Кубинской революции, о разгроме контрреволюционеров на Плая-Хирон, о «карибском кризисе». Сегодня, когда Центральная Америка вновь — одна из горячих точек планеты, когда внимание всего мира приковано к Сальвадору и к Никарагуа, где, кстати, трудятся тысячи кубинских учителей и врачей-добровольцев, такое самосознание, укрепившееся с годами и опытом, становится мощной созидательной силой. «Если вначале, на Плая-Хирон и во время «карибского кризиса», мы боролись всего лишь за идеи, и наш народ, не раздумывая, проявил готовность сражаться до конца, — может ли быть иначе сейчас, когда наряду с достоинством, суверенитетом, свободой и независимостью Родины, с правом осуществлять Революцию нам предстоит сегодня защищать и все свершения Революции, и наше прекрасное будущее!» — говорил Фидель Кастро на митинге, посвященном XXV годовщине победы Кубинской революции.

Проследить, как зарождалось и складывалось такое мироощущение, такой патриотизм, и помогают три повести об обретенной родине. Эта тема становится связующей нитью, позволяющей прочесть произведения Ноэля Наварро, Мигеля Коссио и Мигеля Барнета как три главы одной истории — современной истории Кубы.

Е. Огнева

Ноэль Наварро УРОВЕНЬ ВОД

NOEL NAVARRO

EL NIVEL DE LAS AGUAS

1980

Перевод Е. ЛЫСЕНКО

Посвящается моей жене Элене

МОРЕ

Их окружал густой, безбрежный мрак, и лодку качало в необъятном мире воды, на поверхности которой предметы казались расплывчатыми, ускользающими сгустками. Габриэль спрашивал себя, сколько времени прошло, как они отчалили; вероятно, и остальные задавались тем же вопросом. Но главное — когда же они приплывут? Вначале все думали, что путешествие будет недолгим и не слишком сложным, стоит лишь уйти от огней и очертаний берега в морской простор. Однако лодка была непрочной и маловатой для такого груза: в ней находились семеро мужчин и две женщины.

Первым вошел в лодку громадный, грузный негр с заплывшими глазами и упрятанной под слоем жира звериной хитростью. Рыбак сказал, что этого человека «нет в списке», на что верзила ответил: «Мне, слышь, надо уехать» — и вытащил револьвер. Потому-то он и вошел в лодку первым. «Мне, слышь, надо уехать», — повторил еще раз громадный, грузный негр, а уж за ним сели женщины — сперва старая, потом другая, помоложе.

Габриэль, как и остальные, то шевелился, то замирал, то что-то говорил. Он чувствовал вокруг напряженную враждебность, несмотря на внешнее спокойствие его спутников. Для этих людей, вместе с ним отплывавших, покинутая ими земля была всего лишь угрозой возможных предписаний, приказов, декретов, новых законов, и они, молча, но не примирившись, сознавали, что отвергнуты… Он сразу это почуял по многим признакам и намекам. Но, глядя на верзилу, вдобавок подумал: «А вот тут что-то такое, чего я не могу определить».

— Как же теперь-то будет? — испуганно спросила старуха.

Рыбак сделал ей знак помолчать — видимо, он услышал какой-то звук. «Что, если это береговая стража?» — промелькнула мысль, однако он ничего не сказал, только повторил свой жест. Лодка была с мотором, но рыбак осторожно греб, стараясь не будоражить уснувшее море. Дело свое он знал, и если на него не смотреть, то и не догадаешься, что весла двигаются.

— Погоди малость, бабка, — нахально сказал верзила с непонятной уверенностью, не обращая внимания на предостерегающие знаки рыбака. — Часок-другой потерпеть, а там видно будет.

— Часок-другой! — дрожащим голосом повторила старуха.

«Эх, надо бы мне быть потверже, — думал рыбак. — Груз слишком велик. Негр и старуха вполне могли остаться. Перико меня предупреждал: «Не перегружай лодку, по тысяче песо с носа тоже хороший заработок. Штаты, они-то близехонько, да в море всякое может приключиться».

— Ч-черт! — выругался рыбак и энергично сплюнул в море.

МОРЕ

В среде этих господ, так изящно, беззвучно жующих при свете холодных огней, под звон хрустальных бокалов, в которые льется вино, столько заученного блеска, так изысканны движения рук, а он… нет, он — другой, что-то у него внутри замыкалось всякий раз, когда он пытался усвоить их ритуал, хотя он не мог отрицать, что ему нравилась эта утонченность, эта игра, происходившая, пока подавали соусы и жаркое, эти пахнущие духами женщины с хорошо вымытой белоснежной кожей. Ну, разумеется, он не собирался из всего этого делать драму, он твердо решил позволить новой жизни завладеть им — и никаких сожалений и угрызений. Уж это точно.

Потому что тот мир — при всех своих изысках и преимуществах в мелочах — был мир разложившийся, мир, разрушаемый крайностями и ни о чем не задумывающийся. Другой мир, этот мир, учил его видеть в том мире рассадник глупости, а в тех мужчинах и женщинах — призрачных существ без истинной сущности, какое-то пораженное недугом стадо. Существа эти сопротивлялись в порыве животной самозащиты, когтями и клыками отстаивая свои продажные ценности, ненависть и истеричность. Надменные, одинокие существа, сосредоточенные на себе, ослепленные миражем вожделений — он это и раньше понимал, — противоположных чаяниям тех, на чьей стороне время и кому жизнь ничего не дает даром.

Сухая, оскорбительная язвительность его матери: «Я не желаю никаких сплетен — ясно? Служащими распоряжаюсь я — ясно? Я здесь приказываю и за все, что мешает работе или нарушает ее, буду спрашивать по всей строгости — ясно?» И тут дело было в молчании служащих, в трех «ясно?», в голосе старухи, такой же высокой и сухой, как ее голос, готовой вскинуться при малейшем протесте, чтобы немедленно ответить оскорблением, увольнением. «Теперь все. Можете идти. Ясно?»

А ему не давала покоя мысль, что он не сможет дальше жить так, без перемен, что события сорвут его с места и понесут, как сухой лист, неведомо куда.

Теперь, подобно лучу в море тумана, ему внезапно открылась иная сторона их мира: пресловутый этот чертог на самом деле полон нечисти и убожества, истрепан и изуродован временем. И постоянно воздвигалась толстая стена молчания и лжи, чтобы скрыть от него другую жизнь. Он со страхом замечал, что стена рушится, и испугался, что это неотвратимо. Он никогда не хотел знать что-либо о мире за стеной, даже делал вид, будто и имен тех не знает. В его мозгу царила навязчивая, нелепая потребность отрицать мир нужды, как если бы знать о бедах и горестях слишком для него мучительно. Ни слова о бедняках, о нуждающихся, ни слова о нищенской жизни трудящихся. Иногда он с отвращением пытался повторять оправдательные тирады своего отца: «Разве они несчастны? Они в своем невежестве счастливы и довольны, они не видели ничего лучшего и примирились. Вытащи их на свет из пальмовых хижин, с их клочка земли, и им, утратившим привычное, будет не по себе. Влияние окружающей среды сделало их невосприимчивыми. Любой из нас страдает больше, чем они, — ведь все дело в чувствительности». Но по существу это его не убеждало, и глухой, неосознанный протест зарождался в душе, и эти люди уже не казались ему такими «безразличными», такими «невосприимчивыми» и «счастливыми», как утверждали его родные и их единомышленники.

«Ты знаешь, что такое коммунизм? — говорила его тетка, желая блеснуть своими отнюдь не основательными познаниями. — Это нищета и рабство». И было время, он испытывал страх, страх перед унижением очутиться среди толпы, быть вместе с нею в мире нужды, под ее гнетом, среди одетых в лохмотья, грязных существ. Его ужасала мысль, что он лишится комфорта, и угроза того, что от него отшатнутся знакомые люди, умеющие ценить «лучшее», и кончатся для него развлечения, танцы, празднества, беседы…

Габриэль слышит шаги и открывает дверь. Входит женщина, кладет на столик сумку и смотрит на него испытующе. Похоже, она не удивлена, на ее лице появляется улыбка; она привлекательна, красива. Он с ней знаком. «Габриэль?» — спросила она. Голос у нее низкий, приятного тембра. Он не нашелся что сказать, кроме как спросить, который час. Потом оба помолчали. «Долго вы здесь пробудете?» — снова спросила она. Он сделал неопределенный жест; она, казалось, не поняла. «Хайме не вернется до пятнадцатого», — сказала женщина, опуская глаза. Габриэль не знает, что ответить. Ему почему-то кажется смешным то, как она произнесла «Хайме», а не просто «мой муж». До пятнадцатого. То есть пятнадцать дней, считая с сегодняшнего, а нынче первое. Ему вдруг стало жаль жену Хайме, самого Хайме и себя. Но он ничего не мог поделать. Не мог ни на что надеяться. «Пойду приготовлю поесть», — сказала она и вышла из комнаты.

МОРЕ

— Худо придется первые полчаса, — говорил ему Перико. — Потом все переменится, ты и не заметишь, как будешь у того берега.

Рыбак думал: «Когда выйду из мангровых зарослей, включу мотор. А пока надо грести, только грести». Но не прошло и пяти минут, как верзила зажег спичку.

— Погаси, погаси, дьявол! — крикнул рыбак.

Верзила, сильно и резко дунув, пригнулся, будто ему сказали — стреляют.

— Что там стряслось, старик? — спросил он почти шепотом.

— Не понимаешь разве, — нас могут заметить, голова! Тоже еще вздумал — баловаться огнем у самого берега, голова!

Рыбак повторил обращение с укором и вдруг увидел, что верзиле это пришлось не по вкусу.

— Ну да, голова, у меня-то на плечах есть голова! — сказал верзила, будто отзываясь на оскорбление. — А дальше — что? Едем мы или не едем?

Рыбак не ответил. Потом все долго молчали.

Среди сидевших в лодке был коммерсант Гарсиа. Каждое слово будто резало по его больному телу, да еще эти взмахи весел в безграничном мраке, неустанное и неотвратимое движение. Прежде он этого и вообразить бы не мог: что его настолько испугает перспектива кризиса и хаоса, и он отправится в изгнание без спора, без борьбы. «В коммерции будет новый подъем, — говорил он с деланным смехом, сознавая фальшь своих слов. — Будет, как обычно при неблагоприятных условиях — ну, как тогда, когда шла война, — говорил он, смеясь и не тревожась о бедствиях целых народов, да, смеясь, видя только, что прибыли коммерсантов растут. — «Тучные коровы»[1], помните? Рост деловой активности, после военной разрухи — восстановление. Всегда ведь было так, не правда ли?» Ему никто не ответил. Потом он услышал: «До поры до времени». Смутившись, Гарсиа только переспросил: «Как вы сказали?» Что до него, то он старался не ввязываться в «войну тарифов»:[2] и так ясно — они всегда будут расти, а не понижаться. И дело было не только в том, что он окончил колледж в Штатах; просто он знал. Ему довелось видеть случаи поразительного недомыслия, невероятного отсутствия сообразительности, как, например, у отца этого молодого человека, который теперь с таким равнодушием — возможно, притворным — тоже пустился в этот рискованный путь. Старик внезапно разорился и, после краха коммерческого и политического, решился на самоубийство социальное: отошел от дел, — в отличие от него, от Гарсиа, старик не был прирожденным коммерсантом. Он никогда не испытывал, как испытывал Гарсиа, когда еще был человеком, радости от того, что приближается срок торгового баланса. Компания «Айрон и Расселл», 95, Честнат-стрит, Провиденс, Роуд-Айленд. Для телеграмм сокращенно: «Айронз». Фирма, основанная в 1906 году. Капитал 400 000 долларов. Представитель: Луи Диллингер, Агиар, 128, Гавана, Куба. Коммерческий справочник 1920 года, который он, как дорогой сувенир, носил в своем небольшом чемоданчике в течение шести лет. Начиналось все хорошо: две-три довольно крупные операции с земельными участками и с увольнением рабочих; для него это были счастливые выигрыши, а глазам остальных, включая его друзей и Ольгу, казались ловкими сделками, и для компании — доказательством, что, приняв его своим членом, она поступила правильно. Но иногда, слушая похвалы, он сам перед собой кривил душою и начинал верить, что счастливые случаи — так он их воспринимал прежде — были в большой мере результатом его таланта, его познаний. И он не расставался с надеждой, что когда-нибудь может еще произойти что-то необычное, так сказать, исключение, подтверждающее правило. И потом… «Сын, сын! Если мужчина сходится с женщиной, его зовет сойтись с нею молодость, а я толст и стар. Возможно, Ольга — она еще молода — не поняла моего поступка, того, что он вызван усталостью. Я чувствовал бесконечную жалость к себе, но она, пожалуй, никогда это не поймет».

Эта неожиданная декорация — домашняя тюрьма с окном в патио [3] там, внизу, и другим окном на улицу, из которого Габриэль разглядывает девушку на балконе или в окне ее дома на противоположной стороне улицы, представляя себе всякие грязные истории, потому что он о ней знает все. Или только воображает? Однажды утром он услышал под своим окном разговор пьяных, мерзкую сплетню: говорили о женщине, то ли хромой, то ли хворой, которая скрывает иссохшую ногу под длинной юбкой. И о толстяке, который ложился с ней, когда она была всерьез больна…

МОРЕ

Луиса смотрит на Габриэля; они едва обмолвились словом, будто незнакомы. «Можно ли доверять этим людям? Кажется, единственный, кто тут в лодке что-то соображает, — это старый рыбак Луго (вроде бы он так назвался), сгорбившийся, то и дело чего-то пугающийся. Он очень отличается от всех нас. Вот Гаспар — почему он уезжает? Ну, ладно, был преподавателем в университете, она посещала его лекции, один или два курса, и вдруг он от всего отошел. Чем его-то задела революция? Он заговорил со мной, сказал усталым голосом: «Мелочи, знаете. Но это самое важное». Что он имел в виду? А этот старик? Только он и я, возможно, понимаем обстановку».

— Хайме будет нас ждать, — прошептал Гарсиа. — Ты понимаешь? Он будет нас ждать.

— Что, бабка, уже позавтракала? — сказал верзила, похохатывая и махая руками.

Все в лодке чувствовали себя усталыми.

— Там я сразу начну искать себе какое-нибудь занятие, — заявила старуха, будто сама с собой разговаривая.

Гарсиа был настроен недоверчиво. Ему не нравился установившийся здесь фамильярный тон: все обращались друг к другу на «ты», в несчастье забыли о приличиях. Вид верзилы его удивил, однако физиономия негра не оставляла сомнений: если он здесь, среди них, в лодке, причина может быть только одна — это полицейский агент, батистовец. Гарсиа с подозрением взглянул на него.

«Нас завораживают незначительные, но таинственные явления, — думал Гаспар. — Ветер, колышущий листья каймито[4], пение комара, бесшумный полет мотылька… Я испытываю волнение, я поражен, что существует мир столь крохотных созданий и что ему можно придавать такое значение. Теперь я думаю, что, подобно этому простейшему миру, недолговечен и может исчезнуть и другой мир, мир людей, не выказывающих трусости или страха. Древняя порода, полагавшая себя избранной не благодаря умению действовать орудиями, но будучи их владельцами; все эти существа, которые век за веком помечают салфетки и белье своими инициалами: мир денег, ценностей, прибылей…»

Старуха все шевелила губами, собираясь заговорить, — она будто сперва упражнялась беззвучно.

— Эй, бабка, — злобно сказал Иньиго, — а тебе не страшно ехать туда? Ты не подумала, что может тебя ждать в незнакомом месте?

Старуха взглянула на него со страхом. Ей хотелось сказать: да, да, она боится холода, боится зимы, но другого выхода у нее нет: ее дети там, в Штатах, требуют ее приезда. И все же она думала: «Правда ли все то, что они мне говорят о тамошней жизни? Так ли она хороша, как они расписывают?»

— У меня нет другого выхода, — сказала она наконец с твердостью. — Мои дети там. Когда я думаю обо всем этом, в голове мутится, так что лучше не думать.

В темноте своего узилища, одинокий, безоружный, Габриэль, когда женщина отсутствовала, наблюдал, как ребятишки из соседних домов устраивают набеги на патио, стреляя из рогаток, и не мог помешать им портить жардиньерки с гвоздикой и гвоздичные деревья, отбивать куски штукатурки от желтой стены, рвать — в своих военных играх — переплетающиеся стебли дикой тыквы и вытаптывать красивый газон, которым он прежде, так давно, любовался, когда зрение еще не притупилось от нынешних контрастов света и мрака.

МОРЕ

— А что, здесь, у берега, плыть опасно? — испуганно спросил Гарсиа.

Рыбак, подумав, что этот человек все время задает дурацкие вопросы, даже не взглянул на него и не удостоил ответом.

— Потонет, — внезапно произнес он.

— Что вы сказали?

— Потонет лодка-то к чертовой матери, если ее не облегчить. Сейчас идем против течения, не видите, что ли? Придется часть груза выбросить за борт. Может, даже придется кому-то из нас высадиться.

И он посмотрел на черное небо, будто не замечая, какой ужас вызвали его слова.

Она входила в комнату, и в этом пустом помещении Габриэль чувствовал нежный аромат женщины. Он курил и смотрел на нее, когда она, стоя к нему спиной, вытирала пыль, что-то переставляла. Они не разговаривали. Оба остро ощущали замкнутость их мирка и думали о гулком звуке выстрела, который может раздаться в этих четырех стенах; он смотрел на ее черные волосы, на движущиеся руки, на пятно причудливого цветка на ее платье. Он теперь понимал, что молчание — самый надежный цербер, извечный страж, и что ему уже не увидеть в зеркале отражения ее лица над мягко круглящимися плечами, дразнившими его и вызывавшими беспокойство.

1956

«Бабы!» — подумал Иньиго. Правда, пока он не попал в «Гнездышко», пока сам не узнал о своей потрясающей способности, он был всего лишь негром-верзилой, который воровал на Главном рынке — выискивал, где бы что стибрить и сбыть скупщикам краденого, да не угодить в лапы полиции. «Что я такой молодец, я обнаружил в борделе как-то ночью, после одного фартового дельца. В ту ночку я переспал с плясуньей Росалией, вот уж ловка была с мужчинами всякого сорта. «Да ты, парень, какой-то ненормальный», — сказала она мне и с той поры не желала со мной расстаться. Бросила ради меня этого шута горохового, Роселито. Во как! А Роселито тогда запил». Но его-то ни одна женщина не могла удовлетворить, пока не приехал тот американец, турист с тугим кошельком, и не уговорил однажды ночью пойти с ним в гостиницу. «А на старуху, жену того американца, смотреть было жутко — кожа да кости и белая как мел. На следующий год американцы больше не приехали, в ту пору уже началась заваруха у студентов, листовки разбрасывали и прочее свинство творили». Иньиго тогда уже носил форму. «Так вот, первый мой «политический» был тот самый Роселито, он-то и встрял в эту хреновину — бомбочки подкладывал да против властей агитировал. Я о нем и не думал — как раз провернул дельце с Красоткой и с Белоглазым. Тогда меня уже звали Громилой, никто и не помнил, что мое имя Иньиго. Но еще до «Гнездышка», до борделя, мне, знаете, приходилось зарабатывать на жизнь всякими способами: и лотерейные билеты продавал, и на молу орудовал. Только вот с бильярдными шулерами никогда не связывался да в драки шоферов-леваков на железнодорожном вокзале не впутывался. Еще чего не хватало! Теми фраерами, что приезжали на поезде, сам Окендо занимался. «Учти, — говорил мне Окендо, — надо твердо держаться своей линии: у тебя есть только один способ выиграть и тысяча способов проиграть, не забывай этого». У Окендо я многому научился, работал с важными сеньорами — то поручение, то проводить куда». Так Иньиго усвоил, что самый верный путь угодить человеку — это величать его тем званием, какого у него нет и какое ему хотелось бы иметь; вот он и стал называть «докторами» всяких там политиканов и ругать тех, которые слыли «порядочными людьми и патриотами».

— Слушаю вас, капитан.

— Ты помнишь того типчика в очках, с прядью седых волос на макушке?

— Помню, капитан.

— Ну, так давай, дружок, проделай с ним то, что ты умеешь.

«А я, знаете, холостить научился в деревне, у моего дядюшки, кабанов холостил, знаете, ножичком острым. Берешь скотину вот эдаким манером, связываешь веревками и поворачиваешь вот так. Потом валишь наземь, и вжик! — дело сделано. Нет, пытками я не занимался, дубинки там и всякое такое — это нет. Мне что нравилось — чтоб кровь хорошенько брызнула, и после чуток подождать. Учить никто меня не учил — есть вещи, которые научаешься делать с первого разу. А этих-то, их только так и доймешь: можешь схватить его, вырвать ему ноготь, глаз, язык — все стерпят. Только как до этого дойдет — оторопь на них нападает, ну, ровно дурачки становятся. Это ж самое важное, что есть у человека. Говорят же, что без этой штуки люди становятся рохлями, жиреют, и голос делается то-о-нень-кий. Да, для мужчины это самое наиважнейшее. Мы, люди, — пыль, прах; жизнь что захочет, то с тобой и сделает, и у каждого свой номер на затылке обозначен. Понял, Окендо?» — «Ты мой друг, Иньиго» (тогда я еще не был Громилой). — «Известно, я твой друг, Окендо». — «Ну, так ты послушай, вчера я с женой поругался, даже тумаков ей надавал. А она мне, слышь, про моего брата. Понимаешь? Десять лет живет он в моем доме, и тут я вдруг узнаю (она сама мне сказала, обозлясь), что мой сын — это не мой сын, а его. Понимаешь?» — «Ну да, понимаю, Окендо, и вот твой брат, тот, с усиками, попал туда, куда попал. Нет, я его не убил, потому как он твой брат, а ты мой друг… Взял его вот эдак, и вжик! — дело сделано».

МОРЕ

Непроглядный мрак, безбрежная пучина.

Вот теперь-то он начинает умирать, размышлял Гарсиа. Почему он расстался с Ольгой? Расстался с женой и сыном-идиотом, его последней надеждой преобразиться в другом существе. Гарсиа уже давно чувствовал себя больным, даже до того, как заболел в самом деле, словно бы переданная им по наследству испорченная кровь кружила по его жилам. Сын-дебил с блуждающим взглядом, с текущей изо рта слюной. Прочь! Это тоже образ прошлого, а теперь, в настоящем, разрыв с близкими людьми означает не конец, но прекращение мучительных терзаний. А ведь ему хотелось через сына утвердить в жизни свое семя, окончательно найти себя. Он дал бы ему возможность учиться, сделал бы из него человека, как он это понимал. Но пришлось столкнуться с действительностью, с чем-то новым; вокруг утверждались другие идеи, чуждые и даже враждебные его идеям, и в этой новой жизни ни для него, ни для его злосчастного сына не было места. Его назвали эксплуататором, но ведь его состояние уже отняла революция (или революционеры). Последние деньги он отдал, чтобы заплатить за тайный отъезд. Эксплуататор… Да, возможно. Но это же было нормой, было правилом в то время для людей его круга. А вот желание продлить свой род неожиданно привело, напротив, к вырождению, к краху. Можно ли считать это символом? Символом для целого класса, для целой эпохи? Да, увы — желание утвердить себя в веках обернулось катастрофой и вырождением. И произошло как бы социальное падение, нет, хуже того — социальная кастрация. Вот именно. Быть может, это возмездие за прошлое. Ведь если подумать — как составили себе состояние его родители и деды? Ба! Нелепые байки про грабежи, злоупотребления, пролитую кровь… Ему-то какое дело, что там было! Это тема для размышлений всяким там умникам, вроде этих двоих, что сидят тут, в лодке, а его подобными жупелами не проймешь. Лишь несколько часов прошло, как он предал огню все, чем владел. К черту! Ни им, ни кому другому! Распалась семья (слова священника), его семья; хуже того — семья уничтожена. Это пострашнее, чем удары времени, и еще более разрушительно. Семейный очаг — очаг-островок — исчез, ушел в небытие. Ольга — бесплодная женщина, она смогла родить только дурачка. Дочь в счет не идет, на нее он не рассчитывает. «Вспоминаю заметку светской хроники в день свадьбы: сообщение о браке в знатной семье (ее семье, Ольги). И мы оказались бессильны перед забвением — вот он символ исчезновения целого класса! А провались они, эти символы! К черту символы! К черту этого негра, который сейчас молча на меня уставился! К черту все!»

На Габриэля внезапно нашло неистовое желание двигаться, выйти из дома, прервать — и надолго — свое заточение в этом закутке, где его существование сводилось к мыслям о прошлом, которые, к сожалению, не всегда были приятными. Он находился здесь по своей оплошности или даже серьезной ошибке, сидел, испытывая ненависть к этому зеркалу в шифоньере, натыкаясь взглядом все на те же шторы и стены, ощущая, как белье на нем пропитывается потом, терзаясь от потребности ходить, двигаться. И в эту минуту он неожиданно почувствовал трепет в паху, весть потаенного, неосуществимого желания, немилосердно его снедавшего, означавшего, что он еще жив, что в нем еще жив мужчина… Отчаяние овладело им, вспомнилась женщина. Он попытался отогнать эти мысли, не прислушиваться к себе, чтобы лучше слышать шумы внешнего мира: в доме ни звука — казалось, никого нет. Она-то, наверно, вышла из дому, а зачем — он не мог понять. Габриэль с усилием встал и, в темноте, стараясь не наткнуться на мебель, ничего не видя, руководствуясь инстинктом, приложил ухо к стене. Совсем недавно она приходила, принесла еду, и оба они, стараясь не шуметь, чтобы не выдать секрет его убежища, каким-то образом очутились на середине комнаты; все еще не привыкнув к постоянной темноте, они, по обыкновению, разговаривали преувеличенно тихо, удивляясь, как это до сих пор не разбили какой-нибудь кувшин, не наткнулись на стол или на стул. Габриэль предавался мыслям — но также отгонял их — о том, какова она под своим кимоно из шифона, и оба вздрагивали от резких гудков сирены или от визга тормозов. «Да я так вовсе ослепну», — подумал Габриэль, привычно нащупывая края высокого супружеского ложа, с непременными фигурками херувимов и цветами апельсинового дерева; холодное шершавое железо, окаймленное медью, крашеной и тусклой, как эта ночь, как это окно, в мутном стекле которого, глядящем на угол улицы, рисовалась перед ним убогая панорама — отражение окна в патио, само патио, бар, грязная улица…

1956

— Скажите, здесь живет Хайме Комельяс?

Женщина пристально посмотрела на него, но ничего не ответила. Она была такой же хорошенькой, как в день свадьбы, когда Хайме познакомил их.

— Вы — Габриэль Дуарте?.. Да, да, Хайме дома. Ждет вас. Заходите же, заходите. Мы с вами познакомились в день свадьбы, помните? Нет, не думайте, что у меня такая хорошая память, просто я видела вашу фотографию, Хайме ее хранит.

Хайме никогда не говорил с ним о Луисе. «Он — ревнивец, хотя старается не подать виду, — думал Габриэль, — наверно, потому и помалкивает о том, какая у него красивая жена».

— Благодарю вас.

— А, это ты? Чудесно, погоди минутку.

Хайме как раз одевался, причем своим туалетом он занимался весьма основательно. Габриэлю показалось, что Хайме в смокинге как-то неудобно.

— Знаешь, это вроде смирительной рубахи. Я его надеваю только на всякие там soarés[5] и kermesses[6], потому никак и не привыкну. Предпочитаю нашу гуаяберу[7] — что ни говори, для такого климата это идеальная одежда. Ты как считаешь? Нам бы уже давно пора сменить эту штуковину на гуаяберу… Ах, черт! Куда я подевал ключи? Прости, я страшно рассеянный.

Хайме пошарил в карманах, потом, торопясь или только делая вид, порылся в ящиках комода.

— Куда же я их засунул? — размышлял он вслух, как обычно делают все.

Жены его не было видно.

Они вышли и сели в «форд», который уже стоял возле гаража.

— Ну, как ты ее находишь?

— Кого?

— Да Луису, дружище, мою жену. — Хайме смотрел на него с многозначительной улыбкой. — Ну-ну, не подумай ничего такого, она, знаешь, разведенная, но я женился на ней, хотя у нее был ребенок от первого брака. Что ты сказал?

— Ничего. Она мне понравилась. А что, по-твоему, я должен сказать?

— Черт побери, старик! И это все? Мы с нею прожили уже три года, и никогда у нас не было ни малейшей размолвки. Но нет, ты хорошо ее рассмотрел?

Габриэль усмехнулся. Он знал, что это одна из любимых тем Хайме. В таких разговорах Хайме всегда казался ему человеком чрезвычайно легкомысленным, но он этого ни разу не высказал. Хайме любил поболтать на «мужские» темы за стаканом вина, в сугубо мужской компании. То было такое же пустое времяпровождение, как решать кроссворды или гадать — вроде бы дразнить судьбу, — получишь ли субботнюю премию. Способ помешать времени проходить уж вовсе напрасно.

— Знаешь, у нее не тот тип, который мне нравится, но в ней есть что-то такое, чего нет в других женщинах. Смеешься? Ну да, ты, наверно, уже слышал от меня все это. Но я говорю искрение. Она — моя законная жена. — И он глянул на отражение Габриэля в зеркале, чтобы убедиться, какое впечатление произвели его слова. — Черт побери, старик, да ты сегодня будто замороженный. Так ничего и не скажешь? Ну, что за человек! Если ты не намерен рот раскрывать, зачем же было соглашаться пойти со мной на вечер? Ведь там будет словесный марафон — остроты, шутки, прибаутки, колкости, сплетни. Ты же знаешь, это главное на таких вечеринках.

Мимо них проносились «бьюики» и «кадиллаки». Нищий в галерее собирал свое тряпье; на углу спорили трое мальчишек — два продавца газет и один чистильщик обуви. Они проехали по улице без фонарей, где находилась старая лавка, прямая наследница испанских лавчонок, упорно не желавших исчезнуть, вся погруженная в полутьму, грязная, с деревянными столбами, выкрашенными темной краской. Чтобы хоть что-нибудь сказать, Габриэль спросил у Хайме, который час.

— Восемь, — ответил Хайме, понимая, что и отвечать-то незачем.

Прежде чем въехать в туннель перед Кинта-Авенида, они миновали узкую улочку, и Габриэль увидел выходивших из бара пьяных солдат. Слышалась крикливая музыка автомата, модное болеро, вульгарное и вместе с тем трогательное.

— Картинки нашего времени, — сказал Хайме, проследив за взглядом Габриэля и цитируя название рубрики популярного журнала.

У выхода из туннеля они заметили патрульную полицейскую машину, и, когда приблизились к ней, им посигналили.

— Куда направляетесь? — спросил полицейский. Это был мужчина среднего роста, скорее худощавый, но с намечающимся брюшком, длинными височками и щегольскими усиками. Он похлопывал дубинкой по гетрам, держа левую руку на молнии кожаной куртки.

— Мы едем на вечер в «Кантри клаб», — сказал Хайме, старательно произнося английские слова, — английский он учил по пластинкам, но считал свое произношение образцовым, и это почему-то доставляло ему большое удовольствие.

Полицейский окинул его беглым и в то же время испытующим взглядом:

— Ладно. Можете ехать. Но смотрите, не очень-то разгуливайтесь, понятно? Сейчас не время. Договорились?

— Какое свинство! — сказал Хайме, когда они уже были далеко и мчались по шоссе. — Что о себе воображают эти субчики? Будто они — хозяева страны? — И он, достав левой рукой платок, вытер пот со лба.

— Ну, чего уж так возмущаться? — возразил Габриэль. — Ведь нам даже не предложили выйти из машины. Не обыскали. Ничего страшного.

— А это потому, что я сказал, что мы едем в «Кантри». Они знают, что люди из высшего общества в большинстве за Батисту.

— Может быть. В последнее время они стали очень подозрительны. Теряют уверенность. Ты не замечаешь?

— Но они чувствуют поддержку армии, потому и обнаглели.

— Да, ты прав… Значит, ты, Хайме, улетаешь завтра в Нью-Йорк?

— Первым ночным рейсом «Пан-Америкен».

— Будешь там играть?

— С чего ты взял? Ты прекрасно знаешь, что у меня нет страсти к игре. К тому же у нас тут отличные казино — в гостинице «Хилтон», в «Ривьере», в «Капри»… там и гангстеры прямо киношные, и все прочее. Но меня игра не привлекает. Я человек особый, мной не владеет атавистическая страсть к игре. Только один раз купил я несколько лотерейных билетов, на том и кончилось.

— Ну, понятно. Ты в деньгах не нуждаешься. Теперь у тебя их куча.

Хайме убавил скорость. Посмотрел на Габриэля.

— Не надо преувеличивать. Какая там куча. Ты же знаешь, мои деньги — честно заработанные, никаких синекур или чего-то такого. Я у правительства и гроша не беру.

Габриэль смолчал, хотя на языке у него вертелось: «Так-то оно так, но это все едино. Ты у правительства ничего не берешь, однако ты во всех смыслах тоже настоящий эксплуататор. Подумай о тысячах несчастных, которые ложатся и встают с одной лишь надеждой разжиться хоть чем-нибудь, хоть несколькими песо. Я понимаю: твое разочарование вызвано пресыщенностью, излишествами». Но ничего этого он не сказал.

— А ты как? Как твои дела? Скажи, Габриэль, с Барбарой у тебя серьезно? Ты можешь быть спокоен, мой мальчик, она славная женщина. Ее отец… Знаю, знаю, ты не любишь, чтобы тебе говорили о старике, но сам подумай, ты молод, тебе надо устроиться и все прочее. Чего же лучше, чем дочь человека солидного, военного? Гляди, вон твой будущий свояк, Боб Оласабаль, с твоей будущей свояченицей, Трини.

Габриэль увидел Трини Гальван, стоявшую у самого входа в «Кантри» с комически вызывающим видом позирующей модели. Она вела себя не так, как окружавшие ее женщины: выставляла напоказ платье, выписанное из Парижа или Нью-Йорка, с великолепной непринужденностью. Это была ее особенность. Когда они вышли из машины, Трини помахала им рукой.

— Барбара не приедет, — сказала Трини Габриэлю. И, подойдя ближе: — Но мне она открыла один секрет: она тебя любит, и если ты хочешь ее увидеть, ты должен потом приехать к ней домой. Понимаешь, глупенький, у нее теперь очень много дел. Ясно?

Исполнив свою миссию, Трини удалилась, не оглядываясь.

— Ну, не говорил ли я тебе? Похоже, свадьба вот-вот! — заметил Хайме, отвечая на приветствия и рукопожатия.

— Это извечный спор, — рассуждал доктор Гаспар Уррутиа с импровизированной кафедры напротив бара. — Куба во времена колонизации была для испанцев «всегда верной», для проходимцев времени Республики она — «жемчужина Карибского моря», а для самых развращенных умов — «американский Париж», если угодно. Но для североамериканцев Куба в течение долгого времени была лишь «несозревшим плодом». И когда оказалось, что он созрел, — бац! — они и наложили на нас лапу, так я думаю. Но историю эту надо долго рассказывать, в ней много всяких закавык.

Впрочем, Гаспара Уррутиа почти никто не слушал; все знали, что стоит ему хлебнуть лишнего, как он начинает речи произносить. Но совсем ни к чему, чтобы ее видели рядом с человеком, рассуждающим «о таких вещах», особенно если знаешь, что где-то поблизости — американский посол. Поэтому Трини, исполнив «поручение», тут же исчезла.

Тина Альфонсо вышла из «кадиллака» и, «величавая и роскошная, как богиня» (фразочка Хайме), направилась к швейцару «Кантри». Швейцар, уже немолодой и лысый, одетый в форменную куртку, рассыпался в любезностях. Похожая на изваяние, Тина Альфонсо охотно принимала лесть и стариков и молодых. Ей же приходится и с теми и с другими иметь дело, чего ж тут упускать случай. Так думал швейцар, и потому можно было не удивляться его поведению.

Ихинио, «Отпрыск» Бустаманте[8], заметил Тину краешком глаза и мгновенно встрепенулся. Отпрыск (во всей Гаване его иначе и не называли) выставлял напоказ золотой браслет на правой руке — снаружи на браслете был изображен Утенок Дональд[9], а на внутренней стороне — выгравированы слова: «Тина, я тебя люблю». Но об этом никто не знал, включая самое Тину Альфонсо. Отпрыск внушил себе, что Тина «свела его с ума». С неожиданной поспешностью он налил себе виски «Джонни Уокер», сделал большой глоток и покрепче сжал в пальцах сигару «Партагас», которую курил.

Тина Альфонсо знала, что ею восхищаются. Она была убеждена: мужчины, глядя на нее, видят ее раздетой, хотя сейчас на ней было заказанное в Нью-Йорке длинное вечернее платье, без декольте, с длинными блестящими рукавами. Она не сомневалась, что для них существует только один ее образ: Тина Альфонсо в бикини, с голыми бархатистыми ляжками, с обнаженной верхней — и даже нижней — частью груди, с улыбкой чувственного рта. И Тина Альфонсо не ошибалась.

Отпрыск огляделся вокруг и не увидел никого, кто мог бы помешать его намерению. Он поднялся, крепко стиснул свой браслет с Утенком Дональдом, сказал сам себе: «Смелей» — и решительно двинулся навстречу Тине Альфонсо.

Но внезапно, будто пораженный током, Отпрыск застыл на месте, заметив входящего в зал Аурелио Марино. Стоило Марино появиться — и Тина Альфонсо впилась в него взглядом больших зеленых глаз, сверкавших радостью. Она смотрела ему в лицо, всегда в лицо, и не отводила глаз, хотя бы провела с ним пять часов подряд. Отпрыск не мог этого стерпеть, жаркая волна затуманила его взор. Но, вопреки желанию, он чувствовал, что ноги у него будто парализованы, не повинуются, и он стоит как вкопанный. Отпрыск никак не мог взять в толк, почему тут принимают Аурелио Марино. Ведь он был никто. И в то же время за невероятными похождениями этого человека следила, затаив дыхание, вся Гавана. Потому что Аурелио был единственным мужчиной в стране, который дерзнул спорить с другим феноменом, выступающим в шоу «Тропиканы»[10].

Из непонятного столбняка вывел своего кузена Тинито Сокаррас:

— Gudnai[11], роднуша.

Отпрыск глянул на него словно на привидение.

— Да что с тобой, старик? Сдурел, что ли? Ты вроде бы увидел жену Лота[12]?

И Тинито закурил «Честерфилд», чтобы дать кузену время опомниться.

— Пришла самая-самая, да? О, yes[13]. Ну и влопался же ты, братец! Но, право, не понимаю, чего ты так оторопел. Не бойся дотронуться до этого монстра, пригласи ее на какой-нибудь уик-энд или что-нибудь вроде того. Не хочешь?

— Ты так думаешь? — сказал Отпрыск, выходя из состояния одури при виде того, как Тина Альфонсо и Аурелио Марино скрываются в густой зелени сада.

— Fine[14]. Так будет лучше. Look[15], пошли ей записочку, только в футляре, куда будет вложен подарок, «который засверкает от ее взгляда». Понял? Ну, конечно, этот бизнес тебе обойдется недешево, но другого способа я не знаю… когда речь идет о Тине.

— Ты мог бы…

— Я? Нет. Never. Nevermore[16]. Ни за что. Однажды я уже погорел на подобном деле. Смелей, мой мальчик! Ну, ладно, пока!

Габриэль поздоровался с Рейнольдом Трапагой и Консуэлито Сориано. Они были знакомы еще по школе, но Габриэль быстро отошел, так как было известно, что Рейнольд и Консуэлито на всех вечерах, куда они ходят, держатся особняком, чтобы болтать по-французски; о чем они говорят, неважно, но это дает им возможность более интимного общения.

Удивился Габриэль при виде еще одной пары: то были популярные танцоры Сикардо и Роселл. Наверняка их пригласил сенатор Серрано, который в последнее время заглядывался на женскую половину этого дуэта. Габриэль, однако, чувствовал себя здесь утомленным, немного оглушенным. В какой-то момент он оборвал на середине беседу с четой Лисардо. Супруги только и говорили, что о модерновом «маленьком палаццо» (это выражение употребила Хорхета, жена Лисардо), который они строили в районе Коли. По словам Хорхеты, архитектор взял за основу проект Фрэнка Ллойда Райта[17]. Но Габриэлю эти подробности были неинтересны. Он оставил супругов Лисардо, так и застывших с открытыми ртами.

Впервые в жизни он совершал бестактные поступки, не задумываясь о том, что может еще об этом пожалеть.

— Сегодня вечером ты просто несносен, — шепнул ему на ухо Хайме, проходя мимо под руку с высокой, русой, кареглазой женщиной. — Что с тобой, дружище? Расстроился из-за полицейской машины? Да это ж пустяк!

Габриэль продолжал в задумчивости бродить по всему «Кантри». Вечер был в разгаре. Одна за другой подкатывали машины с шикарной публикой — старыми и молодыми женщинами, толстыми и худощавыми мужчинами, все хорошо одеты, все улыбаются.

Группа мужчин обсуждала последнее нашумевшее преступление: юноша по фамилии Асуэла был найден в парке мертвым, изрешеченным пулями и с ниппелем на груди[18].

— Асуэла, — сказал сенатор Серрано. — Эта фамилия меня раздражает, сам не знаю почему. Название плотничьего инструмента[19], фамилия мексиканского писателя[20], но почему-то это меня волнует. Что до имен, тут, знаете, бывают удивительные совпадения. Знавал я некоего Симона Боливара, негра, черного как уголь; и как-то много лет назад мне представили Джорджа Вашингтона, он был сыном уроженца Ямайки и работал механиком на сахарном заводе…

Послышались сдержанные смешки. Габриэль взглянул туда, куда смотрели все. В зал входила странная пара, и все на нее уставились. Мужчина был очень стар, но держался прямо и изящно; женщина — почти девочка, красивая, улыбающаяся.

— Это миллионер Ферра, — сказал Тинито Сокаррас за спиной у Габриэля. — У нее должен быть ребенок, и старик повсюду об этом трезвонит. Ему девяносто лет, ей шестнадцать. Всем известно, что ребенок не от него. Младшему сыну Ферра — шестьдесят, он уехал в Европу, чтобы не видеть, как насмехаются над стариком. А тот уже прадедушка, и все как положено.

— Но, послушай, Тинито, бывают такие случаи.

— Ну да, и, по правде сказать, старик теперь в состоянии эйфории. Каждый день его секретарь Агустин приносит ему полную корзину крупных устриц и черепашьих яиц. Возбуждающее, понимаешь? Чтобы прибавить ему мужской силы, это, знаешь ли, is very good[21].

— Зачем же, если он уверен, что еще петух хоть куда?

— Так-то оно так, но на его курочку влезал другой домашний петух. Догадываешься, кто?

— Конечно. Фико Аргуэльес, сын кондитера. Он — компаньон Яхта.

Габриэль почувствовал, что его трогают за плечо. Рядом с ним стоял Отпрыск Бустаманте.

— Скажи, Габриэль, который час? — попросил Отпрыск.

Габриэль полюбопытствовал, где же его часы, и Отпрыск признался, что он бросил их в вазу с пуншем в тот момент, когда Аурелио Марино зачерпнул там пунш, чтобы предложить бокал Тине Альфонсо. Отпрыск был ужасно расстроен. Его жест не произвел впечатления — Тина и Аурелио не обратили на него ни малейшего внимания. Габриэль понял, что Отпрыск замышляет еще какую-то пакость. Вытащив большой серебряный портсигар с изображением Утенка Дональда на крышке, он предложил Габриэлю толстую сигару «Партагас». Габриэль не решился отказаться. Отпрыск на него почти не смотрел, но Габриэль знал, о чем он думает: «Тина плавает в бассейне. На голубоватом парапете стоит стакан виски со льдом. Тина выходит, с нее струится вода, вот она, такая великолепная в красном купальнике в стиле Эстер Уильямс[22]… Но что это? Нет, не может быть. На другом краю ее ждет мужчина в плавках, и Тина идет к нему и только ему смотрит в глаза? Кто же этот мужчина?» Отпрыск закрывает глаза, чтобы отогнать ненавистный образ. Это Аурелио Марино!

Сигара выпадает изо рта Отпрыска. Однако приступ прошел. И Отпрыск остался на месте, одержимый навязчивой идеей и смутно представляя себе Габриэля неким якорем спасения. Он снова достал портсигар, вынул другую сигару и надкусил ее. Чиркнув по спичечному коробку в золотом футляре, на лицевой части которого был изображен миниатюрный Утенок Дональд, Отпрыск поднес спичку к сигаре Габриэля и к своей.

Габриэль, выпустив клуб дыма, осведомился о Кларе Менендес. «Клара Менендес?» — вопросительно глянул Отпрыск, приоткрыв рот с таким выражением, будто хотел сказать: «Почему ты меня спрашиваешь?» Нет, он о ней ничего не знает уже давно, и, по правде сказать, Клара Менендес его совершенно не интересует. Настолько не интересует, что он, Отпрыск, даже не помнит, ноги у нее худые или полные. Габриэль смутился. Просто ему нечего было сказать своему неожиданному собеседнику, да тут еще эта сигара, и он, полагая, что надо быть вежливым, не нашел ничего лучшего, чем спросить у Отпрыска о той, которая, как думал Габриэль, ему нравится. Но, очевидно, спрашивая о Кларе Менендес, он совершил оплошность.

Отпрыск беспокойно поежился в своем вечернем костюме. Когда ему было еще только девять лет, родители заказали ему маленький смокинг, чтобы он привыкал к светским приличиям, но он этого наряда терпеть не мог. Ему было в нем неловко, и изображения Утенка Дональда выражали его, в некотором роде публичный, протест против жестокой родительской опеки.

Габриэль видел, что Отпрыск на него рассердился за упоминание о Кларе Менендес. Плод супружества Сокаррас-Бустаманте был чрезвычайно чувствителен к чужому мнению. Габриэль вспомнил, что у него с Кларой Менендес был «романчик», но в конце концов он повел себя по отношению к ней вполне благородно. Упоминание Габриэлем ее имени напомнило Отпрыску, каким порядочным человеком он показал себя, и это наверняка вызвало у него раздражение. Да, он хотел быть порядочным и чтобы его считали порядочным, но ему также хотелось казаться в глазах людей и немного дурным, не совсем уж порядочным. Потому-то воспоминание о его благородном поступке его и задело. Габриэль чувствовал, что манера Отпрыска говорить обо всем с едкой иронией — нисколько не надуманная, а просто черта его характера — пробуждает у окружающих антипатию, стоит ему открыть рот. И в самом деле, Отпрыск часами размышлял, спрашивая себя, какая тому причина, и старался избавиться от своего недостатка, но, похоже, это ему не удавалось. Теперь же он попросту испытывал отвращение и горечь. Он покусывал сигару и сплевывал на каминную доску. Слуги смотрели на него с удивлением и досадой, однако улыбались. Если б они не улыбались, они могли бы дорого поплатиться, возможно, даже местом, и Отпрыск тоже это знал.

Воспользовавшись безмолвным спором Отпрыска со слугами, Габриэль ускользнул в другой угол зала.

— Недавно я читала «Сесилию Вальдес»[23], — говорила Консуэлито Сориано, которая почему-то отделилась от Рейнольда Трапаги. — Говорят, это лучший наш роман. И увлекательно и забавно, хотя стиль немного старомоден, во всяком случае, на наш вкус. Но у него есть большое достоинство — он отражает эпоху.

— Ах, да, история мулатки, которая спала со своим братом и чей отец, таким образом, был ее свекром, — сказал Тинито Сокаррас, в обществе женщин становившийся язвительным.

— Ну, ну, не будь ханжой, — запальчиво возразила Консуэлито. — Что бы ты ни думал, это все равно наш лучший роман нравов; ни один писатель не превзошел его, хотя он написан около ста лет назад. Вильяверде был мастером.

— Вильяверде был аннексионистом. Он был приспешником Нарсисо Лопеса[24] в стремлении превратить Кубу в еще одну колонию Великого Американского Союза.

— Не мели чепуху, — возмутилась Консуэлито. — Ты смотришь на историю как на неменяющееся, застывшее зеркало. А надо о делах прошлого судить соответственно их времени.

Трини взяла под руку Боба Оласабаля и, подойдя к Габриэлю, поцеловала его в лоб.

— Берегись, дружок! — сказала она и удалилась.

— Ты, милочка, лекций мне не читай, — бросил Тинито Сокаррас, желая разъярить Консуэлито. — Never.

— Я предпочитаю что-нибудь поострее, девочки, — заметила женщина лет сорока с выкрашенными в рыжий цвет волосами и явным желанием привлечь к себе внимание любой ценой. — Вы читали «Шкуру» Малапарте?[25] Ну, а что вы скажете о «Тошноте» Сартра?[26] Но особенно «Отдых воина» французской писательницы, у нее еще фамилия — как название сыра[27].

Габриэль заметил Марсиаля, принимавшего участие в оживленной беседе группы мужчин. Многие подходили к ним и слушали, покуривая.

— Весьма печально, сеньоры, но на Кубе все слои общества объединяет некое порочное явление: синекура. Синекура и вымогательство — вот что у нас сменило драчливость прошлого века. Это говорит такой ученый, как Фернандо Ортис[28]. В свою очередь, Диего Висенте Техера[29] рассказывает, что золотая молодежь девятнадцатого века, испанские офицеры, журналисты, ньяньиго[30] и негры-щеголи жили за счет «барато»[31]…

— Да нет же, послушайте меня, друзья, — сказал Хайме, присоединяясь к беседующим.

Тина Альфонсо взяла под руку Аурелио Марино. Оба сияли. На небольшом расстоянии за ними следовала тень Отпрыска Бустаманте.

— Какая женщина, сеньоры! — сказал Хайме, которому удалось достичь цели — прервать ученую беседу и потолковать на любимую свою тему о женщинах. — Какие ножки. Что до меня, первое, на что я смотрю у женщины, это ноги.

— Ну нет, Хайме! — вмешался какой-то безбородый юнец. — А про лицо что ты скажешь? Вот где главное.

— Я, например, — сказал худой и очень высокий средних лет мужчина, — помешан на том, чтобы ротик был манящий. Что ж до цвета кожи, тут я без предрассудков.

— Вот кто у нас всех перехитрил! — бросил другой.

— Лицо для меня значения не имеет, — возразил третий. — Для того-то, сеньоры, и придумана косметика.

Все засмеялись.

Вдруг Габриэль заметил, что воцарилось молчание и, подобно гулу затихающего волнения на море, шум голосов и звон бокалов стали угасать по всему залу. Заранее предупрежденные музыканты громко заиграли пасодобль, как бы затем, чтобы нарушить странную тишину. Марсиаль взял Габриэля за рукав и отвел в угол.

— Смотри, — сказал он. — Вон генерал[32].

Этого человека со смуглым лицом и медленными движениями сопровождал высокий, статный господин. Голос у генерала был такой тихий, что даже те, кто шли рядом — десяток хмурых, плечистых военных, не могли расслышать, что он говорит.

— Кто этот высокий? — спросил Габриэль, смутно вспоминая его лицо.

— Это американский посол, — ответил Хайме. — Но ты не тревожься. Генерал сейчас удалится. Он явился, только чтобы «почтить своим присутствием». В последнее время он очень занят.

— Скажи, правду ли говорят, — опять спросил Габриэль, — будто в Орьенте высадились революционеры во главе с Фиделем Кастро?[33]

— Не знаю, но я слышал, будто «ортодоксы»[34] готовятся к вторжению из-за границы. Надо завтра почитать газеты… Но смотри, он удаляется.

После ухода генерала и его свиты Хайме сказал Габриэлю:

— Пойдем. Я забавлялся, глядя на маневры Отпрыска Бустаманте, но, кажется, появление генерала его успокоило. Уверен, он уже не затеет скандала, как все мы надеялись. Пойдем.

Когда ехали по Кинта-Авенида, в районе Мирамар заморосил мелкий дождь. Хайме включил вторую пару фар и «дворники».

— Дело оборачивается плохо, Хайме, — сказал Габриэль.

— А ты не думаешь, что положение может измениться?

— Нет, Хайме. С генералом поладить нельзя. Он диктатор, и диктатор более сволочной, чем все прочие. Думаю, тут даже что-то патологическое.

— Но есть же и похуже него: начальники полиции, жандармы… Видел их морды? Похожи на бульдогов.

— Ну, эти просто делают то, что им приказано. Они, конечно, так же виновны, как и диктатор, но… Нет, Хайме, выхода нет. Выбрось ты из головы эту мысль. Вот он, старый наш недуг, думать: «На Кубе все можно уладить, мы все одной крови».

Габриэль достал сигарету и закурил.

— Ответь мне, Хайме, кто ты?

Раздались настойчивые гудки какой-то машины, Хайме убавил скорость.

— Я? Не понимаю тебя. Что означает твой вопрос?

— Так вот, я тебе скажу: ты — буржуа, а буржуа поддерживают Батисту. Ты меня понял?

— Нисколечко. Не знаю, к чему ты клонишь. Тебе хорошо известно — я разбираюсь в положении. Но кто мне не по душе, так это экстремисты. Ты думаешь, один Батиста виноват? Ты думаешь, он знает обо всем, что происходит в стране? О том, что творят эти изверги?

— Ну, солдаты-то — из простонародья, даже сам Батиста такой. Вспомни, что он был тормозным кондуктором. Мне кажется, однажды он даже поссорился с богачами, которые его презирали за низкое происхождение и за то, что он мулат.

— Это было раньше. С тех пор, как Батиста у власти, он про то забыл. Большинство людей, каких мы видели в клубе, — за него, но не за те методы, которыми действуют его приверженцы.

— Пусть так. Однако, повторяю, солдаты тут ничто. Все дело в тех, кто командует. Ты этого не понимаешь? В генералах, полковниках и капитанах. А с ними заодно воротилы коммерции, банков, сахарной промышленности. И главное — американцы. Ты же не станешь отрицать, что нынешнее появление Батисты в клубе вместе с послом Соединенных Штатов — это еще одна демонстрация. А возможно, и предостережение.

— Так если солдаты ничто, какого черта нужны эти вооруженные парни?

— А чтобы защищать их высокие посты, их маленькие привилегии, их теплые местечки… и мечтать о повышении в чинах, которое им тоже принесет всяческие блага.

Хайме уменьшил скорость — они подъехали к туннелю. Но патрульной машины там уже не было. Дорога была свободна, и Хайме дал газ.

МОРЕ

«А эта бабенка? — подумал Иньиго. — Сидит, и ни слова. Лет тридцать с хвостиком, плотненькая такая, только сейчас не приодета. А гляди, какие полные руки, ноги, и кожа — чистый шелк. И ни колечка, ни перстенька. Чего-то мне сдается, что она вон с тем типом — знакомые. Как глядит-то на него, ух, черт! А почему же ни слова не скажет, а? Бабенка эта в голом виде, наверно, конфетка. Эх, прошло мое времечко, раньше-то — да, повеселился, когда гулял по Тропи[35], все пляски да пиво. И компания, лучше не бывает. Слыл я неплохим танцором, так говорили. Всегда в гуаябере накрахмаленной, аж блестит, в белых туфлях, начищенных самым лучшим кремом… Ну, и что же она будет делать в Штатах? Едет одна, но сдается мне, эти двое, хотя они, может, поругались, или поссорились, или разошлись, между собой знакомы».

Все тут не так, как она ожидала, думала Луиса. «От верзилы разит потом. И остальные мне чужие. Только он — близкий человек, но с ним я не разговариваю, увы, не могу разговаривать, ведь я поклялась». При каждом наклоне лодки верзила приваливался к ней — он неотрывно на нее смотрел, следил за ней, разглядывал. Ох, не по душе ей все тут. Дождь собирается, что ли? Моря словно бы не было, а только что-то вроде гула толпы, которая то медленно приближается, то опять отступает куда-то вдаль, откуда надвигалась. Упало несколько холодных дождевых капель, и Луиса прижалась к борту. Хотелось есть и пить, но она молчала. Нет, она не даст повода никому из этих мужчин, она знает, что чувствует он…

С виду она была еще не стара, на нежной коже угадывались следы помады, крема и розовой воды, — наверняка проводила часы перед зеркалом, тщательно готовя себя к обычным женским козням и обманам. На самом-то деле, думал Иньиго, кожа у нее дряблая и под слоем крема морщины. «Я старею», — верно, говорит она себе и, чтобы замаскировать изъяны, мажется усердно, старательно. Ах, умереть, ей хочется умереть. Она сумасшедшая, сумасшедшая. Только этим может она объяснить, что решилась оставить сына на Кубе. «Другого выхода нет, — сказал Марсиаль, — он останется у моей жены. Это же только на время, понимаешь, ты оттуда его затребуешь. Я не уверен, что Хайме, твой муж, поступил правильно, но думаю, он тоже, со своей стороны, затребует его». Она промолчала, и все решили, что убедили ее. «Тебе нельзя упускать возможность уехать. Все улажено. Отъезд завтра ночью… И, во всяком случае, можешь быть спокойна — здесь он ни в чем не будет нуждаться. Коммунисты о детях очень заботятся. Ясно, делают они это ради пропаганды, чтобы весь мир верил, будто они в точности исполняют то, что написано в их лозунгах, развешанных повсюду: «Дети рождаются, чтобы быть счастливыми».

«Хайме, Хайме, подлец ты! Я тревожусь не о себе, а о мальчике… Тогда было другое время — выборы, увольнения с работы. Я была замужем? Да, честь честью, в церковном браке, но мой муж остался без работы. Была я очень молода, неопытна, до приезда в Гавану ничего, кроме Энкрусихады[36], не видела. Однажды появился Хайме. «Послушайте, я работаю в рекламном отделе фирмы «Бедойя и Брат». Не поймите меня неправильно, мне известно, что вы замужняя женщина и у вас маленький ребенок. Но чем мы можем вам повредить? Я вас увидел и… да что говорить, у вас есть все данные, словом, у вас идеальные размеры. Работа наша, знаете ли, деликатная. Нет, я фотограф, специалист по рекламе. Вот мой профсоюзный билет, взгляните, пожалуйста. Работа вполне достойная, для широкой публики. Я охотно поговорил бы с вашим мужем, но я знаю, что он… в общем, мне сказали, что он где-то в Орьенте, не так ли? Я знаю также, что у вас теперь тяжелая полоса. Примите мое предложение. Нет, нет, мои труды хорошо оплачиваются. В качестве фотографа мне надо было найти даму — для рекламного объявления. Реклама чулок. Простите, но у вас как раз подходящие ноги…» И этот бесстыдник заставил меня надевать и снимать чулки одиннадцать раз; подойдет ко мне, говорит — нет, не так, а вот так, трогает то тут, то там. Не будь этой нужды… Потом был развод, и вскоре Хайме предложил мне жить с ним. Он тогда уже участвовал в подготовке революции. Почему он это делал, я не знаю, но однажды Хайме привел Габриэля. «Надо его спрятать у нас, он «погорел». Этим мы окажем важную услугу революции». Думаю, ради этого Хайме и поступал так — надеялся когда-нибудь получить плату за свои «услуги». А я, дуреха, все голову ломала, не понимала его и даже в мыслях ему не изменяла».

В эту минуту Луисе показалось, что она слышит глухой рев моря и пахучий туман, окружавший их лодку, стал гуще. Опять брызнули капли дождя — будто невидимые руки швыряли ей в лицо пригоршни стеклянных осколков. «Не знаю, что произошло в тот, последний, день. Габриэль со мной не говорил. Внизу, в кафе, очень шумели. У него был отсутствующий вид, он словно бы погрузился в воспоминания. Вот тогда-то мне и почудилось, что он собирается уехать. Вдруг я увидела, как он поспешно уходит — чуть ли не бегом кинулся к двери и исчез. Я ничего не предприняла. Ждала его всю ночь. А он большой опасности подвергался — ведь он уже был на заметке в полиции. На следующий день я разыскивала его, как могла, но не нашла. Он так и не вернулся». Внезапно она осознала, что слышит шум мотора их лодки, этой швыряемой ветром скорлупки, как ей казалось. Потом свисту ветра стали вторить мощные удары волн о борт суденышка.

Оставалось только ждать, ждать. И все вокруг сводилось к одному: одиночество, одиночество среди глубокого мрака. Ее клонило ко сну. Мрак все сгущался.

1957

Поставить машину на углу шоссе оказалось нетрудно. Они прошли пешком два квартала — Гаспару хотелось размять ноги. У дверей с ними поздоровался доктор Фелиу, тучный, седоватый сеньор, он уже уходил, и лицо у него было недовольное. Габриэль спрашивал себя, зачем они здесь. Выставка в «Лисеуме» — не самое подходящее место для обмена мыслями. «Но если он и помолчит, тем лучше», — подумал Габриэль. В самоновейшей живописи начинали свое шествие гуашь и пятна, как выразился профессор. Однако, если судить по мрачному виду толстяка Фелиу, выставка успеха не имела. Войдя в зал, Габриэль сразу услышал слова «влияние» и «Пикассо». Он узнал голос Лалито Леона, дебелого мужчины с лицом, усеянным прыщами, с птичьими глазками и без бровей.

— Пикассо — коммунист, — говорил Лалито, делая особый акцент на последнем слоге. Лалито недавно получил премию за стихи, вторую награду на последних поэтических состязаниях, и полагал, что это дает ему право осуждать кого угодно.

— Да, верно. Но такому, как он, можно себе позволить поддерживать популярную идею, — возражал художник, пишущий гуашью и пятнами. — Я слышал, у Пикассо пропасть денег. Прошло то время, когда он был бедным начинающим художником.

— Да ты, старина, чистый яд, — заметил Лалито, показывая этим, что полученная премия дает ему право на фамильярность, хотя все знали, что этот художник — гомосексуалист. И добавил: — Помни: в небольших дозах он эффективнее.

— Я не понимаю, — сказал «яд», — этой тенденции во все вмешивать политику. Я принимаю наш фатум, нашу культурную среду как стихию, подчиненную социально-политической жизни. Ну да, не спорю: разве возможно скрыть политический характер власти? Что же касается искусства вообще, то тут распространилось полнейшее пренебрежение к форме, и публика, которую, быть может, еще и удалось бы привлечь, потеряла всякий интерес. Да, черт побери, в области культуры ни к чему уже нет интереса. Вспомните наших выдающихся деятелей прошлого века. Они правильно понимали дело: они у публики не заискивали, потому что сами обладали и властью и влиянием. Достаточно привести пример хотя бы Дель Монте и Альдамы[37]. У них были свои салоны. Ну, а теперь, что мы имеем теперь? Сплошной упадок и разочарованность — возможно, они отражают мир в состоянии разложения… — Но тут пишущий гуашью запнулся. Пожалуй, он слишком далеко зашел. Вокруг него собралась кучка посетителей, среди них несколько женщин, и по крайней мере одна, а то и две незнакомые личности. Наверняка из полиции. Их встретишь повсюду. Все они батистовцы. Никого не щадят. Взгляд одного из этих типов пронзил художника будто током, взгляд говорил: «Что там лопочет этот вонючий педик? Не связывайся с генералом, не то в порошок сотрем». Вдобавок и сам Лалито его немного смущал: художник слышал, будто он доносчик и будто его премия не что иное, как награда за некие труды.

Кучка посетителей рассеялась; художник, браня себя, весь в поту, отошел в сторону, извинившись перед Лалито, что ему, мол, надо пойти в туалет.

— Почему вы так упорно посещаете подобные места? — спросил Габриэль у своего спутника. Тот не ответил, только недоверчиво взглянул на него, не зная, заключено ли в вопросе осуждение или он задан просто так, забавы ради. — И все же тот пентюх отчасти прав. Его «истина» — это то, что доступно ему, пронизано его растерянностью и своекорыстием.

— Да, понимаю, — сухо сказал Гаспар. Он тоже спрашивал себя, зачем он сюда пришел. Возможно, чтобы сбежать из всех прочих мест. Ведь вокруг сплошная мертвечина и полный разброд.

— Такие, как он, по крайней мере, ходят сюда и даже занимаются художественным творчеством, пусть в самой обезличенной форме. Вы улыбаетесь, Гаспар? Вспомните, еще у Сако[38] в прошлом веке в разгар колониального господства была романтическая мечта заменить игорные дома и бильярдные библиотеками и музеями. То недуг столь же древний, как наша нация! Чтобы нам с вами было не скучно, я попытаюсь закончить мысль, «истину» этого манерного художника: да, бесспорно, повсюду распространилось желание жить с удобствами, жить «прилично», окружая себя всевозможными предметами комфорта, но никто уже не заботится о том, чтобы творить или хотя бы наслаждаться высшими проявлениями духа. Все сводится лишь к инвентаризации, к безотрадному перечню язв и горестей жизни. Судите сами: почитайте книги, которые теперь пишутся, посмотрите пьесы, которые идут в театрах. Их авторы, ставя в центр конфликт персонажей и изображая кризис окружающей среды, способствуют общему кризису творчества. Тут действуют вместе сила центробежная и сила центростремительная. И я полагаю, что в итоге все они в своих произведениях отражают лишь крах интеллектуала, пытающегося участвовать в практической деятельности.

Габриэль остановился. Вокруг них уже никого не было — лишь считанные посетители с выражением смертельной скуки бродили по залу из угла в угол. Лалито и художника след простыл.

— Но культура, — продолжал Габриэль, понимая, что его болтовня отвлекает спутника от грустных мыслей, — искусство — что они такое? Способ убивать время. Занятие для ничтожеств и бездельников. Сейчас главное не искусство, а политика. В эту игру входят, через узкую дверь или через широкую, все, от агента по выборам до представителя в палате депутатов.

Но в конце-то концов, разве это и так не известно? Ну что ж, может, о нем еще услышат, по крайней мере — услышат его мысль. Правда, делать что-либо он не собирается. Он не намерен подстрекать солдат или рабочих. Нет, черт побери, он не коммунист. Но он способен думать. Пусть им возмущаются, это не поможет. Тогда почему же он так говорит? Сам не знает, вероятно, просто такой стих нашел. Сказать «политики» — значит, сказать «богачи, промышленники и латифундисты». Деньгами приобретаются посты в сенате республики и в любом министерстве, а это и есть те влиятельные должности, с которых поднимаются еще выше. Какой-нибудь воротила может «вложить» сто или двести тысяч песо и делать политику заочно, с помощью своего представителя, сам не имея понятия о законах и не вступая ни в какие связи с обществом, — единственно с целью защищать и охранять свои интересы. Что ему обман или насилие? Для этого есть наемные агенты и их подручные. А полиция? О, благодарю покорно! Статья Вароны[39] о бандитизме была направлена не по адресу, это он, Габриэль, не раз говорил себе. Истинные бандиты те, кто там, в горах, наслаждаются жизнью. Они живут в своих шале, на виду у всех, у них дома с телефонами и любовницы в шикарно обставленных квартирах. Доказательства? Бросьте! Он считает этот вопрос смешным. Когда был жив его отец, Габриэль пошел с ним однажды на виллу сенатора Серрано. Вилла «Ла Ларга» была частью комплекта благ. У каждого президента была своя вилла: у Прио — в Альтуне, у Батисты — в Кукине… «Ла Ларга», согласно старым картам, представляла собой участок, который соответствовал своему названию[40] и с каждым днем становился все длиннее; на его огромных просторах раскинулись несравненные луга, где пасся отборный скот. Все там было на высоте: наилучшие новейшие рационы питания, отличные климатические условия, великолепный уход. «Золотая чаша»! Тогда «Ла Ларга» уже значительно отличалась от первоначальных своих очертаний, она выросла не только в длину, но и в ширину, с жадностью заглатывая соседние земли. О, отец Серрано, старый полковник, начал с «клочка земли», он сыграл свою роль в Учредительном собрании[41] несмотря на то, что решительно поддерживал идею американского вмешательства. Но дерзость его потомка дошла до того, что политики намного более опытные прекращали свои интриги, когда до них доходила весть, что «сынок Серрано» завладевал одним из их земельных участков. «Ла Ларга» служила своему владельцу многообразно: при случае была неким Варадеро[42] для его хандры, а порой возвращала ему бодрость, восстанавливала силы, подорванные «трудами». Там он устраивал и тайные совещания с коллегами или противниками, решившими в конце концов пойти на сговор с ним и определить условия сделки… Что же до женщин — увы! — его холодность дала повод для злобных сплетен: утверждали, будто во времена Мачадо[43] некий враг приказал его оскопить.

— Так вот, когда отец привел меня в «Ла Ларгу», я сам слышал, как сенатор сказал: «Женщинам, куманек, надо платить за удовольствие. Известно, каждая из них рождается со своим собственным промыслом, тем, что у нее между ногами. Заметьте эту деталь, сеньоры: всем им (если сами не убедились, спросите у других), прежде чем они узнают, где стоят церковь, театр или парикмахерская, уже известно, где находится бордель. И они правы: это куда доходнее плуга».

Когда Габриэль закончил свою пылкую речь, Гаспар посмотрел на него с сомнением. Взгляд профессора, казалось, говорил: «Ты вроде лекцию мне читаешь?» Однако он ограничился тем, что, слегка развеселясь и изображая удивление, спросил:

— Но, скажи на милость, какое отношение все это имеет к искусству?

— Вот те на! Неужели вам не ясно, старина? Это-то и есть искусство, кубинское искусство, единственное здесь возможное, которым у нас все занимаются с превеликим мастерством.

Женщина все еще была в комнате, и Габриэлю захотелось молча подойти к ней и шепнуть несколько слов… Но нет, это было бы хамством. Ведь они условились не разговаривать, и он не мог (не сумел бы, не посмел бы) нарушить чары необычным поступком. Каждый вечер — а с течением времени тревога все больше завладевала его сердцем — руки женщины трогали одни и те же предметы, она зачем-то переставляла их, и у него внутри все кипело. И вот однажды…

МОРЕ

Когда на берегу появился человек в оливковой форме, дела стали складываться по-другому. Пошла речь о кооперативе, и его основали — отремонтировали лодки, привезли новые. Но тот человек в форме был как все прочие — говорил слова, а он, Луго, простой рыбак, словам не верил. Теперь толковали о «революции», о «равенстве», но он вспоминал, что Батиста тоже говорил такие же слова. И когда он поделился своими сомнениями, Кохимар ему сказал, не найдя, видимо, иного довода: «У тебя, братец, совсем нет веры, так ведь?» А что значит вера? Почему у него должна быть вера? Как ни погляди, разве не проработал он честно сорок лет здесь, в море? И что имел за все труды? Ничего! Только голод и нужду. Потому он и не захотел ни с кем соединиться, обзавестись семьей, детьми — чтобы избавить их от голодной смерти. У него даже друзей не было. Ну, взять хотя бы Кохимара, разве можно сказать, что Кохимар его друг? Друзьями не становятся только оттого, что вместе сетью орудуют и десять лет бок о бок маются, объезжая острова. И Перико ему не друг — это продувной малый, человек, живущий для себя, он делает только то, что ему выгодно, и точка. Тогда почему же они упрекают его за то, что у него нет веры? А у тех, которые едут с ним в лодке, — у них тоже нет веры? А у женщины, что тут сидит, тоже нет веры? Все они, которые уезжают, бегут по одной и той же причине, или у каждого своя причина бежать? В голове у него — ужасная путаница, никак не разобраться. Лучше не думать, лучше грести, грести. Потому-то он ничего не сказал, когда кончилось его время и на весла должен был сесть другой. Потому-то он промолчал и продолжал грести, грести, грести…

1957

На сей раз в руке у него был не стакан виски, а сигара. Габриэль смотрел, как он смачивает слюной сигару и снимает гладкий, темный табачный лист, похожий на змеиную кожу, как он всем своим нутром смакует дым, прислушиваясь к его движению по носоглотке в каком-то чувственном упоении, с женственной негой… Однако этот человек утратил веру в традиционных «властителей», он уже не верил. Теперь он присоединился к самому многочисленному слою, к удобному «я уже никому не верю, дружище».

«Возможно, поэтому я не пытался с ним спорить, но мне был любопытен его образ мыслей, такой язвительный и вместе с тем весьма «удобный». Он, как и я, выжидал, однако был убежден в верности своих оценок.

— Ты в самом деле веришь в пресловутую лень кубинцев? — спросил он меня. Но еще до того, потягивая из стакана, поинтересовался:

— Что ты намерен делать?

— А ничего, Марсиаль, — ответил я. — Ждать.

— Вот это и есть лень.

— Ты полагаешь?

Тогда он отложил сигару, посмотрел на меня и задал свой вопрос:

— Ты в самом деле веришь в пресловутую лень кубинцев? Пойми, Габриэль, это же пережиток колониальных времен.

— Ты рассуждаешь как один из тех «эрудитов», от которых мы столько натерпелись.

— Я? Не смеши меня! Ха! Уж я-то не эрудит, я почти ничего не читаю, только то, что под руку попадется. Но знай, разговоры о лени — всего лишь предлог, самоутешение. Так из века в век замазывались наши беды. Нет, старик, не об этом мечтал Марти[44].

— Ты говоришь о Марти, а я думаю о тех, кто повинен в разочаровании, в крахе буржуазии.

— Ах, так? Ты, возможно, даже сомневаешься в ее существовании?..

(«Пойми, ты — моя жизнь», — слышался мне голос моей кузины Иды, она была там же, в том же домашнем халате, такого знакомого цвета, надевавшемся лишь для интимного общения. Я знал — стоит мне уйти, и они лягут в постель. Я был уверен, что она готовится именно к такой развязке: разговоры о политике, в которых она чувствовала оттенок раздражения, напряженности, ее возбуждали. Это мне тоже было ясно. Но я думал: «Она и не твоя. Понимаешь, Марсиаль? Раньше она и я, мы играли (по крайней мере это я могу утверждать) в нечто похожее на правду. Хотя все продолжалось недолго и уже в прошлом». «О чем задумался? Ты — как всегда. У тебя привычка уходить в себя, отвлекаться. Мыслитель». Ему, конечно, и не снится, что она говорила мне такие слова девять лет назад и что я, протянув руку, мог дотронуться до ее обнаженной груди.)

— Ну что ж, скажу тебе, я тоже прочитал книгу, где об этом идет речь, — сигара придвинулась ко мне поближе, и я невольно вдохнул неприятный запах из его рта, совершенно непохожий на ее аромат, — какого-то господина, которого зовут, или звали, уж не знаю… кажется, Бердяев. Русский, из белых. Так ведь? Ты, конечно же…

— Это мне напоминает про мадам Блаватскую[45], Аллана Кардека[46], оккультизм и тому подобное, — сказала кузина с некоторой неуверенностью, весьма понятной при ее глубоком невежестве.

Марсиаль, чтобы ее успокоить, положил правую руку ей на бедро, демонстрируя свою власть и безраздельное господство.

— Это книга контрреволюционная, — сказал я. — Бердяев — мистик».

Марсиаль зажег спичку и поднес ее к погасшей сигаре.

— Вот как? — снова пошел он в атаку. — Но он же был теоретиком, не так ли?

Марсиаль с ним об этом говорил и раньше. «А хочешь, я сам изложу тебе основной тезис этой книги?» — сказал Габриэль. «Значит, ты ее уже читал?» — «Да, читал. Этот русский — реакционер религиозного толка». — «С каких это пор ты употребляешь такую фразеологию?» — «По его мнению, всякая революция — событие катастрофическое, несущее огромные бедствия, однако для людей вроде него это «дела божественной мудрости», события «неотвратимые». — «Вот как?» — «Нет, ты послушай, они полагают, что…»

И теперь Марсиаль смотрел на него широко раскрытыми глазами. «Все это весьма туманно», — сказал Габриэль. Марсиалю, может, интересно узнать, что он думает? Ладно. Так вот, его, Марсиаля, пессимизм — ложный, это составной элемент в наборе жалоб, стонов, извечного нытья кубинца. А знает ли он причину? Оптимизм — элемент созидательный, свойственный юности; потому-то нытики принадлежат к поколению, которому за сорок. А по сути, кубинцу досталась изрядная доза мирового оптимизма. Как иначе объяснить безмерную веру нашего народа? Нет, это не может исчезнуть просто так. Легкомысленная теория о «пробковом» острове — мол, благословенный кусочек суши и синего моря, несущего теплое течение, которое смягчает климат даже северных районов Европы… Нам дано жить, убивать и умирать с улыбкой веры на устах. Варварство и культура. Гангстеризм и (как символ) строптивый президент, провозгласивший право женщин на голосование[47]. Пресвятая дева Милосердия из Эль-Кобре и страсть к издевке. Некий дотошный интеллектуал написал «исследование» о креольской распущенности. Нет, пусть ему не говорят о менторах. Здесь, у нас, их не было. Интеллектуалы в этой стране упустили возможность, хотя могли бы… Ну, а Варона?[48] А пример Марти? Марти, прежде всего, был революционером, и то, что он сумел сделать в литературе, объясняется просто его гениальностью. От Вароны же остался только внешний образ: фигура почтенного старца в черном шерстяном сюртуке и белых панталонах — дома в Ведадо. 1927 год… Но и у интеллектуалов был свой час. Что вы скажете о «Протесте тринадцати»[49], о «группе минористов» и о «Ревиста да авансе»[50]? То были в основном группы деятелей искусства, но они выступали против экономической зависимости. Разве не один из молодых поэтов назвал тирана Мачадо «ослом с когтями»[51]? О да, конечно, был небольшой выход на сцену и у писателей. Эпоха, когда Ромуло Гальегос[52] стал президентом Венесуэлы. Гавана была для него в некотором роде трибуной, откуда он протестовал против государственного переворота. Вспоминаю его на какой-то книжной ярмарке. Питталуга[53] тоже напечатал свои «Диалоги с судьбой», Хуан Бош[54] опубликовал интересную работу «Куба, чарующий остров»… Батиста распорядился привезти на Кубу немецкого писателя Эмиля Людвига[55], который посвятил ему свою книгу. Но все впустую, ничего не произошло. Гальегос исчез с политической арены, а книгу немца не читали… Чибасу[56], который хотел придать стране пристойный облик, пришлось пустить себе пулю в лоб. Вероятно, иного выхода, кроме самоубийства, у него не было, потому что это был ум трагический, а кубинец, в большинстве своем, прибегает к шутке, к веселой «разрядке в рамках порядка», но в конце-то концов к разрядке. Ибо в течение двух веков он видел и терпел всяческие формы благопристойности и строгости, прикрывавшие нечто намного худшее… Секрет страны, «где никогда ничего не происходит», составляют непринужденная насмешка в трудную годину и фатализм. Наш народ — народ артистичный, народ широких жестов и великой отваги. Вот в чем все его красноречие, его самый искренний и самый главный ответ…

1957

Доктор Сесилио Орбач смотрел в окно на оскудевшую листву дерева. Вялыми, тонкими пальцами он барабанил по книге в кожаном переплете. Закашлявшись, погасил сигарету о дно пепельницы. Внезапно доктор почувствовал усталость. В висках стучало. «Надо бы отдохнуть», — подумал он и похлопал себя по лбу.

В своей книге «Познание причины» профессор открыто поставил некоторые вопросы; в незаурядно критическом тоне он дал всесторонний анализ национальной проблематики. Хотя печатных отзывов на книгу было немного (Орбач предпочитал именовать ее «книжицей»), все ею восхищались и даже расценивали ее появление как «сигнал горна». Это навело кое-кого на мысль, что старый профессор наконец заключил союз с левыми. И тогда перед ним закрылись многие двери, только кафедра в училище еще сохранялась за ним. Газета, которая раньше привечала Орбача, отказалась его печатать, а уж о специальных изданиях, субсидируемых правительством, и говорить нечего. Исходя из этих фактов, кое-кто предсказывал закат славы Орбача. Но, несмотря на все, книга была переиздана (разумеется, на средства автора), и ее потихоньку обсуждали, хотя официально не говорилось ни слова. Профессор время от времени выезжал за границу, обещал выпустить вскоре новую книгу, которая превзойдет первую по проникновению вглубь и по охвату национальной жизни. Но книга все не появлялась. А тут журналы и газеты стали вдруг публиковать статьи профессора, и он почувствовал себя в безопасности. О своей книге он и сам забыл.

— Что вам угодно? — спросила служанка. И, став как барьер на пороге, повторила: — Что вам угодно?

— Я хотел бы повидать доктора Орбача, — сказал Габриэль.

Служанка не посторонилась, но ее твердость очень быстро перешла в нервную нерешительность. Она недоуменно мигала, вглядывалась, не узнавая стоявшего перед ней человека. «Этого белого я, кажется, уже видела», — только и мелькнуло у нее в уме.

— Вы, сеньор… — начала она.

— Пропусти его, Энграсия, — послышался голос из темной передней.

— Вы были доверенным человеком для многих революционеров… — начал Габриэль, припоминая биографическую заметку об Орбаче, где говорилось, что он участвовал в революции 1933 года[57] (некоторые двусмысленные фразы теперь не имели значения). Но он не решился в этот момент прибавить то, что думал: «Вы вели себя как гражданин, однако вас упрекают в одном: в пренебрежении всяким насилием, каково бы оно ни было». Изможденное лицо, редкие седые волосы, их пряди падают на глубоко сидящие глаза. «Это и есть типичный интеллектуал?» — подумал Габриэль.

— Выложим на стол наши карты, мой друг. Чего вы все от меня хотите?

Габриэль помедлил с ответом. Вопрос ему не понравился, он его истолковал по-своему: «Кто тебя послал?» Нет, он пришел сюда по собственной воле, ища моральной поддержки и совета. Возможно, он и мог бы что-то сделать, но он никого и ничего не представляет. К Федерации университетских студентов он уже не принадлежит, да к тому же университет закрыт и окружен полицейскими. Ему хотелось начать разговор словами: «Неужели вы думаете, что у меня нет собственного мнения?» Однако на это он не решился.

— Мы, возможно, надумаем организовать демонстрацию, — сказал Габриэль.

Доктор Орбач невольно усмехнулся и усталым жестом указал Габриэлю на диван.

— А разве это не опасно? — спросил он попросту.

Габриэль сурово глянул на него, но подумал, что отвечать на такой простодушный вопрос не стоит. «Я же не предлагаю вам прогулку в автомобиле», — хотел он сказать и не сказал.

— В любом случае, — снисходительно произнес Орбач, желая показать, что, в конце концов, он тоже причастен к «этим делам», — демонстрация состоится… попозже. Пожалуй, можно бы так, небольшой группой, — ведь опасность велика, надо все предусмотреть.

— Что же, не делать демонстрацию массовой?

— А для чего? Это же невозможно. Нет никаких гарантий. Она будет незаконной.

— По крайней мере, надо привлечь народ…

— Нет, нет, юноша, это неправильный путь, — уже более уверенно прервал его профессор, притрагиваясь к области двенадцатиперстной кишки. — Надо начать с чего-то поскромнее.

— А не будет ли это, профессор, неким элитаризмом?

Орбач часто замигал, но не выдал своих чувств. Он-то сам не принадлежал к правительству и не был в оппозиции, хотя фактически его считали оппозиционером — пусть не в духе «аутентиков»[58] или «ортодоксов» с Чибасом во главе. А этот молодой человек, кто он? Кого он представляет?

— Что вы под этим подразумеваете, юноша? Такое слово — элитаризм… Но разве вы не понимаете, что другие присоединятся потом? Видите ли, голубчик, если я вас спрошу, от имени кого вы пришли, не поймите моего вопроса превратно.

Какое значение имело теперь его имя? Но надо было поскорее выйти из неловкого положения (Габриэль уже подумывал о провале своей миссии), и он назвался.

— Надо решиться, доктор. Либо сложить голову, либо…

Орбач пошевелился в кресле. Позабытая ненадолго боль в животе возобновилась.

— Итак, первое, что мы предлагаем сделать, — это сорвать все их избирательные листки, которые не что иное, как…

— Листки?

— …словесное прикрытие разбойничьей акции. А потом, вместо них, расклеить прокламации, призывающие к гражданской сознательности. Скоро они начнут свою предвыборную канитель. Мы можем, например, выдвинуть программу действий: саботировать митинги, которые, конечно, теперь пойдут один за другим. Народ, видя, что мы его не поддерживаем, поймет…

— Прекрасно, прекрасно, юноша. А вы не подумали, что они поступят как всегда и обвинят во всем коммунистов?

Габриэль слегка смутился. Да, бесспорно. Но после недолгого замешательства его осенила идея:

— Тогда почему бы нам не присоединиться к ним?

— К кому?

Габриэль словно бы не услышал вопроса. С воодушевлением он продолжал свою мысль:

— Ну, конечно, можно предложить нашим примкнуть к самым радикальным группировкам.

— Подумайте, юноша, все это приведет к крайне острым ситуациям. Возможно, к пролитию крови.

— В таком случае, — сказал Габриэль уже с некоторым раздражением, — если это потребуется…

— «Не следует рассматривать кровопролитие как главный путь для утверждения политической истины», — процитировал старый интеллектуал спасительную фразу из книги, которая не принадлежала к числу его любимых, однако в случае надобности частенько его выручала. — Я настаиваю: да, бороться за восстановление правового государства необходимо, но делать это надо принципиально лишь в нормальном русле законности. Необходимо до последней возможности сохранять уважение к государственной иерархии. Чтобы достигнуть подлинного внутреннего единства всех фронтов, надо стремиться к интеграции противоборствующих группировок. То есть не наносить ущерба подлинным основам общества.

Габриэль больше ничего не сказал. Он думал: «Орбач — интеллектуал упадочного типа; отказ от насилия и размежевания в политике. Политика для Орбача — нечто враждебное философии и общественным связям. Нерешительность в период распада одряхлевшего мира (за который он цепляется из консерватизма) и неспособность увидеть приближение нового мира, который может вырасти только на обломках старого. Его точка зрения: видеть одни лишь апокалипсические предвестья. Его цель: идти на обострение ситуации, например фашизм. Он из числа интеллектуалов, повернувшихся спиной к безграничным, таинственным областям будущего, в которые лишь немногие умы смогли заглянуть. Они согласны прозябать, подобно вымирающим племенам, а тем временем ростки народной жизни чахнут и вянут.

Он предпочитает быть на второстепенных ролях, — завершил Габриэль свою мысль. — Он нас не понимает, как не поймет никогда наше «ожесточение», порой чуждое сознанию революционера; он думает лишь о том, как избежать опасности и ломки привычного уклада. Его чувство жизни антиреволюциоино».

— Я надеюсь, — сказал Орбач, провожая Габриэля к дверям, — что мои советы принесли вам кое-какую пользу. Всему своя пора, мой друг, всему. Не отчаивайтесь, ничего пока не предпринимайте. Я, со своей стороны, буду ждать вестей от вас. Размышляйте, учитесь, и вы поймете справедливость моих слов. Одно из наших свойств — я предпочитаю не говорить «недостаток» — это как раз импульсивность, неизменная причина другого свойства — прирожденной горячности в действиях. Помните об этом. Но скажите прямо: пошла вам на пользу наша беседа, прояснила что-нибудь?

— О да, несомненно, — сказал Габриэль, прощаясь.

Девушка просунула ногу сквозь балконную решетку, глядя сверху на уличное движение. В ее окне горел яркий свет. Она закурила, сплюнув на улицу. Габриэль услышал близкое рычание львов, которое протяжно звучало в темноте. Он чувствовал, что тоже не может спать. Интересно бы узнать ее имя. Есть у нее жених, родственники? Ему ни разу не довелось видеть того высокого мужчину, который будто бы ложился с нею, когда она не могла двигаться, в давние дни болезни. Габриэль вернулся в комнату, выпил глоток воды и закурил сигарету. Потом вышел на балкон и сплюнул на улицу, как эта девушка. Поглядев на небо и заметив несколько тучек, он подумал, что, наверно, скоро пойдет дождь. Так, сидя один в комнате, он размышлял о девушке и о той, другой, слушал похабные речи мужчин в кафе — видимо, насмехались над каким-то запоздавшим посетителем, — и в уме у него ничего не прояснялось. Зачем он здесь? Стоит ли терпеть все это? Сомнение пронзило его мозг подобно кинжалу. Возможно, его уже не ищут, вдруг о нем забыли? Он думал о завтрашнем утре, глядя на угол дома с афишей. Здесь, в этой комнате, его донимали сон, холод и страх, но простыни были всегда чистые и слышались шаги женщины, которая то приходила, то уходила.

Девушка погасила свет. Габриэль смутно видел ее длинное тело в постели, тело без выпуклостей и четких очертаний, угадывал рассыпавшиеся по подушке волосы.

МОРЕ

Лодка понемногу двигалась, но рыбак знал, что скоро море разбушуется и волны будут с силой хлестать по бортам. Несколько соленых капель ударили его по лицу, по голым до локтя рукам, и он подумал: «Чертов ветер». Теперь он может сказать. Пожалуй, более удобного момента не представится. Лодку стало качать, и пассажиры крепче ухватились за борт. «Теперь я могу сказать», — повторил про себя рыбак. Можно сказать: «Мотор сломался» — или что-нибудь про гребной винт. Они же в его словах не усомнятся.

И в тот миг, когда лодку здорово качнуло, так что обе женщины ударились о весла, маленький этот мирок перестал двигаться, и наступила тяжелая, гнетущая тишина.

— Бензин кончился, — сухо сказал рыбак.

Все молчали. Луго достал носовой платок и изо всех сил высморкался привычным движением. Старуха, не понимая, смотрела на него, приоткрыв рот.

— Что вы сказали? — спросила она.

— Горючее кончилось, — повторил рыбак.

— Эй, старик, ты брось шутки шутить! — заговорил Иньиго, приблизив свое лицо к его лицу. — Ты у меня за такие фокусы дорого заплатишь! — И, поднеся к губам скрещенные большой и указательный пальцы, он, громко чмокнув, поцеловал это подобие креста. — Клянусь моей матерью!

— Стало быть, — с трепетом произнес Гаспар, — мы… дрейфуем?

— Правильно, — подтвердил рыбак.

Наступило молчание. Ветер не утихал, он дул сбоку, все сильнее раскачивая лодку.

— Это как же понимать? — злобно накинулся Иньиго на рыбака. — Почему ты, старый хрен, не захватил побольше бензина? Ты что, думаешь меня надуть?

— Что я могу поделать? — оправдывался Луго. — Бензина было на поездку… да еще с походом…

— Какой там к черту поход! Гляди у меня, старикашка проклятый! — Тут Иньиго вытащил флягу, которой прежде никто у него не видел, и высоко поднял ее над ртом, но из нее не пролилось ни капли воды или спиртного — ничего! Тогда он с яростью швырнул ее в море. — Вот тебе задаточек! Жри пока это, дьявол!

1957

В некий день июня 1957 года Роберто обнаружил, что связан по рукам и ногам. Приказ есть приказ, подумал он (это правило всегда помогало ему держаться в трудных обстоятельствах). В связи с частыми покушениями ходить в военной форме не рекомендуется. Складывая салфетку, он проглядел газету. Если бы эта газета, где печатают только светскую хронику, извещения о свадьбах да рекламу, рассказала о том, что происходит в стране, многим бы стало тошно. Он посмотрел на улицу. Столько грязных оборванцев, столько слоняющихся бездельников, снова подумал Роберто, подзывая официанта. А он-то надел свою лучшую форму. Машина у него стояла за квартал от ресторана, и он пошел пешком, мысленно подбадривая себя. Ему всегда нравилось, что, когда он идет, все эти мозгляки останавливаются и с восхищением на него глазеют и женщины, посматривая украдкой, любуются его статной, воинственной фигурой. Сегодня он был доволен, даже подал монетку нищему.

— В истории каждой семьи бывают свои казусы, — сказал он накануне вечером на банкете. — Вот у меня свояченица замужем за коммунистом.

Взгляды всех обратились к нему. Он всегда смаковал этот эффект — изумление, вызываемое его «коронным номером». Да, да, история о заблудшей овце. Он поглядывал на лица слушателей. Хотя его семья всеми силами старалась держать эту историю втайне, ему, Бобу Оласабалю, было приятно поступать наоборот, он находил в этом скандальном факте нечто пикантное и забавное. И он со спокойной душой кое-что преувеличивал.

Напротив ресторана стояла машина спецслужбы полиции. Негр-полицейский отдал честь, в руках у него была walky-talky[59], и Боба он узнал мгновенно. Негр этот был верным псом капитана Олачеа.

Марсиаль теперь часто выступал по телевидению, у него была своя программа, и он намеревался, «когда обстановка нормализуется», добиваться расширения в больших масштабах цветного телевидения. Он переехал на квартиру в Ведадо, очень шикарную, и всегда появлялся перед гостями с сиамской кошкой и в свитере, что придавало ему немного женственный вид; стены его квартиры украшали фотоснимки лучших велосипедистов мира, мчащихся во весь опор.

Габриэля не удивило, что он застал тут Гарсиа. Марсиаль приглашал «близких друзей» в living-room[60] (иначе он теперь не говорил) и сразу же спрашивал, не хотят ли они чего-нибудь выпить.

— Привет, — бросил Габриэль, поглядев на Гарсиа, но выпить отказался, хотя это ему было бы кстати.

— Земли мне достались по наследству, — сказал Гарсиа.

— Ладно уж, — сухо заметил Габриэль.

Марсиаль насторожился. Он посмотрел на Габриэля, как и на своего собутыльника, сквозь высокий стакан с прозрачным коктейлем. Нет, Марсиаль действительно смешон в этом зеленом кимоно, да еще с выпирающим брюхом, подумал Габриэль.

Взяв Габриэля под руку, Марсиаль увел его в соседнюю комнату.

— Видишь ли, старик, сегодня утром мне звонила Барбара. Она в страхе не столько за себя, сколько за тебя. Бедная девочка…

— Угу!

— Слушай, дружище, тебе не подходит роль циника. Циником надо родиться. А я думаю, что…

— Для этого ты меня звал? — вдруг вспылил Габриэль, выслушав Марсиаля уже стоя. Он спрашивал себя, зачем он сюда пришел. — Хочешь устроить мне головомойку или дать «братский» совет? Да это просто смешно.

— Все мы немного смешны, старик. Когда больше, когда меньше, но уж хоть раз в жизни обязательно бываем смешны. Никому этого не избежать.

— У нас с Барбарой все кончено.

— И теперь ты становишься в театральную позу? Непреклонность всегда театральна. Но быть последовательным кубинцу несвойственно.

— Ты хочешь что-то мне доказать или — и это гораздо хуже — убедить меня, будто можешь что-то доказать. Поэтому ты защищаешь Барбару.

— Ошибаешься. История с Барбарой — некий символ, символ нынешнего твоего состояния. Чего ты добиваешься? Ты ведешь себя так, будто мир вот-вот рассыплется в прах, будто все готово рухнуть не сегодня-завтра. И в этом пункте ты тоже ошибаешься. Ничто не в силах сломать установленный порядок, разрушить его механизм. Ты берешь на себя смелость вынести окончательный приговор? Решить, что должно исчезнуть, а что может остаться? Э, нет, точно определить, чем мы должны стать, невозможно. Смотри, мы, как всегда, пришли к разговору о политике.

— Куда ты клонишь этой своей тирадой? Ее отец просил тебя поговорить со мной? Или сестра?

— Ни то, ни другое, Габриэль. Это я, я сам решил. У меня, знаешь ли, есть свое мнение. Ты воображаешь бог знает что! Думаешь, я не в курсе некоторых дел… твоего прошлого? Уж не так я глуп.

Габриэль посмотрел на него с сомнением и раздраженно махнул рукой. Он понял, что довел Марсиаля до белого каления своим непререкаемым тоном («я знаю, ты всегда говоришь, будто приказы отдаешь»). Но именно эта привычка говорить как приказывать настраивала Марсиаля против него, словно он, Габриэль, нападает на всех.

— Оставим это, тут мы ничего не решим. Главное вот что: ты, Габриэль, все больше запутываешься. Разве ты не считаешь меня своим другом? Мы же почти родственники, не так ли? И ты, черт возьми, не ребенок. Ты много читал, ты обладаешь, что называется, культурой. Выслушай меня: да, мы мало сделали стоящего в этой проклятой стране с тридцатью пятью градусами выше нуля. Мы всегда преувеличивали наши цели, и, кроме того, нас слишком мало, чтобы замахнуться на большое дело. До нынешнего времени мы не были людьми действия, вроде тех, в Штатах, мы годимся лишь на то, чтобы затевать бунты и протесты против правительства. Я много беседовал с доктором Орбачем, он в этих вопросах основательно эрудирован. Что до меня, я нахожу три причины, расслабляющие нашу волю. Еще Рамон-и-Кахаль[61] отметил неспособность латиноамериканских народов к самоуправлению; мы стали жертвой нашей беспечности, лень убивала наилучшие намерения. Ты меня понял? Подумай о многих поколениях людей без определенного занятия, о состоянии праздности, которое отразил еще Сако в своих произведениях больше века назад. Помнишь остроту графа Лусены[62], сказанную им в тысяча восемьсот сорок четвертом году: «С гитарой, петухом и картами» мир между кубинцами и испанцами обеспечен. Долю вины несут поэты: «Приятно ничего не делать» — это слова Верлена. Так оправдывает себя люмпен-пролетариат, наводнивший весь мир. Все остальное — чистая романтика, страсть к театральности и заоблачная мораль. Виноваты также книги или, вернее, всяческие статейки. А потому не разумнее ли и даже не справедливее ли приветствовать любую цензуру? Индекс…

— Простите, я вас перебью? — В дверном проеме показалось лицо Гарсиа. — Надоело сидеть одному…

— Да, да, конечно, заходи. Извини, это не я виноват, что тебе пришлось ждать. Понимаешь, Габриэль и я, мы никак не можем прийти к согласию насчет положения в стране. Вот перед вами я, человек, старающийся что-то сделать для возрождения нации — потому что я таки вкладываю свой капитал, тогда как он…

— А я тоже не согласен с тобой, Марсиаль. Пойми, ты сторонник развития нашего собственного национального капитала, я же думаю, что это ничего не даст.

— Почему так? У нас есть деньги, стало быть, мы можем их вкладывать.

— Кубинские капиталы не обеспечены, Марсиаль. Это во-первых, а во-вторых — как мы можем конкурировать с иностранными капиталистами? Они нас сокрушат, поверь. Кроме того, правительство мыслит по-другому.

— Правительство может смениться. Скоро в стране будут выборы.

— Фальсифицированные. Слушай, старик: ты же сам знаешь, что все твои рассуждения — чистая утопия. Батиста намерен остаться у власти до конца дней, это известно на Кубе всем. Разумней — а кстати, удобней и безопасней — примириться с участью, которая тебе выпала, и точка. Что ж, надо расплачиваться за наследство, оставленное нашими предками — праздными и ленивыми. Ты согласен? Что до тебя, Габриэль, я нахожу в твоем политическом образовании большие пробелы, но я стараюсь проникнуть в суть дела. Я слышал, вы тут говорили о книгах, и в этом вы правы — немалая вина лежит на книгах, на известного рода искусстве, на литературе, на философах, которые все немного рехнулись. Толкуют об идеале, о предназначении человека, а кругом только зависть да пошлость. Вся эта болтовня о культуре — одна видимость, все мы в конце-то концов едим за одним столом, из одной тарелки. Люди искусства — народ неустойчивый, нерешительный, неврастеничный, это умы всегда недовольные, которые не согласны даже с тем, что сами создают, и вечно жалуются, будто у них нет времени сделать то, чего они хотят…

— Прости, Гарсиа. Мы люди начитанные, культурные, это правда, но, к сожалению, не так обстоит дело с большей частью кубинской буржуазии. И даже у нас самих… есть, как ты говоришь, пробелы, и мы частенько плохо перевариваем прочитанное. Во многом ты прав, я, признаться, и сам полагаю, что до сих пор мы были народом, не способным к труду ради общего блага, к эффективной деятельности; что же касается людей искусства, то они, с эпохи Медичи и даже раньше, были деклассированным элементом; во Флоренции все занятия имели точно определенный социальный статус и цеховую организацию, только художники были вне всяких норм, они предпочитали входить в объединение нотариусов и бакалейщиков. Но вернемся к теме: в нашей бездеятельности есть нечто сладостное, и ей чрезвычайно способствует климат. Фатализм? Детерминизм? Заметьте, что, хотя наш пейзаж очень ярок, он всегда один и тот же, с теми же резкими, четкими красками, с какой-то податливой и мягкой, как рыбное филе, пылкостью. Вот и все о первой причине.

Габриэлю было скучно, его томило чувство, что он глупейшим образом тратит время попусту. Марсиаль же поглядывал на Гарсиа, будто пытаясь угадать его мысли.

— Сомневаешься? Я понимаю твою позицию, Гарсиа. Наш дух формируется — надо бы сказать «деформируется» — именно сомнениями, это так. Мы, видите ли, не верим в таланты и способности других лишь потому, что они живут рядом с нами.

— О, я прекрасно представляю себе трудности, с которыми сталкивается человек, одержавший победу: мир и спокойствие будут даны даже тем, кто от этого выиграл, и, уж конечно, тем, кто не выиграл и не проиграл. И как свободные граждане, они…

— Ха, слова праведника. Но разве ты, Гарсиа, праведник? Говоря по чести, ты не более чем эксплуататор трудящихся масс. Ты сказал, свободные? С каких пор? Ведь мы и политически и экономически порабощены иностранным капиталом. Откуда же мы свободные? А что ты скажешь о нашем суверенитете?

— Я понимаю тебя. Мы все вздыхаем и мечтаем о баснословных сделках, об изобилии денег. Но все это нам придумали другие. Сам наш город — призрачен, по сути мы живем в чисто растительном мире; тайные наши глубины оплетены корнями, и излучение от них исходит только зеленое, земное. Ты, Марсиаль, идешь против течения. Кругом говорят о кризисе, повстанцы в горах все больше укрепляются, студенты несмотря на репрессии захватывают все новые позиции, между тем ты выступаешь по телевидению, рассуждаешь о процветающей коммерции, втайне мечтая о политических переменах, но, как это ни парадоксально, ты действуешь на руку правительству.

— А ты разве не поддерживаешь правительство?

— Мы все поддерживаем правительство, Марсиаль. — И Гарсиа глянул на Габриэля, будто заметив внезапно постороннего. — Ничего иного мы не можем делать. Но в этом мире ничто не вечно.

— Почему ты не скажешь прямо: «Нет такого лиха, что век длится»? Наша буржуазия — самая противоречивая во всей Америке.

— Ну что ж, Гарсиа, продолжайте ваше рассуждение, — сказал Габриэль, думая о другом. Его не слишком интересовали споры этих двоих, которые, по сути, мыслили одинаково. Главное-то они упускали из виду.

— Что можно сказать о стране, где каудильо неизменно отождествляется с магнатом? — спросил Гарсиа. — Таких случаев у нас не перечесть. Верно ли, будто все эти персоны достойны своей славы? Таков мой вопрос, друзья. Идентификацию[63] мы переживаем не только теоретически, но и глубоко интуитивно…

— Эту проблему словами не решить, сеньоры, — прервал его Габриэль, изнывая от скуки и жаждая поскорей уйти. — Византийские методы, дворцовые перевороты — все это бесплодная риторика…

Гарсиа его слова задели, и он заговорил тоном нарочито бесстрастным:

— Должен заявить, что те, кто полагает, будто я люблю туманные фразы, ошибаются: в моих словах есть глубокий смысл. Импульсивность — отличительная наша черта. Если мы и пришли к каким-то выводам, то единственно из лени, из желания прийти к результату, не углубляясь в поиски. И это еще самая простительная черта нашей бесподобной лени. Запомните: дело обстоит именно так, даже в мельчайших пустяках.

Гарсиа остановился, полагая, вероятно, что его слова произвели большой эффект. Он слегка пригладил редкие волосы и попросил хозяина налить ему рюмку. Марсиаль вскочил, вышел и тотчас возвратился с подносом, на котором стояли три рюмки и бутылка. На сей раз Габриэль согласился выпить.

— Ты еще не назвал две другие причины разложения нашей воли, — заметил Габриэль с деланным любопытством.

— Что являют собой общественные учреждения, особенно те, где изобилует молодежь? — начал Марсиаль, пародируя стиль ученого оратора. — Я имею в виду университеты, институты, места студенческих сходок, в которых процветают наихудшие тенденции — вооруженный бунт и политиканство…

— Я с этим не согласен, — сказал Габриэль, одним глотком опорожнив рюмку. — Какая-то часть этих кругов, пожалуй, такова, однако именно из «общественных учреждений», как ты их называешь, вышли люди вроде Трехо[64], Мельи[65], Вильены — самый цвет нашей революционной молодежи. Что же до остальных твоих утверждений — да и многого из ваших слов, Гарсиа, — я также в корне не согласен. Считаю неверным, будто мы народ, не давший людей действия. Надо совершенно не знать историю, чтобы говорить такое. Что вы скажете о великих фигурах наших освободительных движений — о Марти, Масео[66], Сеспедесе[67], Аграмонте[68]?.. Можно ли назвать ленивым и апатичным народ, который менее чем за сто лет дал столько героев и мучеников?

— Ну, отчасти ты прав, — сказал Марсиаль, опережая Гарсиа, который было открыл рот, — но ведь эти фигуры — исключение. Пусть так. Однако ты не дал мне закончить. Я ничего не выдумываю, к тому же — это даже не мое мнение. Я лишь разделяю взгляды людей, которые умнее меня. Понятно? Или ты, быть может, не доверяешь рассуждениям такого ученого, как Фернандо Ортис? Я цитирую его слова о нашей импульсивности, «которая нас часто толкает на действия решительные, но слишком скорые, необдуманные и насильственные». Разве не в этом зародыш нашего гангстеризма на местный, креольский манер? Такова вторая причина.

Габриэль поставил рюмку на поднос.

— Все ясно, — сказал он. — Вы все говорите одно и то же. Вроде заученной на память книги — одни и те же формулировки.

— У нас-то нет священного текста и «объективных законов», к примеру, как у левых экстремистов.

— Ты считаешь меня экстремистом?

— Не знаю. Твой свояк говорит тут всем, что его сестра вышла замуж за коммуниста. Он, конечно, преувеличивает, но ты идешь по такому пути, что… Маркса и Ленина читаешь, так ведь?

— «Кто не читает таких книг…»[69]

— Кажется, я уже где-то это слышал. Но возможно, я ошибаюсь. Видишь ли, мы с тобой очень разные люди. Я человек, которого на нашем деловом жаргоне называют «предприниматель», а ты, несмотря на положение твоей семьи, ты простой чертежник в министерстве общественных работ, да вдобавок добровольно порываешь со своими. Ты меня понял? Мы принадлежим к двум различным, чтобы не сказать враждебным, станам, и все же я тебя люблю и ценю.

— Думаю, Марсиаль, что ты слишком заостряешь, — рискнул вмешаться Гарсиа, который тем временем заглушал боль, подливая себе из бутылки. — Я-то человек конченый. Чего уж мне ждать! Моя болезнь — смертельна. А все же я борюсь, я хочу чувствовать себя живым… И я надеюсь, что нынешний порядок — в политике и в экономике — так быстро не изменится. Ничего не поделаешь, мы выражаемся туманно, потому как мы чудной народ. Выйдите на улицу и понаблюдайте: толпа все время в движении и в то же время она равнодушна, статична. Внутри у нас ничего не движется. Разве не такое впечатление производит на иностранца наша постоянная экстравертность[70]? В нашем пейзаже слишком много всего, много всевозможных деталей. Но это не только засилье мелочей. У нас — как в плохих романах, где при множестве перипетий нет настоящего смысла. Вывод я делаю такой: в неизменности нашего пейзажа повинны мы все. Вы меня поняли?

— Ну, ясно, — сказал Габриэль, развеселясь, — ведь этот пейзаж создан нашими руками, но не для наших глаз, а по вкусу правящих нами денег, притом денег иностранных. Однако ты, Марсиаль, еще не изложил третьей причины. Право, какая-то беседа безумных — ни порядка, ни склада.

— Это тоже весьма нам присуще: действия, не упорядоченные в логической организации мысли. И очень часто вся наша деятельность сводится к говорению. Теперь о третьей причине: это смешение. «Смешение кухонь, смешение рас, смешение культур. Густая похлебка из цивилизаций, клокочущая в Карибском котле». Тоже слова Ортиса…

Гарсиа опять налил себе рюмку. Теперь заговорил он, явно наслаждаясь собственным красноречием:

— А вы думали когда-нибудь о смешении как о разлагающем элементе? Ведь всякое смешение ведет к разрыву с уже установившимся, это сила, разрушающая порядок. Но суть в том, что отсюда возникает лишь внешняя анархия, некая рыхлость и праздность, которую во многих отношениях путают с варварством, как у Сармьенто[71]. До сих пор мы были «нет», были отрицанием, знали, чем мы не являемся, чего не можем, чем не будем. Ущербность положительного начала как будто определяет все наши поступки и мысли. Отсюда подражательность, повторение чужих форм до карикатурности. Рабское копирование чужеземного, сплошные кальки с вариациями в местном колорите, все для туристов, жаждущих непривычных зрелищ. Но чтобы все это нам навязать, пытаются исказить действительно необычную внешность страны — наши леса, наши горы представляют в банальных, штампованных чертах тропической экзотики, искажают нашу одежду, язык, поведение, манеры…

— Заметьте следующее, — продолжал Гарсиа поело пятой рюмки. Он, казалось, был всецело поглощен только что высказанной идеей. — Некоторые мыслители нашли в нашем типе человека удивительное сходство с деревом… разумеется, в том, что касается естественного развития растения. Та же почвенная и растительная жизнь, если рассматривать человека и природу в плане их антагонизма. Словом, у нас как бы существует господство лесной стихии, тяготеющее над внутренним развитием как человека, так и пейзажа. Что бишь еще? Да, нас впечатляют громкие, напыщенные речи, раскаты хохота, странные позы и жесты. И все это из любви к необычайному. Не отсюда ли — в чем я не сомневаюсь — наша поверхностность? И более того: преувеличение для нас — некий обязательный ритуал даже там, где речь идет о споре или о подражании. Не находите ли вы, что мы слишком часто превращаемся из оптимистов в пессимистов? Ибо то, чего мы ожидаем, осуществившись, всегда чем-то разочаровывает нас. Или — что то же самое — то, о чем мы говорим, осуществившись, разочаровывает нас. И еще одно: борьба наших великих людей ведется больше чтобы нам уцелеть, чем ради славы и бессмертия их имени.

Габриэль охотно выпил бы еще рюмку. День прошел у него в бурном движении, и нынешние разговоры были не более чем divertissements[72] (словечко, ставшее модным) для этих двоих. Один пытается начать новую жизнь, другой ее завершает. Марсиаль потом заведет речь на свои любимые темы: будет изливать досаду, которую вызывает у него cold war[73], и рассуждать о своей сатанинской выдумке, своей мечте — созвать когда-нибудь человек сто на le pâté de foie gras[74] с мышьяком — или же отправится преспокойно читать газету «Эль Паис-Эксельсиор» и заявления блока кубинских издателей. Да, много, очень много воды утекло с эпохи Священного союза[75] до «New Deal»[76]. Но было также непреклонное «E pur si muove»[77]. Вот они каковы, наши главари, впрочем, не лучше и «спекулянты патриотизмом», которых изобличал Варела[78] в 1844 году. Не зря дон Фернандо Ортис — Марсиалем упомянутый, но не понятый — в 1930 году предложил экспроприацию нечестно нажитого имущества правителей и коммерсантов. Да, Ортис мог бы приостановить распространение варварства. И Варона, с его пророческими словами, что «еще немного — и под нашими ногами уже не останется земли», мыслил метафорически, но и реалистически. Нет, они не говорили об этих «трех причинах». Янки в 1898 году[79] просто застали нас врасплох. Все это пронеслось в уме Габриэля, но вслух он упомянул только слова Вароны. Тогда Марсиаль, желая сострить, сказал:

— Знаешь, дружок, подлинное единение с землей происходит, когда человек становится окончательно неподвижен — я разумею, мертв, — и вот, недвижимый, он начинает сам пускать корни. Тогда замечательно осуществляется то, о чем мы говорили: мир подвижный переходит в мир растительный. А ведь и правда, сеньоры, подумайте только, какие глубины открываются человеку, когда он умирает…

Теперь они, возможно, уже ползут по двору, укрываясь за кустами, и собираются осыпать градом камней крышу, изничтожить испанскую черепицу, разбить немногие оставшиеся в окнах стекла. Что говорить, они представляют немалую опасность — стрелки, которые искусно бьют по дальним целям, швыряют камни в прохожих на улице. А камни они метали, как стрелы, точно попадая в голову, и прятались за баррикадой из жестяных коробок или строительного мусора какой-то новостройки, готовые стать плечом к плечу на перекрестке, вооруженные обрезками труб, болтами, палками.

МОРЕ

Гарсиа не сводил глаз с горизонта. Смотрел неотрывно, будто что-то видел за его чертой, что-то недоступное остальным. Был у него лишь один миг колебания, однако этот миг тут же канул в бесконечность. «Глядите, глядите!» — возбужденно закричал он. Но остальные, казалось, его не слышали. «Неужели вы не видите? Ослепли, что ли?» Спутники с беспокойством взглянули на него как на сумасшедшего. Да, да, они ничего не чувствуют. Они не видят и не слышат. Это от солнца, которое за целый день напекло им головы. Сидят, будто ничего не произошло, идиоты. Не знают того, что им так важно знать. Он был потрясен своим открытием, чувствовал себя, в отличие от прочих, посвященным в тайну. И внезапно на него сошел покой, уверенность, будто ему, и только ему одному известно нечто, наполнявшее его весельем и радостью. Теперь он мог смеяться про себя, без жалости к неведению остальных, словно готовясь молча к тому, что придет потом. Перед лицом грядущего он бодрствовал, а остальные спали.

Да, он мог чувствовать себя спокойным: тучи рассеялись, день был ясный, без ветра и не слишком жаркий. Они могли теперь передохнуть — угроза, исходившая от волн, была позади.

1958

— Интересный способ угодить в тюрьму!

— Тебя продала толстуха, говорю тебе.

— А потом тебя поколотили, прижали… И вот ты здесь, с нами, в этой грязной камере…

Габриэль три дня не приходил домой. Долгие часы бродил без цели в полутьме, и всегда по закоулкам. Под конец возникла чисто физическая потребность в отдыхе… Пустая комната, все вещи в идеальном порядке, мебель в чехлах — он понял, что Барбара ушла к родителям. Габриэль пошел в ванную, умылся, поглядел в зеркало на небритое лицо, усталые, сонные глаза… В общем-то, город похож на большую реку; все умолкло, но шум его шагов раздается веско и глухо в самых недрах темноты; по улице, там, за окном, проносится одинокая машина, кто-то где-то чихает, и снова тишина. И в этой тишине, — думает он, — сила города, таинственное могущество, которое сейчас дремлет за каждой дверью, за каждым окном…

Олачеа поднялся и надел китель.

— Дайте ему поесть, — сказал он. — Потом мы продолжим разговор. Как я вижу, ты не из тех… Послушай, я дам тебе совет: брось эти глупости. Все и вся на нашей стороне: у нас есть оружие, вышколенные солдаты, деньги. Понял? А у них? Разве с ними народ, как тут болтают? С ними, голубчик, только сброд, поверь мне! Ты из приличной семьи, я даже слышал о твоем отце, ты женился на дочери армейского офицера. А они? Кто они? Голодранцы, бродяги, коммунисты — люди, которые в жизни ни разу не поели досыта. Ясно?

Габриэль скрывался уже пятый день. Это Хайме привел его в запертую комнату и сказал: «Пробудешь здесь несколько дней». Дом был довольно большой, стоял обособленно, было тут патио с деревьями, перед домом ухоженный сад, узкая улица, напротив кафе и бар, балконы… Все это смутно вспомнилось ему со времен детства, потому что дом — особенно патио — был ему чем-то знаком. Тут же была ванная и кровать с широким матрацем.

«Человека, живущего в этом доме, зовут Хайме, мы вместе росли. Теперь он уезжает в Матансас по делам коммерции. Его жену зовут Луисой, и я вспоминаю, что познакомился с нею в день их свадьбы. После этого видел ее только один раз. Не представляю себе ни лица ее, ни фигуры. Сейчас девять утра, через несколько часов она своим ключом отопрет дверь и спросит, как я себя чувствую. Так что я могу все утро и еще несколько часов после полудня провести, изучая малый мирок моей темницы, могу обследовать и воображать, хороша ли она как убежище и наблюдательный пункт: комната довольно большая, третий этаж, внизу, в патио, манговые деревья и маленький, непрерывно струящийся фонтан. Валюсь на кровать, курю, думаю. Ощущение такое, будто прошел тысячу километров».

МОРЕ

— Море — неизведанная сокровищница, — произнес Габриэль столько раз слышанную фразу. Их страна всегда устремляет взгляд к морю (хотя говорят, что долгие годы она жила, повернувшись спиной к богатствам океана). Да, это так, со времен галеонов[80] и пиратов. Но море может быть и враждебным, как вот сейчас. Это путь в тупик, путь недозволенный, запретный — дорога в никуда. Сколько часов провели они в море? Сегодня двадцать второе? Или двадцать третье, двадцать четвертое? Он даже не знает, который час, ни у кого из них нет часов. «Не берите часы», — сказал Перико, вероятно, опасаясь, что блеск металла в лунном свете выдаст их при выходе из мангровых зарослей. И мы все оказались дураками, не подумали, что можем положить часы в карман. Перико должен был сказать: «Не надевайте наручные часы».

Рыбак сделал быстрое, непонятное движение. Все это заметили. Потом немного приподнялся, подавая другим знак, что вставать опасно.

— И подумать только, — сказал Гарсиа, — что в это время, в эту самую минуту, на суше люди спят спокойно, без забот, под крышей, и столько мужчин, тоже в эту самую минуту, со своими женами…

— Молчите, черт вас подери! Не болтайте зря. Все устроится, вот увидите, — сказал Иньиго, но говорил он в основном чтобы слышать собственный голос, хотя бы в темноте.

— Что? Что устроится? И как? Ну, скажи мне, как?

Иньиго с беспокойством поглядел на Гарсиа.

— Ну, что ты понимаешь? Думаешь, я уж и сказать ничего не могу? Мне бы лучше было не уезжать. Я же мог где-то спрятаться, понимаешь? Я всегда был коммерсантом. Да не сумел удержаться на месте, которое мне надлежало занимать. Знаешь, сколько на меня взвалят? «Преступное укрывательство и предоставление своего жилища для целей, враждебных революции». Да еще «умышленный поджог и нанесение другого ущерба». Приговор: «…будет караться смертной казнью, пока продолжает существовать угроза агрессии извне со стороны североамериканского империализма или подстрекательство к контрреволюционным действиям внутри страны». И вдобавок — «конфискация имущества». По-твоему, этого мало?

Рыбак стоял посреди лодки, держа руки по швам, босой, в брюках из синей меланжевой ткани, стоял выпрямившись, с застывшим лицом, будто при исполнении национального гимна.

— Эй, старуха, — насмешливо сказал Иньиго, нарушая напряженное молчание, — я, знаешь, что-то засиделся. Неплохо бы чуток размять ноги? Не прогуляться ли нам по палубе?

«Наверняка тут ошибка, — сказал тогда высокий бородатый мужчина. Стоя посреди комнаты, полусогнувшись, он почесывал себе колено. — Ехать? Нет, это не для меня. Они в конце концов поймут. Не считать астрологию наукой — это предрассудок, и они ее признают. Обязательно признают». Может быть, астролога защищал какой-то особый ореол? Неужели он, современный прозорливец, мог видеть, что происходит в некоей замкнутой гравитационной системе? «Так что я не поеду. Тут все дело в модели астрального плана; светозарная окружность устанавливает звездное междуцарствие, порядок и гармонию. Да вам этого не понять!»

Рыбак вздрогнул. Он все еще стоял в середине лодки, которая подвигалась мерными толчками, как будто он ритмично нажимал пятками на дно. Взгляд его настолько был прикован к воде в нескольких метрах от кормы, что глаза стали вдруг словно бы стеклянными. Все посмотрели туда же — луна была полная, и море вокруг лодки серебрилось. Они ясно увидели какие-то тени, двигавшиеся по прямой — так им показалось, — в том же направлении, что и лодка… Пригляделись пристальней. Да, в нескольких метрах плыла стая акул.

— Акулы, — шепотом сказал рыбак. — Это пятнистые.

Удлиненные изящные тени окружили лодку; почти не шевелясь, они долго плыли рядом, будто охраняя их.

— Чур меня, чур! — воскликнул Иньиго. Он таращил глаза, стараясь разглядеть акул во всех подробностях, как будто этим можно было предотвратить грозившую беду. Во всяком случае, Габриэлю казалось, что этот человек так думает. Однажды Габриэль слышал от опытного пловца такое: «Гляди на них, и если сумеешь хорошенько рассмотреть, представить себе каждый сантиметр их тела, тогда они ничего тебе не смогут сделать».

— Ух, твари! — воскликнул рыбак, как в прошлые времена. «Не подавай виду, — подумал он. — Ты сейчас не на рыбной ловле. Ну, если лодка не перевернется, ничего страшного. Пока будет так, как сейчас, эти зверюги вреда не причинят».

— Они будут плыть за нами до конца, — предсказал Гарсиа. — Будут выжидать.

— Какие красивые, изящные формы, — тихо произнесла Луиса, нарушив свое молчание. — Как плавно они скользят! Боже мой, они такие свободные, свободные и сильные! Им нипочем ход времени и огромность моря.

Орбач иронически взглянул на нее и ехидно усмехнулся.

— Они пятнистые, — повторил рыбак, подумав о природной кровожадности данного вида акул. «Эх, чего мне сейчас недостает, так это ополоснуть лицо холодной водой. А еще хорошо бы выпить чашечку кофе или рому!»

И долго еще (кто мог сказать точно, как долго?) акулы бесстрастно продолжали плыть рядом, будто спутники или наблюдатели, словно эскортируя лодку в ее фантасмагорическом плавании. Приятного в этом было мало, по крайней мере, так думалось большинству пассажиров.

— Надо отогнать их! — крикнул Гарсиа. — Вот именно. Отогнать!

— Эй, вы, стервы! — закричал Иньиго. — Пошли вон! — И он пытался ударить их веслом, когда удавалось дотянуться до плывшей ближе других. Но вдруг прекратил это занятие — то ли устал, то ли счел свои усилия напрасными. Отложил весло, вздохнул и примостился поудобнее, вроде бы позабыв о хищницах. Между тем стая огромных рыб умножилась, словно они хотели привлечь к себе внимание. Теперь они плыли еще ближе к бортам с обеих сторон, и откуда ни глянь, с кормы или с носа, кругом были их плавники.

Гарсиа и молодая женщина о чем-то тихо беседовали. Она впервые заговорила с одним из своих спутников.

— От такого долгого плавания рыба устает, — сказал рыбак, и в тоне его сквозило желание показать опытность в морских делах. Но про себя он думал: «Глаз акулы никто не видит, и зубов ее никто не видит, разве что… Теперь все дело в том, кто окажется выносливей».

В мирной ночной тишине Габриэль мог слышать дыхание девушки, лежавшей на постели там, в доме напротив. Временами она медленно, томно шевелилась, виден был ее живот, он подымался и опускался в такт затрудненному дыханию. Где-то поблизости веселились, слышны были звуки рожков и флейт, гитар и барабана. Свет с улицы едва проникал через балкон, и девушка в полутьме могла спокойно лежать голая, как теперь, не подозревая, что за нею наблюдают, доверяясь дуновениям влажного ветерка, струившегося в открытое окошечко над дверью.

1958

— Ты жалеешь, что так поступил?

— Нет, я бы и в другой раз сделал то же.

— Виновата была девочка.

— Да нет, просто случайность. А впрочем, что все валить на случайность! Виновата толстуха.

— А, толстуха! Мерседес? Стало быть, ты прятался в том доме, и она тебя выдала…

Какие-то люди подняли ее утром, стали швырять на пол тюфяки.

— Сволочи вы! — говорила толстуха.

Габриэль выглянул в окно. С третьего этажа он видел улицу и играющую на ней девочку. Девочка бросала резиновый мячик и бежала за ним. Все произошло мгновенно: он увидел машину и толстуху, которая шла в сопровождении двух полицейских.

— Нет, девочка не виновата, нет…

Если вылезть через окно в кухне, он может спуститься на участок, смежный со щеточной фабрикой. Но нельзя терять времени! Он выскочил в окно, упал на газон, сделал несколько шагов и схватил девочку в тот момент, когда машина с пьяным водителем уже готова была ее раздавить. Все совершилось в одну минуту… И не беда, что сломана щиколотка.

— Да, верно, это толстуха тебя выдала.

Ну, конечно, именно толстуха взяла за руку еще бледную от испуга девочку, а двое полицейских сказали ей, что она должна идти с ними.

МОРЕ

Гарсиа притопывал по жесткому, ребристому дну лодки и валился набок, будто раненый, но тут же начинал улыбаться, видимо, посмеиваясь над собственными причудами.

Рыбак посмотрел на Орбача. А этот, в свою очередь, с любопытством уставился на верзилу, как бы спрашивая: «Ты-то почему здесь?» Наконец взгляд Орбача стал настолько пронзительным, что негр не выдержал, и между ними завязался разговор.

— Чего на меня смотрите? — сказал Иньиго. В тоне его чувствовалась досада, но также опасение. — Вам интересно, почему я здесь? А так, знаете, по случайности.

Это он выпалил довольно быстро, затем сделал большую паузу, после которой продолжил:

— Три месяца меня в тюряге держали, потому как я боролся против Кастро. — И он с деланной гордостью распрямился. — Да, сеньор. Против Кастро и международного коммунизма. Я не слабак какой-нибудь, понятно вам? Да, дело было в начале революции. И когда меня на суд повели, я сбежал. Потом кучу времени прятался — месяц здесь, другой там. У людей, которые меня знали и уважали. А теперь — бац! — прыжок на север. Брехать не стану, не стану говорить, будто я с голоду помирал. Уверен, янки меня там примут как надо. Меня, пострадавшего за борьбу против Кастро и коммунизма. Так ведь?

Женщина повернула к ним обведенные темными кругами глаза. Солнце яростно пекло, что было мучительно для ее тонкой, белой кожи.

— Прямо кажется, будто вижу это в газетах. «Пострадал за борьбу против Кастро и коммунизма». Уж они там, наверно, наградят меня.

Море расстилалось черноватым ковром; висевшая над ним дымка закрывала горизонт.

— Туман, — сказал рыбак. — Бывает, нигде нет тумана, а на море он есть. Туман с суши всегда уходит на море — это его последний и всегдашний приют.

— Уж там-то буду я жить не тужить, — вел свое негр.

«Когда у меня качуча[81] была, и я жил по-иному», — подумал рыбак. И потом все никак не мог он отвыкнуть делать два-три дела зараз: и леску готовишь, и приманку насаживаешь, и фонари заправляешь. Он, Луго, уж такой человек. Работал день-деньской, от зари до зари, да, работал, себя не жалеючи. Но вот организовали кооператив, и он переменился, против большинства встал. Все рыбаки, кроме него, согласились на другие условия, другие цены, на то, что создается что-то новое. У них были причины: им надо было думать о своих развалюхах на побережье, о голодных детях. Но у него-то детей не было, и жить он мог где угодно, — бывало, тут же, в качуче, и спал, когда море спокойное. Ему без надобности этот новый поселок и высокие дома, которые начали строить на месте прежних убогих хижин. Жил он сам по себе, так и будет жить. Правда, не по душе ему было, что с пиратских судов палили из пушек по лодкам и даже по поселку. У него-то в поселке родных нету. Ну, и какое ему дело, что могли там ранить женщин и детей, коли они ему все чужие? А вот поглядите, как оно получается. Американцам, понимаете ли, не по вкусу нынешнее правительство. Он в этом ни хрена не понимает, он ведь и читать-то выучился недавно… в пятьдесят восемь лет. Научил его один из учителей-добровольцев, племянник Перико. Но что они себе думают, эти люди? Как они одолеют столько всяких напастей? Засуха страшная, а сахарный тростник, табак, скот без воды пропадут. Вот и получился кавардак, куда там…

Стоя у перил, девушка поглаживала себе белую, тонкую шею. Лицо ее озаряла приятная улыбка, и смотрела она все в одну сторону, видимо, просто так, без какой-либо цели. Вот она ногтем провела по подбородку, и Габриэль вдруг увидел, что она закурила, сбрасывая пепел на безлюдную улицу, глядя на брызги красных искр, сыплющихся с сигареты. После бесконечно долгого дня она, наверно, смотрела на неоновый свет, на ресторан, на бельевую лавку, на бакалею. И, возможно, прислушивалась к близкому пронзительному рычанию льва.

В свете ночных огней черты ее лица казались рельефнее, особенно удлинялись складки у рта, придавая лицу почти карикатурное выражение. Волосы в беспорядке падали на одно слегка приподнятое плечо. Она медленно, будто нехотя, засмеялась — над чем-то, вдруг пришедшим ей на ум, и грациозно повернулась. Габриэль заметил, как зашевелились ее губы, и подумал, что она, видимо, что-то сказала, чего он не мог услышать.

1958

На экране телевизора крупным планом человек по пояс, в строгом, даже элегантном костюме; сдержанные манеры, скромный галстук; он стоит возле бюста Марти, опершись правой рукой на толстый том с Конституцией сорокового года. Этот человек — владелец сахарного завода, многих фабрик, доходных домов. «В нашей стране все неустойчиво, и мы здесь временно. Кто мы такие?..» Голос звучал невыразительно, но голос не интересовал Габриэля, его и человек этот не интересовал, он вглядывался в того, кто стоял сзади, в приземистого военного с галунами капитана. («Вот он, смотри, твой тесть, он скоро получит повышение; он друг Батисты со времен «заговора сержантов»[82].)

Когда у них с Барбарой завязались близкие отношения, кто-то его предупреждал: «Это для тебя плохо кончится, Габриэль». И еще в другой раз: «Кто занялся нашими делами, тому нельзя ухаживать за дочкой батистовского офицера». Напрасно он оправдывался: «Но она другая, совсем другая…» И потом та ночь возле акведука: стук кирок и лопат, вооруженный люди, люди в штатском и огромный ров, который они копали… И стоны одного из несчастных, из тех, кого там собирались схоронить… А среди палачей — отец Барбары.

Впоследствии, когда Габриэля схватили, как он удивился, увидев в той же камере Марсиаля.

— Интересный способ угодить в тюрьму! — насмешливо сказал Марсиаль.

— Сам не могу понять. Весь план…

— А что ты думал? В этих делах так и бывает, Габриэль. Тебя выдала толстуха, верь мне. Перепугалась или что другое…

МОРЕ

Гаспар расслабил мускулы, потом потянулся — тыльная сторона руки коснулась чего-то, и он почувствовал внезапное облегчение. Луна вдруг показалась ему какой-то бутафорской, вроде из декорации балета. Звезд не было. «Безграничная ночь», — подумал он вслух. У него было ощущение, будто все замерло; у носа лодки что-то светилось — наверно, фосфоресцирующие существа, всплывшие из глубин океана. «Отныне я — уже не я. У меня нет прошлого. А мыслимо ли жить без прошлого? Я же не моллюск; вот этот негр, может быть, и такой». Но он, Гаспар, он не может отделить себя от того, что делал раньше. Конечно, путь в девяносто миль — это путь эмиграции, изгнания. И все же они тут — не обычные высылаемые или эмигрирующие. Они бегут как при наводнении, как — сказать прямо? — как крысы. Есть ли, однако, у них причины покидать свою страну? У некоторых из них были привилегии, собственность, концессии. Вот здесь находится Орбач, да, для него такая жизнь невыносима. «Но ведь в этой стране невозможно жить, — сказал он Гаспару. И добавил: — Что здесь еще произойдет?» А тот ему: «Здесь, видите ли, будут перемены, большие перемены, черт подери, вот в чем дело». Слова Гаспара покоробили профессора. Он глянул строго и ответил вопросом: «Не скажете ли, почему вы-то здесь? Почему вы едете туда!..»

Самая обычная лодка, но чудится, будто она врезается в слои какой-то призрачной растительности. А вдруг ее киль поддерживает гигантская рука? О, какая тишина! Ну, что он, Гаспар, мог сказать о себе? Почему он уезжает? «Знаю, знаю, — усмехнулся Орбач, — вы не уезжаете, вас выталкивают». И затем: «Хотите, я вам скажу почему? Да потому, что социальное принуждение доходит до предела, и вас заставляют решиться. Во всем виноваты экстремисты». Возможно, какая-то правда тут была, но по сути неверно. Никто не уезжает из страны без настоящих причин, никого так уж сильно не преследовали, даже принимая во внимание перехлесты и левацкие загибы. Сам вождь современного коммунизма Ленин написал книгу об этой детской болезни, однако историческая ситуация теперь иная и соотношение сил иное… Нет, Гаспар уезжает, потому что слаб духом, потому что он трус и ему страшно — вот две причины, по которым он предпринял столь рискованный шаг. Он не такой, как другие, направляющиеся по тому же пути, — «гусано»[83] и «пострадавшие от революции», хотя и они различаются между собой бесконечным множеством оттенков. Его брат, врач, был того же образа мыслей, однако корни у брата — иные. «Нет, я не уеду, не могу. Я здесь жил, кое-чему здесь обучился. Я не могу ехать. Я об этом думал. Я никогда отсюда не уеду».

— Страну сотрут с лица земли, — сказал тогда Гаспар сгоряча, охваченный страхом.

— Все равно я останусь. Я не уеду, — повторил его брат, врач.

— Ты надеешься приспособиться к новой среде? Будешь общаться с коммунистами, ты, католик, всегдашний поборник «свободного мира»?

— То было раньше, теперь я изменился. Я врач. Ты знаешь, я не люблю риторики, но я тебе скажу: это мой долг, здесь во мне нуждаются.

— Выходит, у тебя нет классового сознания?

— Классового? Какого класса? Класса, который существовал благодаря несправедливости, злоупотреблениям, чужому труду? Класса абсентеистов[84] и дармоедов? Не мне тебя учить, Гаспар. Когда-то я назвал тебя «философом». Помнишь? Ты писал книги. Ты мне тысячу раз говорил в прежние времена, что не терпишь лжи этого мира, где с каждым днем все больше проявляются разнузданная наглость и цинизм, где ложь всевозможных оттенков сочетается с крикливым традиционализмом, где ростовщики даже не стараются лицемерить, притворяться… Что ты сказал? Нет, не думай, будто я уже стал убежденным революционером или потенциальным коммунистом; я иду на компромисс из чувства собственного достоинства, из порядочности… и возможно, впервые в своей жизни делаю это сознательно. Никакой марксистской литературы я не читал, никто не пытался меня просвещать. Но почему я должен думать, что принадлежу к классу людей, которые в трудную минуту прячут в стенных тайниках серебряные приборы, перстни и золотые монеты, канделябры и браслеты, ожидая — и, так сказать, одной ногой уже стоя в самолете, — что американцы вторгнутся и спасут их от голодной смерти, потому как их заставляют делать то, чего они никогда не делали: работать? И с этим я вполне согласен: по крайней мере, теперь у нас правительство большинства, при нем либо у всех нас есть еда, либо все мы нуждаемся. Таким образом, тут существует хотя бы элементарная справедливость. Согласен?

— Ты лучше скажи не «правительство большинства», а «диктатура».

— Ладно. Пусть диктатура. Ну и что? Разве большинство не составляет пролетариат, трудящийся народ? А ты считаешь «лучшими» кучку латифундистов, политиканов, игроков, торговцев (всем подряд!), дельцов и биржевых спекулянтов (раньше их называли ажиотерами), ростовщиков и бывших маклеров? Нет уж! Чтобы попридержать всех их, на то и есть… народ.

— И тебя не тошнит от всей этой горе-романтики? — сказал он тогда.

«Я поглядел на своего брата, врача, выросшего вместе со мной на Кинта-Авенида, в районе Мирамар, в Гаване, столице Республики Куба, и на его старенькие брюки непонятного цвета, на него, сносящего все сопряженные с его службой трудности… И я знал, что мои оценки несправедливы, знал, черт возьми. Некоторое время у меня еще были надежды: я полагал, что от прошлого что-то останется, что-то можно будет спасти — не все же уничтожат эти молодые, неопытные люди». И он медлил (то был медленный, но убийственный процесс) приспособить свой образ жизни и себя самого к новой реальности, медлил расстаться с мыслью, что пройдут годы и свершится «перемена» — если таковая возможна — к «более приемлемому порядку». Затем появилось убеждение: ничто не в силах все это уничтожить. Вернуться к вчерашней надежде он уже не мог, теперь он чувствовал, будто внутри у него что-то рассыпается, рушится, как если бы неподвластное ему отчаяние проникало в самые его кости. Он уже не думал: «В следующем месяце, в следующем году это рухнет». То был кризис. Надежда почти угасла. Тогда он понял, что́ ждет его в дальнейшем. Все последнее время он жил вполсилы, не желая вникать в происходящее вокруг, словно постепенно слепнул. Нет, никакой перемены не будет, никогда не будет…

1958

— В спецслужбе полиции меня уважали. Только капитан наш был ух какая горячка, даже у начальников от одного его вида поджилки тряслись, во как. Один я мог с ним поладить; в его канцелярии висел на стене большой герб, а рядышком с письменным столом стоял бюст Марти. И еще была там уйма книг, капитан все их прочитал. Он говорил мне: «Знаешь, кто был Марти?» Но я таких вещей не знал. Я в школу никогда не ходил.

— Кто тут может сказать что-либо со всей категоричностью? Ведь наш народ питает склонность к мелкому. Мы бессознательно чтим убеждение классицистов, что мелкое порождает веселые чувства и речи и, напротив, величественное тяготеет к трагизму. Мелкое честолюбие мешает нам довести до конца большой труд, требуемый какой-либо долговременной задачей, для осуществления которой нужны воля и настойчивость. Где у нас подлинно творческий дух? Убогие сиюминутные цели — это бесспорно от недостатка воли к длительному труду. Судите сами: мы оправдываемся тем, будто у нас не хватает времени. Но разве это так?

«Об отсутствующих не скорбят вечно, — думал Габриэль. — Все обречено кануть в пучину забвения. Смерть тоже забывается. И умершие забываются». Он глянул в окно: девушка, подобная прочим теням, чуть светлела на черном фоне. Он долго, внимательно посмотрел наружу в последний раз и захлопнул окно решительным жестом человека, который заканчивает свой день и начинает готовиться к ночи. Да, вот и этот дом будет покинут, будет стоять с распахнутыми настежь дверями; неплотно закрытые окна будут всю ночь стучать от ветра, пугая прохожих. Еще больше мальчишек нагрянет сюда, чтобы из чистого озорства разбить немногие уцелевшие стекла. Потом станут рыскать по комнатам в поисках блестящих предметов, найдут пробковый, когда-то модный шлем, напоминающий о колониях; громко крича в охотничьем азарте, убьют крысу. По ночам будут мяукать коты; из-за обильных дождей кругом разрастутся сорняки и полезут в окна. «Однако нет — здесь устроят школу».

Орбач вынул платок и принялся тщательно протирать очки.

— В нашей стране, — сказал он, нервно водружая очки на нос, — по существу, не бывает ни большой ненависти, ни великого соперничества. За всякое дело принимаются с сомнением. Всякое соперничество охлаждается внутренней насмешкой, которую и иронией-то не назовешь. А если я скажу, что даже ирония у нас лишена глубины? Она подобна колодцу, которому следовало быть полным воды… но который пуст.

Орбач снова снял очки и серыми, тусклыми глазами посмотрел на обоих своих гостей.

— Даже подлецы у нас не вполне подлецы; они просто стремятся сделать карьеру или нажить деньги, и всегда под неизменный припев, что, мол, мы все «одной крови». Вы меня понимаете? Нет даже настоящей, сознательной подлости.

— И на это вы жалуетесь? — сказал Гарсиа, изображая удивление.

— Да что тут говорить! Нам, наверно, необходима перемена, встряска. Как вы полагаете?

Гарсиа развеселили эти слова Марсиаля. Он захохотал, демонстративно хватаясь за живот обеими руками.

— Почему вы смеетесь? Думаете, я шучу? — обозлился Марсиаль.

— Да нет, что вы! Но, видите ли, такие речи звучат слишком возвышенно для…

— Для нашего ничтожества, не правда ли?

— Пожалуй. Что нам присуща склонность к издевке, это бесспорно. Издевка над всем неуместным, несвоевременным, над тупостью, над чрезмерной суетливостью в трудной ситуации… И знаете, что́ всегда приводят в оправдание? Упустили, мол, время, проглядели — словом, резоны, изобличающие тугоумие или медлительность. Ведь так?

— Как прикажете, капитан.

«Я-то знаю, что с ним сталось потом, когда ему пришлось прятаться. Все потому, что нервы у него расшатались. Но раньше он таким не был. Вспоминаю пирушки в богатых домах и в клубе — он меня туда с собой брал. Говорил: «Это мой адъютант», и меня пропускали. А бывало, выйдет ко мне с рюмкой и скажет: «На, выпей…» Но начинал-то я в «Гнездышке» вышибалой, потом дело разрослось, набрали еще женщин, ломберный стол поставили. Сперва капитан вязался к Красотке, только она на него и не глядела. Когда же я убрал у него с дороги Белоглазого, капитан вытащил меня с кухни и приказал хозяину поставить в зале для танцев. «Гнездышко» было славным местечком, только мне больше нравилась военная форма. Да еще бабы!»

— Почему надо подвергать сомнению добродетель, честь, достоинство? — сказал Гаспар.

— А мы просто ушли вперед от привычной испанской этики, — смеясь, заметил Орбач.

— Стало быть, все делалось лишь с целью подорвать порядок?

— Одного, мой друг, вы не станете отрицать — того, что есть нечто положительное в склонности смеяться над «занудой», над тугодумом, нагоняющим скуку, над человеком с дурными манерами и туманными речами…

МОРЕ

«Однажды меня тоже подбивали, только на то дело я не пошел, — думал рыбак. — Бывают такие дела, что не хочешь в них встревать, да встрянешь, сам не ведая как. В тот раз меня за дурачка приняли, но быть дурачком — та же беда, что оказаться занудой. Не желал я и чересчур умным прослыть (хотя это неопасно) и, не говоря ни да, ни нет, увильнул. А дело-то состояло в торговле женщинами — их брали с нашего острова и увозили на другие острова заниматься «прибыльным ремеслом». Ворочала этим банда иностранок, и даже полиция была замешана. Времена были неважнецкие, только мы (то есть я) политиками не были, зато они (эти вот политики) ими были. Барометр у нас имелся только в Кохимаре, но мы в приборах не разбирались, даже в самых простых; мы и так знаем, когда надвигается непогода, нам метеосводки не нужны. Да вот беда: никто из нас не мог угадать, сколько продлится плохая погода, и когда она тянулась много дней или недель, а то и целый сезон, становилось и впрямь невмоготу, и терпели мы от нее не меньше, чем терпят те, кто на суше работает, на сахарных заводах, — настает, то есть, «мертвый сезон». Время тогда, пожалуй, было другое, но все равно: лихо — оно лихо и есть. Ничего ведь не скажешь. У нас, правда, всегда, и в плохую погоду и в «мертвый сезон», хватало, на что жаловаться. И мы таки жаловались, хотя потихоньку. Что было делать, как не жаловаться? Да тут еще настала самая тяжелая пора — пошли на море циклоны, ураганы, тайфуны. У рыбаков не всегда был кусок хлеба, случался и настоящий голод, даже помирали с голодухи. А у людей и жена и дети… В общем, политиками мы не были, в морском промысле наступил «мертвый сезон», и надо было хвататься за любое дело. Но теперь? Почему я встрял в историю с Перико и с этими типами? Они чем дальше, тем больше кажутся мне дрянными людишками… Только я уже был запутан, как, наверно, запутан этот негр, — черт его знает, зачем он здесь. Лодка моя — как щепка в море, пока оно спокойное, да ведь это обманчиво; бескрайнее оно: поглядишь вокруг — под нами, над нами, по сторонам — везде, если не считать воды, пустота, и нет ей ни начала, ни конца. Помнится мне, Перико с голоду помирал и развозил уголь на своей лодчонке по островкам. Так и жил, или помирал — это все едино, — до того, как потерял руку и чахоткой заболел. Но они тут сидят и ничего не знают, а ведь я сейчас лодкой даже управлять не могу. Идем на северо-восток? На запад? Сказать — они меня и слушать не станут, совсем одурели, на себя самих злятся. Да, они меня и слушать не станут. Надо бы хоть словечко промолвить, слишком долго молчим. Устал я. А там, у берега, стоят негодные шлюпки, потрепанные, прогнившие, с дырявыми днищами, и названия-то все старые, привычные: «Ла Эумелия», «Пьянчужка», «Каталина», «Сеньорита Мерседес»…»

Девушка сидела полуодетая, равнодушная к окружающему. Габриэль всматривался в ее лицо и жадно разглядывал фигуру, одолеваемый отчаянием, надеясь на мучительную радость увидеть проблеск розового тела под лиловой блузкой. Лицо девушки было повернуто в сторону, так что ее глаз Габриэль видеть не мог. Она смотрела на свое колено, будто обнаружила там нечто очень важное. С угла доносились звуки музыкального автомата, которые временами заглушал, забивал шум мчавшихся по асфальту машин. Глуховато зарычал лев.

— Ла-адно, — сказал верзила, растягивая гласные и резко ударив кулаком по мраморной столешнице.

Человек с косящими глазами приблизился, но ничего не сказал. Его ремесло было скрытным, его работа совершалась без предупреждений и могла не удаться, если другой знал о ней заранее. Хотя ни крови, ни следов не оставалось, его труд был сродни смерти, сестре сна и тишины, он растягивал минуты смертной испарины, улавливал миг изнеможения и следил за другим, пока тот не переставал двигаться…

Неоновая реклама ресторана время от времени озаряла неуютной вспышкой мокрую от дождя улицу. Девушка сосредоточенно смотрела на свое колено.

1958

— Иногда мы утешаемся, признаваясь в наших недостатках и слабостях, — язвительно заметил Орбач. — А это, я думаю, порождается нашим напряженным вниманием к самим себе.

— Верно! — сказал Гарсиа и ткнул перед собой в воздух указательным пальцем, будто желая подтвердить, что отныне и впредь на всем поставлена точка.

В одном давнем разговоре с Габриэлем он говорил: «Кто такой этот Орбач? Просто человек, отличавшийся когда-то способностью писать белые стихи, которого, к сожалению, опровергло время».

Габриэль тогда на него накинулся: «Как можно говорить о литературных традициях там, где лучшие наши поэты и мыслители забыты, а место, заслуженное ими в сознании сограждан, заняли — вернее сказать, захватили — безграмотные политики, даже похваляющиеся своим невежеством?»

— Почему же теперь нам не посмотреть на самих себя? — продолжал Орбач. — Трудно найти в какой-либо другой стране людей более откровенных, более свободных от тщеславия, чем кубинцы. Здесь говорят безмерно много, и зачастую это приводит к преувеличениям, к тому, что говорится больше, чем можно. Вы меня понимаете? И все — от излишней откровенности. Похоже, о последствиях никто не думает. Что вы мне ответите, если я скажу: у нас никто ни секунды не думает над словами, которые собирается произнести, которые у него уже вертятся на кончике языка? Не так ли?

— Но кто говорит все это? — сказал Габриэль, с досадой поднимаясь. — Кто это говорит и пишет, спрашиваю я? Каким масштабом ценностей тут пользуются? Это по большей части взгляды людей, живших на других широтах, взгляды иностранцев, формулы, которыми они нас меряют согласно своим меркам. Послушать их — мы остроумны, легкомысленны, бесстыдны, примитивны, непоследовательны, добродушны, чрезвычайно откровенны, крайне искренни… Такой образ тождествен нашему народу лишь условно, и портрет непохож. Вам непонятно? Допускаю, что поверхностное и внешнее столь же истинно, как глубинное; но подумайте о наших исторических поворотах, о наших вершинах: «клич из Ла Демахагуа»[85], великолепный Капитолий[86]. Да что говорить… Если хотят нас лишить даже столь свойственного нам бескорыстия!

«Да, «Гнездышко» было славным дельцем, только мне больше нравилась военная форма. И бабы! А они, особенно кто там помесячно работал, знать меня не хотели. «Ты, Громила, нос не задирай. Знай свое место». Потому я и попросил у капитана помощи. Но его подручным я не стал, пока не случилось дело с Красоткой; она, знаете, вздумала его донимать, хотела быть у капитана единственной. По правде сказать, артачиться она стала после того, как обрыдла капитану и он передал ее мне, чтобы я ее утешил. И вот она подкараулила, когда капитан заснул и хотела плеснуть ему в глаза серной кислоты… Ну, он взбесился! Словом, кинул я ее в ванну и прикончил. Не ударил ни разочка, ни-ни. Заставил воды наглотаться, чтобы потом сошло как самоубийство. Взял ее, знаете, вот так и повернул, чтобы вода заливала, а она-то голая была. Красотка глядит на меня, глаза перепуганные, но не кричит. Потом привел я народ и говорю: «Какой страх! Глядите, девочки!» Это, знаете, капитан мне сказал: «Сотри ее с карты», а сам отправился обедать с Росалией. Потом еще было дело с Окендо, с моряком, и позже с теми революционерами…»

— Мы прошли через этапы настоящего паралича, — продолжал Орбач. — А вы представьте себе периоды взрывов, мятежей. Везде царит недоверие. Кто рискует жизнью ради какого-то дела, того считают «пройдохой» и к тому же идиотом. Это времена «пройдох» и «дурачков». Потому наслаждение жизнью в такую пору граничит с пороком.

— Я не вполне понимаю, — осмелился вставить Гарсиа.

— И все же это понятно, понятно. Спросите-ка лучше самих себя, я только описываю некую ситуацию.

— Не слишком ли часто мы смеемся? — весело заметил Марсиаль.

— И вы туда же? — сказал Гарсиа. — Но ведь бесспорно — иногда мы и плачем! Можно еще прибавить, и с уверенностью, что мы несколько робки, что социальное и физическое неравенство заставляет нас весьма часто испытывать чрезмерный стыд…

— …И что мы — как бы получше выразиться — безудержны и благородны. Так ведь? — решился Габриэль вступить на территорию, которую, по его мнению, он мог сдать. — Однако зачем постоянно твердить, будто мы живем только настоящим? Это же штамп!

— Величайшая ложь! — с иронией отозвался Орбач. — А традиции, а наши исторические деяния…

— Мне плевать на традиции, — сказал с неприкрытой дерзостью астролог. Он, видимо, давно уже нас слушал, но никто его не заметил. Он был совершенно пьян.

— Что вы здесь делаете? — спросил Орбач, стараясь переменить тему и отвести неизбежную атаку.

— А знаете, почему у нас было столько неудач в искусстве? — не смущаясь, спросил астролог. — Из-за «основы», без которой стремление к значительному невозможно. Теперь мы должны создать основу. У нас ее нет. Каковы наши корни в этой земле? Ба, не говорите мне про аборигенов. Конечно, делались попытки доказать, что они были нашей основой. Но к чему все это свелось? К нулю, к призраку, к иллюзии романтиков! Аборигены исчезли с лица земли, остались лишь следы… Поэтому мы не плоть от их плоти, не кровь от их крови. Они — не наша основа и не наш исток. Мы не происходим от них, у нас здесь нет предков. Кто же они в таком случае? Ничто, дым. Они даже не тема для разговора. Известно, какую неудачу потерпели те, кто желал воскресить их мир с помощью поэзии. Я не говорю про историю, но даже литература не может черпать вдохновение в тех древних временах, которых, возможно, и не было. Это неосуществимо. Та эпоха теряется в тумане, в такой дали, что нам не удается включить ее в наше существование. У нас с тем миром нет никакой связи. Поэтому мы полагаем, будто нашли наши корни, нашу «основу» в предельно современном симбиозе, то есть в единении с неимущим классом, с мулатством. Смесь испанцев и африканцев.

— Не отрицаю, в ваших словах много верного, — сказал Орбач, временно умолкнув и внимательно выслушав тираду астролога. — Однако под этим углом…

— Что еще за угол? Здесь, профессор, дело не в различии точек зрения. И я, я…

— Так, значит, то, что мы веселый народ, — истина бесспорная? — выпалил Марсиаль, топнув ногою.

— Веселый? Унылый? Не так уж это просто… Один писатель даже говорил о несомненной грусти, присущей нашим людям, — сказал астролог, и в пьяных его глазах сверкнула насмешливая искорка.

— В этом тоже есть много верного, — назидательно заметил Орбач.

Девушка встала с постели и, расхаживая по комнате, вдруг хлопнула себя по голове, как человек, спохватившийся, что забыл что-то важное. Потом поглядела на свои ярко накрашенные ногти, и Габриэль, по отрешенному и кокетливому выражению ее лица, предположил, что она смотрится в зеркало, о котором он мог только догадываться. Она была вся в ожидании, как хищная птица, готовая вцепиться когтями в жертву. Девушка взглянула на часы, и Габриэль машинально проверил время по своим часам, но не запомнил. Потом она медленно двинулась к прямоугольному балкону. Вероятно, она слышала стук костяшек домино внизу и голоса игроков, но смотрела на неоновые вспышки на голой красной кирпичной стене. Ее тянуло сюда из-за жары — опираясь на перила, она ловила дуновения прохлады, шедшие с темной, шумной улицы. Может быть, она думала о том, что хорошо бы сойти вниз и немного погулять, посмотреть на витрины и избежать тщетного ожидания сна, который придет не скоро. Она оглянулась направо и налево, а затем плюнула в уверенности, что никто на нее не смотрит.

Габриэль взглянул на кафе. Четверо мужчин сидели за боковым столиком, который был ему очень хорошо виден. Двое других наблюдали за игрой. Без умолку стучали по мраморной столешнице костяшки домино. Мужчина с лохматой шевелюрой говорил протяжно и упрямо.

— Я пас. Тебе ходить, Хасинто. Смотри же не подведи меня.

Похожая на женскую рука с длинными, заостренными ногтями осторожно положила костяшку рядом с дублем шесть. Послышался смех.

Двое стоявших зевали и почти не смотрели на игру. Один из них взглянул на часы, второй отхлебнул пива. Рука девушки поднялась к затылку, почесала его. Ночь уходила — однообразная, скучная, населенная тенями, нагнетавшая тоску, от которой глухой этот угол становился еще скучнее. Нет, и гулять не хочется. И Габриэль увидел, как она улыбнулась, прежде чем окончательно скрыться в комнате.

МОРЕ

Что им еще оставалось делать, как не разговаривать? Тишина угнетала, минуты казались часами, и время тянулось неотвратимо.

— Самое главное — власть, — сказал Орбач. Быть может, впервые он был искренен. Гаспар посмотрел на его не бритое два дня лицо: вид у профессора был плачевный.

— Только власть, и больше ничего?

— Но до нее надо добраться. Разве эти люди уже не захватили власть? Разве не этого они добивались?

— Пожалуй, нет, — отозвался Гаспар. Он чувствовал потребность досадить кому-то. — Неужели вы действительно думаете, что они заинтересованы только в сохранении достигнутого положения? В самом деле так думаете?

— Слушай, Гаспар, ты же знаешь нашу характерную черту. Разные есть слова: подняться, забраться, пойти в гору. Тут наш словарь богат. «Всегда лучше быть наверху». Не правда ли?

— Правда ваша, — сказал Иньиго, изнывавший от тишины и жары. — Уж это точно, лучше быть сверху. Правда ваша. И чем выше, тем лучше. Кто выше, тому и живется лучше, я-то знаю.

— Ну, это просто избитая фраза, — заметил Гаспар.

— Знаешь, Гаспар, какие два главных греха у тех, кто родился на этой земле? — продолжал Орбач. — Первый — быть неудачником; второй — быть скучным. Победитель у нас должен быть «бойким» и симпатичным. Приведу тебе, дружище, двойное сравнение: жизнь подобна времени, а время подобно реке в половодье, она все течет, и течет, и течет, она всегда та же и не та, и человек может ориентироваться только по уровню вод — сейчас река течет спокойно, а там вдруг разбушуется и в единый миг все снесет…

— Гераклит навыворот, — с иронией заметил Гаспар. — Первое — сохраняй свое место; второе — удерживай свое кресло. Не так ли?

— Поглядите на этого человека, — сказал Орбач, указывая на Гарсиа, который, видимо, дремал. — Собирались закрыть его фабрику. (При этом надо иметь в виду — она уже давно была экспроприирована.) Ну, и что же произошло, что он сказал, что сделал? Не убеждайте меня, будто его тревожила судьба рабочих, и не уверяйте, что они тоже люди, что у них есть семьи и им нужна пища. Я все это наизусть знаю. Так вот, этот человек никогда о них не заботился…

— Я не говорил… — начал было Гарсиа, открыв глаза.

— Поймите, Гарсиа, все, чем вы восхищались, что любили, чего желали, — все изменилось: знаменитые картины, киноактрисы и киноактеры, черт, дьявол. Все изменилось, и вы ничего не сделали, чтобы этому помешать!

— Я не думаю… — опять начал Гарсиа. Его положение здесь, в лодке, вдали от земли, показалось ему вдруг таким неопределенным, ненадежным. И этот грубый разговор о делах на суше, в котором почему-то его поминали то и дело, ему не нравился. «Черт!» — мысленно ругнулся он.

— Посмотрите, посмотрите вокруг. Что вы видите?

Ничего. Гарсиа не видел ничего, кроме воды, кроме бескрайнего меря.

Гаспар улыбнулся. «Чистая риторика, — подумал он. — И наши вопросы без ответов — тоже чистая риторика».

— Никто не хочет перемен, никто, только неуемная чернь жаждет зрелищ, хоть первосортных, хоть второсортных…

«Ложь, — подумал Гаспар. — Вечно одни и те же аргументы: анархия, ненависть к богачам, врожденная страсть протестовать… Но я тоже разбираюсь в этой игре; их рассуждения сводятся к тому, что все заранее «подготовлено» — известия в газетах, военные сводки, даже атаки наемников. Во всем они видят хитрый расчет верхов, а иногда — дипломатические приемы. «Такова политика», — говорили они, желая все оправдать. Сотни раз слышал я слова: «Настали плохие времена», «Нравственность упала», «Исчез стыд» и так далее. Философия лицемерия. «Плохо, плохо, плохо! — твердили они. — Все пропаганда!» А в более серьезных случаях предпочитали выказывать сомнение: «Я не знаю», «Не знаю, что тебе сказать», «Возможно», «Ты уверен?», «Но, пожалуй, нет…».

— Зло! Что такое зло? Феномен этики. Вдумайся, Гаспар. Это часть человеческого существования. То, что является злом для одного, не является таковым для другого. Заметь: крайний предел зла — это добро.

«Типичное манихейство»[87], — думает Гаспар.

— И не говорите мне об этих ваших нелепых героях, которые время от времени восстают против общественного мнения. Откуда такой человек обычно берет «доказательства» того, что хорошо и что дурно? Из народных предрассудков! Обвиняют богатых — вообще. Как и во всех этических феноменах, здесь сказываются эпоха, уровень мышления, верования.

— Вы удаляетесь от реальности, — возражает Гаспар. — И все лишь затем, чтобы защитить вашу буржуазию, вконец разложившуюся, без традиций, не сумевшую проникнуться даже духом национализма…

— Ба, разговорчики левых!

— …Класс, потерпевший крах, абсентеисты еще с девятнадцатого века…

— Пропаганда! Чистейшая пропаганда!..

1958

Было это задолго до 1958-го, даже еще до 1957 года. Габриэль вспоминал…

— Еще и это? — сказал человек, сидевший напротив.

Приподняв голову, Габриэль бросил на него быстрый взгляд. Голос был звучный и твердый, хотя слегка вибрирующий. Светло-коричневый, хорошо скроенный костюм, крупная, даже почти красивая голова (не маленькая головка и хищные челюсти, какие он ожидал увидеть у полицейского). Но Габриэль его не узнал, пока он не вынул из кармана очки и не насадил их осторожно на тонкий нос. Зеленовато-серые глаза за стеклами очков казались больше, и теперь в них было то выражение, которое Габриэль не раз видел на газетных снимках.

— Ну что ж! — сказал Олачеа, рассеянно перебирая бумаги.

«Мне казалось, будто он обращается не ко мне, будто на моем месте сидит кто-то другой. Но вдруг он ударил рукой по столу и гаркнул:

— Что вы делали на углу Прадо и улицы Анимас? Вы знаете, что там в магазине взорвалась бомба? Вы знаете, что на углу Прадо и Трокадеро вспыхнул пожар и что то же самое было на перекрестке улиц Гальяно и Сан-Ласаро?..»

Начался допрос.

Габриэль вспоминал то, что произошло всего несколько часов назад. Теперь он был арестован, был в руках агентов тирана. Из дому он сбежал, университет закрыт…

МОРЕ

«Молчишь? Теперь ты молчишь?» — думал Гаспар, глядя на Орбача. В последнее время тот только и знал, что жаловался. Может быть, как многие, он полагал, будто, жалуясь вслух, успокоит свои нервы? «Некоторые люди непрестанно хнычут, но я-то знаю — у них это от чрезмерной «живости», жалобы им заменяют деятельность, они этим умеряют свою активность, и таким образом им удается скрыть недовольство и нежелание сотрудничать с властями. Ясно, люди, которые так себя ведут, уклоняются от ответственных дел, избегают всякого труда и ищут легкой жизни. Жалкие типы, карикатурные буржуа, напуганные революцией, не понимающие простой истины: то, что они считали вечным, рушится.

Потом начинаются конфликты. Эти люди становятся мелочными, завистливыми, озлобленными. Воюют из-за каждого пустяка, сердятся из-за того, что сынок соседа сказал нехорошее слово, или из-за того, что квартальный «Комитет защиты революции» заставляет заполнить анкету. Только и знают — брюзжать да выискивать неполадки и промахи правительства. «Поменьше бы говорили да побольше делали», — можно было бы им сказать. Прямо до психоза доходят. Без умолку сетуют на свою судьбу, на то, что приходится жить в стране, где стали хозяевами прежние «голодранцы», ничего не смыслящие в делах людей «порядочных», «приличных». Но им неведом настоящий труд, подлинный энтузиазм. Да, теперь я лучше понимаю жизнь, куда лучше, чем даже вчера. Вспоминаю слова моего брата, врача: «Скажи, Гаспар, верно ли, что вся эта публика только и мечтает уехать за границу? Почему бы им не остаться и не поработать здесь? Они ждут лишь одного — чтобы возвратились латифундисты и коммерсанты, политиканы и сержанты-заговорщики, сельская жандармерия, избиения рабочих, доносчики, проституция, безработица, нищета, толпы голодающих, неграмотность, преступность, злоупотребления, самоуправство, беззаконие, несправедливость, хамство, высокомерие, эксплуатация, выселения, кабальные займы, детские болезни, косный традиционализм, фальсифицированные выборы, грязь трущоб, коррупция, подхалимство, издевательство, запугивание на выборах, увольнения «с компенсацией», внебрачное сожительство, незаконные сделки, тунеядство, «барато», профсоюзы с «твердым руководством», «направляемые сверху», продажные судьи, поруганный закон, несоблюдение конституционных гарантий, лотереи, карты, подряды в министерстве общественных работ, призрачное дорожное строительство за счет государственного бюджета, синекуры, протекции, номинальные должности с жалованьем в двести, триста песо…»

То были слова моего брата, врача, которые я не слушал, жесткие слова, которые теперь, в этой утлой лодчонке, я вспоминаю с отвращением, со страхом, с отчаянием…»

Убежденные в отсутствии хозяев, в том, что никто им не помешает, мальчишки забирались в патио, прокрадываясь с нарочитой осторожностью (весь смак был в том, что на самом-то деле осторожность была излишней, и они, веселясь в душе, знали это), и в сгущающихся сумерках отрывали планки забора, обрубали самые пышные деревья, прятались за цветочными клумбами, ломая стебли цветов, разбивая оградки… И вот однажды — лязг железа, треск ломающихся досок и скрипение вывинчиваемых болтов нарушили привычную утреннюю полудрему Габриэля. Сыпалась градом разбитая черепица, летели осколки оконных стекол — несколько из них упало на постель и раскрошилось в руках Габриэля, и тут ему стало ясно: мальчишки бросают камни на крышу, в окна и в стены. Выглянуть в окно он и не пытался, опасаясь, что какой-нибудь метательный снаряд может угодить ему в лицо. А камни все сыпались, разлетаясь на куски при ударах о твердые цементные швы и прочные, как железо, кирпичи колонн. Габриэль обеспокоился за целость гипсовых статуэток, висевших на стенах тарелок из настоящего или поддельного фарфора и даже люстры венецианского стекла, которую он ни разу не зажигал.

1958

Гарсиа жил в собственном шале на мысе, в районе, прежде вполне пристойном, но теперь ставшем намного хуже, потому что какие-то дельцы, приобретя смежный участок и понастроив там доходные дома, сдали квартиры всякой шушере. И Гарсиа со своей террасы видел столбы для развешивания белья; на плоских крышах соседних домов тоже трепыхалось белье. В Гаване всякий день взрывались бомбы и петарды, подложенные членами «Движения 26 июля»[88]. Полиция была бессильна, БРАК[89] и СИМ[90] пускались на отчаянные меры. Оппозиция? Коалиция? Политические действия, по сути, потерпели крах. Так продолжаться не могло. Когда кто-нибудь говорил, что у Батисты «верный прицел», люди не таясь усмехались, невзирая на полицию и на БРАК.

— Я уже без сил, — говорил Гарсиа. — Здесь стало невозможно жить. Вот возьму и пойду завтра сниму себе квартиру в отеле «Хилтон». Что ты на это скажешь, Марсиаль?

Марсиаль выпустил клубок дыма и попросил Гарсиа налить ему еще виски.

— Народ смывается, — сказал Гарсиа. — Вчера Ольга уехала в Майами с Норой. Со мной остались только Аврора и… мой сын.

— Аврора?

— Да, дружище, медсестра. Ты ее не помнишь? Сейчас она вышла погулять с мальчиком. Доктор Мелендес сказал, что, может быть, стоит сделать еще одну попытку… В Соединенных Штатах или в Европе. Ты как думаешь?

Марсиаль знал, что мальчик-идиот неизлечим. Он слушал Гарсиа с невинным лицом, но всей Гаване было известно об отношениях Гарсиа и Авроры, «медсестры». Уже не впервые Гарсиа придумывал себе поездки «в Соединенные Штаты или в Европу». Надо-де повезти сына к специалистам, и, разумеется, он не может ехать один, приходится брать с собою медсестру. Они уже побывали в самых знаменитых клиниках и, конечно… в отелях. Гарсиа ввел Аврору в дом под видом медсестры. Однажды она даже показала «сеньоре» свой диплом.

— Ты читал заявление Духаля? Так и чувствуется в нем рука генерала. Но, между нами, что ты думаешь о вестях из Сьерра-Маэстра?

— Вы слушаете «Радио ребельде»[91], Гарсиа?

— Из любопытства, знаешь, из чистого любопытства. Надо же быть в курсе. Только не говори мне, будто ты веришь болтовне про «верный прицел» и про «революцию 10 марта»[92].

— Простите меня, но если вы боитесь, поехали бы еще разок в Европу. Может быть, и сыну вашему будет на пользу: наука идет вперед гигантскими шагами.

— Право, не знаю, я тоже об этом подумывал. В общем-то, и я сам чувствую себя неважно. Врач говорит…

— Так почему же не съездить? Для вас это не проблема. Путешествия — это и развлечение, и расширение культурного кругозора. И наверно… медсестра могла бы сопровождать вас. Авророй ее зовут, так ведь?

Марсиаль отвел глаза и посмотрел на развешанное белье. Затылком он почувствовал взгляд Гарсиа. Наверно, он совершил бестактность.

— Не хочешь ли еще виски?

Гарсиа налил себе и гостю.

— Все, все смываются… — сказал он, словно возвращаясь к неотвязной мысли. — Черт возьми, я начинаю терять уверенность. Ты знаешь, вчера ко мне явился полковник. Сам, собственной персоной. Видно, дело очень плохо, если до этого дошло. И стал расспрашивать про Габриэля Дуарте, про его связи, местонахождение. Я сказал правду: я, мол, о нем давно ничего не знаю. Этот мальчишка вроде бы заделался революционером. Он у полиции на примете.

— И вас это тревожит? Пустяки, Гарсиа. Знайте, что ко мне — несмотря на мой престиж у правительства — приставили какого-то типа для слежки. Ну, я, конечно, позвонил полковнику и сказал, что для меня это оскорбительно и он как начальник спецслужбы обязан вмешаться. А он мне в ответ, что это ошибка, что он просит извинения, но, к сожалению, у них в спецслужбе полиции не хватает дельных работников, и во всяком случае, если это сделали, то лишь в видах моей безопасности. Ясно, он меня не убедил. Тем более что недавно я обнаружил у себя в спальне микрофон. Что эти люди себе думают, Гарсиа? С ума они посходили, что ли?

— Я полагаю, мы дошли до предела. Все летит кувырком. Полковник тоже устал. Ты же знаешь, он проводил операцию в Сьерра-Маэстра. И после этого у него осталось весьма неприятное впечатление. Но я, видишь, постарался его понять и, кажется, могу себе представить, что происходит в его мозгу. Ты же знаком с полковником, Марсиаль? Помнишь, как он начинал, каковы были первые его шаги: заигрывание с революционерами тридцать третьего года, чтобы показать, сколь опасным может быть для них человек вроде него в противоположном стане. Вспоминаю его апофеоз потом, когда он уже вошел в «Порру»[93]. Он любил повторять: «Я и самому себе не верю, куманек!» И это была правда. Но по своему опыту он знает, где предел его силам. Нынешняя «война» для него хуже чумы. Он уже «достиг», он уже «у кормила», и местечко недурное, и путь к повышению открыт. И вдруг начинаются события, от которых у него портится пищеварение. Будем откровенны, Марсиаль, хоть раз в жизни. Глядел я на него вчера, на полковничка нашего, и думал: «Попробовал бы кто-нибудь, когда ты был уверен, что время убийств и разбоя при Мачадо для тебя миновало, сказать, что теперь, когда ты уже стар и имеешь внуков, тебе опять придется проводить «операции» и по приказу свыше преследовать людей?»

Марсиаль опорожнил свой стакан. Слишком крепко, подумал он. В другой раз надо либо с содовой, либо со льдом.

— А полковник опять заговорил о нем, об этом юноше. Ты же знаешь, отец Габриэля работал со мной и перед смертью попросил меня опекать его сына. Но головы у людей устроены по-разному. Полковник меня предупредил: «Учтите, у нас тут ни адвокаты, ни «Habeas corpus»[94] силы не имеют» — и затем попросил: «Если случайно вы его встретите, Гарсиа, сделайте одолжение, поговорите с ним, посоветуйте пристроиться на тихом местечке, «стать на якорь», угомониться». И заключил одним из своих пошлых присловий: «Оно и для здоровья полезней».

— Вы полагаете, что Габриэль спутался с людьми из «Движения 26 июля»?

— Не знаю, Марсиаль. Паренек этот всегда казался немного странным. Что у него на уме, мне было неведомо. Много раз он своими высказываниями ставил меня в тупик. Он мог бы чего-то достичь, но после смерти отца жил почти как нищий. Понимаешь ты такую блажь? У меня никогда ничего не просил. Ведь я, в память его отца, ни в чем бы ему не отказал. Пожалуй, он — как бы это сказать — немного идеалист. А теперь вдруг…

— Что ж, мне ясно. Мальчик начитался книг: беспорядочное чтение и чрезмерные умствования.

— О да, в нашей жизни лучше не слишком задумываться, не то все в твоих глазах разрастается. Согласен?

— Конечно. А вот вам другой странный случай, и в той же семье. Слышали, Гарсиа? Последняя новость. В одной из газет в Майами появилась фотография Боба Оласабаля, сына сенатора и свояка Габриэля. Интервью у него брал американский журналист. Потрясающее заявление. Он говорит, что Батиста убийца и что он, Оласабаль, бежал в Штаты (улетел на «Си Фьюри», одном из этих английских истребителей, которые генерал недавно закупил), потому что отказался исполнить приказ бомбить гражданское население. Говорит еще, что другие кубинские летчики из армейских ВВС поступили так же, но их всех арестовали. Как вам это нравится?

— Так я же говорю, тут уже никто ничего не поймет. Я стреляный воробей, и чутье мое подсказывает, что вскоре наступит развязка. И я, знаешь, к ней приготовился.

— Приготовились? Как?

— Перевел некую сумму в заграничный банк. По-моему, это необходимо. Здесь у меня тоже есть имущество, в конце-то концов, это моя родина, и, сказать по правде, я не думаю, чтобы дело дошло до покушения на частную собственность.

— Ну, еще неизвестно. Стало быть, вы тоже допускаете возможность перемены? Но какой она будет, грядущая перемена? Что вы думаете о Фиделе Кастро и о тех, кто его окружает?

— Фидель Кастро — такой же политик, как и другие.

— Пожалуй что нет. Пожалуй, не такой.

— Что ты имеешь в виду?

— Судите сами, Гарсиа, Фидель — и этот посредник, полковник Косме де ла Торрьенте[95] с его пресловутым «Обществом друзей республики»… Старик искал мирного выхода из политической ситуации, но мне кажется, что, несмотря на его благие намерения, революционеры не очень-то с ним считались.

— И почему же?

— Дело в том, что люди из «Движения 26 июля» не желают мирного соглашения. Я кое-что об этом знаю, Гарсиа. Брат Фиделя, Рауль, в июле обратился с «Посланием к кубинской молодежи и к молодежи мира». И в этом документе есть такие идеи, такие формулировки…

— А, понимаю, куда ты клонишь, дружище. Коммунисты? Нет, нет. Мое мнение — на Кубе эти идеи не привьются. Коммунисты в последние годы действовали так открыто, что все их знают. Ласаро Пенья[96], Блас Рока[97], Карлос Рафаэль Родригес[98]… Да, список длинный. Но они все наперечет, и за ними следят. Им надо уж очень изловчиться, чтобы кого-то обмануть. Я-то знаю, что они кончат тем, что объединятся с «Движением 26 июля», либо люди из «Движения 26 июля» попросят у коммунистов помощи. Да это все едино. Не нужно быть слишком проницательным, чтобы заметить, что среди них очень мало политиков; тут, бесспорно, народ все новый, неизвестный, желающий идти на штурм нашей республики. Во всяком случае, не забывай, что рядом с нами колосс, всего в девяноста милях… Почти на расстоянии пушечного выстрела.

— Не буду с вами спорить, Гарсиа, но я мыслю по-другому. Не хотите ли подойти сюда и посмотреть? Идите, идите.

Гарсиа вышел на балкон и посмотрел в направлении, указанном Марсиалем.

— Видите? Вон там, за веревкой с бельем, на том телеграфном столбе? Можете рассмотреть?

— Да-да. Какая-то тряпка, что-то красное и черное, вроде… Так это же флаг «Движения 26 июля»!

— Как его повесили? Когда? Кто? Прошу вас сделать мысленное усилие и вспомнить, по ассоциации идей, откуда идут эти приемы и методы. Пока мы имеем дело с флажком «Движения 26 июля», потом будет флаг красных. Вы поняли?

— Еще бы. Но твоя «ассоциация идей» немного того…

— Скажу вам только одно, Гарсиа: если теперь ими не руководят красные, то в конце концов это произойдет. Наверняка. Простая логика.

Гарсиа сел. Он чувствовал усталость. Усталость и желание закрыть глаза, отключиться.

— Значит, ты думаешь, что мы так сразу и скатимся к коммунизму?

— Пока могу вам сказать, что уже скатываемся. Батиста не способен сдержать натиск народа. Погибшие дали потомство. Репрессии, бесспорно, были ошибкой, и последствия непредсказуемы. Но это не все. Еще есть некое «потом». Я хочу сказать, что, если Фидель Кастро захватит власть, борьба пойдет иная, но решительная. И тут станет возможным наше вмешательство, а также всех тех, кто останется в стране, когда наступит это «потом».

— Ну да! Борьба с коммунистами?

— Борьба с идеями тоталитаризма. Тогда потребуются знание и опыт. Видите ли, за исключением нескольких образованных людей в «Движении 26 июля» и старых специалистов, революционеры — это люди неопытные, и с ними армия неграмотных крестьян. Остаются только коммунисты. Характер власти определят результаты конфронтации «Движения 26 июля» и коммунистов. Вы меня поняли?

— Понял. Но Фидель Кастро? Об этом человеке ты не подумал?

— Фидель Кастро — не коммунист. К тому же я бы даже сказал, что он человек умный. Готов это утверждать. Он разберется в ситуации. Остальное ему подскажет ход событий.

Гарсиа молчал, покачиваясь в кресле. Марсиаль встал и посмотрел на наручные часы. Невдалеке женщина поспешно снимала развешанное белье. За ее спиной горделиво реял на ветру маленький красно-черный флаг.

Габриэль не спал — так бывало всегда, после того как он добрую часть дня проспит. Он выглянул наружу и впервые увидел, что жалюзи в окне у девушки опущены. Внизу никто не шумел. На небе угасало розоватое зарево. Ему подумалось, что девушка, возможно, больна, лежит одна в своей комнате. В этот момент в кафе вошли двое — мужчина и женщина. Мужчина и женщина, окно, она, субботний вечер — все смешалось… Габриэль вдруг увидел себя словно бы со стороны, как он смешон, какие нелепые мысли его одолевают. Он посмотрел на Луису — прямо, не таясь. Стоит чуть протянуть руку — и он мог бы до нее дотронуться. Дотронуться, привлечь ее, убаюкать рядом с собою.

— Луиса, — тихо сказал он.

МОРЕ

«Они ведь были католиками», — подумал Гаспар, то ость они и сейчас католики, Хайме и она, Луиса. Женщина она робкая, полностью подчинившаяся этому шуту Хайме, страховому агенту или кто он там. Замашки у него американские, набрался в Штатах («Я, старина, ездил туда каждый год по делам компании»). Любит предлагать гостям виски и читает североамериканские журналы.

«Я у него никогда не спрашивал, как его возможно, что он, католик, так восхищается протестантами; ее спрашивал, потому что он вечно щеголял своими познаниями о религиозных меньшинствах, о распределении религий в мире и теорией об относительности атеистических взглядов, заученной им на память. Обо всем прочем он рассуждал поверхностно, кубинцев ставил невысоко и полагал, что если мы не будем учиться у «них», то никогда ничего не достигнем. Хайме меня, Гаспара, считал ярым революционером. Но ведь я-то знал, что это — революция, хотя многие не желали так думать. Что же, собственно, произошло? Это было завершением некоего цикла, концом господства определенного социального слоя. «Но послушайте, Гаспар, — говорил аптекарь (Хайме к тому же был владельцем аптеки на одной из центральных улиц Гаваны), — неужели вы стали коммунистом?» А я его донимал: «Видите ли, буржуазной риторике теперь пришел конец, вернее сказать, он пришел еще до первого января тысяча девятьсот пятьдесят девятого года[99]. Разве не отмерло ваше «пассивное сопротивление» и разве от ваших обанкротившихся «духовных ценностей» не осталось самое мизерное сальдо? Бегство от действительности — черта вашего круга, и вы оказались не у дел. Класс без классового сознания, какие-то блуждающие призраки, восковые манекены. Вы дошли до абсурда, отсюда неизбежное отчаяние, вполне понятные поражения. Как будто основы миропорядка вдруг пошатнулись, и под вами образовалась некая зыбь. Земли ваши отняли, роздали, куда ни глянь — вам осталась лишь эмиграция, изгнание, бегство. Поскольку действительность для этих сеньоров была неприемлема, они заявляли, что о будущем нечего и думать. Толковали также о распаде братских уз (типичная буржуазная риторика). Причем споры идут не из-за имущества или владений; уезжающие расходятся с родственниками, женами, братьями, детьми на основе политических несогласий, идеологических раздоров; остающиеся же ничего не требуют, просто берутся за работу, за переустройство (лучше бы сказать, за строительство). Но я — трус, последней моей заботой на родной земле было достать пластинку тысяча восемьсот девяносто девятого года с записью пьесы для женского хора без слов…» — «Да что вы тут болтаете, старина? — вспылил наконец аптекарь (так мне удобней его называть). — Надеюсь, теперь вы не станете повторять старую песню о порочной буржуазии и тому подобное? Вам неймется со мной поспорить? Могу вам сказать, что дело тут не в порочной буржуазии, вы ошибаетесь. Не в ней дело. Хотите, я открою вам главное (под «главным» он подразумевал «то, что думаю я»), или же не хотите? Дело не в буржуазии: все это выдумки экстремистов. Видите ли, по некоторым пунктам я с вами соглашаюсь: да, наша буржуазия была классом без ярких черт, бесформенным и малодушным, готовым защищать «национальные» интересы только в самом крайнем случае. К чему поминать Содом и Гоморру? Истории о скандальных parties[100] и эротических оргиях? Даже порочность тут ненастоящая. Разве вам не ясно, что и в этом мы не были оригинальны? Смеетесь? Видите ли, у меня всегда было впечатление, будто наши буржуа (должен ли я и себя причислять к ним?) смутно подозревают, что ведут «нечистую игру». Понимаете? Что они не хранят верность традициям и классовым интересам. А вы как полагаете?»

«Что мне было полагать», — думал Гаспар, вспоминая те разговоры». Но теперь здесь она, Луиса. С нею он никогда не пускался в такие рассуждения; она женщина очень красивая, однако, пожалуй, не слишком развитая. Когда он затрагивал политические темы, она лишь говорила: «Гаспар! Гаспар!», повторяя его имя с комической мольбой, комическим укором, словно он пытался завести речь о чем-то опасном, не совсем даже приличном, скабрезном.

Но события на Плая-Хирон[101] поразили Хайме так, как если бы его угостили цианистым калием или нанесли удар ниже пояса. «Дело оборачивается худо», — восклицал он, vox populi[102] своего кружка (а для него — всего мира). «Когда я сообщил ему о событиях, он посмотрел мне в глаза, точнее, на мою макушку (как делал всегда), словно свысока оценивая нечто, недостойное занимать его мысли. Затем начались тщетные утешения, пророчества, догадки.

— Долго это не продержится, черт возьми. Знаешь, что нас ожидает? (Он уже был со мной на «ты».) Круг влияния сужается с каждым днем. Сам подумай. Оно уже ограничилось районом Карибского моря, стало сугубо местным. Ты понял? Экономическое объединение тут невозможно, нечего говорить и о «социальном» объединении или хотя бы о сочувствии.

— Ты ошибаешься. Уверяю тебя, ты ошибаешься, — настаивал я.

— Но Гаспар, Гаспар! — повторяла Луиса, робко улыбаясь, и что-то записывала в книжечку с синей обложкой, которая всегда была у нее в руках. На обложке можно было прочесть: «Л.Д.1». Видно, Луиса записывала кое-что из наших разговоров. Я так и не узнал, что означает это «Л.Д.1».

Впрочем, у католика Хайме было одно слабое место: женщины. Со своей женой он, правда, держался осторожно, вернее, хитрил. Он мне рассказывал, что их плотская близость с Луисой обычно начинается с невинной игры, с карт. Такая игра вдвоем может показаться скучной, но она была одной из немногих, известных им обоим. И он никогда не осмеливался в ее присутствии произнести слово «бридж».

— Однако мы времени зря не теряем, — говорил он. — Наши эротические шалости всегда начинаются с невинной карточной игры. Дело меняется, только когда она нездорова, то есть когда у нее регулы. (Тут аптекарь даже не улыбался, он, в общем-то, похабником не был.) Но мы никогда этого не затеваем без взаимного согласия.

— Вы ведь католики? — спрашивал я.

— Я — католик. С Луисой дело обстоит иначе: и да и нет. Ты этого не заметил? Она в божественных предметах не разбирается. Но, в конце-то концов, надо ко всему приспосабливаться. Ее, знаешь ли, метафизика не интересует.

И у меня, Гаспара, в ту пору слово «метафизика» смешивалось со словом «соитие».

Гаспар посмотрел на сидевшую в лодке женщину. Ему хотелось что-нибудь ей предложить, чем-то услужить в столь трудную минуту, но у него и булавки при себе не было. Почему он ждал до последнего часа? Вероятно, из любопытства, но только ли поэтому? Ему вспомнилось одно довольно давнее происшествие, начавшееся с разговора на обеде у сенатора Серрано. Луиса подошла к нему, держа в руках стакан с коктейлем, и высказала какое-то свое сомнение.

— Ты, Луиса, не верь всему тому, что здесь говорят, — сказал он ей тогда. — Например, сенатор в каждом слове, противоречащем его замыслам, видит исключительно влияние «красных». И, если хочешь, я мог бы… познакомить тебя с настоящим коммунистом.

— Вы? — сказала она, еще не зная, следует ли ей подхватить обращение на «ты».

— По твоему представлению, это фанатики, которые едят живых детей. Так ведь? Если его не посадили, я, наверно, смогу повести тебя к нему в «логово». Вероятно, ты будешь удивлена, но я… когда-то склонялся к их идеям… — И он задумчиво почесал голову. — Знаешь, я подумал, что тебе надо бы поговорить с Орбачем. Ты не читала его книгу «Познание причины»? Триста восемьдесят страниц, оригинальная тема. У левых она была символом веры.

Луиса, заинтригованная, посмотрела на Гаспара — не шутит ли.

— Анхель Росадо… — сказал он.

— Кто это?

— Тот самый коммунист, марксист. Отчаянный был борец во времена Мачадо. При правительстве Грау вел агитацию, а когда убили Хесуса Менендеса[103], он исчез, пропал из виду; больше о нем не слышали…

— Почему он так поступил? — спросила Луиса.

— Кто знает! Я уверен, что он не прекратил деятельности, что продолжал борьбу в подполье. Да, я был с ним знаком, даже, могу сказать, им восхищался, хотя по многим вопросам у нас были расхождения. Однажды я сказал ему: «Собираюсь поступить на службу к такому-то» (одному богачу). Он посмотрел мне в глаза, повернулся и ушел. И больше мы не виделись.

Луиса жалостливо глядела на Гаспара — она-то до этой минуты считала его циником.

— Я тоже заключил договор с дьяволом, — сказал он, усмехаясь.

— Почему бы нет? — задумчиво произнесла Луиса, отгоняя видения, которые мешали ей сформулировать собственные вопросы. — Почему бы вам не повести меня к этому человеку?

Гаспар глянул на нее, как бы взвешивая степень риска, потом кивнул.

Они проехали по кварталу бедняков — во дворах виднелось развешанное белье, на улице играли истощенные дети со вздутыми животами. Гаспар указал на дом, пожалуй, самый ветхий из всех, сущая развалина. Несмотря на жару двери и окна были наглухо закрыты. Луиса почувствовала разочарование. Что это — дом или конура? Неужели там и в самом деле живут люди?

На настойчивый стук никто не ответил. Они уже хотели уехать, как вдруг бесшумно открылось одно из окон, и в нем показалось лицо молодого человека с торчащими темными скулами чахоточного и запавшими глазами. Тихим, глухим голосом, звучавшим словно бы издалека, он спросил, что им надо.

— Я ищу Анхеля Росадо, — сказал Гаспар. — Я его друг.

Парень сделал вид, будто не расслышал, и несколько раз переспросил: «Как? Как?», бросая быстрые, недоверчивые взгляды на машину и на женщину, сидевшую за рулем и смотревшую на него.

— По личному делу, — сказал Гаспар, стремясь прояснить ситуацию и уже слегка досадуя. — Я знаком с Анхелем много лет. Может, его нет дома?

— Да нет, он дома, — сказал парень и исчез, а вместо него в проеме окна появилось сморщенное, почти ведьмовское старушечье лицо. Одновременно открылась дверь, и высокий, костлявый мужчина сказал:

— Проходите, пожалуйста. — Он пристально разглядывал Луису, которая вышла из машины и направлялась к ним. — Вы его не узнаете. Совсем отощал, помирает он у нас.

Мужчина провел их в комнату, где дурно пахло; на столике пузырьки с лекарствами, на кровати умирающий — кожа да кости. Тело его судорожно дернулось.

— Как сухое дерево стал, — сказал высокий мужчина. Луисе почудилось, будто в его глазах блеснула слеза, но то была слеза гнева, ярости. Луисе стало жутко: этот высокий казался ей сумасшедшим; старуха, выглянувшая в окно, наверняка за ними шпионила; вонь в комнате была невыносимая. Пахло чесноком, йодом, дезинфекцией. Возможно ли, что этот полутруп, этот скелет, этот ком гнили был свирепым коммунистом, существом, опасным для власти, богатства и могущества людей состоятельных и сильных?

— Уйдем, уйдем отсюда! — закричала она, пятясь назад.

1958

Габриэль в нерешительности остановился у двери. Был жаркий июль, на деревьях перед домом не шевелился ни один лист. Мужчина с большими залысинами на лбу помедлил несколько секунд, как только что он сам, но в конце концов пропустил его.

Он был словно ниже ростом, чем казался Габриэлю прежде…

— Дело оборачивается худо, доктор.

— Что? Что ты сказал? Да ты ужасно осунулся. Не хочешь ли воды?

— Нет, благодарю. Вы знаете, что творится на улицах?

…И более худощав, чем Габриэль себе представлял: щеки ввалились, скулы торчат. Наверно, слишком много трудится.

— Нет, не знаю… То есть кое-что слышал по радио. Был налет на радиостанцию или что-то в этом роде.

— Их убивают, доктор, убивают! С ними расправляются!

— Расправляются? С кем, мой мальчик? Ну, давай садись, если хочешь, я принесу тебе кофе.

— Нет, нет, не надо. Я пришел, потому что…

— Теперь тут ходить опасно. Ты это знаешь? Или ты… в чем-то замешан?

— Да. То есть нет. До чего дойдет наше правительство? Неужели Батиста так и будет убивать людей, доктор?

— Ты, наверно, впутался в какую-то неприятность? Говори, я тебя слушаю.

Руки у него слабые: пальцы длинные, холеные, но слишком тонкие и почти прозрачные.

— Я видал худшее, мой мальчик. Бывало, пускались во все тяжкие. Но и раньше происходило то же самое, и ты ошибаешься, если думаешь, что дело тут в Батисте. Нет, не бойся, я не собираюсь его защищать. Он — лишь один из многих, и все они служат тем же интересам.

— Этот хуже всех, доктор. Он грабит и убивает больше прочих.

— Ты ошибаешься в главном. Просто теперь другие времена, и ты оказался в центре водоворота. В прежние годы я был в таком же положении и думал точно как ты. «Этот хуже всех», — говорил я себе. Но годы меня научили. Я ведь тоже был под арестом, перенес побои и дубинкой и плетью. Мне повредили глаз, я едва не ослеп. И во времена Мачадо применяли пытки. Я отсидел в одиночке тридцать шесть дней. Много нас там было, и многих из тех ребят перевели потом из нашей тюрьмы в Особую, а оттуда прямехонько на кладбище. Забили их насмерть дубинками. До сих пор об этом еще не все рассказано, не описана и половина тех зверств.

В его глазах, за толстыми стеклами, не стало прежней живости — казалось, они скользят по предметам, не видя их.

— Мы тогда были молоды, вся жизнь впереди. Провели в тюрьме несколько месяцев. Перед нами ставили женщину, которая медленно раздевалась, и нас убеждали: «Если заговоришь, она будет твоя». Но ты не думай, что нам показывали каких-нибудь шлюх. И почти всегда подбирали хорошеньких, вероятно, им все же платили, если только это не были жены и дочери самих полицейских. Некоторые из нас не вытерпели, но большинство держалось. Многих спасло падение тирана, а не то бы…

На нем домашний костюм. В комнате повсюду книги: шкафы с толстыми томами и, куда ни глянь, полки с книгами потоньше. Философия, литература, научные труды. Книги, как тараканы, расползлись по всему дому — в гостиной, в прихожей, наверно, и в спальне. Друг Габриэля, писавший рассказы, побывал однажды у Хемингуэя в Сан-Франсиско-де-Паула и убедился, что у американского писателя книги были даже в туалете. Мирно сидя на толчке, ему стоило лишь протянуть руку, и вот тебе перевод на финский «По ком звонит колокол». Невольно напрашивалась шутка: какой чудесный способ соединять культуру с гигиеной! Но о чем он думает? Доктор Орбач все говорит, а он, Габриэль, едва слушает. Орбач не отрицает, что везде коррупция, эксплуатация, непомерные прибыли, контроль иностранных финансовых спрутов (все газетные словечки), концессии, легализованные игорные дома и проституция, которой ведают власти, когда им-то и следовало бы ее ограничить либо запретить; полный развал в системе правосудия, процветание вымогательства, равнодушие административного аппарата, несправедливое распределение благ… И повсюду — может ли он, Орбач, это отрицать? — повсюду царит атмосфера насилия и угроз, предвестие отмены конституционных гарантий, а это означает аресты без судебного ордера, причем вас лишают права по истечении суток требовать освобождения или привода к судье или к другому представителю власти, то есть откровенный отказ от известных принципов: «Никто не может быть подвергнут преследованию или наказанию, кроме как по приговору судьи или компетентного трибунала. Равным образом, частное жилище — неприкосновенно»… Да, все это, бесспорно, есть, отрицать не приходится. Но он может спросить: надо ли на ненависть отвечать ненавистью? Логично ли добиваться свободы ценою гибели наших детей, братьев, друзей? Да, возможно, он состарился, однако при нынешней ситуации ему кажется безумием оправдывать ненависть различием взглядов или верований. Конечно, он уже стар, а все это присуще экзальтированной молодости. Нет, он не защищает теорий тех «мыслителей», которые отрицают осуществимость «самоопределения», потому что — он смело может это сказать — видит в их взглядах лишь продолжение воззрений колониальной эпохи.

Тут Орбач остановился, будто пораженный внезапной мыслью: в конце-то концов подготовка к подобным докладам отнимает все его время. Зачем же тратить часы на долгие объяснения незрелым, невротическим юнцам? Этот молодой человек ему, конечно, нравится, но его тревоги кажутся Орбачу чрезмерными, а выводы, всегда логичные, однако «выходящие за границы предсказуемого», даже пугают. Увы, к нему, профессору университета, с его престижем в гуманитарных науках и репутацией общественного деятеля, молодежь неизбежно будет приходить с вопросами. Да, неизбежно. В историческом разрезе, в одном и том же поколении, как правило, всегда соперничали два различных типа мышления, особенно среди молодых; но теперь возник необычный феномен однородности: подавляющий процент мальчишек, подростков и взрослеющих юношей настроены совершенно одинаково и непримиримо — надо делать Революцию! — и оттенки, их различающие, несущественны, ибо в чем-то одном все они сходятся. Сейчас молодежь ненавидит Батисту, думает лишь о том, как бы его прикончить. Какой ужас! Разве Батиста виноват во всем? Они, без сомнения, страдают политической близорукостью. Он же убежден, что Батиста, его приспешники, армия — не более чем один аспект (да, мрачный аспект, но только один) происходящего. Его, Орбача, открытая полемика с профессором Лойгом де Тансерингом (коренным кубинцем несмотря на имя) привела его к убежденности в том, что до нынешнего времени он только подозревал: колониализм существует, и североамериканцы отхватывают себе львиную долю прибылей, излишне также говорить об уплывающих за границу капиталах… Однако в данный момент он не в состоянии думать ни о чем, кроме своих лекций, — ведь его пригласили в Калифорнийский университет прочитать летний курс. Нет, нет, у него нет времени. Уже вечер. Надо выпроводить этого беспокойного юношу, отделаться от него. Он приходит не в первый раз, был совсем недавно. Причем является не с каким-либо стихотворением — узнать его мнение, как прочие. Тут один повод — политика, всегда политика. Что поделаешь? В него, Орбача, верят; после Вароны молодежь видит в интеллектуалах, вроде него, свою надежду, он это знает, и все же… Откуда взять силы? Да, конечно, есть юноши и другого склада, например, спокойный, сильный Роберто Оласабаль, выпускник североамериканского военного училища. Тот умеет сдерживать себя; возможно, он принадлежит к молодежи, подающей больше надежд: у него есть чувство меры. Его отец, сенатор, — влиятельный человек. Но как противостоять этим двум типам сознания, столь различным и одновременно столь схожим? Неразрешимая проблема.

МОРЕ

— Не случалось тебе терпеть бедствие на море? — спросил Гаспар у рыбака. Не то чтобы его это интересовало, просто молчание было томительным — отогнать бы хоть чем-нибудь неприятные мысли.

— Случалось, много лет назад. Был я тогда молодой, крепкий, хотелось жить. А в бедствие попал, когда плыл на яхте с женой хозяина. Она да я, одни мы были.

Гаспар подозрительно взглянул на старика — шутит, что ли? Или выдумывает байки, чтобы придать себе весу?

— Не верите? Но это, знаете ли, чистая правда. Только женщина да я были в той лодчонке.

— И муж не ревновал?

— Еще бы не ревновал! Уж конечно ревновал. Да ничего не мог поделать. Он мне за это платил, а случилось так, что погода испортилась, и нас унесло в море. Только через три дня нашли.

Тут вмешался верзила, почуяв, что в этой истории может быть что-то похабное.

— Ну, и славно вы развлекались, а? Уж там-то никто вам не мешал.

— Какое мешал. Все было хорошо, только женщину ту я потом больше не видел. Была она богатая, красивая, да со мной даже не попрощалась. Мне она нравилась, да она со мной даже не попрощалась.

Габриэль пробудился с чувством удивления — стояла тишина, которая показалась ему подготовкой к чему-то, предвестием набега еще более разрушительного, чем предыдущие; но, видимо, в ежедневной игре ребятишек наступил перерыв — какое-нибудь междуцарствие или что другое, — и прекратился обстрел дома камнями, галькой и кирпичами. Такое впечатление возникло, возможно, из-за того, что ему, напуганному атаками последних дней, хотелось смотреть на события менее драматично и думать, что это крошечное войско, при всем единстве и спаянности, не сумеет вывести его из равновесия — увы, не очень устойчивого, — его, надежно скрытого, удобно спрятавшегося затворника.

И вдруг, будто возникнув прямо из зарослей бурьяна, участники маленькой банды появились все разом — здесь голова, там рука, — и опрометью кинулись от них куры и кошки, спасаясь, не находя щель, куда бы юркнуть, в паническом ужасе вздымая вихри пыли и сухих листьев, сталкиваясь, подпрыгивая, кувыркаясь, падая и тут же вскакивая…

1958

— Что делать? — спросил Гарсиа.

— Экуменический вопрос, — сказал Марсиаль, который любил слова звучные и высокопарные, не очень-то заботясь о смысле.

— Почему мы всегда должны обращаться к Орбачу? — запротестовал Гарсиа. И добавил усталым голосом: — Не люблю я отвлеченных умствований.

Габриэль думал об участии женщины в его делах, о самоотверженном участии аптекаря (или «агента по продаже»), «Я этому человеку не доверяю», — сказал однажды товарищ из «Движения 26 июля». «Боишься?» — ответил ему Габриэль. А теперь он сам боялся. Эта комната была вроде мешка, в который засунули его тревогу и страх. Сюда не доходили ни слова, ни взгляды, он мог только воображать фасады зданий на улице, их стены в темных закоулках, стены, которые в не такой уж давний день, от града пуль, обрызгала кровь. Здесь свет едва брезжил, и сонную одурь сменяло состояние какой-то завороженности, приглушавшей страх и любопытство. Заточение, ожидание — вот и все.

— Орбач для нас человек очень нужный, — говорил Марсиаль. — Он человек думающий, он разбирается. Ты знаешь его главный тезис? Национальное тождество — это то, что есть в народе существенного и постоянного, иными словами, то, что отличает его от остальных, характерная черта нации. Понимаешь?

— Ну и что с того? Какая мне польза в данное время от подобных изысков? Нам сейчас одно нужно — уверенность!

— Да? Тогда ответь мне хотя бы вот на какой вопрос: разве нам как народу не присущи впечатлительность, нервность и разве это не недостатки, подобные отсутствию предвидения, перспективы и хронически несерьезному отношению к событиям?

— Не думаю, чтобы такие рассуждения могли нас избавить от сомнений, — возразил Гарсиа.

— Но это слова самого Орбача.

— И ты всерьез в них веришь? В болтовню о климате и об этническом составе… До сих пор веришь?

— Опровергнуть нелегко. Мы переживаем период, когда социальное и этническое равновесие нарушено. И бесспорно, у нас нет воли к созиданию. Необходимо направить силы…

— Слова, слова! — вздохнул Гарсиа.

«Повседневное подавление воли», — думал Габриэль. Ему, запертому в этой комнате в 1958 году, надо было вырваться из-под власти наваждения, подавить чувство ожидания, пресечь влияние мира, входящего в тебя через память, через воспоминания. Но миновал один день и наступал другой, и в тишине, минута за минутой, ожидание разрасталось как гигантский гриб. Тут могла бы сосредоточиться вся его жизнь, замкнуться в неком лабиринте, пределы которого он сам вряд ли сумел бы определить. Тут с ним были и мертвые: они-то знали, в каких недрах они покоятся, где они пали, какие корни их оплели, какая почва укрывает ныне. Где они? Что с ними произошло? И сам он — кто? Теперь у него даже нет настоящего. А будущее зависит от ожидания здесь — от долгих часов между появлениями женщины и порывами ветра, бросающего сухие листья в стекла закрытого окна.

Дом был просторный, с галереей и большим патио. Тайна Орбача состояла в том, что он женился на дочери богатого фабриканта-креола. Он без стеснения встретил гостей в домашних туфлях (Орбач терпеть не мог слово «шлепанцы») и в кимоно (он терпеть не мог слово «пижама»). Виски у него были седые.

— Вы знакомы со статьей, в которой обсуждается проблема нашего пессимизма? — сказал Марсиаль, в ожидании глядя на Орбача и украдкой наблюдая за недовольным лицом Гарсиа.

Профессор и коммерсант переглянулись с непримиримой враждебностью.

— Кто автор? — запальчиво спросил Орбач.

— Да что-то не припомню. Автор, кажется, приписывает возникновение этого чувства деморализующему влиянию атмосферы временности, которая сопутствовала колониальному господству Испании в нашей стране в течение четырех веков. Известно, что поселенцы, которые не сумели слиться с нашей страной, которые приезжали лишь на время, чтобы обогатиться, и которые…

— Это не лишено интереса. Да, в нашей лени я не сомневаюсь. Ведь мы, знаете ли, дошли до того, что возвели насмешку в ранг некоей позиции, причем в силу привычки, одной только привычки. И как же это понять?

— Мы понимаем, — сказал Марсиаль, стараясь улыбкой смягчить сквозившую в его словах досаду, — что наши познания рядом с вашими — ничто, однако…

«Кто я? — думал Габриэль. — И она — кто? Войдет ли она сейчас? Действительно ли войдет в эту дверь? Постучится?» Он чувствует, как женская рука нажимает на ручку, сдержанный, приглушенный щелчок под легким нажимом кончиков пальцев; к самой двери она и не притрагивается, возможно, не хочет входить во все сужающуюся полосу слабого света, а он слушает, он ждет, склонив голову, весь внимание, стоит, склонив голову, возле кровати, стараясь расслышать, ни о чем не думая, не двигаясь… Может, она принимает его за какого-нибудь преступника, убийцу, а может, мечтает о нем или о его идеализированном образе — живет один в этой комнате, такое, в общем-то, не бывает просто так, тут либо политика, либо что-то связанное с сексом…

— Вот как? — досадливо сказал Орбач, удобно усаживаясь на диван. — Для подобных исследований, знаете, нужно время. Время и самоотдача. Одной жизни не хватит. В общем, я пришел к заключению, что наша насмешка — не что иное, как нетерпимость или что-то вроде того… Словом, не такие уж мы покорные судьбе, как можно было бы думать. Хотя и не в силах забыть, что всегда страдали недугом импровизированных действий, засильем скороспелых, необоснованных решений. Конечно, мы заболели этим из-за непрочности наших порядков. И не в том ли причина, что мы спутали непочтительность с независимостью? То есть, возможно, здесь дело просто в непонимании терминов.

— Я, капитан, что прикажете, то и сделаю, — сказал Иньиго. — Имя-то мое настоящее, по бумагам, Хосе Иньиго, только меня никто никогда не называл Хосе Иньиго.

— Так как же тебя будем величать? — спросил Буча.

— Не дури. Ты же знаешь — меня зовут Иньиго.

— Слушай, пузан, не прикидывайся. Мое же имя не Буча, а все называют Бучей. Понял?

— Вот как! А кто ж тебя этой кличкой наградил?

— Да это так, мое вроде бы боевое прозвище. Или же пароль. Иньиго для таких дел не годится, пузан.

— Не называй меня пузаном, ты!

— Ну, ну, не серчай! Разве ж ты не пузан? Ну же, не будь таким Громилой.

Гарсиа начинал томиться. Он зевнул, и Орбач, заметив это, посмотрел на него испытующе и с каким-то презрением. «Еще обругает», — подумал Гарсиа.

— Разве «разрядка» смехом не облегчает, не очищает ум от ядовитой горечи? Ведь тут, понимаете, что происходит? Ощущение контраста у нас настолько острое, что стоит возникнуть чему-то важному, серьезному, как непременно рождается насмешка, и всегда это гипербола, преувеличение фактов. Отсюда наше отношение ко всему — порой поверхностное, порой легкомысленное и пошлое…

— Так и стал я Громилой. А придумал это Буча. Капитану понравилось.

МОРЕ

Габриэлю этот маршрут был не внове: темные, шумные дома с коридорами и полуприкрытыми окнами, гул голосов и шарканье подошв; прежде тут жили богатые сеньоры, а теперь сдаются квартиры; большой фамильный дом на углу превратился со временем в прибежище для людей никому не ведомых — хозяев не было, и жильцов никто даже не замечал. Вот этот плешивый человек, что сидит в лодке, этот Орбач, повел его туда; сам профессор явился из мест, где еще существовали изящество, яркий свет, блестящее общество и хорошая еда. Наставив на Габриэля неразлучную свою «Ларраньягу» (словно в сигаре содержалась суть той нелепости, которую он собирался сообщить), Орбач, усердно затягиваясь, с сосредоточенным лицом многознающего человека говорил: «Сейчас ты познакомишься со странным типом». И Габриэль увидел толстяка с детским лицом, в спортивной сорочке, темных очках (хотя он был в помещении), с сигарой во рту, в двухцветных туфлях, а вовсе не того бородатого профессора в черном, которого он знал по журналам. «Это ошибка, я уверен, что здесь ошибка, — говорил чудак и добавлял: — Меня-то, меня за что преследуют?» Он бегал по комнате из угла в угол, как загнанное, затравленное, запертое в клетке животное. В журналах его рубрика — «Звезды нас склоняют, но не принуждают». А теперь припевка: «Это ошибка, здесь ошибка», — и нервная беготня по комнате, с явным желанием скрыть хромоту, для чего он ходил нарочито вразвалку, что, впрочем, не достигало цели. «Ну ладно, раз вы хотите, я вам скажу: я человек, указывающий путь, грядущие события. У меня работа научная, астрология — это наука. Я наблюдаю затмения. Сейчас объясню. Когда солнце затмевается и луна делается равной солнечному диску, тогда я могу предсказывать. Я определяю причины и следствия в судьбе человека на много часов вперед. От моей астрологической науки отчасти зависит будущее человечества, но некоторые люди видят в ней только обман, жульничество, ложь. Конечно, здесь ошибка, ошибка». И этому толстяку вскоре предстояло очутиться в горах с бандитами. Орбач пришел сообщить ему каналы связи, маршрут подъема. «Везде усиленно охраняют. Надо соблюдать осторожность». А толстяк: «Мне идти? Нет, нет, не пойду. Особенно под командой тебе известного человека. Чем отличается подмастерье сапожника от главаря бандитов?» И плешивый: «Почему ты их называешь «бандитами»? Так их величают коммунисты». И вдруг, посреди этого разговора, вопрос, заданный ему, Габриэлю, человеком, который теперь, в лодке, сидит позади него: «А ты бы решился? Какой путь избрал ты?» Он не знал, что ответить. Тогда Орбач стал ему объяснять: «Разве ты не видишь, что происходит в стране? Они толкуют о традициях борьбы. Ничего подобного, это просто безудержный культ мертвых. Тебе понятно? Наступила эпоха тех, кого уже нет в живых, от кого остались только имя да смелый поступок. Фабрики и школы — все они имени мертвых. Сотни таких. В газетах лишь об этом и пишут. «Герои и мученики» — вот единственные живые в наше время. А не мы. Все пошло кувырком, наша с тобой жизнь — нереальна, нас здесь нет, мы даже не можем быть уверены, что существуем. Понятно тебе?» — Габриэль посмотрел на него с недоумением. «Главарь бандитов», — повторял профессор Кармело. Но в его словах не было ни ненависти, ни ирония.

1958

Ежегодный ритуал: кладбище и могила твоего отца, Габриэль, цветы, которые со вздохами и всхлипываниями возлагает твоя мать в черной вуали, скрывающей ее увядшее лицо. Это неторопливое действо всегда тебя слегка возбуждает, навевает печаль и, как часто бывало, приводит на память годы юности. Сперва окончание коммерческого училища — куда тебя привели настояния «старика», твердившего: «Надо изучать коммерцию. Когда-нибудь вести дела придется сыновьям». Потом скучная практика в магазинах и на складах, забитых зерном и специями: надо было помечать — под насмешливым взглядом главного управляющего — секретным шифром стоимость товаров. А вот и «старик»; когда он появляется, служащие толпятся вокруг него, стараясь заслонить собою полки из боязни, что тот станет приглядываться и заметит непорядок в расположении или увидит, что не выполнены его приказы. Это так, но после тебе непременно придется выслушивать, как те же служащие, передразнивая его и обсуждая других хозяев, говорят: «С нами обращаются точно с преступниками».

Запахи товаров, которые надо было осматривать и проверять на вкус: оливковое масло в бутылях и кувшинах, ткани, мясные изделия, источающие резкие запахи пряностей, различные сорта жидких масел, гроздья чеснока и лука… Запахи его детства, запахи прошлого, которые всегда вспоминаются, когда зайдешь в какую-нибудь старенькую лавку.

Но вдруг события понеслись с головокружительной быстротой: в стране хаос, в отношениях с Барбарой, твоей женой, кризис. Разные мысли теснились у тебя в голове: надо что-то делать, надо двигаться. Но как? Куда? Ты слышал о перестрелках, об убитых и арестованных. Повсюду сновали полицейские машины. Говорили о забастовке, которая почему-то вдруг сорвалась: ожидалось грандиозное выступление масс, но вместо баррикад и антиправительственных демонстраций кругом была угрюмая тишина. Ждали чего-то еще. Идти домой? Только это и оставалось: возможно, она ждет тебя. Но разговаривать с нею — как со стеной. Разве что она ушла к родителям, опасаясь, что ты «в чем-то замешан». Она всех подозревала: однажды тебя навестил друг, и, когда он ушел, она сказала: «Не понимаю, как ты можешь встречаться с такими людьми. Почему не подберешь себе друзей поспокойней?» Тогда ты посмеялся над словами Барбары, а теперь это тебя огорчало. Ты думал: «Родители Барбары отчаянно противились ее браку со скромным чертежником из министерства общественных работ». (Потоку что некоторое время ты работал чертежником после ссоры с отцом и ухода из родительского дома.) Ее отец почти с нею не виделся, выказывая величайшее свое недовольство; мать иногда навещала, пользуясь твоим отсутствием, и тут между вами был как бы молчаливый уговор. Ты и твоя жена уже не делились своими горестями, печалями и тревогами; уютный мирок маленьких признаний, составляющий органическую основу брака, исчез; вы разделяли супружеское ложе, исполняя пустой ритуал, и постепенно желание сменилось равнодушием, которое однажды перешло в отвращение. «Что ж до ее отца, — думал ты, — тут ты в осаде и не должен проявлять слабости; захват стариком лишь одного из флангов означал бы для тебя немедленную гибель всей крепости». Барбара не согласилась с твоими словами, когда ты сообщил ей, что ушел с работы: «Я не могу там оставаться. Это не министерство, а вертеп. Если бы ты знала, что творят с министерским бюджетом! Контракты на общественные работы — это возмутительный грабеж: их распределяют между политиками и богачами. Они обескровливают нацию, в то время как народ умирает с голоду». — «Но это же… (и она произнесла слово, которое, не вполне понимая его точное значение, столько раз слышала от своего папаши-офицера) коммунизм».

Теперь, направляясь домой, ты чувствовал, что тебе придется выдержать борьбу с собственной совестью. Если Барбара еще не ушла, она наверняка приготовила новый запас упреков. «Девять дней тебя не было, и ни письма, ни записки, — будто звучал ее голос, — а я здесь, в этих четырех стенах, с ума схожу от тревоги, не имея от тебя вестей и ожидая самого худшего».

Сколько раз слышал ты эти слова? Однажды, надеясь ускорить разрыв, ты решил спрятать дома оружие. К каким последствиям это приведет, ты не сомневался.

И вот ты повернул ключ в замке и вошел. У нее на руках ребенок, она стоит, глядя на тебя глазами, полными слез (эти трагические сцены тебе противны, бесят тебя). Барбара приоткрывает рот, но тут же губы ее судорожно сжимаются. Ты пятишься к двери. «Погоди… — шепчет она неуверенно, а в лице ее презрение, и видно, что она не намерена сдерживаться. — Погоди. Я… я хотела бы тебя видеть хоть изредка… Если у тебя есть сердце… Твой сын… Конечно, ни он, ни я ничего для тебя не значим. Но он твой сын, и я… нет, неважно, кто я, дело в нем». Тогда ты, вдруг найдя ответ, быть может, не слишком точный, говоришь: «А ты не подумала, что если я борюсь, то делаю это как раз для сына?» Она что-то крикнула, ты уже не помнишь что, и ты услышал, как захлопнулась за твоей спиной дверь.

МОРЕ

Это его первый «деловой» рейс. А все устроил Перико. «Дело настоящее, — говорил Перико. — Дело со всех сторон выгодное. Нам заработок, да, кстати, и истории помогаем. Пусть мне потом скажут, что мы сидели сложа руки».

Но Перико не был рыбаком, как он, Луго; Перико, правда, всегда околачивался на берегу, да его не море интересовало, а дела на земле, в которых они, рыбаки, не разбирались. Перико был человек особенный, отличался от всех, он умел потихоньку, на ухо, растолковать, что к чему. «Когда все это рухнет, — говорил Перико, — тогда мы заживем».

А теперь он, Луго, мог бы сказать: «Мотор отказал» — или вообще ничего не говорить, просто ждать, и тогда, наверно, этот верзила не оскорбил бы его и все остальные не глядели бы с таким недоверием. В общем-то, он ни в чем не виноват. Сбились с курса, это с кем хочешь может случиться.

— Не надо было нам полагаться на кого попало, — сказал Орбач, выделив слова «на кого попало» и поглядев на рыбака.

Но Луго не хотел говорить, что это был его первый «деловой» рейс. Перико советовал оставить такое объяснение на крайний случай. «Не то они еще вздумают отомстить», — предупредил он.

1961

Плохо то, что ты осознаешь случившееся, когда уже не можешь ничего изменить, не можешь сделать больше того, что сделал прежде. И ты говоришь себе: неужели уходят силы или слабеют способности? Нет, нет. Ты уже знаешь (или тебе кажется, будто ты знаешь), что такое жизнь, окружающая действительность, и тебя смутил не какой-то частный случай. Просто ты вообще не понимаешь, что делать дальше, не знаешь, проигрываешь или выигрываешь, как знал бы, если бы худел или прибавлял в весе. И все же ощущение это почти физическое… Теперь, однако, нельзя закрывать глаза и жить как ни в чем не бывало, потому что это касается тебя и это твоя жизнь, черт побери. В 1961 году положение переменилось, и Габриэля словно захлестнуло мощной волной и понесло куда-то; тогда многие уезжали за границу — североамериканское all right[104] перешло в I’m sorry[105].

— Надо все же выбирать. Теперь надо выбирать… — сказал ему Марсиаль.

— Почему? Ведь и ты и я всегда были в одном лагере.

— Ну, куда тебя приведет твой фанатизм? Ты отдаляешься от своей семьи, от друзей. Ты сам изменился, дружок, ты уже не тот…

Они отправились к директору; на столе у него валялись груды бумаг, из карманов тоже торчали бумаги; во рту — сигара, занятой вид, приветствие сквозь зубы. «Скажите, товарищ». Габриэль обратил внимание на манеру говорить этого человека (неужели и он сам вскоре будет так же разговаривать?). Видимо, слова (слова одинаковые и прежде и теперь) произносились им таким тоном, будто, по странному недоразумению, служили началом речи, доклада, спича, в общем, выступления. «Хорошо, товарищ». Да, всегда приходит момент, когда надо сообразить, расквитался ли ты с долгами или же навыдавал векселей сверх своего капитала. Тогда лучше остановиться и подумать, привести счета в порядок. Это единственный способ избежать грозящего тебе тупика. В автобусе с ними ехала болтливая женщина — тараторила обо всем, что видит и что слышит, лишь бы говорить, любая тема годилась. Была она тучная, с кошелкой в руках, сыпала словами без умолку, не очень-то думая об их значении. Мысли у нее неслись галопом: рубщики тростника на сафре… ее муж… Она говорила о разных событиях и слухах, не скупясь на подробности, смакуя самые жестокие и страшные моменты своего рассказа.

— Есть вещи, которые знаешь, которые знал всегда, но не желал в них себе признаться.

— Не позволял себе поверить.

— Нет, это другое дело. Тут вопрос не в насилии над собой. Это проблема не совести, а комфорта, простого инстинкта самосохранения, если угодно. С какой-то минуты и впредь ты пользуешься не всем своим мозгом, а лишь его частью: холодным разумом. Понял?

Габриэль споткнулся о ногу толстухи и сказал «извините». Она взглянула на него удивленно. Это была мулатка с растрепанными волосами, и в ее недоуменном взгляде отразились все ее сорок лет унижений и нищеты.

Но ведь он не виноват. Он не сделал многого из того, что в силах был бы сделать, не потому, что не хотел, но потому, что о том не подумал. Нет, это не оправдание. Еще он мог бы сказать, будто у него не было времени, но это неправда, хотя события действительно понеслись галопом, обрушились лавиной.

МОРЕ

Иньиго ехидно посмотрел на старуху:

— Ну что, бабка? Ждем, когда подадут поезд в двенадцать пятнадцать? — и захохотал отрывистым, утробным смехом. Поглядев на остальных и убедившись, что шутка не произвела впечатления, он снова обратился к старухе:

— И что же вам хотелось бы делать завтра? Погулять? Или вам больше по вкусу пойти на пляж? Ха, ха!

Старуха прислонилась к борту. Ей было плохо. Она чувствовала, что ее сейчас стошнит. Лицо у нее стало землистого цвета. Рыбак посмотрел на нее.

— Там, там, там… — безостановочно повторяла старуха. Казалось, она теряла дар речи. Вдруг ее вырвало. Она утерлась рукавом и снова завела свое «там, там».

Солнце пекло нещадно.

— Оно входит в человека через все чувства, — сказал рыбак.

— Что — оно? — быстро спросил Иньиго.

— А сумасшествие. Через глаза входит — тогда появляются видения; или через язык — тогда болтают без смысла; или через уши — тогда слышат разные шумы. Но у нее помешательство не буйное.

Старуха, сидевшая неподвижно, вдруг зашевелилась.

— Хочешь пойти пройтись, бабка? — сказал Иньиго.

Он же об этом и раньше подумывал: кинуть бы ее в море. Хворая она. А ежели заразная? Можно будет сказать, что у нее голова закружилась или что лодку качнуло, и она равновесие потеряла. Со старухами ему не доводилось иметь дело, только один раз с матерью того петушка из Лаутона, которого прозвали Пистолетик и говорили, что он революционер. «А, видно, бабка, сынок твой в точности такой, как ты. Малость отчаянный, да?» Старуха знала, где ее сын и что его уже не схватят. «Ну и шутник же вы!» — «Слушай, старая, я тебе принес наказ от капитана: передай своему сынку, чтобы не рыпался. Поняла? Не то худо будет». Но та бабка была покрепче этой. Та ему даже улыбалась, улыбалась, стерва, хотя знала, что сын ее из «Движения 26 июля» и что он в надежном месте. А потом капитан сказал, будто Пистолетик смылся.

Габриэль не мог больше оставаться в этом доме. Нужно было соблюдать правила игры, а у него уже не хватало сил пребывать в этом привилегированном положении — часы заточения и осколки внешнего мира, мертвого для него, были вроде моста, который рано или поздно придется разрушить. Вечное ожидание: кто-то может постучать в дверь, он услышит незнакомые голоса, требующие сдаться, объяснить свое поведение…

МОРЕ

Гарсиа наблюдал с явным беспокойством за огромной тучей. Небо светлело, но в центре его, над терпящими бедствие (теперь их вполне можно было так называть), оно было почти черным. Ни на кого не глядя, ухватившись за борт, Гарсиа сказал:

— Видите? Это конец. Неужели не понимаете? Когда небо становится таким, надежды нот. Конец.

Казалось, один только рыбак слушал его.

— Проклятье! Да что ж это будет с нами? — продолжал Гарсиа.

— Помолчал бы! — заметил Орбач. — Что толку от твоих причитаний?

— Правда ваша, — сказал Иньиго. — Что толку от его хныканья? Пусть заткнется.

И вдруг над их головами из-за тучи выглянуло солнце.

— В природе, — сказал Орбач поучающим тоном, — не бывает ни загадок, ни случайностей. Если бы не наше невежество, все можно было бы доказать научно. В нынешнем состоянии атмосферы, создавшем этот естественный театральный эффект, нет ничего непонятного — просто один оптический феномен, зрелище акул, вызывает в предрасположенном сознании другие зрительные и акустические феномены.

— Ух, и верно же! — сказал Иньиго, восхищенный таким рассуждением.

Все увидели, как Иньиго достал картонный футляр, который до сих пор прятал, и, вынув из него бинокль, навел его на запад.

— Дайте мне посмотреть, — нетерпеливо попросила старуха.

— А на кой оно тебе? — нахально спросил Иньиго. — Ты, бабка, ни черта не увидишь. Или, вернее, хоть увидишь, так не поймешь.

— Оставьте ее в покое, вы, — решился упрекнуть Марсиаль. — Не приставайте к ней.

1961

— Я работаю в конторе, — сказал Габриэль, которому почудилось, что чиновник его о чем-то спросил. Потом он в этом усомнился. Поставил свою подпись и отдал бумагу.

— Теперь приходится заполнять много бумаг, — заметил чиновник с некоторым лукавством; он тоже расписался, осмотрел подпись и слегка округлил начальное «А» фамилии «Альварес», начертанной в готическом стиле. Затем с явным удовольствием взглянул на свое творение. — Одну копию оставьте себе, — сказал он, раскладывая с подчеркнутой медлительностью остальные копии по различным files[106].

— Борьба с бюрократизмом, — иронически процедил он, ставя печать на бумаги.

Габриэль видел этого человека впервые. Что ему, Габриэлю, до него?

— Ты совершенно сошел с ума, — говорил Хайме, узнав о его поездке в горы. — Ты стал совсем другим, Габриэль. Как ты можешь впутываться в бандитские дела? Вдобавок это опасно, там уже были попытки мятежа.

Габриэль ничего не ответил. В том году Хайме пошел в гору: за его участие в борьбе против тирании ему предложили довольно важную должность. Но Габриэлю было ясно, какой путь избрал Хайме, и он не мог отделаться от недобрых мыслей. «Карьеризм — это недостойное использование возможности повышения по службе или занятия привилегированного положения». И далее: «Злоупотребление — это неумеренное пользование благами, предоставляемыми должностью или привилегированным положением».

— До каких пор мы будем терпеть проходимцев и всяческих протеже? — несколько наивно спросил когда-то Габриэль, в ту пору еще далекий от каких бы то ни было подозрений.

— Видишь ли, старик, терпимость была нашей неизменной чертой начиная с тысяча пятисотого года и далее. А также потрясающе наивная надежда. Не этим ли объясняется вторичное избрание Грау[107] в тысяча девятьсот сорок четвертом году? И не это ли доставило победу Батисте восемь лет спустя?

Но кто же такой Хайме? Тут и не пахнет ни крупной буржуазией, ни колледжами и high life[108]… He было и поместья, жизни «в народном стиле». Вначале он, вероятно, надеялся, что «положение нормализуется» и, когда уровень вод снизится до обычной отметки, он сможет ступенька за ступенькой подняться по лестнице «нового класса». «Но мне-то что, зачем мне учить его?» — думал Габриэль. В шестьдесят первом году еще можно было быть циником.

— Видишь ли, мой мальчик, — сказал ему однажды Хайме, — положение пока не проясняется. Надо искать других ходов в этой игре. Понял? Ты-то, дружок, всегда был человеком цельным…

Слово это он, вероятно, употребил в двойном смысле: «цельный» могло означать и «чудаковатый» и «наивный».

В стакане, который держал Хайме, было импортное виски «Олд смаглер», Габриэль это знал. С удовольствием вертя стакан в руке, Хайме продолжал поучать:

— Жизнь — суровая штука, старик. Грязная и суровая, скажу я тебе. Большое значение я придаю опыту. Без опыта ничего в жизни не добьешься, но надо также иметь голову на плечах. Хочешь знать мое мнение? Главное, старайся опередить других. А иногда сумей и подножку подставить. Думаешь, это жестоко? Ошибаешься. Я, видишь ли, реалист. Надо крепко стоять на земле, а мечты, как сказал поэт, всегда лишь мечты. Не более. Ну, скажи, к чему, по-твоему, мы идем? Я не прорицатель, но всему есть предел. И к этому пределу мы движемся. Вот что я всегда говорю Луисе, которая никак не хочет со мною согласиться. Положение изменилось, будет и дальше меняться, однако ты увидишь — уровень вод снизится до обычной отметки, ни на миллиметр выше. Это и есть реализм, поверь. Я не перестаю это твердить моей жене.

«Моя жена» как раз выходила из ванной, она вымыла голову шампунем (Габриэль понял по запаху), и голова, у нее была обмотана полотенцем. Цвет и ткань ее домашнего халата были давно знакомы Габриэлю.

— Вот послушай: какое-то время дела пойдут неважно. Это уже видно. Но потом американцы перестанут давить, попомни мои слова, — у них же здесь есть свои интересы. В том-то все и дело. А что до толстосумов, они не будут форсировать события. Ничего не будут делать для того, чтобы повернуть к прежнему: они помышляют лишь о бегстве. Буржуа этой страны никогда не были людьми действия, вот в чем суть. Они позволяли управлять собою гангстерам и болтунам. Даже политикой занимались так, между прочим, только бы сохранить свои владения и заключать выгодные сделки. Кроме того, душонка у них дерьмовая — прости, дорогая, другого слова не подберу, — была, есть и будет такой впредь… Понял? Поворота вспять быть не может. Буржуазия ничего не сделает, поверь мне, мои друзья — трусы. А ведь часть этих «блестящих идей» я украл у тебя. Вспоминаешь?

Габриэль помнил, что на такие темы они беседовали когда-то, наверно, несколько лет назад.

— Сам посуди, Габриэль. Ну, кто такой, по-твоему, Фидель Кастро? Изволь, скажу: он — человек! Фидель Кастро — человек, ясно? Человеческое существо, с ногами, глазами, руками, с недостатками и достоинствами всякого человеческого существа. И человек этот научен опытом. Возможно, в пятьдесят третьем году он начал неудачно, но он найдет дорогу, потому что он к тому же человек понимающий. Если только устоит на ногах, то сумеет отыскать путь. В этом можешь не сомневаться. Вот я и говорю: он человек, просто человек, и все, кто с ним, тоже такие… Но живем мы только раз.

Хайме вдруг словно бы заскучал, словно бы мысли его иссякли. Луиса, заслушавшаяся мужа, неохотно поднялась и пошла в столовую. Они услышали, как она открыла холодильник, и до них донесся сладкий, густой аромат.

— Это яблоки. Из Калифорнии. Говорят, уже последние оттуда… Но я и раньше считал: какое-то время дела будут идти неважно. А ты что об этом думаешь, мой мальчик? Вот я тут, как видишь, сижу перед тобой довольно спокойно и жду. Но что я такое? Кто я? Был коммивояжером, занимался всем понемногу, достиг известного положения. Богачи-толстосумы поблажки мне не давали. А ты как полагаешь? Если все пойдет по неверному пути, кто возвратит страну к нормальной жизни? Буржуазия? Американцы? Ни в коем случае! Это будут рабочие, только они.

— Рабочие? Как так?

— Видишь ли, ни богачи, ни политики ничего не сделают, они способны только ухудшить положение. Тем паче — интеллектуалы. А вот рабочие, трудящиеся, о которых нынче столько говорят, они в какой-то момент будут недовольны, и тогда… Ибо есть нечто, чего достигнуть невозможно.

— Что ты имеешь в виду?

— Равенство, мой мальчик, равенство. Полного равенства быть не может.

Простая бюрократическая процедура. Габриэль сунул копию анкеты в карман, бросил сухое «благодарю», и чиновник еле слышно ответил: «Не за что».

МОРЕ

Рыбак достал сигарету и закурил. Иньиго посмотрел на него блуждающим взглядом, рыбак сделал ему знак подождать. Лодку качало, и двигалась она, как показалось Луго, на север.

— Потонет? — шепотом спросил у него Орбач, думая о том, что лодка перегружена.

Рыбак не ответил. Он взглянул на свои руки, как бы чувствуя в них леску, и, насколько мог, отвернулся от Орбача. Докурив до половины, передал сигарету Иньиго, но тот даже не счел нужным его поблагодарить.

«Будет нынче полнолуние?» — думал рыбак. Да нет, в полнолуние рыба идет косяком. Тут как раз место ловли, только время неподходящее. Правда, бриза сейчас нет. При других обстоятельствах он, пожалуй, мог бы заплыть к северо-востоку от Багамских островов.

— Кто-нибудь должен же нас увидеть с берега, — послышался голос Орбача.

— Какого берега? — спросила Луиса.

Орбач испуганно покосился в ее сторону.

— Нет берега. Никогда не будет, — сказала старуха.

Верзила негр посмотрел на нее со злобой.

Старуха заперхала и уставилась на обоих мужчин долгим взглядом. Ветер был холодный, она дрожала.

Лодка подпрыгивала, будто натыкаясь на невидимые препятствия. Рыбак подумал, что иногда тут появляются быстроходные катера, идущие из Ки-Уэст или с Флориды, а порой можно и корабль увидеть. Такое случилось с ним недавно, и трех месяцев не прошло, в шестидесяти или семидесяти милях от Нассау. Корабль горел, вот-вот взорвется, да и в Гаване-то ненадежно было. Говорили, в порту саботажники сожгли судно, и многие погибли. Люди как сумасшедшие метались по улицам. Еще говорили, что у мола компании «Пан-Америкен-Докс» разгружали оружие, и вдруг — бум-тарарах! — как посыплются градом осколки. Он ничего не понимал — никогда нельзя верить всем подряд. Но что он знал о людях? Что может он сказать, думать или вообразить об этих людях, с которыми теперь попал в такую передрягу? Например, об этом седом, или о том, что всегда с ним спорит, или о женщине, или о том, со шрамом? Разве знает он хоть что-нибудь об этой старухе — о чем она горюет, чего хочет?

Размышлять удавалось с трудом, бывали моменты, когда волны накатывали, словно разъяренные, то подымаясь, то опускаясь, грозя лодке гибелью…

Вдалеке виднелась темная линия — не то горизонт, не то суша.

— Светлеет, — сказал Марсиаль нарочито уверенно. — Нас могут увидеть с берега, и тогда…

— Хорошо, если бы увидели, — сказала женщина, сидевшая к нему спиной, — только кто увидит?

Марсиаль не ответил. На это, вероятно, нечего было сказать. Вода плескала ему на ногу, холодная, как лезвие ножа; он предчувствовал близкую трагедию, но не решался обнаружить свой страх, чтобы не пробудить тех же чувств у остальных.

Гаспар, наверно, думал о том же. Да, в отличие от брата, он не человек науки: тот у себя в больнице двадцать пять лет — если можно так выразиться — с радостью играл роль утешителя и советчика в труднейших случаях. Но Гаспару хотелось бы увидеть его здесь, в лодке, в сотне миль от суши (как все они полагали), это же совсем не то, что находиться в четырех стенах, среди нормальных, беспечных людей. Да, это совсем другое. Хотел бы он посмотреть на своего брата здесь, на его, Гаспара, месте. Потому он, Гаспар, и молчит теперь, молчит и смотрит на птиц, неустанно кружащих над их головами. Чайки, такие поэтические, милые птицы (они ему почему-то всегда приводили на память стихотворение Миланеса[109] «Бегство горлицы»), теперь казались чудовищными, свирепыми тварями. Все остальное, все его прошлое, то, что доставляло ему безграничное наслаждение, литература, которой он упивался в годы учения и возмужания с неизменно радостным удивлением понятливого, способного ученика, — все виделось теперь полным горечи, далеким, чужим. Поэты, думал он, всегда гонятся за химерой и — глядь! — теряют ее, когда вот-вот уже готовы догнать. И кто они, наши поэты? Некое скопище злосчастий! Самое блестящее их поколение, поэты прошлого века, было замучено, истерзано, уничтожено войнами и деспотизмом, убийственным непониманием тупиц. Какова была участь мулата и бедняка Пласидо[110], погибшего вследствие заговора, в котором он, в довершение трагедии, не участвовал? Не больно ли вспоминать судьбу Миланеса, сломленного в расцвете сил безумием и всеобщим забвением? Или трагический конец Сенеа[111], расстрелянного врагами и очерненного своими?.. И вдруг он подумал: а ведь птицы — знак того, что где-то недалеко земля. Это знамение. «Небесное знамение», — захотелось ему прибавить, но в этом выражении Гаспару почудились пошлость и суеверие. В лодке все вдруг зашевелились.

— Тише, тише, тише, — прошептал рыбак, сам не умея скрыть тревогу. И его слова, не внушающие надежды, были как ушат ледяной воды, вылитой на спящего.

Снова подул ветер, теперь с северо-востока на юго-запад. Никаких других звуков на море не было слышно.

— Я не могла остаться, — говорила старая женщина. — Я еще в силах работать. Мои дети там.

Иньиго поглядел на нее с притворным любопытством. «Ну и упорная старушенция», — подумал он. Она что-то бормотала, ни к кому не обращаясь. Была она очень худая, довольно смуглая, с длинными прямыми прядями волос. Под глазами дряблые белесоватые мешочки — наверно, от бессонницы и недоедания.

— Там старух не больно-то привечают, — ухмыляясь, сказал Иньиго.

— Может, я там чему-нибудь научусь, — настаивала старуха. — Буду их слушаться, посмотрю, как они живут, и, может, мои старые кости привыкнут к холоду.

Солнце жгло ее морщинистое лицо; от жары лоснились лоб и подбородок. Казалось, она ничего этого не чувствует.

— Мои дети там, — повторяла она. И, словно кто-то ее спросил или просто из желания признаться в этом себе, старуха стала рассказывать: — Один сын у меня военный был, а другой… право, сама не знаю. Они уже давно там. Они вынуждены были уехать. Боже мой!

Иньиго не замечал в глазах старухи огонька ненависти.

— Там не разрешают людям, особливо старым, жаловаться и ворчать, — весело проговорил он. Глядя на старуху, Иньиго прикинул: ей, наверно, лет восемьдесят. «Откуда ж она деньги-то взяла?» — спросил он себя.

— Не плачьте, — сказала Луиса. По щекам старой женщины поползли две слезы.

— Там… — только и вымолвила старуха и прибавила: — Я же не хочу плакать…

Солнце все больше припекало. Море было спокойно.

Рыбак показал на дно — в лодке набралось уже порядочно воды. Гаспар взял жестяную банку из-под масла и принялся выплескивать воду за борт.

Старуха вдруг стала тревожно озираться, выражение ее лица непрестанно менялось.

— Мне надо сходить по нужде, — пробормотала она.

Все посмотрели на нее, сперва с удивлением, потом, уразумев в чем дело, с явной досадой.

— Эй, старуха, — злобно бросил Иньиго. — Тут кустиков нет, выйти тебе некуда.

— Но мне надо, — настаивала старуха. — Если я не сделаю… — И жалобно зачастила: — Мне надо, мне надо…

Мгновение спустя все отвернулись — скорее с отвращением, чем с неловкостью. Только Луиса сидела спокойно, однако не старалась помочь старухе. Остальные отодвинулись, прижались к бортам: им было в эту минуту не до любезности, да и вообще любезностью они не отличались.

Старуха делала вид, что ничего не замечает.

Еще несколько минут, и это событие потеряло для всех интерес.

1961

— Так не может продолжаться, молодой человек.

— Нет, так и будет. Ну, что этот чертов старик нам сделает?

— Оставь меня, Хорхе, на нас смотрят.

— Пожалуйста, Нора. Тут нет ничего плохого. Я тебя люблю.

— Иногда мне кажется, что нет, что ты только так…

— Вы знаете, молодой человек, что вы натворили?

— Я женюсь на ней. Я уже взрослый мужчина.

Она удерживает руку юноши.

— Пожалуйста, Хорхе. Иначе я уйду!

— Вы опозорили мою дочь.

— Я же вам сказал: я на ней женюсь. И в конце-то концов, я не приставлял ей револьвер к груди…

— Наглец! Какое несчастье, что законы…

Парочка сидит на скамейке, в тенистом уголке. Вечер, люди проходят редко. Они сидят там, где уже беседовали не раз. Где впервые узнали друг друга…

— О да, ваши законы!

— Что ты сказал?

— Ты уезжаешь, Нора, уезжаешь…

— Я не виновата, Хорхе. Я буду тебя ждать… там.

— Поймите, ваша дочь и я — мы любим друг друга.

— Какая чепуха! У моей дочери все впереди! Вы знаете, сколько ей лет?

— Ты не то говоришь, Нора. Без тебя мне ничто не мило. Ведь я…

— Ну, нет. Это невозможно! Вы с ума сошли!

— Что вы сказали? Мало того, что вы натворили, вы еще и уклоняетесь от ответственности, выдумываете какую-то историю…

— Сиди спокойно, Хорхе! На нас смотрят.

— А мне, знаешь, уже невтерпеж довольствоваться детскими нежностями да поцелуями. Ну, почему ты не хочешь?

— Не говори так, Хорхе. Я сейчас же встану и уйду. Почему ты стал такой? Я тебя не узнаю.

— И вдобавок вы ее оскорбляете! Так слушайте же: я этого так не оставлю, я…

— Но ты уезжаешь, уезжаешь. Я о твоем отъезде и думать не могу!

Если ты этого не сделаешь, ты не мужчина, ты ничтожество. Трус!

— Ты меня забудешь, я знаю. Встретишь там новых друзей, а я здесь буду изнывать.

— Чем я виновата, что обстоятельства так складываются?

1961

— Что вы обо всем этом думаете, Гарсиа?

— Я? Сам не знаю, Габриэль, что и думать. Они были хорошо вооружены, обучены. План превосходный, а вот провалился же…[112]

— Нора…

— Что еще, мама?

— Отцу все известно.

— Вы не знаете, Гарсиа? Может, не явилось подкрепление, которого они ждали. Они хотели захватить плацдарм на берегу.

— Возможно. Без этого им бы не обойтись. Тут они мастера. Но если бы им вовремя осознать неудачу, вероятно, удалось бы избежать более крупных потерь.

— Мама! Это ты! Ты ему сказала!

— Но вы говорите не очень уверенно.

— Да, не очень, просто я так думаю, не больше.

— Нет, дочка. Это врач сказал, ты же знаешь, он от твоего отца ничего не скрывает.

— Этот слюнявый! А он отцу не сказал, что… Впрочем, это неважно.

— Вы были на их стороне.

— Я? А на чьей стороне я должен быть? Ты разве не знаешь, что нас всех заперли на стадионе? Но ты что об этом думаешь? Я еще твоего мнения не слышал.

Габриэль приготовился промолчать. Гарсиа пристально смотрел на него с саркастической усмешкой.

— Почему тебе не сделать этого теперь? Ты не подумала, что будут кругом говорить?

— Кто, мама? Тебя еще это волнует? Ведь мы завтра уезжаем в Штаты?!

— Уезжаем ты и я. А твой брат и отец остаются.

— Послушай, Габриэль, ты заставил меня задуматься. Ты-то на чьей стороне? Скажи наконец.

— Гарсиа, вам придется отдать свой магазин.

— Что?

— Магазин. Все переходит в руки народа.

— Да, мы едем. И я думаю, что это хороший выход. Там есть опытные врачи, больницы, никто ничего не узнает.

— Нет, мама, я не хотела бы погубить его.

— Ты сама не понимаешь, что говоришь, доченька. Там…

— Да, магазин.

— Меня, Габриэль, это пугает теперь так же, как пугало раньше. Когда они являлись со своими требованиями и устраивали забастовки…

— Вы думаете, они все те же…

— По существу те же, только в другом обличий. Не понимаешь?

— Понимаю. И эти негодяи поняты́е…

— Всё, всё у меня отнимают. И мы превращаемся в дерьмо…

— Что вы говорите, Гарсиа!

«Ну, конечно, уже и словечко придумали: «бывшие». Закончилась пресловутая Кампания по ликвидации неграмотности. Установлена экономическая блокада. Вы не верите, что произойдут коренные изменения в экономике, в политике, в социальном плане?.. Да идите вы!.. Почему ты заговорил на этом жаргоне коммунистов?.. Бедный Гарсиа. Дни его сочтены, и он это знает. Рак. Он уедет за границу. Но как — не знаю: визы ему не дали. Вот уже уезжают его жена и дочь с пузом. Куда же подевался этот юный революционер, который ее обрюхатил? А может, так им и надо. Воспитывали дочку у монахинь, и на тебе, такой конфуз. Да, я знаю, в Штатах на это не обращают внимания. Так ведь? Там «пуританки» нового пошиба, они не считаются с подобными глупостями, унаследованными от католическо-апостолическо-римской морали кельтов-испанцев. Но сын-идиот, что Гарсиа будет делать с сыном-идиотом?»

— Как вы не понимаете? Все движется к пропасти: сахар продолжает падать в цене. И теперь, когда американцы его не покупают, кто их заменит?

— Придет время, цена поднимется опять.

— Сафры проходят плохо, нет опыта. Они хотят, чтобы все было новое, из России. С каждым днем на Кубе все больше русских. Вы что, не видите их на улице? И кончится тем, что они будут заправлять тут всем: коммерцией, банками, политикой… Хорошо еще, китайские коммунисты пока не приезжают.

— Политикой они заправлять не будут. У нас и своих политиков хватает.

— Право, Габриэль, ты меня ставишь в тупик. Иногда мне кажется, будто ты шутишь, будто тебя наше мнение вовсе не интересует. Слушаю тебя и думаю, что, пожалуй, ты мог бы стать одним из них. Ты даже говоришь их языком. Не понимаю. Ты же боролся против Батисты, а теперь… Как сочетается то с этим?

— Возможно, «то с этим», как вы говорите, и не сочетается, Гарсиа. Но ведь одно может быть причиной другого.

— Нет, ты несносен! Ты как будто не из своей семьи. Твой отец, насколько я знаю…

— Прошу вас, оставьте в покое моего отца.

— Ты не подумал, что бы он сказал обо всем этом?

«Ах, он прикидывается глухим. Думает, я сопляк какой-нибудь!»

— Кто его у меня отберет? Ты? Это тебя прислали отобрать у меня магазин?

— Не я, нет. Революционное правительство. Как вам известно, таков закон.

— Пошел ты к черту вместе с законом! Вы его у меня не отберете. А земли тоже отбираете? И фабрику? Это же двадцать лет моего труда.

«Да, двадцать лет эксплуатации рабочих. За дурачка он меня принимает, что ли? Хотя, конечно, Гарсиа тоже трудился, но как мало он платил служащим и батракам, как относился к ним. Фабрика, магазин, усадьба «Радость». Девять служащих, двести лошадей. Пока другие с голоду умирали. Не верю я ему. Кто легко верит, легко и погибает. Весы неправильные. Кофе, смешанное с молотым горохом. Рис запродан до урожая по двадцать два сентаво за фунт…»

— А земли? Земли тоже? Но я же получил их по наследству. Проклятье!

— Право же, я не понимаю. Говорят, захватили больше тысячи пленных. Остальные погибли или потонули в болотах Сьенаги…

«Что будет дальше? — думал Габриэль. — Я человек переходного времени, это ясно: во мне еще живет прошлое, и оно влияет на настоящее. Кто я? Кто я такой, черт возьми? Я, Габриэль Дуарте. Человек меж двух станов».

— Что ты будешь делать дальше? — спросил он у Марсиаля.

Марсиаль ответил не сразу. Он приподнял стакан с ромом и посмотрел на Габриэля сквозь стекло. Ром «Бакарди». Самый лучший. Выдержанный.

— Я? Уеду. Мне здесь нечего делать. Сижу на чемоданах.

— Почему же ты сразу не уехал?

— Извини, Габриэль, но это идиотский вопрос. Хотелось посмотреть, как развернутся события, возможно, надеялся на перемены или на то, что дело не зайдет так далеко… даже после революции.

— А теперь ты думаешь, ничего не изменится?

— Я этого не сказал, но для того, чтобы положение изменилось, надо бороться, я же бороться не собираюсь. Мне это не по душе. Американцы могли ударить по-настоящему, однако у них ничего не вышло. Не понимаю. Наверно, что-то не сработало, они, возможно, сделают новую попытку, хотя теперь силы уже никогда не будут равны. Нельзя было упускать удобный случай.

— Да ты пессимист, как я погляжу.

— Отнюдь, просто я реалист. Жизнь тут как бы остановилась… для нас.

— Ты думаешь, для других она будет продолжаться? Ты ведь учился в духовной коллегии, Марсиаль, ты, может быть, верующий? Тебя эти люди пугают?

— Ладно, оставим. Мое прошлое умерло.

— А что мы-то будем делать? — с тоской сказал Гарсиа. — Я всю свою жизнь экономил, и теперь меня трясет из-за каждой пяди земли, которую отбирают.

— Все так, но ведь вы сами на это нарываетесь.

— Вы видели фотоснимки, Гарсиа? — спросил Хайме. — Их разгромили, некоторые ранены, идут полуголые. Явилась целая team[113]. Ах, стоит посмотреть на физиономию Отпрыска Бустаманте! Он был среди тех, кто высадился. И что вы скажете про Тинито Сокарраса? Он вроде позабыл испанский, разговаривает исключительно по-английски. Его сразу же пришлось отправить в госпиталь… И еще там были Дуглас Ульоа и Вилли Муньос. Кажется, Вилли пилотировал легкий бомбардировщик Б-26.

МОРЕ

«День кончился, — думает Гаспар. — Я вижу, как справа от меня темнота сгущается. Вот сидят негр Иньиго и женщина — они, по евангельскому выражению, «нищие духом». Но здесь также находится, похожий на призрак, этот плешивый, который мнит себя высшим существом, по-идиотски веря в наличие некой «расы мыслителей». Ха, и откуда же в таком случае его комплексы? Тут было бы уместно народное присловье: «А твоя-то бабушка кто?» Хотя я ненавижу слово «метис» в стране метисов. Помню, мы с ним когда-то на занятии в университете долго спорили, потому что я мимоходом процитировал статью, где упоминалось о бразильских родственниках Томаса Манна».

И здесь же верзила, огромный, потный, без сорочки, приводящий на память древние галеры, особенно теперь, когда настал его черед грести; все его радости — тростник и воскресенья, а потом, много спустя, танцульки в день волхвов и валящие с ног сорок градусов по Гей-Люссаку. Верзила Иньиго — и интеллектуал. Справа — конга[114], слева — церковь, Бах.

— Прежде было в жизни разнообразие, — заговорил Орбач. — Отныне и впредь — все будет однотипное. Разве не это характерная черта тоталитарных режимов? Раньше ничто не угрожало ни моему положению, ни моим убеждениям. Теперь же все, видимо, будет уничтожено во имя провозглашенных перемен. Повсюду воцарится дух серости, пошлости, настанет время банального, массовой продукции. Исчезнет все неожиданное, не предусмотренное. Грядет серая или вовсе бесцветная эпоха.

Но апокалипсические пророчества Орбача здесь никого не пугали, не было уже прежней его аудитории.

— Вы упрекнете меня в необъективности? — продолжал он, обращаясь к Гарсиа. — Пожалуйста, упрекайте. Да, вы много путешествовали. Вы побывали и в Париже и в Риме… Посещали музеи и…

— И я не только брал, но и давал…

— О, и ради этого вы трудились. Это вам многого стоило, так ведь? Вы начали с нуля. Потом приобрели то, что именуют капиталом. А теперь? Теперь нам говорят, будто капитал, деньги — это ничто, прах. Но ведь деньги всегда были самой надежной силой, без них мы практически голы, беспомощны. Ужасно, что люди, вроде вас, страдают от перемен. Вы согласны? И вы еще мне говорите об «идеологических мотивах». Что вы под этим подразумеваете? Прежде была проблема забастовок, противоречий между рабочими и хозяевами. Но «идеологические мотивы»! О да, некоторыми людьми движет их душевное состояние, а не жажда прибыли; поверьте, тут не только заурядный, тупой индивидуализм.

Орбач посмотрел на Гарсиа сквозь очки; тот в свою очередь поглядел на море и энергично сплюнул.

1964

Конечно, перемены происходили каждый день, каждый час, иногда они были сперва незаметны, но потом непременно ощущались и обсуждались. Многих они повергли в отчаяние. А как жил Габриэль? Ежедневная работа, каждый день все тот же маршрут, исполнение очередных распоряжений, разработка новых моделей, вечные разговоры о бюрократизме. Списки желающих трудиться сверхурочно и безвозмездно, выборы в новую профсоюзную группу, и все это в атмосфере напряженной, чреватой осложнениями, грозными опасностями, среди всяческих слухов, зловещих пророчеств, среди мрачных известий, которые на самом-то деле были ложными, были «утками», сочиненными вражеской пропагандой, среди черных призраков штурмов, интервенций, угроз… И все это вперемешку с будничным: у детей грипп, сестре сделали кесарево сечение, в семье, бог весть из-за чего, бесконечные ссоры…

Габриэлю чудилась опасность даже в уличных разговорах — рабочий люд толковал о мобилизации на сельскохозяйственные работы. Говорили, что едут завтра или послезавтра, в таком-то часу, что получили извещение. «Выезжаю пятнадцатого». И другой: «А я — восемнадцатого». Люди собирались в указанных местах, где уже стояли автобусы или грузовики, или у железнодорожного вокзала. Их провожали родные, несли чемоданы и узлы, стараясь чем-то помочь при отъезде. Приходили также прощаться друзья, тепло приветствовали встречные. Уезжающие были одеты по-дорожному и чувствовали себя неловко в свеженакрахмаленных рабочих костюмах цвета хаки, вынутых для такого случая из шкафа. Иные шагали к сборному пункту слегка удрученные, размышляя о том, что ждет их впереди. Кое-кто нашаривал и трогал в своем кошельке что-то заветное, чтобы обрести уверенность. Женщины тихонько разговаривали с отъезжающими, в десятый раз спрашивали, не забыто ли что-нибудь, и умоляли быть осторожными, давали бесчисленные советы. Одни приходили пешком, другие подъезжали на каком-нибудь транспорте. Потом собирались вместе.

Габриэль закрыл окно, и шум голосов затих.

МОРЕ

Прошло немного времени, и подул бриз с юго-востока, стало холодно. Рассвет предвещал ветреную погоду, но беглецы этого не знали. «Потом подует пассат, — думал рыбак. — Они так на меня смотрели, так смотрели. А я ничего не могу им сказать. Что они за люди? Плохие или хорошие — почем я знаю! Лодка теперь идет быстро, лодка славная, но они и этого не понимают. Хотя мне-то на черта о них тревожиться? Куда они едут? Что их ждет? Спасение или смерть? Повернуть обратно уже никак нельзя, и также нельзя сказать им правду — что они плывут неведомо куда. Повернуть обратно! Об этом и говорить нечего! И кроме того, разве их убедишь? Смешно даже подумать. Разве мог бы я убедить такого вот Иньиго? Убедить, как тогда, когда мы столкнулись с теми двумя молодцами. Однажды ясным днем бросили мы якорь возле Пунта-Диаманте, и я с ребятами отправился в шлюпке — проверить, где там подводные рифы. Гляжу, приближается к нам другая шлюпка с вооруженными людьми — и один тип целится в меня из винтовки М-52 с кормы. У второго — «базука»[115], и мне подумалось, что оружие-то у них краденое. Тот, с М-52, стал нам кричать, только я не разберу. Смотрю на своих парней в шлюпке и жду, что они решат. Я-то знаю, каково рыбакам, когда их вот так останавливают и не дают вытащить сеть; смена наша проработала ну не меньше тридцати часов подряд на солнцепеке и в воде. Тащить сеть сорок с лишним миль — нелегко, еще тяжелей оставить ее, а этого-то и требовали те двое в шлюпке. Порой, после тяжелой работы, мы видели морские миражи, но то был не мираж. На носу нашей шлюпки сидел Антонио, член партии, и я понимал, что ему надлежит решать, как нам быть. Тут мы увидели белую двухмоторную «Каталину» с красными полосами вдоль фюзеляжа — летает над нами, провокацию затевает. Я понимал, что Антонио сейчас пошлет их ко всем чертям и его, ясное дело, тут же пристрелят. А молодцов-то тех я, думаете, не знал? Знал я их, во всяком случае, знал того верзилу, который держал краденую «базуку», — когда в Пинар-дель-Рио захватили пятерых из десанта, он был среди них, да потом сбежал. Они тогда высадились с катера, с ручными гранатами и винтовками. И вот я как закричу: «Какого черта вам надо?», и оба парня присмирели. Потому что верзила меня узнал, по голосу узнал и перестал грозиться и товарища угомонил. Он знал, на кого я работаю, и не хотел вредить делу. Так они и повернули прочь, а Антонио поглядел на меня и говорит: «Ты их отшил!» И я ему: «Да, отшил». Потом наше начальство меня поздравляло, но мне было неприятно — ведь тут обман получился. Поставили меня инструктором в рыболовной школе, и мы забрасывали сети и тянули невода у малых островов, у Пахоналя, у Велы… После я попросил меня уволить, прошел медицинский осмотр. Стар уже, а вот не сидится. Да, верзила меня знал раньше. Теперь, если хочешь за границу, так уже не улетишь на авиетке в Майами, кончились и контрабандные перевозки рома и виски, потому как прошли времена сухого закона, — тогда, бывало, приедет американец, ударит тебя кулаком по плечу, скажет: «That’s a good boy»[116] и еще партию в покер с тобой сыграет». Да, американец теперь далеко, и, видно, у него своих забот хватает, а рыбак и верзила негр — уже старые люди. Но вот встряли в это дело с перевозкой беглецов (слово «гусано» ему, рыбаку, не нравилось, от него во рту оставался какой-то привкус гнили), по тысяче песо с носа. «Денежки в карман, — говорил он себе, — и на покой».

1965

— Многие врачи уехали за границу, брат, — сказал Гаспар, касаясь длинными пальцами толстых, крепких пальцев брата.

— Но я тоже не единственный, Гаспар. Что до твоей собственной судьбы, тут… тебе решать. Какое значение имеет прошлое? Ну, скажи, какое оно имеет значение? Вот тебе пример твоего соседа, Гарсиа: остался он без жены и без дочери. Даже его сын-идиот, можно сказать, ему не принадлежит. И, вероятно, остался и без внука… от неизвестного отца, если только тамошние врачи не спровадили младенца на тот свет, как все говорят.

— Ладно, понял. Хочешь еще рюмку? Теперь это мое единственное утешение.

Врач, уже стоя на пороге, посмотрел на брата. Попрощался с ним, словно навсегда. Тот его окликнул.

— А ты что собираешься делать? — спросил Гаспар.

Врач взглянул на синее кимоно, на приподнятую руку с рюмкой, и вдруг ему почудилось, будто перед ним чужой.

— Я? Я остаюсь, Гаспар. Я никогда не уеду. Вот что я сделаю.

МОРЕ

Рыбак вспомнил, как они однажды сбились с курса у Багамских островов, — мотор заглох, в лодку набралась вода, и солнце с утра палило нещадно. Пришлось дрейфовать, а старое-то корыто перегружено (сухой закон: шесть ящиков рома), места незнакомые. (Выбросить ящики в море не решались.) Где они находились? Может, в шестидесяти милях от берега, да без компаса. Опасность немалая. К одиннадцати утра, наверно, уже в сорока милях. Только где? Потом в десяти или в пяти… Но ветра не было, потрепанное корыто трещит, и вот наконец увидели берег.

Теперь все по-другому: старик напряженно прислушивался к шумам подводного мира — глаза полны тревоги, каждый нерв трепещет в стремлении уловить далекий гул мотора, пропеллера, автомашины… Рыбак знал, что он душа лодки, знал по тому, как пристально все за ним следят, перехватывают его взгляд, пытаясь отыскать искорку надежды, спасительное решение. Некоторые дремали и, на миг открывая глаза, смотрели на него, смотрели упорно, а он избегал встречаться с ними взором, только время от времени что-нибудь говорил.

— Погода вроде бы устанавливается хорошая. Она, конечно, может в любой миг перемениться, но пока хорошая. Думаю, мы где-то недалеко от острова Кортес.

Длинные, костлявые пальцы Гаспара крепко ухватились за борт. Он смотрит вперед и думает: ему хотелось бы не иметь прошлого, однако может ли он вообразить свое будущее, будущее их всех? Или хотя бы одного: может ли он вообразить будущее негра? Тот, по крайней мере, отличный пловец. Обычная история: мальчишкой прыгал в воду с гаванской набережной, чтобы доставать со дна блестящие монетки, которые бросали американские туристы. «Давайте, мистер, бросьте монету». Сперва это были сентаво, потом монетки покрупнее, а иной раз и песо. Бывали дни удачные, бывали и неудачные: некоторые мальчишки плавали лучше него и к тому же были светлокожие. Хотя иных туристов привлекала его добродушная улыбка. «Давайте, мистер». Потом, уже взрослым, он, наверно, был платным донором, высиживал часами в приемных больниц — не подвернется ли кто-нибудь нуждающийся в его крови. Во времена выборов подрабатывал на махинациях с бюллетенями, но и тут остался мелкой сошкой; после он — «бедный страдалец», ожидавший, что его завербуют в ЦРУ, а пока громивший школы и изничтожавший деятелей революции. Был арестован, посажен в тюрьму, потом выпущен на свободу, снова арестован и наконец бежал. «Да он и сам не знает так досконально своей биографии, как я, Гаспар. Я использовал его для мелких поручений: снести записку, сделать заказ в винной лавке, сходить в прачечную, прислужить за столом, когда кто-то из друзей в Ведадо устраивает у себя вечеринку». И вот он здесь, в этой перегруженной лодке, некий расовый придаток в системе «представительной демократии». Он умеет расписаться и прочесть свою фамилию, потому что в 1961 году, во время Кампании по ликвидации неграмотности, его этому научили. Впрочем, нет… то был не он, Гаспар никогда бы не перепутал верзилу с Бомбоном, негритенком, которого он когда-то пригрел и который остался там, в Гаване, не подозревая о существовании другого, чем-то схожего с ним человека…

1965

Льет дождь, тяжелые струи низвергаются потоками, яростно хлещут по оконным стеклам. Лихорадочный озноб? Было бы разумно, чтобы здесь, в доме астролога, у каждого окна стоял кто-нибудь на страже да еще, пожалуй, часовой наверху, на третьем этаже, следил за движением на улице.

— Что будем делать? — спрашивает Марсиаль. (Он нервно кружит по комнате.)

— Ничего, — отвечает Гарсиа. — Ждать.

Внизу, на противоположной стороне улицы, стоит, укутавшись в дождевик, мужчина и тоже ждет.

— Вы думаете, раз я тут старший по возрасту, значит, мне первое слово? — продолжает Гарсиа. — Но ведь то, что я думаю, не имеет для вас никакого значения, сеньоры.

Габриэль следит за дождевыми каплями на оконном стекле; он не произнес ни слова. Гарсиа, сидя на диване, курит сигару. Луиса встревоженно смотрит то на одного, то на другого, ей явно хочется уйти. Марсиаль думает о том, как бы напиться допьяна, но молчит.

— Знаете что? — говорит Гарсиа. — Вы не имеете права требовать от меня… понятно чего? Нет у вас такого права. Я в этом деле ни при чем.

И он обводит остальных нерешительным взглядом.

Появился астролог, неся поднос. Пять рюмочек с коньяком.

— Что я обо всем этом думаю? — продолжал Гарсиа. — Мне уже не впервой попадать в такие передряги: во времена Мачадо я кое-что делал. Молод был. Теперь-то мне шестьдесят пять, но тогда… Поймите, все проходит. Вот что я вам скажу. Я побывал на войне в Испании. На чьей стороне воевал, можете не спрашивать. Революции проходят — делают ли их республиканцы, или монархисты, или кто-либо еще. Время всесильно. Вот смотрите, что произошло в Испании. После драки расходятся по домам и обо всем забывают. Все уладится. Жизнь человека немногого стоит, и о погибших не помнят… И у нас это тоже долго не продержится, сеньоры.

Человек внизу нервничает: он ждет тех, которые там, в доме, время идет, а они все не выходят. Капитан ему когда-то говорил: с такими надо пожестче. Но капитан не знает, что он сейчас стоит здесь и ждет. Последний случай такой был много лет назад: попал к ним один паренек, и капитан понял — этот ни за что не заговорит. «Займись им ты», — сказал капитан ему, своему доверенному человеку. И после того, как паренек побывал в его руках, сопляк помирал сперва от ненависти и бессилия, а потом от стыда. «Теперь ты уже не мужчина», — сказал он тому в самое ухо, но паренек даже не услышал, не до того было.

«Это придумал Гарсиа», — догадался Габриэль. Астролога убьют. Дома ждет Гарсиа сын-идиот. Его жена Ольга уезжает. Ей невдомек, что Гарсиа готовит убийство, что у него рак и что он транжирит из ночи в ночь деньги на женщин. «Коммунистам я своих денег не оставлю. А фабрику сожгу, чтобы им не досталась».

— Я отсюда не уеду, — заявил как-то астролог.

Гарсиа посмотрел на него с ненавистью. Он и так это знал.

— Астролог может нам повредить, — сказал он после того разговора. — Сами понимаете, ему слишком многое известно.

— Нет, я отсюда не уеду, — твердил приговоренный к смерти.

«Они убьют астролога, — думал Габриэль, ощущая, как у него все внутри переворачивается. — Мне противны эти люди. Они его прикончат. Интересно, сами-то они что чувствуют?» Неужто время остановилось? Нет, время не остановилось. Просто он, Габриэль, может вернуться вспять, вспомнить беседы в этой самой комнате, переведя стрелки часов на несколько лет назад.

— А студенты, Марсиаль? А народ?

— Ты прекрасно знаешь, как их обрабатывает пропаганда, Габриэль. Только и разговоров, что о Сьерра-Маэстра да о Фиделе Кастро. Но кто он, этот Фидель Кастро? Еще один политикан, забравшийся в горы, чтобы потом запустить свои грязные лапы в государственную казну.

— Ты ошибаешься, Марсиаль. Он не такой, как прочие. У него другие идеи и другие намерения.

— Ах, так? И с каких пор тебе это известно?

— Берегись, Марсиаль! — сказал Гарсиа с легкой иронией. — Наш Габриэль много чего знает. Он еще и не так может удивить.

— Не из тех ли ты, что собирают деньги на революцию — продают боны «Движения 26 июля»… и требуют смерти Батисты? Может, ты внутренний враг?

— Но ведь ты, Марсиаль, не батистовец?

— Конечно, не батистовец. Однако я защищаю свои интересы. Чего, по-твоему, добиваются эти бородачи? Вот погоди, спустятся они с гор и поведут себя как все дорвавшиеся до власти политики.

— Это — не политики, Марсиаль.

— Да неужели? Один черт, дружище. Разве не говорят, что они поддерживают связь с Прио Сокаррасом и прочими? Вспомни «маленькую войну» Менокаля и то, как Хосе Мигель покончил с этим «историческим восстанием»[117]. Теперь будет то же самое. История повторяется.

— Вряд ли, Марсиаль. Времена меняются. История движется вперед, и люди уже не те, что были.

— Нечего мне рассказывать сказки, Габриэль! Я уже вышел из этого возраста. Вот перед тобой Гарсиа, он в свое время бунтовал против Мачадо. А погляди на него теперь: процветающий коммерсант, и престиж, и влияние…

— Меня ты не впутывай, Марсиаль, вы-то оба почти родственники…

— А вы, Гарсиа, что вы собираетесь делать?

— Я? Ничего. Ждать.

— Ну, ладно, Марсиаль. Оставим это.

— Ты-то чего хочешь? А, теперь я понимаю, почему Барбара тебя бросила! Потому что ее отец, военный в чинах, офицер с чувством чести…

— Он — сукин сын!

— Что? Ну, дальше некуда! Говоришь такое о своем тесте, об отце твоей жены?

— Это уже в прошлом, Марсиаль. Не забывай.

— А я-то… Но прекратим спор. Ни к чему он не приведет. Ты — пропащий человек, Габриэль. И для меня отныне — все равно что мертвый!

И теперь они хотят убить астролога. Он — не их человек. Так считает Марсиаль. А что скажешь ты, Луиса? Ничего. Она грызет ногти. «Мне все это не нравится, — говорит она. — Сяду на первый попавшийся самолет и улечу». — «Но теперь это невозможно, — возражает Марсиаль. — Придется уезжать на лодке, в шлюпке, что подвернется. Понятно?»

— Я отсюда не уеду, мне не хочется, — повторяет астролог, он уже несколько дней беспросветно пьян.

Но у человека внизу есть точный приказ; ему надоело стоять; взятый в тюрьме дождевик и костюм не спасают от дождя, он все равно весь промок, и он вспоминает капитана и прежние времена, когда все было по-другому. Только капитан далеко — улетел на самолете, не простясь и не поблагодарив. Верно, там его ждет: славную компанию они составят. И может быть, все еще переменится, станет как прежде.

— Главное — дисциплина. Без нее все пойдет к черту. Решено: никто не должен остаться.

— Я не уеду. Я вам говорю, мне не хочется.

— Предупреждаю, Кармело, тебе же будет хуже от твоего упрямства.

— При чем тут упрямство, пошли вы все! — сказал астролог. Он тихо, неторопливо открыл дверь и вдруг, захлопнув ее за собой, пустился бегом по коридору. Очутившись на улице, он увидел, что уже почти стемнело. В гостиной Габриэль, Марсиаль, Гарсиа и Луиса удивленно переглянулись.

Человек внизу закуривает сигарету и думает. С тех самых пор он в их участок не наведывался — ему сказали, что теперь там школа. Да, власть капитана поуменьшилась. Старинная крепость охраняется часовыми, ни войти, ни выйти: забудут о тебе, и пропадешь ни за грош. Никто оттуда не выходил ни живым, ни мертвым. А тот парень, худощавый, из охраны, — давний знакомый Иньиго, взгляд у него суровый, однако видно: все его мысли о том, как бы смыться. «Он даже пробовал со мной заговорить. Надеялся, что удастся найти способ сбежать. Я с ним старался не терять связи. Он знал, как делаются облавы: только стемнеет, на улицах появляются машины и везут людей, кто поважнее, кто помельче, вид у многих такой, будто после циклона, — мокрые, осоловелые, растерянные, уже всеми забытые, беспомощные». Настоящая Голгофа, и сам он, Иньиго, был на волоске от этого. Их окружали в домах, брали ночью, а они разбегались по всем дорогам, укрывались в зарослях, забирались в овраги.

«Никто не должен знать, где я. Заметит кто — выдаст», — думал Кармело, астролог.

Но человеком внизу владел инстинкт погони за добычей, охотничий азарт, вид дичи приводил его в неистовство. Да, их надо заставить снова уважать его, кое-кто думает, будто в молве о нем много наврано. Увидев, что астролог выбежал из дома, он от изумления застыл на месте, но тут же сработал инстинкт. Сжимая в руке револьвер, он пошел следом.

1965

— В чем дело? Что случилось? — спрашивает Габриэль, глядя на женщину. Сперва он услышал запах духов, затем запах кожи стоявшей перед ним женщины. Два часа ночи, он дома один, и женщина разбудила его резким стуком в дверь. Он протирает глаза, удивленный ее приходом, которого никогда не ждал, тем паче в такой час.

— Ты должен мне помочь, Габриэль. Случилась большая беда. Ты же меня знаешь, ты знаешь, я никогда бы не решилась, но тут…

— О, конечно, только в такое время, Луиса, я… — сказал он, однако зевнуть напоказ ему не удалось. Духи…

— …Но тут вопрос жизни или смерти.

— Я впервые вижу тебя в таком состоянии. Дело так серьезно?

— Ты должен помочь мне вывезти за границу моего сына.

— Вывезти? Откуда вывезти? Ну ладно, успокойся и объясни. Все это очень странно. Я, знаешь, немного ошарашен.

— Сегодня вечером его арестовали. Мальчишество, озорство. Но теперь на это смотрят иначе. Я в отчаянии. Только ты можешь мне помочь, я знаю, ты пользуешься у них некоторым влиянием…

— Я? Ошибаешься, Луиса. Ну, послушай, присядь, отдохни хоть чуточку. Не хочешь ли чего-нибудь выпить? Нет? Чашечку липового чая или чего другого?

— Нет, ничего не хочу. Я не для этого сюда пришла. Я готова сделать все, что ты скажешь. Но ты должен мне помочь. Ты… я думаю, что ты…

— Ты даже не присядешь? Что же, по-твоему, я должен сделать? Что мы можем сделать… в такой час?

Запах духов все ближе, он дурманит голову. Кажется, она схватила его за руки. Он почувствовал ее ногти, ее дыхание.

— Только не говори, что ты мне не поможешь. Об этом я и думать не хочу. Ты должен помочь. Вспомни прошлые времена, когда мы, Хайме и я, прятали тебя в нашем доме при Батисте. Я думала, что ты…

— Но почему ты не попросила своего мужа?

— Потому что он… он — сукин сын. Извини, Габриэль, у меня нервы не в порядке. Он уже не мой муж, он сбежал за границу.

— Нелегально?

— Да. Вчера. Не оставил даже записки, увез все, даже мои драгоценности. Он во всем виноват, в том, что Хорхито арестовали, это он его настраивал.

— Он уехал, а ты и не знала о его намерениях?

— Ничего я не знала. Он собрался тайком. Наверно, я просто стала ему не нужна. Сбежал, чтобы встретиться с той…

— Неужели?

— Она тоже уехала нелегально. Однажды я его застала за чтением письма оттуда. От нее. Понимаешь?

— Нет, Луиса, не понимаю. Я думал, он тебя любит.

— Да? Тебе не ясно? Не ясно? Он всех нас обманывал. А я-то хранила ему верность… из уважения. Ты это знаешь. Я для него была предметом роскоши, игрушкой. Ему нравилось показывать меня друзьям. Тогда, когда ты жил в нашем доме, он был разочарован; да, да, он ждал чего-то, а ты и я, мы его разочаровали. Тебе понятно? Такой он человек. Забрал даже серьги, которые подарил мне на свадьбу. Из-за него-то мой сын ввязался в эти дела — слушал его разговоры, знакомился с его дружками. Он, он внушил ему ненависть ко всему.

— Но ведь ты тоже…

— Да, я тоже. Я тоже виновата. Но сейчас не в этом дело. Я тебе уже сказала: проси у меня чего хочешь. Я больше никого не знаю, я от всех оторвалась, ты единственный, кто может мне помочь.

— Но я… Подумай, в такой час! Я не представляю, к кому обратиться.

— Ах, ты прекрасно знаешь, что эти люди всегда бодрствуют. Мне известно, где его держат, и бог весть, что там могут с ним сделать.

— «Эти люди», как ты говоришь, ничего плохого ему не сделают. Раньше могло случиться, тогда пытали, чтобы что-то выведать. Ты же знаешь, теперь не так.

— Нет, не знаю. Я просто тебя прошу. Ты — единственная моя надежда, Габриэль. Хочешь, я стану перед тобой на колени? Проси меня потом, проси, о чем хочешь, или нет… сейчас проси. Я знаю, тебе не нужны ни деньги, ни подарки. У меня еще кое-что есть в банке, сколько мне оставили. Но ведь я сама здесь, перед тобой, посмотри на меня.

Откуда-то донесся отдаленный звонок будильника. Послышался кашель соседей. Габриэлю не хотелось спать, но он охотно глотнул бы горячего кофе. Он достал сигарету и закурил.

— Ты готова сейчас? Ты могла бы сейчас?!

— Не удивляйся, речь идет о моем сыне. Разве ты не пошел бы на жертвы ради своего сына, будь он у тебя?

— Не знаю. Сейчас мне трудно сказать. Но ты…

— Я тебя понимаю. Я всегда берегла свою чистоту, возможно, это покажется мещанством, хотя это правда. Даже когда… И делала я это не для него, поверь, а для себя самой, чтобы не погрязнуть в развратной жизни подруг и друзей моего мужа, людей богатых, но тупых и порочных. Ты когда-то сумел меня понять, я это помню. Ты отнесся ко мне с уважением, а я в ту пору была… в полной растерянности. За это я благодарю тебя и всегда буду благодарить. Теперь другое — речь идет о спасении сына. В нем вся моя надежда.

— Стало быть, если я вдруг соглашусь прямо сейчас, ты бы не поколебалась?

Луиса ничего не ответила, только кивнула. Глаза ее блестели, она стояла гордо выпрямившись. При свете висящей под потолком лампочки Габриэль ясно видел каждую черточку ее лица. Молодой ее уже не назовешь, и, верно, занятая заботами о сыне, она мало пользовалась косметикой — у глаз «гусиные лапки», а опущенные вдоль бедер руки намного полнее, чем прежде.

«Я — мужчина, — подумал Габриэль. — Какую роль избрать? Принять это отчаянное предложение? Воспользоваться случаем?»

— Ладно, — проговорил он тоном человека, отбросившего все колебания.

Луиса так и стояла — даже не присела, — но не говорила ни слова.

— Теперь пришло мое время… — сказала она наконец, и в ее глазах вспыхнули искры. Это могли быть слезы или же ярость, как знать.

— Сейчас приму душ и приду, — сказал Габриэль, не дав ей договорить.

Стоя под душем, он старался успокоиться и собраться с мыслями. «Что я могу сделать? За это никого не убивают. Кроме того, судя по твоим словам, он не подложил бомбу, ничего такого не натворил. Так ведь?» — «Да, но ты его не знаешь, он как отец, тот же характер». — «Не бойся, ему ничего не сделают».

Габриэль два дня не брился и подумал, что надо бы убрать щетину, но тут же решил — не стоит испытывать терпение женщины. А сам-то он тоже волнуется? Не чувствует ли он себя в приливе вожделения загнанным в клетку? Кран душа плохо закручивался, и у Габриэля невольно вырвалось проклятие.

Луиса уже лежала в постели, пристально глядя в потолок. «Ну, роль играет недурно», — подумал Габриэль с неожиданной для него самого иронией. Что это — слезы в ее глазах или только вспышки бессильной ярости?

— Но погаси же свет, — прошептала женщина.

Габриэль открыл шкаф, взял выглаженную сорочку. Он начал одеваться, стараясь делать это как можно медленнее. Надо было еще немного протянуть время, чтобы обдумать дальнейшее. Он полагал, что мальчишке все случившееся пойдет на пользу, что небольшой испуг будет ему очень кстати. Но полной уверенности не было.

— Что ты делаешь? — спросила Луиса, привстав в постели и прикрывая правой рукой грудь.

Габриэль взял ее одежду, которую она сложила на стуле, и бросил ей в постель.

— Одевайся. Да побыстрей, — сказал он. — Пойдем, попробуем. Только за это не платят.

МОРЕ

Утром Гарсиа показал несколько пачек галет и банки с консервами.

— Пора бы чего-нибудь поесть, — сказал Орбач, думая о галетах. — А воды у нас достаточно?

— Воды, — попросила старуха. — Дайте воды.

Мужчины облизнули губы, и вдруг им стало страшно. Рыбак вспомнил, как однажды, в восьмидесяти милях от острова Ангила, они остались без воды. Когда добрались до Кохимара, губы у него растрескались. Приходилось пить бензин из мотора.

— Ну что ж, — сказал Гарсиа. — Теперь я буду воду продавать.

Был полдень. Алчные глазки коммерсанта блестели на солнце.

Все взглянули на Гарсиа с ужасом.

— Это несправедливо, — возмутился Орбач, поняв его намерение.

— Что несправедливо? А что справедливо? Вода моя.

И Гарсиа достал из сумки полную флягу.

— Нет. Теперь она общая.

— Это почему же? Попробуй отнять ее у меня, если сумеешь, — сказал Гарсиа и энергично сплюнул в море. — Есть у тебя деньги? Ну, могу поверить в долг, отдашь по приезде. Десять долларов… Ты же не захочешь, чтобы я тебе ее подарил.

— Думаешь, я стану клянчить? Ты скотина, Гарсиа, — крикнул Орбач.

— Не имеете права. Мы не можем заплатить. Вы же это знаете, — прошипел Иньиго.

— Поверю в долг, — сухо произнес Гарсиа. Казалось, он сошел с ума. — Платите за воду…

1965

— Что вы сказали? — спросил Гарсиа, а про себя думал: «Что делать? Мне, Хулио Артуро Гарсиа дель Прадо (магазины, импорт и экспорт)… Что мне делать?» Жизнь — беспрестанное разочарование, сплошная тоска, все, что создано его руками, рассыпалось теперь, как карточный домик. У его жены Ольги было, по крайней мере, прибежище: спиритизм, потусторонние пределы, откуда приходили удивительные сообщения. Но для него всякое ожидание чего-то неминуемо кончалось неудачей, крахом. «Я живу и не живу. Сын — идиот. Кто я? Дочь — гулящая, и она в Штатах. И неужели об этом не знают? Рак. Проклятое слово, от которого не откупишься золотом. Ни к чему не привел и безоглядный разврат, швыряние денег на попойки и пирушки…» «Гарсиа, коммерсант и богач Гарсиа умирает». Но боли еще не начались, только чуть-чуть, изредка… «Теперь у меня отняли все. Это коммунисты. Вот он коммунизм».

— Я погибаю, — сказал астролог.

Он, Гарсиа, уже старый человек. Точнее, чувствует себя старым. Конец игре: теперь он бросает деньги пригоршнями. Инъекции нисколько не помогли… Но вот здесь сидят эти люди, и надо ответить на их вопросы. Они словно одержимые, им не терпится как-то объяснить свои намерения, не действовать наобум. Ведь они существа разумные, и поступки их должны быть осмысленными.

Марсиаль поспешно достал карту и развернул ее на столе. Достал также полевой бинокль; Гарсиа, Габриэль, Луиса, Орбач и Гаспар решили, что бинокль он положил лишь для того, чтобы ветер не сдул карту. Некоторые точки на карте были обведены красным. Никто не понимал, что это значит и что он задумал. А Марсиаль поднял глаза от карты и усмехнулся. Но то была усмешка разочарования. Все бесполезно. Только в одном он был уверен: все бесполезно.

— Я погибаю, — повторил астролог, входя в комнату со стаканом в руке. Он был пьян. — Я никуда не поеду. Слышите? Нас поймают, нас обязательно поймают.

— И что ты тогда будешь делать? — со злостью спросил Марсиаль.

Пьяный астролог не ответил.

— А я знаю, чего вы все хотите, — сказал он после недолгой паузы. — Вы думаете только о том, как бы сбежать, — как крысы с тонущего корабля. Но я не хочу провести лучшую часть своей жизни в бегах. Дудки! Я вам не марионетка. Всему бывает конец. У меня нервы расстроены.

Остальные посмотрели на него, но промолчали.

1965

Тень внизу прячется в подъезде. «Лучше бы это провернуть, пока еще темно, — думает тень, — не то потом припрутся те из комитета, будут тут порядок охранять… Сперва мне больше нравилось ночью работать, а потом пришло время, когда я делал свое дело в любой час. Мне было все равно. Стоит капитану кликнуть. «Займись-ка им ты, Иньиго», — говорил он. И я отправляюсь — получай, голубчик. «Поди сюда, Иньиго (капитан меня Громилой никогда не называл), скажи: ты во что-нибудь веришь? Или у тебя вовсе никакой веры нет?» — «Да ну, капитан, — отвечал я, — я ж и самому себе не верю». Ну, а потом надеваю новый костюмчик и иду погулять. В доме у Красотки познакомился я с Мими. Народ у нее обычно бывал покладистый, но этот типчик все со мною задирался. Красотка в нем души не чаяла, потому я и терпел. «Ради тебя, моя смугляночка, готов на жертвы, только знай, этот субчик — революционер. Пусть тебя благодарит, что еще жив, да только скажу тебе, смугляночка, пусть сгинет с глаз, а то я его прикончу. Понятно?» Но эти молодчики там, наверху, что-то замышляют: видно, хотят нелегально смыться. Черта с два, меня не проведут. И мне уж здесь невтерпеж — то туда, то сюда, как крыса мечешься да прячешься. Но не могу же я вечно скрываться. Нет, этот номер не пройдет. Надо что-нибудь придумать. Этот шибко ученый Орбач думает, я такую работу буду делать ради удовольствия. Ну, в общем-то, дело нехитрое, еще одного укокошу. Астролог ихний от меня теперь уже не сбежит. Тогда упустил я его на улице, потому как фонари вдруг погасли, а не то бы… Но теперь пусть только выйдет, и — бац! — влеплю в упор. Клянусь моей матерью! И тогда я… Ох, черт! Уже свет погасили. Значит — сейчас будут выходить, по одному, чтобы не вызвать подозрений. Я все назубок заучил. Мой красавчик выйдет последним. Что ж, нынче дождя нет, не то что в тот раз, совсем другое дело. Приготовимся, теперь должен выйти астролог. Вот он. Вот. По шагам слышу. Вот он совсем близко. Достану револьвер, который мне дал Орбач. Нажму на спусковой крючок… Стой, а что потом я сделаю? Черт! Можно бы юркнуть в этот проход: оттуда перепрыгну через ограду, выскочу на другую улицу, а там ищи-свищи. Потом пойду отсыпаться к толстухе — к Мерседес. Я ее вроде видел когда-то в доме у Росалии. И чего мне жалеть друзей Орбача? Он получит свое, я — свое. Знаешь что, Иньиго? Это будет последняя твоя работенка на Кубе. Этот тип… Стой. Идет. А-а… Назюзюкался? Тем лучше. Сегодня все на руку. Так, пойдем следом. Ну, все, стоп. Тут удобней всего. Теперь держись, Иньиго: нажмем на спусковой крючок и…»

В темноте раздался выстрел. Человек валится прямо в лужу. Но не стонет. Иньиго подходит к умирающему, осматривает. Все получилось удачно. Вокруг ни души. Иньиго трогает тело носком башмака, потом с размаху пинает его в пах. «Это тебе за прошлый раз», — говорит он.

МОРЕ

«Негр не может заплатить, — думает Гарсиа. — Старуха и те двое — тоже. Габриэль, Луиса и Марсиаль заплатят, рыбаку — даром! Но с негром надо поосторожней. У него оружие. Мы тут одни, среди неверного, жуткого моря, среди этой мертвой зыби, а у него оружие».

Логика Гарсиа безупречна и так же безнадежна — ведь нет никаких признаков суши. Только непрестанное движение волн, однообразное, равномерное, похожее на колыхание сахарного тростника, какой-то странной зыбучей растительности, и Гарсиа чудятся водовороты у островков, но, увы, вокруг ни намека на сушу. В душе непонятная уверенность в гибели, сверлящее чувство вины, будто снова повторяется прошлое. Теперь он сидит в этом деревянном корыте, а накануне (когда же это было, накануне или раньше?), не помышляя ни о каких страховых компенсациях, он поджег свою фабрику, самое крупное и доходное из его владений.

— Гарсиа, я вас не узнаю, — говорил ему Марсиаль незадолго до того.

— В самом деле? А как, по-твоему, я собрал все те деньги, которые у меня есть… нет, были?

Да, сжег он, законный владелец. Это назовут «саботажем». Он знал, каким словом следует именовать его поступок. Но это был не просто символический акт человека в определенной ситуации. Речь шла не о простой перемене владельца или строя отношений. Это он ясно понимал. Он больше не мог бороться. То был последний его поступок. «Пусть тем не достанется ничего из моего имущества, никто им не будет пользоваться. Меня не подговаривали. Я сделал это сам, своими руками. Я сам себе судья. Конечно, я болен. Рак пожирает мою жизнь. Единственное, что у меня оставалось, это фабрика, и я ее сжег. Теперь мне все равно, что скажет Марсиаль, что скажут другие. Пошли они все!.. Но надо подумать. Может, я еще поживу. В Штатах врачи и больницы дорого стоят. Сколько я проживу? Год? Месяц? Наш мир рассыпается в прах, все разваливается сверху донизу. Термиты уничтожают самую изящную мебель. Медленное разрушение. Неощутимые перемены, сказал бы Орбач. Пол под моими ногами крошится, стены валятся. Запах горелого, сгнившего, истлевшего. Наше прошлое уже не отвечает ни на один из вопросов, не откликается ни на что. Проклятие!»

1965

Человек в оливковой форме был высок, худощав, смугл. Его загорелое лицо показалось Габриэлю знакомым. Габриэль был удивлен, что тот постучал именно в его дверь. «Вот оно», — подумал он.

— Давид Ороско, — сказал незнакомец, протягивая руку.

— Что вам угодно? — спросил Габриэль и пригласил его зайти.

Этим утром Габриэлю позвонил Гарсиа, сообщил, что должен с ним поговорить по «очень важному» делу. «По-моему, — сказал Гарсиа, — тебя тоже взяли на заметку. В любую минуту молодцы из госбезопасности могут явиться и забрать тебя». На что Габриэль только ответил: «Не паникуйте, Гарсиа».

— Вы меня не помните? — спросил человек в оливковой форме.

Габриэль напряг память, стараясь вспомнить, но это ему не удалось.

— Не помните? А 1961 год? Кампания по ликвидации неграмотности? Теперь вспоминаете?

— А! — воскликнул Габриэль. Да, да, он вспомнил. Но те времена казались ему теперь бесконечно далекими.

— Говорите, пожалуйста, чем могу служить, — сказал Габриэль, сам дивясь своей искренней сердечности.

— Видите ли, я знаю, что вы близкий друг Луисы Лоренте. Так ведь? Ну вот, а я… я был ее мужем.

— Стало быть, вы…

— Отец Хорхе, совершенно верно.

«Странно, — подумал Габриэль, — но у меня по отношению к этому человеку какое-то чувство вины».

— Я говорил с Хорхе. Теперь, когда он освободился от влияния отчима, мне удалось его переубедить. После того случая мальчик очень переменился. К счастью, я могу сам о нем позаботиться. Понимаете? Но Луиса возражает, она, кажется, собирается уехать. Вы об этом знаете?

— И что я могу сделать?

— Я хотел бы, чтобы вы с ней поговорили. Мальчику здесь хорошо, он дышит здесь воздухом подлинной свободы, и я не позволю, чтобы она тащила его за собой. Скажите ей, что тут я буду непреклонен. Вы окажете мне эту услугу?

— Я… Ну конечно. Я не забуду, я думаю, что… Но разумеется, я это сделаю.

— Ничего иного от вас не ожидал. Я, знаете, был уверен, что вы мне не откажете.

Габриэль проводил человека в оливковой форме до двери. Прощаясь, тот остановился и сказал:

— И помните, если когда-нибудь я вам понадоблюсь, приходите.

— Хорошо, спасибо.

МОРЕ

Подул ветер с северо-востока. В лодке все молчали, слышался только шум морских волн, нечто нереальное, чего не увидишь, не пощупаешь. Теперь сумерки скрывали все — не видно было ни людей, ни волн.

— Это ветер с моря на сушу, — сказал рыбак, принюхиваясь, как животное, к воздуху и как бы чуя предвестие беды.

— Что ты сказал? — переспросил верзила, и в его голосе прозвучали презрение и злоба.

— Ветер с моря на сушу, — повторил рыбак.

Они знали, что вокруг них все в движении, но в движении скрытом, потайном, — где-то в воде двигались тысячи существ, которых они не видели, не могли ни увидеть, ни вообразить. Рыбак стоял лицом навстречу ветру, словно бросая кому-то вызов.

— Сколько часов мы плывем? — раздался чей-то голос.

— Не знаю, — ответил другой.

— Ты ничего не слышишь? — опять спросил первый голос.

— Нет, — коротко ответили ему.

— Что будем делать? — не унимался кто-то, пряча в ночной тьме свой страх.

— Ничего. Ждать, — сказал другой, подбадривая себя. И повторил: — Ждать.

— Зачем я поехала, господи? — жалобно простонал женский голос.

— Зачем? Вот именно, зачем?

— Вам непонятно? Я совершила величайшую ошибку в жизни. Не надо было мне уезжать…

Иньиго снился сон, будто тот седой ему говорит: «Соединенные Штаты — не такая уж большая страна, нам двоим там будет тесно. Почему ты не возвращаешься назад?»

И еще ему приснилось, что с ним случился солнечный удар.

Но вот понемногу люди начинают различать свои руки, а потом и лица спутников.

— Глядите! — вскричала молодая женщина.

Глаза всех устремляются в направлении ее взгляда, но только рыбак делает шаг вперед. Там, где сидела старуха, — пусто. Воцаряется молчание.

— Не может быть! — говорит Орбач. — Мы же еще вечером…

— Она упала в воду, — говорит Гаспар.

Темные фигуры наклоняются через борт, смотрят, ищут в черноте моря. Лодка делает крен, и все быстро отваливаются, пригибаются, усаживаясь попрочнее. Ничего не видно. Слишком поздно.

— Как она могла упасть? — с недоумением спрашивает Габриэль. Никто не отвечает.

— Мы ничего не слышали. Я… я, наверно, уснул. И никто не слышал?

Никто ничего не слышал. Никто ничего не видел. Да, море поглотило ее, думают они. Но как это случилось? Если она вывалилась во сне, когда лодку качнуло, удар о воду должен был ее разбудить. А тогда — могла ли она так быстро пойти ко дну, чтобы даже не закричать, не взмахнуть руками, не произвести какой-то шум, хоть самый незначительный? Как странно!

Все переглядываются, но молчат.

Разве что… Почему-то все сразу, будто сговорясь, поворачиваются к Иньиго. А тот, почувствовав на себе их взгляды, инстинктивно подается назад.

— Вы что думаете? Нечего на меня глазеть, это не я, не я…

Однако все продолжают молча смотреть на него.

— Ты только и знал, что издеваться над ней. Над такой жалкой старухой, — говорит Гарсиа.

— Не понимаю, почему ее взяли, — недоумевает Орбач. — Такой старой нечего было…

— Кого не надо было брать, так это его… — продолжает Гарсиа.

Иньиго с ненавистью на него уставился. Он на всех смотрит с ненавистью.

— А вот мы возьмем и теперь тебя выбросим, — говорит Гарсиа, и взгляд у него блуждающий, полубезумный.

— Коли найдется среди вас такой храбрец, давай подходи, — хорохорится Иньиго.

— Вы что, рехнулись? — восклицает рыбак. — Я вам одно скажу: доиграетесь до того, что нас всех схватят. Где мы, я не знаю… Может статься… да, может статься, берег совсем близко… Кубинский берег.

Все взгляды обращаются к нему — глаза вытаращены, руки будто хватают что-то в воздухе, рты приоткрыты.

— Ты что мелешь, старик? Это ты рехнулся!

Рыбак опускает голову, он явно трусит.

— Наверно, мы все время кружили, — тихо произносит он, — кружили на одном месте. Да почем я знаю! Вам не понять, что это за штука — море, да еще без компаса, вслепую.

Опять тишина. Ожидание, полное тревоги. О старухе и негре уже забыли. Все озираются по сторонам, стараясь уловить на горизонте проблеск надежды, спасение от грозных, неведомых бед…

1965

Почему он скрылся, обставив дело так, будто уехал за границу? Обманул Луису, собственную жену. Габриэль вспоминал ее слова, когда она пришла просить его вступиться за ее сына. «Увез драгоценности… Он во всем виноват». А теперь… Хайме дня три небрит, в темных очках, видимо, старается изменить наружность.

«Он крутит баранку, мчится на третьей скорости по мокрым улицам. Я сижу на заднем сиденье старенького «форда», вижу его затылок.

— Сперва я тебя не понимал, Габриэль, — сказал Хайме. — Ты же держался в стороне. Я даже думал, что ты…

— У меня были свои соображения. Я надеялся, что это рухнет само, без насильственных действий.

— А не кажется ли тебе, что все нарастало постепенно, что было какое-то долгое брожение? Мне вдруг вспомнились крестины, бдения возле покойника, словом, прежняя наша жизнь, о которой со слезами говорит тетушка Берта, полагающая, что все это уже только «прошлое».

— О, мы тогда много фантазировали, Хайме. По существу, мы не были готовы.

Хайме пересек широкий проспект и свернул на узкую улочку, всю в рытвинах.

— Да, жить и не думать — невозможно, черт побери, — сказал он. — «Надо найти способ покончить с этим», — говорил я себе. Конечно, это вроде землетрясения, но ведь и землетрясение когда-нибудь прекращается.

Потом мы вместе с Хайме ходили на уроки фехтования и французского, и он меня научил «игре»: была у них четырнадцатилетняя служанка, она оставляла дверь комнатки для прислуги открытой, и «сеньорито» входил к ней. А мне он дал ключ от соседней комнаты, чтобы я наблюдал в замочную скважину.

— Что ты сказал? А, Флоренсия? Ну, ты знаешь, кем она потом стала? Вот была потеха, мой мальчик! Однажды я спросил, почему она мне отдалась, и она в ответ (тут Хайме заговорил тонким голоском, подражая Флоренсии): «Все девушки так делают». Потом я ее рассчитал. Не хотел осложнений. А как-то меня вдруг разобрало, и я ее отыскал и устроил в одном «доме». Понимаешь? Только она мне скоро надоела. Однажды я увидел ее там с каким-то типом и сделал вид, будто незнаком. И поверишь ли, она не только не была благодарна, но еще стала меня оскорблять! Такая наглость!

Теперь «форд» шел на большей скорости по улице с припаркованными машинами и запахами продуктовых лавок. Я развлекался, читая вывески.

— Оставаться здесь мне нет никакого смысла, — продолжал Хайме. — Так я себе говорил, хотя у меня все складывалось наилучшим образом. Я в этих делах разбираюсь, я же был неплохим игроком в другой команде. «Здесь, — говорил я себе, — команда укомплектована. И конечно, придет момент, когда надо будет скрываться, да так, чтобы никто меня не нашел».

Я смотрел на дома, на вывески по правой стороне. Я должен как-то объяснить себе происходящее, понять его смысл. Чем мы занимаемся? Кто мы? Это непохоже на прежние страхи, нет, нынешнюю пустоту уже нечем заполнить. «Стоянка запрещена». Наше продвижение остановили (или мы сами остановились). К чему тратить время на поддержание старых знакомств, которые теперь бессмысленны, неинтересны? «Школа. Стоп». В жизни образовалась трещина: время теперь движется по-другому. «Только для пешеходов». Да, прошлому не опровергнуть доводы настоящего. «Стоянка для грузовиков».

— …Мы, знаешь, напились. Здорово поддали, помню только, что я вытащил нож и ударил. — Хайме говорил, будто продолжая думать вслух. — Спьяну все получилось, кутили, знаешь!

Почему у меня внутри все будто окаменело? Да, оба мы люди, люди из плоти и крови, но у нас уже нет выбора, мы не решаем. Эмигранты?

Вдруг меня швырнуло на спинку переднего сиденья — Хайме резко затормозил, — но, к счастью, мы не столкнулись. «Лейланд» укатил вперед, сверкая красным огоньком, и теперь осторожно, как слон, наступающий на таракана, шел рядом с «фольксвагеном».

— Они сдурели, эти молодые водители, пекут их на трехмесячных курсах! — со злостью сказал Хайме.

И в самом деле. Мы сталкиваемся с действительностью, которая уже «не к нашим услугам», и, несомненно, многие виды деятельности потеряли смысл, стали фальшью, пустой возней, так как не основаны на отношениях с другими людьми, разве что с очень немногими.

— Роса, Роса… — говорил Хайме, смакуя каждый слог. — Помнишь, Габриэль? Это вечный укор моей совести. Ты же знаешь, я с нею… Как это было? Расскажу в другой раз, хотя думаю, тебе известно…

О да, белое монашеское одеяние Росы, комната, где Хайме провел с нею целую ночь пьяный, пытаясь насытить свое вожделение. Об этом много судачили: Роса готовилась в монахини, приехала домой погостить. Но говорили также, что ее постигло разочарование, что она не хотела остаться девственницей… («Причуды богачей», — сказал себе Габриэль.) Меня, впрочем, никогда не волновала эта сплетня о монахине и ее кузене Хайме. Потом пошли слухи о ее браке.

— Ты знаешь, Роса уехала с одним весовщиком с плантации тростника, бойким таким молодчиком?

…Мне трудно вникать в детали и оттенки рассказов Хайме, сочувствовать тому, что теперь называют по-иному.

«И я тоже на примете?» — спрашиваю я себя. На примете, как Хайме, которого, помнится, недавно судили за махинации с балансом, за фальсификацию счетов? Насколько иначе повел себя старый швейцар их конторы в Ведадо, тот всадил себе пулю в живот; старик, всегда с благоговением произносивший слово «компания»; старый швейцар, которого обвинили в том, что он крадет уток в зоологическом саду («для пропитания», говорил он), после того как его, по наущению Хайме, выгнали из конторы.

— Но я-то при чем, — бубнил Хайме, — при чем тут я? Говорят, будто отравили целую группу руководящих работников, а может, простых посетителей какой-то пиццерии. Я к этому не имел никакого отношения, старина. Я даже не считал себя контрреволюционером. Знаешь, какого признания они от меня добивались? Нет, ты только послушай! Ни мало ни много, что я агент ЦРУ!

— Но ты, кажется, хотел…

— Я? Ха! Да знаешь ли ты, что такое ЦРУ? Своего рода страховая компания для защиты от революций. Именно так. Такое же дело, какое было у моего отца: страховая компания для защиты от пожаров, несчастных случаев… Insurance Company[118]. ЦРУ, а еще госдепартамент и ФБР. Понял, старина? Только они не конкуренты в этом деле, а союзники. Ну, вот мы и приехали.

Я посмотрел, куда указывал Хайме. Это был тот дом, его дом, тот самый дом, где когда-то… Один из тех домов, которые словно бы ничем особенным не отличаются, однако привлекают нас чем-то, что нелегко определить: каким-то ракурсом, повторяющимся изломом линий, какой-то, на первый взгляд незаметной, деталью в архитектуре или местоположении. Я часто об этом думаю и вижу этот дом не таким, какой он сейчас, но таким, каким он был, когда я увидел ее здесь в тот первый раз, так давно… Тогда до меня откуда-то издали, как предупреждение, донеслось рычание львов. Я подумал об Африке, далекой Африке. Меня бросило в пот. Я быстро взглянул и увидел лестницу, ту самую, и напротив — кафе, то самое, а над ним — балкон, теперь с закрытой дверью.

— Забавно, не правда ли? Тут ты прятался несколько лет назад ради этой жизни, а теперь опять будешь прятаться, черт возьми, только уже от этой жизни. Забавно? Да или нет, старина?»

1965

И вот Габриэль один в запертой комнате — прежде он думал, что уединение спасительно, это то, чего он всегда желал: одиночество, тишина, вожделенный покой; но эта келья, как он вскоре понял, была не чем иным, как противостоянием миру, дикарскому любопытству окружающих, порывам и страстям, над которыми он уже был не властен, — словом, опасности. Однажды он, сам не зная почему и зачем, выпустил птиц из висевших здесь клеток и в безотчетном приступе ярости разбил темницы крошечных крылатых созданий. Луиса, когда пришла, заметила это, но не сказала ни слова.

Да, тогда он избежал гибели, и только для того, чтобы попасться теперь. Теперь он бежит в мир, где нет бойцов народной милиции, военных учений, общеобразовательных кружков, нет добровольного безвозмездного труда, нет ответственности. И опять здесь, в четырех стенах, он слышит рычание зверей, невыносимое зловоние джунглей, размышляет обо всем и ни о чем. Точно так, как семь лет назад, но ныне это имеет другие причины, другой смысл.

А в давние времена, при правительстве Грау Сан-Мартина, воспоминание об отце еще было живо, и он, Габриэль, заставлял себя размышлять о своих поступках: в те годы, вместе с деньгами и положением, на него нахлынула беспечность, хотя за каждым его шагом следили с ханжеской свирепостью. «Надо жить в мире с богом и с порядочными людьми», — говорила мать. Его недостойные друзья отвергались и платили за это откровенной наглостью: они были символом прошлого, беспросветного, жалкого прошлого. Отцу когда-то удалось «захватить монополию», как принято было говорить на грубом коммерческом жаргоне.

Но вот появился Хайме, тот же Хайме, что семь лет назад, только с измененной наружностью. Габриэль, сам оставаясь невидимым, мог видеть, как он, побрившись, выходит из ванной. Под аккомпанемент рычания львов — возможно, тех же львов, что в предыдущее его заточение, — до него доносились разговоры Луисы и Хайме, теперь более раздраженные, менее доверительные. Ночью, весь дрожа, он слышал их невнятное бормотание, странную возню. «Нет, я не выдержу больше ни одной ночи, — думал Габриэль. — Надо отсюда уходить». И как-то под вечер до него донесся их ожесточенный спор, и в потоке резких страстных речей он, казалось, уловил свое имя. И опять рычали львы, те же, что семь лет назад. «Не так уж это приятно, — сказал он себе, — жить в двух шагах от зоопарка».

— Что там?

— Ничего. Разбилось стекло в окне.

И Габриэль едва не прибавил: «Как когда-то». Это разбитое окно, которое он уже не приведет в порядок, предстало символом прошлого. Чем-то явившимся из времен недавних, но для него уже не существующих; чем-то бесповоротно завершившимся. Впрочем, разве он сам не был частью этого прошлого? А ведь вчерашнее отошло в такую непостижимую даль, даже странно было, что он о нем думает. Все изменилось, все стало другим. И хотя это казалось невероятным, хотя все было на тех же местах и имело тот же вид, что вчера, на всем лежала непреложная печать чего-то нового, иного, ничем не связанного с прежним. И он сам жил в настоящем, хотя и был частью прошлого. Что поделаешь?

«Я не единственный», — сказал он себе в утешение. Действительность, развиваясь наперекор его желаниям и намерениям, в конце концов сокрушит, сметет его и всех ему подобных. Тогда — что пользы отрицать ее, как делают другие? Размышляя, Габриэль видел себя как бы разделившимся на два существа, словно тут, в заточении, из него родился другой, новый, непохожий, даже противоположный ему прежнему человек. И он спрашивал себя: если в нем действительно совмещаются настоящее и прошлое, то какая часть прошлого еще жива. И все же, вопреки его ожиданиям, значительность происходящего не только не разрасталась в его глазах, но, напротив, все уменьшалась, ослаблялась. Не стало ни движения часов, ни сна, ни ожидания; время измерялось в его мыслях самими мыслями. В сознании Габриэля внезапно, как удар хлыста, возникали забытые образы, воскресали канувшие в забвенье события. Мертвые образы, мертвые мысли… Он — и другой, не он и он одновременно. Что есть жизнь? Что есть смерть? Смерть — это когда убивают; необходимо убить, изгнать жизнь из того, что будет нас питать и поддерживать. Разве что-нибудь живое годится для питания человека? Дух его питается воспоминаниями, мертвечиной. Итак, мы живем смертью, многими смертями…

Теперь, после семи лет, он слышал то же рычание зверей, и оно переносило его в прошлое, полное смятения и страха. Та же комната, та же тишина и то же ожидание. Стоя у окна, он не решался даже чуть-чуть приподнять штору. На другой стороне улицы молодая девушка (теперь уже не такая молодая, но все еще живущая там) выносила на балкон канарейку. Одним рывком Габриэль распахнул окно. Улица показалась ему меньше, не соответствовала образу в его памяти; окно напротив было закрыто, рамы от дождей потускнели, почернели. Но девушка, кормя канарейку, теперь не вставала на цыпочки (что он угадывал по изгибу ее стройной фигуры). Дробясь на золотистые блики и вертикальные линии, непрестанно вспыхивал неоновый свет.

Габриэль закрыл глаза, и снова нахлынули образы прошлого; комната, в которой он был, виделась ему пустой, голой, зато комната напротив вдруг предстала уютной и открытой его взору. Он увидел розовое платье на кровати, старую сумку, неоконченное шитье. Свет лампочки падал на эти домашние вещи, Габриэль даже мог видеть пятнышки и складки. Мягко двигались тонкие руки, и, как всегда бывало раньше, ее глаза набухали тоской…

Неожиданный шум возвратил его к реальности. В комнату вошла Луиса и, не глядя на него, сказала, как бы желая избежать предисловий:

— Что же дальше, Габриэль?

— Теперь уже все равно, — ответил он, словно отзываясь на собственный невысказанный вопрос.

— У нас ничего не осталось. У меня даже сына нет…

Угрюмое молчание предвещало слезы. Так и случилось.

«Лучше ничего не говорить», — думал Габриэль. И, посмотрев на женщину, в душе удивился: «Почему бы тебе не остаться?» Но во взгляде его была тревога, предчувствие будущей внутренней борьбы.

Внизу, на улице, было так же шумно, как в прежние времена. Из бара — теперь перестроенного, ставшего просторней, — доносилась музыка. Да, это уже не тот бар, что семь лет назад. Мягкий свет падал на лица, но сами лица были ярче, выражение более изменчиво, движения рук беспокойнее…

МОРЕ

— Смотрите! — закричал Гаспар.

Вода потемнела, ее волнение уже не было заметно, как час назад. Черные, тяжелые тучи в небе казались неподвижными. Закрытое облаками солнце едва светилось. Это и вызвало удивленный возглас Гаспара. Но тут же взгляды всех устремились в одном направлении — невдалеке обозначилась темная, длинная полоса, и оттуда доносилось щебетание птиц.

— Мы у берега! — воскликнул Гаспар.

Все зашевелились, словно собираясь встать, и лодка качнулась сперва в одну сторону, потом в другую. Темная полоса проступала все четче.

— Что это? Что это там? — охрипшим голосом спрашивал Орбач. Ветер шевелил редкие пряди на его висках.

— Ух, черт! — гаркнул Иньиго. Он вскочил на ноги, пытаясь угадать свою судьбу. — Эй, старик, где мы?

Рыбак не ответил, и Иньиго с силой схватил его за плечи. Старик хотел было открыть рот, но Иньиго вдруг ударил его по лицу.

— Ты нас продал, паскуда!

О револьвере все забыли — только увидев его в руке Иньиго, замерли и умолкли. Взведя курок, он целился в рыбака. Выстрел раздался в тот миг, когда Габриэль ударил верзилу по голове веслом. Обломок весла упал в воду, и вместе с ним вывалился револьвер из руки Иньиго. На рукаве рыбака показалась кровь: пуля прошла навылет через предплечье.

Иньиго, согнувшись, ухватился обеими руками за борт. Он крепко стоял на ногах, но лоб его покрылся потом, и он бессмысленно смотрел на поверхность моря, в котором утонуло его оружие. Внезапно он поднял голову и уставился на мангровые заросли, уже совсем близкие, и на топкую прибрежную полосу.

— Дьявол! — крикнул он и отчаянным рывком бросился в воду. На мгновение он исчез под волной, затем вынырнул. С минуту он глядел на лодку, словно что-то обдумывая. Потом, энергично работая руками, поплыл в открытое море. Сидевшие в лодке смотрели с недоумением. Куда он? На что надеется? Они переглянулись. «Уплывает прочь», — подумали они, уразумев, что очутились вовсе не там, куда направлялись, что перед ними тот самый берег, с которого они бежали. И тут у них на глазах произошло нечто неожиданное. В том месте, где Иньиго уже казался едва движущейся черной точкой, началась странная борьба: руки и голова негра как-то нелепо, дико то вскидывались, то погружались в воду, брызги и пена взлетали перед черной точкой, отливая металлическим, мерцающим блеском. Никто не говорил ни слова, хотя взгляды всех были прикованы к этому зрелищу. Лишь когда сидевшим в лодке стало ясно, что схватка кончилась, рыбак решился заговорить:

— Видали? Это акулы, они его слопали. Этого человека уже нет среди живых.

В словах его не было ни ненависти, ни лицемерного горя. Гарсиа повернул к Луго остекленевшие, странно неподвижные глаза.

— Акулы? Думаете, они плыли за нами до сих пор? — спросил он, и в голосе его были одновременно и вопрос и утверждение.

Громкий, стрекочущий звук, раздавшийся поблизости, заставил всех обернуться. Из-за берегового выступа метрах в двухстах из мангровых зарослей показалась моторка. В ней было несколько вооруженных людей в форме оливкового цвета. Они что-то кричали; моторка быстро приближалась.

И тут Гарсиа захохотал, сперва негромко, отрывисто, потом раскатисто, во весь голос. Выражение не бритого несколько дней, обрюзгшего, бледного его лица было полубезумное, страшное. Офицеру пришлось помочь ему сойти на берег; Гарсиа, казалось, не понимал, что происходит. Он все хохотал. За ним выходил из лодки Орбач — понурив голову, он ступил на дощатые мостки и вытянул руки вперед, точно ожидая, что на них наденут наручники. Офицер взглянул на него, как бы говоря: «Не надо», и Орбач отошел в сторону. Гаспар был явно взволнован. Габриэль даже заметил слезы на его глазах, и когда офицер подал ему руку, Гаспар в неудержимом порыве начал: «Вы знаете, товарищ…», но смущенно запнулся, испугавшись, что совершил бестактность. Габриэль видел, как он ступил на землю и, не оглянувшись, глубоко вздохнул.

«Да, теперь самое время», — подумал Габриэль. Он обернулся и, когда должна была выходить из лодки Луиса, непринужденным, естественным движением протянул ей руку. Луиса на миг остановилась, молча вскинула глаза и, наконец, оперлась на его руку.

Рыбак тихо, доверительно рассказывал, как он остался без горючего в открытом море. Его было не узнать: со спокойным, открытым лицом глядел он на солдата, накладывавшего повязку и закреплявшего раненую руку. Будто и боли не чувствовал. Габриэль подошел к нему и посмотрел в упор.

— Ты знал заранее, старик? — спросил он.

Луго испытующе и сурово глянул на него, собираясь с мыслями и взвешивая, как его ответ будет принят. На лбу у рыбака проступили капли пота, зрачки блестели по-особенному. И оба они посмотрели в глаза друг другу, точно с этой минуты обоим стала известна тайна, которую следовало тщательно хранить.

Темные, тяжелые тучи медленно ползли по небу. Вдруг они будто застыли, и полил бесшумный, неторопливый, но обильный и упорный дождь.

Мигель Коссио БРЮМЕР

MIGUEL COSSIO

BRUMARIO

1980

Перевод В. КАПАНАДЗЕ

Нет иглы без колющего кончика.

Нет ножа без режущего лезвия.

Смерть приходит к нам в обличье разном.

Ноги наши по земле отцов ступают.

Руки к небесам простерты божьим.

Но придет мой срок, и в знойный полдень

на плечах друзей я в путь отправлюсь, —

путь лежит мне через город мертвых.

Когда я умру, не хороните

вы меня в лесу, в глухой чащобе:

я боюсь лесных шипов колючих.

Когда я умру, не хороните

вы меня в лесу, в глухой чащобе:

я боюсь лесной студеной влаги.

Лучше вы меня похороните

под высоким деревом тенистым

на базарной площади просторной.

Я хочу и после смерти слышать,

как гремят, рокочут барабаны.

Я хочу и после смерти слышать,

как дрожит земля от ног танцоров.

«Смерть»

(поэма анонимного автора из селения Куба в Центральном Конго)

Мчась в ночи навстречу судьбе, ты, возможно, думаешь о внезапно расстроившихся планах, о важных делах, которые откладывал со дня на день, да так и не сделал, об ограниченности времени, отпущенного тебе в этой жизни. И кажется, что время это убывает на глазах, грозя прерваться, обратиться в ничто, в пустоту, за которой — небытие. Обо всем этом ты вяло размышляешь сейчас, страдая от пронизывающего до костей ветра и тряски в кузове армейского грузовика, который на бешеной скорости, с потушенными фарами, несется по шоссе. Тебя снова и снова швыряет из стороны в сторону; ты сталкиваешься с Серхио Интеллектуалом; задеваешь за колени какого-то милисиано, похожего на призрак и тем не менее вполне осязаемого, да к тому же мирно посапывающего; ударяешься об оградительную цепь, подвешенную вдоль заднего борта, который раскачивается и скрипит так, что никакие нервы не выдержат; натыкаешься на уложенные второпях узлы и вещевые мешки, на промасленные винтовки и ящики с патронами, которые вы сообща грузили при свете уличных фонарей и тусклых карманных фонариков.

Уже давно прошло потрясение от неожиданно обрушившегося на тебя известия, когда Майито, связной твоего взвода, перепрыгивая через ступеньки, влетел к тебе и странно изменившимся, хриплым голосом сообщил, что объявлена боевая тревога и ты должен немедленно явиться на контрольный пункт. Он высказал предположение, что американцы уже где-то высадились, и принялся путано объяснять тебе что-то насчет ядерных ракет, которые вот-вот посыплются на вас, а сам уже снова несся сломя голову вниз по лестнице, зажав в кулаке берет. Осталось позади мгновение, когда ты в последний раз быстро обвел взглядом неприбранную комнату, выхватив из общего беспорядка скомканную белую рубашку, такую же ненужную теперь, как и намечавшаяся на сегодня вечеринка, и пластинку Бенни Море[119], которая до сих пор звучит в твоих ушах, — стоит прикрыть глаза, и ты снова слышишь его чистый, наполненный янтарной грустью голос, — непрерывно, настойчиво напоминая об Элене. Об Элене. Отпала сама собой острая потребность во что бы то ни стало увидеться с ней и проститься — надолго, вдруг — навсегда, ибо в эту мучительную минуту ты внезапно осознал, что на самом деле означает полученный приказ, зовущий в бой, который может стать для тебя единственным и последним.

С размаху захлопнутая коричневая дверь, привычный щелчок замка, возвестивший о твоем отбытии, тяжелый стук ботинок по тротуарам запруженных улиц, нагромождение машин, куда грузились солдаты, полицейские, милисиано, мобилизованные мужчины и женщины, которые выкрикивали «Куба — да, янки — нет!» и в едином порыве пели революционные песни и гимны, — все это тоже осталось позади. Ты повторяешь про себя припев, который подхватывали провожавшие вас дети; отголоски их смеха до сих пор звучат в твоих ушах, прогоняя невеселые мысли и вдохновляя на борьбу куда больше, чем пространные объяснения, в какие обычно пускается Серхио Интеллектуал, когда рассуждает о борьбе противоположностей или законе отрицания отрицания.

А потом была встреча со старыми товарищами по взводу, за плечами которых — Эль-Руби[120] и артиллерийская школа. Все они в зеленых армейских беретах, права носить которые вы добились с таким трудом, а на шее ожерелья из раковин с острова Пинос. Это те, с кем тебя связывают общие воспоминания о первых мозолях и первых выстрелах, с зажмуренными глазами; те, кто не дрогнул, не сослался на болезнь и не был отчислен; те, кто остался в строю после многочисленных перемещений, повышений и назначений в другие школы и батальоны; те, кто твердо знал, что рано или поздно вам придется столкнуться с этими янки, и ни в коем случае не хотел остаться в стороне. Потом вы долго обсуждали приказ, курили, и Тони рассказывал, как слушал по радио выступление Кеннеди. «И он еще не кончил говорить, а я, ребята, уже увязывал вещевой мешок, потому как сразу смекнул, чем это пахнет. Оказывается, они засекли у нас ракетные установки, уж не знаю где, и расценивают их как прямую угрозу миру и безопасности всего континента». Тони скорчил насмешливую гримасу, но вы-то знали, что он не шутит, говоря о «карантине», патрулировании, прямом нападении и других мерах, в которых он сам не очень разбирался. «Одно могу сказать, ребята, это война, в которой погибнет весь мир».

Да, это война, думаешь ты, нависшая опасность внезапно становится осязаемой; настойчивые слухи последних дней оборачиваются грозной действительностью. Это война, которая начинается с того, что властно вмешивается в естественный ход твоей жизни, прерывая его на середине, как фильм, от которого в памяти остается лишь последний застывший кадр незавершенной сцены… Не состоялось ваше свидание с Эленой — в семь, на обычном месте, под фламбояном, который в эти дни выглядит поникшим и теряет свои шафранные цветки, словно не надеется устоять под напором осеннего ветра. Ты не успел еще раз увидеть, как нежно улыбается она тебе при встрече, как привычным движением поглаживает волосы, не успел ощутить быстрое прикосновение ее губ, тепло ее тела, уютно угнездившегося в твоих объятиях, — все это отодвинулось на немыслимое время, можно сказать, на тысячу лет, когда от вас останутся только пепел, безмолвие, тайны и легенды. Не состоялась твоя личная жизнь, словно растворившаяся в тумане, сквозь который вы сейчас едете, и существующая лишь как зыбкая возможность снова стать прежним Давидом, каким ты был еще месяц назад, когда решил, что пора уже познакомить Элену с дядей Хорхе, единственным родственником, оставшимся у тебя на этом берегу. И как-то раз вы зашли к нему, чтобы рассказать о ваших планах на будущее, о ваших мечтах — без них человеку не прожить — и поговорить на такую щекотливую тему, как счастье, которое, конечно же, субъективно и противоречиво, но тем не менее достижимо и может быть прочным — все ведь в ваших руках, как ты тогда уверял.

Дядя Хорхе встретил вас, кутаясь в поношенный домашний халат и потирая зябнущие руки. Его восковое лицо, казалось, обращено в потусторонний мир, где он тщетно искал озарение и пытался обрести душевный покой. После смерти тети Маргариты, скончавшейся четыре года назад, он предался медитации и умерщвлению плоти, веря, что таким образом готовит себя к встрече с всевышним, к моменту, когда сам он и вообще все души, предметы и вещества сольются с Бесконечным. В тот день, однако, тебе показалось, что дядя уже разочаровался в своих намерениях, что жизнь просачивается к нему даже сквозь плотно закрытые окна, а когда он говорил о любви, в его глазах вновь вспыхивали огоньки несбывшихся надежд и воспоминаний, которые никому не дано в себе убить. Он заварил для вас зеленый чай, пахнувший жасмином, и дрожащей рукой налил в одинаковые чашки, расписанные драконами с длинными красными языками. Медленно прихлебывая напиток, дядя вполголоса процитировал любимые строки из Екклезиаста:

Всему свое время,

и время всякой вещи под небом.

Время рождаться и время умирать…

Время любить и время ненавидеть;

время войне и время миру…

Вы и не подозревали тогда, насколько близко это «время войне», не предсказанной ни одним пророком и вызванной не жестокой прихотью неразумного творца или неблагоприятным положением звезд. Вы не особенно вслушивались в то, что говорил твой дядя, привлеченные игрой рыбок в голубом аквариуме, мечущейся по клетке канарейкой, струйками дыма над курильницей, дробным перестуком капель, наполнявших ведра, тазы и бидоны, которые дядя Хорхе расставлял в патио, чтобы собирать воду, дарованную небесами, — самую чистую, самую целительную, воду заговоров и заклинаний. Вы были согласны с тем, что всему свое время, что все рождается и умирает, подчиняясь неумолимому ритму, что жизнь подобна стреле, выпущенной в пустоту, что все сущее распадается и исчезает, но не сомневались, что вам двоим суждено жить вечно, — вопреки трудностям и пределам человеческой жизни, — в этой особой вечности, которую сулит неисчерпаемое время любви.

И вот теперь война, всеобщая катастрофа лишает тебя будущего и пригвождает к настоящему, где каждый миг еще менее предсказуем, чем в грядущем. Кажется, что все события, происходящие в мире, и сам этот мир втиснуты сейчас в кузов вашего грузовика, в твоих товарищей — их желудки урчат от голода; они кашляют, с шумом выпускают газы и почти не разговаривают, закрыв лица носовыми платками от холодного ветра; в твое собственное тело, состоящее, похоже, из одних поющих костей, которые ты пытаешься размять и поворачиваешься на бок, напоминая сардину в банке. Такие банки твой дед обычно вскрывал перочинным ножом, и ты отчетливо видишь, как в кромешной мгле поблескивает лезвие — возможно, тому причиной мерцающий огонь далекого маяка. Перед тобой возникает из темноты образ деда — такой, каким он был, но никогда больше не будет, такой, каким его почти никто уже не помнит. Он исчез вместе со своими мечтами и надеждами, болезнями и причудами, тоской по молодости и страстной любви, какую пережил однажды летом, когда ездил на южное побережье. Ушло и его время, кончилась суета его сует, и теперь он существует только в твоих смутных воспоминаниях, канув, как канули и его предки, чьих имен тебе уже не довелось слышать: потомки колонистов, конкистадоров, испанцев из разных уголков полуострова, мавров или евреев, вестготов или аланов, — словом, твои пращуры, возродившиеся в тебе, чтобы снова мечтать, бороться и умереть.

Ты ничего не видел о Хиросиме. Ничего. Разве что несколько снимков, промелькнувших перед глазами, когда ты листал журнал «Боэмия» в надежде отыскать какое-нибудь интервью с Роберто Ортисом или Хики Морено — твоими кумирами, которых тебе не терпелось увидеть вновь на зелено-голубом треугольнике стадиона «Тропикаль», арене ожесточенных битв за звание чемпиона между «красными» и «синими», «львами» и «скорпионами», «зелеными» и «коричневыми», «слонами» и «тиграми», рожденными в бейсбольных джунглях. Это было время, когда один из кубинцев играл защитником в нью-йоркских «Гигантах», а твоя мать щеголяла в плиссированной юбке в стиле Дины Дурбин[121]. Как раз в то лето она стала носить короткую стрижку — всего три дюйма длиной спереди и четыре сзади — и покрасила волосы в более светлый, «молодежный» цвет. Стоял август, месяц, когда ты открыл для себя Карибское море, пляжи с тончайшим песком и красноватый закат, в отблесках которого твои родители отплясывали на открытой площадке модный сон[122], где еще были такие слова: «Танцуй веселей, побольше огня, Хуан Пескао!» Ты не мог увидеть вспышку, впечатавшую в живую плоть цветы с кимоно, яркое зарево, возвестившее о начале атомной эры — эры твоего поколения, ослепительный огненный шар, что внезапно опустился на далекий город, обратив в пар все живое. В то воскресенье ты сидел в кинотеатре «Маравильяс»; сеанс начался киножурналом «Глаза и уши мира», где показали Трумэна: он с хитрой усмешкой бил по клавишам рояля, на крышке которого восседала Лорен Бакалл[123], демонстрируя свои ноги и куря сигарету из длинного мундштука. А потом на экране появилось облако пыли, и посреди бескрайних прерий Запада возник одинокий ковбой, он стрелял серебряными пулями и пришпоривал неутомимого скакуна, преследуя бандитов с золотого прииска, а ты хлопал в ладоши и кричал ему, чтобы он остерегался засады за поворотом дороги.

Ты ничего не слышал о Хиросиме. Ничего. Разве что пронзительные позывные, прервавшие радиопостановку по заказу фирмы «Кресто» («Чашку шоколада «Кресто» — каждый день») в тот самый момент, когда герой утробным голосом признавался юной красавице в вечной любви и своем грехе: «А теперь я навсегда уезжаю в Испанию и ухожу в монастырь». — «Не уезжай», — молила героиня. Тетя Маргарита, которая вязала кружевную скатерть и вздыхала в самых трогательных местах, с досадой взмахнула крючком: уж больно некстати прервали передачу, чтобы сообщить о новом виде оружия — бомбе, сброшенной с самолета Б-29, которая в одну десятитысячную секунды уничтожила более шестидесяти тысяч японцев — не считая тех, кто умер позднее, — и стерла с лица земли цивилизацию на площади в шесть квадратных километров. Дядя Хорхе, заерзав, пробормотал что-то насчет семи ангелов с трубами и семью последними язвами, о чем написано в книге за семью печатями; потом заговорил о Нострадамусе, средневековом прорицателе, предсказавшем три всемирные войны (наземную, воздушную и огненную), при этом у него был такой вид, словно он вот-вот воспарит посреди столовой. Ты не слышал взрыва бомбы, не оглох, как ее жертвы, из-за резкого перепада атмосферного давления, до тебя не донеслись отчаянные крики тех, кто горел в аду — для них безмолвном, — в то время как взрывная волна бесшумно разрушала город, оставляя после себя ровное место, пепел. В этот момент твой отец встал с мягкого кресла и сказал, что неплохо бы успеть выпить кофе, пока огнедышащий дракон не добрался до вас, добавив, что, в конце концов, Хирохито, Тодзио[124] и все эти восточные камикадзе получили по заслугам, только на сей раз орудием возмездия были не фугасные бомбы и не войска Макартура, с победой вернувшиеся из Батаана[125], а самое совершенное, самое грозное оружие, перед истинной мощью которого бледнеют все предсказания Апокалипсиса.

Ты ничего не знал о Хиросиме. Ничего. Твой мир кончался на Пасео-дель-Прадо, у бронзовых львов, охранявших вход на бульвар, оседлав которых ты, подобно повелителю обезьян Тарзану, пересекал глухие джунгли в поисках кладбища исполинских слонов. Ты не бывал дальше Национального Капитолия, который тогда, в праздник победы, всю ночь сиял огнями иллюминации, заставив померкнуть расположенное напротив кафе «Айрес либрес», где парочки пили мохито[126] с мятой, золотистый выдержанный ром и легкое пенистое пиво, в то время как трио музыкантов наигрывало задорные гуарачи[127]. Ты ничего не знал ни о проникающей радиации, ни о заражении, которому неизбежно подверглись все оставшиеся в живых, ни о резком нарушении экологического равновесия, когда среди руин внезапно во множестве расплодились муравьи, мухи, комары и прочие прожорливые насекомые, почувствовавшие себя полноправными хозяевами будущего. А тем временем праздник продолжался. Из китайского квартала показалось маскарадное шествие, следом валила огромная толпа, влившаяся в Центральный парк против того места, где вы стояли. В ту ночь люди обнимались, смеялись, славили знамена победителей, а в воздух то и дело взлетали ослепительные ракеты и букеты фейерверка медленно падали в море. Ты чувствовал, что произошло нечто важное, и ты никогда не забудешь дня победы над Японией. На следующее утро, когда война уже окончилась, ты запускал змея с разноцветным хвостом, которого подарила тебе тетя Маргарита, и в воздушном бою сбил одного за другим всех своих противников, словно это были «зеро»[128] в небе над Токио. Через месяц тебе предстояло пойти в третий класс, с этого года ты будешь учиться в частной школе; у нее была хорошая репутация, ученики носили белые рубашки, галстуки, кепи и — наконец-то! — длинные брюки. Но и там никто не объяснил тебе, что такое цепная реакция, радиоактивный гриб и для чего вообще изобрели эту бомбу.

Ты ничего не понял в Хиросиме. Ничего. С того дня слово «атомный» прочно вошло в обиход: «атомными» называли лучших бейсболистов из клуба «Альмендарес» и меткие броски священника, который играл вместе с вами в баскетбол, ловко подоткнув сутану и забыв про молитвенник. Появилась и «атомная» резинка, которую ты жевал, лежа на каменных плитах перед домом и рассматривая комиксы о приключениях сиротки Аниты, Дика Трейси, Трукуту и тайного агента Икс-9, который боролся с «восточным коммунизмом». Спустя несколько лет, когда ты уже учился в средней школе, Тони рассказал тебе об атолле Бикини, о бомбе, в тысячу раз более мощной, чем та, что взорвали над Хиросимой (не знаю, как это возможно), об облаках радиоактивной пыли, пролившихся стронциевым дождем на японских рыбаков, и о массовой гибели рыбы, усеявшей побережье. Ужасная история.

Ты тот же, что и три года назад, в пятьдесят девятом, когда пришел на базу, располагавшуюся близ реки Альмендарес, и попросил принять тебя в ряды милисиано: «Клянусь, что, если потребуется, буду защищать Родину и Революцию, не щадя собственной жизни, в чем и подписываюсь». «Четче шаг! Счет начинай!»[129] — рявкнул инструктор, одетый как заправский ковбой: в широкополой шляпе и с шейным платком. «Раз-два! Три-четыре!» — хором выкрикивали марширующие милисиано. Сперва это вызывало у тебя усмешку, особенно забавлял толстяк, который шел справа: он все делал невпопад и говорил каким-то кудахтающим голосом. Когда Тибурон командовал: «Кругом! Марш!», парень этот обязательно натыкался на шеренгу, идущую в обратном направлении, беспомощно крутился на месте и, поскользнувшись, падал под общий хохот. Оказалось, не так-то легко без подготовки выполнить команду «стой!»: ты должен, приставляя левую ногу, прищелкнуть каблуком, застыть на месте и стоять как истукан, расправив грудь, вытянув руки по швам, глядя прямо перед собой и мечтая переступить с ноги на ногу, стереть пот со лба, почесать спину и… поскорее закончить эти бессмысленные упражнения. «Мы ведь не собираемся быть ни солдатами, ни моряками, так на кой пес нам эта шагистика?» — отдуваясь, ворчал толстяк и тут же просил разрешения покинуть строй и немного передохнуть в тени рожкового дерева.

В массе своей новоиспеченная рота состояла из таких же, как ты, юнцов, зубоскалов и насмешников, без конца подтрунивавших над сержантом Тибуроном из-за его маленького роста. Однако именно они откликнулись на призыв родины, движимые энтузиазмом и стремлением следовать примеру Камило[130], погибшего как раз в эти дни. Пока еще ваша политическая подготовка оставляла желать лучшего, и Тони, например, приходилось с пеной у рта доказывать, что никакой скрытой угрозы коммунизма не существует, а Чучо Кортина за свой непримиримый экстремизм заслужил прозвище Арбуз, намекавшее на то, что внутри он красный, а снаружи зеленый. Майито только-только стукнуло пятнадцать, борода у него не росла, и поэтому он отпустил длинную русую шевелюру, поверх которой напяливал шлем, делавший его похожим на исследователя сказочной Африки. Негру Чано, возраст которого, как у всех людей его расы, не поддавался определению, вряд ли было больше девятнадцати, хотя опыта и знаний, приобретенных, по его словам, в университетах Хесус-Мария, Сан-Исидро и прочих припортовых улочек, носящих имена святых, ему было не занимать. Серхио Интеллектуалу давно уже шел третий десяток, вам он казался ужасно старым и всезнающим; вы чуточку завидовали его умению вникнуть в любое дело, хотя иногда и посмеивались над его менторским тоном. Тебе самому, Давид, был двадцать один год. Худой, угловатый, особенно в этой временной форме милисиано, которую вы заимствовали у служащих отелей (белая рубашка, черные брюки и такого же цвета берет), ты пришел в народную милицию, чтобы защищать дело бедняков и подлинную социальную справедливость, о которой у тебя было тогда весьма смутное представление.

Ты вспоминаешь, как вы ненавидели строевую подготовку, эти бесконечные марши и броски с винтовкой «гаранд» за спиной, которая и без магазина весила немало — плечо просто отваливалось. Вы не имели ни малейшего понятия о том, что позднее назвали сознательной дисциплиной: обсуждали приказы, наполеоновские замашки Тибурона и, разгорячившись, большинством голосов то производили его в сержанты, то через неделю понижали в звании в зависимости от того, насколько он докучал вам шагистикой и насколько успешно, по вашим понятиям, шли дела с боевой подготовкой у вашего славного взвода. Вам не терпелось поскорее научиться обращению с оружием; вы считали тогда, что это единственное, в чем вы нуждаетесь, поскольку всего остального — храбрости, силы духа — у вас в избытке, и в милисиано вы записались главным образом для того, чтобы заполучить в руки оружие.

Был у вас и взвод, состоявший из представительниц прекрасного пола — девушек в облегающих блузках и узких брюках, всех возрастов и на все вкусы, — что служило дополнительным стимулом к тому, чтобы трижды в неделю ездить к месту сборов и по нескольку часов упражняться до изнеможения. Как правило, девушки, несмотря на природное кокетство, куда серьезнее, чем вы, относились к занятиям, а некоторые даже добились лучших результатов в стрельбе из винтовки двадцать второго калибра, которую после язвительных наставлений сержанта они поочередно наводили то на пустую консервную банку, то на неприметный сучок беззащитной сейбы[131]. Девушки ведали и лазаретом, размещавшимся в хлопавшей на ветру палатке, куда с жалобным видом стекались истомленные милисиано, нуждавшиеся не столько в лекарствах, сколько в ласковых улыбках — для поднятия боевого духа. В их числе был и ты, не проронивший ни стона, как и подобает настоящему мужчине, когда с трудом стягивал недавно выданные тебе ботинки, обнажая стертые в кровь ноги, чтобы испытать прикосновение чудодейственных рук Чины, непревзойденной мастерицы по части многозначительных взглядов, или Кармиты, миниатюрной и изысканной, как флакон дорогих духов, или Дорис, Чарито, Луисы и многих других, скрашивавших вам часы занятий, которые проводили наивные, но пылкие наставники, учившие вас азам военного дела.

Был еще один взвод под эвфемистическим названием «Революционный резерв», куда входили ветераны в выцветших фуражках и непромокаемых шляпах, в шарфах, обмотанных вокруг морщинистой шеи, в клетчатых гетрах до колен, с рюкзаками, набитыми пилюлями от хронических недугов. Эти старики принесли с собой ностальгический дух и лозунги Испанской республики, память о поражении революции тридцать третьего года и несбывшихся надеждах на Чибаса, обновленные идеалы времен своей молодости — когда тебя еще и в помине не было — и готовность отстаивать их до конца, невзирая на кашель и одышку, наводившие на грустные размышления. Нечего и говорить, что для вас, нового поколения, они сразу же стали мишенью для насмешек. Злые языки уверяли, что старичье отпустили под честное слово из богадельни и что от одного только запаха мазей и нафталина янки разбегутся, не сделав ни единого выстрела. Однако, когда дошло до дела, взвод ветеранов сражался наравне со всеми, проявив мужество, волю и стойкость, и потом многие из этих стариков воевали в горах Эскамбрая — родственник Тони, к примеру, у которого было плоскостопие и куча разных болячек, или продавец лотерейных билетов из вашего квартала, такой хлипкий — в чем душа держится!

А еще вокруг крутилась ватага подростков десяти, двенадцати, четырнадцати лет, которых по возрасту не принимали в милисиано, но разрешали присутствовать на ваших занятиях, и они были для вас то строгими критиками, то посыльными, то водоносами, то благодарными зрителями, не скупящимися на аплодисменты. По собственному почину ребята создали отряд юных патрульных, переняв у вас все строевые приемы и восхищая взрослых своей выправкой. Многие из этой уличной гвардии отправились впоследствии в горы учить грамоте жителей отдаленных районов, и кто-то из них геройски погиб, а все они выдержали испытание на мужество и вернулись настоящими революционерами. Некоторым ребятам, например сыну Яйо, все же удалось добиться своего, и они вместе с отцами сражались на Плая-Хирон, ставшем их боевым крещением, а потом, откликнувшись на призыв, пополнили ряды современных родов войск — тогда уже появились радары, МиГи, ракеты, — чтобы защитить страну в случае агрессии.

Запомнились тебе из того времени и занятия по сборке и разборке пулемета «томпсон», когда вам приходилось всякий раз заново решать своего рода коллективную головоломку, потому что всегда оставалась лишняя пружинка или винтик, которые Дорис растерянно вертела в руках, недоумевая, откуда они выскочили. И вы вновь разбирали непослушный механизм, а ты, склонившись над столом, считал, что все это — детская игра и тебе никогда не придется на деле столкнуться ни с направляющим стержнем возвратного механизма, ни с этим треклятым ударником, не желавшим занять свое законное место. Изучали вы и устройство маузера, который с той поры стал твоим надежным другом, а через несколько недель вас повезли на стрельбище в Ла-Кабанью на военных катерах, украшенных черно-красными вымпелами и флажками. Там ты впервые в жизни увидел раненого — милисиано, у которого самопроизвольно выстрелила винтовка, и, пока Майито бегал за санитаром, он в считанные минуты истек кровью — она окрасила гравий полигона. Остаток воскресенья после стрельб ты ходил оглохший, от рук пахло пороховой гарью, но с каждым разом ты чувствовал себя все более подготовленным и все сильней привязывался к своему взводу — эти славные ребята были способны на любой риск, а после занятий лихо расправлялись в пивной у Педро с целой батареей бутылок, которые вы честно заслужили, ничего не скажешь.

Занятия по тактике ты посещал с удовольствием. Их вел неистовый Тони, помешавшийся на камуфляже: его коронным номером была маскировка под зеленый кустарник — полевой вариант карнавального костюма, шутил он. Показывал он и как в мгновение ока взобраться на верхушку дерева, и как преодолевать минное поле, и даже пытался, хотя и безуспешно, поскольку это совсем уж не относилось к теме занятий, научить вас вязать морские узлы — рифовый, беседочный, шкотовый, — дабы подготовить к любым неожиданностям и обеспечить победу общего дела. Замечательный инструктор был у вас по самообороне. Военное дело он знал как свои пять пальцев и учил вас полагаться больше на смекалку, чем на бесстрастные параграфы уставов, отдавая предпочтение глазу перед рукой и человеку перед винтовкой. Он показывал, как обезоружить противника, напавшего на пост, и пленить вражеского агента; как выйти победителем в рукопашной и обезвредить банду диверсантов, стремящихся уничтожить заводы и подорвать торговлю.

Занятия оканчивались зажигательной речью Серхио Интеллектуала. «Милисиано! — обращался он к вам, взгромоздившись на каменную скамью, и цитировал: — «Тому, кто попытается завладеть Кубой, в лучшем случае достанется лишь бесплодная земля, залитая кровью»[132]. И в приподнятом настроении, но изрядно оголодавшие к полуночи, вы всей компанией отправлялись есть жареный рис в «Пекин», где, сдвинув столы, прочно занимали круговую оборону. Начинало светать, а вы, испытывая терпение официантов-китайцев, с жаром продолжали обсуждать политическую обстановку и просили принести еще то порцию chop suey[133], то новый поднос жареных марипосит[134]. Вы спорили о событиях минувшего дня, высчитывали, сколько занятий осталось до окончания курса, который должен был завершиться в Сьерра-Маэстра восхождением на пик Туркино — по легендарному маршруту Фиделя Кастро. Веря, что очень скоро сможете воздать врагу по заслугам, вы мечтали о собственном оружии, неважно каком, лишь бы оно стреляло. Поэтому ты без колебаний расстался с восемьюдесятью песо — сбережениями нескольких лет — и купил у одного матроса кольт сорок пятого калибра, который на одной из таких пирушек положил на стол рядом с дымящимися тарелками и бутылочкой горько-сладкого соуса. Новенький, с полной обоймой и шестью запасными патронами, твой первый настоящий пистолет переходил из рук в руки, а потом вновь занял свое место у тебя на поясе, готовый отныне сопровождать хозяина на ночные дежурства, когда вода в реке Альмендарес кажется совсем черной и неподвижной, а у дощатого причала чуть слышно поскрипывают лодки. Уплетая за обе щеки, вы не прекращали жарких дебатов (к ужасу китайцев, беспокоившихся за сохранность посуды), в пылу которых одни поддерживали, а другие опровергали левацкие тезисы и выкладки Чучо Кортины относительно частной собственности и эксплуатации человека человеком: тогда никто еще не осмеливался в открытую говорить о социализме или коммунизме, казавшихся зловещими призраками, которыми вас пугали предатели и реакционеры, стремясь разобщить.

Беседовали вы и о других высоких материях, но прежде всего о женщинах, намечая свидания с новыми подругами и походы в ночные заведения, где в полумраке — а еще лучше в полной темноте — можно танцевать, тесно прижавшись друг к другу, напевая партнерше на ухо «любовь моя» и отдаваясь во власть вечного и трепетного чувства. Вы уже не могли делить радости, мечты и любовь с теми, кто не поддерживал ваших взглядов и не хотел понять, что вы готовы в любой момент бросить все и по зову долга ринуться в бой.

Кажется, что с тех пор прошло по меньшей мере три столетия. Каким далеким представляется тебе сейчас последний день Года Освобождения[135], когда ты поехал в Санта-Мария, чтобы там, в клубе на берегу моря, который был украшен разноцветными фонариками и гирляндами в виде белых бабочек, трепетавших на ветру, проводить, как полагается, старый год. Оркестр играл «Веселую пирушку», ты отплясывал с Чарито, и голова у тебя кружилась не только от выпитого, но и от общей ликующей атмосферы тех дней. Неожиданно кто-то объявил, что уже ровно двенадцать: наступило время винограда[136], поцелуев и обещаний. Умолк раскатистый барабан с вибрирующей кожей, стихла обиженная флейта, замерли элегантные скрипки и неистовое фортепьяно, труба и гуиро, клаве и мараки[137], и гости запели национальный гимн, а потом «Марш 26 июля». Все кричали: «Да здравствует свободная Куба!» Бородачи принялись палить в воздух из разнокалиберного оружия, а вы по очереди стреляли из твоего пистолета; раздавались хлопки петард, свистки, гудели дудки, трещали трещотки; на каком-то ящике уже отбивали конгу, и длинная вереница танцующих выкрикивала: «Раз-два-три», а потом в том же ритме повторяла рефрен: «Аграрной реформе — быть!» Быть, быть, быть! — вторили китайский рожок, колокольчики и барабан бонго. Теперь все это словно принадлежит давнему прошлому, но не твоему, а совершенно постороннего человека, хотя это был ты; ты силишься сейчас воскресить в памяти ходившие ходуном бедра Чарито, мелькание ее юбки, щекочущее прикосновение ее грудей, подрагивание ее талии, всю ту горячечную атмосферу праздника, когда никто не желал расходиться до рассвета, когда казалось, что худшее для страны уже позади и что с этого момента вся жизнь будет сплошным обретением, кипением страстей, радостным праздником.

То был, почти наверняка, твой последний вечер с Чарито. Природа наградила эту девушку пышными формами, а вот лицо ее ты вспоминаешь с трудом. В твоей памяти остались лишь ее длинные, цвета воронова крыла волосы, спутанные предрассветным бризом; чувственные губы, ни с чем не сравнимые поцелуи, пахнувшие первобытной страстью и селитрой; трепетные бедра, прерывистые слова; отдельные черты и жесты женщины, которой ты так долго добивался и которую так быстро забыл, почти похоронив в сознании, если не считать этой короткой вспышки воспоминаний. Ты мечтал о ней со времен училища, когда она, как капризная королева, меняла Данило на Тони, Тони — на штангиста с польской фамилией, который подумывал жениться на ней, а штангиста — на одного из близнецов — того, что еще уродливей своего брата, — и так из семестра в семестр. С каждым разом она становилась все более прекрасной, все более любимой всеми, твоя же очередь отодвигалась, пока наконец не наступил год твоей победы, момент славы, миг счастья. Тем не менее ты вспоминаешь ее лишь на фоне той новогодней ночи, когда вспыхнул блиц фотографа, который заснял вас танцующими. Ты вышел на снимке с закрытыми глазами и дурацкой ухмылкой, как у пьяниц из мексиканских анекдотов, — их с таким смаком, надо отдать ей должное, рассказывала твоя мать, потешая захмелевших гостей.

Вокруг танцевали твои старые приятели и новые товарищи, собравшиеся все вместе тоже в последний раз; вы выделывали замысловатые па и менялись дамами под звуки «ча-ча-ча», кружились в ритме гуарачи, гуахиры и дансона[138], скакали в рок-н-ролле, вальсировали на манер стариков, трясли головой, плечами и бедрами в вихре мамбо, румбы и гуагуанко[139]. Был здесь и Данило со своей Джудит; они прощались с «красной» Кубой, о чем ты и не подозревал: говорят, они улетели ночным рейсом прямо в Нью-Йорк как туристы и не вернулись. Приехал и Серхио Интеллектуал, в рубашке с длинными рукавами; он сбросил маску разочарованного сноба и, разумеется, ни на шаг не отходил от обольстительной малышки Кармиты, которая заставила его забыть про книги. В углу зала мелькала одинокая сутулая фигура Виктора Виктореро, который уже тогда стал якшаться с контрреволюционерами; он пробовал уединиться с Чарито, уговаривал ее уйти с ним, но она только смеялась. Чучо Кортина и тут не расставался с сигарой; танцуя, он строил гримасы и то и дело вскидывал над головой кулак в пролетарском приветствии, к неудовольствию юных буржуазок из клуба, которые не могли вынести — даже в праздник — подобной вульгарности. В общем, там были люди разных взглядов, собравшиеся под одной крышей в переполненном зале и интуитивно чувствовавшие, что происходит нечто важное помимо праздника, что меняется не только год, но и вы сами. Это как извержение вулкана в океанских глубинах: оно становится заметным лишь спустя некоторое время, когда на большом удалении от эпицентра возникают огромные волны.

Ну, а потом, в горячке напряженно прожитых лет, ты толком и не заметил, как постепенно померкли воспоминания о том, что прежде так много значило для тебя. Они распались на отдельные смутные образы, с каждым разом все более расплывчатые и тусклые. В короткий срок — и тем не менее такой долгий — и Чарито стала застывшим, мертвым подобием некоей чувственной брюнетки, почти неотличимой от других женщин, с которыми ты встречался до и после нее, существовавших в действительности или выдуманных тобой, увиденных на экране или на страницах популярных журналов. Она затерялась в гуще событий последующих лет; другие люди — добрые и не очень, обаятельные и несимпатичные — заслонили ее, превратив в приятное воспоминание, которое все время ускользает от тебя, заставляя усомниться, была ли она на самом деле, как и тот новогодний праздник, или это твоя очередная фантазия, мираж, уловка полусонного сознания — попытка забыть, хотя бы ненадолго, о неумолимой судьбе, навстречу которой ты сейчас едешь.

Ты упираешься спиной в жесткую, ребристую, точно костлявая женщина, стенку ящика с боеприпасами, жалея, что не можешь залезть внутрь, чтобы защититься от холода, все более нестерпимого, потому что грузовики заметно прибавили скорость. И вообще хорошо бы стать частью этого ящика, нечувствительного к ветру, темноте и боли; перевоплотиться бы в неодушевленный предмет, который не испытывает в пути никаких неприятных ощущений. Героизм, — размышляешь ты, — это не только само действие, которое зачастую длится один миг, но и все то, что ему предшествует, все то, что приходится вынести и преодолеть в себе, чтобы его совершить. Интересно было бы обсудить этот тезис с Серхио Интеллектуалом. Развивая свою мысль, ты добавил бы, что готовность пожертвовать собой всегда сопряжена с серьезными переживаниями, и это тоже нужно иметь в виду, равно как и физические испытания, приходящиеся на долю каждого — пусть даже то будет всего-навсего пронизывающий холод, от которого у тебя зуб на зуб не попадает, и ты ничего не можешь с этим поделать.

Ты сгибаешь ноги в коленях, подтягиваешь спустившиеся носки и, заправив в них брюки, подвязываешь двумя толстыми резинками. Потом вновь обхватываешь руками окоченевшие лодыжки, стремясь хоть как-то сохранить остатки тепла, и кладешь голову на колени, не переставая дрожать. Тебя не покидает мысль о том, как хорошо было бы превратиться на время всех этих перемещений в какой-нибудь предмет — ящик, оружие, механизм, — чтобы спокойно добраться до места и сберечь силы для решающего момента. Эта идея наверняка пришлась бы по вкусу негру Чано; он долго перемалывал бы ее в своей голове, еще отягощенной остатками веры в сантерию[140], амулеты и могущество богини Йемайи[141], способной превратить человека не только в какой-то там ящик, но и в винтовку, меч, дерево, сову или змею — все зависит от того, кто и как ее об этом попросит. Он вырос в квартале Хесус-Мария, в густонаселенном доме, где его соседом был жрец-бабалао, у которого устраивались моления и прочие обряды лукуми[142]. В детстве он носил пришпиленные булавками амулеты, чтобы уберечься от дурного глаза, а один из его братьев, тот, что работал на погрузке сахара в порту, был абакуа. Ты познакомился с Чано в первые месяцы революции, он был тогда чистильщиком и, наводя глянец на твои ботинки, объяснял тебе, что реакционеры постараются лишить бедняков плодов победы. «Я так тебе скажу, белявый, вся надежда на народную милицию да на покровительство Шанго[143]». Однажды вечером он пришел на базу в красном шейном платке — из-за которого кто-то ошибочно посчитал его коммунистом — и щегольской фуражке, надвинутой на самые брови. В нем сразу же обнаружилась солдатская жилка, особая ловкость в обращении с оружием и поразительная способность ориентироваться на местности, проявившаяся во время учений, когда вам пришлось пересекать лесной массив, а потом самостоятельно разбивать лагерь в горах.

Конечно, подумав хорошенько, Чано посмеялся бы над твоими фантазиями: «Ничего не выйдет, белявый, ящик — он и есть ящик, и никакая сила не превратит его во что-нибудь другое». И стал бы повторять, как попугай, то, что затвердил на занятиях по материализму, где вам все ясно и понятно растолковали: колдовство, которым ему столько времени морочили голову, всего лишь трюк. Вы вместе учились на курсах революционной подготовки, спорили до хрипоты и критиковали историю, которую вам раньше преподавали, политические взгляды, которые ловко пытались навязать, и, само собой, религию, веру, необоснованный страх, какой негру внушал Элегуа[144], средоточие зла, кровавый владыка ножей. Поначалу Чано не убеждали самые красноречивые объяснения Серхио Интеллектуала, поскольку тот никогда не видел, как убивают иглой на расстоянии многих километров; как устами девочки, пребывающей в трансе, говорят далекие предки; как мужчину привязывают на всю жизнь к одной женщине; как с помощью базилика или мяты избавляют от несчастной судьбы и как, бросая раковины, угадывают будущее. Но постепенно Чано стал сомневаться в могуществе черной магии — ведь все эти чары оказались бессильными, когда шла охота на его прадедов на берегах Нигера или Конго, откуда пришла эта раса со своими верованиями, со своими песнями и барабанами, мужеством и тоской по утерянной родине, где слоны разгуливают на воле, где быки так же белы, как цапли, где мужчины свободны, а женщины стройны и грациозны, где охота обильна, а сны слаще меда. Вот ведь и Чано ни разу не выигрывал в лотерею и не знал никого, кому бы это удалось, хотя в его доме ставили стаканы с водой на буфет и перед алтарем святой Варвары, моля ее о помощи. Он так и не смог устроиться на работу, если не считать временного места мусорщика или уличного торговца манго, бананами, апельсинами и прочими плодами, которые часто портились в его корзине, потому что улица жила суровой жизнью, и людям, не имевшим ни кола ни двора, было не до фруктов. А когда у отца Чано открылась легочная болезнь, его не смогли спасти никакие кастрюльки с бобами, земляными орехами, чиримойей[145] и кунжутом, которыми мать пыталась умилостивить Бабалу Айе[146]; она даже вышила его отталкивающее изображение на отцовой майке, в которой тот спал. Курсы не сделали Чано стопроцентным атеистом, и он частенько говорил, то ли в шутку, то ли всерьез, что по-прежнему чтит неведомую силу, создавшую землю и море, камни и крабов, янки и буржуев, хотя и понимает — и боги, и дьявол, и духи, и колдовские чары бессильны перед умом и находчивостью человека.

И вот вы опять вместе, в кузове грузовика, что мчится в сторону Мариэля, к Баия-Онда, в неведомое место, до которого, похоже, дальше, чем вы думали; оба дрожите от холода и волнения, гадая, куда повернется колесо своенравной судьбы. По шоссе черными тенями проносятся машины с боеприпасами и солдатами из частей особого назначения. Позади постепенно нарастает, сливаясь в единый неумолчный хор, скрежет танков, грохот самоходных кранов и траншеекопателей, рев тягачей, перевозящих орудия и ракетные установки. Неугомонный Тони, сидя справа от тебя, развивает план обороны на случай, если вас внезапно атакуют. «Вот увидишь, Давид, эти мерзавцы у меня попляшут». Ты прекрасно знаешь, что его план никуда не годится: Тони ничего не смыслит в настоящей военной тактике, несмотря на то что какое-то время преподавал на вашей базе — тут его богатая фантазия расцвела пышным цветом. Потом всех вас послали на пехотные курсы, где преподаватели были чуть лучше подготовлены, и тогда авторитет Тони померк, равно как и его идеи, почерпнутые из фильмов о Макартуре и комиксов о подвигах «черных соколов», защитников «свободного мира». С войной все обстояло далеко не так просто, как вы до сих пор думали, рисуя в своем воображении бравых генералов и несгибаемых героев с лицом Джона Уэйна[147]; вам не приходило в голову, что война — это прежде всего акт насилия, с помощью которого одна из сторон, ценой многих жизней, страданий и жертв, навязывает противнику свою волю. Тем не менее Тони так и не расстался с романтическими взглядами, для него по-прежнему не существовало таких понятий, как безвыходное положение, проигранная битва, отступление или капитуляция, потому что, как бы ни был силен противник, ему придется считаться с вашим славным взводом, который будет сражаться до последнего патрона, и точка. Грозен Тони и за шахматной доской, особенно силен он в игре вслепую, и ты как раз собираешься предложить ему партию, как только он перечислит все преимущества воздушного патрулирования и благополучно посадит вертолеты в заросли агав. Может, хоть шахматы позволят забыть о холоде и надвигающейся беде.

Грузовик, видимо, еще прибавил газу, и ветер уносит последние слова Тони, обрушиваясь на вас с новой яростью. Ты вынужден снять берет, чтобы его не сорвало; глаза у тебя слезятся от пыли, поднявшейся со дна кузова: в нем, по словам шофера, еще вчера возили на стройку сборные панели. Ты пытаешься натянуть на себя край брезента, которым прикрыты ящики и который вы никак не можете поделить поровну — каждый тянет в свою сторону, ожесточенно бранясь. Постепенно ты вновь погружаешься в оцепенение, схожее с небытием; так же, должно быть, возят в медленно ползущих черных «кадиллаках» настоящих покойников, которые уже не видят ничего вокруг, но, кто знает, может, еще и ощущают что-то последней клеточкой угасшего сознания, тщетно пытаясь вернуться в мир живых, к былому счастью и прежним горестям.

Лежа под отвоеванным брезентом, ты с улыбкой вспоминаешь сюрреалистическую сцену, достойную Дали или Бунюэля[148], свидетелем которой был много лет назад, в одно дождливое воскресенье. Хоронили старика Капеттини, владельца магазина «Эль Деските», известного скупердяя и ханжу. От похоронной конторы гроб везли на большом черном катафалке, утопавшем в венках из гладиолусов, лилий, гвоздик, жасмина и хризантем, на сумму, которую покойник не выложил бы ни за что на свете. За катафалком следовала вереница роскошных лимузинов и машин попроще, взятых напрокат многочисленными родственниками умершего, священниками и служками из местного прихода, братьями маристами[149] и должниками, коих он не простил и на смертном одре. Кортеж медленно и торжественно продвигался по улице и уже достиг перекрестка Санхи и Инфанты, как вдруг раздался оглушительный взрыв — лопнула шина у катафалка. Это развлекло вас, компанию подростков, пришедших сюда по настоянию родителей, которые и сами с удовольствием остались бы дома, но что поделаешь — уж больно важной персоной был покойник. Служителям конторы никак не удавалось поменять колесо — мешал гроб, который они в конце концов с превеликим трудом сняли с катафалка и поставили прямо на мостовую, раскрыв над ним черные зонтики. Чуть ли не три часа пролежал Капеттини под открытым небом, вызвав заторы на обеих улицах, в то время как дождь все усиливался, и ты, укрывшись под аркой, наблюдал за бурлящим потоком, переполнявшим водостоки. Тебе давно наскучило торчать здесь, к тому же ты успел проголодаться и уже не чаял, когда наконец похоронят этого нелепого старикашку.

Ты встаешь и, чтобы не потерять равновесия, цепляешься за могучую спину Чано, который облокотился на крышу кабины. Негр гордится своей мускулатурой; несколько месяцев назад его приняли в секцию бокса при спортивном городке, и теперь он спит и видит себя новым Кидом Чоколате. В данный момент Чано больше всего огорчает то, что он не может продолжать тренировки: упражняться с грушей, отрабатывать левостороннюю стойку, нырки, финты, крюки, боксировать с тенью. Он говорит, что на субботу у него назначен поединок в старом «Фронтоне», но прежде ему хочется нокаутировать дядю Сэма, угостить его парочкой прямых в голову — сначала с левой, а затем с правой, чтобы он не встал. Обернувшись к тебе, Чано спрашивает, сколько дней, по-твоему, все это продлится: «Ведь на Плая-Хирон, белявый, мы управились за семьдесят два часа, хотя были куда хуже подготовлены». Но ты только стучишь зубами, не зная, что ему ответить. Ты совсем окоченел, ноги, кажется, больше тебя не держат. Так и есть: ты опрокидываешься навзничь и перекатываешься с боку на бок, толкая соседей на ящики и на борта грузовика, которые того и гляди откроются. Тебе удается кое-как встать, но ты уже ничего не соображаешь, не думаешь, не помнишь, превратись в бесчувственный, застывший, промерзший комок плоти.

Внезапно сквозь порывы ветра до тебя доносится громкий, чуть гнусавый голос Чучо Кортины. «Вставай, проклятьем заклейменный…» — поет он, и вот ему уже вторит Чано, как всегда путая куплеты. Твоя рука лежит на его спине, и ты не только слышишь, но почти осязаешь его мощный бас. Борясь с приступом кашля, им подтягивает из своего угла Серхио Интеллектуал; к нему присоединяются Майито, Тони и остальные бойцы взвода. Хор поет вразнобой, он едва слышен в глухой ночи, но ты чувствуешь, как этот гимн наполняет тебя новыми силами, как бы согревая изнутри, и, забыв про больное горло, подхватываешь дорогие тебе строки, вселяющие уверенность в победе.

Далеким кажется теперь и тридцать первое декабря шестидесятого года, день первой мобилизации, когда вас привезли в Чорреру, и тоже была такая холодина, что зуб на зуб не попадал. Как назло, тебе выпало заступать на пост под самый Новый год; в паре с тобой дежурил глухой Тапиа. Ты стоял на берегу бухты напротив рифов и, изнывая от невозможности закурить, от москитов, облепивших тебя с ног до головы, от зловония свалки, находившейся в нескольких шагах от вас, считал последние минуты уходящего года. Тем временем глухой совершал очередной обход, заканчивавшийся у скрипучего дощатого причала, где он пересчитывал стоявшие на приколе лодки и катера и внимательно оглядывал все вокруг, после чего разгонял камнями кошачьи смотрины и возвращался назад, то и дело натыкаясь на груды бочек. Подойдя к тебе, он останавливался, громко сморкался и орал: «Эй, парень, не спи! Гляди в оба!» За ухом он носил слуховой аппарат, но батарейка в нем вечно садилась, так что и артиллерийская канонада показалась бы Тапиа легким шумком. Поэтому ты не очень-то доверял его обходам и громогласным рапортам: «Все спокойно, сержант!», которые он отдавал Тибурону. Тапиа был одержим ненавистью к церкви и не сомневался в том, что именно этой ночью, поскольку она новогодняя, священники вкупе с пономарями, монашками и прихожанами из близлежащей церкви, ярко освещенной по случаю мессы, не преминут предпринять какую-нибудь подрывную акцию — вон сколько там собралось сутан. Он следил за ними в театральный бинокль и даже уверял, что слышит, как злоумышленники шушукаются — разумеется на латыни, чтобы не вызвать подозрений.

Тапиа пришел во взвод в марте, когда взорвался «Ла Кувр»[150], и сразу же отобрал титул «крайне левого» у Чучо Кортины, требуя ставить к стенке всех монахов, прижать как следует церковь, национализировать ее имущество и объявить священную войну всем святым, религиозным обрядам и верованиям. Особую ненависть он, понятно, питал к тому, что хотя бы отдаленно напоминало об иезуитах, и на протяжении нескольких месяцев с недоверием относился к бедняге Тони, на свое несчастье окончившему иезуитский колледж Белен. Он подозревал, что Тони ходит по воскресеньям к мессе, носит под рубашкой ладанку и что жест, которым он всякий раз сдвигал на затылок фуражку (беретов тогда у вас еще не было) перед тем, как прицелиться, означает не что иное, как замаскированное крестное знамение, поскольку после этого Тони никогда не промахивался. Но в конце концов и Тапиа был покорен неуемной фантазией Тони, который сумел убедить его, что даже Христос и архангел Михаил, если разобраться, тоже на нашей стороне. И вскоре уже мирно играл с ним в шахматы в промежутках между дежурствами и, держа на волосатых коленях самодельную доску, разучивал варианты испанского начала или сицилианской защиты в стиле Капабланки, которого старался копировать при позиционной игре.

В ту ночь глухой, потирая озябшие руки, на чем свет стоит честил пресвятую деву, которая, если верить его кощунственным речам, не была ни святой, ни тем более девой. Мобилизация настигла Тапиа в самый разгар медового месяца, его в буквальном смысле слова вытащили из постели, где он лежал в обнимку с молодой женой — «сам понимаешь, каково мужчине, когда он уже закусил удила». Провожая взглядом глухого, который то приближался к тебе, то удалялся, совершая обход, ты недоумевал, как можно быть настолько поглощенным навязчивыми идеями и личными неурядицами, чтобы не видеть истинной опасности, нависшей над страной, в которую вот-вот вторгнутся американцы. В глубине души ты стыдился безотчетного страха, охватывавшего тебя при мысли, что на вас могут напасть священники из церкви или морские десантники, которые, возможно, притаились сейчас за темными холмами свалки. Ты впервые узнал, что ощущает солдат, теряющий присутствие духа; тебя коснулось острое жало страха, который незаметно заползает под кожу и овладевает всеми мыслями человека, будь тот даже далеко не робкого десятка. Только испытав такое, можно понять, чего ты стоишь на самом деле. Именно там, на посту, слушая, как глухой воюет с котами, вымещая на них свою досаду — и тем самым выдавая ваше местонахождение невидимому противнику, — ты прочувствовал, что имел в виду Момыш-Улы[151] из дивизии Панфилова, когда сказал: «Пишите. «Глава первая. Страх».

Вскоре к вам нагрянул Тибурон, с полным термосом агуардьенте[152], и словно жидкое пламя влилось в твою глотку — «пей, парень, пей», — и вы выпили по второй, помянув недобрым словом мать Эйзенхауэра. Вот так ты и встретил Новый год, гордясь, что исполняешь свой долг как подобает милисиано и находишься, можно сказать, на передовой, хотя к этому чувству примешивалось предательское сожаление оттого, что веселый праздник с музыкой и танцами прошел без тебя. «Не могли уж подождать до завтра, — ворчал Тапиа, — надо же, подложить такую свинью именно в эту ночь». Потом, правда, он несколько утешился, предприняв предпоследнюю атаку на термос, после чего поведал историю своей скоропалительной женитьбы. «Я был знаком с ней всего три недели, и мы тут же окрутились». Он напирал на то, что его случай доказывает существование любви с первого взгляда… «Хотя из-за этой чертовой мобилизации я не успел подтвердить это на практике». Они познакомились в Галисийском центре, на празднике, где флейты весело наигрывали мелодии далекой родины их отцов, в то время как порозовевшие испаночки обмахивались веерами на балконах, а старики в альпаргатах[153] пускали по кругу бочонок с вином. Они влюбились друг в друга, по существу не обменявшись ни словом, поскольку все время были под бдительным оком ее матери, в повязанном по-крестьянски платке, которую Тапиа удалось отвлечь кувшином доброго красного вина. «С тех пор я жить без нее не мог», — признался он и показал тебе фотографию, изображавшую круглолицую девушку с золотистыми косами и детской улыбкой. Прежде чем убрать снимок обратно в карман, он без всякого смущения нежно поцеловал этот идиллический образ. Тибурон расхохотался, сказал, что не верит во все эти романтические бредни, и обозвал Тапиа слюнтяем и размазней; потом, посуровев, приказал удвоить бдительность, прекратить посторонние разговоры и сосредоточить все внимание исключительно — тут он повысил голос — на причале и прилегающих объектах. Далее шел длинный перечень, включавший рифы, бухту, море, свалку и даже линию горизонта, за которую, по словам Тибурона, тоже было бы неплохо заглянуть.

Вас пришли сменить на рассвете — в следующем году, шутили товарищи, — когда тебе было уже все равно, уведут ли у вас из-под носа лодки и нападут ли на вас враги или нет: ты валился с ног от усталости и бессонной ночи. Но оттуда ты отправился не в теплую постель, а в окопы, занялся чисткой оружия, снова заступил на пост, потом натягивал проволочные заграждения и разгружал машины — словом, вернулся к трудным, тревожным лагерным будням — в ожидании нападения. Никто не знал, где вы находитесь; ваши письма родным переправлял Тибурон, он же подвергал цензуре письма Тапиа, которые тот ежедневно писал жене, делясь с ней всеми заботами и ненароком выбалтывая какую-нибудь подробность, являвшуюся пусть маленькой, но все же военной тайной. Так прошли двадцать дней; за это время твои щеки, не знавшие бритвы, обросли редким пушком, окончательно породнив тебя со вчерашними повстанцами, и ты поверил, что простился не только с отрочеством — наступил новый этап в твоей жизни. Двадцать дней без горячей воды и чистого белья, проведенные по большей части в укрытии, как в берлоге, где ты ел и спал, засыпанный красноватой пылью, которую приносил шквалистый ветер; пил мутную воду, что доставляли на тощих мулах крестьяне; сражался с предательскими блохами, не дававшими покоя ни днем ни ночью; пытался отпугнуть москитов густым дымом костра, куда вы подбрасывали сухие коровьи лепешки. Двадцать дней тяжелых испытаний: бессонные ночи на посту с «гарандом» на изготовку; пузыри на ладонях, натертые ручками тачек, в которых вы возили камни и глыбы известняка на строительство укреплений, веревками и цепями, за которые вытягивали орудия и обозы, а один раз даже старенький грузовик, угодивший в кювет, рукояткой мачете, которым ты вырубал кустарник и расчищал проход в чаще леса. Двадцать дней, навсегда оставшихся в твоей памяти.

Ты снова залез под брезент, который ветер рвет из рук, поднял воротник рубашки и нахлобучил на уши берет. Рядом с тобой Серхио Интеллектуал тщетно пытается прикурить от треклятой зажигалки. «Что-то с фитилем, — вздыхает он, — или кремень стерся; попробуй, может, у тебя заработает». Ты берешь в руки зажигалку, неуклюже чиркаешь ею раз, другой, пока от слабой искры не вспыхивает огонек, который ты загораживаешь от ветра ладонью. В отблеске пламени различаешь близорукие голубые глаза Серхио, такие светлые, что на солнце за толстыми стеклами очков они всегда казались тебе белесыми, бесцветными, как у Гомера, изображенного на обложке «Илиады», которую ты читал в детстве, пылко восторгаясь подвигами несравненного Ахилла. Глаза Серхио щурятся из-под черных бровей, словно нарисованных двумя густыми мазками на широком лбу мыслителя, которого заботят не только абстрактные истины и прочая дребедень, но и собственная судьба, хотя он это тщательно скрывает. Он склонен к размышлениям, философствованию, любит анализировать себя и других — строго, подчас сурово, но не впадая в крайность, потому как знает, что человек не есть нечто незыблемое, монолитное — наподобие мраморной глыбы, каких вы немало повидали в свое время на острове Пинос, — подчиняющееся лишь грубой силе; нет, скорее он схож с глиной, мягкой и податливой, или с виноградным вином, которому надо перебродить, прежде чем оно приобретет свои лучшие качества. Серхио собирается написать роман о милисиано, где выведет всех вас; с этой целью он завел полевой дневник, возит его с собой повсюду и иногда показывает тебе, спрашивая твое мнение о стиле и небольших отступлениях от действительных событий, к которым прибегает, чтобы, как он говорит, вдохнуть поэзию в солдатские будни, но в то же время не слишком выпячивать ваши маленькие подвиги, иначе в них никто не поверит. У него своя точка зрения на военную литературу: писатель, утверждает он, должен поставить себя на место простого бойца, ибо именно он, этот боец, выносит на своих плечах основную тяжесть трагедии. Солдат на войне нужно изображать не этакими героями из китайских фильмов, что и на поле боя шпарят цитатами из Мао, а живыми людьми из плоти и крови, которым по воле судьбы приходится убивать и умирать; людьми, сознающими свой долг, но остро чувствующими все происходящее. Еще Серхио часто повторяет, что милисиано обязан иметь холодный ум и горячее сердце и руководствоваться во всем теорией, помноженной на истинно кубинскую страстность. Он вообще у вас вроде комиссара — таких полномочий у него, конечно, нет, зато есть моральный авторитет, позволяющий ему быть для вас и духовным наставником, и советчиком, гуру, толкователем запутанных текстов и непонятных мест в учебниках, агитатором, добродушным арбитром в диспутах с Тибуроном и просто товарищем, с которым можно отвести душу и в часы застолья, и в такие трудные минуты, как сейчас.

Он единственный человек, кому ты решаешься признаться чуть слышным голосом — с тобой творится что-то странное, и дело тут не в холоде и не в усталости, это все ерунда… «Ты же меня знаешь, Интеллектуал. Дело совсем в другом: такая тоска охватывает, как подумаешь, что жизнь только-только начинается, а мы должны погибнуть, превратиться в горстку пепла, не осуществив того, о чем мечтали, не насладившись любовью, молодостью и, еще печальней, не успев даже оказать сопротивление, встретиться с врагом лицом к лицу, доказать свое мужество и преданность нашему делу в открытом бою». Он долго молчит, словно не слышал твоих слов или не придал им значения, и только жадно затягивается раз, другой, зажав между большим и указательным пальцем продолговатый окурок, вдруг приобретший для тебя сходство с ракетой — той ракетой, что в любой момент может обрушиться на вас с территории Флориды. Потом, откашлявшись, говорит, что Соединенные Штаты обладают запасом ядерных вооружений, достаточным, чтобы четыре раза уничтожить нашу планету — как будто одного раза им мало, — и выпускает струю дыма под брезент, которым вы укрыты. Снова вынув из кармана зажигалку, он какое-то время забавляется с ней: зажигает, гасит, дует на крохотный язычок пламени, пляшущий в полураскрытой ладони. «Эта война абсолютно бессмысленна», — наконец бросает он и опять погружается в молчание, словно внезапно утратил способность теоретизировать, столкнувшись с конкретной ситуацией, к которой не применишь ни сократический метод, ни диалектическую логику, ни все те научные законы, на какие он прежде опирался, веря, что человечество идет по пути непрерывного прогресса и в конце концов создаст нечто вроде рая на земле. Он тушит окурок о подошву и бережно засовывает его обратно в пачку, предвидя окопные лишения. Врачи обнаружили у него какие-то неполадки в легких из-за курения, грозящие в будущем тяжелыми последствиями, но он несмотря ни на что продолжает дымить как паровоз, выкуривая в день по две-три пачки самых крепких сигарет. «Все равно умрешь, рано или поздно», — внезапно роняет он, и по странной причине слова эти доносятся до тебя откуда-то издалека, хотя вы сидите рядом, почти вплотную друг к другу, и он говорит тебе чуть ли не на ухо.

«Все равно умрешь», — повторяешь ты про себя, и эта истина, которая всегда была для тебя лишь общей идеей, соотносящейся с неким явлением природы, таким же естественным, как, допустим, вращение Земли, вдруг обретает осязаемую конкретность; она как призрак витает над вами, и чем дольше вы едете, тем неумолимей вторгается в твой мир, опрокидывая его вверх тормашками. Ты пытаешься представить себя мертвым, понять, что произойдет с тобой, когда ты перестанешь ощущать, например, этот холод или голод, жажду, тяжесть собственного тела, затрудненное дыхание; когда прервется круговерть мыслей — то ярко вспыхивающие, то затухающие, подобно огням фейерверка, они иссякнут, — угаснет разум, повелевающий всеми чувствами; когда тебя покинут видения, воспоминания и четкие, как китайские тени на белой стене, силуэты тех, кто был частью твоего прошлого; когда ты не сможешь создавать новые многоцветные образы, оживляя их с помощью волшебного фонаря воображения; когда станешь равнодушным к красоте и уродству; когда лишишься способности страдать, наслаждаться, мучиться, радоваться счастью; когда превратишься в нечто, лишенное эмоций, выхолощенное, опустошенное; когда утратишь связь с окружающими, а главное, навсегда расстанешься с Эленой, ибо пути назад не будет, и любовь, которая так много значила для вас обоих, исчезнет, растворится без остатка.

Ты познакомился с ней в феврале, когда вы спускались по университетской лестнице, а налетевший ветер вырвал у нее из рук листки с конспектами лекций и разметал их по улице, развеяв и ее надежды на успешную сдачу экзаменов по медицине. Тебе удалось спасти некоторые страницы, испещренные неразборчивыми записями по общей патологии и основам нейроанатомии, а также труднопроизносимыми названиями костей и данными о процентном содержании воды в органах и тканях, которые, казалось, подтверждали мысль твоего дяди: «Мы подобны рекам, Давид, ибо состоим из воды и, как реки, мчимся навстречу бескрайнему, бесконечному морю». Ты в шутку сказал ей об этом, пока вы ехали в громыхающем переполненном автобусе с окошком в крыше, через которое проникали свежий воздух и послеполуденное солнце. «Это не совсем так, — мягко возразила она, — потому что в нас есть еще и огонь: сокращаясь, наши мышцы производят тепло, а топливом нам служит пища, преобразуемая в энергию. Да и сама наша жизнь, — добавила она с улыбкой, — по-моему, иногда напоминает горение: мы сжигаем себя, подобно буддийским монахам, которые, кажется, испытывают наслаждение, принося себя в жертву, или мотылькам, что летят на свет лампы и в конце концов погибают, спалив себе крылышки». Ехать было недалеко; добравшись до места, вы свернули на одну из маленьких улочек, прячущихся за спиной широких проспектов, в тени миндальных деревьев, чьи ветви напоминают спицы раскрытого зонтика, и побрели вдоль белых домиков с тонкими ажурными решетками, увитыми плющом. Потом, разговорившись, присели на каменный парапет, и ты рассказал Элене легенду о властелине воды и владыке огня, будто бы обитавших до недавнего времени в лесах Камбоджи, где они поочередно жили в семи высоких башнях на семи холмах, меняя жилище через каждые семь лунных лет. И было у властелина воды два талисмана: плод лианы и старинный посох, увитый неувядающими цветами, с помощью которых он мог в любой день устроить всемирный потоп. А повелитель огня владел волшебным мечом, завернутым в шелка и бархат, и достаточно было обнажить его, чтобы погасло солнце и погибло все живое на земле. Но, как стало известно из неофициальных источников, которые обычно бывают хорошо информированы, оба властелина ударились в разгул и проиграли в кости свои талисманы. «Так что теперь нам ничто не угрожает, — заключил ты, — и мы можем спокойно встретиться в субботу вечером». Потом вы заговорили всерьез и перешли на политику, которая была самой злободневной темой. Элена рассказала, как обучала грамоте в горах Эскамбрая — почти в тех же местах, куда и ты был однажды послан, — крестьянскую семью из пяти человек, которые не представляли, как выглядит кубинский флаг; никогда в жизни не видели льда; не знали, что рыба покрыта чешуей, а вода может быть обжигающе холодной. В ее рассказе участвовали и руки — тонкие, изящные; казалось, она лепит слова и фразы, описывая лица, волнение этих крестьян, впервые поставивших свою подпись под письмом Фиделю Кастро, где говорилось: «Я научился читать и писать». Ты следил за полетом ее рук, предчувствуя их ласковое прикосновение, нежность ее пальцев, сплетающихся с твоими, тепло бархатистой кожи, упругость точеной шеи, как будто знал, что эта девушка создана для тебя одного, что она — твоя судьба и тебе уже никогда не выйти из-под власти этого магнетизма, гипноза, этого жаркого, всепоглощающего, такого земного чувства, побуждающего тебя сгореть без остатка в самом святом, самом чистом пламени, чье дыхание ты ощущал в неправдоподобной атмосфере дня, которому не суждено вернуться.

Элена действительно была создана для тебя, ты и не подозревал, что такое возможно, и сейчас, сидя все в том же вселяющем отчаяние грузовике, пытаешься воскресить в памяти вашу первую ночь, когда ее тело трепетало в-твоих объятиях, подчиняясь жадному, лихорадочному ритму, и что-то необычное совершалось внутри тебя. Вы были у нее дома, в крошечной квартирке, растворявшейся в шепоте деревьев. Открыв глаза и увидев белый потолок, залитый лунным светом, ты пожалел, что нельзя усилием воли остановить жизнь на одном мгновении, чтобы вечно ощущать особую, единственную в своем роде связь с другим существом, бесконечно наслаждаться всей полнотой любви, что, увы, никому не дано. В полумраке комнаты смутно угадывались очертания знакомых предметов: цветастые занавески, колеблемые северным ветром, в завываниях которого тебе чудились звуки далекого охотничьего рога; репродукция картины Амелии Пелаэс[154] на стене, напоминавшая витраж с причудливым лабиринтом узоров; японская кукла в кимоно и с гребнем в волосах; овальное зеркало, а под ним — немудреная косметика; искусственная роза в болгарской вазе, — интимный мир Элены, в который ты погрузился, словно паломник в воды священного Ганга, дарующего очищение и счастье. Ты чувствовал рядом ее дыхание, сливавшееся с твоим, когда ты прижимался к ее подрагивающим плечам, к белым грудям — двум трепетным голубкам, к тонкой талии, вокруг которой сплелись твои руки, к животу, в недрах которого рождались страсть и огонь, к ее преображенному телу, которое отныне перестало быть для тебя чужим, незнакомым, потому что любовь — это отдача, слияние, мудрость, крылья, чтобы достичь таинственных пределов, где время предано забвению.

Ты уже тогда подозревал, что такое счастье не может длиться долго и рано или поздно что-нибудь да произойдет. Но именно Элена первая сказала — ее слова до сих нор звучат у тебя в ушах: «Только долг перед революцией, важнее которой нет ничего на свете, или война с янки смогут разлучить нас, Давид, и если нам придется расстаться надолго, пусть память не даст угаснуть нашей надежде». Правда, она не имела в виду такую войну, в которой не имеет смысла выжить, чтобы разыскивать ее потом среди развалин в числе жертв смертоносного облучения — ни кровинки в искаженном лице; пряди волос, остающиеся на гребенке; лейкоциты много ниже нормы, — которое поглотит ее улыбку, погасит блеск глаз, изменит до неузнаваемости ее низкий голос. Она не знала, не представляла того, что сейчас известно тебе о последствиях радиации, которая может затронуть и ее лоно, погубить уже зародившуюся в нем новую жизнь, убить росток, с которым ты связываешь столько надежд, уничтожить будущего ребенка, сделавшего бы ваше счастье еще более полным. И вы уже не сможете пожениться, как думали, в следующем месяце; не отправитесь вместе покупать голубую колыбельку, пеленки, соски; не выберете среди множества имен самое звучное и мужественное; не продолжитесь в вашем сыне, который должен быть лучше и мудрее вас. Невозможно прокрутить пластинку назад и вернуться в ту ночь, чтобы вновь ощутить в своих объятиях теплое тело Элены и там же, рядом с ней, умереть, если в конце концов такова ваша судьба. К тому же ты знаешь, что тебе доверено защищать самое важное, что у вас есть. Поэтому твое место здесь, и ты крепко сжимаешь в руках оружие, стараясь отогнать грустные мысли.

С каждым разом тебе кажется все более далеким последнее рождество, хотя и всего-то десять месяцев прошло с того дня, когда вы уселись за семейный стол, на который твоя мать постелила тонкую полотняную скатерть и поставила изящные тарелки из давно неполного сервиза, приборы из перуанского серебра, бокалы для риохского вина. На традиционном деревце мигали лампочки всех цветов, поблескивали стеклянные шары, голубки и херувимы, канитель и прихотливые гирлянды, увенчанные сверкающей звездой, которая, как говорили тебе в детстве, указывает дорогу трем волхвам в их долгом путешествии с Востока к полуоткрытой двери детской, где, рядом с твоими ботинками, они положат подарки: роликовые коньки, ящик с инструментами — точь-в-точь как у заправского плотника, — мешочек с карамелью и меч из папье-маше, чтобы рубить головы злым волшебникам. Во все это ты давно уже не верил: как-то раз, много лет назад, желая докопаться до истины, ты забрался на сейбу и оттуда одним прыжком перемахнул на чердак магазина Капеттини. Осторожно светя фонариком, выпрошенным у Тони, ты долго разглядывал все, что там хранилось: велосипеды, деревянные бейсбольные биты, железнодорожные составы, казалось готовые в любую минуту помчаться по изогнутым рельсам, футбольные мячи, барабаны и другие роскошные игрушки, которые твои родители должны были купить в «Эль Деските» за собственные деньги, не дожидаясь волхвов Каспара, Мельхиора и Бальтазара, о чем ты и сообщил — без тени злорадства, скорее даже смущенно — приятелям, когда вы возвращались в воскресенье с урока катехизиса.

С некоторых пор тебя стала раздражать и нарочитость убранства свежесрубленной молодой сосенки, все эти ватные хлопья и снежинки, которых ты, житель тропического острова, в жизни никогда не видел и которые придавали праздничному ужину — особенно при зажженных лампочках — что-то фальшивое и неестественное. Под деревцем, на картонных скалах, окружавших ясли, где родился младенец Иисус, были разложены подарки для всех членов семьи — кроме бедняжки Маргариты, которую господь взял к себе, царство ей небесное. Отца ожидал неизменный галстук, на сей раз в полоску; сестру — отрез на платье, из него, пожалуй, выйдет еще и блузка для мамы; Хорхе подарили «Книгу божественного утешения», поскольку Библии ему уже некуда девать; матери — накидку или шаль. «И тебе, Давид, хоть ты у нас теперь и заядлый коммунист, мы тоже кое-что приготовили. Угадай — что?» Подарок был всегда один и тот же: три или четыре носовых платка с твоими инициалами, собственноручно вышитыми матерью. Первый такой платок ты обновил, помнится, в день вручения аттестата об окончании шестого класса. Он высовывался у тебя из верхнего кармашка парадного костюма, когда ты, разодетый в пух и прах, в белом галстуке и такого же цвета туфлях, медленно шел по актовому залу под звуки гимна о «школе милой и родной, в которой детство я провел», чувствуя, как от волнения подступает комок к горлу. После получения аттестата тебе пришлось еще раз подняться на сцену и дрожащим голосом зачитать прощальную речь, в которой от имени своих товарищей ты обещал учиться дальше, чтобы стать полезными членами общества. Пот лил с тебя градом, и ты поминутно утирал лоб этим платком, пахнувшим отцовским одеколоном, которым тот всегда душился, отправляясь на прогулку. Без платков не могло обойтись и на сей раз, ты заранее это знал, когда неловко распечатывал плоскую коробку, завернутую в бумагу с водяными знаками и перевязанную голубой ленточкой; внутри лежала непременная открытка с поздравлениями от любящих родителей, которые, что бы ни случилось, никогда тебя не забудут.

В комнате было очень жарко, а может, так только казалось после выпитого вина. Покончив с черной фасолью, ты принялся за ножку фазана — об этих диковинных птицах Хорхе, твой дядя, непонятно где их добывавший, рассказывал, что они любят лесные опушки и там летают на свободе, сверкая красочным оперением и прославляя Создателя. Потом начался, перемежаемый вымученными шутками, разговор о любимых блюдах и бесконечных рецептах, которыми увлекалась твоя мать, о соусах и специях, об укрепляющем действии, каким, по словам отца, обладают потроха индейки, сердце колибри и жаркое из черепашьего мяса. Темы не менялись, даже слова были те же самые, разве что обсуждали все это дольше обычного, чтобы не касаться главного вопроса, не дававшего, однако, никому покоя. Никто не хотел вспоминать о революции — бурном урагане, которому ты позволил увлечь себя вопреки воле семьи. «Красные» и дьявол завладели твоей душой, сын мой, и погубили тебя». Сестра подала куски жареной свинины, нашпигованной чесноком и маленькими фиолетовыми головками лука, и обнесла всех отварной маниокой, купленной на черном рынке — не преминула отметить она, чтобы подразнить тебя, — у одного крестьянина, работающего в экспроприированном имении. Ты, однако, не вмешивался в ход комедии и как ни в чем не бывало лакомился фланом[155], шутливо предостерегая дядю Хорхе от чревоугодия, одного из семи смертных грехов, против которого, выходит, бессильны все его долгие медитации.

Как всегда с опозданием, пробили стенные часы, и еще не стихли их громкие удары — этот момент ты хорошо запомнил, — когда мать, как бы между прочим, заметила, что это последнее рождество, которое они проводят на Кубе. «Мы уезжаем, потому что хотим жить свободно и не желаем быть рабами коммунизма». Потупив глаза, ты долго изучал кофейные пятна на салфетке, лежавшей рядом с опрокинутой солонкой; тут же валялась пробка с ввинченным в нее штопором, громоздились тарелки, чашки, остатки еды, напоминавшей обо всех праздниках, прошедших за этим столом, обо всех блюдах, которые подносили тебе материнские руки, об освященном тысячелетней традицией хлебе домашнего очага. Тебе предстояло сделать окончательный выбор между двумя привязанностями, двумя вещами, одинаково важными для тебя, — родной семьей и твоими высокими идеалами; разрешить это абсурдное противоречие, порожденное столкновением социальных сил, борьбой мировоззрений, которая привела вас к разрыву, поставила по разные стороны баррикады. Ты обвел глазами дорогие лица: сестры, нервно кусавшей губы, отца — с поседевшими висками и такой уже заметной лысиной, дяди Хорхе — он потом все же остался, матери, не сводившей с тебя ласкового взгляда и несколько раз повторившей, что ты можешь, если хочешь, присоединиться к ним. И вдруг почувствовал, что разрыв этот много глубже чисто политических разногласий, ибо захватывает всю сферу человеческих отношений — вот что было тяжелей всего сознавать, — разрушая связи между людьми, которые несмотря ни на что любили друг друга такой любовью, какой тебя уже никто не полюбит, какой не даст тебе никакая женщина, не заменит никакая страсть.

В тот момент ты вообразил, что мир раскололся надвое и внутри тебя, в сознании что-то лопнуло, разлетелось со звоном, отозвавшимся в сердце, разбилось вдребезги, словно рождественская игрушка, соскользнувшая на пол от внезапного порыва ветра. Дядя Хорхе встал из-за стола и попытался укрыться в раковине кресла, уткнувшись в подаренную ему книгу — ты и сейчас явственно слышишь, как шелестят переворачиваемые страницы, — в то время как остальные напряженно ждали от тебя ответа. В матовом свете люстры их фигуры напоминали восковые статуи. Ты знал, что родных поздно переубеждать; уже не имело смысла затевать новый спор и беспощадно критиковать их предрассудки, ложные представления, с которыми они не захотели расстаться; их готовность стать людьми без родины, пойти на все, лишь бы не участвовать в строительстве новой жизни. Они так или иначе уедут на Север, сбитые с толку обещаниями работы для отца и редкими письмами дальних родственников, которые вроде бы по-прежнему живут в Калифорнии, где у них два собственных дома, машины новейших моделей, черные служанки и управляющий филиппинец. Они все равно уедут, отправятся в путешествие, откуда не смогут вернуться назад, отдалятся от тебя на расстояние, которое не измерить географическими понятиями. Но, уехав, они порвут не только с новым строем, со страной, с сыном, а и с самими собой, превратись в скитальцев, изгнанников, которым не будет ни оправдания, ни прощенья.

Ты встал, подошел к плачущей матери и твердо произнес: «Если ты уедешь, это будет все равно, как если бы ты умерла, мама». «Ты, баюкавшая меня в колыбели, учившая первым словам, названиям цветов и дней недели, сидевшая у кроватки, когда я метался в жару, проверявшая мои тетради, плакавшая от огорчения, смеявшаяся от радости, хранившая все мои секреты, — все-таки ты уехала, и теперь я даже не знаю, жива ли ты, мучаешься ли, как прежде, от астмы, не стала ли еще хуже видеть, помнишь ли о покинутом сыне и поняла ли наконец нашу правоту… Ту самую правоту, защищать которую я еду сейчас и, погрузившись в воспоминания, несбыточные мечты, глубокую печаль, все больше и больше убеждаюсь в том, что выбор может быть только таким: Родина или смерть в бою».

Колонна останавливается на обочине шоссе. Из кузова вашего грузовика, третьего по счету, ты видишь командирский «джип», снующий от одного конца колонны к другому, и слышишь, как Тибурон приказывает выставить часовых через каждые пятьдесят метров — «с фонарями, чтобы в случае необходимости подавать сигналы, а остальным оставаться на местах, усекли? Еще раз повторяю: остальным оставаться на местах». После того как он уходит, Тони говорит, что вы находитесь рядом с военным аэродромом, и показывает куда-то вперед и чуть влево, где посреди голой равнины проходит невидимая взлетная полоса. Он хорошо знает эти места, так как по-прежнему работает на цементном заводе, каждый день — и в дождь, и в грозу, и в слякоть — дважды проезжает здесь по пути из Гаваны в Мариэль и обратно и изучил окрестности как свои пять пальцев. Он утверждал это еще в пятьдесят девятом году, с улыбкой вспоминаешь ты, во время вашего безумного путешествия на сорокапятисильном тракторе, которым ни ты, ни он не умели управлять. Трактор был вкладом рабочих завода в успешное осуществление аграрной реформы, которая шла тогда полным ходом, и Тони очертя голову вызвался доставить его на место и передать от имени всех одному из только что созданных народных имений. Каким-то чудом вам удалось завести его, под насмешливые возгласы толпы, собравшейся перед заводоуправлением, что вызвало затор на Двадцать третьей улице. Тони нахлобучил тебе на голову сомбреро из пальмовых листьев — первое крестьянское сомбреро в твоей жизни, и под рев автомобильных гудков и сирен, окутанные клубами черного дыма, вы отправились на поиски приключений.

Разумеется, ты был взят в качестве «второго пилота» и ехал, кое-как примостившись на подножке, оглушенный тарахтением мотора, который жалобно отзывался на все лихие маневры Тони, то напропалую менявшего скорости и давившего на газ, то, наоборот, резко тормозившего посреди дороги. Из-за шума ты почти не слышал рассуждений Тони по поводу переключения передач и «стрельбы мотора», прогрессивного способа вспашки красноземов и возможности использования тракторов в военных целях для транспортировки орудий и лишь изредка кричал ему, чтобы он держался поближе к бровке. «И не гони так, ты же его разобьешь!» Вы сделали пять, нет, пожалуй, шесть остановок, главным образом для того, чтобы убедиться, что все в порядке несмотря на дикий стук и скрежет в двигателе — «я же говорил, ничего страшного», — и заодно немного передохнуть в тени деревьев. Тони вынимал нож, и вы чистили апельсины, вслушиваясь в работу мотора и не решаясь его заглушить, чтобы не остыл. Вообще-то вас ждали только на следующий день, так что вы могли бы в полной мере насладиться этой поездкой, если бы не сознавали, что вам доверена благородная миссия, которая приведет к коренному перевороту в сельском хозяйстве страны, и тогда, считали вы, все задачи революции будут решены. Вы не сомневались, что наносите смертельный удар по реакции и янки, в особенности по мистеру Бишопу и мистеру Юнгу, управляющим цементной компанией, которые наверняка наблюдали за вашим отъездом из окна седьмого этажа, впервые бессильные, побежденные. Вы долго хохотали, вспоминая их перекошенные физиономии, багровые от злости и шотландского виски, которое всегда хранилось у них в сейфе; над их одинаковыми трубками, которые они, угрюмо сопя, выбивали прямо на подносы для бумаг; над серыми костюмами мистера Юнга, словно нарочно сшитыми так, чтобы он в них едва влезал; над грубыми шутками американцев, которые на поверку оказались не такими уж грозными, какими рисовал их тебе отец, боявшийся, что из-за мальчишеских выходок ты потеряешь свой безумно ответственный пост младшего конторского служащего.

Тебе удалось устроиться в компанию всего лишь курьером, на самую низшую должность, и ты прозябал бы на ней до скончания века, ослепленный возможностью постепенно продвигаться вверх по служебной лестнице, чтобы в конце концов сделаться главной канцелярской крысой и получить право собственноручно подписывать накладные, чеки, коммерческие письма и все, что прикажет на своем гортанном английском старый мистер Бишоп, восседающий за необъятных размеров полированным письменным столом. Поначалу тебя ежедневно гоняли на почту, располагавшуюся в старинном здании из серого камня; в его патио был фонтан со статуей Нептуна, вооруженного трезубцем и сидящего верхом на дельфине. Там ты отправлял заказную корреспонденцию в Нью-Йорк, где находилась главная контора компании, а потом опускался на скамейку и, чтобы убить время, разглядывал особняк колониальных времен, его массивные двери с медными шляпками гвоздей, причудливо изогнутые балконы, железные решетки, полукруглые витражи, похожие на распахнутый веер или хвост павлина. Ты размышлял об ушедших веках, о богачах, которые некогда прохаживались по этим залам, где теперь проходишь ты, простой посыльный, кому, точно так же, как и им, служившим мнимым силам, не суждено войти в историю. Тебя беспокоила ограниченность твоих возможностей, но ты еще не знал, что нужно сделать, чтобы изменить положение, и в конце концов плелся обратно в контору, нагруженный письмами и посылками.

Давали тебе и другие поручения, и тогда ты петлял по узким улочкам, разнося документы, расписки и другие современные знаки той же самой страсти к наживе, что некогда вдохновляла пиратов, корсаров и флибустьеров, бороздивших карибские воды. Ты не видел никакой разницы между Джоном Хокинсом[156] и мистером Юнгом — даже внешне американец был похож на знаменитого мореплавателя: те же светлые глаза, густые рыжие усы и шрам на руке; тот же воинственный напор, когда пахло мало-мальски выгодной сделкой. Приходилось тебе ходить и за трубочным табаком для хозяев, который оплачивался, как поговаривали, за счет представительских расходов; а раз в месяц мистер Бишоп отзывал тебя в сторону и вручал желтый конвертик; ты должен был отнести его по известному адресу и передать Диане, но не охотнице, а мулатке-хористке из кабаре «Тропикана». Она появлялась в дверях в розовом пеньюаре, сквозь который просвечивали налитые груди, внушительные бедра, мощное тело, каждый вечер сладострастно извивавшееся на сцене под грохот барабанов бонго. Мулатка тут же пересчитывала купюры, которые старик присылал ей за оказанные услуги — «пришлось потрудиться в поте лица, дорогуша», — а однажды предложила на минутку зайти к ней в комнату, так как хотела послать мистеру Бишопу записку, что было истолковано тобой как скрытый намек. Такая мысль могла родиться, конечно, только в твоем воспаленном воображении. Все последующие недели, заручившись бескорыстной помощью Тони и советами бывалых коллег, — отцу, разумеется, ни слова! — ты готовился к «абордажу мулатки», так вы назвали эту операцию, в которой все до мелочей предусмотрели и продумали, не сомневаясь, что она пройдет как по маслу. Но напрасно ты барабанил в ее дверь в тот роковой вторник: крепость была уже взята самим мистером Бишопом.

Так вы смеялись, сидя возле трактора, а потом, вертя в руках сомбреро, ты сознался, что даже рад такой развязке, ибо стал понимать, что нельзя относиться к женщине — будь то негритянка, мулатка или белая — как к самке и уподобляться американцу, для которого хористка всего лишь вещь, объект для наслаждений. И вы заговорили о настоящей любви, какой ни разу не испытали, ухаживая за девочками из училища, с которыми танцевали щека к щеке субботними вечерами под пластинки Ната Кинга Коула[157], певшего об этом сладостном и светлом чувстве. Внезапный ливень помешал Тони дорисовать портрет идеальной женщины — роскошной блондинки в духе Ким Новак[158], и вы решили ехать дальше, чтобы проверить, как ведет себя трактор на мокром асфальте. Вам пришлось сделать еще одну остановку — в Эль-Саладо, потому что мотор неожиданно начал глохнуть. Воспользовавшись случаем, вы разделись на безлюдном пляже, и, пока плавали и любовались радугой, уходившей концами в море, ваша одежда успела высохнуть на солнце. Проклятый трактор заупрямился как мул и ни за что не желал заводиться, несмотря на все ухищрения Тони, ссылавшегося на какой-то заводской дефект. Наконец терпение твоего напарника лопнуло, и тогда уже ты полез в мотор, стал наугад ощупывать карбюратор, распределители и каким-то образом все-таки заставил трактор завестись.

Правда, потом, снова выехав на шоссе, вы покатили не в ту сторону и не сразу спохватились, что возвращаетесь обратно в Гавану. Тем не менее на закате вы все-таки добрались до имения. Навстречу вам попался мальчуган, который тут же отправился верхом на ковыляющей кобыле «за товарищем управляющим». Это был недоверчивый крестьянин, поначалу он решил, что вы хотите всучить ему трактор в кредит, чтобы потом тянуть из него деньги. «Потому как только революция, бородачи, и никто больше, дают все бесплатно, а эту брехню насчет единства всех кубинцев я слышал еще в утробе матери», — и он почесал затылок, не снимая сомбреро. Один за другим подошли счетовод, координатор района, управляющий соседним имением, какой-то солдат из Буэй-Арриба; за ними потянулись многочисленные крестьяне, тут же устроившие собрание, на котором с благодарностью приняли подарок рабочих и «этих двух пареньков»; ваш приезд доказывал, что теперь никто не сможет отнять у них землю и свободу.

Сейчас Тони вовсю критикует Тибурона — ведь если вы будете стоять вот так гуськом, вас возьмут голыми руками, — и прикидывает глубину кювета, где вы сможете укрыться в случае тревоги. Вы не знаете, что правительство Соединенных Штатов уже рассмотрело возможность внезапного массированного нападения на Кубу с воздуха, за которым должна последовать высадка девяноста тысяч морских пехотинцев и воздушных десантников при поддержке еще четверти миллиона солдат. Поэтому вы подшучиваете над Тони, советуя ему пристегнуть парашют, когда будет совершать смертельный прыжок в кювет: тогда уж он точно не отобьет свой костлявый зад, такой тощий, что форменные брюки образуют в этом месте впадину. Глухой Тапиа, который у вас на грузовике за старшего, считает нужным вмешаться и призвать всех к порядку: «Отставить болтовню, товарищи!» — но тут же сам отпускает пару соленых шуток в адрес янки: «Пусть слышат, а не расслышат, так я им еще не такое вверну». Вдруг все вы замолкаете и, задрав головы, всматриваетесь в темное небо, откуда доносится гул самолетов — своих или вражеских?

Ты не знаешь, о чем думает в эту минуту твой отец, раскрывая коробку из полированного кедра и доставая оттуда одну из последних сигар, привезенных с Кубы: их должно было хватить на несколько месяцев, пока не падет Фидель Кастро. И не видишь, как он знакомым жестом ценителя и знатока поглаживает туго скрученный темно-коричневый лист, ощупывает его прожилки, вспоминая, быть может, то время, когда водил тебя за ручку по тесным цехам фабрики на улице Обрапиа, где молчаливые табачники крутили длиннющие «гаваны» и сосредоточенно слушали очередную серию радиопостановки «Следы забвения». Тебе не рассмотреть его руки, никогда прежде не дрожавшие, чем он немало гордился, когда вы с ним строили замки из карт испанской колоды: крепости, которые охранял трефовый валет; домики с красными червонными крышами; пирамиды для короля пик… Те самые руки, что так трясутся у него теперь в холодном номере американского отеля для кубинских беженцев. Ты не в состоянии представить, как он сидит на краешке кровати, с незажженной сигарой, раздумывая, надеть ли домашние туфли из крокодиловой кожи или снова лечь и, прищурив глаза с набрякшими веками, окруженные сетью морщин, отрешенно следить за разбегающимися по углам тенями, за слабой полоской света, просачивающегося сквозь неплотно прикрытые створки жалюзи, за тем, как сгущаются сумерки — неотвратимые, точно старость.

Ты не можешь увидеть, как он ступает по пятнистому ковру ногами неутомимого ходока, теми самыми ногами, что исходили вдоль и поперек всю Гавану, включая пригороды, в годы «тощих коров»[159], когда он страховал жизнь тех, для кого смерть была бы лучшим исходом. Шаркающей походкой огибает он широкую двуспальную кровать, прислушиваясь к тяжелому дыханию твоей матери, подходит к окну, долго смотрит на мигающие рекламы, которые призывают пить кока-колу, покупать «шевроле» выпуска шестьдесят второго года, обращаться за справками по такому-то телефону в Майами — Флорида, Флорида, Флорида. И снова спрашивает себя, зачем он приехал сюда, если от политики все равно никуда не деться. Ее вирусы носятся в воздухе, которым он дышит; она сквозит даже в проповедях, вроде той, что он слышал в воскресенье в церкви, где вся колония буржуа и ренегатов потом истово молилась за избавление от коммунизма; она скрывается в портфеле американца, что каждый день пристает к нему с предложением дать интервью для «Голоса Америки», рассказать о якобы пережитых ужасах и потерянном состоянии (далеко не таком внушительном, как хотелось бы, да и хотелось ли по-настоящему?). Все эти темы давно набили оскомину Хайме, твоему отцу, поскольку их на все лады перепевают знакомые из его теперешнего окружения: старый служащий компании, в пенсне на крючковатом носу, — когда-то при виде его ты не мог удержаться от смеха; священник, который вспоминает, что крестил тебя, и потому надеется на твое скорое обращение; бывший шпик, омерзительный тип, с ехидной усмешкой похлопывающий отца по плечу; мужчины и женщины, вырванные из прошлых десятилетий и тем более анахроничные, чем усердней стараются сохранить потерявшие смысл обычаи. Но привезенные сигары кончаются, солнце греет не так, а вечера подернуты неестественной болезненно-серой дымкой, в которую тоскливо вглядывается сейчас твой старый отец, пробуждающийся и засыпающий с одним и тем же ощущением бесконечной усталости.

Ты не присутствуешь при продолжении его ежевечернего ритуала и не видишь, как он медленно направляется в ванную, прихрамывая на левую ногу, которую у него теперь частенько сводит; вынимает изо рта протез, благодаря которому пережевывает пищу так же тщательно и неторопливо — хотя и безо всякого аппетита, — как раньше, во время семейных трапез, когда ровно в семь он занимал свое место во главе стола. Ты не слышишь, как он откашливается и возвращается обратно, на мгновение задержавшись перед календарем с портретом юной белокурой девушки под голубым зонтиком, напомнившей ему другую девушку, с которой он был когда-то давно (так давно, что сам уже не знает, было ли это на самом деле) знаком. Та девушка — твоя мать — тоже держала в руках зонтик. На ней была белая шляпка с двумя перьями, из-под которой виднелась челка; шею украшали три нитки бус. Стройная, легконогая, она поигрывала длинным, как у Полы Негри в «Отеле «Империал»[160], мундштуком из арабского перламутра, в ожидании чарльстона. Он останавливается возле кровати, где твоя мать свернулась калачиком под казенными простынями, и вглядывается в ее приоткрытый, увядший рот; никогда больше не вырвутся из него ни страстные вздохи, ни слова колыбельной для малыша, который то целыми часами плакал, то вдруг заливался смехом. Отец пристально всматривается в ее продолговатое лицо, уже помеченное морщинами (по вине мужа, детей, изгнания), испытывая прилив нежности к ней, такой беспомощной, забывшейся глубоким сном. Ему жалко ее — даже не ее, а их обоих, не потому что они стары, а потому что одряхлел весь их мир; не из-за того, что́ им придется оставить, когда наступит их черед, а из-за того, что́ они уже оставили…

Отец встряхивает головой, отгоняя безрадостные мысли, и идет к двери, за которой коридорный ежедневно оставляет полотенце с монограммой отеля, корзину для грязного белья и пухлый вечерний выпуск «Таймс». Потом украдкой выглядывает, опасаясь увидеть отекшее лицо другого такого же постояльца: он, тоже крадучись, складывает в корзину белье в пятнах мочи, шерстяные нижние рубашки, сорочки, купленные в «Эль Энканто»[161], и, забрав свой экземпляр газеты, с такой же поспешностью захлопывает дверь, пресекая саму возможность обменяться приветствиями, бесполезными словами. Заперев замок, отец оставляет в двери ключ, к которому подвешен металлический жетон с номером комнаты. Он не может покинуть ее, наспех покидать в чемоданы вещи, как вы сделали много лет назад, когда приезжали на каникулы в Нью-Йорк, и вернуться, как тогда, к себе домой в Ведадо; в патио с грядками овощей, где он спасался от духоты, а по воскресеньям играл в домино с соседями; на террасу с плетеными креслами, откуда Хорхе, твой дядя, разглядывал звездное небо, путая Большую Медведицу с Малой; к родному очагу, который был у него когда-то, во что уже трудно поверить.

Ты не видишь, как он, дойдя до середины комнаты, устало опускается в кресло, с потухшей сигарой в зубах, будто перед этим выполнял тяжелую физическую работу или возвратился домой после нескольких бессонных ночей, проведенных за финансовым отчетом для компании «Портланд». Он включает торшер и разглядывает в его оранжевом свете свои руки с вздувшимися венами, утратившие былую гибкость пальцы, кустики бесцветных волос, синеватые ладони, на которых уже невозможно отыскать ни бугра Венеры, ни линии жизни — такой длинной, уверяла цыганка, что «как бы вам не заскучать». Потом берет, со стола очки с бифокальными стеклами; они лежат в футляре, купленном еще на улице Обиспо, в «Оптике», — перед витриной этого магазина ты, Давид, не раз подолгу простаивал. Вначале тебя притягивала модель телескопа Галилея, с помощью которого он открыл спутники Юпитера. Потом ты стал мечтать о потрясающих очках с зеленоватыми стеклами и тонкими дужками — ты не снимал бы их и вечером. Ну, а позднее ты околачивался здесь, карауля мгновение, когда девушка в белом халате приоткроет витрину, чтобы достать черепаховую оправу, и ее взгляд, преломленный зеркальной призмой, встретится с твоим. Ты не видишь сейчас, как отец неторопливо протирает очки уголком платка, словно собирается, как когда-то, отыскать в разделе светской хроники «Диарио де ла марина» снимок твоей сестры Мириам — «этой стройной, утонченно-элегантной красавице на днях исполнилось семнадцать» — или, нахмурив брови, проверять твои оценки за месяц: по закону божьему — неудовлетворительно, по английскому — такому важному предмету! — всего семьдесят баллов[162], да и общая средняя оценка не высока — восемьдесят. А он-то питал иллюзии, надеялся, что у него способный, одаренный сын, который когда-нибудь прославит их семью и станет тем, кем не удалось стать ему самому: врачом, адвокатом, священником, знаменитостью…

Ты не видишь, как он, наконец, начинает вчитываться в огромные заголовки и сообщения о концентрации самолетов Ф-106 на базе Патрик, что близ мыса Канаверал; о срочном строительстве диспетчерской вышки в Ки-Уэст; об отправке подкреплений на базу Гуантанамо; об угрозе уничтожения, нависшей над островом, где он родился, над городом, где прошли его молодость и зрелые, самые лучшие годы, с которым его связывают память (то единственно подлинное, что у него осталось), сын — плоть от плоти его и далекая надежда спокойно умереть на родной земле, в окружении внуков и… ярко-красных гладиолусов.

Самолеты проносятся мимо, и даже Тони, который забрался на крышу кабины, не рискует строить догадки относительно того, чьи они и куда летят. В течение нескольких минут вы слышите, как самолеты с грохотом преодолевают над вашими головами звуковой барьер, словно напоминая о надвигающейся опасности. Тут же вновь появляется Тибурон и, не вылезая из «джипа», отчаянно жестикулируя, велит всем немедленно укрыться в кювете и без приказа не высовываться. «Да поживее! А двое останутся охранять грузовик, усекли? Повторяю: только двое». Глухой Тапиа дублирует приказ, хотя его никто об этом не просит — ему вообще нравится отдавать команды, — и назначает на пост тебя в паре с Серхио Интеллектуалом. «А остальные — внимание! По одному в укрытие марш!» Кто-то из вас должен быть в кабине, первым туда забирается Интеллектуал, и тебе не остается ничего другого, как спуститься на землю и обойти несколько раз вокруг грузовика, чтобы размять ноги и немного согреться. Ты переступаешь через рюкзаки и узлы, оставленные твоими товарищами, которые удобно расположились в кювете и надеются провести всю ночь в разговорах и шутках, забыв о самолетах, о блокаде, кольцо которой сжимается вокруг острова, и даже о том, что через пятьдесят пять минут кому-то из них придется вас сменить.

Ты медленно шагаешь с автоматом на груди, готовый отразить любое нападение. Честно говоря, ты чувствуешь себя одной из пешек, которые Тони передвигает по стертым клеткам доски, чтобы защититься от неожиданного шаха слоном либо от атаки на ферзевом фланге. Ты — относительно слабая фигура на доске, единственная, что передвигается только в одном направлении — туда, куда ее пошлют. Но она непременно участвует во всех этапах борьбы, одинаково готовая и пожертвовать собой, и дойти до заветной последней клетки. В данном случае первый ход сделал Кеннеди, и тебе в числе других выпало защищаться, хотя в твоем распоряжении всего лишь автомат. Впрочем, партия может завершиться обоюдным матом, не выявив ни победителя, ни побежденного. Остановившись у заднего колеса грузовика, ты пытаешься отчистить ботинки, которые уже ухитрился заляпать грязью. Тебе приходит в голову любопытная мысль: в то время как шахматы постепенно становятся все более совершенной и красивой игрой, война приобретает все более страшный облик, так что говорить о каком-то сходстве между ними, на чем настаивает Тони, — явная натяжка. Твои мысли переключаются на партию, отложенную вами в ладейном окончании, из которого твой соперник надеется извлечь преимущество: ему не терпится взять реванш за унизительное поражение, какое ты нанес ему на прошлой неделе. Ты перебираешь в уме возможные ходы, отыскивая вариант, который вновь застанет его врасплох и вынудит кусать ногти. Его самолюбие будет уязвлено: как-никак он был твоим учителем, а ведь яйца, насколько ему известно, курицу не учат. Ты усмехаешься в потемках, растираешь закоченевшие руки и приваливаешься к борту грузовика.

За время учебы в старших классах вы сыграли между собой не один десяток матчей и часто ссорились из-за ловушек, которые подстраивали друг другу, а мать Тони угощала вас напитком из гуанабаны, молочным коктейлем с соком мамея[163], смесью апельсинового и ананасного сока со льдом или кокосовым мороженым с сырными пирожными собственного изготовления. Она была еще очень недурна собой, и твой интерес к шахматам во многом объяснялся тем, что ты был по уши влюблен в нее, охваченный той позорной, запретной, темной страстью, которая пожирает нас в период возмужания, а по прошествии лет вспоминается уже не со стыдом, а с тоской по неосуществленному безумству. Мать Тони очень рано овдовела и всегда одевалась в черное, что необыкновенно шло к ее перламутровой коже. Смелые блузки с глубоким вырезом подчеркивали женственность; шуршание ее юбки, едва прикрывавшей колени, приводило тебя в трепет, и ты ни с того ни с сего подставлял под удар слона, оголяя короля, а потом терпеливо сносил критические замечания Тони, который заставлял тебя анализировать каждую из твоих бесконечных ошибок. Вы играли в саду, где кроме розовых кустов и бугенвилей росли манговые деревья, агуакате и гуаяба, зацветавшие в разное время года и одаривавшие вас плодами, которые вы тут же очищали от кожуры и с удовольствием съедали, прежде чем снова расставить фигуры. Из дома доносились голоса трио Матаморос; его пластинки мать Тони слушала, пока гладила белье или штопала носки, подпевая словам любимой песни:

Не пытайся забыть, все равно не удастся.

Вечной памятью я в твоем сердце живу.

Ведь и мне суждено

на чужбине страдать и терзаться,

лишь страдать и терзаться

и грезить тобой наяву…

Под вечер, проиграв большинство партий, но все же добившись нескольких ничьих, ты собирался домой, и мать Тони целовала тебя на прощанье, что можно было расценить как угодно. И ты уходил, одурманенный ее запахом — запахом бальзама и туберозы, ванили и колдовских чар, тамаринда и бездонной пучины, матери и неведомой женщины, чей образ не давал тебе покоя по ночам, а наутро ты мучился от стыда перед Тони, ощущая себя предателем и обманщиком, которому нет прощения. Ты бросался в спорт: по многу раз отжимался от пола, вставал под холодный душ, что, по словам дяди Хорхе, помогало от горячки, насылаемой демонами, и несколько дней обходил дом Тони стороной, яростно растрачивая свой пыл на волейбольной площадке Педагогического училища или в состязании со штангистом-поляком, который заметно выдохся, попав в руки Чарито. К счастью, Тони так и не догадался о причинах твоего непостоянства, а вскоре наваждение полностью рассеялось, сменившись интересом к юным дульсинеям и более волнующим играм.

Ты продолжаешь свой обход, стараясь не угодить в лужу, и все же наступаешь в нее обеими ногами. Вода успевает набраться в ботинки, носки из тонкой синей шерсти мгновенно промокают, и ты начинаешь отчаянно чихать, придерживая рукой автомат. Потом на всякий случай проверяешь предохранитель, поскольку у твоего автомата очень ненадежный спуск, — иной раз достаточно задеть рукой или плечом, чтобы он сработал. Если такое случится и вас засекут самолеты, Тибурон тебя просто-напросто четвертует. Однажды он самолично отвел Майито в трибунал, хотя по какой-то таинственной причине дело закончилось курьезом: им обоим влепили по недельному наряду на кухню, где они на пару чистили картошку и ворочали неподъемные котлы. Тибурон стоически перенес насмешки взвода, но затем вновь нацепил на себя треуголку, и, как уверяет Майито, для полного сходства с Наполеоном ему не хватает только коня. А вот и он сам, легок на помине, едет на «джипе» и, наведя на тебя фонарик, вглядывается в твое испуганное лицо, ослепленные глаза. «Внимание, милисиано! — орет он, сложив руки рупором. — Внимание! Продолжайте наблюдение!» И уносится вдаль. Тебе хочется как следует обругать его и тут же расхохотаться ему в лицо. Все дело в том, что как только Тибурона мобилизуют, он мгновенно превращается в солдафона. Военная форма и власть словно делают его другим человеком, типичным армейским сержантом-служакой. Конечно, теперь другое время, и служит он народу, втолковывает он вам, «а посему не потерпит в своем взводе неженок, мокрых куриц и хлыщей, усекли?». Он становится требовательным, придирчивым, у него появляется особый нюх на всякие неполадки и поразительная изобретательность по части разных заданий; в его голосе начинает звучать медь, грудь раздается вширь на несколько сантиметров, и он кажется даже выше ростом и вообще выглядит весьма внушительно, когда берет в свои руки командование, которое вы уже не оспариваете, ибо кто-то должен приказывать, хотя это порядком надоедает.

В мирной жизни Тибурон работает в обувном магазине на улице Монте, где любезничает с покупательницами, собственноручно примеряя им обувь, подносит туфли на высоком каблуке сеньоритам с красивыми ножками, подает остроносые мокасины мужчинам, ботинки — школьникам, терпеливо снимает с полок и открывает новые коробки по первому требованию клиентов, которым трудно угодить. Ты не раз заходил к нему в магазин, чтобы передать очередную заполненную тобой анкету для народной милиции и шесть фотографий — которые потом бесследно исчезают в чьем-нибудь столе, и тебе приходится фотографироваться заново — или проверить слух о готовящихся учениях на каком-то необитаемом островке у северного побережья. Тибурон оставляет полуобутым очередного клиента и на глазах преображается в опереточного генерала, приводя в трепет хозяина магазина, мелкого обывателя, который со дня на день ждет, что национализируют и магазин, и даже его самого и заставят служить под началом этого грозного продавца. Громогласно обличив плохую организацию и недисциплинированность, которые могут нанести больший ущерб, чем батальон морской пехоты, Тибурон приглашает тебя выпить пива в баре на углу, где его подают со льда, с порцией шкварок или жареной рыбой манхуа. С его ростом ему трудно взгромоздиться на табурет у стойки, но когда это удается, он чувствует себя властелином мира, угощает всех направо и налево, а потом зазывает с улицы трио бродячих музыкантов, и те фальшивыми голосами поют корридо и маньянитас[164]. Тибурон подпевает им, Старательно подражая мексиканской манере исполнения со всеми ее выкриками, подвываниями и руладами, а потом доверительно рассказывает тебе о своем сером жеребце, которого купил, чтобы кататься в выходные дни. «Но если начнется война и захватят наши города, я ускачу на нем в горы и буду там сражаться до последнего патрона». Пока же он держит коня за городом у своих родственников. Увидев тебя сегодня — еще до своей обычной метаморфозы, — он поспешил сообщить, что записался на родео[165] в Сан-Антонио, где собирался выступить во всех видах программы: выездке, преодолении барьеров, скачке галопом на время, и вот теперь все пошло прахом из-за чертовых янки. Тибурон был вне себя от ярости, и это сразу сказалось на вас, как только он приступил к командирским обязанностям.

Ноги у тебя совершенно промокли, из носу течет. Ты снова чихаешь. Единственное, чего тебе недоставало, думаешь ты, так это простудиться, схватить ангину или воспаление легких в самый разгар мобилизации, когда бойцу не пристало носиться со своими болячками, как сказал бы Тибурон. Здесь нет матери, которая поила бы тебя в постели горячим отваром из лимона и листьев куахани́, растирала спину ментоловой мазью и разными домашними снадобьями. Не придет и дядя Хорхе со своими теориями о влиянии йоги на щитовидную железу и пранами[166], помогающими снять воспаление слизистой оболочки. Ты не сможешь применить средство глухого Тапиа: бутылку рома — на стол, сомбреро — на стул, и когда сомбреро заговорит с тобой — хвори конец. Но самое печальное не в этом, а в том, что тебе надо быть здоровым, совсем здоровым, чтобы сражаться и, возможно, умереть. Таков парадокс войны: ты не жалея сил готовишься к ней, а потом все равно погибаешь, как один из тех породистых петушков, что держал твой дед в Камагуэе. Однажды ты видел, как они дрались, разгоряченные кровью и криками зрителей, с лету вонзая друг в друга шпоры. Дед берег их пуще глаза и очень горевал, когда его чемпион, красивый петушок с пурпурной спиной и черным хвостом, упал на арену обессиленный, с выщипанными перьями, располосованной шеей — упал и уже не смог подняться. Ты снова заходишься в кашле, никак не можешь остановиться; к тому же тебя знобит. Откашлявшись, ты прячешь в карман платок и решаешь продолжить обход, на этот раз в противоположном направлении, чтобы немножко подвигаться, размяться.

Ты знаешь, что и до болезни не был готов к таким испытаниям. А к атомному нападению, вероятно, никто не готов, да и как к нему подготовиться? Ты думал раньше, что твой взвод практически непобедим благодаря 82-миллиметровым минометам, способным стрелять на километры, и надежной поддержке безоткатных орудий, которые могут сокрушить любые укрепления противника. К тому же негр Чано теперь разбирается в радиолокаторах — этом дьявольском оке, а Майито выучился стрелять из счетверенных зенитных установок. Словом, у вас есть все необходимое, чтобы добиться еще более впечатляющей победы, чем на Плая-Хирон, считал ты. Но говорить о защите от ядерного удара — это все равно что задаваться вопросом в духе средневековых схоластов: сколько ангелов уместится на кончике пальца Серхио Интеллектуала. Тони даже в голову не пришло упомянуть об атомной угрозе на своих знаменитых занятиях, хотя он во всех подробностях расписал вам секретное оружие, разрабатывавшееся в фашистской Германии, и снаряды Фау-2, с помощью которых Гитлер намеревался уничтожить столицы союзников. Об этом не вели споров и ваши «доморощенные стратеги», как язвительно назвал Интеллектуал компанию, которая однажды в лагере всю ночь обсуждала вопрос — осмелятся ли янки напасть на нас после того, как их наемники потерпели поражение на Плая-Хирон. Вы стояли неподалеку от свежевспаханного поля, и глухой Тапиа жег коровьи лепешки, чтобы отпугивать москитов, а усатый милисиано, на время переведенный к вам из другого взвода, доказывал, что Соединенные Штаты никогда на такое не решатся, потому что это будет мировой скандал: великая держава напала на маленький остров. «Да что вы, это же им невыгодно». Чучо Кортина вынул сигару изо рта и разразился длинной лекцией о соотношении сил, не упустив случая лишний раз призвать вас к бдительности: «Враг не дремлет, товарищи». Тибурон, который был в хорошем расположении духа, побился об заклад с Тони, что американцы нападут на вас еще до Нового года, — вы свидетели. Проигравший угощает всех жареной поросятиной с фасолью в «Бодегита дель медио», а в качестве аперитива ставит вам в баре «мохито». Само собой подразумевалось, что если янки придут, они навсегда останутся в вашей земле. Никто не сомневался, что потом все вы встретитесь в ресторанчике «Бодегита дель медио», этом прибежище артистов, скучающей богемы, гурманов, и будете слушать там гитару Карлоса Пуэблы[167], стихи какого-нибудь поэта, рассматривать надписи и имена, оставленные на стенах, и сами сочините что-нибудь вроде: «Сюда привел нас Тибурон — за угощенье платит он».

Пора поменяться местами с Серхио. Ты подходишь к кабине и делаешь ему знак. Интеллектуал аккуратно гасит окурок, прячет его в карман и осведомляется, все ли в порядке. «Вроде бы, — отвечаешь ты, — если не считать, что я окончательно простудился», — и забираешься в кабину. Теперь надо как-то скоротать время до конца дежурства, если, конечно, раньше вас не атакуют.

Война не была предсказана в твоем гороскопе, составленном дядей Хорхе по положению звезд в день и час (час, правда, был взят приблизительно), когда ты появился на свет. Это произошло в одно из воскресений апреля, и поэтому Овен наделил тебя непокорным характером, богатым воображением, пылким темпераментом, чувствительностью и внутренним родством с рожденными под знаком Льва, Рыб и Стрельца, на которых ты смело мог положиться, ибо они разделят с тобой твои радости и печали. Ты будешь подвержен головной боли, простудам, ангинам, а также расстройствам органов чувств, в первую очередь зрения. Тебе предстоят долгие путешествия — иногда неожиданные. — которые сделают твою жизнь богаче и разнообразней; приятные известия летом в дождливые дни и горькие разочарования осенью, а также в холодное время года. Ты будешь пылок в сердечных делах и пойдешь на все ради счастья, но и взамен потребуешь такой же полной отдачи. Любовь, жаркая, ненасытная, будет для тебя и неистовым ураганом, и сладостной мукой. Твое счастливое число — семнадцать, символизирующее веру, надежду, милосердие, а также интуицию и силу ума; оно поможет тебе сделать правильный выбор в жизни и осуществить задуманное. Твердый и прозрачный алмаз станет твоим талисманом, а покровительствовать тебе будет Марс, огненная планета, которая даст тебе мужество, решимость и энергию, чтобы добиться невозможного и преодолеть все препятствия. Не исключено, что тебя ждет успех в обществе: аплодисменты, которые, впрочем, быстро стихают; дурман славы, незаметно кружащей нам голову; похвальные речи, на которые не скупятся, пока ты у власти… Но ты, конечно, будешь помнить о том, что все в этом мире, как сказал пророк, лишь суета сует и томление духа.

По крайней мере это — и не только это — обещал тебе дядя Хорхе в тот вечер, сидя в своей комнате за столом красного дерева, на котором разложил оккультные книги, карты звездного неба и настоящий секстан, каким пользуются моряки. Он водил тонким пальцем по созвездиям Андромеды, Персея и Кассиопеи, дошел до Ориона — этого могучего исполина и охотника, достойнейшего сына богов, — и снова вернулся к Овну — барашку, с которого начинается зодиакальная эклиптика. Ты верил тогда каждому дядиному слову, покоренный его строгими жестами и безмятежным взглядом, свидетельствовавшим о внутреннем успокоении, — его достигают лишь те, кто много грешил в жизни, пока однажды, по дороге в Дамаск, не испытал внезапного озарения и не уверовал[168]. Тебе было тогда лет тринадцать — четырнадцать, и ты восторженно внимал рассказам о похождениях дяди, который сражался в армии Сапаты[169] и был ранен в грудь шальной пулей. Его сочли убитым и оставили посреди голой равнины, где бродили лишь одичавшие лошади да кружили голодные стервятники. Раненого подобрали священники, пробиравшиеся в Соединенные Штаты, и на носилках несли до Ларедо, где какой-то янки вскрыл обычным ножом рану и извлек медную пулю, которую дядя до сих пор хранил в футляре из-под ожерелья Маргариты. Оправившись от ранения, он поехал в Сан-Антонио и там, не найдя работы, обросший и исхудалый, стал выступать перед толпой, расписывая свою несчастную судьбу, вынужденное изгнание, прекрасную сеньориту, которую любил и навсегда потерял, тяжелую болезнь, что причиняет ему невыносимые страдания, — словом, все причины, заставившие его прийти к выводу: единственный выход — это самоубийство, и он совершит его, лишь только любезные слушатели соберут немного долларов, чтобы он мог быть уверен, что потом его тело отправят на родину, похоронят, как полагается по христианскому обычаю, и отслужат мессу по его грешной душе в храме пресвятой девы Гуадалупской. Закончив сбор пожертвований, дядя Хорхе вынимал револьвер — разумеется, незаряженный — и приставлял дуло к правому виску. Затаив дыхание, публика ожидала оплаченного ею выстрела, но в решающий момент появлялся запыхавшийся друг и радостно сообщал несчастному, что его судьба переменилась, что невеста по-прежнему верна ему, что его разыскивает мать, а священник обещает работу… Словом, жизнь не потеряла для него смысла. Зрители свистели, возмущались, аплодировали, некоторые женщины даже плакали, а Хорхе тем временем поспешно ретировался, чтобы повторить выступление в следующем городке.

К счастью, все это продолжалось недолго, рассказывал он тебе, поскольку в одном из селений его поджидал шериф с орущей пьяной толпой, которая грозила, если он и на этот раз не застрелится, повесить его на первом попавшемся суку. Дядя Хорхе чудом ускользнул от погони, вспрыгнув на подножку проходившего мимо поезда, и глухой ночью постучался в ворота монастыря кармелитов, носивших мешковатые балахоны, подпоясанные вервием, из-под которых виднелись загрубелые босые ступни. Много дней и ночей пробыл он среди монахов. Поначалу дядя Хорхе дрожал от страха, но потом успокоился и проводил время в размышлениях о добре и зле, прогуливаясь по тенистому патио, тишину которого изредка нарушали размеренные удары колокола. Он прочел сочинения святого Ансельма и вдруг уверовал, что и он должен жить за монастырскими стенами и оттуда взирать на дряхлеющий мир, на войну, на борьбу, противную божественным целям. Нет, не борьба, не мирские интриги станут отныне его уделом, а кротость; не о земле должен он думать, но о деснице божией, ведь он не индеец, не крестьянин, не революционер с перекрещенными ремнями патронташа, а человек, стремящийся к той единственной истине, которая может открыться лишь вдали от суетного мира. Однако его не приняли в монашеское братство (справедливо не доверяя его столь быстрому обращению и южному темпераменту, переменчивому и непредсказуемому, особенно если учесть близость беспокойной границы) и предложили вернуться на юг, к своим, чтобы обратить в истинную веру язычников или погибнуть смертью мученика от каменьев, прославляя имя Христово.

Он предпочел спасаться по собственному усмотрению и устроился на судно, плывшее на Восток, с которого потом сбежал, чтобы совершить паломничество ко гробу господню и пройти шаг за шагом весь крестный путь. Но душа его жаждала мистики, полного отрешения от плоти и материальных устремлений, и тогда он принялся усердно изучать другие религии, обнаружив среди них учения, показавшиеся ему еще более прекрасными, и узнав об отшельниках, освободившихся от пут своего «я» и не чувствовавших ни боли, ни голода — одно лишь озарение. Он добрался до Индии, где тогда властвовали англичане и брахманы, и поступил в Бомбее на службу к отставному военному, который изучал веды[170] и по-дилетантски верил в индуистскую триаду, в особенности в Вишну[171]. За чаем осоловевший от послеполуденной жары британец с большим уважением отзывался о четырех периодах, через которые проходят все смертные: учеба, работа и женитьба, удаление на покой и, наконец, полное отрешение от земных благ — которые надо оставить, если хочешь достичь совершенства, — и меланхолическим взглядом обводил свои владения. Климат, вода, непривычная пища и лихорадка помешали дяде Хорхе навсегда остаться в этой стране торжественных песнопений, древних богов и священных праздников, и ему пришлось вернуться восвояси на пароходе, который вез хлопок на Антильские острова. Он поселился в доме своей сестры, а через несколько месяцев, не желая быть обузой, устроился работать стенографистом на двух языках в Электрическую компанию, где попал под начало одного американца, не доверявшего даже собственной печати.

Твоя мать говорила, что бедняга вернулся из долгих скитаний немного не в себе: он вставал каждый день с солнцем и, принимая странные позы, вдыхал чистый воздух на плоской крыше; питался он травами и овощами, пил только козье молоко и был помешан на кошках, испытывая особое пристрастие к драчливым уличным бродягам, которых часто приносил в дом. Он верил, что не только животные, но и растения и даже предметы, будь то камень, лежащий в саду, или веерные пальмы перед домом, обладают душой и испытывают страдания. Во всем, конечно, были виноваты книги, это они сбили с толку дядю Хорхе, да еще его неуемное желание проникнуть в тайны, которые человек, жалкая букашка, никогда не сможет постичь. Он замучил вас своими безумными выходками и экспериментами, а однажды пытался с помощью пассов повлиять на подсознание сборщика налогов, чтобы тот, проникшись идеями всеобщей любви, простил вам вашу задолженность, достигшую к тому времени внушительной суммы. Все заработанные деньги дядя Хорхе раздавал монахам и розенкрейцерам[172] — этим проходимцам, что молотили все подряд за вашим столом, разглагольствуя с набитым ртом о быстротекущей жизни, которая есть не что иное, как череда неизбежных страданий.

И все же, Давид, какой-то ореол таинственности окружал его, ты прекрасно это помнишь. Было в нем что-то внушавшее уважение и придававшее значительность его фигуре. Именно к нему обращались за советом в таких серьезных делах, как переезд в другой район — может, хоть там звезды будут благосклонны к вам, и вы наконец выберетесь из долгов — или выбор имени для твоей новорожденной сестренки, чтобы ей покровительствовали ангелы и прочие высшие силы. По утрам, совершив омовение, он принимался толковать сны. Увидеть нож, по его мнению, означало ссору с другом или возлюбленной, летящие птицы предвещали добрую весть, ряды бутылок на полке — к долгой болезни, кошки — к раздорам, куры — к счастью в семейной жизни, орел — к удаче, лошадь — к благополучию. И так любая вещь, животное, фигура являли собой особый знак, понятный лишь посвященному и служивший предостережением свыше, указанием на выигрышный номер в лотерее, пророчеством, которое почти никогда не сбывалось, но неизменно оживляло угасающие надежды и успокаивало душу. Твой отец, конечно же, становился в позу скептика и называл все это суевериями, на которые могут тратить время одни глупцы да женщины, хотя сам прибегал к услугам дяди Хорхе, желая заручиться поддержкой потусторонних сил, если бывало туго с работой и его положение становилось шатким.

В отроческие годы, когда ты настойчиво пытался разобраться в себе, понять, кто ты и для чего существуешь на свете, тебя как магнитом притягивала личность дяди, который выглядел мимолетным гостем на этой земле и, казалось, проник в тайну жизни, мог запросто общаться с духами и призраками. Ты хотел бы походить на него, так же слепо верить в переселение душ; думать, что и тебе присуще астральное бытие и по ночам твоя душа, покинув темницу плоти, возносится к неведомым пределам; надеяться, что после краткого отдохновения в вечном безмолвии ты вновь воплотишься в еще более прекрасном, еще более возвышенном и совершенном существе. Ты искал веру — сверхъестественную добродетель, которую «мы не можем вывести из нас самих, мой мальчик: она приходит к нам через озарение, крещение или глубокое религиозное потрясение, чего, к сожалению, тебе не дано познать, пока ты будешь требовать примеров и доказательств, которые удовлетворили бы твой блуждающий в потемках разум». Он долго копался на пыльной полке и с таинственным видом давал тебе почитать на одну ночь книгу по некромантии[173]; на обложке ее было изображено древо жизни, которое обвивал змей. Ты честно пытался одолеть книгу, но так и не смог продраться сквозь путаные объяснения, приводившие к новым сомнениям. В следующий раз дядя давал тебе «Кибалион, или Законы смерти» Гермеса Трисмегиста[174]:

Каков верх, таков и низ…

Оба суть два состояния всего сущего:

одно — смертно, другое — вечно.

Смертное подвержено тлену,

и бренные тела исчезают.

как утренний туман…

Жизнь позаботилась о том, чтобы укрепить твои сомнения и подорвать веру в чудодейственные способности дяди Хорхе: в один прекрасный день его уволили из компании, так как начальство пронюхало о его мятежном прошлом и о том, что он симпатизировал Панчо Вилье[175], хотя в ту пору был всего лишь неопытным пареньком. Ему не помогли ни раскаяние, ни ссылка на занятия духовными материями — в чем хозяин-американец усмотрел признак праздности и пустую трату времени, — ни его пунктуальность и добросовестность в работе, которую он безропотно исполнял, воспринимая как заслуженное наказание за ошибки прежних лет. Тщетны были и все его молитвы, обеты и посты, коим он предавался в течение многих дней, лелея надежду восстановиться на службе и таким образом избавить себя от низких забот о пропитании и одежде. Но в конце концов дяде пришлось обратиться к торговле талисманами, и ты часто носил его чемодан и ходил вместе с ним по домам, предлагая амулеты, пузырьки с водой из Иордана, песок с гробницы Рамзеса — «это сера, она защитит вас от бесовских чар», — камешки, деревяшки, раковины, обладавшие сверхъестественной силой, — «нет-нет, платить не надо, сеньора, все это бесплатно, а то, что вы пожертвуете мне, пойдет на прославление Атмана[176]». Постепенно он расстался со многими своими книгами (какой-то поляк скупил их у него за гроши), и уже никто не верил ему, не желал выслушивать его теории о происхождении вселенной и законах жизни, не просил вычислить местоположение звезд, которые, как теперь было очевидно, не влияли ни на исход повседневной борьбы за существование, ни на место человека на социальной лестнице.

Ты был единственным, кто еще наведывался в его комнатку, чтобы справиться о здоровье, убедиться, что он не голодает, что у него не кончились газовые баллоны, что ему прочистили сток в ванной… Что же касается его верований и причуд, то ты закрывал на них глаза, коль скоро они не вредили революции. Дядя был последней ниточкой, связывавшей тебя с семьей, внезапно распавшейся и ставшей чужой, и еще он был частью твоего детства, с каждым днем все более далекого и наивного и вместе с тем все более принадлежащего тебе одному по мере того, как перед тобой открывались новые дали. Ты усаживался напротив дяди Хорхе, разглядывал его бледные руки и думал, что хотя гороскоп и оказался ложным, ты все же сумеешь отыскать красоту, счастье — все, что нагадал тебе дядя, и еще совершишь путешествия в дальние страны по земле, по морю и по воздуху. Дождь омоет твои душевные раны, и ты проживешь долгую жизнь, обретя любовь и уверенность в своем будущем.

Ты ложишься в траву рядом с товарищами, недовольными долгой стоянкой на открытом месте, посреди шоссе, где, по словам Чано, вас в два счета прихлопнут, а ведь вы уже давно могли бы в полной боевой готовности сидеть в траншеях, в надежных и глубоких укрытиях. Во всем виноват Тибурон, это он уступил дорогу танкам и тягачам, будто мы никуда не торопимся. И вы честите на чем свет стоит сержанта, хотя, как вам хорошо известно, он лишь выполняет приказы вышестоящего командования и сам, должно быть, проклинает горе-специалистов, устроивших затор на дороге. Поеживаясь от ночной прохлады и сырости, проникающей сквозь одежду, от свежего ветерка, дующего с побережья, от типичного гриппозного недомогания, когда болят все мышцы и суставы, ты беспрестанно чихаешь, на что Тапиа, дурачась, всякий раз отзывается: «Господи, спаси и помилуй!» Наконец, сжалившись над тобой, глухой шепотом, чтобы никто не услышал, предлагает немножко полечиться: достав из кармана склянку, он заставляет тебя выпить глоток дешевого рома, почти такого же крепкого, как спирт. «Это лекарство от всех зол, — приговаривает он, — и прежде всего от любовных неурядиц, которые причиняют нам больше неприятностей, чем простуда и война вместе взятые». Сам он тоже прикладывается к фляге, чтобы заглушить хандру и тоску по своей испанке; она поругалась с ним перед отъездом из-за того, что его так часто призывают, а он ее даже не дослушал — ей все равно не втолкуешь, что такое боевая тревога или агрессия: ее дело дом, уют и жаркие ласки по ночам.

Разговор вертится сейчас вокруг ракет, которые вы видели только на рисунках, иллюстрирующих газетные статьи об эскалации ядерной угрозы. Чано полагает, что они длинные и черные, как огромные змеи; им ничего не стоит в мгновение ока пролететь девяносто миль и уничтожить все в радиусе нескольких километров, включая его самого, крестника Йемайи, осваивающего учение Карла Маркса, его, в жизни не обидевшего мухи и ни разу не запустившего апельсиновой коркой даже в безответного китайца из прачечной. Тони ракеты представляются высотой в три человеческих роста, с серебристыми крыльями; после того как они взлетят, окутанные облаками ядовитых паров, и, оставляя за собой огненный след, примут заранее заданный курс, никто и ничто на свете уже не в силах остановить их или заставить изменить направление: подобно монстрам из романов ужасов, они перестают повиноваться своему создателю. Серхио Интеллектуал дает подробное описание ракеты: пусковая платформа; боеголовка, начиненная ураном и нейтронами, которые, столкнувшись между собой, вызывают знаменитую цепную реакцию; ядерный гриб, заражающий все вокруг. Он вещает менторским тоном, словно читает лекцию о докапиталистическом способе производства (одна из самых скучных его тем), однако его рассказ помогает выявить размеры опасности и приковывает внимание всей группы, которая молча слушает его, не перебивая. «Соединенные Штаты имеют на вооружении различные типы ракет, — продолжает он, — в том числе межконтинентальные и среднего радиуса действия. Часть ракет размещена на девяти подводных лодках, рыскающих, словно акулы, по морям и океанам. Эти лодки окрестили именами, взятыми из мифологии: одна из них, например, называется «Тор» и может нести на борту десятки мегатонн ядерных зарядов, что в сотни раз превосходит по мощности бомбу, взорванную над Хиросимой, которую тоже не назовешь игрушкой». Он вынимает окурок и долго возится с зажигалкой, пока Чучо Кортина не подносит ему свою зажженную сигару: «Бери прикуривай, от твоей чиркалки мало проку, а что касается ракет, товарищи, то нас ими не запугать — там, где есть мужчины, нет места призракам! Да мы скорее погрузимся на дно морское, чем отступим».

Ты восхищаешься непоколебимостью Чучо Кортины, его пылкой преданностью делу революции, непримиримостью. Он признался тебе, что его заветная мечта — вступить в партию, куда идут лучшие и где требуется еще большая самоотверженность. Именно он записал тебя в Ассоциацию молодых повстанцев[177], и каждую пятницу вы ходили на собрание ячейки, где обсуждали проделанную работу и изучали учебник, в котором почти никто ничего не понимал. «Темный лес», — жаловался Чано, ломая голову над терминами «двойственный характер труда» и «товарная стоимость». На этих собраниях сурово критиковали тех, кто пренебрегал общественными обязанностями, и когда ты однажды пропустил летучий митинг, а потом, заболев, не вышел на дежурство, из-за чего твоему товарищу пришлось маяться две смены подряд и не спать всю ночь, тебе сразу объявили выговор. Начала входить в обиход и самокритика — новый вариант харакири, шутили вы, — в которой Серхио Интеллектуал так преуспел, что приходилось его осаживать, чтобы он, распалившись, не нагородил лишнего. Чучо Кортина, подводивший итоги собрания, видел причины всех ваших недостатков в мелкобуржуазных предрассудках, «которые мы должны искоренять, товарищи, ведь мы собрались здесь не для того, чтобы унижать друг друга, а для того, чтобы анализировать ошибки и воспитывать нового человека. Решимость, молодой задор и боевой дух — вот что главное».

Участвовал ты и в других мероприятиях, проводившихся по инициативе Чучо. Однажды, например, вы битый час проторчали на углу церкви пресвятой девы Милосердной, заподозрив, что священники и недобитые буржуи хотят под видом религиозной процессии провести демонстрацию в защиту «священного института частной собственности». Вы решили выждать, когда они начнут свой молебен и станут осуждать социальные перемены, чтобы тут же, как вихрь, выскочить из засады и, пустив в ход веские аргументы, а если понадобится, то ремни и палки, которые давно плачут по их жирным спинам и задам, сорвать преступные замыслы. В другой раз, около полуночи, Чучо звонил тебе по телефону и сообщал, что находится возле дома Виктора Виктореро, где проходит сборище враждебных элементов — не иначе, готовят поджог какого-нибудь магазина, кинотеатра, фабрики или покушение на Фиделя Кастро, «так что звони скорее в органы безопасности и немедленно приезжай». Ты хватал такси и, примчавшись на место, заставал Чучо притаившимся у забора: нетерпеливо мусоля сигару, он ждал момента, когда можно будет начать операцию и показать этим подонкам, что у народа сто глаз и один мощный кулак, которым он сокрушает своих классовых врагов.

Чучо развивает собственную теорию насчет ядерного шантажа: в данном случае это следствие высокомерия и бессилия врага, который ничего не может поделать с вами, маленькой, но непокорившейся страной. «Такая политика столь же бесчеловечна, как и сама война, — заявляет он, — потому что речь идет о стремлении навязать нам свою волю по праву сильного: акула злится на сардину, не желающую оказаться у нее в желудке». Голос у него совсем осип, и он с трудом продолжает очередную беседу на тему холодной войны и гонки вооружений. Материалы для таких бесед Чучо черпает из советских журналов и брошюр, которыми всегда набивает рюкзак, чтобы повышать свой политический уровень и просвещать товарищей. Интеллектуал, все еще не потерявший надежды укротить свою зажигалку — что за сигареты, все время гаснут! — приходит ему на помощь, замечая при этом, что в такой политике, собственно, нет ничего нового: «Бомба уже много лет занесена над нами, как дамоклов меч, угрожая уничтожить целые континенты. Нас вынудили сосуществовать с нею, почитать и бояться ее, заранее согласиться с ролью жертвы, жить в страхе перед тем, что в любой момент, по решению кучки политиков и генералов или даже просто по недоразумению, половина человечества может быть уничтожена, а другая половина в лучшем случае снова вернется в пещеры. Нет, на такое могут решиться только безумцы», — заключает он и, сняв очки, долго протирает стекла платком.

А ты задумываешься над тем, что бомба отбрасывает постоянную тень на мир, в котором ты живешь, возникая, как flash-backs[178] в фильме «Хиросима, любовь моя», вклинивавшиеся в сцену любовного свидания французской актрисы и японского юноши, чья мимолетная встреча так много открыла им обоим. Ты был с Эленой на обсуждении этого фильма — она никогда не пропускает такие вещи — и, слушая, как Элена рассуждает о параллелизме трагедии, все больше убеждался в своем двойном невежестве. Оказалось, что ты до сих пор не представлял, что такое настоящая любовь, и не знал, что на свете бывают подобные женщины, способные и глубоко чувствовать, и принимать твердые решения. Не было у тебя и собственного зрелого взгляда на это чудовищное изобретение, потрясшее твое сознание. После обсуждения вы решили идти до Элениного дома пешком и, окунувшись в тишину узких улочек, еще долго говорили о фильме, о том, как понимаете ту или иную сцену, и о том, что хорошо бы разузнать о тех событиях поподробнее, найти книгу — надо завтра же зайти в библиотеку, — которая в доступной форме объяснила бы, что же такое этот таинственный атом, способный убить человека или мирно служить ему, подобно джинну из сказок Шахразады. Наконец вы добрались до места и на цыпочках поднялись по лестнице, надеясь, что соседка с первого этажа, страшная сплетница, повсюду совавшая свой нос, уже спит и что родителям Элены не пришло в голову приехать из Санта-Клара, «чтобы проверить, как идет моя учеба, и подбросить продуктов, которых здесь не достать». Вы не решились зажечь свет и поставить любимую пластинку, ставшую вашим общим гимном, а потом побренчать на гитаре, побывавшей с Эленой в горах Эскамбрая, или откупорить бутылку алжирского вина, которое, как ты уверял, пьют бедуины в пустыне, ибо оно не только веселит сердца, но и помогает избавиться от миражей. Элена распустила волосы, заструившиеся по ее обнаженным плечам, и вы обнялись в полумраке, счастливые от сознания того, что вовремя нашли друг друга, «когда мы уже можем отличить любовь от каприза и еще не так стары, чтобы не отважиться на отношения, которые могут и внутренне обогатить нас, если мы сумеем их сберечь, и заставить страдать, если они вдруг окончатся, как все в этой жизни».

Ты снова чихаешь, а от кашля уже все внутри болит; видимо, у тебя поднялась температура, потому что лицо пылает и губы совсем пересохли. Надо сделать над собой усилие, встать и пройтись немножко, иначе ты окончательно расклеишься и станешь обузой для взвода. Ты не позволишь гриппу одолеть себя и не допустишь, чтобы Тибурон отослал тебя в лазарет — «только чахоточных мне здесь не хватало!» — лишив тем самым возможности защищать родную землю. Нет, ты никому не уступишь этого права, какими бы ничтожными ни казались твои силы в сравнении с мощью ракет, способных в считанные часы, а может и минуты, уничтожить столько народа, сколько погибло во всех войнах. Отозвав в сторонку Майито, ты просишь добыть для тебя парочку таблеток аспирина. «Попроси у санитара, только не говори, что у меня температура, скажи, голова болит», — наставляешь ты его, и вот он уже направляется к «джипу», где Тибурон распекает шофера, уснувшего за баранкой. Ты возвращаешься на свое место и прислушиваешься к тому, что говорит Серхио Интеллектуал, углубившийся в психологические аспекты применения бомбы, которая «с субъективной точки зрения уже взорвана, — изрекает он, — поскольку мы совершенно точно знаем, что́ именно произойдет и в каких масштабах, как бы заглядывая в будущее, описанное, рассчитанное и вычисленное свихнувшимися компьютерами. Угроза применения бомбы преступна уже потому, что давит на сознание миллионов людей, в том числе и на нас, порождая неуверенность и страх — эту естественную реакцию человека перед лицом опасности, — вынуждающий меня курить одну сигарету за другой, словно я ненормальный; вы только не смейтесь: у меня могут дрожать коленки, но сердце не дрогнет — оно из стали».

Тебе приходит в голову, что страх постоянно гнездится в каком-нибудь уголке сознания, он словно чудовище, притаившееся до поры до времени в засаде, с которым человек сражается всю жизнь, и в этих поединках, незаметных постороннему глазу, проверяет главное — самого себя. Ты тоже прошел через мучительные страхи детства, казавшиеся тогда непреодолимыми, через тревоги и волнения неопытного юнца, через колебания и сомнения, которые до сих пор гложут душу, заставляя задуматься о том, кто же все-таки ты: человек или ничтожный червь. Достаточно вспомнить, какой ужас охватывал тебя в детстве по ночам, когда под окном начинала выть собака, а ты думал, это злая ведьма пришла за тобой и в наказание за то, что ты не слушался старших, унесет тебя за тридевять земель в свой заколдованный лес. Ты замирал в box-spring[179], стараясь не выдать себя, и когда через некоторое время с опаской открывал глаза, тебе казалось, что ты различаешь длинную тень за шкафом и явственно слышишь замогильный голос в свисте ветра, врывавшегося в окно сквозь сломанные створки жалюзи. Вспышка молнии на короткий миг освещала пустую комнату, стол на гнутых ножках, игрушечную пожарную машину на пестрых плитках пола, а затем раздавался мощный раскат грома, звучавший как приказ о твоем пленении. Ни жив ни мертв от страха, ты торопился прочесть «Salve»[180], моля пресвятую деву о защите, и вдруг слышал в наступившей тишине сдавленный мамин смешок, обрывки фразы, произнесенной папой, прерывистое дыхание, скрип кровати, какую-то возню, вздохи, переходящие в стон. Потом все стихало, и воцарялась полная тишина, наводившая на мысль о том, что случилось несчастье и твои родители внезапно умерли, едва успев обнять друг друга — в щелку двери ты видел их неподвижные тела — и оставив тебя один на один с призраками, притаившимися за занавеской. Ты помнишь, каким потрясением стала для тебя агония деда: грудь его судорожно вздымалась, в горле клокотало, голубые глаза, казалось, вылезут из орбит. Собрав остаток сил, он попросил зажечь свет, чтобы взглянуть на всех в последний раз и вспомнить свою жизнь, цветущую молодость, женщину с большими и грустными миндалевидными глазами, от которой осталась лишь пожелтевшая фотография; корабль, на котором он пересек океан: буря и качка, огромные звезды и силуэт кита на горизонте; детство в Севилье и лодку с синими веслами, что покачивалась на волнах Гуадалкивира; свою мать, святую из святых, гасящую свечи, потому что уже поздно, — «я ухожу, простите меня… Бога нет!»

Перед тобой всплывает лицо батистовского сержанта; он подошел к вашей компании в сопровождении полицейских и грозно спросил, кто вы такие и что делаете ночью в парке, когда все добрые люди уже давно спят и не ищут неприятностей на свою голову. Сержант приказал вам построиться в шеренгу и положить руки на затылок. «Сдается мне, что вы из тех субчиков, кто подкладывает бомбы и распространяет листовки против правительства. Ну-ка обыщите их хорошенько, а то они, не дай бог, вытащат бомбы и перепугают нас не на шутку». И тут тебе стало страшно, по-настоящему страшно. К горлу подступил комок, сердце бешено забилось, и ты никак не мог унять его, уверенный, что тебя ожидают пытки, а может быть, и смерть от рук палачей, которые, по всей вероятности, наглотались наркотиков и теперь, чтобы запугать вас, громко похваляются недавними подвигами. Ты не принадлежал к «Движению 26 июля» и не собирался участвовать в борьбе против Батисты, хотя симпатизировал сражавшимся в горах повстанцам и время от времени покупал у Чучо Кортины боны «За свободу Кубы» или, не без опаски, распространял листовки, которые он собственноручно печатал в типографии, где работал уборщиком. По правде говоря, ты и сам до конца не знаешь, чем объяснялась твоя позиция. Возможно, в глубине души ты просто трусил, хотя пытался убедить себя, будто поступаешь так потому, что хочешь закончить учебу, жалеешь своих стариков и вообще не веришь в успех этого дела, в возможность радикальных перемен в стране, где так сильна власть богачей и американцев. И вот теперь тебе все равно предстояло пополнить список жертв, стать очередным трупом, выброшенным на каком-нибудь шоссе. У тебя вспотели ладони, пока ты называл свое имя и адрес, умоляя проверить и убедиться, что ты ни в чем таком не замешан, хотя в душе испытывал стыд, гнев, возмущение произволом и силился перебороть страх. Все окончилось благополучно благодаря присутствию среди вас Виктора Виктореро, который возвращался из кино и остановился поболтать с «членами клуба полуночников». Его отец был капитаном секретной службы — «вы можете позвонить ему, он сейчас в управлении», — и поэтому сержант ограничился несколькими затрещинами и угрозами поговорить с вами иначе, если он еще раз увидит, что вы тут шушукаетесь.

Смешно и немножко грустно вспоминать сейчас, как ты боялся потерпеть фиаско, оказаться несостоятельным как мужчина, когда Чарито разделась и ты увидел ее обнаженную грудь, обольстительную фигуру, застывшую в напряженном ожидании. Твое тело едва тебе повиновалось, и ты уже не надеялся, что сумеешь пробудить в ней страсть, стать ее любовником, испытать блаженство, о чем так долго мечтал. Вы были в дешевом гостиничном номере, куда эта нимфа с совершенной фигурой пришла с тобой и ради тебя, готовая на все, потому что, говорила она, «когда двое влюблены, как мы с тобой, они уже больше ни о чем другом не думают и не могут надоесть друг другу». По коридору застучали каблуки, скрипнула дверь, послышались звуки радио, и ты решил заказать бутылку сидра, чтобы отпраздновать событие, а сам старался скрыть необъяснимое бессилие, пока она ласкала тебя, и прикосновение ее рук обжигало, как раскаленные угли. Вы выпили за ваш союз, и Чарито, шаловливо блеснув глазами, призналась, что влюбилась в тебя много лет назад, когда ты еще ходил в училище в зеленых очках и не смотрел в ее сторону, и это ее очень задевало. Она нежно обняла тебя, как малого ребенка, вовлекла в свои игры, расшевелила, заставив забыть о смущении, которое вдруг сменилось таким напором страсти, какого ты сам от себя не ожидал.

Возвращается Майито, за ним шествует Тибурон, пришедший проверить, все ли в порядке, и распределить галеты — по три штуки на каждого — и холодный кофе. «Кто не будет пить, пусть сразу скажет, я велю подать шампанского!» Стараясь сдержать кашель, ты берешь таблетки и слышишь, как глухой просит разрешения отлучиться по нужде; Серхио Интеллектуал вступает в переговоры с сержантом, намекая, что неплохо было бы увеличить паек и разжечь костер, чтобы согреть кофе, а заодно и продрогшее воинство. Он пытается выяснить у Тибурона, что тому известно об обстановке в мире и пункте вашего назначения. Переговоры ни к чему не приводят: «Ваша задача, милисиано, ждать и выполнять приказы, а об остальном я знаю не больше вашего». Действительно, откуда вам, отрезанным от всего мира, знать в этот предрассветный час о том, что корабли военно-морского флота США вышли в Атлантику, чтобы любой ценой преградить путь советским торговым судам, которые везут вам нефть, продовольствие, машины и станки для развития страны. Вам ничего неизвестно о приведении в боевую готовность вооруженных сил Советского Союза и стран Варшавского договора; о мерах, принятых в Европе командованием НАТО; о приготовлениях Японии; о приказе, полученном аргентинскими боевыми кораблями; о тревоге, которая охватила весь мир, поставленный на грань катастрофы. Остается только вернуться к отложенной шахматной партии, хотя ты ее уже проиграл, как уверяет Тони, не замечая, что тебя бьет озноб и ты почти не можешь разговаривать — так у тебя болит горло. Но и этого не позволяет ретивый сержант, у которого в подобных случаях сразу находится для вас дело: он приказывает выставить еще один пост у «джипа» и назначает на него Тони, считая, что тому невредно проветриться, да и лишняя предосторожность не помешает. Распорядившись, Тибурон кладет руку тебе на плечо и, понизив голос, просит, чтобы ты держался, — «с этим гриппом шутки плохи, так что накинь-ка мой плащ, а уж я как-нибудь обойдусь, мне любой холод нипочем».

Вначале Элена решила, что ты просто задерживаешься и вот-вот пересечешь размашистым шагом парк, как всегда торопясь и ища ее взглядом под старыми фламбоянами, вблизи железных решеток, увитых растениями с изумрудными листьями, среди клумб благоухающих орхидей, которые ты срывал тайком от сторожа и преподносил ей — «в знак восхищения вами, сеньорита», за витыми колоннами в стиле барокко, окружающими площадь, на одной из скамеек, чьи очертания тонули в тумане сумерек. Элена надеялась, ты заметишь ее издалека и она поспешит тебе навстречу — в новом платье и с распущенными волосами, немного обиженная на то, что ты с каждым днем становишься все менее пунктуальным — «мы с тобой поменялись ролями», — а потом, уже улыбаясь, пригрозит отодрать тебя хорошенько за уши — «хотя по-настоящему ты заслуживаешь более ужасной участи, раз заставил меня столько ждать». Ты сослался бы на то, что в самый последний момент тебе дали срочную работу и ты не мог предупредить ее, но теперь ты полностью в ее распоряжении, и вы можете пойти к Кармите, которая устраивала что-то вроде ужина с танцами — надо же немножко встряхнуться и настроиться на веселую волну, ведь без шуток, без музыки и смеха социализма тоже не построить. Вы вышли бы на проспект в поисках такси, и она сказала бы, что с политической точки зрения твое отношение к работе безупречно, так и должно быть, она это понимает, только вот любовь, как молодое деревце, нуждается в поливе и заботливом уходе, а иначе зачахнет. Увидев, какую гримасу ты состроил, она бы расхохоталась, а потом стала бы успокаивать тебя тем, что в прекрасном и недалеком будущем вы сможете распоряжаться свободным временем по своему усмотрению и думать забудете о янки, о контрреволюционерах, о бесконечных собраниях, если, конечно, доживете.

Несколько месяцев назад ты стал работать в министерстве промышленности и с головой ушел в вопросы подбора руководящих кадров для десятков предприятий, экспроприированных либо национализированных по всей стране, что было нелегкой задачей: столько всего предстояло выяснить, проверить и изменить, не нарушая при этом нормального производственного ритма. У тебя не было ни опыта, ни необходимых технических знаний, но у кого они могли быть, если раньше этим никто из вас не занимался, успокаивал Серхио Интеллектуал, заполняя китайской шариковой ручкой анкету рабочего, которого направляли руководить заводом в надежде, что отсутствие образования компенсируется высокой сознательностью. Интеллектуал залпом выпивал чашку крепчайшего чая, который сам готовил на спиртовке, стоявшей на шкафу с личными делами, и швырял тебе коричневую папку с показателями по этому предприятию. «Попробуй-ка все пересчитать, у меня что-то не сходится, надо подготовить докладную и принять меры, чтобы завод не стал». Тебе приходилось учиться на ходу, вникать в проблемы экономики, ликвидировать узкие места, заниматься вопросами кадровой политики, крутиться в нескончаемом водовороте дел, и когда наконец ты отрывал голову от бумаг, в окно уже глядела ночь. Уставившись в звездное небо, ты с тоской вспоминал о собственных делах, отодвинутых на задний план, погребенных под горами папок. Узник долга и собственной совести, ты звонил Элене, чтобы услышать ее голос и поговорить с ней хотя бы пять минут, борясь с соблазном бросить все и поехать куда-нибудь повеселиться и потанцевать — ведь незаменимых людей нет, и революция не погибнет, если ты устроишь себе небольшую передышку. Но еще не повесив трубку, ты уже знал, что никуда не уйдешь, потому что искренне хочешь помочь революции, а что касается любви, то она не только не угаснет, но, напротив, расцветет, приобретет новый смысл, станет еще более полной, человечной и прекрасной. «Всему свое время», — повторял ты и возвращался «на боевые позиции», а Серхио Интеллектуал, бросив иронический взгляд из-за кипы бумаг, неожиданно швырял тебе белый мячик от пинг-понга, который ты ловил на лету и возвращал ему броском из-под руки, помня ваш уговор: кто уронит мячик на пол, тот угощает после работы жареным рисом.

В понедельник, однако, ты заверил Элену, что кончишь работу пораньше, и она терялась в догадках, то и дело поглядывая на серебристый циферблат часиков. Она была немного возбуждена, как всегда перед встречей с тобой: ей не терпелось убедиться, что связывающие вас чары не исчезли и не ослабли со вчерашнего дня или за время твоей длительной командировки в провинцию. Она боялась, что однажды твоя любовь к ней угаснет, но ты, вместо того чтобы оставить ее и забыть — это, вероятно, было бы лучшим выходом, — станешь продолжать встречаться с ней по привычке или из жалости и, опоздав, а то и вовсе не придя на очередное свидание, уже не испытаешь угрызений совести, потому что тебе все давно опостылело, приелось — кино и постель, ужин в ресторане и снова постель, — такая тоска проводить дни и ночи с одной и той же женщиной, которая не может дать ничего, кроме того, что уже дала, и так всю жизнь. Ей не хотелось думать, будто в один прекрасный день ее чувства тоже могут измениться, и она перестанет интересоваться твоими делами, с пониманием относиться к твоему долгу перед обществом, которому ты отдаешь все силы, а после приходишь к ней измотанный и мечтаешь уснуть, в то время как ей хочется, как и прежде, бродить по улицам, ощущая на плече твою руку. Страшно даже подумать, что может настать ужасный момент, когда ей будет уже неважно, придешь ты или нет, и в конце концов она отправится на прогулку одна, как делают многие ее подруги, чтобы поглазеть на витрины, познакомиться с мужчинами и вступить на путь фальшивых, бессмысленных отношений. Нет, она убеждена: стоит тебе появиться, как все станет на свои места: одного твоего прикосновения, одного поцелуя будет достаточно, чтобы развеять нелепые опасения и снова обрести уверенность в том, что вы никогда не надоедите друг другу, вам не придется притворяться, любовь не превратится для вас в еженедельную повинность, вы сумеете быть мудрыми даже в мелочах, научитесь понимать друг друга с полуслова и сбережете ваше чувство — самое главное, что у вас есть. Все это ясно и очевидно и сразу бросится в глаза участникам сегодняшней вечеринки, которые не упустят случая поиздеваться всласть — «поздравим невесту и выразим соболезнование жениху» — и будут наперебой допытываться, когда же свадьба, а потом поднимут тост за будущую коммунистическую семью. «Постарайтесь только, чтобы детки не уродились в папашу».

Вечеринки у Кармиты были примечательны тем, что в ее крохотную квартирку — две комнатушки и часть общего с соседями балкона — всегда набивалось неимоверное количество народа, так как каждый приглашенный имел право привести с собой сколько угодно знакомых, при условии, что те придут не с пустыми руками и не будут пользоваться душем, поскольку он неисправен. Опоздавшие танцевали уже за дверью, на лестничной площадке или в квартире напротив, хозяевам которой не оставалось ничего другого, как приспособить ее под своеобразный филиал праздника. В конце концов они окончательно обособлялись, включали свой проигрыватель с двумя динамиками, и тогда веселая музыка гремела на весь дом. В таких случаях ты поднимался по лестнице, выходил на крышу, где жильцы держали кроликов, голубей и беспокойных кур, проникал в квартиру Кармиты с черного хода и присоединялся к танцам, хотя это было одно лишь название: топчась на месте, вы непрерывно натыкались то на комод, то на буфет, набитый разнокалиберными стаканами, бокалами и хрупкими рюмками на тонких ножках, непонятно как уцелевшими в этом столпотворении. Майито, брат хозяйки, разливал приготовленный на скорую руку пунш, в котором плавали дольки апельсина, лимонные корки, листья грейпфрута и кусочки гуаябы. То была чудовищная смесь из всевозможных напитков, неважно каких, лишь бы покрепче, принесенных гостями. Все садились прямо на пол и, лакомясь бутербродами, салатом и пирожками с мясом, разложенными на вощеных картонных тарелочках, принимались обсуждать последние фильмы или нашумевший спектакль по пьесе испанского классика, на который все собирались чуть ли не завтра и который в конце концов никто из вас так и не посмотрел, потому что после стольких дел, поручений, учебы, субботников, дежурств времени не оставалось даже на то, чтобы помыться. На балконе Чарито танцевала со всеми по очереди, выбирая партнера в зависимости от музыки, а с нее не сводил глаз Чучо Кортина, которому все никак не удавалось сказать ей что-то наедине, довольно важное для него, и он лишь нервно окуривал ее сигарой: непоколебимый материалист заметно терялся в присутствии новоявленной кубинской богини. Вы же с Серхио Интеллектуалом были в это время на кухне и попивали из кувшина сангрию[181]; вам помогали Кармита и ее отец, баск-анархист, предлагавший отменить в законодательном порядке государство, любую власть — кроме власти Фиделя, потому что он гений, — и уж конечно светофор на углу. Время от времени Тони вспоминал о своей мнимой способности к гипнозу, просил тишины — «граждане, мне нужно сосредоточиться», — убеждал испытуемого отрешиться от посторонних мыслей — «смотрите мне в глаза не отрываясь, веки у вас тяжелеют, тяжелеют» — и с помощью магнетических пассов пытался вызвать у него полную расторможенность и заставить уснуть. Он стремился проникнуть в тайну женского либидо, в особенности у Кармиты, вступая в открытое соперничество с Серхио: Интеллектуал отвергал фрейдизм и старался разъяснить точку зрения науки на объективные рефлексы, но публика его освистала. Все это происходило уже без вас с Эленой: вы вышли подышать свежим воздухом, перебежали на другую сторону улицы и уселись на парапет набережной, разглядывая красные и желтые огни судна, возвращающегося из залива или из дальнего плавания, пляшущего на волнах буя, прикрепленного ко дну тяжелыми цепями, прогулочного катера, на палубе которого под звуки допотопного оркестра плясали пассажиры, маяка, высвечивавшего фосфоресцирующие участки моря, пену прибоя, плавники крупной рыбы, деревянные обломки потерпевшего крушение корабля, скопление водорослей и предрассветный горизонт. Возвратившись, вы попадали к «моменту откровений», как это называла Кармита: «Тот, до кого я дотронусь вот этой метелкой, должен громко сказать — так, чтобы все услышали, — в кого он влюблен и ответили ли ему взаимностью или дали от ворот поворот». Предполагалось, что никто не должен обманывать или скрывать свои чувства, но если кто-то все же отказывался или смущался, все сообща принимались угадывать имя той, о ком он мечтает, и давали советы, как ее покорить: бросить курить сигары, подружиться с будущей тещей, заинтриговать, обратиться к поэзии и послать букет цветов, ибо женщина — нежное, романтическое существо, ее можно завоевать одной стихотворной строчкой и потерять из-за одного неосторожного жеста. В довершение спектакля какой-нибудь остроумец выпускал на свободу кур; те с кудахтаньем разбегались в разные стороны и, в наказание за непослушание, оканчивали свои дни в кастрюле: ранним утром хозяйки варили из них суп, и горячий куриный бульон, снимавший головную боль после пунша и успокаивавший расшалившихся девушек, оказывался как нельзя кстати.

Вскоре в парке зажглись огни, и Элена услыхала негромкий перезвон колоколов в соседней церкви: то короткие, то протяжные удары, медленно затухающие, словно круги от камня, брошенного в спокойную гладь озера. Она вдруг вспомнила, что точно так же звонили колокола в часовне их школы при женском монастыре, созывая воспитанниц на молитву в честь чуда воплощения Иисуса Христа, зачатого в девственном лоне Марии, — ведь и солнечный луч чудесным образом проходит сквозь стекло. Такое было, конечно, невозможно, но тогда она верила во всю эту чепуху и волновалась, что часто грешит в мыслях, стараясь представить, как происходит интимная связь, обесчестившая ее учительницу музыки, которая, однако, сама призналась: она ощутила себя женщиной, узнала счастье, и теперь ей наплевать, что болтают про нее в квартале. Хор пел «Salve Regina, mater misericordiae»[182], и ученицы гуськом, не поднимая глаз, шли в трапезную с белыми стенами, чтобы съесть скудный ужин, под бдительным надзором матери настоятельницы, вооруженной линейкой. Она сразу подмечала, кого из воспитанниц искушает плоть — и тогда пост, покаяние, власяница на тело, — кто усомнился в вере, а на кого просто-напросто действует луна, напоминая о первородном грехе, совершенном по вине змия. Элену хотели вырастить обычной барышней из буржуазной семьи, окружить запретами, пропитать ханжеством, заставить верить в нелепые догматы, изолировать от всех тревог и страстей большого мира, подготовить к тому, чтобы в один прекрасный день, повинуясь воле родителей, она вышла замуж за сына коммерсанта или за поверенного из банка, дабы исполнить свое предназначение и стать красивой безделушкой в доме мужа. Можно сказать, что в ранней юности она по-настоящему и не жила — ни в монастыре, ни в родительском доме, где никогда не открывали окон, чтобы уличная пыль не испортила свежеотполированную мебель, и, разглядывая в зеркале, что висело в ее комнатке, свою стройную фигуру, лишь мечтала, как птица, о полетах в поднебесье. Даже смотреться в зеркало считалось у монахинь тяжкой провинностью, грехом суетности; но девушки обмирали в уборной над журналами мод, которые, соблазнившись несколькими реалами, им тайком приносили старухи уборщицы. Элена хотела, чтобы ее поскорей выдали замуж и она смогла бы наконец снять длинную синюю блузу, юбку с бретельками и нарядиться в модели Кристиана Диора, накрасить губы ярко-красной перламутровой помадой, слегка подрумянить щеки, едва заметными штрихами оттенить ресницы, брови и веки, чтобы взгляд карих глаз казался более глубоким и страдальческим. У нее был бы собственный дом и неограниченная власть во всем, что касается кухни, стирки и уборки; иногда она принимала бы гостей, которых приглашал бы муж, чтобы похвастаться ее вкусом и обсудить коммерческие дела. Шли бы годы, подрастали дети, а они с мужем жили бы все так же в мире и согласии, наслаждаясь семейным счастьем.

Однажды Элену разбудили автоматные очереди, взрывы снарядов, выстрелы повстанцев, которые пустили под откос бронепоезд и взяли город штурмом. Монахини наглухо заперли ворота, страшась оказаться в руках бородачей, но глаза их воспитанниц уже светились всеобщим весельем, ветер обновления смутил их юные умы, симпатизирующие подозрительным идеям социальной справедливости, и этому нельзя было помешать. В том же году Элена закончила школу и уже не захотела сидеть сложа руки дома этакой безмозглой сеньоритой, почитывая приторно-сентиментальные романчики в ожидании голубого принца, который так бы и не появился, в то время как все, кто ее окружал, за исключением некоторых послушниц, впоследствии эмигрировавших, участвовали в преобразовании страны. Она упросила отца разрешить ей поработать на добровольных началах медсестрой в больнице, где он три раза в неделю консультировал как педиатр, и там впервые столкнулась с детским рахитом, инфекционными заболеваниями, малокровием, туберкулезом — старой болезнью нищеты. Она мечтала о славе Флоренс Найтингейл[183], реформатора в красной пелерине, создавшей службу милосердия и облегчавшей страдания не только лекарствами, но и любовью, которая, быть может, еще нужнее больному. Элена научилась вводить вакцины детям во время судорог, делать жаропонижающие уколы, ставить глицериновые клизмы и компрессы, снимающие боль от укусов мерзких насекомых, накладывать повязки, применять антисептики с резким запахом и яркой окраской — и все это под недоверчивым взглядом матерей несчастных ребятишек, которым практикантка казалась чересчур нежной и хрупкой для такой грубой работы, где требуются хладнокровие и выдержка.

Она перестала ходить к воскресной мессе, потому что была по горло занята общественными делами и работой в больнице, утешая свою пошатнувшуюся веру тем, что господь обязательно простит ее — недаром есть притча о добром самаритянине. Ей открылось, что родители тоже не были слишком ревностными прихожанами и даже испытывали неприязнь к местному настоятелю, отказавшемуся отпустить грехи in extremis[184] одному их дальнему родственнику, который покончил с собой то ли из-за несчастной любви, то ли по пьянке, то ли из-за долгов. Все три причины священник счел преступлением против веры. Мать, редко выходившая из дому, по-своему — в зависимости от настроения — симпатизировала революции и, когда выступал Фидель Кастро, часами просиживала у телевизора, держа испанский веер в унизанной кольцами руке и положив опухшие ноги на скамеечку, обитую голубым бархатом. Элена вдруг поняла, что они, в сущности, никогда не были не только богатыми, но даже платежеспособными: родители шли на тысячу и одну жертву, чтобы дочь закончила учебу в монастырской школе и была не хуже состоятельных сеньорит. Они жили на жалованье отца, которому к тому же приходилось заниматься частной практикой, чтобы платить взносы за купленный в рассрочку автомобиль; в нем он катал свою принцессу, когда та приезжала на каникулы домой. Дом, мебель и фамилия служили лишь напоминанием о сказочном состоянии, которое пустил по ветру ее дед во время «пляски миллионов»[185], точно так же как и служанка в белом переднике, полногрудая мулатка, бывшая любовницей этого кутилы и гуляки, которую он навещал тайно, чтобы соблюсти приличия. Таким образом, перемены вернули их на землю, на то место, которое они и должны были занимать, несмотря на недовольство матери, простодушно верившей всем небылицам, что рассказывали ее приятельницы, приезжавшие из столицы отдохнуть от постоянного страха за свою судьбу — «ведь собираются национализировать женщин и детей, а твоего мужа отправят пароходом в Сибирь». Обо всем этом они рассуждали, играя в канасту[186] и попивая чай с лимоном — «который тоже скоро кончится».

Решив принять участие в Кампании по ликвидации неграмотности, Элена ночи напролет убеждала родителей, которые никак не могли взять в толк, почему она должна их бросить, надеть мужские брюки и таскать за спиной тяжелый рюкзак. Неужели все это для того, чтобы научить грамоте дремучих крестьян, не способных усвоить алфавит? Скрепя сердце отец отвез ее на вокзал, и вместе с сотнями таких же, как она, юношей и девушек Элена отправилась на поезде навстречу отвесным горам, поселкам без электричества и хижинам, где жили люди, спрашивавшие, действительно ли она учительница, потому что ей и вправду нужно было еще самой многому учиться. Неподалеку от этого района шли бои с бандитами, и мать приехала, чтобы увезти Элену — «если ты не поедешь, у меня будет разрыв сердца», — а через неделю возвратилась восвояси с корзиной фруктов, благословив дочь на прощанье: «Ты стала совсем взрослой и выбрала свой путь». Мать уселась в такси и, поднимая стекло, сказала, чтобы она всегда делала то, что считает своим долгом и судьбой. «И не думай, будто я плачу, это просто солнце слепит, а я забыла захватить очки». Элена вернулась домой похудевшей, в чем-то неуловимо изменившейся, но зато теперь она твердо знала, чего хочет добиться: приносить пользу другим и всей стране, полюбить мужчину, которого она сама выберет, и создать что-то свое — пусть маленькое, но свое. Она тут же сказала о своих ближайших планах, с которыми ее родителям тоже пришлось согласиться, потому что дочка уродилась у них дерзкой и своевольной, — изучать медицину и переехать в Гавану. Вначале Элена поселилась в доме дальней родственницы, перебравшейся в столицу еще в «старые добрые времена», впрочем, вскоре с ней разругалась из-за того, что та оказалась не в меру обидчивой и к тому же ретроградкой, и стала жить отдельно, сняв квартиру «в приличном районе, соседи — очень славные люди, надеюсь, вы меня скоро навестите, крепко вас обнимаю и целую».

Последние удары колоколов прозвучали около девяти, и Элена подумала, что с тобой что-то произошло, может, даже несчастный случай, потому что ты никогда еще так не опаздывал и не заставлял ее торчать столько времени в парке расфуфыренной дурой. Она пошла в сторону твоего дома, все еще надеясь встретить тебя по дороге, с галстуком в руках, в нечищеных ботинках, и услышать торопливые объяснения, что у вас было срочное совещание и ты не смог ее предупредить, даже пообедать не успел. И она с радостью убедилась бы, что волновалась напрасно; однако сегодня она не намерена так просто принять твои извинения, ибо любовь — тоже важная вещь, которая требует своих срочных совещаний, неотложных встреч и внимательного отношения, потому что без любви новое общество существовать не может, даже если и понастроить тысячи фабрик и небоскребов. Обо всем этом Элена размышляла, пока шагала по близлежащим улицам, стараясь унять растущее беспокойство, предчувствие беды, перед которой бессильны ваши ласки и поцелуи, неизвестно откуда возникшее ощущение опасности, признаки которой ей чудились и в тишине улиц, обычно заполненных людьми, а сейчас словно вымерших, и в далеком завывании сирены, возвещавшей о каком-то неизвестном бедствии, возможно — о пожаре. Дома, казалось, опустели, и хотя окна были открыты и освещены, из них не доносилось ни звука, будто все жильцы внезапно ушли на массовый митинг, каких в ту пору проводилось немало, однако на этот понедельник октября, насколько ей было известно, ничего подобного не планировалось. А что, если тебя тоже нет сейчас ни дома, ни в министерстве — вообще нигде, подумалось ей. Может, ты исчез вместе со всеми, бросив ее в этом городе-призраке, и она обречена искать тебя на проспектах и площадях, но найдет там лишь пыль воспоминаний, отпечаток твоего взгляда, эхо твоих обещаний, тень твоего присутствия. Она обойдет места, где никогда прежде не бывала, и, попытавшись вернуться обратно по своим следам, не отыщет дороги и заблудится в лабиринте незнакомых улиц, подобно прекрасным девушкам, одетым во все белое и опоенным приворотным зельем, которых жители Афин приносили в жертву священному быку. Конечно, твое отсутствие можно было объяснить и более правдоподобной, вполне уважительной, но от этого не менее грустной причиной: ты все-таки согласился поехать на пять лет учиться в Германию, использовал замечательную возможность стать хорошим специалистом на благо своей стране. Это ее слова, она сама советовала тебе, повинуясь голосу разума и едва сдерживая слезы, примешивавшиеся к радости за тебя, Давид, потому что где бы ты ни учился, здесь или там, ты станешь настоящим инженером и будешь строить огромные здания, мосты через реки, прокладывать дороги в горах. Вас обоих страшило, что расстояние и время сообща сделают свое дело: вначале ты долго не отвечаешь на письмо, потом завязываешь безобидные дружеские отношения с другой девушкой, чтобы было с кем провести свободное время, ну, а дальше — безразличие, измена, забвение, запоздалая открытка, нечаянная встреча у входа в кинотеатр, смущение, оттого что не можешь вспомнить имя… Вероятно, тебе пришлось сразу же уехать на пароходе вместе с другими студентами, потому что отплытие было назначено именно на сегодня, о чем она узнала по секрету от тебя, не желая каким-то образом влиять на твое решение, сколь бы тяжелым для нее оно ни было. Она считала, что любовь должна быть не деспотичной и эгоистической, а жертвенной и самоотверженной. Не ограничивать способности друг друга, но развивать и взаимно обогащать их — вот что такое любовь. Однако ей все равно было грустно сознавать, что по этой причине или, быть может, по другой, худшей, вы уже никогда не увидитесь, даже не проститесь, и она не сможет сказать тебе, что готова преодолеть тоску, усталость, расстояние и ждать столько лет, сколько понадобится. Ей казалось, будто та же самая случайность, что когда-то свела вас возле университета, теперь разлучает, разрушая ваше счастье. Таковы превратности жизни, о которых упоминал дядя Хорхе, когда вы были у него в гостях: сколько раз смеешься, столько и плачешь; нет в мире ничего надежного и вечного, все имеет свой конец, вечно только небытие.

Ее обогнали несколько милисиано; за ними с испуганным лаем бежала собака. Подойдя к перекрестку, Элена увидела, что улицы перекрыты, все машины и пешеходы поворачивают обратно, а впереди уже устанавливают пулеметы и зенитки, разгружают оружие и боеприпасы. Она узнала обо всем в ближайшем отделении Комитета защиты революции, перед зданием которого выстроилась очередь из пожилых людей, среди них была и старуха в кресле-каталке; они хотели записаться в организацию и предлагали посильную помощь, забыв обо всех разногласиях и былой вражде. Элена сразу же поняла, почему ты не пришел: тебя мобилизовали, и ты уже стоишь на страже, в то время как она, со своими фантазиями, забыла о долге. А ведь она не только милисиано, но и студентка медицинского факультета, и, значит, ее можно использовать как на передовой, так и в полевом госпитале. Элена уговорила водителя армейского грузовика подвести ее к Кинто-Дистрито и, пока они мчались по городу, не обращая внимания на светофоры, думала о том, какая судьба ожидает ребенка, которого она носила под сердцем, — плод истинной любви, возможную жертву ядерной войны. На нее навалились гнетущая тоска, скорбь, бессилие, гнев — все вместе, и причиной тому была уже не надвигающаяся катастрофа, не потеря любимого человека, не собственный конец, а судьба ребенка, который не родится, не откроет глаза, большие, как у отца; и не увидит, что земля, даже рассеченная бездонными пропастями и охваченная бурями, прекрасна, будто сон, чудесна, будто добрая фея, ласкова, будто мать. Она была готова заплакать от жалости к сыну, этому еще крохотному комочку внутри нее: ведь он никогда не возьмет ее грудь, не сделает первых шагов, вцепившись ей в руку, не испытает радости открытий и боли разочарования, не будет страдать по ночам из-за женщины, не научится строить воздушные замки — изумительные и поистине человеческие творения. Она постаралась взять себя в руки и, опустив стекло, все повторяла про себя инструкции, которые получила ее спасательная бригада на случай, если против вас будет применено токсическое, радиоактивное или биологическое оружие, именуемое обычно средствами массового уничтожения.

Колонна движется по узкому шоссе, преодолевая подъемы и спуски в отрогах Сьерра-дель-Росарио — цепи гор, чьи склоны и остроконечные, точно нож, вершины хорошо знакомы твоим товарищам, которые были здесь на майских сборах, поднимались на Гуахайбон и оставили на скалах свои имена, дату восхождения, номер взвода, а внизу надпись — «Мы победим, Фидель!». Вы едете вдоль береговой линии, преследуемые ветром и глухим ревом моря, яростно набрасывающегося на коралловые рифы, в котором Серхио Интеллектуалу слышится одна и та же мелодия Вагнера — диссонирующая, пророческая. Через несколько часов машины круто сворачивают влево, съезжают на краснозем проселочной дороги, окаменевшей из-за продолжительной засухи, и вы сразу же теряете равновесие и падаете друг на друга, не успев схватиться за борта. Поднимается такая пыль, что вы вынуждены прикрыть лицо беретами и носовыми платками, иначе просто невозможно дышать. Пыль скрипит на зубах, забивается в глотку и воспаленные ноздри, коричневатыми пятнами оседает в складках одежды; дерево и металл кажутся на ощупь обсыпанными опилками пополам с мукой. В красноватой разреженной мгле до тебя вдруг доносится, точно из подземелья, голос отца: «Вот единственный стих Библии, в который я всегда верил, в нем ты найдешь мое жизненное кредо, поймешь, почему я уезжаю, почему скептически отношусь ко всем попыткам изменить мир:

В поте лица твоего будешь есть хлеб,

доколе не возвратишься в землю,

из которой ты взят;

ибо прах ты и в прах возвратишься».

Он зашел в твою комнату после спора в ту рождественскую ночь и, молча закурив, сел напротив тебя. Его взгляд блуждал по стенам, увешанным плакатами, на которых были изображены марширующие толпы с поднятыми над головой винтовками, флажками государств, чьих названий не найти в школьном учебнике географии, и разными фотографиями, среди которых выделялся цветной портрет Брижит Бардо с голыми ногами, оседлавшей велосипед. Тут же висели пальмовое сомбреро, которое тебе подарил Тони перед началом ваших злоключений с трактором, дипломы военных курсов и школ марксистской подготовки — все эти бумаги, картонки, фотографии и плакаты вытеснили со стен диплом училища, изображение Иисуса Христа с заблудшей овечкой на плечах, теннисную ракетку и твою детскую фотографию — наверняка они лежали теперь, забытые, в каком-нибудь ящике, если ты их еще не выбросил. Ты очень изменился, думал отец, настолько, что он уже не представляет, с чего начать разговор, как подобрать к тебе ключи и убедить, что сам он в глубине души вовсе не противник чего бы то ни было, хотя и не сторонник перемен. «Просто я не верю ни в равенство, ни в справедливое распределение благ, нажитых трудом и везением, ни в то, что кто-то способен пожертвовать собой ради блага других; это чистой воды идеализм, Давид, люди по природе своей порочны, их удел — пожинать тернии и чертополох». Он молча наблюдал за тем, как ты ходишь по комнате и собираешь вещи, не желая дольше оставаться под одной крышей с родителями: быть рядом и в то же время так далеко от них, присутствовать при их невеселых тайных сборах, видеть, как, сгибаясь под тяжестью чемоданов, они с сухими глазами выходят из дома, потому что все слезы уже выплаканы. Ты решил в ту же ночь перебраться в гостиницу, на скамейку в парке — куда угодно, лишь бы избежать новой ссоры, прощания, поцелуя украдкой и единым махом обрубить все связи с теми, кого ты все равно никогда не сможешь забыть.

Отец курил, погруженный в горькие раздумья о том, что потерпел неудачу и с сыном, кто должен был стать его продолжением, осуществить все то, чего он в свое время не достиг, и помочь в борьбе с одиночеством, унынием, старостью, этими реальными врагами, которые преследовали его по пятам, убеждая в ложности его идей, поступков, брака — всей жизни. Не ошибся ли он, когда, будучи студентом университета, устранился от участия в тогдашней революции, решив, что гораздо важнее обеспечить свое будущее, выучиться на бухгалтера, получить хорошее место, жениться и обзавестись двумя детьми? Позиция сына, находившегося теперь почти в таком же положении и стоявшего перед тем же выбором, не давала покоя этому усталому человеку, который с трудом подыскивал аргументы, чтобы оправдать недоверие к идеологии, политике, людям, и прибегал то к сомнительным ссылкам на Библию, то к ложным постулатам, заимствованным у болтливых политиканов. Ты уходил из дома, и он тоже через несколько дней покинет его, оставит родину, лишив себя даже слабой надежды вернуться в тридцатые годы, когда ему было примерно столько же лет, сколько сейчас тебе, и он увлекался греблей, читал Инхеньероса[187], порой сочувствовал большевикам и, скорее из снобизма, посещал кружки, в которых спорили об авангардизме в искусстве и общественной жизни. Но потом все это отступило на задний план перед голосом разума, советами отца, желанием достичь подобающего благополучия, мечтой о браке, начавшемся с любви, затем перешедшем в привычку и наконец… Что же было наконец? Разделенное одиночество, сострадание, поддержка, убежище от страха перед изгнанием и неизбежностью смерти — жалкий итог многочисленных ошибок и заблуждений. Чем он мог убедить тебя, если ему самому вдруг открылось, что в какой-то момент, на каком-то повороте он избрал ложный путь, приведший его в итоге к разрыву с тобой, его последней надеждой преодолеть собственную заурядность. Вероятно, он стал жертвой ужасного недомыслия, и деньги на самом деле не обладают, как он до сих пор полагал, той магической властью в обществе, которая позволяет обрести все, что только может пожелать человек: женщин, лошадей, дворцы, яхты, почести, каюту люкс в круизе по Карибскому морю или вдоль французского побережья, почетные титулы, место в сенате, собственный самолет, чтобы летать в Майами, и, разумеется, несравненную возможность покорять молоденьких девушек, несмотря на свой возраст и немощь, дарить им украшения, духи, дорогие туалеты — что только они ни попросят. Прежде всего, ему так и не удалось сколотить состояние, хотя в свое время он считал это вполне достижимым, если трудиться не покладая рук, обзавестись хорошими связями, жениться на девушке благородных кровей, успешно играть в лотерею, в кости или карты, в меру мошенничать, удачно вложить деньги в какое-нибудь предприятие, — словом, если, во исполнение проклятия Иеговы, добывать хлеб в поте лица своего. Он не добился успеха, но не была ли очередной химерой, еще одним мифом вся эта болтовня о равных шансах, о возможности стать миллионером благодаря личному усердию, о преимуществах свободного предпринимательства, как любил расписывать мистер Бишоп в новогодних речах, обращенных к доверенным лицам? Из твоих теперешних идей, о которых вы долго спорили в последние месяцы, когда еще надеялись убедить друг друга и сохранить прежнюю беззаветную любовь, из новых взглядов, которые ты отстаивал перед ним с такой беспощадностью, словно речь шла о постороннем человеке, вытекало, что он законченный идиот, ибо деньги, оказывается, служили всего лишь приманкой, ширмой, а за ними действовали сложные общественные силы, делавшие их недостижимыми для подавляющего большинства. Он женился на твоей матери по любви — и это была, как он полагал, его первая глупость, — так и не сумев познакомиться с дочерьми скотопромышленников, коммерсантов, богатых арендаторов, танцевавшими в саду клуба, куда он нанялся вести бухгалтерские книги, не заключив постоянного договора, чтобы не платить налоги. Как могло ему прийти в голову, что кто-нибудь из этих сеньорит, подкатывавших к клубу в автомобилях с открытым верхом, обратит внимание на скромного бухгалтера с зеленым козырьком, надвинутым на лоб, в рубашке с засученными рукавами и узеньком галстучке? Ты доказывал ему, что он всегда был всего лишь мелкой сошкой и подвергался такой нещадной эксплуатации, что потерял за счетами зрение, здоровье, жизнерадостность, лишился возможности проводить воскресные дни в кругу семьи, утратил вкус к оперетте и старым танго, перестал мечтать о более комфортабельной квартире, новеньком автомобиле, поездке в Париж. «Потерпи немного, Давид, вот когда мне повезет в лотерее или прибавят жалованье…» Ничего у него не получилось, а поправлять что-либо уже поздно; он доживает свой век, и не за горами время, когда ему действительно придется возвратиться в землю. «Так откуда же взять силы, чтобы, как ты, пытаться превратить в рай эту долину плача и не обольщаться сладкоголосым пением сирен?»

Ты изредка поглядывал на него, укладывая в чемодан очередную рубашку или брюки и ожидая потока обвинений и упреков: «Мы столько сил на тебя потратили, а ты так нам отплатил; пойми, верность родителям — это самое главное, все остальное обман, книжные выдумки; учти, ты пожалеешь об этом, одумайся, пока не поздно». Однако твой отец молча сидел, закинув ногу на ногу, словно присутствовал на последнем акте спектакля, финал которого — он это знал — предопределен заранее, и уже ничего нельзя сделать, чтобы его изменить. Вероятно, он хотел признаться тебе, что иногда задается вопросом, насколько отличалась бы его жизнь от теперешней, если бы все повернулось так, как он мечтал тридцать лат назад? Может быть, тогда его женой стала бы дочка Ортиса, наследница огромного состояния, которую он осмелился однажды в клубе пригласить на вальс «Сказки Венского леса», стремясь поразить ее своей прической а-ля Валентино[188], атлетической фигурой и элегантностью. Это был бы брак не по любви — какая уж там любовь! — хотя, возможно, и любовь тоже выдумана, как подсказывает ему опыт, а если и существует, то как ловушка природы, запретный плод с соблазнительной плотью. Скольких бы женщин — всех типов, рас и статей — он мог бы познать, меняя любовниц как костюмы, если бы был богат, сказочно богат! Правда, здесь тоже есть свой предел: любовные игры в какой-то момент приедаются. Дожив до своих лет, он понимал, что главное — нежность, ласка, они важнее, чем плотское наслаждение. Стал бы он счастливее — вот в чем вопрос, если бы приобрел способность обращать в золото все, чего бы ни коснулся, подобно фригийскому царю Мидасу? И где бы был тогда ты? Укладывал бы, как сейчас, пистолет в рюкзак, засовывал бы в картонную коробку книги, обличающие капитал, освобождал бы ящик стола, в котором, как ему показалось, мелькнула рамка от той твоей детской фотографии? В любом случае финал был бы одинаков: ему все равно пришлось бы испытать крушение иллюзий, потому что за всю свою жизнь, прожитую во лжи, как сказал бы ты, он не смог купить ни одного счастливого лета, ни одного месяца радости — большой и звонкой, как мяч, ни одного дня надежды, светлой и безоблачной, ни одного часа тишины наедине с незнакомой девушкой, сидящей на корме лодки. Он с еще большим основанием уехал бы из страны и переживал бы потерю не столько сына, сколько своих богатств, «потому что сын — уже оперившийся птенец, — заметил бы он в оправдание, — рано или поздно он оставит родное гнездо и улетит». Состояние же для того и существует, чтобы состоять при нас, служить нам верой и правдой.

Встав со стула, он выудил из мусорной корзины брошенную тобой фотографию, стряхнул с нее пыль и протер стекло рамки рукавом черного парадного пиджака. Он начал было что-то говорить, но, запутавшись в словах, снова умолк, бережно убрал фотографию в карман, сел, закурил новую сигарету и, укрывшись за дымовой завесой, погрузился в прощальную тишину, все так же не отрывая глаз от тебя, словно хотел навсегда запечатлеть твой теперешний облик. Впрочем, может быть, он видел в эту минуту себя прежнего, гордо закусившего губу, чтобы не наговорить дерзостей строгому отцу? Как бы то ни было, именно он, а не ты, переживал сейчас поражение, пожинал плоды долгой никчемной жизни, превратившей его в ничтожество, коль скоро он не сумел стать тщеславной куклой, наряженной во фрак, котелок и жилетку. Разница между вами состояла в том, что он не мог исправить своих ошибок, начать все заново, отправиться на поиски нового золотого руна, убедить твою мать и сестру подождать еще чуть-чуть — а вдруг все переменится — и, оставшись с тобой, попытаться осуществить утопию, в которую он, к сожалению, уже не верил. Единственное, в чем он упрекнул бы тебя, так это в наивности, слепой вере в то, что ваша страна, жалкая скорлупка в Мексиканском заливе, способна противостоять Риму наших дней, всемогущей нации, которой достаточно дунуть, чтобы все вы ушли на тысячи метров под воду, погрузились на дно Орьентской впадины. Но все это для него уже поздно, слишком поздно, и поэтому он должен не раздумывая принять предложение мистера Бишопа — «как только приедете, позвоните мне», — обещавшего ему место во флоридском филиале компании, для начала скромное, прежде чем другие, те, кто помоложе, перебегут ему дорогу, заставят познакомиться с нищетой, этой скрытой от глаз, но вполне реальной стороной луны, блеск которой его манит. Ты возражал, доказывал, что здесь очень скоро, уже завтра или в крайнем случае послезавтра, наступит небывалый прогресс, появится гарантированная работа для всех и блага потекут рекой. А пока что обнаглевшие негры и крестьяне не хотели даже пальцем пошевелить, в магазинах не было самого необходимого, и все товары подлежали строгому нормированию, явно не учитывавшему разные потребности граждан. Он вглядывался в твое нахмуренное лицо, когда ты, стоя перед маленьким круглым зеркалом, подрагивавшем на стене от сквозняка, делал пробор в спутанных волосах, и думал о том, что ты еще достаточно молод, чтобы пуститься в это донкихотское предприятие, рассчитывая отстоять справедливость и побороть всех великанов. Но жизнь вразумит тебя, заставит понять, что мир таков, какой он есть, — таким он был и пребудет во веки веков; что мы, люди, взяты из праха и в прах возвратимся, сколько бы ни пытались изменить судьбу. Никто не учится на чужом опыте, говорил он себе, а ты в это время уже перевязывал свои пожитки веревкой, чтобы взвалить их на плечо и отправиться искать собственную судьбу, довершив тем самым разрыв с отцом. Что он мог добавить в эту рождественскую ночь к своим прежним доводам, стершимся, как старая монета? Какой совет мог дать тебе, если и сам не сумел избрать правильный путь, не боролся за то, чтобы оставить сыну более справедливое общество, в котором тому не пришлось бы страдать? Он медленно встал, ощущая на плечах тяжкий груз предрассудков, ошибок, глупых поступков, ухищрений, чтобы взобраться повыше; бремя нелегкой, бессмысленной жизни, которое он должен будет нести, не ожидая поблажек и снисхождения, в чужой стране, где его никто не поймет. Как хотелось бы ему отыскать в глубине души слова любви для своего непокорного, дурно воспитанного сына; слова, которые спасли бы отца от твоего укора и забвения; подтверждение того, что, несмотря на все различия во взглядах, невзгоды и расстояния, он будет любить тебя до конца жизни. Это должны быть простые и тихие, как глухой рокот морской раковины, прощальные слова, которые вырвутся из глубины его кровоточащего сердца, вместившего двадцать лет твоей жизни и многое другое: безумную ночь — с вином, скрипками и луной — на пуховой перине и полотняных простынях, когда он породил тебя, извлек из мрака; эхо пожелтевших воспоминаний о своем отце, а может, и о деде; отзвуки обрывочных сведений, догадок, уходящих во тьму легенд о далеких предках, которые верили в тысячи божеств, в договоры с дьяволом и стремились к бессмертию, возрождаясь в каждом новом ребенке. Он долго рылся в карманах, словно надеялся отыскать там слова любви, что хотел оставить сыну. Произнесенные вслух, они смягчили бы причиненную тебе боль и его собственную скорбь; горечь сиротства, на которое ты был обречен, не пожелав отказаться от своих взглядов; отцовское одиночество; семейную драму, порожденную социальными переменами — неизбежную и непоправимую. Увидит ли он тебя снова таким, как сейчас, когда ты остановился на мгновение в коридоре, чтобы поправить рюкзак, перед тем как нырнуть в ночную мглу? Он сделал усилие и почти механически, лишь бы что-нибудь сказать и тем самым отдалить твой уход, произнес тот самый библейский стих, показавшийся ему таким же абсурдным и нелепым, как взмах руки, которым он прощался с тобой, стоя на пустой лестничной площадке.

Вы останавливаетесь у равнины, где несколько десятков милисиано и солдат, напоминающих издали муравьев, вбивают колья для проволочных заграждений, а в это время артиллеристы уже подтягивают зенитки и в считанные секунды обращают их стволы на Север, готовясь к бою с неисчислимыми армадами истребителей и бомбардировщиков, которые в любой момент могут возникнуть на горизонте. Хотя уже почти рассвело, туман мешает тебе разглядеть пусковые ракетные установки, которые, по словам Тони, высятся там, вдалеке, за шлагбаумом, сторожевыми будками и прожекторами. Вы долго ему не верите, полагая, что от голода и бессонницы у него начались галлюцинации, но Чано забирается на кабину и удостоверяет, что так оно и есть: «Там что-то странное, ребята, какие-то непонятные штуковины вылезают прямо из-под земли — ясное дело, без колдовства тут не обошлось, и если это не ракеты, то они здорово на них смахивают». Появление Тибурона прерывает споры. «Что делают наверху эти зеваки, которым я должен сообщить, что на войне за болтливость расплачиваются собственной башкой, усекли? — потому что враг подслушивает, неважно как: приборами или ушами, и мы должны молчать даже о том, сколько пальцев у нас на руке». Он тут же приказывает побыстрей спускаться — «не задерживаться, веселей!» — и строиться по отделениям: «Смирно, равнение направо, по порядку номеров рассчитайсь! Капралы, не спать и настройте получше ваши радары, а то пропустите самое главное. Войдя в эту дверь, — он указывает на пустое пространство позади вас, — мы взяли на себя обязательство не возвращаться назад, пока не победим или не умрем, усекли?» Он делает паузу, откашливается и продолжает: «Мы находимся в особой, секретной зоне, в чем вы в свое время убедитесь, если научитесь держать язык за зубами. Наша задача заключается в том, чтобы всеми имеющимися средствами обеспечить неприкосновенность этой базы, и до тех пор, пока смерть не настигнет последнего милисиано, а если ему удастся каким-нибудь образом воскреснуть, то и после этого, здесь не то что самолет — муха не должна пролететь. Усекли?» — «Так точно», — отвечает Тапиа и в нарушение устава замечает сержанту, что вы сыты по горло речами и вам больше пошли бы на пользу небольшой отдых и горячая пища, «а с остальным, в том числе и с мухами, мы, ветераны, как-нибудь разберемся». Тибурон испепеляет его взглядом и завершает речь патетическим финалом, не забыв про знаменитое «со щитом иль на щите», про триста спартанцев в Фермопилах[189] и про свой любимый лозунг: «Сотрем захватчиков в порошок, пусть знают, с кем имеют дело!»

После этого он посылает вас разгружать машину: «Спускайте аккуратненько, с этим грузом нужно обращаться как со стеклом» — и перетаскивать все на позиции взвода между опушкой леса и подножием горы. Там он вновь собирает вас и ставит задачу каждой группе: одни должны соорудить палатки из хитросплетения кольев, брезента и веревок: «В них вы будете чувствовать себя уютней, чем в самом шикарном отеле, да и для здоровья полезно»; другие займутся земляными работами и окружат лагерь траншеей: «Копайте поглубже, ребятки, чтобы мы смогли разместиться там со всеми удобствами, и тогда никакой дождь не страшен»; еще одна группа нагреет воды и будет счищать смазку с винтовок, пока они не запоют, как скрипки; остальные возьмут топоры и вырубят все деревья в радиусе двухсот метров, не дожидаясь разрешения от лесной инспекции. «Как только закончите свою работу, помогите товарищам. Курить, отлучаться без разрешения, стоять сложа руки запрещено, усекли? Янки не станут ждать, когда вы себе подстрижете усы». Сжалившись над тобой, поскольку ты прихворнул, Тибурон назначает тебя в группу, которая будет чистить оружие. В нее входят бойцы послабее, такие, как Серхио Интеллектуал: у него можно все ребра пересчитать, хотя он и требует, чтобы его перевели к лесорубам, но сержант сразу же пресекает попытку, пока она не превратилась в пагубную в военных условиях привычку — обсуждать приказы командира и тем самым ставить под сомнение важность полученного задания. От возмущения он даже подпрыгивает и сдергивает берет с головы, но на первый раз прощает неподчинение и строптивость: «Приступайте, милисиано, и учтите, что мужчина — везде мужчина, какую бы работу ни выполнял, усекли?»

Работка эта, однако, не такая уж легкая, и очень скоро по вашим лицам заструился пот, хотя вы только-только принялись передвигать ящики, сбивать железные полосы обвязки и скобы, вынимать гвозди из крышек и перетаскивать автоматы калибра 7,62, которые даже без магазина весят четыре килограмма и предательски тяжелеют с каждым разом, с каждой новой партией, перенесенной в ваш арсенал — темный сумрачный загон для скота, крытый пальмовыми листьями, из-под стропил которого с писком выпорхнула перепуганная летучая мышь. «Чуть было не схватил ее, — рассказывает Тони, пока вы разгружаете последние ящики с зарядами, — это был вампир, Давид, я сразу его узнал, когда он выскочил из-под крыши: у него длинные и острые клыки и белые, как молоко, кончики крыльев, а сам он — красно-коричневый. Наверняка полетел на ближайшее кладбище и спрячется там до вечера». Тони старается развлечь тебя всякими байками и под этим предлогом останавливается через каждые десять шагов, пытаясь поддержать после очередного приступа кашля, хотя делает вид, будто не замечает, как у тебя заплетаются ноги; твой товарищ знает, что ты не хочешь взваливать свою ношу на плечи других и не примешь помощи, потому что не считаешь себя жалким паралитиком, обузой для взвода. Ты очень возбужден, у тебя высокая температура, да и столько впечатлений обрушилось за последние несколько часов; но ты продолжаешь идти, борясь с недомоганием и одышкой, подтягивая сползающий с плеча мешок и стараясь не споткнуться о скрытые в густой траве камни. Однако и это еще не все: добравшись до места, ты долго стоишь в очереди, пока Майито записывает, что вы принесли, в толстую инвентарную книгу.

Все вокруг кажется тебе искаженным, как на фотопластинке, по ошибке отснятой дважды: вначале появляется пейзаж, затем поверх него возникают призрачные фигурки людей. В шуме лагеря тебе мерещится шепот пальм, раскачиваемых ветром; ты напрягаешься, чтобы распознать запах, долетающий из леса: какой цветок, какая ветка или лист испускают этот густой хмельной аромат? Такой волнующий аромат, о чем он напоминает? Может, о девушке в блузке, пропитанной запахом пачулей, флердоранжа, фиалки — наверно, это Элена, — об объятиях на белых, недавно выстиранных кастильским мылом простынях в комнате, благоухающей экзотической камедью? А тем временем Тони снимает с пояса флягу, отвинтив крышку, протягивает ее тебе и от чистого сердца угощает соком, который его мать приготовила вчера вечером, пока он слушал речь Кеннеди и собирался на войну. И перед твоим затуманенным взором возникает эта вечно юная женщина: ты видишь, как она приближается с кружкой в руке, предлагая медовый напиток, вино из лепестков роз, имбирный ликер, настойку из мандрагоры, прохладную воду из реки, где купаются весталки и прорицательницы. Она хочет облегчить твои страдания, снизить жар, заговорить болезнь, вдохнуть в тебя бодрость и упорство и для этого явилась тебе в облике созидающей богини — благодетельницы, чье могущество и притягательная сила заключены не только в грудях и лоне, признаках ее племени, но также в губах, языке и голосе, которые рождают слово, страсть, жизнь. Но вот видение исчезает, и ты вновь чувствуешь великодушие твоего друга, который уверяет, что уже выпил по дороге целый литр этого сока, и убегает за очередным тюком, чтобы помешать тебе разделить с ним содержимое фляги. Ты вынужден выпить всю эту теплую сладкую жидкость с привкусом алюминия, напомнившую о событиях минувшей ночи, такой бесконечной. Оставшись один, ты на время становишься просто наблюдателем и поражаешься, как быстро изменилось все вокруг: там, где еще вчера паслись коровы и волы с продолговатыми горбами, сегодня виднеются орудийные лафеты и «джипы», из которых офицеры разглядывают в бинокли позиции и огневые рубежи; обширное пространство уже обнесено двумя рядами колючей проволоки, а вместо плуга в иссохшую землю вгрызаются кирки, намечая траншеи и окопы для стрелков. Усилиями твоих товарищей в мгновение ока возникла система укреплений, способных отразить любую попытку захватить таинственные сооружения, мельком виденные Чано. Вспомнив о ракетах, ты задаешься вопросом, на самом ли деле рядом с вами находится это грозное оружие, готовое нанести ответный удар по агрессору и вынуждающее его хорошенько подумать, прежде чем пуститься на безумную авантюру. Ты силишься рассмотреть их, но со своего места различаешь только заправочные машины, бетономешалки и странные платформы, вокруг которых в сумасшедшем ритме работают краны, грейдеры и группа людей — их голые спины блестят от пота. Ракеты могут быть укрыты под землей или в близлежащих пещерах, но в какое-то мгновение тебе кажется, что ты разглядел сигарообразное тело одной из них, нацеленное в небо. Тебе вспоминаются василиски, сказочные чудовища с туловищем дракона, головой петуха и чешуйчатыми крыльями, взгляд которых разрушал горы и сжигал пастбища, убивал птиц и отравлял реки, порождая вокруг бесконечную пустыню. Доведется ли тебе услышать рев ракет, увидеть, как они взлетают, окутанные гигантским облаком, неся разрушение и возмездие агрессору, а также и неотвратимую гибель ни в чем не повинным людям, которые, как и ты, любят мир, но были втянуты в конфликт нашими врагами и теперь расплачиваются за чужие грехи?

Температура у тебя все поднимается, и это, как ни странно, обостряет твои чувства, заставляя вздрагивать от прикосновения к холодной поверхности гранатометов, которые ты укладываешь в углу загона, рядом с коробками патронов. Ты выходишь в поле и видишь, что уже давно рассвело; солнце, отражаясь во множестве металлических предметов — оружии, лопатах, бидонах, больно слепит глаза. С опушки леса до тебя доносится звон топоров, жалобные стоны падающих деревьев, гомон дятлов, крики токолоро, томегинов и сов: их гнезда в укромных местечках оказались внезапно разрушенными. Майито, сложив ладони рупором, призывает товарищей чистить оружие, непочтительно добавляя при этом: «Усекли?» К счастью, Тибурон не слышит, он занят выравниванием линии окопов. Ты торопишься вернуться, ощущая непонятную легкость во всем теле: ноги у тебя больше не болят, дышится свободнее, словно какая-то внутренняя сила оживила тебя, вдохнула новую энергию, чтобы ты смог занять свое место в строю. Ты бежишь и, пока поднимаешь колено, лодыжку, ступню, а затем вновь опускаешь ногу на землю или на пыльную траву, пока ветер треплет тебе волосы, проникает в ноздри и наполняет легкие кислородом, пока твой путь как бы удлиняется благодаря стремительному галопу мыслей, ты успеваешь подумать о том, что ты — простой милисиано из маленькой страны — призван участвовать в невероятной битве и очутился в том самом месте и в тот самый час, где сходятся, удивительным образом переплетаются события, случайности, воли, обстоятельства, и все это вместе зовется историей. Разве ты сейчас не в эпицентре катастрофы и в то же время славы? Разве не сталкиваются здесь, перед твоими глазами и при твоем участии, всесокрушающее оружие и моральные ценности, разрушительные инстинкты и творческие способности, армии и материальные силы, с одной стороны, и народы с их духовными возможностями — с другой? Не противостоят ли здесь незримо друг другу сын ночи Танатос, олицетворяющий смерть, и рожденный из серебряного яйца бог любви Эрот? Ты отдаешь себе отчет в том, что это будет единственная в своем роде битва, непохожая на те, о которых ты читал в книгах или слышал, будь то сражение на Плая-Хирон или национально-освободительные войны, великие кампании освободителей континента или походы конкистадоров, битвы в Новом Свете или в старушке Европе, войны нашей эры или седой античности, сражения, описанные в хрониках и героических эпосах, в преданиях, пересказанных хугларами[190] и безвестными поэтами, в легендах, хранимых народной памятью. Да, эта битва особая: никогда еще не случалось в истории, чтобы любой человек, любой солдат, любой гражданин — один из вас — мог бы с такой четкостью оценить последствия единственного взрыва, этой коротенькой вспышки, которая внезапно возникнет на горизонте — по вине врагов или в ответ на их действия — и сведет противоборство к одному мигу и к вечности, — такой молниеносной будет война, такой безмерной — катастрофа. В отличие от жертв Хиросимы, все мы знаем, что достаточно нажать кнопку — красную? синюю? белую? на столе у Кеннеди? за много километров отсюда? на этой базе? где? когда? — чтобы задрожала земля, чтобы с неба упала огромная, пылающая, как факел, звезда и наступил конец света в прямом смысле этого слова. В такой битве гибнет не просто чья-то человеческая жизнь (твоя, например, которую ты отстаиваешь, потому что считаешь ее прекрасной и неповторимой), но все то, что люди, поколение за поколением, с превеликим трудом создавали и строили, стремясь стать бессмертными, подобно богам. Эта страшная в своей обнаженности мысль потрясает, сознание отказывается ее воспринять. Ты возносишься и падаешь, всплываешь на поверхность и тонешь, балансируешь на краю пропасти, разверзшейся в твоей душе: в тебе борются высокое чувство долга — сражаться, защищать Родину — и горькое ощущение того, что этот час, эти октябрьские дни могут оказаться последними в истории целой эпохи, мира, цивилизации. Ты участник эпопеи и в то же время трагедии, испытывающий горечь от возможного поражения, неудачи, и все же не теряющий веры в силы человека, веры в то, что оставшиеся в живых — кто? Элена? твой сын? друзья? незнакомые читатели? — навсегда искоренят на земле жестокость, ненависть, враждебность.

Дядя Хорхе поднялся чуть свет и сейчас вдыхает свежий воздух, запах йода и селитры, доносящийся из бухты как напоминание о давно ушедших годах, когда он плыл на Восток в поисках веры и спасения для своей смущенной души. Он приветствует, по обыкновению, восход солнца — светила, посылающего нам с невидимыми волнами жизненную силу — прану, колебания, приводящие в движение разум, которые суть сумма всех энергий: тепла, света, электричества, магнетизма. Он приступает к сложным асанам — позам, которым его обучил один йог, чтобы сосредоточиться, освободиться от тела — хилого, измученного вместилища зла — и возвыситься над бытием, которое сводится к тому, чтобы четырежды страдать: при рождении, в старости, от желания и на смертном одре. Таковы четыре закона мира, в безумии коего легко убедиться, коль скоро американский президент угрожает уничтожить все одним ударом. Хорхе слышал об этом по радио и читал в газетах; впервые за много месяцев он раскрыл их, чтобы узнать о происходящих событиях, в которые никогда бы не поверил, если бы сам не прочел. Тревожные известия мешают ему отвлечься, удалиться от шума, от предметов, от окружающих его несчастных существ и предаться размышлениям в ожидании звездного часа. Он делает вдох, стараясь удержать воздух в желудке, в пупке, в носу, в щиколотках и в то же время расслабить мышцы ног («к сожалению, чересчур тощих», — подмечает он рассеянно). Потом повторяет про себя свою личную мантру[191]: пусть он не знает точного значения этого санскритского слова, зато мантра помогает ему обособиться от окружающего мира. Он с трудом разгибает спину, сгорбившуюся под тяжестью прочитанных книг и многолетнего самоанализа, в который Хорхе, забыв о времени и людях, углубляется, когда сидит на скамье в парке и сосредоточенно разглядывает землю у своих ног, муравьев, беспечно снующих в поисках хлебных крошек. Он опускает правую руку на левое колено, стараясь создать внутреннее движение, подсознательный поток, который отключит его чувства и сделает неслышными грохот грузовиков, набитых милисиано, голоса стариков и женщин, отправляющихся на заводы и фабрики, чтобы заменить мобилизованных, гудки пароходов, блокированных у выхода из бухты напротив крепости Эль-Морро, монотонный голос диктора, повторяющего одни и те же сообщения и сводки новостей. Хорхе хочет уйти от себя, высвободиться из-под контроля своего «я», дать возможность мыслям литься вольным потоком, бежать от хаоса людского разума, отыскать внутри себя дорогу к истинному покою, которого он никогда не мог по-настоящему достичь, несмотря на все упражнения и доктрины.

А возможно ли вообще, спрашивает он себя, жить и не жить на земле, быть здесь, сидеть на этом коврике и в то же время уноситься вдаль, покидать свое тело, отстраняться от людских глупостей и страданий? Как удается это посвященным? Что сделать, чтобы не беспокоиться о земной судьбе, избавиться от постоянного страха смерти? Как избежать гнева — ибо это заклятый враг человека, — когда людям угрожает абсурдная война? Он хочет отбросить тревогу, сомнения, которые на склоне лет подточили его веру — ту самую, что поддерживала его, когда он стенографировал под диктовку американского управляющего, когда ходил по домам, предлагая талисманы, когда долгое время жил по существу милостыней. Только религия, надежда на будущую жизнь поддерживали его, не давая превратиться в животное, обнажая никчемность денег, общества, его собственного существования. Он открывает глаза (черные мутноватые точки) и созерцает приземистые старинные здания, мощеную площадь с конной статуей посередине, играющих детей, узкую улочку, по которой ковыляет старик в форме милисиано, возвращающийся, должно быть, с ночного дежурства. Не были ли революционеры еще большими простаками, идеалистами, мистиками, чем он сам, когда вообразили, будто смогут искоренить зло и победить обитающее поблизости чудовище? Прикрыв глаза, он тихо произносит строки старинного японского хокку[192]:

Если я обернусь,

этот путник

обратится в туманную дымку.

Хорхе оборачивается, но видит не туманную дымку, а молодых людей, которые устанавливают на площади зенитное орудие. Они готовы, так же как Давид, умереть за свою веру, снедаемые лихорадочной страстью, полные отваги и решимости, что, как ни странно, почему-то ему нравится. «У них есть вера, — думает он, — и убежденность, которую не поколебать самыми вескими доказательствами, даже если сказать, что эта зенитка — какой бы внушительной она ни казалась — всего лишь жалкая железка в сравнении с ядерным оружием и что эта толпа, которая собралась вокруг, подбадривая их и скандируя лозунги, подвергает себя страшной опасности и может исчезнуть с лица земли, раствориться в тумане, в вакууме». Ах, если бы он сумел достичь высшего сосредоточения, отключить восприятие, самоуничтожиться и плыть — вот так… так! Но это длится всего миг: он сразу же соображает, что не сможет избегнуть общей несправедливой судьбы — ракетного взрыва. Он всего лишь жалкий человечек, один из многих, тонкая ниточка, которую так легко разорвать, существо, подчиняющееся тем же непреложным законам жизни, такая же жертва инстинкта, побуждающего искать укрытие, спасать свою большую продолговатую голову, тощее тело, перепуганное сердце.

Он старается отрегулировать дыхание, поочередно затыкая то одну, то другую ноздрю, очистить легкие и кровь, что струится по его жилам, избавиться от проснувшегося желания обнять молодую девушку, чтобы она согрела его, как царя Давида, своим горячим телом. Желание, чувственность, новое искушение — в его-то годы, — ненужное, но глубокое возбуждение, испытываемое им в такой позе, — от всего этого он тоже давно отказался, когда убедился, что любовь — всего лишь эгоизм, влечение пола, забота о продолжении рода, стремление объединить усилия, чтобы облегчить жизненное бремя, упущение Создателя, фальшивая страсть, вроде той, что внушила ему когда-то одна женщина, чье имя так и осталось для всех загадкой. Она заставила Хорхе страдать и потом предала, бросила в лицо, что он может убираться к своим травкам и молитвам и не морочить ей голову всякими бреднями. Она — живой человек и хочет жить нормально, и не когда-нибудь, а теперь. Эту давнюю историю, историю своего сумасбродства, он стер из памяти с помощью покаяния… Однако дьявол появлялся изо дня в день, упрекал его, доказывал, как много он потерял на пути к смерти, тыкал в глаза примерами из Ветхого завета. Разве не было в чертогах царя Соломона семисот жен и трехсот наложниц, разве не было прекрасной возлюбленной, чей нос — башня Ливанская, глаза — голубиные, а два сосца — как двойни молодой серны? Разве не встречались ему в «Рамаяне»[193] эротические сцены, заставлявшие его дрожать, как подростка? И так ли уж отличается нирвана от наслаждения, стремление к стабильности, устойчивости, неизменному покою — от постоянной потребности чувствовать, наслаждаться, заботиться о здоровье и развитии организма? Быть может, он не расслышал зова природы, исповедуя ложный обет безбрачия, искусственное целомудрие, которое на самом деле противоречит библейскому завету «плодитесь и размножайтесь»?

Хотелось бы знать, что в конце концов вынуждает его цепляться за жизнь, если он уже ничего не находит в этих ежедневных раздумьях и не проникает ни в какую тайну, словно ее не существует, равно как и божественной сущности, к которой надо стремиться… Сомнения, сомнения… Он порвал с шарлатанами, толковавшими ему темные места в сочинениях Блаватской; распрощался наконец с бессмысленной службой и обходился пенсией, чтобы удовлетворить самые минимальные нужды; забыл и думать о музеях, куда частенько захаживал прежде, под руку с покойной Маргаритой, полюбоваться подлинным Гойей, Венециано[194] и даже Рафаэлем, о вечерних концертах на Пласа-де-ла-Катедраль, когда музыка дарила ему неземное блаженство. Теперь он разговаривает лишь сам с собой, с призраками прошлого и предметами, со статуэткой Будды, который, похоже, издевается над своими учениками, поскольку все его наставления, поучения и прочее напоминают дешевый фарс, рассчитанный на невежд. Хорхе не сумел умерить свои аппетиты, победить голод и чувственность, страх боли, жажду жизни, ответить на вопрос, правилен ли избранный им путь. Стоит ли превращаться в растение, которое двигается лишь под действием тропизмов[195]? Возможно ли раствориться в окружающем, добиться того, чтобы звуки, свет, события не оказывали никакого воздействия на органы чувств, как бы обходя их, проносясь мимо, словно камни, летящие в пропасть? Можно ли не обращать внимания на резкий голос трубы, исполняющей гимн и выводящей его из глубокой задумчивости?

Он встает, выходит на балкон и, перегнувшись через перила, наблюдает за марширующими по площади девушками. Больше всего Хорхе поражает то, что в этой революции активно участвуют женщины, занимаясь делами, которые всегда были исключительной привилегией сильного пола. Дошло до того, что они проходят военную подготовку, и, надо сказать, выглядят весьма внушительно с оружием в руках; ему, человеку сугубо мирному, кажется это противоестественным, хотя, если вдуматься, есть здесь и что-то приятное. Тут он тоже отошел от «Законов Ману»[196], согласно которым женщина зависима от мужчины, она его служанка, покорная, терпеливая рабыня. Он должен признать, что ему симпатична Элена, невеста племянника; у нее решительный характер и большие глаза, и она опровергает его старые догмы, отстаивает свое право строить новый, осязаемый, реальный мир. Она стремилась убедить Хорхе, будто и он — старик — может содействовать коллективным усилиям: «Для этого, дядя, вам не придется отказываться от вашего Евангелия; просто вы сами поймете, что истинно, а что ложно». Нет ли среди девушек-милисиано и ее — этой новой Пенфесилеи, царицы амазонок, сражавшейся с Ахиллом у стен Трои? Это необыкновенная девушка, такую ему надо было бы встретить много лет назад, когда он еще мог круто изменить свою жизнь, обзавестись потомством, хоть немного насладиться обманчивым людским счастьем, даже не отказываясь от мистических доктрин, уничтожения собственного «я», от астральных прожектов — от всего того, что с каждым разом кажется ему все более чудовищной белибердой, на которую он ухлопал все свои силы и разум. Он обрек себя на одиночество и теперь украдкой разглядывает длинные волосы, светлые и темные, вьющиеся и прямые, выбивающиеся из-под беретов и падающие на белые или смуглые плечи, которые он с удовольствием погладил бы кончиками пальцев, впившихся в перила балкона… Глядя на гибкие талии и округлые формы этих женщин, ставших солдатами, на то, как лихо и ловко обращаются они с винтовками, что делает их еще привлекательнее, Хорхе размышляет о совершенстве существ, созданных из ребра Адама и соединяющих в себе красоту, нежность, огонь, воздух и землю, все первичные элементы…

Он медленно возвращается в комнату и садится на пол, вытянув вперед ноги и стараясь принять позу лотоса — это упражнение помогает достичь сосредоточенности духа. Потом засовывает правую ногу под левое бедро, почти касаясь паха, и проделывает то же самое с левой ногой, при этом стремится наладить правильный ритм дыхания. Однако шум, музыка, невнятные слова речи, которую кто-то произносит на площади перед подвывающим микрофоном, моторы грузовиков и даже ветер, свистящий у него в ушах, — все мешает ему добиться нужного настроя. Такое часто случается с ним в последнее время, хотя Хорхе должен сознаться, что ему редко когда удавалось насладиться душевным покоем, просветлением, ощущением свободы и абсолютного владения телом и душой, обещанных йогом, который приобщил его к этой философской гимнастике. Видимо, его взволновало сообщение о том, что двадцать пять советских судов приближаются к установленной американцами так называемой «карантинной зоне», где может произойти столкновение, которое приведет к ядерной войне. Он старается представить себе воды Атлантики, Саргассово море, Бермудский треугольник, Гольфстрим и Эквадорское течение, ураганы, исполинские волны, на которых пляшут корабли, и непрерывно крутящееся колесо судьбы, с каждой минутой приближающее мир к катастрофе. Расплавится ли суша, соединится ли она опять с морями? Сольются ли моря с небесной твердью, повторив в обратной последовательности действия Создателя? И воцарится ли вновь тьма над бездною, наступит ли хаос? Несмотря на свои верования, Хорхе стоит большого труда спокойно принять — как кару сбившемуся с пути истинного человеку — этот всеобщий конец, который вот-вот наступит. Даже Всемирный совет церквей, как сообщило радио, осудил агрессивные действия Соединенных Штатов, а английский философ Бертран Рассел призвал президента Кеннеди положить конец безрассудству. Он же, Хорхе, ничего не может сделать, разве только попытаться отбросить все, что тревожит его и связывает с судьбами других, с людскими страстями и тревогами. Он закладывает руки между ног и начинает наклоняться назад, чтобы принять позу рыбы, которая, считает он, помогает подготовиться к медитации и дает отдых всему телу. Он выгибает позвоночник и, коснувшись теменем пола, делает глубокий вдох, сосредоточив внимание на солнечном сплетении. Теперь черед мантры. Что все-таки означает это древнее слово, которое, наверное, никто, кроме него, не умеет правильно произнести? Может, это мольба о предотвращении катастрофы? Он повторяет ее раз, другой, десятый, хотя уверен, что все это лишь пустая уловка: атом не пощадит и обитель духа.

Хорхе задерживает дыхание, твердя про себя: «Прана дает мне радость, бодрость, любовь, силу». Потом выпускает воздух через правую ноздрю, снова делает вдох, выдыхая уже через левую ноздрю, и повторяет это упражнение двенадцать раз. Однако страх, уныние, слабость и прочие горькие чувства, преграждающие путь к моральному совершенствованию, не исчезают и после упражнения, они пронизывают его мозг. Он понимает, что от надвигающейся угрозы не убежать; невозможно усилием воли на время превратиться в крохотную точку в пространстве, чтобы потом, когда беда рассеется, подобно грозовому облаку, вновь обрести прежний облик и обычное спокойствие. Война докатится и до его дома, думает он, и он не сможет избежать ее последствий: рухнут эти стены, картины, потолок, рассеченный, как шрамом, давнишней трещиной; исчезнут в пламени двери, шкафы, полки с книгами, в которых говорится о глупых пророчествах, абсурдных чудесах, таинственной способности предсказывать будущее, о карме[197], метафизике, алхимии, магии, теософии — обо всем этом нагромождении доктрин, идей, иллюзий, на которые он убил лучшие годы жизни. Развеются по ветру его звездные карты; его собрание молитв на разных языках — хинди, латыни, древнееврейском, каком-то неизвестном языке, арабском; календари, отмечающие движение солнца и других светил, даже самых далеких звезд; его стенографические записи — ряды механически выведенных значков; муслиновая ткань, бамбуковая трубка, вощеная нитка для очищающих священнодействий; циновка, скамеечка, палка; фантазии, комедия, закончившаяся ничем раньше времени — без аплодисментов, наград, утешительных слов. Ракетный кризис разворошил и смел весь этот умственный хлам, заставив уразуметь, что человек не может жить — как бы он того ни хотел — под стеклянным колпаком, предаваясь медитации и попивая козье молоко, в ожидании мнимого перевоплощения и будущей свободы, поскольку он — частица и продукт общества, тревоги которого, к счастью или к сожалению, неизбежно его касаются, задевают, волнуют. Сейчас, например, он не может провести границу вокруг своего квартала и объявить обеим сторонам о нейтралитете, как будто бомба способна поражать избирательно и радиоактивное излучение не распространится за эту черту. Потому что он живет в том же городе, на том же острове, там же, где эти девушки в форме милисиано, Давид, коммунисты, атеисты, народ, который, конечно, верит в план социальных преобразований Фиделя Кастро и готов пойти на любые жертвы. И потом, он не может и не хочет поспешно бежать в Соединенные Штаты, как Хайме и его семья, ведь и туда доберутся ракеты; а пока госдепартамент США потрясает снимками этих ракет, сделанными с самолета, и называет места их дислокации: Гуанахай, Ремедиос, Сан-Кристобаль, Сагуа-ла-Гранде. Хорхе не обладает даром раздвоения, способностью присутствовать одновременно в двух местах, как святой Франциск Ксаверий; ему неподвластны анабиоз, каталепсия и магия факиров, умеющих на длительный срок приостанавливать жизненные функции организма, а затем усилием воли возобновлять их. Ему не хватает смирения Иова, который стоически перенес гнев господа и, пораженный проказой, обсыпанный пеплом с головы до пят, терпеливо ждал божьего прощения. Хорхе просто погибнет в этой войне, о глубинных причинах которой он до последнего времени не желал знать, — ведь все равно никто и ничто не в состоянии изменить законы кармы, объясняющие земные страдания и неравенство. «Однако незнание — еще не аргумент», — размышляет он, поднимая голову и ложась ничком на пол в позе кобры, чтобы обрести уверенность в себе и преодолеть комплекс неполноценности.

Внезапно Хорхе замирает, не закончив упражнения, и прислушивается к гимну, который поют на улице десятки взволнованных голосов. «Кто за Родину пал, будет жить», — повторяет он, и слова эти кажутся ему исполненными глубокого смысла. Они означают, что человек не исчезает бесследно, не переселяется в сомнительные потусторонние миры, а продолжает жить, хотя и умирает, в других людях, которых становится все больше и больше. Так сказал ему — в других выражениях — племянник в тот день, когда хотел убедить, что Екклезиаст ошибался и время умирать может сосуществовать со временем рождаться, строить, насаждать и любить, символизируя не агонию и гибель, а зарождение, созидание, связь с общим делом. Где-то сейчас Давид, этот романтик, к которому Хорхе испытывает сложное чувство привязанности, сочувствия, уважения и некоторого осуждения за его разрыв с родителями. Вчера он решился позвонить ему, но чей-то юношеский голос ответил: «Давид мобилизован, товарищ», закончив разговор привычным, как молитва, призывом, который только что прозвучал внизу, на улице: «Родина или смерть!» Возможно, они больше не увидятся, даже на том свете, если таковой существует несмотря ни на что, и у него уже не будет возможности сказать Давиду, что хотя он, Хорхе, и устранился от мирской суеты, он тоже против порока, преступлений, зла — всего того, что племянник называет эксплуатацией человека человеком. Как знать, не потому ли он не воспользовался билетом на самолет, который Хайме незаметно вложил ему в книгу, не поддался на уговоры сестры, не ответил на их поспешные письма, звавшие его в Майами, где нет коммунистов — что верно, то верно, — зато люди там утрачивают душу, отчуждаются друг от друга и в конце концов теряют себя. Вот почему он решил остаться, не отдавая себе отчета, что тем самым связал свою судьбу с судьбой народа, с судьбой этой щедрой земли, где он искал отдохновения для бренного тела, покоя для сердца и души, избавления от суеты, сострадания к своей бедности, возможности обрести место под солнцем и даже продолжать витать в облаках, как сейчас, тщетно пытаясь проникнуть в сокровенное. И в самом деле, пока он занимается здесь утренней гимнастикой, женщины с винтовками и инструментами в руках садятся в грузовики и едут охранять жизнь и имущество людей. Эта мысль потрясает его, краска стыда заливает лицо, мешая следить за дыханием и положением тела. Внезапно эти упражнения кажутся ему несерьезной игрой — не более того. Он встает с пола и направляется в угол комнаты, где стоит фарфоровый таз с теплой дождевой водой, чтобы умыться. Ему надо поскорее привести себя в порядок, одеться, спуститься вниз, зайти в Комитет защиты революции и сказать: «Я готов помогать вам во всем, сеньора председательница». Или ее следует называть «товарищ»?

Ты лежишь в гамаке, подвешенном между двумя раскидистыми ореховыми деревьями, которые не успели срубить лихие молодцы Тибурона: их разрушительный пыл охладил приехавший с инспекцией лейтенант. Он сказал, что деревьям этим надо лет двенадцать расти, прежде чем они начнут давать плоды — «так что, сержант, поищите другое решение, и чтобы ни единой веточки больше не было срублено, ясно?». «Какие нежности, — ворчал потом Тибурон; для него деревья были лишь досадной помехой, поскольку затрудняли обзор, — хотя, если подумать хорошенько… командир есть командир, но, к счастью, с вами ваш папочка, который позаботится о своих детках. Милисиано! — неожиданно заорал он. — Первому отделению расположиться в роще и предупреждать всякие сюрпризы и вражеские вылазки, усекли? И если даже увидите Красную Шапочку, не церемоньтесь с ней, потому что это как пить дать будет переодетый злой волк!» С тех пор прошло всего дня три или четыре, а кажется, будто было давно: много воды утекло с того вторника, когда вы высматривали ракетные установки, а потом в тот же вечер слушали у репродуктора речь Фиделя, сказавшего, что в грозный час все мы — единое целое. Запомнились и полные тревожного ожидания моменты, когда самолеты американской морской авиации облетали на небольшой высоте ваши позиции, ведя фотосъемку, в то время как Чано следил за ними на экране радара, а Майито не отходил от зенитного пулемета, дожидаясь команды располосовать их на части. В остальном же была обычная лагерная жизнь, тяжелая и неблагодарная, правда, с небольшими вариациями и новыми ограничениями — из-за близости секретной базы; к ней даже вы не имели права приближаться и только махали беретами издали, приветствуя советских солдат, застывших на посту неподвижными свечками. Серхио Интеллектуал исписал за это время немало страниц, светя себе фонариком сержанта, у которого склонность к литературе, к поэзии вызывала смех и подозрения в изнеженности: «Все это бабские штучки, но если вам так уж приспичило написать о народной милиции или, может, сочинить стишок о бледной луне, вместо того чтобы отдыхать, как требует устав, что же, милисиано… могу вам одолжить ненадолго фонарь, только берегите батарейки, запасных я не захватил, а здесь их купить негде».

В дневник Серхио занесены номер его автомата и дата выдачи; ниже следуют строки из «Божественной комедии» — надпись на вратах ада: «Оставь надежду всяк сюда входящий!» Однако именно надежду защищают здесь он и его товарищи. Затем идут имена всех бойцов взвода и обращение к тому, кто найдет эту тетрадь, оно заканчивается словами: «Смерть не страшна, если выполняешь свой долг». Затем он описывает злоключения во время чистки оружия — эту операцию Серхио окрестил «настройкой скрипок» — работа ничуть не легче, а то и тяжелее любой другой: ведь ни минуты не отдыхаешь и в итоге проклянешь и винтовки, и слишком обильную смазку, и плохо подогнанный прицел, и заедающий затвор. Далее следует запись о том, как приходил врач справиться о вашем здоровье, и ты, Давид, наотрез отказался покинуть окопы и пойти в медпункт; начальство долго совещалось, тебе снова прослушивали легкие, выстукивали грудь и в конце концов решили дать лекарство и подождать до завтра или послезавтра. Благодаря усилию воли, а может, лекарствам, температура у тебя спала, и ты почувствовал себя как застоявшийся скакун, хотя паек был скудный — тушенка и галеты — и недосыпали вы: Тибурон принимался трясти вас ни свет ни заря, обзывал лодырями и бездельниками. Странно, ты не помнишь, когда все это произошло, настолько причудливым был бег времени. В четверг или среду? В сентябре или вообще летом? В самом ли деле ты был болен? И знал ли когда-нибудь иную жизнь, кроме солдатской? Это должно быть засвидетельствовано в тетрадке Серхио Интеллектуала, за которым ты сейчас наблюдаешь, а он, пристроившись у какого-то ящика, пишет, останавливается, закуривает, думает и вновь заполняет страницы, вспоминая о том, как Тони ловил вампира, и о дерзких выходках глухого; приводит настойчивые слухи, появившиеся в иностранной печати, о готовящемся вторжении или бомбардировке страны; размышляет о ядерном кризисе, который воскрешает в его памяти теории Клаузевица о военных конфликтах. Недавно он разъяснял тебе, что прусский стратег утверждал, будто война начинается с искусной осады, а ведь «карантин» есть не что иное, как объявление вам осады, с помощью которой вас хотят взять измором, удушить, словно муху под стеклянным колпаком. Серхио рассказывал о блокаде Ленинграда, города, в котором надеется побывать когда-нибудь — лучше весной, тогда можно полюбоваться его цветущими парками; прокатиться по Неве, погулять по мостам, посетить Смольный и Зимний дворец, осмотреть Эрмитаж, увидеть тех, кто, проявляя высочайший героизм, в течение нескольких лет выдерживал осаду нацистских полчищ. Поэтому он хочет изучить русский язык и в свободное время, когда не занят дневником, старательно вырисовывает буквы чужого алфавита или вполголоса повторяет по-русски «карандаш», строго следуя рекомендациям учебника Потаповой, — эту книгу в сером переплете он бережет как зеницу ока. Солдатская служба, обязанности добровольного наставника и пропагандиста, литературные заботы и учеба поглощают его время без остатка. Серхио не отдыхает, даже сменившись с поста, и объясняет это двумя простыми причинами, подробно останавливаясь на каждой. «Во-первых, — поднимает он вверх указательный палец, — если мы вернемся домой через месяц или два в той же самой форме, в тех же очках, с тем же рюкзаком и с прежним опытом, то есть ничего не приобретя и не утратя, это будет означать, что мы потеряли зря время, которого, к сожалению, и так мало, да к тому же оно необратимо». Затем он вынимает один из своих окурков и терпеливо возится с зажигалкой. «Вторая причина, — продолжает Серхио, — заключается в том, что, если нам придется остаться здесь и произойдет битва, как в Армагеддоне[198], мы, по крайней мере, будем знать, что сделали все от нас зависящее, чтобы предотвратить ее и победить, и были до конца верны своим мечтам и идеалам. Иными словами, это единственный способ расширить рамки своей жизни и уместить тысячелетия в мгновение. Впрочем, у каждого найдутся на этот счет и другие объяснения, ибо человек сложен как личность, хотя общим знаменателем для всех нас является самоотверженность, помноженная на самоотверженность же, что и составляет в итоге источник нашей безграничной силы. Это такая величина, которую не вычислить с помощью обычных уравнений, теорем, математических выкладок и всезнающих компьютеров». Он умолкает и окидывает взглядом «гостиную» — небольшую поляну в лесу, где по вечерам собираются милисиано, чтобы отвести душу и пожаловаться друг другу на нехватку воды для умывания, на безрукого повара, который кормит вас подгоревшим горохом, на бесконечные наряды и караулы и на отсутствие женщин, а было бы сейчас неплохо покачаться с ними в гамаке. Глухой Тапиа тут же вспоминает подходящий к случаю анекдот — конечно же, про Пепито или, на худой конец, про священника, который поручил попугаю исповедовать старушек. Это выводит Интеллектуала из философского раздумья и помогает вам на какое-то время отвлечься от забот и тревог.

Ты устраиваешься поудобней в гамаке и заправляешь края москитной сетки под одеяло, чтобы обезопасить себя не только от москитов, которые иначе не дадут заснуть, но и от скорпионов — одного Чано случайно обнаружил под камнем, — от ядовитых пауков, жуков, огромных кусачих муравьев и неведомых пестрых насекомых, привычная жизнь коих нарушилась с вторжением людей. Брезент провисает под тяжестью твоего тела, веревки чуть поскрипывают; темнота и тишина приносят покой, чувство защищенности, и ты можешь на досуге подумать о делах, об Элене, о письме, которое напишешь ей завтра. Возможно, оно попадет к ней в руки спустя много недель, когда не будет уже ни улицы, ни квартала, где она живет, но это неважно: слова любви не умрут и сумеют преодолеть пространство, время, даже галактику, если потребуется. О бивачной жизни ты не станешь долго распространяться: «Мы не сомневаемся в том, что разгромим врага, наш моральный дух как никогда высок. Я жив-здоров, наслаждаюсь чистым воздухом и думаю о тебе, когда просыпаюсь на рассвете и слышу птичьи трели в роще. Эти переливчатые бубенчики напоминают, что жизнь только начинается». Надо спешить на поверку, но ты медлишь, вспоминая про музыкальную шкатулку, которую вы купили у старого часовщика вместо будильника, потому что куда приятнее заводить хитроумный механизм, открывать коробочку, сделанную в виде ларчика для драгоценностей, и слушать, как молоточки вызванивают мелодию — вроде бы Вивальди, чем засыпать с сознанием обреченности, зная, что ровно в шесть прозвучит тревожный звонок и надо будет мчаться на работу, подчиняясь неумолимому бегу минутной стрелки. Как раз в то время в министерстве объявили войну прогулам — этого «коварного и опасного врага», как любили тогда говорить, изображали в виде призрака в черном саване, с кинжалом за спиной, — и когда ты оставался у Элены, тебе приходилось делать над собой нечеловеческое усилие, чтобы открыть глаза, перебороть желание еще немного понежиться в мягкой, теплой постели, хранящей тайну и безумие ночи, протянуть руку и, включив радио, убедиться, что надо скорее одеваться и нестись на остановку автобуса, если не хочешь появиться на «черной доске» в списке противников социалистического соревнования. В эти минуты ужасной спешки и раздражения — ведь ты опять проспал — тихая музыка барокко заставляла забыть и о скороговорке диктора, сообщающего точное время, и о дурном настроении. «Возьми себя в руки, если не хочешь, чтобы я считала, будто все это из-за меня». Готовя кофе, Элена говорила, что умом признает всю эту тиранию расписаний, записных книжек и настольных календарей — «но все же я думаю, что в будущем, при коммунизме, произойдет тихая, естественная революция, и люди будут подчиняться более гибкому распорядку, станут гораздо непосредственней, смогут уделять больше внимания творческому досугу, красоте, своим способностям и чувствам». Она приносила чашки и усаживала тебя за низенький сервировочный столик. «Побудь еще минутку, неизвестно, увидимся ли мы сегодня вечером или завтра. Как ты думаешь, что мы будем испытывать, если вдруг по какой-то причине разлучимся, не успев даже попрощаться, бросим все на полдороге, не скажем друг другу таких затертых, но вечных слов о любви до гроба?» Так оно и случилось, но тебе чудится, что ты до сих пор помешиваешь серебряной ложечкой тот самый кофе и видишь ее руки, которые развертывают салфетку с вышитой монограммой, грудь под легким халатиком, глаза прорицательницы, пристально глядящие на мир, края скатерти, чуть колеблемые ветром, календарь трехлетней давности с красивыми видами карибского побережья. Вопрос тем не менее звучит для тебя странно, и ты наотрез отказываешься отвечать на него — «не потому, что я спешу на работу, Элена, а потому, что хочу, чтобы мы были оптимистами и считали себя единственными смертными, способными на такое чудо: любить вопреки всем преградам, невзирая на то, будем ли мы вместе или расстанемся на многие месяцы и годы. Главное — верить друг другу и нашему счастью». Вот что ты сказал бы ей, даже если бы по радио передали сводку новостей от двадцать шестого октября и сообщили бы об обмене посланиями между генеральным секретарем ООН и руководителями Соединенных Штатов и Советского Союза, в которых выражалось стремление избежать столкновения кораблей в открытом море и дальнейшего обострения обстановки. Мысли эти возвращают тебя обратно в лагерь, к этим ракетам; их запуск означал бы, помимо всего прочего, злую насмешку над твоими словами.

Сейчас вопрос стоит иначе, гораздо острее: сохраните ли вы силы, желание, мужество, чтобы любить друг друга, если выживете? Может ли существовать островок счастья посреди мира развалин, мрака, горестей и страданий? Какой смысл в попытке оживить чувство, если оно отживет, станет ненужным, бесполезным, потому что корни, питавшие его, — солидарность, необходимость поддерживать друг друга, — будут вырваны на всей планете? Это наихудший вариант ответа на сомнения Элены, о которых она поведала тебе в то утро, когда всего лишь хотела снова услышать о твоей любви и, как всегда, делала вид, будто не выпустит тебя — «пока ты не пообещаешь, что перевернешь небо и землю, лишь бы найти меня, если я останусь в живых; что не полюбишь никого так, как, по твоим словам, любишь меня, и что никогда меня не забудешь, даже если пройдут годы и ты женишься на другой женщине, возможно, более красивой, чем я». Она вставала на пороге, не обращая внимания на протесты «опаздывающего бюрократа», пока наконец ценой поцелуев и клятв ты не прокладывал себе дорогу к двери, выскакивал на лестницу, здоровался с соседкой с первого этажа, которая оказывалась тут как тут, и пулей выбегал на улицу, потом хватал такси и приезжал в министерство ровно за секунду до начала работы. Ты считал, что вопрос Элены на самом деле вызван скрытым опасением, что ты примешь предложение и уедешь учиться в Германию на пять или шесть лет. За такой срок прочные, на первый взгляд, узы, связывающие вас, могли бы ослабнуть, ведь вы еще не жили одной семьей и не успели приобрести опыта совместной жизни, из которого рождаются полное доверие и уверенность друг в друге. Однако ты решил продолжать учебу на родине, прерванную вначале из-за закрытия университета перед самым падением диктатуры, а позднее на тебя нахлынула масса дел; это огорчало отца, он видел в лиценциатуре единственную возможность, не считая, разумеется, денег, освободиться от ненавистной рубки тростинка. Но ты не хотел оставаться в стороне от бурного подъема, охватившего всю страну, ты сознавал, что являешься свидетелем событий исключительных, собственными глазами видишь, как рушится старый режим, участвуешь в кипучей работе, живешь в напряженную и неповторимую эпоху, о которой потом тебе никто не сможет рассказать с той же наивностью, романтизмом, задором и убежденностью, с той же страстью, какую ты испытываешь теперь. Ты не хотел расставаться и с Эленой, не хотел лишаться счастья все время ощущать ее рядом, чувствовать, что она разделяет твои огорчения и заботы, наполняет тебя своей нежностью, своими мыслями, своей жаждой жизни, своим неуемным желанием совершенствоваться, расти, стремиться ввысь, ведь все то, что перестает развиваться — в том числе и любовь, — обречено на застой, старение, бесследный и бесславный распад. Была и еще одна причина остаться — скоро у нас родится ребенок, и врач, подтвердивший это, сказал, что вам надо задуматься об ответственности, которую вы береге на себя, о доме для малыша, о том, как важна семья именно сейчас, при социализме, хотя вы предпочли бы обойтись без обычных, но никому не нужных формальностей. Обо всем этом вы проговорили целый вечер, позволив себе такую роскошь, как ужин в кафе «Монсеньор». Там вы наслаждались голосом Болы де Ньеве[199], который, казалось, наэлектризовывал клавиши рояля тонкими черными пальцами; он грациозно двигался и пел свои лучшие песни: «Друми мобила» — колыбельную для негритенка, «Если б ты полюбила меня, как тебя я люблю», «Прилетай, прилетай, моя голубка», и в маленьком зале, внутри вас самих, словно бились крылья, а знакомые слова превращались в тайные знаки общего чувства. И тогда ты попытался спросить у Элены, чем вызван тот ее вопрос, который она потом много раз повторяла. Что это: сомнение, неуверенность или предчувствие, будто любовь ваша непрочна, а пылкие обещания первых дней — ненадежны? Отблеск свечей падал на ее лицо, когда она, улыбнувшись, возразила: «Дело не в этом; мужчины, Давид, не понимают, что мы, женщины, можем одинаково глубоко чувствовать правду и вымысел, настоящее и будущее, определенное и вероятное. Логика сочетается в нас с интуицией, рассудочность уживается с воображением, и поэтому мы легко представляем себе даже немыслимое, страдаем от выдуманного так, словно оно существует на самом деле. В любви нам необходимо ощущение тайны; мы испытываем трепет, когда нарушаются запреты и традиции; даже вверившись любимому человеку, мы не избавляемся от безотчетной тревоги. Так уж мы устроены, что беспричинно грустим в минуты великой радости, изобретаем мнимые опасности и трагедии там, где их нет и в помине. Мы не можем жить без романтических приключений, маленьких дилемм, то и дело встающих перед нами, препятствий и двойственных решений, смелости и отваги, чтобы противостоять обществу, родителям, другой женщине, чужому характеру, трудностям и — со временем — такому извечному врагу, как привычка. Словом, нам необходим конфликт — подлинный или вымышленный, ибо такова суть и природа любви. Мы нуждаемся в понимании, сострадании, сочувствии, в твердой и надежной руке, на которую можно было бы опереться, в отзывчивой душе, которая служила бы нам надежным убежищем, даже если мы никогда не узнаем с этим человеком настоящего счастья». Она замолчала, и ты до сих нор хранишь в памяти те прекрасные минуты. Несравненный Бола вновь запел; официант наполнил ваши бокалы розоватым вином — «специально для влюбленных», — заметил он, — а ты загадал желание и все повторял его про себя: «Верь в судьбу, Элена, только не привыкай ко мне, как к чему-то данному и неизменному. По-прежнему делись своими мыслями и сомнениями, ведь они говорят о твоей неутомимой жажде быть со мною, противостоять человеческим слабостям, водовороту неожиданных перемен, нарушающих спокойное течение реки к морю, неумолимому бегу времени, измеряемого вращением Земли и загадочной пульсацией Вселенной, недолговечности жизни, в которой мы уже не сможем существовать раздельно, друг без друга, словно одинокие меркнущие звезды».

Так закончилось ваше выяснение отношений, которое превратилось со временем в своего рода игру со строго определенными правилами и вариантами. «Что бы ты сделал, если бы я навсегда исчезла, погибла от несчастного случая, землетрясения, извержения вулкана, столкновения с кометой? Какой была бы моя преемница? Блондинкой со светлыми глазами? Похожей на меня или совсем другой?» Однако жизнь, как сказал поэт, превосходит любую фантазию. Сейчас ты стоишь перед более серьезным выбором, и это мешает тебе продолжить шутку, описать другую Элену, которая будет утешать тебя в дни скорби, ибо человек слаб по природе и не способен долго носить в себе горе. «Ты законченная материалистка, — сказал ты однажды Элене, — и не можешь понять любовь к умершим, чувство, которое — стихийно или осознанно — проявляется в жизни, в творчестве, в наслаждении, в смехе; оно нуждается в присутствии другого человека, в общей работе и воплощается в прекрасных и вполне ощутимых вещах». Вы шли по улице Сапаты, возвращаясь с многолюдного митинга, который проходил на площади Революции, и вид тихого старинного кладбища, расположенного в самом центре города, навел вас на разговор о людях, которые как бы умирают сами, когда теряют близкого человека, и предаются отчаянию, мучительным воспоминаниям, обрекая себя на добровольное заточение в мире призраков прошлого. Да ты и сам бы хотел, чтобы в подобном случае Элена похоронила свою любовь к тебе, постаралась бы забыть, не превращая горе в тягостную ношу, нашла бы другого мужчину и отдала бы ему в стократном размере все то, что берегла для тебя, — все то, что не успела дать, потому что только любя можно воскресить прежнюю любовь: ведь для того, чтобы не угасло пламя, надо подбросить новую охапку дров. Эта тема не слишком соответствовала ясному солнечному дню, но Элена тем не менее сказала, что готова выполнить наказ — «но ты должен обещать: твой дух не будет таким ревнивым, как ты, не распугает претендентов и не станет являться мне по ночам, требуя дать обет безбрачия». Однако в этом ты уже не можешь торжественно поклясться, положив руку на памфлет Чучо Кортины, и требуешь, чтобы она, по меньшей мере, дождалась, пока твое тело охладеет и увянут цветы на могиле. А пока что ты покачиваешься в гамаке и слушаешь нескончаемый стрекот цикад, шелест листвы, покашливание Серхио, который продолжает писать свой дневник мелким убористым почерком, чтобы оставить свидетельство об этих последних часах. «Наше время кончается, Элена, мы не знаем, будет ли что-нибудь потом и представится ли случай проверить наши слова, продолжить поиски счастья, которое неотделимо от счастья других людей».

Возможно, когда-нибудь ты отправишься в обратный путь в кузове того же грузовика, только на этот раз поездка будет спокойной и безмятежной, словно ты возвращаешься с экскурсии, не везя с собой иных впечатлений, кроме ярких красок долины Виньялес и ее несравненных орхидей. Возможно, на горизонте сквозь легкую дымку будет светить ноябрьское или декабрьское солнце, отбрасывая рассеянный свет на то же самое шоссе, по которому ты ехал вчера, но теперь его серебристая лента станет разматываться в другую сторону, и оно будет заполнено скрипучими повозками с тростником, запряженными волами, рядом с которыми пойдут крестьяне, распевая куплеты собственного сочинения. Все будет так, словно ты смотришь знакомый фильм и вдруг замечаешь в нем некоторые поправки: здесь слегка изменился пейзаж, немного не так звучит музыкальное сопровождение, и того поселочка за поворотом вроде бы не было в прошлый раз, равно как и надписи «Добро пожаловать!», а кроме того, отдельные куски смонтированы по-другому. Обратный путь покажется тебе совершенно иным — по своему ритму, по новым неожиданным планам и ракурсам, сбивающим с толку и мешающим отделить прошлое от будущего. Армейский грузовик помчит тебя через поля, равнины и перелески, возвращая из небытия в новую жизнь, на твое место среди людей…

Порыв ветра унесет обрывки песни о милисиано-артиллеристе, отзвук припева «Молодая гвардия на посту всегда», хором повторенный лозунг «Куба — да, янки — нет!», эхо гуагуанко, которое исполнит Чано, отбивая ритм на ящике, под аккомпанемент ваших ложек и фляг. В его песне будет и отчет о происшедших событиях, и насмешка над наглым «империалистическим тигром», и бьющая через край заразительная радость, и непоколебимая уверенность в том, что очень скоро он вернется к своим спортивным тренировкам — «так-то, белявый», — поднимется на ринг, чтобы нокаутировать всех своих соперников, и станет чемпионом всевозможных турниров и олимпиад. Он заставит тебя задуматься о собственном будущем, напомнит о вопросе, который вырисовывается в конце пути: возобновишь ли ты свою жизнь с того места, на котором она прервалась вчера? Вернешься ли к планам, которые еще недавно считал неосуществившимися? Переделаешь ли дела, которые отложил? Возможно, ты встретишь Элену на вашем обычном месте, под фламбояном; она станет ждать тебя как ни в чем не бывало, словно ваша разлука была лишь мимолетным наваждением, ужасным сном, куском жизни вне времени, в другом измерении; и ты сможешь тут же жениться на ней, созвать друзей, которые осыплют вас, по обычаю, пригоршнями риса, превратиться в супруга, отца, деда, прародителя грядущих поколений. Этот финал будет означать возвращение к началу, новую встречу с миром, окончание одного этапа и рождение другого, где тоже будут свои изменчивые образы, пустые кадры, нерешенные проблемы, новые сражения, иные обстоятельства, возможность иной судьбы и смерти.

Позади останется лагерь, вновь ставший пастбищем, где щиплют траву мирные стада, и уже никто не сможет точно определить, где стояли ракеты или орудия, от какой борозды начинались проволочные заграждения или траншеи, рядом с каким из вновь посаженных деревьев находился командный пункт или проходила вторая линия обороны. О том, что было на месте, которое могло стать эпицентром всемирных событий, перекрестком эпох, точкой столкновения противоборствующих мировоззрений, напоминает, пожалуй, лишь ветхий загон, где ты проведешь еще немало ночей на посту, размышляя о человеческой судьбе и из последних сил противясь москитам, холоду, усталости, голоду, недосыпанию, борьба с которыми потребует от тебя стоицизма, мужества и философского отношения к жизни — трех главных качеств настоящего милисиано, как уверяет Серхио Интеллектуал. Завтра, перед отъездом, ты бросишь прощальный взгляд на пальмовую рощу, ореховые деревья и сосны, на глыбу вывороченной земли, сквозь которую уже успел пробиться зеленый росток, робкая былинка, что вскоре станет кустиком, цветком, пастбищем, кормом, семенем в процессе непрерывного обновления, частицей знамени возвращенной надежды, что взовьется на фоне серого неба, в которое ты с тревогой всматривался, ожидая увидеть яркую вспышку, грозное зарево, дыру в пространстве, начало вражеской бомбардировки, каковой удалось избежать в последний миг. Это произошло в результате соглашения между Советским Союзом и Соединенными Штатами; благодаря отчаянному компромиссу, не оцененному тобой в то время по достоинству, хотя он обеспечивал безусловное сохранение мира; в результате взятого американцами обязательства не вторгаться на Кубу в обмен на вывод советских ракет, на немедленный демонтаж той самой базы, в окрестностях которой вы находились, сильные не столько оружием, сколько духом, осуществляя священное право на защиту родины; благодаря решению, в итоге обернувшемуся победой социализма, человечества, гарантией твоей жизни, подвергнутой жестокому испытанию в этой затерянном, безымянном местечке, с которым ты распрощаешься через несколько недель, когда сержант Тибурон зачитает вам приказ о демобилизации и не упустит случая, чтобы призвать вас крепить дисциплину и боевую готовность — «потому что янки не перестанут играть с огнем, усекли?» Ты будешь ликовать вместе со всеми и прославлять сержанта, но он прервет потоки лести и славословия: «Отставить лизоблюдство до прихода лейтенанта, усекли?» А потом, уже серьезно, отбросив шутливый тон, скажет, что все вы честно исполняли свой долг на переднем крае обороны и никто из вас не дрогнул, не струсил, не спрятался в кусты. Вы были готовы выполнить любой приказ Фиделя Кастро и с честью поддержать твердую позицию правительства. Воодушевившись, Тибурон повторит знаменитые лозунги, снова ввернет непременное «со щитом иль на щите», а в конце воскликнет: «Им нас никогда не победить!» Ты опять залезешь в кузов знакомого грузовика, в котором, как и тогда, будут свалены в кучу узлы, наспех уложенные вещевые мешки, нераспечатанные ящики с боеприпасами. Рядом торопливо займут места твои товарищи, и среди них ты различишь нескладную фигуру Серхио Интеллектуала, с потухшей сигаретой в углу рта, — он прислонился к борту и старается запечатлеть в памяти торжественность момента, запомнить эту атмосферу всеобщего ликования, это место и то, что с ним связано, коллективный героизм всей страны, это ставшее уже историей время, о котором, вероятно, он попытается рассказать на нескольких страницах, мучительно подбирая нужные слова и выражения, чтобы все выглядело так, как на самом деле. Тебе это еще предстоит пережить, Давид: например, субботу двадцать седьмого октября, когда конфликт вступил в критическую фазу после того, как ракетой «земля-воздух», выпущенной неподалеку от лагеря — или, может, за много километров отсюда, — был сбит американский самолет-шпион, один из знаменитых У-2, что постоянно нарушают ваше воздушное пространство. Весть эта передается из уст в уста, воодушевляя бойцов. Ее оживленно обсуждают Тони и глухой Тапиа, о ней упоминает в краткой речи Чучо Кортина, она будоражит Чано, Майито и весь взвод, ожидающий, что вот-вот будет дана команда и заговорят зенитки, хотя Соединенные Штаты угрожают новой засылкой самолетов-шпионов, но теперь уже в сопровождении реактивных истребителей, которым отдан приказ в случае необходимости открывать ответный огонь по МиГам. Одновременно приводятся в боевую готовность американские ядерные средства во всем мире, а во Флориде сосредоточивается самое большое число самолетов и боевых кораблей, какое когда-либо использовалось в качестве сил вторжения. Человечество толкают в пропасть, к катастрофе, приближение которой вы ощущаете в разреженной атмосфере, в черных тучах, в надвигающейся грозе, в напряжении и странной тишине, воцарившейся на базе, — ее нарушает лишь непрерывный резкий свист, — в скрипе башмаков Тибурона, который пришел проверить, как у вас дела. Он протискивается в узкую щель рядом с тобой и разрешает выкурить по последней сигарете, потому что потом — «Прощай, Лолита, навсегда». Его слова подкрепляются покашливанием Интеллектуала; негромко и спокойно он прощается с сержантом, с Тони, с тобой, со всем взводом, с книгой, которую уже вряд ли напишет. Но ясно одно: ее допишут тысячи анонимных авторов, дополнят сами герои событий, а может, и ты через много лет возьмешься за перо или кто-нибудь еще, кто решится написать обо всем этом и возвратит тебя в тот день и на то место, где ты сейчас готов в любую минуту дать отпор врагу.

Мигель Барнет ГАЛИСИЕЦ

MIGUEL BARNET

MIGUEL BARNET

GALLEGO

1983

Перевод Э. БРАГИНСКОЙ

Мануэль Руис — это и Антонио, и Фабиан, и Хосе. Это переселенец из Галисии, иммигрант, который оставил родную деревню в поисках счастья, в надежде на лучшую долю. Он пересек Атлантический океан «налегке», как сказал бы Антонио Мачадо [200] , чтобы выковать себе новую судьбу в Америке. Его жизнь — органичная частица жизни нашей страны. Укоренившись на Кубе, он, подобно астурийцу, каталонцу или канарцу, внес свой вклад в формирование национальной самобытности кубинского народа.

В этой книге, как я уже сказал, Мануэля Руиса могли бы звать Антонио, Фабианом или Хосе, но он — МАНУЭЛЬ РУИС, г а л и с и е ц.

I ДЕРЕВНЯ

Galicia está probe

pr’a Habana me vou.

¡Adios, adios prendas

do meu corazón!

Rosalía de Castro [201]

Бывает, ухватишься за какую-нибудь мысль, и она разом изменит всю твою судьбу. Я порой опасаюсь этого. Характер у меня упорный — рано или поздно выйдет по-моему. Если мне что в голову вошло, я не тяну, не канителю — сразу за дело. Вот так и попал я на Кубу. Тогда только о ней и говорили. Мол, в Гаване и тебе порт, и тебе фрукты какие хочешь, и тебе женщины. Я смолоду был легок на подъем, ну, и сказал себе — чего ждешь, Мануэль, тебе самому решать, ты над своим разумом хозяин. Взял и уехал. Быстро собрал вещи, и с родней прощаться недолго. Люди они неплохие, да вот не решались вырваться из убогой жизни. Нет, понимать я их понимал — моя деревня хоть и бедная, а летом глаз веселит. Но такие туманы, такие холода, попробуй их выдержи! Я с самого детства мечтал о солнце, о пышных деревьях. Столько всего наслышался о Кубе, что и раздумывать не стал. Куба у каждого в мыслях была, еще бы! Ее расписали как рай земной: и красота несказанная, и веселье сплошное. Разве кто подозревал, что там придется работать без продыха. Поди знай, где тяжелее — ставить копны или рубить сахарный тростник? Работать на холоде радости мало, но когда солнце прожаривает тебя до костей — это, по мне, и того хуже. А вообще-то бедняк везде добывает хлеб в поте лица. Я на Кубу приехал по своей воле, спору нет. Деревенская жизнь мне опостылела — это раз, и потом, не хотел на военную службу идти. Испания из одной войны в другую влезала. А ради чего? Бедняки — вот кто клал головы на этих войнах. Полковники и всякие там чины возвращались домой живыми и невредимыми, как и тогда в войну за независимость Кубы. Сколько молоденьких новобранцев полегло в кубинскую землю, а кто вернулся — большинство покалеченные, полные доходяги. Высокие чины — нет. Эти приезжали с разъевшимися мордами, этим главное, чтобы воевали мы, парни из Галисии, а у нас от голода желудки к спине приросли. В шестнадцать лет во мне было всего восемьдесят фунтов, так сказали на призывном пункте, где я из любопытства взвесился. Это у меня на памяти, потому что кто-то рассмеялся:

— Когда придет его срок, пошлем вестовым, пусть летает — по всем признакам, быстроногим будет.

Что ж, не ошиблись. Я такой быстроногий, что разбежался и попал в Гавану. Но чтобы забыть свое родное — ни в жизнь. Моя земля — это моя земля. Я должен почитать ее всегда и везде. Не любить родную землю — все равно что не любить родную мать или подбросить родного сына в сиротский дом. Земля, где ты родился, всегда добра, и там от тебя никто не отвернется. Сколько галисийцев прожили на Кубе по шестьдесят лет, а доживать последние денечки приехали в свою деревню. Родня тоже тебя не забывает, хоть ты пишешь раз в год по обещанию. Такой уж мы народ. Верность родине, семье у нас в крови. Мой случай не в пример другим: у меня родных мало, а теперь и того меньше. Стало быть, не за кого особо держать ответ в деревне. Беспутной жизни я хватил без меры. Но никого не обидел и ни у кого ничего не клянчил. Сам свою судьбу строил и работал как вол. Вот и вся правда.

Когда вспоминаю Галисию, нет во мне той жгучей тоски, о которой всегда говорят. Прошли годы и годы, жить осталось всего ничего. К тому же я приезжал туда на несколько месяцев, и в памяти моей все живо… Детство у меня было мало сказать невеселое. Вкалывал с утра до вечера. Чего, казалось бы, хорошего, а поди-ка, люблю свою деревню. Правда, сегодня ее не узнать. С голодухи не умирают, дороги понастроены, газетами торгуют. В моем детстве там было тише, чем на кладбище. Часовня стояла, заезжий двор, но вместо жизни — спячка. Одни сплетни да пересуды. Лягушек и сверчков дополна, а вот электричества или машин в глаза не видели. Моя мать, бедняжка, совсем оглохла, только молилась и плакала, но делать ничего не могла. С той поры, как мой отец утонул в заросшей тиной запруде, мать сделалась точно неживая. Мой дед говорил своим приятелям, будто она оглохла потому, что на крик кричала: «Мануэлильо, Мануэлильо! На кого ты меня оставляешь!» Отца затянуло на дно, и, чтобы его вытащить, спустили всю воду в запруде и к брючному ремню привязали ему кабель. Он, говорят, был похож на вспоротую рыбину, и моя мать так истошно голосила, пока его поднимали, что о нашем несчастье разом узнали во всей округе. Мне тогда было года два или три, так что, считай, вырос без отца. А мать? Если можно назвать матерью эту безответную душу. Она сидела сиднем на высоком кедровом стуле у стены и лила слезы. Не любила меня ни капли, бедняжка. Притянет, бывало, к себе и скажет: «Глянь, Мануэлильо, вон какой у тебя сын!» Нет, не могла она меня любить. Я привязался к деду и бабушке — ее родителям, вот кто по-настоящему меня любил! И звали всегда полным именем — Мануэль, а не Мануэлильо, как привыкли звать моего отца.

Бабушка была работяга из работяг. Белье отбивала камнями на реке, носила на голове тяжеленную бадью со стираными вещами и пол мыла в наклон тряпкой, не так, как теперь — накрутят что-ничто на палку и возят. Одно слово — ломовая лошадь. Из дому редко куда выходила. У меня на памяти она всегда что-нибудь делала или молилась за упокой души моего отца или за здравие единственной дочери, которая совсем оглохла.

Бабушке с дедом пришлось растить двух моих сестер — Клеменсию, старшую, и Амалию, которая умерла на девятом году жизни от «синей болезни». Как сейчас помню, девочка в горячке выла дурным голосом, а ноготки сделались у нее черными, точно маслины. В общем, умерла вскорости после смерти отца. И случилось так, я знаю, из-за упрямства деда. Он у нас сам хотел быть за врача, и с ним никто не смел спорить. Сказать по совести, он, того не желая, загубил Амалию. Остались мы вдвоем с Клеменсией.

Озорным я не был, где там! Все больше помалкивал, но глаз имел приметливый. Работы у меня каждый день невпроворот: вязать снопы, собирать коровьи лепешки вилами, то, другое. К вечеру весь измочаленный — не до игр. А дома вечные молитвы. Бабушка молилась утром и на ночь, но мы с дедом ей не подчинялись. Дед был истинный безбожник, и я от него не отставал. Однажды прихожу в церковь, а там в нише святой с маленькой собачкой. Я на них загляделся, вот священник и говорит:

— Помолись ему, сын мой, это святой Рох.

Я взял и помолился святому с собачкой, чтобы он забрал меня из деревни и привез на Кубу. Сказал ему: «Слушай, Рох, я хочу выбиться в люди, вытащи меня отсюда!» Похоже, святой услышал мои слова. Вообще-то я набожным никогда не был и не буду. Разве в религии главное — поклоняться святым и обряды исполнять? Не зря есть пословица: «Добро твори, выгоды не жди». Это по религии, по вере. Я всю жизнь так поступал и тем горжусь. Самые пропащие грешники, те, наверно, без молитв не могут обойтись, как овцы и ослы без сена. Каждый, скажу я вам, выбирает, что ему по духу. Некоторые ни шагу без молитв и святых — им это по нраву. А я лично знал одно — ломить работу и стараться никому не делать зла… На Кубу решил уехать и уехал. Не зря говорят: «Камешек катится — мхом не порастет».

Я по характеру — непоседа, люблю приключения, перемены, а уж что из этого вышло, то вышло. Многие, кто родился в деревне, ищут новой судьбы, все силы на это кладут. Поди-ка поживи среди размякшей глины да снега, поди-ка поголодай в нашей Галисии. Только вином и спасались от холода. Вино, по-моему, и есть святой покровитель Испании. Грустному от вина веселее, развеселому взгрустнется. Вино свое дело знает. Спроси меня — чего мне больше всего недостает на Кубе? Отвечу: галисийского вина и нашего хлеба. Остальное здесь есть. Мой дед умел делать хорошее вино, понимал в нем толк.

— Вино нельзя тревожить и ставить близко к морю. Оно киснет и отдает гнилой подошвой. — Так он говорил.

Мой дед пил — дай бог. Он голод вином глушил, как многие деревенские. Когда выпьет, начнет что-нибудь рассказывать, лихой был рассказчик, а то позовет какого-нибудь приятеля, тоже любителя поговорить, сидит и слушает. Один был у него — чистильщик сапог. Этот все мечтал податься на юг Испании и стать там тореро или еще кем. Но, наверно, смалодушничал, перетрухнул — не сдвинулся с места. Зато болтать большой мастер был — если бы да кабы… Ему все равно было, кем стать, боксером или тореро, лишь бы заполучить деньги и славу. Столько говорил о ринге, о футболе, о корриде, а в результате — пшик. Ничего из него не вышло. Одно умел — сочинять всякие небылицы и пугать ребятишек страшными историями. Посадит кого-нибудь из взрослых на стул против себя, машет щетками и тарахтит, как заведенный, даже пот по щекам от волнения. Ему главное растравить своего слушателя, да так, чтобы мурашки по телу забегали. Мой дед близко не подпускал меня к чистильщику. Но я, бывало, схоронюсь за спинкой стула, стою и слушаю всякие страсти про вампира, который высасывал кровь у прекрасных девушек, или про тигра, который пробрался в деревню и унес в клыкастой пасти маленькую девочку; а особенно часто он говорил, что луна скоро станет совсем холодной и мы все застынем, как статуя святого Антония на площади в Понтеведре[202]. Лицо у святого Антония стылое, голова запрокинута в небо и в глазах дикий ужас.

Мы все время зябли от холода, а льдинки после таких рассказов казались мне кусочками луны. Я жался возле печки — только там пропадал страх, что закоченею до смерти. Феррейро — так звали дедова приятеля — повсюду бродил один. Мой дед был из тех немногих, кто не гнал его от себя. Он говорил, что Феррейро трехнулся и потому придумывает всякие страсти. Трехнутый не трехнутый, а у меня каждый раз душа уходила в пятки от его слов. Ну, посудите сами, если семилетнему мальчишке расскажут такое о луне, он на всю жизнь запомнит. Я вот сижу здесь в парке, гляну вдруг на луну — и самому смешно, что во мне все еще жив тот страх, который нагнал в детстве Феррейро. Да и с любым было бы так. Вон человек уже на луне побывал и вообще, но луна по-прежнему странная, загадочная, что ни день, что ни месяц — разная. В ясную погоду ее видно целиком, а когда небо в облаках, она вынырнет то серпом, то обрезанным ноготком. Каждый раз луна показывается нам по-особому. От луны большой вред тем, у кого грудь слабая. Если луна своим холодом проберет насквозь, вовек от кашля не избавиться. Скольких людей погубила эта луна — у одних грудь не выдержала, у других голова! Феррейро, помню, рассказывал, что придет день, когда луна свалится на землю, на нас, и будет конец света. Я этого Феррейро на всю жизнь запомнил. Этаким дьяволом с трезубцем и в плаще.

Все дружки-приятели моего деда были с чудинкой. Выпьют от души и давай рассказывать друг другу удивительные истории. То про святых, то какие-то небывалые случаи, то наврут что-нибудь. Я думаю, они друг перед другом старались — у кого выйдет поинтереснее и пострашнее. Однажды мой дед завел разговор о Кубе и стал рассказывать, что под кожурой одного банана спрятано много других бананов и что плод манго бывает величиной с большую тыкву, а сладости в нем куда больше, чем в сахарном тростнике. Обо всем этом он наслышался от солдат, которые вернулись с Кубы после войны за независимость. Эти солдаты, покалеченные, полуживые, невесть что городили про свою храбрость. Я еще сопливый мальчишка был — и то ни одному слову не верил. Какой-нибудь солдатик рассказывал старикам, что он на один штык насаживал десяток кубинцев и что, мол, стоит кубинцу ударить своим мачете — подымается настоящий ветер и во все стороны летят руки и ноги. Солдаты совсем молоденькие, на войну их посылали как пушечное мясо. Они и сказать толком ничего не умели, плели всякую бредовину. А мой дед рассказывать мастер. Он их, бывало, послушает и потом так распишет, что рот раскроешь. Дед всю жизнь мечтал побывать на Кубе, но сначала не решался, а потом уж годы не позволили. Не сбылась и самая заветная его мечта — отправить на Кубу моего отца с матерью. Но рассказывать про нее умел здорово, что да, то да. Он высокого был роста, крепкий, а на запястье у него — нарост, так и остался смолоду после какой-то драки из-за женщины. Голос — громовой, все перекрывал. Такой голос непременно слушаешь: в нем силы много. Я помню, почти все его рассказы были поучительные. Дед любил собирать ребят возле колодца и рассказывать наставительные истории. Он всегда защищал бедных. Говорил, что правда на стороне бедняков, потому что они живут по совести и по велению сердца, а богачи — корыстью. Мы, дети бедняков, понимали деда с полуслова. И мало того, что жили в бедности, так еще и холод без конца донимал. Куда уж хуже!

Но все равно дед считал, что лучше терпеть голод, чем позориться. Он нам рассказывал про одного доброго сапожника, который жил в полном ладу со своей женой и детьми, вставал на заре и весь день прибивал подметки, распевая песни. Он был бедняк бедняком и совсем не печалился об этом. А по соседству с ним жил один богатый сеньор, разодетый в шелк и золото, но его ничто не радовало. Однажды богатая жена говорит богатому мужу:

— Хулиан, почему наши соседи такие счастливые? Живут в лачуге, за душой ни гроша, а мы при таких деньгах радости не знаем и деток бог не дает? Вон жена сапожника снова на сносях, может, выпросить у них ребеночка и дать им денег взамен, пусть поживут по-людски?

Пришло время, жена сапожника родила сыночка. Богачи взяли его прямо из купели, бедняков щедро одарили, нанесли им всякого добра и нарядов. Словом, все счастливы без меры.

Богачи не могли нарадоваться на ребеночка, а бедняки забыли про бедность и стали жить в роскоши и довольстве. Построили большой дом с фонтанами среди красивых цветов и деревьев. И всего у них было полным-полно. Но по ночам ни добрый сапожник, ни его жена не могли спать спокойно, мучались страхом, что воры, у которых ни стыда ни совести, заберутся к ним и обкрадут их дочиста. Мать на ночь всякий раз говорила детям:

— Хорошенько заприте все двери!

Так вот и жили. Перестали петь, смеяться, веселиться. Однажды жена говорит мужу:

— Знаешь, Педро, разучились мы быть счастливыми. На что нам столько денег, если нас такой страх обуял? Пойди отнеси все соседу Хулиану и скажи, что мы решили вернуться в свою лачугу.

Сказано — сделано. Сапожник отнес добро богачу. Выпросил своего малыша, чтобы он жил с родной матерью и родным отцом. Мальчик на радостях весь вымазался в луже, сбросил ботинка и нарядную одежду. Ходил по деревне голышом довольный-предовольный. Сапожник снова чинил башмаки, и жена работала не покладая рук. Дочки стирали и гладили. Все пошло по-прежнему. Жена богача посмотрела на них и сказала мужу с большой досадой:

— Ну, погляди на этих дурней, Хулиан. Радуются, целый день песни распевают, а сами чуть с голоду не дохнут. Видно, бедняки все такие.

Мне помнятся почти все дедовы рассказы. Но память, конечно, штука коварная, может и подвести. И странное дело! Чем дальше она уводит в прошлое, тем яснее все перед глазами. А вот поди-ка, про недавнее, да хоть взять последние двадцать лет, я мало что помню. Считай, ничего. Точно в голове скорпионы копошатся, надрываешь память — и никак! Ко мне люди с просьбой, мол, вспомни, а толку чуть. Будто от меня прежнего ничего не осталось. Так бывает со стариками. Ты как старый мяч: все в тебе стерто, сморщилось и на свое место больше не вернется.

Лучше молодости ничего нет на свете. Молодой к чему способен, то и сделает без труда, и ум у него живой… Но я веду речь о своем дедушке Гаспаре. Что для него была Куба? Сельва с говорящими попугаями, и на пальмах светлячки горят. Кто у нас в Галисии не мечтал о Кубе? А больше всех те, кому не выпала судьба туда поехать. Когда я рос, только и слышал про Кубу, ну и поклялся: «Пока не увижу ее своими глазами — не умру!» И увидел! Куба всех манила, всех притягивала, любой галисийский крестьянин верил, что там настоящий рай. На Кубе, мол, деньги растут как виноградные гроздья. А на деле — это уж я потом понял — для кубинцев виноград чуть не в диковину. Чего только не придумывали в Галисии про Кубу! И все потому, что мечтали избавиться от нищеты, от голода и от этой проклятой войны в Марокко[203]. Бедность — страшная штука. Бедняк с отчаяния на многое пойдет, родную землю бросит. Но сердцем с ней не расстанется. Ни один галисиец, уж поверьте, не забудет Галисию, пусть даже никогда не увидит ее больше. Ни один галисиец не забыл своего родного языка. Я вот, помните, приехал сюда в шестнадцать лет, а и теперь говорю по-галисийски не хуже, чем в тот первый день, когда ступил на здешнюю пристань. Родной язык прирастает к мозгам с того часа, как мы его услышим от дедов, от отца с матерью. Когда мне случается что-то сказать самому себе, я говорю по-галисийски — глубже забирает. Особенно если на кого озлюсь и хочется отчихвостить его покрепче. Тот галисиец, который забыл свой язык, — отступник и предатель. У меня на слуху, на памяти все истории, которые рассказывал дед, все галисийские песни. Да наш язык куда древнее Римской империи! Потому он так и прилипает к человеку. Недаром говорят, что первое слово, которое произнес человек на земле, — это галисийское ругательство. Сам Родриго де Триана[204] заорал, когда увидел королевские пальмы Кубы:

— ¡Terra, coño![205]

В нашей деревне никакой не было жизни: скука и тоска. Нет, я не вру. Одно развлечение — поговорить, послушать. Ни радио, ни кино, ну ничего вообще, вот и чесали языками. Нашему брату только дай волю поговорить, он и присочинит запросто, у него фантазии хоть отбавляй. И слушатели всегда найдутся: не сидеть же целый вечер дома, штаны просиживать. Моя деревня — она называется Арноса — находится в провинции Понтеведра. Все в этой деревне насквозь отсырело, дождь мелкий, нудный, сеет и сеет не переставая. Ничего примечательного в ней не найти, разве что источники с целебной водой, очень красивые. Словом, деревня как деревня, таких в Галисии много. Думается, в нашей провинции были деревни и побольше и полюднее, но жили везде на один лад. Спозаранку на мессу, потом в поле допоздна. В день святого Иоанна или святого Роха гадали на вербене и змеев запускали. А чаще собирались на ромерию. Ромерия — это веселое гулянье: поют, пляшут, тоже змеев запускают. И для многих хороший случай заработать. Бойко торговали сластями, пончиками, а самый ходкий товар — скапулярии[206] и образки святых. Жизнь, я вам скажу, сплошная неразбериха. Церковь норовила нажиться даже на ромериях. Человек идет развлечься, отдохнуть, а на деле, если вникнуть, все подстроено так, чтобы священники вытянули из него деньги. Выходит, это не гулянье, а настоящий разбой, раз тебя обирают торговцы, нищие и церковники. Такие, как я, у кого в кармане пусто, только глазели по сторонам. Что еще оставалось? Но я смолоду был очень приметливый, каждое слово ловил. На ромериях узнавали разные новости, знакомились, невест приглядывали. Мне тоже случилось встретить там свою первую девушку — дочь Франсиско Фанего, человека бедного, но порядочного, хоть он и выпивоха. Ему и прозвище дали Брюхан: очень был толстый и мог за один раз осушить несколько бурдюков вина. Я, значит, загляделся на него, когда он пил на спор с другими мужчинами, и вдруг смотрю — прямо передо мной его дочь. Касимира была на год моложе меня, но уже в цвету. Грудка высокая, круглится, а волосы смоляные, как у черного дрозда. Очень отец ее любил и баловал до невозможности. В общем, я в нее по уши влюбился с первого взгляда. Ходил за ней следом, даже в церковь, лишь бы постоять рядышком. Все мне в ней нравилось сверху донизу. В жизни не повторится такое, что бывает с тобой в шестнадцать лет, когда присыхаешь к девушке, так что не отодрать. Никакого вина не надо, чтобы голова кругом. Увидишь ее — и тебя как обожжет. Мой дед догадался обо всем сразу и сказал, что я понапрасну теряю время, потому что двое жандармов — они всегда ходили парой, как быки в упряжке, — глаз не спускают с Касимиры. Но влюбленного никто не остановит. У меня характер упорный, я не отступался, пока не вышло по-моему. Расположил ее к себе записочками, цветочками — она и размякла. Стали мы с ней гулять, если можно так выразиться, потому что виделись редко. Нас тянуло друг к другу, и мы шли на разные хитрости, чтобы встретиться в лесу или на хуторе. Чего только не придумывали, как это бывает у молодых, у влюбленных! От этого еще больше распалялись, горели жаром. А встретимся — и как дурачки рассказываем всякие истории, болтаем невесть о чем.

Она любила вспоминать про свою корову Панфилу, любимицу отца. Эта корова была толстая-претолстая и очень послушная. Но проку с нее никакого. Не хотела давать молока. Вымя у нее совсем ссохлось, и никто не знал почему. И вот Касимира стала за ней следить. Корова уйдет к камням за домом и там пропадает часами. Моя подружка несколько дней пряталась в густых кустах, глядела во все глаза и вот однажды увидела, как что-то выскользнуло из-под камней. Присмотрелась — маха́![207] Так этих змей на Кубе называют. Змея сразу потянулась кверху, прямо к вымени коровы, а та стоит смирно и будто старается, чтобы сосцы попали змее в пасть. Маха обвивается вокруг вымени, свертывается клубком и начинает сосать молоко. Корова не оставляла молока даже теленку, с пустым выменем возвращалась.

Касимира прибежала домой и рассказала все отцу, а тот ее ударил в сердцах и закричал:

— Касимира, не смей у меня врать!

Девушка расплакалась в голос. Отец увидел, что с ней творится, и сам на другой день пошел к камням. Ну, и убедился — все чистая правда. Корове, похоже, нравилось, что змея сосет ее вымя. В деревне потом толковали, будто змея обвивалась вокруг вымени осторожно, тихонько, и корове это в удовольствие. Я знаю, отец Касимиры прикончил эту корову, бил ее колом по голове, пока она не рухнула наземь.

Вот так и рассказывали друг другу разные разности, а после у нас случилось то, что случилось.

Во мне гвоздем сидело — уехать на Кубу. Все время держал это в голове, но Касимире, конечно, не открылся до последнего часа. В нашей деревне никто с места не трогался, все притерпелись к своей жизни. День на день похож как две капли воды: то паши землю, то коси рожь, то копай картофель, то исхитрись выдоить чужую корову — своей и в помине не было, а деньги даже во сне не снились. Уму непостижимо, как я грамоте выучился. Спасибо нашей корзинщице Кармен, с ней одолел я эту грамоту. У нас говорят: «Каждая буква болью и кровью входит». Уж я и попыхтел над буквами. А кровь — само собой, потому что Кармен пощады не знала, била до крови линейкой с медным краем. Но буквы в меня входили с большим трудом. И времени никак не урвешь, чтобы погулять с Касимирой. Зато когда виделись, историями больше не пробавлялись. Вот и случилось то, что случилось. Да если подумать, иначе и быть не могло. Ведь я, считай, вошел в возраст, а о ней и говорить нечего — вся налитая, в теле. Однажды под вечер мы взяли и удрали с Касимирой к реке. Первый раз на такое решились за все время знакомства. Касимира не была пугливой тихоней. Наоборот, не в пример деревенским девушкам — бедовая, отчаянная. Вот я и говорю, незачем приписывать всю вину — если это вина — одному мне.

— Пошли, Мануэль! — сказала она, как только мы встретились у дверей монастыря, где настоятельницей была мать Пилар.

Касимира небось все наперед решила, так мне думается.

— Скорей, Мануэль!

Мы рванули вверх по тропинке до Эль-Ромеро. Это такое место, где живой души нет. Корова замычит — и то оттуда не услышишь. Там наверху я ее сгреб, и мы привались друг к другу, будто ополоумели. Не помню, как потом добрались низом до самой речки. У меня голова точно в огне, а Касимира на вид спокойна, но глаза совсем круглые, вот-вот выскочат. Поглядеть на нас — живым пламенем схвачены. Тут и началось. У Касимиры щеки алые, пунцовые, и ладошки — тоже. Я опять ее сгреб, мы как приросли один к другому. И такое на нас нашло — катаемся по траве, точно звери, дышим как запаленные, и пот ручьем.

Потом она сняла синий платок и дала его мне.

— Дома скажу — потеряла. Возьми на память.

А мне дать нечего, так и ушла Касимира с пустыми руками. Я, по правде, плохо помню, что с нами было, а было — все. Касимира — первая у меня женщина.

Несколько дней я не выходил из дома, жар поднялся. Сидел затворником и думал о Касимире, о том, что с нами случилось. В голове коловорот! Бабушка увидела, что я не в себе, и спрашивает:

— Мануэль, сынок, что такое? Ты сам не свой. Ну, расскажи, не таись!

— Да ничего, бабушка! Сама знаешь — мне пасти стадо хуже нет. Прихожу весь умученный…

— Не ври, Мануэль! Ты чуть не головой об стенку бьешься, так переживаешь. Да что с тобой стряслось? Сходи-ка, сынок, к священнику.

Бабушки всегда догадываются, если с внуками неладно. Мои старики поняли, что я влюбился, как ненормальный. Касимира передавала мне записочки, но видеться мы с ней не могли. В тот день ее родители тоже о чем-то догадались, она мне ни слова об этом, но они точно догадались. Потому мы и перестали на время встречаться. Однажды я все-таки осмелился и вышел из дому, чтобы найти Касимиру. И нашел ее у амбара. Лицо у нее было очень серьезное, испуганное. Там я ей и сказал в первый раз:

— Я люблю тебя, Касимира. Давай будем вместе всю жизнь.

Она почти не говорила. Все оглядывалась, боялась, как бы нас не увидели. И то правда: маленькая деревня страшнее большого ада, а наша — одно название, что деревня. Соседи, конечно, ничего не знали про нас. Подозревать — подозревали, да не больше. Страх Касимиры и мне передался, и в голову полезли всякие мысли. Но я глянул, какая она красавица, и со мной сделалось что-то странное, я снова захотел ее до смерти, а она ни в какую, стоит хмурая — не подходи. Нет, я ей, конечно, нравился, только она казнилась за все, что позволила за камнями и потом на реке. Да и вообще, эти смелые женщины чуть что — и на попятную.

Все-таки я отозвал ее в сторонку. У меня в памяти тот день навсегда остался, ведь больше мы с ней не виделись ни разу в жизни. А она первая моя подружка… У меня все было готово: чемодан сколотил деревянный, деньги на билет собрал… В мыслях уже в Америке. Не столько думал о Касимире, сколько о пароходе… В общем, уговорил ее — мол, надо сказать два слова, и она согласилась. Сначала протянул ей подарок: образок пресвятой девы Кармильской, который украл у матери.

— Пусть она соединит наши жизни.

Говорю, а сам не верю в свои слова, но образок был бронзовый и блестел очень красиво. Касимира его взяла, сунула за вырез платья и спрашивает:

— Мануэль, что ты со мной сделал?

— Это по любви, Касимира.

— Мануэль, ну, скажи, зачем ты уезжаешь?

И я ей сказал то, что заранее приготовил, и даже теперь могу повторить те слова без запинки сто раз:

— Casimira, vou pra Habana donde dicen que se ganan moitos cartos, e en canto teña alguns xuntos, volverei pra casarme contigo[208].

Касимира мне ни слова в ответ. Только смотрит в самые глаза. И я одеревенел. Упрашивал ее что-нибудь сказать, а она будто немая. Попроси она тогда: «Возвращайся, Мануэль, я буду ждать», может, я и собрал бы какие-нибудь деньги да вернулся к ней. Но где там — ни полслова из нее не вытянул. На том все и кончилось.

Через несколько дней поползли слухи, что я испортил Касимиру, сделал над ней дурное против ее воли. Ну, и пришлось пулей выкатываться из деревни, потому как меня в любую минуту могли схватить жандармы, а они при оружии. Да, всего накопилось через край — война в Марокко, проклятая военная служба, вечная голодуха и вдобавок ко всем бедам история с Касимирой. Я решил: с меня довольно, есть только один путь… В Галисии такая пошла чертовщина — хуже некуда. Молодых ребят посылали в Марокко на верную смерть. Мало кто оттуда возвращался. Марокканцев, считай, даже не убивали, в первую очередь думали о наживе, а не о войне. Сами испанцы продавали оружие марокканцам, чтобы те убивали наших парней. Вот где паскудство! Как раз в эту пору появились большие пароходы, немецкие и голландские, которые увозили людей в Америку. Эти пароходы не сравнить с нашими старыми посудинами, которые тащились из Виго или Кадиса около месяца.

В провинции Понтеведра жизни никакой — сплошная спячка. Надо было искать новое место на белом свете, хоть и болело сердце за все, что оставлял. У нас говорили: «В Понтеведре спи без просыпу, в Виго трудись — не ленись». Но это одни слова. В Виго тоже никакой другой работы. Везде одно — гни спину на земле и в жару и в снег, ну, сущий ад, сущий ад. А там, на Кубе, все больше мулаточек мяли, не виноград… Мой дед виду не подавал, ходил ни веселый ни грустный. Каждый день мне с усмешечкой: «Сколько звезд на небе, посчитай, раз тебе наскучил здешний край!» За шуткой прятался, знал, что будет тосковать по мне больше всех. Как-никак, на беду ль, на радость, вырастил меня он.

— Вот уедешь — напьюсь в дым за твою удачу! — сказал дед.

Небось так и сделал. Вина у него хватало. И поплакал, наверно, вместе с бабушкой. А уж я, по правде, обревелся, пока оставлял позади тропку за тропкой. Несусь пулей, с вещами, а слезы так и льются. И все из-за того, что моя мать ничего не поняла. Бог ведает, о чем она думала, увидев меня с чемоданом. Да… западет в голову какая-нибудь мысль и разом изменит твою судьбу. Это уж точно, и спору быть не может.

II ПЛАВАНИЕ

O mar castiga bravamente as penas.

Rosalía de Castro [209]

В ту ночь я глаз не сомкнул. Пялился в темноту, как проклятый. Знал, что утром уезжать, вот и не было сна. Дед бродил по дому туда-сюда, не ложился. И сестра Клеменсия — тоже. Она все плакала, тихонько всхлипывая, чтобы я не услышал. Так все было, точно в доме кто при смерти, вернее, я сам, потому что расставался с ними, а насколько — одному богу известно. Моя сестра спозаранку уложила в корзину хлеб и яблоки и поставила ее на наш дощатый стол.

— Не робей, брат, заработаешь там много денег.

И еще сказала на нашем родном языке слова, которые любила повторять бабушка:

— Quen saleu ben de marzo, ben salirá de mayo[210].

А я уезжал из дома третьего марта тысяча девятьсот шестнадцатого года, и холод был такой колючий, что все кости прозябли. На прощанье глазами весь дом обвел, чтобы все до последней мелочи запомнилось. Ничего в нем не было особенного, ни красы, ни простора. Но это мой дом, не чужой, и родился я в нем третьего марта одна тысяча девятисотого года: свой день рождения я не забываю. Крестили меня дома. Церковь от нашей деревни далеко, так что дедов приятель — пономарь пришел к нам домой, окрестил меня, как положено, и дал имя Мануэль Хосе де ла Асунсьон-и-Руис.

Холод — мой злющий враг, должно быть потому, что в день, когда я родился, по крыше стучал здоровенный град. Дом часто встает перед глазами, не теперешний, а тот, который я оставил в первый раз. Пожалуй, в нем мало что переменилось: на том же месте каменная лестница и патио, где курам бросали маис, и виноградник — какой был виноградник! — который рос прямо перед окнами комнаты. Сколько лет минуло, а как вспомню — тоска нападает. Теперь и в помине нет таких прялок, на которой моя бабушка сучила льняную нить. Да… у всех галисийцев родное в душе. Но я, раз такое завязалось, должен был уехать. А вообще-то уезжали тысячи и тысячи, настоящее бегство, по-другому не скажешь. Словом, взял яблоки, хлеб, бутылку вина и двинулся на станцию, к поезду. Пока дошел, все ноги стер в альпаргатах. От нашей деревни до железной дороги путь неблизкий. Станция — вонючий, грязный сарай, честное слово. Людей набилось — тьма. Матери и отцы никак не простятся со своими сыновьями, девушки плачут в голос, суета страшная: кто туда, кто сюда… Меня никто не провожал, я ведь, считай, тайком удрал из деревни, зачем же других впутывать. Да и вообще я не терплю прощаться. Поди знай, когда снова свидишься с приятелями. В жизни надо смотреть вперед и не поддаваться печали. Вот что главное! На станции я прикупил хлеба, выпил крепкого бульона и сел на скамью, вокруг которой понаставили корзин с цыплятами. В порт Виго ходил один-единственный поезд в четыре часа дня, и я успел вдоволь насмотреться на зареванных женщин.

Что было, то было, но теперь скажу: девушки, которые обливались слезами, повыходили замуж за других, а их тогдашние женихи не успели ступить на пристань в Гаване, как пустились искать мулаточек.

В Галисии шел слух, что кубинские мулатки поджидали переселенцев прямо в порту и тут же приглашали пить ром. Это напридумывали «крючки», чтобы заморочить людей. На всем белом свете нет бессовестнее тварей, чем эти «крючки». Половину Галисии взяли на обман своими сказками про Америку. До того они хваткие, цепкие — жуть! Вообще-то многие из них наполовину мавры — отсюда и хитрость и коварство. Они свою выгоду имели, когда заманивали на пароходы побольше народа, потом-то я понял. Вот и городили всякие чудеса про Кубу. Мол, там деньги к ногам падают, как манна небесная, а народ без устали пляшет румбу да играет в разные игры на деньги. Ясное дело, что эти «крючки» были вербовщиками, которые наживались на бедняках. Им чем больше завербовать, тем больше навару. Людей везли точно стадо. Помню, намаялся я на этой станции порядком. Ноги стерты до крови, голод мучает, а ты сиди — жди. И главное — совсем один. Деревня где-то далеко. Впервые в жизни я попал в людскую толпу, и меня точно водой куда-то смывало. На станции в разных углах продавали пончики, почтовые марки, дешевые шоколадки и розарии[211]. Чтобы все как положено — ешь и молись. Пока ждали поезда, я познакомился со многими ребятами, большинство — мои одногодки, а кто и помоложе. И все собрались на Кубу.

Бенигно, спасибо ему, угостил меня шоколадом и грушами. Потом вместе ехали до самого порта. Сели рядом, и Бенигно стал рассказывать о своей невесте: вот, мол, оставил ее и все такое. А я точно воды в рот набрал. Оно и понятно, когда на совести такой грех.

— Слушай, парень, ты что таишься? Будто у тебя рот на замке.

— Да нет, я такой от природы, но веселую компанию люблю.

— Ехать-то долго, без разговора скучно.

— Вот и говори, говорун, а я послушаю.

Ну, и выслушал все про его жизнь. Конечно, насочинял он много, где правда, где ложь — не разберешь. Но у него были деньги, и мы хоть ели досыта. Его в Гаване ждала работа. Дядя обещал устроить разносчиком угля. Бенигно и не подозревал, какого лиха он хватит в гаванском пекле. Годы молодые, ехал счастливый, надеялся, как все, что судьба улыбнется. Его мать плакала на станции навзрыд, дала ему образки разных святых и скапулярий.

— Да они теперь без надобности, — сказал я.

— Конечно, теперь я сам себе хозяин, у меня все впереди.

И вот так каждый эмигрант, каждый переселенец, который покидает свою землю, надеется, что весь мир будет у его ног. А чаще всего этого эмигранта ждет горькая судьбина.

Мы с Бенигно были почти в одних годах, даже чем-то похожи друг на друга. Только мне не от кого ждать помощи, а он вез два рекомендательных письма и знал, что на Кубе ему работа обеспечена. Я был, что называется, кругом один, вот и прилип к нему, на шаг от него не отходил. Вместе доехали до порта Виго и там на одном из писем взяли и поставили мое имя, чтобы мне поскорее договориться с консулом Кубы, — вертлявый такой тип, хитрый, сразу видно. С консулами надо было держать ухо востро, того и гляди вытянут у тебя деньги. Они нарочно разводили канитель с визами, чтобы нажиться на наших людях. Нас с Бенигно успели предупредить обо всем, так что с нами у консула номер не прошел. А консульство, ну, скажи, огромный улей. Поглядеть со стороны — людей прорва, одна молодежь, все в черных беретах и землю готовы грызть, лишь бы поскорее на пароход. Толпа такая, прямо оторопь берет — где все уместятся на Кубе, если она, по рассказам, совсем маленькая.

Бенигно ехал верняком, сомнений никаких. А мне на что надеяться? И он даже не подумал сказать: «Будем держаться вместе. Я помогу». Нет, дорогие, тут каждый свой камешек обтачивает. Но Бенигно не скупился, подкармливал меня, и я ему за это всю жизнь благодарен. Однако умучил он меня своими рассказами, не приведи бог! Часами слушал я про его любовные победы. Вот такие невидные, мозглявые до смерти любят расписывать, как женщины сами им в руки идут. Они тешат себя словами, и то ладно. Начнут заливать: «Мы с ней сразу поладили, я ее схватил, она и пошла как миленькая…», ну, и все прочее. Расскажи я ему про Касимиру, он бы в жизнь не поверил. Хорошо еще, что я в поезде сидел, помалкивал, чего болтать лишнее?

— Ты сам откуда? — спрашивает Бенигно.

— Я из Сан-Симона.

Ни за какие коврижки не сказал бы ему правду. Жандармы в поезде только и ищут к чему прицепиться, а я из деревни еле ноги унес.

Консул просмотрел все наши бумаги, прочитал письма, и — пожалуйста! — вот вам визы, поднимайтесь на пароход. Бенигно, молодец, знал все ходы и выходы. Он уже бывал в Виго, имел понятие, что такое морской порт, что такое город. Виго был третьим в мире портом, куда могли заходить самые крупные пароходы. А мне в этом Виго все в новинку. Море с первого раза показалось больше самой земли. Наверно, оттого, что вода стояла тихая, гладкая, и такой простор — глазом не охватишь… Пароходы на море что щепочки. Потому они и тонут так часто. У моря нет конца и края.

Билеты купили там же. Четвертый класс нам обошелся почти по восемьдесят песо. Не знаю, сколько это было в испанских песетах по тогдашнему курсу, запамятовал. На все эти счеты-расчеты надо быстрый ум иметь. А «крючки» почем зря дурачили простодушных людей — к примеру, сулили за небольшую плату достать билеты без налога. Один обман — никакого налога не было и в помине. Просто кто ехал в третьем классе, платил дороже. Зато у него все лучше: каюта, еда… Да и обращались с ним по-людски. Но для бедного переселенца третий класс — большая роскошь, о втором и не заикайся. Ну, а первый только для «индиано» — тех испанцев, которые разбогатели в Америке и приезжали в Испанию навестить родных. Важничали они, сил нет, прямо фу-ты ну-ты. И одеты — вся ювелирная лавка на них. Руки в золоте, в кольцах с драгоценными камнями, цепочки золотые толстенные. «Индиано» по большей части плавали на самых лучших пароходах. Охота им была набираться вшей на старых посудинах.

Этот Бенигно очень был суетный. Может, таким дома воспитали? Все чего-то крутил, вертел и мною командовал. «Не трожь это, не разговаривай со всяким сбродом, пошли сходим к капитану». А немцев ничем не прошибешь! Они нас за людей не считали. И хоть бы слово могли сказать по-галисийски…

— Мануэль, пошли поговорим с капитаном. Попросим какой-нибудь работы, может, еды нам подкинут побольше.

— Да иди ты с твоим капитаном куда подальше, подымайся по трапу и помалкивай.

Два часа проторчали мы на пароходе, прежде чем отчалили из Виго. А Бенигно пришлось припугнуть. Ну, полезь он к капитану с разговорами и просьбами — чего доброго, решили бы, что мы пробрались на пароход незаконно, как какие преступники… Так ли, сяк ли, но на пароход мы попали; назывался он «Лерланд» и плыл под немецким флагом. Народу на этом пароходе — до ужаса, еще больше, чем на железнодорожном вокзале. Ну, прямо вся Галисия собралась. У Бенигно на уме одно: что-то придумать, лишь бы не ехать четвертым классом — картошку чистить, палубу драить, на кухне помогать, да что угодно. А у меня мечта — заснуть. Вообще-то за тринадцать дней плавания я палец о палец не ударил. Но намучился страшно — всего наизнанку выворачивало от качки. Такое со многими бывает с непривычки. Бенигно сам вызвался работать, да толку почти никакого. Ну, принесет когда лишний кусок, и все дела. Кормили совсем плохо. Одной чечевицей или требухой с хлебом. Правда, с голодухи и камень сжуешь. Вино было хорошее только за отдельную плату. Есть на что покупать — покупай. От этой качки, от вина я ходил как пьяный, вроде на гулянку попал, хотя в общих каютах — они огромные, точно военные казармы, — вонища была страшенная, вши одолевали и машины грохотали не переставая. И там же ели в час дня и в восемь вечера. Одна сеньора, уже в годах, забыл, как ее звали, сказала, что еду готовят на конском сале. Меня все время тошнило, но куда денешься — от морского воздуха есть хотелось до страсти.

Бенигно, все-таки спасибо ему, нет-нет да и принесет хлеба, печеных луковиц — словом, что перепадет. Вечером становилось повеселее. Днем стой как пришитый на палубе и смотри, любуйся на волны, которые поднимает нос корабля. Все, о чем пишут в книгах про чаек, про дельфинов, — истинная правда. Такая красота глядеть на птиц и рыб, они не отставали от нашего парохода. А на закате стайки рыб уходили по золоченной солнцем полоске воды к самому горизонту. Вот тут и наваливалась тоска по родной земле, по дедушке с бабушкой. Многие тосковали по своим подружкам. А после шести все забывалось. Я пил какое-то пойло от морской болезни или засовывал пальцы в горло, и меня рвало до боли в желудке. Иначе я прямо ходячий мертвец, никакой охоты ни петь, ни смотреть, как люди пляшут. Этот пароход чуть не прикончил меня. Жуть брала, когда мотало туда-сюда. А до чего занятные истории рассказывали на корме. Сочиняли, кто во что горазд. Бенигно без умолку тарахтел про свою кралю и про то, что дом у него — полная чаша. Смех да и только! С чего бы ему тогда ехать в Гавану четвертым классом да еще на пароходе работать уборщиком? Таких трепачей на свете полным-полно… Мы заглядывали и пассажирам в третий класс и подолгу смотрели, как они играют в лотерею, режутся в карты. Все, конечно, на деньги. И музыка не умолкала: бубны, гаиты[212], бандолы. Отовсюду звуки айриньос — так называются наши песни, люди пляшут муньейры[213] и галисийские хоты. Не корабль — настоящая ромерия на плаву, если, конечно, тебя не укачивает. Кругом веселье, электрический свет, ну, все, что хочешь. Команда ни во что не вмешивалась — мол, пей, гуляй сколько влезет. Но чтобы с нами спеть или сплясать — ни разу. К пассажирам первого класса нас не допускали, да и они к нам носу не показывали. Одеты были во все дорогое, костюмы из тонкого сукна, не то что мы — в рубахах из дешевой фланели, в грубошерстных брюках и в суэко[214]. Я свои суэко сунул на всякий случай в чемодан, хоть они годятся только на холод и дождь. Дерево не пропускает воды, это тебе не альпаргаты на веревочной подошве или башмаки на тонкой резине.

Я уже говорил, что днем некуда было деться от скуки. Рыбу ловить и то не пришлось. Мы с Бенигно еще в Виго купили удочки и крючки и попросили разрешения половить рыбу с палубы. Боцман нам разрешил, но сказал, что у нас мозги не на месте. И он прав. Можно ли поймать рыбу в таких волнах, да еще при такой тряске, точно ты сидишь на повозке, в которую впрягли брыкливых мулов. И поди постой на палубе… Зазеваешься — тебя волной окатит, а по утрам все коченело внутри от промозглого холода. Оставалось одно — отводить душу за разговорами, спать в сиесту и поглядывать издали на игроков. Такие, как я — голь перекатная, — не смели и монеткой рискнуть. А сказать по правде, я ни бельмеса не смыслил в картежных играх. Дай мне в руки карты — и дурак дураком.

Однажды мы с той самой сеньорой, что про конское сало рассказывала, видим: идет Бенигно в новых ботинках из отличной кожи.

— Эй, откуда ты их взял?

— Своим горбом заработал.

Сеньора глянула на меня недоверчиво. А потом дело обернулось худо для Бенигно. Надо же дураку догадаться надеть украденные ботинки! Редкий кретин. Каждый спадает, что у него мозги куриные. Через несколько часов его схватила судовая охрана. Влепили ему для начала такую пощечину, что везде было слышно. А потом увели. Только и летел крик: «Это мои ботинки, мерзавец! Ты зачем их взял?» И как у Бенигно хватило наглости залезть во второй класс и спереть ботинки? Я даже помыслить такого не мог о нем. Да никогда в жизни! На этом история не кончилась. Через минуту-другую сеньора мне шепчет на ухо:

— Сынок, похоже, тебя называют.

Я уже сам услышал, без нее, ведь не глухой. И похолодел от страха. В животе так и резануло.

— Разве меня? Мое имя Мануэль Хосе, а вызывают Мануэля.

— Да, но похоже — тебя, вы же с Бенигно дружки. И тут снова:

— Мануэль Руис?

— Это я, сеньор. Чем могу служить?

— Ну-ка идите со мной. Да поживее, поживее!

Меня допросили, перерыли весь чемодан, все карманы вывернули, только что волосы на голове не пересчитали. Худшего унижения в жизни не испытывал… Я из бедной семьи, но доброе имя деда у нас еще никто не позорил. Стыдно было, не приведи бог! Впервые вспомнил о святом Рохе и давай ему молиться. И тут слышу, Бенигно говорит полицейским:

— На нем вины нет, клянусь, что на нем вины нет.

А все потому, что этого несчастного Бенигно гордыня заела. Он даже в альпаргатах мнил себя чуть не султаном турецким, вот и позарился на ботинки. Такая уж у него натура.

Когда меня отпустили, я сразу кинулся в нашу каюту. Сеньора угостила меня шоколадкой и погладила по руке. А я стою, со стыда умираю. Такое пережить! Голова от боли разрывается, тошнота подкатывает, да еще чуть вором не посчитали. У меня уже и веры никакой, что доберусь живым до Гаваны.

Этот тип, который потащил меня к начальству, на другой же день велел мне делать что ни прикажут. Они, должно, в чем-то меня подозревали, раз мы с Бенигно все время были вместе. В общем, часами я разматывал тросы, и, когда мы наконец приплыли в Гавану, руки мои были в кровавых мозолях. По сей день кляну этого поганца на чем свет стоит. А Бенигно, наверно, наказали по всей строгости. Когда мы сходили на берег, я приметил, как его повели куда-то в сторону. Мне захотелось его окликнуть. Ну, ты скажи — приехать на чужую землю с таким позорным клеймом. Это же полный зарез! Больше я его ни разу в жизни не видел. Ни разу!

А та сеньора стала жалеть меня, приваживать к себе. То подсунет что из своей еды, то пирожок купит в полдник… В сиесту я спал без задних ног. Сеньора совсем меня забаловала. Однажды к ночи я подошел к ней, стал щупать, а потом осмелился и расстегнул ей платье. Она ничуть не противилась. В общем, мы с ней каждую ночь занимались любовью в темных коридорчиках, пользовались моментом, пока люди плясали под бубен и пили допьяна. Эта сеньора сулила мне золотые горы, как только приплывем в Гавану. Ее отец был владельцем угольного склада, а она сама — вдова одного кубинца, который держал лавку в самом центре города. Мы с ней забавлялись каждую ночь. Горячая была женщина, пылала как костер, но телом — рыхлая, не то что Касимира, у которой кожа нежная, точно персик.

Как-то вечером — это мы подплывали к Канарским островам — какой-то тип сказал мне, что с парохода снимут всех парней призывного возраста, пересадят в шлюпы и отправят в Марокко. Он, свистун, нарочно все придумал — решил попугать народ. Я поначалу струхнул. Еще бы! Марокко — значит, ставь на всем крест. Но собрался с духом и говорю:

— Насчет меня ты ошибаешься. Мне только-только стукнуло шестнадцать, так что возраст еще не вышел. Да и все документы у меня выправлены.

Он знай пугает всех себе на потеху. Я-то ладно, а вот ребята призывного возраста, с двадцати одного до двадцати четырех, не на шутку всполошились. Представляю, что этому типу, андалусцу, потом солоно пришлось. Затеял играть в такие игры на пароходе, когда от одного слова «Марокко» у всех мороз по коже. Получил небось по заслугам. У меня тоже руки чесались врезать ему. Но когда я рассказал обо всем сеньоре, она посоветовала ни во что не влезать. Я и держался в сторонке. Да она меня от себя не отпускала. А уж ночью трудились с ней вовсю… Нет, знаете, я все-таки человек везучий, даже в лихие часы имел свое удовольствие.

Ночью море наводит страх. Кругом тьма непроглядная, но люди никак не уходят с палубы, все надеются разглядеть берег или что еще. Сколько ни говорили, до порта далеко, плыть не меньше трех-четырех дней, а народ ни в какую: всем не терпелось увидеть землю. Да оно и понятно. Никто не знал, что его ждет на Кубе. Можно считать, все мы, переселенцы, были настоящими авантюристами. Сели на «Лерланд» и поплыли очертя голову в такую даль.

Утром мне сделали прививку. На пароходе каждый день была проверка — то безбилетников выискивали, то больных. К концу нас уже всех осмотрели, но эту последнюю прививку делали против тропической лихорадки. Весь остаток пути я был как в дурмане — и жар от прививки, и морская болезнь, и сеньора точно пиявка. Когда кто-то крикнул, что видна кубинская земля, я не поверил, решил — во сне приснилось. Почти не было сил с койки подняться. Раскрыл глаза, а надо мной прямо нос к носу — моя сеньора. Ей было лет шестьдесят, ей-богу. Я весь в поту, да еще в рубашке фланелевой, а сеньора повалилась на меня всей тушей. Я ее еле оттолкнул, говорю — отстань. Не знаю, должно быть, озлилась — целый день где-то пропадала. Я проглотил таблетку от жара, выпил теплого молока и через силу вышел на палубу — очень хотел посмотреть, как мы подплываем к Гаване. На палубе — муравейник. Все лезут к борту, чтобы увидеть вход в бухту, крепость Эль-Морро — мне показалось, башня стоит торчком, как бычий корень, — дома на Малеконе[215], верхушки деревьев.

И вроде все замечательно, добрались наконец до цели, и вдруг наваливается страшная беда. Никто и не ждал. Море, гладкое, точно стеклышко, разом вздулось. О борт парохода забились частые волны, налетел ветер и загрохотал гром. Все сразу заволокло темнотой. Море сделалось черным, будто деготь. Берег совсем пропал из виду за крутыми высокими волнами. Пойди пойми, откуда взялся этот шторм. Под ветром наш пароход валился с боку на бок; женщины стали истошно кричать. Вот тут-то всем приказали немедленно покинуть палубу. Народ попрятался по каютам и в коридорах. На палубе остались самые молодые и ушлые, вроде меня. В жизни не видел ничего подобного. Гляжу во все глаза, а страх одолевает. Такой свирепый ветер, который вдруг проносится как по широкому рукаву — не редкость в тропических морях. И надо же, чтобы этот ветер напал на наш пароход, когда мы уже различали дома на берегу. Словно здесь бури подают весть о чужаках. Казалось, пароход того и гляди завалится на бок от ударов ветра. Но такие пароходы, как «Лерланд», потопить непросто. Сквозь густую завесу дождя завиднелись городские крыши. Первое, что я заметил, — и зелени больше, чем в Виго, и машин, и колясок. Дождь выдохся, и снова засветило солнце, только чересчур алое и затянутое дымкой. Мы приплыли в половине седьмого вечера. Причалили к самой большой пристани — Ла-Мачина. Шторма как не бывало, а в сердце по-прежнему постукивает страх. Я весь вымок, во рту горечь от высокой температуры, но так и бегаю глазами из стороны в сторону, чтобы все приметить. Люди кричат от радости: «Да здравствует Гавана, да здравствует Куба!» Я тоже ору не жалея горла.

Когда человек куда-то приехал, ему это в радость. Печалиться надо при расставании. Но мне было муторно на душе, точно я с кем простился, может, и хуже. Во-первых, снова дождь, да и дело к ночи. Я вообще не терплю дождь, а ночь — она для веселья, а не для того, чтобы с человеком было то, что было со мной. Надо сказать, еще в очереди, когда мы сходили на берег, я заметил одного типа, кудлатого, заросшего, который терся возле толпы. Он был похож на давно не стриженного барана и чего-то явно опасался. Потом вдруг сделал мне какой-то знак, но я не понял. Да и вообще притворился, будто не вижу его, решил не испытывать судьбу — она-то меня не слишком балует. Сказал себе сразу: «Не ввязывайся, не дай бог, наживешь неприятности». Но потом сердце не выдержало: такой потерянный парень, такой весь оборванный. Что-то мне показывает, а я никак не смекну. Подошел к нему и спрашиваю:

— Что с тобой?

— Да меня обдурили. Помоги хоть ты!

Я сжал себя всего в кулак и думаю: «Нет, денег не дам. У меня их у самого в обрез». Сказал ему прямо, а он в ответ:

— Не про деньги речь. Все куда серьезнее. Со мной сподличали.

А очередь пока что продвигается, и инспектора проверяют у всех документы прямо под дождем на пристани. Внизу стоят встречающие. Выкрикивают имена. Кто родных, кто друзей, кто совладельцев по какому делу. Ну, а мне без интереса, меня встречать некому, так что я выслушал всю историю этого парня. Он был года на два, на три постарше.

— Меня зовут Хосе Гундин, — начал он на нашем, галисийском языке. — И вот, понимаешь, обдурили по-страшному.

На пристани инспектора выкликают имена пассажиров, очередь постепенно движется вниз по трапу. А я стою и слушаю, что рассказывает этот бедолага, и у меня волосы дыбом.

А получилось так. Еще в Виго к нему подкатился один прохвост, некий Бреа, Пепе Бреа, и пообещал достать билет по очень дешевой цене. Бреа, ясное дело, был самым настоящим «крючком», и Гундин хватил из-за него горя. Досталось ему в пути — хуже не придумать.

— Выкладывай шестьдесят песо — и все устроим! — сказал ему тогда Бреа.

Гундин, значит, попал на пароход не так, как все. В одиннадцать ночи его подняли по веревочному трапу, точно какой груз. Все это было в сговоре с вахтенным матросом, который, думать нечего, получил свою долю. Скажи на милость, обделали дельце! Гундин, выходит, поплыл зайцем, безбилетником. Деньги-то заплатил, но кому? Негодяю Бреа и вахтенному. А пароходное агентство его денег в глаза не видело. Так, значит, Гундин и оказался на пароходе без документов, без паспорта, ну, без всего. Единственное, что у него было, — это хорошее рекомендательное письмо в одну богатую семью, которая жила в районе Ведадо. Мне о таком письме и не мечтать. Всю дорогу он прятался от команды. Вахтенный сунул его в кладовую, забитую луком, и закрыл на замок. На другой день принес ему мутной воды и объедков. Да еще ведро, чтобы справлять нужду. Он весь оброс и отощал — кожа да кости. Я его и увидел в первый раз, когда он подошел ко мне и сказал:

— Прошу тебя, как земляка, выручи. Тебе ничего не надо делать, скажи только, что ты видел, как у меня украли паспорт и все документы.

У него в глазах чуть не слезы, ну, и, конечно, я согласился. В конце концов, он честный малый и просто попал на удочку этих «крючков». А вахтенный, бестия, разобъяснил ему, что все будет проще простого и что надо лишь сказать при проверке, мол, так и так, пришел с берега посмотреть такой большой пароход, не устоял против соблазна. Несчастному Гундину хватило ума сообразить, что, глядя на него — обросшего, рожа вся красная, ни один капитан не поверит в такую чушь и сразу поймет, что он приплыл из далекой Галисии. Потому Гундин мне и открылся, попросил помочь. Ну, я и сказал:

— Пошли со мной, а там увидим.

Капитан только глянул на него и сразу:

— Ты вляпался в серьезную историю! — И мне: — Ну, давай, сочиняй теперь ты.

Я сказал слово в слово как договорились с Гундином.

— Ага! Значит, вы с ним одного помета?

Но когда увидел, что все мои бумаги в порядке, покосился на меня и процедил:

— Н-да, вон какие человеколюбцы выискались на моем пароходе.

Нас обоих взяли под арест. Его за то, что плыл зайцем, меня — за обман. Гундину даже наручники надели, а мне — нет, меня держали за руку. Инспектор, который забрал нас, злорадствовал вовсю:

— Теперь вас засудят и отправят обратно в Галисию.

У меня волосы дыбом. Ну и ну, вот так, безо всякой вины, угодить в тюрьму, да еще где — в Гаване. «Хоть бы не узнали мои старики», — молил всю дорогу.

Нас посадили в шлюпку и привезли в Тискорнию[216]. Бутылку анисовой, которую Гундин приготовил в подарок той семье, что жила в Ведадо, гад инспектор отобрал, когда мы выплывали из бухты Гаваны. Мой чемодан он тоже открыл, но тут ему нечем было поживиться. Наша шлюпка была без навеса. Дождь, правда, приутих, но я чувствовал, что весь горю от жара. Горю, и голова разламывается, кружится после недавней качки, и вдобавок вся эта история… Ну, вижу, что совсем обессилел. Наконец мы пристали к берегу и пешком поднялись по крутому холму. Там и находилась Тискорния.

— Мать моя родная, да это же тюрьма! — ахнул Хосе.

— А ты размечтался на праздник попасть?

Нас подгоняли пинками в спину, и вот мы очутились в странном месте. Если бы сюда прийти прогуляться, встретить родственников, так просто писаная красота. И тебе парк, и тебе деревья, и цветы, и скамейки, крашенные в разный цвет, и садовые дорожки. Но нам эти красоты обернулись сущим адом. Нас обоих тут же сунули в узкую каморку. Темнотища, как в волчьей пасти, и один-единственный лежак на двоих. Так и спали, если это называется спать. В шесть утра, едва через щель пробился свет, позвали меня с Гундином. Усатый кубинец швырнул нам полотенце, тоже одно на двоих, и велел ополоснуться под душем. А душ — одно название, льется вода сильной струей, и все. От этой воды у меня кожа огнем горела; жар, наверно, был сильный, и чувствовал я себя совсем никуда. Хосе Гундина сразу остригли наголо. А клопов там — кишмя кишели. После моего дома в Арносе, где кругом чистота, я чуть не рехнулся. Клопы, блохи, тараканы, ну, пропасть всякой нечисти. Нас, помнится, продержали в этой закуте трое суток; потом пришел офицер и позвал меня к себе. Я ему выложил все без утайки. Он послушал и отвел в какой-то барак, а там народу: китайцы, испанцы, поляки, кто-никто. Каждый тарахтит на своем языке. Сплошной тарарам, и ничего не понять. Женщин держали отдельно от мужчин, чтобы не заражали друг друга и чтоб грехом не занимались. К слову сказать, среди больных мужчин было куда больше, чем женщин. Я быстро вылечился хинином и каким-то особым сиропом. Через несколько дней уже разгуливал по парку и заводил разговоры с каждым встречным. От гороха и риса, которым нас кормили, толку не очень много, но все-таки на ноги я встал. Случалось, давали мясной бульон и батат. Я к этому сладкому картофелю, если честно, не сумел привыкнуть, уж сколько лет прошло.

Вот когда стал гулять по Тискорнии, тогда и заметил, что вся она огорожена колючей проволокой. Эта Тискорния была вроде тюрьмы, куда загоняли иммигрантов, которые приехали без рекомендательных писем или в пути заболели. Накладывали на них карантин, кому всего-навсего день, а кому и несколько часов, если в кармане есть деньги или кто-то вовремя словцо замолвит. А мы с Гундином провели в Тискорнии целый месяц. Полицейских в этом лагере — прорва, девать некуда. Ровно в восемь вечера по их свисткам все должны были идти спать. Потом в девять грохнет пушка, и каждый уже на своем лежаке, давит клопов и тараканов. Случается теперь услышать, что жизнь в Тискорнии была беззаботная. Не знаю, для меня она — дурной сон.

Врачи посмотрят у тебя язык, и на этом все. Кто при деньгах — иди на все четыре стороны. А нет денег — жди у моря погоды. Какие только махинации там не проворачивали. Уже после того, как оттуда выдрался, я узнал, что какой-то Карлос Кабрера разбогател на том, что выдавал удостоверения о здоровье китайцам за солидную сумму. Пусть у них все легкие в дырках, но если сунут этому Кабрере деньжат, он — пожалуйста, отпускал на волю. Словом, такие темные дела творились — не вообразить. Чего я насмотрелся в лагере — рассказывать и рассказывать. Кто жил без забот, так это служащие. У них и дома хорошие, и кормежка отменная. Но иммигрантам не позавидуешь, натерпелись всякого. Я, к примеру, подхватил какого-то паразита под мудреным названием Nertore Americano. Света божьего невзвидел. Справлял нужду в сарае, садился на корточки, ну, этот червь и залез ко мне в печень, я еле ноги переставлял от боли. Чуть не умер от того проклятого червя, но это уже потом, как вырвался из Тискорнии, будь она неладна.

Подумать, сколько там пробыл, прямо не надеялся выйти на волю. Каждый день выпускали людей в Гавану. Приедут за ними родственники или друзья и увозят. Ну, а мы с Гундином сами не знаем, чего ждать. Особенно он. Его уже переселили из той каморки, но радости мало, потому что все время грозили отправить обратно в Виго.

Как-то к вечеру сидим мы на зеленой лавочке, греемся на солнце и видим: подъезжает большой автомобиль марки «форд» и останавливается у южных ворот. Хосе соскакивает с места и опрометью к машине. Смотрю, он уже разговаривает с шофером, на вид очень достойным человеком. Чуть погодя Гундин махнул мне рукой, мол, давай к нам. Я подошел, и он говорит:

— Познакомься, это мой приятель, его зовут Бенито.

Бенито пожал мне руку через проволочную изгородь и сказал, что нам больше не о чем беспокоиться, потому что он близкий друг Константино Велоса.

— Это кто? — спрашиваю я Гундина.

— Да тот человек, который вытащит нас отсюда. Он шофер сеньоры Кониль, а Бенито дружит с Велосом. Нам достался счастливый билет, Мануэль.

Я было подумал — очередные бредни Хосе. Но нет. Два или три дня спустя приезжает сам Константино в большом автомобиле с брезентовым верхом. Хосе сразу зачастил:

— Вот видишь, что со мной приключилось. Ничего путем не мог сделать. Твоя мать одолжила мне на билет шестьдесят песо, а я их сунул какому-то прохвосту в Галисии. Вез тебе бутылку анисовой — отобрали. Ну, беда за бедой. И Мануэль из-за меня пострадал. Его надо вытащить отсюда, у него документы в порядке, только нет рекомендательного письма.

В конце концов, спасибо сеньоре Кониль — она поговорила с начальником Тискорнии, и нас отпустили из лагеря. Эта сеньора была очень влиятельная, потом я узнал, что она знакома с самим президентом.

— Эх, вы, бараны нестриженые! — рассмеялся Велос.

Мы выехали оттуда на его большом автомобиле с двумя начищенными до блеска гудками. Когда мы спускались с холма, мне почудилось, что машина летит по воздуху. И еще меня позабавило почему-то, что навстречу нам в коляске ехали две белые сеньоры, а кучером у них черный-пречерный негр. С того раза мне и запомнились крепости Ла-Фуэрса, Ла-Кабанья и Эль-Морро. Ведь я, если на то пошло, впервые видел Гавану.

— Ну, теперь конец вашим передрягам! — засмеялся Константино. Мне казалось, что это волшебный сон. Гундин, помню, задремал в дороге. Надо же, как устроена жизнь. Из-за него я пострадал, и он же меня выручил. Потому и говорю всегда: «Что ни случись, все к лучшему».

III ОСТРОВ

Pasan n’aquesta vida

cousiñas tan estrañas…

Rosalía de Castro [217]

От жары я чуть не расплавился. Весь был в липком поту, пока не раздобыл рубашки из хлопка. Как раз в те дни Гавана праздновала большой праздник, потому что пресвятую деву Милосердную из Эль-Кобре сделали покровительницей всего острова. Повсюду продавали ее образки и маленькие кораблики, один с негром и еще два, которые потонули бы в морских волнах, не спаси их пресвятая дева.

Не сказать, чтобы я всему удивлялся в Гаване. Все-таки успел побывать в Виго. А Виго — порт огромный, там тоже всего полно: и пароходов и людей. Хотя, спору нет, в Гаване куда веселее, кругом все бурлит, клокочет. Гундин, молодец, позаботился обо мне. Приписал меня к больнице «Кинта Бенефика»[218], пригласил к себе домой — ему отвели жилье над гаражом на углу Тринадцатой улицы и Пасео. Какую только работу он не делал у хозяев, а нанялся просто садовником. Служил он очень исправно. Что говорить — ему повезло, не зря приплыл из такой дали. А у меня с первой минуты все кувырком. Еще в тот день, когда мы уезжали из пересылочного лагеря Тискорния, я сижу в машине, сияю от счастья, и на́ тебе, вдруг слышу, как Велос говорит Гундину: «Мое дело вывезти его отсюда, а пристраивать на работу — уволь». У меня самолюбие взыграло, и я ляпнул:

— Знаешь, ты свое дело сделал. Теперь я здесь сойду.

Это было как раз у самого входа в бухту на пристани Ла-Мачина. Велос остановил «форд» с открытым верхом, а Гундин написал мне свой адрес. Через несколько месяцев я все-таки к нему пришел, потому что мыкался — хуже не придумаешь. Гундин увидел меня и сразу дал три талончика в «Кинта Бенефика» и несколько песо, то ли пять, то ли шесть. Но если рассказывать с самого начала, в тот первый день мне досталось — жуткое дело. Во всем городе ни одной знакомой души. А Гундин — что? Не знаю, куда свернуть — направо или налево. Приятель моего деда сказал перед отъездом, что в Гаване на площади Польворин живет Антония Сильеро, что она из Галисии и торгует фруктами в лавчонке. Я записал ее имя и сунул бумажку в ботинок: боялся, вдруг стянут чемодан. У нас в Арносе говорили, что на Кубе много воров. Разного нарассказали про Кубу, и почти все — сплошная мура. Мулаток, которые-де сразу зазывают пить ром, ну, ни одной не встретил. Эти мулатки попадались на каждом шагу, что да, то да: служанки, домашние хозяйки, продавщицы больо[219]… А чтобы пригласить на бутылку рома — и не мечтай.

Я пошел куда глаза глядят, бродил часов шесть подряд, смотрел что где, слушал, о чем говорят. С трудом понимал, про что у них речь. Испанский язык знал тогда совсем плохо, хоть и старался у себя в Арносе выучить какие-то слова. Но кубинцы шпарят очень быстро, ничего не разберешь.

Когда меня видели в деревянных суэко да с деревянным чемоданом, я понимал, что мальчишки про меня кричат:

— Гальегашка-таракашка, деревянная букашка.

Смеялись прямо в лицо, просили испанскую монетку… Почти все кубинцы в соломенных сомбреро и в рубашках с длинными рукавами. Солнце жарит до невозможности, а они свою моду блюдут. В конце концов я выбился из сил, вынул из кармана деньги, пересчитал — всего тринадцать песо. Стало быть, с ними и налаживай новую жизнь. Купил стаканчик прохладительного напитка и два крохотных печеньица с начинкой из джема, тогда и узнал, что это называется «маса реаль». Спрятал деньги снова в ботинок и в первый раз дал большого маху, когда остановил частное такси — старую развалину, и руль такой загнутый, как усы. Шофер взял два песо, чтобы довезти до площади Польворин, а площадь оказалась чуть не за углом. Мне хотелось прикатить к сеньоре Антонии на автомобиле, пусть не думает, что я последний голодранец. Ну, тут меня облапошили, потому что за такой короткий путь надо заплатить двадцать сентаво. Не зря у нас в деревне говорили, что кубинцы — плуты и обманщики.

Вылез я на площади, ищу-ищу — и следа нет никакой Антонии.

— Вы случайно не знаете Антонию Сильеро?

— Ну, как не знать, парень, она — краса Сан-Исидро[220], у нее в животе дырка от пули, а зад на две половинки разделен.

Они видят — приезжий, вот и разыгрывают. Но человеку без привычки это невмоготу. Откуда ему знать, что на Кубе вся жизнь пополам с шуткой? Над всем смеются, хоть умри. А мне куда деваться, как быть? Хожу-брожу и вдруг натыкаюсь на одного типа, который говорит:

— Я знаю сына сеньоры Антонии. Двигай за мной.

Пришли снова на площадь. Сын сеньоры Антонии работал грузчиком. Ну, я ему все объяснил про себя. Он вспомнил о приятеле моего деда и рассказал, что его мать, Антония, померла от чумы два года назад. Конрадо — так звали моего нового знакомца — сразу подарил мне соломенную шляпу, повел по площади и давай всем и каждому говорить, что я его двоюродный брат и что приехал из Испании. Люди слушают и смеются, наверно, у меня морда была перепуганная. Мы выпили гуарапо[221], съели маленькие бананчики — они здесь яблочными называются, а чуть позже он позвал меня обедать. Мне сразу понравились листья берро[222], которые подают к бифштексу. Они с горчинкой. Но я ему сказал:

— Знаешь, Конрадо, а ведь подсунь нашим галисийским коровам этот берро, они морды отвернут.

Но сам я смел все дочиста. Да, повезло мне с Конрадо, доброй души парень. Я снова вспомнил о святом Рохе и сказал про себя: «Если ты вправду есть на свете, ну, спасибо тебе, друг!» Я положил чемодан на край стола и первый раз поел спокойно, не загадывая о будущем.

Дождь тогда лил и лил. Но я стал ходить по городу пешком, как святой Иаков-паломник, у которого тыквенная посудина на плече… Конрадо после того обеда отвез меня на трамвае к себе домой в район Буэнависта. Все трамваи были совсем новенькие, и народ их очень полюбил. Они радовали глаз, катились быстро-быстро по рельсам, которые проложили переселенцы. Погромыхивали на разные лады, красиво так позванивали, и в вагонах было очень удобно, нежарко — сиденья плетеные, а над окошками навесы из парусины, от солнца. Мне хочется одну вещь рассказать, только самого смех берет. В трамвае, на котором мы ехали с Конрадо, было порядочно народу, и вдруг входит очень высокий негр, весь в белом с ног до головы. Я на него уставился, смотрю и смотрю.

— Ты что? — спрашивает Конрадо. — Не видел никогда негров?

— Видел, но таких черных — нет.

— Ну, и чего так вылупился?

— Чудно, что с него краска не слезает и одежду не пачкает…

Конрадо решил — я шучу, а я на полном серьезе. Мне и в самом деле думалось, что они красят кожу. Я их видел-то всего ничего. Со временем мне очень пришлись по вкусу пышные мулаточки. Здесь их называли «кофе с молоком в большой чашке».

Трамвай ехал очень долго, чуть не через весь город. Наверно, в тот день я сумел увидеть из окна трамвая почти всю Гавану. Конечно, она была куда больше Виго и очень красочная, пестрая из-за ярких цветов и зданий — голубых, зеленых, розоватых.

Да! Чуть не забыл про коров… Повсюду в городе стояли хлева, где держали коров. Хозяин выводил корову на улицу и, самое занятное, доил ее прямо у дверей. Где только не увидишь молочника с бидоном парного молока! Люди, ты подумай, пили теплое парное молоко из-под коровы. И еще меня удивило, что все торговцы громким голосом нараспев расхваливали сбой товар. Кто кричит-поет про горячий тамаль[223], кто про сласти, кто про орешки — того и гляди оглохнешь. Продавцы газет влетали в трамваи и совали людям «Дискусьон», «Диарио де ла Марина», «Эль Эральдо». Но кому была нужна газета? Люди обо всем узнавали на улице. Приходил человек в кафе, и ему рассказывали самые последние сплетни. Какой смысл тратиться на газеты? Жизнь в городе дорожала и дорожала. Фунт хлеба — одно песо, масла — тоже, мяса — не достанешь, а к одежде и не подступиться. Так что газеты покупали люди со средствами. Менокаль[224] — в ту пору он был президентом — довел страну до банкротства, до страшных долгов. И хоть плачь с досады, потому что богатство прямо под ногами валялось. Только глянуть, какими рядами стоят бананы, увешанные спелыми гроздьями, и тут же картофельное поле, а с другой стороны — целые заросли манго. И так — куда ни кинь глаз! Да, кубинцам было с чего жить, а не мучиться, как они мучились в те годы.

Я это говорю, потому что видел все своими глазами. Солнце светит вовсю, земли плодородные, красные, дождями пропитанные… Да если бы нашей Понтеведре, с ее туманами, хоть чуток такого солнца, никто бы никуда не уезжал. Чего скрывать, наша Галисия — край невеселый, разве сравнишь с Кубой, где бы жить да радоваться?

Трамвай остановился, и мы с Конрадо сошли. Это была конечная остановка. Небо совсем расчистилось, и от земли шел такой влажный пар, что вот-вот задохнешься. Рубашка прилипла к спине. А ноги в суконных брюках сделались ватными, точно под тяжелым одеялом. Для любого, кто впервые приехал на Кубу, эта жара — страшная пытка… Мы все спускались и спускались вниз по улочкам. На одном углу, у овощного ларька, дрались две женщины — норовили порезать друг друга битыми пивными бутылками… Буэнависта — район с дурной славой, что ни день здесь драки, поножовщина да пьянки. Вот туда меня и занесло судьбой. Жизнь там обходилась дешевле. Комната стоила совсем недорого, только назовешь ли комнатой ту закуту, где обитал Конрадо? Почти такая же дыра, как в Тискорнии, правда чуть пошире, но сырая до ужаса, и клопов еще больше. Первое, что я сделал, — обрызгал спиртом все, что можно. Особенно в том углу, который он мне отвел для спанья. Там раньше было отхожее место. Крохотный угол — даже ноги вытянуть нельзя. И никакой кровати — ни лежака, ни раскладушки. Постелил я на полу три джутовых мешка, а под голову вместо подушки сунул свою одежду. На другой день одна женщина, венгерка, — она тоже жила в нашей пристройке, — подарила кусок ватина, которым я пользовался как одеялом, и ворох тряпок — из них вышла подушка. От жары, клопов и крыс я совсем не мог спать. Помню, ходил первые месяцы как в дурмане. Чтобы заснуть, говорил себе: «Считай овец, Мануэль!» И считал, пока сил хватало. Дойду до тысячи — и давай снова, потому что сотнями считать легче. Да… натерпелся я в том логове, не приведи бог! И Конрадо оказался вовсе не таким верным дружком, каким прикидывался. Но не о том сейчас речь. Обиднее всего, что я так и не узнал, кто надо мной сподличал. Темная история получилась. Начну с того, что у венгерки — ее звали Амархен — был старый попугай, который всем мешал спать. Всю ночь звал какого-то Николаса и орал черт-те что. Я не стерпел и дал этой проклятущей твари целый пучок петрушки, от которой попугаи дохнут. Амархен сразу догадалась, кто загубил птицу, и не простила, тем более что первая пришла мне на выручку, подушку своими руками сделала. Думаю, Амархен и позвала кого-нибудь из молодчиков, они в этом районе все — одна шайка-лейка. И сказала, мол, надо проучить этого Мануэля как следует. Я рано, хоть умри, не мог проснуться, потому что всю ночь бился без сна. Порой дремал до семи утра. Конрадо, тот — нет, в того хоть с вечера залей десять литров агуардьенте, он засветло уже на площади Польворин и знай таскает мешки с сахаром. Когда Конрадо уходил, он нарочно дверь оставлял приоткрытой. Думал, я поскорее проснусь от света и пойду искать какую-нибудь работу. Вот, наверно, утром кто-то к нам залез и украл мои суэко. По правде, на Кубе мало кто носил такие башмаки. Но продать можно было, и я как раз надумал это сделать. О том, что у меня в чемодане суэко, знали только Конрадо и Амархен. После истории с попугаем она со мной разговаривала, не показывала виду, что затаила злобу. Хитрющая была старуха, худая как жердь. И бесстыжая. Невесть что рассказывала про свои молодые годы, когда ее взяли в одно заведение самого последнего разряда в Сан-Исидро.

У нее было много приятелей, которые приходили в наш дом. Все больше ее ровесники, и почти у каждого на мизинце длинный острый ноготь. По вечерам эти приятели вместе с Конрадо поили венгерку допьяна. К ночи она была вдрызг пьяная, языком не ворочала, даже смеяться не могла. Откинется назад, водит глазами туда-сюда, и рожа такая противная — смотреть жутко. Ее дружки — не лучше, но хоть не сквернословили, как молодые. А молодые загибали такие ругательства, будто у них не рты, а помойные ведра. Я там на птичьих правах, новичок, сижу, бывало, помалкиваю и сам все слушаю, на ус мотаю. Дружкам Амархен было на полсотни лет побольше моего, это уж точно. Они пили, веселились — в общем, неплохо проводили время в ее компании.

Однажды к нам в разгар веселья пришел полицейский. Как сейчас помню, на бляхе его фуражки был номер двести двадцать пять. Подходит он ко мне и говорит:

— Ну-ка, парень, погляди, чьи это башмаки?

Я ахнул — мои. Ну, и говорю, что, мол, так и так, купил их в Галисии, в Ла-Тохе. Тогда полицейский рассказал про вора, у которого нашли много вещей, и этот вор признался, что суэко украл в доме Амархен, вытащил из чемодана у одного приезжего, который спит в самом дальнем углу.

— Спасибо вам, сеньор.

Полицейский глянул на весь этот сброд, ухмыльнулся ехидно и ушел.

Старая Амархен, как всегда, откинулась назад и корчится от смеха, а зубы — черные гнилушки. Вот я и думаю, что она тут руку приложила. На другой день я с ходу продал свои суэко за тринадцать песо цирюльнику, который обкорнал мою гриву. Купил ботинки на резиновой подошве, и у меня осталось ровно семь песо. Эти деньги вмиг бы растаяли, дай я себе волю. Но я трясся над каждой монеткой. Если был на свете галисиец-крохобор, то это я. Мне хоть разбейся, а растяни эти деньги как можно дольше. Видно, бог сделал чудо, и денег хватило до того самого дня, когда я нашел работу. Правда, Конрадо приносил джем из гуаябы и желтый сыр. Гуаябу я видеть не мог, а сыр был точно из картофеля и вовсе не из молока. Приходилось есть, чтобы на ногах стоять. Главное — не бросаться деньгами и желудок чем-нибудь забить. У меня он всему благодарный. Хоть камни в него суй, хоть райские блюда — все принимает. Амархен нет-нет, да угостит чем-нибудь, но я по натуре человек самолюбивый. Сам себе сварю и съем, не хотел ни от кого зависеть. Это у нас, у испанцев, в характере. Я заметил, что кубинцы народ открытый, у них все на глазах друг у друга. Они куда общительнее нас. А мне дорога́ моя независимость. И так всю жизнь. Словом, купил себе спиртовку и варил на ней по две-три картофелины с корейкой. День ем картофель, день — корейку с солью. Хлеба в городе почти не продавали, так что я редко им баловался. Уму непостижимо, как не отдал концы. Однажды Конрадо привел меня в фонду[225], которая называлась «Ветерок Паулы», это на улице Офисиос в доме девяносто два. Я запомнил, потому что у меня такой же номер в паспорте. Там я ел галисийский бульон. Такое блаженство, что словами не опишешь.

Пречистая дева Мария, да когда этот бульон попал мне в желудок, я весь взмок и такую силу почувствовал, что запросто взвалил бы на плечо три мешка риса!

Наконец я раздобыл себе работу. Стал разгружать мешки, которые привозили на повозке с пристани в один продуктовый магазин. Владельцем магазина был галисиец по фамилии Фернандес. На своих руках, без всяких там лямок, перетаскивал я мешки с рисом, крахмалом, солью, картофелем, бидоны с маслом. Все волок в магазин на своем горбу. А в желудке — полно лимонаду, сало и совсем редко — галеты. Тяжко было в Гаване, но раз я сорвался с места, деваться некуда — бейся до последнего. Как после всего вернуться назад? Да и где деньги на обратный билет? В душе я не раз мечтал сесть на пароход «Лерланд» или «Альфонс XII» — и домой! Смотрю, бывало, как они причаливают к пристани, а потом уплывают в мою Галисию, и в мыслях одно: «Что я тут делаю? Без семьи, без жены, один как перст?» Но чем-то взяла меня Куба, хоть я, можно сказать, с голоду пропадал. Что-то меня обнадеживало, поддерживало. Может, вера в будущее? Будущее поддерживает людей. Если бы не было будущего, настоящее, считай, одно паскудство. Я всю жизнь так думал.

Мешки тяжеленные. Такие, что еле подымешь. Мало охотников находилось таскать их. Придут молоденькие ребята, возьмутся работать, а как сотрут плечо в кровь, и нет их — до свиданья. Многие приходили, когда постоянные грузчики были в отпуске, получат аванс — и поминай как звали. Больше об этих шутниках ни слуху ни духу. Мешки с сахаром по триста двадцать пять фунтов, с солью — по двести, с крахмалом — по двести девяносто, как бидоны с маслом. И все тащи на плече — ни ремней, ни лямок. Нет, это истинное зверство — ставить людей на такую работу. Кожа на плечах — живое мясо, взвалишь мешок с солью, и жжет — никакого терпения. А крахмал и того хуже. Мешок скользкий, упадет — и подымай снова двести девяноста фунтов, да не с повозки, а с земли. И чем больше отчаиваешься, тем труднее. Разозлишься — бац! — мешок на земле. Чтобы не унывать, чтобы не пропасть, еще посмеиваешься, напеваешь галисийскую муньейру. А не выдюжишь — подыхай с голоду, вот и все. Работать надо было в альпаргатах. Они полегче, в них лучше чувствуешь настил и землю. Случалось, тащишь мешок, а он — раз! — и лопнул. Ну, и мучайся, собирай соль, картофель, что там придется. Не хочется душу бередить, но пусть люди знают: в ту пору ни один галисиец туристом на Кубу не приезжал. Все работали как скаженные. Когда я приходил к себе в каморку, с ног до головы протирался спиртом, обливался водой — и спать. Никаких кино, никаких театров, никаких женщин — ничего. Проснусь — и опять вроде есть силенки. Молодость, вот в чем дело, а сейчас искупаешься — и уже устал.

Самое лучшее средство, чтобы мускулы не слабели, — это джин. Хотя мне больше правилось агуардьенте из винограда, оно крепче и действует быстрее. Я хорошо помню Фаустино — галисийца из провинции Оренсе. Он тоже работал с нами грузчиком. Коротышка, почти карлик, голова большая, а ноги крепкие, сбитые, как камень. На правом плече у него толстым наростом торчала мозоль — от мешков. Он был самый сноровистый и зарабатывал больше других. Фаустино не жалел денег на джин, который назывался «Ла Кампана».

— Пей, — говорил он мне, — это для настоящих мужчин.

Я соглашался, но безо всякого удовольствия, так, лишь бы не обидеть, честное слово. А вот он, поверьте, за день опустошал две бутылки.

— Кампанука, — заводили мы его, — покажи, как пьют настоящие мужчины.

Он, бывало, скосится на нас исподлобья, возьмет бутылку и разом выпьет половину. Я это видел своими глазами там, на улице Эхидо, не с чужих слов рассказываю.

Но однажды что-то в нем не выдержало, разорвалось. Пришел утром квелый, восковой. Поставил бутылку на мешок и даже не глянул на нее. Потом попробовал взвалить мешок на плечо и рухнул вместе с ним на землю. На губах серая пена, весь дергается в корчах. Мы кричать:

— Кампанука! Кампанука!

А он уже ничего не слышит и не видит. Ему устроили хорошие похороны, потому что обо всем позаботилось Галисийское общество. Я хоронить не ходил. Видеть, что стало с твоим земляком, как его подкосило, — очень тяжко… В общем, я пил виноградное агуардьенте. По крайней мере не опасно для здоровья, в гроб не вгонит.

Стал я подыскивать другую работу, не мог привыкнуть к мешкам. Плечи у меня слабые, негодные для такой тяжести. И вообще мечтал выбраться из своей дыры и не зависеть больше от Конрадо. Он потом показал себя большим прохвостом, да ладно, не о нем сейчас речь. Кое-какие деньги я уже подкопил. Ничего почти не тратил. На трамвай уходило двадцать сентаво в день, не в один конец, в оба. Хоть немного денег надо иметь в запасе. Словом, стал я тыкаться туда-сюда в нашей Буэнависте, может, что найду. Но — дохлое дело, никакой работы. Кругом драки, воровство, грязища — податься некуда.

Я даже усы отпустил, закручивал их книзу, чтобы смотреться постарше. Думал, так будет лучше, перестанут смеяться: мол, дохляк, малолеток.

Как-то иду я по мосту, и навстречу большая повозка, таких тогда в Гаване очень много было. Возчик сидит под огромным зонтом на козлах, а над всей повозкой навес от солнца. Подошел я к возчику, разговорился, и он — надо же! — тоже из Галисии. Стал я рассказывать ему о себе, мол, приехал из Понтеведры, а он как закричит:

— Мать родная! Так мы ж из одного места!

На этой повозке доехали мы до Буэнависты, я собрал свои манатки — что там собирать! — и бросил их в угол повозки, на сиденье. Простился с Амархен, а Конрадо оставил записку, мол, спасибо за все, что ты для меня сделал. Я и правда ему за все благодарен, хоть потом он со мной так по-свински поступил. Только мы с Фабианом отъезжаем от дома, навстречу Конрадо.

— Эй, ты куда?! — спрашивает.

Я познакомил его с моим земляком и объяснил, что Фабиан берется мне помочь: жить буду у него, в старой Гаване, и работать вместе с ним.

— Желаю удачи! — только и сказал на это Конрадо.

Правда, попросил десять песо. Но у меня было всего сорок, и я дал ему пять. И пообещал на прощание, что дружить будем по-прежнему.

Фабиану было чуть за шестьдесят. Он ко мне сразу душой расположился. У него вся семья вымерла. И жену и дочерей унесла проклятая чума. А он здоровяк — не поддался, устоял. Работал грузчиком. Грузил и разгружал товары на пристани для торговых складов «Родригес и Компания», которые стояли на улице Корралес, рядом с железнодорожным вокзалом. Повозка у него была большая, и на одном боку приклеена реклама фруктового напитка — мальтины «Тиволи». Так что каждый раз, когда мы проезжали мимо этого «Тиволи», нас бесплатно угощали мальтиной. Такой был уговор у Фабиана с хозяином. Фабиан знал почти всех старых галисийцев и среди грузчиков пользовался уважением. Мы, помню, заглянем куда-нибудь, где народ, ну, в погребок, в какое питейное заведение, в закусочную к китайцам, и отовсюду кричат:

— Глядите-ка, наш Фабиан пожаловал, разрази его гром! Вот настоящий галисиец!

А то начнут подшучивать:

— Фабиан, ты хоть знаешь, что такое словарь?

— Да подите куда подальше, — бурчит Фабиан.

— Ну, так слушай. Словарь — такая книга, где сказано, что галисиец — это скотина, которая работает на людей, и разводят ее на севере Испании.

Каждый по очереди жмет ему руку и приглашает за стол выпить пива «Кабеса де перро». Его все привечали, потому что он был добряк, отзывчивый человек, хотя умом не отличался. Люди потихоньку рассказывали, как у него разом не стало ни жены, ни дочерей. Думаю, я вытащил счастливый билет, когда случайно встретился с ним. Он ко мне привязался, как к родному сыну, хоть я ему — никто. Деревня, где раньше жил Фабиан, была еще беднее нашей, ее ни на одной карте не сыщешь. Стоят пять-шесть домов, а кругом безлюдье, одни овцы пасутся. Мы друг другу все порассказали о себе. Он дал мне много добрых советов и часто говорил, что жить надо по чести, в согласии с совестью. Читать Фабиан не умел, вместо подписи ставил букву «Ф». Выводил ее красиво, по всем правилам. Но считать мог. Дед заставил его научиться считать на палочках, чтобы овец не крали. Как пропадет овца, дед укладывал Фабиана на скамью и сек розгами.

— Или учись считать, или я так отдеру, что забудешь, как тебя зовут!

Поневоле пришлось научиться. И с чего началось-то? Загнал он однажды вечером овечек в хлев, сидит за столом, ест и насвистывает. Тут входит дед.

— Где Канела? — кричит.

Канела была молоденькая овечка, очень непутевая, то и дело отбивалась от стада, а на этот раз и вовсе пропала. Фабиан давай оправдываться, мол, ему не отличить одну от другой — они все одинаковые. Стало ясно: без счета Фабиану несдобровать. Он нередко уводил одиннадцать овец, а возвращался с десятью. Арифметику вколачивали ему в голову по-разному, то часами заставляли перекладывать туда-сюда деревянные кругляши, то стегали розгами.

Я Фабиану очень пригодился — все учитывал, записывал, даже газеты вслух читал. То «Эль Эральдо», то «Ла Марина». И за все наши домашние расходы отвечал — куда да на что. Фабиан мне доверял — не то слово.

— Вот заведешь женщину, бросишь меня, — говорил Фабиан. — Ты же молодой парень.

— Да зачем? Мне с вами хорошо.

Хорошо — это громко сказано. И при Фабиане все та же музыка — грузить мешки с рисом и картофелем с пристани на повозку, а с повозки тащить их в складское помещение. Оно, конечно, лучше прежнего, потому что Фабиану тяжелее двухсот фунтов мешки не давали. Да и не такое большое расстояние от пристани до повозки и от повозки до склада. На прежнем месте вон сколько метров надо было одолевать с тяжеленным мешком на плече. Мы с Фабианом не скупились на агуардьенте. Как купим бутылку — сразу заворачиваем ее в мешок. А нет — любой бездельник выпросит у тебя глоточек. В Гаване таких бездельников, которым лень было спину гнуть, развелось в ту пору пропасть. Да и немало было нищих и безработных. И все норовили что-нибудь выпросить у тебя, хотя ты сам бедняк. Даже «бутыльщики» — так назывались эти типы, которые только числились на работе в конторах и жалованье получали, — как потеряют свою «бутылку», окажутся на мели, тоже приходят к нам, галисийцам, придумывают всякие сборы, крутят мозги политикой, пропагандой, лишь бы чем поживиться.

Фабиан учил меня не связываться с этими ловкачами.

— Все президенты, — говорил он, — одна шатия-братия, начиная с Пальмы[226] и кончая этим выжигой Менокалем. Вон у Менокаля раньше в кулаке был сахарный завод, а теперь вся страна.

Истинная правда. Правителям нет дела до тех, кто с голоду подыхает. Нищета голодного в петлю сует, а вытащить из этой петли — некому.

Мы, галисийцы, где только не работали. Подметки снашивали быстрее других, но голоду не поддавались. Первое письмо деду я написал, когда стал работать с Фабианом. Написал, похоже, так:

«Дорогой дедушка!

Я живу хорошо. Сначала все было никуда, теперь наладилось. Работаю вместе с одним сеньором из нашей Понтеведры. Зовут его Фабианом, и он золотой человек. Живу в его доме. У него одна комната, при ней кухня, а нужник на улице. Дом наш в старой Гаване, в двух шагах от железной дороги. Работу вытерпеть можно, а такую жарищу — нельзя. От солнца никакого спасения. Здесь ко мне в кишки залез какой-то червь, но я излечился медом и сном. Сейчас мне уже полегчало. Напишу про себя побольше, когда смогу выслать тебе денег. Не говори никому, что я на Кубе. Скажи, уехал в Португалию или еще куда, потому что сюда каждый день приплывает на пароходах народ из Галисии, и кто-нибудь может прознать про меня. Дорогой дедушка, помни, что я всегда думаю о тебе, о бабушке, о матери, о сестре. Да хранит вас бог и пресвятая дева. Обнимаю всех.

Мануэль».

Нашу повозку тащил мул, уже немолодой. Звали его Фонарик. Очень он был выносливый, ел много травы. И странное дело — никогда не потел. Понять невозможно: при самом страшном пекле кожа у него всегда сухая, прохладная. Поначалу я сидел на козлах под зонтиком и только дивился тому, как Фонарик знает дорогу. Однажды я сказал Фабиану, чтобы он попробовал отпустить вожжи. Фабиан засмеялся:

— Эх ты чудак! Тут и пробовать нечего. Фонарик и без нас придет к дому Родригесов.

И правда, Фонарик уже столько времени ходил по одним и тем же улицам, что, по сути, сам добирался до склада «Родригес и Компания». В общем, Фонарик в нас не нуждался, и поэтому всю дорогу от пристани мы спали, сил набирались. Фабиан даже похрапывал. Как только упрется мул в складские ворота, мы просыпаемся и начинаем таскать мешки. Потом мне случалось покупать мулов, но умнее Фонарика не было ни одного.

Он у нас сдох, бедняга. Отощал перед этим до немыслимости, и вот однажды захрипел — и нет его.

Вместо Фонарика появилась Ягодка. Она обошлась нам в сорок песо. Молодая, трехлетка, и до чего норовистая, будь она неладна. С ней на минуту вожжи не отпустишь, только гляди-присматривай. Словом, кончился мой отдых. Пока доберемся от пристани до складов — не одно, так другое. Услышит автомобильный гудок — вся сожмется от страха. Увидит большую машину — сразу рывком в сторону, и с места не сдвинешь. Приходилось слезать с козел и тянуть Ягодку за уши. Одно хорошо — молодая, сильная. Но жрала куда больше Фонарика.

— Чтоб тебе пропасть, стерва, — кричал Фабиан. — Ты ж меня вконец разоришь!

Каждую заработанную монету я прятал в кожаный мешочек. Почти ни на что не тратился в тот год, жался как мог. Фабиан готовил дома. А я по воскресеньям, если везло, бегал рассыльным по разным местам. Хоть умри, надо было скопить денег для родни в Галисии. Бывало, придут за мной приятели, позовут играть в кости или выпить. А я — никуда. Пойти — значит, выворачивай карман, да где мне? Вот и отсиживался дома, в стенку глядел и думал. Чаще всего о женщинах. Такая донимала охота побыть с женщиной — ужас. На Кубе красивых женщин всегда много и все завлекательные: из Астурии, с Канарских островов, из Галисии и кубиночки. Но мне больше всех нравились мулатки.

Однажды в воскресенье пошел посмотреть, как ребята купаются в заливчике Кортина-де-Вальдес, это там, за кафедральным собором. Мальчишки, все негритята, купались, считай, голышом и ловили монетки, которые бросал им народ. Нате, мол, не жалко. Я-то ничего не мог бросить. Вот и смотрел, удивлялся, как ребятишки ловко схватывают зубами монетки. Негритята были похожи на рыбешек, крашенных в черный цвет, которые легко подпрыгивают вверх, а потом лепятся к камням. Ни одна монетка не пролетала мимо. Ну, чудо! Стой, любуйся, и денег платить не надо. Но это, как говорится, «голове веселье, ногам — безделье». Другие и в бордели шастали, и в распивочные, и в какой театрик. И конечно, оставались без денег, что называется, «в одной руке пусто, а в другой совсем ничего».

Ладно, сейчас я про другое рассказываю. Значит, глазею я на негритят и вдруг вижу, неподалеку стоит девчонка, ладненькая, спелая, как ягодка. Она кричит-надрывается, зовет брата из воды.

— Ласарито, негодник, вылезай сейчас же! Мама велела!

А он никакого внимания. Я подошел к ней, глянул — грудки так и круглятся под белой блузкой — и говорю:

— Да брось, дурочка, здесь не утонешь!

Она сразу в хохот:

— Ой, галисиец!

— Ну, и что в том плохого?

— Да ничего.

— Чего ж ойкаешь?

— Просто так.

— Ты здесь живешь?

— Да.

— Хочешь, я куплю тебе пирожное?

— Ой, конечно!

Я купил ей пирожное. Она его вмиг проглотила, облизнулась и тут же убежала. В следующее воскресенье я пришел туда пораньше, а она — часов в одиннадцать. Я успел поговорить с Ласарито и даже кинул ему монетку. Мне уже было известно, где они живут. Я ей говорю: «Ты живешь там-то, и зовут тебя так-то». Но сейчас, ну, хоть убей, не вспомню ее имя, вот поверьте! «У тебя есть отец и мать, говорю, и тебе пятнадцать лет».

Мне было полных семнадцать — взрослый парень. Фабиан не верил. Он думал, я старше — такой серьезный, при усах да еще слушаю с интересом все его рассказы. Ему, конечно, чудно́: молодой человек сидит да слушает про стариковские дела. Я не пропускал ни одного воскресенья, чтобы встретиться с мулаточкой. Как только ребята вылезут из воды с наловленными монетками, мы с ней сразу прячемся за грудой щебня, а уж там наши руки запрета не знали. Когда стемнеет, уходили в парк. Эта мулаточка нравилась мне больше Касимиры, она прямо горела, и кожа у нее особенная. Я рукой скольжу по ней книзу, и все ее тело — как горячий цыпленок. Бывало, зароюсь в нее головой и не оторвусь никак. Она со мной делала то же самое, только боялась, как бы не увидел полицейский или кто из мальчишек.

Мы лихо развлекались с ней несколько месяцев. Если я не заставал ее на берегу, шел за ней с каким-нибудь подарком домой, в Пуэрта-Серрада. То принесу ей яблочных бананов, то просто песо. Ее братья и сестры — их много было — и мать, конечно, догадывались, что у нас с ней любовь, но не противились, нет-нет, помалкивали, мол, ваше дело. А Фабиан все приговаривал:

— Эх, Мануэль, прилип ты к этой мулаточке. Прилип!

Полная правда, И куда денешься — годы молодые, и плоть играет, того и гляди все порушит. Потом начались всякие сложности. Она давай допытываться — где живешь, кем работаешь. До всего ей дело. А я — могила, ни полслова. Но денег на нее немало потратил, что да, то да.

Когда она завела разговор про женитьбу и все такое, я ее бросил и почти тут же сошелся с одной замужней женщиной. Муж ее, по имени Хусто Виланова, а по прозвищу Уголек, приятельствовал с Фабианом. Она тоже была мулаткой и жила на улице Аподака, в доме шестьдесят один. Но сейчас не о ней рассказ.

Что меня чуть не доконало на Кубе, так это тропические ливни. Начинаются они всегда ни с того ни с сего. Вот, скажем, едем мы от пристани, и вдруг — раз! — небо заволочет тучами, все кругом почернеет, и гром гремит не переставая. Наша Ягодка сразу на дыбы, волнуется. Да и у меня с непривычки душа замирает. Обрушится такой ливень на крышу повозки, и кажется, что она вот-вот поплывет по воздуху. От ливня и ветра иной раз все спицы зонтика переломаются. Что говорить — в тропиках ливни отчаянные, я непременно схватывал простуду и кашель. Но у меня здоровье, слава богу, крепкое, я быстро вылечивался пчелиным медом или сиропом «Чемберлен». Никто до конца не может свыкнуться с другой страной, пусть даже пролетит много-много лет. Но постепенно приспосабливаешься, пускаешь корни. Тут во благо и твоя испанская гордость, и твое трудолюбие. Нет, не скажу, что мне было сложно примениться к кубинцам. Не в том дело. Я сроду человек необщительный, нелюдим. У меня в деревне, признаться, не было настоящих друзей. А здесь завел и среди галисийцев, и среди кубинцев. Кубинцы — те любят погулять, повеселиться, но народ благородный, достойный. Иной раз куда благороднее нас.

Я Кубу люблю, как родную землю, хоть и хлебнул здесь немало горя. Но Галисия из памяти не выходит. Всегда мечтал вернуться на родину и сделал так, когда, как у нас говорят, моя курочка рядком положила золотые яички. А потом все равно приехал на Кубу, черт его знает почему. Втемяшилось в голову — Куба и Куба. Ну, хоть ложись и помирай. Приехал, глянул и сразу душой отошел — кругом королевские пальмы. Вот я и говорю: человек может гордиться своей родиной и полюбить другую землю, как я Кубу. Лично я, к примеру, очень горжусь, что родился в Галисии. Колумб тоже был галисийцем. За кого его только не выдавали: и за португальца, и за итальянца, да за кого-никого, а все — сказки! Ну, начнем с того, что он говорил лишь по-галисийски, остров, который открыл, назвал Ла-Гальега, да и корабль, каравеллу эту, на которой добрался сюда, тоже назвал «Ла Гальега», а ее в пути переименовали в «Святую Марию» по воле какого-то человека, плывшего с ним… Есть у нас, галисийцев, одна плохая черта. Мы порой падаем духом, никнем. Работаем как двужильные, деньжат накопим, и вдруг все нам не мило. Я не из таких. Мне надо, чтобы жизнь зря не пропадала, чтобы не стояла на месте. И я своего добился. В политике здесь все время что-то передвигалось. Вот и я не отставал — менял работу, жилье. Всегда стремился к чему-то новому. В первое время, когда только приехал, всему удивлялся. Прямо смех, что творилось у кубинских правителей. Ну, свара сварой между либералами и консерваторами, а эти консерваторы были у власти. На коне тогда сидел Менокаль. Народ его не любил. Доводили правительство как могли. То перестрелку затеют, то высмеют в конге. Неспокойно было. Без конца кого-то брали под арест, в домах находили ящики с порохом. Кубинцы народ отчаянный. Они готовы драться против любого зла. Не родился еще тот, кто им глотку заткнет. Помню, часто распевали конгу «Чамбелона». Сначала появится оркестрик — фанерный ящик из-под трески, палки и барабан, а за ним валит толпа. Машут красными платками, пиво пьют на ходу. Либералы сделали «Чамбелону» своим гимном:

«Чамбелона» — чамбе-чом,

не виновен я ни в чем,

я вины своей не знаю,

«Чамбелону» распеваю.

Мы с Фабианом сторонились всего этого, а жаль, потому что жить было бы интереснее. Фабиан говорил:

— Ну, скинут Менокаля с коня, сядет другой, да еще похуже.

Фабиан по натуре был истинный испанец. А ведь вся его молодость прошла здесь, на Кубе, когда она была еще колонией. Воевал он немного, на войну попал не призывником — возраст прошел. Но офицером так и не стал. Вообще Фабиан смотрел на все с опаской, ему лишь бы ничего не менялось. Это мне в нем не нравилось.

Однообразная жизнь — хуже любой усталости. Ну, что хорошего изо дня в день трястись в повозке? Я сначала радовался — хоть мальтиной угощают, а потом и она опротивела. Не видел я никакого просвета, продвижения. И зарабатывали все так же — ни на одно песо больше, ни на одно меньше. Да нет, вру, с каждым днем все меньше. Откуда-то появились грузовики с огромными резиновыми колесами и чуть не всю работу отняли у нас. С ними тягаться трудно, ох как трудно. А Фабиан знай свое — работать и работать. Если я вдруг заболею простудой или чем, он не давал в постели отлежаться. Сам здоровяк и потому никакого внимания на всякие там кашли и поносы.

— В тот день, когда человек не работает, он здоровьем слабеет.

Совет, конечно, хороший, отеческий, можно сказать, совет, но к моей жизни он не очень годился. Меня-то болезни чаще донимали, только на живот грех жаловаться. Никогда не подводил. Как каменный.

Таких людей, как Фабиан, на свете мало. Но вот скажи, ничего не хотел менять в своей жизни. Пусть все идет как идет. С ним, клянусь, даже разговора нельзя было завести ни о политике, ни о том, чтобы работу переменить.

— Я признаю только две партии: в одной — те, кто вкалывает, а другая — бездельники.

Скажет — как отрежет, и больше от него слова не дождешься. Он был упрямый, несговорчивый. Однажды я ему говорю:

— Слушай, отец, давай лучше грузить табак у вдовы Мендес. Там требуются возчики.

У нее заработки — не сравнить. Дорога, правда, длиннее, но зато не такая унылая. Да что ни возьми — лучше. Тюк табака весит намного меньше, чем мешок с рисом или бидон масла. А Фабиан ни в какую:

— Да пусть у этой вдовы все из золота, не нужна она мне!

Я тогда рассвирепел. Решил найти работу тайком от Фабиана. Но ничего не подворачивалось. Никто никуда не брал. Отправился я к Гундину. Он по-прежнему служил у сеньоры Кониль. Встретил меня Гундин хорошо, а помочь ничем не помог.

— Как будет какое дело, дам знать. Только сейчас ничего нет.

Делом Гундин называл подсобную работу у каменщиков в Ведадо. Это далеко от нашего дома, да и сама работа незавидная, но и о ней только мечтай. Не на что надеяться, и все тут. Хочешь жить — езди с Фабианом, таскай мешки, а нет — помирай с голоду. И хоть тресни, не мог выкроить ни одного сентаво, чтобы послать деду в деревню. Душа изболелась, да перво-наперво я сам должен был встать на ноги, а уж потом заботиться о родне. Словом, не видел ни одного светлого дня, ей-богу, ни одного.

Хосе Мартинес Гордоман был закадычным другом моего Фабиана. Он тоже родился в Понтеведре, в деревне, которую и деревней не назовешь, потому что там никого не осталось — за короткий срок почти все перемерли от голода и холода. Хосе был чуть помоложе Фабиана и жил на улице Компостела. Все его соседи были ньяньиго, сантеро[227], спиритисты, бог знает кто еще. И вот Гордоман — самый настоящий галисиец, христианин — принял их веру и участвовал во всех их сборах и празднествах. Удивляться тут нечему. Он просто женился на негритянке по имени Эстрелья, красавице с черными глазищами. От нее всегда пахло цветочным одеколоном, и вся она была обвешана бусами, а шея и спина посыпана тальком. Эстрелья говорила, что тальк закрывает поры и жара не проходит в тело, да и вообще от талька приятный запах. На редкость зазывная женщина, и Хосе любил ее без памяти. Оба сына Эстрельи играли на барабанах. Один, его, похоже, звали Арсенито, играл на маленьком барабане — редоблете, а второй — это ее сын от астурийца, который работал в кафе «Асуль», — на большом — бомбо. Второго сына, я точно помню, звали Анхелин. Гордоман лучше всех в Гаване играл на гаите. Благодаря ему все так полюбили гаиту, что на ней стали играть в портовых кафе и на гуляньях в парке Палатино. Музыкант он был редкостный. Глаза закроет, щеки раздует — и такая музыка льется… Пресвятая дева, до чего хороша наша гаита!

Гордоман носил широкополую шляпу из тонкой соломки и так лихо закручивал усы, что на него заглядывались. Он с двумя сыновьями и с Эстрельей заколачивал немало денег. Петь Эстрелья не пела, но ей тоже платили и за ее обхождение, и за то, как она рассказывала всякие веселые истории, особенно когда выпьет пива. Случалось, Гордоман заходил к нам и вытаскивал Фабиана из дома. Вел его в «Ветерок» или в «Асуль». Меня, конечно, тоже брали за компанию. Мы пили коньяк — две-три рюмочки, слушали гаиту, рассказы Эстрельи… ну, и подзуживали друг друга:

— Фабиан, дорогой, тебе бы снова жениться.

— Бросьте, Эстрелья, я — человек серьезный.

— Ну и что из того. Скажи моему Хосе, пусть познакомит тебя с Асунтой. Неплохая женщина. Ей пятьдесят, по годам подходит. Стирает, стряпает хорошо. Слушай, милый, для тебя в самый раз.

— А мне по вкусу Каридад, которая торгует овощами. Такая же приятная мулаточка, как вы, но ей восемнадцать.

Фабиан после двух рюмок сразу веселел.

— Слушай, Фабиан, эта восемнадцатилетняя наставит тебе рога.

— Пусть наставит. Лучше сладкая конфетка на двоих, чем горькая луковица на одного.

Так мы развлекались. А потом неделя за неделей все та же работа. И вот однажды мне вдруг подумалось: какого черта, я — сын своего отца, а вовсе не Фабиана Лопеса.

— Фабиан, — говорю ему, — на те деньги, что я собрал и хочу послать в Галисию, мне лучше купить мула. А через несколько месяцев скоплю на повозку. Буду развозить уголь по домам. Работа, конечно, грязная, но толку от нее больше.

Гордоман уговорил Фабиана. У старика стали вдруг опухать ноги, без помощника ему уже не обойтись.

Фабиан сидел на козлах и правил мулом. Он почти не слезал с карретона — так на Кубе называют двуколую крытую повозку. У нас в Галисии на таких повозках возят в бурдюках вино и сидр из одной деревни в другую. Я грузил мешки с углем, совсем не тяжелые, и продавал, а Фабиан только складывал деньги в сумку. Мы сменили жилье, переехали в квартал Ла-Тимба, позади которого сейчас площадь Революции. Я всегда говорю: «Камень катится — мхом не порастет».

Нужда народ тиранила. И все по вине верхов, правительства. Наверху только и разговору, что о «тучных коровах», а бедняку и тощая-то в радость. Этот чертов уголь чуть меня не погубил. Вот уж где я света божьего невзвидел! Мне-то все рисовалось по-другому, а дело обернулось — хуже не придумаешь. В общем, куда ни посмотри, все бедствовали, мыкались, как тогда говорили, от карманной чахотки. Жизнь настала очень неспокойная. И тебе циклоны, и забастовки — за два месяца больше двадцати забастовок. Да еще на улицах пикеты либералов. Ни в чем никакой опоры. Рабочие с утра до ночи от машин не отходят или тростник рубят, а политики за обе щеки уплетают лучшие куски пирога. Ты, к примеру, живешь тихо, ни во что не влезаешь, но тебя вдруг оговорят и в тюрьму кинут. Там, хоть умирай, никто не станет совать руку в огонь ради твоего спасения. Так что, бывало, спросят тебя о политике, ты слушаешь, головой киваешь, а сам ни слова.

Ла-Тимба был квартал никудышный. Там жило много темных, подозрительных людишек, да и вовсю занимались колдовством. Там мы и купили мула. Один человек, по имени Бенито Суарес, продал мула за двести песо, а карретон — за триста. У Фабиана кое-что осталось, а у меня ни монетки. Я все поставил на кон. Деду, значит, снова ждать-дожидаться. Полтора года, считай, провел на Кубе и хоть бы чем помог своим родным. Меня это очень мучило, покоя не давало. Ведь я оставил дом, где все было из рук вон плохо. Старик с больной дочерью и внучка, которая еле ноги таскала от голода, — куда ей в поле работать. Они у меня из головы не выходили. Иной раз хотелось послать все подальше и вернуться домой на пароходе безбилетником, вроде Гундина, или наняться мыть палубы. Но так и не осмелился. А главное, здесь, как ни плохо, все не такая скукота.

Словом, удержался, не уехал. «Хоть весь прокоптись, но с углем возись». Так и было. Два года я мыкался угольщиком. Жили мы в грязной каморке, но, слава богу, только вдвоем с Фабианом. Во всем доме это была единственная комната, где жили двое, в остальных — по пятеро или шестеро. Все переселенцы из Оренсе, из Луго, из Понтеведры. Одним словом, галисийская колония под названием Ла-Тимба. По вечерам варили настоящую галисийскую похлебку с капустой и копченой свиной ножкой. Добрая еда с запахом родной землицы. Чаще обходились без хлеба: поди купи в ту пору маисовую муку! А иной раз достанешь, и кроме мучного киселя — никакой другой еды нет, разве что яичницу из одного яйца поджаришь. Но я вспоминал те времена, когда перебивался двумя-тремя картофелинами и кусочком корейки. Теперь худо-бедно, а могли позволить себе галисийский бульон, настоящий, как в деревне. Голодным я больше не ходил. Работа, конечно, очень грязная, отвратная, но так не выматывала. Куда легче таскать мешки с углем, чем с рисом или крахмалом. Как-то раз я выпил пару рюмочек коньяка, повеселел, и Фабиан, заметив это, сказал:

— Стало быть, доволен, что мешки стали полегче. Ну, погоди, недолго тебе радоваться.

Этот разговор был у нас спустя несколько дней после того, как я взялся продавать уголь, еще надеялся, что наша жизнь поправится. Чувствовал себя точно лошадь, с которой вдруг сняли сбрую. Только радость свою я сглотнул мигом, как воздушное пирожное. И проклял этот уголь через месяц. А куда деваться? Сам влез, стало быть — терпи. Ну, и терпел. Фабиану по сравнению со мной было куда легче, хоть он и не признавался из самолюбия. У него какая работа? Понукай мула, бери плату и помечай в тетради, кто сколько взял в кредит. Тогда этот кредит был в большом ходу. И многие ловко им пользовались, брали нас на обман почем зря. Купят мешок угля, приходишь за деньгами в назначенный срок, а покупателей и след простыл. Такие трюки частенько выкидывали. Другие делали вид, что тут же заплатят, да через минуту и разговаривать не хотели. Отвернут морду, мол, ничего не знаю, или возьмут и скажут:

— Научись считать, я тебе только что заплатил три реала.

Многие норовили провести, но Фабиана не обманешь, и я старался не давать спуска нахалам. Иногда приходилось кулаками доказывать свою правоту. Всякое бывало. Вылезет какой-нибудь полуголый тип из комнаты и ну орать:

— Ты что это в чужом доме скандалы устраиваешь?

А какой скандал? Просто хозяйки-нахалки хотели купить уголь вполцены, и если не удавалось, они сразу жаловаться мужьям, мол, их оскорбляют. Но ничего, у меня кулак железный. Уж натерпелись от моего кулака чертовы дрыхалы, которые в десять утра только-только глаза продирают, хотя в этих домах, где много квартир, шуму больше, чем в кузнице. Там их полно, бездельников. Им лишь бы спать до полдня, скопить на золотую цепочку или судачить целый вечер о бейсболе.

Бедный трудяга ломил работу, как каторжник. А хуже каторги, чем грузить уголь, на свете нет, клянусь! Какой-никакой заработок был, не спорю, но деньги эти доставались дорогой ценой. Чтобы их заработать, я ходил чумазый, как свинья. Сколько ни оттирался по вечерам спиртом, утром вставал весь закопченный, и под ногтями черная кайма — не отдерешь. Да что ногти, волосы все в угле, точно крашеные. Я надевал на голову мешок, сложенный колпаком, чтобы уберечься от сажи, но напрасно. Уголь куда хочешь залезет.

В Ла-Тимбе все были угольщиками — большинство канарцы или галисийцы. Эта Ла-Тимба — настоящее пристанище бедноты, а уж негров-ньяньиго там дополна. Почти вся Гавана закупала у нас древесный уголь. Куда ни глянешь — повсюду горки янового угля. Хорошо еще, что от него нет вони, а то бы мы вовсе пропали. Уголь доставляли на шхунах из бухты Онда и из Сьенага-де-Сапата — там растет это карликовое дерево яна, — прямо на пристань и разгружали, чтобы везти на склады; а хозяева складов тут же продавали уголь нам — развозчикам. Фабиан по привычке нагружал целую повозку. Покупал сразу двадцать восемь мешков, а когда и тридцать. Продавали мы чаще всего по полмешка. Мешок на пристани обходился в одно песо, так что выгоду мы имели. Над угольщиками в городе смеялись все кому не лень. Дети дразнили, проходу не давали, да и взрослые частенько отпускали самые обидные шуточки:

— Ну, ты черней сержанта Рамона!

Это они об одном негре-полицейском, который на Малеконе лупил всех, кто под руку попадется. Мне особо доставалось, потому что я стригся под кружок сзади, как все угольщики-галисийцы в ту пору.

Что и говорить, работа очень тяжелая. Уезжали в пять утра, а в шесть вечера все еще катили по Ведадо. Мы останавливались возле бедных домов, возле больниц, особняков. Тогда еще не во все особняки провели газ. А где и провели, хозяева все равно покупали уголь, главным образом чтобы нагревать воду. Чем их газ не устраивал — не знаю. Я много угля продал в богатые дома Ведадо. Помню, одна сеньора, очень обходительная, не узнала меня, когда я пришел за деньгами, которые она платила за уголь раз в месяц. День был воскресный, я прихожу наглаженный, отмытый, здороваюсь… А она не узнает.

— Быть того не может! Неужто ты — Мануэль? Да у тебя, оказывается, глаза голубые!

Ну, где ей разглядеть глаза, когда я приезжал весь в саже и голова мешком накрыта!

Знали бы вы, сколько времени отнимала повозка. То подкрепляй разболтавшиеся колеса, то крась, то перетягивай навес из зеленой парусины или толя. Возился с ней больше, чем с мулом. Деньги мы складывали в кожаную сумку с желтыми металлическими пуговицами и носили ее на ремне. Еще я не сказал, что наш карретон был со звонком, Фабиан нажимал на него ногой. Стоило нам завернуть за угол и остановиться — вокруг нас целая толпа. Особенно ребятишки. Им лишь бы дорваться до звонка или раздразнить мула. Нашему мулу мы ни клички не дали, ни колокольчика не повесили. Норов у мула был коварный, непокладистый. Возьмет вдруг и пустится вскачь, только искры из-под копыт. Не мул — сплошное наказание. Огромный красавец тяжеловес. Маиса ел непомерно, а траву таскали ему тюками. И мыл его я то и дело. Не вымоешь — такой от него смердючий запах, как от мертвечины. Чесал его проволочной скребницей, чистил, чинил упряжь. Нет, не жизнь — истинное рабство.

Наша повозка называлась «Прогресс». Это я такое название придумал. Кроме угля мы продавали коровьи лепешки. С ними уголь разгорался весело, синими свечками, и пламя было высокое, сильное. Сверху на них бросали куски угля, и он горел лучше не надо. Эти лепешки покупали только в богатых особняках. А бедняки — один уголь, и то предовольны!

За день мы объезжали весь Ведадо, а бывало, добирались до Серро, и я каждый раз спускался по улице Пасео, где жил мой друг Хосе Гундин. Он, как завидит наш карретон, сразу зовет всех слуг сеньоры Кониль, и те глазеют на меня из-за ограды, кричат:

— Берегись! Вон он, сатана!

Мне бы обидеться на такую шутку, а я — нет, смеялся, ведь они не со зла, да и к тому же мои приятели. Если на то пошло, я и впрямь был похож на черта — с ног до головы в саже и колпак страшенный, черный-пречерный. Но куда деваться? Никто даром кормить меня не собирался, никто не сказал: «Слушай, вот тебе работенка получше». Так и маялся с этим углем в такую жарину, пропади он пропадом, чтобы скопить какую-то малость и послать деду. Совесть меня мучила. Тут хоть убейся, а уголь бросать нельзя. Зарабатывать — зарабатывал, но и расходы были. Платил за жилье, иной раз на женщин тратил и, главное, без конца покупал альпаргаты. Угольщику надо носить легкие альпаргаты, потому что он весь день на ногах. И все же какие-то деньги прикопил, хоть и маловато. Еще у меня был расход — в кегли играл. Мы с Гундином и его приятелями, которые служили у сеньоры Кониль, ходили играть в кегельную, рядом с театром Марти. А то собирались во дворике моего дома и играли прямо на земле, без всякого деревянного настила. Мне в этой игре очень везло, и в карман я частенько совал выигранные песо. А Фабиан кегли не признавал, он любил карты. Играл с заядлыми картежниками — их фамилия, похоже, была Сотейро — в одной лавке за перегородкой. Хозяин этой лавки отпускал нам продукты в кредит. Фабиан чаще выигрывал у него, и тот, чтобы уважить, делал порой вид, что не помнит, сколько мы должны; брал как придется, главное — меньше, чем надо. Словом, отдыхали мы только один день в неделю — в воскресенье. А я лишь вечером, потому что днем в воскресенье ходил по богатым домам получать деньги за уголь. И уж тут не упускал случая наесться сладостями. Угольщики входили через кухню, и кухарка всегда угощала и фруктами в сиропе, и маниокой в сахаре, и ромовыми бабами. Когда со мной был Фабиан, он отказывался — сладкое не особо любил. Под конец нам приносили кофе, а если не кофе, то сигару Фабиану.

Не знаю точно, сколько времени я был угольщиком. Но скажу, что в тот день, когда умер мой Фабиан, я загнал все сразу. Продал мула, упряжь, карретон, сбыл даже двенадцать мешков угля, которые мы припасли. А случилось все так.

Едем мы по Четвертой улице, и вдруг вижу: Фабиан обернулся ко мне, что-то говорит, а язык у него заплетается. За день до этого он изрядно выпил, вот я и не придал значения. У него, правда, последнее время сильно опухали ноги, он почти не слезал с повозки да и не вникал в денежные дела. Я один со всем управлялся. Но Фабиан по-прежнему играл в карты, ел с охотой, так что я глянул на него и оставил все без мысли.

Подъезжаем мы к углу улицы, и вдруг Фабиан на моих глазах валится назад, головой прямо на борт карретона. Я его окликнул — молчит. Тогда мы с каким-то прохожим подхватили его на руки и положили на мешки. Домой я привез Фабиана уже мертвого, хотя не верил в это, думал, может, он без памяти от жары или еще от чего. Оказалось — разрыв сердца. Из Галисийского общества прислали денег на похороны. Да и похоронили его на галисийском кладбище. Все, кто пришел, и Гундин тоже, в один голос — ты, мол, потерял родного отца. Это истинная правда. Ни разу в жизни я так не плакал, как в тот час, когда подошел к нашей комнате и увидел внутри на входной двери берет Фабиана.

С отцом Гордомана, который отправился в Виго на пароходе «Королева Мария Кристина», я послал пятьсот песо моему дедушке. Это было, думаю, в октябре девятнадцатого года. У меня от сердца отлегло — выполнил долг перед родными. Послал еще в деревянных коробочках мармелад из гуаябы и соломенную шляпу. Только и всего. На Кубе тогда было очень смутное время. То у либералов вражда с консерваторами, то они вроде заодно. Поди пойми, если Менокаль с Гомесом на банкете пируют, снимаются чуть не в обнимку и у обоих вид торжественный. А простой народ считает, что они непримиримые враги. Кто не морочил людей — так это анархисты. Они были против всего: против государства, против порядка, против полиции. Ну, против всего на свете. А уж над президентами изгалялись… Я в те годы лично ни одного анархиста не знал, но они мне нравились. Почти все их вожаки были галисийцами и заправляли в профсоюзах и на фабриках. Когда я стал плотником, то узнал их поближе.

Мой дед тут же прислал письмо. Доволен был до смерти, видно, думал, что внук наконец разбогател. Я ему отписал своим корявым почерком, что вышлю еще денег и что стал платить взносы в Галисийское общество на строительство школы в Понтеведре. Когда писал деду, бог меня, наверно, услышал. Вот смотрите. Иду я как-то по улице Монсеррате, а навстречу мне продавец лотерейных билетов, у которых три конечных цифры — двести двадцать пять. Мне этот номер очень нравился, потому что в лотерейных шарадах с картинками он означает драгоценный камень. Хвастаться не хочу, но в молодости я был очень шустрый и быстро разобрался в этих лотерейных шарадах, знал, что каждый номер обозначает. А двести двадцать пять вообще мой счастливый номер. Помните, у того полицейского, который вернул мне башмаки, на фуражке был этот номер. В общем, купил я билеты и выиграл ровно пятьсот песо. Подумать, как раз столько, сколько отправил деду в деревню! Есть одна галисийская пословица, я ее всегда держу в голове. Это приблизительно так: «Кто смекалку в ход пускает, тот здоровья не теряет».

Здоровья мне хватало, а вот денег — нет. В те месяцы я, можно сказать, ударился в разгул, сбился с пути, нашел одну гулящую бабенку и промотал все деньги. Жил тем, что бог пошлет, не знал, куда податься, к кому приткнуться.

Переехал на улицу Корралес к этой моей подружке. У нее в доме готовили тамаль на продажу. Весь квартал покупал, и ели с удовольствием. Женщина она была очень хваткая, оборотистая. И вот взяла вдруг и приютила меня, то ли влюбилась, то ли по доброте, не знаю. Скажу только — спасала она меня не один месяц.

Нельзя играть без оглядки. Игра доводит людей до погибели. Я вылетел в трубу из-за кеглей и лотерей. Ведь кое-что у меня было, когда продал повозку и мула, да еще выиграл пятьсот песо, и надо же! От беспутной жизни просадил все деньги вмиг. Либрада — так звали мою подругу — устроила меня мыть полы в торговый дом «Мансана де Гомес». В то время много говорили о смерти хозяина торгового дома — миллионера. Он был испанцем, и звали его Андрес Гомес Мена. Пока я мыл полы, ползал по лестницам на карачках, всякого наслушался про это убийство. Чего только не рассказывали. За день народу пройдет видимо-невидимо, да и продавцов в магазинах великое множество. «Мансана де Гомес» был тогда самым большим торговым центром в Гаване. Гомес построил его с доходов от сахарных заводов. Очень был чванливый человек, как все богачи. Поклоняйся ему, как богу, — так высоко о себе возомнил. С людьми обращался хуже, чем с рабами. За это и спровадили его на тот свет. Про убийство Гомеса судачили изо дня в день, а прошло уже больше двух лет. Рассказывали, что его убил часовщик Фернандо Нойгарт из ревности, потому как старый Гомес Мена был блудник, каких мало. Но он с президентами знался, так что ему сам черт не брат. Жена часовщика пришла однажды к Гомесу с просьбой: переписать на ее имя, как законной супруги, контракт, который имел Фернандо Нойгарт на ювелирную торговлю в «Мансана де Гомес». Жена Фернандо была валенсианкой, красоты необыкновенной, но скромная, благонравная. Гомес выслушал ее и велел прийти через неделю; так она и сделала. А он обманул бедняжку, как малого ребенка, просто затащил в контору и чуть не изнасиловал. Часовщику пришлось продать ювелирную лавку и уйти из «Мансана де Гомес». Но он не простил Гомесу Мене такого коварства и вызвал его на дуэль, только тот не согласился, струсил. Тогда Нойгарт раздобыл два пистолета и решил выследить развратника. Он подстерег его в Центральном парке, когда тот вместе со священником переходил дорогу. Пять пуль всадил кобелю. Гомес Мена добежал до здания, всю мостовую кровью залил, а руки, пробитые пулями, висели у него как плети. На другой день он умер от удушья: сердце не выдержало. Ну, красотку ту чуть в тюрьму не упрятали. Она-то была рядом с мужем и отняла у него пистолеты, только когда он выстрелил. Старик оставил после смерти миллионы. И все перешло его семье. Но богачи есть богачи. Волдырю — так прозвали Гомеса Мену — поставили памятник прямо перед торговым домом. А его сын через короткое время взял самый большой выигрыш в мадридской лотерее — шесть миллионов песет. Пусть плетут что хотят, но тут, конечно, сплошное надувательство. Хотя, как говорится, «кому горячий тамаль припасен, тому и листья с неба». Да… деньги к деньгам. Я по-прежнему играл в лотерею, но больше не выиграл ни одного сентаво.

Мыть полы и стекла, не разгибая спины, тоже не сахар. Я начинал их мыть ровно в шесть утра и потом чего только не делал — да что попадется. Печатники, помню, объявили забастовку, требовали, чтобы рабочий день был восемь часов. А я трубил по двенадцать. Какой хозяин сократит рабочий день? Даже думать смешно. Но вот прошли годы, и я сам вижу — люди своего добились: работают по восемь часов. Что ж, слава богу, что так.

Когда я бросил торговать углем, моя жизнь стала совсем никуда: мотало из стороны в сторону, а проку чуть. Бывали дни — никакой работы, мертвое время. С разными я тогда людьми повстречался. Только плохо в ту пору соображал что к чему. Но в чуло[228] не годился. Ростом не вышел, нос длинный — это сейчас он вроде бы покороче, — ноги кривоватые и волосы жидкие. Какой из меня чуло при такой внешности. Зато было чем ублажать женщин. Это меня и выручало. Хоть что-то, да есть. Не зря Либрада влюбилась, взяла к себе и кормила бесплатно. Не любил я ходить в кварталы, где жили шлюхи. По первости бывал там частенько, разве выдержишь, а потом не стал. Там без конца драки, воровство, того и гляди подцепишь дурную болезнь… Какой-нибудь проходимец выманивал из деревни молоденьких девушек, а потом жил за их счет. Они чуть не толпами бродили по пристаням. И в Сан-Исидро их полно, и в Хесус-Мария, а со временем и Колон облюбовали. Самое короткое свидание с женщиной стоило пятьдесят сентаво. Плати и входи в заведение. Хозяева оглядят с ног до головы, сразу оценят, сколько ты дашь. Боязливым в такие дома лучше не соваться. Дородные тетехи так, бывало, уставятся, что весь сожмешься. На улице Маркес-Гонсалес в двадцатом году я знавал шестерых венгерок. Все уже в годах, но умелые и собою хороши. Всякого отведал — и с больших тарелок, и с маленьких. А вот никак не удавалось узнать, чем потчуют настоящие китаянки. Китаянок с негритянской примесью я встречал: обходительные мулаточки и пахнет от них душистым шербетом. Этих мулаточек годы не берут, всегда молоденькие.

В Либраде было что-то от китаянки — глаза чуть раскосые. А волосы жесткие, кучерявые, ну, мочалка из проволоки, такие же, как у ее матери. У Либрады с матерью всегда свои тайны-секреты. Стоит мне прийти — сразу на шепот переходят. Старуха вечно выпрашивала у меня монетки, а зачем — неизвестно, потому как на улицу почти не выходила. Но все про все знала, хитрющая была до невозможности. Что ни день покупала лотерейный билет. Иди с номером тринадцать, или девять, или семнадцать. Неграм правился номер семнадцать, потому что семнадцатое октября день святого Лазаря. На Кубе куда ни повернись — везде святой Лазарь, даже два лазарета для прокаженных: один в городе Ринкон, другой — в Мариэле. Дом Либрады был набит святыми. В первый раз, когда я пришел, оторопел от страха. У самой двери стояла святая Варвара, каких я отродясь не видел. Ростом с меня, волосы черные, настоящие, а глаза из желтых камешков. В руке — деревянный меч и острием в пол утыкается, где рядом с подгнившими яблоками поставлены рюмочки с агуардьенте. Святой Лазарь тоже, конечно, был да и вся святая братия. Даже в уборной полно фигурок святых — все с метелочками, бусы висят из жареного маиса и всякая дребедень. Но мое дело маленькое, мне главное, что крыша над головой и что голодным не оставят. Ну, плескали мне одеколон в ведро с водой или кропили им все углы… У них эти штучки в заводе, куда ни приди. Я внимания никакого — была бы еда досыта и место, где выспаться. В ихней вере я плохо понимал, почти не разбирался, и для меня их разговоры и обычаи — китайская грамота. Если что произойдет в городе, они обязательно собираются все вместе и сидят обсуждают. Либрада меня в эти дела не втягивала, но я все примечал, слушал, о чем они толкуют. В ту пору я сблизился с неграми, вник в их характер. К нам в основном приходили негры и мулаты. Мать Либрады умела гадать по ракушкам и была спиритисткой. Она у них считалась, как бы сказать, главной, главой. Меня они в расчет не брали. Я во всяких сборах и молитвах мало смыслил. Зато посмеяться надо мной — мол, раз галисиец, значит, простофиля, придурок — это им только дай. Вот так смотрели на нас в те годы. Разве что когда в кости играли, мы были чуть повыше негров, потому как фишки с черными кружочками немного стоили[229]. Тот, кто сегодня говорит вам, молодым, что, мол, он приехал из Галисии в наглаженном костюме, при деньгах и сразу устроил свою жизнь на Кубе, — брешет безбожно. Таких тут немало: в те времена не знали куда приткнуться, где бы умереть по-людски, а теперь плетут всякие небылицы, что-де приехали и никаких забот не знали, сразу работа нашлась, и дружки помогли, и через неделю-другую уже свою лавку открыли. Вранье это все, глупое бахвальство. Через какие мытарства мы прошли, слов не хватит рассказать.

Я почти всеми болезнями переболел на Кубе. А все из-за того, что работал без продыха. И лечился на ходу, сам. Меня лихорадка колотит, а я полы мою. Все тело разламывает от гриппа — грипп этот ко мне без конца липнул, — все равно драю полы. Или нападет ногтееда, ну, и выкладывай деньги на мазь. Этот проклятый поташ все пальцы разъедал. Вот где мученье! Из-за ногтееды ко мне всякая зараза лезла. А помощи ждать не от кого, терпи и не пикни. Домой к Либраде чаще всего приходил поздно, не упускал случая подработать. То возьмусь стекла оттирать до блеска у какого-нибудь лавочника, то машину мою, да еще без тряпки, просто рукой. За все брался, раз платят. Приду к ночи, а в доме уже спиритисты сидят, духов вызывают или еще какой-нибудь мутью занимаются. Им на меня — тьфу!

— Галисийчик приперся, где только терся!

Я в ответ отшучусь, и ладно.

Как-то вечером прихожу, они все сидят озабоченные и о чем-то толкуют. Прислушался — разговор об испанском пароходе «Вальбанера». Одни говорили, что этот пароход — очень красивый, весь белый — затонул. Другие, мол, нет, не затонул и пытается наладить связь с Эль-Морро. Это было в девятнадцатом году. Вся Гавана тогда всполошилась. Столько разговоров было о «Вальбанере». Как раз в те дни на Гавану налетел сильный циклон. Море улицы залило, а ветер такой, что пообрывал трамвайные провода, выдернул с корнем деревья и вывернул «ледяные камни» — так гаванцы называли каменные скамейки в парках: они и впрямь были холодные, как лед. Улицу Орнос затопило целиком, все ушло под воду — дома, телеграфные столбы, деревья, машины. Из-за этого циклона и потонул пароход «Вальбанера». И тут спиритисты стали говорить, что они слышат голоса моряков. Нарочно выдумывали, чтобы людей обнадежить. Особенно тех, у кого на этом пароходе были родственники. Многие так убивались, бедняги: целую неделю никаких вестей о пароходе. И, несмотря ни на что, жили надеждой. Всякие ходили слухи: может, наткнулся на риф, может, с курса сбился, плывет где-нибудь… Ничего похожего. «Вальбанера» затонула в глубоких водах возле Флориды. Кубинские канонерки искали пароход повсюду и вернулись ни с чем. Какая тут причина — кто знает? То ли угля не хватило, то ли старые машины пришли в неисправность, то ли опыта у команды маловато, то ли капитан оказался бестолковый. Поди гадай! Тогда о «Вальбанере» говорили больше, чем о президенте Менокале. Шутка ли, пароход пошел на дно со всеми пассажирами, а их больше четырех сотен. Перестал посылать сигналы на Эль-Морро и как растаял. В нашем доме спиритисты невесть что плели. Либрада с матерью подзаработали немало денег — всем рассказывали, что, мол, матросы «Вальбанеры» подают вести. Родственники погибших ходили к нам без конца — вдруг что узнают. Большинство из них были галисийцы, и я их отсылал в полицию или в «Красный Крест», чтобы не слушали у нас всякий бред. Но человек с отчаяния хватается за что попало. Я — нет, я из тех, кто знает: жди — время покажет… Водолазы не нашли утопших, только всякий хлам, обломки и белую примятую каску. Потом один водолаз поднялся и сказал:

— Это «Вальбанера». Я прочитал на носу.

Вот тут и оскандалились наши спиритисты. А водолазу дали премию. Он рассказывал, что акулы кружили у кормы и не давали работать. Смелые ребята эти водолазы. Газеты писали про «Вальбанеру», наверно, с месяц. Заслуги приписывали только американцам. Мол, ныряли их водолазы и работал их флот. Горше всех досталось одному пассажиру «Вальбанеры». Он сошел на землю в Сантьяго-де-Куба, чтобы поездом добраться до Гаваны раньше жены и двух дочерей. Хотел заранее купить дом, а они погибли. Человек этот рехнулся, бродил по улицам косматый, обросший, приходил на Малекон с удочкой и говорил всем, что надо поймать «Вальбанеру», на которой его жена и две дочери. Глядеть на него — сердце щемило. Поди знай, кто придумал песню про затонувший пароход. Скорее всего, какой-нибудь шустрый малый. Люди слышали ее во многих кафе. А слова у нее вроде бы такие:

Куба погрузилась в горе,

все на свете нам не мило,

потому что поглотило

«Вальбанеру» злое море.

Я скажу, с судьбой не споря

и шутя, быть может, грубо:

«Раз уж море мне не любо,

я теперь, не унывая,

из Испании на Кубу

буду ездить на трамвае»[230].

Мать Либрады — ее звали Конча — была славная женщина и стряпуха, каких мало, но суеверная до страсти. За свою жизнь она много чего испытала, а теперь стряпала на продажу тамаль, печенье из маниоки, сладости из батата, сладкий молочный рис, да всего не упомню. Мне делала даже наши гороховые лепешки со шкварками. У нее в доме я разобрался, что за народ кубинские чуло, которые живут за счет продажных женщин. Среди них были люди такой же веры, как Конча, вот и приходили на их сходки и вели с Кончей всякие разговоры про жизнь. Старуха с этими молодчиками не церемонилась, смеялась над ними в открытую. Я помалкивал, но слушал с интересом. В общем, понял, что кубинские чуло не такие поганцы, как испанские. Кубинские — очень хвастливые, а испанские — Фабиан рассказывал — больно хитрые, все втихую, молчком. Ну, на Кубе вообще жизнь другая: ни из чего секрета не делают и деньгами сорят надо не надо. А уж кубинские чуло до того болтливые, до того самонадеянные. Все у них напоказ. Потому женщины особо их не боялись, вертели ими почем зря. Эти субчики не таились, сами себя называли чуло и одевались ярко, на свой манер, мол, полюбуйтесь, вот они — мы! Я слышал, что у некоторых было по двенадцать женщин, и все до одной платили им деньги. Чего только не рассказывали о них — страх один.

В те годы женщины были озорные, задиристые: увидят нашего брата — и сразу дразнить: «Все галисийцы одной породы — все упрямцы и уроды». Или еще похлеще выдумают, вроде такого: «Галисийцу мыться — лучше удавиться». Но и сами в наши сети запросто попадали. Время было тяжелое, деньги ничего не стоили, и женщинам один выход — на улицу, голод гнал, да еще надо прокормить младших братьев и сестер. Это называлось «раздобыть кусочек». Помню, подойдет какая-нибудь и скажет:

— Эй, заплати за бифштекс и купи эскимо на палочке, я с тобой прогуляюсь по Малекону.

Да, не сразу привык я к этому пеклу. Мать родная, идешь будто в дурмане, улицы прямо кипят от солнца! Если не проглотишь что-нибудь холодное, хоть умирай. Молодцы поляки, ихнее эскимо только и спасало.

Либрада с матерью обирали меня как могли. Я отдавал им чуть не все, что зарабатывал. Мне с Либрадой было вовсе неплохо, но однажды случаем вся правда вылезла наружу.

— Мануэль, — говорит она один раз, — давай с тобой поженимся.

Я, конечно, ни в какую, ты, мол, в уме, для семейной жизни мне нужна порядочная девушка. О Касимире с ней словом не обмолвился. Но с Либрадой, думаю, я вел себя по-честному. Кто только не перебывал до меня у этой женщины? И каменщики, и точильщики, и грузчики — все, между прочим, из Галисии. Я это знал с самого начала и все равно ее не бросал. Потом проходит какое-то время, и вот сидим мы, значит, с Гордоманом и Перико — ему прозвище дали Пружина — в кафе «Асуль», пьем пиво, болтаем о том о сем, и вдруг Перико говорит мне, что спал с Либрадой. Я слушаю, а самого зло разбирает. Этого Перико — он жил в районе Регла — прозвали Пружиной, потому что он везде и всюду хвастался своей мужской силой. Вдобавок он еще и заплатил за мое пиво. Я разозлился, чую, что неспроста. И тут Перико ни с того ни с сего ляпает, будто Либрада ему сказала: «У меня теперь Мануэль, и мы скоро с ним поженимся». А потом хмыкнул: «Либрада над тобой смеется, твоя штука, говорит, всего с наперсток». По всему было видно, что он меня нарочно заводит. Я сижу, притворяюсь дурачком. Допил последний глоток пива, пришел домой и там задал жару.

— Мануэль, что с тобой? — спрашивает Конча.

— Я пришел сказать твоей дочери — больше следа моего она не увидит. Хватит, попользовались дармовым хлебом!

— Ну, брось, парень, не бери в голову грязные сплетни. Я вон обед приготовила.

Либрада собралась было удрать, но не успела. Ее крестная как раз в это время выводила ей бородавки на шее. Вся комната пропахла паленым мясом. Я скосился на Либраду, глянул — она сидит на стуле, и шея ватой залеплена. У меня в голове мысли завертелись: и Либрада мне была по душе, и такой кормежки нигде не найти… Вот поди знай, как бы все обернулось, не распусти язык этот Перико, чтоб ему пропасть. Он-то и был из этих подонков чуло, о которых я говорил. Оттого у меня такая лютая ненависть ко всей ихней братии. Сами не едят и у других отнимают. Астуриец, хозяин кафе «Асуль», тот знал все про все. Он жил в квартале, где этих лихих проституточек без счета, и рассказывал, что кубинским чуло бабы на дух не нужны, что чуло до этого дела равнодушны. Привирал, конечно, старый мухобой, от зависти. Всем было известно, что его жена резвится с его племянником Пасторсито на мешках с рисом. А астуриец вытащил к себе племянника из Испании, когда у нас был обмен денег. Но так ли, сяк ли, а правда в его словах была. Чуло, — любил говорить он, — испанской выделки.

Словом, опять я на улице. Снова перекинул через плечо узел с манатками и отправился искать жилье и работу. Денег на этот раз было побольше, потому как в лотерею я играть бросил, а на кегли не слишком много уходило: во-первых, проигрывал редко, во-вторых, играл со своими. Ни Гундин, ни Константино Велос, ни Гордоман не допускали, чтобы кто-нибудь из нас проигрался дочиста.

Первым делом пошел я к Гундину, ну, а тот свое:

— Нет, Мануэль, никакого дела.

Меня как холодной водой окатили.

— Пропал! — только и слетело с языка.

Все это было в двадцатом году. Кругом разные разговоры про забастовки, про бомбы, про то, как чуть не убили певца Карузо, про выборы… Я хожу-брожу неделю, другую — ничего не выгорает. Перебиваюсь мучным киселем и водой. Редко когда потрачусь на пирожок. Сплю в ночлежке для одиночек. Разуваться не разуваюсь, потому что деньги прячу в башмаках. Да, Гавана меня мордовала, как последнего изувера. Но понемногу стал заводить новые знакомства. Например, с женой Велоса. Развеселая андалуска. Я ходил к ним подкормиться. А позже спознался с ее младшей сестрой. Как раз в то время и встретил Мануэлу. Чудна́я была девушка. В ее доме кого только не кормили. Дом — большой, старый — стоял на улице Эсперанса. Вот в самой последней комнате этого дома люди и веселели душой. Брат Мануэлы, почти мой сверстник, работал грузчиком. Столько народу таскалось к ним, чтобы голодом не мучиться. Ели мучной маисовый кисель и рады до смерти. Маисовой муки на всех хватало. У Мануэлы челюсти были здоровенные, будто ей силком кто загнал клинья в рот и растянул в стороны. Она кухарила в доме у одного богача, хозяина кирпичного завода в городке Калабасар. Подлый старик. С чего-то невзлюбил брата Мануэлы. Если она, бывало, заболеет, не придет к нему, он всю злость выливает на брата, распечет его почем зря. А Мануэле ни единого словечка. Потом-то выяснилось: Мануэла знала про хозяина все до капли. И что он картежный шулер, и что взятки дает на таможне, что любовниц содержит, наркотиками балуется, и всякое такое.

Мануэла — а таких скромных да молчаливых только поискать — хоть бы раз сболтнула лишнее. Мы, кто ходил к ней, чтобы не голодовать, хорошо знали, что и муку и кофе она берет из хозяйского дома. Откуда бы ей накормить столько христианских душ задарма, да и безо всякой корысти? Разве что ее тянуло к белым мужчинам. Все нахлебники Мануэлы были переселенцами из Испании. А она была нашей чернокожей матерью-спасительницей. Ее любили и относились к ней уважительно, как к достойной женщине. Ну, теперь расскажу, что вдруг стряслось и как мы все это переживали. Однажды вечером за мной на пристань приходит приятель. Я, надо сказать, любил там посидеть, поболтать с народом, отдохнуть от жары под свежим ветерком. А воздух на пристани был очень хороший… лучше запаха моря ничего и нет на свете. Ну, значит, подходит ко мне приятель и говорит:

— Мануэль, дом Мануэлы закрыт. С чего бы это?

А у нее двери всегда нараспашку. Приходим, и правда — все позакрыто. Я стучу, зову — и никакого ответа.

— Что за дьявол? Что там такое?

И давай кричать:

— Мануэла, отзовись — это я!

Отовсюду повылезли головы. Спрашиваю. Оказывается, никто в тот день не видел Мануэлы. Замка снаружи нет. Ну, я в ту пору был худой, юркий, так что запросто пролез в ее комнату через дверное оконце. Выломал картон, который был вставлен вместо стекла, и свалился внутрь, шмякнулся между стулом и кроватью. Потом гляжу — Мануэла лежит возле корзины с грязным бельем, голова откинута, глаза выкачены, как у рыбы, и рот весь в муравьях. Я чуть не заорал, но одолел свой страх. Только онемел на минуты две-три. Меня зовут, а я выговорить слова не могу. И с места сдвинуться нет сил. Будто кто связал по рукам и ногам, и голос куда-то пропал.

Соседи, небось, что-то подозревали, но помалкивали; она им чужая, у нее свои дружки. Когда я выбрался из комнаты — никто ни слова. Мы с приятелем побежали к брату Мануэлы.

— Черныш, твою сестру прикончили. Убили, пойми!

Он пустился опрометью по Прадо. Мы, как ошалелые, за ним. Черныш летит, будто дьявол, точно с цепи сорвался. Добежали мы до дома, а там уже полно полицейских. Меня стали допрашивать и такие дурные вопросы задавали, словно я и есть убивец. Да, скажу я вам, мне в жизни такого пришлось навидаться, чего, наверно, и в аду не встретишь… Словом, меня увели за то, что я выставил в дверном оконце картон. За решетку попали другие приятели Мануэлы, которые к тому времени собрались у дома. Сортилехио, Эваристо-мясник, Гордоман, бедняга, честный отец семейства… А мать Мануэлы — кремневая негритянка, слезы не проронила. И сказала: у кого, у кого, а у ее дочери совесть чиста. Но потом, когда увидела Мануэлу, закричала, как не в себе:

— Пресвятая дева, ты ее прибрала, чтобы она больше не грешила.

А наша Мануэла не была потаскушкой. Просто веселого нрава и подкармливала друзей. Ну, скажет иногда что-нибудь вольное, румбу спляшет дай бог — вот и все. К ней ходили с охотой, знали, что отдохнут душой, повеселятся.

Старик хозяин решил убить ее чужими руками, потому как дознался, что Мануэле рассказала про все его дела и козни одному солдату по имени Висенте, с которым — потом говорили — она жила. Старик велел зарезать ее прямо дома среди бела дня. Но об этом на суде и не заикались. Мы все твердили одно и то же:

— Вы ее знали?

— Да.

— Когда с ней познакомились впервые?

— Несколько месяцев назад.

— Чем занимались у нее в доме?

— Разговоры вели и ели. Она нас кормила бесплатно.

— Чем еще занимались?

— Ничем, сеньор судья. Я закон не нарушаю.

Через какое-то время я случайно попал на кирпичный завод и увидел хозяина Мануэлы. Сидит себе, как ни в чем не бывало, у дверей, греет жирное брюхо и попыхивает сигарой. Я вгляделся в него и сказал про себя: «Вот поди-ка, до чего тесен мир, представь хоть на минуту этот старый хрыч, что я о нем знаю, он бы сейчас заерзал на стуле». Но так оно устроено в жизни: бедняки расплачиваются за чужие грехи, а богачи сверху поглядывают на людские беды и не чухаются.

Да, бедная Мануэла… Такого вкусного мучного киселя, как у нее, я в Гаване больше ни разу не пробовал.

В моей жизни ничего не ладилось. Кто выручал меня, так это Хосе Гундин. Он мне был настоящим другом, честное слово. Больше пяти песо я у него никогда не просил. И возвращал долг, что ему, что Хосе Мартинесу Гордоману.

Не знаю, с чего о нас, галисийцах, пошла на Кубе плохая слава. Мол, мы и бестолочи и скупердяи. Ну, ладно, а уж что только не говорили об андалусцах! Все это, конечно, брехня. Хотя андалусцы такие упрямые, что за свое упрямство жизнью платят. Я знаю много анекдотов про них и про нас, про них и про негров. Над галисийцами как только не изгалялись, а уж негров вообще презирали, ни во что ни ставили.

Вот послушайте историю про одного андалусца. Он, бедняга, так наголодался, что велел сыновьям украсть маниоки, которая росла по соседству. Сыновья притащили мешки с маниокой. Сварили ему целый котел и поставили — на, мол, ешь. Тот стал наворачивать. Через полчаса один из сыновей говорит отцу:

— Смотри, папочка, как бы ты нас заодно не проглотил.

Но старик слова не мог выговорить, потому что ему все горло крахмал забил. В маниоке крахмала-то дополна.

Другой андалусец умер и отправился на небо в рай. Доходит до ворот, а там на облаках расселся святой Петр, важный такой, спесивый, по бокам ангелы стоят.

— Слушай, ты, — говорит он старику, — сюда въезжают только на коне.

Вернулся андалусец на землю дурак дураком и видит: навстречу ему негр.

— Слушай, негр, в рай пускают только верхом на коне, давай двинем туда вместе. Я сяду тебе на спину, нам обоим и повезет.

Вот тронулись они в путь. Добрались до ворот, и снова встречает их святой Петр, еще важнее, чем в первый раз.

— Как прибыл, андалусец, пешком или на коне?

— На коне.

— Ну, ладно, оставь его за воротами, а сам входи.

Да, негров ни во что не ставили. Ведь андалусец все-таки в рай попал.

Андалусцев на Кубе было очень много в ту пору. Хорошие работяги, но вот беда — пили по-страшному. Целыми ящиками покупали пиво «Тропикаль негра». Я знал одного по имени Бенито Горвеа — ну, этот пил мастерски. Сядет под кустами в «Ла-Тропикаль» и пьет со своими дружками. Все пьяные, а ему хоть бы что. За вечер мог тридцать бутылок выдуть. На рассвете встанет и вместе с женой жарит в масле крендельки. Они ими торговали. Бенито славился крендельками по всей Гаване. Его жена и жена Константино Велоса — у этой ноги малость кривоватые — были родными сестрами. Всего сестер было четверо. И я в ту пору завел шашни с младшей. Искал хоть какую зацепку, какую соломинку, лишь бы не потонуть. О моей зазнобе не скажешь — дурна собой, но имя мне не нравилось — Леонсия. Она старалась во всем мне угождать. Однажды вдруг говорит:

— Переходи к нам, будем жить в тесноте, да не в обиде.

Я решился, думаю, надо попробовать. Наша комната была самая последняя, угловая, в старом доме на улице Эскобар возле Малекона. Бенито считался главой семьи. Он приходил домой пьяный в дым, но вообще-то был человек работящий и справедливый. Многое меня удивляло в их доме. Первый раз жил в семье андалусцев. Скучать не скучал и работал как заведенный. Посудите сами: все четыре сестры жили вместе, каждая при своем деле: у кого крендельки, у кого метелки для пыли, кто щетки для пола делает, кто еще какие, кто салфетки строчит — настоящая мастерская на полном ходу. Мне тоже пора делом заняться, и я говорю Бенито, что, мол, буду продавать щетки для пола. Я уже знал Гавану. Ноги к ходьбе привычные, крепкие. В тысячу раз лучше, чем мыть полы да возить грязь в конторах у этих наглых богачей, скупердяев проклятых. Среди торговцев щетками не часто тогда встретишь испанцев. Я свой товар не расхваливал, как кубинцы. Иду себе и иду. И продавал больше, чем они, потому что не чесал языком на перекрестках с приятелями, не тратил время на пирожки в закусочных у китайцев. Леонсия делала очень хорошие щетки — отличный товар. Они шли по сорок сентаво за штуку, а метелки из перьев — по реалу. За день, конечно, находишься, голова раскалывается, ноги гудят. Приходил домой неживой от усталости. Как выжатый лимон. Выпью воды или чего еще и валюсь на кровать. А то суну ноги в ведро с горячей водой и засыпаю, сны вижу. Меня частенько сравнивали с одним негром, он продавал газету «Дискусьон». Этот негр выходил из типографии в шесть утра и бежал по всему городу от старой Гаваны до самого дальнего района Серро. Его называли Скакунок, потому что он не ходил, а несся как угорелый. И я был не хуже. Товар у меня хороший, торговец я расторопный, так что многим подпортил дело. Нас, галисийцев, вообще уважали в работе, знали, мы народ серьезный, основательный, делаем все на совесть. Сказать, к примеру: моя служанка — из Галисии, все равно как сказать: в доме верный, надежный человек. Так и я. Кубинцы тебя обсмеют, а то и обидят, но в душе они знают: цены тебе нет. У кубинца на это глаз наметан.

Я выходил из дома в семь утра и в старой Гаване бывал около десяти. Там всегда ел «подарочную корзиночку». Сейчас объясню: «подарочная корзиночка» — это жареная треска с бататом, вкуснота необыкновенная. Мертвого из гроба подымет. А иногда «свисточки»: их делали из сдобного теста, и они походили на котлеты. Все совсем дешево. Так сказать, еда бедняков, но притом сытная. Сам Кид Чоколате, прежде чем стать кем он стал, приходил в «Паньо де Лагримас» на улицу Бланкос, съедал две-три корзиночки, несколько пирожков, а уж потом брался за дело. Он тоже продавал тогда «Дискусьон». По мне, самая лучшая газета в те годы. Когда он стал чемпионом мира по боксу, китайцы повесили на своей закусочной надпись:

«Сдесь Кид Чоколате».

Надо было иметь свинцовый желудок, чтобы заглатывать столько жиру и не окочуриться. Но галисийцы поневоле мастерили из свинца все внутренности. Даже Штейнгардт, миллионер из миллионеров, владелец всех трамваев в Гаване, увидел однажды, как галисийцы в страшную жарину чинят трамвайные линии, и заорал:

— Пропади пропадом эти галисийцы! Вон едят хлеб со всякой пакостью, набивают утробу жиром, гнут горб под таким пеклом — и хоть бы что, а я мучусь животом. Да я все свое состояние отдам, лишь бы с ними здоровьем поменяться!

Штейнгардт номер от приступа печени. На Кубе говорят: «Кому бог даровал благо, тот у святого Петра в милости». У нас, галисийцев, желудки, слава богу, отменные. Мне вот третьего марта исполнилось восемьдесят, а я и теперь поем на ночь галисийского бульона и буду спать без просыпу.

Я, значит, рассказывал вам про андалуску. Леонсия была хорошая штучка, и ничего путного у нас не получилось. В их доме творилась полная кутерьма. Бенито вроде за главного, а командуют женщины. Как это выходило? Он им что-нибудь накажет, уйдет торговать горячими крендельками, ну, они и делают все наоборот, по-своему, особенно его жена, кривоножка. Между собой сестры хорошо ладили, прямо водой не разольешь. Все до капельки друг другу рассказывали про свои семейные дела. Из-за этого пошли дрязги между мужьями. У сестер мир и согласие, а мужья на дыбы от их сплетен. Как-то раз надо было красить дом — от сырости краска отлетала быстро. И я говорю Леонсии:

— Мы вместе с Бенито покрасим. Он одну половину, я — другую.

Но какое там! Анхелита тут же завелась:

— Бенито побелит в два счета. Он мастер, ему и заниматься этим делом.

Чтобы особо не тратиться, купили побелку. Эта побелка такая холодная, что вспомнишь и холода в Галисии. Бенито — вот уж кто ишачил до обалдения. А еще говорят, будто одни галисийцы привыкли к хомуту на шее.

Бывало, спросят Бенито нарочно, чтобы позлить:

— Откуда взялись курро (так называли андалусцев)?

А он с маху ответит:

— Из курицы повылазили.

Он умел ставить всех на место. Меня, между прочим, не особо задирал. Да и виделись мы с ним только вечером. По воскресеньям я с Велосом и Гундином играл в домино, звал их к себе.

Бенито был на редкость упрямый. К нему с советом не лезь. Сунешься — и он сразу отрежет, что у него, мол, все заранее продумано и рассчитано. Меня частенько обзывал недотепой.

Когда я увидел ведра с холодной побелкой, мне стало не по себе. Каждый знал: при такой капризной погоде, как на Кубе, схватить воспаление легких ничего не стоит. Но разве Бенито скажешь хоть слово поперек? Я и смолчал. Это было в воскресенье. Анхелита все ему приготовила — батон хлеба, бутылку вина, кисть и ведра с побелкой. А Бенито, как назло, в тот день — никуда: нездоровилось ему сильно. Из носу сопли текли, вроде гриппом заболевал. Но из-за упрямства ничего не сказал.

— Бенито, погляди, ты вон чихаешь без конца. Побелка холодная, оставь все на другой раз.

— Мой муж знает, что делает, Мануэль.

Я прикусил язык и стал с Леонсией скручивать веревки, пусть, думаю, как хотят. На все воля божья. Анхелита ставила ему ведро с побелкой на лестницу, а он что есть силы махал кистью из стороны в сторону, даже в последней комнате было слышно, как он старается. Свое «я» — вот что он хотел показать, уж поверьте. Часа через три или четыре Бенито спустился с лестницы весь бледный, дрожит, чуть не корчится от озноба. А жарища была ужасная. Выпил он стакан вина и съел почти весь хлеб. И прямо на наших глазах стал распухать, раздулся, как шар. Потом облился под душем холодной водой и сразу сделался лиловым. Анхелита только твердит:

— Обойдется, дорогой, обойдется!

Но не обошлось. Такая на него напала болезнь — без кашля, без всего, похолодел весь и тут же испустил дух. Анхелита кричала:

— Бенито, проснись!

А Бенито, бедняга, лежал с открытыми глазами, пока я их не закрыл.

Вот из-за такой дури, из-за такой блажи случилась беда у блажных андалусцев, с которыми меня свела судьба. В голове у них какой-то клепки не хватает. Мы, галисийцы, куда мозговитее. А им, я вам скажу, им лишь бы кого переупрямить…

С Леонсией у нас быстро все разладилось. И причины на то понятные. Анхелита стала полной хозяйкой в доме. Волю большую взяла. Велела мне продавать крендельки, а я — ни за что. Тогда она нашла молодого парнишку и всучила ему лоток. Торговля шла, но все хуже и хуже. Да и жизнь в городе становилась изо дня в день труднее, хоть бы кто что покупал. В довершение всех бед мне зашибло ногу доской, вот с той поры и охромел. Сам виноват — не захотел гипс накладывать. Таскался со щетками на плече, а нога синяя, распухшая, как баклажан. Несколько месяцев промучился, потому и остался хромой.

Леонсия стала какая-то настырная: войду в дом еле живой, а она:

— Мануэль, иди скорей есть.

У меня глаза слипаются, а она:

— Мануэль, ты что не моешься? Вода нагрелась.

Куда там, к черту, мыться! У меня ноги подламываются, мне бы бухнуться на матрас и заснуть, а грязный или не грязный — все едино. Леонсия мне, конечно, нравилась, но и поднадоела сильно, честно скажу. Правда, готовила она хорошо и обихаживала меня — лучше нельзя. В тот самый день, когда к власти пришел Саяс[231], я случайно встретился на Прадо с сыном Антонии Сильеро — Конрадо. Мы с ним век не видались. Я всегда помнил, сколько он мне сделал добра, но не мог выбраться к нему ни на площадь Польворин, ни домой, в Буэнависту. Посмотрел на него — очень он изменился к худшему, с лица спал.

— С победой! — кричит.

— Чего там победа-распобеда? Вон видишь, какое добро таскаю на горбу?

Шесть щеток никак не мог продать — целый день с ними таскался. Такого еще не бывало. Сплошная невезуха. Да… попробуй продай что-нибудь в Гаване или найди какую поденную работу, когда везде все врозь да вкось. Даже поезда не ходили. На транспорте забастовка, и грузчики бастуют.

— Чего хромаешь?

— Так, доской зашибло.

— Парень, пойди сними с себя дурную силу.

Это колдовство да знахари ни черта не помогали. Но народ верил. Леонсия — та вовсю. Надоела она мне порядком. Сил не было слушать про ее сны. То ей приснится дьявол, то священники с ней в постели, то беззубая ведьма…

Я рассказал Конрадо про свое житье, и он пообещался устроить меня грузчиком. Но ясно — сболтнул. Что он мог сделать для меня, когда свою-то жизнь не склеил? Сидел все в той же закуте на Буэнависте. Венгерка умерла, и он сам хозяйничал как мог. От него ли ждать помощи, когда ему хуже, чем мне?

— Ладно еще, у тебя постоянная работа.

— Так это ж не работа, а каторга, Мануэль.

Мне стало жаль Конрадо, и я привел его к нам — познакомить с Леонсией и угостить ужином. Как-никак, а за первый бифштекс, который я смолотил в Гаване, именно Конрадо выложил свои деньги.

Мы сели в трамвай часа в три. Не успели войти в дом, Леонсия сразу с упреком — почему ни одной щетки не продал. Я ей такое загнул в ответ, что она осеклась. Ишь ты, попрекать меня на глазах у приятеля, да лучше не знаю что услышать, чем бабские упреки.

Они с Конрадо сразу снюхались. Пошли у них веселые разговоры, смешки, шуточки, переглядывания. Я прямо оторопел.

— Знаешь, Леонсия, он первый, кто меня накормил на Кубе.

Анхелита, сестра Леонсии, за весь вечер слова не проронила. Строгость блюла. Совсем молодая вдова и очень властная — чтобы все, как она захочет. Ей, похоже, не понравилось, что я привел гостя. В мою сторону даже не смотрела. Конрадо заладил приходить по воскресеньям. Играл с нами в домино и глушил агуардьенте бутылками, как воду. Леонсия от каждой его шутки в хохот. Особенно заливалась, когда он, захмелев, в сотый раз рассказывал про одного андалусца.

Этот андалусец, значит, большая стерва, приехал в Гавану на заработки из Кадиса, где осталась его мать. В Гаване ему повезло, он сразу нашел работу. Скопил быстро деньги и купил матери попугая. Нашел, что послать в подарок — старого общипанного попугая. На Кубе проведут любого андалусца, хоть самого хитрого-прехитрого. А этого провели — нарочно не придумаешь. Попугай тарахтел, как заведенный, и ночью и дном, А уж когда попал в деревню к старухе, вышел полный конфуз. С ходу начал кричать: «Чтоб тебя разорвало, мать твою так!», и всякое такое. Старуха вскорости прислала сыну письмо:

«Дорогой сын, подарил ты мне не птицу, а бесстыжую тварь. Она весь дом изгадила и всех обругала. Как только твой отец войдет в дверь, она кричит: «Чтоб тебя разорвало, мать твою так!» Отец долго не терпел, взял и свернул ей шею. Мне эту птицу жалко, потому что перья у нее были все разноцветные».

Конрадо быстро сошелся со всеми, кто ходил к нам играть в домино. Испанцы всегда с расположением к кубинцам, с открытой душой. Но домино — игра, которая может распалить человека вмиг. И вот однажды Гундин с Конрадо дошли до драки. Гундин так его тюкнул, что тот грохнулся на пол. Леонсия при мне кинулась к Конрадо на выручку. Я почуял что-то неладное, а потом говорю себе: «Мануэль, зачем зря грешить на людей?»

И сам бросился поднимать Конрадо. Но после этого покоя в доме не стало. В тот самый день, когда Конрадо ушел весь избитый, Гундин отозвал меня в сторону и говорит:

— Знаешь, Мануэль, хуже нет, когда с твоей бабой забавляются за твоей спиной. Конрадо с Леонсией…

Я, по правде, опешил. Гундин не соврет, он мне закадычный друг. А Конрадо, выходит, самый распоследний проходимец. Я в этом уверен. Только и сейчас не хочу зряшных разговоров.

С тех пор Конрадо к нам носа не показывал. Леонсия места себе не находила. Все не по ней. Меня до себя не допускает. Бывало, приду с нераспроданными щетками домой, а она в мою сторону не глянет, будто мы чужие. Я сам заметил, что Леонсия с животом, но она ни полслова об этом. Меня сомнения раздирают, особенно после того, как я поговорил с Гундином. В общем, взял и сказал Леонсии, что я тут ни при чем и что не дам ребенку свое имя. Она сразу в слезы, орет черт-те что, грозит из дому выгнать. Ну, я подумал, подумал и простил, мало ли, возьмут очернят человека, а на деле он не виноват. Только когда ребенок родился, ей деваться некуда. Смугленький, как кофейное зернышко — точь-в-точь Конрадо. Со мной ну никакого сходства. Я ей говорю:

— Леонсия, это не мой сын.

— Думай что хочешь! — только и ответила.

Ее сестра Анхелита стала гнать меня из дому. Нам, говорит, мужчины — лишние рты. У меня голова пухла от разных мыслей, не знал, как быть и что делать. Все-таки решился уйти. С тех пор о сестрах ничего не слышал. Не знаю даже имени ребенка. Вот так во второй раз поплатился я за свою дурь.

В ту пору меня одолела головная боль. Берет, хоть тресни, не носил, а к солнцу никак не мог привыкнуть. Снял комнатенку в Ведадо на деньги, которые еще остались. Жил на углу Семнадцатой улицы. Продавал воздушные шарики на ярмарках в Палатино, кубинские сласти, вернее — мулатские. Лучше этих сластей ничего не встречал. Я их приносил на гулянья — ромерии, и главными моими покупателями были дети. На галисийских гуляньях охотнее всего ели пирог с мясной начинкой. Кругом жарили и пончики и крендельки, но в первую очередь шел галисийский пирог.

На ромериях я познакомился со многими испанцами. Я, конечно, понимал, что неровня торговым людям, так, мелкая сошка. Из тех, у кого голова пухнет — чем прокормиться. Я не плясал муньейру, не пел алалу[232], не развлекался, как другие. Гордоман со своими сыновьями — вот кто гулял вовсю на этих праздниках. У них всегда деньги водились, потому что Гордоман по-прежнему лучше всех играл на гаите. Мне он так и не помог. «Ты, — говорил, — бродяга, одиночка». Его правда. Я всегда был сам по себе, людей сторонился. Да и теперь сяду отдохнуть на скамейке в парке на Пасео — и не дай бог, кто плюхнется рядом, не по нраву мне, и все тут. Вот с друзьями я горазд поговорить.

Жил я очень близко от Гундина и ходил к нему чуть ли не каждый вечер. Спущусь вниз по Пасео, а там рукой подать до особняка Конилей. Он у сеньоры Кониль высоко поднялся, полный хозяин, со всеми, с кем надо, ладил и брался за любое дело. И электрик-монтер, и садовник, и шофер, и все, что пожелаешь.

Как-то прихожу к Гундину, голова прямо лопается от боли.

— Слушай, Гундин, добывай мне работу! — говорю ему в сердцах.

— Да ты спятил, Мануэль, где ее взять? Подожди.

Я ушел. На другой день прикатывает Гундин на зеленом «форде» и говорит:

— Бросай свои сласти, есть для тебя дело.

Меня не отпускала мысль о постоянной работе. И вот пожалуйста — нашлась. Пока торговал сластями, даже раз в неделю не мог купить себе билет в кино. А уж о кеглях и говорить нечего. Вот когда стал работать подсобником у каменщиков, определился и с первой получки отправился в кино.

Сейчас расскажу все по порядку. Крутили картину про войну и защитников родины. Она называлась «Выкуп бригадного генерала Сангили». Показывали ее в цирке «Сантос и Артигас». Даже президент Марио Менокаль самолично дал этой картине визу — «одобрено правительством». Да, замечательная картина. Все было видно четко-четко, только очень быстро, не успеваешь следить. Люди будто бегут, скачут, головами вертят туда-сюда, ногами перебирают. Мы с Гундином вышли из кино точно пьяные. Он, по-моему, немного обалдел от выстрелов. Слышать мы их не слышали, потому что звука никакого, но дымки видны. И ведь стреляли прямо в зал, в зрителей… Мы просто рты раскрыли: сидим, смотрим на экран, а там на улицах пыль столбом, всадники кидают вверх сомбреро, творится бог знает что, но в зал ничего не попадает.

Потом я ходил на другие картины — и про любовь, и про разные приключения, смотрел их в кинотеатрах «Кампоамор» или «Олимпик». Еще видел военные картины о борьбе кубинских патриотов против испанских офицеров и солдат. В них, конечно, приукрашено многое. В каждой картине кубинцы одними мачете разбивали наголову всех испанцев. Но в кино — все выдумка, как и в книгах. Кино, я вам скажу, будет вскорости заместо книг.

Самое забавное, что мне запомнилось, — это случай с молоденькой галисийкой из дома Мендес Капоте. Семья Мендес Капоте дружила с хозяевами Гундина и с семьей Эвиа. Все они жили в Ведадо. Ту галисийскую девушку звали Висентой. Я хорошо ее знал. Очень была славная, но страшно пугливая. Руки всегда прятала в карманах фартука, какие носили все служанки. И молчунья редкостная. Об одном мечтала — вернуться к матери в Луго. Не знаю, кто ее пригласил в кино, помню только, что она сидела на несколько рядов впереди меня. Словом, показывают нам это кино, и вдруг на экране хлынул страшный ливень. Не видно ни дилижансов, ничего. Все залито водой. Лошади попрятались в стойла, прижались к деревьям… И тут слышим всполошенный голос Висенты:

— Беги, Мануэла! — Это она своей соседке. — Я все окна оставила открытыми!

Шум поднялся в зале невыразимый, кто хохочет, кто бьет в ладоши, кто свистит, черт-те что!

Слов нет, кино — штука потрясающая. Но я больше любил театр. Конечно, если выпадала возможность туда сходить. В ту пору галисийским театром считалась «Альамбра». Только я зачастил в «Актуалидадес» — маленький театрик на улице Монсеррате. Там ставили очень озорные, веселые комедии. И пела такая красивая мексиканочка, каких я потом в жизни не встречал. Среди мексиканок редко когда встретишь настоящую блондинку. Билеты в этот театр стоили совсем недорого, но духота была страшенная. В «Альамбре», конечно, все в тысячу раз лучше, только не всякий мог туда ходить. Для подсобного рабочего «Альамбра» была не по карману. Хотя одно представление стоило всего реал. В ту пору куда меня только не носило. Постепенно попривык, применился к кубинской жизни. А если бы нет, непременно пропал. На Кубе, к примеру, нельзя ни от чего отказываться. Скажут тебе: давай выпьем — соглашайся. Скажут: пойдем к девочкам в Сан-Исидро — соглашайся. Потом уматывай оттуда, когда захочешь. Некоторые испанцы по недомыслию держались за свои привычки. А что получилось? Сидели в своей скорлупе, и кубинцы их стороной обходили. Куда лучше сказать «да», а дальше исхитриться и сделать по-своему. Такому трудяге, как я, который едва на жизнь зарабатывал, главное было хоть что-нибудь отложить на потом. Никогда я не отбрасывал мысли вернуться в Понтеведру. У меня это гвоздем в мозгу сидело. Мечтал снова увидеть деда с бабушкой, сестру, с племянниками встретиться, которых я и не знал. Да об этом мечтал любой испанец на Кубе. Кто говорит иначе, просто врет. Одни не съездили, потому что денег не собрали, другие собрали, да обзавелись семьей. А при семье ты как бык в упряжке.

И еще на Кубе за все про все плати. Не то что у нас, в деревне. Здесь за цветы покойнику чуть не глаз отдай, вот какая цена. А в моей Арносе сходишь к реке, нарвешь букет маргариток — и клади их в гроб. Маргаритки в Галисии растут повсюду, как здесь желтый цветок — ромерильо. Я садовником никогда не работал, но в цветах понимаю, подковался у Гундина и канарца Пако Кастаньяса.

В Арносе услышат, что где-то рядом в бубен бьют или в барабан, бросят все как есть — коров, сено, да что-ни-что — и прямиком на праздник. А на Кубе такая путаница с этой поденной да почасовой работой, что с места не тронься. Каждая минута в цене, только вкалывай. Я иногда встану как столб и не знаю, какое у нас число или какой месяц. Мне скажут: «Мануэль, завтра двадцатое мая[233]» — или: «Завтра десятое октября[234]». А я в истории плохо разбирался, забуду — и с утра на работу. Приду — ни души. Мать родная, сегодня же национальный праздник! Меня эти праздничные дни только по карману били, потому как заработок пропадал. Мне нет лучше праздника — в кегли сыграть или в бильярд. Я, конечно, как и все, частенько заглядывал в кафе «Гавана» на углу Двадцать третьей и Двенадцатой. Там в бильярдной собирался народ со всего города. Играли хватко, одно слово — мастаки. Иногда на машине прикатывал президент Галисийского центра и сразу в бильярдную:

— Ну, как у вас дела?

Все к нему подсыпаются, хвостом виляют. А я — никогда. Разве была мне от него какая подмога в жизни? Но вообще-то президент простых людей не чурался, знал, что в бильярдной всегда полно нашего брата. Бильярд был дорогим удовольствием. Плати пятьдесят сентаво за час и радуй душу. Только я очень переживал, когда проигрывал. А кто не переживает? Но я особенно. У меня начиналась такая головная боль, хоть ложись и умирай. Одно спасало — выпить два-три стакана горячей воды с содой. Это средство от любой болезни излечивает, не сравнишь ни с таблетками, ни с уколами. Вывернет тебя наружу в туалете — и хвори как не бывало. Из-за этих головных болей не сумел я стать настоящим игроком в бильярд. Не могу проигрывать. Такое со мной начинается — вот-вот удар хватит.

В этой бильярдной я со многими земляками познакомился. Ко всем с уважением, но близко ни с одним не сошелся. С кем свел дружбу — а почему, шут его знает — так это с негром, сенатским рассыльным Рехино Аросареной. Хороший человек, и любил нас, галисийцев. Душою чище, чем самый белый на свете. Меня он опекал как родного внука: и подскажет, и совет даст дельный. Лет ему было больше, чем маяку на крепости Эль-Морро. Но усталость его не брала. Из бильярдной прямо в театр «Пайрет» или в домино, и всегда с нами, с галисийцами. Рехино с детства жил в доме у Баро — богачей, миллионеров. Он там знал все про все, даже где они прячут золотые монеты. Ему-то и случилось раскрыть тайну диктатора Мачадо. Как-то раз Рехино прислуживал на празднике в одном богатом доме в Ведадо. Накрывал столы, готовил для гостей ванны и все такое, как слуга самый опытный. Ну, значит, приходит туда Мачадо — его только-только сделали президентом — и говорит хозяйке дома, что, мол, хочет принять ванну. Мачадо был не один, а с секретарем, который принес чемоданчик с мылом, бельем и всякими вещами для купанья. Рехино приготовил все, как положено. Мачадо вошел в комнату при ванной и попросил Рехино помочь ему. Секретарь и Рехино вмиг подали президенту полотенце, тальк и что нужно… Через какое-то время выходит Мачадо из ванны, а на нем штаны длинные и красные, как зрелый мамей. Рехино закусил язык — ни звука. А потом растрезвонил повсюду. Рехино говорил — я-то в их делах не смыслю, — что Мачадо самый настоящий колдун и что носит исподние красные штаны по велению святой Варвары, вернее Шанго[235] — бога всех сантеро. Из-за этой истории Рехино натерпелся немало. Из дома миллионеров Баро его тут же выставили. Но негр духом не пал: у него было много друзей-приятелей. Он вообще был не промах — в одной ванной искупался с родной тетушкой сеньоры Кониль. Представляете, оба плещутся голышом. Он черный, как вакса, а она вся беленькая, да и к тому же богачка, каких мало. Рехино сам рассказывал об этом на каждом углу. Скандал был на весь город. Теперь другое время. Все идет к равенству людей и белых, и черных, и каких хочешь. Это, по-моему, очень справедливо. Когда я стал работать подсобником у каменщиков, у меня завелись приятели среди негров. Почти все подсобники были негры или галисийцы. Мы во всем были на равных, особенно я, если посчитать моих негритяночек… Ели всегда в дешевой закусочной. А то в тенечке у какого-нибудь дома или под навесом. Работали одинаково — пусть негры, пусть белые. Это вранье, что мы, галисийцы, знались с неграми, когда была выгода. Если попадался ленивый негр или проходимец, к нему одно отношение. А если он честный малый и работяга, принимали с дорогой душой. Раньше увидят негра с галисийцем за одним столом — и давай петь что-нибудь этакое:

Галисиец ел и пил

с негром за компанию —

то ли негр пригласил,

то ли денег нет в кармане.

Ерунда! Люди по злобе сочинят что хочешь. Негры, спору нет, терпели унижение от белых. Но бедняк редко унизит того, кому в жизни еще горше. Кто, конечно, устроится, начнет зашибать деньгу, тогда иной разговор.

А про театр «Альамбра» расскажу еще две истории. Я там много чего перевидал. Бывало, смотришь-смотришь, взыграет в тебе кровь, и оттуда прямиком во французский квартал. Нет, в этом театре ничего непристойного не показывали, но так ли, сяк, а выйдут артисточки, сверху у них все наружу, каждая — конфетка, ну, чудо. Я их всех до одной помню: Лус Хиль, Амалия Сорг, Бланка Бесерра… Да и артистов тоже. Были там галисиец Отеро, Асебаль, Хулито Диас, Рехино Лопес. Большие молодцы. Труппа что надо, народу нравилась. Про галисийцев они невесть что городили. Только все у них выходило смешно, не обидно. В любой пьесе над нашим братом подшучивали, и он всегда оставался на бобах. Но мы все равно веселились почем зря. Билеты покупали на самый верх, в раек. Этот раек, скажу я вам, был хуже распоследнего свинарника. Почти ничего не видно, зато слышно хорошо. Много чего я там пересмотрел из спектаклей. Все пьесы кубинские, и артисты, само собой, кубинцы. Другое дело — «Пайрет» или «Главный комедийный». Там выступали приезжие испанцы. «Альамбра» — театр чисто кубинский. Теперь он один из самых старых в Гаване. Как сейчас помню, что приключилось в «Альамбре» во время спектакля «Когда явился Мефистофель». В ту пору многие одобряли анархистов, и вот из-за этого спектакля давай кричать прямо в зале:

— Да здравствует анархизм!

— Да здравствуют большевики!

Такое началось! На Кубе тогда никто и пикнуть не смел, что революция в России взяла верх. Рты держали на замке. Если говорили, то с издевкой над революцией или над рабочими. И вот в театре все, кто сидел на верхотуре, расшумелись, как не в себе. Да и я надрывался, хоть в политику в жизни не лез. Из партера смотрят наверх в полном перепуге. Но раек взял сторону анархистов, орут во все горло, свистят, топают… А почему так получилось? Потому что сочинитель пьесы решил оплевать революцию Ленина. В те времена на Кубе говорили не Ленин, а Лени́не. Он еще тогда был жив. И вот такой тарарам поднялся, такая свистопляска. Откуда ни возьмись — прокламации, людей хватают, арестовывают, полицейские озверели, распустили глотки. Я прямо зашелся от злости, глядя на это. Где тут свобода, спрашивается? Какое-то время перестал ходить в «Альамбру». Всем газетчикам рты позаткнули. Никто не имел права говорить о России. А если кто скажет хоть одно хорошее слово, его сразу на заметку, под подозрение. По воскресеньям я стал ходить в Палисадес-парк, это где теперь Капитолий. Играл в рулетку, стрелял в тире, катался на американской горке, угощался сахарной ватой — в общем, развлекался как мог. Я гулял с Гундином и Велосом, и если не с ними, то с какой-нибудь мулаточкой, а потом уже с Маньикой — у меня такая подружка завелась, галисийка, которая была нянькой в одной семье, что жила в Ведадо.

По четвергам играла музыка в Центральном парке или на площадках Малекона. В ту пору в Гаване развлечений, считай, на каждом шагу. Заведутся в кармане деньги — и гуляй, веселись.

Еще я очень хорошо помню другую пьесу в «Альамбре». Она называлась «Румба в Испании». До чего занятная! Там, значит, одному богатому галисийцу втемяшилось в голову сделать так, чтобы кубинскую румбу плясали в Испании. Он исходил всю Гавану, набрал всяких бродяг, оборванцев — словом, бедный люд, но весельчаков. И повез их в Испанию. С ними приключились очень смешные истории. Один, например, решил сдуру, что Барселона — это такая улица в Гаване, и все на свете перепутал. Ну, понятное дело, румба всех покорила в Испании. В конце пьесы испанцы лихо пляшут румбу, только на свой манер — руки держат над головой, будто это галисийская муньейра. Очень занятная пьеса. Одно плохо было в «Альамбре» — пускали только мужчин. Так что, когда я стал гулять с Маньикой, мы выбрали другой театр — «Пайрет».

Вот куда я ни разу не попал, так это в Национальный театр. Даже мечтать не смел. Туда ходили верха, одна знать. Там пел Иполито Ласаро — тенор, краса и гордость Испании, там выступал лучший комик Касимиро Ортас, словом, там показывали все самое стоящее, самое отборное. Гундин возил в этот театр сеньоров Кониль и дожидался их на улице. Иногда он мне рассказывал что-нибудь про спектакли. Ему порой удавалось пробраться в театр вместе с другими шоферами, только не с главного входа, а с заднего. Он видел актеров, кланялся им… Подумаешь! Это не на мой характер. Я человек самолюбивый, и мне такое задаром не нужно.

Когда я снова зачастил в «Альамбру», анархисты уже попритихли. Мачадо забрал всю власть в свои руки, никому не давал спуску… А театр совсем сходил на нет. Что в райке творили — ну, прямо стойло. Даже язык не поворачивается говорить, совестно… Возьмут и сверху поливают струей, будто не театр, а общественная уборная. Плевали вниз, бумажки бросали, черт-те что творили. Полное безобразие! Мулат Висенте, который охранял партер, где полукругом стояли кресла, ходил по театру и во время действия кричал:

— Осторожно, сеньоры! Эй вы, наверху! Я вас вышибу оттуда палкой, мерзавцы!

Но молодежь — отчаянные головы, им все нипочем. Вытворяли такое не со зла, просто проказили. Мы удержу тогда не знали. На что я не наглец, а тоже позволял себе разные выходки забавы ради. Конечно, это нехорошо, да только молодые годы… Так мало у человека хороших минут и так много горьких, что я, право, не сужу молодежь. Пусть себе веселятся, пусть озоруют, пользуются жизнью, пока могут. Время летит быстро… Есть одна галисийская пословица, она очень к месту, когда человека упрашивают, а он отказывается для виду: «Не хочу, не буду, в шляпу кинь, а то забуду». На мой характер — дай мне в руки сейчас, да и в шляпу положи, а когда придет эта старая грымза — смерть, ничего уже не надо, потому как тебе не увидеть и не услышать, что на белом свете творится.

Память — коварная штука, возьмет вдруг и подведет. Кем только я в жизни не работал, даже не упомнишь. У каменщиков, к примеру, делал все, что хочешь. Глаз у меня был меткий. Я никогда не ходил в учениках. Обошелся без учителей, да и кто меня стал бы учить? Жизнь заставила самому выучиваться. Все схватывал на лету и всегда верил: раз люди могут, значит, и мне под силу. Никакой работы не страшился.

Только мечтал, чтобы наконец повезло, чтобы подвернулся какой счастливый случай. А поди поймай этот счастливый случай. Чуть где мелькнет, проглянет — и рванешься туда, точно к тарелке с горячей чечевицей. Всякого в жизни натерпелся, но ничто меня не сломило. Такая наша галисийская порода. Бывали времена, ну, хоть волком вой, а потом смотришь — как из-под земли работа находится. И все в Гаване. На земле я, можно сказать, не работал, сахарный тростник не рубил. Единственный раз попытал счастья на табачной плантации. Это было в двадцать седьмом году, когда начали прокладывать Главную шоссейную дорогу[236]. Недели не прошло, весь позеленел, рвота за рвотой — отравился каким-то химическим порошком, которым табак окуривали. Свезли меня в нашу «Бенефику» еле живого. Крестьянской работой я больше не соблазнялся. Из Гаваны ни шагу. Когда не мог приткнуться к каменщикам, шел подменщиком на трамвай.

— Ты святую Варвару поминай, если беда нагрянет, — говорили мне ребята с линии Ведадо — пристань Лус. Трамвай, ясное дело, это уж на самый худой конец. Совсем пропасть не даст, но заработки никудышные. Пока я хватался то за одно, то за другое, мне вспоминалась любимая бабушкина пословица. Она, бывало, поглядит, как я что-нибудь чиню или приколачиваю, и скажет: «Судьба не дарит хорошего дела тому, кто во всех делах умелый». Я в жизни за любую работу брался, и все выходило путем. Вот за это хвалю себя. А дал бы слабину — тогда топись в море или кидайся под поезд. Уж кого-кого, но меня этот проклятый голод со всех сторон стерег. У каменщиков работа самая разная, там много чего нужно уметь. Я начал простым подсобником.

— Надо идти с нижней ступеньки, Мануэль, а потом, может, подымешься до хозяина сахарного завода, — говорил Гундин. — Посмотри на Кастаньяса, на Фернандеса: приехали в сношенных альпаргатах, а вон на какой верх забрались.

— Да меня небось и краном не поднять.

— Потерпи, друг, потерпи!

Гундин меня за многое уважал. Ему самому особо нечем было хвастать, работал как двужильный. А те галисийцы, о которых он говорил, — счастливчики, им курочка золотые яйца несла. Они слово «петух» писали через «и», но капиталы держали чуть не в пяти банках. Я вон гробился на работе, и ни черта. Да, у счастья мозги набекрень, это уж вернее верного. Мне оно ни разу не улыбнулось. Таскал лоток со сладостями, после стал вкалывать у каменщиков. Первый в моей жизни дом строил для богатых земляков. Они жили на Двадцать пятой улице. Можно сказать, своими руками поднял эту домину. От первого кирпичика до последнего. А потом стоял на другой стороне улицы и смотрел, как священник кропил его святой водой. Хоть бы словечко сказал о нас, у кого хребет трещал на этой стройке. Работа каменщика — очень тяжелая, соком выйдешь, пока до дела доведешь. Немного находилось охотников в каменщики записываться. А я себе сказал тогда: «Хватит, намыкался, теперь у тебя надежный заработок, пусть уж…»

Но вообще-то ничего надежного. Все под началом мастера. Захочет пристроить кого-нибудь своего — и турнет тебя за милую душу. Иди гуляй по улицам. И руки в карманы, кому они нужны? Сколько раз со мной такое бывало. Тыкаешься туда-сюда без толку, неустроенный, от всего отбитый. «Святой Рох, чтоб тебя разорвало, помоги!» Но где там! Беды все разом на человека наваливаются. А подсобник у каменщиков — хуже раба. Делай что ни прикажут, со слугами и то лучше обращались.

Дом на Двадцать пятой улице давно уже снесли, и на том месте стоит большое здание в восемь этажей. Но как дойду до угла, душа заноет… Когда не знаешь, как удержаться, чтобы не пропасть, хватаешься за все подряд. Не сосчитать, не взвесить, сколько может вынести человек. Сам себе не верю: после всего жив и еще вон какой огурчик! Пить не пью, но курю черный табак и каждый вечер отмахиваю не одну улицу. Да, Мануэль, ты еще молодец!

Бывало, гляну, какую гору кирпичей надо перетаскать, ну, хоть ложись и умирай. А находились откуда-то силы. Глотну спиртного — и за дело. В работе главное — собраться с духом, завести свой мотор. Разбейся, но найди в себе силы, потому что без настроя, без воли и до соседнего угла не добредешь. На Кубе хлеб даром ели одни «бутыльщики» и чуло. Я, правда, их жизни и врагу не пожелаю. Они дня спокойного не знали, со страху тряслись. «Порра», которую собрал Мачадо, — это один к одному бандиты, да еще вооруженные до зубов. Им самое важное — вызнать про политику. Придут к нам на стройку и давай выспрашивать, высматривать. Я — молчок, пусть с кубинцами разбираются.

— Ну, как тут у вас?

— Кто здесь заводила?

Напускали на себя важность. И что? Когда сбросили Мачадо, они перепугались до смерти. Оно и понятно. Доносчик — первый трус, это уж закон. Их революционеры[237] переловили, как кабанов. Они, говорят, слезами обливались, мол, помилуйте, ради наших матерей. Дерьмаки, да и только!

Я у каменщиков много чего делал, пока был подсобником. Готовил раствор, таскал ведра с этим раствором — они и пустые руки обрывали, — утрамбовывал, подносил кирпичи, чистил совковые лопаты, мастерки, драил линейку. А в перерыве делил между всеми хлеб с джемом из гуаябы и печенье. Минуты отдыха не знал, но молчал как рыба. Если мастер начнет коситься, да ты еще в чем оплошаешь — жди пинка под зад, выгонит в два счета. Вот я и говорил себе: «Молчи и не пикни!» Остаться без работы в сто раз хуже. Весь народ дошел до ручки, такое было положение… А я на стройке — распоследняя шавка.

Однажды стою, мешаю раствор и как-то наклонился вправо, нога хромая подводила. Подходит мастер — и ну орать: бездельник, дармоед! Он решил, что я не работаю, притворяюсь и дремлю, привалившись к баку. Я ему сказанул пару теплых слов, не стерпел. Давно хотел посадить на место этого каталонца, а то совсем зарвался. Он, шельма, увидел, что мне моя гордость дороже двух с половиной песо, которые я за день получал, и говорит:

— Знаешь, Мануэль, на подсобной работе надо быстрее поворачиваться, давай-ка становись каменщиком.

Я с этим мастером, каталонцем, несколько месяцев проработал, делал все подряд. А после нашей стычки — она, к примеру, в понедельник была — во вторник на мое место взяли молодого парнишку, негра Хасинто. На новой работе мне стало полегче, но тут главное точность, глазомер хороший. Разве просто класть ребром лицевой кирпич? Понемногу я набил руку. Потом стал выкладывать фасады. Это уж доверяли каменщикам классом выше. Перед кладкой приходилось делать наброски, потому что дома чаще всего строили со стрельчатыми сводами. Я с этими сводами быстро справлялся. А ведь никто не учил, сам до всего дошел. Добиться симметрии — дело сложное, но ничего, наловчился, освоил нее тонкости. Работал, правда, на износ. Пальцы разбухли, отвердели. Вот присмотритесь — правая рука у меня больше левой, и пальцы толще, а кожа на ладони морщинистая, как у слона. Ростом я маленький, но если ткну кого этой ручищей — свалится наземь и не скоро опомнится. Не знаю, как я удержался на плаву при Мачадо — самое страшное время на Кубе. Голод невиданный, бомбы рвутся то там, то тут. Всякого нагляделся, пока работал в Ведадо и на улице Рейна. Штукатуром был, чуть не стал плиточником, да сорвалось. Другой каталонец, по фамилии Пуиг, сказал мне в открытую: «Ты мне дорогу не перебегай. Облицовывать дома — мое дело». Великий был искусник, так выкладывал цветную плитку с рисунком, что любо-дорого смотреть. Но соперников не терпел, а мне до смерти хотелось попробовать — вдруг выйдет. С каталонцами, правда, шутки плохи. Не зря говорят: «И на каталонца доброта нападает!» Они прибрали к рукам все отделочные работы и никого близко к себе не подпускали.

Каменщики меня признали, стали держать на хорошем счету. Я вступил в профсоюз и постепенно скопил кое-какие деньги. Даже деду опять послал немного. Заработал прилично в отеле «Пласа», где вручную пемзой выравнивал паркетину за паркетиной. Дед прислал письмо, в котором просил радиоприемник на батарейках. Я не сообразил и послал ему приемник от сети, марки «Филипс», из первых, что на Кубе появились. У меня у самого такого не было. Но у деда жизнь — одна скучища, да и я в его глазах был ветрогоном, черт-те кем; вот и решил — покажу ему, кто чего стоит. В ответном письме он сообщил, что даже не стал распаковывать это радио, потому как в доме нет электричества. Ну, монета к монете собрал еще двести пятьдесят песо, чтобы они сделали электропроводку и смогли наконец слушать радио. Дедушка в письме рассказал, что с этим радио в деревне все с ума посходили и за мое здравие молились в церкви, где служит отец Кордова. Впервые в жизни я получил письма от незнакомых людей. Одни благодарили за посылку. Другие просили ботинки или такое же радио. А с чего мне послать? Что имел — припрятал на всякий случай. В общем, не ответил на письма, и все тут. Где мне сочинять письма да слать подарки, когда жрал одну треску и свиное сало! Велос с Гундином — вот кто мог расщедриться на подарки. В богатых домах всегда есть чем разжиться. И на еду не тратились. Да я сам, к слову сказать, никогда не уходил из дома сеньоров Кониль с пустыми руками. Гундин, бывало, подсунет то джема из гуаябы, то бананов. Что-нибудь всегда перепадало. Но я такой, каким уродился: для меня просить — нож острый. Никогда не был попрошайкой и тем горжусь. Все своим трудом добывал, а труд облагораживает человека — это сказал один великий мудрец. Таких, как он, головастых, всего семь было на земле… Я зла ни на кого не держу, не злопамятный, зато от разных негодяев столько натерпелся, что со счета собьешься. И жадности во мне нет, вон куплю кулек карамели — всем раздам. В те времена во многих домах хоть шаром покати, ну совершенно нечего есть, а я кое-как держался. Посолю сало — вот и еда. В мою комнатенку на углу Семнадцатой много приходило всяких, кто жил одним днем. Просят кусочек хлеба, или сигарету, или банан. Это у меня-то, когда я сам, как говорится, почти с голоду пропадал. А почему? Сейчас расскажу.

В Гаване страх что творилось. Люди на улицах сойдутся кучкой, как заговорщики. Но к ночи город пустой — все по домам забивались. Безработица невиданная. Забастовки одна за другой. Полиция мучила людей в застенках. Я с восьми вечера сидел у себя в комнате и никуда ни шагу. А чуть поутихнет — все-таки высуну голову ненадолго. Правда, за это время подкопил денег. Работал везде, где мог. Если не было работы у каменщиков, плотничал. Тоже сам наловчился, никто не помог. Постепенно вник в секреты плотницкого дела. Откуда мне было ждать, что кто-то придет и скажет: «Я из тебя сделаю плотника».

Плотник — вольная птица. У меня засела мысль стать плотником, я и стал. Осатанело так выматываться и от всех зависеть. Плотнику легче, он все-таки сам себе хозяин. Да и работа куда чище, не то что таскать мешки с углем или класть кирпичи. Никакого сравнения. Стругать поручни — это тебе не стены выкладывать или штукатурить.

Вот оглядываюсь назад и вижу: одно знал — гнуть спину. Толком никогда не отдыхал. Да и теперь не люблю сидеть сложа руки. Не нужна мне манна небесная. Нет-нет, да и займусь любимым плотницким делом. А плотничать начал на стройке одного дома, куда определился сам. Это было на улице Рейна. Мастера, помню, звали Мануэль Морейра. Он приехал в Гавану из Луго.

— Ну, что с тобой, парень?

— Да не хочется больше кирпичи выкладывать. Дайте плотником поработать.

— Так ведь ты молоток в руках держать не умеешь.

— Умею.

Прошло всего ничего, и я освоился. Шустрый был, сноровистый. Доказал Морейре, что и молоток могу держать в руках, и скобы забивать в доски, и замерять как положено. Научился ставить стропила, чтобы укреплять потолки. Пусть хромой, а всегда торчал наверху, когда строили дом на улице Рейна. Чаще всего высоту прикидывал на глаз, обходился без рулетки, и все стойки стояли у меня на одном уровне. Получал за день на пятьдесят сентаво больше каменщиков. Теперь мне платили три песо. Прикупил разного инструмента — тиски, гвоздодер, пилы, клещи, да разное. И ходил по домам — мастерил, кому чего понадобится. Продал узенькую кровать с железной сеткой и сделал деревянную, чтобы спать по-людски. За короткое время заработал славу хорошего плотника. И со своими дружками Гундином и Велосом стал держаться на равных. Подачек не брал, только ходил к ним играть в домино. Еще мы заглядывали в лавку «Фама де ла Яйя» на Первой улице и там в зале за перегородкой играли в карты с канарцем Пако Кастаньясом и с племянником хозяина. Племянник — его звали Хенаро — только приехал из Оренсе и говорил по-галисийски, а на испанском еле-еле.

Когда была работа, мастер Морейра сам меня звал. Я в долгу не оставался, много чего переделал бесплатно в его доме. На этом свете добротой за спасибо не бросаются. С Морейрой старался быть в дружбе, ведь плотничать — не уголь таскать. Морейра давал мне работу, а если ее нет, я шел к трамвайщикам. Трамвай в Гаване был спасением для нашего брата. Ну, истинный «Красный Крест». Конечно, на трамвай я шел в мертвый сезон, если уж куда ни кинь — полный тупик. Работал всегда подменным за сорок сентаво в час. Иногда оставался на вторую смену. После этого шум в голове страшный. Лягу на кровать, а сна нет, перед глазами лица пассажиров мелькают, потом засну и тут же вскакиваю — в ушах трамвайный звонок звонит-надрывается.

Работал я кондуктором на линии Ведадо — Санта-Урсула, на линии, где ипподром, на линии Ведадо — пристань Луис или Ведадо — Сан-Хуан-де-Дьос. Главное, вовремя ухватиться за что-нибудь, пока стоящего дела нет.

Со сколькими людьми я в трамвае перезнакомился — не сосчитать. И все мне приятели. Даже то, кто не платил за проезд. Подумаешь: пятью сентаво больше, пятью сентаво меньше — миллионер Штейнгардт не разорится. Тут надо чутье иметь. Разве я позволил бы трудовому человеку пехом топать через весь город? Они, бывало, набьются сзади и делают вид, что газету читают. Ну, нет у них денег, вот и не платят. Я по лицу узнавал, кого пропустить, кого — нет. Встанет передо мной тип с наглой мордой, я тут же крикну: «Сойди!» А вижу — честный работяга, отвернусь, мол, не заметил. Именно в трамвае я по-настоящему понял, что такое Гавана, сердцем понял кубинцев и стал что-то соображать в политике.

Если самому приходилось ездить в трамваях, проделывал тот же трюк, не хуже моих пассажиров. Входил с книжечкой и карандашом и останавливался на задней площадке. Мол, я номера с кассы списываю. Кондуктора с этими номерами хитрили, ну, и сразу мертвели от страха, принимали за инспектора. Где тут брать с меня за проезд. Тогда на Кубе многие жили обманом, крутили-вертели как могли. Я-то в дураках не любил оставаться, усматривал, где какой подвох. Обзовут тебя презрительно: «Эй, ты, галисиец недоделанный», — и думают, что стерли в порошок, что ты постоять за себя не можешь. А когда попадали в переплет, как миленькие приходили клянчить — кто несколько сентаво, кто сигарету, кто рюмочку спиртного. Кубинцу сказать «нет» — дохлый номер. Он прилипнет — не отлипнет, пока своего не добьется. Года четыре я проработал с одним вагоновожатым. Звали его Эладио, и был он чернее ворона. Чуть не каждый день просил у меня сигарету. Такой характер. Загляни к нему в карман, там наверняка непочатая пачка. Я с Эладио и его женой ходил на ромерии. Ему очень нравились испанские праздники. Негры на Кубе вообще помирают по всему испанскому. Муньейру они не плясали, но в ладоши прихлопывали и веселились от души. Мы собирались большой компанией — Эладио с женой, Кастаньяс, Гундин и Велос со своими женами. Гордоман, Эстрелья, еще кто-то, теперь не вспомню. В ту пору у меня началась любовь с Маньикой. Я немного приоделся, не то чтобы модничал, но ходил в жилете, в сомбреро из тонкой соломки и с тросточкой. Эту тросточку мне подарил Сантораль, слуга сеньоры Кониль. Я в их доме по воскресеньям приводил в порядок оконные рамы, а он сказал сеньоре, что сделал все самолично. Совести у него — ну ни капли. Но Гундин говорил:

— Не ссорься с ним, Мануэль. Он тебе пригодится.

Мне, положим, от него только и перепала эта трость. Я с ней сфотографировался и послал фото деду в деревню.

Жена Эладио была сантеро. Ее все в городке Регла почитали как святую. Называли крестной. У нее было много крестников: она собирала их у себя в доме и угощала ромом со сладостями. Однажды жена Эладио попала в тюрьму, и мне пришлось подкинуть Эладио денег, чтобы он заплатил за нее штраф. Под арест ее взяли, потому что болтала много лишнего. Рассказывала о себе всем и каждому. Где могла, похвалялась, что в ней есть колдовские силы и что она прошла по дну Гаванской бухты, как Сусана Кантеро, о которой я много чего слышал, когда ездил с Фабианом на пристань. Обе считали себя дочерьми африканских богов. Жена Эладио любила присочинить невесть что, вот ее и упрятали в тюрьму. Вы не представляете, что было, когда ее судили. Во дворе суда набралась тьма народу. Все крестники явились как один. Она говорила, стоит ей запеть — к ней слетаются ауры[238] и ходят за ней следом, а ее вины нет в том никакой. Истинная правда! Как она запоет, ауры ее обступают, сами в руки идут. Она на них надевала синие юбочки, и они летали над крышами домов. Ауры — хищные птицы, но она их умела приручать. Эладио верил в колдовскую силу жены.

— Ты не представляешь, парень, ее слово — святое. Что напророчит, то и сбудется.

Ему никакого пути дальше вагоновожатого не было. Даже я, на что мне не везло с деньгами, зарабатывал больше него. Суд этот всех взбаламутил. Жена Эладио вышла к судьям совсем спокойная. Ее обвиняли в колдовстве, потому что ауры ходят за ней и пугают детей до смерти. Эладио мне рассказывал: судья приговорил ее к штрафу в сто песо и орал не своим голосом, грозил, что если она снова возьмется за это безобразие и будет приручать аур, он ее сгноит в тюрьме. А она хорошо ему ответила:

— Я никого не приручаю, сеньор судья. Они сами прилетают, как только я запою.

Судья крикнул, что она лжет. Крестники услышали это во дворе и расшумелись. Но когда судья стал читать про штраф, жена Эладио тихонько запела. Потом вышла во двор и запела громче. Сразу стали слетаться ауры. Некоторые садились ей на плечи. Крестники таращатся на это чудо, и глаза у всех круглые. А пока птицы весь двор забили. Судья с секретарем орут в перепуге:

— Уберите эту нечестивую, уберите колдунью!

Но надзиратели, по словам Эладио, как в землю вросли. Да все, кто там был, рты пооткрывали. Эта история много шума наделала в Гаване. Но лично я в свою тень и то не верю, так что мимо ушей пропустил. По мне, жена Эладио — очень даже симпатичная. Приятная такая женщина и обожала наши галисийские ромерии. Каких только невероятных историй я не наслушался на Кубе. В этой стране могут так удивить, что оторопь возьмет. Самые несусветные случаи приключаются. Тут надо ясную голову иметь, а то пропадешь. Это я всерьез говорю, совсем всерьез.

Трамвай выезжал с круга в Ведадо в шесть утра. Но я с пяти был на ногах. Привык просыпаться ни свет ни заря, когда с Фабианом работал. Мне нравится вставать рано — все кругом спят, утренняя прохлада голову освежает. А если вставал поздно по болезни или после какой пьянки — тело как деревянное и голова тяжелая. В моей деревне люди подымаются среди ночи. Коров доят и рожь вяжут. Днем у них других дел полно. И здешние крестьяне тоже по ночам работают. Я так думаю: тот, кто рано встает, устает меньше. Сам я не соня, но жизнь иной раз так брала за горло, что приходил и заваливался в кровать не раздеваясь. Лишнюю минуту поспать — и то слава богу. Особенно когда работал в две смены. Приду — и прямо в постель. Как есть — в брюках, в рубашке. Сплю до рассвета, а это, конечно, не тот сон. Когда работал на трамвае, так сильно не выматывался, хоть и ездил по две смены. Да и вообще интересно быть кондуктором. Сколько разных людей я перевидал, представить нельзя! И торговцев, и политиков, и служащих, в общем, всякий народ попадался.

Когда я впервые увидел Маньику, она ехала одна. Это я помню как сейчас. Налитая, точно спелое яблочко, и косы длинные. Она села в трамвай на углу Шестой улицы. Всего с месяц, как приехала в Гавану из Галисии. Я от Маньики глаз не мог отвести. Красивая, а главное — я давно с женщинами дела не имел, бабьего запаха не слышал. Мы с ней словом не перемолвились. Когда она протянула монету, я ей сказал:

— Спрячь, красотка!

Она сунула деньги в карман передника и глянула на меня. Сроду не встречал таких синих глаз, как у Маньики. С первого взгляда она мне приглянулась, уж это точно. Люди толкутся возле меня, а я ни у кого не беру денег за проезд. Думать забыл про работу. Уставился на девушку и усы подкручиваю. Впервые в жизни ладони взмокли от волнения. Через несколько дней я высунулся из окошка трамвая и вижу — она гуляет с хозяйским ребенком. Каждый раз, когда проезжали по Шестой улице, я чуть не наполовину вылезал из окна. Просто голову потерял. До того дошло, что решил пройти по Пасео вниз — может, увижу ее. Но не встретил. Оставалось одно: ждать, когда она снова поедет на нашем трамвае. К счастью, желание мое исполнилось. Однажды к вечеру вошла Маньика в трамвай, и я опять не взял с нее за проезд. Девушка улыбнулась, глянула ласково.

— Камешки покатились да и встретились, — только и сказал я. А потом спросил, куда она едет.

— Подышать свежим воздухом.

— Ты небось моя землячка?

— Не знаю.

— Я из Понтеведры, из деревни Арноса.

— Выходит, мы оба из Галисии, значит, земляки.

В тот самый день я узнал ее адрес. Чего зря время терять? Овца блеет — траву не щиплет. Вечером мы с ней встретились в парке, недалеко от дома Гундина. Болтали без умолку. В десять часов она сказала, что ей пора уходить. Но я завелся, точно бык, которому бандерильи[239] воткнули. Сказал самому себе: «Тут я маху не дам». Ни минуты не сомневался, что галисиечка была чистая, нетронутая, как дева Мария или еще кто…

— Ты вон хромаешь.

— Да нет, просто нога распухла.

— Хромой, сразу видно.

— Ну, что ты заладила! Ничего я не хромой.

Очень была веселая, но недотрога — с ней руки не распустишь. Поначалу мне это нравилось. Наверно, потому, что до нее у меня были женщины беспутные, видавшие виды. А Маньика себя не роняла. Она рассказала, что приехала на Кубу с рекомендательным письмом в один дом, где ее взяли нянькой. Но по ее рукам — они все растрескались — я понял, что она много чего делала в доме. Галисийские служанки очень работящие, не сравнить с кубинскими. Оттого на них и сваливали все домашние дела.

— Увидимся вечером?

— Так мне же стирать надо!

— А в воскресенье?

— Не получится. Я белье буду гладить.

Вот так. Я прямо из себя выходил, потому как она мне нравилась до безумия. Правда, когда я работал на стройке, мы с ней не встречались. Я ей всякий раз давал адрес, но она на стройку не приходила. Из-за Маньики я пытался добиться постоянного места на трамвае, да ничего не вышло. Постоянное место можно получить только сверху, через начальство, а у меня туда никакого ходу не было. Я совсем извелся. Каждый вечер бродил у дома Маньики, и хоть бы раз ее увидел. Однажды на рождество иду — весь дом в огнях, точно на ярмарке. Я улучил минутку, подозвал хозяйского ребенка и протянул ему карамельку:

— Позови Маньику, только не говори, кто я.

Мальчик знал меня, не раз катался со своей няней на трамвае. Он вбежал в дом, позвал Маньику, а вместо нее к дверям вышла его мать. Мы с ней чуть нос к носу не столкнулись. Она меня спрашивает:

— Вам нужна Мерседес Перес?

Я ей:

— Нет, мне надо поздравить с рождеством мою землячку, няню вашего сына.

Сеньора отвечает, что няня ее сына и есть Мерседес Перес. Не сразу до меня дошло, что Маньикой ее звали свои в деревне. Все у нас было поначалу неопределенно, ни туда ни сюда. Снова стали встречаться в парке, хоть хорошая погода, хоть плохая. Однажды она мне принесла пирожок с рыбой, еще горячий и очень вкусный. Вроде стала подоверчивее. В парке я к ней притронусь, обниму, но она очень была строптивая. Только попробую ее поцеловать — она меня сразу оттолкнет или по колену ударит. Прямо дикарка какая-то, право слово. И все-таки мы нравились друг другу. Сказать не могу, сколько месяцев ходил я такой полоумный. Думаю, впервые в жизни влюбился всерьез, по-настоящему. Бывало, на стройке размечтаюсь и молотком по пальцам — бац! Если работал на трамвае, еле дожидался конца смены, чтобы увидеться с ней. В те тяжелые времена у меня только и свету в окошке — моя Маньика. Когда Гундин и Велос с ней познакомились, она им не понравилась, мол, не подходит тебе эта девушка, и все. А я ноль внимания на их слова. Точно ослеп. Глаза не глядели на беспутных девок. Одна Маньика в голове. Хотел, чтобы все время была рядом. Денег накопил — полно. Не играл ни в кегли, ни в домино, ни в карты. Копченое сало с хлебом и кофе с молоком — вот и вся моя еда. А на Маньику тратился вовсю. Больше в жизни такого не было. Чуть с друзьями и приятелями не разошелся. Что только не вытворял, чтобы Маньике угодить. И чем она строже со мной, тем больше я с ума схожу. Нам всем по нраву то, что не враз достается. А она была увертливая птичка. У нее в голове одна мысль сидела:

— Мануэль, я хочу вернуться домой, в Галисию. Меня мама зовет, она уже старая. Давай поженимся и уедем.

А куда мне жениться? Еще не укрепился в жизни. «И на хорошую несушку хворь нападает, глядишь, и яйца все пропадают». А мне до хорошей несушки далеко. Иной раз никакой работы не добудешь. Ни плотником не берут, ни на трамвай. Что смог сберечь, еле на один билет хватало и чтобы как-то родных в Арносе поддержать. Эти деньги, скопленные для родных, были святыми, из них я не одного сентаво не брал. Лучше было сто раз через все мытарства пройти, через какие прошел. На Маньику, я уже говорил, тратился — дальше некуда. Однажды в воскресенье гуляем мы по Прадо и видим у одного типа попугайчика, который судьбу угадывает. Попугайчик клювом вытащил Маньике бумажку, а там написано: «Вас надет замужество и деньги». Мы оба рассмеялись. Но на душе у меня кошки скребли. Ни о первом, ни о втором даже помыслить нельзя. Просто все влюбленные живут без оглядки, ни о чем наперед не думают. Вот мы и смеялись. Ну, мог ли я привести ее в дом с этими грязными клетушками, на углу Семнадцатой, где приличные люди не жили — один я затесался. Сплошное жулье и развратники. Полиция от нас не вылезала. Нет, не из-за политики… Без конца то кражи, то кого порежут в драке. Даже мой сосед, китаец Альфонсо, был какой-то грязный тип. Приведет приятелей, и они сосут опиум из больших трубок. А ночью что-то кричит по-китайски, спать не дает — между нашими комнатенками стояла тонкая деревянная перегородка. Я, бывало, заору:

— Альфонсо, чтоб ты пропал!

А он засмеется и в забытьи — проснуться-то не может — тоже кричит:

— Молци, хломоноска, молци.

Жить в этом сарае — одна пытка.

Я от Маньики скрывал, где живу. Она меня спросит, а я ей: «В одном доме вместе с испанцами; не хочу я, чтобы они на тебя пялились». Я и правда до жути ревновал Маньику. Ни из-за одной женщины так голову не терял. С ней, я уже говорил, мы ходили туда, где раньше никогда не бывал. Купил модные брюки — книзу узкие — и касторовую шляпу. Первый раз я эти брюки надел, когда на пристани все встречали Адольфо Луке — самого лучшего на Кубе игрока в бейсбол. Своими глазами видел, что творилось — ему хлопали вовсю, а потом пронесли на руках по Малекону до крепости Ла-Фуэрса… Два-три раза мы сходили с Маньикой на вечеринки в Галисийский центр. Но Маньика до плясок не большая была охотница, зато любила слушать, как на бандолах и скрипках играют галисийские айриньос. Я, по правде, томился, а в ней душа так и загоралась.

Мы с Маньикой все парки обошли, все закусочные, на Марсово поле ходили. Никогда я потом столько уже не гулял, сколько с ней. Марсово поле было не ахти, какое сравнение с луна-парком! Хотя там показывали один номер очень интересный, что да, то да. Бискаец моего роста прыгал с громадной вышки в глубокую ямину с водой, и когда выходил из воды, все ему давали монеты. Нам нравилось смотреть, как прыгает этот смельчак. У него мускулы на животе были точно каменные. Жена у бискайца — бородатая и такая толстуха — не обхватишь, а он — худой, как жердочка.

На Марсовом поле карманников было полным-полно, да и проституток, куда ни глянь. Мы с Маньикой чаще ходили в луна-парк. Там в сто раз спокойнее и порядку больше. В луна-парке мы все пересмотрели. Даже комика Гарридо видели. Глаз не отвести, как он с матерью плясал румбу, и вместо барабана приспособили ящик. У нее талия повязана красным платком, а он в остроносых ботинках и в гуаябере. В луна-парке повсюду стояли киоски и были всякие представления. До чего смешные комедии показывали — обхохочешься. Чаще всего про негров и про галисийцев. В каждой пьесе у галисийца все получалось вкривь и вкось; поначалу негр обманывал его почем зря, зато потом галисиец доказывал, что у него котелок варит, и оставлял в дураках негра. Под конец они танцевали вдвоем румбу, и галисиец размахивал руками над головой так, будто это не румба, а наша муньейра. Этот галисиец в луна-парке играл на гитаре, а негр — на флейте. Такое не часто увидишь. Но самое смешное, что галисиец не был галисийцем, а негр — негром. Оба — самые настоящие кубинцы. На то и театр, в нем все можно переиначить.

Часто мы сидели у фонтана «Ла Индиа». Тогда еще и не мечтали о Парке дружбы. Около фонтана тоже было много интересного. Вокруг него собирались первые в Гаване фотографы со своими ящиками на трех ножках. Все хотели сняться возле фонтана. Один раз я тоже снялся и тут же послал фотографию дедушке. В письме дед написал, что я исхудал и что Гавана, на его взгляд, очень красивая. Это потому как сзади меня стояли густые деревья. Из его письма я узнал очень печальную новость. Я и сейчас гоню от себя все это, чтобы душу не травить. Дедушка написал, что мать совсем ослепла и водила пальцами по моей карточке, приговаривая со слезами: «Мануэль, Мануэль». Не смогла, бедняжка, увидеть меня на фото…

Маньике не нравилось, когда я работал на трамвае в две смены. Ей хотелось чаще гулять по вечерам. Но для иммигранта деньги — одна надежда вернуться когда-нибудь домой. А я только и мог что-то собрать, когда ездил по две смены, если, конечно, не находил плотницкой работы.

На улице Санта-Клара в доме десять жили две галисийки, которые хорошо знали родных моей Маньики. Мы нередко к ним захаживали. Они готовили обеды по недорогим ценам — настоящий галисийский бульон и белую фасоль, тушенную с корейкой. Обе сеньоры были уже а возрасте, но года себе убавляли вовсю. Мы с Маньикой со смеху помирали: нам, молодым, какая разница, сколько им лет? Та, что постарше, любила говорить, будто возраст женщины — это секрет. Маньика, девушка смекалистая, ей ума не занимать, сразу поняла:

— Знаешь, Мануэль, эта, по-моему, хочет следы замести, вот и уменьшает себе годы.

И правда, у пожилой галисийки, видно, было что-то в прошлом, о чем лучше помалкивать. К ним вообще ходили обедать какие-то подозрительные типы. Мы там наедимся вволю — и на трамвай, который по мосту шел. Раньше, как доедешь до моста через реку Альмендарес, полагалось платить еще пять сентаво. Мы платили и приезжали на пляж в Марианао. Кататься на трамвае — одно удовольствие. Дешево, и сидишь — отдыхаешь. Только вот клопы развелись в сиденьях и кусали сильно. Но если привыкнешь — ничего страшного: снимешь, точно обыкновенного муравья, и все дела. В Марианао тоже было много интересного. Продавали молочный шербет, это уж непременно. И еще разные молочные сладости, эскимо на палочке и ванильный шербет. Галисийская молодежь здесь не часто бывала, а мы зачастили. Нам нравилось проводить здесь время в воскресные вечера, когда самое веселье. Мы и могли приезжать только вечером, потому что Маньика по утрам работала, да и я тоже, если надо что-нибудь смастерить по заказу или покрасить какой-нибудь дом. Я, скажу вам, и малярничал, когда подворачивался случай.

В кафе «Асуль» держали испанку по имени Лус, которая гадала на картах. Она была с большой придурью и каждому говорила, что его ожидает веселая гулянка. Сестра этой полоумной — Сорайда — гадала на большой лампе. Что та, что другая — обе проходимки. Вторая жила в Марианао, в хибаре, на которой кто-то вывел желтыми буквами:

СОРАЙДА — ЦЕЛИТЕЛЬНИЦА ДУШ

Маньике до смерти захотелось погадать, и я отвел ее к Сорайде. Вылетела она оттуда вся сияющая.

— Меня возьмут замуж и я увижу маму!

Я тоже обрадовался, хоть и знал, что Сорайда врет почем зря. Через какое-то время я прочел в газете «Дискусьон»,что этой гадалке шилом прокололи шею. Она нагадала одному типу главную премию в лотерее. Он купил билеты на все деньги, которые собрал за долгие годы, и ничего не выиграл. Вот так отправилась на тот свет Сорайда.

В Марианао нередко случались темные истории, и потому мы стали ходить в кафе «Медина» на углу Двадцать третьей улицы. Там проводили время многие испанцы. Не богачи, а такие же безденежные, как я. Это кафе было деревянное, в два этажа: наверху зала, а внизу подавали разную еду. Там я и познакомился с Антонио Мариа Ромеу, по прозвищу Косой. Он играл на пианино, и мы танцевали кубинские дансоны и соны, а не только испанские танцы — чотис и пасодобль. Антонио Мариа был заядлым игроком в бильярд. Иногда, если позволял карман, я с ним пробовал сразиться. Потом поднимались наверх, и он играл дансоны, очень красивые. Мы с Маньикой мало танцевали, но ей нравилось приходить со мной в это кафе. Там собирались служанки — по большей части девушки из Галисии и Астурии — со своими кавалерами и женихами. И народ из других мест. «Медина» и «Кармело» были самыми любимыми кафе испанских переселенцев в Ведадо. Иногда на гаите играл Гордоман. Он приходил с Арсенито, Анхелином и женой. Гордоман точно сговорился с Гундином:

— Не про тебя эта девушка, Мануэль.

А я ничего не видел и не слышал. На танцах все засматривались на нее, хотя были девушки и посимпатичнее. Но таких глаз, как у Маньики, ни у кого! Ни у кого! Я, право слово, так был влюблен в нее, что даже ревновать не успевал. Она мне совсем голову вскружила — все мысли о ней.

Как раз когда я ухаживал за Маньикой, случился страшный циклон. Это было в октябре двадцать шестого года. Он все порушил, и, можно сказать, нашу любовь тоже. Точно черная птица накрыла остров огромными крыльями. Я как-никак имел понятие о циклоне, не забыл, что творилось в девятнадцатом году, а Маньика только приехала на Кубу и чуть в уме не повредилась от всего.

Чего я не терпел, так это здешних ливней. Не мог к ним привыкнуть. Всегда захватят человека врасплох. Циклон в двадцать шестом году начался с бешеных ливней, которые затопили весь город. Перепуганные люди что-то прибивали, складывали, прятали. Морские волны и обвальные дожди превратили Ведадо в настоящее озеро. Все вышло из строя — встали трамваи, не было света, питьевой воды… Ну, просто всемирный потоп, а бежать некуда. Никого не помиловал этот циклон, даже самых проворных и опытных. Богачи молили помощи у бедных… Конец света! Чемоданы, обувь, одежда валялись на улицах и в садах Ведадо. Кругом грохот, все трещит, ломается, и никто не выбегает за своими вещами. Я сам видел, как плавали на залитом водой Малеконе черные пианино, видел покореженные винтовые лестницы, сброшенные на мостовую ураганным ветром. Полицейские, которые подавали сигнал тревоги, сами не успевали вовремя прибежать на помощь. Иногда полицейский, чтобы его не унесло ветром, обхватит телеграфный столб — и ни с места. В бешеном шуме никаких свистков не слышно. Напрасный труд. На моих глазах срывало с домов крыши, точно скатерти со столов. По улицам неслись потоки воды, а в ней — дохлые собаки, кошки, козы. Несколько недель в городе стояла страшная вонь. Какая-то промозглая, затхлая, как от гнилых фруктов.

Больше месяца мне везде чудился этот смрадный запах. Как вспомню — волосы дыбом. Люди остались без всего: без одежды, без еды, без крова. Бродят по улицам и молят о помощи. Ну, просто толпы безумных. Идут, а куда — сами не знают. Дом, где я жил, весь завалился от ветра. Чтобы выбраться на улицу, жильцы еле-еле отволокли в сторону столетний лавр, который упал и загородил двери. Я весь циклон пересидел в лавке на углу Двадцать седьмой улицы. Лавка прижималась к холму, в защищенном месте. Народу туда набилось до ужаса. Женщины плакали, вопили от страха. Хозяин лавки привязывал детей к мешкам с рисом и фасолью, чтобы сидели смирно. Вода проникала внутрь через щели в окнах. На полу — целое озеро. Этот циклон в двадцать шестом году — страх господний! На город вместе с ветром обрушились морские волны да еще гроза. Все напасти сразу. Я уже говорил, такого циклона я больше никогда не видел. Не сравнить с тем, что в девятнадцатом был, ни с «Толедо» в двадцать четвертом, да ни с каким. Потом, когда мы наконец вылезли из лавки, через улицы переходили только по доскам от разрушенных домов. Лодок на всех не хватало. Народ перебирался по крышам, цепляясь за что попало, даже за трамвайные провода. Я сам видел целехонькие деревянные крыши, перекинутые с одной стороны улицы на другую. А в воде разбитые в щепы двери и оконные рамы. Все это громоздилось на перекрестках и забивало водостоки. Фонари и кресла, которые кубинцы ставят у дверей домов, плыли по Двадцать третьей улице. Ливень бушевал несколько дней. Все в городе пострадали от бедствия. Сколько семей осталось без крова! В президентском дворце выбило почти все стекла. Даже Мачадо с супругой отсиживались во время циклона в дворцовом подвале. Потом Мачадо часа два или три на своей машине объезжал места, где больше всего разрушений. Министр общественных работ сопровождал его. И еще какой-то Обрегон. Его прозвали Короедом за то, что прикарманил деньги, которые выделили на строительство деревянных домов для бедняков. Алькальд Гаваны Мануэль Перейра, из той же бандитской шайки, запросил помощи у населения. Давали кто что мог. Даже мне пришлось отдать фланелевую рубашку и рабочие брюки. Из «Красного Креста» ходили по домам, собирали все подряд для пострадавших.

Цены тут же подскочили на все продукты. Банка сгущенного молока стоила втридорога — шестьдесят, а то и восемьдесят сентаво. Голод начался ужасный, и пошли всякие болезни. Больше всего болели воспалением легких и кровавым поносом. Циклон, подсчитали, погубил свыше тысячи человек. А раненых и пострадавших — куда больше. Как сейчас вижу орла, который был на памятнике «Мейн»[240]. Этого памятника уже в помине нет. Орел валялся на земле с обломанными крыльями. Колонны памятника тоже рухнули и разломились на части. Какое дело циклону до памятников! Да что там памятники, ему и на закон наплевать! Тюрьму «Гуинес» всю разнесло, к радости преступников. Они и разбежались кто куда, воспользовались ураганом, дождем и всей кутерьмой. Нет, воистину, это был не циклон, а конец света. На остров не раз налетали циклоны, но такого я никогда не видел. Многие испанцы купили билеты и первым пароходом отправились на родину. Мол, подобного «удовольствия» им предостаточно. Конечно, попробуй переживи такое бедствие! Пусть в Галисии без конца туманы, ветры с мелким дождем, но человеческая кровь не льется.

Через два дня после циклона я помчался к Маньике. Она была испугана до смерти и вся не в себе. Надумала сразу домой уезжать. На Гавану больше глядеть не хотела. Тут все у меня пошло вразлом. Денег на женитьбу не хватало, то есть чтобы жениться по-людски, чтобы был дом и одежда для нас обоих. Я ее стал просить, мол, подожди хоть месяца два.

— Нет, давай поженимся и уедем отсюда поскорее. Меня мама ждет не дождется. И я ни одного циклона больше не переживу.

Ну, хоть бы дала с мыслями собраться, подумать. Я ничего не люблю решать с ходу. Ни к чему хорошему это не приводит. Я много чего вижу наперед. И тогда понимал, что наступают плохие времена. Мачадо затиранил страну. Одни говорили: «Его завтра сбросят», а другие: «Да его с постели-то не сбросишь». Вот так…

Примо де Ривера[241] — а уж все знали, что это за птица, — пел ему хвалу в газетах. Куска дерева не достать даже на поручни и на косяки. Материал, который присылали из Калифорнии, продавали по страшным ценам. В общем, снова никакой жизни, хоть плачь. После циклона звали починить кое-что, но так, мелочь. Заработанные деньги я откладывал на свадьбу, только понимал, что их совсем мало. У трамвайщиков без конца забастовки. Нам хотелось добиться, чтобы больше платили, а хозяева внимания никакого, точно оглохли. Словом, одна причина, другая, и Маньику я потерял. Но если бы женился на ней, совершил бы большую глупость. А вышло все так.

Денег гулять по паркам и кафе не было, и я зачастил в гости к канарцу Пако Кастаньясу. Он к тому времени купил машину американской марки «нэш» и работал частным таксистом у Центрального парка. Возил американских туристов. Да и кое на чем другом подрабатывал, только охоты нет рассказывать. Дома у него был граммофон и столик для домино. Одевался он нарядно: брюки белые, модные и шляпа из самой тонкой соломки. Очень собой хорош — в его-то годы. Меня с ним познакомили Гундин и Велос, ну, и мы вроде сдружились. В долг я у него, слава богу, ни одного сентаво не попросил. Горжусь этим, как не знаю чем. Жена Пако Кастаньяса умерла от какой-то заразной болезни за несколько лет до этого. Но он не унывал, нафабривал усы и ходил франтом. Его у нас называли Канарским Валентино. Однажды я к нему заявился с Маньикой. Она на меня дулась, но мы по-прежнему проводили время вместе. Я никак не хотел уезжать из Гаваны, а она только и мечтала об этом. Что с ней делалось — не рассказать! Все разговоры о деревне, о матери, об отъезде, ну, с ума сойти. Я уже злиться начал, а все же терпел — влюблен был черт-те как. В тот же вечер Гундин сказал:

— Мануэль, ты мне лучше родного брата, и я знаю, что ты честный человек. Брось свою Маньику, вон она — глазки строит Кастаньясу.

Я мимо ушей пропустил. Мало ли что взбредет в голову Гундину? Через месяц он приходит к дому, где я делал навес.

— Хочешь, я тебе докажу, что это чистая правда? — говорит. — Ну, а если снова отмахнешься, значит, носить тебе рога — одна радость.

Тем же вечером мы с Гундином отправились в Центральный парк. Только сошли с трамвая, видим — Пако отъезжает на машине с американскими туристами. Он сразу что-то учуял, хитрец, и позвал к себе на завтра. Гундин решил вывести его на чистую воду при мне. Я разъярился и не стал ждать другого дня, а потащил Гундина прямо к Маньике.

— Мерседес Перес, — крикнул я у решетки гаража. Привык вызывать ее отсюда, никогда не стучал и не звонил в дверь.

Злость меня разбирала, того и гляди — искры полетят во все стороны. Маньика подошла к решетке и, увидев меня, сразу перепугалась. Чувствовала свою вину. Пока я говорил, Гундин рта не раскрыл, но полностью был на моей стороне.

— Скажи всю правду!

— Да я не знаю, о чем ты, Мануэль?

— Все прекрасно знаешь!

— Ну, ладно, давай хоть завтра поженимся и уедем в Галисию.

— Порядочный человек на такой бесстыжей, как ты, не женится. Милуйся со своим стариканом — он тебе в самый раз.

Нас с Маньикой разделяла решетка, и тут она показала свой характер. Обвинила во всем меня, а про Кастаньяса — ни слова. Я пулей к себе домой, хотел схватить молоток и прикончить Пако Кастаньяса. Но Гундин не допустил этого. Отвел ночевать в гараж сеньоры Кониль и там вместе с Велосом привел меня в чувство. Велос тогда сказал очень верные слова:

— Не везет тебе с женщинами, Мануэль.

Он знал про историю с его золовкой и мерзавцем Конрадо. А теперь — снова здорово. Но на этот раз я очень переживал, чего тут скрывать… Позже я узнал, что Маньика с Кастаньясом уехали в Испанию, решили там пожениться. Не помню уж, кто сказал, будто они поплыли вторым классом на пароходе «Альфонс XII». Каждый раз, когда я слышу присловие: «Каштаны до времени не срывают», так и хочется врезать тому, кто его придумал.

Мне снова предложили пойти на строительство Главной шоссейной дороги, но я отказался. Там — сущий ад, уж лучше мыкаться в городе, здесь хоть жизнь разнообразнее. Трамвай я не бросал и порой плотничал. Никогда я не был таким уж замечательным плотником. Ни в чем особо не выделялся — самый обыкновенный человек. Но вот работал, вкалывал больше других — это чистая правда. Да я только и знал, что работать. Даже теперь, когда просыпаюсь и вдруг нет никакого дела, меня сразу слабость одолевает. Раз живу, значит, надо что-то делать. И в парк хожу — отдохнуть. Нет, я не из тех, кто весь день сиднем сидит дома, потом выйдет на улицу и на скамеечке языком чешет. Я рассказываю только то, что сам видел, сам пережил. Твой рассказ чего-то стоит, когда в нем правда, а если ее нет — пустая болтовня. Вот поломать над чем-нибудь голову, поразмыслить — это пожалуйста, но всякие россказни мне задаром не нужны. Кто насочинит, наврет, того потом совесть замучает, если он порядочный человек.

Жизнь хорошая штука, когда живешь с охотой. Не в судьбе дело, не в счастье. Взять мою судьбу — никудышная, даже хуже того, а жил я с охотой, и этого у меня не отнять. Сколько раз спотыкался по своей же вине, зато стал понимать, каков есть человек. На мою долю выпали тяжелые времена. Да у каждого свои испытания. Что тут поделаешь? Кубу я знаю со всех сторон, где, как говорится, зелено, где созрело. Политикой я не занимался, но рядышком с ней побывал. И не совру, если скажу: честных людей в политике было раз, два — и обчелся. У каждого свой интерес, или на многое глаза закрывали. А что до моей любимой профессии, укрепиться в ней совсем не просто. Тут нужен крестный отец, чтобы он тебя взял под свое крыло. Может, все бы иначе сложилось, привези я рекомендательное письмо. Наверно, из-за этого все мои неудачи да беды. Друзья, конечно, старались, помогали, но на одной их помощи жизнь не построишь. А в общем, так ли, сяк ли, были и у меня свои радости и удовольствия. Правда, после двадцать восьмого года дела стали просто никуда. Днем с огнем не сыщешь человека, которому понадобится плотник. Легче иголку в сене отыскать. Трамвай — пустой номер. Только кончится одна забастовка, начинается другая. Уж и про Мачадо стали петь такое:

Идет пешком, пешком —

взяли Мачадо в осаду,

идет пешком, пешком —

у него все завяло с досады.

Месяц спустя после того, как убили Антонио Мелью в Мехико, стою я и драю наждаком рамы на улице Рейна. Вдруг слышу голоса, машина резко затормозила, и два сухих выстрела, чуть ли не рядом со мной. К счастью, я не обернулся, и пули лишь задели по волосам с левой стороны. Одна попала в вывеску парикмахерской, где я работал. Когда увидел я дырку в разноцветной лампе перед входом, у меня мурашки по спине забегали. Святой Рох, разрази тебя гром, ты мою жизнь спас! Поэтому, бывает, и шучу, что мне в жизни везет. Если бы выпрямился тогда или повернул голову, не смог бы вам сегодня все это рассказывать.

А насчет Антонио Мельи мне есть чем похвалиться. Ничего такого особенного, но поскольку среди плотников были люди, которые боролись за справедливость, мне однажды выпало помогать Мелье и его товарищам. Дело в том, что бискаец, который водил автомобиль Мельи, был приятелем Велоса, а стало быть, и моим. Иногда он с нами играл в домино или в карты. Суровый был человек и угрюмый, как тысяча чертей. Почти всегда проигрывал, но не расстраивался и зла ни на кого не держал. Как-то вечером подзывает он меня и говорит:

— Мануэль, мне нужна твоя помощь. Ты сам знаешь — пора свалить это правительство.

— Знать-то знаю, — говорю, — но представить не могу, как это сделают.

Со мной было проще простого. Кто меня в чем заподозрит? Ну, и помог я бискайцу и самому Мелье, редкому смельчаку. Они поручили мне стоять возле телефона на углу улиц Паула и Сан-Игнасио. А по этому телефону разговаривали полицейские. Я весь их разговор подслушал и слово в слово передал бискайцу. Полицейские, оказывается, разыскивали машину кремового цвета с откидным верхом — на ней и ездил бискаец, — которая принадлежала родственнице Антонио Мельи. В этой машине они возили листовки против правительства и печатный станок. После моего рассказа бискаец поспешил к Мелье, и они решили спрятать машину в крытой галерее одного дома на улице Гавана. Дверь этой галереи была огромная, с бронзовыми гвоздями величиной с кулак. Машину перекрасили в красный цвет, сменили номер и нашли другого шофера. Отважные ребята! Я видел, как они пронеслись по Прадо прямо перед носом у полицейских. Насколько я знаю, их не смогли поймать. Однажды я стою на пригорке у пристани Паула со своими приятелями и вдруг смотрю — рядом с шофером в машине едет Мелья. Тогда я и видел его последний раз в жизни. Вот кто был честным политиком! Теперь его имя часто упоминается. Правда? Да, как знать, не скажи я тогда бискайцу все, что слышал, может, их кремовый автомобиль изрешетили бы пулями. Больше ничего такого я не сделал, случая не было. А из головы не выходило съездить хоть ненадолго в родную деревню, повидать деда, мать, сестру, пока живы. Не расставался с этой мыслью, но денег для путешествия еще не хватало. Да и нельзя было явиться к родным с пустыми руками.

Я очень памятливый на прошлое. Чем глубже возьмешь, тем яснее видишь. Так и бывает со стариками. А все нынешнее не запоминаю. Иной раз спрошу себя, что ты делал вчера, с кем говорил, что ел — ну никак не вспомнить. Напрягаю память — и хоть лопни. Будто я насовсем увяз в давних временах, и не выбраться мне оттуда. Деревня, к примеру, так и стоит перед глазами. Хоть бы что стерлось в памяти. Я патриот настоящий и свою родную землю никогда не забуду. Да и как ее забыть, когда все сердцем помнишь. Пусть моя деревня невеселая, но она очень красивая. И рощи дубовые, и речки, и камыши под ветром, и лес — все это мое детство. Нет, правда! На ромериях в «Ла Тропикаль» пели галисийские песни, и у моих земляков слезы из глаз ручьями. Особенно от этой:

Lonxe d’a terriña ¡qu’angustias me dan!..

os que vais pr’a ela con vos me levai[242].

Или от той, что пела Кармен, истинная галисийка:

Son as rosas d’estos campos, olentes e bonitiñas.

¡Ay, quén aló che me dera, anque deitado en ortigas![243]

На ромериях люди отдыхали, вспоминали прежнюю жизнь и вроде чувствовали себя ближе к деревне, которая осталась за океаном. Как раз в те времена, когда Мачадо вовсю разгулялся, все зажал в кулаке, на меня напала тоска по Арносе. Мучил страх, что не свижусь с матерью, пока жива, и до страсти хотелось поглядеть на детей моей сестры Клеменсии. Если какая мысль войдет гвоздем в голову, ни одна сила ее не вытащит. Со мной так и случилось, только пришлось ждать целых два года. За любую работу брался, лишь бы скопить денег. От трамвая в ту пору проку почти никакого. А тут меня еще турнули за участие в забастовке трамвайщиков. Откуда брать деньги на жизнь — неизвестно. Иногда плотничал, чаще шел подсобником к каменщикам. В Гаване никто пикнуть не смел. Мачадо, когда его переизбрали, отменил конституцию и заткнул глотки всем, кто против него. Рушились огромные состояния. Банки прогорали. Высокие чины в одночасье становились пешками. Кто вешался, кто травился. Страшное дело, что творилось. Похуже, чем во времена циклона в двадцать шестом году. Одни семейства полностью разорялись, а другие говорили, что остались ни с чем, но на самом деле переправляли деньги в иностранные банки или держали их в подушках. Сколько шума наделал этот банковский крах! Говорят, во всем мире было то же самое. Я-то человек осмотрительный, чтобы свои кровные денежки доверить банку — никогда! Засуну их в старые дырявые носки, и самое верное дело. Мои деньги всегда на глазах, и лучше, поверьте, не спрячешь. Однажды решил было отдать деньги Велосу — пусть положит на свой счет в банк. Потом мне один умный человек отсоветовал, и в корень глядел. У меня сроду никто не украл ни одного сентаво. Потому и сумел продержаться. Деньги, конечно, не самое главное в жизни, нет, не самое главное, но помогают, да еще как помогают, а?

Приходишь домой весь задерганный, ни черта не заработал за день, все расчеты — прахом, потом глянешь в уголок, где твоя курочка-несушка сидит, где денежки припрятаны, и душу отпускает. Даже подойдешь, потрогаешь, будто они живые. Разве не так? Но кого я не терплю — так это скупердяев. Пословица говорит, что от скупости мешки рвутся. Я, правда, не нажил мешков с добром, но работал честно, легкой жизни не искал. А то на Кубе есть немало таких, живут как птички чотакабрас, — так называют здесь птичек, которые на лету клюют букашек. Я на лету ничего не клевал, честность не позволяла, это главное, и потом — все-таки иностранец. Кубинское гражданство я взял после того, как съездил в Галисию, вернулся и вышел на пенсию. Пусть у меня денег было кот наплакал, а на пропитание хватало. Когда на Кубе наступили черные времена, у меня все равно были деньги в запасе. Никакой роскоши я, понятно, себе не позволял, но никто бы меня на улицу из дома не выкинул. Даже — случай помог — я к своей комнатенке присоединил соседнюю, где жил китаец Альфонсо. Просто сломал перегородку, и все. А потом сделал внутри туалет. Мой сосед, надо же, спутался с одной женщиной, ее звали Маргарита, и вскоре к нему нагрянула полиция. Китайцы, если где что, гурьбой высыпают. Полиция схватила сразу двоих. Одного называли А-хоу, другого Чэн. Оба молчали, как каменные. Полицейские их спрашивают о Маргарите, а они в ответ:

— Моя не знает.

Маргарита ходила к Альфонсо. И однажды ее нашли повешенной в туалете большого дома на нашей улице. Никто не стал докапываться до правды. Все осталось шито-крыто. Виновным признали Альфонсо по отпечаткам пальцев и по обрывку веревки, которую нашли у него под матрасом. Его осудили на пожизненное заключение. Альфонсо не сказал ни полслова. Других китайцев тут же отпустили на свободу. Они со мной здоровались, как ни в чем не бывало, если встречались на Пасео. Я порой подходил к их прачечной — может, что услышу, или садился напротив них на скамейке в парке. Все без толку. Лишнего слова не проронят, могила, хоть убей. Альфонсо умер от удушья спустя несколько недель. Вот тогда я и снял перегородку, а его кровать и матрасик продал своей землячке. Так у меня и получилась комната побольше. Хозяйка ничего не узнала о моем самоволии. Она к нам долгое время носу не казала, даже плату с жильцов не брала. Шутка ли, такой позор на ее голову!

Но и в новой комнате я не успокоился, не хотел оставаться на Кубе. А в Гаване того и гляди кровь польется. Обстановка так накалилась. Мачадо возомнил о себе невесть что… И с работой у меня — никуда. Только пристроишься — раз! — забастовка, и все боком. Политики выгадывали свой интерес, потеряли всякий стыд и совесть. Мачадо только и знал, что писать письма Примо де Ривере или кататься на цеппелине — завел такую моду на ипподроме. А оркестр внизу наяривает для его услады соны. Ну, полное паскудство!

Меня всякими сказками о Кубе не проведешь. Я про нее знаю все вдоль и поперек, знаю, «где каждая птичка прячет яичко». Нет, Трехо убили не случайно. Я в тот день плотничал на улице Орнос, помню все, как сейчас. Работаю, значит, и вдруг слышу выстрелы. Университет был закрыт уже давно. Вся жизнь замерла, застыла. Куба республикой называлась, а на деле — пустые слова. Рафаэль Трехо был первым политическим вожаком, которого в Гаване пристрелили мачадовские солдаты. Я, когда подымался по улице Сан-Ласаро, сразу увидел, что она забита полицейскими — пешими и на конях. Полицейским только дай попугать народ лошадьми — таких громадных в Галисии я не встречал. Поставят их на дыбы, те ржут, мотают головами. А полицейские поглядывают, кого бы дубинкой огреть. В парке Масео было полно студентов, которые решили идти к университету. Они шли, выкрикивая лозунги, и у маленького сада — он и сейчас на том же месте — попали в ловушку. Говорят, что Рафаэль Трехо кричал: «Да здравствует свободная Куба!» — и что полицейские напали на студентов, а его сразу прошили пулями. Трехо умер через несколько часов в больнице «Скорой помощи». Хоронил Рафаэля весь город. За гробом шли студенты, рабочие, целые семьи… Я до самого кладбища не дошел, но стоял, смотрел на людей, потому что лучше все увидеть самому, чем знать со слов.

Жить стало невмоготу. Или беги отсюда, или пропадай с голоду, как в самом начале, когда я приехал. Народ просит Мачадо установить семичасовой рабочий день, а он людей работы лишает. Его просят о бесплатном проезде на городском транспорте для безработных, а он подымает цены на проезд в автобусах и трамваях. Просят освободить заключенных, а все тюрьмы переполнены. Даже женщин стали арестовывать, и никто почти не удивлялся. Мол, в порядке вещей. Мог бы я поверить, что увижу в газете «Диарио де ла марина» снимок, на котором за решеткой кубинские сеньориты! На лицах у всех улыбки, но досталось им, будьте уверены. Потому что Мачадо плевать, кто у него под арестом, женщины или мужчины. К слову сказать, женщины на Кубе всегда были бесстрашные. Вот, к примеру, Долорес Гуардиа… Она спрятала больше тридцати винтовок у себя в патио, на дне колодца, а когда пришли полицейские с обыском, взяла и сказала им:

— Ну, проходите! У меня целый склад оружия в колодце. Должно быть, я повинна в том, что в стране такая смута.

Полицейские после этих слов даже в дом не вошли. Муж у нее из горной провинции, человек со средствами. Он был из тех, кто боролся против Мачадо. Они жили на улице Орнос.

А взять сеньориту Флор? Да ей сам черт был не страшен. Я у них в доме делал бар из красного дерева с инкрустацией. Ее отец был генерал мамби[244], и она ему под стать. Когда пришел ее черед действовать, она купила «фиат» с откидным верхом и возила в нем динамит. Сама сидела за рулем — такое в ту пору всем в диковину было. И курила сигары «Ларраньяга».

— Мануэль, купи мне сигару, а сдачу оставь себе.

Отец досадовал, что она курит. Я, бывало, работаю, а Флор сидит рядом и глотает дым. Как только увидит отца, свистнет — я сразу к ней, и сигара у меня. Очень красивая была девушка, да и сестра ее не хуже. За обеими ухаживали кавалеры, потому как дело делом, но что одна, что вторая уж больно симпатичные. Так я о другом… У Флор не было членского билета их организации, и похоже, руководитель не хотел давать ей этот билет. Однажды приходит она домой и при мне давай рассказывать все сестре:

— Знаешь, этот поганец Саладригас[245] твердит, как попугай, что мы, женщины — слабый пол. Уперся и не дает мне билета. А кто больше пятидесяти фунтов динамита добыл, я или не я? Пусть только попробует не дать мне членский билет!

Через несколько дней — я у них уже заканчивал работу — приходит сеньорита Флор и показывает мне билет. Вот такие были женщины. Не верите — спросите людей моих лет, которые на Кубе всю жизнь прожили. Скорее Кид Чоколате свалился бы на арене, чем этих женщин сломить страхом. В Сьерра-Маэстра, говорят, тоже была отважная женщина. Когда надо, кубинки смело берутся за оружие, это уж точно.

Кое-что подсобрал я на дорогу, но маловато. Я считаю, раз надумал, сделал шаг, иди вперед и не оглядывайся. Что ж, от всего отказался — от женщин, от кеглей, от бильярда, от домино… Жил, как говорится, монахом. У Гундина все ладилось. И крыша над головой, и еда отличная. А Велос вообще как сыр в масле: два дома, андалуска с него пылинки сдувает. Сеньора Кониль доверяла ему свои дела больше, чем собственному мужу. А у меня никакого везенья, никаких покровителей. Вот и решил уехать домой. В душе я мечтал обзавестись здесь семьей, зажить спокойной жизнью. Но что я мог дать семье? Конечно, с ног меня уже не собьешь. Вот пристроил в своей комнатке туалет, скопил немного денег. Но пока добился этой малости, сколько всего натерпелся. Бывали дни, когда в животе кишки переворачивались от агуакате[246]. Я его терпеть не мог. А какая еще еда? Агуакате и мучной кисель. Век бы не видеть. Что глазу противно, то в рот не полезет. Иногда пешком отправлялся к тем пожилым женщинам на улице Санта-Клара, ел там любимый галисийский бульон и выходил от них предовольный.

— Сынок, пора тебе жениться на хорошей девушке.

— Я не против, пусть найдется такая.

— Надо поискать, поискать, сынок, тогда найдется.

— Если не найдется, лучше одному бегать рысцой.

— Не говори так. Ты молодой — тебе женщина нужна.

— Да, порядочная, а не шлюха.

Они меня донимали этими разговорами. Как приду к ним поесть — одна и та же музыка. Чаще я отмалчивался. Тогда сердились — мол, неразговорчивый. В покое не оставляли, чтоб им пусто было. Ну, что за жизнь: ты людям за еду деньги платишь, а они норовят чуть не в кишки тебе залезть!

Я, конечно, не самый невезучий. Были и такие, кто травился оттого, что денег не хватало вернуться в Испанию. Лукресия Фьерро проткнула себе живот кухонным ножом и бежала вся в крови по Семнадцатой улице, пока ее не подобрали, уже умирающую. Один точильщик — мой тезка — Мануэль Руис встал на стол и сунул голову в вентилятор с большими лопастями, чтобы ее срезало разом. Этого точильщика сильно покалечило, но он остался жив. Потом признался, что получил письмо от сестры, которая написала о смерти матери.

Я, конечно, до такого бреда не доходил, но мне хотелось увидеть родных, пока они живы. Просто слов нет, как хотелось. Пятнадцать лет пробыл на Кубе. Красивая страна, спору нет, только я скучал по родине, по своей земле… Кто меня выручил, так это Гордоман. Раздобыл мне работу. Я ставил деревянные палатки в «Ла Тропикаль», где Галисийский центр решил отпраздновать победу команды бейсболистов «Депортиво гальего» над «Хувентуд астуриана». Пока я трудился, не заметил, как карнавал проскочил. Праздновали вовсю… Бенгальские огни, глиняные курочки с карамельками, подвешенные на лентах, песни, пляски на вольном воздухе. Ну, все как всегда. Народ веселится, а я сколачиваю доски, молоток из рук не выпускаю. Кое-какие деньги скопились. Почти сколько наметил, но до нужной суммы никак не дотягивал. Ведь в Понтеведру с пустыми руками не заявишься… Земляки собрали мне двадцать песо, знали, что я передам их родственникам и подарки, и просьбы, и письма. Однажды еду я на трамвае по линии Марианао — Центральный парк, и вдруг входит в вагон лотерейщик, а на его билетах конечные три цифры — двести двадцать пять. Я зажмурился и купил билет. Выиграл сразу сто песо. И никому не сказал ни словечка. Пошел в кассу и получил свои денежки. Потом отправился в магазин «Компетидора» со своим старым чемоданом. Его у меня взяли, а взамен дали за сто песо огромный новехонький баул. Я все туда засовал — одежду, обувь, воротнички, всякое барахло… Заплатил за комнату, взял паспорт и пошел прощаться с друзьями. Всем говорил — вернусь! А они смеялись. Только Гундин поверил и сказал:

— Ты вернешься, Мануэль.

По совести, я не знал, как будет — вернусь или нет. Поплыл третьим классом на пароходе «Ориноко», тоже немецком, как и «Лерланд». Выходили из порта вечером. Когда проплывали мимо маяка на Эль-Морро, дождь лил вовсю, но ветра не было. Я не оглядывался, пока не вышли в открытое море. А оттуда Гаваны уже не видно. Кругом одна вода.

IV ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА

Qu’adonde queira

que vaya

cróbeme unha sombra espesa.

Rosalía de Castro [247]

Приехал я в Ла-Корунью, а там холод страшенный. Сразу пробрал до костей, и на меня такой кашель напал, что ничем не унять. Привык в Гаване к теплу, к солнцу, а здесь снег. Я прямо растерялся — ни пальто, ни подходящей шапки. Явился, будто знать не знал, какие холода бывают в Галисии. Что сразу поразило, так это полная тишина. После Гаваны, где смех, шум… Надо же, приехал — и все кругом странно. От проклятущего холода нога вмиг распухла. Прямо ступать нельзя. Оттого я и не терплю всю жизнь холодную погоду. Как похолодает, сразу заметнее моя хромота. В Галисии, конечно, никто тебе в лицо не скажет: «Эй, хромой!» — или что-нибудь в этом роде. Глянут сверху вниз и ну шептаться, шушукаться между собой. По мне, пусть смотрят сколько хотят и обзывают по-всякому — сделаю вид, будто не заметил, и все. Хотя противно, разве нет? Такая она есть — Галисия. Все шепотком, по секрету. Лучше уйти прочь, потому что на тебя черт-те что наговорят, только если какой особый случай — тогда остановись. В деревне всегда пересуды, сплетни. На Кубе тоже не без того, но не втихомолку, да и тут же забудут. У галисийца все в себе. А кубинец — другое дело. Кубинец — это андалусец в сомбреро. Ему не по нутру таиться, рано или поздно распахнет душу. И если захочет что-то сказать, скажет напрямик, без обиняков. Иногда в шутку, а то и с издевкой. Здесь, на Кубе, все у всех на виду. Вот я, к примеру, стою в трамвае, выдаю билеты. Войдет какой-нибудь пассажир — и давай мне жужжать в самое ухо про свои дела, все нутро вывернет. Чего я только не наслушался! Один расскажет, почему развелся, другой — кто ему рога наставил, третий — где дурную болезнь подхватил. И совета спрашивали прямо в трамвае. На следующий день войдет тот пассажир, который вчера перед тобой изливался, и даже не поздоровается, видно, полегчало на душе. Вот так. Оттого я близко к сердцу ничего не принимал. Чтобы устроить для людей справедливую жизнь, нужно много светлых голов, потому что людскую натуру, что ни говори, понять трудно. Тебе вот кажется, ты правильно поступил, а на самом деле — маху дал. И когда думаешь, что маху дал, оказывается наоборот — все правильно. Потом и удивляешься, ахаешь с испугу. Я жил много, но знаю мало. Говорят, черт все знает и видит, потому как слишком старый. Полная чепуха! Я вон пока не могу сказать, что знаю все. Каждый день меня чему-то учит. В том и красота жизни.

Я, по совести, человек не слишком суеверный, но думается, что ступил на испанскую землю с левой ноги, а это не к добру. Все с самого начала пошло кувырком. То там промах, то тут. Говорят умные люди — никогда не оглядывайся назад. Я не послушался, решил вернуться во что бы то ни стало. Иначе зачах бы с тоски. Сколько сил положил, чтобы собрать денег, порадовать родных — вот, мол, не с пустыми руками приехал. По мне, это и есть самая большая радость, которую ты можешь доставить людям. Себе в чем-то отказываешь ради другого, в том и доброта. Никогда не соглашусь с теми, кто говорит, будто любой галисиец эгоист и скупердяй. Мы не бросаем денег на ветер, потому что думаем о будущем семьи, о детях. Где же тут эгоизм, если мы себя во всем ограничиваем, лишь бы детям жилось лучше, чем нам? Эгоисты — это прохвосты, которые все пропьют и не вспомнят ни о матери, ни о сыне. Я знавал многих испанцев, кто здесь, на Кубе, носу из дому не высовывал, сидел, будто крот в норе, лишь бы накопить денег и вернуться на родину с полными чемоданами.

Чего только теперь не говорят и на улице и в парках, но не всегда это правда. Я на большие жертвы пошел, чтобы суметь вернуться в Галисию так, как вернулся. Пусть мне на родине не повезло, это ладно, зато родных своих я порадовал, и этого у меня никто не отнимет. Деньги надо тратить на дело, а не выбрасывать без толку. Не будешь класть монетку к монетке — ничего путного не добьешься. Деньги к деньгам. Это я вам говорю. Счастье меня обходило стороной, богатства так и не нажил, но все-таки сумел собрать денег и доставил себе радость. Конечно, люди скажут, не в деньгах счастье. А выручать они выручают, как спасательный круг. Жалко, что собрал в тот раз совсем немного. Мне на это никогда не везло, да и от судьбы я подарков не получал, все больше колотушки доставались. Вон приехал на родину через столько лет, и, как назло, такой холод. Сразу ясно — не под счастливой звездой родился. Еще в порту пришлось купить дешевое пальто. И началось. Автобус отходил только поздно вечером, значит, глазей по сторонам и привыкай к зиме. Голова от мыслей лопалась. Воображал, как удивятся родные и друзья. Больше всего волновался из-за Касимиры. А с другой стороны, утешал себя, надеялся, что она уехала из деревни или вышла замуж, и все быльем поросло. Как знать? Главное, приехать без шума. Так и получилось. Автобус, помню, был покрашен в три цвета. Он то и дело подскакивал на колдобинах, отчего пассажиры ударялись головой о потолок. Окна в автобусе поразбивались, и я до того намерзся, что и врагу злейшему не пожелаю. Когда через много лет возвращаешься домой, кажется, будто все, о чем ты помнил, стало меньше размером. Церковь — точно игрушечная, площадь — крохотная, даже дороги — узкие протоптанные тропинки, совсем не такие, какими я их воображал. Но страх во мне разрастался. Еще бы! Увидеть все сызнова, а дальше — один бог ведает. Я сам не знал, на что решиться, и не собирался вить в деревне гнездо, а хотел встретиться с семьей, осмотреться, и если не так — обратно на Кубу. Вон не успел приехать — и уже заскучал по теплу, по веселому смеху. Ладно бы семью там оставил, а то ведь холостой, потому как и тут судьба надо мной подшутила.

Автобус остановился в трех километрах от моего дома. Наша деревня в стороне от большой дороги, можно сказать, в самой глуши. На счастье, подвернулся земляк с лошадкой и за небольшую плату согласился довезти мой огромный баул. Пока мы рано утром спускались по травянистой тропе, крестьянин рассказывал мне обо всем. Оказалось, он знал мою семью и слышал про меня.

— Ваш дед только о вас и говорит.

— Спасибо на добром слове.

— Он рассказывал, что вам на Кубе повезло.

— Спасибо, спасибо на добром слове.

Я подарил ему несколько песет и бутылку вина. Потом осмелился и спросил про Касимиру. Он мне нарассказывал что мог. В деревне она давным-давно не жила, и потому все про это и думать забыли. Один человек — он работал батраком — увез ее в Виго, и, по письмам судя, жизнь у них вроде склеилась. А вообще-то никто ничего толком не знал, и разговоров о Касимире никаких не было. Я обрадовался, когда услышал. Точно камень с души упал. Потом я проведал, что после наших с ней дел ничего особенного не случилось. И забеременеть она, славу богу, не забеременела. Выходит, подняли тогда бурю в стакане воды. Маленькая деревушка хуже большого ада.

Я иду хромаю, а дороге, похоже, нет конца. И в душе у меня такое творится, что даже хозяин лошадки почувствовал и разволновался. Завидел наш дом и опрометью к нему — кричит во все горло, деда зовет. Я ничего не вижу, какая-то круговерть перед глазами. Шагаю изо всех сил, совсем забыл про больную ногу. Вдруг прямо ко мне на грудь валится родная сестра — она здоровенная, тяжелая — и ну целовать меня в щеки, в лоб. Я как онемел. А она повторяет и повторяет мое имя, и так ласково, что душа млеет. Чуть погодя подошел дед, улыбается во весь рот:

— Надо же, Мануэль вернулся! Не ожидал… Благослови тебя святой Рох.

До того обрадовался, что даже о святом Рохе вспомнил. Хозяин лошади смотрит на нас, и у него слезы градом. Я тоже плачу. Попробуй тут совладай с собой, ведь столько лет не виделись. А когда дед шепнул на ухо про бабушку, я уж и вовсе не стерпел, дал волю слезам.

— Не спрашивай о бабушке, Мануэль, — говорит, — мы не хотели тебе писать о нашем горе.

В дом набилось полно народу. Но где мне радоваться, когда я увидел, в каком запустении все. Виноградник посох, дверь сломана, печь растрескалась, видно, пришла в негодность, а забор почти завалился на землю. Ну, полный разор! У меня все в душе оборвалось.

— Как же вы живете, дедушка?

— Да вот помогаю чем могу твоей матери и сестре.

Когда я увидел мать, мне стало совсем невмочь. Стоит слепая, глухая, бесчувственная ко всему и держит в руках метелку без палки. Сестра велела поцеловать ее. Я поцеловал и говорю:

— Мама, это твой Мануэль!

Она даже не шелохнулась. Да что ждать-то, если она уже не человек. Ничего ее не трогало. Клеменсия плакала, не унимаясь. Обнимала меня, глядела в самые глаза.

— У меня двое детишек, ты же знаешь! Мануэлито и Анхела.

— Знать — знаю, вот повидать бы их скорее.

— Они рано ушли в школу. Учатся у дочери нашей корзинщицы Кармен. Умеют читать и писать, как ты.

— Пусть приходят, я хоть на них порадуюсь.

Мог ли я вообразить, что муж моей сестры окажется подлецом? Оставил Клеменсию, когда она ждала Анхелу, и отправился в Америку.

— У меня там, Клеменсия, будет выгодное дело. Я вернусь богатым.

Десять лет прошло, а он, мерзавец, не то чтобы вернуться, ни единого письма не написал. Бросил их, несчастных, на произвол судьбы — ни денег, ни помощи. Оттого все пришло в такое запустение. Уж на что мой дед всегда был упорный, твердый духом, а вот и у него руки опустились. Мать к вечеру поняла, кто приехал. Клеменсия сумела ей как-то втолковать, и бедняжка хриплым голосом кричала:

— Мануэлито, где ты? Мануэлито, я не вижу тебя, не вижу!

И целовала, обнимала меня. Сердце сжималось от всего этого. Вот почему, не дождавшись детей, я стал раздавать подарки, которые привез с Кубы. Друзья моих родных нанесли фруктов и наперебой угощали меня яблоками, грушами, абрикосами. Я раздарил все, что привез. Дедушка сразу надел соломенную шляпу и ходил в ней по комнате. Не желал снимать. Когда пришли дети, они сразу захотели увидеть все, что у меня было. Я им отдал чулки, рубашки. Анхеле — красивые сережки, а Мануэлито — оловянных солдатиков. Дед до невозможности обрадовался наручным швейцарским часам. Он с ними не расставался, спал, не снимая с руки. Если его спрашивали про время, он отвечал наугад — не разбирался в римских цифрах… Клеменсия не торопясь разложила подарки на старом комоде у стены. Вроде выставку устроила в честь моего приезда.

— Теперь есть кому за нас постоять, — говорила она соседям.

Дети называли меня дядей, родственно. И мне это было странно. Мануэлито был схож со мной: росточком маленький, а умом шустрый. Анхела — та вылитый портрет отца. Высокая, черты резкие, но глаза красивые, синие-синие. Каждый день она спрашивала:

— Что ты мне привез, дядя?

Да как ей не спрашивать, если это не деревня, а пустошь. У детей вместо игрушек мотыги да колеса от тачек. Как в мое время, если не хуже. Словом, забытая богом земля.

Я попытался найти плотницкую работу, но ничего не вышло. Здесь все сами плотничали, и, сказать по совести, куда лучше меня. Потом сеял, хотя совсем недолго. Земля никогда к себе не тянула… На Кубе за двенадцать часов работы крестьянин получает всего двадцать сентаво, а занят лишь два месяца в году. Я ни разу не рубил сахарный тростник, всегда работал только в городе.

Дед ворчал на меня, как на мальчишку. Я деревенской работы не знал и на поле был как коза на паркете.

— Эй, Мануэль, приваливай получше землю. Что ты строишь из себя белоручку!

Я с трудом привыкал к деревне. Весь конец зимы сторонился родных. Ходил один по полям, слушал, как из-под ног овец скатывались по склонам камешки, можно сказать, бездельничал несколько месяцев. Да и дед ничего не делал. Жили тем, что даст земля и овцы. Эти овцы, по правде говоря, паслись безо всякого присмотра.

— Дедушка, я смотрю, вы ничем не занимаетесь.

— Ничем, сынок. Ничем.

Старость ударила по нему внезапно. Если бы я в ту пору не приехал, родные просто бы пропали. На мои деньги сумели хоть что-то наладить. Поправили дом, посадили виноградник, подлечили овец. Но деньги были на исходе. А дом без денег — туча без дождя. Тогда я надумал купить маленькие мельницы с тремя поставами. Заплатил за них десять тысяч песет. Стал молоть зерно, а муку продавал торговцам. Дело почти неприбыльное, но хоть какое-то дело. Дед в помощники совсем не годился да и никакой охоты на то не имел. Сидел целыми днями на каменной скамейке с приятелями и вспоминал о том о сем. Каждый раз, когда я приходил домой, Анхела встречала меня с глиняной копилкой в руках. Клади ей в копилку хоть несколько монет. А где взять сердце отказать десятилетней девочке? В родном доме я стал чувствовать себя будто в тюрьме. Что ни день новые заботы, вроде я за все в ответе. Нередко в голове стучала мысль — вернуться в Гавану. Я написал письмо Гундину и подробно рассказал, как бедствуют мои родные. Он прислал телеграмму: «Решишь вернуться — сообщи». Гавана была вся взбаламученная. Мачадо вот-вот скинут. Я не решился оставить в беде свою семью и ничего не ответил Гундину. Год за годом пролетали незаметно. Деревенская жизнь давила мне на душу. Из-за мельниц я угодил в больницу. Чуть не вырезали одно легкое. Мука при таком холоде разъедала легкие, так что наш деревенский лекарь Перес Косме запретил мне эту работу. Два года я молол муку, кое-что нажил, но пришлось все бросить. Такая уж моя судьбина. Нигде надолго не задерживаюсь. Но я смирился: «Камень катится — мхом не порастет». А вообще, все не по моей воле. Мне бы спокойной жизни, устроенной. Только как написано на роду, так и будет, тут хоть что делай, все равно не изменишь…

— Голову ты хорошую купил, а в глаза страху подсыпал, — говорил дед. Но он неправ.

Мельницы кое-как себя оправдывали, однако здоровье мое подорвали. И тогда прыгнул я лихо. Враз изменил все. Сын того самого Феррейро, который пугал нас, ребятишек, стал шофером автобуса, и у него были знакомства в полиции. Он мне достал водительские права и сказал:

— Теперь ты в жизни не пропадешь.

Он свою выгоду получил. Я у него же и купил старый «студебеккер» на семь мест, который мне обошелся в шесть тысяч песет. На такой машине возили людей из деревни в деревню, и бежала она быстрее, чем самый ходкий конь. Меня сразу все узнали. Еще бы! Такая машина в деревне — это роскошь. Даже овцы подымались по подножкам и разгуливали по моему «студебеккеру». А порой я привозил их целую машину. Слева у машины был прикреплен гудок — резиновая груша, такие почти нигде уже не встречались. Когда я хотел согнать с дороги овец, я нажимал на грушу, и овцы неслись прочь как полоумные. А дети не знали, за кем бежать, — за перепуганными овцами или за «студебеккером». Сначала все складывалось совсем неплохо. Но мне опять не повезло. Как раз в это время, на мою беду, появились у нас большие автобусы, такие, как в Гаване, чтобы развозить людей по деревням. У этих автобусов не было застекленных окон, и на случай дождя или сильного ветра бока задергивали парусиной. Мой «студебеккер» вдобавок ко всему оказался никудышным: то мотор забарахлит, то что-нибудь отскочит. Никакого терпения не хватало. Выручка за билеты не покрывала расходов на машину. Я с пассажира брал, как и все, шестьдесят сентимо, а в большом автобусе выходило вдвое дешевле. В общем — гиблое дело! Говори не говори, а я дал маху, что вернулся в Галисию. Пришлось поехать в Виго, в агентство какого-то Гато, и продать эту проклятую машину за пять тысяч песет.

В Арносу я вернулся, зная, что тут же удеру оттуда. Оставил немного денег сестре, простился, сказал, что еду на время в Мадрид попытать счастья. Я назад не любил оглядываться, хоть столько раз набивал себе шишки. Стало быть, снова прощался с семьей, снова надеялся на удачу. К счастью, один мой друг по Гаване, Анисето Барриос, обосновался в Мадриде. Я приехал на Северный вокзал, когда в столице шла серьезная политическая драка. Вокзал мне очень понравился. Я сел в такси и подкатил к Барриосу, прямо к его «Тинте» — так называлось это заведение, где стирали, чистили и красили одежду. Барриос был на хорошей должности. Он меня принял как родного брата. Мы с ним на Кубе познакомились, когда я работал кондуктором. Барриос — честный работяга, Испанию он любил всем сердцем, а в Гаване не прижился. Денег там ни на что не тратил, напивался зверски, но всегда за чужой счет. Вот такой был Анисето Барриос.

«Тинте», хоть и маленькое, находилось совсем рядом с Пуэрта-дель-Соль — а это сердце Мадрида. Если память не подводит, оно было на улице Альварес-де-Гато, в доме номер два. Самый центр — клиенты хорошие, только поворачивайся. Я там проработал года три. Стирал, гладил, раскладывал одежду. Мадрид узнал вдоль и поперек. Вечерами мы играли в карты или в домино, ели хрустящие крендельки или шли в «Месон де ла Масморра», где подавали вино с разной закуской. Мадрид жил весело, но уже тогда начались разные трудности, потому что Франко, засевший в Марокко, вовсю угрожал республиканскому правительству. Чувствовалось, что обстановка накаляется. В нашей «Тинте» мы все были за Левую республиканскую партию. А как же иначе? Республиканское правительство для нас, для трудовых людей, столько сделало и сколько еще собиралось сделать! Но в Мадриде не все думали одинаково. У правых была большая сила, а у левых меж собой все время какие-то споры. Я не политик и то берусь сказать, что единством и не пахло. Мадрид бурлил. Да что Мадрид, вся Испания бурлила. Я стал откладывать деньги на всякий случай, и меня за это очень осуждали. Вечерами торчал в «Тинте» безо всякого дела, штаны просиживал. Анисето и все остальные отработают — и гуляют в свое удовольствие. В карты играют, в домино. А я — нет. У меня в голове — подсобрать денег и вернуться в Гавану хоть на несколько годков. В эту пору я познакомился с Хосефой Гарай и закрутил с ней любовь. Я ее привел к нам в «Тинте», и она гладила бесплатно. У нее все так выходило — любо-дорого смотреть. С ней нам было чем заняться. Еще она писала под мою диктовку письма деду, в которых я твердил одно и то же: вы должны поддерживать Клеменсию, заботиться об овцах и детях, ухаживать за виноградником, чтобы снова не посох, и ждать меня, потому что я скоро вернусь. Тут уж я врал безбожно — думать не думал туда возвращаться. Тем более после того, как там побывал. А ведь скучал по деревне, слов нет, скучал. Жилось бы у них немного повеселее, повольготнее, и не такая бы нужда, голод! А что до красоты, так в жизни я не видел ничего краше галисийских холмов, затянутых дымкой, не видел таких рек и такой сочной зелени. Вспоминаешь это — и на душе теплеет, а вот когда ты в деревне — ни тебе работы, ни развлечений, ну, ничего… Словом, в такое тревожное время я остался в Мадриде, и там меня застигла война. Кто бы думал, что я сунусь в эту войну без оглядки!

В один июльский день тридцать шестого года — жара стояла сухая, духотища невозможная — я отправил Хосефу в Бильбао вечерним поездом. Зачем же ей оставаться в Мадриде? Что я, последний эгоист, чтобы держать ее при себе! Война уже шла вовсю, и Хосефа, как и многие другие, волновалась за своих родных.

— Садись в поезд и уезжай с ними. А я останусь, мало ли что…

Анисето с приятелями, молодцы, сумели мне втолковать, что в Испании никогда не было правительства лучше, чем это, республиканское. Да я и своим умом все понял. Людям дали свободу говорить, многие рабочие сделались руководителями профсоюзов, церковников осуждали по справедливости, людей никто не неволил. Женщины получили право голосовать, и приняли закон о разводе. Хоть верь, хоть нет, но я впервые в жизни ввязался в политику. Власть-то была по-настоящему справедливая. После отъезда Хосефы я написал деду письмо, которое больше смахивало на политическую листовку. Это мне передалось настроение мадридцев. Я прочел письмо Анисето, и он сказал:

— Надо же, Мануэль, я очень горжусь тобой!

Через несколько дней в нашу «Тинте» угодила бомба, и все мы остались на улице, без крыши над головой. Нам на редкость не повезло. По-моему, это была первая бомба, которая упала в центре Мадрида. Ухнула прямо в дом номер два по улице Альварес-де-Гато. Мы, спасибо господу богу, уцелели каким-то чудом. Выскочили живые, а куда деваться? Все погорело, в кармане ни одного сентимо, ну, и прямым ходом в казарму, на призывной пункт. Словом, едва в Мадриде началась гражданская война, я стал милисиано. В казарме, где мы проходили военную подготовку, нам дали серые комбинезоны — «моно». Мне при моем росточке комбинезон оказался совсем велик, и пришлось весь лишек собрать сзади под ремень. Я был похож на коровью тушу, подвешенную на крюк. Рукава широченные, а каска попалась совсем маленькая, будто для карлика. Стрелять я учился из пистолета «Астра». Эти пистолеты у врагов захватили. Тогда у меня была даже фляжка. Дальше, когда дело приняло серьезный оборот, воду мы пили из ладоней, если было где раздобыть. Все поначалу казалось невзаправду. Весь Мадрид был уверен в быстрой победе. Никто и не подозревал, какая страшная беда нас подстерегает. На войне кругом одни неожиданности. Ты думаешь, бой проигран, а оказывается, нет — выигран. И наоборот. Последнее слово за пулей, не за пышными речами. По первости Мадрид кипел ключом, у всех настроение приподнятое. Упадет бомба — народ кричит: «Да здравствует Республика!», «Они не пройдут!». Потом стихнет, жизнь идет своим чередом — трамвай и все, как положено, и вдруг — снова бомбы! Война — это страшный сон наяву. Сейчас я расскажу по порядку.

Вначале я попал в бригаду галисийских милисиано. Мы с Анисето сразу запросились туда. Там, в казарме Альбасете, было много народа из Граньи, из Арносы, из Ла-Тохи, из Вильяльбы, да из всей Понтеведры — все добровольцы, которые пошли защищать Народный фронт. Галисийцы в этой войне показали, чего они стоят. По крайней мере те, кто тогда был в Мадриде, боролись на стороне республиканцев. Не скажу, что среди наших не нашлось ни одного фалангиста. Но их было совсем немного. Каталонцы тоже пошли воевать. Только многие из них называли себя анархистами и несли черт-те какой бред. Бородатые, обросшие, гривы подвязаны лентой, у некоторых бусы и браслеты из настоящих пуль. Страшные говоруны и зазнайки, в точности как анархисты на Кубе. Лозунги выкрикивали — срам слушать, деньги отнимали у лавочников, драгоценности — у богатых женщин, что только не вытворяли. Двое анархистов, братья Крусет, совсем молодые ребята, ночью перекрашивали трамваи в красный и желтый цвет. Им бы сколачивать отряды милисиано и бороться с фашистами, а они только и знали устраивать всякие безобразия на улицах, в кафе, где попало. Мать родная, да эти анархисты были хуже хулиганья! Не понравится им какой-нибудь лозунг Народного фронта — возьмут банку с черной краской и замажут кистью все до последней буквы. А что им нравилось? Поносить имя Христа да мочиться на телеграфные столбы. Вот и все.

Мне сначала очень пришлось по душе, что мы попали к галисийским милисиано. Хорошо, что меня взяли воевать, а то бы помер с голоду… Анисето сразу показал себя стоящим бойцом. А меня расспрашивали, что умею, что знаю. Я ответил — все. Раз умею плотничать, значит, полезный человек на войне. Но меня по первости назначили шофером. Врач увидел, я — хромой, и сразу забраковал, мол, дохляк, негодный к строевой службе. Где мне было проявить храбрость, если я почти не воевал? Мертвых видел великое множество, видел не один бой, а сам никого не убил, так чтобы в упор. Предателей и шпионов расстреливать посылали, но не знаю, попадал или нет. Только мне ни разу не приказывали добивать врагов последним выстрелом. Я, по совести, вообще не терплю порохового запаха. Откуда у меня опыт? Я же службу не проходил и о войне ничего толком не знал. Одни идут на войну крови насмотреться, другие — выполнить долг перед родиной. Я пошел защищать родину. Ну, а жив остался, потому что хромой. Разве сравнишь — быть на войне шофером или в пехоте? Машина мне служила чем хочешь: убежищем, укрытием от пулеметной стрельбы, да и спал я в ней. Иногда выпью бутылку вина и проснусь с дурной головой. Вино — вот кто святой заступник Испании, честное слово! Так ли, сяк ли, но навидался я на войне всего, и из памяти она не уходит, потому что война эта была настоящей мясорубкой.

В те дни я не думал ни о Хосефе, ни о семье. Обидно признаваться, но Хосефу я больше никогда не видел. Хоть бы раз она мне написала или посылочку через «Красный Крест» отправила. Как сквозь землю провалилась. И с Анисето, которому я так благодарен, получилось почти то же самое. Его за смелость взяли в ударную бригаду, и он, скорее всего, попал в засаду под Гуадалахарой. Во всяком случае, его имя было в списке погибших в этом сражении. Словами не расскажешь, что я тогда вытерпел. Смерть друга — открытая рана для любого человека. А он мне был истинным другом. У меня духу не хватило сообщить его родным. Да и разве узнаешь наверняка, был ли это Анисето Барриос из «Тинте»? На войне много неясного. Иногда спутают имена, и те, кто попал в список погибших, вдруг оказываются живыми и невредимыми. Но о моем Анисето, бедняге, я больше никогда не слышал. Война вытравляет душу, делает человека каменным. Смерть Анисето я переживал в тысячу раз сильнее, чем то, что исчезла моя Хосефа. Равных ему я не встречал — настоящий человек и верный друг. Я могу сказать, что на войне у меня появилось много знакомых, но, по сути, я был один как перст. То туда попадешь, то сюда, знакомиться знакомился, а друзьями не обзаводился. Ты только подружишься с человеком, и вот его нет — убили. Уж лучше держаться одиночкой, чем день и ночь горевать о погибших.

Боевое крещение я получил в самом Мадриде. Бомбы, которые сбрасывали итальянские самолеты, разрывались со страшным грохотом. После взрыва в голове жужжит и жужжит. В Мадриде я быстро привык к пулеметным очередям. Правда, закладывал уши серными шариками. Самолеты то и дело нас бомбили, но мы дрались хорошо. Дети и женщины кричали: «Да здравствует Республика!», «Они не пройдут!». Ребятишки, которые разносили воду или бегали на посылках, врывались на позиции милисиано с криками «ура»: они не понимали, что такое война, и считали все игрой. Многие мальчишки сделали себе деревянные винтовки, а вместо дула прикрепили обрезки водопроводных труб и с гордым видом маршировали на улицах Мадрида. Сказать по совести, винтовки милисиано были не намного лучше. В основном нам достались те, что еще сохранились от войны четырнадцатого года. Куда надежнее был хороший пистолет, вроде моего, или револьвер «смит-вессон». Милисиано были вооружены хуже врагов. Борьба велась не на равных. На нас навалились и марокканцы, и немцы, и итальянцы. Ну прямо конец света!

Франко был очень коварный, потому и послал марокканцев, под стать ему. Сражались марокканцы упорно, но Франко их обманул. Обещал после победы дать Марокко свободу, а не дал им ни шиша. Франко не просто коварный тип, он лживый и подлый.

По его плану враги хотели отрезать Мадрид: захватить шоссейную дорогу Мадрид — Валенсия, а потом взять столицу в осаду. Ничего не скажешь, Франко — вояка, может, и хороший, но нутро у него поганое. Он одержал победу, потому что к нему на подмогу пришли фашисты из других стран, а еще потому, что в самой Испании была полная неразбериха. За короткое время многие партии раскололись; кругом по-иностранному говорили. Но самые сознательные люди из других стран приехали защищать Республику. Вот почему на реке Харама пели «Интернационал» и «Марсельезу» на разных языках. С одной стороны, трогало душу, а с другой — такой сумбур, что ничего не понять. Наш майор Иглесиас только и твердил:

— Ну, настоящая Вавилонская башня.

Я поинтересовался, что это значит. И когда он мне все разобъяснил, я сказал:

— Майор, по-моему, тут посложнее, чем на Вавилонской башне, о которой вы говорите.

Очень многие нам помогали. Кубинцев полегло без счету под Вильянуэва-де-ла-Каньяда. Храбрецы, отчаянные головы. У них и выучка, и опыт партизанской войны. Я сам видел, как они умело уговаривали женщин помогать армии, как толковали про социализм. Кубинцев сразу брали в регулярную армию Республики. Шел слух, будто именно они придумали бросать во вражеские танки бутылки с бензином из окон домов. Большая была от них польза. Особенно когда за это взялись и испанские женщины. В рабочем квартале Карабанчель женщины без передышки бросали горящие бутылки в марокканцев. И сумели их приостановить, как я слышал. Меня в ту пору уже в Мадриде не было.

Первое, чему я научился, — это стрелять из маленькой пушки. Пушки были неважнецкие, но благодаря им мы выбили фалангистов из дворца Орьенте, где они укрепились. Видел собственными глазами. Я только-только стал милисиано, и во мне запалу было хоть отбавляй. Захотел, ну, умри, стрелять из этой пушки. Научился быстро, а пушки были плохие — отбрасывали назад на четыре-пять метров. Командир, конечно, сразу заметил мою хромоту и сказал:

— Ты молодец, Руис, но раз хромаешь…

Я не успевал из-за больной ноги отбежать вовремя и валился наземь. Словом, пришлось сесть за руль.

Мануэля Лопеса Иглесиаса, офицера в запасе, сделали майором, а меня, к счастью, отдали в его распоряжение. Он был главным организатором галисийских милисиано. Совсем еще молодой человек и ярый республиканец. Нас формировали в казарме Листа, где все подчинялись Лопесу Иглесиасу. Очень был справедливый и деловой командир. Без надобности слова не проронит. Поднимет руку — и все замирают. В нем сразу чувствовалась военная выучка, твердый характер. Вот такие дела.

Первый раз я попал на фронт на плохоньком разболтанном грузовичке, который полз еле-еле, но грохотал страшно. За нами шла бригада милисиано. В первом же бою у Навалькарнеро майора Иглесиаса ранило. Все бросились назад в страшном беспорядке. Остановить никого нельзя. Марокканцы шли в атаку, точно звери, а у наших вооружение совсем скудное. В общем, отступили. Иглесиас, хоть и раненный, занялся пополнением бригады и сделал все быстро, как надо. А меня послал к Сантьяго Альваресу, комиссару бригады. Я его возил на маленьком, «фиате». Враги перерезали дорогу, и нам некуда было отступать. Сантьяго Альварес приказал вывести машину, ехать полем. А попробуй, когда по полю бегут сломя голову милисиано. Кто мог, залез на машину. Так цеплялись за нее, что даже дверцу вырвали. Никто не знал, куда податься. Полная неразбериха. Враг собрал силы в предместьях Мадрида, а у нас положение аховое. Машину пришлось бросить посреди поля. С того дня начались мои мучения. Бродим кто где по полям, голодные до страсти. Деньги были, мы получали триста, а кто и четыреста песет в месяц, но купить нечего. Иногда нам давали немного чечевицы или сардины, а если повезет — русскую тушенку. С тех пор я и во сне не видел эту тушенку.

Жителям Мадрида тоже нечем было кормиться. Люди группками шли к реке Мансанарес искать дикие артишоки, только ими и спасались от голодной смерти. Нередко бежали оттуда со всех ног, потому что вражеские самолеты и артиллерия обстреливали берега реки, убивали каждого, кто попадался.

Через некоторое время военные части получили пополнение. Мадрид постепенно оживал. Сформировали батальоны саперов. Туда пошли настоящие смельчаки. Был у нас такой лозунг: «Винтовка — твой лучший друг!» По совести сказать, для меня это — лопата и кирка. Как только начнут бомбить, я тут же рою лунку в земле и прячусь. Сколько раз вот так спасал свою шкуру! После войны, когда я попал во Францию, руки у меня были в кровавых мозолях. Война все в организме расшатывает, губит здоровье. И на голову действует. Я ходил точно чумной от бомбежек. Иногда в военных частях, стоявших под Мадридом, во время затишья показывали фильмы, чтобы подкрепить наш боевой дух. Даже кино смотрели про войну.

В картине «Мы из Кронштадта» происходило все то, что потом случалось увидеть собственными глазами. С ума сойти, прямо из кино — в бой! И что там, что тут — одинаково. Да, не с той ноги я ступил на пароход в Гаване!

Когда наконец улеглась первая суматоха и наладился маломальский порядок, стали организовывать дивизии. К тому времени вся Испания дралась. В галисийских провинциях было поспокойнее. А повсюду бушевало пламя, особенно в Астурии и Каталонии. Я попал в одиннадцатую дивизию, и нам пришлось защищать позиции под Вильяверде, возле мастерских «Эускальдуна», где делали рельсы и ремонтировали вагоны. Там мы пробыли с месяц. Подошла зима, да с такими холодами, что все промерзали до костей. Я прятался в сторожке возле штаба, куда имели право заходить только шофер или связные. Бои были тяжелые, затяжные, но нам удалось одержать победу. Иногда местные крестьяне подвозили на мулах воду или вино, а из съестного — ничего. У нас желудки сводило от голода, Вот тут кому-то пришло на ум убить кота. С голодухи, решили, все сойдет. Ну, кота, значит, убили и вытащили на улицу — выветрить. Кошачье мясо вкусное, но если его не выветрить, останется противный дух. Мы положили кота на крышу сторожки, и к утру он у нас закоченел, будто ночь пролежал в морозильнике. Съесть кота собрались в полдень, только с каким-нибудь приварком. Я сам пошел искать картошку, чтобы не говорили — вот, мол, целый день лежит в своей машине и поплевывает. Будь проклят тот час, когда я добровольно вызвался идти за картошкой. По дороге на огород — он был в шестидесяти метрах от нашей сторожки — я вдруг попал в густой туман, который закрыл от меня все на свете. Помню, копал картофель огромным заступом, а когда распрямился — тумана как не бывало. И вот тут меня засек вражеский пулеметчик, который сидел на самом верху башенки, в каких-нибудь трехстах метрах от этого огорода. Вражеская линия огня и наша сторожка находились почти друг против друга. А я, осел, из-за этой картошки двинулся прямо навстречу врагу… Стою растерянный, и вдруг возле меня начали отскакивать комочки земли, даже глаза запорошило. Потом слышу пулеметную очередь, но как бы издалека. Меня землей обсыпает и обсыпает, рядом луночки одна за другой. Глянул назад — вижу башенку. Тут я наконец сообразил и упал лицом на горку картофеля. Должно, вспомнил в ту минуту святого Роха, потому что сумел доползти до речки. Нырнул в нее и поплыл чуть не под водой, не знаю уж, чем дышал. Весь закоченевший добрался до штаба. Потом меня прихватил такой кашель, от какого я всю жизнь не могу отделаться. Надо мной все смеялись:

— Ну, Мануэль, а где же картошка?

— Пошли вы подальше со своей картошкой!

Чудом спасся. А кота все равно не съели, он задубел и сделался деревянный.

Мелкий дождик хуже ливня. Сыплет на волосы и голову студит. Этот дождик да кашель замучили меня. Не знаю, как грудь не смерзлась. Когда мы обороняли реку Харама — это было в феврале, — холод стоял нестерпимый. Я и лицо поморозил, и уши. Плюнул, что надо мной все смеются, и ходил, повязав голову полотенцем. Многие шутили — вон как «окубинился». А оно и правда… Больше всего тосковал по солнцу, по теплу.

— Слушай, может, ты и впрямь кубинец?

— С чего ты такой мерзляк?

— А я и есть почти кубинец. И мерзляком был с самого детства. Что тут такого?

На войне первое дело — держаться вместе. Вести себя по-товарищески, иначе пропадешь, как в тюрьме. Пусть над тобой пошутят, прозвище придумают — ничего! На войне надо уметь ждать и терпеть. А потерял терпение — лучше себе пулю в лоб. Многие потеряли терпение в битве на Хараме. Нашлись и такие, кто перешел к врагу, какую-то выгоду искали или из трусости. На войне человек понимает цену жизни. Я думал, в молодости испытал все с лихвой, но, когда попал на войну, сообразил, что раньше был сосунком. Тяжелее Харамы не помню ничего. Вот где республиканцы показали свою храбрость! Врагу, чтобы окружить Мадрид, надо было пересечь реку по мосту шоссейной дороги — она идет из Валенсии. Потому там и дрались так жестоко. Мы быстро получили подкрепление от русских — танки и артиллерию — и почувствовали себя увереннее. Бились насмерть, потеряли много народу, но остановили врага. Я думаю, на Хараме наша дивизия понесла самые большие потери. Первыми нас бомбили «павлины» — так мы окрестили четырехмоторные итальянские бомбардировщики. Им тоже не поздоровилось, но дело в том, что русские зенитки стреляли шрапнелью по четырем целям сразу и потому не могли сбивать самолеты так, как это делали немецкие зенитчики. Эти били в одну цель, без промаха. Заметят наш самолет, возьмут его под прицел и бьют прямо в мотор. «Курносые» — как прозвали наши истребители — падали, точно оловянные солдатики, от выстрелов немецких зениток. Хуже нет смотреть на эти костры в небе. В таком огне и грохоте недолго ума лишиться. Не знаю, может, пехотинцы не успели всего этого пережить — они заняты своим, то один приказ выполняют, то другой, все время в движении. А я-то всегда возле Лопеса Иглесиаса. Видел все, что творилось на Хараме, слышал, как майор, надрывая горло, выкрикивал приказы. Я — рядом с ним, за рулем, мне главное не съехать в кювет, не застрять в речонке. Словом, моя работа — шоферская. Лопеса Иглесиаса быстро повысили за боевые заслуги, и он меня сделал своим ординарцем. Доверял мне полностью, говорил все в открытую и когда злился, и когда нас били. Обхватит руками колени и рычит:

— Пропади все пропадом!

На Хараме было тяжко, честное слово. Жизнь висела на волоске. Я, к примеру, донесения возил сам. Иногда мне давали связного, но редко. Возить донесения было очень опасно. Машина у Иглесиаса огромная, марки «крайслер». Мы смеялись, что туда целый полк влезет. «Крайслер» принадлежал раньше знаменитой испанской актрисе Марии Фернанде Ладрон де Гевара. Она бросила машину в Мадриде, и ее передали в пользование Лопесу Иглесиасу. На этом «крайслере» я проездил всю войну. Даже во Францию на нем въехал. Сильная машина, только глотала прорву бензина. Мосты проскакивали быстро, но под ее тяжестью они начинали дрожать. Бойцы как увидят, что моя машина покачивается, точно человек на подвесном мостике, — все до одного отказываются ехать со мной связными. Чаще я выполнял разные поручения в одиночку. Если бы упал в речку — верная смерть. Но война есть война. Скажешь «нет» — назовут тебя дерьмаком. Я никогда не отказывался, потому Иглесиас ко мне с доверием. Однажды он отозвал меня в сторонку и говорит:

— Я думаю, здесь мы проиграем, Мануэль, а в Мадрид врага не допустим.

Так оно и было. Мы проиграли, но зато и врага приостановили. Когда сражение на Хараме закончилось, нас поставили на отдых. И в один из этих дней Иглесиас сказал:

— Поздравляю тебя, Мануэль! Даже Хоакин Родригес знает, сколько ты для нас сделал.

Родригес был командиром одиннадцатой дивизии.

То, что на этой войне не в игрушки играли, я знаю получше многих. После Харамы пришел черед Брунете. Бог ты мой, что там было! С землей сровняли этот Брунете. Мы его взяли с ходу. Штаб развернули возле оливковой рощи неподалеку от городка. Машины и зенитки закрыли ветками олив. Ручные гранаты я сунул в багажник. Машину поставил совсем рядом со штабом, около машин Энрике Листера и Сантьяго Альвареса, нашего комиссара. В Брунете погиб кубинец Альберто Санчес — командир первой бригады одиннадцатой дивизии. Он был совсем молодой. Лет двадцати трех — двадцати четырех. Помню, это случилось летом в тридцать седьмом. Я его лично знал — меня с ним познакомили однажды. Высокий, светлоглазый, очень симпатичный, одним словом — кубинец. Он мне и сказал:

— Ба! Выходит, с Кубы добрался до нашей дивизии!

Я вспыхнул, но все-таки рассмеялся. На войне надо ценить шутку, зря не обижаться. Мы поговорили про Гавану, про то, про се. Он, можно сказать, не слезал со своего огромного серого коня. На этом коне его и убили. А случилось все так.

Брунете был очень важным стратегическим пунктом, и враг задумал его отбить, особенно после потери Ла-Пренды. Он бросил против нас итальянские и немецкие самолеты. «Савои» и «мессершмитты» закидали бомбами наши позиции. Бригады дрогнули и стали отступать кто как. В общем, мы снова потеряли Брунете. И вот тот кубинец Альберто Санчес, смельчак, каких мало, попытался остановить бегущих и вернуть в бой. Те, что были рядом с ним, тоже стали загораживать дорогу. Они хотели отстоять Брунете. Санчес крутился из стороны в сторону на коне, совсем отчаялся — видит, что бригады нет, люди бегут кто куда, кричат не своим голосом. Словом, зря старался. В штабе после донесений начались споры, никто не знал, что делать. Я от своей машины ни на шаг, пытаюсь замаскировать ее получше. Поднял голову, а в небе немецкий самолет-разведчик. Он заметил домик связных, где у нас все боеприпасы, и стал описывать над ним круги. А потом спикировал и сбросил бомбу метров со ста над землей. Бомба упала прямо в домик, и после взрыва образовалась такая воронка, куда бы стало огромное здание. Все погибли — и связные и бойцы. Начал рваться динамит. Я кинулся бежать и залег в неглубокой канаве. Прижался к земле и лежу. Когда вылез оттуда, наверно, был будто ненормальный. Как увидел, что стряслось, самому захотелось умереть. Шесть моих товарищей поубивало. Нетронутым остался только дом, где был расположен наш штаб, вот так. Я туда пришел весь мокрый, вымазанный в глине и глухой. После того взрыва стал туговат на ухо. Рвались ручные гранаты, шрапнель. Альберто Санчеса убило возле командного пункта. Я не пошел на него смотреть, но издали видел коня: он опрокинулся навзничь, брюхо вспорото, и кишки наружу.

Мы, кто остался в живых, снимали с убитых сапоги и подбирали оружие. Идешь, и глаза страшатся смотреть: у кого голова размозженная, у кого тело пополам разорвано, а где и вовсе валяются куски человечьи. У многих руки висели на клочке кожи. Тяжелораненые на крик просили помощи, воды. Главное — воды. Раненые всегда просят пить.

Много часов подряд пахло жженым порохом, а потом все перебил запах паленого мяса. Когда трупы стали гнить, тянуло удушливым смрадом.

В Брунете мы попали в страшную переделку. Там в первый и последний раз за всю мою жизнь я убил животное. Это была собака, черная, больше меня. Нрава незлобивого, но к людям особо не ластилась. Всегда крутилась возле штаба, и мы ей подкидывали объедки — хлеб, то, се. Собака была тощая, насквозь светилась. И взялась неизвестно откуда. Как-то вечером гляжу — она с жадностью грызет какие-то ошметки. Я не разобрал что́ и сказал командиру. Потом, когда получше вгляделся, увидел: у нее в зубах мошонка. Оказывается, она ее отгрызла у одного убитого, которого мы не могли похоронить — он свалился в воронку. Так меня замутило, затрясло, что взял и всадил собаке две пули в голову.

После того Брунете нашу дивизию пополнили и перебросили в Валенсию, а из Валенсии в Арагон. Потом мы дрались как звери в Бельчите. Двадцать с лишним дней шли бои. Следом брали Теруэль. Я снова ездил на своем громадном «крайслере», от которого проседали деревянные мосты. Реку Эбро в этом месте держали под прицелом марокканцы. Один марокканец, помню, залез на дерево и вот лупит почем зря. Побил немало наших людей. Пришлось ждать, пока его пулей не сняли с дерева. Я видел, как он упал в воду, точно срезанная ветка, и сразу стало тихо. Тогда мы и переехали по мосту. Лопес Иглесиас ничего не боялся, стальной был человек. А у меня, признаться, иной раз дрожала левая нога, которую я держал на сцеплении. От мостов только и жди какого-нибудь подвоха. Тридцать пять дней, даже больше — а холод страшенный — мы брали Теруэль. Каждые два часа я ходил разогревать мотор, чтобы вода в радиаторе не замерзла. Фашисты подтянули сюда свои силы, готовились к наступлению. Собрали всех, кого могли. Они были хорошо вооружены. У них были самолеты, получше наших, крупнокалиберные пушки, танки, марокканские дивизии, кавалерия, итальянская пехота. Много всего. А мы сражались ручными гранатами и штыками. Большие потери понесли республиканцы в Теруэле. Наших теснили вовсю. Командир приказал мне поставить пулемет в Барранко-де-ла-Муэрте. Я выполнил его приказ, но тут меня обстреляли из пулемета. Я пригнулся, а когда выпрямился, мне показалось, что глаза застлало красным. Сразу страх схватил, думал — попали в меня. Потрогал волосы, на руки посмотрел и скорее к штабу. Добрался до нашего домика и к командиру, спрашиваю, не ранен ли я. «Да нет, — говорит, — ты жив и здоров, только земля в глаза попала». У меня отлегло от души. Все мы через страх проходим!

Я всегда спал в машине. И вот однажды связной — его звали Франсиско Родригес, он был из Мадрида — растолкал меня и говорит:

— Мануэль, Мануэль, беги на командный пункт, там твой земляк объявился.

Оказалось, какой-то парень перешел с вражеской стороны через линию фронта и просится к нам. Мы, конечно, очень удивились, потому как уже приуныли немного. Все понимали: война проиграна. Да я сам был уверен, что это похуже всякого Ватерлоо. А тут появляется человек и говорит, будто он из Понтеведры и хочет драться вместе с нами. Командир не верит, думает — шпион. Вот меня и позвали, чтобы я доказал — в самом ли деле он галисиец. Я давай спрашивать:

— Стало быть, ты из Галисии?

— Да, из Понтеведры, — отвечает.

Мы с ним говорим по-галисийски, и мне его почему-то жалко. Видно, запутался в какой-то истории. Небось хотели судить за трусость или за что еще, вот и сбежал. Но я не стал докапываться до правды. Закрыл глаза и сказал себе: «Добро твори, награды не жди». Прикинулся, будто он вообще из моей деревни.

— Так это ты?

— Как видишь, — отвечает.

Я всем сказал, что он мой сосед, что мы с ним из одной деревни и зовут его Мануэль Гонсалес.

— Майор, я ручаюсь, он за Республику!

Ему дали форму, немного денег, еще что-то, сейчас не помню. Он от меня ни на шаг не отходил, как верная собачонка.

— Тезка, ты ведь мне жизнь спас.

— Кто знает, что нас ждет. О победе нет разговора…

Какие там победы, теперь уж терпели одно поражение за другим. На флангах бойцы совсем растерялись, многие кидались врассыпную, а вражеские самолеты бомбили нас без конца. Марокканские кавалеристы рубили головы направо и налево. У них никакой жалости ни к чему живому. Даже ослика — нам его подарили в Сьерра-Пандоль — прикончили. Этого ослика прозвали Наша Армия, потому что он разгуливал по всей дивизии, и к шее у него была привешена армейская газета. Когда его хоронили, положили ему на брюхо штык. Мы все отступали. А враг двигался вперед — ему же во всем помогали фашистские страны. Некоторые республиканцы пускали себе пулю в лоб, чтобы не сдаваться живыми. У артиллеристов кончились снаряды. Мы были вконец измучены. Наши части отходили в тыл в спешном порядке по тем дорогам, которые еще не захватили враги. Это были самые тяжкие дни войны, все тогда делалось из последних сил. Командиры шли молча, и глаза у них смотрели потерянно — тут пострашнее, чем видеть, как они умирают в бою. Война многому учит. Вот я и считаю: после всего, что мне довелось узнать на войне, меня ничем не проймешь. Кто пережил войну, тот ненавидит ее сильнее других. В Испании слово «война» как проклятие. Сейчас, после смерти Франко, там стараются так все уладить, чтобы обошлось без войны. И правильно делают.

Два дня мы не спали, глаз не сомкнули, чтобы успеть перейти границу. Я никогда не видел такого скопища растерянных людей. Войска пробирались через Пиренеи, чтобы добраться до испанской границы. По шоссе двигаться было почти невозможно — все забито беженцами. Взрослые, дети, старики, увечные шли густой толпой, по шесть, восемь человек в ряд. Бежали от Франко, от расстрелов, от тюрем. Война уже проиграна, а фашисты не унимаются. Многие женщины шли босиком, многие несли детей на плечах, как тюки с вещами. И вот так километры за километрами. Без еды, без всего. Воды нигде не раздобудешь. Такого бегства из страны, наверно, никто никогда не видел. Люди сами впрягались в повозки, когда мулы бездыханными падали на дороге. Дети заболевали кто чем, женщин рвало от усталости и голода. Но шли, но ведь шли вперед — через силу. Молись не молись — помощи ждать неоткуда. Кругом страдание и горе, все подавленные, растерянные, никто не знает, что будет дальше. В этом страшном походе испанская женщина показала, какой у нее стойкий характер. Да, ей мужества не занимать. Матери с болью в сердце легонько шлепали по носу детей, чтобы те затихли, и тогда их легче было нести. На обочинах лежали умершие старики. Не по годам им оказался такой тяжкий и долгий путь!.. А у кого была хорошая обувь? Да ни у кого. Шли в альпаргатах, считай — босиком. Сомневаюсь, много ли раз в истории люди прошли такой страшный путь, сомневаюсь!

Сегодня никто представить по-настоящему не может, что это было. Ведь нет почти фотографий, да ничего нет. А бросить, оставить все, как это сделали испанцы, — страшно подумать… Поэтому мой народ такой сильный. Мы привычны к горю, умеем не оглядываться назад, но некоторых страдания ломают. Бежать из родного дома, да так, что нельзя теплую накидку прихватить, ну, ничего, кроме маленького узелка, — это же какое лихо! Много тогда пережили испанцы… А здесь, на Кубе, вон как веселятся. Помоги мне господь! Лишь бы наши дети не знали войны!

Мой командир отправился к Пиренеям вместе с другими офицерами. Я не знал, куда они держат путь. Помню, что мы простились очень сердечно. Он был мне благодарен за службу, да и я от него не видел ничего плохого. Раз между нами было полное доверие, он сказал напоследок:

— Ты повезешь моих родителей и жену.

Это меня и спасло, а то бы пришлось идти пешком, как все. Я и так настрадался от кровавых мозолей на руках, а тут бы и ноги стер в кровь.

Вести машину тоже мука мученическая. То остановишься, чтобы кому-нибудь помочь, то залить воды в радиатор, то еще что. Бензин покупал на бензоколонках по дороге. Но надо было его очень экономить, а из-за бесконечных остановок машина глотала бензин как проклятая. Два дня мои пассажиры только охали и ужасались, потому что жили раньше без забот и в глаза ничего похожего не видели. Жена Лопеса Иглесиаса, Энкарнасьон Фуэнтес, та помалкивала. Смотрела на все — и ни слова. А мать без конца плакала и причитала:

— Нет сил больше видеть столько несчастья. Пресвятая дева, заступись за нас!

И так всю дорогу. И меня в покое не оставляла: то чтобы ехал быстрее, то чтобы посигналил, — осатанеть можно. Если бы снова случилось проехать по этой дороге на машине, ни за что бы не согласился. Лучше не видеть ее и полететь на самолете. Клянусь покойной матерью.

Когда мы наконец добрались до Перпиньяна, французские жандармы, грубые такие, сразу отделили меня от моих пассажиров, точно мы не люди, а гнилая картошка. Родителей Иглесиаса и его жену отправили в какое-то место во Франции. А у меня потребовали документы и деньги. Я сдуру сразу все отдал. Потом глянул назад, а из выхлопной трубы моего «крайслера» выбивается черный дымок. Больше я этих сеньоров в глаза не видел. И машину, уж конечно, увели французские жандармы. Мне надавали хороших пинков. Я это говорю не ради красного словца, а в прямом смысле: взяли и надавали пинков под зад. Нас за людей не считали. Мы были для жандармов последними тварями, которые «довели Испанию до разора», только все знают, что это неправда. Когда хотели нас оскорбить — называли «красными». Сказать в то время «красный» — все равно что обозвать сатаной, дьяволом.

Меня без объяснений швырнули в концентрационный лагерь Аржелес-сюр-Мер. Правительство Леона Блюма организовало несколько таких лагерей, и самый большой, наверно, был наш. Там скопилось тысяч восемьдесят людей со всей Испании. Огромная территория — сплошной песок — рядом с берегом моря. Чем-то Кубу напоминало. Должно быть, из-за того, что зелень вдали и море, конечно. Охранниками были сенегальцы, здоровенные, как башни, и очень грубые. Стоило выйти из ряда или приблизиться к тройной проволочной ограде с шипами, они тут же орали:

— Reculez, reculez![248]

Что же хотеть? Это не ярмарка, а самый настоящий концентрационный лагерь. Куда ни посмотришь — раненые, оборванные, оголодавшие люди. Кругом — беда, несчастье. Первые ночи я спал в яме, которую сам вырыл палкой. Там и мочился, да все там. Сначала я не понимал, что мне кричат по-французски жандармы с такой злостью. А потом узнал: они называли нас «убийцами», «палачами», потому как мы, мол, загубили невинных священников. Откуда французским жандармам знать, что были и такие священники, которые выдавали профсоюзных вожаков, и что этих вожаков пачками расстреливали франкисты? Страшно вспомнить про этот Аржелес. Никогда и нигде я не видел столько полуголых, оборванных людей, измученных чесоткой, вшами, блохами… Не знаю, что хуже — война или все пережитое в том концентрационном лагере.

Через несколько дней нас стали спрашивать, кто что умеет делать… Кто слесарь, кто каменщик, кто плотник? Я, на свою голову, сразу вылез:

— Я и то и то могу.

Мне набросали досок, дали толстенных гвоздей, и сколачивай бараки. Я все проклял, пока ставил эти бараки, еле живой от голода. Кормили раз в день вареной чечевицей с бараньим жиром. Но у меня желудок железный: выдерживал и не такое. Иной раз хотелось послать все к чертям собачьим и удрать, но потом спохватывался. Кто пытался бежать, тому доставалось — не приведи бог. Поймают, изобьют прикладами и на два дня оставят без еды. Тут десять раз подумаешь. Воды почти не было. Чтобы раздобыть немного воды, мы ходили к ручным насосам, врытым в лесок. Нередко оттуда текла тонюсенькая струйка. Люди до крови дрались, лишь бы попить немного. Вокруг проволочной ограды толпились французы. Они продавали хлеб и сгущенку тем, у кого были франки. Торговля шла очень бойко. Продавали еще и обувь и одежду. Я-то ничего не мог купить, у меня ни одной монетки не было. В карманах ветер свистел. Вот и пришлось мне голодать пострашнее, чем на войне.

Никогда я не крал, не мог, совесть не позволяла. Но однажды увидел у края ограды черные ботинки и схватил. Когда пришел в барак, у меня хотели купить их. Я назначил цену — двадцать пять франков, рассчитал, чтобы хватило на банку молока и хлеб. Но в бараке никто столько не дал. Я пошел к стражнику и говорю:

— Мосье, двадцать пять франков.

Сенегалец сунул руку в карман и вытащил оттуда двадцать пять франков один за одним. Я воспрял духом на несколько дней. Чуть подкормился, купил даже две банки сардин. Самое смешное, что оба ботинка были с правой ноги, а сенегалец не заметил.

Борода у меня была черт-те какая, весь я провонял, отощал. Не был таким за всю мою жизнь. Смотрел на далекие деревья, на море, и вспоминалась Гавана. Совсем извелся, дня не мог больше вынести. И вот с отчаяния взял и написал Хосе Гундину через «Красный Крест». Сказал себе так: «Если не дойдет — не дойдет, а дойдет — хорошо». Был уже на пределе. Смерти просил.

В этом чертовом Аржелесе не было даже отхожих мест. Вонь стояла нестерпимая. А мы — не люди, истинные скелеты. У меня все ребра проступили наружу, и зарос так, что еле глаза видны. Не знаю, как выжил в этом аду. Хожу, можно сказать, с петлей на шее, и вдруг приходит спасение. Свершилось чудо, по-другому не объяснить.

Просыпаюсь я от ударов колокола и тут слышу: по репродуктору несколько раз повторяют мое имя. Было еще темно, часов пять утра.

— Мануэль Руис, Мануэль Руис!

Когда зовут по этому репродуктору, надо сразу идти к начальству. Я бегу, а сам весь дрожу. «Живым мне не быть», — думаю. Решил, что сунут в карцер за краденые ботинки. Но поди-ка! Вон она, моя шальная судьба! В дверях встретился с французом, а он, оказывается, из Французской трансатлантической компании. Спрашивает, я ли Мануэль Руис. Я ему документы — и он мне сразу протягивает руку. Потом стал объяснять, что привез для меня билет до порта Сен-Назер, три тысячи франков и еще один билет на пароход до Гаваны. Я не верил своим ушам. Француз вышел со мной из конторы и рассказал обо всем моим приятелям, боевым товарищам, просто случайным встречным. Они трясли мне руку, обнимали. Суматоха поднялась невообразимая. Все просили передать письма, молили вытащить отсюда в Гавану, в Мехико, куда угодно. Я обещал. Иначе не мог, хотя в душе знал, что нельзя вызволить столько людей. Француз доехал со мной до Перпиньяна. Я остановился в одном заезжем доме, побрился, вымылся, купил ботинки и вдохнул полной грудью воздух. Так обрадовался свободе, что словами описать немыслимо. Француз подарил мне старое пальто и берет. Я хорошо помню, как пошел в тот день в ресторан около вокзала и сел за столик. Там и дожидался поезда, который в три часа шел до Парижа. Ел я, наверно, часа два подряд, без перерыва. Просил бульона, колбасы. Когда подымался в вагон, у меня живот лопался, а голова кружилась от красного вина. На другой день приехал в Париж. Ничего не могу сказать о Париже. Никого я там не знал, и мне было все равно, куда податься — направо или налево. Сразу увидел, что город этот намного больше Гаваны и народу не счесть. Но я никого совершенно не знал и мечтал только об одном: поскорее убраться оттуда и попасть на Кубу. Париж мне ничуть не понравился. Плати за каждый чох. Я там зашел в подземный туалет, ну, то, се, привел себя в порядок. А стал подниматься — слышу, сторож меня окликает:

— Мосье, мосье.

Я ему, мол, все в порядке, мне больше ничего не надо, но он не отстает. Словом, дошло до меня, что положено дать франк. Я и дал. Ну, просто разбой среди белого дня! Тоже Париж называется.

Оттуда, из Парижа, поездом доехал я до порта Сен-Назер; там сел на «Фландрию» — последний пакетбот, который прибыл на Кубу до начала второй мировой войны. Плыл третьим классом, а душу терзал стыд. Ведь родные считали меня погибшим, потому что я им даже телеграммы не послал. Говорили, из Франции в Испанию ничего не доходит, и я, чтобы зря не бросать денег, решил сообщить им о себе из Гаваны. Так и сделал. Послал им с Кубы длинное письмо, в котором все описал и разобъяснил. И мой дед в ответ прислал радостное письмо, даже по почерку было видно, как он доволен.

V ВОЗВРАЩЕНИЕ

Hora con grande sosiego

durmo na viera

d’as fontes…

Rosalía de Castro [249]

Когда я увидел огни города — мы заходили в порт ночью, — у меня сердце чуть не выскочило от волнения. Все как во сне. Польские евреи, которые плыли сюда, спасаясь от фашистов, не понимали, чему я так радуюсь. А я на них смотрю и смеюсь от счастья. Хотел было жестами объяснить, что Гавана — веселый город, но они ничего не соображали. Как только пароход подошел к причалу, нас всех разделили по группам. Снова, через двадцать с лишним лет, я попал в Тискорнию. А там все то же: бумаги, документы, медицинский осмотр. Поверни голову, встань тут, высуни язык, повернись задом, задом, говорят…

Та же канитель. Евреи в дороге чем-то заболели, и их оставили в лагере. А я вышел оттуда на другой день. За мной приехали Гундин с Велосом на машине сеньоры Кониль. Мы обнялись, и на глазах у всех троих слезы, честное слово.

— Я же знал, что ты вернешься, Мануэль, — говорил Гундин.

— Господи, ты похож на живого мертвеца! — ахнул Велос.

Что значит друзья, а? Послали мне билеты, деньги. Иметь друга — самое большое богатство, что там сахарный завод! Спору нет, истинная правда. Я им сразу рассказал про войну и про Аржелес. Гундин слушает и посмеивается:

— Обалдеть можно! Обалдеть!

Когда съезжали вниз по склону Тискорнии, солнце палило изо всех сил. К десяти часам утра мы остановились у причала Сан-Франсиско. Все было как прежде. Гавана почти не изменилась, только машин заметно прибавилось. На этот раз я действительно приехал ни с чем — «в одной руке пусто, а в другой нет ничего». Клянусь, при мне только узелок с одежкой, какие там чемоданы и баулы! Зато встретили как родного. Гундин меня отвел в комнатушку над гаражом сеньоры Кониль. И работа нашлась — стал мыть машины. Сначала в доме у Конилей, а потом по соседству. Пресвятая дева, до чего кубинцы обалдели с этими автомобилями. В богатых домах сразу по три, по четыре машины. Но когда началась вторая мировая война, лихорадка эта сама собой спала. Друзья вмиг раздобыли водительские нрава. Но они так и не пригодились. Нигде не смог пристроиться шофером. И все-таки на этот раз мне повезло больше. Купил снова инструменты на деньги, которые заработал: мыл машины везде, где мог, да и у Гундина в саду кое-что делал. Словом, взялся плотничать, столярить. Плотник — он человек независимый, и работа поприятнее. У меня по плотницкой части сохранились прежние знакомства, приятели. В общем, собрался с духом и начал все сначала. Решил не сдаваться, хвост держать кверху. Еще бы, когда такую закалку прошел, железный стал изнутри и снаружи.

В доме у сеньоры Кониль обновил всю мебель. Потом такой же заказ получил у Фернандеса де Кастро и у Лойнасов, где был столовый гарнитур на шестнадцать персон. Стали звать на разные работы в Мирамар. Тогда дети богачей вовсю строились на Кинта-Авенида. Ведадо уже им не годилось. Не сосчитать, сколько я окон сделал в этих домах. А еще мастерил бары, консоли, полочки — всякое. Заработал неплохо и тут же послал племянникам в Арносу. Сфотографировался около часов на Четырнадцатой улице в Мирамаре, чтобы родные видели, что я жив и невредим. Молодость свое взяла, я отошел, выправился и перестал походить на живого мертвеца. Немного погодя переехал в дом на углу Пятой и Второй улиц, рядом с особняком Васкесов Бельо. Там было и чистенько, и очень тихо. Я всю плотницкую работу делал хозяевам бесплатно и даже кое в чем помогал по саду. А они у меня не брали ни одного сентаво за комнату. В той части дома, где я поселился, жила прислуга Васкесов. Все — негры, я один белый.

— Сеньоры! Вы когда-нибудь видели белую фасолину в блюде с черной фасолью? Вот вам, пожалуйста!

Никто не звал меня по фамилии. Все — плотником Мануэлем.

Иногда хозяйский дом пустовал. Хозяева уезжали в Европу, а прислуга их дожидалась. Я все чаще заглядывался на женщин, и вот однажды — Васкесы были в отъезде — приударил за Америкой. Она, бедняжка, когда хозяева сидели на месте, работала как заведенная, минуты свободной не знала. Утром стирала белье на всю их семью, мыла входные двери, террасы. Вечером водила гулять в парк одну из хозяйских внучек. К ночи у нее ноги подламывались от усталости. Спала Америка в задней комнате вместе с матерью, которая сорок с лишним лет служила кухаркой в этой семье. Я как переехал в тот дом, так и прилип к Америке, словно муха к варенью. Она была на двадцать лет моложе меня, но успела овдоветь. Муж ее умер от чахотки, и осталась трехлетняя дочка Мария Регла. У Марии Реглы были огромные глаза, будто черный янтарь, а кожа на лице смуглая, точно корицей посыпана. Я часто любовался этой девчуркой. Однажды Мария Регла заболела, и еще по моей вине. Она весь день крутилась возле меня, смотрела, как я плотничаю, и вот, наверно, от запаха спирта и клея да от тонкой стружки у нее глаз распух. Мы сразу побежали к врачу. Но ничего, все обошлось. На обратном пути я набрался смелости и говорю Америке:

— По-моему, ты слишком надрываешься на работе. Гляди, «от жадности мешки рвутся». Побереги свое здоровье.

— Какие там мешки, Мануэль. Вы же знаете, что нам не с чего ни обуться, ни одеться.

— Слушай, — сказал я, — если ты будешь говорить мне «вы»…

— Так ведь я, ну… очень вам благодарна!

— Докажи это на деле, милая!

Она мне доказала, и не раз. Вот тут-то вся моя жизнь переменилась. Понемногу Америка перебралась в мою комнату, убрала ее красиво, на свой вкус. В общем, стали жить одной семьей. Мать от дочери за стенкой. Остальная прислуга по своим комнатам. Официально я зарегистрировался с Америкой после революции, когда, нашей дочери, ее и моей — Каридад Сиксте, стукнуло тринадцать лет. Это имя ей дала бабка. Я хотел назвать Сикстой в память покойницы матери, а жена настояла, чтобы назвали Каридад. На Кубе это такое распространенное имя, что на одной улице со счета собьешься. Но к женским капризам надо применяться. С тех пор, как я сошелся с моей теперешней супругой, ни на одну женщину не посмотрел. Совсем остепенился. Потому что Америка сумела стать настоящей женой. Да она и сейчас, при своих шестидесяти годах, в полной силе.

Если бы достатку побольше, мы бы сказали, что прожили счастливую жизнь. Но в те сороковые, пятидесятые годы, при тогдашней заварухе, никто не мог жить тихо. Мы с Америкой и девочками переехали в квартирку из двух комнат в том же Ведадо. А как же? Я всегда говорю: «Камень катится — мхом не порастет». Америка стирала на людей, я плотничал. Набрался опыта в своей работе. Не стал ее менять, уже не тот возраст, да и мало ли, как жизнь повернется. Годами приходил домой в десять вечера, съедал тарелку фасоли — и спать. У плотника нет минуты спокойной. Его, точно врача, в любое время зовут. Я так понимаю — раз ты хороший работник, бывает, что и остаешься внакладе. Вот сделаешь что-нибудь людям и ничего с них не возьмешь. Ну, как брать деньги у женщины, если она на пенсию живет. Обновишь ей мебель, и до свиданья. Так у меня получается с Офелией. Мы ее матери, галисийке, все в нашем квартале благодарны за добро, которое она нам делала, — просто святая женщина. Так что если Офелия позовет — иду безо всяких. И всегда какая-нибудь мелочь. То жучки подъели ножку стула, то кот пописал на бортик кровати. Ну, где поскребешь, где замажешь, где побрызгаешь, ясное дело — бесплатно. Я хочу сказать, что наша профессия очень человечная, мы, плотники, не хуже благотворителей, особенно если к ближнему с уважением или у нас доброе сердце.

Мои обе дочери — я их обеих вырастил — все получили, что надо, хоть у нас бедный дом. Еще совсем недавно их мать гору чужого белья перестирывала. Да и я не отказываюсь подработать, если что подвернется. Дочки учились в школе Консепсьон Ареналь. Ни такой одежды, как там, ни таких врачей у меня сроду не было. Каждый талончик в больницу вовремя оплачен — а они приписаны к больнице Общества дочерей Галисии. И за пляж, на который обе только и знают ездить, я тоже всегда платил. У нас с женой одно удовольствие — сходить на Прадо и выпить пивка в кафе «Айрес либрес»; танцевать нам уже смешно — не по годам. Вот послушать женский оркестр — это да, и вообще прогуляться. Я маленького росточка, а галстук ношу длинный, по моде, винного цвета. Идем мы однажды с женой по Прадо, и какой-то зубоскал мне кричит:

— Эй, осторожно! Не упади, ты же на галстук наступаешь!

Меня смех разобрал, и я ничего не ответил. Гаванцы — они такие. Конечно, моя жена намного выше меня. Для супружеского дела это совсем неважно. Но вот теперь, когда на улицу выходишь, людей посмотреть и себя показать, — это уже хуже. Из дома нет-нет, да куда-нибудь и сходишь. Но не так часто, как раньше. Дети привязывают родителей, делают их домоседами. Но от домино и от кеглей меня никто не отвадит. Это завсегда при мне. Хоть хромой, а каждый четверг хожу с Гундином и Велосом на Двадцать третью улицу. Поиграем, а потом пойдем выпьем чего-нибудь в кафе «Асуль», где Гордоман по-прежнему играет на гаите, хотя в легких у него уже и воздуха-то нет. Шутка ли, такой старый, совсем трухлявый пень.

Жизнь у меня пошла путем. Я от своей работы не отступал и все делал ради семьи. До Америки, до того, как у нас родилась дочь, я не думал, не гадал, что буду таким хорошим семьянином. Но воды всегда входят в берега.

В моем доме политики сторонились. Но такой шумихи, какая поднялась, когда выбрали президентом Грау Сан-Мартина, я сроду не слышал. Это было десятого октября тысяча девятьсот сорок четвертого года. Я не забыл дату: в тот самый день Гундин пришел и сказал, что в доме сеньоры Кониль есть для меня письмо. Я очень удивился. Года два ничего не получал от родных. Прибежал туда. Как увидел письмо с черным ободком, сердце оборвалось. В письме моя сестра Клеменсия отписала мне, что умер дедушка. Такая тоска навалилась на сердце, какой раньше никогда не знал. Я брел по Пасео в шумной толпе, которая спешила на Семнадцатую улицу, к дому Грау — поздравить его с победой. На другой день я послал в деревню телеграмму и двести песо. Выполнил свой долг как мог. Я очень переживал смерть деда. Он мне был отцом и любил меня больше, чем сына. Хотел тут же поехать в Галисию, но одумался. Когда у тебя дети, ничего сгоряча не сделаешь. Загнал свои мысли вглубь и ни слова не сказал дочерям — они деда не знали, даже фотографии его не видели.

— Америка, умер мой дедушка. Что делать?

— Надо же! Какая беда!

Вот она жизнь. Моя здешняя семья ничего не знала о моих родных в Арносе. Так к чему вести разговоры? Вот и переживал в одиночку смерть деда.

Едва президентом стал Грау, на Гавану обрушился циклон, почти такой же сильный, как в двадцать шестом году. Ветер бил в окна. Балки и крыши летали по Ведадо. В общем, всем циклонам циклон. Я еле успевал прибивать сорвавшиеся двери, доски. «Красный Крест» специально просил меня помочь. Моя жена, молодец, не трусила. Циклон бушует, а кругом болтают о Грау. Только и разговоров что об этом старике с приклеенной улыбочкой. Мне он сразу показался клоуном, но люди его обожали, надеялись на него, как на бога. Приходишь на работу и слышишь — Грау, Грау, Грау.

— Я ни за одного президента не голосовал и голосовать не буду.

— Это потому что ты иностранец. Тебе все одно.

— Ха! Эти ваши президенты слова доброго не стоят. Все подряд дерьмаки.

Моя жена голосовала за Грау. Женщины прямо молились на него. В «День торжества», который объявил Грау, они шли первыми в демонстрации и говорили речи на митингах. А его портреты прикалывали к груди, как орден. «Хорош прохвост, — думал я про себя. — Хорош прохвост. Он еще вольет в вас двойную порцию касторки, еще покажет себя». Касторкой мучили людей в тюрьмах при Мачадо. До этого у Грау не дошло, но всю страну взяли в оборот гангстеры. Грау был очень обходительный, хитрый. Он ловко стравливал людей, чтобы отделаться от неугодных. Продувная бестия! И всегда с улыбочкой, всегда потирает ручки. Весь насквозь фальшивый. Я кое-что пронюхал, потому что чинил мебель у одной его секретарши. Она с ним была в дружбе. Очень набожная женщина, но знала, как говорится, на какую ногу хромал ее президент. Мне она не раскрывалась, помалкивала, такая у нее служба. Да все и без того видели, что его Кубинская революционная партия разваливается на ходу. Особенно все всплыло наружу, когда гангстеры перебили друг друга в районе Орфила. Вот что сахар поднялся в цене — то правда. Газеты трубили об этом каждый божий день. Писали, что Грау убедил американского президента покупать сахар по новой цене. Батиста, самый страшный выродок, тот просто дарил американцам сахар. Полтора сентаво за фунт, да это же позор! Грау честно победил на выборах. Правда, кое-где сожгли урны с голосами. Например, в городке Сан-Хосе-де-лас-Лахас. Сжег урны эта тварь, полицейская ищейка — Пилар Гарсиа, но ему хвост прищемили. Так или иначе, Грау стал президентом. Вторая мировая война, конечно, для него, для правительства — острый нож, хотя они сумели на ней нажиться, прикарманили общественные деньги, нагрели руки на всех нехватках. На Кубе тогда не было ни мыла, ни мяса, ни хлеба. Один из самых ловких гангстеров, Колорадо, открыл подпольную фабрику мыла. Думаете, туда хоть раз заглянула полиция? Ходили одни спекулянты и перепродавали мыло втридорога. Я, грешным делом, хоть и противно, тоже туда сунулся. Как оставить семью без мыла? Все это было — ну, полный грабеж. Масло вздорожало страшно подумать: фунт стоил песо. А найти это масло труднее, чем золотую монету на Малеконе. Много чего навидались, я это без злорадства говорю, много чего…

А послушать речи Грау! Заладит одно и то же: «И действительно, почему бы не сказать, что…» — и пошел, и пошел плести. Жаловался, будто у него ладони болят, будто все простые люди хотят пожать ему руку. Не знаю уж, что в нем нашли? Мне он нисколько не нравился. Врач хороший, без спору, а президент — никудышный: взял на обман людей разными обещаниями, и все дела. Кровь и при нем лилась рекой. Гангстеры убивали друг друга из-за алчности, из-за чего хочешь. Вот Орфила — пойди разбери, за что перебили столько людей. Эти душегубы устроили баню кровавую. У нас здесь один человек ходит, так он с того раза ослеп — ему порох в глаза попал. От него я и узнал, как и что было, потому что сам ничего не видел. А ему пришлось круто. Сейчас он совсем старый, но все равно видно: не из робкого десятка. В те времена служить в полиции — каждый день рисковать шкурой… Он участвовал в перестрелке под самый конец. А эта заваруха длилась часа три. Даже по радио передавали со всеми подробностями. Выстрелы были слышны четко-четко. Не знаю, как это сделали, но все было слышно. Диктор рассказывал о том, что происходит в доме офицера Морина Допико. Вся Гавана не отходила тогда от радио, слушала, как люди убивают друг друга. Многим кубинцам вообще нравится полицейская хроника, а уж Орфила — нарочно не придумаешь! Мой нынешний приятель попал туда только через два часа после начала ихней перестрелки. Грау хотел, чтобы гангстеры сами перебили друг друга. В речах он все говорил, что надо покончить с ними, а на деле только плодил бандитов. Когда Грау послал к дому Допико солдат с танками и броневиками, там уже было немало убитых. Бандиты прикрывали друг друга и падали один за одним. Стоило кому-нибудь из передних упасть, тот, кто прятался за ним, превращался в кровавое решето. Народ кинулся к президентскому дворцу, только Грау ни разу не показался. Посланцев приняла Паулина, его невестка, и будто бы сказала, что у президента температура сорок. Она была женщина железная и вертела президентом как хотела. Об этом знали все. Некоторые считали, что Паулина и подстроила это страшное побоище. Не знаю. Скажу только, что вся Гавана была взбудоражена.

Начал все Марио Салабарриа, молодой, но — главный заводила. Он узнал, что Эмилио Тро, главарь другой группы — он воевал во второй мировой войне и вроде был посерьезнее, — находится в доме Морина Допико. Салабарриа со своими людьми, вооруженными до зубов, сразу оказался там. Они палили по этому дому без передышки. Допико и Тро отстреливались. Дом — большой, и прикрытием служила живая изгородь из лавровых деревьев. Бой был долгий и тяжелый. Потом, когда полиция все расследовала, гильзы нашли даже в ванной комнате. Допико и Тро в конце концов сдались. Жена Допико стала размахивать белым полотенцем, но ничего не помогло. Салабарриа вогнал в нее пулю, хотя видел, что она беременная. Едва жена Допико упала у изгороди, Тро, который был сзади, схватил ее за ноги, видно, хотел поднять, а от волнения плохо соображал. И вот тут ему раскроили череп, всадили в него семь пулеметных очередей. Это было подлым предательством, потому что все они шли сдаваться. Морин Допико сумел проскочить вперед с двухлетней дочкой. Он влез в полицейскую машину и удрал. Девочку ранило, но не насмерть. За несколько дней до этого Допико сняли с должности. Он пострадал меньше других. Хоть потерял жену, друзей, но остался живым. Салабарриа, самый сволочной из них, метил высоко. При обыске у него в ботинках нашли одиннадцать тысяч песо. Наверное, собрался удрать в другую страну, раз поубивал столько людей. А что? И жил бы там припеваючи. Вот кто мучился — так это родственники. Мать убитого Тро чуть не помешалась. Она во всем винила Грау и говорила, что только он в ответе за кровавое злодейство. Сам Грау ни полслова об этом. Хитрец из хитрецов! Крови не боялся, лишь бы отделаться от соперников. Поэтому народ разочаровался в нем. Отбарабанит где-нибудь речь, в которой и разобраться-то нельзя, и умоет руки. Не признал, что его Паулина выкрала из Капитолия самый лучший бриллиант! А этот бриллиант красовался на столе у Грау, рядом с книгами и бумагами, так что сомневаться нечего. Я не знаю, он ли украл, не он ли, но возле него всегда были настоящие жулики, почти все. И хуже того — он их пригревал. Трусливый старик да еще мелочный. Мелочного человека можно не распознать поначалу, но только под конец он и сам себя выдаст. Когда Грау уходил из дворца, ему вслед такие словечки отпускали, каких не услышит самый трусливый тореро. И все потому, что обманул народ. Чибас сказал об этом на митинге в Центральном парке. А у Чибаса язык что бритва.

Когда на новых выборах победил Карлос Прио Сокаррас, моя жена даже плакала — так волновалась. Я ей сказал:

— Смотри не лопни от радости. Этот субчик будет похуже. Он еще не старый, увидишь, как зарвется!

Америка разозлилась и сразу мне тыкать в глаза, что я не кубинец:

— Ты — испанец, вот тебя никто и не интересует.

— Интересует, но не эти проходимцы.

Я не взял кубинского гражданства, даже когда вышел закон о пятидесяти процентах[250]. Плотницкого дела он не касался. Я работал один, у меня ни напарников, ни начальства. Другие испанцы после этого закона могли работать только вместе с кубинцами, например, те, кто развозил уголь или у кого кафе или чистка-прачечная. Но я-то работал сам по себе, в одиночку, так что ко мне не придерешься. Для меня хоть есть тот закон, хоть его нет. Моя жена хотела, чтобы я не отгораживался от политики. Но если подумать, она сама-то не слишком занималась всем этим. Ей просто нравилось ходить на демонстрации, выкрикивать имена кандидатов, глазеть на них, песни распевать. В тот день, когда погиб Манолете, лучший из лучших тореро в Испании, все страшно переживали. У людей в голове не укладывалось, что он умер. Устроили, конечно, траурный митинг, и жена захотела пойти вместе со мной. А я как раз доканчивал кукольный домик для дочери моего приятеля. Вот тут у нас с женой первый раз дело дошло до рук. Я ей крикнул, что у нее совести ни на каплю. Америка толкнула меня, и я отлетел к обеденному столу. А во мне такая ярость закипела, что от моего удара Америка грохнулась на пол. Крик подняла жуткий, думала, я с ума сошел. На крик прибежали соседки, этим лишь бы все вызнать, и начали орать на меня черт-те как. Америка сказала, что она себя сожжет. Я испугался не на шутку. Такой вдруг вышел скандал. А кто когда видел, чтобы мы ругались? Но Америка меня довела этими собраниями, политикой, всякой ерундой. Я должен был приструнить ее, иначе она бы мне на голову села. Как только я заметил, что Америка побежала на кухню за спиртом, тут же выгнал всех соседок. Они разбежались, точно пуганые куры. Хорош я был, представляю! Выхватил у Америки бутылку со спиртом и — хрясь об пол. А жену рванул к себе за плечи:

— Здесь главная политика — моя работа! Нравится — хорошо, а не нравится — смотри сама!

Она хоть и смелая женщина, ростом много выше меня, но утихла, смирилась.

— Только ради дочек.

— Хоть ради кого. Только здесь твои политические забавы кончились.

Она ушла, встала на колени перед девой Марией, молилась, плакала, словом, все проделала, что женщины в таких случаях делают. А часа через полтора вдруг подкатывается: не хочу ли я какой-то там пирожок. Потом в комнату вбежали девочки, и опять у нас полный порядок. Поэтому я и говорю, что в доме — так ли, сяк ли — все можно уладить. Куда труднее за его стенами. Мы с Америкой живем хорошо. С соседями особой дружбы не водим. Мои друзья и те ко мне не часто заходят. Я их сам навещаю, а то идем с ними посидеть в парке на Пасео или сыграть в домино. Но мой дом — это моя жена и дочери. Сколько сил стоило добиться его, иметь свой кров и семью. Не оттого ли этот дом таким кровавым потом мне вышел, что у себя на родине я не сумел его создать? Наверно, так. У меня рука тверже, чем древесина гуаякана[251]. На ладонях вон какие мозоли, а в пальцах почти крови нет. Иной раз потрогаю — и ничего не чувствую. Должно быть, оттого, что долбал по ним молотком. Но от куска дерева и сейчас не откажусь. Душа радуется, когда оно ко мне попадает, особенно кубинское. Я свою профессию очень люблю, и если жаловался на жизнь, моя работа здесь ни при чем. И теперь, когда мне говорят:

— Мануэль, сделан стульчик для девочки. Мануэль, смастери аптечку для нашей фабрики… — я иду с удовольствием и делаю, как надо. И пусть меня смерть приберет раньше, чем настанет день, когда я ничего не смогу делать, охоту потеряю. До такого дня не хочу дожить.

Когда Прио сел в президентское кресло, он вот что сказал: «Я хочу быть добросердечным президентом». Красивые слова, чтобы обдурить людей. Ничего он не сделал путного, этот «добросердечный». И никому не нужно было его добросердечие… Народ хотел, чтобы покончили с гангстерами и чтобы у всех была работа и еда. А об этом хоть бы кто подумал. Прио оказался сумасбродом и без оглядки бросал деньги на всякую галиматью. Напустил в страну туристов, из-за которых стало еще больше всякого паскудства и разврата. Прио и сам-то развратный тип. Не люблю говорить дурное о людях, но то, что Прио потреблял наркотики, знали в Гаване даже бродячие кошки. В тот день, когда его скинули с поста, он был на какой-то пьянке, в общем, сами знаете где. Ничего хорошего он не сделал. Студенты ходили к нему, а он прикинулся, будто не понимает, о чем речь. Когда Прио вместе со своей женой сел в самолет, он так и не снял темные очки. Всегда прятал черные круги под глазами — от дурной жизни да от бессонных ночей. Прио не ожидал, что его сбросят, и, по-моему, даже не огорчился, наоборот обрадовался, уезжал-то с полными карманами денег. Да разве кто из президентов знал, как в пять утра запрячь мула в повозку и ехать разгружать уголь или мешки с крахмалом? Все эти типы в модных сюртуках понятия не имели о том, как живет народ. Никто из них не зарабатывал на жизнь своим горбом. Ни на что дельное они не годились. Но хуже Батисты никого не было. Не человек, а зверь зверем. Оставил позади даже Примо де Риверу. Народ лихо ненавидел Батисту. Поэтому он устроил государственный переворот. Если бы не переворот, ему бы нипочем не пройти на выборах, хоть на самых подложных. Вот он и надел парадный френч и въехал в военный городок «Колумбия». А Прио укрылся в мексиканском посольстве и потом удрал в Майами. Прио всегда боялся Батисты. Еще бы! Из-за этого кровопийцы мы пережили то, что пережили. Все наслышаны про него. Батиста родную мать бы не пожалел. Он убивал всех, кто стоял у него поперек дороги. Мачадо рядом с ним — дитя несмышленое. Единственный, кто тогда на Кубе бился против гангстеров и воровства, — это Эдуарде Чибас, но он взял и застрелился. Я думаю, что-то у него помутилось в голове. Останься он живым, не пролилось бы столько крови. Чибас наверняка сел бы президентом, а вот поди-ка, по своей воле лег в могилу. И все рухнуло. Испанцы, принявшие кубинское гражданство, все бы голосовали за него. Это ясно… Да, вот тебе и «последний удар в дверь»[252] — слепой выстрел, нелепый. Чибасу устроили торжественные похороны. На кладбище нельзя было пройти без пропуска. Жена с дочками ходила, а я остался дома работать. Евреи со второго этажа тоже не пошли. И нас за это осудили. Про меня думали, будто тут какая задняя мысль. Ничего подобного. Чибас все называл своими именами — хлеб хлебом, а вино вином. Но чего-то я в нем недопонимал. Он где угодно мог речь сказать, хоть на крыше дома, хоть на капоте автомобиля. Медицинская сестра, которая ухаживала за ним — она жила по соседству с нами, — долго не мыла правую руку, которую, по ее словам, Чибас поцеловал ей перед смертью.

Если бы не мой твердый характер, Америка непременно надела бы траур. Иные никак не поймут, что в этой стране почти все правители были бандитами. Кубинцы одуревали от каждого новоиспеченного лидера. Как раз в это время появилось телевидение, и уж оно сослужило политикам верную службу. Только покажи на экране какого-нибудь деятеля, народ сразу беснуется, голову теряет.

В тот день, когда Батиста устроил переворот — это было десятого марта пятьдесят второго года, — Велос пришел ко мне домой и предложил купить на паях с ним кафе. Деньги у него были, только один не решался — годы, да и немалые.

— Ну и денек ты выбрал! — сказал я ему.

Я пошел посмотреть, что за кафе. Грязная дыра, засиженная мухами. Хозяева разорились и продавали кафе за небольшую цену. Я подумал-подумал и смекнул, что дело стоящее. Кафе было на Первой улице, рядом с парком Марти. В парк ходило много молодежи заниматься спортом. На обратном пути им в самый раз заглянуть в это кафе — что-нибудь выпить или перекусить. Велос давал половину денег, я — другую, но тут мне стукнуло в голову включить в дело и Гундина. Велос поморщился:

— Гундин — жмот, он и песо не даст. Не впутывай его, он к этому серьезно не отнесется.

Скупым оказался Велос. А Гундин очень даже серьезно ко всему отнесся. Он дал четверть доли, и на том мы договорились. Назвали кафе очень красиво «Желтый дрок» — в память одного пригорка, неподалеку от моей деревни. Первые фотографии, которые мы сделали возле кафе, я послал Клеменсии. Она написала в письме: «Дорогой брат, я очень хочу тебя увидеть, ты, похоже, стареешь». Это потому как у меня даже в бородке были седые волосы. Сестре так не нравилось, что я старею. На то она и сестра. Но время никого не жалеет. А я всю жизнь столько работал. Знал одно — работать и работать. Еврей, который жил над нами — он был электромонтер, — говорил:

— Мануэль, в вас все-таки есть еврейская кровь.

По правде, я про это знать не знаю. Но если евреи — это те, кто много работает, наверно, и я — еврей. Они очень набожные и ворчливые. По субботам им ничего нельзя делать. Надо зажигать свет — зовут меня, надо попробовать хлеб — опять я. В еврейской религии много запретов. Еврей женится обязательно на еврейке, ходит в свою синагогу, ест свою еду, дружбу водит с евреями… Они работящие, сила у них есть, но слишком уж сторонятся чужих. В ту пору Гавану наводнили евреи, по большей части ювелиры и продавцы одежды. Наш дом назывался польской колонией, и не зря. Даже на лестнице стоял особый кисло-сладкий влажный дух. У них, у польских евреев, кожа привыкла к холоду, а от нашей жары они по́том исходили. Многие после уехали, когда к власти пришел Фидель. Им перво-наперво — деньги. Хотели во что бы то ни стало разбогатеть. А по моему разумению, тут главное не хотеть, а уметь. Вот я, к примеру, убивался на работе. Ну и что? Деньги все, как песок, сквозь пальцы просачивались. Кафе много не давало, хоть моя жена бросила стирать на людей и стала работать вместе с нами. Чтобы выкрутиться, поставили стеклянный прилавок с лотерейной шарадой. Каждый день только и слышно было: «Собака, которая бежит за монашкой», «Королевский павлин, который курит трубку», «Корабль, который тонет в открытом море», «Священник, который не служит мессу»… Посетители называли картинки, и у каждой свои очки. Кто выигрывал, кто проигрывал. Временами заявлялись полицейские. Им главное — попортить нам кровь, к чему-нибудь привязаться. Америка их ни во что не ставила, ни одному их слову не верила. Они все корыстные, наглые, грозили, что прикроют наше «грязное заведение». Черта с два прикрыли! Тогда везде и всюду играли в лотерейную шараду с картинками.

Если правительство Прио прогнило насквозь, то при Батисте стало еще хуже. Людей убивали прямо на улицах. В нашем районе, где я живу, полно народу ходило в трауре. В каждом доме оплакивали покойника. От былого веселья и следа не осталось. Когда штурмовали казарму Монкада — здесь, в Гаване, на многих уже давно был траур. Я видел, как один продавец мороженого набил свою тележку ручными гранатами и взорвал эти гранаты у восьмого отделения полиции на Малеконе. Я видел, как истекали кровью братья Хиральт, пока их полицейские тащили в мешках из-под муки по лестнице в доме на углу Девятнадцатой и Двадцать четвертой улиц. Я знаю Ведадо как свои пять пальцев, где там только не работал. Так что все видел собственными глазами, не со слов рассказываю. Однажды вечером собрались мы у соседа и смотрим по телевизору вольную борьбу. Вдруг слышим страшный крик рядом в доме. Оказывается, кричит мать восемнадцатилетнего парня, которого прошили пулями на дороге к пляжу Гуанабо. Капитан Ларрас пробил ему голову пулеметной очередью, потому что парень был членом организации «Движение 26 июля». Убийцы положили труп на заднее сиденье машины, а в багажник сунули кокаин, чтобы на суде сказать, будто парнишка — наркоман. Капитану все сошло с рук, хотя каждый мог подтвердить, что тот молодой человек пил только лимонад и продавал боны этого «Движения».

Мы всегда были в курсе всех событий. Я наслушаюсь всякого, пока плотничаю, а Америка — в кафе. Она вообще все впитывала как губка.

— Мануэль, наверно, заберут Луиса. Мануэль, в доме у Нобрегаса прячут одного человека.

Каждую ночь что-то случалось. То рвались бомбы, то убивали людей на окраине Гаваны у Лагито. На рассвете слышались выстрелы. Такой же ад, как при Мачадо, еще хуже. Я не знаю страны, где бы все клокотало, как здесь. У кубинцев горячая кровь. Такая уж взрывная смесь — африканцы с испанцами. Вот у китайцев не кровь, а липовый отвар. Китайцы народ спокойный, невозмутимый. Однажды полицейский взял и перевернул тележку с зеленью у китайца Хоакина, чтобы посмотреть, нет ли в ней оружия. Орет:

— Если что найду, сотру в порошок!

Хоакин вытянулся как струнка и смотрит на опрокинутую тележку. Когда полицейский ушел, он аккуратно подобрал с мостовой овощи. Все давно разбежались, а китаец со своей тележкой покатил по дороге как ни в чем не бывало. Добрался до улицы Кальсада и давай кричать:

— Капуста, салат, баклазаны свезые.

На другой день женщины перешептывались: «Не приедет больше китаец, вот жалость: у него такой салат замечательный!» И в эту минуту появляется Хоакин с полной тележкой зелени и ну расхваливать свой товар так весело, будто ничего плохого и не произошло.

Велос умер в тысяча девятьсот пятьдесят шестом году. Он заболел тифом, и у него раздулись ноги. Съел незрелый манго — из-за этого все и случилось. Сеньора Кониль взяла на себя расходы по похоронам. Он у нее в доме был свой человек. Когда пришли из Галисийского центра предложить помощь и деньги, она встретила их в дверях и говорит:

— Я обо всем позабочусь сама. Велос служил нам больше сорока лет, и мы его считали за родного.

А если разобраться, Велос был у нее таким же рабом, как и Гундин. Через два дня умерла и жена Велоса. Утром умывалась и упала замертво. Она же андалуска, кровь горячая, вот и сходила с ума. Обхватит голову руками и бьется об стол… Мы с Гундином всю ночь просидели возле покойника. У него, конечно, свои недостатки были, но мы его знали с шестнадцатого года, и он на паях с нами кафе купил. Словом, остались мы с Гундином вдвоем. Только благодаря моей жене кафе не прикрыли. Стоило оно нам пота и крови. Силы клали мы с женой, а от Гундина, по совести сказать, никакого проку. Только и знал что играть с посетителями в домино и всегда проигрывал. А я решил дать дочерям образование и дал. Плотничал где мог, и кафе нас поддерживало. У меня в голове ничего без движения не застревает: что задумаю, то и сделаю. В общем, обеих вывел в люди. Одна стала медсестрой, а другая — ботаником. Это младшая, Каридад Сикста. Я не каждому признаюсь, но Каридад больше привязана ко мне, чем Реглита. Знали бы вы, какие у меня дочки! Я и мечтать не мечтал. Каридад прямо глотает книги про растения. Я ее с малых лет водил в зоологический сад и по разным паркам. Она не в меня. Мне бы хотелось стать инженером, строить мосты. Что есть на свете красивее железного моста или даже деревянного, если он хорошо сработан! Или хорошая плотина. А я был всем понемногу и в результате — никем. Вот она моя судьба, черт возьми. Гляжу я на дочек и говорю себе: «Поди-ка, Мануэль, не вовремя ты родился». Но я мирюсь, потому как нет ничего хуже сварливого старика. Хватит того, что ты стар, и досаждать своей старостью нельзя.

Зато я радуюсь, когда гляжу на свою жену и дочек. Это уж тройка моей собственной выделки. Да, многое мне в радость. А когда получаю письма от сестры и племянников — тут уж большой праздник. От волнения прямо кровь в голову ударяет. Клеменсия так звала съездить домой, что я согласился. Она хотела меня увидеть, хоть ты разорвись, ну, и доставил ей такое удовольствие. Можно ли отказать родной сестре? Вернуться на родину после двадцати лет разлуки — дело нешуточное. Поехал я уже седой, хромать стал сильнее и немного сгорбился. В Гаване в это время был Фидель Кастро, и начались всякие разговоры, толки. А мне бояться нечего. Наоборот. Я к революции со всей душой. И Фидель мне показался человеком решительным и без лукавства, он взял под самый корень, чтобы поднять страну, не в пример прежним правителям, которые заботились только о своем брюхе.

Мы с Каридад сели в самолет. Первый раз за всю мою жизнь почувствовал себя сеньором. В шестьдесят лет полетел на родину, в Галисию, на деньги, что сам заработал и скопил. Совсем другое дело, когда летишь самолетом, а не плывешь по морю. Кроме облаков, ничего не видно. Птицы где-то далеко внизу, а чуть дождь — все сразу темнеет и море не разглядеть. Очень было красиво, когда прилетели в Мадрид. За аэропортом вспыхнула радуга, и казалось, что это разноцветная арка. Дороги в Испании стали куда лучше, но этот сукин сын Франко по-прежнему гноил людей в тюрьмах и убивал их. В деревню мы приехали под мелкий дождик, какой испокон веку сеется в Галисии. Дочка вмиг схватила сильную простуду и без конца жаловалась. Клеменсия нас встретила турроном[253], устроила праздник. Годы не пожалели ни меня, ни Клеменсию. Особенно Клеменсию. Племянник с племянницей уже взрослые стали, обзавелись семьями, детьми. Анхелита показала мне копилку, куда я бросал ей монетки. У Анхелиты было двое мальчиков, очень славных. А мой дорогой племянник даже лысеть начал.

— Это я от вас по наследству, дядя.

— Вижу, милый, вижу.

За три месяца у нас с дочкой было много радостей. Но деревню уже не узнать. Почти все старые друзья убрались на тот свет. Осталась только моя сестра слезы лить.

— Не переживай так, Клеменсия.

— Я смотрю на тебя, а думаю об одном: не уезжай!

— Как это?

— Здесь твоя родня, Мануэль, я уже совсем старая, вон ноги в каких жилах.

— Оно так, Клеменсия, но я должен вернуться.

— Здесь твоя земля, Мануэль.

— Я знаю, знаю, но у меня там жена и дочь. Ты пойми, Клеменсия, Куба — тоже моя земля. Мне надо возвращаться.

В деревне только и разговоров о Кубе. Пресвятая дева, в Испании всегда говорят о Кубе. Раньше оттого, что туда бежали такие же бедняки, как я. А теперь из-за революции. Та ли причина, эта ли, но у испанца Куба с языка не сходит. Душа ныла, когда я уезжал из Арносы в июле шестидесятого года. И теперь все еще надеюсь снова туда съездить. Никогда не теряю надежды, потому что не любить свою родную землю — все равно как не любить родную мать или родного сына подбросить в сиротский дом.

Увидеть Гавану с неба совсем не то, что на пароходе приплыть в бухту. Но так и так волнуешься сильно. Особенно если тебя встречают жена и дочь. Мы прилетели, а в аэропорту тьма людей с баулами, чемоданами — эти собрались на Север, целыми семьями. Денежный народец — банкиры, торговцы, врачи. Не хотели больше жить на Кубе, испугались революции. Да только она все и поставила на место. Ну, мне-то пугаться нечего: я приехал сюда голодранцем, научился хорошему ремеслу, да еще кафе купил, на свою голову.

Гундин, бедняга, совсем стал никуда. У него от возраста мозги размягчились. Ему лишь бы играть в домино и пить пиво «Ла Тропикаль». После смерти Велоса он совсем перешел работать в наше кафе. Даже сеньора Кониль не захотела больше держать его у себя. Гундин переехал в комнатушку на Пятой улице и жил там один как перст. Мне приходилось будить его в шесть утра, потому что он напивался хуже нельзя.

— Хосе, вставай. Пошли работать, старик.

— Молчи, Мануэль, молчи.

Он не мог правильно сосчитать деньги. У него голова-то на плечах еле держалась. Пьянство убивает волю, душу и даже мужскую силу. Подумать, человек всю жизнь себя не жалел, работал, как лошадь, был слугой на все руки и вот к концу жизни так изломался. Душа болит за него.

Дочки мои любили Гундина, как родного. А жена все пыталась его образумить. Она знала, сколько он для меня сделал добра. Но от ее уговоров проку никакого. Раз он не слышит, что ему говорят, значит, и не видит. Я его иногда навещаю, прихожу к нему в конуру. Все стараюсь расшевелить — выйди, мол, на улицу, погляди на народ, подыши воздухом, живи. А он будто не слышит. Сядет со мной на борт фонтана без воды, который у них во дворе, и крошит хлеб воробьям. Точно в облаках витает. И все пиво, которое он выпил, сочится у него из глаз. Горько смотреть, да что поделаешь с человеком, раз воли нет никакой? Страшно представить, что он так ни разу и не повидал свою семью!

Кафе мы держали до тех пор, пока все частные заведения не сделали государственными. Америка плакала, решила, всему конец. Я тоже по первости приуныл, потом плюнул и послал это кафе к чертям собачьим. Америка перешла на завод, чтобы пенсию заработать, а я по-прежнему плотничал, — то там подкинут чуток, то тут.

Через три месяца мне предложили работать сторожем, чтобы я тоже мог получать пенсию. Я согласился и тут же принял кубинское гражданство. Работал неподалеку от дома в академии языков. Пробыл там лет шесть. Сколько перед моими глазами народу ученого прошло — уйма! И большей частью — молодежь. А с каким почетом ко мне относились, уж лучше нельзя. И тебе грамоты, и благодарности, я и мечтать не мечтал о таком. Кто там учился, помнят меня как сторожа Мануэля, а не плотника. Плотничать по-настоящему мне уже не под силу. Вот починить, поправить — это пожалуйста. На пенсию я вышел совсем недавно. Получаю немного, но нам хватает, ведь мне на роду не написано быть богатым. Главное мое богатство — дочки. Та, что выучилась на ботаника, только и твердит, что повезет меня вскорости в Галисию. Она прямо влюбилась в те края и хочет снова поехать туда в гости.

— Не тяни долго, не то меня испугаются.

— Не говорите зря, папа. Вы у нас вон какой дубок.

Что ж, так оно и есть. Каждый день хожу в магазин и приношу в сумках по десять, а когда и по двадцать фунтов всякой всячины.

Сестра по-прежнему шлет письма, и в них одна и та же песня: приезжай, пока я еще на пугало не похожа. Я ей отвечаю, что скоро мы с Каридад приедем. Это я без шуток. Мне ничего не страшно, но лучше бы плыть на пароходе. Дочка смеется. Для нее что самолет, что моторка, которая возит народ из Гаваны в Реглу. Мне не нравится летать так высоко. Хотя я полечу даже на цеппелине, лишь бы повидать близких. Черт возьми, вон раньше — пришел в порт и садись на пароход. Где там! Теперь надо ехать в аэропорт. Оно и понятно — такая даль, а мост не протянешь.

Когда я сижу в парке, все мысли о моей Арносе. Надо же! Кубу я люблю, будто здесь и родился, но мою землю мне не забыть. Люди надо мной посмеиваются, мол, говорит до сих пор с галисийским акцептом. Что ж, от этого никуда не деться. Я приехал сюда в шестнадцать лет. И в свои восемьдесят говорю по-галисийски, как и тогда. Галисийский язык непросто забыть. Только вот беда: почти уже не с кем разговаривать. Да и в парк этот ходят только кубинцы. Мне нравится гулять здесь по утрам, пока солнце не слишком жарит скамейки. Если прихожу после обеда, сажусь вон под то дерево — лавр, оно самое тенистое. Люди знают, что у меня две любимые скамейки, и всегда уступают мне место. Утром одна скамейка, а к вечеру — другая. Я и в дождь сюда прихожу. По воскресеньям в парке шумновато — и ребятня с самокатами, и детские колясочки, и собаки, словом, весь квартал. Бывает, кто-нибудь подшутит, проедется на мой счет. Но я никакого внимания. Мне главное — отдохнуть в покое, а здесь — место лучше не надо.

Иногда ребята подойдут и громко спросят:

— Что это вы, Мануэль?

Увидят, я задумался слишком, не знают, то ли мне плохо, то ли спать собрался. Но ничего подобного. У меня глаза все видят. И я буду жить, пока не придет мой час.

А ребята снова:

— Что вы сказали, Мануэль?

Да ничего я не говорю. Что мне еще сказать?

1

«Тучные коровы» — так, используя библейское выражение, называли на Кубе период 1919—1920 гг., когда были сняты ограничения на экспорт сахара, что привело к резкому обогащению крупных дельцов и сахарозаводчиков.

2

«Война тарифов». — В 1929 г. США подняли пошлину на импортируемый с Кубы сахар, что привело к снижению его производства и разорению многих сахаропромышленников.

3

Патио — внутренний дворик.

4

Каймито — тропическое дерево со съедобными плодами, напоминающими небольшое яблоко.

5

Вечеринка (искаж. от фр. soirée).

6

Здесь: благотворительный базар (нем.).

7

Гуаябера — здесь: мужская рубашка навыпуск из легкой ткани, национальная кубинская одежда.

8

Бустаманте — по-видимому, имеется в виду Антонио Санчес де Бустаманте-и-Сирвен (1865—1951), известный кубинский юрист и дипломат.

9

Утенок Дональд — персонаж мультфильмов Уолта Диснея.

10

«Тропикана» — кабаре в Гаване.

11

Добрый вечер (искаж. от англ. good night).

12

Жена Лота. — Согласно библейской легенде, во время бегства из Содома жена праведника Лота оглянулась, вопреки запрету, на горевший город и обратилась в соляной столб.

13

Да (англ.).

14

Отлично (англ.).

15

Смотри (англ.).

16

Никогда. Больше никогда (англ.).

17

Фрэнк Ллойд Райт (1869—1959) — американский архитектор.

18

Ниппели использовались для изготовления самодельных бомб.

19

Асуэла (исп. azuela) — тесло.

20

Речь идет о мексиканском романисте Мариано Асуэле (1873—1952).

21

Очень хорошо (англ.).

22

Эстер Уильямс (род. в 1923 г.) — американская киноактриса и чемпионка по плаванию.

23

«Сесилия Вальдес» (полное название «Сесилия Вальдес, или Холм ангела») — роман кубинского писателя Сирило Вильяверде (1812—1894).

24

Нарсисо Лопес (1798—1851) — испанский генерал, родом из Венесуэлы, поборник освобождения Кубы от испанского господства и присоединения ее к США.

25

«Шкура» — роман итальянского писателя Курцио Малапарте (1898—1957).

26

«Тошнота» — роман французского писателя и философа Жана Поля Сартра (1905—1980).

27

«Отдых воина» — роман Кристианы Рошфор (род. в 1917 г.).

28

Фернандо Ортис Фернандес (1881—1969) — кубинский ученый, специалист в области истории, социологии, этнографии, антропологии и фольклора.

29

Диего Висенте Техера (1848—1903) — кубинский поэт и журналист. В 1900 г. им была создана Народная партия — первая на Кубе партия трудящихся.

30

Ньяньиго (или абакуа) — члены общины, созданной на Кубе в 30-х годах XIX в. неграми-рабами, исповедовавшими афро-христианский культ сантерии.

31

«Барато» — часть выигрыша, которую удачливый игрок раздает своим болельщикам.

32

Генерал — имеется в виду кубинский диктатор Рубен Фульхенсио Батиста-и-Сальдивар (1901—1973), правивший страной в 1934—1944 и 1952—1958 гг.; свергнут 1 января 1959 г. в результате победы Кубинской революции.

33

Речь идет о высадившейся с яхты «Гранма» в декабре 1956 г. группе кубинских революционеров, находившихся в эмиграции в Мексике.

34

«Ортодоксы» — члены Партии кубинского народа, созданной в 1946 г. и выступавшей за установление на Кубе демократического строя.

35

Тропи (Ла-Тропикаль) — сквер на территории крупного пивного завода в Гаване, где устраиваются праздники.

36

Энкрусихада — город в провинции Лас-Вильяс.

37

Дель Монте-и-Апонте Доминго (1804—1853) — кубинский поэт, публицист и общественный деятель; Альдама Мигель де (1821—1888) — участник Десятилетней войны (1868—1878) за освобождение Кубы от испанского господства. В их домах собиралась патриотически настроенная интеллигенция.

38

Сако-и-Лопес Хосе Антонио (1797—1879) — кубинский политический деятель, историк; выступал за ликвидацию работорговли и за предоставление Кубе автономии.

39

Варона Мануэль Антонио де — в 1948—1952 гг. премьер-министр в правительстве президента Кубы Карлоса Прио Сокарраса (1903—1977).

40

«Ла Ларга» — буквально: длинная.

41

Учредительное собрание было избрано на Кубе в 1939 г.

42

Варадеро — знаменитый морской курорт.

43

Мачадо-и-Моралес Херардо (1871—1939) — кубинский диктатор, правивший страной в 1925—1933 гг.

44

Марти-и-Перес Хосе Хулиан (1853—1895) — национальный герой Кубы, организатор и вдохновитель освободительной борьбы кубинского народа против испанского господства; поэт, мыслитель.

45

Блаватская Е. П. (1831—1891) — русская писательница. Путешествуя по Тибету и Индии, увлеклась индийской философией и в 1875 г. основала в Нью-Йорке Теософское общество.

46

Аллан Кардек (1803—1869) — французский писатель, автор книг о спиритизме.

47

Право женщин на голосование было провозглашено кубинской конституцией 1940 г.

48

Варона-и-Пера Энрике Хосе (1849—1933) — кубинский государственный и общественный деятель, философ, писатель; участник войны за независимость Кубы 1895—1898 гг.

49

«Протест тринадцати» — политический манифест «группы минористов» («группы меньшинства»), антиимпериалистической организации кубинской интеллигенции (1923—1929).

50

«Ревиста де авансе» — журнал, основанный кубинскими писателями Хуаном Маринельо и Алехо Карпентьером; выходил в 1927—1930 гг. и отражал передовое идейно-культурное движение деятелей кубинской литературы и искусства.

51

Так назвал Мачадо деятель коммунистической партии Кубы, поэт Рубен Мартинес Вильена (1899—1934), один из создателей «группы минористов».

52

Ромуло Гальегос (1884—1969) — венесуэльский писатель, государственный и политический деятель; президент Венесуэлы в 1947—1948 гг.; свергнут в результате военного переворота, инспирированного внутренней реакцией и монополиями США.

53

Питталуга Густаво (1876—1956) — испанский врач и писатель, живший на Кубе после окончания гражданской войны в Испании (1936—1939).

54

Хуан Бош (род. в 1909 г.) — доминиканский государственный и политический деятель, писатель, литературовед.

55

Эмиль Людвиг (1881—1948) — писатель, интересовавшийся психологией людей творчества и тех, кто оказался у власти.

56

Чибас Ривас Эдуардо (1907—1951) — кубинский политический деятель, активно боровшийся за демократизацию страны; покончил с собой в знак протеста против существующего строя.

57

Революция 1933 года — революция, ставившая своими целями создание на Кубе демократического правительства и улучшение материального положения трудящихся.

58

«Аутентики» — члены Кубинской революционной партии, основанной в 1934 г. Рамоном Грау Сан-Мартином (1887—1969).

59

Портативная рация (англ.).

60

Гостиная (англ.).

61

Рамон-и-Кахаль Сантьяго (1852—1934) — испанский врач, ученый, писатель.

62

Граф Лусена — один из титулов Леопольдо О’Доннелла (1809—1867), испанского военного и государственного деятеля, который в 1843—1848 гг. был капитан-генералом Кубы.

63

Идентификация — в психологии и социологии процесс эмоционального и иного самоотождествления личности с другим человеком, группой, образцом.

64

Трехо Гонсалес Рафаэль (1910—1930) — деятель кубинского студенческого движения; погиб при разгоне организованной им студенческой демонстрации против диктатуры Мачадо.

65

Мелья Хулио Антонио (1903—1929) — деятель кубинского и латиноамериканского молодежного и коммунистического движения; убит агентом диктатора Мачадо.

66

Масео-и-Грахалес Антонио (1845—1896) — один из руководителей национально-освободительной борьбы кубинцев против испанского господства, герой Десятилетней войны; убит в бою с испанцами.

67

Сеспедес-и-Борхес Карлос Мануэль де (1819—1874) — национальный герой Кубы, один из руководителей Десятилетней войны; был захвачен в плен испанцами и расстрелян.

68

Аграмонте Лойнас Игнасио (1841—1873) — один из руководителей борьбы кубинцев за независимость от Испании; погиб в бою.

69

В 1953 г. на суде во делу группы кубинских революционеров во главе с Фиделем Кастро, участников штурма казармы Монкада, судья спросил Фиделя Кастро, указав на изъятый у повстанцев томик произведений В. И. Ленина: «Чья это книга?» Фидель Кастро ответил: «Это наша книга, и кто не читает таких книг, тот невежда».

70

Экстравертность — обращенность вовне; психологическая характеристика личности с преобладающим интересом к внешним объектам.

71

Сармьенто Доминго Фаустино (1811—1888) — аргентинский государственный и общественный деятель, писатель, историк. В своем основном произведении «Цивилизация и варварство. Жизнь Хуана Факундо Кироги» рассматривает жизнь народов Латинской Америки как борьбу сил варварства и цивилизации.

72

Развлечения (фр.).

73

Холодная война (англ.).

74

Паштет из гусиной печенки (фр.).

75

Священный союз — реакционный союз Австрии, Пруссии и России (1815 г.), заключенный после падения империи Наполеона I; цель союза — подавление революционных и национально-освободительных движений.

76

«Новый курс» (англ.) — система мероприятий американского президента Франклина Рузвельта (1882—1945), проводимых им в 1933—1938 гг. для ликвидации последствий экономического кризиса.

77

«А все-таки она вертится» (ит.).

78

Варела-и-Моралес Феликс (1787—1853) — кубинский философ и общественный деятель. Выступал за независимость Кубы и отмену рабства.

79

В 1898 г. в результате национально-освободительной войны, начатой в 1895 г., Куба сбросила испанское колониальное иго, но уже 1 января 1899 г. страна была оккупирована армией США.

80

Галеон — испанское судно, на котором перевозилось золото из колоний Испании в Америке.

81

Качуча — небольшая рыбачья лодка.

82

Имеется в виду заговор армейских низов (сентябрь 1933 г.), недовольных своим материальным положением и притеснениями офицеров; возглавлял заговор Батиста.

83

«Гусано» (буквально: червяк) — презрительное прозвище кубинских контрреволюционеров.

84

Абсентеисты — землевладельцы, покидающие свои поместья и переселяющиеся в город.

85

«Клич из Ла Демахагуа» («клич из Яры»). — 10 октября 1868 г. Карлос Мануэль де Сеспедес в своей усадьбе «Ла Демахагуа» близ селения Яра поднял знамя восстания против испанского господства на Кубе, что явилось началом освободительной Десятилетней войны.

86

Здание Национального Капитолия, дворца конгресса (ныне Академия наук Кубы), построено в 1925—1929 гг. и отличается грандиозностью.

87

Манихейство — религиозное учение, в основе которого лежит идея борьбы добра и зла, света и тьмы; возникло в Азии в III в.

88

«Движение 26 июля» — революционная организация, созданная в 1955 г. для борьбы с диктатурой Батисты.

89

БРАК (испанская аббревиатура) — бюро по подавлению коммунистической деятельности, созданное правительством Батисты в 1955 г.

90

СИМ (испанская аббревиатура) — служба военной разводки.

91

«Радио ребельде» — подпольная радиостанция «Движения 26 июля».

92

«Революция 10 марта» — имеется в виду военный переворот, совершенный Батистой 10 марта 1952 г., который он именовал «революцией».

93

«Порра» (буквально: дубинка) — вооруженная охранка, созданная диктатором Мачадо для расправы с противниками ею режима.

94

«Habeas corpus» (лат.) — начальные слова закона о неприкосновенности личности, принятого английским парламентом в 1679 г.

95

Косме де ла Торрьенте (1872—1956) — кубинский писатель и политический деятель; «Общество друзей республики» должно было, по замыслу его создателя, сыграть роль посредника между кубинской буржуазией и революционерами во главе с Фиделем Кастро.

96

Ласаро Пенья (1911—1974) — деятель кубинского и международного рабочего движения, генеральный секретарь профцентра трудящихся Кубы.

97

Блас Рока (род. в 1908 г.) — деятель кубинского и международного коммунистического движения; в 1934—1961 гг. — генеральный секретарь Народно-социалистической партии Кубы; в 1965—1980 гг. — председатель Национальной ассамблеи народной власти; в 1975—1985 гг. — член Политбюро и Секретариата ЦК Компартии Кубы.

98

Карлос Рафаэль Родригес (род. в 1913 г.) — кубинский государственный и политический деятель; в настоящее время — член Политбюро ЦК Компартии Кубы, заместитель председателя Государственного совета и Совета министров Кубы.

99

1 января 1959 года — день победы Кубинской революции.

100

Вечеринки (англ.).

101

Имеется в виду сражение кубинской Повстанческой армии с контрреволюционерами, наемниками американского империализма, под прикрытием вооруженных сил США высадившимися на побережье Кубы в районе Плая-Хирон 17 апреля 1961 г.; в течение 72-х часов десант был разбит.

102

Глас народа (лат.).

103

Хесус Менендес Ларрондо (1911—1948) — деятель кубинского рабочего и профсоюзного движения, активный борец за права трудящихся; убит полицейским агентом.

104

Все в порядке (англ.).

105

Извините (англ.).

106

Папки (англ.).

107

Рамон Грау Сан-Мартин в 1933—1934 гг. был главой Временного революционного правительства Кубы, а в 1944—1948 гг. президентом Кубинской республики.

108

Светское общество (англ.).

109

Миланес-и-Фуэнтес Хосе Хасинто (1814—1863) — кубинский поэт, прозаик и драматург.

110

Пласидо (настоящее имя Габриэль де ла Консепсьон Вальдес; 1809—1844) — кубинский поэт; был обвинен в участии в заговоре против испанских колониальных властей и казнен.

111

Сенеа Хуан Клементе (1832—1871) — кубинский поэт и патриот; расстрелян по приказу губернатора Кубы.

112

Имеется в виду сражение на Плая-Хирон.

113

Группа разных родов войск (англ.).

114

Конга — кубинская народная песня-танец.

115

«Базука» — американский ручной гранатомет.

116

Славный ты парень (англ.).

117

Имеется в виду борьба за президентское кресло на выборах 1909 г. между кандидатом от Консервативной партии Кубы Марио Гарсиа Менокалем (1866—1941) и кандидатом от Либеральной партии Хосе Мигелем Гомесом (1858—1921); победу одержал Гомес.

118

Страховая компания (англ.).

119

Бенни Море (1918—1963) — кубинский певец.

120

Эль-Руби — гора в провинции Гавана, где тренировались бойцы народной милиции.

121

Дина Дурбин (род. в 1922 г.) — американская киноактриса.

122

Сон — афро-кубинский песенно-танцевальный жанр.

123

Лорен Бакалл — американская киноактриса.

124

Хирохито (род. в 1901 г.) — император Японии; Тодзио Хидэки (1884—1948) — премьер-министр и военный министр Японии в 1941—1944 гг., один из главных военных преступников, казненный по приговору Международного военного трибунала.

125

Батаан — полуостров (Филиппины), где в ходе второй мировой войны произошло сражение между японскими и американо-филиппинскими войсками; последними командовал американский генерал Дуглас Макартур (1880—1964).

126

Мохито — популярный на Кубе коктейль.

127

Гуарача — афро-кубинская песня-танец.

128

«Зеро» — японский истребитель времен второй мировой войны.

129

Команда, принятая в ряде армий, по которой марширующие солдаты хором отсчитывают шаги; выполняется на четыре счета.

130

Камило Сьенфуэгос (1932—1959) — народный герой Кубы, один из руководителей Кубинской революции; погиб 28 октября 1959 г. в авиационной катастрофе.

131

Сейба — гигантское тропическое дерево.

132

Слова принадлежат Антонио Масео.

133

Рагу по-китайски (англ.).

134

Марипоситы — блюдо китайской кухни, напоминающее пирожки с мясом.

135

Со времени Кубинской революции каждый год на Кубе получает свое название, которое дается по его главному событию; в данном случае речь идет о 1959 г.

136

По традиции, кубинцы съедают в Новый год двенадцать виноградин.

137

Гуиро, клаве, мараки — народные ударно-шумовые инструменты индейского происхождения.

138

Гуахира, дансон — кубинские танцевальные жанры.

139

Гуагуанко — кубинский народный танец, разновидность румбы.

140

Сантерия — афрохристианский культ на Кубе, сочетающий элементы верований народности йоруба и католицизма.

141

Йемайя — в мифологии йоруба богиня соленых вод и материнства.

142

Лукуми — потомки йоруба.

143

Шанго — один из главных богов афро-кубинского пантеона, заимствованный из мифологии йоруба.

144

Элегуа — в мифологии йоруба бог дорог и перекрестков.

145

Чиримойя — тропический плод, сочетающий вкус банана и ананаса.

146

Бабалу Айе — бог афро-кубинского пантеона; ему приписывается способность излечивать от ран и недугов; изображается в язвах и струпьях.

147

Джон Уэйн (род. в 1907 г.) — американский актер, снимавшийся в фильмах о второй мировой войне.

148

Дали Сальвадор (род. в 1904 г.) — испанский художник-сюрреалист; Бунюэль Луис (1900—1983) — испанский кинорежиссер; в своих ранних фильмах отдал дань сюрреализму.

149

Маристы — члены религиозного общества «Меньшие братья Марии».

150

«Ла Кувр» — французский пароход, прибывший из Бельгии с оружием для кубинской армии и взорванный 4 марта 1960 г. в Гаванском порту агентами секретных служб США.

151

Момыш-Улы — герой повести А. Бека «Волоколамское шоссе».

152

Агуардьенте — спиртной напиток, приготовляемый из сахарного тростника или различных фруктов.

153

Альпаргаты — крестьянская обувь типа сандалий на веревочной подошве.

154

Амелия Пелаэс дель Касаль (1896—1968) — кубинская художница и керамистка.

155

Флан — десерт из взбитых яиц, сахара и молока, запеченных в духовке.

156

Джон Хокинс (1520—1595) — английский пират и работорговец.

157

Нат Кинг Коул (1919—1965) — американский певец.

158

Ким Новак (род. в 1933 г.) — американская киноактриса.

159

Годы «тощих коров» — период экономической депрессии, наступившей на Кубе в 20-е годы вслед за временем «тучных коров».

160

Пола Негри (род. в 1897 г.) — американская киноактриса; «Отель «Империал» — один из фильмов, в котором она снималась.

161

«Эль Энканто» — универсальный магазин в Гаване, сгоревший в результате диверсии контрреволюционеров в 1961 г.

162

В кубинских учебных заведениях принята стобалльная система оценок.

163

Гуанабана, мамей — тропические фрукты.

164

Корридо и маньянитас — жанры мексиканских народных песен.

165

Родео — спортивные состязания скотоводов в ряде стран Латинской Америки, включающие скачки, метание лассо и т. п.

166

Прана — форма дыхания в системе йоги.

167

Карлос Пуэбла (род. в 1917 г.) — кубинский композитор, гитарист и певец.

168

Речь идет об апостоле Павле, который, по библейской легенде, на пути в Дамаск испытал чудесное явление света с неба, после чего принял крещение.

169

Сапата Эмилиано (1879—1919) — один из руководителей крестьянского движения в Мексиканской революции 1910—1917 гг., национальный герой Мексики.

170

Веды — собрания древнеиндийских религиозных гимнов.

171

Вишну — в индуистской мифологии один из высших богов, входящих в божественную триаду.

172

Розенкрейцеры — члены тайных религиозно-мистических обществ, близких к масонам.

173

Некромантия — у древних народов вызывание теней умерших с целью узнать будущее.

174

Гермес Трисмегист («трижды величайший») — мифический образ поздней античности, с которым связывались оккультные науки; в средние века считался покровителем алхимиков.

175

Панчо (Франсиско) Вилья (1877—1923) — руководитель крестьянского движения на севере Мексики во время Мексиканской революции; национальный герой Мексики.

176

Атман — одно из главных понятий индуистской философии и религии, обозначающее субъективное духовное начало.

177

Ассоциация молодых повстанцев — молодежная революционная организация, возникшая в 1961 г. и преобразованная в 1962 г. в Союз молодых коммунистов Кубы.

178

Кинокадры, прерывающие основное повествование и рассказывающие о прошлом героев (англ.).

179

Детская кровать (англ.).

180

«Радуйся» (лат.) — католическая молитва.

181

Сангрия — газированный напиток из красного вина, смешанного с водой, сахаром и лимонным соком.

182

«Радуйся, царица, матерь милосердия» (лат.).

183

Флоренс Найтингейл (1820—1910) — английская медсестра; создала систему подготовки кадров младшего и среднего медперсонала в Великобритании.

184

Здесь: посмертно (лат.).

185

«Пляска миллионов» — то же, что время «тучных коров».

186

Канаста — карточная игра.

187

Инхеньерос Хосе (1877—1925) — аргентинский философ-материалист, пропагандировавший в своих работах идеи Октябрьской революции.

188

Валентино Рудольф (1895—1926) — американский киноактер.

189

Во время греко-персидских войн в 480 г. до н. э. 300 спартанцев во главе с царем Леонидом стойко защищали горный проход Фермопилы от персов и погибли в неравном бою.

190

Хуглар — испанский средневековый бродячий поэт-певец.

191

Мантра — в системе йоги разновидность молитвы.

192

Хокку — жанр японской поэзии.

193

«Рамаяна» — древнеиндийская эпическая поэма, написанная на санскрите.

194

Венециано Доменико (нач. XV в. — 1461) — флорентийский живописец эпохи раннего Возрождения.

195

Тропизмы — ростовые движения органов растения, обусловленные внешними раздражителями.

196

«Законы Ману» — в индийской мифологии кодекс законов индуизма, составленный прародителем людей Ману.

197

Карма — в индуизме закон воздаяния за добродетельное или дурное поведение.

198

Армагеддон — в христианских мифологиях место битвы на исходе времен.

199

Бола де Ньеве (настоящее имя — Игнасио Вилья; 1911—1971) — кубинский пианист, композитор и певец.

200

Имеется в виду стихотворение испанского поэта Антонио Мачадо (1875—1939) «Портрет».

201

Галисия так бедна, // в Гавану я уезжаю. // Прощай, моя сторона, // от сердца тебя отрываю! Росалия де Кастро (галис.). Росалия де Кастро (1837—1885) — галисийская писательница.

202

Понтеведра — главный город одноименной галисийской провинции.

203

Имеется в виду борьба за колониальный раздел Марокко, которую вели Испания, Франция и другие европейские страны в XIX — начале XX в.

204

На самом деле земля, которую первым увидел Родриго де Триана, один из моряков Христофора Колумба, с каравеллы «Пинта», был остров Сан-Сальвадор (Багамские острова).

205

— Земля, черт подери! (галис.)

206

Скапулярий — оплечье в виде ленты или куска материи с отверстием для головы, которое носят члены католических конгрегации.

207

Маха — крупная неядовитая змея.

208

— Касимира, я еду в Гавану, там, говорят, можно заработать много денег, когда накоплю побольше, я вернусь, и мы поженимся (галис.).

209

Смелое море накажет лихую недолю. Росалия де Кастро (галис.).

210

Кому в марте добрая дорога, тому в мае — удача (галис.).

211

Розарии — четки для католических молитв.

212

Гаита — духовой музыкальный инструмент типа флейты, распространенный в Галисии.

213

Муньейра — народный танец северных провинций Испании.

214

Суэко — крестьянская обувь на деревянной подошве.

215

Малекон — набережная Гаваны.

216

Тискорния — лагерь для переселенцев, где после карантина и проверки документов выдавалось разрешение на жительство в Гаване и других городах Кубы. Особенно оскорбительным придиркам подвергались в этом лагере иммигранты из Испании, стран Азии и евреи.

217

Много всяких странностей // бывает в этой жизни… Росалия де Кастро (галис.).

218

«Кинта Бенефика» — больница, построенная на средства галисийских иммигрантов.

219

Больо — пирожки из толченой отварной фасоли.

220

Сан-Исидро — до революции квартал в Гаване, где находились публичные дома.

221

Гуарапо — напиток из сахарного тростника.

222

Берро — растение семейства крестоцветных; употребляется для приготовления салатов.

223

Тамаль — тушеная начинка из маисовой муки с помидорами, мясом и специями, обернутая в маисовый или банановый лист.

224

Марио Гарсиа Менокаль был президентом Кубы в 1913—1921 гг.

225

Фонда — недорогая гостиница с рестораном.

226

Пальма Томас Эстрада (1835—1903) — первый президент Кубинской республики в 1902—1906 гг.; проводил проамериканскую политику.

227

Сантеро — член религиозной секты, исповедующей сантерию.

228

Чуло — здесь: сутенер; в более широком значении — франт, задира, повеса.

229

По правилам игры в кости, фишки с черными кружочками, которые называются «неграми», набирают меньше очков, чем фишки с красными кружочками — «галисийцами».

230

Перевод С. Гончаренко.

231

Саяс-и-Альфонсо Альфредо (1861—1929) — кубинский государственный деятель; президент Кубы в 1921—1925 гг.

232

Алала — народная песня северных провинций Испании.

233

20 мая 1902 г. была провозглашена Кубинская республика.

234

10 октября — день начала освободительной Десятилетней воины.

235

В афро-кубинском пантеоне бог Шанго идентифицируется с христианской святой Варварой.

236

Главная шоссейная дорога — дорога от Гаваны до Сантьяго-де-Куба.

237

Имеются в виду борцы против тирании Мачадо.

238

Аура — вид ястреба.

239

Бандерилья — маленькая пика с флажком или лентами на конце, которую вонзают в быка во время корриды.

240

«Мейн» — памятник, установленный в Гаване жертвам взрыва на американском броненосце «Мейн» в Гаванском порту в 1898 г.

241

Примо де Ривера Мигель (1870—1930) — в 1923—1930 гг. глава испанского правительства, диктатор.

242

Вдали от моей деревни тоска грызет, // кто едет туда, пусть меня возьмет (галис.).

243

Розы на той земле пахучи, красивы. // Ай, прижать бы их к лицу, хоть с пучком крапивы! (галис.)

244

Мамби — кубинские патриоты, борцы за независимость своей страны.

245

Саладригас Карлос — кубинский политический деятель, один из руководителей террористической организации АБЦ.

246

Агуакате — тропический фрукт.

247

Куда бы я ни ступил, // защити меня, тень густая. Росалия де Кастро (галис.).

248

Назад, назад! (фр.)

249

Теперь мне так спокойно // спится // у самого ручья… Росалия де Кастро (галис.).

250

Закон, принятый во время правления Грау Сан-Мартина с целью борьбы с безработицей. Согласно этому закону пятьдесят процентов штата любого предприятия должны были составлять кубинские граждане.

251

Гуаякан — дикорастущее дерево с очень твердой древесиной. Используется в строительстве подводных сооружений.

252

Слова из предсмертной речи Эдуардо Чибаса.

253

Туррон — сладости из миндаля с медом и сахаром.